Вы находитесь на странице: 1из 246

ПАТРИК ГОРДОН

ДНЕВНИК
DIARY
1659-1667

208
5. Я пошел в ратушу , или городской совет, и подал законный иск на
убийц, кои без больших хлопот сознались. Трое из них были найдены виновными
в нанесении смертельных ран и приговорены к отсечению голов.
6, четверг. Мне посоветовали сговориться со вдовами аптекаря и гайдука,
кои возбудили против капрала Бэлфура иск о гибели, или, вернее, убийстве, их
мужей в Жешуве, пока мы были в походе; тот уже сидел в тюрьме и был
приговорен; если я заступлюсь /л. 95 об./ за поваров, капрала должны
помиловать. Я был рад возможности спасти жизнь земляку и храбрецу и взялся
за дело. Узнав, что жена гайдука — женщина бедная, уставшая от ходатайств и
тем более склонная к уговорам, я устроил так, что моя хозяйка пригласила ее и
развеселила своим приемом. Я нашел способ поладить с нею и, дав ей 50
флоринов, получил расписку, что она не имеет притязаний к Бэлфуру. Правда, с
другой [истицей] хлопот было гораздо больше, но наконец она поняла, что
гетман расположен помиловать капрала; я сговорился с ней за 200 флоринов и
также взял у нее расписку. Обе расписки, заверенные при свидетелях, я подал
/л. 96/ *Января 9, воскресенье.* гетману и в то же время попросил
сохранить жизнь поварам. Сначала [Любомирский], по-видимому, колебался, но в
итоге при поддержке окружавших его лиц я достиг своего и добился прощения
как для капрала, так и для поваров. Через два дня он спросил меня, во что мне
обошлась сделка со вдовами. Я сказал правду, и он велел казначею выдать мне
деньги из своих личных средств, запретив ему вычитать оные из жалованья
капрала.
10. Поступили жалобы, что один идущий на Украину полк творит
бесчинства, и я был послан с партией моих драгун, да бы задержать офицеров
1
оного. Исполнив сие, я привез с собой ротмистра и капитана, кои вызывали
наибольшие жалобы. Они были отданы под стражу гайдукам.
/л. 96 об./ Января 12, среда. Два дня спустя явился полковник Брандт,
коему подчинялись эти офицеры, и встретил холодный прием. С ним приехал
некий майор Гаршор. Когда тот был капитаном, Брандт (он и сам, будучи всего
лишь майором, присвоил звание полковника на том основании, что навербовал
полк) взял его к себе [83] майором по рекомендации коронного гетмана. Если
быть кратким, сей Брандт посредством моих советов и помощи вкрался в
доверие к гетману, добился прощения своих офицеров и позволил распределить
набранных им людей по прочим полкам для довербовки оных, при условии, что
ему поручат набрать другой полк и действительно произведут в полковники.
Кандидат в майоры Гаршор также при моем посредстве получил патент на
майорский чин и уехал в Пруссию.
/л. 97/ Января 14, пятница. От татарского хана явился посланец, дабы
поздравить с победой над московитами и условиться о продолжении войны с
ними весною. Получив удовлетворительный ответ, награду и щедрое угощение,
он отбыл.
16. Фельдмаршал дал большой пир, на коем были староста Сокальский
(жених гетманской дочери) со многими прочими. Все веселились и танцевали за
полночь.
209
Получив весть о счастливой реставрации нашего короля и надеясь найти
себе применение на родине (с сей целью я уже писал к отцу), я упрашивал
фельдмаршала об увольнении, чего ему вовсе не хотелось. Однако после
сильных настояний он заявил, что этой зимою мне следует оставаться при роте,
а если весной увольнение потребуется, я его получу. Он прибавил, что если дать
оное сейчас, мне всего лишь придется истратить все, что имею, прежде чем я
смогу морем добраться до Шотландии — поистине, отеческий совет!
/л. 97 об./ Января 21, пятница. Мои слуги с лошадьми вернулись со своих
квартир, и в очень ненастный день я перешел в Луцк на реке Стырь. Здесь живет
много евреев.

2
Мы выступили в поход по стране, занимая временные квартиры, и имели
достаток в пище, напитках и жилье, но никаких денежных выгод.
26. Мы прошли через Сокаль и стали на постой в деревне милей далее.
27. Мы прошли через Белз и остановились в деревне Угнова.
210
28. Мы прошли Гребенне , а в последующие дни Раву, Потелыч,
Немиров,
211
*Февраля 1, вторник.* Коханову, Краковец , Латимер, Радымно,
212
Рокетницу, Прухник, (переправясь через р. Сан) Дубецк[о], Дынув , Бжозув и
[прибыли] в Кросно, предоставив роте неспешно следовать ко Бжозуву.
Кросно — красивый небольшой город, расположенный на речке Вислок. Он
удален от Дукли, где главный рынок венгерских вин, на 3 мили, от / л. 98/ Беча на
6 миль, от Дембовца на 3 мили, от Санока на [...] миль. Здесь только что
скончался шотландец по имени Роберт Портес, или Портиус, — человек очень
богатый, великий [84] благодетель здешних бедняков и всей округи. Он сделал
много милостивых и щедрых вкладов в монастыри и церкви и отказал огромное
наследство королю, королеве, духовенству и высшей знати, а также церквам,
монастырям и бедноте. И все же оставшиеся у него трое наследников получили
большие доли, так что размеры его состояния невероятны. Единственным или
главным его занятием была торговля винами. Его чтили за честность в делах и
за великодушие в жизни. Тело еще лежало непогребенным, и велись большие
приготовления к похоронам.
После радушного приема у полковника Лончинского, старосты, Фрэнсиса / л.
98 об./ Гордона, Джона Досона и Эндрю Портеса — наследников помянутого
Роберта Портеса — я уехал оттуда, получив назначение на зимние квартиры в
местечко Нижанковичи с угодьями. Полковник долго упрашивал меня не
покидать службу и принять чин капитана, о чем, по его словам, гетман поручил
мне объявить. Я отклонил сие под предлогом дел, кои требуют моего
присутствия в Шотландии.
Я переночевал в деревне за милю до Бжозува, где стоял со своей ротою
капитан Вайсенштайн, и рано поутру прибыл во Бжозув к моей роте, с коей
выступил после завтрака и остановился в де ревне Улучь. Там я пересек вброд

3
реку Сан и стал на постой в местечке [...], следующую ночь провел в деревне [...],
а на другой день к полудню [добрался] до Нижанкович.
/л. 99/ Здесь я обнаружил, что угодья, некогда относившиеся к этому
городку, уже давно отделены, а князь Михаил Радзи-вилл, коему оный тогда
принадлежал, не позволяет нам квартировать нигде, кроме городка — бедного и
неспособного нас содержать. Подполковник Пневский отправился в Пшемысль,
где пребывал князь, просить о расширении наших кварти р, но получил отказ, как
и я сам на другой день. Правда, не могу не вспомнить о великой любезности ко
мне [князя], который оставил меня обедать, продержал у себя до полуночи при
обилии всевозможных угощений и приказал, дабы провост позаботился о моих
слугах и лошадях за счет города. Но когда, простившись с князем, я поднялся
поутру и готовился к отъезду, пришел хозяин /л. 99 об./ с просьбой оплатить все
то, что уничтожили мои слуги и лошади. В самом деле, моя прислуга
повеселилась на городской кошт, так что убыток составил около 4 рейхсталеров.
Полагаясь на княжескую волю, я обратился к провосту, но встретил
решительный отказ. Я не хотел огласки по столь пустячному поводу и
расплатился сам, однако же велел сказать провосту, что сей счет дорого
обойдется ему и городу. [85]
По возвращении в Нижанковичи мы убедились, что городок не может нас
прокормить, и решили послать к гетману вестового с докладом о нашем
положении и с просьбой о расширении постоя или о других квартирах. Между
тем, дабы не быть в тягость и не разорить городка, я оставил там обоз и /л. 100/
большинство прислуги и выступил с ротой в глубь страны, занимая походные
квартиры. Я посетил местечки Добромиль, Самбор, Старый Солец, Вайенштайн
и окрестные села — более к нашей, чем к их выгоде.
На 8-й день я подошел к нашим квартирам и получил приказ идти к
Дембовцу, где мы могли бы разместиться получше, чем здесь. Мне донесли, что
подполковник, который оставался на квартирах, готовится [к походу] и ждет меня
к завтраку. Решив отомстить Пше-мыслю, чему благоприятствовало отсутствие в
городе князя и наш отъезд с квартир, я отправил несколько верховых стеречь

4
дороги и задерживать всех на пути от наших квартир и деревень, прилегающих к
городу, дабы там не проведали о нашем возвращении.
/л. 100 об./ Февраля 24, четверг. За завтраком мы принялись обсуждать
наш маршрут и образ действий. Подполковник стоял за возвращение тем же
путем, коим мы пришли, а я — за дорогу на Пшемысль, доказывая, что на
прежней дороге мы уже квартировали по шляхетским селам и поместьям, а
обременять оные дважды в столь малый срок — значит встретить не лучший
прием и вызвать жалобы; если мы не сумеем проникнуть в город Пшемысль,
можно стать на постой в предместье, а если нам не позволят расположиться и
там, можно стать в какой-нибудь деревне подальше. На это подполковник
согласился весьма неохотно, опасаясь столкновения или неудачи.
Итак, после завтрака мы снялись как можно тише. Я отрядил направо
другой дорогой несколько офицеров-добровольцев на санях, дав каждому по
двое крепких молодцов, и велел им держать вровень с ротой и непременно быть
на мосту в то же время, как мы /л. 101 / появимся в виду города. Город сей стоит
в низине на реке Сан и не виден с той стороны, откуда мы шли, да и нас не могли
бы заметить, пока не подступим на мушкетный выстрел. Вокруг оного надежная
стена и сухой ров с подъемными мостами.
Посланные в обход офицеры поспели точно в срок и при моем появлении
добрались до моста. Из города выезжали верхом трое евреев, кои при виде
офицеров спешно повернули назад. Офицеры, следуя за ними по пятам, въехали
на подъемный мост и загнали одни сани в ворота. Я с дюжиной верховых,
назначенных меня сопровождать, бросился вперед и, благодаря добрым коням,
примчался в тот самый миг, как городская стража развернула сани поперек ворот
и стала закрывать оные. Я заставил коня перемахнуть через сани и [86] проник в
ворота, а офицеры и мои спутники, соскочив с коней, поспешили за мной, / л. 101
об./ но не прежде, чем меня обступили 15 или 20 стражников. Один насаженной
на длинном древке косою прорезал голенище моего сапога, хотя прочие не
сделали мне вреда, кроме нескольких бескровных ударов. Мы отогнали их от
ворот, овладели оными и послали поторопить свою пехоту. Все всадники
оставались в воротах верхом, но 10 или 12, спешившись, охраняли оные.

5
Я отправил к провосту фурьера — передать, дабы тот велел предоставить
нам в городе квартиры. Однако провост приказал звонить в колокола и бить в
барабаны для сбора горожан и заявил фурьеру, что раз мы вошли силой, он нас
выгонит ею же. Сие меня рассердило, ибо наша пехота была еще далеко, а
подполковник, страшась беды, подумывал уходить из города, чему я всячески
противился. Дабы выиграть время, я поехал /л. 102/ к провосту самолично, взяв с
собой лишь 5 или 6 верховых. Когда я явился на рыночную площадь, горожане
со всех сторон валили к ратуше, выносили знамена (коих я насчитал 6) и
строились по отрядам. Я проехал мимо, причем мы не обратили друг на друга
особого внимания. Добравшись до дома провоста, я послал солдата, дабы тот
вышел поговорить со мною. Он велел мне сказать, что если у меня к нему какое-
то дело, я должен войти, а он выходить не собирается. Тогда я поскакал обратно
к подполковнику, который пребывал в великом смятении, ибо со всех концов
города доносился страшный шум и переполох, и настаивал на уходе. Но я
возразил, что отступление станет для нас великим позором, и что я был у
провоста, который пал духом и готов к переговорам. Между тем я слал одного
гонца за другим, чтобы подтянуть пехоту, ибо у нас /л. 102 об./ было лишь около
40 верховых и 80 пехотинцев.
С приходом пехоты я соскочил с коня и сказал подполковнику, чтобы он
стерег ворота, я же пойду на рыночную площадь и разгоню тех, кто там есть.
Однако нападать первым я не собирался и для пущей верности взял с собой в
свидетели каких-то шляхтичей, случайно оказавшихся рядом, и велел записать
их имена.
Я двигался неспеша, растянув ряды и колонны пошире, дабы произвести
наибольшее впечатление, и при входе на рыночную площадь обнаружил, что
горожане удалились на другую сторону. Не успел я перестроиться, как ко мне
подошел провост с несколькими горожанами, один из коих держал под мышкой
огромную кипу книг и бумаг. Провост довольно почтительно начал важную речь,
но я прервал его словами, что книги и бумаги не смогут утолить нашей жажды и
голода и что /л. 103/ нам надобно продовольствие. Тот стал ссылаться на

6
привилегии и невесть что еще, а я посоветовал ему отправиться к
подполковнику, стоявшему у ворот, и поговорить с ним. [87]
После беседы с подполковником он обещал мировую, если только рота
прежде покинет город. Подполковник вновь и вновь слал мне [приказ] об уходе,
но я отказывался, пока мы не узнаем условий и не получим условленного. Тогда
подполковник явился на площадь, и мы с подстаростой и провостом зашли в
один из домов, где было решено, что за освобождение от постоя нам выдадут
100 дукатов, большую бочку венгерского вина и 2 штуки доброго синего сукна, а
от евреев — пряности. Получив все это вкупе с названием деревни, где мне с
ротой предстояло ночевать, я увел пехоту, послал фурьеров занять квартиры и
вернулся за конницей и обозом. Затем я тихо выступил /л. 103 об./ следом,
оставив подполковника с офицерами-добровольцами и прочими пировать в
городе.
По дороге я услыхал впереди выстрелы и, подъехав ближе, узнал от одного
из драгун, что три или четыре сотни крестьян собрались у деревни и завалили
дорогу, а когда [солдаты] попытались разобрать баррикаду, подняли стрельбу.
Обогнав пехоту, уже с зажженными фитилями наготове, я поспешил к
деревне. Приблизившись, я увидел перед собой очень глубокую лощину с
крутым спуском и единственной дорогой, которая была забаррикадирована, а на
213
другой стороне, между двух фортов или шанцев , стояло от 300 до 400
214
человек, вооруженных ружьями и косами. В фортах у них были дубельгаки или
мушкеты, из коих по нам дали несколько выстрелов. Ввиду такой тесноты я
спешился и, взяв знамя, пошел с пехотой направо в поисках прохода через
лощину, /л. 104/ ибо штурмовать баррикаду мне казалось слишком опасным.
Конницу я отправил с одним из офицеров налево — искать проход, но не
вступать в бой, пока не увидят меня в деле.
Зайдя довольно далеко и не обнаружив удобного склона, я спустился в
лощину ближайшим путем, построил там [солдат] и разъяснил им трудности
отхода. Затем я двинулся вверх к заграждениям и, добравшись до внешнего,
велел одной или двум шеренгам открыть огонь, но низом, ибо не хотел никаких
жертв. Сломав заграждение, я с громким кличем наступал на [крестьян], кои при

7
этом, после двух-трех выстрелов, обратились в бегство и бросили ближний
шанц. Я приказал половине [солдат] преследовать их, но никого не убивать, а
прочим оставаться под знаменем. Их гнали до оврага посреди деревни; они
укрылись в церкви на дальней стороне и стали палить в нас оттуда.
/л. 104 об./ Верховые, коих я послал в другом направлении, не нашли
прохода, соскочили с коней и пересекли [лощину] пешком. При виде бежавших с
поля боя крестьян они двинулись на другой форт, где было около 100 человек.
Поскольку я вклинился между [88] ними и их прибежищем — церковью, а с
другой стороны на них сильно наседали, те пришли в великое смятение. При мне
была лишь горсть солдат и, не желая превращать отчаяние [крестьян] в
бешенство, я отошел с занятой позиции и позволил им добежать до церкви, хотя
несколько из них при этом погибли.
Я велел бить сбор и послал пройти по деревне капрала с его взводом и
барабанщиком, игравшим марш, тогда как я забрался на возвышение и
высматривал место, где можно стать на ночлег. Я отправил вестового донести о
происшедшем подполковнику, который по прибытии дал [мне] приказ идти с
пехотой к hoffe, или дворянской /л. 105/ усадьбе, куда крестьяне ретировались из
церкви по дальнему краю деревни. Сам он возглавил конницу и двинулся через
деревню напрямик. Я был рад, что подполковник тоже ввязался в это дело, —
так вся вина за урон не ляжет на меня одного — и охотно согласился, хотя и
предвидел немало затруднений. Я подошел по тропе поближе, пока не оказался
между усадьбой и крестьянами, подступавшими с другой стороны деревни, и тут
же завязал бой, причем не раз побывал в великой опасности. Солнце уже
закатилось, и по всем окрестным селам били в колокола.
В конце концов владевший сей деревней дворянин явился из своего
местечка Красичин с большим отрядом, двумя барабанщиками и трубачом. Он
произвел такой шум, что подполковник, опасаясь нападения на наш обоз, весьма
поспешно ушел назад через деревню.
/л. 105 об./ Февраля 24. Пехотинцы, видя это, вообразили, будто конница
бежит, и тоже стали отступать. Мои спутники убеждали меня, что те удирают,
хотя я не мог поверить, что они меня бросят, пока, наконец, не обнаружил при

8
себе всего дюжину людей — тут и я подумал, что пора уходить, и поспешил к
подножью холма. В лощине меня покинули все, кроме капрала Уильяма Гилда.
Дворянин со своим отрядом отрезал нам путь, и на моих глазах они убили
вахмистра и драгуна Якуба Юрдецкого. Пока их добивали, мы с капралом
незаметно пробрались дальше. Поскольку подъем был очень крут, я обессилел и
с большим трудом настиг солдат, коим велел простреливать тропу сверху, и
таким образом сдержал преследование.
Выбравшись в поле и видя, как крестьяне валят /л. 106/ за нами, я решил
выманить их на равнину и отомстить. Я снова вскочил на коня, приказал
солдатам бежать как можно более беспорядочно и, созвав несколько верховых
на лучших лошадях, стал ждать, когда те появятся на поле. Однако они то ли
выдохлись, то ли заподозрили наш замысел и не дерзнули на это. Тогда я
вернулся обратно, прогнал их за заграждения и, несомненно, кое-кого переранил,
если не убил. [89]
Уже в сумерках мы отошли к деревушке, где стоял наш обоз, и устроили
вагенбург, в коем провели всю ночь. Я велел раздать порох и пули, намереваясь
завтра пройти по деревне и при случае поквитаться с крестьянами.
/л. 106 об./ Февраля 25, пятница. Наутро к нам явились какие-то шляхтичи,
кои, не будучи в дружбе с Красичинским, все же отговаривали нас от похода на
деревню: ведь солдат, крайне озлобленных гибелью товарищей, нельзя будет
удержать от бесчинств. Поэтому мы отправили троих взятых нами пленных в
город Пшемысль для допроса и заявили протест. Мы послали также одного
шляхтича с его прислугой, среди коей было двое переодетых наших, дабы
истребовать тела вахмистра и драгуна и последить за происходящим. Ни
215
помещик, ни кто-либо из его слуг не показывались, а войт, или shults , с
крестьянами отрицали убийство наших людей, зато показали около 20 своих
погибших и 30 раненых.
/л. 107/ Мы пересекли по льду реку Сан и стали на постой в деревне в 3
милях оттуда.
26. Мы выступили и стали в местечке Дубецк[о].
27. Мы ночевали в Дынуве.

9
28. Мы квартировали у Бжозува и,
*Март.* миновав Кросно, пришли в Дембовец — городок, принадлежащий
ныне дворянину по имени Мнишек; сам он жил близ Дукли. Отсюда подполковник
отправился в Домброву к гетману и доложил ему о нашем деле под Пшемыслем,
что было оставлено без последствий.
Пребывая здесь, я дважды ездил в Кросно навестить друзей и однажды в
Беч — с визитом к моему доброму другу Мильгасту.
/л. 107 об./ Март. 50 человек, кои прежде служили Римскому императору в
Венгрии под началом генерала Сузы и дезертировали, были присланы ко мне
гетманом для записи в роту и квартировки. То были очень крепкие, рослые
молодцы, в большинстве французы и итальянцы, и несколько испанцев.
Нам предоставили квартиры в оном городке и ближних селах, но дабы
солдаты не слишком обременяли жителей, я приказал выдавать каждому по
216 217
шотландской пинте пива и по четвертинке водки в день, а из снеди — то,
что могли себе позволить хозяева.
Пока я здесь обитал, мне составляли наилучшее общество две знатные
вдовствующие дамы, на земле коих квартировали мои солдаты. За их любезное
обхождение я обязан чтить их память вовеки.
/л. 108/ Апреля 10. В Вербное воскресенье мы выступили из Дембовца к
Тарнуву и, миновав оный, прибыли в Домброву, где и разместились. Здесь мы
получили свое жалованье, коего не имели с [90] самого ухода из Олыки. Правда,
квартиры у нас как в походе, так и на местах были гораздо лучше.
17. Отпраздновав здесь Пасху и задержавшись еще на 10 дней, мы
получили приказ о выступлении и пересекли Вислу у Опатовца, где стали на
постой. Назавтра, в рыночный день, мы выступили к Висьлице, оттуда на
Пиньчув, Хенцины, Кельце, Цмелув и гору Святого Креста, где я причастился
Святых Тайн, и далее в Опатув, Тарлув, Солец и Яновец, в окрестностях коего
ожидали приезда гетмана.
Мы переправились через Вислу у Казимежа и квартировали в Бохотнице,
откуда пошли в Големб, пересекли реку Вепш, миновали Стенжицу и [пошли]
вдоль Вислы к Варшаве.

10
/л. 108 об./ Май. По приходе в Варшаву нам назначили квартиры в
предместье, за пределами Нового города. Два дня спустя, узнав о прибытии
218
гетмана, который приплыл из Яновца по реке вместе с миледи и семейством,
мы отправились [в город], куда съехалось большинство знати, дабы его
приветствовать. Всего собралось почти 200 карет, различные роты конницы и
драгун и великое множество шляхты и кавалеров, составивших самую
блистательную кавалькаду.
В это время заседал парламент, на коем поднимались многие вопросы, но
мало что было решено. Главные из оных: продолжение войны против Московита
и подчинение остального казачества; выплата долгов войскам и их содержание в
219
будущем; ратификация мира со Швецией; назначение наследника престола ,к
чему королева с /л. 109/ французской партией клонили беспрестанно, и многие
другие вещи, менее существенные.
Что до расчета с армией и продолжения войны, об этом рассуждали так
долго, что войска на Украине взбунтовались из-за отсутствия денег, избрали
себе начальников, покинули Украину и пошли в Польшу требовать жалованья.
220
Dum consulitur Romae peril Saguntum!
Дело о назначении наследника усугубило раздоры. Для лучшего понимания
сего я должен изложить кое-какие подробности. Свойство польского правления в
том, что перед заседаниями парламента, или сейма, в каждом воеводстве, или
221
провинции, созываются комитеты, или сеймики , куда король и его совет
вносят пункты, подлежащие рассмотрению на будущем парламенте. Их
обсуждают и избирают депутатов, коим даются наказы и поручения относительно
/л. 109 об./ предложенных пунктов. Знатные дворяне и высшие государственные
и военные сановники, хотя они могут присутствовать лишь в одном комитете
222
одного из графств , или провинций, имеют однако же так много подчиненных и
клиентов в разных провинциях, [91] что оказывают великое влияние на советы и
решения оных комитетов. Поэтому [даже] один депутат от провинции или, как его
называют у нас, рыцарь от графства, следуя своему поручению и наказу, может
возражать против постановлений целого парламента, и притом законно, в

11
соответствии с конституцией, при надежной поддержке провинции, которую он
представляет, и несомненной опоре на кое-кого из высшей знати.
Но ближе к делу. Когда статью о наследовании короны при жизни
правящего короля /л. 110/ стали обсуждать, говорят (и не без оснований), что
коронный фельдмаршал Любомирский — человек весьма мудрый, властный и
влиятельный — воздействовал на своих подчиненных и клиентов в воеводствах
Краковском, Сандомирском и Люблинском и добился, чтобы представителям
оных воеводств были даны указания по следующим пунктам:
1. Совершенно отвергать назначение или выборы наследника при жизни
правящего короля, коего, по их молитвам, да хранит Господь на долгие годы.
2. Они не настолько утомлены правлением Его Величества, чтобы, доколе
он жив, помышлять о ком-либо другом.
3. Дело сие никогда прежде не осуществлялось в этом королевстве.
4. Если же на оном деле будут упорно настаивать, то надлежит требовать
строгого соблюдения следующих пунктов:
/л. 110 об./ 1. Король и королева со своим двором удалятся от сейма на три
дня пути.
2. Архиепископ Гнезненский должен председательствовать и совершать
223
служение, как будто in throno vacante et interregno .
3. Всем послам, резидентам и агентам иноземных государей и держав
удалиться от сейма на три дня пути.
4. В продолжение выборов королю, королеве, двору и иностранным
министрам не посылать и не получать никаких вестей или писем и не
поддерживать сношений с сенаторами, государственными сановниками,
представителями от графств и ни с кем из лиц, состоящих в парламенте или
пребывающих в месте, где оный заседает.
/л. 111 / 5. Голосование должно быть свободным, а принятые решения —
непреложными.
Насколько эти статьи пришлись не по вкусу двору, настолько оные казались
благоразумными и справедливыми всем уполномоченным в нижней палате. С
общего согласия распорядитель, или гласный, был послан с несколькими

12
депутатами в сенат, где восседал [92] король, дабы представить ему решения
палаты и просьбу не настаивать на помыслах о наследнике или о чем-либо
подобном.
Будучи уведомлен, король прекрасно понимал, откуда сие происходит, и
сказал несколько резких слов коронному маршалу, так что последний внезапно
покинул палату. Однако после двух или трех дней отсутствия, когда споры
улеглись, он вернулся и занял прежнее место. Итак, на сей раз вопрос о
224
наследнике был опущен, хотя среди республиканцев ходили слухи, будто
французский посол заводит знакомства /л. 111 об./ и подкупает членов верхней и
нижней палат с целью добиться объявления наследника. Тогда двор в отместку
установил тщательный надзор за поведением посла Римского императора,
барона д'Изола, и наконец уличил его гофмейстера, или дворецкого, по имени
Людовик де Давид, когда тот отправился в дом одного сенатора со значительной
суммой денег. Его отправили пленником к коронному маршалу, который передал
его на мое попечение для строгой охраны. Но когда посол стал протестовать и
отрицать любые подобные действия, того после трехдневного заключения
отпустили и препроводили к послу с поклоном и извинениями.
Процессия из пленных московитов, захваченных при Чуднове, Могилеве, на
225
Басе и под Губарями , со взятыми знаменами пришла под конвоем ко дворцу,
где заседал парламент. Воеводы, или генералы и высшие чины, были введены в
верхнюю палату в присутствии короля, причем прежде внесли знамена и
повергли на пол к королевским стопам. Им было велено /л. 112/ поклониться
королю так же, как обычно кланялись царю, но те отказались, особливо князь
Григорий Афанасьевич Козловский, который открыто порицал [поляков] за
нарушение капитуляции. Однако его заставили замолчать и увели в отведенное
им жилище.
Июня 16. Позже, на праздник Тела Христова, весьма торжественное
шествие перенесло оные знамена в Новый го род, в церковь, посвященную
Святой Деве.

13
Шведский посол граф Стен Бьельке был удовлетворен, ибо мир,
признанный на съезде сословий годом ранее, ныне получил полную
ратификацию и подтверждение.
Величайшее беспокойство вызывали вести о заговоре войск на Украине.
Возмущенный Любомирский, хотя и был наиболее способен, участвовал менее
всех в укрощении сей смуты, главным образом потому, что его взгляды и советы
не принимались. Конечно, все, что от него исходило, было неугодно двору, и его
подозревали в действиях против /л. 112 об./ интересов оного. Теперь в
226
[Любомирском] усмотрели даже botefeau армейского заговора, хотя в это
время он был, без сомнения, неповинен в оном. Сеял ли он, как говорят, [93]
раздоры между королем и войсками позднее, когда его вынудили уехать в чужие
края, — не могу судить. Скажу лишь то, в чем имел много оснований и
возможностей убедиться, ведь я был у него своего рода домочадцем, постоянно
присутствовал за столом и при частных беседах и был также весьма близок к его
секретарям и главным служителям в течение двух с половиной лет. Я никогда не
слыхал от него и не замечал в нем ничего, кроме твердой и постоянной
решимости следовать установленным законам королевства, ненависти к
нововведениям и великого усердия к сохранению вольностей и привилегий
народа. Воистину, по природе своей он высоко ценил добродетель и
добродетельных людей, столь же сильно ненавидел пороки, был храбрым
воином и великим политиком в разумении государственных дел, хотя и не
лучшим практиком, /л. 113/ как в итоге оказалось. Во всех личных поступках он
был весьма предусмотрителен и справедлив. Вот что, вкратце, я истинно
утверждаю об этом благородном князе.
Князь Богуслав Радзивилл покинул сей парламент в возмущении, ибо кое-
227
кто из сенаторов открыто осуждал его поведение в недавней войне . Было
также воспрещено, чтобы его капеллан проповедовал в его доме,
принадлежавшем [католической] церкви; оный был им нанят, поскольку усадьба
этой семьи еще не отстроена после разрушений от шведов.
Касательно усмирения армии и продолжения войны против Московита
парламент не пришел ни к какому решению и лишь отправил несколько

14
депутатов к войскам, дабы убедить их вернуться к повиновению и долгу,
пообещав удовлетворение на комиссии, назначенной вскоре в Русском
Лемберге.
/л. 113 об./ Войска, не довольствуясь этим, выступили с квартир на общий
228
сбор под [...], где избрали себе высшего начальника . В отсутствие почти всех
старших офицеров они выбрали командиров из своей среды. Тем самым
прекраснейшая возможность для покорения Украины, что представилась
полякам с начала войны, была упущена.
Парламент разошелся прежде, чем дела были совершенно улажены,
большинство знати покинуло Варшаву, и король, весьма озабоченный вестью из
229
армии конфедератов , что те не удовлетворены итогами парламента, созвал
многих вельмож, дабы обсудить способы к усмирению войск и исполнению ими
присяги. Но какие бы меры ни принимались, судьбы Польши привели к тому, что
недовольство в армии сохранялось по-прежнему и впоследствии переросло во
230
внутреннюю войну, грозившую этой нации полной гибелью .
/л. 114/ Вскоре по приезде в Варшаву я получил письмо от отца с известием
о получении моего от третьего мая прошлого года, в коем [94] я писал, что узнав
о счастливом восстановлении Его Священного Величества, намерен ехать домой
в надежде устроиться на службу Его Величества. Но отец сообщил мне, что
войска распущены и жалованье сохранено лишь для немногих частей;
начальство над оными отдано знатным особам, кои имеют чрезвычайные заслуги
и пострадали за Его Величество, так что без хорошего состояния прожить в
Шотландии весьма трудно.
Сие удержало меня от мыслей о поездке домой, и я решил не покидать
службы, в коей нахожусь, не упоминать и не просить об увольнении. Правда,
ранее я хлопотал об оном с великой настойчивостью и отверг условия приема
роты, предложенные мне в Кросно полковником Лончинским, — что, с его слов,
он сделал по приказу гетмана. Опасаясь, что впоследствии мне могут поставить
это в вину, я счел нужным подыскать другую службу, но соглашаться только на
хорошие условия.

15
Сперва меня сильно искушали московские послы. Согласно приказу я
препроводил к ним кое-кого из их /л. 114 об./ старших офицеров для выкупа,
причем двух офицеров они выкупили у меня. Они весьма настоятельно просили
231
своих полковников привлечь меня на царскую службу , к чему я, казалось,
краем уха прислушивался. Они обещали не удерживать меня долее трех лет, из
коих один год в чине майора и два — подполковника. Впрочем, я не принял сих
предложений, а лишь оставил в запасе, дабы иметь лишнюю тетиву для своего
лука. Быть может, я никогда и не ухватился бы за оные, если бы не выпал другой
случай.
Почти одновременно посол Римского императора барон д'Изола получил
повеление императора о найме офицеров, дабы набрать для его службы конный
полк. С сею целью он нанял подполковника Гордона по прозвищу Стальная Рука,
который применял всевозможные убедительные доводы, чтобы уговорить меня
наняться вместе с ним, заверяя в почетном служении и хорошем жалованье, при
выгоде и легкости вербовки в это время. Поддавшись на это, я по зрелом
размышлении решил согласиться.
Итак, мы вчетвером вступили в договор для набора полка из 800 рейтар;
232
участниками были: полковник Стальная Рука, подполковник Джон Уотсон,
майор Дэвидсон и я сам. Я обязался набрать /л. 115/ две полные роты и должен
был получить за каждого рейтара по 40 рейхсталеров. Назначение офицеров
было [правом] полковников, я же заключил с полковником особое соглашение о
приеме в две роты офицеров, за исключением ротмистра, причем сам я
становился старшим ротмистром и получал бы по 35 рейхсталеров за каждого
рейтара, приведенного мною на место сбора сверх моих двух рот. [95]
Одной из причин, побудивших меня согласиться, было предвкушение
великой выгоды от вербовки, ибо я узнал о роспуске курфюрстом
233
Бранденбургским в Пруссии 4 конных полков, так что многие будут рады снова
поступить на службу. Я не сомневался, что приведу свои роты еще и с избытком
к месту сбора, назначенному нам в Силезии, из расчета 15 или 20 рейхсталеров
234
за рейтара , помимо того преимущества, что я мог бы получить от моих
офицеров, кои должны были набрать известное число людей согласно своему

16
чину. Поручителями моих вербовочных денег я сделал Джеймса Бирни, Джо рджа
235
Гордона и Джеймса Уэнтона — все они купцы и жители Замосци .
/л. 115 об./ Твердо решив отныне пойти на службу к Римскому императору
на вышесказанных условиях, я подумал, что настало время просить увольнения,
выждал удобный случай и с великим трудом добился своего. Гетман приказал
мне написать оное самолично, что я и сделал простыми словами, без каких-либо
прикрас, чрезмерных похвал и излияний. При вручении Его Превосходительству
он соизволил прочесть оное, казался не вполне доволен и, отдав [документ]
своему секретарю Бартоломею Пестжецкому, велел переписать заново и
промолвил: "Он заслуживает лучшей рекомендации". Через два дня увольнение
приготовили и поднесли гетману в моем присутствии. Ему было угодно спросить,
не пожелаю ли я остаться на службе. Я отвечал, что это невозможно, и он
передал мне увольнение, точный и подлинный список коего я здесь привожу:
/л. 116/ Georgius Sebastianus Lubomirsky, Comes in W isnicz et Jaroslaw, Sacri
Rom[ani] Imperil Princeps, Supremus Mareschallus Regni Poloniae et Generalis
Exercituum Dux Campestris, Generalis Minoris Poloniae, Cracoviensis,
Chmielnicen[sis], Nizinen[sis], Casimiriensfis], Olstinensis, Pereaclaviensisque
Gubernator.
Universis et singulis cujuscunque status, gradus, honoris, dignitatis, officii et
praeeminentiae personis, hasce nostras visuris, lecturis, aut legi audituris,
humanissimam officiorum nostrorum contestationem. Quicunque egregiis clarent
factis, praesertim illi quorum generosa pectora, militari sese efferunt laude, omnes
tales a ducibus sub quorum gubernatione militarunt, decore gloriaque meritorum
suorum debere ornari omnis postulat aequitas. Hinc generosum Patricium Gordon
natione Scotum, nobili in suis partibus genere ortum, per menses octodecem sub
nostra legione dragonum legionarii hospitiorum magistri, et per duodecem menses sub
praesidiaria corporis nostri cohorte /л. 116 об./ capitanei locumtenentis muneribus
functum, dimitti a nobis postulantem, nee non alias in [96] partes quaerendae fortunae
causa conferre se volentem, nequaquam testi-monio promeritarum laudum privandum
esse arbitrati sumus.

17
Itaque coram omnibus et singulis, ad quorum notitiam praesentes ven-turae sint,
testamur eum omnibus in proeliis, conflictibus, occasionibus quaecunque sub tempus
servitiorum illius contra plurimos Regni istius hostes, nempe, Svecos, Moschos,
Cosacos acciderant interfuisse depugnasseque strenue, et ita exactum boni simul
militis et officialis munus implevisse; ut tarn sibi laudem honoremque paraverit, quam
nomini gentis Scoticae virtute bellica ubique inclitae optime correspondent.
Huic ergo praenominato Patricio Gordon non tantum liberam ex more et ritu
militari cum honore dimissionem, et amplam meritorum attesta-tionem concedimus;
sed etiam pro eodem tanquam Sacrae ac Serenissimae Regiae Majestati domino
nostro clementis[simo] huicque Reipublicae ac nobis optime, strenue fideliterque
probato milite, omnes et singulos pro / л. 117/ ea qualis cuiquam secundum suam
congruit dignitatem et statum, observantia requirimus, ut sive in Scotiam patriam
suam, sive in exteras nationes conferre se statuerit, eum cumprimis decenter, libere
honorateque dimissum reputent, gressum, regressum, commorationemque ubivis
locorum tutam concedant, omni honore, benevolentia, ac humanitate, complectantur,
ac ad quaevis in re militari promotionis, officiorum, graduumque incrementa habeant
commendatum. In cujus rei fidem meliorem praesentes liberae dimissionis
commendationisque nostrae literas, extradi illi jussimus manus nostrae subscriptione,
et soliti impressione sigilli munitas. Datae Varsaviae die 2 mensis Julii an[no] Domini
1661.
Georgius Lubomirsky L.S.
Bartholomaeus Pestrzecky
Suae Excellentiae Secretarius 236

/л. 117 об./ Получив увольнение, я стал готовиться к поездке в Пруссию и


не нуждался ни в чем, кроме главного — денег на вербовку.
Десятого июля через курьера из Вены посол Римского императора получил
распоряжение не нанимать никаких офицеров и не договариваться о наборе
солдат, а если он уже кого-либо нанял — уволить их как можно пристойнее.
Затем он немедля послал за Стальной Рукою и уведомил его о своем приказе. В
то же время пришел и я и также был ознакомлен с оным. Будучи очень удивлен и

18
обеспокоен, я сказал, что никто не проиграет от этого кроме меня, ибо я покинул
столь добрую службу, причем даже досадил самому достойному и
могущественному князю во всей стране, так что великое желание служить
Римскому императору меня погубило, и я не ведаю, где еще [97] найти подобную
должность. Посол был весьма тронут, да и Стальная Рука сочувствовал моему
положению.
Наконец, посол овладел собой /л. 118/ и предложил, если я поеду с ним в
Вену, раздобыть мне место ротмистра или капитана кавалерии в регулярном
полку или же дать мне тысячу рейхсталеров, дабы покрыть мои затраты и
убытки. Не видя иной или лучшей возможности, я согласился. Он предлагал мне
письменное обязательство, от коего я скромно отказался и заявил, что доверяю
его слову. Он также упрашивал меня переехать и жить в его доме, где мои
расходы, как и по пути в Вену, будут оплачены. Я обещал сделать это, как только
улажу свои дела.
Два дня спустя, когда я явился к послу, он сказал, что нашел способ, как
мне оказать услугу Римскому императору: у него есть письма по делу крайней
важности, кои он должен поскорее отослать; эти депеши он поручит мне, ибо я
хорошо знаком со страной и обладаю столь широким /л. 118 об./ правом
проезда; таким образом я стану известен при дворе и смогу притязать на
получение должности. Я был рад сему и обещал все исполнить тщательно,
верно и усердно.
Тем временем многие из моих знакомых и друзей, прослышав о моей
решимости пойти на службу к Римскому императору без вербовки и о
предложенных условиях, принялись основательно разубеждать меня в этом. Они
говорили, что с вероятным заключением мира между Римским императором и
турками солдат удачи, кроме наиболее достойных и долго там прослуживших,
вряд ли будут принимать и оказывать им почет; если в конце концов я и получу
роту в регулярном полку, офицеры таких полков, по крайней мере капитаны, —
люди по преимуществу высокородные, весьма состоятельные и хорошо
знакомые с обычаями оной страны, где право на постой, случайные доходы и
уловки дают им главные средства к существованию; я же не сумею / л. 119/

19
держаться с ними наравне, не наделав долгов и не прибегая к необычным и
недозволенным средствам; я могу довольно долго увиваться при дво ре, прежде
чем буду устроен, и, хотя в ожидании должности, возможно, и получу кое-какое
жалованье на жизнь (а даже этого добиться весьма трудно), оно окажется много
меньше того, что надобно там расходовать; облачившись в наряд, подобающий
для появления при дворе, и водясь со знатными особами, я вскоре истрачу свои
скудные запасы, а что до обещанных мне 1000 рейхсталеров, — быть может, их
тоже предстоит дожидаться некоторое время и потратить большую часть, пока я
не выберусь оттуда; наконец, в мирные времена мне, выбитому из седла и
лишенному денег, не имеющему нигде друзей или знакомств, будет очень трудно
прожить или добыть почетную должность. [98]
Обдумывая это и многое другое, я стал колебаться в своем намерении и,
наконец, сильно встревожился из-за /л. 119 об./ вышеназванных доводов, кои
меня убедили. Итак, я решил не ехать в Вену, чему премного способствовали
настойчивые уговоры и обещания русского посла Замяты Федоровича
Леонтьева, полковника Крофорда и прочих. Единственная сложность была в том,
как получше отделаться от посла д'Изола. Хотя коронный фельдмаршал весьма
охотно принял бы меня снова, я был пристыжен и опасался упреков в
дальнейшем. Я мог бы также определиться в коронную или литовскую армию на
угодную мне должность, однако не дерзал — из боязни оскорбить столь
могущественного князя, который был ко мне так милостив и коему я уже слишком
досадил просьбами об увольнении и уходом со службы. Твердо условившись с
русским послом и отпустив большинство моих слуг, я пошел к послу Римского
императора и осведомился, /л. 120/ когда же будут готовы его депеши. Он
сказал, что через восемь дней. Тогда я заявил, что все мои ценности хранятся в
Торне, за 30 миль отсюда, и если мне будет позволено съездить за оными, я
обещаю вернуться точно в срок. Согласившись, он попросил меня не медлить и
не огорчать его, с чем я и удалился.
Теперь мне ничего не оставалось, как собраться в дорогу. Когда полковник
237
Крофорд и капитан Мензис были готовы, я простился с друзьями. Дабы все
уладить с послом Римского императора, я оставил у верного друга два письма.

20
Одно, датированное за три дня до обещанного мной возвращения, уведомляло
[д'Изола], что по приезде в Торн я тяжело заболел лихорадкой, так что не смогу
явиться к назначенному сроку, но обещаю по возможности поспешить, как только
поправлюсь (это было написано чужим почерком за моей подписью). Второе
было датировано двумя неделями позже, в том же городе, и /л. 120 об./
сообщало Его Превосходительству, что жестокий недуг отступил, однако каждый
день я подвержен своего рода лихорадочным припадкам и потере аппетита и
настолько ослабел, что утратил всякую надежду на скорый отъезд; я весьма
удручен, что из-за сего несчастья лишился желанной чести служить Его
Императорскому Величеству, и прочее в таких же выражениях...
Июля 24 н. ст. Простившись с друзьями, я пересек Вислу и остановился на
ночлег в Праге.
25. На другое утро, после завтрака и веселого кубка с провожавшими нас
друзьями, мы пустились в путь. Полковник Крофорд, находясь в плену у
полковника лорда Хэрри Гордона, не только угощался за его обильным столом в
Варшаве, но был освобожден без выкупа и получил проезжую грамоту за
капитана кавалерии. Пол [99] Мензис имел свидетельство пехотного капитана. У
полковника был слуга, а у меня — четверо, так что всего наш отряд состоял из
восьми /л. 121/ человек. Дорогой я выступал за старшего.
Первую ночь мы провели в деревне в 5 милях от Варшавы.
Июля 26. Назавтра после полудня мы приехали в Венгрув, в 12 милях от
Варшавы, где заночевали и пробыли следующий день, поджидая Эндрю Бернета
и Уильяма Гилда, кои обещали отправиться со мною.
28. Мы выехали отсюда, переправились через реку Буг близ разрушенного
города Острув и прибыли в Тыкоцин, где [стоит] крепкий замок у реки Нарев;
здесь также есть еврейская синагога и множество евреев. Оттуда мы спустились
вдоль берега, пересекли помянутую реку при Визне и остановились там.
238
Затем мы пересекли речку Лек , где поляки и татары разбили шведов и
бранденбуржцев и взяли в плен князя Богуслава Радзивилла. Достигнув
Райгруда, мы отобедали там и миновали Августув, Ба-калажево и Филипув, где
те же поляки и татары 8 дней спустя были разбиты шведами и

21
бранденбуржцами, а князь Радзивилл освобожден. Это произошло в 1656 году, в
239
сентябре .
/л. 121 об./ По приезде в Жнин мы стали там на ночлег и пировали с
капитаном Портесом и прапорщиком Мартином.
240
Мы переправились через реку Неман при Вильках , где провели ночь, и
241
назавтра [явились] в Кейданы . В этом городе, что принадлежит роду
Радзивиллов, открыто исповедуют протестантскую религию, а потому здесь
живет много шотландцев, у одного из коих мы поселились. Когда земляки
угостили нас добрым кубком крепкого меда, он так разгорячил мне кровь, что
ночью у меня сделалась лихорадка. Назавтра я велел пустить кровь из
срединной артерии, к вечеру почувствовал облегчение и спал довольно сносно.
На другой день, в воскресенье, я пошел в церковь, где меня снова охватил
жар, так что я не смог выслушать богослужение до конца и с большим трудом
добрался домой — жестокий приступ с бредом продолжался. Во вторник с
помощью клистира мне стало легче. В среду я пролежал в постели до полудня и
затем поднялся, а в четверг на обеде у майора Карстэрса нас очень радушно
приняли и не вынуждали напиваться.
242
/л. 122/ В пятницу, купив коляску для сидения, мы отправились в путь и
заночевали в деревне в полутора милях от Кейдан. Утром майор Карстэрс
прислал мне длинное ружье и записку, желая приобрести мою палатку, которую я
ему и отправил.
Мы обедали в городе, именуемом Нове Място, а на следующий день — в
Линкове, где была ярмарка. Продвигаясь вперед, мы [100] прибыли в Жеймели
— последний город Жемайтии, где мы ночевали, и назавтра приехали в Бауск —
243
город, принадлежащий герцогу Курляндскому . Обнаружив здесь немцев и
доброе пиво, мы повеселились и взяли проводника для переправы через реку
[...]. За пределами города, при слиянии двух рек, Мусы и [...], стоит замок, хорошо
244
расположенный и укрепленный на случай осады. Мы остановились в таверне ,
угостились тем же баусским пивом и пировали меж собою.
На другой день мы встали рано, отобедали по дороге, пересекли реку
Двину и, приехав в Ригу, расположились в предместье, за Песчаными воротами.

22
245
Тут я узнал, /л. 122 об./ что генерал Дуглас всего два-три [часа] назад отбыл в
Дерпт и должен ночевать в двух милях от Риги. Я весьма желал повидать его и
спросить совета по поводу поездки в Россию, ибо на всем пути от Варшавы я
раскаивался, как и капитан Мензис. Если бы только [Дуглас] отговорил меня (что
он сделал бы непременно), я решил бы не ехать дальше, разве что доставить
полковника Крофорда в надежное место, а затем вернуться. Однако к большому
несчастью, я ни за какие деньги не смог нанять лошадей, а мои собственные
были утомлены; всех лошадей забрали те, кто сопровождал генерала, — они
возвратились не раньше вечера. Я очень сожалел, что упущена такая
возможность удачно отделаться, и отправился в город на поиски знакомых.
На рыночной площади я и в самом деле повстречал моих старых
246
товарищей и друзей Александера Лэнделса и Уолтера Эрта , с коими зашел в
таверну, взял бокал вина и открыл им мои намерения. /л. 123/ Те и сами
лишились службы, ибо недавно были уволены шведами, пребывали в бедности и
хотели наняться куда угодно. Они заявили, что у шведов службы не найти, да и
та настолько скудна, а их пособие так ничтожно, что не стоит и стараться; они
слыхали, что хотя у московитов жалованье невелико, но выплачивается
исправно, а офицеры быстро достигают высоких чинов; многие из наших
именитых соотечественников уже там находятся, а иные отбыли туда недавно;
они и сами со многими другими из наших земляков и иноземцев подумывают
туда отправиться, не ведая ничего лучшего в такие времена, когда
большинством [держав] заключен всеобщий мир, а прочие вскоре ожидают того
же. Итак, соображения о твердых (по крайней мере) средствах к жизни,
повышении в чинах и хорошем обществе, а также мои прежние обещания и
обязательства укрепили мою решимость ехать в Москву. Пообещав /л. 123 об./
написать им из первого же гарнизона московитов, я расстался с ними.
Посовещавшись с полковником Крофордом о приеме в царскую службу
достойных офицеров, я назавтра снова отправился в город на встречу с теми же
друзьями. За добрым утренним глотком я посулил [101] каждому повышение в
чине и к тому же обязал их приговорить как можно больше людей в званиях
капитанов, лейтенантов и прапорщиков.

23
Мы наняли до Кокенхаузена фурмана с двумя лошадьми (скорее дабы
указать нам дорогу, чем из потребности в нем самом, ибо у нас было довольно
своих лошадей), покинули Ригу около полудня и, едучи верхом вдоль Двины,
заночевали в деревне милях в 4-х от Риги. Рига отстоит от Ревеля на 50 миль, от
Дерпта — на 30, от Вильно — на 40, /л. 124/ от Кенигсберга в Пруссии — на 60
миль. Город крепок и хорошо защищен.
Мы рано поднялись и к вечеру прибыли в Кокенхаузен — город и замок,
расположенный у реки Двины на скалистом возвышении. В нем стоял гарнизон
247
московитов . Видя, что на улицах такая грязь, повсюду мерзость, люди столь
248
угрюмы, а дома ветхи и пусты, я предчувствовал — ex ungue leonem —
великую перемену. Явившись из приветливого края, где города многолюдны,
опрятны и чисты, а народ по преимуществу благовоспитан, учтив и любезен, я
был весьма встревожен.
Здешнего губернатора звали Василий Волжинский, и при нем был немецкий
полковник Иоганн Мевес. На другой день мы с губернатором обедали на
крестинах у капитана по имени Иоганн фон Арнхайм и, получив почтовых
лошадей, выехали отсюда вечером и заночевали в поле.
/л. 124 об./ Мы рано двинулись в путь, следовали через приятную, но
безлюдную местность и стали на ночлег в поле. Тут нас нагнали капитан Смит и
лейтенант Иоганн Мюрис со своими женами, ехавшие из Риги на службу в
Москву. У них были почтовые лошади, но едва ли в достатке: они пребывали в
очень бедном состоянии. Мы обрадовались их обществу и поскакали дальше
вместе.
Мы приехали в разрушенное местечко Мариенбург. Здесь есть замок
посреди озера, где стоит русский гарнизон. Мы пошли осмотреть место, но войти
в замок не было дозволено никому кроме полковника. Губернатор прислал нам
249
немного провизии и род легкого напитка под названием "квас" .
Добравшись до Нойхаузена, мы наблюдали, как шведы овладевают
гумнами и хлебами, что /л. 125/ росли в полях, ибо по мирному договору и этот
город, и два прежних, кои [московиты] захватили в Лифляндии, надлежит
возвратить шведам. В Кокенхаузене я видел несколько больших пушек,

24
оставленных там московитами при отступлении из-под Риги; согласно договору
шведы должны были предоставить лошадей для отправки оных во Псков.
Мы заночевали возле гумна в Нойхаузене, а на другое утро, примерно в 3
250
верстах оттуда, миновали [русскую] границу и [102] прибыли в Печоры —
разрушенный город, где есть монастырь, окруженный каменной стеною. Это
место зовется Печоры из-за подземных пещер.
251
Мы остановились в деревне недалеко от озера Пейпус , где я продал
моего рысака за 9 рублей медной монетой, вообразив, будто каждый рубль
252
равен двум рейхсталерам ; в Варшаве он стоил мне 30 рейхсталеров, да и то
по хорошему знакомству, однако /л. 125 об./ *Август.* дорогой стал хромать, и я
не смог найти никого, кто бы его вылечил.
253
Около полудня мы завидели Псков . Он являл собою изумительное
зрелище, будучи окружен каменной стеной со множеством башен. Здесь много
церквей и монастырей, одни с тремя, другие с пятью шпилями или башнями, на
коих круглые купола по 6, 8 или 10 сажен в окружности, крытые жестью или
дощечками, а сверху — крытые тем же огромные кресты, что составляет
великолепный вид; один из куполов, самый большой, позолочен.
В прежние времена сей город был вольным княжеством и претерпел много
254
перемен, пока не был подчинен в 1509 году царем Иваном Васильевичем ,
который выслал большинство знатных жителей в Москву, а вместо них поселил
московских колонистов. С тех пор [Псков] не раз восставал и столь же часто
покорялся. Он выдержал несколько осад от шведов и поляков.
Он имел право и чеканить
/л. 126/ *Август.* монету. У шведов и любекцев есть свои торговые
255
подворья за городом, на другом берегу реки Великой , которая в нескольких
верстах ниже города впадает в озеро Пейпус, оттуда [вытекает] к Нарве и за нею
изливается в море. Этот город отстоит от Риги и Великих Лук на 60 польских
миль, а от Великого Новгорода — на 36.
256
Здесь я убедился в низкой цене медных денег и, видя всеобщую
дороговизну и необычайную угрюмость людей, почти обезумел от досады.

25
К нам явился некий Уильям Хэй, недавно прибывший сюда из Шотландии, и
составил нам компанию до Москвы.
Проведя ночь в городе, что смердил от грязи и никак не соответствовал
своему великолепному виду издали и нашим ожиданиям, мы позавтракали у
мадам Хэйс 257, которая к тому же снабдила нас обильными припасами на
/л. 126 об./ * Август.* дорогу. Мы пустились в путь по приятному лесистому
краю, подробное описание коего я не счел достойным труда, да и не имел
терпения, разочаровавшись в этих людях, примечать места их обитания.
258
Приехав в большое село Сольница , мы [103] отправили лошадей по суше и
259
поплыли на лодках вниз по реке Шелонь в озеро Ильмень и далее в Новгород.
Озеро Ильмень имеет 18 польских миль или 90 верст в длину и 12 миль или 60
верст в ширину, принимает в себя около 70 малых рек и испускает одну —
Волхов, которая течет через Новгород и впадает в озеро Ладога в 180 верстах
или 36 польских милях от города. Главные из рек, впадающих в это озеро, —
260
Шелонь, Ловать, Мшага и прочие.
Новгород прозван Великим, ибо прежде был одним из трех величайших
торговых городов Европы и дал свое /л. 127/ имя обширному и величайшему во
всей России княжеству, где правил Рюрик, от коего ведут происхождение все
русские государи и князья. Он отстоит от Москвы на 105 польских миль или 125
верст 261, от Пскова — на 36, а от Великих Лук и Нарвы — на 40 миль.
262
В 1570 г. царь Иван Васильевич начал с новгородцами войну, которая
длилась семь лет. Разбив их войска на реке Шелонь, он заставил их покориться
и назначил им губернатора. Однако он считал, что не достиг над ними столь
желанной полноты власти, и с помощью архиепископа Феофила получил доступ
в город. Какие жестокости применил он к горожанам и самому архиепископу —
тут я сошлюсь на тех, кто пространно писал об этом, а также об их идоле Перуне,
263
от коего идет название Перунского монастыря .
/л. 127 об./ Нам предоставили большую лодку, и мы поднялись на 25 верст
по реке Мете до Бронницы, где по приказу новгородского губернатора, боярина
264
князя Ивана Борисовича Репнина , нам дали десять почтовых лошадей; их
меняли на разных перегонах, так что своих лошадей я сберег. Мы пересекли

26
реку Волгу в Твери, по коей именуется огромная земля с княжеским титулом. В
прежние времена она имела своих князей — до недавних пор, когда вместе с
другими была поглощена великим князем Московским. [Тверь] отстоит от Москвы
на 36 миль.
265
Сентября 2 ст. ст. Мы прибыли в Москву и наняли жилье в Слободе , или
селении, где обитают иноземцы.
266
5. Нас допустили к целованию руки Его Царского Величества в
Коломенском — загородной усадьбе царей в 7 верстах от Москвы, ниже по реке
того же названия. Царю было угодно поблагодарить меня за любезность,
оказанную его подданным, кои были /л. 128/ пленниками в Польше. Мне
объявили о милости и благосклонности Его Величества, на кои я могу
полагаться.
7. Утром боярин Илья Данилович Милославский, тесть царя и начальник
267
Иноземского приказа , велел мне явиться после полудня на загородное поле
под названием Чертолье и привести других офицеров, кои прибыли со мною.
Добравшись до поля, мы обнаружили, [105] что боярин нас опередил. Он велел
нам разобрать пики и мушкеты (бывшие наготове) и показать, как мы умеем
владеть оружием. Я с удивлением сказал ему, что если бы знал об этом заранее,
то прихватил бы одного из моих слуг — тот, возможно, обращается с оружием
получше меня — и добавил, что владение оружием — последнее дело для
офицера, а самое существенное состоит в руководстве. Прервав меня, он
заявил, что даже лучшие из полковников по прибытии в эту страну должны /л.
128 об./ так поступать. Я ответил: "Раз уж таков обычай, я готов" — и,
управившись с пикой и мушкетом во всех позитурах к его полному удовольствию,
вернулся домой.
9. В понедельник было приказано записать меня майором, Пола Мензиса —
капитаном, Уильяма Хэя — лейтенантом, а Джона Хэ-милтона — прапорщиком в
пехотный регимент полковника Дэниэла Крофорда и [выдать] нам
вознаграждение за прибытие в страну, или за прием. Мне полагалось 25 рублей
268
деньгами и столько же соболями, 4 локтя сукна и 8 локтей Дамаска , а

27
остальным — соответственно. Наше месячное жалованье равнялось с прочими
[офицерами] в тех же чинах.
269
Однако канцлер оказался весьма бесчестным малым и день за днем
отделывался от нас в ожидании взятки, каковая здесь не только обычна, но и
считается обязательной. Ничего о том не ведая, я дважды или трижды выражал
ему возмущение, не получил вразумительного ответа и подал жалобу боярину,
который с /л. 129/ легким укором дал ему новый наказ. Сие рассердило дьяка
еще более, и он по-прежнему нами пренебрегал. Но когда и после повторного
ходатайства и приказа мы не добились удовлетворения, я в третий раз
отправился к боярину и весьма откровенно заявил, что не знаю, кто же обладает
высшей властью, он или дьяк, ибо тот не повинуется стольким приказани ям. При
этом разгневанный боярин велел остановить свою карету (он собирался
выезжать из города в свое поместье), вызвал дьяка, схватил его за бороду и
встряхнул раза три-четыре со словами, что, если я пожалуюсь снова, он велит
270
бить его кнутом .
После отъезда боярина дьяк явился ко мне и начал браниться, а я без
всякого почтения (коего у них и так в избытке) отплатил ему той же монетой. Я
заявил, что мне безразлично, дадут мне что-нибудь или нет, лишь бы позволили
уехать отсюда обратно. С таким намерением я вернулся в Слободу и стал
основательно размышлять, как выбраться из этой страны, столь / л. 129 об./
далекой от моих ожиданий и несогласной с моим нравом. Ведь я послужил
стране и народу, где иностранцы имеют великий почет, пользуются такою же
славой и даже большим доверием, чем сами туземцы, и где для всех достойных
людей открыт свободный путь ко всем воинским и гражданским [106] почестям;
где в краткий срок, посредством бережливости и усердия, можно приобрести
положение; где в супружестве нет стеснения или различия между туземцами и
иностранцами; где многие достигают больших состояний, чинов и других
почетных и прибыльных преимуществ; где, сверх того, достойным и
271
заслуженным лицам обычно даруется индигенат ; где унылое выражение лица
или покорное поведение означают трусость и малодушие, а уверенное,
величавое, но неподдельное обличье — добродетельное благородство; где

28
надменность людей сопровождается и умеряется учтивостью и приязнью, так что
при встрече с подобными натурами [эти качества] состязаются /л. 130/ в
превосходстве.
Здесь же, напротив, я убедился, что на иноземцев смотрят как на сборище
272
наемников и в лучшем случае (как говорят о женщинах) — necessaria mala ; что
не стоит ожидать никаких почестей или повышений в чи не, кроме военных, да и
то в ограниченной мере, а в достижении оных более пригодны добрые
посредники и посредницы, либо деньги и взятки, нежели личные заслуги и
достоинства; что низкая душа под нарядной одеждой или кукушка в пестром
оперении здесь так же обыкновенны, как притворная или раскрашенная личина;
что с туземцами нет супружества; что вельможи взирают на иностранцев едва ли
как на христиан, а плебеи — как на сущих язычников; что нет индигената без
отречения от былой веры и принятия здешней; что люди угрюмы, алчны,
скаредны, вероломны, лживы, высокомерны и деспотичны — когда имеют
власть, под властью же — смиренны и даже раболепны, неряшливы и подлы, /л.
130 об./ однако при этом кичливы и мнят себя выше всех прочих народов.
Но всего хуже скудная плата в низкой медной монете, ходившей по четыре
за одну серебром, так что я предвидел невозможность существования, не говоря
уж об обогащении, в чем меня уверяли перед отъездом из Польши. Оных и
многих других причин было предостаточно, чтобы я надумал вырваться отсюда.
Единственная трудность — как сего достичь? — сильно меня тревожила, ибо
каждый, у кого я просил совета, ссылался на невозможность этого. Однако я
решил попытаться и не брать от них никаких денег, хотя и получил кое-что во
Пскове и Новгороде на дорожные расходы.
Узнав, что боярин будет отсутствовать в городе неделю, я решил не ходить
273
в приказ до его возвращения, а затем подать петицию, или ходатайство, об
увольнении и привести доводы о том, что посол Замята Федорович / л. 131 /
Леонтьев, с коим я заключил договор в Польше, обещал мне жалованье
серебром или другой равноценной монетой; ныне же оказалось совсем иначе, а
также обнаружилось, что состояние моего здоровья несовместно со здешним
климатом. [107]

29
Однако дьяк проведал о моих намерениях и, страшась боярского гнева,
уговорился с моим полковником выманить меня в город.
Как-то утром я явился выразить почтение к полковнику, и он попросил меня
сопроводить его в город. После кое-каких уверток я это сделал. Пока я
274 275
прогуливался по площади , подошел стряпчий с двумя стражниками и
пригласил меня зайти в приказ. На мой отказ он заявил, что ему велено
применить силу, если не пойду добром. Когда я вошел, главный стряпчий Тихон
Федорович Мотякин принял меня очень вежливо, предложил садиться и после
весьма любезной /л. 131 об./ речи преподнес грамоты в разные ведомства на
деньги, соболей, Дамаск и сукно для меня и моих спутников. Я отказался наотрез
и заявил, что подожду приезда боярина, коего надеюсь переубедить и добиться
отпуска из страны. Сей стряпчий, будучи человеком учтивым (здесь это
редкость), принялся вежливо меня увещать, предъявил множество доводов,
дабы отвратить меня от такого решения, и послал за моим полковником (коего
долго искать не пришлось). Они вдвоем отвели меня в сторону и, среди прочего,
говорили, что стремиться к отъезду для меня будет пагубно, ибо русские
вообразят, будто я — католик, прибывший из страны, с которой они воюют, —
явился к ним лишь как лазутчик, чтобы сразу же уехать; если я упомяну о чем-
либо подобном, меня не только не отпустят, но и сошлют в Сибирь в дальнее
место и никогда больше не станут доверять. Сие и впрямь меня поразило,
учитывая подлую и подозрительную натуру этих людей, так что с великой
неохотой я /л. 132/ согласился взять грамоты за наше прибытие в страну.
Сентября 17. Мне дали приказ принять от одного русского 700 человек,
назначенных в наш полк. То были беглые солдаты из нескольких полков,
доставленные из разных мест. Приняв оных, я выступил через Иноземскую
276
слободу в Красное Село , где нам дали квартиры, и обучал этих солдат
дважды в день при ясной погоде.
20. Я получил 25 рублей деньгами за приезд, на другой день — соболей, а
два дня спустя — Дамаск и сукно.
25. Я получил средства за месяц в проклятой медной монете; также и те,
кто прибыл со мною.

30
27. В Москву приехали около 30 офицеров, преимущественно те, с коими я
сговорился в Риге. Большинство из них — наши земляки: Уолтер Эрт, Уильям
277
Гилд, Джордж Кит, Эндрю Бернет, Эндрю Кол-дервуд, Роберт Стюарт и
другие, коих записали в наш полк.
/л. 132 об./ Октябрь. Я перешел, согласно приказу, в большой наружный
город и слободу Загродники 278 и занял квартиры.
Вначале у офицеров и солдат случились раздоры с богатыми горожанами,
кои не желали пускать их в свои дома. Среди прочих один [108] купец, у коего
заняли для меня квартиру, пока мои слуги убирали внутреннюю комнату, сломал
во внешней печь, служившую для отопления обеих, так что я был вынужден
сменить жилье. Но дабы научить его лучшим манерам, я отправил к нему на
279
постой профоса с 20 арестантами и капральством солдат, которые при моем
потворстве мучительно донимали его целую неделю. Сие обошлось ему почти в
сотню талеров, прежде чем он смог добыть из нужного приказа распоряжение об
их выводе; к тому же над ним вволю посмеялись за его неучтивость и упрямство.
Пока я здесь пребывал, произошли два следующих заметных события.
Первое:
/л. 133/ Солдаты позволяют себе вольность держать для своих нужд водку
280
и иногда ее продавать. Сие наносит ущерб доходам Его Величества (прибыль
от всех крепких напитков, что варят или изготовляют в его государстве, идет в
казну). Всем строго запрещено торговать оною в малых долях, а нарушение сего
карается крайне сурово. Повсюду соглядатаи и сыщики, кои при вести о торговле
такими напитками немедля доносят и сообщают в приказ.
Как-то в воскресенье, после полудня, когда я был в Иноземской слободе, к
281
дому, где у солдат имелась водка, явился стряпчий с 20 или 30 стрельцами .
Дверь была заперта, и прежде чем те смогли войти, солдаты перенесли водку в
сад. После тщательного обыска ничего не нашлось, солдаты изобразили
возмущение и грубо выпроводили стряпчего и стрельцов за двери. Оказавшись
на улице, те кликнули своих товарищей на подмогу и снова ворвались /л. 133
об./ *Ноябрь.* в дом и сад, где обнаружили водку и забрали оную, а также
нескольких солдат. Но на шум сбежались другие солдаты и не только отбили

31
своих и водку, но, сцепившись со стрельцами, прогнали их к городским воротам,
где те усилились прочими, кои там живут, и отбросили солдат обратно. К этому
времени обе стороны получили подкрепления. Стрельцов было около 700,
солдат около 80, однако благодаря узости улицы и превосходству в отчаянной
282
отваге, солдаты загнали стрельцов в ворота белой стены . При этом 600
стрельцов, прибывших из главной охраны крепости, отрезали путь тем, кто
пробрался в ворота, и схватили 27 из них. Назавтра, после дознани я, они были
биты кнутом и сосланы в Сибирь.
Другое [происшествие]: русский капитан по имени Афанасий
Константине[вич] Спиридонов, который командовал оными солдатами до того,
как мы их приняли, /л. 134/ теперь состоял в полку. Будучи хитрым малым, он
обрел и присвоил такую власть над солдатами, что совершал много поступков,
несовместных с командою. Я не раз делал ему замечания и запреты, но ничто не
помогало; взывал и к [109] полковнику, который, не любя, чтобы его беспокоили
по какому-либо делу, пренебрег и этим, к моему неудовольствию. Однажды
ночью сей капитан подловил солдат за игрой в карты и не только отобрал у них
все бывшие в игре деньги, но и держал их под стражей у профоса, пока те не
дали ему еще больше, всего около 60 рублей, и лишь тогда отпустил . И все сие
без моего ведома, что непозволительно, ибо я старше по чину! Узнав об этом на
другой день, я не мог совладать с собою, вечером послал за ним и устранил с
дороги охрану и всех моих слуг, кроме одного. Когда он вошел, я стал его
отчитывать и заявил, что больше не потерплю таких злоупотреблений /л. 134
об./ *Ноябрь.* и как-нибудь сверну ему шею. При этом он разбушевался, а я
схватил его за голову, повалил наземь и крепкой короткой дубинкой так отделал
ему спину и бока, что тот едва мог подняться. Я посулил ему вдесятеро больше,
если и впредь будет играть такие шутки, и вытолкал его за дверь.
Назавтра он пошел жаловаться полковнику, который обещал провести
следствие и дать удовлетворение. Однако по обыкновению этой страны,
поскольку свидетелей не было, я все отрицал, а после его жалобы боярину в
приказ сделал то же самое. Видя дружелюбие боярина ко мне, прибывшему

32
недавно и незнакомому с местными обычаями, он отступился от своего иска и
принял меры к уходу из полка, чего я как раз желал и добивался.
Тем временем я побывал на двух свадьбах в Иноземской слободе: во-
первых, ротмистр Райтер женился на вдове /л. 135/ подполковника Томаса
Мензиса, который был ранен под Чудновом и там умер; во-вторых, капитан
Аидерт Ломе женился на [...] Бэннерман. На обеих я повеселился и свел первое
знакомство с женщинами.
Декабрь. Согласно приказу я перебрался на квартиры за речку Яузу, в
283
Таганную и Гончарную слободу внутри земляного вала. Здесь я занял
квартиру в доме богатого купца, который использовал все средства к моему
284
удалению и предъявил с этой целью две грамоты из Дворцового приказа . Но
не желая покидать столь удобное место, я не подчинился оным, ссылаясь на то,
что не стану переезжать без распоряжения из Иноземского приказа, и оставил
грамоты при себе.
В это время произошел случай, о коем не могу не рассказать. При уходе из
Загродников русский лейтенант по имени Петр Никифоров явился ко мне с
сержантом и доложил, /л. 135 об./ что вчера вечером трое солдат были так
избиты и покалечены в схватке со стрельцами, что неспособны выступить с
полком, а без подписанного мною прошения им не может быть дозволено
остаться на квартирах. [Никифоров] принес прошение и прочитал оное — дабы
те могли побыть [110] на квартирах 5 или 6 дней, пока не будут в состоянии
двигаться. Не подозревая обмана, я необдуманно приложил к сему руку. Но
когда я собрал полк в Таганной слободе, и эти люди были вызваны по именам,
их товарищи дали ответ, что они отпущены по домам. После расспросов я понял,
что подкупленный оными солдатами лейтенант либо неверно прочел прошение,
либо подсунул мне на подпись другое: /л. 136/ ведь то прошение, что я подписал,
было об отпуске троих солдат по домам на 6 недель. Как только те трое явились
в Вологду, где проживали, губернатор задержал их и отослал в Москву вместе с
прошением. Впоследствии, по злому умыслу канцлера (моего недруга), сие могло
бы причинить мне много хлопот.

33
Декабря 16. Боярин Илья Данилович Милославский произвел смотр нашему
285
полку и передал 600 человек одному голове , как новосозданных стрельцов.
Имя головы было Никифор Колобов. При этом солдаты весьма горевали и
многие из них разбежались.
/л. 136 об./ Декабря 19. Мой хозяин продолжал свои ходатайства, дабы
избавиться от меня. Из Дворцового приказа явился отлично сна ряженный
286
стряпчий в сопровождении 20 людей, называемых трубниками , — у нас они
287
именуются "птицеловами" . В руке он держал предписание о моем переводе на
другую квартиру. Я сидел за обедом, когда его ввели в комнату, и он весьма
невежливо велел мне убираться. На просьбу показать грамоту он заявил, что не
желает доверять мне оную, ибо я придержал или порвал две прежние. Я
ответил, что не стану выезжать без предъявления грамоты, а он приказал
нескольким "птицеловам", кои вошли вместе с ним, вытащить мои сундуки, сам
же схватил одно из полковых знамен, висевших на стене, чтобы вынести оное. И
без того возмущенный его неучтивостью, я пришел в такую ярость, что, вскочив,
/л. 137/ с помощью двух офицеров (они обедали со мною) и прислуги выгнал его
и его грубых пособников из комнаты и спустил с лестницы. Они объединились с
теми, кто ждал внизу, и попробовали вновь подняться силой, однако мы, стоя на
верху лестницы, легко их отразили; у них не было оружия, кроме посохов или
палок, а у нас — древки от знамен, кои мы прихватили при их изгнании.
На шум сбежались несколько солдат и, видя сие, обошлись без пароля или
приказа к атаке. С кулаками и бывшими под рукой дубинами и палками они тут
же накинулись на нелюбезных гостей, так что те охотно пустились наутек вдоль
по улице. Солдаты преследовали их до моста через Яузу, крепко поколотили и
отобрали у них шапки, а у стряпчего — его [шапку] с жемчугами и жемчужное
ожерелье общей ценою, как тот позже жаловался, в 60 рублей. [111]
Это навлекло бы на меня большую беду, если бы тогда же не было великой
288
распри между Федором Михайловичем Ртищевым , /л. 137 об./ *Декабрь.*
начальником Дворцового приказа, и нашим боярином. Посему, после кое-каких
формальных допросов, дело замяли. Однако по настоянию офицеров, лучше
меня знавших обычаи страны, я перебрался на другую квартиру.

34
Боярин Илья Данилович Милославский собрал 600 солдат из нашего полка,
определил их в новый стрелецкий полк и передал голове Никифору Иван[овичу]
289
Колобову. Солдаты при этом весьма горевали . В то же время мне было
приказано обучить сего голову, или полковника, пехотной дисциплине, ибо он
никогда прежде не служил в пехоте и не знал ничего, что относится к
командованию полком.
Нас вызвали в приказ, дабы взять клятву верности царю. Приводить к
присяге предстояло голландскому священнику, который держал речь первым.
Когда он сказал, что мы должны поклясться служить Его Величеству верой и
правдою по все дни нашей жизни, я возразил и не стал продолжать, ссылаясь на
условия моего договора. Сие не было дозволено, я же оставался непреклонен, и
меня задержали в приказе, пока не нашли выход: я был вынужден поклясться,
что буду служить, доколе продлится война с Польшей.
/л. 138/ Прежде чем излагать далее ход моих личных дел, я должен кое-что
сказать о событиях общественных.
Год Спасения нашего 1660 был весьма счастливым для поляков. В начале
года они замирились со шведами и очистили от них Пруссию; отпустили войска
290
Римского императора; осадили и взяли Литовский Брест ; отбили военной
хитростью Могилев; тревожили многие русские гарнизоны — в Борисове, Быхове
291
и иных местах; одолели князя Ивана Андреевича Хованского при Ляховичах и
292
князя Юрия Алексеевича Долгорукого при Басе и Губарях; разбили и
захватили целую армию московитов под Чудновом. Они привели к покорности
казачество, разместили свои войска на Украине среди казаков и овладели
большинством городов и крепостей к югу и /л. 138 об./ западу от Борисфена. Тем
самым их страна была избавлена от зимних постоев, от грабежей, невыносимых
вымогательств и разорения из-за походных квартир.
Знать и начальные особы провели зиму в пиршествах и увеселениях, а
большую часть лета — в совещаниях. Тем временем войска, устав от задержки
жалованья, составили союз. Сперва собралась кавалерия, и каждый полк выбрал
себе начальника. На всеобщем съезде, куда прибыли депутаты от большинства
пехотных полков, главным предводителем избрали некоего Свидерского и

35
решительно [112] отказались состоять под командой гетманов, подчиняться или
следовать их приказам, пока не будут удовлетворены жалованьем. / л. 139/ Сие
крайне поразило поляков и спутало их намерения продолжать войну с
московитами и подчинить остальных казаков на Украине. Тем самым в этой
стране русские получили время перевести дух, а среди казачества возникло
великое смятение.
Мятежу армии немало способствовала взаимная подозрительность двора и
коронного фельдмаршала Любомирского. Множество корыстных и беспокойных
людей надеялось посредством таких смут разбогатеть или по меньшей мере
избавиться от нужды. Многие также /л. 139 об./ примкнули к мятежу и
стремились отличиться в надежде прослыть деятельными и снискать почет.
Воистину, державам, государствам и всем делам человеческим присущи
кризисы. Казалось, королевство Польское пережило свой кризис в годы
Искупления нашего 1655, 56 и 57, и после стольких бедствий Богу угодно было
явить милосердие и восстановить оное в прежнем блеске и славе. За много лет у
него не было лучшей возможности и вероятности для выздоровления, чем в 1660
году, когда из-за злополучных распрей и заговоров оно как будто снова впало в
несчастье. Если правомерно углубиться в тайны Всемогущего, сие не может
быть приписано ничему более, как неблагодарности поляков за столь великую и
знаменательную милость Божию /л. 140/ в даровании им таких побед и
преимуществ над врагами, а также их чрезмерной дерзости и другим грехам.
Вспоминаю об одном событии, по моему мнению, весьма недостойном
(если не приводить худший эпитет). На праздник Тела Христова состоялось
великое шествие в Новый город [Варшавы], к церкви, посвященной Святой Деве,
куда впереди духовенства внесли все знамена, захваченные годом ранее у
293
московитов и казаков . Среди сих знамен было три, взятых под Чудновом;
огромные и великолепные, они принадлежали воеводам, или генералам, и
представляли изображения святых, а одно — с образом Святой Девы — несли
позади прочих. Когда появился архиепископ со Святыми Дарами под сенью,
поддерживаемой досточтимыми особами, эти знамена были брошены наземь, и
все стали их попирать. Король с высшей /л. 140 об./ знатью шествовал следом и

36
казался недовольным. Он повелел поднять знамена — поступок весьма
благочестивый и королевский. Я воздержусь от дальнейших слов об этой
прекрасной, плодородной, но злополучной стране и продолжу.
294
Послы Римского императора бароны Колуччи и Майерберг провели
некоторое время в Москве как посредники о мире с [113] Польшей. У них мы
295
имели возможность бывать на богослужении так часто, как нам угодно .
296
Литовский польный гетман Гонсевский содержался в строгом плену . Из-
за его нездоровья один итальянский врач, взятый в плен и ныне освобожденный,
по просьбе [гетмана] был прислан для ухода за ним. За беседою [врач]
297
советовал ему добавлять в яства или суп cremor tartari . Похоже, он повторил
эти слова несколько раз, что услыхал капитан русской стражи, который обязан
постоянно присутствовать при чьем-либо /л. 141/ разговоре с гетманом. Тот
пошел с доносом к боярину и обвинил доктора, будто он всегда ведет с пленным
гетманом весьма серьезные беседы; что они кое-что замышляют против
[русского] государства; что доктор доставляет [Гонсевскому] все сведения и
между ними часто слышны речи о крымских татарах.
Засим доктора заключили в тюрьму, допрашивали весьма строго и, без
сомнения, могли бы и пытать, ибо он все отрицал, особливо то, что когда -либо
вел речь о делах государственных и военных или о каких-то крымских татарах.
Подозрения были тем сильнее, что по верным сведениям крымцы собирались
вторгнуться в Россию. После нескольких недель заключения гетман узнал об
этом и, призвав на память их беседы, вспомнил о совете принимать crem[or]
tartfari]. Поскольку они говорили по-латински, он понял (и это была правда), как
русский [капитан] и его люди (прочие /л. 141 об./ стражники утверждали то же
298
самое) могли ошибиться, и попросил своего пристава доложить об этом
боярину. После долгого разбирательства доктора отпустили, ибо его показания
были с оным согласны.
299
В октябре русская армия была разбита в месте, называемом Кутчи Горы ,
близ Полоцка. Дело было так. Литовская армия не уклонилась от верности
своему долгу, как сделала коронная, но всеми силами старалась утеснять
московские гарнизоны, особливо в Борисове, Быхове, Витебске и Полоцке. В это

37
время объявились некий полковник Чарнавский и доброволец, или флибустьер,
по имени Валентин [...], иначе Кривой Сержант (ранее он служил сержантом у
шведов и был слеп на один глаз), — тот самый, что два года назад разбил и
300
захватил генерал-майора Адергасса . Собрав отряд удальцов числом в 2000
человек, они то заодно, то порознь чинили великий урон /л. 142/ гарнизонам
московитов и подвластным им областям, особенно вокруг Лютина и Полоцка.
Чтобы это предотвратить, [выступила] армия под началом князя Ивана
Андреевича Хованского — человека, знаменитого лишь запальчивостью; по
крайней мере, дабы осмелиться на битву самому, он ввязывал в бой других. С
301
ним был соратник по имени Афанасий Лаврентьевич Нащокин — весьма
мудрый государственный [114] муж и большой любимец царя. Войско состояло
по преимуществу из новгородцев и жителей Олонца, всего около 12 000 солдат.
Узнав о сборе сей армии в Полоцке, поляки отрядили часть своих войск для
наблюдения за нею. Между сторонами произошло несколько боев и стычек, в
коих русские, будучи сильнее, брали верх. Поэтому литовцы отступили,
окопались на крепкой позиции недалеко от московитов и лишь препятствовали
им в поисках провизии и /л. 142 об./ фуража. Итак, московиты кое в чем терпели
нужду, хотя и стояли всего в 15 верстах от Полоцка.
Между тем король Польский прибыл в Вильно, дабы обязать литовскую
армию к дальнейшему исполнению долга, и, имея при себе отборные части,
двинулся на Полоцк. К этому времени московиты стали дезертировать по сто и
по пятьдесят человек, так что оставалось едва ли 6000 солдат. Генерал-
302
лейтенант Томас Далйелл , бывший тогда в армии, ввиду такого ослабления
оной ожидал прибытия подкреплений и советовал Хованскому отойти поближе к
303
Полоцку; так же [считал] и его соратник — однако тот не пожелал. На это
генерал Далйелл заявил, что не будет свидетелем гибели войск, и уехал в
Полоцк, поручив свой регимент подполковнику.
Через несколько дней, с приходом своих новобранцев, поляки выступили / л.
143/ и, застав Хованского в такой же готовности, сразились с ним. После
короткой схватки московиты были разгромлены, полковник Дуглас убит, а
полковники Форрет и Бокховен со многими прочими взяты в плен. Тут же погибли

38
около 1500 московитов, и несколько сотен попали в плен. Время года не
304
позволило полякам пойти дальше или воспользоваться сей победою .
/л. 143 об./ 305 [115]
/л. 144/ 1662
Января 2. Я угостил всех стряпчих Иноземского приказа за праздничным
столом и преподнес каждому, согласно их чинам, подарок соболями — одним по
паре, другим по одному. Этим я снискал большую их доброжелательност ь;
впоследствии они весьма меня уважали и всегда были готовы дать ход любому
из моих дел в приказе.
В следующее воскресенье я угощал моего полковника с семейством,
306
доктора Коллинса , мистера Бенйона и миссис Тибут с дочерью — всех
знакомых, коих приобрел в Слободе. Мы поздно засиделись и пировали так, что
если кто-либо увлекался дамой, то не мог совладать с собой или утаить сие.
Татары предприняли набег до самого Севска, и 400 солдат нашего полка с
русскими офицерами были отправлены для удержания /л. 144 об./ проходов
307
через засеки — это полосы леса, растущего столь густо, что коннице не
пробраться, да и пехоте едва ли, кроме как по большим дорогам, кои укреплены
фортами. Оные татары, бесчинствуя до самого Карачева, захватили много
пленных и знатную добычу, но на обратном
*Января 13, понедельник.* пути, у деревни Прутки, ночной порою были
застигнуты врасплох и разгромлены князем Григорием Семеновичем Куракиным
308
. Пленные и большая часть добычи были возвращены, а множество [татар]
перебито и захвачено; среди пленных был мурза из князей Ширинских или из
рода Гиреев — это семейство хана.
309
В Москву прибыли шведские послы для ратификации мирного договора .
Они были встречены и приняты согласно обычаю и, после некоторого
пребывания, отпущены в довольстве.
/л. 145/ В это же время от царя готовилось большое посольство, дабы
310
поздравить нашего короля со счастливой реставрацией . Для сего были
назначены князь Петр Семенович Прозоровский и его коллега Иван
311
Афанасьевич Желябужский .

39
С медными деньгами ежедневно было хуже и хуже. В начале сего года 5
или 6 шли к одному серебром, а когда я приехал в страну — всего по 3. Так
существовать мы не могли и подали петицию Его Величеству, однако
возмещения не получили. Наконец мы добились, чтобы нам повысили жалованье
на четвертую часть, хотя это мало помогло. Добрые дукаты, что я заработал
такими трудами в другом краю, должны теперь разойтись здесь.
Всю эту зиму я провел в невыразимых усилиях и заботах. Дважды в день я
должен обучать полк, и не проходит дня без приема или передачи солдат для
отсылки по своим гарнизонам и полкам. /л. 145 об./ Ведь все наши солдаты были
всего лишь беглецами, [116] коих губернаторы ловят по местам их проживания и
отправляют в Москву. Да и отсюда редкий день кто-нибудь не убегал.
Но возвращаюсь к низкой медной монете. Причиной ежедневного падения
было то, что большое количество оной ввозилось тайком из-за моря, а в Москве
и других городах чеканилось частными лицами. Было поймано много
фальшивомонетчиков, каждому из коих отрубали руку, били кнутом и ссылали в
Сибирь, изъяв имущество в казну, но ничто не помогало. Открылось, что даже
кое-кто из знатных особ прикладывает руку к такой подделке.
312
Этой зимою боярин по имени Борис Иванович Морозов умер бездетным,
оставив царю огромное состояние и много денег. Иноземным офицерам он
завещал месячное жалованье в рейхсталерах, которое мы получили. Он был
313
женат на сестре императрицы — Анне Ильиничне.
/л. 146/ Февраля 13. Вечером, пока я веселился, тянул по жребию
314
возлюбленную и засиживался до поздней ночи, мои собственные солдаты,
стоявшие при мне на часах, украли моего лучшего коня и разбежались по домам.
Я велел написать об этом в приказ и приложил много стараний, но коня так и не
вернул, хотя и узнал, что губернатор Вологды отобрал его у солдат. Меня
известил об этом полковник Уайтфорд, который сей весной был отпущен в
315
Англию и поехал тем путем, — в своем письме от 15 июня .
Отдав 50 рублей, я купил другого коня, который по норову оказался
скверной клячей, но бегал отлично.

40
Несколько раз я побывал на весьма любезных приемах в Слободе и на
разных свадьбах: в ноябре у ротмистра Райтера, который женился на вдове
подполковника Томаса Мензиса, умершего от ран при Чуднове, и у некоего
316
капитана Лидерта Ломе, который женился на [...] Бэннерман , а в январе — на
/л. 146 об./ свадьбе подполковника Диксона, который женился на одной вдове.
Как-то в пятницу, приехав из города очень голодным и обедая у капитана
Мензиса, куда меня пригласили, я съел слишком много отварной щуки и сразу
ощутил, что мне сделалось плохо. Я пытался умерить [недуг], выпив много
двойной водки, но это не помогло; ночью стало настолько хуже, что началась
сильнейшая горячка. Я послал за доктором Коллинсом, и он явился к вечеру
вместе с моим полковником и мистером Джоном Эннандом — хирургом, который
пустил мне кровь из срединной артерии левой руки. Ночью жар лишь немного
уменьшился, но назавтра к полудню отступил. Мне давали различные
внутренние лекарства, благодаря коим [болезнь] обратилась в перемежную
лихорадку. Через 10—12 дней я выздоровел настолько, что поднялся и
несколько дней спустя занялся делами. [117] Однако через неделю /л. 147/
повторился приступ, который из-за моей слабости был более опасен и еще
более меня угнетал. На сей раз все заключили, что у меня чахоточ ная лихорадка
317
, но при помощи лекарств, а прежде всего Господа, я поправился, проведя
дома в постели около трех недель.
Я нанес визит в Слободу и, возвращаясь холодным морозным вечером,
слегка промочил ноги и застудил их. Так у меня случился новый приступ, гораздо
опаснее прежнего. Пролежав несколько дней, я решил переехать в Слободу,
дабы быть поближе к врачам. На другой день, в субботу, я отправился в повозке
и, не без труда добравшись до Слободы, поселился в новопостроенном доме
полковника Снивинса.
Ночью я не чувствовал большой перемены к худшему, однако наутро мне
было очень дурно и становилось все хуже. /л. 147 об./ Часов в девять я совсем
ослаб и был близок к обмороку, а около полудня, когда говорил лейтенанту Хэю,
что, верно, должен умереть, потерял сознание и ничего не ощущал до вечера.
Прийдя в чувство, я мало-помалу разглядел в комнате множество людей при

41
свечах. Чуть погодя, на вопрос, помню ли я что-нибудь за время обморока, я смог
только вымолвить, что, кажется, спал. Лейтенант Хэй сказал, что как только я
лишился чувств, он побежал за мистером Эннандом и привел его. Тот, с
большим усилием разжав мне зубы, влил в глотку какой-то эликсир и затем
удалился со словами, что через час-другой я либо умру, либо исцелюсь. Хотя и
не так скоро, но три часа спустя во мне заметили перемену к улучшению. Прежде
чем я снова пришел в себя, настал вечер, и, увидав в комнате много людей, я
дивился причине этого — ведь я сознавал /л. 148/ лишь, что проспал все это
время, да и не мог ответить на вопрос никак иначе.
Я провел в постели много дней, в Страстную пятницу исповедался и
причастился, будучи очень слаб, и почти отчаялся в выздоровлении. Но наконец,
благодаря великой милости Божьей и помощи лекарств, я стал поправляться;
жестокая болезнь отступила и перешла в трехдневную лихорадку.
Во время болезни меня навещали многие друзья. Полковник Крофорд, его
супруга и семейство были чрезвычайно добры ко мне и снабжали многим, что
способствовало выздоровлению.
Пока я хворал, трое солдат, отпущенных по домам из-за плутовства
лейтенанта Петра Никифорова, были доставлены в Москву с подписанным мною
прошением. Затем меня вызвали в приказ, но по болезни дали отсрочку. Однако
немного окрепнув, я стал размышлять, как избавиться от сего неудобства,
послал за стряпчим Марком Иван[овым], в чьих руках находилось дело, [118]
рассказал ему всю правду об оном и спросил его совета. Он (как и все остальные
/л. 148 об./ стряпчие) был мне другом и обещал сделать, что возможно. Я вручил
ему за моей подписью прошение, в коем дело было описано так, как мне
представили тогда, и попросил его внести оное в ведомость, а другое отдать
мне. Сие, с двумя дукатами впридачу, его убедило, так что назавтра он при слал
318
мне прежнее прошение. Препоручив оное Вулкану , я обезопасил себя по
этому поводу.
Все это время я пребывал в сугубом недовольстве моим настоящим
положением здесь и обдумывал все мыслимые пути, как освободиться из сей

42
страны и службы. Однако не видя никакой возможности, я впал в сильную
меланхолию, что и было причиной затянувшегося недуга.
Меня долго держал в неведении боярин по имени Федор Андреевич
Милославский, назначенный великим послом к шаху Персидскому. Зная, какой
успех может доставить умело направленная взятка, я нашел способ преподнести
319
ему сотню дукатов, а его maior domo , который должен был хлопотать за нас,
— конскую сбрую, что стоила мне 20 дукатов. Я желал, /л. 149/ чтобы он добился
у царя позволения мне и капитану Мензису отправиться в его свите в Персию. Он
взялся за это весьма усердно и обещал устроить дело, но после 6-недельных
ходатайств, ввиду невозможности чего-либо достичь, я отступился.
Апреля 22. Сестре супруги полковника Крофорда, миссис Уайт, предстояло
отплывать к отцу в Казань. Я со многими прочими провожал ее до берега реки
под Даниловским монастырем и пировал при расставании. На обратном пути мы
чуть задержались из-за одного друга и спешили догнать наших спутников. Мой
упрямый конь, опустив голову, понесся так, что я (весьма ослабленный
болезнью) не мог с ним совладать. Приближаясь к мосту, я боялся, что он там
оступится (мост был очень плох), и мы оба упадем в реку. Я пытался сдержать
его и дернул за удила. Он встал на дыбы и, опускаясь, споткнулся, а я слетел
наземь и сломал рукоять пистолета. Эта переделка и испуг /л. 149 об./ исцелили
меня от лихорадки, так что во время приступа я ощущал лишь спазмы и
несварение желудка и вялость во членах.
В мае я перебрался на квартиру близ полка, ежедневно продолжая
обучение солдат, число коих росло с каждым днем, и занимался полковыми
делами в приказе, так что, благодаря хорошей диете и упражнениям, мое
здоровье стало улучшаться. [119]
В июне я проиграл и вернул 20 рублей на конных бегах, а затем выиграл
100 рублей на бегах, что велись на 5 верст. Несколько раз меня угощали друзья
в Слободе, и я принимал много визитов, а 100 рублей, взятые мною на скачках,
были большей частью истрачены на увеселение друзей, что пришли смотреть
оные.

43
320
/л. 150/ Июля 5. Рано утром, когда я обучал полк на поле у
Новоспасского монастыря, к нам явился полковник Крофорд, сообщил, что в
городе великое смятение, и дал приказ выступать к Таганским воротам. Я
321
осведомился, где император , и узнав, что он в Коломенском, советовал идти
туда, на что полковник никак не соглашался и послал одного русского лейтенанта
разведать, в чем дело. Затем он сам поскакал к мосту, где проходили мятежники,
322
и подвергся бы нападению, если бы не был спасен выборными солдатами ,
кои его знают.
Мятежники толпою вышли из Серпуховских ворот. Их было около 4 или 5
тысяч, без оружия, лишь у некоторых имелись дубины и палки. Они притязали на
возмещение [убытков] за медные деньги, соль и многое другое. С сею целью в
разных местах города были расклеены листы, а один стряпчий перед Земским
323
двором читал лист, содержащий их жалобы, имена /л. 150 об./ некоторых
особ, коих они мнили виновными в злоупотреблениях, и призыв ко всем идти к
царю и добиваться возмещения, а также голов дурных советников.
Когда чернь собралась, иные пошли грабить дом гостя или старосты по
324
имени Василий Шорин , но большинство отправились в Коломенское, где, пока
Его Величество пребывал в церкви, они домогались у бояр и придворных
обращения к царю. Наконец, когда царь вышел из церкви и сел на коня, они
весьма грубо и с громкими воплями настаивали, чтобы он загладил их обиды.
Царь и кое-кто из бояр порицали их за то, что пришли в таком беспорядке и
количестве, и объявили, что обиды будут заглажены, а посему немедленно будет
созван совет — им должно лишь немного потерпеть. Тем временем при первом
их появлении был послан приказ двум стрелецким полковникам идти со своими
полками как можно скорее в /л. 151 / Коломенское, а прочим было велено
подавить оставшихся в Москве.
В сильном нетерпении я убеждал полковника идти в Коломенское, но он все
не желал выступать без приказа. У нас в полку было около 1200 человек, в том
числе 800 мордвин и черемисских татар, кои, верно, не стали бы сочувствовать
или примыкать к мятежникам и бунтовщикам; остальные — пестрая смесь из
русских — не стоили большого доверия. Правда, за малым исключением все они

44
[120] оставались под знаменем, а офицеры хорошо за ними надзирали. Я раздал
порох и пули, каждому по три заряда — все, что имел.
Наконец я добился от полковника разрешения самому ехать в Коломенское
за приказом, что и сделал весьма спешно. Однако бунтовщики так обложили
дворцовые аллеи, что я никак не мог подобраться и с большим трудом избежал
325
плена. По пути назад на лугу стоял полковник Аггей Алексеевич] Шепелев со
своим полком, который сильно поредел, ибо многие из его солдат участвовали в
бунте. Я спросил, /л. 151 об./ какие им получены приказания; он ответил —
326
стоять на месте. Чуть поодаль я повстречал Артемона Сергеевича] Матвеева ,
а затем Семена Федоровича] Полтева на марше с их довольно поредевшими
полками. Оба сказали, что им велено идти в Коломенское, но не могли подать
совет, что делать мне.
Князь Юрий Ивано[вич] Ромодановский, один из главных наперсников и
327
фаворитов Его Величества , был послан в Слободу, или Предместье
Иноземцев, дабы привести их всех в Коломенское. В Слободе поднялся большой
переполох. У одного купца брали оружие, раздавали желающим, и все
выступали, кто на лошадях, кто пешком.
Добравшись до полка, который полковник отвел от ворот и построил возле
монастыря, я убедил его идти вперед. Мы дошли до Кожуховского моста, где
получили приказ остановиться, охранять мост и захватывать беглецов. К этому
времени два стрелецких полка явились и были пропущены через задние / л. 152/
ворота дворца. Они соединились со всадниками из придворных и, произведя
нападение через большие ворота, без особого риска и труда рассеяли
[мятежников], одних загнали в реку, других перебили и множество взяли в плен.
Многие к тому же спаслись.
Солдаты нашего полка поймали 13 отставших, кои вместе с прочими,
взятыми позже, были назавтра отправлены в Коломенское. Из сих бунт овщиков
328
множество на другой день было повешено в разных местах, а около 2000 с
женами и детьми впоследствии сослано в дальние края.
Все иноземные офицеры получили за сие дело небольшие пожалованья
329
или награды , а мой полковник — весьма значительный дар, наряду со

45
стрелецкими полковниками, кои вместе со своими офицерами были щедро
награждены. Если бы полковник последовал моему совету, мы явились бы в срок
для охраны Его Величества и вполне могли разгромить бунтовщиков. Мой
полковник потом часто сокрушался, что /л. 152 об./ упустил столь хорошую
возможность ко своему и нашему отличию.
Примерно тогда же возмутились башкирские татары и стали тревожить
русские гарнизоны в Уфе, Осе и другие. Земля эта лежит по [121] пути в Сибирь,
330
на юг от реки Камы; реки Уфа, Сон и прочие, что омывают их землю, впадают
в Каму. Повод к сему бунту дали притеснения и вымогательства губернаторов.
[Башкиры] — хорошие наездники, вооруженные луками, стрелами и копьями. Они
язычники. Земля их неплодородна, полна лесов и изобильна рыбой и дичью.
Всего их менее 10 000 семей.
Я продал трех лошадей майору Аэнделсу за 60 рейхсталеров.
/л. 153/ Мой полковник получил приказ выступить с полком против сих
дикарей. Узнав об этом, я заявил ему, что согласно моему договору уже
прослужил почти год майором; я не намерен и не стану отправляться так далеко
от двора (свыше 1000 верст) в оном чине, ибо мы, возможно, проведем [там]
несколько лет. Поразмыслив об этом, и сам [не] желая настолько удаляться от
двора, к тому же против неблагородного врага, полковник принял меры, дабы
избавиться от сего поручения. С региментом туда отправился подполковник,
*Сентябрь.* произведенный в полковники, меня же произвели в подполковники
на его место.
Казачий гетман Юрась Хмельницкий, примкнувший к полякам с самого
похода под Чуднов и овладевший большей частью дальнего, южного берега
Борисфена, перешел со своим войском на Северскую сторону у Канева, имея
при себе два слабых полка польских драгун. Московский генерал князь
331
Григ[орий] Григорьевич] Ромодановский вовремя узнал об этом, двинулся
вперед со своей армией и внезапно разгромил его. После кое-какого
сопротивления много [казаков] было перебито, иные утонули в Борисфене, но /л.
153 об./ большая часть спаслась, кто на лодках, кто вплавь. Большинство драгун
332
погибли . Пленные казаки нашли способ освободиться, будучи среди своих же

46
собратьев; также и драгуны. Из иноземцев были захвачены полковник
Веверский, подполковник Шульц, капитан Хиннинг и другие. Впоследствии все
они освободились путем размена или выкупа.
333
Капитан Пол Мензис женился. Я был на свадьбе резчиком , а генерал-
334
майор Драммонд — посаженым отцом.
Полковник Иоганн фон Ховен женился на вдове полковника Манго
Кармайкла. Здесь я исполнял ту же должность при том же обществе, что и в
прошлый раз.
Я перебрался в Слободу и жил в одном доме с полковником Томасом
335
Крофордом . Я сделал это, дабы отогнать меланхолию и побыть в
разнообразном обществе. [122]
Мистер Роберт Бенйон, аптекарь, женился на дочери полковника Томаса
Бэйли — Джин. Здесь я имел ссору с мистером Эннандом.
Октября 25, суббота. Полковник Штрасбург, будучи оскорблен и вызван
полковником Лицкином на дуэль, убил его в Севске.
/л. 154/ Подполковник Джеймс Уинрэм приехал в Москву и был принят на
жалованье.
Лейтенант Джон Хендерсон женился на вдове пастора Иоганна Риддера. Я
был [на свадьбе] посаженым братом.
Я сменил квартиру и вместе с ротмистром Эндрю Бернетом занял комнату
у полковника Иоганна Бехлера.
Полковник Корнелиус Патберг и я со многими прочими составили
танцевальный маскарад, или балет, и таким образом неделю-другую проводили
время среди друзей.
Полковник Иоганн Мевес женился на одной вдове. Я был у них резчиком.
Подполковник Уинрэм и лейтенант Хэй, повздорив с двумя немцами, пошли
драться на дуэли за Яузу и вернулись оттуда с честью и целыми шкурами.
/л. 154 об./ Полковник Мевес и ротмистр Бернет, поссорившись вечером за
игрою, до рассвета отправились верхом на дуэль одни, без секундантов. Я
последовал за ними, разнял их и сделал добрыми друзьями.

47
Жалкие медные деньги по-прежнему продолжали падать. После долгих
ходатайств наше жалованье было повышено еще на четверть, а затем, по воле
царя, бояре — только те, кто имеет деревни в московской округе, — стали
присылать нам сено и дрова, каждому согласно его чину.
/л. 155/ Генерал-майор Драммонд отбыл из Москвы на свою должность в
Смоленск весьма довольным. Он имел личную беседу с Его Величеством и
получил щедрые подарки.
Полковник Корнелиус фон Бокховен, взятый в плен под Полоцком в
прошлом году, приехал в Москву, а вскоре после него — полковник Форрет,
взятый в плен тогда же.
336
Голландский посол м-р Бореел был принят в Москве . [123]
/л. 156/ 1663
Польский гетман Гонсевский, захваченный несколько лет назад нев далеке
от Вильно, был освобожден. Его обменяли на русских генералов, взятых под
337
Чудновом .
Наш полк перешел из Алексеевской в Панкратьевскую слободу.
На свадьбе у мистера Эннанда, где я был резчиком.
/л. 156 об./ Январь.
По прибытии в Москву я был настолько изумлен и поражен переменой
моего положения касательно платы, обычаев и общения, что если бы постоянно
не предавался обучению солдат и прочим полковым заботам, а в перерывах
между делами не общался с шотландскими офицерами полка (хотя по нраву они
весьма отличны от меня), то без сомнения впал бы в неизлечимый недуг. Да так
и было — в прошлом году из-за болезни, вначале жестокой, затем затяжной, я
был доведен до столь слабого состояния здоровья, что, верно, недолго
оставался бы в живых, если бы не искал и не принял другие средства к
существованию.

(пер. Д. Г. Федосова)
Текст воспроизведен по изданию: Патрик Гордон. Дневник 1659-1667. М. Наука.
2002

48
После пожалования в подполковники я избавился от хлопот по приказным и
полковым делам, кои перешли к капитану Мензису. Как старший капитан, он
должен был сменить меня в должности майора. Он был женат и нуждался в
пособиях помимо своего жалованья, а /л. 157/ поскольку майор ведет все
полковые дела, оная должность всегда сопряжена с некоторыми выгодами, в
коих в это время он имел большую надобность, чем я. К тому же я решил
сменить общество и приступить к общению с дамами, с прекрасным полом. Из
сих соображений я оставил полк и поселился в [Иноземской] Слободе. Но в этом
мире ни в чем нет постоянного счастья и довольства, и здесь я впутался в дела,
причинившие мне больше волнений, чем я мог вообразить.
За два прошедших года в страну прибыло множество иноземных офицеров,
иные с женами и детьми, но большинство без. Среди них многие, если не
большая часть, — люди дурные и низкие, никогда не служившие в почетном
звании. Они нанялись офицерами за пределами страны и обрели здесь твердое,
хотя и небольшое жалованье. Однако всегда надеясь на лучшее, одни — дабы
обосноваться, /л. 157 об./ другие — в расчете на благополучие и избавление от
нужды, брали в жены вдов или девиц, согласно своей прихоти. К тому же русским
от природы свойственно меньше доверять людям холостым, чем женатым, и это
соображение тоже побуждало кое-кого к [124] женитьбе. Итак, стремление к
сватовству и супружеству было всеобщим, а на свободных людей, кои [на это] не
отваживались, смотрели как на скучных, негодных, неблагонравных и
нежелающих оставаться в стране. Женщины и их родня использовали
всевозможные средства, дабы увлечь и приманить мужчин к помолвке.
Такие искушения выпадали и на мою долю, и множество прямых и
косвенных уловок к моему обручению применялось в различных домах, а
особливо в одном. С большими усилиями, со всем искусством, каким владею,
мне удавалось сохранять свободу, не навлекая вражды и ненависти. При этом я
оказался в великом затруднении; мысли мои и чувства были весьма расстроены,
предоставляя слишком обильную /л. 158/ пищу для раздумий, но отнюдь не
твердую почву для верного решения.

49
С одной стороны, в перемене моего положения я находил большие
опасности, неудобства и тяготы. Женитьба — один из важнейших поступков в
жизни человека, коим его счастье либо созидается, либо рушится; каждый по
крайней мере уповает на лучшее. Здесь же не приходится ожидать почти ничего
подобного. Браки с туземками не дозволяются, если не сменить наряд и не
принять их религию. Среди самих же иноземцев люди военные обычно бедны, и
по частям сделать состояние нельзя нигде: бремя содержания своего дома и
супруги велико, жалованье скудно, и, хотя медные деньги заменили на серебро,
это может дать лишь жалкие средства на жизнь. К тому же тот, кто свяжется с
женою, теряет свободу и не так способен перебраться в другую страну по случаю
мира и права на отъезд. Эти и многие другие доводы укрепляли мою решимость
не вступать в брак не только здесь, но и в Польше. Любовь к свободе и боязнь,
что я не смогу содержать супругу, лишили /л. 158 об./ меня там хороших партий с
весьма достойными особами, посредством коих я мог бы обзавестись роднѐю и
значительным состоянием.
С другой стороны, я обдумывал свои затруднения из-за видов, имевшихся
кое у кого на мой счет. Хотя до сих пор и посчастливилось устоять против оных,
но все же во хмелю у меня могли бы выманить слово, в коем я бы раскаивался
всю жизнь. Я размышлял и о том, что в женитьбе есть свои преимущества и
удовольствия, ибо при хорошем выборе можно обрести поддержку и покой в
домашнем обиходе, в болезни и невзгодах; кое-что, пусть и немногое, дабы
улучшить свое состояние и благополучие; также и родных. Да и одно из
величайших предназначений супружества — избегать греха и иметь потомство.
Что до содержания супруги, я вижу, как другие, располагая равным со мною
жалованьем, держат столь же хороший стол и выезжают в столь же добром
снаряжении, что и я. Посему я заключил, что [125] Господь благословляет это
состояние. К тому же холостяки, содержащие семью [без брака], проматывают
больше, чем потребно /л. 159/ на жену.
Что до свободы, то хотя женитьба — своего рода неволя, однако же самая
сладостная из всех. Привычка и общение придадут ей видимость постоянного
развлечения. Что до отъезда в другую страну — достойная супруга, помощь,

50
совет и прочие преимущества могут с избытком возместить любые подобные
трудности. Далее, это вызовет большее доверие и убежденность у русских и, в
конце концов, принесет величайшее в мире наслаждение без греха и надежду,
что такая перемена не только восстановит, но и укрепит мое здравие.
Итак, мои мысли боролись и метались между этими соображениями. Я
многократно призывал Всемогущего Бога, дабы Он соизволил направить меня к
лучшему. Наконец как-то вечером, в воскресенье, лежа на кровати в моей
комнате, я предался весьма глубоким раздумьям о своем настоящем положени и
и перебрал в уме все недостатки и достоинства его перемены. В итоге польза и
/л. 159 об./ удобство изменений и супружеской жизни превозмогли все прочее.
Я стал озираться и размышлять, где и на ком остановить мою склонность.
Преимуществом было то, что ни одна дочка или родственница военного
человека мне не откажет (что до остальных, их положение, воспитание и прочие
обстоятельства мне не нравились). Я позволил воображению объять всех
достойных особ сего города и, по зрелом рассмотрении всех частностей в
каждом случае, счел наиболее приятной и подходящей дочь полковника Филиппа
Альберта фон Бокховена. Едва тринадцати лет от роду, она статна, хорошо
сложена, мила лицом, набожна, скромна и хорошо воспитана достойной
матерью; ее отец — благородный джентльмен, старший полковник, большой
любимец царя и знати — был взят в плен в битве при Басе или Губарях около
338
двух лет назад и все еще пребывал пленником. Весьма важным побуждением
была и ее вера, единая с моей
/л. 160/ Приняв решение и устремив помыслы к сей особе, я искал
возможность открыть свои намерения, как вдруг вошел мистер Джон Эннанд;
человек буйный и опрометчивый, он был капитаном в Шотландии, а ныне
занимался здесь хирургией. Видя меня в меланхолии и тревоге, ему вздумалось
поднять меня, дабы нанести визит полковнику Корнелиусу фон Бокховену; тот
недавно вернулся из плена и жил в одном доме с предопределенной мною
возлюбленной, будучи с нею в родстве. Мистер Эннанд часто советовал мне
жениться, что благоприятствует здоровью, и называл самой подходящей ту же
особу, на коей я остановил выбор. Зная его как человека прямодушного, хотя и

51
безрассудного и непостоянного, я не желал доверять [126] ему никаких тайн,
доколе не приду к твердому мнению. Однако на сей раз я обронил пару слов,
подавших ему надежду, будто я склонен последовать его совету.
Явившись в дом [Бокховенов], я был очень любезно принят полковником и
провел в компании других иноземцев, кои собрались там прежде меня, /л. 160
об./ один или два часа. Когда общество разошлось, а я стал прощаться,
полковник удержал меня, чтобы стоя выпить еще один кубок, ибо я прибыл
последним. Между тем мистер Эннанд привел мою предрешенную
возлюбленную и развязно потребовал поднять тост в честь нас обоих. Эта
грубая шутка не пришлась мне по нраву, и я вскоре удалился.
Я никогда не любил открыто высказываться ни о чем, что не имел в виду
поистине, особливо в делах любовных. Хотя я часто общался с дамами и
339
ухаживал за ними a la mode , однако ни у одной не просил согласия на
супружество, ибо никогда не приходил к такой мысли. Теперь же, решившись, я
полагал, что сию мысль можно прочесть по моему виду и поведению.
Откладывать объяснение — значит вызвать упреки в недоверии или обмане,
коих я счел за благо поскорее избежать. Я не хотел, чтобы мои искренние
побуждения были запятнаны малейшим подозрением.
/л. 161/ Января 12. Вечером я отправился в дом моей милой, решив
сделать предложение ей, а также ее матери, если представится случай. Я застал
мою возлюбленную в одиночестве, без матери, которая куда-то отлучилась. Она
приветствовала меня, предложила сесть и сказала, что пошлет за матушко й. Я
ответил, что на сей раз нет нужды беспокоить матушку, ибо у меня важное дело к
340
ней самой, и я не могу задержаться надолго. Она поднесла мне чарку водки ,
по местному обычаю. Я сказал, что выпью во здравие ее милого. Она ответила,
что такого не имеет. Я переспросил и после подтверждения осведомился, не
примет ли она в услужение меня. Тут она зарделась, а я сказал, что это не лесть,
а мое истинное намерение; я пришел с целью предложить ей свои услуги.
Овладев собою, она заметила, что у нее есть отец и мать, и без них она ничего
341
говорить не может. Я возразил, что в нашей стране принято просить /л. 161
об./ прежде согласия у молодых дам, а затем обращаться к родителям, и со

52
словами нежности добивался ее ответа. Наконец она вымолвила, что будет рада
совету и велению родителей. Я этим довольствовался и, после сердечного
прощания, удалился.
Января 13, вторник. Узнав, что сегодня день рождения моей милой, я
раздобыл перчатки, ленты и тому подобное для подарков и обручения с нею,
согласно здешним обычаям. Когда ко мне явился мистер Эннанд, я поведал о
моих намерениях и взял его с собою к моей [127] возлюбленной. По прибытии я
пожелал ей счастья по случаю дня рождения и преподнес подарки. После кое-
каких отговорок и извинений она приняла оные по воле своей матери.
Предпослав ряд искренних заверений, я изложил дело ее матери. Та после
обычных любезностей и колебаний (особливо поскольку без /л. 162/ соизволения
мужа не могла дать твердого ручательства) согласилась. Она лишь просила
хранить тайну, пока не получено согласие ее мужа, и раз уж здесь его
ближайший родственник, просила меня прийти вечером, когда тот будет дома, и
изложить все ему. Я неохотно сие пообещал.
Вечером я явился туда снова и изложил дело полковнику, в коем встретил
некоторую строгость (ведь у него тоже были дочери): ни дочка, ни мать не вправе
давать уверений или полного согласия без одобрения отца. Но наконец мы
условились, что я буду допущен и принят в доме как жених, и это звание не
будет предоставлено никому другому, а [невесте] не посещать никаких свадеб,
торжеств и приемов без меня или моего соизволения, /л. 162 об./ Вот и все
ручательства, коих я смог добиться. Наблюдая сходные случаи, я был доволен.
342
В неустроенные и изменчивые времена и двойная игра считается честной .
Вопреки обещаниям и решимости молчать, через день-другой об этом
говорили по всему городу или Слободе. Перед незнакомцами сие усердно
отрицали, однако не признаться друзьям было нельзя.
Января 18. Подполковник Уинрэм женился на Джулиане Кит. Я был у них
резчиком, а моя милая — подружкой невесты. Несмотря на зависть и неприязнь
[к нам], мы веселились от души.
/л. 163/ Февраль. Я переехал на другую квартиру, поближе к жилищу моей
милой, где столовался и стирался как один из домашних.

53
22. Я написал к генерал-майору Драммонду в Смоленск, уведомив его о
нашей великой нужде из-за медных денег и о малой вероятности перемен.
343
/л. 163 об./ Марта 17. В день именин царя мы подали петицию,
представляя наше несчастное положение по причине дешевизны медной
монеты, коих ныне идет 15 за одну серебром, и просили платить нам в
серебряных деньгах, или же по их стоимости в медных, а иначе предоставить
нам свободный выезд из страны. Ответа мы не получили, кроме того, что Его
Величество примет сие во внимание. [128]
/л. 164/ Апреля 7. 344
11. Получил ответ генерал-майора Драммонда на мое письмо от 22
февраля, датированный в Смоленске 7-го сего месяца.
345
После кончины в Смоленске генерала Лесли был послан приказ генерал-
лейтенанту Далйеллу в Полоцк о производстве его в генералы и переводе в
Смоленск, дабы занять место покойного. По другому [приказу] генерал-майор
Драммонд стал генерал-лейтенантом. Генерал Далйелл вместо отъезда в
Смоленск явился в Москву с кое-какими жалобами, что немало рассердило
боярина Илью Даниловича.
/л. 164 об./ Май. Пока поляки утесняли Быхов блокадой, генерал-лейтенант
Драммонд выступил из Смоленска с отрядом примерно в 2500 конницы и пехоты
и прямым натиском разбил их в поле, прогнал через гать, перебив многих, а иных
захватив с малым уроном, снял блокаду и подкрепил город припасами и всем
346
необходимым, за что был щедро награжден царем .
Генерал Далйелл, обменявшись резкими словами с боярином Ильей
Даниловичем, остался в Слободе, возмущенный и недовольный.
16. Я написал к отцу, направив письмо Джону Лэнгу в Ригу. Я не имел писем
347
[от отца] после того, что получил в Варшаве, датированного в Охлухрис .
/л. 165 об./ Июня 15, понедельник. Я написал к генерал-лейтенанту
Драммонду в Смоленск.
К нашей великой радости и утешению медные деньги были отменены, и
нам выдали полуторамесячное жалованье серебром. Те, кто узнал об этом за
несколько дней, скупали все что могли раздобыть на свои медяки, а бесчестные

54
люди в приказе от имени Его Величества скупили почти всю древесину у
лесоторговцев. Скупка товаров повсюду шла так бойко, что самые сметливые,
особенно лавочники, заподозрили перемену денег и закрыли свои лавки.
При отмене денег было объявлено, что те, у кого есть медяки, должны
сдать их в казну, откуда им выплатят за оные серебром. 16-го несколько сот
рублей /л. 166/ были обменены по десять за один [серебром] лицам всякого
звания, а назавтра еще несколько — все сие дабы предотвратить мятеж, коего
опасались. Но большинство [129] людей, особенно солдаты, были настолько
удовлетворены серебром, что частным убыткам не придавалось значения.
Все это время Украина и казачество пребывали в весьма шатком
положении. На другом берегу Днепра Юрась Хмельницкий твердо стоял за
348
поляков. Петр Дорошенко тоже стал важной фигурой и старался возвыситься .
349
В Запорожье Иван Мартын[ович] Брюховецкий, сделавшись кошевым ,
претендовал на гетманство вследствие своих заслуг и согласия тамошних
казаков, кои притязали на основное право при выборе гетмана. Полтавский и
Гадяцкий полки также склонялись на его сторону.
Полковники переяславский, нежинский и черниговский вступили в сговор,
дабы один из них /л. 166 об./ стал гетманом, особливо Яким Семен[ович]
Сомсонко, или Сомко, — полковник переяславский и брат одного из них. Он
оказал весьма значительные услуги, оставаясь тверд и верен царю и охраняя
царские интересы на этом берегу Днепра, когда гетман Хмельницкий с казаками
отдались полякам и присягнули королю и Речи Посполитой под Чудновом в 1660
году; на оном основании и по прочим своим заслугам он уже давно не хотел и
слышать о соперниках. В столь неопределенном состоянии казачество
находилось более трех лет. Каждый кандидат стремился отстаивать
собственный интерес, а царь не мог или не желал обязать их к единодушному
согласию для выбора гетмана. Дошло до того, что в прошлом году Хмельницкий
отважился перейти Днепр с казачьим войском при поддержке польской конницы
и драгун, дабы изведать привязанность народа, но был взят врасплох между
Переяславом и Каневом, где потерял много людей. Все польские драгуны
погибли, попали в плен или утонули; из их офицеров были захвачены полковник

55
Веверский, подполковник /л. 167/ Шульц, капитан Хиннинг и другие, коих
доставили в Москву.
После сего поражения казаки на северном берегу Днепра, кои благоволили
к Юрасю Хмельницкому, утратили надежду и мужество и примкнули к прочим, так
что Хмельницкий потерял здесь влияние и более не брался в расчет. Да и
Дорошенко еще не столь прославился, чтобы стать соискателем [гетманства].
350
Некий Ханенко , храня верность полякам, держал небольшое отдельное
войско, однако им пренебрегали.
В это мгновение царь счел нужным побудить соперников на этом берегу
Днепра подчиниться вольному выбору казачества. Таким образом каждая
партия, полагаясь на свои заслуги перед царем и приязнь казаков, была
вынуждена согласиться на съезд или совет, [130] предстоявший в середине
июня месяца для избрания /л. 167 об./ гетмана. Всем полковникам и другим
казачьим чинам было велено держать совет со своими лучшими людьми.
351
Окольничий князь Даниил Степан[ович] Велико-Гагин был послан с
полковниками Инглисом, Штрасбургом, Ворониным, Полянским, Шепелевым и
Скрябиным с их полками, дабы охранять съезд, назначенный в Нежине, хотя
Брюховецкий и его партия предпочли бы Гадяч или окрестности оного. Прибыв в
Нежин, эти войска ожидали прихода казаков, кои явились в положенный [срок].
Переяславский полковник Сомко прибыл с великим числом хорошо
снаряженных казаков (это первый и главный полк на северном берегу Д непра) и
разбил лагерь перед Киевскими воротами. Нежинский полковник Васюта
[Золотаренко] вышел к нему со своими людьми и, хотя окольничий запретил ему
вывозить пушки, взял оные с собою. Видя это, окольничий послал к воротам
приказ пропустить их, несмотря на прежний прямой запрет, /л. 168/ ибо опасался
дать повод к недовольству или подозрению в пристрастии.
Более хитроумный Брюховецкий, будучи рекомендован окольничему и
получив кое-какие заверения из Москвы, стал лагерем с другой стороны. Оба
гетмана (ибо так они титуловались и звались их приверженцами) хотели держать
352
раду , или совет, там, где они располагались, а Сомко пригрозил, что если
[сбор] будет не на киевской стороне, он вернется в Переяслав. Но окольничий,

56
благосклонный к Брюховецкому, не согласился и поставил императорский шатер
353
на другой стороне.
Июня 16. Наутро и Сомко с Золотаренко по приказу перешли на другую
сторону и разбили стан возле партии Брюховецкого, но справа, хотя им было
велено стать по левую руку от московской дороги. Солдаты построились / л. 168
об./ справа, стрельцы — слева от шатра, а иные вокруг оного.
После полудня окольничий прибыл в шатер, куда немного погодя вошел
Брюховецкий, имел с ним беседу наедине и обеспечил поддержку своей партии.
Но сегодня ничего не удалось сделать, ибо (как полагали) Брюховецкому нужно
было время для сговора с партией Сомко.
Когда окольничий вернулся в город, Брюховецкий послал к нему сотника с
жалобою, что Сомко схватил нескольких казаков, отнял у них коней и отправил
354
300 верховых, дабы задержать Гвинтовку , так что он [Брюховецкий] был
355
вынужден отрядить тому на выручку полковника Нужного . Окольничий
прислал к Сомко майора с требованием, чтобы между ними не было никакой
вражды или раздора. [131]
Сомко заявил, что ничего не знает, разве только выслали каких-то
верховых, а Васюта сказал, что Гвинтовка держит /л. 169/ в оковах его брата и он
послал того освободить.
17. Около 10 часов утра окольничий с полками выступил к шатру и
расставил охрану. Сомко двинулся из своего лагеря со знаменами и оружием,
Брюховецкий также. По пути многие ветреные казаки покинули Сомко и
примкнули к Брюховецкому.
Окольничий послал к ним [приказ], дабы явились без оружия, на что те не
356
соглашались, но когда прибыл епископ , окольничий вышел с ним из шатра,
взяв указ Его Императорского Величества, и велел, чтобы Сомко и Брюховецкий
с офицерами и лучшими казаками оставили оружие и коней и шли к шатру. Так
357
они и сделали, только Сомко имел при себе саблю и сайдак .
/л. 169 об./ Пехотинцы выстроились по обе стороны. Окольничий, стоя на
скамьях с епископом, стольником и канцлером, стал читать указ императора о
выборах гетмана и о порядке избрания. Он не прочел и половины, как среди

57
казаков поднялся сильный гомон. Одни кричали: "Сомко!", другие:
"Брюховецкого!" и подкрепляли сие, бросая шапки в воздух. Когда принесли
358
бунчук и знамя Сомко, вооруженная пехота ринулась вперед, покрыла Сомко
знаменем и, возведя его на скамью, провозгласила гетманом. В этой толчее и
суматохе окольничий с прочими были оттеснены от скамьи и рады добраться до
шатра.
359
Тем временем доставили [оружие?] Брюховецкого, после чего казаки его
партии бросились туда, где стоял Сомко со /л. 170/ своим бунчуком, прогнали его
и его сторонников оттуда, сломали древко бунчука и убили того, кто держал
оный. Началась такая свалка и сумятица, что, если бы полковник Штрасбург не
метнул в [казаков] несколько ручных гранат, те снесли бы шатер. Но [гранаты]
расчистили пространство. Убитых и раненых бросили на месте, а Сомко, вскочив
360
на коня, вернулся в лагерь, причем его партия была в смятении. Булава и
литавры Сомко были также захвачены сторонниками Брюховецкого.
Брюховецкий вошел в шатер с епископом и окольничим и стал совещаться
о деле. Между тем Сомко прислал к окольничему просить о выдаче тела убитого
знаменосца и раненых, что было немедля приказано. Он просил также суда над
теми, кто /л. 170 об./ побил и переранил его людей. Окольничий дал ответ, что
люди Сомко сами затеяли свалку, сбежавшись с оружием, дабы силою сделать
его гетманом.
Окольничий послал Василия Непшина к Сомко и его полковникам, дабы они
пришли к шатру миром. Те отказались со словами, что [132] не смеют из страха
361
быть убитыми, как бунчужник — свояк Сомко, и что они уже избрали гетмана
362
. Итак, Брюховецкий был препровожден в свой лагерь с отрядом конницы.
Июня 18. Окольничий с епископом и всеми полками выступил к шатру. Двух
офицеров отправили к Брюховецкому и Сомко, дабы они явились к шатру с
полковниками и прочими чинами, а простой люд сошелся в поле, все без оружия,
— что те обещали сделать. После некоторого промедления, пока они
собирались, большинство людей Сомко перешло к Брюховецкому. Видя это,
[Сомко] с немногими пытался бежать, но, преследуемый /л. 171 / собственными
людьми, удалился в русский лагерь, где был принят со своими полковниками.

58
Чуть ранее Васюте было позволено уйти в город и отвести свою мать, жену и
детей в замок к Михаилу Михайловичу] Дмитриеву.
Видя, что с Сомко остались немногие, и опасаясь, что идущие на совет
казаки потребуют выдать его и его приверженцев для расправы, окольничий по
их просьбе отослал их (около 150 господ и прислуги) в замок под сильной
охраной из конницы и пехоты.
Брюховецкий задержался надолго, распоряжаясь новыми людьми, и на
запрос, прибудет ли он со своими к шатру с о ружием или без, ответил, что все
придут безоружными. Итак, конница выступила со знаменами, но без оружия и
построилась полумесяцем, рогами к шатру. Затем явилась пешком безоружная
363
чернь , или простой люд, и расположилась посреди конницы. Брюховецкий дал
364
знать, когда все было готово. Окольничий и епископ со товарищи вышли под
365
охраной протазанщиков в середину круга, куда сошлись и Брюховецкий со
366
всеми полковниками, сотниками, /л. 171 об./ атаманами, есаулами и прочими
и объявили, что Брюховецкий избран гетманом. Окольничий пожелал, дабы тот
со своим бунчуком обошел круг. Когда он совершал сие, при его приближении
все знамена склонялись перед бунчуком, а [казаки], подбрасывая шапки,
выражали согласие и приязнь.
Окольничий с епископом вошли в шатер, куда последовал и Брюховецкий.
367
Ему предложили пойти в соборную , или кафедральную, церковь вместе с
полковниками, сотниками и проч., принести клятву верности и принять грамоту
Его Величества. Он сказал, что будет готов вскоре, ибо вынужден немного
задержаться, дабы утихомирить простой люд, коему вздумалось требовать
выдачи Сомко и Золотаренко с их приверженцами. Затем все отправились в
город, и гетман принес клятву верности в кафедральной церкви и целовал
Евангелие. В этот день и назавтра клятву давали полковники и другие казачьи
чины. Гетман, присягнув, получил от окольничего грамоту Его Величества,
написанную по большей части золотыми буквами на пергамене. В замке и городе
палили из всех орудий. [133]
/л. 172/ Дабы изъявить преданность и добрую волю Его Величеству и
народу, гетман предложил способ для содержания гарнизонов Его Величества на

59
Украине: плужные деньги, обычно платившиеся королю Польскому, и зерно,
присвоенное полковниками, можно обратить к этой цели; округу гарнизонов на 15
верст предоставить губернаторам и офицерам для пастбищ и сенокосов; брать
368
оброк с мельниц и т.д. Сие было очень хорошо воспринято при дворе.
Брюховецкий со своими казаками ушел из Кропивны, а затем русские по лки
с окольничим выступили из Нежина в Путивль.
Соперник Брюховецкого Сомко, Золотаренко и прочие остались узниками в
Нежине по желанию гетмана. Позже, когда он написал в Москву, их было
приказано передать ему. Он велел доставить их в Борзну и, после краткого /л.
369
172 об./ процесса, отрубить им головы — к великому недовольству многих
знатных казаков, кои видели в них лиц весьма заслуженных, добрых воинов и
считали, что те получили слишком суровое воздаяние за охрану царских
интересов на этом берегу Днепра за три минувших года, вопреки всякой силе и
прочим искушениям.
Все это время я пребывал в Москве, утешаясь умеренным образом в
хорошем обществе, особенно генерала Далйелла, с коим я свел и поддерживал
тесную дружбу.
У меня осталось около сотни дукатов из шести[сот], что я привез с собою. Я
заказал себе изысканный наряд со всеми сообразными вещами, что стоило мне
почти столько же.
/л. 173/ Июля 1, среда. Я написал к генерал-лейтенанту Драм-монду в
Смоленск с уведомлением о происшедшем и просьбой сделать все возможное
для освобождения полковника фон Бокховена.
Генерала Далйелла, от недовольства прожившего несколько недель в
Слободе, наконец соблазнили на уступки. Помирившись с боярином, он получил
удовлетворение и отправился в город.
Царский фаворит Афанасий Лаврентьевич Нащокин, отправленный в
Польшу, возвратился с малым успехом и сообщил, что в Польше идут великие
приготовления к нашествию.
10. Я получил письмо от генерал-лейтенанта Драммонда, датированное в
Смоленске] 1 июля — ответ на мое от 15 июня.

60
/л. 173 об./ Июль. [134]
Мы весьма опасались замышляемого поляками вторжения. Князю Якову
370
Куденетовичу Черкасскому было приказано идти из Москвы к Севску. Многие
[лица] всех чинов были призваны на службу. Генерал-лейтенант Никол[ас]
371
Бауман со своими полками также выступил из Москвы. Но когда принесли
сведения, что поляки не наступают, князю Якову было велено оставаться там,
где его застанет приказ, до дальнейших распоряжений Его Величества.
Полковник Дэниэл Крофорд пожалован генерал-майором.
Генерал Далйелл, получив удовлетворение, был также отпущен в
Смоленск.
Генерал-лейтенанту Драммонду было послано поручение условиться со
Статкеевичем о размене пленных и заключить соглашение.
Написал к генералу Далйеллу, напоминая об усилиях по освобождению
полковника фон Бокховена.
/л. 174/ Августа 7. Я получил письмо от генерал-лейтенанта Драммонда,
датированное 30 июля в Смоленске, в ответ на мое от 1 июля.
Я получил письмо от генерала Далйелла, датированное в Смоленске 8
августа, с обещанием приложить все силы для избавления полковника фон
Бокховена и с добрыми надеждами, ибо генерал-лейтенанту Драммонду уже
поручены переговоры со Статкеевичем об освобождении пленных.
/л. 174 об./ Август.
Написал к генерал-лейтенанту Драммонду, который отбыл из Смоленска
для переговоров со Статкеевичем, просил его сделать все возможное для
освобождения полковника фон Бокховена.
/л. 175/ Сентябрь
372
Мы узнали о прибытии в Архангельск английского посла графа Карлайла
с супругою и большой свитой.
Получил письмо от генерал-лейтенанта Драммонда, датированное 7
сентября, с известием, что переговоры прерваны.
10. Написал к капитану Джеймсу Мартину в Смоленск. [135]

61
Литовские войска под командой гетмана Паца пришли и разбили лагерь у
Мигнович, простояли там около двух недель и разграбили все до самых ворот
Смоленска. Они выступили на Украину для соединения с королем и коронной
армией, кои, по слухам, идут от Киева. В сих войсках было около 12 000 человек.
13. Написал к генералам Далйеллу и Драммонду.
/л. 175 об./ Получил письмо от генерала Далйелла, датированное в
Смоленске 25 сентября, и другое от капитана Мартина, датированное там же 24
сентября; первое в ответ на мое от 13-го, второе в ответ на мое от 10 сентября.
/л. 176/ Октябрь.
Получил письмо от генерал-лейтенанта Драммонда, датированное в
Смоленске последним днем сентября.
Майор Монтгомери прибыл в Москву.
Литовский гетман Сапега явился с небольшим войском, стал лагерем
недалеко от Смоленска, и отряды его разорили всю область до ворот Смоленска
и Дорогобужа. Генерал-лейтенант Драммонд получил приказ выступить с
несколькими полками и прикрыть или защитить округу.
373
Я получил письмо от английского посла и еще одно от мистера Брайена
с сообщением, что посольской свите недостает кое-каких вещей, и просьбой ко
мне раздобыть оные без огласки, дабы никто не узнал. То были две серебряные
трубы с завесами, на коих [изображается] герб милорда (оный был мне прислан),
12 алебард или протазанов с бахромою [цвета] его ливрей и т.д. Два дня спустя я
ответил, что все будет готово к удовольствию [посла] и в должный срок.
/л. 176 об./ Октябрь.
Получил два письма от генерал-лейтенанта Драммонда, датированных в
Смоленске 21 и 25 сего месяца с известием, что полковник Бокховен доставлен
во Шклов. Поскольку за него требуют много пленных, я должен испросить для
него особый указ, дабы в Смоленск были присланы знатные пленные, каковых
там немного.
374
Боярину Петру Васильевичу] Шереметеву велено идти на службу к
Севску. [136]

62
Самому царю было угодно дать смотр всем дворянам и обратить особое
внимание на их экипировку.
Часто расспрашивая о знатных польских пленных, я наконец узнал о
нескольких, сидящих в Муроме, чьи имена я подал в прошении, дабы их
отослали в Москву и переправили в Смоленск к генерал-лейтенанту с приказом
обменять их или других на полковника Бокховена. Сие было дозволено, и
соответствующий приказ о них отправлен.
/л. 177/ Ноябрь.
Получил письмо от генерала Далйелла с известием, что поляки
полновластные хозяева всего южного берега Днепра и о жидается их
наступление на Украину. Письмо датировано 31 октября.
Получив указ императора к генерал-лейтенанту Драммонду отдать любых
пленных, коих поляки попросят за полковника *10, 14, 16.* фон Бокховена, я
написал к [Драммонду] три разных письма; последнее — через курьера с
императорским указом и рекомендациями от бояр Ильи Даниловича и князя
375
Никиты Ивановича Одоевского .
/л. 177 об./ 376
/л. 178/ Декабрь.
Король Польский, собрав армию у Белой Церкви, выступил к Киеву, но
бывшие при нем казаки разубедили его штурмовать Киев (который он мог бы
тогда очень легко взять, ибо оный не был хорошо укреплен и защищен). Он
пересек Днепр выше Киева, прибыл в Остер, и отряды его опустошили весь край;
затем повернул к Чернигову, а оттуда на Кролевец, который, как и все
неукрепленные города, где не было русских гарнизонов, сдался ему и получил
охрану.
/л. 178 об./ Декабрь.
Получил письмо от генерал-лейтенанта Драммонда, датированное 7
декабря, с известием о получении моих писем от 10, 14 и 16-го прошлого месяца
с императорским указом и рекомендациями от бояр Ильи Дан[иловича] и к[нязя]
Никиты Иван[овича] касательно полковника Бокховена. Теперь, имея приказ, он
обещал сделать все, что в его силах, ради освобождения [полковника].

63
Получил письмо от генерала Далйелла, датированное 16 декабря, с
известием о доставке 120 пленных из людей Сапеги и добрыми надеждами на
избавление полковника Бокховена.
Получил письмо от генерал-лейтенанта Драммонда, датированное 17
377
декабря, с известием, что Пац сделался польным гетманом ; [137] [Драммонд]
получил письмо от полковника Бокховена с просьбой о деньгах, кои постарается
выслать ему при верном случае, и будет радеть, сколько сможет, дабы
обеспечить ему свободу.
К концу декабря боярин Петр Васильевич Шереметев прибыл с войском в
Путивль и, поскольку гетман Брюховецкий находился в Нежине лишь с малым
числом людей, после ухода короля из Остра прибыл в Батурин, где стоял Кирила
Осип[ович] Хлопов с полковником Иоганном Штрасбургом.
378
Окружность стен Путивля составляет 1928 императорских сажен . [138]
/л. 179/ 1664
Января 1, пятница. Мы известились, что английский посол празднует
Рождество в Вологде.
Наш полк перешел в Панскую и Троицкую слободы.
Боярину князю Якову Куденетовичу Черкасскому было велено идти,
согласно сведениям [о неприятеле], то к Севску, то к Смоленску. Теперь же,
когда стало ясно, что литовская армия движется на Украину на соединение с
коронной армией, он получил приказ выступить в Калугу и далее на Украину.
Генерал-лейтенанту Драммонду было велено встречать его в Волхове, а
генералу Далйеллу со смоленским войском — идти вослед и соединиться с
Черкасским.
Белгородское войско во главе с князем Григорием Григорьевичем
[Ромодановским], согласно приказу, выступило к Путивлю.
Я купил вороного коня у м-ра Хоффмана за 30 рублей.
/л. 179 об./ Коронная армия явилась под Глухов и осадила оный, подводя
апроши и мины и готовя фашины, лестницы и все необходимое для штурма.
Литовская армия, пройдя мимо Брянска, стала лагерем близ Севска. Князь
Яков Куд[енетович] Чер[касский] с московским войском прибыл в Волхов.

64
В Глухове начальствовал полковник Дворецкий; там находилось великое
число всякого рода людей, и все были полны решимости защищаться до
последнего. Несколько дней ушло на метание бомб и пушечный обстрел стен и
зданий. Приготовив мины, [поляки] взорвали оные и пошли на штурм, но мины не
возымели желаемого действия, и те были отбиты с многочисленным уроном.
Утратив надежды на успех, [король] выступил к Севску, где соединился с
литовской армией. Через несколько дней [поляки] узнали, что войска императора
надвигаются на них со всех сторон, к тому же солдаты были утомлены, и среди
них начались болезни. Отправив прежде артиллерию и отпустив татар в
379
обратный путь по /л. 180/ Муравскому шляху , король со своими войсками
380
выступил по дороге между Новгородом и Трубчевском; [он] выставил сильный
арьергард и разослал повсюду разъезды на добрых лошадях, дабы избежать
внезапного удара.
В Москве мы получили 1200 человек на обучение всего за три дня (затем
[было дано] еще два дня), дабы приготовиться к смотру и [139] стрельбе перед
Его Величеством. Я с офицерами обучал их на Неглинном ручье от рассвета до
темноты, давая лишь час в полдень на обед. Оружия и боевых припасов для них
было взято столько, сколько мы просили.
/л. 180 об./ Января 14. В поле у Новодевичьего монастыря соорудили
возвышение, и все пехотные полки были выведены из Москвы и расставлены a la
hay 381 . Стремянной полк 382
был построен вдоль ограды вокруг помоста, а наш —
383
1600 человек в двух батальонах, или эскадронах , — во фронт за пределами
оной. Император, проследовав через стрелецкие полки, стоявшие по обе
стороны дороги, поднялся на возвышение. 50 пар литавр на высоком дощатом
помосте все время издавали нестройный гул. Затем полкам было приказано
открыть огонь, что они и исполнили поочередно, хотя очень нестройно, начиная с
ближайших от города, а после — Стремянной и выборные полки, стоявшие
справа от нас. Когда все закончили, мы сперва выстрелили из своих шести
орудий, потом из мелкого ружья, каждый эскадрон отдельно и все словно
единым выстрелом; во второй и в третий раз — так же. Сие настолько
понравилось Его Величеству, что он приказал нам дать еще один залп, и мы

65
сделали это весьма успешно. Когда стемнело, мы разошлись. За нашу отличную
384
стрельбу генерал-майор , вовсе не утруждавший себя обучением солдат,
385
получил щедрую награду, /л. 181/ а нам прислали лишь "стол вместо корма" ,
т.е. обед. Так волам, что более всех трудятся ради хлеба, достается наименьшая
доля оного.
Я получил письмо от генерала Далйелла, датированное 8 января и
присланное мне генерал-лейтенантом Драммондом (оно направлено нам обоим),
с известием, что по письму полковника Бокховена [генерал] снабдил его
деньгами.
Польский отряд, конвоировавший деньги и прочие припасы для армии,
разбит полковником Штрасбургом, а казна захвачена.
/л. 181 об./ Февраля 6, суббота. Английский посол простоял два дня в
Ростокине. Из-за ошибки гонцов, сновавших по Тверской дороге, откуда обычно
прибывают послы всех стран и где с обеих сторон были расставлены иноземная
и русская пехота и кавалерия, 5 февраля послу не удалось совершить въезд [в
Москву] и пришлось с великим неудобством ночевать в деревеньке Прутки, что
весьма его возмутило. Он отправил письмо к Его Величеству, изложив эти
обстоятельства и восприняв сие как оскорбление. Он требовал [140] извинений
до своего въезда, но когда его пообещали удовлетворить, приготовился к оному.
Свита его была не столь многочисленна, сколь нарядна, в богатых ливреях, и все
дворяне прекрасно одеты. Ему оказали самый блестящий прием с обычными
церемониями, на что сам император с императрицей и всей высшей знатью
взирали с городских ворот. Было уже поздно, когда [посол] добрался до своего
жилища — большого каменного дома на широкой улице.
/л. 182/ Февраля И. Английский посол имел первую аудиенцию. Его
сопровождали обычным образом, и все дары везли и несли перед ним.
386
Инфантерия была выстроена по обеим сторонам пути, а кремль , или замок,
переполнен.
13. Английский посол имел вторую аудиенцию и первые переговоры.
17. Английский посол на вторых переговорах.

66
/л. 182 об./ Когда король Польский со своими войсками выступил в Почеп,
боярин князь Яков Куд[енетович] Черкасский двинулся из Карачева к Брянску с
приказом преследовать их, а боярин Петр Васильевич] Шереметев, боярин князь
Григорий Григ[орье-вич] Ромодановский и гетман соединились под Воронежем
387
. Они прибыли в Короп, где, узнав об уходе поляков, решили разделиться.
Гетман направился в Переяслав, князь Григ[орий] в Аохвицу, а Петр
Васил[ьевич] в Кролевец. Последний имел приказ примкнуть к боярину
Черкасскому в Почепе, но был отозван и пошел в Севск.
Король Польский с великим трудом отвоевал Могилев, потеряв много
людей; регимент полковника Калькштайна был разгромлен и погиб, а сам он со
многими другими схвачен, но сие произошло в марте.
Я получил письмо от генерал-лейтенанта Драммонда, датированное в
Волхове 18 февраля.
Февраля 29. Граф Карлайл имел переговоры в третий раз, и все так же с
388
малым успехом .
/л. 183/ Май.
Майора Монтгомери убедили жениться на вдове — сестре супруги генерал-
майора [Крофорда].
2. Согласно приказу, на рассвете я выступил из Кожевников с полком в два
эскадрона, с 3 орудиями перед каждым эскадроном, и [141] в 7 часов утра
построил полк на поле между Слободою и Покровским. В пути меня задержала
389
поломка осей и орудийных l'affuits , отчего канцлер пришел в ярость и стал
браниться, но, не добившись особого внимания, улизнул.
Около 10 часов мы с полком в добром строю прошли через усадебный двор
императора в Покровском; Его Величество со всеми придворными взирали из
окон. Сегодня в полку было 780 человек — многие разбежались с тех пор, как
нам приказано идти на службу.
/л. 183 об./ Мая 4. Я простился с друзьями и знакомыми в Слободе.
Послал приказ офицерам ночевать близ полка и назавтра быть готовыми к
походу.

67
5. Попрощавшись с моей возлюбленной и ее родными, после завтрака я
поехал к полку в Кожевники и, велев бить сбор, прибыл на плац-парад. Но все
солдаты так напились, что я не мог собрать их и за 3 или 4 часа, а когда
произвел смотр, 60 или 80 из них не оказалось — они сбежали. Я велел
разыскать по квартирам их оружие и снести в одно место, оставив капитана
Кэмпбелла (ибо майор Мензис был болен), дабы сдать оружие и брошенные
вещи в приказ.
Около 2 часов я выступил и разбил лагерь между новонаселенной
390
церковью, или монастырем, и усадьбой императора на Воробьевой горе , где
мы покормили коней сеном, ибо трава еще не выросла. Отсюда я отправил в
Слободу слугу с нижеследующими записками к моей возлюбленной и ее матери:
/л. 184/ Мая 5. Любовь моя,
Будучи обязан уведомить генерал-майора о состоянии полка, я рад был
посредством сего поцеловать Ваши руки и всегда буду счастлив любому случаю
изъявить Вам мою искреннюю привязанность. Мы стоим лагерем в поле и
вспоминаем здесь друзей кубком наилучшего напитка, что у нас есть. Прощайте,
дорогая и единственная любовь моя, и подумайте о том, кто пребудет навеки
Вашим любящим и верным слугою —
П. Гордон
Дорогая матушка,
При сей возможности, вернее, донесении, я не мог не выразить Вам
искреннюю и нижайшую благодарность за всю Вашу доброту и передать
заверения в моем неизменном почтении к Вам и страстной привязанности к
Вашей дочери. Благоволите быть нежной с нею и не позволяйте ей грустить.
Прошу Вас позаботиться, дабы залечить ногу моего коня, и извинить меня за
такое беспокойство, что я [142] вынужден был доставить Вам; расходы на его
прокорм и лечение я возмещу с величайшей признательностью. На прощанье
остаюсь
Вашим любящим и покорнейшим сыном до смерти,
П.Г. 391

68
/л. 184 об./ Мая 6. Мы выступили около полудня и расположились у
ручейка, где имелась трава для лошадей, хотя и немного. Сюда к нам прибыл
генерал-майор.
7. Мы выступили после завтрака. Поскольку ночью кое-кто из наших солдат
сбежал, мы приказали большинству офицеров следовать позади и на флангах,
что не помогло, ибо многие разбежались и сегодня. Пройдя 15 верст, мы стали
лагерем у ручья. Отсюда я написал к моей возлюбленной:
Любовь моя,
Благоволите узнать, что я, слава Богу, в добром здравии и способен на
многое ради Вас и себя самого. Только ободритесь и будьте веселы, для меня
же будет большим утешением это слышать. Передайте поклон Вашим братьям,
сестрам Брайен и Меверелл и всем Вашим домашним. Прощайте, тысячу раз
единственная любовь моя, и подумайте о том, кто есть и навсегда останется
Вашим любящим и верным слугою
P.S. Пишите ко мне, хотя бы пару строк, как можно чаще.
/л. 185/ Мая 8. Мы выступили рано и обедали у ручья, примерно за 10
верст, а затем в 8 верстах далее стали на ночлег, где довольно хорошо
устроились на траве в топкой низине.
Я получил письмо от мадам Бокховен с просьбой не писать ей "матушка",
пока я не поговорю с ее мужем, — из боязни недоразумений, если [письмо будет]
перехвачено; [она сообщила] также, что польских пленных, кои должны быть
обменены на ее мужа, немедленно отправят в Смоленск.
Я получил от миссис Брайен письмо, полное любезностей, и бутылку сухого
Канарского вина. Пришла и записочка от моей возлюбленной.
9. Мы выступили и стали лагерем близ Можайска, где нас встретил
392
прибывший из Смоленска капитан Далйелл и провел с нами всю ночь. С ним я
написал к моей возлюбленной. С капитаном Далйеллом получил письмо от
генерала Далйелла, датированное в Смоленске 20 апреля [16]64. [143]
Любовь моя,
Ныне ничего не имею сообщить кроме того, что (слава Богу) в походе я
чувствую себя прекрасно. Прошу Вас, дорогая, не горюйте и утешьтесь. Поклон

69
мой Вашей матушке, мадам Палмер и нашим добрым сестрицам Брайен и
Меверелл, не забывая и Ваших братьев. Остаюсь
Вашим преданным другом и слугою
P.S. Не премините написать с капитаном Далйеллом — это верная
возможность.
/л. 185 об./ Мая 11. Мы пришли и разбили лагерь с удобством — у нас были
дрова, вода и довольно хорошая трава — немного не доходя Можайска.
12. Мы обедали под Можайском, откуда я написал к моей милой:
Любовь моя,
Поскольку Богу угодно до сих пор хранить меня во здравии, великим моим
утешением и счастьем всегда будет слышать то же и о Вас. Мой поход пока
довольно сносен, как в отношении дороги, так и иных удобств. Умоляю Вас,
дорогая, не откажите мне в единственной радости, что еще остается, — узнавать
о Вас при каждом случае, доколе Богу не будет угодно ниспослать нам
счастливую встречу. Надеюсь, она будет скорой, иначе рассудок и уверенность
меня покинут. Пока же прошу Вас повеселеть и позаботиться о себе ради нашей
любви. Поклон Вашим братьям, сестрице Меверелл и всем друзьям. Остаюсь
Вашим навсегда верным другом и преданным слугою,
П.Г.
Написал также к ее матери и к миссис Брайен с благодарностью за бутылку
вина.
/л. 186/ Мы прошли очень трудным путем, по причине лесов и топей с
деревянными мостками, до Вязьмы и недалеко оттуда пересекли реку Борисфен.
Верстах в 15 от оной [мы] оказались у границы между поляками и русскими,
393
согласованной по Поляновскому договору .
Мая 17. Любовь моя,
Избрав верность спутницей и правительницей всех моих поступков и
стремлений, я не буду, вопреки Фортуне, подвержен никаким враждебным
случайностям или неудачам. Любовь моя, питая твердое убеждение в
неизменной Вашей привязанности, прошу Вас воздать [144] мне справедливость
и поверить, что ни время, ни отдаленность нимало не ослабят моего страстного

70
расположения к Вам. Я, слава Богу, по-прежнему пребываю в добром здравии и
надежде, если мои сведения верны, скоро с Вами свидеться. Пока же
позаботьтесь о себе и не забывайте того, кто есть и навек останется
Вашим неизменным другом и слугою
/л. 186 об./ Получил письмо от генерал-лейтенанта Драммонда, дающее
добрые надежды на избавление полковника Бокховена: король Польский
повелел, дабы его и полковника Монастырева доставили во Шклов и
освободили.
Мы прибыли в Дорогобуж. Дорога стала лучше, а местность приятнее с
наступлением весны, и все казалось более привлекательным. Итак, мы прибыли
в Смоленск 25-го. Генерал-майор отправился туда с квартирмейстерами
накануне, мы же почти до вечера стояли на Облонье, пока не распределили
квартиры.
Как только я сюда явился, мне сообщили, что уполномоченные вступили в
переговоры под Красным, верстах в 40 от Смоленска.
Мая 26. Я написал к моей возлюбленной и ее матери.
27. Я получил письмо от возлюбленной и еще одно от ее матери .
/л. 187/ Июня 1. Первая встреча уполномоченных у Красного.
Мы узнали, что полковник Джеймс Эбернети, вступив в бой с отрядом
конницы Чарнецкого, убит под Киевом.
Мы узнали также, что гетман Брюховецкий перешел с войском Днепр и
многие города ему сдались. Он осадил Чигирин и штурмовал оный, но после
гибели при штурме полковника Штрасбурга отступил оттуда.
Капитан Далйелл вернулся из Москвы и привез мне письма от моей
возлюбленной и ее матери.
/л. 187 об./ Июня 7, вторник. Написал к моей возлюбленной с русским
гонцом:
Любимая моя,
Я получил Ваше письмо через капитана Далйелла и чрезвычайно рад
слышать о Вашем добром здравии. Что до меня, то хотя я и здрав телесно, но
Богу ведомо, как далек от довольства и счастья, ибо настолько разлучен с Вами.

71
Если бы мысли в своем стремлении могли вызвать или возбудить ответное
чувство в предмете оных, Вы бы ощутили, как часто я думаю о Вас. Однако мое
[145] утешение в том, что я не могу думать о Вас без радости и удовольствия, а
если и случится сетовать про себя, то не на любовь и не на Вас, но на нашу
тяжкую участь. Дорогая моя, позаботьтесь о себе и будьте твердо убеждены в
моей преданности, как я в Вашей. Надеюсь, Господь вскоре воздаст нам полным
счастьем за столь томительное ожидание. Пока же позвольте мне узнавать о Вас
при каждой возможности. Поклонитесь от меня всем верным друзьям. Пребываю
Вашим неизменным другом и преданным слугою
P.S. Благодарю сестрицу Брайен за два первых слова в Вашем письме
через капитана Далйелла.
/л. 188/ Июня 8. Снова написал к моей возлюбленной с подполковником
394
Холмсом .
395
9. Снова написал с денщиком .
Я поехал в Красный хлопотать перед уполномоченными о полковнике
Бокховене.
10. Я вернулся из Красного.
11. Я послал в Москву слугу с известием, что пленные, коих предстоит
обменять на полковника Бокховена, прибыли в Смоленск и что я задержал их
отправку в Красный, пока мы не удостоверимся, что полковника Бокховена за них
отпустят.
12. Я написал с подполковником Холмсом к моей возлюбленной и ее
матери.
Я распорядился написать письма от мадам Бокховен ко всем
уполномоченным особливо, весьма горестным слогом, с просьбой к ним
сжалиться над нею и над положением ее мужа и добиться его освобождения. Я
самолично доставил и вручил оные в Красном.
/л. 188 об./ Июнь. Боярин князь Яков Куденетович Черкасский, получив в
Брянске приказ выступить в Смоленск, прибыл туда со своим войском 20-го и
стал лагерем на Днепре ниже города.
396
Когда явились генералы , я часто бывал в их обществе.

72
В это время губернаторами в Смоленске были князь Федор Федорович
Куракин 397 и его соратники Алексей Иванович и Алексей Петрович Головины.
22. Написал к моей возлюбленной и ее матери с Дмитрием.
Я получил письма моей возлюбленной и ее матери от 12 июня. [146]
Я ездил в Красный и хлопотал перед уполномоченными об избавлении
полковника Бокховена.
28. Написал к моей возлюбленной и ее матери в обычном духе — в ответ
на их [письма] от 12-го.
Получил письма моей возлюбленной и ее матери от 20 июня, в ответ на
мои, с подполковником Холмсом, и письмо сестрицы Брайен от 23-го — все
через моего слугу Станислава.
/л. 189/ От моего слуги и из писем я узнал, что 17-го английский посол
отказался от императорского подарка — соболей, со словами, что ему не
пристало извлекать никакой выгоды для себя, ибо в деле своего повелителя,
ради коего явился, он не получил удовлетворения; два дня спустя подарок,
который он преподнес от себя при первой аудиенции, был возвращен. 24-го
[посол] отбыл из Москвы в сторону Швеции.
Июня 24. Я поехал в Красный.
25. Я вернулся.
26. Получил письма из Москвы.
28. Отправил в Москву слугу, с коим написал к друзьям, извещая их о
положении дел.
/л. 189 об./ Июля 1. Получил письма из Москвы.
2. Армия выступила из Смоленска.
Некий Джон Брюс привез письмо от нашего короля к императору в
интересах генерала Далйелла и генерал-лейтенанта Драммонда — об их отпуске
[из России]. Генерал-лейтенант отправился с оным в Москву.
3. Написал к моим родным в Шотландию с Джоном Брюсом.
Уполномоченные, проведя ряд съездов под Красным, *10.* вернулись в
Смоленск, и Афан[асий] Лавр[ентьевич] Нащокин поехал в Москву за новыми

73
указаниями. При сем случае я написал к моей возлюбленной и к ее матери и
послал возлюбленной несколько картин.
1[1]. Получил письма от моей возлюбленной и ее матери, датированные 30
июня.
398
14. Написал к генералу Далйеллу в армию, при Мигновичах .
Армия медленными переходами выступила к Мигновичам, а затем на
Шклов.
18. Написал в Москву с майором Бугримовым. [147]
19. Получил письмо от генерала Далйелла, датированное 16-го, близ
Кадина, в ответ на мое от 14-го.
21. Написал к полковнику Бокховену с Отрепьевым.
22. Получил письма из Москвы и Казани.
/л. 190/ Афан[асий] Лавр[ентьевич] Нащокин вернулся с новыми
указаниями, и к польским уполномоченным послали гонца, предлагая опять
собраться в прежнем месте.
Пришел также приказ князю Юрию Алексеевичу командовать армией, а
князю Якову Куденетовичу явиться в Москву.
Июля 26. Князь Юрий Алексеевич] Долгорукий выступил из Москвы с
воинской торжественностью.
Получил письма моей возлюбленной и [ее] матери от 10 и 12 сего месяца.
Василий Яковлевич Дашков назначен и послан в Англию с жалобой на
поведение здесь графа Карлайла.
/л. 190 об./ Августа 1, понедельник. Уполномоченные отправились из
Смоленска на свой съезд под Красным.
2. Написал к моей возлюбленной и ее матери и послал возлюбленной
янтарный крест со слугой Якобсом.
3. Князь Яков Куд[енетович] Черкасский проследовал в Москву, а с ним и
генерал-лейтенант Бауман.
4. Написал к моей возлюбленной и ее матери и к генерал-лейтенанту
Драммонду с Робертом Стюартом.
Я написал к генералу Далйеллу.

74
8. Получил письма из Москвы.
10. Написал в Красный.
12. Получил ответ из Красного.
Я ездил в Красный и хлопотал перед уполномоченными об освобождении
полковника Бокховена, но с малым успехом.
15. Получил письма из Москвы через Дмитрия.
Получил письма моей возлюбленной и [ее] матери от 20 и 22 июля через
моего слугу Василия — не слишком приятные.
18. Нас известили из Москвы, что царевич Сибирский, будучи у руки
императора, проследовал через замок с военным шествием. При нем были 4
399
приказа стрельцов , эскадрон из выборных полков, полк конницы, 4 роты
400
городовых , полк ван Кампена, его соратник [148] князь Дан[иил] Степанович]
Велико-Гагин, 4 [тяжелых] орудия и 32 полевые или полковые пушки со
стрельцами.
/л. 191/ Августа 19. Сердце мое,
Я получил Ваши письма с моим слугою. Я ожидал от них иного настроения:
ведь в прежних письмах Вам угодно было заметить, что отсутствие верных
возможностей не позволяет Вам выражаться чистосердечно и свободно. Но если
ревность и сомнения в моей преданности — самые чистосердечные выражения,
кои Вы изволите присылать со столь верным подателем, как мой собственный
слуга, то я не знаю, что и думать.
401
Просьба слуги об "Orlando Furioso" без моего указания не должна была
Вас так обидеть. Что же до слов сестрицы Брайен, то Вам известен ее веселый
нрав. Но, если при невозвращении Вашего отца я не приеду в Москву, в том не
будет моей вины.
Вы подписались "столь же моею, сколь и я Ваш". Если бы Вы были столь же
моею, сколь я Ваш, мы давно бы соединились перед светом, как уж ныне (в моем
мнении) перед Богом. Но пусть все идет так, как угодно Господу. Время, Фортуна
и Ваша нелюбезность могут сделать меня отверженным и несчастным, но
402
неверным — никогда. Я желал бы Вам иметь здесь clandestinus , который мог
бы надзирать и сообщать Вам о моем поведении — нахожу ли я утехи в

75
обществе каких-либо подруг и в какой печали и уединении провожу дни и ночи.
Возможно тогда, пусть не из /л. 191 об./ любви, а лишь из жалости и милосердия,
Вы бы мне сострадали. Ничего более, поклонитесь только Вашим братьям и
всем верным друзьям. Пребываю, как прежде,
более Вашим, чем Вы можете быть, или будете, моей,
П.Г.
403
Мы узнали, что литовский обозный захвачен отрядом, высланным из
404
войск князя Петра Алексеевича] Долгорукого , под Витебском.
Наша армия [стояла] при Копысе, откуда я получил письмо генерала.
Августа 22. Написал к генералу Далйеллу.
Я ездил в Красный хлопотать об освобождении полковника Бок-ховена, но
мне подали мало надежд.
Мы узнали, как при Витебске в русском войске под началом князя Петра
Алекс[еевича] Долгорукого были разгромлены два полка [149] стрельцов и
пехотный полк. Полковник Иоганн Франк и многие другие погибли.
/л. 192/ Августа 29. Сердце мое,
Когда я писал последнее письмо, оправдание моей твердой привязанности
к Вам столь увлекло мои чувства, что я забыл поблагодарить Вас за сыры и за
присланный Вами милый подарок. От всей души делаю это сейчас. Жаль, что Вы
хоть раз могли усомниться в моей верности. И все же, немного придя в себя, я
осознал и убедился, что ревность Ваша проистекает из подлинной любви, ибо,
405
согласно латинскому стиху, "Res est solliciti plena timons Amor" . Краткое время,
надеюсь, изгонит все эти страхи, и мы будем счастливы в радостном
наслаждении. Скажу лишь, что, если мои сведения подтвердятся, надеюсь
вскоре видеть Вас и Вашего отца. Пока же, в часы досуга, подарите хотя бы одну
мысль тому, кто есть и останется впредь
искренне любящим Вас другом и верным слугою
П.Г.
Сие [отправлено] с подполковником Цойгом.
30. Я поехал в Красный.

76
/л. 192 об./ Сентября 1, четверг. Мы узнали, что наша армия стоит лагерем
у Дубровны.
Я вернулся из Красного.
Я ездил в Красный по делу полковника Бокховена, но получил мало надежд
406
.
Написал к генералу Далйеллу с трубачом.
3. Я получил письмо от генерала Далйелла, датированное 30 августа при
Дубровне.
Получил письмо от полковника Палмера, при коем 100 рублей для отсылки
в Москву к его супруге.
8. Написал к моей возлюбленной, убеждая ее согласиться на исполнение
наших замыслов, и к ее матери с той же целью, поскольку надежды на
освобождение ее мужа рухнули, и желанный успех переговоров маловероятен. Я
просил ответа при первой возможности. Оные [письма] отправлены с м-ром
Хоффманом, как и 100 рублей для супруги полковника Палмера.
Написал также к сестрице Брайен с вышеназванной целью.
/л. 193/ Сентября 9. Под Красным уполномоченные провели много съездов
и совещаний с поляками — без особого успеха. [150] Претензии и требования с
обеих сторон слишком высоки. Русские думают вынудить их к соглашению
многочисленностью своих войск, поляки же, поднявшись на защиту, решили
взять русских измором. Наконец, 9-го провели последний съезд и расстались.
Условлено, что император отправит посла на польский сейм, или парламент,
который должен быть вскоре созван.
13. Уполномоченные прибыли в Смоленск и 2 дня спустя отправились в
Москву.
Получил письмо от генерала Далйелла, датированное 10 сентября в
Дубровне.
/л. 193 об./ Сентября 14. Сердце мое,
Время не позволяет мне распространяться, знайте лишь, что я в добром
здравии. Надеюсь, до получения сего Вы отослали ответ на мое последнее
[письмо] от 8 числа. Если оный неблагосклонен, я полон решимости

77
упорствовать и терпеливо подчиниться печальному приговору. Но если Ваши
чувства согласны с Вашими признаниями, на сей раз Вы будете действовать
решительно и изъявите Вашу подлинную привязанность. Не прошу более ничего,
кроме поклонов всем истинным друзьям, и остаюсь
Вашим любящим другом и верным слугою
П.Г.
Написал со сдержанным волнением к мадам Бокховен, а также к генерал-
лейтенанту Драммонду.
17. Сердце мое,
Нет ничего более невыносимого в бедствии, чем не знать ему конца. Я
часто слышал о моряках, кои в ужасную бурю падали духом, предавались
отчаянию и терпели крушение совсем близко от гавани. Тот, кто чувствует
приближение бури и не использует возможность войти в гавань, не должен
винить фортуну или провидение в своей гибели. Но если нет надежд достичь
пристани, тот, кто не удвоит /л. 194/ усилий вопреки всем ветрам и ненастью,
достоин зваться малодушным трусом. Надеюсь, эти мысли Вам пригодятся.
Будьте уверены, не проходит часа, не сочтенного мною, не говоря уж о днях. Я
жажду услышать от Вас слова, дающие надежду на скорое свидание с Вами.
Противоположный ответ, когда бы ни пришел, будет слишком поспешен. Прошу
поклониться всем истинным друзьям и остаюсь
искренне любящим Вас и вечно преданным слугою
П.Г. [151]
Сентября 23. В спешке написал к мадам Бокховен.
Получил письма моей возлюбленной и [ее] матери от 13, 16 и 20 сего
месяца, но на мое от 8-го удовлетворительного ответа нет.
24. Написал к генералу Далйеллу.
/л. 194 об./ Сентября 27. Написал к моей возлюбленной с убедительной
просьбой о благосклонном ответе на мое [письмо] от 8 числа.
Получил письмо от полковника Уайтфорда и другое от майора Монтгомери.

78
Подполковник Василий Михайлович] Тяпкин отправлен в Польшу по делам,
предваряющим посольство к парламенту, или сейму. С ним я написал к
полковнику Бокховену.
/л. 195/ Октября 1, суббота. Получил письмо от генерала Далйелла,
датированное в Дубровне 28 сентября.
Получил письмо от генерал-лейтенанта Драммонда, датированное в Кукуе
407
3 октября, в ответ на мое от 14-го прошлого месяца. В нем он сетует на
неопределенность своих дел, ибо приказы меняются каждый [день?].
Получил также письма от моей возлюбле нной и ее матери, датированные в
Слободе 3 числа, — в ответ на мои от 14, 17 и 23 сентября.
11. Написал к моей возлюбленной апологию, извиняясь за [письмо] от 19
августа; также, в веских выражениях, к ее матери. Сообщил о получении их
[писем] от 13, 16 и 20 сентября с м-ром Хоффманом.
/л. 195 об./Октября 16. Написал к моей возлюбленной и ее матери в
обычном духе. Дал знать о получении их [писем] от 3 числа.
19. Написал очень краткие письма к моей возлюбленной и ее матери,
будучи в большой спешке.
/л. 196/ Получил письмо от генерал-лейтенанта Драммонда, датированное
в Кукуе 19 октября, — о непоследовательных приказах касательно его дела.
Октября 24. Написал к моей возлюбленной и ее матери в конверте для
генерал-лейтенанта Драммонда. Написал к генералу Далйеллу. [152]
Получил письмо от моей возлюбленной со свежим лимоном через Хаймса.
/л. 196 об./ Октября 28. Написал к моей возлюбленной и [ее] матери,
передавая новости и благодарность за лимон.
Получил письмо от генерала Далйелла, датированное 26 числа в
Зверовичах, где тогда стояла армия, с уведомлением о получении моего [письма]
от 24 числа.
/л. 197/ Ноября 1, вторник. Время года положило конец кампании. Князь
Юрий Алексеевич] Долгорукий покинул армию и

79
*7.* через Смоленск уехал в Москву, распустив большинство дворян и
прочих и оставив князя Юрия Никит[ича] Борятинского с летучим войском под
Красным.
Написал к моей возлюбленной и ее матери.
8. Генерал Далйелл возвратился с полками, принадлежащими к нашему
гарнизону.
12. Сердце мое,
До сих пор Богу угодно хранить меня во здравии телесно, но в каком
смятении и горести рассудка — Бог ведает! Чувство, скованное
обстоятельствами или подверженное каким-либо мелочам, подобно
408
надломленной трости — обманется тот, кто на нее опрется . Насколько
томительная любовь истощает жизненные силы, я вполне ощущаю на своем
опыте. Жду лишь ответа на мое прежнее [письмо]. Если в оном не будет иного
утешения, чем прежде, Вы, возможно, еще узнаете, что мною скорее правит
Разум, нежели Страсть. Ничего более, кроме поклона Вашим братьям. Остаюсь,
сердце мое,
Вашим самым любящим другом и верным слугою
П.Г.
/л. 197 об./ Получил письма из Москвы: от моей возлюбленной,
датированное 4 ноября и дающее надежду на совпадение ее воли с моею; от ее
матери, скорее склонной к отсрочке, чем к согласию; от сестрицы Брайен,
поведавшей мне правду — обстоятельства только препятствуют [нам] — и
побуждающей меня приехать и верить в счастливое исполнение моих замыслов.
Получил от генерал-лейтенанта Драммонда письмо, дающее малую и
отдаленную надежду на избавление полковника Бокховена, и письмо от майора
Монтгомери с обещанием выплатить деньги, что он мне должен. [153]
/л. 198/ Ноября 18. Сердце мое,
Не могу выразить, насколько Ваше доброе и нежное письмо от 4 ноября
воскресило меня. Половина моей жизни и существования зависит от Вашего
отношения ко мне. Доказав свою привязанность, согласившись и снизойдя на
мои разумные просьбы, Вы удвоили силу моей любви. Бог свидетель, я так же

80
как Вы был бы рад заручиться согласием и присутствием Вашего отца на нашей
свадьбе. Но если нет никакой возможности для его скорого избавления, что же
/л. 198 об./ нам делать? Надеюсь и убежден, что он слишком благоразумен и
рассудителен, чтобы на сие обижаться. Я сделал все, что мог, дабы заслужить и
получить его согласие. Мысль об этом, надеюсь, утешит и успокоит его, даже
если он оскорбится. Уповаю на свидание с Вами через 8 дней после того, как
получите сие. Не сомневаюсь, что тогда смогу объяснить Вам мои намерения в
той же мере, в какой ныне располагаю Вашей привязанностью. Пока же
поклонитесь Вашим братьям и будьте уверены, что я до последнего вздоха,
Сердце мое, —
искренне любящий Вас друг и верный слуга,
П.Г.
Написал к матери моей возлюбленной и сестрице Брайен в тоне,
подобающем их выражениям, и сообщил им о моей решимости приехать в
Москву.
/л. 199/ Написал к генерал-лейтенанту Драммонду и майору Монтгомери.
Пришел указ Его Величества об отпуске генерал-майора Крофорда в
Москву. Поскольку в оном было предписано, дабы командовать полком поручили
мне, я весьма тревожился о своем отъезде в Москву.
На пиру у генерала, где все изрядно веселились.
Польские пленные, коих прислали в Смоленск для обмена на полковника
фон Бокховена и кои обошлись нам так дорого при столь дальнем пути,
благодаря продажности губернатора или его соратников раздобыли приказ о
своем освобождении за других русских пленных. Узнав об этом, я отправился в
дом совета, заявил протест и не уходил оттуда, пока не получил приказ об их
возвращении и дальнейшем освобождении только за полковника Бокховена,
согласно прежнему указу Его Величества. [154]
/л. 199 об./ Ноября 25. В Москву отбыл генерал-майор Крофорд, с коим я
написал к друзьям, заверяя их в моем приезде.
/л. 200/ С помощью генерала Далйелла я добился разрешения ехать в
Москву и приготовился к отъезду.

81
Ноября 30. Я покинул Смоленск и без каких-либо чрезвычайных
происшествий по пути явился в Москву 6 декабря. В этот день я был у руки Его
Величества вместе с генерал-майором.
Я поселился у моей возлюбленной, но получил не много заверений в
возможности скоро исполнить свои желания, причем не по воле тех, кого сие
прямо касалось, но по злоумышлению прочих, кои противились или, быть может,
завидовали нашему счастью.
/л. 200 об./ Множество друзей явились, дабы меня приветствовать.
Мадам Бокховен ежемесячно получала 20 рублей из жалованья ее мужа.
Оные удерживали у нее 4 месяца, в счет 100 рублей, что были выданы из казны
для отсылки ее мужу. По ее просьбе я пошел к Илье Даниловичу и вручил ему
петицию об этом. Он сразу же приказал выдать ей деньги и больше 100 рублей
не домогаться.
Декабря 19. Патриарх Никон ночной порою прибыл в Москву, вошел в
409
соборную церковь, взял священный посох и держал речь к народу. Бояре
Одоевский и Долгорукий с Дементием Башмаковым были посланы, дабы
повелеть ему удалиться. Он так и сделал, бросив наземь грамоту и произнося
проклятия. За ним следовала охрана из полка стрельцов, пока он не отдал
посоха.
Генерал-лейтенант Драммонд уже давно хлопотал в Москве о своем и
генерала [Далйелла] увольнении, что ему порой обещали, а порой воспрещали.
Наконец, после великих хлопот, при посредстве Афанасия Лаврентьевича
Нащокина и князя Юрия Алексеевича] Долгорукого сие было дозволено, и
генерала вызвали в Москву. Он прибыл 20 числа, так что мы праздновали
Рождество вместе, в хорошем обществе и довольстве.
/л. 201/ В этом месяце на юго-востоке по ночам часто являлась комета с
лучами, обращенными вверх.
В сей год, в августе месяце, был заключен договор о 20-летнем перемирии
между Римским императором и Турецким султаном на следующих условиях или
статьях:
1. Сей мир сохранится 20 лет и будет продлен до его истечения. [155]

82
2. Все известные пленные должны быть взаимно разменены.
3. Трансильвания останется в том же положении, что и 30 лет назад, как в
делах гражданских, так и церковных. Все турецкие гарнизоны будут оттуда
удалены, и впредь оных не держать и не вводить. Также и Римский император
выведет свои гарнизоны из Самошуйвара, Кѐвара, Бетлена и Хуста и передаст
эти города князю Трансильвании.
410
/л. 201 об./ 4. Князь Апафи будет признан и утвержден обоими
государями князем Трансильвании. Тем не менее ему надлежит платить
Турецкому султану обычную дань, которую прежде платили его
предшественники.
5. Три из семи округов, что лежат между Трансильванией и рекой Тисой с
411
городами Сатмар , Калло, Карой, Надьбанья, Эчед и Токай остаются за
412
Римским императором, как королем Венгрии. Остальные четыре с Вардайном ,
Карансебешем, Лугожем, С[ент] Иобом и другими городами остаются за
Турецким султаном, ибо оные с 1658 года были взяты турками у стоявших там
солдат Ракоци — врагов обоих [государей].
413
6. Нойхойзель и Новиград равным образом останутся за турками, а
Секейхид будет возвращен Римскому императору. Если же Римский император
разрушит оный, турки разрушат Нойхойзель. Римский император, если ему
угодно, может укрепить Левенц, Нитру, Синту и Гуту и построить новый форт на
414
другом берегу Дуная между Коморном и Нойхойзелем, а также возвести новую
крепость на р. Ваг близ Шилы, между Синтой и Гутой, как император пожелает.
7. Обитатели земель [простирающихся] от рек Грон, Нитра и Ваг до К[айзер]
марка пребудут при своих прежних вольностях и никоим образом не обязаны /л.
202/ присягать или платить контрибуцию туркам. Любые набеги и разорения
воспрещаются обеими сторонами под угрозой тягчайшей кары.
8. Форт Новый Серинвар 415 будет разрушен.
9. С обеих сторон будут отправлены торжественные посольства с богатыми
дарами ценою 200 000 флоринов, притом в скором времени, для наилучшего
закрепления мира. Послы с обеих сторон будут приняты близ Коморна.
416
Венгры были весьма недовольны сим соглашением . [156]

83
/л. 203/ 1665
Января 1, воскресенье. Полковник Калькштайн пребывал пленником здесь
в Москве. Будучи обнадежен, что за него можно выручить полковника Бокховена,
я несколько раз посещал его по оному делу, но не нашел никакой опоры или
подтверждения. К тому же он человек пустой и непостоянный.
Генерал Далйелл и генерал-лейтенант Драммонд, раздобыв после больших
хлопот и трудностей увольнения, проезжие грамоты и письма к губернатору
Смоленска о беспрепятственном пропуске их оттуда к Риге самым безопасным
путем, готовились к отъезду.
/л. 203 об./Января 10. Написал к отцу и родным в Шотландию.
11. Генералы Далйелл и Драммонд отправились из Слободы к Смоленску.
Мы провожали их до Неглинной у Троицкой слободы и на прощанье крепко пили.
Написал к отцу, дяде и брату Джону в Шотландию.
12. Полковник Калькштайн бежал из тюрьмы. Артемон Серге[евич Матвеев],
полковник стрельцов, явился в Слободу и огласил прокламацию о его побеге,
дабы никто не осмелился давать приют или помогать ему.
/л. 204/ Время моего отпуска в Москву истекло, а надежды достичь цели
приезда таяли. Я стал подумывать о возвращении в Смоленск, по крайней мере
делал вид, что собираюсь в путь. Впрочем, я намеревался, даже если не возьму
верх, быть верным своей привязанности.
Января 13. Мадам Бокховен, видя мои приготовления к отъезду и опасаясь,
что я либо расторгну [помолвку], либо буду слишком горевать, посоветовалась с
417
родными и решила, наконец, отдать за меня свою дочь. Полковник Бокховен и
я пошли к голландскому священнику с просьбой огласить нас в следующее
воскресенье. Итак, мы решили справить свадьбу 26 числа и позвать поменьше
гостей, однако с музыкой.
Сегодня же я узнал, что отправлен приказ задержать генералов под
предлогом их /л. 204 об./осведомленности, если не соучастия, в побеге
полковника Калькштайна. Я считал несомненным, что это уловка, придуманная
русскими, дабы бросить тень на генералов и вынудить их остаться: подобно
418
Иосифу [московиты] велели положить чашу в мешок Вениаминов . Ведь

84
русская знать была крайне недовольна их увольнением; особливо Илья
Данил[ович], тесть императора, был в высшей степени раздражен и всеми
силами противился их [157] увольнению. Однако Долгорукий и Нащокин, к коим
они вовремя обратились, убедили Его Величество их отпустить.
/л. 205/ Января 15, воскресенье. Я получил письмо от генерал-лейтенанта
Драммонда, в коем он передает весть, что в Смоленске стольник по имени
419
Кирила Аристархович по приказу из Москвы явился к генеральским и его
420
собственным клетям , или кладовым, оценил там количество зерна всякого
рода и все опечатал для нужд Его Величества. [Драммонд] просит меня пойти к
Афан[асию] Лавр[ентьевичу], похлопотать, дабы он уведомил об этом деле Его
Величество, и раздобыть грамоту к стольнику, чтобы их не донимали. Через два
часа [пришло] другое письмо, от него и генерала совместно, — оба датированы в
Царевом-Займище 13 января. Они извещают, что их там остановили и обыскали
по поводу Калькштайна, и просят меня заручиться указом Его Величества, при
посредстве князя Юрия Алексеевича] Долго[рукого] или Нащокина, для
беспрепятственного проезда.
Назавтра я представил дело князю Юрию Алексеевичу] и Нащокину, а днем
позже раздобыл и отправил приказ пропустить [генералов] дальше. Я послал
оный вместе с письмами через их слуг, кои доставили мне их письма. При этом я
пригласил их к себе на свадьбу.
/л. 205 об./ Мать моей возлюбленной занемогла.
/л. 206/ Января 26, четверг. Я женился. Голландский священник м-р Иоган
Кравинкел совершил [обряд].
У нас на свадьбе было не больше 30 гостей, и очень весело.
27. Я вновь пригласил большинство друзей, кои пожаловали и очень
веселились и забавлялилсь, к большому удовольствию всех. Моя теща была
прикована к постели.
29. Я получил письма от генерала Далйелла и генерал-лейтенанта
Драммонда, датированные в Смоленске 25 января, в коих они извещают, что
живут под надзором стрельцов; имущество у них отобрали, зерно и припасы

85
опечатали, и они вынуждены покупать пропитание /л. 206 об./ для себя, прислуги
и лошадей на рынке. Они просят поскорее отпустить гонца, хотя бы и без ответа.
Января 30. Я рано отправился в город и вручил письма генералов боярам
Илье Даниловичу, князю Юрию Алексеевичу Долгорукому и Афанасию
Лаврентьевичу Нащокину. Первый выглядел не очень довольным, второй не
сказал ничего, зато последний обещал сделать все возможное.
После нескольких дней беспрерывных хлопот я, наконец, добился, чтобы в
Смоленск послали указ Его Величества об отпуске [158] [генералов]. Однако
Илья Данилович, сильно разгневавшись на то, что они отпросились со службы и
получили увольнение в обход его, велел приготовить другую грамоту и вставить
туда множество ограничений и докучливых запросов. Узнав об этом, я спешно
отослал [генеральского] слугу с первым указом, дал им знать о втором и
советовал как
/л. 207/ *Февраля 1, среда.* можно скорее уезжать до прибытия второй
грамоты.
Болезнь моей тещи усугублялась, а подлый, злобный дьяк настаивал на
моем отъезде в гарнизон, так что я пребывал в некотором затруднении, но все
же решил отложить все дела ради службы Его Величеству и собрался в дорогу.
Сие крайне опечалило мою тещу. Она не смогла убедить меня подать прошение
об отсрочке, но поддавшись мольбам, я позволил отправить ее сына Чарлза с
прошением от ее имени, дабы мне задержаться на месяц, пока Богу не будет
угодно так или иначе распорядиться ее жизнью.
Мальчик подал прошение боярину Илье Даниловичу, когда тот поднимался
421
к Его Величеству. Прочитав оное наверху , он приказал бывшему при нем
стряпчему составить другое, где я прошу чин полковника вместо генерал-
лейтенанта Драммонда. [Боярин] подал оное Его Величеству, коему угодно было
милостиво
/л. 207 об./*Февраля 13.* вспомнить обо мне, а также о моем тесте, все еще
томящемся в плену, и повелеть произвести меня в полковники. Когда мне
сказали об этом, я сперва не поверил, но когда мне велели подождать выхода
боярина у аптеки, отправился [туда]. Боярин изволил вызвать меня в аптеку и

86
там объявить мне, в присутствии разных высоких чинов, о милости Его
Величества. При этом я, согласно предписанию, трижды низко поклонился.
Одновременно подполковник Штурм был пожалован в полковники вместо
генерала Далйелла, в чьем регименте служил подполковником.
Моей следующей заботой стала петиция о назначении жалованья, которое
боярин установил в 30 рублей в месяц, однако подлый канцлер записал всего 25.
/л. 208/ Февраль.
Я узнал от прибывшего из Смоленска офицера, что сразу по получении
моих писем генералы, следуя совету, поспешили с отъездом через Псков на
Ригу.
На мою просьбу об отправке к полку в Смоленск я получил от боярина
ответ, что Его Величество повелел мне остаться в Москве. Я [159] был не очень
этому рад, ибо не люблю сидеть праздно, но пришлось удовлетвориться.
Супруга майора Мензиса уезжала в Смоленск, и я написал с нею к майору и
другим. Я просил Мензиса заняться моими вещами, оставленными в Смоленске,
продать все, что можно, а то, что здесь пригодится, особенно мои книги,
прислать сюда.
422
/л. 208 об./ Марта 1, среда .
Я получил письмо от майора Мензиса, датированное в Смоленске 9 марта,
с перечнем моих вещей, оставленных в Смоленске. Я ответил на оное через два
дня, а также написал к генерал-майору с Николаем Аршиневским.
Получил письмо от генерал-лейтенанта Драммонда, датированное во
Пскове 14 марта, полное любезных и благодарных выражений. Я ответил на
423
оное со следующей почтой. Написал еще к моему отцу, дяде и брату Джону ,а
также к Уильяму Фрайеру в Эльсинор.
/л. 209/ Апреля 1, суббота.
Получил письмо от генерал-майора Крофорда, датированное в Смоленске
3 апреля.
Получил от Ивана-татарина 15 рублей, что мне прислал майор Мензис за
проданные [в Смоленске] вещи.

87
15. Написал к генералу Далйеллу, генерал-лейтенанту Драммонду и к
моему дорогому отцу с полковником Трауэрнихтом, который отправился отсюда
в Англию.
/л. 209 об./ Мая 1, понедельник.
Написал к генерал-майору Крофорду через его супругу.
Мой брат Александер умер в Шотландии, в Эбердине, от лихорадки и был
погребен в кафедральной церкви Старого Эбердина, прямо перед местом, где
прежде стоял главный алтарь; вся эта часть церкви разрушена святотатцами.
Большое горе для наших родителей — он был еще совсем юноша!
/л. 210/ Мая 15. Написал к отцу, дяде и брату Джону. [160]
Получил письмо от майора Мензиса, датированное в Смоленске 22 мая,
вместе с моими книгами и прочими непроданными вещами — всѐ через слугу
подполковника Драммонда.
/л. 210 об./ Июня 1, четверг.
Получил письмо от генерал-лейтенанта Драммонда, датированное в Риге
25 мая, с известием о получении моего от 15 апреля.
10. Написал к генералам Далйеллу и Драммонду.
Доктор Томас Уилсон прибыл в Москву и поселился у доктора Коллинса. Но
424
поскольку в Англии была чума , и ему следовало до приезда в город
выдержать карантин, его вместе с неким Кенеди, который с ним прибыл, выслали
на житье в Клин, за 90 верст отсюда, а доктора Коллинса — в Воскресенское, за
40 верст, где им предстояло провести шесть недель. Все, кто с ними общался,
могли свободно ездить в Москву и обратно, кроме их самих. Странный карантин!
Василий Як[овлевич] Дашков вернулся, не удовлетворив /л. 211/ своей
жалобы на графа Карлайла, после холодного приема. Правда, благодаря
щедрости короля, при отъезде ему возместили расходы.
Получил письма из Риги: от генерала Далйелла, датированное 4 июня, и от
генерал-лейтенанта Драммонда, датированное 8 июня, с известием, что они
уезжают оттуда.
/л. 211 об./ Июля 1, суббота.

88
6. Написал к отцу, дяде и брату Джону, к генералам Далйеллу и Драммонду
425
с полковником Уайтфордом .
/л. 212 об./ Августа 1, вторник.
/л. 213/ Я подал петицию с просьбой об отпуске на время в Англию.
/л. 213 об./ Сентября 1, пятница.
/л. 214/ Сентября 17. Написал к генерал-майору Крофорду и майору
Мензису в Смоленск.
Я вместе с прочими подал петицию об участках для строительства в
426
Слободе, причем в Иноземский приказ, что было необычно , — [161] и получил
дозволение. Слободской стольник приказал отмерить участки и раздать нам
оные.
/л. 214 об./ Октября 1, воскресенье.
Я получил письмо от майора Мензиса, датированное в Смоленске
последним днем прошлого месяца.
Получил большие письма от генерала Далйелла и генерал-лейтенанта
Драммонда, датированные в Гамбурге 29 сентября, с известием о получении
моего от 6 июля через полковника Уайтфорда, а также обширный и подробный
рассказ о событиях и положении дел в Христианском мире.
/л. 215/ Тесть императора, Илья Данилович Милославский, от великого
возбуждения получил апоплексический удар и, захворав, утратил память и как
будто всякий рассудок.
/л. 215 об./ Ноября 1, среда.
/л. 216/ Ноября 23, четверг. Моя жена разрешилась дочерью около 3 часов
пополудни.
28. Моя дочь была крещена голландским священником м-ром Иоганом
Кравинкелом. Полковник Корнелиус фон Бокховен был крестным отцом, супруга
427
полковника Николауса фон Штадена и вдова подполковника Суэ — крестными
матерями. Ее нарекли именем Кэтрин Элизабет.
/л. 216 об./Декабря 1, пятница.

89
/л. 217/ Получил письмо от генерал-лейтенанта Драммонда, датированное
в Гамбурге 8 декабря, с просьбой ко мне оправдать его и исправить кое-что
сказанное о нем в его отсутствие.
Декабря 25. Написал к генерал-майору Крофорду в Смоленск 428. [162]
/л. 218/ 1666
429
Апреля 19. Грузинский князь по имени Николай Давидович был
торжественно принят в Москве.
/л. 218 об./ Мая 1, вторник.
/л. 219/ Мая 29. Мой новый дом был готов, и все благородные подданные
Его Священного Величества приглашены в оный, дабы отпраздновать день
430
рождения Его Величества . Когда все собрались, мы весело пировали, пока
после обеда майор Монтгомери и я не повздорили. Он был совсем не прав и
весьма меня оскорбил. Не желая беспокоить общество в такой день, я это
стерпел, но мы условились сойтись завтра и решить дело посредством конной
дуэли.
30. Я рано встал (хотя было очень худо от вчерашней попойки), послал к
майорам Бернету и Аэнделсу — звать в секунданты — и самолично, в
одиночестве, явился на квартиру к майору Аэнделсу, который не успел
собраться. В поле я завидел Монтгомери, а с ним подполковника Хью Крофорда
и 3 или 4 слуг. Я поспешил ему навстречу, но так как там была вязкая пашня, да
и слишком близко от Слободы, попросил отъехать дальше, где почва получше.
Удалившись на мушкетный выстрел, в очень удобное место, мы
разъехались, помчались друг на друга и оба выстрелили, будучи совсем рядом,
— без какого-либо вреда. Я круто развернулся (конь мой весьма послушен), а его
понесло прочь. Я поскакал следом и, /л. 219 об./ хотя по военному и дуэльному
закону мог воспользоваться его весьма невыгодным положением, все же осадил
коня и крикнул, чтобы он возвращался. Остановив своего и приблизившись, он
отозвался: "Мы убьем друг друга — сразимся пешими!" Я ответил, что
довольствуюсь любым способом, спешился и отдал коня одному из его слуг (за
431
отсутствием моих). У нас обоих были полуэстоки , и я скинул кафтан, но
[Монтгомери] отказался биться на полуэстоках. Так как палаш имелся только

90
один — у подполковника Крофорда, они послали в Слободу за другим. Я
возражал против сего, требуя биться тем оружием, что было при нас, — ведь я
обладал правом выбора и предложил [майору] выбрать эсток. Но все было
напрасно. Прежде чем принесли другой палаш, явился мистер Эннанд с прочими
и не позволил нам сразиться. Итак, мы покинули поле без примирения и
условились сойтись завтра или в другой раз, однако вечером английские купцы
нас помирили.
/л. 220/ Июнь.
В начале марта состоялось большое морское сражение между англичанами
и голландцами] 432 . [163]
15. Написал к друзьям в Смоленск со слугою полковника Крофорда.
/л. 220 об./ Июня 22, пятница. Меня вызвали в Посольский приказ, но из-за
опоздания велели прийти на другой день.
433
23. Я отправился в Посольский приказ, где думный дьяк спросил, не
желаю ли я поехать в Англию. Я ответил "да". Он сообщил, что Его Величество
намерен послать к королю письмо, и я должен взять оное с собою. Я возразил,
что в прошлом году действительно просил об отпуске в Англию, но теперь не
имею там никаких надобностей или дел; если же предстоит ехать туда по
личным делам, я не могу взять с собой такое письмо, ибо не пристало везти
оное, не обладая полномочиями; на меня будут взирать как на лицо, состоящее
на государственной службе, так что придется нести великие обязанности и
издержки; наконец, я буду связан ожиданием ответа. На сие он сказал лишь,
чтобы я подождал, пока он не вернется от Его Величества.
Через час он пришел и объявил, что Его Величество повелевает /л. 221/
мне ехать в Англию и я должен собраться в путь за три или четыре дня.
Повторив прежние доводы, я добавил, что обойден при выплате полного оклада
434
, или месячного жалованья, по сравнению с другими — все это время я
получал лишь 25 рублей в месяц, тогда как причитается 40; к тому же, как и
остальные, я хотел бы [оклад] за целых два месяца. Он сказал, что Его
Величество пожалует и велит выдать мне денег на расходы, а что до моих
прочих нужд — я должен принести прошение и явиться завтра.

91
Прежде чем идти дальше я укажу причины отправки сего послания, почему
посылают иноземца и именно меня, а не кого-то другого.
В своих странствиях по морям англичане обнаружили гавань в устье реки
435
Двины , а за лишения и труды им были дарованы царем [Иваном
Васильевичем] большие привилегии, особенно право торговать без уплаты
таможенных пошлин. При таком поощрении они завели обширную торговлю и
держали своего агента, что продолжалось много лет со значительной выгодой.
Однако голландцы /л. 221 об./ и гамбуржцы, также открыв сюда путь, стали
торговать без какой-либо корпорации, но так преуспели, что, особливо
голландцы, со временем добились больших преимуществ над англичанами,
перехитрили их (если не сказать хуже) и даже втравили во многие сделки, а
затем доносили на них. [Голландцы] убедили некоторых англичан доставлять их
товары под видом своих собственных, дабы избежать уплаты пошлин, и тем
самым похищали царские доходы. Итак, по побуждению и подстрекательству
голландцев и русских купцов, коих те [164] привлекли на свою сторону, оные
привилегии собирались отменить. Однако достаточных улик не нашлось, и
англичане, будучи предупреждены, сплотились теснее, своим роскошным
образом жизни снискали благосклонность знати, а беднейшим торговцам и
ремесленникам давали в кредит. Дело отложили до злосчастного и трагического
436
убийства короля Чарлза Первого , когда была использована возможность под
более благовидным предлогом изгнать англичан и отобрать /л. 222/ их
привилегии.
Впоследствии им дозволили торговать с уплатою пошлин, как и прочим. Так
437
продолжалось до счастливой реставрации короля Чарлза Второго , когда
англичане возымели надежду на возвращение своих привилегий. В 1662 году
царь, дабы не уступить другим христианским государям, отправил великолепное
438
посольство (и более высокородное и знатное лицо, чем когда-либо прежде )—
439
поздравить короля Великобритании с [благополучным прибытием и]
счастливой реставрацией. Оно было принято тем лучше, что из всех
христианских государей один лишь царь никогда не признавал и не поддерживал

92
440
никаких сношений с узурпатором Кромвелем ; к тому же король во время
своего изгнания получал и другие добрые услуги от царя.
На переговорах и в беседах оные послы подавали большие надежды на
восстановление привилегий, и король отправил своим чрезвычайным послом в
441
Москву весьма именитую особу с полной уверенностью в получении
привилегий. Однако Его Превосходительство счел себя оскорбленным при
первой встрече в морском порту [Архангельска], а затем еще более — при
въезде в Москву. Хотя сие произошло по ошибке, а не по умыслу, он требовал
возмещения слишком рьяно, что /л. 222 об./ привело к недовольству с обеих
сторон. Итак, посол настаивал на возмещении при разных переговорах и в
частной аудиенции, но не получил никакого удовлетворения, к тому же не
добился привилегий — главной цели своего приезда и отверг подарки,
переданные ему царем. Это так сильно оскорбило Его Царское Величество, что
он отправил стольника Василия Яковлева сына Дашкова с миссией к королю —
жаловаться на посла. Прибыв в Англию, [Дашков] встретил холодный прием,
получил содержание лишь на три дня и был вынужден жить за свой счет. Но
когда граф Карлайл возвратился в Англию, по донесении о своих переговорах он
был оправдан и поведение его одобрено. Затем он нанес визит посланнику (чему
тот весьма удивился), обещал содействовать, дабы с тем обошлись более
милостиво, и в избытке великодушия так хлопотал перед королем, что [Дашкову]
сполна возместили затраты и отпустили с честью. [165]
Тем не менее сей посланник, вернувшись, так приукрасил суровое
обращение с ним, что здесь усомнились, быть ли впредь каким-либо сношениям
или переписке между [обоими] государями. Однако ныне, когда война короля с
Францией и Голландией может затянуться, по /л. 223/ совету купцов Московской
компании король написал к царю с гонцом, извещая о войне, что он ведет с
Францией и Голландией; он осведомлен, что голландцы доставляют много
припасов для своих кораблей из России, чего он просил им не позволять, но
чтобы подданным Его Величества можно было свободно покупать такие
припасы; Его Величество сообщил также, как свирепствует чума в его

93
резиденции — городе Лондоне и многих других местах Английского королевства
442
.
Это письмо держалось в большой тайне, пока обдумывали ответ. Когда
оный был готов, не нашлось ни одного русского, кто желал бы его отвезти —
боялись столь же холодного приема, что был оказан Дашкову. Хотя и было
известно о его достаточном вознаграждении и почетном отпуске, он приписывал
все это собственной ловкости и опасению короля оскорбить Его Царское
Величество. [Дашков] уверял, что впредь никто не получит содержания более
чем на три дня, как и министры прочих государей; что [в Англии] все в десять раз
дороже, чем в Москве, и там много других трудностей. Сие вкупе с нежеланием
русских предоставлять своим /л. 223 об./ посланникам достаточно денег для
пребывания при каком-либо дворе, а также возмущать официальной миссией
голландцев (кои уже прибрали к рукам почти всю здешнюю торговлю) привело к
решению отправить иноземца, и именно меня, ибо в прошлом году я просил о
поездке туда же; как у подданного Его Величества [Чарлза II] у меня могут
найтись друзья при [британском] дворе.
Тщетно было отказываться от того, что постановлено наверху Его
443
Величеством и советом . Получив повеление прийти в приказ на другой день, я
удалился и подготовил свои петиции.
Июня 24. Я явился в приказ, но возможность быть у руки Его Величества не
представилась, и мне велели приходить завтра. Я купил крытую повозку и то, что
необходимо для путешествия.
25. Я пошел в Посольский приказ и, решив взять с собой в Англию моего
шурина, сказал об этом канцлеру, дабы мы могли быть вместе у руки Его
Величества. Около полудня меня проводили наверх и допустили к целованию
руки Его Величества, коему было угодно говорить со мной весьма милостиво. Я
подал Его Величеству две петиции: одну о полном окладе, /л. 224/ другую — о
двухмесячном жалованье, что мне причитается. Его Величество соизволил дать
[166] указ к моему удовлетворению. Затем он осведомился, зачем я беру с
собою мальчика и чей он сын. Я отвечал, что он сын полковника Филиппа
Альберта фон Бокховена и по воле своей матери едет повидать родных. Его

94
Величество повелел мне заботиться о нем получше и привезти обратно, что я
обещал исполнить. Его Величество призвал канцлера и обратился к нему; тот,
обернувшись ко мне, сказал, что Его Величество жалует мне сто рублей на
444
снаряжение, 100 рублей на дорогу и 100 рублей аванса из моего жалованья ,с
чем меня и отпустили.
Я ожидал в приказе, пока не спустился канцлер. Он велел послать в казну
распоряжения насчет денег и отдал мне петицию [о жалованье] за два месяца с
отпиской о получении полного оклада за эти два месяца. Но хотя я настаивал на
распоряжении по другой петиции, о моем жалованье на будущее, смог добиться
от сварливого старого ворчуна лишь того, что получу полный расчет по
возвращении. Поскольку не было никакой возможности непосредственно
обратиться к Его Величеству, а наш /л. 224 об./ боярин болел, и никто другой не
желал в это встревать, я был вынужден довольствоваться тем, что мне выдали.
Июня 26. Я собрался в дорогу, купил все, что нужно, и кое с кем простился.
445
27. Мне принесли деньги, грамоты Его Величества и инструкции . После
полудня я побывал в городе, уладил там дела и распрощался.
/л. 225/ Июня 28, четверг. Я ездил верхом в Кунцево и простился с
боярином Ильей Даниловичем и его супругой, кои, вместе с прочими, были ко
мне весьма любезны. Когда я приехал домой, мне сказали, что там побывал
стряпчий из Посольского приказа с повелением непременно отправляться
завтра. В тот же вечер я обошел ближайших друзей и простился с ними.
446
29. Утром прибыли подводы , я все приготовил и отобедал. Большинство
кавалеров Слободы и многие купцы съехались проводить меня до рощи или леса
в виду большой дороги на Тверь, где мы провели почти два часа и пили
447
здравицы , опорожнив множество кубков. Когда друзья возвращались, кое-кто
из моих земляков — майор Лэнделс, ротмистр Кит и другие — свернули в
сторону и затем явились [снова], дабы проводить меня дальше и остаться со
мной на всю ночь. Ради них я разбил свою палатку ближе [к городу], чем /л. 225
об./ предполагал. Едва мы устроились, как прибыли английские купцы с
огромным запасом всевозможных напитков. Всю ночь мы провели в обильных
возлияниях и веселых беседах. [167]

95
Июня 30. На рассвете, простившись с друзьями, я пустился в путь и прилег
поспать в повозку. Часов в 8 я проехал мимо Черкизова, где в поле стояли около
100 отпущенных со службы офицеров, кои весьма стремились (по крайней мере,
иные из них) составить мне компанию. Но узнав о некоем умысле, я отговорился
и избегал встречи с ними. Быстро и незаметно промчавшись мимо них, я
проскакал еще 20 верст и свернул направо в уединенное место, где отдохнул и
пообедал. Тут я разобрал письма, подарки и прочее, что передано друзьям в
страны и города, через кои лежал мой путь, а также множество вещей и писем в
Англию. Пока я пребывал /л. 226/ здесь, меня нагнал курьер с письмами от
московских друзей к заморским купцам.
Сложившись и приведя все вещи в порядок, я двинулся вперед и за 15
верст до Клина вновь свернул с дороги для ночлега. Со мною находились мой
маленький шурин, капитан Уильям Рэй, аптекарь Питер Пайл, Каспар Штаден,
двое слуг и 6 ямщиков 448 , всего 13 человек. Сей ночью в дозоре были ямщики.
Июля 1, воскресенье. Я рано встал, отправился дальше, пересек речки
Сестру и Ямугу и проехал через недавно выгоревший город Клин, что стоит на
склоне холма в 90 верстах от Москвы. Раньше здесь был стан, где обычно
меняли лошадей, но теперь [Клин] освобожден от этого по причине пожара. Я
поскакал дальше, в поле пересек ручей, именуемый Ямуга, в 5 верстах, [сделал]
20 верст до Спасова Заулка, где отобедал, затем до Завидова — села, где нам
предстала река Волга, что течет с запада на восток, и далее до деревни под
названием Шоша, где есть и река Шоша, — 15 верст; здесь из-за дождливой
погоды я заночевал.
2. Узнав, что уволенные кавалеры стоят лагерем на другом берегу реки и не
желая их общества, я встал очень рано, пересек реку и миновал их / л. 226 об./
без шума, прежде чем кто-либо шелохнулся. Я погнал вперед и пообедал у
деревни Мокрой, верстах в 30 от Шоши, миновав по дороге Слободку и обозрев
разные села на другом берегу Волги, а также Городище с древней крепостью, по
коей оно именуется. Спешно сделав 20 верст, я прибыл в Тверь, где взял свежих
лошадей, и переправился через реку Волгу на лодке. Свернув налево с большой
дороги, я заночевал на лугу. Тверь, бывшая некогда отдельным княжеством,

96
имеет каменные стены и именуется по реке Твери, или Тверце, которая на
дальней стороне, чуть ниже города, впадает в Волгу, а начало берет у Вышнего
Волочка.
Написал отсюда к родным в Москву с ямщиками.
3. Промучившись всю ночь от мошек и комаров, я выехал до рассвета через
лес и достиг деревни Медное на р. Тверце, в 30 [168] верстах, где отобедал.
Далее мы пересекли р. Логовец у деревни Марьино, в 13 верстах, прибыли в
Торжок, в 17 верстах, и остановились в Ямской слободе.
/л. 227/ Июля 4, среда. Переменив лошадей, я отправился пораньше и
доехал до Михайловского ручья и большого поля, в 30 верстах, где пообедал.
После полудня я пересек Тверцу у Выдропужска, в 5 верстах, затем [добрался]
до речки и деревни Холохольни, в 10 верстах, вновь пересек Тверцу близ
Николо-Столбенского монастыря, за 7 верст, и по ровным полям [достиг]
Вышнего Волочка, в 10 верстах, где и заночевал.
449
5. Здесь мне дали свежих лошадей, и с рассветом я пересек р. Мсту ,
которая, направляясь главным образом на северо-запад, впадает в озеро
Ильмень близ Новгорода. Сделал 35 верст до Хотилова, где отобедал, и
подкрепившись еще раз на р. Березай[ке], в 23 верстах, доехал до Едро[ва], за
12, и до Зимней Горы, за 17 верст, и там переночевал.
6. Сменив лошадей, я продолжил путь с рассветом и остановился в городке
Валдай, за 3 версты. Справа от нас — монастырь посреди озера, в коем живут
около 150 монахов, все поляки или литовцы; и город населен тем же людом.
Озеро имеет около 6 верст в ширину и невероятную глубину: говорят, в иных
местах 100 сажен. Чуть поодаль от /л. 227 об./ озера, где стоит монастырь, есть
еще одно, столь же большое; между ними — канал. Из сего последнего вытекает
ручей, или речушка, что изливается во Мету, как и все другие окрестные реки и
ручьи. Отсюда мы проехали через холмы 5 верст до речки Гримацы, по обоим
450
берегам коей много курганов , или земляных насыпей. Здесь, говорят,
произошла битва между господами и слугами в конце Тамерлановой войны,
451
которую описывает [...] .

97
Немного далее мы проезжали весьма приятной дорогой, имея по левую
руку речку Полометь, а по правую — покрытые лесом холмы. Проскакав 10
верст, мы снова пересекли р. Гримацу там, где она впадает в Полометь, и не
разлучаясь с Полометью [доехали] до деревни Яжелбицы, в 5 верстах. Здесь я
обедал. Двинувшись вперед, через 10 верст я пересек речки Полометь и Яронь,
приняв которую, Полометь впадает в р. Полу, а та — в озеро Ильмень, в 15
верстах выше [...].
452
Затем [мы добрались] до деревни Рахино, за 5 верст, и до яма , или
стана, Крестцы, где взяли свежих лошадей и, не задерживаясь, поскакали вдоль
р. Холовы, пересекая оную несколько раз. Через 20 верст мы достигли р. Мошни
453
и, переправившись, доехали до деревни Вины, за 5 верст, и до Зайцева , за 10
верст, где стали на ночлег. [169]
/л. 228/ Июля 7. Переменив лошадей, мы прибыли в село и монастырь
Лютов, за 3 версты, в село Красные Станки, за 12 верст, и по лесам и плохо
вымощенной дороге к реке Нише, за 10 верст, которая здесь течет на юг и,
повернув, впадает в озеро Ильмень в 25 верстах от Новгорода. Мы пересекли
сию реку на плоту и прибыли в Бронницу, за 5 верст. Наняв здесь лодку, мы
проплыли 30 верст по реке Мете до Новгорода, где я получил квартиру и
заночевал.
8. Около полудня, переправившись на большом с удне, мы поднялись по
Волхову до озера Ильмень. Это озеро кое-где имеет 40 верст в ширину и около
50 в длину. Говорят, в оное впадают 70 рек, главные из коих — Мета,
454
Понедельна, Ловать, Верготь, Шелонь, Черная, Веренда, Мшага, Вереса и
Полнеть. По правую руку мы миновали много приятных деревень, поздно ночью
доплыли до р. Мшаги и вверх по реке Шелонь до села Сольцы (в 70 верстах от
Новгорода), куда прибыли утром.
9. Здесь мы получили лошадей и подводы и достигли реки Ситни, в 15
верстах, где отдохнули и освежились, искупавшись в реке. Затем, после долгого
пути через лес, причем Ситня была у нас справа, мы доехали /л. 228 об./ до
разрушенной деревни под названием Опоки, за 15 верст, где и ночевали.

98
10. Рано поднявшись, мы приехали в деревню Дубровно, в 20 верстах, где
после завтрака я оставил мою кладь и вместе с капитаном Рэем, слугой и
ямщиком поскакал вперед до Любезны, в 15 верстах. Сделав еще 10 верст, мы
подкрепили себя и лошадей; затем пересекли реку Кебь, что долго нам
сопутствовала, и доехали до каменистой реки Псковы. Следуя вдоль оной (по
правую руку), мы прибыли в Плеско, или Псков, как его именуют русские, через
455
30 верст. Здесь я справился, где квартира полковника Одоверна , и отыскал
его жилище за пределами города. Я поселился у него, а моя кладь пришла
поздно.
Получил письма от жены и тещи, датированные в Москве 4 июля.
11. Я отправился к боярину князю Ивану Андреевичу Хованскому,
здешнему губернатору, и вручил ему грамоту Его Величества. Он приветствовал
меня и заявил, что позаботится, дабы все было готово согласно указу. Получив
приглашение, я отобедал у полковника Гулица.
Написал к жене и теще.
/л. 229/ Июля 12, четверг. Навестив боярина, я пошел завтракать к
полковнику Крюгеру, а обедал у полковника Шейна.
13. Когда явился сотник с 6 стрельцами и подводами, я пошел проститься с
боярином и после завтрака выехал через реку Великую [170] по наплавному
мосту. По дороге мы посетили шведское подворье, где мои провожатые полными
кубками помянули друзей. Выведя меня в поле, они распрощались; со мной
поехал только ротмистр Колин МакЛахлан с несколькими верховыми. Ночью мы
прибыли в монастырь и город Печоры, где я остановился, — в 40 верстах от
Пскова.
14. Я рано пустился в путь и через 9 верст достиг границы, откуда ротмистр
должен был возвращаться. Я велел приготовить завтрак, и мы помянули друзей
полными кубками, причем звуки труб, взятых нами из Пскова, повергли округу в
немалый переполох. С отъездом ротмистра, при мне, вместо оставшихся во
Пскове капитана Рэя и Питера Пайла, находились сотник с 6 стрельцами.
Мы добрались до Нойхаузена — старого каменного замка, в 3 верстах, и
далее до crue, или таверны, Рауге, куда прибыли около 4 часов /л. 229 об./

99
пополудни — за 5 миль от Нойхаузена. Пиво в таверне оказалось плохим, и,
узнав, что у священника есть добрый напиток, я послал [к нему] попросить
немного. Тот весьма учтиво пригласил меня к себе в дом, и я отправился. Он
принял меня очень радушно и оставил на ужин, так что мы угостились здоровой
сельской снедью за кружкой хорошего пива.
456
15. Я рано встал и доехал до Варсты , в 3 милях, и до Черной реки, в 2
милях, где отобедал. Переправившись через реку на плоту, мы сделали еще 3
мили и ночевали в поле — при избытке дров, травы и воды. Всю ночь мы были
настороже.
16. С рассветом я двинулся дальше и, пообедав в лесу, заночевал в миле
не доезжая Вольмара.
17. Мы миновали Вольмар и обедали в Папендорфе, в 2 милях от
Вольмара и в 16 от Риги. Проехав еще 3 мили, мы заночевали в поле.
18. Мы пересекли реку Браслу по мосту и остановились у холма Кошевник.
Отсюда я отправил сотника и Каспара Штадена в Ригу с письмом от псковского
губернатора к тамошнему, приказав им нанять /л. 230/ для меня жилье в
предместье.
Июля 19, четверг. Я достиг реки Гауя, за 2 мили, и переправившись, обедал
в поле. Затем я пересек реку Юг[л]у и, проехав еще милю, заночевал в поле, за
милю от Риги.
20. Рано поднявшись, я прибыл в Ригу и поселился у переводчика. После
полудня ко мне явились досмотрщики с расспросами, нет ли у меня товаров на
продажу. Я отвечал, что нет ничего, кроме соболей примерно на 100
рейхсталеров для личных нужд, а так как те были столь любезны, что не стали
обыскивать мои сундуки, где лежал мускус и прочее, то я дал им два
рейхсталера. С довольным видом они удалились. [171]
Мне нанесли визит мистер Бенджамин Айлофф и Финлей Дуни, а затем м-р
Херман Беккер и еще кое-кто — для них всех имелись письма и подарки.
Я получил письмо от мистера Томаса Брайена, датированное в Москве 5
июля [16]66 г., и еще одно от 29 июня — первое по почте, второе через друга;
также и письмо от доктора Коллинса, датированное 5 июля.

100
/л. 230 об./ Июля 21, суббота. Губернатор — мой старый знакомец, генерал-
457
лейтенант Фабиан де Ферзен , — прислал ко мне офицера с приветствием и
передал, что весьма желает беседовать со мною и приглашает к себе домой. Я
поблагодарил и просил сказать, что окажу ему почтение после полудня.
Отобедав, я послал за мистером Айлоффом и попросил его проводить
меня к губернатору. По приходе тот принял меня с большим радушием. После
долгой беседы о прежних событиях он стал клонить к тому, что [шведы] весьма
привержены сохранению мира, и, казалось, сомневался в подобной искренности
у нас. Среди прочего он поведал мне, как несколько дней назад отряд наших
объявился на границе и устроил своего рода браваду с сильным гамом, звуком
труб и пальбою, чем поверг всю округу в великий страх и тревогу. Поразмыслив,
я сказал ему о возможной ошибке, вызванной, должно быть, моим же приездом к
границе, куда меня провожали друзья из Пскова; на прощанье, забавы ради, они
/л. 231/ дали несколько залпов и поиграли на трубах. Он этим удовольствовался
и был чуть пристыжен, что [шведы] так легко и безосновательно всполошились.
Засим мы провели время в щедрых возлияниях. Простившись, он отправил меня
домой в карете в сопровождении прислуги и лакеев. По прибытии в свое жилище
я раздал всем провожатым, кто поважнее, по дукату, а прочим по рейхсталеру —
чересчур много!
Написал к мистеру Брайену.
22. Я обедал дома с друзьями и вечером пировал с ними.
23. Я обменял 100 рублей на рейхсталеры, отдав по 58 копеек за талер,
большинство коих голландские, — не лучшая сделка.
Мистер Айлофф условился о проезде на судне до Любека за 12
рейхсталеров для меня и [моих] людей, причем мне отводилась каюта, и обещал
снабдить меня всевозможными припасами. Я отпустил фурманов, взятых из
Пскова, и написал с ними к тамошним друзьям, /л. 231 об./ а через сотника — к
губернатору 458, благодаря его за любезность.
Июля 24, вторник. Я написал в Москву к жене, теще, мистеру Брайену,
доктору Коллинсу и к думному канцлеру Алмазу Ивановичу. [172]

101
25. Корабль ушел вниз по реке, и я отправил свою кладь на лодку, что
ждала нас у пристани. Здесь таможенники задержали мои вещи, требуя 4
рейхсталера земельного сбора и столько же за вывоз соболей на 100 талеров.
За меня заплатил мистер Айлофф, коему я возместил сие за завтраком в городе.
Около 10 часов мы отплыли на лодке вниз по реке и сделали остановку у
Дюнамюнде-шанца, или форта, где я поговорил с капитаном Джоном Гордоном.
Затем мы взошли на корабль и двинулись вперед, взяв лоцманов, дабы указать
/л. 232/ нам путь. Корабль был из Любека; шкипера звали Дюрик Эблер.
26. Мы плыли всю ночь и часов в 10 прошли Домеснес, а справа лежал
остров Эзель. Этот мыс, в 18 милях от устья реки Двины, весьма опасен из -за
песчаных отмелей, так что редкий год здесь обходится без крушений. К вечеру,
459 460
со свежим ветром, мы миновали Свальферорт , в 9 милях, и Виндау , в 3
милях. Затем, удалясь от курляндского берега, мы держали курс на северо-запад
к Готланду,
*27.* который завидели на другой день вечером. Сей остров имеет 18 миль
в длину и, говорят, через каждую милю [стоит] церковь.
28—29. Из-за встречного ветра мы два дня были вынуждены лавировать.
30. Когда ветер стал более благоприятен, мы пошли дальше к острову
Эланд, что отстоит от Готланда на 7 миль. Южная оконечность Эланда удалена
от Виндау на 40 лиг, а от Борнхольма на 21. Оба оных острова по догово ру 1645
461
г. в Брѐмсебру принадлежат шведам .
31. Мы проплывали вдоль Эланда, длина коего также 18 миль, и к вечеру
/л. 232 об./ потеряли оный из вида. Стояла скверная, неприятная погода.
Августа 1, среда. Мы прошли Эрдхольм, где есть небольшая гавань на
случай надобности. Здесь никто не живет, только бывают рыбаки с Борнхольма.
Вечером мы миновали оный, а также Борнхольм, что лежит в 3 милях от него.
Эти [острова] принадлежат королю Датскому.
462
2. Мы поплыли к померанскому берегу и завидели остров Рюген , что
имеет три выступа или мыса, называемые Виттемунд, Ясмунд и Дорнбуш,
который отделен от острова.

102
3. Сей остров отстоит от Борнхольма на 14, от Любека на 26 лиг. Держа
463
курс на юго-запад, мы прошли в виду Штральзунда, а к вечеру — мыс Дасс ,
рубеж между Померанией и Мекленбургом.
4. Мы миновали Рибнитц, Росток и Висмар, что в 5 милях от Любека, и,
пройдя место, называемое Большим и Малым Клюзе-мюнде, к вечеру вошли в
/л. 233/ реку, на коей [стоит] крепость [173] Травемюнде. С превеликим трудом
мы всю ночь тянули корабль вверх по реке и
*5, воскресенье.* около 5 часов утра стали на якорь под самым городом, в 4
[милях] по воде и всего в 2 по суше от устья реки. Я остановился под вывеской
"Красного Льва" и отослал янтарный шкафчик, который мистер Брайен просил
меня доставить, к Юсту Поортену с прилагавшимся письмом.
Наняв со спутниками повозку, часа в 4 мы покинули Любек, в полночь на
середине пути накормили лошадей и
*6.* к полудню прибыли в Гамбург. Я разместился на Каменной улице, под
вывеской "Город Ревель", где оказался в избранном обществе кавалеров,
правда, чуть более буйном, чем было мне по нраву. Я немедля послал за
мистером Натаниэлем Кембриджем, к коему имел рекомендательные письма.
Когда он пришел, я осведомился о моем дальнейшем пути: [ехать] морем крайне
464
опасно и ненадежно , по суше — утомительно, дорого и тоже не лишено риска.
Он обещал спросить совета у друзей, сообщить мне свое /л. 233 об./ и их мнение
и к тому же предлагал все услуги, что в его силах. Затем ко мне явился м-р
Ферпоортен, к коему также имелись письма; и он весьма любезно предложил
мне всяческую помощь.
465
Августа 7, вторник. Утром я отправился в Альтенау на богослужение.
После полудня ко мне приходил некий мистер Кенеди. При своем отъезде из
Москвы он взял у всех нас письма в Шотландию, но потерял оные в Риге, где с
ним случился приступ помешательства.
Получил по почте письма из Москвы от жены и тещи, датированные 5 июля,
от доктора Коллинса и мистера Брайена с той же датой, а также за другие дни.

103
8. Мои знакомые, явившись, никак не решались подать мне совет. Однако я
намерен путешествовать по суше — это наиболее приятно и безопасно, по
причине войны.
9. Я отослал вещи, кои не пригодились в пути, к мистеру Кэмбриджу для
отправки в Ригу, решив по возможности ехать налегке.
/л. 234/ 10. Я написал к жене и теще, к доктору Коллинсу, мистеру Брайену
и к думному канцлеру Алмазу.
11. Я простился с провожавшими меня друзьями и отплыл на лодке в
Харбург, за 2 мили. Там мы со спутниками сели в почтовую карету и вечером
приехали в Зарнсдорф, за 4 мили. Подкрепив там себя и лошадей, мы двинулись
дальше и
*12.* утром приехали в Витцендорф, за 4 мили, где пообедали. К вечеру мы
прибыли в Целле, за 4 мили. Это красивый город на реке Аллер, в коем имеет
резиденцию герцог Люнебургский. Зовут его [174] Георг Вильгельм; он
лютеранского исповедания и принадлежит к ветви брауншвейгского дома. Здесь
великолепнейший дворец, где обитает герцог. У городских ворот нас строго
допросили и записали все наши имена.
Вечером, отужинав и взяв свежих лошадей, мы отправились дальше, ехали
всю ночь, до рассвета прибыли в Ганновер и остановились в таверне перед
самым городом. Сей город лежит в 5 милях от Целле.
/л. 234 об./ Августа 13. Через оный протекает река Лайне. Здесь есть
порядочные здания и обширный дворец — резиденция Иоганна Фридриха,
герцога Ганноверского и Люнебургского; он римско-католической веры и
[происходит] из другой ветви брауншвейгского дома.
Здесь мы наняли большую крытую повозку. Общество составили барон фон
Лоттум, подполковник Шверин, один бюргер из Везе-ля с женою, я сам и наша
прислуга. Часов в 8 мы пустились в путь и пересекли реку; с левой стороны была
деревня, называемая Ронненберг, а справа — парк на холме, до половины
склона. Мы достигли границы Шаумбурга, в 2 милях от Ганновера, и по правую
руку завидели Нойштадт, красивый [город], что принадлежит герцогам
Люнебургским. Затем [мы проехали] через Гросс-Бриннендорф и Хорст; далее

104
между Лѐвенхофом справа и Райменхофом слева, коими владеет дворянин по
имени Мюниххаузен, до Штадтхагена, за 2 мили. Тут мы пообедали и взяли
свежих лошадей.
Мы поскакали дальше, оставив по левую руку Обер[н]кирхен — владение
ландграфа Гессенского, до Бкжкебурга, где заночевали. На другое утро мы
466
дорого заплатили /л. 235/ за то, что упились Hames kuite . Здесь находится
резиденция графа Филиппа фон Шаумбург-Липпе. В одной миле у него
прекрасная усадьба, укрепленная стеною и рвом.
14, вторник. Отсюда, не слишком рано, мы отправились к Миндену, за 1
милю, и пересекли р. Везер под городом, где не задержались, но сменили
лошадей. Мы ехали вдоль Везера и взобрались на холм, который Везер как
будто прорезает. Холмистая гряда, хотя и не столь высокая, идет по другому
берегу, а под нею стоит город Хамель[н], знаме нитый своим свирельщиком,
467
который увел детей [горожан], так что о них не было и слуху . Мы проезжали
селами и, переправясь через реку Вайер, за 2 мили, достигли Херфорда, в 1
миле, где пообедали; затем — вперед, к Бил[е]фельду.
Прослышав по пути о роднике, что забил несколько недель назад и
исцеляет многие недуги, мы спешились и свернули с дороги. Там расположились
сотни людей, прибывших из разных мест, [175] кое-кто из любопытства, но
большинство для лечения. Родник был огорожен ветвями, с лавками внутри
[ограды]. Когда мы вошли, два городских чиновника, кои тут распоряжались, / л.
235 об./ весьма учтиво пригласили нас присесть и предложили испить воды. Я не
нашел, что вкус отличен от обычной воды, только чуть кисловат. Нам поведали,
что в прошлое воскресенье был благодарственный молебен за более чем 70
исцеленных в течение шести недель, и показали около 30 висящих на деревьях
костылей, брошенных теми, кто излечился от хромоты.
Мы отправились пешком в город, за половину английской [мили], и
подкрепившись и сменив лошадей, вечером продолжили путь. Сей город хорошо
выстроен и имеет каменные стены, а рядом, на холме, называемом
Шпарренберг, — сильный замок. Тут берет исток река Люттер. [Билефельд]
знаменит также обширной торговлей полотном, изготовляемым здесь на вывоз.

105
Ночной порою мы пересекли реку Дальке, в 2 милях, и реку Эмс, или
Амасис, в одной миле, миновав по левую руку замок Ритберг, по коему
именуется графство. Через полторы мили мы пересекли реку Хастенбек и
немного погодя,
*15.* около 6 часов, прибыли в Липпштадт на реке Липпе. Оный вместе с
Минденом /л. 236/ и всеми землями, что мы проезжали после него, принадлежит
курфюрсту Бранденбургскому.
Здесь я пребывал в больших сомнениях, какой дорогою следовать. При
моем отъезде из Гамбурга друзья советовали переправиться через Рейн в
Кельне или пониже, а оттуда по льежским землям — во владения Испании, дабы
468
избежать пути через Голландию, согласно моим инструкциям . Но тут я узнал,
что во всех рейнских городах чума и каждый, кто едет этим путем, на землях
Льежа, или Лейка, должен соблюдать карантин. Сие препятствие весьма меня
удручало. Наконец я решил ехать с моим обществом до Везеля, а там уж думать
о дальнейшем странствии.
Часов в 10 мы отправились из Липпштадта и 3 часа спустя миновали
Хофештадт — владение барона фон дер Хайдена, а через 5 часов [добрались]
до Хамма, где подкрепили себя и лошадей. В этом городе варят пиво под
названием kuit, которое развозят по разным местам, даже до самого Гамбурга.
Отсюда мы ехали 6 часов до небольшого городка Люнен, /л. 236 об./ где, после
ночного отдыха, пересекли реку Липпе. Доселе она судоходна.
16. Рано поднявшись, через 3 часа мы доехали до Ольфена — городка, что
469
принадлежит епископу Мюнстерскому, близ коего пересекли речку Зифе , и
прибыли в город Хальтерн, весь разрушенный недавней войною. Мы двинулись
дальше и достигли мельницы, [176] называемой Вульфен, где пообедали и
470
надолго задержались, упиваясь рейнвейном и минеральной водою ; это в 3
часах от Хальтерна. Отсюда мы проскакали 3 мили до Шрамбурга, или
Шермбека, и к вечеру, 3 часа спустя, [прибыли] в Везель.
У ворот нас допросили и отправили с солдатом в главную караульню на
рыночной площади, где подполковника и остальных узнали, а на меня обратили
тем меньше внимания. По объявлении, где мы намерены остановиться, нас

106
отпустили и немедля прислали писаря, чтобы отметить наши имена. Я обещал
почтмейстеру деньги на выпивку, дабы затаиться, сказав ему только, что я
шотландец и опасаюсь ареста по случаю /л. 237/ войны с [моим] королем. Когда
явился писарь, я пошел обратно в конюшню до его исчезновения, а почтмейстер
дал мне имя и должность по своей прихоти.
Здесь мы прекрасно разместились и угощались, с избытком доброго вина,
уплатив за все по пол-рейхсталера каждый, а за нашу прислугу по 10 штюберов
471
.
17. Рано позавтракав и дав почтмейстеру на утренний глоток и рейхсталер
за любезность, я велел перенести мою кладь на судно — без допроса. Теперь
мы плыли по реке, оставив по левую руку город Ксантен, 4 часа до Рееса, где
провели часа два; далее завидели Клеве — столицу герцогства Клевского и
472
владение курфюрста Бранденбургского, где он иногда и пребывает . 3 часа
спустя, к вечеру, мы прибыли в Эммерих, который, как и два первых, лежит в
герцогстве Клевском, и голландцы держат в оных гарнизоны.
/л. 237 об./ Августа 18, суббота. Здесь я переночевал, а наутро пошел в
церковь иезуитов на богослужение. Отцы возвратились лишь недавно, будучи
473
принуждены к отъезду, когда началась война с епископом Министерским .
После завтрака мы через 2 часа доплыли до Шенкеншанца, где Рейн
разделяется и где мы провели час. За это время я сошел на берег и осмотрел
форт, хорошо укрепленный и природою и искусством. К вечеру мы спустились по
474
Ваалу, через 4 часа прибыли в Нимвеген и остановились в Тулассе;
475
считается, что во всех Нидерландах и Вестфалии это [...] в половине
немецкой мили. Со мною ночевал один лейтенант, и, хотя мы не брали ничего
особенного, назавтра нам выставили довольно дорогой счет.
19. Часов в 6 мы взошли на судно и 6 часов спустя доплыли до Тила, где
провели около часа и подкрепились. Тут мы получили в спутники еще одного
476
кавалера и двух юных [...] . Через 2 часа мы проплыли мимо форта Св. Андрея
и еще через 2 часа — до Боммела, где простояли с полчаса. Затем миновали /л.
238/ усадьбу Левенстайн и Воркум, между коими р. Маас впадает в Ваал. По пути

107
я [177] видел сэра Джорджа Айскью — одного из английских адмиралов,
477
плененного в бою в начале июня .
Мы добрались до Горкума, что на другом берегу, в 2 часах от Боммела, где
простояли лишь полчаса. Еще через 2 часа пути кавалеры, кои, кажется,
сторговались с д[евками], подкупили или уговорили шкипера остановиться там на
всю ночь. Мы никакими средствами не могли заставить его сняться и заночевали
здесь же, а
*20, понедельник.* на другое утро, спустя 2 часа, прибыли в Дорт.
Сей город имеет первенство над всеми прочими в Голландии и главный
рынок рейнских вин. Он крепок, многолюден, богат и стоит на острове. Не
доезжая оного, я сошел на берег и обозрел руины усадьбы Де Мерве, по левую
руку от нас. В 1421 г., после внезапного наводнения, 80 сел и около 100 000
человек потонули. Чудом спасся лишь один младенец — сын и наследник
владетеля Мерве: на его колыбель вскочила кошка и удерживала ее в
равновесии, пока оная благополучно не приплыла по реке в Дорт, /л. 238 об./
называемый по-латински Дордракум, а по-голландски Дордрехт.
Перенеся нашу кладь на другое судно, я отправился в город и прошелся по
главным улицам. Вернувшись на судно, часов в 10 мы пустились вниз по р. Ваал
в сторону Зеландии. У нас был большой корабль, вдоволь общества разного
рода, и мы проводили время за беседой, курением табака и поеданием
478
моллюсков . Я узнал, что на судне находится одна капитанша с двумя детьми,
дочь английских родителей и жена англичанина по имени Айскью — капитана,
коего в начале войны, вместе с прочими, отозвали со службы [Голландских]
Штатов. Он переехал в Англию, и теперь она добиралась с пожитками туда же,
как можно более тайно. Через моего шурина Чарлза, который ее отыскал, я
предложил ей свою помощь и общество в пути, чему она была рада.
4 часа спустя мы оставили по левую руку Виллемстад и /л. 239/ после
ночного отдыха
*21.* с рассветом оказались в виду Зирик-зе, в 10 часах от Виллемстада;
мы оставили его справа, довольно далеко, и около полудня прибыли в Тер Фере,
в 4 часах от Зирик-зе. Здесь мы высадились и взяли карету до Мидделбурга, в

108
одной голландской миле и в часе пути, а оттуда, переложив кладь в повозку, я со
479
спутниками отправился пешком во Флашинг , еще в часе пути. Не стану ничего
говорить об этих городах, столь хорошо известных и столь часто описанных.
Флашинг был битком набит солдатами и моряками, так что мы едва смогли
480
найти жилье: ведь здесь готовился к отплытию де Рюйтер со своим флотом.
Наняв, наконец, квартиру — всего лишь [178] комнату без кроватей и постели,
мы обрели довольно жалкий приют и никакого покоя, ибо в соседней комнате
оказалось несколько шотландцев, кои всю /л. 239 об./ ночь кутили, ругались и
богохульствовали. Горько и досадно было их слышать!
Сей Флашинг вместе с Мидделбургом и Тер Фере расположен на
Валхерене — прекраснейшем острове во всех Нидерландах.
22, среда. Я рано поднялся, велел доставить нашу кладь на борт, и,
последовав за оной, мы отплыли отсюда около 7 часов. Переправясь во
Фландрию, мы вошли в широкий канал или реку. Слева от нас лежал остров,
называемый Катзанд, а справа континент; на обеих сторонах — форты с
небольшими укреплениями.
Мы поднялись до Слѐйса, что примерно в 5 лигах от Флашинга, и пристали
к берегу у самого города, но ворота оказались заперты. По новому стилю сегодня
первая среда месяца, объявленная праздником по указу Штатов. Все пассажиры
корабля, не имея ничего кроме сумок, сошли, пересекли реку, добрались пешком
до небольшого форта, расположенного в полумиле, и там сели на лодку до
Брюгге. Я же /л. 240/ был обременен сундуком и прочей поклажей и обязался
сопровождать капитаншу, у коей был большой сундук, другие вещи и малое дитя,
так что я не мог двигаться дальше. Я просил шкипера добиться для нас пропуска
в город, но тот не сумел и не мог найти другого средства доставить нас в Брюгге
[кроме телеги], что он нанял за 2 рейхсталера. С началом прилива шкипер
заявил, что должен отвалить, как только корабль будет на плаву, и я был
вынужден выгрузить все с корабля и разместить на берегу.
Я оказался в величайшем затруднении и не ведал, что делать, — объявить
о себе или таиться; и в том, и в другом я находил препятствия и начал жалеть о
выборе пути через Голландию, опасаясь разоблачения. Я пообещал

109
судовладельцу рейхсталер за труды, если он сможет провести нас в город, что
заставило его очень усердно взяться за дело. Отыскав двух магистратов, кои
прогуливались перед воротами, он обратился к ним, и те приказали впустить нас
/л. 240 об./ в город.
Итак, взяв носильщиков для поклажи, мы проникли в первые и вторые
ворота, но тут явился караульный офицер, уставился на нас и с бранью собрался
выгнать вон; он заявил, что магистратам нечего делать и командовать на его
посту. Я привел ему все мирные и разумные доводы, какие мог, а когда
заговорила капитанша, он ее узнал, вступил с ней в разговор и согласился
пропустить меня через последние ворота. Добравшись до таверны, где стояла
наготове телега, я велел тем же людям погрузить туда нашу кладь и на радостях
щедро наградил их. Тем временем пришла и капитанша, которая рассказала
[179] караульному офицеру длинную и складную историю. Мы двинулись вперед,
к другим воротам, кои оказались на запоре. Я был слегка этим озабочен, но
извозчик пояснил, что их откроют, как только окончится проповедь. Дабы
избежать допроса и ложных показаний, я зашел в питейный дом и спросил
бренди, /л. 241/ но пить не смог и незаметно его выплеснул. Вести беседы со
стражей я предоставил капитанше, что ей — женщине приметной,
словоохотливой и умной — отлично удавалось.
Когда ворота открыли, мы продолжили путь, капитанша с младенцем на
телеге, а я с остальными пешком. Через милю мы добрались до Мидделбурга,
где были сперва задержаны голландцем, а на другом краю города испанцем,
коему непременно вздумалось поискать у нас товары; от последнего мы
освободились с превеликим трудом.
Сделав около 3 миль, мы прибыли в Брюгге, у ворот коего пошли
расспросы, откуда мы явились. Мы отвечали (по наущению фурмана), что из
Арденбурга, ибо оный свободен от чумы, а Слѐйс заражен. За воротами нас
481
преследовала большая ватага мальчишек с криком: “Гезы! гѐзы!” Так здесь
именуют /л. 241 об./ протестантов, каковыми считают всех приезжих из
Соединенных Провинций, хотя в Голландии, особенно в Амстердаме, католиков
не намного меньше, чем протестантов.

110
Сей город выстроен лучше всех во Фландрии, а горожане наиболее учтивы
во всех Нидерландах. [Брюгге] укреплен каменными стенами, земляным валом и
широкими рвами. Здесь весьма благотворный воздух, а по вновь прорытому
каналу можно принимать суда в 400 тонн.
23, четверг. Переночевав с большим удобством, я нанял повозку до
Остенде. По дороге мы обнаружили одну из яхт нашего короля, стоящую на
якоре, на борту коей (хотя и инкогнито) пребывал м-р Кивет — член генеральных
штатов; он бежал вследствие переписки с Англией и был замешан в деле
482
ротмистра Бюа . Я зашел в таверну, где сидел капитан яхты, и весьма
настойчиво просил взять меня на борт. Однако он отказался под тем предлогом,
что нарочно послан по делам Его Величества и не смеет брать никаких
пассажиров.
/л. 242/ Я поехал дальше до Остенде, раздобыл лодку, переплыл на другую
сторону гавани (где в это время стояло около 100 парусных судов всякого рода,
идущих в разные места), сразу уговорился с одним судовладельцем о проезде в
Англию и отвез свою кладь на борт. В город я не заходил, ибо там чума, но мы
закупили в оном припасы. [180]
24. Королевская яхта спустилась сюда и стала на якорь в гавани. Я взошел
на борт, открыл капитану, кто я такой и каково мое поручение, и попросил взять
меня. Но тот возражал еще сильнее, заявив, что мог бы отважиться взять
частное лицо, а рисковать из-за меня без прямого приказа — никоим образом. Я
был вынужден отступиться.
/л. 242 об./ Августа 25, суббота. Поутру ожидалось, что наш флот должен
поднять паруса завтра. Но получив весть о выходе голландского флота из
Флашинга, [капитаны] были в растерянности, что делать дальше.
26. После полудня мы и впрямь завидели голландский флот на море у
Бланкенберге, что привело все сбивчивые советы шкиперов к [единому] мнению
— не рисковать отплытием, пока опасность не минует. Затем я решил вернут ься
в Брюгге и поселиться там; так удобнее, чем жить на борту или в Остенде, где
483
воздух нездоров и vivres более дороги.

111
27. Я уехал в Брюгге и остановился на Эзел-страат, под вывеской "Король
Великобритании".
/л. 243/ 29. Я ездил в Остенде и перевез свою кладь обратно в Брюгге,
уплатив половину фрахта, да и то с большими хлопотами.
Написал в Гамбург и к родным в Москву.
30. Узнав, что в Рент прибыла миссис Плауден с целью поступления в тот
же монастырь, где была аббатиссой ее дочь, я решил туда отправиться и
уговорил моего хозяина мистера Фрэйзера — доброго весельчака — ехать со
мною. Мы плыли на большой лодке по реке или каналу под названием
Альбертина и веселились тут в разнородном обществе. За милю от Рента мы
вышли из лодки и разместились в гостинице: в Рент суда не пропускают по
причине мора в Брюгге.
31. Мы наняли повозку пораньше, прибыли в Рент и остановились под
вывеской "Звезды". Я немедля пошел на богослужение, а затем в английский
женский монастырь и побеседовал с миссис Плауден; она была чрезвычайно
рада получить вести о моей теще и повидать нас. Отобедав, мы взяли повозку,
выехали в Брюгге и на полпути заночевали в одной деревне, где нам подали
вкусную и здоровую сельскую снедь.
/л. 243 об./ Сентября 1, суббота. После завтрака мы пустились в путь и
прибыли в Брюгге около 2 часов пополудни.
Здесь я прожил несколько недель, с большим нетерпением ожидая
отплытия флота из Остенде в Англию. Правда, у меня было много способов
отвлечься. Рано поутру я переходил улицу к монастырю капуцинов и слушал
мессу; затем, в половине десятого, отправлялся в английский женский
монастырь за княжеским дворцом и слушал [181] мессу вновь; сведя знакомство,
мы встречались в том месте у решетки, где обычно восседает и дает аудиенции
леди аббатисса, и там с прочими [посетителями] узнавали, что происходит.
Вечерами я ходил с английским резидентом, другими шотландцами и
484
англичанами коротать время во Frey за бокалом вина и дружеской беседой;
либо ходил в обитель монахинь, где три молодые дворянки, недавно прибывшие
из Лувена, /л. 244/ остановились по пути в Англию, и проводил время с ними за

112
картами и разговорами; либо порою гулял по стенам, осматривал монастыри,
водные сооружения и прочие достопримечательности. Иногда, после вечерни в
обители монахинь мы слушали по моей просьбе превосходную вокальную
музыку, причем часто присутствовало множество людей всех наций и
исповеданий.
Сентября 13. Я написал к миссис Плауден, прося совета в покупке всего
необходимого и заказе одежды для моей жены и тещи. На сие я получил весьма
любезный и почтительный ответ от 16 числа.
Утомившись сидеть на одном месте, я счел нужным послать в Англию весть
о моем пребывании здесь и просить содействия в переезде. Итак, я составил
485
письмо ко графу Лодердейлу и еще одно к мистеру Джеймсу Мэйтленду, его
секретарю, с оной целью и с жалобой на капитана Хилла из Дептфорда, не
пожелавшего взять меня на королевскую яхту.
/л. 244 об./ Между тем мы услышали печальные известия о пожаре города
Лондона 486, поскольку почтовое сообщение поддерживается.
19. Я написал к генералу Далйеллу и генерал-лейтенанту Драммонду, а
также к моему отцу и дяде.
487
16. Я написал к сэру Джону Хебдону , известив его о моих делах и о
задержке, к милорду Лодердейлу и моему отцу.
Написал в Россию к жене и ее матери, к доктору Коллинсу, мистеру
Брайену и к думному [дьяку] Алмазу Ивановичу с уведомлением о моем
утомительном и дорогостоящем путешествии, причем я принужден жить здесь
из-за невозможности переправиться; полагаться на обычный пакетбот я не
дерзаю, опасаясь ограбления; пираты недавно так и поступили с
бранденбургским посланником; я просил и выражал надежду, дабы мои расходы
488
были приняты во внимание .
Получил ответ на мое письмо от сэра Джона Хебдона, с советом
высадиться в Дептфорде и узнать дорогу до Пекэма, где он приглашает меня
остановиться в его доме, пока не будет доставлен мой наряд и прочие вещи. Это
предложение я решил принять. [182]

113
/л. 245/ Я получил ответ на мое письмо к мистеру Мэйтленду, с
сообщением, что меня велено взять на королевскую яхту, направлявшуюся в
Ньюпорт.
Я занял 10 фунтов стерлингов у мистера Коллисона, поручил свои сундуки
и другие вещи мистеру Скину и, взяв лишь сумку с верительными и прочими
грамотами,
*25.* доехал на лодке до Ньюпорта и остановился в доме у одного
ирландца.
26. Здесь я пребывал в гораздо большей тревоге, чем в Брюгге, ибо ничего
не слыхал о яхте и лишился общения. На другой день прибыл пакетбот, и некий
[...] — шотландец — сказал мне, что королевская яхта, имевшая приказ меня
доставить, была вынуждена пристать в Булони и едва ли доберется до
Ньюпорта. Сие меня крайне удручило.
28. Из Англии пришла небольшая яхта с каким-то товаром. Узнав об этом, я
убедил моего хозяина занять место /л. 245 об./ капитана, с коим я сговорился о
найме его яхты до Довера за 60 крон. Условия таковы: пассажиры, сколько
наберется, по уговору заплатят за проезд мне, а за фрахт своего имущества или
товаров — ему; по пути он не должен заниматься каперством и творить насилие,
но идти прямо в Довер.
Зная, что в Брюгге многие ждут возможности добраться до Англии, я
отправил с курьером письма к английскому резиденту мистеру Глэнвиллу,
мистеру Скину, мистеру Коллисону и к молодым дамам в монастыре; я сообщил
им об удобном случае, дабы все желающие непреме нно явились завтра, ибо в
воскресенье мы должны отплывать.
29. Кое-кого это привлекло, особенно нескольких гамбургских купцов с
женами. Они выплатили мне половину /л. 246/ условленного, чему я был очень
рад.
Написал в Москву к родным и к р[усскому] канцлеру Алмазу через Гамбург,
на адрес мистера Кэмбриджа.
Сентября 30. Мы взошли на борт сразу после полудня, причем все матросы
были пьяны, да и капитан нетрезв. Итак, подняв королевский флаг, мы

114
спустились по реке, но не успели далеко отплыть, как нас растревожил идущий
вдоль берега корабль. Видя реющий королевский флаг и приняв нас за капера,
он развернулся в нашу сторону и бросил якорь за буями. Пока он не стал на
якорь, я не ведал, что о том и думать, а наш капитан отдал приказ готовиться [к
бою]. У него было человек 30 команды и 4 малых орудия, так что они извлекли из
ящика свои ржавые мушкеты и зарядили пушки. Но увидав лишь, как те бросают
якорь, я понял, что [183] они укрылись за буи из страха перед нами. Посему я
сказал капитану, что не следует применять силу, и напомнил ему, что мы в
нейтральном порту, а также о нашем уговоре.
/л. 246 об./ Однако матросы и солдаты, будучи зверски пьяны, едва его
слушались, и мимоходом кто-то выпалил по [чужакам] из мушкета, причем те
прильнули к палубе. Когда мы отдалились, они вскочили и закричали: "Пошли
489
прочь, ж..ы , в море вас поджидают французы!" Сие так разозлило матросов,
что они хотели развернуться и отомстить, но я и другие пассажиры их удержали.
К вечеру мы миновали Дюнкерк, при тихом ветерке. После захода солнца
ветер стал крепчать; я сошел вниз и улегся возле грот-мачты, где, как мне
известно, качает меньше всего.
Около полуночи, напротив Кале, наш капитан захватил три больших
рыболовных судна с мачтами и парусами, пересадил на оные своих людей, а
кое-кого из тех забрал к себе. Однако я, будучи разбужен шумом, послал слугу
узнать, в чем дело; когда мне сообщили об этом, я поднялся наверх и так увещал
капитана и матросов, что они позволили [рыбакам] разойтись по своим судам и
отпустили их; правда, у них отобрали сети, улов, якоря и все, что при них
имелось.
/л. 247/ Октября 1, понедельник. На рассвете мы прибыли в Довер и,
высадившись, позавтракали у "Красного Льва". Затем я взял почтовую карету и
поскакал в Кентербери, за [...] миль, откуда, подкрепившись и получив свежих
лошадей, мы продолжили путь до Ситтингборна. Сменив там лошадей, мы
проехали через Рочестер, в [...] милях, до Грэйвсенда, в 7 милях, и остановились
в [гостинице] "Приветствие". Здесь нас ждали хорошие удобства и угощение, но
задорого.

115
2. Мы сели на лодку и гребли вверх по реке Темзе до Дептфорда, где я
сошел на берег и взял провожатого, который доставил меня в Пекэм. Там меня
сердечно приветствовали сэр Джон Хебдон и его семейство.
Я получил письмо от генерала Далйелла, датированное в Лондоне 13 июля,
а в оном то, что вложено от моего отца, датированное в Охлухрис 20 июня.
Получил также письма мистера Брайена из Москвы, от 16 августа, и доктора
Коллинса оттуда же, от 20 августа.
/л. 247 об./ Посовещавшись с сэром Джоном Хебдоном, дабы привести
себя и свиту в приличный облик для представления Его Величеству, я послал за
деньгами к мистеру Питеру Уэбстеру и мистеру Джорджу Гроуву (к коим имел
490
векселя от мистера Паркера ). Они немедля предоставили мне, сколько
надобно.
Здесь я прожил несколько дней, пока не обеспечил себя и свиту одеждой и
491
ливреями. Поскольку двор пребывал в трауре , я счел [184] нужным
последовать этому и облачить самого себя в глубокий траур, моего шурина (он
должен нести предо мною грамоту императора) в полутраур, а моих слуг в
обычные ливреи, коих много не требовалось, ибо согласно инструкциям мне не
предстояли торжественные въезды или аудиенции.
9. вторник. Раздобыв все необходимое, я частным образом прибыл в
Лондон, являвший собою дымящееся пепелище, и поселился на Стрэнде, чуть
выше Айви-лэйн, в аптекарском доме. Сегодня же я просил сэра Джона Хебдона
сообщить графу Лодердейлу о моем приезде и узнать его мнение, как и когда
мне окажут честь быть /л. 248/ у руки Его Священного Величества. [Хеб-дон]
отправился и принес ответ, что [граф] уведомил Его Величество о моей миссии и
прибытии, и я буду допущен к Его Величеству сегодня вечером.
Около 6 часов пополудни за мною прислали и доставили в покои графа
Лодердейла, в сопровождении сэра Джона Хебдона и мистера Джеймса
Мэйтленда — секретаря Его Светлости. Граф Лодердейл принял меня весьма
любезно и, осведомившись более подробно об обстоятельствах моей миссии,
проводил к Его Величеству; [король] только что вернулся после осмотра
захваченного французского корабля 492 .

116
Я увидел Его Величество стоящим под балдахином, с непокрытой головою,
в окружении множества вельмож. Вступив в залу с подобающими знаками
почтения, я взял у моего шурина грамоту императора. После краткого
приветствия Его Величеству было угодно принять грамоту собственноручно,
сразу же передать оную одному из присутствующих и спросить меня о добром
здравии Его [Царского] Величества, на что я ответствовал по обыкновению.
Затем Его Величество изволил сказать, что сие послание тем / л. 248 об./ более
приятно, что царю угодно было доверить оное одному из его же [короля]
собственных подданных, и велел передать мне, что я могу свободно бывать при
дворе.
Когда меня отвели обратно в покои милорда Лодердейла, я прождал
полчаса в надежде, что милорд спустится вниз. Однако он не пришел, и я
отправился в мое жилище, куда меня проводил мистер Патрик Уэст, который,
вместе с прочими, провел со мною около двух часов.
10. На другой день я принимал визиты разных частных лиц. Инструкции не
обязывали меня объявлять о моем приезде или посещать министров иноземных
государей, дабы не производить большого шума; русские не желали досаждать
голландцам, коих моя миссия касалась более всех. [185]
11. Узнав, что в городе пребывает мистер Джордж Гордон — брат лэрда
493
Хэддо , я послал разыскать его и просить ко мне. Он и явился вечером с
мистером Джеймсом Мэйтлендом и Джоном Киркву-дом. Мы принялись пировать,
поминая родных почти до полуночи.
Получил письма генерала Далйелла, датированное в Лите 2 октября, и
генерал-лейтенанта Драммонда из Эдинбурга, от 9 октября.
/л. 249/ Согласно приказу королевский замочник доставил [ключ], коим
открываются ворота парка, галерей и других проходов во дворец. Я дал ему 20
шиллингов, а его слуге — 5. На [ключе] вырезано мое имя.
Не очень хорошо разместившись на Стрэнде, я переехал на Хэй-маркет и
поселился у мистера Роберта Рэни, под вывеской "Двух Голубых Шаров", где
мне было чрезвычайно удобно.
Я отправил моего шурина Чарлза в школу танцев и чистописания.

117
15. Написал к отцу и брату.
16. Я имел беседу с лордом-канцлером у него дома, ибо он болен
494
подагрою. Содержание [беседы] — в другой моей книге, с донесениями .
/л. 249 об./ Октября 21. В воскресенье я нанял карету, поехал в Хайгет и
495
отобедал у графа Лодердейла , а вечером возвратился.
22. Написал к отцу, к м[иссис] Мэсси в Брюгге и к м[исгис] Плауден в Гент,
по почте.
23. Я имел еще одну беседу с лордом-канцлером и сэром Уильямом
496
Морисом — государственным секретарем — в доме лорда-канцлера. [Оная]
включена в мою книгу донесений.
Получил письмо от генерала Далйелла, датированное в Лите 16 октября.
/л. 250/ 25. Написал по почте к генералу Далйеллу и генерал-лейтенанту
Драммонду.
Получил письма от жены и тещи, датированные в Москве июля 20 и 24 и
августа 24 и 26.
29. Написал по почте к жене и теще, к доктору Коллинсу, мистеру Брайену и
к Алмазу Иван[овичу]. Написал к отцу через мистера Скина.
30. Получил письмо от отца, датированное в Охлухрис 20 октября, и другое
от генерала Далйелла, датированное 23 октября, из Лита; от брата Джона из
Уэстертуна, 15 октября; от дяди из Боматутила, 15 октября. [186]
/л. 250 об./ Ноября 1, четверг. Получил по почте письма от родных из
Москвы, с вложением от полковника Бокховена.
4. Написал к отцу, дяде и к лэрду Питфоделс, с приложением от его сына
Пола 497'.
5. Написал к жене и родным в Россию и к полковнику фон Бокховену.
В Лондон прибыл мой кузен, полковник Патрик Гордон, обычно называемый
Стальной Рукою, а с ним еще один полковник из Богемии.
Приходил мистер Голт.
Я получил сундуки и другую кладь, что оставил в Брюгге.
Отвез мадам Хебдон и ее дочерей на Новую биржу и купил им перчатки и
проч. за 2 фунта 10 шиллингов.

118
/л. 251/ Получил письма: доктора Коллинса, датированное в Москве 25
сентября; мистера Брайена от 27 того же [месяца]; от жены и тещи,
498
датированные [...], из коих я узнал о рождении принца по имени Иван .
499
Я послал в ведомство [государственного] секретаря мемориал
касательно моего поручения, на что был обещан ответ.
12. Получил письмо моего кузена, мистера Томаса Гордона, из Эдинбурга
от 12 ноября, с еще одним от отца, датированным [...].
13. Написал к генералам 500 и прочим друзьям в Шотландию.
Я имел третью встречу с лордом-канцлером и государственным
секретарем, где мы обсуждали поручение, ради коего я прибыл, а также —
501
весьма резко — [вопрос] о привилегиях .
Я написал к отцу, дяде, брату и друзьям в Шотландию, отправив в подарок
четыре колечка, или перстня.
/л. 251 об./ Я послал Чарлза хлопотать о письме к королю Польскому для
502
освобождения его отца .
Из Брюгге приехал мистер Скин и доставил от мистера Коллисо-на мою
расписку о деньгах, что я занял у него в Брюгге.
20. Получил письма: от отца, датированное в Охлухрис 17 октября, и от
генерала Далйелла из Лита — 6 ноября.
23. Написал к жене и родным в Россию. [187]
Получил письмо от генерал-лейтенанта Драммонда, датированное в Лите
15 ноября, и от генерала Далйелла из Лита — 14 ноября.
Ноября 24. Написал к генералу Далйеллу и генерал-лейтенанту
Драммонду.
/л. 252/ Декабря 1, суббота. Написал к мистеру Клафу.
Получил два письма от отца, датированные 20 и 23 ноября.
6. Получил письма от жены и тещи, датированные в Москве сентября 26.
Получил письма миссис Плауден из Гента от 25 ноября и миссис Мэсси из
Брюгге от 20 ноября.
Я занял 15 фунтов стерлингов у мистера Питера Уэбстера.

119
8. Получил письмо от лэрда Питфоделс, датированное в Эбердине 26
ноября, с вложением для его сына Пола, и еще одно от моего отца от 26 ноября.
/л. 252 об./ Я отправился в Пекэм, затем в Лоуэр Тутин[г], а оттуда ездил в
Колбрук, где мы веселились всю ночь. Пополнив наше общество мистером
Ричардом Хебдоном и его супругой, мы вернулись в Лондон, где все ужинали у
меня.
Я ходил в Тауэр и осмотрел корону, скипетр, сокровища, оружие и магазин,
что стоило мне 1 фунт 13 шиллингов.
Декабря 10. Я имел последнюю встречу с лордом-канцлером у него дома.
Он сообщил мне о решении короля и совета касательно моего дела и об ответе,
что мне предстоит получить, а также что Его Королевское Величество повелел
выдать мне на расходы 200 фунтов ст. и подарок.
Написал к жене и родным в Россию.
Получил письмо от мистера Клафа.
Мистер Бэттерсли очень радушно угощал меня за обедом.
/л. 253/ В [Лондон] прибыл граф Ротес — лорд Верховный Комиссар
503
Шотландии , коего я посетил в его доме на Саффолк-стрит. Он принял меня
весьма учтиво.
Получил письма: от генерал-лейтенанта Драммонда, датированное в
Эдинбурге 4 декабря, — ответ на мое от 24 прошлого месяца, а также от
Питфоделса и моего отца. [188]
Полковник П[атрик] Гордон уехал без особого успеха, получив лишь 50
фунтов ст., да и те от графа Мидлтона, хотя и по повелению Его Величества. Он
504
оставил шкатулку со своими проезжими грамотами у мистера Голта в залог 20
фунтов ст. и попросил меня выкупить оную; так как он дал мне только 5 фунтов
ст., я уплатил недостающие 15.
17. Написал к жене и родным в Россию.
19. Получил письма от мистера Скина и моего дяди.
505
20. Написал к генералу Далйеллу , к отцу, Питфоделсу, дяде, кузену и к
мистеру Скину.

120
/л. 253 об./ Получил письма жены и тещи в конверте мистера Брайена от 7
ноября.
Обедал в Лондоне с сэром Джоном Хебдоном и его сыновьями, а вечером
навестил мистера Тауэрса.
Декабря 27. В день Св. Иоанна обедал в Пекэме с избранным обществом,
где было весело.
Обедал у графа Мидлтона 506. Посетил графа Карлайла у него дома.
Обедал с сэром Уильямом Дэвидсоном и сэром Уильямом Томсоном, где
507
был также доктор Морисон ; было весело.
За обедом в большом обществе, что стоило [...].[189]
/л. 254/ 1667
Января 1, вторник. Будучи зван, я поехал в Лоуэр Тутин[г], где собралось
избранное общество, и два дня мы пировали вместе.
3. Приехал в Лондон со всей компанией, которая отужинала под вывеской
"Петуха" и осталась ночевать в моем жилище за мой счет.
4. Обедал в Доме Рейнских Вин за счет сэра Джона Хебдона.
5. Обедал у сэра Джорджа Энта 508 — врача.
6. Обедал в "Странствующих Рыцарях".
7. Обедал у отца мистера Кэррила, который был членом корпорации
509
адвокатов в Холборне.
/л. 254 об./Получил письмо от мистера Брайена, датированное в Москве 4
декабря, а в оном письма от моей жены и тещи.
Его Священное Величество повелел составить письмо к королю Польскому
в пользу моего тестя. Содержание оного, после титулов и приветствий, таково:
Полковник Филипп Альберт фон Бокховен несколько лет прослужил
блаженной памяти отцу Нашему и Нам и пребывал бы в Нашей службе доныне,
если бы не произошло недавнее возмущение подданных Наших, из-за коего Мы
принуждены были на некоторое время покинуть Наши наследственные
королевства, а служители Наши, по той же причине, — искать содержания у
иноземных государей. В числе сих обездоленных служителей Наших
вышеназванный полковник Филипп Альберт фон Бокховен был принят в службу

121
возлюбленного брата Нашего, Его Царского Величества Российского, на
жалованье и службе коего пребывал до 1660 года, /л. 255/ пока в октябре того же
года не взят был в плен на войне генералом Литовским Яном Сапегой, а теперь
обретается в плену у старшего сына помянутого генерала (ныне покойного).
Посему, памятуя о многих верных услугах, оказанных Нам вышеназванным
служителем Нашим, полковником Филиппом Альбертом фон Бокховеном, и
желании Нашем возвратить его в Нашу службу, Мы просим Ваше Величество
даровать помянутому служителю Нашему свободу, дабы он мог вернуться к Нам
и в службу Нашу, что Мы почтем за особливую любезность к Нам от Вашего
Величества и готовы будем при любом случае воздать за оную тем же, когда
потребуется и проч.
/л. 255 об./ Я обедал у милорда Мидлтона и был весьма радушно принят.
[190]
Написал к отцу, дяде, брату и кузену — мистеру Томасу.
В Лондон прибыл генерал-лейтенант Драммонд.
Января 14. Я получил деньги, пожалованные мне королем, и уплатил
следующие сборы:

ф ш п
. . енсы

За составление счета 1 — —

Сбор за малую и личную печать 510 4 — —

Клерку сэра Ф[илипа] Сидни за выписку — 1 —


0

За ордер лорда-казначея 1 1 —
0

За внесение документа у милорда — 5 —


Эшли

122
За внесение документа у сэра Роберта — 7 —
Лонга и за ордер

511
За внесение документа на Пелле — 5 —

За внесение ордера в ведомстве на — 2 —


Пелле

За внесение приказа на Пелле — 6 —

За внесение приказа лорда-казначея


для подведения счетов на 200 фунтов у сэра — 7 6
Роберта Лонга на Пелле и у мистера
Шэдуолла

/л. 256/ Плата сэру Роберту Лонгу за 2 1 —


200 ф. ст. 0

Плата в ведомстве на Пелле 1 7 —

Плата счетоводу 6 7 —

За копию — 2 —

Кассиру на таможне за срочность 1 — —

1 1 3
9 4

За доставку денег из таможни — 2 1


0

1 1 1
9 7

М-ру Перрингу, который согласно 5 — —


приказу прошел все эти препятствия и

123
сложности, за труды

Его слуге — 5 —

Всего 2 2 1
5
512
Распорядившись об одежде для себя и свиты по новой моде и узнав, что
послание короля готово, я поехал прощаться с друзьями — сперва в Хайгете у
милорда Лодердейла, который изволил передать мне письмо в Польшу к доктору
513
Дэвидсону для вручения королевского письма в пользу /л. 256 об./ моего
тестя, полковника Ф[илиппа] Альб[ерта] фон Бокховена.
514
Я устроил прием мистеру Куку и чинам ведомства [государственного]
секретаря, куда пригласил всех купцов Российской [191] компании с женами и
музыкой, что обошлось в [...]. Я дал мистеру Куку 5 фунтов ст., мистеру Томкинсу
10 шиллингов и привратникам 10 шиллингов.
Получил письмо от генерала Далйелла, датированное в Килмарноке 27
декабря. В тот же вечер составил Его Превосходительству ответ, который
отослал в черном ларце.
Я ездил в Лондон и простился там с друзьями.
Получил письма из Москвы: от мистера Брайена, датированное в Москве 14
декабря, а также от жены и тещи, на кои я ответил с первой почтой.
/л. 257/ Я пошел проститься с принцем Рупертом, который был очень болен
515
. Он сказал мне, что напишет к курфюрсту Бранденбургскому и князю
Богуславу Радзивиллу в пользу полковника Бокховена и отправит письма вслед
за мною в Гамбург; он повелел своему секретарю мистеру Хэйсу напомнить об
этом, когда ему станет немного лучше.
Января 18. Меня пригласили на последнюю аудиенцию у Его Величества,
который принял меня весьма благосклонно, собственноручно подал мне
послание к царю и изволил приветствовать своего дорогого и возлюбленного
брата, что я обязался передать. Затем я принес благодарность Его Величеству

124
за великие милости ко мне, удостоился поцеловать руку Его Величе ства,
откланялся и был препровожден в свое жилище.
По приходе, взглянув на обращение в письме, я заметил, что вместо
516 517
"Serenissimo" стоит "Illustrissimo" , и попросил сэра Джона Хебдона
представить дело государственному секретарю. Я заявил, что дорожу головой и
не осмелюсь доставить такое послание: ведь хорошо известно, какой шум
поднялся в Москве при /л. 257 об./ графе Карлайле вокруг этого слова.
Секретарь весьма охотно обещал исправить оное.
На другой день меня сопроводили к Его Королевскому Высочеству герцогу
518
Йоркскому , который принял и отпустил меня с большой милостью. Я сказал
Его Высочеству об обещании Его Величества предоставить кеч, дабы перевезти
меня во Фландрию; Его Высочество ответил, что даст приказ об этом сэру
519
Уильяму Ковентри .
Я поехал проститься с милордом канцлером, который все еще болел
подагрой, в его покоях в Баркшир-Хаусе. Он удивился, что меня так долго
задерживали. [192]
Клерк доставил мне королевское письмо с исправлением в титуле, копию
оного и проезжую грамоту. Я дал ему 20 шиллингов.
520
Января 22. Король прислал сэра Херберта Прайса , дабы вновь отвезти
меня к Его Величеству, коего мы застали при самом выходе из опочивальни.
Королю угодно было обратиться /л. 258/ ко мне так: "Полковник Гордон, там, в
521
России, у меня есть слуга по имени Гаспар Кальтхофф , о коем я не раз писал
к вашему императору. Я удивлен, что его не отпускают по нашей просьбе. Прошу
вас поговорить с императором, дабы он отпустил его". Я отвечал: "Как только
буду иметь честь видеть Его Императорское Величество, не премину объявить
просьбу и желание Вашего Величества". Его Величество промолвил: "Прошу вас.
Я желаю вам доброго пути".
Вернувшись к себе, я поехал проститься с секретарем, мистером Морисом,
любезности коего был многим обязан. Я весьма благодарил его за учтивость и
содействие и упрашивал, дабы он изволил принять пару соболей ценою 10

125
фунтов ст. — в знак моей дружбы, а вовсе не в воздаяние его хлопот; он никоим
образом на это не согласился.
Я ездил проститься с графом Мидлтоном, чьей любезности я весьма
обязан.
/л. 258 об./ Копия королевского письма к Императору Российскому:
Чарлз Второй, Милостью Божией Король Англии, Шотландии, Франции и
Ирландии, Защитник Веры и проч. Возлюбленному Брату Нашему,
Высочайшему, Державнейшему и Светлейшему Великому Государю, Императору
и Великому Князю Алексею Михайловичу и проч. и проч.
Превосходнейший и Знаменитейший Государь, послание Вашего
Императорского Величества, датированное 29 июня, доставлено Нам в руки
полковником Вашего Императорского Величества Патриком Гордоном в ответ на
Наше, датированное при дворе Нашем в Оксфорде в 29 день декабря прошлого
года. Из оного Мы с сожалением усматриваем, что в своих ожиданиях от Вашего
Императорского Величества Мы несколько разочарованы. Ведь Мы памятуем об
учтивейших выражениях Вашего Императорского Величества, Дражайшего и
Возлюбленного Брата Нашего, в нескольких прежних письмах и посольствах к
Нам, в коих Ваше Императорское [193] Величество объявляли, что братская
любовь и дружество, кои Ваше Императорское Величество к Нам питаете,
превосходят все, что было когда-либо прежде между Нашими Державными
Предшественниками, и /л. 259/ уважение Вашего Императорского Величества к
Нам много выше того, что Ваше Императорское Величество имеете к кому-либо
из других Христианских Государей. В такой уверенности Мы известили Вас,
Возлюбленный Наш Брат, Ваше Императорское Величество, о настоящей войне,
ведомой Нами против Нидерландских Штатов и о нескольких славных победах,
кои Богу угодно было даровать Нам над ними.
В ответ на это Мы не можем узреть из помянутого послания Вашего
Императорского Величества, чтобы Ваше Императорское Величество изъявляли
большую благосклонность и участие к Нам, нежели к помянутым Штатам,
недругам Нашим. В оном письме Нашем Мы также уведомили Ваше
Императорское Величество, что Мы, Наше Королевское Величество, получили

126
вести, что подданные Нидерландских Штатов (Наших недругов) запасались во
владениях Вашего Императорского Величества корабельными мачтами и
смолою для своих военных судов, употребляемых против Нас и Нашего
Королевского флота. Посему Мы просили Ваше Императорское Величество ради
братской любви и приязни, питаемой Вашим Императорским Величеством к
Нашему Королевскому Величеству, не только впредь воспретить оным
подданным Нидерландских Штатов вывозить какие-либо корабельные припасы
из владений Вашего Императорского Величества, но и, напротив, дабы Ваше
Императорское Величество дозволили офицерам Нашего флота либо их
уполномоченным закупать и перевозить из владений Вашего Императорского
Величества столько мачт и /л. 259 об./ смолы, сколько ежегодно в течение пяти
грядущих лет будет необходимо оным офицерам Нашего флота для
непосредственной службы Нашей и нужд Королевского флота Нашего.
В ответ на сие Мы пребываем обязаны Вам, Дражайшему Нашему Брату,
Вашему Императорскому Величеству, за воспрещение, введенное по указу
Вашего Императорского Величества как на Вашей Императорской реке Двине,
так и в порту Архангельском, дабы никто под страхом казни не осмеливался
продавать какие-либо корабельные припасы подданным Нидерландских Штатов;
им же не закупать и не вывозить оные из владений Вашего Императорского
Величества. Но дабы признательность стала совершенной, Мы по меньшей мере
ожидаем, что Ваше Императорское Величество действительно исполните Наше
прежнее желание — дабы корабельные припасы для личной службы Нашей и
нужд Нашего Королевского флота [196] можно было свободно закупать и
перевозить из владений Вашего Императорского Величества лицам,
нанимаемым офицерами Нашего флота, и в потребном количестве. Ведь иначе
Мы не удостоимся лучшего обхождения от Вашего Императорского Величества,
нежели недруги Наши, что никоим образом не согласно с братскими уверениями,
выраженными Нам Вашим Императорским Величеством.
Торговля /л. 260/ купцам Нашим в сей год запрещена указом Вашего
Императорского Величества по той причине, что Ваше Императорское
Величество известились из некоторых сообщений и печатных газет, будто

127
моровое поветрие все еще свирепствует во владениях Нашего Королевского
Величества. Мы могли бы надеяться, что Ваше Императорское Величество не
станете доверять печатным листкам и проискам Наших недругов, обыкновение
коих было и есть объявлять миру то, что наиболее способствует их замыслам,
невзирая на истину или ложь. При этом самом случае Мы можем заверить Ваше
Императорское Величество, вопреки их злонамеренным толкам, что в Нашем
Королевском городе Лондоне и во всех портах Наших мор совершенно
прекратился, за каковую безграничную милость Мы воздаем сердечную хвалу
Всемогущему Богу. Не сомневаясь, что весть об этом будет весьма приятна
Вашему Императорскому Величеству, Возлюбленному Нашему Брату, Мы
убеждены, что по получении сего Нашего послания Ваше Императорское
Величество отмените все запреты такого рода, дабы корабли, имеющие прибыть
из Королевств Наших с купцами и товарами, могли располагать свободою / л. 260
об./ торговли во владениях и портах Вашего Императорского Величества, как и
прежде.
Что касается восстановления Вашим Императорским Величеством
привилегий для купцов — подданных Наших, то Мы не можем убедить Ваше
Императорское Величество даровать оные теперь же, хотя не можем и
удовлетвориться ответами Вашего Императорского Величества по этому поводу.
Однако Мы до некоторой степени поддерживаем терпение Наше надеждою на
скорое дарование Нам оных, нимало не сомневаясь в братской благосклонности
и истинных свершениях Вашего Императорского Величества.
Итак, Мы желаем Вашему Императорскому Величеству, Дражайшему и
Возлюбленному Брату Нашему, долгих лет и самого счастливого и успешного
правления. Всемилостивейше отпустив полковника Вашего Императорского
Величества Патрика Гордона с сим посланием Нашего Королевского Величества,
Мы вверяем Ваше Императорское Величество заступлению Всемогущего Бога.
Дано при дворе в Нашем Королевском городе Лондоне 27 декабря 1666 г., в
522
восемнадцатый год Нашего правления . [197]
/л. 261/ Я узнал, что барон д'Изола прибыл от Римского императора в
качестве чрезвычайного посланника, его свита еще не явилась, и он сохраняет

128
инкогнито. Я послал к нему осведомиться, не угодно ли ему принять без
церемоний одного посетителя. Сперва он принес извинения, но, поразмыслив,
дал согласие. Вечером я отправился туда и имел с ним долгую беседу
относительно хода последних событий. Он все время смотрел на меня весьма
пристально и наконец заявил, что где-то меня уже видел, но не может
припомнить, где именно. Полагая, что долго держать его в неведении неучтиво, я
523
поведал ему, кто я такой и о нашем варшавском деле . По его словам, он
сердечно рад моей удаче и сожалеет, что я отъезжаю так скоро. Итак, при
множестве любезных заверений с обеих сторон, я удалился, весьма довольный
тем, что повидал столь именитого человека, чьей доброте и благосклонности
был премного обязан.
/л. 261 об./ Дав прощальный обед друзьям под вывеской "Петуха", где мы
пировали с музыкою, дамами и избранным обществом, я велел все уложить и
524
послал мои сундуки к мистеру Мевереллу для отправки по морю. С собой я
взял только два больших баула и красную сумку, в коей [лежали] королевское
письмо, важнейшие бумаги и вещи.
525
Января 27, воскресенье. Я причастился в Сент-Джеймсе . После обеда,
простившись с моим добрым хозяином и хозяйкой, а также с мадам Лесли и ее
дочерью миссис Чарлз, я нанял карету и поехал в Пекэм, откуда послал
следующее письмо к сэру Уильяму Ковентри:
Достопочтенный [сэр],
Я желал бы к этому времени быть обязанным принести благодарную
признательность Вашей Чести за распоряжение вывезти меня из владений Его
Королевского Величества. Но будучи разочарован в ожиданиях, я не мог не
уведомить [Вас] и не изложить Вам дело. Когда я прощался с Его Величеством,
Король, из приязни Его Королевского Величества к Императору — моему
Повелителю, милостиво соизволил предоставить судно /л. 262/, дабы перевезти
меня во Фландрию, а Его Королевскому Высочеству угодно было подтвердить
волю Его Величества, обратившись к Вам.
Без сомнения, Вам хорошо известно, что к Его Императорскому
Величеству, моему Повелителю, никогда не прибывает от каких-либо государей

129
или держав по общественному делу ни одно лицо, сколь бы низкого звания оно
ни было, кое не сопроводили бы от границ его владений и обратно и не снабдили
бы всеми доступными в стране удобствами. Взаимность в этом ожидается и от
других. [198]
Неудивительно, что я обеспокоен задержкой, ибо служу такому
Повелителю, чья воля исполняется сразу по изъявлении. Я едва смогу поверить,
или сочту сие странным, если не узнаю того же о любом другом государе в
случае, подобном моему. Если бы позволяло время года, или я сам был
ответствен за промедление, я не был бы столь настойчив. Равным образом, если
бы не опасность обмануть оказанное мне доверие, я был бы весьма сдержан при
донесении моему Повелителю о причине задержки. Но теперь я вынужден
прибегнуть к первому же средству, и, если это будет пакетбот, я могу
подвергнуться ограблению, а письмо и поручения Его Величества, касающиеся
блага английской нации, не будут доставлены. На кого ляжет вина —
предоставляю судить Вам самим. И все же я надеюсь, что Вы пришлете приказ
/л. 262 об./ с моим слугою, вместе с Вашим ответом, коего я буду ожидать в
Гринвиче под вывеской [...].
Сие привело к приказу капитанам "Ласточки" и "Ястреба" — тому из них, кто
526
стоит у кентского берега — взять меня на борт и переправить во Фландрию.
Января 28. Я получил записку от генерал-лейтенанта Драммонда,
желавшего знать, где он может побеседовать со мною вечером. Я послал
передать ему, что буду ждать в "Медведе у Подножья Моста" в два часа
пополудни. Пообедав с сэром Джоном Хебдоном и прочими друзьями, я
отправился туда. Около получаса спустя приехал и генерал-лейтенант. Он
уполномочил меня получить в Москве у купца Джеймса Кука 2000 рублей, кои тот
остался ему должен, а также [вручил] письмо к доктору Коллинсу, дабы мне
передали долговое обязательство. Отужинав и помянув полными кубками
друзей, мы расстались.
Джеймс Вернет оф Лис весьма настойчиво просил меня ссудить 5 фунтов
ст., и я послал записку к мистеру Питеру Уэбстеру, чтобы ему выдали деньги.

130
/л. 263/ 29, вторник. После завтрака я отправился в Гринвич Сэр Джон и все
его семейство меня провожали. Туда же прибыли все купцы Российской
компании и прочие друзья. Мы отужинали и изрядно повеселились.
30. В час пополуночи, при благоприятном отливе, я простился с любезными
друзьями и отплыл на лодке. На рассвете я прибыл в Грэйвсенд, после завтрака
нанял лошадей и к ночи приехал в Сэндвич, где стал на ночлег.
31. Я добрался до Дила и сразу же велел разузнать о кечах, на кои у меня
имелся приказ, но не смог получить никаких вестей об оных. [199]
/л. 263 об./ Февраля 1, пятница. У побережья стояла на якоре эскадра сэра
527
Джона Кемпторна . Я поднялся к нему на борт и предъявил приказ. Он сказал,
что эти кечи, сколько ему известно, могли быть здесь и отплыть, ибо они ему не
подчиняются, а он без особого приказа от лорда Верховного Адмирала не может
предоставить мне судно. Вернувшись к себе, я немедля написал по почте к сэру
Уильяму Ковентри, извещая его, что на кентском рейде нет тех кечей, на кои он
выдал мне приказ. На другой день он прислал ответ, что с попутным ветром
кечи, возможно, последовали своему прежнему приказу, и он не предвидит
никакой возможности вскоре мне услужить. Засим я решил ехать в Довер и сесть
на пакетбот.
2. Великий польный гетман и коронный маршал Польши Юрий Себастьян
528
Любомирский умер в Бреслау .
/л. 264/ 4, понедельник. В дождливую, ненастную погоду я поехал в Довер и
остановился у мистера Тауэрса под вывеской "Принц Оранский".
5. Я проводил время, обозревая с высоты берег Франции, который,
несмотря на пасмурный день, мы могли ясно различить.
Около полуночи нас призвали готовиться к посадке на борт; дорого уплатив
за скверное угощение и приятную музыку,
*6.* мы так и сделали около 2 часов утра.
Целый день нас бросало из стороны в сторону между Кале и Гравлином, да
и следующую ночь тоже, так что назавтра мы с трудом и поздно добрались до
Ньюпорта. Все это время я крайне страдал от морской болезни.

131
8. Мы отправились на лодке в Брюгге и заняли мое прежнее жилище. Затем
529
я ходил с английским резидентом мистером Глэнвиллом во Vrie и до полуночи
пировал с прочими друзьями.
9. Выслушав мессу в женской обители за княжеским дворцом, я простился с
настоятельницей и сестрами. В сопровождении английского резидента и прочих
друзей я сел на лодку и в хорошем обществе добрался к вечеру /л. 264 об./ до
Гента. Заказав в нашей гостинице ужин, я пошел с Чарлзом в женский монастырь
и побеседовал с миссис Плауден и ее дочерью, леди аббатиссой. Я провел [у
них] час, откланялся и вернулся к себе. Здесь большую часть ночи мы угощались
вином "De Eye" с двумя молодыми ирландцами, кои направлялись в Антверпен.
Февраля 10. Рано утром я ходил слушать мессу в кафедральный собор.
Затем, позавтракав в нашей гостинице под вывеской "Большой Звезды", мы сели
на коней и предоставили м-ру Диве и Чарлзу следовать с нашей кладью. Мы
ехали по весьма приятному краю и, переправившись через р. Шельду, около 2
часов пополудни прибыли [200] в Антверпен и остановились под вывеской
"Медведя" на Рыночной площади; вокруг внутреннего двора на огромных
[щитах?] изображены гербы многих поляков — честолюбивых, если не
тщеславных дворян — на память об их пребывании здесь.
Вечером я пошел навестить моего доброго знакомца и друга сэра Уильяма
530
Дэвидсона, у коего застал myn heer ван дер Хурста — члена генеральных
штатов, который бежал вместе с м-ром Киветом из-за /л. 265/ дела ротмистра
Бюа.
531
11. Прибыл мой шурин с поклажей. Так как теперь время вакханалии ,
сегодня и на другой день мы хорошо развлекались на Рыночной площади.
13. Выслушав мессу в церкви иезуитов, я после завтрака простился с дв умя
ирландцами — изрядными щеголями — и отправился на судно. Мы спустились
по Шельде [и прошли] мимо Толена и Виллемстада до Дорта, где всего лишь
пересели на другое судно и поплыли к Роттердаму. Из-за вынужденной задержки
в пути я сошел с судна и поручил кладь м-ру Диве и моему шурину, велев им
справиться обо мне в "Белом Олене" в Амстердаме. Я же с прочими дошел
пешком до Роттердама, а оттуда [добрался] до Делфта и Гааги, где и заночевал.

132
Рано поднявшись, я прибыл в Лейден. Зная, что в здешней академии
обучается мистер Джордж Гордон, я послал за ним, и он пришел ко мне с неким
мистером Лодером. После часовой пирушки они проводили меня на лодку, и мы
расстались. В ту же ночь, хотя и поздно, я прибыл в Амстердам
*15.* и остановился в "Шотландском Гербе" на [улице] Зедейк.
17. Приехал мой шурин с поклажей, и по [некоторым] причинам [я]
разрешил ему остановиться в "Белом Олене".
/л. 265 об./ Я написал к сэру Джону Хебдону и к его сыну, эсквайру.
Я условился о "проезде на корабле до Гамбурга.
Обедал у мистера Гибсона.
Февраля 19. Я взошел на корабль и
*20.* на другой день прибыл в Энкхѐйзен. Здесь подул противный ветер; я
уплатил свой фрахт и, сойдя на берег,
*23* велел переправиться в Ставерен. Узнав, что Кристина, королева
532
Шведская , дает в Гамбурге балет 4 марта, я решил поспеть туда к этому
сроку. Наняв повозку, мы оставили справа Болкерум [и доехали] до
Хинделопена, а оттуда до Воркума, Болсварта и Леувардена, куда прибыли
поутру; затем
*24.* до Доккума и Гронингена, куда мы прибыли вечером и очень хорошо
разместились. [201]
25. Утром мы достигли Дама и Делфзейла; из-за сильного шторма мы не
смогли переправиться в Эмден, как я предполагал, и остались на всю ночь.
Здесь я позволил убедить себя снова выйти в море. Местный люд уверял, что я
смогу добраться до Гамбурга в 3 или 4 дня, а по суше это невозможно; будет
ветер или нет, корабли могут идти по так называемым Watten — проливам между
малыми островами и твердой землею.
/л. 266/ 26. Мы взошли на борт небольшого судна и проплыли мимо
островка, именуемого Бандт, а Боркум и Юист, два более крупных острова,
лежали поодаль.
27. Справа от нас была Восточная Фрисландия, а слева мы миновали
остров Нордернай и ночью — остров Бальтрум.

133
28. Затем [мы прошли] острова Лангеог и Шпикерог до Вангерога, куда
прибыли в пятницу, 1 марта. Мы с большим нетерпением переносили плаванье,
медленное и утомительное из-за отсутствия попутного ветра, и я часто убеждал
шкипера выйти в открытое море, но тот отговаривался недостатком балласта.
При крайне неблагоприятном ветре мы были вынуждены простоять здесь
на якоре до 5-го, когда, около полудня, подняли паруса и простились с песчаным,
пустынным и бесплодным островом, где нет ничего, кроме нескольких бедны х
533
рыбачьих хижин и таверны, что [содержит] shults ; по его словам, он раньше
служил на войне лейтенантом.
В сопровождении 60 или 70 суденышек, по свежему ветру, мы миновали
залив и реку Яде. Немного далее матросы поведали нам о затопленном острове
и замке, называемом Меллум, близ устья
/л. 266 об./ *Марта 5, вторник.* реки Везер. Потом, сменив курс, при
довольно благоприятном ветре мы вошли в устье Э льбы и поднялись на
несколько миль по реке.
К вечеру мы увидели приближение ужасной бури. Стало сумрачно и темно,
как в полночь, что повергло нас в немалый страх, особенно при виде того, как
иные из сопровождавших нас судов снова уходят в море. Заметив это, наш
шкипер вздумал следовать за ними, но я ему не позволил: когда я просил выйти
в море в прекрасную погоду, он не сделал этого за неимением балласта, так как
же мог он держаться на море без балласта теперь, при шторме?! Он
заупрямился, а я сказал, что ему должно выбирать: либо выброситься на берег,
либо выстаивать [бурю] на якоре. С великой неохотой он предпочел последнее.
Узнав, что в трюме есть новые канаты и якоря, мы с помощью моих слуг и
пассажиров извлекли оные (почти против воли шкипера, который заявил, что
пожалуется на меня в Гамбурге) и всѐ закрепили как /л. 267/ можно лучше. При
виде ледяных глыб, надвигавшихся [202] на нас по реке, мы вооружились
длинными шестами, дабы отталкивать льдины. Целую ночь мы не прерывали
работу, но несмотря на все усилия,

134
*6.* к рассвету перед нами выросла ледяная гора, гораздо выше нашего
бушприта. Расчистить путь мы смогли только после полудня, хотя шторм и ветер
заметно утихли.
К вечеру мы поднялись до Брунсбюттеля, но там из-за противного ветра
были вынуждены вновь бросить якорь и
*7.* простоять до полудня следующего дня. Затем, с превеликим трудом,
мы добрались до Глюкштадта, где я сразу же сошел на берег и занял квартиру,
намереваясь доехать до Гамбурга по суше. Вечером на берег высадился и м-р
Диве с нашей кладью.
8, пятница. Мы наняли большую повозку с четверкой лошадей совместно с
одним морским капитаном, другим капитаном и его женою. Стоял сильный холод,
и мы велели уложить в повозку побольше соломы, что /л. 267 об./ по пути
привело к потехе и — к ущербу. Капитанша со своим мужем сидела на скамье
посредине повозки; у них (по обыкновению) была грелка с углями в деревянном
ящике — солома загорелась, так что мы не без труда выбрались из повозки.
Пока ее муж и другой капитан пытались прибить и потушить [пламя] своими
шляпами и плащами, я успел выбросить наши платяные мешки, лежавшие в
повозке позади нас. Однако мой новый дорожный плащ был прожжен в
нескольких местах, а у м-ра Диве сгорела сумка с чулками и прочим ценою на 15
или 20 рейхсталеров. Плащи и шляпы обоих капитанов погибли совершенно, а
об уроне, понесенном дамой, подобает знать лишь ее мужу.
К ночи мы прибыли в Гамбург, и я отправился на мою прежнюю квартиру,
где нашел радушный прием. Здесь к моей досаде я узнал, что балет состоялся 4 -
го.
/л. 268/ 9. Полковник Гордон Стальная Рука, извещенный о моем приезде,
явился ко мне, а за ним и мистер Кэмбридж, который принес мне связку писем из
России: от мистера Брайена, датированное в Москве [...] января [16]67, от моей
жены и тещи с той же датой и от 17 декабря [16]66 г.
Получил письма от мистера Эндрю Хэя с письмом к курфюрсту
Бранденбургскому и еще одним к князю Богуславу Радзивиллу в пользу

135
полковника Бокховена — оба за печатью-летучкой принца Руперта, о
выздоровлении коего также пришла отрадная весть из Лондона от 13 февраля.
Получил также письма от сэра Джона Хебдона и его сына, эсквайра. [203]
10. Я отправился на богослужение в Альтенау. По возвращении полковник
Малисон прислал ко мне офицера с приветствием и извинениями, ибо сам он
прикован к постели. [Он велел] передать, что, поскольку я приехал частным
образом, он просит меня воспользоваться его каретой и слугами на время моего
пребывания, что он почтет за особую честь. Я принес искреннюю благодарность
и обещал как можно скорее ответить на сей любезный визит.
Я обедал со /л. 268 об./ Стальной Рукою. После полудня сюда же приехал
534
фельдмаршал Вюрц ; услыхав о моем прибытии в город, он явился с целью
попросить Стальную Руку пойти с ним, дабы посетить меня. Я весьма его
благодарил и сказал Его Превосходительству, что принимаю сие за великую
милость и его доброе расположение. В тот же вечер я отправился навестить
полковника Малисона, который был болен и принимал лекарство. Он встретил
нас очень радушно и убеждал меня взять его карету и прислугу на время моего
пребывания, ибо он в них не нуждается; я обещал так и сделать.
Здесь я получил весть о смерти моего прежнего повелителя, благородного
Любомирского; он скончался 2 февраля в Бреслау.
12. Фельдмаршал Вюрц нанес мне визит, и мы провели два часа в
обсуждении былых и новейших событий. Сегодня же меня посетили многие
другие кавалеры.
Я уведомился о 13-летнем перемирии между императором Российским и
королем Польским 535 .
/л. 269/ Находя мое жилище неподобающим по многим причинам, я
переехал в Новый город и поселился под вывеской "Белого Коня", где во всем
имел больше удобств.
Марта 15. Я написал в Россию к жене, теще, мистеру Брайену и Алмазу
Ивановичу; также в Англию к сэру Джону Хебдону, его сыну и мистеру Эндрю
Хэю; в Шотландию к отцу, генералу Далйеллу и генерал-лейтенанту Драммонду;
к мистеру Глэнвиллу в Брюгге и миссис Плауден в Гент; к доктору Дэвидсону в

136
536
Варшаву и мистеру Геллентину в Данциг, коему я отослал письмо Его
Великобританского Величества к королю Польши в пользу полковника
Бокховена, а также письмо принца Руперта к князю Богуславу Радзивиллу,
доверенное ему. Написал еще к подполковнику Брюсу, коменданту в Магдебурге,
поручив ему письмо принца Руперта к курфюрсту Бранденбургскому. Написал
также к мистеру Айлоффу в Ригу, а через него к полковникам Шоррету и
Одоверну.
537
Написал к мистеру Джозефу Уильямсону .
Я передал Стальной Руке его бумаги и документы, но не получил денег; за
это он остался мне должен 15 фунтов ст. [204]
/л. 269 об./ Я нанес визиты фельдмаршалу Вюрцу и некоторым другим, кто
меня посещал.
Здесь пребывала королева Кристина, и я, сочтя нужным оказать почтение
Ее Величеству, уведомил о моей просьбе поцеловать руку Ее Величества, на что
она весьма охотно соизволила. Я отправился к ней со Стальной Рукою и после
доклада был препровожден одним итальянским маркизом в большую залу, в
дальнем конце коей стояла королева. Едва завидев меня, когда я после первого
поклона сделал шаг вперед, она поспешила ко мне и, как я ни старался,
встретила меня почти посредине залы. Сняв перчатку, она протянула мне руку,
кою я, склонившись, поцеловал и затем обратился к Ее Величеству с весьма
краткой речью на верхненемецком. Поблагодарив, она словно пригласила меня
пройтись с нею по зале, что я и сделал, следуя чуть позади, и беседовал с Ее
Величеством около получаса. Выслушав в той же зале очень краткую мессу, я
распрощался; какой-то дворянин проводил меня по лестнице до кареты.
538
/л. 270/ 20. Узнав, что м-р Иоган ван Сведен со своим семейством
прибыл в Любек и направляется в Россию, я поехал в Любек, дабы
посоветоваться с ним о нашем путешествии. Я переночевал по дороге и
*21.* назавтра к полудню добрался туда. Мы намерились ехать из Любека
морем, и по его настоянию я решил перебраться в его жилище и заказать стол и
комнату, ибо жить там спокойнее и гораздо дешевле, чем в Гамбурге.
23. На другой день я вернулся в Гамбург.

137
Написал к жене и теще в конверте для мистера Брайена, к доктору
539
Коллинсу и к мистеру Джозефу Уильямсону .
Я получил 80 рейхсталеров в монете от Хендрика Поортена по векселю
сэра Джона Хебдона.
Получил письма мистера Бенджамина Глэнвилла, одно из Брюгге от 14
февраля, другое из Остенде от 16 февраля, с полномочиями истребовать и
возместить его долги у мистера Хенри Креветта в России.
/л. 270 об./ Я был у м-ра Цельмера и смотрел его лошадей.
[Был] в Бременском подворье.
Два полковника, Шульц и Олефельд, твердо вознамерились ехать в Россию
со своими офицерами, от чего я их отговаривал. Ведь император уже уволил
столь многих офицеров, кои служили прежде [205] и были знакомы со страной;
маловероятно, чтобы он принял новых, ибо после мира с Польшей дел осталось
немного. С большим трудом я убедил их подождать, пока я не пришлю им из
Москвы ответ — смогут их принять или нет. С сею целью они дали мне
мемориал, подписанный ими собственноручно.
Меня угощали в Английском подворье.
Я написал в Данциг к мистеру Джону Геллентину.
Марта 30. Я написал к полковнику Мору в Букстехуде и
*31.* назавтра получил ответ.
Я исповедался и восприял Святое Таинство в Альтенау.
/л. 271/ Апреля 1, понедельник. Решив ехать в Любек, я простился с
друзьями: фельдмаршалом Вюрцом, полковником Малисоном, английскими
купцами и, напоследок, с полковником Гордоном Стальной Рукою.
2. Я занял 100 талеров у мистера Кэмбриджа и выдал вексель на имя м-ра
Хермана Беккера для уплаты м-ру Бенджамину Айлоффу и авизо Херману
Беккеру.
Сегодня же вечером я простился с королевой Шведской, которая была ко
мне весьма милостива.
Получил письма от сэра Джона Хебдона, датированные в Пекэме 1 марта.

138
3. Я отправился в Любек и переночевал по пути. Таверна, где мы должны
были завтракать, ночью сгорела, и мы завтракали в крестьянском доме у того же
хозяина, коему щедро пожертвовали по причине его ущерба. Дорогою один купец
в [нашей] карете, небрежно державший в руке пистолет, прострелил кучеру ногу.
6. Написал к Стальной Руке.
8. Написал к Хендрику Поортену и 12-го к нему же.
Получил письмо от Хендрика Поортена из Гамбурга, от 10 апреля, и еще
одно, от 19 апреля.
Получил письмо от Стальной Руки, датированное в Гамбурге 13 апреля.
/л. 271 об./ Апреля 18. Я написал к полковнику Малисону, благодаря его за
любезность.
540
Меня угощали в Ratsheer Keller .
На празднестве у Юста Поортена.
У Иогана ван Горена — угостили обильно.
20. Написал к жене и ее матери в конверте для мистера Брайена.
Я побывал в Грюнау с м-ром ван Сведеном. [206]
Я угостил офицеров, кои были в России.
Я купил вороного коня, отдав за него 40 рейхсталеров.
24. Написал к отцу на адрес мистера Рэни в Лондоне.
Наняв галиот до Риги за 200 рейхсталеров, в благоприятное время года, мы
спустились до Травемюнде, где два дня занимались перевозкой наших лошадей
и поклажи. Мы попрощались с м-ром Поортеном, м-ром Ивингсом и м-ром [...],
кои провожали нас из Любека и так долго прождали нас здесь. Особенно [тепло
простился] я с капитаном Кауфманом, который был моим лейтенантом, когда я
служил под шведами в Штуме; теперь он предоставил мне кровать.
28-го мы подняли паруса и быстро пошли по легкому ветру.
/л. 272/ Мая 1, среда. Мы миновали Борнхольм при сильном шквале, что
вызвал у всех нас морскую болезнь. Ветер был так яростен, что лошади (коих у
нас на борту было 22) сломали переборки, и никто не мог их починит ь. По
настоянию шкипера мы вернулись к Борнхольму, за 8 лиг, и благополучно стали
на якорь.

139
2. Ветер утих; починив переборки, мы очень рано подняли паруса и при
хорошей погоде вошли в реку Двину 6 числа. Шкипер галиота Вольф признался,
что плаванье прошло отлично. Я сошел на берег с м-ром ван Сведеном и
отправился в загородную усадьбу Хермана Беккера, куда по случаю приехал он
сам и приветствовал нас. Около полуночи мы прибыли в Ригу и ночевали в его
доме.
7. Назавтра я перебрался в собственное жилище в пре дместье.
Я получил письма из Москвы от жены, [ее] матери и мистера Брайена,
датированные 4 марта; от доктора Коллинса — 2 марта; другое от мистера
Брайена — 17 марта; от Джона Геллентина из Данцига — 22 апреля; от доктора
Дэвидсона из Варшавы — 21 и 28 апреля (в ответ на мои из Гамбурга), с
вложениями от него для милорда Лодердейла и сэра Уильяма Дэвидсона и с
извещением о письмах и делах, касающихся полковника Бокховена; от
подполковника Брюса, по тому же делу, из Магдебурга от 15 апреля.
/л. 272 об./ Мая 8, среда. Всех наших лошадей доставили с корабля и
беспошлинно пропустили на мое имя. Генерал-губернатор пожелал, дабы их
провели через замок, причем ему приглянулся мой вороной конь; он прислал ко
мне с просьбой уступить ему оного либо за деньги, либо за другого [коня]. Я
отвечал, что этот конь никак не продается, но раз уж понравился ему, то будет к
его услугам; я почту за великую честь, если [генерал-губернатор] изволит
принять [дар], — и отправил оного к Его Превосходительству с одним из моих
слуг. Однако [генерал-губернатор] не принял [коня], хотя и весьма благодарил
меня за предложение. [207]
Будучи зван мистером Клэйхиллсом в его питейный дом, я отправился туда
с капитаном Гордоном, мистером Айлоффом и Финлеем Дуни, и нам было
весело. Я купил у мистера Клэйхиллса гнедого коня с седлом, чепраком и
541
ольстрами , отдав за оного мой соболий мех и 12 рейхсталеров. Он дал мне
542
также "Британию" Кэмдена .
9. Я нанял лошадей и повозки до Пскова. М-р Исаак и м-р Диве по-
прежнему меня сопровождают.

140
/л. 273/ 10. Я написал к мистеру Геллентину, доктору Дэвидсону, сэру
Уильяму Дэвидсону, капитану Кауфману и Стальной Руке и отдал кровать
капитана Кауфмана шкиперу Вольфу.
Написал в Москву к жене, [ее] матери, мистеру Брайену и доктору
Коллинсу.
11. По приглашению м-ра Хермана Беккера я отправился [к нему] с м-ром
ван Сведеном, его семейством и прочими, и нас великолепно приняли. В тот же
день, простившись с друзьями, кои проводили меня за пределы города, я
покинул Ригу и 17-го прибыл во Псков. Здесь воевода под предлогом, будто в
Англии чума, а на деле потому, что я не желал отдавать моего вороного коня,
который ему полюбился, продержал меня до 24-го. Наконец, получив подводы,
наш отряд пополнился м-ром Хенри Мунтером и бедняком-приставом и двинулся
в путь.
27-го я прибыл в Новгород, 2 июня в Торжок, 3-го в Тверь, 4-го в Клин и 5-го
в Аксинино, где получил распоряжение остановиться, пока не извещу / л. 273 об./
Посольский приказ и получу позволение въехать в Москву. Я немедля отправил
моего пристава с грамотой от губернатора Пскова, где содержалось мое
543
свидетельство, или сказка , что чумы больше нет ни в Англии, ни где-либо из
посещенных мною мест.
544
Июня 6, четверг. Около 8 часов утра прибыли мой тесть с мистером
Брайеном и доставили приказ, дабы я ехал в Слободу и ожидал там дальнейших
распоряжений. Я прибыл в Слободу и с великой радостью был встречен женою и
родными.
В последующие дни я принимал визиты и поздравления друзей.
/л. 274/ Получив, наконец, разрешение явиться в приказ, я вручил боярину
545
послание Его Величества, причем подал статейные книги , или донесение о
моих переговорах. Боярин сказал, чтобы я набрался немного терпения, пока
смогу быть допущен к руке Его [Царского] Величества.
Я подарил моему тестю вороного коня с седлом, пистолетами и полной
сбруей.

141
Июня 25. Согласно моему обещанию в Гамбурге, я велел справиться о
приеме на службу двух полковников с их офицерами. Однако это невозможно,
ибо уже уволено так много храбрых кавалеров, кои столь долго здесь
прослужили и знают местные обычаи. Затем я написал в Гамбург к полковнику
Шульцу и уведомил его об этом, а также к полковнику Гордону с той же целью.
Написал к капитану Гордону и мистеру Клэйхиллсу в Ригу.

1
ТОМ III-й 1677 И 1678

/л. 1/ 1677
Января 8. Я приехал в Москву 2, будучи очень болен, так что целую неделю
лечился.
15. Хотя я и был нездоров, но отважился выйти в город и в большой зале у
3 4
князя Юрия Петровича Трубецкого встретил генерал-майора Трауэр[нихта]. В
присутствии многих полковников я резко упрекал его за вызов мошенников из
моего регимента, помощь и подстрекательство в их прошении против меня.
Сознавая свою вину, он снес это терпеливо.
16. Мошенники, руководимые генерал-майором Трауэрнихтом, подали
против меня в Разряд 5 прошение, полное клеветы и лжи.
18. В городе у меня случился жестокий приступ болезни, так что я не смог
пойти на обед к князю Василию Васильевичу Голицыну 6, пригласившему меня,
вернулся домой и лег в постель.
20. Ко мне явился полковник Шил 7, и после долгих разговоров я поведал
8
ему всю историю об обращении его шурина со мною. Наконец он заявил, что
если я дам его шурину, генерал-майору Трауэрнихту, 300 рублей, то он уладит
мое дело /л. 1 об./ с драгунами. Тем самым он так меня распалил, что я сказал:
"Скорей я отдам три пенса за веревку, чтобы вздернуть его и его приспешников,
чем допущу столь подлые козни, какие он мне строил и строит!" Он желал бы
иметь сему свидетелей, но по счастью их не оказалось.
Января 25. Я отправился в город, расспросил о поданном драгунами
9
прошении и узнал, что оное будет представлено императору и совету на другой

142
день; поэтому вечером я послал Александера Ламсдена с золотым галуном
10
ценою 20 рублей к думному дьяку , дабы снискать его дружбу. Тот принял сие
весьма любезно и обещал постоять за меня.
11
27. По прибытии в город князь Григорий Григорьевич Ромодановский
сказал мне, что выступил в мою пользу, когда читалось [7] прошение драгун
против меня, и говорил, что это всего лишь клевета и ложь; те поступили так,
поскольку я поддерживал добрую дисциплину и не позволял им /л. 2/ проказ и
отлучек. [Князь] заявил, что сказал сие не в видах получения или ожидания чего-
либо от меня (ничего подобного!), но только благодаря моей верной и усердной
службе Его Величеству. Я премного благодарил его со словами: "К кому же нам и
обращаться, или кому должно верить, как не тому, кто командовал нами и лучше
всех осведомлен о нашем поведении и службе?"
Января 28. Я получил письмо из Севска, а в оном свидетельство от 19 или
20 деревень моего полка, скрепленное руками трех священников и гласящее, что
они ничего против меня не имеют и не имели и не причастны к ходатайствам
против меня. Я приказал драгуну Скоморохову, посланному от честной партии
вместе со мною, представить сие думному [дьяку]. Правда, сомневаясь в его
честности, я отдал свидетельство Ал. Ламсдену — для передачи драгуну, когда
12
он пойдет к канцлеру .
13
/л. 2 об./ *Январь.* Но тот негодяй оказался обманщиком и в мгновение
ока подменил прошение, подав другое о каком-то своем дельце. Если бы днем
раньше я не послал копию [свидетельства] думному, дабы спросить его совета,
когда следует подать оное, — причем он велел подавать завтра же!.. Однако,
восемь дней ничего об этом не слыхав, [дьяк] спросил Ал. Ламсдена, почему я не
14
присылаю оное (ведь сам я по причине болезни не мог отправиться в город) .
Февраля 8. Затем, когда я выбрался в город, [думный дьяк] по пути наверх
15
завел со мной речь о каком-то другом деле. Видя это, драгун заподозрил, что
он спрашивает о свидетельстве, спрятался до моего ухода и тогда уже подал
свидетельство. Двое драгун все еще настаивали, дабы я лично появился в
приказе, но ими сперва пренебрегли, а потом осадили, как и их подстрекателя.

143
Генерал-майор Николаус фон Штаден просил меня помирить его с генерал-
майором Вульфом. Я привел их в мое жилище и помирил наедине и тайно, ибо
первый опасался Россворма.
16
/л. 3/ Февраля 11. Я был на свадьбе полковника Мензиса , который
17
женился на вдове Питера Марселиса и взял за нею 5000 рублей деньгами, а
также посуду и драгоценности стоимостью еще 2000 — хорошее состояние, если
умело им распорядиться!
12. Снова на свадьбе, где были Голицыны и молодой Долгорукий. Мы
устроили фейерверк, что обошелся дорого, но мало чего стоил.
Генерал-майор Вульф и полковник Россворм пребывали в великой
размолвке, и некоторые из вельмож просили меня взяться за это дело. После
долгого посредничества мы убедили их довериться друзьям, но лишь с большим
трудом заставили полковника Россворма [8] пойти на компромисс. Мы устроили
встречу — полковник Любенау и я от генерал-майора Вульфа, полковники
Ронаэр и Грант от полковника Россворма. После кое-каких споров мы
согласились на определенные условия, кои убедили их подписать,
предварительно послав за ними и помирив их. Они обязались в добром
отношении друг к другу под угрозой уплаты церквам 200 рублей , что подписали и
мы как свидетели.
/л. 3 об./ Февраль. Получив весть, что генерал-майор Вульф намерен
отступить от уговора, заключенного им у меня с генерал-майором фон
18
Штаденом, я побеседовал с ним в замке и обменялся резкими словами, но
наконец убедил его держать уговор и хранить дружбу.
Марта 17. Петр Дорошенко приехал в Москву в сопровождении Семена
19
Ероф[еевича] Алмазова .
18. Дорошенко, допущенный к руке Его Величества, просил у Его
Величества [позволения] жить в Москве и привезти туда свою жену и семейство.
Сие, невзирая на его просьбы, было решено до его приезда, но, будучи хитрым
малым и узнав об этом, он думал таким образом создать впечатление, будто сам
того желает.

144
Между членами свит английского и датского посланников вспыхнула ссора.
Один англичанин во хмелю произнес несколько недостойных слов о короле
20
Датском , причем [датчане] возмутились и, будучи в большинстве, крепко его
избили. Засим английский посланник, эсквайр Хебдон, просил полковника Купера
и меня пойти к г-ну Габелю, датскому посланнику, /л. 4/ и требовать
удовлетворения. Однако тот, возмущенный оным случаем по другой причине,
непременно желал писать об этом к своему повелителю; что же до избиения
слуги [Хебдона] — по его словам, это не возмездие, а лишь следствие их частной
ссоры между собой, которую он готов расследовать. С большими хлопотами,
после долгих хождений туда и сюда, мы все же смогли сие уладить. Англичанин
вымолил у датчан прощение, уверяя, что был пьян и не помнит ничего
подобного.
Получив с великим ходатайством жалованье для себя и своих офицеров,
21
бывших при мне, из Новой четверти и Сибирского приказа, а также рыбные
припасы из Патриаршего приказа, я собрался к отъезду.
Мошенники, кои на меня жаловались, поняв, что не возьмут верх, при
посредстве других бывших здесь драгун предложили уговор и отзыв своего иска,
если я выплачу им пять рублей. Я же, /л. 4 об./ зная, что они ничего не могут
поделать, отказался дать им хотя бы грош; однако если они откроют мне свой
22
выбор , или поручение, [9] дабы я мог отличить своих врагов от друзей, то я не
постою и за пятью рублями, что они просят. Они на это не пошли, и я оставил их
в покое.
Марта 23. Я выехал из Москвы и с большим трудом по санному пути
23
*Апреля I.* прибыл в Севск, где встретил боярина князя Ивана
24
Борисовича] Троекурова, следующего на губернаторство в Киев.
25
3. Я пригласил на ужин боярина Троекурова и нашего губернатора с
начальными людьми. Они явились и весело пировали.
4. Мы проводили боярина по дороге за ручей Сосню. При [боярине] состоит
мой подполковник 26 с региментом драгун, дабы проводить его до Киева.
/л. 5/ Мая 4. Сюда явился генерал-майор Трауэрнихт, назначенный
комендантом в Чигирин 27.

145
8. Я отправил лошадей полковника Хэмилтона к нему в Москву, как он
просил.
28
9. Алексей Петрович Головин приехал из Киева и на следующий день
отбыл отсюда. Мы обедали с ним на другой стороне севского моста.
29
14. Сюда прибыли шесть приказов стрельцов ; трем велено идти в Киев и
трем в Чигирин; всего в оных было около 4200 человек.
30
Этой весною мы получили такие известия: великий султан крайне
оскорблен тем, что царь принудил Дорошенко к покорности, взяв Чигирин в свое
владение, а названного Дорошенко — под покровительство. Поскольку тот был
вассалом [Турции], [султан] решился отомстить и с сею целью послал большие
31
силы, особенно пехоту, в Белгород , а также множество боевых припасов
морем в Килию. Кроме того, он велел патриарху Иерусалимскому дать
32
позволение Юрасю Хмельницкому покинуть монастырь , возвел /л. 5 об./ его в
князья Украины и в гетманы, отдав ему всех пленных, захваченных в 1674 г.,
когда [султан] взял Умань и Ладыжин. С оными, числом 5000, [Хмельницкий]
33
перешел Днестр и должен был получить из Каменца пушки и боевые припасы.
34
Ему предстоит соединиться с двумя пашами и некоторым числом татар, с
каковыми силами он, по слухам, подступит к Киеву или Чигирину, но
большинство считало, что он сперва пойдет в Запорожье, надеясь привлечь
тамошних казаков на свою сторону.
Мая 15. Пришла грамота Его Величества, объявляющая, что турки, татары
и поляки должны явиться к Киеву и Чигирину. [10] Посему нам приказано
держать полки в готовности к походу по первому уведомлению.
17. Приехал гонец из Москвы с распоряжением шести приказам [стрельцов]
немедля отправляться прямо в Киев и Чигирин. Через него мы узнали, что князь
Василий Васильевич Голицын с теми же помощниками, что и в прошлом году,
должен был выступить из Москвы 13-го; три приказа, /л. 6/ кои должны
сопровождать его, два — Ромодановского и один, назначенный в Рыльск к Ивану
35
Васильевичу Бутурлину , выйдут из Москвы одновременно.

146
Мая 18. Кондратий Фомич Нарышкин, двоюродный брат отца вдовствующей
36
[великой] княгини , выехал отсюда на свою должность в Нежин, где ему
предстоит быть комендантом.
20. Сюда явились несколько дворян из войска князя Василия Васильевича
Голицына, коим под угрозой потери своих земель дан строгий приказ быть в
Севске к условленному дню.
37
23. Прибывший из Киева стряпчий сообщил, что турецкий султан послал
38 39
татарскому хану повеление перейти Днепр и вторгнуться на Украину, дабы
отвлечь силы московитов и не допустить прихода никаких подкреплений в Киев
или Чигирин. Тот охотно сие обещал, попросив султана прислать пашу с кое-
какой пехотой, ибо все люди [хана] конные и неспособны противостоять
инфантерии.
/л. 6 об./ Мая 24. Шесть приказов стрельцов выступили из Севска.
25. Посредством писем, отправленных с гонцом из Киева в Москву, мы
40
известились, что султан самолично перешел Дунай и надвигается на нас .
Около сего времени Иван Савин[ович] Горохов был послан, дабы все
41
отобрать у Артемона Сергеевича Матвеева] , оставив ему только 2000 рублей и
8 слуг, и сослать его в Пустозерск 42; дом и поместья у него взяты.
Июнь. Разные гонцы проезжали из Киева в Москву, сообщая о наступлении
турок.
2. Полковник фон Фростен, назначенный инженером в Чигирин,
проследовал в Киев.
3. Я выслал офицеров за моим полком. 7-го и 8-го они явились, а 9-го я
провел смотр.
12. Я встретил боярина Голицына и вместе с моим полком сопроводил его в
Севск. При нем находилось много дворян и приказ примерно из 700 человек. [11]
/л. 7/ Июня 13. Я отобедал с боярином и предполагал сняться после
полудня, но когда боярин заявил, что желает меня повидать в моем доме, я
остановил свои подводы и угостил его как можно лучше. Сего же дня прибыл его
43 44
третий товарищ, Андрей Васильевич] Толстой , а канцлер Иван Михайлов
45
проследовал в Путивль. Ему поручена чеканка чехов , или денег, чеканившихся

147
в Польше и имеющих хождение на Украине; сей замысел обсужда ли уже давно и
часто пытались применить, но до сих пор не осуществили, да и на мой взгляд это
недостойно и неисполнимо.
46
14. Я выехал из Севска около 3 часов пополудни и в 12 верстах оттуда
47
повстречал князя Григория Афанасьевича Козловского и два приказа
стрельцов, около 700 человек в каждом. Вечером я прибыл к своему полку,
48
стоявшему лагерем у дер[евни] Девятнино , в 40 верстах от Севска.
15. Я пересек ручей Росторог у Власовки; этот ручей, протекая через
Домаху, впадает в речку Неруссу. Я разбил лагерь у Тройнова, за 15 верст.
49
16. Я дошел до Гнян, в 10 верстах, и пересек речку Свапу , которая
впадает в реку Се[й]м. Я стал в 5 верстах далее и сделал смотр моему полку.
50 51
17. Я отослал воеводе имена нетчиков и незаписанных людей,
выступил и стал у ближайшего истока ручья Руда, за 25 верст.
18. Я перешел другой рукав ручья Руда и стал 10 верстами дальше. Здесь,
в зарослях, драгунами был поднят огромный медведь, /л. 7 об./ и на облаве [он]
опасно поранил двоих людей. Несмотря на несколько полученных ран, он все же
ушел, так как был очень велик.
Июня 19. Я выступил и стал у Казачинского моста, не доходя 12 верст до
Курска.
52
20. Я выступил и стал лагерем близ Литовской слободы ; в моем полку
53
916 человек. Сюда уже прибыли генерал-майор Аггей Алексеевич] Шепелев со
своим полком — 2000 человек, Семен Фед[орович] Грибоедов с приказом —
около 600, а также из белгородских войск полковники Драммонд, Кро,
Скаржинский и Грант со своими полками. Курск отстоит от Севска и Рыльска на
54
120 верст, а от Суджи на 60.
24. Мы уведомились о стычке между турками из Азова и донскими казаками.
Последние сперва имели успех, взяли добрую добычу и 70 пленных, но, наконец
настигнутые в невыгодном месте, были разбиты и потеряли 40 из лучших людей
55
и своего атамана .
56
26. Григорий Иванович Косагов послан к гетману , дабы условиться о
нашем походе — когда и где встретиться и соединиться. [12]

148
27. Я начал сооружать равелин перед воротами замка.
28. Я послал прапорщика Савелия в Севск по моему частному делу.
57
/л. 8/ Июля 1. Прибыл генерал Венедикт Андреевич Змеев .
5. Полковник Гулиц пришел со своим региментом, а назавтра — полковники
58
Ронаэр и Тауэр со своими .
8. Григорий Иван[ович] Косагов возвратился с известием, что мы должны
выступать без промедления.
13. Генеральские полки выступили.
18. Равелин окончен, и я приказал выступать на другой день.
19. Я перешел Се[й]м и стал в 10 верстах от Курска.
59
20. Я повернул назад и, встретив боярина у перевоза , сопроводил до его
стана и пошел дальше до своего.
60 61
21. Я пересек ручей Воробыш [?] , который вытекает из степи и впадает
в р. Се[й]м, у дер[евни] Дьяконово, за 3 версты, и стал за ручьем Реут, в 15
верстах от Дьяконова.
23. Отдохнув накануне, мы выступили и стали за Скородным болотом, в 12
верстах.
24. Мы перешли еще одну гать через 2 версты и стали лагерем под Суджей,
за 12 верст. Суджа отстоит от Белгорода на 70 верст, от Курска на 60, от Сум на
30, от Гадяча на 80 верст.
62
25. Думный [дворянин] Иван Петрович Лихарев прибыл к нам с
остальными белгородскими войсками.
26. Нам объявлено милостивое благоволение Его Ц[арского] Величества
63
через стряпчего Федора Яковлевича] Языкова .
/л. 8 об./ Июля 27. Несколько полков перешли гати под Суджей и
квартировали отдельно на другой стороне.
Армия ныне в сборе, и перепись оной послана в Москву — [всего] более 42
000 человек.
64
28. Боярин выступил, и мы стали в нашем обычном вагенбурге , за 10
верст от Суджи.

149
Узнав еще в Судже, что турки переправились через Днестр, мы теперь
получили верные сведения, что они несколько дней ожидали татар, выс тупили,
когда те явились, и вместе с Юрасем Хмельницким направляются к Чигирину.
30. Мы рано выступили и разбили лагерь в лесу у речки Алешинки, в 10
верстах от Сум. [13]
65
Из Москвы с жильцом пришел указ сыскать тех, кто совершил по пути
большие грабежи.
Августа 3. Поскольку предстоит стоять здесь, пока гонец, посланный нами к
гетману, не вернется с вестями от него, я поехал верхом в Сумы и пересек рукав
речки Алешинки, за 5 верст от нашего лагеря. Эти Сумы от Белгорода в 120, от
Гадяча в 50, от Путивля и Рыльска в 60 верстах. Они возведены лишь лет 20
66
назад , делятся на два города, старый и новый, и имеют небольшую цитадель,
где живет русский воевода. Ручей Сума, текущий с с[еверо]-з[апада], под
городом впадает в ручей Сумку, который течет с севера, омывает его восточную
сторону и впадает в р. Псел, так что только одна сторона не омывается водою.
[…] 67
68
/л. 9/ Августа [26]. ...другой берег, они решительно напали на турецкие
дозоры, согнали их с постов и, отрядив некоторых на схватку с врагом, немедля
взялись за лопаты и заступы, чтобы окопаться. Татар, наседавших с ужасным
криком и усиливших свое "Ольда!" и "Алла!", так приветствовали с другого берега
пушками, стрелявшими на шум, что те предпочли умолкнуть, и [турецкая] пехота
(около 200 стоявших там дозорных) после получасовой перестрелки при своем
отходе, тоже замолчала. Так, с потерей 8 или 10 человек, эта позиция была
взята.
Остаток ночи был использован для переправы других солдат. Кое-кто из
них, наполнив большую лодку, едва не погиб; она дала огромную течь и
затонула, однако находившиеся там люди и 2 орудия были спасены другими
69
лодками, что оказались рядом. Боярин не покидал берега реки и не отводил
полков, пока не убедился, что на другой стороне обезопасили себя от внезапной
атаки или приступа, приспособив траншеи /л. 9 об./ к обороне с помощью
70
габионов , фашин и всего, что обычно на такой песчаной почве.

150
Августа 27. К рассвету переправились около 4 или 5 тысяч человек под
главной командой генерал-майора Аггея Алексеевича] Шепелева. Ночной порою
турки оттянули свои пушки и поставили их выше по реке, откуда получили
лучший обзор того берега, где стояла [наша] армия. Но хотя они и часто
стреляли, по дальности расстояния причинили мало вреда. Утром боярин сказал
мне о затонувшей ночью лодке и велел ее поднять, если возможно, заявив, что я
получу оную для перевозки моего полка. Радуясь этому, я немедля взял 300
человек из моего полка с нужным для такого дела снаряжением и через 3 часа
поднял ее. Судов недостает, по великой небрежности [14] никаких не
приготовлено — ведь для этой цели мы ожидали суда из Киева.
Сегодня утром переправились казачьи полки Нежинский, Гадяцкий и
71 72
Полтавский и выборный полк Матвея Осип[овича] Кровкова . /л. 10/
73
Несколько конных удальцов из компанщиков тоже перебрались. Около 12
часов эти удальцы разъехались по кустарнику в надежде изловить пленных, а
русские и казаки пешком отправились за ними в лес и заросли, чтобы собрать
дрова для костров и шалашей — без оружия и порядка, не боясь опасности.
Бдительные и ловкие турки, пользуясь таким случаем, тайком подобрались
сквозь кустарник и, будучи наконец замечены верховыми, напали на сих
компанщиков, кои (всего лишь около 40 человек) бежали, а иные спешно
[бросились] в реку. Турки, кинувшись за ними, добрались до [наших] пехотинцев
и убивали всех, кого могли настичь; те в великом беспорядке и смятении
помчались к форту и были выручены своевременным подходом конницы — ведь
пока [неприятель] предавался избиению пехотинцев, верховые оправились и
быстрыми наскоками помешали туркам нанести пехоте такой урон, какой те
могли бы /л. 10 об./ на столь выгодной местности, при вязком песке. Однако
74
турки загнали и конных и пеших в траншеи, преследуя их до самых ро гаток ,а
иные пытались проникнуть на открытое место между крепостью и рекой. Но под
градом ружейных пуль из форта они, наконец, были вынуждены отойти
подальше, а орудия, грянувшие по ним с другого берега, заставили их
остановиться. Их было около 100 человек, под 10 белыми знаменами с красной
каймой и полумесяцами посреди; они стояли на песке, то ли совещаясь, что

151
делать, то ли ожидая подмоги. Еще 10 белых знамен примерно из 200 человек
тоже наступали, но с другой стороны, так что эти не желали или не могли до них
добраться под явной угрозой пушечного и ружейного огня из крепости. Посему,
когда 9 пушек трижды выстрелили по ним с дальнего берега, они быстро отошли,
оставив на песке двух мертвых солдат и четырех лошадей; еще восемь лошадей
пали в лесу. [Турки] забрали с собою головы /32 убитых ими [наших].
/л. 11/ Боярин опасался, что турки вернутся с большими силами, особенно
75
пехоты, дабы взять ретраншемент на том берегу, и решил послать
подкрепления. Я был при нем, и он спросил моего совета. Я сказал, что
укрепленная позиция уже набита солдатами и поскольку он намерен пе ревозить
армию, то следует захватить и окопать более обширный участок, особенно
близлежащий лес и кустарник, чтобы предотвратить столь внезапные приступы,
как сегодня. Сие так пришлось ему по нраву, что теперь (хотя накануне на мою
просьбу о назначении в передовой отряд он заявил, что я должен сопровождать
[15] его самого) он приказал мне переправиться вместе с региментом и с
помощью уже стоявших там полков и тех, кого он пришлет, осуществить
сказанное мною.
Итак, вечером, получив еще одну большую лодку, я переправился, а также
и полковник Россворм со своим пехотным региментом. Я убеждал генерал-
майора Шепелева и других полковников немедля приступить к работе, занять и
окопать просторный участок местности, /л. 11 об./ дабы обезопасить высадку
армии, но [долго] не мог взять верх — они уверяли, будто у нас слишком мало
людей. Я видел их недовольство тем, что предложение занять и укрепить новую
позицию исходит от меня, но все же, после [моих] восхвалений того, что уже
сделано, и доводов о необходимости развернуться пошире, они согласились и
решили послать полковника Россворма к боярину с просьбой одобрить замысел
и прислать новых людей. Он вернулся до рассвета с вестью, что боярин дал еще
один полк пехоты.
Августа 28. С прибытием оного на рассвете мы вновь стали обсуждать
наши действия. Я стоял за немедленный выход строем, с рогатками, дабы занять
пространство и окопаться, но мое мнение не нашло ни у кого поддержки — все

152
откладывали дело до ночи. Тогда я вывел в кустарник 15 или 20 молодцов с
кремневыми ружьями, чтобы осмотреть местность. Я полагал, что для приема и
размещения армии и удержания выгодной позиции нужно окопать около 15[00]
или 1600 сажен; определить в точности я не мог, ибо не осмелился /л. 12/ зайти
слишком далеко и все обозреть. По возвращении мы распределили местность
меж собою. Выборные полки должны были начать от реки по правую руку, затем
76
черкасы , три полка коих с большей частью выборных имели перед собой озеро
и были им защищены; затем мой полк и регименты полковников Россворма,
77
Вестхоффа и Гранта должны занять позицию в лесу до реки.
Вечером, оставив в форте достаточную охрану, мы выступили, каждый на
свою назначенную позицию. Генерал-майор настоял, дабы я отправился с ним и
показал, где, доколе и как он должен укрепиться. Сделав это, я прошел по всей
линии и показал другому выборному и трем черкасским полкам, где и доколе им
окапываться. Явившись на собственную позицию, я ожидал встретить там мой
полк согласно приказаниям, ведь я несколько раз посылал к нему провожатых
после того, как выступил сам. Но так как другие три белгородских полка не
двигались, /л. 12 об./ [мои драгуны] тоже задержались перед фортом. Со мною
78
было 12 или 15 из лучших людей, но когда наши компанщики, патрулируя
перед лагерем, случайно пошли на нас, мои люди приняли их за турок и все
разбежались; при мне остались лишь мой слуга и барабанщик. Оценив выгоду
позиции на [16] моем участке и не имея вестей от полка, я вернулся и застал
оный стоящим перед фортом. Подполковник заявил, что прочие не хотели
выступать до моего прибытия, а убежавшие от меня уверяли, что я захвачен
турками.
Я послал [вестовых] к другим региментам, и мы двинулись на наши
позиции, причем рогатки несли перед нами. Построившись, я велел двум
передовым шеренгам выступать с рогатками для прикрытия; двум средним
шеренгам, имевшим лопаты, заступы, кирки и топоры, я назначил копать
траншеи; две последние шеренги со знаменами оставались внутри [укрепления].
Разделив позицию по ротам, я приказал им сменять /л. 13/ друг друга, а
поскольку почва была песчаной, совсем без дерна, — ограждать ее [кольями].

153
Не успел я толком начать, как мне донесли, что стоявшие слева полки
намерены податься назад, предоставляя меня собственным заботам. Тогда я
отправился к ним и весьма резко попрекал за это; те ссылались на великую
опасность при проникновении так далеко в лес и охвате столь обширного
пространства. Я сказал им, что овладеть лесом необходимо, а выгоды позиции
как для укрепления, так и для размещения армии служат нам достаточной
защитой и сполна вознаградят за труды. Им непременно вздумалось отойти и
окапываться на песке перед лесом. Я возражал, что если мы не займем лес,
неприятель сможет там укрыться, мешать нам в добыче дров и, получив
большое превосходство благодаря высоте позиции, будет ч резмерно нас
донимать. Итак, не без теплых выражений я убедил их остаться в лесу, но, как я
ни старался, они образовали угол, оттянувшись назад от моего полка, тогда как
преимущество /л. 13 об./ позиции заключалось в прямой линии. С великим
трудом я [все же] заставил их ко мне примкнуть. Боярин прислал одного из своих
доверенных адъютантов последить за нашими действиями; тот приблизился и,
услыхав наши прения, остался неузнанным, выслушал все и доложил боярину.
На другой день мне передали особую благодарность.
Поработав около двух часов, мы вдруг заметили яркие огни со стороны
Чигирина. Полтавский полк и компанщики, бывшие на рекогносцировке в лесах,
вернувшись, уверяли нас, что это турецкие костры по холмам на полпути к
Чигирину, и, казалось, [турки] подступают со всей своей армией, дабы нас
атаковать. Сие вынудило нас к большой спешке, так что, не прерываясь до
наступления дня, мы окончили ретраншемент. Справа от моего полка был
79
возвышенный участок, который я укрепил фланками и, устроив там батарею,
поставил два орудия.
Августа 29. С рассветом на вершинах холмов появились татары, в
пределах пушечного выстрела; я велел палить по ним, после чего те [17]
удалились, /л. 14/ Стоявшие слева от меня полковники теперь поняли свою
грубую ошибку, что не укреплялись по прямой линии: ведь им едва хватало
твердой земли для удобного расположения своих полков.

154
Около 8 часов полковник Косагов примерно с сотней конницы и
компанщиками выехал на схватку с неприятелем. Оставив большинство людей,
[разделенных] на два отряда, в засаде, они попытались завлечь [врага] под удар,
но татары, тоже имевшие сильный отряд с другой стороны кустарника, сделали
ту же попытку. После двух часов легких стычек и множества ложных отходов
обеих сторон, с малым успехом и без видимых потерь, татары отошли — сперва
к своим дозорам на возвышенность, а затем к Чигирину. Русские не осмелились
их преследовать, опасаясь западни, однако после полудня подобрались к
самому их лагерю и обнаружили головы христиан, убитых в прошлый
понедельник, близ шатра (по-видимому) /л. 14 об./ главнокомандующего, а также
[тела] двух погребенных турок, кои они выволокли из могил.
Сегодня бояре князь Василий Васильевич Голицын и Иван Васильевич
Бутурлин, прибывшие в Чигиринскую Дубровну со своими войсками, выступили к
берегу Днепра и стали лагерем напротив разрушенного местечка Вороновка. В
сей армии было около 15 или 20 тысяч человек, среди коих многие князья и
знатные вельможи императорского двора.
Боярин Ромодановский, заподозрив по замеченным у Чигирина большим
огням некую перемену, после отхода татар сегодня вечером выслал ротмистра с
60 доброконными рейтарами на рекогносцировку до самого Чигирина. Человек 6
из них около полуночи явились в стан генерал-майора Шепелева и подняли
ужасную тревогу, сообщив, что встретили идущие на нас огромные силы турок и
татар, чьих лап они едва избегли, а все прочие [рейтары] перебиты и схвачены.
Засим генерал-майор велел несколько раз выстрелить из пушек, /л. 15/ я послал
узнать, что это значит, и он передал мне помянутые сведения. Около часа спустя
из разъезда вернулись остальные. Они утверждали, что по пути их заметил
небольшой отряд татар, кои от страха укрылись в лощине среди кустов; видя, что
русские движутся на них и нет возможности таиться, те выскочили с громким
криком и улюлюканьем, что застало русских врасплох, и они, не пытаясь дать
отпор, никем не преследуемые, разбежались в разные стороны.
Немного позже прибывший из Чигирина с 6 людьми по дполковник сообщил,
что турки уже сняли осаду и в великом страхе ушли, бросив множество гранат и

155
других осадных припасов. Он поведал также, как по дороге натолкнулся на
большой отряд всадников, кои [18] без оклика или выстрела бежали невесть /л.
15 об./ куда; мы предположили, что это и есть причина бегства нашего разъезда.
Там, где блюдут добрую дисциплину, их бы весьма сурово наказали.
Августа 30. Боярин послал за всеми начальными особами и полковниками,
дабы восприять благоволение Его Величества, присланное с полковником
Александром Карандеевым. Компанщики доставили несколько турецких
пленных, в том числе одного маркитанта, у коего они взяли 170 дукатов и добрую
добычу.
Подполковник, явившийся из Чигирина, и еще один подполковник были
отправлены в Москву с радостным известием об отступлении турок. Однако
приехавший из Москвы полковник, отпущенный в тот же день, нанял свободны х
лошадей и обогнал [посланцев]. Застав их и гонцов, посланных от Голицына с
той же вестью, спящими на лугу, пока их лошади паслись, он тайком велел
перерезать и украсть подпруги и стремена и таким образом задержал их. Он
предстал перед Его Величеством около полудня и за добрую весть получил 50
80
крестьян, а брат его был пожалован /л. 16/ стольником . Остальные, приехав
вечером, удостоились [лишь] благодарности и небольшой награды.
По приглашению я отобедал у генерал-майора Шепелева и был весьма
радушно принят им и его офицерами.
Августа 31. На берегу Днепра был сооружен форт для хранения
артиллерии, боевых припасов и боярского обоза.
Всем полкам дан приказ переправляться через Днепр с одной подводой на
каждые 15 человек, оставив достаточную охрану при остальном обозе, коему
велено поближе подтянуться к Днепру, вокруг форта. Сам боярин намерен идти с
армией в Чигирин.
Сентября 1. В русский Новый год мы пересекли [реку] и принесли боярину
обычные поздравления. Войска занимались переправою.
2. Сегодня из Киева прибыл подполковник Генрих Циммерман с 22
81
байдаками для перевозки армии — каждый вмещает по 200 человек; оные
распределены между полками.

156
/л. 16 об./ Сентября 3. Я выехал верхом обозреть поля и видел [тела] двух
турок, вытащенные из могил, и головы наших людей, убитых 8 дней назад.
4. Прибыли боярин, его сын и товарищи. Я обедал с ними у полковника
Россворма.
5. Армия выступила при плотном вагенбурге, как всегда, и разбила лагерь
вдоль р. Тясмы 82 напротив Чигирина, пройдя 2 немецкие мили.
6. Боярин с военачальниками въехали в город, а затем в замок и позже
83
осмотрели вражеские апроши и батареи. После полудня [19] была выслана
84
партия из 3000 человек с приказом идти к Черному лесу и узнать, что
возможно, о неприятеле.
8. Они возвратились на третий день и привели пленного болгарина,
который сообщил, что турки шли и днем и ночью, пока не миновали оба Ингульца
85 86
; татарам надлежит сопроводить их до р. Буг , а потом повернуть в свою
землю.
/л. 17/ Теперь, по приходе в Чигирин, не будет неуместным поведать о ходе
87
осады и о том, как действовали осажденные. Все сие я извлек из донесения
коменданта и дневника полковника фон Фростена, бывшего там инжене ром во
время осады. Этому я предпошлю кое-что касательно состояния гарнизона.
Весной сего года, когда имелись не только подозрения, но и подтверждения
из многих мест, что турки посягнут на Чигирин, прежде бывший под их
88
покровительством, и ныне, в силу мира с Польшей, уступленный им , в Москве
было решено послать туда сильный гарнизон; с этой целью отрядили три
приказа стрельцов — около 2400 человек. После того, как разные лица,
назначенные в коменданты [Чигирина], тем или иным образом отделывались, на
эту должность был отправлен генерал-майор Афанасий Трауэрнихт — иноземец,
хотя и русской веры. Он приступил к обязанностям в конце июня и немедля
взялся исправлять /л. 17 об./ обветшавшие участки стены и то, что не было
возведено полковником Кровковым (замок, построенный из дубовых бревен,
89
зимою выгорел и теперь заделывался сосной ). Он также велел починить
несколько пушек с поврежденными затравками, снятых с лафетов, и установил
их в пригодных местах на стене и болверках 90.

157
Ежедневно приходили сведения о сборе турецких войск на Днестре и о
цели их похода на Чигирин, что в точности передавалось в Москву и боярину
Ромодановскому, а также гетману, кои едва сему верили, невзирая на множество
ясных уведомлений из разных мест. Поэтому ожидаемая помощь едва лишь
поспела в срок.
28 июля один казак, коего турки давно держали в плену, а после приняли на
службу и доверяли, убив, по его словам, своего товарища, бежал и явился в
Чигирин с такими вестями: турки идут на Чигирин и говорят, что возьмут оный в 3
или 4 дня, а затем выступят к Киеву; /л. 18/ по собственному счету их 100 000
человек помимо татар, коих пока еще прибыло немного. Сего казака немедля
отослали с проводником к боярину Ромодановскому.
30-го, между 9 и 10 часами утра, татары угнали несколько сот голов скота и
около 150 человек, кои находились в поле.
2 августа татары и несколько турок внезапно появились из полей, но
пленных не взяли — гарнизон был научен прежним несчастьем. [20] Турки
разъезжали вдоль и поперек поля, и оттого казалось, что это квартирмейстеры
армии.
На другой день турецкая армия подошла с великой отвагой и стала лагерем
по холмам к востоку и югу от Чигирина. Из города выехали несколько всадников
91
и пикировались с турками, но долго не задержались и были вынуждены с
уроном отступить. Кое-кто из пехотинцев тоже вышли из замка и города к
старому окружному валу, но были отбиты в большом беспорядке и потеряли
многих товарищей. /л. 18 об./ Турки расположились у старого вала, в 216
саж[енях] от замкового рва, и сразу же, несмотря на стрельбу из замка, стали
копать траншеи и апроши.
4-го турки открыли огонь с двух батарей, воздвигнутых ночью и
огражденных габионами. На каждой батарее поставили две пушки, стрелявшие
ядрами фунтов по 20, коими они пробили бруствер стены. Это заставило
осажденных увеличить толщину оного.
Юрась Хмельницкий прислал в город грамоту, направив ее полковникам,
92
сотникам, казакам, городским головам и чинам и простому люду, убеждая

158
город и всю страну подчиниться ему как истинному и законному наследнику его
93
отца — их освободителя. От имени Великого Владыки он обещал полную
свободу, безопасность, подтверждение всех их привилегий, уплату ополченцам
94
недоимок и двухмесячного жалованья вперед, а /л. 19/ также, в знак вящей
милости, по два новых кафтана каждому казаку. Если же они станут
упорствовать, пусть ожидают неминуемой гибели от огня и меча со всеми
бедствиями, присущими войне.
Дали ли казаки ответ и как именно отвечали — подлинно неизвестно,
только по слухам они отозвались, что [турки] сперва должны силой взять русских
в замке, и тогда не будет хлопот [с казаками]. Сие весьма вероятно, ибо за
следующие 8 дней турки не выпустили по городу ни единого ядра и не вели
никаких враждебных действий — для того ли, дабы возбудить рознь между
русскими и казаками, или потому, что не желали донимать [казаков], поверив их
ответу и надеясь на их нейтральность, — неясно.
В тот же день грамоту того же содержания доставили коменданту замка,
который созвал военный совет. Было решено не давать другого ответа, кроме
как из орудийного жерла. Грамоту отослали в Москву с подробными сведениями
обо всем происшедшем для бояр Голицына и Ромодановского и с п росьбой о
95
спешной помощи. Сего же дня 500 казаков, посланных гетманом , никем не
замеченные вошли в город.
/л. 19 об./ 5 и 6 августа турки с великим трудом и усердием продолжали
свои извилистые траншеи и апроши, подступая все ближе, и [21] возвели на 100
шагов ближе еще одну батарею. Все это время комендант и русские не очень
доверяли казакам, ибо турки ничего не предпринимали против них и города;
[русские] подозревали, что те сносятся меж собою. Однако комендант решил
дать приказ на вылазку (каковую, правда, он слишком долго откладывал), для
чего казаки выставили 1000 человек, а русские 500. Итак, около полуночи они
выступили к [вражеским] траншеям; тем временем пушки из замка беспрерывно
били по местам, откуда, как ожидалось, турки придут на помощь своим. Эта
вылазка была проведена с ручными гранатами, бердышами (обычно их
96 97
называют "полумесяцами") и полупиками , а возле рва и на контрэскарпе

159
разместили резерв из мушкетеров. Турки не ждали ничего подобного, и многие
были взяты врасплох. Так как расстояние до траншей составляло около 400
шагов, долго держаться было нельзя, однако много турок было перебито.
Осажденные потеряли 30 убитыми и 48 ранеными.
/л. 20/ После сего турки стали более бдительны и усилили дозоры. Подведя
апроши поближе к замку, они прикрыли оные и, установив на двух ближайших
батареях 6 орудий, открыли яростный огонь ядрами по 36 ф[унто]в и гранатами
по 80. Самый жестокий удар обрушился на предвратный бастион, построенный
из двойных сосновых балок и именуемый Спасским, и особенно на те участки
стены, где [турки] замечали орудия. Благодаря искусству своих канониров и
неумелости русских как в стрельбе, так и в прикрытии [пушек], за несколько дней
[неприятель] сбил с лафетов и вывел из строя 17 из лучших [русских] орудий.
Комендант не слишком повинен в том, что не было вовремя обеспечено и
сделано: он имел лишь 4 недели срока до начала осады, а также пребывал в
98
разладе с головами , или полковниками, под чьей непосредственной командой
состояли все солдаты гарнизона, так что из-за их строптивости недоставало
многого, чему /л. 20 об./ должно быть наготове. Когда же было решено
предпринять еще одну вылазку, головы наотрез отказались выступать, ссылаясь
на стародавний обычай или указ, освобождавший их от столь отчаянных дел.
Посему после долгих споров и отговорок заключили, что вылазку должен
возглавить подполковник; бросили жребий — идти выпало Илье Дурову.
Отрядили по 200 человек в наилучшем снаряжении из каждого приказа и 800
казаков под началом двух подполковников.
10 [августа] около полудня они выступили, будучи вооружены бердышами и
99
полупиками, — и столь решительно, что 24 турецких знамени , покинув траншеи
и апроши, бежали к своим орудиям. В сей вылазке, согласно донесению
осажденных, было перебито [22] несколько сотен турок, а из осажденных — 26 и
примерно вдвое больше ранено. Примечательно, что когда турок выбили из
траншей, [войска], занимавшие безопасные участки, не пришли на выручку своим
собратьям, охраняя лишь собственные посты.

160
/л. 21/ Отныне турки удвоили дозоры, так что в их траншеях и апрошах
находилось 534 знамени, по 10 или 12 одного вида. Они также доставили в
траншеи пики и длинные шесты с крючьями на конце и оградили траншеи
габионами, прикрыв оные заграждениями и насыпями, так что осталось мало
надежд нанести им дальнейший урон посредством вылазок.
Заметив, что казаки тоже выступали вместе с русскими (и, правду сказать,
учинили наибольшее избиение), турки начали подводить траншеи к городу,
воздвигли форты и батареи, откуда палили по городу ядрами и гранатами —
чаще вызывая разрушение домов, чем гибель людей. Русские, видя это, а также
то, что никто из казаков не бунтует и они при всех случаях ведут себя весьма
храбро и твердо, стали им доверять и впустили в замок сперва 300, а затем и
100
более, предоставив оборонять место под названием Козий Рог и стену вдоль
реки; к ним присоединилось несколько русских.
/л. 21 об./ 10 же августа в лагерь прибыл татарский хан. Его сын Азамет-
Гирей-султан вместе с Нурадин-султаном и около 5000 человек встретил пашу
на р. Буг, а белгородские татары уже явились туда прежде с 4000 из оной орды
101
. Теперь хан привел с собою не свыше 10 000; казалось, хан привлечен к сему
походу строгим и неоспоримым повелением Великого Владыки, всецело против
своей воли, так что напрягал силы и усилия соответственно.
11, 12, 13 и 14-го турки, возведя несколько батарей напротив города и еще
одну ближе к замку, непрерывно гремели и по замку и по городу тяжелыми
снарядами и гранатами, отчего замковый бруствер был изрядно пронизан, так
что кое-где оставались только часовые; в городе многие дома тоже были
разрушены, и в обоих [крепостях] разбиты бойницы. Тем временем [неприятель]
занимался устройством в разных местах подкопов, что осажденные столь же
мало способны были обнаружить, сколь и предотвратить. Однако по доброму
провидению Божию в 15 день один мавр, служивший у паши, который имел
102
начальство над артиллерией и минным делом, /л. 22/ повздорив с дворецким
и (по его словам) убив оного, переметнулся в город. С его сведений осажденные
узнали, что турки готовят три подкопа: один под равелин перед воротами, другой
под болверк, именуемый Крымским, а третий под городскую стену — там, где

161
оная примыкает к замку. Сие вынудило осажденных взяться за работу. Не
обладая искусством, дабы помешать [туркам] посредством контрмин, [23] они
соорудили внутренние ретраншементы и вырыли у самой стены большие ямы.
17-го между 4 и 5 часами пополудни турки взорвали подкоп под равелином,
отчего слабая стена рухнула. Они немедля пошли вперед, и осажденные, прийдя
в ужас от страшного и внезапного взрыва, покинули позицию, которой овладели
турки. Однако, оправившись, осажденные сделали вылазку и отбросили их
назад, особенно с помощью ручных гранат. Как сказано, на сей раз турки
потеряли около 100 человек, а осажденные — 12 убитыми и 18 ранеными.
[Русские и казаки] закрыли брешь в равелине как можно лучше.
Сего же дня турки беспрерывно стреляли по городу с батареи на склоне
холма и разрушили много зданий, к великому ужасу слабого пола и детей.
/л. 22 об./ Вечером в город бежал один молдаванин и принес весть, что два
103
подкопа, устроенные турками к болверку Дорошенко , от сотрясения орудий
обвалились, но тот, что идет под городскую стену близ замка, почти окончен, и
[неприятель] готовится к штурму.
18-го осажденные, потрудившись прошлой ночью над ретраншементом
внутри городской стены, близ замка, едва завершили оный, как турки подожгли
мину. Сие не возымело действия, благодаря глубоким ямам внутри вала, ибо
порох получил отдушину.
Сегодня вражеским огнем в замке были повреждены 4 пушки и убиты 3
канонира.
Турки теперь подвели к замковому рву свои извилистые апроши и траншеи,
кои проложили по всему гребню холма и на обоих склонах на ширине около 400
шагов; в пределах 150 шагов от замка оные были полностью прикрыты, причем
столь густо, что почти все казались под одной кровлей. Осажденные уже не
могли причинить никакого ущерба из редких пушек, еще не сбитых с лафетов, а
104
постоянный огонь турецких орудий по брустверу и фланкам болверков сильно
разрушил оные, /л. 23/ особенно каменный фланк со стороны города. У
осажденных было 5 мортир разных размеров, но очень мало гранат, так что днем

162
и ночью они метали из оных камни, кои сперва наносили туркам великий урон, но
впоследствии те предотвратили это, сильнее и плотнее прикрыв свои апроши.
Землею, фашинами и прочим турки заполнили равелинный окоп (из-за
скалистости оный был неглубок) вровень с брешью в стене, ворвались [в
равелин] большими силами и овладели им, так что весь контрэскарп был
потерян. Теперь турки всячески старались завалить [и замковый] ров фашинами,
габионами, лесом и тому подобным. Однако вырубленный в скале ров был
глубок и широк, и сделать это [24] оказалось непросто, ибо у откоса рва на много
шагов в сторону поля земли не имелось, один голый камень; земля, из коей
[турки] строили апроши, доставлялась ими с великим трудом в ночную пору, а
фашины, габионы, бревна и другие горючие предметы осажденные либо
растаскивали по ночам, либо сжигали.
/л. 23 об./ Привязывая к стрелам хвосты с горючим веществом, турки
пускали их в стену замка, построенную из дерева, и зажгли болверк Дорошенко
(верхняя часть оного была деревянной), но [огонь] был быстро погашен. Дабы
помешать этому впредь, [осажденные] завесили бруствер рогожей и шкурами,
постоянно поливая их водою.
Турки усердно проводили еще два подкопа: один под стену у Козьего Рога,
другой под Крымский бастион. 19-го осажденные, заметив это по выносимому
оттуда белому песку, доставили туда несколько тяжелых орудий и часто палили
из оных в надежде обрушить [подкопы] сотрясением, как и два прежних.
20 [августа] около 4 часов утра к мосту подошел с барабанным боем и
105
реющими знаменами отряд из армии , и был встречен с великой радостью.
Они выступили накануне вечером от Днепра и, не дожидаясь из-за большой
спешки отставших на переправе, потеряли около 100 человек. Усталые и
вымокшие вместе с оружием и боевыми припасами, они по милостивому
провидению Божию не были замечены /л. 24/ и атакованы, ибо в таком
положении их могли легко разгромить. Но кроме провидения Господа, коему
было так угодно, достоверно передавалось, что охранявшие ту сторону города
татары им потакали, а также, когда выпадал случай, подстрекали осажденных к
обороне, говоря, что русские войска скоро придут на помощь, а турки, пребывая

163
в великом страхе, не станут продолжать осаду и быстро удалятся. Так говорили
[татары гарнизону] с другого берега Тясмы.
Свежие подкрепления весьма воодушевили осажденных и немало удручили
турок. Боярин и гетман написали к осажденным, дабы те продержались
несколько дней, и обещали вскоре явиться на помощь и выручку.
На другой день хан, пришедший навестить главного пашу, встретил
холодный прием. В резких словах паша порицал его за медлительность в этом
походе; по небрежению или потворству его сына и Нурадин-султана после
начала осады в Чигирин уже было позволено вступить 500 казакам, а теперь /л.
24 об./ сильная подмога, весьма вероятно, пришла при его потворстве,
наперекор всем усилиям и столь дорогостоящему предприятию; без ведома
Великого Владыки [хан] установил мир и поддерживал переписку с запорожскими
106
[25] казаками; ныне же сговорился с московитами на реке Танаис о выкупе
пленников; за все сие [паша] угрожал ему крайним недовольством Великого
Владыки. Посему хан немедля послал [приказ] отозвать Василия Борисовича]
107
Шереметева и князя Андрея Григорьевича] Ромодановского , уже
доставленных на Дон, где был наготове их выкуп. Их бы и выкупили и
освободили до приезда сего вестника, если бы русские представители не
потратили слишком много времени, пытаясь таким способом склонить татар к
соглашению или миру. Татарские посланцы заявили, что не имеют на то никаких
полномочий и стали сомневаться в искренности московитов. Когда же явился
оный гонец, переговоры были прерваны, а оба вельможи незамедлительно
возвращены в Крым.
/л. 25/ Получив теперь верные сведения о подходе русских войск на
выручку осажденным, турки торопились как могли со своими минами. Одну из
них они взорвали под каменным фланком стены вне болверка Дорошенко, во
рву. Содрогнувшись от удара, часть [фланка] обрушилась и упала наружу, на них
самих. Несколько отрядов, казалось, имевших приказ ко штурму, высунулись из
своих нор, но были загнаны обратно одним из начальников, который ввиду
невозможности чего-либо добиться удержал их от приступа. Злобу от неудачи
они изливали целый день ужасной пальбою тяжелой артиллерии.

164
23-го [августа] они зажгли другую мину под городской стеной, возле замка,
отчего стена рухнула. Турки под 36 знаменами немедля двинулись к бреши, но
осажденные, зная об этом подкопе, уже отвели свою охрану, оставив только
дозор, а за ретраншементом держали наготове 300 крепких молодцов из каза ков;
те решительно вышли и вступили в брешь, дабы встретить [врага], /л. 25 об./
Видя это, а также готовый ретраншемент внутри, турки не пытались пойти на
приступ и снова удалились в свои пещеры.
Сего же дня 50 казаков, пройдя вдоль западного берега реки Тясмы,
переплыли оную ночной порой, подобрались к турецкому лагерю, угнали оттуда
40 буйволов и переплыли [обратно] вместе с ними. Казаки и прежде по ночам
много раз поднимались в лодках по реке и, прокравшись в турецкий лагерь, не
имевший ни траншей, ни баррикад, убивали кого придется и брали добрую
добычу.
24-го осажденные заметили, что из апрошей вышло множество знамен, кое-
какие палатки и шатры убрали, а иные перенесли подальше. Это было
истолковано как отвод части войск, дабы воспрепятствовать переправе [царской]
армии.
25-го турки стреляли чаще обычного со всех батарей и по городу, и по
замку. [26]
26-го осажденные при виде того, что лагерь полон верблюдов и тяглого
скота, ожидали либо всеобщего штурма, /л. 26/ либо снятия осады; да и сегодня
палили не так щедро, как раньше.
27-го было видно, как в стане седлают множество коней. Осажденные
сомневались, что же те замышляют, ибо турки в апрошах все еще угрожали
общим приступом.
28-го из тяжелых орудий было выпущено мало залпов, и турок, узнавших о
снятии осады, едва могли удержать в апрошах и траншеях. Осажденные видели,
как тех саблями гонят назад в апроши, и ждали штурма. После вечерней зори и
108
до рассвета турки обычно никогда не стреляли из тяжелых орудий и очень
редко из мелкого ружья, тогда как сей ночью они беспрерывно вели огонь из
мортир и мелкого ружья — все ради того, чтобы осажденные не слышали шума

165
при отводе их артиллерии. Около 3 часов утра они подожгли свой стан. Видя это,
осажденные выслали разведчиков, кои по возвращении донесли, /л. 26 об./ что
все траншеи и апроши пусты. В одном уголке они обнаружили спящего турка,
коего забыли разбудить товарищи; тот, будучи простым малым, ничего не ведал
об их уходе и намерениях.
Во время сей осады было убито около 800 казаков, 180 стрельцов и 48
других русских и очень многие из всех чинов ранены. Турок же (со слов
осажденных) погибло около 6000, но, судя по местам их захоронения, я мог
предполагать не свыше 2000 убитых.
Таково донесение, полученное мною от коменданта, генерал-майора
Трауэрнихта, и полковника фон Фростена. Однако черкасский полковник и казаки
отзывались о поведении русских весьма презрительно, уверяя, что те были
крайне малодушны и едва могли стоять на стене, не говоря о вылазках или
мерах, дабы нанести урон неприятелю, пока [казаки] словом и делом не вселяли
в них отвагу и уверенность 109.
Замок был не очень хорошо обеспечен. Имелось 45 пушек всех видов, 4 /л.
27/ из коих — прекрасные длинноствольные орудия, отлитые в Германии и
принадлежавшие, вместе с двумя другими того же размера, епископу Магдебурга
и Хальберштадта из бранденбургского дома, как явствовало из герба и надписи;
110
при взятии Бара Хмельницким они были похищены и привезены сюда. Было и
еще 10 тяжелых пушек, а прочие — короткоствольные для картечи или малые,
легкие орудия. Имелось также 5 мортир, 3 из них чугунные, но больших гранат
немного и ручных всего 800. После осады осталось лишь 28 больших гранат и 23
бочки пороха; много пороха отдали черкасам, у коих его не было, да и обычно у
них немного припасов такого рода. [27]
Длина замка — 88 сажен, ширина с напольной стороны — 65; ширина со
стороны города — 17; окружность с бастионами, фланками и стеной вдоль реки
— 375 сажен. Окружность города с каменной стеною и частоколом — 982 саж.; от
замка до старой траншеи — 216 саж. 111

166
/л. 27 об./ Сведения о турецких силах и главнокомандующих были
различны, как следует [ниже]. Во-первых, показания пленного турка по имени
Сулейман Ахметов:
С Ибрагимом Шайтан-пашою были 14 других пашей, как то: Ахмет-паша
Египетский, Али-паша Софийский, Афет, Мустафа-паша, Девлет Юсуп-паша,
112
Мурас-паша, Сувиш-паша Константинопольский, Ахмет-паша Корбекитский ,
Кур-паша, Усенин-паша Анатолийский, Емолч-паша, Мустафа-паша, Чурум-паша,
113
Басья-паша. Конницы было 40 000, янычар и прочей пехоты 20 000, молдаван
и валахов 12 000, а также татары.
По сообщению, что мы получили от другого [пленного], было только 8
пашей, а именно:
Ибрагим Шайтан-паша Эджигский, обычно называемый Мисирским, Мусум,
114
Тормамет, Мерсерлин, Коромамет, Тефтедер — генеральный комиссар или
казначей, Фешмак, Гениша Агерас — командир янычар.
От других мы узнали следующее (что, кажется, ближе всего к истине): под
Чигирином с Ибрагимом /л. 28/ Шайтан-пашою было только два паши,
Боснийский и Силистрийский, и лишь 15 000 янычар и пехоты, 30 000 [конных]
турок и валахов и около 20 000 татар. У них имелось всего 28 орудий, 8 из коих
стреляли 30- или 36-фунтовыми ядрами, а прочие — легкие полевые пушки.
Причинами отступления от Чигирина были недостатки боевых припасов и
приказаний к военным действиям. Как бы то ни было, [турки] ушли в великой
спешке, оставив и бросив по пути много обозов и боевых припасов, как то: ядра,
гранаты и прочее. К тому же отряд казаков, напав на них врасплох, перебил
несколько сотен из них и вынудил покинуть множество подвод, буйволов и
поклажи, хотя и не слишком ценной.
/л. 28 об./ Сентябрь. Боярин 115, обозрев с гетманом и главными офицерами
армии замок и город и обсудив состояние оных, дал приказ доставить 15 000
балок или бревен. Каждым трем конникам было велено привезти по балке, а
пехотным полкам — засыпать турецкие апроши и сровнять курганы, возведенные
под батареи напротив замка и города. Когда все

167
9.* было сделано, мы выступили обратно к Днепру и переправились в ту же
ночь. [28]
10. Пехотные полки пошли обратно к реке Суле.
11. Одному пехотному регименту было приказано доставить суда, или
байдаки, в Чигиринскую Дубровну для хранения зимою. Конные полки выступили,
пересекли реку Сулу и разбили стан возле оной.
12. Мы прошли мимо лагеря князя Василия Васильевича. Бояре, настаивая
на формальностях, не видались друг с другом, однако гетман нанес визит
боярину к[нязю] В.В. Голицыну, а Иван Васильевич /л. 29/ Бутурлин вышел и
встретился с нашим боярином; хотя я и многие другие охотно бы выразили
почтение боярину Голицыну, но все же не осмелились на это по причине
расхождений между ними. После долгого марша мы разбили стан на том же
месте, где и 18-го прошлого месяца.
Сентября 13. Мы выступили и стали лагерем напротив Аукомца. Я получил
весть, что мне должно быть дозволено выехать из страны по моему ходатайству
116
.
14. Мы выступили и стали лагерем чуть повыше, при Аубнах. Боярин, узнав,
что меня отпустят [со службы], послал за мною и заявил, что он будет сему
противиться.
15. Мы выступили и, повернув в правую сторону, стали на том же месте, где
находились 4 сентября прошлого года. Тут пришло письмо из Москвы с
сообщением, что в Польше моровое поветрие и никого не должно сюда
пропускать.
16. Мы выступили и, миновав прежний лагерь в Бухове, стали в 2 верстах
за [рекой] Артополотой.
17. Мы выступили и разбили стан, не дойдя 2 верст до Берестовки.
18. Мы не двигались, поскольку многие лошади устали.
/л. 29 об./ Сентября 19. Мы прошли мимо Берестовки, двух прежних
лагерей и двух прежних стоянок и расположились на месте, где армия была
распущена годом раньше, — за 28 верст.
20. Мы отдыхали. Несколько пехотных полков отстали, будучи утомлены.

168
21. Мы выступили и разбили стан у Верхо-Сулы.
22. Мы прошли 15 верст. Самая тяжелая артиллерия и боевые припасы
были отосланы в Сумы, куда по приглашению
*23* тамошнего полковника отправился обедать боярин со своим сыном, а
мы дошли до Алешинки.
25. Когда мои драгуны подали прошение, я был отпущен и добрался до
Агафонова, что лежит у р[еки] Сейм, которая от Рыльска до сего места течет на
юг, а отсюда на запад к Путивлю, который от сего села отстоит на 40 верст,
Суджа и Рыльск — на 20, а Сумы — на 30. Здесь я с великим трудом пересек
реку. [29]
26. Я доехал по приятному краю до Рыльска и, перейдя ручей Рылу, обедал
на другом берегу. Сей Рыльск от Курска в 120, от Суджи в 40, от Севска в 60, от
Путивля в 60 и от Глухова в 40 верстах. Я ночевал 10 верстами далее.
117
27. Я выехал и заночевал в Калиновом лесу , за 30 в[ерст].
28. Я рано выехал и прибыл в Севск около 9 часов.
30. Стольник Федор Языков проехал с приказом о роспуске армии.
/л. 30/ Октября 1. Стольник Василий Михайлович] Тяпкин проследовал по
пути в Киев и Чигирин, дабы доставить отчет о положении оных.
7. Явился генерал Венедикт Андр[еевич] Змеев и сего же дня отбыл.
9. Приехал князь Василий Васильевич Голицын и
*11.* пробыл два дня; мы проводили его через севский мост.
15. Мы уведомились из Киева и Чигирина, что турки оставили свою самую
118
тяжелую артиллерию и все боевые припасы в Тягине и отдали строгий приказ
готовить к весне великие силы.
23. Из Смоленска в Севск доставлено 4000 [предметов] вооружения —
119
кирасы, карабины и пистолеты с ольстрами .
25. Послан приказ в Киев полковнику Борису Корсакову идти в Чигирин и
сменить там гарнизон; в его полку почти 1000 человек.
120
28. В Чигирин для стрельцов, кои будут там зимовать, отправлены шубы
из овечьих шкур.

169
29. Через Москву мы известились, что несколько сотен калмыков дошли до
самого Белгорода, дабы оказать нам поддержку в Чигирине, но будучи холодно
121
встречены князем Петром Ивановичем] Хованским , не имевшим указа
122
касательно оных, на обратном пути, возле Тамбова , угнали несколько тысяч
голов скота.
/л. 30 об./ Ноября 6. Три приказа стрельцов с их полковниками Степ[аном]
Ивановичем] Яновым, Ларионом Абрамовичем] Лопухиным и Никифором
Ивановичем] Колобовым пришли из Киева и, оставив здесь артиллерию и
боевые припасы, выступили к Москве.
11. Стольник Алекс[анд]р Фед[орович] Карандеев приехал из Москвы с
указом боярину Ромодановскому и гетману встретиться в [30] Рыльске и держать
совет о грядущем летнем походе, а затем боярину прибыть в Москву и дать
отчет об их замыслах и советах.
В это время мы прослышали, что Гоголь и Дмитрашка получили
123
приглашение от короля Польши явиться к нему.
17. Генерал-майор Трауэрнихт с тремя чигиринскими приказами стрельцов
прибыл в Севск и после двухдневного отдыха выступил вперед, к Москве.
19. Я поехал верхом в Рыльск и добрался туда на другой день. По
прибытии боярин и гетман 21-го имели совещание, где было решено удерживать
и оборонять Чигирин; к настоящему гарнизону должно отправить 6000 русских и
6000 казаков, /л. 31/ и оные, либо столь значительная их часть, как будет сочтено
уместным, устроят перед Чигирином лагерь, дабы по возможности охранять
местность; даже если турки со своими войсками решатся идти на осаду Киева,
эти силы должны остаться там для защиты оного города и края.
Казачий гетман, видя нависшую над его страной угрозу, очень хотел
прибыть в Москву и настоять на осуществлении рыльских решений. Русские от
сего уклонились и послали ему и казакам заверения в милости Его Величества;
император, вознамерясь вступить в новый договор с Польшей, ни в коем случае
их не забудет и подтверждает постоянную к ним милость.
В это время ходили слухи, будто великий султан повелел отсечь голову
Ибрагим-паше и гневно отписал к татарскому хану, обвиняя его в неисполнении

170
долга под Чигирином, так что /л. 31 об./ хан уже обещал по первому зимнему
124
пути явиться на Украину с великим войском . Все сие, как полагали,
обсуждалось и усугублялось как уловка, дабы помешать прибытию гетмана в
Москву, чего тот весьма желал, и его помыслам об этом.
/л. 32/ Декабрь.
Вернувшись из чигиринского похода в Севск, я получил весть из Москвы,
что, по предъявлении чрезвычайным посланником Его Священного
Великобританского Величества — Джоном Хебдоном, эсквайром, — мемориала
от имени Его Величества о моем увольнении, Его Царское Величество
милостиво пообещал меня отпустить после моего возвращения из кампании и
челобитной, согласно обычаю. Я написал к боярину князю Василию Васильевичу
Голицыну [с просьбой] о посредничестве, дабы раздобыть грамоту с указом Его
Величества о моем приезде в Москву. Когда оная пришла 17 декабря, я собрался
и 24-го пустился в путь из Севска в сопровождении [31] подполковника Лэнделса,
трех прапорщиков, двух моих старших сыновей и их школьного учителя Готтлиба
125
фон Берге .
24. Я провел всю ночь в Красном Поле — деревне, приписанной к моему
полку, за 20 верст.
126
/л. 32 об./ Декабря 25. В день Рождества Христова я проследовал до
Радогоща — главного в одноименном округе древнего села, лежащего на реке
Неруссе, за 20 верст.
26. Я остановился в Добрике, за 20 верст.
127
27. В воскресенье я обедал в Глыбочке , за 30 верст, и ночевал в
Кашкаданове, за 15 в.
28. Я обедал в 5 верстах за Карачевом и ночевал в Косагове — всего 45 в.
29. Я остановился в Волхове, за 40 верст.
30. Я обедал за 12 в. до Белева и ночевал в деревне близ монастыря —
всего 60 верст.
31. Я вторично пересек Оку у Кипети, обедал в Ли[х]вине и, вновь
переправясь через Оку, стал в деревне 5 верстами далее — всего 30 верст.

171
(пер. Д. Г. Федосова)
Текст воспроизведен по изданию: Патрик Гордон. Дневник 1677-1678. М. Наука.
2005
© текст - Федосов Д. Г. 2005
© сетевая версия - Тhietmar. 2006
© OCR - Abakanovich. 2006
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Наука. 2005

СРЕДНЕВЕКОВЫЕ ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ


ВОСТОКА И ЗАПАДА
Главная А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш
Э Ю Я Документы
ПАТРИК ГОРДОН
ДНЕВНИК
DIARY
1678
Января [1]. Я пересек Оку у Калуги и там отобедал. После полудня я
встретил едущего из Москвы подполковника Иваницкого, который сообщил, что
Его Величество повелел мне с региментом идти в Чигирин. Я стал в лесу, всего
покрыв 45 верст.
2. Я обедал в большом селе Недельном и ночевал в лесу на другом берегу
реки Протвы, за 50 верст.
/л. 33/ 3. Я обедал в Новом Спасе и стал у реки Дѐшенки, не доезжая 25
верст до Москвы и покрыв около 60 верст.
128
4. Я прибыл в Слободу до рассвета.
5. Я отправился в город и посетил главных бояр и советников, с коими имел
знакомство. Большинство из них поведали, как Его Величество со своим
советом, известись о моих достойных действиях в последнем и прежних походах,
избрал меня для отправки в Чигирин. Я отвечал им, что крайне разочарован в

172
своих ожиданиях по прибытии в Москву, уже будучи заверен в отпуске по
милостивому обещанию Его Величества; но поскольку Его Величество изволил
выбрать меня для столь опасного и важного поручения, я не причиню такое
бесчестье себе и тем паче неудовольствие Его Величеству, чтобы уклониться от
оного, и уповаю, что Его Величество посредством щедрого жалованья обяжет
меня ко служению /л. 33 об./ и, согласно моим усилиям и заслугам, вознаградит
впоследствии.
Я много раз подавал петиции о полном окладе и жалованье, что мы имели
в прежних войнах с Польшей, указывая на обещание блаженной памяти Его
129
Величества и наши нужды, а также обычай других государей, кои даруют
своим солдатам двойное жалованье, когда воюют с турками. Однако ответом на
все мои петиции было молчание. Лишь когда я был допущен к целованию руки
Его Величества через 5 дней после приезда в Москву, мне заявили, что я должен
верно служить Его Величеству и твердо полагаться на его милость.
Так как в некоторых указах мне придавали титул "полковника и инженера", я
пожелал избавиться от последнего, что не является моим призванием и не
добавляет почета полковнику, хотя знание [инженерного дела] и потребно самым
выдающимся, особливо военным лицам. Затем мне объявили, что я только на
сей раз должен применить свое /л. 34/ искусство и старание в этой области, и
заверили, что впредь не станут утруждать меня чем-то подобным.
Невзирая на все мои ходатайства и прошения, я не смог добиться ничего,
кроме любезных посулов о воздаянии в дальнейшем. [33]
Января 23. Будучи допущен к целованию руки Его Величества по поводу
моего отъезда, я говорил с Его Величеством и подал петицию о полном окладе.
Мне объявили, что я получу указ позже.
28. После многих хлопот Его Величество повелел выдать мне сверх оклада
100 рублей из Хлебного приказа.
29. Его Величество изволил передать под мою команду полк стрельцов,
130
насчитывающий 1000 человек, из украинских городов — помимо моего
драгунского регимента.

173
Из Москвы отбыл боярин князь Григорий Григорьевич Ромодановский, коего
я навестил и простился с ним на другой день /л. 34 об./ в Семеновском. Он
настоятельно приказал мне как можно скорее идти в Чигирин.
Получив денежный оклад за целый год для себя и [бывших при мне] в
Москве офицеров и указ в Севск для уплаты там остальным, соболей за 6-й
131
месяц , а также барабаны и все необходимое для моего драгунского полка, я
простился с правящими боярами и советниками, а затем и с друзьями в
Слободе.
Февраля 1. Я рано отправился из Слободы и ночевал в Пахре, за 35 верст.
2. Я обедал у Нового Спаса и ночевал в Вотчинной Слободе, за 65 верст.
132
3. Я обедал в Загорье и ночевал в Калуге, за 55 верст.
4. Я обедал у часовенки и ночевал в Ли[х]вине, за 40 верст.
5. Я обедал в одной деревушке и ночевал в Дельцах у пьяного, докучливого
священника.
/л. 35/ Февраля 6. Я обедал в Волхове и ночевал в неприметной деревне,
за 35 верст — всего вышло 55 в[ерст].
7. Я обедал в Карачеве и ночевал в Кашкаданове, за 50 верст.
8. Я обедал в Добрике и прибыл в Севск, что составило 105 верст.
10. Я послал офицеров, дабы привести мой регимент; они явились 16-го.
17. Воевода, канцлер, все полковники и старшие офицеры обедали у меня.
133
18. Я написал к окольничему Ивану Ивановичу Ржевскому, коему
предстояло выступить с полком стрельцов из Киева в Чигирин, дабы принять там
главную команду, уведомив его, что я с полком готов, выступаю завтра и буду
держать путь на Путивль, а там, согласно указу, последую распоряжению
гетмана о дальнейшем марше. Сего же дня два приказа стрельцов, назначенных
в /л. 35 об./ [34] Чигирин, пришли в Севск; в одном из них было около 500, в
другом 450 человек.
Февраля 19. Мой регимент рано выступил [во главе] с подполковником.
Майора с несколькими офицерами и драгунами я оставил, дабы получить боевые
припасы для полка и прочую провизию для чигиринского гарнизона. Воевода не
дал столько боевых припасов, сколько я просил для моего полка, [но и] без

174
отписки в Москву через три дня после моего отъезда пришел указ дать все, что я
134
прошу . Около полудня явился 3-й приказ стрельцов, в коем было около 600
человек. К вечеру, в сопровождении друзей, я выехал из Севска и ночевал с
полком в поле у Поздняшовки, за 15 верст.
20. Дав приказ моему подполковнику идти с региментом в Путивль, я
отправился к гетману и провел всю ночь в Глухове.
/л. 36/ Февраля 21. Я обедал в Кролевце и ночевал 2 милями далее, в
приятном селе Алтыновка.
22. Рано поутру я прибыл в Батурин и в тот же день дважды имел встречу с
гетманом; здесь мы подробно совещались по поводу укрепления и обороны
Чигирина.
23. На другой день мы продолжали совещание, решив возвести большое
внешнее укрепление перед старым замком и широкий полумесяц перед
Крымскими воротами.
24. Я уехал оттуда и ночевал в Конотопе. Сей город славен и знаменит по
135
скорбным песням русских о гибели там их конницы в год Господень 1658 . В то
время русские осадили его с многочисленным войском и весьма утесняли
посредством апрошей, мин, метания гранат и постоянной стрельбы из пушек, /л.
136
36 об./ Казаки, кои во главе с Выговским подняли тогда мятеж против царя,
призвав татарского хана и сойдясь с ним, подступили на помощь [Конотопу].
Выслав сперва небольшой отряд, они подняли тревогу, причем князь Семен
Пожарский — горячая голова — выступил с прочими и с лучшей кавалерией и
преследовал татар через гать или болото. Хан, незаметно стоявший с войском в
долине, вдруг вырвался оттуда тремя огромными, как тучи, массами и, будучи
слишком проворен для русских, окружил и одолел их, так что спаслись немногие.
Тут погибли несколько полковников со своими региментами, среди коих
137
полковник Джонстон — храбрец и добрый воин, много русских дворян с
генералом Пожарским и еще одним воеводой. В ту же ночь русские в великом
смятении покинули свои траншеи и выступили прочь, но едва успели построить
армию в обычный походный порядок на случай угрозы, когда /л. 37/ с рассветом
татары, казаки и поляки под командой Выговского изготовились на них ударить.

175
Русские, однако, отошли в хорошем порядке, прикрытые вагенбургом и
орудиями, так что [35] татары не смогли взломать их строй. После многих
летучих схваток и опасностей, как было оглашено тогда и впоследствии,
[русские] за два дня отступили к реке Сейм близ Путивля. Это случилось в [...].
Февраля 25. Я уехал верхом оттуда и обедал в местечке под названием
Казацкая Дубровна, а к вечеру прибыл в Путивль.
27. Согласно указу Его Величества, что оказался здесь, я получил две
мортиры — одна стреляет гранатами по 120 фунтов, другая по 80 фунтов, и 400
138
гранат, 17 из коих снаряжены. Для перевозки я получил 48 подвод , или
лошадей с телегами.
/л. 37 об./ 28. Я получил грамоту от Его Величества с указом, что если я
еще не ушел из Севска, то должен дождаться трех приказов, или полков,
высланных из Москвы в Чигирин, а если я выступил оттуда, то ждать там, где
меня застанет сей указ. На это я отправил назавтра ответ, что буду ждать их в
139
Путивле , а в Севск послал слугу за кое-какими забытыми мною вещами.
Марта 1. Прибыл мой регимент, добравшийся сюда с большим трудом, по
причине плохой и узкой дороги и тяжелого обоза (путь лежал на Крупец).
2. Я велел [моим людям] переправиться через реку Сейм у мельниц.
Сегодня и назавтра они с великими усилиями и трудами пробирались через
низину на другом берегу, что весь был затоплен разливом реки. Лошади брели
по брюхо в воде; несколько лошадей здесь погибли, и много при пасов подмокло.
/л. 38/ Марта 4. Прибыли остальные полки и мой майор с боевыми
140
припасами. Он доставил 2 орудия, 200 пудов фитиля, 200 пудов пороха и
141
столько же свинца, 30 больших бочек сбитня , уксуса и масла, а также почти
2000 пудов пороха для магазина в Чигирине; всего, вместе с имуществом
регимента, 12 000 пудов разного рода боевых припасов и провианта, помимо
личной провизии драгун, у каждого по полной телеге — довольно почти на целый
год. Для перевозки сих припасов и провианта у меня имелось всего 170 подвод.
5. Я заменил несколько подвод, всего 27, и немедля отправил боевые
142
припасы через реку на паромах или лодках.

176
6. Я задержался и хлопотал о большем числе подвод, но не смог добыть ни
одной; воевода ссылался на то, что ему не велено менять никаких, кроме
означенных в особом /л. 38 об./ указе из Москвы, что породило большую вражду
между ним и русскими полковниками.
Марта 7. Я переправился через реку самолично и
*8.* на другой день дал смотр моему регименту и нашел в наличии 869
человек, из коих 206 лиц записаны неверно, а также 86 отсутствующих.
9. Ко мне явились два священника с жалобою на большие бесчинства, что
мои драгуны содеяли 4 дня назад. Я велел сыскать и [36] строго расследовал
дело. Обнаружив виновных, я приказал дать возмещение и сурово их покарал.
10. Русские полковники, переправясь через реку, пришли ко мне. После
сильных преувеличений им вздумалось склонять меня к доносу на путивльского
воеводу. Я заявил им, что не имею иной причины, кроме того что он не дал мне
подвод (ссылаясь на царский указ), и не ведаю, довольно ли сей причины;
однако, /л. 39/ дабы им уступить, я внесу это в мое письмо к Его Величеству.
Марта 11. Я дал приказ моему регименту выступать, отправился, в ответ на
их визит, в стан русских полковников, за 5 верст от моего, и обедал у них. Оттуда
мы отослали с гонцом наши депеши к Его Величеству. После полудня мы
снялись и стали на возвышенности, за пределами старого лагеря или
ретраншемента, при добрых запасах леса и воды.
12. Мы выступили, каждый полк в отдельном плотном вагенбурге, причем я
был в авангарде, и получили письмо от гетмана с известием, что в Смелом мы
должны получить смену лошадей; его служитель сопроводит нас и обеспечит
лошадьми и прочими потребностями в пути. Мы подошли к топкому ручью;
уведомясь об этом /л. 39 об./ прошлой ночью, а также об отсутствии в округе
леса, я велел каждому драгуну взять на свою телегу сучья, из коих я немедля
соорудил три моста и переправил наше небольшое войско без задержки и урона.
Здесь мы впервые разбили стан внутри круглого вагенбурга. Я со своим
региментом занял половину по правую руку, а остальные три [полка] — другую;
такой порядок мы соблюдали в продолжение всего марша, сменяя авангард
через день.

177
Марта 13. Мы рано выступили и послали занять квартиры в городке
Смелом. Мы обедали не дойдя большой мили до оного, и сюда нам навстречу
явился сотник со своим отрядом; по его заявлению, в город пройти невозможно
из-за вязкой почвы. Сначала мы едва сему верили, но по докладу наших
143
квартирмейстеров (кои уже возвратились) действительно [...].
144
/л. 40/ Апреля 28. Я принял губернатора и всех начальных особ нашего
гарнизона и нижнего города у себя за обедом.
29. С прибытием из Киева к Бужинской переправе новых припасов гетман
прислал много лошадей, дабы доставить оные в Чигирин. Эти лошади весьма
пригодились нам при перевозке леса.
30. Мы уведомились, что боярин князь Григорий Григорьевич
Ромодановский выступил из Курска 14-го сего месяца и, прибыв в Суджу 18-го,
собирает там свои войска; севские и белгородские [полки] на пути, а многие из
московских уже явились. [37]
/л. 40 об./ Мая 1, ср[еда]. Мы совещались о рытье и устройстве в замке
нового колодца, не нашли более удобного места для оного, чем в старом
замковом рву, и немедля отрядили людей на работу.
2. Я получил весть, что мой пехотный регимент приближается к Днепру, и
послал офицера поторопить оный.
145
3. Явился городской полковник и дал нам знать: он получил письмо от
сотника из Черкасс с известием, что двое бежавших из Валахии пленных
уверяют, что турки с великой армией стоят наготове на реке Дунай и вскоре
пойдут на Чигирин.
4. К нам явились передовые моего пехотного регимента.
5. Мой пехотный регимент прибыл и стал лагерем в своем вагенбурге на
крымской стороне, у самого городского рва.
146
/л. 41/ Мая 6. Почти приведя боковые линии кронверка к завершению, я
велел поставить частокол от [конечной] точки на западной стороне через ров до
старого замка.
7. Я получил список и дал смотр моему пехотному регименту — сила оного
645 человек.

178
8. Я разделил их на роты и провел маршем в новый замок.
9. В Чигирин прибыл кузен губернатора со свитком распоряжений и
147
разными императорскими грамотами.
10. Мы приступили к работе над починкой и покрытием нового склада.
11. Губернатор отправил в Москву гонца с письмами, извещая о размахе и
ходе новых работ.
12. Прибыл Гадяцкий полк под началом Федора Криницкого; с [казаками]
явился Павел Животовский, один из войсковых судей, коему надлежало иметь
главную команду во время осады. По слухам, сила полка составляет 6000, но, по
моему мнению, — немногим выше 4000 [человек], довольно хорошо
вооруженных на свой лад.
/л. 41 об./ Мая 13. Гадяцкий полк вступил в город и там разместился.
14. Казаки выехали за древесиной — около 1500 конников с телегами.
15. Майор, приведший мой регимент пехоты, отпущен. С ним я послал план
[...] новых укреплений боярину и палатку полковнику Мензису.
16. Я задумал новый форт или равелин либо, вернее, полумесяц за
Крымскими воротами.
17. Я посоветовал возвести еще один равелин со стороны реки, из-за
дальнего расстояния между Крымскими воротами и деревянной башней. [40]
18. Я разметил стену в направлении Тясмы на западной стороне, начиная в
12 саж. 148 от оконечности боковой линии кронверка.
19. По случаю воскресенья мы отдыхали, обедали с другими начальными
особами у губернатора и веселились.
/л. 42/ Мая 20. Мы приступили к основанию водяного бастиона в Тясме.
21. Мы заложили основание форта перед Крымскими воротами и хотели бы
149
сделать ложный скат , но поскольку ров должен был иметь 8 сажен в ширину и
занять столь большую окружность, казаки стали ворчать и роптать. Дабы их
успокоить, по настоянию губернатора города и полковников я был вынужден
уступить и строить форт по образцу нашего кронверка — на три раздельных
балки или бревна в толщину, с утоптанной землей между оными; мы дали
150
русских плотников , чтобы обучить [казаков].

179
22. К нам явились 300 сумских казаков с сотником, или центурионом, и 200
151
ахтырцев со своим. Квартиры им назначили у Водяных ворот, под Козьим
Рогом. Я поручил каменотесам резать камни для ручных мельниц.
/л. 42 об./ Мая 23. Казаки поделили стену между мостовыми воротами и
мельничной дамбой и, снеся старый гнилой частокол, срубили из дерева новую
стену с лестницами внутри.
24. Мы получили весть о прибытии генерал-майора Косагова в Городище с
152
8 или 10 тысячами человек и о соединении бояр с гетманом и его силами на
Артополоте.
25. Мы отрядили сумских и ахтырских казаков копать новый ров от Тясмы
до нового укрепления, а мой пехотный регимент — строить стену.
26. Из письма гетмана к Животовскому мы узнали, что передовые турецкой
армии прибыли в Тягин. По подтверждении сей вести казаками, населяющими
Черный лес, наш губернатор написал в Москву, а также к боярам и гетману, дабы
поторопить войска, и особливо к боярам и гетману, дабы велели помочь нам с
доставкой древесины для завершения начатых и намеченных укреплений.
/л. 43/ Мая 27. Гадяцкий полк отослал домой своих коней, только
начальные особы оставили немногих для службы. Все это время 2 или Ъ сотни
моих лошадей постоянно возили балки, брусья и доски для работ. Прочие полки,
не имея столько лошадей, снабжались тем, что привозили лошади, доставившие
киевские припасы. Это мешало мне поспевать за другими полками на моем
участке укреплений, особенно во рву, из-за отсутствия многих людей, что всегда
уезжали в леса. Не желая отставать вопреки большому неравенству, я изобрел
тележки с затворами, открытые сзади, и проделал вход в один конец [41] моего
участка рва и выход из другого. Итак, 40 тележек, влекомых людьми, сновали
постоянно, а люди, стоявшие по всей длине рва, мимоходом наполняли оные;
сбрасывая землю, вернее, песок в ближайшей лощине, я в один день сделал
больше, чем успел бы за 8 дней с тем же числом людей, таскающих мешки, тачки
или носилки. Сие было досадно другим [полковникам], кои наслаждались таким
превосходством надо мною.

180
/л. 43 об./ Мая 28. Мы получили весть, что генерал-майор Косагов укрепил
свой лагерь на этом берегу Днепра, а бояре и гетман чествуют друг друга на
153
Артополоте; когда боярин угощал гетмана с его начальными особами и
полковниками, он усадил черкас, или казаков, с собою за главный стол, а русских
полковников — за соседний, хотя и не ниже их; сие так не понравилось русским
стрелецким полковникам, что позднее они сошлись и поклялись в союзе,
возложив все вместе руки на посох, и обязались не покидать друг друга, но
стоять заодно против боярина.
При известии, что какие-то вольные люди из казаков обосновались в
небольшом разрушенном замке, именуемом Смела, на излучине реки Тя смы
верстах в 40 к западу от Чигирина, три дня назад [туда] был выслан отряд
казаков. Возвращаясь к вечеру с южного берега Тясмы, они подняли у нас
тревогу, причем мы выстрелили из двух пушек, дабы дать сигнал нашим
154
работникам в лесу. Но когда [казаки] подошли /л. 44/ ближе, мы признали
наших и уведомились от них, что около 40 человек провели одну или две ночи в
замке и ушли неизвестно куда.
155
Мая 29. В день рождения нашего короля я собрал всех старших
офицеров в моем саду, и при разнообразии инструментов было большое
веселье. В разгар оного ко мне явились двое русских с письмом от генерал-
майора Косагова; они желали знать причину стрельбы прошлым вечером и
просили сообщать ему тогда же и впредь обо всех вестях и тревогах. Посланцы
поведали нам, что войска всю ночь провели в дозоре с оружием наготове, а
конники с поводьями в руках; они весьма дивились, что мы столь веселы и (по их
мнению) беззаботны, пока они /л. 44 об./ сами [пребывают] в таком беспокойстве
и страхе. Избавив вестников от опасений, я отпустил их с подобающим ответом.
Мая 30. Я изобрел и начал делать образцы больших габионов для
применения на ложном скате перед орудийными бойницами — вид их смотрите
156
на другой странице . Оные, тесно примыкая друг к другу на внешней стороне
стены и прикрывая бойницу, имея 10 футов в длину и 6 в ширину, должны быть
плотно набиты волосом и прочим мягким веществом и не могут не стать хорошей
157
[42] защитой для констапелей , людей, орудий и стен. Уравновешенные

181
посредине, [габионы] могут легко и надежно приподниматься двумя людьми за
конец длинного рычага, когда орудия стреляют (для этого при подъеме и разводе
пространства довольно), и опускаются сами собою.
/л. 47/ Мая 31. Гетман прислал служителя и велел раздать губернатору и
полковникам водку 158; мне достался большой бочонок.
159
Июня 1 Мы обсудили и наметили возведение и починку Козьего Рога и
Крымского бастиона в старом замке и немедля отрядили работников для сноса
старых [укреплений].
160
2. Купив в нижнем городе комнату со спальней , я приказал перевезти
оную и поставить в новом замке.
3. Около 11 часов через хлеба подкрались татары, думая взять врасплох
наши дозоры у старого вала, но были разочарованы. Однако они увели
несколько лошадей и двух стрельцов, бывших в поле, и ретировались. Много
конных и пеших вышли и пустились за ними без порядка и без приказа. Поэтому
я, опасаясь засады или больших сил, выехал следом, дабы остановить их, и
едва сумел убедить русских вернуться, казаки, не повинуясь ни мне ни своим
командирам, поскакали дальше и, потеряв одного из товарищей / л. 47 об./
пленником, возвратились Мы не имели сведений, кто такие эти [татары], замет ив
лишь около 150 всадников — все при отличных конях и нарядах, и полагали их
частью больших сил. По возвращении я разъяснил неуместность такого
беспорядка и неповиновения, так что при сходном случае мы можем лишиться
нескольких сотен людей; засим были отданы строгие приказы, дабы это
предотвратить и устроить дела в подобных обстоятельствах
Июня 4. Накануне мы произвели предупредительный залп, дабы подать
знак нашим солдатам, кои разошлись по лесам; узнав же от казаков, что оные
татары, числом около 200, ушли в сторону Черного леса, мы послали по лесам
[распоряжение], чтобы солдаты занимались своим делом, выезжая и приезжая,
как раньше Мы отправили также вестового с письмом к генерал-майору Косагову,
сообщив ему обо всем
5. Доставлена грамота императора с благодарностью за наше усердие и
добрую службу по укреплению замка, с повелением продолжать и приказом

182
отослать план новых сооружений и того, что надлежит /л. 48/ сделать дальше. От
сего гонца мы узнали, что наши войска вскоре выступают от Артополоты, а
гетман пришлет людей, дабы помочь с работой в нижнем городе
Июня 6. Я начал ложный скат, делать который русские соизволили
неохотно, считая оный ненужным. [45]
7. Мы получили добрый запас балок, брусьев и досок — тщанием гетмана и
моих драгун.
8. Так как наш ложный скат строился из дерна, оный возводили быстро. Это
побуждало меня строить все прочие укрепления, что нам потребны, тем же
161
способом. Сегодня день рождения царя , и мы праздновали оный у
губернатора с весьма торжественными возлияниями.
10. Я велел подготовить углубленные батареи на фланках под ложным
скатом для обстрела рва и разметил там деревянное укрепление. Мы отправили
162
[людей] косить сено. Мы получили четвертной картаун , доставленный водою
из Смоленска.
/л. 48 об./ Июня 11. [Я] часто настаивал на восстановлении городской стены
163
и круглой каменной башни между тюрьмой Дорошенко и Крымскими воротами,
кои были разрушены минами и орудиями в прошлую осаду, но не мог ничего
осуществить. Мы считали, что оная относится к городу и ее обязаны чинить
[горожане]; те говорили, что она относится к замку, а боярин и гетман
условились, что чинить и защищать ее должны русские. Итак, не предвидя
скорого конца сих разногласий, я предложил построить вал от нового укрепления
по склону холма до круглой башни, что станет доброй защитой и подспорьем и
для нового укрепления, и для города.
12. Мы разметили и поделили [на участки] вал в сторону города и начали
возводить оный только из прочного дерна, что мы добывали на вершине холма
перед замком.
13. Подан свиток о подготовке всего необходимого для осады, и каждый
стал заниматься снабжением и доставкой того, что пришлось на его долю.
/л. 49/ Июня 14. Мы получили весть о двух полках казаков, кои прибыли к
Днепру и переправляются, дабы идти в Чигирин для продвижения работ.

183
15. Мы привели к завершению ложный скат вокруг фаса кронверка и
расчистили верхнюю стену; теперь фас и большая часть [кронверка]готовы.
16. Отобедав у губернатора, все мы распределили и извлекли орудия из
старого замка.
17. За неимением других констапелей, кроме троих, взятых мною из Севска,
мы отобрали из солдат, кого сочли годным или в ком могли обнаружить какой-
либо опыт и умение [в артиллерийском деле]. Плотникам поручили изготовить
164
l'affuits на катках.
18. Обеспечив добрый запас камней для ручных мельниц, я назначил
165
плотников делать стеллажи , устанавливая оные в помещениях под стенами.
Мы известились, что [наши] войска подошли и [46] разбили лагерь напротив
Лубен 12-го числа, намереваясь стоять там некоторое время.
/л. 49 об./ Июня 19. Мы довели земляной вал в сторону города почти до
166
совершенства и велели перенести лишнюю землю изо рва в соседний байрак ,
или лощину. Два казачьих полка, Нежинский и Лубенский, пришедшие вчера и
ставшие на крымской стороне города, начали работать во рву; им приказано
делать ров шириной 12 сажен и глубиною 8.
20. Мы начали возводить стену от водяного бастиона вдоль реки Тясмы до
старого замка, устроив гавань и пристань, чтобы безопасно поставить наши
167
лодки. Стольник по имени Федор Павлович Языков, родственник фаворита ,
прибыл из Москвы с милостивым словом (как сие называют) Его Величества к
нам, имея указ обозреть укрепления и привезти чертеж или план оных в Москву.
21. Генерал-майор Косагов, оказав нам помощь в доставке леса для
строительства, окопался и укрепил лагерь на этом берегу Днепра для прикрытия
переправы; он уведомил нас, /л. 50/ что бояре и гетман выступают завтра утром
от Лубен и через немного дней будут на Днепре.
Июня 22. Стольник Языков отбыл отсюда; мы проводили его за Тясму.
23. Хотя и было воскресенье, нам пришлось вывести мой пехотный
регимент на учения, ибо из-за работ в другие дни времени не имелось. Мы
осмотрели уже оконченный форт перед Крымскими воротами, причем все
настаивали на срытии старого полумесяца внутри оного. Я один возражал и

184
верными доводами склонил к моему мнению городского полковника Григория
Карповича, хотя он едва дерзал выражаться открыто. Наш губернатор заявил
168
вице-гетману , чтобы он велел снести [полумесяц] без моего ведома, чего тот,
кажется, не желал из опасения досадить гетману. Так все и осталось. 200
компанщиков, явившись накануне, выставили своих дозорных на вершинах
холмов.
/л. 50 об./ Июня 24. Мы начали строить стену от Водяных ворот старого
замка вдоль реки до Мельничных ворот города, с фланками и удобными
калитками или выходами к реке.
25. Поскольку мы запаслись сеном, большая часть коего была сложена в
городе весьма близко к домам, гетман написал к своему заместителю, дабы тот
велел убрать оное из города; это не было принято во внимание, и в город
ежедневно свозили все больше и больше [сена].
26. Завершив ложные скаты и почти везде расчистив рвы, я начал строить
контрэскарп вокруг фаса кронверка до рвов боковых [47] стен, по направлению к
реке и городу. Сие казалось странным для русских, как нечто никогда не
виданное прежде, и они всеми силами противились сооружению. Но ведь и все
сделанное ранее тоже сперва казалось им несколько странным, хотя по
завершении /л. 51/ было признано необходимым и полезным, — и они
подчинились.
169
Я делал контрэскарп не на одной плоскости с ложным скатом, как
обычно, а немного ниже, по следующим причинам. Так как наши мушкетеры в
большинстве своем неискусны, при их стрельбе со ската люди на контрэскарпе,
располагаясь ниже, не подвергаются такой опасности, как при едином [уровне].
При орудийном огне поверх ската по вражеским батареям, апрошам или по тем,
кто стоит на одной плоскости со скатом, ядра пролетают над контрэскарпом с
меньшей угрозой и страхом для наших людей. Да и сделанный на равной высоте
со скатом [контрэскарп] вовсе не служит защитой или прикрытием оного,
поскольку вражеские батареи всегда возводятся, и притом без особого труда, так
высоко, что скат с них легко обозрим поверх контрэскарпа. Единственный
недостаток — то, что [в первом случае неприятель] строит свои батареи с

185
меньшими усилиями и ведет настильный огонь по скату, тогда как, если
поднимать батареи выше для обозрения ската, огонь должен /л. 51 об./
непременно быть навесным. Этому можно легко противостоять, сделав скат или
бруствер толще, так что преимущества первого [способа] никоим образом не
обесцениваются. Я устроил [контрэскарп] лишь на 3 фута ниже и, сделав наклон
170
в прикрытом пути от края рва до бруствера, нисколько не уменьшил глубину
рва и прорыл ходы, дабы незаметно проникать в оный. Вместо габионов я
сделал из дерна мушкетные бойницы, что гораздо лучше и безопаснее, ибо за
171
ними солдат не так легко обнаружить и различить. Напротив куртин я устроил
фланки для обороны пунктов перед болверками.
Июня 27. Мы получили весть, что наши войска прибыли к Днепру и стали
лагерем в низине.
172
28. Бояре прислали 600 стрельцов под командой полуголовы , или
подполковника, 400 [человек] из выборных пехотных полков под командой
майора и 500 белгородских солдат под командой /л. 52/ двух капитанов. Мы
поручили им копать и расширять ров выше Крымских ворот в сторону башни
Дорошенко.
Июня 29. Сегодня, поставив большинство наших орудий на лафеты, мы
разместили их на стенах. В ответ на просьбу к боярам оказать нам помощь в
доставке леса поступило множество балок и брусьев, а многие офицеры из
армии приезжали нас навестить.
30. В письме из Киева нам сообщили, что татары, побывавшие под
Чигирином 3-го [числа], появились там, и что [киевляне] узнали [48] от казаков,
что это белгородские татары, посланные на разведку от р. Дунай везиром,
173
который стоит там наготове со своей армией ; прошел слух, что он пойдет
осаждать Киев, а не Чигирин. Через сего гонца киевский губернатор написал к
боярам и гетману с теми же вестями и с просьбой к ним подступить [к Киеву] для
избавления этого города. Однако более верные /л. 52 об./ сведения — что турки
пришли в Тягин и держат путь прямо на Чигирин — оставили оные вести и
просьбы без внимания.

186
Июля 1. Я установил вышепомянутые габионы на ложном скате перед
орудийными бойницами, чем все были весьма довольны. Так как платформы, на
коих стояли все орудия, были возведены заранее, а при откате оные могут
опуститься ниже [уровня] бойниц, я велел прикрепить к стенам блоки с канатами,
дабы [орудия] легче выдвигались вперед. Изготовив на четырех катках большие
габионы, по 10 футов длиной и 6 шириной, плотно набитые землею (за
неимением иного материала), кои при откате орудий 4 или 5 человек легко могут
двигать перед бойницей, я приказал также вкопать в вал возле орудий сосуды с
водой для охлаждения пушек. [Мы] обеспечили и все прочее, что потребно для
управления артиллерией, и приставили /л. 53/ к каждому орудию по 2 канонира,
или констапеля, и 4 прислужника, или рабочих.
Июля 2. Я весьма настаивал, дабы губернатор велел испытать орудия и
обучить канониров, что было крайне необходимо сделать, но никак не мог этого
добиться по причине сбережения ядер и пороха. Однако оного мы имели добрый
запас — около 2000 пудов (каждый пуд по весу равен 40 фунтам), помимо того,
что у отдельных полков. В моем драгунском регименте имелось 200 пудов, а
каждый [солдат] моего пехотного регимента получил в Курске по 4 фунта.
Пушечных ядер всех видов у нас было 3600, и прочих боевых припасов
соразмерно. Лишь запас гранат был невелик, менее 500, и только 4 мортиры; для
сего у нас были два немецких капитана и три русских гранатных мастера, кои уже
шесть недель занимались снаряжением гранат. Но никаких других огневых
174
снарядов, как то: зажигательных венков , осветительных ядер и тому
подобных, что нужны при осаде, сделать было нельзя — отчасти по недостатку
175
материалов или ингредиентов, отчасти по сварливости мошенника-канцлера ,
/л. 53 об./ который не желал давать и того что есть. Ручных гранат у нас было
только 1200.
Из пушек у нас имелось: в замках четыре длинноствольных орудия,
стреляющие ядрами по 14 фунтов (оные с еще двумя того же размера были
взяты Хмельницким в Баре у поляков и доставлены сюда; на них стоял герб
сиятельнейшего Бранденбургского дома, ибо они [49] отлиты по приказу князя из
этого дома — епископа Хальберштадта и Магдебурга); четвертной картаун,

187
привезенный из Смоленска; еще 6 крупных орудий, стреляющих 8- или 10-
фунтовыми ядрами; 8 более мелких; 12 полковых или полевых орудий; 14
176
"головорезов" или короткоствольных пушек для картечи; 8 довольно длинных
2- или 3-фунтовых пушек и 11 чугунных разных размеров. Хотя мы и располагали
6 мортирами, но могли использовать лишь 4, две из коих, металлические, я
доставил из Путивля с 400 гранатами. В нижнем городе было всего 15 орудий
разного размера, в большинстве чугунных; да и [казаки] не были хорошо
обеспечены порохом и боевыми припасами, хотя я, находясь в Батурине,
напоминал гетману об этом и побуждал губернатора /л. 54/ не раз писать к
гетману на сей счет.
Росшие близ города хлеба кое-как созрели, и казаки пожали оные.
Июля 3. Чтобы помочь продвижению наших трудов, бояре в изобилии
присылали лес, приказав каждому полку доставить свою долю; мы же, дав всем
рукам работу, использовали оный для окончания укреплений.
4. Я велел сделать ретраншементы в целом и в половинных болверках
кронверка, с низкими проходами посредине, а на стыках с куртинами — удобные
орудийные и мушкетные бойницы.
5. Один казак по имени Максим, который прежде был уманским
полковником, а ныне ходил на разведку в Черный лес и окрестности, проезжая
мимо ночной порою, вызвал чигиринского полковника и сообщил ему
определенно, что хан Крымский со своими татарами явился на Ингул и там ждет
везира, который ожидается сегодня же; /л. 54 об./ без сомнения, они будут под
Чигирином 9-го или 10-го. Поведав сие, он умчался к гетману. Когда рано утром
полковник пришел и передал нам эту весть, к войскам отправили одного
капитана, дабы узнать, какой образ действий они примут. Чигиринский полковник
поехал туда с той же целью, а его жена еще кое с кем покинула город и отбыла
за Днепр.
Сегодня мы уведомились также от сотника из Черкасс, что Афанасий
Поросуков, который был посланником в Порте, проследовал тем путем через
177
Днепр, но [сотник] не смог выведать, какой тот получил ответ . Мы дали знать
нашим работникам и охране по лесам, чтобы возвращались и брали с собою все,

188
что заготовлено. Вечером вернулся наш капитан и привез весть, что бояре и
гетман выступили обратно, намереваясь подняться вдоль Днепра, пересечь реку
Суду и перейти Днепр у Бужинского перевоза; все это /л. 55/ по причине узкой
дороги между лагерем, что устроил Косагов, и Чигирином — тем путем
невозможно пройти со столь великой армией внутри вагенбурга, по принятому у
русских и намеченному порядку. [50]
Нежинский и Лубенский полки, окончив ров и другие порученные им работы
и будучи отозваны приказом, выступили, как и все компанщики, или наемная
казачья конница, кроме 50-ти, коим велено стоять на своих постах, пока они не
доставят верных сведений о приходе турок к Чигирину. Снялись также и те из
армейских, кто привозил нам лес.
Решение бояр идти вспять, столь дальним окольным путем до Бужинского
перевоза — не пришлось нам по нраву. Посему губернатор отправил к ним
письмо, увещая об этом и заклиная их спешить к Чигирину до приближения
неприятеля; причем был послан и /л. 55 об./ следующий список наших сил в
Чигирине:
Полковника Патрика Гордона драгунский регимент 726
его пехотный регимент 733
Стрельцы
Полк[овника] Давыда Баранчеева полк 584
Полк. Бориса Корсакова 896
Полк. Микифора Коптева 487
Полк. Ивана Нелидова 624
Сумских казаков 300
Ахтырского полка 1200
В нижнем городе
Гадяцкий полк 4860
Чигиринский полк 340
178
Полк[овника] Рубана полк сердюков 867
Рота польских драгун 96

189
Итого в замке и части, принадлежащей русским, было 5550 человек, а в
179
нижнем городе 6163 — всего 10 713 человек . Учитывая обширность города,
качества людей и огромные /л. 56/ силы столь могучего неприятеля, мы заявили,
что сего слишком мало для долгого удержания и обороны такого места, и
просили бояр и гетмана прислать нам подмогу. Мы приступили также к починке
180
круглой каменной башни, срубив вокруг оной деревянную тарасу .
Июля 6. Мы распределили посты: фас кронверка (считавшийся самым
опасным) — согласно прежнему жребию, коего мы держались на работах;
наружные боковые стены в сторону Тясмы и города — между всеми полками.
Боковая стена к Тясме выпала на мою долю, Водяной бастион с ближайшей
181
частью стены стал постом подполковника Ливингстона , бастион повыше, на
краю холма, достался майору Хэю. Также весьма опасными участками считались
боковые линии кронверка, стена вдоль реки и старый замок, причем замок был
тоже поделен между полками. Итак, по фронту наших укреплений [51]
приходилось по пять человек на сажень, а в других местах по два. Кроме того, /л.
56 об./ по 30 человек было приставлено к каждому полковнику для охраны и по
15 к подполковнику, на каждые ворота по 20, к каждому ходу для вылазок по 10, к
каждому орудию по одному и еще шестеро, дабы управляться с оными; в главной
охране или резерве при губернаторе постоянно будут 300 человек.
Июля 7. Невзирая на то, что было воскресенье, мы усердно трудились и
доделывали слабые места, особенно стену в сторону Тясмы. Я всегда настаивал
на починке старого вала, ожидая и рассчитывая, когда подойдет армия или ее
часть, что мы будем оборонять оный как можно дольше; ведь расположение его
весьма выгодно, да и длина не более [...] сажен. Губернатор, сговорясь с другими
полковниками, отрядил из каждого полка людей, дабы разрушить [вал], чем я
был не очень доволен и противился как мог. Но поскольку никакие убеждения не
превозмогли, я велел моим людям выступить, взяться за дело и сровнять не
только [вал], но и все пригорки в пределах оного, что задержало нас до ночи.
К вечеру пришел приказ, дабы 1500 человек, присланных из / л. 57/ армии
на работы, остались с нами в продолжение осады. Им назначи ли посты на
стенах от нового укрепления и старого замка в сторону Крымских ворот,

190
благодаря чему стрельцы освободились и другие их посты были усилены. Мне
же это вовсе не помогло, хотя в воздаяние я получил весть, что 400 драгун из
моего регимента переправляются через Днепр у Городища. Зная их нравы, я
спешно отправил нескольких офицеров с сильным сопровождением из моих
самых верных солдат, дабы привести оных сюда. То были те, кто либо не
выступил [в поход], либо послал вместо себя наемников или прислугу.
Июля 8. Как только занялся день, я выслал всех лошадей с повозками,
сколько мог найти, чтобы возить дерн для покрытия некоторых участков на
внутренней стороне рва.
Около 10 часов кое-кто из передовых турецкой армии подкрался к городу по
дороге от речки Иркли, или Ирклявы, надеясь застать врасплох наших дозорных.
Но когда их вовремя заметили, наши часовые отошли к своей охране, которая,
усилясь добровольцами из города, напала /л. 57 об./ на оных смельчаков. Те
после некоторого противодействия ретировались и ждали преследования, но
видя, что христиане слишком осторожны, чтобы ради погони лишиться своих
выгод, повернули назад и затеяли стычку. Несмотря на растущее их число,
казаки обменивались с ними пулями и стрелами и, огрызаясь на свой летучий
лад, стали отходить. Когда некий Рубан, полковник сердюков, выстрелив из
пистолета, развернулся, конь его рухнул, и прежде чем он смог прийти в себя,
ему отсекли голову. [54]
Около 12 часов мы наблюдали, как примерно 5 или 6 тысяч человек
переходят ручей Ирклю и ставят рядом свои шатры; то были молдаване со своим
князем. Немного погодя все поля вдоль и поперек покрылись отдельными
всадниками, коих мы приняли за квартирмейстеров. Явились два перебежчика,
поведавшие нам, что на другой день часам к 10 у нас будет везир со вс ею
армией. Эти были христиане из страны Сербской; один из них, искусный малый,
служивший в артиллерии, пришел на мой пост, и после допроса я взял его к
себе. От него я узнал, что силы турецкой армии таковы: 15 000 янычар и столько
182 183
же /л. 58/ солдат, называемых сеймены , 15 000 пионеров , 30 000 сипахов
184
придворной конницы, прочей гвардии 15 000, при артиллерии и боевых
185
припасах 2000, с господарями или князьями Молдавии и Валахии около 10

191
000 человек. У них имеются 4 огромных орудия, влекомых 32 парами буйволов
каждое, 27 других тяжелых орудий разных размеров для батарей, 130 полевых
пушек, 6 мортир, стреляющих гранатами по 120 фунтов, и 9 поменьше,
стреляющих гранатами по 30—40 фунтов и более; 8000 подвод и 5000
верблюдов, груженных боевыми припасами и воинским инструментом, 8000
погонщиков и 100 000 подвод с провиантом; погонщики, возницы, пионеры и
многие прочие — все христиане, согнанные из европейских владений турок.
Силы Крымского хана с его татарами — 80 000. Везир Кара Мустафа-паша
(сделан везиром [...] октября 1676 г., по смерти Ахмета Кепрюлю, чьим
186
каймаканом, или заместителем, он был) имеет верховную команду, Диарбек
Каплан-паша, второй по сану, оставлен больным на Дунае; Осман-паша —
третий из начальных особ.
Около часа дня мы отправили гонцов к боярам и гетману с одним из
перебежчиков. Поскольку турки подходили все ближе и ближе, дабы обозреть
положение /л. 58 об./ замка и города, мы подтянули несколько полевых орудий и
постоянным огнем заставили их держаться подальше.
187
Около 3 часов по другую сторону курганов был поставлен большой
шатер со многими поменьше, а князь Валашский разбил стан выше по реке, на
холме по направлению к Субботову. Я пошел в замок и водрузил на стене все
знамена, и каждый занял свой пост согласно прежнему замыслу и приказу. К
вечеру мы велели дать несколько залпов из длинных барских орудий по
большому шатру, что вынудило тех убрать его подальше.
Вечером вернулись мои офицеры с драгунами, числом почти 400, кои
пришли столь же охотно, как воры идут на виселицу. Мы поспешили с отделкой
круглой каменной башни, доведя оную сегодня почти до высоты стены. Я ходил
также в нижний город и проследил, [55] дабы пушки поставили в пригодны х
местах; в нижнем городе было лишь 17 орудий, в большинстве чугунных. Казаки,
особливо польские драгуны и сердюки, казались весьма веселы.
/л. 59/ Июля 9. Я продолжал доставку дерна, довершал слабые места и
готовил все прочее, что полагал необходимым, как то: доставил несколько легких
орудий на контрэскарп, зарядив их картечью и цепными снарядами (коих

192
имелось немного), и навел остальные пушки, стоящие по стенам, на те места,
где мы ждали наступления неприятеля. Я велел всем взяться за дело и
расставить габионы на боковой стене, где недоставало, и на Водяном бастионе,
и дал приказ солдатам укрываться с припасами под стеною.
Около 10 часов мы могли наблюдать со стен, как турки приближаются в
великом множестве, но, по-видимому, без всякого порядка. Вскоре все поля
покрылись войсками и отрядами, чуть погодя были развернуты величавые шатры
и палатки — зрелище красивейшее и ужасное! Они заполнили все пространство
от ручья Иркли вдоль Тясмы до предела в 200 сажен от старого вала —
низменный, прямоугольный участок местности на английскую милю в каждую
сторону. Большинство янычар и пехоты расположилось здесь, а также выше на
холме по направлению к курганам, за коими стояли /л. 59 об./ великолепный
188
шатер везира с пятью высокими башенками и шатры других пашей — на
значительном расстоянии. Большая часть конницы разбила стан повыше, в
сторону Субботова. Лагерь занимал в длину около 8 английских миль и более, а
в ширину, насколько мы могли видеть, одну большую милю.
Сразу же по их прибытии какие-то пехотинцы врассыпную подступили и
схватились с нашими казаками, кои обосновались в теснине за старым валом. В
ходе перестрелки турок становилось все больше и больше, и наши казаки начали
отходить. Между тем я вывел за контрэскарп 800 человек пехоты, 400 из коих
послал к старому валу с подполковником, дав ему два легких полевых орудия.
Видя, что число турок возрастает, я выступил с остальными, прихватив с собою
189
рогатки . К этому времени турки выбили наших добровольцев-казаков из всех
выгодных мест за старым валом до постов, где обычно стояли наши пешие
дозоры. Подошли 30 или 40 турецких всадников на лучших конях, и пехота стала
наступать уже не порознь, а тремя отрядами, везя за собою пушки. При этом я
приказал /л. 60/ увезти два орудия, а подполковнику велел неспешно строем
отходить. Однако он пренебрег [приказом] или не сумел отойти, как должно, и
задержался до тех пор, когда турецкая конница и пехота, предприняв сильный
натиск, погнала казаков с холма к городу и привела подполковника с его людьми
в великое смятение. Одни побежали прямо к [56] контрэскарпу, а большинство —

193
за мой отряд, который я удерживал в добром и плотном строю. Ведя по
неприятелю огонь с моего левого фланга, я не только остановил его, но и
заставил развернуться. Итак, я отходил с рогатками в добром порядке, но не
сделал и 40 шагов, как те с жутким криком насели вновь. Я был вынужден
установить рогатки и занять оборону, ведя огонь так быстро, как только мог
заставить солдат. Когда [турки] по своему обыкновению разворачивались, я
использовал возможность для отхода. Короче говоря, из-за их яростных атак и
ловких разворотов мне пришлось сделать еще шесть остановок, прежде чем я
достиг контрэскарпа в некотором замешательстве. Они преследовали нас и там,
так что за 20 и менее шагов до контрэскарпа мы сошлись врукопашную.
190
Большинство [турецких] пехотинцев, подобно римским рорариям , были
вооружены саблями и /л. 60 об./ щитами; весьма проворные, они кружили и
менялись с конниками, прикрывая друг друга. Конники имели отличное оружие,
облачение и отважных лошадей, да и сами были отчаянно храбры. Ведь когда
мы забрались в прикрытый путь, наши потчевали их со стены, ската и
контрэскарпа крупными, цепными и мелкими зарядами, однако те едва
шелохнулись и отошли весьма неторопливо, оставив на земле лишь одну
мертвую лошадь, причем сняли седло и узду. Об их уроне в людях мы не могли
судить или узнать, ибо своих павших они унесли. У нас было пятнадцать убитых,
191
среди коих один грек, единственный наш минер ; вопреки приказу он выбежал
за контрэскарп — его голову и правую руку [турки] отсекли и забрали. 42 из
наших были ранены, а иные расшиблись при падении в ров.
Доставив связки соломы и травы и мешки с шерстью, турки врассыпную
подобрались на 80 сажен ко рву и под прикрытием оных немедля принялись
копать. Невзирая на то, что мы постоянно гремели по ним из пушек и мелкого
ружья со всех сторон, они за один час провели через холм траншею длиной
сажен в 80, затем другую и еще до вечера третью, которую продолжали по
склону холма /л. 61/ в сторону города. После захода солнца они начали рыть
через холм траншею на 15 сажен ближе, а ночью вторую и третью. На пустом
пространстве между прежними тремя и этими они устроили две батареи, где
поставили 7 орудий.

194
К вечеру три всадника подскакали прямо к Крымским воротам и бросили
сумку, где были два письма от везира Мустафы с переводами. Одно из сих писем
предназначалось губернатору и русским командирам, другое — казачьим
192
полковникам и магистратам . Вице-гетман с полковниками, поднявшись в
замок, принес письма. Их прочли, и содержание оказалось таково: [57]
"Мустафа Везир-паша — главнокомандующему и прочим начальникам
русских в городе и замке Чигиринском.
По приказу и велению Великого Султана, моего государя и повелителя, я
прибыл сюда с непобедимыми силами его, дабы овладеть его городом и замком
Чигиринским, который был сдан вероломным подданным Великого Султана
войску государя Московского, и ныне содержит гарнизон людей его. Посему мы
требуем и увещаем вас сдать сей город нам; мы же /л. 61 об./ обещаем
невредимо сопроводить вас за Днепр до ваших собственных владений".
Подписано "Мустафа", с оттисками двух печатей.
Собрались все полковники, и было решено, что эти письма должно
оставить без ответа. К боярам и гетману послали [весть], что завтра утром на
рассвете будет сделана вылазка с 2000 людей от замка и таким же числом от
города. Когда возник вопрос, кому командовать отрядом, я жаждал этого по
своему долгу, но прочие полковники, поднявшись, просили губернатора, дабы
мне никоим образом не было позволено ходить на вылазки и подобные опасные
дела. Я сильно противился, указывая на то, что в вылазках не больше риска, чем
стоять на стене или сидеть в комнате. Спору нельзя было положить конец, но
губернатор объявил, что имеет особый указ от Его Величества не пускать меня
ни на какие вылазки. На это я согласился с возражением, что тем самым не
освобожден от любой опасности; согласно моему долгу я непременно обязан
бывать повсюду и подвергаться величайшим опасностям там, где они есть или
будут.
Полковники, добившись моего согласия воздержаться от вылазок,
заключили с губернатором, что никому из них нет нужды рисковать в столь
отчаянных случаях, как вылазки, — довольно и подполковников, /л. 62/ посему я
узрел, что они так ревностно восстали против моего выступления не из

195
благожелательности и любви к моей персоне, но только из предлога, дабы не
ходить самим. Итак, было решено, что вылазку возглавят два подполковника из
193
моих ре-гиментов .
К заходу солнца к нам явились Ахтырский казачий полк числом около 1200
под командой полковника Николая Давыдова и полк сердюков в 1000 человек
под командой некоего Ребриковского с полковником Кожуховским на смену
убитому вчера Рубану. Ахтырцам мы поручили речную стену и приказали им
готовиться к вылазке на другое утро. Сердюки, подчиняющиеся гетману,
получили позиции в городе. От них мы известились, что бояре и гетман с
большей частью войск переправились через Днепр и окапываются на этом
берегу; Григорий Иван[ович] Косагов, коему, когда войска [58] выступили обратно
от Максимовки, было велено охранять перевоз через Тясму у Крылова, отозван
оттуда со своими силами и привел их на вид Чигирина.
Я распорядился снести все дома и бараки в новом замке, оставив их лишь
194
кое-где для убежищ от внезапного падения бомб . Я велел привезти мортиры в
новый замок и установить на удобных позициях, /л. 62 об./ а также расставить
габионы на круглой каменной башне и Водяном бастионе и приказал четырем
сотням людей из моих региментов с подобающим числом офицеров готовиться к
195
вылазке. Выйдя в прикрытый путь , дабы посмотреть, что делает неприятель, я
увидел, что те придвинулись гораздо ближе; они копали и трудились с великим
196
усердием саженях в 20 от гласиса прикрытого пути , на краю байрака или
лощины, где у них прежде стояла батарея. Поэтому, вернувшись, я настаивал,
что с вылазкой надо спешить, и изъяснил все неудобства, если позволить им
окопаться, укрепиться и так близко возвести батарею в первую же ночь. Итак,
было решено выступить немедленно с теми же людьми, коих уже отряд или;
тщетно я уверял, что можно обойтись и меньшим числом.
Когда все выступили и стояли наготове в прикрытом пути, ожидая лишь
прибытия ахтырского полковника с его казачьим полком, от случайного взрыва
одной из ручных гранат солдаты так всполошились, что побросали оружие,
стремглав побежали и, подобно потоку увлекая с собой офицеров, все
посыпались в ров. Но их заставили прийти в себя, снова согнали в прикрытый

196
путь, за полчаса успокоили и дали необходимые в таких случаях приказы. По
данному сигналу они пошли на вылазку, хотя и весьма вяло, так что мы были
принуждены /л. 63/ гнать и выталкивать их из прикрытого пути. Однако офицеры
с теми, кого могли собрать (их было очень мало), побившись около получаса с
турками, отбросили их от оного места к прежним траншеям и отошли. На этой
вылазке у нас было 5 убитых и 28 раненых, причем кое-кто, полагаю, пострадал
от собственного оружия при падении в ров. Мы не могли узнать, есть ли убитые у
неприятеля, и сколько именно. Сей ночью все занимались расчисткой з амков от
домов и бараков, сами располагались под стеною и укрепляли тарасой место в
боковой стене со стороны города, предназначенное для ворот.
Июля 10. На рассвете [турки] начали греметь из своих пушек с двух
батарей, что они поставили напротив среднего болверка [нашего] кронверка, а
также с третьей, на краю холма, где стояло 5 орудий, — по городу. Они стреляли
197
постоянно и очень метко целили по нашим орудийным амбразурам и
парапету, или брустверу, который я велел обшить изнутри, дабы его не пробили
тяжелые снаряды и [59] солдаты впредь могли безопасно стоять на стене. Мы
угощали [турок] так крепко, как могли, из пушек и мелкого ружья, но наши
канониры были весьма неискусны.
Около 3 часов пополудни Александер Лэнделс, подполковник моих драгун
198
, был убит осколком огромной гранаты, упавшей на стену более чем за 40
сажен от него, — отличный и храбрый солдат! Часа два спустя Станислав
Боровец, лейтенант /л. 63 об./ моих драгун, был также убит на стене пушечным
ядром, а сам я в тот же миг свален наземь обломком бревна, вырванным тем же
ядром и ударившим меня в левую руку между плечом и локтем.
Вечером я имел разговор с русскими полковниками, покинувшими ночью
свои посты на контрэскарпе, и с большим трудом убедил их остаться там в эту
ночь. Сегодня убито 27 солдат, ранено несколько офицеров и свыше 40 солдат,
большинство гранатами и деревянными обломками. Сегодня по городу и замку
выпущено 278 тяжелых снарядов и 86 больших гранат. [Турки] начали строить
мост верстах в 3 выше города; дабы помешать этому, посланы казаки и польские
драгуны с 2 орудиями.

197
Июля 11. Ночной порою турки возвели еще три батареи, две из коих (на
одной 5, на другой 3 орудия) — в сторону города. Третью батарею они устроили
прямо против оконечности среднего болверка; там они поставили 3 полны х
199
картауна . Сегодня они очень сильно палили из пушек и метали большие
гранаты; их тяжелые орудия в разных местах пробили бруствер, и я велел
позаботиться об обшивке оного в ночное время. Они сбросили с лафетов две
наши пушки, разбили одну и разрушили несколько бойниц. Мы использовали
наши орудия как можно лучше, но по неумению канониров большинство наших
тяжелых снарядов тратилось попусту, тогда как турки редко не попадали в цель.
Янычары также /л. 64/ постоянно стреляли из своих траншейных орудий по
мушкетным бойницам, да так точно, что никто не смел выглянуть без риска быть
снятым. Сегодня в замке убито 18 человек и 35 ранено; тяжелых снарядов
послано в город и замок 468 и 246 больших гранат из 7 мортир.
Июля 12. Этой ночью турки изумительно продвинулись со своими
траншеями, особенно к крайней точке нашего контрэскарпа напротив среднего
болверка и в левую сторону: леность и небрежение стрельцов на этих участках
дали тем большую выгоду и возможность к тому. [Турки] были так близко, что,
дабы уберечься от [огня со] стен, они начали покрывать свои апроши. Они также
воздвигли две батареи против Крымских ворот, уже оградили оные траншеями и
весьма быстро подводили апроши. Ввиду их невеликого числа и отдаленности от
подкреплений разбить их посредством [60] смелой вылазки было сочтено легким
делом. По принятии сего решения я обещал моим солдатам за каждое взятое
ими знамя или пленного по 5 рублей из моих личных денег. Я знал, что сие
побудит многих к большей отваге.
Итак, 3000 человек с казаками было отряжено на вылазку из разных мест.
Около 3 часов пополудни они пошли в наступление, добрались до траншей и
после упорного противодействия ворвались туда. Учинив /л. 64 об./ избиение,
они взяли два знамени, кои были так изорваны в клочья между русскими и
казаками, что не нашлось никого, кому и впрямь причиталась обещанная
награда. Высыпав из своих траншей на краю холма, турки вынудили наших

198
солдат поскорее отступить, с потерей двух стрелецких капитанов, 11 солдат
[павшими] и 27 ранеными.
Немного погодя, когда я шел по стене, совсем рядом со мною, среди
[сложенных] мушкетов и бердышей, упала большая граната и при взрыве так
разметала оружие, что многие были оным изранены, а сам я — в три пальца
левой руки до кости. Сегодня в замке и укреплениях убито 15 человек и 34
ранено; тяжелых снарядов послано в город и замок 542 и 183 большие гранаты.
После гибели капитана польских драгун и некоторых других пришел приказ от
200
гетмана оставить оную позицию .
Июля 13. С рассветом мы получили весть, что татары и турецкая конница
перешли Тясму у Крылова и идут в сторону нашей армии, которая все еще стоит
на берегу Днепра и расширяет свои окопы. Мы послали к боярам капитана, дабы
сообщить им об изумительных успехах турок с апрошами, и просили их
поспешить с войсками.
Турки возвели батарею, где установили 4 тяжелых орудия, напротив правой
куртины, откуда, как и с другой [батареи], беспрерывно гремели по нашим
бойницам; до полудня двое из наших канониров были убиты, а четыре из
верхних бойниц разрушены. Они подняли уровень фланков и фортов у апрошей,
дабы превысить /л. 65/ наш контрэскарп. Сегодня убито, кроме двух канониров,
14 солдат и 36 ранено; тяжелых снарядов выпущено по городу и замку 528 и 160
больших гранат. Ночью наших солдат, кормивших лошадей на северном берегу
Тясмы, спугнули, а лошади рассеялись.
Июля 14. Турки возвели батарею напротив левого полуболверка, где
установили 3 тяжелых орудия; с этой и с другой они постоянно обстреливали
помянутый полуболверк, причем с таким успехом, что во многих местах разбили
бойницы и парапет. Они также устроили еще две батареи пониже, откуда
громили новый форт перед Крымскими воротами, и продолжали апроши к оному
форту и гребню контрэскарпа нового укрепления, так что наконец приблизились
на 15 сажен. [61]
Сегодня выпущено по городу и замку 635 тяжелых снарядов и 217 больших
гранат; в замке убито 19 человек и 48 ранено, в числе коих два моих офицера и

199
третий из стрельцов. Этим утром татары впервые показались перед нами на
северном берегу Тясмы, а вечером и ночью рыскали вдоль и поперек по лесам.
Всю ночь они непрерывно трудились над мостом, что начали строить выше
города.
/л. 65 об./ Июля 15. Турки целую ночь перестреливались с нами у края
контрэскарпа, бросая ручные гранаты и нападая весьма часто, в расчете
заставить нас покинуть оный, но всякий раз были отражаемы с уроном. Тем
временем они с удивительным усердием подводили апроши в левую сторону,
где видели и встречали слабейшее сопротивление.
Я спустился в город и навестил там посты. Заметив по способу
продвижения к форту перед Крымскими воротами, что [неприятель] намерен
ударить туда, и зная, что главное его искусство состоит в минировании, чему
казаки не смогут помешать по нежеланию работать и по неимению никого
сведущего в контрминах, я просил [казаков] вырыть глубокие ямы поближе к
внутренней стороне стены, на малом расстоянии одну от другой, а оттуда
201
провести галереи под стену. После полудня, находясь в прикрытом пути для
осмотра и распоряжений о том, что считал нужным, я получил пулю в лицо,
отчего нос и щека сильно пострадали.
Сегодня [турки] непрестанно трудились над задними траншеями, делая их
выше, дабы охранять передовые. Они также подвели апроши к земляному валу
по левую руку от кронверка. Убито в замке и укреплениях 26 человек, ранено 18;
стреляно по городу и замку 578 тяжелых снарядов и 265 гранат.
[...] 202
/л. 69/ Июля 26. ...приуныли при виде того, что другой форт теперь хорошо
защищен.
К ночи на край городского моста прискакал казак и бросил письмо. Оное
подобрали, доставили наверх в замок и прочли; сущность была такова:
"Полковникам, сотникам и казакам в Чигирине". После краткой преамбулы с
203
добрыми пожеланиями и приязнью он убеждал их сдать город, обещая
добиться любых привилегий и вольностей, что они пожелают от турецкого
султана, чья великая милость и щедрость еще никогда не были от него сокрыты.

200
Вотще полагаются они на какую-либо помощь от московита, который, по их
выражению, подобно сухой увядшей ветке или побегу древа торчит из навозной
кучи. Заключалось сие уверением, что лишь из любви к своей вере и отечеству
он прибегает к такому средству и сожалеет, что если они [62] отвергнут это
предложение теперь, он будет принужден взирать на их погибель. Подписано:
"Георгий Гедеон Венжик Хмельницкий, Князь Украины".
Наконец, теми, кто имел о том попечение, сочтено: тяжелых снарядов
сегодня выпущено по городу и замку 849 и 212 гранат; 19 убитых и 24 раненых
204
.
/л. 69 об./ Июля 27. Ночной порой мы заделывали брешь и поврежденные
орудиями места и наполняли бочки водою. На рассвете турки загремели из
пушек с батареи на дальней стороне рва по [нашим] скрытым батареям,
вкопанным на фланках под ложным скатом; очень скоро, сразив двух канониров,
они сбили наши пушки с лафетов. Поскольку эти участки были нам весьма
необходимы, я велел доставить мешки с землей и прочие материалы, дабы
выложить фас батареи, и разместил там другие короткоствольные пушки-
"головорезы", заряженные картечью.
Мы видели, что турки ведут подкоп под левый болверк и к земляному валу
по левую руку от нового укрепления, что я стремился предотвратить
посредством контрмин. Я приказал вырыть глубокие ямы в скате за углом
среднего болверка и велел солдатам держать наготове мокрую рогожу, чтобы
гасить ручные гранаты, кои те постоянно метали из своих нор /л. 70/ под
бруствер, и так подорвали оный, что не только бруствер, но и часть хода
держались на подпорках. Полковники весьма настаивали на оставлении столь
поврежденного участка и отходе за ретраншементы — что было бы разумно при
хорошей дисциплине или нехватке солдат. Однако я, зная нрав [наших] людей,
кои, если позволить им отойти и покинуть опасные посты, вскоре доведут нас до
последнего рубежа в старом замке, никоим образом на это не согласился и не
допустил. Я находил более сообразным уступать дюйм за дюймом и быть
теснимым с каждой позиции главными силами, ибо так хорошо обеспечил скат и

201
болверки ретраншементами, что за один приступ [неприятель] не мог далеко
продвинуться за наш счет.
205
Около полудня 15 или 20 пятидесятников , или стрелецких сержантов, не
без подстрекательства от своих полковников, пришли ко мне и почти
повелительно /л. 70 об./ объявили, что посланы общиною стрельцов, дабы
представить мне великий урон людей Его Величества и еще большую опасность
и ущерб, ожидаемый в любой миг, если [турки] посредством мины или приступа
возьмут край ската, подорванный ими. Меня ревностно убеждали оставить оный,
но я вежливо отправил [стрельцов] к губернатору и их полковникам.
206
На тенали старого замка я установил тяжелое орудие (полукартаун), из
коего после полудня мы сбросили с лафетов две [63] [турецкие] пушки на другом
берегу реки и разбили их габионы. Мы наняли двух казаков за 5 рублей, дав им 2
в руки, дабы пошли к [нашей] армии с письмом, где мы сообщили, что ныне так
заперты со всех сторон, что впредь не будет никакой возможности послать к ней
гонца. Сегодня турки выпустили по городу и замку 905 тяжелых снарядов и 315
гранат, многие из коих упали в старом замке; убито 24 и 28 ранено.
/л. 71/ Июля 28. На рассвете я увидел, что турки с великим усердием
подвели апроши к городскому рву, особливо к малому бастиону между
Крымскими воротами и Водяным бастионом. При восходе солнца мои регименты
приняли и заступили охрану на краю ската, что уже стало чрезвычайно опасным.
Сегодня турки очень часто поджигали нашу стену, постоянно отвечая на огонь
тяжелыми снарядами, коими было выбито много обломков бревен, падавших на
скат и наносивших великий вред солдатам. Однако в изобилии запасшись водою,
мы тушили [пожары].
На другом берегу реки турки воздвигли новую батарею в прибрежном саду
и, починив ту, что мы разрушили накануне, загремели оттуда из одиннадцати
орудий по тенали старого замка. Наши пушки были сбиты с лафетов, и стоять
там сделалось очень опасно. Поэтому я приказал построить / л. 71 об./
платформу и установил на ней 3 тяжелых орудия, прикрыв их большими
габионами.

202
Около часа пополудни одна из больших церквей в городе вспыхнула от
зажигательного ядра. Потушить оную не удалось, и пожар, охватив ближайшие
дома, вскоре так распространился, что гораздо большая часть города с тремя
величавыми деревянными церквами обратилась в пепел. Жар был так жесток,
что в иных местах казаки не могли устоять на стене. Турки не пытались
приступать и только стреляли тяжелыми снарядами и гранатами по тем местам,
где было величайшее скопление людей, тушивших пожар.
После полудня мы заметили прибытие свежих сил в турецкий лагерь. До
вечера [турки] несколько раз весьма яростно нападали на наш скат, стремясь
вытеснить наших солдат оттуда камнями и ручными гранатами. Но их ручные
гранаты уже не были так страшны, как прежде, и причиняли мало вреда, ибо мы
выкопали ямы и запаслись мокрой рогожей, чтобы гасить оные. Однако вечером
я был принужден /л. 72/ сменить офицеров и солдат, утомленных за целый день
жарким делом; большинство из них получили раны и ушибы, а сам я ранен
207
ручной гранатой в левую ногу .
Когда настала ночь, я приказал вырыть в скате глубокие ямы, опасаясь, как
бы его не взорвали, и вести постоянный огонь с фланков полуболверков в
сторону галереи и подорванных участков. [64] Сегодня выпущено по городу и
замку 844 тяжелых снаряда и 225 гранат; 27 убито и 35 ранено.
Июля 29. На рассвете я увидал, что, вопреки постоянному огню с фланков и
метанию камней и гранат через скат, турки с помощью фашин и прочего возвели
ходы с обеих сторон своей галереи у ската почти на высоту бруствера. Итак,
понимая, что оный едва ли возможно оборонять дольше, и не желая, чтобы он
скончался у меня на руках, я с восходом солнца настаивал на смене, но не мог
сего добиться от русских полковников. Они уверяли, что я должен /л. 72 об./
удерживать оный еще один день и ночь. Однако после долгих препирательств
губернатор решил в мою пользу и велел меня сменить. Около 9 часов я был
сменен, а в 10 турки приступили к тому месту, главными силами загнали
стрельцов в ретраншементы, немедля сровняли бруствер и снова ретирова лись
в свои норы. Затем турки с семи батарей постоянно палили по оному месту, и
там стало слишком жарко, чтобы овладеть им вновь.

203
Заполучив наконец то, за что так долго бились, турки не тратили время
даром, но повели к стене свою галерею, надежно прикрытую и огражденную с
обеих сторон. Сие крайне поразило весь гарнизон, не ведавший что делать.
Меня окружила толпа, шумно призывая употребить какой-нибудь способ, дабы
помешать дальнейшему продвижению [неприятеля] и вновь удалить его за ров.
Но я видел, что они всецело уповают на подобные затеи, дабы не подвергаться
никакому риску при стойкой обороне, воображая, будто я или [другие] иноземцы
могут творить чудеса в таких случаях. Я счел нужным лишить их надежд на
военные хитрости и /л. 73/ заявил, что не осталось иного средства, как
держаться более решительно и биться с большим мужеством, чем прежде.
Однако я поручил им соорудить ретраншемент внутри среднего болверка,
поперек края, и поставил крепкую охрану у ретраншементов на ложном скате. Я
велел снять кровлю с церкви в старом замке из опасения, что ее могут поджечь,
так же как городскую, и расставить по всему старому замку сосуды с водой.
Около 2 часов пополудни турки посредством мины взорвали часть форта
перед Крымскими воротами, но не дерзнули войти в брешь, поскольку старый
равелин в хорошем состоянии. К вечеру я велел сделать на катках остов для
ворот в ретраншементе среднего болверка, а ночной порою приказал
приготовить все, что считал нужным, ожидая назавтра штурма. Сегодня
выпущено по городу и замку 976 тяжелых снарядов и 293 гранаты; убито 36
человек и 45 ранено.
/л. 73 об./ Июля 30. Под краем среднего болверка повсюду проходили
контрмины, а при встрече с вражескими минами галереи рушились, так что мы
уже не могли подвести под оный галерею. [65] Да и если могли бы, оттого не
было никаких надежд на успех, ибо наши солдаты, будучи непривычны, ни за что
не станут биться или обороняться под землей. Итак, мы ничего не могли
поделать, кроме охраны ретраншементов.
Около полудня я увидел, как множество турок выступает из лагеря, одни
верхом, другие пешими, и многие входят в траншеи, а иные остаются у старого
вала, так что я вскоре ожидал какого-то большого предприятия. Посему я
оповестил все посты и позиции, дабы были бдительны и держали наготове пушки

204
на фланках и в иных местах, зарядив картечью, а также уведомил полковника
Корсакова, занимавшего пост на среднем болверке, чтобы отвел всех людей от
края болверка, оставив лишь одного-двух часовых, /л. 74/ Дабы нас не взяли
врасплох, я посылал к нему снова и снова, и, следуя к нему сам, был на
середине куртины, когда турки взорвали оконечность среднего болверка,
проделав брешь в 12 или 15 сажен. Щебень, земля, дерево — все посыпалось
внутрь; иные были погребены под оными, и еще около 20 человек погибли, ибо
полковник отходил слишком медленно.
208
Турки с ужаснейшим криком ринулись в брешь, но увидав в горже перед
209
собой ретраншемент, все хлопнулись на животы и прикрылись щитами . Я
поспешил туда по стене, приказав 5 ротам моего пехотного полка, стоявшим по
пути, идти следом, но никто не явился, кроме моего майора и еще 7 или 8
[солдат]. Дойдя по стене до бреши, мы сверху угощали тех как можно лучше
пулями и камнями, но позиция была открыта для их траншей и батарей, откуда
по нам загремели. Мы были вынуждены отступить, причем 3 из моих людей /л.
74 об./ были убиты, а мой майор У[илья]м Хэй ранен пулей в руку, как и еще один
солдат. Заметив, что стрельцы внизу не желают идти к бреши, и опасаясь
прорыва турок через ретраншемент в замок, я спустился со стены и с теми, кто
оказался в готовности, двинулся к бреши. Найдя, что стрельцы склонны
оказывать лишь слабое сопротивление, я послал за двумя лейб-ротами из моих
полков со знаменами, поставил их у бреши и дал всем рукам работу, дабы
заполнить и починить оную.
Тем временем турки из 17 орудий с 5 батарей постоянно палили по бреши и
ретраншементу, парапет коего тяжелые ядра прошивали, так что никто не мог
стоять на стене. Залпом разрядив пушки, они возобновляли натиск, но при
появлении любого числа наших солдат для обороны бреши в один миг убирались
в свои норы, и тогда пушки [снова] гремели по бреши. При этом много наших
солдат было убито и ранено, особливо самых отважных. Да и [турки], когда
показывались, не были в безопасности, ибо огонь с фланков, особливо из [66]
укрытий ретраншемента, /л. 75/ картечь из "головорезов", а также расставленные
где подобает добрые мушкетеры производили среди них большое избиение.

205
Это жаркое дело длилось уже два часа, когда те взорвали другую мину под
куртиной на левой стороне. Весь замок содрогнулся, словно от землетрясения,
так что в нижнем городе сочли, будто старый и новый замки уничтожены, и в
совершенном страхе прислали узнать, как обстоит дело. Однако Господь
разочаровал [неприятеля], ибо крепко сбитая стена лишь в значительной части
возвысилась, а сила пороха, встретив отдушины, кои я велел сделать поближе к
стене, вырвалась оттуда.
Примерно в то же время один из наших гренадеров решил выпустить по
туркам, кои яростно штурмовали брешь, 3-пудовую гранату, [но] оная упала
совсем рядом со мною, среди наших людей, причем 4 были убиты и 8 ранены.
Турки также причиняли нам большой урон своими тяжелыми и ручными
гранатами, с избытком метая оные в брешь и замок. Около часа спустя они
предприняли отчаянный натиск. Все полковники и подполковники уже вначале
210
разошлись, одни получили раны, а иные [...] , так что /л. 75 об./ мне хватало
забот удерживать солдат гарнизона. Однажды большинство из них отступили к
ретраншементу, но не получив позволения войти, были вынуждены вернуться. В
это время и турки показались в большем числе и, стоя более открыто,
подверглись бойне. Жаркое дело продолжалось 4 часа, в течение коих мы с
равным упорством трудились и сражались. 47 из наших были убиты и свыше 80
ранены. Я тоже получил три раны от гранат в правую ногу.
Заделав брешь на изрядную высоту, я настаивал, чтобы устроить там
парапет, но никоим образом не мог убедить в этом солдат. Итак, они отошли в
ретраншемент, парапет коего я велел исправить и сделать толще. Перед
ретраншементом я [также] устроил парапет со рвом перед оным, а внутри, у
крыльев болверка, где были выходы и орудийные бойницы, — укрытия для
сохранения доступа на ложный скат и защиты ретраншемента. Сегодня
выпущено по городу и замку 945 тяжелых снарядов и 328 гранат; 68 убиты х и 97
раненых.
/л. 76/ Июля 31. Ночной порою турки не были праздны и, хотя я отправлял
отряды солдат, дабы постоянно тревожить их у бреши и препятствовать им в

206
работе метанием ручных гранат и камней, они обеспечили себе позицию на
бреши.
(пер. Д. Г. Федосова)
Текст воспроизведен по изданию: Патрик Гордон. Дневник 1677-1678. М. Наука.
2005
© текст - Федосов Д. Г. 2005
© сетевая версия - Тhietmar. 2006
© OCR - Abakanovich. 2006
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Наука. 2005

СРЕДНЕВЕКОВЫЕ ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ


ВОСТОКА И ЗАПАДА
Главная А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш
Э Ю Я Документы
ПАТРИК ГОРДОН
ДНЕВНИК
DIARY
Явился заместитель казачьего губернатора и попросил, дабы я спустился в
нижний город, осмотрел городскую стену и распорядился, что надлежит делать.
По приходе туда я обнаружил, что турки приблизились и укрепили свои траншеи
в сторону реки, особенно напротив [67] нового малого бастиона, куда, как я
подозревал, ведут подкоп. Тогда я приказал сделать ретраншемент внутри этого
бастиона и в других местах, особенно у выходов, опасаясь, что [неприятель]
посредством уловки или внезапной атаки может овладеть любым из оных.
По возвращении я увидал, что турки с батарей на дальнем краю рва палят
по нашим фланкам, особенно по врытым под ложными скатами батареям.
Посему я велел убрать сброшенные с лафетов пушки /л. 76 об./ и поставить
211
другие, с блиндами перед ними, на случай штурма или всеобщего приступа,

207
коего мы теперь ожидали ежечасно. [Турецкие] пушки проделали брешь в старом
замке, в каменной стене у тюрьмы, или башни Дорошенко, со стороны города.
Теперь, поскольку турки засели у нас на стене, я полагал, что самое время
подготовить посреди нового замка, или крепости, ретраншемент, который я
212
задумал в виде горнверка и настаивал на этом, но никак не мог убедить
губернатора и полковников. Они ссылались на то, что солдаты покинут другой
[ретраншемент], когда будет готов этот. Итак, к великому нашему вреду, сие, как
и многое другое, было упущено.
Наши солдаты вели какие-то работы на ложном скате, а те, чьи жилища
стояли внутри, у стены, вообразили, будто турки ведут под них мину, и внезапно
выбрались оттуда со своей кладью. (Вечером турки, закрепив позицию на бреши,
213
выставили там 10 знамен с пиками и алебардами .) Никого уже не удалось
заставить там ночевать, несмотря на то что /л. 77/ я доказывал им
невозможность минирования там: во рву под скалой имеется галерея, а другая
идет накрест под фланками болверка, дабы предотвратить минирование.
Сегодня выпущено по городу и замку 856 тяжелых снарядов и 273 гранаты; 58
убитых и 73 раненых.
Августа 1. В начале ночи [к нам] перешел один серб, который сообщил, что
27-го прошлого месяца к армии прибыл Каплан-паша и привел около 3000
человек, 20 000 овец и 10 000 подвод с провизией для войск; турки весьма
встревожены, ибо наши войска идут от Днепра к Чигирину; многие полки конницы
готовятся выступить с Каплан-пашою, дабы остановить наши войска; в лагере
много разговоров о генеральном приступе. Около полуночи турки в великой
спешке покинули свои укрепления на другом берегу реки.
Перед рассветом во сне мне виделось, будто турки увели меня в плен и
случилось это в воскресенье; те, кому /л. 77 об./ я изложил [сон], истолковали
сие так, что осада будет снята и помощь придет к воскресенью.
На рассвете около 3000 конницы под сотней знамен перешли мост в
сторону Днепра. По городу и замку вели весьма яростный [68] огонь тяжелой
артиллерией и гранатами. Около полудня [турки] взорвали мину с левой стороны
от бреши в замке и тем самым обрушили участок стены, но на штурм идти не

208
пытались. Часа два спустя они посредством мины проделали широкую брешь в
куртине у малого нового бастиона в городе и сразу же приступили к стене с 10
знаменами, но были вынуждены вновь отойти за ров с большим уроном. Казаки
восстановили стену и заняли прежнюю позицию, однако эта брешь в стене
весьма их потрясла. Уже давно они выражали сильное нетерпение задержкой
наших войск, а ныне стали бунтовать, угрожая покинуть город и отступить вдоль
Тясмы к Днепру. Посему, как вначале и всегда, я считал необходимым починить
часть старого замка со стороны /л. 78/ города и построить стену от края тенали
до городской стены у Тясмы, включая церковь Св. Петра и Павла и Мельничные
ворота. Итак, теперь я настаивал на этом перед нашим и казачьим
губернаторами, но без успеха, ибо они опасались возбудить подозрения среди
казаков, кои подумают, будто мы им не доверяем и намерены лишить их
прибежища в замке.
Вечером мы перехватили мину в среднем болверке и, бросив туда тяжелую
гранату, разрушили оную. Сегодня стреляно по городу и замку 708 тяжелых
снарядов и 196 гранат; убито 28 и ранено 42 человека.
Августа 2. Несколько казаков, выехав ночью верхом на другой берег Тясмы,
доставили одного турка, который сказал, что он купец и ничего не знает о
замыслах неприятеля. Он лишь поведал, что наши войска приближаются нам на
выручку; Каплан-паша имеет команду над войском, посланным им помешать;
несколько дней назад к [турецкой] армии были доставлены 10 000 подвод со
всевозможной провизией и много тысяч овец; Каплан-паша привел с собою не
свыше 3000 человек; /л. 78 об./ [у турок] при осаде убито свыше 6000 человек и
более чем вдвое ранено; турки изумлены, встречая такое сопротивление, — они
не могут разнести или обратить в пепел груду дров!
Около 8 часов утра два отряда турок спустились к садам на север от реки и
забрали пушечные ядра, оставленные ими при отходе. Несколько отрядов
турецкой конницы перешли по мосту к армии.
Сегодня наши стены долбили с большей яростью, чем когда-либо прежде, и
двумя минами взорвали часть стены по обе стороны от бреши в замке, а полчаса
спустя — еще одну, в куртине городской стены у прежней [бреши], однако штурм

209
нигде не состоялся. В новом и старом замках не было места, свободного или
безопасного от гранат, камней и стрел. Сегодня сочтено пушечных снарядов по
городу и замку 1008 и 387 тяжелых гранат; убито 34 и ранено 42 человека. [69]
Ночной порою какие-то татары явились на другой берег Тясмы и
прокричали казакам в городе, что бояре с войсками недалеко, поэтому [казаки]
должны биться храбро — ведь избавление так близко. Из сего мы могли
усмотреть, что татары нам не враждебны, по крайней мере иные из них.
/л. 79/ Августа 3. К рассвету один христианин перешел к нам на ложном
скате и при допросе поведал, что турки готовятся ко всеобщему приступу; у них
наготове 500 лестниц; они по-прежнему ведут мины под городскую стену и во
многих местах под новый замок, но он не мог указать где именно, ибо турки не
позволяют христианам заходить в галереи и подкопы; при осаде много людей
ранено и убито; один из великих пашей убит, а другой получил жестокую рану.
Около 8 часов мы могли различить, что армии вступили в жаркий бой, и
часа через два часть турок весьма спешно двинулась к мостам, но не получила
доступ на переправу и с подходом новых сил из лагеря повернула обратно.
Около полудня мы наблюдали, как турки и татары отходят в великом числе, одни
вверх по реке, другие к мосту выше города, а иные переплывают реку выше и
ниже моста, ибо на мост никого не пускали. Большой отряд конницы, около 2000
с более чем 100 знаменами, составлял /л. 79 об./ арьергард и до ночи оставался
в долине между полями и песчаными горками.
Так как сегодня наши солдаты весьма радовались ввиду верных надежд на
помощь, я использовал возможность и убедил губернатора и полковников
расчистить брешь в замке с таким расчетом, чтобы мы поделили оную согласно
численности наших полков. Почти 4 сажени выпали на мою долю. Я отрядил 60
самых крепких молодцов, 20 из коих вперед с лопатами и заступами, 20 за ними
с длинными пиками и последних 20 с кремневыми ружьями и мушкетами, а за
ними 10 гренадеров, и назначил доброго офицера к каждой шеренге. Итак,
подойдя справа от бреши и будучи вне досягаемости [вражеских] батарей и
траншей, я поставил пионеров отваливать землю вперед, дабы тем самым

210
придушить [турок] в их норах и вновь овладеть нашей стеною, причем
отваленная земля служила парапетом.
Я недолго потрудился, когда турки, заметив это, принялись в изобилии
бросать в нас камни и ручные гранаты, кои не делали большого вреда, ибо все
наши солдаты надели шлемы. /л. 80/ Если бы другие полки действовали
решительно, то был бы единственный способ вновь овладеть брешью. Однако
явились немногие, да и те работали слишком вяло и при первом приветствии
ручными гранатами все побежали назад. Убедить или заставить их вернуться
было невозможно. Ввиду этого я не мог удержать там и тех, кто состоял под моей
личной командой, ибо, ожидая скорого снятия осады, никто не [70] хотел
рисковать жизнью. Губернатор, весьма раздраженный таким замешательством,
принудил выйти на брешь самих полковников с весьма немногими людьми, но
без успеха.
Около 2 часов пополудни турки взорвали мину, отчего справа от бреши
рухнула часть стены, и мгновенно приступили с 12 знаменами, стремясь
проникнуть внутрь. Тут у нас с ними два часа шла очень упорная схватка, прежде
чем мы смогли изгнать их из бреши. В это время губернатор, Иван Иванович
Ржевский, находясь в старом замке и услыхав взрыв мины, поспешил туда, но
недалеко от своего жилища был убит /л. 80 об./ тяжелой гранатой, осколком коей
ему оторвало нижнюю челюсть. Вечером полковники и офицеры явились ко мне
и просили, дабы я отныне принял верховную и единолич ную команду, что
принадлежит мне по праву, а они весьма охотно будут повиноваться. Я велел
поставить внутри ретраншемента, на пригодных местах, 8 орудий.
Ночью ко мне привели бежавшего от турок христианина. Он сообщил, что
этим утром наши войска после жестокой брани взяли гору, захватили турецкие
пушки, боевые припасы, шатры и имевшийся там обоз; Осман-паша ранен,
Эскишер-паша погиб и многие другие убиты и ранены; однако же турки решились
предпринять всеобщий штурм, а если оный не возымеет желанного успеха, то
они отступят. Ночью я отправил к боярам гонца, дабы уведомить их о
беспорядочном бегстве турок и о положении гарнизона, и просил их спешно

211
наступать и достичь полной победы. Сегодня выпущено по городу и замку 937
тяжелых снарядов и 225 больших гранат; 28 убитых и 46 раненых.
Августа 4. С рассветом я увидал, что 4 из самых тяжелых [турецких] орудий
вывезены из траншей, /л. 81/ Ночной порою турки, оградив свои позиции на краю
бреши, в левую сторону, устроили мушкетные бойницы, прикрытые мешками с
шерстью и землей. Оттуда они начали обстреливать наших солдат на ложном
скате перед ретраншементом, причем несколько было убито и ранено. Посему я
приказал отборным людям идти на вылазку с железными крючьями на длинных
шестах, дабы стащить мешки и разрушить парапет. Однако никто не желал
подвергаться опасности ввиду близости [нашей] армии, так что турки без помех,
спокойно укрепили свои позиции на бреши, и без больших потерь выбить их
стало трудно. Однако я применил все средства, дабы убедить [солдат] что-то
предпринять и посулил добровольцам свободу от всевозможных обязанностей и
214
за каждый мешок с шерстью по 6 пенсов , а с землей — по 3 пенса, и вдоволь
водки впридачу. Таким образом иные отважились, и хотя [турки] крепко
привязали шерстяные мешки веревкой, они стащили многие вниз /л. 81 об./ и по
праву получили обещанную награду. [71]
Сие побудило и других действовать так же, к моему большому
удовольствию и к их собственной выгоде.
Часов в 10 мы натолкнулись на вражескую галерею под крылом болверка у
бреши ([неприятель] рассчитывал подвести ее под ретраншемент и устроить там
215
мину для подрыва оного) и, бросив туда тяжелую гранату, разрушили
[галерею]. Это наш единственный способ помешать минированию, ибо солдат
никоим образом нельзя принудить войти внутрь и удерживать галереи боем.
Около полудня взлетела мина в куртине городской стены у малого нового
бастиона, что не произвело большого действия. Турки с великим усердием
повели траншеи к реке Тясме, близ Водяного болверка в городе. Отведя ночью
все свои войска в лагерь, спалив мост и снеся форт на северной стороне оного,
они оставили на южном берегу сильную охрану и несколько орудий. Они также
разрушили переправу, устроенную ими на реке ниже города, и весь день в

212
лагере стояла большая суета. Много людей собиралось у шатров везира и
других пашей.
/л. 82/ Около 4 часов наши войска показались на марше и разбили стан
примерно в 2 английских милях от города. К вечеру ко мне в замок был прислан
регимент драгун под командой полковника Юнгмана. Сегодня по городу и замку
выпущено 407 тяжелых снарядов и 176 больших гранат; 18 убитых, 27 ра неных.
До рассвета ко мне прибыл полковник Россворм со своим региментом.
Августа 5. Утром, обозрев [турецкие] траншеи и то, что сделано за ночь, я
заметил, что увезены еще три из самых тяжелых орудий. Сперва это внушило
мне кое-какие надежды, что они намерены сняться. Но понаблюдав, как они
деловито копают траншею вниз по склону холма в западную сторону, к реке, я
усомнился и немедля дал знать об этом и обо всех обстоятельствах боярам.
Сразу за тем я отправил к ним подполковника, через коего письменно извес тил
их о состоянии гарнизона и о том, что считаю нужным сделать для снятия осады,
а именно: войскам следует подступить ближе и разбить стан под самым городом;
самые удобные острова на реке ниже города должно укрепить и поставить там
орудия для обстрела [турецкого] лагеря и траншей; следует предпринять
вылазку лучшими силами из города и замка, причем с намерением отбросить
турок и овладеть их траншеями; [войска] должны навести мосты как выше, так и
ниже города и атаковать лагерь [неприятеля], по /л. 82 об./ меньшей мере
сделать такой вид.
Засим бояре прислали ко мне 6 полковников с их региментами, всего не
более 2500 человек, и 800 стрельцов под командой [72] подполковника, с
приказом сделать вылазку, а тем временем получше охранять стены, ворота и
выходы; время, место и число людей [для вылазки] оставлено на мое
усмотрение.
Весь день турки продолжали греметь тяжелыми снарядами и гранатами.
Около двух часов пополудни турки подорвали участок стены по фасу среднего
болверка нового укрепления и произвели яростный штурм, который мы
выдержали и с великим для них уроном отбили их назад; из наших лишь шестеро
были убиты и 15 ранены. Я велел немедля исправить повреждения,

213
причиненные миной в укрытиях, что я изобрел для безопасности наших солдат и
помехи неприятелю, так что турки не выиграли здесь ни одного фута земли.
Вечером я послал за всеми полковниками, как недавно прибывшими, так и
прежде состоявшими в гарнизоне, дабы держать совет о вылазке, назначенной
назавтра. В итоге было решено выступить на рассвете из трех мест, по 1000
человек из каждого.
Ночной порой я приказал выложить парапет ретраншемента в среднем
болверке, совсем разбитый накануне тяжелыми снарядами, и велел / л. 83/
тревожить турок со всех сторон, дабы помешать их приближению и работе, с
коей, как я видел, они спешат более обычного; они давали (как мы известились
позже) по дукату за каждую вырытую сажень земли в траншеях и по 2 флорина в
день на каждого работника.
Сегодня один казак, сидевший в засаде с ружьем, убил в апрошах турка, а
затем другого в том же месте; третий, вскочив, оказался на виду, призывая убить
и его, и чем скорее, тем лучше, ибо все они должны либо погибнуть, либо взять
город. Желание его исполнилось — он тут же был застрелен наповал.
[У нас] убито 28, ранено 43. Сегодня выпущено по городу и замку 225 я[дер]
и 204 гр[анаты].
Августа 6. Несмотря на то, что я велел постоянно вести огонь с ложных
скатов и всю ночь тревожить турок, когда занялся день, я увидел, что те весьма
преуспели в своих трудах и сильно укрепили апроши и траншеи, особенно возле
наших выходов. Оные вели из-под крыльев целого и половинных болверков и
были прикрыты как можно лучше, однако турки владели большей частью
контрэскарпа, галереей во рву до оконечности среднего болверка и скатом с
частью стены до самых углов на крыльях среднего болверка. Итак, они были
хозяевами рва и простреливали оный, что делало наши фланки бесполезными.
Поэтому никто не мог пойти на вылазку или показаться во рву без неминуемой
опасности.
Тогда я созвал военный совет, где встретил весьма прохла дную готовность
на столь опасные замыслы. Однако /л. 83 об./ я [73] настаивал, что вылазка в
ров необходима, дабы разрушить галерею и отбить край болверка, коим владеют

214
[турки]. Я делал это, дабы подготовить наших солдат к более важным
предприятиям и показать туркам, что и с таким сильным подкреплением, какое
обрели в городе, мы не будем сидеть праздно и не дорожим жизнью; также и для
того, чтобы не обмануть ожидания бояр в такой попытке. [Это лучше,] чем
уповать на великие дела, предполагая успех посредством наших малодушных
решений и действий. Итак, мы отрядили на вылазку половину из условленного
накануне числа, причем другой половине велено постоянно вести огонь со скатов
по вражеским траншеям и по всем, кто покажется, и быть во всеоружии для
поддержки, в зависимости от успеха и случая. Указав полковникам посты, откуда
им следует наблюдать за выступлением своих офицеров и солдат, и дав
216
обычный пароль "Сергий" , когда все было готово, по бою барабанов со всех
сторон я подал сигнал идти вперед.
Я приказал старым солдатам гарнизона наступать на ту часть среднего
болверка, коей владели турки, и впрямь подумал, что добился этого; остальные
же с обеих сторон рва займутся разрушением галереи под моим личным
руководством. Однако мои ожидания не оправдались, /л. 84/ Наши солдаты
наступали очень вяло, офицерам даже пришлось гнать их силой. Мало кто
проник в ров, да и те вернулись, ничего не добившись и ни разу не подойдя к
галерее, причем потери были больше, чем если бы они взялись за дело
решительно. Итак, после истраченного в слабых попытках часа, они
ретировались. На этой вылазке 37 наших солдат были убиты и около сотни
ранены; один майор и многие [младшие] офицеры позже умерли от ран.
Засим я написал к боярам, уведомив их о происшедшем: турки так
окопались, укрепили траншеи перед нашими выходами и овладели рвом, что без
великой опасности вылазку из обычных выходов делать невозможно. На это
боярин мне ответил, что если ничего нельзя добиться вылазкой, то я должен
вернуть полки, кои он мне прислал. Сие показалось странным, и я отправил
подполковника Прохора Протасьева, дабы известить его, что солдаты старого
гарнизона утомлены и измучены трудами и дозором, много их убито, еще больше
ранено и весьма многие больны, так что если не оставить в замке и городе оные
[полки] или значительные силы, то мы не сможем выдержать всеобщий /л. 84

215
об./ штурм или приступ, коего по всем догадкам следует ожидать. Тогда бояре
приказали полкам остаться, только кое-кто из русских полковников принял меры к
уходу.
Я дал знать, что из-за недостатка полномочий, медлительности и
неповиновения иных старших офицеров дела ведутся не столь исправно, как
надлежит; бояре прислали приказ полковникам и [74] офицерам изо всех сил
удерживать замок и досаждать неприятелю, а в исполнении всех дел следовать
моим указаниям. Вечером бояре прислали ко мне тысячу сумских казаков и 300
путивльских, рыльских и других городовых казаков. Я распределил вновь
прибывшие полки по своим постам. Полагая по событиям сего дня, что мы вряд
ли чего-то достигнем посредством вылазок, я счел наилучшим использовать
время и устроить ретраншемент посреди нового укрепления; я известил бояр о
моем намерении и просил о спешной доставке бревен и габионов.
Боярин прислал ко мне минера, подполковника Юрия Лиму, который начал
в среднем болверке контрмину, но из-за скалы завершить ее не удалось.
Поэтому /л. 85/ на следующий день я велел начать оную в другом месте. Сегодня
выпущено по городу и замку 185 тяжелых снарядов и 194 гранаты. Ночью я
приказал починить участки, пробитые и разрушенные за день артиллерией, и, как
обычно по ночам, наполнить водой все имеющиеся бочки и сосуды.
Убито 25 и 33 ранено, кроме вновь прибывших. Тело губернатора во втором
часу ночи было перенесено из замка в лагерь.
Ночной порою генерал-майор Косагов, согласно моему прежнему совету,
овладел островком на реке ниже города, возвел форт и поставил в оном два
полевых орудия. Однако форт не был ни окончен, ни обеспечен нужным чи слом
людей, да и резервы не расположены на удобном расстоянии.
Августа 7. Когда рассвело, турки стали собираться в том направлении; пять
или шесть сотен изготовились атаковать [остров] и около 50-ти вошли в реку с
саблями в руках. Русские, коих было 300 человек, видя решимость турок, после
одного нестройного залпа бежали и с большим трудом увезли пушки. Это дело
велось очень дурно и столь же привело в уныние наших, сколь придало

216
величайшую уверенность и отвагу туркам, кои посему могли ясно видеть
недостаток у нас и руководства и мужества.
Генерал-майор Вульф /л. 85 об./ также овладел другим островом ниже по
реке, но на большом удалении от [турецкого] лагеря, и стрелял оттуда из
полевых орудий по их палаткам. Сперва турки стали убирать палатки подальше
от реки, но затем, ввиду малого ущерба, из презрения поставили часть своих
шатров обратно. Боярин понял, что там можно добиться немногого, и велел тем
отступить на другую ночь.
217
Я написал к боярину с таким советом: поскольку он не намерен
переходить реку с[о всей] армией, пусть решится пойти вперед в тех местах, кои
еще свободны, с сильной партией и попытает счастья в поле под прикрытием
орудий, рогаток и прочих средств; тем самым [75] [неприятеля] можно будет
изгнать из траншей. Боярин ответил мне, что даст приказ так и сделать.
Около полудня взорвалась мина в куртине городской стены, рядом с
прежней. Турки немедля приступили к бреши и после упорного боя, благодаря
доблести сердюков и казаков, были вынуждены отойти. Часом позже взлетела
мина в замке, под фасом левого полуболверка нового укрепления. Стена
взметнулась, пока [сила взрыва] не нашла выход через ямы, что я велел
218
выкопать на внутренней /л. 86/ стороне стены на этот случай. Было
разрушено лишь 4 или 5 сажен ложного ската, и стена опустилась без какого-
либо вреда, но сие так устрашило стоявших на скате русских, что при первом
появлении турок для штурма они сразу же покинули свои посты и бежали прочь.
Однако при первом грохоте я поспешил к выходу из того полуболверка,
ободрил тех, кто там находился, и с теми, кто был при мне, заградил этот пост.
Затем я поспешил к воротам и земляному валу на левой стороне, откуда
слышались сильный шум и крики, и послал приказ полковнику Кро идти туда со
своим региментом. Подойдя к воротам, я обнаружил, что весь ложный скат с этой
стороны покинут и турки овладели оным, а солдаты, охра нявшие земляной вал в
сторону города, несутся в город. Прежде всего я остановил их, заставил
вернуться на позиции, ободряя и обещая им помощь, и отправил туда припасы,
что были наготове у ворот. Когда явился полковник Кро с региментом, я приказал

217
ему отрядить своего майора и сотню людей, дабы прогнать турок со ската; тот
после кое-какого сопротивления выбил их оттуда и, овладев участком,
удерживал его, пока не вернулись те, кому оный поручен.
Едва это дело было /л. 86 об./ улажено, как тревога призвала меня на юго-
запад. Оставив полковника Кро с его региментом, дабы обезопасить позицию со
стороны города и ворот, я бросился туда, но по прибытии нашел все в добром
порядке, благодаря усердию полковников, кои стояли ближе всех.
Я пошел распорядиться о починке ската, разрушенного миною, но это было
упущено из-за трусости и небрежения тех, кому я сие доверил. Бдительные турки
воспользовались этим и подкопали оный участок, так что парапет осел и стал
открытым. Позже я не мог добиться от солдат выборных полков и стрельцов
починки оного, хотя отправился туда лично и показывал им, как можно это
сделать.
Вечером я созвал полковников, присланных из армии, и объявил им, что
для укрепления позиции в сторону реки на юго-западе и удобства вылазок я
намерен устроить контрэскарп /л. 87/ с широким прикрытым путем. После
всеобщего одобрения я приказал, [76] чтобы они, как только стемнеет, стянули
свои полки в ров. Когда это было сделано, я отправился туда и, распределив
посты между ними, начал работу. Сегодня выпущено по городу и замку 249
тяжелых снарядов и 142 гранаты; погибли из старого гарнизона 12 человек и 17
ранены.
Августа 8. Когда настало утро, я послал уведомить бояр, что пока никаких
балок и бревен не доставлено, и просил прислать оные как можно скорее. В
город прибыл генерал-адъютант казаков и, по нежеланию или невозможности
прийти в замок, прислал ко мне просьбу явиться к нему. Я отправился и час
беседовал с ним касательно всего необходимого для обороны города и снятия
осады. В самых насущных, а потому более трудных вопросах он предполагал
невозможность.
Затем я обошел город с заместителем губернатора и полковниками и
осмотрел все позиции, приказав сделать ретраншементы в тех местах, где
подозревал мины, /л. 87 об./ особливо у малого нового бастиона между

218
Крымскими воротами и речным болверком. Однако казаки проявляли в этом
большое нежелание со словами, что пришли биться, а не работать; да и в самом
деле они не были снабжены годным для работы инструментом. Хотя
заместитель губернатора и обещал побудить их к работе, однако привести оную
к завершению никоим образом не смог.
219
Когда я вернулся в замок, боярин прислал полковника гвардии , своего
наперсника по имени Семен Грибоедов, чтобы узнать о положении города. Я
сопроводил его и все показал, к его большому восхищению. Он пожелал, дабы
мы сделали вылазку со всеми, кого можно отрядить из гарнизона. Я изъяснил
ему несообразность этого — и не было большего препятствия, чем робость
солдат. А дабы боярин не думал иначе, я предложил [Грибоедову] понаблюдать
за испытанием и приказал 150-ти лучшим солдатам, отобранным из всех полков,
с дюжиной добрых офицеров быть наготове. Для ободрения я велел выдать
каждому по большой мере водки и самолично вывел их /л. 88/ за ретраншемент
среднего болверка. То были отборные люди, все хорошо вооруженные латами,
шлемами, полупиками и кремневыми ружьями, да и дух их весьма возрос от
водки, так что я и впрямь ожидал некоторого успеха.
Когда все было готово, я дал приказ наступать. Несколько офицеров с 20
или 30 молодцами решительно пошли вперед по правую руку и причинили кое -
какой урон туркам в их норах. Однако прочих никоим образом не удалось
вывести изо рва ретраншемента; встретив там худший прием камнями и ручными
гранатами, чем те, кто был в деле, они стремглав побежали обратно и
проложили себе путь через [77] узкий проход, где стоял я, дабы им противиться,
— не без угрозы для моей персоны; мне проткнули чулок полупикой и еще 20
приставили к груди. Видя это, полковник отчаялся достичь таким образом успеха
и снизошел до моего совета послать сильный отряд с намерением изгнать
[неприятеля] из траншей.
Не успел сей полковник уехать, как взлетела мина под земляным валом
близ самого рва нового укрепления. Я поспешил туда и обнаружил, /л. 88 об./ что
все солдаты бегут со своих постов и толпой валят в город. С теми, кто был при
мне, я остановил их и заставил вернуться. Скат нового укрепления, что

219
фланкирует это место, отпугнул турок от штурма или решительного проры ва в
брешь. Сие дало нам время заделать брешь (в 8 сажен) и вновь овладеть всей
позицией. Однако мы потеряли лейтенанта и дюжину солдат [убитыми] и 22
ранеными, прежде чем смогли заделать брешь.
Сегодня стреляно по городу и замку 281 тяжелый снаряд и 175 г ранат.
Вечером боярин прислал за всеми лодками и малыми судами [для отправки их] в
лагерь под предлогом переправы донских казаков ниже города на какой-то
промысел. Сегодня убито из старого гарнизона 17 человек и 38 ранено.
Августа 9. Ночной порой я велел починить то, что разрушено накануне
яростным огнем орудий. На рассвете юноша по имени Кирпицкий — поляк,
взятый в плен 4 года назад, перешел к нам по берегу реки. Захваченный в
юности и обрезанный турками, он был допущен служить в покоях /л. 89/ у Кара
Мехмет-паши и там имел хорошую возможность узнавать о происходящем и о
намерениях турок. На допросе он сообщил, что после отступления турецкой
армии с холма состоялся великий совет, где мнение большинства было за уход,
но везир противостоял всем этим предложениям; тем не менее большая часть
обозов уложена и вывезена из армии; из Черного леса [турки] опасаются какого-
то нападения; несколько главных пашей и командиров пострадали за свою
трусость или небрежение в прошлую субботу — одни отравлены, а другие
смещены с постов; [турки] хорошо обеспечены продовольствием, ибо недавно
получили 10 000 подвод, [но] у них оскудели боевые припасы, особенно гранаты;
они намерены вскоре, когда будут готовы мины, решиться на генеральный штурм
или приступ, а если это не принесет успеха, то они уйдут. Что до мин, то он не
мог толком сказать, где оные проведены, не бывши в траншеях. Я записал его
рассказ и немедля отослал [поляка] к /л. 89 об./ боярину.
В 10 часов турки напали на ложный скат нашего ретраншемента в среднем
болверке. Все наши солдаты, не оказав сопротивления, бежали. Поспешив к
выходу, я не мог выбраться наружу из-за толпы [78] бегущих солдат, кои словно
заклинили вход. Я велел поскорее втащить и загнать их внутрь и, расчистив путь,
сделал вылазку с теми, кто был при мне, — человек 10 с сотником. Сперва турки
сопротивлялись, но, видя нашу решимость и превосходство в оружии (у нас были

220
полупики, а у них только сабли), пустились наутек. Трое из моих людей были
ранены, а мне чуть не отсекли саблей два пальца левой руки. [Турки] унесли
большинство своих павших, а 3 [трупа] наши солдаты потащили в город.
Час спустя, натолкнувшись на их мину, мы изгнали их оттуда и захватили
инструменты. Так как турки уже продвинулись по верху стены до середины крыла
среднего болверка, я велел проделать отверстие в стене, внутри орудийной
220
бойницы или /л. 90/ поста, намереваясь заложить туда бочку пороха и
подорвать их. Заметив это, они сразу же направились к тому месту и, метая вниз
ручные гранаты, согнали наших солдат с постов. Однако я тут же явился туда,
хотя и с редкими спутниками, и после [нашей] стрельбы из пистолетов вверх по
бойнице те ретировались оттуда и позволили нам снова занять посты.
Примерно через два часа взлетела мина на левой стороне того же
болверка, но турки, видя на ретраншементе так много знамен и солдат, не
дерзнули пойти на приступ. Сразу после этого взлетела еще одна мина, с другой
стороны. Турки попытались вступить [в брешь], и я приказал вести огонь с
ретраншемента из двух заряженных картечью пушек-"головорезов", кои я весьма
кстати там поставил; мушкетеры тоже стреляли из своих укрытий, и турки ввиду
невозможности взять верх отступили, волоча за собой мертвецов, коих было
много. Я велел /л. 90 об./ немедля заделать эти бреши, так что турки не
выиграли ни дюйма земли.
Я послал к боярам, уведомив их, что мы не можем привести к завершению
ни одну мину под позицией [турок] на нашей стене, как я предполагал, — из-за их
контрмин и многих прежних обвалившихся подкопов; я просил поторопиться с
обещанными силами, ибо при отсрочке неприятель получает большие
преимущества, укрепляясь все сильнее и сильнее и овладевая нашими стенами.
Я изложил свои опасения, что казаки, недавно прибывшие в город и сменившие
старых, при необходимости не выстоят, как те. Я просил поспешить с доставкой
ко мне леса и габионов для строительства ретраншемента.
Боярин дал ответ, что готовит партию из 15 000 человек под командой
генерал-майора Вульфа, посредством коей он надеется свершить дело; он уже
отправил калмыцких татар и черкесов, дабы напасть на [турок] с тыла; казаки из

221
/л. 91/ Черного леса должны ударить на них в то же время, как и донские казаки
от реки, ниже [79] города. Он также приказал мне сделать тотчас вылазку с
числом людей, какое я сочту нужным.
Вечером я приказал 1200 добрым солдатам с офицерами изготовиться к
вылазке, половине — от земляного вала в сторону города, а другой от
контрэскарпа, недавно проведенного к реке. 500 солдат из старого гарнизона я
отрядил, дабы напасть на турок, укрепившихся на бреши нашей стены, и
приказал добрым офицерам старого гарнизона и людям с лопатами, заступами и
прочим инструментом наготове, после изгнания турок из их нор, возвести в
бреши парапет и таким образом вновь овладеть нашей стеною.
В первом часу ночи бояре прислали ко мне весть, что генерал-майор Вульф
идет к городу и сей же ночью я должен получить большое количество / л. 91 об./
леса для ретраншемента, который доставят в замок; генерал-майор с русскими
должен выступить с правой стороны к реке, а казаки — из города. Около часа
спустя генерал-майор Вульф прислал ко мне офицера, дабы известить о своем
прибытии в город с сильной партией для вылазки на другой день. Сей офицер не
мог мне сказать, в каком месте города стоит генерал-майор. Отпустив его, я
отправил к генерал-майору моего офицера с тем, что бояре уже уведомили меня
о его приходе и я премного удовлетворен, что их выбор пал на него; будучи в
замке и городе накануне, он сможет осмотреть самые выгодные для вылазки
места, я же весьма охотно буду содействовать [ему] изо всех сил; согласно
боярскому приказу, у меня в готовности изрядное число отборных людей, кои по
данному сигналу пойдут на вылазку. Однако ни этот, ни второй, ни третий
посланный мною офицер не могли его найти, пока ближе к рассвету я не узнал,
/л. 92/ что [Вульф] стоит в городе у Крымских ворот и намерен выступить оттуда
и от реки ниже города. Я нашел сие несогласным с моими вестями от бояр и,
зная о невозможности выступления из оных мест со сколь-нибудь большим
числом людей, вновь послал к [генерал-майору] осведомиться, не имеет ли он
прямого приказа от бояр выступать с русскими в оных местах. Он дал ответ, что
у него есть прямые приказания делать то, что делает.

222
Сегодня стреляно по городу и замку 197 тяжелых снарядов и 98 гранат. Из
старого гарнизона убито 22 человека и 43 ранено.
Августа 10. С рассветом все мои солдаты стояли наготове в тех местах,
откуда предстояло выступать. Я приказал всем полкам быть в готовности на
своих постах и в случае благоприятного исхода также наступать и преследовать
удачу, оставив лишь обычную охрану /л. 92 об./ на позициях. Однако мост через
Тясму ночью сломался, и большинство отряда было вынуждено идти в обход
через мельничную дамбу, так что на рассвете многие роты только вступали в
город. [80] Турки хорошо это учли и, ожидая какого-то умысла, крепко стояли
настороже, так что я заранее сомневался в успехе.
При восходе солнца, не подав никакого общего сигнала, [русские]
выступили из города в двух местах — от Крымских [ворот] и от реки. При их
первом появлении турки, будучи наготове, так приветствовали их мелкими
зарядами и ручными гранатами, что те, кто еще не выбрался наружу, шли очень
робко, а кто уже вел бой, нашли его слишком жарким и отступили в великом
смятении, потеряв несколько добрых иноземных офицеров, много убитых и еще
больше раненых; большинство из них позже умерли по нехватке хороших
лекарей. У реки турки даже выскочили из траншей, загнали наших солдат,
особенно конников (кои здесь тоже спешились) в болото /л. 93/ и многих
подавили. Здесь, у реки, не выступило и 400 [человек], а от Крымских ворот —
меньше 100, так что сия долгожданная вылазка была подобна тому, как partununt
221
monies, gignitur mus .
Я заметил бдительность турок и их приготовления, не счел нужным
подвергать солдат столь грозной опасности и послал к генерал-майору, дабы
отговорить его от любого предприятия в это время, ибо турки предупреждены и
подготовлены, однако не смог взять верх. Тем не менее я не отпустил тех, кого
назначил для вылазки, ожидая от стоящих в городе более решительной попытки.
Но послав узнать их намерения, я известился, что те пали духом и отчаялись
чего-либо достичь. Посему к полудню я тоже велел отойти и, видя
безуспешность всех наших попыток в этом направлении, тотчас пошел
размечать ретраншемент — рогатое укрепление с равелином перед куртиной.

223
Найдя один из складов почти пустым, я дал приказ снести оный и все прочие
дома в старом замке и вновь послал к боярам, /л. 93 об./ дабы поспешили с
лесом и прислали плотников. Узнав, что они дали генерал-майору приказ
вернуться со своими силами в лагерь, я настоятельно просил оставить его до
ночи, ибо ввиду ухода из города такого числа людей турки могут с большей
уверенностью что-то предпринять. Все сие было обещано и дозволено.
Я велел доставить в старый замок несколько орудий и установить
кулеврину 222 справа от ворот и распорядился обо всем как можно лучше. Однако
после бесплодной вылазки сего дня я видел, что наши солдаты весьма
приуныли, а турки, без сомнения, столь же воодушевились.
Сегодня стреляно по городу и замку 103 тяжелых снаряда и 75 гранат. Тело
губернатора вынесли из города 4 дня назад, а этой ночью унесли остаток его
вещей. Ночной порою я велел тревожить турок со всех сторон, назначив везде
поочередно роты с целью /л. 94/ помешать их трудам. Несмотря на это турки с
великим [81] усердием приближались и укрепились на верху нашей стены до
самого стыка крыла болверка с куртиной и ретраншементом, так что могли
глядеть в замок.
223
Вечером один немецкий подполковник-волонтер прибыл в замок,
объявил мне, что он перед боярами обязался с 50-ю людьми согнать турок с
нашей стены, и немедля попросил солдат. Однако я видел, что он
обманывается, и знал, что это дело невозможное, и просил его потерпет ь до
утра; тогда он сможет осмотреть и оценить выгоды позиции, ибо теперь оная в
ином положении, чем виденное им прежде.
Ночью в замок доставили лишь 37 балок и несколько габионов, а также
прислали 28 плотников. За час до рассвета боярин прислал ко мне адъютанта с
известием: он уверился от перебежчика, что везир уже отправил хана с / л. 94
об./ татарами и множеством турок, дабы атаковать русский лагерь; в тот же день,
поскольку их мины готовы, оные зажгут, затем предпримут сильный штурм, а
если это не удастся, то они уйдут прочь. Посему [боярин] приказал блюсти
большую осторожность и иметь все в готовности; он отправляет полковника
Самуэля Вестхоффа с его региментом для резерва в старом замке.

224
Я дал ответ, что не боюсь ни мин, ни приступов к замкам, ибо хорош о
обеспечен от того и другого; [боярину] лишь надобно поговорить с гетманом,
дабы город мог быть приведен в должное состояние для обороны. Сегодня
убитых из старого гарнизона 17 и 28 раненых.
Августа 11. На рассвете я поставил всех работать над ретраншементом,
велев разобрать дома и взять древесину там, где без оной можно обойтись.
Помянутый подполковник снова настаивал на исполнении своего замысла, на что
я согласился, скорее дабы удовлетворить его и других, кои мало представляли
невозможность этого дела, чем из надежды /л. 95/ чего-либо достичь. Я велел
отобрать 50 солдат из старого гарнизона, чтоб были наготове, и выдать каждому
по доброй мере водки, чего никто из них не желал принять со словами, что не
продадут жизнь за меру водки. Однако я угрозами заставил их выступить, хотя и
робко.
Итак, подполковник, объединясь со столь же помешанным, как сам он,
капитаном, отправился направо от ретраншемента, дошел до габиона, что не
был наполнен, и пытаясь перелезть через оный, свалился внутрь. Засевшие чуть
дальше турки, услыхав его зов о помощи, думали выудить его из габиона
большим крюком на длинном шесте, но тот, прильнув к ближайшей от них стенке,
увертывался Капитан с 2 или 3 солдатами, разбросав добрый запас ручных
гранат, с большим трудом извлек [подполковника], который, спустившись,
тихонько удалился. [82]
Турки, стоя на верху нашей стены уже у самой куртины, могли через
ретраншемент, сделанный мною поперек хода к ретраншементу в горже
болверка, видеть все, что мы делаем в замке, — как тех, /л. 95 об./ кто был занят
постройкой ретраншемента посреди замка, так и большинство наших солдат,
стоящих наготове на стене и под нею. Подвезя мортиры к самому краю рва, они
расстреляли большинство своих гранат, кои падали либо на стену, либо сразу за
оной и сперва причиняли [нам] некоторый урон, но затем — лишь малый.
Утром бояре прислали полковника Самуэля Вестхоффа с его региментом
— стоять в резерве в старом замке.

225
В это утро тяжелые орудия [неприятеля] совсем притихли, но к полудню
стали греметь по обыкновению. Около часа пополудни, пока мы занимались
ретраншементом, под городской стеною вспыхнула мина, рядом с прежней, и
пробила большую, весьма уязвимую брешь. Тут же другая мина, взлетев очень
близко от первой, так устрашила черкас, кои недавно прибыли в город и не
привыкли к таким взрывам, что те покинули не только стену, но и ретраншемент.
Прочие, кто был подальше, видя их бегство и турок, вступающих в брешь без
всякого сопротивления, тоже бежали.
Турки сперва водрузили /л. 96/ на стене три знамени, при коих довольно
долго оставалось не свыше 20 человек; казалось, они опасаются какой-то уловки
на ретраншементе (казаки никогда не покидали своих постов так легко) или ждут
подкреплений; те подоспели, зажгли деревянный бруствер стены и уже толпами
хлынули внутрь, причем каждый стремился быть первым.
В то же время со всех сторон напали и на нас в замке. Но узнав, что турки
взяли город, и понимая, что приступом замка они намерены лишь отвлечь нас, я
224 225
приказал Курскому и Озерскому полкам, а из казачьих Сумскому и
Ахтырскому идти на помощь горожанам. Они встретили турок прежде, чем те
достигли рыночной площади, по правую руку, и тотчас обратили их в бегство.
Видя это, прочие, кто преследовал и производил великую бойню среди казаков
до моста и близ оного, повернули вспять и, подпалив остальную часть города,
бежали кто к бреши, кто вдоль стены и реки.
Однако христиане, преследующие их в беспорядке, да и
немногочисленные, в большинстве занимались тем, что могли раздобыть по
домам, а иные трусливо не шли вперед и были легко обращены в бегство
турками. Тогда уже те, подкрепясь свежими силами /л. 96 об./ и толпами из
лагеря и траншей, с великой яростью погнали христиан и рубили на куски всех,
кого настигали. Теперь большинство казаков, кои вели погоню за турками, при
виде столь неистового турецкого натиска и общего смятения и бегства с нашей
стороны кинулись прямо [83] к мосту — то был ближайший путь к [нашему]
лагерю. За ними [устремился] эскадрон из полка Вестхоффа, который был

226
окружен и весь изрублен турками. Здесь было потеряно два майора, капитан,
лейтенант, 5 знамен и свыше 600 русских и казаков.
Турки ловили удачу до ворот моста, настолько забитых толпою валящих
солдат, что многие задохнулись, и еще больше погибло от горячей турецкой
погони, прежде чем сумели спастись. Поскольку мост был узок и сломан, как я
сказал выше, многие лишились жизни в реке и топи, среди коих гадяцкий
полковник по имени Федор Криницкий (он был с нами во время осады) и недавно
226
прибывший полковник стародубский ; оба, хотя и большие храбрецы, были
унесены потоком /л. 97/ перепуганных людей.
Приведя все в порядок, как мог, я оставил командовать [позицией]
227
полковника Корнелиса фон Бокховена и, опасаясь наихудшего, поспешил
через старый замок вниз, в город. Там я застал полное расстройство и смятение;
каждый торопился выбраться через ворота у мельничной дамбы. Турки,
подпалив остаток города и парапет городской стены сразу по вторжении,
продвигались вдоль стены у реки и спокойно, без всякого сопротивления
овладевали бастионами и болверками. Всех охватил такой ужас, что никакие
команды или увещания не могли достичь цели.
В столь отчаянном положении я сперва послал приказ полковнику
Вестхоффу к Мельничным воротам, велев ему во имя Его Величества из ворот
никого не выпускать. Потом с теми, кто был при мне, я стал удерживать одних
силою, других уговорами и учтивыми словами, пока не собрал воедино несколько
сотен русских. Их я отправил по переулкам, дабы схватиться с врагом, и таким
образом получил время навести некоторый порядок у ворот, укрепив их сильной
228
охраной и баррикадами на улицах и внутри оных. Казаки здесь /л. 97 об./
были менее склонны обороняться или что-либо делать, чем русские; за
исключением немногих каждый искал способ уйти. В крайностях они обычно
неуправляемы.
Тем временем [солдаты], коих я послал биться с турками, наступали по
переулкам, где не бушевал пожар, и встречая разрозненных и занятых добычею
турок, нанесли им некоторый урон и отбросили назад к рыночной площади.
Оттуда [турки] опять пошли вперед и вынудили христиан отступить, а те,

227
воодушевленные свежими силами, вновь обратили их в бегство, и так
поочередно гнали и преследовали друг друга свыше полутора часов.
Одновременно, дабы отвлечь наши силы, [неприятель] в разных местах
весьма жестоко штурмовал скаты и стены замка, но благодаря крепкой позиции,
а также доблести некоторых офицеров и солдат [84] был отражен. Видя, что
таким путем ничего не добиться, [турки] подожгли стену замка с обеих сторон
среднего болверка. Так как было чрезмерно сухо, а солдаты промедлили с
тушением, [огонь] взял верх и позже с ним сладить не удалось.
Бояре /л. 98/ между тем, слыша, видя и понимая, в каком положении мы
пребываем, от разных посланных мною гонцов и от тех, кто бежал из города,
выступили с армией и отправили несколько полков нам на помощь. При таком
расстоянии те, даже сильно желая, не могли бы поспеть в срок с какой-либо
выгодой для нас. Если бы турки лишь немного постарались, то отобрали бы у нас
Мельничные ворота и тем самым лишили всякой поддержки и пути к спасению;
ведь христиане настолько устрашились, что готовы были покинуть ворота, хотя
никто и не пытался атаковать оные. Однако Всемогущий, пути Коего в вершении
дел человеческих чудесны, дарует скорейшее вспоможение Свое, когда помощь
людская всего далее. Он заставил турок помешать самим себе во взятии ворот,
что предало бы всех нас их власти: поскольку при захвате города дома подожгли,
пожар разгорелся так неистово, что те не могли наступать сколь-нибудь большим
числом. Только вдоль и возле стены /л. 98 об./ они сделали ряд приступов в
сторону ворот, но были отбиты. Они также отправили по мосту через реку
конников; те рыскали по всем полям и повергли наших солдат в страх, что
бежать в лагерь столь же опасно. Таковы были средства, ниспосланные Богом
для нашего спасения.
Я видел, что армия стоит, передовые полки колеблются и склонны
повернуть назад, и предположил, что, по их мнению, мы уже потеряли
Мельничные ворота, а потому они утратили надежду выручить нас. Тогда я
велел водрузить наши знамена на кровле ворот и по всей стене, коей мы еще
владели. Видя это, наши полки стали наступать, хотя и очень медленно, в нашу
сторону и вышли из долины к песчаным холмам. Турецкая конница, что

228
перебралась через реку, при поддержке кое-какой пехоты за мостом вступила с
ними в стычку. Те, радуясь любому предлогу во избежание участия в столь
великих /л. 99/ опасностях в городе, изменили свой путь, чтобы противостоять
[турецким отрядам].
Я же слал гонца за гонцом, дабы ускорить помощь, изъясняя большую
опасность, в коей мы находимся по причине великого замешательства и
оцепенения офицеров и солдат; к тому же замок, разрушенный с городской
стороны, никак не удержать, если турки не будут изгнаны из города. Я обещал
сделать это через подполковника Лиму (коего послал к боярам), если мне дадут
5 или 6 тысяч добрых свежих солдат с добрыми офицерами. Однако ни с этим,
ни с [85] другими моими гонцами я не получил никакого ответа, только трем
приказам, или полкам, стрельцов было велено подойти и охранять ворота.
Турки тем временем взялись за работу и копали траншеи под самым
холмом в пределах города, в сторону старого замка. Городская стена,
подожженная турками при их вступлении, уже в большой степени сгорела / л. 99
об./ и, прилегая к старому замку, стала очень опасной. Это, а также скудость и
вялые усилия наших подкреплений, побудили меня задумать ретраншеме нт от
тенали старого замка до ворот, дабы обеспечить нам проход. Участок земли, где
стояла каменная церковь, посвященная Святым Апостолам Петру и Павлу, был
весьма удобен для [постройки] болверка, чтобы оборонять и куртины до замка, и
ворота. Я немедля послал в новый замок за 1000 рабочих.
Тем временем, в 6 часов, прибывшие к воротам три полка стрельцов
сделали вылазку в город к траншеям, что турки сооружали под холмом. Однако
из траншей их приветствовали залпами, и они вернулись, не добившись ничего,
кроме больших ранений при отходе, чем если бы решительно бросились вперед.
День уже клонился к закату. Похоже было, что наше вновь прибывшее
подкрепление ничего не совершит, да и рабочие ко мне не являлись, / л. 100/ Я
вернулся в замок, встретив по пути прислугу [стрелецких] голов, что уносила их
лучшее добро. По приходе в новый замок я послал за всеми полковниками и
головами, резко выговорил головам за то, что пугают солдат, отсылая свою
кладь; приказал каждому самолично блюсти свои посты и участки под угрозой

229
неудовольствия Его Величества и назначил из каждого полка рабочих для
постройки ретраншемента в новом замке, а также другого, от старого замка до
Мельничных ворот, настаивая на скорейшем исполнении сего.
Тут один из голов шепнул мне, что бояре уже прислали адъютанта с
повелением к нам выступить из замка; тот никак не желал подняться в замок, но
сообщил ему [об этом] у ворот, сказав, что ему так велено. Я не придал сему
никакого внимания и заявил, что скорее погибну, чем оставлю свой пост или
позволю кому-либо это сделать без /л. 100 об./ письменного приказа. Я велел
каждому нести свои обязанности, а резерву потушить пожар, что к этому времени
уже бушевал и усиливался на куртинах. Между тем узнав, что большинство
старших и младших чинов ухитряются бежать тайком, я написал к боярам с
вестью об этом и просьбой сообщить их волю. Затем я распорядился
приготовить ужин и подать на стол мою серебряную посуду с целью, дабы
солдаты, видя это, не помышляли о дезертирстве со своих постов. [86]
Когда пошел уже третий час ночи, письменный приказ от бояр был
доставлен ко мне барабанщиком полковника Александра Карандеева,
получившего оный у ворот от адъютанта, который не дерзнул нести его дальше.
Приказ гласил, что я должен выступить из замка и, если возможно, /л. 101/
вывезти самые легкие орудия, закопать те, что нельзя увезти, уничтожить замок
и боевые припасы, а особливо поджечь порох. Получив сей приказ, я немедля
послал за всеми полковниками и командирами полков и показал оный тем, кто
явился (иные удалились до этого). Я распределил по всем полкам орудия, что им
предстояло взять с собою или закопать. Одни ссылались на невозможность
вывезти или спрятать пушки, ибо их солдаты совсем поредели и исчезли; другие,
столь же неспособные, как и те, отбыли без всяких слов, желая позаботиться о
себе.
Большинство иноземцев оставались до тех пор, пока им едва хватало
людей, чтобы нести знамена, а затем я был вынужден их отпустить. Сам я
остался, дабы увести [солдат] со скатов, контрэскарпа и проходов, что заняло
больше времени, чем допустимо в такой крайности, /л. 101 об./ Когда те
выступили, оставив (по моему приказу) зажженные фитили в мушкетных

230
бойницах и запалив выходы, я услыхал внизу, в городе, громкие крики, чуть
погодя — другой громкий вопль, а спустя мгновенье — ужаснейший крик и шум в
городе, во всех апрошах и траншеях. Сие так устрашило солдат, что они,
невзирая на приказ и грядущую опасность, побросали оружие и побежали к
старому замку.
Проходя мимо моей квартиры, я зашел проверить, все ли знамена унесены,
как я велел. Я обнаружил их там двенадцать и двух солдат на страже, коим
передал знамена. Встретив затем прапорщика, я поручил оные ему; позже тот
вместе со знаменами погиб в реке.
Потом я отправился к воротам в сторону нового /л. 102/ земляного вала,
дабы посмотреть, закрыты ли оные. Так и оказалось — согласно приказу капитан
оставил горящие фитили в мушкетных бойницах и запер ворота. На обратном
пути я увидал, что немногие оставшиеся в новом замке дома все в огне. Велев
двум солдатам, кои случайно мне попались, взять головни, я пошел с ними в
старый замок. Там было очень мало солдат, да и те по большей части напились,
грабили наше имущество и забирали, что могли. У ворот я приказал полковому
писарю стрельцов закрыть оные, а затем поджечь деревянный бастион внутри.
Оставив двух солдат с головнями посреди замка ждать моего возвращения,
я пошел к Московским воротам проверить, на месте ли стража и заперты ли
оные; там не было ни души, и ворота не закрыли. На обратном пути я призвал
встретившихся мне солдат пойти [87] закрыть ворота, но никто не повиновался.
Затем, явившись на место, где оставил солдат с головнями, я никого не нашел и
там, /л. 102 об./ одни лишь головни. Взяв оные, я поджег амбар, где было много
всевозможной провизии. Потом я пошел с огнем ко складу боевых припасов,
дверь коего была всего лишь опечатана, отворил ее и набросал внутрь солому,
доски и прочее топливо, что там нашлось (то был барак, где в течение осады
укрывался канцлер, или секретарь). Я поджег здание, что стояло спереди и
примыкало ко складу, и вернулся на рыночную площадь, где обнаружил, что мои
подводы разграблены, а слуги исчезли. Натолкнувшись на каких-то солдат, я
пошел с ними к Московским воротам, дабы запереть оные, намереваясь
вернуться и выйти задним путем, через колодец и потайной ход.

231
Все это время я и не помышлял об опасности, полагаясь на сильную охрану
у городских ворот и зная, что турки весьма неохотны и осторожны в ночных
предприятиях. Кроме того, /л. 103/ я хотел вывести людей без сумятицы и шума,
понимая, что пока меня видят расхаживающим туда и сюда, они будут менее
боязливы. Я думал, что как только явлюсь к городским воротам, охрану уже не
убедишь оставаться дольше; она уйдет и бросит многих отставших солдат. Я не
желал пренебречь и столь важ