Вы находитесь на странице: 1из 256

ВИТАЛИЙ КАНАШКИН

Очарование
и ш бск а

Г ер ой и история:
диалектика восхож дения

КРАСНОДАРСКОЕ КНИЖКОН ИЗДАТЕЛЬСТВО


- 63-
К 19

Рецензенты: А. Д. Знаменский, В. И. Кочетков

Художник М. В. Сенькин

Канашкин В. А.
К 19 О чарование человека. Герой и история:
д и алекти ка восхождения: Критико-публицисти­
ческое исследование.— К раснодар: Кн. изд-во,
1988,— 255 с.
Новая книга Виталия Канаш кина продолж ает и развивает
тему народности в литературе, связей писателя с важнейшими
духовными проблемами своего времени, сложности и д и ал ек­
тической противоречивости этих связей с народной почвой, с
вековой духовной традицией русского народа.

4603010102-16
К М 146(03)-88 31-85 83
ISBN 5-7561-0031-8

ф Краснодарское книжное издательство, 19S8


ОТ АВТОРА

Подош ло, подоспело время «традиционного» русского человека.


В поле литературного зрения он был неизменно, и по классике его
знали, казалось бы, предостаточно, но постепенно выяснилось, что
знали неполно, а представляли невнятно. И сейчас доосмысливают.
История, отложившаяся в глубинах национальной психики, высту­
пает как форма связи современника с теми людьми, кто жил
задолго до нас, и продолжает традицию русской гуманистической
мысли, неустанно напоминающей о том, что человеческий д у х не
«ограничен той силой, которую он черпает в узком настоящем,
что в нем есть и другая сила, которая, сочетая в одну мысль и
времена протекшие и времена обетованные, образует его подлин~
ную сущность...» (А . Чаадаев). «Корень земли» — применительно к
личности простого человека уж е звучит несколько тривиально, и
современный национально-исторический персонаж ставится в р я д
с героями писателей-предшественников, что переступали грань
«изящной словесности» и становились символом служения.
Л учш е ли наших классиков отдельные современные литерато­
ры живописуют национальные характеры, как предлагает подумать
критика, автор судить не решается: не имеет полномочий. Н о одно
устанавливает уверенно: те прозаики, о которых он ведет речь,
знают русского человека не по классике. И это сообщает их персо­
нажам неотвлеченную силу. Полемичен он и в отношении тех кри­
тических суждений, согласно которым русский человек во многих
произведениях выглядит недостаточно социально и нравственно
оформленным. Р усска я бесконтурность, отсутствие в жизнеустрем-
лениях героев явны х начал и концов им рассматриваются как
залог развития, несомненные возможности, в которых еще Герцен-
усматривал состояние «раствора, приготовления, переустройства»,
когда «всюду чувствуешь известь, слышишь пилу и топор».
Русский литератор никогда не считает себя завершенным про­
фессионалом. Он всегда как бы надеется на соучастливого чита­
теля, который поможет ему доосуществить труд по преобразованию
жизни. Всего не охватишь, и — вот вокруг героев, словно бы не-
довыявленных и непрописанных, образуется человеческая связь,
способствующая самосотворению бытия.
Эти литературно-критические заметки, выросшие из соотзыва
художественному слову, готовому перейти без остатка в действи­
тельность, построены как диалог читателя с истолкователями-систе-
матиками. Диалог, в котором наряду с моментами согласия и спора
постоянно сопрягаются две точки зрения на русского человека:
внутренняя, учитывающая его самобытное развитие, и внешняя,

3
обусловленная его разноаспектным восприятием. Современный ли­
тературный герой рассматривается как под углом всевозможных
«проверок», так и «на миру», в общенародном поступательном
движении. Каж дый отдельный отрезок его жизни достаточно вня­
тен и незамысловат, итог же прожитого — многозначен и поучите­
лен, ибо им и пережито много, и передумано много, и выстрадано
много. И мы, сравнивая недоустроенный духовны й мир героя, рас­
считывающего на творческие силы самой жизни, с реализованным
внутренним ''миром персонажей так называемой интеллектуально-
динаммчной прозы, ощущаем его несомненный приоритет, некое
«очарование», говоря стародавним языком.
В книге «Героический характер русской литературы» проф.
С. А. Венгеров выделил пункт, на котором сошлись К. Аксаков
и Белинский, Достоевский и Л. Толстой. Пункт этот — вера в р у с­
ского человека, который не мыслит индивидуального блага вне
блага общественного. Обрести «последнюю отвагу в последнем от­
чаянии» — это существенная черта пореволюционного русского че­
ловека, стремящегося ни за что не утратить свое «протяженное
бытие», заметил С. А. Венгеров. И добавил: все это во им.я
«совместного». Столь явно подмеченная тяга к единению, вроде бы
сугубо анкетного свойства, а на самом деле глубинно-историческо­
го, и составляет стержень предлагаемых заметок.
ЧЕЛОВЕК В ИСТОРИИ
И ИСТОРИЯ В ЧЕЛОВЕКЕ

Проблема «собирания» личности


в прозе последних лет

Р а з м ы ш л я я над историческим направлением русской


литературы , Белинский заметил, что «литературы но­
вейших народов п редставляю т собой картину историче­
ски развивш егося народного духа, гле к.-ждое о тд ел ь­
ное явление вышло из предшествоваыиего и п роизвела
в свою очередь последующее, где ничего не я в л ял о сь
случайно, особно, но все связано в единый живой о р г а ­
низм» '. Историзм, то есть развиваю щ ийся народный дух,
у великого критика последовательно и прочно ассоции­
ровался с народностью, с представлением о дви ж ущ ем ся
народном самосознании ка к основе, «ядре» личности че­
ловека. «Так ка к искусство со стороны своего с о д е р ж а ­
ния есть вы раж ен и е исторической жизни народа, то эта
ж и зн ь и имеет на него великое в л и я н и е .. » 2
В сегодняшнем восприятии понятия преемственность
и личность, освободившись от ж анрово-гематических
ограничительных признаков, во многом приблизились к
понятиям современность и современник, стали в ы р а ж е ­
нием неиллюзорных тенденций общественного развития.
Д л я большинства советских писателей вопрос о « н ераз­
дельности» преемственного и личностного реш ается в
русле многовековой отечественной художественной п р а к ­
тики, всегда отвергавшей такие дефиниции внеисториче-
ского, ка к патетическая жертвенность, мускульное п ре­
восходство, са м орек ла м а, отшельничество и т. п., и в зы ­
вавш ей к нравственным и этическим заветам предш ест­
венников...
Прош лое и стародавнее, естественно, становятся н а ­
зойливыми, если претендуют на особое к себе внимание
единственно в силу своих былых заслуг. Н о они ж е с в о л ­
шебной силой прео б раж аю тся, молодеют, ка к только о б ­

5
р а щ а ю т свой опыт на служ б у ж и вом у и живущему. К я в ­
л ен и ям общезначимым, в ы р а ж аю щ и м тенденцию « в х о ж ­
ден ия в историю через современность и в современность
через историю» (А. Толстой), можно отнести, например,
художественное постижение К уликова поля и Д м и трия
Донского, личность которого о к а зал ас ь соизмеренной с
э тап ам и нашего «самосотворения».
«П ротягиваем ая через века связь и преемственность
об разует реальный субстат всего литературно-историче-
ского процесса»,— отметил ак ад ем и к Н. Конрад. И ко н ­
кретизировал: «Эстетическое накопление и есть суть
разви тия, создаваемого средствами л и т е р а т у р ы » 3. Д м и т ­
рий Донской и его эпоха в свете этого наблю дения — не
просто художественно освоенная история. Это музыка и
живопись, скульптура и граф и ка, и, конечно же, л и т е­
ратура, неуклонно поднимаю щ иеся по духовно-нравст-
венным ступеням временных пластов. Это движение впе­
р ед через возвращ ение к лучшему, обретенному в по­
токе истории и потому выступаю щ ему в определенной
мере тем типологическим аналогом «нарастания» че­
ловеческого капи тал а, к которому нелишне присмот­
р е т ь с я — он и правомерен, и перспективен, и, что н а зы ­
вается, «приложим к жизни»...
Р анним утром 8 сентября 1380 года, как только п ро ­
глянуло солнце над рекой Непрядвой и за Д он потекла-
п о б е ж а л а тум анн ая хмурь, на поле Куликовом все п ри ­
ш ло в движение. Н австречу друг другу двинулись не­
обозрим ые полчищ а М ам ая, прибывшего на русскую
землю, по слову летописца, ка к зм ея ко гнезду, и р ат о ­
борцы Д м и трия И вановича, вставшие за дело великое
и правое д л я всей Руси — освобождение Отечества. И
н ач ал ась «брань крепка зело и сеча зла». Вот в каких
бесценных подробностях изобразил кульминационный
момент Куликовской битвы Софоний из Р язан и : «Схо­
д я т с я рати под густою мглою... кони под всадниками
присмирели; звучат трубы наши громко, татарски е гл у ­
хо... Ч ас настал... С разились не только оружием, но и
са м и о себя и збивая друг друга; умирали под ногами
конскими; зад ы хал и сь от тесноты на поле Куликове...
Зо р и кровавы е блистаю т от сияния мечей; лес когйш
трещ ит и ломается... У далы е витязи наши ка к величест­
венная д у б р а в а склонялись на землю. О чудо! Р а зв ер з-
л ося небо над полками Д м и тр ия; видим светлое облако,
исполненное рук человеческих, которые д е р ж а т л у ч е з а р ­
ные венцы д л я победителей... Се воины кн язя В л ад и м и ­

6
ра рвутся из зас ад ы на М ам ая, ка к соколы на стадо
гусиное, ка к гости на пир брачный; ударили, и враг бе­
жит, восклицая: «Увы тебе, М ам ай , вознесся до небес
и в ад нисходишь!..»4
В одной из воинских повестей того времени говори­
лось, что «нечестивый М ам ай без вести погиб... Великий
ж е князь Д митрий Иванович возвратился с великою побе­
дою...». Увы, все было гораздо сложнее. Из «Истории
России» С. М. Соловьева (1820— 1879) узнаем, что К у ­
л иковская победа бы ла из числа тех побед, которые н а ­
зы ваю т невероятно тяж елы ми. « Б ы л а на Руси радость
вел и кая ,— свидетельствует историк, ссы лаясь на л ето ­
писца,— но была и печаль больш ая по убитым от М а ­
мая на Дону...» 5.
Д а , Куликово поле — торж ество нашей памяти и ее
боль; в этих местах до сих пор все полно живого чело­
веческого смысла и значения: д а ж е трава, по которой
мы ступаем, здесь особенно трепетна, ибо вот у ж е какое
столетие прорастает она над братской могилой русских
богатырей.
Героическая фигура Д м и трия Д онского и его время,
сконцентрировавш ие в себе общ енародные н ац ион аль­
ные помыслы, надолго определили четкий водораздел
меж ду «добром» и «злом» и полож или н ачало углублен ­
ному человековедению в русской литературе. Если писа­
тели X II—XIII веков внутренний мир «отдельного» че­
ловека р а зр а б а ты в ал и в общих чертах или вовсе обхо­
дили его, то писатели XIV века (после разгром а москов­
ским князем Золотой О рды ) совершили как бы прорыв
в сферу личных человеческих чувств, открыли для себя
индивидуума. Вот ка к объяснял это В. О. Ключевский:
«В шести поколениях,— читаем мы в его «Курсе рус­
ской истории»,— один Д митрий Донской д ал еко в ы ­
д а л с я вперед из старого выровненного ряд а своих
предшественников... Молодость (умер 39 л ет), исключи­
тельные обстоятельства, с 11 лет посадившие его на бое­
вого коня, четырехсторонняя борьба с Тверью, Литвой,
Р язан ь ю и Ордой, наполнивш ая шумом и тревогами его
30-летнее княжение, и более всего великое побоище на
Д ону положили на него яркий отблеск Александра Н е в ­
ского, и летопись с зам етным подъемом духа говорит
о н е м » 6.
Что именно говорит? Что был князь Д митрий «кре­
пок и мужествен, и телом велик и широк, и плечист...
и взором ж е дивен зело». И еще говорит о его челове­

7
ческих качествах, таких, ка к «твердость духа» и
«решительность», «рассудительность» и «открытость».
П о м ы сл ам и «чистый» и «поступками отважны й», вели­
кий князь, у знаем мы из летописи, «мало говорил, а
разум ел много», все важ н ы е «духовные книги в сердце
своем носил», с пародом ж и л «единой д обр о д ете л ью » 7.
Н равственная полноценность Д м и трия Донского, его
ж и вы е и притягательные черты, воплотившие народную
мечту о полноправном человеке, привлекли и одухотво­
рили в дальнейш ем самых р азны х художников слова.
Вслед за Софонием Р язан ц ем и Епифанием Премудры м
в ыразительную «похвальную речь» о мужестве и стой­
кости Д м и тр ия Д онского с к а за л Ломоносов в своей т р а ­
гедии «Темира и Селим», где согласно «кратком у и зъ ­
яснению» автора «изображ ается стихотворным вым ыс­
лом позорная погибель гордого М ам ая, ц ар я
татарского», ка к он, «будучи побежден храбростью
московского государя, великого князя Д м и тр и я И о ан н о­
вича на Дону, у б е ж а л с четырьмя князьям и своими в
Крым , в город К афу, и там убит от своих».
Д м и трий Донской, в изображ ении Л омоносова,— в
высшей степени сам обы тн ая русская натура, беззаветно­
дерзн овенн ая и п рям ая, з ак л ю ч аю щ ая в себе подлинный
эквивален т героического «досельного времени». Храбрец
и умница, московский князь, по Ломоносову, п редварил
колоссальную фигуру Петра, своим славн ы м деянием
соверш ил рывок в будущее.
Н ац и о н ал ьн ая самородность Д м и три я Донского д ал а
«душевный простор» (слова известного литературного
критика И. Киреевского (1806— 1856) музе Д е р ж а в и н а
и К ар ам зи н а, воспевших свящ енные страницы нашей
истории. Современник П уш кина Н. Языков писал в
«Песни б ар д а во время влады чества тата р в России»:
« Р у к а свободного сильнее руки, измученной ярмом» — и
вопрош ал: «Где ж е искать вдохновения, к а к не в тех
веках, когда люди ср а ж а л и с ь за свободу и отличались
собственным х а р а к т е р о м ? » 8.
Вольнолюбивой, способной к самопож ертвованию
натурой Д м и тр и я Д онского был пленен Рылеев. В
1822 году он написал о нем свою знаменитую думу и
вскоре прочел ее в «Вольном обществе любителей рус­
ской словесности». Московский князь у Р ы л еев а отп рав ­
л яе тся на Куликово поле д л я того, чтобы отстоять против
т а т а р «святую праотцев свободу», «священные п р ава
г р аж д а н » . Ч ерп ая подробности из «Истории государства

8
Российского» Н. М. К ар ам зи н а, Р ы леев не ушел в исто­
рию от действительности, а еще гл убж е сошелся с ней,
с ее тираноборческим настроем.
П омчался хан в глухие степи,
За ним — шумящим враном страх;
Расторгнул русский рабства цепи
И встал на вражеских костях!..
События Куликовской битвы и Д м и трий Донской с
его силой духа и независимостью вы звали благотворный
отзвук в душе юного Лермонтова. В д р а м е «Странный
человек» (1831) один из героев вопрошает: «Господа!
К огда-то русские будут русскими?» — и пред лагает пуб­
лике «продвинуться назад», в героическое куликовское
прошлое, чтобы там «просветиться и образоваться сно­
ва»...
Основательность личности Д м и три я Иоанновича, во­
плотившего в себе «разнообразны е заветные преданья»,
з а х в ати л а Пуш кина. «Тень С вятослава скитается невос­
п етая,— вспоминал он в ф еврале 1828 года слова
Н. И. Гнедича и д о б а вл я л : — А В ладимир? А М стислав?
А Донской? А П о ж арски й ? История народ? п р и н ад л е­
ж и т поэту».
В библиотеке П уш кина сохранилась книга И. М. С не­
гирева * «Древнее ск азан и е о победе великого князя
Д м и три я И оанновича Д онского над М ам аем » с помет­
ками поэта и план его собственного предполагаемого
исследования «Песнь о побоище М амаеве». Н ем ал о
мест, красноречиво говорящ их о том, с какой пристал ь­
ностью и заинтересованностью в гл я д ы в ал ся Пушкин в
волнующий п ам ятни к старины — победу русских над т а ­
та р а м и ,— и в его стихах. В «Езерском» (1832), нап ри ­
мер, вспоминая родословную своих предков, Пушкин
воспроизводит картину долгож данного и праведного
«урока русских» с тем простодушным достоинством и
удовлетворением, которые позволяю т беглым ф ак там
его родословной превратиться в «живую воду» истории:
... При К алке
Один из них был схвачен в свалке
А там раздавлен, как комар,
Задам и тяж ким и татар.
З ат о со славой, хоть с уроном,
Другой Езерский, Елизар,

* И ван М атвеевич Снегирев (1793— 1868) — цензор, историк,


этнограф, фольклорист, профессор Московского университета. И з­
вестный противник А. С. Пушкина.

9
Упился кровию татар
М еж ду Непрядвою и Доном,
Ударя с тылу в кучу их
С друж иной суздальцев своих.

Д митрий Донской, Петр Первый, Отечественная вой­


на 1812 года — невиданная концентрация народного
духа, по заклю чению Пуш кина. Поэт писал: «Клянусь
честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить
отечество или иметь другую историю, кроме истории н а­
ших предков, такой, какой нам бог ее д а л » 9.
Истоки русского народного самосознания видел в
Д митрии Донском и Белинский. Во «В згляд е на русскую
литературу 1846 года», решительно осп ари вая тех, кто
пытался объявить смиренномудрие «выражением русской
национальности», критик отмечал: «Удельный период
наш отличается скорее гордынею и драчливостью , н еж е­
ли смирением... Иоанн К али та был хитер, а не смирен;
Симеон д а ж е прозван был «гордым», а эти князья были
первоначальниками силы Московского царства. Д митрий
Д онской мечом, а не смирением п р ед сказал т ата р ам
конец их владычества».
Д митрий Донской и его время в XIX столетии — не­
сомненное воплощение утверж даю щ ей силы. Из К уликов­
ской битвы, к а к из общего корня, произросли самы е
зрелы е граж д а н с ки е идеи славяноф и лов и западников,
революционных демократов и борцов «Народной воли»,
Д остоевского и Толстого... Но эпического осмысления
этой «праведной и благородной эпохи» (К ар ам зи н)
прошлый век не дал. Трагедию О зерова о Д митрии
Иоанновиче Белинский оценил как чрезвычайно «наду­
тую» и «нарочитую», а повесть некоего И. Г. «Дм. Ив.
Донской, или У ж асное мамаевское побоище» ка к
«плохую выборку из «Истории» К ар ам зи н а, р а зу к р аш е н ­
ную фрнзурными взгл яд ам и и фризурным слогом». Не
стали серьезным историко-литературным явлением и
такие произведения, как «К артинки русской жизни
XIV века» Д . Аверкиева (1864), «М ам аево побоище»
Д. М ордовцева (1881), «К нязь Д митрий Донской»
А. Арсеньева (1892), «Черты из ж изн и Д м и три я Д о н ­
ского» М. Чистякова (1900), за внешним колоритом и
повторением общеизвестного не таящ и е ни значительных
гуманистических идей, ни рельефных хар актеров 10.
П ричина? Она, очевидно, в том, что не «пристал мо­
мент» взглянуть на великие исторические события «сни­
зу» (П и сарев ). «Исторический роман,— писал пронпца-

10
тельно Д о бролю бов,— является в то время, когда наро д ­
ное сознание о б р ащ ается к воспоминаниям прошедшей
своей ж и зн и,— под влиянием того ж е направления, при
котором разви ваю тся и сами исторические исследова­
ния...» п .
Яркой страницей, предварившей появление разв ерн у­
того художественно-исторического полотна о К у л ик ов­
ской эпопее, явился Д м и трий Донской у Блока. Ц икл
«Н а поле Куликовом», созданный в 1908 году, поэт со­
проводил следующим примечанием: «К уликовская битва
принадлежит... к символическим событиям русской исто­
рии. Таким событиям суж дено возвращение. Р а з г а д к а
их еще впереди».
М ироощущение Б л о к а проступает у ж е в первом сти­
хотворении этого цикла — « Р ека раскинулась...», где он
стремится понять свою родину, величественно-эмоцио-
нальный образ которой в его сознании прочно связан с
легендарной победой:
И вечный бой! Покой нам только снится
Сквозь кровь и пыль...
Л етит, летит степная кобылица
И мнет ковыль...
Во втором и третьем стихотворениях ц икла Бл ок
всем существом своим вслушивается в тревожный гул
К уликова поля и у л ав л и в ае т в нем музыку своего врем е­
ни. М ысль о княж еской рати, знаю щей «искушение
азиатчины», сливается у него с мыслью о современной
России, знаю щ ей искушение декадентства, эсеровщины
(см. «Записны е книжки» п оэта), и рож д ает предчувствие
горькое и мужественное: «Я не первый воин, не послед­
ний, долго будет родина больна...»
О ткуда это жестокое знание? В статье « Н арод и ин­
теллигенция» Б л о к р азъясняет: русский стан Д м и трия
Донского — это «полуторастамиллионный народ», неисчи­
слимы е силы которого пока еще пребываю т в бездейст­
вии, а «враж еский стан поганой орды» — это «несколько
сот тысяч» интеллигентов, самодовольно-пош лых в своем
«избранническом» самомнении.
П оэт проводит историческую аналогию: «Среди сотен
тысяч происходит торопливое брожение, непрестанная
смена направлений, настроений, боевых знамен. Н а д го­
родом стоит гул, в котором не разоб р аться и опытному
слуху; такой гул, какой стоял над татарски м с.таном в
ночь перед Куликовской битвой... Среди д есятка м и ллио­
нов царствую т к а к будто сон и тишина, однако за п л а к а л

11
воевода Боброк, припав ухом к земле: он услы ш ал, к а к
неутешно плачет вдовица, к а к мать бьется о стремя сы ­
на. Н а д русским станом п олы хала д а л е к а я и зл овещ ая
зарн и ца» 12.
Нет ли в этой п арал л ел и н атяж ки ? Б л о к еще и еще
раз вгляды вается в «связь времен» и рассеивает сом не­
ния: н атяж ки никакой, все обстоит действительно так.
Золотоордынский у к л а д нес самое страш ное — нацио­
нальное разобщ ение. Н иконовская летопись (1367) горь­
ко сетует на то, что члены « ад ам о ва племени» под
воздействием иноплеменников «друг на друга враж дую т,
и ненавидят, и грызут, и кусают». Толпы чингизидов з а ­
р а ж а л и своею корыстью и развращ енностью верхушки
в отдельных русских княж ествах, толкали «братьев с л а ­
вян» на путь взаимной неприязни. З а словами Б л о к а о
«роковой черте», существующей м еж д у «верхушкой и
тьмой», встает трагедия России, о слож н ен н ая тем, что
многие ее сыны, обладавш и е первоначально «бесконечно
высокими свойствами», потом их рассеяли, растеряли.
Сонмище этих велеречивых «расточителей слов», « п р ед а­
телей в жизни и друж б е» теперь д ав ит на мысли и чувст­
ва поэта, вы зы вает брезгливое: «...душе противны вы, к а к
гробы...»
Р а с с м а тр и в а я Куликовский цикл, современный лите­
ратуровед И. К ру к пишет: «В згляды Б л о к а на народ и
интеллигенцию не отличались ни четкостью, ни глубиной.
Ч асто они были односторонними, а то и просто н аи в­
ными» 13.
Нет смысла оспаривать спокойную «убежденность»
И. К рука. Д о нас д ош л а и более х л есткая и нтерпрета­
ция Куликовского цикла, д ан н а я в 20-е годы критиком
П. Коганом: «Это мистицизм, обнаж ивш ий свои я з в ы » 14.
О днако всем сколько-нибудь знаком ы м с творчеством
поэта известно: интеллигенцию Б л о к никогда не воспри­
нимал ка к нечто монолитное, он ее «членил». В ноябре
1908 года поэт писал матери: «Чем ближ е человек к
народу (Менделеев, Горький, Толстой), тем яростнее он
ненавидит интеллигенцию». Н енависть к какой интелли­
генции здесь имеется в виду? Ну, конечно же, к той, что
со д е р ж а л а в своей душе гнет «темного», «ханского», к
которой поэт подобрал такие определения, ка к «невер­
ная», «безродная», «продаж ная».
В драматической поэме «Песня судьбы» главный ге­
рой Герман (искания которого носят автобиографический
хар а ктер ) говорит: «Помню страшный день Куликовской

12
битвы... К огда первые пали мертвыми чернец и татарин,
рати сшиблись... А св еж ее войско весь день до лж но бы ­
ло сидеть в засаде, только смотреть, и плакать, и р в ат ь ­
ся в битву... И воевода повторял, остерегая: рано еще, не
н астал наш час... Вот зачем я не сплю ночей: я ж д у
всем сердцем того, кто придет и скаж ет: «Пробил твой
час! Пора!»
Переполненный «муками своей родины», герой Б л о к а
готов отдать свою ж и зн ь во имя того, чтобы очистить
родную землю от «зачерепевшей лавы » дельцов «мел­
кого духа», действующих под диктовку «содомской си­
лы». Его свящ ен ная ненависть к «миру компромисса»,
«душевному двойничеству», «окрыленной пустоте» испол­
нена исторического предощущения и понятна нам. О б р а ­
щенная в грядущ ий день, она проясняет глубокую
«предначертанность» поистине вещих строк К уликовско­
го цикла:
З а Н епрядвой лебеди кричали,
И опять, опять они кричат...

В 1939 году, когда у нас уж е сущ ествовал подлинный


и высокохудожественный исторический роман, с повестью
« Н а поле Куликовом» выступил Вас. К удаш ев, чутко у л о ­
вивший за Непрядвой встревоженно-предостерегающ ий
крик лебедей. П олож и в в основу сю ж ета сведения из рус­
ской летописной историографии, писатель откликнулся
на тягу читателя к многоговорящему и воодуш евляю щ е­
му опыту нашего прошлого. Тему исторической битвы он
соп рягает в повести с темой битвы за новую Россию, за
нового социалистического человека. Героев произведе­
ния — колхозного б ригадира Егора Чукина, тр ак тор и с­
тов Х аритона Зубкова, Сеню Д ы м о в а — глубоко волну­
ют холмы и курганы К уликова поля, хран ящ ие в своей
п ам яти славный подвиг великороссов. Г л яд я на п а м я т ­
ник грозной Куликовской битвы — позолоченный купол
со сверкаю щ им крестом и клинком-полумесяцем, они
с л ы ш а т символический зов Д м и трия Донского: «Встанем
з а отечество! Умершие днесь родятся в ж изнь вечную!
Я пойду с вами впереди!», который д л я них вскоре п ре­
врати лся в суровую реальность, в долг, в высший н равст­
венный закон.
В конце 1940 года отдельным изданием вы ш ла в свет
повесть М. Езерского «Дмитрий Донской», где автор
предпринял попытку п оказать предельную общность
устремлений московского князя и русского народа, под­

13
нявшегося на защ иту своего Отечества. Д митрий И в ан о ­
вич в освещении М. Езерского — заверш енны й истори­
ческий характер. «Русь д о л ж н а быть защ ищ ен а, и эта
за щ и т а не он, великий князь, и не подручные князя, а
русский народ, грудью вставший за родину»,— пишет а в ­
тор. Многое в Д онском впечатляет: его демократизм, це­
леустремленность, вдумчивость. О д н ако о б р азу князя,
нарисованному М. Езерским, вредит романтическая
приподнятость, св яза н н а я с пафосом явно преувеличенно-
беллетризованного народолю бия Д митрия...
В начале 1941 года в ж у р н ал е « К р асн ая новь» был
опубликован роман С. Бородина «Д митрий Донской»,
с р а зу ставший заметной вехой в духовной жизни нашего
общества. В печатляю щ ие исторические пар ал л ел и с со­
бытиями, переж иваемы ми всем советским народом, при­
д ал и ему силу мощного эмоционального зар я д а . П озж е,
в статье «П рош лое — настоящее», писатель следую щим
образом пояснил, почему его выбор пал тогда именно на
время Д м и трия Донского: «Н аш а стран а за свою исто­
рию триж ды принимала на себя и о т р а ж а л а удары т а к
н азы ваем ы х покорителей мира. В преддверии третьего
нашествия у меня и возникла необходимость п оказать
современному читателю эпизод истории, который внушил
бы ему чувство благородной гордости за прошлое своей
страны, чувство, не лишнее в годину испытаний» 15.
Поставив эпиграфом к роману пламенный клич из
«С лова о полку Игореве»: «Б рати е и дружино! Л уц е ж ь
потяту быти, неже полонему быти...», С. Бородин совмес­
тил в сознании читателя ранние исторические пласты с
тем, чтобы вдохновить его заветным опытом нашей исто­
рии, приобщить к великим о б р азам героического прош ­
лого. Глубокое патриотическое чувство, заключенное в
сл о вах деда Михейши, одного из персонаж ей романа:
«Незримо, непостижимо дело каждого, но неси свою к а п ­
лю. Зем лю свою лю би»,— вытекает из общего ху дож ест­
венного строя великого П ам ятн и ка и «завязы вает» в один
узел самы х разны х людей в «Донском» — от князя
Д м и три я Ивановича до бездомного бродяги К ирилла
Бороды.
Вокруг Д м и три я Д онского концентрируется все сю ­
ж етное действие романа С. Бородина, ка к бы п оды тож и ­
ваю щ его многовековое осмысление русской литературой
деятельности кн язя московского, «вскипевшей славою »,
и его нравственного облика. «В роман,— рассказы вает
писатель,—■вош ла только незначительная д о л я освоенно­

14
го мною м атери ал а, который охваты вал примерно по­
лувековой период. П о нескольку раз я перечитывал л е ­
тописные хроники и «Задонщину», «Историю государства
Российского» К а р а м з и н а и трагедию его современника
Озерова...» 16.
Д митрий Донской у С. Бородина по масш табу своей
личности — двигатель истории, а не ее спутник. С д е р ж а н ­
ный и решительный, он знает «одной лишь думы
власть» — освобождение родины. «Кто из нас ж ив будет,
блюдите родину,— говорит он, о б р ащ а ясь к защ итникам
отчизны.— Кто падет, о вдовах и о сиротах не печалуй-
тесь — ж ивы е из нас опекут их. А я, коли паду, поручаю
вам блюсти свечу великого нашего д ел а — крепление
Руси. Храните той свечи пламень... Не бойтесь смерти,
бойтесь п ораж ени я — оно и смерть нам несет и б ессла­
вие».
В русской историографии во в згл яд е на Д м и три я
Донского нет абсолютного тождества. Н. И. Костомаров
(1817— 1885) в «Русской истории в ж изнеописаниях ее
главнейш их деятелей» полагает, что натуре Донского
было свойственно «смешение отваги с нерешительностью,
храбрости с трусостью, у м а с бестактностью, прямодуш ия
с к о в а р с т в о м » 17. Н а чем основываются эти суж дения
историка? Н а некоторых вари ан тах «Повести о М а м а е ­
вом побоище», рассказы в аю щ их о том, что князь Д м и т ­
рий накануне битвы с тата р ам и отдал свои доспехи б ли ­
ж а й ш ем у соратнику М ихаилу Бренку, а сам облачился
в од еж ду простого воина. «Такое переряж и вани е,—-ут­
в ер ж д ае т Н. И. Костомаров,— могло быть только из тр у ­
сости, с целью подставить на место себя другого, во
и збеж ан и е опасности, грозившей великому князю, кото­
рого черное зн ам я и особая о д еж д а отличали от д р у ­
гих» 18.
С. Бородин опровергает это истолкование историка.
О п и раясь на Никоновскую летопись и целый р яд с к а з а ­
ний о Донском, писатель переодеванию князя придает
символический смысл: Д митрий Иванович, облачившись
в холщовую рубаху и штаны, ка к бы единится с ратн и ­
ками, становится частицей общего. «Так я никогда не
паду, доколе есть войско»,— разм ы ш ля ет князь москов­
ский, крепко сж и м а я в руках «простое» оружие. И вои­
ны, следующие за ним, вскоре теряю т его из вида: «...то
там , к а зал ось им, мелькнул его шлем, то в ином месте».
« К аж д ы й воин мог ока зат ь ся Д м и трием — т а к еще до
битвы он стал бессмертным...» — зак л ю ч ае т С. Бородин.

15
Д митрий Донской в романе поддерж ивает право
старш их судить о том, что д ел аю т он и его люди. Эта
нравственная черта в нем прогрессивна и в аж н а. З а с л о ­
вами князя: «Н адо все лучшее со всей Руси в Москву
брать» откры вается мудрость опыта предшествующ их по­
к о л е н и й — отца, деда, п радеда, научивших его ценить
прошлое. Наделенны й таким ярким свойством русской
натуры, к а к исповедальность, Д м и трий Иванович стре­
мится быть понятным соотчичам, раствориться в лю дском
потоке. «Братья, двинемся вкупе. Вместе победим либо
падем вместе»,— призы вает он, подчеркивая н ер азр ы в ­
ность своей связи с родным народом, счастье которого —
его счастье.
В романе убедительно воспроизведены непочатые
силы русского народа, его удаль, ширь, ум, т а л а н т л и ­
вость. Игумен подмосковного монастыря Сергий Р а д о ­
нежский и воевода Боброк, боярин Тютчев и тарусский
князь Федор, И ван Гартоправ и К ирилл Бор од а нарисо­
ваны автором ка к люди, достойные былинного эпоса. Их
мировосприятие в ы р а ж а е т простой русский человек
Клим, присланный к Олегу Р язан ск о м у д ля переговоров
о выступлении против М ам ая, когда в ответ на отказ-
обиду князя: «Забы л , ка к М осква нас била?» бросает
многозначительно: « За дело били, за русское дело били».
Духовную мощь народа, охваченного единым патри о ­
тическим порывом, С. Бородин зап еч атл ел и в об разе
войска-орла, отстоявшего дорогую сердцу каж дого руси­
ча отчизну и опрокинувшего хищное М ам аево воинство.
В реш ающ ий миг Куликовской битвы, израненный, но
по-прежнему могучий, этот орел мчится «над полями, где
ещ е днем стояли спокойные станы, по горячей золе ноч­
ных костров, по опрокинутым телегам обозов, мимо ки­
нувшихся в леса табунов, мимо орущих, обезумевших
людей, давя и сеча их...».
Выступающий символом воинской доблести и об щ е­
народной монолитности, образ войска-орла не вымыш лен
автором, а взят из жизни, из практики Д м и трия Д о н с к о ­
го и его соратников, прибегнувших к своеобразному бое­
вому порядку при реш аю щ ем сраж ении с Ордой.
«Р ом ан С. Бородина «Д митрий Донской»,— отмечала
«П р а вд а» 2 мая 1942 года,— тал а н тл и ва я, умная, боевая
и поэтическая книга о славной освободительной войне
русского народа с татаро-монгольскими завоевателям и.
Бессмертный подвиг собирателя и защ итн и ка русской
земли, одного из наших великих п р е д к о в —-Д м итрия
16
Д онского вдохновляет советских воинов в их великой ос­
вободительной войне против немецко-фашистских пора­
ботителей».
П осле появления ф ундаментальных трудов, посвящ ен­
ных проблемам формирования русской национальной
государственности: «О бразование русского национально­
го государства» В. М авродин а (1941), «Борьба Руси за
создание своего государства» Б. Грекова (1942), «И сто­
рия С С С Р от древнейш их времен до середины XV века»
К. Бази л еви ча (1944), «Н ачал о возвышения Москвы»
М. Тихомирова (1944), «О бразование русского ц ен трали ­
зованного государства XIV— XV вв.» П. Смирнова
( 1 9 4 6 ) — развернутую художественную интерпретацию
эпохи Д м и три я Д онского д ал М. Рапов. П редпослав
своему роману «Зори над Русью» п одзаголовок «Повесть
лет, приведших Русь на К уликово поле», автор воспро­
извел детство, отрочество и годы княж ения Д м и трия
Ивановича в историческом контексте, в соотнесенности с
ж изнью других удельных русских князей и правителей
Орды. Творческим стерж нем ром ана стали духовный
рост, нравственное возвышение московского кн язя и тех
русских людей, что в финале пришли с ним на К уликово
поле. Исходя из важнейш их идейно-тематических и хр о­
нологических моментов, М. Рап ов разд ел и л романный
м атери ал на две части: «Новые люди» и «Каменный
град», где с необходимой полнотой исторически «объяс­
нил» успех русских в Куликовском сражении.
В романе сильно ощутимо историко-познавательное
начало. Я зык удачно тонирован краскам и XIV века.
Однако автор не уберегся от слащ авости н сентимен­
тальной дем ократизации действия, определенной и деал и ­
зации ряд а исторических лиц. Поэтому, несмотря на в ы ­
разительность отдельных картин и щедрость историче­
ских подробностей, «Зори над Русыо» стали лиш ь пере­
ходным этапом в художественном исследовании периода
становления независимого русского государства.
И зы скан ия М. Р а п о в а были продолжены В. К арга-
ловым, чью повесть «У истоков России» подготовило само
развитие нашей исторической прозы. И дело здесь не
только в том, что до нее у нас не было произведений,
раскры ваю щ и х ратоборческий подвиг кн язя Д ан ии ла,
прад ед а Д м и тр ия Донского, поднявшего московский
стяг на невиданную до сих пор высоту. Просто в наши
дни все настоятельнее ощ ущ ается необходимость осмыс­
ления предыстории Куликовской битвы, «загадки Р о с ­
сии» в предшествовавшую этой битве эпоху, той страни ­
цы в истории зем ли русской, когда М осква встала во
главе великого народа, не утратившего своего единства
и национальной самобытности ни под тяж к и м бременем
ордынским, ни в кровавой неразберихе княж еских усо­
биц.
Путь к Д ан и и л у М о с к о в с к о м у , предтече Д м и трия
Донского, д ля В. К ар г ал о в а пролегает через историко-
литературны е памятники, романы «Д митрий Донской» и
«Зори над Русью», а т а к ж е его собственные исследования
«М осковская Русь в советской художественной л и т е р а ­
туре», «Д ревняя Русь в советской художественной л и т е ­
ратуре», исторические повести «Колумб Востока», «Ч ер­
ные стрелы вятича», «Русский щ и т » —-результат неот­
ступных и нап ряж енн ы х раздумий автора о русской
истории и русском человеке.
Н еизменно оставаясь на почве строго исторических
фактов, В. К ар га л о в не сбивается в повести на сп равоч­
ное описание того или иного исторического лиц а или
явления, а обстоятельно воссоздает их, т а к сказать, тво­
рит типические характер ы в типических обстоятельствах.
Силой «художественного изложения» он воскреш ает и
бревенчатую многоголосую Москву, и многострадальный
П ер еяславл ь, и гордый В ладимир, и обитающий там р а з ­
нообразный люд: воевод, тиунов, мытников, медоваров,
зем лепаш цев с их извечной ненавистью к притеснителям-
ордынцам, и зловещ ие происки Д икого поля, постоянно
угрож авш его русским землям.
И з народного гнева, неизбывной любви русского че­
ловека к свободе и глубокого патриотического чувства
вы растает в повести хар актер князя московского Д а н и и ­
ла Александровича, воплотившего «кодекс чести» своего
времени. Он возглавляет единение удельных княж еств
именно потому, что всей душой проникается лиш ениями
и бедами народа, ощ ущ ает его боль, к а к свою собствен­
ную, подобно лю бому смерду или мизинному ж ителю
самого глухого угла. П риводя в одной из глав грустный
перечень тех простых человеческих благ, которыми о к а ­
зал с я обделен герой, неустанно у тверж д авш и й правое
дело «крепления» Руси и ее освобождения от иноплемен­
ного гнета, автор пишет: «Д аниил Александрович твердо
зн ал, что, если бы было возмож но повторить жизненный
путь, он вы брал бы у ж е пройденный им». В трактовке
В. К аргаловы м о б р аза князя здесь центральный пункт. В
результате дальновидны х и планомерных действий Д а ­

18
ниила Александровича обозначилось и возвысилось
Московское княжество, подлинная роль которого п роя­
снится много спустя, когда наследники е г о —-Юрий Д а ­
ниилович, Иван К алита, Д митрий Донской — сокруш ат
татаро-монголов и соберут все удельные земли в одну
д ерж аву, имя которой станет — Россия.
К нязь Д ан ии л у В. К ар г ал о в а не отдален от нас то л ­
щей лет, и это в нем самое притягательное. Войдя в
повесть пятнадцатилетним юношей, прямым и ясным, он
через всю жизнь проносит главную заповедь В ладим и ра
М ономаха, завещ ан ную ему его отцом: «П онуж дайся че­
рез нехотенье на добры е дела». Д ан ии л Александрович
не приспосабливается к неправде, сторонится запутанны х
троп междоусобицы, у тв ер ж д ает неискоренимость б лаго­
родства перед лицом хитроумных сделок и предательств.
Д л я него самое неправедное и низкое — осквернить свой
меч кровью своих ж е русских людей. Во время похода
на Р язан ск у ю землю, заполненную пришлыми ор д ы н ц а­
ми, Д ан и и л больше всего заботится о том, чтобы не было
братского кровопролития, чтобы люди поняли: он — «не
честолюбец, не с тя ж ате л ь чужих княжений, но б олель­
щик за родную землю». Его верность слову — не э лем ен ­
тар н ая прямолинейность упрощенного о б р а за мысли, а
серьезная и строгая однозначность в отношении к сам ом у
существу бытия. П р и зв ав под московские знамена вот-
чинников-соседей,он остается сн и м и до конца, ибо знает,
что тот, кто л иш ается «доверия лю дей,— лиш ается
всего»...
По долговременным свойствам своей души Д ан ии л у
В. К а р га л о в а — фигура поучительная, осязаем ая, поз­
во л яю щ ая увидеть ж и вы е черты Д м и тр и я Донского.
Полнота его о б раза особенно проступает в финале, где
многотрудная ж и зн ь героя заверш ается с предельной
естественностью, совершенно неоспоримой и неотрази­
мой. Л ю ди, собравшиеся возле постели умираю щ его п р а ­
вителя, ж д ал и от него последнее вещее слово. «Но не о
божьей благодати, не о смирении перед грядущ им с т р а ш ­
ным судом и д а ж е не о будущих княж еских заб отах с к а ­
з ал последнее слово Д ан и и л : «Грачи... Грачи п рилете­
ли... Н а гнезда садятся... Д р у ж н а я весна... Д л я земли
хорошо... С хлебом будем... С хлебом...»
Антиподом Д ан и и л а Московского выступает в повести
Андрей Городецкий, олицетворяю щий мрачную силу,
толкавш ую Русь в пучину зависимости. Автор скрупу­
лезно исследует анатом ию враж ды , исповедуемую князем
19
Городецким. П оборник честолюбивых планов, он плетет
сети заговоров против П е р еяс л а вл я и В ладим и ра, М оск­
вы и Твери, уверенный, что удельные властители живут
наособицу, не способны к единению. «Перевертыш» —
н азы вает его Д ан и и л Московский, н аблю дая, с какой
ловкостью князь Андрей манипулирует судьбами тысяч
лю дей при помощи хана и его мурз. Самое страш ное в
Андрее Городецком — не претензии на первенство, а его
ан ти народн ая сущность.
Н а р о д отвергает поборника зл а, ка к нечто органи­
чески чуждое и враж д еб н ое — вот тот подтекст в по­
вести, который придает необходимый оттенок всем по­
мы слам и поступкам князя Городецкого, предварившего
О лега Рязанского.
В числе сил, образую щ их сю ж етное пространство
повести В. К ар гал о в а, нельзя не н азв ать и такую силу,
к а к устойчивость нравственной природы русского чело­
века. В самом деле, семь веков минуло, а наш и современ­
ники во многом д у м аю т и чувствуют т а к же, ка к д ум али
и чувствовали князья и воеводы, смерды и дружинники,
ж и вш и е в конце X I I I — н ачале XIV века. К огда Д митрий
П ереяславски й по поводу участившихся вояжей Андрея
Городецкого в Орду бросает презрительно: «Кому рус­
ский мед не по душе, а кому бесовский напиток к у ­
мыс!» — мы легко присоединяемся к его гневу: низость и
бесчестность — особенно по отношению к Родине — ни­
какие формации не способны преобразовать в доблесть.
Ощ ущ ение общности, «согласия» современности и той
дал екой поры проступают и в страстном призыве Д а н и и ­
ла, обращ енном к племяннику И вану во время их тайной
встречи: «Запомни накрепко: в одиночку... не выстоять!
В единении спасение!.. Д р у ж б у тебе пред лагает Москва.
Н е отталкивай ее!..» Н езыблемость опыта наших предков
видна и в том, что они сумели поставить такие вопросы,
которые и поныне остаются открытыми. Н априм ер, един­
ства с л о е э и д ела, свободы выбора, здравого смысла,
милосердия, совести...
Многое пристально разглядев и внимательно обдумав,
В. К аргал о в в конце повести, думается, все ж е допустил
сбой, растерялся перед таким сложны м этапом нашей
истории, как деятельность И ван а Калиты. М ладш ий сын
Д ан и и л а и зо бр аж ен им в явно преднамеренны х к р а с ­
к а х — «злыднем», «упрямцем», «сумкой с деньгами»
и т. д. Н еуж то именно таким был в юности человек, по лу­
чивший потом имя «первого собирателя земли русской»?

20
П роб л ем а непростая, треб ую щ ая изучения и, конечно
же, освоения уж е имеющегося опыта...
В 1966 году в повести «Русь зал есск ая» 19 Борис Ту-
масов изобразил И ван а К али ту ка к человека, н ад ел ен ­
ного подлинно государственным умом и прозорливостью.
Своеобразие И в ан а Д ан ии ловича автор справедливо
усмотрел в его творческом потенциале, способности
создавать новые формы единения Руси. «При Иване Д а ­
нииловиче,— свидетельствует прозаик,— выросли в л а д е ­
ния Москвы. Кто из князей добром отписал К алите свои
города и села... А кому из князей и деньги ссуж ал, дабы
по смерти его удел к М оскве отошел...»
В идейном контексте повести особенно значителен
эпилог, переносящий действие в 1380 год, в московские
палаты Д м и трия Ивановича, где великий князь говорит
воеводе Боброку, собравш ему большое пешее и конное
воинство: «Денег хватит. Со времен деда Калиты... на
то суму копим. И ныне настал а пора посчитаться за все
обиды, кои еще от времени Б ат ы я терпим». Этот р азг о ­
вор откры вает читателю подлинную высоту личности
И в ан а Калиты.
Д етал ьну ю расш ифровку удачно обозначенной Б. Ту-
масовым высоты русского «державного человека» полто­
ра десятилетия спустя осуществил Д . Б ал а ш о в , с новой
точки -зрения вглядевш ийся в образ С обирателя и з а п е ­
чатлевший в нем черты, по существу, нашими п р о за и к а ­
ми мало разработанны е. При внешней, будто бы полной
подчиненности противнику, ворогу-супостату, И ван К а ­
лита в романе «Брем я власти» исключительно собран,
личностен, целенаправлен. Это созидатель, объединитель,
покровитель, твердо знаю щ ий, что будет и б о й , но для
этого следует повременить, н аб р ать ся сил, сплотить л ю ­
дей. возродить ж ивотворящ ий народный дух.
Эпическая полнота И в ан а К алиты в романе Д . Б а ­
л аш ов а в ы растает из многостороннего художественного
исследования эпохи, исторических обстоятельств н аро д ­
ного бытия. Автор воссоздает реальный облик народа,
который не только требовал дерзновенного духа от своих
правителей, но и сам был инициативен, решителен, отли­
чался непрерывной работой ума и сердца во имя великой
цели.
«Основа прочности жизни — предание»,— говорит
Иван К али та, приучая сына ценить скрепляю щ ую силу
преемственного опыта и то, что искать «отваги, р азу м е­
ния, величия надобно у всех, у всего народа русского»20.

21
Новым уровнем познания «развиваю щ егося челове­
ческого духа» отмечен и роман В. Л еб ед ев а «И ску п ле­
ние», и зо бр аж аю щ и й предкуликовскую обстановку на
Руси, ордынский кризис и единение «градов, княжеств,
лю дских душ» накануне грозного испытания. Личность,
народ, русская история — вот н еразъ един и м ая три ад а, к
которой нас постоянно во звр а щ ае т автор, п оказы вая,
что, только сохранив свою душу, народ сохранит и себя,
и свою судьбу.
«Силен русский народ,— с радостью говорит князь
Д м и трий в романе, з ак р еп л я я «старания» своего деда
И в ан а К алиты и отца И в ан а Красного.— Н едаром сл ы ш ­
но о нем, будто он, «что пах арь б лаж енны й — силы своей
до срока не в е д а е т » 21.
Восстановив первые шаги М осковского княж ества, со ­
временные прозаики помогли нам загл яну ть в глубину
России, прикоснуться к могучим и чистым истокам н аш е­
го исторического возрож дения и убедиться еще раз: про­
ш л о е — наш е ж и вое достояние, на которое мы вправе
активно притязать, чтобы лучше познать родословную и
«протяженного» русского человека, и своего Отечества.
Д м и трий Д онской и его время — наш е высшее и не-
преры ваю щ ееся начало. Отсюда в минуты сомнений и
тревог черпал силы стих Анны Ахматовой. «И К уликов­
ской битвой веют склоны могучей, победительной з е м ­
ли»,— проникновенно писала она в лирико-патетическом
фрагм енте «Воронеж». Отсюда исходил в своем понима­
нии вещей А. Сурков, отмечавший в поэтическом репор­
т а ж е 1942 года: «С К уликова старинного поля веет ветер
невиданных сеч». Отсюда шло развитие исторического
самосознания С. О рлова, чутко подытожившего в «Моно­
л оге воина с поля Куликова»: «К ак орда М а м а я качнется,
к а к мы л я ж е м костьми на поле, т а к Россия с нас и н ач ­
нется и вовек не кончится боле». Отсюда вел к р и ста л л и ­
зац и ю родного «исторического пространства» Н. Стар-
шинов: «Н еправда, все это неправда, не высохла, не з а ­
росла — она течет, моя Н епрядва, к а к шесть веков н а з а д
текла...» Отсюда откры лась глубина собственных корней
В. Сорокину: «Н епрядва, В ож а, Дон, Ока, вон бьется
Коловрат, вон — И горь и Невский, мы века, века отвагу
пронесли, не — иго!..»
П оэма «Д митрий Донской», откуда взяты выш еприве­
денны е строки,— одно из самы х продуманны х и самых
вы страданны х созданий В. Сорокина. Н а ш е великое про­
шлое поэтом рисуется не в одическом отдалении, а в л и ­

22
рической близи: автор д ает нам почувствовать и тепло
того незабы ваемого «сентябрьского рассвета», когда на
Куликовом поле русичи встретились с татарской «сте­
ной», и необоримую ярость русских «правдивых глаз,
прекрасных глаз», повергших М а м а я в ж а р и дрожь, и
тихую печаль берез-лебедей, оп лаки ваю щ и х «русских
соколов» после битвы. П р он и зан ная искреннейшей сынов­
ней лю бовью к родному и отчему, поэма В. Сорокина
содержит в себе приговор злобе, измене, безродности.
Слова поэта: «Своею матерью клянусь — отместь л у к а ­
вый дух безродья!» — вершина произведения, концентри­
рую щ ая духовный и гуманистический идеал автора.
О б р аз Д онского у В. Сорокина столь ж е лиричен, как
и образ Руси, величавой и милосердной славянки, «при­
ют открывшей добру». Он возникает из глубоких д у ш ев ­
ных переж иваний великого князя, из его сокровенных дум
о будущем «рода русского», из его отношения к едино-
верцам-русичам. М ироощущение Д м и тр и я Ивановича пи­
тает д ел а отцов. « Д олж ны мы ведать, народясь, Чудское
озеро и К алку, и Куликово поле тож!..»— разм ы ш ляет
он, н аходя точку опоры в отечественной истории, в опы ­
те своего народа. С вязь Донского с исконными н ачалам и
народной души органична, его взор в народной натуре
выделяет природно-глубокое, устойчивое: «Мы, русские,
нежней лозы, мы, русские, светлей слезы...» Его помыс­
лы благородны: под «знамя русское скорей», ка к бы «при­
звать богатырей...».
В. Сорокин не обходит в поэме «темных воронок»
истории: поэта волнуют р а з л а д меж ду своими, лакейство
перед иноверцами, недуг шкурничества, двойничество. Об
Олеге Р язан ском , предавшем Русь, он пишет с внутрен­
ним содроганием. Представш ий после битвы перед Д о н ­
ским, этот «тертый смутьян» им подается вывернутым
наизнанку: «Бледный, изнуренный, подавленный и поко­
ренный, Олег молчал, обросший, дикий, не черт, не чело­
в е к — двуликий!» Н а р о д в лице крестьянина-ополченца
К арп а клеймит князя Р язан ск о го как «труса», «ж алкого
пса», «р аб а м а м аев а огня» и выносит ему приговор: до
конца дней н адры ваться в «душевных терзаниях»...
В поэме голос народа и голос автора слиты. Горькое
откровение: «Мы в отчем доме не у дел!» — принадлеж ит
не только лю дям, но и поэту, испытываю щему психоло­
гическую нагрузку истории и своей эпохи. И, естественно,
поэту и лю дям принадлеж ит радость той силы, что осо­
знает себя в подвиге куликовских ратоборцев в эпилоге.

23
Так здравствуй, красная Москва,
К расна твоя от крови слава,
М уж ать России величаво,
Россия доблестью права!..22
Н а древнем валуне, вросшем в основание С то рож е­
вого холма, кто-то сдел ал надпись: «Ж и в ы е вам беско­
нечно должны...» П лам ен ное слово о поле Куликовом —
вещем поле России — благодарны й в к л а д потомков в по­
гаш ение этого долга. Именно на этом поле, ка к подчер­
кивалось в дни юбилейных торж еств (1980, август), «р о­
д и л ас ь наш а государственность, наш е национальное
самосознание, по сути дела, каж д ы й русский человек в
настоящ ем, прошлом, будущ ем...»23.

2
Д м и трий Д онской ка к полнокровный национальный
тип неизменно привлекал и Алексея Толстого. Но сам
он в поисках корней русского х а р а к т е р а обратился к д р у ­
гим историческим пластам — эпохе И в а н а Грозного, П е т ­
ра, граж данской войны 1918— 1920 годов.
Современные исследователи творчества А. Толсто­
г о — В. Щ ер б и н а,.С . Петров, А. Алпатов, В. Петелин —
безоговорочно вы деляю т аргументированность историче­
ских произведений писателя, полноту и правомерность его
исторической концепции. Приводимые ими д о к а з а т е л ь с т ­
ва весомы, выверены и в то ж е в р е м я — несколько н а ­
стойчивы, что ли... Д е л о в том, что историзм А. Толстого,
пронизанный пафосом безграничной признательности к
«родному» и подлинно ленинским духом познания ми­
нувшего, не требует ни особых пояснений, ни особых оп­
равданий. Это художественный историзм того склада,
который сам писатель н азв ал «естественным, к а к д ы х а ­
ние», и потому самое существенное в нем — ж и в а я поэ­
зия правды и любви, а не художественно-документиро­
ванное реконструирование былого.
Среди многочисленных поздравлений, полученных
Алексеем Толстым в дни юбилейных торж еств в ян варе
1933 года, наиболее дорогим д л я него о казал ось письмо
М. Горького из И талии. «Вы знаете, что я очень лю блю
и высоко ценю В аш большой, умный, веселый та л а н т,—
писал ю биляру Горький. — Д а , я воспринимаю его, т а ­
л а н т Ваш, именно к а к веселый, с эдакой искрой, с ост­
ренькой усмешечкой, но это качество его д л я меня где-
то на третьем месте, а преж де всего т а л а н т В аш — про­
24
сто б о л ь ш о й , н а с т о я щ и й , русский и, — по-
русски — умный, прекрасно чувствующий консерватизм,
скрытый во всех ходовых «истинах», умеющий хорошо
усмехаться над ними... Мне ещ е хочется с к азать Вам, что
Вы д л я меня, несмотря на В аш у четверть-вековую р а б о ­
ту, все еще «начинающий» и таковы м пребудете до кон­
ца д н е й » 24.
Горьковское суждение о том, что он всегда восприни­
мал и будет воспринимать А. Толстого к а к «русского,
прекрасно чувствующего консерватизм» и «начинаю щ е­
го», окры лило последнего. «Я был очень о брадован и
взволнован Вашим письмом,— отвечал Толстой Горькому,
в полной мере оценив тонкость высокой похвалы. —
В этот год я, ка к никогда, чувствую, что все еще впере­
ди, все еще н ачин ается...»25.
А. Толстой не ошибся: в последующее десятилетие
он заверш ил «Хождение по мукам», создал вторую книгу
романа «Петр I», драм атич ескую повесть «И ван Г ро з­
ный», « Р ассказы И в ан а С ударева» — произведения,
выразивш ие сердцевину его историко-философской кон ­
цепции и составившие ныне активный фонд советской
классики.
А. Толстой с первых творческих шагов осознал себя
человеком, ж ивущ им в «роковые и решительные» д ля
русского наро д а и русской истории годы. «Прошлого
нет, в настоящ ем издерзались, что ж е — тупик?» — по­
ставил он вопрос в статье «О нации и литературе»
(1907). И, обратив свой взор к реалиям народного бы­
тия, обозначил единственный путь творческого сам ообе­
спечения: «Я зык — душ а нации... Его нужно воссозда­
вать таким, чтобы в к аж д ом слове была поэма. Так бу­
дет, когда свяж утся представления современного челове­
ка и того, первобытного, который творил я зы к ...» 26.
Н а протяжении всей ж изни это отношение к «земле,
к солнцу и естественному русскому народному типу»
как к первооснове всего было д л я писателя доминирую ­
щим, заглавны м . « Н ар од идет путем подлинного искус­
ства»,— неоднократно повторял он, не без оснований по­
лагая, что у простого человека обращ ение со словом и
одухотвореннее, и экономнее, и природно-глубиннее, не­
ж ели у тех, кто зан ят поиском «абсолютных ценностей».
В противовес декадентским стилизованным интерпрета­
циям, гипнотизировавшим ч итателя «магией» простона­
родных речений, слад ко д у рм анящ и м и «водовертью и чер­
товщиной», А. Толстой у ж е в «Сорочьих сказках» зап еч ат­

25
лел в ж ивы х аллегориях ж и вы е омуты действительности,
такие черты исторической русской натуры, которые под­
черкивали ее внятность и открытость, мужество и отзы в­
чивость. «Они написаны не от ущ ерба человеческой д у ­
ши, а от и з б ы т к а » 27,-— зам етил по поводу толстовских
сказочных персонажей М. Волошин, покоренный их зе м ­
ной силой, внутренней чистотой чувств и искренностью.
Духом и плотью п р и н ад л еж а к тем художникам
слова, которые, по вы раж ению Достоевского, обладал и
способностью «вчувствоваться в народную мысль»,
А. Толстой с «жестокой правдивостью» (М. Горький)
воспроизвел то, что было чуждо народному творческому
сознанию: мир масок, гримас, протекционизма, нравст­
венного безъязычия, безлюбой любви и т. п. В рассказе
«Сатир» (1912) ироническое отношение писателя к « р а з­
рушительному эстетизму» наш ло выразительное о т р а ж е ­
ние в разговоре героини, убогой мещаночки-прилипалы,
с некоей поэтической знаменитостью, олицетворявшей
«новые веяния», а точнее, то, что А. Толстой назвал поз­
ж е «блевотным романтизмом», «литературой сам о ­
убийц», «историческим наростом».
«Алло,— ск а за л а Маша,-— пожалуйста, к телефону
Ю рия Бледного... Это Вы? Я читаю Ваш у книгу. Ваши
слова падают, как увядшие лепестки. Что? Моя н а р у ж ­
ность? Д а , я красивая. Г л аза? Г л аза большие, п олу за­
крытые. Что? Я лежу... на шелковой софе в подушках...
Д а , да, я одна... Я совсем разд ета, в комнате полумрак,
на мне ничего нет, только на груди ж е м ч у г...» 28.
«Талант д ается автору взаймы н а р о д о м » 29 — эта ус­
тановка писателя явилась продолжением лучших отече­
ственных демократических традиций. Самодовольно-
циничному А рцы баш ева: «Человек от природы подл» —
он противопоставил живое, солидаризирую щ ееся: «Че­
ловек, как раковина: снаруж и корявый и жесткий, при­
о т к р о е ш ь — внутри слизь, а в ней м атовая слеза — д р а ­
гоценность»30, обретя точку опоры в историческом соци­
ально-нравственном содерж ании русской жизни, в самой
природе русского неукротимого духа.
Примечательно, что А. Толстой как художник о к а з а л ­
ся к ассимиляции абсолютно невосприимчив. Он д ли те ль ­
ное время ж и л во Франции и в Германии, но страдал,
р ад ов ал ся и изливал душу по-русски. «Всю ж и зн ь со­
средоточить дома, а не в в е р т е п а х » 31 — такова была
ж а ж д а его натуры — взыскующей, до конца зах в ач ен ­
ной родным. «Детство Никиты», законченное под П а р и ­
26
жем, в этом плане не — «интеллигентская тоска по р од и ­
не», как считали некоторые исследователи, а у т в е р ж д е ­
ние корневого, протяженного, природно-человеческого,
возвращ ение к нему. «В смятении я оглядываюсь: д ей ст­
вительно ли Россия пустыня, кладбищ е, былое место?—
писал А. Толстой в предисловии к берлинскому изданию
«Хождения по мукам», подчеркивая свою кровную неот-
деленность от истоков. — Нет, среди могил я виж у м и л ­
лионы людей, изживш их самую горечь страдани я и не
отдавш их зем ли на расточение, души — мраку. Д а бу­
дет благословенно имя твое, Р усск ая З е м л я » 32.
По отношению к русской истории, сформировавшей
русский характер , у писателя интуиция была б есстраш ­
ная, первородная. М ощ ь его художнического р азум а з а ­
клю чалась не в способности к хитроумному в ар ь и р о в а­
нию исходными данными, не в скрупулезном ан ал и зе
минувшего. Отвлечение от застывшего м а т ер и ал а и п ре­
вращ ение его в активную память — вот что было даром
А. Толстого, его призванием и судьбой. В ы деляя в ж и з ­
ни нации переломные моменты, когда с особым разм ахом
проявлялись творческие силы народа, он прислуш ивался
к неслышимому — и слышал. П ри гл яд ы в ал ся к едва
различимом у — и видел. Н а рубеж е двух эпох, во в р е ­
мя революционных событий 1917 года, приступив к р а с ­
крытию «тайны» П е тр а Великого, этого сосредоточения
разнородных и перспективных национальных черт, А. Т о л ­
стой не только постепенно понял неоднозначного русско­
го человека, но и пред угад ал его эволюцию, то есть б у ­
дущий духовный облик.
В большинстве исторических полотен сокровенная
мысль худож ника о пределах русского человека и его
возможностях р азв и в а л ась путями очевидными, д а ж е н е­
оспоримыми. Н о их очевидность и неоспоримость стали
явными уж е потом, когда путь был пройден и выясни­
лось: «Петр I» — веха не только в творчестве А. Толсто­
го, но и во всей советской литературе. Тогда ж е логика
его художественных доводов легко оп ровергалась и верх
брали потоки хулы — нивелирующей и истребительной.
«Р еста вр а ц и я мережковщины», «Ш аг вперед, два —
назад», « Д ля кого сие?» — таким и были заголовки р а п ­
повской прессы той поры, усм атривавш ей в первой части
ро м ан а не что иное, ка к «метафизический винегрет из
случайно подобранных фактов и анекдотов», поэтизацию
«идеалистических в ы к л а д о к Ключевского», искусно з а ­

27
маскированную «контрреволюционную вылазку», «воз­
рождение в а р в а р с т в а » 33 и т. д.
И з нашего славного исторического прошлого, этой
плодоносной почвы, возникла и д ругая колоссальная ф и ­
гура — И в ан а Грозного, которую писатель в тяж к и е дни
войны вы звал д л я того, чтобы вооружить ею нашу «р ас­
свирепевшую совесть».
«Эпоха Грозного — это эпоха русского ренессанса, ко­
торая, т ак ж е к а к эпоха П етра Великого, о тр ази л а ог­
ромный подъем творческих сил русского народа», — от­
мечал А. Т о л с т о й 34 во врем я работы над дилогией. В этих
словах — путь к постижению произведения, х уд ож ест­
венные образы которого явились ответом тем, кто п ы тал ­
ся представить русского человека «как бы женской ч а ­
стью европейской цивилизации», «пассивной и равнодуш ­
ной величиной», «мистической особью». Д альновидность,
непрестанная ж а ж д а правды, упорство, благородство,
отвага, способность отрешиться от личного — вот лиш ь
некоторые качества, которыми наделил худож ник И в ан а
Грозного и людей его окруж авш их, р аскры вая сущность
русского национального хар а ктер а , приковавш его в годы
испытаний к себе внимание всего мира.
О днако не будет ли это вольной трактовкой д р а м а ­
тической повести, апологетическим восприятием ее х а ­
рактеров? Нет. Это акцент на действительном зам ы сле
писателя, его понимании национальной натуры.
«Личность И в ан а Грозного — один из ключей, кото­
рым отворяется тайник души русского человека,— писал
А. Толстой в статье «Русский характер», опубл.скован­
ной норвежским ж урн алом «Нордсмен» в 1944 году.—
Он был разносторонне тал антл и в — политический д е я ­
тель, воин, мыслитель, сочинитель обличительных с а р ­
кастических писем, язы к которых д а ж е сегодня — свеж
и своеобразно художествен. Его ум был в вечном горе­
нии, возбуж дении от идей, владевш их им. Ф еодалы его
ненавидели и сеяли клевету, которая попала в историче­
ские сочинения о Грозном. Н а р о д его любил, потому что
видел высокую разумность его дел...» 35.
Грани исторического народного хар актера, высвечен­
ные А. Толстым,— явление не проходное, а поучительное,
значимое, Горький считал, что никакой идеи вне челове­
ка не бывает. У А. Толстого и человека нет вне идеи. «Я
безо всякой д л я себя корысти лю блю — ж а л ь нет д р у ­
гого, более мощного слова — русскую революцию. Л ю б ­
лю ее ка к художник, ка к человек, ка к историк, ка к рус-

28
екий, ка к в ел и коро сс» 36,— призн авался писатель, мечтая
создать из типических русских черт обобщенный образ
нового времени — тип эпохи революции. «Человек, не
Сидор или Иван, а тот, общий миллионам Сидоров и
Иванов, человек, прошедший огненные туманы О к т я б ­
ря» — вот, по мнению А. Толстого, каким долж ен был
быть живой абрис человека-идеп, нужного нашей худо­
жественной литературе, к а ж д о м у наш ему художнику
слова.
В « Р асс к аза х И в ан а Сударева», статьях «Что мы з а ­
щищаем?», «Р азгн ев ан н а я Россия», «Н а историческом
рубеже» и других произведениях военной поры писатель
шаг за шагом в ы явл ял не только органическое соедине­
ние в хран и телях родной земли стародавних заветов,
«русского духа» с духом революционных п р еоб разов а­
ний, но и ту сквозную идею, что пронизала все их помыс­
лы,— идею родины.
«Мы пришли к ощущению родины через глубокие
страдани я, через борьбу,— писал А. Толстой в 1943 го­
ду.— Н икогда на протяжении, мож ет быть, целого века
не было такого глубокого и острого ощущ ения родины,
как се й ч а с » 37.
Это чувство лю бви к «древней и новой отчизне» у с а ­
мого худож ника не отделено от его любви к «многовеко­
вому и молодому» русскому советскому человеку. «Что
такое Родина? — читаем в его статье «Родина», одном
из сам ы х лирических и задуш евны х творений советской
публицистики. — Это д виж ение народа по своей земле
из глубин веков к ж елан н ом у будущему, в которое он
верит и создает своими руками д л я себя и своих п околе­
ний. Это вечно отмираю щ ий и вечно рож даю щ ий ся по­
ток людей, несущих свой язык, свою духовную и м а те­
риальную культуру и непоколебимую веру в законность
и неразруш имость своего места на зем л е ...» 38.
З а б о т у Гоголя о том, «каких людей следует не про­
пустить в творении и каким чертам русского хар а к тер а
не д ать умереть в народной памяти», воспринял ка к свою
кровную н аряду с А. Толстым и С. Сергеев-Ценский и
полож ил в основу своего художественного эпоса.
«Властелин словесных тайн» — так назы вал Сергее-
ва-Ц енского М. Горький и однаж ды подарил ему э кзем ­
пляр «Ж изни К лима Самгина» с надписью: « Л ю би м о­
му художнику». М. Ш олохов считал Ценского богатырем
русской литературы, народный худож ник С С С Р Н. Т ом ­
ский — удивительным русским писателем, а В. Ш у к ­

29
шин — могучим подвижником. Высоко ценили Сергеева-
Ценского И. Бунин и А. Куприн, В. В ересаев и А. Репин.
А. Блок, познакомившись с поэмой «Л есная топь», н а ­
шел ее центральный характер — «прекрасным, гордым,
русским, широким...»
В сознании Сергеева-Ценского, одухотворенно-тре­
вожном и отзывчивом, русский человек и Россия всегда
ж и л и в качестве силы благородной -и возвышенной. Вол­
нующий образ простого народа нашел всестороннее о т­
раж ен ие на страницах произведений писателя. Он в
«Печали полей» и «М едвежонке», многотомных «С ев а­
стопольской страде» и «П реображ ении России», он в
творческих портретах корифеев русской литературы , в
последнем прижизненном сборнике стихов «Р одн ая зе м ­
ля» и, наконец, в самой духовной культуре художника.
Поселившись в Алуште, на Орлиной горе, в ы д аю ­
щийся мастер слова XX века большую часть времени, по
наблю дениям биографов, пас коров, собирал сушняк, вы ­
р ащ и в ал овощи — не потому, разум еется, что ж а ж д а л
опрощения, просто надо было кормиться. С л а в а его не
манила, успех не круж ил голову, но когда они приходи­
ли, писатель относился к этому спокойно, д а ж е иронич­
но, ибо главны м у него до конца дней о ставал ся девиз
«Искать, всегда искать!».
Раздумчивы й и неторопливый, он стремился к у ед и ­
нению, поскольку оно помогало ему нащ упы вать верный
путь к народной нравственности. В 1917— 1920 годах, к о ­
гда в Крыму, ставш ем пристанищем белогвардейщины,
по определению самого Ценского, ж ить «было не то что
тяж ело, а почти ежедневно опасно д ля жизни», он среди
хаоса и разруш ений р азгл ядел возводимое пробудивш и­
мися массами здание новой, действительно незыблемой
России. И воспел единение, а не разобщенность, любовь,
а не эрос, веру, а не безверие. Ряд ом с ним расцветали
литературны е прихлебатели, д ел ал и «литературную по­
литику», пож инали плоды прихотливой славы, а за м е ч а ­
тельные творения Ценского, гордость русской прозы, бы­
ли «окололитературными трутнями» объявлены изгоями
и тщетно ж д а л и серьезного осмысления. Оно состоялось
лиш ь теперь, когда сотни восторженно поднятых крити­
кой повестей и романов канули в море забвения, а вещи
Сергеева-Ценского, сильные своей незаемной мудростью
и причастностью к подлинной философии века, остались
жить, будто только что созданные...
И сследователи творчества Ценского (М. Ш керин,
30
И. Ш евцов, Г. С тепанов) выделяю т в нем такие нетлен­
ные народные черты, к а к прямота, искренность, ж и в о ­
творное чувство сыновней ответственности за судьбу Р о ­
дины. П о к азы в а я его в кругу Л еонида Андреева, И в ан а
Ш мелева, Евгения Чирикова, авторы справедливо выво­
дят высоту личности Ценского из народного мироощ у­
щения художника. «Демос-то за меня»,— неоднократ­
но повторял создатель «П р е о б р а ж ен и я России», и этот
органичный контакт с «низовым» .человеческим миром
помог ему преодолеть всевозможные беды и невзгоды,
отвергнуть в самые т я ж к и е дни крымского голода п ред­
ложение Королевской академии наук Великобритании
стать ее почетным членом, заставил активно включиться
в грандиозное социальное переустройство.
Естественность и цельность Сергеева-Ценского, его
неприязнь к «модерну» были результатом доверия к рус­
ской жизни. О днако это не нравилось Оршеру, Ауслен-
деру, некоторым другим критикам той поры, у см атр и в а в ­
шим в привязанности худож ника к н ароду «квасноп ат­
риотический» недуг. Ценского пародировали, клеймили
за «ж алк у ю расейскую идеологичность», п редлагали
учиться у А рцы баш ева и Вербицкой, о тказы вали сь пуб­
ликовать. Но его «несовременность» о к а зал ас ь п р о н и ц а­
тельным ощущением современности. С т ав ка на судьбу
народную, то историческое, что долж но служить совет­
скому жизнеустройству, приобрело вскоре общественно­
социальную значимость.
В 1985 году в К раснодарском книжном издательстве
вы ш ла книга Г. С тепанова «Дорогой длинною», посвя­
щ енн ая духовному становлению Сергеева-Ценского. В
книге немало декл ар ативн ы х мест, всякого рода собы ­
тий, которые принято н азы вать локальными. И все-таки
она примечательна. Чем? Обликом героя — писателя
Сергеева-Ценского.
Г. Степанов сосредоточивает свой взор на д ореволю ­
ционных и первых послереволюционных годах его жизни,
когда Ценский, пройдя через горнило испытаний, при­
ступил к показу «преображ ения из преображений» ро д ­
ной страны. В центре внимания Степанова — ярк ая, не­
повторимо ж ивописная фигура Сергеева-Ценского, его
поистине народный ск лад ума и души, созвучный нам.
В згляду Г. С тепанова-биографа свойственна п ри ­
стальность и осведомленность. Это не случайно. В 40-е
годы у молодого л итер атор а з а в я з а л а с ь д р у ж б а с м а сти ­
тым художником, которая предопределила его творче­

31
ские вкусы и пристрастия, пробудила интерес к отече­
ственной истории, сф о рм ировала мировоззрение, сд ел ал а
горячим ценсковедом. В оссозд авая облик любимого
«краснописца», Г. Степанов использует многочисленные
рассказы-воспоминания, м атери алы личной переписки с
Ценским. Здесь творческая гибель близких людей С ер­
геева-Ценского — М арии-больш ой и М арии-маледькой,
зловещий портрет Гриши Рогули, угасание т а л а н т а И в а ­
на Ш мелева, окончательное падение Аверченко... И здесь
ж е эволюция Ценского, певца русской истории, упорно
постигающего нравственную сущность перемен...
О бозревая произведения Ценского, Г. Степанов вы де­
ляет в них необыкновенное чувство язы ка, позволившее
писателю вылепить оригинальные и полнокровные х а ­
рактеры русских людей, зап ечатлеть уходящий быт, н а ­
писать многоцветные пейзажи, простые и волнующие,
воссоздать поэтические картины обрядов и обычаев.
Сергеев-Ценский многими своими чертами соприча-
стен нам. Он смело отстаивает свое человеческое досто­
инство, уверен, что содерж ательность личности не з а в и ­
сит от ранга, а истина от титула. Это натура, не зн а ю ­
щ ая самодовольства, н ен ав и д ящ ая ученых-казуистов,
прилипших к должности, обеспечивающей хороший про­
корм без духовных усилий. Подозрительности пред сед а­
теля Алуштинского ревтрибунала Танаевского и его по­
литическим обвинениям-удавкам он противопоставляет
н еразлож и м ое мужество и действительную верность ре­
волюционным и деалам . Б о рь ба С ергеева-Ценского с р а с ­
человечиванием, его доброж елательность к трудовому
люду, хозяйственное отношение к земле, ж а ж д а всеоб­
щего полнокровного бытия Г. Степановым подаю тся не
к а к штрихи биографии, а ка к черты нравственности.
Г. Степанов сумел загл януть в творческую л а б о р а т о ­
рию Сергеева-Ценского, п оказать движ ение его х у д о ж ­
нической мысли. В сюжетных линиях « Б аб аева», « Н а ­
клонной Елены», «Жестокости» он об наруж и л о п о зн а ва­
тельные вехи будущего обширнейшего художественного
полотна, в котором проблемы: война и народ, художник
и народ, преображ ение человека — получат свое р а з р е ­
шение. Ж и зн ь в романах Ценского течет многослойно:
политический, экономический и бытовой планы тесно пе­
реплетены и отъединить их друг от друга невозможно.
Смысл известного признания Ценского: «Великий О к ­
тябрь не был парадны м шествием революционного н ар о ­
да. Это был трудный, страдный путь» — Г. Степанов рас-

32
шифровывает к а к беллетрист-психолог. Повествуя об
оккупации К рыма кайзеровскими войсками в 1918 году,
врангелевщ ине и петлюровщине, у л агаевщ ин е и дени­
кинщине, разгуле ф ельдмановских бан д в Алуште, он
и зо б р а ж ае т Ценского исстрадавш им ся, но не сло м л ен ­
ным, осознанно вы бравш им дорогу революционной Р о с ­
сии и потому поднявшимся на высшую ступень истори­
ческого познания. Ту ступень, с которой он уж е тогда в
прусском офицере фон Зингере и других «миссионерах»
рассмотрел предтечу ф аш и зм а и позже всю ж изнь вое­
вал с лю быми проявлениями бесчеловечности и б езн рав ­
ственности. 4
В статье-завещ ании «Ж и зн ь писателя д о л ж н а быть
подвигом» Сергеев-Ценский писал: «К огда я гл яж у на
снежные шапки К рымских гор, то мне видится вся наш а
обетованная п рекрасн ая Родина, дор ож е и родней кото­
рой д ля нас нет ничего на свете. Т ак же, к а к эти горные
вершины, возвы ш аеш ься ты, наш а мать, Россия, над м а ­
териками и континентами...» Именно в этой во звы ш аю ­
щей тональности воспринимаем мы сегодня самобытный
и крупный хар актер Ценского, подлинного патриота Р о с ­
сии, близкого нам глубиной своих сыновних чувств, воз­
вышенностью идеалов, нравственным м акси м али зм ом и
горячей причастностью ко всем человеческим зап росам .
Н а р я д у с С ергеевым-Ценским вдохновенным соб и ра­
телем русских самобытны х черт был и Сергей Голубов—
фигура в нашей художественно-исторической прозе свое­
образнейш ая. У ж е в 30— 40-е годы, после воссоздания
научно-беллетризованной биографии Б есту ж ев а-М арл ин -
ского и опубликования нескольких крупномасш табных
полотен, посвященных коренным узл ам русской истории,
он был чрезвычайно близок к тому, чтобы зан ять место
в одном ряду с А. Толстым, С. Сергеевым-Ценским,
С. Бородиным. У него имелось д ля этого, каж ется, все:
многообразный жизненный опыт и социально-историче­
ское чутье, приверженность к реалистической м анере
изображ ения и н ац ион ал ьн ая памятливость, светлое п ат­
риотическое чувство и ясность стиля. А с выходом « Б а г ­
ратиона» — и репутация художника-эпика, умеющего на
сравнительно небольшом романическом пространстве
мастерски зап еч атл евать самы е р азн ообразн ы е и сам ы е
повелительные требования современности.
К огда сегодня р азм ы ш л я еш ь об этих достоинствах
писателя и перелисты ваеш ь страницы стародавней с т а ­
тьи В. П ерцова «О б разы великого п р о ш л о го » 39, где исто-
2 В. Канашкин 33
рические персонаж и С. Голубова т а к и р ас см а тр и в аю т ­
с я — рядом с персонаж ам и А. Толстого, невольно возни­
к а ет вопрос: почему ж е в наши дни его столь майо з н а ­
ют? Почему А. Толстой и С. Бородин активно пер еи зд а­
ются и комментируются, а С. Голубов пребывает в от­
носительном забвении?
«История дает направление искусству и к а к бы вхо­
д и т через него в нашу жизнь. Ни понять наш у жизнь, ни
р азъясн и ть ее вне связи с прошлым невозможно, ибо она,
с одной стороны, исходная точка д ви ж ени я в будущее, а
с другой — естественное, неизбежное следствие прош ло­
го»,— писал С. Г о л у б о в 40 в предисловии к своей книге
«Снимем, товарищи, шапки!», относясь к идее «связи
времен» настолько осознанно, что у ж и вовсе остается
зага д к о й , почему его зар я дн о е устройство, имевшее точ­
ное целевое назначение, т а к и не сработало в долж ной
мере?
Чтобы ответить на эти вопросы, лучше всего, очевид­
но, вглядеться в исторические повествования художника
с высоты сегодняш них дней и попытаться вынести о них
суждение, свободное от предш ествовавш их кривотолков
и напластований. Д е л о в том, что не все, дал еко не все
следы главны х действующих лиц голубовского истори­
ческого эноса о казал и сь запорошенными неумолимым
ветром времени. А что касается отдельных, н аиболее су­
щественных, то они и вовсе сохранили четкие контуры:
в них в 60— 70-е годы ставили стопу герои так и х м асте­
ров исторического ж а н р а , к а к Д . Зорин, В. Смирнов,
В. Закруткин.
«Однообразие специфически-батальных описаний в
произведениях Голубова утомляет», «Историческая
мысль Голубова статична», «С. Голубов зл о уп о треб ля­
ет вымыслом» — т а к оценивали историческую прозу пи­
сател я еще при его жизни одни. «Что бы ни говорили, а
Голубов — талантли вейш ий представитель военно-исто­
рического романа»; «Книги С. Голубова — правдивые
книги о воспитании хар а ктер а , о патриотическом долге
и доблести»; «Голубов в целом верен действиГельно-
с т и » 41, — в о з р а ж а л и другие. К ак и е из этих соображ ений
следует считать более оптимальными? П ож алуй, ни пер­
вые ни вторые в их чистом виде, а первые и вторые в см е­
шении, во взаимосвязи. П ристальны й интерес худ ож н и ­
ка к военно-специфической стороне дела и вольное о б р а ­
щение с ф актам и , опора на злободневные сведения из
историографии и «раскованное» отношение к тем истори­

34
ческим лицам, что осущ ествляли общую полож ительную
программу, обилие публицистических отступлений и не­
нормированная заинтересованность в народной судьбе —
явили собой две стороны, д в а кры ла голубовского худо­
жественно-исторического воспроизведения жизни. Блики
исторической достоверности у писателя ощутимо играли
на страницах его романов, полнокровная объективность
чередовалась с условностью, сквозь жизненную ткань
нет-нет, да и проступали швы и скрепы, в результате че­
го ж изнеописания то и дело превращ ал ись в хронику, об ­
разные картины — в беллетристику, подтекст — в самую
обыкновенную недоговоренность. Художественно-психо­
логическая нестабильность и историко-хроникальная
замкнутость были, ка к свидетельствуют избранны е про­
изведения писателя, изданны е в 1958 году в двух томах,
самой устойчивой чертой Голубова-живописца. Он, есте­
ственно, стремился к необходимой гармонии, был у в е­
рен, что воссо зд аваем ая им историческая действитель­
ность одолеет декларативность, станет живой поэтиче­
ской летописью исследуемой эпохи. Однако, вопреки уси­
лиям художника, диспропорция з а я в л я л а о себе д оволь­
но неожиданно, своенравно и слишком властно, л и ш а л а
его вещи искомой цельности, эмоциональной убедитель­
ности, завершенности...
И так, «простой ратник» художественно-исторического
слова, к а к вы разился од наж д ы С. Голубов? Д а, про­
стой ратник переломного и яростного времени. Но не уп ­
рощенный, а вдумчивый, высоко интеллектуальный, го ­
рячо влюбленный в наш е историческое прошлое и сум ев­
ший д а ж е в периоды «безвременья и смуты» об н а р у ­
жить теплые зерна одухотворенного народного бытия и
донести их нам. И еще — мужественный ратник. Ц е н т ­
ральная идея всех произведений С. Голубова — аб со­
лютно всех! — идея становления хар актера, обретения
им человеческого достоинства, плодоносного нравствен­
ного стержня. И дея преемственного национального о п ы ­
та и его развития.
Если воспроизвести сюжетные линии ранних вещей
писателя — романа «Сотворение века» и повести «Беке-
товка», — то в р яд ли они покаж утся оригинальными со­
временному читателю. В ызревание революционной си туа­
ции в «предраспутинской России», неутолимо утвер ­
ж д а ю щ а я с я мысль о необходимости коренной переделки
старого мира, сам озабвенное отстаивание революцион­
ных идеалов, трудное и радостное распрямление русско­
2* 35
го м уж ика — подобное у ж е давно нашей художественной
прозой исследовано, изучено, осмыслено. Однако «подоб­
ное» не означает тождественное. К тому ж е С. Голубов
был в числе первых, чье слово несло неостывшее, огнен­
ное дыхание тех пламенных лет. Сотворение века у не­
го — сотворение нового человека, мыслящего, целостно­
го, нравственно развитого, теснейшим образом с в я за н ­
ного с борениями нашего времени. «Лю дей бы верных!
Своих!» — в этой предсмертной думе-тоске красного
конника Руднева, главного героя повести «Бекетовка»,
н аш л а о траж ение тревога писателя за судьбу народных
завоеван и й в будущем, исполненном, по его предощ у­
щению, непременных грандиозных и трагических п о тря­
сений.
С. Голубов предстал в романе «Сотворение века» и
повести «Бекетовка» чутким историком-бытописателем
и баталистом, знатоком причинно-следственных явлений
в русской жизни 1905— 1920 годов, психологом и л и р и ­
ком. П ы тл ивая память худож ника не просто воскресила
все «особинки и чудинки» русского человека, взяв ш его­
ся «реш ать жизнь», она обосновала его право на это.
С ам остоятельный в своих отношениях с окруж аю щ им и,
свободолюбивый, сметливый и отваж ны й, голубовский
герой выступил примечательным и типическим явлением
эпохи.
Особенно яркое в ы раж ение т а л а н т писателя в р а с ­
крытии основополагаю щих народных черт нашел в р о м а ­
не «Багратион» (1943), вы звавш ем, по удачному слову
B. Перцова, «огромные резервы из глубокого ты л а нашей
истории в действующую Советскую Армию». Несмотря
на то что в центре авторского внимания был и оставался
храбрейш ий и искуснейший ученик Суворова Петр И в а ­
нович Багратион, лицо конкретно историческое, роман
C. Голубова высветил не столько о б р аз его, г л ав н ок о м ан ­
дующего Второй армией, сколько об р аз самой русской
армии, то есть народа, определивш его свою судьбу и
судьбу России. Р ядовой Старынчук, органично св я зы в а в ­
ший множество исторических лиц и помогавший прочув­
ствовать «народный настрой» Багратио н а, пехотный к ор­
пус Тучкова, пришедший на помощь с р а ж аю щ и м с я в р е ­
шительный момент, солдаты левого ф л ан га бородинской
позиции, сы гравш ие непереоценимую роль в ходе исто­
рической битвы, выступили олицетворением морального
и нравственного здоровья русского человека, его силы
воли и непреклонности. В еликая вера в русского со л д а ­

36
т а — с а м ая сущ ественная черта натуры Б аграти он а в
романе, та особенность его к а к полководца, которой так
недоставало рассудительному, склонному к холодновато­
му философствованию Б ар к л аю .
Ж и в у ю историю, в трак товк е автора «Багр атион а»,
творят-делаю т люди, и только люди. Но делаю т, ее не с а ­
мопроизвольно. Их историческая поступь вы р а б а ты в ае т ся
в борьбе умов, в столкновении взглядов, в сочетании не­
сочетаемых характеров. Несомненной удачей Голубова
как худож ника в этом произведении явилось то, что Б а г ­
ратион и Б а р к л а й не противостоят друг другу по прин­
ципу: полож ительный герой — отрицательный герой, а
дополняют один другого. В принудительной исторической
уп ряж ке каж д ы й из них ответственно и пристойно в ы ­
полняет то, что мог и д олж ен был выполнить историче­
ский человек в пределах отпущенных ему «человеческих
пределов». Не случайно Кутузов, назначенный гл ав н о ­
командующим, у страняет м еж д у ними все противоречия,
получая и от Багратион а, и от Б а р к л а я самое важ н ое,
именно то, что «всему воинству требовалось д ля вы пол­
нения общенародной задачи».
«Военно-стратегический роман» — такой похвалы
удостоила произведение С. Голубова критика военных
лет. В пристальном интересе писателя к полководческо­
му искусству, к вопросу военного мастерства з а к л ю ч а ­
лась своя несомненная ценностность. О днако с течением
времени она утрати ла естественную обусловленность и
как бы сош ла на нет. Много ли от этого потерял роман?
Немного. От некоторых страниц, посвященных военно­
стратегическому умению героев, отдает, случается, сухо­
стью т р а к т а т а или оперативной сводки. Но сухость эта
в общей историко-познавательной и образно-идейной си­
стеме незначительна, несамодовлею щ а и к тому ж е
объяснима.
Художественно-исторические произведения С. Голубо­
ва, если брать наиболее значимые моменты, о п ределяю ­
щие развитие д арования писателя, п редставляю тся сего­
дня не проходным явлением. Они прежде всего свиде­
тельствуют о том, что художник необоримо, неустанно
взбирался по ступеням исторического познания, к перво­
основам народной культуры, народного опыта, народного
героического самосознания. «Советский военно-историче­
ский роман не мож ет стоять в стороне от будущего,—
писал С. Голубов в статье «Н а опытном п о л е » 42.— Его
содержание, тема и сюж ет определяю тся гигантской р а ­

37
ботой народа — творца своей истории. Н а р о д — творец
эпохи, ее подлинный выразитель...»
В приведенных словах н аш л а вы раж ен и е фактически
целостная творческая программа, оп ределивш ая н а п р а в ­
ление художника. Н еоднократно в своих выступлениях
и литературны х зам етках, напоминая о том, что совет­
ский исторический роман долж ен стоять спиной к н ап о­
леонам и наполеончикам, С. Голубов призы вал молодых
д е р ж а т ь ориентир на простого человека-труж еника, на
зам ечательны е традиции русской литературы , вершиной
которой яви лась вел и кая поэма о всенародном подвиге
в годы тя ж к и х войн — «Война и мир» Л . Толстого.
К а к известно, у каж дого худож ника есть одно, чем-то
особенно дорогое ему произведение. Д л я С. Голубова
таким лю бимым детищем б ы л а «С о л датская слава»
(1939). Вспоминая в «Автобиографии» о работе над этим
романом, писатель отмечал: «Ни раньше, ни после я н и ­
чего не писал с такой радостью на душе и с таким теп ­
лом в сердце, к а к этот роман».
Что явилось д ля начинавшего тогда историка-романи-
ста стимулирующим н ачалом и «обмыло-окрылило» его
душу? Русские служ ивы е люди, самоотреченно и дей ст­
венно о б ж и вавш ие в 1830— 1840 годах К убань и Ч е р н о ­
морское побереж ье от Анапы до Потц. И х са м о от­
в ерженны е натуры, непреклонно и последовательно
освоб ож д авш и еся от оков внутреннего порабощ ения и
осваивавш ие полноту жизни, идею д олга и «победного
д обра» в ней. М ы сль о том, что подлинное миротворение
черкесским племенам, в р аж д о в ав ш и м друг с другом и
з а к а б а л я в ш и м с я англо-турецкими эмиссарами, несли
только Россия и н ародная русская душ а — чистая и в ы ­
с ок ая в своих братских помыслах.
Многие страницы «Солдатской славы » зас тав л яю т
вспомнить слова Чернышевского: «Исторический путь —
не тротуар Невского проспекта»...— т а к к а к пролегает
он у С. Голубова то через буераки, то через дебри, а то
и через непоправимые потери, страдания, смерть. П о д ­
робности пыток, разбоя, уп реж д аю щ и х действий обеих
сторон буквально «сочатся кровью». Однако все это
исторически обусловлено: писателем руководила не идея
см акован и я «нечеловеческого», а идея непримиримости
к носителям безобразного, неразвитого, своекорыстного.
Д ело, по его наблю дениям, зак л ю ч ал ось не только в том,
что «русская верхуш ка» сам оутвердилась на Северном
К а в к а зе довольно произвольно, а й в том, что идеология

38
мюридизма, проповедь г а за в а т а — непримиримой войны
против русских — выступали злокозненной, непреодоли­
мой препоной на пути единения «низов». «Не все рус­
с к и е — хищники. Н е во всех горцах лю бовь к свободе
одинаково бескорыстна»,— именно эта сосредоточенность
прогрессивных действующих лиц на противоречиях эпохи,
на переплетении полож ительны х и отрицательны х исто­
рических тенденций и составила ценнейшую особенность
произведения С. Голубова.
П оэтизируя характеры Станищ ева, Ю ркова, Васенки,
других «славных русских людей», писатель был д ал ек от
национальной мизерии, провинциализма. Главное он
усматривал в том, чтобы показать, к а к конкретно-исто­
рическое вы растало до уровня прогрессивно-демократи-
ческого, ка к русские на торных и неторных д орогах К а в ­
каза начинали «встречаться» с шапсугами, абадзехами,.
натухайцами, хатукаевцами, махошевцами, ж анеевцами,
убыхами. «Одна миролю бивая система мож ет вести к
прочному покорению черкесов»,— доводит в романе до
сведения военного министра свой план овладения П р и ­
черноморьем начальник Черноморской береговой линии
генерал-лейтенант Р аевский, п одразум евая под покоре­
нием не что иное, ка к торговлю и культурное сближение
с горцами, уваж ени е их суверенитета и т. п.
В целом историческая концепция С. Голубова в ы д ер­
ж а л а испытание временем. Хотя в отдельных сценах
«Солдатской славы » и попадаю тся авторские ком м ента­
рии, под которыми бы в наши дни не всегда подписался
историк-ученый, они на общий строй произведения не
оказы ваю т реш аю щего влияния. С. Голубов был в дум ­
чивым и чутким художником и скрупулезным одухотво­
ренным трудом «документально» точно воспроизвел по­
ступь исторической действительности.
«Удивительное время наружного рабства и внутрен­
него освобождения...» — это умозаклю чение Герцена, по­
ставленное писателем в качестве эпиграфа к « С ол дат­
ской славе» и выразивш ее ее генеральный мотив, д л я
нас сегодня, пожалуй, своеобразный пролог к постиж е­
нию истории К ав каза , «умиротворение» которого, па
оправданному заклю чению историка прошлого века, яви­
лось «окном для всей За п а д н ой Азии, Персии, Армении,
Месопотамии, погруженных в оцепенение»...43

39
3

Причудлива д иалекти ка нашей историко-исследова­


тельской мысли: в 60-е годы целый р яд литературоведов
(Р. Мессер, Г. Л ен об ль и др.) посчитали установку вы ш е­
н азван ны х мастеров исторического ж а н р а на столь ж и ­
вое соотношение меж ду прошлым и настоящим « м а л о ­
продуктивной» и порекомендовали новым старател ям
исторической темы не чураться опыта западно-европей­
ских художников, которые умели «возбуж дать историче­
ское мышление у читателя», и «не ликвидировать р а з л и ­
чия меж ду историей и современностью». Их рекомен­
дации отдельными ж ивописателями прошлого были
услышаны, однако внести в освоение самой истории
принципиальной перемены не смогли. Непрерывный по­
то к жизни как нравственный итог исторического развития
и соотнесенного с ним внутреннего смысла текущего дня
выступил в качестве важ нейш его творческого критерия
в практике современных художников слова.
Д л я «интеллектуальных» обывателей русский истори­
ческий человек зачастую не что иное, ка к недочеловек.
Они привыкли взирать на духовный мир коренного рос­
сиянина сквозь призму предрассудков псевдоискусства и
убеждены, что, если на челе того или иного л и т ер ату р ­
ного п ерсон аж а нет явного «рефлекса цели», персонаж
этот лишен «социально-общественной надежности» в наш
ядерный век. О д н ако стоит на мир человека из глубинки
посмотреть без предвзятости, гл а за м и заинтересованной
«встречной мысли» — и об наруж и тся в нем то душевное
бытие, в котором отчетливо угадывается; быстрый разум,
тверды й дух, глубинная пытливость, способность к са м о ­
развитию и т. п. К расноречива в этом плане «Исповедь
крестьянина», опубликованная не т а к давно в одном из
ежегодников «П ам ятники культуры» (1979). « З а свою
семидесятилетнюю ж изнь,— р ас ск а зы в ае т о себе некто
Артемий С акалов, исконно русский м уж ик середины во­
семнадцатого столетия,— Артемий насчитал 58 грехов...»
Грехи и прегрешения, ка к явствует из этого уникального
дневника, были разными, но д а ж е простого перечисления
достало бы на острый героико-приключенческий роман
со всеми его атрибутами: герой, выходец из низов, в сту­
пил в сообщество вольных людей, вел с ними исключи­
тельно нап ряж енн ую ж и зн ь «добродетельного» р а зб о й ­
ника, испытал множество злоключений, вышел из неве­
роятны х п еределок невредимым, ненароком о к а з а л с я в

40
остроге, соверш ил из него побег, скры вался, через время
возвратился к родному гнездовью, мирно ж енился и при­
нялся за благонравны й и лю безный труд зем ледельца.
«Он прикипел к земле, был тих и уживчив. Соседи к не­
му претензий не имели»,— сообщ ает в исповеди кр естья­
нин. С тилистика публикатора прямо-таки поразительна.
М ужик Артемий будто не о своей жизни нам повествует,
а сам охарактери сти ку в домоуправление себе пишет.
Впрочем, это деталь, в целом ж е исповедь м уж ика, в кл ю ­
чаю щая и такие соображ ения, к а к «не облапош ивать д о ­
брых» и «быть помыслами ясным»,— документ живой,
как бы изнутри давней жизни, поведанный ею самой. С
современником нашим заговорил народно-исторический
типаж, который ведом нам в основном по литературно-
культивированным источникам, и — высветил подоплеку,
изнанку духовно-психологического ск л а д а национального
самосознания.
Такого рода голоса зак л ю ч аю т в себе исключительно
важный д л я литературного развития творческий смысл.
«Огромная часть русского строя жизни,— писал Д о с т о ­
евский в «Дневнике писателя»,— остал ась вовсе без н а ­
блюдения и без историка. По крайней мере ясно, что
жизнь средне-высшего нашего дворянского круга, столь
ярко описанная нашими беллетристами, есть у ж е сл и ш ­
ком ничтожный и обособленный уголок русской жизни.
Кто ж е будет историком остальных уголков, каж ется,
страшно многочисленных?..»
Спектр художественной видимости, о котором вел
речь Достоевский, постепенно, к а к мы знаем, расш ирился
и достиг границ, обусловленных запросами эпохи. Тем
не менее мечта поэта «все сущее увековечить» и тревога
нашего современника: «Вся ли нами страна замечена?
Вся ли в строки вош ла стихов?» — остаются насущными.
Д оступная и в то ж е время неуловимая, к а к бы у ск о ль ­
заю щ ая на дальню ю периферию душ а русского истори­
ческого человека о к а зы в ае тся почти непроницаемой. А
если и п оддается опознанию, то только в том случае, ког­
да на глубинку взираю т к а к на участницу «общего».
Разум еется, наивно было бы полагать, будто любой
«проникшийся» взгл яд способен открыть народно-истори­
ческое н ачало в одночасье: т а к бывает только в сомни­
тельного пошиба л итературн ы х «прозрениях». Вдумчивые
художники слова это понимают и исподволь, через вос­
произведение духовно-исторической организации своих
героев п ерестраиваю т наш е представление о соотечест­

41
веннике. И часть их откровений «рикошетирует в совре­
менность» (С. В икулов), зад ев ае т ее, а часть остается как
бы про запас, на потом... В ерование примечательное, д а ю ­
щее нам опорные ориентиры, к которым прикоснуться,
мож ет быть, лучш е всего не в стороне от опыта этих ху­
дожников, а внутри его...
Н а зы в а я наиболее значительные произведения по­
следних лет «путешествиями по реке времени», Ю. Б о н ­
д арев отмечает, что путешествия эти — движ ение «не
вниз по течению, а вверх, к истокам и первоистокам,
чтобы постигнуть секунду и к а к бы закрепить ее меж ду
прошлым и б у д у щ и м » 44. Объектом первостепенного вни­
мания при этом выступают национально-исторические
черты народа, проходившие испытания на всех уровнях,—
от семейно-бытового и индивидуально-человеческого до
общенародного.
...Сколько тяж ких, нечеловеческих испытаний приня­
ли на себя жители деревни Пекашино, пока д ож дались
этого победного дня! И вот, наконец, пробил час, когда
В а р в а р а И няхина молодым, звонким голосом зак р и ч а л а
с кры льца: «К столу, к столу, жёнки!»
Б аб ы , «п ринаряж енны е д а принамытые» в это теплое,
погожее утро, заволновались, задвигались, и двум пека-
шинским м у ж икам — И лю хе и одноногому, «уполовинен­
ному» П етру Ж и тов у ,— оставш им ся в ж и вы х из здоро­
венного деревенского косяка, ушедш его в первые дни вой­
ны на фронт, стало отчетливо видно, ка к постарели-по-
высохли бедные жёнки, какими заискиваю щ е-печальны ми
стали их взгляды.
Виновато-пестрым гуськом, словно извиняясь за свой
вид, «за то, что сд ел ал а с ними война», они торопливо
ринулись в заулок, стали рас саж и в ать ся вдоль стен. И
тут вдруг выяснилось, что Т роф и м а Л о б ан о ва нет и Со-
фрон М удрый со своей женой не явился. Не пришли М а р ­
фа Р епиш ная, Анна П ряслина, Степан Андреянович —
не смогли «переш агнуть через дорогих покойников». Так
с самого н а ч а л а и пош ел-покатился этот д олгож данны й
п раздник вперем еж ку с горючей слезой.
«Первую рюмку, конечно, выпили за победу, а д а л ь ­
ше все потонуло в шумных в ы криках и причитаниях.
— Ох, М арью ш ка, М арью ш ка! Ты-то д о ж д а л а с ь сво­
его, а мой-то не вернется... И на могилку не сходишь...
— О н дрею ш ка все мне писал: ж ёнк а, береги себя,
ж ёнк а, береги себя... А сам себя не уберег...

42
— Ты хоть п ож и ла со своим Ондреюшком, а я-то,
бабы, я-то горюша горькая...
И лья вслуш ивался в эти разнобойные голоса и в ы ­
крики, смотрел на расходившихся жёнок, и перед ним,
как наяву, р а зв ер ты в ал ас ь бабья война в Пекашине».
Тетралогия Ф едора А б р ам о ва о жизни пинежской
деревни П екаш ино в военную и послевоенную пору —
это книга, в которой к а ж д а я страница написана кровью
сердца писателя-фронтовика и патриота. В 1942 году его,
тяж ело раненного бойца, вывезли из блокадного Л ен и н ­
града на Больш ую Землю , в глухие л еса Архангельской
области. И вот здесь-то он и увидел своих зем ляков во
весь их богатырский рост. «В ремя было страшное,— р а с ­
сказы вал Абрамов в «Л итературной газете» о предысто­
рии «Пряслины х».— Только что подсохшие степи юга
содрогались от гула и грохота сраж ений — в р аг рвался к
Волге, а тут, на моей родной Пинеге, шло свое с р а ж е ­
н и е — за хлеб, за жизнь. С наряды не рвались, пули не
свистели, но были похоронки, нуж д а бы ла страш н ая и
работа. Т я ж е л а я м у ж ск ая раб ота в поле и на лугу. И д е ­
лали эту работу полуголодные бабы, старики, под­
ростки» 45.
Но не только сорок второй год выпал таким ж е сто ­
ким: все последующие вехи жизни пекашинцев, ка к з в е ­
нья одной тяж ел ой цепи, т а к ж е были выкованы
из бед, страданий и горестей, посланных войной. Вот
обычный, ничем не примечательный д л я панорамного по­
вествования А брам ова эпизод. М ар ф а Репиш ная, про­
ж д а в ш а я м уж а всю войну, готова волосы на себе рвать,
когда видит его неож иданно объявивш имся. Измученный
дизентерией и вконец отощавш ий, в сапож онках, п еревя­
занных светлой проволокой, он, оказы вается, п р и п о ж а л о ­
вал домой не с фронта, а из трудармии, где все эти т я ж ­
кие годы находился. Н е столько от ж алости к своему «не­
пригожему» Митрию, сколько по вековечной привычке к
чистоплотности, М а р ф а скорее истопила печь, обмы ла
муж а в корыте, постирала. От вони и вшей, которые се­
рым слоем всплывали в воде, ее тошнило, но она, беспо­
коясь, ка к бы кто ненароком не заш ел в избу, пока не
управилась, реш ила р азо б р ать его котомку. В ней было
грязное, протертое до дыр вафельное полотенце, бо ль­
шая консервная банка-котелок, бутылка с керосином,
обмы лок и грязный, растрепанны й кочан капусты, зачем-
то обмотанный шпагатиной. «Если бы не эта ш пагатина,
она бы просто выбросила кочан — коровы нету, кто будет

43
ж р а т ь такой кочан? Н о ш пагатина пригодится, и она,
полож ив кочан на колени, стал а распуты вать узлы, в
душе своей последними словами понося м уж а: д у р ак без­
мозглый!.. Где это видано, чтобы веревку на кочан н а м а ­
тывали?..» О днако за капустными листами-лохмотьями
вскоре п роглянула ста р ая газета, за газетой — потертый
«аглицкий платок», который она носила еще в девках,
а в платке — уму непостижимо! — сладости... Розовы е
подушечки, маленькие кусочки са х ар а, леденцы — к р а с ­
ные, зеленые, желты е, чай в кулечке и д а ж е две белые
сушки, зак атан н ы е и крепкие, к а к камень.
М ар ф а захл ебн ул ась слезами, заб и л ась в плаче.
«Трудно, немыслимо д а ж е вообразить,— подумалось ей,—
какой ценой собрал он это богатство. Не ел сам, о т к л а ­
д ы вал по крохам из недели в неделю, из месяца в месяц,
дорогой случайными репками п ро б а вл я л с я — т а к ведь он
говорил д ав еч а,— а к сладостям не притронулся. И все
д ля того, чтобы у б л а ж и ть свою Павловну, которая за
годы войны заб ы л а, как сладости-то пахнут. И бутылку
керосина — в лю бой деревне мож но было выменять на
хлеб — тож е берег для Павловны , потому что знал: П а в ­
ловна всю войну мается с лучиной». От рева М арф ы
Митрий очнулся, зам о тал ся на койке: «Ты у ж прости,
П авловна. З а б о л ел . М ожно было и там помереть, да не
вытерпел — т а к хотелось еще перед смертью тебя пови­
дать». Д о полудня он был в памяти, говорил и говорил,
а затем вдруг захрипел, потянулся к ней руками и умер...
К ак просто — не п равда ли? Но в этой простоте, про­
думанной и спрессованной, заклю чен а огромная р е а л и ­
стическая мощь Ф. А брамова. Присмотримся п овним а­
тельнее к язы ковому строю и повествовательной манере
писателя. Три-четыре колоритно-бытовых фразы , несколь­
ко об ж и гаю щ е достоверных штрихов, совершенно безы с­
кусственная тональность, особый так т при передаче соб ­
ственного настроения,— и картина (причем к а к а я к а р т и ­
на!) готова. Требовательный и сдержанный, Абрамов,
очевидец происходившего, знает, что слово, сравнение,
эпитет лишь тогда приобретаю т долж ны й вес, когда они
почерпнуты не из книг, а вы страданы, когда за ними
откры вается мир, исполненный всевозмож ны х житейских
неровностей, теневых пятен и того великого напряж ения,
без которого не мож ет быть живой перспективы. И по­
этому подбирает «одежку» д ля своих мыслей и н аб л ю д е­
ний с чрезвычайной тщательностью , регламентированной
придирчивостью. Своеобразие его художнической п риз­

44
мы состоит в необычайной «твердости» реалистического
письма. Б ы тов ая заземленность и м уд р ая «мужичья»
сосредоточенность на повседневно-волнующем — са м ая
существенная сторона его духовного зрения.
Если на суровых страницах «Пряслины х» речь з а х о ­
дит о женской красоте, то подается эта красота через
восприятие пекашинцев, вооруженных своим пониманием
прекрасного в т я ж к о е военное лихолетье: «Сила девка!
Упитанности довоенной, за тело не ущипнешь — будто
кочан капустный скрипит под пальцами». Если М ихаил
Пряслин думает-мечтает о новогодней елке д ля голодных
ребятишек, то хочется ему, чтобы бы ла эта елка об ве ш а­
на «конфетами и пряниками», а еще лучше — «хлебными
горбухами»... Все у А б р ам о ва занижено и приглушено:
старый конь тащ ится по уличным колдобинам «как у л и ­
та»; над хмурыми паж и тям и и навинами дует «ветер-зу­
бодер»; хилый муж ичонка усердно «копается в коровьих
сиськах»; груди у молодух «худые», «жалкие», «постные»,
а спят они «со всхлипами, будто плачут во сне».
Такой ж е и п ей заж «Пряслины х»: тревож но-горест­
ный, почти трагический на фоне все новых и новых дорогих
сердцу пекашинцев близких и дальних потерь. « Н а д Пе-
кашином всю ночь выл, м етал ся злой сиверок. Гнулись,
припадали к зем ле иззябшие, страш ные в своей наготе
деревья, ж а л о б н о вы зван и вали стекла в рам ах, тоскливо
взм ы ки вала во дворе голодн ая скотина, не ч аяв ш а я д о ­
ж даться теплых дней».
Подобных пронзительных примеров-иллю страций м о ­
жно было бы привести к а к угодно много, но достаточно
припомнить у ж е приведенную нами сцену встречи М а р ­
фы Репиш ной и М итрия — острейш ая правда времени в
ней в ы р а ж ен а с необычайной завершенностью. У жасом
безмерного человеческого горя дыш ит к а ж д ы й жест, к а ­
ждое слово «разы маемы х» навсегда людей. Все частицы
жизненного пространства, в котором обитают герои, вся
атмосфера их бытия пронизаны неизбывной печалью, не­
выразимой скорбью, угрюмыми и безграничными, как
бездонная пучина того океана, что зовется войной. И чем
пристальнее всм атриваем ся в коловращ ение событий, тем
больше ул ав л и в аем в знаком ом — незнакомое, в привыч­
ном — неведомое, в открытом — полуоткрытое или неот­
крытое вовсе.
Беспощ адно обнаж ены и до дерзости конденсированы
картины народной жизни в эпопее Ф едора Абрамова.
Беспощ адно обнажены потому, что писатель бесстрашно

45
расчленяет самы е сложны е жизненные явления, о б нару ­
ж и в ает сделанные на живую нитку швы там, где другие
видят только единое целое, в устоявш емся неделимом
фиксирует загадочные об разован ия — таинственные сви­
детельства предстоящ его р а зл а д а . И от главы к главе
своей ищущей и упорной мыслью стремится проникнуть к
тай н и к ам крестьянского бытия, к сокрытым истокам в ы ­
зреваю щ их там конфликтов. «Я — за анализ, за мысль, за
исследование,— с предельной четкостью объясняет он
особенность той призмы, через которую рассм атривает
трагедийную ж изнь ты л а.— И в этом плане, мне д у м а е т ­
ся, раб о та писателя мало чем отличается от работы уче­
ного».
Но удивительное дело: интуиция, озарение, домысел,
над которыми А брамов откровенно иронизирует, идут у
него с аналитическим началом рука об руку, помогая
сверхчувствительному гл азк у его «съемочной кам еры » с
одинаковой пристальностью вы х ваты вать-зап еч атл евать
изменения к а к во внешней, т а к и во внутренней человече­
ской среде. Н а протяжении многих и многих страниц,
распуты вая слож н ы е узлы-судьбы Л и зки Пряслиной, Е го­
ра Суханова, Трофима Л об ан ова, В арв ары Иняхиной,
Ильи Нетёсова, Абрамов не только чувствует, но и п ред­
чувствует, не только видит, но и предвидит, не только
знает, но и осознает.
Почему-то романы, составляю щ ие тетралогию, и не
к а ж у тся нам «монументальными плачами» — они с р а б о ­
таны художником, об ладаю щ и м магической силой
поэтизации самого неприглядного, самого обыденного,
самого деформированного, если, конечно, это обыденно­
искаж енное не лишено хотя бы крохотных ростков г р я ­
дущего обновления.
В свете такого художественного мировосприятия с т а ­
новится особенно понятным стремление А брам ова к п ре­
дельной достоверности и смысловой насыщенности; его
раздум чиво-требовательная лю бовь к крестьянскому
у к л ад у и языку, то забористо-цветистому, то корявому,
но всегда яркому и сочному; взволнованность лирических
отступлений, подчеркивающ их причастность ав тора к
судьбе народа; и, самое главное, философский подтекст
произведения, сформулированный им в статье «Язык, на
котором говорит время», следую щим образом: «Я стою
за народное нач ал о в литературе, но я решительный про­
тивник молитвенного отношения ко всему, что бы ни
произнес мой современник, именуемый некоторыми л и ­

46
тераторами «простой человек из народа». Л ю би ть н а ­
р о д — значит видеть с полной ясностью и достоинства
его, и недостатки, и великое его, и малое, и взлеты, и п а ­
дения. П исать д ля народа — значит помочь ему понять
свои силы и слабости...»46
О днако многие из тех, что в делом разделили этот
тезис худож ника, вместе с тем отмечали: т ак назы ваемой
полнокровной объективности (в привычном для них
смысле) у А брам ова нет. Слезы, стоны и страдани я пре­
валируют над короткими радостями и умиротворением.
В этом рецензенты и критики усм атривали большой и з ъ ­
ян, беззастенчивое попирание принципов худож ествен­
ности. В. Староверов в статье «К портрету послевоенной
деревни» писал: «Некоторы е из фактов и явлений, опи­
санных в романе Ф. А брамова, имели место в жизни.
Более того, они подтверждены документами партии, р е ­
шениями съездов. О тдельны е эпизоды романа прямо
предстают к а к иллю страции к этим решениям. Но р о м а ­
нист не зам етил или не захотел заметить, что в партий­
ных документах закреплено не только негативное в про­
шлом советской деревни, но и то безусловно позитивное,
что позволило за л о ж и т ь фундамент ее нынешнего
развития. Не заметив этого, он вступил в противоречие
с правдой жизни, кото рая в конечном счете обернулась
художественной л о ж ь ю » 47.
Р ом ан и ст не зам етил светлой перспективы в развитии
послевоенной деревни и вступил в противоречие с п р а в ­
дой эпохи — вот заключение не только придирчиво-субъ­
ективное, но и крайне скоропалительное. Нелегкой, не­
процеженной жизни зем ляков отдал свое внимание писа­
тель потому, что в преодолении ими тягот и лишений
усмотрел подлинный л и к опаленной войной деревни.
«Много я видел в то лето людского горя и страданий,
но еще больше — муж ества, выносливости и русской д у ­
шевной щедрости,— призн авал ся он.— И вот на основе
всего увиденного и лично пережитого и родился впослед­
ствии первый роман « Б р ат ь я и сестры», а затем его
продолжение — « Д ве зимы и три лета»...
Сам крестьянин и солдат, Абрамов на происходившее
смотрел изнутри, с позиции сердца. Поэтому его ж е сто ­
кая живопись получилась горькой на вкус. Но не т е м ­
ной, не безысходной, не оскорбительной. «Вот, говорят
война инстинкты разны е п робуж дает в человеке,— с
глубоким чувством достоинства зам ечает в первой книге
тетралогии секретарь р ай ко м а Н овож и лов в беседе с

47
раненым фронтовиком Л у каш ин ы м .— Приходилось, н а ­
верно, и тебе читывать. А я смотрю — у нас совсем н а ­
оборот. Л ю ди из последнего помогают друг другу. И т а ­
к а я совесть в народе пробудилась — душ а у каж д о го н а ­
сквозь просвечивает. И зам еть — ссоры, д рязги там —
ведь почти нет. Н у к а к бы тебе сказать? Понимаеш ь,
б ратья и сестры...»
Именно сквозь это понимание времени в зирает на
суровый житейский поток Федор Абрамов. Оттого у него
он т а к зах в аты в аю щ и своеобразен. Оттого т а к несокру­
шим и бодрящ: в недрах бытия познается и постигается
обычно то, что невозможно выявить, пребы вая на поверх­
ности. К ак ни велико число темных красок и штрихов
на абрам овском полотне, они не отталкиваю т, а п ритяги­
вают, ибо несут в себе ту правду, которой поучительно
смотреть прямо в г л а з а ,— она целебна, к а к в ся к ая
правда.
В. Староверов не придал значения драгоценной спо
собности автора вести художественную идею не столько
по горизонтали (от эпизода к эпизоду), сколько по исто­
рической вертикали (правдиво, стереоскопически угл уб ­
ленно осмысливать судьбы разны х поколений крестьян и
родной зем ли ), и сосредоточил свои усилия, главным о б ­
разом, на исследовании пропорции света и тени в эпопее.
«Односторонне о тр аж ен н а я действительность послевоен­
ной деревни,— пришел он в связи с этим к мысли,—■
выдвинула и соответствующие «типичные характеры ».
Мы не находим среди полож ительны х героев тех а к ти в ­
ных, устремленных в будущее натур, которые реально
п редставляли колхозное крестьянство, творили со ц и ал ь ­
ный прогресс деревни и которых возвеличивали п р а в и ­
тельственными н аград ам и и народным признанием. Пе-
кашино о будущем не думало. Оно оставалось кондово
консервативным. Петр Ж итов, Степан Андреянович, М и ­
хаил Пряслин — плоть от плоти коренного п а т р и а р х а л ь ­
ного крестьянства. Эти «герои» п редставляю т отнюдь не
колхозное крестьянство, а просто традиционное, п р е в р а ­
тившееся в абстракцию , во вневременное крестьянство».
Е щ е в 1954 году в своей статье «Люди колхозной д е ­
ревни в послевоенной прозе» Федор Абрамов, к а к бы
провидя живучесть стереотипно-оценочного подхода к не­
стандартны м произведениям, р азм ы ш л я л горестно: «Но
вот писатель решил воспроизвести ж и зн ь в ее сложности
и противоречивости. Такого писателя критики нередко
подвергаю т суровой «проработке»: н атурали зм , быто­

48
визм, архаизаци я, отступление от правды жизни, отсут­
ствие чувства нового. И это еще не самы е сильные сл о ­
ва, какими критики клеймят писателя, дерзнувш его по­
нять те реальны е и конкретные формы, в которых в
данное время осущ ествляется борьба за коммунизм».
Это сердитое наблю дение-сетование А брам ова серь­
езно и значимо и для сегодняшнего дня литературы . В
последние годы некоторые критики подд ерж ал и немало
повестей и романов, в которых нет см ущ аю щ его их про­
тиворечия меж ду формой и содержанием, культурным
уровнем героев и их языком, «родимыми пятнами» ко л ­
хозников и средой, гарантирую щ ей их немедленное иско­
ренение. Эти критики с пафосом р ассуж д аю т о материи
буден, деревенском обновлении, философии практицизм а,
идеально вы держ анной любви активистов-передовиков к
земле. Им каж ется, что они познали душ у труж ени ка и
его место на дорогах века. Они с удовольствием с р а в н и ­
вают народную ж и зн ь с бурной и полноводной рекой.
Умеют выявить в ней ведущие, стержневые токи. О д об ­
ряют в опытах одних писателей простоту, естественность,
незамысловатость. У других — острую выразительность
приемов и полновесный психологизм. Но живой, «гр ам ­
матически неправильной» речи они боятся. И омутовые
заводи реального бытия оставляю т без внимания.
Д л я выяснения «действительных» аспектов худож ест­
венной идеи произведения обратимся еще р аз к т е т р а л о ­
гии и посмотрим, чем ж и вет П екаш ино у А б рам ова —
только деревенским идеалом «сытости» и « заж иточн о­
сти», к а к считает В. Староверов, или социалистическим
сознанием, высоким чувством коллективизма; кто такие
эти П ряслины — безропотные старатели -«тяж еловозы »
или творцы прогресса; что, наконец, высвечивает писа­
тель в народном характере, изо бр аж аем ом на скрещении
исторических, социальных и других ф акторов,— сам оот­
верженную способность «ломать кости» и «чудом со х ра­
няться» или торж ество р азум а, нераздельность личного
и общего, священное чувство долга, неиссякаемый духов­
ный потенциал самого передового мировоззрения века?
Р аскроем предпоследнюю главу романа « Б ратья и
сестры» — первой книги тетралогии — и проследим за со­
кровенным ходом мыслей вы здоравливаю щ его Л укаш и н а.
«Тревожное, щ емящ ее чувство все сильнее и сильнее
охваты вало его. Он попытался представить себе путь ж у ­
равлей: через фронты, через п ож ари щ а, через завесы
черного дыма, подымающегося до самого неба... И посте­

49
пенно в его воображении встал а Россия — израненная,
окровавленная, в неимоверном напряж ении вед ущ ая ги ­
гантский бой на своих просторах. Сейчас он ка к бы з а ­
ново перечитывал суровые призывы газет, вникал в их
простой и страшный смысл: «Социалистическое Отечест­
во в опасности!», «Ни ш агу назад!». Одно огромное ж е ­
лание: «выстоять!», которым сейчас ж и л а вся страна,
захв ати л о его целиком и вытеснило все другие желания...
Твердым, разм аш исты м шагом Л укаш и н з а ш а г а л к д е ­
ревне. Теперь все ясно. Скорей, скорей на фронт!».
Удивительное дело! Н а с уверяю т, что «мысли и пове­
дение» всех без исключения пекашинцев вызы ваю т « тя­
гостное, неприятное» чувство, что «духовная жизнь
П екаш ина» характери зуется «преимущественно старым,
традиционным»... А И ван Д митриевич Л укаш ин , сотво­
ренный отнюдь не по приемам архангельской иконописи,
не с одних лиш ь благостно-показательны х сторон, но
рукой подлинного м астера-реали ста, своими практиче­
скими, сугубо земными делам и и поступками на к а ж д о м
ш агу опровергает это. Вот он, возвративш ись после войны
в Пекашино, вступает в «кинж альны й» поединок с с а ­
мим секретарем рай ком а и о д ер ж и в ает верх: увозит с
лесозаготовок позарез необходимого д ля хозяйства к у з­
неца; вот едет с женой на лесор азраб о тки и выводит
участок из прорыва; вот настойчиво отстаивает в районе
старовера Евсея Мошкина, арестованного по навету; вот,
поставив на карту собственную судьбу, вы дает по п ят­
н адцать килограмм ов р ж и плотникам, р аботаю щ им на
коровнике...
С ам а природа и стиль его суждений говорят о том,
что Л укаш ин — личность н езаур ядн ая: д у м аю щ ая, м у ­
жественная, насквозь прохваченная общенародными т р е ­
вогами и заботам и.
«Я хозяин? Ну-ну! — возбуж денно в о зр а ж а е т Л у к а ­
шин секретарю рай ко м а.— В идал ты такого хозяина, ко­
торый за одиннадцать копеек валенки продает, а они
ему, эти валенки, обошлись по рубль двадц ать? А у меня
молоко заб и р аю т т а к — за одиннадцать копеек, а мне оно
стоит все два рубля».
«В идал ты хозяина, который з а одиннадцать копеек
валенки продает...» — р азве так ие слова мож ет произне­
сти приспособленец? И ли какой-либо «оглядываю щ ийся
деятель»?
Р азн оо бр азн ы е поступки и думы не только вы являю т
«общественную нацеленность» Л у ка ш и н а, но и вы све­

50
чивают его духовный мир. У м ал ять граж д а н с ки е ка ч е­
ства героя или сомневаться в них — значит не чувство­
вать гуманистическую мысль писателя, исходящую из
представлений о человеке труда исторически угл у бл ен ­
ных, всесторонне осмысленных, откровенно оптими­
стичных.
Но, мож ет быть, И в ан Дмитриевич не характерны й
персонаж в тетралогии Ф едора А брамова? М ож ет быть,
его, к а к «постороннего», случайно заброшенного воен­
ным ураганом в глухой пинежский край, не следует при­
нимать во внимание? О братим ся к н ач ал у эпопеи и
прислушаемся к голосам «истых» пекашинцев, звучащим
в тесной комнате колхозного правления в один из а п ­
рельских дней первой военной весны.
«— А п лощ адя? — п р о д о л ж а л неторопливо Федор
Капитонович.— А площ ад я к а к были, т а к и остались.
Вот и получается: семена-то в зем лю втолочим, а что
соберем?.. И еще скаж у...— тут Федор Капитонович, про­
ворно оглянувшись вокруг, снизил голос до ш епота:—
Люди здесь свои, радетели колхоза... Н алоги-то с п л о ­
щадей платить. А с умом повести дело — дальние навины
списать можно. В районе то ж е люди, и к ним подход
найдется.
— Правильно... Н а д о и о себе подумать...— р азд а л и с ь
несмелые голоса.
— Это он верно, д ал еко смотрит!..
— А по-моему,— воскликнула м олодая соседка Ан­
фисы,— Федор Капитонович д а ж е очень близко смотрит!
По-моему, раз У краина — житница под врагом, сраж ен ье
там... другие области и к р а я заменить долж ны . Об этом
и в г азетах пишут...
Федор Капитонович насмешливо и сож ал ею щ е по­
смотрел на девушку:
— Ну, спасибо, Н астасья Филипповна, просветила
старика...
— Д а будет тебе ехидничать-то,— нахм урилась А н­
фиса.— Умный человек, а слушать тошно. С рам какой!..
Мужики там кровью обливаю тся, а мы тут зад ум али
кустарники в навинах разводить...»
В никая в смысл этого «раскаленного добела» спора
колхозников, определяю щ их свое «главное н а п р а в л е ­
ние», невольно зад ае ш ь ся вопросом: из каких конкрет­
ных посылок исходил В. Староверов, сделав вывод, б у д ­
то д л я пекаш инца «подстегивания», «подтягивания» и
«репрессивный ап п арат» были «жизненной необходимо­

51
стью»? О ткуда он взял, что весь пекашинский лю д пого­
ловно пребы вает в молчаливом страхе и тупом чинопо­
читании? Из чего заключил, что М ихаил П ряслин и д р у ­
гие работаю т без «энтузиазма», «порыва», по одной лишь
«крестьянской приверженности к труду»?
Б ездоказательн ость и абстрактность столь п р ед в зя ­
той трактовки «Пряслиных» станет еще ощутимее, если
мы вглядимся в жизненные истории Ильи Нетесова, А н ­
фисы Петровны, М ихаила и тесно связанную с ними поле­
мическую тенденцию произведения. В биографиях н а з ­
ванных героев есть одна весьма существенная черта: они
никогда не стоят в стороне от событий, не д ви ж у тся по
житейской обочине, а в полный рост ш агаю т по истори­
ческому большаку, лично участвуя во всех великих и
м алы х делах-начинаниях.
В сорок втором году под В язьмой И лья Нетесов в со­
ставе пехотной роты трое суток ш турм овал небольшой
хутор. Трое суток люди были без еды и без сна, но хутор
взяли... Из роты осталось пятеро. И вот когда их, р ас тер ­
занных, оглохших, обмороженных, н аградили м едалям и
« З а боевые заслуги» и приняли в партию, И л ь я не с в а ­
лился, подобно другим, замертво. А принялся писать
домой письмо: «Здравствуй, дорогая жена! З д р а в с т в у й ­
те, дети! Сегодня д ля меня и д л я всех нас откры лась
дорога жизни...»
Таков ж е и М иш ка П ряслин, г л ав а семьи и опора
колхоза. «Вот вы тут, женки, ск азал и : ту М ихаил в ы р у ­
чил, другую выручил, третью...— говорит о нем на т о р ж е ­
ственно-скорбном празднике Победы Анфиса П етров­
на.— А мне что сказать? М еня М ихаил каж инны й день
выручал. Ну-ко вспомните: кто у нас за первого косиль-
щ ика в колхозе? Кто больше всех пахал, сеял? А кого
послать в лютый мороз да в непогодь по сено, по д р о ­
ва?..»
И в самом деле, лиш ь од наж д ы мы видим паренька,
который «руками не моложе» самых взрослых пекашин-
цев, горько ры даю щ им и сломленным. Это когда он
зас т ает мать с колосьями, прихваченными ею с колхоз­
ного поля. Но и в этом случае юный герой остается на
высоте, так к а к вызы вает чувство безмерной п ри зн а­
тельности, а не ж ало сти или сострадания. «Господи, да
ведь он еще совсем ребенок,— думаем мы вместе с пред ­
седателем колхоза Мининой, глядя на костлявые, в з д р а ­
гиваю щ ие лопатки, обтянутые выгоревшей отцовской
гимнастеркой.— Вишь и шея — к а ж д ы й позвонок н ап ере­

52
чет... А сколько ему — это в его-то годы!— пришлось
пережить, перестрадать? Отца убили, семья — м ал м а ла
меньше. А тут еще с матерью...»
С ам а Анфиса Петровна т а к ж е воплощ ает в себе
представления п исателя о человеке, чьи заботы, старан ия
и та л а н т полностью отданы общественному созиданию.
Она — ж и в а я плоть, атм осф ера произведения. Почти на
каж дом ж ителе П екаш и н а л еж и т печать ее женского
участливого внимания и помощи. Особенно отчетлива
эта печать — на Анне Пряслиной и добром десятке тех
многодетных вдов, которые выж или только потому, что
получали от нее в самы е черные дни горсть-другую «по­
тайного зерна»; на Егорше, которого она епасла от бес-
призорничества и выучила; на В ар в ар е Иняхиной, кото­
рой помогла осмыслить жизнь, на Л изке, Михаиле, на
Лукашине...
Р азум еется, ее личность не исчерпывается в тетралогии
одной лишь «благотворительно»-героической стороной
деятельности. Абрамов подчеркивает, о б н а ж ае т и зао с т­
ряет и те черты героини, которые бросают на ее духов­
ный облик отнюдь не солнечные блики. Анфиса П етро в ­
на, например, при живом муж е сходится с другим чело­
веком, и случается это в ту военную пору, когда «у всех
горе неслыханное». И ее грех — не исключение. Л укаш ин
во время своей первой побывки в П екаш ине « в а л а н д а е т ­
ся» сразу с двумя бабоньками, а М ихаил беспощадно
«срезает» Минину на выборах за то, что она разл уч ил а
его с Варварой...
О днако эти «дырки посередь души» (Л. Л еонов) у
любимых героев А брамова, эта сложность их внутрен­
него мира не играют на руку критическим вы кладкам
В. С тароверова. Н аоборот, противостоят им. Д ел о в том,
что писатель, безбоязненно зап еч атл ев а я самы е разные
человеческие проявления, тем самым еще эффективнее
выпячивает наиболее устойчивые социальные и н р ав ст­
венно-психологические черты в х ар а к тер а х пекашинцев,
выплавленны х в горниле исторического народного опыта.
При поверхностном знакомстве с содерж анием « П р я ­
слиных» некоторые акценты социально-нравственного
порядка ка к бы стуш еваны и не бросаются в г л аза. Но
присмотримся внимательнее.
«— Ну-ко, Федюха, с к аж и ,— с ж ивы м любопытством
спросила Л и зк а самого м ладш его б р ата,— кем ты бу­
дешь?
Федюха насупился — и ни слова.

53
— Н а вот! — возмутилась Л и з к а .— Он и не думает.
— А надо д ум ать,— подд ер ж ал М ихаил начатый се­
строй разговор.— Больш ие стали. Вот ты, Петро. Кем
станешь, когда вырастеш ь?
П етька застенчиво переглянулся с Гришкой.
— Мы ка к ты. К а к ты потом будем...
М и хаи л п окачал головой:
— Нет, ребята. Что я? Д в а д ц а т ь лет прожил, а что
видел, где бывал? А жизнь, она огромная. И стран а у
нас огромная. Учиться вам надо...»
В. Староверов утв ерж дает: «П екаш ино о будущем не
думало». Но смысл и содерж ание приведенной сценки
говорят о противоположном. П екаш ино д а ж е в самые
трудны е минуты жизни д ум ал о о будущем. И не просто
думало, а ды ш ал о им.
К ак ни условны и ни м алооб язател ьны литературны е
парал л ел и , эту привести стоит: она весьма п рим ечатель­
на. Когда в конце 20-х годов рапповцы выдвинули л о ­
зунг «одемьянивания» литературы и повели кампанию
б езуд ер ж н о -разу далого зах в ал и в ан и я Бедного («Муза
Д е м ь я н а — прелестнейш ая, полногрудая радостная боги­
ня с красной повязкой на золотой голове!» — патетически
восклицал, например, А. Ефремин в книге «Громовая
поэзи я»), писатель, уловивший извивы очередной затеи
«неистовых ревнителей», выступил с решительным с а м о ­
отводом. «К месту сказать, чтобы не умолчать о том, что
«и на старуху бывает проруха»,— писал он в сборнике
«Вперед и выше» (1933),— у меня к а к раз по линии с а ­
тирического н а ж и м а на дооктябрьское «былое» имеются
свои «прорухи», вы разивш иеся в огульном охаивании
«России» и «русского» и в объявлении «лени» и склонно­
сти к «сидению на печке» чуть ли не русской н ац и о н ал ь ­
ной отличительной чертой. Это, конечно, перегиб. Тут,
к а к говорится, я «перекричал»!
А несколько десятилетий спустя, в конце 60-х годов,
почти то ж е самое вынужден был продемонстрировать и
Федор Абрамов. П р а в д а, ни в одном из своих произве­
дений он при осмыслении былого не «перегнул» и не
«перекричал». Н е фигурировал и лозунг «писать под
Абрамова». Н о когда В. Л ак ш и н в статье «Спор с в ет­
хой мудростью» попы тался канонизировать в его прозе
жесткую правдивость при и зображ ении старозаветной
мудрости и отсталой крестьянской психологии, с в я з а н ­
ных с «деревенской заскорузлостью » и «невыветрившим-
ся запахом деревенских сундуков», автор « Братьев и се ­

54
стер» с присущей ему твердостью и жесткостью внятно
прояснил свою позицию. В редакции ж у р н а л а «В опро­
сы литературы » на встрече румынских и советских л и т е­
раторов он заяви л: «С тарая, традиционная русская д е­
ревня уходит в небытие, меняется ее облик, меняются
жизнь, быт, привычки, культура, меняется сам облик
крестьян. Но со старой деревней уходит и то, что ею
создано... И вот сегодня, когда все это находится в про­
цессе крутого изменения, естественно посмотреть, какие
духовные ценности связаны с селом. Писатели не могут
пройти мимо вопроса: что было хорошего в селе, что
плохого, что сохранить на будущее? Это слож ны е и в а ж ­
ные проблемы, касаю щ иеся национального самосознания
нашей к у л ь т у р ы » 48.
Поставленны е в эпицентр «Пряслиных», эти крайне
сложные и в аж н ы е проблемы, касаю щ иеся н ац и о н ал ь ­
ного самосознания, связаны у А брам ова не только с
образам и М ихаила, Анфисы Петровны, Л укаш и н а. Они —
и в Л изке, «девчушечке совестливой да работящ ей»; и в
Тимофее Л обанове, «съеденном войной»; и в пекашин-
ских стар и к ах и подростках, «рваных-перерваных» непо­
сильной работой и нуждой; и в Гавриле Ганичеве, сухо­
ватом, жиловатом и очень выносливом «коняге», одном
из тех «уполномоченных-толкачей», которые из года в
год, и зимой, и летом, и в мороз, и в грязь колесили-
колесили по районной глубинке. Они — в предприимчи­
вом Худякове и по-крестьянски мудром П етре Ж итове, в
хозяйственном С тепане Андрияновиче и разбитной В а р ­
варе, в беспокойной М арье Нетесовой и разудалом , у м е­
ющем в любой обстановке создать д ля себя «режим
наибольшего благоприятствования», Егорше Суханове, в
целеустремленно-открытом М ильке Фокине и потешно­
расточительном Трофиме.
«Русский х ар актер,— отмечал А. Толстой,— легкий,
открытый, добродушный, жалостливый... когда жизнь не
требует его к тяж елой жертве. Но когда приходит бе-
да — русский человек суров, д вуж илен в труде и беспо­
щаден к врагу,— не щ адя себя^ он не щ адит и врага...
В мелочах русский человек мож ет быть несправедлив к
себе и другим, отделаться шуточкой, там прихвастнуть,
там прикинуться дурачком... Но справедливость в б оль­
ших идеях и больших д ел ах ж ивет в нем неискоренимо.
Во имя справедливости, во имя общего дела, во имя Р о ­
дины он, не подумав о себе, кинется в огонь».
Подход Ф. А брам ова к проблеме национального х а ­

55
р ак тер а в «Пряслины х» в основном тот же, что и А. Т ол ­
стого. О большинстве героев тетралогии мож но ск азать
к а к о лю дях, чей ум ненавязчив и мудр, а сердце «в
больших идеях и в больших д елах» предельно понятливо
и справедливо. «В сорок четвертом году, когда в Пека-
шине привелось есть мох, кто вместе со всеми д авился
п алкам и? В ар в ар а, колхозная кладовщ и ц а. И не для
п оказа давилась, а потому, что не могла иначе — Анфиса
хорошо у зн ал а за это время В арвари но сердце. Все по­
полам делили они друг с друж кой: и муки, и горе, и
надеж ды . А бывало, заем, ж ито надо внести в фонд
обороны, картош ку — с кого в первую очередь взять?
«П ридется нам с тобой, В а р в а р а , поднатуж иться». И
В а р в а р а не хн ы кал а: «Л адно, Анфиса, после войны жить
будем».
Подобного рода бытовые подробности, насыщенные
нравственной и эстетической целесообразностью, не д е к ­
л ари рую тся в тетралогии, а пронизываю т ее ху дож ест­
венную ткань, подчеркивают высокий уровень соц и ал ь­
ной «подготовленности» народа. Бескорыстие, стойкость
и ап ел л яц и я к партии, ка к к высшему авторитету в воп­
росах справедливости, внутренне объединяю т В а р в а р у и
Анфису со всеми остальными пекашинцами, героически
п ерерабаты ваю щ им и страдани я в добро. Если попы тать­
ся поочередно со всею скрупулезностью исследовать д у ­
шу каж д о го героя «Пряслиных», то нам откроется проб­
л е м а личности, готовой во имя общего дела, во имя
Родины кинуться в огонь, к а к стерж н ев ая в разд ум ьях
п исателя о судьбе русского человека и России.
Старый конюх Д ем ь ян З а в а р зи н , решивший в гроз­
ный д ля Родины час вступить в партию, т а к проясняет
на страницах «Братьев и сестер» своей бедовой ж енуш ке
«линию жизни», откры вш ую ся ему на склоне лет: «Я ис­
торию партии... всю пешком прош агал. А сейчас... д р у ­
гую тропу топтать совесть не дозволяет. В идала, что в
лесу в бурю д елается? К акой лес редкий — страшно
взглянуть: лом один остается. А в котором дерево к
дереву приж ато, тому н и к ак а я буря не страш на. А все
кр асав ц ы в том лесу? Д а нет! Иное дерево всю ж изнь
в сырости, в тени, т а к — сук на суку, и вся цена-то ему,
что на дрова. А ведь дело свое делает. Без него всему
лесу беда...»
М ужество истории, соц и альн ая и нравственная нор­
м а ти в н о сть — вот что олицетворено в этом разд ум ье эпи­
зодического персонаж а. Н асколько, оказы вается, д алеки

56
от истины и самоизолированы те литературны е истолко-
ватели, которые, препарируя национальный характер,
упорно проходят мимо самой устойчивой его до м и нан ­
т ы — идейной глубины и зрелости...
В галерее самобытны х русских лиц, тщ ательно вы пи­
санных Федором А брамовым, особое место зан и м ает со-
средоточенно-волевое лицо Евдоким а Поликарповича
П одрезова: крупное, скуластое, будто вытесанное из к р а ­
сного плитняка, с открытым лбом, тревожны м взглядом
и застывш ей усмешкой на твердых губах, не то ирони­
ческой, не то трагической. Его первое появление на с т р а ­
ницах «Д вух зим» сопровож дается такой авторской х а ­
рактеристикой: «У Н ов о ж и л ова рука была мягкая, из-за
нездоровья по району ездил мало, а этот — где зам инка,
там и он. И его не проведешь. Тутошний. Н а деревянной
каше вырос. Пинегу выбродил с багром в руках чуть не
от вершины до устья и людей знал наперечет. З а это
Подрезова любили и у в аж а л и , но и боялись тоже. Ух,
как боялись! У ж если Подрезов кого возьмет в работу —
щепа летит...» Д ействительно, все, кто сталкивается или
соприкасается с ним в романе, испытывают чувство р о ­
бости, неприятной стесненности. Постоянно собранный,
подтянутый и настроенный на разнос, он умеет брать с
ходу: «кого битьем, кого лаской гнет». Больше, конеч­
но, битьем, а не лаской.
«— Ну вот что, Минина. П оиграли — и хватит... К
вечеру всех выгнать к реке,— рекомендует он пред сед а­
телю пекашинского колхоза, «обещающе» постукивая
каран даш ом по столу.
Анфиса побледнела:
— А ка к ж е сев?
— А еж ели лес обсохнет, тогда что? Р ан ен ько д ем о­
билизовалась...
Все — разговор окончен. Р а з Подрезов начал грохо­
тать тяж ел о й артиллерией (демобилизация, антигосу­
д арственная практика, сабо таж , близорукость — смысл
этих слов хорошо был известен Анфисе) — заж м и рот, не
возр аж а й . П р авд а, эти страш ные слова полетят в нее и
в том случае, если она за в а л и т сев, но сейчас не время
д о казы в ать свою правоту...»
Н аиб ол ее резкую оценку подрезовской «философии
жестокости» д ал после выхода р ом ана Б. Панкин. « Д л я
П одрезова народ в целом — самое высокое, самое б л а г о ­
родное понятие,— зам ети л он в статье «Ж и вут П рясли-

57
ны».— А вот люди, те самы е люди, с которыми он к а ж ­
дый день имеет дело,— это совсем другое дело. П р едп о­
л агается, что все они — колхозники, председатели, л есо­
рубы, ка к на подбор, ленивы, трусливы, несознательны...»
Примерно такую ж е точку зрения вы с каза л о первом
секретаре рай ком а в ж у р н ал е «Север» и Ш. Галимов:
«Подрезов зн ает цену народа, но не лю бит человека».
Во многом идентичным о казал ось суждение о з а г л а в ­
ном герое трилогии и Л. Теракопяна, который увидел в
Подрезове лиш ь властность, склонность к демагогии,
умение эффектно подать себя, иными словами то, что он
н азвал «защ итной демагогической б р о н е й » 49.
С каж ем сразу: Б. Панкин, Ш. Галимов, Л. Терако-
пян, осудившие своеволие и «щегольский н аж и м » Под-
резова, во многом правы: его деловитость в «Д вух зи ­
мах» и впрямь явление скорее негативного, чем позитив­
ного свойства. Только вот н езад ач а: критики вынесли
свой приговор герою, не дож д авш и сь полного п р о яв л е­
ния его неоднозначной и противоречивой натуры...
Но вот в 1974 году была опубликована третья книга
эпопеи А б р ам о ва «Пути-перепутья». Х арактер Подрезо-
ва, обозначенный ранее графически, теперь художествен­
но ожил, приобрел нужные краски, многомерность, внут­
реннюю теплоту. Обвинения в ординарности ср азу о к а ­
зали сь несостоятельными. Непостиж имым образом сов­
местив в себе самы е д иам етральн ы е противоположности,
Евдоким Поликарпович зан ял в советской прозе д оволь­
но ответственное место «нелегкого» героя.
В основе его линии поведения и здесь — тот ж е тр уд ,
на пределе, та ж е неуемная энергия, в о зб у ж д а ю щ ая ж и з ­
нестойкость у рядовых тружеников района, но ка к и зм е­
нился, ка к вырос, ка к услож н и лся облик коммуниста-
в о ж ак а. Глубоко искренний и правдивый, не щ адящ и й
зачастую самого себя, он в «Путях-перепутьях» то и дело
прибегает к беззастенчивой инсинуации, игре с подчи­
ненными в « п о ве л и т е л я » ,. оп р ав д ы в ая такие способы
«руководства» необходимостью п оддерж ан ия в массе
«боевой формы». С ненавистью относясь к духу заи ск и ­
вания, раболепия, угодничества и изо всех сил борясь
с ним, он нередко сам попадает в тягостную зав и си ­
мость, приспосабливается, безо всякой надобности д е р ­
ж и т нос по ветру. Настроенный на сплошную с а м о о тд а­
чу («Сегодня — в лесу, за в т р а — на сплаве, посл езавт­
р а — в колхозе. По трем суткам мож ет не см ы кать
глаз...»), он начисто отрицает лю бую реорганизацию

58
труда, питает почти болезненное пристрастие к д е д о в ­
ской «ручной механике», к тем м аш инам, которые «от
копыта заводятся». С неподдельной страстью граж дани -
на-патриота лю бя свою «великую Родину» и о тд ав ая
колоссальную энергию недюжинной души на то, чтобы
она поскорее излечилась от ран ,— он н ац ели вает своих
людей на новое мучительное долготерпение, выдерж ку,
жертвенность. О даренны й талантом проникать в су щ ­
ность сложнейш их жизненны х коллизий и в ы явл ять то,
что доступно только сам ом у искушенному хозяйскому
глазу,— он в то ж е врем я о казы в ается неспособным р а ­
зобраться в целом ряде приближенных угодников-прили-
пал, которых в свое время выдвинул, пригрел и утвер­
дил...
Этот дуализм, эти крайности в самоотверженной н а ­
туре П одрезова-коммуниста могут и сегодня иному
взгляду показаться странными. О днако надо учесть, что
«Пряслины» не очерковые записки и не документиро­
ванная повесть в новеллах, а роман в высшем значении
этого слова. Е. Д орош , Г. Р ад о в и другие очеркисты
описывали районных руководителей типа П одрезова з а ­
долго до А брамова, но они только описывали их. Именно
поэтому «Деревенский дневник» и «З е м л я и души» не
столько художественные, сколько тенденциозные вещи, в
которых обостренное «общественное» мировосприятие
героев выведено не из действительных столкновений, а
из газет и книг. Подлинному ж е творчеству чужды узкие
рамки литературного м орализирования: эстетика на с л у ж ­
бе у этики, как правило, утрачивает свои функции, в ы ­
холащ ивается, п ревращ ается в собственную противопо­
ложность. Преимущ ество живописи Ф едора А б р ам о ва в
том-то и состоит, что и зображ аем ы й им реальный про­
цесс, происходящий в сгущенном и грозном мире, худо­
жественно сопряж ен с личной драм ой Подрезова.
Критики о тка зал и Евдоким у П оликарповичу в чело­
вечности, очевидно, потому, что в его требовательности
не увидели мудрых послаблений. Но послабления и
участливость — признаки спокойного равновесия и в л а ­
дения обстоятельствами. Подрезов ж е постоянно взви х­
рен, еж едневное столкновение с непреложными ф актам и
сурового бытия поддерж ивает в его душе непрестанную
деятельную бурю — беспокойство. Г л яд я на себя как-то
со стороны на одном из обкомовских совещаний, он р а з ­
мышляет: «Это ведь в районе своем секретарь — первый
человек и гроза, а тут, в области, он и попрош айка, и

59
п лакальщ и к, и черт те кто... Д а , да, да! Все надо про­
толкнуть и выбить секретарю: и грузовики, и тракторы
д ля колхозов, и технику д ля леспромхозов, и хлебные
лимиты, которые каж д ы й месяц урезываю т, отстоять...
Д а ежели говорить откровенно, то еще неизвестно, где
у первого секретаря гл ав н а я работа: в районе у себя или
в области. Во всяком случае, тут, в области, добы вается
с м азк а и горючее д ля машины, которая н азы вается р а й ­
оном. Тут р аскр ы ваеш ь тал ан ты свои сполна. Потому
что от них, от этих талантов, зависит судьба целого р а й ­
она, ж изнь и благополучие десятков тысяч людей...»
А на берегу речистой речки Сотюги, у ночного костра,
неожиданно делится с Л укаш ин ы м застарелой беспо­
койной думой: «Н акорм ить лю дей досыта — это всем
зад ач ам зад ач а. Посмотри ведь, что у нас дел ается,—
Подрезов начал заги бать пальцы .— Сорок первый, сорок
второй, сорок третий, сорок четвертый, сорок пятый...
Четы ре года войны... Д а шесть после войны... Итого д е­
сять лет. Д есять лет у людей на уме один кусок хлеба...»
М ож но ли при таком положении вещей пред ъявлять
Евдокиму П оликарповичу претензии в отсутствии сердо­
больности к «отдельным лицам», если ж изнь «десятков
тысяч», треб ую щ ая предельного внимания, держ и т в по­
стоянном н апряж ении самы е сокровенные уголки его со­
знания, то и дело опровергает намеченное, логически
стройные доводы превращ ает в парадоксы, парадоксы
доводит до абсурдов...
П одрезова окрестили «мучеником своего д олга перед
народом» (Б. П а н к и н ), но весь смысл его внушительной
личности говорит о противоположном. Он подлинный сын
своей страны и своего народа, у в аж аю щ и й его неповто­
римое «я», его традиции, его душу, его дух. К рестьян ­
ская прямота, бескорыстие, ясный ум, м о раль н ая чисто­
та, см екалка, в высокой степени присущие Евдокиму
П оликарповичу,— не что иное, ка к свойства, н ен авязч и ­
во подчеркивающ ие лицо нации, ее достоинство и х а р а к ­
тер. И не вина героя, а его беда, что он со своим четы­
рехклассным образованием о казы в ается в р а зл а д е с
властными потребностями времени. Ещ е недавно для
П одрезова все было просто: « З а д а н и е получил, по л е с ­
промхозам, по лесопунктам, по колхозам раскидал, л ю ­
дей в лес отправил, а остальное у ж от тебя зависит, от
того, ка к ты сумеешь извернуться...» Теперь же, когда
лесок поблизости выбрали и возникла необходимость в
переходе на «механическую тягу», Евдоким Поликарпо-

60
вич почувствовал себя беспомощным и слабы м, потому
как во всех этих проектах и графиках, начерченных в
Москве и Ленинграде, о к а за л с я в прямом смысле «ни
бум-бум».
Вечный конфликт м е ж д у старым и новым, ка к изве­
стно, никогда не ограничивается внешней стороной отно­
шений м еж д у «схватившимися» антиподами, он прони­
кает в глубь явлений, привносит в саму борьбу элем ен ­
ты колебаний, неуверенности, тревоги, вбирает в себя
много «потустороннего», непредвиденного. Уверенный в
непогрешимости своего «зам еса жизни» — любыми сред­
ствами и способами выгонять «кубики» и «давать
план»,— Подрезов на расширенном заседании районного
п артактива вступает в бой с «ученым молокососом» За-
рудным, настойчиво ратую щ им за незамедлительное
внедрение новых форм тру д а в лесном производстве.
Авторитет «первого», в ы д ер ж к а и опыт (в н ачале «пе­
ребрал», а потом вы правился и пошел «косить» без м а ­
лейшего притворства или наигрыш а, к а к полный хозяин
положения) оказы ваю тся целиком на его стороне — и он
побеждает.
О днако н ас л а ж д а е тс я победой только одно мгнове­
ние. К рохотная критическая зам етка, н апечатанная «мел­
ким, подслеповатым шрифтом» на четвертой странице
областной газеты, подоспевшей к перерыву заседания,
сбрасывает его в пропасть. «Видал, немало на своем
веку он повидал весенних разливов в половодье — и на
малы х реках, и на больших. И что всегда п о р аж а л о
его? Муть, нечисть, мусор, которые кипят и крутятся на
воде. Вот так ж е и сейчас. Вся грязь, весь хлам, вся
погань всплыли наверх. С еверьяха М ерзлый, тот самый
Северьяха, который еще сегодня утром дозорил его у
входа в райком — дескать, какие у ка зан и я будут? в к а ­
ком разр е зе выступать? — М итрофан Кузовлев, С анни­
ков, Фетюков... Все орали, горлопанили, разм ахи вали
руками, лезли на трибуну: Подрезов... Подрезов!.. П о д ­
р е з о в — тормоз... Подрезов ж и тья не дает, Подрезов —
воевода, который всех подмял под себя... А в колхозах
который год трудодень пустой — кто виноват? Подрезов...
И з-за кого в м а га зи н а х ни чаю, ни сахару? И з-за П о д ­
резова...»
Р азум еется, не ради психологической многогранности
х ар актера уготовил такое испытание своему «большому
мужику» писатель. Трагической судьбой Евдоким а По-
ликарповича он подчеркнул бесперспективность, огр ан и ­

61
ченность «сиюминутного дела», не заряж ен н ого вдумчи­
вой заботой о завтр аш нем дне.
Ограниченность дела, но не личности героя. В финале
заседания, самой кульминационной точке «публичной
казни», П одрезову внезапно протянули руку помощи те,
которых он «разносил везде и всюду при первом с л у ­
чае»,— инженер Зару дн ы й и второй секретарь райком а
М илька Фокин: не торопитесь, мол, ставить крест на
Подрезове, не одни недостатки у него, имеется кое-что
и другое...
Евдоким Поликарпович встрепенулся, понял: такой
реш аю щ ей минуты у него больше никогда не будет. Ведь
стоит ему только отрезать, отсечь д ва серьезных обви ­
нения, связанны х с самовольными действиями Л у к а ш и н а
и Худякова, к а к п одсказы ваю т недавние «непримиримые
противники», и он снова о ка ж етс я на гребне, «станет
ком андовать парадом». «Но что тогда будет с Л укаш и-
ным и Худяковым? Они-то у ж тогда навер н яка пойдут
ко дну... Подрезов собрал все свои силы, какие у него
были, встал.
— Л у каш и н роздал хлеб с моего разрешения. Я при­
к а зал .
Постоял, помолчал немного, вгля д ы в ая сь в ошелом*
ленный зал, и заби л последний гвоздь:
— Про худяковские поля здесь говорили. Зн ал . Все
знал. Иначе какой я, к дьяволу, хозяин района, еж ели
не знал, что у меня под носом делается?..»
Победителей не судят, побежденных ж е не только
судят, над ними измываются. Евдоким Поликарпович
та к ж е испивает до дна свою горькую чаш у срубленного
под корень. «Нероботь» и «шушера», которых он терпел
лиш ь потому, что «хорошо кадили, славословили и в
ладош и хлопали», теперь, когда он загорелся «синим
огнем», стали еще самозабвеннее глумиться над его от­
вагой, подвергать сомнению граж дан ски й пыл, и здевать­
ся над стойкостью и активной волей, припаивать шкур­
ничество, корысть и д а ж е трусость там, где он сам оот­
верженно рисковал головой и шел ко дну ради дела и
д олга перед людьми... Но читатели и тем более критики
в ряд ли долж ны поддаваться (особенно сегодня) пере­
судам, кривотолкам и п ередерж кам подобного рода: н а ­
правленные против Подрезова, они на самом деле не
у м аляю т, а возвы ш аю т его личность, недюжинную и
неоднозначную.
«Я убежден, что русский х ара ктер — самый много­
62
значный, и самый разнообразный, и самый, т а к сказать,
невыделанный, что л и ...» 50 — поделился своими н аб л ю ­
дениями над народной натурой писатель вскоре после
выхода в свет романа «Дом», заключительной книги
«Пряслиных». «Дом» — произведение во многом н еож и ­
данное, и зо б р а ж аю щ ее с к л а д жизни переменившейся.
Но — не в стержне. Корень людской в П екаш ине не
исчез, новая л ю дская общность, новый хар актер п р ора­
стают не на пустом месте. «Главный-то дом человек в
душе у себя строит. И тот дом ни в огне не горит, ни в
воде не тонет. Крепче всех кирпичей и ал м азов»,— гово­
рит один из героев Ф. А брамова, объясняя символиче­
ское назван ие его последнего романа. Высоту каж дого
человека, его «меру стоимости» писатель неизменно о т­
меряет от земли, и это определяет безошибочный н а р о д ­
ный р акурс его видения...
Меньше всего бы хотелось, чтобы «обеливание» П о д ­
резова и полемика с оппонентами «Пряслины х» были
восприняты как диф и рам б в честь Абрамова. Ни в по-
хв алах-п оддерж ках, ни в каких-либо комплиментах этот
писатель никогда не нуж д ал ся, а тем более теперь... Но
его «стародавнее» обращ ение к собратьям по перу в
статье «Люди колхозной деревни в послевоенной про­
зе» — в первую очередь рапортовать не о «завершении
литературной пахоты или степени ее совершенства», а о
«серьезных огрехах в работе хлебопашцев-писателей, з а ­
хваты ваю щ их черноземную целину ч ащ е всего только
кончиком своего лем еха» — не просто слова. Федор А б р а ­
мов трудился на своей «целине» вдумчиво, кропотливо
и необычайно придирчиво. М еж ду первой и четвертой
книгами «Пряслиных», например, пролегла дистанция в
д вадц ать с лишним лет — ц ел ая эпоха в жизни нашего
народа!
Зан и м ав ш и й ся отбором самого жизнестойкого «по­
садочного» м а т ер и ал а и вынаш иванием самы х ж и в о тре­
пещущих проблем, писатель старательно очищ ал зерна
от плевел, изо всех сил помогая дорогой ему «деревен­
ской тем атике» зан ять центральное место на магистрали
современной истории. «Н ет ограниченного, замкнутого
крестьянского мира в литературе, и это естественно, так
ка к его нет и в действительности,— говорил он.— Д е р е в ­
ня разн ообразн ы м и нитями связан а со всей страной».
С а м а р еа л и за ц и я этой мысли яви лась одним из в а ж ­
нейших факторов, обеспечивших общественный вес абра-
мовской тетралогии. Среди произведений, посвященных

63
путям и перепутьям колхозной деревни, именно б л а г о д а ­
ря ей «Пряслины» по праву зан ял и господствующее по­
ложение. Ряд ом с их жизненной интегральностью д а ж е
самы е эмоционально «разогретые» селянские картины
последних лет в ы глядят облегченными, тускловато-прес­
ными и обращенными скорее во вчерашний день, чем в
день завтраш ний. Это значит, что творческий опыт А б­
рам ова приобрел для нас значение той литературной
ступени, которую бездумно обойти или переступить по­
просту невозможно.

Если идти к книгам М ихаила А лексеева о «сеятеле


и хранителе» родной земли, по следам прежних книг
писателя, а т а к ж е отталкиваясь от его статьи «Повесть
о стойкости народной», которой он откликнулся на по­
явление «Б р атьев и сестер» Ф. А брамова, то нетрудно
о бнаруж ить с ними прямую, непосредственную связь.
В конце 50-х годов В. Архипов, рецензируя повесть « Н а ­
следники», первым увидел в ней то, что другими кри ти ­
ками и не было замечено: в повести сельские сцены при
всей их краткости выписаны настолько четко, с таким
знанием людей и быта, что являю тся «безусловной з а ­
явкой военного писателя Алексеева на книгу из жизни
д е р е в н и » 51.
Минуло несколько лет. И действительно, в 1961 году
автор «Солдат», «Наследников», «Дивизионки» предстал
в новом качестве, опубликовав роман «Вишневый
омут» — историю трех поколений села Савкин Затон.
Д еревенский мир с его горестями и тревогами, н а д е ж д а ­
ми и свершениями, мир своеобычный и многоцветный, ка к
сам а действительность, предстал перед читателями. Этот
поворот от военной темы к деревенской, п оказавш ий ся
некоторым критикам неожиданным и д а ж е странным,
д ля самого писателя явился вполне естественным и з а ­
кономерным. «Д ело в том,— пояснил М. Алексеев не­
сколько лет спустя после выхода ром ана,— что я пошел
за своим героем. Величие солдата-крестьянина заставило
меня зад ум аться о многом. Я о б рати лся к тем истокам,
которые из мирного пахаря, хлебороба сотворили непо­
бедимого воина. Такой поворот был д л я меня естествен­
ным и легким. Н о мучительно было, т а к мучительно
вж иться в сугубо мирную, такой житейской сложностью
64
опутанную селянскую тему. Вот в этих муках и родился
мой первый мирный роман «Вишневый о м у т » 52.
Вслед за «Вишневым омутом» появились повести
« Х л еб —-имя существительное» (1964), «К арю ха» (1968),
романы «И вуш ка неплакучая» (1974) и «Д рачуны»
( 1 9 8 1 ) — страницы народной жизни, о которых мож но
смело сказать, что и они «завязались» в самы х недрах
его военных книг. Писатель, сконцентрировавш ий г л а в ­
ное внимание в «Вишневом омуте» на жизни дореволю ­
ционной деревни, в «К арю хе» изобразил быт единолич­
ных крестьянских хозяйств в 20-е годы, а в «Хлебе —
имени существительном», «Ивушке неплакучей» и « Д р а ­
чунах» проследил трудную эволюцию колхозного села с
30-х по 70-е годы. П ри этом он не просто нарисовал
портрет дореволюционной и современной саратовской
деревни, а художнически исследовал те социальные и
нравственные противоречия, которыми она н едуж и ла на
протяжении многих и многих лет.
«Вишневый омут», «К арю ха», «Хлеб — имя сущ естви­
тельное», «И вуш ка неплакучая», «Д рачуны » — книги во
многом автобиографичные, отразивш ие впечатления д ет­
ских, отроческих и более поздних, зрелы х лет М. Алексе­
ева. В них многое идет от непосредственных н аб лю д е­
ний автора, выросшего в крестьянской семье и впи тав ­
шего в себя не только большие печали опутанного м р а ­
ком бедного жития, но и пронзительно-щемящее чувство
сыновней любви к родному и отчему. Отсюда та з а д у ­
шевность повествования, то внимание к к а ж д о й мелочи,
та тщательность, с которыми он выписывает картины
жизни С авки иа З а т о н а и В арвариной Гайки, Панцирев-
ки и Выселок. Построенные на контрастах, ка к и са м а
жизнь, все эти произведения выразили тот новый в згл яд
на жизнь села, какой характерен д ля лучших книг о д е ­
ревне последних лет, а авторские суж дения о прошлом
русской деревни не только отличаются верностью и све­
жестью, но и очень важ ны д ля понимания вообще рус­
ского человека, труж ени ка земли.
«Вишневый омут» состоит из двух частей, о т о б р а ж а ­
ющих разные социально-экономические формации. В пер­
вой части писатель концентрирует внимание читателя на
полноводном потоке лнчной, «домашней» жизни героев,
во второй — на их «общественных» мы слях и чувствах.
Сказовость и неотступное внимание к подробностям при­
дают повествованию тот особый характер, который по­
зволил писателю на сравнительно небольшой площ ади
3 В. Канашкин 65
р азм ести ть большой жизненный материал. Эту особен­
ность «Вишневого омута» отметил Н. Асеев: «П исатель
М. Алексеев зад у м а л написать историю одной крестьян­
ской семьи, нечто подобное деревенским Р угон-М акка-
рам. Д л я такого зам ы сла мало одной хотя бы и об ъем и ­
стой книги, если не ж ертвовать в ней последовательно­
стью событий, не останавли ваться на промежуточных
моментах становления и развития такой темы. М. А л е к ­
сеев удачно нашел возможность вести повествование не
только в реалистическом плане, но частью используя с к а ­
зовой, вернее — сказочный способ р а с с к а з а » 53.
М оментами события в романе разво рач и ваю тся стре­
мительно и зах в аты в аю т своею остротой, повороты в
лю дских судьбах оказы ваю тся неожиданны ми и д р а м а ­
тичными, но это не наруш ает повествовательной м а н е ­
ры, которую автор избрал для рас ска за о жизни семьи
Х ар лам овы х и села Савкин Затон. Не н аруш ает пото­
му, что героев, бьющихся в повседневных неотложных
заботах, то и дело втягивает в свой водоворот жизнь,
идущ ая своим ходом. Автор последовательно о тр аж ает
главны е конфликты эпохи, а вместе с ними и то, ка к
они преломляю тся в человеческих судьбах. В результате
хроника семьи и села переплетается с хроникой истори­
ческой.
Д ействие в произведении начинается с того момента,
ко гд а в устоявш ую ся жизнь С авкина З а то н а вторгается
человек крепкой воли и сильного х а р а к тер а М ихаил Х а р ­
л ам ов и, не побоявшись дурной молвы и угроз царевых
прислужников Савкиных, р а з б и в а е т прекрасный сад на
берегу Вишневого омута. А зав ерш ается в тот момент,
когда жизнь сада обрывается: в студеную военную пору
солдатки вырубаю т яблони, чтобы обогреть голодных
ребятиш ек и больных стариков. Д в е жизни — человека
и са д а ,— а вместе с ними и ж изнь русской деревни в
совокупности событий больших и малых, темных и свет­
лых, прослеженные писателем на протяжении ш естиде­
сяти лет, придают произведению психологическую ц ел ь ­
ность.
В предисловии к одному из изданий «Вишневого ом у­
та » Алексеев, определяя философию своего центрального
героя, р ассказал : «Мне захотелось написать о человеке,
который посадил однаж ды сад, и сад этот на п р о тя ж е­
нии целого столетия приносил радость людям. В нем они
отдыхали, пели свои песни, влюблялись. Но вот умер тот
человек, а пятью годами позже умер и сад, потому что

66
без человека сад не ж и л ец на белом свете, равным о б р а ­
зом как и человек без сада. Человек и П ри рода — едины.
И человек мож ет быть чудотворцем лиш ь в тесном сою з­
ничестве с породившей его п р и р о д о й » 54.
Г лубокая сыновняя лю бовь к природе, заб ота о зе л е ­
ной красе земли — стержень хар а ктер а М и хаи ла Аверья-
новича Х ар лам ова, в обр азе которого писатель выразил
свою сокровенную мысль: проникнитесь уважением к
природе, поймите ее, и она научит вас подлинному гу м а­
низму, высокой человечности. Этот стародавний руссо­
истский мотив под пером худож ника приобрел особый
характер, зазв у ч ал совершенно ново и перспективно.
В глядимся попристальнее в облик Х ар лам ова, а вер­
нее, в тот круг дел, которыми он зан ят с утра до ночи
весь свой век, и проследим характер взаимоотношений,
сложивш ихся у него с окру ж аю щ и м миром.
В начале М ихаил Аверьянович зак л а д ы в а е т сад от
великой нужды, чтобы с голоду не помереть. Некоторое
же время спустя начинает понимать, что не одному ему
сад нужен: под неумолкаю щ ую старую и вечно молодую
, музыку птичьего гомона, шепота листьев и трав людям
«краше любится, кохается, вольготней дышится». Все
тепло души и силу рук Х арлам ов в к л ад ы в ает в сад. И
получает взамен (в тех случаях, когда ни семья, ни село
не п ереж иваю т потрясений) безыскусственное чувство
полного бытия. Его личность порой трудно отделить от
зеленой красы земли, которую он создал и среди которой
обитает. А достоинства невозможно рассм атривать изо­
лированно от того занятия, которое он ун аследовал от
своих предков,— труда, преобразую щего землю, о б раза
жизни, этим трудом обусловленного. Удивительная д о ­
бросовестность Х а рлам о в а идет от стародавнего опыта,
«знающего», что, если плохо обращ аться с землей, оста­
нешься обездоленным. М ужество ж е и выносливость,
проявляемые им при защ ите своего детищ а от еж его д ­
ного ледового нашествия, воспитаны суровой необходи­
мостью: д ля того, чтобы сохранить сад, ему к аж д у ю
весну приходится вести битву со слепой и страшной си­
лой разруш ения. Битву невероятную, если принять во
внимание то, что, «каким бы слабым и беспомощным ни
выглядел человек рядом с разбуш евавш ейся стихией, в
конце концов он, а не она, выходил победителем, и н а ­
ступал срок, когда спасенные им яблони, как бы в н а ­
граду, зац ветал и буйным, шальным, ж ивотворящ им цве­
том».
3: 67
В сцене поединка М. Алексеев о т о б р аж а ет п редель­
ную сродненность человека труда и природы. Стойкость,
п р о яв л яем ая Х арлам овы м в сраж ен и и,— это верность
героя той нравственной позиции, на которой он издавна
находится и которая противостоит лю бом у злу и н а ­
силию.
С опрягая в душе М ихаила Аверьяновича наследие
былого и веление завтраш него дня, п оказы вая н ап р я ж е н ­
ность его философских раздумий о самом главном —
зем л е и зеленой красе ее, писатель п роявляет глубокую
устремленность в будущее. Ведь все чудеса человеческо­
го р азум а и человеческих рук — лиш ь приложение к с а ­
мому первому и большому чуду — земле, родной природе,
трудовом у тал ан ту человека. Поэтому тревога селянина
о зем лице нашей, несокрушимом ф ундаменте будущего,
не м ож ет не п о р аж а ть глубоким чувством осознания род­
ства человека с родной нивой.
Б л и зки М ихаилу Аверьяновичу своею п р ивязан но­
стью к зем ле образы русских женщин, выведенные в р о ­
мане. Во всей жизненной полноте предстаю т перед нами
У льяна Короткова и Фрося-Вишенка, кроткая П и ад а и
св оен равн ая Авдотья Тихоновна Р ы ж о в а , м удрая На-
стасья-Х охлуш ка и «ровесница всей затонской старины»
Сорочиха, хозяйственная Д а р ь ю ш к а и горемычная М е­
л ан ья. К ак и Х арламов, они находятся в постоянном в з а ­
имодействии с различны ми социальными явлениями и
несут с собой сложную систему ж изненны х отношений.
К а ж д а я из них — это отдельный, внутренне целостный
мир, столько ж е непохожий на другие, сколько и с в я ­
занный с ними.
Н елегка жизнь алексеевских героинь, но она полна
особой поэзии. Это долж но быть потому, что ж ивет М и­
хаил Аверьяпович и его больш ая семьй в окружении вол ­
нующей красоты сада, который является свидетелем с а ­
мых сокровенных мыслей и чувств людей. В саду вспы­
хивает короткая и печальная любовь Ульяны, в саду
испытывает первый трепет полюбившего сердца Виш ен­
ка, в саду пытается укрыть с боем добытое счастье
П о л ька П ава. С ад помогает лю дям видеть мир во всей
первозданной красоте и свежести, мир, очищенный от
всего наносного и будничного.
Ж и зн ь сада Х арлам овы х в его повседневном течении
д ан а писателем к а к удивительно гармоничный и с л о ж ­
ный процесс. В этом обильно населенном уголке земли,
красочном и многоцветном, у каж д о го дерева почти что

68
человеческие приметы. Н е ж н а и болезненна, например,,
тихая и грустная медовка; улыбчива и капризна цвети­
стая баловница кубышка, а «девка на выданье» — я б л о ­
ня-дичок зерновка — пышна и озорна. Просто, конкрет­
но и осязаем о подает писатель картины родной приро­
ды, не нару ш ая ее самобытности, ее действительной
жизни. Выходя в романе на первый план, природа при­
обретает значение одного из основных героев произве­
дения. П оэтом у ее жизнь, неразры вно св язан н ая с бы­
тием М и хаи ла Аверьяновича и его домочадцев, состав­
ляет важ н ей ш ую линию в повествовании.
Соединяя в романе тему личную, «домашнюю», и со­
циальную, М. Алексеев обозначил не только точки сопри­
косновения героев с теми или иными явлениями дейст­
вительности, но и зап еч атлел ведущие тенденции времени,
оказавш ие глубокое воздействие на человеческие
судьбы. П р а вд у характеров Х ар лам ова, Р ы ж о ва , Колу-
нова писатель раскры л бескомпромиссно, иод углом л е ­
нинского понимания небывалой трудности той историче­
ской задачи, которую предстояло реш ать партии, пере­
водя миллионные массы крестьянства на новые, сп р ав ед ­
ливые основы жизни.
Орланин, без сомнения, б ли ж е всех стоит к М ихаилу
Аверьяновичу. И совсем не потому, что Х арламов, рискуя
собственной жизнью, в трудную минуту укры вает Ф едора
Гавриловича в своем саду от царевых ищеек. А потому,
что самоотверженный труд и революционная д еяте л ь ­
ность внутренне родственны друг другу. Лю ди, д е л а ю ­
щие революцию, и люди, украш аю щ ие землю своим б л а ­
городным трудом, предельно близки по духу. О рланин
делает свое дело не напоказ, а столь ж е естественно,
как ест, пьет, дышит. И это т а к ж е роднит его с М и х аи ­
лом Аверьяновичем. Творческое начало, ярко п ро яв л яю ­
щееся у Х арлам ова, созидаю щего на зем ле живую красу,
в Орланине выступает к а к глубокая революционность.
Известно, что прошлое, настоящ ее и будущее — еди­
ная цепь, по которой идет ток времени. Р азор ви хотя бы
одно из звеньев — и д а ж е самое добросовестное и зо б р а­
жение жизни о каж ется лишенным внутреннего н а п р я ж е ­
ния. М. Алексееву удается «д ерж ать цепь замкнутой»:
не только в «Вишневом омуте», но и в «Карюхе», повести
очень близкой к роману, писатель как в постановке про­
блем, т а к и постижении характеров героев смотрит на
вчерашнее и сегодняшнее с позиций дня завтраш него.
С разу ж е после опубликования повести в ж у р н ал е

69
«Огонек» Виктор Астафьев написал автору: «Дорогой
М ихаил Николаевич! Только что прочел Ваш у «Карюху».
Прочел, сидючн в деревне, в один присест. Д а в н о не
читал ничего такого благородного по звуку, грусти и
цельной глубине. Б о л ь ш ая это л и тература. Ничего боль­
ше и ск азать не могу. Если в прежних Ваших вещах, д а ж е
в «Омуте» еще была клочковатость (та сам ая, которую
я никак не могу побороть у себя в писанине), то «Карю-
ха» уж е вещь совершенно цельная, единая и, повторяю,
благородная. У нас это слово заш елуш или, стесняться
его стали, а оттого, что сорно пишут и никак не могут
дотянуться до благородной русской п р о з ы » 55.
Это письмо собрата по перу не только дает оценку
новой вещи М. Алексеева, но и хар актери зует ее свое­
образие. Если повествованию «Вишневого омута» и впрямь
свойственна н екоторая «порожистость», то характер и зо ­
б р аж е н и я событий и героев в «К арю хе» отличается п ре­
дельной пластичностью. Естественность сравнений и ме­
таф ор, точность словоупотреблений-характеристик, не­
принужденность интонации и внутренний, организующий
мы сль ритм — сообщ аю т и зо б р а ж ае м о м у в повести со­
вершенно физическую ощутимость.
После выхода «Карю хи» в свет М. Алексеев заметил:
«С ка ж д ы м годом все труднее р аб о тать — от книги к
книге. Как-то слож и л я их в стопку, так, чтобы хроноло­
гия соблю далась. И получилась зан я тн а я зак он о м ер­
ность: к а ж д а я последую щ ая книга «усы хала» в объеме.
Т а к что «К ар ю х а» — са м а я тоню сенькая из них. Н а в е р ­
ное, и в самом деле повысилась требовательность и не­
преклонность отсекать все л и ш н е е » 56. Действительно,
«К ар ю х а» невелика по объему, но содерж ание повести
отличается предельной емкостью.
«К арю ха» р ас ска зы в ае т о прошлом, но об ращ ена она
к современности, ибо «плоть прошедшего», вы д ан н ая п а ­
мятью писателя, пронизана духом нашего времени.
М. Алексеев раскр ы вает перед нами страницу из жизни
доколхозной деревни в тот период, когда разоренное,
полное смутных ож иданий русское крестьянство стояло
перед вопросом: куда идти? Слово «колхоз» было уж е в е­
домо лю дям, и многие с ним связы вали свои надеж ды , но
все еще предпринимали попытки вы рваться из пут горя
и р азо ра в одиночку. И писатель, не отд еляя о б щ ест­
венно-исторической нити событий от человеческих судеб,
изнутри, с величайшим тактом и подлинно худож ествен ­
ной убедительностью проводит в повести мысль о том,

70
! что д ля разбитых распрями и недородами хозяйств вер-
ной дорогой к лучш ему бы ла дорога в колхоз.
Р а с с к а з в повести ведется от имени паренька-подрост-
ка М ихаила, самого младш его в большой крестьянской:
семье. Не без волнения мы входим в его мир, ту пору
человеческой жизни, когда все пронизано богатством
ощущений и новизной восприятия окруж аю щ его. М а ­
ленький М ихаил воспринимает мир в едином, неделимом
плане и отличается зоркостью и ясностью взгляда. Д ру г
всего живого, он олицетворяет природу, одуш евляет пред ­
меты, и л ош ад ь д л я него — существо чуть ли не м ы сл я ­
щее. Н е к ази ст а я кобы ла К арю ха, поданная через призму
детского восприятия, предстает ка к персонаж, н ад ел ен ­
ный прямо-таки человеческими чертами: то вздорная и
ленивая, то простодушная и хитрая, она терпеливо выно­
сит все житейские невзгоды, а став матерью, наполняется
•. забавны м , истинно людским тщеславием, достойно ис­
пользуя права благодетельницы, принесшей подворью
безграничную радость.
Н а первый взгляд все в произведении определяется
} течением жизни маленького героя, его кругозором, его
активностью, его способностью постигать окруж аю щ ую
среду. Но это лишь на первый взгляд. З а однолинейно-
стью построения, за внешней непринужденностью дей ст­
вия постепенно раскры вается замысел автора: д ать обоб­
щенный об раз крестьянской семьи, которая вступает на
путь, подсказанный временем, самим ходом истории.
Полон д р ам а ти зм а об раз Н и ко л ая М ихайловича, г л а ­
вы семейства. В его душе мы не наблю даем раздвоенно­
сти, той тяж бы , которую обычно ведут м еж д у собой ин­
стинкт собственника и наклонности труженика. О з а б о ­
ченный лишь добычей хлеба насущного, он держ ится
за клочок земли, ка к человек, мечтающий о счастье на
«собственном дворе». Н о маленькое «отрубное» хозяй ст­
во беззащ итно перед превратностями жизни. К азал о с ь ,
что д о л го ж д а н н ая уд ач а пришла: у Карюхи н ар о д и л а сь
к расави ца М айка. Теперь-то Настеньку мож но будет в ы ­
д ать зам у ж , С аньке справить обновку, а самому Н и ко ­
л аю М ихайловичу не придется больше унизительно в ы ­
п раш ивать у дяди Петрухи Буланку... Однако над еж д а
гаснет так ж е внезапно, как и вспыхивает. Не вывезла
диво-лош адка бедняцкую семью из порухи — разо рвал и
ее волки.
Символична ф и н а л ьн ая сцена, в которой отец р а с ­
сказчика, доведенный гибелью ж еребен ка до мыслей о

71
самоубийстве, ож и в ает от известия об организации к о л ­
хоза. Похудевший и сильно состаривш ийся за несколько
дней, Н и колай М ихайлович, узнав новость, «вышел во
двор, походил возле Карюхи, вернулся в избу, прихватил
ножницы, карболки и опять вышел. Выстриг тщ ательно
возле раны шерсть у Карюхи, с м азал н езаж ивш ую рану
карболкой, плотно перевязал мешковиной. Встал впереди
кобылы, долго глядел в ее сумеречные глаза, порывисто
о бнял шею и, всхлипнув, хрипло вымолвил: «Ничего,
К арю ха, мы еще того... мы, знаешь...»
В этой внезапной н ад еж д е убитого горем крестьянина
проступает та гл ав н а я черта народного хар актера, кото­
р а я во врем я коллективизации явилась основной опорой
созидательной деятельности многомиллионных масс. Вос­
прянул духом многострадальный русский горем ы ка-м у­
жик! Будет ж ить древо крестьянской жизни, будет креп ­
нуть в народе то здоровое и светлое начало, которое ж и ­
ло, боролось и не склонило головы д а ж е в самое т я ж к о е
лихолетье.
П олн окровная картин а жизни колхозного села, несу­
щ а я реальный, доподлинный о б раз деревни, н аш л а я р ­
кое вы раж ен и е в повести «Хлеб — имя существительное».
С амо загл ав и е повести многозначительно и символизи­
рует поэзию сельского труда, творческое могущество
н арода-созидателя. «Хлеб! Что могёт быть в аж н ее х л е ­
б а ? ! » — спраш ивает старый хлебороб К апля. И в з в о л ­
нованно, с ж ар ом отвечает: «Хлеб — имя сущ ествитель­
ное!.. Потому, к а к все мы существуем, поскольку едим
хлеб насущный!»
Но хлеб родит земля, которую возделы ваю т ее м а ­
стера, потомственные полеводы. Значит, говорить о х л е ­
б е — это говорить о деревне, о полях, о «соли земли» —
ее труженике. И писатель, отбирая ключевые моменты в
ж изн и героев и в жизни страны, показы вает колхозный
мир с его насущными н уж дам и и думами, мир, увиден­
ный гл азам и человека, принявшего в свое сердце кресть­
янские заботы, сроднившегося с ним.
Повесть п редставляет р яд безыскусно, в свободной
м анере рассказан ны х писателем новелл. Кто их главный
герой? В обращении к читателю автор п редупреж дает,
что главного традиционного п ерсон аж а в его повести не
будет, а все его герои «в порядке живой, что ли, очереди
побы ваю т в роли главного и второстепенного». Тем не
менее судьбы некоторых персонаж ей (Ж у р ав у ш к а, дед
К ап л я) переходят из новеллы в новеллу, ка к бы с в я зы ­

72
вая воедино, в органическое художественное целое от­
дельные законченные этюды.
Есть в повести и другой стержень, объединяю щий со­
бытия в ж ивое неделимое ядро. Это позиция, которую
занимает автор, его взгл яд на и зображ аем ы е им судьбы
людей.
Действие в повести, ка зал о сь бы, происходит в н а ­
стоящем. Но то и дело возникают полные д р ам а ти зм а
«всполохи» прошлого — неурожаи, стихийные бедствия,
раскулачивание, адский круговорот войны, послевоен­
ные тяготы — многочисленные эпизоды из жизни села в
30—50-е годы. И перед читателем развор ач и вается с л о ж ­
ная история Выселок (кстати, очень похожих на Савкин
Затон) с момента организации колхоза до наших дней.
К ритика в свое время, «взяв кровь» у героев «Хлеба»
на проверку их «положительности», о к а зал ас ь на пере­
путье. Если В. Солоухин в л ю дях села Выселки и их
непростом житье-бы тье увидел «многогранный кристалл
русской деревенской ж и з н и » 57, то критик Ю. Буртин —
только одни «чудинки». И соответственно своему пред­
ставлению сдел ал в статье «О пользе серьезности» « р а з­
бор» х арактер ов героев. У Аполлона Стышного он з а м е ­
тил лиш ь сверхъестественный рост, у почтальона Зули
выделил его пристрастие к чтению чужих писем, в жизни
энтузиастов-колхозников Грушина и М ихайлова их
«клятву» относительно количества будущих детей, у
Ж уравуш ки необыкновенный успех среди муж ской части
населения села. Эти и другие яркие «блестинки», прису­
щие персонаж ам , Ю. Буртин рассмотрел обособленно,
как «вещь в себе», и чрезвычайно удивился тому о бстоя­
тельству, что многие критики, давш и е безоговорочно по­
ложительную оценку повести, не зам етили «преувеличен­
ного внимания автора ко всякого рода с т р а н н о стя м » 58.
А м еж д у тем удивления достойна, к а к п о к аза л о в р е­
мя, точка зрения Ю. Буртина, усмотревшего «невсамде-
лишность характеров», неестественность и нарушение
Жизненной правды там, где автор, глубоко проникнув в
природу многих явлений, наш ел новый р акурс в т р а к т о в ­
ке человеческих историй, а т а к ж е использовал свое п р а ­
во на воссоздание непростых обстоятельств тех лет, ч у ж ­
дых ш аблон ам , похожих на самих себя и ведущих
внутрь, к чувствам, эмоциям, мировосприятию простых
людей.
В связи с тем что повесть «Хлеб — имя сущ ествитель­

73
ное» о к а з а л а с ь наделенной неким саморазвитием и, раз
начавшись, з а ж и л а затем своей художественно-самодви-
ж ущ ей ся жизнью, на некоторые ее стороны, содерж ащ ие
поучительную полноту социальных и нравственно-психо­
логических связей, полезно взглянуть еще раз.
Годы, в которые М. Алексеев раб о т ал над повестью
«Хлеб — имя существительное», были д л я нашего села
нелегкими, и автор, п о казы в ая людей, ведущих неукро­
тимую борьбу за хлеб, не оставался безучастным к тому,
что противостояло труженику. Его в стревож и ла устано­
ви вш аяся еще с довоенных лет п ракти ка н авязы вания
колхозникам, председателя, при которой вопрос о н а зн а ­
чении руководителя артели, по существу, реш ался в р ай ­
оне, а общее собрание п ревращ алось лишь в ф о р м а л ь ­
ный акт. О тмечая случаи, когда колхозники п р овал и в а­
ли при голосовании таинственных незнакомцев, писатель
с горечью отметил последствия такого непослушания: «В
крам ольны е колхозы вы е зж ал о чуть ли не все областное
и районное начальство. Д есятки тревож н ы х бумаг сочи­
нялись с лихорадочной быстротой и покоились потом за
несокрушимыми дверцам и сейфов...»
К райне обеспокоенный тем, что опекунство сверху
тормозит коллективное н ачало в сознании крестьян,
М. Алексеев не оставил без внимания и такой н ем ало­
важ н ы й фактор, к а к наж им в руководстве, ск азы вавш и й ­
ся на самочувствии труженика. П редсед атель артели
Л аврен тьев приехал на пленум р ай ком а с «железной
внутренней установкой взять обязательства, исходя из
реальны х возможностей колхоза». Н о его намерение о к а ­
залось хрупким барьером на пути второго секретаря Бив-
нева, пробиваю щегося «наверх». Не успел председатель
н азвать цифры, столь тщательно приготовленные загодя,
к а к Бивнев, наделенный способностью наносить уд ар в
самое чувствительное место, запустил в него сокруш и­
тельную реплику: «Н и щ енская цифирь! У П лю ш кина н а ­
учились? Заплесневелую хлебную корочку приготовили
советскому народу, вместо калача-то».
Ж и в о и сатирически броско нарисовал М. Алексеев
портрет деляги и прож ектера Бивнева. Его тр еб ов ател ь ­
ность (чисто демагогического п л а н а ), усердие и тон речи
таковы, что у сидящих в з а л е ск лады вается мнение, буд­
то только он один по-настоящему и осознает всю в а ж ­
ность задач, стоящих перед труж ениками. Поэтому не
мудрено, что Л аврен тьев сдается: «Я говорил о великих
трудностях... Но значит ли это, что мы не преодолеем

74
этих трудностей? Мы сделаем все, чтобы эти цифры удво­
ить и утроить...»
Небезынтересно, что, нащ уп ав «тугой узел» м о р а л ь ­
ной ответственности руководителя за непродуманные
действия (Бивнев, например, совершенно не придает з н а ­
чения хозяйственному расчету), М. Алексеев не р а з р у ­
бил его, а только обнаж ил. Д е л о в том, что в характере
деятельности единичного, «отдельного» (грозная тень к о ­
торого остается жить на страни ц ах повести и тогда, когда
автор оставл яет его) писатель усмотрел черты многих,
подобных этому, «государственных мужей».
В ряду важ н ей ш и х проблем, поставленных М. А л ек­
сеевым в повести, особо серьезное внимание было у д е­
лено проблеме отлива рабочей силы из деревни. Вот дом
Меркидона Люшни. У ж е третий день не стихает в нем
гульбище: дем обилизовался из армии сын и тут ж е гото­
вится к отъезду. Почему это происходит? По мнению
писателя, гл ав н а я причина зак л ю ч ается в том, что у
колхозников еще свеж и в памяти годы, когда они полу­
чали за свой труд мизерную плату. Д а и вообще «долгие
годы п одры валась вера в землю, ту самую землю, какую
народ испокон зв ал матерью, кормилицей и прочими
ласковыми именами». В результате изменилась душа
хлебороба — остудилась, охл ад ел а к земле-матушке.
В ыразив серьезную озабоченность по поводу того, что
общественный труд не приносит долж ного д о статк а зе м ­
левладельцу, М. Алексеев в то ж е время не осудил «уса-
дебников» с их крохотными, «размером с п ятачок п л а ц ­
дармами», на которых они вы р ащ и ваю т все: «и капусту,
и картофель, и свеклу, и морковь, а возле изгороди —
траву, котор ая сгодится на сено для коровы и трех-че-
тырех овец». П исатель отлично разо б р ал с я в том, что
сокрушить приусадебное хозяйство одним решительным
ударом нельзя. И не только потому, что эти «м алы е р уб е­
жи» р аспо л агаю т отваж н ы м и защ итникам и, а и потому,
что «в течение многих лет до середины пятидесятых го­
дов трудодень высельчан р ав н ял ся почти нулю», что
привело крестьян не к самому лучш ему выводу: «руками
и зубам и держ ись за свой огород, он, а не колхозное
обширное поле с его добротными землями, твой поилец
и кормилец».
К ак видим, только э л ем ен тар н ая невнимательность к
ф ак там и эпизодам, сод ерж ащ и м ся в повести, привела
к тому, что Ю. Буртин не зам етил многообразия ж и з ­
ненного м атер и ал а, нашедш его о траж ение в произведе­

75
нии, самого времени, противоречивого и драматически
трудного, пришедшего на его страницы.
О днаж ды , говоря о Ш олохове, М. Алексеев заметил:
«Талантливость души... Ей ж е богу, это не выдумка! У м­
ных, к азал о сь бы, все понимающих разумом своим л ю ­
дей гораздо больше, чем таких, которые о б ладаю т счаст­
ливейшим даром зем ли — талантли востью сердца». Этот
редкий дар, зорко подмеченный учеником в творческой
натуре великого учителя, стал одним из прим ечатель­
ных свойств его художественной практики в 70—80-е
годы.
П е р ва я часть романа «И вуш ка неплакучая» посвящ е­
на изображению «мира» села З а ви д о ва в военное время,
вторая — борьбе завидовцев с последствиями войны, р а з ­
вязы ванию ими узлов и петель, затянут ы х грозной по­
рою. Война, оставив лю дям великое множество н е з а ­
вершенных дел, п о н а вя зал а еще больше тугих узлов в
человеческих судьбах... «Как-то никому не приходило в
голову,— разм ы ш ляет в н ачале второй книги прозаик,—
что не все узлы обязательно р азв яж у т ся , что иные из
них затянутся ещ е туже, рядом со старыми образую тся
новые и в расставленны х войною петлях и сетях долго
еще будут б арах та тьс я и зад ы хаться многие людские
души, что в тяж ко й и горькой работе по разм аты вани ю
тех клубков придется участвовать не одному п околе­
нию...»
Эти слова — «вводная» и к постижению зам ы с л а но­
вого произведения, и к пониманию автор а как худож ни­
ка, стремящ егося неустанно постигать слож ную народную
ж изнь во всех ее проявлениях.
Перейдя от повествования в новеллах к форме с о ц и ­
ально-психологического полотна, к роману «И вуш ка не­
плакучая», М. Алексеев в изображении обстоятельств и
лепке образов героев остался прежним, и люди села З а ­
видова предстали на страницах его произведения во всем
своем своеобразии.
В этом аспекте небезынтересен тот факт, что у всех
алексеевских произведений о деревне, о ее сеятелях и
хранителях — одна творческая лабо рато ри я. Р ом ан «С о л ­
даты», повесть «Н аследники» и многие другие вещи пи­
сатель созд ав ал в городе. «Вишневый омут», «Карюху»,
«Хлеб — имя существительное», «Ивуш ку неплакучую »—
«только в деревне, и нигде больше». «Современные д е р е ­
венские впечатления,— по его словам ,— б удораж и ли п а­
мять, вызы вали к жизни, воскреш али видения далеких

76
лет, перемеш ивались в голове и сердце и созд авал и а т ­
м о с ф ер у той взволнованности, той неслышной и невиди­
мой вибрации душевных струн, при которых только и
возможно творчество». И наче говоря, сам а обстановка, в
которой раб о тал писатель, в определенной степени спо­
собствовала тому, что люди в «И вуш ке неплакучей»
получились такими ж е живыми, ка к и в других его про­
изведениях.
Вот одна из рельефных фигур романа — Н иколай Ер-
милович Крутояров, или д я д я Коля, в прошлом боевой
моряк, секретарь первой в З ави д ове партячейки... В ы ­
леплен он рукой писателя уверенно и выразительно. П о ­
стоянно напоминая о Н и кол ае Ермиловиче то в самом
повествовании, то в разгов ор ах действующих лиц, то в
репликах, брошенных мимоходом, писатель постепенно
прорисовывает образ талантливого хлебороба, которого
отличаю т глубокий разум и хозяйственность. Д я д я Коля
простодушен, доверчив и в то ж е время мудр, его н а ­
смешливо-острый ум способен легко оценивать о б ста­
новку, отношения м еж д у людьми. Приняв на плечи ко ­
лоссальную ответственность колхозного руководителя в
военную пору, Ермилыч умеет находить те единственные
слова, которые у б еж д аю т измученных, исстрадавш ихся
женщин поднимать на своих буренках-кормилицах к о л ­
хозную ниву.
В тесном соприкосновении с Крутояровым выступает
Архип Архипович К олы мага, самоотверженны й хр ан и ­
тель богатств родной природы. Страницы, посвященные
в романе К олымаге, и по теме, и по содержанию, и по
публицистическому н ак а л у п ерекликаю тся со стран и ц а­
ми, рисующими полесовного Л ю ш ню в «Хлебе». И з о б р а ­
женный в тесном согласии с окруж аю щ и м его миром,
Архип К ол ы м ага ведет себя в романе предельно естест­
венно и раскр ы вается до конца. В этом человеке удиви­
тельного и редкостного с к л а д а души природа наш ла
своего верного и преданного помощника и защ итника,
способного у л ав л и в ать самы е тонкие ее зовы и предо­
стережения.
Подлинными «устроителями» благополучия на селе,
активной силой, способной преодолеть лю бые «давящ ие
обстоятельства», писатель п о каза л т а к ж е С аньку Шпича
и М аксима П акленикова, Тимофея Н епряхина и П а вл и к а
Угрюмова, М арию Соловьеву, и Н аденк у Скворцову.
П редставляю щ и е костяк завидовского «мира» с его
оценками, нравственными нормами и житейскими прин­

77
ципами, они отличаются большой внутренней честно­
стью, непримиримостью ко всему, что встает на пути ж и ­
вого, практического народного опыта.
О днако на первый план автором вынесен характер
Фени Угрюмовой, с которым, по существу, связаны все
сюж етные линии романа. У езж а я в Испанию, Филипп
с к а за л ж ене ласково: «Ты бы хоть в сп лакн ула чуток,
Феня... Эх ты, ивуш ка моя, неплакучая!» Традиционный
народно-песенный о б раз Ивушки переосмыслен А лексе­
евым в том плане, что Феня Угрюмова, сохранив все
черты фольклорного образа, стал а Ивуш кой Н е п л ак у ­
чей. В ней ярко видна одаренность богатой натуры, з н а ­
чительность ее духовного «я».
Предш ественницами Фени в «Вишневом омуте» м о ж ­
но н азв ать Ульяну Короткову, маленькую Пиаду, Фросю-
Вишенку, в «Хлебе — имени су щ еств и тел ь н о м »— Ж у р а -
вушку. Но если У льяна сломлена личными трагическими
обстоятельствами, а Вишенка и П и а д а — неписаными
законам и псевдонародного п равопорядка, то И вуш ка
Н епл ак у чая, подобно Ж у р а в у ш к е, находит в себе силы
противостоять не только им, но и ко ш м ар ам войны, пере­
кромсавш им ка к жизни близких людей, т а к и ее собст­
венную. Потеряв на фронте двух лю бимы х ею людей —
м у ж а и молоденького лейтенанта М ищ енко,— Феня в ы ­
нуждена во второй книге вместе с односельчанами
участвовать в «другой войне — бабьей». И в этой войне,
стремясь обрести мягкого, ка к воск, и послушного, как
голубь, Авдея, она незаметно д ля себя утрачивает и
крепость собственного духа, и силу своего прежнего воз­
действия на «душу» колхозного села...
« И вуш ка неплакучая» заверш ается страстным ж е л а ­
нием героини, вышедшей из военной круговерти, понять
грозные тайны этого сложного мира. То есть Феня У грю ­
мова стоит у н ачала, и этим кончается произведение. Не
слишком маж орно д л я заклю чительны х аккордов. З а т о
справедливо. П ока человек несет на себе всю полноту
ответственности за соверш аемое — он человек.
В романе «Д рачуны» М. Алексеев т а к ж е идет не от
«постулируемых» переживаний (хотя это его произведе­
ние и автобиографично), не от литературного опыта, при­
обретенного в прежних вещах, а от о б раза времени, от
реальны х характеров — и картина предвоенного н а р о д ­
ного бытия предстает в нем поэтичной и впечатляю щ ей.
В аська Мягков, Ф едька Пчелинцев, М инька Архипов,
К олька М аслов и другие реальные сверстники реального

78
центрального героя М ишки Алексеева оказы ваю тся носи­
телями той подлинно «золотой россыпи» народных
свойств, которой вскоре суждено будет пройти проверку
в огненном тигле Великой Отечественной. «Это подсту­
пы к главному труду моей жизни — произведению о С т а ­
линградской битве,— поясняет свой зам ысел писатель.—
Почему подступы? Д а все мои мальчиш ки — завтр аш ни е
защитники и опора Отечества».
М. Алексеев высоко ценит органическое народное н а ­
чало, человека простого, трудового, преемственного. Он
у него — часть природы, олицетворение ее глубинных
тенденций. Не случайна в этом плане его худож ествен­
ная сосредоточенность — очень пристальная, одухотво­
ренная — на нелукаво выверенном житье-бы тье героев-
односельчан, их помыслах, устремлениях и нравственной
правде чувств, п равде откры ты х дверей, ка к теперь бы
выразились. С лова Ш олохова, сказанны е о «Вишневом
омуте»: «Крепенький ты роман н а п и с а л » 59 можно, по­
жалуй, распространить и на «Драчунов», если принять
во внимание, что н ародная линия в них стала еще осоз­
наннее, а лики сеятелей и хранителей родной з е м л и —•
предметнее, зримее.
«О чем не подумал — про то не расскаж еш ь, о чем
не п оплакал — про то не споешь» — этот эпиграф, по­
ставленный писателем к роману «Вишневый омут», пере­
дает тональность и своеобразие всех его «деревенских»
книг — глубоко личных, непримиримых ко всему, что
враж дебно свободному разверты ван и ю сил и способно­
стей каж д ого человека в отдельности и всего наро д а в-
целом. Историзм, вера в созидательное н ачало совет­
ского о б р аза жизни в деревне, прославление творче­
ского т а л а н т а и духовной красоты тружеников земли —
таковы главны е черты алексеевского р еали зм а, п олу­
чившего воплощ ение в его тал антл и вой хронике сель­
ской жизни, реали зм а, у которого, по меткому опреде­
лению В асилия Федорова, «романтические крылья».

С воеобразие аналитической прозы наших дней со ­


стоит в том, что она устремлена в глубь общественных
явлений, в глубь человека, выступающего «тончайшим
нервом истории» (Ю. Б о н д а р ев ). Ее н еудерж имо в л е ­
кут «человеческий фактор», «моральные и нравственные

79
ориентиры», «внешние и внутренние условия бытия», то
есть — ж ивые люди. Поиск х а р а к тер а современника, его
духовных возможностей и эстетических принципов ве­
дется по всем направлениям творческого освоения ж и з­
ненного м атериала.
Д л я В. А стафьева вопрос познания современности —
это вопрос проникновенно-самоотверженного познания
народной жизни («Заносило меня,— р ас ска зы в ае т он в
«Ц арь-ры бе»,— в морги и родильные дома, посещал ми­
лиции, тюрьмы, колонии, ездил на юг и на север, в пу­
стыни и кавк азск ие сады, общ ался со стилягами и сектан ­
тами, с ворами и народными артистами, с проститутками
и героями труда...») и самого себя, пропустившего через
собственные чувства и мысли коренные духовно-нравст­
венные проблемы времени. Отсюда — и необычная форма
этой работы писателя. «Ц арь-ры б а»,— по свидетельст­
ву ав то ра,— не повесть в строгом смысле, но и не цикл
рассказов. Это именно повествование в рассказах, иначе
не скаж еш ь, то есть какая-то вещь эпического характера,
в о бр авш ая в себя много м атериала».
Своей «Царь-ры бе» В. Астафьев предпослал следую ­
щие строки Н. Рубцова: «М олчал, задумавш ись, и я,
привычным взглядом созерцая зловещий праздник бы­
тия, смятенный вид родного края». Строки не случайные.
О б раз «зловещего праздника», захвативш его родной
край, в произведении В. А стафьева — один из ц ен тр ал ь ­
ных.
«А в наш поселковый магазин бычков в томате при­
везли,— вздохнул П авел Егорович,— и эту, ка к ее? Вот
у ж при ж енщ ине и с к азать неловко, бледугу какую-то.
Н а Анисей — бледугу! Чем ж е мы д ал ьш е жить-то
будем?»
Вопрос старого бакенщ ика, знавш его времена, когда
кр а сн ая рыба в ям ах Енисея и Ангары за л е г а л а «ну,
прямо, как поленья, друг на дружку», пронизывает все
повествование, живою тяж естью д авит читателя, в ы зы в а­
ет тревож ное беспокойство. В самом деле, к а к мы будем
жить дальш е?
В Киевском водохранилище, по в ы к ладк ам автора,
только за одно лето н акапливается около пятнадцати
миллионов тонн водорослей, зовущихся в народе водяной
чумой. Сколько их в К расноярском водохранилищ е — ни­
кто не подсчитывал... Д о дна п рорж авели и обезрыбели
реки на Урале, загуб лен а красави ца Ч усовая, а К а м ­
ское водохранилищ е у ж е более четверти века мучается,

80
пытаясь закрепиться, но берег сыплется, сыплется,
сыплется...
Трещ ат, стонут и улю лю каю т заповедные лесные ч а ­
щобы. Звери, затравленн ы е и оглушенные, судорож но
втягивают, хватаю т воздух,- перемешанный с отвратными
для них зап ах а м и бензина, водки, таб ак а, псины и гаст-
ритной утробы. И зам и р а ю т обреченно: так страшно п ах­
нущие сущ ества ничего и никого щ адить не способны.
К рупная и м елкая живность, покидая обж иты е места,
отправляется за тысячи верст туда, где нет ещ е « в р а ж ­
дебных природе мет человека». Только тщетно! С овре­
менных налетчиков, «имеющих интерес», не см ущ аю т ве­
ликие пространства... Т аеж н ы й отшельник глухарь, у л е ­
тающий на самы е отдаленные и дикие речные берега со­
бирать мелкую гальку,— жизненно важ ны й «струмент»,
помогающий ему перерабаты вать хвою, почки и прочую
лесную пищу,— сравнительно легко об наруж и вается и
и стребляется начисто. И вот результат: на У рале и севе-
ро-западе России боровую птицу у ж е прикончили. В
центральной ж е части страны, где еще наш великий пес­
нопевец слы ш ал, к а к за Окою «плачут глухари», их
давны м-давно нет.
По своей буквально накаленной озабоченности проис­
ходящим «Ц арь-ры б а» непосредственно п рим ыкает к
«Вишневому омуту» М. Алексеева, «Белому Биму»
Г. Троепольского, «Суровому полю» А. К алинина, изо­
б р аж а ю щ и х природу печально склонившей голову пе­
ред разумнейш им из существ — человеком. Но только
примыкает, ибо в ней исследуется и обратное: и стерзан­
ный победитель, стоящий на коленях перед природой.
Чем обусловлен столь необычный поворот в р а зр а б о т ­
ке старой темы? В интервью перед публикацией произ­
ведения писатель пояснил: «Человек — активное начало,
и ему мож ет показаться, что природа перед ним бес­
помощна в том смысле, что не может, ка к говорится, д ать
ему немедленно в ответ сдачи. Но это заблуждение... Есть
еще и иной аспект: неразумный человек, уродуя природу,,
и сам несет нравственный урон. И этот вопрос весьма
заним ал меня, когда я писал « Ц а р ь -р ы б у » 60.
С каж ем точнее: не «весьма занимал», а сильно з а н и ­
мал, был одним из ведущих. Большинство персонажей,
стремящ ихся во что бы то ни стало «заарканить» приро­
ду, зав ер ш ает свой путь в повествовании В. Астафьева
трагически. П ечальны е могилы заблудш и х разо р и ­
телей тайги и оторванная медведем голова б р а ­

81
коньера (новелла «Поминки»), в ал я ю щ а я с я на о б л я п а н ­
ном красной потечью мхе и п угаю щ ая всех своим не­
естественно перекошенным ртом и выдавленным г л а ­
зом ,— не страш ные кадры , привнесенные в произведение
из фильма ужасов. Здесь тверд ая уверенность автора в
том, что никакие злодейства, учиненные людьми над соб­
ственной колыбелью, даром не проходят. Суровое предо­
стережение «терпеливой и всепонимающей» природы
откры вается в неожиданной, но полной глубокого з н а ­
чения сцене, рисующей драматическую встречу Акима с
медведем, расправивш имся накануне с вышедшим по­
охотиться «дармовиком-хануриком»: «П рикопанная, з а ­
ки дан ная добыча была еще свежей... и по знакомой м а ­
зутной спецухе Аким узнал, что это за добыча — медведь
п р ятал скомканный обезглавленны й труп. Они смотрели
д руг на друга неотрывно — зверь и человек. И по гл у ­
боко скрытому, но сосредоточенному отсвету звериного
ума, пробившегося через продолговатые, тяж ел ы м чере­
пом сплюснутые г л аза, Аким уловил: зверь понимает,
что натворил...»
Ещ е определеннее смятенность человека и «осмыслен­
ный наж им» природы, протестующей против людского
насилия и разбоя, проступают в р ассказе В. Астафьева
о царь-рыбе, чей путь од наж д ы перекрещ ивается с п у­
тем ловца-бракон ьера на одной ловушке, в ледяной осен­
ней воде. И гн ат Утробин, от веку рыбак, приученный
ш апку ни перед кем не л ом ать и не давать, ка к здесь
говорят, «уронить себе топор на ноги», вынужден х л ю ­
пать носом и творить «своедельную молитву» перед осет­
ром, холодной и бездушной водяной тварью. Не перед
разбуш евавш ейся и одухотворенной могучей рекой, не
перед переменчиво-живой и беспредельной тайгой, а пе­
ред рыбиной, беззвучно катаю щ ей под панцирем л ба бес­
смысленные картечины глаз...
В. Астафьеву, измученному скорбными картинам и « м а ­
м аева побоища», разы гравш егося на неоглядных сибир­
ских просторах, необходимо было утвердить реально
существующее, но не всеми постигнутое: п р о б у ж д а ю ­
щуюся вину всемогущего властелина перед природой.
И гнат Утробин в полной мере реализует авторскую
мысль. Вырвавшись из погибельного плена, он своей
клятвой — «до смертного часа не рыбачить и не уб и ­
в а т ь » — поднимает нас на новую ступень. И п рибли ж ает
к пониманию сущности горячей полемики писателя с т е ­
ми, кто до сих пор считает «покорителей» природы, энер­

82
гично обж и ваю щ и х «патриархальны е» мизгиревы гнез­
да, чуть ли не самы ми прогрессивными личностями.
«Нам только каж ется, что мы преобразовали все, и т а й ­
гу тож е,— говорит лирический герой устами ав то ра.—
Нет, мы лиш ь ранили ее, повредили, истоптали, и сц ар а­
пали, ож гли огнем. Но страху, смятенности своей не
могли ей придать, не привели и к враждебности, как ни
старались... Мы внуш аем себе, будто у п равляем п риро­
дой и что пож елаем, то и сделаем с нею. Но обман
этот удается до тех пор, пока не останешься с тайгою
с глазу на глаз, пока не побудешь в ней и не поврачуешь-
ся ею, тогда только вонмешь ее могуществу, почувству­
ешь ее космическую пространственность и величие».
А ктивная г р а ж д а н с к а я позиция лирического героя и
обаяние его личности, самоуглубленной, пристально­
чуткой и исключительно человечной в своей незащ ищ ен ­
ности сообщ ает астаф ьевском у повествованию в р ас ск а­
зах особую значимость и неуловимую прелесть. «Все мы,
русские лю ди,— признается он в новелле « К ап л я»,— до
старости остаемся в чем-то ребятиш ками, вечно ж дем
подарки, сказочки, чего-то необыкновенного, согреваю ­
щего, п рож игаю щ его нашу, окалиной грубости п окры ­
тую, а в середке незащ ищ енную душу, которая и в изно­
шенном, истерзанном старом теле часто ухитряется со­
х ран яться в птенцовом пухе».
В свое время в статье «И тогда стоит ж ить д а л ь ш е » 61
В. Астафьев, р азм ы ш л я я над проблемой ценности личн о­
сти в прозе, заметил: «В тех письмах, что я получаю (а
пишут люди разные, но в основном — искушенные в л и ­
тературе), звучит одна и та ж е мысль: у нас теряется
ценностное отношение к самы м простым вещ ам и пред­
метам, таким, ка к буханка хлеба. А ведь это может при­
вести к так ом у ж е отношению и к тем, кто их д ел ает,
кто их производит. Или, ка к написала мне одна ж е н ­
щина: «Я не зн ал а своей бабушки — у меня не было
своей судьбы». Л ом оть хлеба, чтобы появиться на столе,
д олж ен был прорасти зерном в поле, в деревне. О бесце­
ненное отношение к вещ ам грозит перенесению таких ж е
отношений друг на друга. Кстати, у ж е сегодня половина
детей, живущ их в детдомах, имеют родителей. К ак раз
об этом пытается говорить и современная проза».
В основе в згл яд а на ж и зн ь героя-рассказчи ка в
«Ц арь-ры бе» не сумма утонченно-субъективных представ­
лений, а народный опыт с его нравственными и эстетиче­
скими принципами. И главное в этом опыте — беспокой­

83
ство з а будущее, необоримая тревога за судьбу юного
поколения. «Вот долдоним: дети — счастье, дети — р а ­
дость, дети — свет в окош ке,— р азм ы ш л я ет он у т а е ж н о ­
го ко стра.— Но дети — это еще и мука наша! В ечная н а ­
ша тревога! Дети — это наш суд на миру, наш е зеркало,
в котором совесть, ум, честность, опрятность наш у — все
наголо видать. Д ети могут нами закры ться, мы ими —
никогда».
Л ирический герой В. Астафьева, постигающий в
«Ц арь-ры бе» прежде всего нравственно-духовный смысл
проблемы «человек и природа», в такой ж е мере опти­
мист, ка к и пессимист. Он видит, что дикость и б езн ад ­
зорность в обращении с живым миром в малолюдной
приенисейской тайге весьма д ав н я я и закорен елая. «А
чё на их, на птиц-то, дивоваться?.. Птиц стрелять надо.
Варить»,— в этой «самондравной» философской установ­
ке чушских браконьеров рассказчи к усм атри вает не злую
насмешку или кураж , а серьезное напоминание о том,
что деды и прадеды здесь, добы вая дичь круглый год,
руководствовались принципом: что хочу, то в тайге и
ворочу...
К а к бороться с этой страшной и застарелой привыч­
кой хозяйствовать в лесу, словно в чужом дворе? Может,
путем разъясн и тельны х бесед? Он попробовал. «Я нарочно
р а с с к а за л местным д ел я г ам о погублении московского
селезня и о суде над злоумыш ленниками. Б ы ло общее
заключение: « Д у р ак он, селезень-то! З ачем сял в Москве?
Суда бы летел...» Иными словами, выявилось со всей
очевидностью: просветительные речи зае зж его «паны» —
сл абы е гребки против сильного, почти необоримого по­
требительского течения. Ж и тел и поселка Ч у ш восприни­
мают законы и всякие новые веяния с древней хитрецой:
если закон укрепляет их м атериальное благосостояние,
помогает урвать — его принимают, если ущ ем ляет в чем-
то, п рикиды ваю тся сирыми и убогими — мы, мол, «газетов
не читаем, ж ивем в лесу, молимся колесу»...
Д обродуш ие и юмор, свойственные х ар а ктеру л и р и ­
ческого героя, то и дело в произведении переходят в н а­
смешливо-едкий гнев, вызванный тем, что «дешево, не по-
сибирски мелко начали вести себя земляки». Н а б л ю д ая,
ка к проходимцы, пьяницы и просто тупые мародеры сбы ­
ваю т снулую рыбу, р ассказчи к советует: «Загляните, по­
купатели, в ж а б р ы рыбине, и коли ж а б р ы угольно чер­
ны иль с ядовито-синим о т л и в о м — дайте рыбиной по х а ­
ре продавцу и скажите: «Сам ешь, сволочь!»

84
Ф. Кузнецов в статье «Ж и зн ь находит уста» посето­
вал на то, что писатель в «Ц арь-ры бе» пребывает в сти­
хии словоупотребления, в большей степени свойствен­
ного его героям, нежели ему самому. «Слова эти,—з а м е ­
тил критик,— симптом болезни, которая тревож ит
В. А стафьева,— падения культуры при росте ц и в и л и за­
ц и и » 62. Д ан н ое суждение вряд ли можно отнести к хо­
рошо выверенным. Если у писателя и есть склонность к
«житейской» лексике, то она художественно обоснована:
в стиле «Ц арь-ры бы» запечатлен образ рассказчи ка ка к
человека из народа. Многомерность его жизненных с в я ­
зей с людьми отдаленной Сибири и ощущение себя их
полномочным представителем — вот причина «первород­
ной» повествовательной манеры художника, основываю ­
щейся на предельной близости фактического м а тер и ал а
и поднятого из глубин сознания сокровенного личного
опыта. «Попробуем исключить из астафьевского текста
все необычные и необщепринятые обороты и слова,—
пишет С. За л ы ги н в статье «Р еал и зм опыта»,— и этот
текст поблекнет, перестанет существовать. Значит, А ста­
фьеву это свойственно, значит, это истинное восприятие
им слова, от природы ему свойственное. И о д н аж д ы со­
гласившись с этим, мы почувствуем, что дальнейш ее чте­
ние астафьевского текста у ж е нисколько не будет нас
затруднять. Н аоборот, мы будем увлечены его языком,
его почти непрерывными и своеобразными н а х о д к а м и » 63.
«Д ело писателя,— подчеркнул В. Астафьев на з а с е ­
дании круглого стола ж у р н а л а «Литературное обозре­
ние», посвященного обсуждению «Ц арь-ры бы »,— писать
выразительно, по-русски, обогащ ать язык, и не вы д ум ан ­
ными словами, а теми, которые употребляю т м иллио­
ны» 64. Ч ерез «дивные дивеса» лирического героя —
«младенчески пульсирующее темечко н арож даю щ егося
дня», «холодную тверь ночи», «напоминающее мохна­
тую, невыкуневшую зверуш ку утро» и т .д .— воплощ ает­
ся нестереотипный национальный характер, обязанный
чистотой и возвышенностью своих воззрений родному
народу.
С подлинной «всечеловеческой» отзывчивостью в г л я ­
дывается рассказчик в «настоявшиеся печалью» лица
сельдюков, долганов, эвенков, привыкших ж ить «без го­
ря и з а г л я д а вперед». «Первым умом, тем, что сверху,
я разумею: пьяница и потаскуш ка она, эта неожиданно
красивая северянка в моднейшем грязном н аряд е,— д у ­
мает он, н аб лю д ая з а молодой эвенкийкой, примостив­

85
ш ейся на бревне возле турухановского д е б а р к а д е р а .—•
Вторым умом, надж аберенны м , но еще острым, не умом,
нет, а каким-то вечным мужицким беспокойством я о щ у­
щ аю зов этой свободной красавицы...» Только и всего?
В том-то и дело, что нет. Н а другой день лирический ге­
рой мучается — кого же, кого она ему напоминает? И
внезапно догады вается: да ее, вот эту речку, Нижню ю
Тунгуску, которая теперь всю ж изнь будет звать-тянуть
к себе раскованностью, пьянящей свободой, молчаливой
таинственной грустью. В красочно-метафорическом вос­
приятии и неочищенном слоге рассказчи ка заклю чается,
ка к видим, не только его «внутреннее содержание»,
но и психологическая «подпочва» народного мышления,
насыщенного расположенной к лю дскому роду историче­
ской памятью.
Исконно народным мировосприятием наделены в
«Ц арь-ры бе» и такие герои, ка к капитан парохода « Б е ­
довый» П а рам он Парамонович, рыбинспектор Череми-
син, бывший бакенщ ик П авел Егорович. Они находятся
в той ж е лексической, простонародноречевой среде, что
и рассказчик. Сугубо конкретные подробности их житья-
бытья то и дело переходят у В. А стафьева в о б общ аю ­
щее раздумье, и это позволяет ему оттенить близкие его
сердцу черты народного хар актера. «Есть лю ди,— ч и та­
ем в новелле «Туруханская лилия»,— что вроде бы сразу
ж и вут н а'всей земле в одинаковом обличье, с неуязвимой
и неистребимой открытостью. Все перед ними тож е о т­
крыты настежь, все к ним тянутся, начиная от застигну­
тых бедой путников и кончая самыми раскапризны ми
ребятишками... Они сами отдаю т все свое, вплоть до д у ­
ши, всегда слы ш ат д а ж е молчаливую просьбу о помо­
щи... Н а фронте, в санроте не раз случалось такое вот:
тихий муж ичок отодвигается и отодвигается в сторонку,
уступая очередь в перевязочной более пробойным л ю ­
д ям , считая, что им больнее, что ему еще терпимо. И г л я ­
дишь, догорит в уголке, загаснет, точно церковная
свечка»...
З л о — агрессивно, добро — сдерж анно и застенчиво.
З л о — изощренно и напористо, добро — душевно и д е л и ­
катно. В «Ц арь-ры бе» это не просто антитеза, а у с т а ­
новка автора, предпочитающего показы вать довольно ч а ­
стое торжество небогатого содерж анием, но изворотливо­
го «низкого».
К а к ни в одном из прежних произведений В. А стаф ье­
ва, в «Ц арь-ры бе» в изобилии представлены люди, от
86
которых за версту веет злою дремучестью, затхлы м бо­
лотным духом. Бывш ий самостийник, бандеровец Грохо­
тало, попавший в Сибирь долгим, круж ны м путем, х и щ ­
ный и беспощадный командор-чеченец, бросовый челове-
чишко Д а м к а , хилогрудый хитрован Куклин и прочая
«мухота», ловко вы ры ваю щ ая у природы дарм овую н а­
живу, поданы как существа порочные, л ж и вы е и ворови­
тые. Безм ерно падкие на все, что плохо леж ит, они б ез­
думно в ал я т бензопилами кедры, варварски истребляют
рыбу, увечат зверя, птицу, а то и друг друга. «До того
дострелялись... что озверели,— сообщ ает один из героев,
вспоминая осеннюю охоту.— Ровно змеевец всех поразил,
кости у всех поточил и мозги тоже. И з-за ружья, из-за
лодки, из-за припасов и харчей могли убить! Вот как
разошлись! Вот как разгулялись!..»
Т акое восприятие В. Астафьевым разнообразного л ю ­
да, обитаю щего в самой глубине Сибири, невольно з а ­
ставляет вспомнить суж дения о простолюдине-мужике
русского писателя Эртеля, который, пережив пылкий
роман с народничеством, писал в конце 90-х годов про­
шлого века: « Н ар од ж е русский — лучше не говорить.
П р авд а, он глубоко несчастный народ, но и глубоко
скверный... И не то плохо, что он груб и л ж и в с «б ари ­
ном», а то, что он до сих пор опр авды вает язвительные
слова К атош ихина или К риж ан ич а: «Русские друг д р у ж ­
ку едят и с того сыты бывают». М ужички именно едят
друг д руга с превеликой готовностью и самы м подлым
о б р а з о м » б5.
Эртель, выросший в деревне н, по его собственным сло­
вам, большую часть жизни «провертевшийся в узкой сф е­
ре мужицких нужд и интересов», в своих суж дениях ис­
ходил главны м образом из «непосредственных кон так­
т о в » — точки зрения, меньше всего гарантирую щ ей ис­
торическую беспристрастность и объективность. В. А ста­
фьев т а к ж е в «Ц арь-ры бе» порой впадает в крайность,
отталкиваясь в своих наблю дениях за народными ти п а­
ми, подобно Эртелю, от непосредственного восприятия.
Архип и Старшой из новеллы «Бойе», Петруня из «П о­
минок», Афимья М озглякова из новеллы «Уха на Бога-
ниде» и многие другие не столько люди, сколько монст­
ры, ж ертвы инстинктов и «обостренных» обстоятельств.
В рвачестве они доходят до потери облика, в общении
друг с другом — до самоистребления. У них не только
душа, но и «кости навроде пусты»: «Будто смертные
враги сошлись артельщики, схватились, рычали по-со­

87
бачьи, хв атали сь за горло, ц арап али сь, х рястали к у л а ­
ками во что попало. Бр ы знул а, зак ип ел а на печке кровь,
зап ах л о горелым мясом...»
В повести «Последний поклон» В. Астафьев настой­
чиво у тв ер ж д ал то прекрасное, что светилось в глубине
«народного начала». В «Царь-ры бе», опасаясь, по всей
видимости, повторения или упрощения возникших про­
блем, он попытался трезво расчленить это начало. И не
зам ети л, ка к под воздействием сурового непосредствен­
ного опыта незаметно д л я себя «перебрал». От «проще-
л ы ж ного лю да», застывш его в повествовании на «рю-
риковской» точке развития, отдает явной архаикой...
Не потому ли и зак л ю ч ает «Ц арь-ры бу» глава, ск ор б ­
но н азы ва ю щ ая ся «Нет мне ответа»? И не потому ли в
качестве сквозного героя у писателя проходит не п оло­
жительно-мужественный русский тип, вроде Черемиси-
на, а «простодушный северный человек», сельдю к Аким-
ка, разворотливо-смы ш лены й вне общества и потерян­
ный, невзрачный духовно, до крика одинокий на людях?..
Смысл слов: «Время любить и время ненавидеть»,
произнесенных В. Астафьевым в «Ц арь-ры бе» «под з а ­
навес», очевидно, можно расш ифровать так: время л ю ­
бить тех, кто стремится во что бы то ни стало отстоять
гуманистические ценности трудовой народной нравствен­
ности, и ненавидеть тех, кто п арази ти рует на них. Т о л ь ­
ко надо иметь в виду, что при такой расш иф ровке гл у ­
бинная суть концовки произведения постигается не вся.
Д е л о в том, что группа отрицательных персонаж ей в
«Ц арь-ры бе» неоднородна: местной «бросовой бродяжне»
противостоит куда более страш н ая в своем эгоцентриз­
ме «приш лая бродяж н я» — г л ав ар ь отпускников-бра-
коньеров ш еф-зубостав, «картавы й муж чина с весело
сверкаю щ ими золотыми зубами и провисшей грудью»,
представитель «высшей породы» Гога Герцев, у которого
все лю бимцы-мыслители «оттуда», «пустоглазые транзи-
сторщики», одетые под космонавтов и вооруженные п я ­
ти заряд н ы м и карабинами...
Если д а ж е самы е отпетые добытчики из старож и лов
у В. Астафьева способны на «сердечное высветление», то
эти залетны е пираты, или «кыргызы», ка к именуют ино­
родцев керж ак и , в своем мертвящ ем равнодуш ии посто­
янны: д л я них «человека щелкнуть — все равно к а к в ы ­
сморкаться». Начисто утративш ие связь с народом и з е м ­
лей, они достойны лиш ь одного — презрения и ненависти.
И читатель проникается к ним чувством ненависти, но
как бы это сказать, чувством какой-то ординарной нена­
висти... Отрицательность цивилизованных «шыкалов»,
доведенная автором до гротеска, их «головное, чисто л и ­
тературное» происхождение не позволяют ему угады вать
полную правду этих зловещ их образов, о щ ущ ать их под­
линный «удельный вес».
К ак бы устраняя очевидный недочет, В. Астафьев
опубликовал в 1986 году повесть «Печальный детектив»,
в которой образы нелюдей дал резкие, отчетливо з а в е р ­
шенные. «Самый жуткий, сам себя пожираю щ ий
зверь»,— так он охар актери зо в ал человекоподобную
особь, вставшую на путь прямого, иногда д а ж е с о зн а ­
тельного саморазруш ения. «Говоруны», «баре», «пусто­
брехи» в «Печальном детективе» не просто порочно-вуль­
гарные существа, а — чудовища, потому что стали при­
датком «бесов», «диаволов», той содомской силы, кото­
рая давно у ж е кореж ит и курочит русскую народную
жизнь. Н е в ы д ав ая зависимости от «того дж ельтмена»,
это сообщество «прогрессистов»-потребителей п р ед ает­
ся велеречивой болтовне, вытягивается перед чинами,
потешается над теми, кто недостаточно усвоил поведение
«развитой личности», лж ет, мимикрирует и т. п. П и с а ­
тель этот «интеллектуальный» и «неинтеллектуальный
сброд» п оказы вает пристрастно и крупно, подчеркивает
разры в твердынь, на которых д е р ж а л а с ь жизнь. « П о р в а ­
лись они, воистину порвались»,— д у м ает главный герой
Сошнин о связи времен, о попрании дорогих людских
святынь.
К ак и в «Царь-ры бе», сю ж ет «Печального детекти ­
ва» — единоборство русской души с расчеловечиванием,
схватка со зверством в человеческом облике. К а к и в
«Царь-рыбе», объект и зображ ен и я в «Печальном д етек­
т и в е » — самосознание героя. К а к и в «Царь-рыбе», в
«Печальном детективе» клокочет и сам ои зъявляется
памфлетность, однако здесь она — непреднамереннее,
ж ивее и действеннее, ибо высвечивает психологию пере­
хода русского человека от скрытой оппозиции д ья в о л ь ­
щине к открытой борьбе против нее.
В критике было зафиксировано: герой-детектив
В. Астафьева — явление чисто русское, его не поимка
преступника интересует, а выявление причин социального
недуга, утверж дение добродетели в самом широком
смысле. Действительно, у Л еон и да Сошнина, этого «мыс­
лителя из железнодорож ного поселка», нет никаких про­
тиворечий м е ж д у естественным и социальным, голос

89
чувства и веление р азум а у него совпадают, природное
у него — творческое, облагороженное народными н р а в а ­
ми и культурой. Его иммунитет по отношению к «утроб­
но-гнилому» и «отшлифованно-недоумочному» обуслов­
лен тем, что он, сирота, был поставлен на ноги трудовой
народной средой, и эта среда д а л а ему возможность з а ­
крепиться на земле, которую ныне беспощадно осквер­
няет ш пана, ублюдки, прочая нечисть. Глубинами со зн а­
ния герой понимает, что бесов п ор ож д ает наш а д авняя
привычка соглаш аться и терпеть, и потому покорности
он противопоставляет служение правде. В герое-опера-
тивнике немало и того, что отдает «мямлей», «хлю пи­
ком». Но история его жизни — это путь высвобождения
исконных свойств народного хар а ктер а , который при
этом не утрачивает отзывчивости и обретает твердость.
В. Астафьев верит в русского человека, верит в то,
что в основе современной жизни, раскуроченной псевдо-
благим и намерениями диаволов и бесов, пребывает не­
о доли м ая нравственная сила, опрокинуть которую иску­
шенное зло пока не в состоянии. Только д а в а я простор
этой именно силе, мож но рассчитывать на п олож итель­
ный результат. Иначе вся ж изнь о каж ется суетой, веду­
щей в трясину разнузданности и самопопрания. Бесспор­
но, интеллектуалы, заседаю щ и е в инстанциях и высоко­
умно перемешивающие, скаж ем , Вергилия с Трегубом,
курочат духовное бытие иначе, нежели выпивохи или
иной ку раж л ивы й люд, однако и то и другое — растление,
д еградац и я. Это точка зрения не столько В. Астафьева-
моралиста, сколько х у д ож н и к а-гл аш атая , бьющего в н а­
бат. Единственным выходом из создавш егося положения
писатель признает такое деяние, когда каж д ы й , проник­
шийся нашей «русской бедой», д олж ен сделать из своей
жизни «уступ». Уступ, ступеньку к правде и для правды.
В книге В. Чивилихина «По городам и весям», пере­
изданной во второй половине 80-х и имеющей п одзаго­
ловок «Путешествие в природу», первое, что бросается
в г л а з а ,— это реально-многоликая «физиономия» народо-
отступника и природоистребителя. О казы вается, совре­
менный ван д а л мож ет скры ваться под личиной и сенти­
ментального лю бителя-чудака, и сострадателя-певца, и
д а ж е рачительного хозяйстЕенника-временщика — в з а ­
висимости от ведомственной принадлежности, штатного
расписания и обстоятельств. П оследняя разновидность
лицедеев-нелюдей, действую щ ая от имени народа и н а ­

90
деж но п рикры тая у казан иям и и инструкциями, спущен­
ными свыше, особенно опасна.
О ставляя, подобно В. Астафьеву, без внимания тайные
закоулки сознания этих «защитников» природы, В. Ч и ви ­
лихин достигает большей конкретизации их лиц за счет
широкой демонстрации конечных результатов р ац и о ­
н ально-разрушительной деятельности. Н априм ер, н ач ал ь ­
ник Алтайского краевого уп равлен ия (лицо в книге под­
линное) превратил — из «благих» побуждений, р азу м е­
ется,— уникальны е в стране Уйменский. и П ы жинский
кедровые массивы в обычные леспромхозовские. З а д у ­
мав д ля незамедлительного выполнения п лан а пустить
в распил ценнейшие угодья, он распорядился над живым
лесом сбросить сто тонн дуста. И вот итог: погибли золо­
тая тайга и все ж ивое в ней. У работников лесохозяйства,
о казав ш и хся в зоне пораж ения, чулком, вместе с сапо­
гами, сн и м алась кож а, д еф орм и ровали сь вены...
О бъектом неслыханного эксперимента агрессивно­
бездуховных «радетелей» стал а в последние годы и при­
рода В ал д ая. В целях очистки от «сорной» рыбы поли-
хлорпиненом были отравлены многие озера и реки. И с­
чезли окунь, судак, лещ, щука. Н е п риж илась и за п у ­
щенная туда печорская пелядь: в «очищенной» воде
ничто ж ивое ж и ть не в состоянии. Л. Леонов на одной
из встреч в «Л итературной газете» п оказал присланную
ему сеть, через которую, ка к он выразился, «д аж е вирус
не пролезет». Действительно, через ячейки сетей, при
помощи которых валдайские рыбозаготовители (естест­
венно, после химобработки) штурмуют план, не п роле­
зает кар ан даш .
И з-за головотяпского отношения современных куль­
туртрегеров к стародавним земледельческим т р а д и ц и я м и
нынешним рекомендациям в угрож аю щ ем состоянии о к а ­
зались донские земли. О б р аб о тка вдоль склонов созд ала
идеальные условия д ля водной и ветровой эрозии; с по­
лей здесь еж егодно смывается и выдувается, по подсче­
там автора, около сорока миллионов тонн плодородней­
шей почвы. Усугубляет полож ение и стремительно воз­
р ас таю щ а я овраговая эрозия. Если все ростовские
вторичные б алки и ерики (продукт неразумного хозяйни­
чанья) растянуть в одну линию, то этот в оображ аем ы й
провал опояшет по меридиану земной шар!
Многие тягостные страницы книги «По городам и в е­
сям», п оказы ваю щ ие землю, ввергнутую «заботниками»-
временщ иками в беду, написаны с такой аргументиро­

91
ванной беспощадностью, что возникает сомнение — а в
силах ли мы отстоять природу? Ведь нам, по свидетель­
ству того ж е В. Чивилихина, к а ж д ы е сутки нужны м и л­
лионы кубометров древесины, тысячи тонн рыбы и т. п.
И чем дальш е, тем больше...
Но писатель успокаивает: причин для отчаяния нет.
В меш ательство человека в ж и зн ь природы необходимо.
Только его борьба за свое благосостояние не д о л ж н а
быть борьбой за порабощение окру ж аю щ ей среды. П ора
прекратить игру в одни ворота. Н а с т а л о время возро­
дить, провести в ж и зн ь основной закон, старый символ
российских лесоводов и зем ледельцев — рубить лес и не
губить его, получать с полей стабильные ур ож аи и не
истощать их. Н а стал о время поглубже вникнуть в под­
спудный ход мыслей молодого сибиряка, создателя К ед ­
роградской опытной станции: «Когда я в тайге — то все
такое правильное на свете, что ск азать нельзя».
По сравнению с концепцией «Ц арь-ры бы » концепция
книги «По городам и весям» вы д ер ж ивает испытание
оптимизмом несколько легче. Неоднократное подчерки­
вание писателем «мучительности» нашего опыта и обсто­
ятельно-замедленное «прокручивание» им устраш аю щ их
кадров-картин геростратовского разгу л а природоистре-
бителей не отдаю т безнадежностью. Алчным н аж и в ал ам
и демагогам-приспособленцам всех мастей противостоят
Н иколай П авлович Смирнов, Геннадий Кащеев, алеш-
ковские, кедроградские и многие другие таеж н ы е «исце­
лители», олицетворяю щие неиссякаемый в народе порыв
к бескорыстному.
Разумеется, двери во врачующий человека «мир р а в ­
новесия» еще не скоро будут широко открыты — в них
придется ломиться. И на пороге нас обязательно будут
подстерегать неожиданности.
Если передать сюж ет пбвести Андрея С калона « Ж и ­
вые д е н ь г и » 66 в двух словах, то он предельно прост и
незатейлив: рабочий одного из крупных сибирских ко м ­
бинатов А рканя Алферьев, заключив договор на сезон­
ный охотничий промысел с Ш унгулешским промхозом
(чтобы было все «по закону»), д обы вает в отдаленной
таежной пуще, за Неркой, увесистый мешок пушнины и
на «левом» вертолете (оплата — п ара соболей) благопо­
лучно возвр ащ ается обратно. Однако в этом стремитель­
ном разверты вании сю ж ета в а ж н а линия скрытая, не
обозначенная явно: тревоги от удач-неудач, которые ис­
пытывает герой в погоне за соболями, видящ имися ему

92
хрустящими сторублевками, физические лишения, мо­
ральны е потери и, наконец, ощущение счастья от «сл а­
достной тяж ести » добытого — зас тав л яю т читателя з а д у ­
маться над кодексом жизни летуна-рвача и осмыслить
обстоятельства, его породившие.
Существен и особый аспект в этой подспудной линии:
герой, д елящ ий каж д ы й год на будни — работу на ком ­
б и н а т е — и на праздник — «азартную, к а к карточная
игра, выгодно-доходную охоту», не самый «худой» из
промы словиков-ш абаш ников. Он обыкновенный, д а ж е
заурядны й представитель тех, кто, д ож д ав ш и сь урочно­
го часа, оставляет насиженное место и подается з а « ж и ­
выми деньгами» на бескрайние таеж н ы е просторы.
Переняв от охотника-деда, неудачника и забулдыги,
мечту о судьбе смелой, развивш ейся по особым в олш еб ­
ным зак он ам и правил ам ф арта, А рканя Алферьев ж и ­
вет легко, почти празднично. Н а комбинате рабо тает не
напрягаясь, очень ценит мнение о себе ка к о мастере
высокой квалификации, слесаре — «золотые руки». По
четвертной за ш туку («Хочешь жить — умей вертеться»)
сбывает на сторону сработанны е из особой, легированной
стали охотничьи ножи — неломаю щ иеся, хорошо д е р ж а ­
щие острие. И сам одно в рем я ходит с таким . Но после
того ка к «мотнул небольшой срок, д ва годика», н ачин а­
ет «понимать ж изнь и ценить свободу».
О д н ако изменяется герой только внешне. Он не испы­
ты вает удовлетворения от житейских благ, не з а х в а т ы ­
вающих элементарны х потребностей его тела; ж е сто ­
кость выступает одной из существенных сторон его
потребительской тирании.
В духовной и граж данско й глухоте увидел писатель
причины, приведшие героя на путь жестокого б ракон ьер­
ства — наживы, и с предельной бескомпромиссностью
обнаж и л их.
О д н ако если бы он, и з о б р а ж а я «охотника за живой
кОпейкой», сконцентрировал все внимание лишь на его
человеческой опустошенности и барышнических инстинк­
тах, то серьезная ж и зн ен ная проблема о к а зал ас ь бы
упрощенной. А. Скалой ж е не только разоб лач ил п а р а ­
зитическую сущность своего героя, но и поднял такой
важ ны й вопрос, ка к необходимость борьбы с теми р е а л ь ­
ными обстоятельствами, которые способствуют ж и з н е ­
стойкости подобных сезонников-ловкачей, с договором
или без договора опустошающих «бесхозную тайгу»
(«Все, что встретил,— мое, сегодня возьму все, что смо­

93
гу взять, а то за в тр а другой возьм ет»). Тот факт, что
Арканя к а ж д у ю осень у инж енера цеха «по куску от
сердца отрывает» и уходит «как колобок», объясняется
нескончаемой текучкой на комбинате, отсутствием треб о­
вательности и дисциплины, то есть теми элементарны ми
(но это не значит — легко устранимыми) неполадками,
которые способствуют произрастанию бродяг и расхити­
телей. Если бы администрация и коллектив, где труд ит­
ся А рканя, могли по возвращ ении привлечь его к ответу
(в том-то и дело, что пока не могут, и тут писатель н а ­
щ упы вает тугой узел проблем ы ), если бы б р о д я ж ка -се­
зонник не был уверен, что его «с руками оторвут» на
других производствах, он бы не позволил себе «подобных
штучек».
П римечательно, что там, где иной «разговорчивый»
писатель развернул бы характеристики своих персона­
жей на многих страницах, А. Скалон «уклады вает» их
и зображ ен и е в нескольких емких эпизодах. Д л я него л ю ­
ди подлинного дела и их ка ж д о д н ев н ы е ' прозаические
заботы и тревоги — родная, б ли зкая ему самому «наша
жизнь», и он не считает нужным выделять их поступки
ка к особенные, исключительные. То, что инженер цеха
И ванов и капитан милиции П и воваров горячо пекутся
об общем, дум ая, ка к наладить «комбинатовскую жизнь»,
подчеркивает естественность их внутренней позиции, по­
зволяю щ ей выполнять к а ж д ом у из них свои человечес­
кие обязанности дельно и от всей души. Этой естествен­
ностью определяется и прямизна их характеров, ц ел е­
устремленность жизненного пути.
«Если совести условия создать — она свое возьмет!» —
р азм ы ш ля ет Арканя, о щ у щ ая гипнотическое воздействие
духовной устойчивости этих людей и д ум ая встревож ен­
но над тем, что «ворованное честному всегда уступит».
С твердой верой в необоримую силу честного человече­
ского р азум а, в необходимость прочных «условий для
совести», в торжество здравого смысла и написана эта
страстная, остросовременная повесть, бью щ ая, по сло­
вам В асилия Ш укшина, «в самое сердце, в самую н е ж ­
ную мякоть его».
В книге Олега Волкова «Чур, з ап о в ед ан о !» 67, повест­
вующей о крупнейших отечественных заповедных
л аб о р ато р и ях в природе — Астраханской, К авказской,
Кронецкой, Сихотэ-Алинской, Баргузинской,— приводит­
ся п оучительно-обнадеж иваю щ ая история баргузинского
соболя, этого векового чуда России, выбитого человеком

94
и им ж е вновь воссозданного. Вот факты, которыми
автор оперирует. В середине XVII века Россия за г о т а в ­
л и в а л а до двухсот тысяч соболиных шкурок в год. В
петровские времена — до д вадц ати тысяч. В начале ны­
нешнего века — до пяти тысяч. В 1914 году соболя п р а к ­
тически не стало, и промысел на него был закрыт...
А сейчас? «Н а пушных аукционах,— сообщает автор,—
за соболя платят бешеные деньги: на выставке
«ЭКСПО-77» в М онреале манто из черных баргузинских
соболей было оценено в сто тысяч долларов». Значит,
«преднвный многоплодный зверек», ка к именовали собо­
ля ученые люди в старину, стал и вовсе уникальным?
Наоборот! Численность соболя, считавшегося полвека
назад «естественно вым ираю щ им животным», не только
полностью восстановлена, но и возросла: его в наших
таеж ны х л есах столько, сколько было 300 лет назад,
когда эти леса стояли нетронутыми. И приложили руку
к спасению русского «золотого руна» мужички-трудяги,
грешные, хлопотливо-неказистые, но удивительно чуткие
к непрерывности бытия... Н ародн ое самосознание, п о к а­
з а л а жизнь, намного сложнее, емче и целесообразнее,
чем это п редставляется порой с дистанции заземленного
восприятия. «Об этом говоришь с уверенностью, вспоми­
ная о бобрах, почти поголовно истребленных до револю ­
ции, вдум ы ваясь в «соболиное чудо», запросто в стреча­
ясь с лосями в подмосковных рощах...» — пишет О. В ол­
ков в Послесловии.
В 1969 году на съезде колхозников М. А. Шолохов
проблему земли-кормилицы, пребываю щ ей в жестокой
осаде (естественной и искусственной), н азв ал всеобщей
и заглавной д л я всех поколений: и «нынешних, и г р я д у ­
щих». К а к ставится эта проблема литераторам и России,
идущими вослед В. Астафьеву и другим? Остро.
Р ом ан В. М аслова «К руговая п о р у к а » 68, исследую ­
щий процесс превращ ения современного молодого чело­
века в гр аж д а н и н а, сопричастного наш ему общему
делу, остросюжетен, х ар а к тер ы его ж изнеактивны, стол­
кновение их затраги в ает самы е важ ны е аспекты нашей
сегодняшней нравственности. К онф ликт между Д м и т р и ­
ем Ворониным и Митькой Футштоком, как зовут его ж и ­
тели Ш естьденьговой Щ ельи, усм атриваю щ им в освое­
нии и сбережении природных богатств родного Севера
двуединую зад ачу, требующую незамедлительного реш е­
ния, и теми, кто основополагаю щим д ля себя избрал
кредо: «Брать... пока даю т, пока взять можно!», погру­

95
жен в «нижние» пласты деревенской повседневности и
настолько заострен, что д ает возможность прозаику з а ­
черпнуть из самой глубины народного бытия, выдвинуть
проблемы, волнующие и сердце наше, и душу, и ум. Здесь
и вопрос защ иты непреходящих ценностей духовной к у л ь ­
туры, накопленных вековым опытом северян, и.четко обо­
зн аченная наметка во зр ож д ен ия отдаленных приморских
колхозных деревень, раскры тия их больших скрытых
возможностей, и не новый в литературе, но встающий
перед к а ж д ы м человеком всякий раз заново вопрос вос­
питания совести и чувства ответственности перед общ ест­
вом и родной землей.
Многозначно само название романа, со д ерж ащ ее в
себе активный призыв к установлению с природой новых
отношений. Н равственную суть их в ы р а ж а е т Д митрий
Воронин, чутко вобравш ий в себя тревожны й клич вре­
мени — быть хозяином, а не блудным сыном в своем
Отечестве: «Самим надо за родину стать свою! Не на
что надеяться! Только мы. Родина — наша! А мы с в а ­
м и — ее. Все! Круг! К руговая порука у нас с родиной».
В этих словах и сгусток сюжетного действия, и тво р­
ческая установка прозаика, основанная не столько на
противопоставлении характеров, сколько на противопо­
ставлении разны х позиций, диаметрального подхода к
тому, что составляет фундамент современного о б раза
жизни. Кодекс социалистической нравственности, поло­
женный в основу произведения,— вот фактор, который
приводит в движ ение духовные силы героев, п р о б у ж д а ­
ет их самосознание, помогает им обрести себя.
Непримиримый спор Воронина,-, «самой ж изнью под­
готовленного» быть радетелем земли, с хапугой-браконь-
ером Типой — публицистически обнаженное решение
волнующей прозаика проблемы. И хотя этот спор и р а з ­
ры вает кое-где художественную ткань романа, об орачи ­
вается недостаточной психологической разработанностью
р яд а эпизодов и картин, мы прощ аем автору такой ог­
рех. Н а м важно, что «К руговая порука», в вод ящ ая нас
в атмосферу духовных качеств, формирующихся ком м у­
нистической моралью ,— результат зоркого и вдумчивого
осмысления современного бытия.
О тведя Д митрию Воронину, своему загл авн о м у дей ст­
вующему лицу, важ н ое место в идейной и сюжетной
структуре романа, В. М аслов не побоялся наделить его
самы ми злободневными мыслями и соображ ениями, з а ­
видной честностью и смелостью. Отдал, он ему и свои з а ­

96
ветные представления о красоте, человечности, са м о у в а­
жении, и свое, авторское, отношение к книгам А бр ам о ва,
Алексеева, Троепольского, и свою ярость к тем «трусли­
вым и блудливым», у которых ни о чем душ а не болит —
«ни о матери, ни о родине, будто все это, ка к прах с ног,
стряхнуть...»
Однако авторские максимы не повлияли на с а м о р а з ­
витие х а р а к т е р а героя, не стали для него чужеродными,
наоборот, собщили новизну его неоднозначной и сам о­
бытной натуре. Есть какое-то особое обаяние в этой но­
визне. Оно исходит и от неуемной энергии Д м и трия, ее
целенаправленности, и от ясности, выношенности нравст­
венных убеждений, их действенности. Его категорич­
ное: «я советский, а ты — нет»,— твердо заявленное в
стычке с двоюродным братом, одним из самых «семили­
ких супротивников», п редопределяет человечность выбо­
ра, который вслед за ним д ел аю т и шестьденьговцы. И
это не случайно. Нравственны й «взрыв» Воронина как бы
высвобож дает все сокровенное в их душе, з ас тав л я ет
осмотреться вокруг и увидеть, что «сейчас жизнь в
Шестьденьговой Щ елье — к а к прибы лая вода. Р а з в е
можно д ать ей обратно вниз повернуть?»
Р азд ел и в в романе полярные силы четкой д е м а р к а ц и ­
онной чертой, В. М аслов не счел нужным искать путей
разреш ения конфликта. Его герои остаются на перепутье,
отягощенные грузом проблем. И это подкупает: ведь
жизнь сам а пока что к ним не н аш л а ключа...
Острейшим чувством жизни, острейшим ощущением
бытия пронизана книга Б. К уликова « Б ы с т р и н а » 69. «Ме­
ру стоимости» донских плесов и омутовых рыбных мест,
перелесков и обитающего в них зверья И ван Крутов и
Евгений Григорьев, герои, рожденные тревожной совес­
тью автора, воспринимают с чуткостью почти предсмерт­
ной. И совсем не потому, что не знают, возле какой пес­
чаной отмели или зеленого безымянного островка их
достанет пуля браконьера, а потому, что злым недугом,
тлением веет на них от разбойничьей компании Гарика и
тех, кто опустошает кладовы е родного Придонья.
Все четыре повести, вошедшие в сборник «Быстрина»,
говорят о том, что никогда еще простой и расхожий
«природный» вопрос не окраш и вался в такие философи­
ческие тона, ка к сегодня. В «Облаве» Б. К уликов р а с с к а ­
зы вает о горькой участи степной волчицы не только д ля
того, чтобы вызвать сочувствие к «братьям нашим мень­
шим». Его волнует судьба человечества... В «Дне поми-

97
новения» он ведет речь о необходимости помнить об
ушедш их доброхотах зем ли не затем, чтобы усилить
свою позицию. Его б удор аж и т мысль о возможности
нравственного возвышения людей... В повести «Н а отши­
бе» он и зл агает трагическую историю М ишечки Сыча,
п олулегально браконьерствующего на глухой Акимовой
косе, не в н азидание зем лякам . Его зах в а т ы в а е т перспек­
тива победы коллективного разума...
В тонких описаниях «невесомых», но бесценных к р а ­
сот природы, трудных человеческих взаимоотношений,
Д она-б атю ш ки к а к артерии жизни, виден автор, глубоко
понимаю щий всю сложность современных экологических
взаимосвязей. Б раконьеры — в трактовке Б. К уликова —
это сокрушители природы — народного богатства, погу­
бители всего живого.
П р о б л ем а земли и ее людей в новом, духовно-нравст-
венном аспекте с особой остротой встает сегодня перед
многими нашими писателями — наиболее последователь­
ными и горячими приверж енцам и «селянской темы».
...Человеку п рин ад леж и т все: сибирская тайга, этот
величайш ий лес планеты, и диво-озеро Б а й к а л , могучий
Енисей и в л ад ы к а его вод Ц арь-р ы б а; р азд о л ь я Д о н а и
просторы Кубани; деяния П етра Первого, пионера степ­
ного лесоразведения, и открытия М енделеева, у б еж д ен ­
ного, что вопрос облесения России — это вопрос ее. буду­
щего; подвиг Д окучаева, выступившего с инициативой
комплексного преоб раж ени я полупустынь и пустынь, и
подвижничество Костычева, отважного ры царя русской
науки, посвятившего свою ж изнь укреплению сою за сте­
пи и леса.
Ч еловеку п р и н ад л еж а т и развернуты е постановления
партии и правительства последних лет об охране окру ­
ж аю щ ей среды, вобравш ие в себя достижения передовой
отечественной науки и вековую народную мудрость.
Ч еловеку п ринадлеж ат, наконец, и такие сугубо не­
материальны е, но весомые внутренние факторы, к а к чув­
ство сильного, призванного оберегать беззащ итны е су­
щества, отданные ему во власть; сознание и совесть ве­
ликодушного, отчетливо п редставляю щ его хрупкость
природного биокомплекса; чуткость всемогущего, способ­
ного в нужный момент сойти со стези прагматического
логизирования в живую жизнь. Точнее — к самому себе,
к своему отстоявшемуся в столетиях драгоценному опы­
ту и миропониманию.

98
Тривиальные наблю дения? М ож ет быть. Н о они д а ю т
н ачало всему тому содерж ательно-оригинальному, чем
будет богата зав тр аш н я я жизнь...

У народолю бца В. Короленко в «Истории моего со­


временника» есть место, п о ж ал уй единственное в своем
роде. Это р ас ска з писателя о зарож дени и в его душе
чувства глубокой признательности к соотчичам за их в е­
ликую отзывчивость. О д н аж д ы в какой-то северорусской
деревне к партии измож денных арестантов, в которой
был и гонимый повествователь, подошел м уж ик со ж б а ­
ном в руках и, поклонившись, ласково предлож ил всем
«испить, не побрезговать». «Меня вдруг охватило,—
вспоминает К ороленко,— какое-то особое ощущение глу­
бокой нежности и любви к этому человеку; нет, ко всем
этим лю дям, ко всей деревне с растрепанными под сне­
гом крышами, ко всей этой северной природе с ее бел ы ­
ми полями и темными лесами, с сумеречным холодом
зимы, с ж ивой весенней капелью, с затаенной думой ее
необъятных просторов...»
В дальнейш ем «ощущение глубокой нежности» при­
ходило к писателю всякий раз, когда он ду м ал о судьбе
русской деревни, и все вычитанное им о народе у Гого­
ля, Тургенева, Н екрасова незаметно трансф орм ировалось
в образ деревенского богатыря, способного распрямить
свои могучие плечи и ж ить по принципам трудового эти­
ческого и эстетического кодекса.
Безусловно, случаи такого отчетливого «душевного
самоопределения» личности в литературе не слишком
часты, но у каж дого, сколько-нибудь значительного, пи­
сателя они обязательно прослеживаю тся. «У Василия
Бел ова моментом глубокого «саморастворения» в народе
можно считать время, когда он работал над романом
«Кануны». И з о б р а ж а я события, происходившие более
полувека н а з а д в северорусской деревуш ке Ш ибанихе, н а­
поминающей ту, что описана Короленко, он показы вает,
ка к попутно с великими преобразованиями в российском
укл ад е пробивались к активной жизни, приобретали но­
вый смысл и народные устои, вы работанны е столетиям и..
«Вы поделили Россию на классы ,— говорит во время
одной из ночных бесед председателю волостного испол­
нительного комитета Л узи н у омужичившийся интелли-

4* 99
гент-дворянин, в прошлом революционер П розоров.—
Это примитивное деление позволяет не дум ать о с л о ж ­
ностях человеческого общества. Д а я, ка к и вы, знаю: в
мире существуют классовые противоречия. Но можно ли
игнорировать другие, не менее мощные противоречия?
Противоречия национальные, например... Вы хотите
вселенской борьбы. Но д у р а к пойдет с топором против
умного. Р а зв е мы застрахован ы от дураков?.. Д л я вас
все старое плохое, все новое — великолепно, духовные и
м атери ал ьн ы е традиции — пустой, не засл у ж иваю щ ий
внимания хлам, нет старого, нет традиции, одно голое,
пустое место! Ничего!.. Совесть, честь, сострадание — все
летит к чертовой матери, остается одна борьба взаимо-
уничтожения, о ста вл я ю щ ая за собой запустение и
страх!..»
Р о м ан «Кануны» пронизан тонкими нитями историко-
философских разм ы ш лений и злободневных публици­
стических выкладок, его многие сцены и эпизоды согре­
ты высоким национальным чувством. Но в этом чувстве
нет и тени высокомерия или исключительности. Н а ц и о ­
н ал ьн ая тем а автором реш ается чрезвычайно трезво и
раздумчиво.
...Эта сум атош но-надсадная сутолока, охвативш ая
деревню Ш ибаниху после дополнительной разверстки,
предпринятой Игнатом Сопроновым. П ерех од ящ ая то в
ж енский беспомощный плач, то в мужицкий безысходный
матерный крик, она прочно оседает в сознании: ведь от
своего ж е односельчан,:на крестьянам приходится т ер ­
петь голод и разорение. У кого ж е им защ и ту искать, к
кому обратиться?..
Эти искалеченные ш ибанихинские старики, о ж и д а ю ­
щие суда чрезвычайной тройки под зам ком в темном
пустом амбаре... Они выпороли селькора Сеньку Сопро-
нова за то, что он стекла в церкви повыбивал, над отцом
измы вался, и никак не могут взять в толк своей вины ■ —
в деревне распоясавш ихся подростков испокон веку по­
роли...
Эти окаменевшие фигуры отца Н и ко л ая и Прозорова,
вы дворяем ы х под конвоем на укомовских подводах. И
глухое недовольство Игнахи по поводу того, что «кое-кто
слишком потворствует середнякам»...
Это смертельное отчаяние Тони Пигалицы, не способ­
ной постичь вину В л ад и м и ра Сергеевича П розорова, че­
ловека, которого она при всем ж елани и ки в чем дурном
зап одозрить не может. И сам а смерть Иренин Сулоева

100
перед «принятием решения схода» о выселении св ящ ен ­
ника из пределов волости...
В отличие от трагических ситуаций, которые в лите­
ратуре принято назы вать оптимистическими, названны е
драматические коллизии мало просветляют ж изненны е
дали. Однако, отягощ ая нашу душу, терзая нашу мы сльг
они приносят нам знания. Не слишком радужны е, но
чрезвычайно серьезные и важные. Зн ан и я о нас самих, о
том, что на пути к справедливому мироустройству н р ав ­
ственная неоднородность в единой национальной среде
мож ет быть так ж е опасна, ка к и неоднородность со­
циальная.
В. Белов прозорливо зап ечатлел в ретивом уполномо­
ченном Игнате Сопронове, человеке, деревенском по р о ж ­
дению, то потаенно-негативное, что оказалось р азруш и ­
тельным д ля развития народовластия в Ш ибанихе. Н е
идеализируя «капельную чистоту» патриархального у к ­
л ад а, писатель черпает в высоких человеческих качест­
вах М икуленка, Л узи на, П аш ки, Верушки, Е в граф а
материал д л я осуждения бесплодного н аж и м а и д о гм а­
тизма в практике колхозного жизнеустройства. Он х у д о ж ­
нически доказы вает, что неумелая и необузданная о р г а ­
низация коллективного хозяйства не только подры вала
экономику села, но и наносила старател ям -зем л ед ел ьц ам
непоправимую моральную травму, надолго отч уж д ая их
от любимого д е л а и л и ш ая творческой радости.
В романе есть т ак ая сцена. И гнат Сопронов, получц^
циркуляр, подписанный заведую щ им АПО Меерсоном, с
предложением усилить работу по «созданию в волости
групп бедноты» и развернуть «борьбу с классово чуждым
элементом в системе кооперации и советов», реш ает
действовать «напролом и самостоятельно». Д л я этого он
созывает срочное собрание «одной бедноты» и приступа­
ет к «основному вопросу» — распределению односельчан;
по классам.
«Сопронов заговорил сразу...
— Товарищи, есть указан ие отменить деление на
шесть групп, ка к путаное. Что нам д ал о деление на
шесть? Ничего, кроме путаницы и бестолковщины. Б е д ­
няк, маломощный середняк, середняк, крепкий середняк...
Плюс кулак и зажиточный... Предлагаю ...
— Неправильно!
— П р е д л аг а ю голосовать за три списка!
— Сам-то себя куда запишеш ь?

10t
— П рош у остановить кулацкие реплики! — крикнул
Сопронов и побагровел, руки его д р ож ал и ...— П р е д л а ­
гаю н ачать персональное обсуждение...— Сопронов
полистал свою кн и ж ку.— Начнем... с Д ан и л ы Семенови­
ча Пачина.
Глухое гудение и шорох наполнили Ольховскую
избу-читальню.
— Кто м ож ет вы сказаться?
— А чего в ы сказы ваться? — послы ш ался чей-то го­
л ос.— Ты его давно в кулаки записал. Д уй дальш е.
— Д а , товари щ и ,— спокойно согласился Сопронов.—
П ачи на мы считаем кулаком и п р едлагаем вывести из
п равлен ия кредитного товарищ ества. Есть указание...
— А много у тебя ишшо, Игнатий Павлович, указа-
ний-то? — Д а н и л а Пачин боком пробирается вперед, его
б ел ая лысина и' борода качали сь в толпе, голос д р о ж ал
от обиды.— Тебя, И гнатий Павлович, не корми хлебом,
д ай указание... Ты меня пошто невзлюбил-то? Ты меня
пошто губишь-то? Е ж ели у меня дом обшитой...
Толпа заш ум ел а.
— В середняки Пачина!
— К акой он к бесу кулак?..
— Остамел муж ик на работе...
— В середняки!..
Сопронов, сузив глаза, вновь нали ваясь багровой
краской, крикнул:
— Нет, не в середняки!»
*■ Непримиримость к лю дским устремлениям и за п р о ­
сам, недоверие к опыту зем ляков отдаю т у Сопронова
внутренней застойностью, п ревращ аю т все вокруг в н из­
кое, неразвитое. По сравнению с Игнахой д а ж е Носо-
пырь — богатейший кл ад езь народной мудрости и чисто­
ты. «Супостат, вор, антихрист»,— говорят об уполномо­
ченном шибанихинцы, хорошо понимая, что сила
Сопронова в его левой фразе, плоском буквализме, откро­
венном презрении к ним самим.
В. Бел о в убедительно показы вает, что архиготовность
Игнахи претворять в ж и зн ь всякого рода циркуляры и
инструкции и его «сплошная подозрительность» к м у ж и ­
ку постепенно приводят к духовной д еград ац и и самой
сопроновской личности. В конце первой книги романа-
хроники Сопронов неп риглядн о-ж алок и беспомощен.
Вероломное нападение И гнахи на П а в л а П ачи на в ф и ­
н а л е — одно из психологических откровений В. Белова.
Усердное надзирательство героя и его неудержимое «н а­

102
ставничество» земляков, их тирания заверш аю тся явным
вандализмом.
Однако это лиш ь часть проблемы в «Канунах». Вся
она зак л ю ч ается в том, что писатель стремится быть
внимательным к потенциальным возможностям ж ителей
Ш ибанихи. Вот один из героев — совсем еще свежий мо­
лодожен П а ве л Пачин отп равляется к лесному стож ью
за сеном и вдруг видит сосну-матушку, ту самую, кото­
р ая много лет снилась ему по ночам,— сосну-великаншу,
для мельничного стояка. И тревож но-радостная мука з а ­
стывает у него в душе. Н о не потому, что захотелось
стать мельником-хозяином, единоличником-кулачком, а
потому, что приблизилась, п о к аза л ась реальной мечта
о невиданном деле. «Он ж иво представил эту будущую,
самую счастливую для него минуту, когда заш умит в о з­
дух в широких кры льях-м ахах, заскрипит и все тронет­
ся. И ка к глухо у д ар ят песты и с мягким шорохом з а ­
скрипят ж ер н ов а, будут давить, перем алы вать сухое з е р ­
но родной земли. М ельница оживет, зап ахн ет вокруг
дегтем и теплой мукой, за м а ш у т шестеро могучих ш иро­
ких крыльев...»
л Вся ткань романа «Кануны» пронизана живой и
осознанной верой писателя в разум крестьянина, трево­
гой за судьбу его возвышенных помыслов. Не впадая
в апологетику, В. Белов спорит с теми прозаикам и и
критиками, которые п р одол ж аю т считать, что кресть­
янин был и до сих пор остается объектом воздействия,
а не солью земли, сутью жизни... >
Вообще-то суждения о крестьянине ка к о человеке
ветхозаветном, затрудненно воспринимающем новое, в
последнее время слы ш атся реже. Дискуссии о деревен­
ской прозе, исследования о Ш олохове, работы А. Мет-
ченко, Ю. Б а р а б а ш а , А. Овчаренко, Л . Ерш ова, А. Хва-
това, В. К овалева, посвященные проблем ам народности и
современного народного хар а ктер а , сократили число л о ­
гических построений, указы в аю щ их на заторм ож енность
внутреннего мира людей из народа, заскорузлость их
опыта. И все ж е тенденция, подчеркиваю щ ая прим ат кон­
сервативного над прогрессивным в сознании м уж ика,
проявляет поразительную живучесть.
Сегодня, например, в критике можно еще встретить
довольно траф аретн ы е представления о х ар актере кресть­
янской расчетливости или того, что н азы ваю т «реальной
пользой». В статье «Еще о работе А. Р ай ки н а над л и т е р а ­
турными текстами» М. Ш агинян, свыше десяти раз, по ее

103
словам , просмотревш ая миниатюру «Рельсы», прочно
стоявш ую в программе артиста, с большим удовлетво­
рением отметила способность Р айкина, не в пример не­
которым п р о заи кам -п лакал ы ц и кам , и зо б р а ж ать на лице
■своего колхозника всю медленно-поступательную, свое­
о б разн у ю крестьянскую работу мозга, корневую у п р я ­
мую логику тугодума. «Следить за лицом Р ай ки н а,—
писала она,— показы ваю щ им медленную вы разител ь­
ность мужицкой думы ,— огромное наслаж дение». И
разъ ясн и л а, в чем квинтэссенция этого наслаж дени я: «В
сю ж ете «Рельсов» нет особенной новизны, поскольку
факты, о которых он говорит (постройка ж е л е зн о д о р о ж ­
ного перегона), давно обошли газетные очерки и газетную
информацию. Но вот процесс, соверш аю щ ийся в мозгу
советского колхозника, его манера думать, зам ед л е н ­
ность и основательность, обоснованность его думы, ост­
рое ощ ущ ение реальной пользы — вот это ново и так
сильно переж ито и показано актером, что зрители п олу­
чают впечатление от художественной истины, точности
откры тия, глубины образа, а не только р о л и » 70.
Иначе говоря, если персонаж безоговорочно вы пол­
няет все «нововведения», то ему тем самы м как бы а в ­
томатически можно вменить и права передового полно­
мочного представителя, если нет — кондового ретрограда.
Р о м ан В. Б ел о в а противостоит таким суждениям. Э н ер­
гично опровергаю т их и другие его произведения.
* В пьесе «Н а д светлой водой», одной из самых п р и н ­
ципиальных вещей писателя, ф аб у л а построена так, что
в центре внимания все время находится последний с т а ­
рож ил крохотной деревуш ки Каменки Федор Касаткин,
реш ительно отвергающ ий набор радостей, которые ему
сулит р еорганизация малонаселенных пунктов и перевод
их в село Покровское. «Ты там кирпичный дом выстроил,
с водопроводом,— говорит Федор Д митриевич своему сы ­
ну Н иколаю , председателю колхоза.— А еж ели мне в
са м о в ар охота решной воды? С К аменки? Е ж ели мне в
своем доме охота? Ты там кабинок настроил... Ни печи,
ни погребка, люди в одной куче. М ало ругани-то? Улыо
на крыш у ставить? Корову не надо, молоко с фермы...
А еж ели оно у тебя силосом пахнет, твое молоко? Д а
мне его д ар о м давай, не надо».
Явно «п атриархальные» запросы героя, его «упря­
м ая логика тугодума», не п рин и м аю щ ая пользы реальных
перемен, или, в ы р а ж а я с ь язы ком М. Ш агинян, зам е д л е н ­
ный «процесс, соверш аю щ ийся в мозгу советского колхоз-
104
ника», только на этот раз, т а к сказать, с обратным знаком,
показались критике и поверхностными, и неперспективны­
ми, и запоздало-наивны ми. В статье «Что человеку надо»
3. Кедрина зам ети ла: «...обидно слы ш ать поспешное
«нет» из уст такого серьезного писателя, ка к Василий
Б е л о в » 71. Ее п о дд ерж ал Ш. Галимов. В статье «К онф ­
ликты и х арактеры » он нашел, что «столкновение меж ду
Федором и председателем выливается по существу во
все тот же, у ж е изрядно надоевший, конфликт между
городом и деревней, конфликт, который имеет в наше
время больше литературную питательную почву, чем р е­
альную» 72. Аналогичными оказал и сь и многие другие
суждения. «Трагический финал пьесы «Н а д светлой во­
дой»,— читаем в книге «Современный литературный про­
цесс и критика»,— создает впечатление, что главный ге­
рой предпочел скорее умереть, чем переселиться в но­
вый, со всеми удобствами дом на центральной усадьбе...
Д ействие разви вается таким образом, что создает атм о­
сферу неприятия селом города, пьеса теряет перспекти­
ву, не в ы р а ж а е т тенденцию в р е м е н и » 73.
З н ак о м ясь с выступлениями Б. Анашенкова, И. Ш ай-
танова, И. В ладим и рова, В. К о м и сса р ж ев ск о г о 74, еще в
большей степени не р азд ел яю щ и м и духовных устрем л е­
ний К асаткина-старш его, мож но подумать, что свою
пьесу В. Белов написал специально д ля критиков — сли ш ­
ком у ж наглядно в ней поэтизируются устоявшиеся ф ор­
мы бытия и «поле действия» изначального крестьянского
уклада, слишком у ж нивелируется, сводится на нет «ре­
ал ь н а я польза» преобразований. Что это — неожиданный
прием худ ож н ика, реш ившего влобовую отстаивать
дорогие ему неразменные нравственные ценности в наш
стремительный век, или облегченность восприятия, обус­
ловленная излиш не категорическим неприятием противо­
речий надвигаю щ ейся нови, всех тех негативных я в л е ­
ний, которые ей сопутствуют?
П ож алуй, ни то, ни другое. «П р и зн ак настоящего пи­
сателя в наш е неспокойное время: нестихаю щ ая со­
весть»,— пишет В. Белов в статье «Груз жизненных впе­
ч атл ен и й » 75, п ред лагая нам к а к бы ключ д ля постиж е­
ния подлинного зам ы с л а своего произведения, х а р а к т е ­
ров героев и обстоятельств, самого духовно-мыслитель-
ного пространства, в котором они действуют.
И впрямь, если этим ключом воспользоваться, то о т­
четливо видно: «Н а д светлой водой» в современном ху­
дожественном слове — вещь не совсем обычного ряда.

105
Это пьеса-размы ш ление, пьеса-спор, который ведут н а­
пряженно, ни на миг не прерываясь, д ва главны х дейст­
вующих л и ц а — у ж е знаком ый нам Федор К асаткин и
зав ед у ю щ ая районным земельным отделом Н ина Андре­
евна, д а м а не по-женски напористая и волевая. А спо­
рят они об истинном и иллюзорном, пользе объемной и
усредненной. И арбитр м еж д у ними — нестихаю щ ая со­
весть автора, та совесть, которую Пушкин в «Скупом
рыцаре» н азв ал «когтистым зверем, скребущим сердце».
Установкой на спор, на полемику, на выявление истин­
ных благ в их глубине, в их подспудном существовании
определяются ведущий конфликт пьесы и «масш таб» ее
персонажей, стилевое своеобразие и гуманистический п а ­
фос, иными словами, вся архитектоника.
О блик Ф едора К асаткина, глубоко вросшего корнями
в родную почву и не представляю щ его жизни в другом
месте, на первый взгляд в самом деле п атриархально-
«земляной», несколько ветхозаветный. О днако если вни­
мательно исследовать его лексику и строй мыслей, а т а к ­
же сопоставить их с языком и думами И в ан а Африкано-
вича Д р ы н о в а (повесть «Привычное дело»), то окаж ется,
что писатель в лож ил в этого героя и нечто новое, сд е­
л ал существенный ш аг в постижении души столь д о р о ­
гого ему современного деревенского человека. Есть к а ­
кая-то х озяй ственн о-граж данская истовость в его отно­
шении к малой родине, которая «семьсот лет выстояла»,
к тем традиционным ф ормам зем лепользования, какими
здесь «люди ж или испокон веку». И з глубины, несомнен­
но, плодотворного стародавнего опыта смотрит К асат-
кин-старший на жизнь, когда напоминает председателю:
«А помнишь, к а к за рекой сорок гектаров пашни было?
У тебя теперь там болото — во!.. А старики эти места на
к ар ач к ах выползали. П еред войной я бригадирничал,
помню! Д евян осто пудов рж и с гектара! Это за Камен-
кой-то! А покосы какие? По двести стогов ставили, кор­
мили все стадо. И коров было твоего не меньше».
С ж и вы м вниманием и большим сочувствием В. Б е ­
лов воспроизводит внутренний мир своего героя, стре­
мясь раскры ть все перипетии его нелегкой судьбы, пери­
петии реальные, а не надуманные.
« Д е р ж а т ь оборону» — в этом смысл последних лет
жизни Касаткина-сТаршего, всеми силами стараю щ егося
уберечь молодое поколение от ошибок, от громкокипя-
щих, но м алопродуманных начинаний ревнителей « р еа л ь ­
ной пользы», равнодушной к потребностям труж ени ка

106
села. «Ты вспомни д ед а Д м и т р и я ,— просит отец К асат-
кина-м ладш его.— Бы вало, у ж е в колхозе... круг себя по­
глядит да и скаж ет: «Хозяйство ведут, ка к телегу вверх
колесами катят! Только бы и надо телегу-то п еревер­
нуть». Вот так и ты с Каменкой. П омяни мое слово, при­
деш ь ты сюда! Воротишься! Будеш ь опять строить дома,
на этом ж е месте!..» Неподкупно и естественно несет в
себе Федор Д митриевич идею преемственности народной
жизни. Он все время в ду м ах о кровных узах, которые
бы не д али «сгинуть Каменке», о внуках, которые бы
зав тр а, после него, «по угору бегали». Он отлично по­
нимает неумолимость преобразовательного процесса,
происходящего в «стронутой» деревне: «Века стали ко­
роче... Н е ж ивем — торопимся». Но призы вает не вспять
двигаться, а вперед. «А нет, ты подведи, подведи столбы-
то! К к а ж д ом у дому,— рекомендует Федор К асаткин
председателю.— Д а с твоими-то машинами, с этакой тех­
никой! И в поскотину можно провести электричество,
не то что к к а ж д о м у дому. Нет, ты и читальню сделай в
к аж д ой деревне, и л а р е к поставь, чтобы за хлебом в По-
кровское не ходить. А деревню не нарушай. Ты думаешь,
у тебя народу прибавится, если деревни порушишь?»
В х арактер е Ф едора К асатки н а много достоверных
черт, отличающ их крестьянскую натуру, однако са м ая
основная и о п ред ел яю щ ая — негасимость созидательной
мысли. К огда он зам ечает, что под влиянием Нины Ан­
дреевны сын начинает вести себя по-казенному, соответ­
ственно штатной долж ности и районным предписаниям,
то в нем возмущ ается, бунтует здоровый жизнелю бивый
дух, воспринимающий предстоящую поруху ка к р а з л о ­
жение целостной жизни. В предсмертном разговоре с
председателем о доме, где тот «родился и где ему пуп
завязы вали», он отстаивает свой «пункт» с той опреде­
ленностью, которая в озм ож н а только на почве н равст­
венной народной правоты: «Не д ам я тебе ломать! Я из
могилы встану, сукин ты сын! Подниму костье!»
О бразом Ф едора К асатки на В. Белов пытается «со­
хранить чистейшее в эпохе» (В. Л уговской ). О днако идея
его сложна: писатель не проходит мимо и удручаю щей
созерцательной пассивности, и непротивленческой по­
корности героя, проявляю щ ихся особенно явно с « д о л ж ­
ностными лицами».
«А если тебя... на крю к за ребро? Просто так... Ты
что, тоже ск а ж е ш ь — пусть?» — спраш ивает Ф едора
Дмитриевича Георгий после публикации в местной г а з е ­

107
те хлесткого фельетона под названием «Удельный князь
Федор Касаткин». И тот, немного поразмыслив, отвеча­
ет: « Д а ведь... стерплю, ежели... Еж ели надо».
В. Белов считает, что великодушное и опрометчиво­
бескорыстное добро без помощи активных действий, без
справедливой отстаиваю щ ей силы не см ож ет од ерж ать
верх, повернуться к лю дям лицом. Это чувствует и К асат-
кин-старший, разм ы ш ляю щ ий: « Д а что смерть? Я ее не
боюсь. Вот К ам енку не отстоял... Не у д е р ж а л позиций...»
Автор не п р ед лагает нам однозначного решения, он
чуж д того, чтобы все было распределено по полочкам в
«нашей суете», потому-то так драм атически н аэлектри зо­
вана атм осфера в его произведении, т а к грустно-трога­
телен и притягательно-целен изображ аем ы й им человек
из самых «недр». И все ж е одно им, писателем, в ы д е л я ­
ется ка к непреложное и сердцевинное: жизненные
устремления К асатки на-старш его гуманистичны и чело­
вечны. Глубоко «ушедший в землю», герой В. Бел о ва см от­
рит вдаль и ввысь: реальна и жизнетворна только та
польза, которая служ ит возрастанию личности, которая
просвечена ясной, создаю щ ей ощущение пространства
духовностью, а не соб л азн ам и герметического потреби­
тельства, д а ж е самого заманчивого.
Н а совершенно иной точке зрения стоит Н ина А ндре­
евна, антипод Ф едора К асаткина. «Отстали на сорок лет.
Вцепились в приусадебные участки и держитесь»,— не­
годует она, обвиняя старика в дремучей косности и част­
нособственнических инстинктах. Нина Андреевна у в е­
рена в непогрешимой правильности своей мысли и по­
этому чувствует себя на пьедестале. М ассивная, э н е р ­
гичная, со зд аю щ ая вокруг себя неизменный деловой д е ­
корум и м алодоступная естественным человеческим чув­
ствам, она наделена практической хваткой и упрямы м
самомнением. Н а ее лице постоянно пребывает в ы р а ж е ­
ние: нет, я не за у р я д н а я личность, а особенная. П рош у
с мелкими сош кам и меня не смешивать и к моим рек о ­
мендациям относиться внимательно. Если глубь мне з а ­
к азан а, то ширь, все стороны пространства — мои...
Нина Андреевна — заверш ен ная нетерпимость, в ы ­
ступаю щ ая под флагом укороченной «реальной пользы».
Н аделен н ая неукротимо дробящ и м общественным тем ­
пераментом, опустошительным в своей основе, она не мо­
ж ет спокойно взирать на бесхитростно-«одностороннюю»
жизнь К асаткины х и использует все доступные ей сред­
ства, чтобы перевоспитать, образумить, пробудить «ту­

108
земное население» на подведомственном ей обширном
участке. И вот что примечательно: переехать ж и телям
К аменки в Покровское и толочься там в безделье, пьян­
с т в о в а т ь — ьто, по ее понятиям, «понимание вопроса», а
оставаться в деревне и зан и м аться в ней благотворным
трудом — значит демонстрировать позорный пережиток,
самое допотопное юродство. «Н е вал яй те дурака! Я со
всей ответственностью!.. Придется долож ить Сергею И в а ­
новичу»,— патетически про раб аты вает Н ина Андреевна
председателя, который, по ее наблю дениям, не слишком
захвачен идеей быстрейшего списания отцовской у с а д ь ­
бы «с баланса» и либерально относится к колхозникам.
С вободная в своем волеизлиянии, уныло-статичном и
однообразном, она упоена единственным: возможностью
осущ ествлять беспрепятственный психологический конт­
роль над неспособными показы вать «пример резвости»
крестьянами.
У Нины Андреевны нет фамилии, и это «упущение» в
пьесе не случайность: писатель к а к бы подчеркивает обо­
собленность, безродность героини, оторванной давным-
давно от народа и не ведаю щей ж ивого тепла обычных
человеческих взаимосвязей. В молодости она осталась
одна с трехлетним сыном, п ознала нужду и горечь м ы ­
тарств, однако, к а к только на ее пути встретился М и х а­
ил П а в л о в и ч ,. бывший фронтовик, полковник, треволне­
ния отлетели, а потом и вообще поросли быльем. Ее
жизнь п ерестала впускать в себя события, она п р еврати ­
л ась в нескончаемую цепь эпизодов, заполненных к р а й ­
ней настороженностью по части того, что требует с а м о ­
стоятельного подхода и непримитивного мышления. Спо­
собом сущ ествования Нины Андреевны стали амбиция,
определивш ая ее манеры и наступательную фразеологию ,
бдительность и чувствительность. П ри кры ваясь вы ш е­
стоящим Сергеем Ивановичем, радетельно относящимся
к ее благоприобретенному «гр аж данско м у пылу», герои­
ня в совершенстве о в л ад ел а искусством пускать пыль
в гл аза, втирать очки, мутить воду, то есть делать то, что
можно назвать внушительным паразитированием. « П о ­
рыбачим. П ока м амочка реш ает проблемы сельского х о ­
зяй ств а ...» — мрачно шутит Георгий, подчеркивая пусто-
порожность гастролерских вояжей Нины Андреевны по
району и бесполезность ее высокопарных речей.
«Д елай то, не д елай этого, все ка к по команде» —
такова в интерпретации сына основа взаимоотношений
маменьки и с родными, и с другими людьми. В ыиски­

109
в аю щ а я и о о н ар у ж и в аю щ а я повсюду только дурное, з л о ­
намеренное, Нина Андреевна уверена, что людей, кото­
рых мож но ув аж а т ь, раз-два и обчелся. Но столь з а ­
остренная нацеленность на чужие слабости и ярко в ы ­
раж ен ны е обличительные способности героини н езам ед ­
лительно оборачиваю тся против нее, вы даю т в ней д у ­
ховную ограниченность, чрезмерную погруженность в
затх л ы е низы собственного бытия. П р еп ари руя у окру ­
ж а ю щ и х главны м образом одни недостатки, Н ина А ндре­
евна о т го раж и в ает тем самы м себя от них, вызы вает
сладострастное ж е л а н и е глумиться над собой. «П риго­
товь документы, отец. Сейчас нас арестуют за б р о д я ж н и ­
чество»,— иронически пред лагает Георгий М ихаилу П а в ­
ловичу, убедившись, что на подворье К асаткины х, куда
Н ина Андреевна прибы ла с председателем, им не р а з ­
минуться. И через минуту, после встречи с маменькой,
с ещ е большей издевкой констатирует: «Все. Семья в
сборе, мож но начинать политинформацию...»
Н еприязнь Нины Андреевны к К асаткины м и Трефе-
не — это неприязнь витийствующей бездарности к труд о­
вому таланту, потребителя с неуемными претензиями к
созидателю . Она признает «чемпионов по дойке», только
абсолютно не берет их в расчет. Ее принципы зам еш аны
на умении дел ать вид, лави ровать, приспосабливаться к
господствующему «тезису». При допущенной оплошности
первое внутреннее движ ение Нины Андреевны — вы ­
скользнуть, не оставить улик, а потом, не моргнув г л а ­
зом, скороспешно — по ситуации — сменить строгий
взгл яд на добрый, непререкаемый — на задуш евны й и с
пафосом утв ер ж д ать то, против чего только что велась
орган и зованн ая баталия. «Н аш а м амочка не зря получа­
ет зар п л ат у » ,— глубокомысленно зам еч ает Георгий, всем
своим существом у л а в л и в а я дискредитацию ею светлой
цели п реобразован ия хуторов и деревень, доведение мно­
гогранной и многослойной идеи сселения до абсурда.
К а к и положено, Н и н а Андреевна — активный борец
за нравственность. Только н а с а ж д а е т она ее путем без­
нравственным и крайне упрощенным. «Н икогда этого не
будет! П ока я жива...» — з а я в л я е т она сыну, узнав, что
тот решил жениться на «простушке» Д аш е . М уж , неож и­
данно прип ож аловавш ий с рыболовными снастями на реч­
ку Каменку, Трефена, не подоившая в связи с переездом
коров, внук С аш а, распл ак авш и й ся не вовремя, р ас п е к а­
ются героиней одинаково горячо и посредством одних и

110
тех ж е вы раж ений — казенно-бездуш ных и измельчен­
ных, ка к древесные опилки. «Ты о б м ан ы ва ла меня д в а ­
дцать лет»,— вынужден бросить под зан авес Нине А ндре­
евне Георгий, и эти слова сына становятся к а к бы сим­
волом ее души, в общении с которой все чистое, здоровое,
способное разви ваться и приносить радость мутнеет,
деформируется, свертывается...
В противоборстве Ф едора К асатки н а и Нины А ндре­
евны писатель на стороне исконных начал народной ж и з ­
ни. Поединок персонаж ей-антагонистов им осм ы сли ва­
ется ка к поединок д обра и зла. С тавка на ничем не
оправданную нетерпимость к лю дям, торопливое ж е л а ­
ние одним скачком достигнуть искомого, узколобое по­
нимание объективных закономерностей деревенского пе­
реустройства В. Беловы м подвергаю тся не просто д е ­
тальному анализу, а остракизму. Д а , Нина Андреевна
отдает все силы утверждению «реальной пользы», о д н а ­
ко н атура ее неглубока, расчетлива, по сути бесчело­
вечна. З а ж и в о хороня деревеньку, она не осознает д р а ­
матической накаленности сверш аемого и, пожалуй, ни­
когда не см ож ет осознать: ей ведь только бы приноро­
виться к зам ыслу, приспособиться к поступи, пошуметь,
а там хоть тр ав а не расти. Оттого-то Федор К асаткин
т ак отчаянно стоек и сам оотверж ен в своем упорстве:
его убеж дения неизмеримо диалектичнее и перспектив­
нее рассудочно-прогрессистских устремлений Нины Ан­
дреевны. Угнетаемый разруш ительны м аспектом невы-
веренных начинаний, Федор К асатки н идет от сердца,
от его тревожной отзывчивости и душевной доброты — и
нравственно од ерж и вает верх.
У М. П риш вина есть высказы вание, относящееся к
1951 году: «Высоко подняться мож ет каждый... всевоз­
можными средствами, но долго д е р ж а тьс я на высоте
можно только сильным излучением любви». Эти слова —
шифр к уяснению концепции В. Белова, особенно четко
в ыраженной во втором плане пьесы, который связан с
показом лично-семейных, интимных отношений К а с а т ­
киных.
П л ан этот критикой был определен ка к м е л о д р а м а ­
тический, иллюзорный. Ш. Галимов, н азвав историю не­
удачного зам у ж ества дочери Ф едора К асатки на «явно
необыкновенной», «сердцещипательной», п ересказал ее
следую щим образом: « Д а ш а всем сердцем лю бит прос­
того крестьянского парня. П о д старой рябиной, «над
светлой водой», они клянутся в любви друг другу до гро­

111
ба. Но Ваню призы ваю т в армию, и буквально на сле­
дующий день под той ж е рябиной у Д аш и происходит сви­
д ание с городским парнем Георгием. Ч ерез несколько
дней они о б ъяв л яю т о своем ж елани и жениться и, поссо­
рившись с родителями, уходят в самостоятельную жизнь.
М еж ду действиями пьесы проходит более двух лет. М о­
лодые з а е з ж а ю т на побывку в Каменку. В озвр ащ ается
из армии Иван. Георгий и Д а ш а ка к будто бы счастливы.
У них двухлетний сын. Н о вот выясняется, что отец ре­
бенка ворсе не Георгий, а Иван. И к Д а ш е вдруг приходит
прозрение, что она все это время лю била не Георгия, а
только одного И вана. Семья р ас п а д а ет ся ...» 76
Перипетии рокового треугольника Ш. Галимовым в
целом переданы подробно и неискаженно, однако су щ ­
ность запечатленной в них концептуальной основы авто­
ра им не схвачена. Странно? Нисколько, если р ассм атри ­
вать действующих лиц треугольника и их поступки с по­
зиции заключенного в них жизненного содерж ания, а не
той информации и последующих разветвленных ком мен­
тариев, при помощи которых критик «склоняет» читателя
к своим выводам.
К рах Георгия обусловлен не тем обстоятельством, что
он «городской сын», ка к у т в ерж д ает Ш. Галимов, а с л е­
дами своекорыстной философии Нины Андреевны, про­
тиворечиями, заключенными в нем самом: отсутствием
«дешевого воображения», нигилизмом, неспособностью
«излучать любовь» д а ж е к самы м близким лю дям. Н е ­
принужденно-коммуникабельный и самоуверенный, он
несет в себе довольно много тяж елого маменькиного гр у ­
за. П оры вистая решительность и ж а ж д а справедливости
сочетаются в нем с нравственной нечуткостью, рац и онал и ­
стической омертвелостью. П оявивш ись в первом действии
в сопровождении авторской ремарки: «эффектное лицо,
грустный взгляд не соответствуют постоянной п ренебре­
жительно-беспечной улыбке», Георгий проходит через
всю пьесу подсматривая, подслуш ивая, резонируя, муча­
ясь, но не обретая при этом никакого духовного опыта.
Огонь ревности сж игает его сердце, мутит рассудок и
вы являет самую потаенную и неблагополучную черту
хар а ктер а — подозрительность. «Ложь... Кругом одна
ложь!..» — в осклицает он озлобленно, ставя крест не
только на своей возлюбленной, но и на всем том, что ее
окру ж ает и чему еще так недавно он к л ялся служить: на
прозрачной речке К ам енке и хариусах, старой рябине и

112
перелесках, буренушках и полях, так и не ставших род­
ными.
Совсем в иной тональности трактуется В. Беловы м
образ Д аш и , которая ни при каких обстоятельствах не
способна уйти в сторону. О собая душ евн ая чуткость, по­
вышенное чувство д олга и сердечная развитость — в а ж ­
нейшие ее черты. Окончив среднюю школу с медалью,
она о тл ож и л а учебу в институте и пошла раб отать д о я р ­
кой на ферму, где т а к нужны добры е руки. Д а ш а умеет
молотить в четыре цепа и трепать лен, вязать, вышивать,
печь хлебы и душой понимает сокровенный голос родной
земли. С мелая, действенная, она идет по жизни не б р а ­
вируя и не терзаясь. Но во всем, что касается чувства,
Д а ш а — великовозрастный ребенок. Ее натура лиш ена
активного начала, не свободна от чувственности, от того,
что сам писатель определяет к а к пристрастие «русского
человека ко всему новому, необычному». Отсюда б езр ас­
судная увлеченность непростодушным, слишком уж не­
правильным Георгием, исповедующим принципы неведо­
мых ей «свободных» отношений, отсюда похмелье скоро­
го р азочарования, вызванного узостью и анемичностью
жизненной сферы суженого.
Главны й спор, который ведут в пьесе «взрослые» пер­
сонаж и, ни на минуту не ослабевает и м еж д у молодыми
людьми, только их точка противостояния зал е га ет в не­
сколько иной плоскости. Георгий, прекрасно усвоивший
лозунг «Человек д олж ен быть активным!», в пьесе д а л е ­
ко не та фигура, что могла бы олицетворять — хотя бы
косвенно — нравственно-этический идеал современника,
он уверенно загребает против волны, но ему мешают
душевно-эмоциональная взвинченность в отношениях с
людьми, склонность к отчуждению, с л аб ая восприимчи­
вость «аборигенов», не даю щ и е возможностей д ля сам о­
углубления. Д рагоценную способность продол ж ать дело
К асаткина-старш его, воспламеняться горячей заботой о
зем ле В. Белов связы вает с заблудивш ейся Д аш ей, кото­
рая в практические, узкоделовы е тревоги и планы Геор­
гия постоянно вносит элемент подлинной духовности, м яг­
кий подсвет традиционных нравственных норм, т щ а тел ь ­
но оберегаемы х писателем.
В жизненных разночтениях персонаж ей В. Белов
естественно и одухотворенно откры вает истоки нашей
силы и правды, перспективу действительной «реальной
пользы». П ьеса «Н а д светлой водой», поставленная в
последние годы многими театр ам и страны ,— нгдвусмы-

113.
сленный ответ автора критикам , не обнаруж и вш им в свое
время в произведении «новейших проблем». «А специ­
альные государственные решения о Нечерноземье,— от­
метила «Л и терату рн ая газета», — стали, кстати, ответом
и тем, кто видел у Б ел ов а одни лишь деревенские н еуря­
дицы: оказалось, что такие, к а к Белов, в частности, о б р а ­
тили внимание общества и на эти неурядицы — способ­
ствовали их уст р а н е н и ю » 77.
Во всех произведениях В. Белова, посвященных сель­
ской теме, проступает одна х а р а к тер н ая черта: они поле­
мически заострены против целого р яд а прозаических
вещей о деревне прошлых лет. В этом плане «Кануны» и
« Н а д светлой водой» не только острозлободневны, но и
историко-литературны и требую т комментариев.
В 20-е годы Б. П и л ьн як в романе «Голый год» (в
1976 году этот роман был переиздан «Художественной
литературой» и обрел тем самы м активную вторую
жизнь) вывел председателя «бедного комитета» И в ан а
Колотурова, который в ы брасы вает старинные кувалдин-
ские часы, ф ам ильную гордость дворянской усадьбы, в
нужник, потому что не усм атри вает в них абсолютно
никакой пользы. Вот если бы часы были грошовые, с
гирькой, с переводными стрелками, он бы им н езам ед ли ­
тельно н аш ел применение. А от этих, затейливо-диковин­
ных, с одной стрелкой, какой прок? Еж едневно в десять
тот ж е И в ан Колотуров «шел в комитет, где с вели чай ­
шим трудом подписывал бумаги, но это не было делом:
бумаги присы лались и отсы лались помимо его воли, он
их не понимал, он только подписывал». О пять же, под­
черкивает автор, если бы в бум агах он видел какой-то
прок, он бы заставил себя к ним относиться иначе, но
он его не видел, и подписывание превратилось д ля него
в наказание, тоску, бессмыслицу.
В згл яд П и л ьн як а на м у ж и ка ка к на существо н ер а­
зумное, дикое, а на его практицизм — ка к на примитив­
ный, зам еш анн ы й на слепой привязанности к кондовому
прошлому, был многими горячо опротестован. «Пильня-
ковская д еревня,— насмешливо писал, например, А. Н е ­
веров,— ничего не хочет. И П етербург ей не нужен, и чу­
гунка не нужна. Вот лешие с ведьм ами — другое дело.
Бы л и они тысячу лет и опять будут, потому что это
вековое, русское, историческое...» Н е приняли Б. П и л ь н я ­
ка Ф урманов, Серафимович, А. Толстой. И все-таки инер­
ция пильняковского подхода к м уж ику затро н у л а миро­
114
воззрение целого р яд а живописателей советской деревни
тех лет.
«Знаю , что сила за городами, что скоро избенок не
будет нигде»,— утвер ж д ал , например, в поэме «Деревня»
А. Безыменский, считая русского муж ика существом,
готовым ради выгоды заполнить свои артерии «электри­
ческой кровью» и привинтить «гайку зам есто души»
(С. К л ы ч ков). Ему вторили другие, близкие поэту по
духу, и в частности первые историки советской л и т ер ату ­
ры В. Л ьвов-Рогачевский, П. Коган, Л . Клейнборт, вы де­
лявш и е в психологии деревенского ж и тел я преж д е всего
прямолинейную расчетливость и п рагматизм и п о л а г ав ­
шие, что в б ли ж айш их интересах крестьянина — быть
вываренным в купели чугуна...
Если верить х а р а к тер а м крестьян, созданным Л. Гу­
милевским, И. Баб ел ем , то в них т а к ж е п реоб ладаю т
темные «нутряные» инстинкты и животный расчет. Д а ж е
Л. С ейфуллина, и зо бр ази в ш ая в повести «Перегной» порт­
рет разбуж енной революцией деревни, не у д е р ж а л а с ь от
того, чтобы не отдать щедрой дани «звериной хитрости
мужиков», «задавленности» их ума, неуемной « ж а ж д е
накопления плодов земных д ля огромной утробы». Вот
некоторые из фигур, поданных писательницей крупным
планом.
Софрон-пьянчуга. «Земли у него не было. К акой есть
клок, и тот ребятишки старш ие да бабы на срам всему
селу засевали. А он, пьяный, по д ворам ку р а ж и л с я или
спал под забором».
Савоська-кузнец. « Б а ш к а боком приросла. Шею по­
вредили, когда всем селом за чужих коней били... А те­
перь он небесновцам за это отплатил! В молитвенный
дом евангельских христиан пришел, всех изматерил, с а ­
мое стыдное п оказал и про бога, в мыслях нельзя повто­
рить, к а к выразился».
Р едькин и Митроха. «С речью всегда похабной, из­
мотанные, хилые, дураш ны е, сам а шваль».
Ц е н т р а л ь н ая сцена в повести Л. Сейфуллиной — сце­
на самосуда, устроенного муж икам и над доктором.
Д еревенские «оборванцы» во главе с Софроном зверски
убиваю т доктора потому, что не видят в нем никакого
прока. Их «упрямая логика тугодумов» не мож ет постичь,
с какой целью он выстукивает больных перед тем, ка к
поставить диагноз, д л я чего требует лекарств, чистоты,
сам ходит опрятным...
Здесь мож но было бы вспомнить и перенасыщенные

115
ж утк им и сценами произведения других писателей, в ко ­
торых авторское выпячивание мужичьей ж а ж д ы « р еаль ­
ной пользы» приводило к тому, что черта меж ду труже-
ником-хлеборобом и бандитом-мироедом о к а зы в ал а сь з а ­
частую стертой начисто. Но своеобразный реестр таких
сцен (у Н. Л яш ко, Ф. П ан ф еро ва и др.) у ж е сделан
Ф. Бирю ковым в его книге «Художественные открытия
М и х аи ла Ш олохова». К тому ж е у данного литерату рн о ­
исторического экскурса иная, более л о к ал ь н ая зад ач а:
подчеркнуть плодотворность полемического настроя у
В. Белова, глубоко и прочно осознавшего, что «худож ест­
во не в косном матерьяле, но только в отношении к нему»
(Д . К едрин ). Д ел о в том, что сегодня, к а к никогда п р е ж ­
де, стало ясным: игнорировавшийся ранее «косный м а ­
тери ал» народного опыта вместе с социалистическими
п р еобразованиям и последовательно и неуклонно воздей­
ствуют на формирование всего облика современного че­
л овека, определяю т к а к высшие порывы его духа, так и
подспудные, почти подсознательные.
! В новом романе В. Бел о ва «Все в п е р е д и » 78 в целом
исповедуется тот ж е принцип — народно-историческое
н ачало выступает к а к духовно-эстетическая устойчивость,
в которой настоящ ее синтезируется с прошлым и буду­
щим. И в то ж е время пластика самой связи, времен во
многом претерпела изменения: традиционно-народное
стало фоном, дальним планом, а на первый выдвинулись
тревоги и заботы текущего дня.
В статьях, рецензиях, обзорах, появившихся вскоре
после выхода ром ана в свет, В. Белов предстает «со рв ав ­
шимся», «оступившимся», «утратившим реальное чувство
жизни». «Он — певец и творец л а д а — не сладил с темой,
не слад и л свою книгу... И сдел ал не ш а г и д а ж е не два
назад , а больше...» — отмечалось в литературном о бозре­
нии « О го н ьк а» 79. «В романе «Все впереди» нет ни любви,
ни подлинной ненависти — лишь р азд раж ен и е, которое
менее всего способно приблизить ху д ож н ик а к истине»,—
говорилось в «Л итературной России», в статье «Каков ж е
и тог?..»80. «Когда автор пишет о том, чего не знает и не
любит, от его страниц отлетает не только дух поэзии, но
к а к бы и сам а способность художественного и зл о ж е­
ния»,— в ы сказы валось отношение к произведению В. Б е ­
л о ва в « И зв ес ти я х « 81. Такими ж е категорично негатив­
ными были оценки романа и в других печатных о р г а ­
нах. « Д а Белов ли написал это?», «Апофеоз об ы ватель­
щины?», «То ли еще будет?» — под знаком этих недоумен­

ие
ных вопросов прошло обсуждение романа на страницах
самы х разных периодических изданий.
Столь единообразное восприятие новой вещи В. Б е ­
лова — безусловно, внушительный п оказатель ее неож и ­
данности и алогичности. Только действительно ли пи­
сатель потерпел в ней полное пораж ение или неудача
его частичная, с в яза н н а я с несвободой, осторожностью
автора, обусловленной, скаж ем , тем, что писал он ее по-
старому, в атмосфере н азреваю щ их, точнее, н ака т ы в аю ­
щихся перемен?
При всей наивной запоздалости этого вопроса его,
думается, все-таки лучш е поставить, нежели ограничить­
ся констатацией зафиксированного. К а к ни в одном из
произведений текущей словесности, в романе В. Бел о ва
необычайно много трагического: невероятных катастр оф ,
смертей, всякого рода катаклизмов. В расцвете лет гиб­
нет талантливы й Ж е н я Грузь, в автопроисшествии к а л е ­
чится Зуев, неожиданно и странно умирает зять И в ан о ­
ва, по Подмосковью проносится смерч, в котором людей
«будто бы р азр ы в ал о на части»... Однако это не «м ещ ан­
ский апокалипсис», к а к походя представляет О. Кучки-
н а 82, а попытка худож ника передать реальное состояние
растревоженного современного бытия. И передать н ап р я ­
м у ю — безо всякого беллетристического посредничества,
без всякой помощи «обязательны х» литературны х прие­
мов. Б уквальн о накануне чернобыльских событий, н еза­
долго до гибели «А дмирала Нахимова», до ряд а других,
потрясш их нас, нелепых и неотвратимых катастроф
В. Белов зап еч атл евает перебои в динам ике современных
привычных соотношений, и эта «развороченность», «сдви-
нутость» повседневности выступает явным провидением,
предчувствием художника.
Д а , роман «Все впереди» — это во многом роман-про­
зрение. Но прозрение не бесстрашное, а ка к бы поминут­
но ож и д аю щ ее возраж ений, понуж даю щ ее защ и щ ать
свои наблюдения и выводы фиксацией проходного, бытую ­
щего на устах. Слово в романе В. Бел ова негодует, недо­
умевает, выходит из себя и в то ж е время «корчится»,
остерегается встречного удара. Оно в такой ж е мере
эпично, в какой и настороженно-публицистично, т р е в о ж ­
но-оговорочно, и потому картина, которую воспроизводит
писатель, о казы вается разорванной, стесненной, откры ­
той д ля критических обстрелов.
Недочеты романа, дру ж н о выявленные рецензентами,
в основном решили вопрос о его художественной органи­

117
зац и и и — не решили вопроса о его творческой значим ос­
ти. А значимость нового произведения В. Бел о ва — не­
сомненна, ибо в его живой ткани з а я в и л а о себе правда
общенародной жизни. П р а в д а необходимости перелома,
сдвига, преобразования.
В. Белов слышит музыку этой правды. И не просто
слышит, а всем существом утв ер ж д ае т ее. «Бесы всегда
ругаю т прошлое и х в а л я т будущее. Б удущ ее д ля них вне
критики...»; «К рестьянская изба всегда сп ас ал а Россию...
О дна она и способна на длительное самообеспеченное
существование»; «Украинский гений ж и в ет сейчас не в
литературе, а в музыке и в народной песне»...
В этих смятенных голосах героев ром ана и голос
В. Бел о ва, его народно-историческая точка зрения. В г л я ­
д ы в ая сь в перепады современного бытия, писатель сам
ощ у щ ает себя органической частью этого бытия; он пол­
ностью в его власти, во власти волнений истории. Такое
единение д ел ает роман «Все впереди» романом-испо­
ведью, монологом-меморандумом, в предельной откровен­
ности которого таится не сразу распозн аваем ы й см ысло­
вой и эмоциональный заряд. «Н ам ка ж етс я, что все впе­
реди... Д л я нашего детства, отчасти д л я отрочества
подобное ощущение было реальным и справедливым...
Но наши мечты о будущем... таили в себе опасность б ез­
действия и лож н ы х путей. З а идеали зац ию нашего бу­
дущего и прозвали нас оптимистами... Годы летели ми­
мо... Теперь нам пора отрешиться от всяких иллюзий.
Одна лиш ь живость ума, наш е мужество и ж а ж д а добра
помогут нам выстоять среди л ж и и страданий. П опробу­
ем ж е отодрать я р л ы к мнимого оптимизма, который
ж и зн ь т а к коварно прилепила нам...»
Зд есь опять В. Белов. Отделить, вычленить его голос
из голосов п ерсонаж ей не всегда возможно, однако он
безошибочно угады вается при чтении ром ана и с о с тав л я­
ет тот скрытый философско-лирический остов, над кото­
рым образуется содерж ательны й купол, пространная сф е­
ра, п о зво л я ю щ ая в ы сказанн ом у активно существовать,
п ривлекать к себе внимание.
Н а зва н и е «Все впереди» острополемично по отнош е­
нию к назван иям многих памятны х нам п рои зв ед ен и й ’—
«Время, вперед», «Темп», «Не переводя дыхания», «Кому
подчиняется время», « З а бегущим днем», «К орреспон­
дент грядущего», «С поднятой д и аф рагм ой » и т. д. И
решительно противостоит толкованиям типа: «К ак толь­
ко зак ан чи в ается настоящее, оно расползается, к а к ам е­
118
ба» (П. П а вл ен к о ). «Все впереди»... и «опасность и д е а ­
лизации прошлого... несоизмерима с идеализацией буду­
щ е г о » — два персонифицированных тезиса, дополняю щие
в романе друг друга. Все непременно будет впереди,
если мы верно прослуш аем прошлое и не упустим настоя­
щего, то есть не отречемся от самих себя. Ж и вой и пло­
доносный исторический путь, по В. Б елову,— это полно­
кровно-повседневное самоосущ ествление неприметных
конкретно-исторических энергий или «воль большого
движ ения», если воспользоваться образом Л . Толстого.
Что выступает в произведении В. Б ел ов а эм оциональ­
но-духовным запевом и создает н арастаю щ ую н ап р я ж е н ­
ность? Мысль, р од ивш аяся в споре м еж д у главным героем
Д м и трием М едведевым и неким интеллектуалом, о с у ж ­
денным за валю тно-финансовые аферы.
«Равенство? Его никогда не будет...— бросил как-то
М едведеву валютчик. И пояснил: — П ри рода наделила
людей разны ми полномочиями... Одни всегда будут уби­
рать свое и чужое дерьмо, причем вручную. Д ругие —
моделировать их поведение...» М едведев возмутился:
«Твое дерьмо я не уберу...» О днако с тех пор непрестан­
но вспоминал слова лощеного афериста. «Н еуж ели в
мире действительно существует категория прокаженных,
обязан н ы х дел ать за других отвратительную работу?
Н априм ер, очищ ать писсуары от посиневших разбухших
окурков, выгребать содерж им ое мусорных ящиков, под­
бирать ватные тампоны в п ляж н ы х будках, одевать по­
ко й н и к о в? » — д у м ал он. И однаж ды , облачивш ись в
старье, пропустил густое месиво уборной на своем в ре­
менном пристанище за городом в приготовленную яму.
Потом усталый, изнемогший присел, освобож даясь от
неимоверной душевной тяготы. И тут ж е услы ш ал и зде­
вательский баритон того ж е интеллектуала: «А делать
это всегда ты ведь не станешь...» — «Всегда? — Медведев
горько усмехнулся.— А ведь он только того и ждет, что­
бы я это д ел ал всегда...»
Н а кр угах-разводах этого спора, м еж д у полярными
мировосприятиями и вы страивается образно-полемиче­
ское пространство романа, пространство, задум анн ое и
воссозданное ка к система противопоставлений. Стремясь
ка к мож но определеннее выразить свой социально-ф ило­
софский и художественный императив, В. Белов р ас см а т­
ривает только ту человеческую сущность, которая н ад е­
лена определенной автономией и носит в себе сердцевину
явления. Совсем не случайно в романе о к руж аю щ и е з о ­

119
вут Д м и три я М едведева «П р едсказател ем собтытий»,
А лександра И ван ова — « Ж а ж д у щ и м справедливости»,
а Мишу Бр и ш а — «Идущ им впереди». З а к а ж д ы м из
этих хар актеро в проступает та или иная социально-общ е­
ственная проблема, апел л и ру ю щ ая или к исторически
выверенному, или к самонадеянно вывернутому порядку
вещей.
«Я консерватор, отъявленный ретроград...» — так
х арактер и зует себя Д м и трий Медведев. О д н ако его тяга
к стабильному не самоцельна. Р а з м ы ш л я я об Н Т Р и
других революциях («в И ране — социальная, в Швеции —
сексуальная, в И талии мальчики из красных бригад про­
бавл яю тся на выкупах з а похищенных...»), он закипает
гневом не против социально-психологических всплесков,
а против затаивш и хся в них крайностей и извращений.
Не соглаш аясь с Достоевским по части того, что с т р а д а ­
ния укрепляю т и о б л а го р аж и в аю т людей, Медведев, по­
хоже, р азд ел я ет его мысль, высказанную в «Дневнике
писателя»: «Ни в каком устройстве общ ества не и збег­
ните зла...»
И впрямь, зл а в процессе общественного обустройст­
ва, по его зам етам , не становится меньше. Очевидно, нет
ничего легче, разм ы ш л я ет он, ка к вышутить этот напор
разнузданного самомнения, тщеславного зуда, философ ­
ского кувы рканья, опустошительно-механистического
ритма, отчуж даю щ его цинизма, но будет ли прок? Ведь
современное зло — это та ловуш ка, которую люди при
посредстве других людей готовят д ля себя сами. Вернее,
почти сами...
Откровенно разруш ительной потусторонней силы,
явно обозначенного злодейства в романе В. Бел ова нет.
О д н ако есть неоткровенная, скры тая сила, сущ ествую щ ая
в виде мимикрирую щей антитезы народно-исторической
основе. И фрондирующ ие интеллектуалы — М иш а Бриш,
ж у рн ал и ст Аркадий, биолог С аш а — сам о утверж даю тся
з а ее счет. Д ействуя то набегами и натисками, а то г о р а з ­
до искуснее — деж урно-рапортую щ ими зазд р ав и ц ам и на
тему прогресса, они н а са ж д аю т свой стиль. Атмосфера,
которая образуется вокруг них,— безраздельны й гедо­
низм, соединение в нечто единое скепсиса и веры, циниз­
ма и подлинности, кощунственного и праведного.
М ож но ли назвать их святотатствую щие усилия все­
проникающими? В известной степени да, потому что
исключительно результативны цел ен ап равл ен ная под­
страховка деятельности этих прогрессистов и та н равст­
120
венная безразмерность, которая позволяет им околпачи­
вать окру ж аю щ и х и успокаивать себя уверениями, что
они ни в чем не преступают моральных норм. Эта к а т е­
гория людей, но наблю дениям главного героя, ловко п ри ­
своила себе если не все привилегии народовластия, то, во
всяком случае, существенные. Молниеносную реакцию
Миши Б ри ш а в защ иту Аркадия, ж урн ал и ста номер один:
«А зачем ему удирать за границу? Он ездит туда чуть
ли не ежемесячно...» — М едведев расценивает к а к кро­
хотный и агрессивно-вседозволяющий зн ак времени.
Человек, охваченный ж а ж д о й действенного н астоящ е­
го,— т ак еще определяю т хар актер главного героя б л и з­
кие в романе. В самом деле, мир Д м и тр ия М едведева —
устойчивый, неразбереж енны й — целиком погружен в
«текущее». Самы м значимым д ля героя является «живое»,
то есть то, что содерж ит «фермент» жизни и находится
в конфликте с прагматичным всеведением. Его неприязнь
к гордой ненасытности рационалистического у м а и доброе
отношение к сердечному чувству, вроде бы примитивному
и ограниченному и в то ж е время расковываю щ ему, р а с ­
ш иряю щ ему человеческие возможности,— не только про­
явление личного вкуса; здесь явственно проступает и
эстетический принцип самого писателя. В. Белов вместе
с героем восстает против мизантропии, всего п р и тя га­
тельно-утилитарного. Слепое доверие к водопроводной
воде, газетной строке и недоверие к лесному ручью, уст­
ному слову и т. д. у них вызы ваю т недоумение, ассоции­
руются с насилием. А что к асается воинственного н аступ ­
ления телесамоавтоуслуг, выполняю щих свою репрезен­
тативно-просветительскую миссию, то они воскреш аю т в
их памяти строки Твардовского: «Это вроде к а к машина
скорой помощи идет, сама режет, са м а давит, сам а по­
мощь подает».
У В. Б ел ов а об наж ен а связь меж ду экстремизмом
и нтеллектуалов и духовной спячкой (импотенцией, по
словам одного из героев) обывателей, которые всегда
готовы от неведения переметнуться к всезнайству. Л ю б о ­
пытно, что интеллектуалы-прогрессисты и заворож енны е
обыватели предстают в романе в единении, к а к прихот­
ли в ая смесь ходячих истин и житейских максим, п ред­
рассудков и недоосвоенных книжных положений. А эро­
бика, поворот рек, электрон ная музыка, пластмассовые
украш ения, д ал ьн ей ш ая эмансипация духа и тела — опор­
ные пункты их совместного самоутверждения.
Зловещ ую переменчивость цивильно-депсихологизиро-

121
ванной души В. Белов освещ ает подробно и пристрастно.
Р а зо б р а т ь с я в этом порочном клубке ему представилось
делом первостепенным — ведь клубок этот вмещ ает в се­
бя то, что сотворено неявно явной дьявольщиной. Здесь
и преломление мировосприятия медведевского антипода
М иши Бриш а, здесь и некий эмбрион его характера.
«Кстати, за что его т а к прозвали? Идущий, т а к с к а ­
зать, впереди?» — спраш ивает нарколог И ванов Д м и тр и я
М едведева, кивнув в сторону Бриш а. И слышит по-своему
исчерпывающий ответ: «Наверно, за то, что он всегда
седлает третьего скакуна... П ок а мы с тобой едем на
тезе и антитезе, он у ж е ш парит на синтезе. К а к только
синтез становится новой тезой, он тут ж е покидает это
седло и п ересаж ивается на свеж ую лошадь...»
Сущность этого пояснения ■ — примечательная. Б е з
конца н а с а ж д а я в сознании окруж аю щ и х мысль о так
назы ваем ы х п рав ах человека, о том, что за в т р а будет
лучше, чем вчера, и т. п., он в то ж е время р азруш ает
эти п р ава и н адеж ды , доводит их до абсурда. Способ­
ность Б р и ш а сутенерствовать и ка ла м б у р и ть по любому
поводу, п роявлять кибернетическое спокойствие при
собственных изобличениях и погруж аться в стихию п л а ­
менной клеветы при наступлении на недавних партнеров,
умение бесконечно соверш енствовать методы и формы
холодной войны, вступать в грязные сгбворы, н а с а ж и в а ть
влиятельны х лиц на крючок...-— всё это в натуре М и х аи ­
л а Григорьевича основное, стержневое, роковое.
В. Л ак ш и н а покоробила т а к а я яв н ая концентрация
отрицательны х черт в герое, который, по его сл овам ,
слишком демонстративно выступает «частицей того явн о­
го зл а, что родственно масонству». «М алоприятный пер­
со н аж » ,— зам етил он. И перечислив неприглядные
действия ловкача, уведшего от бывшего друга нестойкую
жену, вступившего в связь с заокеанским и соотечествен­
никами и т. п., перевел его трактовку в ракурс ав то р ­
ского просчета. «Что касается меня, то, по мне, и Бриш ,
пренебрежительно говорящий о русской удали и победе
нашего народа в Отечественной войне, и Иванов, него­
дующий на чувствительность Б ри ш а к антисемитизму,
одинаково неприятны...»
В. Л акш ин , несомненно, прав в том смысле, что
любое р азж игани е социальных инстинктов не служ ит
укреплению уз братства. И совершенно не прав по части
того, что не замечает: разруш ительн ая энергия исходит
не от И ванова, от Бри ш а. Всегда отмобилизованный, го­

122
товый по зн аку указую щ его перста идти к а к по течению,
т а к и против течения, Бриш в романе ухмы ляется, играет.
И д ьявольщ ина, это порождение р а з л а д а и своехотения,
хмыкает, хохмит. Бриш попирает сегодняшнее. И д ь я ­
вольщ ина р азд ел и л а время на прошлое и будущее.
Бриш — апологет многосторонности. И дьявольщ и н а —
раздвоенность, растроенность, п ритворяю щ аяся целост­
ностью.
«Чтобы уничтожить какой-нибудь народ, вовсе не
обязательно з а б р ас ы в ать его водородными бомбами,—
разм ы ш л я ет в романе М едведев.— Достаточно поссорить
детей с родителями, ж енщ ин противопоставить муж чи­
нам...»— «Ещ е надеж ней вот это!— у к а зы в ае т на н ар ко ­
тические снадобья, пропагандируем ые Бриш ем ка к
«контролируемое удовольствие», Иванов. И д о б а вл я ет:—
А сколько других приемчиков?..»
Д а ж е беглый взгляд на события, происходящие в р о ­
мане, свидетельствует: много. Каковы они, эти приемы и
приемчики? Д а вот хотя бы упорно н аса ж д аем ы й д еф и ­
цит совести. «И тогда люди начинают играть с нею в
прятки. Д аю т, например, взятку, а себя уб еж д аю т, что
это подарок. П иш ут ж ало б у , получается донос. А когда
ж а лу ю тся на них, то они эти ж а л о б ы н азы ваю т к л я у з а ­
ми...» Или проклам ирование нравственной анестезии:
тележ урналисты порицают закордонные нравы и п о казы ­
вают эпатирую щ е обнаж енны х красоток, а миллионы
подростков поглощ ают эти узаконенные стриптизы. Или
дефицит искренности. Л ю ди говорят одно, д ел аю т другое,
а д ум аю т третье. Или н асаж д ен ие отвлеченности. Это
когда в школах, например, пропустив арифметику, и зу ­
чают алгебру...
Н аучное познание, освящ енное в романе, если можно
выразиться, Бриш ем и его компанией, выступает особо
тягостным средоточием отвлеченно-показной силы. Б е з ы ­
мянного ак ад ем и ка, давно и окончательно д еф о рм и ро в ан ­
ного дьявольской аргументацией, В. Белов очерчивает
ка к личность, дошедшую до крайней безличности. Самые
святые человеческие свойства — дерзость, любовь к д е­
лу, т о в а р и щ е с т в о — он мимоходом и без сож ал ен и я р а с ­
тратил, растерял. Остались ж е слабость к антиквариату,
к не обделенным природой ж енщ ин ам и н екая б е ззащ и т­
ность перед напором экспериментов, которые, между
прочим, и позволяю т его заведению быть на плаву, при­
нимать всякий раз новейшую идею с большим э н ту зи аз­
мом, чем ту, что в л ад ел а умами накануне. «Так он и

123
толчет воду в ступе»,— думаю т о нем подчиненные и
почтительно внимают его праздным речам, струящ емуся
пустословию.
З н а е т ли В. Белов жизнь столичной интеллигенции,
за свою ли тему взялся? Простота и тривиальность ж и ­
тейских ситуаций, воспроизводимых им, обманчивы. В то­
ростепенное, схваченное вроде бы мимоходом, в процессе
разворачи ваю щ и хся событий то и дело становится пер­
востепенным и обретает жизненную интенсивность, ве­
дущую в самые недра современного бытия. Так, в одной
из заклю чительны х гл ав первой части романа нарколог
Иванов, пристрастившийся одно время к питию (герой
оправды вает себя тем, что будто бы во имя д ел а следит
за «динамикой адап тац и и»), зам ечает: стоит ему про­
пустить лишнюю рюмку, ка к в висках начинает звучать
бездарный речитатив: «Я, ты, он, она — вместе ц елая
страна...» И звучит этот речитатив до той поры, пока он
не п р екр ащ ает самоистязания...
К азал о сь бы, беглая зарисовка, штрих к портрету
времени, которых в романе множество. О д н ако в контекс­
те целого — это выразительный психологический микро­
сюжет, работаю щ ий на общую идею. К ак подлинно рус­
ский человек, И ванов свои недостатки осознает страстно
и страдальчески и тем самым сберегает себя от р ас п а­
да. Его беспощадный самодиагноз помогает заветной
мысли писателя пребывать в центре народного мировос­
приятия и двигаться, говоря словами Щ едрина, в «ту
самую сторону».
В. Белов не гонится за современностью, но мыслит
современно, и под его пером возникает тот тип повество­
вания, где социально-психологический ск лад личности —
народа находит вы раж ение не столько в ф ак тур е образов,
сколько в самом строе, духовном складе произведения.
В аж ной особенностью этого ск лада является то, что он
как бы разворачивается, становится во времени, подчер­
кивая невыдуманность, доподлинность происходящего. В
этой достоверности зап ечатлевается сам процесс мы ш ле­
ния, чувствования худож ника, вызы вая к жизни, з а с т а в ­
л яя работать на современность духовные ценности, х р а ­
нимые в сокровищнице народной души.

124
7

К конечным вопросам жизни выстоявшегося человека,


к истокам и целям его сущ ествования, к «будущим итогам
настоящих событий» (Достоевский) об ращ ен и внутрен­
ний взор В. Распутина. В статье «Не мог не проститься
с М атёрой» прозаик пояснил: «Л итература, на мой
взгл яд ,— это преж де всего воспитание чувств... Она пус­
кай не самое радикальное, но наиболее убедительное
средство против духовной немоты и глухоты... Я не мог
не написать «Матёру», ка к сыновья, какие бы они ни
были, не могут не проститься со своей умираю щ ей м а ­
терью. Эта повесть в определенном смысле д л я меня ру­
беж в писательской работе».
Едва ли не к а ж д а я строка этого произведения н ап о л ­
нена напряженной мыслью о действительной сущности
тех реальных приобретений и потерь, которые о тк р ы в а­
ются перед ж ителям и ангарской деревни, обреченной
уйти под воду. К а к нельзя остановить ж изнь, обмануть
смерть, т а к нельзя спасти и М атёру: ниже по Ангаре
возводят плотину д ля гидростанции. П о-разному относят­
ся матёринцы к этому событию. Сорокалетний ветрогон
П етруха первым подж игает родную избу, чтобы поскорее
получить от государства положенное пособие; радуется
переменам молодой Андрей, всей душой рвущийся на
«передний край»; ликует Соня, его мать, увидав в своем
новом доме «сверкающую игрушкой электроплиту, цве­
точки-лепесточки на стенах, которые и белить, о к а з ы в а ­
ется, не надо, ш кафчики, вделанные внутрь, д а еще в а н ­
ную с кафелем»...
И и збы ваю т себя, «свариваю т» от безысходного горя
старухи Д а р ь я , Катерина, Настасья, Сима, старики Егор
и Богодул, у которых, ка к и у осиротевших полей, поник­
ших изб, порушенных могил, нет теперь будущего. Не
столько в смысле надвигаю щ егося «близкого края»,
сколько в смысле связующ ей всех до сей поры кровной,
протяженной нити: на гл а за х стариков боевитая сани ­
тар н ая бригада «пожогщиков» стирает с лиц а земли
вместе с прочими постройками и .кладбище, принявшее
в себя многовековую матёринскую рать.
Символична заклю ч и тельная картина повести. Д а р ь я
со своими сверстницами и «немтырем» Коляней, так и
не осилив тяж ел у ю мысль о «вышней правде», встречают
«мглистый и сырой, ка к под водой», рассвет в курятнике
Богодула, единственном строении, оставш емся н есож ж ен ­
125
ным перед затоплением. П оры вы ветра иногда доносят
до них слабый, похожий на б езн адеж н ое подвывание
шум мотора: это заблудивш ийся в тумане катер силится
и никак не мож ет пробиться к острову...
Ф инал повести смутил критику. «Так ли у ж п рава
Д а р ь я ,— спросил в статье «П рео до л евая забвение» Е. Си­
доров,— упорно ц еп л яю щ ая ся корнями за уходящий
остров и проповедью своей у в л ек аю щ ая других? Отчего
парниш ку К оляню не пожалеть, сиротку, внука Симы,
который вместе со старухами шевелится здесь в п олу­
тьме рассвета и всхлипы вает во сне неутешно, ему ведь
истинно ж ить надо?.. Откуда т а к а я нравственная ж е сто ­
кость, куда подевалось милосердие, столь свойственное
русской крестьянской женщине?.. Н еуж то т а к несовмес­
тима п р ав д а Андрея и Д ар ьи , п р ав д а нового и с т а ­
рого?» 83
И впрямь, неужели матёринским стару хам резоннее
оставаться с «изродными могилками», чем с н асл ед н и ка­
ми, ж ивы м и и близкими? Н еуж ел и свет реальной п оль­
зы -выхода (жизни в новом благоустроенном поселке)
■слабее всполохов испепеляющей душ у тоски о б езвоз­
вратном прошлом? Н еуж ели, наконец, силы традиций
мощнее сил грядущ его обновления?
То п р игл у ш аем ая внешне спокойным воспроизведени­
ем подробностей переселения, то ск ры в аю щ аяся за ш ут­
ливо-скорбной перепалкой героев, то ух о д ящ а я в глубо­
кое раздумье, то б ью щ ая во все колокола, звучит в по­
вести, о хваты вая все ее жизненное пространство, невы­
р а зи м а я правда-разъ ясн ен и е старухи Д ар ьи . «Я давно
уж е не тутошняя... я там ош няя, того свету»,— уверяет
она, но проявляет по-прежнему х ара ктер не измякший,
не поврежденный годами, строгий и справедливый.
Д а р ь я по праву верховодит матёринскими старухами,
потому что выступает не растратчицей, а хранительницей
доверенного ей духовного богатства. «В к а ж д о м нашем
селенье,— читаем в повести,— были и есть еще одна, а
то и две старухи с характером , под защ иту которого стя­
гиваю тся слабы е и страдальны е; и обязательн о отживет,
отойдет в смерть т а к а я старуха, место ее тут ж е займет
другая, подоспевш ая к тому времени к старости и утв ер ­
д и в ш а я ся среди других своим строгим и справедливы м
характером . В том особенном положении, в каком о к а ­
за л а с ь М атёра, Д а р ь я ничем не могла помочь старухам,
но они шли к ней, собираясь вместе, чтобы рядом с
Д ар ь ей и себя почувствовать тож е смелей и надежней».

126
Главное в старухе — чувство ответственности много
повидавшего человека перед предками и землей, шире —
чувство ответственности перед будущим з а все происхо­
д ящ ее на «этом свете», почтение и лю бовь к лю дям з а в ­
траш него дня. Ее мысль не ослаб л ен а и не рассеяна, а
скорее заострена, сконцентрирована на вопросе челове­
ческого бытия в самой трудной его постановке: зачем,
д ля чего мы топчем землю ? И что на самом деле зн ачат
д ля нас М ать, Дом, Д обро, Зло, Труд, Совесть?
Ш естерых детей п одн яла Д а р ь я на ноги, вроде бы
не на позор «сохранила родову», и теперь у нее сердце
болит-ноет и за своих, и з а чужих. «О-хо-хо! Н ароду
стало много боле, а совесть, поди-ка, та ж е — вот и
истончили ее, у ж не д ля спросу, хватило б д л я показу».
В нап ряж енн ы х р азд у м ьях старой женщ ины-труженицы
автор концентрирует боль за человеческое беспамятство,
тревогу за современного человека, который торопится,
часто ж и вет беспечной минутой, не о гл яд ы в аясь н а за д
и не в см атриваясь в будущее, не считаясь с духовными и
нравственными ценностями. Ей тягостно оттого, что л ю ­
ди, раскипятив себя, все д ел аю т сломя голову: «Р еб ятен ­
ка и того бегом рож аю т. А он, ребятенок, не успел р о ­
диться, ишо на ноги не встал, одного слова не ск азал ,
а у ж зап ы хался».
Д л я Д а р ь и лучше «облегчаю щ ая небыть», чем этот
бездумный, затянувш ий ся бег. Внуку своему, Андрею,
она ж е л а е т жизни по-человечески трудной и естествен­
ной. «Ты ду м аеш ь,— говорит старуха ему,— не надоело
тому ж е Петрухе дурачком прикиды ваться? Он ить ко ­
чевряж ится, а не живет... Д а чё П етруха? С Петрухи и
спросу нету. Н а сурьезного человека посмотреть, который
навроде по уму живет, а он более того прикидывается.
И он не сам собой на люди выходит, кого-то другого из
себя корчит».
Будто бы удачным о к а зал ся сын ее П авел. И все же,
п рисматриваясь к его усталой фигуре, Д а р ь я горестно
отмечает: «Нет, не хозяин себе и он. И не Соня им ру­
ководит, этого он не позволит, просто подхватило всех
и несет, несет куда-то, не д а в а я оглянуться». Увидеть ей
довелось немного, но что довелось, она р а з гл я д е л а п ри ­
стально, а не походя. И заклю ч и ла: «Мы не лутчей д р у ­
гих, кто до нас жил. И нечего нам сильно много на себя
брать». В ответ на неуемный гонор внука она д ает мно­
гозначный ответ: «Живите... Я вам не указ. Мы свое от-
страдовали. Только и ты, и ты, Андрю шка, помянеш ь опос-

127
ле меня, ка к из сил выбьешься. Куды, скаж еш ь, тороп ил­
ся? Чё сумел сделать? А то и сумел, что ж а р у -п ар у п одб ав­
л ял округ себя. Б оле ничё... Она, ж и зн ь ваш а, ишь какие
подати берет: М атёру ей подавай, о голодала она. Однуё
бы только Матёру?! Схапает, помырчит-пофырчит и ишо
сильней того затребует... Вы ее из вож ж ей отпустили,
теперь ее не остановишь...»
Еще плотнее и неопровержимее суж дения о смысле
перемен мы находим у П а вл а, который, больше матери
разобравш ись в продиктованном ж изнью «надо», при­
нимает все ж е лишь одну половину. А отвергает другую.
Ему, ка к и прочим муж икам, неясно, почему поселок
разб и ли на глинистом северном склоне сопки в пяти
верстах от берега. «Ж изнь, на то она и ж изнь, чтоб про­
д о л ж а т ь с я ,— д ум ает он,— она все перенесет и примется,
хоть и на голом камне, и в зыбкой трясине, а понадо­
бится если, то и под водой, но зачем ж е без нужды ис­
пытывать таким образом?..» У него за м и р а ет сердце при
воспоминании о том, что стар ая пашня корм ила щедро
и своих, и чужих, а новая д а ж е пуда зерна не дала. П о ­
сеяли пшеничку — не взошла, пересеяли люцерной —
результат тот же.
П а в е л прекрасно осознает, что мать свой век отжила,
а ему работать и ж и ть еще, что ради нового обычно при­
ходится поступаться чем-то дорогим и привычным, что
без большой техники и ускоренного ритма нынче дал еко
не уедешь. И все же, ка к постичь то, что сотворили с
поселком? Сколько, в ы гады вая на один день, потеряли
наперед — и почему бы это не подсчитать заранее? «М о ж ­
но, конечно, и не з ад ав ать ся этими вопросами,— отм еча­
ет он,— а жить, ка к живется, и плыть, ка к плывется,
да ведь на том зам еш ан: знать что почем и д ля чего,
самому докапы ваться до истины. Н а то ты и человек».
В отношении В. Р асп ути на к «человеческому» в кресть­
янине и к тем неизбывным преобразованиям, которые
откры ваю тся перед ним, прогляды вает особенность,
резко вы д ел яю щ ая его из среды многих деревенщиков
и, судя по реакции Е. Сидорова, не понятая критикой.
П о д ав л яю щ ее большинство прозаиков, считая кодекс
народной этики и Н Т Р полярными, располагаю т своих
героев на скрещении их силовых полей и таким образом
испытывают характеры . В. Распутину это чуждо. Его
Д а р ь я , Н астасья, П авел, освященные живой силой т р а ­
диций,— натуры с исключительно современными з а п р о ­
сами. Их функциональные качества проявляю тся в том,
128
что они противостоят не техническому прогрессу, а тому,
что грозит измельчением, оскудением.
В горьких словах старухи Д арьи , оброненных в спо­
ре с молодыми: «Тут не приросли и нигде не п рирасте­
те... Такие у ж вы есть обсевки...» больше психологиче­
ской содерж ательности, чем в «дерзновенном» р а с с у ж ­
дении К л ав к и Стригуновой о «новой жисти», которая н а ­
стоятельно требует, по ее словам, «давно сковырнуть
М атёру и по Ангаре отправить». Помимо ж ивы х ч ело­
веческих чувств в мышлении Д а р ь и проступает зрелое
осознание возможностей людей, помимо цельности д у ­
ш и — трезвый подход к самой идее преобразования.
Потенциал действия народного хар а ктер а , энергия
созидания, а не нравственная жестокость, ка к считает
Е. Сидоров, вы раж ен ы и в последней главе повести. Само-
истребительные симптомы в ней — предостережение,
д а ж е предначертание нам: будьте пытливыми духом,
смотрите назад, тогда и впереди откроется «дальний»
горизонт, не всегда берите на веру «точность открытия»
крестьянской думы некоторыми литераторами, живите и
помните...
У участников круглого стола ж у р н ал а «Вопросы л и ­
т е р а т у р ы » 84 О. Салынского и В. Оскоцкого образ Д ар ь и
и об щ ая ф илософская концепция повести вы звали несо­
гласие. «К огда Д а р ь я говорит о памяти, о единстве ж и ­
вого на земле, то ей нельзя не верить,— пишет О. С ал ы н ­
ский в статье «Дом у дороги».— Мысли эти действитель­
но выстраданы в глубине человеческой души... А мысли,
которые откры ваю тся Д а р ь е перед «концом света», д о ­
статочно тривиальны и являю тся не народно:! мудростью,
а лиш ь ее имитацией».
И далее. «Существует д ав н я я традиция метаф ориче­
ски уподоблять человеческую душу пространству, л а н д ­
шафту... Если попытаться это сравнение применить к про­
изведениям В. Распутина, то можно представить, что
в его художественном «космосе» ярко пы лает домаш ний
очаг, горящ ий в «последний срок» своего сущ ествования
и освещ аю щ ий небольшой участок сельской местности
вокруг дома. А дороги, которые бы символизировали
коренящ ую ся в самой природе человека ж а ж д у р а зв и ­
тия, движ ения, стремления к познанию,— такие дороги
в этом пространстве не проложены».
Идентичной о к а зал ас ь и точка зрения В. Оскоцкого,
нашедшего в «П рощ ании с М атёрой» «искус самоповто-
рения, вольной или невольной вариации о д н а ж д ы , н ай ­
5 В. Каиашкин 129
д ен ны х и опробованных тем, конфликтов, характеров».
« Д а р ь я не стала характером самостоятельны м, впервые
открытым. Она вари ан т Анны из «Последнего срока»,
ее двойник, поэтизируемый так ж е увлеченно и с а м о з а б ­
венно,— у тв ер ж д ает В. Оскоцкий в статье «Не слишком
ли долгое это прощание?..».— Ч и та я «П рощ ание с М а ­
тёрой», я испытывал прямо противоположное чувство со­
ж а л е н и я о том, что в данном случае мимо В. Р аспутина
прошел опыт довж енковской «Поэмы о море».
Ч то можно с к азать по поводу этих соображ ений к р и ­
тиков? Во-первых, мысли Д а р ь и не тривиальны и олице
т в о р яю т народную мудрость хотя бы потому, что в них
в стародавнем вы деляется и отстаивается то неизменно
новое, без чего невозможно продвижение вперед. Во-
вторых, образ очага в повести В. Р асп ути на не обособ­
лен , а слит, сопряж ен с образом пути-дороги, символи­
чески очерченным в многочисленных разд ум ь ях персо­
н аж е й , и в частности в таком: «Эта зем ля-то всем п ри ­
н а д л е ж и т — кто до нас был и кто после нас придет. Мы
тут в самой малой доле на ней. Н а м М атёру на подер-
ж а н ь е только дали... Чтоб об ихаж и вали мы ее с пользой
и от ее кормились... Мы-то однава живем, д а мы-то
кто?..» В-третьих, В. Распутин не прошел мимо опыта
А л ексан д ра Д о вж ен ко, который в своей «Поэме о море»
под буйством романтических красок запечатлел, по су­
ществу, драматический, распутинский в ар и ан т п р о щ а­
ния с материнским лоном... И наконец, в-четвертых, к а ж ­
дый значительный художник выступает, к а к правило, но­
сителем «личной проблемы» (JI. Л ео н о в ), сложный узел
которой он р азв язы в ае т на протяжении всего творческо­
го пути. Поэтому верность п розаи ка найденному о д н а ж ­
ды «многосоставному» х ар а ктер у — его несомненное д о ­
стоинство, а не недостаток.
Повесть «П о ж ар», увид евш ая свет в 1985 году в ж у р ­
н але « Н аш современник», выступила прямым п р о д о л ж е­
нием исследования В. Распутины м тех ж ивительны х
взаимосвязей всего со всем, что наш ло претворение в
«Матёре». С равни вая это произведение с у ж е извест­
ными произведениями писателя, критика приш ла к з а ­
ключению, что в «П ож аре» нет художественной з а в е р ­
шенности предшествующих вещей, но и такого душ евно­
го н ак а л а , страдани я такой степени, которое здесь о б ру­
ш ивается на читателя, В. Распутин то ж е не достигал.
Это в общем-то верно. Слово писателя о растрево­
ж енном мире зем ляко в скорее всего не художество, а

130
подвиж ническая работа спасателя, извлекаю щ его доро­
гих ему людей из-под обломков. «П о ж ар» — не притча,
а исповедь-покаяние, исповедь-плач, обращ енны е столь­
ко ж е к ж и тел ям Сосноеки, сколько и ко «всему миру».
В повести рассеивание и утечка исторической энергии н а ­
рода достигают, пожалуй, предела. Д в а трупа, сливш ие­
ся на пепелище после п о ж а р а в смертельном объятии:
сторож а-кал еки , ценою ж изн и защ и щ ав ш его общее д о б ­
ро, и богаты ря-«архаровца», ценою жизни расхищ авш его
его, составили две стороны той силы, что д о л ж н а бы ла
сосредоточиться и выступить противодействием стихии,
хаосу и анархии.
«Кого люблю, того и бью» — так отзы вались об о т­
ношении Г. Успенского к народу его современники. П р и ­
менительно к В. Распутину эти слова будут недостаточ­
ны. В « П ож аре» он не просто бьет всех п одряд — и ко ­
ренных и приш лы х,— а хлещет, осыпает градом ударов,
но при этом очевидным становится то, что ни на ком эти
удары не о тр аж аю т ся с такой болью, ка к на самом
В. Распутине, на его исстрадавш ем ся сердце. Исследуя
нравственную природу современной действительности,
морально-психологический облик человека, опустившего­
ся ниже исторически достигнутого в недавнем прошлом
духовного уровня, он ка к бы «выходит» из литературы
и пишет, в ы р а ж а я с ь словами Горького, «по-русски, с то­
скою, с криком, с подавляю щ им п реобладанием сод ер­
ж а н и я над формой».
П рочитав у дарны е страницы « П о ж а р а» , трудно не
воскликнуть: «Ну и народец...» Однако это восклицание
не вы разит той наболевшей и страшной правды, что ис­
поведует художник. В повести неодолимо властвует и
«чувство влечения» к сосновцам. Нет, ни на одной, из
страниц он не кадит их расторможенной душе и зн а к а
передовика никому не прикрепляет, ибо знает, что это
будет т а к ж е нелепо, ка к «по суху плыть, по воде ходить»
или М икуле Селяниновичу нацепить на грудь какую -ни­
будь бляху, но вместе с тем он ка к бы разд вигает «от­
вратительное», смотрит д ал ьш е и за завесой мелочных
расчетов, бивуачного безразличия, разобщенности, про­
чей химеры об нар уж и вает в народной душе то, что вол­
новало Достоевского, Л. Толстого, Ш олохова.
Повесть « П ож ар » тесно взаи м освязан а не только с
«Матёрой», но и с повестью «Ж иви и помни», вещью,
где муки совести, национально-народное восприятие
правды-чести поставили нас перед необходимостью мыс­

5; 131
л и т ь исторически и осознавать, что созданное историей
со к р уш ается той ж е историей, а не прож ектам и у ч р е ж ­
денческих голов. Х арактер И в ан а П етровича Егорова,
современного крестьянина-правдолю бца, неимоверными
усилиями стремящ егося возвратить- оступившихся со-
сновцев на традиционный путь самоконтроля, к а ж д о ­
дневной самопроверки собственных действий судом соб ­
ственной совести, соприкасается с х ар а к тер а м и жителей
маленькой Атамановки, аккум улировавш ей в себе духов­
ную работу предков. Устойчивость человека зависит от
укорененности его в исторической почве — эта истина,
выведенная в свое время из ан ал и за повести «Ж иви и
помни», стал а настолько самоочевидной, что мы воспри­
нимаем ее как привычную и не н уж даю щ ую ся в конкрет­
ном подтверждении. Вместе с тем В. Р аспутины м была
обретена точка опоры, сохраняю щ ая свое значение и в
современном контексте. В данном случае нам полезно
взглянуть на известную распутинскую вещь (в ее отно­
шении к человеческому надлому) уж е не в прямой перс­
пективе, не ка к на объект заслуж енного внимания, а в
обратн ой — к а к на субъект, к а к на нач ал о активное,
откры вш ее выход тому глубинному в народном мировос­
приятии, на чем зи ж д ется нынеш няя перестройка.
Н ачал ьн ы е события в повести В. Р асп ути на «Живи
и помни», ка к известно, разво рач и ваю тся так: в один
из морозных дней последнего военного года .из бани
Гуськовых, стоящей у самой Ангары, исчез хороший,
старой работы, плотницкий топор Михеича. С луш ая в е­
чером, после работы, ка к разоряется свекор, Н астена
устало д ум ал а: можно ли так убиваться по какой-то ж е ­
лезяке, если четвертый год все идет вверх тормашками...
Н о перед ночным забы тьем сердце у нее неожиданно
екнуло — кому чужому придет в голову заг л я д ы в ат ь под
потайную половицу? С т р аш н ая д о гад к а вскоре подтвер­
дилась. В загаданн ы й Настеной час дверь истопленной
ею и ещ е не выстуженной к полуночи баньки неслышно
приотворилась и на пороге появилась больш ая з н а к о ­
м ая фигура. Андрей Гуськов, тайком до срока вернув­
шийся домой, на мгновение застыл, остановленный не­
вольным взглядом жены, потом кинулся к ней: «Молчи,
Н астена. Это я. Молчи».
Заклю чи тельны е события напоминаю т грозовой о т­
звук-эхо. Настена, застигнутая на полдороге к м уж у и
уверенная, что «умирать надо на земле, когда под нога­
ми привычная твердь, а в легкие просится воздух», шаг-

132
пула из лодки в стремительную Ангару, и не о сталось
на том месте д а ж е выбоинки, о которую споткнулось бы
течение.
В обрамлении этих глубинно взаимосвязанны х д р а -
матических происшествий дви ж ется повествование о сол­
дате, прошедшем большую часть войны и «слом авш ем ся»
в самом ее конце, о Настене, принявшей судьбу отступ­
ника со всем самозабвением женщ ины, твердо уверенной
в своей причастности к вине муж а, о так и не появивш ем­
ся на свет долгож данном ребенке. О Гуськозе-отце и о д ­
носельчанах, воплощ аю щ их народную Совесть, ож есто­
ченную и милосердно-высокую, духовных корнях д е р е ­
венского бытия, скрепляю щ их людей не только по го­
ризонтали данной эпохи, но и по «загадочной вертикали»
(Л. Л ео н о в ), уводящ ей в историю народа. Точнее, в исто­
рию самосознания народа. Ибо д а ж е на самый малый
шаг, согласно этому самосознанию, нельзя отойти в сто­
рону от общенародного пути, минуть всеобщую мирскую
долю — ж и зн ь потом свою положи, материнство и отцов­
ство отдай, а не оправдаеш ь, не окупишь тех воровато­
коротких крупиц любви и счастья, которые были добыты
нетвердостью духа, ж а ж д о й компенсировать будущим
самооправданием собственное испепеленное сущ ество­
вание.
В слуш аемся еще раз в великолепное по емкости своей
н азвание — «Ж иви и помни»... К чьей жизни и п ам яти
обращ ается автор: ж ителей Атамановкн, Андрея Гусь-
кова, «выгадавш его время», его стариков родителей? Д а ,
в какой-то мере и к их. В первую ж е очередь — к нашей
с вами. Ему хочется, чтобы мы ж или и помнили о тех
потрясениях, которые производит р а зл а д в человеческих
душах, чтобы знали, что п р ав д а и сквозь камни п р о р а­
стает, чтобы поды тоживаю щ ий Настенины разд ум ь я во­
прос: «Где ты был, человек, какими игруш ками играл,
когда н азн ач ал и тебе судьбу?» не остался без ответа.
В повести В. Распутина понятие «судьба» повторяет­
ся неоднократно. «От судьбы, никуда не уйдешь... Вот
она рядом, в ногах примостилась... О б у зд ал а к а к милень­
кого. Что хочет, то и делает»,— в отчаянии сетует Андрей
Гуськов. Но судьба здесь не ф ата л ьн ая предопределен­
ность, а мироощущение человека, хорошо понимающего,
что дорогу жизни, особенно в тяж кую д ля всех годину,
выбираю т лиш ь один раз. «Сколько мог, я дю ж ил, я ж е
не сразу, я принес свою пользу...— разм ы ш ля ет распу­
тинский герой в другом месте, пытаясь оп равдать про­

133
тивопоставление своей судьбы общенародной судьбе. И
вопрош ает: — Н еуж то все это не зачтется?»
Ответ писателя недвусмыслен: нет, не зачтется. На
изломе исторического народного пути невозм ож на полу-
о тд ач а. Тезис этот определяет нацеленность и пафос
всего произведения, систему самы х отдаленны х его внут­
ренних отношений. И он справедлив: содеянное Андреем
Гуськовым — самого неприглядного, самого неоп равдан ­
ного ряда. В связи с этим мож но ли не согласиться с
А. Бочаровым , Г. Бровманом, Ф. Кузнецовым и другими
критиками, скрупулезно заф иксировавш ими в отступни­
честве бывшего фронтовика зловещ ие признаки неумоли­
мого распада личности?
То, что В. Распутин, пользуясь острым скальпелем
тал а н тл и во го худож ника, беспощадно об наж и л и вы све­
ти л все алогичные дви ж ени я человеческой н адлом ивш ей­
ся натуры и показал, ка к неостановимо опустошается,
мелеет она,— абсолю тн ая правда. И критики наши, а н а ­
томирую щ ие генезис нестойкости, внутренние извивы
души катящ егося вниз Гуськова, а т а к ж е делаю щ и е в ы ­
воды относительно его «тупиковой кривой»,— соверш ен­
но правы. «П р о п ащ ая душ а ищет пропасти поглубже» и
в сам ом деле. Р азн о гл а си я возникаю т лиш ь в том случае,
если мы поставим вопрос: а не привело ли п о след ова­
тел ьн о неукоснительное снижение самим автором образа
Гуськова к обеднению драм атур гии этого о б раза, опреде­
ленному упрощению всей нравственно-психологической
атмосферы произведения? Иными словами: не повредил
л и авторский наж им философии х ар а к тер а , особенно ес­
ли мы взглянем на него гл азам и сегодняшнего дня?
Во время работы над повестью «Ж иви и помни» пи­
са т е л я , разумеется, подстерегала опасность, связан ная с
сю ж етн ы м ходом произведения: он рисковал оказаться
в плену инстинктивного неприятия, которое художник
и спы ты вает обычно к человеку, преступившему законы
народной нравственности. О ткры вался соб л азн пойти по
стопам быковского «Сотникова», гончаровского (Ю. Гон­
чаров) «Д езертира», айтматовского «Лицом к лицу», в
которых инерция духовного р азл о ж е н и я героя протекает
судорожно, стремительно и отчетливо прямолинейно.
В. Распутин это хорошо осознал и со зд ал в самом н а ­
ч а л е произведения т ак ую многослойную сцену:
«— Возвернись я туда, я бы там и остался — это точ­
но...— Гуськов л е ж а л с закры ты м и гл азам и и говорил

134
с той рвущейся, прыгающей злостью, к а к а я бывает, ког­
д а ее не к кому обратить.
— Но к а к ж е ты насмелился? — вырвалось у Н а сте-
ны.— Это ж е не просто. К а к у тебя духу хватило?..
— Невмоготу стало. Д ы ш а т ь нечем было — до того>
захотелось увидеть вас. О ттуда, с фронта, конечно, не
п обеж ал бы. Тут (из госпиталя.— В. К.) показал о сь вро-
де рядом... Я ж е не с целью побеж ал. Потом вижу: куд а
ж е ворочаться? Н а смерть. Л учш е здесь помереть. Ч т о
теперь говорить? Свинья грязи найдет...»
Н еподдельные стр адани я и удивительная трезвость
самооценки сообщ аю т облику идущего вспять Гуськова
изначальные, вызы ваю щ ие невольное сочувствие челове­
ческие черты. О правданны й поворот... Главный герой у
подлинного худож ника не д о л ж ен быть чем-то посредст­
венным и ординарным. Забвен и е той непреложной исти­
ны, что ж и зн ен ная достоверность и п р авда искусства д а ­
леко не всегда совпадаю т, приводит, ка к правило, к не­
удаче многих, д а ж е опытных современных прозаиков...
И все же, воссоздавая единый в мучительных противо­
речиях и сложной «разорванности» человеческий х а р а к ­
тер, В. Распутин, думается, не до конца решил им самим
поставленную художественную задачу. Где-то начиная с
середины в повести особо подчеркивается и заостряется
то агонизирующее в Гуськове, что не способствует д а л ь ­
нейшему углублению ни его хар а ктер а , ни идеи п роиз­
ведения.
В конце уж е приведенной сцены — встречи с Н а с т е ­
н о й — Андрей, неожиданно приглушив голос, п р ед уп р еж ­
д ает жену:
«— И ты — слышишь, Н астена? — и ты никогда ни­
кому, ни сейчас, ни после, никогда не выдашь, что я при­
ходил. И ли я и мертвой тебе язы к вырву...
— А к а к же, Андрей, дальш е-то? •— несмело, з а м и р а я
сам а от своего вопроса, спросила Н астен а.— Они (роди­
тели.— В. К-) ведь ждут, надеются... У них вся н а д е ж а
на тебя.
— Н а д е ж а , н ад еж а...— Он вскочил и заходил по зи-
мовейке.— Нет у них никакой надежи. Все. Нет... М оим
старикам ж д а ть у ж немного осталось. Там встретимся,
поговорим. М ожет, там войны нет. А здесь хоть у с л а ­
бого, хоть у сильного — одна над еж а: сам ты, больш е
никто».
Д икий, почти животный страх, властно п роры ваю щ ий­
ся в этой сцене, ка к бы обозначает ту грань, за которой

135
кончается человек и начинается «зверюга лесная». Вспо­
мним, что некоторое время спустя Гуськов откры вает
д вер ь зимовья и, словно заб ав л яя сь , пускает над тайгой
ж а л о б н ы й и требовательный звериный вой. А позже,
пьянея не столько от голода, сколько от разры ваю щ ей
сердце злорадной, тоскливой жестокости, на гл азах ко ­
ровы заб и ва ет теленка и р азд ел ы в ает его. И в ее гл азах
видит только одно — угрозу, «какую-то постороннюю, не
коровью, ту, что мож ет свершиться». Затем едва у д е р ­
ж и в ается от подж ога мельницы. А в финале, услы ш ав
тревож н ы й шум на реке и поймав в нем имя Настены,
по-волчьи устремляется прочь, в тайгу, к зар а н е е облю ­
бованной пещере, где «его не отыщет ни одна собака».
В. Софронова в ж у р н а л е «Москва» рассудила: «В ряд
ли правомерно упрекать писателя в том, что он будто бы
упростил своего героя, не подняв его до раскаяни я, до
способности проникнуться своей виной. Вполне зак о н о ­
мерен исход именно этой прослеженной художником не-
состоявшейся и несостоятельной ж и з н и » 85.
Исход, бесспорно, закономерен. Г розная наполнен­
ность ведущего конф ликта повести .требовала именно
такого беспощадного разреш ения. Но насколько при­
говор всего родного и близкого, прикипевшего к сердцу
Гуськова, был бы сильнее, если бы он был вынесен не
живому трупу, а человеку, способному страдать и му­
читься. Это п о дтверж дает художественный опыт русских
писателей, пропускаю щ их отступников через людской
суд или адский круговорот душевных терзаний.
«П редставим себе,— справедливо р аз м ы ш л я л рецен­
зент в ж у р н ал е «М олодая гвардия»,— ка к бы потускне­
ли хар а кт ер ы героев нашей отечественной классики, ес­
ли бы, скаж ем , гоголевский Андрей из «Т араса Бульбы»
не предстал перед гневными очами своего отца, а сбе­
ж а л бы со своею панночкою в запредельны е земли; если
бы Раскольников Достоевского, п рикарм анив деньги
убитой им старухи-процентщицы, п оправлял бы свое з д о ­
ровье усиленным питанием; если бы Свидригайлов не
внял голосу совести и упивался бы своим внутренним
гниением. Все это могло соответствовать правде жизни.
О днако законы высшей нравственности заставили с о зд а ­
телей этих образов взглянуть на характеры своих героев
шире, подвести их к иному за в е р ш е н и ю » 8б.
Действительно, в число многочисленных естествен­
ных уз (семейных, производственных и п ро ч и х ), скрепляю^
щих наш е общество, принципы нравственности и морали

136
входят на п равах важнейш их. Если не д ав ат ь ясного от­
чета в порядках, выработанны х народным сознанием, то
от единственной верной перспективы можно незаметно
д л я себя отойти. Это говорится не в укор В. Распутину.
Просто на такие мысли наводит сдвинутая с привычных
опор импульсивно-эгоистическая ж и зн ь быстро зверею ­
щего Андрея Гуськова. А ж а л ь . В нутренняя основа х а ­
рактера этого героя з а к л ю ч а л а в себе несколько иное,
более оптимальное решение...
Впрочем, у В. Распутина, следовавш его за ж изнью
рядом с малодушием и жестокостью встаю т великоду­
шие и доброта. Андрей Гуськов, живущий в отдельных
гл авах и в эмоциональном тонусе произведения, то и дело
теснится и уступает место Настене, полнокровный и свет­
лый образ которой выступает в роли его активного анти­
пода. Н астен а В. Р асп ути на — это тот народный ж е н ­
ский тип, природу которого определяю т поразительные
животворные силы человеческой совестливости, сам о­
пожертвования, чистоты.
«Плохо, значит, я тебя остерегала. Или не верил ты
мне, раз не вы д ерж ал , или ещ е что. Ты от моей вины
не отказы вай ся, я ее все равно вижу»,— уверяет она му­
ж а. Эта б езразд ел ь н ая сопричастность женщ ины горю-
злосчастию близкого человека ведет нас к самым гл у ­
бинам народного миропонимания. Д е л о в том, что «в
обычае русской бабы,— по словам В. Расп ути на,— у с т р а ­
ивать свою ж и зн ь лиш ь о д н аж д ы и терпеть все, что в
ней перепадет».
К ритика наш а — здесь сошлись и Ф. Ч апчахов, и
Е. Сидоров, и В. Б ар а н о в — усм отрела в традиционном
ск ладе мышления героини причины ее трагедии. В ряд ли
это бесспорно. Традиционные и порожденные новыми
жизненными обстоятельствами нравственные нормы в
сознании Н астены к а к раз органически сопряж ены и
никакой трагической коллйзии не создают. Чтобы у б е ­
диться в этом, перечитаем хотя бы такую авторскую х а ­
рактеристику: «Поэтому и лю би л а Н астена по вечерам,
покончив с делами, пусть ненадолго, д а переодеться в
чистое... А переодевшись, Н астен а и ступала осторожней,
словно боясь в себе что-то повредить, и у л ы б ал ась л а с ­
ковей и теплей, и опять-таки словно оберегая какую-то
свою, ее одной касаю щ ую ся тайну, д ля которой еще не
наступило время. В такие минуты она, не см иряясь с вой­
ной, с нуждой, с одиночеством, берегла и готовила себя
д ля будущей светлой жизни...»

137
Н а д е ж д а на счастье и вера в будущее здесь д е р ж а т ­
ся на взаимодействии двух сил — нравственных пред ­
ставлений, вы работанны х текущим днем и от века иду­
щих. И едва ли можно точно определить, какова доля
участия к аж д ой из них.
Не противоречит данном у утверждению и твердое ре­
шение героини взять на себя обязанности помощницы
муж а: «Человек д о лж ен быть с грехом, иначе он не чело­
век. Но с таким ли? Не вынести Андрею этой вины, ясно,
что не вынести, не заж и ть, не заж и в и ть никакими днями.
Она ему не по силам. Т а к что теперь — отступиться от
него? Плюнуть на него?..» Н е противоречит потому, что
во все времена русская ж енщ ина б р а л а на себя миссию
милосердия к оступившемуся человеку, которую общ ест­
во взять было не вправе. И ни к каким трагическим
последствиям традиция эта, ка к правило, не приводила.
Н астен а же, ка к мы помним, вела свою родословную
именно от тех сибирских крестьянок, которые по душ ев­
ности своей, по бабьей ж алостливости привечали д а ж е
беглых каторжников, не спраш ивая их, кто за что о с у ж ­
ден д а нет ли крови на их руках. Т а к м огла ли она о т­
толкнуть, не п ож ал еть своего м у ж а, засл у ж ив аю щ его
н аказан и я , но загнанного и ж алкого?..
В Настениной приверженности к стародавним з а в е ­
там есть, по всей видимости, то, что кое у кого вызы вает
несогласие и д а ж е досаду, но каких-либо предпосылок
д ля трагедии не содержит. Они в другом — в укорочен­
ной пам яти Гуськова, в его душевной самоизоляции, в
отъединенности от народной доли. Во врем я одного из
последних свиданий Н астен а ещ е р аз зак л и н ае т м у ж а
в нахлынувшей тоске:
«— Андрей, может, не надо, а? М ожет, не будем так,
выйдем? Я бы с тобой куда угодно — куда тебя, туда
и я...
Она, торопясь, говорила и видела, к а к отодвигается
от нее лицо Андрея, как, удивленно зам ерев, оно п ер ек а­
ш ивается недоброй усмешкой. Он сказал :
— И зб ави ться от меня н ад у м ал а? Но-но, давай...»
Все. Безысходный у ж а с жестокой р азв язк и именно
тут. Ж естокой, а не трагической потому, что пред став­
ляется оправданной точка зрения С. Залы ги н а, который
в статье «Срок свершений» с к азал о судьбе Настены к а к
о таком жизненном явлении, когда «умолкает и сама-то
л и т ература с ее д о гад кам и и наставлениям и, с ее во­
просами м а с т е р с т в а » 87.

138
И впрямь, жизнь и смерть Настены отдаю т той ред ­
кой подлинностью, которую перевести в план эстетиче­
ский мож но только со временем. А до поры от созн атель­
ной и иррациональной глубины героини исходит правда,
р а зб и в а ю щ а я всякий трагизм (точнее, теоретические
построения некоторых рецензентов о нем) на мелкие ос­
колки.
В книге « Ж и в а я жизнь» В. Вересаев вспоминает:
«В августе 1903 года у меня бы ла в Ясной Поляне
одна беседа с Толстым, и тогда она меня очень поразила.
Разговор заш ел об этом самом трагизме... Но Толстой
только разводил руками. Видно было, что он искренне
хочет понять этот самый «трагизм», выспраш ивал, слуш ал
внимательно и серьезно. С амое ж е слово «трагизм», ви ­
димо, резал о его ухо, к а к визг стекла под железом. По
губам пронеслась у с м е ш к а :
— Трагизм!.. Траги-изм...
И т а к он это слово ск азал , что где-то в душе стало
совестно за себя, шевельнулся странный, нелепый во­
прос: да полно, существует ли вправду какой-нибудь в
жизни трагизм?»
Вообще-то знаем мы, что трагизм существует. Гоголь
из пропавш ей у чиновника шинели сделал нам, по з а ­
ключению Достоевского, «ужаснейш ую трагедию». У с а ­
мого Д остоевского дух тр аг и зм а витает н ад страницами
почти всех его произведений. «Страданием все оч ищ ает­
ся»,-— говорит Н а т а ш а в «Униженных и оскорбленных»,
и к нам без конца приходят роковые вести о тяж ко м з а ­
вершении то той, то другой человеческой жизни.
У Толстого ж изнь многих героев т а к ж е обры вается
раньше времени. Но вот особенность: князь Андрей, м а ­
ленькая княгиня, юный П етя Ростов, ям щ ик дяд я Ф е­
дор, поручик Козельцов и другие перед своей последней
чертой видят не безысходную трагическую темень, а свет
нескончаемого бытия...
В решении проблемы жизни и смерти В. Распутин
следует п реж д е всего за Толстым. Его повесть отворена
жизни, т а к к а к автор опирается на мощную гуманисти­
ческую тоадипию Толстого и на наш е время, п озволяю ­
щее ему вести исследование действительности поистине
многомерное.
«Нет, сладко жить, страш но жить, стыдно жить»,—
д ум ает Н астен а перед заверш аю щ и м шагом, всл уш и в а­
ясь в ласковы й перезвон убаю киваю щ ей Ангары.
«Опершись коленями о борт, она н ак л о н ял а его все

139
ниж е и ниже, пристально, всем зрением, которое ей было
отпущено на многие годы вперед, вгля д ы в ая сь вглубь, и
увидела: у самого дна вспыхнула спичка.
— Н астена, не смей! Насте-е-о-на! — у сл ы ш ал а еще
она отчаянный крик М акси м а Вологож ина, последнее,
что довелось ей услышать, и осторожно п еревали лась в
воду...»
Голос человека, с честью прошедшего фронтовую ко ­
ловерть и имеющего право к а к судить, т а к и оп р ав ды ­
вать, не остановил Настену. Но он опрокинул стену
отчуждения, возникшую было м е ж д у нею и о к р у ж аю щ и ­
ми, и освободил ее от чувства стыда и от чувства страха.
И простил... Когда кто-то вознамерился похоронить Н а ­
стену на кл ад б ищ е утопленников, то бабы не дали. А пре­
дали ее «земле среди своих, только чуть с краеш ку, у
покосившейся изгороди»...
В статьях «Н а пути к синтезу» и «П реодолевая з а б ­
вение», в книге «О стилевом многообразии современной
советской прозы» Е. Сидоров, за т р а г и в а я вопрос о н а ­
родном характер е в творчестве В. Распутина, отмечает
установку писателя «каж д ы й раз вы страи вать поэтиче­
скую модель деревенской жизни с определенной этиче­
ской целью». Н е имея ничего против такой формулы, при­
нимать ее все ж е не очень хочется, потому что автор в
дальнейш ем классифицирует по р а зд ел у все той ж е «по­
этической модели» (с некоторыми ню ансами) и прозу
А. Битова, В. Конецкого, действительно близкую к смо­
делированной. Если у ж и вы страи вать р я д с общей д ля
прозаиков «лирической символикой», «пронзительной
правдой детали», «демократичностью», «живительной
самопроверкой», то, очевидно, будет правомерным при­
числить сюда Ю. Гончарова с его поздними вещами.
В повести Ю. Гончарова «П оследняя ж а т в а » многие
коллизии перекликаю тся с коллизиями произведений Б е ­
лова и Р аспутина. И биография главного героя походит
на биографии их центральны х персонажей. П равд а, до
определенного момента. Уровень мышления гончаров­
ского старик а несколько иной, и отношение его к дей ст­
вительности то ж е иное. Петр В асильевич Махоткин,
обработавш и й за свою ж изнь чуть ли не полпланеты
земли, горячо противостоит Володьке Гудошникову, пе­
редовику по п о казател ям и рвачу, овлад евш ем у ф р а зе о ­
логией «активиста» по существу.
Н р авствен н ая зад ач а в повести ослож нена тем, что
Володька, этот молодец-рубаха с виду, у которого «энер­

140
гия рвется, точно пар из кипящего котла», совсем не
прост: он превосходно зн ает «слова, с которыми не спо­
рят», чутко улавливает, на кого и в каких случаях надо
«жать», где п роявлять сноровку, ка к рядиться «под о б ­
щественника, болельщ ика за колхозные дела». Иначе
говоря, прин адлеж и т к категории тех «теперешних п а р ­
ней», требовательны х и непреклонных, которые идут н а ­
пролом, «зная только одни свои ж елан и я » и свой инте­
рес.
Острый драматический конфликт раскры вается пи­
сателем не внешне, а через психологию, внутренние
устремления и поступки героев, неодинаковый уровень
их духовной «состоятельности» и понимания обществен­
ных задач. Если душ а П етра Васильевича трепетно р е ­
агирует на разн ообразн ы е лю дские запросы, родствен­
ным откликом отзы вается на все живое, то у Володьки
в ней хоть шаром покати: ни сомнений, ни совести, ни
искорки сострадания, что «внутри тесан тупым топором,
т а к это и со стороны видать».
Н ам ети в такую антитезу, Ю. Гончаров не только
ут в ерж д ает новый тип героя, необходимый наш ему в р е­
мени,— человека р азвиты х мыслей и чувств, сильного
незаемной убежденностью и прочной причастностью к
духовным поискам прежних поколений, но и одновре­
менно изобличает всякого рода ухватистость, моральную
безотчетность, прагматизм , опасный своей необратимо­
стью.
Д а в возможность своему центральному персонаж у
выявиться в «диалоге» с антиподом до конца, Ю. Гонча­
ров н ари совал выразительнейш ий образ рядового к о л ­
хозника наших дней. П р е ж д е всего, у П етра В асильевича
М ахоткина органически сплавлены интеллектуальное и
нравственное. Он способен без особого н ап ряж ени я про­
никать своей мыслью д ал еко вперед и бесстрашно о г л я ­
ды ваться назад, вы деляя «концентрированным» в з г л я ­
дом на пер евал ах нашего многотрудного пути те источ­
ники тепла и света, которыми мы «сейчас живы и б о га­
ты»: самоотверженность, доброту, бескорыстие. О дно­
временно ему понятно и все многообразие «пестрого и
единого в своей природе мира ж ивы х существ», без кото­
рого о к р у ж а ю щ а я среда бы ла бы производственной п ло­
щ адью — и только.
Современен и значителен М ахоткин и в своем отно­
шении к земле, к технике, к труду. Н а обязанности х л е­

141
бороба, например, он смотрит без тени того лирического
пафоса, который в ряде д а ж е неплохих деревенских книг
отдает налетом весьма ощутимой искусственности. Т р и ­
д цатил етняя работа в поле и в мастерских д л я него —
еж едневное преодоление препятствий, вел и кая тр а т а мо­
р альны х и физических сил, борьба, порой бескомпромис­
сная и д рам ати ч н ая. Такой резкий, д а ж е непривычный
акцент позволил автору с предельной естественностью
оттенить содерж ание личности героя, живущ его не проб­
лем ам и сезонных кампаний, а глубоким осознанием того,
что, «пока она есть, зем ля, пока она ж и ва, родит и к о р­
мит, ж и вет и будет ж ить и сам человек».'..
Едва ли не са м а я притягател ьн ая черта гончаровско­
го героя — самостоятельность, п ред став л яю щ ая живую
часть см ы сла его жизни. В председателе и других он ви­
дит не начальство, а соратников по труду, командир ж е
над всеми, по его твердому убеждению ,— са м а матущ ка-
природа, а точнее — жизнь. От этого чувства творческой
независимости и его неистребимая расположенность к
людям, дружелю бие, полное достоинства н еж елани е в д а ­
ваться в житейские д етали д а ж е тогда, когда он сам
оказы вается грубо обойденным (долгож данны й «Колос»
п опадает в руки не ему, а Володьке Гудошникову, ловко
использовавш ему свой «моральный ка п и тал » ).
Тем поразительнее ф и нальн ая сцена, рисую щ ая П етра
В асильевича на поле, где он, сев за ш турвал своего с т а ­
ренького «эска» и позабыв о неотвратимости над ви гаю ­
щейся развязки , радостно вслуш ивается в неповторимые
звуки — звонкую дробь первых зерен нового у рож ая, му­
зыку, к которой истинному зем ледельцу не привыкнуть
никогда. Именно тут — вы сш ая точка разви тия и о б раза
героя, и конфликта произведения. И з вдохновенных уси ­
лий смертельно больного хлебороба, из его внезапно
окрепшей уверенности в том, что «он еще годится», что
«он ещ е в строю», что и «в этом году будут есть люди его.
хлеб, его пироги и пышки», рож д аю тся глубинные прин­
ципы нашей жизни. И наоборот, из шумного эф ф екта
Гудошникова, бросившего на соседнем участке свой «К о­
лос» на заполучение рекорда, из его всесокруш ающ его
напора, лишенного элементарны х духовных з а т р а т ,— од ­
ни лиш ь горькие гримасы.
Грустный аккорд венчает «Последнюю ж атву». О д н а­
ко он исполнен светлой веры в необходимость той об ­
щественно значимой нравственной идеи, которую всей
своей ж изнью у тв ерж д ает герой повести.
НА РАЗВОРОТЕ
ПОЛЯРНЫХ СИЛ
Герой и живое мышление

В гляд ы в аясь в индивидуально-творческие типы сво­


его времени, Белинский, к а к известно, вы делял л и т е р а ­
торов с талантом чисто художественным и литераторов,
гл ав н а я особенность которых — мысль. Тургенев относил­
ся к этому подразделению с пониманием, видел в нем
неформальную точку опоры. Существуют тал а н ты д в о ­
якого рода, подтверж дал он. И^уточнял: первые — тесно
связанны е с личностью писателя, его народно-историче­
ской мыслью, вторые — независимые, ка к бы отделенные
от них. В дальнейш ем Н. М ихайловский выдвинул тео­
рию о «разночинцах» и «каю щ ихся дворянах» и тем с а ­
мым ка к бы предвосхитил прообраз некоторых «моделей»
20-х годов. А Чехов, запечатлевш ий в Тригорине и Треп-
леве не только художников противоположного мироощ у­
щения, но и различны е психологические личности по
ск ладу ума, характеру, восприятию народной жизни, дал
долгодействующий «абрис» двух индивидуально-творче­
ских нач ал — пластично-образного, традиционного и ин­
теллектуального, н о в а т о р с к о г о 1.
В послеоктябрьский период, когда, трансформ ируясь и
видоизменяясь, н ар яд у с худож никами реалистической
школы утвердились литераторы , отвергавш ие «старые»
формы, вопрос о творческой направленности приобрел
еще более жесткий ракурс. «Вот у ж подлинно «пара чи­
стых» и «пара нечистых»,— с к а за л об альянсе Есенин —
Ивнев и М ариенгоф — Ш ершеневич критик В. Л ьвов-Р о-
гачевский. И пояснил: — А натолий Мариенгоф... ало-чер­
ный, ка к сгусток. Весенний Есенин всюду видит синий
свет... Н а ало-красном, ало-черном фоне кипит, беснует­
ся звериная злоба М ариенгофа, готового круш ить поле­
ном по черепу... Н епоколеби м ая синева Есенина светит

143
радостью и кротостью. К ак звон голубых крыльев, несет­
ся песня рож д аю щ ей ся ж и з н и » 2.
Тесно св язан н ая с наблюдением В. Л ь вов а-Р о гач ев -
ского мы сль А. Л е ж н е в а о том, что П астер н ак «корен­
ным образом» отличается от М аяковского, что «перед
нами не только две разн ы е индивидуальности, но два
различны х типа п о это в » 3, проницательно обозначила две
тенденции в формировании творческих индивидуально­
стей в последующие годы. Горький, с гордостью говорив­
ший о богатстве и разн ообрази и типов писателей, р а з ­
делил действующих литераторов на две категории — тех,
кто в ы р а ж а е т «цветение трудовой массы», и тех, кто с в я ­
зан с массой на уровне «поэтического реквизита», чисто
«писательских контактов».
Художники объективного мироощущения, или «изоби­
лую щие жизнью » (А. Ухтомский), и художники су б ъек­
тивного мироощущения, или «переполненные аб страктн о­
изобразительной экспрессией» (А. Бу ш м ин ), в д в и ж у ­
щейся панораме 60— 80-х годов составили социально-эти­
ческий и рационально-эстетический творческие типы, у
которых отношение к национальной истории, народному
творящ ем у самосознанию выступило существенным от­
личительным признаком, знаком нетождества, д а ж е по­
лярности.
«Эренбург представляет собой наилучший тип н аи ­
худшего р а з р я д а советских писателей»,— дошел до нас
голос Д . Г о р б о в а 4, встревоженного победоносным утвер ­
ж дением литераторов, целиком ориентированных на
«абстрактную рецептивную эстетику», овладение «евро­
пейским формирующим началом». Мы знаем, что это
была всего лиш ь реакция критика на приключенческо-
трю ковые вещи популярного прозаика, которая всего его
творчества не з а тр а г и в ал а . Однако нам известно т а к ж е
и то, что некоторое время спустя Д . Горбов неоднократ­
но в о зв р а щ ал с я к специфическому непониманию н ар о д ­
но-исторической идеи целым рядом художников слова,
которые самим характером р а зр а б а т ы в а е м ы х ими тем
обязаны были ее понимать и развивать.
С тародавнее горбовское недоумение по поводу того,
что в «большинстве литературны х становищ верх д ер ­
ж и т меж дународны й писатель, а критика его непосиль­
ные потуги передать нутро массы вы дает з а достижения»,
не утрати ло своей актуальности с течением времени. В
недавних «Воспоминаниях» Л. Гинзбург В. Л уговской
предстает неким романтиком-парнасцем, «поэтическая

144
греза» которого не сумела расправить кр ы л ья потому,
что была слишком тесно привязанной к «низовому» ж и з ­
непониманию. И совсем иным О. М андельш там , не при­
зн ававш ий «закоулков» бытия и мысливший м а с ш т а б а ­
ми единой, неурезанно-центробежной культуры. «М ан ­
дельш там слывет сум асш едш им,— читаем в записках
J1. Гинзбург, находившейся в свое время весьма близко к
эпицентру исключительно перспективной, по ее у б е ж д е ­
нию, «поэтической безоглядности»,— и действительно к а ­
жется сумасш едшим среди людей, привыкших скры вать
или п одтасовывать свои импульсы... Ему не совлад ать с
простейшими аксессуарами нашей цивилизации. Его во­
ротничок и галстук — сами по себе. Что касается штанов,
слишком коротких, из тонкой коричневой ткани в полос­
ку, то так и х штанов не бывает. Эту штуку ж ене выдали
на платье... Он распол агает обыденным языком, немно­
го богемным, немного вульгарным. Вроде того, к а к во
время чтения, огляды ваясь, спросил: «Не слишком быст­
ро я тараторю ?..» Он говорит словами своих стихов: кос­
ноязычно, грандиозно, бесстыдно. М ан д ельш там — это
зрелище, у тверж д аю щ ее оптимизм... М ан д ел ы п там о вское
юродство — ж е р т ва бытовым обликом. Это значит — ни
одна частица волевого н ап р яж ени я не истрачена вне
поэтической работы. Все ушло туда, и в быту остался
чудак с неурегулированными ж елан и я м и — «сум асш ед­
ший». Он д ел ает свое дело на ходу, равнодуш ный к со­
гл я д а та я м и открытый человеческой всеобщ ности...»5.
В весьма представительных литературно-критических
интерпретациях и нашей поры «мысль народная, мысль
историческая» т а к ж е вы является зачастую не столько как
ж и в а я сила, сколько ка к структурный компонент, об ло ­
мок чего-то необозримого — и оказы вается на поверку
продуктом критической изобретательности. «Я лю блю
его. З а почитание людей труда, за беспощадность к себе
и г л а в н о е —-за совестливость в работе и ж изни,— пишет
Э. Р адзин ский о В. Розове. И, охваты вая общим в зг л я ­
дом создания Розова — зам ечательны е характеры «про­
сто людей», следующим образом обосновывает достоин­
ства «признанного народом» д рам а турга: — К огда евро­
пейцы увидели индейцев, они поразились, почему те го­
лые. «Но ведь вы здесь тож е голые»,— те указал и на их
лица. «Но у нас здесь лицо!» — «А у нас. всюду лицо...»
Д л я меня писатель — это человек, у которого всюду
л и ц о !» 6
В. Р озов — писатель, у которого всюду лицо... Такого

14S
рода характери сти ка творческого обли ка литератора
броска — и зы бка, коварна. Если представить л и к д р а ­
матурга буквально, то в его открытости («всюду лицо»)
не столько восприимчивости, сколько неприкрытости. Он
чуток, д а ж е нервичен, однако ощ ущ ает себя не совсем в
своей тар е л к е и при реали заци и своих зам ы слов постоян­
но вынужден реагировать на то, что тревожит, бередит
его нагое тело... Это — не утрирование п остулата Э. Р ад -
зинского, а смысл, из него вытекающ ий. К тому ж е в
народном миропонимании лицо никогда не было «всю­
ду». И человек, который в ы ставлял срамное место, кото­
рый п р ев р ащ а л ся во «всюду лицо», р ассм а тр и в ал ся как
неблагочестивый, сбивающий народ с толку.
Народно-историческая идея не выпускается из виду
и современными л ит ерато рам и того особого типа, кото­
рые стали писателями, не реали зовав своих замыслов.
Речь идет о д ар ован иях незаурядных, но проявляю щ ихся
не столько в творчестве, сколько в разноаспектны х с у ж ­
дениях по поводу творчества. «У нас много спорили о
«популярности» и «народности», изни чтож ая первое по­
нятие и возвеличивая второе, а спорить не о чем...» —
разм ы ш л я ет в «Л итературной газете» известный п ар о ­
дист А. Иванов. И стремясь идентифицировать «популяр­
ность» и «народность», давно уже, по его мнению, пре­
в ративш иеся в единство на 16-й полосе Л Г и в телепере­
даче «Вокруг смеха», разъ ясн яет: «П опулярность про­
исходит от латинского слова, означаю щ его «народ». Т ак
что «популярность» и «народность» — одно и то ж е ...» 7
Активное использование народно-исторической мысли
самыми разны ми системами взглядов, подход к ней как
к культурологическому единству, в котором в принципе
могут творить, в ы р а ж а т ь себя все, настолько раздвинули
и д еф орм и ровали во второй половине 80-х смысловое
поле этого понятия, что оно утратило свою суверенную
определенность. Бы ть или не быть? — именно в такой
предельно острой постановке в наши дни встает вопрос
относительно сущ ествования самой народно-историче­
ской идеи. Будет ж ить и р азви ваться народно-историче­
с к а я мысль и д ал ьш е к а к одна из сущностных катего ­
рий, в которой заклю чен а сам а суть художественной
литературы , или выветрится, уйдет и ее место займут
«впечатления от текста», «художественная информация»,
«подмигивающий подтекст», «структура», «напев» — си­
туация на сегодняшний день не н адум ан н ая, требую щ ая
осмысления. Тем более что «внутренней территории» у

146
народно-исторической идеи и впрямь нет, вся она распо ­
л о ж ен а, к а к мы помним, не только в центре, а и на г р а ­
ницах, которые проходят повсюду.
В наш е время критически грубо было бы относить
«Слово о погибели земли русской» А. Р ем и зова к «сплош­
ному сомнамбулическому воплю». И в заклинании
М акси м и ли ан а Волошина: «С Россией кончено... Н а по-
следях ее мы прогалдели, проболтали, пролузгали, про­
пили, проплевали, зам ы зг а л и на грязны х площадях...»
современное сознание справедливо у л ав л и в ае т не одно
лиш ь поношение, а и боль, вызванную предчувствием не­
обратимы х утрат. Но опыт прожитых лет показал, что
в сладострастном в озгласе А. М ариенгофа: « Р а з в р а т н и ­
чаю с вдохновением...»8 многие ощутили не дух бесов­
ской вседозволенности, а жизнерадостны й энтузиазм,
откры ваю щ иеся перед нами, простыми смертными, в о з­
можности и — под их воздействием стали возводить свои
строения, вроде бы отвечаю щие зап росам миролюбивой
формулы «традиции и новаторства», но в то ж е время
безопорные, лиш енные необходимой плоти-земли-оде-
жонки,-
К. Ваншенкин, поделившись од наж д ы на страницах
«Советской России» своими воспоминаниями о М ар к е
Бернесе, зам етил не без удивления: Бернес к концу
ж изни обрел статус самого почитаемого в народе пев­
ца, а у него не было ни элементарного музы кального
о б разования, ни голоса, ни слуха, ни понимания н ародно­
песенной культуры. Вероятно, все дело в том « ж и зн ер а­
достном неподотчетном энтузиазме, в той магиче­
ской расположенности к лю дям, которые распирали душ у
ар ти ста и влекли его к новым высотам»,— предположил
К. В ан ш е н к и н 9.
Л и тератор с к азал : «жизнерадостный неподотчетный
энтузиазм » и не пояснил, что, собственно, имел он в в и ­
ду. Способность певца утв ер ж д ать жизнь, пребы вая в
состоянии повышенного внимания к человеку, или его
умение сам оутверж д аться, невзирая на обстоятельства?..
Пусть это не п окаж ется зап озд алой придиркой к слову.
Н е столь давно Э. Р язан ов, поэт, д р ам атург, сценарист и
режиссер, вновь вспомнил о жизнерадостном э н ту зи аз­
ме и расш и ф ро вал его так: «вы ж им ать максимум в о з­
можности из любой ситуации». «Прибыв во В Г И К ,—
поделился он собственной практикой,— стал я ф а к у л ь ­
теты перебирать: актерский не подходит — никогда не
играл; операторский — не фотограф ировал; худож ествен­

147
ный — рисовать не умею; сценарный — не пишу р а с с к а ­
зов, только стихи. О стал ся режиссерский — там вроде бы
ничего не нужно было уметь делать... Вот там-то я и
обосновался...»
Эту страничку из автобиографии, конечно, не сл ед у­
ет понимать буквально, так, будто Э. Р я з а н о в исповеду­
ется сегодня в собственной неполноценности. Коли в ы ­
б рал он режиссерский факультет и поступил, то способ­
ности у него, очевидно, были. Но было и другое — ж и зн е ­
радостный неподотчетный энтузиазм, или, к а к он еще
в ы р а ж ае тся, магическое жизнелю бие, позволившее ему
довольно успешно «протащ ить себя». То есть бы ла несо­
круш им ая ж а ж д а прийти к обозначенной цели и о в л а ­
деть ею, далее если «данное богом» пребы вало на м и н и ­
муме.
«Мне каж ется, по-настоящему одерж имы й человек не
боится играть ва-банк»,— ск а за л Э. Р я за н о в в беседе с
корреспондентом «Собеседника», п ерек ла д ы в ая на р а с ­
судок и неподотчетный энтузиазм ту часть груза, что
д о л ж н а л е ж а т ь на душе. И не без рисовки припомнил,
ка к после «К арн ав ал ьно й ночи» ему предлож или снять
кинокартину о сибирском народном хоре, а он категори ­
чески отверг предложение. «И — сумел н астоять на сво­
ем... Хотя д авление было очень высокое...» 10
О тбиться от ф и л ьм а о народном хоре, то есть от в о з­
можности прикоснуться к поэтическим первоисточникам
народной души, и гордиться этим — это же, если вду­
маться, ф акт необычный, имеющий отношение к лю дям
искусства не просто одержимы м, а и подчиненным сво­
им специфическим ориентирам. Вместо ленты о сибир­
ском хоре Э. Р язан о в, ка к мы знаем, заснял другие ки­
ноленты, претендовавш ие в большей степени на о то б р а­
жение общественно-духовной толщи и — оказавш и еся на
поверку «сверхнепритязательным верняком» с п есенка­
ми, заб авн ы м и недоразумениям и и переплясом. К ино­
фильмы «Г ар а ж » и «В окзал д л я двоих» критиком В. Кар-
диным были отнесены к «водевилям-междособойчикам»,
самодовольно и благодуш но высосанным из пальца, а
«Ж естокий романс» — извлечением из Островского, сверх
меры разб авлен н ы м цыганщиной, романсами на слова
М. Цветаевой, Б. Ахмадулиной, самого Э. Р я з а н о в а и
вольной экран и зац ией стихотворения Е. Евтушенко с из­
вестными строчками «Постель была расстелена, и ты бы ­
л а растеряна...» и .
Н а д о сказать, что, интерпретируя рязановскую тв о р ­

148
ческую избирательность, критика не с та л а зан и м аться ее
теоретическим обоснованием. Она вопрос поставила и н а­
че, а именно таким образом, когда менялась не оценка
работы того ж е Р я за н о в а , а отношение к ней. «Эльдару
Р я за н о в у многого не хватает,— писали «Известия», х а ­
рактери зуя его творческие поиски ка к ки н одрам атурга и
реж иссера.— Ему не хватает монументальности Эйзен­
штейна, трепетности Д овж ен ко, непоседливости Ч апли н а,
а т а к ж е той трогательной непринужденности в употреб­
лении итальянских шуток, которую никак не отнимешь
у М арч елло Мастрояни...» Рецензент «Известий» не пы­
та л с я усм атри вать достоинства там, где их нет. Н е сове­
товал зак р ы в ать г л аза на несуразности. Он прямо и чест­
но н азы вал белое — белым, а темное — темным. Он
осудил Р я за н о в а за то, что тот не прочь посветиться на
тел еэкране больше, чем надо, подвержен некоему ам ик о­
шонству: то и дело похлопывает по плечу светящихся с
ним, легким розыгрышем и самоиронией прикрывает соб­
ственную раздерганность, неприятно неопрятен... Н о
отд елы вая столь хлестко «вольного сына эфира», рец ен ­
зент переформулировал, точнее, сместил представления
о долж ном и недолжном. Д а , Р язан о в во многом не д о ­
тягивает. Только творит-то он не д ля всех. А д ля тех,
кто резонирует на его аритмию, д ля своих друзей. И
«потому друзья идут не па того Р язан о в а, которым ему
н ад ле ж и т быть, а на того, который есть» 12.
Сам Э. Р язан ов и душой и умом понимает это и удо­
стоверяет свою приверженность «своим» при каж дом
удобном случае. «А если я кому-то не помог, не сочинил
ни к а д р а и ни строчки, то обокрал сегодняшний итог и
сдел ал жизнь беднее и короче»,— сообщает он в одном из
«Писем другу», выступая душеприказчиком круга, тем пе­
раментным сторонником всех, кто за р я ж е н магическим
жизнелю бием и тянется к «вдохновенному своевольнича-
нию» во имя единой «сердечной всеобщности» 13.
«Если трубный глас прозвучит неуверенно, кто ж е
станет готовиться к битве?» — это изречение апостола
П а вл а, как-то_произнесенное Э. Р язан ов ы м с телеэкрана,
его «круг друзей» последовательно использует в качест­
ве «соединительного ф актора». Д етонируя громогласно,
не остерегаясь общественных пересудов, эти поборники
всеобщности настойчиво сопрягаю т «мы» и «весь белый
свет». К ак неподотчетно-жизнерадостные энтузиасты, они
поднаторели в нескончаемых экспериментах по п р е в р а ­
щению литературы , театра, ки н ем атограф а в некую еди­

149
ную коммунальную квартиру, где нар од ная мысль вы ­
н уж д ен а б р ататься с самочинной и увертливой п оддел­
кой. Им импонирует ощущение толкотни, многолюдства,
в которых особенно слышен «задаю щ ий тон», и в атм о ­
сфере «дезорганизованной организованности» они н а с а ж ­
даю т свой «мирообнимающий» порядок, подходящий для
всех. «Мы готовим номер при открытых дверях, когда
лю бой ж елаю щ и й м ож ет подсказать, подправить, а то и
возразить...» — д ел ятся своими творческими секретами
А. Ш ирвиндт и М. Д ер ж а ви н , зар яж ен н ы е, по словам
Э. Р язан о в а, особой дозой всеобщего «общественного
беспокойства». Зач ас ту ю никакой общезначимой мелодии
в так и х поп-изобретениях нет, а п рорывается лиш ь к л е­
кот, хриплый речитатив, п оддерж иваю щ ий общий ритм,
но и этого о казы в ается достаточно, чтобы действие,
апеллирую щ ее к идее унифицированной духовной к ул ь ­
туры, разворачивалось, з а д а в а л о необходимый тон.
Унификатйры-энтузиасты, растворяю щ ие народно­
историческую мысль в «безграничной широте», знают,
что без тревог-сомнений худож ника не бывает, и потому
много говорят о них. Но только говорят, ибо не мыслят
себя без успеха, бодрого, результативного продвижения.
И х девиз: сомневаться — и не глушить мотор, отзы ваться
на вопросы возбужденного л ю д а — и не допускать д л и ­
тельных остановок, тем более простоев... «Заслуги О к у д ­
ж а в ы перед временем многообразны, и если бы к поэзии
текущ их лет пред ъявляли сь ваковские диссертационные
требования, то он н ав ерн яка снискал бы себе докторскую
степень» и ,— патетически заверяет, например, один из
критиков. И представляет реестр его «деятельных» з а ­
слуг: О к у д ж а в а едва ли не первым нач ал п о-настоящ е­
му интенсивно ф ормировать в наш ем искусстве стиль
ретро; О к у д ж а в а не выпустил из рук пера, пока не дал
нам возможности к а к бы воспарить н ад житейскими
обидами и понять: «Сосуд д обра до дна не исчерпать...»;
О к у д ж а в а одарил нас верой в то, что, «когда бы не было
надеж ды , на черта белый свет?»; О к у д ж а в а открыл д ля
нас «неспешный пир души», в котором на равных у ч а с т­
вуют и наши современники, и вечные наш и спутники;
О к у д ж а в а расчетливо и благоговейно внедрился в т р а ­
дицию и сквозь груду наслоений помог нам пробиться к
конкретному смыслу явлений; О к у д ж а в а с са м о заб в ен ­
ной чуткостью раскупорил перед нами многочисленные
зам кн уты е мирки и н ал ад и л сообщение м еж д у ними...
Н е будем л о м ать голову н ад тем, достоин или недо­

150
стоин О к у д ж а в а за эти динамичные творческие усилия
докторской степени. Вполне возможно, что многие его
вещи, экстенсивно и произвольно толкую щ ие ближню ю и
д альню ю «отечественную античность», и тянут на эту
степень. Только в целом поэтическое слово Б. О к у д ж а ­
вы — не столько движение, сколько реф лекти вн ая ст а т и ­
ка, полупорывные постулаты, настойчиво варьируемы е на
протяжении всего творческого пути и превращ аю щ и еся
в «сгустки» в самы х р азны х ж ан рах . К ак неутомимый
певец красивы х жестов, экстатического почитания, ку л ь ­
тового священнодействия, Б. О к у д ж а в а, думается, столь­
ко ж е отвечает установкам нынешних энтузиастов-жиз-
нестроителей, сколько и не совпадает с системой их с у ж ­
дений...
Впрочем, д ля унификаторов народно-исторической
идеи так ие ножницы не помеха. Б ольш е всего озабочен­
ные утверждением своего интеллектуально-худож ествен­
ного уровня, не ведаю щего расходов на внутреннюю
работу, они легко перемещ аю тся от одной позиции к
другой и всячески маскирую т-перекраиваю т ошметки,
которыми щедро пользуются. В телесериале о жизни и
смерти Грибоедова, анонсированном в одном из выпусков
«Кинопанорамы», Н. М ихалков строит сю ж ет так, чтобы
была видимость импровизации, впечатление творческого
овладения поучительным д ля всех явлением. Зд есь и
полемика с некой сектой огнепоклонников, у т в е р ж д а в ­
шей, будто Грибоедов не был убит, а ушел в горы и
благополучно д ож и л там до 85 лет, и обыгры вание т е ­
зиса, якобы высказанного Грибоедовым: «Н адо брать
все лучшее, что создано в мире, а не самим изобретать
ветряную мельницу», и многое другое, воспроизведенное
с учетом логики общих представлений. О днако в целом
сериал — тот пресловутый «пустой чемодан», с которым
Н. М ихалков яростно ср а ж ае тся почти в к аж д ом своем
публичном выступлении. Главный герой Грибоедов —
упругий, моторный, зар я ж ен н ы й современным нутряным
ритмом — скорее фигура без примет, чем конкретно-исто­
рическая личность, человек-артист, мимикрирующий под
невыявленно содерж ательную самобытность.
С лова П. Вяземского: «Бог дворовых без сапог» в
какой-то мере о т р а ж а ю т внутреннее состояние ун иф и ка­
торов народной идеи. Д о б и в аяс ь очевидного класса, они
не забы ваю т, что под мастеровитостью, наработанны м и
приемами у них мож ет проступить вторичность, и, чтобы
избавиться от ее сиротской тени, обруш иваю тся на з а в е ­

151
домо второстепенное. «Очень надеюсь, что с э к ран а
уйдет наконец технологическая и нравственная безраз-
мерность...— сердито зам еч ает Н. М ихалков в статье
«Без скольж ения по поверхности» по поводу серого кино­
потока. И, озабоченный возможны ми последствиями от
тех теле- и кинопостановок, что бросают и на п родук­
цию других расхожий, подозрительный отсвет, д о б а в л я ­
е т : — Потому что они — никакие. К а к песня из « З н а т о ­
ков»: «Если кто-то кое-где у нас порой честно ж ить не
хочет...» 15
Р азум еется, нет смысла эти безадресны е выпады вос­
принимать всерьез. Р езкие и совершенно неопасные по
своему критическому заряду, они рассчитаны не на по­
каяние, а на пикировку и е щ е — на самоутверждение.
«Н икита М ихалков блестящ е исполнил роль Никиты
М ихалкова, встречаю щ егося со зрителям и в концертной
студии Останкино,— отметила «К ом сом ольская правда»
в отчете о вечере, где Н. М ихалков продемонстрировал
все доступные ему полемические приемы в разговоре о
состоянии современного и ск у с ств а.— М ихалков мож ет
нравиться, не нравиться, мож ет д а ж е р а з д р а ж а т ь тем,
что состояние игры д ля него нормальней, чем состояние
естественности, но в любом случае с ним интересно» 16.
Среди «своих», умеющих на г л а за х у публики сби-
вать-составлять сложную смесь исповедальности с л и ц е­
действом, все принимается: непринужденность, перехо­
д я щ а я в дурную раскованность, и откровенный п р ак ти ­
цизм, отвага, несущ ая в себе привкус скандальности, и
рас сл аб л ен н ая словоохотливость, заурядность и н азо й ­
л и в а я самообличительность. П р а вд а, до той поры, пока
ощутимо не затраги в ается сфера деяния своих же. « Н е ­
деля», с похвалой отозвавш аяся о Борисе Брунове, г л а в ­
ном реж иссере столичного теа т р а эстрады , способном
входить с массовым зрителем в высокий творческий ко н ­
т а к т и нести «правду времени, п равду народа», б у к в а л ь ­
но через полгода р а з д е л а л а его, к а к только он- нарушил
негласную заповедь и стал теснить собственных коллег -
сподвижников. «Р аскрепощ енность его на сцене,— г о в о ­
рилось в театр ал ьно м обозрении,— выходит за всякие
пределы, начиная от походки, которой он дви ж ется к
микрофону, и кончая небрежной манерой произносить
текст... А льберт А садуллин у ж е начинает петь, а Брунов
все еще стоит на сцене, причем впереди певца... Г ен н а­
дия Х азан ова зрители аплодисментами вы зы ваю т на по­

152
клон — на сцене непоколебимо стоит ведущий, принимая
аплодисменты на себя...»
Н а этом грехе гаерства зи ж дется и дальнейш ее в о з­
мущение обозревателя. Упомянув м еж д у прочим о том,
что « З а д о р н ая кадриль» по воле Брунова исполняется в
«деловом» костюме, а современный танец в костюме, сти ­
лизованном под русский народный, автор в финале вновь
в о звращ ается к «повадливым» вы л а зкам Брунова. В про­
грам м е «Самое главное» тот поделился заветной мечтой
о том, что будет р ад увидеть в будущем на карте М оск­
вы переулок своего имени. «А не велик ли триумф? —
зад ае т ся вопросом обозреватель. И д ел ает прогноз: —
Если в театре эстрады и д ал ьш е все будет строиться т а ­
ким образом, то не дойдет ли до того, что Берсеневскую
набереж ную , где располож ен театр, лю бители искусства
назовут тупиком Брунова?» 17
Ответим с уверенностью: не назовут. П ри всей за н о ­
зистости, кл ы ках и когтях у приверж енцев «всеобщно­
сти» чувство л октя — самое непререкаемое. Н ео дн ократ­
но проходясь по поводу кобзоновского неувядаемого
парика, «Л и тературн ая газета» в зя л а певца под н а д е ж ­
ную защ иту, ка к только любители эстрадной песни обви ­
нили его в газете «Советская культура» в душевной глу­
хоте, догматическом варьировании одних и тех ж е ч у ж ­
дых народному мировосприятию блоков.
«П роблемы нашего искусства настолько устойчивы,
что мне иногда каж ется, будто я всю ж и зн ь присутствую
на сплошном большом совещ ании,— успел полушутливо
зам етить по поводу разгоревш ейся перепалки J1. Утесов.
И помог н алади ть возникш ие м еж д у двум я уваж а ем ы м и
печатными органам и «запутавш иеся» отношения: — Это
не обычный исполнитель, а соавтор музыки и слов, под­
нимаю щийся в к аж д о й своей вещи до об щ езн ачи м о­
го...» 18
«Воспринимать насторож енно то, что разр ы вает
устойчивые представления, значит, по существу, испове­
довать застойные вкусовые нормы...» Такого рода с у ж д е ­
ния о путях претворения народно-исторической мысли в
искусстве 80-х годов мож но отнести к распространенным,
больше того, общепринятым. «Боюсь, мы не имели бы
сейчас такой любимой народной песни «День Победы»,
не прояви ее автор, Д а в и д Тухманов, большой настойчи­
вости...— пишет в статье «Не спешите вы ставлять р о гат­
ки» А. Ж у р б и н .— Ведь эту песню, когда она была напи­

153
сана, не приняли к исполнению, посчитали, что-де о
победе нельзя писать в ритме танго...» 19
Песня, к а к известно, пробилась к слуш ателям -зрите-
лям, и ее стали активно исполнять. Только вправе ли
мы говорить об авторской и исполнительской удаче? В
послевоенное десятилетие «День Победы», выполненный
в ритме танго, был бы воспринят к а к кощунственный:
слишком близки и горьки были потери. Сегодня этот
вари ан т «Утомленного солнца» устраняет нравственные
запреты, в ы ж им ает слезы у тех, кого не поглотило
страш ное небытие. С лушатели, особенно старш ее поко­
ление, стараю тся не зам еч ать всей неприхотливости а в ­
торского и исполнительского п асс аж а , неуместности м а ­
жорно-чувственного тангового ритма и сопринимают-со-
п ереж иваю т затронутое, святое д ля сердца каждого. Н о
стоит освободить предмет от обрам лен и я — и о тк р ы в ает­
ся зам кнутое пространство, в котором народной думе-
кручине тесно, тягостно. Трагическое от соприкосновения
с фарсово-томительным ка к бы пузырится, пробивается
н ар у ж у и сникает, сходит на нет.
«Чего вы поете оркестру? Здесь нет ни одного п р ав о ­
с л ав н о го !» — возмутился од наж д ы знаменитый дириж ер
Н. С. Голованов, о б р а щ а я с ь к стрельцам, которые пели
в «Хованщине», оставив народ, «людей православных», за
спинами.
Этот вопрос: «Чего вы поете оркестру?» уместно з а ­
д а т ь и сотворителям -распространителям натуж ны х поде­
лок, об ъявл яем ы х чисто народными и лиш ь какое-то вре­
мя «висящих на слуху». В статье с красноречивым з а ­
главием «Н а р о д н ая песня окрыляет...» «К омсом ольская
п р ав да» устами одного из литераторов р ассказы в ает о
Ж а н н е Бичевской, которая в середине 80-х годов сумела
не просто реставрировать старинную русскую песню, а
и существенно обогатить ее. Каким образом? П р и д ал а
ей окраску «Матушки», исполнявшейся в 60— 70-е годы
Б. О кудж авой, а т а к ж е насы тила напевами т а к н а з ы в а е ­
мого городского жестокого романса, песен в стиле к а н ­
три-рок, фолк-рок, протеста-плаката...
С ам а Ж- Би чевская говорит о себе: «Я капелла...» И
встав на краю сцены, словно у обочины, с максимальной
проникновенностью поет-причитает-приговаривает и в
самом деле довольно искусно имитируя капеллу. Ярилы,
Перуны, добры молодцы, красны девицы, ж ем чуга-сам о­
к а т ы — словом, все, начиная от полуразухабистого п л я ­
сового притоптывания и кончая голосистыми причита­

154
ниями, исполнительницей перенято и освоено у т ак
назы ваемой открытой местечковой сцены, где в свое в р е ­
мя весьма лихо о т ж а р и в ал и «кэк-уок» и «барыню» р я ­
женые Акульки и Федотки. О днако на практике это
интерпретаторство — явление скорее настораж иваю щ ее,
чем приемлемое, ибо содерж ит в себе явный привкус
псевдоэкзотики и за с т а в л я е т нас вспоминать не перво­
родное, а прикидывающееся.
Конечно, исполнительница п рилож и ла немало сил к
тому, чтобы н ародная песня с бурлацкой тропы, с д е р е ­
венского больш ака зав ер н у л а на современную эстраду.
Но, о р ан ж и р ов ан н а я здесь чрезмерной ритмичностью,
фонетическими и этнографическими уси ли телям и -краси ­
телями, она, эта народ ная песня, неприметно утрати ла
свою первозданность, о брела сугубо эстрадную у п аков ­
ку. И д а ж е там, где Ж . Би чевская стремится быть пре­
дельно близкой народному песенному н ачалу, она «ни
там, ни тут», потому что в ее салонно-гурманском лубке
меш анина стихоладных наголосков и эпигонские перепе­
вы фольклорны х мотивов. И правомерно, что под з а н а ­
вес Ж . Би чевская исполняет, к а к правило, собственные
сочинения, выполненные на слова И. К аш еж евой, Ю. М о ­
риц, где никакого народного чувства, а лиш ь «скрипич­
ная мольба ры дает сладкозвучно». С ообщ ая этим сочи­
нениям черты функционального подобия, сходства с
народной песней, исполнительница у б еж ден а: русская
народная песня — неисчерпаемый кладезь, а посему
«бери, н асл аж д а й с я, пробуй, ибо все, что опирается на
народно-историческую основу, вечно, и н и к ак а я т р ан с­
формация не испортит, не убьет этот источник...»20.

Увы, и испортит, и убьет. Т. С. М альцев, побывав на


п арад е звезд современной советской песни, не случайно
з а д а л вопрос: «Не зам ен яем ли мы соловья вороной,
причем м еханической?»21 По наблю дениям народного
академ и ка, наш а м о лодая поросль, с млады х лет втянутая
в громкоговорительное буйство дискотек и р ок-ан сам б ­
лей, претендующих чуть ли не на инопланетное проис­
хождение, познаю щ ая классику по теле- и киноверсиям,
держ и т курс на человека пенью арно-будуарных правил,
того, что находится «внизу» и томится в духовном
узилище. Н е вывести ее из состояния этой расхристан ­

155
ной оторопи, не возвратить к духовной са м о о р ган и за­
ц и и —-значит оставить пласты земли в том потревож ен­
ном виде, когда пыльные бури все разм етут и развеют...
Несомненно, почва, на которой коренится народно­
историческое бытие, еще не везде у тр ати л а инстинкт
самоохранения и в большинстве случаев защ и щ аетс я —
уплотняется, у тяж ел яется, напрягается, ка к только с т а л ­
кивается с попытками художественного или ан али ти че­
ского познания. И эта ее способность к сам оограж ден и ю
д ля чутких художников слова — п о казател ь той духов­
ной стабильности, с которой нельзя высокомерничать или
не считаться. А. Твардовский неоднократно рас ск а зы в ал
о том, как, н аграж денн ы й за произведения о крестьян ­
ской жизни орденом и прославленный в газе тах (поэту
не было тогда еще три дц ати ), он приехал в родное село.
М уж ики набились в избу, не пренебрегли выставленным
им угощением и стали говорить, одобрительно крутя бо­
родами: «Ну, зем ляк, высоко ты пролез».— « Д а не про­
л еза л я»,— пы тался объясниться Александр Трифонович.
Его выслуш ивали веж ливо и недоверчиво, закусы вали
уваж и тельн о и снова: «Д а, земляк, высоко про лез...»22
Вспоминая об этом, Твардовский см еялся от души: ему
нравилось народное здравомыслие, не лишенное извеч­
ной предубежденности и одновременно исполненное под­
линно демократического отношения к «продвижению».
«Прохиндея, не понимающего мудрой непосредственности
народной среды, нельзя назы вать тал антл и вы м » ,—г о в о ­
рил он, по-крестьянски осм ысливая литусилия, обеспечи­
ваю щ ие иллюзию восхождения.
С такой ж е настороженностью относились к слову о
себе и шукшинские земляки. «Ну, расскаж и , Василий, ка к
это ты из лап тя в сапог превратился?» — спраш ивали его
односельчане, когда писатель п р и е зж ал в Сростки. У не­
го уж е В Г И К и Л и тературн ы й институт были позади,
дипломная работа «Вас вы зы вает Л еб яж и й » п о казана
сростинцам, фильм «Ж ивет такой парень» наград у в
Венеции получил, сборник рассказов «Сельские ж и тели »
на родине не только прочитан, но и обсужден, а зем ляки
оставались сдерж анны ми и воспринимали его негромко,
по-свойски... В. Ш укшина это не р а зд р а ж а л о . «Мне при­
ходится выступать перед весьма большими аудиториями,
но волнуюсь там меньше...— с к азал он в одну из «дом аш ­
них» встреч.— И все потому, что здесь, дома, чувствую
себя в долгу перед вами: я т а к м а л о еще с д е л а л ...» 23 И
только когда В. Ш укш ина не стало, зем ляков « ш а р а х ­

156
нуло» в другую сторону. Катунь, речка Федулка, з а в е т ­
ные Камушки, гора Пикет, О страя Грива ож или в с о зн а­
нии родных и знакомых, переросли в уваж и тельн ое —
наш Василий Шукшин...
В озникает невольное: т а к кто ж е он, этот вечно со ­
мневающийся, непритязательно-притязательны й ч и та­
тель-зритель-слуш атель? Очевидно, все мы, когда берем
в руки книгу, ж у р н ал или приникаем к экран у телеви­
зора, радиоприемнику. Ч и татель-зритель-слуш атель —
недотепа, «задумчивый» простак? Д а, если считать т а ­
ковым случайно повстречавшегося тому ж е В. Ш укшину
ш офера М иш ку Л ескова. Он говорит, что на ум в зб р е­
дет, читает, смотрит всё п одряд и на уточнение: « З а что
сидел?» без заметной паузы отвечает: «Улицу не т.ам
перешел. Н адо было на зеленый, а я на красный. И
хоп — п ятн адцать лет». Ч и татель-зритель-слуш атель все­
гда прав? Всегда, далее когда ош ибается или по каким-
либо причинам меняет свое мнение на противополож ­
ное.
В воспоминаниях о В. Л еб ед еве-К ум аче можно н ай ­
ти выразительное подтверж дение этой читательской п р а ­
воты, при всей своей драматичности наклоненной к
истинности. По свидетельству мемуаристов, в самый
страш ный д ля себя день, 16 октябр я 1941 года, поэт «не
в ы д ер ж ал » и вместе с многотысячной толпой ока зал ся
на К азан ском вокзале. В начале попытался пробиться в
бли ж айш ий эшелон, о тправлявш ийся на Восток,— не
получилось. Потом во второй — р езультат был тот же.
Н а подступах к третьему решил «воспользоваться д оку­
ментами», но потерял в сумятице жену и детей и вдо­
бавок н ар в ал ся на тяж ел ы й удар какого-то «снорови­
стого». Очнулся не скоро, когда ж е пришел в себя, уви­
дел: л еж и т в постели, кругом люди т ож е в постелях —
похол<е на больницу. Д а он и в самом деле нашел при­
станищ е в больнице, только не в московской, а в к а з а н ­
ской, к тому ж е — в психиатрической.
«Я поэт... Я депутат Верховного Совета... Я Лебедев-
Кумач...» — предпринял Кумач энергичную попытку
вы рваться из заточения. О днако психиатры и «ухом не
повели». Безо всяких усилий они в ы д ер ж ал и напор д о­
кучливого поэта-депутата и на все его: «Вот мое удосто­
верение... Мне надо связаться... Вы ещ е пожалеете...»
отвечали «успокоительными». А освободили экспрессив­
ного пациента лиш ь тогда, когда в больницу прибыл
уведомленный кем-то В. Ставский и завери л персонал

157
в том, что все у ж е знали: находящ ийся здесь Л ебедев-
Кумач — это действительно Л ебедев-К ум ач, то есть тот
самый, всем известный поэт, чьи стихи-песни распеваю т
миллионы.
«П редставляете, в эти дни я столкнулся с таким...—
с сочувствием приводит мемуарист исповедь поэта, р а з о ­
чаровавш егося в «отдельных п редстави телях нашего н а ­
селения».— П овы лезали из щелей какие-то людишки...
У знали меня, а стали почему-то третировать... Я и не
подозревал, что подобное мож ет случиться...»24
Горькое и несправедливое превращение? Нет, с п р а ­
ведливое. Д у х времени, склады ваю щ и й ся из ж ивого сре­
доточия великого множества сам ы х разн ообразн ы х
устремлений, в которых пульсирует, по которым перед ает­
ся внутренняя ж и зн ь человека, властно корректирует инте­
ресы общественные, а вместе с ними и художественные.
С уж дения самы х разны х м асш табов и мер образую т
понятие общественного художественного вкуса, потому
что п р и н ад л еж а т живой действительности, и литератор
не может, не имеет п рав а их игнорировать. «П еренесем­
ся,— р азм ы ш л я л в этой связи Достоевский,— в день
лисабонского землетрясения. П оловина ж ителей Л и с а б о ­
на погибли; всякий из оставш ихся в ж ивы х что-нибудь
потерял — или имение, или семью... В Л исабоне ж ивет
в это время какой-нибудь известный поэт. Н а другой день
утром выходит номер лисабонского «Меркурия»... И
вдруг — на самом видном месте листа бросается в г л аза
что-нибудь вроде следующего: «Шепот, робкое дыханье,
трели соловья. Серебро и колы ханье сонного ручья...» Н е
знаю наверно, к а к приняли бы свой «Меркурий» лиса-
бонцы, но мне к аж ется, что они тут же, всенародно, на
площ ади казнили бы своего поэта, и вовсе не за то, что
он написал стихотворение без глагол а, а потому что...
п о каза л ся слишком оскорбительным и небратским п о­
ступок поэта, воспеваю щего такие заб ав н ы е вещи в т а ­
кую минуту их жизни...»
«Утро красит нежным светом...» и «Шепот, робкое
дыханье...» — не тождественны, и все ж е в м а ж оре Лебе-
д ев а-К у м ача в грозные дни сорок первого проступила та
ж е стихия небратской отвлеченности, что и в «Шепоте...»,
будь он напечатан на другой день после землетрясения.
Конспектируя книгу Л. Ф ейербаха о философии Л ей б н и ­
ца, В. И. Ленин выделил такое место: «Всякое челове­
ческое общение основывается на предпосылке одинако­
вости ощущ ения у людей». Д л я худож ника это о щ у щ е­

158
ние одинаковости — закон. Художник только тогда и
проявляется ка к художник, если он исходит из предпо­
сылки одинаковости. В противном случае ему угрож ает
самоизоляция, неподконтрольное общественное н еб р еж е­
ние. В зам етк а х об А. Твардовском В. Л ак ш и н скрупу­
лезно показы вает, к а к обостренно у л а в л и в а л лю бые
изменения в общественном восприятии Александр Т р и ­
фонович и стремился смести лю бые преграды, если они
возникали м еж д у ним и читателем. Никто никогда не
слы ш ал, чтобы Твардовский использовал свое имя или
п редставлялся: «С вами говорит поэт-орденоносец Т в а р ­
довский». Н аоборот, вспоминал со смехом, ка к в ар м ей ­
ской газете маш инистка, перепечатав од н аж д ы его сти­
хи, подписала внизу по своей инициативе: «А. Т в ар д о в ­
ский, поэт». А после того к а к он вычеркнул слово «поэт»,
возмутилась: «Так всякий мож ет стихи нап исать...»25
Это была не просто скромность Твардовского, осно­
в ан ная на его требовательной самооценке, а и уваж ени е
им читательской аудитории, безошибочное различение у
нее одинаковых черт, неприятие литераторов «по п оло­
жению». З в ан н я и титулы в литературе допустимы, счи­
тал он, лиш ь в том случае, если с л у ж а т общим устрем ­
лениям. А если имитируют их или основываются на
конъюнктурных, тактических расчетах, о н и —-величины
мнимые, требующ ие публичного опознания — р асш и ф ­
ровки...
С амым переоцененным писателем последнего д есяти ­
летия н азв ал и выступавш ие на Восьмом съезде совет­
ских писателей Сергея М ихалкова. Ш ироко известный
литератор ни одному из ораторов не возразил и н есо ­
гласия не в ы к азал , а — призвал всех собравш ихся не
третировать задним числом произведения, «пусть и име­
ющие свои художественные недостатки, однако пользую-,
щиеся общественным признанием...». «Это неинтеллигент­
но и н еб ла го род н о» 26,— многозначно зам етил он.
В зята я сам а по себе в ы к ла д к а-те за С. М и халкова в ы ­
гл яд ел а неоспоримой. Тем не менее в ней, ка к и во в с я ­
кой самозащ ите, имелось уязвимое место, которым оп­
поненты не преминули воспользоваться. « К а к а я ж е это
интеллигентность, когда помощник и здает ком плимен­
тарную монографию о своем начальнике, в данном сл у­
чае о вас, С. В. М и х а л к о в ? !» 27 — прозвучало с высокой
трибуны отнюдь не риторическое возражение. И попало
в цель, в самое, что н азы вается, яблочко.
П оэт и драм атург, прозаик и публицист, неизменный

159
председатель правления Союза писателей Р С Ф С Р , г л а в ­
ный редактор Всесоюзного сатирического ки н ож урн ала
«Фитиль», председатель советов по детской и юношеской
литературе, по юмору и сатире, Герой Социалистического
Труда, л ау р еа т Ленинской и Государственных премий,
заслуж енны й деятел ь искусств Р С Ф С Р , ак ад ем и к А П Н
С С С Р , кавалер пяти орденов Л енина, ордена О к тя б р ь ­
ской Революции, орденов К расного Знамени, Красной
Звезды , Трудового Красного Знамени, Д р у ж б ы народов,
об л а д а тел ь многих медалей, дипломов, высоких з а р у ­
бежных н аград и звания «Почетный граж дани н города
П ятигорска» — именно таков С. М ихалков, и все в его
литературно-общественной деятельности в свете нелице­
приятного восклицания-упрека имеет типологическое
значение. К огда во время одной из встреч с читателями
в Колонном з а л е С. М ихалкову зад ал и вопрос: не м е ш а ­
ет ли столь непомерная загруж енность общественными
д ел ам и писательской работе, он ответил: «Мешает». Но
тут ж е сделал принципиальную оговорку: «Только в том
смысле, что писать приходится уры вкам и — за счет сна,
отдыха, отпусков... А вот если бы меня лишить всех тех
нагрузок, которые пож ираю т мое время, я — это я знаю
точно — писать бы просто не смог...»
И так, нагрузки, всевозмож ны е форумы, п редстави­
тельские миссии и т. п.— не просто важны й, а и ведущий,
основополагаю щ ий творческий стимул... Авторы творче­
ских портретов С. М и халкова эти слова «живого к л а с ­
сика» (А. Алексин) истолковали однозначно и сделали
такое заключение: м ихалковские поэмы, стихи, басни,
пьесы, сценарии фильмов общ езначимы и общенародны
потому, что созданы на стрежне жизни. П одчеркивая
особую полнокровность произведений С. М ихалкова,
большинство его биографов поступили т а к же, ка к по­
ступал он сам, когда в литературно-критических з а м е т ­
ках и выступлениях ссы лался на авторитеты. «В ми­
халковской духовной озабоченности С. М а р ш а к р а з г л я ­
дел достойного п родол ж ател я крыловской традиции...»;
«Л. Кассиль выделил у М и халкова искусное владениг
смеховыми ж а н р а м и , что предопределило народный х а ­
рактер его поэзии»; «По заклю чению К. Чуковского,
С. М ихалков вернул нашей поэзии ясность и всеобщую
подлинно народную простоту...». Такое можно без труда
найти у И. М отяш ова, Б. Г алан ова, А. Алексина и мно­
гих других. Общие, д а ж е проходные слова, конечно, но
с другой стороны, с поверхностностью такого рода весь­
160
ма затруднительно не считаться: ведь судят-рядят-то л ю ­
ди авторитетные, взираю щ ие на «должность-положение»
вроде бы без робости и заискивания...
Вообще, споров вокруг произведений С. М ихалкова
фактически никогда не было. А. Фадеев, на первых по­
рах не сумевший отобрать д ля «Красной нови» ни еди­
ной строчки из молодого М ихалкова, некоторое время
спустя нашел его опыты «небесполезными» и заметил,
что примечателен этот литератор преж де всего тем, что
«воспитан Советской страной и Советской властью...».
А. Ф адеев ни тогда, ни после не переменил своего отно­
шения к С. М ихалкову, он переменил, если можно в ы ­
разиться, самого С. М ихалкова, «высмотрев» в нем не
обычного последователя М а р ш а к а и Чуковского, а «уче­
ника достаточно упорного и наделенного к тому ж е ост­
рым политическим чутьем...»28. В процессе дальнейш их
критических истолкований С. М ихалков, страдаю щ ий
«упрощенностью, стилистической неразборчивостью и
всеядностью» (А. Ф ад ее в), обрел «целостность», свойст­
венную творческому человеку, способному «восприни­
мать общественное ка к свое личное», и поднялся «вро­
вень с эпохой» (Б. Б р ай н и н а). «Удивительно не то, что
наш зам ечательны й поэт щедро опирается на опыт м а ­
стеров, а то, что их приемы он искусно использует д ля
в ы р аж ен и я наших общих гр аж д а н с ки х мыслей и
чувств»,— поды тож ила В. Смирноза, сведя в нечто одно­
родное разноплановы е поощрительные вы сказы ван ия о
Михалкове. А Анатолий Алексин еще четче конкретизи­
ровал: «Народность его стиха... стала знаком подлинной
современной дем ократичности...»29
П ерелисты вая страницы периодики, мы находим, о д ­
нако, в адрес С. М и халкова не только похвалу. В отли­
чие от литераторов-профессионалов многочисленные чи­
татели р ас суж д ал и иначе, отдавали себе отчет в том, к а ­
кие наступательно-боевые создания поэта можно счи­
тать «спутниками советских людей», а какие — нет.
«С. М ихалкову часто не хватает творческой выдумки, и
он ка к бы топчется на месте, перепевает самого себя»,—
отмечал читатель, принявший участие в обсуждении его
произведений, выдвинутых на соискание Государствен­
ной премии. « Б о л ь ш ая оперативность — качество хоро­
шее,— говорилось по поводу стихотворных михалковских
текстов другим аналитически настроенным автором,—
только быстрота реакции не мож ет служить оп рав дан и ­
ем художественной слабости». О бозревая басенную про­
6 В. Каиашкин 161
дукц ию С. М ихалкова, группа читателей в статье «Басни
и побасенки» писала еще определеннее: «В отношении
такого рода м елкотравчатых сочинений следует употре­
бить не слово «басня», а другое — «побасенка», что обы ч­
но означает скоморошью небылицу в лицах, пустое, не
зас л у ж и в а ю щ ее внимания произведение». «О бщ ая т р а ­
фаретность мышления», «затейливость, зад ы х аю щ а яся
под покровом поверхности», «худосочность»30 — так еще
х ар а ктери зо в ал и творческие поиски С. М ихалкова не
признаю щ ие «элементарного» просветительства читатели,
и трудно, пожалуй, было отмахнуться от этих неканони-
зированны х оценок официальной критике.
И критика 80-х не отмахнулась. Она, ка к принято
говорить, все высказанны е зам еч ан и я учла, только вот
позицию — не изменила. «С. М и хал ко ва часто упрекаю т
з а так назы ваемую расхожесть. Но это лиш ь щедрость
общественного тал а н та , сам овы р аж ен и е неукротимого и
широкого тем перамента»,— читаем в одном из его ж и з ­
неописаний последней поры. В этом изобретательно
окольном отзыве не просто приятие всего, что сделано
С. М ихалковым, а и стремление взглянуть на сотворен­
ное его глазам и, полное и согласное растворение крити­
ческой мысли в объекте. Охранительно-утвердительная
роль подобных истолкований яв н ая и безусловная. Т о л ь ­
ко многое ли д ает она? Видимого пути к истине не дает.
Подлинного места лит ератора в литературном процес­
с е — тоже. О бретается вроде бы репутация, прививаемая
через однозначную трансф орм ацию литературны х я в л е ­
ний, но и она некрепка, рассчитана лишь на какое-то
время.
Не успели отгреметь зазд р ав н ы е речи, связанны е с
70-летием писателя, к а к общественный зд равы й смысл
принялся за свое. «Бесспорно, С. М ихалков работает
ж а д н о и много, однако в этом многотрудии немало и
издержек: рифмованного многословия, огорчительных
банальностей слова и мысли, самоповторов...» Эти и з ­
д ер ж к и можно было бы не зам ечать, если бы «за ф игу­
рой столь популярного литератора не скры вались истоки
такого странного явления, ка к произвольное укрупнение
литературны х судеб...»31.
Это высказы вание п р и н ад л еж а л о у ж е не читателю, а
писателю В. Ш угаеву и яв л ял о собой взгляд, имеющий
несколько больший вес, нежели те, что обнароды вались
походя, в качестве читательского резонанса. Д ругие с у ж ­
дения о С. М ихалкове во второй половине 80-х о казал и сь
162
единодушно сдвинутыми ещ е резче в критическую сто­
рону: прославленного л итератор а не просто подвергали
анализу, а и выш учивали к а к рядового, равного. Свое­
образны м символом критического рассмотрения явилось
безыскусное недоумение поэтессы Е. Ш евелевой, адресо­
ванное С. М ихалкову к а к долж ностному лицу. Ее вопрос:
«Ну зачем вам, получившему высокие награды чуть ли
не за к а ж д у ю строчку... зачем вам по обязанности з а ­
ниматься чьей-либо литературной судьбой?..»32 п о каза л ,
что не теперь, а значительно раньше в истолковании ми­
халковских «подъемов и спадов» был допущен перекос,
в результате которого о к а за л а с ь пострадавш ей са м а идея
литературного развития, в ы р астаю щ ая на высокой пр ед ­
посылке одинаковости.
«Д я д я Степа», это вершинное достижение С. М и х ал ­
кова, у М а р ш а к а еще перед войной вы звал о двоякое
чувство. Вещ ица неплохая, нашел он, только «длинному
смешному великану необходимо подрасти духовно». В
процессе переизданий никаких изменений с духовным
обеспечением героя автор не произвел, тем не менее в
статье А. Алексина мы сегодня читаем: «Стоит п роиз­
нести фам илию М ихалкова, к а к слышишь в ответ: «О,
дяд я Степа!..» Д я д ю Степу знаю т все. Он, мне каж ется,
заслоняет своим могучим телослож ением другие х а р а к ­
теры, созданные писателем...»
«Если герой, которому предстояло подрасти духовно,
нынче заслоняет других героев, то что мож но с к азат ь о
них?» — вроде бы н ап раш и вается вопрос. Но ставить его
нет резона. В случае с «Д ядей Степой», олицетворяю щим
творческие обретения С. М ихалкова, перед нами в ы р а­
зительный пример аберрации, то есть того превращ ения,
когда толкование о казал ось шире и рельефнее самого
предмета — произведения и д а ж е всего творчества...
П одмена народно-исторической мысли такими поня­
тиями, ка к «общественное служение», «пафос
современного жизнеустройства», «неподотчетная сам оот­
верженность», «нацеленность созидательного тем перам ен ­
та» и т. п., оборачивается утратой духовности. С оверш а­
ется превращ ение «гула», «многоголосия» подлинной
жизни в «строфы», «главы», «текстуру», «актуальную
тематику», которые, ка к ни старайся, крайне трудно
длительное время вы д ав ать за целостное. «Мастер д о ­
кументально-политического портрета», «бескомпромис­
сный соучастник всего сущего», «один из самых ярких
выразителей общенародной судьбы», «писатель, чье н а­

6 163
родоведение об л а д а ет самы м точным провидением», «ху-
дожник-гуманнст, выявляю щ ий реальны е побудительно­
исторические силы» — так обычно х ар а ктер и зо в ал и и
А. Ч аковского в статьях, рассм атриваю щ их «Блокаду»,
«Победу», «Неоконченный портрет», и ничто, казалось,
не могло выступить помехой на пути этих привычных
оценок. О днако время перестройки, поиски нового типа
мы ш ления н аруш или установивш ееся единомыслие.
В след за словом С. М и халкова уточнению подверглось и
слово А. Чаковского, в котором были обнаруж ены и
«унылость слога», и «плоская невыразительность», и
«бесцветность при обрисовке действующих лиц», и « газет­
ная сухость», и « г р аж д а н с к ая благостность», то есть то,
что д ел ает народно-историческую идею бестелесной,
невещ ествен ной 33. « Н аро дн ая мысль, восстанавли ваю ­
щ а я генетические линии, тянущиеся от человека прошлого
к человеку современному, у А. Ч аковского преры вис­
т а ...» — не без сож ал ен ия отметил один из рецензентов-
доброхотов. И пояснил: стихия народного бытования не
предусматривает, чтобы «ружье, висящее на стене», о б я ­
зательно стреляло — в народной жизни не все происхо­
д и т ка к по писаному,— а у А. Ч аковского в его о б ш и р ­
ной информативно-событийной п ан орам е все р азв о р ач и ­
вается по плану, «по писаному»...34
Говоря о многомерности и сложной простоте н а р о д ­
но-исторической идеи, следует не упускать из виду, что
общ ее в ней непременно выступает в форме п одви ж н о­
конкретного, а постоянно изменяю щ ееся конкретное не­
сет в себе общий смысл. Народно-историческая мысль
в полновесном художественном произведении больше с а ­
мого произведения, ибо в своем развернутом виде вы пи­
рает из рамок, формируется над ними, подтверж дает
слова о том, что само постижение такой идеи есть у ж е
творчество. В многообразной отечественной худож ествен­
ной практике только то, что стремилось к рассмотрению
«протяженного» человека, а именно такого, в котором
находили активное претворение историческая психоло­
гия и исторический быт, оказы валось действенным, п ри ­
в я за н н ы й к сегодняш нему дню. И напротив, все, что
было лишено исторических реалий — ж ивы х пред ставл е­
ний, корм, эмоций,— все это ка к бы поселялось в самом
себе, гнездилось в изоляции, не находило достаточных
сил, чтобы излучать животворные импульсы п озн авател ь­
ной многозначности...
М олодой В. К аверин воспринимал русский историче­
164
ский опыт и русского исторического человека с пред-
убеждением, и это неприятие распространялось на многое
в народном национальном бытии, в том числе и на рус­
скую литературу. «Из всех русских писателей больше
всего лю блю Гоф мана и Стивенсона»,— эпатирую щ е
з а я в л я л он на страни ц ах журнальной анкеты «Серапио-
новы братья о себе» в 1922 году. Гоголь, Достоевский,
Л есков с их пристальным вглядыванием в душу русско­
го исторического человека вызы вали у В. К аверина откро­
венное раздраж ен ие, и если он п релом лял на страницах
своих «Большой игры», «Конца хазы», «Столярова» неко­
торые создания классиков, то непременно п рип равлял их
колкими выпадам и в адрес внутреннего д р ам а ти зм а, пси­
хологической усложненности. П р а в д а, были среди рус­
ских литераторов и исключения, это — Одоевский, Вельт-
ман, М арлинский. К ним В. К аверин благоволил и за
вычетом немногого — позитивного отношения русских
романтиков к русской исторической жизни — черпал у
них многое: рельефную и разветвленную фабульность,
гротескность характеро в и ситуаций, скептическую иро­
нию... Несомненным следствием этого пиетета о к а зал и сь
его «Голубое солнце», «Д руг микадо», «Черновик чело­
века», «Художник неизвестен», а в дальнейш ем — при­
метный след, оставленный русскими романтиками в з р е ­
лом творчестве.
Если принимать во внимание отзывы д о бр ож ел ател ей
п друзей, то В. К аверину всегда сопутствовало везение.
О нем тепло говорили Л уначарский, Гроссман-Рощ ин,
П. Коган. В начале 30-х годов Б. И вантер посвятил
творчеству В. К авери на большой очерк, во второй поло­
вине 40-х С. Абрамович назвал его лю бимейш им писа­
телем советской молодежи. В 50—60-е годы со статьями,
высоко оценивающими интеллектуально-моральны й мир
прозы В. Каверина, сод ерж ащ ей ясные перспективы г р я ­
дущего, выступили Г. Гор, А. Елкин, Г. Мунблит. В 70-е
В. Г алантер отнес В. К авери на к самым значительным
художникам-гуманистам, утверж даю щ им принципы все­
общего добра, а Г. Б е л а я в начале 80-х зач и слила его в
почтенный ряд тех литераторов-униЕерсалов, что со став­
ляю т неотъемлемую часть русской к у л ь т у р ы 35.
Современному читателю непросто понять эти Еосторги.
Невероятны е совпадения, ж естко проводимые лейтмоти­
вы, непомерно сгущенные краски, иными словами, то,
что почитателями каверинского письма вы дается в качест­
ве достижений, на самом деле являет собой литератур-

165
яость, разновидность беллетристического ш аблона. Б о р ь ­
б а прекраснодуш ных и- благородно-охораш иваю щ ихся
героев с их опасными и изворотливыми противниками во
всех произведениях В. К авер и на столь выпяченно напря-
женна, что воспринимается к а к д идактическая п о д с каз­
ка, ат а к а продумыванием. После Э. К азак ев и ч а это, по­
ж а л у й , второй прозаик, у которого противопоставление'—
важнейш ий, даже единственный способ создания
характеров. Н екры лов — Л о ж к и н («С кандали ст»), А р ­
х и м е д о в — Ш пекторов («Художник неизвестен»), Гри­
г о р ь е в — Р о м аш о в («Д ва ка п и т ан а» ), В ласенкова —
К рымов («О ткрытая книга»), Веревкин — А лам асов
(«Семь пар нечистых»), Токарский — Анипин («Косой
д о ж д ь » ), Остроградский — Снегирев («Двойной порт­
рет»), Тураева-— Корновский («П еред зер к ал о м » ), К о н ­
ш и н — Осколков («Д вухчасовая прогулка»), В ася —
Пещ ериков (« В е р л и о к а » ), Незлобии — М ещерский
(« Н а у ка расставания») — антиподы, противостоящие
крайности, смысловые полюсы неукротимой авторской
и д е и 36.
Допустимо ли столь непререкаемое подразделение
героев? В общем-то, очевидно, допустимо, но и — у я з в и ­
мо, небезупречно. Почему, возникает вопрос, именно эти
социальны е и биопсихофизические компоненты, з а к л ю ­
ченные в персонаж ах-противоположностях В. Каверина,
д о л ж н ы определять поступательный ход бытия, а не к а ­
кие-нибудь иные?
Д . Д анин, например, в своей книге «Перекресток»
как-то раздели л лю дей науки и искусства по «причудли­
вому генетическому пасьянсу» на «гармоничных» и «не­
гармоничных», и в его целенаправленны х обоснованиях
«здравого см ысла» оказалось, пож алуй, нисколько не
меньше, нежели в вышеприведенной поляризации.
Ю. О л еш а упорно разграни чивал людей на две катего­
рии: тех, кто учился вместе с ним в одной одесской гим ­
назии, и тех, кто не учился там. И это был т а к ж е вполне
приемлемый, хотя и шутливый типологический ряд.
В. Гроссман, Б. Горбатов и Ю. Герман делили персона­
ж ей и знаком ы х по признаку: с этим можно идти в р а з ­
ведку, а с этим — нельзя, и данный условный критерий
принимался, что н азы вается, проходил. Критик И. Вино­
градов в ы ставлял в противовес добродушно-уступчивому,
выдерж анно-исполнительному человеку человека тр езв о ­
го, прямого, крутого, а Ю. Трифонов «невысовывающих-

166
ся» противопоставлял «высовывающимся», и эти
человеческие разновидности т а к ж е явл ял и собой пред­
мет пристального критического внимания, ненарочитого
спора на рубеж е 60— 70-х годов. П исатель-ф антаст
А. Стругацкий разграничивает современное «население»
на «онаученных работников» и «сытых невоспитанных
людей», философ В. Ш убкин — на «нравственных» и
«компьютерных», поэт А. Вознесенский — на «творян» и
«упырей», и эти своеобычные раздвоения т а к ж е не про­
изводят впечатления упрощенных, постулируются...
В связи с этим есть ли необходимость осм ы слять
каверинскую «энергию противопоставления» (В. Н о в и ­
ков) в качестве одного из перспективных путей развития
русской прозы? В ряд ли. Категоричность и антитетич-
ность, регламентирую щ ие образное пространство, исполь­
зование художественных приемов, восходящих к разны м
литературны м эпохам, и эпатирующ ее применение исто­
рической поэтики к злободневному м атериалу красноре­
чиво говорят о книжном происхождении каверинского
письма. П о д р аж а тел ем в прямом смысле слова он никог­
да не был и под власть какого-то одного воздействия не
п опадал, но его вещи создавались в атмосфере самых,
разны х литературны х манер, и обязан он очень многим.
Как автор «Двух капитанов», Каверин оправданно чи­
слится в одной обойме с А. Гайдаром, Л. К ассил ем ,
А. Алексиным. Его «Двойной портрет», «Открытая кни­
га» и «Д вухчасовая прогулка» т а к ж е сп раведли во
рассматриваю тся критикой вместе с теми вещами Г р а ­
нина, Крона и Грековой, где и зображ ается ж изнь науки
и ученых. Р ом ан «Перед зеркалом » в культурном с о зн а­
нии 70-х годов обоснованно связы вается с повестями
Ю. Трифонова, А. Битова, Ю. Нагибина о лит ераторах,
художниках, актерах. И «Освещенные окна» исследуют­
ся в ряду мемуаров М. Ш агннян, В. К атае ва , Л. М а р т ы ­
нова, что называется, впопад. Роман «Н аука р а с с т а в а ­
ния» т а к ж е не случайно проходит по ведомству
Г. Б а к л а н о в а , а сказочная повесть «Верлиока» — по
разд ел у фантастико-бытовой прозы, где трудятся В. О р ­
лов («Альтист Д ан и л о в » ), В. Попов (« Ж изн ь у д ал ась»)
и другие,— они из «рукотворных и сточников»37 этих а в ­
торов...
Д а, все перечисленные книги нашли преломление в
широкой и неоднозначной культуре В. Каверина, и — о т­
четливое, неоспоримое. О том, насколько высока эта к ул ь ­
тура, мож ет судить каж ды й, кто сопоставит каверинского

167
«С кан д ал и ста» и «Козлиную песнь» К. Вагинова. В
идеях и образах, к азал ось бы, все общее, но у В. К а в е ­
рина средства вы р аж ен и я и стиль намного отработаннее,
закрученнее, ярче...
В «Н ауке расставания» герой сж игает свой неудав-
шийся роман, потому что знает то, о чем он пишет, но не
знает, ка к это у него получается. Сам В. Каверин, надо
отдать долж ное, всегда знал, ка к писать. О днако недиф­
ференцированное применение им разн ооб разн ы х мето­
дов и форм подавляли, деф орм ировали то, о чем он пи­
сал, и вы зы вали р азр ы в в освоении жизни. П ерсонаж и
В. К аверина — полярники, мореплаватели, летчики, уче­
ные, инженеры и т. п.— скорее носители профессии, н е ж е ­
ли ж ивые люди. «Сейчас пишу о верх ол азах,— ск азал
писатель в беседе с корреспондентом «Комсомольской
правды » 4 ф ев рал я 1984 год а.— Р аб о т а е т он слесарем-
монтаж ником, мечтает стать литератором. Г л ав н а я осо­
бенность героя моего будущего романа несколько л и т е­
ратурн ая, но я постараю сь выписать ее убедительно: он
никогда не лж ет, совсем, понимаете? Исследование этого
х ар а к т е р а — цель моей работы...»
Уместно заметить, что идея человека, который «никог­
да не лжет», т а к а я ж е иллюзия, ка к и предшествующие
идеи абсолютного мужества, абсолютной творческой
воли и т. п. В послереволюционной ш коле ученики с
увлечением д ек л ам и ров ал и стихотворение «Стыдно и не
стыдно», в котором высмеивалось, что в недавнем « б л а ­
городном» обществе барышне было стыдно иметь хоро­
ший аппетит и не стыдно появляться «на людях» почти
обнаженной... Чувство стыда столь ж е исторично, ка к и
чувство совести, достоинства, справедливости и т. д. И
чтобы воспроизвести «чистую правду», ее необходимо
вы являть в опыте протяженного отрезка времени, с у ч е­
том всех «тревог» поколения, а это невозможно, если не
ж ер тво в ать тем, что у ж е стало органической частью
К авери на-худож н ика.
«Н ельзя лезть в литературу, то л каясь локтями»,—•
с к а з а л с разд р аж ен и е м молодому В. К аверину с д е р ж а н ­
ный и мягкий М. Зощенко, покоробленный его спесиво­
поучающей самонадеянностью. А В. Ш кловский полож ил
в ка р м ан его пальто записку, состоявшую из одного сл о ­
ва: «Сволочонок». Чем детальнее вникаеш ь в творческую
эволю цию В. К аверина, тем больше уб еж д аеш ься в ее
рассудочной подконтрольности. О щ у щ а я себя в молодос­
ти «очень отдельным писателем» (В. Ш кловски й ), он со

168
временем п р ев р ащ а л ся все более и более в «соборную»
фигуру, а когда почти стал ею, вновь двинулся к «отдель­
ности». М. Ч у д ак ов а как-то упомянула о «правильной»
литературной молодости В. К аверина, то есть о том, что
он сформ ировался не на основной магистрали «русской
прозы, и это д ал о ему возможность обрести лица необщее
в ы р а ж е н и е » 38. З н ак о м ясь с одной из самых последних
вещей К авери на — повестью «Письменный стол», н ав ер ­
ное, можно говорить и о «правильной» литературной
старости писателя. Никто из русских литераторов не ре­
ш ился опубликовать при жизни свои письма. «П исьмен­
ный стол» — это книга ответов В. К авери на на письма
читателей, накопленные за годы жизни.
В годы войны в американской прессе на роман «Д ва
капи тан а» появилась рецензия, в которой ж урн али ст
поведал о том изумлении, в которое его повергли беско­
рыстие главного героя, внутренняя стойкость его « з а г а ­
дочной русской д у ш и » 39. В. К аверин обр ад овал ся отзы ­
ву и прилож ил все силы, чтобы продвинуться по этой
стезе дальш е. О д н ако за д а ч а о к а зал ас ь неразрешимой.
В этическом плане герои последующих произведений
К ав ери н а — люди долга, у которых горячность соединя­
ется с твердостью, упорство с определенностью цели. В
эстетическом — в арианты одного и того ж е человеческого
лица: молодого, самообразованного, экспрессивно-аб­
страктного.
К а к художник, стремящ ийся понять «все и всех»,
В. К аверин о к а зал ся не в силах преодолеть переизбытка
идиллического, поэтики «двойного портрета», воспроиз­
водимого под знаком правдоподобия. Не меньшим недо­
четом оказалось и тщ ательно оберегаемое им у б е ж д е ­
ние, что чем закрученнее сюжет, тем убедительнее худ о­
жественное полотно. От года к году к а ж д а я новая его
вещь об р етал а все более совершенную ф абульную у п ру­
гость и достигла того уровня, когда каверинское слово
заи м е л о свою интонацию, свою походку. А вот что к а с а ­
ется голоса, идущего из глубины души и постигающего
взаимодействие явлений в жизни народа, то он ок а зал ся
маловразум ительны м.
Трудно пройти мимо слов В. К аверина, сказанны х им
о д н а ж д ы об А. Яшине: «В мире простых истин ср а ж ае т ся
Д он Кихот, в мире простых истин существуют дети...» И
все ж е слова эти не из его «длинной мысли». У писате­
лей, всерьез погруженных в «простые истины» народной
жизни, ф аб у л а всегда бы ла делом второстепенным, пер­

169
востепенным — духовное бытие личности. У В. К а в е р и ­
н а — наоборот: вначале сногсшибательное действие, а
потом у ж е ж изнь души. У писателей, поэтизирующих
«простые истины», человек стремится утвердить настоя­
щее и у ж е на основе этого настоящего строить будущее.
В. К аверин зан ят поиском человека завтраш него дня. У
действительных певцов «простых истин» глубинным
источником поэзии выступает жизнь, у В. К аверина —
вариации на темы жизни, вольные или невольные рем и­
нисценции, переклички, литературоведческие пасьянсы.

«Сейчас меня за х в ати л а «История ордена «Серапио-


новы братья», а эталон — киноповесть «Неизвестный
Чапли н »,— поделился В. К аверин своими новыми тв о р ­
ческими зам ы слам и с читателями «Комсомольской п р а в ­
ды» 31 августа 1986 года. Стремление ху дож н ика неу­
станно отыскивать среди прихотливого переплетения
современных и исторических дорог главны м образом то,
что свойственно собственному «я», одухотворяет его
внутренне и в то ж е время л иш ает «чувства пути», воз­
можности реально о тоб раж а ть глубинные процессы в
народном бытии. В «Очерках истории советского кино»
приводится т а к а я характер и сти ка С. Эйзенштейна: «Всю
ж и зн ь он боролся против своих ж е ошибок, всю ж и зн ь
формалистическо-теоретические заб л у ж д ен и я меш али
развитию его т ал а н та , его страстному ж елани ю искус­
ством служить народу...»
Еще в большей степени игра с формами, о которых
известно, что в них когда-то была ж изнь, отличала
Б. П а стер н ак а, чей человеческий и творческий облик под
пером отдельных апологетов превратился сегодня в
опр'авдание самы х «форсистых» проб, самого отъ я вл е н ­
ного своеволия. О д н аж д ы Б. П а ст ер н ак вы сказался о
народе так: «Он, ка к свое изделье, к л ад ет под долото
твои мечты и цели...» Несмотря на то что этим стихо­
творным строчкам предшествовали слова: «Ты без него
(н арода.— В. К-) ничто...», стихотворение в целом было
воспринято критикой негативно, ка к двусмысленное.
Б. П астер н ак а это обидело. Тем не менее «мечты и ц е­
ли», обработанны е неукротимым и безразличны м доло­
том,— разве это не пробрасывание?
Абстрактно, теоретически Б. П а стер н ак отводил н а­

170
родно-историческому типу почти законное место в своем
художественном мире, практически ж е он у него прохо­
дил фоном, «тенью чужеродья». В «Детстве Люверс»,
«Постороннем», «Повести», других прозаических вещ ах
простолюдье — зас тав ка, некое средостение меж ду г а р ­
монией и предпорядком. Б. П астер н ак и тревож ился о
простом человеке, и был от него исключительно далек, ибо
приписывал ему собственные представления, собствен­
ный в згл яд на ж изненны е закономерности. «В троицу
веровать не диво,— говорит дворник Ерофей обойщику
М ухрыгину в « Н а ч ал е прозы 36 года».— Если запускать
поглыбже, то сейчас встретились семик и антисемик, к а ­
кие за весну человеческого освобождения, а кому н ап л е­
вать. И верно про тебя ск а за л антисемик, к а к ты хош а и
богомольный, ну выходишь супротив семика. Ж и сти ты
настоящ ей не знаеш ь, ж и веш ь без проветру, к а к мокрая
слизь или какая-н ибудь древесная губа, и тута каш ель
твой, и табак, и зап о й ...» 40
У «семиков» в произведениях Б. П а стер н ак а — д о ­
стойные имена-фамилии, ясные, здоровые лица, ясные,
осознанные поступки-дела. У «антисемиков», этой «х ар ­
каю щ ей и каш л яю щ ей мокрой слизи», имена-фамилии
недостойные: Ф арды басов, Отрыганьев, Баклуш ин. И
лиц а нездоровые, ф ам ил и ям под стать: малоумные, н а ­
поминаю щие «вздутые картофелины или празелень бе­
шеной тыквы». И поступки такие же: подсознательные,
м аловразум ительны е.
Р азум еется, это конвульсивное отталкивание «семи­
ков» и «антисемиков» в «Прозе 36 года» и других п астер -
наковских вещ ах ничем не обусловлено — антагонизм
такого рода в народной среде просто не существовал.
О д н ако все события у Б. П астер н ак а подчиняются д и н а ­
мике именно этого продуманно-надуманного раздвоения
и образую т то автономное «застрочное» пространство,
что содерж ит в себе «лимит на понимание», больше того,
контроль-напоминание, призванный впрок неусыпно
оберегать «высоколобую» систему от воздействия изнутри.
С р азу после кончины В. К ат ае ва появились статьи, в
которых были назван ы его основные произведения и опу­
щены неосновные. « З а власть Советов», «Белеет парус
одинокий», «Сын полка» — именно это выделялось в к а ­
честве литературно-художественных обретений писателя.
Мовистские ж е вещи прошли к а к подразумеваю щ иеся,
под грифом: худож ник всю ж и зн ь был преисполнен
исканий и растворились в заголовках: «П ам яти учителя»,

171
« Заветы мастера» и т. п. Иными словами, пресса гром ко­
голосо оценила К атаева-трад и ци он али ста, а не К атае ва -
экспериментатора. И благоговенное Андрея Д ементьева:
«Его редакторское перо прикасалось к рукописям
Б. Слуцкого, А. Вознесенского, Е. Евтуш енко...»41 не
п околебало б ал ан са — названны е литераторы в ы растали
с оглядкой на пастернаковско-катаевский эксперимент по
разреш ению «смутного» вопроса.
В н ачале 60-х годов В. Турбин, опираясь на практику
этих и других последователей интеллектуального духа,
в книге «Товарищ время и товари щ искусство» уподобил
литератора «монтажнику-сборщ ику», раб отаю щ ем у на
Бруклинском мосту искусства, а ведущим принципом
художественного творчества объявил прием «потрошения
куклы», демонстрацию методов конструирования той или
иной вещи, заклю чаю щ ей в себе авторскую сверхидею.
«Н еуж то душа, внутренний мир героя — единственная
сфера, в которой мож ет проявиться внимание худож ника
к постижению противоречивой гармонии мира? — вопро­
сил он. И, настроенный на новые, внеличностные формы
утверж дения «весны человеческого освобождения»,
убеж денно ответил:— Не думаю».
В качестве д оказа тел ь ств а критик сослался на необ­
ратимую переменчивость наших представлений об окру­
ж аю щ ем . Ведь раньше-то к а к было? Благополучно-кон-‘
довый п ахарь Л у к а и его кум, закоснелы й п ахарь Фома,
неторопливо и истово об р аб аты вал и свои наделы. Сеяли
и убирали ржицу, били благодарны е поклоны чудотвор­
цу и, подобно дворнику Ерофею да обойщику Мухрыги-
ну, рассуж д ал и о путях самоочищения. А теперь? Н а пу­
тешествие из Москвы в Торонто мы затрачи ваем столько
ж е времени, сколько требовалось нашим предкам д ля
в о я ж а из деревни Ельдигино в деревню Ж уковку. Такие
доморощенные понятия, ка к «добро», «зло», «труд»,
«честь», превратились в относительные. Пространство,
время, представления обрели непривычные очертания и
наполнились новым смыслом. П равн уки Л уки и Фомы,
мы имеем дело с миром, освобож даю щ им ся от благочин­
но-рутинного, и сообразно урокам мастеров-учредителей
перестраиваем его...
Трудно найти другой критический прогноз, в котором
бы пред по л агаем ая орбита художественной мысли т а к
р азо ш л ась с реальным развитием литературы. Н а ш а
поэзия, проза, критика буквально вслед за п р е д с к а за ­
ниями В. Турбина стал а вгляды ваться не в стремитель­

172
ный полет из М осквы в Торонто, а в неторопливый путь
из деревни Ельдигино в деревню Ж ук о вк у, в душу Л уки
и Фомы. Ничего такого, что подтвер ж дал о бы дружеско-
синклитические опасения, там не оказалось, а вот « за л е ­
ж и нравственности» (Б. С луцкий), в которых все очень
нуж дались, были налицо. И наиболее восприимчивые л и ­
тераторы — к а к служивые, т а к и новобранцы — потяну­
лись к ним, в том числе и те, кто в пастернаковском ху­
дожественном мире «у ж ас непроветренной жизни» п ри ­
нял за н ачало начал...
«Глубокий демократизм, или, ск аж е м более ответст­
венно, народность поэзии Бориса Слуцкого в том и
состоит, что поэт стремится вгляды ваться в ж изнь, судить
ее ровно так же, к а к вгляды ваю тся и судят его ге­
рои...»42— пишет один из современных критиков, обозре­
вая творческий путь поэта за последние два десятилетия,
в течение которых он «соединился со всеми и оконча­
тельно самоопределился».
А к а к ж е они, герои Слуцкого, вгляды ваю тся в ж изнь
и судят о ней? Вот так, например: «Все образуется, устр о ­
ится. В муку-крупчатку перемелется. М осква — и та в е­
ками строится, т а к что у ж нам с М осквою мериться!»
И ли вот: «Труба поет с утра. А что она поет? Она поет:
пора! Она поет: вперед! Она поет: вставай и приступай
к труду. В ставай и план давай! Я слуш аю трубу...»
П о С. Чупринину, аскетическая строгость музы Б. С луц ­
кого, ее подтянутость, дисциплинированность и н ац ел ен ­
ность на человека, преодолевшего полосу заблуж дений-
препятствий,— почти м атер и ал изо в анн ая основа нынеш­
ней народно-исторической идеи. А поэтическое об е­
спечение этой идеи — крепкий говорок пригородных
электричек, язы к районных чайных, служ ебны х т е л е ­
грам м и солдатских писем, щедро используемых поэтом.
О спаривать это утверж дение — значит обрекать себя
на заведомы й неуспех. Приобщенность или, ка к еще в ы ­
р а ж а е т с я Л. Аннинский, прикованность лирического
героя Б. Слуцкого к народной среде и в самом деле
отчетливая, программная. Н а ч и н а я с середины 60-х
Б. Слуцкий буквально поэтизировал «батальоны о д и н а­
ковых, ка к солдаты, домов», где обитают наши строите­
ли-мыслители, воспевал «равенство в еде и тесноте, нор­
ме хлеба, в пайке воздуха, круглосуточной, почти без
роздыха, каж додневной суете...». Его содержанно-горде-
л ивы е строки: «А я не отвернулся от народа, с которым
вместе голодал и стыл... Я часть его. Он — больше, а не

173
выше. Я из него действительно не вышел. Вошел в не­
г о — и стал ему родным...» — обильная пища не только
д ля вышеприведенной версии, а и любой другой, п р о к л а ­
мирующей народопонимание и народолю бие поэта.
Только есть ли в этом народолюбии действительное
тепло, которое мож но было бы ощ ущ ать по ш кале родного,
а не по градуированию на уровне темы и тона? Нет,
п лам я народолю бия Б. Слуцкого — холодноватое, колеб­
лю щ ееся на ватерлинии эстетического нуля. Отношение
к простому человеку в книгах Слуцкого «Время моих
ровесников», «Неоконченные споры», «Сроки», других,
если мож но т а к выразиться, намного отраднее, добр о­
желательнее, чем в пастернаковских «Д етстве Люверс»,
«П розе 36 года», но вот сокрытой душевности, соучастия
в этой доброж елательности нет. Лирический герой поэта
«готов к взаимодействию», «готов соответствовать»,
в р ащ аться в ритме, задан н ом народом, однако до опре­
деленного момента. Стоит его «духовным устремлениям»
оказаться в силовом поле общей коловерти, ка к он
восстает против вращ ения, отвергает «жизнь — у р ав н и ­
вание». В отличие от других он — пишущий, а сл ед ов а­
тельно, по его понятиям, имеющий право на особое поло­
жение, ибо «грехи прощ аю т за стихи. Грехи большие —
за стихи больш ие...»43.
При всей своей ненормативное™ н ародная идея
остерегается бескрайне-оговорочной демократичности,
отделяет от нее себя весьма строгим уровнем тр еб о в а­
ний. Д емократичность Б. Слуцкого в своем настойчивом
самовы раж ении — демократичность уравниловки с акцен­
том на педантично дозированное самостоянье. «Если я из
ватника вырос и костюм завел выходной, значит, общий
уровень вырос приблизительно вместе со мной» — т а к а я
причастность поэта к земным радостям благонравн а и
одновременно малоэффективна, алгебраична. В к аж д о м
стихе, в каж д ом стихотворном аб зац е в книгах Б. С луц ­
кого без труда обнаруж и ваю тся его фильтрующ ий взгляд
и компетентная рассудительность, натренированная воля,
умело классиф ицирую щ ая «проклятые» вопросы повсе­
дневности, и безапелляционны е представления о том, что
происходит в самых недрах народного существования. А
н ародная жизнь, народно-историческая мысль никогда на
поверку не соглаш аю тся отзываться на наше всеведение
или льстить ему. К ак правило, их не в состоянии досто­
верно претворить ни «уверенная рука», ни «громкий го­
лос», ни «н ад еж н ая информированность». Здесь болыне-
174
го достигают-добиваю тся колебания, неуверенность
худож ника, по закону парад окса не сковывающие, а р а с ­
крепощ аю щ ие его. Здесь больше действует та несуетная
непосредственность, которая не ведает художественно-со­
д ерж ател ьн ы х затвердений или хорошо освоенных поэ­
том приемов. Здесь неизмеримо значимее д уш а «ржаны х,
ж е л ты х далей», которую, к а к малоинтересную, обходит
Б. Слуцкий, а не та «народнохозяйственная прибыль»,
что им настойчиво дер ж и тся в поэтическом фокусе...
Р а зд у м ь я о народной жизни, выполненные в «реж име
долга», не в состоянии по-настоящему захвати ть и душу
читателя... Тем не менее они иногда не лишены п лодо­
носного н ач ал а — энергии естественности, столь необхо­
димой утверждению художественной правды. Поэт
Н. У шаков в книге «М астерская», изданной посмертно,
об рати л внимание на то, что у самых несхожих современ­
ных стихотворцев можно отыскать строку, а то и строфу,
озаренную светом живой простоты-непосредственности.
У Б. Слуцкого, по его мнению, это — «Я проснулся от
сильной боли и почувствовал: я живу...»; у Б. О к у д ж а ­
в ы — «По смоленской дороге леса, леса, леса...»; у В. В и ­
нокурова — «В полях за Вислой сонной л е ж а т во тьме
сырой...» и т. п. В то ж е время, о б н ару ж и вая, согретые
сердцем, неожиданны е и редкие реалии, Н. Ушаков вы ­
рази л опасение: современному художественному слову
грозит недуг, если конкретной поэтической жизни в них
будет попадаться столь мало, а контрольная планка, к о ­
торую их создателям н ад леж и т преодолеть, у ста н а в л и ­
ваться ниже общественных запросов...
П римеров хронического недомогания ка к стихов, т ак
и прозы накопилось немало. Д л я Веры Инбер, например,
творческими ориентирами были не художники, угл убл ен ­
но и пристально исследующие народную судьбу, а — М а ­
риетта Ш агинян. Способность Ш агинян к отдаче: увиде­
л а — и написала, у сл ы ш ал а — и поведала, необыкновен­
ные оперативность и мобильность вы зы вали зависть и
ж е л а н и е следовать. «Она выступает (в печати и устно)
по лю бому поводу: диапазон ее огромен. От эстонских
сланцев до брюссельской выставки, от К ал е в а л ы до Г ё­
те, от Г асп ар ян а до керченской селедки. Пусть там д а ж е
50 процентов ошибок. Н о половина все ж е верна...» — с
восхищением писала В. И н б е р 44, п олагая, что через
воспроизведение разнородны х предметов приходит пони­
мание всеобщих закономерностей.
У самой В. Инбер достоверности зачастую т а к ж е бы ­

175
ло не более 50 процентов, однако умелое варьирование
эскизами-ф игурам и или «песчинками быта» (« З а к а т был
золотого цвета, как патроны»; «Из наших клеток исче­
зает кальций...»; «Фашиста, осквернителя могил, Толстой
своей рукой бы задушил...») сообщ ало этой недостовер­
ности черты относительной достоверности.
«Орлица! Собака! Это на века!» — так, по словам
В. Инбер, отзы вались о «Пулковском меридиане» ее
друзья. А она? П р и н им ал а одобрения с ж адностью и
безоглядно довер ял а им. «Паустовский пишет о ч ар о в а­
тельно, но пустовато...» — говорила поэтесса, с высоты
своего «М еридиана» оценивая создания единомыш ленни­
ков. «Водолейством» ей пред ставл ял ась и продукция
A. Крона, В. А зарова, И. Сельвинского...45
О д н ако длилось это самоупоение недолго. П о я в и в ­
шаяся вскоре после войны мысль о том, что ничего д о ­
стойного всеобщего внимания из-под ее пера так и не
вышло, что многие достигли «алкаемой полноты» спосо­
бами, которые ей выучивать поздно, была пронесена
поэтессой через все оставшиеся годы. «Я п ром оргала
жизнь»; «Ничего не написано, ничего не сделано»; «Еще
трепыхаюсь, сокрушаю сь о том, что не пишу, но скоро не
будет и этого...» — сам ы е характерн ы е записи в дневни­
ках В. Инбер 1950— 1970 годов.
Типичная неудовлетворенность? Отчасти — да. Но и
о б разец неукротимого ж е л а н и я превозмочь трудности,
«переступить через себя», не обременяясь при этом «оса­
танелой» повседневностью. «Я хочу написать прозу, ко ­
т о рая была бы переведена на все язы ки»,— вы двигала
B. Инбер перед собой неотступную зад ач у и п ыталась
каж додн евн о ее осуществлять. «К апитал» и «Д иалекти ка
природы», труды Сеченова, П авл ов а, Т им ирязева были
ее постоянными спутниками. Р а б о т а я над стихами и пу­
тевыми зам етками, она щедро вводила в них сведения
научного и познавательного хар а ктер а . В поэме «Уголь»
«материалистически» воспроизвела историю происхожде­
ния каменного угля. В «Пути воды» — уверенные шаги
наших социально-географических преобразований. В
«Природе» — «окончательную победу» нового, сози д а­
тельного духа над старыми призраками... И все это с
тайной надеж дой не просто возвысить общественный р а ­
зум, а и оказаться в нем точкой опоры, той просвещен­
ной, зад аю щ ей тон «европеянкой», которой н азв ал ее
К. Зелинский в одной из статей.
В книге «Страницы дней перебирая...» В. Инбер вспо­

176
минает: когда умер от менингита Гриш а Гаузнер, конст-
рам олед, автор популярных в 30-е годы книг «Необы кно­
венная Япония» и «Д евять лет в поисках необыкновен­
ного», ее дочь и ж е н а Гриши Ж а н н а , возвративш ись из
больницы, стал а с отчаянной поспешностью вы брасы вать
из комнаты Гришины вещи — так_ остро ей хотелось
поскорее освободиться от пережитого, от прошлого и
начать ж ить заново.
Это настойчивое ж е л а н и е жить по возможности все
время «заново» отличало и саму Веру Инбер. Ей к а з а ­
лось, что М ефистофель прав, у тв ерж д ая : «...прошло и не
было — равны меж ду собой». Сегодня стало повсемест­
ным понимание обратного: не равны. «Я неграмотна, д а
п ам ятна» ,— говорила н аш а зн ам ени тая вопленица И р и ­
на Андреевна Федосова и п отрясала слуш ателей зн ан и ­
ем многих и многих тысяч стихов-импровизаций, за к л ю ­
чавших в себе поэтическую память исторического врем е­
ни. «Памятность» ка к способность воспроизвести целое
и наи важ н ей ш ее не п рилагается к одаренности л и т е р а ­
тора и его жизненному опыту, а проявляется в них,
«памятность» и есть одно из свойств творческого чело­
века, свидетельство его самобытности. «Талантлив, но
недостаточно памятлив...» — т а к а я форм ула по отнош е­
нию к тому или иному литератору неприемлема: п иса­
тель настолько и талантлив, насколько памятлив,
то есть насколько способен д е р ж а т ь в своей памяти то,
что рождено и з ав ещ ан о нашими предками.
П ам ятли вость питает народно-историческую идею и
п роявляется в художественном произведении с п ор ази ­
тельной объективностью. Опыт литературного развития
свидетельствует: ни у одного из литераторов не п олуча­
лось яркого художественного полотна, если его творче­
ск ая п ам ять изобиловала провалами, или умышленно не
п р ин и м ал а в расчет духовно-историческое бытие народа,
или была, что н азы вается, короткой. Поэтическую п ам ять
Твардовского современные исследователи не случайно
н азы ваю т «хранилищем смысла»: в ней органично совме­
щ алось прошлое и нынешнее и ж ило-пульсировало,
у тв ер ж д ая полноту жизни.
По р ас ск а зам современников, литераторам , приходив­
шим в «Новый мир» з а б р а т ь свои стихи, Твардовский
обычно говорил: «А я их потерял,— И советовал:— З а ­
пишите наново по памяти. Все хорошее наверн яка оста­
нется, а шелуха отпадет...»
Этот жесткий, но верный способ проверки написанно­
177
го сам Твардовский применял к себе постоянно, п р ояв л яя
редкостную способность «отсмысливать» несущественное.
Его п ам ять при этом цепко д е р ж а л а в себе образ мира,
в котором к а ж д а я частность имела свой закон. Так, н а ­
пример, Бее, что произрастало, цвело, плодоносило,
то есть со д ер ж ал о в себе плоть жизни, он знал-помнил
до тонкостей, которые ни у Д окучаева, ни у Тимирязева
не найти... «Разнотравье», каковым обычно отделы вались
живописатели-очеркисты, приносившие в «Новый мир»
свои оперативные вещи, им воспринималось как одно из
скомпрометированных понятий. М ятлик, клевер, пырей,
цветной горошек и т. д. под своими именами вошли в
его поэзию и закрепились в ней в качестве ж ивы х к а п и л ­
ляров. Его память не п озволяла ему хоть чем-то н ар у ­
ш ить и естественный у ряд русской речи, впитавшей в
себя соки исторической почвы. Псевдонародное, типа
«волнительно», «задумка», «смешинка», он не то что
написать, а и вымолвить был не в состоянии. Обычными
присловьями Твардовского были: «стыдобушка!», «хоть
худое, д а другое», «праховое дело...», что несли в себе
не оттенок живописности, а суть, народную правоту.
« Ж и зн ь создает порядок, но порядок не в силах создать
ж и зн ь» ,— неоднократно повторял он, когда стал кивался
с попытками во имя порядка перечеркнуть накопленное
и проверенное.
Не столь давно в «Неделе» под рубрикой «И з про­
шлого» можно было прочесть ш утливо-стародавнее и в
высшей степени трогательное. «Знамениты й дрессиров­
щ ик,— говорилось в перепечатанной там зам етке,— при­
нял на служ бу одного к а з а к а и поручил ему п рисм атри ­
в ать за клетками, в которых помещ ались дикие ж и в о т­
ные. Вооруживш ись необходимыми принадлежностями,
усердный к а з а к тут ж е вошел в клетку с грозным
бенгальским тигром и принялся мыть его щеткой с м ы ­
лом. Тигру расторопность к а за к а , видимо, понравилась,
и он спокойно повиновался своему банщику, начав пере­
каты ваться с боку на бок. Окончив купание, ревностный
б ан щ и к спокойно вышел из клетки...» 46
В подоснове немудреных действий героя этого з а б а в ­
ного происшествия, несомненно, находится психологиче­
ский стереотип. Но стереотип органический, трад и ци о н ­
ный, принципиально отличающ ийся от экзал ьтац ии
внешнефункционального уровня, с которым стал ки в аеш ь ­
ся в стихах и прозе давних и недавних лет, особенно в
ее культурологической части. Если вышеприведенную

178
историю-притчу о к азаке-б ан щ и ке освободить от ш у тл и ­
во-снисходительного покрова, то нашему взору явится то
укладное, бытовое, трудовое, которое и составляет ресур­
сы подлинного. Р еш аю щ и й пункт проявляю щ ихся в этой
зарисовке-притче этических и эстетических народно-ис­
торических норм состоит, по всей видимости, в том, что
они, это нормы, не ведаю т никакой зап ро гр ам м и р о в а н ­
ной или «привитой» истины, д ля них все в осязаемой цен­
ности ж изненны х проявлений, их естественности...
М ож но ли вести речь в этой связи о степени п ам я тл и ­
вости художника, ск лады ваю щ ейся при его приобщении
к народной жизни из «недолитературы» — житейских
п ассаж ей, народной молвы, комических и трагических
происшествий? Несомненно! Чем естественнее тот или
иной писатель вбирает в себя и передает разу м народа,
распыленный в его бытии, а не народные предрассудки,
чем интенсивнее у тв ер ж д ае т особенности народного
мировосприятия, а не безвкусицу популярных истолкова­
ний, чем тоньше, п ам ятли вее воплощ ает главенствую щее
в народном историческом укладе, а не хронику сл уч ай ­
ного, тем он убедительнее, правдивее. Муки творчества
у такого худож ника слова — это не только преодоление
им «м атериала», но и нескончаемый процесс припоми­
нания. Если при этом из создаваемой картины жизни им
будут изгоняться отклонения, несообразности, то есть то,
что существует в действительности и не вмещ ается в круг
представлений писателя, то и , отображ ение у него о к а ­
ж ется «окультуренным», творчески недостаточным.
В годы войны писатель Л. Славин, например, отли ­
чался исключительной трезвостью взгляда, пониманием
возможностей «воюющей массы», не торопился в оцен­
ках успехов и просчетов наших воинов. А ка к творческая
индивидуальность допускал передержки, историческую
«беспамятность», склонность к патетике, не всегда моти­
вированным крайностям. Так, оказавш и сь в трудные дни
сорок первого под Л енинградом и вполне разобравш ись
в трагической о б с т а н о в к е ( об этом говорят его военные
дневники), он картину сраж ен и я нарисовал односторон­
нюю, экспрессивно-однозначную: «В торая в р аж е ск а я
ата к а бы ла о тр аж ен а легко. Немцы пошли в третью...
Они бросили на наш участок сорок танков. Увидев эту
густую, ревущую бронированную арм аду, стремительно
двигаю щ ую ся на нас, Рудой (командир роты) уд овл е­
творенно потер руки... Вся пехота н аш а бросилась в
контратаку. Трудно представить себе, до чего легко го­
179
рели эти стальные махины. Б ольш е половины их было
уничтожено. О стальны е бежали...»
В повести «Мои земляки», откуда в зята эта б атал ь н ая
зарисовка, воюют столь ж е легко, сколь и непривычно
весело. «Бойды зал и в ал и сь хохотом... Д олго катился по
лесу, вспугивая белок и птиц, крепкий друж ны й смех...
О-го-го! — хохотали кругом...»
Но, мож ет быть, здесь п роявилась д ань тенденции,
призванной вселять оптимизм? В какой-то мере, несо­
мненно, дань. Только — за т р а г и в а л а она и других... Ч е л о ­
веческое «я» у П. П авлен ко в этом плане было близким
человеческому «я» Л . Славина: то ж е отношение к тр у ­
ж ени кам передовой. А вот к а к «п ам ятли вая личность»
П. П авлен ко был совершенно иным. В его «Последнем
слове», небольшой эпической зарисовке, на первый
взгл яд тот ж е картинный пафос. Но только на первый.
Н а самом деле в этой миниатюре нет театральности, а
есть то, что принято н азы вать чувством жизни, истори­
ческой правдой подвига.
...Боец морской пехоты упал, сраж енны й осколком,
разворотившим ему грудь. И з последних сил он припод­
нялся и увидел, что бой покатился дальш е, а следом
б еж али связисты, саперы, кинооператор.
«— Стой! — остановил он кинооператора.— Сыми ме­
ня. Умру, т а к ничего и не выскажу...
— Есть снять!
Кинооператор уставил на умираю щ его свой а п п а ­
рат. А тот поднял вверх окровавленную, д р о ж ащ у ю от
н ап р яж е н и я руку и громким, страш ным — точно зв ал всю
свою роту — голосом прокричал в объектив:
— Р ебята! Н е ж а л е й те себя!.. Глаш а! Не ж а л е й ме­
ня! Деточки мои, помните...
И тут только понял кинооператор, что моряк хотел
не фотографии, а звука. Он хотел быть услышанным...»47
Р азн и ц а м еж д у первой и второй боезарисовками со­
всем не в том, что п ервая выполнена ка к бы со слов
стороннего, а вто рая р ас ск а зан а очевидцем, а в том, что
сквозь одну пр'отянута историческая нить, а сквозь д р у ­
г у ю — нет. Ни Л. Славин, ни П. П авленко, ка к известно,
непосредственного участия в военных действиях не п ри ­
нимали, однако духовное зрение П авленко, прикоснув­
шегося памятью к народной природе подвига, позволило
ему с большей достоверностью воспроизвести те со б ы ­
тия, которые Л. С лавину не дались, хотя представление
о них он имел нисколько не меньшее. В отличие от быто­
180
вого «я», зачастую целиком погруженного в повседнев­
ность, творческое «я» до лж но об ладать ощутимым исто­
рическим глазомером или памятью сердца, памятью д у ­
ши. Художественная память — исторична, и этот
историзм не дополнение, не довесок к духовному опыту
литератора, а его составная.
«Русский солдат д л я меня святыня, и здесь я сопри­
касаю сь с ним непрерывно...» — писал А. П л а т о н о в 48 ж е ­
не летом 1943 года с передовой, подчеркивая высокую
причастность к тому, что всегда составляло силу т а к
назы ваемого простого человека: его исконное умение
неторопливо и планомерно перемогать беду, что не бе­
рется с ходу. К а к человек Платонов походил «на всех»,
вспоминает В. П о л т о р а ц к и й 49, знавший писателя по К у р ­
ской дуге и наступательным боям 1944-го, в обращении
был мягок и прост, во время ночевок в крестьянских
хатах проникался заб о там и хозяев: рубил дрова, о б и ха­
ж и в а л живность, если она была, наводил порядок во
дворе. А ка к литератор не походил ни на кого: кровное
сообщество ж ивы х с павшими и отошедшими в прошлое
д ля него представлялось единственным условием осмыс­
ленного существования. Многим, в том числе В. Ш к л о в ­
скому, это непрестанное всматривание худож ника в исто­
рическое «нутро» не нравилось, а его «протяженные»
лю ди казал и сь допотопно-загробными существами, п ере­
двигавшимися, подобно теням, в царстве Аида, но время
рассеяло пелену, и взгл яд А. П латонова, обращенный к
«неистребимому», стал неотъемлемой частью познания
народной жизни.
Л и тератор, чутко улавливаю щ ий духовно-историче­
ское народное бытие, органично воспринимает в заи м о­
связь человека и природы, или, к а к в ы р а ж ае тся поэт,
«вселенское начало в чистом виде». Горестное н аб лю д е­
ние современника: « Н аш мир бледнеет. В мире что-то
гибнет...» — убеж дение и многих других, относящихся к
природе как к нравственному абсолюту. Нет ли в этом
коленопреклонении языческого элемента? Если и есть, то
в благотворном смысле, говорящем о том, что язы ческая
концепция не т а к а я у ж наивная архаика, ка к это пред ­
ставл яло сь некоторое время назад.
В наши дни мало кто из литераторов не кланяется
родному угодью. Герои Э. Ставского (роман « К ам ы ш и »),
Д . Гранина (роман «К арти на»), И. Д ворецкого (пьеса
«В ер ан д а в лесу») произносят пылкие монологи, в д ем он ­
стративно-неврастеническом пафосе которых тонет осве­

181
домленность бытописателей-традиционалистов. Однако
д л я нас сегодня в а ж н а не дан ь экологической проблеме,
а подлинность, реальное отношение к окруж аю щ ем у. «Не
ж е л а ю природу боготворить!» — с заметным р а з д р а ж е ­
нием воскликнул Ю. Трифонов, ополчившись не на псев­
допатетику, не на пантеистические придыхания, а на с а ­
му суть вопроса, заключенную в так назы ваемом «при­
родном резоне». Чем ок а зал ся обусловлен этот
полемический настрой? Уверенностью, что в природе не
все благо. «А, скаж ем , раковы е клетки,— спраш ивал
Ю . Трифонов,— не природа? А тайфуны, землетрясения,
лесные пожары , смертоносная ж а р а ? А крысы, москиты,
грызуны, скорпионы, ядовитые змеи, муха цеце — не
природа? Ведь природа не только береза у пруда. В ней
много гадости и много страш ного...»50
П ервое впечатление от этой филиппики: согласие с
автором. П ри рода к человеку действительно безучастна.
Выводить из нее абсолют д обра — впадать в утопию. Но
этот вывод — вроде бы содерж ательны й и неоспоримый —
не просто уязвим, а и неверен. Много страшного и г а д ­
кого в природе — заклю чение самодовлею щ ее, возникшее
у смертельно больного автора под воздействием, тр а г и ­
ческого предчувствия и потому д ал еко е от истины. Н еко г­
д а В. Ш ершеневич у б еж д ал , что «природа — случайный,
вредный, ненаучный элемент и в ы к азы вает только нашу
б оязнь отрешиться от умершего д ля нас, вы резать эту
слепую ки ш ку...»51. Ю. Трифонов, похоже, присоединил­
ся к нему, несмотря на неоднократные заверения о том,
что лично ему иные певцы «нашего младенчества» б ли ­
же, нежели иные воители «ритма эпохи», могущего о к а ­
заться «восклицательным общесловием»...
Источником «неустроенностей и мук» выступало все
нерукотворное и у К. Симонова. «К ан ди д ат мухоморных
наук» — такую ученую степень присвоили ему близкие,
с которыми он в ы е з ж а л в дальний лес «за кислородом
и грибами». Его по-настоящему не волновали ни ширь
полей, ни таинственный изгиб сосновых грив, и строчка
из стихотворения: «Н еуж то под конец т а к важ но, где три
арш ина нам дадут?» в полной мере вы р а зи л а его м иро­
созерцание. П риверж енцы «горсти земли», ведшие свою
родословную от «топора и кресал а» (вы раж ение С им о­
н о ва ), вызы вали у него предубеждение и ассоциирова­
лись с «беспокойщиками», теми простодуш но-разбитны ­
ми просителями, что о са ж д ал и его, ум ол яя то оплатить
пай в ж илищ ном кооперативе, то вы слать телеграфом

182
сотню рублей вместе с последним сборником стихотво­
рений, то подыскать подходящ ую работенку. «Мелочни­
ки», «тоска деревенская» — вот какими еще они ему
представлялись, эти проклюнувшиеся тюхи-матюхи «с
речонок со скрипучим перевозом, с песчаных плесов с
низким и вняком...»52.
Отсутствие непосредственного и живого восприятия
самопроявлений бытия не могло не ск азаться на худо­
жественном «макро- и микромире» К- Симонова. «Стихи
1941 года», «С тобой и без тебя», «Стихи разных лет»
критика военных и послевоенных лет оценила ка к л и р и ­
ку «холостых и бездетных», где много «душной и угрюмой
астрономии» и мало естественности, тепла родного очага
и «врачующих просторов». «Константин Симонов р а с ­
см атривает тело с каким-то пристальным вниманием,—
говорилось в одной из рецензий 1942 года,— тело вы пол­
няет то, что полагается, но под этим взглядом ему хол од ­
но и тоскливо, оно как-то тяж елеет. Не в том беда, что
здесь откровенность, не в том, что это плоть, а в том, что
она тяж елая...» К «тяж елы м» по плоти было отнесено и
лишенное «земной» музыки стихотворение «Ж ди меня»,
несмотря на ту необычайную популярность, какую оно
приобрело после публикации. «Ж ди меня» — самое о б ­
щее из стихотворений Симонова»,— писал В. А л ексан д ­
ров в обозрении «Л ю ди и к н и г и » 53. И пояснял: в нем нет
привычной для поэта «альбомной галантности» и л и р и ­
ческое чувство здесь более приемлемо, но голос у гово­
рящ его «излишне ожесточенный» и звучит он «в неживом
пространстве»...
С тародавнее сетование по поводу того, что «душевное
обеспечение» сол д ата в лирике К. Симонова не всегда
удовлетворительно из-за разряж ен н ого натурпоэтическо-
го фона и волевой регламентации в середине 80-х годов
вновь ожило и сложилось в довод. «Волевой императив
резко ощутим в знаменитом любовном стихотворении
«Ж ди меня»,— пишет в статье «Союз души с душой род­
ной» Ю. Кузнецов, р азм ы ш л я я о духовной нерасчленен-
ности личностного и природного н ачал.— Упорное «жди,
жди, жди меня», пронизы ваю щ ее все стихотворение,
гипертрофирует лирическое «я» за счет других, д а ж е за
счет любимой женщины... Это агрессивный эгоизм з а м о р ­
ской воды, он чуж д и не имеет ничего общего с н арод ­
ными воззрениями на лю бовь...»54
Соответствует ли это суждение реальному положению
вещей? М арк Соболь нашел, что не соответствует. Б о л ь ­

183
ше того, воспринял его ка к оскорбительное, кощ унствен­
ное, потому что «Ж ди меня» д ля одних б ы ло предсмерт­
ным глотком воздуха перед атакой, д л я других — п а ­
мятью сердца...
Закреп и вш ись на этом п л ац дарм е — «Ж ди меня» было
в часы испытания и символом, и смыслом,— М. Соболь
буквально испепелил Ю. Кузнецова. «Наследничек» —
так им уничижительным загл ав и ем стиха-посвящ ения ои
к вали ф и ци ровал его критическое истолкование в «О ткры ­
том письме». И зак л ей м ил от имени ветеранов-фронто-
внков: «И когда по горло в жгучей щелочи мы шли впе­
р е д — спасти иль умереть! — то смотрели сквозь прице­
лов щелочки, где у ж нам его предусмотреть...» Его —
Ю. Кузнецова, этого «расправивш его л ац кан ы с
выправкой гвардейской молодца, сына, по его словам,
солдатского, пьющего из черепа отца. Этого с претензия­
ми гения, с воплями ш естерок за спиной...»55 и т. д.
Чего здесь больше, правоты или разд р аж ен и я ? Т о л ь ­
ко, думается, не правоты, ибо сам К. Симонов вряд ли
стал бы сокруш аться по поводу соображ ений Ю. К у зне­
цова, в общем-то не расходящ ихся с его самооценкой.
«Н е все мне нравится в моей жизни, не все я д ел ал хоро­
ш о ...» — говорил поэт на своем 60-летии. «Ж ди меня» он
на первых порах публиковать не хотел, считая стихо­
творение вариацией чисто «мужской экспансии», делом
сугубо личного «душевного подполья». И лиш ь когда
ощутил назревш ую общественную потребность в з а д у ­
шевном слове, предлож ил этот скрыто-демонический мо­
нолог к публикации.
К а к и в других стихах К- Симонова, здесь слы ш атся
киплинговские ноты; ка к и в других стихах К- Симонова,
здесь бушует киплинговская военная романтика, оп ира­
ю щ аяся на свод нерушимых нравственных предписаний;
к а к и в других стихах поэта, здесь интимно-душевное
движ ение заменено ритуализированны м чувством собст­
венного достоинства, а «мысль н ародная» улавл ивается
в отдельных моментах, но не в духе... Ю. Кузнецов сп р а ­
ведливо противопоставляет «мордобойной системе» сти ­
хотворения К- Симонова бесконечно человечную систе­
му стихотворения Сурикова «Степь д а степь кругом»,
ставш его народной песней. Основа взаимоотношений в
«Степи» — ж е л а н и е добра. Я мщ ик уносит лю бовь с со ­
бой, о свобож дая любимую д л я нового счастья и утв ер ­
ж д а я тем самым высший «разум» природы. Герой ж е
184
К. Симонова п ораб ощ ает любимую, обрекает ее на
самозаклание. «Лучший из видов верности тот, когда
верность — естественное состояние,— нечто само собой
разумею щ ееся. Худший — насильственно н аса ж д аем ы й ,—•
д елился своими впечатлениями о «личной теме в услови­
ях народной войны» симоновский рецензент в прессе
военных лет. И проницательно д о б а в л я л :— В первом
случае можно вести речь о поэзии чувства в народном
понимании, во втором — об имитации, о том, что обычно
назы ваю т физической потребностью...»

О тстаивание милосердной и целительной естествен­


ности, этого «народного златоцветья» (П. С акулин),
всегда п редохраняло русскую литературу от эстетизма.
П оэм а «Д венадцать», например, в ы зв ал а у Бунина
неодобрение. «Д венадцать» — есть набор стишков, часту­
шек, то будто трагических, то плясовых, а в общем п ре­
тендующих быть чем-то в высшей степени русским, н а­
родным. И все это преж д е всего чертовски скучно
бесконечной болтливостью и однообразием все одного и
того ж е разнообразия, надоедает несметными ай, ах, ах-ах,
ой-ой, тра-та-та, трах-тах-тах. Б л о к за д у м а л воспро­
извести народный язык, народные чувства, но вышло
нечто лубочное, неумелое, сверх всякой меры в у л ьгар ­
ное...» 56
С оображение острое, однако не свободное от отголос­
ка субъективизма, причинности. Рецензируя в 1908 году
стихотворный сборник Бунина, Б л о к т а к ж е отмечал у
поэта отсутствие «творческой народной мелодии» и « м я ­
теж ны х народных исканий». А 18 ян в аря 1918 года, имея
Бунина в виду, сдел ал в дневнике такую запись: «Крылья
у наро д а есть. В умении и знании ж е ему надо помочь,
но неужели многие «умеющие» т а к и не пойдут сюда?..»57
Бунин, ка к мы знаем, не пошел. Б л о к — пошел. Бунин
тем не менее прорвался к натуре русской, д ем ок рати зи ­
ровал поэтический словарь, ввел в него такие о ж и в л я ю ­
щие поэзию понятия, ка к «омёт», «шлях», «ветряк» и т. д.
Б л о к не только д ем ократи зировал, но и наполнил его
новейшими интонациями. З а будто бы непоэтическими
оборотами в его поэме — тонкая и естественная звуко­
пись, за пародийной изобретательностью — ж и в а я неож и ­
данность откровений.

185
А что ж е п ерепалка, взаимные упреки? Взаимокри-
тика Бунина и Б л о ка выступила свидетельством того,
насколько отчетливо оба худож ника понимали сложности
в воссоздании потока народной жизни. Не многое в л и ­
тературе, ка к мы знаем теперь, способно в ы д ер ж ать
требовательность такой силы. О днако только она, эта
требовательность, может гаранти ровать ж изнеспособ­
ность того или иного художественного слова.
«Н асколько чутко и действенно писатель передает те
стороны народной жизни, о которых пишет...» — непре­
менный аспект в современных критических истолкова­
ниях, предполагаю щ их народопредставление полное,
охваты ваю щ ее весь комплекс затронуты х автором проб­
лем в сфере народно-исторического бытия. «У
Ш олохова, ка к у Толстого, находишь все...» — это н а б л ю ­
дение мы обнаруж и ваем у большинства интерпретаторов,
заняты х выявлением народной идеи в шолоховском
эпосе и — шире — в художественном слове последних
лет.
О днако у Толстого «все» ка к самовоплощ ение естест­
ва жизни принималось не всеми. «Толстой п о р аж а ет
читателя носком сапога А лександра, смехом Сперанского,
говором мужиков, за с т а в л я я думать, что он все об этом
знает, коли до таких мелочей дош ел,— а он и знает толь­
ко эти мелочи. Фокус, и больше ничего»,— отмечал в
письме к П. Анненкову Тургенев. «К апризно выбранным и
толстовскими мелочами» вслед за Тургеневым в о зм у щ а ­
лись и другие, в частности В. Ш кловский, подвергавш ий
переоценке демократично-бытовые «сплетения» в прозе
Толстого. Но — поразительное дело: эта критика толстов­
ской народной точки зрения не п р и н и ж ал а великого ху­
д ож ника, а ещ е более у т в е р ж д а л а его. Соразмерность,
творческая убедительность, органический д ем ократи зм —
вот что оставалось после самых пристрастных разборов
толстовского текста. То есть оставался толстовский мир —
неразъяты й и преисполненный живой исторической
жизни.
То ж е самое происходило и с Шолоховым. Его ул и ­
чали в привязанности к Л . Толстому (И. Л е ж н е в ), уп ре­
кали в прямолинейности (В. Г оф ф енш еф ер), в конден­
сированном н атурал и зм е (В. Л и тви н ов), но все эти
поправки и уточнения только дополняли писателя — д а ­
вали возможность читателю еще пристальнее всмотреть­
ся в его внутренний мир и обнаруж и ть творческое н ар о ­
д о в е д е н и е — универсальное, к а к бы не знаю щ ее границ.

186
У Ф адеева в книге « З а тридцать лет» можно в стре­
тить такое суждение о Ш олохове: «...когда его читаешь,
испытываешь настоящ ую творческую зависть, ж е л а н и е
многое украсть... И все-таки есть в его книгах недостаток
большой всеобъемлю щ ей мысли...»
Ш олохову недостает большой всеобъемлю щей мысли?
Ф адеев шел от идеи, сверху вниз, и потому шолоховский
мир ему п р едставлялся недостаточным. П оэтизировавш ий
в основном только социалистическое н ачало в душ ах
своих героев, Ф адеев сознательно проходил мимо кон ­
кретно-исторического в народных натурах. Д ви ж ущ ий ся
снизу вверх, то есть от жизни к идее, Шолохов, наоб о­
рот, з ап еч атл ев ал п р еж д е всего кровь и плоть бытия, а
потом у ж е его взаимодействие с социальным. В 1957 го­
ду, в интервью корреспонденту газеты «Советская Р о с ­
сия», писатель ск азал , что в «Тихом Д оне» он хотел по­
ведать миру об «очаровании человека в Григории М ел е­
хове». Что, собственно, означает это высказы вание? Только
то, что оно в ы раж ает. Григорий Мелехов — один из ес­
тественнейших и органичнейших н ародны х характеров.
О брати м ся хотя бы к таким, не совсем «выгодным» д ля
главного героя эпизодам в романе. Н ахо дясь на дейст­
вительной военной сл уж б е в полку, Григорий во время
водопоя уронил в колодец цебарку. Вахмистр тут ж е
налетел на него, точно коршун, и занес руку.
«— Не трожь!..— глухо кинул Григорий, глядя в р я ­
бившую под срубом воду.
— Что? Л езь, гад, вынимай! М орду искровяню!..
— Выну, а ты не трожь! — не поднимая головы, м ед ­
ленно растягивал слова Григорий...
— Грозишь?.. Д а я тебя в мокрое!..
— Вот что,— Григорий оторвал от сруба голову,—
еж ели ты когда вдариш ь меня — все одно убью. П онял?»
П о зж е эти события в эпопее повторяются, п равда при
совершенно ином положении вещей. Генерал Ф ицхалау-
ров, вызвав Григория, теперь у ж е ком ан ди ра казачьей
дивизии, офицера, стал кураж иться над ним и истерично
орать. Григорий напрягся.
«— Я попрошу вас не орать на меня!-— глухо ск а за л
он и встал, отодвинув ногой табурет.
— Что вы ск азал и ? — перегнувшись через стол, з а ­
д ы х аясь от волнения, прохрипел Ф ицхалауров.
— Прош у на меня не орать! — громче повторил Г ри ­
горий...— Е ж ели вы, ваш е превосходительство, спробуе-
те тронуть меня хоть пальцем — заруб л ю на месте!.. П о ­

187
ка мы с вами на равных правах. Вы командуете д иви ­
зией, и я тоже. И пока вы на меня не шумите... Вот ка к
только переведут меня в сотенные командиры, тогда —
пож алуйста. Но драться...— Григорий поднял грязный
указательн ы й п алец и, одновременно и улыбаясь, и бе­
шено сверкая гл азам и, з а к о н ч и л : — ...Драться и тогда
не дам!»
Н еобразованн ы й казак, с молоком матери всосавший
почтение к стоящим выше его по социальной лестнице,
Мелехов никогда не загл уш ает в себе сознания лично­
сти, прирожденного собственного достоинства, трудно о б ­
ретая независимость в схватках со злом, в битвах с а н ­
тичеловечностью. И основная причина его мучительных
борений и битв — ж и зн ен ная необходимость. Это неге­
роично, зато необычайно просто и глубинно и — при л ю ­
бых стечениях обстоятельств — доступно большинству
человечества.
М. Шолохов шел в изображении крестьянства от т р а ­
диций великой русской классики, никогда не отводившей
ума и сердца от народа и видевшей в нем преж де всего
«высокие естественные качества» (JI. Толстой). Светлое
представление о ка зак а х -тр у ж е н и к а х в «Л азоревой сте­
пи», «Тихом Доне», «Поднятой целине» передается всей
художественной структурой произведений (в духе р у с­
ской л и тературы ): стихией страстей и природы, ж и в о ­
творным лиризмом, интонацией фразы , вобравш ей в себя
речевую образность и целебную силу человеческой со­
причастности: «В годину смуты и р а зв р а т а не осудите,
братья, брата!»
Ф. Бирюков в цикле статей «Крестьяне в эпопее М и ­
хаи л а Ш олохова» (опубликованы в 1973— 1975 годах
в ж у р н ал е « Н аш современник»), обстоятельно исследо­
вавший вопрос традиций и новаторства писателя в и зо­
б раж ении трудового крестьянства, упустил, д ум ается,
очень важ ны й тезис о необходимости доверия народу,
красной нитью проходящий через классику XIX века и
целиком вошедший в концепцию «Тихого Дона».
Вспомним: в последнем своем «Дневнике» Д о сто ев ­
ский многократно повторял волновавш ее его с л о в о —■
«доверие». «Да, наш ему народу,— разм ы ш л я л ген и ал ь­
ный художник,— мож но о к а зат ь доверие, ибо он досто­
ин его. Позовите серые зипуны и спросите их самих об
их нуждах, о том, чего им надо, и они ск аж у т вам п р а в ­
ду... И не нужно никаких великих подъемов и сборов:
народ можно спросить по местам, по уездам, по х и ж и ­

188
нам. И бо народ наш, и по местам сидя, ск аж е т все то
же, что ск азал бы и весь вкупе, ибо дух его один... У ви­
дав от народа столько деловитости и серьезности, мы
будем озадачены и уж, конечно, явятся из нас, что не
поверят г л азам своим, но таких будет слишком мало,
ибо все действительно искренние, все воистину ж а ж д у ­
щие правды, а главное, дела, заправского дела и общей
пользы,— такие присоединятся к премудрому слову н а ­
родному; все ж е неискренние разом о б н а р у ж ат все свое
содерж ание и о б н а р у ж атс я с а м и » 58.
В сознании Ш олохова, постоянно обращенном к «ду­
ху родного коллектива» (М. Горький), мысль о доверии
народу, предельно б ли зк ая природе Достоевского, в ы ­
ступила ка к сила, от которой зави сят судьба и здоровье
нации. «Вы, русские, крепко лю бите Ш олохова,— з а м е ­
тил од наж д ы в беседе с К. Приймой известный ф р а н ­
цузский писатель Ж а н К а т а л а ,— но все ж е не пол­
ностью мож ете себе представить, кем он является для
всего человечества. Все, что он пишет о вас, вам извест­
но с пеленок или на собственном опыте. А д ля нас, ино­
странцев, все это — откровение русской души, ее ш иро­
ты и щедрости... Что д ает нам Шолохов? Он пробуж дает
скрытый в наших душ ах огонь, приобщ ая к великой д о б ­
роте, доверию, великому милосердию и великой человеч­
ности русского народа...»
Д у х о вн ая культура Ш олохова, оплодотворенная б ез­
граничным доверием народу, познавш ему трудные «пути-
дорож еньки» и н уж даю щ ем уся в понимании, а еще
более — в неустанном изучении, позволила писателю соз­
д ать направление, которое оформилось и стало в л и я­
тельным ка к в нашей стране, так и за рубежом. С овре­
менные литературоведы проследили вызревание з а м ы с ­
лов у литераторов разны х стран и п оказали принципы
отбора ими м а т ер и ал а под воздействием шолоховских
художественных открытий. « Д л я меня лично,— свиде­
тельствует, например, венгерский прозаик Петер Ве-
реш ,— и, думаю, и д л я многих других писателей, описы­
ваю щ их крестьянский быт, большой поддерж кой сл у ж и ­
л а в н ачале писательского поприща ш олоховская м анера
и зображ ен и я крестьянства. Она противостояла манере
и зображ ен и я крестьян некими «оригиналами», манере
идеализации крестьянского быта, м анере натуралистов,
разв л ек ав ш и х буржуа... Я внутренне восстал против т а ­
ких произведений, написанных о крестьянской жизни,
считая, что описывать их надо так, ка к это д ел ал Т о л ­

1&>
стой и делает Шолохов. П исать о крестьянине нужно не
д л я того, чтобы п оказать скучающему, «эмоционально
тонкому», всегда ж а дн ом у до «сенсаций» т а к н а зы в а е ­
мому образованном у читателю: смотрите, какие чудаки
эти крестьяне,— а д ля того, чтобы показать, что... кр есть­
я н с т в о — один из основных трудовых классов всех н ар о ­
дов и н а ц и й » 59.
Не менее плодотворна идея шолоховской органично­
сти и у нас. П р а в д а, суждения вокруг этой проблемы з а ­
частую обусловливаю тся не столько сложностью самой
проблемы, сколько накоплением споров вокруг нее, свое­
волием подходов к ней. П ример тому — работы Ю. А н д­
реева, Вл. Воронова, В. Гуры, В. Л и твинова и других,
гд е н аряд у с небесполезными наблю дениями вопрос тут
ж е и заш иф ровы вается. Н ачи нается заш и ф ров к а с под­
бора имен последователей: общие принципы разви тия
шолоховской народной мысли иллюстрирую тся им ен а­
ми относительными, вроде бы отвечающими обозначен­
ным закономерностям, но в то ж е время далекими от
них. От этого закономерности вы гл ядят случайностями,
не о траж аю щ и м и действительных связей народности и
народного х а р а к тер а с окруж аю щ и м миром.
Однако, к а к у ж е было замечено, н аряд у с м н и м о ан а­
литическими обоснованиями народно-исторической идеи
в наши дни решительно утвердились и ненарочитые, опи­
раю щ иеся на художественное слово, исполненное жизни.
Эти обоснования лишены прихотей, доходящ их до а б ­
сурда, и потому перспективнее, точнее, весомее и в л и я ­
тельнее, если прибегнуть к определению П. Палиевско-
го. К аков а сила всхожести у этих концепций? Чтобы
прояснить суть, бросим хотя бы беглый взгл яд на самы е
пристальные из них. Н а самы е пристальные — значит
самы е целенаправленные, стремящ иеся вывести н аро д но­
историческую мы сль как из многообразной практики т е ­
кущего дня, причастной к шолоховским заветам , т а к и из
отстоявшегося опыта истории: духовной преемственно­
сти, нравственной наследственности и других ценностей,
самоочевидных и надежных.
Какую систему представлений лучш е всего взять в
качестве первоопорной? П ож алуй, В иктора Ч а л м а е в а .
Д емонстрируя в своих статьях глубокую озабоченность
проникновением в нашу действительность культа сы то­
сти, бездуховности, именно он в конце 60-х годов о к а з а л ­
ся в аван гар д е тех, кто определял уроки «Тихого Д он а»
к а к уроки величайшей жизненной значимости и стр а ст­

но
но выступал за предохранение личности и общ ества от
национального нигилизма и вульгарной утилитарности.
Его п оддерж ивали и н азы вали одним из основателей
«философии патриотизма». Его бранили и привязывали
к «неославянофильскому» направлению ж у р н а л а «М о­
л о д а я гвардия». И. Д ед ко в в статье «Страницы деревен­
ской жизни» ск а за л о философско-этической позиции
B. Ч а л м а е в а с нескрываемой желчью: « Бы вает монопо­
лия на торговлю водкой и табаком , бывает монополия
на патриотизм. Похоже, что перед нами претензия имен­
но такого рода».
Камнями, вызвавш ими лавину еще более заострен ­
ных суждений, послужили статьи В. Ч а л м а е в а «Великие
искания» и «Неизбежность», опубликованные «Молодой
гвардией» в 1968 году (№ 3 и 9). В. Суровцев в них у в и ­
дел зловещ ее «красивое суесловие, не имеющее ничего
общего с воспитанием социалистического интернациона­
лизма». В. Чапчахов — «опасность столь ж е серьезную,
ка к и бездуховные модерные увлечения». А. Д е м е н т ь ­
е в — «больше пены и накипи, брожения смутных э м о ­
ций и ж еланий, чем продуманного содерж ания». «Отсю­
д а,— зам етил он в статье «О трад и ци ях и народности»,—
уж е один ш аг до национального высокомерия и кичливо­
сти, до идеи национальной исключительности и превос­
ходства русской нации над всеми другими, до идеоло­
гии, которая несовместима с пролетарским интернацио­
н а л и з м о м » 60.
Вместе с этими были мнения и иного рода. А. Мет-
ченко уловил в «Великих исканиях» и «Н еизбежности»
неподдельное, искреннее «восхищение нравственной
стойкостью и красотой души русского народа», веру а в ­
тора в то, что «народ русский — не Иван, не помнящий
родства, растран ж и ривш и й по белу свету сокровища, н а ­
копленные его предкам и, а рачительный наследник этих
сокровищ». «Н ем алое из того, что т а к дорого В. Ч а л м а-
еву,— подчеркнул известный ученый,— я мог бы принять
не только мыслью, но и сердцем». П исатели М. А лексе­
ев, С. Викулов, С. Воронин, В. Закрутки н , А. Иванов,
C. М алаш ки н, А. П рокофьев, П. Проскурин, С. Смирнов,
В. Чивилихин, Н. Ш ундик т а к ж е «приняли сердцем»
пафос чалмаевских борений за идеал человека будущего,
за народно-исторический характер. О тсеивая обвинения,
предъявленны е автору «Н еизбежности» А. Д ементьевы м
и другими, в проповеди русского мессианства, исключи­
тельности, избранничества, они писали в «Открытом

191
письме» в редакцию «Огонька»: «В статье « Н е и зб е ж ­
ность» говорится лиш ь о необходимости исторической
правды в освещении подвига — ратного, трудового, н р а в ­
ственного,— который совершил вместе с другими б р а т ­
скими н ародам и великий русский народ. В статье у т в е р ж ­
д ается ленинская мысль о том, что лозунгу б у р ж у ­
азной интеграции наций, нивелировки их мы д олж ны
противопоставлять лозунг сближ ения социалистических
наций через р а с ц в е т лучших черт национальных культур,
что интернационализм — это не единение космополити­
ческих модернистских форм искусства и духовной ж и з ­
ни...» 61
П розаики и поэты, исследующие в своем творчестве
деревенский исторический м атери к и хар актеры людей
из народа, восприняли В. Ч а л м а е в а ка к своего горяче­
го и проникновенного адепта. Им импонировали его ум о ­
настроения, противостоящие дементьевским (А. Д е м е н т ь ­
ев, именуя Есех пишущих о зем ле «мужиковствующими»,
вольно или невольно п ерекли кался с «напостовцами», н а ­
зывавш ими т а к Есенина, молодого Ш олохова и других
самобытных писателей). С каза ть по правде, грустно бы ­
ло р асстав ать ся представителям традиционной школы
со всем тем непосредственно органичным и ценным, что
они увидели в Ч а л м а е в е как защ итнике национальных
устоев и народных традиций. О днако р яд суровцевских
и озеровско-гринбергских директив-инъекций, сделанных
ими в начале 70-х против «апофеоза н ародно-националь­
ной купницы» вообще и В. Ч а л м а е в а , ка к ее «б езуд ерж ­
ного и опасного ревнителя», в частности, привели кри ­
тика к некоему благоразумному равновесию, и он стал
находить «народно-исторический смысл» в произведени­
ях, в которых раньш е его не примечал или не считал н а ­
родным.
Если бы мы попытались н ащ уп ать главный нерв его
книги «Огонь в одеж де с л о в а » 62, определить тот мотив,
который господствует в ней, мы д олж ны были бы н а ­
звать стремление автора отыскать народную основу и н а ­
ционально-самобытную природу образов в любых, с к о л ь ­
ко-нибудь зам етны х публикациях. К каким бы вещам
В. Ч а л м ае в ни о б р ащ а л с я — к р ас ска зу Э. К азак ев и ч а
«При свете дня» или пасторали В. Астафьева «П астух и
пастуш ка», повестям К- Симонова «Дни и ночи» или
М. Алексеева «Д ивизионка», романам В. С мирнова
«Открытие мира» или А. Ч аковского «Б локада», везде
он изобретательно, а зачастую и одухотворенно пытается
192
выявить «неразменное нравственное богатство» героев
из народа, «всеосеняющий свет» их неоднозначных душ*
национально-исторический колорит и неповторимость.
Он к а к бы не видит разницы меж ду Слепцовым Э. К а з а ­
кевича («При свете дня») и Сергеем М итрофановичем
В. А стаф ьева («Ясным ли днем») и с одинаковым усер­
дием р аскр ы вает их «цельность», «сердечную откры ­
тость», «удаль, ум, обаяние». По В. Ч ал м аеву, герои р о ­
м ана А. Андреева «Берегите солнце» и «Д еревенского
дневника» Е. Д о рош а, повести Б. В асильева «А зори
здесь тихие...» и ром ана И. С тадню ка «Война» почти в
равной степени красивы, гармоничны, национально ода-
ренны, неотделимы «от подвигов страны, от быстрины
народной жизни»...
В р азд ел е «Фронтовые страницы народной истории»
В. Ч а л м а е в связы вает толстовские традиции, породив­
шие в современной прозе о войне множество прекрасных
н ародных характеров, с п ерсон аж ам и К. Симонова, и в
первую очередь с руководителем Могилевской обороны
Зайчиковы м («Ж ивы е и мертвы е»), у которого, по сл о ­
вам критика, само «стратегическое мышление опирается
всецело на традиционные народные представления о
жизни». Высшим проявлением этих «народных пред став­
лений» В. Ч а л м а е в считает «домашность» и крестьян ­
скую «мудрую сдерж анность» героя...
К- Симонов действительно в своей многотомной хро­
нике следовал з а Толстым во многом, в том числе и в
изображ ении внешне неброской, а по существу глубо­
ко осознанной солдатской доблести, присущей защ и тн и ­
кам М огилева. И спользовал он некоторые толстовские
приемы и в лепке о б р аза Зайчикова. О днако «прекрасно­
го народного х ар а к т ер а » писатель в нем не дал. Во-пер­
вых, потому, что прошел мимо внутреннего мира героя
(это отметили все без исключения исследователи К. Си­
монова: Л. Л а за р е в , И. Козлов, А. Б о ч ар о в ), во-вторых,
зам енил черты и поступки подлинного исторического л и ­
ца поступками п ерсон аж а вымышленного. А это привело,
по наблю дениям известного л и т ературоведа И. К у зьм и ­
чева, к обезличке х а р а к тер а героя, деформации его н а ­
родно-исторической основы. Вот что писал по поводу
трактовки писателем о б р аза Зайчикова видный совет­
ский военачальник А. И. Еременко в 1965 году в своей
книге «В н ачале войны»: «Оборона М огилева — н ем ало­
в аж н ы й эпизод Великой Отечественной, и Константин
Симонов не мог не понимать, что рано или поздно мир
7 В. Канашкин
193
у з н а е т о подлинных героях этих событий. В самом М оги­
л е в е оборонялась одна д и в и з и я — 172-я, ею ком андовал
на всем протяжении генерал-майор М ихаил Тимофеевич
Романов. Поэтому лю бая зам ен а фам илии у основных
героев в данном случае не мож ет скрыть от читателей
их прототипов... Симонов ж е дал руководителю М оги лев­
ской обороны двусмысленную ф ам или ю Зайчиков, сд е­
л а л этот п ерсонаж своего произведения двусмысленным
и по характеру, и по всей линии поведения. Этот бестол­
ковый и грубый крикун, мечущийся без видимого смысла
из одной части в другую, стремится за грубостью к под­
чиненным скрыть свое собственное малодуш ие и р а с т е ­
рянность. В стречались ли подобные командиры и имеет
ли писатель право и зо б р а ж ать их? Д а , встречались, хо­
тя и не часто, и писатель не только может, но и обязан
п о казать их. Но автор исторического ром ана д о лж ен о б ­
л а д а т ь не только художественным, а и историческим т а к ­
том». Особенно, добавим, при обрисовке народного х а ­
рактера...
Столь ж е явные эстетические н ат я ж к и В. Ч а л м а е в д е ­
монстрирует и в главе «В очарованье русского пейзаж а»,
посвященной творчеству К- Паустовского, его поющим
к раскам . По утверждению критика, Паустовский через
вещую красоту русских лесов и д ал ей разверты вает пе­
ред нами «целую панорам у народной жизни». «М ещ ер­
с к ая сторона», «Зо л отая роза», «А кварельны е краски»
В. Ч ал м аевы м рассм атриваю тся к а к «светильники, о г р а ­
ненные интеллектуальной сдерж анностью чувств, вкусом
к прекрасному», ка к «теплый свет лю бви к земле, к н а ­
родному быту». Он именует К- П аустовского «гением
меры», непревзойденным «чародеем слова», убедительно
показы ваю щ им, ка к «по законам красоты» формирую тся
открытость, простосердечие, доброта, нежность в н ар о д ­
ном характере. В изображ ении жизни простых людей,
подчеркивает В. Ч ал м аев, К. Паустовский «размаш ист,
к а к Кустодиев, глубок, ка к Тютчев, празднично-просвет-
лен, как Чайковский». Ч и тать его — «подлинное н а с л а ж ­
дение и для гл аза, и д ля слуха, и д ля сердца».
К ак отнестись к этим вдохновенным оценкам крити­
ка? Лучш е всего «внутреннее содерж ание» своих сю ж ет ­
ных и бессюжетных сюит р аскры л нам сам К. П а у сто в ­
ский в автобиографических зам етк а х «Соловьиное ц а р ­
ство», «О новелле», «Неистовый Винсент». «Впервые я
увидел Среднюю Россию,— вспоминает он,— когда мне
было д в а д ц ать лет. Это было осенью... Н е вд ал ек е от М о ­

194
сквы я увидел из окна вагона неправдоподобно синюю,
совершенно индиговую, маленькую реку, засы панную
ж елты м и листьями. Я высунулся в окно и вдруг задох-
ся... Н а следующий день я пошел в Третьяковскую г а л е ­
рею. Вошел в боковой з ал наверху и вдруг снова зад охся.
Невольные слезы обож гли мне гл а за — я стоял перед
«Золотой осенью» Л ев и тан а. Эта картина вош ла в мое
сознание ка к проявление такой величавой и о б л а г о р а ж и ­
ваю щей красоты, что до сих пор я д а ж е не мог пове­
рить, что т а к а я красота существует на свете. Все семь
дней, какие я тогда пробыл в Москве, я прозел в г ал ерее
у полотен Левитана...»,
В дальнейшем, став певцом средней полосы, К. П а ­
устовский все измерял левитановской поэтической мерой.
При виде прозрачно-слабого серпа месяца над Птичьим
Углом он дум ал восторженно: «Вот — Л евитан!» Б а г р о ­
в ая полоска, р азг о р а ю щ а я с я над лесным горизонтом,
вы зы в ал а у него аналогичное чувство: «Л еви тан овская
заря». А тихие заводи, лесные прогалины и бескрайние
сосновые чащобы он назы вал не иначе чем «страной
Л евитана». Обретением своей второй родины, М ещеры,
писатель т а к ж е целиком обязан Л евитану. И еще, ка к
это часто бывает в таких ситуациях, сопутствующему сл у­
чаю. «Мне в М оскве,— рассказы вает Паустовский,— в
каком-то магазине завернули в бумагу сыр. Я пришел
домой и увидел, что он завернут в обрывок географиче­
ской карты, причем очень интересно — сплошь леса, нет
никакого ориентира, чтобы решить, где это. Только по­
том, в изгибах, я увидел, что в конце карты было напи­
сано «Ока» — это о к а за л с я тот самы й М ещерский край,
и я решил поехать в этот край, и в результате появи­
лась книга «М ещ ерская сторона».
«К огда читаешь Паустовского много, собрание сочи­
нений например,— отмечает В. Солоухин в цикле л и т е­
ратурны х записей «Осенние листья»,— создается впечат­
ление, что очень большую картину рассм атриваеш ь по
фрагм ентам на близком расстоянии. Чувствуешь, что
фак ту ра великолепна, а целого впечатления не получа­
ется...»
Это суждение, способное травм и ровать многих почи­
тателей Паустовского, которые буквально живут с его
томиками в руках, имеет сегодня не меньшее число и
сторонников. Д м . Урнов в статье «Трудный разговор о
«трудной» литературе» объясняет неполноту, нехватку
большого содерж ан ия у Паустовского чрезмерными о ж и ­

7* 195
д ан и ям и , адресованными талантли вом у прозаику. «П у­
т ев ы е очерки и рыболовные рассказы , одним словом,
М ещ ера — это прекрасно, однако, согласитесь, не эти
очерки и не эти рассказы создали автору репутацию муд­
рого м астер а,— р азм ы ш ля ет он.— Нет, мы ж д ал и , что не
сегодня за в т р а появится постоянно о б ещ аем ая мастером
книга... Д а ж е автобиограф ическая эпопея, составл яю щ ая
са м а по себе несколько выдаю щ ихся книг, все-таки лишь
предисловие к той «большой книге», основной, оставш ей ­
ся в идеале, в мечтах, зам ы слах. «Ах, если б он ещ е и
жизнь свою описал!» — говорят об авторах, которые
успели написать все, целое собрание сочинений, за и склю ­
чением собственной биографии. Константин Паустовский
успел с биографией и промедлил с «основной книгой»,
ка зал о сь бы, промедлил, потому что на самом деле это
вовсе не какое-то несчастье его судьбы, а сам а его судь­
ба — писать о писателе, который собирается написать
книгу. И он замечательно, к а к истинный мастер, писал
об этом, именно об этом, и теперь видно, что было кри ­
тическим недосмотром, ошибкой ж д ать, что напиш ет он
на том ж е уровне о чем-либо еще, что он будто бы напи­
шет свой «неведомый» ш едевр...»63
Ж е л а н и е раствориться в народе, ж ить его и нтереса­
ми у Паустовского было искренним и временами б о лез­
ненно острым. Но достичь сокровенной близости с « м ас­
сой» писателю т а к и не удалось. Перевозчики, б акенщ и ­
ки, объездчики, паромщики, возницы и прочие простые
л ю ди у него в большинстве случаев лишь детали, «ком ­
поненты» красочных полотен. Стоит вспомнить их облик
или разговорную речь — занятно-неправильную , олите­
ратуренную, с ее «намедни», «можа», «восейка», «роди-
май», «наша страна — прелесть какая!», чтобы убедить­
ся, что народные характеры откры вались писателем
только в своих верхних, поверхностных слоях...
Выпустив в свет в 70— 80-е годы книги «Родники
бьют из глубины», «Обновление перспективы», серию
творческих портретов, В. Ч а л м ае в, ка к литератор тв о р ­
чески одаренный и искренний в своих поисках, вновь
пробился к народно-исторической идее, которая больше
всего «наклонена» (Черныш евский) к конкретно-выве­
ренному порядку вещей, а не надуманному. В р а зм ы ш ­
лениях критика довольно отчетливо проступает система
зам етно «очистившихся» представлений. В гля д ы в ая сь в
современный литературны й процесс, находящ ийся перед
испытанием будущим, В. Ч а л м а е в обоснованно у т в е р ж ­

196
дает, что объективной народной исторической жизни и
народным х а р а к тер а м сегодня тесновато в «пространст­
ве Паустовского», где н аблю дается переизбыток «ли­
ризма» и властвует авторское «я». В прозаических опы ­
тах некоторых последователей К. Симонова критик
т а к ж е весьма чутко у л ав л и в ает субъективную модель-
мира, а не ж ивую природу, идею о жизни, а не живую
жизнь, черновые наброски к человеку, а не п олнокров­
ные характеры . Д о к а за т е л е н он и в своем отношении к
«квартирной прозе» Ю. Трифонова, доведшего в б оль­
шинстве вещей спор с патетикой, с героической одухо­
творенностью, с муж еством героев «до логического пре­
дела». В звеш ивая выигрышные и проигрышные стороны
повестей «Д р угая жизнь», «Дом на набереж ной» и д р у ­
гих, В. Ч а л м ае в приходит к оправданному выводу о том,,
что скептицизм грозит отнять у этой прозы самое су­
щественное, самое прекрасное — понимание реальной
человеческой истории, ее смысла... «Он начисто изгоняет
из истории само понятие развития, подменяет историче­
ский оптимизм человечества культом пессимистического'
бессилия, утонченного рас п а д а всех верований, в заи м о ­
связей человека с прош лым и будущим. У самого писате­
л я он отнимает счастье вечного подвижничества, тв о р ­
ческого подвига».
Перспективен у В. Ч а л м а е в а и его вдумчивый а н а л и з
тех произведений последних лет, в которых проблем ы
моральной чистоты и нравственного совершенства отде-.
ляю тся от проблем общенародной активности. В пьесах
В. Р озова критик справедливо усм атри вает суженное,
ограниченное понимание человеческого достоинства,
вооружение современной молодежи «старыми са б л я м и »
обветш алы х истин; в повестях М. Ганиной — а б с т р а к т ­
но-глобальный подход к человеку, не даю щ ий в о зм о ж ­
ности автору схватить его живое лицо...
Исполнены безусловного смысла в книгах В. Ч а л м а ­
ева и страницы, расш иф ровы ваю щ ие современное «дерз­
новенно-ищущее» иждивенчество, выступаю щее нередко
под маской патриотизма. П ок азы вая, с какой ловкостью
наши известные литераторы Е. Евтушенко, А. Вознесен­
ский, И. Фоняков, В. Соснора находят «приятельский
язык» с Россией, историей и народом, критик выношенно
заклю чает: «Физическое зрение вовсе не одинаково со
зрением духовным... После блоковского в згл яд а на исто­
рический п ей заж К уликова поля, после есенинского про­
никновения в «несказанное, синее, нежное» р яза н с ки х

197
р азд ол и й взгляды многих поэтов и прозаиков на Родину,
деревенскую ее часть, к аж утся просто незрячими...»
И сслед о вател ьская мысль В. Ч а л м а е в а в его самых
последних книгах и статьях вновь о б ращ ается к м удро­
сти, строгой простоте и оптимистичности шолоховских
героев, духовная сила которых, по словам критика, обу­
сл о в л ен а тем, что великим художником при рассм отре­
нии личности не был снят с повестки дня ни один аспект
гуманистического интереса к ней. В. Ч а л м а е в горячо
утверж дает, отстаивает традиции шолоховского историз­
ма и гуманистического прославления т а л а н т а человека
на земле, ибо видит в них знаки непреходящей глубины
конкретно-исторического ан ал и за социальных и н р ав ст­
венных сдвигов. «Сейчас, пожалуй, именно эти стороны
шолоховского р еа л и зм а ,— разм ы ш л я ет он,— и помогают
т а к и м художникам, к а к В. Белов, Ю. Бондарев, В. Р а с ­
путин, закрепить свои успехи. П реодолеть литературность
силой чувства, его сгущенностью изж ить внешнюю ф о р ­
му слова... И и зб е ж ать заб ал ты в ан и я , толчения души, у т­
раты внутренней сосредоточенности...»
А ка к быть с перебоями, оставш имися в качестве
неистребимых следов «вчерашней» чалмаевской ар гу ­
ментации? Анатолий Л ан щ и ков, критик одного с Ч а л м а-
евым поколения, перелистал страницы его сочинений и
приш ел к выводу: принимать их со скидкой на «расши-
рительность», то есть на ж е л а н и е автора об ъять одной
культурообразую щ ей идеей к а к мож но больше. О днако
са м предпочел при этом ц елесообразны й предел, явно
говорящую о себе взвешенность. Д л я того чтобы верно
уловить народно-историческую мысль, необходимо не
только глубокое осознание жизни, но и достоверное
•самоосознание, зам етил он. И обозначил принцип такого
сам оосознания: «Не сл у ж а ни себе и никому в отдельно­
сти, служ ить одновременно всем...»
Этот холодноватый расчет, определенным образом
ск ор ректи ро ван ная высота составили самую п рим еча­
тельную черту литературно-критической «думы» А. Л ан -
щ икова, обращ енной к потоку народно-исторической
жизни. П роводя п ар а л л е л ь м е ж д у двум я литературны ми
генерациями, не т а к давно возбу ж давш им и внимание
.литературной общественности, критик в ы сказал н а б л ю ­
дение столь ж е четкое, сколь и неоспоримое: «Вот что
любопытно: исповедальные авторы изо всех сил ориги­
нальничали, но все они оказал и сь в общем-то на одно
л ицо. Они б еж а л и словно в заты л ок друг другу, когда

198
виден лиш ь впереди бегущий лидер... О множественности
нх можно было только д огады ваться по производимому
ими топоту. И совсем другое — неисповедальные авторы.
Они ка к бы наступаю т широкой цепью, все видны сразу,,
никто никому не мешает, и нет никаких лидеров — к а ж ­
дый в&жен сам по себе... Если ж е кто-то остановится,
то сразу об наруж и вается брешь, сразу становится в ид ­
но, что кого-то недостает, и кого именно, потому ка к у
каж д о го свой путь».
В книгах А. Л ан щ и к о в а «Вопросы и время», «Ч у вства
пути», «Возраст с у д ь б ы » 64 и других первостепенная р о л ь
отводится проблеме народного сознания, не ведающего-
в своем обретении заветного нравственного опыта ни а б ­
солютного покоя, ни абсолю тных пауз. С сы лаясь на
вы сказы вание П и сарева: «Писатели с посредственным
талантом и ограниченным даром наблю дательности не
умеют создавать народное миросозерцание и часто вовсе'
не подозревают о его существовании», критик замечает^
что если есть такие писатели, то, очевидно, есть и т а к и е
читатели, д а ж е не подозреваю щие о существовании н а ­
родного миросозерцания и его многовековой эволюции.
А. Л ан щ и ков последователен в неприятии точки зрения,
этих писателей и читателей, стремящ ихся и сегодня ото­
двинуть прозу о деревне с ее пристальным вниманием к
народному мировосприятию на периферию литературн ого
процесса. Современные острые вопросы деревни, н ап о­
минает он, это наши общ енародные вопросы, от п р ав и л ь ­
ного решения которых зависит судьба всего народа, а не
только крестьянина.
«Н астоящ ий крупный тал а н т всегда в ы р а ж а е т п р а в ­
ду времени через правду народного хар а ктер а » — с у ж ­
дение в книгах, к которому, подобно радиусам , устрем л е­
ны все авторские искания. Она, эта п р авда современного
народного характера, по справедливой и устойчивой мы с­
ли А. Л ан щ и ко в а, слож н а, потому что чем первичнее
характер, тем он сильнее и шире по своему влиянию.
Т р ев о ж а щ ая критика « ж а ж д а самобытности» находит
утоление в творчестве В. Астафьева, в его «Последнем,
поклоне», «Стародубе», «Пастухе и пастушке», «Ц а р ь-
рыбе», где писатель о себе и о нас говорит свое сам ое
заветное слово. Герои В. А стафьева интересны А. Л ан -
щикову и во время равновесия, и в минуты душевного
подъема, но особенно в моменты потрясений, когда их
внутренний мир о б н аж ается до крайних своих п ределов
и в ы явл яет в них фундаментальное, непреходящее.

199
О б р ащ аяс ь к прозе о героическом подвиге советско­
г о народа в Великой Отечественной войне, в частности
к романам И. Акулова и «спорным» повестям В. К уроч­
кина, К- Воробьева, критик сосредоточивает внимание на
конкретных социальных и нравственных сл агаем ы х к о н ­
кретного человеческого поступка у этих писателей. П р о ­
блемы патриотизма, гражданственности, нравственности,
приходит он к заключению, носят абстрактны й характер
до тех пор, пока они выводятся не из правды человече­
ского характер а, рассматриваемого к а к результат духов­
ного пути народа, а из отвлеченных, умозрительных по­
л о ж ен и й , приносимых извне.
При извлечении «философской сущности» из п роиз­
ведений Ю. Трифонова, Л . Ж уховицкого, В. Галунчико-
ва и других А. Л ан щ и ков п роявляет т а к т и р азд у м ч и ­
вость, определяет существенную разницу м еж д у х а р а к ­
терами героев первого и последних. В отличие от своих
более молодых коллег Ю. Трифонов, по мнению крити­
ка, не терял нравственной ориентировки, отчего его герой
(по существу человек незначительный и единый во всех
в ари ац иях) становился довольно значительным х у д о ж е­
ственным образом. К сож алению , с отрицательным з н а ­
ком. П орожденны й конкретной жизненной действитель­
ностью, этот жизненный тип п р и н ад л еж а л к категории
людей, вторичных по своей сути, т а к н азы ваем ы х типов
с чисто потребительской психологией, не творящ их, а
л и ш ь перерабаты ваю щ их чужое творчество.
Применительно к характер у современника А. Л а н щ и ­
ко в горячо отстаивает понятие «интеллигентность», по­
тесненное последнее время понятием «интел лектуал ь­
ность». Н енавязчиво и одушевленно критик разм ы ш ля ет
об исторической судьбе нашей интеллигенции, по своей
природе не изолированной от нравственных исканий с а ­
мого народа. «В моем представлении,— пишет он в «В оз­
р ас те судьбы»,— в основе интеллигентности л е ж а т гл у ­
бокие знания плюс высокое гр аж д а н с к о е сознание и по­
стоянны й нравственный поиск; в основе и н тел лекту ал ь ­
н о с т и — разн ооб рази е информации и сознание собствен­
ной исключительности».
Почему д ля него т а к притягательны герои Ю. Б о н ­
д ар ев а и В. Богомолова? Потому что в них он об н а р у ­
ж и в а е т жизненную позицию, где интеллигентность не
о б легчает жизнь, а скорее ее осложняет, и порой весьма
значительно, ибо «интеллигентность — это дополнитель­
ный груз нравственных и гр аж д а н с ки х обязанностей и

200
никаких дополнительных прав». З а сл у г а критика, о д н а­
ко, проступает не в том, что он ука зы в ае т нам на это
известное и ранее явление псевдоинтеллигентности, а в
том, что он воспроизводит его к а к бы под микроскопом,
д ает крупным планом его физиологический срез. Н а см еш ­
ка Л а н щ и к о в а над нравственными п ритязаниям и г л а в ­
ных героев повести В. Галунчикова «Тихая заводь» и
ром ана Л . Ж уховицкого «Остановиться, оглянуться...»
показы вает, ка к остро он ощ ущ ает исчерпанность этих
современных антигероев, искусно витийствующих на ни­
ве удовлетворения своих потребительских запросов. Н и ­
какое об разован ие и н и к ак а я эрудиция, энергично э к с­
плуатирую щ ие свой умственный б агаж , не способны к
высокому нравственному поиску и у ж тем более к н р а в ­
ственному поступку. Н и к а к а я репутация и положение
в обществе, никакие благие намерения и порывы к с п р а ­
ведливости т а к ж е не в состоянии обеспечить ни поиска,
ни поступка. Образованность, благонамеренность и т. п.
ценны только тогда, когда они излучаю т свет на о к р у ­
ж а ю щ и х и испытывают настоятельную потребность, по
вы раж ен и ю критика, д а ж е н ак а зы в ать их добротой.
Устремленность А. Л ан щ и к о в а к народно-историче­
ской идее в его литературно-критических интерпретациях
определенна, порой д а ж е «выдвинута». В своих р а с с у ж ­
дениях он не см еш ивает полярные факты и имена, не
утверж дает, что «старомодные герои Д . Гранина» (Е. С и ­
доров) несут в себе н еувядаем ое народное начало, а ге­
рои В. М ак ан и н а — немеркнущий свет традиций. Т вор­
ческие индивидуальности им квалифицирую тся разумно,
литературны е явления — бескомпромиссно. Но в них-
то — этой разумности и бескомпромиссности — и корень
некоторых издержек. Остерегаясь смешения, н е д о к а за н ­
ности, критик в то ж е врем я весьма осмотрительно про­
клам ирует свой символ веры. И в ы явл яет порой не шум
реки ж изн и на п ерекатах и порогах, а «направления»,
«этапы», «притоки» и т. п. Спору нет, это правомочно и
необходимо, только недостаточно, или, говоря словами
самого А. Л ан щ и ков а, не всегда на уровне истинной
литературной критики. Его, посмеем ск а за т ь А. Л а н щ и ­
кова, критики...
С окровенная ж изнь народного духа — ц ен тральная
тема в книгах М и хаи ла Л о б ан о ва «М ужество человечно­
сти», «Внутреннее и внешнее», « Н а д е ж д а исканий», « Р а з ­
мышление ч и т а т е л я » 65. В своих поисках разнообразны х
и неповторимых черт народного х ар а ктер а , имеющих

201
неоспоримое значение д ля современного общественного
развития, критик опирается на русскую литературу, не­
обычайно целостную по своему воззрению на- простого
человека к а к на своеобразный микрокосм.
У П уш кина в «Путешествии в А рзрум» есть такие
строки: «Л ю ди верят только сл аве и не понимают, что
меж ду ними мож ет находиться какой-нибудь Н аполеон,
не предводительствовавш ий ни одною егерскою ротою,
или другой Д ек а р т, не н апечатавш ий ни одной строчки
в «Московском телеграфе». По Л обанову, в этих н асм еш ­
ливых ф р а з а х вся глубина нравственно-эстетических
принципов Пуш кина, завещ ан ны х нам. И Наполеон, и
Д е к а р т — не сверхчеловеческие существа, с аналогичны ­
ми способностями мож ет быть множество простолю ди­
нов, и мудрость человека зак л ю ч ается в том, чтобы по­
нимать условность славы, а не быть ее рабом.
С позиций русской классики, наглядно д оказавш ей ,
что нет «величия там, где нет красоты, д обра и правды»,
М. Л обан ов р ассм атривает так и е явления литературной
жизни, ка к Блок, Есенин, Л . Леонов, Шолохов. В д ух ов­
ной культуре Б л о к а критика п ривлекаю т преданность
правде, существенно необходимой всему человечеству, и
неостановимость нравственных исканий поэта, не п озво­
ливш их ему раствориться в губительном потоке м од ер­
низма, жертвой которого в значительной степени стал
З а п а д . В поэзии Есенина он вы деляет удивительное свой­
ство русского художественного гения — способность ес­
тественно проникаться духом других народов, их к у л ь ­
турой. Неотделенность одной человеческой судьбы от
бесконечного множества других судеб его покоряет в
художественном мире Л . Л еонова, писателя великого
и трагического века, зорко вгляды ваю щ егося во все его
загадки. О герое Ш олохова Григории М елехове критик
говорит: «Это целый комплекс проблем, вклю чая и т а ­
кую, к а зал о сь бы, дал еку ю от непосредственных об стоя­
тельств, в которых он действует, к а к проблему ку л ьтур ­
но-историческую». Опыт Григория М елехова, по Л о б а ­
нову, сразу ж е вклю чился в «судьбы культуры» у с т р а ­
нением разр ы в а меж ду словом и действием, самим
ф актом нравственного делания, а не только у м о за к л ю ч е­
ния. В этом смысле опыт Григория М елехова входит в
культуру как та м оральн ая выстраданность, которая к а к
бы принимает на себя грех безответственности всяких
м оральных спекуляций и всяких действенных об но вл е­
ний.

202
И з чего конкретно склады вается у М. Л об ан ова един­
ство и целостность личности, вклю чаю щей в себя самый
разнородны й м атери ал непохожих друг на друга м а сте­
ров слова далекого и недавнего прошлого? И з глубинно­
го ощущ ения отечественной истории и чистоты патри о ­
тического чувства автора, из его проникновенно-вдумчи-
вого отношения к «золоту сердца народного» и к тем
нравственным сокровищ ам, что т ая тся в скрове н ар о д ­
ной памяти. И з большого у важ ени я к русским писате­
л ям, главны е духовно-нравственные усилия которых пе­
реносились, ка к правило, на вы р абаты ван и е «органич­
ной натуры», на преодоление р азр ы в а м еж д у н ари сов ан ­
ным образом и самой жизнью.
Во внутреннем составе человека, утверж даем ого
М. Л обановы м, сокровенно-творческое, жизненно содер­
ж ательное, народное — осевая линия. В сяк ая односто­
ронность, адаптированность, отличительной особенно­
стью которой яв л яется легкое, коммуникабельное кон­
тактирован и е с окру ж аю щ ей средой, и мысль, в ы в о д я­
щ а я из самой себя все и вся, им отвергаю тся к а к о к а м е ­
нелость, лиш енная будущего. «Выветрившийся слой не
м ож ет породить крепкого растения,— зам еч ает он,—
только на почве народной жизни могут родиться сильные
характеры ».
Особенность этих «сильных хар актеров» — м о р а л ь ­
ное здоровье и п о рази тел ьная душевность, прочно скреп ­
л яю щ и е их с простыми людьми. По М. Л обанову, в наше
время феноменальны не «мозговые» возможности ч ел о ­
века, штурмующего тайны мироздания, и не его интел­
лектуально-теоретические взлеты, а то нечаянно-просто­
душное, сугубо земное, что сохраняется в живой душе в
течение жизни. Значительны й современный характер, по
его мнению, ск лады в ается сегодня из укрепления н а р о д ­
ных духовных начал, таких, скаж ем , к а к отеческое отно­
шение ректора К азанского университета Л обачевского к
студенчеству; проницательность Курчатова, п р ед л а гав ш е­
го р азл и ч а т ь в р азум е «разумное и неразумное»; радость
К оролева, обнимавш его после счастливого полета Ю рия
Г агари н а; самоуглубленность Ф илатова, в озвращ авш его
лю дям зрение и думавш его о прозрении духовном, н р а в ­
ственном; мучительные разд ум ья Гоголя и Толстого, счи­
тавших, что перед лицом нравственных вопросов л и т е­
ратурны е зан яти я малопристойны и пусты. «Глубина
самосознания,— читаем в статье « И н теллектуализм и
надобность в понятиях»,— в озм ож н а лиш ь в целостности

203
ума и духа, в том жизненном всеединстве, когда личность
органически вбирает в себя сложность бытия — со всеми
его общими и конкретными культурно-историческими н а ­
родными проблемами».
Вершина лобановского ощущ ения личности — его с т а ­
тья «О браз и схема», и особенно те ее места, где идет
речь о «простом человеке» А. П л ато н о в а и М. Пришвина,
писателей, по-гоголевски внимательны х к д етал я м д у ­
шевного свойства. Н епритязательность героев у этих
художников, по М. Л обанову, к а ж у щ а я с я , ибо, н ер азл и ­
чимые в серой массе, их персонаж и зачастую видят го­
раздо больше и глубже, нежели многим представляется.
«Особенность ск л а д а народного ума, мышления, самого
чувства,— подчеркивает критик,— не до конца вы говари ­
в ать свою мысль, свое отношение к тому или иному я в л е ­
нию, а о ставлять место д ля догадки, д ля уединенного
разм ыш ления, ка к бы зная, что словом нельзя исчерпать
всего содерж ан ия предмета или чувства, что поговорить
около истины бывает чащ е содерж ател ьнее и м ногозна­
чительнее, чем повторять прописные истины».
Пухов из повести А. П л ато н ова «Сокровенный ч ело­
век» им рассм атр ивается ка к характер, наделенный «вез­
десущими способностями» и «непотопляемым сознанием»,
несущий в себе доводы здравого смысла, накопленного
трудовым народным опытом. М. Л об ан о в особо выделяет
с к л а д мышления платоновского героя — живого, непо­
д атливого для «вклиниваю щихся отвлеченно-патетиче-
ских понятий», поворачиваю щ егося всегда к читателю
такой стороно