Вы находитесь на странице: 1из 842

Ричард Роуэн

Три тысячелетия секретных служб


мира. Заказчики и исполнители тайных
миссий и операций
Посвящается Рут Джеррард

© Перевод и издание на русском языке, ЗАО «Центрполиграф», 2021


© Художественное оформление серии, ЗАО «Центрполиграф», 2021
Глава 1
Тридцать три века секретных служб
На протяжении тридцати трех веков шпионы и соглядатаи
оказывали большее влияние на историю, чем на историков.
Существуют различные моральные, этические и умозрительные
объяснения данного искусства; но, возможно, наиболее
правдоподобные следует искать в личности шпионов, характере их
работы и зачастую неприглядных мотивах тех, кто являлся главным
заказчиком интриг и шпионажа политических секретных агентов.
Одним словом, шпионы – это настоящее противоядие против
трактовки истории великими людьми, которое из всех лекарств
является самым романтичным и привлекательным. И сами великие
люди, сочиняя мемуары или отмечая степень своего высокого
положения, имели склонность прикрывать своих шпионов и тайных
эмиссаров – даже тех, кто благополучно отошел в мир иной, –
сохраняя их анонимность и противясь искушению разделить с ними их
заслуги, которые в противном случае должны были бы обременять
лишь одного рассказчика. Озабоченность безопасностью шпиона,
похоже, никогда не бывает столь острой, как тогда, когда приходит
время избавить его от опрометчивого, корыстного желания получить
свою долю общественного признания.
Вольтер заметил, что звук истории – это стук деревянных сабо,
поднимающихся вверх по лестнице, и шуршание атласных туфель,
сходящих вниз. За этим эволюционным «саботажем» цивилизованного
общества мы можем уловить другой звук, возможно, еле слышное
поскрипывание, незаметные шаги интриганов, поднимающихся и
спускающихся по черной лестнице истории, век за веком влияющих на
будущее великих и малых наций, на жизнь и счастье множества людей.
Вибрацию их шагов не может зафиксировать даже самый
чувствительный сейсмограф, однако воздействие их деятельности
способно аккумулировать силу урагана. Если внимательно
присмотреться, то мы можем увидеть заговорщиков и шпионов за их
работой, но мы должны наблюдать за ними с крайне осторожной,
отстраненной бдительностью. Их триумфы неожиданны, промахи
неисчислимы; и то и другое вызывает у очевидца сильнейшую
негативную реакцию.
В данном исследовании короли и королевы, императоры и
императрицы должны быть изучены лишь в связи с теми шпионами,
которых они содержали. Искусных нанимателей шпионов имеется
великое множество. Мы не сможем перечесть их всех, но давайте
рассмотрим хотя бы некоторых – начиная с плодотворного
сотрудничества между Моисеем и Иеговой в шпионских делах до
современных диктаторов.
С самых ранних дней истории тирании приходили к власти при
помощи яркой демонстрации силы, но тираны должны были
поддерживать свою власть, прибегая к особой форме уловок, которые
называются секретной службой. Сейчас любая деятельность шпиона –
любителя, наемника или профессионала, – в мирное или военное
время является разновидностью секретной службы; и каждая миссия
или тайная операция, осуществляемая агентом правительства, может
относиться к секретной службе. На страницах этой книги нам
придется коснуться всех ее форм; тем не менее шпионская
организация, продуманная работа секретных агентов и их
систематическое военное или политическое использование
представляют собой тип секретной службы, история которой долго
ждала, чтобы быть изложенной в единой манере. Руководство и
управление такими организациями являются неотъемлемой частью
государственного управления и сами по себе представляют форму
секретной службы, движущуюся через постепенное развитие к их
современному состоянию специализации и сложности. Секретная
служба – это не только оружие тирании или защита правительств и
армий; она сама по себе становится подпольным методом
международной борьбы. Многие из известных столкновений
конкурирующих секретных служб можно сравнить с войной, но
разница между конфликтом секретных агентов и реальным военным
конфликтом – это разница между операционной и скотобойней. И в
секретной службе, даже если пациент умирает, операция также
считается успешной.
Имея в своем распоряжении досье секретных служб за тридцать три
столетия, странно видеть столь ничтожные признаки эволюции.
Изменения во времени и опыте, если таковые и имели место, ведут в
основном к ухудшению. Правительства низлагаются, великие империи
приходят в упадок, сами народы угасают и исчезают; но вырождение
правительства, как явно показывают более искусные формы репрессий
и секретной службы, продолжается. Шпионы, витавшие облаком
вокруг Иисуса из Назарета, были столь же отталкивающими по
характеру и неуклюжими по технике, как агенты политической
полиции в полудюжине современных европейских государств, но по
сравнению с современными осведомителями и агентами-
провокаторами они кажутся гораздо менее агрессивными.
Деятельность шпионов или тайной полиции является неизменным
ограничением прав личности и достойного ведения государственных
дел. Несмотря на глубоко укоренившиеся и неотъемлемые черты
секретной службы, ни один заслуживающий уважения мир не
потерпел бы ее. Это ироничная эпоха спекуляции о политической
утопии или золотом веке; но, когда это время наступит, мы сразу же
узнаем жемчужные врата рая – не потому, что они жемчужные, а
скорее потому, что в них нет замочных скважин или прочих удобств
для шпионов и тайной полиции.
При деспотизме всегда будет больше агентов интриг и шпионажа,
чем при демократии. Однако, когда демократия вынуждена
защищаться, где теперь та власть, которая может обойтись без
секретной службы? Как если бы упорствуя в противостоянии
блестящему прогрессу науки и искусства, правительства – и особенно
автократические правительства, – видимо, горят желанием ускорить
свой собственный нисходящий виток совершенного предательства.
Неужели человек, стремящийся к потенциальным благам всего этого
прогресса, склонен становиться политическим монстром? Похоже на
то; и зловещая деятельность военной или политической секретной
службы и полицейского шпионажа предлагает благоприятное убежище
всем варварам, затерявшимся в цивилизации. «Шпион или
современная сантехника в каждый дом» – это выбор, который нужно
смело сделать; и «шпион в каждый дом» – это нынешняя программа,
организованная для потворства бандитам – наследникам
неандертальцев, которые также являлись расой, перед которой стоял
выбор – выжить или погибнуть как чисто нордическая раса.
Когда-то давно управление австрийской политической полиции
принялось особенно тщательно следить за некоторыми своими
подопечными, жителями самодержавного государства, которые
подозревались в филантропии. Согласно прямолинейному мышлению
имперской тайной полиции, сочувствие, смешанное с открытой
щедростью, только «потрясло бы до основания христианскую
религию». В наш просвещенный век это звучит весьма комично. Век, в
котором, возможно, 50 тысяч человек регулярно заняты шпионажем за
теми, кого подозревают в либеральном мышлении!
Установление фактов и грязная игра
Тесно связано с наукой о грязной игре, которую мы называем
секретной службой, накопление фактов, близких к фактам сведений,
подозрений и подправленной лжи, которую правительства, армейские
и военно-морские департаменты предлагают в качестве
разведывательной службы, – одно из тех современных нововведений,
которые неожиданным образом можно найти в Библии и у Шекспира.
В «Макбете» Малькольм приказал своим солдатам:

Пусть каждый воин срежет ветвь себе


И с ней шагает; так мы затеним
Размеры войска и введем в ошибку
Разведчиков[1].

Эта «ошибка» в донесениях противника – именно то, что разведке


полагается разоблачить. В ночь перед битвой при Гавгамелах среди
персидского верховного командования царило мнение, что Александр
Македонский превозможет свой недостаток войск перед значительно
превосходящими силами, начав ночную атаку. Та же самая идея была
внушена молодому царю-завоевателю, но он отверг ее благодаря
весьма современному и греческому пониманию того, что неоднократно
изобреталось на протяжении тридцати трех столетий – пропаганде.
Александр сказал своему советнику-ветерану Пармениону, что не
желает «красть победу», ценность которой, как отмечает Флавий
Арриан, была бы приуменьшена, если бы была завоевана при
обстоятельствах, позволяющих Дарию оправдать свое поражение и
возобновить борьбу. После этого войско Александра улеглось и
хорошо выспалось, а персы, предаваясь самым тревожным
предчувствиям, продолжали бодрствовать. «Дарий вечером выстроил
свои войска в боевом порядке и продержал их в готовности всю
ночь» – самая худшая физическая подготовка для солдат, которым
суждено было пережить исторический поворот и истощить свои силы
сражением или бегством в течение всего следующего дня. Дарий, само
имя которого наводит на мысль о завоеваниях и персидской военной
мощи, не имел надлежащей системы разведки и обладал столь
неэффективной системой шпионажа, что фактически упустил свой
шанс победить Александра еще до того, как против него двинулась
хотя бы одна фаланга.
Потенциальная ценность шпиона или секретного агента для
разведки лучше всего иллюстрируется упущенными возможностями
прославленных командующих. Если мы опишем почти полный оборот
вокруг нашей замкнутой кривой столетий, мы снова придем в ту же
самую часть света и окажемся перед первым морским нападением
союзников на плохо тогда укрепленные Дарданеллы. Это нападение
произошло за несколько месяцев до трагического события на
Галлипольском полуострове и могло легко предотвратить его. Мощный
англо-французский средиземноморский флот под командованием
британского адмирала де Робека атаковал укрепления Дарданелл,
добившись стремительных и блестящих результатов, которые, к
сожалению, оказались недооцененными. Несмотря на установку
нескольких лучших орудий Круппа, обслуживаемых немецкими
артиллеристами, турецкая оборонительная позиция пролива вскоре
была стерта в пыль. Благодаря американскому послу, Генри Моргентау,
союзники узнали – но слишком поздно, – что турецкое правительство,
включая турецко-германское Верховное командование, настолько
уверилось в том, что флот де Робека захватит Константинополь, что в
панике двинулось в Малую Азию, а официальные архивы погрузили
на поезд, который вскоре должен был отправиться в Анатолию, когда
почти победоносный атакующий флот ушел и не вернулся.
Еще один день такого эффективного артобстрела, и драгоценный
пролив был бы открыт; это означало бы открытие Черного моря и
незамерзающего пути в Россию, позволяющего получать крайне
необходимое снаряжение, боеприпасы и госпитали, а также желанные
излишки зерна из житницы Европы. Это означало бы также спасение
от бессмысленной бойни в Галлиполийском сражении, тысяч других
жертв в Месопотамии и Палестине и, вероятно, более миллиона
жизней на Русском, Сербском и Румынском фронтах, где недостаток
вооружения превратил множество атак в массовые убийства.
Разумеется, всего этого союзники могли бы добиться; но они не
воспользовались такой возможностью, когда флот по ошибке отступил
и не возобновил бомбардировку, пока армии не пришлось
высаживаться под вражеским огнем, притом что турецкая оборона к
тому времени была чрезвычайно усилена.
Недостаток разведданных, раскрывающих, насколько близки они
были от успеха, отсутствие шпиона, способного выйти на связь из
Константинополя – кроме лично наблюдавшего за всем посла
Моргентау, – лишили союзников всех тех преимуществ, которыми они
могли бы воспользоваться. Следует отметить, что это было главным
образом поражением британской секретной службы, чьи неизменные
успехи со времен правления Генриха VII предоставляют этому
повествованию правдивую основу исторического континуума. Это
правда, что Рим являлся Вечным городом – и особенно в отношении
шпионажа, убийств и интриг. Но сегодня тайные агенты церкви или
фашистские шпионы имеют с политической полицией цезарей всего
лишь профессиональное родство. Франция, как и Великобритания, с
XV века фактически непрерывно занималась правительственным
шпионажем, однако, начиная с 1789 года, бурная французская история
лишила ее секретную службу серьезного внешнего влияния. Только во
время Наполеоновских войн, а также в течение и непосредственно
после Первой мировой войны французская секретная служба достигла
уровня международной назойливости, сравнимой с британской.
Звездный час шпионской организации Великобритании наступил
тогда, когда она достигла чрезвычайной эффективности при Джоне
Турлоу в годы Гражданской войны в Англии и протектората Кромвеля,
а затем противостояла трем другим великим революциям Нового
времени. Как мы увидим, британские агенты шли на все, дабы
противостоять американской, французской и, до самого последнего
времени, русской революциям. С любопытным результатом в виде
двух поражений и одного Бонапарта! Из этих трех событий,
британская сосредоточенность на колеблющемся состоянии русской
власти хоть и была, в основном, не заботой о своих собственных
интересах, все же фактически ближе всего подошла к своей
реакционной реализации. В течение нескольких критических месяцев,
пока Брюс Локкарт очаровывал дам, а Сидней Рейли подкупал
латышей, было неясно, на кого падет историческая ответственность за
хаос, обрушившийся на Россию, – на политическую философию
Николая Ленина (псевдоним В.И. Ленина) или на всестороннее
вмешательство консервативного правительства его величества.
Напряженное перемирие
Война, призванная положить конец войне и сделать мир более
безопасным для демократии, завершилась установлением мира,
который исключил международное спокойствие и вызвал настоящий
шквал революций, восстаний и жестоких репрессий по всему миру. И
после этого стало уместно пересмотреть переполненные анналы
секретной службы, поскольку все мы – каждый из нас – живем в эпоху
секретной службы, когда тайный агент и шпион перестали быть
необходимым злом состояния войны и превратились в средство
провокации, орудие подавления соседей или острый инструмент не
слишком хорошо замаскированной враждебности.
Все сходились на том, что начавшаяся летом 1914 года
общеевропейская война «покончила с целой эпохой». Но наступившая
предположительно тогда же новая эпоха оказалась исключительно
недолгой, ибо прекращение военных действий 1918 года и
последовавший за ним урожай договоров и соглашений также
положили конец тому, что являлось всего лишь эпохой, а не
цивилизацией. И поэтому давайте отправимся в путешествие по морю
секретных служб, которое до сих пор было затянуто туманом.
Глава 2
Под прикрытием авантюры
Поскольку главной целью секретной службы вплоть до
сравнительно недавнего времени являлся шпионаж, ее самыми
значительными и рьяными оперативниками были шпионы. На
последующих страницах мы встретим многих из них – либо
экстраординарных личностей, которые отважились на ту или иную
форму шпионажа, либо довольно обыкновенных людей, которые на
поверку оказались блестящими шпионами. Но ряд находчивых
индивидуумов были завербованы как тайные агенты ради целей,
далеких от обычного шпионажа. Были и такие, которые не имели
преимуществ или строгой принадлежности к организованной системе
секретной службы.
Одной из первых из известных нам шпионок была Далила,
добровольный тайный агент филистимлян, которая позволяла
филистимлянским шпионам прятаться в своем доме (Книга Судей, 16:
9). Используя женские уловки, она получала информацию от
могущественного врага, прикидываясь его верной союзницей,
вознамерившись заработать одиннадцать сотен сребреников, которые
были ей обещаны «владыками филистимлян». Она добилась полного
шпионского триумфа, выявив наиболее важную и действенную силу
противников своих нанимателей, и нанесла удар, который вывел эту
силу из строя. За свою победу над Самсоном она получила не такое уж
низкое вознаграждение, если сравнить плату филистимлян с
тридцатью сребрениками, врученными Иуде Искариоту.
Система, о которой Митридат и Далила не могли и мечтать. Организация Kundschafts Stelle,
или австро-венгерской разведывательной службы, согласно проекту, опубликованному
генералом Максимилианом Ронге, ее бывшим начальником

Другой прославленный герой древности, агрессивный и


действенный, фактически изобрел шпионскую службу, которая
действовала исключительно для его личных целей и полностью
состояла из него самого. И не только из лести современные историки
называли этого царя-завоевателя, Митридата VI Понтийского,
«Великим». Нельзя не удивляться, что сей наследный принц играл
роль собственного тайного агента, хотя объяснимо, что он вырос
подозрительным и жестоким человеком. Успех жизнедеятельности
Митридата можно считать классическим примером тиранического
эгоизма. Сочетая в себе хитрость шпиона с беспокойством жестокого
деспота, чей интеллект он постоянно накапливал, Митридат был явно
харизматичным, успешным, образованным и зачастую жестоким
правителем. Однако древние авторитетные источники предпочли
наделить его вечным нимбом. Его таланты были столь притягательны,
что в его невыразимой чудовищности они углядели лишь умеренную
форму эгоизма.
Он унаследовал трон своего отца в возрасте одиннадцати лет и сразу
же почувствовал себя неуютно на понтийском престоле. По
имеющимся сведениям, собственная мать несколько раз покушалась на
его жизнь, очевидно, потому, что считала его рождение своей ошибкой,
которую необходимо было исправить. Мальчик-царь так испугался
недоброжелательности собственной матери, что бежал в горы, избрав
тяжелую участь беглеца и изгнанника, но добавив себе развлечения
охотой и шпионажем. Наконец осмелившись вернуться в Синоп, он
заточил мать в темницу, а младшего брата предал смерти, чем
продемонстрировал лишь незначительную силу своей власти.
Находясь в изгнании, он овладел двадцатью двумя языками и
диалектами, путешествуя по Малой Азии в возрасте четырнадцати лет
под видом мальчика-слуги при караване. Он посетил множество
племен, изучил их обычаи и военную мощь. Ему удалось одолеть свою
мать и брата и взойти на трон; годы, проведенные в изгнании,
пробудили в нем жажду завоеваний. Отправляясь в следующий раз в
Малую Азию, он взял с собой тщательно обученную мощную армию.
В каких бы далеких краях он ни оказался в будущем, ему ничего не
стоило завоевать эту территорию и чувствовать себя там как дома.
Как шпион Митридат был настолько хорошо информирован, что
отказывался доверять кому бы то ни было. Прежде чем начать свою
восемнадцатилетнюю борьбу с такими римскими полководцами, как
Сулла, Лукулл и Помпей, он выкроил время убить свою мать, своих
сыновей и свою сестру, на которой женился согласно династическому
обычаю. Позже, дабы помешать врагам насладиться его гаремом,
который соперники царя признавали одним из самых красивейших
собраний наложниц в этой части Древнего мира, он приказал убить
каждую из своих соблазнительных красавиц. Подобно всем знатокам
шпионажа или секретной службы, подобно подозрительным и
жестоким деспотам всех времен и народов, Митридат страдал днем от
мрачных предчувствий, а после наступления темноты – от жутких
кошмаров. Ему удавалось умерить свое беспокойство при помощи
Blood Purge (кровавой чистки) в июне – или всякий раз, когда у него
возникала необходимость в ней, – однако давление завистливых
соперников и воображаемых мятежников заставляло его испытывать
постоянный зуд подлой корыстности.
В Малой Азии он истребил более 100 тысяч римских подданных,
тем самым усугубив свою ненависть к римлянам. Однако он избежал
последствий этой бойни, когда Сулла согласился на позорный мир,
дабы он смог поспешить со своими легионами обратно в Рим, разбить
Мария в битве у Коллинских ворот и продолжить истребление его
сторонников. В последней из своих войн Митридат, правитель
Понтийского царства, поочередно использовал свое искусство
полководца против Лукулла и Помпея и, сумев избежать поражения от
этих грозных военачальников, ухитрился строить заговоры против
Рима до конца своих дней, и конец этих дней наступил с задолго
предсказуемой внезапностью. Митридат планировал создать великую
лигу воинственных племен Дуная, чтобы вместе с ними вторгнуться в
Италию с северо-востока, когда один из его сыновей, которого он по
необъяснимой причине оставил в живых, сбросил его с трона,
подсыпав ему в кубок сильнодействующий яд.
От блудницы Раав до «Скрипача» Фоули
Необходимость сжатости повествования и сложное устройство
более современной секретной службы быстро увлекут нас в ранние
века; даже в то время, когда битвы выигрываются, народы покоряются
и династии предаются забвению посредством шпионажа и
организованной интриги. Раав, блудница из Иерихона (Иисус Навин, 2:
1–21), которая приютила и укрыла шпионов Израиля, а также
заключила с ними договор и обманула их преследователей, была не
только добровольным сообщником, имевшим огромную ценность для
еврейских предводителей того далекого времени, но и прообразом
«мифической сирены на секретной службе» – сюжет, который до сих
пор то и дело эксплуатируется кинорежиссерами.
Продвигаясь к Земле обетованной, эти запоздавшие на тридцать лет
еврейские беженцы из Египта неоднократно пользовались услугами
шпионов; и очевидно, что их призвание не считалось чем-то зазорным.
На протяжении тридцати веков на страницах истории появляется лишь
случайный герой секретной службы вместе с его подвигами. Ветхий
Завет, однако, называет двенадцать лазутчиков, которых Господь
повелел Моисею послать в землю Ханаанскую (Книга Чисел, 13: 3–
15), и сообщает, что «все эти люди являлись главами детей
Израилевых». И Моисей, посылая их разведать местность, имел в виду
не просто топографическую экспедицию. После привычных
препираний с Иеговой, который, можно сказать, исключительно сам
виноват в том, что шпионы постоянно досаждают человечеству,
Моисей был полностью готов учредить закон о наступательной
секретной службе.
Великий пророк велел своим соплеменникам подняться на гору,
дабы узреть землю и живущих на ней людей, узнать, мало ли их или
много, сильны они или слабы, хороша ли земля или плоха, какие там
города и живут ли люди «в шатрах или в прочных крепостях». Он
также посоветовал им вызнать, была ли земля жирной или тощей, и
определить, много ли в ней запасов древесины; а еще они должны
были быть «неустрашимыми и приносить земные плоды» (Книга
Чисел, 13: 17–20). Штибер, знаменитый прусский глава шпионажа, с
которым мы встретимся в XIX веке, добавил тысячи шпионов к тем
двенадцати, которых наставлял Моисей, но мало что мог добавить
нового к его древнееврейским наставлениям.
На протяжении столетий, прошедших между шпионской
программой Моисея и столь же самонадеянными кампаниями,
задуманными Вильгельмом Штибером, мы станем свидетелями
постепенного развития военной и политической секретной службы и
того, как самые известные в истории шпионы занимались своей
тайной деятельностью. Определить точные истоки секретной службы
так же невозможно, как и происхождение шпионажа, хотя их разделяли
сотни лет. Трудно отыскать записи о какой-либо древней войне, в
которой шпионы не играли бы определенной роли. Шпионаж в своей
зачаточной форме напоминает такие «инстинктивные» занятия, как
рекогносцировка и охота. Ученые отмечали, что примитивные, дикие
племена, обладающие лишь простейшим оружием и не имеющие
заметных тактических навыков или групповой стратегии, все же
проявляют при подготовке к нападению или отражении оного ту
необходимую осторожность, которая приводит к эффективной разведке
и своего рода примитивному шпионажу. Зарождение организованной
секретной службы не менее затуманено временем. Тот, кто решил
изобрести ее как побочный продукт того или иного конфликта, не
зарегистрировал ни свое имя, ни дату. Распредели Моисей своих
двенадцать соглядатаев цепочкой по всей стране, причем так, чтобы
каждый из них зависел от взаимодействия своих одиннадцати
сотоварищей, мы смогли бы проследить происхождение
организованного и систематического шпионажа до его самого раннего
окружения из болотного камыша. Библейские записи, однако, ясны;
инструкции, данные шпионам Израиля, показывают, что они
представляли собой экспедицию независимых авантюристов, агентов
наступательного шпионажа, продублированного дюжину раз –
принимая во внимание вероятность обнаружения и смерти.
Возможно, наилучшим ключом к истокам первобытной секретной
службы могут послужить не методы, которыми пользовались мужчины
или женщины, а вероломство и кастовое сознание жрецов древних
времен. Когда Кир со своим персидским войском разбил вавилонян
под предводительством Валтасара, он осадил город Вавилон; но затем,
при потворстве жрецов Бел-Мардука, «воины Кира вошли в Вавилон
без боя» – эта сделка со жрецами произошла в 539 году до н. э.
Набонид, отец Валтасара и последний царь семитских Халдеев, был
свергнут и взят в плен Киром. Набонид был умен, хорошо образован и
наделен богатым воображением, и он осознавал слабость своей
империи, вызванную могущественными, богатыми жрецами и их
враждебными культами. Решившись провести реформы и
централизовать религию в Вавилоне, он приказал ввести многих
местных богов в храм Бел-Мардука, чем мгновенно вызвал
враждебность жрецов последнего, чей священный консервативный
ужас перед новатором заставил их быстро организовать заговор против
такого «большевизма». Кир вошел в Вавилон и немедленно выставил
персидских часовых, дабы охранять святость великого бога Бел-
Мардука. Все духовенство было коварно втянуто в предательство
Набонида, но Кир мог иметь дело только с несколькими церковными
посланниками, комитетом предателей.
Многие древние венценосцы были хорошо информированы своими
шпионами, но деятельность их агентов велась слишком скрытно,
чтобы ее можно было запомнить, да и монархи, которым они служили,
сами почти забыты. Военный и политический шпионаж Римской и
Византийской империй являлся продуктом систематизированной,
высокоорганизованной секретной службы. Однако лишь немногие
имена – Красс, Комод и императрица-куртизанка Феодора, с которыми
мы вскоре столкнемся, – сохранились, чтобы отличить эти великие
операции от двадцати столетий непрерывных анонимных интриг.
Когда с закатом Рима западная цивилизация пришла в упадок, одним
из наименее принимаемых во внимание благодеяний послужил упадок
военного и, в значительной степени, политического шпионажа.
Политики Священной Римской империи и еще более священной
Римско-католической церкви нанимали шпионов, давали взятки и
провоцировали заговоры; и все же нам придется еще подождать, пока
после Крестовых походов и монгольских завоеваний не начнутся
великие кампании церковной секретной службы, управляемой
инквизицией, иезуитами и другими инструментами, выкованными и
заточенными для того, дабы уничтожить неверного или еретика.
В военном деле о необходимости получения разведданных не
забыли, однако со времен Митридата никакого прогресса в шпионских
методах не произошло. Когда Альфред Великий счел необходимым
добыть сведения о своих врагах, он вступил в самые ранние ряды
агентов английской секретной службы. Переодевшись бардом, он
тайком проник в датский лагерь и оценил угрозу своему Западно-
Саксонскому королевству. Великий нормандский полководец Роберт
Гвискар, несмотря на то что его армию опустошила чума под надежно
защищенными стенами Дурреса (ит. Дураццо), предупредил гарнизон
врага, что «его терпение, по меньшей мере, равно их упорству»,
заранее подкрепив свое терпение тайной перепиской с неким
венецианским дворянином внутри осажденного города. Венецианец,
чьей наградой был «выгодный и почетный брак», продал Дуррес
Гвискару. «В кромешной ночи несколько веревочных лестниц были
спущены со стен; легковооруженные калабрийцы в полной тишине
поднялись наверх; и греки были разбужены трубами победителя». В
течение трех дней, однако, они «защищали улицы… от врага, уже
овладевшего крепостным валом». Почти семь месяцев прошло «между
началом осады и полной капитуляцией» Дурреса, и только тогда его
сопротивление было сломлено подкупом и предательством.
В бесконечных войнах по всей Европе не было ни национализма, ни
патриотизма, и четкое определение таких понятий, как долг или
вассальная зависимость, постоянно затуманивалось колебаниями
рыночных котировок собственных интересов. Какая секретная служба
не специализировалась на убийствах, имевших отношение в основном
к переговорам о продаже попавших в затруднительное положение
друзей какому-нибудь более щедрому врагу? Наемные доносчики и
предатели, однако, редко находились среди гнойных отбросов среднего
или низшего класса. Этих негодяев привлекала лишь утонченность
придворной жизни, где для любых сомнительных талантов находился
спрос. Система гильдий, замкнутая экономика феодализма и времен
Средневековья поз волила усердному шпиону стать гордым
достижением нашей современной индустриальной цивилизации. При
большом числе ремесленников и подмастерьев, но при недостатке
крупных работодателей еще столетие назад не возникало провокаций
или злостных оправданий для трудового шпионажа. В сравнении
промышленный шпионаж выглядит эдакой ветеранской находкой,
чисто древней технологией по поиску прибыли. Его подлинное
происхождение так же скрыто туманом, как и любая другая из более
примитивных шпионских практик. Однако по крайней мере одно
знаменитое состояние было заложено пионером промышленного
шпионажа Англии, который, можно сказать, являлся первым в своем
роде и который, разумеется, самым щедрым образом был
вознагражден. Этот блистательный музыкант-авантюрист был
известен в XVII веке и его аристократическим британским потомкам
как «Скрипач» Фоули.
Промышленная секретная служба
Этот выдающийся похититель секретов иностранных гильдий был
уже преуспевающим владельцем металлургического предприятия из
Стоурбриджа в Вустершире, когда пришел к выводу, что простого
процветания недостаточно. Он решил открыть секреты превосходных
континентальных методов обработки железа и производства стали. И,
отдавая должное цепкой любознательности Фоули, мы должны
признать, что он не пытался послать шпиона или подкупить предателя.
То, что хотел выведать, он намеревался разузнать сам. Рискуя жизнью,
он отправился за границу и, будучи замечательным скрипачом, решил
переодеться менестрелем. Используя свой грубоватый юмор наряду с
музыкальными способностями, Фоули бродил босой по городам
Бельгии, Германии, Богемии, Северной Италии и Испании, пытаясь
разузнать сокровенные секреты производства стали у мастеров-
ремесленников.
В конце концов он решил, что разведал все, что хотел знать о
зарубежном производстве железа и стали. Он вернулся в Англию лишь
затем, чтобы обнаружить, что чего-то все еще не хватает. И снова этот
неугомонный притворщик отправился бродяжничать со своей
скрипкой. На этот раз он убедился, что достиг цели, и, когда успех его
шпионажа просочился наружу, иностранные металлурги и их гильдии
пришли в страшную ярость. Похищение Фоули их старинных и
ревностно охраняемых секретов имело целью не только лишить
континент английских, шотландских и ирландских заказчиков, но
также вывести на европейский рынок опасного конкурента. И поэтому
обворованные им гильдии отплатили ему собственной секретной
службой. Полагая, что Фоули из соображений личной выгоды не
рискнет делиться своими знаниями с другими заводчиками в Англии,
они предприняли несколько попыток его убить. Агенты гильдий
тайком проникали в Стоурбридж, дабы попытаться разрушить его
металлургические заводы; но ни наемные убийцы, ни первые
диверсанты не добились успеха. Личный шпионаж «Скрипача» Фоули
позволил внедрить новые процессы производства стали в Англии и
сделал состояние промышленному шпиону и его наследникам.
Каким бы ни было его этическое воздействие, промышленный
шпионаж вряд ли достигнет той гнусности, которую мы обнаруживаем
в трудовом шпионаже. Даже в большой книге не хватит места для
современных очистных канализационных или мусоросжигательных
установок, чтобы воздать должное теме трудового шпиона,
«детективным» агентствам, которые расследуют все, кроме
преступной практики, включая свою собственную, и бесчисленным
«современным» отношениям работодателей к своим работникам, а
также к коммерческим секретам друг друга. Горы свидетельств роста
трудового шпионажа в демократических странах доступны любому,
кто вооружен противогазом и длинной палкой. Поэтому мы касаемся
его лишь случайно и по двум причинам: 1) чтобы доказать, что
никакое давление, убеждение или личное заблуждение любого рода не
вызвало его ограничений или каких-либо упущений, и 2) чтобы
объяснить, что любой, способный рыться в нечистотах, может
подняться и воссиять – и стать могущественным, – благодаря
использованию трудового шпионажа.
Использование трудового шпиона осталось там же, где и началось;
это не секретная служба в какой-либо утонченной форме, а
примитивное выживание среди высокоорганизованных
разведывательных и оснащенных слежкой систем. Состязание
«Скрипача» Фоули с гильдиями состоялось уже давно, и его обман и
денежная выгода кажутся теперь подвигом – раз уж прибыльное
мародерство Генри Моргана и других пиратов имеет привкус
старинной дерзкой романтики. Но трудовой шпион XX века – даже
такой новичок, у которого нет родословной, на которую можно
возложить вину, – не больший романтический авантюрист, чем любой
карманник или косящий под хромого или слепого нищий. Владельцы
фабрик вожделеют прихода агентов-шпионов на свои предприятия.
Какая защита их может удержать?
Как работодатель, заводское руководство может нанять и уволить,
принять на работу любого нового человека, чужака-шпиона; и поэтому
процесс вступления – зачастую столь скрытный и почти всегда столь
опасный для военного шпиона – ничего не значит в практике
трудового шпионажа. Кроме того, в то время как передача информации
неизменно подвергает опасности агента секретной службы – патриота,
отчеты трудового шпиона могут быть представлены в нерабочее время
из телефонной будки общего пользования или направлены в
письменной форме на промежуточный местный адрес. Как это может
его выдать?
Если рабочий шпион не глуп и не беспринципен, он не рискует быть
обнаруженным и подвержен только тяжелому труду и, возможно,
случайному увечью. Но многим военно-морским агентам на чужой
верфи приходится работать не менее усердно, подвергаясь при этом
реальной опасности из-за постоянного общения со своим начальством
за границей. В дальнейшем мы будем главным образом ограничиваться
эффективными операциями секретных служб, подвигами их агентов
или интригами их работодателей. А начнем мы с беглого обзора
различных древних изобретений пионеров военного шпионажа.
Глава 3
Древние уловки
В древние времена имелось много шпионов, но крайне мало
организаций секретных служб – по той очевидной причине, что,
какими бы ограничениями относительно удобств, связи или научного
понимания ни страдали древние, они были избавлены от
административных помех и большинства наших вредных форм
бюрократии. Короли и военачальники сами решали свои
разведывательные задачи, а вождь или капитан, который вел своих
воинов в бой, вряд ли должен был усваивать донесения своих шпионов
через нескольких бюрократических посредников.
Более того, то, чего не хватало древним в системности,
уравновешивалось их исключительной плодовитостью в
изобретательности и инстинктивной хитростью. Те военные уловки и
внезапные атаки, которые, если полагаться на Библию и «Илиаду», на
самом деле были указаниями Иеговы или воинственных греческих
богов, являлись разновидностью импровизированной секретной
службы, которая, не обладая спортивным мастерством, но добиваясь
желаемых результатов, должна быть застрахована от презрения
потомков посредством надежного религиозного происхождения.
Когда Александр Македонский вторгся в Азию, до него дошли слухи
о росте недовольства среди его союзников и наемников. Тогда молодой
завоеватель решил разузнать правду и добыл ее самым простым
способом. Он объявил, что собирается написать домой, и
рекомендовал своим офицерам сделать то же самое. Затем, когда
курьеры загрузились почтой и отправились в Грецию, он приказал
незаметно вернуть их и приступил к изучению всей отосланной
корреспонденции. Недовольные были выявлены, истинные причины
недовольства определены. Та же самая система была использована для
определения морального и боевого духа американских
экспедиционных войск во Франции в течение решающих месяцев 1918
года. Таким образом, происхождение военной почтовой цензуры
сочеталось с зарождением контрразведки.
Сципион Африканский, один из немногих победоносных
военачальников Античности, который современному уму кажется
вполне достойным восхищения, не стыдился щадить жизни своих
воинов – и, в некоторой степени, жизни своих врагов, – прибегая перед
сражением к хитрости, если это позволяло ему сделать стратегию
сражения более гибкой и решительной. Фронтин, военный писатель
времен Веспасиана, в своем труде, который он с гордостью назвал
«Стратагемы» – ключ ко всем военным и политическим успехам в
древние времена, – описывает, как Сципион Африканский вступил в
переговоры с Сифаком, царем Нумидии, якобы для заключения
договора с африканским монархом, но на самом деле для
пособничества римскому шпионажу. Посланником Сципиона был
назначен Лелий, и, согласно предварительной договоренности, в его
свите не должны были находиться военные офицеры. По этой причине
Лелия сопровождало несколько переодетых высокопоставленных
командиров.
Уловка римского посланника состояла в следующем: когда он
прибыл и разбил свои шатры близ лагеря Сифака, то дал возможность
своенравному коню сорваться с привязи и ускакать за линию пикетов.
Переодетые офицеры, которые выдавали себя за слуг и лакеев, тотчас
пустились в погоню за скакуном и ухитрились преследовать его по
всему лагерю Сифака, и их совместные наблюдения составили
достоверную разведывательную сводку о численности нумидийской
армии. На другой день хитрость с переодетыми офицерами была чуть
не раскрыта, когда нумидийский полководец остановил одного из
римлян и подозрительно посмотрел на него. Затем он гневно обвинил
римлянина, что он известный военный офицер, которого он знал много
лет назад, когда они вместе учились в школе в Греции. Лелий, заметив
эту стычку, мгновенно выступил вперед и, подняв хлыст, ударил своего
римского коллегу прямо по лицу.
– Как смеет он, низкое отродье, собака раба, так богато наряжаться,
чтобы его приняли за римского командира? – допытывался он, снова
поднимая хлыст, в то время как несчастный съежился.
Нумидиец застыл в замешательстве, поскольку знал римский кодекс;
никто не осмелился бы ударить военачальника Латинской республики,
как это только что сделал Лелий. Раболепная поза «раба» была
особенно убедительной, и затем он поспешил удалиться прочь, пока
Лелий извинялся перед нумидийцем за потерю самообладания.
В своем долгом и изнурительном противостоянии Ганнибалу,
Сципион Африканский подвергся серьезнейшему испытанию, которое
может выпасть полководцу, преданному своей родине. Карфагенский
военный гений был неумолимо нацелен на ослабление и разрушение
Рима, дабы не дать не менее непримиримым римским политикам и
дельцам выжить и окрепнуть настолько, – что им в конечном итоге и
удалось, – чтобы уничтожить Карфаген. Одержав победу в решающей
битве при Заме, Сципион проявил редкое сочетание гибкости ума и
дальновидности и фактически изменил свою тактику в самый разгар
сражения. Он изобрел два способа справиться с натиском ударных
войск Ганнибала, с чьей грубой силой в виде восьмидесяти пяти
тяжело бронированных карфагенских боевых слонов ему предстояло
столкнуться. Сципион не мог расстрелять гусеничные траки или
воспламенять бензиновые баки этих неуклюжих древних танков, но он
мог действовать на их коллективную нервную систему. Для этого он
собрал всех трубачей и горнистов своего лагеря в одно подразделение,
которое встретило приближающихся слонов Ганнибала оглушительной
какофонией. Резкий шум моментально спас положение легионов. В
ужасе слоны вышли из-под контроля, вплетая вторую импровизацию
Сципиона в ткань этой знаменитой битвы. Римский
главнокомандующий выстроил свои войска у Замы таким образом,
чтобы они предстали перед наступающим противником скорее
разорванным фронтом, чем обычными сомкнутыми рядами. И пока
римляне в шеренгах ожидали удара, обезумевшим слонам были
открыты пути отхода – новое построение Сципиона ускорило их
паническое бегство с поля боя.
Сципион был не только блестящим военным стратегом, но и
невероятно великодушным и благородным человеком по сравнению с
любым высокопоставленным римлянином своего времени. Когда его
младшего брата Луция послали командовать первой римской армией
для вторжения в Азию, Сципион Африканский настоял на том, чтобы
быть у него под началом. Однако именно его опыт и дальновидность
привели к триумфальному завершению борьбы с Антиохом III, с царем
Селевкидов и Ганнибалом, бежавшим из Карфагена после Второй
Пунической войны и вынужденным искать убежища в Малой Азии.
Братьям в этой кампании, по-видимому, помогал необычайно
эффективный разведывательный корпус, и благодаря быстрой системе
связи они были своевременно предупреждены о начале подготовки
Ганнибалом и Антиохом внезапного наступления. Немедленная
перегруппировка сил Луция Сципиона привела к сокрушительной
победе при Магнесии в Лидии над «огромной смешанной армией» под
командованием Антиоха.
Как Рим стал непобедимым
Римский Сенат, этакий «клуб тори» из алчных неблагодарных
людей, нашел в триумфе Луция Сципиона в Малой Азии нечто
неблаговидное. После некоторых размышлений было решено разорить
младшего брата Сципиона Африканского, прежде чем успех ударит
Луцию в голову, и поэтому его обвинили в незаконном присвоении
дани, которую он потребовал от Антиоха, когда этот разочарованный в
своих иллюзиях представитель династии запросил мира. Сципион
Африканский пришел в ярость от подобного оскорбления, и когда его
брат попытался встретиться лицом к лицу с обвиняющими его
сенаторами, Сципион Африканский гневно вмешался. Он выхватил из
рук Луция отчеты, которые тот готовился представить, разорвал
документы в клочья и швырнул их прямо в лицо Сенату. Он напомнил
Риму, что Луций обогатил государственную казну на огромную сумму
– эквивалентную почти десяти миллионам нынешних долларов.
Однако позже его противникам удалось привлечь Луция к суду и
вынести приговор, после чего победитель Замы пришел и силой
освободил его. Сципиону Африканскому был объявлен импичмент, но
он напомнил своим соотечественникам о годовщине битвы при Заме.
Он бросил вызов распоряжению богатого сословия всадников и
завистливых врагов-сенаторов действовать против него. Затем позже,
когда Сципион Африканский «в отвращении удалился из Рима в свои
владения» и заговорщики решились возобновить нападки на его брата,
один из народных трибунов наложил вето на судебное преследование
Луция Сципиона.
Тайные агенты римского Сената достигли большего успеха в своем
стремлении отомстить Ганнибалу. Условия, продиктованные Антиоху,
наподобие тех, что были даны Карфагену в конце Второй Пунической
войны, требовали, чтобы Ганнибал был предан «правосудию» своих
врагов. Герой Карфагена покинул двор Антиоха и бежал в Вифинию,
но даже там римские шпионы настигли его. Царь Вифинии не желал
рисковать, раздражая мстительных сенаторов, и арестовал Ганнибала,
чтобы отправить его в Рим на неизбежное осуждение. На случай
подобных обстоятельств Ганнибал носил яд, спрятанный в кольце,
приняв который, умер. Сципион Африканский, единственный
римлянин, равный Ганнибалу в военном искусстве и его победитель,
умер в том же, 183 году до н. э. в возрасте пятидесяти четырех лет.
Правящая каста римлян научились отбрасывать всякое милосердие,
любую благодарность и любые угрызения совести, и поэтому Рим
неизбежно сделался непобедимым. Главным орудием являлась сила, но
хитрость бежала рядом со скрипучим колесом ее колесницы, подобно
рабу. Когда Серторий был римским военачальником в Испании, у него,
согласно Полиэну, имелся детеныш белого оленя, которого он приучил
следовать за собой повсюду, «даже по ступеням трибунала». Этого
маленького олененка научили приближаться по определенному
сигналу, подаваемому самим Серторием, когда тот собирался вынести
судебный вердикт. Складывалось впечатление, будто олененок
передавал римскому военачальнику некую информацию, и Серторий
позволил распустить слухи, будто он узнавал от олененка как секреты,
так и наставления. А тем временем его шпионы активно действовали
повсюду, и все, что они узнавали, приписывалось сверхъестественным
способностям животного. Иберийские племена восхищались столь
глубокой осведомленностью Сертория и побаивались его связи с
опасным олененком – хитроумная уловка, которая не причинила
племенам вреда и помогла наладить мир в стране.
Фронтин описывает древнее использование почтовых голубей, тогда
как Юст Липсий повествует об обучении ласточек для нужд военного
и политического шпионажа. Согласно этому специалисту, среди всех
народов Востока было принято тренировать птиц для передачи
информации на дальние расстояния, что объясняет скорость передачи
сообщений Римской имперской разведки, сравнимую с современной.
Тайнопись была хорошо известна грекам, а следовательно, и
римлянам.
Вторжение Ганнибала в Италию – «самый блестящий и бесполезный
налет в истории» – принесло ему много побед и чуть не обескровило
Рим, но одна лишь резня римлян и отчаяние великого города не
удержали бы его в течение пятнадцати лет, не приобрети он
могущественных союзников. Не стоит забывать, что в мировых войнах
наиболее заметными победами и, безусловно, наиболее широко
объявленными являлись победы дипломатии и секретных служб. А
значит, можно предположить, что тщательная подготовка Ганнибала
явилась почвой для альянсов, обусловленных каждым из его успехов
на поле боя. Его армия на протяжении этих невероятных лет была
отрезана от своей базы благодаря искусной оборонительной кампании
Публия Корнелия Сципиона вдоль иберийских коммуникаций
Ганнибала; и непревзойденный рекорд «жизни за пределами страны»
карфагенянина в некоторой мере обязан многолетним действиям его
агентов и шпионов.
Глава 4
Шпионы, рабы и пожарная команда
В Римском государстве, которое приложило так много усилий для
«модернизации» тирании исполнительной власти, делавшей сильных
богаче за счет обнищания слабых, мошенничество, взяточничество и
спекуляцию главной целью, а войну главным инструментом политики,
было неизбежным появление среди многих честолюбивых
полководцев и интриганов-карьеристов индивидуума, который открыл
для себя выгоду, которую мог получить от частной системы секретной
службы. Человеком, сделавшим это открытие и приведшим его в
исполнение с поразительными результатами, стал Марк Лициний
Красс.
Последний век республики – от убийства Гая Гракха в 121 году до
н. э. до поражения Антония от Октавия – представлял собой эпоху
почти непрекращающихся волнений и кровопролитий. Красс был
человеком прозорливым, умевшим держать себя в курсе смещения
фокуса военного сюзеренитета, и умудрялся выживать в
периодической резне, учиняемой приверженцами разных лидеров.
Секретная служба Красса была хорошо организована и умело
действовала; она не только превосходила шпионаж своих
современников, но и, безусловно, являлась лучшей в своем роде из
всего, что можно найти в анналах древности.
Поскольку Красс более, чем кто-либо другой, преуспел в
систематическом использовании своих шпионов и тайных агентов для
наиболее популярных в Риме видов спорта – накопления колоссальных
богатств или автократической власти, – он не миновал презрения.
Тогда как Цезарь купался в добытом с помощью шпионажа золоте и не
менее успешно использовал свои каналы разведки, но при этом был
окружен благоговением и почетом, которые история оказывает святому
или признанному полубогу. У Красса имелись превосходящие его по
знатности римляне, чтобы направлять его, и недобросовестные
соперники, чтобы его пинать. Он усовершенствовал многие схемы,
придуманные не им самим, и проявил немалую изобретательность,
дабы одолеть собственные беды и поживиться за счет неудач своих
противников.
Его отец, бывший консул Красс, и старший брат Публий погибли в
страшной бойне 87 года до н. э., когда банды Мария отлавливали всех
приверженцев Суллы. Но Марк Красс спасся и, «преодолев
бесчисленные опасности, пробрался в Испанию, где много месяцев
прятался в пещере на берегу моря». Когда он наконец осмелился
выйти из своего убежища, то выбрал единственную стезю, которая
казалась ему, молодому человеку из знатной семьи, потерявшему все в
крахе гражданской войны, близкой по духу. Он присоединился к
небольшой шайке разбойников и стал пиратом в открытом море. С
этого момента, вместе с несколькими лихими сторонниками, он смог
расправить крылья, пока наконец не присоединился к Сулле в качестве
командира хорошо обученного отряда войск.
Красс одержал победу во многих сражениях гражданской войны и
вышел из нее с весьма многообещающей военной репутацией. Его
главным противником стал Спартак, который в 73 году до н. э.
возглавил восстание рабов и гладиаторов. Сам Спартак был
гладиатором из Фессалии, который вместе с семьюдесятью
товарищами поднял восстание и бежал с гладиаторской «фермы» близ
Капуи. После чего латинская публика стала зрителем жестокого
гладиаторского представления, впервые в истории вышедшего за
пределы арены. Но римлянам это пришлось не по вкусу. Огромное
количество рабов и гладиаторов сплотилось вокруг мятежного вождя,
который на время воспользовался потухшим кратером Везувия как
естественной крепостью. Этот разношерстный отряд мятежников
никогда не намеревался свергнуть правительство, а лишь стремился
бежать и рассеяться по родным землям по всему свету. Тем не менее,
несмотря на военную мощь Рима, Спартак продержался в Южной
Италии в течение двух лет, и Крассу, наконец, удалось одержать над
ним победу с помощью «огромных затрат и усилий после
продолжительной и дорогостоящей кампании». Страх, который
испытали римские власти, самым зловещим образом проявился в
распятии 6000 плененных спартаковцев.
Успех, как и следовало ожидать, усугубил три главных недостатка в
характере Марка Красса – гордыню, зависть и жадность. Он даже
осмелился выказать зависть к Помпею и, оскорбив диктатора, в
одночасье погубил свою карьеру военачальника. Однако для него все
еще оставался сходный по выгоде проект накопления богатств. Он
спекулировал имуществом объявленных вне закона, в те времена
весьма многочисленных, вследствие чего чрезвычайно обогатился. В
качестве скупщика и ростовщика он взыскивал высокие проценты, но
предусмотрительно оставлял в покое заемщика, если тот оказывался
гражданином, чье влияние он рассчитывал использовать себе во благо.
Обнаружив выгоду в образовании, он основал школу для рабов;
и теперь образованные рабы, «выпускники» этой академии,
продавались по самым высоким ценам.
Затем Красс, нанимая как рабов, так и свободных людей,
организовал замысловатое предприятие, которое кажется
единственным известным случаем, когда миллионер стал
мультимиллионером, объединив частную секретную службу с частной
пожарной командой. Этот пожарный контингент являлся, пожалуй,
самым иронично-курьезным из всех многочисленных видов «рэкета»,
изобретенных римскими прохиндеями. Пятьсот рабочих, снабженные
веревками, ведрами, лестницами и прочим оборудованием, находились
в полной готовности, пока один из бродячих агентов Красса не
приводил в действие его широко распространенную систему
оповещения и не сообщал о пожаре. Перенаселенность и
антисанитария древних городов делали пожары частыми и весьма
опасными. Красс, получив сигнал тревоги, отправлялся вперед во
главе своего спасательного отряда, приближался к месту пожара,
смотрел, куда дует ветер, и начинал опрашивать домовладельцев, чья
собственность, как им казалось, находилась в наибольшей опасности.
Он предлагал купить их дома – в том виде, как они есть, – по
чрезвычайно низкой цене. Если испуганный владелец соглашался,
пожарная команда поспешно бралась за дело и чаще всего спасала
имущество. Если хозяин не терял головы и не позволял
воспользоваться ситуацией, Красс уходил со своими пожарными,
оставляя пожар под ответственность публики. Со временем, по словам
Плутарха, он стал хозяином весьма значительной части римских
домов.
Красс и парфянские выстрелы
Тайные агенты-разведчики Красса, когда не находились в поиске
пожаров, в основном занимались сбором доказательств, которые Красс
мог использовать в судах. Он защищал самых разных клиентов и
выигрывал дела, будучи подготовленным и имея на руках факты, тогда
как многие более выдающиеся оппоненты не могли противопоставить
ему ничего, кроме красноречивых заявлений или личных оскорблений.
Таким образом, Красс сделался не только плутократом, но и своего
рода тайной властью. Он навязывал займы нужным людям. Он
оказывал все большее влияние на тех, кто нуждался в его юридических
услугах, источниках информации или ссудах золотом. Установив свою
репутацию в каждом сомнительном квартале Рима, он обнаружил, что
теперь ему стало проще вербовать шпионов, агентов и ренегатов-
информаторов, которые помогали укреплять его разведывательную
систему; и чем больше инсайдерской информации они ему приносили,
тем обильнее становились его многочисленные доходы.
Мы не можем позволить себе следовать тем хитроумным схемам,
которые вернули его в политику и позволили стать консулом. Вторым
консулом стал Помпей. Они с Крассом по-прежнему находились в
непримиримой вражде, однако при всей своей обоюдной ненависти
еще больше они ненавидели конституцию Суллы и объединились,
дабы стереть ее принципиальные положения, не предлагая Риму
взамен ничего нового. Основной частью политической философии и
политического метода Красса было приобретение народной поддержки
путем щедрых расходов, предпочтительно из общественной казны, но,
при необходимости, и из своего собственного кошелька. В 67 году до
н. э. закон Авла Габиния предписывал Помпею истребить пиратов,
которые в то время стали столь многочисленны и дерзки, что
фактически душили римскую торговлю. Благодаря быстрому успеху в
борьбе с этим сбродом, законом Манилия Помпею было поручено
командовать сопротивлением Митридату.
Красс плел интриги против назначения своего соперника на две
столь выдающиеся миссии. Но Помпей сражался, участвовал в
военных кампаниях и почти семь лет находился вдали от Рима. И
Красс обнаружил, что просторное поле деятельности высветилось для
него одного. Именно в этот период его плутократического успеха к
нему присоединился Юлий Цезарь, сначала в качестве помощника, а
затем и «компаньона». И даже «Истории великих людей» признают,
что именно деньги Красса и его методы достижения успеха, его
шпионы, доносчики и клоака из щедро субсидируемого сброда
обеспечили распутному, экстравагантному молодому патрицию
лестницу, по которой он поднялся к потенциальной диктатуре.
И Красса, и Цезаря обвиняли в причастности к заговорам Катилины.
Но наши знания об этих знаменитых заговорах слишком
фрагментарны, чтобы указать, где Красс опасно балансировал.
Несомненно, что сам он был хорошо информирован и добровольно
выдал Цицерону некоторые сведения относительно явных планов
бунтовщиков. Однако он убедился, что его разоблачения запоздали и
оказались практически бесполезными. Ходили слухи, будто он
закутался в плащ и глубокой ночью явился к Цицерону с анонимным
письмом, которое, по его словам, он только что получил, – письмом, в
котором его предупреждали о необходимости покинуть Рим в день
заранее намеченного мятежа. Если такое письмо действительно попало
от Красса к Цицерону, то его, вероятно, написал один из бывших
агентов. Своей показной бдительностью Красс стремился застраховать
себя от серьезных обвинений на тот случай, если заговорщики
потерпят неудачу; однако он не сделал ничего такого, что могло бы
серьезно повредить его тайным отношениям с Катилиной и его
сообщниками в случае их успеха.
Цицерон, консул в 63 году до н. э., проявил свойственное ему
благоразумие, когда воздержался от обвинения в государственной
измене Красса, чьи пальцы дергали самые действенные струны и чьи
ловкие субсидии наполняли каждый кошелек. Доносчик Тарквиний во
время допроса в римском Сенате принялся давать показания,
изобличающие Красса. Но тут же по залу прокатилась волна
негодования. Десятки сенаторов задолжали Крассу деньги, и все они
начали кричать «лжесвидетель», напрягая свои голосовые связки в
соответствии с той степенью, в каком состоянии находился их кредит.
После чего Цицерон отправил доносчика в тюрьму, не дав ему
возможности продолжить свои показания. Считалось, что знаменитый
оратор прощупывал настроения в своей собственной партии,
привлекая подобные свидетельства, и что он уклонился от прямого
обвинения Красса, когда почувствовал недовольство.
Следующий год будоражил умы политиков новой и более опасной
угрозой, поскольку великий Помпей объявил, что ведет свои легионы
домой. «Ни Красс, ни Цезарь, с одной стороны, ни Катул, ни Катон, с
другой, не чувствовали, что их головы прочно держатся на плечах».
Каждый амбициозный заговорщик и демагог плел интриги против
Помпея в его отсутствие. Однако Красс, как обычно, не потерял голову
и использовал свою прозорливость, дабы не допустить союза Помпея с
Цицероном. Этого он добился лично и без помощи шпионов,
превознося Цицерона и одновременно скармливая Помпею еще более
хвалебные панегирики с блестящей убедительностью искусного
оратора. Не только римский полководец верил в важность ораторского
искусства; так что постепенно Помпей пришел к вынужденному
согласию и объединил свои силы с Крассом и Цезарем, которые тогда
нуждались в нем гораздо больше, чем он в них.
Цезарь был по уши в долгу перед Крассом. Как народный герой, он
разбрасывал огромные суммы и устраивал самые роскошные
празднества и развлечения. Совместно с Помпеем, он и Красс
договорились о том, чтобы последний поторговался и приобрел себе за
огромную цену весьма ценный пост на Востоке. Лукулл победоносно
вторгся в Понт, а Помпей достиг вершин своей военной славы,
завершив «разграбление Армении». Память о собственных талантах
полководца побудила Красса найти некий новый, процветающий
уголок Азии и перевести его движимые активы на свой счет. Таким
образом, мы подошли к одному из самых странных парадоксов,
освещающих это далекое свидетельство достижений секретной
службы. Красс, несмотря на свое громадное состояние, по-прежнему
оставался алчным и стремился затмить Рим, рискуя собственной
жизнью в далеких краях, где можно было нажить еще одно состояние.
Он в прямом смысле сколотил свое состояние на шпионаже и
разведывательных ресурсах и порой проявлял себя искусным
заговорщиком и политическим интриганом. Несмотря на все эти
события, он продолжал отодвигать момент, когда он облачится в тогу
завоевателя. Военная разведка значила для него меньше, чем
кулеврина или ружейный кремневый замок, которым оставалось ждать
еще столетия до своего изобретения.
Форсировав Евфрат, Красс вторгся в Персию, собираясь осадить и
разграбить города, а также атаковать и уничтожать крепкие
контингенты копейщиков. Вместо этого его тяжелая пехота встретила
только яростное сопротивление парфянских кочевых племен,
отважных всадников и смертоносных лучников под руководством
монарха в мидийских одеждах. «Парфянский выстрел» был звучным,
точным и устрашающим, поскольку парфянский лук был
композитным, сделанным из пяти или более роговых пластин,
наподобие «рессор кареты». Он выпускал стрелу на огромной
скорости с поразительным звенящим звуком.
Марк Красс, как командир легионов, не обладал ни
дальновидностью, чтобы предусмотреть опасность, ни отвагой, чтобы
своевременно отдать приказ об отступлении ради спасения армии,
пожертвовав своей славой в Риме. Поэтому все закончилось в
двухдневной бойне, которую историки назвали «битвой» при Каррах.
Шатаясь от жары, голодные, измученные и страдающие от жажды,
римляне упрямо пробивались сквозь пески, чтобы атаковать врага,
которого нельзя было догнать и который окружал их и расстреливал из
луков. Двадцать тысяч человек погибло и еще вдвое больше попало в
плен, чтобы «отправиться на Восток… в иранское рабство». Что
случилось с Крассом, точно не известно. Одна из легенд гласит, что его
пленили живым, а затем казнили, залив ему в горло расплавленное
золото. Маловероятная любезность парфян, которые никогда не
страдали от его ростовщичества!
Шпионы и римские проскрипции
Через девять лет после битвы при Каррах был убит Юлий Цезарь.
Год спустя Лепид, Октавий и Марк Антоний встретились на
крошечном островке в притоке реки По и после двухдневных
раздумий объявили себя триумвирами на следующие пять лет перед
десятью легионами. То, что они оставили в секрете, был список из
семнадцати действительных или потенциальных противников,
подлежащих немедленному умерщвлению. И даже эта троица не
подозревала тогда, что «небольшой список» будет расти, пока к этой
резне не добавится около трехсот сенаторов и более двух тысяч
«капиталистов». В конечном счете в проскрипции триумвиров
«занесли… всех представителей старшего поколения, которые
достигли каких-либо выдающихся успехов». С внушающим омерзение
коварством эта троица военных деспотов предлагала крупную награду
за предательство своих противников – зачастую до половины
имущества несчастного гражданина, объявленного вне закона, – а
затем прикрывала свой корпус доносчиков обещаниями, что любые
передачи имущества после казни не будут зафиксированы. Таким
образом, внезапная перемена политической судьбы, как в годы
кровавого хаоса Мария и Суллы, не привела бы к мести шпиону за его
предательство и не обязательно завершилась бы возвращением
собственности. Основываясь на низменных принципах тайных козней
и при помощи механизма коррупции и коварства, слава
императорского Рима была представлена на суд потомков.
Историк Веллей Патеркул писал несколько лет спустя:
«Преданность объявленным вне закона проявляли главным образом
жены, в некоторой степени вольноотпущенные, крайне редко рабы, и
никогда сыновья». Находились сыновья из числа самодеятельных
тайных агентов, которые продавали информацию триумвирату. Вот на
таком играющем на повышении котировок рынке мстительной
алчности и клеветы и родилась римская имперская секретная служба.
Октавий, свергнув Антония, учел опыт низложения Юлия Цезаря и не
попал в ловушку объявления себя царем. Абсолютная власть и без того
принадлежала ему; но он принял титул Август Благословенный –
жульнический камуфляж, предложенный «распутным негодяем»
Мунацием Планком, который уже опозорил себя, танцуя нагишом
перед Клеопатрой. Как только эта чужеземная царица и ее
прославленный солдат-любовник были убраны с дороги, а римский
Сенат развращен или обессилен, Август сделался значительно
«благословеннее», и число интриг и доносов его шпионов пошло на
убыль. Наиболее жестоким из его преемников оставалось лишь
установить имперский полицейский шпионаж, подобно малярийному
туману скрывающему трон от любого побуждения к просвещению и
благопристойности.
Любопытный факт, имеющий непосредственное отношение к
некоторым правительствам нашего времени, состоит в том, что
деятельность политической полиции чудовищно расширялась во
времена правления императоров, которых классические историки
объединяют для порицания, в то время как под властью Траяна или
Марка Аврелия она сокращалась или полностью исчезала. Власть
обоих этих великих монархов была абсолютной, что опровергает
мнение современников о том, что жестокие полицейские репрессии
«неизбежны» при любой форме деспотизма. Многие, не слишком
известные цезари полагались на римскую секретную службу, которая
опутывала цивилизованный мир, даже тогда, когда римская торговля,
римская курьерская служба и римские легионы, наблюдавшие за
протяженностью границ, окружали их. Но только в царствование
Коммода или Каракаллы мы обнаружим легко узнаваемых
предшественников вчерашних русских охранки или ЧК, германского
гестапо и итальянской ОВРы сегодняшних дней.
Доносчики, или профессиональные информаторы, нанятые
Коммодом, были не только врагами своей страны и «законными
убийцами», как замечает Гиббон, но также крайне некомпетентными
полицейскими шпионами и охранниками. Единичный заговор Матерна
стал свидетелем того, как «рядовой солдат дерзнул выше своего
положения» и бросил вызов власти империи в Испании и Галлии, а
когда наместники провинций, подчиняясь угрозам императора, были
вынуждены наконец предпринять согласованные действия против
него, тайно двинулся на Рим. Матерн возглавлял растущую армию,
рекрутами которой были такие же, как и он сам, дезертиры, беглые
рабы или люди, которых он выпустил из тюрьмы во время своих
набегов. В отношении наместников провинций, кое-кто из которых до
сих пор оставались его тайными сторонниками, а теперь
подстрекались к нападению на него, видя, что его банда вот-вот будет
окружена и уничтожена, он с поразительной изобретательностью
изменил свой план. Его сторонники рассеялись маленькими партиями,
перешли через Альпы и просочились в Италию, дабы вновь собраться
в Риме во время распутного празднества Кибелы. Матерн намеревался
убить ненавистного ему сына Марка Аврелия и занять
освободившийся трон. Его вооруженные до зубов отряды под
различным прикрытием были разбросаны по городу. Завтра увидит
Коммода заколотым, и великая опасность будет преодолена. Только в
самый последний момент «зависть сообщника» помешала
осуществиться замыслу Матерна; и никому из орды шпионов Коммода
не удалось победить этого античного Робин Гуда.
Последующие царствования ухитрялись обходиться без
доносительства; но дух прирожденного доносчика оставался начеку, и
плоть его не собиралась слабеть. Переживая время случайных
посредственностей и даже выдающихся, облаченных в пурпур
личностей, доносчик всегда мог рассчитывать на то, что этот
допустимый застой пройдет, и тогда появится какой-нибудь новый
садист-полукровка, чтобы снова дать ему работу. Сыновья Септимия
Севера, Гета и Каракалла попытались управлять судьбами Рима в
тандеме, пока Каракалла не поспособствовал предсказуемому
убийству брата. А затем, убив своего брата и угрожая матери, молодой
император приказал доносчикам и наемным убийцам заняться всеми
«друзьями Геты». Было подсчитано, что под этим «неопределенным
термином… погибло около двадцати тысяч человек обоего пола».
Гельвий Пертинакс был убит просто из-за каламбура. Кто-то
подслушал, как он сказал, что Каракалла, присвоивший имена
нескольких покоренных народов, должен был бы добавить к ним имя
Гетика, поскольку «получил некоторую выгоду от готов или гетов»; за
свое «неуместное остроумие» он был предан смерти. Неудивительно,
что имперские шпионы, взращенные на подобной ерунде и
получавшие в награду собственность каких-либо несчастных граждан,
на которых они донесли, оказались столь неэффективными в борьбе с
настоящими заговорщиками.
Римская империя в своих максимальных границах в период правления императора Траяна (98–
117 гг.). Политическая секретная служба Рима, как и все другие диктаторские
административные организации, простиралась до самых дальних уголков обширных владений
западной цивилизации

Существует один мучительный вопрос, касающийся секретной


службы имперского Рима, ответ на который автор долго искал. Был ли
Иуда Искариот обыкновенным нестойким сторонником, обернувшимся
в информатора, или же профессиональным агентом широко
распространенной имперской организации? «Тридцать сребреников»
не наводят на мысль о тех щедрых вознаграждениях, которые
пронырливые доносчики Рима получали от собственности каждой
жертвы. Но практически неизменные во времени приемы бдительных
правительств – а Тиберий был весьма бдителен – заставляли «шпиона-
инсайдера» докладывать о каждом опасном мятеже, убедительно
аргументируя, что, сложись о Иисусе Назарянине в Иудее впечатление,
которое подразумевает библейская литература, римские власти не
оставили бы информацию и предательство на волю вероломной
случайности.
В своем великолепном исследовании «Мессия Иисус и Иоанн
Креститель» Роберт Эйслер, похоже, подошел так близко к решению
вопроса о профессиональном или любительском статусе Иуды, как это
только может сделать ученый. Эйслер обращает наше внимание на тот
знаменательный факт, что ни один из последователей Христа не был
сразу же обвинен в каком-либо нарушении римского права. Ни одного
апостола не арестовали и ни на одного даже не донесли властям.
«„Иуда – платный агент иерархов“, именно так и никак иначе
представляли ситуацию римские соглядатаи; возможно, у предателя
имелись веские причины пощадить двенадцать человек, к числу
которых принадлежал и он сам». Но если бы Иуда был обученным
римским наемником или профессиональным шпионом, которому было
приказано проникнуть в предполагаемый политический заговор,
связанный с «Царем иудейским», ему нечего было бы опасаться –
кроме как смерти от рук иудеев, – и он не боялся бы участия в
заговоре. В таком случае не один еще апостол мог бы смиренно
разделить медленную смерть на кресте.
Глава 5
От Византии до Багдада
Слабость власти, династические неурядицы и неустойчивые
границы Византийской империи, как ни странно, опровергаются ее
тысячелетним существованием. Византия довела до точки
исторического насыщения роскошь, предательство и смертоносную
политику Востока; но мы можем сделать лишь краткий обзор этих
восточных источников влияния, поскольку они проявились, возможно,
в самом грозном из всех режимов секретных служб бурного
тысячелетия империи.
Императрица-куртизанка Феодора, будучи еще совершенно юной –
за несколько лет до восшествия на престол в качестве супруги
Юстиниана, – слыла популярной исполнительницей пантомим,
которые добавляли непристойный юмор в театральные представления
во время антрактов на ипподроме. Предписание запрещало актрисам
появляться полностью нагими, и поэтому Феодоре приходилось
прикрывать свои прелести «поясом стыдливости», размер которого,
по-видимому, произвел глубокое впечатление на современного
историка Прокопия. Приобретя этот юношеский опыт в присутствии
множества зрителей, Феодора, возвысившись до императорского сана,
пришла к убеждению, что никто из ее подданных ничего не должен
скрывать. После чего она обнаружила уникальную способность к
руководству и манипулированию шпионами.
Секретная служба Феодоры преследовала единственную важную
цель – заставить замолчать ее критиканов и скрыть ее прошлое.
Доносчики и шпионы императрицы, жены Юстиниана, не должны
были интересоваться внешними врагами или внутренними
проблемами государства, им вменялось вертеться вокруг тех лиц,
которых Феодора определяла как соперников по положению, влиянию
или семейному родству, подозревая почти каждого и не щадя ни
одного подозреваемого. «Ее многочисленные шпионы наблюдали и
ревностно докладывали о каждом действии, слове или взгляде,
оскорбительном для их царственной госпожи». Быть обвиненным ими
означало арест и фактическое осуждение, как и в случае с
государственным шпионажем. По словам одного из ее шпионов, самая
влиятельная жертва «будет брошена в ее особые тюрьмы, недоступные
для судебного расследования; и ходили слухи, что пытки дыбой или
плетью применялись в присутствии самой Феодоры, нечувствительной
к мольбам и не ведавшей жалости».
Немало ее «несчастных жертв погибло в глубоких подземельях, в то
время как другим, лишившимся конечностей, рассудка или состояния,
позволялось появиться на свет живыми памятниками ее мести, которая
обычно распространялась и на детей тех, кого она подозревала или
калечила. Сенатор или епископ, известие о казни или изгнании
которого было объявлено Феодорой, доставлялся к верному
посланнику, чье усердие подкреплялось угрозой из ее собственных
уст: „Если ты не выполнишь моих приказаний, клянусь Тем, кто живет
вечно, что с тебя сдерут кожу“. Подобные жестокие предписания
необычайно усиливали рвение и благоговейный страх».
Самым преданным прихвостнем императрицы был префект Петр
Барсиамс, и всякий раз, когда ее превосходство, как фаворитки и
сильной правой руки Юстиниана, оказывалось под угрозой, Петр с
рвением пожарника бросался ликвидировать опасность. Однажды он
даже пошел в наступление против знатной царицы, богатой, красивой,
образованной вдовы, которая оказалась в бедственном положении,
была моложе Феодоры и к тому же блондинкой.
Царица Амаласунта, регентша Италии, была дочерью и наследницей
Теодориха Великого, вождя остготов, и племянницей Хлодвига,
короля-воина франков. Но, несмотря на свое воинственное
происхождение, она оказалась в тяжелом положении, столкнувшись с
двумя проблемами – управлением Италией и выживанием в условиях
буйных набегов готов. «Окруженная внутренними врагами, она
вступила в тайные переговоры с императором Юстинианом», однако
этот секрет не долго удавалось скрывать от агентов Феодоры. Получив
«заверения в дружеском приеме», несчастная Амаласунта «поместила,
как ни странно, в Диррахии, в Эпире, сокровище в сорок тысяч фунтов
золота», приготовившись в безопасности удалиться «от варварских
интриг в мир и великолепие Константинополя». Но не тут-то было,
потому что Феодора сообщила Петру Барсиамсу о предстоящей гостье,
двадцати восьми лет отроду. Барсиамс, как и Эдуард Гиббон,
возможно, слышал, что «дарования ее ума и личности достигли своей
совершенной зрелости», но как агент того, кто всегда готов оспорить
«завоевание любого императора», Петр поспешил в Италию. И в тот
самый день, когда царица Амаласунта отправилась в морское
путешествие в Константинополь, с ней случился припадок, который
некоторые летописи описывают как «конвульсии», приведший ее к
мучительной смерти еще до наступления ночи. Другие источники
утверждают, что она «была задушена в бане» – еще один мучительный
метод убийства византийской секретной службы. Какой бы ни была
форма ее умерщвления, Юстиниан пригрозил жестокими репрессиями
ее предполагаемым убийцам; но кто может сомневаться в том факте,
что их главный соучастник лежал рядом с ним в постели?
Страсть, управляющая Феодорой
Наряду с тем, что красота, высокое положение и молодость
Амаласунты послужили особым поводом для раздражения,
императрица Феодора питала страсть к тому, чтобы вызвать приступы
конвульсий у любого соперника, мужчины или женщины, чьи таланты
или личные качества привлекали Юстиниана. Иоанн Каппадокийский
был известным примером талантливого и алчного чиновника, которого
император высоко ценил, а его супруга ненавидела. Он заслужил
доверие Юстиниана своим усердным разграблением провинций с
двоякой целью – пополнить императорскую казну и свой собственный
кошелек. «Хотя его подозревали в колдовстве и языческих суевериях,
он казался безразличным к страху Божьему и упрекам человеческим;
его честолюбивое благополучие зиждилось на смерти тысяч, нищете
миллионов, разорении городов и опустошении провинций». Этот
проконсул от «зари до самого обеда трудился, дабы обогатить своего
господина и самого себя за счет римского мира; остаток дня проводил
в чувственных и непристойных удовольствиях, а тихие ночные часы
его прерывались вечным страхом перед правосудием, свершающимся
рукой наемного убийцы. Его способности, а может быть и пороки,
обеспечили ему длительную дружбу Юстиниана», который возвел его
в ранг претора-префекта Востока – должность, столь близкую к
престолу и столь идеальную для самовозвеличения, что такое
возвышение неизбежно должна была сопровождать непримиримая
вражда Феодоры.
У Иоанна Каппадокийского имелись свои шпионы при дворе, и он
знал, какая опасность ему грозит. Отравители, лучники и
кинжальщики Петра Барсиамса держались от него на безопасном
расстоянии, ибо охрана Иоанна сжимала его в объятиях еще крепче,
чем «непристойные удовольствия». Массы ненавидели его. Но «их
ропот только укреплял резолюции Юстиниана», и в течение десяти лет
здоровье Иоанна избегало последствий как от его излишеств, так и от
«деспотического правления».
Непоколебимая жизненная хватка префекта, его работа и
восхищение Юстиниана ставили в тупик все темные замыслы, и
поэтому Феодора с легким опасением перешла от насилия к интригам.
Гораздо быстрее было бы заколоть Иоанна или добавить змеиный яд в
вино, которое он пил. Однако у императрицы всегда в избытке имелись
сообщники и союзники, на которых она могла положиться. Феодора
посоветовалась со своей подругой, Антониной, женой Велизария, и
заговор, состряпанный обеими знатными дамами, был точно нацелен
на нанесение удара Иоанну через его дочь Евфимию. Иоанн, как они
знали, обожал свою дочь и был готов выполнить любое ее желание.
Один известный прорицатель также сыграл на руку Феодоре, поощряя
веру Иоанна в то, что однажды он сам взойдет на императорский трон.
Антонина пришла к Евфимии и намекнула, что Велизарий,
победоносный полководец Юстиниана, недоволен своими
вознаграждениями и намеревается выступить против императора.
Почему бы отцу Евфимии не действовать заодно с Велизарием, ведь
вместе они легко могли бы свергнуть Юстиниана? «Иоанн, который,
возможно, знал цену клятвам и обещаниям, поддался искушению и
согласился на ночное и едва ли не предательское свидание с женой
Велизария. Из евнухов и стражников по приказу Феодоры была
устроена засада». Но «виновного министра спасла преданность его
свиты». Хотя, скорее всего, Иоанна спасло предупреждение,
полученное от самого Юстиниана или от одного из его шпионов,
который по случайности не был подотчетен Феодоре. Однако эта
неумолимая интриганка собрала достаточно доказательств, дабы
убедить Юстиниана в готовящемся предательстве со стороны его
фаворита. Иоанна «принесли в жертву супружеской обеспокоенности
или домашнему спокойствию». Он был вынужден подчиниться
приказу, хотя дружба императора «смягчила его позор, и он сохранил в
снисходительном изгнании в Кизике значительную долю своих
богатств».
Вполне уместная ирония судьбы заключалась в том, что жене
Велизария следовало исхитриться и погубить Иоанна, поскольку ранее
он уничтожил одну из самых лучших армий византийского
полководца. Согласно римской военной практике, хлеб или сухари для
солдат дважды готовили в печи, и «уменьшение на одну четверть
спокойно допускалось из-за потери веса». Чтобы получить «мизерную
прибыль» и сэкономить на дровах, Иоанн, как префект, приказал,
чтобы муку для экспедиции Велизария «слегка пропекали на том же
огне, который согревал константинопольские бани». Когда «мешки
открыли, эту клейкую заплесневелую мастику распределили»
в войсках, которые питались этой «нездоровой пищей, а при
содействии жаркого климата» вскоре были охвачены эпидемией и
мерли как мухи. Неудивительно, что мстительность врагов Иоанна
было не так легко утолить и что агенты Феодоры искали и нашли
«достойный предлог» в убийстве старого врага Иоанна, епископа
Кизика.
Иоанна Каппадокийского, который «заслужил тысячу смертей»,
наконец осудили за преступление, в котором он не был повинен, и
«позорно бичевали, как самого подлого из злодеев… изорванная
хламида – вот то единственное, что осталось от его состояния».
Изгнанный в Антинополь в Верхнем Египте, префект Востока «просил
милостыню в городах, которые трепетали от одного только его имени.
Во время семилетнего изгнания его жизнь постоянно находилась под
угрозой» из-за настойчивой слежки Феодоры и ее «изощренной
жестокости»; и только смерть императрицы позволила императору
«вспомнить о слуге, от которого он с сожалением отрекся». Но если ее
мстительность и ловкость в делах шпионажа и интриг являлись
бременем для Юстиниана, то не вызывает сомнения, что по крайней
мере в одном весьма критическом случае бесстрашие императрицы и
ее доверие к тайным мерам спасли трон Юстиниана. В разгар
восстания «Ника» все императорские военачальники, включая
Велизария, согласились с императором, что немедленное бегство из
Константинополя является их единственным спасением.
Царствованию Юстиниана пришел бы конец, «если бы проститутка,
которую он вознес с театральных подмостков, не отринула бы
скромность, а также и добродетель, свойственную ее полу». Феодора
отговорила императора и его советников от их отчаянного выбора,
предложив вместо этого скрытый мятеж, спасший их от врагов, а
также от «неоправданных опасений».
Взаимная ненависть и временное примирение соперничающих
партий синих и зеленых возбудили мятеж, который едва не «превратил
Константинополь в пепелище». В течение пяти дней город находился
во власти толпы, чей лозунг, «Ника!» – «Победить!», дал имя этому
опустошительному мятежу. «Если бы бегство было единственным
средством спасения, – воскликнула Феодора, – я все равно отказалась
бы от него. Смерть обуславливается нашим рождением, но те, кто
царствовал, никогда не должны пережить потерю достоинства и
власти». Ее твердость вернула мужество двору, и ее советы дали «шанс
на спасение в этой отчаянной ситуации». Юстиниан отправил тайных
агентов с большими суммами денег, чтобы подкупить лидеров синих и
зеленых и вновь пробудить непримиримую вражду соперничающих
партий. Три тысячи ветеранов персидской и иллирийской войн под
командованием Велизария и Мундуса все еще оставались верны
Юстиниану. Эти готы и герулы, самые свирепые варвары-наемники на
византийской службе, молча шествовали двумя колоннами от дворца,
дабы проложить себе «мрачный путь через узкие проходы, угасающее
пламя и рушащиеся здания». Оба отряда атаковали одновременно,
распахнув «двое противоположных ворот на ипподром» и внезапно
напав на толпу мятежников, не сумевших противостоять их «твердому
и профессиональному натиску». Тогда было убито около 30 тысяч
человек, и мятеж растворился в этом море крови.
Племянники императора Анастасия, Ипатий и Помпей, послушно
принявшие провозглашение их лидерами бунтовщиков, после ареста
умоляли Юстиниана о помиловании. Но император «был слишком
напуган, чтобы простить», и их, вместе с «восемнадцатью
прославленными сообщниками патрицианского или консульского
ранга, тайно казнили… их дворцы разрушили до основания, а
состояния конфисковали». Ипподром, это поле воинственного
соперничества между синими и зелеными, «на несколько лет
приговорили к скорбному забвению». Многие церкви и дворцы были
сожжены, а большую больницу со всеми ее пациентами также
поглотил огонь. Однако суммы золота, раздаваемые их тайными
агентами, удержали Феодору и ее супруга на троне, чтобы потом
возместить их затраты конфискацией имущества тех, кому
благоволили партии.
Греческий огонь
Восточный ум всегда занимала политическая, а не военная разведка.
Восток преуспел в том, что можно было бы назвать династической
секретной службой или использованием шпионов для защиты государя
и срыва планов его родственников и соперников. Вместе с тем
неоднократно проявлялось пренебрежение даже элементарным
шпионажем в критических военных кампаниях. Во время ранней
борьбы Мухаммеда за господство многочисленные стычки,
спорадические набеги и подобные безрезультатные военные действия
в конце концов побудили ведущих бойцов Мекки собрать силы в 10
тысяч человек – грозное, по тем временам, войско – в этом мрачном
уголке Азии. В Мекке пришли к решению, что опасно растущее
влияние Медины должно быть уничтожено. Но Мухаммед, с помощью
персидского новообращенного, обосновался в Медине. Когда его
враги-бедуины подъехали, чтобы стереть этого выскочку с лица земли,
они оказались перед рвом и стеной. Они явно забыли, как Моисей и
другие семитские пророки полагались на шпионаж; из Мекки не было
послано ни одного шпиона, который мог бы предостеречь захватчиков
от этого невероятного нововведения.
Они могли скакать вокруг рва и стены, выкрикивая витиеватые
арабские оскорбления и выпуская столь же бесполезные стрелы, но не
могли перескочить через них. Разбив лагерь, они попытались воззвать
к всемогущему небу о помощи против нечестного замысла подающего
надежды пророка. Однако магия Мухаммеда оказалась сильнее, и
проливные дожди вскоре усугубили неудобства его врагов. Все
преимущества тактической внезапности остались у защитников
Медины; и военные завоевания пророка действительно могут быть
датированы тем днем, когда армия врагов с его родины рассеялась,
насквозь пропитанная отвращением.
Арабские хроники свидетельствуют, что в разгар битвы при Туре
(Пуатье), которая явилась одним из величайших кризисов
христианской цивилизации в Западной Европе, мусульмане
«испугались за сохранность добычи, которую они хранили в своих
шатрах». Когда раздался «обманный крик», будто франки грабят
сарацинский лагерь, несколько эскадронов лучших всадников Абд ар-
Рахмана рискнули оторваться от яростной схватки и поскакать спасать
добычу. «Но это выглядело так, будто они спасались бегством, и все
войско пришло в смятение. И пока Абд ар-Рахман пытался остановить
панику и вернуть их на поле битвы, воины франков окружили его и
пронзили множеством копий, в результате чего он умер. Тогда все
войско бросилось спасаться от врага», – и вскоре разграбление
переполненных палаток началось по-настоящему. Был ли этот роковой
«обманный крик» поднят алчными мусульманами или франкскими
агентами, посланными вперед с таким же намерением? Мы никогда
этого не узнаем. Великий Карл Мартелл и его христиане-победители
не пожелали объявить, что сокрушить неверных им помогла хитрость.
Тогда как арабские летописцы были необычайно откровенны в
признании того, что они совершили, в любые времена.
Мусульманским шпионам и исследователям потребовалось более
четырехсот лет, чтобы раскрыть секрет знаменитого греческого огня,
хотя, по словам Гиббона, процесс «смешения и управления этим
искусственным пламенем сообщил Каллиник, уроженец Гелиополиса в
Сирии, перешедший со службы у халифа на службу императору».
Очевидно, греческий огонь являлся производной нефти, или «сырой
нефти, жидкого битума – легкой, липкой и горючей нефти, которая
течет прямо из земли», а другими его ингредиентами, по-видимому,
были сера и «смола, которая извлекается из вечнозеленых пихт».
Сохранение секрета этого «открытия или совершенствование военного
искусства» являлось главной проблемой контрразведки
Константинополя на протяжении всего того совокупного
«бедственного периода, когда вырождающиеся римляне Востока
оказались неспособными противостоять воинственному энтузиазму и
энергии сарацин». Его «можно было время от времени одалживать
союзникам Рима; однако состав огня скрывался с ревностной
скрупулезностью, и ужас врагов только усиливался и затягивался из-за
их невежества и поражения». Это грозное и тщательно охраняемое
секретное вещество могло быть с равным успехом «использовано как
на море и на суше, так в битвах или при осадах. Оно производило
громкий взрыв, густой дым и яростное, почти негасимое пламя,
которое не только поднималось перпендикулярно вверх, но с
одинаковой силой горело во всех направлениях». Пламя не гасло в
воде – наоборот, оно «питалось и усиливалось за счет ее
составляющих»; и только песок, моча и уксус являлись единственными
средствами, способными справиться с его необузданной яростью.
Таково было наивысшее алхимическое достижение огненной
защиты Византии; и говорят, что даже «в конце XI века пизанцы,
знакомые со всеми морями и всеми видами военного искусства,
страдали от его воздействия, будучи не осведомленными о составе
„греческого огня“». В конце концов он попал в руки мусульман, и во
время Крестовых походов рыцарство христианского мира обнаружило,
что этот ужасный feu Gregois «выстреливался подобно копью или
дротику из приспособления, действовавшего наподобие пращи». По
словам очевидца, он летел по воздуху, «словно крылатый
длиннохвостый дракон толщиной примерно с большую бочку, с
грохотанием грома и со скоростью молнии». Но как только агенты
ислама заполучили этот чудовищный дар, как еще более
разрушительное новшество с мощным грохотом вырвалось из Азии. И
вместе с изготовлением пороха неуловимые цели и отступающие
горизонты научного шпионажа подали сигнал к погоне, которая
неистово продолжается и по сей день.
Шпион из «Тысячи и одной ночи»
Жестокость, развращенность или равнодушие христианских
деспотов, скотское существование непривилегированных масс
отправили многих рекрутов в XVI веке на бродячие галеры корсаров.
Пленники, прикованные цепями к веслам и согласившиеся принять
ислам, часто поднимались до высших командных должностей на море.
Так что мусульманским пиратам Средиземного моря было так же легко
завербовать шпионов в любой стране и любом порту. Мы отвлеклись
на четырехсотлетнюю мистерию греческого огня от чисто
хронологического обзора секретной службы на Ближнем Востоке.
Прежде чем перейти к секте тайных агентов, к настоящему клану
убийц и шпионов, нам необходимо на мгновение оглянуться на
Властелина Востока – бессмертного в литературе, если не в истории,
шпиона-авантюриста. Халиф из династии Аббасидов, Гарун ар-Рашид
из «Тысячи и одной ночи» остается идеальным самодержцем, который
переодевался и незаметно прогуливался среди своих подданных, дабы
убедиться, что праведные и неправедные соединены воедино огромной
государственной машиной. Этот халиф, хотя и был уверен в своем
бессмертии не менее, чем любой, подлежащий канонизации святой,
видимо, не был тем проницательным следователем или талантливым
актером, как описывает его классическая легенда.
Сэр Марк Сайкс назвал Багдад времен Гаруна ар-Рашида
«гигантским торговым городом, окруженным огромной
административной крепостью, где каждый государственный
департамент имел должным образом организованное и упорядоченное
муниципальное учреждение… Христиане, язычники, иудеи – как и
мусульмане – были заняты на государственной службе… Армия
клерков, писцов, служащих и бухгалтеров заполонила эти учреждения
и постепенно захватила всю правительственную власть в свои руки,
отдалив предводителя правоверных от всякого прямого общения со
своими подданными. Дворец халифа и окружение в равной степени
основывались на римских и персидских моделях. Евнухи, тщательно
завуалированные „гаремы“, стражники, шпионы, посредники, шуты,
поэты и карлики толпились вокруг персоны предводителя
правоверных, стремясь снискать благосклонность монарха и отвлекая
царственный ум от серьезных и государственных дел».
Глава 6
Секта ассасинов
Если бы доктрины исмаилитов или персидских ассасинов
распространились по всему миру, секретная служба превратилась бы в
государственную религию, а не в политическое ремесло. Всегда было
принято ссылаться на ассасинов, как если бы они были
единственными, кто изобрел и стал использовать убийство как
злодеяние, неофициальную казнь или средство воздействия. То, что
стало обычным явлением уже во времена Греции и Рима, едва ли
можно отнести к азиатской секте, современнице Крестовых походов.
Ассасины, в качестве отступления от этой банальности, возвели
запугивание или систематическое устранение высокопоставленных
«препятствий» в ранг достоинств национальной политики.
Гиббон и другие клеймили их как чумных паразитов за то, что они
систематически и почти безболезненно совершали то, что папы,
короли и честолюбивые авантюристы всех калибров делали как нечто
само собой разумеющееся, с любыми дилетантскими оплошностями.
Описывая завоевания монголов, Гиббон замечает: «Я не стану
перечислять толпы султанов, эмиров и регентов, которых он (Хулагу-
хан) втоптал в прах; но истребление ассасинов или исмаилитов Персии
можно рассматривать как услугу человечеству». Аплодировать таким
мясникам, как монголы, за это «истребление» – все равно что
восхвалять Черную смерть за уничтожение прокаженных или
сумасшедших. Чингисхан, его полководцы и непосредственные
преемники в лучшие дни своей жизни, должно быть, достигли
поразительного максимума в 100 тысяч жизней, угасших между
восходом и заходом солнца; в то же время нет свидетельств, что
исмаилиты убили такое количество своих соседей и соперников за
десятилетие или даже за столетие. Политически они были слишком
хитры, чтобы прибегать к войне, и слишком изобретательны, чтобы
следовать слепой ярости чумы.
Перелистывая страницы Гиббона, можно прийти к выводу, что
появление организации ассасинов является скорее аккумуляцией, чем
неким новшеством. На протяжении бесчисленных столетий – до и
включая тринадцатое, – охваченных Гиббоном, великие троны
известного тогда мира регулярно освобождались и подновлялись
восседавшими на них правителями при помощи дворцовых интриг и
насилия. И в конце концов кто-то должен был додуматься до того,
чтобы превратить все эти бессистемные удары кинжалом, удавки и
отравленное питье в ритуальный обряд дипломатии и религии. То, что
Гиббон и другие, вероятно, были не в состоянии простить, являлось
исмаилитской квинтэссенцией искусства войны, пока она щадила
человеческие массы и выбирала только наиболее важных и
платежеспособных индивидуумов. Основатель секты ассасинов не
испытывал уважения к духу феодальной эпохи. Он явно изобрел
победную тактику, которая втоптала в пыль «султанов, эмиров и
регентов», не перемалывая при этом всех их солдат, ученых и купцов,
женщин, детей и рабов в кровавое месиво.
Окончательное поражение и выкорчевывание персидских ассасинов
монгольскими завоевателями в 1256 году доказало, что блестяще
спланированная и целенаправленная военная кампания может
уничтожить даже наиболее искусно организованную «национальную»
секретную службу, ибо очевидно, что из всех политических
образований секта ассасинов больше всего напоминает секретную
службу современного фашистского государства. Ассасины являлись
тайным обществом, дисциплинированным и возвысившимся до
беспрецедентной степени общественной власти. Они были братским
орденом, превратившимся в агрессивное меньшинство, которое
являлось доминирующей фракцией в их общинах и вскоре
узурпировало функции самого государства. Каждый член исмаилитов
был «солдатом», и каждый «солдат» являлся шпионом,
пропагандистом и контрразведчиком, но главным образом тайным
бойцом и убийцей. Приведенные к присяге или запуганные до
абсолютного послушания, подчиненные правителю или деспотичному
бюрократу, ассасины были образцовыми штурмовиками,
одурманенными азиатским фашизмом. Ассасины стремились к
гегемонии в сравнительно ограниченной области и далеко
продвинулись на этом пути, в основном убеждая себя, что служат
предводителю – уникальному и праведному человеку, чьи самые
низменные представления о собственных интересах наполняли
расовое или сектантское предназначение истинной волей божьей.
Нам известно, что в IX веке человек персидского происхождения,
носивший довольно распространенное имя Абдалла и проживавший в
Ахвазе на юге Персии, «задумал низвергнуть империю халифов, тайно
введя в ислам систему атеизма и нечестивости». Это следовало делать
очень постепенно; и сын и внук Абдаллы незаметно трудились над
этим, пока у них не появился новообращенный, который быстро
привел систему в активное действие. Его звали Кармат, а его
последователей стали называть карматитами; и кровавая война между
этими сектантами и войсками халифов периодически продолжалась на
протяжении целого столетия. Но в конце концов карматиты были
жестоко разгромлены и загнаны в подполье, что важно для нас здесь
лишь по той причине, что это непосредственно привело к основанию
секты ассасинов. Житель Рея в Персии, желая скрыть свои
религиозные убеждения и снять с себя обвинение в ереси, выдвинутое
крайне ортодоксальным наместником его провинции, отправил своего
единственного сына Хасана в Нишапур, дабы получить наставления от
знаменитого имама Мовафека. Там юноша сблизился с двумя
талантливыми студентами – Омаром Хайямом и Низамом аль-
Мульком. Эти трое заключили соглашение, предложенное Хасаном
ибн Саббахом, что если один из них добьется успеха, то двое других
разделят его удачу. И мы увидим, как этот договор был соблюден
Низамом и Омаром, но нарушен его составителем.
Талант к предательству Хасана ибн Саббаха
Низам аль-Мульк стал первым государственным деятелем своего
времени, визирем Алп-Арслана, знаменитого султана сельджуков;
однако он помнил о своем обещании и предложил помощь Хасану и
Омару. Последний, как выдающийся астроном, который также писал
стихи, согласился лишь на ежегодную пенсию в 1200 дукатов, дабы
продолжать свои научные исследования и сочинять чудесные стихи, не
стесняя себя необходимостью зарабатывать на жизнь. Хасан в своих
запросах оказался гораздо требовательней. Он начал репетировать
предназначенную ему роль первого великого магистра ассасинов,
сыграв предателя человека, который уважил его просьбу и представил
его ко двору. Хасан сделался неофициальным шпионом султана,
вынюхивая все что мог о сделках Низама, вкрадываясь к нему в
доверие и поощряя его обсуждать с ним государственные дела. Что бы
он ни узнал, он напрямую докладывал султану, и каждому поступку
или решению визиря, своего друга и покровителя, он давал
извращенное толкование. Намеки на непригодность и вопиющую
недобросовестность Низама аль-Мулька капля за каплей, мелким
дождем падали на трон.
Наслушавшись инсинуаций Хасана, правитель сельджуков приказал
Низаму аль-Мульку составить баланс активов и пассивов его империи.
Визирь сказал, что такой отчет невозможно составить менее чем за
год. Хасан, который заранее тайно подготовился, предложил сделать
это для султана и для «своего старого школьного друга, визиря» за
сорок дней. Но к этому времени Низам аль-Мульк, столь
проницательный в вопросах управления государством, по всей
видимости, почуял неладное в своих отношениях с другом. В конце
сорокадневного срока Хасан был готов представить свой балансовый
отчет, когда обнаружил пропажу некоторых документов. Он стал
клясться, что это агенты визиря похитили документы, но не смог
доказать этого, и раздраженный султан приказал Хасану удалиться из
двора и оставить управление страной назначенным им чиновникам.
Интриган, будучи униженным и обманутым, возненавидел тех, кого
считал виновными в своем бесчестии. Имена Низама аль-Мулька и его
господина, султана, попали в первый «черный список» начинающего
убийцы и оставались там до тех пор, пока он не стер их кровью. В
1071 году Хасан ибн Саббах стал неофитом исмаилитизма, чьи
проповедники распространились тогда по обширной территории от
Марокко до Китая и Занзибара. Хасан, переживший множество
приключений, должно быть, многому научился у исмаилитов, но
именно он внес совершенно новую идею в политическую науку своего
времени. Он изобрел истинно религиозное толкование убийства и
рассматривал его как общепризнанное политическое оружие, весьма
похожее, по предположению Фрея Старка, на манеру британских
суфражисток и их использование голодовки столетиями позже.
Мы не можем проследить здесь постепенно ускоряющийся рост
секты, основанной Хасаном. Через двадцать лет после его изгнания со
двора сельджуков и султан, и Низам аль-Мульк были мертвы. В
каждом случае орудиями убийства послужили агенты Хасана, в то
время как сам Хасан оставался в безопасности в своем «тайном саду».
Там он, по слухам, одурманивал и приобщал к своему делу тех
кровожадных паразитов, которые впервые стали известны Западной
Европе по хроникам крестоносцев и которые дали нам слово ассасин,
заимствованное или искаженное французами от арабского hashshashin,
что значит – пожиратели гашиша. Хасан ибн Саббах внушал страх и
ненависть современникам, которые так и не простили ему того, что
убийство стало не просто династической целесообразностью или
вызванной гневом случайностью, а братским ритуалом и испытанием
религиозного обучения.
Подрыв морального духа
Хотя некоторые из убийств ассасины совершали ради того, чтобы
получить деньги или заслужить благосклонность весьма влиятельных
лиц, большинством их жертв становились известные люди, которых
они имели основания опасаться. Тайные слуги Хасана оказались,
возможно, первыми оперативниками, которые использовали диверсию
как форму секретной службы, но они неизменно стремились скорее
подорвать моральный дух, чем здания и мосты. Бывали случаи, когда
их страх перед противником оказывался слабее того страха, который
им удалось вселить в него; и, если враг дрожал от страха, они были
готовы не наносить ему смертельный удар.
Сельджукский султан Санджар послал армию, чтобы отбить те
замки Кухистана, которые захватил орден исмаилитов; после чего
Хасан ибн Саббах дипломатично поручил своим агентам посетить
султана, но не для того, чтобы убить его, а договориться о мире. Хасан
ухитрился даже подкупить или оказать давление на чиновников из
собственного дома султана, которые играли ему на руку, но все
безрезультатно. Санджар отмахивался от каждого переговорщика.
Пока наконец не пришлось прибегнуть к тактике «ассасинов», и Хасан
уговорил слугу вонзить кинжал в пол рядом с кроватью, в которой
спал Санджар. Когда султан проснулся и увидел кинжал, он решил не
говорить ничего, что могло бы навести на мысль о страхе и
воодушевить его врагов; но вскоре вошел раб с посланием,
переданным эмиссарами Хасана ибн Саббаха. Султан сломал печати и
прочел: «Не будь я благосклонен к Санджару, человек, воткнувший в
пол этот кинжал, вонзил бы его в грудь султана. Пусть он знает, что с
этой скалы я направляю руки тех, кто его окружают».
Санджар, как здравомыслящий смертный, был убежден этим
посланием. Согласованность действия кинжала и письма произвела на
него такое сильное впечатление, что он перестал бороться с
распространяющейся властью и влиянием исмаилитов. В дальнейшем
его правление стало периодом наибольшего процветания для Хасана,
который таким образом «основал секту на софистике и государство на
убийстве». Растущий страх перед сектой вылился в любопытный
результат в виде защиты отдельных ассасинов, которые попадали в
плен. Им редко назначались суровые наказания, а отважный князь или
судья, осмелившийся приговорить исмаилита к пыткам и смерти,
почти наверняка подписывал себе смертный приговор. Их соседи в
основном пытались успокоить и образумить ассасинов, и ни один из
них не чувствовал себя достаточно хорошо организованным, чтобы
сдерживать их ответными ударами, столь же ловкими и подлыми, как
те, которым они были обучены.
Среди запуганных были некоторые князья, контролировавшие
ключевые крепости, которые повелитель ассасинов приказал сдать ему.
Опасаясь ответить отказом, они не в меньшей степени боялись
заселения своих крепостей ассасинами. И вот, придя к отчаянному
решению, они собрали всех своих людей и, практически за одну ночь,
сровняли эти крепости с землей.
При жизни Хасан ибн Саббах заставил свою идею работать на него,
пока его тайная власть, подобно жуткой тени, не распространилась от
Северной Персии до Средиземноморского побережья. Его
последователи процветали не только в Персии; они также вступили во
владение исмаилитскими и другими крепостями в Сирии, где
доминировали как полунезависимые персидские колонии и где они
вступили в контакт с армиями европейских крестоносцев, на которых
оказали значительное влияние. Хасан заимствовал свое учение из
Греции и Египта, Персии и Палестины. Его агенты, как и другие
апостолы исмаилитов, обучались в Доме Науки в Каире. Но методы
руководства и обучения были исключительно его собственными;
и только спустя некоторое время после его смерти основанная им секта
выродилась из фанатиков в профессиональных убийц с заранее
установленным прейскурантом цен или точно оговоренными
гонорарами и платежами.
Неоднократно подчеркивалось, что христианские рыцарские ордена
многим обязаны нечестивому братству Хасана. Тамплиерам, еще до
того, как их высокомерие было унижено, а их богатство соблазнило
Филиппа Красивого и его ставленника, папу Климента V,
приписывалось подражание секте исмаилитов во многих деталях; и,
несмотря на ложные обвинения и злонамеренные слухи, которые
способствовали падению тамплиеров в 1313 году, сравнение общего
управления обоих орденов – хотя они некоторое время были
противниками в Сирии – показывает многое из того, в чем они были
фактически идентичны.
Ассасинам также было суждено пасть под натиском и военной
хитростью более могущественной державы, которая жаждала их
богатства. Монгольские завоеватели Персии в 1256 году брали
крепости исмаилитов одну за другой, пока не подошли к неприступной
крепости Аламут, спроектированной выдающимся военным
инженером, чтобы выдержать любую осаду. Согласно легенде, Хасан
ибн Саббах в 1091 году приобрел крепость путем искусных
переговоров, посетив ее в качестве своего собственного шпиона и
определив «несравненную неприступность» положения крепости в
долине к югу от Каспия. И с тех пор он никогда не покидал Аламут, в
безопасности восседая там на троне и возделывая свой «тайный сад»,
окруженный преданными хашшашинами, пока не умер тридцать
четыре года спустя.
Его последним преемником в Аламуте стал некий Рукнеддин,
который пренебрег приказом уничтожить всех монгольских
военачальников. Он снова совершил грубый просчет, попав в руки
монголов, и, будучи запуганным заложником, приказал своему
сопротивляющемуся гарнизону сдаться. Вскоре после этого Аламут
оставили в обмен на жизнь предводителя ассасинов, который был убит
по приказу великого хана. Итак, мы подходим к завоеваниям монголов
и видим, что они оказались на редкость хорошо информированы
благодаря систематическому использованию своих шпионов.
Несомненно, они знали все о несокрушимости Аламута и тем не менее
обнаружили в характере последнего, негероического владыки один
существенный изъян.
Глава 7
Современные шпионы из
средневековой Азии
В 1238 году приказ, изданный монгольским правителем на границах
Китая, снизил цены на рыбу на рынках Англии – за шиллинг можно
было купить сорок – пятьдесят штук селедок. По крайней мере
отчасти, это явилось подлинным результатом деятельности секретной
службы. В своей невероятно эффективной разведывательной системе
монгольские завоеватели использовали не только шпионов, но и
пропагандистов и стали пионерами в этой «атаке на тыл», нацеленной
на гражданское сознание, которое заново изобрели в 1914 году, после
начала войны. По словам Матфея Парижского, жители Готии –
Швеции – Фрисландии, из-за растущего страха перед
приближающимися татарами, в 1238 году не могли, как обычно,
отправлять свои корабли на промысел сельди у берегов Англии;
а поскольку экспорт отсутствовал, английский рынок оказался
переполнен. Страх, распространившийся среди шведов, был
оправданным, но сильно преждевременным. Поскольку мы теперь
знаем о монгольских методах подготовки к нападению и завоеванию
гораздо больше, чем это было известно в Западной Европе шестьсот
лет назад, то очевидно, что агенты командующих азиатскими армиями
находились далеко впереди фактического вторжения, создавая
«дымовую завесу» устрашающей пропаганды. Говорят, что сами
агенты были в основном русскими. Только к 1241 году монгольский
полководец Субэдэй приготовился начать наступление на Венгрию,
народ которой являлся единственной ветвью тюрко-монгольской расы,
все еще остававшейся вне власти преемников Чингисхана. И после
трех лет страха жители Готии и Фрисландии, вероятно, устали от
собственного страха и снова занялись рыболовством.
Вторжение в Центральную Европу оставалось в планах Субэдэя
почти двадцать лет. Весной 1221 года, с разрешения своего владыки,
Чингисхана, Субэдэй и его столь же успешный соратник военачальник
Чепе-Нойон продвинулись на юг России до самого бассейна реки
Донец. «Повсюду установили они стабильную военную и
гражданскую администрацию. Кроме того, они организовали сложную
систему осведомителей для выявления слабых мест и соперничества в
Европе. Они обнаружили, что венецианцы вполне готовы
пожертвовать интересами христианской Европы, чтобы получить
преимущество над своими главными торговыми соперниками,
генуэзцами. В обмен на помощь монголов в вытеснении генуэзских
торговых факторий в Крыму венецианцы действовали как часть
разведывательной службы монголов». Но два года спустя Чингисхан
был вынужден отозвать и Субэдэя, и Чепе. Они вернулись в Азию
через северную оконечность Каспия, и когда в 1227 году Чингисхан
умер, программа завоевания Европы была отложена на
неопределенный срок.
Молодой государственный деятель империи Кин, после того как
войска Чингисхана захватили это богатое государство, сказал ему: «Ты
завоевал великую империю, сидя в седле. Но так ты не сможешь
управлять ею». Чингисхан велел казнить всех тех своекорыстных и
подлых дезертиров, которые покинули идущую ко дну династию Кин,
считая, что он никогда не сможет положиться на них, но Елюй Чуцая
пощадили, и Чингисхан пригласил его присоединиться к нему в
управлении недавно обретенным огромным царством. Впоследствии
мудрый совет китайского государственного деятеля оказался столь же
жизненно важным для монгольской стабильности, как необходимы
были блестящая стратегия командующих или точность военной
разведки для монгольских побед.
Угэдэй, третий сын Чингисхана, которого он назначил своим
преемником, прислушался к совету Елюй Чуцая, который придавал
политике империи китайский характер и препятствовал европейским
экспедициям. Но Субэдэя нельзя было сдерживать вечно. «Его сеть
шпионов и пропагандистов» готовила почву для эффектного
вторжения на Запад, тогда как папу отговорили от какого-либо
своевременного объявления Священной войны, использовав нелепую
надежду на массовое обращение монголов в римско-католическую
веру – надежду, основанную на сообщениях, будто значительное число
азиатских захватчиков уже являются христианами несторианского
толка. Субэдэй собрал воедино именно ту силу, которая, по его
расчетам, ему понадобится, и был настолько хорошо информирован,
что знал, как потянуть за веревочки, на которых плясали королевские
марионетки западной цивилизации. Император Фридрих II, по-
видимому, не позаботился о том, чтобы помочь остановить
захлестывающую азиатскую волну, в то время как мелкие князья
Центральной Европы оставались в основном безразличны к
непобедимому сочетанию плана и метода, с помощью которого
монголы намеревались их уничтожить.
Было подсчитано, что вторгшихся монголов было немногим более
100 тысяч воинов. Возможно, в поход отправилось 150 тысяч человек,
но они понесли потери в сражениях, плюс произошли различные
другие вычеты для защиты линий связи с Азией. Таким образом,
Субэдэя в его походе через Польшу и Венгрию сопровождали едва ли
две трети первоначальной армии. Монгольская шпионская система
сообщала о численном превосходстве армий Центральной Европы и
точно оценивала их слабую мобильность, разведку и военное
руководство. Без подобной надежной оценки такой выдающийся
командир, как Субэдэй, никогда не отважился бы рискнуть
расстояниями и физическими возможностями своих воинов.
Однако монголы, несмотря на численное превосходство противника,
9 апреля 1241 года атаковали армию герцога Генриха Силезского,
почти полностью уничтожив ее и предотвратив соединение с войсками
Вацлава Богемского, находившимися в одном дне пути на юг. После
Лигница, повествует Гиббон, монголы наполнили девять мешков
правыми ушами убитых. А 10 апреля – уже на следующий день –
Субэдэй и его номинальный начальник хан Батый пресекли их
стратегическое отступление, снова переправились ночью через реку
Шайо и напали на короля Белу IV и его венгров, немцев, хорватов и
французских добровольцев – с фронта, фланга и тыла – и полностью
разгромили их. Бела бежал, но 70 тысяч его рыцарей и воинов
остались лежать на поле боя убитыми. Невозможно отмахнуться от
идеального расчета времени этих опустошительных боевых действий,
как от счастливой случайности.
Наблюдения Карпини
Летописец Карпини повествует о скорости, беззвучности и
недостижимом совершенстве перестроений монгольских эскадронов,
осуществляемых при помощи черно-белых сигнальных флагов. Нам
известно об их необычайно «современных» новшествах в шпионаже и
пропаганде, разведке и курьерской службе. Если, таким образом,
непобедимый Субэдэй и его коллега Кайду синхронизировали свои
сокрушительные удары с целью нанести их в следующие друг за
другом дни – 9 и 10 апреля, – мы можем с уверенностью
предположить, что эти азиатские командиры XIII века обладали
уникальной системой связи, не замеченной даже наиболее
бдительными европейскими наблюдателями и поэтому потерянной для
сохранившихся летописей монгольских триумфов на поле боя. Как
своего рода посол мира и духовный посланник, брат Карпини был
отправлен ко двору монгольского хана вскоре после ужасающего
нашествия 1239–1242 годов, дабы убедить азиатских завоевателей
прекратить истреблять христиан. Карпини, отважный и рьяный
человек, инстинктивно прибегнул к талантам первоклассного шпиона.
Он вернулся на Запад с исчерпывающими докладами о «татарах» и их
вооруженной силе и призвал всех правителей Европы заимствовать
новые и более эффективные военные методы монголов.
С безопасного интервала в семь столетий критики аплодируют
монгольским нововведениям, которые сделали Чингисхана и его
военачальников непобедимыми. Синхронное уничтожение армий во
главе с Генрихом Силезским и Белой Венгерским остается загадкой
военной науки, но едва ли более непостижимой, чем способность
Субэдэя переместить свой авангард за три дня – с 12 по 15 марта – на
расстояние около 180 миль через враждебную, все еще покрытую
глубоким снегом страну. Мобильность являлась неизменной
характеристикой монгольских контингентов и решающей основой
стратегии почти во всех монгольских кампаниях. Чингисхан, по-
видимому, на века опередил свое время в обеспечении быстрой связи и
в качестве средства получения новостей о чрезвычайных ситуациях и
важных депеш из самых отдаленных точек своего обширного царства.
Он разработал систему почтовых станций, или ямов, которая достигла
состояния наиболее эффективного функционирования в царствование
Хубилай-хана. Для одиночного почтового курьера путешествие в 1500
миль за десять дней было не редким рекордом. Курьеры скакали
галопом, меняя лошадей каждые 25–30 миль. Марко Поло обнаружил
конюшни в 25 милях друг от друга, с четырьмя сотнями лошадей на
одних станциях и двумя сотнями на других. «Если бы в один из этих
домов приехал даже король, он нашел бы себе достойное
пристанище».
Имея 10 тысяч таких конюшен на ямах, усеивающих новые военные
дороги и старые караванные пути Азии, и парк в 300 тысяч лошадей,
неудивительно, что верховный хан постоянно был в курсе событий.
Гонец с депешами для хана покрывал 150 миль в день без отдыха, имел
преимущество перед всеми другими путешественниками, ему
моментально уделялось внимание и предоставлялась лучшая лошадь
на станции. На каждой почтовой станции имелся чиновник, который
отмечал время прибытия и отбытия курьеров. Марко Поло вернулся в
Европу с убеждением, что, «когда есть срочная необходимость,
найдутся почтовые курьеры, которые покроют 200 или 250 миль за
день и столько же за ночь», что находится за пределами физических
возможностей. «Такие курьеры, – писал венецианец, – высоко ценятся;
и они никогда не смогли бы этого сделать, не стягивай они живот,
голову и грудь прочными повязками».
Монгольская секретная служба
Требование к скорости сообщения, точности и своевременности
доставки информации напрямую привело к созданию секретной
службы, в которую монголы привнесли изрядную долю своей
интуитивной хитрости. Мы даже узнаем, что Субэдэй дебютировал в
летописи монгольского завоевания с применением шпионских
ухищрений. Он подъезжал к татарскому лагерю, объяснял, что покинул
монгольского хана и надеется присоединиться к их клану. Он был так
убедителен, что заставлял татар поверить, будто их монгольских
врагов нет поблизости; поэтому они были совершенно не готовы, когда
на них обрушивалась основная масса спутников Субэдэя. Эта уловка,
похоже, срабатывала снова и снова – монгольских агентов посылали
вперед, дабы выдать себя за дезертиров и пожаловаться на жестокое
обращение, одновременно создавая «дымовую завесу» ложной
разведки.
Золотой император Китая неблагоразумно попросил у Чингисхана
помощи в его постоянной войне с древней династией Сун в Южном
Китае. Чепе-Нойон, «с его слабостью носить соболиные сапоги», был
послан с отрядом кавалерии сражаться вместе с китайцами,
внимательно присматриваясь к богатствам их земли. Вскоре после
возвращения этой шпионской экспедиции Чингисхан начал готовиться
к вторжению в Китай, своей первой попытке захватить
цивилизованную державу с превосходящими оборонительными
силами. Но и в этот раз он начал свою кампанию с отправки за
Великую стену отряда шпионов и разведчиков, которые должны были
«захватить и доставить информаторов». Шпионаж и хитрость сыграли
крайне важную роль в завоевании монголами Китая. Однажды Чепе
сделал вид, будто бросает свой обоз, но развернулся и быстро поскакал
назад, дабы сокрушить китайский гарнизон, который высыпал из
надежно укрепленного города, чтобы разграбить повозки, припасы и
другие узаконенные военные трофеи.
В том же 1214 году Субэдэя откомандировали с приказом изучить
ситуацию в Северном Китае. На несколько месяцев молодой
талантливый командир фактически исчез, не посылая ничего, кроме
случайных рутинных отчетов о состоянии своих лошадей. Однако,
когда вернулся, он привез с собой изъявление покорности Кореи. Не
встретив никаких серьезных препятствий, он продолжал двигаться
вперед – как позднее делал в Европе, – пока не обнаружил и не
покорил новую страну. Всюду, где наступала монгольская армия, она
брала с собой переводчиков, «мандаринов для управления
захваченными районами» и торговцев, которых можно было
использовать в качестве шпионов. Эти торговцы, скорее всего, были
неопределенного вида массой, набранной из многих национальностей.
Когда конная орда Чингисхана устремлялась к Китаю или странам
ислама, перед каждой колонной выставлялся заслон из стрелков и
разведчиков, в то время как впереди них, по двое или по трое, шли
купцы-шпионы, старательно выискивавшие любого рода информацию.
Помимо торговцев, действовавших в качестве шпионов, – или
шпионов, выдававших себя за купцов, – в монгольских войсках
имелось множество наемников, набранных из всех уголков Европы и
Азии. Слава о монгольских завоеваниях неуклонно увеличивала число
авантюристов, жаждущих найти удачу в рядах вечно победоносных;
и разведывательной системе вменялось в обязанность получать от
этого многоязычного потока рекрутов сокровенные сведения обо всех
землях и народах. Иностранцы, отличившиеся в военном деле,
поступали на службу к военачальникам Чингисхана или его
преемников. После оккупации Венгрии князь Батый и Субэдэй
отправили экспедицию с целью опустошить Австрию, что было
сделано с монгольской основательностью. Этой экспедицией
командовал английский рыцарь-тамплиер, достигший высокого ранга в
армии азиатского императора.
Чингисхан, как человек, привыкший пользоваться военной
секретной службой, понимал не только ценность, но также и опасность
шпионажа и жестоко расправлялся с теми, кто был уличен в шпионаже
за его войсками. Яса стала сводом монгольских законов Чингисхана,
сочетавшим его собственную волю с наиболее целесообразными из
племенных обычаев; и двадцать первая из двадцати двух заповедей
Ясы, которую Петис де ла Круа получил от персидских и других
летописцев, гласила: «Шпионы, лжесвидетели, все люди, предающиеся
гнусным порокам, и черные колдуны приговариваются к смерти». Тем
не менее в установленном плане вторжения, которому монгольские
военачальники следовали с неизменным успехом вплоть до 1270 года,
когда мамлюки остановили их наступление на Египет, второй
предписанной обязанностью была засылка шпионов и захват
осведомителей, которых должно было допросить и заставить выдать
информацию, которую необходимо сверить с донесениями шпионов.
Считается, что монголы первыми продемонстрировали европейцам
смертоносное применение пороха и популяризировали китайское
изобретение бумаги, которое с тех пор значительно облегчило разрыв
мирных договоров. Дальнейшее внедрение их эффективной военной
секретной службы, разведки и связи с войсками стало примером,
который не скоро пробился в тупые воинственные черепа западных
лидеров и королей. Но позже мы обнаружим, какое огромное влияние
это оказало на тех потомков монголов, которые правили своими
державами, используя большое количество шпионов и несметные
богатства, как Великие Моголы.
Глава 8
Предательства – духовные и мирские
Нет необходимости в особой ловкости или скрытности, если ваши
противники доверчивы и наивны; а некоторые духовные, военные и
даже политические деятели во времена Никколо Макиавелли обладали
едва ли не сверхъестественной наивностью. Марион Кроуфорд в своих
«Очерках из венецианской истории» отмечает, что это была эпоха, в
которой гарантии личной безопасности всегда представлялись
прелюдией к политическому убийству. И он был поражен, что люди
упорно полагались на веру в подобные обещания. Гарантии личной
безопасности являлись вкладом эпохи рыцарства в эпоху
беззастенчивых махинаций; злоупотребление ими не было чем-то
особенным для венецианской или итальянской секретных служб, и в
начале XV века это злоупотребление уже сделалось столь же обычным
механизмом похищения или предательства, как стилет и отравленная
чаша являются инструментами личной мести или средства для
ускоренного получения наследства.
Яна Гуса, чешского ученого, ректора Пражского университета,
заманили на Констанцский собор (1414–1418 гг.) под обещание
гарантий личной безопасности. Поскольку его подозревали в гнусных
ересях, его оппоненты с самого начала были уверены, что нарушат
свое слово и будут освобождены от сего греха, если упрямство
обвиняемого можно будет исправить сожжением на костре. Грех Гуса
заключался в том, что он рискнул – примерно в 1396 году – прочесть
серию лекций, основанных на доктринах великого оксфордского
преподавателя Уиклифа. Гус предстал перед судом в Констанце, и ему
велели отречься от некоторых своих убеждений. Когда он отказался, не
будучи убежден в своей ошибке, его предупредили, что его долг –
повиноваться и отречься, независимо от своих убеждений. А
поскольку он продолжал настаивать на своем, его осудили и передали
в руки светской власти – удобное средство, которое спасло церковь от
исполнения смертельного приговора, – и сожгли на костре как еретика.
Гус, мудрый человек, должно быть, с подозрением относился к
честности ортодоксов – иначе он не потребовал бы гарантий личной
безопасности, – тем не менее пал жертвой изменчивости совести,
подрывавшей тогда дух христианского мира. Ловушка, расставленная
для него, была утыкана особо острыми зубьями, поскольку личную
безопасность обещал сам император Сигизмунд, и, откажись Гус
поверить монарху на слово, его обвинили бы в lese-majeste –
«оскорблении его величества» – и, возможно, в гнусной мирской
ереси, называемой государственной изменой.
Сигизмунд, тиранический правитель Священной Римской империи,
на Констанцском соборе поступил по-своему. Он заставил
присутствовать на нем папу Иоанна XXIII и даже не потрудился
пообещать ему безопасность. Святой отец неохотно отправился
навстречу своей гибели, сопровождаемый, как свидетельствуют
записи, тем, кто знал его еще до того, как он стал папой, Козимо
Медичи, дедом Лоренцо Великолепного, который приехал в Констанц
«с риском для жизни, дабы помочь защитить его; и был вынужден
переодеться и бежать, когда собор низложил папу Иоанна и заключил
его в тюрьму». В следующем (1416) году собор продолжил
выполнение возложенной на него задачи по воссоединению
христианских народов, предав сожжению соратника Гуса – Иеронима
Пражского. И этот произвол, вкупе с предательством и мученичеством
Гуса, спровоцировал восстание в Богемии, которое важно для нас тем,
что стало первой из жестоких религиозных войн, побудивших
христиан к шпионажу, убийствам и всем формам предательства,
нетерпимости и очернения друг друга во всех частях мира на
протяжении трех столетий.
В этот период не следует искать свидетельств деятельности
секретной службы и шпионских интриг. Шпионы и убийцы,
двурушники и коварные обманщики маршируют в колонне по четыре
по длинным подиумам династических, религиозных или политических
махинаций. Гораздо более трудной задачей является поиск
великодушия и бескорыстных мотивов, любого вида патриотизма или
следов простой честности. И в этом зачастую помогает секретная
служба. Мысли и труды Макиавелли охватывают как раз данный
период и дают нам имя, которое ложно стоит за личной хитростью и
безжалостным эгоизмом. Но достойный флорентиец систематизировал
все эти коварные символы веры, после чего с ним расправились самым
жестоким образом. Опрометчивый заговор двух «легкомысленных
молодых людей», Босколи и Каппони, привел к безвременной
политической кончине Макиавелли. Его даже подвергли пыткам и
слегка покалечили на дыбе, после чего он удалился в муки
литературного сочинительства и создал шедевр – не об отмене пыток,
а о более искусном их применении к тем, кому это необходимо.
Его родная Флоренция пережила опустошительную эпидемию чумы
1629 года, «свирепствовавшую с жестокой силой в течение многих
месяцев», и стала свидетелем нововведения – своего рода санитарной
секретной службы. Поскольку во время чрезвычайного положения
была учреждена «коллегия здравоохранения» и ее члены требовали
соблюдения санитарных норм даже от обитателей мужских и женских
монастырей, церковь решила осудить санитарные правила как
нечестивые. В конечном счете членам коллегии пришлось принять
епитимью; в то время как доминиканские братья воспользовались
эпидемией, чтобы организовать своего рода поголовный шпионаж,
выпытывая обо всех домашних проблемах и добавляя общественное
негодование к страданиям пораженного чумою города. Даже
некоторым мудрым и набожным флорентийцам было трудно отличить
одну чуму от другой.
Глава 9
Церковь и государство
Средневековые церковники, которые должны были держать свой ум
настроенным на претенциозные мелочи доктрины и ритуала, нашли
естественный выход для своей чрезмерной проницательности в
стратегии и управлении секретной службой. На протяжении всех этих
столетий мы обнаруживаем священников, искусно управляющих
шпионами и светскими интриганами, до тех пор, пока разоблаченные
священники и другие рецидивисты от религии не проявятся в качестве
опытных практиков среди бригад дипломатических агентов,
полицейских шпионов и политических заговорщиков эпохи
французской революции. Тем не менее почти любой человек,
обладающий крепкой психикой, дабы освободить свою совесть от
смирительной рубашки религиозных обетов, или достаточной
независимостью духа, чтобы избежать конформизма, может подыскать
себе какую-либо ветвь секретной службы в такие неспокойные
времена.
Мир Средневековья был диким и сверх всякой меры безжалостным,
а также погрязшим в притворстве и недобросовестности. Короли и
знатные вельможи были вспыльчивы, невыразимо жестоки и
деспотичны; ряд низших духовных лиц были глупы, вероломны и
развращенны или же слабы и аскетичны, тогда как епископы и князья
церкви были хитрыми и алчными. Солдаты, торговые сословия и
крестьянство были одинаково глупы и жестоки. Пытки и публичные
казни могли быть подсунуты им в качестве хлеба и зрелищ.
Средневековой церкви оставалось только поставить жестокость,
сожжение и ужасные публичные казни на прочную, популярную
основу экзальтированного религиозного действа. Обнаружение
благочестивых оправданий садизму явилось одним из наиболее
характерных достижений Средневековья по сравнению с
примитивными языческими временами.
Тем не менее именно церковники, а не солдаты поддерживали ту
систему расследования, которую мы называем сбором разведданных.
И для средневекового ума использование шпионов и осведомителей
должно было казаться сомнительно гуманной заменой надежности
дыбы, раскаленных клещей или мучительной пытки водой. Там, где
раньше на дыбе подвешивали какого-нибудь беззащитного мелкую
сошку, шпионам приходилось платить – дорогостоящая причуда в
расследовании тайн соседей, соперников и врагов. Римская церковь,
разделившаяся в то время по столь многим вопросам, имела два
мнения относительно сравнительных достоинств шпионажа и пыток.
Но этот прокатный стан веры, испанская инквизиция, будучи
приспособленной к уничтожению всякого рода сомнений, разрешила
этот вопрос для себя полностью, полагаясь и на то и на другое.
Было бы нетрудно представить себе Римско-католическую церковь
как прародительницу и бенефициарию системы разведки, шпионажа и
пропаганды, несравненно превосходящую любую другую,
обнаруженную в этих анналах. Но именно здесь мы сталкиваемся с
той проверкой «конфликта» и «силы оппозиции», которая, по
установленным нами стандартам, отличает выдающуюся организацию
секретной службы от беспорядочного шпионажа и слежки. Не принято
говорить о «смелости» охотника, который ловит в капканы мелкую
дичь, или о «умелости» рыболова, который глушит рыбу в озере
зарядом динамита. По этой причине не стоит особо хвалить за
хитрость, тонкость или инквизиторскую проницательность людей,
которые приобрели власть и могущество по той причине, что сумели
получить подписанные «добровольные» признания беспомощных
жертв, замученных на дыбе. Здесь можно усмотреть некоторое
новшество в методе, но не величие там, где каждый закон, табу,
обычай и условие были организованы таким образом, чтобы получить
односторонний результат, и где карты часто оказывались краплеными и
подтасованными против несговорчивых противников, которых
требовалось связать, заткнуть им рот и завязать глаза, прежде чем
сесть за игру.
Секретная служба церкви – за некоторыми исключениями, которые
еще предстоит упомянуть, – была именно такой, вездесущей, хотя и
спорадической, всегда паразитирующей на какой-нибудь тирании. Ей
удавалось достигать самых разных личных целей; но сдерживало ли
это или поощряло протестантизм, затормозило ли наступление
реформации Лютера и Кальвина на год или хотя бы на день? Даже
когда церковь раскалывалась, а осколки исчезали в туманной дымке
противоречий, она продолжала прикрываться своим защитным
экраном из стрелков и секретных агентов. Однако трещины
становились все глубже, края разлома все более невосстановимыми, и,
несмотря на весь шпионаж, костры и пытки инквизиции, последнюю
защиту догмы пошатнула пытливость беспокойных умов.
Торквемада и пыточные камеры
До избрания папы Иннокентия III в обязанности курии лишь изредка
входило проведение расследований по делам о ереси. Но Иннокентий
III, который «поднял папскую власть до наивысшего уровня», углядел
в новом ордене доминиканцев грозный инструмент для искоренения
еретиков и неверующих и таким образом установил инквизицию как
постоянную систему расследования и подавления во всем римско-
католическом мире. Предполагалось зажечь очищающие груды
хвороста во всех частях христианского мира, но мы должны
обратиться именно к Святой палате, или инквизиции в Испании, чтобы
получить самый ужасный в истории портрет людей выдающихся
талантов и непоколебимой веры, творящих зло при пылком
стремлении творить добро.
Фактически испанская инквизиция была создана в Англии лишь на
некоторое время в период правления Марии Кровавой, чей супруг,
Филипп II Испанский, должен был убедить королеву в ее
эффективности. И это было действительно так, потому что «казни
начались в январе 1555 года» и продолжались до тех пор, пока
последний католический монарх Англии не был дискредитирован
навсегда. Большинство жертв английской инквизиции являлись
невежественными, безвредными людьми, которые, как сказал Бёрли,
«никогда не слышали ни о какой другой религии, кроме той, от
которой их призывали отречься». Притягательной целью для самых
настойчивых и коварных инквизиторов была наследница престола,
сводная сестра Марии, Елизавета. Но эта донимаемая и подозреваемая
принцесса «ежедневно ходила к мессе» и не была «поймана» ни одним
из своих дознавателей. Возможно, ее страхом от встреч с католической
инквизицией объясняется жестокость контрразведки, которая, вскоре
после вступления Елизаветы на престол, принялась преследовать
сторонников Рима по всей Англии.
Святую палату в Испании упразднили только в 1809 году, и, хотя ее
методы были средневековыми, годы ее худших злоупотреблений
бесконтрольной властью выглядели во всех смыслах современными.
Брат Томас де Торквемада, доминиканский монах, ставший великим
инквизитором, стал главным архитектором отвратительного
испанского здания инквизиции. И этот творец Святой палаты, – чья
власть пришла к нему по королевскому указу от 27 сентября 1480
года, – наложил не только свой демонический отпечаток на жизнь и
религиозную мысль Испании будущих поколений, но и завещал
современному правительству образец, который ни одному
руководителю политического порядка в стране никогда не возникало
необходимости превзойти. Торквемада происходил из знатной семьи и
был племянником образованного кардинала Сан-Систо. Суровость
характера монаха Томаса была такова, что он никогда не ел мяса и не
допускал использование нижнего белья ни в одежде, ни в постели. Он
соблюдал обет бедности, установленный его орденом, – не считаясь с
семейными обязанностями и будучи не в состоянии обеспечить свою
единственную сестру более чем жалкими грошами, которых хватало
лишь на то, чтобы не умереть от голода.
Испанские инквизиторы, которых Торквемада, назначенный
помощником кардинала Испании Мендосы, избрал для служения
Святой палате, были не все «торквемадами», но большинство из них
являлись людьми исключительного коварства и обезоруживающей
простоты. Они не просили для себя ничего, кроме признания их
священными божьими дознавателями, обладающими абсолютной
властью над жизнью и сознанием всех людей, живущих в пределах
Испании, – живых или мертвых, ибо умершие регулярно обвинялись,
подвергались суду, осуждались и соответствующим образом
обесчещивались посредством канонических ритуалов инквизиции.
Неумолимое стремление к цели и человеческие желания,
непоколебимые, как каменные контрфорсы собора, скрывались в этих
инквизиторах под обличьем искренности, развращенной до фанатизма
главным образом потому, что сама эпоха являлась фанатичной и
развращенной, и потому, что в пьянящей власти, которую церковники
обычно стремились узурпировать, они были такими же неумеренными,
как пьяницы. Преданность инквизиторов являлась таковой, что если
она и не могла сдвинуть горы, то никогда не позволяла им отступать от
пыток и сожжения целых сообществ предполагаемых еретиков.
Подобно завоевателю у Тацита, который «создал пустыню и назвал ее
миром», они создали жестокое царство террора и назвали его
возрождением веры. Испания сегодня страдает от долго
сдерживаемого контртеррора – спровоцированного Торквемадой, его
ставленниками и подражателями, – проявляющегося в каждом
массовом нападении на власти и средства информации, на богатства и
собственность церкви.
Летописи инквизиции запутаны из-за вульгарных оправданий ее
слуг или почитателей и дикой враждебности тех, кто считал ее
целиком и полностью подлой и злобной. Ничто из того, что
совершается людьми личной порядочности, не может быть абсолютно
мерзким. На самом деле, инквизиция была, как и ее агенты, обманчиво
искренней и добродетельной. Но есть что-то раздражающее и
парадоксальное в проявлении «секретной службой» этой искренности
и добродетельности. Лежащая в основе теория процедуры, делавшая
Святую палату скорее адской, чем святой, была столь же
прямолинейной и жестокой, как военное положение. Если мы заставим
нацию стать доносчиком, решили пытливые монахи, и если мы окажем
доверие каждому тривиальному доносу, и если, подвергнув
обвиняемых изнурительным и регулярно повторяющимся пыткам, мы
примем их «добровольные» признания, то от нас не ускользнут многие
из тех, кто повинен в ереси.
Такова была на самом деле святая истина. Но конечным результатом
стали тысячи замученных подозреваемых, признавшихся в
преступлениях против ортодоксальности, которым не хватало ума,
чтобы ее понять, за что им надлежало получить суровый урок. И вряд
ли менее ужасным результатом было то, что многие тысячи порочных
или запуганных мужчин, женщин и даже детей превратились в
шпионов и информаторов, доносивших на своих собственных
родственников и знакомых – или даже из зависти или злобы на соседа
или высшего по положению – ради самозащиты перед Святой палатой,
передавая тайную информацию, свидетельствующую против церкви.
Такая система разведки и шпионажа не делает чести ни Святой палате,
ни церкви, предоставившей ей как власть, так и руководителей. Эта
система была столь же проста в управлении, как и древние санитарные
меры предосторожности, которые стремились задержать эпидемию у
ворот дворцов, сжигая зараженные лачуги бедняков.
В своей пыточной практике и коварных допросах испанская
инквизиция прибегала к любым оправданиям, какие только могут
найти добросовестные фанатики для преступлений и ухищрений. Цель
– вера в Бога – всегда оправдывала средства, доводящие до
совершенства все известные формы языческого садизма и пыточного
мастерства. Пытка сама по себе никогда не считалась формой
наказания. Не считалось судебной ошибкой, если какой-нибудь
упрямец умирал от чрезмерного растяжения, вывиха или удушья
прежде, чем ему был вынесен законный смертный приговор. Пытки
бесстыдным образом применялись к жертвам, которым больше не в
чем было признаться и которые поспешно отключали свой разум и
добровольно признавались в самых тяжких грехах. Тем не менее их
подвергали пыткам, поскольку они не смогли обвинить в
преступлении других. Страдание, как выяснилось, стимулировало
память – или воображение. Еще одной клерикальной уловкой старой
школы было обещание какой-нибудь пронзительно кричащей жертве
Божьей милости в обмен на признание вины. Стоило несчастному
заговорить, и обещанная «милость» осуществлялась в виде его
быстрой казни, без дальнейших пыток.
История Торквемады, по словам Прескотта, «может считаться
доказательством того, что из всех человеческих моральных
недостатков нет ничего более вредного для общества, чем фанатизм».
Доминиканцы, по образу Торквемады, возможно, были из тех бродячих
фанатиков, которые в 1342 году всерьез проповедовали, будто черная
смерть обрушилась на землю по той причине, что она дала приют
евреям. Но как только этих беспощадных черных братьев привлекли к
священной работе инквизиции, они сделались еще большими
католиками и принялись притеснять всех подряд. Возбуждались дела,
угрожавшие жизни и имуществу наиболее важных среди испанцев
людей. Одним из них оказался вице-канцлер Арагона Алонсо де
Кабальериа, высокопоставленный член совета, созванного
Торквемадой, дабы обсудить детали введения Святой палаты в
Арагоне. Еще одним вельможей, с кем жестоко расправились, стал дон
Хайме Наваррский, которого называли инфантом Наваррским или
инфантом Тудельским. Он был сыном королевы Наварры и
племянником короля Испании.
Полицейский шпионаж Святой палаты
Некий беглец от инквизиции прибыл в Туделу в Наварре и нашел
там убежище «на несколько дней», пока ему не удалось бежать во
Францию. Шпионы инквизиторов донесли об этом акте
гостеприимства и милосердия, после чего Святая палата осмелилась
арестовать инфанта Хайме в самой столице независимого королевства
его матери. Доставив в Сарагосу, инфанта бросили в тюрьму, затем
подвергли епитимье, когда два священника бичевали его во время
процессии вокруг церкви в присутствии его незаконнорожденного
кузена Альфонсо Арагонского, ставшего архиепископом в возрасте
семнадцати лет. Чтобы еще больше унизить инфанта Наваррского, его
заставили, словно кающегося грешника, стоять со свечой в руке на
виду у всего народа во время торжественной мессы. Только так он мог
избавиться от порицания священнослужителей.
Однако Алонсо де Кабальериа выделяется не как наследный принц,
а как один из немногих людей своего времени, которые бросили вызов
инквизиции, но все же выжили и добились процветания. Алонсо
пользовался большим уважением короля и был человеком выдающихся
достоинств и мужества. Когда Святая палата, действуя, как обычно, на
основании доносов анонимных осведомителей, арестовала его по
обвинению в укрывательстве беглецов, а также по подозрению в том,
что он сам был иудаистом, Кабальериа решительно отказался признать
юрисдикцию церковного суда или власть Торквемады. Перешагнув
через их изумленные тонзуры, он обратился напрямую к папе и даже
подал святому отцу безбоязненную жалобу на инквизиторов.
И небеса не рухнули на землю, хотя многие добрые люди тревожно
поглядывали на них. Отважный и дерзкий вице-канцлер был сыном
богатого еврейского аристократа, который, приняв крещение, сменил
свое имя с Бонафоса на Кабальериа. Личность обвиняемого и сила его
убеждений побудили папу Иннокентия VIII в памятный день, 28
августа 1488 года, издать указ, запрещающий инквизиции продолжать
преследование Кабальериа. Солнце по-прежнему всходило на востоке
и садилось на западе, но перед раздраженными глазами брата Томаса
Торквемады плясали черные пятна. Он решился отвергнуть решение
папы, заявляя, что голословные утверждения показали
несостоятельность обращения Кабальериа к Риму. Папа, однако, был
настроен показать, кто тут главный, и 20 октября протокол дела против
вице-канцлера передали в Ватикан, где преследование Кабальериа
было предано архивариусами тихому забвению. Алонсо де Кабальериа
продолжал жить, чтобы добиться многих почестей и подняться в ранге
вплоть до главного судьи Арагона.
Мы можем сделать вывод, насколько редко намеченная жертва
избегала ядовитых укусов инквизиторского гения благодаря тому
вниманию, которое Льоренте, великий католический историк и критик
испанской инквизиции, уделяет делу Кабальериа в своей Memoria
Historica и в Historia Critica. Инквизицию создали для искоренения
ереси, и она не намеревалась терпеть неудачи в Испании из-за
недостатка энергии, скрупулезности или бдительности. Новые
христиане представляли собой самую серьезную проблему, и за ними
приходилось постоянно следить – тысячи процветающих и послушных
подданных испанского государя, евреев и мавров, которые, повинуясь
королевскому указу, приняли христианство и были крещены, но
которым завидовали, которых подозревали и вообще считали
неискренне обратившимися. Нельзя, чтобы кто-то пел арабскую песню
или чтобы у кого-то заметили крашенные хной ногти. Для спасения
души Испании каждый, кто подозревался в «слишком частом купании
или даже слишком строгом соблюдении субботы», должен был
страдать на дыбе или в пыточном кресле.
Для того чтобы следить за бесчисленными преступлениями этого с
национальной точки зрения подозреваемого и потенциально
объявленного вне закона меньшинства, инквизиция сочла за честь
создание «самой замечательной полицейской системы, которую когда-
либо видел мир». Это величайшее достижение вряд ли можно
оспорить, ибо наиболее страшные организации политической полиции
и внутреннего шпионажа современных диктатур кажутся лишь
облегченными копиями перепачканной кровью ЧК испанской церкви.
Нам известно, что «на службе Святой палаты в качестве низовых
членов ордена Святого Доминика находилась огромная гражданская
армия». Эти мирские братья пользовались многими желанными
преимуществами, такими как иммунитет от налогов и возможность
«ссылаться на право неподсудности», что означало невозможность
какого-либо гражданского суда возбудить против них дело, тогда как
каждый церковный суд был неофициально расположен в их пользу.
Поэтому неудивительно, что так много испанцев стремились стать
мирскими братьями – охранниками или шпионами, – что их число
пришлось очень строго ограничить.
Первоначально покаянный орден, он вскоре стал известен как
Милиция Кристи, а его члены – как фамильяры (члены инквизиции,
производящие аресты подозреваемых) Святой палаты. Они одевались в
черное и носили белый крест святого Доминика на своих плащах и
камзолах и должны были присоединиться к братству святого Петра-
мученика. Не многие инквизиторы осмеливались появляться на
публике без вооруженного эскорта из облаченных в черное
фамильяров. Привилегированные батальоны Милиции Кристи
состояли из «людей всех профессий, общественного положения и
родов деятельности», которым нравилась идея не платить налоги и
иметь иммунитет от гражданских исков или судебного преследования.
Они предоставляли рекрутов для секретной службы инквизиции; они
являлись «глазами и ушами Святой палаты, присутствующими во всех
слоях общества».
Инквизиция не только полагалась на шпионаж, но также
старательно обучала свой корпус шпионов, издавая для их руководства
наставление по технике предательства, столь же откровенное и
бесстыдное, как руководства, выдаваемые ее инквизиторам –
лицемерные, дьявольские и вкрадчиво варварские. Существует
«сокращенная версия» с аннотацией Франческо Пегны, впервые
опубликованная в Риме в 1585 году, которая доносит до нас – среди
множества других стратагем – такое классическое наставление по
церковному шпионажу:
«Следует помнить, что шпион, имитируя дружбу и стремясь
вытянуть из обвиняемого признание в его преступлении, конечно же
может очень убедительно притвориться членом секты обвиняемого, но
он не должен этого говорить, ибо, говоря так, он, по меньшей мере,
совершает незначительный грех, а мы знаем, что такого не должно
быть ни при каких обстоятельствах».
Оправдание для шпионов-предателей и пыток было найдено
Эймериком, автором знаменитого руководства, в следующих словах:
«Ибо, хотя в гражданских судах признание в совершении
преступления не является достаточным без доказательства
виновности, здесь, в этой штаб-квартире ханжеского двуличия [в
Святой палате], признания достаточно», поскольку ересь «является
духовным грехом, и единственным возможным доказательством вины
может быть только признание».
Если инквизиция разрешала адвокату выступать в защиту
обвиняемого, то Торквемада в статье XVI своих пресловутых
инструкций возлагал на адвоката обязанность отказаться от своей
защиты в тот самый момент, когда он понимал, что его клиент
виновен. По каноническому праву ни один адвокат не имел права
защищать еретика ни в одном суде, ни в гражданском, ни в церковном,
даже в делах, не имеющих ничего общего с ересью. Свидетели – как
правило, шпионы, которые «выступали в суде» против одного
обвиняемого, на самом деле вообще не должны были выступать и
никогда не подвергались суровому допросу со стороны защиты.
Свидетельствовать в пользу обвиняемых инквизицией было редким и
безрассудным делом. На большинстве процессов свидетелей защиты
просто не было. Свидетельство в пользу любого обвиняемого в ереси
могло привести к тому, что свидетель сам становился подозреваемым
еретиком; и тогда чумная тень Святой палаты падала на его дом, на его
семью, на его средства к существованию, на все и вся, что хоть как-то
касалось его жизни, а вокруг вились шпионы, в то время как он
существовал в жутком страхе до тех пор, пока не приходила Милиция
Кристи и не уводила его в темницу на изощренные церемонии допроса
и пыток.
Грех ростовщичества, как и ересь, также являлся предметом
интереса инквизиции. Но в большинстве «преступлений» против
церкви можно было выявить «аспект ереси» после часа, или около
того, разумного расследования любым искусным инквизитором.
Торквемада, получивший огромную власть в качестве великого
инквизитора и председателя Верховного совета инквизиции, постоянно
стремился расширить юрисдикцию Святой палаты. Двоеженство, по
его уставу, являлось, главным образом, «преступлением против
законов Божиих и осквернением Таинства брака». Прелюбодеяние он
не смог истолковать как осквернение того же самого таинства, но
ухитрился объявить, что содомию в первую очередь следует
наказывать как грех, а не преступление, и что лица, осужденные за это
инквизицией, должны быть сожжены на костре.
Целомудрие Торквемады было столь же непреклонным, как и его
доктрины, и он, по-видимому, приходил в ярость из-за большого
количества духовенства, о непристойном поведении которого
докладывали его шпионы. Самая опасная форма такого
безнравственного поведения называлась «домогательством» –
solicitatio ad turpia, – или злоупотреблением исповедью кающихся в
грехе женщин. Это было преступление, которое серьезно подрывало
авторитет церкви, поскольку заряжало отборными снарядами дула
пушек всех врагов и очернителей Рима. Торквемаде удалось
истолковать «домогательство» как форму ереси, так как многие
красноречивые священники уверяли своих более снисходительных
членов ордена, что согласие дамы не есть грех. Подобные лживые
заверения являлись осквернением таинства, и твердая рука Святой
палаты падала на предприимчивого духовника, маскировавшего таким
образом свою похоть под волю Божью. Но поскольку такие варвары,
как Торквемада и его инквизиторы, судя по всему, сами являлись
сборищем грешников всех сортов, то не имеется каких-либо
свидетельств того, что они слишком жестко обходились с чересчур
сластолюбивыми церковниками. Дыба и огонь, согласно мнению,
господствующему в Святой палате, следовало приберечь для неверных
заговорщиков и еретиков, предпочтительно евреев.
Глава 10
Искусство и ремесло иезуитов
Совесть монархов часто оставалась нечувствительной даже для их
собственных католических исповедников, или же они были скользкими
как угри, и только иезуиты могли держать их в узде. Когда известный
Дон Карлос, сын Филиппа II Испанского, признался настоятелю, что
питает смертельную ненависть к своему отцу, – что должно было
остаться в тайне, – настоятель нарушил главный закон духовника и тут
же сообщил о «грехе» Филиппу, который незамедлительно
организовал убийство собственного наследника. Отцы иезуиты
прославлялись или пользовались дурной славой – в зависимости от
точки зрения, – как капелланы и исповедники особ королевских кровей
и даже были известны как «священники из Испании»; но ни один из
них не выдал бы тайны исповеди светскому владыке и не стал бы
действовать как личный шпион презренного короля.
Воинствующие отцы Общества Иисуса – ордена иезуитов –
являлись элитным корпусом секретной службы, непревзойденным и
незаменимым отрядом «ударных войск», которым доверяли и которых
ненавидели, преданно поддерживали и жестоко поносили, которые
прибегали к убедительным обманам и подтасовкам и даже еще более
низменным деяниям, но никогда не опускались до служения двум
господам. В течение двух столетий они сражались одним и тем же
оружием, которым пользовались и которое было понятно людям того
времени, но они всегда сражались во имя славы и могущества церкви.
Не совсем уместно называть иезуитов «ударными войсками» в их
секретных миссиях, а также в их более известной деятельности в
качестве духовных миссионеров и наставников католической веры.
Однако лобовая атака не являлась свойственной им стратегией; и во
многих случаях она была бы невозможна к тому времени, когда их
мобилизовали для борьбы с опасной ересью или инакомыслием. Как
нам известно, Папский престол всегда имел в своем распоряжении
когорту кардиналов, легион легатов и подлинно ученых мужей. Однако
всякий раз, когда интересы Рима в Европе требовали применения
дипломатии, контрвлияния или интриг, которые сегодня кажутся
неотличимыми от давления и тайных козней светских властей, иезуиты
оказывались самыми умными и энергичными тружениками во имя
славы католицизма.
Предположим, что требовалось возмутить население короля
независимой веры или какое-то обычное постановление светской
власти казалось неудобным церковным политиканам. Для такого
чрезвычайного церковного положения и существовали агенты, отцы
иезуиты. Небольшая их группа, обладая моральной стойкостью и
неразборчивым в средствах рвением десятитысячной армии, должна
была организовать скрытую тайную атаку, ведя пропаганду, вербуя
сторонников, интригуя с потенциальными повстанцами и наставляя
потенциальных убийц. В затянувшейся «войне» между Римом и
властями протестантской Англии бывали времена, когда вся страна
казалась «наводненной иезуитами», хотя в целом никогда и ни на
каком этапе борьбы в королевстве не находилось более горстки этих
изобретательных и решительных агентов. Священник с не меньшим
количеством псевдонимов, как у бывшего заключенного или
сегодняшнего обычного преступника, может показаться современному
читателю чем-то невероятным; но усердие и конспиративные
способности агентов иезуитов в Англии были таковы, что некоторые
из них пользовались десятью и даже двадцатью именами – и все ради
того, чтобы отследить и нейтрализовать деятельность одного-
единственного фанатика.
Английская полиция схватила врага-католика, чье настоящее имя,
как оказалось, было Томас Холланд, который был также широко
известен как Сондерсон и как отец Холланд-Сондерсон. Он ухитрялся
выныривать из подземных ходов своего особого «прихода» в самых
разных обличьях: как пожилой путешественник с развевающейся
бородой, как чисто выбритый молодой человек атлетического
сложения, как слуга дворянина и как сам надменный дворянин, как
богатый купец, разгульный солдат или рассеянный ученый и педант.
Всеми этими агентами папской секретной службы был отец Холланд-
Сондерсон. Англичанин по рождению, он мог говорить по-английски с
фламандским, французским или испанским акцентом и, как оказалось,
свободно владел всеми этими тремя языками, с английским акцентом
или без него. В его главном убежище, предоставленном ему
католическими приверженцами, были обнаружены все орудия заговора
и шпионажа, включая фальшивые бороды, парики, известные в то
время материалы для макияжа и большое количество одежды,
пригодной почти для любой жизненной ситуации.
Сэр Фрэнсис Уолсингем и другие высокопоставленные лица
подстрекали агентов короны раскрыть «штаб-квартиру» тех, кого
ревностные протестанты называли «иезуитскими заговорщиками».
Некоторое время спустя полицейский осведомитель обратил внимание
на поместье Абингтонов, недалеко от Вустера. Известное как
Хиндлип-Холл, оно заслуживало названия замка Мерлина, настолько
колдовским оказалось его устройство. Когда представители власти
вошли в него и тщательно все обыскали – хотя его обитатели
оставались в его стенах, – они покинули поместье, официально
объявив его опустевшим. Но куда же подевались Абингтоны?
Скрылись в стенах, в обшивке, провалились сквозь пол, поднялись
вверх или вниз по винтовой лестнице, забились в обитые войлоком
внутренние помещения, в подвальные убежища или в темные и
просторные чердачные спальни!
Хитроумный тайник агентов иезуитов в елизаветинской Англии. Искусно обнесенная стеной
комната со скрытым каменным входом, к которой можно подняться с помощью лестницы и
люка. Хардвик-Холл, графство Дарем

Вскоре после первого тщетного визита бдительный англиканский


аристократ сообщил полиции, что Абингтоны вернулись. Проживая, в
сущности, в замке с «двойным дном», они соблаговолили вернуться в
Англию из своих потайных убежищ. Слугу подозреваемой семьи,
пойманного и подвергнутого строгому допросу, в конце концов
вынудили выдать все тайны. Вследствие чего выяснилось, что
большой зал замка скрывал множество просторных тайников и что все
комнаты соединялись потайными лестницами и люками в подвалы.
Здесь были даже камины, которые обеспечивали, наряду с
дымоходами, небольшие полости, в которые мог заползти
благочестивый беглец.
Стеновая панель, скрывающая вход на винтовую лестницу. Хардвик-Холл

Вероятно, Хиндлип-Холл был единственным в своем роде во всей


Англии; но было много других резиденций римских католиков,
предусмотрительно оборудованных вращающимися картинами,
раздвижными панелями, люками, фальшивыми потолками и другими
защитными приспособлениями, устроенными столь хитроумно, что
агенты правительства, несмотря на то что всех их обучали подобным
уловкам, продолжали терпеть фиаско. По некоторым сведениям, все
это было изобретено и тайным образом обустроено неким гениальным
иезуитом, Николасом Оуэном, который путешествовал по Англии в
различных обличьях под именами Дрейпер, Уолтон, Эндрюс и
«Маленький Джон».
Парсонс и Кэмпион
Стоить отметить, что изобретения Николаса Оуэна отнюдь не
являлись хрупкими театральными декорациями. Когда здоровенный
елизаветинский сыщик производил обыск, он искал обращенного,
анархиста и разрушителя. Отец Эйлворт, еще один из разыскиваемых
иезуитов, ловко спрятался в убежище, в то время как охотничий
инстинкт его врагов привел их в раж. Позже он описывал то, что видел
и слышал: «Они начали крушить стены молотами и кирками,
исследовали каждый угол и заглянули под каждый камень. Разнесли не
только стены – не пощадили полы и даже надворные постройки и
конюшни; они вонзали мечи в мешки с зерном и прочие кучи зерна и
втыкали посохи в немощеные участки сада и двора».
Не менее безжалостно преследовались опасные агенты римской
церкви. Стало известно, что два прославленных иезуита, Роберт
Парсонс и Эдмунд Кэмпион, направляются в Англию; тотчас же
контрразведчики, нанятые англичанами для наблюдения за
французскими морскими портами, были извещены об этом тревожном
вторжении. Вскоре был найден капитан корабля, который признался,
что хорошо осведомлен о двух путешественниках, чьи охотно
предоставленные им описания предполагали Парсонса и Кэмпиона.
Этот любезный моряк выдал им такую информацию, что слушатели
изумились сенсационности его разоблачений. Прежде чем уйти, он
упомянул, что его друг, «купец по имени Патрик», прибудет сюда, и,
поскольку он ведет дела с этим человеком, попросил об одолжении не
препятствовать его путешествию.
Купец «Патрик» благополучно переправился в Англию, и ни о нем,
ни об отзывчивом капитане больше ничего не было слышно. Однако
вскоре в Лондон хлынули депеши: прибыли отцы иезуиты, Парсонс и
Кэмпион, которые спокойно передвигались по стране, проповедовали
и выслушивали исповеди. Парсонс, как оказалось, был капитаном
корабля, а Эдмунд Кэмпион – купцом. Парсонс так ловко одурачил
портовых наблюдателей и сыщиков по обе стороны Ла-Манша, что они
позволили ему и его товарищу проскользнуть через кордон. И какими
же такими волшебными приемами он владел? Он признался, что стал
информатором и прикинулся, что раскрыл «предательские намерения»
двух эмиссаров иезуитов, которые, по его признанию, были его
пассажирами.
Английские шпионы проследили за этой парой до чердака дома
одного католика, сообщив англиканским властям, что те выбрались из
этой импровизированной «дыры священника» только между 2 и 4
часами ночи. Дом, принадлежащий человеку по имени Гилберт,
окружили, захватили и подвергли обыску; но Парсонс и Кэмпион
сбежали. Несколько дней спустя искусно состряпанная клевета на
королеву Елизавету и англиканскую церковь была распространена
среди студентов Оксфорда. Впоследствии выяснилось, что иезуиты
установили секретный печатный станок в Стонорс-парке близ Хенли.
Подпольные издания с тех пор являлись стандартным средством
деятельности секретной службы. Мы обнаружим, что их
распространяли янсенисты, фанатичные конвульсионеры, чье
«прикрытие под пуделя» помогало тайно проникнуть в «газеты».
L'Ami du Peuple – «Друг народа» – Марата выйдет фактически из
сточных труб Парижа, а русские революционные листовки передадут
факел недовольства La Libre Belgique – «Свободной Бельгии», –
другим менее знаменитым подпольным печатным изданиям,
выпущенным тайными печатными типографиями времен Первой
мировой войны.
Лидеры иезуитов, Кэмпион и Парсонс, ни дня не пребывали в
бездействии, вследствие чего регулярно оставляли подсказки,
которыми охотники, идущие по их следу, непременно пользовались.
Они могли менять место своего убежища каждую ночь, но
последовательное обнаружение этих жилищ в течение 48 часов после
их бегства служило предупреждением тому, насколько сузились для
них границы свободы передвижения. «Нам осталось не долго избегать
рук еретиков, – писал Кэмпион из своего укрытия коллеге в Риме, – так
много глаз сосредоточено на нас, так много врагов окружает нас. Я
постоянно меняю обличье, постоянно меняю и одежду, и имя».
В конце концов Парсонс и Кэмпион разделились, дабы поодиночке
продолжить свои героические труды на виноградниках веры и лишить
англичан возможности схватить их обоих сразу. Кэмпион правильно
оценил свои возможности и попал в «руки еретиков», когда служил
мессу перед небольшой римско-католической общиной. Схватив его
наконец, английские блюстители закона дали себе волю и выставили
Кэмпиона на посмешище; его отправили в Лондон с руками,
скрученными за спиной, с ногами, связанными веревкой, пропущенной
под брюхом лошади, и с надписью на шляпе: «Эдмунд Кэмпион,
мятежный иезуит».
Толпы народа собрались поглазеть на Кэмпиона, как если бы он был
некой диковинкой из Тимбукту. Будучи заключенным в Тауэр и
подвергнутым строгому допросу, отец Кэмпион отказался назвать
имена своих сообщников или выдавать сведения, которые могли бы
кого-либо обвинить; после чего его приговорили к смертной казни за
государственную измену, повесили и четвертовали согласно
варварским обычаям того времени. Его отважного соратника, Роберта
Парсонса, так и не удалось арестовать, и он оставался рьяным
заговорщиком до конца своих дней, совершив еще несколько тайных
поездок в Англию и упорно продолжая вести борьбу с Уолсингемом и
его преемниками в английском протестантском правительстве.
Мы не станем продолжать следить за этой тщетной и жестокой
борьбой. Иезуиты позволяли себе надеяться, что со смертью
незаконнорожденной еретички Елизаветы английская сельская
провинция станет менее опасна. Разве Яков I не был сыном
«страдалицы» Марии, королевы Шотландии? Но вскоре Яков с
готовностью взялся наносить вред римским католикам – новый
шотландский король Британии даже написал и опубликовал трактат, в
котором вступил в дебаты по вопросам религии с ее главным
авторитетом, папой. Герцог де Сюлли, первый министр короля
Франции, Генриха IV, называл спорщика Стюарта «самым ученым
дураком Европы», что звучало гораздо мягче, чем то, как его называли
иезуиты.
Дискуссии, интриги и «оружие учтивости» служили иезуитам в
течение столетия, но позже они взяли на вооружение «орудие насилия»
и присоединились к протестантским забавам. Лютеране фактически
изобрели словарь злословия, дабы порочить своих папистских
противников. Иезуиты, подстрекаемые подобными оскорблениями,
отвечали тем же. Лютеране утверждали, будто известный кардинал
Беллармин, чьи сомнительные тексты вдохновляли теологов
противоположного лагеря, «всегда держал в своем стойле четырех коз,
которых он использовал для своего удовольствия» и которых ему
приводили «обряженными самыми дорогими украшениями,
драгоценными камнями, серебром и золотом». Услышав об этом,
иезуиты принялись за личную жизнь Лютера, оставив про запас кое-
какие гнусности и непристойности для короля Якова.
Глава 11
Полицейская слежка и королевские
пороки
Еще в XIV веке королю Франции пришло в голову создать
полицейскую систему. Карл V Мудрый, который вершил правосудие
где угодно, в открытом поле или под первым развесистым деревом,
финансировал нововведение полиции, «дабы повысить благополучие и
безопасность» своих подданных. Это роковое благодеяние повысило
все, кроме благополучия нескольких поколений французов. Полиция,
служившая личными агентами, шпионами и чиновниками по надзору
государя, вскоре сделалась орудием угнетения, символом
безграничного деспотизма. Выражая внешнее проявление высшей
воли монарха, система обеспечивала решетки и оковы, которые
сдерживали и пресекали всяческую свободу. Французы оказались
постепенно лишенными своих самых общепринятых прав и
привилегий. Институт полиции фактически запрещал им работать,
жить, переезжать с места на место, одеваться или питаться без
специального разрешения.
В то время как Франция и большинство других стран континента
были чрезмерно контролируемыми полицией, население Англии
упорно не желало отказываться от своих свобод. В целях самообороны
добропорядочные граждане действовали сообща; обязанности
констебля возлагались на всех, хотя многие избегали их, платя за
замену. Одной из первых попыток создать организованную полицию
стал так называемый устав «Надзора и охраны» Эдуарда I в 1285 году,
в котором официально признавался принцип, согласно которому
жителям каждого округа следовало объединяться ради своей
собственной защиты от беззакония. По королевскому указу 1434 года
была учреждена профессия «государственного доносчика». Что
доносчику в первую очередь предписывалось обнаружить и
разоблачить, так это написание, распространение или расклейку
мятежных листков. Вознаграждение доносчика в таких случаях –
двадцать фунтов и половина имущества осужденного мятежника –
являлось существенным заработком, который, вероятно, предполагал
большой оборот ложной информации.
Широко распространенное усердие королевских доносчиков наряду
с законным применением пыток являлись отличительными чертами
правления Эдуарда IV. Так что первому из Тюдоров, Генриху VII,
оставалось лишь защищать свой трон и препятствовать заговорам
соперничающих претендентов посредством постоянно
совершенствующейся системы секретной службы. Этот английский
правитель, будучи по сути дела самозванцем, Генрихом Ричмондским,
познал на себе и опасность, и достоинства шпионов. Ричард
Глостерский – его непримиримый враг из Плантагенетов, Ричард III, –
гонял его от убежища к убежищу, прибегая к подкупу приютивших его
хозяев и цепкой хватки шпионов. Генрих чувствовал себя в
безопасности в Бретани, однако агенты Ричарда нашли его там и
подготовили арест. Благодаря собственным бдительным
контрразведчикам Генрих был вовремя предупрежден и успел сбежать.
Кристофер Урсвик, лондонский летописец, был главным агентом
Тюдоров, и именно ему претендент на трон, которому вскоре
предстояло стать королем, был обязан своим спасением. Другой
тюдоровский шпион, Уилл Коллингборн, казненный Ричардом III,
продолжал издеваться над своим царственным врагом из могилы,
поскольку сочинил в тюрьме пародийный и часто цитируемый стишок,
«Кошка, крыса и пес». Сэра Роджера Клиффорда, приверженца
Тюдоров, везли на казнь на телеге, когда сопровождавший его
милосердный монах разрезал путы, чтобы освободить его. Несчастный
рыцарь попытался бежать, но его ноги слишком онемели от жестоких
уз, чтобы ему это удалось, поэтому его схватили и в должное время
повесили.
Государственная измена стала излюбленным преступлением того
времени, и в Англии, как и во всех других монархиях, почти любое
расхождение во мнениях, оскорблявшее короля, обрекало дерзкого
преступника на пытки Тайберна. Простое обезглавливание или
повешение не считалось достаточно болезненным; дабы предупредить
население о серьезности «преступления» изменника, осужденных
подвергали невыразимым мучениям. Генрих Тюдор выиграл битву при
Босворте, когда сэр Уильям Стэнли перешел на его сторону с тремя
тысячами солдат. И после этого, подобно многим другим правителям,
захватившим корону силой оружия, Генрих VI оставался настороже
против любого преуспевающего «претендента», который мог тайно
наточить на него кинжал. Несмотря на всю свою скупость, Генрих
содержал множество активных шпионов, разведчиков – тех
примитивных корреспондентов, которых легко было склонить
шпионить на короля, – и иностранных осведомителей.
Генрих VIII, взойдя на трон, предавался более сильным порокам,
оставив шпионаж своим министрам. Именно агент кардинала Уолси,
де Гиглис, отравил кардинала Кристофера Бейнбриджа. Отравитель,
хоть и итальянец, являлся титулованным епископом Вустерским, что
сохраняло дело строго под церковной протекцией. В Вечном городе
существовал невероятный спрос на яды и смертоносные напитки;
известно также, что в ту ночь, когда папа Адриан VI умер от
отравления, римское население украсило дом его главного врача
гирляндами, сопровождаемыми надписью – так что даже у самого
тупого не осталось сомнений – «Избавителю своей страны!». «Этот
папа, – говорит Г.Ф. Янг, – человек скромного происхождения,
достигший высокого положения исключительно благодаря своему
глубокому богословскому знанию», был ненавистен всем партиям
только потому, что считал церковь нуждающейся в реформе и прилагал
все усилия, чтобы ее реформировать. Нечто подобное, вроде
клерикально-карнавального духа, отправившего на тот свет этого
честного старика, в течение шестнадцати дней подвергало Савонаролу
ежедневным пыткам и бесконечным вздергиваниям на дыбу. Когда же
ничего не удалось извлечь из его страданий или доказать вину, его
враги обратились к последнему средству – подлогу.
Это была длительная, ожесточенная борьба, независимо от того,
приносила ли дыба, ворот или подлог, обман и доносы желаемые
результаты. Похоже, в Англии предпочтение отдавали шпионам. В
России царь Иван Грозный мог использовать свою примитивную
секретную службу, опричнину, чтобы умножить страдания своих
подданных, и неизменно предписывал пытки. Когда Иван тайно
выступил в поход, дабы наказать город, который, по его мнению,
становился все более непокорным, он перебил всех русских,
встретившихся ему на пути, – около шестидесяти тысяч, как говорили
некоторые, – чтобы сохранить свой поход в тайне. По сравнению с
подобной эффективностью секретная служба Уолси потерпела неудачу
в своей единственной цели: посадить кардинала на Папский престол.
Более широко распространенная и безжалостная шпионская система
Томаса Кромвеля имела чисто династическую цель, и сам Томас
стремился стать представителем династии, но все его информаторы не
смогли спасти его от гнева Тюдоров и плахи. После Генриха VIII
пришел черед юного Эдуарда, а затем католички Марии. Каждому
неспокойному царствованию свое брожение и свои интриги! Но теперь
на английский трон взошла другая королева; и мы подошли к эпохе
великих достижений елизаветинской секретной службы – как во всех
видах искусства, так и в национальном престиже.
Глава 12
Уолсингем против Армады
Этот идеальный начальник английской секретной службы, сэр
Фрэнсис Уолсингем, стройный и смуглый, походил на итальянского
фехтовальщика; его ум обладал свойствами блестящей рапиры
итальянской утонченности, а изящная итальянская рука незаметно
помешивала бульон пап, королей и католических заговорщиков,
казалось, даже не прикасаясь к нему. Успехи секретной службы
Уолсингема были велики, поскольку его противники оказались
многочисленны, неумолимы и полны кровожадного рвения. Он
сражался с иезуитами, которые тайно приезжали в Англию, и не только
проповедовать и шпионить, но и уничтожать противников. Он
защищал королеву Елизавету от бесчисленных убийц, и если – что
неудивительно – он время от времени изобретал эти опасности, то
следует помнить, что упрямую и скупую королеву не обходимо было
хорошенько напугать, чтобы покрыть треть или половину фактической
стоимости первоклассных разведывательных и
контрразведывательных служб, бесценных охранников ее жизни и
королевства.
Королева высоко ценила его бдительность и называла своим
«мавром», однако позволяла разорять самого себя, руководя столь
необходимой тайной службой в постоянно пребывающем в опасности
протестантском королевстве за его же счет. Однако Уолсингем был
настолько предан своему коварному ремеслу и Елизавете, что, по-
видимому, не замечал тех неудобств, которые она ему причиняла.
Когда ему было отказано в средствах, он занял нужную для Англии
сумму, поручившись своими собственными средствами как частное
лицо, а не как государственный секретарь. Помимо борьбы с самыми
искусными и скрытыми нападками Общества Иисуса и прочих агентов
Рима, он взял на себя тяжелую работу по предотвращению тайных
замыслов Испании. И мы еще увидим, как он помог привести в
замешательство его католическое величество Филиппа II, одну из
самых хмурых и наименее вдохновляющих личностей, которые когда-
либо наносили урон братству рода человеческого. Уолсингем первым
углядел непобедимую армаду Филиппа, и агенты Уолсингема
разузнали многое об этой флотилии ненависти еще до того, как хотя
бы один испанский галеон поднял паруса. Точно так же его крайне
неприятной обязанностью было следить за Марией Стюарт. Эта
враждебная королева и заключенная в тюрьму гостья питала
противоестественную склонность к козням и вредительству. Она
намеревалась сбежать, увидеть, как ее враги – и шотландцы, и
англичане – будут наказаны, и если лично не участвовала в тайных
кознях убийц, то оставалась единственной родственницей и
соперницей протестантской королевы, к которой обращались за
поддержкой тайные крестоносцы католической Англии. Уолсингем
называл ее «пригретой на груди змеей» и, обуреваемый дурными
предчувствиями, с пуританской прямотой предлагал отрубить ей
голову.
Выдающийся ученый, доктор Коньерс Рид, отдавший должное сэру
Фрэнсису Уолсингему в трех захватывающих томах, полагает, что
масштабы и организация его секретной службы сильно преувеличены.
Будучи столь эффективной в своей работе, она должна была казаться
«универсальной» как для тех, кого спасала, так и для тех, кого
побеждала. Но, словно в насмешку, ее деятельность тормозили
препоны в виде недостатка средств, ограничивающие большую часть
расходов, продиктованных безопасностью Англии или продвижением
национальных интересов. Помимо контрразведки, направленной
против Марии Стюарт и ее сторонников, лучшими агентами
Уолсингема были английские студенты, проживавшие в Италии. Он
обошелся с ними весьма щедро, назначив «пансион» в сто фунтов
стерлингов в год; и когда эти бдительные молодые люди помогли ему
собрать крайне важные сведения об испанской Армаде, они вернули
Елизавете в тысячу раз больше пансионов, чем та поскупилась выдать
им. Примечательно, что Уолсингем организовал в Англии первую
национальную секретную службу. Он не использовал своих шпионов и
теневых агентов, как Томас Кромвель, чтобы расширить свою личную
власть. Заговор за заговором – Бабингтона, Ридольфи, Трогмортона –
потерпели неудачу и были разоблачены во имя защиты жизни
королевы; но его величайший удар помог укрепить Англию против ее
чужеземных врагов, и конец чисто династической секретной службы
был близок. В Венеции Стивен Поль собирал сплетни в квартале
Риальто и сообщал, что там говорят об Испании. Но лучшим агентом,
назначенным для решения проблемы военно-морской подготовки
Филиппа, оказался один из двух Энтони Стенденов, которые
первоначально сопровождали Дарнли в Шотландию и лишь повредили
его и без того дурной репутации. Необузданные и безрассудные
молодые люди, английские католики – когда им это было выгодно, –
они, по слухам, сильно подорвали авторитет Дарнли среди
шотландцев. Но теперь одного из этих двух Стенденов назначили
выполнять блестящую миссию – шпионить против Испании.
Ему удалось подружиться с Джованни Фиглиацци, послом Тосканы
в Испании. Также он находился в хороших отношениях с
правительством Тосканы. Будучи осведомленным о своих
исключительных возможностях, он одолжил сотню крон – что дает
нам представление об ограничениях Уолсингема – и отправил в
Испанию некоего фламандца. Для прикрытия своей интриги Стенден
предпочел использовать имя Помпео Пеллигрини; и теперь англичанам
служило поразительное чужеземное и таинственное сочетание – от
Фиглиацци или фламандца до Пеллигрини и искусного
елизаветинского Мавра. Фламандец был, по-видимому, бесценным
агентом, чей брат служил у маркиза Санта-Крус, великого адмирала
испанского флота. Факты, утаивавшиеся от любезного Фиглиацци,
фламандский шпион получал из первых рук. Связь была опасной,
запутанной и медленной; и все же случилось так, что в марте 1587 года
сэру Фрэнсису удалось вручить своей государыне подлинную копию
донесений адмирала Санта-Крус своему монарху, в которых
содержались самые подробные сведения об Армаде, ее кораблях,
вооружении, войсках и припасах.
Это была безупречная разведка; вряд ли можно было действовать
лучше. По предложению Стендена, Уолсингем начал переписку с
Фиглиацци, когда сей посланник вернулся из Мадрида во Флоренцию.
Тосканец искал расположения королевы Елизаветы, и дружеская и
полезная переписка, по-видимому, продолжалась. Во многом
руководимое Уолсингемом, английское правительство предприняло
хитроумную попытку задержать отплытие Армады, о точном
состоянии наступательной готовности которой Лондон был так точно
информирован. Генуэзских банкиров вынудили отказать Филиппу II в
ссудах, так что в дополнение к знаниям, которые являются силой, сила,
определяемая золотыми дукатами, подверглась деликатным
манипуляциям английской секретной службы. В июне 1587 года
Стенден с убеждением объявил, что в этом году испанцы не
предпримут масштабного морского наступления на Англию, что
является самым точным историческим наблюдением, какое когда-либо
делал шпион. Очевидно, этот доклад Уолсингем передал барону Берли
с замечанием: «По прилагаемому из Флоренции письму ваша
светлость может заметить, что некоторые иностранные приготовления
задерживаются». В постскриптуме великий начальник секретной
службы добавил: «Я смиренно молю вашу светлость, дабы вы
оставили письмо Помпея при себе. Я возненавидел бы сам себя, если
бы из-за моей небрежности этому джентльмену был причинен какой-
либо вред».
Секретные послания, тайно доставленные Марии Стюарт в
бочонках с пивом – последнее изобретение ее последователей-
заговорщиков, – были перехвачены. Уолсингем мог за один присест
прочитать зашифрованную переписку сторонников Марии. Плененную
королеву пригласили поохотиться на оленя в соседнем парке поместья
сэра Уильяма Астона, и она с благодарностью приняла это
приглашение. Во время отсутствия Марии люди Уолсингема
арестовали ее секретарей и перерыли все ее бумаги, обнаружив то
послание, которое послужило причиной отправки соперницы
Елизаветы на плаху.
В молодости Фрэнсису Уолсингему было позволено пять лет
путешествовать по Европе для обучения. Он набирался знаний в
Италии, постигая у итальянцев технику контринтриги. Он служил
английским послом в Париже во время Варфоломеевской резни и
защитил многих английских протестантов от смертельной опасности.
Его гостем в тот кровавый день был молодой Филип Сидни, ставший
впоследствии его зятем. После нелегкой посольской службы в Париже
он вернулся в Англию, чтобы стать надежным государственным
секретарем. Обладая нужным характером и необходимым опытом, он
пользовался мощной поддержкой со стороны Лестера. Писали, что
Уолсингем стоял за Лестером, а за ним самим стоял воинствующий
пуританизм. Он являлся лидером пуританской партии, а также
фанатичным защитником королевы, притупляющим любое оружие ее
римско-католических врагов. Весьма показательно, что
государственным секретарем, чье виртуозное руководство английской
секретной службой могло считаться соперничающим или даже
превосходящим талант сэра Фрэнсиса Уолсингема, был пуританский
союзник Оливера Кромвеля, Джон Турлоу.
Елизаветинская секретная служба
Судя по секретным донесениям разведки и переписке иностранных
послов, въезжавших и выезжавших из Англии во второй половине XVI
века, не существовало более волнующей загадки, чем девственность
королевы. Елизавета кокетничала и проявляла дипломатическую
нерешительность с Иваном Грозным и другими гораздо менее
жестокими властителями, которые добивались ее руки. Но ни надежды
этих далеких ухажеров, ни репутация королевы не пострадали от
слежки вражеских глаз.
Фредерик Чемберлен в своем научном труде доказал, что
посланники или агенты, бывшие действительно нейтральными –
такие, как представители короля Швеции и венецианского Совета
десяти, – писали как люди убежденные в добродетели и скромности
английской государыни и уважающие ее величие и дипломатическое
мастерство. Даже шпионы Филиппа Испанского, приученные верить в
худшее, но географически достаточно далекие от пагубных фобий
Филиппа, чтобы скормить ему немного истины, не смогли изобрести
ничего более губительного для репутации Елизаветы, чем
повторяющиеся католические заговоры, призванные лишить ее жизни.
Броня ее защиты, как и независимый характер, не имели значимых
изъянов; великой королеве и капризной даме ревностно служили
глубоко преданные и бдительные мужчины.
До Уолсингема был Сесил, а после него другой Сесил,
компетентный и настойчивый. Разведывательная и
контрразведывательная служба не утратила энергичности времен
Уолсингема, хотя, возможно, ее проблемы все больше сужались,
поскольку «вмешательство» иезуитов стало менее агрессивным,
Филипп Испанский умирал, а Мария Стюарт уже была мертва. Один
агент елизаветинской секретной службы до сих пор привлекает
внимание ученых и вызывает восхищение различных людей, но не
своими политическими достижениями или тайными заговорами,
которые он раскрывал, а тем, что в своей насыщенной
двадцатидевятилетней жизни нашел время проявить себя
вдохновенным пионером английской поэзии и драматургии. И молодой
Кристофер Марло был не единственным студентом Кембриджа, кто
принял предложение стать правительственным шпионом.
Марло, как полагают, действовал наиболее активно в качестве
тайного агента между февралем и июлем 1587 года, поскольку в то
время он отсутствовал в колледже. Его обвинили в том, что он уехал за
границу, в Реймс, что было очень близко к обвинению в обращение в
католика – или намерению стать католиком. Во Франции герцог де Гиз,
лидер ортодоксального католицизма, союзник Филиппа II, злейший
враг Англии, до последнего стремившийся спасти свою племянницу
Марию, королеву шотландскую, взял за правило оказывать
гостеприимство английским студентам и семинаристам, намереваясь
по возможности использовать их в своих заговорах против Елизаветы.
Эти заговоры потерпели крах по целому ряду причин, и одной из них
было несколько студентов, заинтересованных Гизом или его
помощниками и отправленных во Францию английскими мастерами
шпионажа. Если Марло отправился в Реймс с разрешения властей, то
он мог шпионить за католическими заговорщиками, только
притворившись, что присоединился к ним.
Отъезд студентов из Кембриджа в Реймс весьма участился после
1580 года и достиг пика в 1587 году. Отец Парсонс, знаменитый
иезуитский активист, бежавший в Руан после ареста отца Кампиона,
26 сентября 1581 года представил отчет о своей работе в главную
штаб-квартиру иезуитов в Риме. В отчете Парсонса мы читаем: «В
Кембридже я постепенно внедрил некоего священника в сам
университет под видом школяра или студента и обеспечил ему помощь
из местечка неподалеку от города. В течение нескольких месяцев он
отправил в Реймс семерых весьма смышленых юношей». Марло, если
он следовал процедуре отправки во Францию других английских
агентов, должен был дать понять, что испытывает слабость к римско-
католическим ритуалам. Таким образом, привлекши внимание агента
иезуитов в Кембридже, он был вскоре переправлен в Реймс как
многообещающий сторонник и потенциальный новообращенный, а
после подобного представления его тайная миссия становилась
относительно легкой. Сам Марло – согласно Томасу Нэшу – был
«макиавеллианцем» и давал себе право «оправдывать дурные поступки
общими интересами» – характерная черта всех «макиавеллианцев».
Джеймс Уэлш из колледжа Магдалины в Кембридже по окончании
Кембриджа не смог найти должность школьного учителя и поэтому
стал шпионить за католиками для лондонского епископа Эйлмера.
Шотландский поэт Уильям Фаулер являлся одним из агентов
Уолсингема в Шотландии, тогда как Энтони Мандей, актер и
драматург, в 1578–1579 годах отправился в Рим, чтобы шпионить там
за английской духовной семинарией, о чем он признается в своей
«Английской римской жизни». Позже он стал сообщником этого
весельчака, пыточных дел мастера Топклиффа и помогал ему
допрашивать диссидентов; а успехи на поприще пыток, похоже,
помогли ему получить работу у архиепископа Уитгифта. Еще одним
литератором, который счел возможным зарабатывать себе на жизнь
секретной службой – чего «беллетристика» не обеспечивает, – был
друг Марло, Мэтью Ройдон, который каким-то таинственным образом
оказался связан с интересами Якова VI (он же Яков I Английский),
пока этот подозрительный шотландский монарх дожидался конца
правления Елизаветы. Даже Бен Джонсон, как полагают его биографы,
служил тайным агентом английского правительства. Да, у Марло
нашлись талантливые соперники по шпионажу.
Обстоятельства смерти Марло чрезвычайно подозрительны.
Представленные доказательства оказались сфальсифицированными, и
Инграм Фризер был освобожден от наказания за убийство поэта через
месяц после его смерти. Роберт Поли, присутствовавший при смерти
Марло, был вполне благовидным и умелым шпионом – «хорошо
образованным джентльменом с благородными манерами», – когда-то
служившим в доме Сидни, и был управляющим самой леди Сидни,
дочери Уолсингема, после смерти сэра Филипа, откуда он поступил на
службу к самому Уолсингему. Что делал Поли в той комнате наверху в
дептфордской таверне, когда Кристофер Марло был заколот? Многие
ученые, весьма поверхностно интересовавшиеся елизаветинской
секретной службой, пытались найти ответ на этот вопрос. В эпоху,
когда политический шпионаж почти всегда приводил к обвинениям в
государственной измене, на агентов секретной службы обрушивались
неприятные последствия. Поли был человеком, постоянно
возникающим из ниоткуда. Он состоял на жалованье у вице-казначея,
сэра Томаса Хениджа, известного также как «человек пистолета», и
был связан со знаменитым дешифровщиком Уолсингема, Томасом
Фелиппсом, который после смерти Уолсингема основал своего рода
коммерческое шпионское агентство и использовал свой опыт на
службе правительству.
Доктор Уильям Парри, член парламента, был опасным агентом того
времени – охотником за состоянием и осужденными преступниками, –
известным Берли и другим своим двурушничеством. Он хвастался, что
его махинации «до самых основ потрясли семинарию в Реймсе».
Наконец Берли воспользовался моментом и избавился от него. Парри,
действуя как провокатор, поведал о заговоре с целью убийства
Елизаветы известному римскому католику, Эдмунду Невиллу. Невилл,
не попав в столь примитивную ловушку, немедленно переговорил с
Берли, сделавшим вид, что верит в «заговор», и приказал казнить
Парри. И нам известно о трагедии, постигшей собственного врача
Елизаветы, доктора Лопеса – осужденного шпиона, который, как
полагают некоторые, вдохновил Шекспира на создание образа
Шейлока. Разумеется, Лопес никогда не участвовал в заговоре против
королевы, которая оказала ему, иностранцу и еврею, высокую честь, но
предрассудки тогда были настолько сильны, что малейший шепот о
государственной измене мог оказаться роковым. Странная
причастность и трагедия бедного Лопеса столь блестяще пересказаны
Литтоном Стрейчи в его книге «Елизавета и Эссекс», что нет нужды
даже пытаться пересказать их здесь.
Глава 13
Шпионы-мусорщики Индии Великих
Моголов
Даже по сей день на Востоке «божественное право» монарха
вторично по отношению к народной вере в действительную
божественность живого правителя. Из всех божественных даров
всеведение предпочитается как наиболее полезное в политическом
отношении; и часто, когда ее проявление кажется не совсем ясным,
первоклассная шпионская система становилась богоподобным
помощником обремененного заботами смертного на троне.
С помощью великолепно продуманной деятельности секретной
службы могольские императоры Индии управляли обширным и
густонаселенным царством с его крайней социальной и религиозной
сложностью. Непреходящая слава Акбара, Джахангира, Шах-Джахана
и Аурангзеба покоится не столько на завоеваниях или военных
подвигах, сколько на отлаженном механизме управления их
империями, «сплоченности ее внутренних дел». Даже на Западе мы
помним Великого Могола Акбара – правившего в XVI веке внука
Мухаммада Бабура, из-за информированного корыстолюбия; и теперь
нам известно, что кое-что из этой информированности поступало в его
дворец каждый вечер на протяжении всего года в виде донесений
множества шпионов.
Взойдя на престол в 1556 году, Акбар сразу же начал развивать
тайную разведывательную и шпионскую службу. С ее помощью он
эффективно управлял своим царством, поскольку правил как
абсолютный монарх в соответствии со своей собственной строгой
концепцией права и справедливости – после основательного личного
изучения информации, полученной из донесений многочисленных
шпионов. Не испытывая ни малейшего беспокойства по поводу
соседей, ни интереса к шпионажу за пределами своих собственных
границ, этот мудрый хозяин Индостана нанял более 4000 агентов с
единственной целью – донести до него правду, на которой мог бы
покоиться его трон. Поскольку об одном и том же местном
происшествии надлежало сообщать более чем одному шпиону,
Великого Могола было обмануть так же трудно, как и проницательного
газетного редактора.
Близкий друг и визирь Акбара, Абу-ль-Фадль был солдатом,
государственным деятелем и выдающимся организатором, который –
после самого Акбара – имел самое непосредственное отношение к
совершенствованию разведывательной службы, а также ко всем
другим выдающимся достижениям единовластия в Индии. Или Абу-
ль-Фадль, или его брат Фейзи Дакани, знаменитый ученый в области
индийской литературы, заметил, что шпионы «сдерживают рвение»
чиновников. Очевидно, эти мудрецы Востока давно усвоили истину,
которая до сих пор непростительно игнорируется в Германии и других
автократических странах – что централизованная тирания становится
гнусной в первую очередь из-за злоупотребления властью ее
многочисленными мелкими тиранами.
Доклады о путешественниках, видимо, особенно ценились в
секретной службе могольского монарха. Хотя мало что указывает на
то, что император опасался или хотя бы думал о вражеских шпионах
из чужеземных стран. Скорее всего, это дает представление о монархе,
как о своего рода королевском трактирщике, чья безошибочная
осведомленность о всех приездах и отъездах охраняет репутацию и
благосостояние всего общества.
Сэр Джон Хокинс против Мокарруб-хана
Путешествуя по Востоку в качестве посланника Елизаветы
Английской, выдающийся морской путешественник, сэр Джон Хокинс,
высадился в Индии, в Сурате, где его весьма нелюбезно принял
местный правитель, Мокарруб-хан. Сэр Джон, как выяснили испанцы,
был не из тех, кого легко отвратить от намеченной цели, и он упорно
продолжал свой путь в Агру, где ему предшествовали шпионы.
Английский адмирал, столкнувшись однажды с проявлением дурных
манер, осторожно приблизился к городу, ожидая очередного отказа. Но
на этот раз его встретили со всеми подобающими почестями, как гостя
и посла. Будучи принят на частной аудиенции, Хокинс тактично
сдержался в отношении своих прежних обид; и, прежде чем успел
упомянуть о них, Акбар выразил свое августейшее сожаление о
неприятном инциденте и заверил гостя, что уже распорядился наказать
провинившихся в Сурате.
Разведывательная система столь высокой эффективности имела
первостепенное значение для того, чтобы внушить благоговейный
страх народу перед всевидящим оком правителя и его всезнающим
разумом. Преступники были сбиты с толку, в то время как мятежники,
оппозиционеры и политические заговорщики должны были утихнуть
или пострадать в стране, контролируемой тайными агентами,
заходящими в каждый дом изо дня в день. Подобная слежка
осуществлялась в Индии бригадами мусорщиков, которые, согласно
закону, должны были дважды в день входить в жилища и убирать
мусор. Таким образом, деловито собирая все, что было отправлено на
выброс, они также собирали и мозговой мусор словоохотливого
населения.
Здесь, в этом историческом примере, мы обнаруживаем
древнеримскую поговорку mens sana in corpore sano – «в здоровом теле
здоровый дух», примененную сочетанием санитарной и секретной
службы к политическому «телу». Архивы разведывательной системы
Моголов, если бы они сохранились до наших дней, могли бы поведать
современному психологу даже больше, чем ученому-востоковеду.
Многочисленные банальные поступки людей, которые сплетничали с
уборщиками, уборщицами и скитающимися рыцарями мусорной
тележки, возможно, помогут раскрыть некую тайну человеческого
разума, которая все еще является целью научных исследований. И
какое же влияние на жизнь его подданных ожидалось от подобного
императорского метода дознания? Позволялось ли словоохотливым
людям допускать привычную бездеятельность и расточительность?
Или же аккуратность и бережливое ведение домашнего хозяйства
осуждались в скрытом виде, как симптомы оппозиции
существующему положению вещей?
Шпионы-мусорщики являлись собирателями новостей и
распространителями сплетен своего времени, и они, по-видимому,
посвятили себя, главным образом, сбору всяких грязных мелочей. Как
показывает история, военный шпионаж почти всегда был
неэффективен или игнорировался и практически неизвестен, как одно
из самых древних военных искусств, практикуемых местными
князьями Индии. Моголы, несмотря на свое происхождение от Бабура
до неукротимого Чингисхана, были не более одарены в этом деле, чем
те князья, которых они вытеснили; а их шпионская служба, столь
совершенная как инструмент политической полиции, теряла всю
эффективность и полезность, когда дело касалось чего-то более
воинственного, чем базарный бунт. Говорят, что Аурангзеб, правнук
Акбара, потерпел сокрушительное поражение в своей кампании в
Декане из-за неверных донесений военной разведки.
И тем не менее самого этого Аурангзеба называли «святым» из-за
неустанного шпионажа его мусорщиков и тайной полиции. Однажды
случилось так, что рухнула стена, и, хотя никаких действий
предпринято не было, до императора дошли вести о случившемся.
Трех факиров видели последний раз беседовавшими у стены;
вероятно, их изуродованные тела теперь покоились под ее обломками.
После чего Аурангзеб отправился совершить объезд города и,
добравшись до места происшествия, приказал расчистить обломки
стены, а тела, лежащие под ней, забрать и достойно похоронить. И его
подданные были поражены тому, что ему было известно о трех
погибших, когда сами они этого не знали, и хвалили его за великую
мудрость и уважение к мертвым.
Сын этого могольского государя, молодой Шах-Алам, слыл куда
менее святым, но ему так же преданно служил личный корпус
шпионов. Шпионы императора наблюдали за этим наследником, и
агенты наследника уберегали Шах-Алама от отцовской немилости,
приглядывая за императором и его агентами. Однажды вечером
шпионы Аурангзеба донесли, что Шах-Алам предавался веселью в
своем дворце, причем в разгульной компании. Великодушие
Аурангзеба не было безграничным, и он крайне не одобрял склонность
Шах-Алама к распутству. Немедленно отреагировав на донесение, он
приготовился призвать своего заблудшего сына, дабы сделать ему
внушение. Но тут вмешались шпионы сына.
Визиту императора, каким бы срочным он ни был, должно
приличествовать императорское достоинство – что неспешно само по
себе. И как только Аурангзеб собрался нагрянуть к сыну, дабы застать
пирующих врасплох, шпионы принца успели предупредить его об
отцовском приближении. Они помогли слугам убрать с глаз долой все
следы пиршества и бесцеремонно выпроводили девиц. А тем временем
Шах-Алам успел привести себя в надлежащий благочестивый вид, так
что, когда Аурангзеб ворвался к своему первенцу, там не было ни
единой красавицы. Благоразумного молодого принца застали с
Кораном в руках.
Глава 14
Отец Жозеф и шпионы кардинала
Некоторые французские аристократы и церковники не желали
участвовать в мятежах, но очень немногие отказывали себе в
бодрящем увлечении политическими заговорами. Уничтожение
феодализма было развлечением всей жизни Людовика XI, но
феодальный дух аристократического мятежа не желал погибать. Таким
образом, вся власть и полномочия, которые однажды объединятся в
великолепии Людовика XIV, следовало собирать по частям достаточно
грубыми и не всегда благородными средствами и складывать вместе,
словно огромную национальную головоломку, при помощи людей, чья
находчивость и терпение, к счастью, были неисчерпаемы.
Арман Жан Дюплесси, кардинал де Ришелье, оказался самым
блестящим и успешным из этих созидателей величия Бурбонов.
Действительно, о нем говорили, что он совершил слишком много
добра, чтобы люди отзывались о нем плохо, и слишком много зла,
чтобы заслужить похвалу. И можно без особого предубеждения
доказать, что большая часть творимого им зла совершалась по
отношению к тем подданным его короля, которые постоянно
становились на пути добра, которое он стремился совершить. Имея
перед собой надоедливых архиинтриганов, которых следовало
уничтожить, опасные распри внутри королевства и могущественных
врагов за его пределами, Ришелье – хотя он никогда не слышал о
секретной службе – был достаточно проницателен и неразборчив в
средствах, чтобы ее изобрести. Если следовать националистической
программе Людовика XI, то не будет преувеличением сказать, что
кардинал со своей шпионской организацией дал Франции ее первое
единство как королевства. Когда еще не было полицейских, судей,
солдат, почтовых служащих или даже сборщиков налогов, которые
подчинялись бы королю во всех частях его беспокойного королевства,
уже существовала сеть шпионов для срочной отправки в Париж
точных разведданных. То, что Ришелье был так хорошо
информирован, во многом способствовало его разносторонней
известности. Те, кто противостоял ему и кто был слеп к его
патриотическому величию и административному гению, отчаянно
боялись его всеведения.
В этих анналах по левую и правую руку от государственного деятеля
в красной мантии стоят две экстраординарные личности. Незаменимой
правой рукой Ришелье был его директор секретной службы,
спокойный и коварный l'éminence grise – серый кардинал, отец Жозеф
дю Трамбле, преданный, виртуозный знаток дела, чья привычка
побеждать за счет влиятельных противников стоила ему обещанной
награды в виде кардинальской шапочки. По левую руку Ришелье –
если только она не скрывается, не маскируется или не
задерживается, – мы видим самую злокозненную и романтическую
заговорщицу в этом самом раю интриг – Мари де Роган, герцогиню де
Люин и де Шеврёз. Многие называли ее «королевой интриг», а сам
Ришелье на смертном одре жаловался, что пристрастие Мари к
политике значительно сократило его дни.
Если кардинал, который мог править Францией, но никогда не умел
полностью обуздать Мари де Роган, выступает нашим лучшим
доказательством ее бесконечной способности причинять страдания и
нарушать мир, то у нас имеется еще один выдающийся свидетель и
жертва – император Фердинанд, чей донос на отца Жозефа дю Трамбле
навсегда увековечил тайные заслуги этого талантливого капуцина.
Монарх Священной Римской империи жаловался, что «какой-то
жалкий монах обезоружил меня своими молитвами и засунул в свой
узкий капюшон шесть шляп курфюрстов!». Император хоть и был
озлоблен, но запись его сильно преуменьшена с исторической точки
зрения. Отец Жозеф, как инструмент Ришелье, достиг гораздо
большего. Кардинал Ришелье никогда не допускал, чтобы его
преданность церкви как-то мешала его призванию оставаться
французом. Он интриговал, чтобы спасти до смерти запуганных князей
протестантской Германии, и позднее заключил секретный договор со
Львом Севера. Густав Адольф, сопровождаемый дисциплинированной
армией шведов, шотландцев и других опытных воинов, вторгся в
Германию, высадившись на острове Узедом в Балтийском море
напротив устья Одера. Но сокрушительные триумфы имперских войск
так напугали протестантские государства, что, как бы охотно они ни
приглашали шведского короля рискнуть своей жизнью, троном и
военной репутацией, никто из его предполагаемых немецких
союзников не осмелился приветствовать нового защитника. Ришелье и
отец Жозеф снова убедились в неоспоримых преимуществах того, что
они не были протестантами, и продолжили оказывать помощь Густаву
на манер олимпийских богов. «Жалкий» капуцин, отец Жозеф,
помогал смести с поля боя самого талантливого имперского генерала и
все остальное, кроме рассеянных осколков его непобедимой армии.
Генералом был Валленштейн, а его армия насчитывала 100 тысяч
человек, которые «не подчинялись никому, кроме своего командира…
нанятые по персональному контракту, как это было принято в то
время, и поэтому не связанные никакими узами патриотизма».
Немецкие католические князья кичились триумфами, которым лично
они оказывали лишь неохотную поддержку, боялись высокомерия
Валленштейна, его огромного богатства и власти. Они сопротивлялись
поборам для его войск и настаивали на том, чтобы он был отстранен от
командования. Вояка с безграничными амбициями, сдержанный,
мрачный и холодный, он заслужил неприязнь Максимилиана
Баварского, второго принца империи, которого поддерживали и другие
курфюрсты, и Мадрид. Ришелье, будучи тайным союзником Густава,
решил избавиться от самого опасного препятствия, с которым могли
столкнуться шведы, «еще одного маленького врага», которого
Фердинанд и его придворные считали слабым и смешным. Один лишь
Валленштейн понимал, насколько опасен для католического дела
шведский король; но католические князья завидовали Валленштейну, и
Ришелье послал отца Жозефа дать императору совет и позаботиться о
том, чтобы не случилось никаких неприятностей. «Было бы неплохо
оказать курфюрстам услугу в этом пустяковом деле, – посоветовал
французский агент. – Это поможет гарантировать Римскую корону
венгерскому королю, а когда буря утихнет, Валленштейн будет готов
вернуться на свое прежнее место».
Фердинанд был не одинок в своих размышлениях о том, что будет
делать генерал с тысячами солдат под ружьем, когда ему сообщат об
его отставке. Отец Жозеф, возможно, рассчитывал устроить диверсию
в империи в виде гражданской войны. Но Фердинанд принял его совет
с гораздо большей внешней неохотой, чем он, вероятно, чувствовал на
самом деле, и Валленштейн принял посланцев с их неприятными
известиями с удивительной любезностью. С достоинством и
безмятежностью он удалился в свои обширные феодальные владения,
где ему прислуживали шестьдесят пажей, а двенадцать патрулей
непрерывно объезжали владения вокруг его дворца, «чтобы держать
любое беспокойство как можно дальше». С его отставкой большая
часть его армии исчезла с поля боя, и многие ветераны встали под
протестантское знамя Густава Адольфа. А как же отец Жозеф?
Неужели он спокойно вернулся к Ришелье и описал свой удачный ход?
Да, в свое время, но только когда довел все до конца; ибо капуцин
прежде озаботился тем, чтобы Фердинанд потерпел еще одну неудачу,
провалив выборы венгерского короля.
Удар дипломатической секретной службы в виде унижения и
отставки Валленштейна, исчезновения его армии и вербовки части его
лучших войск на службу шведскому королю ставит его «в один ряд с
драгоценностями короны изощренных интриг». Один известный
военный критик и историк писал: «Трудно переоценить то влияние,
которое это колоссальное ослабление имперской армии оказало на
судьбы войны и Европы, позволив шведскому королю укрепить свои
позиции в Германии и расширить базу для далекоидущих операций
следующего года». Великий кардинал, убежденный в том, что
интересы Франции требуют протестантского противовеса в Германии,
сделал больше, чем просто побудил Густава вступить в ужасную
борьбу, вылившуюся в Тридцатилетнюю войну. Он предоставил
помощь в виде тайной экспедиции, которая окопалась на стороне
императорского трона и победила в том, что было равносильно долгой
и трудной кампании – избавилась от Валленштейна и основной части
его армии.
Говорят, что многие из лучших агентов кардинала были
англичанами. Он находил их бесстрашными, непредубежденными и в
целом надежными; и, как у Уолсингема, они незаметно жили в
большинстве столиц и ключевых городах континента. Их имена
неизвестны, как и обещанные Ришелье награды. Известно, что отца
Жозефа заверили в том, что он будет назначен кардиналом, но сильная
оппозиция Испании удержала папу Урбана VIII от объявления о его
повышении. Много лет спустя Мазарини счел нужным вознаградить
своего самого полезного шпиона Ондедея, назначив его епископом
Фрежюса; и по поводу назначения столь печально известного
интригана на высокий церковный пост поднялся немалый шум. Только
с помощью многочисленных частных уговоров Мазарини смог убедить
папу, что это назначение должно быть подтверждено.
Мазарини никогда не был лидером и государственным деятелем,
каковым показал себя Ришелье; и в Ондедее с его наемниками он не
обрел ни отца Жозефа, ни системы шпионажа в целом, равной системе
Ришелье. Там, где последний кардинал разрушил заговор Сен-Мара,
напугал Гастона Орлеанского, брата короля, и сохранил целостность
Франции, Мазарини лучше всего пользовался услугами шпионов,
избегая Бофора и других первоклассных убийц. Ловко похитив
английского агента Монтегю, секретная служба Ришелье взяла верх
над Бекингемом и великой коалицией. Мари де Роган поощряла
внимание Бекингема к королеве, и в результате ослепительному
Джорджу Вильерсу, фавориту короля Карла I, было запрещено
возвращаться во Францию. С присущим ему высокомерием Бекингем
предлагал теперь вернуться с мощной армией. Три эскадры, каждая из
которых насчитывала 10 тысяч человек, должны были нанести удар по
Ла-Рошели, Гиени и Нормандии; после высадки эти части должны
были, соответственно, удерживать устья Гаронны, Луары и Сены.
Лотарингия должна была напасть с севера, Савойя – с юга; а Мари
предстояло завербовать своего родственника, Анри, герцога де Рогана,
вождя гугенотов. Однако несколько агентов кардинала схватили
Монтегю и доставили его в Бастилию. По сравнению с таким
памятным триумфом, шпионам Мазарини оставалось только ковылять
в войнах Фронды.
У Монтегю отобрали все бумаги, и Ришелье вместе с отцом
Жозефом принялись изучать их. Это было в 1628 году, и, казалось,
половина Европы сливалась в единой грозной атаке на властного
французского кардинала. В этом участвовала Венеция, а голландцы
флиртовали с Англией, Лотарингией, Савойей и гугенотами. Даже от
императора ожидалось, что он окажет помощь Германии. При дворе в
заговоре участвовали королева и граф де Суассон. Но бумаги Монтегю
внесли свой огромный вклад. Как призналась потом королева, она
смертельно испугалась, тогда как Мари де Роган, «королева интриг»,
бежала в Испанию – ей помогали все встречные мужчины, поскольку
она очаровала их всех, – и наконец перешла границу в странном
мужском обличье, в светловолосом парике, но с темным цыганским
загаром на коже. Гораздо более талантливой она была в заговорах и
совращении, которые сослужили ей добрую службу при бегстве.
Королева не пострадала, но ее личный шпион, Ла Порт, отправился в
Бастилию, где ему удалось сохранить открытыми свои линии связи,
передавая секретные сообщения через полы и потолки двух ярусов
камер. Мазарини столкнулся, главным образом, с беспечной
внутренней оппозицией, но именно превосходная французская и
иностранная оппозиция его непомерного потока врагов сделала
секретную службу Ришелье непобедимой. Пришло время, когда все
игроки состарились, и даже Мари де Роган смогла стать союзницей
отца Жозефа. Ришелье хотел, чтобы эта интригующая ведьма
находилась там, где он мог бы наблюдать за ней, и поэтому лично
организовал ее прощение и возвращение во Францию в общество
королевы, чьим самым близким другом она прежде была. Считается,
что сам Ришелье попал под чары Мари в 1631 году, когда два
знаменитых противника объединились против королевы-матери,
Марии Медичи.
Во времена малолетства Людовика XIV итальянский кардинал,
преемник Ришелье, также имел дело с секретной службой,
относящейся к королеве-матери, но не противостоящей ей. Прекрасная
Анна Австрийская, о которой Бекингем сохранил лишь воспоминания,
в жизни Мазарини оставалась вдовствующей королевой. Они
переписывались, словно тайные любовники, коими их считали многие
современники, и все их бесчисленные нежные послания, смешивавшие
государственные дела с самыми возвышенными любезностями,
писались шифром – очаровательное изобретение, которое, как
полагают, было придумано скорее королевой, чем кардиналом.
Глава 15
Шпионаж и военные почести
Тайному военному агенту доставалось не меньше, чем
профессиональному солдату, поскольку за время яростных и
воинственных столетий ведению войны было позволено выродиться из
развлекательного и прибыльного джентльменского спорта в
отвратительное национальное предприятие, причем даже его
немногочисленная выгода и государственные доходы подлежали
публичному учету. Когда-то давно существовали галантные стандарты
рыцарства в сочетании с выкупом пленных, которые могли позволить
себе заплатить разграблением городов и частыми увольнениями с
грабежами и мародерством. От шпионов прежних времен не ожидали
участия в рыцарском торге по выкупу пленников; их никогда не
заставляли бросать все дела, как это вынуждены делать солдаты, ради
военного грабежа. Но они не так сильно страдали от тех ужасов войны
– увечий, голода, грязи, болезней, отравления газом, – которым стали
подвержены теперь.
Среди азиатов, как мы уже видели, коварное искусство военной
секретной службы, по-видимому, всегда считалось более
общепринятым и близким по духу, поскольку великие военачальники
Азии имели благоразумную склонность действовать на основании
выводов своих собственных агентов. Однако в Западной Европе эпоха
рыцарства привела к тому, что шпионаж приобрел дурную славу, и
благородные военачальники с презрением пользовались слежкой за
противником с одной лишь грубой целью – выяснить, какой силы и
опасности противостояние их ждет. Знаменитый шевалье де Баярд
приказал казнить военнопленных за то, что те, будучи мушкетерами,
были пойманы при эксперименте с этой импортной мерзостью –
порохом. И шпионов, видимо, первый раз осудили по сходному
обвинению – потому, что они оказались шпионами, а не за то, что были
врагами, способными держать в руках оружие.
В XVI веке такое отношение к шпионам, по крайней мере к
военным, несколько смягчилось. Во Франции, например, все шпионы
напрямую подчинялись верховному констеблю и «действительно
пользовались определенным уважением». Это видно из известного
анекдота о герцоге д'Эперноне, стойком ветеране и едва ли не одном из
величайших полководцев своего времени. Ему представили человека,
которого обвинили в том, что он вел себя подозрительно. Герцог
приказал его обыскать, после чего пришел к выводу, что это шпион.
«Черт бы меня побрал, если я не подумал, что ты всего лишь вор, –
сказал д'Эпернон. – Мне следовало бы пороть тебя до тех пор, пока ты
не закружишься, как волчок. Но теперь я вижу, что ты действительно
честный шпион. Вот тебе два золотых. Убирайся – и скажи тем, кто
тебя послал, что когда мы встретимся с ними, то их песенка будет
спета».
В войнах той жестокой религиозной эпохи являлось обычным делом
поощрять быструю и даже трусливую капитуляцию путем повешения
самых храбрых защитников городов и крепостей, которым все же не
удалось выдержать осаду. Тот самый д'Эпернон, захватив Антиб с его
савойским гарнизоном, повесил двадцать два защитника города, а
остальных отправил на галеры. «Маленький город Монтру» был взят и
видел, как «четырнадцать его капитанов повесили, более пятидесяти
солдат задушили, а пятьсот отправили на галеры». Если победоносные
военачальники осмеливались демонстрировать такую не рыцарскую
враждебность, то опасности, которым подвергался шпион, обычно
превосходили все эти ужасы.
Голландский плотник, обронивший свои
депеши
В конфликте, еще более безумно жестоком, чем религиозные войны
Франции и Германии, памятная осада Алкмара в 1573 году была
выдержана с помощью хитрости, которая добавляет имя Питера ван
дер Мея в анналы секретной службы. Питер, плотник и патриот, внес
свой гениальный и героический вклад в защиту голландских свобод.
«Если я возьму Алкмар, то не оставлю в живых ни одного живого
существа; нож будет приставлен к каждому горлу». Так писал
испанский командующий Альба Филиппу II, который охотно
соглашался, что веревка или нож – идеальное святое украшение для
горла его протестантских подданных. И все же когда «разоренный и
опустошенный Харлем, как пророческий призрак их собственной
неминуемой судьбы, предстал перед их глазами, горстка людей,
запершихся в Алкмаре», приготовилась встретить нападение
испанских ветеранов Альбы. «Их главной надеждой оставалось
благосклонное море. Огромные шлюзы назывались Зип и находились
всего в нескольких милях отсюда. Открыв их и пробив несколько дамб,
можно было попытаться заставить океан сражаться на их стороне.
Чтобы добиться такого результата, требовалось согласие жителей, ибо
уничтожения всех сельскохозяйственных культур было бы не
избежать». Однако враги так плотно обложили Алкмар, «что
осмелиться выйти из города было смертельно опасно, и поэтому было
трудно найти посланника для подобной опасной миссии».
Мотли описывает, как Питер ван дер Мей добровольно вызвался на
эту авантюру и как храбро и умело он выполнял свои обязанности
импровизированного секретного агента. В результате губернатор
Соной «открыл многие дамбы», так что земля вблизи лагеря испанцев
«превращалась в болото».
Плотник-посланец вернулся с депешами, содержавшими
красноречивое обещание Вильгельма Молчаливого затопить всю
местность и утопить испанскую армию. Голландские посевы и скот
погибли бы вместе с врагом, но Альба не хотел подвергать бюргеров
такому экономическому испытанию. И вот «крепкие люди Алкмара,
ликуя и издеваясь, смотрели, как испанцы сворачивают лагерь». Среди
них стоял и Питер ван дер Мей. Возвращаясь в город, он умудрился
потерять свои драгоценные депеши, так что их прочитал не Алкмар, а
Альба. Заболоченная земля, наводнение, которым угрожал принц
Оранский, хитрость с потерянными депешами сыграли решающую
роль в успехе его секретной экспедиции.
Такого рода военная «секретная служба» – периодическое и
импровизированное использование шпионов и тайных эмиссаров –
продолжалась на протяжении всей Тридцатилетней войны,
Гражданской войны в Англии и всех последующих конфликтов вплоть
до XVIII века. Политический шпионаж сэра Фрэнсиса Уолсингема,
кардинала Ришелье или Мазарини был поразительно развит,
«современен» и почти так же эффективен и поэтому на столетие
опережал свой военный аналог. Во время Тридцатилетней войны
изобретательный ум Густава Адольфа изобрел примитивную дымовую
завесу, которая ждала своего научного и тактического развития вплоть
до мировой войны. На знаменитой переправе через реку Лех, поджигая
сырую солому, шведский король создал облако дыма, которое скрыло
проход его пехоты. Но несмотря на это – разгром имперцев под
командованием графа фон Тилли у реки Лех считался тактическим
шедевром Густава – и другие превосходные военные новшества, он,
видимо, пренебрегал и не старался организовывать или
совершенствовать методы шпионажа своего времени. Будучи молодым
королем, путешествуя инкогнито под именем капитана Гарса, он
посетил Германию и познакомился с ее народом и самой страной, в
которой ему предстояло вести свои самые знаменитые кампании; но
эти путешествия вряд ли можно назвать королевским ученичеством в
духе Митридата или продуманной программой шпионажа и
рекогносцировки по образцу Альфреда Великого.
Столь же удивительный недостаток изобретательской деятельности
секретной службы наблюдался и в карьере самого талантливого
конкурента Густава – Альбрехта Венцеля Эусебиуса фон
Вальдштейна, больше известно нам по имени Валленштейн. Этот чех-
протестант, «бич князей и солдатский кумир», в Тридцатилетней войне
придал лагерю имперцев особый отпечаток своего военного гения. Он
был провозглашен герцогом Фридландским, Саганским и
Мекленбургским, с правом чеканки монет и выдачи дворянских
патентов. И похоже, что именно он начал применять военную
маскировку; но хотя его таланты принесли ему, человеку скромного
происхождения, несравненное богатство и власть, он в конечном итоге
пал жертвой интриг и так никогда и не овладел мастерством
политического заговора.
Вдохновившись изобретением маскировки, Валленштейн укрепил
плацдарм на Эльбе, где его атаковал граф Мансфельд, «один из самых
замечательных солдат удачи». Будучи отбитым, Мансфельд
приготовился возобновить свою атаку; и Валленштейн, узнав об этом –
возможно, от шпиона, – приказал «завесить мост парусами, под
прикрытием которых незаметно провел всю свою армию и напал на
Мансфельда, который был разбит и потерял при этом около девяти
тысяч человек». В свою бытность честолюбивым юношей,
Валленштейн намеревался завоевать богатую вдову, которая была на
много лет старше его, и так успешно маскировал корыстолюбивый
характер своих благородных намерений, что находившаяся без ума от
него зрелая наследница дала ему любовное зелье. Неумело
состряпанное, оно вызвало у Валленштейна опасную болезнь, едва не
сведшую его в могилу. Так что такой искусный охотник за удачей был
просто обязан изобрести камуфляж.
Если Валленштейн и пренебрегал большинством преимуществ,
которые другие извлекали из политического шпионажа и военных
систем разведки своего времени, то объяснение этому, вероятно,
можно найти в любопытной склонности великого полководца к
астрологическим предсказаниям судьбы. Зачем нанимать шпионов и
предателей, если есть возможность посоветоваться со звездами? У
Валленштейна имелась полная космическая шпионская служба в лице
Джованни Сени, личного астролога, который, кажется, был крайне
прямолинеен, когда вещал о вечных небесных истинах. Говорят, что
Сени предсказал тот самый час, когда капитан Деверё вонзит свою
убийственную алебарду, а Валленштейн, с покорностью истинно
верующего, даже не обнажая шпаги, получит гнусный удар
исторической неблагодарности.
«Заговор» на 20 миллионов флоринов
Почему убили самого блестящего из имперских генералов?
Император Фердинанд II завидовал его успехам и могуществу и был
безмерно обязан ему за военные заслуги; но также Фердинанд был
обязан Валленштейну более ощутимым долгом, который вырос до
астрономических цифр – 20 миллионов флоринов. Различные
переговоры и интриги, завершившиеся убийством Валленштейна,
слишком многочисленны и запутанны, чтобы проследить их здесь, но
основные маневры против него со стороны его врагов из
императорского двора можно рассмотреть вкратце. Валленштейн
потерпел сокрушительное поражение при Лютцене (1632), потеряв
артиллерию и обоз. И все же это поражение вызвало всеобщее
имперское ликование. Te Deum – «Тебя, Бога, хвалим» – пели во всех
римско-католических странах, ибо ценой победы протестантов была
смерть Густава Адольфа, короля Швеции. Валленштейн вышел на поле
боя весной 1633 года с великолепно оснащенной армией в 40 тысяч
человек и, «с устранением его великого соперника», должен был
сокрушить сопротивление. Вместо этого этот необыкновенный
человек преобразился в очередной раз и вступил «в свою последнюю и
самую великую роль – роль отца германского единства. Переговоры с
саксонцами были его первым шагом, но, помимо этого, его намерения
остаются одной из загадок истории».
Однако имперские шпионы и агенты церкви не считали их загадкой;
любой слух и инсинуация становились предметом срочного донесения,
и шквал этих предупреждений и обличений отрезал императора
Фердинанда от той малой доли истины, которая ему требовалась.
Поговаривали, будто Валленштейн намеревался присоединиться к
саксонцам и навязать императору мир. Тогда иезуитов изгнали бы из
империи, протестантам гарантировали бы свободу вероисповедания и
возвратили бы их конфискованную собственность. Теперь известно,
что саксонский командующий, Арнгейм, обратился к Оксеншерну,
великому канцлеру Швеции, с предложением, которое, по его словам,
исходило от Валленштейна. Но не существует никаких записей,
подтверждающих участие Валленштейна в переговорах, тогда как
Ришелье считал, что в лице Арнгейма «римский двор потерял самого
совершенного иезуита, который когда-либо жил». Более того, именно в
это время Валленштейн, в качестве «предварительного условия мира»,
настаивал на выдворении шведов из Германии, тогда как агенты
Ришелье пытались подкупить Валленштейна такими заманчивыми
обещаниями, как корона Богемии и миллион ливров в год, если он
присоединится к Франции против императора.
Валленштейн, помимо своих личных амбиций, имел все причины
для недовольства на почве низменной неблагодарности, политических
помех и церковного вмешательства, чтобы побудить его перейти на
другую сторону, но никаких убедительных доказательств ни его
предательских интриг, ни намерений обнаружено не было. Открытое
стремление к миру и религиозной терпимости умножало число его
недоброжелателей при дворе, тогда как его меры по усилению
дисциплины и обузданию грабежей вызывали недовольство многих
солдат удачи – подчиненных ему офицеров. После завершения своего
«военного шедевра», победы при Штайнау, которая вынудила графа
Турна и шведскую армию сдаться, Валленштейн предоставил своим
протестантским противникам великодушные условия капитуляции,
которыми его враги ловко воспользовались в гиперболизированной
степени. Следуя успеху у Штайнау, он фактически приблизился к тому,
чтобы «отрезать шведов от Балтики», когда та мистическая смесь из
благопристойности и интриганства, которая управляла всем и всеми в
Вене, изобрела способ расстроить планы своего противника, и
Валленштейна отозвали защищать Баварию. Вскоре после этого
Фердинанд, продолжая вести с ним подчеркнуто любезную переписку,
решил еще раз избавиться от самого грозного солдата Европы.
Император был – по крайней мере, частично – введен в заблуждение
алчной кликой итальянцев, испанцев и баварцев. Валленштейн никогда
не стеснялся выказывать свое презрение к этим чиновникам, а
особенно неприятны ему были итальянцы. Он характеризовал их не
лучше, чем разбойников, с минимумом храбрости и военных
способностей. И теперь они охотно присоединились к остальным в
усилении опасений Фердинанда до такой степени мелодраматичности,
что в январе 1634 года он дал генералам Пикколомини и Галласу
«секретное поручение отстранить Валленштейна от командования»
и провозгласить его преступником, «которого следует взять живым или
мертвым!».
В исполнении этого беспрецедентного приказа таилась опасность.
Валленштейн был знаменит, победоносен и все еще «стоял во главе
огромной и преданной армии». Но Пикколомини и Галласа
подстегнуло к этому опасному шагу обещание разделить его
необычайно богатые владения. «Доля» императора Фердинанда была
бы, конечно, своевременной отменой всего лишь задолженности в 20
миллионов флоринов. По-видимому, слухи о подлом заговоре достигли
Валленштейна, который был слишком богат и влиятелен, чтобы не
иметь нескольких друзей или агентов, притаившихся в Вене; после
этого он созвал всех своих офицеров и, «подписав с ними совместное
заявление о своей „полной преданности императору“», назначил двух
адъютантов, которые должны были ехать в Вену с изъявлением его
собственной полной покорности. Он сообщал Фердинанду, что готов
сложить с себя командование и явиться в любое время и в любое
место, чтобы ответить на все выдвинутые против него обвинения. Но
это обезоруживающее предложение так и не дошло до императора.
Патрули Пикколомини перехватили обоих курьеров; и когда
Валленштейну вскоре сообщили, что в Праге его объявили вне закона,
он осознал, что ему грозит серьезная опасность и что его враги
одержали сокрушительную победу.
Ему оставалось только одно убежище. Он получал много лестных
приглашений от кардинала Ришелье и теперь, в крайней опасности,
обратился к тем самым людям, которые противостояли ему как
главному имперскому генералу. Но первый же призыв о помощи,
который он послал герцогу Веймарскому, был ошибочно принят за
уловку – и это обстоятельство, как компетентно предположили его
защитники, скорее дискредитирует утверждение Вены о
существовании хорошо организованного «заговора Валленштейна»
с целью предать католическое дело и перейти на сторону противника.
Взяв с собой лишь небольшой эскорт, Валленштейн отправился в
пограничную крепость Эгер, откуда намеревался отправиться к месту
встречи, предложенному эмиссаром Веймара. У Эгера имелось два
шотландских солдата удачи, полковник Гордон и майор Лесли; и когда
Валленштейн разоблачил последний триумф неблагодарности
императора, оба офицера согласились сопровождать его.
Однако эскорт Валленштейна возглавлял полковник Уолтер Батлер –
славное имя, которое в дальнейшем будет запятнано известным
партизаном пограничных территорий в американской вой не за
независимость, – и этот интриган-ирландец, добровольно вызвавшийся
защищать своего командира, тем временем послал своего капеллана к
генералу Пикколомини, дабы ознакомить его с маршрутом бегства
Валленштейна. Батлер, теперь уже не только шпион, но и Иуда,
показал Гордону и Лесли письменные приказы Пикколомини, которые
ухитрился доставить агент-капеллан; после чего все трое поклялись
сделать все возможное, чтобы угодить итальянцу и императору. В это
дополнение к придворному заговору против Валленштейна Батлер
ввел еще семь храбрых воинов, «пятерых ирландцев и двоих
испанцев». Сторонников человека, которого намеревались убить,
пригласили на следующий вечер присоединиться к Гордону за ужином
в цитадели. Там их заперли и у каждой двери поставили стражу, но
они даже не подозревали о своем бедственном положении, пока не
подали десерт и не отпустили лакеев. Затем по данному сигналу
восемнадцать драгун выскочили из комнат, примыкающих к столовой,
и перебили безоружных гостей.
Тут же состоялся совет, на котором Гордон, как говорят, просил
проявить милосердие. Батлер отклонил его просьбу. Затем Батлер с
капитаном Деверё и шестью ирландскими драгунами вторгся в покои
Валленштейна. Сам Батлер ждал внизу. Астролог Сени только что был
отпущен на ночь после того, как предупредил своего главного и
пылкого сторонника, что планеты «предвещают надвигающуюся
опасность». Деверё, словно посланец бога Марса, ворвался в спальню,
и Валленштейн, разбуженный внезапной суматохой, вскочил и,
отвернувшись от окна, столкнулся с ним лицом к лицу. Не оказывая
никакого сопротивления, не произнеся ни мольбы, ни слова молитвы,
великий чех раскрыл свои объятия для удара, и алебарда Деверё
сразила его.
Фердинанд и его алчные приспешники, продолжая мародерствовать,
временами останавливались, чтобы придумать и приукрасить свой
рассказ о страшном «заговоре» Валленштейна против церкви и
государства. Он вел переговоры с Густавом, он «не только нанимал
протестантов в свою армию, но и позволил им свободно исповедовать
свою религию и владеть имуществом». Его великодушное отношение к
врагам и «еретикам», весь его несвоевременный дух веротерпимости
было правдой; но все остальные обвинения оказались самой подлой
фальсификацией – и все же в них верили даже немецкие историки,
пока, всего лишь немногим более ста лет назад, доктор Форстер не
получил доступ к архивам Вены. Когда Фридрих Великий спросил
Иосифа II, как «на самом деле обстояло дело с этой историей о
Валленштейне», австриец уклончиво ответил, что он «не может
сомневаться в честности» своего предка. В течение двухсот лет дом
Габсбургов, таким образом, твердо поддерживал веру как в имперский
вымысел, так и esprit de corps – круговую поруку.
Знаменитые поборники военного шпионажа
Поскольку Валленштейн даже не пытался прислушаться к
предостережениям Сени, которого он нанял, с которым советовался и
которому доверял как верному помощнику, нет нужды доказывать, что
эффективный шпионаж или армейская секретная служба спасли бы его
от тайных заговоров его врагов. Шпионская и контрразведывательная
организация другого мастера военного ремесла XVII века, Оливера
Кромвеля, оказалась чрезвычайно эффективна в предупреждении
покушений – так же, как и секретные службы Ришелье и его
преемника, кардинала Мазарини. Эти системы, как и система
преемника кардиналов, Лувуа, талантливого военного министра
Людовика XIV, изложены в других произведениях. Итак, описывая
почти застывший прогресс военной секретной службы в борьбе с ее
более предприимчивыми политическими и дипломатическими
соперниками, мы, наконец, приходим к четырем ярким звездам на
военном небосклоне, которые – каждый по-своему и в разной степени
– внесли свой вклад в профессиональное использование шпионов во
время войны.
Карьеры Мальборо и принца Евгения, Морица Саксонского и
Фридриха Великого имеют мало общего, если не считать их
победоносной репутации, мастерства в военных искусствах и
понимания значения военной разведки как одного из этих искусств.
Мальборо в своих самых блестящих кампаниях, описанных его
потомком и нынешним биографом Уинстоном С. Черчиллем, по-
видимому, имел безошибочно наметанный глаз снайпера в поиске
подходящего шпиона или информатора для подкупа, в то время как его
великий соратник, принц Евгений Савойский, внучатый племянник
коварного Мазарини, платил пансион почтмейстеру Версаля, который
регулярно вскрывал переписку французских военачальников и
копировал ценные в военном отношении фрагменты. Другим
шпионом, нанятым принцем Евгением, был тот самый аббат Ленгле-
Дюфреснуа – печально известный двойной агент, – который, выйдя из
тюрьмы, куда его завели узы лояльности, с новой энергией принялся за
дело и разоблачил заговор Челламаре. Во времена малолетства короля
Людовика XV заговор ставил своей целью свергнуть французского
регента в интересах Испании. Челламаре был испанским послом,
который, по указанию пресловутого кардинала Альберони, «сочинял
непристойные истории о регенте для последнего, дабы тот мог
пересказать их королю и королеве, не столько для того, чтобы
стимулировать их брачные отношения, сколько для того, чтобы
встревожить их фанатизм».
Мориц Саксонский, прославленный победитель при Фонтенуа,
которого Людовик XV удостоил чести, возродив для него титул
Тюренна – «Главный Маршал королевских лагерей и армий», – не
только пользовался «шпионами и проводниками», но и писал о них,
что мы находим в десятой главе его посмертно опубликованного
классического военного труда «Размышления о военном искусстве»:

«Невозможно уделять слишком много внимания шпионам и


разведчикам. Монтекукколи говорит, что они столь же полезны
человеку, как глаза на лице, и исключительно важны для полководца.
Он прав. Нельзя жалеть денег на оплату хороших шпионов. Их нужно
вербовать в той стране, где ведется война. К этому делу должно
привлекать людей умных и ловких. Их следует иметь повсюду: среди
офицеров главных штабов, торговцев и особенно среди поставщиков
съестных припасов, ибо склады провианта и хлебопекарни дают
полную возможность судить о намерениях противника.
Шпионы не должны знать друг друга, и им необходимо давать
разные поручения. Одни – те, кто подходит для этой цели, – должны
проникать в ряды войск противника; другие будут сопровождать
армию в качестве покупателей и продавцов. Каждый член второй
группы должен знать кого-нибудь из первой, чтобы получать
сообщения и передавать их генералу, который ему платит. Эту особую
задачу следует возлагать на умного и надежного человека. Его
надежность должна проверяться повседневно, также необходимо быть
уверенным, что он не был подкуплен противником».

Вскоре после этого Фридрих Великий привнес свой собственный


дух в науку о грязной игре, на все времена положив конец шпионажу
как развлекательной или благородной авантюре. Способность
Фридриха к войне никогда не проявлялась так ярко, как в его искусном
систематическом использовании шпионов. Его даже называли отцом
организованного военного шпионажа, а матерью созданной им
организации являлась необходимость. Но прежде всего Фридрих
стремился быть остроумным, как француз. Он высоко ценил Вольтера,
переписывался с ним и даже льстил ему колкими поддразниваниями.
Когда папа пытался уничтожить иезуитов – в чем мог бы преуспеть,
если бы не стоял вопрос выживания католического сообщества в
протестантских землях, – он написал Фридриху, призывая его изгнать
иезуитов из Пруссии. На что король пустил в ход свой лучший
образчик вольтеровского ехидства: «Поскольку я считаюсь еретиком,
святой отец не может освободить меня ни от выполнения моего
обещания, ни от того, чтобы вести себя как благородный человек и
король».
Фридрих называл Помпадур «Котильон IV», и его колкости в адрес
Марии-Терезии и российской императрицы, пусть и не всегда столь
остроумные, как у Франсуа-Мари Аруэ, несли в себе отпечаток
долгосрочного влияния королевской манеры изъяснения. Тайные
агенты и сплетники разнесли их по всей Европе. Пруссак, уже
осужденный как грабитель земель – его кража Силезии у Марии-
Терезии привела в ярость поклонников этой прославленной дамы, –
ухитрился таким образом добавлять юмор и цинизм к своему списку
чужеземных преступлений. В весьма влиятельных будуарах шли
споры о том, как наказать зарвавшегося монарха. Фридрих, как и
Вольтер, обнаружил, что полемика нескольких слов способна вызвать
извержение вулкана.
Вместо упражнений в остроумии ему следовало попытаться стать
величайшим военачальником своего времени, иначе его навсегда
уничтожил бы мощнейший союз Франции и России, которые
присоединились к Австрии, плюс возможность присоединения
Швеции и Саксонии. Он провел инспекцию своего маленького,
бедного королевства, своей вышколенной армии, своих богатых и
могущественных врагов. Когда-то он смог одержать победу над
Австрией, но с другой стороны – кто бы не смог? Фридрих понял:
чтобы одержать победу над всеми, он должен их перехитрить. Поэтому
он организовал секретную службу таким образом, чтобы подпитывать
свои догадки всеобъемлющими и точными разведданными. Его
секретная служба явилась уникальным военным новшеством эпохи, а
применяемые ею меры и методы тайного ведения войны все еще
эффективны после более чем почти двухсот лет перемен во всех
областях вооруженных конфликтов. Известны слова Фридриха II о
том, что на ратном поле при нем находился один повар и сотня
шпионов. Но в большем количестве поваров он и не нуждался,
поскольку был умерен в пище и часто хворал. Зато ему не редко
удавалось позволить себе куда больше шпионов, донесения которых он
прочитывал сам, сверяя одно с другим. Он имел обыкновение делить
своих агентов на четыре категории: а) обыкновенные шпионы,
вербуемые среди бедноты, которые довольствуются небольшим
вознаграждением и готовы угодить армейскому офицеру; б) шпионы-
двойники, гнусные доносчики и ненадежные ренегаты, пригодные
главным образом для передачи врагам ложных сведений; в)
высокопоставленные шпионы – царедворцы, знать, штабные офицеры
и тому подобные конспираторы, неизменно требующие крупной взятки
или существенной приманки; г) лица, вынужденные заняться
шпионажем против своей воли. Энергичный пруссак занимался не
только классификацией шпионов; он ввел и правила вербовки
шпионов и их использования каждой категории шпионов или тайных
агентов.
По четвертой категории он предлагал бюргера, которого следовало
основательно запугать, лучше всего с помощью угроз сжечь его дом,
уничтожить его состояние, покалечить или даже убить жену и детей.
Бюргера, добропорядочного мирянина с благонадежной репутацией
местного жителя, должным образом запуганного, можно было
использовать для сопровождения обученного военного агента во
вражеский лагерь, где внешность, репутация и характер бюргера
прикрывали бы подлинную шпионскую деятельность. Несмотря на его
вынужденное сотрудничество, на бюргера можно было положиться в
том, что он будет вести себя достаточно надежно, если почаще
напоминать ему, что члены его семьи являются заложниками тех, кому
настоящий шпион, его компаньон, сообщит о результатах их
совместной шпионской операции.
Классификации, установленные Фридрихом, не предусматривали
одного – современного шпиона-патриота. Пруссак был реалистом,
циником и самодержцем. Монархи его эпохи редко сталкивались с
подлинным патриотизмом. Воспламенить Европу национальным
энтузиазмом суждено было только Великой французской революции.
Угрозы и подкупы, обещания повышения в чинах и крупной наживы –
лишь на этих побуждениях и умели играть вербовщики шпионов
школы Фридриха.
Глава 16
Мистер Турлоу и мистер Пипс
Огромный престиж правления Елизаветы растратили по мелочам
первые двое Стюартов, но он был в значительной степени
восстановлен и даже приумножен под властью Оливера Кромвеля.
Республиканские годы в Англии длились недолго, что делает их
достижения еще более выдающимися. Военная организация Кромвеля
настолько превосходила существовавшую на континенте, что многие
правительства подавили свое отвращение к цареубийству и стремились
заключить союз с Англией. Когда герцог Савойский истреблял
протестантов на юге Франции, вмешался Кромвель. Его главный
адмирал, Роберт Блейк, который положил начало традиции,
продолженной Нельсоном, Хоком и Джервисом, – дал Англии
возможность вытеснить Голландию как восходящую военно-морскую
державу. Алжирские пираты больше не осмеливались нападать на суда
в Ла-Манше или, как во времена Карла I, увозить английских рабов
прямо с побережий Девона и Корнуолла.
Одним из главных украшений столь же талантливой
дипломатической службы Кромвеля стал Джон Милтон, а «Блейком»
его выдающейся секретной службы – Джон Турлоу. После Уолсингема
он был самым компетентным из английских руководителей шпионажа
и тайной разведки. Чья служба, Елизаветы или Кромвеля, оказалась
более эффективной – вопрос чисто академический, и на основании
имеющихся у нас свидетельств столь же трудно сравнивать заслуги
Уолсингема и Турлоу. Принимая во внимание достижения первого –
несмотря на скудные ассигнования королевы на сохранение ее
собственной жизни и режима, – пальма первенства, по-видимому,
достанется Уолсингему. Джону Турлоу, чья бдительность и
изобретательность защищали лорда-протектора, выделялись щедрые
суммы, сравнимые по покупательной способности с ежегодными
расходами сегодняшней британской секретной службы – и
превышавшие пособия Уолсингема в самый беспокойный для
Елизаветы год (1587) в соотношении более чем на 23 к 1.
Достаточно всего лишь пролистать страницы сообщений Пипса,
этого несравненного «тайного разведчика» Реставрации, чтобы узнать
из жалоб того времени, как люди вспоминали блестящую деятельность
Турлоу. 14 февраля 1668 года мистер Пипс записал:

«Секретарь Моррис, находясь в тот день в палате представителей,


когда речь зашла о разведке, сообщил, что ему отпущено на разведку
всего 700 фунтов в год, тогда как во времена Кромвеля он (Кромвель)
предоставлял на это 70 тысяч фунтов в год; и это подтвердил
полковник Берч, заявивший, что таким образом Кромвель носил
секреты всех князей Европы у себя в кармане».

Парламент вернулся к теме секретной службы только через три дня,


и скудная сумма, выделенная Моррису на разведку, согласно записи
Пипса от 17 февраля 1668 года, увеличилась на пятьдесят фунтов:

«Здесь, в палате, они самоуверенно высказывались о плохих


советниках короля и о том, что их всех надо выгнать, а еще лучше –
арестовать многих из них; вспоминались заседания Долгого
парламента в начале войны; упоминались слабая информированность
короля, в отношении чего они ожесточились против милорда
Арлингтона, говоря, между прочим, что каков бы ни был Моррис,
который заявил, что у него есть только 750 фунтов в год на разведку,
король слишком щедро заплатил милорду Арлингтону, даровав ему за
это 10 тысяч фунтов и баронство».

Позже в том же году Пипс обсуждал вопрос о шпионаже с


человеком, который являлся резидентом Кромвеля в Голландии и,
несомненно, руководил важной частью разведывательной системы
Турлоу, поскольку Голландия в то время была признана главным
морским и военно-морским конкурентом Англии. И поэтому сему
своеобразному сплетнику Реставрации пришлось зашифровать это в
своем личном дневнике от 27 декабря 1668 года:

«27-го числа (День Господень). Пошел в Уайт-холл и там увидел в


часовне короля, но не стал ничего слушать, а пошел прогуляться по
парку с У. Хьюэром, который был со мной; и там, среди прочих,
встретился с сэром Дж. Даунингом и прогуливался с ним час,
разговаривая о делах и о том, как шла последняя война… Он сообщил
мне, что у него есть такие ловкие шпионы, которые смогли вынуть
ключи из кармана де Витта, когда тот почивал в постели, открыли его
кабинет и принесли ему бумаги, оставив их у него на час, а затем
отнесли их обратно, положили на место и снова вернули ключи в
карман. Он говорит, что час спустя он всегда находился в курсе самых
приватных обсуждений, происходивших только между двумя или
тремя важнейшими персонами, а еще через час он посылал известия
об этом королю, но никто здесь не обращал на них внимания…»

Даунинг, по выражению Сэмюэла Пипса, излагает все искусство


шпионажа, которое по существу представляет собой тройную
процедуру: найти наиболее достоверную и ценную информацию – и
получить ее, не будучи обнаруженным, – немедленно передать
вышестоящему лицу все, что удалось добыть, и оставить противника в
неведении относительно того, что его перехитрили, дабы то, что было
узнано, не свели на нет срочные изменения его планов. Если же вторая
или третья из этих трех стадий окажется неудачной, то первоначальная
находчивость шпиона полностью пойдет прахом. Даунинг сумел
передать королю Карлу и его министрам тот же блестящий механизм
шпионажа, который он разработал с подачи Турлоу. Однако есть и
четвертая – последняя и наименее сложная – часть шпионской
операции, которую любой, кто привык служить Кромвелю и Турлоу,
должен был принять как должное. Внимательное изучение или, по
крайней мере, просто прочтение краткого изложения разведданных!
Так что Даунингу крупно не повезло в приложении своих лучших
усилий, как ветерана секретной службы, когда ни король, ни кто-либо
другой в Лондоне не обратили внимания на то, что его агенты в
Голландии добывали с риском для собственной жизни.
Секретная служба охраны государственного
секретаря Турлоу
Джон Турлоу занимал пост государственного секретаря и при
Оливере, и при Ричарде Кромвелях, но после Реставрации «скромный
эссекский адвокат» решил уйти из политики и больше никогда не
возвращался, «хотя король и просил его об этом». У Карла II имелись
все основания уважать способности Турлоу и стремление их
использовать, потому что никто не сделал большего, чтобы расстроить
бесчисленные заговоры сторонников Карла, роялистов в изгнании.
Военные корабли Блейка очистили Ла-Манш и Ирландское море от
испанских кораблей, пиратов и каперов, и поэтому жизнь Кромвеля и
его правительство не подвергались серьезной угрозе до тех пор, пока
роялисты не перешли от открытой войны к политическому заговору.
Заговорщики – гораздо более многочисленные, чем иезуиты и агенты
Рима, вторгшиеся в тюдоровскую Англию, чтобы нанести удар по
другому «узурпатору», Елизавете, – полезли толпами через Ла-Манш
на рыболовных судах и всевозможных торговых посудинах. Шпионы
Кромвеля и военная полиция воздвигли непреодолимый барьер, на
который они тщетно бросались. Джон Турлоу был «связующим звеном
всего режима. Будучи госсекретарем, он объединял под своей властью
почти все портфели Кабинета министров того времени – но, помимо
этого, он также являлся шефом полиции и главой секретной службы».
Ежегодная субсидия на разведку и контрразведку в размере 70 тысяч
фунтов стерлингов, похоже, была мудро инвестирована до последнего
фартинга. Она набивала всевозможные карманы; у Турлоу повсюду
имелись агенты, многие из которых пользовались большим доверием
Карла Стюарта. О заговорах, постоянно вынашивавшихся в Париже и
Мадриде, в закоулках Брюсселя, Кельна и Гааги, госсекретарю Турлоу
докладывали со сверхъестественной пунктуальностью. Кабинеты
министров Франции и Испании встречались за тщательно
охраняемыми дверями, но уже через несколько дней Турлоу мог
прочитать подробный отчет об их «тайных» совещаниях. Говорят,
Оливер Кромвель был единственным человеком, который озадачил
Мазарини. Кромвель превосходил кардинала не только как солдат, но и
как религиозный лидер; он превосходил его как руководитель и во
всем остальном, кроме личной алчности; тогда как Турлоу,
подчиненный Кромвеля, мог бы даже преподать итальянцу несколько
уроков хитрости, безошибочности и успешного управления секретной
службой. Неудивительно, что Мазарини был озадачен!
«Нет такого правительства на земле, – писал венецианский посол
Сагредо Совету десяти, – которое разглашало бы свои дела меньше,
чем Англия, или было бы более точно осведомлено о делах других
стран». Ученые информаторы, нищие роялисты, простодушные
фанатики, изгнанные вожди кланов, скрывающиеся от правосудия,
молодые повесы и негодяи, нарушившие закон – даже «приговоренные
к смертной казни с отсрочкой исполнения приговора», – нашли себе
работу во времена Турлоу в качестве агентов секретной службы.
Многие из них «никогда не знали, что находятся у него на службе. Он
перехватывал письма с такой регулярностью, что роялистскую
корреспонденцию можно было с тем же успехом доставлять прямо к
нему в кабинет… Бедняга Хайд во Франции, у которого не было ни
фартинга, чтобы потратить на что-нибудь», и не подозревал, что
Турлоу «читает его, как открытую книгу», и получает подшитые
отчеты о его «самых секретных планах практически до того, как они
были окончательно составлены».
Подобно Уолсингему, гениальному человеку, полагающемуся на
особый талант Томаса Фелиппеса, госсекретарь Турлоу принял на
службу и зависел от знаменитого дешифровщика, доктора Джона
Уоллиса из Оксфорда. Без Уоллиса искусный перехват Турлоу
роялистской почты был бы скорее цензурой, чем шпионажем. А враги
протектора наверняка встревожились бы и научились общаться каким-
нибудь другим способом. Похоже, Уоллис мог «взломать» любой код
или шифр, известный интриганам той эпохи; и он наносил
приспешникам Карла такие удары, какие великие британские
криптографы – сэр Альфред Юинг или капитан Хитчингс – приберегли
для немцев после 1914 года.
Турлоу, при всех его способностях и надежном окружении из
опытных помощников, требовалось проявлять всю свою собственную
– а также и его помощников – бдительность, поскольку теперь жизни
Кромвеля из-за каждого угла грозила опасность. В 1654 году
изгнанного, разочарованного и нищего Карла – практически с
единственной любовницей, которую он мог бы назвать своей, –
подговорили на издание прокламации, предлагающей рыцарское
звание и 500 фунтов стерлингов в год любому, кто осмелится убить
«некоего ремесленника низкого происхождения по имени Оливер
Кромвель». Шпионы Турлоу вскоре раскрыли «гнездо смертоносных
интриг во многих местах», и появился новый вид полиции – милиция,
не контролируемая местными властями, но находящаяся под
командованием армейских офицеров. Англию разделили на
одиннадцать округов, над каждым из которых стоял генерал-майор,
командовавший милицией в своем районе при поддержке специальных
конных войск. Издержки этой новой репрессивной организации
покрывались дополнительным налогом в размере 10 процентов с
доходов и без того уже обнищавшей роялистской знати.
Как полицейская мера, поместившая всю Англию в «заключение во
имя защиты», это нововведение имело полный успех, поскольку
Кромвель остался в живых; но как государственное деяние оно было
достойно сожаления. Новая полицейская система охраны порядка в
королевстве должна была быть упразднена в 1657 году, в тот самый
год, когда Кромвелю грозила самая серьезная опасность. Один из
секретных агентов даже посоветовал Турлоу не позволять протектору
больше читать иностранные письма, поскольку одно из них могло
быть пропитано неизвестным ядом.
Кромвель и сам был «обеспокоен Левеллерами с их неуклюжей,
отказавшейся взрываться жаровней, преподнесенной в виде их
„новогоднего подарка“». Контрразведчики госсекретаря Турлоу
выявили сэра Джона Пакингтона, занимавшегося контрабандой
боеприпасов под видом вина и мыла. Пенраддок поднял восстание в
Уилтшире, но хорошо информированное правительство подавило его
восстание – как и все другие восстания роялистов – и рассеяло группу
его последователей. Армейские мятежи – Овертона, Гаррисона и
Уайлдмена – были точно так же быстро подавлены. Но члены
«Запечатанного узла», тайного общества или клуба заговорщиков-
роялистов, требовали постоянного и всестороннего наблюдения и не
могли быть арестованы. Агенты Турлоу проследили посланника
«Запечатанного узла» до Кельна и там обнаружили короля Карла и
Ормонда с одним верным телохранителем. Карл бежал в Брюссель, где
его уже поджидали шпионы Турлоу. Кромвель объявил войну Испании,
этой «великой подпорке Римского Вавилона»; а один из брюссельских
агентов писал Турлоу, что молодой король, который изнывает из-за
месячной сиесты испанского правительства, устал «скрываться за
гардинами, не имея возможности действовать».
После смерти лорда-протектора его преемник, Ричард Кромвель,
сохранил за Джоном Турлоу пост государственного секретаря, и тот
нанес по меньшей мере еще один удар тем, кто участвовал в заговоре
против республики, подкупив сэра Ричарда Уиллиса, доверенного и
важного члена братства «Запечатанный узел». Однако огромные
преимущества, ожидавшиеся от этого удара, не оправдались, когда
резидент Кромвеля в Голландии, Джордж Даунинг – уже
цитировавшийся нами информатор мистера Пипса, – разглядел
симптомы реставрации дома и позволил себе предупредить короля
Карла, что Уиллис подкуплен. Турлоу мог быть щедр в своих выплатах
всякий раз, когда приз выглядел достаточно соблазнительным; но
теперь мы подошли к знаменитому шпиону Реставрации, который
доказал, насколько щедрым может быть Карл II в деле секретной
службы, если соблазнительным призом является женщина.
Глава 17
Шпион в опочивальне
Заработать первый миллион труднее всего – и в секретной службе,
как и в любой другой разновидности оплачиваемого труда, тоже; на
самом деле настолько трудно, что только двое из многих опытных
шпионов, о которых у нас имеются достоверные сведения, смогли
заработать себе целое состояние. И одна из них Луиза де Керуаль,
которая ухитрилась добиться плодотворного сочетания милости,
наград и ежегодной выплаты, служа в качестве секретного агента
Людовика XIV во Франции, одновременно совершенствуя еще более
прибыльную побочную линию в качестве любовницы короля Англии.
В 1681 году из двух королевских казначейств на ее содержание
выплачивалась невероятная сумма в почти три миллиона долларов –
если оценивать по нынешней покупательной способности. Луиза, став
герцогиней Портсмутской в Англии и Обиньи во Франции, очевидно,
являлась разносторонним знатоком в области шпионажа, соблазнения
и личной выгоды.
Правящее влияние Великобритании в то время осуществлялось в
основном в спальне Карла II, а король Людовик был слишком великим
монархом, чтобы просто подкупить королевскую горничную. Его
собственный вкус короля и католика в отношении женщин никогда не
проявлялся с большей пользой, чем в том случае, когда он решил
нанять агента, который должен был служить его интересам, ублажая
Карла. Эта миссия выглядела крайне благоприятной для владыки
Версаля, поскольку его совесть полагала, что, привлекая разгульного
монарха на службу Римской церкви, его соблазнительная французская
шпионка помогала спасти бессмертную душу короля Карла.
Луиза де Керуаль превращала любую форму обращения в
эпикурейское событие. Похоже, что она, как и сам Людовик, вела
родословную от великого Генриха IV, но, в отличие от Людовика,
который являлся предком все более неправомочных Бурбонов, ей было
суждено стать прапрабабушкой Чарльза Джеймса Фокса, этого
либерального и опережающего свое время государственного деятеля
нового типа, который завоевал бессмертие, оказывая противостояние
Питту и удерживая своего великого противника на посту в течение
двадцати лет. Должно быть, Карл II питал к Генриху Наваррскому
чисто академический интерес, пока не увидел этот леденец,
преподнесенный его двору французскими королевскими кондитерами.
Прелестная, «невинная на вид девушка с темными глазами, округлыми
бархатистыми щеками и мягкими завитками темных волос», Луиза
приехала в Англию не столько для того, чтобы шпионить за
англичанами, сколько для того, чтобы убедить их государя продать их.
Есть все основания полагать, что он отказался бы от подобной сделки,
будь в состоянии заплатить любую другую цену. Но он мало что мог
предложить, кроме своей чести, а Луиза представляла банкира,
готового делать скидку на честь Карла лишь немного ниже номинала.
Цена за то, чтобы осчастливить Луизу титулом герцогини
Портсмутской, оказалась, как мы знаем, чрезмерной. «Издержки»
были крайне обременительными, но не для привыкшего залезать в
долги Карла, а для английского казначейства, которое он быстро
заразил всеми своими финансовыми недугами. И вот миссия сей дамы,
заставившая ее осесть в Англии – как и планировал ее хозяин, король
Людовик, – вылилась в ужасающую цену, а именно – согласие Карла
заключить одиозный Дуврский договор. Это был, вероятно, самый
унизительный документ, когда-либо предложенный британскому
государю на подпись, но из личного опасения запятнать свою
историческую репутацию ни Карл, ни составитель документа,
Людовик, его не подписали. Возможно, этот разжигающий рознь
поступок каждый монарх оставил одному из своих министров.
Карл, в обмен на ежегодную субсидию в 3 миллиона франков и
«приобретение Валхерена и устья Шельды», обязался выйти из
Тройственного союза и, по просьбе Людовика, объявить войну
голландцам. Все остальное должно было происходить по приказу
Людовика – несомненно, за исключением того, что Карл
самостоятельно ложился в постель и вставал с нее, что делал с
привычной королевской грацией. Французы ожидали, что публикация
условий договора спровоцирует протестантское восстание в Англии, и
поэтому они добавили к нему положение, согласно которому
французский монарх соглашался послать военную помощь Карлу для
подавления любых подобных инцидентов. Получение такого договора,
несомненно, было достойно самого высокооплачиваемого шпиона в
истории, ибо Карл совершенно открыто продался своему
французскому союзнику и предоставил свой трон и свой народ в
распоряжение католического сюзерена.
Интересно отметить, что другой фавориткой Карла II в то время
была Нелл Гвин, «которая обходилась стране не более 4000 фунтов в
год». Нелл, разумеется, разделяла всеобщую неприязнь к Луизе и
окрестила ее «косоглазой Беллой» из-за легкого косоглазия
француженки, а также «плакучей ивой» из-за ее привычки разражаться
слезами, когда ее царственный любовник отказывался выполнить
какое-либо из ее назойливых требований. Однажды женщине, которая
похвалила ум и красоту Нелл, Луиза ответила: «Да, мадам, но всем
известно, что, судя по ее ругательствам, она самая настоящая оранская
шлюха». Рассказывают историю о том, как однажды английская толпа
заулюлюкала при виде кареты Нелл, ошибочно приняв ее за
роскошный экипаж Луизы де Керуаль, которую англичане называли
Мадам Карвелл. И тогда Нелл высунула свою хорошенькую головку и
пронзительно закричала: «Нет-нет! Добрые люди! Я протестантская
шлюха! Английская!» После чего народ разразился радостными
приветственными возгласами.
В те времена в Англии придерживаться католицизма было опасно.
Там произошел папский заговор и множество мелких мелодрам. Над
нашим другом, Сэмюэлом Пипсом нависла тень виселицы, и хотя есть
основания полагать, что он принадлежал к вере своего непопулярного
покровителя Якова, герцога Йоркского – которому вскоре предстояло
стать Яковом II, с коротким и неспокойным царствованием, – Пипс,
прекрасный защитник, прибег к хитрости и сумел очистить себя от
грозных обвинений. Его также обвинили в предательской связи с
Францией, но, к счастью для него, его единственным обвинителем был
негодяй и несуразный хвастун полковник Джон Скотт.
Примерно в то же самое время Джон Черчилль, будущий военный
гений и герцог Мальборо, получил свой первый шанс благодаря
заступничеству своей сестры Арабеллы, любовницы Якова, и
стареющей герцогини, любовницы Джона. Вскоре Якова оставил даже
Джон, ради Уильяма и Марии, – и это было типичное начало
блестящей карьеры в мире высокой политики и, учитывая улучшение
положения английской монархии, вполне заслуживающее гневного
осуждения якобитов. Советы Якову давал иезуит, отец Петри. Его
начальником секретной службы был талантливый сэр Леолин
Дженкинс. Некая миссис Элизабет Гонт была сожжена на костре за
тяжкое преступление, заключавшееся в том, что она приютила
бунтовщика после провала мятежа Монмута. В этом случае
мятежнику, которого она приютила, было позволено свидетельствовать
против нее и, таким образом, получить королевское прощение.
Британское чувство справедливости было возмущено подобной
сделкой – как и многими другими, придуманными теми же
фанатичными умами. Яков должен был уйти; в битве на реке Бойн
даже ирландцы не смогли задержать его.
В России одним из современных достижений явилось создание
политической полиции под личным надзором государя. В 1697 году
«Особый приказ» учредил эту предшественницу пресловутой охранки,
и Петр Великий уделял ей большое внимание. Тот, кто хотел обвинить
другого в преступлении против государства, должен был обратиться в
Преображенскую канцелярию – царский дворец тогда назывался
Преображенским. Петр II упразднил организацию политической
полиции, которую теперь стали более просто именовать Тайной
канцелярией; но в царствование царицы Елизаветы политическая
полиция возродилась. Дыба, как орудие судебного следствия, была
гуманно упразднена; но тут обнаружилось, что для получения
признаний под присягой кнут является более простым и столь же
эффективным средством. О Тайной канцелярии мы услышим только
еще один раз после декабрьского восстания 1825 года, когда царю
Николаю I пришлось окружить свою деспотическую власть лицемерно
реорганизованной системой тайной политической полиции.
Глава 18
Дефо и якобиты
Создатель бессмертного искателя приключений Робинзона Крузо
признался, что был нанят королевой Анной «для нескольких почетных,
хотя и секретных услуг». И это было сказано со всей скромностью, ибо
Даниэль Дефо – это один из величайших профессионалов за все века
секретной службы, здравомыслящий гигант среди легионов
злоупотребляющих, позерствующих и похваляющихся «надежностью»
любителей. Дефо, как известно, сам по себе являлся практически
совершенной секретной службой во время правления последнего
Стюарта – суверена Британии; и он – наш безоговорочно всеми
одобренный «фаворит секретных агентов» в этом труде.
Дефо – одаренный богатым воображением мастер авантюры и
сверхъестественного реализма, журналист и романист, о чем
свидетельствует его яркий дневник Чумного года или сочинение,
составленное им на основе малоизвестной рукописи об ужасном
разграблении Магдебурга в «Мемуарах кавалера», – за свою
плодотворную и сложную жизнь написал миллионы слов, но ни
единой строчки о своей карьере тайного агента короны. Эта
скрытность, достойная сожаления для потомков восхищенных
читателей, является единственным доказательством того, что Дефо
занимал первое место среди доверенных эмиссаров. Что является
бесспорным отличием ветерана, ловкого и надежного агента; ибо
лучшие из них, действуя и живя скрытно в течение многих лет, никогда
не преодолеют привычной осторожности и не потеряют веру в
преимущества осмотрительности.
В 1710 году, когда королева Анна вынудила лорда Годольфина
покинуть свой пост и передать управление британскими делами
своему преемнику, Харли, он лично рекомендовал Дефо в новое
министерство как надежного и предприимчивого политического
агента. Дефо так преуспел на службе у правительства вигов – особенно
в Шотландии и в логовах якобитов, куда он часто отправлялся
переодетым, – что вновь прибывшим тори было очень полезно
воспользоваться его признанными способностями. Автору
исполнилось сорок девять лет, когда Крузо завоевал себе прочную
репутацию. Его ранние годы были полны приключений: его дважды
заключали в тюрьму, в 1703 году он перенес унижения у позорного
столба, и язвительные современники даже распространяли слухи,
будто ему обрезали уши. Все это не попало в «материал»,
необходимый столь исключительному воображению. Талантливая
рука, способная изобразить Молль Фландерс, пирата Эвери,
разбойников с большой дороги, Шеппарда и Джонатана Уайльда, не
желала рисковать секретами английского правительства.
Называя этого пропагандиста, шпиона и законченного заговорщика
«самим по себе практически совершенной секретной службой», мы в
состоянии доказать это, хотя нам хотелось бы его собственных
признаний. Даниэль Дефо посещал Ньюингтонскую академию,
руководимую мистером Мортоном, где одним из его сокурсников был
тот самый Сэмюэл Уэсли, который обзавелся женой и породил
протестантскую конфессию – методизм. Троих школьных друзей Дефо
повесили за участие в восстании герцога Монмута. И можно
предположить, что эти казни преподали молодому Даниэлю урок, ибо
впоследствии он всегда избегал притворщиков, предпочитал
ответственных государственных деятелей и был неизменно успешен в
умении стать незаменимым для победившей стороны.
Это было неспокойное время чужеземных войн, якобитских
заговоров и грозящих восстаний, и человек с талантами Дефо вторгся
в политическую секретную службу, рискуя жизнью. Самым серьезным
риском, которому он подвергался за все свои зрелые годы, был его
непосильный труд, сводивший его в могилу. И хотя никаких записей о
его реальных достижениях на поприще шпионажа не сохранилось,
доверие, которое он явно заслужил, его постоянная занятость в
правительствах вигов и тори являются ярким свидетельством его
многосторонних способностей. В избытке имеются свидетельства
неутомимости Дефо в качестве пропагандиста; и в качестве
журналиста – еще до наступления века машин – его
работоспособность была просто невероятной. Сочинение книг
являлось для него в основном приятным времяпрепровождением,
легким упражнением в часы досуга, дабы не терять остроту пера.
Он выпускал брошюры с непринужденной легкостью и быстротой.
Он писал в три, а иногда и в четыре газеты: в ежемесячное издание –
почти 100 страниц, – а также в те газеты, что выходили еженедельно
или три раза в неделю. Горький называл «Робинзона Крузо» «библией
непобедимого», но знаменитое возделывание виноградника
Робинзоном ради выживания вряд ли казалось его неутомимому
создателю слишком обременительным. Шотландия находилась в
четырехстах милях от столицы, и тем не менее, когда Дефо с одной из
своих секретных миссий отправился на север, он продолжал через
день писать и публиковать в Лондоне свои обзоры. Даже в то мрачное
время, когда его заключили в Ньюгет, он никогда не переставал
посылать рукописи издателю.
Дефо был больше, чем просто автор, агент или виртуозный
пропагандист; он представлял собой целый взвод журналистских
ударных войск. Вымышленными были не только его самые
знаменитые персонажи – он сам стал отчасти плодом собственного
буйного воображения. Он опубликовал несколько книг анонимно, но
подписался своим именем в предисловиях, в которых рекомендовал их
вниманию читающей публики. Он подбадривал себя в письмах в свои
газеты и поносил себя в письмах в соперничающие издания. Он
поправлял себя, цитировал самого себя, занимался плагиатом своих
собственных произведений в работах, которые он приписывал
иностранным комментаторам. Он смело напоминал себе в печатном
виде о своем союзе с политическими аристократами, которые тайно
нанимали его, дабы противостоять некой политике правительства, к
которому они принадлежали. Дефо больше, чем кто-либо из когда-
либо живших людей, позволил своей склонности к секретной службе
заразить все остальные сферы своих почти неисчислимых видов
деятельности.
В тумане
Правительственный шпион лорда Тауншенда, государственного
секретаря во время критического мятежного «15-го года», Дефо
добился этой должности в сущности как побега из тюрьмы. Враги
полагали, что они его погубили, но верховный лорд-судья Паркер
запретил дальнейшие разбирательства против Дефо и лично доложил
Тауншенду, что памфлетист является преданным сторонником короля
Георга I. Поэтому Тауншенд принял на службу мнимого дезертира, но
было решено, что примирение Дефо и госсекретаря должно быть
настолько хорошо замаскировано, чтобы журналист мог оставаться в
лагере «врага» в качестве шпиона. Правительство питало острую
неприязнь к якобитской прессе, чьи мятежные выпады провоцировали
в народе опасное брожение. Если бы Дефо мог продолжать
использовать явный антагонизм между Тауншендом и правительством,
он легко бы завоевал доверие якобитских редакторов. От него ожидали
главным образом противодействия их предательским листовкам, путем
перехвата или извлечения ядовитого жала из каждой статьи,
предназначенной для затруднения действий правительства.
Похоже, Дефо охотно присоединился к этому подпольному альянсу.
В 1716 году он стал редактором газеты «Тори» для Тауншенда и
продолжал работать в этой должности до 1720 года, помогая
составлять якобитскую газету так, чтобы «вводить в заблуждение
партию», дабы они не стали действовать гораздо напористей. В 1717
году правительство по разным каналам узнало, что якобиты
замышляют новое восстание. Действуя на основании сведений,
добытых тайными агентами – возможно, среди них был и Дефо, –
власти нагрянули в резиденцию шведского посланника, графа
Гилленборга, и обнаружили множество «компрометирующих»
документов, главным образом переписку между ним и бароном
Гёрцем, выдающимся шведским дипломатом, служившим послом на
континенте. Король Швеции Карл XII сразу же стал мишенью
повсеместной английской враждебности, и Дефо задумал проект,
направленный на то, чтобы сбить с толку всех шведов, включая их
короля.
За девять лет до этого, в 1708 году, воинственный Карл XII с его
неуемной одержимостью Александром Великим приговорил к смерти
на колесе одного ливонского дворянина, Иоганна Рейнхольда, графа
Паткуля. Дефо никогда не слышал о Паткуле до его казни, но теперь
асу английских пропагандистов пришло в голову, что сейчас самое
подходящее время для возрождения дискуссии о забытой гнусности
короля Карла. Получившийся в результате памфлет, появившийся
почти мгновенно, являлся известным переводом оригинального
произведения лютеранского священника, который находился при
несчастном Паткуле в его последние часы. Этот «священник», однако,
был разоблачен современными учеными как бессовестный плагиатор,
ибо, осуждая Карла и раскрывая перед цивилизованными
современниками страдания и невинность осужденного Паткуля, он
позаимствовал целых четыре страницы из более ранней работы
Даниэля Дефо о войнах Карла XII.
Такое нападение на шведского монарха нельзя было оставить без
внимания, и граф Гилленборг сделал решительные заявления
британскому правительству, требуя сурового наказания для слишком
откровенного критика чужой королевской власти. Это был еще не тот
век, когда любой простолюдин, не говоря уже о каком-то «писаке», мог
безнаказанно поносить живого короля. Дефо, однако, была оказана
правительственная поддержка, и поэтому граф Гилленборг был еще
более смущен тем, что ничего не добился от министров короля Георга
в своей контратаке на памфлетиста.
В апреле 1717 года, когда лорд Сандерленд сменил на посту
Тауншенда, хитроумный Дефо еще больше обязал правительство,
ухитрившись присоединиться – «под видом переводчика иностранных
новостей» – к газете тори мистера Натаниэля Миста[2]. Тогдашний
каламбур гласил, что Дефо «с удовольствием скрылся в тумане», а
Сандерленд пребывал в еще большем восторге, поскольку
еженедельная газета Миста являлась печатным органом претендента
на престол Стюарта. Дефо кратко изложил свою собственную тайную
цель: «В целом, однако, при таком руководстве, еженедельное издание
(Миста) и „Письмо“ Дормера, а также Mercurius Politicus, который
находится в той же самой природе управления, что и газета, всегда
будут распространяться как газеты тори, и все же будут неправомочны
и ослаблены, дабы не причинять никакого вреда или не оскорблять
правительство». Он описывал корреспондентов и сторонников Миста
как «папистов, якобитов и разгневанных Высоких тористов –
поколение, которое, как я открыто признаю, ненавистно самой моей
душе».
Его задание было, несомненно, опасным, но Дефо взялся за него с
большим рвением. Преимущества использования на службе
«правительственного» редактора, который к тому же оказался гением,
вскоре проявились на страницах издания Миста. Дефо тянул в одну
сторону, якобиты – в другую, а Мист тем временем страдал от
конвульсий приступов беспокойства, нерешительности и
преуспевания. Политические статьи, яростно нападавшие на
правительство, были вытеснены в пользу «занимательных историй»
и материалов, написанных в шутливом тоне, который отпугнул старых
читателей Миста, но привлек сотни новых. Несмотря на это, газета
Миста все еще подвергалась резкой критике со стороны органа вигов –
газеты Рида; и когда, что являлось неизбежным, связь Дефо с Мистом
просочилась наружу, пресса вигов веселилась, а тори пребывали вне
себя от ярости.
В конечном счете в газете Миста вновь появились резко
антиправительственные статьи. В октябре 1718 года было
опубликовано письмо, подписанное «сэром Эндрю Политиком»,
которое настолько глубоко ранило чувствительных министров короны,
что в типографии Миста произвели обыск с целью найти оригинал
письма. На допросе Мист клялся, что это Дефо был автором
оскорбительного письма «Политика». Лорд Стенхоуп, по-видимому,
знал все это от самого Дефо, и никакого судебного преследования не
последовало. Вскоре после этого, благодаря заступничеству Дефо,
Миста отпустили на волю. И в двух последующих случаях влияние
Дефо способствовало освобождению Миста из-под стражи. Презирая
политические взгляды Миста, Дефо, по-видимому, обращался с ним
по-доброму и сочувственно, как миссионер, который боролся за душу
язычника и который уже вовлек его в неприятности. Мист отвечал ему
не чем иным, как фанатичной враждебностью, поскольку влияние
Дефо на правительство вышло наружу. Таким образом, эти двое
расстались, что было отмечено в газете Рида 6 декабря 1718 года
рифмованным намеком на то, что они поссорились из-за дележа
прибыли:
Что за дрязги приключились
Меж таких лжецов, как Фо и Мист?
Явно ссора из-за денег,
Карлик Дэн уж больно жаден до них и прижимист.
Заговор якобитов
С того дня, как король Яков II в страхе покинул свой трон, и до
неопределенной даты, возможно, связанной с коронацией Георга III
или преклонным возрастом принца Карла Эдуарда Стюарта,
Британские острова постоянно были охвачены якобитскими
заговорами. После тщательного исследования мы вполне можем
согласиться с тем, что сторонники якобитов одержали победу и до сих
пор удерживают рекорд всех времен по количеству различных
заговоров. На это ушло очень много времени и денег, и даже
человеческих жизней, но нет почти никаких доказательств тому, что
это что-то дало.
«Паписты, якобиты и разъяренные Высокие тори» оказались в моде,
и не разделять их фанатизма, фантазий и предрассудков было почти
так же достойно порицания, как заниматься торговлей. Якобиты были
многочисленны и упорны, упрямы и оптимистичны, питая ложные
надежды по мере того, как реальных шансов на реставрацию Стюарта
становилось все меньше. Их вероучение легко передавалось от отца к
сыну не только среди изгнанных Стюартов, но даже среди самых
мелких слуг вождей кланов на севере Шотландии, поэтому все слои
мятежа удерживались вместе обильным слоем наледи из деятельности
секретной службы, причем два серьезных восстания, 1715 и 1745
годов, происходили на расстоянии целого поколения друг от друга. В
промежутке между этими событиями якобитские заговорщики
развязали «тридцатилетнюю войну» интриг и агитации в эпоху,
бурный характер которой будет лучше понятен американским
читателям, представившим себе, какой была бы Америка, если бы в
1861 и 1891 годах произошла капитуляция фортов Самтер и
Апоматтокс.
Даже когда на горизонте не маячил настоящий конфликт, в стране
было мало примирения и много приглушенных дебатов о гражданской
войне. Это была не просто игра, в которую играли пылкие
шотландские авантюристы и тайные посланцы Рима или Сен-
Жермена; похоже, что к ней приложили руку все. Мать Джона Уэсли
была якобиткой, а его брат якобитским заговорщиком. Архивы
якобитской «секретной службы», хранящиеся в шотландском колледже
Сен-Жермен, сами по себе являются библиотекой. При Георге III,
прочно восседавшем на троне, и Куллодене, оставившим плачевные
воспоминания, поток вступающих в сговор и интриги скитальцев не
ослабевал. Даже зрелый Карл Эдуард Стюарт, как известно, нанес в
Лондон «пару» тайных визитов, вероятно опасаясь быть
обнаруженным не более, чем быть лишенным любой ответственной
власти.
Такое постоянное передвижение якобитов через Ла-Манш снова
приведет нас из Великобритании во Францию, когда мы будем
следовать курсу исследования секретной службы и политической
полиции. Мы приходим к заключению, что полиция обоих королевств
гораздо жестче расправлялась с местными заговорщиками, чем с
иностранными агентами военного шпионажа. Однако военными
шпионами, которых Франция вербовала для работы против
Великобритании, были в основном якобиты, которые подвергали себя
двойной угрозе, добавив к политическому заговору еще и шпионаж, и
которые, как бы ни была важна миссия или щедра компенсация,
никогда не скрывали свою веру в то, что французские кампании
являлись не более чем диверсиями, призванными сгладить путь
реставрации Стюарта. Морис Саксонский, назначенный верховным
главнокомандующим, предпринял немедленные шаги по организации
французской разведывательной службы, а его договоренности с
якобитами в 1743 году продемонстрировали концепцию целей и
оперативного замысла военной разведки, намного опередив идеи,
превалирующие среди других победоносных генералов того времени.
После болезни, отставки и смерти маршала Саксонского заслуги
французской разведки быстро пошли на убыль.
В 1755 году одним из его самых влиятельных директоров стал месье
де Боннак, «способный и активнейший человек», который состоял
французским посланником в Голландии. Двумя агентами,
отправленными им в Англию, являлись Моберт и Робинсон. Первый
написал в Париж из Лондона, выдвигая схему финансового саботажа.
Он начал с диверсии против Банка Англии, распространяя поддельные
банкноты, которые должны были быть изготовлены для него лучшими
граверами во Франции. Людовик XV стремился напугать или смутить
любое британское правительство, но не мог заставить себя согласиться
на подобный противозаконный эксперимент. Сохраняя спокойствие
даже перед честностью Бурбона, Моберт сообщил, что смог «купить»
члена кабинета. Он намекнул, что его тайным приобретением стал
лорд Холдернесс. Но из предполагаемой теневой сделки не вышло
ничего выдающегося. Робинсон, коллега Моберта, со своей стороны,
настолько безобидно шпионил за англичанами, что, когда его на этом
поймали, он оказался заключенным в лондонском Тауэре всего на
шесть месяцев.
Это было время изрядного бессилия и халатности и то время, когда
виконт Диллон, одиннадцатый из своего рода и потомственный
полковник Диллонского полка регулярной армии короля Людовика,
мог управлять делами этого знаменитого корпуса, находясь в Англии.
Франция и Англия отправились на войну, но ирландский виконт,
солдат, презирающий военные действия, как не изменил своего места
жительства, так и не подал в отставку. Де Боннака отозвали из Гааги, и
на его месте появился новый французский посланник, д'Аффре, чья
неосведомленность привела его прямо к переговорам с Фальконне,
двойным шпионом, сильно зависимым от золотых гиней, которые ему
платили англичане. Мистер д'Аффре, купив пачку искусных
фальшивых планов, помог Фальконне и с благодарностью обратился к
более коварному фальсификатору по имени Филипп, специальностью
которого являлась ложная информация, предназначенная для
разоблачения британских планов и операций в Канаде.
Другой двойной шпион, Вотраверс, швейцарец, обнаружил, что
д'Аффре настолько не соответствует его находчивости и хитроумию,
что перешагнул через голову простофили и написал письмо
непосредственно Людовику XV. Он сообщил, что не способен оценить
силу или цель новой британской экспедиции в Нидерланды. Англичане
оказались чрезвычайно опасны и умны, если смогли одурачить даже
его, Вотраверса, признавал он, и королю Франции было бы неплохо
заключить мир. Людовик в ответ предложил швейцарцу отказаться от
дипломатии и возобновить свою работу в качестве шпиона – за что ему
и платили. В этот период (1757 год), в отсутствие Мобера и Робинсона,
некий доктор Хенси являлся единственным французским резидентом в
Англии. Он был братом аббата Хенси, французского дипломата, и
считал, что он находится в Лондоне в безопасности. Похоже, его
разведывательные отчеты мало что дали для осведомленности
французского правительства; и тем не менее британцы раскрыли
Хенси и решили, что он представляет опасность. На этот раз они не
проявили той снисходительности, как в случае с Робинсоном.
Суд над Хенси состоялся в июне 1758 года, и он испытал
глубочайшее потрясение, которое передалось всему европейскому
шпионскому подполью, когда услышал, что приговорен к повешению.
Выражая крайнее негодование, брат аббата обратился к суду с
требованием узнать, может ли шпион надеяться, что его будут судить,
как обыкновенного преступника.
Глава 19
Полицейский шпионаж Бурбонов
После того как организации спецслужб обоих кардиналов помогли
укрепить монархию Бурбонов в лице сына и внука Генриха IV,
серьезной угрозы стабильности трона не наблюдалось более 125 лет.
Мы видели, как кардинал Ришелье закладывал фундамент этой
колоссальной безопасности с помощью шпионской службы, главной
целью которой было поддержание собственной безопасности в
управлении королевством. Кроме того, Мазарини, как правило, был
слишком озабочен войнами Фронды и другими заговорами
аристократов, которые презирали его как пришельца – своего рода
«кардинала-чужака», – чтобы доверять правительственным шпионам
или полицейским агентам, в отличие от подпольных и церковных
оперативников своей личной секретной службы.
Людовик XIV, достигнув совершеннолетия и начав царствовать как
самый изысканный молодой король своего времени, очень быстро
изменил все это. Его полицейская служба по-прежнему оставалась
частной, но только потому, что Людовик считал Францию своей
собственностью. Как у преимущественно абсолютного монарха – L'etat
c'est moi – «Государство – это я», – его личный шпионаж, естественно,
принадлежал департаменту полиции его личного королевства. Во
времена этого великого монарха мы приходим к зарождению
систематизированной политической полиции, надзора, почтовой
цензуры и военного шпионажа в мирное время.
Людовик не только требовал систематизированной и эффективной
организации, но и обеспечивал средства и власть, которые
чрезвычайно расширили обязанности и полномочия французской
полиции. Его выдающимся достижением стало обеспечение
повсеместной безопасности в главных городах Франции, где
преступность, распущенность, беспорядки и грязь были явлением
обыденным. Однако, даруя благословение стабильного правления
французскому народу, Людовик допускал существенные издержки,
уничтожая все остатки свободы и независимости.
Лувуа, служивший Людовику XIV после Кольбера, самого
знаменитого государственного секретаря, держал шпионов во всех
городах Франции и во всех войсках. «Господин Лувуа был
единственным, кому усердно служили его шпионы», – писала
герцогиня Орлеанская, больше с очевидной завистью, чем
достоверностью. «Используя их, он не жалел денег. Каждый француз,
который отправлялся в Германию или Голландию в качестве
инструктора по танцам, фехтованию или верховой езды, находился на
его содержании и держал его в курсе всего, что происходило при
дворах этих стран». Другой современник писал: «Во Франции не
нашлось бы ни одного значительного военного агента, чьи
достоинства или недостатки военный министр (Лувуа) не знал бы до
мелочей… Не так давно среди вещей горничной, которая скончалась,
находясь на службе в самой большой гостинице в Меце, были найдены
несколько писем от этого министра, из которых совершенно ясно, что
ей было поручено сообщить ему обо всем, что проходило в данном
заведении. За ее услуги он платил ей регулярное жалованье».
Директивные полномочия королевской полиции, однако, не
возлагались на государственного министра или армейского командира,
а передавались лейтенанту полиции – чин, учрежденный в 1667 году, –
в настоящее время повышенному до звания генерал-лейтенанта
(полицмейстера). Этот чиновник являлся всемогущим, и он, и его
преемники правили Парижем с особым деспотизмом, до самого начала
великой революции. Глава полиции имел осуществляемую без участия
присяжных юрисдикцию в отношении нищих, бродяг и нарушителей
закона всех видов и сословий. Преступления, крупные и мелкие, были
широко распространены, особенно мошенничество и растраты. За
хищение государственных средств в гигантских масштабах только что
был осужден Фуке.
В самых высоких слоях общества водились мошенники и предатели.
Шевалье де Роган был раскрыт проворными шпионами во время
участия в переговорах о продаже нескольких надежно защищенных
объектов на нормандском побережье врагам Франции. Этот
сенсационный заговор, хотя и важный с политической точки зрения,
вряд ли можно сравнить с тем, что последовало после разоблачения
маркизы де Бренвилье, которая добилась больших успехов, применив
сочетание смертельных доз нового яда, названного мышьяком, с
рационом членов ее семьи. Улицы Парижа были наполнены слухами
об этой элегантной убийце; но они так же наполнились звоном
скрещенных рапир и кошмаром постоянных публичных драк. Все до
одного ходили вооруженными, а лакеи и слуги влиятельных дворян то
и дело обнажали шпаги.
Генерал-лейтенант полиции столкнулся с гигантской задачей, но для
этого у него, по крайней мере, имелся исключительный набор
полномочий. Каждое его слово являлось непререкаемым в отношении
любых преступлений, как политических, так и общественных. Он мог
немедленно разобраться с преступниками, пойманными на месте
преступления, арестовать и «заключить в тюрьму любого
представляющего опасность или подозреваемого» человека –
исключительное право, размахом с Атлантический океан, – и,
преследуя подозреваемых или предполагаемых преступников, он мог
входить и обыскивать частные жилища или предпринять любые другие
действия, не важно, насколько деспотичные.
Де ла Рени и книги под арестом
Первым генерал-лейтенантом полиции стал Габриэль Николя –
который взял себе более аристократическое имя де ла Рени по
названию своего имения, – молодой адвокат, бывший протеже
губернатора Бургундии и впоследствии добившийся расположения
великого Кольбера. Де ла Рени его современники описывают как
сдержанного, молчаливого, уверенного в своих силах и обладающего
твердым характером человека. Несмотря на то что подобные свойства
характера редко ассоциировались с французским придворным, он, по
всей видимости, быстро завоевал доверие своего самодержавного
государя, а его победа над бунтовщиками и заговорщиками
впоследствии стала просто исполнением указа.
Всех узников государства в королевских замках – в Венсене,
Бастилии, Пиньероле и других мрачных уголках забвения – отдали под
его ответственность. Он мог вести допрос так, как считал нужным, он
мог поспособствовать их освобождению или полному забвению. В его
распоряжении имелись значительные вооруженные силы – конница и
пехота, всего около тысячи человек. И вдобавок к этому он подчинил
себе городскую стражу, Королевских лучников, в количестве
семидесяти одного человека.
Де ла Рени выстроил свои ударные отряды и приступил к расчистке
пресловуто известного Cour des Miracles – Двора чудес, карбункула
среди нарывов и гнойной сыпи, составляющих обширное подземное
чрево Парижа. Полиция изгнала и рассеяла гарнизон этой порочной
цитадели, но, как это часто бывает и по сей день, добилась всего лишь
передышки для Парижа за счет его пригородов. В деле разоружения
дворянских слуг де ла Рени достиг более длительного результата. Он
опубликовал строгие правила поведения на улицах, возродив старые
эдикты, запрещавшие слугам приходить и уходить, когда им
заблагорассудится, и указание отказывать в приеме на работу любому,
чьи документы были не в порядке. Затем он задержал нескольких
бунтарей, вынес приговор и вздернул упрямцев, несмотря на вопли их
влиятельных господ. А когда дубинки, трости и длинные палки
заменили запрещенные шпаги, он повернул закон также и против этого
вида оружия.
Более интеллектуальные упражнения генерал-лейтенанта принесли
ему известность как первого непримиримого цензора прессы.
Французы, еще не до конца напуганные, опубликовали материалы,
которые деспотичное правительство сочло клеветническими. Они
содержали статьи о короле Людовике, достаточно рискованные, чтобы
распространять жалобы на королевскую расточительность, военные
грабежи, несправедливых судей и воров-финансистов. Но полиция
имела полную власть над этими дьявольскими машинами,
подчинявшимися печатникам, и могла немедленно расправиться рукой
закона с наборщиком, автором или издателем, которые отказывались
согласовывать свое мнение с правительственным. Наиболее
экстравагантные меры были приняты для предотвращения
распространения запрещенных книг, и философские труды оказались
особенно отвратительными на вкус полицейского.
Любопытно отметить, что книги, когда они попадали под
подозрение, отыскивались и арестовывались, рассматривались как
преступники и отправлялись в Бастилию. Двадцать экземпляров
оставляли для губернатора, еще двенадцать или пятнадцать были
доступны для важных должностных лиц, а остальная часть издания
передавалась производителям бумаги, чтобы их разорвали и продали в
качестве макулатуры или сожгли в присутствии хранителя архивов.
Запрещенные книги не заключались в тюрьму, пока их не осудили и не
вынесли приговор; затем приговор записывался на бирке,
прикрепленной к мешку, в котором они находились. Осужденные
гравюры официально уничтожались в присутствии хранителя архивов
и служителей Бастилии.
Изъятия книг часто сопровождались приказом уничтожить печатный
станок и распродать весь ассортимент книготорговца. Но полицейские
агенты столкнулись с гораздо более сложной проблемой в своей
кампании против азартных игр и повсеместного мошенничества.
Следуя примеру неумеренного и коррумпированного двора, все играли
в азартные игры, дома или на улице, где угодно, даже в повозках,
путешествуя на короткие дистанции или на много лиг. Людовик XIV,
по мере того как он становился старше и юношеские забавы ему
надоели, играл регулярно и с высокими ставками. Его придворные
брали с него пример, а менее избирательные подражали им.
Возможность выиграть огромные суммы привлекала к игровым столам
большое количество шулеров и «греков»; все виды трюков и
мошенничества стали чрезвычайно популярными.
Король неоднократно издавал указы о том, что мошенничество
должно быть пресечено; должностному лицу, обладавшему
полномочием при дворе, старшему офицеру полиции, было даже
поручено изыскать какие-либо средства предотвратить это. В то же
время де ла Рени доносил Кольберу о бесчисленных способах
мошенничества, которые его шпионы обнаружили, практикуясь игре в
карты, в частности, в бассету, тогдашнюю популярную игру, или в
кости. Генерал-лейтенант полиции высказал некоторые предложения:
изготовители карт должны подвергаться тщательному контролю;
бесполезно пытаться контролировать изготовителей костей, но от них
можно потребовать разоблачения всех, кто заказывал жульнические
игральные кости; в то время как игра в бассету должна быть
решительно запрещена. Итальянцы, ее создатели, вскоре пришли в
отчаяние из-за того, что лишились возможности играть в нее без
жульничества, и поэтому запретили бассету в своей собственной
стране.
Постепенно все азартные игры, хотя и продолжали процветать при
дворе, были запрещены в других местах. Король, становясь все более
степенным под религиозным влиянием мадам де Ментенон, упрекал
расточительную знать, но популярность бассеты и других игр
неуклонно росла. Людовик обещал де ла Рени предоставить ему
власть, достаточную для того, чтобы упразднить все азартные игры, но
никогда не рисковал прибегнуть к очевидному способу введения
запрета при дворе. Ни игру, ни жульничество не удавалось подавить в
высших светских кругах Франции до тех пор, пока приход революции
не превратил попытку обмануть гильотину в более азартную игру.
Помпадур читает почту
Невозможно представить себе порядок действия, недальновидность
и фобии всех генерал-лейтенантов от Габриэля Николя де ла Рени до
Тро де Кросна, чья изощренная система шпионажа уловила первые
толчки вулканических революционных извержений, сметших
Бурбонов и всю их власть, но ничего не смогла сделать для их
предотвращения. Некоторые из директоров королевской полиции
отличались весьма необычными методами, хотя вряд ли кто-то из них
прославился выдающимися способностями. Д'Арженсон-старший
вызывал всеобщую ненависть и страх, однако он очистил притоны от
воров и преступников, и его беспощадная жестокость, как правило,
соответствовала жестокости преступлений, за которые он наказывал.
Его сын, младший д'Арженсон, стал инициатором «Закона о
паспортах, согласно которому выезд за границу без паспорта считался
тяжким преступлением». Эро, который отличался всеми формами
фанатизма и нетерпимости, прославился своими преследованиями
франкмасонов.
Д'Омбреваль был столь же нетерпим, но его отличительные черты
основывались на непримиримом преследовании полубезумных
фанатиков, известных как конвульсионеры. Его агентам было поручено
повсюду искать этих преступников. Он выслеживал их «в самых
уединенных местах, не делая скидку ни на возраст, ни на пол, и бросал
всех в тюрьму». Но конвульсионеры бросили вызов королевской
полиции, выпуская периодическое издание «Церковные новости»,
которое они печатали и распространяли прямо под носом властей.
Армия находчивых и неразборчивых в средствах шпионов
д'Омбреваля так и не смогла выяснить, кто это написал или где это
было напечатано. «Иногда издание появлялось в городе, иногда в
деревне. Оно печаталось то в предместьях, то среди груды дров в Гро-
Кайу, то на баржах на Сене или в частных домах».
Этим дерзким фанатикам приписывают множество других
хитроумных изобретений. Чтобы обойти барьеры, они использовали
пуделя, на которого надевали фальшивый мех поверх его бритого тела;
под этим мехом были спрятаны печатные листы, которые незаметно
проносились в Париж. Говорят, что однажды авторы этой дерзкой
пропаганды настолько осмелели, что, пока д'Омбреваль обыскивал дом
в поисках печатного станка, несколько экземпляров «Церковных
новостей», еще влажных от типографской краски, подбросили в
ожидавшую его карету.
Неразборчивый в средствах Беррье был обязан своим назначением
на пост генерал-лейтенанта полиции маркизе де Помпадур, чьим
ставленником он являлся. С пылом чрезмерного льстеца он
использовал все свои служебные полномочия, чтобы шпионить за
соперницами маркизы, разнюхивать, что именно говорят о ней или
против нее, и мстить за каждое нападение немедленными арестами.
Дабы угодить царственной любовнице Людовика XV, Беррье каждый
день представлял отчет своих шпионов обо всех скандальных
сплетнях, которые ходили по Парижу. От этого оставался один лишь
шаг к процветанию печально известного «Черного кабинета» –
правительственного бюро почтового шпионажа, посредством которого
каждое письмо, доверенное французской почте, было прочитано.
Целый штат доверенных клерков, работавших непосредственно под
руководством Жанеля, главного почтмейстера, снимал оттиски печатей
с помощью ртути, плавил воск над паром, извлекал письма из
конвертов, читал их и переписывал любые детали, которые могли бы
заинтересовать или позабавить короля и Помпадур. Последняя, самая
решительная завоевательница самых праздных и легко впадавших в
скуку французских монархов, «всегда рассматривала полицейский
шпионаж как одно из самых действенных орудий деспотизма… Совет
министров имел обыкновение собираться у нее дома, и именно по ее
предложению шпионы засылались во все европейские дворы».
Талант всеведения господина де Сартина
Если вышеприведенные полицейские руководители кажутся
неэффективными, узколобыми и мстительными и практически
негодными для своих должностей, то мы должны помнить, что почти
все, что они пытались осуществить, имело целью расчистить себе путь
как форму государственного нововведения. В той или иной степени
каждый генерал-лейтенант являлся первопроходцем, с недостатками
первопроходца и с моральной неустойчивостью типичного
французского придворного XVII или XVIII века. Экспериментируя с
полицейским шпионажем и репрессиями, эти коварные карьеристы
учили других монархов Европы тому, что азиатские правители уже
усвоили на протяжении многих веков деспотического опыта.
Де Сартин, из всех тех, кто командовал полицией Бурбонов до
начала революции, оказался самым упорным и талантливым. Свою
самую раннюю репутацию он приобрел при помощи хитрости,
характерной для этого человека и его времени; но та слава, которую
его всеведущая шпионская система принесла ему в дальнейшем, была
результатом невероятного полицейского надзора. Популярный анекдот
о его заслугах повествует о том, как один государственный деятель
написал де Сартину из Вены, чтобы тот потребовал арестовать
известного австрийского грабителя, «укрывшегося в Париже», и
вернуть его в цепях на родину. Начальник французской полиции сразу
же ответил, что разыскиваемый находится не где-то во Франции, а в
Вене. Он назвал адрес преступника и точное время, в которое тот
входил или выходил из этого укрытия, а также те методы маскировки,
которыми он обычно пользовался. Все эти сведения оказались
верными; грабитель был пойман врасплох и арестован.
Председатель Верховного суда в Лионе осмелился критиковать
изобретательность де Сартина по части надзора, добавив, что кто
угодно мог бы ухитриться ускользнуть от полиции, если бы только
тщательно все спланировал. Он готов был держать пари, что сам
сумеет проскользнуть в Париж и пробыть там неделю, не будучи
обнаруженным шпионами полиции. Де Сартин принял вызов.
Примерно через месяц судья покинул Лион, тайно отправился в Париж
и поселился в отдаленном квартале города. К полудню того же дня он
получил письмо от де Сартина, которое было доставлено по его
новому адресу и в котором он приглашал его отобедать и оплатить
пари.
Во время пребывания де Сартина на этом посту стало модной
прихотью приглашать в дом воров и карманников, чтобы выставить на
всеобщее обозрение их мастерство. Дабы угодить своим друзьям,
начальник полиции посылал в любой богатый дом труппу жуликов, где
те срезали цепочки от часов, распарывали карманы и крали табакерки,
кошельки и драгоценности ради развлечения почтенного общества. Де
Сартин, испанец по происхождению и «посредственно образованный»,
приехал в Париж, чтобы улучшить свое социальное положение и
увеличить свое состояние. Одновременно с этим он усовершенствовал
методы работы полиции и весьма значительно увеличил число своих
агентов. Похоже, он был первым государственным министром в
Европе, который вербовал «исправившихся» преступников и бывших
заключенных на должность профессиональных детективов и шпионов.
Упрекаемый в том, что он инициировал столь сомнительную практику,
он возражал: «А где мне найти честных людей, которые согласились
бы выполнять такую работу?» Далее мы еще встретимся с ним, когда
он наймет Карона де Бомарше в качестве агента для борьбы с угрозой,
исходящей от самого загадочного интригана – д'Эона де Бомона,
пытавшегося шантажировать короля.
Ленуар, преемник де Сартина, был генерал-лейтенантом, столь
увлеченным шпионажем, что заботился не столько о защите общества,
сколько о составлении каталога его недостатков. Его агенты достигли
результатов, весьма близких к абсолютной вездесущности, как и любая
сеть секретных служб, известная данному повествованию. И только
когда мы столкнемся с объемом военного шпионажа, который Штибер,
выдающийся пруссак, расплодил по зонам вторжения во Францию до
1870 года, мы встретим схожую орду заурядных мелких шпионов.
Слугам разрешалось наниматься только при условии, что они будут
держать полицию Ленуара в курсе всего, что происходит в домах, где
они служат. Все уличные торговцы состояли на жалованье у генерал-
лейтенанта. Он также подкупал видных членов многих воровских
группировок, и они пользовались его снисходительностью в обмен на
предательство своих сообщников. Игорные дома теперь открыто
находились под «защитой» полиции до тех пор, пока они отдавали
процент от своей прибыли и сообщали имена клиентов и все, что там
происходило. Люди с высоким общественным положением, которые
преступили закон, могли быть помилованы без суда и скандала, если
они соглашались шпионить за своими друзьями и гостями и
передавать информацию обо всем, что Ленуар считал достойным
внимания для своего въедливого мозгового реестра. Одним из его
лучших агентов оказалась знаменитая парижанка, которая устраивала
роскошные приемы у себя дома, а затем скрытно, по тайной лестнице,
приходила в Главное управление полиции с последней
разведывательной сводкой.
Тро де Кросну, последнему и не менее эксцентричному из этих
барометров угасающего роялизма, приходилось осторожно ступать по
городу, уже заминированному под его ногами. При тех конвульсиях,
которым надлежало положить конец старому режиму, трепетавшему на
пороге истории, этот чиновник тратил всю свою энергию на
театральную цензуру, заставляя своих секретных агентов сообщать,
как часто та или иная строка или фраза диалога вызывала
аплодисменты. Де Кросн был готов засадить в тюрьму любого, кто
осмелится оскорбить могущественного аристократа, и гораздо больше
беспокоился о том, чтобы арестовать критиков и памфлетистов, чем
разбойников, фальшивомонетчиков, взломщиков или других
неполитических злоумышленников.
Полиция, решив избавить Людовика XVI от скверны чтения
бесчисленных пасквилей и манифестов, выходящих из печати,
позаботилась о том, чтобы вся печатная продукция не доходила до
него. Абсурдные злоупотребления де Кросна цензурой стали одной из
главных причин начала революции; и подобное ограждение разума
государя не позволяло ему оценить тенденции своего времени или
резко меняющиеся настроения в общественном мнении. Утомившись
от смутных и тревожных слухов, проникавших во дворец, король
приказал книготорговцу Блезо прислать ему все, что только
издавалось. Вскоре король смог удивить своих министров
почерпнутыми знаниями, и это заставило их лихорадочно искать
«утечку» информации в королевской изоляции. Блезо легко вычислили
и отправили в Бастилию. Когда король поинтересовался, почему его
источник брошюр иссяк, ему сообщили, что бедняга Блезо был
задержан без суда и следствия по королевскому приказу только за то,
что нарушил королевский приказ.
Глава 20
Обворожительный шевалье
Методы деспотического правления, используемые мадам Помпадур
и ее ставленниками, провоцировали такой всплеск политического
шпионажа, что уровень способностей отдельных секретных агентов
опустился до уровня сточной канавы, где в любую эпоху тирании или
террора его прежде всего стоит искать. И тем не менее в середине
XVIII века, как достойный предвестник многих французских
знаменитостей секретной службы, ожидающих своего часа, появляется
ошеломляющая, авантюрная фигура, выступавшая в роли солдата и
шпиона, дипломата и шантажиста и, вероятно, самой одаренной из
когда-либо живших имитаторов женщин. Этой очаровательной
красавицей, совершившей длительное и утомительное путешествие в
Россию в 1755 году в качестве тайного курьера и эмиссара
французского короля Людовика XV, был Шарль Женевьев Луи Огюст
Андре Тимоти д'Эон де Бомон – Шевалье д'Эон, который вызвался
посетить Санкт-Петербург под видом мадемуазель Лии де Бомон и
только таким образом сумел одурачить противников Франции,
окружавших тогда царицу Елизавету. Международная обстановка
выглядела вполне благоприятной, однако в России дипломатический
посланник короля Людовика потерпел полное фиаско. В российском
суде ничего нельзя было добиться без взяток, а агенты английского
короля Георга II оказались достаточно неразборчивы в средствах,
чтобы добраться туда первыми и «монополизировать рынок».
Король Георг подозревал, что Франция и Пруссия имеют виды на
его драгоценную вотчину, Ганновер. А поскольку это была эпоха, когда
английская корона покупала солдат на любом доступном иностранном
рынке, британский посол при русском дворе предложил щедрую
субсидию в размере 500 тысяч фунтов стерлингов при условии, что
канцлер Бестужев поставит 60 тысяч крепких русских крестьян,
обученных и снаряженных для исполнения героической роли в
политических разногласиях, в которых им не полагалось что-либо
понимать. Посол Диккенс подал в отставку и был замещен Уильямсом,
вскоре организовавшим соглашение, по которому Россия вызвалась
отправить 30 тысяч человек на помощь королю Георгу или союзникам
Ганновера в обмен на неустановленное количество английского золота.
Соглашение не подлежало немедленному исполнению, но должно
было быть ратифицировано через два месяца после его подписания.
Узнав об этом через антибританских посредников, – которые, по-
видимому, исчерпали свои возможности служить ему, – Людовик XV
решил возобновить дипломатические переговоры с царицей, что,
вероятно, привело бы к аннулированию английского договора. Однако
все его попытки напрямую связаться с Елизаветой были пресечены
пробританскими русскими или нанятыми англичанами агентами, и
когда Шевалье де Валькруассан предпринял решительную попытку
засвидетельствовать свое почтение царице, его взяли под стражу и
заключили в крепость по обвинению в шпионаже. Царицу окружала
группа шпионов во главе с Бестужевым. Канцлер, несомненно, щедро
подкупленный, не собирался допустить, чтобы сделка, заключенная с
британским королем, оказалась расторгнутой.
Молодой Шевалье д'Эон, которому однажды предстояло стать
объектом «многих знаменитых авантюр», с детства был весьма
многообещающим ребенком, несмотря на то что его мать – по какой-то
точно не установленной причине – принялась наряжать его в девичье
платье, когда ему было четыре года, и он продолжал носить эти
неестественные одежды до семи лет. В подростковом возрасте он
преуспел как в изучении права, так и в фехтовании. Он получил
степень доктора гражданского и канонического права, когда его
молодые товарищи только начинали осваивать латынь, и сразу же был
принят в коллегию адвокатов в своем родном городе Тоннер.
Худощавый, хрупкий на вид юноша, который вызывал лишь насмешки
у беспечных молодых отпрысков, посещавших лучшую в городе школу
фехтования, д'Эон вскоре проявил такое мастерство в обращении с
рапирами и шпагами, что был избран великим прево Оружейной
палаты.
Живой ум, гармонично сочетавшийся с не менее подвижным
энергичным телом, увлек шевалье прочь от спокойного Тоннера,
прославившегося скорее своим вином, чем центром права или
литературы. Он составил трактат о финансах Франции при Людовике
XIV, который привлек к нему внимание преемника этого великого
монарха. Людовик XV рассчитывал нанять д'Эона, адвоката и
фехтовальщика, в свое министерство финансов, где требовались
решительные действия и тонкий ум, так как страна все глубже
погрязала в долгах. Но затем внезапная потребность в особо
одаренном секретном агенте представила этого миловидного юношу
для миссии в Московию. Из всех французов он, казалось, лучше всех
подходил для того, чтобы скрестить шпаги с Бестужевым.
Дама с книгой
Д'Эон и его компаньон по опасной миссии, шевалье Дуглас,
объединили свои усилия в Анхальте. Поговаривали, что Дуглас
«путешествует ради поправки здоровья» – ироничный ярлык для
французского шпиона, собравшегося сунуть голову в ледяную пасть
петербургского гостеприимства. Красота местности, как и само
путешествие, были вроде как предписаны для здоровья Дугласа, и
поэтому он прихватил с собой свою «племянницу», прелестную «Лию
де Бомон». Приехав в Германию через Швецию, Дуглас еще больше
замаскировал свой русский интерес, отправившись в Богемию с целью
осмотреть некоторые горнодобывающие объекты. Его племянница, по-
видимому не слишком интересовавшаяся шахтами, оказалась заядлой
читательницей, неспешной, но неутомимой. Молодой д'Эон еще до
отъезда из Версаля получил в подарок искусно переплетенный
экземпляр L'Esprit des Lois – «О духе законов» Монтескье, который
служил неизменным утешением для «мадемуазель Лии», хотя она,
видимо, находила его довольно трудным для усвоения. А может быть,
эта серьезно настроенная юная леди выучила весь трактат наизусть?
Между обложками изящного переплета было спрятано подписанное
собственноручно письмо Людовика XV к царице Елизавете,
приглашавшее ее вступить в секретную переписку с правителем
Франции. В книге также был запрятан специальный шифр, который
Людовик пожелал использовать при составлении письма царице и ее
антибританскому – и, потенциально, профранцузскому – вице-
канцлеру Воронцову. Поэтому д'Эону пришлось изображать из себя не
только женщину и послушную племянницу, но также и
интеллектуально ненасытную и в то же время с виду праздную особу,
которая ни на минуту не выпускала из рук драгоценного тайника с
королевским приглашением и шифром.
Преданную почитательницу Монтескье видели и описывали во
время этого зарубежного турне – «ее» мировой премьеры в секретной
службе, – как «маленькую и хрупкую, с бледно-розовой кожей и
приятным, нежным лицом». А мелодичный голос д'Эона весьма
способствовал совершенству его виртуозной маскировки. Он мудро
выбрал роль сдержанной и застенчивой девушки, а не капризной
кокетки или какой-либо еще чаровницы. Если бы она была слишком
привлекательной для мужчин, то это могло послужить серьезной
помехой, и все же имеются неоспоримые доказательства того, что
«Лия» действительно их привлекала. Придворные художники
неоднократно добивались чести писать портрет «мадемуазель де
Бомон». Некоторые из них выказывали такой пыл и настойчивость, что
пришлось дать им соответствующие разрешения. Картины и
миниатюры сохранились до наших дней, дабы укрепить славу д'Эона
как первого и величайшего из шпионов-имитаторов.
В Анхальте, где два имитатора встретились, чтобы опробовать свой
маскарад дяди и племянницы, они были радушно приняты светским
обществом, и их горячо уговаривали продлить свой визит. Ради того,
чтобы ускорить продвижение агентов Людовика по изрытой колеями
дороге в Санкт-Петербург, пришлось сослаться на здоровье Дугласа.
Прибыв, наконец, в столицу Елизаветы, путешественники были
приглашены в дом месье Мишеля, француза, занимавшегося
прибыльным международным банковским делом. Никто не задавал
вопросов прекрасной «Лии», но всякий раз, когда к Дугласу
обращались с каверзным вопросом, он разражался приступом
безудержного кашля, а затем пояснял, что его врачи настаивают на том,
чтобы он провел некоторое время в холодном климате.
В России было холодно, но только не для «мадемуазель Лии». Ее
сообщник, однако, не добился успеха; агенты Бестужева перекрыли
ему все пути к царице, по которым французский дворянин со слабым
здоровьем, известным интересом к торговле мехами и манерами
придворного мог надеяться приблизиться. Дуглас всегда имел при себе
изящную табакерку из черепахового панциря, которую не выпускал из
рук. Под фальшивым дном табакерки были спрятаны инструкции для
французских агентов и еще один шифр для их личного пользования.
Но Дуглас так и не воспользовался шифром, поскольку ему нечего
было сообщить – пока его «племянница» не встретилась с
Воронцовым и не выяснила, что вице-канцлер настроен к Франции
столь же благожелательно, как и предсказывали осведомители короля
Людовика. Именно Воронцов представил прекрасную «Лию»
императрице Елизавете.
Самодержица всея Руси была эксцентричной пожилой особой,
продлевавшей себе жизнь в окружении беззастенчивой лести,
молодости и удовольствий. И «мадемуазель де Бомон» оказалась как
нельзя к месту. Она олицетворяла собой французскую молодежь,
заграничную веселость – благоухающий цветок, странным образом
занесенный на север из садов монарха, чье правление уже было
отмечено побившим все рекорды адюльтером, последовательно
установленным Франциском I, Генрихом IV и Людовиком XIV.
Елизавете было известно о скандальном Parc aux Cerfs – Оленьем
парке, первом хитроумно организованном и систематически
пополняемом гареме, когда-либо дарованном католическому королю.
Однако перед нею находилась прелестная, невинная племянница
шевалье Дугласа, как нельзя лучше подходившая для украшения
петербургского двора.
Благодаря своему несравненному притворству, д'Эон в одночасье
сделался могущественным фаворитом и вскоре был назначен
«фрейлиной», а затем и чтецом немолодой императрицы. Мы можем
быть уверены, что первой книгой «Лии», предложенной Елизавете,
было ее собственное бесценное издание «О духе законов».
Британский посол Уильямс вскоре тайно доложил лорду
Холдернессу в Лондоне: «С прискорбием сообщаю вам, что канцлер
(Бестужев) считает невозможным убедить ее величество подписать
договор, которого мы так страстно жаждем».
Миссия шантажа
Пришло время, когда молодого д'Эона, блестяще выполнившего
несколько важных дипломатических миссий для короля Людовика,
официально отозвали в Париж. По-видимому, царица все еще
благоволила ему, а от маскировки под женщину давно отказались, ибо
Елизавета, как говорят, убеждала французского агента принять пост в
ее правительстве и предложила ему титул и высокое звание в
императорской армии. Д'Эон никогда еще не был столь дипломатичен,
когда сумел отказаться, никого при этом не обидев, и получил
превосходную инкрустированную бриллиантами табакерку как знак
восхищения и уважения русской государыни.
По-видимому, Людовик XV испытывал к нему не меньшую
благодарность. Д'Эон официально получил годовой доход в размере
3000 ливров и регулярно действовал в качестве дипломатического
представителя. Его снова посылали в Россию и в другие страны, где
некоторые запутанные государственные дела требовали его легкого
отвлекающего вмешательства. Временами д'Эону требовалась более
тяжелая артиллерия обаяния для выполнения его правительственной
миссии, и поэтому очаровательную «Лию де Бомон» снова
приходилось пудрить, обрызгивать духами, завивать и украшать ради
большей славы французской дипломатии. Но когда Франция вступила
в войну, молодой авантюрист настоял на том, чтобы занять
подобающее ему место в армии. Его назначили адъютантом герцога де
Бройли, который, будучи главой королевской секретной службы,
предпочитал использовать его помощь только в шпионаже и интригах.
Однако говорят, что д'Эон отличился в критический момент в одном из
сражений, когда доставил обоз с боеприпасами под огнем полевых
орудий противника.
Будучи способным украсить великий мир придворных интриг в
образе наивной мадемуазель и выполняя свои обязанности на поле боя
как офицер и джентльмен, д'Эон вел гораздо более насыщенную
жизнь, чем это удавалось большинству профессиональных секретных
агентов. В конце концов его аккредитовали в Лондоне в качестве
дипломата, и он добился необычайного успеха на новом поприще
двуличия. Исполняя обязанности секретаря герцога де Невера,
тогдашнего французского посла, д'Эон действовал из-за кулис, в то
время как Людовик XV и его министр, Шуазель, пытались заключить
договор с Англией, который должен был избавить Францию от
британского нападения до тех пор, пока Людовик не почувствует себя
готовым объявить войну. С помощью того, что «Кембриджская
современная история» называет «искусством дискредитации»,
секретарь Невера смог переслать благодарному Шуазелю точные
копии строго конфиденциальных инструкций Бедфорду, с которым
Шуазель был вовлечен в окончательные переговоры по заключению
договора.
Уловка д'Эона – которая оказалась столь эффективной, что принесла
ему редкую честь остаться шпионом, упомянутым по имени в
основном труде по истории, – может показаться бесчестной, но едва ли
более, чем двуличие внешней политики его венценосного господина.
Будучи достаточно хитроумной, она вряд ли могла считаться
изобретательным мастерским ходом. К Неверу и д'Эону явился
надежный заместитель министра иностранных дел Великобритании с
портфелем, набитым официальными документами. Гостеприимство
французского посольства заставило его насторожиться, но несколько
превосходных бокалов шабли отвлекли заместителя от д'Эона и
вожделенного портфеля. Шевалье извинился и вышел из комнаты,
прихватив портфель с собой. Затем с невероятной быстротой
просмотрел содержимое портфеля и ухитрился скопировать все
секретные инструкции Бьюта, которые не должен был видеть никто во
Франции, кроме «британского переговорщика Бедфорда». Обведенный
вокруг пальца заместитель министра все еще пил и нахваливал шабли,
когда д'Эон, извинившись за свое отсутствие, вернулся к послу и их
английскому гостю. Портфель выглядел совершенно таким же, как и
до тесного знакомства с французским шпионом.
Герцог де Шуазель получил огромное преимущество от этого
хитроумного маневра. Бедфорд на всех заключительных стадиях
переговоров неоднократно был сбит с толку «тем фактом, что
содержание его инструкций было досконально известно Шуазелю». И
поскольку Бедфорд ничего не знал о проделке д'Эона, он упорно
продолжал верить, что его намеренно предал его коллега, Бьют, и
поэтому отказался от личной печати, вернувшись в Англию.
Впоследствии, под тем же предлогом, он отказался возглавить
государственный совет, пост главы которого освободился после
недавней смерти Гранвиля. Таким странным образом д'Эон до
некоторой степени оказал давление на нынешнюю британскую
политическую систему; впрочем, это не принесло ему никакой пользы,
ибо его успехи в Лондоне ознаменовали начало его собственного
затмения. Он был незаменим для Невера, он был доверенным агентом
Людовика XV, когда на его карьеру обрушилось проклятие увядающей
фаворитки, мадам Помпадур, чья ревнивая подозрительность к
любому доверенному лицу короля Людовика была патологической.
Теперь д'Эон вел исключительно частную переписку с французским
королем, выступая в качестве посредника и передавая Людовику
донесения выдающегося военного шпиона. После сокрушительного
поражения при Россбахе выдвинутого Помпадур некомпетентного
Субиза, известного французского инженера и военного тактика, маркиз
де ла Розьер был взят в плен Фридрихом Великим. Французское
верховное командование немедленно предложило обменять его на
любого из пруссаков – на выбор Фридриха, но король, отказавшись,
заметил: «Так как мне посчастливилось пленить столь выдающегося
офицера, я намерен держать его у себя как можно дольше». А теперь
мы подошли к тому времени, когда Розьер, будучи обменян, рисковал
более неудобной формой заключения, когда шпионил за англичанами.
Ему было поручено сотрудничать с д'Эоном в Лондоне, проводя
«тихое, но тщательное изучение» графств Ла-Манша, чтобы решить,
«каким способом французской армии лучше всего вторгнуться в
Англию».
Теперь энергичный интриган французского посольства в Лондоне не
только получал и передавал Розьеру личные указания и советы их
короля, но и хранил подшивку всех подлинных писем, проходивших
через его руки. И не за горами был тот день, когда ему понадобились
именно такие копье и щит, для нанесения уколов и противодействия
подлым выпадам. Людовик XV возвел шевалье в дипломатический
ранг полномочного министра. Шпионская миссия на английском
побережье успешно завершилась, будучи не раскрытой, и Бурбон
«Бонапарт» горячо лелеял свой план внезапного вторжения на
Альбион. Но удар обрушился на д'Эона внезапно. Аристократ, который
в роли дипломата превосходил его по рангу, дальний родственник,
которого он имел все основания считать своим личным врагом, был
послан ему на замену в Лондон. Это было фактически публичное
понижение в должности; он снова стал подчиненным. Ревность
Помпадур и клика его врагов объединились для его погибели.

Старинный и подлинный рисунок секретной службы: «насекомое», с помощью которого


военный шпион замаскировал свой набросок укрепления противника

Самая убедительная жалоба на д'Эона касалась его


расточительности и ненасытной любви к роскоши. Людовик щедро
одаривал его деньгами, но шевалье постоянно пребывал в долгах.
Однако он не остался беззащитен перед колкостями предумышленного
унижения и не впал в бедность. У него имелись письма короля к
Помпадур – все до единого, – изобличающие заговор против мира и
против Англии, шпионскую деятельность Розьера и д'Эона, а также
коварный план вторжения. Факты, способные воспламенить
английскую общественность, мощное взрывчатое вещество, если их
передать британской парламентской оппозиции. Только д'Эон обладал
этими подлинными бомбами, способными спровоцировать войну
между Англией и Францией, и только д'Эон знал, где они спрятаны.

Схема фортификационных сооружений, скрытых под «насекомым»

Из Франции шел эксцентричный поток королевских обещаний,


угроз, просьб и приказаний. Одно из посланий напомнило шевалье, с
какой пользой он служил своему королю «в женском одеянии», и
рекомендовало ему вновь облачиться в женскую одежду и немедленно
«возвратиться в Париж». Вместо этого д'Эон глубоко задумался. Он
был прекрасно осведомлен о непостоянстве монаршей благодарности.
Его враги торжествовали; прибегнув к помощи мощного рычага,
мадам Помпадур, они свергли и унизили его. Но он всерьез
сомневался, что простой отзыв его из Лондона утолит их придворные
мстительные аппетиты. Д'Эон оказал любезность Англии, отыскав
убежище в пределах страны, государственные тайны которой он ранее
похитил. И он не просчитался. Английские сторонники и английское
правосудие не стали мстить – не выдали его презренному
французскому самодержцу.
Джон Уилкс, этот неортодоксальный кумир лондонских народных
масс, оказался другом и защитником д'Эона. В сущности, вся Англия
стала на его сторону. С присущим тайному агенту инстинктом
оставаться незамеченным, шевалье поначалу пытался скрыть свою
личную войну. Но после того, как его едва не отравил собственный
преемник, французский посол, и после нескольких попыток его
похищения он начал кампанию в английской прессе против своих
«чужеземных» врагов. Д'Эон нанял себе телохранителей – людей,
которых он знал по секретной службе, по армии, или бывших
французских дезертиров, живущих теперь в Англии. Он рекламировал
свое мастерство дуэлянта, чтобы дать головорезам противника повод
для беспокойства. И объединил все свои резервы хитрости и умения
нравиться людям.
Тем временем в святилищах французской монархии тонкое
искусство шантажа спокойно сдирало кожу как с толстокожих, так и
тонкокожих. Д'Эон обратился к своему монарху с завуалированной
откровенностью, заверяя его в своей прежней верности, но не забыв
упомянуть, какую цену ему предложено истинными друзьями из
«английской оппозиции» за письма, в которых он обличал заклятого
врага Англии. Осознав, что контратаки театрального неистовства им не
помогли, французские агенты-роялисты обратились к закону. Д'Эон
проиграл свое дело в суде, завоевал симпатии половины народа
Англии и не пострадал. Британские попытки выследить и арестовать
его были всего лишь дипломатическими жестами. Человек, который
осмелился шантажировать самого короля, просто исчез под опекой
Уилкса и преданного контингента его сторонников, преследуемых
Бурбоном.
Еще один акт мелодраматической комической оперы разыгрывался
перед английской аудиторией, теперь столь же решительно
разделившейся на «за» и «против» д'Эона, как и на «за» и «против»
Уилкса. Французские шпионы испробовали все, дабы обмануть,
заманить в ловушку, дискредитировать и погубить оказавшегося в
осаде шевалье. Пропагандистские памфлеты раздражали его. И его
ответ был залпом точно в цель: он опубликовал несколько писем
короля Людовика, наполненные опрометчивыми высказываниями, но
начал с наименее безобидных, открыто намекая на грядущий ураган.
Эта историческая тайная борьба, которая велась в темноте с
либеральным использованием всеобщего внимания, стала модным
увлечением лондонцев и, возможно, до сих пор возрождалась бы на
сцене, потрудись кто-нибудь написать для нее первоклассную
музыкальную партитуру. Однажды шевалье услышал странные звуки в
стене своей гостиной. Вместо того чтобы сообщить об этом
невероятном явлении, он немедленно принял меры и, покрыв сажей
себя и свою весьма элегантную одежду, «прочистил» дымоход,
забравшись в камин с рапирой. Там он захватил в плен съежившегося
трубочиста, который признался, что был нанят агентом французского
посла, дабы «вести слежку» из каминов дома д'Эона. Сообщи д'Эон,
что он слышал звуки, происхождение которых не могло быть
обнаружено сторонними сыщиками, его «больное воображение» могли
использовать для обвинения в безумии, которое враги теперь
готовились выдвинуть против шпиона-дипломата.
Подобные маневры действительно встревожили д'Эона, и он ответил
на них более мощным, чем когда-либо, ударом, предоставив еще
несколько королевских писем для перевода и опубликования в Англии.
До него дошли рассказы о девушке, заключенной в Оленьем парке,
которая, после покушения Дамьена на жизнь Людовика XV – 5 января
1757 года – прижалась к своему господину и закричала: «Не покидайте
меня, дорогой государь. Я думала, что сойду с ума от горя, когда они
попытались убить вас!» А поскольку «тайна королевского инкогнито
не должна была быть раскрыта», а несчастная девушка упорно
настаивала на том, что узнала своего возлюбленного, Людовик
позволил объявить ее невменяемой и поместить в сумасшедший дом.
Таким образом, проект шантажа д'Эона отошел на второй план по
отношению к его страху перед более беспринципным и
могущественным противником. Однако все карты, которые д'Эон
припрятал в рукаве, были козырными.
Те сведения, которые британская публика почерпнула из переписки
Людовика XV, вызвали столь сильную враждебность, что даже
Бурбону стало ясно: кампания разоблачений д'Эона, если он будет
упорствовать, приведет к войне. После чего шевалье практически
продиктовал свои условия – в обмен на письма, ежегодные выплаты в
размере 12 тысяч ливров и возобновление работы за границей во
французской секретной службе. Однако д'Эон не верил в
выпрошенные уступки и, продолжая защищать себя, придержал
несколько наиболее компрометирующих документов.
Переговоры на предмет писем продолжались и после смерти
Людовика XV. Новый король и его министры, по всей видимости,
также с уважением относились к неодолимой силе д'Эона, способной
учинить неприятности для Франции из Англии. Но цена, которую он
запросил, была слишком высока, и поэтому в Лондон отправили
умного и опытного эмиссара, дабы тот заключил сделку с самым
знаменитым авантюристом своего времени. Этим эмиссаром был
известный Карон де Бомарше, и его приезд в Англию в это время имел
– совершенно независимо от шантажа д'Эона – поразительные, даже,
можно сказать, исторические последствия.
Глава 21
Карон де Бомарше по кличке Норак
Создателю «Женитьбы Фигаро» и «Севильского цирюльника»
исполнилось уже сорок два года, и более чем половина из них были
насыщены всевозможными безумствами, домыслами и публичными
спорами, дуэлями, арестами, тюремными заключениями и изгнаниями,
а также настолько невероятными авантюрами, чтобы породить слухи,
обвинявшие его в отравлении трех жен, хотя у него никогда не было
больше двух и ни одну из них он не отравил. Сын часового мастера
Огюстена Карона, он в тринадцать лет стал учеником своего отца и
после нескольких подростковых выходок впервые доказал свою
гениальность, усовершенствовав конструкцию, сделавшую возможным
изготовление часов очень маленьких размеров. Изящные часы «Карон»
стали вожделенным предметом модного Парижа, и, когда некий
конкурирующий часовщик позаимствовал это изобретение, его юный
создатель совершил переворот в общественном мнении, обратившись
не в суд, а в августейшую Академию наук.
Ныне он стал королевским часовщиком, женатым на вдове
несколькими годами его старше, чье богатство позволило ему
приобрести патент на дворянство. Вскоре он оставил часовое дело, так
как любовь его жены и ее вдовье состояние обеспечили ему желанный
пост управляющего королевским буфетом. В подобающем положению
богатом платье он теперь подносил блюдо с королевским мясом, и,
поскольку обладал дворянским титулом, ему даже позволялось ставить
блюдо перед королем. Не представляется возможным познакомиться со
всеми стадиями последующей карьеры Пьера Огюстена Карона де
Бомарше. Он любил, как говорится, «все – славу, деньги, философский
подход к жизни, удовольствия и, более всего, толки». Позднее он
становится учителем музыки, наставником четырех одиноких девиц,
всеми позабытых дочерей Людовика XV.
Любопытно отметить, что сие спокойное и отвлекающее от проблем
занятие ознаменовало его дебют в особой разновидности секретной
службы. Он стал личным агентом известного банкира, Пэриса
Дюверни, одного из трех братьев Дюверни, которых можно назвать
наглядным примером демократии в условиях абсолютной монархии,
поскольку они начали свою жизнь в качестве мальчиков на побегушках
в кафе своего отца. Эти Дюверни стойко сопротивлялись безумному
увлечению Джона Ло бумажными деньгами и биржевыми
спекуляциями, верили в золото, копили его и даже сидели в тюрьме из-
за своей страсти к нему. У Дюверни имелся служащий по имени
Пуассон, и когда дочь этого Пуассона сделалась маркизой де
Помпадур, то состояние Пэриса Дюверни и его братьев вышло на
первое место во французском королевстве. Однако государственная
мудрость Питта и полководческое искусство Фридриха Великого
потерпели поражение в Семилетней войне, и Пэрис Дюверни,
советник Помпадур, сильно пострадал из-за возвращения Росбаха,
Крефельда и Феллингхаузена. Решив вновь завоевать благосклонность,
Дюверни занялся филантропией и предложил основать в Сен-Сире
пансион благородных девиц. Это заведение впоследствии стало
знаменитой французской военной академией; но из «военного» в ней
имелась лишь надежда заставить короля, двор и народ забыть войну,
которая стоила Франции миллиона человек, двух с половиной
миллиардов франков и катастрофического Парижского договора
(1763), который отнимал у Франции Индию, Канаду, несколько
Антильских островов и Сенегал. Эти трофеи перешли к Британии;
одновременно Франция уступила Луизиану Испании, своей союзнице
в последние годы разорительной войны. И дабы отвлечься от всех этих
неприятностей, хитроумный Дюверни, который был знаком с
банальными нравами двора и уже получил одобрение Помпадур, нанял
для дочерей короля в качестве учителя музыки Бомарше, дабы
привлечь к сей филантропической затее умеренный энтузиазм четырех
малоприметных, засидевшихся в девицах принцесс.
Бомарше впоследствии исходил множество дорог, однако он не был
занят секретной службой постоянно, пока не столкнулся с бедой и
публичным позором. Мы не можем проследить здесь затянувшееся и
запутанное дело Гёсмана. Бомарше обвинили в подлоге и попытке
подкупить судью – через его жену – для вынесения оправдательного
приговора. Французский парламент осудил его за подлог, потребовал,
чтобы он выслушал свой вердикт стоя на коленях, и издал против него
обвинительный декрет, объявлявший его обесчещенным и лишенным
французского гражданства и всех гражданских прав. Однако не
обошлось без некоторой компенсации. «На следующий день после
моего осуждения весь Париж оставил у моей двери свои карточки», –
ликовал впоследствии Бомарше, и в ту же ночь после вынесения ему
приговора один из наследных принцев устроил в его честь прием.
Бомарше не смог найти адвоката для защиты и поэтому для своего
оправдания сочинил петиции, в которых обличал осудивший его
парламент с таким яростным и оскорбительным красноречием, что
стал героем беспокойной, обанкротившейся предреволюционной
Франции.
Министр полиции, де Сартин, предостерегал осужденного
авантюриста от его собственной популярности. «Недостаточно быть
виноватым и опозорившимся – нужно также быть скромным», –
говорил он. Наш друг, де Сартин, в то время сам старался быть
исключительно скромным и ловким, служа двум господам – или
политическим лагерям – с тактом и четким пониманием собственных
интересов. Людовик XV все еще был жив, и Дюбарри оставалась его
фавориткой, имея множество врагов, с которыми нельзя было
обращаться слишком грубо, поскольку двое из них дожидались своего
часа, чтобы взойти на трон как Людовик XVI и Мария-Антуанетта.
Сартин, не питая каких-либо предубеждений по поводу влияния
Жозефа Фуше, не без оснований считал себя самым осведомленным
полицейским министром, когда-либо существовавшим во Франции;
и его патриотическая решимость заключалась в том, чтобы
продержаться на своем посту до самой смерти Людовика XV, а затем
как можно дольше оставаться у власти с новым королем.
Министр полиции, как доверенное лицо Дюбарри и ее врагов,
испытывал некоторое беспокойство, когда любовница короля вызвала
его для встречи наедине, дабы высказать свою последнюю жалобу. Де
Сартин был действительно оскорблен тем, что не узнал о причинах ее
теперешнего душевного недомогания раньше, чем она сама.
Оказалось, что причиной был тот же самый Моранд – Тевено де
Моранд, – изгнанный писатель и издатель, чьи бестселлеры
продавались ограниченным тиражом, поскольку его истинной
профессией являлся шантаж. Моранд обычно использовал маленькие
брошюрки, чтобы развязать шнурки кошелька своей предполагаемой
добычи; зачастую достаточно было напечатать и показать лишь
титульный лист. Он вел веселую жизнь во французском полусвете до
тех пор, пока полицейские расследования не вынудили его действовать
из-за границы; а Дюбарри когда-то жила с Морандом в качестве его
любовницы. Но теперь она жаждала забыть свое прошлое, стремясь
возвыситься и заключить морганатический брачный договор со
стареющим монархом. Недавно Моранд набросал небольшую
брошюру, которую он предполагал переправить из Англии во
Францию. Назвав ее Memoires secrets d'une fille publique – «Тайные
воспоминания о публичной девице», – он снабдил брошюру самыми
теплыми воспоминаниями о своей любви, Дюбарри; и теперь эта дама
просила у де Сартина лишь одно: немедленно откупиться от
шантажиста и навсегда уничтожить его брошюру.
Бомарше в Лондоне
Многочисленные достоинства, как и выходки Карона де Бомарше
были хорошо известны де Сартину, и министр полиции счел его
идеально подходящим для миссии, связанной с Морандом. Бомарше
оправдал доверие тем, что настолько ловко провел переговоры с
шантажистом, что купил молчание Моранда, его рукопись и все
существующие печатные экземпляры брошюры. Благодаря стараниям
Бомарше, разоблачения распутной юности Дюбарри были
уничтожены. Моранд был потрясен королевским предложением в
размере 32 тысяч ливров; Бомарше же вернулся с триумфом, чтобы
потребовать свою награду – восстановление его гражданских прав, –
когда внезапная смерть короля расстроила все его расчеты.
Однако это лишь на короткое время задержало его, и затем тайный
агент вернулся в Лондон в качестве представителя короля Людовика
XVI. Умелое и быстрое обезвреживание акульих зубов Моранда
убедило новый режим в том, что наконец-то найден инструмент для
борьбы с д'Эоном. Эти тайные и взрывоопасные письма, хотя и
свидетельствовали о неосторожности предшествующего монарха, все
еще угрожали спровоцировать Англию к военным действиям. Д'Эон,
будучи человеком высокого ранга, успевшим добиться выдающихся
успехов на французской дипломатической службе, представлял собой
совершенно иную и более сложную проблему, чем та, с которой до сих
пор сталкивался Бомарше. Он также прибегал к шантажу и тем не
менее был любимцем Англии и известным чудаком, который требовал
непомерной платы, чтобы досаждать французской монархии, и часто
появлялся в женском наряде, чтобы сбивать с толку английскую
публику. Бомарше нашел его «курящим, пьющим и ругающимся не
хуже, чем немецкий солдафон» и, несмотря на шантаж и вызывающий
недоумение гардероб, определенно привлекательным и близким по
духу человеком. Д'Эон принадлежал к богемному кружку Джона
Уилкса, которому он представил Бомарше; так француз познакомился с
Артуром Ли, представлявшим в то время американские колонии в
Лондоне. Бомарше появлялся под незамысловатым псевдонимом
«месье Норак». С момента прибытия за границу Ли страдал от
постоянного внимания целой тучи шпионов, но его влекло к
французскому секретному агенту, чье необычайное обаяние
распространялось по всему Лондону – особенно теперь, когда его
подогревал д'Эон. Ли и Бомарше стали большими друзьями.
Одно событие, вызвавшее досаду Артура Ли, было достаточно
нестандартным, чтобы стерпеть его повторение. Американский
посланник находился в Берлине, где британским послом при дворе
Фридриха Великого состоял Хью Эллиот, амбициозный дипломат,
всего лишь двадцати пяти лет от роду. Через посредство немецкого
слуги своей миссии этот британец сумел подкупить других слуг в
отеле «Корсика», где Ли снимал номер. После чего личный дневник Ли
был украден – «позаимствован» – и отправлен в британское
посольство, где его скопировали. Эллиот в это время развлекал друзей
за ужином. Отбросив все, кроме гусиных перьев, они принялись
переписывать мысли и ежедневные заметки американца. Это заняло у
них более шести часов, после чего пропавший дневник был
таинственным образом возвращен на место вскоре после того, как Ли
вернулся с ужина и обнаружил свою пропажу.
Даже такой знаток секретной службы, как Фридрих Великий, был
возмущен чрезмерным «рвением» Эллиота. Прусский король писал
своему посланнику в Лондоне: «Какой достойный ученик Брута! Что
за бесподобный человек этот ваш чертов Эллиот! (Словами Фигаро!)
По правде говоря, англичане должны сгореть от стыда за то, что
посылают таких агентов к иностранным дворам».
Дружба, возникшая в Лондоне между Артуром Ли и гибким тайным
эмиссаром Франции, месье Нораком, привела непосредственно к
хитроумному предприятию по снабжению американских повстанцев
продовольствием. Долг колонистов перед Бомарше за его действия в
интересах основанной им компании «прикрытия», Roderique Hortalez
et Cie, давно и хорошо всем известен. Возможно, многие читатели не
сочтут это жизненно важное снабжение французами американских
войск эпизодом международной секретной службы; да и сам Бомарше,
хотя и отдавал должное этому сговору и собственной звездной роли в
нем, никогда не относился к нему как к серьезному тайному делу.
Когда первые корабли должны были «тайно» отплыть с грузом оружия
и пороха для войск Вашингтона, Бомарше привез театральную труппу
в порт Бордо, организовал там представление «Фигаро» и устроил
своего рода великолепный праздник.
Глава 22
Тайная практика доктора Бэнкрофта
Тайный характер подготовки к оказанию помощи мятежным
американским колониям являлся чисто дипломатической хитростью.
Она никого не обманывала, да этого и не ожидалось, ибо англичане
были целиком и полностью информированы благодаря своей
блестящей разведывательной системе, а государям Франции и Испании
требовалось совсем немного для успокоения их совести.
Великобритания предоставила им достаточно случаев для тайной
помощи восставшим подданным соперничающей монархии. Когда
Испания воевала в Марокко, Англия поставляла туземцам
всевозможное оружие и повторила то же самое, вооружая врагов
Испании в Алжире. Вероломный Альбион, – писал графу де Верженну
премьер-министр Испании маркиз Гримальди, – распространил эту
торговлю даже на Восток, поставляя маврам оружие для нападения на
«наших людей на Филиппинах». От своих агентов Верженну было
известно, что именно английские корабли обеспечивали Паоли
необходимым запасом пороха и мушкетов во время недавнего
восстания на Корсике.
Чего Верженн, по-видимому, не знал, так это масштабов и размаха
операций британской секретной службы на французской земле, и
особенно в Париже – теперь, когда правящие классы Франции открыто
сочувствовали колониям, восставшим против Георга III. Впоследствии
Верженн то и дело жаловался, что все действия американских
представителей становились известны английскому послу «лорду
Стормонту», который постоянно донимал его подробностями. А Артур
Ли в своем неизданном дневнике продолжал: «Кто знает, не станет
удивляться тому, что у нас нет ни времени, ни подходящего места для
наших совещаний, и что слуги, посторонние люди и все кому
вздумается могут свободно входить в помещение, пока мы обсуждали
государственные дела, и что бумаги, относящиеся к ним, лежат
открытыми в комнатах постоянного общего пользования». Но
англичане не рассчитывали на то, что американцы не соблюдают меры
предосторожности; бесхитростность американских дипломатов еще не
стала притчей во языцех в Европе. Англичане тогда, как и в более
поздних войнах, ограничивали свои промахи действиями регулярных
войск. Они, по словам Джона Адамса, отправили войска в колонии,
чтобы подавить революцию, которой там не было, и ухитрились ее там
вызвать. Лорд Саффолк в Лондоне и его помощник, достопочтенный
Уильям Иден, отвечающие за секретную службу, не оставили ни
одного кармана без взяток и ни одного секретного документа, не
подвергшегося тщательному изучению в хитроумных попытках
вернуть то, что теряли британские генералы.
В течение пяти критических лет, с 1776 по 1781 год, британское
министерство иностранных дел и британский король – ибо записи
показывают, что Георг III обладал пристрастием могольского
императора к шпионским донесениям, – были гораздо лучше
информированы о международных отношениях Америки, чем генерал
Вашингтон или Континентальный конгресс. Этот триумфальный
результат британской разведки был достигнут различными способами,
из которых наиболее плодотворными являлись шпионаж и коррупция
некоторых демонстративно лояльных «американцев» во Франции.
Посольство, возглавляемое Бенджамином Франклином в Пасси,
являлось гораздо более продуктивным отделом британской секретной
службы, чем все, что позже было создано под Парижем – с помощью
сторонников Бурбонов, – во время революции и Наполеоновских войн.
Друг и доверенный помощник Франклина, «кроткий и добрый» Эдвард
Бэнкрофт, доктор медицины, был столь видным – и тем не менее
тайным – британским шпионом, что получил пенсию в 1000 фунтов
стерлингов в год. Все, что было известно Франклину, Бэнкрофт мог
узнать с помощью назойливого выпытывания или наведения справок,
легко выдаваемых за преданность своему долгу. И все, что знал
Франклин и что выведал Бэнкрофт, немедленно передавалось лорду
Уэймуту или лорду Саффолку. Франклин, которого французы
одобряли и которому доверяли, невольно получал от них секреты,
которые отправлялись прямо в Лондон; и часто те же самые секреты
так и не доходили до Америки, поскольку Бэнкрофт, мастер
обструкций и перехвата депеш, шел лишь вторым номером после
Бэнкрофта, шпиона и обманщика, не подозреваемого в краже франко-
американских секретов.
Бенджамин Франклин всегда казался непревзойденным и
располагающим к себе дипломатом, идеальным выбором на роль
посланника колоний у могущественного союзника из Старого Света.
Он представлялся большинству из нас, его почитателей, крайне
простым, рассудительным и убедительным, и печально осознавать, что
этот дальновидный новатор, ученый и человек мира – мира, заметно
расширившегося благодаря его новым идеям, – может считаться самым
одураченным представителем Америки, когда-либо посланным в
иностранную державу во время войны. Знаменитая «Англомания»
Уолтера Хайнса Пейджа (1914–1917) может показаться лишь
нерешительной струйкой ободрения по сравнению с той помощью,
которую втянутый в обман Франклин оказал англичанам во время
Войны за независимость. И, как если бы это не являлось крайней
изобретательностью секретной разведки, лорд Саффолк сделал
Бэнкрофта центральным бриллиантом в инкрустированном
драгоценными камнями окружении предателей и шпионов, одним из
которых был Сайлас Дин из Коннектикута, коллега Франклина и
Артура Ли и американский уполномоченный.
Свидетельства из государственных документов и переписки Георга
III, часть которых опубликовали еще в 1932 году, доскональные и
неопровержимые. К Артуру Ли, одному из первых, кто заподозрил
Дина, впоследствии присоединились Джон Адамс, Джефферсон и
многие другие выдающиеся современники. Франклин и Джон Джей с
большой неохотой отвернулись от этого человека, когда узнали, что он
общался с Бенедиктом Арнольдом. Но к тому времени все, что мог
сделать Дин, уже было сделано.
Бэнкрофт и Уэнтуорт
То, что Артур Ли был первым, кто открыто обвинил Бэнкрофта в
«шпионаже за деньги британского правительства», еще больше
подтверждает его проницательность как контрразведчика. Ли
предъявил это обвинение самому Франклину и, более того, представил
доказательства. Бэнкрофт неоднократно бывал в Лондоне и всякий раз
«уединялся с Тайным советом». Эта информация попала к Артуру Ли
от его брата, Уильяма, чья поразительная политическая карьера в
Англии давала ему немало преимуществ для такой
импровизированной контрразведки. Уильям Ли был не только
процветающим торговцем табаком, но и с 1773 по 1774 год занимал
пост одного из двух шерифов Лондона, будучи затем избран членом
совета Олдгейта вместо Джона Шекспира. То, что гражданин
Виргинии, одной из самых мятежных колоний короля Георга, был
избран на этот влиятельный пост через несколько недель после битвы
при Лексингтоне, наглядно демонстрирует «несоответствующее
общественное мнение в Англии того времени по отношению к
Америке. Ни один американец никогда прежде не удостаивался поста
олдермена Лондона», который был пожизненным. Олдермен был
глубоко уважаемым городским чиновником, выполнявшим
обязанности мирового судьи и лидера полноправных граждан, то есть
избирателей, своего округа. Если Уильям Ли считал поведение доктора
Бэнкрофта подозрительным, то он был не из тех, кого можно было
тронуть досужими или злобными сплетнями; и его предупреждение
заслуживало внимания каждого патриота колоний.
Франклин, однако, был совсем другим. Его обычно сдержанные и
любезные манеры изменили ему перед лицом обвинений Артура Ли.
Эдвард Бэнкрофт считался его старым другом и преданным учеником,
а великие люди испытывают нежные чувства к своим ученикам.
Именно Ли впоследствии признали виновным и осудили за то, что
теперь можно рассматривать как историческую проницательность.
Безграничная вера Франклина оказалась надежным прикрытием для
шпионажа, в котором нуждался Бэнкрофт; и негодование Франклина,
похоже, в значительной степени обезоружило братьев Ли. Занимаясь
шпионажем, чтобы обеспечить себе приличный доход, Бэнкрофт
обратил свой беспокойный ум к другому занятию. Он обладал
врожденным азартным инстинктом игрока, верой в свою звезду и
всегда находился на грани обогащения за счет удачных финансовых
спекуляций. Франклин, по-видимому, как не замечал, так и не
возмущался этими явными отступлениями от науки, медицины или
государственных дел, и любопытно отметить, что это был британский
наниматель Бэнкрофта, кто высказал свои решительные возражения.
Король Георг III испытывал такое же отвращение к биржевым
азартным играм, как и любой неопытный игрок к благотворительному
фасаду фондовой биржи. Как только английский государь узнал о
безудержном стремлении Бэнкрофта забыть о войне и предаться
финансовым спекуляциям, он обвинил его также в игре на деньги со
своей честью. «Этот человек – двойной шпион!» – воскликнул Георг.
Если он приехал сюда продавать американские секреты Франклина в
Лондоне, то почему бы такому человеку не вернуться во Францию с
грузом британских секретов на продажу?
Бэнкрофт всегда делал вид, что приносит в Пасси «кучу
информации» – новости о передвижениях британских войск, о
британском флоте в море и о планах министерств – разведданные,
состряпанные его работодателями так, чтобы они выглядели важными,
но, как правило, ложными или уже настолько устаревшими, чтобы
причинить вред. Это была форма защитной окраски, предложенная
лондонскими джентльменами, которые уважали ум и честность
Франклина и меньше всего боялись, что «мягкий и добрый» Бэнкрофт
может совершить слишком много поездок. Недоверие Франклина к
нему, как только оно пробудилось, навсегда положило конец
архижульничеству доктора. Франция и Англия еще не вступили в
войну, но французским властям не составило большого труда найти
предлог, чтобы выставить Бэнкрофта из своей страны.
Таким образом, мы видим, что Георг III, по крайней мере в делах
секретной службы, являлся не совсем тем слепым и сварливым старым
деспотом на троне, как его представляли себе противники из колоний.
Бэнкрофт действовал как двойной шпион, а собственные министры
Георга спонсировали это мошенническое предприятие. Чтобы
укрепить американскую веру в секретную службу Бэнкрофта,
британское министерство даже арестовало его за шпионаж, после чего
Континентальный конгресс был вынужден платить доктору жалованье
за его опасные старания. Имеются свидетельства, что он послал
письмо с резким упреком, когда однажды перевод его жалованья, как
американского шпиона, был задержан.
Кажется невероятным, что частые визиты Бэнкрофта в Лондон не
возбудили подозрений Франклина или хотя бы не напомнили великому
человеку о пылкости и убедительности обвинений, выдвинутых Ли.
Однако если Бэнкрофт выдавал себя за американского агента, то он,
конечно же, должен был посещать Англию для шпионской
деятельности. На самом деле он отправился туда с тремя целями:
с докладом на Даунинг-стрит, проследить за своими «личными
спекуляциями на биржах» и посоветоваться с человеком, который, как
правило, был его партнером как в шпионаже в пользу Великобритании,
так и в спекулятивных схемах. Этим близким другом и коллегой по
интригам был Пол Уэнтуорт, который принадлежал к знатной семье из
Нью-Гэмпшира, долго жил в Лондоне и превосходил Бэнкрофта как в
развитии интеллекта, так и в умении вести себя в обществе. Не то
чтобы доктор испытывал недостаток в светских манерах или
интеллектуальных способностях – хоть он и был уроженцем
Уэстфилда в Массачусетсе и, согласно Джону Адамсу, учеником
Сайласа Дина, чьи прежние занятия включали в себя преподавание в
школе, – Бэнкрофт впоследствии получил образование в Англии и как
врач, «натуралист и химик, человек разносторонних талантов, друг (в
свое время) Франклина и Пристли», сделавший открытия в крашении
и ситценабивном деле, он был хорошо принят. Близость с Уэнтуортом
служила одним из доказательств его положения, ибо Уэнтуорт являл
собой этакий непреходящий образец английского джентльмена.
Дальний родственник маркиза Рокингема, он был владельцем
плантации в Суринаме, где, собственно, и проводились некоторые
эксперименты Бэнкрофта с окрашиванием «тирским пурпуром».
Карон де Бомарше, со своим драматургическим чутьем, превозносил
«Уинтуэта» как «одного из умнейших людей Англии». И все же Пол
Уэнтуорт – «образованный, говорящий на французском так же хорошо,
как и вы, и лучше меня», – докладывал Бомарше графу де Вержену, не
имея ни собственности, ни влияния, ни возможностей, – по какому-то
сомнительному капризу своей честолюбивой колониальной натуры
завербовался в качестве политического тайного агента. По словам
одного из тех, кто в последнее время наиболее тщательно исследовал
его характер, намерения и обширную переписку, Уэнтуорт ненавидел
термин «шпион» и тем не менее являл собой умеющего добиться
расположения и неутомимого шпиона, который ожидал от англичан в
качестве награды «финансовую компенсацию, баронство и место в
парламенте». Цена Уэнтуорта, которую он так и не получил, не
выглядела чрезмерной, поскольку он, по всей видимости, обладал теми
качествами, которые необходимы для наиболее эффективной
шпионской компании. Сам он рисковал редко, но, несомненно, был
бесценным и виртуозным мастером вербовки. Даже Эдвард Бэнкрофт,
этот великий простак, заявил, что все его участие в интригах Даунинг-
стрит должно быть приписано непреодолимой убежденности
Уэнтуорта.
Как бы правдиво это ни было, но, как только добропорядочный
Эдвард оказался вовлечен в эту игру, он превратился в профессионала.
Шпионаж Бэнкрофта за своим другом и покровителем Франклином –
каким бы отвратительным он ни казался – может вызвать некоторое
оправдание в сознании многих других людей, родившихся в Америке.
Предлогом для измены Арнольда служила его якобы вера в то, что
колонии завоюют себе «свободу» лишь для того, чтобы попасть в
деспотические руки французской монархии Бурбонов. Возможно,
Бэнкрофт также культивировал в своем уравновешенном уме
оправдание, что в конце концов тирания короля Георга необоснованно
преувеличена. Но как насчет Бэнкрофта, британского шпиона, и
Бэнкрофта, французского шпиона в Ирландии? Эта его миссия была
чистой воды секретной службой.
В «Великой истории Англии» Леки этот агент появляется вновь. «И
хотя не существует никаких документальных свидетельств того, что
французский агент побывал в Дублине в 1784 году, несомненно то, что
пять лет спустя, то есть в 1789 году, некий Бэнкрофт, американец по
происхождению, был послан с секретной миссией из Франции в
Ирландию». Бэнкрофт отправился в Ирландию в качестве
французского агента, но его рапорт, сохранившийся в Министерстве
иностранных дел в Париже, по словам доктора Фитцпатрика, ясно
доказывает, что он продолжал вести двойную игру и в первую очередь
оказывал услугу правительству в Лондоне. Полученные от Бэнкрофта
сведения приняли такой обескураживающий характер, что все
помыслы во Франции о помощи ирландскому восстанию на тех же
условиях, что и недавней колониальной революции в Америке, были
немедленно отброшены. Этот малопонятный поступок шпиона,
вероятно, сослужил Британии гораздо большую службу, чем все его
изощренное воровство секретов Франклина.
Глава 23
Тайный дух 1776 года
Американская революция была маленькой войной, которая
становилась все больше и больше по мере роста и могущества
республики, из-за чего она, собственно, и началась, и намерений тех
людей, которых она помогала освободить. Но реальная деятельность
секретной службы в этом далеко зашедшем колониальном конфликте
была взвешена и измерена лишь недавно. Если бы мы все еще
полагались на общепринятые труды по истории, то нам сразу бы стало
ясно, что с тех пор, как капитан Хейл и майор Андре были повешены,
а Бенедикт Арнольд нашел себе убежище в британском лагере, в
борьбе за независимость Америки практически не осталось шпионажа
или разведки, достойных упоминания.
Однако генерал Вашингтон был слишком талантливым воином,
чтобы недооценивать значимость точной и своевременной военной
информации. В юности он стал свидетелем поражения Брэддока,
решительно пренебрегшего выяснением сил защитников форта Дюкен.
Когда Натан Хейл, непоколебимый, но неопытный шпион-патриот,
провалил свою важную миссию, американский главнокомандующий,
сожалея о принесенной в жертву жизни молодого храбреца, отказался
от задачи секретной службы в качестве оружия или меры защиты.
Всего несколько лет назад были обнаружены записи, которые
противоречили этому, доказывая, что Джордж Вашингтон сделал
гораздо нечто более практичное, необходимое и особенное. Хейл, у
которого имелась только одна жизнь, чтобы отдать ее своей стране,
прискорбно погиб, не зная, что дает миру нечто гораздо большее –
бесценный пример. Учитывая провал Хейла, Вашингтон принялся
вербовать в военную шпионскую организацию людей, которые
должны были играть в смертельную игру с готовностью и
воодушевлением и уметь хранить свою работу в полном секрете. И они
настолько хорошо усвоили урок Натана Хейла, что должно было
пройти сто пятьдесят лет, прежде чем кто-нибудь обнаружил цепочку
его преемников.
Генерал Вашингтон и его сторонники в Нью-Йорке постоянно
обменивались сообщениями, имевшими жизненно важное значение
для восставших колоний, причем не периодически, не по удобному
случаю, а регулярно и на протяжении всей войны за независимость.
Как шпионаж, так и контрразведка явились результатом этой
деятельности. Если мы примем во внимание плохое оснащение
континентальных сил, неопытность большинства офицеров,
примитивный или новаторский аспект ведения боевых действий,
колониальных укреплений, службы снабжения, сотрудничества с
военно-морским флотом и – в том числе британских – планов
кампании, то импровизированное развитие эффективной и в полной
мере «современной» секретной службы вызывает удивление.
Вашингтону его гражданская разведка служила с не меньшей
ловкостью и изобретательностью, чем любому европейскому
военачальнику его столетия. Начиная от Карла XII, Мальборо, принца
Евгения и Вилара до Келлермана, Гоша, Моро и Бонапарта не было
никого, кто бы экспромтом организовал лучшую службу и кто не имел
бы более скудных средств для финансирования этого неизбежно
дорогого оружия. Амхерст и Вульф вели кампанию в Северной
Америке, практически обходясь без помощи шпионажа. Шпионы
Вашингтона, хотя и менее многочисленные, по своему калибру
сравнимы с тайными агентами Фридриха Великого, «отца прусских
шпионов», или с агентами Мориса Саксонского, отца большинства
новшеств военной секретной службы, приписываемых гению
Фридриха.
Генерал Вашингтон, как лидер, обладал серьезными
преимуществами, которые мы вскорости обнаружим у британской
разведки в ее использовании французских роялистов в затянувшейся
дуэли с Наполеоном. Вашингтон мог положиться на преданность
своих сторонников. От ревностных молодых приверженцев
колониальной революции можно было требовать рискованных
поступков и самопожертвования, а жертвенный пыл – это само
кровообращение патриотической секретной службы. Первое известие
о первом жертвоприношении – казни Натана Хейла через повешение,
произошедшее где-то в сентябре 1776 года, – было доставлено
американским войскам капитаном королевских инженеров Джоном
Монтрезором, адъютантом генерала сэра Уильяма Хау. Он появился на
Гарлем-Плейнс в Нью-Йорке и, пройдя через линию фронта под
флагом перемирия, был принят группой американских офицеров. Пять
месяцев спустя газеты колоний начали публиковать искаженные
сообщения о трагической смерти Хейла во имя своей страны. Он
допустил явную ошибку, когда его допрашивали англичане, чем
возбудил их подозрения; и все же благодаря своему провалу Хейл смог
оказать такое благотворное влияние на дело революции.
Учитывая, что это событие лишило Хейла жизни, а Вашингтона
ценной информации, по слухам имевшейся у Хейла при аресте,
американский главнокомандующий убедился в необходимости
создания секретной службы, которая, будучи более тщательно
организованной и искусно устроенной, была бы гораздо менее
подвержена неудачам. Секретную службу сначала поручили
организовать Джону Морину Скотту, но, прежде чем тот довел дело до
конца – и по причинам, так и не раскрытым, – его попросили уйти в
отставку. После чего эта задача была поручена майору Бенджамину
Толмеджу из второго полка легких драгун.
Толмедж, Натан Хейл, его брат Енох и Роберт Таунзенд
принадлежали к одной группе выпускников Йеля 1773 года. Поэтому
вполне возможно, что некоторые сентиментальные соображения
повлияли на выбор Толмеджа и последующее, еще более важное,
назначение Таунзенда. Школьные товарищи Хейла, независимо от
того, являлись ли они также его товарищами по оружию, были очень
возбуждены его казнью и крайне возмущены жестоким обращением,
которому он подвергся со стороны британского начальника военной
полиции, Каннингема. Толмедж, вероятно, даже попросил разрешения
взять на себя руководство новой шпионской системой. То, что у него
было не больше опыта, чем у Хейла, не вызывает сомнения, а
обнаруженный в нем талант к военной секретной работе – чего
недоставало Хейлу – та самая счастливая случайность, без которых
никогда не выигрывалась ни одна война.
Код черной нижней юбки
Когда армейский майор оказывается на секретной службе, всегда
есть вероятность, что его перевели туда из-за того, что он не слишком
воинственно выглядел верхом на лошади или оказался неспособным
командовать пехотным батальоном; но когда во время войны
обнаруживается, что гражданское лицо серьезно связано с военным
шпионажем, более чем вероятно, что этот человек усовершенствовал
свои профессиональные навыки, морально настроился и предложил
себя на этот пост. Имя замечательного сотрудника Бенджамина
Толмеджа, Роберта Таунзенда из Ойстер-Бей, штат Нью-Йорк, входит в
список героев американских колоний, хотя сегодня оно мало кому
известно и не слишком почитаемо в Соединенных Штатах. И тем не
менее Таунзенд оказался единственной главной фигурой в
американской секретной службе времен революции. Некоторые записи
указывают, что он был личным выбором генерала Вашингтона;
и совершенно очевидно, что он заслужил и оправдал доверие и
благодарность своего главнокомандующего. Этот молодой патриот
Лонг-Айленда принадлежал к нашей «штабной компании»
талантливых созидателей секретной службы. Последующие
конфликты в Северной Америке представят нам только одного не
менее успешного конспиратора и гражданского тайного агента,
который в другой войне, но при схожих обстоятельствах, оказался под
стать Роберту Таунзенду – мисс Элизабет Ван Лью.
Когда генерал Вашингтон остановил свой выбор на Таунзенде и
Толмедже для создания и управления шпионской системой в Нью-
Йорке, он попросил Таунзенда поставить свою жизнь против
бдительности британцев в их собственном генеральном штабе и
вокруг него и гораздо более опасной, мстительной
контрразведывательной бдительности тори. Благодаря своему
расположению порт Нью-Йорка представлял собой идеальную базу
для военных сил короля Георга. Имея мощный флот для блокады
побережья, прикрытия линий коммуникаций и снабжения, а также
свежие конвои с оружием, боеприпасами и людьми, Вашингтон – и
любой наблюдатель от мятежников вроде Таунзенда – должен был
четко понимать, что остров Манхэттен станет последним опорным
пунктом в тринадцати колониях, которые перестанут быть
британскими.
Шпионаж так близко от штаб-квартиры в сочетании с постоянными
трудностями получения донесений через линию фронта был своего
рода миссией, требовавшей ветерана, изощренного специалиста
европейской интриги. У Вашингтона такого агента не имелось, и, к
счастью, как оказалось, ему он и не понадобился. Но у него был
Роберт Таунзенд, сумевший стать одним из величайших дилетантов
патриотического шпионажа, а у Таунзенда были безгранично
преданные ему и изобретательные друзья.
Абрахам Вудхалл, Остин Роу и Калеб Брюстер – вместе с
Толмеджем, всегда отвечавшим за Коннектикутский терминал, – были
другими звеньями этой «цепи», как сам Вашингтон называл людей,
столь добросовестно выполнявших его приказы. Поначалу эти звенья
крепко скованной цепи, не ослабевавшей до тех пор, пока
американская независимость не была завоевана, маскировались под
псевдоним «Сэмюэл Калпер». Но по мере того, как
импровизированная система шпионажа проявляла свою
универсальность и силу, коммуникативные уловки и маскировки
совершенствовались. Вудхалл впоследствии подписывался «Сэмюэл
Калпер-старший», Таунзенд стал «Сэмюэлом Калпером-младшим», а
Толмедж под конец состязания с британцами именовался всеми как
«мистер Джон Болтон».
Главные умы, Таунзенд и Вудхалл, были наделены молодостью,
воображением, богатством и общественным положением. Они
представляли собой идеальные «ударные войска», чтобы бросить их в
район, наводненный тори и перебежчиками. Таунзенд, несмотря на то
что его дом находился в Ойстер-Бей, жил в Нью-Йорке и занимался
«торговлей», держа универсальную лавку, которая служила
прикрытием, а также первоклассным магнитом для британских
клиентов, из которых можно было ловко вытянуть информацию, когда
они заходили что-нибудь прикупить. Молодой Вудхалл остался в своем
доме в Сетокете, обитая там тихо и незаметно, дабы не вызывать
ничьих подозрений. Все кодовые сообщения, составленные
Таунзендом, передавались Вудхаллу через Остина Роу, который должен
был сообщить то же самое, что и Таунзенд, но чей риск был зачастую
более опасным, поскольку система цепочки требовала, чтобы он
проводил долгие периоды времени внутри британских линий с
компрометирующими его бумагами. Старые документы – главным
образом счета за фураж – свидетельствуют, что он ездил на одной из
лошадей генерала Вашингтона. Он с помпой держал ее в конюшне в
Нью-Йорке, по соседству с некоторыми элегантными задами,
беспокоящими английское верховное командование.
Лучшей маскировкой Роу служило его пристрастие к верховой езде.
Его имя часто упоминалось в революционные времена, но, как и его
коллеги, он даже отдаленно не подозревался в том, что является
агентом секретной службы Вашингтона. Он любил кататься верхом в
любую погоду и, выбравшись из самого сердца Нью-Йорка по
проселочным дорогам Лонг-Айленда, частенько наведывался в
Таунзенд-Хаус в Ойстер-Бей, иногда ездил еще дальше, в Сетокет, где
останавливался у Абрахама Вудхалла, и цель этих конных экспедиций
не вызывала подозрений у его современников.
Как только Вудхалл получал одно из донесений из Нью-Йорка, он
спешил на северный берег Лонг-Айленда в поисках выстиранного
белья, вывешенного на бельевой веревке. Черная нижняя юбка и
несколько носовых платков составляли код шпионской сети. Так
действовало «четвертое звено», Калеб Брюстер – бесстрашный
лодочник, чьими контрразведчиками служили ветра и течения, которые
он преодолевал, регулярно курсируя на своем маленьком суденышке от
одного берега пролива Лонг-Айленд до другого. Всякий раз,
высаживаясь на берег Лонг-Айленда, он вывешивал черную нижнюю
юбку, дабы сигнализировать о своем прибытии. Бухта, в которой
находилась его лодка, обозначалась с помощью расположения носовых
платков. Брюстер, которому иногда помогал Натаниэль Рагглз, такой
же агент-патриот секретной службы, доставлял шифрованные
сообщения – от Таунзенда к Роу и Вудхаллу – через Коннектикут, где
их ждал Толмедж, и именно последний без задержки передавал их
генералу Вашингтону.
Со временем Таунзенд стал использовать невидимые чернила и
сложный код. Первый пробный код секретных агентов был признан не
отвечающим требованиям, и ему придумали замену, которую было
гораздо труднее расшифровать, потому что некоторые буквы алфавита
означали другие буквы, а некоторые цифры представляли собой
конкретные слова, названия мест или отдельных лиц. Так, сообщение
от одного из «Калперов» гласило: «Dqpeu Beyocpu agreeable to 28 met
723 not far from 727 & received a 356», что в переводе означало –
«Джонас Хокинс согласен на встречу с Робертом Таунзендом недалеко
от Нью-Йорка». Число 15 означало совет; 286 – чернила; 592 –
корабли; 711 – генерал Вашингтон; 712 – генерал Клинтон; 728 – Лонг-
Айленд; 745 – Англия. В начале июля 1779 года Толмедж подготовил
карманный словарь, в котором содержался этот новый и еще более
запутанный код. Само собой, копии были предоставлены Калперам, а
также американской штаб-квартире; но точной копии кода не
сохранилось, и единственное упоминание о нем нашлось только в
письме Вашингтона, датированном 27 июля 1779 года.
Захват майора Андре контрразведкой
Генерал Вашингтон отдал строгий приказ никогда не задерживать
пересылку сообщений Калпера. И только однажды Бенджамин
Толмедж осмелился ослушаться, что привело, можно сказать, к
запуску систематической военной контрразведки в Северной Америке.
Британские войска заняли Ойстер-Бей, и британские офицеры
разместились в доме Таунзенда. Однажды поздно вечером в августе
1780 года британский полковник Симко развлекал гостя по имени
Андре в доме самого выдающегося шпиона Вашингтона. Сара
Таунзенд, младшая сестра Роберта, наблюдала за сервировкой обеда и,
как мы увидим, не забывала искать информацию, которая могла
потребоваться ее брату на благо американской независимости. Сара
увидела, как вошел незнакомец и положил письмо на полку в буфетной
Таунзендов. Оно было адресовано «Джону Андерсону». Затем она
заметила, как один из гостей Симко открыл конверт, прочитал письмо
«Андерсону» и положил себе в карман. Немного позже ей удалось
подслушать, как Андре и Симко обсуждали положение цитадели
американцев в Вест-Пойнте, где хранилось огромное количество
военных запасов – в том числе и тех, что Бомарше выгодно закупил
через свою подставную фирму, Roderique Hortalez et Cie. Также было
известно, что там находятся склады, содержащие почти весь запас
пороха континентальной армии.
Сара Таунзенд, чьи подозрения все больше усиливались, решила
действовать как агент секретной службы генерала Вашингтона. На
следующее утро она упросила галантного британского капитана
Дэниела Янга послать гонца в Нью-Йорк за припасами для приема у
полковника Симко. Этот посыльный взял с собой записку от Сары к ее
брату Роберту, в которой сообщалось об Андре и «Андерсоне», а также
о том, что она подслушала о британском объекте, Вест-Пойнте. И не
успел английский денщик передать Роберту Таунзенду послание от
Сары, как под давлением очередной чрезвычайной ситуации все звенья
шпионской цепи пришли в действие. Остин Роу в мгновение ока
покинул Нью-Йорк и галопом помчался по лесистым зарослям Лонг-
Айленда, Вудхалл стал искать черную юбку, Брюстер поднял парус, и
очень скоро предупреждение Сары дошло до Бенджамина Толмеджа.
И как раз перед этим Толмеджу доставили письмо от генерала
Бенедикта Арнольда, в котором комендант Вест-Пойнта сообщал, что
его друг, Джон Андерсон, может с ним пересечься. Он просил, чтобы,
поскольку Андерсон незнаком с местностью, ему предоставили эскорт
из драгун. И здесь мы делаем паузу, чтобы еще раз воздать должное
Вашингтону и безупречной конфиденциальности секретной службы
Таунзенда, поскольку Бенедикт Арнольд, офицер высокого ранга и
выдающегося послужного списка, очевидно, ничего не знал о
назначении Толмеджа пятым звеном невидимой цепи.
Майор Джон Андре находился уже на пути в штаб-квартиру
Арнольда, когда Толмедж, не подчинившись приказу, задержал
последнее сообщение Роберта Таунзенда, вскрыл и прочитал его. Что
побудило его к этому, пока не выяснили даже блестящие исследования
мистера Мортона Пеннипакера. В послании Таунзенда Толмедж
обнаружил то же самое имя – «Джон Андерсон». Он прочел то, что
подслушала Сара Таунзенд – как Андре – или Андерсон, – обсуждали с
полковником Симко, насколько выиграет британская армия от захвата
Вест-Пойнта. Видимо, письмо Арнольда внезапно вспыхнуло огнем у
него на ладони.
Толмедж продолжил действовать по собственной инициативе,
сменил свои прямые обязанности на роль контрразведчика и
отправился выслеживать британского майора, который теперь должен
был находиться в американских рядах в роли шпиона. Однако Андре
уже успел добраться до Вест-Пойнта, где Арнольд снабдил его планом
укреплений и другими документами, включая оценку атакующих сил,
необходимых для взятия крепости. С того момента, как очаровательная
Сара Таунзенд уговорила капитана Янга предоставить ей услуги
британского посланника, удача Андре была на исходе, а теперь и вовсе
иссякла. Британский военный шлюп «Гриф», на котором он поднялся
по Гудзону, был вынужден спуститься вниз по течению под огнем
американской береговой батареи. Тем временем, 21 и 22 сентября,
Андре вел совещание с коварным Арнольдом. Узнав, что тот отрезан
от «Грифа» и вынужден идти по суше к британским аванпостам, он
получил у Арнольда пропуск и спрятал в сапоге компрометирующие
его бумаги, написанные рукой Арнольда.
Во время британской оккупации Филадельфии талантливый Андре
не только завоевал расположение красавицы тори, Пегги Шиппен –
ныне миссис Бенедикт Арнольд, – но и сыграл главные роли в тех
полковых спектаклях, которые, наряду с битвами при Брэндивайн-
Крик и Джермантауне, служили главными развлечениями британского
гарнизона. Вероятно, будучи уверенным в том, что даже повстанческая
армия не повесит актера-любителя, майор Андре, прежде чем
покинуть Арнольда, пренебрег прямым приказом сэра Генри
Клинтона, переоделся в соответствующее платье и, таким образом,
стал не тайным переговорщиком, а шпионом.
Три американских ополченца – Джон Полдинг, Дэвид Уильямс и
Исаак ван Варт – остановили Андре около девяти часов утра 23-го
числа неподалеку от города Тарри, почти в пределах видимости
британских позиций. Его захватчики отказались последовать примеру
Арнольда, когда майор пообещал им щедрую сумму золотом, если они
сопроводят его до ближайшей английской заставы. Взятка только
укрепила их подозрения, и они немедленно доставили пленника к
подполковнику Джону Джеймсону, командовавшему вторым полком
легких драгун. Какие слова использовал Андре, чтобы убедить
командира кавалерии отправить его обратно к Бенедикту Арнольду в
Вест-Пойнт, навсегда утеряно для истории; но Андре, актер, должно
быть, сыграл свою роль весьма убедительно. Так что он сбежал бы
наверняка, если бы Толмедж и секретная служба не вмешались и не
предотвратили побег.
В тот же вечер Толмедж вернулся в лагерь Джеймсона, узнал о
пленнике и о том, что тот назвался Джоном Андерсоном – тем самым
подозреваемым, которого Толмедж разыскивал, опираясь на
информацию Таунзендов. Не раскрывая всего, что ему было известно,
и не объясняя, как он это узнал, Толмедж настоял на том, чтобы его
старший офицер приказал перехватить пленника по пути в Вест-Пойнт
и доставить обратно. Джеймсон неохотно согласился, но отказался
отозвать гонца, который вез Арнольду известие об аресте
«Андерсона».
Из-за промаха Джеймсона Арнольд был вовремя предупрежден;
Андре предстал перед судом и был приговорен к такой же позорной
смерти, что и Хэйл, одноклассник Толмеджа. Андре нравился всем, и
англичане приложили куда больше усилий, чтобы спасти его от
виселицы, чем большинство из них посвятили ведению войны. Сэр
Генри Клинтон, возможно, сожалел о том, что требования чести были
определены куда более четко, чем принципы стратегии. Для того, кто
обладал его властью, должно было быть мучительным искушением
обменять Арнольда на Андре, тем самым удовлетворив обе армии. Но
сэра Генри можно было обвинить лишь в нерешительности,
недальновидности, снисходительности или невезении. Однако если бы
он спас своего талантливого молодого друга, Андре, за счет Арнольда,
то был бы осужден за беспринципный поступок.
Таунзенд опасается ответного удара
Агенты шпионажа, которые прибегают к контрразведке, более, чем
вероятно, создают себе проблемы; и мы находим, что цепь Таунзенда
не являлась исключением. Сыграв важную роль в предупреждении
Толмеджа о личности и предполагаемой миссии «Андерсона», Роберт
Таунзенд, похоже, опасался некоего предательства, как возмездия за
казнь всеобщего любимца майора Андре. Он запер свой магазин в
Нью-Йорке и держал его закрытым в течение трех недель. Его счета
показывают, что в это время он потратил около 500 фунтов стерлингов.
Тщательно хранимая собственная бухгалтерская книга генерала
Вашингтона свидетельствует, что в период с 1775 по 1781 год
американский главнокомандующий потратил на свою шпионскую
систему всего лишь 17 617 долларов, причем различные платежи
перечислялись «неуказанным лицам», чтобы защитить их от
разоблачения. 500 фунтов стерлингов, потраченные Таунзендом, были
значительной суммой по сравнению со всеми расходами секретной
службы, и мы можем предположить, что он платил из своего
собственного кармана, и что имелись второстепенные личности, с
которыми он общался и которые могли бы донести на него – по
крайней мере, как на пылкого патриота колоний – англичанам, и что
сумма, которую он выплачивал, включала в себя «заботу» о более
сомнительных подарках или подкупе.
Одно из наиболее личных писем «Калпера», датированное
восемнадцатью днями после казни Андре, указывает на то, что Роберт
Таунзенд покинул свой пост в Нью-Йорке сразу после ареста
английского шпиона, не дожидаясь более критических часов,
последовавших вслед за судом и осуждением последнего.

«729 462 20-го, 1780 года


Сэр, ваши письма от 30 сентября и 6 октября лежат передо мной. В
ответ на первое, заверения W-s – это самое лучшее, на что я мог
рассчитывать. Когда я решу открыть другой маршрут, вы будете
проинформированы об этом. Я не хочу, чтобы человек, о котором вы
говорите, или кто-либо другой из его людей, обращались ко мне.
Мне приятно думать, что Арнольд не знает моего имени. Хотя ни
одного человека не арестовали на основании связанной с ним
информации. Я не очень удивился его поведению, поскольку это было
не больше, чем я ожидал от него. Клинтон официально представил его
старшим офицерам как генерала Арнольда на британской службе, и он
был весьма радушно принят генералом Робинсоном. Что имеет
тенденцию приукрасить его личность у коррумпированной части
врагов, тогда как независимая часть их должна сохранять к нему
презрение; и его имя будет вечно вызывать стойкое отвращение у всех
сторон.
Я никогда так остро не переживал за смерть человека, которого знал
только в лицо и о котором был лишь наслышан, как за майора Андре.
Он был очень привлекательным человеком. Генерал Клинтон был
несколько дней безутешен; и вся армия и жители были крайне
возмущены и считают, что генерал Вашингтон пребывал не в себе,
иначе он спас бы его. Однако я полагаю, что генерал Вашингтон
искренне ему сочувствовал и спас бы его, если бы это можно было
сделать с соблюдением закона.
Долгое время, пока меня не было в городе, я не мог сообщить вам
ничего важного. Армия, которая погрузилась на прошлой неделе на
корабли, намеревается совершить отвлекающий маневр в Виргинии
или на мысе Страха в Северной Каролине, дабы помочь лорду
Корнуоллису. Они берут всего несколько лошадей, но еще и некоторое
количество седел с намерением посадить на коней нескольких
спешившихся драгун, которые едут с ними. Корк и английский флот, я
полагаю, прибывают именно этим путем. Я надеюсь и ожидаю, что все
мои письма будут уничтожены после их прочтения.
Искренне ваш

Сэмюэл Калпер-младший».

За исключением генерала Вашингтона, все люди, связанные с


цепочкой секретной службы Таунзенда, прожили пятьдесят или даже
больше лет после начала американской революции. Известно, что в
бытность свою президентом Вашингтон навещал своих бывших
секретных агентов, проживающих на Лонг-Айленде. Он высоко ценил
точные разведданные, которые они передавали на протяжении всей
войны, и был решительно настроен, чтобы им не причинили никакого
вреда. Документы, касающиеся их шпионажа и работы других
доверенных шпионов, были опечатаны; и прошло более ста лет,
прежде чем таинственные Калперы, старший и младший, были
должным образом идентифицированы.
Глава 24
Свобода, равенство, братство – заговор
Заговор, как можно заметить, сам по себе награда. Склонные
испробовать его в качестве своего призвания вскоре настолько
запутываются, что все остальные соображения обычного гражданина
теряют свое значение. Однажды темной ночью двое мужчин плыли по
бурному морю на хрупком, неприметном суденышке, которое ныряло,
раскачивалось и не зажигало огней. Ими были известные противники
Бонапарта – вождь шуанов, Жорж Кадудаль, и решительный эмиссар
Бурбонов, барон Гайда де Невилль. По словам последнего, во время
переправы через Ла-Манш они спали беспокойным сном, и вдруг
Кадудаль приподнялся на локте и воскликнул своим властным
голосом: «Знаете, что мы должны посоветовать королю? Мы должны
сказать ему, что ему следует расстрелять нас обоих, ибо мы всегда
будем не кем иным, кроме как заговорщиками. На нас лежит это
клеймо».
Это произошло во времена Консулата, когда «королем» был тот
принц, который звался Людовиком XVIII – пока еще некоронованным,
изгнанным и почти забытым во Франции. Этот анекдот показывает
типичный оптимизм прирожденного заговорщика, ибо Людовик в годы
Консулата и Империи был политически столь далек от титула суверена
Кадудаля, что он мог застрелить француза, только совершив
самоубийство. Однако наблюдения вождя шуанов более типичны для
Франции 1789–1816 годов, чем любые другие, которые можно извлечь
из нагромождения революционных мемуаров.
Вся французская нация приняла на себя клеймо заговора. Оно
витало в воздухе. Оно так же отчетливо проступало в виде торговой
марки над столетием, над большинством действующих лиц в
сменяющихся сценах Национального собрания, Террора, Директории,
Консулата, Империи и реставрации Бурбонов. Только перечисление,
называющее и кратко идентифицирующее каждого известного
шпиона, контрразведчика, двойного шпиона, агента секретной службы,
каждого иностранного эмиссара, мелкого или крупного заговорщика,
каждого взяточника или взяткодателя, лжесвидетеля, полицейского
осведомителя, преступного самозванца или мастера запутанной
техники политического шпионажа, заполнило бы небольшую
энциклопедию. В течение более чем двадцати пяти лет
изобретательный, легко приспосабливающийся народ жил в условиях,
которые кажутся одновременно настолько скрытными, безумными и
фантастическими, что остаются исторически уникальными.
Пуританская Англия Кромвеля, Америка Вашингтона или Россия
Ленина и Троцкого не породили такого смешения фарса, трагедии,
комедии и мелодрамы, такого очарования, ужаса и мирового влияния.
Никогда ни до, ни после ни одна страна не повторяла столь окольной
суперполитики этой эпохи во французской истории. Возможно, больше
никогда судьба континента не будет находиться в центре внимания в
течение такого длительного времени в столь неестественной и
утопической обстановке.
Притязания черни почти всегда смехотворны; но предательство
отчаявшихся людей во время общественных потрясений является
великим вкладом великой революции в эти анналы секретной службы.
Переговоры шепотом, предательства, тайные сведения и зловещие
тайные собрания типичного дня 1793 или 1794 года заполонили бы эту
книгу. Поэтому мы можем уделить немного внимания лишь некоторым
великим деятелям того периода, большинство из которых находятся в
первых рядах с несколькими известными представителями как
высшего, так и менее благородного сословия, которых можно
обнаружить среди макиавеллевского братства. Франция, находившаяся
под контролем ревнивых фракций и соперничающих комитетов –
общественной безопасности (исполнительная власть) и общей
безопасности (полицейского ведомства), – была буквально
нашпигована шпионами. Первоклассный доносчик получал больше
привилегий и считался более ценным для государства, чем любой
солдат в стране. И можно отметить, что не было пронизывающего
чувства общей безопасности, благодаря шпионажу общественной
безопасности, и общественной безопасности где бы то ни было, из-за
шныряющих повсюду агентов общей безопасности.
Мания преследования шпиона-преследователя
Был еще Герон из Высшей полиции, сложный тип, который сочетал
в себе грозную власть и двойной доход, будучи нанятым в службу
общественной безопасности шпионить за членами комитета общей
безопасности, нанявших его шпионить за общественной
безопасностью. Однако самым удачным занятием Герона стало
разоблачение его личных врагов в том или другом комитете. Это
бесшумное опустошение его личных знакомств шло долгим путем до
приобретения им репутации энергичного, умелого и верного человека.
«Когда имя человека попадает в большой список, – изрекал этот
инструмент правосудия и правительства, – события развиваются сами
по себе. Он гильотинирован». Однако мы находим, что так случалось
не всегда, ибо, когда Герон попытался развестись со своей неверной
женой, поместив ее имя в «большой список» осужденных, один из его
начальников отказался оставить его там, тем самым сохранив леди для
еще более позволительных измен.
Поскольку он был полицейским шпионом, начисто лишенным
таланта к подлинной секретной службе, неудивительно, что Робеспьер
и Фукье-Тенвиль оказались среди тех, кто защищал его как «крайне
необходимого». Герон был опасным сумасшедшим, но его безумие не
угрожало его обожателям, пока оно скрывалось под маской
патриотической бдительности. Он родился в 1746 году и служил во
французском флоте, а незадолго до революции некий синдикат
банкиров оплатил его расходы на поездку в Гавану, где ему, по-
видимому, не удалось собрать для них большую сумму денег. Но как
знать? Возможно, он все-таки собрал часть этих денег, поскольку с тех
пор всегда ненавидел банкиров.
Герон искренне верил, что его преследуют. Действительно, этот
шпион чувствовал себя окруженным шпионами и был убежден, что все
за ним следят. Кое-кто объявил его сумасшедшим, но беднягу и в
самом деле преследовали. Во время нападения на Тюильри в 1792 году
он был ранен, он также приложил руку к истреблению заключенных в
Версале, вследствие чего был рекомендован руководителям шпионов
Комитета общей безопасности. Но вскоре, по словам более даровитого
сотрудника Высшей полиции, Сенара – того самого, кто отказался
оставить имя мадам Герон в списке обреченных, – генерал службы
безопасности смертельно испугался Герона, не осмеливаясь исключить
его, «будучи осведомленным о поддержке, которую тот получал от
Робеспьера».
Сенар называл его «бульдогом Робеспьера», а также настоящим
великаном-людоедом, самым извращенным и вероломным из агентов.
Он доминировал, он распространял влияние повсюду. Герон неким
образом унаследовал пропитанную кровью тогу «бандита
генералиссимуса» Милларда – Милларда Сентябрьских расправ (2
сентября 1792 года), чья банда из пятидесяти головорезов могла бы
усмирить и излечить припарками любую манию преследования. Но
Герон все еще свято верил, что его преследуют его жена, вероломная
проститутка, и ее любовник, который украл у него тысячи франков.
Однако его мания поощрялась, он кормил гильотину не жалея сил.
Финансисты получали от него быструю расправу. Многие попадали в
его список, особенно те, кто выражали недовольство, а также его
соседи – потому что некоторые из них на него жаловались, – его
арендодатели, его наименее предполагаемые враги, несколько
вяловатых друзей, даже незнакомая женщина – для него вражеская
шпионка, – чье единственное преступление состояло в том, что она
заглянула к нему во двор. Все обвинения выдвигались в то время,
когда Эверест невиновности мог быть преодолен даже самым
невесомым подозрением. Неудивительно, что индустрия Герона
вызывала восхищение и «он считался необходимым для руководства
своей бандой, удачи в делах и активной коммерции». Он нес террор, он
был изощренным в расследованиях, ужасающая система опустошения
и жестокости вынуждала его упорствовать.
Когда Герон выходил из дома днем или ночью, его одежды обвисали
от оружия. Он носил с собой огромный охотничий нож, два кинжала,
пояс с заряженными пистолетами, и обычно при нем находились два
мушкетона, спрятанные под плащом. Двое из его банды, вооруженные
до зубов, неотступно следовали за ним по пятам. Он был ужасно
напуган, в то время как сам распространял страх. Между ним и
Робеспьером «все было секретно». Люди Герона – бывшие Милларда –
банда головорезов посылались в коридоры Комитета общественной
безопасности и «вручали бумаги или письма Робеспьеру, но всегда
запечатанные и тайно…»; женщины и девушки передавали сведения
пресловуто известной женщине Шалабра (коммуна во Франции) –
неподкупной, помешанной и фанатичной соратнице. Кроме того,
некоторые документы передавались «тем, кто находился на страже»
в доме Робеспьера, ответами обычно служили «приказы, отданные
Комитету общественной безопасности, перерезать горло или
арестовать».
«Имена зачитывались, головы падали, и паф, паф – все было
исполнено!» – торжествовал Герон.
Чем больше этот сумасшедший информатор вовлекал в свою манию
преследования жертв, тем больше изобиловало доносов, и Робеспьера
– который говорил якобинцам, что они должны «свергнуть фракцию
могучей рукой», поскольку «множество негодяев и иностранных
агентов строят тайные заговоры, дабы оклеветать и подвергнуть
гонениям добропорядочных людей», – нисколько не тревожило,
являлись ли заботы Герона продуктом неустанного контршпионажа
или деменцией прекокса (шизофренией). Робеспьеру также служили
надежные полицейские агенты и информаторы, и он был совершенно
прав, подозревая некую форму иностранного заговора. Но, кроме
этого, все это происходило не на иностранной почве, не руководилось
иностранцами и только в самой минимальной степени оплачивалось из
зарубежных фондов. Настоящий тайный заговор был не менее
французским, чем сам Робеспьер. Его агентами являлись французы, и
их цели касались исключительно проблем Франции. До сих пор это
великое дело Протея недостаточно хорошо понято, и, возможно, никто
никогда не узнает, насколько глубоко оно ушло вглубь или насколько
широко распространяло щупальца своих политических пыток. Но, по
крайней мере, нам известен тот мозг, от которого оно тянулось с
вероломной изобретательностью. И мы знаем, из какого кошелька оно
щедро оплачивалось.
Шпионы Робеспьера и шпионы комитетов никогда не узнали правды
о своем самом невероятном противнике, и поэтому они называли его
заговором. За завесой их постоянной мистификации мы можем
уловить стремительное мелькание самого главного революционного
контртеррориста, чье имя следовало бы прошептать – Жан Бац.
Глава 25
Де Бац, гасконский волшебник
Ненависть роялистов к революционным лидерам Франции являлась
естественным отвращением бывшего привилегированного класса к
грабительским, недавно возникшим бандам. Жан де Бац, гасконский
барон, был несгибаемым роялистом, который ненавидел революцию
настолько долго и ожесточенно, что стал ее самым разорительным
террором. С помощью бесконечной хитрости и своей собственной
гасконской смеси мстительного смакования и вероломства, он вовлек
себя в террористические заговоры, соперничество и даже самые
худшие случаи произвола. Революционная турбулентность стала его
собственной турбулентностью; ибо он поощрял любую фанатическую
конвульсию и любой легкий шепот, дабы превратить малейший
политический тремор в землетрясение, сотрясающее хрупкое
основание государства.
Этот антиреспубликанский проект не был одним из тех, что требует
нескольких недель или месяцев, как обыкновенная миссия секретной
службы. В высшей степени запутанная деятельность барона длилась
годами, до тех пор, пока даже он должен был задаться вопросом – как
задавались вопросом магнаты Конвента, интриганы и представители
Комитета общей безопасности (полицейского ведомства) и Комитета
общественной безопасности (исполнительной власти), – что же
являлось естественным ферментом революционной агитации, а что –
контрпомехой по имени Жан Бац.
Отправной момент ловкости этого непревзойденного заговорщика,
по всей видимости, заключался в открытии им практически
неограниченных ресурсов. Внутренности его карманов были всегда
исключительно доступны; и пока правительство в Париже страдало от
хронического истощения казны, его противники никогда не
переставали пухнуть от золота. Так что он с редким цинизмом не
прекращал подкупать голодающих негодяев, которые были случайным
подкреплением и в то же время республиканцами.
Де Бац, например, проявил свою наибольшую властность, дабы
иметь абсолютный контроль над департаментом транспорта. Он даже
ухитрился набрать в штат ci-devant (бывших) королевских слуг –
Мэрфи, егеря последнего короля Людовика XVI, Бушери, Машера,
Бланшарда, королевского кучера, Рура, бывшего охранника
королевского семейства Бурбонов, домашнего слугу Хюга, все еще
преданного памяти Citizen Capet (Людовика XVI). С помощью этих и
многих других агентов гасконцу удалось «остановить разграбление
съестных припасов Парижа и положить конец царившему там голоду».
Еще одной чертой абсолютной гениальности являлась та манера, в
которой де Бац защищал себя. Его подкупы достигали такого
количества шпионов и полицейских агентов, что даже в самый разгар
Террора сыщики его главных врагов жили в постоянном страхе перед
его арестом. Стоило опрометчивому интригану, по их же собственному
недосмотру, предстать перед Фукье-Тенквилем (Fouquier-Tinville –
деятель Великой французской революции, общественный обвинитель
Революционного трибунала), счета были бы компрометированы и
многие головы, менее прозорливые, чем гасконца, кувыркнулись бы в
корзину прежде его.
Поскольку самые лучшие детективы обожали его щедрые подарки,
было крайне важным, чтобы Жан де Бац оставался в живых;
и единственным способом обеспечить это было сохранять ему свободу
в Париже. Подкупы барона всегда оплачивались золотом и никогда
ассигнациями, которые он рассматривал как идеальное платежное
средство для поганых республиканцев. Сохранились подтасованные
отчеты, которые до сих пор можно видеть во французских архивах,
которые показывают, насколько решительно, хотя и неуклюже, шпионы
комитетов защищали свои основные источники твердой наличности. В
одном из этих осведомительных палимпсестов он оценивается как
следующий по опасности для республики наряду с банкиром Бенуа,
который назван Benoite (произносящий добро) в то время, как барон
туманно представлен как Baron de Beauce – барон Бос (регион на
севере Франции).
Становление заговорщика
Эта искусно достигнутая незаметность мастера республиканской
оппозиции сделала его на долгие послереволюционные годы
легендарной фигурой, дрейфующей среди катастроф, на которые он и
не предполагал влиять. Карлайл никогда о нем не слыхал, и даже
великие исторические записи Маделин не упоминают его имени. Как
если бы барон де Бац, кошмар Робеспьера и реальная мотивирующая
сила, стоящая за дюжиной революционных кульминаций, никогда не
существовал. Таким образом, он служит нам ярчайшим примером
пренебрежения историками секретных источников своих материалов, а
также нежелания, с которым великие сокрытия всплывают из глубин
их собственных замыслов.
Де Бац, который не был немцем, как некоторые могут подумать,
происходил из благородного старинного гасконского рода. Он родился
в Гуц – ныне департамент Ланды – в 1761 году и в возрасте
тринадцати лет был зачислен в королевские драгуны. 8 декабря 1776
года он получил официальное назначение, но его ни разу не видели в
штаб-квартире полка, нарушение достаточно вызывающее даже в те
годы политической расслабленности, чтобы вынудить шевалье де
Куаньи, его полковника, подписать ордер на его арест. Однако это, по
всей вероятности, не возымело эффекта, если только он не появился, и
Жан, по всей видимости, уже постиг искусство исчезновения.
Не будучи солдатом, он был вынужден неотступно следовать
военной карьере. Так что в 1784 году мы находим его по пути в
Испанию, где он попробовал более вялую рутину испанской армии и
пренебрег несущественными служебными обязанностями в течение
следующих трех лет. Хотелось бы представить на тот момент, что
юный де Бац оставался в стороне от королевских драгун, поскольку
уже находился на секретной службе в современной европейской
манере, когда офицеры числились в списке, как «отставные» или даже
как дезертиры, пока они не возвращались домой после иностранной
шпионской миссии. Возможно, это объяснило бы переход в испанский
полк, но как объяснить тот факт, что по возвращении во Францию в
1787 году, будучи повышенным до звания полковника, он немедленно
вышел в отставку с сохранением половины жалованья.
Время шло с неизменно ускоряющимся ритмом политической
настоятельности; и в 1789 году гасконский барон стал депутатом
Генеральных штатов, а в 1792-м политическим эмигрантом в роли
помощника принца Нассау. Де Бац, говорят, был настолько взволнован
восстанием, произошедшим 20 июня 1792 года, что вернулся в Париж
всего лишь десятью днями позже, рискуя собственной жизнью.
Первого июля Людовик XVI записал в своем дневнике, что задолжал
барону довольно значительную сумму денег. Де Бац, отметил он,
являлся к тому же биржевым спекулянтом. Так же как доктор
Бэнкрофт, он привычно совмещал это с заговорами и интригами, но
барон выигрывал состояние за состоянием и щедро тратил свои фонды
на дело роялистов. В этом он выделяется как непревзойденный
заговорщик, который мог себе такое позволить и которому не нужно
было выпрашивать субсидии у членов английского правительства.
Несколькими месяцами позже долг короля де Бацу мог возрасти до
колоссальных размеров, поскольку гасконец строил заговор по
спасению своего обреченного суверена, и его планы имели все шансы
завершиться сенсационным успехом. Он не только замышлял спасти
Людовика XVI, но и лично возглавил попытку. Однажды хмурым
утром – 21 января 1793 года – унылый кортеж медленно дефилировал
сквозь туман по направлению к гулкой дроби барабанов вдоль
бульвара Bonne Nouvelle. Он резко остановился у ворот Сан-Дени.
Затем неожиданно возникла суматоха. «Ко мне все, кто готов спасти
короля!» Сигнальный призыв де Баца сопровождался блеском его
обнаженной шпаги. Он ожидал, что сотни сторонников присоединятся
к его атаке, но таких храбрецов нашлось не более нескольких человек.
Республиканская контрразведывательная полиция пресекала любые
смелые попытки заранее, отлавливая каждого подозрительного
сторонника короны. Пролилась кровь тех, кто не испугался и
сплотился вокруг барона. Де Бацу каким-то чудом удалось сбежать,
когда стало видно, как плотные ряды охраны повели обреченного на
казнь Людовика XVI к поджидающей его гильотине.
Следующим шагом де Бац намеревался спасти Марию-Антуанетту.
Это также был дерзкий замысел. Он надеялся заполучить каждого
члена тюремной охраны в свой сговор. Предполагалось, что королева
будет отправлена под эскортом милиции и затем просто исчезнет. Его
неизменная потребность в большом числе конфедератов в очередной
раз послужила причиной героического провала. Кое-кто повел себя
слишком самоуверенно, вызвав подозрение недремлющих
полицейских шпионов. Марии-Антуанетте также – хотя барон и
совершил вторую попытку – не посчастливилось избежать своей
мученической участи.
Опечаленный, но не лишенный силы духа после своей неудачной
попытки спасти короля и королеву, де Бац изменил свою программу.
Теперь он задумал погубить саму революцию. Он собирался вербовать
собственный постоянно растущий корпус из всякого сброда и
продвигать такую серию политических крайностей и безобразий, что
порядочное большинство французов почувствовало бы глубокое
отвращение ко всему республиканскому. Он сосредоточил свои силы
главным образом на законодательной власти, Национальном конвенте.
Он замышлял подтолкнуть несколько откровенно отделившихся
партий к недоверию и нападкам друг на друга. Он также свято верил в
результаты, которые можно получить с помощью подкупа
должностных лиц. В то же время он проявил невероятную
неустрашимость, оставаясь в Париже на все время террора, купив в
самый его разгар имение за 530 тысяч ливров и, будучи замеченным
самим Робеспьером в толчее Национального конвента, ухитрившись
ускользнуть еще до того, как подоспели агенты Робеспьера, чтобы
схватить его.
«Весьма примечательно, что любой, кто приближался к гасконцу,
кто, так сказать, попадал в круг его притяжения, немедленно
подчинялся его влиянию, – писал Ленотр. – Он будто обладал некой
неизведанной силой, которая давала ему возможность притягивать и
удерживать преданность этих людей. Они были верны всегда – до
самой смерти – этому человеку, которого избрали своим господином».
Многие и в самом деле шли на гильотину, в то время как могли
спасти себя, донеся на де Баца, – спасти себя, да, и получить в награду
огромную сумму. Всякий раз, когда ему удавалось организовать
спасение раскрытых сторонников, барон действовал при помощи
щедрых взяток. И тем не менее он отказался от шантажа и
пожаловался президенту Комитета общей безопасности, когда
Бурландекс, шпион комитета, попытался вытянуть из него 100 тысяч
экю. Де Бац был предупрежден, что его арест планировался как обман,
подстроенный фальшивыми документами.
В конце концов барон был схвачен сыщиком, которого не смог
подкупить; но при помощи уловки он избавился от
компрометирующих документов, находившихся при нем. Из своей
тюремной камеры он принялся угрожать Конвенту, практически под
самый его конец. Террор и в самом деле погубил революцию, чего так
настойчиво и добивался гасконец. Он больше не находился под
следствием; он мог бы поведать слишком многое, если бы предстал
перед судом. Используя свое влияние над толпой, он еще раз поднял
Секции Коммуны Парижа, чтобы остаться в стороне и наблюдать в
этот роковой момент. Канальи Парижа больше не наводили ужас на
политиков. Для защиты республиканского правительства нашелся
маленький корсиканец, так что мы оставим барона и переключимся на
другие сцены. Как оказалось, барон был частично ответственен за
восхождение звезды Бонапарта, возвестившей приход Фуше,
Монгайра, Барнета, Савари и других необычайных авантюристов.
Глава 26
Четыре альтернативы Фуше
Коварность Жозефа Фуше неоднократно подвергала его опасности,
но во времена Террора спасла ему жизнь, и несмотря на это он сумел
протиснуться в сравнительное затишье реставрации Бурбонов при
помощи смеси своей двуличности и отказа от благочестивого поприща.
В то время как Сиейс и прочие ловкие французы могли похвастаться
тем, что они уцелели во время Революции, Фуше мог бы сообщить по
секрету, что он использовал ее как торпеду, плащ и лестницу.
Революция вознесла его из провинции в Париж, из серой безвестности
в непомерное богатство и то состояние, которое во времена крайне
шатких стандартов перешло к славе. Он был якобинцем, одним из
цареубийц, mitrailleur de Lion, который помог присмирить народные
массы с помощью ужасающего свиста картечи. Однако все это было
замято, и пришло время, когда один его взгляд министра полиции
заставлял терять больше самообладания и вызывал большее
низкопоклонство, чем пушечные залпы. В 1789 году он был
неудовлетворенным священником и учителем, бедным и лишенным
веры; в 1815 году он стал вторым богачом Франции и одним из самых
влиятельных людей в Европе с непоколебимой верой в себя. Он
является тем ярким примером постоянно меняющейся карьеры,
которую любой мог бы попытаться сделать в мире, не имея особо
большого ума или моральных ценностей, без принципов или
разборчивых наклонностей.
Фуше родился в портовом городе Нанте 31 мая 1758 года в семье
мореплавателей. Почти все его предки зарабатывали себе на жизнь
морем, но юный Жозеф был слабым, анемичным и прилежным
учеником, мальчишеские игры быстро утомляли его, а хождение на
пригодных лодках вскоре познакомило мальчика с неизменно
повторяющейся морской болезнью. Однако он прославился в школе, и
такое проявление ума позволило ему открыть двери, единственно
доступные во Франции простолюдину, – двери Церкви. С изгнанием
иезуитов, ораторианцы находились под надзором католического
просвещения по всему королевству, и благородное, незримое
царствование папской власти привлекало способную молодежь, не
важно насколько скромным являлось их происхождение. В двадцать
лет молодой Жозеф был назначен учителем математики и физики, а
также инспектором и префектом.
Это был скорее почетный, чем многообещающий пост, и будущему
главе шпионов и начальнику управления императорской полиции он
открыл больше возможности в обучении и интеллектуальном росте,
чем в преподавании и продвижении по церковной службе. Можно быть
уверенным, прими он обет священника, перед ним открылся бы более
благой путь с притягательными перспективами властвования –
священства, епископства и даже кардинальского дворца. Римская
церковь, намного старше и мудрее обветшалого, но освященного
веками Дома Бурбонов, давно преподавала французским монархам и
всей Европе урок практической системы воздания по достоинствам,
соперничая с притязаниями привилегированности и богатства. Но по
большей части королевские инциденты на континенте не обладали ни
достоинствами самими по себе, ни стандартами этих достоинств и
предпочитали сохранять традиционную систему своих предков, вместо
того чтобы рисковать экспериментом, одобренным всего лишь Богом.
Жозеф Фуше сам был не менее консервативным и осмотрительным,
как любой из рода Капетов. Он носил одеяние священника и тонзуру и
разделял монастырскую жизнь вместе с ораторианцами, но за десять
лет – в тот период своей жизни, когда не многие молодые люди могут
проявлять ловкость, дальновидность или непреклонность, – он
отказался от духовного сана и принесения обета. До тридцати лет он
преподавал в монастырской школе, будучи наполовину священником,
заточенный в монастыре, не привлекающий ничьего внимания и явно
не отягощенный амбициями. Но в 1789 году политическая буря,
неистовствовавшая над Францией, усилилась настолько, чтобы
переметнуться от массонских клубов к уединенным кельям
ораторианцев. Фуше проживал в Ньоре, Самюре, Вандоме и Париже;
но для истории крайне важно то, что он находился в Аррасе, когда
первая вспышка революционной молнии озарила угрюмые небеса
плебейской благоприятности. Здесь он познакомился с главным
инженером Лазаром Карно и еще ближе сошелся с нервозным,
тонкогубым, бледнолицым и чрезвычайно амбициозным адвокатом
Максимилианом де Робеспьером. Когда Робеспьера послали из Артуа в
Генеральные штаты в Версале, чтобы принять участие в составлении
новой конституции для королевства, не кто иной, как Фуше одолжил
неимущему другу сумму, достаточную для путешествия и
приобретения презентабельного платья.
Любопытство притягивало внимание всех молодых церковников к
грозящему Франции сотрясению общества, ораторианцы привнесли
политику в трапезные Арраса, и Фуше сделал свой первый
революционный шаг. Именно он предложил послать делегацию в
Генеральные штаты, дабы выразить общность священнослужителей с
требованиями Third Estate (Третьего сословия). Его начальство, будучи
недовольно столь спонтанной и смелой инициативой, наложило на
него взыскание и перевело в церковную школу в его родном Нанте. Но
один несдержанный шаг в народное брожение в тот знаменательный
канун национальных метаморфоз положил конец безызвестности
учителя семинарии. Ряса была отброшена в сторону, волосы отросли и
покрыли тонзуру, а Жозеф Фуше стал посещать буржуазные
политические собрания. Некоторое время спустя был организован
клуб, и превратившийся в оратора бывший ораторианец был избран
председателем Amis de la Conctitution (Друзей конституции) в Нанте.
Торговые лидеры местной коммуны были враждебно настроены
против экстремистов. Фуше стал искусно балансирующим либералом.
Большинство состоятельных граждан Нанта имели крупные
инвестиции в колониях. И поэтому Фуше послал «решительно
сформулированный меморандум» в новое французское правительство,
выступающий против приостановки работорговли. Что рассердило
радикалов, но принесло ему одобрение торгового класса. И чтобы
закрепить свое политическое положение среди тех, кому предстояло
стать его будущими избирателями, он поспешил жениться, взяв в жены
некрасивую, но «обладающую весьма привлекательным приданым»
девицу, дочь богатого и влиятельного буржуа.
Как только было издано предписание о выборах в Национальный
конвент, Фуше провозгласил себя кандидатом. Ведя кампанию в
лучшей манере современной демократии, он обещал своим
потенциальным избирателям все, что, по его мнению, они могли
пожелать, но, поскольку Нант по-прежнему сильно отклонялся вправо
от радикальных реформ, он подчеркивал свою озабоченность
«защитой коммерции, собственности и уважением законов». Он
обходил нарушения старого режима, вещая об опасности беспорядков.
В 1792 году его избрали и в надлежащий момент отослали в Париж,
куда тремя годами ранее он помог перебраться своему теперь уже
знаменитому другу, Робеспьеру. Фуше-депутат отслеживал каждый
шаг на пути Фуше-якобинца, вызывающего суеверный страх призрака.
Фуше – победитель Робеспьера, Фуше – министр полиции, миллионер
и герцог оставался пока далеко позади среди многих отсутствующих.
Становление министром Штатов
На момент своего избрания в Национальный конвент Фуше не
исполнилось еще и тридцати трех лет. Физически он выглядел
непривлекательным, а в умственном отношении был осторожен,
скрытен и невозмутим. Его лицо описывалось как «крайне
неприятное» – узкое, угловатое и костлявое, с острым носом, тонкими,
почти всегда плотно сжатыми губами и глазами за тяжелыми веками,
зеленовато-серыми цвета бутылочного стекла. Тот, кто встречался с
ним где-то позже в его карьере, отмечал, что краснота «его налитых
кровью глаз была единственным цветовым пятном землистого лица».
Но даже будучи молодым человеком, практически неизвестным
депутатом из Нанта, он был таким же: бескровным и настолько
костлявым, что «выглядел как привидение». Казалось, ему не хватает
жизненной силы, в его глазах никогда не вспыхивали искры, а в
движениях отсутствовала энергия. Однако голос его звучал твердо и
выразительно, и хотя могло показаться, будто он страдает от какого-то
изнурительного недуга или хронической усталости, на самом деле он
был жилистым и выносливым, с удивительной способностью упорно
трудиться на протяжении долгих часов.
Невозможно попытаться взвесить и сопоставить, оценить и
обрисовать изменчивые аспекты карьеры Фуше. Он был одним из тех
людей своего времени, которые стояли прочно, как скала, поверх
зыбучих песков. Он пережил не одно «прошлое», а не менее
полудюжины. Как всякий успешный политик, он был консерватором и
радикалом, республиканцем и якобинцем, бонапартистом и
антибонапартистом, императорской опорой и слугой роялистов – и все
это в таком запутанном, удачно рассчитанном соотношении одного к
другому, откуда следует сделать вывод, что он не верил никому, кроме
как самому себе, и не позволял никому мешать своему тайному
стремлению к власти.
По всей видимости, существует два лагеря мнений относительно
этого скрытного и невероятного француза. В одном мы находим
Бальзака, и, к удивлению, только его одного. В другом есть критики,
которые напоминают о бойне в Леоне с картечью и дробью, о
якобинце, едва не перехитрившем Робеспьера, о мастере интриг и
информаторах, которые во времена Директории щедро и регулярно
платили Жозефине де Богарне из фондов полиции, чтобы поочередно
шпионить за де Барра и ее мужем. Если Фуше будет справедливо
оценен компанией шпионов, которых он содержал, то приобретение
Жозефины само по себе является убедительным доказательством его
гениальности. Бальзак написал о нем как о «мрачном, глубоком и
необыкновенном человеке, которого мало кто знал на самом деле.
Неприметный член Национального конвента, один из самых
исключительных людей своего времени и один из самых неверно
истолкованных, он был вылеплен во время бурь, бушевавших тогда».
Вылеплен, да; и в своей выдающейся роли главы французской
полиции он сделал очень многое, чтобы удержать самые неукротимые
бури в цивилизованных границах и удержать на плаву
государственный корабль, постоянно раскачиваемый воинственными
амбициями. Мы с вами вскоре вновь встретимся с Фуше, с его
противниками, жертвами и ловкими подчиненными, в то время как
европейский мир ждет Ватерлоо.
Глава 27
Непреклонный Монгайр
За все эти столетия выявленных интриг и шпионажа найдется
немного агентов секретной службы, которые не обнаруживают
никаких следов искупления. Однако мы пришли к человеку, который
называл себя «графом Морисом де Монгайром», чьи интриги были
слишком отвратительными, чьи сделки и предательства слишком
корыстными даже для века неизмеримой коррупции. Он был не
способен на преданность, не важно, какое дело привлекало его на свою
сторону или какой великий человек избавлял его от засасывающих
словно зыбучие пески долгов. Те, кто помогали ему, приобретали лишь
его мстительную враждебность. К тому же он оставался
индифферентным как к публичным оскорблениям, так и к
обязательствам, когда наступал момент переметнуться на другую
сторону. Те, кто сталкивались с Монгайром и упоминали его в своих
мемуарах, те писатели, которые с тех пор имели причину провести
анализ его многоликой порочности, уступают ему полное право
руководить школой шпионажа в аду, как наиболее сатанинскому
шпиону, когда-либо жившему на земле.
Современники описывают его как человека среднего роста, с
мертвенно-бледным лицом и глазами, сверкающими из-под тяжелых,
почти совершенно черных бровей. Нос его был длинным, подбородок
«походил на носок башмака», и, видимо, одно плечо было
деформировано, из-за чего он выглядел горбатым и походил на
«португальского еврея». Однако исследования показали, что тюремная
книга Темпла не упоминает какой-либо увечности заключенного
Мориса Монгайра, но описание его брата, Гильема Оноре, изображает
последнего как «горбатого с правого боку». Если бы столь злодейский
персонаж, как Монгайр, оказался бы еще и горбатым, он был бы
совершенно невероятным. Видимо, французское воображение, а не
сама природа, превратило «этого ужасного Протея-шпиона»
в вымышленного героя трагедии.
Его звали, как мы знаем, Рок Жан Габриель Морис, граф де
Монгайр. Рок (Roques) весьма близко к английскому rogue – негодяй,
мерзавец и может служить оправданием выбора Монгайра. Он родился
в знатной, но обедневшей семье Монгайр-Лорагэ, был студентом
Королевской военной школы в Сорразе, кадетом, лейб-гвардейцем
Оксеруанского полка, а затем не слишком храбрым или талантливым
офицером, который вышел в отставку после двух кампаний на
Мартинике. Он вернулся во Францию и вскоре ухитрился пробить себе
дорогу в самые привилегированные круги парижского общества. Он
стал членом «маленького двора, окружавшего монсеньора Чемпиона
де Сици, архиепископа Бордо, который большую часть времени
проводил весьма далеко от своей паствы, в аббатстве Сен-Жермен-де-
Пре». Монгайр, пробиваясь вперед в свойственной ему втирающейся в
доверие манере, завел знакомство с Жаком Неккером (министром
финансов), знахарем анемичных французских финансов, затем
женился на одной из крестниц его высокопреосвященства, прелестной
девушке, только что выпущенной из монастыря и обладающей
собственным состоянием, которая «была потрясена великолепным
подарком от свиты его высокопреосвященства».
В этом браке родилось двое сыновей, но кроме семейного счастья
Монгайр добился стремительного восхождения на политическую и
экономическую вершину столицы. Во время революции он попробовал
свои силы в биржевых спекуляциях. Занесенный в списки как
секретный агент Бурбонов, он сыграл определенную роль в подготовке
бегства короля. Если верить его собственному сообщению – что не
обязательно святое писание, – он одолжил Луи XVI значительную
сумму, тогда как остальная часть его состояния была щедро
пожертвована интересам королевы Марии-Антуанетты, после ее
заточения в Темпл.
Опасная и туманная карьера этого человека начинается
приблизительно в это время. Он посетил Англию, пересек Бельгию и
рискнул вернуться во Францию. И хотя его имя числилось среди
беженцев, оно было удалено из знатной компании объявленных вне
закона преступников – исключительный, но вполне объяснимый
фавор. Не вызывает сомнения, что теперь он служил как роялистам,
так и революции и был достаточно прозорливым, чтобы обзавестись
влиятельным защитником. Как в противном случае он мог остаться в
Париже во время Террора? Поскольку именно здесь он и находился,
зачастую совсем близко, дабы наблюдать манипуляции гильотины,
«когда дневной „объем продукции“ стоил хлопот».
В мае 1794 года его послали с миссией в австрийский штаб, где он
был принят как личный представитель Робеспьера. Нанося визит
герцогу Йоркскому, он также добился представления императору
Францу II (последний император Священной Римской империи и
первый император Австрии). Каким-то мистическим образом ему
удалось пробраться между аванпостов двух враждебных армий,
«волоча за собой бывшего священника из своей родной деревни,
аббата де Монте, которого он представил как наставника своих детей».
Когда герцог Йоркский отправил его в Лондон, он был принят там как
общественный феномен, аристократ, уцелевший во время правления
террора. Он был единственным свидетелем трагических событий,
которые уже становились легендарными, постоянным объектом
любопытства, принятым лучшими клубами и цитируемым во всех
газетах. Ему был оказан прием Питтом, за ним посылал герцог
Глостерский, принцы крови и светская знать боролись за его
расположение, предлагая всяческие развлечения и устраивая приемы в
его честь.
В это время им был издан памфлет, показавший его глубокую
осведомленность не только в текущих событиях, но также в секретных
политических мотивах современности. По чьему-то предложению –
возможно, это был Питт – он вернулся в Конвент и по пути в
Швейцарию возобновил старинное знакомство с однокурсником по
военной школе в Сорразе, добившись с его помощью представления
принцу Людовику-Жозефу Конде – французскому командующему
изгнанной роялистской армии.
Подкуп Пишегрю
В то время – в январе 1795 года – маленькая армия, менее 50 тысяч
изгнанников, протянулась вдоль правого берега Рейна. Она полностью
состояла из добровольцев, находившихся на содержании Австрии, что
означало батон «дарового хлеба», эквивалент сегодняшним двенадцати
центам в день и совсем ничего офицерам. Принцесса Монако,
любовница Конде, была вынуждена продать свои украшения и
столовое серебро, дабы оплачивать самые настоятельные
обязательства роялистского штаба. Для немецких жителей это было
вызывающее недоумение чужеземное зрелище, сборище экс-судей,
экс-землевладельцев, экс-офицеров и «даже буржуа, несущих ранцы
пехотинцев или обращающихся со скребницей кавалериста с
воодушевлением идеального равенства. Равенства с бедствием. При
царившем в штабах беспорядке, они ели обыкновенный солдатский
хлеб, испеченный в лагере. Роялистская армия умирала от голода…».
На противоположной стороне, по левому берегу от Юнинга до
Майнца, – еще в более плачевном состоянии – находились две
республиканские армии, рейнская и мозельская, которые должны были
в скором времени объединиться по приказу Комитета общественной
безопасности под командованием Шарля Пишегрю, прославленного
завоевателя Голландии. В то время как беженцы получали свое
нищенское австрийское жалованье, солдатам-патриотам платили
жалованье бумажными деньгами, которые ни один окрестный нищий
не согласился бы принять. У защитников Республики не имелось ни
обмундирования, ни хлеба, поскольку они ничего не могли купить за
ассигнации, распирающие их карманы, и им приходилось вырывать
виноградные корни или собирать клевер, чтобы положить их в
лагерный котел вместо овощей. Они бродили в лохмотьях, без носок и
шинелей и ютились в убогих глиняных сараях. Их офицеры выглядели
ненамного лучше их, будучи вынужденными продавать личные
принадлежности и снаряжение, а также «лошадей и экипажи, чтобы
раздобыть хоть немного твердой наличности».
Монгайр, с «проницательностью великого авантюриста… быстро
оценил нелепость ситуации и стратегию, которая поспособствовала бы
осуществлению его злого гения». Он предложил свои услуги принцу
Конде в ведении переговоров с англичанами на предмет займа. Сам же
наслаждался перспективой «великолепного переворота». Он знал, что
Англия «для того, чтобы помочь всем добрым французам восстановить
порядок и общественное спокойствие в родной стране» решила
субсидировать армию роялистов. И пообещать принцу Конде
«убедить» англичан сделать для него то, что они и так уже решили
сделать, не составляло особого труда.
Принц перенес свой главный штаб в Мюльхайм в Бадене, и вот,
золотая лава позарез необходимого подкрепления вулканическим
потоком хлынула из Британии. И менее чем через четыре месяца
доведенный до крайности Конде, – который не мог позволить себе
выдать дочери сумму в 500 ливров, – стал обладателем 500 тысяч,
вдобавок к погашенной задолженности и возобновлению поставок
провианта своим войскам. С «изумлением», но не без тревоги, он
обнаружил кредит на три с половиной миллиона, открытый на его имя
для «секретных служб».
Конде мог испытывать беспокойство, но граф де Монгайр сохранял
беззаботность и готовность приложить руку к этой славной секретной
помощи. Благодаря своей «хвастливой, но вкрадчивой манере и
умению убеждать слушателей в справедливости своих утверждений он
вскорости взял верх над слабым и колеблющимся принцем и склонил
его к своему внутреннему заговору». Монгайр был не единственным,
кто пропагандировал покупку республиканских лидеров, просто он
был самым циничным и оптимистичным. Настанет день, когда он
попытается приблизиться к Бонапарту, «маленькому генералу-
оборвышу», которого он считал созревшим для подкупа. Но сейчас,
под конец 1795 года, он принялся постепенно продвигать план,
который должен был оказать самое глубокое влияние на Францию и
Европу, так же как и на фортуну «маленького оборванца», выскочки с
Корсики. Монгайр предложил «купить Пишегрю», самого
прославленного из командующих республиканской армией, и он даже
поразил Конде наглостью, подробно изложив цену, которую следовало
заплатить. Им всего лишь нужно предложить Пишегрю «пост маршала
Франции, cordon rouge (красный шнур)» – рыцарство ордена Святого
Людовика, – «большой крест» того же ордена, «замок Шамбор для
проживания, четыре артиллерийских орудия, взятые у австрийцев,
один или два миллиона в твердой валюте и пенсию в 120 тысяч ливр»,
в результате чего Республиканские силы превратили бы роялиста в
человека, и «лилии Франции вновь всплыли бы над всеми
колокольнями Эльзаса», и крепости Юнинга открыли бы свои врата
перед армией Конде.
И кто должен быть тот человек, настолько отважный, чтобы
проникнуть во Францию, добиться интервью с знаменитым
победителем Менина и завоевателем Голландии и предложить ему
предать свою страну? Пишегрю не был роялистом или любителем
конфликтов. Пишегрю никогда не трудился скрыть свое отвращение к
недобросовестности комитетов Национального конвента, обвиняя их в
плачевном состоянии своих войск. Однако было хорошо известно, что
на генеральской штаб-квартире «размещались три народных
представителя, Риве, Ребелль и Антуан Мерлен де Тионвиль, которые
никогда его не покидали». Эта троица сторожевых псов не могла быть
включена в предложение Пишегрю и представляла собой опасных
контршпионов, с которыми невозможно было бы шутить или
торговаться. Монгайр опасался, что «секретные агенты, проникнувшие
в эту революционную среду с намерением подкупить
главнокомандующего» были бы просто «расстреляны, как
обыкновенные шпионы, без суда и следствия». Соответственно,
предусмотрительный граф «решил разделить плоды своей
деятельности: он оставил удачу для себя и припас опасность для
друга», простака Луи Фоша, книготорговца и издателя из Невшателя,
который по пылкости своего роялизма занимал непревзойденное
первое место и называл себя Фош-Борель.
Льстивый зануда, преследуемый неудачами
Случай изгнания правителей является притягательным магнитом для
любого рода амбициозных натур, а случай изгнания французских
Бурбонов явился столь же притягательным для швейцарского
книготорговца, который жаждал славы, влиятельных друзей и денег,
как и для Монгайра, который жаждал денег. Граф отыскал Луи Фоша
во время своих последних странствий, когда совмещал бездомность
беженца с наблюдениями профессионального шпиона, и его
пронизывающий насквозь взгляд сразу же разглядел тщеславность и
честолюбие книжного торговца. Монгайр поразил швейцарца,
вызвавшись представить его принцу Конде, и Конде, – который усвоил
свой урок, и усвоил его хорошо, – едва не лишил Фоша сознания,
назначив его своим личным эмиссаром. Положив руку на грудь
книжному торговцу, прямо поверх сердца, он пылко произнес: «У вас в
груди сердце, – но Фош-то знал, что оно у него в горле, – и мы
добьемся успеха!» Обещанная награда была поистине королевской, как
и жест: «как только Реставрация станет свершившимся фактом, Фош
получит „миллион, управление Королевской прессой и пост
генерального инспектора библиотек Франции, а также орден Святого
Михаила“».
Монгайр, который описывает сие заманчивое обещание, без
сомнения, предложил каждое из этих слов Конде, чьи словесные
щедроты были более склонны к королевской неопределенности. Луи
Фош оказался соблазненным трижды – принцем, жестом принца и
миллионом, таким образом, он принял предложение. И с этого
момента он был опьянен и взбудоражен до невообразимых пределов.
Если бы он проиграл сделку с республиканским героем, тысяча
луидоров должна была стать вознаграждением за его риск и
опасности. Но миллион швейцарский книготорговец не собирался
проигрывать! «Если вы увидите, как гражданин Женевы выпрыгнул из
окна пятого этажа, – заметил как-то герцог Шуазель, – вы можете
смело и ничем не рискуя последовать за ним – из этого можно извлечь
пятидесятипроцентную прибыль».
Фошу было предложено 7200 франков на предварительные расходы,
но это было только начало. Во время своей последней поездки в
Эльзас книготорговец раздулся от наличной валюты, как
страсбургский гусь, поскольку Уикхем, английский поверенный в
Швейцарии, снабдил его 112 тысячами ливров для въезда в страну, где
ассигнация в 1000 франков стоила ровно шесть пенсов.
Невозможно проследить все мошеннические предприятия,
намерения и маневры Фоша в начале его двадцатилетней карьеры в
качестве роялистского твердолобого политика и самого абсурдного и
оптимистичного заговорщика столетия. Но в деле подкупа Пишегрю
его ожидали не только весьма щедрые британские субсидии, но и до
некоторой степени удачное начало. Его спекуляции в искусстве
управления государственными делами и монархистские интриги явно
процветали, и он щедро одаривал подарками голодных и измотанных
республиканских вояк, за что они были ему благодарны. Не
исключено, что он докучал и раздражал их главнокомандующего
генерала и основную цель своего ходатайства. Шарль Нодье
утверждает, что Пишегрю, не в силах больше выносить «твердое
руководство и поддержку» Фоша на благом пути к Реставрации,
проводив швейцарца вниз по лестнице, сказал своему адъютанту:
«Когда сей джентльмен заявится сюда в следующий раз, вы сделаете
мне большое одолжение, если его пристрелите». Но Директория
начала угрожать тем же наказанием за совершенно другое
преступление, когда 22 декабря 1796 года приказала арестовать Фоша,
как шпиона «за беглыми и иностранными врагами Франции». Это
наверняка нужно было воспринимать как своего рода славу. Однако
откуда члены правительства в Париже узнали всю подноготную о
секретном агенте Конде и головной боли Пишегрю? Все это им стало
известно от Монгайра, поскольку Фоша он счел не в меру
проницательным и вызывающим подозрение. Бессовестный граф,
опасный человек, если его задеть даже мысленным недовольством,
стал беспричинно злобным. Он обосновался в Базеле, чтобы посещать
«главное заседание правления по переговорам», и выдал Фошу
инструкции вести переписку через него. Но жизнерадостный книжный
торговец был настолько уверен в своем собственном политическом
предназначении и безграничном влиянии в лагере роялистов, что
поспешил освободиться от тяжкого труда, возложенного на него
Монгайром. Все фонды, к примеру, поступали от Уикхема
непосредственно к Фош-Борелю, и Монгайр – «иногда вынужден был
просить моих собственных агентов, тех, чье состояние я обеспечил,
занять сумму в 20 луидоров» – стискивал зубы или затягивал ремень,
пока подсчитывал, что длительная ревизия лояльности Пишегрю
«должно быть, обошлась почти в 280 тысяч ливров, прошедших через
руки Фоша».
При такой денежной провокации оставалось только одно, что могла
потребовать честь такого человека, как Монгайр, – перейти на другую
сторону. Обнаружив, что заговор, который он провоцировал, принес
ему меньше профита, чем он ожидал, он покинул его – для виду
прикинувшись, будто излечился от своей страсти к интригам, – но
только до тех пор, пока не взялся пожинать плоды, ловко разоблачая
все это дело.
Генерал Пишегрю был освобожден от командования и отправлен в
Париж, что являлось первым зловещим признаком. Монгайр недавно
побывал в Италии, поскольку «этот чертов парень пользовался
исключительным иммунитетом». Его карманы раздувались от самых
разных паспортов, он мог передвигаться по всей Европе в военное
время так же свободно, как мы можем гулять по улицам Парижа. В
Венеции он нагло представился Лаллеману, дипломату-ветерану,
уполномоченному министру Французской Республики, главным
образом, для того, чтобы заверить его в своем твердом намерении
служить нации с не меньшим рвением, чем делу Бурбонов, «и не
только ради интереса и амбиций, а потому, что желает, чтобы его имя
ассоциировалось с славой его родной страны».
Опьяненный собственной ложью, Монгайр поспешил обратиться к
д'Антрег де Лонэ, главному представителю законного претендента,
Людовика XVIII, с настойчивостью предлагая свою знаменитую
преданность Бурбонской монархии в распоряжение этого деятеля. И
дабы доказать свои возможности и верность, он поторопился
выложить д'Антрегу все детали заговора Пишегрю – «имена агентов,
которым поручены переговоры, даты их прохождения, достигнутые
результаты, и те, что еще ожидаются, – бесценная информация,
которую д'Антрег, – который как никто другой хранил секреты
эмигрировавшего двора и знати, – поспешил полностью записать под
диктовку своего визитера».
Монгайр покинул Венецию и затем, осуществляя свой наихудший и
оставленный на время, по причине своей дьявольской интуиции,
проект по возобновлению войны против фондов британской секретной
службы, запустил запутанный и сладострастный сюжет вокруг
«подкупа» Бонапарта, того самого «„маленького оборванца“… о
котором все говорили». Граф, будучи остановлен аванпостами
Бонапарта, удалился в направлении Тироля, вернулся в Мюльхайм и
продолжил шантажировать своего мнимого идола, принца Конде.
Говорят, он уже был готов оставить политику и вернуться во Францию,
когда решил, что было бы крайне опасно везти через кордон всю
секретную корреспонденцию, посланную ему Конде. Тогда принц,
возможно обрадованный тем, что негодяй наконец снял свою маску,
согласился заплатить ему 12 тысяч франков за компрометирующие
письма, и Монгайр поспешил убраться прочь, прихватив счет на 12
тысяч франков – а также те самые документы, которые он продал.
Крах соперников «оборванца»
При данном стечении обстоятельств нашему верному Луи Фош-
Борелю не случилось рисковать своей жизнью во Франции или при
разборе дела Пишегрю, и поэтому он мог заняться преследованием.
Монгайр остался должен ему 75 луидоров, возмещение которых само
по себе являлось успехом для любого бережливого швейцарца; а также
бумаги с разоблачением козней Фоша почти на каждой странице,
которыми был набит портфель убегающего графа. Фош довольно легко
справился с этой задачей, применив свои весьма выдающиеся
способности. В Ньюшателе – в родном городе негодяя – он обнаружил
Монгайра в отеле «Фокон», где произошла «ссора, жестокая потасовка,
драка на кулаках», и добродетель, похоже, восторжествовала. Фош-
Борель удалился с поля боя, унося с собой если не компрометирующие
письма, то по крайней мере адрес «вдовы Серене» в Базеле, где их
можно было найти. Там он получил их обратно и с гордостью отослал
Людовику XVIII, видимо не подозревая, что Монгайр снял с них копии
или извлек самые важные из них.
Тем временем Монгайр, несмотря на то что его имя входило в
список объявленных вне закона аристократов, вернулся во Францию
«без тени каких-либо затруднений» и теперь ожидал, когда его
дьявольские маневры принесут ему компенсацию и отмщение. Ему не
пришлось долго ждать. Спустя несколько дней – 16 мая 1797 года –
армия Бонапарта захватила Венецию. Агент роялистов д'Антрег был
арестован 21 мая и препровожден в штаб-квартиру корсиканца. При
нем обнаружили подробный отчет, так пылко продиктованный ему
Монгайром, о секретной службе Фош-Бореля и предательских
переговорах Пишегрю. Бонапарт прямиком отправил эти
сенсационные записи в Директорию, и если это вряд ли
констатировало доказательство измены, то «обеспечивало смертельное
оружие против Пишегрю», которого только что избрали президентом
Совета пятисот.
В то время говорили, что с «Республикой покончит солдат». Но
среди победоносных республиканских генералов Бонапарт считался
только жалким третьим наряду с Пишегрю и Моро – талантливым
командиром, будущим победителем Хоэлиндена (провинция в
Германии). Пишегрю, прославленный своими успехами в Голландии,
пользовался широкой популярностью, и все стороны ожидали от него
какого-то знаменательного и решительного действия. Человек
скромных вкусов, совершенно не стыдившийся своего простого
происхождения, он жил очень скромно – сам открывал двери
посетителям на улице Шерш-Миди, – избегая помпезности и славы, и,
казалось, презирал те преимущества, которые мог извлечь из своего
положения. За исключением своей карьеры в армии, он никогда не был
склонен привлекать к себе внимание общественности; однако даже
директора, большинство из которых питали к нему вражду, обходились
с ним осторожно и с преувеличенным уважением. Пишегрю был
победоносным воином и народным любимцем, и его час приближался.
Точная степень преднамеренной «измены» этого агента не может
быть взвешена и просвечена лучами рентгена в тот день и на том
месте. Монгайр писал о себе в 1810 году: «Прежде всего его
величество (Наполеон) любил людей чести, и я – сама честность».
Очевидно, не имея представления о честности, он тем не менее легко
определил ее избыточность в себе. И поскольку верил, что служба
любого человека – это продукт для продажи, можно не сомневаться,
что он настойчиво уверял д'Антрега, что на сегодняшний день самое
главное – успех в искушении книготорговца Республикой. Фош, ко
всему прочему, бесстрашно рисковал собой в Париже, где другие, не
менее самонадеянные роялисты, важничали вполне открыто,
уверенные в приходе провоенного диктатора, и величая сбитых с толку
директоров «пятью шиллингами», поскольку, следуя английской
поговорке, «пять шиллингов можно обменять на крону (корону)»[3].
Так что в сочетании с предательством Монгайра, глупостью и
неосмотрительностью, «ребяческая любовь к славе или страсть к
наживе» Луи Фош-Бореля была обречена на дискредитацию и
погибель того самого дела, которому книготорговец взялся служить со
всем своим рвением и решительностью.
4 сентября произошел coup d'etat – государственный переворот
Барраса[4], после которого последовали «расстрелы, депортации,
аресты и безжалостные репрессии от еще неокрепшей, но
победоносной Директории». Ничего из этого не затронуло Фоша,
интригана, склонного приносить несчастья другим. Он очнулся, чтобы
обнаружить себя объявленным повсюду «главным агентом короля и
английского правительства», и, не задерживаясь, дабы восхититься сей
благоухающей славой, поспешил исчезнуть. Вероятно, его спрятал
друг, провинциальный адвокат Давид Моннье, который учредил себя
издателем, установившим печатный станок в просторных и
пустующих залах отеля «Люин». И поскольку это «благородное
убежище» вмещало в себя все удобства тайного пристанища, «хитро
запрятанного в толщу стены» и потайной выход через сад – будучи
оборудованным в таком виде со времен Террора, – швейцарский
книготорговец был избавлен от дальнейших агоний монархизма.
Шарля Пишегрю арестовали, допросили и выслали в Кайен. Чудом
уцелевший, он нашел прибежище в Лондоне. Он и Моро, – который
одержал превосходящую по славе Наполеона победу в Хоэлиндене, –
оставались оба по-прежнему популярными в армии. Таким образом,
были предприняты усилия по их объединению и достижению согласия
между ними, чтобы противопоставить опасно укрепляющемуся
престижу Бонапарта. Граф де Монгайр, который продал себя
Директории и Консульству, завис на флангах этой стратегии вместе с
другими шпионами Консульства. Затем некий узник Темпла, Буве де
Лозье – по слухам, агент Людовика XVIII, – попытался повеситься, но
шелковый шнурок, которым он воспользовался для этой цели, был
вовремя перерезан, и, благодаря признательности или
полуобморочному состоянию, он выложил все, что знал, об обширном
заговоре, целью которого являлось похищение или убийство первого
консула.
Полиция действовала стремительно, Моро и Пишегрю, Кадудаль –
«ужасный бретонец», коренастый Колосс, проворный несмотря на
свою тучность, – и более сотни других были арестованы. Пишегрю,
предвидя, что его честь будет безвозвратно загублена, совершил
самоубийство в подземной темнице зловещей крепости Тампль. Моро
остался под стражей. И путь Бонапарта к империи был расчищен от
военных препятствий.
Возможно, Наполеон был ниспослан судьбой, возможно, иные
зловещие события, – которые не должны были случиться, –
неожиданно пришли вместо того, чтобы прославить его гений
кровопролитием и поднять до высочайших вершин. Но изучающему
историю секретной службы стоит поразмыслить, что если бы тогда не
существовало контрреволюционных интриг роялистского агента
барона де Баца, предательств и алчности Монгайра, а также неуемного
тщеславия и рвения Фош-Бореля, то миллионы молодых французов и
множество других европейцев могли никогда не погибнуть в будущих
войнах Первой Империи.
Глава 28
Имперская тайная полиция
Полицейская система, созданная Фуше, являлась одновременно
организованной структурой и лоскутным одеялом – широко
распространенная сеть из зорких глаз и внимательных ушей и
сомнительное лоскутное одеяло из жадности, проницательности и
дурного характера. Средний полицейский сыщик был либо
бедствующим, пользующимся дурной репутацией роялистом, как
Монгайр, либо негодяем, как Вейрат или Бертранд, который выскочил
ниоткуда – возможно, из тюрьмы – во время общественных конвульсий
Террора и революционного упадка. Ранг и досье всемогущей
спецслужбы описывались как «сброд изгоев», далеко не тот набор
инструментов, который необходимо содержать для поддержания
порядка в запутавшемся и постоянно увеличивающемся королевстве.
Шарль Нодье, который с ними сталкивался, выразился так: «Меры
предосторожности, которыми общество вооружилось против
преступности, ничуть не уступают приемам преступности по своему
насилию и жестокости».
Однако было бы несправедливо по отношению к гению Фуше
предположить, что его глубоко беспокоил «порядок», как он беспокоит
большинство из нас сегодня. Если эпоха выдалась бы спокойной,
власть полиции была бы ограниченной и роль Жозефа Фуше оказалась
бы сравнительно незначительной. Поэтому неудивительно, что он
опасался спокойствия и радовался, что ему это редко угрожало, пока
Бонапарт собирал королевство. От начала до конца его карьеры в
качестве начальника полиции главной целью Фуше было укрепиться в
этой главенствующей роли. Он не беспокоился насчет беспорядков,
поскольку его шпионы заранее сообщали ему направление хода
событий. Его способность извлекать пользу из любого кризиса,
оставаться хладнокровным и бдительным, невозмутимым в самый
разгар катастрофы доходила до гениальности, даже если его
достижения доходили по большей части до преступления.
Фуше процветал и одерживал триумф, как глава полицейской и
шпионской службы, несмотря на тот факт, что все его помощники, за
исключением немногих, являлись людьми, которые подозревали,
презирали и боролись с ним за благосклонность императора. Вейрат,
главный инспектор, являет собой показательный пример. До начала
революции он был ростовщиком в Женеве. Обвиненный в обращении
контрафактных банкнот, он был посажен в тюрьму и затем выслан из
страны, но снова вернулся в Женеву и начал свой мучительный подъем
к богатству и власти, превратившись в безжалостного террориста. В
1795 году Вейрат был мелким лавочником в пригороде Сен-Денни в
Париже, а через два года закончил службой в полиции ради
исключительной цели – делать деньги. Назначенный министром
Сотином, он попал под подозрение и был уволен Дондо, но проявил
себя способным сыщиком и был снова взят на службу Дювалье.
Фуше стал главным инспектором после 18 Брюмера[5] и очень скоро
прославился как своей жадностью, так и хитроумным новшеством, с
помощью которого увеличил доход со своего поста. Он перепродал
парижским книготорговцам непристойные книги, которые по долгу
службы должен был конфисковать, ввел скользящую шкалу мелкой
коррупции, свободно ранжируемую от 50 до 200 луидоров, и с
помощью нее нашел возможность отпускать подозреваемых, которых
обязан был арестовывать. Также его привилегией являлось
бесконтрольное управление крупными суммами. В деле невезучего
графа де Триона, секретного посыльного эмигрантов, который был
арестован и приговорен к смерти в 1798 году, и Франсуа, бывшего
наставника сыновей графа д'Артуа, который был «самым близким
помощником» Фоша, Вейрат захватил и доставил в казну 239 тысяч
франков. Но самое грандиозное доказательство его силы, главный
источник его устрашающей власти исходили от его дружбы с Луи-
Константом Вери, камердинером Наполеона. Вейрат, таким образом,
был известен своей прямой связью с императором, а также в частном
порядке с главой особой полиции, которая следила за всеми другими
полициями и информировала Наполеона обо всем, что планировалось
в префектуре.
Граф Дюбуа, префект полиции, коллаборационист и завистливый
соперник, многие годы был подчиненным Фуше. Те, кто относились к
нему неодобрительно – жертвы или преемники, – утверждали, что его
ничто не заботило, «кроме удержания своего поста и увеличения
состояния». Для Форьеля он был «тираном, надменным и
исполненным тщеславия». Для Паскье хорошие манеры Дюбуа были
почти микроскопическими, он был коррумпирован непрекращающейся
связью с преступниками, полицейскими шпионами и информаторами и
«потерял уважение к себе и своему влиятельному посту». Дюбуа даже
удостоился ежемесячной пенсии в 5000 франков, которую он извлекал
из «налога на игорные дома». Графине, своей жене, «дочери бывшей
служанки», он выделил ежегодное денежное вознаграждение,
взимаемое из налога на проституцию.
Реаль и Демаре
Реаль и Демаре являлись помощниками Жозефа Фуше, и им
несказанно повезло, что они оба оставили свои посты в министерстве
полиции, тогда как их разоблачитель, Фуше, приходил и уходил вместе
с приливами своей колеблющейся преданности. По всей вероятности,
именно Реаль и Демаре изобрели между делом современную систему
тайной слежки за шпионами, которая в честь своих организаторов
получила французское название contre-espionnage – контрразведка. В
отличие от резко осуждаемого Дюбуа Реаль для друзей и жертв
означал человека, от которого ожидают чрезмерного остроумия и
прозорливости, который, если верить Шарлю Нодье, обладал
«правильными чертами, к тому же выражение его лица очаровывало,
благодаря ясному взгляду прозрачно-голубых глаз». Для Паскье он «не
был таким уж бессердечным, как можно было бы представить,
благодаря веселости, никогда не покидавшей его, даже при
применении самых жестоких мер».
Демаре явно не дали аплодировать коллеге, но Реаль остался с
дьявольским выигрышем. Однако менее предвзятые авторитеты
объявили его «настоящим полицейским с головы до ног». Важно
отметить, что Реаль сам был главой полиции под управлением
главного судьи во время первого министерского недомогания Фуше.
Это красноречиво свидетельствует о его значительности;
с возвращением Фуше Реаль снова занял подчиненную должность и
оставался эффективным работником департамента, пока не был
практически вытеснен, как и его глава.
Демаре, в свою очередь, находился в подчинении Реаля, как его
весьма компетентный сотрудник, глава отдела общественной
безопасности и всемогущей секретной полиции. Он был священником,
лишенным духовного сана, и в прошлом ярым якобинцем. Маделин
описывает его как прекрасного предпринимателя, выделявшегося из
своего класса, «разумного, рассудительного и способного», в то время
как сам Сент-Бёв (знаменитый литературный критик) разглядел в
Демаре «эту мрачность, эту серьезность – все эти признаки честного
человека». И Реаль, и Демаре отличились в допросах заключенных,
последний в особенности своей доверительной, доброжелательной,
едва ли не радушной манерой, вводившей в заблуждение несчастных
допрашиваемых. Он умел внушить им, что в его лице они нашли
«адвоката», и позже эти несчастные приходили в ужас, когда судья
истолковывал доказательства, которые Демаре преподнес ему
совершенно в ином свете.
В течение всей Империи эти искушенные чиновники отвечали за
секретную службу и политическую полицию. Один из них, по всей
видимости, возвышался над Фуше, – а также Савари – в должности
начальника полиции. Но им обоим не хватало непревзойденного
двойственного отношения и концентрированного личного интереса
Фуше, и поэтому они оставались ниже его по рангу в иерархии
Бонапарта. Гильотина или расстрельная команда зачастую являлись
результатом «шутливого перекрестного допроса» Реаля и сбивающих с
толку расспросов Демаре. И вместе с тем оба прошли школу Фуше, где
основой власти служила эрудиция, а не кровопролитие. Им было мало
ликвидировать подозреваемого, который всего лишь признал себя
виновным, он должен был «мариноваться» в тюремной камере до тех
пор, пока не осознавал, что потерян и забыт миром, и тогда, не в силах
больше выносить этого, он решался выдать своих друзей.
Реаль и Демаре продемонстрировали изощренную
многосторонность в вербовке шпионов и информаторов, которых
можно было заставить добросовестно и преданно служить имперской
полиции, даже через принуждение. Их процесс принуждения выглядел
отвратительной процедурой, в течение которой арестованные
противники режима оказывались сломлены духовно с помощью
хитроумного запутывания и угроз, инсинуаций, лживых обещаний,
физического истощения и моральных мучений. Они систематически
вынуждали обвиняемого, имеющего политическую принадлежность,
шпионить за соратниками и готовить роялистских подозреваемых к
перемене сторон. Кроме того, они представляли собой зловещую пару
портных, стиль которых можно было видеть по всему континенту и
которые кроили перебежчиков для любого возможного случая. Они
часто прибегали к позорному инструменту, называемому «тестом
верности», когда каждая жертва и потенциальный шпион должны были
снабдить их постоянным контролем над собой, совершив некое
«откровенное» преступление. Доказательства этого принудительного
преступления затем сохранялись вместе с другими документами,
относящимися к делу, и, в случае необходимости, оказывались
полезными для дискредитации любого из его друзей из вражеского
лагеря, чей заговор ему было приказано разоблачить.
И снова бессовестный граф
Несомненно, наполеоновская полицейская служба под управлением
Реаля и Демаре «протянула свои щупальца по всей Европе», и ни один
из тех, кого она «хотела», находись он в Берлине, Риме или Вене, не
смог избежать ее «объятий». Мишло, Молин и Шуан, ухитрившиеся
сбежать из имперской тюрьмы, писали в своих мемуарах: «Вся
Швейцария, Германия, Пруссия и Дания находились под влиянием
Бонапарта до такой степени, что одного слова его посла любой из этих
держав было достаточно, чтобы отправить нас обратно во Францию в
качестве заключенных». Император Наполеон действительно
обеспечивал угрожающее господство, тогда как то, что Молин называл
«вероломной и шутовской» армией секретной полиции, предоставляло
глаза и уши.
Эта чертова заноза, граф де Монгайр, находил невозможным
перехитрить их или миновать их бдительность, так что воспользовался
тем, что казалось ему очевидной линией поведения, и продал дело
роялистов, дабы стать бонапартистом. Надеясь завоевать
благосклонность властей, он «опустился до исполнения подлых
заданий полиции, принимал деньги от любой партии и любой части
света, но всегда был задавлен долгами, всегда искал возможность
поправить свое положение, спекулируя тем или иным товаром или
предавая жертвы» консульской полиции. Его историк, Ленотр, отыскал
в национальном архиве досье Монгайра и отметил, что «будучи
утопленным в собственной мерзости, он был спасен Наполеоном,
который внес его в список своих секретных информаторов, и в этой
роли, не вызывающий чьего-либо доверия, он находился под
пристальным наблюдением, поэтому был вынужден игнорировать
любой вызов и следовавших по его пятам наблюдателей, так велик был
страх, что он может совершить новое предательство».
Давно позабытые записи досье четко и ярко освещают постыдное
непостоянство непревзойденного перебежчика. В месяце вантоз (месяц
ветра – 4-й месяц французского республиканского календаря) IV года
мы находим Монгайра – роялистского агента-вербовщика,
провозглашающего «непорочность» своей преданности Республике. В
месяце нивоз (месяц снега – 6-й месяц французского республиканского
календаря) того же самого года он осудил «претенциозного болтуна»
Фош-Бореля, которого сам побудил возвыситься от профессии
книготорговца до эмиссара Бурбонов и секретного агента. В месяце
плювиоз (месяц дождя – 5-й месяц французского республиканского
календаря) он объявил свою готовность выставить на всеобщее
обозрение предательские переговоры генерала Пишегрю, в которых –
как нам известно – он сыграл лидирующую и двурушническую роль. В
месяце прериаль (месяц лугов – 9-й месяц французского
республиканского календаря) XIII года он написал Реалю, что
отрекается от своей семьи, «многократно сгорая от стыда из-за того,
что я родился в общественном классе, к которому принадлежат все
мои враги, потому что я никогда не был виновен в их пороках». В 1810
году, находясь в долговой тюрьме, он обращается за помощью к
спасательному вмешательству министерской полиции и соглашается
делать все, что его попросят, если только сможет обрести свободу и
получить пенсию. В тот же самый год Наполеон принял его на службу
как политического шпиона, и Монгайр сразу же оказался «безмерно
счастливым посвятить свою жизнь служению августейшей особе». По
приказу императора его долги были оплачены до последнего сантима –
78 417 франков 45 сантимов. Ему также выделили пенсию в 14 тысяч
франков. Однако при реставрации Бурбонов он запел по-новому,
ссылаясь на то, что с 1801 по 1814 год находился «в плену или под
непосредственным надзором человека, узурпировавшего трон
Франции».
Уловки Секретного комитета
Если Реаль и Демаре воздействовали на врагов имперской Франции
с помощью таких извращенных инструментов, они, вместе со своим
шефом Фуше, заслуживают признания, как новаторы крайне
эффективной техники шпионажа. Их защитные меры контрразведки
оказались поразительно успешными и жизненно необходимыми для
империи, осаждаемой полчищами шпионов. Сила Бонапарта всегда
поддерживалась военным могуществом. Вражеские агенты
прокладывали тоннели к его границам, заполняли его города, парили
над его армиями. Законные аспекты его правления были затуманены
пушечным дымом; подлинный фундамент империи был зарыт во все
еще дымящихся руинах двух других режимов. Революционеры
следили за ним и относились с презрением, как к последнему
монархическому угнетателю их страны. И как беспощадного военного
узурпатора его преследовали заговоры и слежка роялистов и
изгнанников, Бурбонов, объявленных вне закона аристократов и
прочих шарлатанов.
Такой распространенный, наглый и непрекращающийся шпионаж
провоцировал усиление контрразведки. Во Франции после 1800 года
французские противники корсиканца были настолько
многочисленными и разномастными, настолько мстительными и
зачастую бесстыдными, что внешние секретные агенты никогда не
нанимались иностранными державами для поиска сведений о
правительстве Наполеона или вооруженных сил. Британские,
австрийские и русские представители, затаившиеся на нейтральной
почве, щедро тратились на шпионов и авантюристов любого толка,
которые пронизывали Францию словно решето своими
«конфиденциальными» поездками и, казалось, двигались в
правильном шествии, вроде тайного римского празднества, с куда
большей театральностью, чем свободой действий. Роялистские агенты
даже осмеливались временами надевать сюртук с бросающимся в глаза
V-образным вырезом на лацкане в качестве символа, по которому они
могли бы опознать друг друга и провозгласить свою преданность на
публике. Но если большинство из засекреченных зачинщиков
оставались такими же безобидными, как и их манерность, которая
сейчас выглядит абсурдной, то блестяще разработанная контрразведка
Реаля и Демаре обескровила их вены и притупила их клыки.
В тщательно разработанном проекте, с помощью которого они
первоначально надеялись переманить некоторых роялистских агентов,
Реаль и Демаре рисковали почти до абсурдной крайности, поскольку
выжидали, что их ловушка принесет не меньшую добычу, чем
претендент Бурбонов. Это вылилось в еще один ловкий ход
контрразведки. Погруженным в это время в имперскую
антисанитарную службу – политическую полицию – оказался всеми
забытый Шарль-Фредерик Перле. После обоснования в Париже в
качестве успешного печатника и книжного издателя в период
революции, он был разорен и выслан из-за неизлечимой тоски по
Бурбонам, и после возвращения из Кайена и полного разорения нашел
свою семью в столь плачевном состоянии, что был вынужден
согласиться на любую работу, которую он мог получить, таким
образом неминуемо попав на орбиту Демаре в качестве его орудия.
Истинному роялисту, так жестоко пострадавшему за свои симпатии,
Перле не составляло особого труда войти в переписку с людьми,
посвятившими себя делу Бурбонов в других странах. И эта легкость в
установлении контактов вдохновила Демаре и Реаля на создание того,
что назидательный полицейский Паскье в своей знаменитой книге
«Секретный комитет» назвал «деморализующей мистификацией».
V-образный вырез на лацкане сюртука, знак, по которому французские роялистские агенты
опознавали друг друга, 1795–1804 гг.

Перле было поручено сообщить его корреспондентам в Берлине, что


он связался с несколькими влиятельными людьми, якобы лояльными к
Наполеону, но лично противодействующими его системе и
государственной политике. Эти имперские магнаты и высшие военные
чины были представлены членами сформированного комитета,
включавшего крайне опасный личный риск и замышлявшего заговор
по свержению императора при первом же благоприятном кризисе.
Искусным пером Перле было заявлено, что члены комитета
предпочитают Бурбонов Бонапарту, что они готовы объединить свои
силы для фракции, жаждущей возвращения принца, именуемого
Людовиком XVIII, чья приспособленность к изгнанию и покорность
неопределенности, – как и его менее широко известный подвиг в
поедании восемнадцати бараньих котлет за обедом, – видимо, делали
его идеальным постимперским кандидатом. А поскольку этот комитет
Демаре являлся полностью фиктивным – о чем было доложено Фошу и
упомянуто саркастически в ежедневном полицейском бюллетене для
прочтения Наполеону, – его автору предоставлялась свобода
распространять свою успешную вербовку до любых избранных им
пределов. Перле переправлял за границу новости в своих письмах –
которые диктовал Демаре, – и вскоре усталые глаза роялистов
запылали при чтении намеков на весь кабинет министров, маршалов,
генералов и других столпов победы корсиканца, которые без подкупа
или обещаний превращались в искусных приверженцев законности.
Существовали, разумеется, и настоящие комитеты, имеющие
весомость и значимость. Один из них, созданный бароном Гайдом де
Невиллем и полицейским Дюпероном, странным образом назывался
«Английским комитетом», возможно, потому, что ни один англичанин
не обращал на него внимания. Члены комитета имели собственное
секретное издательство с еще одним нелепым названием –
L'Invisible[6], а также исполнительного секретаря Аббата Годарда,
который оказался настолько безразличным к осторожности, что
распространял «L'Invisible» и «памфлеты с роялистской пропагандой
прилюдно на улицах». Другой комитет носил более уместное название
– Королевский совет, будучи созданным Людовиком XVIII и
состоявшим из действительно выдающихся личностей, которые
переписывались только с ним.
Демаре, несомненно, держал в голове эти и похожие роялистские
агентства в качестве действующих моделей своего легендарного
Секретного комитета. Но он также мог опираться на монархическое
заблуждение, – мои люди, мои преданные подданные, – чтобы сделать
совершенно правдоподобной эту сомнительную внезапную антипатию
к Наполеону со стороны его ближайших помощников. А разве ловкие
посланники Бурбонов, неоднократно приближавшиеся к Жозефине, не
полагались на нее, как на «роялистку», дабы строить заговоры против
ее настоящего мужа, тирана Бонапарта, потому что ее первый муж был
виконтом? Еще более ироничный пример подобного рода относится к
маршалу Бертье. Будучи рожденным в Версале – его мать была
дворцовой фрейлиной, – он в юности находился на службе у Людовика
XVI, для которого составлял карты той местности, где король
охотился. И ни у одного из Бурбонов «не возникало сомнений
относительно сожалений, которые такое блестящее прошлое могло
пробудить в сердце» человека, которого Наполеон назначил военным
министром. Лагерь роялистов не смог скрыть удивления, когда Бертье,
при обращении посредника-аристократа, вежливо отклонил
предложение покинуть Бонапарта и вернуться к составлению карт.
Реаль и Демаре поначалу явно не имели более высокой цели, кроме
как заманить обратно в Париж Фош-Бореля. Этот пылкий предвестник
исторических бедствий, – который был арестован и заключен в
тюрьму, – разработал хитроумный побег, но был снова схвачен и
возвращен в Тампль. Будучи переправленным в тюрьму La Force,
«печально известную вонючую канализацию», книжный торговец
испытал глубокое унижение. В течение трех дней он жил среди самых
отъявленных преступников, затем выторговал себе свободу, заверив
Демаре, что станет бесценным сотрудником секретной службы.
Высланный в Германию, но обязавшийся держать связь с французской
полицией, пока ведет добровольно предложенную им шпионскую
деятельность, Фош-Борель с успехом заблаговременно переслал в
Париж крайне важный документ: пламенную листовку от претендента
Бурбонов, так все добропорядочные бонапартисты именовали
будущего Людовика XVIII, в которой он резко критиковал Наполеона и
выступал против его дерзкого стремления занять французский трон.
Фош-Борель открыто признал, что приобрел свою копию с оригинала.
Но пока подлинное министерство Фоша поспешно знакомилось с
подрывной роялистской декларацией, книжный торговец также
напечатал для себя 10 тысяч копий и принялся пересылать их во
Францию всеми доступными ему секретными способами.
За это ухищрение Демаре приказал арестовать его как шпиона-
предателя. Прусские власти пообещали схватить дерзкого негодяя, но
на самом деле предупредили Фош-Бореля и потворствовали его побегу
в Лондон. Там, продолжая вести свою обширную переписку, он
ухитрился скрыться от мести Демаре. Но наделенный воображением
полицейский выдвинул идею Секретного комитета, обеспокоенный
созданием временного правительства, которому надлежало стать
преемником Наполеона и вручить Францию Бурбонам. Перле, в чьих
письмах комитет излагал все уловки и интриги, был знаком с Фош-
Борелем и поэтому «открыл» ему этот многообещающий рост
роялизма. И Фош, воспламенившийся верой в то, что он один сможет
провести политическую клику в место, предназначенное ей
французской историей, принялся закидывать Перле, – к которому он
адресовался как к Бурлаку, – вопросами, выманивая подробности, а
пуще всего имена всех выдающихся заговорщиков. Но Перле отказался
доверять информацию бумаге, к тому же ему было дано указание
намекнуть, что Фош-Борель именно тот человек, который может
проскользнуть в Париж как посланник Бурбона, дабы лично
пообщаться с комитетом. Демаре ожидал страдающего манией величия
роялиста с огромным нетерпением, чтобы увлечь его прямо в ловушку;
после чего все пойдет своим чередом: комитет будет распущен, Фош
посажен в зловонную темницу – пусть он выторгует себе свободу на
этот раз! Можно представить себе преувеличенное удивление Демаре
при известии, – какое он изобразил при потоке писем Фош-Бореля к
Бурлаку, – что его наглая и с виду правдивая стряпня обманула такого
осторожного человека, как Людовик XVIII, его главных советников и
даже Британский кабинет.
После этого обман был распространен и использовался Перле для
усиленного «разоблачения», пока лорд Ховик, государственный
секретарь министерства иностранных дел Британии, действуя сообща
с роялистской фракцией, не согласился, что надежный переговорщик
должен поторопиться, чтобы встретить и воодушевить выдающихся
патриотов, которые так сильно рисковали, потихоньку подкапываясь
под французского императора. Фош-Борель, разъедаемый амбициями,
с одной стороны, однако помня, что он обманул Демаре, с другой
стороны, побоялся взяться за миссию. И все же согласился, что,
поскольку он является близким другом Бурлака, кто-нибудь из членов
его семьи должен быть избран для такой рискованной почести. Он
выдвинул своего племянника, Чарльза Вителя, простодушного
молодого офицера, который проходил службу в Индии вместе с сэром
Артуром Уэлсли, будущим герцогом Веллингтоном. Витель, вскоре
после этого отправленный в Париж с письмом к Фошу, запрятанным в
бамбуковую трость, был сразу же арестован по доносу Перле, осужден
военным трибуналом – он признал свою вину – и расстрелян как
английский шпион.
Секретный комитет продолжал жить вместе с Фош-Борелем,
несмотря на трагедию с племянником. Другие агенты были отосланы в
Париж получить список заговорщиков Перле или узнать дату
предполагаемого мятежа, но этим хорошо оплачиваемым людям
напомнили о Вителе и так запугали, что ни один из них не выполнил
задания. Когда Демаре стало ясно, что ему не удастся заманить во
Францию действительно опасного шпиона или важного представителя
Бурбонов, он сообщил Перле, что их хитроумный обман подействовал
в последний раз. Но Перле не мог отказаться от вытягивания
дивидендов из легковерных сторонников Бурбонов, и, когда Демаре
обнаружил, что Бурлак все еще переписывается с оптимистично
настроенным Фош-Борелем на предмет Секретного комитета, он
приказал отстранить Перле от службы в секретной полиции и даже на
какое-то время отправить в тюрьму Сент-Пелажи.
Теперь мы обратимся к Ирландии, где заговоры патриотов и
предательства секретных служб были отмечены в это время как
французской революцией, так и влиянием Наполеона. И все же, какова
была отдача от роялистской веры в Секретный комитет Демаре? В
1814 году результат еще продолжали искать; после Лейпцига,
вторжения союзников во Францию, высылки на Эльбу Фош-Борель и
другие озадаченные приверженцы Бурбонов повсюду в Париже искали
подпольную структуру комитета, описанного Перле. Но им удалось
найти только могилу Чарльза Вителя.
Глава 29
Объединение двурушников
Дублинского замка[7]
Ирландцы, по язвительному замечанию Самуэля Джонсона, были
людьми правдивыми, потому что они всегда плохо говорили друг о
друге. Возможно, до Великого Лексикографа (он же Самуэль Джонсон)
дошли слухи об ирландцах, подкупленных Дублинским замком и
нанятых на спецслужбу. Лидеры британского правительства, незадолго
до этого наблюдавшие потерю американских колоний, так как
мятежным агитаторам и заговорщикам было позволено неожиданно
вырасти в партию независимости, с армией, военно-морским флотом и
дипломатическими представителями, разосланными во все
европейские дворы с жалобой на Англию, решили не испытывать
судьбу вблизи к дому. Ирландский вопрос существовал всегда, но
примеры американской и французской революции утраивали
настойчивость ирландских патриотов, жаждущих управлять своей
страной, и обеспокоенность англичан, противостоящих этому.
Поскольку уже имелись значительные вооруженные силы,
размещенные по всей Ирландии, единственное, что требовалось
Дублинскому замку предпринять заблаговременно, – это оживить
деятельность секретных служб.
Джентльмены, которые правили от имени короля в замке, свято
верили в страховку от пожара с помощью секретных служб. Бюджет
был достаточно эластичным, и агентов хватало, как шпионов, так и
контрразведчиков, соответствующих ирландскому политическому
темпераменту. В отличие от Роберта Эммета и многих других
истинных патриотов, пострадавших от предательства в эту мятежную
эпоху, джентльмены из замка имели четкое и практичное понимание
«нелепой страсти к театральному двуличию, которая была дороже
среднему политическому заговорщику в Ирландии, чем любая
теоретическая свобода». И поэтому замок воспользовался практикой
воспрепятствования росту ирландских свобод, широко прибегая к
услугам достопочтенных ирландских «патриотов», дабы те
автоматически выдавали заговоры или проекты своих товарищей
патриотов. И две сотни лет неизменного успеха служили полным
оправданием коррупционной практики секретных служб,
превосходящей когда-либо предложенную высшим властям в Лондоне.
Явная глупость и психологическая ошибочность со стороны
английских сюзеренов бросались в глаза, и обиды ирландцев
неустанно отсылались на небеса. Но по какой причине так много
людей с ирландскими фамилиями и доброй репутацией согласились
выдать своих лидеров Дублинскому замку, до сих пор остается
загадкой. Их предательство не оправдывается ни запугиванием, ни
политическим фанатизмом, и, поскольку большинство из них жили в
достойных условиях, вряд ли это можно объяснить жадностью и уж
никак не тяжкой экономической необходимостью. Придет время, когда
пресловутый Томас Бич, который называл себя – с присущей шпионам
манией величия – Генри ле Кароном, напишет книгу, чтобы
подтвердить свое непревзойденное мастерство в предательстве
фенианцев[8], а также в обмане Эгана, О'Донована Росса, Парнеля и
едва ли не всех выдающихся ирландцев своего времени. Но то, что
может помочь в разоблачении самых эффективных двурушнических
объединений Дублинского замка, выходит на свет только с
публикацией документов Каслри и схожих политических документов,
чей анализ, а также интерпретация истории секретных служб обязаны
доктору Фицпатрику.
От начала американской революции до последней ссылки
Наполеона на брожение умов в Ирландии, безусловно, влиял любой
противник Англии, которому удавалось занять поле действия.
Бонапарт выглядел особенно привлекательным – тем более издалека, –
и многие ирландские посланники посетили континент, чтобы вступить
в переговоры и стать союзниками победоносного первого консула и
императора. Лондон должен был знать об этих опасных переговорах, и
у Лондона всегда имелись для этого средства. О развитии событий
докладывалось сразу же, к тому же условия реального французского
вмешательства были известны заранее. Иногда мятежных посланников
Ирландии полиция консула или ищейки Фоша ошибочно принимали за
британских шпионов, и тогда их немедленно арестовывали по
прибытии во Францию. В такую бурную эпоху вооруженных
столкновений и контрреволюции недоверие к чужеземцам
превалировало во всех странах, но подобное недоверие, к несчастью
для некоторых ирландских патриотов, не распространялось на старых
друзей.
В течение многих лет насчитывались десятки таких ирландцев,
преданно служивших замку в роли старательных шпионов. Некоторые
из них прославились как предатели колоссальных масштабов. К ним
относится Самуэль Тернер, которого никто не подозревал, даже
«осведомитель» Ньюэлл, в ту пору доверенное лицо Каргемптона,
командующего английскими вооруженными силами в Ирландии.
Тернер – чья истинная значимость оценивалась пенсией в 300 фунтов в
год – был шпионом, который в один прекрасный день неожиданно
встретил Каргемптона, своего тайного работодателя, будучи
переодетым и украшенным ярким зеленым галстуком. И когда
британский командующий обратился к нему, высмеяв цвет его
галстука, вспыхнул гневный спор, вследствие чего Тернер бросил
вызов Каргемптону и даже пригрозил объявить его трусом, когда вызов
был отклонен. Это был и в самом деле «великий обман», который
сработал безукоризненно. Тернер – неожиданный герой среди
«Объединенных ирландцев» – на какое-то время даже старался не быть
в центре внимания. Не прошло и нескольких месяцев, как он попал
под подозрение заговорщиков-патриотов, но нашел себе пристанище
на континенте, и секретный агент Питта, Джорж Орр, объявил, что
Тернер сбежал, опасаясь расправы над ним. Возможно, что это правда,
и в следующий раз мы находим его в Гамбурге, признанным агентом
«Объединенных ирландцев», а также другом и доверительным лицом
леди Эдвард Фитцжеральд.
Тернер, вероятно, был известен только как «друг лорда Дауншира»
тем власть имущим, которые лелеяли его за вероломство. Он
пользовался доходной привилегией информировать отца Джеймса
Койгли, которого осудили и казнили, хотя главного свидетеля против
него – Тернера – избавили от появления на открытом суде. Отец
Койгли оказался одним из тех неисправимых авантюристов, чья
беспечность делает их типичными для ирландцев. Он показал себя
добродушным, смелым и ироничным перед лицом неминуемой смерти.
Лорд Холланд вспоминал, что, когда судья отца Койгли «распевал о
мягкости и милосердии властей», обвиняемый тихо вздохнул и
вымолвил: «Гм!» Другой шпион, Томас Рейнолдс, долго считался тем,
кому удалось справиться с уничтожением отца Койгли, но спустя
много лет оказалось, что Рейнолдс сам не мог идентифицировать
настоящего предателя. То, что этот отъявленный шпион, ветеран
«инсайдер» ирландской шпионской группировки Питта, совершенно
ничего не подозревал о службе Тернера короне, служит необходимым
нам доказательством гениальности Питта в репрессивных
манипуляциях секретными службами.
Макнелли
Самуэль Тернер был адвокатом и доктором юридических наук, а
Джеймс Макгакен из Белфаста поверенным, занимавшимся
юридическими делами «Объединенных ирландцев». Макгакен, как и
Тернер, получал деньги от Дублинского замка, имея к тому же
большие возможности получать шпионские вознаграждения. Однако
именно Леонард Макнелли наиболее вопиющим образом сочетал закон
и политический шпионаж. С мрачным воодушевлением он предал
своего собственного партнера по профессии, жениха дочери своего
партнера, своих клиентов, друзей и близких, дело, которое он якобы
боготворил, тех самых людей, от чьей благосклонности получал доход.
Странно видеть этого благовидного поверенного-шпиона в списке
рядом с Эдвардом Гиббоном (историк), Хорасом Уолполом (писатель),
Купером (поэт), Берком (политический деятель), Бернсом (поэт) и
другими великими именами в современном труде, озаглавленном «500
знаменитых писателей Великобритании, живущих в наши дни».
Однако шпион Макнелли слыл также и драматургом, который писал
пьесы, как говорят, «популярные в партере и на галерке». И тем не
менее, благодаря щедрости пытливых джентльменов из замка, он
крайне мало зависел от писательских доходов.
Макнелли был шпионом, и был им всегда. Это приносило ему
обильный доход. Записи, увидевшие свет много лет спустя после его
смерти, показывают регулярные выплаты «Л. М.» в 100 фунтов от
замка. 1000 фунтов за предательство Роберта Эммета, также
полученные Макнелли, не были записаны, будучи внесены на
подставное лицо «Роберт Джонс». Макнелли считался другом и
партнером выдающегося Джона Филпота Керрана, чья дочь Сара была
обручена с Эмметом. Так что Макнелли смог разузнать о тайном
укрытии беглеца Эммета на Гарольд-Кросс и даже украдкой посетил
его, чтобы подбодрить, а через пару часов майор Сирр и его
полицейские агенты тихонько подкрались и арестовали молодого
патриота.
Макнелли любил выступать с речами, обличавшими английских
угнетателей. И он всегда посылал рапорты о посещаемости своих
митингов джентльменам в замке. Когда Джексон, незаурядный
заговорщик, который был выдан другим ирландским другом, оставил
свои личные бумаги своему «дорогому другу Леонарду Макнелли»,
шпион немедля продал их английским работодателям. По мнению
дочери, Керран не смог должным образом защитить Эммета.
Макнелли добровольно вызвался занять место своего достопочтенного
партнера и тем самым обрек несчастного Эммета на смерть. Но когда
смертный приговор был оглашен, не кто иной, как Макнелли в порыве
преданности повернулся к нему, наклонился и поцеловал.
Макнелли описывали как «добродушного, гостеприимного и
талантливого», но он отличался вспыльчивостью и слыл заядлым
дуэлянтом. Его готовность к дуэли стоила ему раненого бедра, из-за
чего он хромал. И только алчная страсть к увеличению дохода может
служить объяснением его невероятной шпионской деятельности и
целого ряда предательств. Шпионское начальство в замке определило
плату в одну тысячу фунтов своему ценному сотруднику «Л. М.» 14
сентября 1803 года. Роберт Эммет предстал перед судом 19 сентября.
Современный прокурор мог бы назвать это дело как «очевидный
случай».
Глава 30
Британия действует вместе с
рогоносцем
Генерал Бонапарт находился теперь с экспедицией в Египте, теряя
тысячи французских жизней и подвергая уничтожению
могущественный флот, тем не менее помогая избавиться от
бессонницы всем тем интриганам и политиканам, которые благоговели
перед его замыслами и посылали настолько далеко от Парижа,
насколько знаменитый командующий и его армия соглашались пойти.
Хотя не так далеко, как до Москвы – самые дикие намерения
директоров не устремлялись тогда в том направлении. Но они,
несомненно, вздохнули с облегчением, когда Нельсон разгромил
французский флот у Абукира. Какая жертва оказалась бы чрезмерной
ради того, чтобы смести с поля боя такого соперника, как корсиканец?
И все же по иронии судьбы эта британская морская блокада
помешала французской публике узнать правду об их фантастической
египетской экспедиции. После Абукирской бухты Наполеон был
«положен на лопатки у берегов Нила», полностью отрезан от Франции
стремительными британскими крейсерами, патрулирующими
Средиземное море, словно голодные ястребы. Но в свою очередь
Франция тоже оказалась отрезанной от него и всех военных новостей,
столь же бесславных и пустых, как и в наше время. Поражение перед
Акко, где его собственный обоз оказался в осаде, – будучи
захваченным у моря англичанами, – обернулось против него:
пораженная чумой армия, нехватка провианта, и в результате зверское
истребление пленников Яффы, якобы продиктованное военной
необходимостью, – все эти новости пресекались неусыпными
вражескими фрегатами, и не успевшая окрепнуть легенда о
непобедимости корсиканца не потерпела большого урона.
Нельсон использовал свои фрегаты для наблюдения гаваней, где
размещались вражеские флотилии. В других случаях – до
прославленной Трафальгарской битвы – фрегаты передавали
предупредительные сигналы кораблям на военно-морской базе для
главной военной флотилии. Английские фрегаты на протяжении
длительной борьбы с Французской республикой и Империей играли
активную роль в действиях военно-морской разведки и даже
секретных служб. Мы увидим, как прославленный британский агент
Джон Барнетт использовал блокаду крейсеров, чтобы начать тайное
наступление на генерала Бонапарта, искренне надеясь, что молодой
военный гений будет уничтожен.
Энергичный, неразборчивый в средствах бритт, он слыл
непримиримым врагом Наполеона. Решив, что генерал, вероятно,
падок на женщин, Барнетт отправил несколько соблазнительных
красоток против того, кого Англия считала самой опасной угрозой
мировому спокойствию. Но эта вступительная кампания британского
агента не принесла каких-либо результатов. Когда шторм разбросал
отрезанную эскадрилью, Бонапарт отплыл из Тулона в свою
египетскую экспедицию. Барнетт на борту корабля его величества
«Лев» отправился вслед за ним.
Жена молодого гасконского офицера Фуре успешно добралась до
Египта на одном из французских кораблей в мужском обличье. Узнав о
ее подвиге, Бонапарт решил побеседовать с дамой. Офицерским женам
не позволялось сопровождать мужей в их экспедициях, но мадам Фуре
– «голубоглазая блондинка Белиль Фуре», которую позже французская
республиканская армия с насмешкой окрестила notre souverain de
l'Orient (наша восточная владычица) – суждено было доказать, что
командующий генерал может допустить исключение.
Это отвлекло внимание Наполеона от его победы над мамлюками, и
в изнемогающей от зноя восточной армии можно было наблюдать
корсиканца, разъезжавшего в сопровождении жены гасконца. Рядом с
каретой скакал рысью красавец адъютант, Эжен де Богарне, приемный
сын генерала. Мать Эжена дурачила своего корсиканца, когда он еще
был куда менее знаменитым, но более страстным, и не стеснялась
выставлять напоказ свою неверность. И вот, наконец, хотя Франция и
Египет находились далеко друг от друга, наступил черед генерала.
Какой бы плотной ни оказалась британская блокада, ей никогда не
удавалось остановить поток сплетен злых парижских языков.
Вскоре с Фуре необходимо было что-то делать. Почему бы не
воспользоваться «военной необходимостью» и не призвать его
вернуться в Париж? Храбрый солдат, нежно привязанный к своей
жене, но в то же время не настолько покорный, чтобы уклониться от
строгого кодекса чести, он не мог слишком долго оставаться
бездействующим при стремительном восхождении его прелестной
жены по общественной лестнице. Когда Бертье, обычно исполнявший
все обязанности, сопряженные с положением начальника штаба,
сообщил Фуре, что он избран – в знак особого доверия командования –
для доставки важных дипломатических депеш из экспедиционного
штаба правительству в Париже, офицер с гордостью салютовал, после
чего погрузился в тревожные размышления о безопасном путешествии
с женой.
Бертье напомнил Фуре, что его миссия чрезвычайно опасна.
Военному шлюпу, на котором он поплывет во Францию, придется
обходить британские крейсеры, поэтому не исключено морское
сражение. Ни в коем случае нельзя подвергать мадам Фуре такой
большой опасности. Более того, ее мужу и без того хватит проблем с
охраной правительственных депеш и доставкой бумаг и себя самого в
целости и сохранности в Париж.
Барнетт выбирает французское оружие
Фуре подчинился, и его опасный гасконский темперамент, видимо,
ограничился восточной военной зоной. Но мы теперь вернемся к
Джону Барнетту, плывущему на борту «Льва» и меряющему шагами
палубу, словно запертый в клетке царь зверей. Несомненно, Барнетт не
был стеснен решетками клетки на борту скоростного фрегата. Он
превратил его в свой штаб, нелегально действуя под
непосредственным командованием сэра Уильяма Сиднея Смита.
Английский агент часто сходил на берег, пользуясь быстроходным
парусником, находившимся в распоряжении военно-морской разведки.
Прибегая к различной маскировке, он шпионил за оккупационной
французской армией. Он проник в Каир, где собрал отчеты своих
многочисленных информаторов – домашних слуг в домах некоторых
именитых граждан или местных торговцев, рассыльных и конторских
писцов, которые требовали от французов куда менее внушительных
затрат за свои услуги.
От осведомителей он узнал многое о военном герое, спасителе
престижа Франции, Наполеоне Бонапарте, а от дворцовых агентов
получил исчерпывающее представление об атмосфере и вкусах,
царящих в спальне корсиканца. Мадам Фуре оказалась той
соблазнительницей, которую Барнетт не сумел найти вовремя и
переманить на свою сторону. Однако она была предана своей роли
notre souverain de l'Orient и не вступила бы ни в какую сделку с
британцами. Это заставило британского шпиона задуматься о
возможной выгоде использования лейтенанта Фуре. Но как раз в это
время не в меру услужливый Бертье убрал мужа мадам Фуре со сцены.
Быстроходный французский шлюп «Охотник» предназначался для
стремительного прохождения Фуре и его депеш мимо эскадры
патрулирующих фрегатов. Барнетт прослышал об этом, и его
маленькое рыболовецкое судно подняло паруса и поспешно доставило
его на борт «Льва» прежде, чем французский корабль вышел в море.
И тут началась неравная погоня с быстроходным «Львом», от
которого «Охотник» не мог уйти или оказать сопротивление. Фуре был
захвачен в плен. Однако с ним обращались не как с пленником, а как с
личным гостем коварного Барнетта. До мужа любовницы Бонапарта
дипломатично донесли, что его депеши вряд ли стоили тех хлопот, как
уверял его главнокомандующий. Через подкуп писцов во французском
штабе Барнетт получил копии этих депеш. Фуре был обескуражен,
когда он их прочитал, и после нескольких еще более жгучих намеков
насчет его жены и корсиканца Барнетт обрел оружие уничтожения.
Фуре попросил лишь об одном: чтобы его отпустили под честное
слово и позволили вернуться в Египет, дабы защитить свою честь.
Барнетт, находившийся в тесной связи с британским командующим,
пообещал ему это и снабдил транспортом. Фуре отвезли в Каир, после
чего всей конспирации пришел конец.
Подробности последующих стремительных событий скрыты в
мелодраме. Возможно, гасконец пробрался мимо французских и
арабских часовых, дабы обнаружить свою жену спящей в комнате,
смежной с опочивальней Бонапарта. Возможно, он накинул собачий
поводок и потащил за собой обнаженную, рыдающую прелюбодейку, в
то время как генерал, сдвинув брови, выскочил из соседней двери,
облаченный в ночную рубашку со звездами за Маренго и Аустерлиц на
груди, и бросился на защиту своей возлюбленной. Но более
прозаические предположения указывают на то, что здравый смысл
остановил гасконца еще прежде того, как он приблизился к часовым.
По крайней мере, Фуре выяснил, что Барнетт не преувеличивал. Его
жена теперь открыто жила с главнокомандующим. Совершенно точно,
что он натыкался на них вдвоем повсюду, однако Фуре осознавал свой
долг французского солдата и всю сложность военной ситуации, а
также необходимость армии в талантливом полководце для завершения
грандиозного плана. Он также принял во внимание британское участие
в этом вопросе и понял мотивы, стоящие за британской
внимательностью к нему. Барнетт надеялся, что он убьет Бонапарта, и
Фуре страстно хотелось это сделать. Однако он воспротивился
намерению быть орудием военной интриги, а также роли домашнего
дурачка. И тут план Барнетта растворился по мере остывания
гасконского темперамента. Лейтенант Фуре вышел в отставку и
вернулся во Францию без жены.
Глава 31
Континентальная блокада
Наполеон вскоре стал тем человеком, который, по определению
Джоша Биллингса, «пытался сделать слишком много и сделал это». И
угрожающая напористость этой личности требовала усиления
секретной службы, которая щедро финансировалась из Лондона,
постоянно следившей за ним, обнадеживавшей его врагов и терпеливо
ожидавшей его окончательной гибели.
21 декабря 1806 года французский император бросил вызов «нации
лавочников» в знаменитой прокламации о блокаде, получившей
усиление спустя одиннадцать месяцев, благодаря вышедшей в Милане
директиве, объявившей Англию «вне закона на континенте». Все
сообщения должны были быть прекращены, и даже переписка между
Европой и Британскими островами оказалась под запретом. Товары,
заподозренные в британском происхождении, подлежали сожжению,
путешественники, заподозренные в прибытии из Англии или
останавливавшиеся на время в любом британском порту, немедленно
арестовывались. Контрразведка принимала соответствующие крутые
меры, поскольку Наполеону тогда еще не сильно препятствовали
вражеские шпионы или роялистские заговорщики.
Однако сообщение между Англией и континентом не могло быть
полностью запрещено. То, что никогда не было в полной мере
регулярным и нормальным, стало тайным, всецело окольным и
ненормальным. Контрабанда процветала не одно столетие, но теперь
при попытке изолировать Альбион ветераны, потомственные
контрабандисты становились усердной, активной и неотъемлемой
частью спецслужб и платными пособниками правительства. С их
помощью передачу секретного сообщения можно было организовать
через остров Гельголанд, Данию или Голландию, или даже
непосредственно через Ла-Манш. Но даже в этом случае на отправку
письма из Лондона в Париж окольным путем требовалось две недели,
а маршрут и расходы постоянно менялись.
Когда в 1806 году была объявлена блокада, намеревавшаяся
погубить британскую торговлю, уже существовала действующая
тайная система транспортировки и коммуникации, чьи возможности,
масштабы и лабиринты превзошли все, что было установлено в
современной истории. С самого начала Французской революции было
чрезвычайно трудно поддерживать связь с Англией, и за исключением
скоротечного Амьенского мира эта бдительная враждебность не
утихла, пока Бонапарт не вышел к Эльбе. Связь с Англией – врагом
революции, врагом Директории, Консульства и императора – являлась
преступлением, которое вплоть до 1814 года обернулось военным
трибуналом большому числу жертв. Во время континентальной
блокады французы со своей привычной находчивостью
приспособились к обстоятельствам и старались избегать порты c
драконовскими законами и пограничный контроль, отыскивая более
выгодные обходные пути.
Так что один предприимчивый горожанин из Шамбона, в
департаменте Ардеш, которому вверили послание для братьев
Людовика XVIII, размещавшихся тогда в Кобленце, переоделся
пастухом, взял посох и погнал отару овец в Савойю, «давая им
возможность попастись на встречавшихся по пути пастбищах,
общественных выгонах или целине», и никому не пришло в голову
обыскать его или хотя бы потребовать паспорт. В Шамбери он
избавился от овец, снял пастушье платье, выбросил посох и без каких-
либо помех отправился на обычной почтовой карете в Кобленц.
Во время Террора связь с чужеземными странами или эмигрантами
считалась государственным преступлением, и тем не менее это
способствовало процветанию индустрии. В Сент-Клод крестьяне с
готовностью переводили преследуемых аристократов или
иностранных секретных агентов через горы и швейцарскую границу.
То же самое происходило и в Вогезах. Некая женщина, живущая
неподалеку от Сен-Дье, пересылала новости, тайно переводила
беженцев через границу, посылала сообщения оставшимся во Франции
родственникам и переправляла деньги и драгоценные украшения с
добросовестной аккуратностью. В любую погоду Мари Барбье, юная
девушка из Брюйера, доставляла сообщения из Франции в
роялистскую армию Конде.
Двенадцатилетний паренек из семейства де Гонневиль регулярно
пересекал всю Нормандию, доставляя самые обличительные депеши
между штабом роялистов в Фротте и побережьем. Ночью он обычно
спал в лесу, спрятав бумаги под камнями где-нибудь поблизости. В
течение десяти лет молодая красивая кастелянша из Валуа, мадам
Анжу, успешно противостояла самым пронырливым ищейкам
революционной полиции. В конце концов они оставили свои попытки
схватить неуловимую курьершу секретных посланий роялистам или
иностранным агентам.
Железный камень и другие хитрости
Тогда неудивительно, что при установлении континентальной
блокады был немедленно брошен вызов целым штатам опытных
тайных агентов, «готовых щелкать пальцами на все запреты и войти в
контракт с британскими крейсерами, день и ночь маневрирующими на
виду у французских берегов». В 1805 году полицейскому префекту Ла-
Манша сообщили, что связь с Джерси налажена при помощи
железного ящика, имеющего форму и окраску, напоминающую
строительные камни, между которыми он размещался на острове Иль-
Шоссе. «Четыре человека рыскали по всему острову с семи утра до
пяти вечера, передвигая все камни, обшаривая укромные уголки, но
так ничего и не нашли», – пожаловался префект. Случилось так, что
название «Шоссе» относилось к пятидесяти двум островкам в этом
регионе, так что контрразведчикам предстоял «очень долгий и трудный
поиск», который не давал результатов.
Таким образом, «железный ящик» среди камней или песка на
морском берегу, хранивший сообщения и маленькие бандероли,
неоднократно упоминался в докладах британской секретной службы.
После захода солнца лодка отчаливала от британской флотилии и
приближалась к берегу. Для того чтобы избавить причалившую группу
от длительных поисков железного ящика или «камня», роялистский
агент отправлялся на скалу и дымом от курящейся трубки указывал
направление поиска, рисуя искрами от трутницы знаки в соответствии
с заранее условленным телеграфным кодом. Даже лодки,
используемые на этом трафике, строились по-особому, чтобы
выдержать досмотр.