Вы находитесь на странице: 1из 156

Александр Васильевич Крутиков.

Благословение Арсэля

Книга даёт возможность читателю встретиться с интересными, необычными людьми: суфиями,


ясновидящими, йогами. Читатель познакомится со "Святой Наукой" Шри Юктешвара, "Розой Мира"
Даниила Андреева, узнает о Сингармоническом Коде и феномене „Благословения Арсэля".
Книга адресована широкому кругу читателей.

© Крутиков А.В.,2006 © ,,WV Weltall Verlag е. К.", 2006

ISBN-10: 3-939693-02-2
ISBN-13: 978-939693-02-4

Содержание

От автора
Глава 1. Благословение Арсэля
Глава 2. Роковое фортепьяно
Глава 3. Шизофренический прорыв
Глава 4. Старые приятели
Глава 5. Уроки предпринимательств
Глава 6. В гостях у мизантропа
Глава 7. Сверхценная идея
Глава 8. Осмысление
Глава 9. Арашанский даос
Глава 10. Тосорский мыслитель
Глава 11. Идея преобразования
Глава 12. Московский гость
Глава 13. Великое прозрение
Глава 14. Горный дух
Глава 15. Трудные каникулы
Глава 16. Схватка биороботов
Глава 17. Генеральный конструктор
Глава 18. Утверждение проекта
Глава 19. Киргизская земля — рай для суфия
Глава 20. Незадачливый экстрасенс
Глава 21. В Киеве
Глава 22. Избирательная кампания
Глава 23. Учитель из Индии
Глава 24. Тувинская экспедиция
Глава 25. Прощание с иллюзиями
Глава 26. Сингармонический Код
Глава 27. Векторный луч истории
Глава 28. «Роза Мира»
Глава 29. Разрушение
Глава 30. Путь к совершенству
Глава 31. Система ИКС
Глава 32. Чудеса Сингармонического Кода
Бог уничтожает лживое и утверждает
истинность истинного словом Своим,
потому что Он знает внутренность сердец.
КОРАН (42:23)

От автора

Всё изложенное на страницах этой книги происходило в действительности с реальными людьми.


Однако понятие «реальность» не однозначно: каждый из нас по-своему воспринимает и конструирует
окружающую среду. Нам постоянно открываются неизвестные ранее свойства и грани человеческой
природы, появляются новые возможности как-то интерпретировать необъяснимые явления. Никто не
станет спорить, что мир остаётся пока ещё большой загадкой для каждого разумного существа. Поэтому
идеи, включённые в наше повествование, не случайны, не плод авторской фантазии. Они действительно
владели сознанием моих друзей, современников, помогали им найти свой жизненный идеал, свой путь,
давали толчок к творчеству. В конечном итоге, поиск истины, стремление к истине — это главное в
жизни. Предлагаю читателю включиться в этот поиск вместе со мной
Для меня представляют неиссякаемый интерес мысли, чувства и поведение конкретных людей,
которые стремились понять объективную реальность, вырваться за пределы своей ординарно
роботизированной персоны и унифицированных форм существования. Я называю это
«шизофреническим прорывом», не найдя более подходящего термина. Классики психиатрии
сравнивают больного шизофренией с оркестром без дирижёра, утверждают, что на первой стадии
болезни никто не сможет поставить человеку диагноз. Более того, у талантливых людей творческие
способности резко возрастают — такое впечатление, будто оператор, управляющий «роботом»,
отвлёкся, и бразды правления взяла на себя какая-то другая сила.
Отдельные прототипы наших героев обладали незаурядным интеллектом, считали, что постигли
цели, к которым направляется человеческая эволюция, знают, чего ждёт от нас Высший мир. Они были,
безусловно, значительными личностями. Многие из них продолжают свой путь, и я искренне желаю им
счастья. Их имена и фамилии изменены, так как это произведение не выдерживает требований
документального жанра: я делюсь здесь своим субъективным опытом, который не претендует быть ни
научным, ни исчерпывающим и является всего лишь самоанализом. Но если кому-нибудь он окажется
полезен, значит, книга написана не зря.
В конечном итоге, мы составляем представление об объективной реальности только через
субъективное своё восприятие и представление. Каким образом эти две реальности сосуществуют в
человеческой судьбе? Являются ли ум и чувства инструментами перехода от одной реальности к
другой? Как используется этот Божий дар людьми? На эти и другие вопросы я пытался ответить себе,
обращаясь в трудные минуты к своему духовному наставнику.
Незримая связь со святым подвижником Арсэлем, установившаяся на Кавказе, с тех пор не
прерывалась. Эта «нить Ариадны» направляла меня как в жизни, так и в её исследовании. Возможно,
кого-то шокирует моё отношение к Арсэлю — бездомному дервишу, как к пророку нашего времени, но
сам я уверен в высокой миссии моего друга, являвшегося к людям, вне всяких сомнений, из Высших
Миров.
С искренним уважением к каждому, кто нашёл возможность прочесть эти строки.

Глава 1. Благословение Арсэля

Большие ясные глаза моего святого друга наблюдали за мной из светлых небесных далей
постоянно, с тех пор как я расстался с ним на берегу полноводного Терека. Его лучистый взгляд
пронизывал всё моё существо и мой мозг. Порой небо тускнело, и светлый взор исчезал, но стоило мне
вспомнить, как неповторимая энергия тут же появлялась вновь. Если я о чём-нибудь спрашивал — ответ
сразу же вспыхивал в моём сознании. Я не смог бы никому доказать, получаю ли эту информацию от
Арсэля или мой ум самостоятельно и произвольно продуцирует мысли, следуя воображаемому диалогу.
Поэтому никогда и ни с одним человеком даже не пытался говорить на эту тему, а следовал своему
главному принципу — вере.
Я назвал этот феномен «благословением Арсэля», пользовался им с огромной благодарностью,
величайшим благоговением и воспринимал как Божий дар. С его помощью я смог гораздо больше
понять и избежать многих ошибок. Конечно, вначале хотелось получить ответы на массу вопросов,
ставивших меня в тупик. По этой причине я стал анализировать недавнее прошлое, поведение людей в
конкретных ситуациях и свои собственные поступки. Прежде всего, хотелось разрешить загадку:
«Почему нет ни одного человека, который понимал бы другого и даже самого себя, в то время как для
людей нет ничего важнее общения с себе подобными?». Ведь отсутствие взаимопонимания — причина
всех конфликтов. К какому итогу придёт человечество, если не преодолеет этот барьер? Конечно, я и
сам мечтал научиться хотя бы элементарному пониманию самого себя и других, предвидению своего
будущего.
Впрочем, я обращался к святому Арсэлю не только за разъяснением. После общения с ним на
душе становилось безоблачно и радостно, тело наполнялось лёгкостью и благостным трепетом, силой и
стойкостью. В такие минуты мысли исчезали, вместо них в голове начинал пульсировать золотистый
свет, он струями стекал вниз, и какое-то время весь организм испытывал невыразимое блаженство. Это
состояние мне трудно с чем-либо сравнить. Я знал об опытах Джона Лили — профессора,
принимавшего ЛСД, знал о холотропном дыхании профессора Станислава Гроффа, которое сам
практиковал определённый период. Во время вынужденных хирургических операций мне вводили
морфий и другие сильные наркотики. Но это был совсем другой эффект. Если в упомянутых случаях
воздействие на организм начиналось изнутри, то блаженные вибрации Арсэля приходили извне как
Божественный свет.
Проблески этого состояния я испытывал во время длительной ночной молитвы. Самой
характерной особенностью был полный отрыв от всех мирских проблем и даже ощущений, чувств и
мыслей. Я действительно вступал в сферу Чистого сознания, и оно не было моим. Я лишь приближался
к нему через почти неуловимый резонанс, но даже эта настройка, идентификация с образом моего
святого друга, зависела не от меня, а целиком от внешней силы. В первое время я ещё получал
благодатную помощь от Матери*, но постепенно она удалилась, как бы передав меня целиком под
водительство Арсэля* (*см. книгу «Арсэль»), и я мог лишь портретно воспроизводить в уме дорогой
образ моего первого духовного наставника.
Благословением Арсэля были для меня также воспоминания о нём. По прошествии времени в
памяти возникал то один, то другой эпизод, совершенно забытый, которому ранее я не придавал
никакого значения.
Анализируя это, я, к своему удивлению, обнаружил, что мой святой друг никогда в моём
присутствии не сделал ни одного лишнего движения, не сказал ни одного лишнего слова. Всё сказанное
им имело для моего настоящего и будущего неоценимое значение, и, расставшись со мной, он
продолжал меня обучать. Благодаря его урокам я теперь знал, что ни одно общественное объединение в
современном обществе, в том числе религиозное, не может избежать политизации, что не стоит искать в
них сакральный смысл, что со временем они всё отчётливее будут проявлять свою политическую
сущность. Религия — служанка политики, как и большой бизнес. Поэтому, уезжая из Чечни, я ясно
сознавал, что и в моей общине у мюридов не было и не могло быть настоящей веры, за исключением
редких единиц, которые встречались, пожалуй, среди мусульман, не принадлежащих ни к каким
объединениям. Теперь я знал, что истинно верующий человек никогда не станет противостоять
государству, которое позволяет ему свободно исповедовать свою религию, уважает право на свободу
вероисповедания, что настоящая религиозность свойственна только покорным божественной воле,
смиренным людям, во всём уповающим на Господа Бога.
Вспомнить многие эпизоды из прошлого мне помогли дневниковые записи сына, которые он стал
вести после нашего возвращения в Кыргызстан. Первая же из них поразила меня зрелостью, которой я
не ожидал от своего в то время шестнадцатилетнего пацана. Он написал: «...Июнь 1991г. Во многом
нашему с отцом духовному осознанию помог святой учитель Арсэль, человек драматичной судьбы,
одинокий и бесприютный странник, посвятивший свою жизнь одинокому служению Всевышнему
Богу. Это может показаться странным, но именно в лице русского человека, человека щедрейшей души,
— моего отца, — Арсэль нашёл близкого друга. Я видел их взаимную радость. Там, где не нужен был
язык, без обычаев и церемоний, одним только взглядом радости, восклицанием восторга они
приветствовали друг друга. В молчаливом общении проходили их незримые беседы, и каждый оставлял
друг другу частичку своей чистой веры и добра. Я видел, как, оказавшись рядом, они бессловесно
поверяли друг другу свои сокровенные тайны, с каждым приездом отца Арсэль словно оживал, не
чувствовал себя таким одиноким. Если отстранить мистику, ирреальное, то это было просто общение
двух родственных душ, людей ищущих Благословения Бога, живущих ради добра и справедливости.
Нелегко мне было входить в контакт с разными людьми. Я всегда чувствовал от них какую-то
обособленность. Многими своими переживаниями не мог я поделиться даже со своими родителями. Но
присутствие Бога всегда ощущал рядом с собой и молился ему не умом, не языком, а сердцем. Мои
возлюбленные родители, словно ангелы, провели меня через многие трудности и испытания. Во всей
нашей кавказской истории я учился у жизни и учусь до сих пор. Много испытал я злобы, ненависти,
обид. Человеческая грязь, прежде всего нравственная, пыталась пристать к моей душе. А душа
сопротивлялась, всё во мне протестовало против насилия физического и морального. Островком
безопасности для меня была наша
квартира в Грозном на ни чем не приметной улице. За пределами дома почти всегда меня ждали
испытания и неприятности. Но никого не виню, обидчикам я простил обиды, насильникам я простил их
зловредность. И понял, что на всё воля Божья, что надо сохранить доброту и веру, и тогда Бог спасёт
тебя, что если ты не погрязнешь в мести и озлоблении, ты достигнешь желанного покоя. И я достиг его,
когда мы вернулись назад, в благословенную Среднюю Азию, в наш Кыргызстан.
Что оставил во мне Кавказ светлого? Было ли оно? Я солгал бы, ответив отрицательно. Жизнь в
Чечне дала мне жизненный опыт, я проник в древнейшую культуру вайнахов — чеченцев и ингушей —
и упивался их книгами: Идрис Базоркин, Ахмет Боков и другие писатели обогатили мой кругозор. До
сих пор у меня хранится книга мудрых чечено-ингушских пословиц и поговорок. Одна из них врезалась
мне в память своей меткостью и психологизмом:

«Громко скажешь — думают, пугаешь;


Тихо скажешь — думают, боишься;
промолчишь — думают, глуп;
просто скажешь — думают, умничаешь».

В общем, на людей не угодишь, и порою в общении с ними заходишь в тупик, вот о чём здесь сказано.
Я восторгался красотами дикой природы Чечни, радушием и гостеприимством горцев. Я даже
стал учить чеченский язык, резкий, но гармоничный и напевный, как арабский. Будто ангел-хранитель,
у меня появился школьный друг, чеченец Иса, любящий живопись и рисование, увлекавшийся
духовным развитием. У меня появился также друг-ингуш Магомед, который ограждал меня от
необузданных, хулиганистых сверстников, и я платил ему в ответ добром. Я вижу здесь нечто
символичное в именах моих друзей: Иса — это ведь библейский Иисус, а Магомед — пророк
Мухаммед. А ещё один одноклассник, с которым я был в хороших отношениях, — чеченец Муслим. А
ведь муслим — это мусульманин, покорный Богу, смиренный. Он и был таким.
А взрослые друзья отца? Они были разные, и мои отношения с ними были разные.
Столкнувшийся в детские годы с духовными исканиями моего отца, со всякой эзотерикой, с людьми,
как я теперь понимаю и обыкновенными, и с различными психическими отклонениями, я не мог
оставаться прежним. Мне приходилось приспосабливаться, свыкаться с этим. На это тоже была воля
Божья. И я бывал разным: иногда лгал, лицемерил. Но всё потому, что не хотел быть злобным,
эгоистичным, чёрствым, одиноким, неуравновешенным, как многие из них. Отец разбирался во всём
этом и помогал разбираться мне, своей лаской и добротой он защищал меня от растёкшегося повсюду
зла, и моя мать, как верная и любящая спутница отца, всегда была рядом с нами.
Нелегко было найти опору для нашей веры и добра, но мы нашли её. И дело не только в Арсэле и
исламе, которые помогли нам выстоять и встать на путь истины. Как я сейчас понимаю, светлые,
добрые задатки наших душ всегда ждали импульса, толчка, чтобы развиться сильнее и раскрыться с
особенной силой. И наша жажда веры и добра способствовала тому, чтобы Путь истины приблизился к
нам.
Затем наступил новый период в нашей жизни. Господь Бог уберёг нас от опасностей, связанных с
последовавшими политическими событиями конца 80-х и 90-х годов, которые пророчески предвидели
Арсэль и мой отец. Благодатный киргизский край по-родственному принял нас в свои объятия, как
отчий дом блудного сына. И я вновь ощутил сладостный аромат родины и вздохнул с облегчением.
Здесь новые события, новые люди, новые знакомства увлекли нас в свой водоворот. Духовный поиск
продолжался. Но Арсэль, Стигланат, путь, указанный в Коране, святые заповеди великих учителей
Тамашены и Авлы, призывающие к миру, добру, ненасилию, запечатлелись в наших сердцах. Теперь мы
двигались по накатанной дорожке и наконец, достигли цели. И здесь мне хочется провозгласить:
человек, береги чистоту и добро души своей, и Господь приведёт тебя к свету и покроет своим
благословением. Неважно, через человека или Писания, или как-то ещё. У нас судьба сложилась так...».
В конце страницы Олег процитировал великого суфия Джалалиддина Руми:

«Путь размечен, если ты уклонишься от него, погибнешь,


если попытаешься нарушить указания дорожных знаков, ты станешь злодеем».

Позволив воспользоваться его записями, мой сын тем самым оказал мне огромное доверие, ведь
дневник — это глубоко личное, не для посторонних глаз. Наиболее ценными были мысли, которые не
совпадали с моей оценкой событий и персон, они заставляли меня увидеть собственные ошибки и
заблуждения. Часто ребёнок замечает то, что ускользает от взгляда взрослых. Так, сын напомнил, как
однажды мы ехали вчетвером, с Али и Арсэлем, на Терек и, по предложению Али, остановились
перекусить в красивом местечке, среди живописной природы. После непродолжительной трапезы мы
оставили облюбованную полянку и пошли к машине. Сели, Али за рулём, Арсэль рядом с ним, а мы с
Олегом на заднем сиденье. Неожиданно Арсэль рассмеялся, такого открытого веселья за ним никогда
прежде не наблюдалось. На удивлённый вопрос Али он сказал:
— Эти глупые вороны всегда ссорятся из-за пустяков.
Мы повернули головы вслед за его кивком, и только тогда я заметил на месте нашего пикника
трёх громко каркающих ворон.
— Вот та, самая горластая, — продолжал Арсэль, — говорит тощей вороне, что она всегда
нахально ведёт себя, готова изо рта вырвать чужой кусок. На что тощая кричит:— Ты, жирная задница,
нагло лезешь вперёд, расталкивая всех. Ну точно как люди.
Этот эпизод совершенно стёрся из моей памяти, а ребёнок помнил о нём во всех подробностях,
восхищаясь тем, как святой старец понимал язык животных. Но больше всего радовал тот факт, что,
благодаря Всевышнему, я не навредил сыну, привлекая его к своим духовным исканиям, возлагая на его
слабые плечи груз тяжёлых даже для зрелого человека испытаний.
Не могу обойти вниманием важные для меня события, случившиеся незадолго до переезда нашей
семьи из Грозного в Азию.

Глава 2. Роковое фортепьяно

Люди живут в разных измерениях. Я постоянно забывал об этом, никак не мог вникнуть в
механизм, разделяющий нас. Объяснение этого феномена «вавилонским столпотворением» меня,
естественно, не удовлетворяло.
Казалось, если человек рядом, если ты с ним говоришь, и он понимает тебя, отвечает тебе, —
значит, мы одинаково оцениваем окружающее, одинаково смотрим на вещи. Оказалось, всё не так.
Измерение производится сознанием, а оно зависит от множества факторов. Если у двух людей не
совпадают ритмы дыхания или сердечных сокращений, острота зрения или внутричерепное давление, не
говоря уже об эмоциях, чувствах, мыслях... Да что там! Даже различный возраст или социальный статус,
или материальное положение создают особые ритмы, объединяющие людей в разные группы и слои. О!
Эта аранжировка не так проста, как кажется. Но почему я всё время о ней забываю?!
Я мучился этим вопросом, лёжа на диване в квартире своей тёщи, после того как пожелал ей
доброй ночи. Она всегда являлась для меня идеалом женщины. Блеск её больших чёрных глаз, звонкий,
чуть с хрипотцой, голос, отточенная речь, выдававшая потомственную аристократку и вечная сигарета в
тонких, окольцованных золотыми перстнями пальцах, обволакивавшая облачком дыма вишнёво
раскрашенные резные губы, её статуэточная, подтянутая, почти юношеская фигурка — всё дышало
жизнью. Она была активным трудоголиком.
Адвокат, юрист высшей категории, Вера Иннокентьевна, безусловно, имела в жизни выходы к
Богу, в высшее сознание. По крайней мере, мне так хотелось думать. Будучи выпускницей
юридического факультета, она вместе с младшей сестрой перенесла ленинградскую блокаду и
клиническую смерть. В её глазах было море тепла и света. А сколько добра она сделала для людей! То,
как стойко она держалась в жизни, сохраняя при всех невзгодах уникальную чувствительность души и
сострадательность к чужому горю, было не единственным подтверждением её исключительности. Она
была оригинальна в каждой мелочи: от одежды и манеры общаться до уникальности каждой фразы в
своих адвокатских защитах. Это была женщина редкого, высокого ума.
В тот год я в очередной раз приехал в Азию, в маленький городок моего детства, с единственной
целью — забрать свою тёщу и увезти на Кавказ, где уже два года как для неё была куплена квартира.
Она дала окончательное согласие, назавтра уже был заказан контейнер под вещи и мебель, но... Всё
упёрлось в это поистине дьявольское фортепьяно, в чёрный ящик, ни на что не годный хлам. Видите ли,
без него она никуда не поедет и лучше мне вернуться назад, чем тратить время на бесполезные уговоры.
Мы были с ней лучшими друзьями, никогда не ссорились, и я не представлял своего
существования без этой женщины, как и мои дети, привыкшие к бабушкиным подаркам и вниманию.
Она всегда понимала меня с полуслова. Она обожала меня, ценила, одаривала, хвалила везде, где только
представлялся случай. Она была без ума от своего зятя. И вот теперь мы враги из-за какого-то барахла,
взамен которого я уже купил ей в Грозном новенький, изготовленный по специальному заказу
инструмент.
Когда я ехал к ней, то ни на миг не сомневался в её согласии отказаться от старого фортепьяно. К
сожалению, я не мог посвятить её в предзнаменование, которое открыли мне Высшие силы через
святого Арсэля. Это было похоже на киноленту Хичкока. Во время ночной молитвы мне
продемонстрировали весь процесс будущей смерти Веры Иннокентьевны в мельчайших подробностях и
сообщили, что жить ей осталось три месяца. С тех пор месяц уже пролетел. Он ушёл на поездку и
раздумья о том, как избавиться от злосчастного фортепиано, которое играло не последнюю роль в
гибели близкого мне человека. В моём видении именно с его помощью через выстроенную мною
защиту прорвётся в дом птица смерти — огромный филин, подобно мифическому богу смерти Танату,
разрывающий грудь своей жертве и уносящий жизненные силы. Эта сущность будет ждать своего
момента внутри чёрного ящика.
Тёща выкупила старенький инструмент у своей бывшей соседки, женщины её же возраста —
Магдалины Викторовны. Та вела прямую наследственность от Александра Грибоедова, автора
знаменитого «Горя от ума». Его пра...правнучка, неизвестно как оказавшаяся в Средней Азии, жила в
провинциальном Караколе в собственном домике и имела обыкновение давать приют бродячим кошкам
и собакам. Она была приятным и добрейшим существом, но, согласно признакам, описанным доктором
Нордау, черты вырождения сквозили во всём её образе жизни, в дебильного вида племяннике и
племяннице, их потомстве. К тому времени, как мы познакомились, в комнатах Магдалины Викторовны
на постоянном жительстве числилось не меньше двух десятков кошек и собак. Она их обожала, купала,
кормила и позволяла им всё. Чёрное фортепьяно служило им подиумом, а порой и писсуаром, если в
порыве бурных восторгов или неожиданных стрессов случалось недержание мочи.
Я подозревал, что тёща оценивала старинную вещь как раритет, представляющий антикварную
ценность, надеялась отремонтировать, отмыть и оставить на память любимой внучке, которую сама
прекрасно обучила игре на фортепьяно. Поскольку мастера упорно отказывались от реставрации
«чёрного ящика», а стойкий запах кошачьей мочи не думал отступать, я нисколько не сомневался в том,
что с лёгкостью уговорю Веру Иннокентьевну отказаться от фортепьяно. Но не тут-то было! Она уже
второй день как перестала разговаривать со мной, а завтра уже привезут контейнер для погрузки вещей.
Утром во что бы то ни стало нужно прийти к компромиссу. Я пытался прояснить для себя её мотивы,
мироизмерение, в котором живёт семидесятилетняя женщина, и пришёл к неутешительному выводу:
она целиком роботизирована, действует под строгим операторским контролем, она мертва. Любая
попытка вернуть её к осознанности вызывает истерический протест. Пришлось сдаться.
На следующий день контейнер с чёрным фортепьяно уже грузили на платформу, а я возвращался
на Кавказ. Прощаясь, Вера Иннокентьевна сказала:
— Спасибо, дорогой, это мой талисман, и без него я никуда. Прости старуху и до скорой встречи.
На борту самолёта и в салоне экспресса я пытался решить мучившую меня проблему: как
противостоять фатальности. По сути, мать моей жены создала субъективную идею «талисмана» в своём
воображении. Почему же об неё разбились все мои усилия, здравые доводы рассудка? Неужели
мыслеобраз человека, искусственный и механистичный, обладает такой силой, что может спорить с
объективной реальностью?
Будучи бессилен что-либо ответить на эти вопросы, я адресовал их незабвенному Арсэлю. Сразу
же в моём уме выстроилась чёткая схема трёх разных реальностей, находящихся как бы одна в другой.
Первая — Божественный мир, форма существования Всевышнего, или абсолютная реальность,
непостижимая для человеческого понимания. Вторая реальность — созданная сознанием Всевышнего и
определяемая людьми как объективная, частично доступная пониманию. Все царства природы, включая
человека, являются объектами этой второй реальности. И, наконец, третья реальность — это мир,
созданный сознанием человека, или субъективная реальность, в которой существуют и действуют люди,
общество.
Такое сложное мироустройство было совершенно не доступно для моего ума, и я попросил
Арсэля попроще разъяснить мне, каким образом три реальности взаимодействуют друг с другом.
Оказалось, Абсолютная реальность — Сам Господь изначально управляет всеми мирами, но никак не
проявляется в них, и ни одно существо не в состоянии постигнуть Его суть.
Люди, как объекты второй реальности, способны осознавать себя в качестве персональных и
частично отражать (понимать) другие объекты, благодаря проистекающему от них Свету Всевышнего.
Однако восприятие человеком себя и других объектов проходит через субъективный разум,
оформленный как система принятых людьми значений, понятий, символов. Таким образом, выходит,
что мы живём отражённым светом в системе принятых значений. В этом суть субъективной реальности.
Объективное познание — самая высшая и самая трудная функция, пока ещё не освоенная людьми.
Полностью подчиняясь объективным процессам, они вынуждены жить в мире субъективных иллюзий,
являющихся по отношению к настоящей действительности псевдореальностью.
— Значит, — спросил я Арсэля, — фатальность судьбы человека и общества обусловлена второй
реальностью, Сознанием Творца, системой созданных Им законов?
— Не совсем так, — последовал ответ, — вторая реальность, объективный мир, имеет огромный
творческий масштаб, ограниченность фатальности проистекает от субъективного сознания, не
способного развиваться и входить в резонанс с Божественным. Из-за этого человек становится подобен
роботу, отстаёт от законов развития, теряет связь с собственной душой, с вечным Духом. Такие люди
подпадают под действие жёстких кармических механизмов. Иисус характеризовал этот тип людей как
ходячих мертвецов. Таковы они и есть. Их судьба — фатальность.
Объяснение Арсэля меня крайне удивило, и я начал размышлять. Священные писания
утверждают, что вселенная является искусственным созданием Творца, между тем как история
человечества, его современное состояние и деятельность подтверждают тот факт, что люди — роботы.
Они управляемы, предсказуемы, ими легко манипулировать, их конечная материальная субстанция
состоит из частиц, свойственных всей природе, и управляется особым типом технологии, не доступной
самому человеку. Так же, как придуманная людьми машина — робот — может воспринимать
окружающее только через внедрённые в неё индикаторы, так и человек ограничен набором имеющихся
в его распоряжении ощущений. Их диапазон до смешного скуден, и даже передовая наука с её
арсеналом самых современных технических средств рисует нам довольно примитивную картину мира.
На сегодняшний день язык человека крайне ограничен, чувственно-эмоциональная сфера
недоразвита, знание поверхностно. Он может мыслить и обучаться только в рамках узких конкретно
исторических масштабов и методов. Ему, как говорят физиологи, подобно кролику, неизвестны замысел
и намерения экспериментаторов. Высшие силы управляют атомными структурами человеческого мира
через высокочастотные гравитационные и другие энергетические поля, не давая людям возможности
понять сути этих полей, их законы и механизмы воздействия. Они не включили этот познавательный
аппарат, эту гносеологическую программу в искусственный разум человека-робота. По этой причине
даже высокоинтеллектуальные люди могут отрицать существование Бога-Создателя. Скорее всего, эта
программа и есть тот плод с Древа Вечности, который даёт высшим существам бессмертие. Согласно
легенде, она явилась причиной, по которой Адама и Еву лишили возможности оставаться в раю.
Люди-роботы не могут произвольно изменить свой стереотип поведения, свой характер,
вытекающий из заложенных в них кодовых программ. Особенно сильны генетические механизмы и
способность к подражанию себе подобным, как основная форма обучения и деятельности. По этой же
причине люди не знают основных законов вселенной, им позволено лишь частичное постижение
явлений созданного Высшим Разумом мира, который их окружает. Они не осознают последствий своей
деятельности, не способны делать выводы из собственной истории.
Людям-роботам неподвластны мышление и деятельность их Создателя, но они по этому поводу
составляют собственные субъективные представления, дабы заполнить нишу отсутствующей
информации. Так возникают мифы, религиозные и научные идеи, внушаемые землянами друг другу.
Для них остаются неизвестными и непонятными причины многих явлений: предназначения, рождения и
смерти, болезней и старения, войн и общественных кризисов, космоса и других миров, природы и
научно-технического прогресса. Даже земной мир с его минеральным, растительным, животным,
человеческим и духовным царствами до сих пор остаётся загадкой для людей-роботов.
Люди регулярно уничтожают друг друга и ничего не могут с этим поделать, так как программа
естественного отбора, заложенная создателями в животном царстве, действует неукоснительно и в
социуме для селекции наиболее устойчивых и жизнеспособных особей.
Неподвластна человечеству и временная (темпоральная) программа, связанная с протеканием как
организмических, так и вселенских процессов. Эйнштейн сказал: «Различие между прошлым,
настоящим и будущим — всего лишь иллюзия, хотя и весьма стойкая». Человек же этого не ощущает и
от эпохи к эпохе не меняется, что также подтверждает вышесказанное.
Большинство из людей — недоразвитые существа с высоким самомнением, которые сами не
знают, чего хотят, но претендуют на исключительность. Они легко склоняются к греху, разврату,
деградации. Примитивная политика «разделяй и властвуй», сплочение посредством создания образа
врага и потребность выживания — по сей день движут массами наших современников. Из-за подобных
стереотипов человечество за тысячи лет не смогло породить нормального цивилизованного сообщества
ни в одной стране мира, несмотря на огромное количество христианских, коммунистических и других
гуманных теорий. Эта мечта остаётся несбыточной утопией от Платона до Томмазо Кампанеллы, от
Владимира Ленина до Шри Ауробиндо, хотя и сегодня существуют социалистические государства,
ашрам-городок Ауровилль, израильские кибуцы и другие формы социума, безуспешно пытающиеся
создать идеальный вариант человеческого общежития. Но получается, как всегда, идеальная карикатура.
Психологическая наука даёт убедительные доказательства примитивной сути человека-робота, но
самое убедительное тому подтверждение — научно-технический прогресс. Не будь человек роботом,
его эволюция шла бы путём совершенствования его душевных качеств и простоты внешнего
существования, о чём всегда пеклись святые люди. Сегодня делаются попытки осознать факт
воспроизводства (рождения) человеко-роботов как механизм клонирования. Вместе с тем это явление,
наряду с трансплантацией и внедрением в тела людей искусственных органов, есть очередное яркое
доказательство биороботизированной сущности человека.
Всё же мои субъективные представления склонялись к тому, что фатальность судьбы человека и
общества, их предопределённость обусловливались второй реальностью, сознанием Творца, системой
созданных Им законов. Субъективная реальность в этом случае могла иметь две тенденции: совпадать
или не совпадать с объективной.
Но у Арсэля была другая точка зрения, и понять её у меня не хватало ума. Он пояснял, что
свобода воли — объективный и неизменный закон, относящийся ко второй реальности. Согласно ему,
каждый человек сам является хозяином своей судьбы и предопределяет всю свою жизнь собственным
субъективным сознанием. Это есть ключ к пониманию субъективной реальности.
— Иначе, зачем мне было убеждать чеченцев, чтобы они изменили свои взгляды на
материальные ценности? — говорил святой дервиш. — У этого народа коллективное сознание очень
восприимчиво к субъективному мнению лидеров, материально процветающих и сильных
представителей нации. Поэтому лидер может существенно повлиять на массы. Это способен сделать
любой из авторитетных старейшин, и каждый мальчишка станет ему подражать. Я был послан к
вайнахам потому, что они избраны Всевышним для особой миссии, и она ещё не завершена. Она так же
связана с определённым прекрасным свойством их коллективного сознания — с душевной
приверженностью исламу. В этом случае отношение к богатству и нравственным ценностям должно
быть тщательно выверенным и не может выходить за рамки дозволенного. Такие взгляды
проповедовали Тамашена и Авла долгие годы, то же самое говорил и я. Но народы сами выбирают свою
судьбу. И в этом смысле все они одинаковы.
Арсэль побуждал меня увидеть великую силу субъективного сознания, силу человеческого слова
и мысли. Выходит, люди имеют такую жизнь, какую они выстраивают своим сознанием, получают то,
что сами просят? Значит, они не роботы в таком случае? Значит, они сами ставят программу
собственной судьбы?
— Пойми, — диктовал моему мозгу Арсэль, — жизнь, которую моделирует и затем проживает
человек, — это целиком субъективная жизнь, его личная реальность. С объективной точки зрения она
может быть хорошей, а субъективный ум воспринимает её как плохую. И наоборот, субъективному
сознанию она может казаться прекрасной, а по сути будет отвратительной.
Тут я вспомнил, с каким презрением смотрели на моего друга многие люди, думая, как низко он
пал, если одет в лохмотья. Как явственно выражали они своё превосходство и снобизм. Вот в чём
состоит фатальность! В незыблемости установок, которые принимает для себя человек. Зная, чего он
желает, можно сказать, какой будет его судьба. Не поэтому ли просветлённый Будда призывал людей
только к одному — к отказу от желаний, от установок? Да, но многие люди, как известно психологам,
скрывают свои истинные желания порой даже от самих себя. Скрытое желание, скрываемая цель,
неосознаваемая установка ещё более цепко держат человека в своих когтях. Но какова в таком случае
роль объективной реальности?
— Объективная реальность — это выстроенная Сознанием Творца колыбель жизни с её
незыблемыми законами, которые ни одно существо не может нарушить ни при каких обстоятельствах,
— сказал Арсэль. — На её защите стоят Херувимы и Огненный меч. Это предопределение, фатальность
высшего порядка для всего сущего, её непреодолимая сила сметает всё, что противоречит её законам.
Сам дьявол действует только в иллюзорной субъективной сфере, он знает своё бессилие перед
Сознанием Творца. Поэтому происки лукавого, в первую очередь, направлены на растление сознания
самого человека через обольщение его мысленных и чувственных форм. Плюс и минус, Бог и Дьявол,
Свет и Тьма, Добро и Зло. Между двумя этими полюсами расположен целый спектр оттенков, но
внимание должно быть направлено именно на главные ориентиры — Добро и Зло.
Если кто-то субъективно выбрал полюс Добра, то его судьба, согласно законам объективной
реальности, сложится одним образом, если же он в своих помыслах и деяниях придерживается полюса
Зла, то фатально подпадает под другие законы. В этом и заключается предопределение, так нужно
понимать его согласно Корану и Евангелию. Будь особенно внимателен к человеческому выбору и не
упускай этот момент из поля зрения при контактах и анализе. Как бы ни лукавил человек, анализ его
поступков позволит тебе увидеть истинную суть его мотивов: нарушают они заповеди Бога нашего или
нет. Когда исламские философы делят предопределение на большое и малое, им не удаётся полностью
разъяснить этот вопрос.
Полученных знаний было больше, чем мог сразу переварить мой мозг, и я «отключился»,
откинувшись в кресле «Икаруса». Сквозь сон до меня доносились разговоры пассажиров и звуки какой-
то мелодичной песни на стихи Есенина, но в ум почему-то полезли разные строчки из любимых мною
стихов Блока. Они очаровывали блеском языка, поэтической метафоры. Перед глазами поплыли шелка
«Незнакомки», дворцы Равенны, птица Сирин, скакали скифы, в венце из белых роз шествовал Христос
с красным флагом... Но исподволь, отдельными фразами и образами, нагнеталась безысходная тоска,
особенно ощутил я её в стихотворении «Предчувствую тебя. Года проходят мимо...». После него
появилось мертвенное лицо Блока. Оно, как бы в агонии, хрипело:

Двадцатый век. Ещё бездомней,


Ещё страшнее жизни мгла.
(Ещё чернее и огромней
Тень Люциферова крыла).

Потоком полилась ёрническая фразеология Гейне, которого переводил перед смертью Блок,
качнулось от пули тело Лермонтова с бледным лицом под офицерской фуражкой. Он тоже обожал
словоблудного Гейне. Зачем Лермонтов спровоцировал Мартынова на дуэль? Нет, это не он, это дьявол
спровоцировал, внедрившись в сознание поэта, заражённое поэзией Гейне. Вот и Есенин в петле, а
тонкотелая умница Зинаида Гиппиус отстранённо несёт свои обольстительные бредни. Сколько слов,
сколько дьявольских хитросплетений! В их бессмысленном вихре вспыхивали картины: большое,
измождённое лицо Блока на худеньком, как у девочки, тельце подростка в цветастом платьице (так
любила одевать его в детстве мать-оккультистка); укоризненные глаза чахоточного отца Блока, тяжело
страдавшего от стихотворчества сына; отец умирает от истощения под истерический хохот своей жены,
радующейся стихийным бедствиям и гибели людей. Всё это перемешалось в вихре бесчеловечной
русской революции и кровавого марша двенадцати вооружённых боевиков по петербургской мостовой.
Потом всё стихло, погрузилось во мрак, и какая-то костлявая беззубая физиономия, вынырнув из
темноты, улыбнулась мне так, что я вскрикнул — и очнулся в поту.
В автобусе было жарко, рядом в кресле спал сосед-попутчик, а за окном надвигалась
привокзальная площадь Нальчика.
«Надо быть предельно внимательным, — решил я, — нельзя поддаваться очарованию слов. С
этого момента ставлю под контроль каждую услышанную фразу. Спасибо тебе за святую науку», —
мысленно поблагодарил я Арсэля, и в моём мозгу тут же всплыла его очаровательная улыбка, которую
редко видел я наяву.
Вслед за этим пришло воспоминание. Мы с Арсэлем стоим на площади районного центра,
маленького городка Шали. Огромную площадь, окружённую административными зданиями, венчает
высоченная, метров двенадцати, статуя Ильича из белого мрамора. Вождь вытянул вперёд правую руку,
указывая народу путь к коммунизму — собственной безумной идее, муссировавшейся им в десятках
томов. Девять утра, весеннее солнце радостно льёт тёплый, ласковый свет, но красивый пейзаж портит
одна досадная деталь: на вытянутой руке вождя пролетариата висит помойное ведро. Представители
власти бегают, суетятся, возмущаются хулиганской выходкой, толпа школьников хохочет и
выкрикивает какие-то пошлости. Из-под капюшона старца мелькнула лёгкая улыбка, серебром блеснули
усы и коротко подстриженная бородка. Но вот подогнали грузовик с длинной лестницей, двое рабочих
взобрались по ней к руке вождя и снимают ведро. Оно оказалось очень тяжёлым и полным... дерьма. В
момент, когда один из них держал ведро на весу, Арсэль, указав пальцем на статую, сказал:
— Шайтан!
Тело рабочего с ведром качнулось, подалось вперёд, и ведро, вылетев из его рук, опрокинулось
прямо на многозначительную физиономию статуи. Вниз по шее, плечам и груди величественного
Ильича потекла вонючая грязная жижа. Пацанва завопила от восторга, а начальственные фигуры
застыли в оцепенении. Потом говорили, что отмывать «тело» вождя пришлось до самых сумерек.
Я догадывался, что, напомнив мне об этом эпизоде, Арсэль хотел показать, как надо относиться к
любой идеологии, сколько бы ни было потрачено слов и речей на её обоснование. Её суть проявляется
только в поступках и делах: в данном случае достаточно было одного деяния ленинских молодчиков,
которые замучили и зверски уничтожили всю семью Арсэля. Любая же теория всегда остаётся
субъективной реальностью и отражает то измерение сознания, в котором живет её создатель.
Через два месяца в сопровождении своей сестры тёща приехала в Грозный, и смерть её наступила
в назначенный срок. В тот же день я попросил друзей перетащить чёрное фортепьяно на пустошь и там
сжёг его, помолившись и поблагодарив Бога за преподнесённый урок. Именно тогда я окончательно
осознал как непреложный факт то, что каждый из нас живёт в своём измерении, в мире, который он
выстроил собственным индивидуальным сознанием и который предопределяет нашу судьбу, и этот наш
личный мирок страшно далёк от той объективной реальности, законы которой становятся для нас
непреодолимым камнем преткновения.

Глава 3. Шизофренический прорыв

Неожиданный уход из жизни Веры Иннокентьевны оказался для моей семьи сильнейшим
ударом. Жена и дети испытывали настоящий психологический шок, и наше психическое напряжение
неуклонно возрастало, несмотря на всестороннюю поддержку друзей. Тогда, в первый раз после
двухмесячного перерыва, я обратился к священному образу Арсэля с молчаливым вопросом. Надо
сказать, что его ответы иногда бывали загадочны и непонятны, как будто он проверял меня на
сообразительность. Вот и на этот раз последовал чёткий, но до конца не ясный ответ: «Женщина с
белым лицом не читала Корана. Пока она ела мясо своего покойного брата, её слова записал
недремлющий страж. А теперь один раз в год с её пальцев будут спиливать один из медных когтей,
которыми она царапает свою грудь. Не стоило ей подчиняться презренным. Но через десять лет она
будет избавлена от страданий и станет довольна. Пусть сын прогонит её тень. Женщина с чёрным лицом
читала Коран и хочет стать змеёй на твоей груди. Она убила её и ещё убьёт отца твоего. Тогда ты
поймешь её, и она потеряет силу. Иди прямым путём».
У Веры Иннокентьевны никогда не было брата, и поэтому я расшифровал информацию как
метафору, изобличающую какой-то её грех, из-за которого её душа терпит страдания. Всё остальное
вроде бы было понятным. Запись из дневника Олега так рисует событие: «Было уже поздно, я находился
в спальне один, отец был на квартире покойной, читал молитвы за упокой души. Я уже лёг спать, было
тревожно, всё не хотелось верить в смерть любимой бабушки. Тут я почувствовал чьё-то присутствие
рядом с собой. Меня словно кто-то тихонько зовёт знакомым с хрипотцой добрым голосом, но он
звучит где-то в сознании, а не наяву. Гляжу и во тьме угадываю, как от закрытой двери спальни,
знакомая до боли фигура тихонько движется в мою сторону. Ужас охватил меня: ведь я знаю, что она
умерла! Как она здесь, рядом? Я с головой накрылся одеялом, но страх и оцепенение не проходили. Я
глянул из-под одеяла: смутное очертание ног, туловище... Собрался с духом, глянул выше — знакомое,
но смутное очертание головы в парике. Что-то тёплое и приятное исходит от неё, она будто хочет мне
что-то сказать, но страх гонит видение прочь, и через некоторое время она исчезает. С тех пор уже и не
являлась». Я понял Арсэля так, что тёща может ещё показаться сыну. Что же касается второй женщины,
мне сразу стало ясно, кто она. Однако...
Вопрос о том, как стать шизофреником, если ты ещё не стал им, — самый злободневный вопрос
нашего времени. Большинство жителей всех стран, и особенно СНГ, только и пытаются доказать друг
другу, что они уже в полной шизе, хотя считают себя вполне вменяемыми. Итак, «шизофрения — это
звучит гордо!» — негласный лозунг сегодняшнего дня. Нам остаётся только поприветствовать тех, кто
признаёт его открыто, и разоблачить тех, кто пытается нас одурачить.
С позиций рационального, общедоступного объяснения описываемые мною события трудно
назвать иначе, как шизофренические этюды или записки шизофреника. Психиатр мог бы дать более
точный диагноз, например, «параноидальная психопатия». Но в последние годы даже психиатры не все
склонны отвергать возможность телепатии, хотя слово «ясновидение» сразу же вызывает у них
саркастическую улыбку и бешенство в груди. Ведь зрительные и слуховые галлюцинации — первый
признак тяжелейшей формы шизофрении. И, конечно же, ни один психиатр никогда в жизни, и ни при
каких обстоятельствах не сталкивался с проявлениями чудес, даже таких элементарных, как телекинез,
телепортация или левитация. А причина в том, что эти врачи живут в строжайших рамках своей модели
мира и боятся их преступить из страха оказаться в одной палате со своими пациентами. Такой страх
читается в глазах любого психиатра, даже если он говорит вам о вреде стигматизации психиатрических
больниц.
Совсем другое дело сами шизофреники: ужасно милые существа, если приглядеться
внимательней. Мне очень хочется, чтобы читатель, пока ему самому не поставили диагноза, проявил к
ним снисхождение и простил им те безгрешные слабости, которые не хочет им прощать наше
«благополучное» общество.
Описываемые события случились незадолго до того, как меня в редакции посетил Арсэль, и
после того, как я вынужден был покинуть суфийскую общину. Одно несчастье наложилось на другое, и
я был настолько растерян, что не мог осуществлять никаких разумных действий. Конечно же, всё
говорило о том, насколько я ещё был несовершенен и слаб в духовном отношении. Благодаря друзьям, в
первую очередь Тоцу, благополучно прошли все формальности похорон. Друзья Бориса Ефимовича,
сотрудник по НИИ Сергей Дьячков с супругой Викой где-то нашли необходимые деньги (от моих
наотрез отказались) и всячески оберегали мою семью от какого-либо участия в хозяйственных делах.
Вика, известная в кругах своих родственников и друзей шизофреничка, была настолько
открытым и обаятельным человеком, что мне становилось легче от одного её вида. Пожалуй, никогда и
ни с кем у меня не было такого взаимопонимания. С самой первой встречи на дне рождения Тоца между
нами возникло чувство, которое обычно называют любовью с первого взгляда. Вика всегда
предвосхищала каждое моё желание и свободно читала мои мысли. Она и других видела насквозь, но
другие этого не замечали, что позволяло нам с ней иногда молча и безобидно подшучивать над ними.
Мы считали это вполне допустимым уже потому, что они поставили ей клеймо душевнобольного
человека и часто делали над собой усилие, чтобы проявить снисхождение к её словам и поступкам. До
нашего знакомства время от времени то мать, то муж, считая это проявлением большой заботы,
вызывали санитаров и увозили Вику в психиатрическую лечебницу. Там бедную женщину уколами и
таблетками доводили до полного «дебилизма». Когда она уже ничего не соображала и бродила, как
тень, не будучи в состоянии даже вытереть стекавшую с приоткрытого рта слюну, все были довольны и
доктора выписывали её домой.
Родственников пугала необычайная активность, возбудимость и жажда деятельности, которую
разворачивала Вика в обычном своём состоянии. Она преподавала иностранные языки, пела в театре,
занималась вместе с мужем туризмом и массой всевозможных дел, будучи при этом хорошей женой и
матерью десятилетнего вундеркинда. Сигналом для родственников была, как они выражались,
«очередная выходка» Вики. Первую «ходку» в психушку ей устроили в семнадцать лет. В один из
чудесных майских дней девушка — надо сказать, удивительной красоты — сидела на подоконнике
своей комнаты и читала книгу. Квартира была расположена на первом этаже пятиэтажки. Цвела белая
акация, улица благоухала ароматами, весело жужжали пчёлы и шмели. Девушка в преддверии
выпускных экзаменов перечитывала «Войну и мир» Л.Толстого. В момент, когда она была в образе
Наташи Ростовой и под звуки вальса кружилась с Андреем Болконским на своём первом в жизни балу, в
музыку праздника стали вплетаться мрачные ноты похоронного марша. Вика оторвала взгляд от книги и
прислушалась. Звуки траурной музыки приближались, и вскоре показалась сама процессия.
Здесь надо отметить одну деталь. Вике с детского возраста нравилось посещать дома, где
случалась смерть, она видела там много интересного, гораздо больше того, что представлялось другим.
Из-за этого родители перестали брать её на похороны родственников с двенадцати лет. Сейчас же
девушка затрепетала в предвосхищении чего-то удивительного и радовалась тому, что рядом нет
родителей, хотя они и находились дома. И вот случилось! Когда процессия поравнялась с её окошком,
она увидела, как из гроба, стоявшего в открытом кузове грузовика и окружённого сидевшими вокруг
родственниками, выскочил голый худощавый мужчина и стал радостно махать Вике руками, распевать
какую-то дурацкую песню и всячески её смешить. Он легко, как канатоходец, подпрыгивал на крышке
гроба и, тыкая костлявыми пальцами в головы скорбных родственников, дико хохотал и кричал, какие
они недоумки и тупицы.
— Ха-ха-ха!!! Они думают, что я отдал концы, дал дуба, склеил ласты. Ха-ха-ха!!! Да сами они
дубьё безмозглое! — кричал весёлый покойник и хватал своих родственников за носы и уши.
Вику это так рассмешило, что она чуть не падала с подоконника от смеха. Процессия от
возмущения остановилась. В девушку полетели камни и куски глины. Несколько разъярённых мужчин
ворвались в подъезд и стали стучать в дверь квартиры. От града камней в окнах разлетались стёкла.
Отец Вики, крепкий высокий мужчина, полковник авиации, вышел в подъезд и, сообразив в чём дело,
стал успокаивать народ. Он сразу же объяснил, что его дочь сумасшедшая и что семья не сегодня —
завтра должна отправить её в лечебницу. После этого толпа успокоилась и продолжила свой путь. Вику
же, предварительно запертую в чулане, выпустили и высекли ремнём, а на другой день определили в
психиатрическую больницу.
После того как в процесс её жизни вмешалась психушка, всем, кроме неё, жить стало спокойней.
Конечно же, Вика ещё сильнее замкнулась в себе и в свои «галлюцинации» больше не посвящала ни
одного человека, включая мать и мужа, которым раньше доверяла. Я был первым, кому Вика открылась
после тридцати лет умалчивания, поэтому она не могла не любить меня самой высокой и чистой
платонической любовью. Для меня и моей семьи её присутствие было как глоток живой воды. Она
компенсировала энергию, украденную у меня другой женщиной, её ровесницей Ириной, той самой
арабисткой из Москвы, сыгравшей в этот раз роль тёмной музы, рождённой для предательства и
убийства.
Если в начале нашего знакомства Ирина оказалась проводником между мной и моей незабвенной
духовной Матерью, то на этот раз она нанесла мне коварный удар в самый неожиданный и трудный
период жизни. Именно к ней относились слова Арсэля: «Женщина с чёрным лицом, читавшая Коран,
которая хочет стать змеёй на твоей груди...»
Ирина* действительно была темна лицом и душой, но магические чары помогали ей скрывать
свою глубинную суть. Конечно, я легкомысленно доверился ей. Ведь тот факт, что Мать* (* см. книгу
«Арсэль») отказалась с ней встречаться, был достаточно ясным знаком, но я не обратил на него
внимания.
Прошлым летом арабистка сильно заболела и стала названивать мне, просилась приехать:
— Только ты можешь вылечить меня, — твердила она.
Тем летом я позволил ей приехать в Грозный и поселил её на пасеке Тоца в горах, где и
проходило её лечение. Ирина была крайне обессилена, запаниковала, думая, что подхватила ВИЧ-
инфекцию, посчитала, что дни её сочтены и, видимо, в качестве предсмертного покаяния, рассказала
мне свою тайну. Она с прискорбием заявила, что является сознательным сотрудником сил тьмы, и что в
её задачу входит маргинальное таинство: забирать у людей жизнь и доставлять эту субстанцию
определённым лицам её тонкого мира.
Те, якобы, отдают её самому Люциферу — князю тьмы. В момент смерти, разъяснила Ирина, от
человека отделяется субстанция жизненной энергии колоссальных масштабов. Поэтому дьявольские
силы яростно борются за каждую душу. Если человек в течение своего срока жизни не стал духовным
существом, на его энергию претендуют силы преисподней, а в задачи Ирины входит вовремя оказаться
рядом с обречённым и убить его раньше, чем Ангел смерти заберёт душу и рассеет жизненную силу
человека. Вырвав из тела человека жизненную субстанцию, Ирина должна доставить её по назначению.
Я был ошарашен её признанием, тем не менее любопытство заставляло вникать в детали,
задавать вопросы. Жрица тёмных сил объяснила, что в нужный час она превращается в огромного
чёрного филина и караулит жертву где-нибудь поблизости.
Улучив момент, она набрасывается на человека, разрывает его грудь когтями, захватывает
энергетическую субстанцию и стрелой летит к своим хозяевам.
— Как ты ощущаешь себя в такие минуты? — допытывался я.
— Ощущение полной реальности происходящего. Я чувствую себя огромной сильной птицей,
полностью осознаю и своё превращение, и всё происходящее. Находиться в теле этой птицы для меня
естественное состояние, как и в человеческом теле.
Тогда, ошеломлённый её рассказом, я спросил:
— Как же ты осмелилась обратиться за помощью к Матери?
Ирина лежала на раскладушке рядом с палаткой под большим раскидистым деревом на зелёной
лесной поляне. Посмотрев с тоской в голубое полуденное небо, она тихо произнесла:
— Я тогда хотела и сейчас хочу навсегда покончить с миром зла. Я хочу измениться, перейти в
другой полюс. Но они сказали, что это невозможно, что эта карма не подлежит изменению. Я не верю
им, я буду бороться, я стану светлой!
Последнюю фразу она почти выкрикнула, после чего заплакала, тихо всхлипывая:
— Что я натворила? За что мне такая судьба? Помоги мне. Я всё сделаю. Матери нет, а её сестра
не хочет даже по телефону... Только ты остался, я знаю, ты можешь...
Тем летом я согласился помочь ей. Память о том, что через неё я познакомился с Матерью, не
позволила мне оттолкнуть от себя Ирину. За два месяца удалось полностью восстановить её здоровье.
После отъезда она регулярно, два-три раза в месяц, писала подробные письма о своей духовной
практике, иногда звонила. Взяв с неё клятву, что она не сделает ни одной уступки тёмным силам, я
постоянно контролировал ситуацию, молился за неё и запитывал её энергетически в случае опасности.
Когда же мне заблаговременно продемонстрировали подробности смерти Веры Иннокентьевны,
и я увидел, как наяву, «работу» чёрного филина, ждавшего своего часа в тёщином фортепьяно, моё
беспокойство не прекращалось. Ближе к назначенному сроку я всё же позвонил чёрной жрице и строго-
настрого наказал, чтобы она не приезжала в Грозный ни под каким предлогом. Она дала мне твёрдое
обещание, тем самым полностью успокоив и усыпив мою бдительность.
Уже после похорон на поминальном обеде я заговорил с Тоцем об Ирине, сказал, что запретил ей
приезжать, но теперь запрет можно снять. В ответ я услышал его довольную речь:
— А она уже две недели живет у меня дома. Позвонила из Москвы, напросилась в гости и взяла с
меня слово, чтобы тебе ни гу-гу.
Я в тот же вечер поехал к Тоцу. Схватив Ирину за шиворот, стал вытряхивать из неё признание.
К моему величайшему изумлению, с ней произошла настоящая метаморфоза. Из высохшей и
почерневшей старушонки, приезжавшей недавно ко мне на лечение, она превратилась в упитанную,
лоснящуюся жиром, самодовольную тётку. Энергия настолько переполняла это непонятное для меня
существо, что в сумерках Тоцевского двора, куда я вытащил Ирину из дома, от её чёрных волос и
пальцев то и дело летели электрические искры. Вела она себя нагло и самоуверенно:
— Да, я убила её, Сашенька, твою дорогую тёщу, — смеясь, выговорила Ирина мелодичным, не
свойственным ей голосом и, по-кошачьи мягко вильнув бёдрами, отпрыгнула от меня на пару шагов. —
Да зачем она тебе нужна? Я тебе облегчила жизнь, а ты тут вместо благодарности несёшь какую-то
чушь.
— Ты же обещала! — возмутился я. — Негодяйка!
— Да ничего я тебе не обещала. Тоже мне великий мастер. Я разыграла тебя. Я уже две недели
общаюсь здесь с твоими ученичками. Так вот, Беслан убедился в том, что ты ничего не можешь. Он
попросил меня стать его наставницей. Я, конечно, согласилась. Ведь он такой способный, а какой
красавец!
— Ах ты, сволочь! — вырвалось у меня. — Ты ещё моих друзей сбиваешь с пути!
Моему возмущению не было границ. Даже не попрощавшись с Тоцем, радушно открывшим
двери своего дома для моих «друзей», я плюнул в сторону предательницы и удалился, твердя защитные
слова Корана: «Аузу биллахи минаш шайтани рраджим!» За спиной долго слышался нахально-
довольный смех тёмной твари, похожий на визг и завывание из преисподней. Только теперь мне стал до
конца ясен сон, приснившийся много лет назад, сразу после знакомства с Ириной. В нём показали её
японской ведьмой-каннибалом, казнённой вместе с другими ведьмами страшной казнью через
четвертование. Но даже после казни она ожила, приняв свой прежний облик, и гонялась за моими
друзьями с целью пожрать их тела. Этот сон до сих пор стоит у меня перед глазами, и я думаю, что это
был ещё один явный знак, посланный мне свыше, который я также проигнорировал по глупости и
невежеству.
Вика Дьячкова и москвичка Ирина были представительницами противоположных сил: первая —
творческих, созидающих, светлых; вторая — косных, разрушительных, тёмных. Почему же первую —
светлую — то и дело упекают в психушку, а вторая — тёмная — живёт припеваючи и слывёт
нормальным человеком? Наверное, потому, что тёмные легко адаптируются в обществе, где каждому
понятны эголичностные устремления и радости. Это легко управляемые роботы. Мода и поп-культура,
бизнес-проекты и политические страсти, удовлетворение земных потребностей и жажда денег — всё это
так близко каждому. Какая духовная работа? Какие всеобщие интересы, трансперсональное,
божественный закон, заповеди святых писаний? Для роботов это анахронизм!
Следует очень хорошо себе уяснить (размышлял я в сердцах после встречи с тёмной жрицей) —
светлые страдают. Их очень мало, поэтому они на виду. Они не терпят манипуляторских штучек над
своей личностью. Тупые, дебильные — самые легко управляемые люди, они роботы первого поколения,
им не грозит шизофренический прорыв. Он случается только с талантливыми, менее управляемыми
личностями.
Поскольку каждый живёт в своём измерении, то преодолеть его он сможет только через
шизофренический прорыв. Поэтому, когда человек вынужден отказаться от своей позиции, чтобы
принять другую, противоположную точку зрения, он переживает душевную боль, может терять
сознание, ничего не понимать, пребывать как будто в бреду. Его психика прибегает к различным
механизмам психической защиты, таким, как, например, вытеснение из памяти того, с чем человек не
согласен.
Я должен был давно понять, что за человек Ирина. Такого биоробота невозможно переделать, он
заранее настроен на вытеснение всего, что представляет опасность для его программных целей. Теперь
понятно, почему Мать не подпускала к себе арабистку. Она понимала бесперспективность работы с ней.
Мать из сострадания только раз помогла ей избежать смерти, поскольку Ирине удалось выйти на
прямой контакт. Но ведь и я находился с Ириной в прямом контакте!
Тут я осёкся и понял, что много на себя беру. Я просто человек, в отличие от Матери,
высочайшего адепта Высших Сил. Но даже она наотрез отказалась, как выразился Арсэль, «пригреть
змею на своей груди». Какую же глупость я допустил! Надо было серьёзно поразмыслить: на что я
купился, что меня прельстило в арабистке, какие цели я преследовал, попав на крючок дьявола?
Дьявол в форме человека имеет огромные преимущества. «Продаться дьяволу» — не просто
расхожая фраза. Каждый человек может продавать душу дьяволу не один раз в силу своего невежества и
бездуховности. Наверняка у меня были какие-то эгоистические мотивы, установки. Постепенно
распутывая клубок своих взаимоотношений с Ириной, я вспоминал, как неприязненно к ней отнеслась
моя семья, и счёл это за ревность. Почему же я всё время шёл ей навстречу? Какие мои представления,
воображаемые объекты мыслей выстроили ту ситуацию, в которой я теперь оказался?
Раздумья привели к однозначному выводу: меня всегда привлекали «сверхценные» идеи и
неординарные люди. Психиатры знают, что один из отличительных признаков больных шизофренией —
потребность выдавать «сверхценные» идеи. Я всегда устремлялся туда, где они мелькали. Ирина умело
пользовалась этим, хотя сама не способна была к творчеству. Но она обладала необычайным
плагиаторским талантом. Посещая эзотерические «тусовки» Москвы, она в письмах постоянно
снабжала меня интересной информацией, что я ошибочно связывал с её творческими способностями и
широкими познаниями.
Шло время полной девальвации коммунистических идей, и в Россию хлынул могучий поток
оккультных, религиозных, псевдонаучных идей, давно уже пережёванных Западом. Дьявол знал, какую
наживку нацепить на крючок своего агента, чтобы в этом мутном идеологическом омуте я плыл в
нужном ему направлении. Да и арабистка, в совершенстве владевшая языком Корана, как нельзя лучше
подходила для такой цели. Ведь я был настолько слеп, что ни разу не поинтересовался, совершает ли
она намаз. Зато пользовался её словарным запасом, как своим собственным.
Ах! Слова, слова!.. Люди не знают о том, что слова, которые они включают в свой лексикон,
начинают управлять ими. Это единственная магия для посвящённых. Данный факт говорит о
могуществе слова и речи. Недаром в Библии сказано, что в начале всего творения было слово. Слово
управляет всем миром, в том числе нашими действиями, если вошло в нас без критического
осмысления, без осознанности. Любое сотканное из слов учение, претендующее на конечную истину, —
идеология. Она всегда начинает за здравие, а кончает за упокой. Поэтому суфии объявляли войну любой
идеологии, даже религиозно обоснованной. Народу нужна не идеология, а психология. Надо каждого
обучить психологическому самоанализу и самоконтролю, иначе человек обречён находиться под
гипнозом чужих слов и идей.
Согласно проведённым психологами экспериментам, даже самый развитый человек способен
находиться в состоянии осознанного самоконтроля не более двух минут подряд. В жизни люди едят,
пьют, общаются, испражняются, пишут научные трактаты совершенно бесконтрольно, автоматически,
как животные. Чувственную сферу можно контролировать только особым, высокоразвитым сознанием.
В Древних Индии и Китае для этой цели были созданы специальные психологические техники самадха-
йоги, цигун и кунг-фу. Очень редких людей, достигших контроля над чувствами, приравнивали к богам,
как, например, Кришну, Шиву, Будду, Иисуса...
Интуитивно-бессознательно действуют не только простые люди, но и поэты, писатели и даже
выдающиеся учёные. Например, академик Андрей Сахаров вначале с энтузиазмом работал над
созданием водородной бомбы, а потом с таким же энтузиазмом раскаивался в своём зловещем
изобретении. Подобных примеров множество. Опять же осознание себя как действующего в каком-то
измерении, в определённой системе возможно только при условии выхода за пределы этой системы.
Этот выход я и называю шизофреническим прорывом, он связан с трансперсональным,
трансцендентным состоянием сознания.
То, что Ирина занималась йогой, можно сказать, целиком жила в трансперсональных состояниях,
явилось для меня ещё одной соблазнительной приманкой из мира сверхценных идей. Но, как объяснил
мне Арсэль, подобные качества не является признаком духовности человека. Поэтому её коварное
предательство, смерть близкого мне человека и, в особенности, предшествующий этому уход из
суфийской общины потрясли мой дух. Всё, чего достиг я в своём развитии, теперь казалось мне
жалкими крохами в сравнении с господствующей в жизни трёхуровневой структурой Реальности,
нарисованной Арсэлем.
Но прошло время, и после всех потрясений я с ещё большим энтузиазмом рвался двигаться
дальше в постижении смыслов Бытия. Хотелось настоящей духовной практики, в которой бы сходились
все концы моих скудных познаний, и пришло бы понимание главного. Моя личность настоятельно
требовала реализовать себя в живой жизни как сознательное, самодостаточное существо. Если раньше я
стремился уйти от жизни и порывался, как отшельник, заниматься поиском истины вдали от
человеческих проблем, то теперь я рвался в бой, жаждал в тисках обыденных, житейских проблем
оттачивать мастерство общения с окружающим миром, используя весь свой предшествующий опыт.
После урока, преподанного мне жрицей тёмных сил, я уже не боялся столкнуться лицом к лицу с любой
нечистой силой. Мой благодетель Арсэль научил меня как обращаться к Всевышнему, чтобы эти силы
приходили в ужас от одной мысли — столкнуться со мной.
В то время как моя семья покидала Грозный, душа Ирины чёрной тенью вырвалась из её тела,
корчившегося в предсмертных муках на операционном столе одной из московских больниц.

Глава 4. Старые приятели

Незадолго до того как я собрался покинуть кавказский регион, мой почтовый адрес разыскали
два человека, связь с которыми у нас была потеряна восемь лет назад. Эти люди очень хотели моего
возвращения в Среднюю Азию и возлагали на меня определённые надежды. Один из них, Медербек
Джайсанов, был мой ровесник, с которым мы дружили с раннего детства. Он же и познакомил меня с
арабисткой, а затем после окончания академии внешней торговли работал в одной из стран Ближнего
Востока. Потом он возвратился на родину и занимал высокий, чуть ли не министерский пост во
внешнеторговом ведомстве. К тому времени уже в полную силу развернулось кооперативное движение,
и Медер — так его звали близкие — искал надёжного компаньона для открытия частного дела.
Второй приятель был на двенадцать лет моложе меня. Когда-то он вошёл в мою жизнь юношей,
приехавшим с Украины после окончания средней школы и нуждающимся в поддержке. По ходатайству
одного из друзей я взял над ним шефство: помог устроиться на работу, обосноваться в незнакомом
провинциальном городке. Тем летом Аркадий Рассовский провалил вступительные экзамены на биофак,
являвшийся его заветной мечтой, и теперь искал, где бы прилепиться и подработать, чтобы дожить до
следующего года. К родителям в Могилёв возвращаться явно не хотел. Мой зять, по моей просьбе, взял
его егерем в свою природоохранную организацию под личную опеку. А через год Аркадий поступил в
университет и проявлял блестящие способности не только в естественных дисциплинах, но также в
философии и искусствоведении. Он обладал умом учёного, любил оригинально мыслящих философов,
особенно Лоренца Окена, и уже до окончания вуза занял вакансию младшего научного сотрудника в
одном из академических НИИ.
После моего отъезда на Кавказ Аркадий так увлёкся политологией, что пошёл на контакты с
известными диссидентами, познакомился с опальным академиком Андреем Сахаровым, создал какую-
то тайную организацию, а потом и вовсе угодил в тюрьму. Освободившись через три года, он снова
начал потихоньку собирать соратников для какой-то новой авантюры. Зная о моём сомнительном
прошлом и натянутых отношениях с органами безопасности, Рассовский мечтал сотрудничать со мной.
Он строил какие-то грандиозные планы.
Конечно, в Киргизии меня ждала и журналистика, и преподавательская деятельность, но ничем
подобным я теперь заниматься не хотел. В Медере многое импонировало. Но главное то, что, живя в
арабской стране, он принял ислам и считал себя верующим человеком, а также то, что он шёл на гребне
времени, внедряя рыночные отношения в разваливающийся социальный строй. Это было ново, свежо,
интересно! Аркадий привлекал неординарным мышлением, научной образованностью и, как ни
странно, духовными исканиями, которыми были проникнуты его первые два письма. Меня приятно
удивили строки: «Независимо от того, исходит ли человек в организации своего бытия из мудрости
божественного откровения, изложенного в словах, или из понимания божественного творения,
видимого в законах Природы, он приходит к единственной уловке собственного смерторождения,
направленного на неотождествление «Я» с телесным животным субстратом, являющимся временной
колыбелью, прибежищем духа, должного зародиться, прорасти, созреть и обрести относительную
самостоятельность. Для меня это путешествие, ставшее основным (к сожалению, не единственным)
делом, аллегорично сверхдалёкому броску через серьёзные горы. Много соблазнов: остановиться на
солнечной поляночке, на берегу озера, в конце концов, начать спуск и т. п. Никогда не теряя тебя из
сферы восприятия, как фокстерьер крота, чую твой рост и движение. Мы ведь, как огонь от огня,
загораемся духовным светом (в христианской терминологии) и зажигаем способных унести этот дар. Но
есть много тонкостей. Физики-электронщики говорят, что «дьявол сидит в деталях», к этому следует
отнестись с опаской. На дороге между «да» и «нет», на границе тьмы и света крайне необходим баланс
всех проявлений «Я». Для этого необходимы знание (лучше в форме чужого опыта) и чутьё истины. На
последнем можно тянуть, но существует множество опасностей, которых можно избежать, лишь имея
чувственный опыт, не передаваемый в текстах. Грубым примером такого опыта является опыт
религиозный, кое-что есть в литературе, скажем, у Кастанеды, Гурджиева, Успенского. Однако
рассказать, какой вкусный мёд, — одно, другое — его попробовать. Существует множество тонкостей,
которые возможно оговаривать только воочию. Посему, как только почувствуешь желание видеть
твоего покорного слугу — явись. Индикацией твоего развития явится попытка объявить тебя
сумасшедшим или преступником, будь аккуратнее, идёт сбор материала. Поменьше бисера свиньям».
Поднаторев в эзотерике, я не мог не видеть на его посланиях печати плагиата из тех же
Гурджиева и Успенского, но не придал этому особого значения. Конечно, Аркадий был уже большим
мастером, как сейчас говорят, «выстраивать бандерлогов», то есть манипулировать недоумками, однако
меня он не мог считать таковым. Впрочем, лёгкие нотки превосходства явно присутствовали в письмах.
Настораживало другое: то, каким я знал его в первые годы нашего знакомства. Возможно ли, чтобы
полученное образование и выпавшие на его долю страдания изменили суть этого человека? Я в этом
сомневался, а потому не придавал серьёзного значения славословиям Аркадия, полагая, что наша
встреча не исключена, но серьёзных совместных дел быть не может.
В последнем предположении я ошибался настолько же, насколько был прав в неизменной сути
моего приятеля. Только сейчас, по прошествии многих лет, я понимаю, что все наши связи вызваны не
просто внешним желанием, а чем-то гораздо большим. Одно из изречений пророка Мухаммеда гласит:

«Знай: то, что миновало тебя, не должно было с тобой случиться,


а то, что случилось с тобой, не должно было тебя миновать...
Знай, нет победы без терпения, находки без потери, облегчения без трудностей».

В этом хадисе выражен глубочайший смысл: суть взаимодействия объективной и субъективной


реальностей, а также незыблемый закон единства и борьбы противоположных начал, согласно которому
Высшие Силы нас постоянно выбрасывают из однополярной парадигмы бытия, сталкивая с нашей
противоположностью. От этого никуда не спрячешься. По-видимому, вне двойственности наше
развитие просто невозможно: в противном случае остановится процесс познания, являющийся главной
целью человека. Вера и знания — это два основных требования, которые, согласно Корану, Творец
ставит перед людьми. Вера делает человека праведным и чистым, а в единстве с научным знанием
приближает его к постижению законов объективной реальности, к Всевышнему Господу. В Священной
Книге приводятся слова Аллаха, которые до конца непостижимы:

«Мы не создали небо, землю и всё, что между ними, забавляясь.


Если бы Мы решили устроить Себе развлечение,
то устроили бы его из того, что есть у Нас.
Однако Мы бросаем истину в ложь, и та разбивается и исчезает».

Истина во лжи, свет во тьме, добро во зле. Всевышний предупреждает: горе тем, кто не желает
различать истину, кто добру предпочитает зло. Такие люди стоят на пути объективного эволюционного
процесса, как барьеры и, безусловно, пострадают.
К Аркадию Рассовскому Господь толкнул меня, наверное, и для того, чтобы я глубже разобрался
в этой проблеме. Именно на вопросах эволюции мой приятель зациклился и, на мой взгляд, был уже
близок к шизофреническому прорыву. Одно из писем начиналось с исповедальной ноты. «Что я знаю о
своей жизни?» — спрашивал он себя и отвечал словами полюбившегося ему советского поэта:

Сам с собой не всегда в ладу


По своей иль чужой вине,
Так живу, как сквозь строй иду,
Что ни день — горю на огне...

Эти строки Александра Яшина запали мне в душу», — писал Аркадий. А далее неожиданно признался,
что ему открылась истина: «Мне удалось выяснить в доступных человеку пределах устройство Мира,
место и роль Разума в этом Мире и назначение человечества, — претенциозно заявлял он. — Есть
реальная возможность на локальном участке Вселенной интенсифицировать динамику процесса
формирования идеального Мира. Это можно осуществить как систему экспериментальных аграрных
общинных поселений на облагораживаемых землях, пришедших в негодность вследствие экологически
неверного использования государством».
Казалось бы, благородная идея. Но она, судя по письмам, не изменила его прежнего отношения к
людям, которых он относил к биологическому виду Homo, редко присовокупляя слово «sapiens», т. е.
разумный. Подавляющее большинство «особей» он рассматривал как эволюционно бесперспективных и
часто повторял, что человечество находится в тупике: «Кант, Маркс, Ленин, а за ними и ты
представляете человеческую цивилизацию в форме бесконечно растущего и совершенствующегося в
уже известных рамках континуума особей Homo, которые гуманизируются из поколения в поколение и
в конце концов достигнут всем кодлом идеальных, или, в вашем понимании, коммунистических высот, а
то и гегелевско-толстовского состояния всеобщей любви. Но тогда, мой дорогой, будет тупик, так как
кроме добра, они ничего не узнают, ничего не смогут сделать, развитие остановится. Ведь по логике
развитие заключается только в наличии противоположностей. А где оно, когда есть только добро и нет
зла? Любая из имеющихся концепций, включая божественные, выливается либо в абсурд, либо в
дурную бесконечность».
Рассовский в целом рассуждал как материалист, но эзотерическую и оккультную риторику
применял в своей речи как пикантную приправу для того, чтобы ещё больше очаровывать и искушать
собеседника, и так подавленного непонятной научной терминологией. А в довершение этого
«гипнотического сеанса» он мог ввернуть такой жаргонизм или фразу из блатного лексикона, что его
оппоненту было уже не до смысла, он просто впадал в идиотический транс.
Обычно его речь была построена на таких «сверхценных» идеях и парадоксах, которые
нормальному человеку не могли прийти в голову. В том письме он вещал: «Я тебе скажу, что
продлевать человеческую цивилизацию на миллионы лет вперёд, к сверхчеловеку, так же немыслимо,
как муравьиную или рыбью — к сверхмуравью или сверхрыбе. Представителю рода Homo sapiens, к
коему мы с тобой относимся, в плане развития — однозначно крышка! Поболтавшись в пределах,
данных ему природой, он сыщет свой оптимум, вероятнее всего жанжакруссовского, а в худшем случае,
— технократического плана. Ведь наиболее «совершенный» человек в нашем сволочном обществе,
независимо от региона, суть сволочь. «Совершенный», то бишь наиболее приспособленный для
выживания и процветания. А всей этой дряни мешает лишь одно благоприобретение цивилизации —
мораль. И человечество мне представляется чем-то вроде ячеистой грядки, на которой в сложных
природных условиях культивируется мораль».
Как же в таком случае он намерен формировать «идеальный мир на локальных участках
вселенной», если всё человечество считает дрянью? У меня была масса вопросов к Аркадию, и я в
глубине подсознания стремился к встрече с ним, вполне отдавая себе отчёт в том, что это очередная
дьявольская ловушка, уготованная моему самомнению и незавершённой духовной подготовке. Но, как
уже говорилось, я рвался в бой, возможно, считая себя той истиной, которую Всевышний бросает в
логово лжи и лицемерия. Я был уверен, что сумею удержать контроль, не обольститься и не сбиться с
пути, наоборот, я помогу Аркадию и всем другим, кто захочет иметь дело со мной. У Рассовского я
отмечал любовь к природе, развитое экологическое сознание, стремление к научному знанию,
признание трансперсонального аспекта бытия и думал, что это достаточный фундамент для
прогрессивной личности. Возникшие в то время на Западе идеи экологических поселений не были мне
известны, и я искренне считал моего приятеля пионером этого направления, призванного спасти
погибающую от индустриального варварства планету. Арсэль также смотрел на это с одобрением, хотя
много позже мне пришлось узнать от него настоящую правду об экологическом движении.
Непреходящий восторг я испытывал от того, что еду в Кыргызстан, в страну, где прошли
незабываемые годы моего детства и куда я непременно возвращался после всех скитаний. Центральный
Тянь-Шань занимает огромное пространство в Высокой Азии. Чистота энергетических полей
охраняется здесь ожерельями небесных гор, которые бесчисленными рядами окольцовывают большие и
малые долины, возвышаясь неподвижными стражами, устремившими свои белоснежные вершины в
бесконечный Космос. Если приближаться к Кыргызстану со стороны России и Казахстана, то есть с
севера, то вначале попадаешь в Чуйскую долину, в центре которой расположена столица страны —
город Бишкек. Этот город с населением около миллиона также окаймлён горами. Наиболее высокие
расположены на юге.
Двигаясь же от Бишкека строго на восток, через многокилометровый горный перевал Боомского
ущелья попадаешь в большую иссык-кульскую долину — ни с чем не сравнимую по красоте
жемчужину природы. Скорее всего, именно с ней были связаны русские легенды о Беловодье — стране
счастья и покоя. Солоноватое озеро длиной более двухсот и шириной около шестидесяти километров,
прозрачное как слеза, отливает то лазурью, то цветом индиго, озеро полно рыбы в глубине и птицы на
поверхности. Оно не замерзает круглый год, и горделивые белые лебеди всю зиму проводят на его
просторах. С белоснежных вершин отовсюду стекаются в него чистые горные реки, кажущиеся с
космического корабля ресницами планетарного ока, глядящего в Космос с Земли. Глубина водоема
достигает более семисот метров, вызывая в сознании образы геологических разломов и масштабных
природных катаклизмов прошлого. Кишлаки, аилы и деревни разбросаны по всей долине. Одни из них
вплотную прижимаются к горам, другие чернеют причудливыми узорами на самом берегу бескрайнего
чудо-озера. Здесь издавна жили люди самых разных народностей — кыргызы, дунгане, калмыки, казахи,
русские, украинцы, немцы, уйгуры, узбеки, татары и многие ещё. Но воистину вавилонское
столпотворение царило в небольшом городке Караколе, областном центре этого дивного края.
Пожалуй, Каракол был самым близким и надёжным моим старым приятелем. Заброшенный на
краю света провинциальный городишко привлекал меня больше, чем гигантские мегаполисы мира. Он
был безмолвным свидетелем моей судьбы, моих побед и падений. Здесь я учился ходить и произносить
первые слова, здесь совершил свои первые грехи и понёс наказание, здесь я духовно прозрел и женился,
здесь родились мои дети, здесь могилы моих родителей и память о них. Где бы я ни был, меня как
магнитом тянуло сюда. Здесь была моя родина.

Глава 5. Уроки предпринимательства

Память всё сохранила в нетронутом виде, каждое переживание, каждую деталь. Как был я наивен
и романтичен, как обожал своих друзей, готовый за них отдать всю свою жизнь! С первого класса мы с
Медером были неразлучны. В его хорошеньком хитром калмыцком личике, в гибкой ловкой фигурке
меня радовало всё. Трое других закадычных дружков нравились мне меньше, просто все жили на одной
улице и были одногодками. С Медером было интересней. Его родители, богатеи по тем временам,
имели автомобиль, и нам с Медером разрешали всё. Он говорил, что отец разошёлся с его родной
матерью, а теперь задабривает сына, чтобы тот хорошо относился к молодой мачехе. Он частенько
выносил нам полные карманы вкусных шоколадных конфет, давал покататься на новом велосипеде... У
него был даже настоящий белый конь, которого ему подарили в день обрезания! Его отец заведовал
районным отделом образования и поощрял нашу дружбу с той целью, чтобы я помог Медеру хорошо
освоить русский язык, а в дальнейшем занимался с ним математикой.
Прошло время, и Медер, поработав некоторое время инженером и комсомольским работником,
сам занял значительный пост в партийной системе народного контроля. Именно с этого поста удалось
ему попасть в высшую академию внешней торговли в Москве, где и состоялось его знакомство с
Ириной.
Теперь он жил с женой и тремя сыновьями в Бишкеке, вращался в правительственных кругах, где
имел имидж лучшего специалиста в области внешнеторговых отношений. Моему приезду он очень
обрадовался, но сразу же предупредил, что его дела плохи: он поругался с премьер-министром и хочет
оставить должность, плюнув на всё. Оказалось, Медер загулял, завёл любовницу и его супруга
пожаловалась непосредственному начальству — премьеру. Сама дочь бывшего министра, она знала, как
может надавить на мужа шеф. Но Медер был гордым и не любил подчиняться даже на службе, когда же
коснулось его личной жизни, тут он, что говорится, закусил удила, возмутился и поставил шефа на
место. Вице-премьер вмешался в дело на правах секретаря партийной ячейки (а он приходился жене
Медера дальним родственником), и пошло-поехало.
Начальство могло по любому поводу придраться и со временем уволить Медера по какой-нибудь
неприятной статье, испортить биографию, поэтому он решил уйти по собственному желанию и начать
своё собственное дело. В нём кипела злость, он жаждал мести, но в конце концов благоразумие взяло
верх, и мы принялись за создание производственной фирмы широкого профиля. Медер уволился,
развёлся, свою квартиру и всё имущество переписал на жену, оставив за собой лишь чёрную ещё
новенькую «Волгу», и переехал к новой пассии, из-за которой разгорелся весь сыр-бор.
Правильно говорят в народе, что переезд равноценен пожару. Мне пришлось поменять
двухкомнатную квартиру в Грозном на однокомнатную в Бишкеке, бросить квартиру тёщи, мебель и,
что печальнее всего, хорошую библиотеку, которую собирал долгие годы. Всё потому, что даже сами
чеченцы и ингуши не хотели ехать в Чечено-Ингушетию, боясь надвигающихся социальных перемен.
Каждый день мы с Медером пили чай у меня на кухне и планировали дальнейшие действия. У нас пока
что не было ни офиса, ни денег, ни соратников. Иногда вечерами мы выезжали на его представительном
авто потаксовать, чтобы иметь хоть какие- то средства к существованию. Но мы были счастливы, как в
детстве, когда вдвоём проворачивали свои маленькие авантюры, считая себя умнее и хитрее всех, строя
грандиозные несбыточные планы вплоть до ограбления банка. К тому же Медер был по уши влюблён в
молодую красивую девушку из интеллигентной известной семьи и готовился вступить с ней в законный
брак. А на дворе уже вовсю кипела кооперативная стихия, некоторые предприимчивые молодчики из
бывших спекулянтов на глазах сколачивали миллионные состояния, заставляя воображение
окружающих искать собственные пути обогащения.
В Азии всё решают родственные связи. Кумовство и коррумпированность здесь — органически
присущие обществу качества, неистребимые ни при каком социальном устройстве. Вот и к нам с
Медером помощь пришла прежде всего со стороны его новых родственников. Уже через месяц у нас
был прекрасный собственный офис на одном из центральных бульваров столицы, были перечислены на
счёт фирмы небольшие средства и организована должная представительность, в которой Медер знал
толк до тонкостей. Я занимался кадрами и выискивал в городе лучших специалистов, сманивая их с
насиженных мест обещаниями высокой зарплаты и таких творческих возможностей, которые им и не
снились. Мой друг тем временем осматривал предприятия, которые совет министров готов был сдать в
аренду из-за их полного развала.
Через полгода в нашем активе было семь производственных подразделений, от монтажных до
научно-лабораторных, а так же три предприятия: табачная фабрика, завод антибиотиков и чайно-
ферментационные цеха. Кроме того, мы оказывали услуги производственным и сельскохозяйственным
коллективам по заключению взаимовыгодных контрактов с зарубежными партнёрами, в этом нам
помогали огромный опыт Медера и его налаженные связи с иностранными компаниями.
Мы много и упорно трудились. Потребовалось всего три месяца, чтобы поднять арендные
предприятия, которые стали приносить неожиданно большие прибыли. Китайские партнёры и немецкие
инвесторы не скупились на помощь, а со стороны местных властей пошла такая зависть, что вскоре мы
стали готовиться к открытой атаке совминовского руководства. Первой ласточкой, после полутора лет
существования нашей фирмы, была «обличительная» статья, в которой известный бюрократ
возмущённо упрекал нас в том, что зарплата уборщицы на нашей табачной фабрике больше, чем у
председателя совета министров. Теперь, когда мы наладили чёткую работу предприятий, правительство
захотело забрать их назад под себя до окончания арендных договоров. Вначале Медеру предложили это
сделать по-хорошему, ссылаясь на приказ первого секретаря компартии, но, получив отказ, закрыли нам
банковские счета. Мы подали судебные иски, начались долгие разбирательства и хождения наших
юристов по судам.
Именно в это время подошла пора выборов в новый Верховный совет республики, и Медер
решил баллотироваться, выставив свою кандидатуру. Конечно, он предварительно советовался со мной,
так как требовались большие деньги, а единственным источником финансирования избирательной
кампании был бюджет фирмы. Медер попросил меня лично возглавить кампанию, и я согласился. Но
зря! За два года нашей совместной работы я глубоко изучил суть и характер моего друга, и не всё здесь
было так благополучно, как могло казаться со стороны людям, видевшим в нас закадычных друзей.
Внешний вид и внешнее впечатление очень редко соответствуют внутренней сути вещей. За
внешним процветанием нашей фирмы стояли невидимые трансперсональные процессы, которые на
глубинном, психологическом уровне, конечно же, переживал каждый член коллектива. Я остановлюсь
только на некоторых деталях.
В самом начале совместной деятельности во время вечерних чаепитий в моей однокомнатной
квартире мы с Медером часто рассказывали друг другу о годах, проведённых в разлуке, о значимых в
нашей судьбе событиях и лицах. Я поведал ему об Али и Арсэле, о том, как принял ислам и каким
духовным путём сейчас иду. Предупредил, что за деньги работать не имею права, что материальная
заинтересованность не должна меня касаться, иначе я потеряю чистоту и мой духовный рост
прекратится. Поэтому я рад встрече с ним, ибо он меня поймёт и не оставит мою семью без средств,
тогда как я буду с усердием трудиться на наше общее дело. Я не претендую на долю в прибыли,
которую он мне предлагает, и буду довольствоваться той зарплатой, которую он посчитает нужным мне
платить.
Надо отметить, Медеру непонятна была моя позиция, ведь с раннего детства мы с ним мечтали
разбогатеть и добиться высоких должностей. Сам он уже с пяти лет хотел быть министром, такую же
позицию формировал у своих сыновей. Вместе с тем он рассказывал, как ему жилось все эти годы
работы в Москве и за границей. В результате кабинетной деятельности он стал несколько болезненным,
часто простывал и кашлял. Он тоже принял ислам, умел читать и говорить по-арабски. Как сотрудник
дипломатического корпуса России был связан с комитетом госбезопасности. Все свои отчёты
подписывал именем пророка.
— Не грешно ли это? — спросил я.
Медер рассмеялся и ответил, что это шутка, что гэбэшники всё равно не понимают юмора. Я
больше не расспрашивал его на эту тему, а сам он заявил, что уверен в себе и не боится ни премьера, ни
кого другого по той причине, что у него хорошие завязки в ЦK компартии и органах безопасности, мол,
там отлаженная коррумпированная структура, которая поддерживает своих и выживет при любой
власти.
— Правительство приходит и уходит, — сказал Медер, — а госбезопасность остаётся, она нужна
всегда.
В тот момент я почувствовал, что мы с ним по разные стороны баррикады, но замял разговор и
попросил послушать, как я читаю Коран, правильно ли, с его просвещённой точки зрения, моё
произношение. Медер внимательно слушал и под конец одобрил моё чтение. Но то, что он приплёл имя
пророка к своим кэгэбэшным отчётам, несколько дней не выходило у меня из головы. В конце концов, я
побеспокоил Арсэля, который сразу же предупредил, что это не наш человек и что с ним надо быть
настороже. Я не ожидал такого ответа, потому что Медер, как бы то ни было, принял ислам. На самом
деле мне не хотелось, чтобы лучший друг детства оказался чужаком. Тут, надо сказать, определённая
часть моей личности начинала бунтовать, и это проявлялось уже неоднократно. Я продолжал настаивать
на своём и решил, что, независимо от наказа Арсэля, приложу все усилия, чтобы всемилостивый Аллах
помог Медеру стать истинным мусульманином и духовным человеком. Ведь для Всевышнего нет
невозможного!
Однако дух стяжательства, этот смертный грех, оковывал людей таким мощным дьявольским
панцирем, что сопротивляться они ему были не в состоянии. Всё общество как взбеленилось. Совок
перестроечного периода был в шоке, оказавшись не в состоянии понять, что перестройка рассчитана
только на формирование нового класса — буржуазии, которая для подавляющего большинства граждан
после семидесятилетней идеологической обработки была самым презренным врагом. Но враг этот не
дремал и моментально ухватился за руль управления страной. Те, кому не удавалось или не хотелось
стяжать, проникались всё большей ненавистью к «ворам», грабящим общее достояние. Но «воры»
сидели у власти, и с ними ничего нельзя было поделать. От этого ненависть усугублялась.
Процесс размежевания на бедных и богатых, предприимчивых и пассивных поглотил все
республики Советского Союза. Чиновники всех мастей и рангов стремились урвать «кусок пирога»
всеми возможными способами. Один из них, высокопоставленная шишка в только что сформированном
правительстве, так и заявил: «Тот, кто сейчас не ворует, — просто дурак». Поговаривали, что позже
сама верхушка под шумок вывезла в Канаду весь золотой запас страны, и за это чуть не поплатился
жизнью бывший первый секретарь КПСС, забивший тревогу. А вскоре криминал встанет в полный рост,
в республиках начнётся правление организованной преступности, слившейся с властными структурами.
Медер окажется прав: силовики останутся непотопляемыми «подводными лодками».
Мы с Медером были очень предприимчивы, и мне это до поры до времени нравилось. Ведь мы
всего достигли собственными усилиями: дали сотни рабочих мест гражданам, обеспечили им высокий
заработок, а значит, и достойное существование. Раньше они не могли даже мечтать об этом. Но по мере
роста денег на счетах нашего детища Медер всё больше отдалялся от меня. Если раньше он обсуждал со
мной, а часто и на совете директоров все финансовые вопросы, то потом эта информация стала
недоступной даже для меня и второго зама генерального директора Алексея Вайзера. Медер назначил
свою новую жену кассиром, а главным бухгалтером и бухгалтерами на предприятиях поставил её
родственников. От любой ревизии легко можно было скрыть финансовое положение, перекачивая
деньги со счетов одного предприятия на другое. Расчёты часто осуществлялись бартером и другими
хитроумными способами, в крайних случаях госчиновникам умело давались взятки. Медер ловко
изымал крупные суммы со счетов на свои личные нужды, отстраивал себе особняк, приобретал дорогие
автомобили, финансово подпитывал новых родственников, заключал с китайцами какие-то тёмные
сделки. Со временем между нами стало ощущаться почти полное отчуждение. Мне и другим
руководителям он выплачивал неплохую, но по сравнению с большой прибылью достаточно скромную
зарплату, иногда поощрял нас премиальными. Многие из тех, кто стоял у истоков производства, стали
возмущаться его жадностью и неблагодарностью.
Через несколько дней после того, как я дал согласие возглавить его избирательную кампанию,
Медер в присутствии секретаря-машинистки стал меня расспрашивать, как идут дела у главного юриста
по разблокированию наших счетов. Этого замечательного юриста Анатолия Зверева я завербовал, когда
он работал прокурором в совете министров. Его отличали умнейшая голова и мёртвая хватка, за него
боролись многие организации, но наши личные симпатии определили его выбор. Анатолий почти
выиграл дело в тяжбе с руководством Совмина и Центробанка, о чём я и доложил Медеру.
— Это «почти» я уже слышу целых два месяца! — неприязненно и резко возразил он и
совершенно неожиданно для меня добавил: — Вы, русские, никудышные работники, недаром ещё
Ленин говорил о русском народе как о бездельниках и тунеядцах...
Я настолько растерялся, что не смог ему сразу возразить. Выпад Медера ошеломил меня: чего-
чего, а национализма у него я даже предположить не мог! Ведь мы росли с ним без этих
предрассудков...
— И что? — спросил я, несколько опомнившись. — Я тоже дерьмовый работник?
— Да ладно, не о тебе речь, — отмахнулся Медер и, зайдя в свой кабинет, захлопнул дверь.
После этого разговора я несколько дней не мог опомниться, обида накатывала на меня, как
океанская волна. Я даже не предполагал, что могу на кого-то так обижаться. Вся работа по
делопроизводству и с иностранцами лежала на мне, но в гостиницах, театрах и на переговорах с
зарубежными партнёрами я теперь думал только об одном: как поставить на место зарвавшегося
монстра, скрывавшегося под личиной друга.
С тех пор как социалистическому обществу сделали инъекцию товарно-денежного прагматизма и
повернули лицом к рыночной стихии, вирус предпринимательства стал заглушать все нормальные
человеческие импульсы, люди менялись на глазах. Ценности американской демократии и свободы
предпринимательства идеализировались всеми, от мала до велика. Знакомый молдо, побывавший в
Пакистане, принёс мне почитать письмо Аятоллы Хомейни к Михаилу Горбачёву. Президент Ирана
предлагал коллеге объединить усилия против идеологического и политического влияния Соединённых
Штатов, называл Америку «большим дьяволом», агитировал россиян принять ислам. Но теперь над
такими призывами только посмеивались.

Глава 6. В гостях у мизантропа

Надо сказать, что у некоторых моих знакомых Рассовский вызывал откровенную антипатию, и
кто-то даже обозвал его мизантропом. Аркадию было присуще стремление безжалостно вывернуть
душу человека наизнанку, непременно перед всеми вытащить наружу «истинное лицо», самые скрытые
и неприглядные качества натуры. Рассовский искренне считал, что сутью каждого человека, как бы он
ни маскировался, являются низменные устремления, желания, похоть и любил ковыряться в этом
«грязном белье». Тем самым он хотел сказать: «Ну что вы все придуриваетесь? Вы же совсем не такие
белые и пушистые, какими хотите казаться. Ну, давайте, колитесь, засранцы, разве вы можете быть
лучше меня?!»
Высокий, долговязый шатен с короткой стрижкой, прямым носом и светло-серыми глазами,
остро блестевшими из-под очков, Аркадий всегда врывался в дом шумно, вёл себя запанибрата,
устанавливая зычным голосом атмосферу неожиданности, феерии, грубоватого юмора и сарказма. Одет
он был всегда по-походному, в штормовку и туристские ботинки, был похож на геолога и беспечного
бродягу, пропахшего костром. Его можно было отнести к числу красивых, привлекательных мужчин,
если бы не эта небрежность в заросшем густой щетиной подбородке и не подчёркнутое безразличие к
внешней атрибутике. Он по праву считал себя мыслителем и оратором, так как придавал большое
значение речи и её содержанию и на ходу выплёскивал каскад самых неожиданных, захватывающих и
парадоксальных идей.
В первый раз Аркадий посетил меня сам, в моей квартире. Несколько позже я, как и обещал ему,
приехал на Иссык-Куль, где он жил с женой Ритой и маленькой семилетней дочкой. В предгорьях
Терскей-Алатоо, на южном берегу озера раскинулось большое село, в одной его части разместился
комплекс одноэтажных коттеджей для сотрудников Тянь-шаньской физико-географической станции
Академии наук. Рита работала там в должности старшего научного сотрудника Института леса,
специалистом по микологии. По соседству жили семьями почвоведы, гляциологи и прочая научная
братия, которая выезжала в верховья ущелья для сбора материалов, наблюдений и снятия показаний
различных приборов, установленных на реках, ледниках, в лесной и альпийской зонах.
В своих письмах Аркадий успел рассказать мне о том, как они поженились с Ритой в Минске,
откуда она была родом, как родилась у них дочь и как Рита ждала его освобождения три года, живя в
Алма-Ате с маленьким ребёнком.
Рассовские встретили меня не одни. На кухне и в гостиной расположились их друзья, две такие
же молодые семейные пары. Как и Риту, я этих людей видел впервые. В отличие от неё, красивой
стройной брюнетки с умными тёмно-карими глазами, её гости поначалу не вызвали у меня особой
симпатии. Егор, плотный круглолицый бородатый здоровяк с каким-то глуповатым деревенским
шармом, казался человеком добродушным, но его жена, казашка Санат, которую на русский манер все
звали Соней, телесами поменьше мужа, но тоже крепко сбитая женщина, имела на характерном
азиатском лице какие-то слишком уж завистливые и, как мне показалось, недобрые глаза; кроме того, у
неё был скрипучий, звонкий и совсем не женственный голос. Рядом с ней за кухонным столом сидела
симпатичная блондинка Полина, простоволосая, как подросток угловатая голубоглазая девушка с
открытым лицом, но ужасно скованная, словно механическая кукла. Её муж Митя одиноко листал
какую-то книжку, устроившись в кресле, в гостиной. Среднего роста тридцатилетний мужчина
отличался клиновидным овалом лица и таким же заострённым книзу носом. Митя походил на ребёнка,
которого сильно обидели и забыли извиниться, отчего он сутулился и, набычившись, глядел себе под
ноги, изредка отпуская исподлобья недовольные взгляды. Удостоившись от него подобия улыбки, я
принял это как награду за хорошее поведение.
На самом деле эти люди были мне милы и приятны, так как я чувствовал с ними какое-то
незримое родство. В отличие от меня они уже давно знали друг друга, чувствовали себя здесь как дома,
сыпали в адрес друг друга остротами, особенно не заботясь в выборе выражений. Пока честная
компания насыщалась жареной картошкой и пила чай с вареньем, Аркадий рассказывал смешные
истории о кэгэбэшниках, которые здесь его «пасли», стараясь выведать у сотрудников станции, о чём их
коллега любит поболтать, чем живёт, чем дышит. Избегая коварных расспросов, Аркадий намеренно в
разговорах с коллегами и соседями несёт такую околесицу, что рискует приобрести в их глазах имидж
законченного идиота. В связи с этим его научный руководитель, интеллигентная пожилая профессорша,
по несколько раз в день спрашивает: «Аркаша, вы сегодня выспались?»
После ужина Рассовский перевёл разговор на меня, начав полемику ссылкой на одно из моих
писем, где я утверждаю, что мерилом духовности может быть только простая мораль.
— Не могу с этим согласиться, — резко махнул он ладонью над столом, — интегральный путь
духовного совершенствования имеет очень широкий спектр, а ты зациклился на кантовском
категорическом императиве. Это рассуждение по принципу «длинных вёсел». Как изобретатель
многовёсельной галеры зациклился на усовершенствовании судна за счёт увеличения габаритов вёсел и
силы рабов, так и вы с товарищем Кантом и графом Толстым. Накопление нравственного потенциала!
До каких размеров? Не лучше ли перейти на пароходы, атомоходы?
— Ложная экстраполяция, — остановил я его. — И ты три года читал лекции по этике в Алма-
атинском драмтеатре! Представляю, какие вольности ты себе позволял. Аркаша, даже сравнение любви
с картошкой более допустимо, чем сравнение нравственного императива с многовёсельной галерой.
Опомнись.
Вся компания напряглась. Было видно, что хозяину здесь никогда не возражали. Егор, зачесав
затылок, наивно спросил:
— А что такое ложная экстраполяция?
— Да ладно тебе! — обрубил его Аркадий. — Это когда сравниваются несравнимые по
свойствам и качествам вещи. Но в данном случае Саня меня не понял. Я не сравниваю их, я говорю о
принципе.
— Конечно, ты говоришь о принципе, — подтвердил я, — но принцип изобретателя не есть
принцип души, принцип сердца. Я помню твои рассуждения о свехрыбе и сверхмуравье. К человеку это
не относится именно потому, что у него есть мораль, а всё остальное из другой оперы. Сверхморали не
бывает. Ты что, хочешь головой изобрести новую мораль, похожую не на галеру, а на атомоход?
— Нет, не головой.
Как и в юности, Аркадий в минуту волнения снял очки и, часто моргая, стал протирать их
платком, после чего серьёзным тоном продолжил свою мысль. Он говорил проникновенно, загадочно,
как пророк, который сейчас открывает нечто сверхважное, сверхсекретное — такое, что перевернёт все
представления и взгляды на мироустройство. Он вещал так, как будто благосклонно допускал нас к
великому таинству, делал для нас величайший жест милости:
— Не головой, Саня. Сам эволюционный процесс проделает с человечеством эту шутку, так же,
как это сделала природа с множеством других видов. Живое как регенерационный, обновляющий
компонент вселенной и носитель начальных форм разума обладает множеством фаз, расчленяемых
систематикой на таксоны по степени сложности групп организмов от низших к высшим. Каждая группа
не бесконечно развивается, но зацикливается на своём круге развития и, как правило, в свою очередь,
становится строительным материалом для очередной, качественно иной формы. Последняя занимает
своё более или менее прочное место в системе экологических взаимоотношений. В общем, сколько ни
продлевай человеческую цивилизацию, она всё равно сойдёт с арены, даже если расселится на
доступных участках близкого космоса.
— В чём же тогда выход? — спросил я.
— Суть в следующем, — продолжал Аркадий. — Из одной группы или класса животного мира
образуется другая, притом одновременно, во многих местах ареала. То есть не случайно, а закономерно.
Одно из обязательных условий новообразования, как мне удалось подметить, это необычно
напряжённая, не побоюсь этого слова, психологическая обстановка, перенасыщение системы связей в
биоценозе. Вплоть до того, что от такой жизни рыбе хочется выброситься на сушу, ящерице — взлететь,
и тому подобное. И тогда популяция или группа популяций начинает конструировать из наименее
(заметь!) приспособленных особей иную форму. Именно таким образом появились на свет рыбы из
хордовых, земноводные из рыб, пресмыкающиеся из амфибий, птицы из пресмыкающихся...
— Как наименее приспособленных? — не понял я. — Это антидарвинизм?
— Нелепость дарвинизма как всеохватывающей теории очевидна. Но ничего другого достаточно
аргументированного современная наука пока не придумала. Есть попытки, например у академика Берга.
При общем молчании Аркадий упорно повторял, что механизма этих преобразований он не смог
выяснить. И остаётся неясным, как происходит моделирование неизвестного состояния популяций,
переход к этому состоянию путём направленных мутаций.
— Материнские группы, — закончил Аркадий, — как видишь, частично вымирают. Но каждая из
них, дав начало последующей, занимает своё прочное место в системе экологических связей.
На этом месте Егор вскочил со стула и в нетерпении громко сказал:
— Ну, вы как хотите, а я пойду покурю! А то у меня уже уши пухнут, только не знаю от чего —
от разговоров или от чего другого.
Хихикая, он скользнул в коридор, а я подумал, что Егор не глупый парень. Его жена тоже
оживилась и вместе с Ритой стала мыть посуду, готовить свежий чай. Митя, как оказалось, по фамилии
Серчунов, которая точно соответствовала его внешности и настроению, спросил Рассовского:
— Сколько раз слушаю твою теорию и никак не пойму, почему слабые особи становятся
эволюционным материалом?
— Ты, Митя, врубись, — отвечал Рассовский. — К примеру, ты живёшь в первобытной весёлой
семейке, где вожак вот с такой дубиной дрючит всех подряд, невзирая на личность и происхождение.
Ну, чем-то ты ему не пришёлся по вкусу... Тем, например, что ты слабак и не можешь в одиночку
задушить саблезубого тигра. Тебе достаются обглоданные кости и самые старые женщины-
пенсионерки. Каждый день тебе ставят очередной фингал под глазом. В конце концов, ты не
выдерживаешь и уходишь из стада. Если в то время оно ещё не освоило огонь, то это вынужден будешь
сделать ты, иначе вне пещеры ты замёрзнешь. Тяга к теплу заставит тебя пересилить страх перед огнём,
и ты можешь стать для других дикарей богом, Прометеем. Или ты можешь изобрести нечаянно лук,
успешно охотиться без своих собратьев, а потом прийти и продырявить могучего вожака, взять власть в
свои руки.
— Значит, побеждает технически более образованный и сообразительный, — пошутил я. Но
Аркадий снова стал серьёзным:
— Шутка шуткой, Саня, но получается, что в нашем сволочном обществе совершенный человек
— самая большая сволочь. Это и есть вожак. Наиболее приспособленным особям не надо никуда
уходить и что-то новое конструировать. Им и так хорошо в прежних эконишах. Конструировать
приходится изгоям, наименее приспособленным к сволочным условиям. Чем хуже будут эти условия,
тем больше шансов выдавить из них эволюционно перспективный материал. Что мы имеем на сегодня в
обществе? Государства, культивирующие науку убивать (прикинь процент капиталовложений в
военную промышленность и оборону!), атмосферу необычайной психической напряжённости внутри
системы, именующей себя цивилизацией. Здесь бы и рыба выбросилась на сушу и ящерица взлетела, но
куда, спрашивается, «взлетать» человеческому существу, которое всем своим естеством не приемлет
мерзости, творящейся вокруг него?
Аркадий говорил с таким пылом, что чуть не опрокинул рядом стоявший чайник, и,
чертыхнувшись, продолжал:
— Так вот, есть среди благоприобретений цивилизации парадоксальное явление, казалось бы
только мешающее выживанию и процветанию своих апологетов. Это мо-о-ра-а-ль, — по слогам
произнёс он, — явление, направленное как ни странно на антивыживание собственных носителей.
Существование её в настоящем мире ничем не оправдано. А воспринимать мораль как остаточное
явление чего-то существовавшего в далёком прошлом нет оснований. Поэтому, исходя из принципа
рациональности явлений в природе, следует предположить, что истинная реализация морали произойдёт
в будущем. Но под будущим следует понимать не будущее человечества, поскольку при скрупулёзном
историческом анализе ясно, что человечество, как это ни прискорбно, в процессе истории не
гуманизируется. Таким образом, мораль — не всеобщая категория, но, так или иначе, этот парадокс
существует и следует искать его функциональную нагрузку относительно вселенной. Думаю, что
мораль свойственна сегодня только единицам, да и то доставляет им массу проблем. Альберт Швейцер в
своей докторской диссертации подчёркивал, что нравственное поведение в современном обществе
требует героизма. Да, но на кой черт человеку такой героизм, за который, как заранее известно, он будет
расплачиваться лишениями и страданиями? Возьми пример Рыцаря печального образа. Он стал
энциклопедическим и, пожалуй, носит характер закономерности.
— Я не пойму, — снова вставил вопрос Митя Серчунов, — всё же мораль — это хорошо или
плохо?
— Плохо, плохо, Митя, — запричитал Аркадий, — если общество преследует и наказывает
нравственный образ жизни, какими бы лицемерными фразами оно ни покрывало свои действия. Тут
единственный логический выбор у человека — принять нормы, навязанные обществом и вести себя в
соответствии с конъюнктурой. Если, конечно, хочешь оставаться человеком. А вот если ты не хочешь
остаться человеком, тогда другое дело, тогда живи по законам морали. Мораль — это квинтэссенция
культуры, выраженная в формах высоконравственного поведения. Это крайнее ограничение
человеческих проявлений. Когда они максимально сужены, тогда существо в совершенстве владеет
собственной психикой — душой и может самореализоваться. Но только в среде себе подобных не-
людей. Обычные люди останутся за пределами понимания. То есть, — упёрся в меня очками
Рассовский, — я предлагаю путь не к сверхчеловеку (длинные вёсла), а к нечеловеку.
Было ясно, что Аркадий достиг апогея и ожидает, когда у меня наступит катарсис. Я
догадывался, какое магическое действие производили его лекции на актёрскую и околонаучную
аудиторию, но не стал его разочаровывать, тем более что в некоторых вопросах был с ним согласен.
Приспособившееся к «сволочным» условиям большинство легко управляемых и «бесхребетных» я
относил к категории биороботов, а способных на «шизофренический прорыв» считал двигателями
прогресса. Однако Аркадий поставил меня в тупик своей эволюционной теорией о бесперспективности
человеческой ветви, вида Homo.... Неужели это так? Слишком правдоподобны его выкладки. Но нельзя
делать скоропалительных выводов, нужно всё хорошенько обдумать. Всё же, чтобы не оставить без
внимания такую оригинальную речь, я сказал Рассовскому:
— Вначале я бы посоветовался с Юнгом. Мир бессознательного инстинкта людей, в котором
господствуют половое влечение и жажда власти, напрямую связан с процессом выживания. Однако
кроме комплексов человек имеет ещё архетипы, наследственные бессознательные механизмы,
независимо от него самого ведущие человека не только к деградации, но и к свету, к
совершенствованию, к высокой морали. Мы осознаём кое-что, конечно. Но это малюсенькая верхушка
вселенски огромного айсберга. Кстати, Мераб Мамардашвили в этом вопросе критикует Фрейда,
утверждает, что слово «бессознательное» здесь не подходит. По его мнению, это «бессознательное»
тоже является сознанием, только не воспринятым вербально. Мне думается, Аркаша, что человечество
развивается по другой парадигме в отличие от остальной природы. По крайней мере, мне хочется так
думать. Если над нами ставится эксперимент, то там, наверху лучше знают, как повести процесс: через
«длинные вёсла» или «короткие». Почему ещё я вспомнил Юнга? Из-за архетипа «Тени». В каждом из
нас сидит зверь, нелицеприятна эта сущность. Никто не хочет, чтобы ему указывали на неё. От этого
человек начинает беситься. А ты постоянно дёргаешь всех за их Тени, будишь спящих собак. Это твоя
собственная Тень не даёт тебе покоя. Конечно, надо всегда помнить о ней, знать, что ты не ангел, чтобы
не возноситься. И я согласен, и с Юнгом, и с тобой в том, что высокая мораль должна учитывать не
только ангельскую сущность человека, но и контролировать его низменные инстинкты и пороки. Но
сейчас ты, по-моему, на основе теневых проблем строишь свою теорию перехода от человека к
нечеловеку. «Бхагавад-Гита» говорит, что даже среди богов господствуют три гуны природы: тьма, свет
и страсть. От этого никуда не деться, такова программа Создателя.
Аркадий характерно многозначительно хмыкнул и хотел снова высказаться, но Егор и Соня
помешали ему. Они засобирались уезжать на своем «запорожце»: пока они здесь чаи гоняют, их
большое хозяйство оставлено на старшего десятилетнего сына, а дорога не ближняя, около семидесяти
километров. Прощание с ними было шумным, весёлым. Шутки были смешны, но не отличались тонким
юмором. Уже сидевшему за рулем Егору Аркадий крикнул:
— Ну, пока, козлотур!
И услышал в ответ:
— Пока, гуру — ослиные уши!
Серчуновы вместе со мной ночевали в доме Рассовских, так как жили очень далеко и высоко в
горах, транспорта не имели, да и последние двадцать километров до их жилища можно было добраться
только на лошадях или на хорошем джипе. Мне постелили в отдельной комнате, спальне семилетней
дочери Рассовских. Как всегда, на новом месте мне не спалось, тем более что дом был напичкан всякой
нечистью, пытающейся внедриться в сознание или напитаться энергией. Те, с которыми мне удалось
договориться, исчезли, но некоторые упорно продолжали беспокоить, и я в течение часа расправлялся с
ними, пока пространство не очистилось.
Однако вскоре всю надежду на сон перебил огромный астральный монстр, ворвавшийся в дом с
таким остервенением, что стены затряслись, а за окнами засвистела вьюга и ударили раскаты грома.
Астральное чудовище имело форму дракона, покрытого длинной шерстью. Оно раскрывало огромную
двухметровую пасть с частоколом острых клыков-кинжалов, метало из колесообразных глазищ
огненные языки, дико рычало, рассчитывая сковать меня страхом. Мне приходилось сталкиваться с
такими сущностями на Кавказе, обычно они обитают в диких урочищах, где имеются большие пещеры с
выходом на ручей или бурный поток. Рядом с домом Рассовских протекала река Чон-Кызылсу, и монстр
мог легко прибыть сюда для энергетической подпитки. Такие существа чуют добычу за много
километров. Главное — не запаниковать, не бояться.
В месте, где собираются высокоэнергетичные люди, такое может случиться, но, тем не менее, для
меня этот визит был неожиданным. Пришлось выходить в астрал, связывать и выдворять эту сущность
как можно дальше. В астрале я мог принять любую форму, вид и размеры, в отличие от незваного гостя.
Там наша схватка заняла не больше минуты, а в текущем времени прошло около получаса. За этот срок
мне в комнату стучали уже в третий раз.
Разбираясь с монстром, я одновременно внутренним зрением наблюдал за реакцией нашей
компании. К началу борьбы Рассовские ещё не спали, спала девочка, находящаяся с ними в гостиной, и
Серчуновы на кухне. Когда в первый раз затрясся весь дом, Аркадий вскочил, как ошпаренный и, надев
очки, стал вглядываться в темноту за окном, его супруга, тоже испуганная, сидела на кровати, не в
силах что-либо понять. Блеск молний и шум, похожий на шквальный дождь, заставили их
предположить, что началась гроза. Однако подземные толчки и сотрясения дома были настолько
странными, что они приходили в ужас, к тому же свет не включался и Рассовский обмер, увидев в
потемках силуэты Дмитрия и Полины, появившиеся в проёме дверей.
—Ты посмотри, что творится! — обратился он к ним, разглядев своих. — Это уже не шуточки,
это какие-то инфернальные, потусторонние силы.
Прошло достаточно времени, пока Рассовский вспомнил обо мне и начал стучать:
— Саня, проснись!... Вот это богатырский сон! Ничего не слышит...
Под конец мне пришлось откликнуться:
— Что такое?
— Ты слышишь, что творится? Настоящий бедлам!
— Да, слышу, — спокойно ответил я, — это гроза. Я сплю, всё нормально, Аркаша.
Наутро вся компания подалась на речку окунуться в ледяную воду. Оказывается, такое купание и
Серчуновы, и Рассовские практиковали регулярно летом и зимой. Я тоже освежился после бессонной
ночи и не стал ничего говорить о ночном происшествии, как ни пытался Аркадий заострить на нём
внимание во время купания и за завтраком. Поняв, что у моих приятелей видение незримых сфер
отсутствует, я не желал ещё по этому поводу устраивать дебаты. Хотя, впрочем, у меня их «слепота»
вызывала удивление, поскольку Серчунов уже много лет упражнялся в даосской йоге и обучил также
Егора и Аркадия работе с дан-тянями, с энергией ци, с малой и большой орбитами, с китайскими
меридианами. Я отметил большие к этому способности только у Сони, которая, выбрав подходящий
момент, попыталась стянуть с меня энергию.
До обеда мы с Серчуновым помогали Аркадию окапывать яблони в саду, на его мощном
мотоцикле «Урале» с люлькой успели съездить к берегу Иссык-Куля, посмотреть на огород, засаженный
картофелем. Нет ничего вкусней иссык-кульской картошки — белой и нежной, как сметана... А местные
яблоки, абрикосы, груши! Все плоды здесь источают дивный аромат и имеют непередаваемый вкус!
За это время я поближе пригляделся к Серчунову. Было ясно, что этот человек переживает
сильнейший интропсихический конфликт, страдает заниженной самооценкой и классическим
невротизмом, прилагает массу усилий для самоконтроля, так как боится, что его проблемы может кто-то
заметить. Поэтому я вёл себя с подчёркнутой деликатностью, естественностью, усыпляя тем самым
бдительность его «спинозавра». Этот термин придумал, а может быть, где-то позаимствовал Рассовский,
и обходиться без него не могла ни одна его философская тирада.
Под «спинозавром» подразумевалась, выражаясь языком Аркадия, та химера, которая являет
истинное «я» человека и целиком управляет им изнутри, то и дело высовывая своё «мурло». Этот
спинозавр врос в человека со спины, отсюда и название. Эта незримая взору сущность гнёт и ломает
свою жертву даже физически (Рассовский показывал на сгорбившихся людей). Личностей же
нехимерических встретить невозможно, за исключением, конечно, самого Аркадия.
Согласившись принять в свой обиход столь красноречивый термин, я всё же высказал мысль о
том, что химера-спинозавр вряд ли обладает таким архитектурным излишеством, как самокритика. Эта
шутка развеселила Серчунова, и он гулко похохатывал. В этот момент я подметил его почти полное
внешнее и отчасти внутреннее сходство с Брюсом Уиллисом. Под его суровой внешностью, скрывалась
мягкая, легкоранимая душа, чувствительная и любящая, стремящаяся к высотам духа и подвижнической
миссии. Это был, несомненно, высоконравственный человек, и внутренне он ощущал свою
несовместимость с ярким, всегда рвущимся в лидеры, но безнравственным Рассовским. Только вот в
чём она заключается его безнравственность? Серчунов не мог уловить, слишком уж витиеватым и
скользким был этот Рассовский, навязавший ему свою дружбу и помощь.
Аркадий тем временем без тени смущения рассказывал о жизни и судьбе Дмитрия, их с Полиной
быте на Арашане. Для меня это было крайне интересно, поскольку я получал более точное о них
представление, имея возможность сразу же слышать возражения и комментарии самих супругов
Арашанских (так я для себя их окрестил). Две супружеские пары описали подробности жизни Егора и
Сони Тосорских (они проживали в местности Тосор). Всё это рисовалось в сравнении с их собственным
укладом и было очень занятно, так как в чувстве юмора Аркадию не откажешь.
После обеда, уже перед самым моим отъездом, к Рассовским заявилась очередная партия гостей
— друзья из Алматы, приехавшие на выходные пообщаться, отдохнуть и искупаться в Иссык-Куле.
Высокого, худого, как жердь, лысоватого, в «близоруких» очках звали Анатолием. На измождённом
лице с впалыми щеками он носил такую же роскошную бороду, как и Егор. Но, в отличие от последнего,
борода его сильно старила, делала похожим на кондового кержака с лесной сибирской заимки или на
деда Мазая, героя некрасовской поэмы «Дедушка Мазай и зайцы». Если борода Егора была при нём, то
Анатолий как бы сам был при своей бороде. Спутника его звали Владислав Мещерский. Парень лет
тридцати, он работал физиком-ядерщиком вместе с Анатолием в Казахской Академии наук, в Институте
физики, только Анатолий — рядовым, но очень высокой квалификации слесарем, а Владислав —
подающим большие надежды учёным. Сын известного профессора, потомственный физик был
симпатичным молодым человеком. Встречаясь со мной взглядом, он сразу же отводил глаза, причём с
какой-то досадой. Было видно, что я ему не нравлюсь, хотя меня это только забавляло. В отличие от
Анатолия, он даже на крыльцо не вышел проводить меня вместе со всеми. Пришла на ум известная
поговорка физиков, но в другой интерпретации: «Этот человек и есть та деталь, в которой сидит
дьявол». К счастью, остальная компания порадовала, Митя и Поля настойчиво приглашали к себе,
особенно когда узнали, что в их краях я бываю часто. Мы расстались друзьями.

Глава 7. Сверхценная идея

После этого визита Аркадий частенько звонил мне на фирму, требуя, чтобы в потоке
нескончаемых дел я не забывал о нём и, как можно скорее, приезжал, ибо он не успел мне сказать о
главном, а в этом главном весь смысл его жизни, может быть и моей. Так закручивалась интрига наших
взаимоотношений.
Вскоре мы с сыном на выходные выбрались к Рассовским. Олег заканчивал девятый класс,
значительно подустал от учёбы, и я уговорил его поехать на Иссык-Куль, заодно навестить любимого
дедушку. С Олегом я чувствовал себя надёжней, его видение ситуации в тонких трансфизических
сферах помогали мне порой избежать серьёзных промахов.
Рассовские ждали нас и были искренне рады, сделали в квартире генеральную уборку, приодели
дочь Аннушку, натопили баньку. Поскольку без малого четыреста километров сидения в автобусе нас
утомили, Аркадий предложил сразу после чаепития пойти в баню «тазики считать». Олегу париться
быстро надоело, и он вскоре ушёл в дом, а мы на протяжении двух часов в предбаннике и в парилке
обсуждали главную цель жизни Аркадия — его долгосрочную программу, чем ему не терпелось
поделиться со мной.
— Пойми, Саня, не с кем работать, — уговаривал он, — эволюционный материал страшная
редкость, а дело делать надо, это требование эволюционной ситуации. Земля гибнет, каждый час в
полную непригодность приходят тысячи гектаров почвы, исчезает биоразнообразие планеты, многие
виды полностью уничтожены, а бум техницизма стремительно нарастает. Мы должны обезопасить
носителей эволюционной энергии, культурно созревших людей, выдавленных урбанизацией.
Речь его была убедительна и логически безупречна, её подоплёка казалась альтруистичной,
полной заботы о будущем человечества, хотя бы малой её части, способной своим личным примером
заразить всех, кто способен пойти на подвиг моделирования будущей цивилизации. Аркадий
откровенничал:
— Учитывая социальную конъюнктуру среды, я ориентирую собственную деятельность, пытаясь
в самых общих чертах на локальном участке вселенной интенсифицировать динамику процесса
формирования идеального мира. Совершенного мира. Цель своей, да и, собственно, человеческой
жизни, я уже набросал. Животный образ жизни основной массы оболваненных представителей рода
Homo не имеет целеполагания. За исключением смутной надежды, что таковое появится у потомства.
Здесь смысл в получении комплекса удовольствий, здесь ощущение безысходности даже у хорошо
материально обеспеченных особей. Теперь перейдём к рассмотрению смысла, то есть способа
заполнения данного мне природой отрезка времени, заполнения его деятельностью с коррелятивной
целью. Извини, если повторяюсь. Функционирование таких мощных социальных институтов, как
государства, в особенности тоталитарные, отклоняется от русла основного процесса формирования
мира. Оно не соответствует данному этапу развития природы Земли. Они кладут в основу своей
деятельности агрессивность, повальную дезинформацию, подавление разума, ублажение примитивных
инстинктов. Правящие на животном уровне олигархии удерживаются у власти за счёт грубой военной
машины и одурманивания масс, уничтожения окружающей среды и прочих мерзостей.
Я подумал, что Аркадий своей тирадой устроил мне настоящую «баню», и засмеялся, пошутив, что
именно в голом виде такие вещи лучше воспринимаешь. Но он не терял нити рассуждений:
— Пойми, что в таких случаях Природа поступает трояко: либо уничтожает, либо консервирует
отклонившуюся от основного русла развития ветвь эволюции, либо формирует в ней зародыш новых
элементов. Природа учит их обретать способность ориентироваться в окружающем мире и
диалектически отрицать породившую их среду. Этот зародыш и даст начало очередной ветви эволюции,
векторно совпадающей с основным течением процесса формирования вселенной. Ты понимаешь, Саня,
— Рассовский пристально вглядывался в меня сквозь банный пар, — не многие редкие люди, вроде нас
с тобой, оказались не по зубам уродующей шлифовальной машине идеологической и функциональной
обработки. Я прекрасно понимаю несуразность, глупость и бесцельность существования породившей
меня среды. Я вижу, куда заблудилась основная часть человечества. Технократия... Костыли вместо ног,
костыли вместо крыльев, костыли вместо мозгов.
Облившись холодной водой, я вышел в предбанник, Аркадий последовал за мной, продолжая
рассуждать:
— Мещерский ошибочно считает, что скоро эти самые костыли, без которых мы уже не можем
обходиться, обретут самодовлеющую силу. Они начнут прекрасно обходиться без нас, усвоив весь наш
опыт и накопив свой. Принцип здесь такой: вначале мы паразитируем на теле природы, далее начнём
паразитировать на теле порождённой нами технической сверхцивилизации. Он не учитывает того, что
небиологические системы неумолимо подвержены действию энтропии. Такая цивилизация возможна,
но длительно не жизнеспособна. Но я отклонился, — продолжал Аркадий, кутаясь в простыню. —
Хочется думать, что природа поступит по принципу номер три, или два плюс три, так как если она
задействует принцип номер один, то думать не стоит.
Вернёмся к выделенному нам отрезку времени длиною в жизнь. Практически все доселе
известные попытки изменить направление процесса развития человеческого общества в сторону
гуманизации путём революционных изменений приводили к весьма прискорбным последствиям.
Гуманнейшее учение, христианство, замарано морем крови и ханжества в процессе его насаждения и
развития. Французские революции со всеми столь приятными сердцу лозунгами ассоциируются с
Робеспьером-кровавым, со свирепыми вязальщицами. Русская и немецкая революции вылились в
Сталина и Гитлера. Этот список можно продолжать бесконечно, включая Мао, Пол-Пота и прочих
монстров. Следовательно, метод порочен. Он не гуманизирует общество, даже, напротив, наращивает
панцири из вооружённых цивилизованных дикарей.
Но обратимся к принципу номер три. Представь себя одной из тех единиц, которые призваны
природой стать зачатком новой, истинно антропогенной цивилизации. Что я думаю делать в этом
направлении? Первое — максимально изолироваться от резцов цивилизованного, в кавычках, мира,
уродующих мою психику и тело. Второе — сознательно регулировать общение, ограничиваясь
референтной группой. Третье — разработать и реализовать методологию самосовершенствования,
основываясь на учении тантриков. Твоя йога как способ совершенствования не выдерживает критики,
так как является системой эгоцентричной. Четвёртое — избирательно получать инъекции человеческой
культуры, выезжая в города с концентрацией ценностей. Пятая задача связана с формой творческой
деятельности. Здесь необходимо разработать способы регулирования поведения живых систем: а)
непосредственно внедряясь в сферу связей в биоценозах; б) при помощи «костылей», что менее
трудоёмко, но нежелательно с точки зрения этики. Наконец, шестая задача связана с социальной
функцией. Тут подойдёт любая форма деятельности, обеспечивающая прожиточный минимум и
юридически бесконфликтную ситуацию, кроме того не идущая вразрез с нормами морали. Всё, о чём я
тебе говорю, Саня, мы намерены осуществить в паре с Ритой, почему я и опираюсь на тантру как
систему двоичного развития. Мы планировали начать этот проект в Горном Алтае, но в последний
момент всё сорвалось, и мы получили возможность работать здесь, на биостанции. Думаю, что это тоже
неплохо, тем более что мы встретили Арашанских и Тосорских.
Он пояснил, что это уже готовые экологические системы и что он включил их в план своей
научной работы, в официальную академическую программу под эгидой института леса, и уже
опубликовал пару статей на эту тему в научных академических сборниках. Мне Аркадий предложил
прямое участие в программе, на начальном этапе в качестве разработчика инологики — неординарного
способа познания сущности явлений, которое он усмотрел в одном из моих писем к нему. Всё это
выглядело необычным и заманчивым. Баня оказалась одновременно пропаркой мозгов, я уже ничего не
хотел соображать. За ужином Аркадий раскупорил запасённую заранее бутылку, и я с удовольствием
выпил бокал хорошего вина, ощущая приближение глубокого транса. Но в этот момент за окном грянул
гром, и вспыхнула молния. Снова, как в прошлый раз, засвистел шквальный ветер и вздрогнули стены.
Аркадий широко раскрыл глаза и опасливо произнёс:
— Похоже, это начинает приобретать характер закономерности, в каждый твой приезд нечистая
сила беснуется.
В это время Рита доставала из ниши книжного шкафа какие-то фотографии и протянула мне со
словами:
— Посмотри, Саша, как хорошо получился Аркадий.
На дворе начался проливной дождь.
— А ты помнишь, — обратился ко мне Рассовский, — в прошлый раз тоже вроде бы шёл ливень,
а когда на другой день встали, оказалось, вообще не было дождя. Я даже сходил к соседу, профессору
Петру Кондратьевичу Дикому, расспрашивал. Так он поднял меня на смех, говорит: «Ты что, вчера
нажрался до поросячьего визга? Была же ясная погода!» Нет, я выйду, посмотрю, надо убедиться.
Пока Аркадий отсутствовал, я рассматривал фотографию, на которой он был изображён вместе с
Мещерским. Рита объяснила, что это они сфотографировались в последний приезд Владислава в
сельском фотосалоне после моего отъезда. Она сказала, что Аркадий не любит фотографироваться, но
Мещерский сильно настаивал, говорил, что ему это очень нужно, и даже завёл друга в парикмахерскую,
чтобы ему красиво подстригли бородку. Действительно, Рассовский выглядел бравым красавцем,
похожим на голландского шкипера, а во взгляде Владислава всё так же сквозила досада.
— А вот, Саша, они снимались ещё до Аркашиного заключения в Алма-Ате.
На снимке, может быть, пяти- или шестилетней давности кроме Аркадия и Владислава было ещё
одно лицо молодого симпатичного русского парня.
— Это Игорь, — пояснила Рита, — они с Мещерским вместе работают, оба электронщики,
увлечены квантовой механикой и тому подобным.
После её слов раздался ещё один раскат грома, и снова несколько вспышек мелькнуло в тёмном
окне, а в комнате над потолком появилось большое золотистое облако кружащейся блистающей
энергии. Я убедился, что никто, кроме меня, его не замечает, и продолжал вести себя так, будто ничего
не происходило. В золотом облаке проявился лик Арсэля, и я остро почувствовал, как он включил мою
осознанность на полную катушку. Мгновенно всплыл в памяти рассказ Аркадия о том, как Владислав и
Игорь предали его, сотрудничая с КГБ, и даже выступали в суде с обличением. Правда, впоследствии
писали ему и просили прощения. Арсэль дал мне однозначно понять, что эти ребята не просто так
крутятся рядом с Аркадием и что мне также от них угрожает опасность, если я с Рассовским буду
поддерживать дружеские отношения.
— Что делать? — спросил я и получил мысленный ответ: «Отрезать и выбросить снимки этих
людей».
— Можно ножницы? — попросил я Риту. Но её дочь уже несла мне их, как будто прочла мои
мысли, и я моментально, не дав Рите ничего сообразить, отрезал и разорвал на мелкие части снимки
ненужных парней. Подойдя к помойному ведру, я бросил туда клочки фотографий. В этот момент
шумно ввалился Аркадий:
— Вы не представляете, какой ливень! Льёт, как из ведра. Пришлось закатить мотоцикл и
занести дрова под навес. Сильно вымок!
Рита сунула ему под нос обрезанные фотографии.
— Что это? — удивился Рассовский.
Я объяснил, что эти ребята не понравились мне, ведь он рассказывал, что они предатели. Зачем
же хранить память о предателях? Единожды предавший...
Аркадий и раньше всегда терялся перед моими, как он называл, эксцентричными выходками. Сам
он мог эксцентрично говорить, но поступать так не мог. И хотя сам я вовсе не считал, что поступаю
эксцентрично, Аркадия не переубеждал. Он как-то говорил нашему общему другу, что хотел бы
научиться вести себя так же, как я. «Вот пусть и учится», — сказал я себе.
— Ну-у-у знаешь, Саня, — промямлил Рассовский, — ты в своём репертуаре. Ведь я простил
ребят, да и когда это было...
— Может быть, ты сам работаешь на контору? — спросил я, глядя в упор.
— Да что ты! Как ты можешь подумать, после того, что было сегодня сказано, — залепетал
Аркаша.
Но я был неумолим:
— Если ты затеваешь такое серьёзное дело да ещё втягиваешь в него людей, Егора, Серчунова,
меня, то почему не заботишься о нашей безопасности? В своих письмах ты так пёкся о конспирации, а
тут у тебя днюют и ночуют продажные козлы, стукачи, а ты так спокойно мне говоришь, что простил их
всех скопом.
Аркадий был не на шутку взволнован, он явно боялся меня. Чувствовалось, что сейчас он уже
сам не рад, что разоткровенничался. А тут такой поворот. Да ещё при моём сыне, при Рите. Напрягая
силы, он начал путано, но с показным спокойствием уводить разговор в сторону, заявлять, что
настолько продумал безопасность всего мероприятия — никто не подкопается, что всё делается
официально, на академическом уровне, под эгидой двух академий, и ребята ему нужны, чтобы
пробивать необходимые санкции через научные институты, и так далее.
— Ладно, Аркаша, — сказал я, сделав вид, что он меня убедил, — прошу пардону, но склеить
фотографии я уже не возьмусь.
Увидя, что я гнев сменил на милость, он обрадовался и залепетал, что всё чепуха, перевёл
разговор на ливень и грозу, стал переодеваться в сухое бельё. В эти минуты мне было жаль его. Потом я
вспомнил о золотом облаке с ликом моего святого друга (не заметил, когда оно исчезло), про себя
поблагодарил Аллаха и пожелал Арсэлю божьего благословения.
Мы неплохо переночевали у Рассовских, но делиться с ним своими соображениями по поводу его
идей я пока воздержался. Меня настораживало то, что в них совсем не отводится места Господу Богу,
что так называемая духовность Аркадия целиком интеллектуальна, несмотря на привлечение научных
фактов, эклектична и, что самое неприятное, претендует стать новой идеологией неких особых
гуманоидов-тантриков. Было решено в следующий раз серьёзно поговорить о его вере и отношении к
религии, а теперь я с сыном направлялся в Каракол, до которого было около двух часов езды на
маршрутном автобусе.
По дороге мы с Олегом делились впечатлениями от нашего визита к Рассовским. Я
расспрашивал, не заметил ли он золотого облака. Оказалось, что он хорошо чувствовал присутствие
Арсэля, но ничего визуально не различал. Я передал ему все подробности моего общения с Арсэлем,
после чего мы просканировали всю ситуацию, пытаясь делать догадки. Олегу показали, что давешнее
событие будет иметь продолжение, вмешается наш Учитель Авла и отсечёт от Рассовского двух его
друзей, снимки которых были отрезаны. Это меня удивило. Почему Рассовскому придаётся такое
значение? Мы сделали вывод, что эксперимент, который затевает Аркадий, имеет какой-то глобальный
и важный смысл, но какой именно — так и не уразумели. Тревожить Арсэля я больше не хотел, и на
этом мы закрыли тему.

Глава 8. Осмысление

Подъезжая к родному городу, я всегда ощущал ни с чем не сравнимую атмосферу какого-то


отеческого тепла и приятное загадочное томление духа. Сам воздух здесь был необычным, не таким, как
в других городах. Чувствовалось, что мой сын ощущает то же самое, я убедился в этом, когда
просматривал его дневники. Там говорилось: «Мы вернулись назад. Грозненскую квартиру поменяли на
квартиру во Фрунзе. Пока отец завершал дела с обменом, мы с матерью отправились в Каракол — мой
родной киргизский городок, носивший в советское время имя известного русского путешественника
Н.М. Пржевальского. Жить мы стали на квартире у маминой тёти. Она родная сестра моей дорогой
бабушки Веры, которая обрела вечный покой на чужой чеченской земле и чья смерть была окружена
мистическим покровом. Мир её светлой и доброй душе!
Из окна дома, в котором мы остановились, прекрасно просматривался детский сад, в котором
прошли мои ранние детские годы. Мой провинциальный городок, утопающий в серебристых тополях,
словно в колыбель принял меня. Светло-зелёные листья, залитые солнцем, бездонная небесная синь,
снежные вершины величественных гор вдали, покой, умиротворение — вот он, мой земной рай. Здесь
живут мои друзья детства, друзья моих родителей. Здесь я продолжил учёбу в школе...».
О своём дедушке — моём отце — Олег также не забыл написать: «Мой дедушка, Василий
Александрович был человеком нелёгкой судьбы. Он прошёл войну, был ранен и контужен. Моя
бабушка, Елена Ивановна, умерла рано, в сорок лет. Судя по словам отца и фотографиям, она была
красивой, весёлой и очень доброй, жаль, что мне не довелось застать её живой. Мой дед жил один на
отшибе за городом, словно отшельник, но у него было много друзей среди местного населения. Он был
неутомимым тружеником, мастером на все руки. Он жил, словно исполняя заповедь Христа: будьте
наивны, как дети, чисты, как голуби поднебесные и мудры, как змии.
Деда Вася тесно сросся с природой, которая со всех сторон окружала его скромное жилище: со
стороны главной дороги — могучие тополя, как стражи мира, слева от его домика поляна с кристальным
родником, из которого дедушка брал воду, а дальше лесок, полный мелкой дичи, особенно фазанов и
ежей. Только с одной стороны, сразу за его домиком, широкая полянка-двор упиралась в бетонную
стену, за которой начиналось мусульманское кладбище. Но никакого страха от соседства с этим вроде
бы мрачным местом я не испытывал, скорее, наоборот, было что-то мирное и грустное. Потом я
подумал: то, что дедушка жил именно рядом с ним, тоже символично. Он как бы был около ислама,
приближался к нему, тогда как мы с отцом уже успели проникнуться светлым духом этого вероучения».
И снова сын извлекал из памяти облик родного Каракола: «Ещё Каракол запоминается такой
достопримечательностью, как построенная некогда китайцами-дунганами из дерева без единого гвоздя
мечеть в форме пагоды. Я любил проходить мимо неё. Что-то мягкое и чистое всегда изливалось из этой
мечети, красиво призывал к пятничной молитве муэдзин.
Каракол был и останется моей родиной: здесь я родился. Отсюда начался наш путь на Кавказ,
сюда я попал сразу же после возвращения в Кыргызстан, а после Каракола — в столицу, город Фрунзе
(теперь Бишкек), ставший нашим постоянным приютом. Но Каракол для меня не только любимая
родина, с ним связаны многие события нашей семейной и моей личной жизни...».
Кроме Олега, у моего отца было ещё два внука и две внучки, но они жили далеко, в России,
поэтому дед всегда радовался нашему приезду, старался баловать и чем-то занимать Олега. Сын купался
в родниковой речке, загорал, помогал пасти баранов, заготавливать дрова и носился на моём мотоцикле
по близлежащим полям и просёлочным дорогам, потому что на проезжие трассы я запрещал ему
выезжать.
Мой старик был одной из важных причин нашего отъезда с Кавказа: ему перевалило за
восемьдесят, я чувствовал, что Господь может призвать его к себе в любую минуту и хотел быть рядом с
ним в его старческие годы. Его голова была покрыта белоснежным покровом, такой же была борода,
когда он давал ей немного отрасти. В его худощавом крепком теле ещё чувствовалась офицерская
выправка, но силы с каждым годом уходили. Несмотря на это, отец целый день трудился на своём
подворье, выполняя тяжёлую работу, и отвергал предложение переехать в благоустроенную квартиру.
Отец вырос в крестьянской семье, на хуторе под Курском, и не представлял ни одного дня без
труда на земле. Сколько я помнил себя, отец, даже будучи кадровым военным, ежедневно возился с
землёй, с садом и огородами, скотом и пасекой, считая, что человек должен сам обеспечивать себя
пищей и не бездельничать ни одного часа. В детстве это так меня доставало, что я не чаял, когда
вырвусь из дома, уеду подальше от этого нескончаемого рабства. Только теперь я могу оценить, как
много сделал для меня отец, приучая к труду, выдержке и терпению, незаметно обучая простым, но
необходимым навыкам. Поэтому я всегда чувствовал себя в жизни состоявшимся человеком. Наблюдая
за отцом, я теперь понимал наставления учителя Тамашены-хаджи, воочию видел, как святость светится
в теле, во взгляде и в мыслях моего старика. Особенно по вечерам, когда он надевал очки и,
устроившись в кресле, читал Евангелие, я чувствовал, что Господь уже коснулся его сознания и остался
только последний штрих.
Согласно теории Рассовского, мой отец никак не мог претендовать на избранность, обладать
эволюционным потенциалом самого Аркадия. Он якобы никогда не выбивался из общей массы
советских тружеников, был исправным винтиком государственной машины. Пусть так, но отец не
обидел в жизни ни одного человека, не обманул, не обокрал, сам добывал свой хлеб, был верен
любимой жене, вырастил и выучил троих детей да ещё приёмную дочь, всех обеспечил жильём и всегда
материально поддерживал. Он сражался за свободу и честь своей страны, всегда был поддержкой
друзьям и родным. Он любил жизнь и пел об этом песни. Он никогда не был гордецом, почитал
образованность и интеллигентность, был деликатен и мягок с людьми, любил их и учил нас никогда
никого не обижать. Когда он выпивал, то становился ещё добрее, тогда он мог отдать даже первому
встречному всё, что тот попросит. Если ему не возвращали даже очень крупные долги, он никогда не
переживал и не сожалел, хотя сам во многом порой нуждался. В благодарность за услугу делал для
человека во много раз больше.
Мой отец не делил людей на хороших и плохих, но осуждал бесчеловечные поступки, порой
жалея самого преступника. Он был добр и жалостлив, хотя и гнев не был чужд ему в молодые годы, ибо
был он горяч и свободолюбив. Василий Александрович заступался за обиженных и не терпел
несправедливости, за что много страдал. Его лишали званий, наград, сажали в кутузку, на гауптвахты,
но он оставался таким же. Он любил и ценил людей всех национальностей, в каждом находил что-то
хорошее и от этого радовался, как ребёнок. Если попадал в компанию иноплеменников, где кто-то не
умел говорить по-русски, то старался выучить хоть немного язык новых друзей. По-киргизски отец
говорил свободно, уважая народ и культуру своей второй родины, и всегда с теплотой отзывался о
своих киргизских друзьях и коллегах.
Рассовский же боялся местного населения, с опаской входил в контакт, если того требовали
обстоятельства. Нельзя было назвать его и благодарным человеком. По моей протекции зять Николай
взял Аркадия, неоперившегося птенца на должность егеря, моя сестра принимала его у себя дома, как
родного, давая приют и пищу. За всё хорошее Аркадий отплатил этим благородным людям тем, что
устроил за ними слежку. Человек, который метил на должность Николая и собирал против него
компромат, снабдил Рассовского миниатюрным магнитофоном, и тот долгое время шпионил. Но
однажды одна из кассет попала к зятю. Оказалось, даже находясь в доме моих родственников за
праздничным столом, Аркадий записывал все разговоры и потом доносил своему шефу — одному из
заместителей Николая. А было тогда Рассовскому всего-навсего восемнадцать.
В то же время наш общий с Аркадием друг и мой смышлёный студент Тимур рассказал историю,
которая потрясла мою сестру. Аркадий приехал с Украины в Каракол с другом Ваней — своим
одноклассником. Тот так же неудачно поступал в вуз. Рассовский был его кумиром, и Ваня во всём ему
подчинялся. Однако его угораздило влюбиться, и он прихватил с собой любимую девушку в надежде,
что они скоро поженятся. Ваня с подругой снимал отдельную квартиру, тоже устроился на работу.
Поскольку любовь друга выходила за рамки субординации, Рассовский нагло заявил, что тоже хотел бы
расслабляться с его девушкой, хотя признался, что она ему, в общем, безразлична. Ваня возмутился, но
по доброте и мягкости не смог разорвать отношений. Пользуясь возможностью бывать у друга дома,
Рассовский стал обхаживать девушку в то время, когда Ваня находился на работе. Он наговаривал на
друга всякие гадости, себя же преподносил как героя, выдающуюся личность. Таким образом ему
удалось охмурить и совратить любимую близкого друга.
Достигнув триумфа, Аркадий при девушке высмеял приятеля, сказав, что тот «тряпка и мудак». В
ту же ночь Ваня ушёл в горы и повесился. Его девушка уехала домой, на Украину. А Рассовский, по
словам Тимура, сразу после похорон веселился в какой-то студенческой компании, хвастаясь своим
«подвигом». Узнав об этом мерзком поступке Рассовского, моя сестра не могла слышать, когда в её
присутствии о нём заводили речь.
Припомнил я ещё один случай, рассказанный мне самим Аркадием в те далёкие времена. Будучи
младенцем, он играл в песочнице. По соседству возились другие детишки. К нему присоединился один
из малышей, предлагая поиграть вместе. Когда же незнакомец потянулся к ведёрку Аркадия, тот
пришёл в бешенство и стал своим совком с остервенением колотить горе-партнёра по голове. На крик
пострадавшего сбежались мамаши, но им с трудом удалось оттащить Аркадия от своей жертвы.
Младенец был весь в крови. Рассовский рассказывал об этом эпизоде, смакуя каждую деталь и
передавая свои ощущения с какой-то внутренней подозрительной радостью, с каким-то неуместным
воодушевлением. Он хотел показать, что он не ординарен, что он может быть опасен и об этом должны
знать все, кто имеет с ним дело.
Работая охотоведом, Рассовский познакомился с хорошенькой девушкой, вскоре они стали жить
вместе, уже готовы были пожениться. Но он встретил в Алма-Ате другую, непутёвую, но броскую
балерину и без сожаления выгнал невесту на улицу, велев убираться к родителям. С балериной роман
тоже длился недолго.
Эти и другие случаи из забытого прошлого стали всплывать в моей памяти по мере того, как я
осмысливал теорию эволюционного скачка Рассовского. Неужели новая ветвь человечества начнётся с
такого генетического материала, как его персона? И почему он ставит меня рядом с собой только на том
основании, что я, как и он, не в ладу с властью? Весь народ испокон веку не в ладу с ней. Постепенно я
стал приходить к выводу, что для осмысления необходимо учесть тот факт, что идея построения новой
цивилизации для Рассовского является сверхценной. Значит, она должна содержать бредовый,
собственно шизофренический аспект, который надо вычленить и не упускать из поля зрения. То есть
надо тщательно очертить границы его измерения.
Следуя известному Антону Кемпинскому, в течении шизофрении различают три фазы.
Особенностью первой фазы, которую Кемпинский назвал фазой овладения, является менее или более
бурный переход из так называемого нормального мира в мир шизофренический. Больной вдруг
оказывается захваченным новым способом видения и самого себя, и окружающего, сталкивается с
миром видений, экстаза, кошмаров, изменившихся пропорций и красок. Сам он тоже становится кем-то
другим — открывает себя подлинного, сбрасывает прежнюю маску, которая закрепощала и тормозила
его, становится подлинным собой, героем, выступающим против всего мира с убеждением в своей
миссии, которую он должен исполнить.
В следующей фазе адаптации буря стихает, больной привыкает к новой роли. Его уже не
поражают собственные странные мысли, чувства и образы. Бред и галлюцинации не изумляют своей
необычностью.
А вот на третьей фазе — двойной ориентации — он возвращается к нормальному,
вероятностному мышлению, но одновременно признаёт существование и альтернативной,
шизофренической реальности. То есть он живёт в двух мирах одновременно, хотя это очень трудно.
Судя по случаю в песочнице, Аркадий уже в раннем детстве имел шизофреническую
симптоматику, которая, по Е.Блейлеру, включает аутизм и расщепление. При аутизме человек замкнут,
избегает контактов, сторонится людей, неадекватно реагирует на социальные контакты. Расщепление
предполагает вспышки психоза, которые в психиатрии носят общее название «разрушение границ». Оно
усугубляется тем, что у шизофреника конкретный образ деформируется под влиянием чувств и
приобретает реальные черты, согласующиеся с эмоционально-чувственной установкой больного. Этот
феномен ещё Фрейдом был определён как «эмоционально-чувственная проекция».
В настоящий момент Аркадию из всех видов бредовых комплексов более всего соответствовала
паранойя, потому что она имеет дело исключительно с понятиями, а не с галлюцинациями. У параноика
комплект идей всегда строго обоснован, система понятий всегда жёстко фиксирована и упорядочена.
Она годами сохраняется в неизменном виде, детально разработана и отличается логической точностью.
Как отмечают психиатры, иногда бывает, что больной в молодом возрасте пережил шизофренический
шуб, и мнимая паранойя является остаточным состоянием, в котором зафиксировалась часть
болезненной картины, а структура личности деструкции не подверглась. Такую паранойю распознать
невозможно, да и собственно паранойя распознаётся специалистами крайне редко.
Несмотря на юный возраст моего сына, я поделился с ним всеми этими соображениями. Мы с
ним повидали немало шизофреников и параноиков и не имели к ним пристрастия, более того, моя
теория шизофренического прорыва не отменялась, пусть даже в качестве субъективной концепции. Но
случай с Аркадием был особым, здесь стоял вопрос о моём участии и сотрудничестве. Быть или не быть
партнёром Рассовского в столь серьёзном начинании, как экологическая реставрация загубленных
земель? Пусть даже он безбожник, само дело выглядело богоугодным и необходимым.
Посоветовавшись, мы решили, что необходим глубокий анализ этого вопроса, и составили план. Следуя
ему, я, не откладывая, посещаю вначале Арашанских, а затем Тосорских. Олега же на летние каникулы
определяем подсобным рабочим к Маргарите Рассовской. Она сама заикнулась об этом в личной беседе
с ним, пока мы с Аркадием парились в бане, пояснила, что её специальность микология и бриология и
что Олегу будет интересно собирать разные лишайники и грибы.
Насколько это возможно, я рассказал сыну о том, что бредовые комплексы вращаются вокруг
вещей, связанных с отношением больного к людям, к его собственной роли в обществе, к сексуальной
жизни и к собственному телу. Поэтому, находясь вблизи Аркадия, всё это легко увидеть. Я также
напомнил, что устраивать слежку, шпионить за человеком — большой грех. Поэтому ни в коем случае
не нужно специально подсматривать и следить, Господь сам обратит внимание наше на то, что нам
необходимо. К тому же Олегу будет полезно перенять трудовой опыт тёти Риты и дяди Аркадия.
Солнечным июньским воскресным днём мы возвращались в Бишкек. На автовокзале нас
провожала моя сестра, которая теперь присматривала за отцом. Её муж и дети уже были в России, и она
тоже готовилась к отъезду, выставила на продажу квартиру и дачу, уволилась с работы завуча средней
школы. Высокая, статная, интеллигентная, Тамара походила на нашу мать и сейчас была в том
бальзаковском возрасте, когда наступает время «собирать камни». Глядя на её красивое, но утомлённое
ежедневными трудами лицо, я подумал: вот какие люди нужны для проекта Рассовского, самый
высокосортный «эволюционный материал», как выразился бы Аркадий. Уважение, которым она
пользовалась за доброту, внимание и отзывчивость, собрало вокруг неё много преданных друзей,
некоторые проливали слёзы, узнав о том, что она уезжает. Бывшие её ученики, ставшие известными,
либо просто заурядными, но порядочными и интеллигентными людьми, постоянно шли к ней за советом
и теперь тяжело переживали расставание с наставницей и другом. Вспомнив её сыновей, моих
племянников, которых я очень любил, я уже не сомневался в том, что и без эволюционного скачка
Рассовского человечество не погибнет. Эти умные, исключительно порядочные люди, живущие сейчас в
сибирском таёжном поселке, их будущие дети, скорее всего, и есть та социальная элита, об
искусственном выведении которой печётся сейчас Рассовский.
Природа сама побеспокоилась о самовыживании, сохраняя в человеческой среде носителей
высокой человеческой нравственности. Рассовский не может не чувствовать, не знать этого, подумал я,
значит, цель его инициативы нужно искать в другом, может быть ему самому неизвестном мотиве. По
крайней мере, в необходимости создания инкубатора для выведения особей новой ветви человеческой
цивилизации у меня были большие сомнения.

Глава 9. Арашанский даос

Вскоре в суматохе бесконечных производственных дел я наконец-то выкроил несколько дней и,


как было задумано, поехал на Иссык-Куль теперь уже к новым знакомым — Дмитрию и Полине.
Вечером по телефону я предупредил об этом Аркадия и разузнал, в чём они нуждаются, что я мог бы им
привезти в качестве гостинцев. Он дал мне точные указания, долго ещё посвящал в тонкости их
характеров, часто повторял сказанное раньше и особый акцент делал на необходимости быть
деликатным в вопросах супружеской жизни. Как он намекнул ещё в прошлый мой приезд, Митя и
Полина практикуют аскезу брахмачарья, то есть дали обет безбрачия и относятся друг к другу как брат
и сестра. Аркадий попросил по пути на пару часов заехать к нему, мол, есть разговор тет-а-тет.
На другой день после полудня я уже входил в широкий двор усадьбы Рассовских. День был
солнечным, душа пела от восторга и упоения родным воздухом, а тело легко парило после долгого
сидения в такси. Аркадий, увидя меня в окно, выскочил навстречу, но на лице его лежала мрачная тень.
— Я собираюсь ехать в Алма-Ату, прямо сейчас, — тягостно произнёс он сквозь сжатые губы, —
погиб Владислав. Нелепость. Два часа назад позвонили. Подробностей не знаю. Приеду, расскажу.
Аркадий был страшно взволнован, всё время отводил глаза и сжимал губы, затягивая их в рот. Он
сказал, что Рита пошла к соседям занять денег на дорогу, от предложенных мною отказался.
Я не разделял его волнения, но чтобы не усугублять нервозность, сказал, что поеду дальше, а на
обратном пути снова зайду к ним. В тот момент я не знал, что сказать Аркадию, и сам был крайне
удивлён трагической вестью. По дороге в Каракол, в такси, я то и дело порывался обратиться за
разъяснениями к Арсэлю, но каждый раз сдерживал себя, чувствуя, что мне и так всё ясно.
В этот день я уже не поехал на Арашан, захотел повидать отца и побыть с сестрой. С ней я всегда
чувствовал себя, как когда-то в детстве с матерью, и память возвращала много приятных событий,
которые, казалось, исчезли из неё навсегда. До пятиэтажного дома таксист вёз меня через знакомый
мост на реке и мимо старенькой городской бани, которую я помню столько, сколько живу. В тех местах
мы обитали, когда сестра только родилась, а мне шёл третий или четвёртый год. Рассказывая ей об этом
периоде жизни нашей семьи, я увидел яркий, как вспышка, эпизод, который вспоминал всего несколько
раз в жизни, потом совершенно забывая.
Дом, в котором тогда мы жили, стоял в ряду других прямо на берегу реки Каракол, бегущей через
весь город и впадающей в Иссык-Куль. На другом берегу, в небольшом отдалении, располагалась
пограничная часть, в которой служил мой отец. На той же стороне через квартал от моста находилась
упомянутая баня. Перед баней, прямо у дороги, особняком маячил пивной киоск, чьё одиночество с
пониманием всегда разделяла толпа любителей выпить. В киоске можно было взять на розлив любой
спиртной напиток за мизерную цену, это хорошо знают те, кто сохранил ещё память о конце сороковых
и начале пятидесятых годов.
В тот воскресный вечер мой отец решил взять меня с собой в баню в первый раз. Я хорошо
помню, как жарко было в парилке, куда он затащил меня, крепко сжимая в руках, и вода, в которой он
меня мыл до и после парилки, обжигала тело. Так что, выйдя после бани на улицу, я сгорал от жажды, а
отец, взяв меня на руки, подошёл к пивнушке и стал протискиваться к мизерному окошечку за
выпивкой. Подо мной пестрели головы мужиков, расступавшихся со словами: «Пропустите мужчину с
ребёнком». Несмотря на трёхгодовалый возраст, я запомнил все их шутки и то, что отца почти все здесь
знали, даже встретилось несколько его сослуживцев, с которыми я был лично знаком. В общем, я
чувствовал себя в своей кампании. Мы с наслаждением пили холодные напитки: отец пиво, а я
смородиновый морс. Помню, что жажда у меня была страшная и никак не утолялась: я просил у отца
ещё и ещё сладкого, необычайно приятного напитка и быстро осушал полный стакан. Выпив в конце
ещё стопку водки, отец расплатился и понёс меня домой. Мне было весело и хорошо, отец смеялся
вместе со мной, но после того, как мы перешли мост, я отделился от тела и летел рядом с отцом у него
над головой. Для меня это было так естественно и приятно, как обычно бывает во сне. Моё тело
безжизненно отключилось, а отец думал, что я заснул.
Наверное, я тогда простудился, потому что на другой день у меня был сильный жар, лихорадило,
а к вечеру я вообще отключился, был не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой, хотя всё ясно
осознавал. В это время я снова вылетел из тела и парил над ним и родителями. Испуганная мать меня
трясла, будила, но тело не реагировало. Отец тоже перепугался и побежал в пограничную часть за
доктором, своим другом. Его не было довольно долго, и мать вся измучалась, причитая над моим телом.
Я кричал ей, что я не сплю, что я здесь, но она ничего не видела и только трясла бесчувственное тельце,
сжимала голову и плакала. Наконец, пришёл врач, дородный мужчина, он потыкал в мою грудь
стетоскопом и объявил, что пульс не прослушивается.
— Я сделаю укол, — сказал он, — но надежды нет, крепитесь.
Мать разрыдалась и стала молить Господа, чтобы он вернул меня, отец тоже со слезами уткнулся
в мой живот, стоя на коленях и обхватив меня руками, а доктор, склонившись прямо над моим лицом,
возился с моей правой рукой и шприцем. В это время я висел над ними на уровне электрической
лапочки, и вдруг вся комната осветилась таким ярким светом, что я вначале зажмурил глаза, думая, что
взорвалась лампочка. Открыв их, я понял, что свет льётся сверху, и поднял голову к потолку. Тут мне
представилась чудесная картина, я увидел весь необъятный небосклон, усыпанный звёздами, и яркий
свет, в котором всё таяло. Этот свет приблизился, и я отчётливо услышал идущий от этого живого Света
нежный и вместе с тем громогласный мужской голос, который заставил меня ощутить такую
необыкновенную радость, счастье, ни с чем несравнимое блаженство, и одновременно невыносимую
ностальгическую тоску, был таким родным, что душа моя сразу же устремилась в его объятия. Мне
хотелось раствориться в нём. Это было самое родное и самое дорогое мне Существо, с которым
глубинная память связывала вечный рай и вечное блаженство, когда-то испытанное мной. Небесный
голос произнёс:
— Сынок, ты идёшь?
Я уже летел Ему навстречу, когда мой взгляд как бы случайно упал на отца и мать, горестно
склонившихся над тщедушным тельцем, на доктора, закуривающего папиросу. Тут же в моём сердце
вспыхнуло такое сострадание, что я машинально ответил:
— Нет, я ещё останусь.
В это мгновенье я открыл глаза и прямо перед собой увидел заплаканное лицо матери, которая
вскрикнула:
— Он очнулся, Боже, он жив!
Отец сильно сжимал меня в своих объятиях, а дородный доктор, бросив на пол папиросу,
прыжком оказался рядом со мной.
Это была моя первая встреча с Господом Богом на Земле. Может быть поэтому я с раннего
детства любил эти места, этот особенный горный массив рек Каракол, Ак-су, Джергалан, стремительно
срывавшихся в Иссык-кульскую долину с крутых высоченных вершин. Предгорья там славятся
высокоплодородной чернозёмной почвой, и даже на богарных угодьях всегда получают высокие урожаи
сельскохозяйственных культур.
В особенности этим отличаются дунгане, с которыми в долине никто не может соперничать в
искусстве земледелия. Это поистине цветущий край, поэтому прокормиться землёй здесь не составляет
труда. Тучные стада пасутся в долине, в многочисленных ущельях — хранителях неиссякаемых и
лучших в мире трав. Переполненная завораживающими красотами природы, это была страна мечты, и
единственный её недостаток всегда состоял в том, что находится она на краю света, куда до сих пор не
ходят поезда.
В каждом ущелье, разрезанном пополам главной рекой, в которую с отрогов сбегают
многочисленные речушки и ручейки, бьют глубоко из-под земли горячие источники, исцеляющие
болезни, и радует глаз сверканье золотых песчинок в прибрежном мелководье. Поэтому место, где жили
Митя и Полина, было издревле названо местным населением Алтын Арашан, что значит Золотой
горячий ключ.
Небольшая долина Арашана находится на высоте трёх тысяч метров и похожа на удлинённый
ковш. Со всех сторон она окружена островерхими скалами и покрыта густым тёмно-зелёным хвойным
лесом. Под охраной верных стражей — могучих вершин пестреют многочисленные поляны
изумительно красочных альпийских цветов, на которых, трепеща крылышками, наслаждаются нектаром
столь же прекрасные бабочки. То и дело взлетая, они рассыпаются разноцветными искрами на зелёно-
голубом фоне. А в бескрайних небесных глубинах, в лазурной бездне движутся рождаемые из облаков
причудливые образы таинственных существ. От суровых скал и ниспадающих струй камнепадов иногда
мрачным гулом разносятся эхо вечной беседы Неба и Земли, рокот души камней и невнятный голос
Духа гор. Этот Дух чувствуется во всём чудесном царстве Арашана, он растворён в неподражаемой
палитре минералов, в искрящихся алмазами снежных вершинах, в изумрудных ветвях арчи и ельника, в
шуме реки и в прибрежной гальке, в блеске яростных глаз барса и в трепете крыльев огромного орла-
ягнятника.
С Духом гор шутки плохи, это я понял ещё в восьмилетнем возрасте, когда впервые попал на
Алтын Арашан. В ущелье Ак-су, в девяти километрах от Каракола на восток, стоит большое старинное
село Теплоключенка. Некогда, по инициативе Столыпина, сюда перебрались из центральной России
русские переселенцы. Среди них были и мои предки по материнской линии, и сама мать родилась здесь
же в 1916-м году. Даже сейчас ещё стоит церквушка, где её крестили. Многим дороги мне
воспоминания об этой русско-киргизской деревне, но сейчас речь идёт об Алтын Арашане.
Когда мы с Медером закончили первый класс, его отца назначили в Теплоключенку на
должность заведующего районным отделом образования. Поэтому всё лето мы время от времени
проводили свои каникулы здесь, купаясь в реке, лазая по садам и огородам, и катаясь на велосипедах.
Рядом с домом Медера жил старенький киргиз, который ездил на ишаке и возил на нём всевозможные
грузы. Этот живой «транспорт» был обычно привязан на длинной верёвке за столб изгороди, у
времянки. Мы с Медером много слышали чудесного об Алтын Арашане, который находился, как нам
объяснили, в верховьях нашей улицы. Действительно, если двигаться по этой центральной сельской
улице вверх, к горам, никуда не сворачивая, то попадёшь в ущелье реки Арашанки и далее — напрямую
к цели. Но нас не предупредили, что расстояние от нашего дома до Алтын Арашана немалое —
двадцать пять километров, да ещё по невообразимой крутизне и головокружительным серпантинам над
бездонными пропастями.
Отвязали мы с Медером без спросу соседского ишака, уселись на него и поехали в горы, решив,
что через пару часов уже вернёмся домой. Ишак усердно вёз своих всадников, и через час мы оказались
в ущелье. Мы думали, что цель уже близка, пустили ишака попастись, а сами принялись уничтожать
прихваченные с собой лепёшку и огурцы. После сытного обеда мы, смеясь, валялись на траве и спорили
о том, в какой стороне находится горячий источник. В это время к нам подошёл маленького, просто
карликового, роста старичок в национальном колпаке и что-то серьёзно, наставительно сказал нам по-
киргизски:
— Эй, балдар, силер каткырышып-кулушуп жатып ушул капчыгайдын Ээсин ачуулантпасанар
боло! Ушул капчы-гайдын Ээсинен кечирим сурашынар керек. Жолго чык-каныбызга, журушубузго
урксат бере кор, бизди колдоп жур! — деп жалынып кой гула.
Я не понял до конца его речь и обратился к другу:
— Чего он хочет?
Куба обеспокоенно повернулся ко мне и объяснил:
— Хочет, чтобы мы не смеялись, а попросили у Духа ущелья разрешения на свой поход и
помощи.
— А чо нам его просить? — засмеялся я. — Мы и так уже пришли.
— Да нет, — сказал Медер, — старик говорит, что до источников ещё далеко. Может, домой
пойдём?
— Что ты! — возмутился я. — Столько пёрлись, и теперь отступать?! Не слушай ты этого
старика...
Я показал на карлика рукой — а его и след простыл, как будто его и не было вовсе. Странным это
нам показалось, никуда он не мог деться и спрятаться так быстро просто негде.
Всё же мы решили дойти до источников, и, взнуздав ишака, отправились дальше. Но не тут-то
было! Через несколько шагов ишак упёрся и, как мы его ни колотили, не двинулся с места. Тогда мы с
Медером слезли и стали тянуть его за верёвку. Идти налегке он согласился, но мы вскоре так
вымотались от бесконечного подъёма, что стали пытаться снова взнуздать животное. Бесполезно. Он не
хотел брать в свой «салон» даже одного пассажира. К нашему несчастью, полил дождь как из ведра. Но
«герои» — а мы причисляли себя к таковым — не отступают, и мы тянули ишака все двадцать
километров. Добрались до Горячих ключей мы только под утро следующего дня, измученные и
голодные. Благодаря добрым людям, которые нас обогрели, накормили, а потом проводили по крутым
спускам вниз, мы остались невредимы, хотя могло быть иначе. Ишака мы отпустили на краю деревни.
Надо отдать ему должное, назад он нас транспортировал с большой охотой, то и дело переходя на галоп.
Так вот, когда мы рассказали всё авторитетному, намного старше нас, соседскому мальчишке-киргизу,
которого за «крутизну» звали «контрабандистом», он посерьёзнел и открыл секрет:
— Этот карлик, пацаны, встречался даже моему прадеду сто лет назад. Это Дух ущелья! Вы чо,
не слышали никогда?
«Контрабандист» нас страшно удивил, мы не поверили, но потом, расспрашивая взрослых,
поняли, что он не обманывал: поговаривали, что Дух ущелья мог появляться и в других обличьях, мог
входить в тела камней, деревьев и животных.
Каждый год по возможности я приезжал в Теплоключенку и проделывал тот же самый путь,
который когда-то мы прошли с Медером в первый раз. Я добирался туда и через другие ущелья, через
ледник. Это стало для меня традицией. На Арашане мне нравилось купаться в источниках, там были
облюбованные для отдыха, занятий йогой и духовной практикой места, росли уникальные травы,
россыпями были разбросаны минералы, которые я применял в лечении. Но о существовании там
Дмитрия и Полины я не подозревал. По прошествии лет мне интересно было прочитать мнение моего
сына о них, и я обратился к его дневнику, чтобы освежить свою память:
«Июль, 1992 год. Когда я узнал этого человека, у меня сразу возникло ощущение, что передо
мной беглец. Он не то чтобы бежал от общества и цивилизации, сколько пытался сбежать от себя, но не
мог и мучался один на один со своими недостатками и достоинствами. Его звали Дмитрием, по фамилии
Серчунов. Но между собой мы все называли его Митей, по прозвищу Арашанский. Но никакие
прозвища к нему не вязались. С первого взгляда он произвёл на меня впечатление чрезвычайно
скользкого, сложного и эгоистичного человека. Порой мне казалось, что он сердит на всё и на всех. А за
что?.. Митя напоминал мне образ скупого одинокого помещика, прозванного Гоголем прорехой на
человечестве, небокоптителем. Не было в нём радости, он часто мрачнел, уходил в себя, впадал в
депрессию, ходил мрачный и на всех глядел букой. Думается, такое состояние было порождено его
неудовлетворённостью своей эзотерической даосской практикой. Так мне казалось.
Даосская йога вошла в его жизнь. Он был всецело поглощён ею. Передо мной предстал своего
рода «неомонах», борющийся с многочисленными искушениями. Как-то он битый час рассказывал о
том, как борется со своей похотью. Оказывается, на тонком, незримом плане по ночам он воюет с
астральными проститутками, которые пытаются искушать его то тем, то иным способом. О своих
победах он сообщал с гордостью выигравшего битву героя. Я же про себя думал: «И что это за радость
— победить свои естественные потребности! Он радуется тому, что предаёт природу?! Немыслимо!» Я
пытался заговаривать с ним о мужском долге, о природных потребностях, которые нуждаются в
естественной компенсации, но он умело уволил разговор в сторону, причём так, что я оказывался ещё и
виноватым, и провокатором. Его тип человека напомнил мне фанатичного сектанта, преданного своим
идеям. Тем не менее, его тянуло не в Китай — на родину даосизма, — о котором он достаточно лестно
отзывался, а куда-то в Голландию или Швейцарию. «А ещё лучше было бы перебраться в горный район
Канады..., — мечтал Дмитрий. — Вот тут, водил он по карте, классные места, у побережья океана. Горы,
воздух, природа! А главное — по-человечески можно жить».
Однажды для одного Митиного друга и нашего знакомого, Асана, мы с отцом привезли
брошюрку «Мусульманину об исламе». Что мне понравилось, это спокойная и уважительная реакция
Арашанского Мити на наше принятие нового вероучения. Никакой критики, только тактичность и
вежливость. Вообще, Митю отличали вежливость и деликатность в отношениях с людьми. Но порой
характер его становился непредсказуемым: он раздражался по каждому поводу, нервничал, погружался
в себя, замыкался...
Как-то мы приехали к нему зимой: отец, наш друг Семён и я. Митя сразу же нас приобщил к
делу. Каждый божий день мы занимались заготовкой дров: пилили, рубили, таскали... И так, мне
казалось, до бесконечности. Слава Богу, Полина всегда готовила что-то вкусное, аппетитное. У меня в
этот период было ощущение, что мы находимся в каком-то лагере строгого режима, — такую атмосферу
создавал вокруг себя Митя Арашанский. Но вместе с тем я с уважением относился к его трудолюбию. В
отличие от Егора Тосорского, любившего побездельничать, он умел работать на совесть, в этом надо
отдать ему должное. Впрочем, к трудолюбию его вынуждал и суровый горный быт...».
Олег, безусловно, что-то гиперболизировал по молодости и малоопытности, чего-то не заметил, а
многого вообще не знал. Характеристика получилась несколько однобокой и незаконченной.
Дмитрий с Полиной действительно были беглецами, бежавшими от городской среды, которая
могла их окончательно сломать. Рано лишившись отца, Митя с раннего детства испытал на себе дурной
характер отчима, который не просто подавлял мальчика, но порой откровенно издевался над ним. Желая
побыстрее стать самостоятельным, мальчишка делал отчаянные усилия, старался как можно лучше
учиться, освоить какую-нибудь профессию. Он стал замечательным фотографом, имел собственный
фотосалон, крутую аппаратуру и дорогой мотоцикл. Но самоутверждение и преодоление комплексов
этим не ограничивалось. Митя менял подружек как перчатки, любил рестораны, компании такой же
«продвинутой» молодёжи, так называемый балдёж. Вместе с тем он чувствовал, что это не свойственно
ему, человеку от рождения серьёзному и вдумчивому. Да и не избавляла богемная жизнь от заниженной
самооценки, невроза и вспышек депрессии.
Выход подвернулся неожиданно: один из друзей рассказал о существовании в городе
эзотерической группы, которую под видом секции йоги создал талантливый молодой психолог Эдуард
Гришин. Говорили, что он творит чудеса преображения личности. Так Митя стал одним из, как их
сейчас называют, «бандерлогов» новоиспечённого гуру. Он принимал участие в коллективных трансах,
медитациях, психодраме и действительно вскоре почувствовал, что стал другим человеком. Довольный
и окрылённый, он, как и все остальные, боготворил своего «учителя», молился на его портрет, висевший
в спальне вместо иконы.
«Гуру» вытворял со своими «бандерлогами» всё, что взбредёт в его «просветлённую» голову:
заставлял курить марихуану, изображать послушных собачек, подносящих ему в зубах портфель,
карабкаться по скалам в чём мать родила. Он был необыкновенно красив и статен, и женщины по его
приказу отдавались ему на глазах у группы в присутствии мужей.
Надо отдать должное таланту Эдуарда Гришина. Он с отличием окончил самый престижный по
тем временам математический факультет Новосибирского университета, а затем увлёкся психологией и
считался лучшим студентом ленинградского университета. Так же с отличием он окончил
психологический факультет и поражал коллег своими способностями в психолингвистическом
программировании. Он знал назубок и ловко применял все паттерны гипнотических техник Милтона
Эриксона, которые только-только осваивала идейно зашоренная советская психологическая наука. Его
семья имела в Соединённых Штатах родственников, которые присылали Эдуарду новейшую и самую
популярную литературу по психологии, парапсихологии, оккультизму, йоге, эзотерическим и прочим
философско-религиозным и психологическим учениям. Он свободно читал и говорил на английском, в
Питере имел друзей из дальнего зарубежья. Но своим основным местопребыванием сделал родной
город Бишкек.
Всё же времена были советские, и не стоило привлекать к себе слишком пристального внимания.
Он устроился инженером-программистом на завод космической техники, имел возможность часто
ездить в командировки и навещать своих учеников в других городах. Три крупных эзотерических
группы он организовал в Новосибирске, Петербурге и Львове. Эти группы ежедневно собирались и, по
разработанному им методу, концентрировали энергетические поля, замыкая их на личности Гришина.
Он же, находясь в Киргизии, аккумулировал эту энергию и использовал по собственному усмотрению.
Кроме того, подобная же практика осуществлялась и бишкекскими учениками.
Однако, как ни конспирировался Эдуард, госбезопасность давно взяла его на прицел. Митя
Серчунов очутился в строю гришинских «бандерлогов» в то время, когда комитетчики собирали против
«гуру» компромат и брали на учёт каждого, кто с ним общался. Однажды поздним вечером в фотосалон
к Серчунову ввалились двое дюжих молодцев и закрыли изнутри дверь на замок. Они усадили Митю за
стол, сами устроились напротив и стали расспрашивать о группе Гришина. Но откуда гэбэшники могли
знать, что именно в это время Митя по совету своего гуру принял обет молчания сроком на один месяц?
Шла только вторая неделя. Не размыкая рта, он взял лист бумаги и написал на нём, что сегодня
говорить не может.
— Не валяй дурака, — сказал один из гэбэшников, а другой добавил: — У нас и не такие
становились разговорчивыми.
Но они не на того напали. Надо было знать натуру Серчунова, чтобы не заводить его такими
фразами. Митя встал и молча указал им на дверь.
— Ах, ты так! — взбеленились представители закона и стали жестоко избивать парня.
Три часа они зверски издевались над ни в чём не повинным Серчуновым, пытаясь выдавить из
него хоть одно слово, но тот упорно молчал даже тогда, когда лежал с выбитыми зубами, не в силах
подняться. Садисты выдохлись и решили прикончить свою жертву. Один из гэбэшников нашёл в салоне
какой-то тяжёлый металлический предмет и нанёс сокрушительный удар в голову корчившемуся на
полу окровавленному человеку. Как рассказывал Серчунов, всё это время он молился, читал «Отче
наш», и, видимо, поэтому сжалился над ним Господь. Он очнулся в два часа ночи и смог позвонить
матери, которая жила поблизости. Та сразу примчалась к сыну, предварительно вызвав к салону
«Скорую помощь».
Так пострадал Митя за верность своему учителю, и он был горд этим, когда стал выздоравливать.
Вместе с тем дни, проведённые на больничной койке, заставили его многое осмыслить, многое
подвергнуть сомнению. Ведь Гришин всем всегда внушал, что он — представитель светлых
божественных миров и пришёл на Землю как мессия, как второй Иисус; обладая фантастическим
могуществом, он обеспечит защиту и безопасность каждому своему ученику и поклоннику.
Дмитрий уже год, как ходил в учениках. Правда, учитель не включил его в круг самых
приближённых, с которыми устраивал всякие мистерии, полагая, что Митя ещё не созрел. Зато
Серчунову был поручен ремонт трёхкомнатной квартиры «гуру», и, занимаясь её отделкой, он невольно
присутствовал на сборищах элиты. Более того, однажды в приливе добрых к нему чувств, Гришин
совершил чудо. Пригласив Митю попить вместе со всеми чайку, он после какой-то мудрёной тирады,
сказал:
— Ты, Митя, только глянь на этот зоопарк. Это же животные, вглядись внимательно в их лица.
Ты видишь?
Митя стал вглядываться, и вдруг (с ним такое происходило впервые в жизни) он увидел вокруг
вместо человеческих лиц звериные морды: Кандидат наук Мельниченко, в костюме, при галстуке, имел
самое натуральное свиное рыло; лицо первой ассистентки Гришина, Марины Вдовиной, превратилась в
собачью морду. Вместо людей за столом и в комнате находились зайцы, кошки, верблюды и даже
крокодил. Серчунов был поражён, его разбирал смех, но Эдуард назидательно сказал:
— Конечно, они звери, но я их люблю и никому не дам в обиду. Не вздумай над ними смеяться и
обидеть кого-то из них. А теперь поезжай домой, уже поздно.
Митя никогда не забывал этого вечера. Он доверился Гришину ещё сильней. А вот теперь, в
больнице не мог взять в толк, почему учитель допустил, чтобы с ним жестоко расправились. Почему не
защитил? Ведь он обладает такой силой, что наполняет энергией любого из своих учеников, кого хочет
поощрить. Серчунов вернулся в строй, по-прежнему занимался всем, что поручал ему учитель, но
теперь он стал видеть то, чего раньше не замечал или не хотел замечать.
В окружении Гришина появилась новенькая девушка, симпатичная, светловолосая. Мите сразу
понравилась, бросилась в глаза её наивность, неиспорченность. Это была Полина. В первый же день
знакомства он вызвался её проводить, и она с радостью согласилась. Между ними завязалась дружба.
Но, зная похотливость своего «гуру», Митя был обеспокоен исходом начавшейся любви. Он
предупредил Полю о возможных домогательствах, и та обещала быть начеку. Попытки Гришина
склонить её к сексу начались очень скоро, но Поля держалась стойко. Дмитрий ей тоже очень нравился,
и она дорожила его вниманием, дружбой. Он был старше, опытней и многое знал уже из разных учений,
из того, чем она интересовалась. «Гуру» ей был практически не нужен, тем более что вокруг него всегда
стояло тесное кольцо завистливых и ревнивых пассий. В один момент Митя решился и открыл
Гришину, что Полина его девушка и что у них серьёзные намерения. На что «гуру», похлопав ученика
по плечу, рассмеялся, но, по Митиным словам, «затаил некоторую грубость».
Тем временем «контора» трудилась не покладая рук. Она нашла осведомителя среди
приближённых Гришина и, когда он выехал с группой в альплагерь, чтобы помедитировать на
вершинах, повязала всех с поличным — пакетиком марихуаны. На следствии менты намекнули
Эдуарду, что «сдал» его Серчунов. «Гуру» был взбешён и направил на Митю из одиночной камеры
сокрушительный астральный удар. В это время все четыре его группы с особенной интенсивностью
слали ему энергетическую поддержку, и он был силён, как никогда. Однажды ночью Митя
почувствовал, что умирает. На тонком плане он видел, как Гришин схватил его сердце и стал
сдавливать, будто тисками.
— За что? — кричал ему опальный ученик, но лицо «гуру» оставалось бесстрастным и жестоким.
Тогда Митя принялся молиться Всевышнему Богу, читать «Отче наш», как делал это тогда, в
фотосалоне. Это единственное, что спасло его от смерти.
Только после суда, на котором его ученики давали показания, Гришин понял, что Серчунов не из
тех, кто способен предать и что он напрасно пытался его ликвидировать. Он не раз просил Митю
прийти на свидание, передавал свои извинения через других учеников, но тот больше не хотел его
видеть.
После всех передряг и страданий они с Полей решили уехать куда-нибудь подальше от
эзотериков, от гэбэшников и начать новую жизнь, с чистого листа, основываясь пусть на скудных, но
своих собственных познаниях и опыте. Так они оказались в урочище Алтын Арашан, где Полине
предложили работать на метеостанции лаборантом, а Мите — сторожем усадьбы горно-туристической
фирмы. Он решил не прекращать практики даосской тантрической йоги, которую предложил ему в своё
время Гришин, тем более что к этому располагали природные условия. Поскольку такая практика
требовала безбрачия, они с Полей прекратили интимную связь и решили, что не будут заводить детей,
так как это слишком обременительно и притормозит духовный рост. Они забрались высоко в горы, туда,
где не растут ни овощи, ни фруктовые деревья. Заниматься можно было только животноводством, и
новоиспечённые даосы принялись разводить скот, сделав загоны и огородив пастбище. Рассовский и
некоторые другие, изредка наезжавшие друзья, помогали с работой, сглаживали тоску одиночества,
особенно тягостного морозными зимами.
Ко времени нашего знакомства даосская парочка уже три года прожила на Арашане, успела
хорошо изучить и полюбить эти места, приспособиться к суровой природе. У них был свой скот:
лошадь, корова, несколько бычков, с десяток баранов, куры и гуси. Много внимания Митя уделял
сенокосным угодьям. Он отличался хозяйственностью, бережливостью и умением зарабатывать деньги
на любом деле, за которое брался. Полине с ним нравилось, она занималась живностью, готовила,
стирала, вязала, пряла. Просто удивительно, как эти городские люди смогли так легко адаптироваться к
новым условиям. Алтын Арашан был и оставался местом летнего выпаса скота — по-киргизски
«жайлоо», зимой же там никто не жил, кроме случайно забредших туристов да изредка появлявшихся
егерей.
Я поднялся на Арашан в самом начале лета. Серчуновы искренне обрадовались мне, на этот раз
они производили совсем другое впечатление, нежели у Рассовских. Поля была живой и общительной,
радушной хозяйкой, освоившей прекрасный этикет горных киргизов-чабанов, их гостеприимство и
заботу о путнике. Меня сразу усадили за стол и принялись потчевать домашней сметаной, домашним
хлебом и другой скромной, но вкусной и сытной едой. Внутренняя неудовлетворённость моих новых
друзей, как заметил Олег, чувствовалась во всём, но вместе с тем они горели надеждой на будущие
достижения через избранный ими духовный путь. Было бы кощунством разуверять их. Тем более что
Митя — лидер этой малочисленной группы — отличался упёртой убеждённостью в своей правоте,
противостоять которой не имело смысла. К тому же это могло нарушить их отношения, которые и так
были слишком зыбкими. Ведь любая женщина в этом возрасте только и мечтает о ребёнке, о нежности и
мужской ласке, а не о выращивании телков и баранов или приёме родов у коров.
Тоска по настоящей, полноценной жизни сквозила во взгляде Полины, мучавшейся без мужской
любви и ласки, но Митя внушал ей, что она необычная женщина, не такая как все, что она избранная и,
согласно даосским писаниям, может вообще стать бессмертной. Надо только научиться сублимировать
сексуальную энергию и копить её внизу живота под пупком, пока там не появится божественный
зародыш бессмертия. Эти иносказания, метафоры о бессмертии, тщательно зашифрованные китайскими
даосами пути достижения личной силы и чудесных способностей, Митя принимал за чистую
монету. Устроив ему несколько тестов, я удостоверился в том, что он всё ещё находится под гипнозом
Гришина, всё ещё считает его великим учителем и верит всему, что внушил ему «гуру». Только страх
смерти, который он пережил, не позволял снова пасть к ногам своего кумира.
— А вы верите даосской йоге, ведь вы йог? — очень серьёзным тоном вопрошал меня Серчунов,
и я старался найти нужные слова, чтобы обойти «подводные рифы».
— Я высоко ценю достижения китайской йоги. Благодаря системам цигун, тайцзи, кунг-фу
можно быстро достичь высокой энергетичности тела, успешно лечить и даже стать ясновидящим, —
отвечал я, — но в достижение бессмертия, конечно, не верю. Считаю, что там идёт речь всё же о
бессмертии души, хотя многие трактаты заявляют о бессмертии именно тела.
Митя постоянно прощупывал меня вопросами. Было видно, что он любит полемику, но не
потерпит даже малейшей критики оккультных мистических учений, которым полностью доверяет. Он
был настоящим зомби-роботом. Казалось бы, серьёзный, вдумчивый человек, он в силу своей
ограниченности попал в совершенно узкий лабиринт сознания, где осознанность отсутствует. Есть
только слово «надо». Что надо, а что не надо Серчунов знал на все сто процентов и не терпел
возражений. Его измерение обладало железобетонной твёрдостью и не имело никакой возможности
контакта с другим измерением сознания. Оставалось только приспосабливаться к нему, да и этот шанс
он мог отнять у вас в любой момент.
Серчунов ценил учёность Рассовского, слепо шёл на поводу его идей, однако как к личности
относился с подозрением. Оказалось, год назад они вместе ездили в Карелию, где хотели подыскать
подходящее место под экологический полигон. Долгое время пребывания в диких лесах оказало на них
отрицательное влияние: они стали яростно убеждать друг друга в своей правоте и, в конце концов, так
рассорились, что начали драться, чуть не поубивали друг друга, но вовремя опомнились и разбежались.
Поскольку Рассовский оказался физически слабее, он ретировался первым, и до Киргизии они
добирались поодиночке. Полгода бывшие соратники не поддерживали отношений, но Егор, Мещерский
и Рита примирили их, сославшись на то, что дело не должно страдать, если даже кому-то под хвост
попала шлея.
Мой сын был прав в том, что Серчунов человек вежливый и тактичный. Именно эти качества
резко разнили его с Рассовским, который мог вести себя совершенно беспардонно с оппонентами, из-за
чего нередко вызывал к себе неприязнь. Митя заявил, что в тот раз навсегда порвал с Аркадием и не
собирался возобновлять дружбу. Ещё ему не нравилось, что Рассовский постоянно лез со своими
советами к Полине и даже предлагал ей уйти от Серчунова. Полина возражала мужу, говорила, что это
неправда, но Митя обижался и грубо затыкал ей рот, требуя, чтобы она помалкивала и не прикрывала
своего «любимчика».
Проведя на Арашане два дня и тепло расставшись с Серчуновыми, я поехал в Бишкек, завернув
по пути к Рассовским. Аркадий уже вернулся с похорон Мещерского и был крайне возбуждён. Сверкая
очками, он стал доказывать, что смерть его друга исходила от меня:
— Признайся, — допытывался он, — ты порвал фотографию, совершив какую-то магию, и вот
результат!
— Аркаша, — спокойно возразил я ему, — ведь ты не веришь в эти вещи, всегда подшучиваешь
над ними, а теперь почему-то рассуждаешь как завзятый католический инквизитор, охотящийся за
ведьмами.
— Да, я не верю! — поостыв произнёс он. — И сейчас не верю. Но факт у меня перед глазами, и
я должен это как-то объяснить! Ты знаешь, мать Владислава во всём обвиняет меня. Не успел зайти к
ним в дом, как она с воем кинулась на меня чуть ли не с кулаками. Как это объяснить? Ведь мы все
цивилизованные люди! Мещерский погиб от несчастного случая. В лаборатории шло испытание какого-
то аппарата, вокруг стола толпилось около пятнадцати человек, — Аркадий артистично ходил по
комнате, широко жестикулируя, — и, представляешь, из аппарата выскочила какая-то малюсенькая
искорка. Даже не все её заметили. И попала прямо в сердце Мещерскому. Именно ему, из пятнадцати
возможных! Как это можно понять? Все эти учёные мужи говорят, что никаких подобного рода искр
этот аппарат вообще никогда не производит и совершенно безопасен. Конечно, это ядерная физика...
Там, наверное, много пока неясного, Саня... Но почему эта долбаная искра попала именно в
Мещерского, а не в какого-нибудь старого хмыря, которому уже пора складывать ласты?
Рассовский то и дело поправлял очки и был разгорячён.
— Ну ладно, — закончил он свою тираду, — извини, что ищу крайнего. Но, представь, каково
мне, когда Фаина Григорьевна при всех набросилась на меня с криком: «Я знаю, это ты виноват в
смерти Владика! Это твои дьявольские происки!!» Фантастика! Ведь меня даже не было в городе, когда
это произошло, я был здесь. Ну ладно, хватит об этом, пошли пить чай, а то Марго уже беспокоится.
Может, ты останешься ночевать у нас? Тут ещё одна новость, хочу посоветоваться.
За обедом Аркадий рассказал, что из Москвы приехал на станцию какой-то кандидат
технических наук и расспрашивает о феноменальных явлениях и людях с экстрасенсорными
способностями.
— Наши профы почему-то указали на меня, — удивлялся Аркадий. — Я с ним перетёр, хмырь
показался интересным, но что-то темнит. Хочу его расколоть, что говорится, по самое не могу.
Блатные жаргонизмы в устах очкастого учёного Рассовского меня всегда веселили. Вот только
петь он не умел, слуха не было, а то я настоял бы на исполнении какой-нибудь «Мурки в кожаной
тужурке», чтобы вдоволь похохотать.
— А пока что этого Юлия Древцева я отправил в ущелье с гляциологами. Пусть привыкает к
нашим горам, а то он таких никогда не видел, — криво ухмыльнувшись доложил Аркадий.
После обеда я всё же решил не задерживаться у Рассовских на ночь, так как на фирме ждали
неотложные дела. Рита, было видно, стала ещё больше симпатизировать мне, и мы договорились, что
она возьмёт моего сына в подсобники на летний период. Расстались мы как хорошие друзья. Аркадий,
казалось, отмяк после происшедшего в Алма-Ате и во время застолья больше говорил об Арашанских, о
Егоре и о своих надеждах на будущие экологические поселения и объединяющий их единый центр. Он
считал, что ситуация в стране вполне подходящая, что много русскоязычных граждан из союзных
республик устремилось в Россию из-за опасности межнациональных конфликтов. А на новом месте они
не всегда могут найти подходящее жильё и материальное обеспечение. Среди этого народа наверняка
есть подходящие для нашего дела люди.
Рассовский подбросил меня до автостанции на своём мотоцикле, я же, помахав ему на прощанье,
продолжал размышлять о нашей беседе.
Действительно, время правления Горбачёва подходило к концу. Ещё не выступила фракция
ГКЧП, взбунтовавшаяся перестроечным «кордебалетом», но общество уже вовсю лихорадило. Началась
капиталистическая нивелировка. Если раньше политика считалась делом чести, а религия делом
духовным, то сейчас любая деятельность стала называться модным словом «бизнес», то есть делом,
которое приносит доход. Совковый менталитет должен был осваивать рыночную экономику, а на этом
базаре даже религиозные и эзотерические идеи являются расхожим товаром, которым торгуют хитрые
пройдохи. Они называют себя разными популярными именами, часто украденными у святых, пророков
и даже самого Господа Бога. Во всей этой кажущейся неразберихе я, после консультаций с Арсэлем,
улавливал теперь ясно прослеживающуюся тенденцию: Господь продолжает объединение общества,
распавшегося на враждующие системы и соперничающие религиозные конфессии.
Вместе с капиталистическими отношениями в Союз республик хлынул поток ранее чуждой
социалистическому строю идеологии. Эти разнообразные учения и доктрины летели, как камни, от
попадания которых в головах людей возникали прострация, каталепсия или непонятные бредовые
состояния. В любом случае из привычной колеи вылетел каждый человек и держался на плаву лишь
благодаря простому здравому смыслу, который мог выручить не во всех ситуациях. В то время как
субъекты, близкие к власти, торговле и спекулянтским кругам, сновали на собственных лимузинах,
создавали кооперативы, скупали и совершали выгодные сделки, на улицах городов пестрели оранжево-
красные прикиды кришнаитов, белые балахоны братьев и сестёр Марии-Дэви-Христос, чернели робы
сектантов Аум-синрикё, маячили постные физиономии фанатичных иеговистов, бесчисленных
«посланников» и «посланниц».
Мы с сыном старались не только больше узнать о разнообразных эзотерических течениях, но и
почерпнуть из них лучшее, полезное для собственной практики, поэтому наши контакты с их
представителями и знакомство с эзотерическими писаниями были самыми широкими. Кроме всего, нас
интересовал и психологический момент оболванивания масс, технология программирования,
манипулирования, превращения человека в марионетку, послушную куклу-робота. В человеческих
джунглях появились могучие монстры-удавы, в огромные ненасытные пасти которых послушно ползли
глупые безвольные обезьяны-бандерлоги, как в сказке «Маугли».
Всё это глубоко и до мелочей приходилось осмысливать, так как идеи, предлагаемые известными
на весь мир «гуру», будоражили всё общество. К примеру, Шри Чинмой жил в США и был
официальным духовным наставником всей Организации Объединённых Наций. Ошо Раджниш после
депортации из Соединённых штатов, писал Горбачёву, стремился устроиться в СССР. Махариши
Махеш Йоги за инициации получал баснословные деньги от правительства Канады и опутал все страны
сетью своих «университетов», распространяющих примитивную, оглупляющую медитацию.
Преподобный Мун был связан с правительственными кругами многих стран, в том числе с президентом
Кыргызстана, в Бишкеке каждая школа получила учебник Муна для внедрения его идей в сознание
учащихся. Как ни прискорбно было сознавать, почти все «великие учителя человечества» в 20 веке
работали на лукавого и не поддавалось счёту количество пагубных эзотерических организаций,
расставивших ловушки на легковерных «бандерлогов».

Глава 10. Тосорский мыслитель

Не прошло и недели после нашей встречи с Рассовским, как он ввалился в мой кабинет. Было
время обеденного перерыва, сотрудники собирались в столовую. Увидев «великого комбинатора» — так
мне хотелось называть его в последнее время, — я обрадовался: текучка заела, некогда было вспомнить
о «мировых проблемах».
— Пока ничего не говори, — остановил я приятеля, — не будем перебивать аппетит. Обед дело
святое.
Аркадий был хмур и чем-то подавлен, но ел, как всегда, с аппетитом. Так некоторые люди во
время стресса едят с остервенением, стараясь пищей заглушить разбушевавшийся невроз. Я молча
пытался понять причину его беспокойства и неожиданного приезда, но не мог. Наконец, за десертом
Аркадий как-то по-деловому и очень обыденно произнес:
— Ещё один труп.
Я сразу догадался:
— Игорь?
— Да, — кивнул Рассовский. Его лицо ещё больше помрачнело. — Я ничего не понимаю. Под
высоковольтной линией, с каким-то металлическим шестом. Что ему там надо было? Говорят, задел
шестом за провода — и мгновенно крышка. Может, ты объяснишь, что происходит? — Аркадий
уставился на меня, как прокурор, блестя своими очками.
— Несчастный случай тебя устраивает? — спросил я с оттенком иронии.
— Нет, — твёрдо ответил Аркадий, — несчастный не устраивает, это для дураков. Я только что с
Алма-Аты, с похорон. Я теперь езжу туда только по одной причине — хоронить друзей. Причём с
промежутком в одну неделю. Кто следующий — не знаю.
Наш разговор был похож на игру двух актёров. Аркадий, по-видимому, полагал получить от меня
внятный ответ, я же раздумывал: говорить ему о своих предположениях или нет. Ведь это только
субъективные догадки. И всё же решился:
— Считаю, Аркаша, что следующим можешь стать ты.
Казалось, глаза его выпучились сквозь стекла очков. Он смотрел со страхом и недоумением, а я
продолжал:
— Знаешь ли, играть с Богом гораздо хуже, чем с огнём. Ты сейчас своими действиями влезаешь
в сакральные поля, куда вход с грязными помыслами воспрещён. Ты втягиваешь туда друзей с
нечистыми намерениями, их объективная реальность просто-напросто отстреливает, как зачумлённых
животных в заповедной зоне выводят из здорового ареала. Я могу только догадываться, Аркаша. Но то,
что произошло, говорит о серьёзности твоих начинаний. По-видимому, для Высших сил твоя
деятельность имеет особую значимость, по крайней мере, я именно так это вижу. И, скорее всего, мать
Мещерского отчасти права в своих предчувствиях, есть во всём этом какая-то твоя косвенная вина. Если
ты думаешь, что всё дело в обрезанных фотках, — это маразм. Это могло быть не более чем знаком,
специально посланным для нас и указывающим на неизбежное событие.
— Почему неизбежное? — встрепенулся Аркадий, находящийся всё это время как в забытьи или
трансе. — Разве этого нельзя было избежать? Ведь ребята ещё такие молодые, им жить да жить...
— Не мы это решаем. Видимо, количество их отрицательной кармы достигло того предела, когда
оно неизбежно переходит в новое качество. Это очень тонкие вещи, Аркаша, но они требуют, чтобы с
ними считались. Поэтому я предупреждаю тебя: моё участие в твоих программах будет предельно
осторожным. Для меня гибель твоих друзей не случайность. И не я тебе, а ты мне должен объяснить, где
они прокололись, чтобы меня тоже не постигла их участь.
По осмысленному взгляду Аркадия было видно, что до него стало доходить. Он поднялся,
выпятил грудь и многозначительно хмыкнул. Я тоже встал и пошёл к выходу из столовой, на улицу, на
свежий воздух, навстречу солнцу, под сень столетних дубов и чудесного синего неба.
Да, жизнь и смерть идут вместе, сосуществуют в едином процессе, и только течение времени,
которое осознаёт человек, заставляет нас разделять внешние формы проявления вечного духа. Я долгое
время учился фокусировать прошлое и будущее в настоящем, в сиюминутном отрезке бытия, «здесь и
сейчас», как выразился Фридрих Перлз, отец гештальттерапии. Но Аркадий пребывал либо здесь, либо
там. Когда мы присели на скамейку в сквере, я, стараясь вернуть его в настоящее, спросил:
— Что ты ощущаешь?
Он ответил не сразу:
— Трудно сказать. Давай рванём к Егору. Завтра суббота, у тебя же нерабочий день? Когда я ехал
в ваш офис, то полагал, ты согласишься со мной навестить Егора.
— Надо подумать.
Думал я недолго. Заехав домой и прихватив некоторые вещи, мы с Рассовским отправились в
путь. Хорошо коротать время в дороге с интересным собеседником. Вначале Аркадий рассказал о том,
как случайно познакомился с Егором через общего знакомого, а затем и всю историю Тосорских.
Родился и вырос Егор в Бишкеке. Говорил, что родители у него приёмные: якобы цыгане подбросили
его бездетному семейству. Сам считает, в нём больше цыганской крови, чем русской или украинской.
После службы в стройбате поехал в Москву поступать в медицинский институт. Проучился один год и
бросил. Остался подзаработать на стройках. Москва тогда готовилась к открытию Олимпийских игр. Во
время этого празднества Егор и познакомился с хорошенькой девушкой-казашкой, которая тоже
приехала на олимпийский праздник из Средней Азии. Оказалось, у них так много общего, что
расставаться не захотели и расписались прямо в столице. Соня мечтала о большом натуральном
хозяйстве, куче детей и жизни на природе. Их желания, как ни странно, совпадали до мелочей. Оба
родились под знаком Скорпиона, и, несмотря на жёсткую меркантильность и материализм, тяготели к
оккультизму.
Аркадий понавёз им кипы оккультной литературы и вот уже несколько лет обучает Егора и
Соню, иногда подбрасывает кое-какую работу по линии своей научной станции как приработок.
В отличие от Арашанских, природная зона позволила Тосорским разбить и вырастить
прекрасный сад на одном берегу реки и большущий огород на другом. Соня работала как ломовая
лошадь, успевая одновременно растить детей, ухаживать за скотиной и заниматься огородом. Росло у
неё всё бурно и в изобилии. Коровы доились, куры и индюшки неслись, вся живность плодилась,
принося неплохой доход. Хватало, чтобы семья была одета, обута, чтобы дети учились, чтобы Егор был
сыт и доволен. В общем, она была настоящей азиатской женщиной-хозяйкой. Рассовский постоянно ею
восторгался.
— Если б на все наши экологические участки в будущем посадить таких женщин или хотя бы
распространить опыт Сони — планета будет спасена! — верещал мне на ухо «великий комбинатор».
Уже начинало темнеть, когда мы бодро прошагали от шоссе последний из шести километров
вверх по ущелью до метеостанции и спустились по склону к реке. На дороге валялась убитая змея.
— Это недобрый знак для первой встречи: мы с Егором не достигнем мудрости, а значит, дела не
склеятся, — заметил я. Но Аркадий пропустил это мимо ушей.
Через какое-то время я тоже совершенно забыл о плохом предзнаменовании, так как Егор просто
очаровал меня. В своей стихии он производил совершенно другое впечатление, чем во время нашего
первого знакомства у Рассовских. От него веяло добродушием, а остроты и прибаутки сыпались как из
рога изобилия. Мы то и дело ухохатывались от очередной искромётной шутки, слепленной экспромтом
общими усилиями. Егор и Соня по азиатскому обычаю сразу же усадили нас за стол и кормили до
отвала такими вкусностями, что устоять перед очередным блюдом было невозможно. Егор, выпячивая
голое округлое брюшко и хитро улыбаясь, с гордостью заявлял, что чревоугодие его слабость, а вовсе не
смертный грех. Грехом оно является только для иудеев и христиан, и то из-за их вредного характера.
Егор и Соня были настолько живыми, земными и добродушными, что я невольно сравнивал их с
Арашанскими. Для последних эта пара могла бы служить наглядным примером правильной семейной
жизни. Меня всегда умиляет отношение к детям в азиатских семьях. Там они любимчики, их постоянно
целуют, балуют, одаривают, они просто купаются в доброте и нежности окружающих взрослых. Детки
Егора совсем не походили внешностью на отца, они имели чисто азиатские черты и, как многие метисы,
отличались привлекательностью и смышлёностью.
Мне понравилось, как мой сын описал в своём дневнике это семейство: «Июль, 1995 год. Его
жена была казашкой, но за ней закрепилось русское имя Соня. Здоровенный бородач, добряк по натуре,
Егор с самого начала произвёл на меня впечатление человека, не нашедшего себя, странника, бродяги,
постоянно ищущего свой дом, свою обитель. Он был подобен мифическому индийскому царю
Тришанку, зависшему между небом и землёй. У Егора было трое детей: двое мальчиков и одна девочка.
Эта самая девочка по имени Наташа очень мне нравилась, рождённая от смешанного брака европейца с
азиаткой, она была, на мой взгляд, очень симпатичной, сообразительной и в свои юные годы довольно
развитой. Я пытался по-своему с ней заигрывать, ухаживать, когда на летние каникулы приезжал с
отцом к Егору. Она, со своей стороны, тоже оказывала мне знаки внимания, однако нашим судьбам не
суждено было соединиться.
Егор и его жена мне понравились, я сразу сдружился с их старшим сыном Сереком и младшим,
Костей, к которому почувствовал особое расположение и доверие. Надо сказать, что общество людей,
находящихся рядом со мной, угнетало, и я старался отлучиться, побыть наедине с собой. Компания
Костика была мне приятна. Сначала показалось, что он насмешник, а оказалось — абсолютно
безобидный и добрый мальчуган.
Мы сдружились, вместе бродили по предгорьям, нам было весело и хорошо, но порой мы вели
серьёзные беседы, философствовали, с увлечением делились впечатлениями. Он безропотно делал всё,
что поручали ему по хозяйству родители. Вид у него был светлый, большие красивые карие глаза... Весь
какой-то неземной. Во всём хозяйстве Егора на фоне его семьи он был особенным, и заметным и
незаметным в то же время... Но больше всё-таки незаметным.
Их мать, Соня, была в расцвете своих сил, зрелой и симпатичной. Она привлекала меня и как
женщина, что-то бередила во мне. Её хозяйственность, волевая, слегка грубоватая натура, её обаяние
чувствовались во всём. Иногда у меня возникали мысли, что они с Егором разные люди и друг другу не
пара.
Соня держала на себе дом, хозяйство и воспитание детей. Егор же следовал принципам «лишь
бы» и «будь что будет», с женой не всегда ладили. Нередко её раздражали его грубые шутки и
подначивания. Но видел я и порывы ласки и нежности между ними, когда все принципы и идеи Егора
разлетались, словно шелуха, и в их отношениях устанавливались взаимопонимание и гармония. Это мне
напоминало постоянно нетрезвого человека, живущего в каком-то своём мирке, который лишь во время
трезвости и просветления словно бы пробуждался и начинал видеть всё в нормальном, естественном
виде.
Егор по природе был здоровяком, не слишком высоким, но упитанным, что называется, в теле,
природа наградила его отменным здоровьем. Мне всегда казалось, что его тело было словно бы создано
для того, чтобы Егор ставил над ним разные эксперименты: он то закалял его кипятком, то мучил
ледяной водой горной реки. Он купался в ней даже зимой, поднимал тяжести, напоминая мне
заправского штангиста. Прямо перед домом под деревом он соорудил «прокрустово ложе», так я его
называл. Это была сколоченная из досок лежанка с большим ремнём и различными приспособлениями:
для тренировки рук — что-то типа штанги, гантели, и ног — использовались автомобильные детали,
диски и прочее.
Помню, как я испробовал это «ложе»: Егор накрепко затянул на мне массивный ремень, я
поподнимал тяжести, но, закончив тренироваться, не смог высвободиться из пут... Больше я к этому
ложу старался не подходить.
В прошлом Егор занимался джиу-джитсу. Помню, как он показывал мне некоторые приёмчики,
такие же противные, как игры Рассовского, когда тот, крадучись, пальцами вцеплялся в шею и
сдавливал её. В джиу-джитсу было много приёмов, сворачивающих носы, разрывающих рот,
выламывающих руки и ноги. Егор показывал, как он тренировал пальцы, взявшись ими за два диска в
упоре лежа, как при отжимании. Опираясь на диски только пальцами и не касаясь их ладонями, надо
было катить диски вперёд. В перерыве между своими кузнечными и прочими делами Егор отжимался,
крутился на турнике, купался в реке. Как-то он захотел поотрабатывать на мне джиу-джитсу и показал
один приём этой японской борьбы: вывернул мне руку своей левой рукой и больно оттянул мне щёку
пальцем правой. Другой приём был рассчитан на то, чтобы соперник лишился носа. Но, слава Богу,
Егор не был садистом и, пожалев меня, прекратил свои приёмчики.
Соня постоянно готовила разные вкусные вещи. Особенно любил её сладкий «хворост»,
боорсоки, суп с галушками. После сытного обеда или ужина приятно было слушать полуёрнические,
полушуточные философствования Егора. Он был намного проще и мягче Рассовского, но его
бесшабашность и деланное, а может быть, и настоящее равнодушие к обычным, житейским заботам
меня нередко удивляло. Иногда он представал любящим отцом, мог приласкать детей, но чаше как бы
не обращал на них никакого внимания. Своё безразличие оправдывал тем, что всё в руках Бога и от
самого человека ничего не зависит, поэтому не нужно зря тратить энергию. Когда Соня о чём-то его
просила, он порой не только откладывал на потом, но и заявлял, что ему это не нужно, что ничего, мол,
ему не принадлежит, да и он сам себе тоже.
Родители Егора были людьми приятными. Отец, Валентин Романович, бывший инженер-шахтёр,
постоянно возился с садом и пасекой. Мать, Александра Степановна, школьный учитель и завуч,
женщина волевая, смелая, решительная, но неверующая, вместе с Соней вела хозяйство, зорко всё
контролировала, часто едко критиковала и учила, как надо делать то или это. Правда, жизнь в Тосоре
заставила её отказаться от некоторых чрезмерно скептических убеждений.
В первый же год пребывания на Тосоре в один из прохладных летних вечеров Александра
Степановна вышла ночью на крыльцо и прямо посреди двора увидела... некое существо. По её словам,
оно было небольшого роста, светилось голубым светом, и было в скафандре. Инопланетянин увлечённо
возился с какой-то необычной деталью, не обращая на женщину внимания. Растерявшись от
неожиданности, она забежала в дом и стала будить мужа, просить выйти на крыльцо. Но, когда вышли,
инопланетянина уже не было, зато место, на котором он «работал» ещё какое-то время светилось
неземным голубоватым светом. Что интересно — на этом пространстве многие видели НЛО,
необычные, аномальные явления. Но инопланетян ещё не видел никто, кроме Александры Степановны,
и она этим очень гордилась. Несмотря на своё неверие в существование иных цивилизаций, она
изменила своё мнение, когда того же инопланетянина увидела ещё раз ночью в огороде.
Я склонен думать, что горы Тянь-Шаня таят в себе много загадок, в том числе и паранормальных
феноменов. Особенно таинственны и загадочны места, где жил Егор: на южном берегу озера Иссык-
Куль в ущелье неподалёку от посёлка Тосор. Вообще горы южного Иссык-Куля, в отличие от северной
его стороны, виделись мне какими-то мистическими, необычными. Мне кажется, даже по сравнению с
вдоль и поперёк исхоженными Альпами, горы Тянь-Шаня всё ещё остаются довольно дикими и
труднодоступными, несмотря на орды туристов, альпинистов, скалолазов. Ещё много остаётся
неосвоенных людьми участков этих прекрасных, необыкновенных и молодых по геологическим меркам
гор. В Тосорском ущелье остались следы жреческих культов, например зороастрийцев, буддийских
монахов. Недаром лежит там расколотая пополам от времени каменная глыба с высеченным именем
древнеиндийской богини счастья Лакшми, а огромные валуны усеяны «картинами» первобытных
художников...»
Дневниковые заметки моего сына давали достаточно точную характеристику человека. Пусть не
всегда глубокую, а порой и по-детски наивную, но иногда схватывающую самую суть. В мой первый
приезд на Тосор, когда мы с Аркадием осматривали усадьбу Егора, я, как и Олег, в первую очередь
обратил внимание на физкультурные снаряды и принадлежности, а также на свалки металлолома и
запчастей, наверное, от всех видов транспорта: от мотоцикла, трактора и чуть ли не до самолёта. Егор
был настоящим народным умельцем, и перебросить деталь, а то и целый двигатель, с одного вида
транспорта на другой для него было детской забавой. Вот только безалаберность чувствовалась во всём.
Местное население везло и тащило ему всякую всячину, и за это он налаживал сельчанам технику, а
заодно и здоровье. В народе он слыл неплохим целителем. Казалось, не было области, в которой Егор не
проявлял бы осведомлённости, он на ходу сочинял новые проекты, плодил необузданные
рационализаторские фантазии. Тем он был и хорош. В нём играла, била ключом творческая активность
в отличие от несколько «примороженного» и «застегнувшего сюртук на все пуговицы» Мити
Серчунова.
Рассовский поведал Егору о гибели Игоря (о трагической смерти Мещерского здесь уже знали).
Внимательно выслушав друга, Егор посетовал:
— Да, Бог, как говорится, прибрал. А что? Это только кажется, что занятия ядерной физикой
безопасны. На деле там может быть сколько угодно ситуаций, угрожающих жизни. Мы же не знаем...
— Чепуху несёшь, — фыркнул Аркадий, — нет там никакой опасности. Ты, Егор, всё же
твердолобый. Посмотри по тонким полям.
— Да-да, — охотно откликнулся Егор, — если по тонким планам, то опасности ещё больше.
Я рассмеялся. Хотя Егор не собирался шутить, он тоже рассмеялся вслед за мной, заметив:
— Вот ты, Аркаша, всегда преувеличиваешь, а я вечно несу чепуху.
Его реплика нас снова развеселила. Оказалось, у Егора была манера, черта характера — всё
подвергать как бы опошлению и осмеянию. Рассовского это бесило, но мне импонировали его юмор и
насмешливый, порой даже сатирический тон, так как при осмеянии субъективная реальность всегда
подвергается переоценке, а значит, хоть чуточку приближается к объективной.
В Егоре было меньше роботизированности, чем в Рассовском и Серчунове. Он действительно,
как заметил Олег, подобно царю Тришанку висел между небом и землёй. Небожители не хотели брать
Тришанку в свою обитель из-за его пороков, а земные мудрецы, забросившие царя за облака,
возмутившись необоснованными его претензиями, отказывались спустить на землю. Так и Егор: он то
«приземлялся», когда пошло острил, то снова «взлетал» к высотам истин.
Пользуясь случаем, я завёл разговор о Господе Боге, чтобы получше выяснить мировоззрение,
прежде всего, Аркадия. Егор сразу же заявил:
— Вера, она в сердце должна быть. Я признаю и христианство, и мусульманство, и буддизм, и
крышнаизм.
— Почему «кры», а не «кри»? — спросил я, и Егор живо откликнулся:
— О, Саня, мы тут с Аркадием долго перетирали эту тему и решили, что Кришна — значит
«крыша» и в прямом, и в переносном смыслах. Вишну — это высший, высокий. Рама — это как
станина, опора и как стена, на которой держится Кришна-крыша. Кстати, в русском «рама» —
основание чего-то. Ну а Индра — это то, что внутри нас. Даже в английском «ин» значит «внутри». То
есть мы, люди, находимся между Кришной и Индрой и представляем собой диалог между этими
божествами.
Из имён древнеиндийских богов они выстраивали дом: Кришна — крыша, Вишну — высокий,
высший, Рама — фундамент, основа и стена одновременно, значит высокие стены (Вишну-Рама), Индра
— хозяин дома.
Было видно, что Егор эту лексическую эквилибристику воспринял от эзотерических рассуждений
Рассовского и она его завораживала. Аркадий с упоением увлекался ложной этимологией: без научных
фактов и аргументации выводил концепты, играя значениями слов и их формами, как
заблагорассудится.
— Круто, — посмеялся я, — действительно, русский язык относится к индоевропейской группе.
Может быть, здесь есть доля истины. Но само многобожие чуждо религиям нового времени —
иудаизму, христианству, исламу. Тут вступил Рассовский:
— Я полагаю, что богов может быть сколько угодно. Если следовать теории большого взрыва,
Единый Бог взорвался на множество частей. Видно, таков был его замысел — взорваться и
эволюционировать, будучи раздробленным. Ведь в состоянии Единого Абсолюта он не мог бы
прогрессировать: это дурная бесконечность.
Аркадий принялся делать какие-то сложные выкладки, привлекая физические законы, в
особенности второй закон термодинамики, и описание процесса энтропии (скорее всего, результат его
общения с Мещерским). Егор зачарованно и с напускным пониманием впитывал каждое слово.
— Я уверен, — категорически утверждал Рассовский, что каждый человек — бог, частица
Единого, похожая на другие. Конечно, не все они равны. Скорее всего, Кришна, Вишну и иже с ними
обладали гораздо большим энергетическим потенциалом, но без людей они обойтись не могли.
Вспомним миф об Ахуромазде — верховном боге зороастрийцев. По преданию, он не сразу нашёл
Заратуштру. Когда тот его спросил: «Почему ты выбрал меня для своей миссии? Я чем-то лучше других
людей?» — «Нет, — ответил Ахуромазда, — есть намного лучше и сильнее. Например, вот такой-то и
такой-то вообще идеален. Но он не захотел сотрудничать со мной. Говорит: «Видишь, у меня хороший
дом, семья, много земли и скота. Я ни в чём не нуждаюсь. Зачем мне лишняя головная боль?» — и
отказался. Второй и третий также не клюнули. Ну, а ты, болван, согласился быть моим пророком».
Учтём, что этот Ахуромазда постоянно борется с другим богом, исчадием зла Ахриманом. Короче
говоря, не всё так просто. Если мы принимаем легенды Ветхого Завета и Евангелий, то почему должны
отрицать другие? Ведь, кроме писаний, нет доказательств. Данные науки, теория Большого взрыва
подтверждают сказанное.
Рассовский поправил очки, строго оглядел нас с Егором и Соней и многозначительно по слогам
произнёс:
— Вот он, бог, прямо перед вами.
— Ты, что ли? — хихикнул Егор.
— Ну-ну, смейся, — иронично забубнил Аркадий, — если я правильно выстрою свою личную
эволюцию, чика в чику со вселенским эволюционным процессом, то всевышний проявится именно
через меня. Важно эту тенденцию нащупать и следовать ей. Сейчас нет бога нигде. Кто из вас его мне
покажет? Никто! Все остальные люди, боги, полубоги, черти — все пойдут под мясорубку эволюции.
Поверь мне, Егор, вот Соня верит — я это вижу и ценю. Если мы все вместе не надыбаем
эволюционный путь, запрограммированный перед Большим взрывом, и не последуем ему — нам всем
один конец, кранты. Если все люди пойдут не туда — всем крышка, всему человечеству. Но не только
ему, и богу тоже. Этот парень сильно рисковал, когда решился на свой эксперимент, знал, чем это
может для него кончиться. Прикинь, Егор, растворить своё тело в таких примитивных тварях, как ты!
— А ты! — вскинулся Егор.
Рассовский басисто похохатывал, довольный своей шуткой, потом спокойно продолжил:
— Я серьёзно говорю, друзья мои. Поверьте, я нашёл, я раскусил эту тайну. Мы сможем
прорваться, только нужна надёжная группа, чтобы каждый загорелся этой идеей.
Слово «идея» подействовало на меня, как красная тряпка на быка. До этого я слушал Аркадия с
обострённым интересом.
— Знаешь, — возразил я, — любая идея — вещь субъективная. Я на идеи не клюю. Если ты
считаешь, что Всевышний, Абсолют взорвал себя и перестал существовать, то я считаю это чушью и
профанацией. На то он и Абсолют, чтобы вечно пребывать в абсолютном покое и совершенстве. И
никто не способен познать эту абсолютную форму существования Всевышнего, у людей нет для этого
никакого аппарата. Мозг же и органы чувств ограниченны, наше восприятие окружающего мира узко.
Те же ведические тексты говорят нам, что всё, представленное во вселенной, есть сознание Творца, а не
сам Творец. Вот где происходят и большие и малые взрывы, и что угодно. Сам Абсолют непоколебим.
Но и эта идея так же субъективна, как и твоя. Мы осознаём себя лишь в субъективной реальности. Люди
живут отражённым светом сознания Творца и в системе принятых значений. Но дал нам эту
возможность Всевышний. А мы не боги и не его частицы, мы только его создания. В твои годы я тоже,
кроме науки, ничего не признавал, Аркаша, но её не боги создают, и научное знание крайне
ограниченно. Да где- то я уже встречал этот выверт о расчленении Бога, по-моему, у Максима Горького
какой-то рассказ. Кажется, «Отшельник» называется. Не читал?
— Нет, не читал, — ответил Рассовский и перешёл в наступление, — но ты не убедил меня, Саня,
так же, как я тебя. Я точно знаю, что никем не создан и что сам хозяин своей судьбы. А если бы был
создан чьим-то сознанием, то развивался бы и действовал фатально, только в рамках предписанных мне
правил.
— А ты так и действуешь, — парировал я. — Твоя самостоятельность — иллюзия. На самом деле
ты делаешь и будешь делать только то, что угодно Высшей Силе.
— Значит, если я сейчас пойду в туалет, — это так угодно высшей силе? — вопрошающе
уставился на меня Рассовский.
— Ну, если твоё божество не может обойтись без вонючего туалета, какой же ты бог? —
пошутил я.
— Ты увиливаешь от ответа! — запротестовал Аркадий, и мне пришлось объясниться:
— Если твой субъективный ум решил, что тебе нужно в туалет — это субъективная реальность,
выстроенная твоим собственным сознанием. Но все твои физиологические потребности, как, например,
сердцебиение, вообще работа внутренних органов, — не зависящие от тебя функции, — они созданы и
действуют, благодаря постоянной работе Божественного Сознания, Его воле. Так что беги до ветру,
туалетный божок.
Все, кроме Рассовского, рассмеялись. Было видно, что Егору нравится, как я веду полемику.
Казалось, он был вдумчив, но мне это только казалось. Он просто любил веселиться и любил новые,
незаезженные мысли, чтобы потом самому где-нибудь блеснуть эрудицией. Он перебирал их,
жонглировал ими, как ребёнок камешками, но сути их не постигал настолько глубоко, чтобы
божественный свет проник в его сознание. Не хватало веры и искренности в поклонении Господу. Сам
Бог был для него игрушкой, как и для Рассовского, и мне надо было в этом убедиться. В дальнейшем у
нас было ещё много встреч, долгих бесед, и Егор так же азартно тянулся к очередной «игрушке»,
забывая о прежней; которую без сожаления выбрасывал.
Покидая тогда Тосор, я размышлял о том, что мне надо всё же до конца пройти путь с этой
компанией, раз уж Господь устроил нашу встречу, и так безжалостно отсекает ненужных людей. Что
там впереди? По крайней мере, других приятелей, не зацикленных на материальной выгоде и наживе,
другого такого коллектива мне не было дано в то время.
Рассовский остался у Егора ещё на один день. Не справившись со своим интриганством, он
преподнёс им версию о гибели своих друзей, выставив меня великим магом. Может быть, он хотел этим
повысить свой авторитет, а может быть, снять с себя всякую ответственность за гибель Владислава и
Игоря. В любом случае его версия о «великом маге» вскоре стала достоянием всех его знакомых, в том
числе и Арашанских. Люди стали меня опасаться и осторожничать.
В Аркадии, кроме того, сидел другой страх. Ещё во время своей юности от наших общих друзей
он узнал о моём прошлом, о том, что я пользуюсь авторитетом в уголовном мире и могу жестоко
наказать за подлость. Он не принимал в расчёт мою личностную трансформацию, рост моей
осознанности, не имел представления о моей истинной вере, не знал всего того, что изменило мою
жизнь и взгляды. Он никогда не заводил об этом речь, да и у меня не было желания исповедоваться.
Аркадий, как и прежде, пытался манипулировать мной, делая ставку на привычный образ. Здесь
прослеживается та же закономерность в функционировании робота: если стереотип уже сложился, то
человек не в состоянии изменить своё мнение.
Несмотря на все свои недостатки, Аркадий всё ещё был мне симпатичен, но чем дальше, тем
больше вызывал у меня разочарование: он отрицал основополагающие принципы веры, ниспосланные
Святыми писаниями; бессознательно плясал под дудку дьявола; согласно мусульманской традиции был
неверным. Он уже не казался, как раньше, атеистом, но стоял на не менее опасной тропе — искажения
истины. И всё же я надеялся, что, благодаря своему уму и научным пристрастиям, он преодолеет
заблуждения. Я решил ждать, присматриваться, действовать по мере открывающихся возможностей.

Глава 11. Идея преобразования

Несмотря на моё крайне настороженное отношение к Рассовскому, я понимал, что этот человек в
своём шизофреническом прорыве сумел заглянуть в суть процесса эволюции. Пусть его мысли были
ещё не до конца оформлены и многого он сам не мог пока объяснить, но он уловил тенденцию, развив
которую, можно было прийти к потрясающим результатам. С симпатией воспринимали его идеи и в
академических кругах. Во многом этому способствовало его многолетнее знакомство с семьёй
Мещерских, по протекции которой Аркадий пробился в высшие эшелоны науки. В своих статьях и
докладах он преподносил материал в строго научных понятиях, со ссылками на самых авторитетных
учёных. Всерьёз заинтересовались планами Рассовского в Московской академии им. Тимирязева. Он
добивался, чтобы Тимирязевка закрепила за его «Службой экологической реставрации ландшафтов»
высшие экологические курсы. Кроме того, благодаря влиянию профессора Мещерского, Институт
физики Академии наук СССР соглашался стать учредителем долгосрочного эксперимента «Эволюция».
Этот проект Аркадий предоставил руководству института после успешного выступления на всесоюзной
конференции, посвящённой эволюционному процессу.
Отдавая мне в руки свой грандиозный проект, Аркадий пояснил:
— Твои замечания и предложения сверхценны для меня. И знай, я не собираюсь узурпировать
власть. Служба экологической реставрации — запрос эволюции, и делать её мы будем как
равноправные партнёры. Тем более что строить придётся с нуля. Лучше тебя никто не сможет увидеть
структуру службы, ты занимаешься настоящим бизнесом, и глаз у тебя намётан. Но больше всего
рассчитываю на твою помощь в сакральном плане, я в этих материях не силён, магию знаю по книжкам,
а без её учёта мы просто не выживем.
— Боюсь, что разочарую тебя, Аркаша... — хотел я сразу расставить все точки над «и», но он
перебил:
— Знаешь, я не такой тупой, как ты думаешь. Если чего-то не пойму, постараюсь напрячься и
перестроиться. Ты хочешь сказать, что твоя вера, высшая мораль требуют специального подхода? Так и
напиши, я рассмотрю. Мне думается, в этом-то как раз весь гвоздь программы. Я не шучу. Если ты
считаешь, что я живу без Бога, то глубоко ошибаешься. Просто я по-своему с ним общаюсь, но, поверь
мне, мы находим общий язык.
Я сейчас почти уверен, что именно эти его слова окончательно повлияли на моё решение. Я
согласился сотрудничать с Рассовским, находиться с ним в одной упряжке. Думаю, что остальных
соратников он искушал иначе. Но в любом случае всё это было мне крайне интересно. Уже существовал
мировой опыт толстовских общин, ашрамов, кибуцев, духовных союзов и экологических поселений. И
хотя я с ними был поверхностно знаком, в моей собственной голове давно зрело желание самому
организовать такое поселение, где царила бы полная гармония человеческих отношений. Почему-то не
врезалась мне тогда ещё в сознание библейская фраза Господа о том, что не для развлечения
отправляются на Землю Адам и Ева, а для искупления, для трудов и страданий.
Может быть, Господь послал мне Аркадия, чтобы я осознал бессмысленность своих притязаний,
избавился от своего вечного желания создать некий дружеский союз, объединённый общими
интересами. Наверное, я должен был пытаться глубже осмыслить это «неправильное» желание? Святой
Арсэль на мой вопрос тогда ответил, что я сам должен принять решение, что никаких рекомендаций не
последует. Было ясно, что в конструкции моего индивидуального сознания никто вмешиваться не
собирается, я должен сам выстраивать субъективную реальность, какой бы бредовой она ни была. Я
прислушался к своему внутреннему голосу и стал писать тезисы, выделяя основные пункты:
«1. Нет никаких сомнений в необходимости создания сети автономных систем существования по
всей планете. Более того, считаю эту тенденцию закономерной в современном обществе. Стихийное
существование дезадаптированных элементов (ДЭ) общества должно перейти в их сознательное
сотрудничество. Возникнет новая социальная общность, своего рода новый этнос со своими био-
социальными, географическими, социально-психологическими и иными характеристиками.
2. Если этносы предыдущих эпох стихийно формировали личность путём конфликтов, борьбы,
физического насилия, то сила ДЭ-этноса будет заключаться в бесконфликтном, духовном воздействии
— наиболее могучем и творческом.
3. Необходимо определить сроки формирования ДЭ-этноса и начала его влияния на мир.
4. Являясь энергетическим центром нового порядка законов в новом социуме, этнос
дезадаптированных элементов изначально исходит из понимания и трансформации замысла Логоса, т. е.
Господа Бога.
5. Структура ДЭ-этноса состоит из двух основных, тесно взаимосвязанных элементов: малой
группы — абсолютная автономия (АА) и многочисленной — автономные системы существования
(АСС). Последние представляют собой отдельные малые экологические поселения.
6. Абсолютная автономия (АА) является духовно-энергетическим потенциалом ДЭ-этноса,
самым мощным рычагом его формирования и влияния. Этому «малому кругу», как представлял его себе
Г. Гурджиев, будет целиком подчинена деятельность «большого круга» — автономных систем (АСС).
7. АА находится в полнейшей конспирации от мира и основной части АСС.
8. Спираль АСС замыкается на свой центр — АА. Их взаимодействие базируется на вибрации
тонких полей — ментальных, астральных и витальных, которые выстраиваются по строгим законам
этических, космологических, геологических, географических и других параметров.
Например, на местности, ландшафтно, они должны формироваться согласно искусству фэн-шуй.
9. АА чётко определяет и взвешенно вступает в контакт с космическими силами.
10. По-видимому, состав АА возникает не сразу и формируется из так называемых
просветлённых личностей, полностью реализованных (Вопрос: кто будет это определять?)
11. В состав деятельности АА не допускается включение никаких элементов техносферы, тогда
как в АСС могут быть использованы экологически чистые элементы — микрогэс, солярии, летарки и
прочее. Близкий пример — ашрам в Пондишери во главе со Шри Ауробиндо и Матерью. По форме
общежития АСС должны приближаться к маленьким деревням и хуторам, городкам с преимущественно
сельскохозяйственным уклоном. Не нарушая природного ландшафта они будут способствовать лишь
его сохранению и восстановлению.
12. В поселениях АСС живут поодиночке или семьями, сохраняя все лучшие достижения
современной моногамии, а также взаимоотношений старшего и младшего поколений. Поселенцы
широко используют современные научные знания, изобретения. Использование солнечной, химической
и гидроэнергии позволит добиться энергетического самообеспечения и рационального способа
производства самого необходимого для жизни членов АСС. Люди будут иметь массу времени для
самосовершенствования в различных видах деятельности в учебных классах, собственных академиях,
тренинговых залах и на стадионах.
13. Первоначально все силы должны быть брошены на организацию АСС поселений, на то,
чтобы они в кратчайшие сроки перешли на самообеспечение, рассчитались с кредиторами и доказали
своему руководству целесообразность поставленного эксперимента и перспективность каждой данной
АСС. Для этого в АСС необходимо привлекать талантливых специалистов, изобретателей, педагогов.
14. В каждую АСС могут быть включены также подвижники-одиночки, которые не желают жить
в поселениях. Эти кристаллы духа расселяются с особой тщательностью и продуманностью (детали
специально опускаем).
15. Распределение продукта, разделение труда, прочие нюансы АСС очень похожи на ашрам в
Пондишери.
16. В каждом элементе, структурной связи и функции АСС имеет глубоко продуманное
сакральное начало, ведущее каждого члена к неукоснительному саморазвитию, реализации,
совершенствованию личности.
17. Эту сакральность питает АА, о существовании которой знает лишь малая часть духовных
учителей АСС, находящихся в постоянном контакте с АА. Эксперимент, который ставит АА, имеет
космические масштабы и выходит далеко за рамки деятельности АСС. АА полностью свободна от
отчётов перед какими бы то ни было органами как в структуре АСС, так и в структуре общества. Роль и
ответственность АА велики и недоступны простым смертным. Малый круг отчитывается
непосредственно перед Высшей Силой и никогда не теряет с Ней контакта.
18. АА формирует психологический настрой в АСС, контролирует его, задаёт тон работе
учителей, стоящих у истоков всех форм деятельности АСС. Через учителей регламентируется
включение в систему внешних контактов, структурируются процессы воспитания в АСС. Наиболее
прогрессивные члены АСС составляют его ядро (ЯСС), они изучают основы высшего знания (Законы
Божественного функционирования вселенной), постепенно поднимаясь до уровня учителей —
сознательных сотрудников.
19. Каждый психологический, формирующий сознание или воспитательный импульс, исходящий
из АА, тщательнейшим образом, под контролем учителей, осваивается, пропускается через весь набор
энергоинформационных полей, поднимает искателей духовности на новую ступень.
20. У официального руководства имеется специальный набор тестов-испытаний, через них
утверждается членство «малого круга» в АА.
21. ACC имеет огромные возможности для поступления и воспроизводства самой обширной
информации для пользователей — членов АСС.
22. Шкалы ценностей для АА и АСС разные, они должны быть чётко прояснены внутри
элементов ДЭ-этноса.
23. Только три вида деятельности оставляют за собой члены «малого круга» — АА, учителя и
ЯСС: это жертва, подвиг, дары, то есть бескорыстная самоотдача человечеству. Сотрудники АА
практикуют высший эксперимент перерождения, достигая всё новых этапов совершенствования. Эта
сторона их практики не описывается и является великим таинством, понятным только «малому кругу».
24. Система жизнедеятельности и воспитания в ашраме делится как бы на три кольца спирали:
низшее кольцо (масса неофитов, детей, учеников), среднее (учителя), высшее (подвижники АА). Внизу
господствуют наука, умственный и физический труд, производство. Середина АСС находится в
духовно-эстетическом, трансцендентно-психологическом росте. Выше двух колец АСС не поднимается,
Для восхождения в АА необходимо переродиться, стать подвижником по сути, а не по желанию. Члены
АА — это люди будущего, те, что приходят на смену Homo... Это цель эволюции человечества, поэтому
вопрос с АА очень сложен, так как Homo не в состоянии осмыслить характерологические аспекты
подвижника АА.
25. В основе жизнедеятельности ашрама — любовь к ближнему и желание всеобщего блага,
духовная свобода и нравственная чистота. Поэтому наряду с автономией всей системы культивируется
автономия каждой семьи и каждой личности АСС как неповторимой в плане общего опыта
человечества, его эволюционного пути. С этой целью ведётся детальный учёт всей истории АСС. ЯСС
решает вопрос приёма новых членов и семей. Не все желающие могут войти в состав АСС.
26. Принципы отбора и приёма в АСС связаны с разработанной учителями методикой
самоиспытания новичков в особых изоляционных или полевых условиях, специальных тренажёрных
зонах и поселениях, что позволяет человеку самому понять своё место в системе АСС, принцип её
организации и прийти к решению о целесообразности вступления в АСС. Особая система вещественно-
ландшафтных и астральных терафимов, разработанная с этой целью учителями и подвижниками АА,
будет способствовать этой работе, закроет доступ в АСС разрушительным силам и существам.
27. В АСС практикуются культовые мероприятия, способствующие раскрытию и
раскристаллизации личности. Участие в культовых празднествах и мероприятиях дело добровольное,
как и участие в других формах саморегуляции АСС.
28. Развиваясь и эволюционируя, АСС начинает передавать обществу часть производимого
продукта, ноу-хау, предметы искусства. Средства АСС хранятся в специальном банке и используются
для внедрения в общество экологически чистых видов коммуникаций и производственных процессов с
целью скрасить «старость» социума и заплатить долг системе, породившей новую ветвь эволюции.
Социум с появлением новой ветви человечества становится реликтом и его дальнейшая судьба и
жизнедеятельность упорядочивается АСС, которые в конце концов и станут последними —
реликтовыми — формами человеческой цивилизации. Начнётся сверхчеловеческая история суперHоmо.
Последняя фраза, да и некоторые из предыдущих, мне самому до боли напоминали фашистские
идеи: когда НСДАП создало свою инфраструктуру, захватив власть в Германии, когда на основе
расистской теории о сверхчеловеке нацисты осуществили то, что всем известно. Бросалось в глаза и
созвучие: «АСС» — «СС». Несмотря на зловещие ассоциации я пока не стал ничего изменять в проекте,
решив, что мы обсудим это в беседе с Аркадием.
Всего мною было выделено около семидесяти таких пунктов. В них подробно рассматривались
формы взаимодействия между АА и учителями АСС, методы воспитания и обучения, сакральные
построения различных частей структуры АСС и ещё многое другое. Работая над каждой деталью новой
социальной модели, я часто вспоминал утопические проекты Платона, Кампанеллы и других
мечтателей, но не чувствовал себя похожим на них. В эти часы я остро ощущал значимость наших с
Рассовским замыслов и постоянно задавался вопросом: «Готово ли общество для принятия такой
программы?». Ответ был странным: «Общество не готово, но программа нужна». Много позже я
осознал, что нужна она была исключительно мне, для того чтобы я постиг ошибку, совершаемую всеми
«великими» энтузиастами перестроек и революций, постоянно забывающими старую истину: «Благими
намерениями путь в ад выстелен!».

Глава 12. Московский гость

Тезисы я набросал за один вечер, но отвезти их Рассовскому не хватало времени. Пришлось


принимать сразу три китайских делегации, совавших нос во все отрасли производства и бизнеса, к тому
же требующих соблюдения всех дипломатических тонкостей. Вместе со своими помощниками, а
нередко и с Медером я возил их на предприятия, где заключали контракты, по вечерам водил гостей в
театры и филармонию, следил, как их обслуживают в гостиницах и ресторанах. Каждая делегация
включала от шести до двенадцати человек. Больше половины из них, по моим соображениям, были явно
засланы разведывательными службами, но прогнившему советскому режиму было наплевать. Горбачёв
стоял ещё у руля, но печать хаоса и безвременья уже чувствовалась на всём.
Первый президент союза принимал у себя англичанку Тэтчер, которая, прежде чем дать согласие
на свой визит в СССР, потребовала выпустить из заключения восемь «узников совести». Горбачёв не
мог отказать своей «крёстной матери» и освободил их. В списке значился и Эдуард Гришин. Новость
принесли его ученики, которые по своей инициативе помогали мне создавать ассоциацию йоги. Эта
организация действовала активно и также отнимала у меня массу времени. Занятия проводили два
молодых индуса, опытный йог-психотерапевт и две подготовленные мной девушки-инструкторы.
Несмотря на это, три раза в неделю требовалось их контролировать, и это помимо возни с бумагами и
документами. Кроме того, надо было собрать общее собрание, чтобы утвердить кандидатуру президента
ассоциации йоги, которого я должен был представить. Тогда я смог бы лишь изредка посещать
ассоциацию — моё детище и основной оплот борьбы с экстрасенсорными и оккультными группами,
поглощающими и растлевающими молодёжь.
Наконец-то в делах обозначился просвет, и я снова оказался у Аркадия.
— Что, мил друг, пригорюнился? — бодро спросил он меня.
— А я тут большую рыбину поймал, вон она, погляди, — указал он пальцем на молодого, лет
тридцати трёх, мужчину, что-то рубившего топориком у сарая.
Среднего роста худощавый, поджарый брюнет, не обращая внимания на наши громкие
приветствия, продолжал махать топором.
— Да вот я ему заданьице подкинул, — смеялся Аркадий, — пусть ветки порубит. Заходи в дом,
— пригласил он меня.
Мы вошли, разместились, как обычно, на кухне, где хозяйничала Рита, обучая Аннушку печь
оладьи. Они мне были неподдельно рады, особенно дочка, которой я всегда привозил какие-нибудь
сладости. Аркадий сразу же начал рассказывать:
— Расколол я этого мазурика. Ты не представляешь, какая фантастика! Оказывается, он работает
в закрытом, ну понимаешь, институте. Заведующим отделом мыслеформ. Шарага занимается
разработкой психотронного оружия. Но самое смешное не в этом. Главный шеф по фамилии Кондратюк
посылает этого Юлия с заданием именно сюда в Кызыл-Суу. Оказывается, этот Кондратюк
ясновидящий и по тонкому плану обнаружил, что именно здесь имеются люди, обладающие
уникальными, экстрасенсорными способностями, мощной энергетикой, которой никто ни в одном
регионе не обладает. Я было подумал: «Фуфло гонит фраер!» Да так его прижал, что мало не
показалось. Жаль, тебя не было, посмотрел ты бы на него... Мы стояли недалеко от ледника, у пропасти,
вдвоём, больше никого. Я взял его за шиворот и говорю: «Всё, хана тебе, засранец!». К самому краю
подтащил, у него ноги подломились. Говорю: «Если не скажешь, кто и зачем тебя прислал, пиши
пропало. Костей не соберёшь, и никто не узнает, где могилка твоя...».
Аркадий так красочно передал сцену, что меня это рассмешило.
— И что ты думаешь? Он заревел белугой. Говорит: «Шеф всё видит, он уничтожит меня. Я его
знаю!» Но всё же рассказал кое-что. Теперь он всё выложит. Я предупредил, что с нами шутки плохи и
что его шефа мы тоже можем закопать. Он попросился остаться жить у нас где-то на полгодика, сейчас
боится ехать в Москву. Там у него жена и дочь. Говорит, на работу бесполезно идти: шеф сразу
расколет его.
— Так-то ты гостей из столицы нашей родины принимаешь? — пошутил я. — Надо с тобой быть
осторожнее, Аркаша.
Тут вмешалась Рита и вступилась за гостя:
— Да он прекрасный, интеллигентный человек, отец профессор. Просто очень тонкая натура, а
Аркаша этого не понимает. Он и так бы со временем всё рассказал, а ты применяешь насилие. Сейчас он
в депрессии, почти ничего не ест.
На Аркадия это не подействовало. Он недовольно оправдывался:
— Ты же знаешь, нас постоянно пасут менты, кэгэбэшники. Если бы мы доверились ему, чем
могло бы все кончиться? По крайней мере, для меня могло бы плохо кончиться.
В это время дверь робко заскрипела, и объект обсуждения предстал перед нами. Мы
познакомились. Юлий производил неплохое впечатление, но было в нём что-то безликое. Говорил очень
тихо, будто засыпая. Тонкие черты лица были ближе к еврейскому семитскому типу, чем к русскому,
славянскому. Он выражал готовность отвечать на вопросы, и я не преминул этим воспользоваться.
Меня давно крайне интересовал вопрос о психотронной технологии. И тут такой подходящий
случай! Юлий Древцев был кандидатом технических наук и объяснял всё строго схематично, даже то,
что трудно изобразить посредством графика или чертежа. От него я узнал, что в союзе есть три или
четыре института, которые занимаются созданием технических средств управления психическими
функциями человека. Они курируются особым отделом КГБ и строго засекречены. Уже созданы и
испытываются такие аппараты, которые могут оказывать воздействие на поведение больших масс и
индивидуумов. Я читал несколько статей на эту тему. Но там шла речь о зарубежных «похитителях
разума». Юлий объяснил, что именно эти эксперименты американцев побудили отечественную
оборонку заняться данным направлением. До тех пор пока целое побережье Кубы не подверглось
такому психотронному нападению, наши не верили в эти штуки, только посмеивались.
По моей просьбе Юлий изобразил на листе бумаги принцип действия тех аппаратов, которыми
занимается их институт. Оказалось, что первые такого типа аппараты изобрели самоучки, народные
умельцы, у которых кэгэбэшники их конфисковали. По этим образцам учёные мужи начинали
«изобретать», но нового принципа действия пока не нашли.
Каковы были функции вашего отдела? — допытывался я.
— Аркадий уже знает, — ответил Юлий своим тихим голосом, и Рассовский активно поддержал
разговор:
— Это очень интересно, Саня. Это то, о чём ты говорил мне и Егору в последнюю нашу встречу.
Только ты говорил о роли мыслеформы йогина. Здесь речь идёт об операторе, который сидит за этой
психотронной пушкой. В принципе разницы нет. Ты рассказывал об электрических волнах, которые
посылает мозг йога, и о резонансе, на который он настраивается. Здесь резонанс определяется длиной
электромагнитной или радиоволны. Но поведение реципиента зависит от мыслеформы, представленной
воображением оператора. Именно этим и занимается Юлий уже три года.
— Так? — обратился к нему Аркадий.
— Так, — подтвердил московский гость.
— Ну, а сама волна может быть и от радиоисточника? — допытывался я.
— Да от чего угодно, — сказал Юлий еле слышно, — может быть аппарат на лазерном
излучении.
Всё это было чрезвычайно интересно, и мы засиделись до часа ночи, за разговором время летело
незаметно. Юлий оказался не только классным специалистом в своей области, он много поездил для
обмена по разным союзным институтам, тесно общался с известными психологами, изучая и испытывая
на себе все новейшие техники психологического воздействия. Он проходил сеансы у Кашпировского и
Чумака, у кавказца Алиева и американца Гроффа, был дружен с Джуной и Кандыбой и множеством
других специалистов, мастеров болгарских, немецких, китайских, о которых я никогда раньше не
слышал.
Юлий понравился мне своей мягкостью, проницательным умом, не столь парадоксальным, как у
Аркадия, зато математически точным и понятийно отшлифованным. С ним было интересно, но к концу
беседы он выглядел явно переутомлённым и отправился спать раньше нас. Мы с Аркадием ещё долго
обсуждали полученную информацию, делились новыми впечатлениями.
Надо сказать, мой приятель сам регулярно выезжал в Россию, как он выражался, «на охоту» за
информацией. После такой «охоты» он собирал свою компанию, и все бурно обсуждали новую волну
научных идей. К тому времени мне уже довелось услышать от Аркадия о теории торсионных полей и их
воздействии на биологические объекты, о раскопках Аркаима — города древних ариев, о холистической
философско-эзотерической доктрине мироздания, о новых разоблачениях происков масонов.
Последние, как я заметил к своему удивлению, были для Рассовского ещё одной навязчивой идеей, без
которой он не мог обойтись. Он считал, что евреи совершили революционный переворот в 1917 году и
насадили в России свою масонскую систему, что фактически еврейские «мудрецы» правят миром, а
масонские ложи — их организации — создают видимость непричастности евреев к их безраздельной
власти на земле.
Подобно нацистам начала 30-х годов, Рассовский считал, что мировая ростовщическая олигархия
еврейского тайного правительства осуществляет накопление мировых благ и распределяет их согласно
собственным целям. По отношению к России, и к подавляющему большинству человечества в целом,
политика сионских мудрецов является дискриминационной, грабительской. Во время последней
«охоты» Аркадий познакомился с тайной рукописью о масонах русского учёного и историка Морозова,
полжизни просидевшего в Шлиссельбургской крепости. Там якобы описана вся структура масонских
организаций от рядовых марионеток до мастеров и самого Архитектора. Рассказ Аркадия удручал тем,
что власти еврейских банкиров в современном обществе ничто не может противостоять. Ими куплены
или им насильно подчинены все правительства существующих государств, схвачены все ключевые
фигуры и доходные отрасли, захвачен весь золотой запас, все основные потоки финансов.
Аркадий любил повторять слово «гои». Им обозначались все неевреи, которые по талмудическим
заповедям должны обслуживать евреев и находиться в подчинённом состоянии рабов. Согласно
Талмуду, священной книге евреев, все богатства мира должны принадлежать только иудеям. Поскольку
теперь Рассовский в порыве антисемитизма в каждом человеке пытался увидеть и разоблачить еврея, я
нисколько не удивился его словам:
— Ты заметил, как он свысока пялился на нас? Ну как на гоев, мать его! Чувствую, что жид, а он
идёт в несознанку. Ну, я ему ещё покажу!
Аркадий говорил ожесточённо, и я, возмущённый такой несправедливостью, в свою очередь
«наехал» на него:
— А мне парень понравился. Может быть, и есть еврейские корни, так это на пользу: значит,
умный. Чем ты недоволен? Он и так раскрывает нам все карты, рискуя своим положением и потерей
работы. Ты, конечно, извини, но в твоей позиции чувствуется какая-то узколобость, цепляешься за
низкопробные доктрины националистичных придурков. Лучше дружи с ним, и все будет о'кей. Вот
Эдик Гришин точно масон, а то ещё и похуже. Сама Железная Леди за него ходатайствовала. Знаешь
новость? Он освободился, скоро приедет в Бишкек.
Для Рассовского Эдуард был кумиром. Его посадили на два года раньше Аркадия, но
инкриминировалось им одно и то же — «распространение заведомо ложных измышлений и чуждой
идеологии, противоречащих советскому общественному и государственному строю». Аркадий, после
того как узнал о Гришине от Мити Серчунова, тщательно изучил все особенности его дела и дико
восторгался тем, как Эдуард вёл себя во время следствия и на суде. Пока разбиралось дело, сменилось
три следователя, поскольку Эдуард, пользуясь гипнозом, свободно манипулировал ими. Одну женщину-
следователя из республиканской прокуратуры ему удалось влюбить в себя настолько, что она стала
готовить оправдательный материал. Только через несколько месяцев психологической реабилитации
она едва очухалась. На суде же Гришин отказался от адвоката и сам строил свою защиту, заводя
судейскую коллегию в тупик. Одним словом, ницшеанский сверхчеловек.
— Слушай! — восторженно вскрикнул Аркадий. — Мне надо непременно встретиться с ним.
Сообщи, пожалуйста, когда он появится в городе. Это человечище!
Наблюдая, как изменилось его состояние при переходе разговора от «слабака» Юлия к
харизматическому Эдуарду, я пришёл к неутешительному выводу: Рассовский одержим манией
величия, любит властвовать над людьми, и все его действия направлены на достижение такой власти.
Для этого нужны ему и раса избранных, и ашрам единомышленников, и сеть АСС (так и слышится СС!)
по всей планете, во главе которой он будет восседать и править, как новый фюрер.
Разумеется, это лежало в глубинах бессознательного, было закручено в комплексах и архетипах,
неясных компенсаторных механизмах, недоступных острому уму моего приятеля. В своих письмах он
говорил, что моя персона служила ему примером для подражания, что, следуя моим принципам, он
начал заниматься наукой и философией. В те юные годы он видел во мне мудреца, но одновременно и
человека опасного, сильного, противопоставившего себя закону. И вот теперь он чувствовал, что стал
круче меня, перешагнул мой уровень, находится на передовых рубежах науки и по старой дружбе не
прочь поделиться со мной своими достижениями. Однако, узнав от Арашанских о Гришине, он снова
сотворил себе кумира, от которого можно научиться манипулировать людьми, как марионетками. Идеал
оставался прежним.
Да, во многих священных текстах подчёркивается, что Всевышний любит учёных, но если эту
учёность венчает вера, а не стремление господствовать над людьми. В вопросах веры Аркадий был
скользким, как змей, мировоззрение его было напичкано всякой всячиной, в общении на поверхность
его учёности то и дело выпирали пузыри натурализма, пантеизма, оккультизма — чего угодно, но
только не понимание законов Господа Бога. И не святым заповедям собирался он следовать, а тем,
которые провозглашал его новый мессия Гришин.
— Хорошо, — согласился я. — Ученики его просили меня подыскать ему работу, а его жене и
ребёнку я уже давно помогаю. Мне жаль их, в трудных ситуациях жена приходит ко мне в офис, у нас
на фирме есть кое-какие средства специально для благотворительности.
Аркадий поинтересовался, какую работу я могу предоставить Гришину. Пришлось рассказать,
что Медербек выдвигается в новый созыв Верховного Совета, и мне нужен будет высококлассный
психолог. А у Гришина уже есть своя команда, которая может слаженно работать не только с
официальными организациями и электоратом, но и в эзотерическом ключе.
— Прекрасно, — загорелся Аркадий, — этот опыт можно будет применить для отработки
эзотерической линии нашего проекта. Именно работа с организациями и электоратом меня больше всего
интересует. Думаю, что у Эдика эта магия — на высшем уровне.
— Поживём-увидим, — охладил я его пыл, прочувствовав, что Рассовский сам не против
выдвинуться в какие-нибудь властные структуры. — Вот, возьми. Это моё личное мнение по поводу
АСС. — Я протянул Рассовскому свои тезисы. — Замах-то у нас большой, Аркаша. Да вот каким будет
удар?
Я передал ему листы и пошёл спать. Ночью снова бушевала стихия, в дом рвались тёмные духи,
но я, уже изучив их повадки, возвёл над домом защитную энергетическую броню и крепко заснул.

Глава 13. Великое прозрение.

Наутро все проснулись ровно в шесть. Настроение у меня было прекрасное, потому что
предстоял подъём в верховья Кызыл-Суу. А я так давно не ночевал в горном лесу, не сидел у костра...
Рассовский должен был доставить продукты для своих биологов, но в мотоцикле оставалось место и для
нас с Юлием. Мощный «Урал» легко брал подъём за подъёмом. Часа через два мы миновали последний
мост через реку и, вырвавшись из узкого ущелья, попали в просторную долину, поросшую девственным
лесом. Слева от нас возвышался крутой склон ледника с сияющими вершинами, который мирно
погружался в небольшое горное озеро. Оно украшало собой альпийскую зону, подобно зеркалу отражая
лазурное небо и невероятно белые облака. Справа с островерхих скал, громоздящихся неровными
рядами, одна за другой устремлялись вниз длинные морены — осыпи камней и огромных валунов. А
впереди, за перевалом, сверкая на солнце, манил к себе сказочной красотой белоснежный пик,
пятитысячник.
Учёные разбили свой лагерь прямо посреди долины, неподалёку от реки, под высоченными тянь-
шаньскими елями. Там стоял один дом — сруб и четыре деревянных избушки, предназначенные: одна
для хранения продуктов и инструмента, две других под столовую и жильё сотрудников и последняя для
гостей. В этой незабвенной четвёртой мы и разместились. За день успели побывать на леднике, где
пообедали в пустом вагончике гляциологов своими продуктами, исследовали небольшую шахту, в
которой когда-то старатели добывали олово, потом, на другом берегу реки, поднялись на морену в
поисках находящейся здесь в изобилии красной яшмы и наконец посидели у вечернего костра,
прекрасно располагавшего к неторопливой беседе.
Мы обсуждали всё те же психотронные «игрушки», посмеивались над страхами Юлия перед
всеведущим Кондратюком, затронули вопрос о взаимосвязи женской и мужской энергетики в парной
тантре. Юлий был научно подкованным знатоком во всех этих вопросах. На наших глазах он рисовал
графики, особенно постарался при объяснении взаимодействия «инь» и «ян», прохождения энергий по
каналам-меридианам. Мы долго ещё болтали о том, о сём, уютно расположившись в своих спальниках
на полу, устланном матрацами. За полночь сон стал наваливаться на нас бременем массивных валунов
морены, и мы уже было заснули — как вдруг наш домик затрясся, и я услышал подземный гул.
Рассовский зажёг фонарик, все вопрошающе смотрели друг на друга, приподнявшись в своих
спальниках, и недоумевали.
— Землетрясение? — спросил я.
— Нет, — ответил Аркадий, — меня бы предупредили. Да и уже все бы были на ногах. Вообще-
то давайте выйдем, посмотрим.
Мы вылезли из спальников и, не одеваясь, в одних трусах вышли из укрытия. Ночь была тиха и
безмятежна, звёзды нависли над лесом, как новогодние игрушки, полная луна сказочным жёлтым
светом заливала ледник, носящий на местном наречии название «Айлама» — «Лунный лама» в вольном
переводе Рассовского. Вся природа спала крепким, глубоким сном, и наша троица, успокоившись, тоже
юркнула в постели. Казалось, землетрясение было сном. Но не успели мы задремать, как всё
повторилось. Однако теперь тряска была продолжительной и более нервной. Можно было подумать, что
какой-то бык бьётся головой о стены, но одновременно сотрясался и пол. Фонарик высвечивал наши
недоумённые лица, никто не знал, что предпринять.
— Знаешь, Саня, — промямлил Аркадий, — только с тобой у меня подобные приключения. Как
ты приезжаешь — так что-нибудь такое происходит. Может быть, это твои кавказские колдуны нас
достают?
— Не говори глупостей! — пресёк я его. — Мои друзья не были колдунами. А здесь и своих
хватает.
Раздалось ещё несколько сильных ударов о переднюю стену, напротив которой мы сидели.
— Видишь, я прав, — сказал я Аркадию. — Что ж, сейчас мы их успокоим. Ложитесь, а я
почитаю молитву молча, про себя.
В темноте почувствовал, как Юлий справа улёгся, успокоился и быстро задремал. Аркадий ещё
долго сидел, держа в руках погасший фонарик. Я про себя читал суры Корана. Молчаливая молитва-
фикр имеет свою особую силу, она усыпляет и успокаивает тех, кто рядом. Внутренним зрением я
видел, что Рассовский спит сидя, и только минут через двадцать он сполз и уткнулся носом в подушку.
Тогда я, не прекращая молитвы и не открывая глаз, обратился к Арсэлю. В тот же миг пространство
вокруг осветилось. Мне показалось, Аркадий зажёг свой фонарик, но, открыв глаза, я увидел, что он
лежит в прежней позе. К своему удивлению, я совершенно непреднамеренно вошёл в его сон и увидел
там Юлия. Одетый по обыкновению в брюки и рубашку с коротким рукавом, он преспокойно
прогуливался в чужом сне и с улыбочкой считывал все мысли Аркадия. Сон же Рассовского был
необычным: он задавал космическому сознанию вопросы, и некто из космоса отвечал ему, рисуя яркие
картины. Речь шла о возникновении вселенной, о первоначальной стадии после Большого взрыва. В
космическом пространстве из вихревых потоков — энергетических спинов появлялось вещество.
Причём два разнонаправленных вихря создавали кислород, три — углерод, азот и так далее. Это было
так понятно и просто, что я засмеялся от восторга, но голос Арсэля предупредил:
— Пробуждаясь, не забывай, помни!
Свет померк, и я ощутил, что сижу на матраце, опершись о стену спиной. Я залез в спальник с
головой и тут же заснул.
Мы проснулись, когда солнце стояло уже высоко. Первые слова Аркадия были:
— Братцы, ну и сон я видел. Фантастика! Мне показали, как появилось во вселенной вещество...
— А я был в твоём сне и тоже всё видел, — улыбаясь, огорошил приятеля Юлий. — А ты меня и
не заметил. Знаете, такого со мной никогда раньше не происходило!
Рассовский не знал, удивляться ему или возмущаться. Как же так: без его ведома проникли в его
собственный сон, а он ничего не заметил. Я пошутил:
— Не надо так крепко спать, повнимательнее спи, Аркаша, а то все твои тайны станут Юлию
известны.
О себе я промолчал и попросил Аркадия рассказать, как же появилось вещество, на что он охотно
откликнулся и обрисовал все подробности ночного видения. Потом спохватился и ударил себя по лбу со
словами:
— Совсем забыл! Ведь нас ночью колотило, как кувалдой. Пойду, расспрошу, в чём дело.
Наверняка соседи не спали всю ночь.
Соседняя избушка, где проживали сотрудники станции, стояла впритык к нашей, и Аркадий,
накинув штормовку, поспешил к своим коллегам. Однако уже минут через пять он вернулся и в
молчаливом удивлении уставился на нас с Юлием.
— Что такое?! — спросили мы в один голос.
— Меня спросили: «Вы что, всю ночь ремонтом занимались? Не могли другого времени найти?»
— Да-а-а, — протянул Юлий, — чудеса тут у вас, не соскучишься.
Он был озадачен, но весел и доволен, что прикоснулся к необычному. Однако Аркадий сбил его
благодушный настрой своими опасениями и в приказном тоне заявил, что пора сматываться. Было
видно: он не на шутку напуган происшедшим, и это меня удивило в очередной раз.
К обеду мы были в селе. В тот же день к вечеру Аркадий с Юлием помахали вслед автобусу,
мчавшему меня в Бишкек. В длительных поездках, когда часами прикован к сиденью, я люблю
размышлять и беседовать с Арсэлем, конечно, если мой святой наставник готов уделить мне время.
Ночное происшествие не выходило у меня из головы, и я попросил своего друга объяснить, как стало
возможным проникнуть нам с Юлием в сон Аркадия.
Через минуту я ощутил привычные вибрации, и в уме стали отпечатываться фразы:
— Твои друзья уже ничего не помнят, содержание сна стёрто из их сознания, информация
предназначалась только для тебя. Такое видение и понимание становится возможным при вхождении
сознания в Сингармонический Код. Поскольку Юлий был рядом с тобой, он тоже оказался в нём. Без
знания того, как строятся материальные миры, тебе не обойтись. Надеюсь, ты понял, что вещественные
явления возникают из невещественных вихрей Божественного Сознания. Этим Сознанием и
поддерживается их дальнейшее существование, как и эволюция всех материальных систем в целом.
Живые организмы не исключение. Твоя задача — глубоко осознать этот феномен, чтобы впоследствии
уметь подключаться к Сингармоническому Коду при необходимости. Это знание будет тебе даваться
снова и снова, пока не поймёшь.
— А почему трясло избушку? — поспешил я спросить, чувствуя, что Арсэль торопится
исчезнуть.
— Водяной дух хотел подпитаться твоей жизненной силой. Когда он бился о дом, это была его
просьба — позволить ему подпитаться. Другие его не устраивают, потому что у них недостаточно
высокий энергетический потенциал астрального тела. Но ты его не бойся, без твоего ведома он ничего
не сделает, и будет покорно слушаться, как корова. Это животные параллельного мира, в закрытое
пространство они не могут войти, вот и колотят. Эти стуки с тонких полей не опасны, хотя и могут
создавать впечатление катастрофы. Ну, мне пора!

Глава 14. Горный дух

Обида на Медербека не давала мне покоя. Пора было разворачивать кампанию по его
выдвижению в депутаты Верховного Совета, через четыре месяца должны начаться выборы, а я
вынашивал мысли о его провале. Мне было наплевать на процветание фирмы, которую мы создавали с
нуля. Теперь во всех его действиях, даже в дружеской интонации я чувствовал грязную подоплёку,
ложь, лицемерие. Неприязнь сразу же вспыхивала во мне, как только мы встречались. Если раньше я
безапелляционно подавлял любой выпад сотрудников против моего друга, то сейчас стал поддерживать
всех его недоброжелателей. Наверное, Медер это чувствовал, но виду не подавал.
Самую большую привязанность ко мне испытывал первый зам. по производству Алексей Вайзер.
Плотный, среднего роста, светлый шатен с широким умным лбом и широко поставленными голубыми
глазами, Алексей носил короткие усики и добродушно улыбался. За его маловыразительной, но
обаятельной внешностью скрывалась добрая и чувствительная натура, всегда готовая прийти на помощь
человеку. Это было воплощённое благородство. Мой сын так описал его: «Август, 7996 год. ...Своей
добротой и прямотой выделялся Алексей Алексеевич, немец по происхождению. Он охотно
прислушивался к отцу и тоже стремился к духовности, избегая, однако, сложных философствований и
рассуждений. Его природная доброта притягивала к себе людей — и детей и взрослых, я часто видел его
в окружении ватаги детей Егора и детей членов кооператива. Позднее образ Алексея Алексеевича у
меня ассоциировался с доктором Гаазом, российским врачом-гуманистом, жившим в 19-м веке в
Петербурге. Доктор Гааз добился улучшения содержания заключённых в тюрьмах, участвовал в
организации тюремных больниц и школ для детей арестантов, а в воспоминаниях современников
остался бескорыстным жертвователем, бесстрашным борцом за правду и доброту».
Алексей сразу просекал все хитрости Медера, считал его пройдохой, часто возражал ему, но из-за
хорошей зарплаты предпочитал закрывать глаза на проделки шефа. Когда Медер сообщил, что своим
приказом назначил Алёшу мне в помощники по проведению избирательной кампании, я очень
обрадовался. Но мой коллега удивлённо разводил руками: как можно нашего шефа, такого
непорядочного человека, выдвигать в парламент! Между тем, Медер поставил задачу выдвинуть его
силами коллектива табачной фабрики, за которую отвечал Алексей, и второму заму некуда было
деваться.
Алёшу поддерживал ещё один наш друг, Вадим Соловьёв, возглавлявший научно-
исследовательскую лабораторию, за деятельность которой отвечал я. Доктор химических наук и
опытный юрист, много лет проработавший заведующим лабораторией криминально-следственной
экспертизы, Вадим очень помог нашей научно-производственной фирме приобрести известность на
рынке труда. Кроме лаборатории, он по собственной инициативе возглавил арендный цех на заводе
оргтехники, где производились авторучки, стержни, фломастеры и другая продукция нашей фирмы.
Вадим был высоким смуглолицым брюнетом с чёрными, как угольки, глазами и такими же
чёрными усиками на красивом точёном лице. Он относился к тому типу мужчин, в которых женщины
влюбляются с первого взгляда. Нелегко приходилось его жене, но она терпела. Все знали её беду, но
больше жалели Вадима, так как он перенёс уже три инфаркта миокарда и устроился на нашу фирму с
одной целью — заработать денег на операцию, которую ему предлагали в Московском
кардиологическом центре.
Примыкал по идейным соображениям к нашей группе ещё один интересный субъект — главный
конструктор фирмы Иван Хлудин, человек, как и Вадим, очень талантливый, но с тяжёлым запахом тела
и маниакальным блеском выразительных серых глаз. Этот высокий и жилистый, как легкоатлет,
мужчина сорока двух лет, ровесник Вадима, походил на учёного-фанатика, который всю жизнь
изобретает вечный двигатель. Только вместо двигателя Иван изобретал сапоги-скороходы и велосипед с
крыльями для полёта. То и другое должно было работать на силе человеческих мышц. Над этими
идеями он бился со студенческих лет, сконструировать все остальные классические вещи и аппараты
Ивану было раз плюнуть.
Эти трое сослуживцев по моему совету второй год посещали занятия в ассоциации йоги, много
времени уделяли своему духовному развитию. Будучи творческими и инициативными личностями, они
предлагали уникальные находки и внедряли их в занятия, порой удивляя меня глубиной и ценностью
своих замечаний. Особенно отличался в этом Хлудин, который задолго до знакомства со мной
интересовался йогой и использовал на практике все мои советы. Поэтому я раскрыл тайну
возникновения вещества именно ему и попросил создать аппарат, способный лечить заболевания
сосудов, крови и сердца. В первую очередь, это предназначалось для Вадима Соловьёва. Я был уверен,
что мы вылечим его без операционного вмешательства. Наступало время летних отпусков, и я уговорил
всех троих съездить с семьями на Иссык-Куль в Тосор, к Егору, где нас ждали горы и море.
У моего сына начались летние каникулы, и он стал работать на физико-географической станции
под началом Риты Рассовской. Ему исполнилось пятнадцать, и я радовался, что он хоть как-то
приобщается к труду.
Лето обещало быть насыщенным: из Грозного собирались приехать мои старые друзья Дима и
Вика; у Рассовского, кроме Юлия, намечались гости из Москвы; ожидалось появление Эдуарда
Гришина. К тому же, нам с Рассовским предстояло завершить редакцию проекта по эксперименту
«Эволюция», и это было ещё не всё. Медербек скрепя сердце подписал моё заявление на отпуск и
предупредил, что в случае приезда незапланированных делегаций он меня сразу же отзовёт.
Служебным автобусом моя компания прибыла на Тосор к Егору. Он встречал нас у моста в своём
повседневном «одеянии» — длинных цветастых «семейных» трусах, составлявших весь его гардероб в
любое время года. Босые ноги отливали красновато-чёрным загаром, как и его сильные округлые плечи
и такие же налитые, как румяные яблоки, щёки. Весь он был округлый, как мячик, лучащийся
довольством и благодушием. Мои коллеги познакомились сразу со всем его семейством и шумно
расположились во времянке, куда пригласил нас Егор. Соня здесь же, на кухне, готовила нам обед,
женщины, приехавшие с нами, стали ей помогать.
— Гоша, посмотри, Костик пригнал коров? — обратилась она к мужу.
— Наверное, нет ещё, — лениво отвечал Егор с лежанки, улыбаясь нам.
— Ну что, так трудно выглянуть? — не унималась жена, беспокоившаяся за ребёнка. — Тебе что,
не важно, где твой сын и что с ним?
— Не-е-ет-у у меня никакого сына, — весело тянул Егор, — и вообще ничего у меня нету.
— А жена? — нервно ухмылялась Соня, когда Егор по обыкновению начинал дурачиться.
— И жены нету! — был ответ.
Соня сама вышла за порог, вглядывалась в надвигающиеся сумерки: не гонит ли младшенький
коров с пастбища. Когда она снова вошла в дом, Егор попросил:
— Сонечка, поставь ещё чаю, а?
— Сам поставь! — огрызнулась Соня. — У тебя же нет ни жены, ни детей, так что сам себя
обслуживай, — отплатила она Егору той же монетой.
— Ну ладно, моя дорогая, я же пошутил! Неужели ты шуток не понимаешь? — улыбался Егор,
глядя на нас, и все мы весело смеялись.
Это был его естественный стиль общения с супругой, которую он на самом деле очень ценил. Он
высоко отзывался о её способностях. За ужином Егор рассказывал о быте их семьи, о соседях —
коренных тосорских киргизах, в основном занимающихся скотоводством. Он был интересным
рассказчиком и особенно заинтриговал всех описанием небольшого ущелья под названием Кодол,
начинавшегося неподалёку от их дома.
— Местные боятся туда ходить, не рискнут, даже если туда забредёт их корова или лошадь, —
говорил Егор и таинственно продолжал: — Там такие вещи творятся! Я ещё в первый год, как мы здесь
обосновались, пошёл туда поохотиться на зайцев. Не знал ещё, что там нечистая сила водится... Еле
вернулся. Сейчас не хожу, шугаюсь. Представьте, видел там двух филинов — каждый размером с меня,
если не больше! А волки! Это жуть.
Из его историй, наверняка преувеличенных и приукрашенных, мне стало понятно, что в Кодоле,
видимо, живёт мощный дух. Захотелось с ним встретиться.
После нескольких дней отдыха, когда мы вдоволь накупались в озере и обгорели на солнце, я
уговорил Егора сводить меня в Кодол хотя бы на полдня. Алексей тоже решил пойти, несмотря на
уговоры жены, которую ужастики Егора сильно напугали. В тот же день ранним утром к нам
примчались на мотоцикле Аркадий с Олегом и, узнав о предстоящем походе, тут же изъявили желание
присоединиться. Не взяли мы только Вадима из опасений за его больное сердце. Сразу после завтрака
мы отправились в путь. Олег так описал один из эпизодов этого похода:
«Июль-август, 1990 год. ...Мы, группа в несколько человек во главе с Егором, решили
прогуляться в Кодольское ущелье. Сначала мы шли прямо вдоль реки, затем свернули между отрогами
и пошли вверх вдоль русла небольшой горной речки. День был солнечный, синева неба радовала глаз, а
более всего — душистое разнотравье альпийских лугов. Начался лес.
Вскоре мы заметно стали уставать, темп Егора был каким-то странным: вслед за ним мы то
убыстряли, то замедляли шаг. В какой-то момент, пока все не спеша брели по тропе, Егор отстал,
оказавшись в хвосте нашего строя, и крикнул, чтобы мы притормозили: у него на кроссовках
развязались шнурки. Мы дожидались минут пять, пока он возился, будто намеренно оттягивая время.
Нам надоело его ждать, и мы уже стали порываться идти дальше, но он всё нас держал — мол, ещё чуть-
чуть. Возможно, он хотел засмолить косячок с анашой по привычке. И вдруг перед нашим носом
заскрипела и рухнула старая высохшая ель, преградив нам путь. «Вот видите! — гордо улыбаясь,
обратился к нам Егор. — Слушайтесь меня! Я же говорил, что спешить не надо...»
Мы старались осмыслить это странное происшествие. Как же так: шли по достаточно широкой
просеке, вроде ничто не предвещало падения этой высохшей ели. Было почти безветренно. В целом ни у
кого не возникло сомнений, что это была случайность. Ну и совпадение: именно в этот день и час ей
суждено было свалиться! Но позже у меня всё-таки возникло подозрение, что Егор каким-то образом
мог загодя подстроить ситуацию, чтобы показать, какой он провидец, и тем самым раздуть свой
авторитет. Уж больно подозрительным казалось мне его поведение в этом походе. Но Бог его знает!
Благо, дерево грохнулось не на наши головы. Впрочем, это все догадки...»
В этом рассказе много неточностей. Первая: рухнувшая ель была не сухой, а совершенно
здоровым зелёным деревом, она стояла на ровном месте и имела очень крепкие корни. Тянь-шаньские
ели часто растут на совершенно голых скалах в наклон и в таких местах, где не за что уцепиться корням.
Тем не менее они стоят десятилетиями на сильном ветру и не падают. Зная об этом, все мужчины (а
среди нас находились и женщины) были озадачены случившимся и некоторые стали поговаривать о
том, не вернуться ли нам обратно. Второе: Егор никак не мог подстроить эту ситуацию, так как
происшествие случилось за пять километров от его дома, а все последние дни он был с нами неотлучно.
К тому же дерево упало, вырвав всю корневую систему, что невозможно подстроить без мощного
бульдозера, а на эти кручи и велосипед невозможно затащить. Олег прав, заметив, что мы по счастливой
случайности, избежали неприятности, ведь Рассовский шёл впереди, и ель чуть не грохнулась на него.
Конечно, Егор не давал нам идти быстро, но делал это потому, что он неважный ходок по горам и
сильно уставал. Ему то и дело требовался перекур, и физическая сила тут не помогала. Но самое
главное, чего никто не замечал: могучий Дух преследовал нас от начала ущелья, и я внимательно следил
за каждым его действием, шагая вместе с Алексеем и Хлудиным. Могучие ели росли плотными рядами
слева и справа от нашей тропы и не вызывали у меня никакого опасения. Упавшее дерево стояло чуть
особняком на некотором возвышении и рухнуло прямо на нас, перегородив тропу. При этом не было
даже маленького ветерка. Я контролировал малейшее дуновение, в первую очередь, потому что именно
ветер — предвестник любых изменений в пространстве. Здоровенная ель свалилась прямо перед носом
Аркадия, именно в тот момент, когда мы встали и Аркадий сделал первые шаги.
Духу Кодола явно не понравился Рассовский. При входе в ущелье я поприветствовал этот Дух, и
он позволил вторгнуться в его пространство. При желании он мог бы свалить дерево прямо на нас, но он
не сделал этого, он только «предупредил» Рассовского о том, что тот вносит слишком разрушительную
энергию в его обитель. Аркадий был неестественно бледен, но хорохорился и шутил, старался не
подавать виду, что сильно напуган. Я предупредил его, чтобы он включился в правильное состояние,
иначе шутить будет некому. Он насторожился, но высказал свою точку зрения:
— Без тебя, Саня, мы с Егором не раз ходили в эти горы и никогда ничего не происходило.
Стоило пойти нам вместе, как на голову падают деревья. Но ты ничего не объясняешь, а только
предупреждаешь, чтобы мы вели себя высоконравственно. Хорошая позиция. Лучше научи, как
договориться с Духом, чтобы он не нападал на нас.
— Я уже с ним договорился, — пришлось мне сознаться. — Научить же общаться с духами
природы можно только высоконравственного человека, к твоему сведению. Да и зачем тебе это, если у
тебя нет истинной веры?
Но Аркадий, видно было, не воспринимал мои слова всерьёз и в глубине считал происшедшее
случайностью, простым совпадением. Всё же мы, решив дойти до ближайшей вершинки, тронулись в
путь. Через два часа все с удовольствием растянулись на опушке леса, на тёмно-зелёной траве,
усыпанной горными цветами. Разожгли костёр, приготовили чай. Все были довольны. Пунцовая
физиономия Егора излучала блаженство и гордость. Он сознался, что до этого места никогда не
добирался.
После привала все разбрелись в разные стороны: кто-то пособирать грибы, кто-то осмотреть
небольшие причудливые пещеры, искусно созданные природой в скалах. Не упуская внутренним
взором из виду Духа ущелья, я обратил внимание на его недовольство: оказывается, в сторону Духа, за
поворот ручья, шагал Алексей Вайзер. Его фигура уже исчезала за кустистым бугром, и я, предчувствуя
опасность, поспешно отправился следом.
Коренастый, в белой курточке и спортивных штанах, с маленьким рюкзаком за плечами, Алексей
двигался очень быстро, как будто опаздывал. От Духа исторглась мощная волна агрессии, и, чуя
неладное, я бегом побежал через бугор на помощь другу, который мне не был виден из-за густых
зарослей. Но вот Алексей показался метрах в тридцати от меня: он корчился, неестественно согнувшись
и судорожно сжимая руками шею. Дух схватил его за горло и душил, а Алексей, теряя сознание,
пытался вырваться из железных тисков. Я закричал что было сил, обращаясь к Духу. Огромный, метра
три в высоту, великан от моего неожиданного крика проявился и стал виден обычному зрению. Он
повернул голову в мою сторону, продолжая держать Алексея за горло огромными лапами. Я мысленно
закричал: «Отпусти его, он хороший, он не причинит вреда никому в твоём доме!» Дух отпустил жертву
и переместился на несколько шагов, отлетев от Алексея плавно как облако, и тут же растаял, став
невидимым.
Запыхавшись от этой гонки, я подбежал к Алексею и обхватил за плечи: его качало из стороны в
сторону и он, с выпученными от страха глазами, резко, с надрывом втягивал в себя воздух. Я мягко
уложил его на траву и стал массировать ему грудь. Пришел в себя он только через полчаса, но испуг не
проходил, и я старался подобрать нужные слова, чтобы привести его в чувство. Потребовалось ещё
около получаса, пока Алёша смог двигаться. Дух находился метрах в двухстах, не упуская нас из поля
зрения.
Ещё не все были в сборе, когда мы подошли к возлежащему на поляне Егору. До этого я
попросил Алексея никому ничего не рассказывать, пока не вернёмся в дом Егора, и пошёл разыскивать
грибников, боясь, как бы с ними тоже чего не случилось.
В отличие от других природных зон, горы умеют себя защищать, и любой неверный шаг может
закончиться для человека трагически.
Вернувшись в уютную кухню-гостиную Егора, компания после вкусной трапезы принялась
наперебой обсуждать происшествие с упавшей елью, увлечённо посвящая женщин и Вадима в детали
случившегося. Было много юмора и смеха, но Соня заметила, что Алексей сидит унылый и
подавленный.
— Что-то вы ни разу не улыбнулись, Алексей Алексеевич, — обратилась она к нему. — Вам это
неинтересно? Мы ещё не услышали ваши впечатления. Никто не видел никакого Духа. Может быть, вы
что-то заметили?
— Не только заметил, — хмуро посмотрел на нее Алексей. — Он меня чуть не придушил...
Все вдруг смолкли и уставились на него, думая, что он пошутил. Тогда Алексей рассказал о
своём происшествии. С каждым его словом Аркадия покидал привычный энтузиазм, так что к концу
истории он выглядел мрачнее тучи. Я понимал, что его гложет основное противоречие: неверие во все
эти, как он любил говорить, «бредни», с одной стороны, и упрямые факты, с другой. И он подтвердил
мои мысли фразой:
— Ты, Лёша, просто редко бываешь в горах, а ведь это всем альпинистам известная болезнь —
горнячка. Симптомы могут быть разные, но галлюцинации бывают в восьмидесяти процентах случаев.
Можно не только духов увидеть.
— Я не Духа видел, — возразил Алексей, — а живое существо... Великана. Это было реальное
чудовище. Вот посмотри. Скажешь, я сам себе это сделал?
Алексей размотал шарф, и все увидели на его шее синие полосы и пятна, подобные следам от
огромных лап. Женщины ахнули, и наступило долгое молчание, пока Аркадий его не нарушил:
— Я всё же стою на научной точке зрения. Во время горнячки человек часто теряет сознательную
ориентацию, может и сам себе что-то повредить и обо что-нибудь пораниться.
— Да ладно тебе заливать! — не выдержал Егор. — Лёша нормальный мужик, да и высота не
такая большая, чтобы его горнячка долбанула. Я сам здесь, около дома, один раз с таким Духом
встретился, что тебя бы кондрашка хватила. У него глазищи, как автомобильные фары, были.
Представь, ночью ты вышел по нужде, а на тебя — такие фары в двух метрах! Ты бы, наверное,
обкакался. А потом сказал бы: горнячка за задницу схватила.
Все дружно рассмеялись, а Егор хохотал больше других от собственной плоской шутки.
После этого похода больше никого в горы не тянуло. Каждый день мы спускались на
микроавтобусе к озеру, где было спокойно и чудесно, как в сказке, ибо Иссык-Куль неповторим и
прекрасен. Лёжа на горячем песке и глядя в бездонное лазурное небо, я наблюдал, как облака, цепляясь
за вершины гор, вырываются на простор и, смеясь, куролесят над морем, выстраиваясь в причудливые
фигуры. Но вверху, в ущелье Кодола, я ощущал чуткого Духа, томящегося и строгого. Он охранял свои
тайны и жаждал поделиться с кем-нибудь своими заботами. А мне хотелось спросить его, зачем он
набросился на моего друга Алексея. Горный Дух как бы звал меня, и я решил на другой же день
отправиться в Кодол. Егор пробовал робко отговаривать меня, но я чувствовал, что его заинтриговало
моё желание. Я попросил его никому не говорить о том, куда направляюсь, чтобы ничьи мысли не
разрушали моих намерений и не отвлекали от общения с природой.
Вечером Рассовский с Олегом на мотоцикле уехали в Чон-Кызыл-Суу, а утром до рассвета я уже
поднимался в горы. С юности я любил в одиночку бродить по диким местам. Я подмечал много такого,
что даже в маленькой компании ускользает от внимания. Природа не любит человеческого шума, суеты
и затаивается от тех, кто может нарушить её покой. Растительное и животное царства замирают при
виде человека, не осознающего их, они боятся, что по своей глупости, неразумию или из страха он
разрушит их гармоничный мир. Когда же находишься в состоянии полной осознанности, природа
воспринимает тебя как своего единокровного брата.
Царство Духов, являющееся созидателем и хранителем всех низших царств, состоящее из тонкой
полевой материи, наиболее чутко отзывается на каждое движение человека в пространстве. Как, к
примеру, должен реагировать Дух, годами создававший куст дикой смородины, когда человек от нечего
делать ломает ветку? Он страдает и обращается за помощью к Духу-защитнику, хранителю растений.
Тот, в свою очередь, апеллирует к Духу-покровителю человека, на что Дух отвечает: «Я здесь уже не
хозяин. Этот человек отказался от меня по закону свободной воли, дарованному ему Всевышним».
Тогда Дух-хранитель растений обращается в высшую инстанцию: информационная связь в Едином
Поле вселенной мгновенна. Высшая Сила просчитывает, сколько уже подобных кармических
нарушений совершил данный человек, отказавшийся от водительства своего Духа-ангела хранителя.
Только после этого выносится «вердикт».
Дух ущелья каждое мгновенье информационно связан с Духами растительного и животного
миров, а также с Единым Сущим. В зависимости от ситуации он наказывает виновника тем или иным
способом. В природе нет никаких опасностей, кроме тех, что сам человек привносит в неё, провоцируя
на ответные действия. В городах, там, где среда сформирована самим человеком и где почти целиком
господствует его личное или коллективное сознание, человек, казалось бы, чувствует себя в
безопасности. На самом деле там смертность имеет гораздо больший масштаб из-за неразумных
действий людей, отвернувшихся от водительства своего Духа-хранителя.
Кодол начинался с очень узкого скального каньона, пробитого когда-то речным потоком. Скалы
причудливых форм нависали слева и справа, как великаны, но они не были застывшими и молчаливыми
каменными глыбами. Совсем наоборот, это живые и общительные существа. Переговариваясь между
собой, они постоянно давали мне понять, что я органично включен в их вечную беседу, и помогали
преодолевать трудные места, либо мысленно подсказывая, куда повернуть или поставить ногу, либо
давая мне опору, если я случайно оступался, либо останавливая на время, если моя поспешность могла
навредить мне.
Иногда хотелось подольше задержаться у наиболее выразительных существ этого
необыкновенного минерального царства, и тогда минуты через две камень начинал источать тончайший
запах, особенно если вплотную приблизишься к нему. Этот запах не похож на те, что исходят от
растений. Чувствуется, что он поднимается из далёких земных глубин, что это запах минерала,
холодный, но прекрасный и неповторимый, присущий только Духам минерального царства. Я слышал
рокот разговора и смех каменных великанов. Очень медленно текло время в их плотном пространстве, и
я постоянно выпадал из него, но наша связь не прекратилась и после того, как я миновал каньон.
Каждый камешек на пути приветствовал меня.
Совсем по-иному встречал меня лес. Он уже издали стал радостно махать мне верхушками елей и
доносить острый, освежающий запах хвои, смешанный с ароматами трав. А вонючий колокольчик,
растущий только в этих лесах, по своему обыкновению кричал: «Я самый лекарственный из всех, хоть
тебе и неприятен мой запах!». Тут я увидел на вершине горы Духа Кодола. Он указал рукой на опушку
леса, где мы недавно обедали всей компанией. Я обернулся и увидел, как из леса выскочила стайка
резвых тонконогих косуль: три взрослые и два оленёнка. Нисколько не испугавшись меня, они стали
пастись, и только рослый самец с красивыми ветвистыми рогами настороженно всматривался в
окружающее пространство. Дух ущелья мгновенно проявился рядом с этим красивым животным и так
же быстро оказался на нём в традиционной киргизской одежде, отороченной красными узорами, и тоже
отороченном белом колпаке. На олене появилась уздечка, и Дух, держа в одной руке поводья, махнул
мне другой, чтобы я следовал за ним. Тут я уже не шёл, а парил вслед за скачущим Духом, какая-то сила
сама несла меня вперёд. Казалось, я бежал, но не чувствовал ног. Через минуту мы оказались на
большой покатой горе, с которой просматривалось несколько перевалов. Кодол казался маленьким
кусочком изолированного пространства среди горной стихии с огромными ущельями, бурными реками
и высоченными горами, с простирающимся до бесконечности Иссык-Кулем внизу.
— Посмотри! — Дух провёл рукой по горизонту. — Разве мало людям места на земле?! Почему
они не могут без вражды и убийства? Они осквернили Кодол своими зверствами, убив здесь последних
поклонников Ахуромазды, потом — в эпоху Темучжина, когда казнили здесь пленников и издевались
над ними. Эти земли осквернялись постоянными разбойными нападениями на караваны,
междоусобными войнами. Здешние люди, склонные к мести и убийству, взяли за правило именно здесь
расправляться со своими жертвами! Некогда я был добрым и мирным хранителем этих мест, но после
веков жестокости, насилия, зверств я превратился в беспощадного и свирепого стража. Такова была
воля Аллаха. С Его высочайшего соизволения я нападаю на тех, у кого руки в крови, я мщу
кровожадным, готовым пойти на убийство, жестокосердным, чьи предки жгли, разоряли и убивали
людей. Им лучше не появляться в этой обители страданий. Здесь нет места для людей!
Больше мне Дух ничего не сказал, он только перемещался с места на место, кружил верхом на
олене, а мне рисовались яркие картины былых времён, всплывающие в памяти Духа. Первой была
маленькая красивая долина одного из притоков Кодола. По берегам спокойной речушки раскинулись
большие поляны, упиравшиеся в невысокие склоны гор. У их основания выбиты пещеры, это были
жилища иранских зороастрийцев. Я созерцал их быт, обряды, семейный уклад и то, что произошло
позже. Их мирная жизнь неожиданно сменилась другой картиной: вооружённые саблями люди в
кожаных одеждах рубили, жгли и закапывали в землю обгоревшие трупы мужчин, женщин, детей,
никого не пощадили. Одно событие ужасней другого представлялось моему взору. Казалось, за какие-то
мгновения передо мной промелькнула вся история человечества, состоящая из сплошных войн и
жестокости. Мне было жутко, а Дух Кодола, словно воин-мститель, обезумевший от кровавых
воспоминаний, перескакивал на верном олене с одной горы на другую, и его воспоминания представали
ужасными видениями в моём потрясённом уме. Уже смеркалось, когда он оставил меня на гребне
склона, поросшего густым лесом, — и исчез.
Всё происшедшее казалось мимолётным видением, не хотелось верить, что день так быстро
промелькнул. Темнело, я не успел бы уже засветло добраться до дома Егора и потому стал
располагаться на ночлег. Я собрал под елями сушняк для костра, разложил спальник, достал из
рюкзачка фляжку с водой и лепёшку. Но есть не хотелось. Взошла луна, ярко выделив гребни гор и
очертания склонов, но внизу, в лесах и долинах ущелий, стояла кромешная тьма и тянуло холодком.
Подумалось, что костёр здесь не к месту, что Духу это может не понравится.
Оставив мысли о костре, я сел на спальный мешок и, обратившись лицом на Запад, решил
помолиться. Свет луны бил в глаза — и тут внезапно весь лунный диск накрыла черная тень. В
недоумении я глядел на неё несколько секунд, подумав, что наступило лунное затмение, но тень вдруг
стала стремительно разрастаться, надвигаясь прямо на меня. Она неслась с огромной скоростью (так
могут летать только самолёты!), и в лунном свете я увидел нечто похожее на летающую тарелку с
огромным размахом крыльев. В голове мелькнула догадка: это потерпевший аварию самолёт или
инопланетное устройство. Я сжался в ожидании взрыва, который произойдёт там, где я сейчас стою.
Последняя секунда — летающий объект несётся прямо на меня. Я резко наклонился — и он пронёсся
над моей головой. «Всё, это конец!» — подумал я. Ведь позади стеной стоял лес, и «самолёт» должен
был неминуемо врезаться в него.
Но объект, к моей радости, мягко спланировал в середину густого ельника метрах в пятидесяти за
моей спиной. Первым побуждением было бежать туда, увидеть, что же это такое. Но в глубине сознания
родилось опасение: в темноте невозможно тихо приблизиться к объекту. А вдруг это нечто враждебное?
Я решил, что если «это» само пожелает встречи со мной, то приблизится. Оно ведь не могло не заметить
меня...
Всю ночь я провёл в чуткой дрёме, чувствуя присутствие чего-то необъяснимого и
неестественного. Дух Кодола тоже пропал из поля внутреннего видения, будто специально спрятался,
ожидая, что я предприму. Я не стал проявлять никакой активности, а утром, когда взошло солнце,
отправился вниз, на «фазенду» Егора. Выходя из лесу, я припомнил его рассказ о двух исполинских
филинах, которых он шесть лет назад встретил в Кодоле, но я всё же склонялся к тому, что имел дело с
НЛО, ибо никакой филин не мог иметь таких необычных размеров.
При спуске в каньон я в первый раз после вчерашнего увидел Духа Кодола. Он был одет в тот же
национальный наряд и благодарно поклонился мне. Я почувствовал в его жесте дружеское
расположение к себе. За что? Как только был произнесён этот вопрос, на меня навалилась такая
страшная тяжесть и душевная боль, что я припал животом к округлому камню. Потом почувствовал, как
от камня мне передалась сила, и печаль отступила. Повернувшись в сторону Духа, я заметил, что он всё
так же одобрительно глядит на меня. Я всё понял и, благодарно помахав ему на прощание, начал спуск.
Дух Кодола разделил со мной свои страдания, и теперь ему стало легче. Страшно подумать,
сколько веков, а может быть, тысячелетий он копил в себе эту безысходную тоску. Так вот почему он
хотел встретиться со мной! Теперь стало понятно. Дух даже внешне изменился, теперь на нём было
благородное одеяние, вместо каких-то неясных серых клочьев тумана. Однако, почему он набросился на
моего друга, я так и не спросил. С Рассовским всё ясно, тот стремится разрушить всё, к чему
прикасается, дабы убедиться в его прочности. Но Алексей другой, он добрейший человек. Да, что-то о
наследственности говорил этот странный Дух. У Рассовского один известный предок был гетманом,
потом предал своих украинцев и перебрался в Польшу, где и был убит самими же поляками. Злодеяний
на его душе, наверное, немало.
О родословной Алексея Вайзера я тогда не знал ничего, кроме того, что его предки приехали в
Россию во времена Петра Великого. Наверное, на уровне бессознательного у Алексея всё же
присутствовал высокий уровень внутренней агрессии, который приобретён был генетически, но пока
что не рестимулирован. Впоследствии я специально поинтересовался у Алексея насчёт родословной и
выяснил, что его предки, на самом деле, много воевали, состояли в рыцарских орденах ещё в средние
века. Какой-то его прадед был офицером гренадерского полка Петровских времен, а дед сражался в
первую мировую...
Так размышляя, я, к радости друзей, вскоре доплёлся до двора Егора. Мне не хотелось ни с кем
общаться, но, чтобы не вызывать нареканий, пришлось рассказать, как ночью меня потревожил
гигантский филин. Двумя днями позже мы покинули Тосор. Всех нас в Бишкеке ждали дела, к тому же
ко мне в гости приехали грозненские друзья, которые тоже требовали внимания.

Глава 15. Трудные каникулы

Мои грозненские друзья уже ждали нашей встречи, когда я возвратился с Тосора. Вика и Дима за
два года совсем не изменились. Без меня они ещё больше сдружились. Беслан так же часто проводил с
ними время. Иногда вместе или по отдельности они ездили на Терек повидать Арсэля и передать ему от
меня приветы, о чём я неизменно просил Диму в письмах. Али несколько раз приезжал к Диме
расспросить обо мне, так как наша переписка была затруднена по причине частых разъездов Али. Он с
удовольствием общался с Димой, ходил с ним в сауну, навещал Вику. Об этом и многом другом
рассказали мои друзья, и воспоминания вспыхивали во мне, будоража чувства. В отличие от меня, никто
не замечал рядом с Арсэлем ничего сверхъестественного, из этого я заключил, что мой святой друг
никому не хотел открываться. А Беслану старец и вовсе запретил приезжать к нему на Терек.
Вика благодарила меня за свою старшую сестру, которой я помог преодолеть сердечные
приступы, благодарила и за себя: с момента нашей встречи она ни разу не попала в психушку, хотя
иногда принимала таблетки для подавления гиперактивности. Муж бросил её, уехав в Пятигорск со
своей бывшей студенткой, но Вика не отчаивалась, видимо натерпелась от него за последнее время. В
Бишкек она приехала с молоденькой девушкой — дочерью своих петербургских друзей. Лину
беспокоили тревожность и галлюцинации, и Вика очень хотела, чтобы я чем-нибудь ей помог.
Наверное, девушка напоминала ей собственную юность.
Поскольку я был вынужден срочно выйти на работу, то всех троих отправил на отдых к
Рассовскому, попросив его по телефону выкроить для моих друзей недельку и выявить их пригодность
для членства в нашей будущей АСС. Диме и Вике было интересно увидеть центральный Тянь-Шань и
его жемчужину — озеро Иссык-Куль. Я решил не описывать подробности событий их поездки за время,
проведённое с Рассовскими. Мне достаточно было впечатлений сына, которого я тоже отправил в это
время к Рассовским отдохнуть и набраться сил во время летних каникул. Привожу выборочно
некоторые дневниковые записи Олега, показавшиеся мне наиболее значимыми с позиций того, как Олег
увидел и прочувствовал этих людей.
«Июнь, 1991 год. Мы выехали из Каракола и через село Покровское поднимались в Чон-Кызыл-
Суу, по-киргизски «большая бурая река». И действительно, почти в любое время гола, а особенно в
сезон дождей, река становилась чуть ли не красной. Такой оттенок придавали ей отложения красной
глины.
Вот они, долгожданные каникулы! Наконец-то горы позвали меня к себе через дядю Аркадия и
добрую волю отца! Как-то теперь всё сложится?
У меня было хорошее настроение. Отец предложил, чтобы я отдохнул и потрудился в сезон
летних каникул вместе с хорошими друзьями, то бишь с Рассовскими.
— Поезжай, сынок, развейся, — говорил он мне. — Помни у нас с тобой важная задача, мне надо
знать, серьёзный ли человек Рассовский, стоит ли с ним затевать грандиозные дела. Я еду к Егору,
поближе узнать Тосорских, а ты — в Кызылсу, посмотри на Аркадия, чем он дышит, потом мне
скажешь своё мнение.
Это «шпионское» задание остудило мой пыл. Что нужно пацану после года зубрёжек, школьных
радостей, огорчений и напрягов, напрягов... ? Только отдых! Отдых без напрягов! А тут отдых с
поручением, с напрягами...
— Ну, а отдыхать-то я буду? — огорчённо спросил я отца.
— А как же! Ты настраивайся на отдых, не напрягайся ни в коем случае. Ты едешь отдыхать, и
всё, — успокоил меня отец.
И я почувствовал, что правда успокоился. «Ладно, — решил я, — в жизни стоит научиться
искусству совмещать приятное с полезным».
Но расслабиться мне не пришлось. Мы входим в ущелье. Я перепрыгиваю по стволам лежащих у
обочины спиленных тополей, потом взбегаю по осыпям.
— Что, кайфуешь? — спрашивает дядя Аркаша с ехидной усмешкой.
— Да! — весело и открыто отвечаю я.
— Ничего, скоро у тебя начнётся синдром ностальгии! — пообещал дядя Аркаша.
Я ещё не знал что это такое заумное «синдром ностальгии». Но обещание дяди Аркаши не
предвещало ничего хорошего.
— Не начнётся, — сказал я уже не так весело.
— Начнётся, вот увидишь, — внушал он мне. — Знаешь, что такое синдром ностальгии?
— Не знаю.
— Слово «ностальгия» слышал?
— «Радость» — предположил я.
— Ха, если б радость! Скоро тебя так начнёт тянуть назад, будешь хныкать, к мамочке
запросишься!
— Не начнёт! Не буду!
— Вот увидишь, — загадочно проговорил он.
Настроение у меня пропало. Раз заговорил про какой-то там синдром, значит, хорошего не жди. Я
почувствовал, что дядя Аркадий, его жена, москвич Юлий Древцев — не друзья, как полагает мой папа,
и что они не помогут и не утешат в трудную минуту. При этой мысли я почувствовал приближение
этого самого синдрома. Мне стало так грустно, новые «друзья» показались мне такими чужими со всеми
своими идеями, так меня потянуло в Каракол — на мою родину. Я шёл и ловил себя на мысли, что
напеваю одни и те же мотивы: «Ты, мой родной Каракол! Хочу я попасть в Каракол!» и так далее.
Рассовский заметил, что у меня пропало настроение и, изобразив на лице деланое сочувствие,
завёл разговор:
— Что, уже начался синдром? Я же говорил!
— Ничего не начался, — скрыл я свои чувства, хотя к горлу подкатил ком, и затаил обиду.
Впрочем, вскоре от этой обиды не осталось и следа...
... Июль, 1991 год. В те дни, когда приезжал отец, дядя Аркадий был ласков и добр, когда отца
рядом не было, он по-хозяйски потирал руки, как бы показывая всем своим видом: всё, жаловаться
некому, заступиться за тебя некому, ты в моих руках. И я был в его руках, делал то и это, был на
побегушках. Я мог пожаловаться отцу, но это было не в моих правилах. Когда отец приезжал, и дядя
Аркаша сразу добрел ко мне, он начинал как бы заискивать, безмолвно прося: «Ну, не говори,
пожалуйста, ничего отцу, ладно? Мы же тебя не обижали», я ничего не говорил, потому что жалел его.
Потому что видел: он рисуется, хорохорится, но он такой же, как и все смертные, он тоже несчастный и
бесприютный. Это я прочитывал в каких-то глубинных тайниках его охладевающей к людям души.
Но перед природой он иногда благоговел, и это мне нравилось. Почему этих порывов у него было
столь мало? Чаще я чувствовал исходящую от него негативную позицию. И этот его «зверь» дёргал
меня, его ехидство и высокомерие, бывало, передавалось и мне. С этим я старался справляться. Иногда
возникали у дяди Аркадия порывы элементарного добра, чуткости! Эти порывы случались редко. Но
они были.
В первый раз после того как отец привёз меня на станцию, мы пошли в горы все вместе:
Рассовский с женой Ритой, Древцев, мой отец и я. Надо сказать, я был заложником такой ситуации: моё
воображение, фантазии тесно соприкасались со сверхчувственной сферой постижения окружающего
мира, и эта сфера являлась для меня табу за семью печатями, расцвеченными красивыми мифами,
легендами, эзотерическими учениями. Образ некоего владыки-покровителя часто являлся мне в
воображении: то мне казалось, что он существует независимо от меня, то казалось, что я его создаю сам.
Но часто я сам верил в то, что мне воображалось. Отец же всегда стремился видеть во мне какие-то
скрытые способности, представлял меня этаким эзотерическим вундеркиндом, что ли. Тогда как я желал
быть самим собой. Порой из любви к папе я заставлял усердно работать своё воображение, и оно
рисовало те картины, которые ему хотелось подсознательно или сознательно видеть. Я всегда неохотно
вникал в сферы мистического, потустороннего. Моё самолюбие подогревалось верою отца в мои
способности. Сам же чувствовал, что некоторые таинственные вещи действительно я улавливаю, что-то
ощущаю. Но как и чем — это для меня было тайной. Стоило ли проникать туда? Теперь мы с папой
знаем: нет, не стоило. Но тогда...
— Тоже мне видящий! Да чё он там видит! — язвил дядя Аркаша, выслушав отца.
И я захотел отомстить. Внушив себе, что я видящий, я сказал.
— Да, вижу.
— Что ты там видишь?! Лапшу не вешай! — ухмылялся дядя Аркадий.
— Вижу в центре вон того камня алмаз.
— Что? Да в этой породе сроду алмазов не бывало. Врёшь!
— Нет, не вру, — отвечал я. — Маленький такой драгоценный камень.
Мне показалось, что на каком-то тонком плане я видел сконцентрированную в валуне энергию в
виде драгоценного камня.
— Конечно, тут же проверить нельзя. Как расколешь такую громаду?
Я потешался. Просто решил завести дядю Аркашу. Я тоже был противным и злорадным в эти
моменты. Но меня никогда не оставляло чувство, что добро и мягкость в его душе победят. Поэтому,
отчаиваясь, я всё-таки не изменял своим принципам. И тут случилось нечто интересное. За меня горячо
вступился отец. Он стал уверять всех, что я, возможно, действительно вижу драгоценный камень внутри
валуна. Почему бы нет? Хотя дядя Аркадий посмеивался над отцом, но пререкаться не посмел. Помню,
когда я ещё был в детском саду, в старшей группе, я часто глядел в небо, оно притягивало меня, словно
отчий дом человека, многие годы скитавшегося по чужбине. Ко мне приходила из небесных сфер какая-
то весть, но своим детским умом я не мог постичь её. Только одно я ощущал — благословение Господне
и чувство будущей ответственности, чувство жертвенности и служения. Я словно бы прозревал внутри
себя светлую шаровидную душу, а, глядя в небо, где-то далеко за его космическими пределами
прозревал такую же шаровидную бесконечную сияющую суть, которую считал Божьей обителью.
Позднее, уже по возвращении в Кыргызстан, у меня после знакомства с индийским вероучением,
сопровождавшимся иллюстрациями картинок святых, статуэток богов, сформировался свой,
индивидуальный образ Владыки. Он представал передо мной в небесной вышине, но как бы из моего
сознания и вместе с тем независимо от него. Он для меня был сродни не столько Богу, сколько ангелу-
хранителю. Но у меня почему-то возникало желание именовать его Владыкой. На нём были прозрачные
и вместе с тем разноцветные одеяния, балахон, на голове золотистая корона. Этот Владыка часто
направлял мои действия безошибочно в верное русло, он подсказывал мне, что делать в тех или иных
ситуациях, и никогда в результате его советов и наставлений со мной не случалось ничего плохого.
И вот как-то я доверился дяде Аркадию, поскольку отец говорил ему, что мне является
трансцендентальный образ Владыки и направляет мои действия и мысли в правильное русло.
— Ну, давай, мой мальчик, расскажи, что ты видишь, — стал просить дядя Аркадий, когда мы
вдвоём шли вдоль ущелья солнечным утром на рыбалку.
— Да ничего я не вижу, дядь Аркаш, — почувствовал я неладное. Ведь он собирался посмеяться
надо мной.
— Да ладно, расскажи мне. Ну что ж, раз ты видишь, значит видишь. Мне просто интересно, как
это у тебя происходит, — доверительно допытывался он.
И тогда я рассказал ему про Владыку. Одновременно мысленно я спрашивал Его, стоит ли
рассказывать, и Владыка мне вещал, что не надо дяде Аркадию знать об этом. И даже более, это
прозвучало как предостережение: «Если ты ему про Меня расскажешь — я удалюсь навсегда!». Когда я
всё же поведал дяде Аркадию о своих видениях, он как взбеленился:
— Так вот, всё это фигня! Понял?! Натуральная херня! Лапша! Не езди по ушам!
После такого выпада настроения, конечно, никакого не было. Своими ругательствами он
обгаживал окружающую чистоту природы. Выплеснув свой яд, «разоблачив» меня, дядя Аркадий
понемногу успокоился. Испортив мне настроение, он зато поднял его себе. Редко я видел его таким
агрессивным, думал, что он начнёт бить меня.
У него была излюбленная «болевая» шуточка: он как бы незаметно хватал меня сзади за шею,
сотрясаясь от сипения и шипения, что означало — он смеётся, и неприятно, с силой, сжимал шею
пальцами...
Образ Владыки после этого случая как-то потускнел в моём представлении и уже в значительной
степени казался не реальным, а сфантазированным мною. Но позже я молил Его вернуться, стать таким
же реальным, каким он был раньше, и он внял моим мольбам. Когда я вернулся в Бишкек, Он снова стал
являться мне, как раньше...
У меня не было и нет ни злости, ни обиды к дяде Аркадию. Он не получил в жизни нежности и
любви. Такой вывод сделал я для себя...
Помню, шли вдоль дороги к метеостанции и у каких-то зарослей дядя Аркаша показал на
воронёнка. Красивый, оперение с тёмно-синим отливом. Живое существо оказалось мне настолько
ближе, чем грубые, мудрёные люди, что я с нежностью взял птенца на руки и прижал его к себе. Он
больно кусал мою ладонь, пальцы, но я терпел и лишь на мгновение злился, тут же успокаиваясь.
Живое, тёплое существо грело мне не только ладонь, но и душу. Но надо было видеть, как разъярился
дядя Аркадий, увидев у меня в руках уже достаточно взрослого птенца.
— Оставь его, где взял! — истошно заорал он. — Вот дурак! Нельзя руками трогать, а то его
потом мать не примет!
«Сам ты дурак! Примет, ещё как!» — с обидой сказал я себе под нос, а из глаз чуть не полились
слёзы: я всё ждал от него доброты...
Вскоре на меня легли обязанности повара и заготовителя сушняка, но особенно любил я колоть
дрова. В этих житейских мелочах дядя Аркаша любезно поделился со мной опытом. Да я был и не
против, покорно исполнял свои обязанности, лишь бы не слушать их болтовню, не попадать под
язвительные насмешки и обидные остроты этих взрослых. Так я спасался в труде, дядя Аркадий так и
называл это «трудотерапией». Он научил меня правильно колоть дрова, под его руководством я сам
выстругал топорище. Он научил меня потрошить пойманную рыбу, делать жарёху, отмывать копоть с
котла и прочему. Надо сказать, что в этом обучении мне помогала и Рита. Так что я часто освобождал её
от обязанностей поварихи и уборщицы. Словно малолетний зэк, я носил телогрейку, обвязывался
верёвкой и затыкал за неё свой топор...
Появление папы было большой радостью. Наконец-то он поднялся к нам в горы, он пришёл! Я
словно тот мальчик из айтматовского «Белого парохода», который всю жизнь ждал отца, страдал от
отсутствия близкого человека и тосковал по нему. Я с радостью бросился навстречу папе, дядя Аркадий
и Рита, как всегда при появлении отца, поостыли, поумерили свою прыть...
Зима, 2004 год. ...Во время пребывания в Чон-Кызыл-Суу мне наконец-то повезло. Обиды,
язвительные шуточки, стычки с дядей Аркадием меня уже не трогали, потому что появился
путеводитель истины — «Мокшадхарма». Я никогда фанатично не отвергал высокие духовные
достижения индийского вероучения, а равно и христианского. «Мокшадхарма» — это одна их книг
«Махабхараты», в ней содержатся святые беседы престарелого героя Бхишмы и его правнука царя
Юдхиштхиры. Вот где нашёл я покой и мудрость. Душа моя просветлела. А кому я обязан был таким
подарком? Как ни странно — дяде Аркаше. Однажды у него дома я рассматривал книги на полках. Он
сам мне предложил что-то выбрать на память. И я выбрал её, удивившись, с какой лёгкостью дядя
Аркадий мне её подарил. Теперь я вижу в этом волю Аллаха. «Мокшадхарма» мне помогла содержать
свою душу в чистоте.
Я приближался к святой «Бхагавад-Гите», но по настоящему постиг её силу только в Тосоре,
обители Егора и Сони. С детства я любил мифы и легенды народов мира, особенно древнегреческие.
Сколько мудрого и поучительного черпал я в них! Воображение моё после прочтения книги «Сказание о
великой битве потомков Бхараты» рисовало картины жизни, воссозданной в ней. Я тоже видел вокруг
себя богов, демонов, героев, царей, брахманов — служителей религии. В конце для меня засиял Коран.
Но об этом позже...
Август, 1991 год. ...Однажды к дяде Аркадию пришла знакомая женщина поделиться
проблемами. Он поучал и её, довёл до слёз. Я возился по хозяйству, невольно прислушиваясь.
— Что же мне делать?! — в слезах воскликнула женщина.
— Что делать? — ухмыльнулся дядя Аркаша. — Вот пусть Олег скажет, что нужно делать, он у
нас уже стал мудрым. Что надо делать, скажи ей.
Вот такой хитрый ход придумал он. Я должен брать на себя ответственность за его ответ.
—Что делать? Работать надо! — рассердился я тому, что женщина занимается ненужными
словопрениями с дядей Аркадием.
— О! Ха-ха! Ясно тебе?! Работать надо! Правильно!
Помню, как он насмехался над ней, говорил, что она напоминает ему беззащитную собачонку,
которая вопит: «Ой, дяденька, не трогайте, мне больно!!» Слово «больно» Рассовский произнёс с
визгом...
Шутил он без остановки. Когда я собирал грибы-сморчки, варил кашу из отрубей, которая мне
крайне нравилась, когда варил уху из рыбки-маринки, колол дрова — подколы и шутки так и сыпались.
Однако моё трудолюбие доставляло дяде Аркадию удовольствие. Но сейчас я вижу, что по-своему дядя
Аркаша был добрым, просто его раздражало любое проявление слабости...
Мне оставался месяц до учёбы. Рассовские предложили поработать для заработка помощником
Риты. Работа состояла в том, что мы должны были подняться выше в горы и исследовать природное
состояние лишайников. Я спиливаю по ветке с северной, западной, восточной и южной сторон тянь-
шаньской ели, а Рита исследует соотношение массы лишайников разных видов на этих ветках,
взвешивает (на весах для новорожденных) отделённые от ветвей лишайники и делает записи.
Параллельно анализирует состояние мхов. К концу работы мхи и лишайники так вошли в мою жизнь,
словно моя душа состояла из них, и я жаждал избавиться от этого наваждения...
Я верю в Духов природы, Духов гор как в покровителей природных богатств. Недаром
киргизский народ создал целые легенды и сказания о духах-покровителях гор, рек и озёр, диких и
домашних животных...
Когда мы с Ритой вернулись из нашей очередной экспедиции в Чон-Кызыл-Суу, я получил
известие. Его привёз дядя Аркадий, отвозивший Древцева вниз, в посёлок, куда, как оказалось,
приезжал папа. Он передал, чтобы я через три дня ехал в Каракол, а оттуда в Бишкек...
Мы легли спать. Перед сном о чём-то болтали. По соседству с нами за стенкой была семья одного
из работников метеостанции, которая недавно приехала немного отдохнуть в горах. Было около четырёх
утра, когда кто-то стал долбить по полу. Стук доносился откуда-то издалека из-под земли и нарастал.
Мы сначала подумали — землетрясение. Но стучали через ровные интервалы времени в одном
угнетающем ритме. Ощущение было такое, что кто-то внизу, забравшись в подвал, стучит оттуда в пол,
но у землянки не было подвала. Мы открыли глаза, нас всех словно сковало. Дядя Аркадий пробовал
иронизировать, но делал это вяло и не к месту, а вскоре замолчал. Наутро мы спрашивали соседей о
таинственных стуках, но они в такую рань ещё спали, а проснувшись от ударов в пол, подумали, что мы
что-то ремонтируем в своей избушке. Ощущение было противное, словно даже дом не выдерживал
нашей шатии-братии и угрожающе стучал. Почему-то мне показалось, что эти жуткие стуки были
связаны с дядей Аркадием. Но он считал, что подобные вещи происходят только в присутствии моего
отца, хитро намекнул, что у нас с отцом схожая энергетика...
Через три дня я собрался домой. Рита Рассовская подарила мне на память сделанный
собственноручно сувенир: на треугольном кусочке прозрачной пластмассы был наклеен лишайник;
через «амулет» была пролета веревка, и его торжественно водрузили мне на шею. После этого выдали
первую зарплату: 300 рублей.
— Это мне? — удивился я.
— Конечно, тебе, твоя первая зарплата, расходуй, как хочешь.
Я со всеми обнялся и спустился вниз в село, откуда самостоятельно добрался до Каракола. В
универмаге купил себе куртку с капюшоном на овечьем меху. Ох, и гордился же я своим первым
заработком, почувствовал себя взрослым! А сердце тянулось к родителям, им я отдал оставшиеся
деньги...
Сказать по справедливости, не всегда с дядей Аркашей было так нестерпимо тяжело. Через него я
познакомился с Егором Тосорским, который с женой Соней как-то заезжал на потрёпанной легковушке
к нам в гости. Затем мы с дядей Аркадием ездили на его мотоцикле в гости к Егору. Были дни, когда мы
вместе с ним, с папой и всеми остальными, сидя за общим столом, шутили, смеялись от души и являли
собой весёлую компанию. Вся идейная белиберда улетучивалась, и люди становились простыми,
добрыми и понимающими. Природа помогала мне забывать свои обиды на дядю Аркадия и остальных,
и я отдавался единению с ней, с Богом...».
Естественно, я не знал всего, что испытал мой сын, находясь в стане Рассовского. Более того,
считал, что любые трудности только закалят его, научат общаться с разнохарактерными людьми. В дни
моих приездов за весь сезон он не рассказывал никаких подробностей о своей жизни с Рассовскими.
Только возвратясь через два месяца домой, когда я напомнил, зачем он был послан к моему приятелю,
Олег сказал:
— Есть у него и хорошие стороны, но затевать с ним серьёзное дело я бы не стал никогда.
Не было смысла ни о чём его больше расспрашивать. В тот момент мне вспомнилось
скептическое высказывание Рассовского о том, что глупцы надеются на продолжение себя в потомстве.
Зря он смеялся над тем, чего не способен был сам осознать. Именно после единственной фразы Олега я
понял, что больше ничего не нужно обсуждать, так как я и мой ребёнок — одно целое.
Дети — не просто наше физическое продолжение. Не только оно останется после нас. Ребёнок
является и копией нашей души, поэтому всё, что он переживает, переживается и нами, даже если мы
этого не осознаём. Далеко не изучена наукой эта тайна. Мы не придаём ей никакого значения, хотя
сталкиваемся с нею ежедневно. Мы видим лишь маленький отблеск величайшего таинства.

Глава 16. Схватка биороботов

Почему-то в своих записях Олег совсем не упомянул о контактах Аркадия с Гришиным. А ведь
это было в конце августа, за неделю до возвращения Олега домой. Я уже проводил в Россию Вику и
Лину, Дима ещё оставался у Рассовского. Именно в это время появился Эдуард. Я видел его на
фотографиях и выслушал так много историй о нём, что мои представления полностью совпали с
оригиналом, правда, с подувядшим и потускневшим, но вполне ещё симпатичным.
Гришин сдержанно поблагодарил меня за помощь его семье, и, к моему удивлению, сразу
нацепил маску таинственности и отчуждённости, чем совершенно меня разочаровал. На предложение
поработать в избирательной кампании он отреагировал без энтузиазма, заявив, что в Питере ему
обещают заведование лабораторией в каком-то закрытом НИИ. Там якобы ему необходимо быть на
собеседовании через десять дней.
— Ну, что ж, — с сожалением вздохнул я, — очень рассчитывал на вас. Но раз такое дело, может
быть, отдохнёте хоть недельку на Иссык-Куле?
Я хотел выполнить просьбу Рассовского и заверил Гришина, что мои друзья с удовольствием его
встретят и поселят в домике в горах. Эдуард сразу же принял это предложение, думая, что я тоже поеду
с ним на Иссык-Куль. Но я сослался на многочисленные дела, и ему пришлось ехать одному. Жена и
сын сопровождали его, но через три дня вынуждены были вернуться в Бишкек из-за простуды сына.
Об этой «битве титанов» я мог узнать только со слов очевидцев. Сами «титаны» ничего мне не
рассказывали, только отпускали в адрес друг друга нелестные эпитеты. Рассовский предпочитал
распространённую характеристику — «козёл», а Гришин более изысканную — «подонок». Похоже,
Рассовский нарисовал в своём воображении совсем не ту личность, коей явился Гришин. За такое
наглое и злостное несоответствие самому себе Эдуард должен был жестоко поплатиться. По словам
Древцева, Аркадий вцепился в своего кумира «мёртвой хваткой» после того как в течение двух дней
понаблюдал за его отношением к жене и сыну.
В ответ на саркастические выпады Аркадия опытный Гришин подверг оппонента
тщательнейшему психологическому анализу, точно поставив ему диагноз параноидального
шизофреника со всеми акцентуациями характера и девиантными отклонениями в психике. Поскольку на
людях Рассовского ещё никто так круто не «лажал», он пришёл в бешенство, и только поспешный
отъезд Гришина спас его от виселицы или топора разгневанного бывшего своего почитателя. Причём
Гришин по отзывам очевидцев — Димы, Риты и Древцева — вёл себя интеллигентно, был до конца
выдержан и спокоен. Он не нападал, а только защищался.
Рассовский сказал мне, что эта битва далась ему с огромным трудом, и, если бы не помощь
Олега, Гришина ему было бы не одолеть. Оказывается, Аркадий был настолько обесточен после первых
стычек, что попросил Олега вмешаться и энергетически нейтрализовать действия своего противника.
Мальчик согласился (хотя толком и не понимал, почему с Гришиным надо было бороться), и после его
воздействия Эдуард сразу сдался, перестал отвечать на выпады оппонента и на другой же день сбежал
от «радушных» хозяев, обещавших ему райский отдых.
Но сам Олег, видимо, не придал этому случаю никакого значения. Ни в дневнике, ни на словах он
об этом эпизоде не упоминает и обо всех «чудесах» отзывается только скептически. «Да я ничего
особенного и не делал, — признавался Олег, отвечая на мои расспросы. — Вообще не понимал, зачем
нужно было подавлять, прессовать Гришина. Делал это только в угоду дяде Аркадию как твоему другу.
Я часто колол у него дрова (набил руку в Кызыл-Суу) и почти не выпускал топора из рук. Даже в дом
заходил, ставя топор в угол. Получалось, что я то и дело маячил стопором на глазах у Гришина, и он то
и дело с опаской, которую я замечал в его взгляде, провожал меня глазами. Чего от меня хочет дядя
Аркадий? Не драться же мне с Гришиным... Да и вообще Гришин относился ко мне очень даже
деликатно, вежливо, даже улыбался мне. Я тоже старался быть с ним приветливым и
доброжелательным. Под давлением дяди Аркадия я пошёл по лёгкому пути: просто старался делать так,
чтобы топор в моих руках часто и как бы вызывающе мелькал перед глазами Гришина. Наверняка
Гришин видел во мне какого-то странного и неадекватного субъекта. И я вполне понимаю, почему он
так быстро «сдался» и ретировался: человек он чуткий. Но мне до сих пор не по себе — зачем надо было
демонстрировать Гришину своё внутреннее отчуждение, становиться в позу, выживать его. Да и этот
дурацкий топор! Тоже мне символ «дружбы»!...»
Я спросил Аркадия:
— Ты же не веришь в способности Олега, почему же обратился к нему, а не к Диме и Древцеву?
— ОНИ И так помогали мне, — ответил он. — Я сразу расставил их и Риту по номерам, дал
указания. Но для Гришки (так он стал теперь называть своего кумира) это были орешки, он раздолбал
нас в два счёта. А силу Олега я заметил после одного моего «наезда» на парня, когда мы пили чай.
Видимо, он затаил злость тогда на меня и так сдавил пальцами стальную чайную ложку, что она
переломилась! А в другой раз, представь, согнул руль у моего мотоцикла! Этого даже штангист не смог
бы сделать, а он ведь худенький пацан. Тогда я понял, что это не физическая сила. Я точно говорю, если
бы не он, Гришка нас стёр бы в порошок. Я уже языком не мог ворочать. Олег как раз колол дрова во
дворе. Я вышел и позвал его в дом. Как только он зашёл, Гришка сразу сник.
Избежав участи Джона Леннона, убитого фанатичным поклонником, Эдуард наотрез отказался
иметь дело не только с Рассовским, но и со мной, и испарился из жаркого Бишкека, предпочтя ему
питерский туман. Уже не в первый раз я убедился в том, что два харизматических лидера никогда не
придут к консенсусу. Но ведь себя я тоже относил к лидерам и с ранних пор замечал в себе желание
управлять людьми, распоряжаться судьбами. Только знакомство с Али позволило мне трезво взглянуть
на свои амбиции, только хадисы пророка впервые открыли глаза на то, что гордыня — это смертный
грех, за который на страшном суде придётся расплачиваться смертью духа и гореть в вечном пламени.
Но одно дело понять, а другое — освободиться от такого всепоглощающего эго-мотива, как
гордыня — чувство собственной важности. Каждый, кто наступал на хвост моей гордыне, ни о чём не
подозревая, зачислялся в разряд моих злейших врагов, даже если он был членом семьи. Вначале я
ничего не мог с этим поделать, а опомнившись после ответных выпадов в адрес оппонента, ещё больше
страдал от своей бесконтрольности и жестокости. Только тогда я по-настоящему понял, почему
Тамашена засадил в зиндан своего лучшего ученика. Но что делать мне?
На помощь пришёл Арсэль. Меня поражало то, каким он мог быть разным, давая свои указания.
То мне ничего не было понятно в его наставлениях, то они казались слишком примитивными. А иной
раз мой мозг бомбардировался такими научными дефинициями, что я диву давался — откуда мог знать
о таких вещах Арсэль! К счастью, я нисколько не сомневался в том, что со мной общается именно мой
добродетельный друг, а не кто-то другой. Неповторимая золотая сфера божественных вибраций была
свойственна только Арсэлю. С мощью этих светоносных энергетических потоков я был знаком с
момента нашей первой встречи — того памятного зикра, когда я парил в вышине под ритмичный напев:
«Улиллох!».
Святой старец предложил мне выписать в тетрадь все формы реагирования, которые вышибают
меня из нормального, спокойного состояния, обесточивают. Их оказалось предостаточно. Меня могло
раздражать многое: мой сын, когда не мог разобраться в элементарных математических задачках,
задержка зарплаты, прения с начальством, какая-нибудь простуда, люди разных, по сравнению со мной,
взглядов... Я уже не говорю о более серьёзных сторонах взаимодействия с людьми.
Когда я всё это расписал, Арсэль объяснил, что каждой форме реагирования соответствует
однажды принятая мной установка и мне нужно её обнаружить. Некоторые было выявить несложно,
положим: «мой сын обязан быть умным, смышлёным», или: «мой друг должен всегда соглашаться с
моим мнением», или: «без денег мы умрём с голоду». Но некоторые установки никак не давались. Тогда
Арсэль сказал, что я сознательно прячу от себя эти установки, поскольку они особенно мне неприятны и
связаны с теневыми сторонами моей личности, которых я стыжусь. И он открыл мне одну из моих
запрятанных вглубь установок — страх перед начальством. Гордый и якобы независимый, я тем не
менее побаивался ссор с руководителями, и это часто выливалось в такие формы реагирования, как
полная опустошённость, обесточенность, тоска и агрессия. Арсэль подчеркнул, что над мусульманином
нет господина, кроме Аллаха. Ослушавшийся заслужит наказание в виде потери энергии, растраты сил.
Вместе с установкой боязни начальства я, оказывается, держал в подсознании ряд других
постыдных и неприятных. Самой печальной была такая: «вера в Бога просто игра». Я долго не мог
признаться, что остаюсь лицемером в этом самом главном вопросе жизни и смерти. Но мне не перед кем
было отчитываться, кроме самого себя, и в конце концов я с горечью констатировал этот факт. Только
тогда Арсэль снова вышел на контакт и разъяснил, как надо освобождаться от этих установок.
Необходимо было тщательнейшим образом выявить роль установок в моей жизни: что положительного
и отрицательного содержала для меня каждая из них?
Целый месяц я занимался этим самоанализом. Поначалу думалось: в какие-то периоды жизни эти
установки принесли свою пользу, закалили, обогатили жизненным опытом, возможно, даже защитили
от каких-то неприятностей и лишь потом, сыграв свою роль, превратились как бы в костыли. Но это
лишь поначалу. В итоге я каждый раз, убеждался, что кроме неприятностей и растраты сил, эти
установки ничего мне не дали. Я был в полном разочаровании — вся жизнь прошла зря! Душа
испытывала полнейшую опустошённость.
И тогда снова прозвучал в сознании голос невидимого друга: он поддержал и вдохновил меня
своей похвалой, сказав, что я подошёл к самому главному этапу духовной работы. Теперь я должен
каждую из этих установок переполюсовать, вложить в неё противоположный прежнему смысл и, от
души помолившись Аллаху, принять эти новые установки взамен прежних. В довершение мне
предстояло выдержать недельный пост и дважды в день молиться Всевышнему за трансформацию
каждой новой установки. Мне предстояло просить Аллаха, чтобы обретённые добродетели — новые
установки, намерения, принципы — были благословлены Им.
Поясняя, Арсэль раскрыл тонкости этого механизма духовной трансформации. Оказывается,
свобода воли человека позволяет ему придерживаться любых намерений, принципов, которые
становятся его жизненной позицией, но, если принятый индивидом принцип идёт вразрез с заповедями
Господа Бога, он разрушает человека, отнимает у него силы, а в конечном итоге и жизнь. Такую минус-
установку обслуживают духи-разрушители из воинства Иблиса (Сатаны). Они питаются инфернальной
энергией разрушения, которая исходит из человека как форма его реагирования на отношения со
средой. Они же затуманивают сознание своей жертвы, внушая ей, что такое положение вещей является
естественным и правильным. Когда же человек приступает к духовной работе по пересмотру прежних
минус-установок, эти силы зла бросаются на защиту своего достояния. Они приводят в действие все
механизмы манипулирования, доступные им, чтобы заставить свой источник питания вернуться в
прежний режим жизнедеятельности. С особенной силой сопротивляются они на последнем этапе
замены установок, так как принятие новых, позитивных плюс-установок приведёт их к гибели,
исключив из пищевой цепочки. Без энергетической поддержки со стороны Учителей человеку очень
трудно произвести трансформацию установок в новую парадигму существования.
Настало время, когда Арсэль продемонстрировал мне интересный образ: похожие на
виноградинки минус-установки облепили отдельный эго-мотив, который побуждает человека к
действию. Каждый эго-мотив является смертным грехом, и всего их семь. Чем больше поступков
человека мотивировано смертными грехами, тем плотнее он охвачен деструктивными силами зла,
разрушения. В какой-то момент картины Арсэля и его пояснения достигли такой глубины, что моё
сознание перестало их воспринимать. Смутно представлялось, что субъективный мир человека — поле
борьбы двух противоположных сил, а «гроздья» эго-мотивов и установок — программы, внедрённые в
человека-биоробота с его же согласия и действующие по законам: Предопределения, Воздаяния,
Свободы Воли. Над всем этим господствует Сингармонический Код, с которым эго-мотивы и вредные
субъективные установки находятся в непримиримом конфликте.
Как бы то ни было, я провёл работу с установками и теперь в своей субъективной реальности
имел чёткое о них представление. С этих пор мне сразу бросалось в глаза, когда в человеке или во мне
самом начинали копошиться эго-мотивы страха, гордыни, агрессии, самосожаления, стремления к
захвату, перекладывания ответственности на чужие плечи, осуждения других. Нельзя сказать, что
смирение и кротость, которыми я заменил гордыню и агрессию, сделали моё существование
безоблачным и окончательно вывели из зоны страданий. Но могу с полной искренностью заявить, что
результат моих взаимоотношений с людьми от этого был однозначно положительным.
Теперь в схватке Рассовского с Гришиным я понимал каждую деталь. Два биоробота, равно
запрограммированных на действие установок страха, гордыни, агрессии, захвата, в своём
взаимодействии не могли породить ничего, кроме удвоенной ненависти.
Вместе с тем, легче мне не стало. Говорить об этом с людьми, в сознание которых жёстко
внедрены программы определённых минус-установок, — как самых оптимальных для выживания и
принятых людьми по доброй воле, — было бессмысленно. Даже абсурдно, если принять во внимание,
что это люди не простые, а высокообразованные, с лёгкостью подчинявшие себе других, имеющие
огромный жизненный опыт и широкие научные познания. И Аркадий, и Эдуард в силу указанных
причин замуровали свою «Тень» в железобетонный корсет. Никакая сила не могла их вынудить на
анализ греховной стороны своей личности. Для этого требовалось исключительное экзистенциальное
потрясение.
С другой стороны, сам я, несмотря на проделанную с помощью Арсэля переоценку эго-мотивов и
трансформацию минус-установок, не был свободен от повторных искушений. Люди снова и снова
строили коварные ситуации-ловушки, толкали меня в повсюду расставленные дьявольские сети.
Субъективная реальность постоянно подпитывается человеческими усилиями — мыслями, эмоциями,
страстями, которыми управляют эго-мотивы, и я вынужден был барахтаться в этих липких сетях,
выпутываясь из паутины, искусственно создаваемой порочными минус-установками людей.

Глава 17. Генеральный конструктор

Именно в этот период за мной началась настоящая охота со стороны всевозможных экстрасенсов.
Их как магнитом тянуло к моей личности желание усовершенствовать свои возможности, получить
ответы на претенциозные вопросы. Прежде всего, каждого интересовал вопрос, к какой же гильдии
магов он относится и кем был в прошлом рождении. Каждый из них уже сам составил ответ, дабы
опередившие его не занижали «баллы», но услышать мнение со стороны им было просто необходимо.
Особенно старались адепты учения Кастанеды и группа контактёров с посланцами от созвездия
Льва. Услышав от меня шутливую фразу: «Вы относитесь к галактическому уровню трёхглазых», —
мои посетители глубокомысленно потупляли глаза. Было видно, что шуток они не понимают. Зато все
они с удовольствием общались с Иваном Хлудиным, который после моего к нему заказа на
целительский аппарат совершенно забросил дела конструкторского бюро и целиком отдался мистике и
оккультизму. Он по-кастанедовски смещал «точку сборки», признавался, что видит присутствие
инопланетных львов и часами «жевал эзотерическую резину» со своими новыми друзьями в холле
нашего офиса.
Надо сказать, что служебное место Хлудина находилось совсем в другой стороне города — в
рабочей промышленной зоне, где наша фирма арендовала помещения для производственных цехов и
нескольких лабораторий. На мой вопрос: «Почему вы не на рабочем месте?», Иван всегда отвечал
однообразно, как робот:
— Вы извините, у меня творческий подъём начинается с двенадцати ночи, и с этого времени до
утра я работаю в лаборатории. Я уже подготовил отчёты по всем направлениям конструкторского бюро.
Этих отчётов я никак не мог дождаться, но о «самочувствии» нашего прибора конструктор
рапортовал каждым ранним утром. Не было сомнений в том, что он вкалывал ночи напролёт: его
воспалённые глаза и поминутная зевота были красноречивым свидетельством.
Однажды ранним утром я увидел Ивана. Он выглядел совершенно разбитым и перепуганным.
Оказалось, день назад с ним произошёл случай, едва не стоивший ему жизни. К тому времени он
сконструировал уже два прибора по моим чертежам. Один из них мы испытали на больных института
кардиологии, где всей приборной базой заведовал друг моего приятеля Дамира — экстрасенса, о
котором ещё пойдёт речь. Результаты были ошеломляющими, но именно после этих успешных
испытаний генеральный конструктор начал «слетать с катушек».
Направление поля прибора, которое давало моментальное выздоровление пациентам, у меня не
вызывало сомнений, и совершенствование конструкции шло именно в этом аспекте. Но на обратном
полюсе прибора тоже образовывалось поле (антиполе), и, по моему предположению, оно должно было
обладать противоположным, разрушительным действием на живой организм. Иван был строжайше
мною предупреждён, чтобы в это поле не попадал ни он, ни какой-либо другой человек, чтобы
соблюдались все правила предосторожности.
Как-то под утро, когда в лаборатории конструкторского бюро не было ни одного человека,
Хлудин сознательно решил испытать на себе действие этого антиполя. Только он включил
направленный на свою грудь прибор, как тут же потерял сознание и свалился со стула на пол. Иван не
помнит, сколько пролежал. Он очнулся, почувствовав, что задыхается от собственной пены,
заполнившей рот. Тело не слушалось, но он пытался ползти к двери, ведущей в коридор. Всё это
происходило в почти бессознательном состоянии. Он не помнил, как дополз до двери и вывалился в
коридор. Очнулся он в реанимации «скорой помощи», которую вызвала техничка. В пять утра она
пришла делать уборку и наткнулась на еле живое тело генерального конструктора. Думается, что только
недюжинное здоровье этого человека помогло ему выжить. Окажись на его месте кто-то другой, —
смерть была бы неминуемой.
Прошло две недели, Иван полностью оклемался, стал весел и шутлив. Лицо его сияло счастьем, и
я понимал, что всё дело в нашем приборе, что для конструктора даже такого высокого уровня, как
Хлудин, это высочайшее достижение. Изначально у нас с ним была устная договорённость: оглашению
данное изобретение не подлежит, и, кроме нас двоих, о нём никто не должен знать. Таковым было
указание Арсэля. От него я узнал, что у Рассовского и Древцева память об увиденном во сне стёрта, ибо
человечеству ещё рано знать эту технологию. Только для меня сделали исключение, предоставив секрет
технологии под личную ответственность Арсэля, да и то в качестве временного эксперимента.
Я пригласил Ивана в свой кабинет, чтобы ещё раз напомнить о необходимости полнейшей
конспирации и конфиденциальности нашей тайны. Он заверил, что наш договор в силе, так как он
понимает всю серьёзность изобретения, являющегося грандиозным научным открытием. По его
мнению, Нобелевская премия этому открытию обеспечена, если мы когда-нибудь захотим рассекретить
эту технологию. Я попросил
— Давай забудем об этом. Если свыше мне скажут, что пора раскрыть нашу тайну, я тебя
поставлю в известность, и, поверь — все лавры достанутся только тебе, мне Нобелевская премия ни к
чему. Но сейчас, Ваня, все приборы держи в сейфе и работай пока над мини-конструкцией, потому что
первые аппараты слишком громоздки. И не теряй время на долбаных экстрасенсов. Им нужны только
свободные уши и деньги.
После этого разговора Хлудин стал трудиться с ещё большим энтузиазмом. Через полгода наш
прибор был полностью основан на полупроводниках, напоминал авторучку и мог поместиться в
нагрудном кармане. В сейфе генерального конструктора уже хранилось около полутора десятков
модификаций изобретения, каждую из которых я сам тщательно апробировал.
Как-то работавшая у нас бухгалтером жена Медербека, появилась в слезах: её любимая бабушка
находилась в реанимации с тяжелейшей формой гипертонии. Врачи считали, что криз закончится
летальным исходом, потому что никакие лекарства старому человеку, всю жизнь страдавшему этим
заболеванием, уже не помогали. Хлудин как раз в это утро принёс мне ещё одну модификацию прибора,
и я решил испытать его действие. Пригласив Раису в кабинет, я расспросил, в какой больнице лежит её
бабушка, и сказал, что могу помочь ей экстрасенсорно, через исцеляющий прибор, если она сейчас же
поедет к бабушке и оттуда позвонит мне по телефону. Раиса тут же ухватилась за моё предложение и на
служебной машине отправилась в больницу, откуда только что приехала. Через десять минут мы были
на связи, и я корректировал направление аппарата, над которым колдовал Хлудин. Расстояние до
больной было около двух километров, время воздействия полем — три секунды. Как потом
рассказывала поражённая Раиса, через несколько секунд после её звонка, бабушка мгновенно открыла
глаза и, без посторонней помощи встав с кровати, спросила:
— Где я, внучка? Что мы тут делаем? Я так хочу есть! Скорей отвези меня домой!
Старушка наотрез отказалась от больницы, утверждала, что чувствует себя прекрасно, и
настояла, чтобы её отвезли домой. После чудесного выздоровления бабушки Раиса вместе с
Медербеком стали просить о помощи лично для них. Оказалось, женщина не могла иметь детей, и это
угрожало разрывом отношений между супругами. Мы с Иваном провели один сеанс. Трёхсекундное
воздействие не убедило Медера, он хотел, чтобы мы каждый день облучали Раису, но я отказался. Не
прошло и двух месяцев, как Раиса забеременела, у неё родилась прекрасная малышка. Молодая мамаша
была счастлива и старалась всячески меня отблагодарить, рассказывала родственникам обо мне, как о
волшебнике. То, что за многие годы не могла для неё сделать медицина, наш прибор сделал в несколько
мгновений.
К сожалению, не могли мы применить аппарат к тому, для кого он собственно был предназначен:
Вадим Соловьёв уехал в Москву на операцию, несмотря на все мои уговоры. Он так долго вынашивал
этот план, что операция стала для него идеей фикс. Долго мы беседовали перед его отъездом, он
невпопад извинялся за то, что принял решение, вопреки моим советам. Аппарат тогда ещё не прошёл
всех необходимых апробаций, да и не доверял Вадим нашему, как он выражался, «доморощенному»
конструктору. Он всегда по-доброму посмеивался над чудачествами Ивана, его «болезнью Икара» и
«скачущими ботинками». Сомневаясь в успехе операции, Вадим советовался со мной, по какому
обычаю лучше быть похороненным, если человек не принадлежал ни к какому вероисповеданию. Как я
ни отговаривал его прекратить упадочные разговоры, он не оставлял меня в покое. В конце концов мне
пришлось ответить, что поскольку сейчас он увлечён индуизмом (а для индусов лучшим ритуалом
является кремация), то пусть и завещает кремировать тело. Так он и завещал.
На фирме все очень любили Вадима, каждый день сотрудники то и дело надоедали друг другу
расспросами, нет ли каких новостей и когда же, ёлки-палки, эта долгожданная операция состоится. У
меня не было сомнений в её печальном исходе, и я только молил Господа — пусть Он дарует моему
другу прощение грехов и освобождение от цепей кармы. Я уже махнул рукой на аппарат, который всё
равно бессилен там, где распоряжается судьба.
Однако Иван Хлудин распалялся с каждым днём всё сильнее и сильнее. Он тянул меня на новые
эксперименты, усложнял предложенные мною схемы, было видно, что в его уме родился грандиозный
замысел. Моё предчувствие подсказывало, что его маниакальное рвение не предвещает ничего
хорошего. И вот грянул гром.
Как-то утром, когда я занимался банковскими делами, в нашем офисе произошло ЧП.
Пришедший на работу Хлудин, не дойдя до двери моего кабинета, вдруг встал как вкопанный посреди
коридора и замер. Коридор был узким, и его массивная фигура загородила проход так, что людям
приходилось бочком протискиваться между стеной и Иваном. Его попытались сдвинуть с места, но тело
было как каменное и даже не пошевелилось. Иван стоял, сверля глазами воздух, в них притаился огонёк
какого-то глубинного осознания, но лицо оставалось безучастным.
Когда я появился там, генеральный конструктор уже около трёх часов играл роль статуи, и все
ломали головы — что с ним делать? Вызывать «скорую помощь» вроде бы не было причин, так как
выглядел Иван вполне здоровым, не было смысла и звонить в милицию: все знали Ивана как вежливого,
воспитанного человека, далёкого от эпатажа и фрондерства. Можно было подумать, что он
прикидывается. Так полагало большинство членов фирмы, хорошо знавших Хлудина и уверенных, что у
него крепкая, как у солдафона, нервная система.
Я поводил перед глазами Ивана рукой, он не реагировал. Это была классическая каталепсия.
Подстраиваясь под реакцию его зрачков и применяя гипнотические словесные формулы, я через
некоторое время синхронизировался с его аудиальной репрезентативной системой, то есть со слуховым
восприятием. Вскоре он подчинился внушению пройти в мой кабинет и сесть на стул. Через двадцать
минут Хлудин был в порядке, но пережитое потрясение не позволяло ему решиться на диалог. Он
проронил только одну фразу:
— Инопланетяне разбушевались, они сковали меня так, что не мог пошевелить языком. Но я всё
понимал и чувствовал...
На другой день с Иваном произошла точно такая же история на том же самом месте, у моего
кабинета. На этот раз я находился поблизости и быстро поспешил на шум в коридоре. Некоторые
сотрудники смеялись и кричали:
— Хлудин, хватит придуриваться, это уже не интересно!
Тем же способом, что и вчера, я привёл Хлудина в чувство и втолкнул в кабинет. На этот раз
вывести его из ступора удалось с большим трудом. Чувствовалось, что мощная внешняя сила
удерживает его в нужном ей состоянии. В кабинет заглянул Медер, прослышавший, что с генеральным
конструктором что-то неладно.
— В чём дело? Что с вами случилось? — допытывался он у Ивана, но тот молчал, уставившись
перед собой.
Медер предложил вызвать «скорую», но я его успокоил, заверив, что это всего-навсего нервное
перенапряжение, так как человек много трудится по ночам. Потом появились наши завсегдатаи —
экстрасенсы, и наперебой стали давать «ценные» указания, как высвободить Ивана из энергетического
плена инопланетных захватчиков. Оказалось, некоторым из них он проболтался, что сделал величайшее
открытие, и его стали преследовать инопланетяне, чтобы похитить уникальное изобретение. Причём за
него боролось несколько инопланетных цивилизаций. В общем, человек стал вселенски известен.
Выпроводив из кабинета экстрашизофреническую братию, я пригласил нашу медсестру и попросил
сделать Хлудину «горячий» укол. После магнезии напряжение в его мышцах спало, и через полчаса он
мог отвечать на мои вопросы.
— Кто, кроме экстрасенсов, знает о нашей разработке? — спросил я.
Вид у Ивана сделался жалким, и он нехотя поведал, что знают об этом его бывшие коллеги из
конструкторского бюро НИИ Академии наук, с которыми он проработал много лет. Сейчас их
коллектив разработал уникальный вездеход, и Хлудин предложил им оснастить его двигателем,
который будет использовать совершенно новый вид энергии. Энергии нашего аппарата! Этот поворот
изобретательской мысли Хлудин от меня тщательно скрывал. Но пока он находился под моим
гипнотическим влиянием, я решил выяснить всё, и постепенно прояснилась такая картина.
После того как конструктор оклемался от удара антиполем, его осенило: использование этой
мощной энергии открывает немыслимые возможности. Для полной убедительности он решил ещё раз
провести эксперимент, но теперь уже не на себе. Первой жертвой оказалась ненавистная соседка по
лестничной площадке, которая почему-то невзлюбила Ивана и всячески пакостила ему. Рано утром,
когда она вышла из подъезда за молоком, он из окна своей комнаты направил на неё аппарат, как он сам
выразился, антиполем и нажал на пусковую кнопку. Соседка тут же повалилась в канаву, полную
осенней листвы и липкой грязи. Хлудин сам вызвал по телефону скорую, и тётку увезли в реанимацию.
Он сказал, что она осталась жива лишь потому, что он «гуманно» вкатил ей щадящую «дозу». Но до сих
пор женщина в больнице.
После «удачного» эксперимента, конструктор ходил радостный и довольный, уверившись, что
отныне в его руках бесценное оружие и неиссякаемый источник энергии. Он полагал, что теперь вопрос
с вечным двигателем решён, и стал искать ему применение.
За следующей жертвой конструктору тоже не пришлось далеко ходить. Ею оказалась его
собственная тёща, в чьей квартире он проживал вместе с женой и малолетним сыном. Эта женщина
сидела у него в печёнках, так как всё время напоминала, что он нахлебник и тунеядец, и принуждала
искать съёмную квартиру. Хлудин знал, что она настраивала против него соседей, сплетничала и
обсуждала с ними его «неряшливость, прожорливость, вонь, грязь» и тому подобное. Более того, она
настаивала, чтобы дочь с ним развелась, короче, отравляла всем им жизнь. После того как тёща тоже
угодила в реанимацию, ощущение счастья уже не покидало Ивана. В этом приподнятом состоянии духа
он и наведался на своё прежнее место работы. Руководитель КБ, известный профессор, который всё
зазывал Ивана вернуться на нищенскую зарплату, внимательно выслушал бывшего сотрудника и
предложил:
— Раз такое дело, Иван Петрович, я готов в течение трёх месяцев выбить тебе трёхкомнатную
квартиру. Только возвращайся и доложи нам о своём изобретении, потому что обычный двигатель
внутреннего сгорания не может обеспечить действие вездехода в определённых средах. Из-за этого мы
притормозили проект.
Тут, как выяснилось, Хлудин собственноручно состряпал себе индульгенцию, состоявшую в том,
что дальнейшие разработки моей идеи — заслуга лично его, Хлудина, и он сам имеет право ими
распоряжаться. Я получаю медицинский прибор, а всё остальное меня не касается. Это было
возмутительно! Я не выдержал и обратился к Арсэлю. Ответ последовал мгновенно: «Оставь его в
покое, порви отношения. Больше тебе не о чем беспокоиться».
Так я и сделал. Вызвал водителя и поручил отвезти конструктора домой, сдать лично в руки
жене.
Ещё одна краткая встреча с Иваном состоялась у меня только через год. Он позвонил и попросил
увидеться. Я знал, что всё это время конструктор находился в психиатрической клинике, и мне было
интересно выяснить подробности его судьбы.
На скамейке в сквере, где была назначена встреча, предо мной предстал постаревший,
запущенный, неряшливо одетый Хлудин. Он был похож на бомжа: небритый, заросший, в ветхом
грязном старье. Его семья переехала в Россию, и теперь он жил один в сторожевой оцинкованной будке
какого-то гаража, добывая себе хлеб подсобной работой. Очень серьёзным тоном он начал с того, что
выходит на контакт с космическим разумом, но японская разведка постоянно следит, перехватывая
информацию. Сейчас все разведки мира охотятся за его изобретениями, но японская опережает
остальных, потому что у неё более эффективные технологии. Разведчики нашпиговали антеннами всю
территорию, на которой стоит его сторожевая будка, и он вынужден то и дело обыскивать пространство
и уничтожать эти ненавистные антенны. Но всё бесполезно. Потом Иван попросил позволить ему снова
вернуться к разработке нашего прибора. На мой вопрос, зачем ему это нужно, он, тяжко вздохнув,
выложил:
— Знаете, я был так счастлив тогда! Открывались такие перспективы! А теперь — ничего,
скукота. Тогда инопланетяне заставили меня уничтожить все приборы, до последнего винтика. Они
управляли моим телом, моими руками и ногами и даже думали за меня. Я против своей воли разбирал
каждый аппарат на части, ездил в разные концы города и за его пределы. И выбрасывал, выбрасывал,
выбрасывал детали: что-то — в озеро, что-то — в речку... А сейчас ничего не помню: столько было
запчастей! И когда выбросил последнюю деталь — был первый час ночи, — инопланетяне притащили
меня на железнодорожный вокзал и вынудили танцевать цыганочку посреди зала ожидания. Подошёл
наряд милиции, говорят : «Прекрати хулиганить!» А я же не могу остановиться... Ну они меня скрутили
— и прямиком в психушку. Но я-то здоров! Врачи что-то спрашивают, а я, помимо воли, несу
галиматью. Представляете — даже говорили за меня! И, что интересно, уже в палату привели, я лёг на
кровать, и она прогнулась до самого пола, как будто я вешу двести килограммов. А когда санитары
отошли, меня отпустило, тяжесть резко снялась — и я чуть ли не до потолка подлетел. Сразу стал
нормальный, в ту же ночь, без всяких лекарств. И собой стал управлять, как раньше, и говорю
нормально. Что это? Никак не могу понять, что за технологии они используют. Но противно, когда
тобой управляют. Так, может быть, вы разрешите мне снова заняться разработками? Клянусь, всё будет
честно!
— Нет, Ваня, — ответил я, — рано ещё, время не пришло. Люди не готовы ещё это воспринять.
Ты лучше к своим в Россию езжай. Так всем будет лучше.
— Да, наверное, поеду, они зовут, особенно сын. А тёща тогда, оказывается, померла. Царствие
Небесное! Антиполе — сильная вещь! Только ничего не помню, ни одной формулы, ни одной схемы...
Мы распрощались. Мне было по-человечески жаль этого неприкаянного мужика, здорового,
сильного, но уже почти безумного и несчастного. Я понимал, что ничем не смогу помочь его беде,
теперь только психиатры и медперсонал могут как-то облегчить его жизнь. От их гуманности зависит,
каким будет существование этого биоробота, живущего в узко сконструированном мирке недобрых
субъективных иллюзий.
Таким образом, каждый человек сам проектирует собственную реальность, и в итоге Господь Бог
утверждает его выбор. Неудачные модели судьбы, как ни странно, выстроили самые талантливые мои
сотрудники — Вадим Соловьёв и Иван Хлудин. Я безвозвратно потерял своих товарищей молодыми, в
расцвете творческих сил и тяжело переживал их жизненную драму, глубинные причины которой
остались никому не известными.

Глава 18. Утверждение проекта

В августе Иссык-Куль особенно прекрасен. Вода в озере прогревается до двадцати градусов, и


поваляться на горячем песке, любуясь голубизной небес и лазурью воды на фоне задумчивых горных
вершин, мечтает каждый, кто хотя бы раз в жизни здесь побывал. Именно в августе к иссык-кульцам
стаями наезжают гости. Вот и у Рассовских я застал целую толпу, преимущественно людей, ищуших
духовного общения и пойманных в интеллектуальные сети Аркадия. Да и сам я с удовольствием входил
в их число, ибо ещё никто не опроверг Экзюпери в том, что нет на Земле ценности выше, чем
человеческое общение.
Для меня эта истина имеет более глубокий смысл: по моему мнению, Господь Бог «говорит» с
человеком, прежде всего, языком других людей. Это основной путь постижения истины, в том числе и
сути Бога. Я не имею в виду только те пятнадцать процентов вербальной информации, которую мы
получаем через прямую речь. Надо стараться воспринимать другого целостно, как жизненный пример.
Да и поведение другого человека в мелочах для нас часто представляется исключительно ценным
сообщением от Творца. Если мы зациклены только на себе, как на единственно ценной персоне мы,
конечно, этого не сможем понять. Важно уловить ощущение своего единства с людьми, которые тебя
окружают, ибо они отражают тебя, как в зеркале, представляя тебя твоей же персоне. И не просто как в
зеркале: они отражают твою суть так, будто становятся твоей рукой, головой или твоим сердцем.
Именно в сообществе себе подобных мы не только формируем себя, но и получаем о себе
необходимые сведения. Пышущего здоровьем Егора, несмотря на то, что он приехал один, я
воспринимал в единстве с его Соней, детьми и Тосором, и ещё множеством деталей — и всё это было
моё собственное «Я». К моему «Я» относился даже Дух ущелья, с которым я столкнулся у Егора. В моей
глубинной сути всё это находило живой отклик, так, точно я всё это уже не раз пережил в какой-то
другой жизни или жизнях. То же самое я ощущал в отношении остальных знакомых мне людей,
поэтому наибольший интерес представляли новые лица.
Друг Аркадия из Алма-Аты, похожий на деда Мазая и всё так же при унылой бороде, приехал на
этот раз со своей пассией. Как сказала недовольная Рита, ради неё он оставил жену и двоих маленьких
детей. Молодая высокая броская женщина была похожа больше на дочь или внучку Мазая, который
горделиво любовался ею через «иллюминаторы» своих подслеповатых очков. Мария причисляла себя к
воинам Карлоса Кастанеды, имела образование архитектора, рисовала картины, зачитывалась
«Кольцами Силы» и строила из себя непостижимо таинственную даму, свободную от каких-либо
условностей. Когда она гладила своего Мазая по лысине, она как бы давала понять, что таких и даже
более нежных ласк удостоится мужчина, который сможет её хоть немного понять.
Было совершенно ясно, что несчастная женщина пока не обрела любви достойного мужчины и
была в полном отчаянии. Конечно же, в этом ей не могла помочь сублимация в воина Кастанеды или
преданная дружба Мазая, но это было хоть каким-то движением к цели. Мария отличалась
проницательностью и во время моей идентификации с нею уловила: я полностью понимаю её
проблемы. Шокированная столь необычным феноменом, она за весь вечер не проронила ни слова и
пыталась разубедить себя в истинности своего предчувствия.
Егор и Древцев исподтишка следили за Марией, словно похотливые коты, каждый мечтал: «Эх,
мне б такую! И что она нашла в этом доходяге Толяне? Вот счастливчик! Надо бы улучить момент,
пообщаться с ней наедине... Красотка!»
У Аркадия на уме было то же самое, но, в отличие от нерешительных товарищей, он предпочёл
сразу перейти в атаку и сходу очаровать красотку, блеснув изысканным интеллектом. Но, как опытный
стратег, обратился он не к ней, а к Виктории Эдуардовне.
Эта интеллигентная женщина шестидесяти лет приехала вместе с мужем из Питера. Выглядела
она моложаво и сохранила следы былой красоты. Её пригласил сюда Древцев как старый знакомый.
Они много лет сотрудничали. Виктория, как и он, работала в какой-то секретной структуре
госбезопасности в качестве психолога вместе с подругой, профессором-психотерапевтом. Они изучали
новинки западной психотерапии и вводили их в отечественную практику через апробацию на пациентах
в своём медицинском центре. Их клиентуру в основном составлял генералитет Министерства обороны.
Кроме того, Виктория была одной из учениц Порфирия Корнеевича Иванова и регулярно купалась в
проруби, обливалась холодной водой. Рассовский спросил, что она знает об опытах и практике
голотропного дыхания Станислава Гроффа и о сайентологии Рона Хаббарда. Когда тот и другой были в
Москве, она посещала занятия мэтров, а потом и сама активно применяла их методы в работе с
клиентурой.
— Прими к сведению, Саня, — сказал мне Аркадий, когда Виктория закончила. — Без этой
практики мы не сможем чистить людей. И самое главное здесь — не дыхание Гроффа, а
психологический момент подключения. У Хаббарда это гораздо сильнее выражено. Сам человек в
одиночку не способен вернуться в своё прошлое, у него просто не хватает сил. А представь, если ему
будет помогать не один оператор, пусть даже такой как Виктория, а целая группа! Да тут не только все
инграммы и очаги застойного возбуждения улетучатся — наверное, все извилины разгладятся.
— Я не согласен, — поддержал шутку Егор. — Хоть одну-то оставьте, которая за инстинкт
продолжения рода отвечает.
Все развеселились, а оба «кота» искоса взглянули на Марию.
— Нет, не оставим, тебе мы вообще этот инстинкт обрежем, хе-хе-хе... — ехидно засмеялся
Рассовский.
Мне было ясно: он уже ревнует новоявленную особу к Егору, так же как свою жену Риту, которая
не скрывала, что Егор ей нравится. Я спросил, воспользовавшись ситуацией:
— А разве Егор тоже парной тантрой занимается?
— Да нет, ха-ха-ха, — задористо расхохотался Егор — Это только такие гиганты секса, как
Аркадий могут себе позволить, ха-ха... А я человек маленький.
— Э-э-э, замнём эту тему, — замахал Аркадий руками, — а то мы сейчас договоримся!
Настоящая тантра — не то, что пишут в книжках для сексуально озабоченных. Ты слышал, Егор, о
древних расах? Была такая цивилизация на Земле. Они достигли высочайшего уровня, научились
перемещаться в пространстве, телепортироваться и в конце концов сквозонули в другой мир — более
высокого уровня развития. Так вот, у них не было такого секса, как у современных людей. Они зачинали
потомство мысленно, телепатически.
— Да на фиг мне это нужно! — скалился Егор. — Телепатически, платонически... Я живой
человек, и мне приятно живое человеческое общение, живой секс.
— Да ты не человек! Ты самец! Тебя кастрировать надо, может, поумнеешь, — подколол ещё раз
Егора Аркадий.
Вся компания развеселилась от этой дружеской перепалки, а вечером, когда я сидел на скамейке
в саду, Рассовский подсел ко мне и, прикурив сигарету, стал делиться опытом парной тантры с Линой.
Он убеждал меня, что этот контакт помог ему ещё дальше продвинуться в понимании тантрического
взаимодействия, «непорочного» зачатия, а также поклялся, что физически с Линой никаких греховных
действий не допускал, она так и осталась девственницей. Он изучал только энергетический и духовный
аспект, что в принципе для него одно и то же.
— Любовь ты не принимаешь в расчёт, — укоризненно заметил я. — А Лина ведь уехала
влюблённая в тебя. Что с ней теперь будет?
— Мне всё равно, — ответил Аркадий, затягиваясь дымком. — Это же хорошо! Девушка должна
быть влюблённой, иначе опыт не удастся.
Он пустился в длинные рассуждения по этому поводу, приводя подробности своих контактов с
Линой. А потом, возбуждённо сопя, раздавил «бычок» носком ботинка и заявил:
— Вот ты всё упираешься в любовь, доброту и другую нравственную хренотень. Скажу тебе, как
другу: ну нет у меня этой самой нравственности, родился я таким, без неё и ничего в ней не смыслю!
Но, знаешь, я решил — постараюсь искусственно создать в себе её. Я уже продумал: начну с отработки
основных классических принципов и постараюсь им следовать. Может, что и пробудится, а? Может,
моё чёрствое сердце почувствует что-нибудь? Ну, хотя бы угрызения совести? Надеюсь, что парная
тантра мне в этом сильно поможет.
Я был шокирован таким признанием Аркадия. Почему-то вспомнил об Антихристе. Подумалось:
разве может такое быть, чтобы у человека совсем отсутствовала совесть? Ну и чудовище ты,
Рассовский, настоящий монстр! Но какой умный монстрик! Я всё же не поверил ему до конца. Если
честно, то не хотелось верить, что этот эрудит — стопроцентный робот. В таком случае его
шизофренический прорыв не истинный, а всего лишь обычная рационализация? Нахватался
информации и выстроил на её основе собственную идею, убеждая себя в её грандиозности? Однако
приятно удивило, что Аркадий, так доверительно признался мне в своей беде. У меня шевельнулась
жалость, я всё ещё не терял надежды на то, что совесть, нравственность, доброта не умерли в его душе,
а только спят, дожидаясь своего часа.
Поглощённый этими вопросами, на другой день я отправился с честной компанией на Арашан.
Аркадий запланировал провести там совещание с инициативной группой, в которую, кроме меня,
входили Егор, Древцев, Митя, Анатолий-Мазай и, конечно, Рита. Целью совещания Аркадий наметил
обсуждение окончательного варианта проекта по созданию международной ассоциации «Служба
экологической реставрации деградированных ландшафтов».
Серчуновы обслуживали туристический дом республиканского профсоюза — прекрасное
деревянное сооружение, сиротливо возвышавшееся посреди долины. Они обрадовались нежданным
гостям и сразу же разместили всех по комнатам. Почти весь первый этаж занимал уютный и
просторный каминный зал, выходящий большими окнами на застеклённую террасу, — через неё в
помещение врывалась звёздная бездна. Создавалось впечатление, будто сидящие вокруг жаркого камина
люди расположились под открытым небом у большого костра. После трудного перехода и сытного
ужина, приготовленного гостеприимной Полиной, компания разомлела, лениво шутила, разговаривала,
смеялась.
Мы с Митей Серчуновым стояли поодаль от остальных, у звёздного окна, и беседовали о его
наболевших проблемах. Буквально за день до нас с ним распрощались два его школьных друга. Они
почти две недели жировали на Митиных харчах, а потом закатили ему грандиозный скандал: им,
видишь ли, не нравилось, что он живёт анахоретом, не заводит детей и не хочет возвращаться в Бишкек.
Никакого взаимопонимания. Митя был ужасно расстроен и возмущён их бесцеремонностью, тем, что
они так беспардонно вторгаются в его личную жизнь, пытаются учить.
Это были его самые близкие друзья, и он не мог не прислушиваться к их советам, поэтому
чувствовал себя разбитым и страшно обиженным. Пришлось его успокаивать. В конце концов на его
лице замаячила улыбка, и Митя сказал, что от расстройства с ним произошло сразу два фантастических
случая. Во-первых, когда в доме дым стоял коромыслом от выкуренных сигарет, а голова гудела от
скандала с друзьями, он не выдержал и выгнал всех на улицу освежиться. Оставшись в комнате один,
Митя едва успел перевести дыхание, как вдруг услышал душераздирающий рёв ишака. Никогда он не
видел зимой ишаков в окрестностях Арашана. Но не это его удивило. Он с каким-то потусторонним
испугом осознал, что понимает, о чём кричит ишак. Ишак снова проревел. Не было сомнений —
животное обращалось именно к нему с просьбой выйти за калитку и освободить его от пут на ногах.
«Это невероятно! — подумал Серчунов. — Чтобы ишак звал меня по имени и вообще... Наверное, я так
перенервничал, что уже крыша едет!».
Но крик ишака о помощи повторился в третий раз, причём казалось, что он раздаётся над самым
ухом. Тогда Митя решил проверить. Было уже три часа ночи, он одел куртку и вышел во двор. Его
друзья курили на крыльце, всё ещё азартно споря. Стояла безлунная ночь, и глаза погружались в
кромешную тьму. Митя подошёл к калитке, ничего не различая, и включил ручной фонарь. За калиткой
понуро стоял жалкий, тощий ишак. Серчунов осмотрел его ноги: жестокие путы разодрали бедному
животному лодыжки до кости, на них запеклась тёмная кровь. Было очевидно, что ишак мучился не
одну неделю в беспощадных тисках. Развязать их не было никакой возможности, и Серчунов сходил в
дом за ножом. Ишак покорно ждал, а когда верёвки были сняты, молча покивал в знак благодарности
своему освободителю и медленно поплёлся вдоль забора к дороге.
— Куда это ты с ножом? — увидели друзья мелькнувшее в свете фонаря лезвие, когда Серчунов
поднимался на крыльцо.
— Ишака освобождал от верёвки, — ответил он. Друзья заржали:
— Ха-ха-ха! Что ты гонишь! Какие ишаки в три часа ночи? Ха-ха... Да тут сроду ишаков-то не
бывало!
— Ну, идите, убедитесь сами. Около забора, если не верите, — спокойно сказал Серчунов.
Парни взяли у него фонарь и пошли за ворота. Прошагали вдоль забора до самой дороги, но
ничего не увидели и решили, что Митька их разыграл. Тогда он пошёл вместе с ними. Битый час они
бродили в поисках ишака — но того и след простыл.
Я не хочу об этом говорить Аркадию, — сказал Митя, — он будет изгаляться надо мной. Но что
же это было на самом деле? Точно знаю, что не галлюцинация. Если бы только голос — тогда другое
дело. Но я ведь видел его и разрезал верёвки, и я их нашёл на другой день там, куда их отбросил. Но
парни ржут, не верят: «Мало ли тут старых верёвок валяется, это не доказательство». Я уж не знаю, что
и думать. А ещё за день до этого...
И Митя поведал другую историю. Около полуночи, когда его гости уже спали, а Полина
обрабатывала на сепараторе молоко после вечерней дойки, он прихватил вёдра и пошёл на реку за
водой. Дом его стоял на бугре, гораздо выше реки. Митя стал спускаться по тропинке, которую когда-то
аккуратно выложил камнем. Случайно поднял голову к небу и удивился — звёзды были в эту ночь
такими огромными!
— Знаете, — сказал мне Митя, — сейчас они тоже достаточно крупные и падают одна за другой.
Это обычное явление для августа. Но в ту ночь звёзды были крупнее раза в три, и звездопад не
прекращался ни на минуту. Они сотнями летели вниз, некоторые достигали земли. А когда я перевёл
взгляд на речку, то увидел, как вдоль неё метрах в десяти над водой протянулись цветные «провода»:
красный, зелёный, синий, фиолетовый, жёлтый. Где-то штук пять. Начиная с гор и кончая нижним
поворотом, где река уходит вниз по ущелью. Это было так красиво, не описать! От этих «проводов»
струилось необыкновенное свечение. Я долго любовался, а потом вернулся в дом, чтобы позвать Полю,
показать ей. Но когда мы с ней вышли, над рекой уже не было этих «проводов». А звездопад
продолжался, наверное, всю ночь...
С Рассовским он не хотел делиться интимными деталями своей жизни, потому что считал его
кобелём, стремящимся обольстить каждую женщину. Митя же был стойким сторонником безбрачия и
прилагал неимоверные усилия, чтобы побороть свою страсть. На этой почве у него почти со всеми
друзьями разгорались жаркие баталии, но Рассовский особенно изгалялся, как видно, ещё из зависти к
несгибаемой Митиной воле. Моему сыну позиция Серчунова тоже была чужда. Я же с уважением
относился к его садхане, и хотя был не вполне согласен с крайностью полного воздержания от секса, но
ценил упорство и волю Дмитрия.
— Я никому об этом не рассказывал. Как вы думаете, что это такое? — вывел меня из
задумчивости Митя.
Я определённо ничего не мог ему ответить, но предположил, что той звёздной ночью
происходили какие-то космические феномены. Я тоже с этим сталкивался в горах. А вот случай с
«говорящим» ишаком у меня связывался с Духом ущелья, о котором я знал с детства:
— Уверен, что с тобой контактировал Дух Арашана, а животное, в которое он вошёл,
действительно сильно пострадало от человеческой жестокости. Дух решил прибегнуть к твоей помощи,
а заодно оторвать тебя от «дружеского» диспута с приятелями, которые нарушали покой и гармонию в
его обители.
— Вы правы, — согласился Дмитрий, — у нас чуть до драки не дошло. А Дух в последнее время
стал общаться с Полей, они в постоянном контакте. Он не хочет, чтобы мы куда-нибудь уезжали с
Арашана. Всё же мы следим за порядком и даже местных чабанов и охотников воспитываем по-своему.
Я часто провожу с ними беседы о том, что нельзя варварски убивать диких животных и вырубать лес. А
жить здесь постоянно, как мы, на такой высоте никто не захочет: зимой очень холодно, да и летом не
жарко. Дух вошёл с Полей в контакт в то время, когда я ездил с Аркадием в Карелию подыскивать
место для переезда. Но там, вы знаете, мы разбежались кто куда, иначе я бы за себя не ручался. И
вообще у меня очень много сомнений по его проекту. Прежде всего, с нравственной стороны. Я
понимаю, что вас это тоже беспокоит, вы же гораздо больше знакомы с Рассовским, чем я.
В тот момент мне было приятно в компании Мити: от него исходила неподдельная
доброжелательность, чувствовался человек целеустремлённый, рассудительный и честный. Но в это
время заговорил Рассовский и призвал всех к вниманию.
— Дорогие друзья, позвольте открыть первое заседание инициативной группы по созданию
уникальной международной организации. Лёд тронулся...
Егор захихикал: сходство Аркадия с Остапом Бендером было неподражаемым. Рассовский
пошуровал в камине, и костёр разгорелся во всю мощь, ярко освещая лица. Красивая интеллигентная
Виктория, муж которой сразу ушёл спать, тоже засобиралась со словами: «Извините, не буду вам
мешать», но Рассовский попросил её остаться и сказал, что в нашем деле нет лишних людей. Может
статься — Виктория Эдуардовна окажется ещё самым незаменимым сотрудником будущей службы. И
та снова устроилась между Полей и Марией. Мазай притулился на табуреточке у камина напротив
Древцева, мы с Серчуновым и Рассовским развалились в креслах, спиной к звёздному небу.
Аркадий взял слово и в полном смысле «толкнул» речь, пестрящую такими наукообразными
оборотами и новационными идеями, о которых большинство из нас не имело представления. В ней
фигурировали почему-то «гонимые и страждущие коммунисты» (им Рассовский даже симпатизировал),
космический объём сжигаемых ресурсов, парниковый эффект и озоновые дыры, массированное
загрязнение Мирового океана и подземных источников, токсические отходы и экологический геноцид,
миллиард гектаров опустошённых земель, неизбежная катастрофа, приближаемая вирусом бизнеса, и
альтернативные стратегические варианты выживания.
— Наша деятельность — это вызов современной урбанизации! — громко и с пафосом
провозгласил Аркадий, когда рядом сидящий Егор спросил меня:
— Ты что-нибудь сечёшь?
Рассовский тут же смолк, призадумался. Он имел такую привычку — сделать паузу, чтобы затем
поставить оппонента на место. Но Егор, хорошо зная его манеру, опередил:
— Ты что, Аркаша! Хорош уже! Мы и так устали, а ты заворачиваешь такую глобальную
философию, что хрен разберёшь... Правильно я говорю? — обратился он к нам с Серчуновым за
поддержкой.
— Вообще-то да, Аркадий, — поддержал Серчунов, — давай покороче.
Рассовский был уязвлён. Видимо, он хотел произвести впечатление на новеньких — Марию и
Викторию, а его беспардонно оборвали после такой великолепной тирады.
— Ну, тогда скажи сам, Егор! — в сердцах набросился на него обескураженный Аркадий. — Ты
же в курсе нашего проекта! Вот и доложи собранию. Давай.
— Да куда-а-а мне-е-е! — протянул Егор. — Ну, ты извини, не кипятись, просто все устали...
Скажи, что от нас требуется, и мы всё сделаем. Давай о деле.
— А я, значит, не о деле!
— Ну ладно, — согласился Егор, — тогда гони дальше. А скоро конец-то?
Все рассмеялись, так как тон у Егора был спокойный, но подковыристый, и на фоне серьёзного
учёного Аркадия это выглядело забавно. Егор продолжил:
— Я знаю, что над проектом работали, кроме нас с тобой, Митя и Саня, и что он рассматривался
у вас в Академии. Давай просто утвердим его и дело с концом,
— Да ты о нём, если честно, имеешь смутное представление, — возразил Аркадий. — Мы с
Саней его весь переработали, с тех пор, как ты прочитал мои первые наброски. Ну да ладно, если
действительно все устали, давайте утвердим. Каждый потом самостоятельно почитает. Мне хочется,
чтобы все ещё раз прочитали и внесли свои замечания.
— Вот это по-нашему, я первый голосую «за»! — высоко поднял руку Егор. Аркадий поглядел на
него исподлобья, укоризненно качая головой:
— Ну ты и балабол.
— Ни фига себе! Сам целый час болтал, а я, выходит, балабол! — запротестовал Егор, после чего
у всех поднялось настроение.
Полина предложила ещё выпить чаю, и компания с радостью согласилась. Я подумал, что,
наверное, именно так, за чашкой чая, начинаются великие дела. Мне нравились все эти люди, я их
искренне любил, несмотря на огромную разницу характеров, вкусов и интересов. Эти различия, как ни
странно, сразу же стирались, когда речь заходила о пище, природе, жизни или сне. Все мы были
одинаковы перед Богом, если жили в согласии и мире. Надо было только правильно отнестись к
разногласиям. Там, где они не нарушали законов Всевышнего, не стоило придавать им значения, а там,
где нарушали, следовало терпеливо бороться за истину, не сдаваться, помогать товарищу осознать его
заблуждение, его неправоту. Но самое главное — помнить, что при любом разногласии, как и при
общности позиций, лично тебе всегда транслируется глубоко значимая информация от Господа Бога.
В частности, Егору и Серчунову в этот раз сообщалось, что с Рассовским у них не может быть
совместных дел, все начинания обречены на провал. Но никто из них не знал, как себя вести, ими
двигали простое любопытство, голый интерес и жажда общения.
На другой день Аркадий поинтересовался, как я оцениваю его друзей на предмет перспективы
сотрудничества. Я ответил, что не вижу никаких перспектив, на что Аркадий возразил:
— Ты не прав. Они оба сильные люди, всё умеют, это бесценный материал, именно
эволюционный. Они же изгои, — пытался он подкрепить свои доводы, выведенной им же самим
теорией избранничества.
— Нет, Аркаша, они не изгои: ведь такой жизнью они живут не по принуждению. Они живут так
по собственному желанию. Просто им так нравится. Истинный изгой — это дервиш, суфий. Среди
киргизов, кстати, встречаются такие... Не замечал?
Аркадий посмотрел на меня в упор из-под очков, как на ненормального:
— Ты что, серьёзно? Да это же страна самых редких козлов и самых высокогорных хищников. И
в прямом и в переносном смысле. Это я говорю тебе как зоолог. Среди местного населения нет
эволюционного материала.
— Когда-нибудь ты убедишься в моей правоте, — пообещал я, хотя знал, что его твердолобый
расизм поколебать нелегко. Удивляло, почему он не спрашивал о перспективе нашего с ним
сотрудничества? Может, он полагал это как само собой разумеющееся? А ведь я-то как раз и не
принимал его идей по самым существенным параметрам — веры и нравственности. Всё равно я
искренне считал Аркадия своим другом и готов был приводить его в чувство столько времени,
насколько у него хватит нервов и терпения.

Глава 19. Киргизская земля — рай для суфия

В последующие дни моя голова снова была забита проблемами роботизации, поскольку во всех
действиях Рассовского я усматривал стремление беспардонно манипулировать людьми. Я опасался, что
теперь, когда мы утвердили его проект, эта тенденция резко возрастёт. Вспомнились разрабатываемые
психологами многочисленные приёмы «зомбирования» людей: от прямого гипноза до тонкой суггестии
НЛП. Весь мир сейчас как бы сфокусировался именно на этих вещах. Доминирует тенденция сделать
человека наиболее внушаемым и управляемым. Не случайно именно сюда привели силы Древцева и
позволили мне провести эксперименты с Хлудиным.
Мы пробыли на Арашане пять дней. Всё это время мужчины помогали Мите косить сено и
ставить огромную скирду. Ходили по грибы и купались в горячих источниках, славившихся своей
целебной силой. Серчунов благодаря чудодейственной воде за несколько лет излечился от псориаза, он
купался в ней каждый день. Кроме бывших колхозных ванн, находящихся внутри деревянных срубов,
мы посещали святые источники, сокрытые в недрах природы, — среди леса и скал. Один из них —
«Ласточкино гнездо» — находился неподалёку от Митиного дома, над рекой в скале, метрах в четырёх
от земли и на самом деле напоминал своей формой гнездо птицы. Сидя в этой удивительной
романтической ванне и выглядывая из неё, как из кабины грузовика, мы любовались красотами:
громыхающим бурным потоком под нами и густым хвойным лесом на диком противоположном берегу,
скалы которого ниспадали в реку фантастическими громадами.
Во всех этих окрестностях чувствовались какие-то геологические аномалии, связанные с
землетрясениями и взрывами вулканов древних эпох. На этой же горе, прямо над «Ласточкиным
гнездом» ветки деревьев и кустов пестрели разноцветными ленточками-лоскутками. Этот древний
киргизский паломнический обряд связан с поклонением Духу святого места. Завязывая на ветке
тряпицу, паломники просят Духа позволить им ещё раз вернуться сюда живыми-здоровыми или
исполнить какое-нибудь сокровенное желание.
Именно здесь я в своё время сфотографировался, приехав из Грозного, когда над моей головой
завис большой красный шар, запечатлевшийся на слайде. Киргизы называли это место «Стойбище
Кыдыр-аба», по имени известного в девятнадцатом веке предводителя ак-суйских киргизов. Этот
просвещённый бай был одним из крупных политических деятелей, побывавших в России с посольской
миссией. Он заключал договоры о сотрудничестве и взаимопомощи между двумя народами. Его
принимал русский царь и оказывал почести представителю дружественной страны. Два народа жили в
дружбе и согласии, лишь однажды нарушившихся в 1916 году из-за недальновидной царской политики.
Кыдыр-аба ставил свою роскошную белую юрту в святом месте Алтын Арашана каждое лето.
Здесь он делал намаз, предавался благочестивым размышлениям об Аллахе. В горах паслись его
бесчисленные отары овец и табуны лошадей. Напротив того места, где стояла его юрта родоправителя,
через речку высится необыкновенная скала. Как объяснил мне мой друг, профессор геологии, когда-то
от мощного подземного удара, а может быть, взрыва неизвестного происхождения половина горы
оторвалась и, перелетев через реку на целый километр, разлетелась вдребезги, усеяв огромными
валунами противоположный склон. Другая половина горы в месте раскола имеет отвесную скалу,
отливающую серебристо-белым оттенком, от неё в ночное время исходит свечение.
Я посещаю священную гору всякий раз, когда бываю на Арашане, и с детства повидал там
немало чудес. Паломники из местных дунган, а иногда и из Афганистана или Ирана тоже здесь
нередкие гости.
В Киргизии не прижился ортодоксальный ислам, слишком далеко она находится от его ведущих
центров и даже от Турции, хотя турецкие политики постоянно пытались включить Среднюю Азию в
исламский халифат. Духовное просвещение распространяли здесь суфийские мастера, в основном арабы
и персы, бежавшие от преследования ортодоксальной церковью южно-азиатских государств. Кыдыр-
аба, как и многие другие просветители Средней Азии, унаследовал духовный опыт этих суфиев.
Историки культуры насчитывают две мощных волны такого воздействия. Осевшие в Кыргызстане,
Казахстане и других сопредельных государствах суфии-южане воспитали целые когорты
последователей, которые потом распространяли учение своих наставников дальше на запад вплоть до
самого Кавказа.
Считая суфиев именно теми личностями, которые в своем шизофреническом прорыве вырвались
из оков всеобщей роботизации, я много думал о них здесь, в горном оазисе. Именно суфизм после
нашего с сыном семилетнего пребывания на Кавказе во многом определил наше дальнейшее духовное
развитие.
Многочисленные школы суфизма существовали раньше, существуют и до сих пор. Однако, судя
по моим наблюдениям за современными мюршидами Кавказа и средней Азии, институт учительства,
наставничества давно уже выродился и исчерпал себя. Единственным наставником для человека теперь,
на мой взгляд, выступает книга. Однажды известного учителя-суфия Хасана из Басры спросили, что
такое ислам и кто такие мусульмане, на что он заявил: «Ислам в книгах, а мусульмане в могилах».
Почти все суфийские учителя отличаются строгостью и категоричностью суждений, нередко прибегают
к эзоповому языку. Но это тоже один из способов избежать манипулятивного воздействия извне.
Я убедился в том, что истинных наставников в мире крайне мало, и, как это принято в мировой
традиции адептов Знания, если ты созрел и готов встать на духовный путь, то наставник не замедлит
появиться или сам отыщет неофита. Но, пока ты не готов, сколько не ищи Учителя, ты его не
встретишь. В настоящее время на одного истинного наставника приходится, возможно, сотня
фальшивых наставников-роботов, которыми управляют ложь и жажда наживы. По этому поводу
существует такой суфийский анекдот:
Жил-был дервиш. Во время молитвы он заметил, что возле него крутится шайтан. Дервиш
спросил: "Почему бездельничаешь? Почему не творишь зло?" Шайтан печально взглянул на него: "С тех
пор как появилось столько теоретиков и самозваных духовных учителей, для меня не осталось работы".
Теоретически с учением суфиев я и мой сын познакомились, прочитав книгу Ошо Раджниша
«Мудрость песков». Этот псевдоучитель напрямую не был связан с суфизмом. Потом мы обратились к
первоисточникам (это были, прежде всего, конечно же, тексты Идриса Шаха) и какое-то время были
буквально поглощены замечательными обучающими суфийскими историями и сказками,
жизнедеятельностью крупнейших духовных учителей-суфиев. Они, как Авла и Тамашена, помогали
уяснить суть духовного поиска в миру, в обыденной реальности, от которой, оказывается, вовсе не стоит
отрываться и отрекаться.
Я не всё принимал в их концепциях. В тех или иных суфийских школах выстраивалась чёткая
иерархия наставников и преемников, учителей и учеников, намечались ступени духовного
продвижения; философско-религиозные мистические концепции, ритуалы и обряды покрывались
ореолом сакральности и мистики, доступной только для избранных, членов всевозможных суфийских
орденов. Это не совмещалось с моим кавказским опытом, с личностью Арсэля, которого я почитаю
истинным суфием. Для меня суфий — это, прежде всего, дервиш-одиночка, оригинальный опыт
которого неповторим.
В обучающих историях суфиев, прочитанных мною, повторяется один и тот же приём —
парадоксальность, который является ведущим и в дзэн-буддизме. Конечно, суфии для меня стояли
ближе к жизни, нежели дзэн-буддисты, но отречение, монашество было присуще в определённой
степени и суфизму, хотя и не являлось в нём самодовлеющим принципом, как в дзэн-буддизме.
И всё-таки книжный суфизм с его насмешливо-наставительным тоном, с превращением
духовного пути в интригующую, но часто не предсказуемую игру, сопряжённую с риском, с его
сильным психологическим давлением и вычурной эзотерической символикой, со своим
противопоставлением избранных и мирян — как-то не воспринимался ни мной, ни Олегом. Такой
книжный суфизм отчуждал нас от себя. Многое роднило этот развлекательный суфизм с рассказами
Ошо Раджниша, особенно софистика, которой не брезговали многие шейхи. Но всё равно суфизм в
своём исконном эмпирическом, да и теоретизированном виде стоял неизмеримо выше софистики и
казуистики Раджниша с его ёрническими и где-то даже циничными наставлениями. Суфиев всегда
отличала глубина, неэклектичность, тесная связь с чётким и последовательным исламским вероучением.
Суфизм как мистико-философское религиозное течение в исламе несомненно расширял кругозор
и повышал осознанность. Мудрые истории развлекали и забавляли своими комическими,
парадоксальными ситуациями. Мощные нравственно-этическая и гуманистическая стороны суфизма
вызывали симпатию к этому виду духовного пути у моего сына. Вначале он раздобыл книгу Идриса
Шаха «Путь суфиев», которая системно излагала учение ортодоксальных суфийских школ. Он
зачитывал мне вслух те суфийские истории, которые сильно захватывали его. Вот одна из них, сильно
впечатлившая Олега, с символичным названием: «Как было заработано знание»:
«Давным-давно жил человек, решивший однажды, что он нуждается в знании. Он оставил свою
родину и отправился к дому одного учёного человека. Войдя к мудрецу, ищущий сказал:
— Суфий, ты мудрый человек. Надели меня частью знания, чтобы я мог увеличить его и стать
достойным его, ибо сейчас я чувствую себя ничтожеством.
Суфий ответил:
— Я могу дать тебе знание, но только в обмен на то, в чём я сам нуждаюсь. Принеси мне
небольшой коврик. Я должен отдать его человеку, который в дальнейшем будет способен продолжать
нашу святую работу.
Человек отправился в ковровую лавку.
— Дай мне ковёр, но только маленький, — сказал он ковроделу. — Я отнесу его суфию, который
даст мне за это знание. Ему нужен ковёр, чтобы отдать человеку, который будет продолжать нашу
святую работу.
Ковродел ответил:
— Что ты мне рассказываешь о каком-то знании, суфии и человеке, который будет пользоваться
ковром. Какое мне дело до этого? Чтобы соткать ковёр, мне нужны нитки. Принеси мне немного ниток,
и я помогу тебе.
Человек снова отправился в путь на поиски того, кто дал бы ему ниток. Разыскав прядильщицу,
он обратился к ней:
— Прядильщица, дай мне ниток. Я отнесу их ковроделу, он даст мне ковёр, этот ковёр я отнесу
суфию, который отдаст его тому, кто должен продолжать нашу святую работу, а за это я получу от
суфия знание.
Женщина ответила:
— Какая мне польза от того, что тебе нужны нитки? Ступай прочь со своими рассказами о себе, о
суфии, о ковроделе и человеке, которому нужен ковёр. Меня это нисколько не интересует. Разве ты не
знаешь, что нитки делаются из шерсти?! Принесёшь мне шерсть, получишь свои нитки.
Итак, человек разыскал пастуха, пасущего коз, и рассказал ему свою историю.
— Меня все это не касается, — сказал пастух. — Тебе нужна шерсть, чтобы получить знание, а
мне нужны козы, чтобы настричь шерсти. Приведи мне козу, и ты получишь то, что желаешь.
Теперь ищущий направился на поиски продавца коз. Вскоре он нашёл его и поведал ему о своих
трудностях, на что тот ответил:
— Что я знаю о знании, нитках или коврах? Всё, что я знаю, — это то, что у каждого свои нужды.
Поговорим лучше о том, что нужно мне, и если ты мне в этом поможешь, я помогу тебе. Вот тогда
думай о своём знании, сколько твоей душе угодно.
— Что же тебе нужно? — спросил ищущий.
— Мне нужен небольшой загон для коз, — сказал торговец, — потому что по ночам они
разбредаются в разные стороны и доставляют мне немало хлопот. Сделай мне такой загон, и я дам тебе
козу или даже две.
И вот ищущий снова в пути. Расспросы привели его в мастерскую плотника, который, услышав
его историю, сказал:
— Да, я могу сделать загон, а что касается остального, то можешь не посвящать меня во все
подробности твоего дела, потому что я нисколько не интересуюсь коврами, знанием и тому подобным.
Но у меня есть одно заветное желание, и в твоих интересах помочь мне его осуществить.
— Какое же это желание?
— Я хочу жениться, но, кажется, ни одна женщина не согласится стать моей женой. Найди мне
жену, и мы продолжим наш разговор.
Выйдя из дома плотника, ищущий тут же стал всех расспрашивать, где можно найти сваху. Когда
он нашел её и всё рассказал, она ответила:
— Я знаю молодую женщину, которая мечтает выйти замуж как раз за такого плотника, которого
ты описываешь. Она всё время думает о нём и не находит себе покоя. Это просто чудо, что такой
человек в самом деле существует. Какое счастье, что она услышит о нём от тебя и меня! Но какая мне от
этого польза? Каждый человек желает то, что он желает; людям кажется, что они в чём-то нуждаются
или чего-то хотят; они или воображают, что им нужна помощь, или иногда им в самом деле нужна
помощь... Но никто ещё не заговорил о том, что нужно мне.
— А что нужно тебе? — спросил ищущий.
— Я хочу одного, — сказала женщина, — и это мечта всей моей жизни. Помоги мне достичь
желаемого, и я сделаю для тебя всё, что ты просишь. Единственное, чего я желаю, ибо всё остальное я
уже испытала, — это знание.
— Но без ковра мы не сможем добыть знание!
— Я не знаю, что такое знание, но уверена, что это не ковёр.
— Конечно, знание не ковёр, — сказал ищущий, стараясь сохранить терпение, — но если мы
найдём женщину для плотника, он сделает нам загон для коз. Торговец даст нам козу, и мы получим от
пастуха шерсть. Мы отвезем её к прядильщице и получим от неё нитки, которые обменяем у ковродела
на ковёр. Этот ковёр мы отдадим суфию и получим от него знание.
— Вся твоя затея представляется мне какой-то чепухой, — возразила женщина, — и не надо меня
убеждать, я ни за что не поверю тебе.
И не обращая больше внимания на его просьбы и доводы, сваха прогнала его. Все эти мытарства
заставили его первый раз в жизни испытать отчаяние, так что он потерял почти всякую веру в людей.
Он даже усомнился, сможет ли использовать знание, если его получит, и недоумевал, почему все люди
заботятся только о себе. Но постепенно он снова возвратился к мыслям о ковре и ни о чём другом
больше не думал.
Однажды ищущий проходил по улицам одного торгового города, бормоча что-то себе под нос.
Какой-то купец обратил на него внимание и пошёл за ним, чтобы услышать, о чём он бубнит. Ищущий
же повторял сам себе: "Ковёр нужно отдать человеку, чтобы он мог продолжать нашу святую работу".
Услышав эти слова, купец понял, что странник не из обычных людей, и обратился к нему:
— О, странствующий дервиш, я не понимаю твоей молитвы, но глубоко почитаю таких, как ты,
стоящих на пути истины. Я хочу попросить тебя о помощи, ибо знаю, что люди суфийского пути
выполняют в обществе особую миссию. Прояви ко мне сострадание.
Странник поднял глаза и, взглянув на купца, увидел на его лице глубокую печаль.
— Я страдающий и само страдание, — произнёс купец.
— Тебя, несомненно, постигло какое-то горе, но у меня ничего нет. Я не могу добыть для себя
даже немного ниток, в которых нуждаюсь, но, ладно, расскажи мне о своём горе, и я постараюсь тебе
помочь.
— Знай, о, счастливый человек, — начал купец, — у меня есть единственная дочь, которая
прекрасна собой, и я люблю её больше жизни. Она одержима каким-то недугом, от которого день ото
дня чахнет. Осмотри её, прошу тебя, может быть, ты сможешь её исцелить.
В словах купца было столько страдания и вместе с тем столько надежды, что ищущий не мог ему
отказать и пошёл с ним к его дочери. Как только девушка увидела странника, она сказала:
— Я не знаю, кто ты такой, но чувствую, что только ты сумеешь мне помочь, и никто больше. Я
влюблена в одного плотника и страдаю от разлуки с ним.
И она назвала имя того человека, которого ищущий просил сделать загон для коз.
Ищущий вышел к купцу и сказал:
— Твоя дочь желает выйти замуж за одного уважаемого плотника, которого я знаю.
Это известие весьма обрадовало купца, дочь всё время говорила о каком-то плотнике, но он
считал эти разговоры плодом её больного рассудка и никак не предполагал, что болезнь девушки от
сильной любви. Он в самом деле думал, что она не в своём уме.
Итак, ищущий снова отправился к плотнику и рассказал ему о девушке. Плотник построил загон,
за что продавец скота подарил ищущему нескольких породистых коз. Этих коз ищущий отвёл к пастуху
и получил от него шерсть, которую обменял у прядильщицы на нитки, и, отдав их ковроделу, взял у
него небольшой коврик. Добыв наконец коврик, ищущий отправился опять к дому суфия.
— Теперь я могу дать тебе знание, — сказал мудрец, — ибо ты не смог бы принести этот коврик,
если бы не потрудился ради него, а не только ради себя.
Это сказание красноречиво изображает тот факт, что суфийский мастер, зная "скрытое
измерение" жизни, заставляет своего ученика (иногда используя его для своих целей) подвергаться
развитию даже вопреки желанию ученика.
Сказание взято из устных преданий бадахшанских дервишей и в этом варианте принадлежит
Квададде Мухаммаду Баба Самаси. Он был великим мастером ордена Хаджиганийа, третьим в истории
школы от Бахааддина».
Киргизские племена и родоправители не возражали, чтобы на их землях оставались жить
странствующие суфийские мудрецы. Через них обогащалась национальная культура, люди находили
новые смыслы в жизни, приобщались к истинной вере, отступая от древних идолопоклоннических,
пантеистических культов.
В благотворном влиянии суфизма я убедился на примере своего сына. Чтение суфийских текстов
побудило Олега к творчеству. Он стал писать рассказы, небольшие поэмы, стихи. Однажды,
засидевшись допоздна у друзей, он возвращался ночью домой. По ходу Олег задавал себе духовные
вопросы и сам же отвечал на них. В результате у него получился понравившийся мне стихотворный
диалог между Ищущим и Озарённым — познавшим Бога:

Ищущий: Запутался, где правда, а где ложь.


Озарённый: Без Бога потому что ты живёшь.
Ищущий: Но думал ведь всегда, что верил я!
Озарённый: Что верой мнил — не вера то твоя.
Ищущий: Не вера? Но так что же?!
Озарённый: О, проснись! Надежда и сомненье то сплелись!
Но Бога нет там, только мыслей рой,
Не сердцем жил ты — только головой.
Ищущий: Где ж Истина? Как жить мне предстоит?
Озарённый: На середине Истина лежит.
Ищущий: Но как найти? Неужто жизнь пройдёт,
А Истину душа не обретёт?!
Что делать! Я в пучину страсти впал,
Надежду, веру — всё я потерял!
Любви не встретил на своём пути,
Мертвец при жизни. Душу как спасти?
Ты веры полон, вижу я, мудрец,
Пришёл ты, словно видя мой конец.
Как мне прозреть? О, правды не скрывай
Озарённый: Навстречу Богу сердце раскрывай.
Он в солнце, в небе, в звёздах и луне,
В сердцах людей, искра Его — в тебе.
Ты мучаешь, несчастный, сам себя.
Везде Он пребывает, всех любя.
Живи, как можешь, но не позволяй
Страстям своим стремиться через край.
На деньги, злато, камень, о, мой друг,
Смотри ты равно, чтоб избегнуть мук.
Что нужно, что не нужно, — различай,
И Бога ни на миг не забывай!
Мир преходящ, как караван-сарай,
К печалям, радостям его не привыкай.
Лишь Солнце зри в себе, вокруг себя,
И в сердце каждого — сияние Огня,
И ум старайся Светом растворять,
Чтоб драгоценным камнем засиять!
Ищущий: Но пробовал всё это я не раз...
Озарённый: Не принял, значит, к сердцу мой наказ!
Когда не хочешь сам себя спасти,
Не жди и наставлений о Пути!
Кто сам себе готов помочь, лишь тот
И Путь свой, несомненно, обретёт.

Олег рассказал, что, когда шёл домой той ночью, эта внутренняя беседа вдохновляла его. Он
понял, что человек ищет опору в лице разных духовных наставников, учителей, в Писаниях, но не хочет
потрудиться сам, чтобы приблизиться к Истине. И вот сын как бы наставлял сам себя: если знаний уже
достаточно, значит, пора пускать их в дело. Впрочем, это была всего лишь проба пера. Я замечал, что
Олег в кругу наших друзей стал часто цитировать изречения суфийских учителей, рассказывать
суфийские истории. Многие нравились мне самому, взять хотя бы высказывания Шейха Музаффера
Озака:
«Всевышний сказал: "Между вами и Мной семьдесят тысяч завес, но между Мною и вами нет
ничего. Бог ближе к вам, чем вы сами к себе"»;
«Бог прячется от тех, кто жалуется»;
«Старая пословица гласит: "Вместо того чтобы ругать зеркало, лучше вымой своё лицо". Но
большинство из нас скорее разобьют зеркало, чем откажутся от плохих привычек»;
«Последний День не наступит, пока наши губы произносят Слово Божие»;
«Бог не сотворил ничего, что было бы плохо. Это мы, неправильно используя вещи, творим зло»;
«Если вы видите ошибки одних людей, не говорите об этом другим, Бог прикроет вас и простит
вам семьдесят ваших злодеяний».
Во многих суфийских рассказах выражены такой безмерный гуманизм, бескорыстие,
сострадание, что они вызывают слёзы благоговения и восхищения. Позволю себе привести несколько из
тех историй, что любил в то время рассказывать мой сын.
«Дху-н-Нун, да благословит его Всевышний, совершал паломничество, когда в пустыне он
заметил собаку, лизавшую камни из-за мучившей её жажды. Так как у него не было с собой воды, он
обратился к другим паломникам: "Я совершил паломничество 70 раз. Я отдам мои благословения за все
паломничества тому, кто даст воды бедной собаке". Этот святой был готов пожертвовать своими
паломничествами, чтобы достать воды для собаки. Представьте, сколько может стоить утоление жажды
человека!»
Шейх Музаффер оставил нам рассказ о великом суфийском святом и поэте Ниязи Мисри,
которого султан сослал на греческий остров Лемнос: «Его держали в кандалах, и не было даже времени
следить за чистотой своего тела. По исламскому закону тело перед захоронением омывают. Человек,
который был ортодоксальным верующим, омывая тело святого, произнёс: "Эге, посмотрите-ка.
Называют святым, как же ты мог встретить свой смертный час таким грязным?" И умерший святой сел
и произнёс: "У нас не было времени, чтобы следить за внешней чистотой, пока мы занимались
очищением души". Человек, омывающий покойников, тут же умер. Видите, святые не умирают. Они
перевоплощаются».
Известный поэт-суфий 12 века Фарид-ад-дин Аттар, автор знаменитой поэмы «Беседа птиц»,
приводит рассказ, который, по признанию моего сына, научил его, Олега, ценить отпущенные Богом
годы жизни:
«Трудом, торговлей и ростовщичеством скряга накопил триста тысяч динаров. У него были
земли и строения, и самые разнообразные богатства. Тогда он решил, что проведёт один год в
развлечениях, живя в своё удовольствие, а потом решит, каким быть его будущему. Но лишь только он
закончил пересчитывать свои деньги, перед ним предстал Ангел Смерти, чтобы забрать его жизнь.
Скряга пытался всевозможными доводами переубедить Ангела, но тот оставался непреклонным. Тогда
человек сказал:
— Дай мне всего три дня, за это я отдам тебе треть своего имущества.
Ангел отказался и вновь дёрнул за жизнь скряги, чтобы забрать её.
Тогда человек сказал:
— Если только ты отпустишь мне два лишних дня на земле, я отдам тебе двести тысяч динаров
из своих сбережений.
Но Ангел не хотел и слушать его. Он даже отказал несчастному в одном-единственном дне в
обмен на все его триста тысяч монет.
Тогда скряга сказал:
— Умоляю тебя, отпусти мне самую малость — позволь написать всего несколько слов.
На этот раз Ангел сделал ему эту единственную уступку, и скряга написал собственной кровью:
"Человек, не растеряй свою жизнь. Я не мог купить даже час за триста тысяч динаров. Удостоверься,
понимаешь ли ты ценность того времени, которым располагаешь"».
Меня и Олега поразила история жизни одного из суфиев Мансура аль-Халладжа, казнённого как
еретика ортодоксальными исламистами в X веке. Халладж ходил, проповедуя идеи, сходные с идеями
Христа. Он провозглашал любовь к Богу, слияние с Ним, и это последнее сильно смахивало на учение
манихеев, которых исламские ортодоксы считали еретиками, врагами монотеизма. Провозгласив «Ана-
ль-хакк» («Я есть истина»), Халладж якобы богохульствовал, равняя себя с Всевышним, а это было
недопустимо для традиционного ислама, ибо только Аллах — «Бог, Царь, Истина». Это был редкий
случай, когда мусульмане казнили мусульманина, отступившего от канонов ислама. Вот как этот случай
приводится в книге Идриса Шаха.
«Когда великий Учитель и мученик Мансур аль-Халладж был выставлен на глумление толпы,
осуждённый за вероотступничество и ересь, он ничем не обнаружил боли, когда ему публично отсекали
руки. Когда толпа забросала его камнями, нанося тяжёлые раны, он также не издал ни звука. Тогда один
из его товарищей, суфийский Учитель, приблизился к нему и бросил в него цветком. Мансур издал
душераздирающий крик. Этим он хотел показать, что ничто, исходившее от тех, кто был уверен в своей
правоте, не могло причинить ему вреда. Но малейшее прикосновение от того, кто, подобно ему, знал,
что он был обвинён и осуждён несправедливо, терзало его сильнее любой пытки.
Народ запомнил этот урок Мансура и его товарищей по братству, беззащитных перед лицом
такой жестокости, тогда как имена его истязателей давно позабыты. Умирая, Мансур сказал: "Люди
этого мира стараются творить добро. Я посоветовал бы вам искать то, малейшая частица чего ценнее
всей вашей доброты. Это знание того, что действительно реально, — истинная наука"».
Рассказывают также, что «когда Халладж был на плахе, сатана явился ему и вопросил: "Ты
произнёс: "Я", и я произносил: "Я". Отчего же тебе суждено вечное всепрощение Бога, а мне — вечное
проклятие? Халладж отвечал: "Ты произносил "Я" и всматривался в себя, я же отделил себя от "Я". Я
получил прощение, а ты проклятие. Помышление о себе является недопустимым, а отделённость от "Я"
является наилучшим из благих деяний"».
Существует также версия, что последними словами Халладжа были следующие: «Для тех, кто
прозрел, достаточно одного — Возлюбленного». И даже это ещё не всё. О том, насколько Халладж был
пронизан верой и любовью к Богу, свидетельствует такое предание: «Его изувеченное тело, которое ещё
выказывало признаки жизни, оставили на плахе в назидание другим. И лишь на следующий день палач
наконец отсёк ему голову. Когда он совершал это, Халладж улыбнулся и умер. Люди завопили, но
Халладж выглядел истинно счастливым и довольствующимся волей Бога. Каждая часть его тела начала
кричать: "Я есмь Истина!" Во время его смерти каждая капля его крови, упавшая на землю, приняла
форму имени "Аллах". На следующий день те, кто злоумышлял против него, решили, что даже
рассечённое на части тело Халладжа может вызвать смуту, поэтому вышел указ сжечь его. Но даже
пепел кричал: "Я есмь Истина!"
Халладж предвидел перипетии своей смерти и сказал своему слуге, что, когда его останки будут
брошены в Тигр, уровень воды поднимется настолько, что весь Багдад окажется под угрозой
затопления. Он наказал слуге, чтобы тот бросил его накидку в реку — дабы усмирить воду. Когда на
третий день его останки были развеяны по ветру над водой, воду охватил огонь, и стали слышны слова:
"Я есмь Истина!" Вода стала подниматься, и слуга сделал так, как ему было указано. Уровень воды
опустился, огонь утих, и останки Халладжа наконец обрели упокоение».
Ударивший Мансура цветком был не кто иной, как известный суфий шейх Шибли. Надо сказать,
что в среде самих суфиев поступок аль-Халладжа не всеми одобрялся. В частности, Шибли, как и
Джунайд и некоторые другие, считал, что суфий не должен афишировать своё внутреннее состояние
перед поверхностными, непосвящёнными людьми. Они считали, что Мансур понёс наказание от Бога за
неумение хранить божественные тайны.
Рассказывается, что Шибли после казни Халладжа увидел его на следующую ночь во сне и
спросил: "Как собирается Бог судить этих людей?" Халладж ответил, что те, кто знал, что он был прав, и
поддерживал его, делали это во имя Божие. Те же, кто хотел видеть его мёртвым, были несведущи в
Истине и, следовательно, хотели его смерти во имя Божие. Так что Бог дарует прощение и тем и другим;
и те и другие были помилованы.
История сохранила и о Шибли некоторые предания. Когда-то Шибли изрёк: «Никто не познал
Бога». На вопрос «Как это понимать?» он просто ответил: «Если бы познали Его, то не спрашивали бы о
Нём».
Поучительна одна обучающая история, показывающая двойственность сознания человека:
«Жил-был на свете дурак. Однажды его послали за мукой и солью. Он взял с собой поднос.
Человек, пославший его, сказал: "Смотри, не смешай их друг с другом, они мне нужны по отдельности".
Когда лавочник насыпал в поднос муки и принялся взвешивать соль, дурак сказал: "Только не смешай с
мукой. Сыпь её мне сюда, — и перевернул поднос вверх дном, чтобы положить соль с другой стороны".
Мука, разумеется, оказалась на полу. Зато соль осталась целой. Когда дурак возвратился к тому, кто его
послал, то доложил: "Вот соль".
— Добро, — сказал человек, — а где же мука?
— А мука должна быть здесь, — ответил дурак и перевернул поднос.
Соль, разумеется, высыпалась на пол, как до этого мука.
Так же и с людьми. Делая то, что они считают правильным, они сводят на нет другое, которое
может оказаться столь же правильным. Когда же такое происходит не в действиях, а в мышлении
человека, он попадает в тупик, какими бы соображениями он ни обосновывал логичность своей мысли».
Истории Мансура Халладжа и дурака с подносом — это яркий пример шизофренического
прорыва и роботизированного сознания, это истории просветлённого и приземлённого.
Незримые ниточки протянулись от проникнутого символами суфизма к русскому и зарубежному
символизму. Символика суфиев своеобразна: Бога, Истину они представляли в виде женщины, вино
символизировало для них духовный экстаз от слияния с Божественным. Поэтому многие стихотворения
суфиев словно бы зашифрованы для непосвящённых, для неглубоких, поверхностных, не умеющих
вдумываться людей-роботов. Многие ошибочно считали таких поэтов пьянчугами и сладострастниками.
Вот стихотворение Абдуррахмана Джами, выдержанное в типичном суфийском духе:
Глазам была видна ты, а я не знал,
Таилась в сердце свято, а я не знал,
Искал по всей вселенной твоих примет,
Вселенною была ты, а я не знал.
О чём речь? О возлюбленной? Ничуть не бывало. Здесь говорится об Истине, к которой всю
жизнь стремился ищущий. А Святая Истина таилась, оказывается, в его собственном сердце,
пронизывая всю вселенную.
Меня радовало, что сын, заканчивая школу, глубоко понимал все эти тонкости на пути духовных
исканий. Другой цели в жизни я для него не желал. Принимая Коран, он вовсе не отвергал другие
священные Писания и богатства мировой литературы, всего духовного наследия человечества. Но
вместе с тем Олег не одобрял религиозного фанатизма. Так, он обоснованно критиковал поступок
халифа Омара, приказавшего спалить Александрийскую библиотеку, в которой хранилось около 700
тысяч древних рукописных томов. При этом халиф заявил: "Если в этих книгах написано то, что в
Коране, то зачем они, когда у нас есть Коран? Если же в этих книгах написано не то, что в Коране, то
тем более их нужно сжечь».
Стремящихся к мудрости суфиев тоже не устраивала такая фанатичная позиция. Суфизм
продолжал ислам, углубляя и расширяя его, хотя своей иерархией учителей-шейхов и преданных им
мюридов, ориентацией на аскетизм он напоминает дзэн-буддизм и некоторые течения в индуизме типа
кришнаитского. Лишь поэты-суфии, не порывавшие с жизнью, и суфии-одиночки были близки нам по
духу. Такие его представители, как Мансур Халладж, часто покидали свою родину и оставались жить
среди мало просвещённых народов, находя там живой отклик и верных последователей. Нет сомнения,
что Тамашена-хаджи был одним из них и ислам, явленный в Коране, оставался для таких, как он, святых
подвижников ни с чем не сравнимым источником вдохновения, ибо это послание Бога.
Для кочевой культуры отдалённых регионов Средней Азии, таких, как Киргизия и Казахстан,
просветительский дух суфизма с его простыми жизненными установками и величайшей мудростью
оказался наиболее подходящим. Тем более, что здесь велика была устная традиция и народ жил в
единстве с природой. Его чистая, открытая душа воспринимала истины суфийских дервишей, как рокот
рек, как бег коня, как шелест листьев, — естественно и просто.
Лишь теперь здесь, на Алтын Арашане, я осознанно стад проникаться красотой и великой
мудростью души киргизского народа, которая с раннего детства сопровождала мой духовный и
человеческий рост. Эта страна, эта природа, этот народ — самая благодатная почва для суфизма в его
лучших образцах, и нет более благословенного места на всей Земле, где бы душа чувствовала себя так
спокойно и свободно, как здесь. Не случайно киргизский город Ош возник под горой, названной в честь
легендарного царя и пророка Соломона, которого все суфии мира почитают как великого дервиша. По
преданию, над горой Сулейманкой, в небесных сферах, обладающий магическим знанием Соломон
основал храм, в который прилетал ежедневно для поклонения Аллаху.
Со временем много святых-провидцев, впитавших в себя учение суфийских дервишей, появилось
в киргизских племенах, народ называл их «олия», от арабского «авлийя». На пути в Каракол или на
Арашан я всегда проезжал мимо кумбеза — мавзолея одного из таких олия — акына Калыгула, сына
Бая. Он родился на южном берегу Иссык-Куля и там же умер в семидесятилетием возрасте. Калыгул
имел мусульманское образование и знал среднеазиатскую литературу. Это был мудрый и талантливый
человек.
В народе ходят легенды, что Калыгул обладал даром провидца и что он предсказал появление в
будущем автомобилей и самолётов («арба будет ездить сама по себе», «железные птицы полетят по
небу»). Калыгул предсказывал приближение грозных событий и видел в них предначертание рока.
«Близок Акыр заман — Судный день!» — пророчествовал поэт. Грядёт возмездие нечестивым за
попрание священных обычаев предков. Пастбища оскудеют, придут неурожай и голод, люди станут
жадными и скупыми, скот вымрет, народ, позабыв Коран, ожесточится, младшие перестанут слушаться
старших...
Акын воспевал ушедшие времена, прославлял хороших и добрых родоправителей, заботящихся о
благе бедных сородичей, но осуждал родовые междоусобицы, призывал манапов к миру, гневно
обличал произвол кокандских правителей-тиранов... Но его поэзия всё равно устремлена в будущее, это
назидание потомкам. Его стихи любили и бедняки-скотоводы, и богатые правители.
Такие самородки, как Кыдыр-аба и Калыгул, не были редкостью в народе и в советскую эпоху.
Этот период как нельзя кстати пришёлся сознанию, укладу жизни и родоплеменным традициям
киргизов. За время советской власти уровень жизни и просвещённость киргизского народа достигли
небывалых высот. Почтительное отношение к старшим и авторитетам, готовность сносить тяготы
жизни, незацикленность на идеологии даже исламского образца — всё это и многое другое делает
киргиза идеальным учеником суфизма
Я верю, что киргизское общество, сохранив эти лучшие свои традиции, будет процветать и в
будущем.

Глава 20. Незадачливый экстрасенс

По-видимому, Господь через Арсэля побуждал меня ещё глубже вникать в проблемы
манипулирования и познавать типы людей-роботов. Поэтому вскоре после возвращения с Арашана в
одном из самых просторных залов города меня усадили рядом с этим человеком.
Шёл съезд среднеазиатского общества уфологов, штаб-квартира которого находилась в Бишкеке.
Кого только не было в битком набитом зале — от просто сумасшедших, экстрасенсов и целителей до
известных российских космонавтов. Моим соседом справа оказался экстрасенс Дамир Ильясов. Мы
познакомились, он пригласил меня к себе в гости, проявлял всяческое уважение, как воспитанный и
образованный восточный человек.
Олег своей характеристикой дополняет портрет нашего знакомого:
«Октябрь, 1994г. С Дамиром Набиевичем мы познакомились ещё в самом начале девяностых
годов, но активно общаться стали несколько позже. Дамир Набиевич обладал экстрасенсорными
способностями и непредсказуемым характером, был покорителем женских сердец и являл собой образец
мужественного человека, любил прихвастнуть, но был незлобивым, любил животных. Однако я
чувствовал в нём тоску одиночества и душевную неустроенность...
Отец жалел своего приятеля, всегда старался прийти ему на помощь, поддержать... У них было
много общего, как мне тогда казалось, но Дамир Набиевич часто бывал резким, жёстким... Несмотря на
это, его целеустремлённость и уверенность в себе импонировали. Нередко у них с отцом завязывалась
горячая полемика на какие-нибудь парапсихологические темы... Предо мной, свидетелем их бесед,
зачастую представала сцена: отец наставляет дядю Дамира или делает ему замечание, словно
незадачливому ученику... Дядя Дамир согласно кивает, делает вид, что соглашается, но уже через какой-
то момент снова о чём-то горячо, с маниакальным блеском в глазах, спорит с отцом. Запомнилось, как
отец часто внушал Дамиру Набиевичу, что хватит ему морочить себе голову экстрасенсорикой и
мистикой, а лучше вникнуть в ислам, читать Коран, делать намаз.
Эта его маниакальность, о которой упоминает мой сын, и привлекла меня в Дамире: внешне она
была схожа с энтузиазмом и целеустремлённостью здорового человека. Однако во всех его действиях
чувствовался психологический надрыв, как будто он доживал последний день, словно бы стоял перед
выбором жизни и смерти. С первого взгляда мне показалось, что он находится в постоянном
шизофреническом прорыве и недалёк от истины, но просто заблудился и идёт не туда. Дамир был
всегда категоричен и с ярым остервенением отстаивал свою позицию, не скупясь на самые циничные
выпады в адрес противников. Все несогласные с ним зачислялись в разряд нелюдей и в лучшем случае
удостаивались ругательных прозвищ — кретины, ублюдки, мерзавцы, сволочи, недоумки (в худшем —
это непроизносимо).
Он частенько мог высказать своё мнение прямо в глаза изумлённому и ни в чём не повинному
человеку. Заподозрив кого-то в злонамеренности, Дамир мог запросто вылить на несчастного ушат
помоев. Естественно, у него не было друзей, а с родственниками велась затяжная война. Его опасались и
избегали все, кто так или иначе попадался ему под руку. Но он не отчаивался, а старался очаровывать
всё новых и новых приверженцев из числа тех, кто шёл к нему за помощью, советом или ради
исцеления. Он обладал превосходными способностями, но главным своим занятием сделал
коммерческий бизнес, постоянно пропадая в челночных рейсах за рубежом или на рынках.
Человек недюжинной физической и психической силы, да ещё и Телец по зодиаку, Дамир был
удачлив во всех сферах деятельности. Продолжительное время, ещё до горбачёвской перестройки, он
работал в печатных органах цензором, заведовал отделом рекламы в прессе. Уже тогда он познакомился
с ведущей советской экстрасеншей Джуной и после контактов с ней окончательно и бесповоротно
поверил в свои силы. В душе он оставался коммерсантом и свои способности также превратил в
доходную статью бизнеса.
Среднего роста, атлетически сложенный, по комплекции он напоминал Егора Тосорского, но
выглядел гораздо интеллигентнее. Сказывалась смешанная кровь татарина папы и русской мамы —
потомственной аристократки. Дамир портретно походил на Георгия Гурджиева. Лицо широкое,
скуластое, белое, с правильными чертами, большие умные светло-карие глаза, донжуанские усики над
большим чувственным ртом — всё в нём выдавало неординарную личность. Приятный низкий баритон
и литературно грамотная речь завораживающе гипнотизировали очередную жертву, претендующую на
дружбу и взаимопонимание. Как прирождённый манипулятор, отточивший свои технологии в советской
конъюнктурной системе, Дамир мгновенно хватал собеседника за «узду» и тянул туда, куда считал
необходимым. Мне думается, что он, даже не изучая НЛП, в совершенстве владел всеми его приёмами.
— Смотри сюда! Слушай, ты чувствуешь? — активизировал он сразу все репрезентативные
системы оппонента и, не давая ему передышки, часами плёл свои витиеватые вкрадчивые речи. Он
выкладывал всё, что ему в данный момент пригрезилось на тонких планах, и свои причудливые
галлюцинации считал самой достоверной информацией. Этот приём сразу же вводил внушаемого
человека в транс, ошеломлял и подчинял.
В подростковом возрасте с Дамиром случилась беда. Очень подвижный пятнадцатилетний
паренёк в одно дождливое весеннее утро по неосторожности угодил из окна второго этажа прямо на
тротуар. Он ударился головой о мраморные ступеньки перед фасадом и потерял сознание. Но, видимо,
Господь не хотел его смерти, поскольку в момент падения Дамира сосед с первого этажа, известный
хирург, выходил из подъезда на злосчастное крыльцо, рядом его ожидала служебная машина.
Больница находилась в трёх кварталах, и хирург, бережно держа голову мальчика на своих руках,
доставил Дамира до самого операционного стола и лично сделал всё возможное, чтобы его спасти.
Потом он говорил, что мальчик в рубашке родился: опоздай они на несколько минут и его
невозможно было бы вернуть к жизни. Огромная трещина в своде черепа, скорее всего, не осталась для
парня без последствий: его характер после травмы стал взрывным, а эмоциональная сфера черезчур
возбудимой. У него открылась способность замечать свечение вокруг предметов, закрыв глаза, он зримо
видел любого человека, которого себе представлял. Поступив в шахматную школу, он предпочитал
играть с противником, не глядя на доску, и при этом в большинстве случаев выигрывал партии. Но до
встречи с Джуной он не придавал всему этому особого значения, она научила его, как можно
использовать такие способности.
У Дамира были родственники в Киеве, и он их часто навещал. Там и познакомился с методами
народного целительства, всякими экстрасенсорными штучками, раздобыл приборы, воздействующие на
пациента токами высокой частоты. Там же наметилась у него и первая клиентура. Спустя неделю после
нашего знакомства мы сидели у него на кухне на последнем этаже девятиэтажки. Дамир попросил меня
подождать пять минут, пока он дистанционно полечит пациента, находящегося в Киеве.
— С балкона лучше настраиваться, — пояснил он, — если хочешь, подключайся. Клиента зовут
Иштван, он важный чиновник венгерского консульства в Киеве. Лечу ему простату уже месяц,
результаты хорошие. Надо совсем убрать аденому...
Я попробовал подключиться к мыслеформе Дамира и, как мне показалось, увидел этого Иштвана
в грохочущем трамвае, битком набитом людьми.
А почему дипломат ездит на трамвае? — удивился я. Дамир, улыбнувшись, пояснил, что у
Иштвана есть собственная «роскошная тачка» и целый автопарк служебных машин, так что он никак не
может ехать в трамвае.
— К тому же у нас договорённость: все сеансы лечения проводятся в одно и то же время, —
уточнил Дамир. — Так что сейчас он лежит на диване, дома. И глаза закрыл, бедолага. Да ничего, что
ты увидел не точно! Просто давай мне энергию, и всё. Я сам знаю, как эту аденому убирать.
Мне было интересно: я уже слышал, как Дамир диагностировал по телефону пациентов,
звонивших ему из России, но лечение на расстоянии — это что-то! Такого я не встречал.
Сконцентрировав заряд энергии в нижнем дань-тяне, я переправил её Дамиру. Как только она у него
пропадала, я снова посылал энергопоток.
— Классно мы его пролечили! — сказал Дамир, выходя с лоджии и присаживаясь к столу. —
Думаю, до моего приезда опухоль спадёт наполовину. Врачи вообще ничего, кроме операции, не
предлагают. А ты что скажешь?
Этот сеанс Дамир проводил в три часа дня, а уже в шесть он разыскал меня по телефону и начал
взволнованно рассказывать:
— Сразу после твоего ухода позвонила Лида, жена Иштвана. Произошло что-то невероятное, я
сам не знаю, что за эффект. Когда я лечил его с лоджии, они действительно ехали в трамвае! Ты
правильно сказал...
Оказалось, Лида со своим братом и Иштваном куда-то ездили и у них сломалась машина. До
дома оставалось две автобусных остановки, и она предложила мужчинам вспомнить молодость —
прокатиться на трамвае. Так и сделали. Трамвай оказался набит пассажирами под завязку, и «заводная»
женщина от этого была в ещё большем восторге. Рабочая завода, простой штукатур-маляр, Лида, выйдя
замуж за иностранца, не забывала старых подруг и, живя в шикарной квартире, часто навешала их в
коммуналках и общежитиях. Обожающий её дипломат смотрел на это спокойно, ему даже нравилось,
что его жена не такая, как иные, — чопорные и чёрствые, дипломатические дамы.
Вот и в трамвае Иштван чувствовал воодушевление, только не представлял — как они будут из
него выбираться! Им удалось еле-еле протиснуться внутрь, и теперь он стоял рядом с дверью, прижатый
Лидой и её братом к окошку так, что их лица почти соприкасались.
Первую остановку они проехали терпимо, но на второй народу набилось вдвое больше. Трамвай
дал звонок и набрал скорость. Как рассказала Лида, именно в этот момент они с братом ощутили какую-
то вибрацию перед глазами. После чего обнаружили, что видят Иштвана по ту сторону окна! Тот самым
непостижимым образом летит рядом, глядя на них через стекло широко раскрытыми глазами. Трамвай
несётся на огромной скорости, и изнутри не видно ног Иштвана, но всё равно понятно, что бежать
рядом с такой скоростью нереально. А главное, как он там оказался, как просочился сквозь
металлический корпус трамвая? Лиду охватил ужас, она чуть не потеряла сознание, а народ уже во всю
орал водителю, чтобы тот тормозил — выпал человек! Когда трамвай резко затормозил и остановился,
Иштван все ещё оставался прижатым к его корпусу. Лида с братом и другими пассажирами подхватили
его под руки, отвели в сторонку и уложили на землю. Он оказался цел и невредим, но находился в
состоянии какого-то ступора. Уже когда трамвай отъехал, он вдруг встрепенулся и спросил:
— Что такое? Что происходит?
Он ничего не помнил и на все вопросы отвечал однозначно: «Всё в порядке, я ничего не знаю, не
помню. Мы ехали в трамвае, а потом оказались сразу на улице».
Когда они вернулись домой, Лида, уложив на всякий случай мужа в постель, стала звонить
Дамиру и советоваться, что ей делать и нужны ли Иштвану какие-нибудь лекарства. Незадачливый
экстрасенс прокомментировал случившееся в трамвае как издержки лечения, потому что по времени всё
происходило именно в ходе очередного сеанса. Посоветовал на всякий случай дать пострадавшему
успокоительное. Лида от всей души попросила его, чтобы таких сеансов больше не было, иначе она
сама помрёт от страха или сойдёт с ума.
Дамир рассчитывал, что я объясню ему причину случившегося феномена, но я сам не знал, как
такое могло произойти. У Иштвана был друг, известный в то время эстрадный украинский экстрасенс
Альберт Панасенко. Его прозвали Человек, разгоняющий тучи. Он действительно мог в пасмурную
погоду сделать так, что в тучах появлялось круглое отверстие, из которого светило солнце, а в тумане
образовывался тоннель. Но коронным номером Панасенко на сцене было одновременное выполнение
десяти разных действий: он мог в одно и то же время вести разговор, дегустировать напитки, читать
текст, осуществлять в уме сложнейшие арифметические действия с несколькими колонками
десятизначных цифр, писать письмо, играть на рояле, не глядя в зал, угадывать, куда зрители прячут
какую-нибудь вещицу и так далее.
Панасенко первым из экстрасенсов поставил эксперимент, убедивший советских академиков в
существовании телепатии. До него советская наука отрицала этот феномен человеческой психики.
Концерты артиста собирали многотысячные аудитории. Иштван подсуетился, чтобы в Венгрии открыли
институт по изучению способностей Панасенко. Популярный экстрасенс был ему за это очень обязан,
так как вслед за венграми его пригласили для сотрудничества и американские учёные.
Лида позвонила Альберту Панасенко в Венгрию и удивила его рассказом о трамвайном
происшествии. Маэстро тоже ничего не мог понять, но сказал, что на днях намерен приехать в Киев для
проведения курса лекций. Его просили об этом Центр нетрадиционной медицины вкупе с
Министерством здравоохранения Украины. Суперэкстрасенс посоветовал Иштвану пригласить Дамира
Ильясова, от его, Панасенко, имени в Киев на курс лекций и для личного знакомства.
Мой новый приятель стал настаивать, чтобы я поехал вместе с ним, убеждая, что такая
возможность может представиться только раз: получить сертификат, выданный самим Панасенко, да
ещё и с печатями украинского Минздрава! Дамир заявил, что я поеду за его счёт, так как он через моё
посредничество уже затеял какие-то дела с Медербеком и обязан меня отблагодарить. Я знал, что
лекции Панасенко и вся его наука мне не нужны, и упорно отказывался, но Дамир был, как всегда,
маниакально настойчив. Чувствовалось, он хотел с моей помощью повысить свою самооценку и
уверенность, а заодно теснее сдружиться со мной. С другой стороны, я никогда не бывал в Киеве, и
данное обстоятельство сильнее всего склоняло меня к поездке. Тем не менее я решил посоветоваться с
Арсэлем. Получив от моего наставника одобрение, я дал Дамиру согласие.

Глава 21. В Киеве

В комфортабельном салоне самолёта рядом с нами весело расположилась сборная молодёжная


команда шахматистов республики, летевшая на ответственные соревнования. Дамир, вначале
донимавший меня просьбами «просмотреть» его родственников и знакомых, вскоре предложил ребятам
сыграть с ним всей командой. Он сказал, что даёт им фору и к тому же будет играть вслепую. Он был
знаком с родителями одного из парней, поэтому команда с радостью согласилась интересно провести
время. После этого меня уже не отвлекали от размышлений. Лишь изредка Дамир протягивался к моему
иллюминатору глянуть, где пролетаем.
Когда до столицы Украины оставалось около ста километров, я внутренним зрением увидел
огромный золотистого цвета энергетический купол, покрывающий весь город и его окрестности. По
форме он был похож на купола христианских церквей. Лишь только мы влетели под его сень, как по
телу прокатилась приятная истома и прошла мучившая меня с утра головная боль. Никто из пассажиров
не обратил внимания на перемену состояний. Невидимую для людей энергетическую вуаль держали в
средних слоях атмосферы хорошо ощутимые ангельские силы. Это были, безусловно, святые места,
освящённые Богом, — наверное поэтому меня всегда так тянуло их увидеть.
Наконец самолёт пошёл на посадку. Дамир выиграл у команды юниоров все партии, кроме
одной, на которой, по его словам, «лопухнулся», потому что не расслышал соперника. Он
действительно был глуховат на правое ухо, по-видимому, из-за старой травмы головы.
Хотя из российских городов я люблю Петербург, но Киев оказался теплей и родней. Месяц
пребывания в этом городе был настоящей сказкой, потому что всюду меня сопровождала могучая
духовная сила, — та, что исходит от присутствия самого Господа в святых местах. Она была растворена
в воздухе и земле, в деревьях парков и аллей, в неземной красоте храмов и улыбках людей. Спустя годы,
вспоминая этот изумительный город, я, в первую очередь, вижу парящую в голубом небе над Днепром
изящную церковь Андрея Первозванного, возведённую Растрелли, высоченные залы храма Св.
Владимира, расписанные Врубелем, храмовый комплекс святой Киево-Печерской лавры и домашний
Крещатик, пестрящий цветастыми витринами магазинов и потоками горожан. Некоторые огорчения,
связанные с Дамиром, на этом фоне были сущей безделицей и мгновенно улетучивались, как только
исчерпывался инцидент. Однако коснёмся отдельных эпизодов, чтобы понять, зачем Высшие Силы
сюда нас призвали.
На аэровокзале нас встречали Иштван с Лидией. Именно такими я их и представлял. Лида,
среднего роста неброская, но по-своему привлекательная сероглазая шатенка с приятным, но слегка
прокуренным контральто, была одета в модное пальто, напоминавшее офицерскую шинель. Иштван под
стать жене подтянутый смуглолицый седеющий брюнет в очках с золочёной оправой над аккуратным
носиком, в скромном тёмно-коричневом плаще и такого же цвета костюме. Серьёзный взгляд его
овальных карих глаз излучал опытность, надёжность и дружелюбие. Нас вначале отвезли в гостиницу,
где был забронирован номер на двоих, а затем на квартиру Иштвана, там нас уже поджидала с обедом
подруга Лидии. Дамир блистал перед друзьями своими способностями ясновидца и экстрасенса: то
диагностировал их, то «просматривал» их связи, а то вдруг ни с того ни с сего предложил перекрасить
картины на стенах в более насыщенные тона одной лишь силой своего взгляда, — в общем был в ударе
и кайфовал, чувствуя восторг «толпы».
Следующий воскресный октябрьский день стал днём моего первого знакомства с Киевом. Дамир
поехал навестить родственников, а Иштван с Лидой катали меня по удивительному древнему городу,
показывая достопримечательности. Этого не забыть: с образами моих новых друзей Киев будет связан
теперь навсегда.
К ужину был приглашён Альберт Панасенко с супругой. Маэстро, стройный голубоглазый
красавец, мужчина лет сорока восьми с иссиня-чёрными волосами был на год старше меня, но выглядел
в два раза моложе. Его жене Лили, как он её называл, пухленькой смазливой блондинке, было немногим
больше двадцати. Парочка выглядела экстравагантно, но не броско. Тёмно-синий бархатный костюм
Альберта очень шёл к его голубым глазам, а лилово-коричневое платье его супруги создавало красивую
композицию с её соломенно-жёлтыми волосами, уложенными в модную прическу наверняка самым
изысканным мастером дамских головок.
Панасенки вошли, когда мы с Лидой и Дамиром как раз говорили о них, утопая в квадрате
мягких диванов гостиной. Лида представила меня Альберту, и я пристально вглядывался в чёрные
немигающие глаза знаменитости. В них можно было многое прочесть: буквально за несколько
мгновений мы, не проронив ни слова, обменялись сущностной информацией. Он действительно был
телепатом, но не имел мощного запаса энергии и потому его легко можно было сбить с толку или
изолироваться от посягательств на чтение чужих мыслей. Пришло время вовлечься в разговор «на
публику», и я для виду поинтересовался, красит ли он волосы, на что получил утвердительный ответ. Но
мне хотелось вслух затронуть хотя бы один сакральный вопрос. В тот момент, когда Лида отлучилась, а
Дамир флиртовал с Лили, я спросил Панасенко:
— Вы слышали о «Даре Ориона»? Это такой камень, доставленный на Землю из других миров.
— Нет, — ответил он, — но мне в детстве снился один и тот же сон: будто я где-то на небесах, в
какой-то комнате, среди седобородых старцев, и играю с огромным камнем. Я рассказал тогда сон своей
бабушке, а она ответила: «Это провидческий сон, но что он означает, — не ведаю».
— Да, вы явно рождались в Шамбале, — заключил я, поняв значение сна. — А я искал её
рудименты на Алтае и на Кавказе.
— И нашли?
— Да, нашёл, но говорить об этом можно очень долго, а нас уже зовут ужинать.
Больше мы не возвращались к этой теме, за столом велись беседы то о еде, то о целительстве. И
Дамир, как обычно, взял инициативу в свои руки, не давая рта раскрыть маэстро. К тому же он нахально
кокетничал с его Лили, давая ей понять, какой он горячий мужчина-самец. Я отмалчивался, хотя Лида
усиленно пыталась завладеть моим вниманием, по-видимому чувствуя, что за мной стоит нечто
необычное. Дважды она мне прямо в этом призналась, прося поделиться знаниями о паранормальных
явлениях.
— Да что я могу рассказать, когда рядом сидит такой человек, как Альберт? — запротестовал я.
— Он как раз специалист в этой области...
Лида возразила, заверяя, что о Панасенко им всё давно известно, в чём я выразил сомнение. Я
отказался от спиртного и мяса, предпочёл пить соки и закусывать фруктами, так как именно в это время
занялся чисткой организма. Маэстро, напротив, пил красное вино и с удовольствием поглощал жаркое,
приготовленное Лидой. Видя столь резкий контраст в наших вкусах и чувствуя от этого дискомфорт,
Панасенко, как бы оправдываясь, обратился ко мне:
— Я был на приёме у одного знаменитого йога в Индии, и он сказал, что мне не нужно
заниматься йогой, что у меня и так есть всё, что нужно йогу. Конечно, йога запрещает есть мясо, но я
себе не отказываю. Правда, сразу после этого один-два дня полностью голодаю.
— Да в общем-то я тоже не вегетарианец, — признался я, сглаживая неловкость ситуации. —
Только временно воздерживаюсь от мясной пищи.
После ужина Панасенко возобновил попытки телепатического контакта, но я не дал ему
«прочитать» себя, тогда он тоже закрылся и расстались мы с ним прохладно, но вежливо. Только
подвыпившая Лили, которой постоянно подливал Дамир, щедро дарила всем море тепла и света. Я
чувствовал в ней родственную душу, как и она во мне, и это доставляло нам обоим радость. Если на
моего друга она смотрела с некоторой иронией, то знаки внимания, которые она оказывала мне, были
исполнены серьёзности и интереса. Душа её тосковала, но за смазливой внешностью никто этого не
замечал. Считывая её мысли, маэстро не в состоянии был проникнуть в душу собственной жены, и это
меня насторожило. Я затаился от него именно потому, что почувствовал его скрытую
недоброжелательность и ограниченность, — только пока не мог понять, в чём она и какова её причина.
На другой день мы должны были встретиться с Панасенко в Республиканском центре
нетрадиционной медицины. Довольный Дамир был счастлив тем, что Лили откровенничала с ним и
призналась: маэстро очень скуп на секс — неделями не притрагивается к ней, бережёт силы для своих
эстрадных выступлений.
— Она так на меня смотрела! — восторженно делился он со мной. — Лили точно хочет меня, я
это почувствовал...
— Опомнись, Дамир! — строго сказал я. — Она же замужем!
— Я попросил у неё телефон, она с удовольствием дала, — не унимался он. — Ну, понимаешь,
женщине хочется! — облизывался он, как кот, подкручивая усики. — Э, да что с тобой говорить, ты в
этих делах ребёнок... Ах, какая женщина! Завтра же звякну ей.
В то время Дамир внешне, на людях, выказывал себя примерным семьянином, и меня удивили
его разнузданность и легкомыслие.
Вместе с нами в Центре обучалось около восьмидесяти человек. Многие целители, работавшие за
рубежом, специально прилетели, узнав, что будут лекции Панасенко, так как застать маэстро в родном
Киеве было просто чудом, а получить диплом с его подписью — тем более. Через пару дней Дамир
присмотрел себе женщину на наших курсах и, по-настоящему влюбившись, забыл о Лили. Это было для
меня большим облегчением, и всё же его увлечение женой маэстро вскоре доставило нам немало
хлопот.
На званом ужине у Иштвана я решил «закрыться» от Панасенко ещё и потому, что «прочитал» в
его мыслях тесную связь с органами госбезопасности. Дамир, когда я рассказал ему об этом, сразу мне
поверил: работая в цензуре и бывая за границей, он знал, что просто так КГБ не выпустило бы маэстро
ни в Венгрию, ни тем более в США. Вот и сейчас он, наверняка, не просто так вызвался приехать из-за
рубежа для чтения лекций. По моему мнению, следовало сейчас же плюнуть на эти курсы и лететь
домой.
— Знаешь, Дамир, — доказывал я, — здесь собрали лучших сенсов, и не только с Украины.
Посмотри, сколько желторотой молодежи. Сейчас органы с помощью Панасенки примутся их
обрабатывать и вербовать. Зачем нам принимать участие в этих грязных играх? Летим домой?..
Мой приятель был против.
— Во-первых, уже уплачены деньги за меня и за тебя. Во-вторых, нам нужны эти дипломы для
дальнейшей работы, они будут иметь ценность в любом регионе Союза. Это уникальная возможность.
В-третьих... Да плевать я хотел на гэбэшников — не те времена! Если что, я самому Горбачёву напишу.
В-четвёртых, Панасенко для нас свой человек: для Иштвана он готов на всё. Иштван же попросил его за
нас, нам даже сделали льготную оплату. И знаешь, директор Центра хочет, чтобы я провёл несколько
занятий на этих курсах. Мы с ней сдружились.
— Ну, как знаешь, — не стал я спорить, — мне главное поближе познакомиться с Киевом.
Дипломы мне не нужны. Но есть, конечно, среди преподавателей очень интересные люди. Посмотрим,
может быть, чему-то и научимся.
Сблизившись со слушателями курсов, мы узнали, что у Панасенко в Николаеве, портовом
городишке на берегу Чёрного моря, есть школа экстрасенсов и лаборатория, где проводятся какие-то
исследования по программе «Институт человека». Сам маэстро признался, что намерен открыть такой
институт в Москве, дабы он обрёл всесоюзное значение. Слушатели были приглашены в Николаев для
ознакомления с лабораторией и деятельностью института. Я отказался ехать, посчитав, что приятнее
будет провести время в Киево-Печерской лавре, осмотреть храмы, побывать в знаменитых пещерах, где
захоронены святые мощи праведников. Дамир решил составить мне компанию.
Это были незабываемые три дня! Особенно последний, когда мой приятель, сославшись на
дождливую погоду, уехал к родственникам, а я отправился в храмовый комплекс один.
Моросил затяжной мелкий дождик, и территория лавры была совершенно безлюдной, когда я
вошёл во двор через главные ворота. Накануне мы с Дамиром едва успели осмотреть один туннель с
мощами святых, и теперь мне не терпелось посетить второй туннель в одиночку. Я ещё мешкал, стоя
посреди двора, и думал, с чего начать, как вдруг на меня неожиданно снизошла с небес безмерная
благодать. Мною овладело чувство, будто я нахожусь в сферическом вихревом потоке, насквозь
пронизанный блеском и сиянием благодати. На фоне моросящего дождя и затянутого тучами неба этот
сверкающий шар божественной энергии воспринимался ещё более фантастическим, нереальным. Меня
охватило неземное блаженство, и я с благодарностью отдавался этой неведомой Силе. Она кружила
вокруг, ласково обволакивала меня и циркулировала во мне, а я оглядывался по сторонам, опасаясь, что
сейчас кто-нибудь увидит это и она исчезнет. Но вокруг не было ни души, и моя тревога прошла.
Помимо моей воли некая Сила мягко повлекла меня влево, в сторону магазинчика с ритуальными
принадлежностями и святыми Писаниями. Я вошёл внутрь. Мужчина средних лет с аккуратной
бородкой и приятным лицом приветливо кивнул мне, я стал машинально осматривать полки. Было
много икон, но меня особенно привлекло изображение Иисуса Христа на берёзовой дощечке. Сила как
бы высветила именно эту иконку, и я попросил продавца завернуть мне её. Расплатился, взяв ещё три
свечки, и снова оказался посреди пустынного двора. Решил, что продавец ничего не заметил.
Впереди деревянная беседка и колодец с водой, в предыдущие два дня хотелось этой водой
ополоснуть лицо, но там всегда было людно, и я ограничивался тем, что только пил из жестяной, на
железной цепи, кружки. Я стоял неподвижно — и вдруг очутился в беседке. Это была настоящая
телепортация — в один миг я преодолел расстояние, по меньшей мере, в двадцать метров! Кружка на
скамейке была до краёв наполнена водой, как и ведро, стоявшее рядом. Я взял кружку и несколько раз
умыл лицо и руки. После этого, как во сне, молниеносно и бесшумно перенёсся к входу в пещеру. Я
заплатил за вход монаху в чёрной рясе — единственному здесь стражу, от его свечи зажёг свою и стал
спускаться в подземелье.
Я шёл тем же длинным, выдолбленным в камне коридором, что и вчера, с Дамиром, только
теперь я был в полном одиночестве, и мощи святых уже не казались мне высушенными, мёртвыми
мумиями. Более того, их лица стали осмысленными, и они готовы были говорить со мной. Я
останавливался у ложа каждого старца, и каждый вкратце «рассказывал» о себе. Среди них были те, кто
имел высокий священнический сан, а также иеромонахи, столпники и великомученики, но всех
объединяло бескорыстное служение Богу, великая вера.
Пройдя всю пещеру, я вышел наружу. По-прежнему моросил дождик. Вокруг меня уже не было
сияющей благодати, но она ещё долго не выходила у меня из ума и каждая клеточка тела ещё
чувствовала её отголоски. А та маленькая иконка до сих пор хранится у моей дочери.
По дороге в гостиницу озарила мысль, что на территории лавры меня всё время сопровождали
ангелы. В качестве подтверждения состояние благодати вернулось и держалось до тех пор, пока я не
вышел из троллейбуса. Я понял, что всё это происходило не по моей воле.
Иштван и Лидия загорелись идеей покрестить Дамира.
— Зачем тебе это нужно? — спрашивал я приятеля. — Вот я дважды крещён: родственниками
отца на его родине, а потом родственниками матери на её родине. А в итоге я мусульманин. Ты же по
отцу татарин, значит, родился мусульманином, вот и будь им. Ислам — это более правильная и
современная религия, а Коран — последнее слово Господа, данное через последнего посланника Его.
Ислам тебе больше подходит: жить по заповедям Христа ты не сможешь. Да и вообще человечество ещё
не доросло до этих заповедей, поэтому и понять их не смогло. А вот ислам прост и понятен, с ним легче
преодолевать свои пороки. И для тебя это гораздо эффективнее...
Но Дамир не внял моим словам, для него было почётным иметь такого крёстного отца, как
Иштван, к тому же он боялся обидеть его своим отказом. Но главное, он убедил себя, что после
крещения будет более защищён от ударов тёмных сил.
Как раз приблизилось Благовещенье, и мы вчетвером поехали в церковь. У Лиды и Иштвана во
Владимирском соборе был знакомый священник, звали его отец Владимир. После заутрени под сводами
гигантского строения толпились тысячи христиан. Попы в блистающих позолотой рясах выстроили их
рядами для причащения. Каждый по очереди подходил к священнику, целовал крест и руку, и получал
столовую ложку кагора — сладкого креплёного вина.
Отец Владимир встретил нас лично и провёл за иконостас на амвон — в святая святых храма, —
где приказал молодому дьячку принести вино для нашего причащения. Высокий, хорошо сложенный
дьяк поднёс мне полную рюмку вина. Я сказал, что не пью.
— Это не пьянка, — «наставил» меня отец Владимир пропитым, но приятным баском, видимо,
когда-то пленившим прихожан, — это святое причастие кровью господа нашего Иисуса Христа. Надо
испить.
Я рассчитывал, что из высокой красивой рюмки мы будем пить по очереди и, сделав глоток,
протянул её дьяку, но тот сказал, что это только мне и надо выпить до дна. Я медленно осушил её. Вино
было очень вкусным, но прошло, наверное, десять лет с тех пор, как я употреблял спиртное, и эта рюмка
вызвала у меня настоящую эйфорию. Мне стало весело и забавно видеть толпящихся внизу людей,
которые поочерёдно подступали к священникам и, раскрыв рты, ждали своей порции вина. Почему-то
после священнодейств — помазания елеем и вливания вина — поп сам закрывал рты причащённым,
хлопая ладонью снизу по подбородкам. По какой-то причине рты отказывались закрываться, наверное,
от избытка чувств.
Подумалось: неплохо живётся отцу Владимиру, каждый день взирающему с амвона вниз на свою
законопослушную паству. Пусть ритуал выглядел забавно и в чём-то нелепо, но всё было так красиво и
торжественно, как будто под этот невероятно высокий купол, сверкающий светом электрических люстр
и тысячами свечей, наяву снизошло Божье благословение.
Сразу после мероприятия вся наша компания вместе с отцом Владимиром направилась к
Иштвану. Лида попросила священника освятить их квартиру, в которой недавно проводился
капитальный ремонт. Дамир блаженненько улыбался, чувствовалось, что процедуру крещения он
воспринял всерьёз и находится под впечатлением. Я попытался спустить его с небес на землю, пошутив:
— Ну, теперь посмотрим, чем крещёный татарин отличается от некрещёного.
Моя шутка развеселила Лиду. Она заметила, что Иштвана тоже не мешало бы покрестить, ведь
он католик, но отец Владимир считает, что это лишнее. Священник утвердительно кивнул и пустился в
пространные и смутные объяснения о том, что в сущности христианство едино.
После ритуалов очищения квартиры, мы спрыснули это дело какой-то особой импортной водкой,
после чего язык отца Владимира стал заплетаться и он понёс совершенную околесицу, которую уже
невозможно было понимать. Его отвезли домой, а нас с Дамиром попросили съездить в гости к
сослуживцу Иштвана по консульству.
Хозяева дома — лет сорока дородного вида венгр с женой, сыном и дочкой подросткового
возраста — оказывается, давно и с нетерпением ждали нас. По словам Иштвана, в квартире его друзей
происходили непонятные вещи, что крайне их беспокоило. Поэтому Иштван вызвался найти
компетентных людей, экстрасенсов, чтобы разобраться в этих аномалиях.
Четырёхкомнатная квартира располагалась на втором этаже двухэтажного дома для
дипломатических работников. В большом, богато обставленном холле гостиной под красивой
хрустальной люстрой, хмуро отсвечивая полировкой, стоял массивный стол из орехового дерева в
окружении тяжёлых высоких стульев одного гарнитура. Не менее грандиозные диваны и кресла у стен
будто специально были подобраны под стать хозяину и хозяйке, походившим, скорее, на грузных,
откормленных американцев, чем на советских венгров. Тёмно-коричневая полировка стола отражала
вазы с конфетами и фруктами, кувшины с соками и бутылки минеральной воды. Мрачный вид гостиной
и угрюмая атмосфера дома вполне соответствовали внутреннему миру его обитателей. Их размытая
серая аура указывала на беспокойство и наличие конфликтной ситуации, а в мыслях читалось
привычное многолетнее недовольство друг другом.
Обменявшись любезностями, все уселись за стол. Гости заняли правую сторону. Хозяева Шандор
и Софья, рослые, крепкие, упитанные — расположились слева. На их фоне даже Дамир казался
коротышкой. Софья и Лида, старые подруги, приготовили кофе, и завязалась неторопливая беседа.
Постепенно речь зашла об их проблеме. Софья поделилась, что её часто мучает внезапная головная боль
и в доме она ощущает беспокойство: порой доносятся какие-то странные стуки, звуки, и вообще они
испытывают неприятные ощущения. Шандор этого не чувствует, но, приходя со службы домой, часто
становится нервным и раздражительным. Он даже занялся трансцендентальной медитацией, чтобы
избавиться от вспышек гнева.
— Вы постоянно ссоритесь, это видно, — заметил я. — Но почему, в чём причина вашего
недовольства друг другом?
Софья немного смутилась от такой откровенности, но отрицать не стала: скандалы происходят на
пустом месте, беспричинно.
— И чаше всего в спальне, — добавил я.
— Да, — удивилась она. — Как вы догадались?
К тому времени я, уже по-своему просканировав всю квартиру, внутренним зрением увидал в
спальне над супружеским ложем крупное мохнатое существо размером с большого кота дымчатого
цвета и сказал об этом Дамиру.
— Да, вижу, — подтвердил он после некоторого молчания. — Давайте я выгоню его из вашего
дома, — предложил он хозяевам. — Дайте мне свечку! Мне нужна свеча.
Он решительно встал из-за стола, за которым сидел с торца, спиной к входной двери, слева от
меня. Я поднялся вслед за ним и, отодвинув свой стул, сел так, чтобы не выпускать из поля зрения
входную двустворчатую дверь, распахнутую в длинные просторные коридоры. Существо почуяло
тревогу и, забившись под кровать, насторожилось. Я предупредил Дамира о его перемещении, и он,
держа в руке свечу, направился в спальню. После его манипуляций существо прошмыгнуло в коридор,
оттуда — к нам, в гостиную, и примостилось под моим стулом, почувствовав себя здесь в безопасности.
Когда Дамир появился на пороге гостиной, я нанёс «барабашке» мощный энергетический удар.
Существо пулей вылетело из-под моего стула, стукнувшись о спину Иштвана, мирно беседовавшего с
Шандором, и, фыркая, как кошка, дымчато-серым вихрем пронеслось мимо опешившего Дамира в
коридор, а оттуда — в детскую, где как раз находились подростки.
— Что это?! — воскликнула Софья. — Я слышала кошачий крик, но у нас нет кошек!
— И я слышал, — подтвердил Шандор.
А Иштван, удивлённо таращась на меня, неуверенно произнёс:
— Я ничего не слышал и не видел, но зачем вы ударили меня по спине?
Он вопрошающе смотрел вокруг, всерьёз полагая, что его разыгрывают и неестественно
улыбался. Только после объяснений Дамира, наблюдавшего за всем со стороны, он поверил в
случившееся. Но не до конца. Оно и по моим ногам пробежалось, — успокоил Иштвана мой друг и тут
же выпалил:
— Надо его выгнать или уничтожить!
Дамир решительно направился в детскую. Минут через пять он вернулся оттуда с двумя
подростками. Хозяева были изумлены, поскольку дети слёзно умоляли — не прогонять их «друга»!
Они, как оказалось, уже давно успели сдружиться с домовёнком. Эта тайна открылась только теперь и
явилась для родителей ошеломляющим известием. Шандор и Софья стали советоваться с нами, как
поступить. Я объяснил им ситуацию:
— Вы люди высокоэнергетичные, поэтому во время ссоры выплёскиваете большое количество
негативной энергии, которой и привык подпитываться этот домовёнок. Практически этим вы его и
«вскормили». А сейчас он специально провоцирует вас на ссоры, когда хочет утолить свой голод, и
может действительно вызвать головную боль, даже сердечный приступ, особенно во время сна. Так что
оставлять его небезопасно. Если только договориться с ним, чтобы он не безобразничал, и какое-то
время понаблюдать.
— Да! Да! — в один голос закричали дети. — Договориться! Он хороший!
— Ладно, — пошёл я навстречу детворе, — сейчас дядя Дамир поговорит с вашим домовёнком.
Только пусть он живёт на лоджии и не появляется в спальне родителей. Договорились? — Дети
согласно закивали.
Ни Шандор, ни Софья не возражали против такого предложения. Только Иштван всё ещё с
недоверием посматривал на окружающих, и до него никак не доходило, что всё случившееся не бред, а
реальность. Он всё не верил, что какая-то невидимая сущность могла так сильно стукнуть его по спине,
и если бы он лично не познакомил нас со своими друзьями, то ни секунды не сомневался бы в том, что
его искусно разыграли. Он открыто признался в этом нам с Дамиром, когда подвозил домой.
Всё же крещение, как ни рассчитывал на него Дамир, не оградило его от неприятностей и ударов
извне. Нас стали активно атаковать. Видимо, так решил испытать наши эзотерические способности
Панасенко, выслушав рассказ о трамвайном эпизоде с Иштваном. Как оказалось, маэстро на своём
кэгэбэшном полигоне в Николаеве, подобно Кондратюку, шефу Древцева, создавал и совершенствовал
оружие двадцать первого века — психотронные пушки. Испытания скрытно проводились на
сенситивных людях. Из группы слушателей, которые недавно посетили Николаев, трое самых
талантливых полтавских парней, казалось бы, ни с того ни с сего попали в реанимацию, и больше их
никто не видел.
Для нас с Дамиром не представляло сложности вычислить кэгэбэшников, сидящих в аудитории
во время лекций. Они нагло обрабатывали отдельных слушателей аппаратурой, скрытой в сумках,
портфелях и дипломатах. Кроме того, с утра к зданию подъезжала автомашина, находящиеся внутри неё
операторы через окна лектория «обстреливали» нас из «пушек» — психотронных установок. Рядовые
слушатели ни о чём не подозревали.
Однажды утром во время лекции профессорши-биолога Дамир психанул и, пройдя по ряду
сидевших у стены слушателей, пнул портфель «тихушника», который пытался нас «обрабатывать».
Портфель полетел на пол, из него вывалились какие-то приборы, гэбэшник кинулся за портфелем и,
второпях запихнув внутрь содержимое, выскочил из аудитории красный как рак, со злобной гримасой.
Никто ничего не понял. Дамир вернулся на место, и уже ничто не нарушало хода лекции.
Ближе к вечеру психотронщики решили взять реванш. Они поджидали нас после окончания
занятий, поместив мощную установку в окне здания так, чтобы держать нас под прицелом. Как только
мы перешли улицу и ступили на тротуар я ощутил волновой удар в спину. Создалось впечатление,
будто по голому телу сзади больно хлестнули холодным песком. Дамир грохнулся на колени — я
кинулся поднимать его. Он полз с громкими воплями и стонами, а прохожие быстро обходили нас,
думая, что двое забулдыг выкатились из какой-нибудь забегаловки. Быстро оценив ситуацию, я
прикрыл друга собой, и, приподняв его, повлек в укрытие, приговаривая:
— Давай скорей вон за тот угол! Шевели ногами. Быстрей, быстрей!
Дамир был невероятно тяжёлым, то и дело падал, стеная, тараторил «Отче наш». Я вспомнил про
Арсэля — он уже был рядом, наблюдал всю картину и ободряюще кивнул мне. Я успокоился и,
почувствовав прилив сил, затащил друга за угол, куда психотронный луч явно не проникал. Через
несколько минут Дамир пришёл в себя и начал материться.
— Ну, сволочи, я вам покажу, я вас в порошок сотру, твари!!
— Ладно, успокойся, — утешал я его, — видишь, мы справились. Я ж предупреждал тебя, что с
маэстро шутки плохи. Д ты ещё за его женой приударить вздумал...
— Да пошла она! — в сердцах выругался Дамир. — У меня есть моя Танечка. Сейчас звякну ей,
посоветуюсь...
Я сказал, что нам нельзя нарываться на большую пушку. Но Дамир снова выматерился и, заявив,
что он уничтожит оператора, встал с корточек и вышел из-за угла. Он весь напрягся, нанося невидимые
удары скрытому противнику, а через пару минут доложил:
— Всё, я его ухайдокал! Больше этот стрелок никогда не сядет за свою долбаную пушку!
Его новая подруга много лет посещала группу Панасенко, и у неё сохранились связи с
приближёнными к маэстро. По просьбе Дамира она выведала кое-какую информацию. Я оказался прав:
на нас готовили нападение и осуществили его по заданию Панасенко, чтобы проверить наши
возможности. Дамир и вправду «ухайдокал» оператора: тот слёг в больницу, а пушка вышла из строя.
Мы стали пользоваться у гэбистов большим уважением. Дамир преисполнился важности и чувствовал
себя победителем, считая, что обладает могучей силой. Но никогда он так и не узнает, кто на самом деле
спас его от беды.
Наше обучение завершалось. Мы проходили практику в медицинских кабинетах, закрепляя
методы диагностики, биоэнергетической терапии и тому подобное на пациентах; ходили в кабинеты
других слушателей, чтобы перенять опыт, обогатить свои знания. Много интересных специалистов
оказалось на нашем курсе: знаменитые траволечители, мануальные терапевты, творящие чудеса
исцеления: властители биополей, способные нейтрализовать опасный радиоактивный фон на больших
пространствах; биолокаторщики, безошибочно вычисляющие местонахождение подземных вод, рудных
месторождений; и многие другие.
Но мне особенно запомнилась одна даровитая целительница, потомственная ведьмочка. Звали её
Ниной. Плотная деревенская девица лет тридцати, выше среднего роста, прихрамывающая на правую
ногу, она приехала за дипломом и разрешением на своё лечение вместе с матерью, худощавой
заурядной тёткой, которая ничего особенного собой не представляла. Свой дар Нина получила в
наследство от бабки по отцу и давно лечила людей, но подвергалась преследованиям властей в родном
районе. На занятиях она всегда скромненько сидела в сторонке, никогда не задавала вопросов и
незаметно поглядывала на меня.
Спустя несколько дней после того как нас обстреляли из психотронной пушки, в полночь мне
снилось, как меня будит Дамир. Открыв глаза, я к своему удивлению обнаружил возле себя не его, а
Нину! Она стояла передо мной в тёмной ночной рубахе, и, нежно придерживая ладонь моей правой
руки своей левой, методично накручивала на мой указательный палец какую-то нитку. Заметив, что я
проснулся и смотрю на неё, она мгновенно отпрянула. В этот момент раздался недовольный спросонок
голос Дамира:
— Давай долбанем её, суку! Чтоб не повадно было...
Но не успел он договорить, как колдунья лёгкой тенью скользнула сквозь стену — и исчезла. Мы
зажгли свет. На моём пальце был накручен в пять или шесть витков чёрный длинный волос. Сняв с
пальца, я по совету Дамира сжёг его на подоконнике и мысленно отослал Нине силу её заговора. После
этого случая она не появлялась на занятиях, от её матери мы узнали: Нина заболела и теперь
отлёживается.
Я чувствовал себя неловко, и через неделю после занятий решил заглянуть в кабинет, где Нина
вела приём больных, чтобы поговорить по душам. Нина энергетически отгородилась: она явно не
желала со мной объясняться. Когда я открыл дверь, мощный поток энергии стал выталкивать меня
обратно, он обвивал и спутывал мои ноги так, что я не мог сделать ни шага. Это длилось мгновения —
мне удалось подавить воздействие энергии Нины, и я попросил разрешения посидеть у неё на сеансе
лечения. Она не имела права мне отказывать и кивнула, не поднимая головы. Целительница сидела
справа от меня за низким столиком, на котором лежали ритуальные предметы классической колдуньи:
старинный нож из чёрной стали с причудливым лезвием и рукоятью, клыки и когти диких зверей, куски
шерсти, какие-то заколки, иглы, склянки, камни и много того, что было мне незнакомо. Напротив Нины
сидела пожилая женщина и отвечала на вопросы колдуньи:
— Да, мне лучше, мне значительно лучше, я уже совсем не чувствую боли, — говорила женщина.
Она находилась в глубоком трансе. Нина завязывала ей на ноге какие-то узелки, толкла в склянке
вещество, похожее на глину, и давала женщине из чайной ложечки есть эту смесь. На меня она не
смотрела, а когда проводила женщину до двери, тут же пригласила следующего пациента, мужчину лет
пятидесяти. Держалась она строго и про себя гнала меня прочь: «Да отваливай ты уже поскорей,
чистюля! А то замараешь свою репутацию». Я молча встал и вышел, решив, что нам и вправду не по
пути.
Комиссия, принимавшая у нас экзамены, была на редкость представительной. Кроме Панасенко и
его заместителей, присутствовали профессора, клерки Минздрава. Возглавлял её полковник в форме
морского офицера — «главный кэгэбэшник», как называли мы его с Дамиром. Врачи местных
поликлиник доставили около сотни своих пациентов. Каждый, кто претендовал на диплом целителя,
должен был поставить трём больным диагноз, который потом сверялся с их медицинскими картами.
Допустивший ошибку слушатель лишался права на получение диплома. Это был не единственный тест,
но я упоминаю о нём в связи с Ниной. Комиссия решила ни в коем случае не выдавать ей диплома, хотя
все её пациенты выздоравливали. Когда её пригласили в кабинет, то врачи по договорённости с
комиссией заявили, что она ошиблась в диагнозе во всех трёх случаях. Нина вначале разревелась так,
что мать её долго успокаивала, а потом вошла к экзаменаторам и заявила:
— Вы обманули меня, и я не уйду отсюда до тех пор, пока вы не повторите проверку. Я буду
диагностировать не трёх, а десять пациентов! Положите их медицинские карты перед собой...
Панасенко с полковником посовещались и решили рискнуть, заявив, что если она ошибётся хотя
бы в одном из десяти случаев, диплома ей не видать. Нина не возразила. Пригласили лечащего врача,
зачитали фамилию больного. Нина взглянула на больного и попросила, чтобы того вывели из кабинета.
Когда дверь закрылась, она выставила ему пространный диагноз и потребовала дать ей карту.
Удостоверившись в правильности своих слов, она попросила лечащего врача прочитать заключение.
Врач был полностью согласен, комиссии нечего было возразить. Так она продиагностировала шесть
человек, четырёх недостающих пациентов ей предоставили два других врача. Все были единодушны в
мнении о точности поставленных Ниной диагнозов. Врачи, опытные клиницисты, поражались её
способностям. Как ни артачились Панасенко и председатель комиссии они были вынуждены принять
решение о выдаче диплома «этой ведьме».
Руководитель Центра попросила меня прочитать две-три лекции слушателям под занавес, сказав,
что это согласовано с Панасенко. Я недолго раздумывал. Среди слушателей, как и среди педагогов,
было достаточно по-настоящему умных, сведущих людей, и я решил представить их вниманию идею
«Службы экологической реставрации и эволюционного скачка» Рассовского. Лекция произвела большое
на всех впечатление. После неё мне посыпались разные предложения. Одно меня до крайности удивило.
Женщина бальзаковского возраста представилась руководителем большой закрытой эзотерической
группы в Киеве, которой одно время руководил Панасенко. Она заявила, что люди очень
разочаровались в нём, сослалась на некоторые бездуховные поступки мэтра и предложила мне
возглавить их группу.
— Мы понимаем, — говорила эзотерическая дама, — что перестали духовно развиваться, и
виноват в этом Альберт, в первую очередь. Потому что он сам остановился в развитии, променяв
духовный путь на эстраду и славу. Вы сказали, что производите набор в группы автономных систем
существования. Это нам подходит. Те из нас, кто слушал ваши лекции, поняли, что вы настоящий
учитель, и мы просим вас встретиться с группой и взять на себя наставничество.
Я, конечно, наотрез отказался от этого предложения, сославшись на то, что я не учитель и
подобной роли для себя не мыслю. Для всех желающих попасть в группу автономной системы я
предложил координаты Рассовского.
Правда, хорошее настроение от приятного выступления и общения с людьми мне подпортил
Дамир. Будучи свидетелем этого разговора, он преисполнился такой завистью, ревностью и желчью, что
я его просто не узнавал. Мой приятель наплел мне кучу гадостей: о моей гордыне и тупости; о том, что я
слеп и моё ясновидение в подмётки не годится чёткому, безошибочному ясновидению Дамира; об
эфемерности и никчемности моих идей, преподанных в лекциях; о том, что я влюбил в себя Лидию, а
теперь намерен отбить у него Татьяну. Выслушивая его обличительную тираду, я искренне удивился:
оказывается, Татьяна говорила Дамиру, что с радостью заимела бы такого друга, как я.
В своей запальчивости Дамир и слушать не захотел моих объяснений, касающихся «роковой»
Татьяны и Лидии. Все мои попытки безнадёжно разбивались о непонятные для меня страсти
взбалмошного экстрасенса. Тогда уже вспылил я, заявив, что мы больше не друзья, пусть катится, куда
хочет, — хоть к Татьяне, хоть к чёрту в задницу. Я дал себе слово, что больше никогда не буду иметь
дел с этим паршивым, безнравственным типом. Взяв у руководителя курсов свой диплом раньше
назначенного дня, я улетел в Бишкек.
Но вскоре мы возобновили общение с Дамиром. Не мог я дуться на товарища, с которым нас всё-
таки связывали добрые, доверительные отношения. А потому уже на другой день после возвращения в
Бишкек от моего раздражения и недовольства не осталось и следа.

Глава 22. Избирательная кампания

Похожие чувства я испытывал и к Медербеку: воспоминания детства, нашей дружбы взяли верх
над обидой; меня поглотило желание во что бы то ни стало протащить его в депутаты Верховного
Совета. Именно в это время Эдуард Гришин вернулся из Питера подавленный, согласный на всё.
Обещанное ему заведование лабораторией не состоялось. Требовалась петербургская прописка, а по
причине судимости дело тормозилось, да и не было денег на обмен квартиры и переезд. Он попросился
к нам на работу, но я со своей стороны поставил условие: мы берём его на фирму психологом, платим
хорошую зарплату, и если он со своей командой успешно проведёт избирательную кампанию —
получит крупную сумму премиальных, которой ему вполне хватит на переезд в Петербург.
Я убедил Алексея Вайзера в том, что надо действовать, и мы принялись засучив рукава
раскручивать нашего кандидата, не жалея средств и времени. Немалая часть электората работала на
наших предприятиях, где тоже велась массированная, интенсивная пропаганда.
Несведущий в этой работе Эдуард консультировался со мной по каждому вопросу, и, надо отдать
ему должное, его команда трудилась не покладая рук. Помимо распространения печатной продукции о
нашем кандидате и прямой агитационной работы с жителями округа, Гришин «колдовал» на тонких
полях, отсекая возможность победы нашим соперникам. Я мог в два или три часа ночи сделать
проверочный звонок по телефону и неизменно заставал его людей за работой.
Миновал ужасно напряжённый месяц. Мы со значительным перевесом голосов обогнали других
кандидатов в первом туре, и вот настал решающий момент. Осталось только двое: наш Медербек и
приятный русский мужчина — инженер, директор машзавода. Никто не сомневался в нашей победе.
Медер постоянно нахваливал меня, и это было приятно. Всё равно я любил его: наша дружба была для
меня тем маленьким островком детства, в котором остались самые дорогие и невозвратные образы. Я
полагал, что отношения с ним полностью восстановлены, но...
Накануне второго тура выборов мне приснился сон. Монгольские степи... Мой друг Медер —
знатный князь, глава сильного рода, получает известие о том, что его отца похитили (Когда я видел этот
сон, старика уже давно не было в живых, но я очень уважал его и хорошо его помнил: в детстве он
проявлял ко мне доброту и расположение, одобрял нашу с Медером дружбу).
Медер страшно горюет, на его лице печаль и слёзы. Гонцы, посланные в разные концы,
возвращаются без вестей, усугубляя страдания моего друга. Вдруг прискакали другие князья со своими
дружинниками. Они выстроились полукругом перед белой юртой, у которой стоит убитый горем Медер
с родственниками. Трое спешившихся с коней сильных мужчин начинают высмеивать его и всячески
глумиться, говоря, что такого позора в степях ещё никогда не случалось среди князей. Я же стою за
спиной Медера в облике его святого покровителя и постигаю коварство князей: они сами же намеренно
выкрали старика тёмной ночью из юрты и теперь сознательно стоят и издеваются над моим другом. Те
самые трое князей-шантажистов потребовали, чтобы Медер встал на четвереньки и прополз у них
между ног. Тогда, мол, они согласны вернуть старика, род которого, однако, будет навсегда покрыт
позором и лишится права голоса на большом совете князей. К моему удивлению, Медер согласен на это
унижение... Он уже опустился на колени...
— Нет! Не смей! — возмущенно закричал я ему. — Я их уничтожу, я сам найду твоего отца. Не
делай этого, Медер!
Я встал рядом с ним, огромный и сильный, и был уверен, что одной лишь силой воли, данной
мне свыше, вмиг уничтожу, испепелю всех его врагов. Но внезапно раздался глас Божий, обращённый
ко мне: «Не вступайся, ты не должен его больше защищать. Твоя миссия завершена. Я запрещаю
вмешиваться».
— Как же так! — воскликнул я. — Ведь это злодеи! Их надо покарать! — И я стремглав ринулся
на ненавистных князей, но... не мог сдвинуться с места, в то же мгновение моё тело стало
аннигилироваться, испаряться, таять частица за частицей, с катастрофической быстротой. Я с ужасом
почувствовал, что моё сознание также рассеивается, вступая в вечную пустоту, в ничто, в холодное
чёрное безмолвие космического небытия. Я испытал первозданный ужас полного исчезновения — и
проснулся.
Это был жестокий, но, наверное, необходимый урок Аллаха. Бессчётное количество раз я
игнорировал его знаки, наступал на одни и те же грабли. Сколько можно! Почему я взял на себя
обязанность преданно служить тому, кто этого не достоин? Ведь в нынешнем своём положении я
прекрасно понимаю, что трачу на никчёмные дела Медербека бесценную энергию Господа Бога,
которой он наделил меня явно для иных целей.
Необычный сон стал поворотной вехой в моих отношениях не только с Медером, но и с другими
людьми. Я навсегда запомнил этот урок Всевышнего Господа, Он научил меня вовремя
останавливаться. К тому же, в ходе аннигиляции, я с огромной степенью осознанности ощутил, что
такое смерть. Назавтра я тихо и задумчиво стоял на центральном избирательном участке, который
курировал с нашим хозяйственником — бухарским евреем, человеком прекрасным, мудрым,
прошедшим большую жизненную школу, некогда бывшим номенклатурным советским боссом. На его
вопрос: «Как вы думаете, Александр Васильевич, мы выиграем в этом туре?» — машинально ответил:
— Не думаю.
— Вот и я говорю о том же: не говори гоп, пока не перепрыгнул, — согласился умудрённый
жизненным опытом, прозорливый Давид Пулатович, — а то Алексей Алексеевич прямо на сто
процентов гарантирует. Я знаю, что победит тот, кто более угоден там, наверху. А нашего Медербека
Исхаковича там не шибко жалуют.
Под «верхом» Давид Пулатович, разумеется, имел в виду руководство страны, я же воспринял
эти слова по-своему — есть и другая, высшая Верховная инстанция. С небольшим отрывом победил
соперник Медербека.
Так я убедился, что воля Всевышнего правит повсюду и нельзя игнорировать даже самые
незначительные процессы общественной жизни. Медер мужественно пережил свой провал. Но Гришин
был удручён: теперь он лишался премии. Но я понимал, что он сделал всё возможное и исход кампании
зависел вовсе не от него. Я настоял, чтобы Медер выдал ему премиальные.
Прошло время, и я получил от Эдуарда пространное письмо, в котором он благодарил меня за
помощь, и более всего за преподанную науку пиара и избирательных технологий. Это стало основной
его профессией. В Питере он устроился на работу психологом Ленсовета, стал доверенным лицом
Собчака и одним из лидеров движения «Жертвы совести». Вся его команда постепенно перебралась в
северную столицу вслед за бывшим «гуру».
Он раз и навсегда порвал с магией, и это в его письме было для меня особенно приятным
известием. Ложная стезя некогда привела его на скамью подсудимых, исковеркала жизнь, но он сумел
увидеть «свет в тоннеле». В конечном итоге перипетии судьбы Эдуарда Гришина подтвердили для меня
избитую истину: лучше с умным потерять, чем с дураком найти.

Глава 23. Учитель из Индии

Всю зиму мы с Рассовским совершенствовали программу «Экологической реставрации»,


прорабатывая каждый пункт. Время от времени я выезжал к нему на станцию, бывал в Тосоре и на
Арашане. У Мити Серчунова с реставрацией земельных угодий всё было в идеальном порядке, а вот
Егору требовалась помощь, и время от времени приходилось подкидывать ему деньжат. Я выбил для
него подержанный джип, потом бортовой грузовик; выделял средства на организацию кустарного
производства, но из-за патологической лени дело у Егора не выгорело. Он оказался не столь
предприимчивым, как Серчунов.
Дела моей фирмы по прежнему «зависали» из-за тяжбы с Совмином, но производство не
останавливалось, Медер находил разные выходы для проведения финансовых операций преодоления
трудностей с поставками сырья и необходимых материалов. Потеряв шанс пробиться в эшелоны власти,
он целиком переключил своё внимание на власть денег и их накопление.
К весне почти все наши производства базировались на теневой экономике и двойной
бухгалтерии. Даже взаиморасчёты с иностранными партнёрами часто производились бартером,
товарами, которые можно было реализовать на рынке за наличку. Предвидя, что существовать фирме
осталось недолго, я предложил Алексею Вайзеру создать совместный производственный кооператив, на
что он с радостью согласился. Мы остановились на производстве мягкой детской игрушки и
развивающих детских игр: головоломок, кубиков и других. Потихоньку наш бизнес раскручивался, но
Медер, которому я тоже предлагал этот вариант, скептически отмахнулся от наших «детских забав».
Меня радовало и другое моё детище — Ассоциация йоги. Занятия стали массовыми, отыскались
квалифицированные инструкторы. Были привлечены даже индусы, обучавшиеся в республике на
специалистов по ЭВМ.
Один из них, Сурья, был потомственным брахманом. Его отец, известный йогин-тантрик,
собирался в начале мая прилететь из Дели, чтобы навестить сына и уладить его финансовые дела. Мы с
Сурьей давно уже вели разговор о том, что нашей Ассоциации желательно закрепиться за таким
учителем, как его отец. И я не раз приглашал Шри Веда Шивадаса в Бишкек.
Вот записи моего сына (сделанные им много позже), описывающие некоторые события этого
периода нашей жизни и несколько дополняющие портрет индийского гуру.
«...В то время, всё ещё находясь под сильным влиянием «Бхагавад-Гиты», я увлекался бхакти-
йогой — одним из направлений древнеиндийской философской школы. Однако в моём сознании уже
стал намечаться перелом. Многое мы переосмысливали с отцом. Это был период, когда мы неуклонно
возвращались к истокам — исламу и суфизму. И круговерть индийских эзотерических учений,
захватившая нас, должна была явиться ещё одним важнейшим подтверждением истинности избранного
нами пути...
...Брахман Шри Вед Шивадас должен был вскоре прилететь в Бишкек. Пока же я укреплял свои
приятельские отношения с его сыном Сурьей и Аруном, товарищем Сурьи.
Если Сурья принадлежал к привилегированному жреческому сословию брахманов, то Арун
происходил из касты раджей-правителей и считался по рангу ниже Сурьи. Это так или иначе
проявлялось и в их взаимоотношениях. Сурья всегда занимал как бы лидируюшее положение. Парнем
он был неплохим, но мне всегда была неприятна его сословная спесь. Иногда рядом с ним я чувствовал
себя человеком низшего сорта. Хотя никаких особых талантов, признаков принадлежности к высшему
сословию людей я в нём не усматривал. Обычный индийский парень, только в достаточной степени
гордый, самовлюблённый и независимый.
А вот Арун по духу мне был ближе, хотя и его «царственное», кшатрийское происхождение
накладывало некоторый отпечаток на его характер, что выражалось порой в крайних амбициях и
нетерпимости. Но Арун был проще, с ним можно было откровенничать, он не строил из себя знатока
духовных истин, как Сурья, был более открыт и общителен. Я ловил себя на мысли, что во мне
уживаются те же недостатки и достоинства, какие есть в натурах Сурьи и Аруна.
...Заканчивался срок их обучения в Политехническом университете, и они через год должны
были уезжать домой, в Индию...
... Отец Сурьи, Шри Вед Шивадас, прилетел в гости к сыну ранней весной. Это был человек лет
шестидесяти, с сединой, благообразной внешности, за которой притаилось нечто внушающее тревогу...
... Для моего бедного отца это было время тяжелейшего испытания. Ему суждено было
расстаться с камнем в почке — итогом и символом, как он говорил, его заблуждений, увлечений
эзотерикой и оккультизмом, опасных экспериментов над своим организмом, ошибок и прегрешений...
Страшная боль в почке лишала отца сил, изматывала, но он с обычным упорством подвергал себя
различным процедурам самолечения. При этом он ещё успокаивал нас с матерью, проявляя
необычайное мужество.
Близился критический момент. Бедный отец на глазах терял силы, бледнел, но стойко терпел
ужасную, адскую боль. Рентген подтвердил опасность ситуации: камень был достаточно крупным и
застрял прочно в основании мочеточника. Врачи настаивали на незамедлительной операции.
Тогда отец обратился за консультацией к Шри Веду, и тот посоветовал ему — не ложиться на
операцию! Якобы Шри Вед знает какие-то травки, снадобья, заклинания, которые помогут отцу. Это
было немыслимо... Ещё тогда учитель из Индии казался мне малосведущим в целительстве и вдобавок
ко всему самонадеянным человеком.
Мать как неотлучный ангел-хранитель была всегда рядом с отцом и не находила себе места от
переживаний. В конце концов она настояла на операции и убедила в её необходимости отца, когда боли
стали нестерпимыми и он находился на грани смерти. Я горячо поддержал мать. Приехала «скорая», мы
под руки повели отца, еле передвигавшего ноги, к машине. От страшных болей и бессонных ночей он
выглядел крайне бледным и истощённым.
...Мы с отцом понимали, что это испытание, ниспосланное Аллахом, должно было очистить его
от последствий прошлых прегрешений. В решающий день мы все молились за его исцеление. Отцу
сделали успешную операцию. Пока он находился в больнице, мы с матерью, наши общие друзья и
приятели навещали его. Кажется, Шри Вед раз навестил отца в больнице...
...В общем-то, тёплые, дружеские отношения с Шри Ведом у нас были всегда...
...Недели за две до операции состоялась совместная поездка отца с соратниками, Шри Ведом и
Сурьей, в гости к Егору Тосорскому.
Об остальном я только слышал от отца, но сделал для себя кое-какие выводы. Отец попросил
учителя из Индии провести обряд поклонения почитаемой многими индусами богине Дурге, одной из
ипостасей которой является кровожадная богиня Кали, жена бога Шивы.
Дурга — богиня-воительница, защитница богов и мирового порядка от демонических сил. Один
из главных подвигов Дурги — уничтожение демона Махиши, принявшего облик буйвола и прогнавшего
богов с неба на землю. Богиня убивает демона в жестоком поединке. Обычно она изображается
десятирукой, восседающей на льве или тигре, с оружием и атрибутами различных богов: трезубцем,
диском, луком, копьём, молнией-ваджрой, петлёй. В общем, приятного в облике этой богини мало.
Шри Вед решил вызвать страшную ипостась богини Дурги — Кали. Актёрство, с каким он
осуществил весь обряд, можно поставить ему в заслугу: отлично отработанная мимика, свирепые
возгласы и вопли, взъерошенные космы, в страшных корчах высунутый язык — не могли оставить
равнодушными доверчивых простаков. Отцу же, по его словам, было попросту смешно видеть весь этот
маскарад, хотя он, разумеется, не подавал виду.
Было ли что-то сверхъестественное в этом ритуале? Ходили слухи, что у себя в Индии Шри Вед
пользовался большим авторитетом. Когда он проводил священные обряды в честь богов, всегда
случались какие-то необыкновенные явления: по алтарю вдруг текли струйки молока, откуда-то сверху
сыпались лепестки священного дерева туласи, даже мел капал со стен хижин, и набожные люли
собирали его в специальные сосуды.
А что было чудесного в Тосорской мистерии в честь Дурги? Ловкость рук и умелое актёрство. На
пути к своим Истокам нам приходилось, подобно пророку Мухаммеду, разбившему около трёхсот
идолов в мекканском храме Каабы, крушить своих собственных «идолов», принимавших нередко самые
ужасающие обличия, типа кровожадной богини Кали-Дурги. Но в поисках истин мы также пытались
проникнуть в тайны верований и доктрин разных народов, стараясь добиться расположения и милости,
подобных сектантским, божеств, на деле выдуманных мифологическим сознанием людей или попросту
порождённых бредом их воспалённого ума... Но опасной была остановка на идеях, спасало только
движение вперёд – к Добру, Вере, Истине, спасало развитие духа…
...Пока отец лежал в больнице, Шри Вед прочитал в нашей столице несколько лекций на общие
духовные темы: о мировых периодах — кальпах, о божественных ипостасях, ещё о чём-то из той же
серии. Учитель из Индии говорил по-английски, Сурья переводил на русский. Я не нашёл в этих
лекциях ничего интересного или полезного для себя. Многие присутствующие выражали учителю своё
восхищение, как мне думается, больше из-за его экзотического вида: йог из Индии, в белом длинном
балахоне, на пальцах золотые и серебряные кольца, на шее длинные чётки, источает сандаловый аромат,
дружелюбен, благообразен. В ответ на дружелюбие наших людей Шри Вед таял и мгновенно включался
в режим «гуру благословляющего». Я не усматривал в этом хвастовства или самолюбования. Где-то в
глубине души я смутно улавливал: Шри Веду в жизни попросту не доставало человеческого внимания,
тепла...
...Помимо почитания бога Шивы, Шри Вел и Сурья были в основном приверженцами Ханумана
— бога обезьян. Это было их божество — насколько я понял, — связанное с шиваизмом (Шри Вед с
сыном были шиваитами). Но поклоняться обезьяне?! Да, мифологическое сознание у многих людей
порождает разные формы поклонения различным божествам. Почиталась же в древнем Египте кошка, за
убийство которой жрецы карали смертной казнью, кошкам древние египтяне ставили даже памятники.
Это отголоски архаического культа тотемов — животных-предков, с которыми связывают своё
происхождение многие племена и роды...».
Не знаю, сознательно или нет, но Олег упустил некоторые, на мой взгляд, важные сведения о
Шри Веде. Он пришёл к выводу, что в личности учителя из Индии не было ничего сверхъестественного,
а сознание зашорено мифологическими предрассудками. На самом деле, это не совсем так. С позиций
моего измерения, Шри Веда привели Высшие Силы для того, чтобы разрядить обстановку, создавшуюся
тогда вокруг меня, и посвятить меня в ведическое знание относительно объективной реальности.
Именно этот человек раскрыл мне тайну строения божественных планов сознания.
Интерес к индийской философии и культуре жив у меня по сей день, несмотря на то, что я
проникся духом исламского вероучения. По Корану основным врагом Единого Бога является
многобожие, но в Индии существует не только политеизм. Так, «Бхагавад-Гита» — основное
каноническое священное писание индусов — утверждает идею Единого Господа миров, как и
священный Коран. Индия, куда во время последнего ледникового периода переместилась основная
ветвь арийской расы, создала наиболее многогранную духовную культуру, охватившую миллионные
массы. Учения махатм — великих наставников и божественных учителей гуру-дэвов, возглавляющих и
в прошлом, и в настоящем религиозно-эзотерические и общественно-политические движения и партии,
открытые и тайные йогические, ведическо-брахманические и тантрические ордена — выходят далеко за
пределы Индии, и не будет ничего удивительного, если когда-нибудь мы узнаем, что истоки иудаизма и
христианства берут своё начало в Индии.
В этой связи, приезд настоящего индийского учителя, о котором я был много наслышан,
возбуждал во мне жгучий интерес. Я очень надеялся, что Шри Вед Шивадас не окажется подобным
Махариши, Ошо Раджнишу или Саи Бабе, использующим своё индийское происхождение в
псевдодуховных играх. Вед Шивадас, действительно, оправдал мои ожидания. Во всяком случае, он не
претендовал на звание Бхагавана — воплощённого Бога и не учительствовал с целью обогащения. Он
был чистым практиком тантрической традиции, и человеком, честно зарабатывающим свой хлеб.
В своё время он, в числе двухсот таких же, как сам, брахманских парней, пришёл в гималайский
лес к хижине великого учителя-сиддха для испытания. Отшельник брал только одного ученика на
пятилетний срок, и традицией семьи Шри Веда было предписано заполучить эту вакансию. Паренёк не
подкачал, прошел все испытания. А они были не из лёгких. В самом решающем из них требовалось
просидеть целый год замурованным в пещере в полном одиночестве, в темноте, имея при себе лишь
мешок картошки и ведро воды. Не каждому такое под силу. Из многочисленных претендентов всего
трое, включая Шри Веда, были допущены к этому испытанию. Один из них вытерпел только три
месяца, другой через полгода разрушил стену темницы, потеряв счёт времени, и только Вед Шивадас,
день за днем, стойко отсчитал полный срок заточения.
После такого подвига выносливости они стали жить с учителем в его хижине, и сиддх год за
годом посвящал юношу в тайны тантрической йоги. Иногда великого старца посещали другие
знаменитые кудесники, и Вед был свидетелем необычных способностей этих уникальных людей. А со
временем он и сам кое-чему научился: вначале — воспроизводить на теле капли меда, источать аромат
сандала, в течение получаса пролежать, затаив дыхание, на дне реки, а позже — управлять сознанием.
Но через три года с ним случилось несчастье.
В обители отшельника как домашнее животное жила страшно ядовитая змея, которую он очень
любил. Она спала вместе с хозяином, сопровождала его, если тот отлучался недалеко от хижины, вместе
с ним медитировала, свернувшись клубочком на коврике, и выказывала ему свою преданность и ласку,
ползая по телу и одежде, когда гуру отдыхал или обедал. Старец предупреждал, чтобы Вед не трогал
змейку: она этого не любит и может укусить — а от яда этой змеи наступала скорая мучительная
смерть. Махнув рукой на предостережения наставника, вёрткий, непоседливый Вед то и дело донимал
змейку, дразня прутиком или ухватом.
Однажды сиддх, сказав Веду, что уходит на целый день и вернётся только вечером, исчез в лесу.
Выполнив все его поручения, парень вдоволь накупался в реке, и после полудня долго слонялся без
дела. Наконец он решил прилечь отдохнуть на лежанке учителя. Змейка примостилась там, свернувшись
клубочком, — как во время медитации со своим хозяином, — и Вед, схватив прутик, стал прогонять её
на пол. Если честно, то она не нравилась ему: толстая и короткая, как черенок мотыги, она вызывала
неприязнь; более того, она совершенно игнорировала Веда, будто он пустое место.
Вот и сейчас она отказывалась сползать с лежанки, огрызалась. Парень вышел из себя, взял
палку, изловчившись, поддел её и швырнул вверх. Бросок оказался неудачным — скорпия, извиваясь,
падала ему на голову. Вед постарался увернуться, но змея всё-таки ударилась о его плечо, успев вонзить
острые зубы. Весь правый бок незадачливого ученика прожгла острая, невыносимая боль. Шри Вед не
на шутку перепугался. Не зная, что предпринять, он стал мысленно звать на помощь учителя, но тот был
далеко. В голове мелькнуло — промыть укус, выдавить яд. Он помчался к реке, вошёл в воду, но тут...
перед глазами всё поплыло, голова закружилась, ноги ослабли и каждую клеточку сковало
непереносимой болью... Закатное солнце почернело — и Вед потерял сознание.
Никто не знает, как отшельнику удалось через два часа после случившегося найти и выловить
бездыханное тело своего подопечного, проплывавшее по реке неподалёку от маленькой деревушки.
Внезапное появление старца там осталось загадкой. Он попросил местных мужчин перевезти тело на
буйволах вверх по течению к его хижине.
Несколько месяцев пролежал Шри Вед в хижине учителя. Он помнил своё воскрешение, долгое
лечение неведомыми снадобьями. День за днём наблюдал он, как к нему возвращались зрение и слух,
как оживали руки, ноги, тело, как его почерневшая кожа приобретала здоровый светлый оттенок. Когда
парень окреп, стал самостоятельно ходить и готовить пищу, приехал его отец. Оказывается, его вызвал
учитель. Шри Веду было сказано, что он должен вернуться домой, к обычной мирской жизни, что
учитель отказывается от его дальнейшего обучения — такова его воля. Парень разрыдался, он просил
оставить его, но гуру был непреклонен. Тогда отец, взяв сына за руку, повёл его за собой.
Надо отдать должное упорству молодого йогина. Оправившись от потрясения, он регулярно
выполнял всё, чему учил его отшельник, и впоследствии стал почитаемым духовным лицом, к его имени
добавился эпитет святости — «Шри». Он стал Шри Вед Шивадасом и поддерживал связь со своим гуру
вплоть до его кончины.
В ночь перед приездом Шивадаса камень в моей левой почке окончательно перекрыл
мочеточник, порезав края тканей. Режущие боли участились и стали продолжительными, но я решил не
обращаться к врачам до тех пор, пока смогу терпеть.
Прежде всего, индийскому гостю показали группы йоги, он внёс коррективы в комплексы, сам
демонстрировал некоторые упражнения. Но я жаждал больше узнать о философской основе тантра-
йоги, с которой никто не был в то время знаком. Эти тайны хранились знатоками веданты тысячелетия,
и я считал, что уже настало время их рассекретить. Мы организовали Шри Веду несколько приёмов на
частных квартирах, а потом повезли в Тосор, чтобы показать Иссык-Куль, горы — места, где его
далёкие собратья в незапамятные времени поклонялись своим божествам.
Апрель выдался солнечным, тёплым, хотя всё ещё требовал верхней одежды. Учителю
понравилось у Егора, наши горы напоминали ему Гималаи. Я заметил, что здешняя природа навеяла ему
воспоминания о жизни с отшельником. Он очень мало ел, часто уединялся в своей комнате, оставаясь
наедине с самим собой, а когда выходил на публику, неизменно благоухал ароматом сандала. Его сын и
Арун утверждали, что тело гуру само по себе источает эти ароматы.
Во времянке Егора, где было тепло и уютно, Вед ложился на топчан и кто-нибудь массировал
ему ступни. Каждому хотелось проделать эту процедуру, и йогин никому не отказывал. Если массаж
ему нравился, он в знак благодарности поглаживал кисть руки массажиста своей ладонью, после чего
потёртое место источало запах сандала целые сутки. Удивлявшийся по этому поводу Егор однажды
нечаянно пошутил: «Ну Вед «засандалил» вчера мне руку! До сих пор аромат прёт!»
По моей просьбе учитель прочитал курс лекций по философии тантры, которой придерживался
сам. Я обнаружил в них для себя важнейшие сведения, связанные с возникновением мироздания.
Вселенная была образована таттвами Единого Вечного Абсолюта (Парамишвары), то есть
проистечениями-вихрями. Шива-таттва и Шакти-таттва явились первыми двумя разнонаправленными
вихрями (спинами движения), полюсами. Из их взаимодействия образовался третий — Шадашива-
таттва. Ишвара-таттва, как главный управитель, направлял эти энергии на создание материальной
вселенной через Шуддхавидью-таттву, которая в чистом Сознании Всевышнего (Парамишвары) являла
собой свод законов-программ для всего сущего в материальном мире. По словам Арсэля, это был некий
Сингармонический Код, присущий объективной реальности и фатально влияющий на реальность
субъективную. С помощью пояснений моего незримого друга я вникал в ведическое знание настолько
глубоко, что многие мои вопросы были Веду Шивадасу непонятны. Зато у меня, благодаря знанию пяти
таттв, сложилась ясная картина.
В конце лекций учитель сказал присутствующим, что если впоследствии, после его отъезда, у
них возникнут вопросы, пусть обращаются за разъяснениями ко мне. Но никто ни тогда, ни позже не
обратился ко мне, из чего я заключил, что ведическое знание предназначалось лично для меня. Более
того, это была главная цель приезда Шри Веда в Киргизию — хотя сам он её не сознавал, всецело
подчиняясь Воле Всемогущего, — так как сокровенное знание содержалось в книгах, принадлежащих
семье брахмана, и по традиции могло быть передано только его сыну Сурье.
Всей компанией мы съездили в Тамгинское ущелье, где находилось Расколотое Сердце —
каменная глыба в форме гигантской бабочки. На каждом её «крыле» была выбита надпись большими
выпуклыми буквами санскрита. Сурья сфотографировал их. Я надеялся, что Шри Вед расшифрует
значение надписи, но он не смог: она сделана на старом бенгали, а он знал только хинди.
Потом я попросил Шри Веда провести с нашей группой пуджу — ритуал посвящения, о чём мне
рассказывал Сурья. Сын учителя красочно описывал, как во время ритуала является вызываемое отцом
божество, и хотелось воочию в этом убедиться. Ведь не зря люди верят в своих богов! Почему-то Шри
Вед попросил меня самого выбрать божество для приглашения, и я предложил Мать Мира — Дургу. Не
знаю, как была истолкована моя просьба учителем, но он вызвал богиню Кали.
Это произошло после того, как на алтаре, большом плоском камне, были возжены свечи и
ароматические палочки, разложены дары божеству — фрукты и цветы, уложен сухой коровий навоз.
Всё это многократно поливалось благовониями. Ритуал проводился во времянке, откуда из комнаты в
прихожую-столовую были вынесены топчан, стол, стулья. Группа из десяти человек стояла у стены,
позади Шри Веда, который колдовал в углу, у алтаря.
Прочитав какую-то мантру, йогин вскинул руки перед собой — и из его пальцев выскочили
искры. Алтарь вспыхнул синим пламенем (Так горит спирт). Огонь стал пожирать и кизяк, и фрукты, и
цветы, в то время как Вед возносил молитвы. Когда уже всё обуглилось и комната наполнилась дымом и
гарью, гуру, скорчив страшную рожу, растрепал свои волосы — и бросился на четвереньки. Он метался
влево и вправо, рыча и издавая нечленораздельные угрожающие звуки. Сурья и Арун попросили всех
выйти в прихожую и, закрыв дверь, пропускали нас в импровизированный храм по одному.
Мнимая Кали шипела и скрипящим голосом Веда произносила мантры, которые Арун и Сурья наспех
записывали. Всё находящееся на алтаре было сброшено на пол, и «Кали» выдавала каждому по его
заслугам: кто-то получал яблоко или персик, а кто-то — кусок кизяка. Когда очередь дошла до меня и я
вошел в задымлённое помещение, Шри Вед продолжал ползать на карачках, всё так же хрипя и
нечленораздельно бормоча. Он дал мне два уцелевших плода и стал вещать от имени богини, что я
дорог ей и она меня высоко ценит. Имея за плечами немалый опыт общения с разными людьми, я
оценил актёрство Шри Веда на слабенькую троечку, но для надежности всё же проник в сознание гуру и
понял: его ум остаётся холодным и прагматичным, а вещает он, конечно же, от своего имени, а не от
имени божества. Мне хотелось верить в правдивость его миссии, в расположение ко мне всесильного
индийского божества — но ничего этого не было здесь и в помине.
Но вот Сурья дал понять, что аудиенция у «богини» завершена. Я вышел из времянки
растерянный и недовольный тем, что меня так бессовестно надувают. Арун вынес мне четыре мантры,
подаренные «богиней Кали», и сказал, что она ко мне очень благосклонна и более ни к кому так
положительно не отнеслась. Похоже, он сам в это верил. В конце пуджи каждый получил пакетик пепла
с алтаря. Все были в диком восторге, особенно Егор и Соня. Говорили, что Кали действительно
приходила, так как всё это время истошно лаяли собаки и кричал скот в ночном загоне. Ночь выдалась
на редкость тёмной. Хорошо, что у Егора была баня, так как нас, перемазанных сажей, надо было
отмывать. Первым в баню отправили Шри Веда, успевшего разтождествиться с грозной «Кали».
Наутро учитель был в благодушном настроении, словно шулер, розыгрыш которого весьма
удался. Он обрядился в белоснежные одеяния, шитые золотом, нацепил дорогостоящие золотые
побрякушки — от запонок до массивных браслетов на запястьях. Всё это производило неотразимое
впечатление на его новоиспечённых учеников-прозелитов. Мне хотелось напомнить некоторым из них,
о пророке Мухаммеде (мир ему и благословение Аллаха!), который запрещал верующим носить золотые
украшения, но понял, что меня никто не услышит, и промолчал.
Между тем боли в моей почке становились всё сильней, их уже невмоготу было скрывать от
окружающих. Шри Вед, заметив моё недомогание, стал расспрашивать меня о самочувствии. Поскольку
о нём говорили как о великом целителе, я выложил свою историю. Выслушав меня, он заявил:
— Только не надо операции. Я помогу, камень выйдет сам.
Весь его вид и безапелляционный тон убеждали, что этот человек знает, что говорит.
Я продолжал терпеть, но боли не утихали и моё разочарование с каждым днём росло. Среди
вновь посвящённых учеников Шри Веда был и друг Сурьи, мастер по тайцзи Валерий Шлемов.
Однажды вечером он пожаловался Веду, что никак не может бросить курить. На это учитель вполне
серьёзно ответил:
— Это действительно очень трудно. Но так как я сам собираюсь бросить, то предлагаю сделать
это вместе со мной прямо сейчас. Я помогу, и тебе будет легко. Обрадованный ученик, тут же скомкал
пачку сигарет и зашвырнул в кусты. Учитель вынул изо рта сигарету, бросил её в ту же сторону и
протянул своему подопечному руку. После радостного и энергичного рукопожатия они объявили, что с
этого вечера навсегда завязали с курением.
Можно вообразить чувства Валерия, когда ранним утром следующего дня он, выйдя из времянки,
увидел напротив, на открытой веранде Шри Веда, который с наслаждением затягивался дымком
длинной сигареты. Парню показалось, что учитель не просто глянул на него, а подмигнул с плутоватой
улыбкой. После этого первой реакцией Валеры было — кинуться в кусты и разыскать брошенную туда с
вечера пачку сигарет, что он тут же и сделал. Он стал курить с ещё большим остервенением и уже
никогда в жизни не пытался завязать: пример гуру не заразителен — заразен.
Несмотря на причуды, Шри Вед мне понравился. Он внёс в мои отношения с так называемыми
учениками-йогами ясность и определённость. Ассоциация целиком перешла под его ответственность, он
сразу согласился принять всех её членов в свои ученики, но тут же забыл об этом, как в случае с отказом
от курения. Зато с моих плеч свалился тяжкий груз ответственности за целую организацию и судьбы
людей, которые постоянно донимали меня заезженными вопросами о своём духовном росте и
физическом совершенстве. Вед Шивадас невольно показал мне, что к этим людям нельзя относиться
серьёзно, что их игры в духовность не имеют ничего общего с истинной духовностью и что на их
притязания нужно отвечать игрой и легкомыслием, не принимая всерьёз их претензий и запросов. Я
увидел, что этим людям всё равно, кто их наставник: на деле они влекомы низменными страстями, а
отнюдь не желанием упорно работать над собой.
Сам Всевышний Господь через этого мудрого индуса подсказывал мне выход из положений,
создаваемых роботами. Иногда заключения гуру были не просто категоричны, но и откровенно
циничны. Например, когда я спросил, как же сделать йога из чабана, который пасёт баранов и вынужден
питаться мясом, Шри Вед грубо ответил:
— Он сам как баран, ничего не выйдет.
Вед Шивадас говорил мне, что человек обязан в каждом рождении проделать огромный труд,
чтобы перейти на более высокую ступень развития, а если он безнадёжно отстал, валяя дурака из
рождения в рождение, то не следует его воспринимать серьёзно.
Людьми-роботами надо управлять, но не учить их духовности. Такой вывод сделал я после
отъезда индийского мастера. Именно тогда, лёжа на больничной койке, я задался вопросом: «А знает ли
робот, что он — робот?» — и пришёл к выводу, что не знает. Ведь в программу его функционирования
не заложен такой самоанализ. Включение самоанализа отрицательно повлияет на жизнедеятельность
человека-робота, он перестанет быть управляемым.
Человекоробот — это всегда конформист, легко манипулируемый как лидером, так и толпой. Это
люди со стадным чувством, не способные самостоятельно мыслить, брать на себя ответственность. Они
всегда ищут учителей, наставников, на худой конец советчиков. Их взор привлекают наиболее яркие,
одиозные, харизм