Вы находитесь на странице: 1из 7

Gustav Radbruch 

(* 21. November 1878 in Lübeck; † 23. November 1949 in Heidelberg)


 Gesetzliches Unrecht und übergesetzliches Recht, in: SJZ 1946, S. 105–108.

Густав Радбрух Философия права // Законное неправо и надзаконное право


I.
Национал-социализм следовал двум принципам, которые были обязательны, с одной
стороны, для солдат, а с другой - для юристов: «Приказ есть приказ» и «Закон есть закон».
Принцип «Приказ есть приказ» имел ограниченное действие. Согласно § 47 Военно-уголовного
кодекса не следовало подчиняться приказам, отдававшимся с преступной целью. Принцип «Закон
есть закон» не знал ограничений. Он был выражением позитивистской правовой идеи, которая в
течение многих десятилетий определяла правосознание немецких юристов. Поэтому законное
неправо, равно как и надзаконное право, были противоречиями в самих себе. И практике до сих пор
приходится сталкиваться с обеими проблемами. Так, в «Зюддойче юристен цайтунг» (с. 36) было
опубликовано и прокомментировано одно решение суда первой инстанции Висбадена, согласно
которому «законы о переходе собственности евреев государству считались противоречащими есте-
ственному праву и ничтожными с момента их принятия».
П.
В области уголовного права возникла та же проблема, в частности, при принятии судебных
решений и в научных дискуссиях в советской зоне оккупации.
1. Суд присяжных г. Нордхаузен (Тюрингия) вынес приговор о пожизненном заключении
судебному чиновнику Путфаркену, по доносу которого был осужден и казнен предприниматель
Геттиг. Путфаркен сообщил о надписи, которую предприниматель оставил в нужнике: «Гитлер -
организатор массовых убийств и виновник войны». Помимо надписи предпринимателю
инкриминировалось и слушание иностранного радио. Речь генерального прокурора в тюрингском
суде д-ра Кучинского широко освещалась в прессе («Тюрингер фольк», Зон-неберг, 10 мая 1946 г.).
Прокурор первоначально задался вопросом: «Был ли данный поступок противоправным?» - «Когда
подсудимый заявляет, что он донес из национал-социалистических убеждений, то это не имеет
правового значения. Не существует правовой обязанно-сти доносить из политических убеждений.
Такой обязанности не было и во времена Гитлера. Решающее значение имеет лишь то, был ли он на
службе правосудия. Это предполагает возможность судопроизводства. Законность, стремление к
справедливости, правовая стабильность - вот требования, предъявляемые к юстиции. Все эти три
предпосылки отсутствовали в политической уголовной юстиции гитлеровских времен». «Тот, кто в
те годы доносил на другого, должен был считаться с тем - и он отдавал себе в этом отчет, - что он
передает обвиняемого в руки не законного правосудия с правовыми гарантиями установления
истины и вынесения справедливого приговора, а в руки произвола».
«Я полностью присоединяюсь к экспертному заключению по этому вопросу, которое
представил профессор Йенского университета Ланге. О таком положении вещей знали все в
Третьем рейхе: если кто-либо на третий год войны привлекался к ответственности за записку
«Гитлер - убийца и повинен в этой войне», то он уже не мог остаться в живых. Такой человек, как
Путфаркен, мог, конечно, и не иметь никакого представления о том, как юстиция подмяла под себя
право, но он мог вполне быть уверенным в том, что она справится с этой задачей».
«Из § 139 УК также не следовало, что существует правовая обязанность доносительства.
Правда, согласно нормам этого параграфа, тому, кто знал с достаточной долей вероятности о
государственной измене, но «бездействовал» и не сообщил своевременно об этом властям, грозило
наказание. Правда и то, что Геттиг был приговорен к смертной казне Кассельским земельным
верховным судом за подготовку совершения государственной измены. Однако в правовом смысле,
сделанное Геттигом не является документом, свидетельствующим о подготовке к государственной
измене. Написанные им смелые слова «Гитлер - убийца и виновен в войне» были чистой правдой.
Тот, кто эти слова распространял и обнародовал, не угрожал ни государству, ни его безопасности.
Он лишь предпринял попытку хотя бы в малейшей степени помешать разрушению государства и
тем самым хотел не совершить государственную измену, а спасти государство. Любая попытка под-
вергнуть сомнению этот совершенно очевидный факт с помощью судейского крючкотворства
должна быть отвергнута. Кроме того, может возникнуть вопрос, был ли так называемый фюрер и
рейхканцлер легитимным главой государства и соответственно был ли он защищен параграфом о
1
государственной измене. Обвиняемый, делая донос, не задумывался о правовой оценке своего
поступка и в меру своего понимания даже не мог задуматься об этом. Он также не удосужился
объяснить, что донес на Геттига лишь потому, что увидел в поступке Геттига государственную
измену и в этой связи счел себя обязанным «сделать донос».
Затем прокурор обратился к вопросу: «Был ли поступок виновным?».
«Путфаркен в сущности признает, что хотел отправить Геттига на эшафот, что
подтверждено целым рядом свидетельских показаний. А это рассматривается как предумышленное
убийство в смысле §211 УК. Тот факт, что Геттиг был приговорен к смерти судом Третьего рейха, не
служит основанием для отрицания исполнительства Путфарке-на. Он косвенный, или
«посредственный», исполнитель преступления (Mittelbarer Taeter). Правда, следует отметить, что в
судебной практике Третьего рейха получило развитие понятие косвенного исполнительства,
которое касалось других составов преступления. Главным образом тех из них, в которых
«посредственный» исполнитель был невменяемым или служил безвольным орудием других
преступников. Раньше никому даже в голову не могло прийти, что немецкий суд может стать
орудием в руках преступников. Но ныне мы сталкиваемся с такими составами преступления. И дело
Путфаркена не единственное. Несмотря на формально-правомерные действия суда, этот
неправомерный приговор не позволяет отрицать факта «посредственного исполнительства».
Впрочем, как бы то ни было, дополнительный тюрингский закон от 8 февраля 1946 г. устраняет
какие то бы ни было сомнения, если они и существовали. Его ст. И к § 47 абз. 1 УК гласит: «В
качестве преступника подлежит наказанию тот, кто виновно совершает уголовно наказуемые
деяния лично или через посредство кого-то другого, даже если этот другой действует правомерно».
Этим не вводится новое материальное право, обладающее обратной силой. Речь идет об
аутентичном толковании уголовного права, действующего с 1871 г.
«Я лично придерживаюсь того мнения, что после сопоставления всех «за» и «против»
презумпцию убийства в «посредственном» исполнении не могут поколебать никакие сомнения.
Предположим - и мы должны с этим считаться, - что суд пришел к другому пониманию
поставленного вопроса. Если отвергают конструкцию посредственного исполнительства, то едва ли
можно отрицать тот факт, что судей, которые приговорили противоправно и противозаконно
Геттига к смерти, следует рассматривать, как убийц. И тогда обвиняемый действовал бы, как
пособник убийства, и с этой точки зрения должен был бы быть также осужден. Но даже если бы и в
этом случае возникли серьезные сомнения - я не исключаю такой возможности, - то остается Закон
№ 10 Контрольного союзнического совета от 30 января 1946 г. Согласно ст. 2 этого Закона
подсудимому вменялось бы в вину преступление против человечества. Применение этого Закона не
зависит от того, нарушалось ли национальное право страны. Наказанию подлежат все
бесчеловечные деяния, преследования по политическим, расовым и религиозным мотивам.
Согласно ст. 2 и 3 Закона преступник подлежит наказанию, которое суд сочтет справедливым,
включая и смертную казнь. «Впрочем, я как юрист ограничиваюсь исключительно правовыми
оценками. Всегда поступают правильно, абстрагируясь от дела и рассматривая его с точки зрения
здравого смысла. Правовая наука - всегда лишь инструмент. И ответственный юрист использует ее,
чтобы найти неопровержимое с точки зрения права решение».
Суд присяжных вынес обвинительный приговор, исходя не из посредственного
исполнительства, а из пособничества убийству. Согласно этому обоснованию судьи, противоправно
и незаконно осудившие Геттига на смертную казнь, должны быть признаны виновными в его
смерти.
2. В прессе («Тэглихе рундшау» от 14 марта 1946 г.) уже высказывались мнения
(генеральный прокурор федеральной земли Саксония д-р Шредер) о том, что «к уголовной
ответственности следует привлекать за бесчеловечные приговоры», даже если они выносились на
основании национал-социалистических законов:
«Законодательство национал-социалистического партийного государства, на основе
которого выносились смертные приговоры, подобные упомянутым, не действительно в правовом
смысле и лишено юридической силы».
«Они основаны на так называемом Законе о предоставлении полномочий, который был
принят в нарушение конституционной процедуры, требующей большинства в две трети. Гитлер
силой воспрепятствовал участию депутатов-коммунистов в заседаниях Рейхстага и арестовал их,
2
несмотря на парламентский иммунитет. Оставшихся депутатов центра штурмовики угрозами
принудили отдать голоса за этот закон».
«Ни один судья не может ссылаться на закон и основанную на нем практику, которые не
только неправомерны, но и преступны. Мы ссылаемся на права человека, которые стоят выше
всего писаного права, на неотъемлемое и существующее с незапамятных времен право, которое не
признает действие принудительных приказов бесчеловечных тиранов» «Руководствуясь этими
соображениями, я считаю, что следует признать виновными судей, которые выносили приговоры,
несовместимые с человечностью, и приговаривали к смертной казни за ничтожные проступки».
3. Из Галле приходят сообщения, что Клейну и Розэ, подручным палачей, были
вынесены смертные приговоры за участие в многочисленных неправомерных казнях. Клейн с
апреля 1944 г. по март 1945 г. привел в исполнение 931 приговор, за что получил вознаграждение в
размере 26 433 рейхсмарок. Правовой базой приговора служит Закон № 10 Контрольного
союзнического совета (преступления против человечества). Оба обвиняемых исполняли свою
страшную работу добровольно, так как каждому палачу предоставляется право в любой момент
отказаться от своей деятельности по состоянию здоровья или по какой-либо другой причине
(«Либерально-демократическая газета», Галле, 12 июня 1946 г.).
4. Из Саксонии сообщают еще об одном случае (статья генерального прокурора
Шредера от 9 мая 1946 г.). В 1943 г. призывник из Саксонии, охранявший военнопленных,
дезертировал с Восточного фронта, поскольку «не мог вынести бесчеловечного обращения с
пленными и службы в гитлеровской армии». Он скрывался в квартире своей жены, где и был
схвачен полицией. Ему удалось незаметно завладеть заряженным пистолетом охранника и
застрелить его. В 1945 г. он возвратился из Швейцарии в Саксонию, был арестован и против него
было возбуждено дело по обвинению в злонамеренном и вероломном убийстве государственного
служащего. Генеральный прокурор приказал освободить этого солдата и прекратить дело. Он
посчитал, что обвиняемый действовал в рамках § 54 УК11. Невиновность положения крайней
необходимости он обосновал тем, что «то, что в то время выдавалось за право, ныне таковым не
является. Дезертирство из армии Гитлера и Кейтеля с точки зрения права сегодняшнего дня не
считается проступком, который обесчестил беглеца и оправдывал его наказание. Это нельзя
вменять ему в вину».
Повсеместно началась борьба против позитивизма как с точки зрения законодательного
неправа, так и надзаконодательного права
III.
Позитивизм с его верой в принцип «закон есть закон» сделал немецких юристов
беззащитными перед законами преступного содержания и диктуемыми произволом. При этом
позитивизм не в состоянии самостоятельно обосновать действительность закона. Позитивизм
исходит из того, что действительность закона доказывается его способностью силой добиться его
исполнения. Но эта сила позволяет обосновать обязанность (Müssen) делать что-то по
предписанию, но никак не долг, продиктованный внутренним побуждением. И уж, разумеется, она
никак не может обосновать действительность закона. Обоснованием его действительности может
служить скорее ценность, которая внутренне присуща закону. В позитивном законе содержится по
крайней мере одна ценность - наличие закона всегда лучше, чем его отсутствие, поскольку он как
минимум создает правовую стабильность. Но правовая стабильность не единственная и не
определяющая ценность, которую право должно реализовать. Наряду с правовой стабильностью
выступают две другие ценности: целесообразность и справедливость. В иерархии этих ценностей
мы должны поставить целесообразность права в том, что касается общего блага, на последнее
место. Право не является только тем, что «полезно народу».
Но народу полезно, в конечном счете, то, что является правом, что создает правовую
стабильность и стремится к справедливости. Правовая стабильность, которая присуща каждому
действующему закону в силу его позитивности, занимает среднее положение между целе-
сообразностью и справедливостью. Правовой стабильности требует, с одной стороны, общее благо
1
§ 54 УК гласит: «Помимо случаев необходимой обороны не являются уголовными преступлениями деяния,
совершенные невиновно для отражения непосредственной угрозы здоровью и жизни самого лица, это деяние
совершившего или какого-либо другого гражданина, если не было иного способа избежать сложившегося
чрезвычайного положения крайней необходимости».
3
(то есть государство), а с другой - справедливость. То, что право должно быть стабильным, что его
нельзя толковать и применять сегодня и здесь так, а завтра и в другом месте -иначе, также и
требование справедливости. Конфликт между правовой стабильностью и справедливостью, между
спорным по содержанию действующим законом и справедливым, но не выраженным в форме
закона правом является в действительности конфликтом между мнимой и реальной
справедливостью. Этот конфликт нашел свое выражение в Евангелие, в котором, с одной стороны,
высказывается повеление: «Подчиняйся начальнику, который имеет над тобою власть», а с другой -
постулируется: «Богу повинуйся в большей мере, чем человеку».
Конфликт между справедливостью и правовой стабильностью мог бы быть разрешен в том
смысле, что позитивное и облеченное властной санкцией право имеет приоритет даже тогда, когда
оно по содержанию несправедливо и нецелесообразно. Исключение составляют лишь ситуации,
когда действующий закон становится столь вопиюще несовместимым со справедливостью, что
закон как «несправедливое право» отрицает справедливость. Невозможно разграничить случаи
«законодательного неправа» и закона, действующего вопреки своему несправедливому
содержанию. Зато можно четко определить: когда к справедливости даже не стремятся, а когда
равенство, составляющее ее основу, сознательно отрицается в правотворческом процессе, тогда
закон не является лишь «несправедливым правом», но даже более того - он является неправовым по
своей природе, ибо право, включая и позитивное, нельзя определить иначе, чем порядок и
совокупность законов (Satzung), призванных по сути своей служить справедливости. И этому
критерию право нацистов не отвечает ни в целости, ни в отдельных его частях.
Наиболее бросающейся в глаза чертой личности Гитлера, личности, которая наложила свой
отпечаток на все нацистское «право», было полное отсутствие правды и права в истинном смысле
этих слов. Поскольку у Гитлера не было и намека на правду, ему ничего не стоило без стыда и
совести придавать своему пропагандистскому воздействию видимость правды. А поскольку у него
не было правового чувства, он без раздумий возводил самый вопиющий произвол в закон. Начало
правления Гитлера ознаменовалось сочувственной телеграммой убийцам в Потемпе22, а конец -
жестоким обесчещением мучеников 20 июля 1944 г. На основе потемпского дела А. Розенберг даже
разработал теорию, согласно которой все люди разные, равно как и убийства. Убийство пацифиста
Жореса оценивалось во Франции, с его точки зрения, иначе, чем покушение на националиста
Клемансо. Правонарушитель, который допустил ошибку, руководствуясь патриотическими
побуждениями, не может подлежать такому же наказанию, как некто другой, мотивировка которого
(в нацистском понимании) носила антинародный характер. Тем самым изначально давалось понять,
что так называемое «национал-социалистическое право» стремилось отмежеваться от требования,
определяющего суть справедливости: равноправного отношения к равным. Как следствие, у этого
«права» отсутствовала правовая природа. И оно не было «несправедливым правом». Оно просто не
было правом вообще. Это особенно касается норм, с помощью которых национал-
социалистическая партия, представляя, как и всякая другая партия, лишь часть населения,
предъявила претензию на узурпацию всего государства. Далее. Неправовой характер носили все
законы, которые рассматривали людей в качестве «неполноценных» (Untermenschen) и лишали их
всех человеческих прав. Не имели правового характера и те уголовно-правовые санкции, которые
без учета тяжести преступления руководствовались лишь сиюминутной потребностью в
устрашении и предусматривали одинаковые наказания для уголовных преступлений различной
степени тяжести. Причем чаще всего - смертную казнь. Все это - только примеры
«законодательного неправа».
Нельзя недооценивать - особенно после 12 лет фашистского режима, - какую страшную
угрозу для правовой стабильности может представлять собой понятие «законное неправо»,
отрицание правовой природы законов. Хотелось бы надеяться, что такое «неправо» окажется
единственной ошибкой в истории немецкого народа. Но в то же время мы должны быть готовы

2
Ночью 10 августа 1932 г. пятеро штурмовиков ворвались в квартиру рабочего-коммуниста в г. Потемпа
(Верхняя Силезия) и забили его насмерть на глазах у матери. Земельный суд вынес им смертный приговор. Но
тогдашний рейхсканцлер Ф. фон Папен добился замены смертной казни пожизненным заключением. После
захвата Гитлером власти убийцы были освобождены и восхвалялись как «заслуженные борцы». Этот случай
привлек большое внимание в то время, так как поставил под вопрос правовую политику Гитлера. -С. Fest.
Hitler. Eine Biographie. Frankfurt. - M., 1973. - С 474 ff.
4
встретить во всеоружии потенциальную опасность возврата подобного неправового государства
посредством преодоления позитивизма, который лишал сил и способности противостоять
злоупотреблениям нацистского законодательства.
IV.
Сказанное относится к будущему. Что же касается «законодательного неправа» тех
страшных 12 лет, то мы должны стремиться осуществлять требование справедливости с
наименьшими потерями для правовой стабильности. Нельзя оставлять разработку законов на
усмотрение каждого судьи. Эта задача должна быть поручена высшей судебной инстанции или
законодателю (см. Kleine, SJZ, S. 36). Один такой закон уже принят по взаимной договоренности с
администрацией американской зоны оккупации: Закон об отмене национал-социалистического
неправа в уголовном судопроизводстве. Согласно этому закону «политические акции по
сопротивлению нацизму и милитаризму не являлись уголовно наказуемыми деяниями» и тем
самым устранялись трудности, связанные со случаями, подобными рассмотренному выше делу о
дезертирстве. И наоборот, «родственный» Закон об ответственности за нацистские преступления
применялся в соответствии с правом, действующим в момент их совершения. Ниже, вне связи с
этим законом, рассматривается проблема наказуемости по УК Третьего рейха. В рассмотренном
выше деле о доносительстве презумпция посредственного исполнительства не оспаривается, если у
доносчика был преступный умысел, для осуществления которого он использовал в качестве
инструмента и средства уголовное право и автоматизм уголовного процесса. Подобный умысел
имеет место особенно в тех случаях, когда преступник заинтересован в устранении подозреваемого,
будь то с целью жениться на его супруге, завладеть его квартирой, занять его положение или же из-
за мести и т.д. (так в упомянутом выше экспертном мнении проф. Р. Ланге из Иены) 33.
Посредственным исполнителем является как тот, кто в преступных целях злоупотребляет своим
правом приказывать в ущерб обязанности подчиняться, так и тот, кто посредством доноса
использует с преступными целями органы юстиции. Использование суда как инструмента особенно
ярко проявляется в тех случаях, когда посредственный исполнитель мог рассчитывать и
рассчитывал на действие политически ангажированной машины уголовной юстиции, независимо от
того, руководствовался ли он идеологическим фанатизмом или совершал преступление под
давлением тогдашних правителей. Если бы в действиях доносчика не было преступного умысла и
он хотел бы лишь передать суду материалы, предоставив его решению дальнейшее, то он мог бы
понести наказание как инициатор осуждения и косвенно -смертной казни только в том случае, если
бы суд со своей стороны в результате вынесения приговора и его исполнения был признан
виновным в преступлении против жизни. Суд в Нордхаузене как раз и пошел по этому пути.
Наказуемость судей за убийство предполагает одновременно констатацию вынесения ими заранее
заведомо неправосудного приговора (§ 336, 344 УК), так как приговор независимого судьи может
стать предметом наказания лишь в том случае, если этот судья нарушил принцип, которому
призвана служить его независимость, и вынес данный приговор, подчиняясь закону, то есть праву.
Если на основе разработанных нами принципов может быть установлено, что применяемый закон
не является правом, а мера наказания, определяемая по свободному усмотрению судьи, например,
смертная казнь, свидетельствует о неприкрытом глумлении над стремлением к справедливости, то
объективно налицо вынесение заведомо неправосудного приговора. Но могут ли судьи, чье
правосознание настолько деформировано господствующим позитивизмом, что они ничего, кроме
действующего права, не знают, преднамеренно выносить неправосудные приговоры при
применении позитивных законов? Даже если у них такое намерение и было, у них остается
последнее, правда, болезненное правовое средство - ссылка на угрозу их жизни, риску которой они
сами себя подвергли, подтвердив под присягой понимание нацистского права как «законного
неправа». Это средство - ссылка на § 54 УК об угрозе жизни в условиях крайней необходимости.
Оно мучительно, так как образ мышления судьи должен быть направлен на достижение
справедливости любой ценой, даже ценой жизни.
Наиболее просто решается вопрос о наказуемости обоих подручных палача за исполнение
смертных приговоров. Нельзя поддаваться на уговоры тех, кто сделал своим ремеслом убийство
людей, равно как и соблазняться его престижностью и доходностью в то время. Еще в далеком
3
Конечно, верхом субъективизма теории соучастия является то, что злой умысел преступника - по типу «субъективного элемента
неправа» - противоправность - персонифицируется в личности посредственного исполнителя, которая у него отсутствует.
5
прошлом, когда ремесло палача было наследственным, заплечных дел мастера находили себе
оправдание в том, что они приводили в исполнение приговоры, выносить которые и судить было
задачей господ судей, «...господа борются со злом, а я выполняю их окончательный вердикт» - эхо
этого изречения до сих пор слышится в звоне топора палача. Подобно тому, как смертный
приговор, вынесенный судьей, может быть признан наказуемым убийством лишь в том случае, если
это заведомо неправосудный приговор, точно так же палач может быть наказан за казнь лишь
тогда, если подпадает под состав преступления § 345: преднамеренное исполнение наказания,
которое не должно быть исполнено. Карл Биндинг (Учебник. Особенная часть. - Т. 2. - 1905. - С.
569) так характеризует этот состав преступления: исполнителя и подлежащий исполнению
приговор связывают отношения, аналогичные тем, что связывают судью и закон. Его единственная
обязанность состоит в том, чтобы исполнить приговор с предельной точностью. Приговор
определяет всю его деятельность: «Она правосудна, поскольку исполнитель следует приговору.
Она неправосудна, поскольку исполнитель от него отклоняется. Однако учитывая, что в отрицании
критерия, единственного и решающего для исполнения, - вся суть вины, то деликт (в § 345) можно
охарактеризовать как исполнение заведомо неправосудного приговора», ибо ревизия законности
приговора не входит в круг обязанностей палача, презумпция его незаконности также не может
причинить ему вреда. Неуход со службы (Nichtaufgabe seines Gewerbes) нельзя рассматривать как
противоправное бездействие.
V.
Мы не придерживаемся той точки зрения, что «формально-юридического сомнения вполне
достаточно для «затуманивания» очевидного состава преступления». Наоборот, по нашему
мнению, после 12 лет отрицания правовой стабильности очень важно с помощью формально-
юридических аргументов бороться с соблазнами, которые легко могут возникнуть у каждого, кто
пережил эти 12 лет опасностей и угнетения. Мы должны стремиться к справедливости, не забывая
при этом ее составной части - правовой стабильности, и вновь строить правовое государство, в
котором в значительной мере нашли воплощение обе эти идеи. Демократия - несомненное благо,
представляющее большую ценность. Правовое же государство жизненно необходимо, как хлеб и
вода, как воздух. И самое лучшее, что есть в демократии, -так это то, что лишь она одна способна
обеспечить существование правового государства.

Густав Радбрух Философия права // Пять минут философии права


Первая минута
«Приказ есть приказ», - говорят солдатам. «Закон есть закон», - говорит юрист. Но в то же
время обязанность солдата подчиняться перестает действовать, если он узнает, что целью приказа
является преступление или правонарушение. Юристам же спустя столетие после того, как среди
них не осталось зачинателей естественного права, не известны подобного рода исключения из
действия закона и подчинения ему законопослушных граждан. Закон действует, потому что это -
закон, и это - закон, если его сила признается в большинстве случаев.
Такое понимание закона и его действия (мы называем это теорией позитивного права)
сделало всех, включая юристов, беззащитными перед законами, оправдывающими произвол,
законами ужасными и преступными. В конечном счете они отождествляли право и силу -лишь там,
где сила, только там и право.
Вторая минута
Такое положение захотели дополнить или изменить: право - это то, что полезно народу.
Но это может означать и произвол, и нарушение договора, и противозаконность, если только
это на пользу народу. Практически это значит, что право - все, что тот, в чьих руках
государственная власть, считает общеполезным, а именно: любые фантазии и капризы деспота,
наказание без суда и следствия, незаконное умерщвление больных. Но это можно определить и по-
другому: своекорыстие власти рассматривается как общая польза. И таким образом уравнивание
права с мнимой, или так называемой народной, пользой превращает правовое государство в
неправовое.
Нет, нельзя сказать: все, что полезно народу, - право. Скорее наоборот: лишь то, что право, -
полезно народу.
Право - это воля, стремящаяся к справедливости. А справедливость заключается в том,
6
чтобы судить без оглядки на авторитет и ко всем подходить с одинаковой меркой.
Когда поощряют убийство политических противников, когда приказывают убивать
представителей другой расы, а за такие же преступления против собственных единомышленников
карают самыми страшными и позорнейшими наказаниями, то это не справедливость и не право.
Если законы сознательно попирают волю справедливости, например, предоставляя тому или
иному лицу права человека или отказывая в них исключительно по произволу, то в этих случаях
подобные законы недействительны, народ не обязан подчиняться им, а юристы должны найти в
себе мужество не признавать их правовой характер.
Четвертая минута
Разумеется, целью права наряду со справедливостью является также и общая польза.
Конечно, закон как таковой, и даже плохой закон, обладает ценностью - проверять сомнение
правом. Несовершенство человека не позволяет гармонично объединить в законе все три ценности
права - общую пользу, правовую стабильность и справедливость, и остается лишь выбирать между
тем, соглашаться ли во имя правовой стабильности на действие плохого, вредного или несправед-
ливого закона или отказать ему в действии, учитывая его несправедливость и вред, наносимый
всему обществу. Но народ и юристы в особенности должны четко осознавать, что хотя законы, в
значительной мере несправедливые и наносящие ущерб обществу, и могут существовать, им
следует отказывать в действии и в признании их правового характера.
Пятая минута
Существуют также правовые принципы более авторитетные, чем любое юридическое
предписание. В этом случае закон, противоречащий такому принципу, не действует. Подобного
рода принципы называют естественным правом. Каждый из них в отдельности вызывал сомнение.
Но в течение веков выкристаллизовалось их твердое содержание, и с общего согласия они были
закреплены в так называемых декларациях основных и гражданских прав человека. Так что
большинство из них сомнения уже не вызывает.
На языке веры те же самые идеи нашли выражение в следующих словах Библии: с одной
стороны, вам следует подчиняться власти, что стоит над вами, а с другой - вы должны подчиняться
Богу больше, чем человеку. И это не только благое намерение, но и действующий правовой
принцип. Но возникающее между двумя этими словами противоречие нельзя разрешить
сентенцией: отдайте кесарю кесарево, а Богу - Богово, так как даже эти слова оставляют сомнение в
отношении разграничения данных понятий. Более того, они уступают решение голосу Бога,
который лишь в особых случаях пробуждает совесть индивида.

Вам также может понравиться