Вы находитесь на странице: 1из 12

Дело в том, что аналогичные рассказы – но не о Святославе!

– мы
находим в греческих Хронике Манасии и в Хронике Георгия Амартола.
В первой из них речь идет о том, как 26 июля 811 г. болгарский хан
Крум, победив византийского императора Никифора I, отрубил ему голову,
насадил ее на копье, а затем приказал оковать его череп в серебро и в дни
больших торжеств пил из этой части здравицу за своих славянских бояр,
предлагая и им пить из нее же. Еще больше сближает рассказы о гибели
древнерусского князя и византийского императора то, что незадолго до
смерти Никифор захватил столицу Крума Плиску, но по пути домой, попал
в засаду. Все его воины утонули в болоте или же были перебиты
болгарскими лучниками, а сам император пал в битве.
В Хронике Георгия Амартола эта история выглядит так: «Темь
съгроустивьси, варваръ [т. е. Крум] въ страны своа входы и исходы,
заградивь твердьми древными, пославъ затверди и, за два дьни събравъ воа
многы и въ царевь въ шатеръ вшедъ, оуби его и вся велможа его и
владоущемъ въиномъ и воинъ бесчислено. Никифору же главоу оусекноувъ,
на древе повесивь не за колико дьнии, потомь же обнаживь лъба и оковавъ
сребромъ извноу, и повеле пити из неа княземъ Болгарскымъ, хваляся
ненасытовствовавшаго и мира не хотевшему». Впрочем, привлечение в
данном случае Хроники Георгия Амартола представляется не вполне
корректным, поскольку анализируемый рассказ есть в Новгородской первой
летописи, а она сохранила текст Начального свода, составителю которого
Хроника Георгия Амартола, если принимать выводы А. А. Шахматова, еще
не была знакома.
Аналогичный сюжет мы встречаем и в китайских хрониках. В конце
70-х – начале 60-х гг. II в. до н. э. на северных границах Китайской империи
тюркоязычные сюнну победили своих главных противников – больших
юэчжи. Счастливый победитель – предводитель сюнну Лаошан-шаньюй в
честь этого события приказал изготовить из черепа убитого вождя
побежденного противника чашу для питья...
Трудно сказать, с чем мы имеем дело в данном случае – с описаниями
сходных событий, литературным заимствованием или же культурной
традицией тюркоязычных народов (печенегов, протоболгар и их предков-
сюнну).
Как бы то ни было, претензия Святослава на перенос столицы в
Переяславец на Дунае, скорее всего, отображает представление летописца о
том, что Переяславец (Преслав?) выполнял в свое время функцию Нового
Иерусалима. Однако тот же летописец, видимо, считал, что к тому моменту,
когда Святослав захватил столицу Болгарского царства, та уже начала
утрачивать свой высокий статус. Возможно, негативное отношение
летописца к отъезду Святослава в Переяславец подкреплялось
представлением о том, что «земля, в которую идете вы, чтоб овладеть ею,
земля нечистая, она осквернена нечистотою иноплеменных народов, их
мерзостями, которыми они наполнили ее от края до края в осквернениях
своих».
Описание голода, постигшего отряд Святослава, достаточно
любопытно. Странное упоминание стоимости «главы конячи» (при том,
что, судя по сообщению: «Свеналд же приде Киеву», тот должен был
добираться до столицы, как он и советовал Святославу, «на конихъ около»,
и, следовательно, с позиций «здравого смысла», коней у Святослава не
оставалось) позволяет его связать еще с одним библейским текстом. Речь
идет о голоде в столице царства Израильского, Самарии во время осады ее
Венададом, царем Сирийским: «собрал Венадад, царь Сирийский, все
войско свое и выступил, и осадил Самарию. И был большой голод в
Самарии, когда они осадили ее, так что ослина я голова продавалась по
восьмидесяти сиклей серебра, и четвертая часть каба голубиного помета –
по пяти сиклей серебра» (4 Цар 6 24–25). Все сказанное позволяет сделать
вывод, что описание последних лет жизни Святослава в Повести
временных лет вряд ли сто́ ит воспринимать как протокольно-точное
описание того, «как все было на самом деле». Скорее, это – попытка
метафорически передать смысл событий, происходивших в конце 60-х гг.
X в. Речь идет, видимо, о преемственности христианских сакральных
центров мира: Иерусалим – Константинополь – Преслав (летописный
Переяславец?) – Киев
При таком толковании становится понятным и то, почему Рогнеда
«хочет Ярополка»: по мнению М. С. Грушевского, тот был христианином. С
этой точкой зрения, судя по всему, был согласен Б. А. Рыбаков:
«М. Грушевский, задавая вопрос – откуда мог быть известен точный день
смерти Ярополка, считает, что Ярополк, воспитанный бабкой-христианкой
и женатый на христианке, мог и сам быть христианином... а факт крещения
Ярополка, или хотя бы его склонности к христианству, мог объяснить
живой интерес к этому князю как со стороны папы Бенедикта VII, так и со
стороны византийского императора, одновременно приславших свои
посольства к Ярополку в Киев». Следовательно, ответ Рогнеды содержал
вполне ясный для древнерусского читателя намек на то, что Владимир –
нехристь, язычник.
е менее сложным оказываются и сведения о сыновьях Владимира.
В Повести временных лет приводятся два не совпадающих между
собой перечня сыновей киевского князя: под 6488 (980) и 6496 (988) гг.
Сравнительно-текстологический метод не позволил в свое время А. А.
Шахматову установить соотношения между этими текстами, каждый из
которых сохранился к тому же в нескольких вариантах.
Первый перечень сообщает: «Бе же Володимеръ побеженъ похотью
женьскою, и быша ему водимыя [т. е., «законные» жены]: Рогънедь <...>, от
неяже роди 4 сыны: Изеслава, Мьстислава, Ярослава, Всеволода, а 2 дщери;
от Грекине – Святополка, от Чехине – Вышеслава; а от другое [т. е., от двух
других] – Святослава и Мьстислава; а от Болгарыни – Бориса и Глеба».
В отличие от него список 6496 г. просто перечисляет: «Бе бо у него
сыновъ 12: Вышеславъ, Изяславъ, Ярославъ, Святополкъ, Всеволодъ,
Святославъ, Мьстиславъ, Борисъ, Глебъ, Станиславъ, Позвиздъ,
Судиславъ».
Некоторую ясность в проблему происхождения соотношения перечней
сыновей Владимира Святославича вносит обращение к Библии.
Примечательно, что в обоих списках присутствует сакральное число
«12». В Писании оно занимает особое место. Столько сыновей было у
Иакова, столько же – и у Измаила. Количеством «колен Израилевых»
определялось число камней, поставленных Моисеем у жертвенника перед
Синаем, а также количество драгоценных камней, украшавших ризу
первосвященника. Именно столько апостолов было избрано Христом. 12
ворот (по числу колен Израилевых) было и в стене небесного Иерусалима,
явленного Иоанну Богослову, причем основания этой стены были
украшены 12 драгоценными камнями... Так что указание, будто у
Владимира было также 12 сыновей (или детей), уже само по себе с
большой вероятностью может расцениваться как «сигнал» о связи этих
перечней с библейскими текстами.
Упоминание только о двух дочерях, причем без имен, потребовалось,
скорее всего, чтобы по форме приблизить летописный текст к библейскому
прообразу. Задача летописца, видимо, сводилась не только к соблюдению
сакрального числа детей, но и к определенной упорядоченности перечня.
Не исключено, что «до ведение» числа детей Рогнеды до шести должно
было, по замыслу летописца, намекнуть читателю на неполноправное
положение полоцкой княжны в семействе Владимира. Ведь именно шесть
сыновей родилось у Лии, нелюбимой жены Иакова, обманом выданной за
него Лаваном.

***
Как бы то ни было, можно с уверенностью говорить, что в конце X
века Русь была крещена. И это стало поворотной точкой в ее истории. С
этого времени, видимо, и начинает формироваться представление о Русской
земле. Что стоит за этим словосочетанием, сказать трудно.
Так, термин „Русь“ в IX – Х вв. обозначал особое государство
– „Русскую землю“ и лишь к XII в. стал обозначить всех восточных славян,
живущих на территории этого государства» (Б. Н. Флоря). Другими
словами, современные исследователи обычно полагают, что летописная
«Русская земля» была обозначением некоего государства. Между тем,
обитатель Киева, не говоря уже о других городах и весях Восточной
Европы X – начала XII в., был бы несказанно удивлен, если бы вдруг узнал,
что он – подданный государства (а не того или иного князя). Само это
слово появилось в источниках лишь в XV в. (один из самых ранних случаев
его употребления относится к 1431 г.). Причем значения его сводились к
понятиям: «определенная территория, страна, земля» или «правление,
царствование; власть государя». Впрочем, и слово «государь» стало
употребляться в современном значении лишь при Иване Грозном.
Патриотические чувства древнерусского человека определялись, прежде
всего, принадлежностью его к тому, что сегодня называют «малой
родиной». Вместе с тем каждый житель Древней Руси, как справедливо
заметил Б. Н. Флоря, знал, что он живет в Русской земле. Другой вопрос,
была ли она для него государством.
Анализ более семисот упоминаний «Русской земли» в летописных
сводах до второй четверти XIII в. позволил уточнить значение этого
словосочетания, как принято говорить, «в узком смысле». Работы А. Н.
Насонова, Б. А. Рыбакова, В. А. Кучкина дают полное представление о том,
что летописцы XI–XIII вв. к Русской земле относили Киев, Чернигов,
Переяславль Южный, Городец Остерский, Вышгород, Белгород, Торческ,
Треполь, Корсунь, Богуславль, Канев, Божский на ЮжномБуге,
Межибожье, Котельницу, Бужск на Западном Буге, Шумеск, Тихомль,
Выгошев, Гнойницу, Мичск, бассейн Тетерева, Здвижень. По словам В. А.
Кучыкина, «основная часть Русской земли лежала на запад от Днепра... В
целом же древняя Русь простиралась не в меридианальном, а в широтном
направлении. Ее бо́ льшая часть, располагавшаяся в правобережье Днепра,
занимала главным образом водораздел, отделявший бассейны Припяти и
Западного Буга от бассейнов Южного Буга и Днестра. На западе Русская
земля достигала верховьев Горыни и Западного Буга». Южные границы
«узкой» Русской земли при князе Владимире доходили до р. Стугны. Лишь
при Ярославе Мудром они дошли до более южной р. Рось (от
наименования которой некоторые исследователи выводят название Русь).
При этом, княжества Галицкое, Владимиро-Волынское, Овруч, Неринск и
Берладь в состав этой Русской земли не входили.
М. Н. Тихомиров обратил внимание, что
к числу «русских» в нем отнесены, помимо собственно
восточнославянских, также города болгарские, валашские, польские и
литовские. Это заставило исследователя прийти к выводу: «в основу
определения того, что́ считать русскими городами, был положен принцип
языка». Это подтверждается и другим свидетельством источника, что
«болгаре, басани, словяне, сербяне, Русь – во всех сих един язык». Этот-то
язык, судя по всему, и назывался «русским». Речь, очевидно, идет о
литературном (книжно-письменном) языке, который в современной
славистике принято называть церковно-славянским (или староболгарским).
Уже само его условное название показывает, что он был непосредственно
связан с конфессиональной общностью: именно на него свв. Кириллом и
Мефодием были «переложены» книги Священного Писания, именно на нем
написаны богослужебные и богословские тексты. Так что летописное
прилагательное «русский» вполне может соответствовать не собственно
этническому, а этноконфессиональному определению, близкому к тому, что
сейчас именуется термином «православный».
Это позволяет дать нетрадиционное определение «широкого» значения
словосочетания «Русская земля»: все территории, на которых христианская
служба ведется на славянском языке.
Так, знаменитые слова Олега, которые он якобы произнес, когда
захватил Киев («Се буди мати городом русьским»), обычно понмаются как
определение Киева столицей нового государства. Между тем, это
высказывание летописца (а в данном случае мы слышим именно его голос,
а не Олега) имеет выраженную эсхатологическую окраску. Киев здесь явно
отождествляется с Новым Иерусалимом. Он не просто называется столицей
Руси, а центром православного, богоспасаемого мира. Недаром в тексте
«Голубиной книги», восходящей к домонгольскому времени, об
Иерусалиме – прообразе Киева – говорится: «тут у нас середа земли». Как
тут не вспомнить о словах того же летописца, вложенные им в уста князя
Святослава Игоревича, мечтавшего перенести столицу из Киева в
Переяславец на Дунае: «то есть середа земли моей». Несмотря на, казалось
бы, далекую параллель, такая ассоциация имеет право на существование.
Так что, эти летописные рассказы оказываются связанными общей идеей:
мыслью о постепенном переходе центра Русской земли в Киев. Когда же
сформировалась эта идея, которую вполне можно охарактеризовать как
основу государственной идеологии Древней Руси?

Київ – Новий Єрусалим


Именно поэтому Ярослав Владимирович в «Слове о Законе и
Благодати» сравнивается с Соломоном: Ярослав сделал в Киеве то же, что
Соломон в Иерусалиме: построил новые крепостные стены с четырьмя
воротами и в центре «города» – величественный храм. Следовательно,
Золотые ворота в Киеве в сознании их строителей имели своим прототипом
не только Константинополь, но и Иерусалим. Отсюда понятно, почему они
были не только и не просто главными, парадными, но и Святыми (иногда
так и назывались современниками). Они как бы приглашали Иисуса Христа
войти в Киев – как Он входил когда-то в Иерусалим – и благословить
стольный град и землю Русскую.
То, что каменное строительство в Киеве изначально велось в
подражание Константинополю, не вызывало сомнений уже у Н. М.
Карамзина, котрый считал, что «... Великий Князь [Ярослав Мудрый]
заложил... великолепную церковь, и распространив Киев, обвел его
каменными стенами; подражая Константинополю, он назвал главные врата
Златыми, а новую церковь Святою Софиею Митрополитскою... Ярослав
начал также строить монастыри: первыми из них были в Киеве монастырь
Св. Георгия и Св. Ирины».
Мало кто не догадывался и о том, что городская структура
Константинополя отстраивалась во образ Иерусалима, чем подчеркивалась
преемственность новой христианской столицы в деле спасения
человечества – роль, утраченная «ветхим» Иерусалимом. По этой логике,
организация городского пространства Киева во образ Константинополя
также могла восприниматься современниками как претензия на право стать
новым центром мира, столицей богоизбранной, обетованной или
обещанной земли, если говорить языком Библии.
Подобно греческому образцу, у Илариона образы Киева и его
кафедрального собора соединяются в неделимое целое, что подчеркивается
похвалой их строителям – Новому Давиду (Владимиру) и Новому
Соломону (Ярославу). Кроме того, Иларион акцентирует внимание на том,
что Владимир «съ бабою своею Ольгою» принесли Крест на берег Днепра
из Нового Иерусалима – Царьграда, подобно Константину и Елене,
доставившим Его туда в свое время из Иерусалима старого. Таким образом,
крещение Руси уподоблялось обращению Империи, а древнерусская
столица – Царьграду. Вместе с крещением (а быть может, и с реликвией
Честного Креста) она как бы принимала от него ореол нового Святого
Города.
«… столичность была по сути воспроизведением константинопольской
модели».

***
Н. Н. Ильину высказать догадку, что убийцей Бориса и
Глеба был не Святополк (которого тогда не было на Руси), а сам Ярослав
Мудрый...
Однако при ближайшем рассмотрении оказывается, что почти весь
этот рассказ составлен из прямых и косвенных цитат, позаимствованных из
Библии и апокрифов. Информация о самом событии сводится всего к двум
коротким фразам, сохранившхся в Новогородской I летописи старшего
извода: «И бежя Святопълк въ Печенегы, а Ярослав иде Кыеву». Уточнение
же, что Святополка якобы несли на носилках, поскольку он не мог сидеть
на коне, восходит к библейскому рассказу о бегстве Антиоха IV Епифана из
Персии. Фразы же, выделенные курсивом, прямо заимствованы из
греческой Хроники Георгия Амартола и относятся к описанию смерти
Ирода Окаянного (здесь же мы найдм и упоминания о смраде, который
исходил от правителя Иудеи перед смертью).
Естественно, эти цитаты не могут рассматриваться как свидетельства о
том, «как все было на самом деле». Цель, которую преследовал летописец,
вставляя их в свой рассказ, иная: дать характеристику Святополку.
При видимой разноплановости, все эти детали описания чрезвычайно
близки по смыслу. Так, упоминание «дыма мучений», который якобы
восходит по смерти Святополка, восходит, скорее всего к Апокалипсису: «и
дым мучения их [тех, «кто поклоняется зверю и образу его и принимает
начертание на чело свое, или на руку свою»] будет восходить во веки
веков» (Откр 14 9–11). Упоминание, что Святополку чудилось, будто за ним
гонятся, хотя никто его не преследовал, в конечном итоге восходит к
библейскому: «Нечестивый бежит, когда никто не гонится за ним» (Притч
28 1, 17). Как видим, две эти детали характеризуют туровского князя как
нечестивца, поклоняющегося Антихристу. Эта характеристика усиливается
сближением Святополка с Иродом Окаянным (откуда, судя по всему и
прозвище, с которым Святополк вошел в историю). Образ противника
Христа усиливается отождествлением с Данном: из рода Дана должен
родиться Антихрист. Антиох же IV Епифан считался если не самим
Антихристом, то его предтечей. То, что летописец отождествлял
Святополка с Антиохом Епифаном, подтверждается «Сказанием о Мамевом
побоище». Его автор именно так понял летописный рассказ о гибели
туровского князя. В «Сказании» рядом с Олегом Рязанским, который прямо
называется «предтечей антихристовым», упоминается рязанский боярин
Епифан «Кореов». Такое прозвище отсылает к 43-му псалму, в котором
сыновья Кореевы предсказывают «злочестивый и зверский нрав Антиоха
Епифана» (согласно толкованию блаженного Феодорита Киррского).
В таком контексте становится понятно, зачем летописец дважды
подчеркивает, что матерью Святополка была монахиня-расстрига. Согласно
«Откровению» Мефодия Патарского (которое было хорошо известно
летописцу: он несколько раз цитирует его в Повести временных лет),
Антихрист должен был родиться от монахини. Еще один любопытный
момент: время действия Святополка в летописи – ровно три с половиной
года. Это тот самый срок, который Антихрист должен править на земле. И
то, чем занимается Святополк в Киеве, совпадает с тем, что должен делать
Антихрист в последние времена. Удивительные характеристики дает
летописец своим персонажам, хотя и не сразу заметные! Для того понять
их, приходится приложить немало усилий.
прочем, аналогия между сыновьями Ноя и Ярославичами, которую
проводил не только новгородский автор XII в., но и его предшественник –
составитель Повести временных лет, уже неоднократно отмечалась
исследователями. Действительно, на первых же страницах Повести читаем:
«По потопе трие сынове Ноеви разделиша землю: Симъ, Хамъ, Афетъ. И
яся въстокъ Симови... Хамови же яся полуденьная страна... Афету же
яшася полунощныя страны и западныя... <...> Симъ же и Хамъ и Афет,
разделивше землю, жребьи метавше – не преступати никому же въ жребии
братень. И живяхо кождо въ своеи части».
Несомненно, рассказы о распределении русских земель между
сыновьями Ярослава создавались и закреплялись летописцем как параллель
к библейскому сюжету вполне сознательно. Остается лишь выяснить, для
чего это понадобилось.

Позже Муромское княже ство разделилось на два – Муромское и Рязанское


под управлени ем разных ветвей потомков Ярослава: потомки Святослава
Яросла вича княжат в Муромской земле, его брата Ростислава – в Рязан
ской. Смоленская земля закрепилась за потомками Ростислава
Мстиславича, внука Владимира Мономаха, вокняжившегося в Смоленске в
20-х гг. XII в. В Волынском княжестве стали править потомки другого
внука Мономаха – Изяслава Мстиславича. Во второй половине XII в. за
потомками князя Святополка Изяславича закрепляется Турово-Пинское
княжество» (А. А. Горский).

***
Во время своего тайного отъезда из Вышгорода в 1155 г. Андрей увез
с собой драгоценную киевскую реликвию – икону Богородицы, которая, по
преданию, была написана самим евангелистом Лукой. Это был первый шаг
к попыткам лишить Киев его сакрального статуса. Около 1162 г., став уже
великим князем ростовским, суздальским и владимирским Андрей
Боголюбский отправил в Константинополь к патриарху Луке Хризовергу
своего посла Якова Станиславича, прося учредить во Владимире
митрополичью кафедру и поставить митрополитом своего приближенного
Федорца. Однако константинопольский патриарх категорически отказал
ему, указав на то, что это погубит Русскую землю. Андрей был вынужден
отдать Федорца на расправу киевскому митрополиту.
И тогда в 1173 г. Андрей Юрьевич организовал еще один общерусский
поход на Киев. Войско его состояло из ростовцев, суз дальцев,
владимирцев, переяславцев, бе лозерцев, муромцев, новгородцев и ря
занцев. По приказу князя к нему при соединились дружины полоцкого,
туров ского, пинского, городеньского, чернигов ского, новгород-северского,
путивльско го, курского, переяславль-русского, тор ческого и смоленского
князей. Колоссальное войско, тем не менее, под стенами Киева потерпело
поражение и вынуждено было с позором уйти: «И тако вьзвратишася вся
сила Андрея, князя Суждальского, совокупилъ бо бяшеть все земле, и
множеству вои не бяше числа. Пришли бо бяху высокомысляще, а
смирении отидоша в домы своя». На киевский престол (не без помощи
Ростиславичей, естественно) сел впоследствии враг Андрея Боголюбского
– Ярослав Изяславич Луцкий...

***
От первой жены у Владимира родились будущие князья полоцкий
Изяслав, тмутараканский (и, скорее всего, черниговский) Мстислав, а также
новгородский и киевский Ярослав (которого мы обычно – вслед за
историками XIX в. – называем Мудрым). Все они, соответственно, по
материнской линии были скандинавами. От «чехини» был рожден будущий
новгородский князь Вышеслав (судя по всему, самый старший из
Владимировичей), а от «болгарыни» – Борис и Глеб, которые вскоре будут
убиты своим сводным братом Святополком (сыном Ярополка Святославича
и монахини-гречанки), женатого, кстати, на дочери польского князя
Болеслава Храброго. Так что, судя по летописным данным, первые русские
святые были наполовину болгарами.
Внуки же его
возьмут в супруги дочерей польского князя Болеслава III (Всеволод, князь
муромский) и половецкого хана Аепы (князь черниговский Святослав). От
последнего брака, кстати, родится главный герой «Слова о полку Игореве»,
который, сам будучи внуком и правнуком половецких ханов, сына своего,
Владимира (князя галицкого) также выдаст за половчанку, дочь хана
Кончака...
В Повесть временных лет включены выдержки из древнерусского
перевода еврейского хронографа «Книга Иосиппон», составленного в
южной Италии в середине X в. Рассказ о четвертой мести Ольги (о том, как
по приказу княгини была сожжена столица древлян Искоростень с
помощью птиц, к которым был привязан горящий трут) находит параллели,
как уже отмечалось, во многих произведениях средневековой
западноевропейской литературы...

Западные и юго-западные земли древней Руси в составе


Великого княжества Литовского

Великое княжество Литовское, Жемоитское и Русское в древнерусских


летописях и в современной литературе именуют Литвой. Сами жители
княжества часто называли его Русью. И на то были основания, поскольку в
состав Великого княжества входили почти все крупные политические и
экономические центры Киевской Руси: Киевская земля, Северская земля,
Полесье, Волынь, Подолье и Верховские княжества
Ольгерд оставил литовский престол сыну Ягайло (1377–1392). По не
вполне ясным причинам новый государь перешел от конфронтации к
сближению с Ордой. Победа великого князя московского на Куликовом
поле (обеспеченная, в частности, полководческим талантом выходца из
западных русских земель Дмитрия Михайловича Боброка Волынского)
приняли вынудила Ягайло вновь налаживать отношения с Москвой.
Однако после того как в 1382 г. Москву разорил Тохтамыш (1381–
1405), великий князь литовский решил пойти на сближение с Польшей. В
1385 г. Ягайло женился на польской королеве Ядвиге и стал польским
королем. Условием этого брака было принятие Литвой католичества в
качестве государственной религии. Этот шаг навсегда лишил Литву права и
возможности претендовать на то, чтобы стать центром объединения
русских земель – по преимуществу православных. Столкновения с
Москвой теперь приобрели форму религиозной войны. Новым великим
князем литовским (теперь – наместником польского короля) стал сын
Кейстута Витовт (1392–1430). Политический талант Витовта и его
готовность в любой момент вновь заключить договор с Ливонским орденом
позволили установить политическое равновесие между Польшей и Литвой.
Благодаря этому Великое княжество Литовское еще несколько десятилетий
сохраняло государственный суверенитет.
Обычно считается, что само слово «украина» тогда обозначало
пограничные земли, окраины некоторой территории. В последнее время
была высказана и иная точка зрения. По мнению Г. Кныша, так
обозначалась земля вокруг некоего центра: скажем, «Галичькая Украина» –
земли вокруг Галича. Скорее всего, это слово это могло несколько смыслов
и обозначать как одно, так и другое.
По наблюдению Ф. Гайды, «в конце XVI–I половине XVII в. словом
„Украина“ в узком смысле слова также стали обозначать земли Среднего
Поднепровья – центральные области современной Украины», и только
после присоединения Украины к России в 1654 г. «в российском
законодательстве... фигурирует „Украйна Малороссийская“, „Украйна,
которая зовется Малою Россией“», а «правобережье Днепра именовалось
„Польской Украйной“». При этом «Малороссия и Слободская Украйна в
российском законодательстве четко разделялись: „Малороссийских городов
жители приезжают в Московское государство и в Украинные городы...“».
Соответственно, жители этих территорий – в том числе, Смоленска,
Любутска, Мценска, Тулы – назывались «украиняне», «вкраинъные люди»,
«украинные слуги», «украинные люди», «украинники». Что касается
жителей Украинского гетманства, то их в российских документах
именовали не иначе как «черкассы». Самоназвание малороссы появляется к
концу XVII в., относясь исключительно к Левобережной Украине. И лишь к
концу XVIII в. все малороссийское население начинает именоваться
«украинцами».

Вам также может понравиться