Вы находитесь на странице: 1из 298

ФИЛОСОФСКИЙ ВЕК

ЕКАТЕРИНА II И ЕЕ ВРЕМЯ
СОВРЕМЕННЫЙ ВЗГЛЯД

St. Petersburg Center


for the History of Ideas
__________________________________
http://ideashistory.org.ru
St. Petersburg Center for History of Ideas

THE PHILOSOPHICAL AGE


ALMANAC
11

CATHERINE II AND HER TIME


A MODERN OUTLOOK

St. Petersburg Center for History of Ideas

St. Petersburg
1999
Санкт-Петербургский Центр истории идей

ФИЛОСОФСКИЙ ВЕК
АЛЬМАНАХ
11

ЕКАТЕРИНА II И ЕЕ ВРЕМЯ
СОВРЕМЕННЫЙ ВЗГЛЯД

Санкт-Петербургский Центр истории идей

Санкт-Петербург
1999
St. Petersburg Center
for the History of Ideas
__________________________________
http://ideashistory.org.ru
Ответственные редакторы альманаха: Т. В. Артемьева, М. И. Микешин

В оформлении использованы:
аллегорическое изображение философии из книги
«Иконология, объясненная лицами,
или полное собрание аллегорий, емблем и пр.»
(Т. 2. М., 1803).

Издание осуществлено при поддержке


ФЦП «Интеграция»
в рамках проекта
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ ЦЕНТР ИСТОРИИ ИДЕЙ
(Междисциплинарный гуманитарный учебно-научный центр
поствузовской специализации в области истории идей)

art@hb.ras.spb.su mic@mm1734.spb.edu
www.geocities.com/Athens/Delphi/8131
Россия 194358 Санкт-Петербург, а/я 264

Одиннадцатый выпуск альманаха «Философский век» включает


публикуемые впервые статьи и библиографические материалы извест-
ных зарубежных и российских исследователей личности и эпохи Екате-
рины II, представляющие современный международный уровень гума-
нитарных исследований в данной области.

Компьютерный макет: М. И. Микешин

Философский век. Альманах. Вып. 11. Екатерина II и ее время: Совре-


менный взгляд. / Отв. редакторы Т. В. Артемьева, М. И. Микешин. —
СПб.: Санкт-Петербургский Центр истории идей, 1999. — 297 с.

© Альманах «Философский век»


Составление, оформление. 1999
5

СОДЕРЖАНИЕ

Содержание ................................................................................ 5
Contents ................................................................................ 6
Артемьева Т.В., Екатерина Великая в зеркале современных ин-
Микешин М.И. терпретаций ......................................................... 7
Анисимов Е.В. Екатерина II и политический сыск .................... 13
Доусон Р. Писания женщины и правительницы: гендер,
семья и власть в четвертой русско-немецкой
пьесе Екатерины II .............................................. 29
Златопольская А.А Проблема общественного договора в зеркале
русской мысли века Екатерины (восприятие
идей Руссо и Монтескье) .................................... 52
Кросс Э. Радищев и путешествия из Петербурга в Мо-
скву в путевых заметках британских путеше-
ственников в конце XVIII — начале XIX вв. .... 66
Лентин Э. «Une âme républicaine»? Екатерина, Монтескье
и природа власти в России: «Наказ» глазами
М.М. Щербатова .................................................. 79
О’Молли Л. Болтуны и дилетанты: язык и доступ к власти
в комедии Екатерины Великой «Передняя
знатного боярина» ............................................... 97
Патерсон М. Ленц и современная субъективность ................. 113
Пчелов Е.В. Генеалогия Екатерины Великой ........................ 125
Стенник Ю.В. Екатерина II — полемист (полемика в литера-
турных занятиях императрицы Екатерины II) .. 142
Эндерлейн Э. Женское образование в России XVIII века ....... 165
Савельева Е.А.,
Щербакова Т.П., Историческая тематика в академической перио-
Матвеева М.Н. дике XVIII века ......................................................... 177
6

CONTENTS

Contents (Russian) ................................................................................ 5


Contents ................................................................................ 6
Artemieva T.V., Catherine the Great in the Mirror of Modern In-
Mikeshin M.I. terpretations ........................................................... 7
Anisimov E.V. Catherine II and Political Investigation ................. 13
Dawson R. Writing as a Woman and as a Ruler: Gender,
Family and Power in the Fourth of Catherine II’s
Russian-German Plays .......................................... 29
Zlatopolskaia A.A. The Problem of Social Contract in the Mirror of
Russian Thought at the Age of Catherine (percep-
tion of Rousseau’s and Montesquieu’s Ideas) ....... 52
Cross A. Radishchev and Journeys from St Petersburg to
Moscow in the Travel Accounts of British Tour-
ists of the Late Eighteenth — Very Early Nine-
teenth Centuries ..................................................... 66
Lentin A. «Une âme républicaine»? Catherine, Montes-
quieu, and the nature of government in Russia:
The Nakaz through the eyes of M.M. Shcherbatov 79
O’Malley L. Babblers and Dabblers: Language and Access to
Power in Catherine the Great’s Comedy A
Prominent Nobleman’s Entrance Hall .................. 97
Paterson M. Lenz and Modern Subjectivity .............................. 113
Pchelov E.V. Catherine the Great’s Genealogy .......................... 125
Stennik Iu.V. Catherine II as a Polemist (Polemics in Literature
Works of Empress Catherine II) ........................... 142
Enderlein E. Women’s Education in Eighteenth-Century Russia 165
Savelieva E.A.,
Shcherbakova T.P., Historical Themes in Academic Periodicals of the
Matveeva M.N. 18th Century ............................................................... 177
* * *

The Almanac Editors: Prof. Dr. Tatiana V. Artemieva, Dr. Michael I. Mikeshin
art@hb.ras.spb.su mic@mm1734.spb.edu
www.geocities.com/Athens/Delphi/8131
P. O. Box 264, St. Petersburg 194358 Russia
Fax +1 (603) 297 3581
7

ЕКАТЕРИНА ВЕЛИКАЯ В ЗЕРКАЛЕ


СОВРЕМЕННЫХ ИНТЕРПРЕТАЦИЙ

Т.В. Артемьева, М.И. Микешин


(Санкт-Петербург)

В
аллегорической форме «познание самого себя» выражалось в об-
разе человека, смотрящегося в зеркало. Зеркало позволяет углу-
бить, отстранить собственный образ, придать ему статус объекта.
Собственная персона становится наглядной, а потому более по-
нятной. Вместе с тем, отражение — это всегда «одна из» проек-
ций, демонстрирующая не всю личность целиком, а лишь одно из ее воз-
можных измерений.
«Частичность» отраженного прекрасно проиллюстрирована в повести
«Степной волк» Г. Гессе. Отражаясь в зеркале, измученный противоречи-
востью своего внутреннего мира Гарри Галлер распадается на бесчислен-
ное множество одномерных личностей, каждая из которых начинает жить
своей собственной жизнью, являясь Гарри и не-Гарри одновременно. Гар-
ри, ибо они плоть от плоти его и дух от духа, и не-Гарри, ибо отключен-
ные от противоречий совместного существования они уже не вполне вы-

© Т.В. Артемьева, М.И. Микешин, 1999.


8
ражают его суть, основания которой — противоречие и несогласие с са-
мим собой. Достаточное количество зеркал могут отразить различные сто-
роны и изгибы личностной непо-
вторимости. Однако порой доста-
точно одной грани, чтобы выявить
самое главное. Так, на эрмитажном
портрете Екатерины II В. Эриксена
милая женщина, отражаясь в зер-
кале, являет медальный профиль
императрицы. Кокетливый жест
руки, держащей веер, с куртуазно
отставленным мизинцем, грациоз-
ный полуповорот головы, полу-
улыбка, кончик туфельки, невзна-
чай показавшийся из под платья с
пышными фижмами, лилейность
кожи — все это не отражается
темным стеклом, демонстрирую-
щим лишь сосредоточенность ка-
Познание самого себя нонического образа монархини. В
(Иконология, объясненная лицами, или пол- сущности, это два портрета. Порт-
ное собрание аллегорий, емблем и пр. Т. 2.
М., 1803.)
рет Екатерины-Като и портрет
Екатерины Великой.
Вероятно, наиболее адекватная характеристика Екатерины II, далекая
от льстивого панегиризма, «классового» неприятия или ханжеского осуж-
дения, принадлежит ей самой. В письме к доктору Циммерману от 29 ян-
варя 1789 г. она пишет: «Мой век напрасно меня боялся; я никогда не хо-
тела кого-либо пугать, а желала быть любимою и почитаемою, естьли того
стою, и больше ничего. Всегда я думала, что все клеветы на меня проис-
ходят от того, что меня не понимали. Я знала весьма многих людей, кои
были гораздо меня умнее; но никогда ни против кого не имела злобы и ни-
кому не завидовала. Мое желание и удовольствие состояло в том, чтобы
делать всех счастливыми; но как всякий хочет быть счастлив по своим
способностям, то желания мои часто находили в том препятствия, в коих я
ничего не понимала. Конечно, не было злости в моем славолюбии, но мо-
жет быть, что я слишком много предпринимала, полагая, что люди спо-
собны сделаться рассудительными, справедливыми и счастливыми. Род
человеческий вообще наклонен к безрассудству и несправедливости, с
коими никак не можно быть счастливым. Естьли бы он слушался рассудка
9
и справедливости, тогда бы и в нас нужды не было; что же касается до
счастия, то всякой, так как я выше сказала, понимает его по-своему…»1

В. Эриксен. Портрет Екатерины II перед зеркалом (деталь)

Отделение «желаемого» от «действительного» в осмыслении личности


императрицы и ее роли в российской истории — одна из задач этого сбор-
ника, однако его научная тематика не ограничивается исключительно лич-
ностью Екатерины II, но обращена к исследованию «екатерининской эпо-
хи» в многообразии ее проявлений. Личность императрицы служит скорее
«провоцирующим поводом», она стала отправной точкой обращения к
эпохе, так сильно мифологизированной, но в тоже время столь важной для
понимания настоящего.
В исторической науке существуют различные методологические под-
ходы, позволяющие выявить закономерности и особенности общественно-
го развития, — от пресловутого «формационного», обращенного к соци-
ально-экономическим «основаниям», до «эстетико-художественного»,
ориентирующегося на «вершины» стилистического своеобразия в разви-
10
тии искусства. Каждый из этих подходов, позволяющий увидеть эпоху под
определенным углом, тем не менее, не дает общего впечатления, ибо ис-
торическое целое всегда противоречиво, непоследовательно, нерацио-
нально — как и сама жизнь. Обращение к прошлому через призму лично-
сти («персонология») позволяет сохранить определенную цельность и гу-
манистический характер такого восприятия, когда познающий субъект не
расчленяет свою эпистемологическую природу, пытаясь увидеть в про-
шлом действие одной силы — божественной, природной, экономической,
классовой или какой-либо иной, не объясняет исторические события одно-
значно и одномерно, но обозначает полифонизм и сложность проблем, для
решения которых необходимы не только современные методы историче-
ского исследования, но и объединение специалистов различных направле-
ний.
Сегодня, как никогда важно освободить наше прошлое от гнета мифоло-
гизаций и конъюнктурных искажений, сделав его объектом серьезного акаде-
мического исследования, но сохранив и продемонстрировав его специфику.
Существует определенный набор сложившихся штампов в истории XVIII в.,
неоднократно разоблаченных серьезными исследованиями, но постоянно
воспроизводящихся на самом профессиональном уровне в виде предустанов-
ленных идеологических конструкций. Эти штампы отнюдь не являются ис-
ключительно продуктами коммунистической идеологии. Сама императрица и
ее эпоха немало потрудились над их созданием.
Для новой постановки власти имели первостепенное значение некото-
рые свойства характера Екатерины, которые сейчас общеизвестны. Имен-
но они вырабатывались те долгие 18 лет при елизаветинском дворе.
Екатерина сама обозначила их словами «быть просвещенным». И одна из
главных принципов этой «просвещенности» заключается в разделении
политики и «литературы» (идеологии). Екатерина стала действовать в
области идеологии в европейском масштабе, используя в своих целях
корифеев европейской мысли и располагая общественное мнение Европы
в свою пользу. Во внутренней политике она занялась «просвещением
народа». Правительство должно было направлять и литературу и
общество. Царица устроила — и не одну — кампанию общения с народом
выходами, поездками, манифестами и более всего разговорами.
Разговоры эти по преимуществу велись в салонах, поскольку и «народ»
тогдашний вращался в них же. Салон был не только местом общения и ти-
пом времяпрепровождения. Это были еще и своеобразные «средства мас-
совой информации», которые, вместе с перепиской, вполне создавали
имиджи и паблисити для любого члена высшего общества. Поэтому тогда
11
не быть допущенным в салон означало примерно то же, что современному
политику не быть допущенным на телевидение.
В процесс просвещения личности необходимо входило создание имиджа
этой личности как человека разумного, разностороннего, стремящегося к бла-
гу и т.д. Согласно концепции, высказанной в «Энциклопедии», высшим уров-
нем просвещенной личности является философ-эклектик, а лучшим монар-
хом — монарх-философ. Такой свой образ и создавала Екатерина, трудясь
над ним сознательно и настойчиво. Руководствуясь стремлением обосновать
свое право на престол необходимостью служить всеобщему благу, Екатерина
не лицемерила, а создавала мощную идеологическую поддержку своей внут-
ренней и внешней политике. Во всяком случае, до сих пор мы обманываемся
блеском мифолого-идеологических нарядов, которые Екатерина и ее помощ-
ники так удачно скроили и со вкусом сшили.
Понимание своеобразия российской культуры XVIII века, исследова-
ние духовных, социально-политических и экономических тенденций, бе-
рущих начало в эту эпоху, требует комплексного, междисциплинарного
подхода. Поэтому в сборнике принимают участие известные специалисты
не только из различных областей гуманитарной науки, но и из разных
стран. Работы сборника, с одной стороны, служат продолжением подхо-
дов, обозначенных на конференции «Екатерина Великая: эпоха россий-
ской истории», прошедшей в Санкт-Петербурге в 1996 г.2, с другой сторо-
ны, демонстрируют современный международный уровень исследований
эпохи Просвещения и намечают возможные дальнейшие направления гу-
манитарной работы. Составители выражают глубокую благодарность всем
участникам сборника, которые прислали для него новые оригинальные
статьи, и надеются, что он будет полезен молодым гуманитариям, изу-
чающим Просвещение и методологию исторической науки.
Екатерина II когда-то сочинила для себя надгробную надпись следую-
щего содержания: «Здесь лежит Екатерина Вторая, родившаяся в Штетине
21 апреля (2 мая) 1729 года. Она прибыла в Россию в 1744 г., чтобы выйти
замуж за Петра III. Четырнадцати лет от роду она возымела тройное наме-
рение — понравится своему мужу, Елизавете и народу. Она ничего не за-
бывала, чтобы успеть в этом. В течении 18 лет скуки и уединения она по-
неволе прочла много книг. Вступив на российский престол, она желала
добра и старалась доставить своим подданным счастье, свободу и собст-
венность. Она легко прощала и не питала ни к кому ненависти. Пощадли-
вая, обходительная, от природы веселонравная, с душой республиканской
и с добрым сердцем, она имела друзей. Работа ей давалась легко, она лю-
била искусства и быть на людях…»3 В этой автоэпитафии нет метафизиче-
12
ского трагизма, как нет его в нашем сборнике, посвященном многогранной
и противоречивой личности, которая символизирует для нас сложную, но
необычайно интересную эпоху российской истории.

1
Философическая и политическая переписка Императрицы Екатерина II с Доктором Цим-
мерманом с 1785 по 1792 г. СПб., 1803. С. 146-147.
2
См.: Международная конференция «Екатерина Великая: эпоха российской истории»: Тезисы
докладов. Санкт-Петербург, 26-29 августа 1996 г. / Отв. редакторы Т.В. Артемьева, М.И. Ми-
кешин. СПб: СПбНЦ, 1996.
3
Цит. по: Брикнер А.Г. История Екатерины Второй: В 3-х тт. Т. 3. М., 1996. С. 226.
13

ЕКАТЕРИНА II И ПОЛИТИЧЕСКИЙ СЫСК

Е.В. Анисимов
(Санкт-Петербург)

год ознаменовался не только вступлением Екате-

1762 рины II на российский трон, но и уничтожением


наводившей ужас на большинство подданных Тай-
ной канцелярии, а также запрещением «Слова и де-
ла!» — страшного публичного призыва доносчика
(изветчика) к властям об обнаружении государственного преступления под
которым подразумевалось «непристойное слово» — нередко невинная шутка,
анекдот или пьяное ругательство в адрес власть придержавших. Закон об
этом был издан 16 февраля 1762 г. императором Петром III и не явился им-
провизацией только что вступившего на престол монарха. Русское государст-
во уже давно шло по пути смягчения некоторых суровых средневековых
норм в корпусе законов о государственных преступлениях и в других сферах
охраны государственной безопасности. Нельзя забывать, что правившая два-
дцать лет (1741–1761 гг.) императрица Елизавета Петровна не утвердила ни
одного смертного приговора, вынесенного преступникам. Такого в истории

© Е.В. Анисимов, 1999.


14
России не бывало никогда и, похоже, долго не будет. Когда уже при Екатери-
не II, в 1764 г. потребовалось отрубить голову Василию Мировичу, пытавше-
муся освободить из Шлиссельбургской крепости бывшего императора Ивана
Антоновича, найти опытного палача для властей оказалось проблемой —
«заплечные мастера» разучились рубить головы1.
Отмена «Слова и дела» сразу же «погасила» множество дел о «непри-
стойных словах», под категорию которых подпала масса признававшихся
криминальных высказываний и действий подданных, вроде описки или
ошибки в титуле государя или в «бросании на землю денег с портретом
государя». Другим важным фактором смягчения жестких преследований
подчас эфемерных политических преступлений стало само по себе царст-
вование пришедшей летом 1762 г. к власти Екатерины II. Стиль ее правле-
ния отличался необычайной для тех времен терпимостью и гуманизмом.
Выражаясь литературным языком тех времен, свет Просвещения разогнал
тени средневековья и охота на ведьм почти прекратилась. При Екатерине
стало, действительно, возможным «портрет неосторожно ее на землю уро-
нить», не пить за обедом «за здравие царей», свободно ругать иностран-
ных государей — особенно из числа врагов России.
И все же, стихотворение Гавриила Державина «Фелица», из которого
взяты цитаты, остается сочинением льстивого царедворца. Возможно, ли-
тературная киргиз-кайсацкая княжна Фелица и допускала своим поддан-
ным ордынцам «пошептать в беседах» о ней, но Екатерина II на такие
шептания смотрела плохо и быстро утрачивала обычно присущую ей бла-
гожелательность и юмор. Вообще, она очень ревниво относилась к тому,
что о ней говорят люди, пишут газеты. Внимательно наблюдала императ-
рица за общественным мнением внутри страны и оставалась всегда нетер-
пима к тому, что она презрительно называла «враками», т.е. недоброжела-
тельными слухами, которые распространяли о ней, ее правлении и делах
злые языки из высшего общества и народа. Нетерпимость эта выражалась
в весьма конкретных поступках власти. Выразительный памятник борьбы
со слухами стал изданный 4 июня 1763 г. указ, который называли так, что не-
вольно вспоминаются глуповские манифесты Салтыкова-Щедрина «О пиро-
гов печении», а именно: «Манифест о молчании» или «Указ о неболтании
лишнего». В этом указе весьма туманные намеки о неких людях «развращен-
ных нравов и мыслей», которые лезут куда не следует и судят «о делах до них
непринадлежащих» сочетаются с вполне реальными угрозами репрессий «та-
ким болтунам», которые своими сплетнями заражают «других слабоумных».
Всех их государыня предупреждала, что они играют с огнем и, дерзостно
толкуя изданные ею законы и уставы, а также «самые божественные указа-
15
ния», даже не воображают «знатно, себе немало, каким таковыя непристой-
ныя умствования подвержены предосуждениям и опасностям»2.
Можно предположить, что этот суровый по духу императорский указ
был вызван делом камер-юнкера Хитрово, который обсуждал с подобны-
ми ему товарищами слухи о намерении тогдашнего фаворита Екатерины
Григория Орлова жениться на императрице. «Манифест о молчании» не-
однократно «возобновлялся», т.е. публично оглашался на людных местах,
а его нарушители преследовались полицией и Тайной экспедицией, сме-
нившей Тайную канцелярию.
В декабре 1773 г., когда Москва жила слухами о победах Пугачева над
генералом В.А. Каром, Екатерина писала главнокомандующему Москвы
князю М.Н. Волконскому: «Естли на Москве от его [Кара. — Е.А.] приезда
болтанья умножилось, то обновите из Сената указы старые о неболтании,
каковых много есть и в прежния времена и при мне уже часто о сем об-
новлялась память и с успехом». Волконский отвечал императрице: «Что
касается до возобновления от Сената указу о неболтании лишняго, я еще
до дальнейшаго В.и.в. повеления удержался, в разсуждении, что оной указ
в прошедшем июле месеце по предложению моему от Сената уже публи-
кован был, к тому же, чтоб и не подать в публике причины к большому
уважению о Оренбургском деле; а приказал обер-полицмейстеру употре-
бить надежных людей для подслушивания разговоров публики в публиш-
ных соборищах, как-то: в рядах, банях и кабаках, что уже и исполняется, а
между дворянством также всякие разговоры примечаются»3.
Так получилось, что громкообъявленная отмена «Слова и дела» не
привела к отмене преследований за высказывания против монарха, осуж-
дение его власти и личности и подобные высказывания и суждения, по-
прежнему, считались преступными. Это в немалой степени связано с тем,
что при Екатерине II и после нее остались в силе и все ключевые положе-
ния 2-ой главы Соборного уложения 1649 г. и других актов о преследова-
нии виновных по «первым двум пунктам», т.е. по подозрениям в покуше-
нии на жизнь, здоровье и власть государя, а также в оскорблении чести
Его (Ее) величества. На долю последних как раз приходилась львиная доля
наказанных политических преступников. Поначалу, придя к власти, импе-
ратрица Екатерина II, движимая добрыми чувствами и литературными
впечатлениями от чтения философов и правоведов, пыталась провести в
жизнь некоторые, почерпнутые из современного ей западноевропейского
права принципы и понятия о политическом преступлении, что отразилось
в ее знаменитом Наказе 1767 г. Екатерина считала, что к этому виду тяж-
ких преступлений нужно отнести только посягательства на жизнь и здоро-
16
вье государя, а также измену государству. Оскорблением Величества
предполагалось считать только конкретные демонстративные действия, на
это направленные, или слова, которые «приготовляют или соединяются,
или последуют действию». При этом государыня считала, что наказывать
надо не за слово, а только за преступное деяние.
Более того, Екатерина утверждала, что «письма» (сочинения) «суть
вещи не так скоро преходящие как слова, но когда они не приуготовляют к
преступлению оскорбления величества, то они не могут быть вещью, со-
держащею в себе преступление в оскорблении величества». Если и при-
знавать слово и «письма» за преступление, то наказание все равно должно
быть «гораздо легче» наказания за преступное действие. Передовые по тем
временам взгляды императрицы не были поняты ее высокопоставленными
подданными и, в ответ на вежливые замечания Синода, она согласилась с
теми, кто считал оскорбляющие Величество «слова» и «письма» все-таки
строго наказуемым преступным деянием4.
И хотя Екатерина II на протяжении своего царствования и отказыва-
лась включать в список обвинений государственных преступников обыч-
ную для прежних времен норму об оскорблении Величества (так она сде-
лала и в деле Емельяна Пугачева), виновные в таком преступлении все-
таки при ней преследовались. Их, может быть, без лишнего шума (как это
было раньше), отправляли в Сибирь, на Соловки, в монастыри, в деревню,
заставляли разными способами замолчать. Среди этих людей были все, кто
в трезвом и пьяном, здравом и больном уме, с досады или из хвастовства,
говорили плохо о государыне и ее интимной жизни, кто распинался (без
всяких оснований) о своем родстве с династией, кто обещал в пьяном уга-
ре при случае убить императрицу5.
Важно, что почти сразу же после своего воцарения Екатерина II стре-
милась не допустить в стране никакой гласной оппозиции. В 1764 г. под-
вергся опале и суровому наказанию митрополит Арсений Мациевич, кото-
рый публично выразил протест против секуляризации церковных владе-
ний. Он был обвинен не только в оскорблении Величества, но и в попытке
выступить против государыни, светской власти. Позже, за критические
высказывания об императрице, Мациевича заточили в Ревельскую кре-
пость. За сочувствие Мациевичу и «неотправление надлежащего моления
о царской фамилии» был лишен сана и сослан на Соловки архимандрит
Геннадий6. О преследовании «за оскорбление Величества» говорят списки
заключенных Соловков, других монастырей, Шлиссельбургской крепости,
где в 1796 г. наряду с одним из умнейшим людей России «отставным по-
ручиком Новиковым», посаженным «за держание масонской секты, за пе-
17
чатание до оной развращенных книг», сидели люди «за ложное и дерзкое
разглашение»7. Между тем, по общему мнению исследователей дело Новико-
ва, его участь решили не надуманные и недоказанные обвинения, а то, что
Новиков «был самостоятельным общественным деятелем <…> и этого было
достаточно, по условиям того времени, чтобы вызвать против него гонения»8.
При Екатерине II, как и сто и двести лет до нее, сказанное и написан-
ное слово могло быть признано преступным, независимо от того, кто, ко-
гда, при каких обстоятельствах его сказал и написал. Эта старинная норма
права пережила Екатерину II и многие поколения правителей после нее.
Причина, в конечном счете, заключалась в сохранении режима самодер-
жавия, не допускавшего никаких сомнений в его неограниченном праве.
После указа 1762 г. понятие «Слово и дело» исчезло из оборота, но не
исчез донос, извет. Вместо кричания «Слова и дела» появилась новая
форма официального извета — доношение: «1767 году сентября 7-го дня
пополуночи в 12 часу, пришед в Архангелогородскую губернскую канце-
лярию <…> Николаевского Корельского монастыря монах Филарет Бато-
гов, подал на всевысочайшее Ея и.в. имя доношение, которым доносил то-
го ж монастыря на иеродиакона Иоасафа Лебедева в говорении им, Лебе-
девым, секрета по 1-му и 2-му пунктам на архимандрита Николаевского
Корельского монастыря Антония и на другого, который находится в том
монастыре в ссылке [Арсений Мациевич — Е.А.] <…> По доношению Ба-
тогова, а по резолюции губернской канцелярии иеродиакон Лебедев <…>
того ж часу сыскан и секретно допрашиван»9.
Из этого и подобных ему дел следует, что и после отмены «Слова и де-
ла» все осталось по-прежнему: заявление доносчика, знаменитые «первые
пункты» обвинения, арест, допросы и т.д. Екатерина II и ее чиновники по-
лучали доносы, ими пользовались и даже их инспирировали. Упомянутой
выше дело 1763 г. о камер-юнкере Федоре Хитрово, обвиненном в наме-
рении расправиться с близкими императрице Орловыми, началось именно
с провокации доноса. Об этом сохранился «секретнейший указ» Екатери-
ны II сенатору В.И. Суворову от 24 мая 1763 г.: «Василий Иванович! По
получении сего, призовите к себе камер-юнкера князя Ивана Несвицкого и
прикажите ему письменно вам подать, или при вас написать, всего того,
что он от камер-юнкера Федора Хитрово слышал и, по важности его пока-
зания, пошлите за Хитрово, каким вы удобнейшим образом заблагорассу-
дите». По-видимому, камер-юнкер Несвицкий проболтался о заговоре
Хитрово и от него потребовали письменного доноса на приятеля. Из даль-
нейшего видно, что в последний момент Несвицкий отказался писать до-
нос и в деле Хитрово он оказался написанным рукой… самого Григория
18
Орлова, которого Хитрово будто бы собирался убить10. После этого делу
был дан ход.
При Екатерине сохраняла свою силу и юридическая норма и о срочности
извета — известно, что с петровских времен доносчик о государственном
преступлении был обязан известить власти в течении трех дней. В 1764 г.
Григорий Теплов по поручению императрицы упрекал казначея ростовского
монастыря Иллариона в том, что тот вовремя не донес на архимандрита Ген-
надия — сторонника Арсения Мациевича. Стиль и содержание увещевания
Тепловым Иллариона говорит о сохранении института доносительства в не-
изменном виде и после отмены «Слова и дела». Теплов не просто укорял Ил-
лариона, но и требовал, чтобы тот объяснил, почему не подал извет вовремя:
«Вы, в столь важном деле через семь недель и 6 дней промолчали, о котором
вам бы надлежало того же часа донести. А понеже в том же доношении вы
извинение приносите, якобы вы то учинили по некоторым причинам, почему
и даете разуметь, что вы тех причин объявить не смеете, то я вам чрез сие
объявляю с обнадеживанием Ея и.в. милости, чтоб вы чистосердечно откры-
ли, какие то именно причины были, которые вас от столь должного доноса,
яко времени не терпящего, так долговременно удержали». Теплов уговарива-
ет Геннадия и так: «Вы, при показании сего, отложите всякий страх и не опа-
сайтеся отнюдь никого, а, вспомятовав сан свой духовной, долг и присягу в
верности ко всемилостивейшей государыне, яко сущий христианин, очистите
свою совесть от греха смертного и не навлеките на себя гнева Божия и мо-
наршаго». И далее Теплов прямо угрожает упрямому монаху: «В противном
случае, суду и законам поручится дело, ежели ответом своим сумнению себя
каковому-либо подвержете» 11.
При Екатерине II сохранились и организационные структуры политиче-
ского сыска. Собственно, это произошло сразу же после закрытия Тайной
канцелярии согласно манифесту Петра III от 22 февраля 1762 г. Из его текста
вытекает, что все прежние дела упраздненной Тайной канцелярии запечаты-
ваются государственными печатями, предаются забвению и сдаются в архив
Сената. Только из последнего раздела манифеста можно догадаться, что Се-
нат и его Московская контора становятся не только местом хранения старых
сыскных бумаг, но учреждением, где будут вестись вновь заведенные поли-
тические дела.
Однако манифест все-таки очень невразумительно говорит о том, как
же теперь будут вестись дела по политическому сыску. Все становится яс-
но, когда мы обращаемся к конкретным документам, связанным с ликви-
дацией Второй Тайной канцелярии. В.И. Самойлов установил, что сущест-
вовал указ Петра III от 7 февраля 1762 г., составленный в Сенате и кото-
19
рый гласит: император «всемилостивейше указать соизволил Канцелярию
тайных розыскных дел уничтожить и [отныне] оной не быть, а уч[редить]
при Сенате особую экспедицию на тако[м же] основании, как было при го-
сударе императоре [Петре] Втором, о чем, учиня с обстоятельства[ми]
публичному указу формуляр, поднесть к высочайшей Его и.в. конфирма-
ции, [во] исполнение Его и.в. всевысочайшего указа Правительствующий
Сенат приказал: учиня о том из указов выписку, предложить к рассужде-
нию немедленно». 16 февраля император утвердил указ, а еще через шесть
дней появился манифест об уничтожении Тайной канцелярии.
Согласно указу 16 февраля все служащие ликвидированной Второй Тай-
ной канцелярии во главе с ее асессором С.И. Шешковским переводились в
Сенат, а указом 25 февраля 1762 г. предписывалось «быть на том же жалова-
нии, как ныне они получают, а именно: здешним — при Сенате, а москов-
ским — при Сенатской конторе»12. Как видно из указа 7 февраля, за образец
организации сыска в виде Экспедиции взята схема, которую не успел осуще-
ствить в конце своего царствования Петр I, а именно: сыскное ведомство —
это одна из контор Сената. Из вышеизложенного известно, что эта схема не
была реализована во второй половине 1720-х гг. в связи с господством Вер-
ховного тайного совета. Теперь же, в 1762 г., идеи Петра I было решено осу-
ществить на практике. По смете 1765 г. на все ведомство политического сыс-
ка выделялось 2000 рублей в год13. Эти небольшие деньги шли на жалование
чиновников. Реально же на сыск тратилось гораздо больше. Петропавловская
крепость с ее казематами и строениями, охрана арестантов оплачивались из
сумм, шедших на гарнизон Петербурга, все остальные траты на сыск включа-
лись в смету расходов по Канцелярии Сената.
Окончательно статус Тайной экспедиции был утвержден уже указом
Екатерины II 19 октября 1762 г., а также в ходе начавшейся в 1763 г. ре-
формы Сената. Тайная экспедиция вошла в его I-й департамент, где велись
самые важные «государственные и политические дела»14. Во главе Экспе-
диции был поставлен один из обер-секретарей Сената С.И. Шешковский,
переведенный в Сенат из ликвидированной Тайной канцелярии. По делам
своего ведомства он поддерживал связь непосредственно с генерал-проку-
рором и государыней.
Екатерина II и ее ближайшие сподвижники в полной мере понимали
важность политического сыска и тайной полиции вообще. О необходимо-
сти иметь их, для сохранения власти говорила императрице вся предшест-
вующая история Российского государства, а также ее собственная история
вступления на трон. Весной и летом 1762 г., когда началась реформа сы-
скного ведомства, на какое-то время сыск оказался ослаблен — начальни-
20
ка Тайной канцелярии А.И. Шувалова, от должности уволили, а нового
главу сыска не назначили. Между тем, сторонники супруги императора
почти в открытую готовили путч в ее пользу, а в это время Петр III не рас-
полагал никакими точными сведениями о надвигающейся опасности. По
этой же причине он не знал многого о заговоре и только отмахивался от
слухов и предупреждений разных людей на этот счет.
Император был убежден, что его власть прочна как никогда. Думаю,
что не следует переоценивать инфантильность и легкомысленность Пет-
ра III. Если бы работала Тайная канцелярия, даже в том виде, в котором
она была в 1761 г., то один из активных участников заговора Петр Пассек,
арестованный 26 июня 1762 г. и посаженный в полковую гауптвахту по
вполне основательному доносу, был бы доставлен в Петропавловскую кре-
пость, где его пристрастно допросили Шешковский с А.И. Шуваловым.
Учитывая, что Пассек был личностью ничтожной, склонной к пьянству и
гульбе, то расспросы с пристрастием быстро развязали бы ему язык и за-
говор Орловых–Екатерины стал бы уже предметом серьезного следствия и
от него Петр III уже не мог отмахнуться. Известно, что арест Пассека вы-
звал панику у заговорщиков и толкнул их к решительным действиям. Воз-
можно, что тогда события стали развиваться по иному сценарию.
Словом, пришедшая к власти Екатерина сделала многое для усиления
институтов политического сыска. Тайная экспедиция сразу же заняла важ-
ное место в системе власти при ней. В сущности, эта сенатская Экспеди-
ция получила все права самостоятельного государственного учреждения,
ее переписку запретили вскрывать чиновникам Сената из других экспеди-
ций. Это видно из доклада Н.И. Панина и А.А. Вяземского от 18 декабря
1766 г. об ошибке, сделанной Оренбургской губернской канцелярией.
Оказалось, что там разбирали дело казака Федора Каменщикова, который,
как сказано в решении Сената, «между многими продерзостями, чинил не-
которыя непристойные разглашения, кои принадлежат до сведения Тай-
ной экспедиции». Иначе говоря, как и раньше, во времена Тайной канце-
лярии, дела о «непристойных разглашениях» выделялись в секретное де-
лопроизводство и сосредоточивали в новом ведомстве Шешковского.
Ошибка оренбургских чиновников состояла в том, что «как на объявленом
экстракте и копии в заглавии не означено было, что то о секретном деле,
то сии [бумаги] вступили в публичное место, то есть во 2-й департамент,
где о том знать не подлежало», хотя им надлежало на конверте писать «О
секретном деле»15.
Система политического сыска при Екатерине II многое унаследовала от
старой системы, но, в то же время, эта система существенно отличалась от
21
старой. Эти отличия обусловили как изменения в идеологии самодержавия,
так и переменами в некоторых принципах работы политического сыска.
Эпоха просвещенного абсолютизма, которую в России справедливо
связывают с именем Екатерины II, предполагала известную открытость
общества, либерализм в политике, ознаменовалась важными социальными
реформами. Эти реформы вели к созданию и упрочению сословного строя,
а он был немыслим без системы привилегий. Они же, в свою очередь, при-
ходили в противоречие с режимом самодержавной власти и всеми ее ин-
ститутами, в том числе и сыском.
Как известно, основой социальных преобразований Екатерины стало
оформление статуса сословия дворянства. В своей записке для созданной
весной 1763 г. Комиссии о правах и преимуществах русского дворянства,
Екатерина затронула важный вопрос о соотношении прав дворянства и
«прав» сыска. В принципе, по ее мнению, дворянские привилегии не унич-
тожали основополагающих начал законодательства о сыске. Система пре-
ступлений по «первым двум пунктам», «подозрение», извет и другие его
атрибуты сохранялись, но, применительно к привилегированному классу,
их действие предполагалось существенно смягчить. Было выражено наме-
рение утвердить закон о том, что дворянин не может быть подвергнут на-
казанию по «какому доносу или подозрению <…> покуда перед судом
изобличен и виновен не явится», причем доказательства его вины «требу-
ются вящшие, нежели противу недворянина». «В отличность разночин-
цам» он освобождался и «от всякого телесного истязания». Дворянин по-
лучал право на представление его интересов в судебном процессе другим
дворянином, имение дворянина–государственного преступника не отбира-
ли в казну, а лишь отдавали «в наследство» родственникам преступника16.
Идеологической основой такого отношения к дворянину-преступнику
являлось убеждение, что образованный дворянин потенциально менее
склонен к преступлениям, чем не попавший под лучи Просвещения про-
столюдин. Соответственно, для доказательства вины дворянина и нужны
более серьезные основания. Однако практика политического сыска пока-
зывала, что угроза верховной власти, исходящая от дворянина, как и лю-
бого другого подданного, всякий раз перевешивала данные дворянскому
сословию права и преимущества. Лишить дворянства, титула и звания, а
потом пытать и бить можно было любого из дворян, в том числе даже из
Рюриковичей или Гедеминовичей.
Концепция государственной безопасности времен Екатерины II во мно-
гом воспроизводила ту, которая сложилась еще при ее предшественнице
императрице Елизавете Петровне. Так, официальной целью царствования
22
Екатерины II было провозглашено всемерное поддержание «покоя и ти-
шины» как непременного залога благополучия государства и его поддан-
ных. Эта мысль была выражала уже в манифестах Елизаветы Петровны. В
рамках такой концепции целью сыска становилось не только прежнее гру-
бое подавление врагов режима и инакомыслящих, «примерное» наказание
их в стиле средневековья или петровского регулярного государства, но
стремление лучше узнать общественные настроения и различными средст-
вами направить их в нужное власти русло.
Средства эти подчас далеко выходили за рамки даже тогдашней закон-
ности и очень напоминали (или просто копировали) те осуждаемые про-
свещенным абсолютизмом методы насилия и жестокости, к которым при-
бегала императрица Анна Ивановна и которыми не брезговала и более гу-
манная Елизавета Петровна. Это неслучайно — как уже сказано, природа
самодержавия, по существу, не менялась, а характерные для второй поло-
вины XVIII в. проявления либерализма, просвещенности и гуманности от-
ражали во многом стиль правления лично императрицы Екатерины II
Алексеевны — умной, гуманной, образованной. Когда она умерла и на
престол вступил ее сын Павел I, самовластие опять утратило те благооб-
разные черты, к которому привыкли за три десятилетия правления «госу-
дарыни-матушки» и все услышали «рев Норда сиповатый», увидели, что
никакие утвержденные привилегии и вкоренившиеся в сознание принципы
Просвещения не спасают от самовластия и самодурства самодержца.
Впрочем, сохранившиеся материалы сыска, письма и бумаги Екатери-
ны позволяют утверждать, что при всей своей нелюбви к насилию, она
переступала грань тех моральных норм, которые в юности усвоила из
трудах философов и которые считала для себя образцовыми. Несмотря на
многое, что она сделала для установления в России законности, для
реформы правосудия, императрица так и не смогла осуществить свои
мечты о справедливом и независимом суде 17. Так получилось не только
потому, что в русских условиях следовать взятым из книг благим мечтам
без кровопролития затруднительно, но и в том, что идеи либерализма,
терпимости и законности постоянно приходили в противоречие со
свойствами народа и режимом неограниченной личной власти. А
сохранение этой власти оставалось всегда главным целью всех
самодержцев, как бы они гуманными лично не оставались. Поэтому и при
Екатерине II оказались возможны, допустимы многие неприглядные и
«непросвещенные» методы сыска и репрессий, начиная с бесстыдного
чтения чужих писем и кончая замуровыванием заживо преступника в
крепостном каземате по личному указу императрицы-философа.
23
Как и все ее предшественники, Екатерина II признавала политический
сыск своей первейшей государственной «работой», которой она много за-
нималась, проявляя порой увлеченность и страстность, вредившую декла-
рируемой же ей объективности. В сравнении с Екатериной II императрица
Елизавета Петровна кажется жалкой дилетанткой, которая выслушивала
почтительные и очень краткие доклады начальника Тайной канцелярии
генерала Ушакова во время туалета между закончившимся балом и пред-
стоящим театральным представлением. Екатерина же знала толк в сыске и
оставалась, на протяжение всего своего царствования, его подлинным ру-
ководителем, вникала во все тонкости того, «что до Тайной касается».
Стиль ее работы хорошо иллюстрирует указ 13 декабря 1778 г. о том, как
подготовить для доклада ей довольно пространное и запутанное следст-
венное дело. Она потребовала, чтобы «для лучшего объяснения доставили
нам краткий, но ясный экстракт всего производства с показанием осу[ж]-
денных, оговоренных и прочих к делу сему привязанных и с выражением
причин окончанию препятствующих».
Императрица сама возбуждала дела по политическим преступлениям,
писала, исправляла или утверждала вопросные пункты к допросам госу-
дарственных преступников, ведала всем ходом расследования наиболее
важных из них, выносила приговоры или одобряла приговоры-
«сентенции» различных судебных инстанций. Подобно своим предшест-
венникам на троне, Екатерина II лично допрашивала подозреваемых и
свидетелей. Когда в мае 1763 г. началось упомянутое выше дело Хитрово,
то императрица не только требовала от следователей «как часто возмож-
но» рапортов о ходе расследования, не только сочиняла «вопросные пунк-
ты», но и сама допрашивала Хитрово 18. По-видимому, допрашивала она в
1763 г. и Арсения Мациевича. Сохранилась записка императрицы к Глебо-
ву на этот счет: «Нынешнею ночь привели враля [так она называла Ма-
циевича — Е.А.], которого исповедовать должно, приезжайте ужо ко мне,
он здесь во дворце будет»19.
Под постоянным контролем императрицы прошло в 1764 г. расследо-
вание дела Василия Мировича, а в 1775 г. дела самозванки — так назы-
ваемой «княжны Таракановой» (это прозвище появилось в литературе уже
много лет спустя после закрытия этого дела). Екатерина, которая называла
узницу Петропавловской крепости «бродяжкой-самозванкой», жила в это
время в Москве и переписывалась о деле с главным следователем князем
А.М. Голицыным. Екатерина внимательно читала протоколы допросов са-
мозванки и делал на них пометы, составляла дополнительные вопросы и
29 июня 1775 г. послала в Петербург особые «Доказательные статьи», в
24
которых «совершенно уничтожала все ее [самозванки] ложные выдум-
ки»20. В письмах следователю она давала подробные инструкции о том,
как допрашивать самозванку, особо настаивая, чтобы та искренне сказала
«кто ей посоветовал принять эту роль, откуда родом и давно ли она выду-
мала эту проделку». В противном случае она предписывала Голицыну пе-
редать самозванке: «Если она не послушает наших монарших слов и будет
и впредь продолжать пустые бредни, мы отдадим ее в распоряжение уста-
новленного суда, в котором решит дело справедливость и суровость,
управляемые государственными законами»21.
О важной роли императрицы при расследовании дела Емельяна Пуга-
чева и его сообщников в 1774–75 г. подробно в рамках статьи не скажешь,
но здесь отмечу, что Екатерина II усиленно навязывала следствию свою
концепцию мятежа и требовала результатов в «исследовании» именно
этой версии. Самым из известным политическим сыскным делом, которое
было начато исключительно по инициативе Екатерины II, оказалось дело о
книге А.Н. Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву». Это, издан-
ное анонимно произведение попало в руки императрицы весной 1790 г. и
вызвало ее особый гнев. Не касаясь здесь причин этого гнева, отметим, что
Екатерина распорядилась найти и арестовать автора, даже не прочитав и
нескольких десятков станиц книги. В дневнике статс-секретаря императ-
рицы А.В. Храповицкого от 26 июня 1790 г. есть запись: «Говорено о кни-
ге «Путешествие от Петербурга до Москвы», тут рассеивание французской
заразы, отвращение от начальства, автор — мартинист, я прочла 30 стра-
ниц. Открывается подозрение на Радищева. Посылка за Рылеевым». Обер-
полицмейстеру Рылееву обычно поручались аресты. Из записи Храповиц-
кого от 2 июля 1790 г. видно, что императрица еще работала над своими
замечаниями по тексту книги Радищева, а сам автор был уже «препоручен
Шешковскому и сидит в крепости»22.
Вопросы к автору «Путешествия» не были изложены в виде традици-
онных для сыска «вопросных пунктов», которые императрица не раз сама
составляла по другим делам. Начальнику Тайной экспедиции С.И. Шеш-
ковскому из дворца прислали постраничные замечания императрицы-чита-
тельницы, по которым (и в духе которых) Шешковский сочинил сыскные
вопросы для допроса Радищева. Следила императрица и за всем после-
дующим ходом расследования и суда.
Через два года Екатерина руководила организацией дела Н.И. Новико-
ва. Она дала указания об арестах, обысках, сама сочинила пространную
«Записку» о том, что надо спрашивать у преступника и его сообщников, а
потом вносила уточнения к списку вопросов23. Возможно, что ей принад-
25
лежат явно неодобрительные «возражения» по каждому письменному от-
вету Новикова на вопросы Тайной экспедиции24. Наконец, не прибегая к
процедуре суда, она сама приговорила Новикова к 15-летнему заточению в
Шлиссельбургской крепости. Постоянно получала императрица и какие-то
агентурные сведения. В одной из записок генерал-прокурору она писала:
«Выправься по Тайной, за что мною сему человеку приказано дать и для
чего не выдано?»25
Екатерина II использовала все способы сыскной организации, которые
придумали еще до нее. В основе этой организации лежало все тоже пору-
чение, точнее — сочетание персональных поручений доверенным лицам,
временным следственным комиссиям и рутинной работы постоянных ор-
ганов политического сыска. «Сенатская концепция» организации сыска
получают свое развитие и закрепление в ходе проведенной в 1763-64 гг.
сенатской реформы. В новом Сенате его генерал-прокурор был руководи-
телем сыскного ведомства. Ему непосредственно подчинялась Тайная экс-
педиция — часть Первого департамента Правительствующего Сената.
Должность генерал-прокурора после реформы Сената стала ключевой в
системе управления и императрица постаралась назначить на него не про-
сто опытного чиновника, а своего, доверенного человека. В начале 1760-х
гг. на должности генерал-прокурора находился А.И. Глебов, который по
разным причинам, не годился на эту роль, но заменить его другим Екате-
рина II сразу после вступления своего на престол не решалась. Поэтому
избрали промежуточный, временный вариант. 2 октября 1762 г. Екатерина
II послала А.И. Глебову указ: «Александр Иванович! По делам важным,
кои касаются до первых двух пунктов и кои принадлежат до Тайной кан-
целярии, а вступают из разных мест в Сенат, оные распечатывать и опре-
деления чинить по оным, с ведома нашего, вам обще с тайным советником
Никитою Ивановичем Паниным и дела, кои между тем явятся маловаж-
ные — оные жечь, не делая на все то сенатских определений»26.
Н.И. Панин — тогдашний воспитатель наследника престола, великого
князя Павла Петровича, вельможа влиятельный и умный. Отношения его с
Екатериной, как известно, были сложны, однако в начале екатерининского
царствования, когда требовалось упрочить взятую власть (и, тем самым,
обеспечить права на престол великого князя — воспитанника Панина), они
с Екатериной тесно сотрудничали. Панин был одним из ближайших совет-
ников молодой императрицы, в том числе и по делам политического сыска
(например, в деле Мировича). Короче, совместное назначение Панина и
Глебова ведать политический сыск объяснялось желанием императрицы
26
держать по контролем действия генерал-прокурора, которому она не дове-
ряла больше, чем Панину.
В 1764 г. императрица нашла замену Глебову в лице генерал-квартир-
мейстера князя А.А. Вяземского. При вступлении на пост генерал-прокурора
Вяземский получил пространное наставление императрицы о ведении дел, в
нем есть и такие выразительные слова: «Совершенно надейтесь на Бога и на
меня, а я, видя такое ваше угодное мне поведение, вас не выдам»27.
Сразу же после назначения нового генерал-прокурора в феврале 1764 г.
императрица распорядилась, чтобы «тайные дела», отныне ведал только
Вяземский Так Панина отодвинули от сыска. Почти три десятка лет Вя-
земский оставался доверенным порученцем императрицы в Сенате и Ека-
терина II была им неизменно довольна — он оказался одним из лучших
исполнителей ее воли, хотя и вызывал недовольство многих людей28.
При Екатерине II была восстановлена старая система сыска по Москве.
Летом 1763 г. Екатерина написала Глебову о подчинении московского от-
деления Тайной экспедиции не Сенатской конторе, то есть Глебову, а
главнокомандующему Москвы П.С. Салтыкову29. Салтыков, в свою оче-
редь, непосредственно подчинялся Екатерине, так что в руках императри-
цы через генерал-прокурора в Петербурге и главнокомандующего Моск-
вы, сходились все нити политического сыска. Как некогда императрица
Анна Ивановна писала записочки в Москву С.А. Салтыкову с указанием
выполнить какое-нибудь конфиденциальное задание, так и Екатерина II
обращалась с такими же указами к его сыну П.С. Салтыкову, а потом — к
его преемнику с 1771 г., князю М.Н. Волконскому. Последний вообще
пользовался особым доверием государыни.
Сразу после вступления на эту должность Волконский получил указ
императрицы: «В бытность в Москве главным командиром нашего гене-
рал-фельдмаршала графа Салтыкова тайные дела по тамошним местам по-
ручены были в смотрение и производство ему, как ныне в Москве главная
команда от нас поручена вам, то и случающияся по Тайной экспедиции
дела и состоящих там при оной чинов, препоручаем вам в единственное
ваше ведение и смотрение, повелеваем об оных доносить нам с своим
мнением особыми реляциями и ожидать нашего решения. Екатерина»30.
Позже эту же роль играл главнокомандующий князь А.А. Барятинский,
отличившийся в начале 1790-х гг. преследованием масонов.
Расследования различных политических дел императрица возлагала и
на главнокомандующего Петербурга А.М. Голицына (дело «Таракано-
вой»), и на его преемника графа Якова Брюса (дело Радищева, 1790 г.) и
других доверенных чиновников и генералов, действовавших как в одиноч-
27
ку, так и в комиссиях. Дело Василия Мировича 1764 г. она предписала
рассматривать генералу Веймарну, дело Петра Хрущева и братьев Гурье-
вых поручила, как сказано в указе 24 октября 1762 г., «нашей гвардии трем
штаб-офицерам, а именно: гетману графу Разумовскому, и генералам-
поручикам Суворову и Ватковскому», которым следовало «сие дело сек-
ретно исследовать без розысков» (33). Для Суворова это было уже не пер-
вое поручение или, как тогда говорили, «комиссия». 26 мая 1763 г. Екате-
рина II доверила расследовать ему дело Хитрово, предоставив для этого
довольно большие полномочия: «Естьли где вам занадобится команда
гвардии или напольных, вы можете оных требовать по поверенной к вам
комиссии». 29 мая императрица с удовлетворением писала Суворову: «Ва-
силий Иванович! Из письма вашего я усмотрела произвожение вам пору-
ченной комиссии и весьма вашим поведением довольна»31.
Особым доверием Екатерины II пользовались А.И. Бибиков и П.С. По-
темкин. Бибиков был послан осенью 1762 г. в Холмогоры, чтобы угово-
рить сидевшего в тюрьме отца покойного Ивана Антоновича принца Ан-
тона Ульриха уехать за границу а с началом восстания Емельяна Пугачева
ему поручили организацию расследования причин мятежа. 29 ноября
1773 г. Екатерина II предписала А.И. Бибикову учредить, под его же веде-
нием, в Казани Секретную следственную. Комиссия состояла из несколь-
ких гвардейских офицеров и приказных, на помощь которым из Петербур-
га прислали секретаря Тайный экспедиции, опытного специалиста полити-
ческого сыска Ивана Зряхова. Он играл важную роль и при самом рассле-
довании — тщательно собирал и записывал сведения о начале мятежа, о
первых шагах самозванца, чем особенно интересовалась императрица. В
мае 1774 г. в Оренбурге образовали вторая Секретная комиссия капитана
А.М. Лунина и капитана-поручика С.И. Маврина. Секретные комиссии
подчинялись генералам Бибикову, а когда он неожиданно умер, другому
специальному представителю императрицы — генерал-майору П.С. По-
темкину. Работа Следственных комиссий шла под постоянным надзором
Петербурга, экстракты по делам колодников присылали в Тайную экспе-
дицию и Екатерина читала их как и другие документы политического сыс-
ка. Это стало для нее привычкой — в одном из писем А.И. Бибикову Ека-
терина писала: «Двенадцать лет Тайная экспедиция под моими глазами»32.
Слова эти написаны были в 1774 г. И потом еще более двадцати лет глав-
ное сыскное ведомство оставалось «под глазами» зоркой на дела полити-
ческого сыска императрицы.
28

1
План романа из жизни Мировича и записка о нем Г.Ф. Квитки-Основьяненка // Русский ар-
хив (далее — РА), 1863. С. 480.
2
Полное собрание законов Российской империи (далее — ПСЗ). Т. 14, СПб., 1839, № 11843.
3
Письма императрицы Екатерины II к князю А.А. Вяземскому // РА. 1865. С. 128-129.
4
Латкин В.Н. Учебник истории русского права периода империи (XVIII и XIX столетия).
СПб., 1909. С. 469-470.
5
См.: Барсуков А. Батюшков и Опочинин (Дело «о говорении важных злодейственных слов»)
// Рассказы из русской истории XVIII века по архивным документам. СПб., 1885; Cборник
Императорского Русского исторического общества (далее — РИО). Т. 10. С. 441 и др.
6
РИО. Т. 7. С. 398-399.
7
Гернет М.Н. История царской тюрьмы. М., 1960. Т. 1. С. 238.
8
Пыпин А.Н. Времена Екатерины II // Вестник Европы, 1895. Т. 4. С. 292.
9
Арсений Мациевич, митрополит Ростовский, в ссылке // Русская старина, 1885. Т. 45. С. 315-
316.
10
Бильбасов В.А. История Екатерины Второй, Берлин, 1900. Т. 2. С. 258.
11
РИО. Т. 7. С. 397-398.
12
Самойлов В. Возникновение Тайной экспедиции при Сенате // Вопросы истории, 1946, № 1.
С. 80-81.
13
РИО. Т. 28. С. 87.
14
История Правительствующего Сената. СПб., 1911. Т. 2. С. 388.
15
Казак Федор Каменщиков // Памятники новой русской истории. Т. 3. СПб., 1873. С. 384.
16
РИО. Т. 7. С. 254-259.
17
См. РИО. Т. 7. С. 90.
18
РИО. Т. 7. С. 294.
19
РИО. Т. 7. С. 334.
20
Панин В.Н. О самозванке, выдававшей себя за дочь императрицы Елизаветы Петровны, по
архивным источникам с документами. М., 1867. С. 78.
21
Лунинский Э. Княжна Тараканова. Исследование по актам государственного архива. М.,
1909. С. 133, 135-136; Самозванка Тараканова // РА, 1905. Кн. 1. С. 428-441 и др.
22
Храповицкий А.В. Дневник. 1782-1793 гг. СПб., 1874. С. 226.
23
РИО. Т. 2. С. 112; РИО. Т. 42. С. 224-227.
24
Н.И. Новиков и его современники. Избранные сочинения. М., 1961. С. 421-476.
25
РИО. Т. 42. С. 298.
26
РИО. Т. 2. С. 162.
27
Секретнейшее наставление князю Вяземскому // Чтения Общества истории и древности
российских, 1858. Кн. 1. С. 102; Сивков К.В. Тайная экспедиция, ее деятельность и документы
// Ученые записки Московского государственного педагогического института им.
В.И. Ленина. 1946. Т. 35. Кафедра истории СССР. Вып. 1. С. 99.
28
См. о нем: РИО. Т. 7. С. 349; Cивков. Ук. соч. С. 99-100.
29
РИО. Т. 7. С. 298.
30
Письма государыни императрицы Екатерины II-й к князю Михаилу Никитичу Волконскому
// Осмнадцатый век. М., 1869. Кн. 1. С. 89.
31
РИО. Т. 7. С. 289, 292.
32
Письма императрицы... С. 397-398.
29

WRITING AS A WOMAN AND AS A RULER:


Gender, Family and Power in the Fourth
of Catherine II’s Russian-German Plays

R. Dawson
(Honolulu, USA)

atherine the Great laid claim to both Enlightenment and to power, includ-

C ing cultural power. She was after all not only a woman ruler but also a
woman writer, a playwright who composed altogether twenty five com-
plete plays in Russian and French, including comedies and tragedies, and
ranging from adaptations of Molière and Gellert (O’Malley, «Masks») to
Russified rewrites of Shakespeare and versions of the special Russian genre, the
proverb play (which she persuaded foreigners at her court to compose also, using
French as their shared language; see Hyart). Catherine further extended her cultural
reach to the German-speaking world, as it existed within the Russian empire and
beyond, by orchestrating the translation of four of her plays, along with other of her
writings, into German, performances of at least three of the plays in German in St.
Petersburg, and publication in German of all four both in St. Petersburg and in Ber-

© R. Dawson, 1999.
30
lin. The fourth play, published (apparently immediately after it was written) in
1788, the year before the outbreak of the French Revolution, has a peculiar status.
Although it has been called the best of her plays (Fleischhacker 176), among the
four dual-language ones it is, at least in Western European and American scholar-
ship, the most completely ignored.
In many ways the four translated comedies are similar to each other, trace-
able, like virtually all Russian comedies of the time, in some degree to the influ-
ence of Molière. The Cheat, The Deluded, and The Siberian Shaman (Der
Betrüger, Der Verblendete, Der Sibirische Schaman, all three 1786) and The
Family Quarrel, Through False Warning and Suspicion (Der Familien Zwist,
durch falsche Warnung und Argwohn, 1788) are each set in a family that is in
the process of organizing the marriage of a daughter, who however has already
established a preferred suitor, so that part of the suspense is whether she will get
her choice or not. As usual in eighteenth-century Russian comedy, however, the
marriage issue is quickly pushed off stage by another character, in Catherine’s
plays the father who is being duped by a rogue or trickster character. In the first
three plays, packaged together in one of the early German editions under the
supertitle «Drei Lustspiele wider Schwärmerey und Aberglauben» («Three
Comedies against Enthusiasm and Superstition») and now typically called the
anti-masonic trilogy, the trickster is engaged in spirtualist matters, in two cases
in the form of secret societies.1 The fourth play, Family Quarrel, differs from
these in raising no issues of mysticism or supernatural knowledge and in being
published two years later.
In Family Quarrel the 59-year old empress of the largest empire in the
eighteenth century addresses issues of gender and authority. Much as Cath-
erine’s plays adhere to various well-developed systems of conventions, it is still
possible to explore the distinctive ways that gender and authority are repre-
sented and the different extent to which each is problematized. The play shows
that men without the accoutrements of social, economic, and cultural power can
exert dangerous seductive force over their betters (as the play evaluates them) in
ways that endanger the entire patriarchal family, which in turn functions as a
representation of the enlightened state. Men in recognized positions of authority
are depicted as vulnerable to false suspicions when their patriarchal assumptions
are appealed to. Even for self-rule, the play suggests, men are only eligible
when they have proved themselves sufficiently mature. The play’s arguments
about women are considerably simpler, being chiefly demonstrations of
women’s fitness and importance for good decision-making.
In Family Quarrel, one of Herr Sobrin’s wedding gifts for his daughter, Pre-
leste, is to be a house. Before the day and play are over — the play observes the
31
neo-classical «three unities» of time, place, and action — the happy Sobrin fam-
ily is brought to the brink of collapse by the malicious outsider, a man with a
house to sell whose entry triggers the action and who uses patriarchal values
and assumptions to induce several disputes that compose the family quarrels of
the title. Positioning himself obsequiously as a humble stranger whose place is
the front halls of greater folk, Hauslöffer, as this interloper is called, a name in-
dicating a person who goes from house to house carrying news and gossip,2
penetrates the household. Although seemingly belonging to respectable society
(he is addressed in German with Herr, the same term used for other clearly gen-
try acquaintances of the family), he does not expect or perhaps even desire so-
cial equality with the families he visits. Instead he acts as a saboteur, setting up
misunderstandings, often gender-based, between the daughter and suitor, the maid-
servant and manservant, the wife and her husband, the husband and his friend, the
son and his father. The quarrels are eventually resolved when the intruder’s duplici-
tousness is recognized and his lies are put to the test. When that occurs, happiness is
restored and the symbolic restabilization of society is arranged via two marriages,
one for each level of society shown in the play: gentry and servants.
Twentieth-century readers (and especially those of us who are twentieth-century
feminist readers) are inclined to read domestic comedy as carrying a high political
charge, particularly in respect to three themes: learning to submit to authority, ex-
pecting that authority will reside in the hands of men, and inculcating submission in
such a way that authority will be accepted even when it occurs on a completely dif-
ferent level than that of the family. As Karin Wurst puts it, citing Max Horkheimer,
the family is a vastly important social institution which conditions humans to au-
thority. Whatever political system takes effect, the preparation for the recognition of
authority lends it stability since the authority of the father can be transferred to the
most diverse representatives of paternal power (Wurst 29). Catherine’s Family
Quarrel depicts a family of a specific type: the sentimental family. At the beginning
of the play this family is shown as happy and smoothly functioning, which is to say
as a self-regulating, quasi-autonomous unit of society. It functioned well because of
the high degree to which family members had internalized their roles and the reli-
ance on reasoned dialogue to make decisions or to help inculcate roles. The senti-
mental family thus both prepares for compliance not simply with authority in gen-
eral but with an enlightened monarchy in particular; it also symbolizes such a mon-
archy, which in turn depends both on a populace capable of logic and self-restraint
and on a (male) ruler capable of reasoning. The family as it breaks down in the
middle of the play becomes contentious and chaotic, which is to say that more and
more overt coercion will be required to regulate it, and reasoned argument will be
32
less and less employed. This then is the contrast between enlightened absolutism
and sheer autocratic rule marked by suspicion and based on individual self-interest.
I read Family Quarrel as among other things a discussion by Catherine II
about power and authority and who has the right to use them. Catherine II tries
to make absolutism attractive and less visibly coercive by representing it via the
sentimental family and by showing a benign patriarchy. One of the marks of this
benign patriarchy is that in it women play a crucial part in the decision-making.
So, on the one hand, as I will claim, Catherine represents her interests as a
woman in the figure of Frau Sobrin, and Catherine attacks Herr Sobrin as a
man, which is why it is ultimately his concern about his wife’s faithfulness, the
classic patriarchal obsession, which is the husband’s weak point that Hauslöffer
draws on. On the other hand, Catherine also represents her interests as a ruler
precisely in the figure of Herr Sobrin; thus when he resumes enlightened ways,
she restores him to legitimate authority and respect vis a vis other candidates for
his privileges. Since Catherine was both woman and ruler, the two issues of
gender and power were of direct interest to her. And since she was also both au-
thor and authority, she structures the play so that enlightened authority would be
respected and obeyed. These points can be explored by looking first at the main
male characters, the villain, the father, and the son, and then at the principal fe-
male character, the mother.
Hauslöffer is the villain of the play. He operates by seducing not the wife,
but the husband, when he persuades Herr Sobrin to doubt the faithfulness and
veracity of his wife and best friend. At the same time, Hauslöffer is a version of
the merchant figure sometimes caricatured in Russian comedy of the 1780s
(Welsh 87). But this merchant, because he is a threat to the family and thus
metaphorically to the enlightened state, is more than the target of satire. While
the sale of the house almost instantly becomes little more than a pretext for
Hauslöffer’s entry into the Sobrin home, the house itself takes on a nightmarish
quality representing dissension and breakdown.
Both Catherine’s skill at dialogue and the peculiarity of the man and his
house become evident when the scene in which Hauslöffer first appears is ex-
amined almost in its entirety. Scene 8 of Act 1 begins with a friendly greeting
from Herr Sobrin:
Sobrin: (to Hauslöffer). It is a pleasure to get acquainted with you on this
occasion. I have heard that you want to sell your house.
Hauslöffer. Depending on the time and circumstances, Herr Sobrin; perhaps
I will sell it, or perhaps not.
Sobrin. I was definitely told that you want to sell; otherwise I would not
have bothered you.
33
Hauslöffer. Is it permitted to ask for what sort of purpose you are in need of
my house?
Sobrin. I want to buy it for my daughter who is to marry. (1:8; 20-21)3
Hauslöffer frequently uses indirection in his speech, while absorbing the
benefits of clear and direct answers from the speech of others around him. Hav-
ing learned of the impending marriage, Hauslöffer makes a comment to which
Sobrin responds as if it were a bargaining device or an evasion, whereas he, So-
brin, is only interested in a straightforward sale:
Hauslöffer. My House, Herr Sobrin, is an inheritance from my grandfather.
Sobrin. Selling and buying are free actions … If you don’t want to sell your
house, I will try to find another.
Hauslöffer. As you wish. But a house like mine you will not find in the
whole city.
(Catherine very frequently inserts strings of dots into her play texts; to dis-
tinguish her dot trails from the ellipses that indicate places where I have omitted
some of her text, mine are placed in square brackets.)
After claiming indifference to Sobrin’s proposal of looking elsewhere,
Hauslöffer switches from apparent bargaining to marketing, trying to persuade
his audience of the value and uniqueness of the house.
At this point, when Hauslöffer’s statements have twice threatened to pro-
duce an impasse with Sobrin, Sobrin’s friend Predin enters the conversation an-
swering one question from Sobrin but mostly asking the little working questions
and making the responses that lead Hauslöffer into further talk. He starts by
pursuing the seller’s claim that the house is unique:
Predin. How so then?
Hauslöffer. It has been built with all possible foresight and very strong.
Sobrin. Fireproof?
Predin. Nothing withstands fire. I’ve seen buildings with vaulted ceilings
and without chimneys burning so that in three weeks the fire could
hardly be extinguished.
Hauslöffer. My house is secure … But that’s not all … It has thousands of
different conveniences.
Predin. And of what kind? For example?
Hauslöffer. First, it has many outbuildings and not a few exits. Second it is
equally well built for a unified (looks at Sobrin and his wife) as well as a
disunified family.
Predin. Now that’s what I call a remarkable house design!
Hauslöffer. With all that, mein Herr, I hope you will after all acknowledge
that for a unified family only a few rooms are necessary … one room for
34
husband and wife, one for the children, and a few chambers for the ser-
vants. For a disunified family however all this must be designed double.
In my house all possible events have been considered in advance, such as
quarrels, fights, and complete rupture … Yes, it is even the case that if
the husband or the wife — because of their disunified life or through
some other accident — loses their senses, then a little place is there
where one could shut him or her away.
Predin (laughing). One could hardly ask for more than that … Do you have
a floor plan of your house? I would be quite curious to see it.
Hauslöffer. No, mein Herr, no. I will not show the plan to anyone except
him to whom I sell the house.
Predin. And why would that be?
Hauslöffer. Because, mein Herr … just because! (Softly into Predin’s ear).
There are many secret exits in it that no one except the man of the house
should rightly know.
Predin. If you do not want to sell your house, they why did you come here
with me? I told you after all that my friend, Herr Sobrin, wanted to do
business about it.
Hauslöffer. I am not saying that I don’t wish to sell. What I am saying is that
I will sell or not according to the time and circumstances: everything has
its price, Herr Predin. (1:8; 21-23)
The house slides bizarrely from promising security and flexibility to accommo-
dating suspicion, dissension, fights, and fragmentation, polar opposites to the cohe-
sion of the sentimental Sobrin family. In another sense, the house seems to work as
a secret microcosm within the larger society, unreadable both because of its external
appearance and its internal organization. Protected from the outside by various out-
buildings/pretexts and affording numerous exits/excuses, it has space on the inside
for a divided family/an unstable assortment of dissenters. It even includes a «little
place» for confining family members, male or female, with broken, fragmented
minds. The exits and secret passageways, the secret connections and escapes, how-
ever, are the exclusive privilege of the man of the house. There is, in short, a male
authority in charge even here.
Now the potential buyer, blithely missing the disturbing social and psycho-
logical implications of the house description and concentrating instead on the
possible economics, bluntly reenters the dialog.
Sobrin. And what would be the price of your house then?
Hauslöffer. It has been expensive for me. I remodeled it exactly like new,
and then when everything was ready I had to embark on new expenses
because only then did I become aware that the stair to the second story
35
had been forgotten. In order to have a way up, I found myself forced to
break through some ceiling vaults to be able to build a stair after all. It
has just recently been finished and is very good.
Predin. A main stair or a back stair?
Hauslöffer. It is actually both. The width amounts to a yard … and the steps
are six inches from one to the next.
Predin (laughing). That is to say: your stair is good but also narrow and steep.
Hauslöffer. The space did not allow me to make it any differently. (1:8; 23-24)
The laughter of Predin, the raisonneur in the play (a standard character in
eighteenth-century comedy), which is distinguished textually from the many
later instances of Hauslöffer’s calculated laughter (always designated as «ha, ha,
ha»), emphasizes the incongruity of Hauslöffer’s house and indicates to the au-
dience that Hauslöffer is to be considered laughable. Indeed, the account of the
forgotten stairway belies Hauslöffer’s insistence on his remarkable foresight
and caution and shows his muddling of social distinctions when he is unable to
specify whether this is a main staircase or a back stair.
Sobrin, having again received no clear answer to his question, this time
about the house price, and perhaps also responding to the farce with the stairs,
again indicates he is not interested in the purchase:
Sobrin. It seems to me, Herr Hauslöffer, that it is very unlikely I will need
your house.
Hauslöffer. I only described it this way in order to get acquainted with your
manner of thinking. I want to sell it to you for a cheap price. Come visit
me, if you wish, in order to see it; perhaps it will please you after all.
Sobrin. Fine, Herr Hauslöffer, I will come by as soon as possible.
It is peculiar that Hauslöffer says he only described the house as he did in
order to determine how his interlocutors think. Has he learned anything from
them beyond the news that the Sobrin daughter is to wed? Or is his insinuation
that he wanted to know them better a form of flattery, in which his promise of a
cheap price seems to be attached to presumed admiration for the potential
buyer? Or is this a comic reversal in which Hauslöffer foolishly thinks he has
learned about the others whereas the readers or audience at least have clearly
learned far more about him? (The observers on stage, true to the conventions of
eighteenth-century Russian comedy, do not learn as much about the man from
this first scene as they should.) Some of the other peculiarities of the scene are
more clearly artifacts of theatrical conventions and stage technology of the time.
Thus one may ask why Frau Sobrin is on stage during this scene since she does
not speak and has no stage directions. Evidently she is there only because no
plausible reason had been devised to get her off the stage — and such moves
36
generally required an explicit motivation. Or why, after Sobrin has turned down
the house, does he express willingness to look at it? An answer is suggested by
the concluding lines of the scene:
Hauslöffer. Wouldn’t you like to hear the draft points of a sales contract for
my house? You will be able to judge as you read it through whether the
sale is fitting or not.
Predin (to Sobrin). I would indeed be curious to listen.
Sobrin. If that is the case, then come with me to my room. (1:8; 26)
While Predin seems interested because of the oddity of Hauslöffer’s charac-
ter and curiosity about an all-purpose sale document which Hauslöffer has men-
tioned, Sobrin’s resumption of negotiations — especially given the qualities of
the house — is not so much motivated by curiosity as by staging. Since the
stage had no curtain, the conventional signal that an act was over was the departure
of all characters from the scene. The sales contract provides an excuse for the
characters to leave the foyer depicted by the stage and hence to end the first act.
Catherine seems very determined to prevent the audience from understand-
ing Hauslöffer as a likable rogue; rogue he is, as becomes clear; likable he is
not. In her first two anti-Masonic works she had prevented any misguided audi-
ence sympathy by allowing the rogues on stage only briefly; in The Siberian
Shaman, by contrast, the shaman has extensive and frequent appearances, but
perhaps we are expected to recoil from his exoticism, an expectation not neces-
sarily fulfilled (O’Malley, «Monarch»; Dawson). In Hauslöffer’s case, deceitful
eccentricity is combined with ominous undertones, such as the «little place» in
his house for the confinement of the insane man or woman.
After his menacing introduction in Act 1, the interloper begins his maneu-
vers in Act 2, setting the servants against each other, upsetting the daughter, and
starting to lead the son astray; he proceeds in Act 3 with a psychological attack
on the wife and then the husband. His technique is twofold. Based on his own
always insidious interpretations of what he sees, first, he manufactures highly
disturbing and offensive «warnings» (alluded to in the subtitle of the play)
against members of the family circle, and then he tells his listeners dangerous
charges supposedly circulating in town against them but which the audience can
discern he has fabricated on the spot. The intruder enhances his appearance of
reluctant truth-telling by seeming willing to risk offending his listener. For ex-
ample, after telling Frau Sobrin that the bridegroom has a reputation for unreli-
ability, he tells her distasteful gossip about herself: «People say … that you are
rushing with the marriage of your daughter so that you’ll have more room in the
house here for yourself; ha, ha, ha! … that the father doesn’t want this … that
this time too he is circumventing you as usual … that you think you rule your
37
husband … and that, on the contrary the man has no respect for you … whatso-
ever» (3:6; 64). The wife is thus accused of wanting to exceed her proper place
but also of failing in that desire.
One of the themes of the play is about reading reality, specifically about
whether reality can be taken as transparent or whether it requires interpretation.
Contrasting characters model the two views, with Herr Sobrin wavering be-
tween the notions of transparency and obscurity. Predin and Frau Sobrin predi-
cate their readings and hence also their commentary on transparency. Hauslöffer
predicates his on opaqueness, which thus requires interpretation. He in turn
makes opaque statements and generally talks in ways which require interpreta-
tion. Hauslöffer demonstrates sophisticated use of rumor; he also illustrates the
subordinate’s overreading (as seen by the dominant group) of chance events,
especially among the dominant group. When he encounters Preleste searching
for a piece of paper, he immediately reads the scene as a guilty search for a lost
love letter. When he finds the bridegroom Dobrin and maidservant Mawra chat-
ting together, he assumes they are having a lovers’ tryst. Their denials merely
reinforce his conviction that they are hiding the truth, causing him to redouble
his interpretive and investigative efforts.
In general, the charges that Hauslöffer brings against the various household
members have to do with money, sexuality, and patriarchal control. Thus he
tells Preleste, the bride, as well as Tofrim, the manservant, about Mawra’s and
Dobrin’s presumed affair (Tofrim and Mawra both have conventional names for
servants in eighteenth-century Russian comedies, Welsh 65); he spins this into a
general picture of the bridegroom as an unreliable and lascivious man with large
debts. Hauslöffer persuades Johann that his parents do not give him enough
control over his own affairs or enough money to live as he wishes. Having told
Frau Sobrin that her husband has no respect for her and is manipulating her, he
tells Herr Sobrin that his wife seeks to manipulate him and that she is conduct-
ing an illicit sexual affair with the husband’s best friend, Predin. Then Hauslöf-
fer, who is shown in the play as a gifted improviser, ties all these charges to-
gether for the father by saying that Frau Sobrin’s manipulativeness can be
proved in two ways: by her plot to marry Preleste off so as to get the daughter
out of the house and by her securing Johann’s support via a promise that if he
backs her plan she will see to it that he is allowed to travel abroad and will have
more money for the expenses of his greater independence. Thus in Act 4 when
the various characters against the assorted charges or act on behalf of the inter-
ests that the intruder has awakened in them, they will inadvertently confirm to
Herr Sobrin, the central character in the web of intrigue, that the rumors he has
heard are true. And the person whom he will especially blame for the miscon-
38
duct and challenges to his authority will be his wife, since Hauslöffer traces all
the conspiracies back to her. Hauslöffer relies on traditional patriarchal gender
politics to stoke Herr Sobrin’s suspicions. After his innuendo to the mother elic-
its no interest from her, the villain fans the fears of the father, central character
in the family structure and second male figure to be analyzed here.
Herr Sobrin, as father in a gentry family, is an example of patriarchal author-
ity. In the German texts of Catherine’s four dual-language plays, patriarchal au-
thority is evoked even before the dialog begins. The dramatis personnae and
the designation of setting both point to the father’s moral and social status. This
is so even though he himself is listed only with first and last name and no other
identification, but his name appears at the head of the list (a common though not
invariable ordering method for lists of roles in seventeenth and eighteenth-
century plays). In Family Quarrel all but three of the ten remaining characters
are described in relation to the father («his wife,» «Sobrin’s daughter,» «So-
brin’s son,» «Sobrin’s friend,» «Sobrin’s serving maid,» «Sobrin’s servants» —
the only characters not tied to him are the bridegroom, bridegroom’s relative,
and Hauslöffer), and the setting is identified similarly as «in Sobrin’s house»
(6). This central figure, the father, reacts immediately and thus very anxiously
to insinuations about any breaches of his patriarchal power. Despite the attacks
suffered by every member of the Sobrin household and by the bridegroom, Herr
Sobrin, like the fathers in the other three Russian-German plays, is the primary
dupe of the deceitful rogue. As in the other three plays, the father is vulnerable
to manipulation, which then leads him to exercise his authority badly.
The villain’s assertion that Herr Sobrin’s masculine authority is being
shockingly circumvented is successful because such rumor mongering, or rather
rumor making, requires Sobrin either to accept conventional gender roles (in
fact, as the analysis of Frau Sobrin’s role in the family will show, to proclaim
greater commitment to exclusive male authority than he actually practiced until
then), or, much more difficult, to reject these pervasive social understandings of
how power should be distributed. Not surprisingly, even Sobrin’s initial denial
of the intruder’s claims about Frau Sobrin’s insurrectionary tendencies slides
swiftly from the language of companionate authority to the discourse of exclu-
sively patriarchal/male authority:
Sobrin: I live with my wife on good terms, and our children are obedient to us.
Hauslöffer: Wives always live amicably with their husbands when the men
act according to the wills of the women.
Sobrin: I don’t fit this example; my wife follows my will.
Hauslöffer: The greatest art of the female sex is usually that the woman
knows how to persuade the man that she is obeying him when she, on the
39
contrary, is leading him according to her will. Ha! ha! ha! (3:8; 67, my
emphasis).
Hauslöffer, his excessive laughter again indicating his unreliability, affirms
in his rejoinders the propriety of male rule but raises suspicions about women’s
submissiveness. Of course, the German words here, as in his account to Frau
Sobrin, are exactly the same for woman and man as for wife and husband in or-
dinary speech (and are clearly semantically related in the Russian original). The
problem of men really ruling women is the first step in the father’s submission,
ironically, to the will and rule of the intruder.
Once the insufficiently wary father, infected by Hauslöffer’s false accusa-
tions, becomes anxious about his authority, his behavior changes from open-
ness, sentiment, and discussion to a mixture of dissembling, sarcasm, and uni-
lateral command. Thus in his first scene after the transformation he encounters
the three principal people he thinks are deceiving him, Dobrin, Predin, and Frau
Sobrin, and greets them with the thinnest pretense of courtesy («with dissem-
bling expression») and then with a jibe at his wife: «I am happy that I find you
all here together. (to Frau Sobrin) You are here just like the queen in her hive,
in the midst of your clients» (4:4; 74). The audience, having heard snippets of
the conversations before Sobrin’s arrival, knows that Frau Sobrin has not been
exercising authority over the others but rather expressing her pained bewilderment
about her husband’s behavior; the unjustness of Sobrin’s description of her is thus
evident, as is his obsession with any infringement of his own patriarchal authority.
After these harsh words, his first action under Hauslöffer’s influence is the
highhanded dismissal of Preleste’s suitor. When, following Dobrin’s departure,
Frau Sobrin questions her husband about this decision, he proclaims his patriar-
chal prerogatives and wishes: «I do not want people to say that I am led around
… that I am made to do what someone else wants … or that I am being ruled by
anyone at all» (4:5; 84). Predin’s effort to intervene elicits a more explicit asser-
tion of patriarchal authority couched in formal language: «Mein Herr! I am
speaking with my wife, and no one is allowed to mix in between us. Everyone
is, as I understand it, master in his own house … and anyone who does not like
my company or my house is free to take their leave» (4:5; 84). After additional
hostile comments from Sobrin, Predin, recognizing that he too is being dis-
missed, also departs, whereupon Sobrin’s attacks become even harsher, includ-
ing the accusation that Frau Sobrin is conducting a sexual affair with Predin. He
announces to his wife his plan for dealing with her perceived infidelity: «On
behalf of the children, I do not want to make any noise about this … I am de-
termined to finish off the whole thing completely … And if you do not correct
yourself, you un- … you unfaithful woman! … then I will divorce you … Mark
40
my words! … Now, why are you standing there thinking? Confess to me
quickly — I already know everything» (4:6; 86) The man who does not want to be
ruled by anyone must display his independence by ultimatums, name-calling, and
threats, supposedly moderated by consideration for the children, an indirect version
of his own reputation. This is the new Herr Sobrin. Fortunately he does not last.
Undeceived just in time to avoid irrevocable mistakes, it soon becomes Herr
Sobrin’s task to extricate his son from the intruder’s psychological clutches. At
this point the son, the third crucial male figure in this analysis, has his important
scenes. They show the family as the site for inculcating submissiveness at the
same time that the question is raised of how much and how long submissiveness
must continue. Since daughters marry away, the question about the end of sub-
mission is about sons, and here suddenly Herr Sobrin, who had been misguided
in the previous scenes while under Hauslöffer’s influence, gets the best of the
arguments with his son. In her exploration of the submissiveness of one’s sub-
jects to an authority figure who is — up to a point — reasonable and reasoning,
Catherine identifies herself with Herr Sobrin.4 In Act 5, Scene 4, Johann, en-
couraged and supported by the meddler, asks his father for more independence:
Johann Sobrin. But Papa! … I am not a child any more.
Sobrin. To be sure! … according to your height; you are … you are not little.
Hauslöffer. And according to years, dear Herr Sobrin … He is past the years
of childhood.
Sobrin. There remains however another question to decide … Have his rea-
son and understanding also matured?
Hauslöffer. In this regard … one usually judges … by his behavior … He is
… He is your son, Herr Sobrin.
Sobrin. That is quite so, mein Herr … He is my son … but his reason is his
own. (5:4; 97-98)
In that the readiness of one of the Sobrin children for adult privileges is un-
der discussion, this scene is an on-stage reiteration of an off-stage discussion
reported at the beginning of the play. In Act 5 the discussion is between Herr
Sobrin and Hauslöffer — and Herr Sobrin prevails, whereas in the earlier re-
ported encounter, the discussion was between Herr and Frau Sobrin, and Frau
Sobrin prevailed. Importantly, in the later scene, between father and maturing
son (whose age is left unspecified), Johann gets to represent his own interests,
rather than have his mother do it for him as happened in the earlier scene re-
garding Preleste. The father-son scene continues:
Johann Sobrin. To speak the truth, Papa … to me … time is … very long
<…> I have practically no … no acquaintances at all.
41
Sobrin. Acquaintances! … O, those are easily made … But in this connec-
tion there is one short question: with whom? <…>
Johann Sobrin. I, dear Papa, I have been to Herr Hauslöffer’s and have seen
a party there of all kinds of people. (5:4; 98-99)
The father queries Johann about the men he has met, each the personifica-
tion of a young gentleman’s possible vice, eliciting descriptions that match their
names, Mr. Glad-to-serve, Mr. Spendthrift, Mr. Promiscuous, and so forth.
When Johann concludes by saying he had not been able to join the gambling ta-
ble because his father did not give him enough money, Sobrin explodes: «How
do you dare, scoundrel, to say such a thing to my face!» (5:4; 103). Johann then
doggedly uses his father’s anger to ask if he can travel abroad, whereupon the
father critiques foreign travel by immature young men who do not yet know
what they want to do in life. Johann is sent to his room. The father exercises pa-
triarchal authority over his son. The son, absorbing the message of obedience,
ceases his search for greater independence. Although the answer to the question
about when one can exercise independence ostensibly is tied to an assessment of
maturity, the answer really turns out to be: when the person in power agrees.
If the son’s effort to gain recognition of his maturity and thereby attain in-
dependence is a matter for men, where does this leave women? Can women ex-
ercise authority? Examination of the actions and speech of the main female
character, Frau Sobrin, provides an answer. When Catherine’s play for a con-
siderable stretch emphasizes the submissiveness of the wife, the empress might
appear to be making things difficult for herself as a woman ruler, especially one
who benefited so obviously from the demise of her husband. Yet the version of
family that stresses the submissiveness of the mother, commonplace though the
play treats it as being, is undermined in many ways, most obviously by the role
that Frau Sobrin plays at the beginning of the play when the family is running
smoothly and at the end when reason is restored.
In the opening scene of the play, in a conversation between Mawra and
Trofim (a conventional exposition of the play’s background via dialog between
two servants) we learn that the father and mother have been engaged since early
that morning in discussion together about Preleste’s marriage. Although Herr
Sobrin initially favors waiting, since he thinks the daughter is too young to
marry (her age like Johann’s is unspecified), his wife persuades him otherwise,
whereupon the discussion switches to the property settlement the young woman
will receive. All this is reported by the servants. It is very important that the two
parents have consulted extensively with each other about this major family de-
cision and that the husband has allowed himself to be persuaded by his wife to
change his position on the topic. At this point in the play, before Hauslöffer’s
42
appearance, Herr Sobrin’s patriarchal authority is benign in that he consults se-
riously with his wife (and sometimes others) before making decisions and he
focuses on the welfare of the (family) group.
On stage a few scenes later however, the father represents this process to the
children in a way that partially elides the mother’s role, especially because the
father does so much of the talking. He begins with a rather long preamble in
which he claims to speak to the children as a friend, not as father, and stresses
the themes of education, obedience, mutual love, and concern that he and the
children’s mother feel together for Preleste and Johann:
Listen, Johann! I want to talk now with you and your sister, Preleste, as your
good friend. You both know with what tenderness your mother and I, ever
since you came into the world, have attended to your education; but both of
you have also, through your attentiveness to our teachings, satisfied our
wishes. How much we love you and how much you love us needs no discus-
sion; that goes without saying. We all four know, and so do strangers as too.
As of now I am called in the city and in our whole region a fortunate hus-
band, father, and household head … (He embraces his children) (1:5; 12)
Sobrin specifically acknowledges that the emotions he lists are what he and
Frau Sobrin both feel. Supporting the claim of familial love, the nonverbal rein-
forces the verbal: Sobrin embraces his children. He also documents his claim by
referring to his reputation in town, a dependence on outside opinion that
Hauslöffer would later exploit.
Then Sobrin raises the topic of Preleste’s marriage, saying there are various
suitors of whom Dobrin is the best and telling Preleste that her mother says she,
Preleste, finds Dobrin attractive, a point which Preleste shyly confirms. So the
mother is overtly recognized as having pertinent and accurate knowledge that
has contributed to the decision to let Preleste marry Dobrin if she wishes — and
the daughter has a say in this decision. In the specific granting of permission to
marry, Sobrin’s labeling of Preleste’s desire for the wedding as jointly and mu-
tually shared with the suitor can be considered to suggest that this couple too
will operate in partnership. The father’s words are: «I grant your shared desire»
(1:5; 13). Yet precisely at this moment Sobrin’s language does not include his
wife — he uses first person singular grammatical forms — even though his ear-
lier words and especially the background provided by the eavesdropping ser-
vants show us that the permission grew out of shared discussion between the
mother and father. The play begins then with a model of marriage as a form of
partnership, though not necessarily equal and not consistently acknowledged.
As the scene continues, with a discussion about what wealth and property
Preleste will receive upon her marriage, a version of sharing and joint responsi-
43
bility between husband and wife is again endorsed. From her mother, Preleste
receives an estate that had been Frau Sobrin’s dowry, augmented by lands that
Herr Sobrin had added to the original estate; from her father, Preleste receives
ten thousand rubles in cash and as much again in the value of her trousseau.
And he will buy her a house. Preleste, the daughter, receives substantial prop-
erty from her mother and from her father. In order to reassure Johann about the
impact of these decisions on him, the son’s eventual inheritance when his father
dies is elucidated, namely everything else, all of it free from debt. And Sobrin
asserts that Johann will readily be able to earn back the value of the gifts to his
sister when he enters into court service. This then is the setting at the beginning
of the play: a prosperous, caring, Boyar family, in fact a sentimental family
(with Preleste and her mother both crying about Preleste’s marriage since it will
mean Preleste’s departure from the house). Within a sentimental family of this
kind, women participate in decision making and have rights and claims to
wealth and property. This is so even though the son seems to have larger claims
and more rights. Thus he is treated as though he might have thought that his sis-
ter would receive nothing from their father, but he is persuaded this apparent
loss can be restored through earnings unavailable to his sister. As it is, both
children, son and daughter, receive substantial wealth. Everyone proclaims their sat-
isfaction with the arrangements, and Johann, not yet infected with the desire for
immediate adult (male) rights, wishes that his father’s death will be far in the future.
To some extent Catherine’s depiction of women’s participation is literally
behind the scene, off stage, while the father’s role is consistently front and cen-
ter. In the scene with Johann and Preleste, not only does the father talk the most
but he explicitly addresses two of his important speeches about the children’s
future to Johann. Yet Frau Sobrin’s importance and agency are repeatedly evi-
denced. Thus in addition to her offstage role persuading her husband that Pre-
leste’s marriage to Dobrin would be a good choice, she also is the family’s chief
negotiator with Herr Jamann, the relative of Dobrin who acts as intermediary in
the younger man’s suit for Preleste’s hand. Long discussions between Jamann
and Frau Sobrin had already occurred on the day before the play’s action. When
these talks resume on stage in Act 1, Frau Sobrin is clearly the representative of
the family; Once again however the visibility of this role is undercut, this time
by Herr Jamann, who, having fallen the previous evening and bumped his head,
has become a comic figure whose confusions and memory loss prevent any de-
piction of Frau Sobrin’s conduct of serious business in the scene. But enough is
shown to make it clear that Frau Sobrin is indeed the authoritative discussion
partner of Herr Jamann.
44
From the point of view of the politics of the family and as a possible repre-
sentation of Catherine’s interests at court, the play defends women’s legitimate
access to power by evoking a role which the playwright herself had long
avoided: as wife. This is the one conventional feminine role that Catherine the
Great did not perform to her populace once she came to power. She had arrived
on the throne by ending her wifely role, when her husband was first deposed
and soon after murdered, and she had refused to remarry, believing, it appears,
that any husband would sooner or later want power and titles that were other-
wise hers alone. Yet here she is, the determinedly unmarried woman, represent-
ing the happy family as ruled by the husband with considerable advice from the
wife. My contention is that by showing women’s positive contribution to the
rule of the family and their useful participation in power there, Catherine legiti-
mated women’s authority. In other words, what she is demonstrating is not pri-
marily the success of a relatively egalitarian model of familial or political or-
ganization but rather the capability of women to play a major role in decision-
making. And if women are capable as co-heads of family (or state), then per-
haps as heads too. In this sense, Catherine represents her own interests as a
woman in the figure of Frau Sobrin.5
Thus female submission is not the pattern illustrated in the happy opening
and closing scenes. Indeed, male domination is especially fostered by the obvi-
ous villain in the play and is part of the package of disruption that almost ruins
the family. Throughout the period of Hauslöffer’s ascendancy and Herr So-
brin’s corresponding sarcasm and dissembling, Frau Sobrin acts and speaks
forthrightly. Thus in Act 4, when Dobrin and his uncle, having been insultingly
dismissed, leave the stage, Predin, Sobrin, and Frau Sobrin suddenly fall silent:
Predin. Has such a silence ever fallen among us before?
Sobrin. Everyone is usually silent when he has nothing to say.
Frau Sobrin. Usually the only person likely to be so short of words is the
one who lacks an open heart at the moment.
Sobrin. You are reasoning speciously, woman … Such sophistry is however
not attractive in everyone.
Frau Sobrin [to Sobrin.] I beg you, do not take this ill of me even if I ask
you at an inopportune moment, but why did you dismiss Dobrin?
Sobrin. Because I considered it necessary. (4:5; 79-80)
Frau Sobrin tries to be tactful and yet to pursue her questions, despite her
husband’s efforts to intimidate her and despite his evasiveness. Her courage and
her concern for Herr Sobrin are even more obvious in the response she gives.
When Herr Sobrin evades her request for details and implicitly for an opportu-
nity to discuss his reasons for ending the engagement, she observes:
45
Frau Sobrin. So you do not want to talk with us?
Sobrin. On the contrary, I am only tired of talking.
Rather than push him harder on this point, Frau Sobrin thinks of her daugh-
ter’s disappointment and finds out more of the unilateral decisions her husband
has been making in secret.
Frau Sobrin. I feel sorry for Preleste; she will be beside herself when she
hears what has happened.
Sobrin: You will comfort her all right.
Frau Sobrin. I don’t know how I should tell her.
Sobrin. Do not worry yourself about that, please; she already know my
thoughts.
Frau Sobrin. Have you told her already?
Sobrin. Yes of course!
Frau Sobrin. And why then did you conceal it from me?
Sobrin. To avoid superfluous talk.
Frau Sobrin. I do not recognize you anymore … You were otherwise accus-
tomed to consult with me and other persons about far smaller issues …
and now you act secretively to me and to others … and you will certainly
kill your daughter.
Sobrin. Have no fear, my little sweetheart! … She herself asked me to pro-
ceed this way.
Frau Sobrin. What are you saying? I don’t understand you … If I don’t hear
this from her myself, then, say what you will, I will not believe it …
Something is not right … Is it not possible that you misunderstood her,
my dear?
Sobrin (mockingly). Oh, of course!
Frau Sobrin. I must have her summoned.
Sobrin. So have her summoned if you will not believe me and if things have
already gotten so far that I seem to you to be deaf, blind, and an idiot.
Frau Sobrin. However that may be. Mawra! Mawra! (4:5; 81-82)
The names of the couple for each other are revealing. Herr Sobrin sarcasti-
cally uses diminutive forms, just as Hauslöffer does when he formulates his in-
sinuations of and to Preleste and Mawra, whereas Frau Sobrin uses very similar
terms in a spirit of unsarcastic, transparent endearment. At the same time she
does not let herself be intimidated out of trying to check her husband’s claims
for herself.
Now however she learns that Sobrin is sending Mawra to the countryside
and that he also harbors cruel suspicions about Frau Sobrin’s own truthfulness.
When Predin attempts to defend her and is in turn sent away, Frau Sobrin finds
46
herself in an extremely isolated and vulnerable position, especially because this
is the point when Herr Sobrin suddenly raises his divorce threat and then, notic-
ing her slowness to respond, demands that she confess her thoughts. But her re-
action, in the longest speech of the play, is not what he expects. Frau Sobrin de-
rides her husband for the ridiculousness of his accusations of infidelity but also
offers him an escape:
If I should confess something to you, then it would be approximately this:
that I believe you have completely taken leave of your senses … Are you
not ashamed of thinking such a thing of me? After you have lived with me
for so many years in the best harmony and without the slightest suspicion …
it occurs to you now at your age to be jealous of me? … Am I a young and
pretty child then? Heh! I already have grown children … and you also get
the idea of defaming me and your best, your truest friend. Predin is older
that both of us … and it will not be hard for me to justify myself. But in or-
der to treat your weakness with consideration, and to calm your feelings, I
will propose something to you: Let us leave the city and move to the country
where we can live together again on the same footing as before … You
know that it has always been my wish not to live in the city … I was think-
ing about taking care of my daughter … but you decided the matter other-
wise … but for what reasons I still do not understand. (4:6; 86-87)
Frau Sobrin remarks on the age of her husband, herself, and Predin as all
making Herr Sobrin’s credence in the charges inappropriate. The age of both
men and women matters, as do the looks of the woman, her children, and the
long friendship of the two men. Frau Sobrin’s proposal to move to the country
is made not as an act of penitence or contrition or to prove her innocence but to
give her disturbed husband a less stressful setting and because she herself prefers
living there. For her, the country will not be an exile, although its isolation is a
drawback for Preleste. In her final sentence she does not forebear to mention again
her bewilderment at the rupture in Preleste’s engagement. Altogether, this speech is
not the hysterical, desperate, and perhaps groveling response that Herr Sobrin ex-
pected. His behavior is being treated as a problem in the speech, not hers.
The astute wife, in profound contrast to the unwary — or falsely wary —
husband in the play, is the only character not ensnared by the villain’s wiles.
Gradually recognizing that her husband’s charges against her come from
Hauslöffer, she comments: «I don’t like Hauslöffer at all. He told me a lot of
foolish stuff. Some of it I didn’t understand, I laughed about part of it, and the
third I let go in one ear and out the other» (4:6; 88). To summarize, the wife re-
sists intimidation by the father when he switches from reasoned discussion to
the sudden issuance of ultimatums and when he dismisses his wife’s efforts to
47
talk to him as instances of specious reasoning that are unattractive in her, pre-
sumably because in his misogynist, patriarchal framework women’s use of rea-
son is always dangerous. It is especially indicative of her confidence that she
ignores his threat to divorce her and thereby to eject her from the family.
Thanks instead to her continued insistence on talking with Preleste and conse-
quent discovery of Hauslöffer’s role in tarring Dobrin, Herr Sobrin recognizes
his mistake and drops his many suspicions. The family group that had changed
from a self-regulating (and we would also say self-censoring) unit headed by an
enlightened couple, to an unreliable cluster of individuals whom the father rules
by means of coercion (the divorce threat), rejecting reason (refusing to discuss,
and dismissing women’s use of logic), is restored to good standing by a
woman’s brave intervention.
The woman defends enlightened absolutism against subversion and corrup-
tion, which is to say subversion by the interloper and corruption when the inter-
loper’s system of values begins to have an effect on the family, including the fa-
ther’s new behavior as an unfettered autocrat. When unimpeded by dubious out-
siders, the family makes its decisions in an enlightened, semi-egalitarian manner
that takes into account the best interests of the whole. Once the ultra-patriarchal
representative is ousted, enlightened absolutism — with the co-rule of a reason-
able woman and a reasonable man — is reestablished.6 By the end of the play
when the villain is expelled and harmony restored, two marriages, one on the
level of the gentry (Preleste with Dobrin) and the other of the servants (Mawra
with Trofim), are arranged. In fact, for absolutism to be enlightened it seems in
this play to require the participation of women.
At the end of the play, the situations of the intruder and the son are men-
tioned once again. Hauslöffer’s intention had been to disrupt and destroy the
sentimental family by infecting its members and friends with greed, individual-
ism, sexual suspicion, and patriarchal power games. No motivation is offered
for the parasite’s behavior beyond malice, desire for attention, and a few meals
gained by playing on the weaknesses of his hosts (3:7; 65). The son’s motiva-
tion is however quite evident: a desire to assert himself, feel grown up, and
make his own decisions, for example by traveling abroad.7 Since Johann is
originally shown as acknowledging the love and wisdom of his parents before
almost succumbing to the foolish behavior of the intruder and his cronies, his
availability for complete reintegration is signaled. In the final scenes of the play
Johann, still in his room, is the only character not on stage, aside from the ban-
ished Hauslöffer and a serving maid, Sinka, who made two silent appearances.
But the final words of the play are about Johann.
Preleste. I ask you, dear Papa, do forgive my brother.
48
Sobrin. Forgiveness can happen quickly … but under the condition that he
has no further acquaintance with Hauslöffer. (5:9; 120)
If the family is understood as a metaphor for the state, Johann, or at this
point I prefer to call him by his Russian name, Ivan, might be a pre-
revolutionary social or political group wangling for more authority in Cath-
erine’s government, with Hauslöffer representing any agent of change aspiring
(from Catherine’s perspective) to meddle inappropriately in the conduct of the
rightful rulers or of the rightful aspirants to rule. Johann can thus be seen as a
portion of the citizenry not quite ready for greater participation in governing
while Hauslöffer is an entirely negative agent, insidious and destructive. Re-
membering that it is Catherine’s son Paul I, who eight years later in almost his
first act as tsar, deauthorized women from ascending the Russian throne in the
future, it is striking that the theme of the legitimacy of extensive female author-
ity arises in the one out of Catherine’s four dual-language plays in which there
is a prominent son, and a son so obviously in need of maturing.8
Also on the metaphorical level of domestic comedy as representation of the
state, the possibility of making connections between Catherine’s personal his-
tory and the text raises problems for the empress as woman writer and woman
ruler. I have already argued that Catherine incongruously makes a case for
women’s authority by showing a woman performing the role of wife, a role she
rejected herself. By invoking the wifely role in the comedy, she avoided draw-
ing too close a parallel to the weaknesses in her own claims to legitimate power
as a woman who had dethroned her husband. In fact, the text whispers with
muffled echoes of partial parallels and suppressed connections. Thus the nega-
tively presented image of Frau Sobrin as queenbee surrounded by her clients is
one which fit Catherine well but is treated as misguided. And even though the
play shows that at the time of this accusation Herr Sobrin was behaving as a far
from enlightened or beneficent ruler of his family, Frau Sobrin is not given
permission in the text to assume power even temporarily, much less to shut him
away in some version of Hauslöffer’s sinister «little place.» But since the on-
stage representative of legitimate authority in the play is the patriarchal husband, the
comedy still raises questions that the empress actually wanted to avoid. In a play
which in so many ways is about authority, Catherine’s investment of that authority
finally in the husband draws attention to the blatant absence (via murder) of her
own husband and correspondingly to her own status as usurper.
As for the issue of reading reality, historical truth is of course more complex
than the two alternative positions the play seems to pose of transparency or in-
terpretation. Much though the play endorses transparency, Catherine II as em-
press did not assume that reality matched appearances. When Hauslöffer takes
49
on the posture of well-informed undercover agent toward Herr Sobrin and of
secret police inquisitor toward the serving maid Mawra (especially in Act 3,
Scene 2), he resembles the playwright’s employees and their police powers.
Hauslöffer’s behavior is redolent of eighteenth-century Russian court life —
and not just the parasitic hangers-on. The undertone of coercion and repression
associated with him, metaphorically represented by the private prison in his house
with secret exits known only to the man at the top of the family structure, recalls the
techniques of intimidation, inclusion and exclusion of imperial court politics.
Although Catherine considered theater to be an educational tool, it was not a
tool for deconstructing the mistress’s house. Indeed it was highly appropriate
that so many of her plays are comedies, since comedy is a conservative genre.
Harold Knutson, writing about the comedies of Molière and the English Resto-
ration, mentions their «compelling perspective from on high» and «powerful in-
sider-outsider dialectic» (142-43). These two related notions apply well to Fam-
ily Quarrel (although, compared to the social height of the imperial playwright,
the perspective of the play is modest). Beyond these, comedies typically reach
their happy ends by restoring the status quo, often via the expulsion of change
agents. Catherine restabilizes the model Sobrin family and, with Preleste’s mar-
riage, guarantees the continuation of similar privileged families at the same time
that, with Mawra’s marriage, a less privileged class will also continue willingly
to provide its necessary labor. In Family Quarrel, Herr and Frau Sobrin each
have heirs to their property and their powers. Preleste almost has the final word,
one with which she, like her mother, successfully proposes to the official head
of the house that he change course. He does.

1
Schuchard argues that the name of the trickster in The Cheat, Kalifalksherston, identifies him as a
depiction of two famous eighteenth-century freemasons, Count Cagliostro (Joseph Balsamo) and
Samuel Jacob Hayim Falk (146-147). David Welsh asserts that the audience of The Deluded would
have recognized the trickster there has a portrait of S.I. Mamalej (or Gamalej, as Welsh spells it later
on the same page; 23).
2
Fleischhacker quotes a May 1788 letter from Catherine in which she explains: «Herr Hausloeffer is
a parasite who runs from house to house, haunting the front halls, snapping up meals and bits of
news, trying to make himself indispensable, and choosing whatever means he finds; this is the
scoundrel who believes that by stuffing people’s heads with suspicions, he is reaching his goal,
which is to gain esteem for himself and to draw the attention of everyone he meets to himself; there
is no one who had not met people of this kind, and especially at court. This play was composed in
order to unmask them» (176).
3
To simplify the location of textual passages in various editions and in both Russian and German
versions of the plays, I include both the act and scene numbers as well as the page numbers from the
German original which served as my source.
50

4
It is also possible to argue that in the interactions between Sobrin and his son, the play is a coded
version of Catherine’s relation with her son, who by this time was aged 34, married, and conducting
a court life of his own, but whose incompliant discontent with his mother’s rule was well known.
5
Meehan-Waters has argued the apparent greater acceptability of female rule in Russia than further west.
6
In addition to its work of training individuals for submission, the family, especially the sentimental
family in the specific context of eighteenth-century German literature, had another political function,
a utopian one that, as Karin Wurst explains, is inconsistent with the role of socializing members to
submission. This utopian goal was to educate the court by means of a moral model from the private
sphere, with the most important model of an educational utopia being the middle-class family, espe-
cially the relationship of the middle-class father to his children, a relationship founded in mutual
love and respect (Wurst 11). When the author is herself from the court and is the head of state, what
then? It appears that Catherine attempts to reverse the virtue attribution while using the same story.
Thus the woman/mother at the head of the state does not need to be educated to morality in her
work. Quite the contrary: she instead is educating the family in enlightened virtue. Admittedly, part
of her purpose is to make (male) family members better citizens — but not citizens who in any way
change the state. The fact that the four translated plays were ostensibly anonymous has no impact on this
matter: it would have been quite evident, I think, that these plays were sponsored by the court.
7
Paul and his German wife traveled abroad in 1781 and 1782.
8
Although it is too narrow to see Family Quarrel as primarily a play about the family politics of the
Romanovs, and while it seems unlikely that Catherine would attempt in a play to teach her adult son
something about mature behavior, or about effective rule, or about women as rulers, she may on one
level have been rehearsing these issues for herself and perhaps getting a response to them from the
of course elite public which attended the theater or bought printed plays; or perhaps she was giving a
semi-public explanation of her relations with her son. An alternative biographical reading of the play
could pose the immature Johann as a version of some of Catherine’s young favorites.

List of Works Cited

Catherine the Great. Der Betrüger, ein Lustspiel. St. Petersburg: Schnoor, 1786.
---------. Der sibirische Schaman, ein Lustspiel. St. Petersburg: Breitkopfsche Buchdruckerey, 1786.
---------. Der Verblendete, ein Lustspiel. St. Petersburg: Breitkopfsche Buchdruckerey, 1786.
---------. Der Familien Zwist, durch falsche Warnung und Argwohn. Ein Lustspiel. St. Petersburg:
Kayserliche Akademie der Wissenschaften, 1788.
Dawson, Ruth P. «Catherine the Great: Playwright of the Anti-Occult.» Thalia’s Daughters: Ger-
man Women Dramatists from the 18th Century to the Present, ed. Susan Cocalis and Ferrel
Rose. Tübingen: Francke, Narr Verlag, 1996, 17-34.
Fleischhacker, Hedwig. Mit Feder und Zepter: Katharina II. als Autorin. Stuttgart: Deutsche
Verlags-Anstalt, 1978.
Hyart, Charles. «Le Théâtre de L’Ermitage et Catherine II,» Revue de Littérature Comparée 1
(1987), 81-103.
Karlinsky, Simon. Russian Drama from its Beginnings to the Age of Pushkin. Berkeley: U of Cali-
fornia P, 1985.
Knutsen, Harold C. The Triumph of Wit: Molière and Restoration Comedy. Columbus: Ohio State U
P, 1988.
Meehan-Waters, Brenda. «Catherine the Great and the Problem of Female Rule.» Russian Review
34, 3 (1975), 293-307.
51

O’Malley, Lurana Donnels. «Masks of the Empress: Polyphony of Personae in Catherine the Great’s
Oh, These Times!» Comparative Drama 31 (1997), 65-85.
---------. «The Monarch and the Mystic: Catherine the Great’s Strategy of Audience Enlightenment
in The Siberian Shaman,» Slavic and East European Journal 41 (1997), 224-42.
Schuchard, Marsha Keith. «Yeats and the ‘Unknown Superiors’: Swedenborg, Falk, and
Cagliostro.» Secret Texts: The Literature of Secret Societies, ed. Marie Mulvey Roberts and
Hugh Ormsby-Lennon. New York: AMS, 1995, 114-68.
Welsh, David J. Russian Comedy 1765-1823. The Hague: Mouton, 1966. (Slavistic Printings and
Reprintings 65).
Wurst, Karin. Familiale Liebe ist die ‘Wahre Gewalt,’ Die Repräsentation der Familie in G.E.
Lessings dramatischem Werk. Amsterdam: Rodopi, 1988. (Amsterdamer Publikationen zur
Sprache und Literatur 75)
52

ПРОБЛЕМА ОБЩЕСТВЕННОГО ДОГОВОРА


В ЗЕРКАЛЕ РУССКОЙ МЫСЛИ
ВЕКА ЕКАТЕРИНЫ
Восприятие идей Руссо и Монтескье

А.А. Златопольская
(Санкт-Петербург)

Э
поха Екатерины II — время активного усвоения и переработки
идей французского Просвещения, в частности идей Руссо и Мон-
тескье. Как же воспринимались идеи «женевского гражданина» и
автора «Духа законов» в ином культурном контексте, в иных ис-
торических условиях?
Казалось бы, концепция Руссо должна вызвать неприятие у дворянских
идеологов. И действительно, например, Екатерина II резко отрицательно от-
носилась к теориям «женевского гражданина»1. Однако в целом отношение к
Руссо в среде дворянских мыслителей было положительным. Сложилась
своеобразная интеллектуальная мода на идеи Руссо. В рамках интеллектуаль-
ной моды наиболее радикальные идеи воспринимаются таким образом, что

© А.А. Златопольская, 1999.


53
входят в сложившийся мировоззренческий багаж, не меняя его кардинально,
то есть воспринимаются, во-первых, выборочно, а во-вторых, интерпретиру-
ются так, что становятся частью установившейся системы воззрений. В то же
время, под влиянием этих идей в воззрениях дворянских мыслителей появ-
ляются либеральные или даже демократические мотивы.
В XVIII веке произведения Руссо и Монтескье пользуются большой
популярностью, выходит много переводов.
В это время были переведены и напечатаны практически все главные
произведения Руссо и многие произведения Монтескье. Из трактатов Рус-
со были опубликованы двумя изданиями в переводе П. Потемкина
«Рассуждение о науках и искусствах» (в 1768 и в 1787 гг.) и «Рассуждение
о происхождении неравенства между людьми» (1770 и 1782 годы), причем
вторые издания этих трактатов были напечатаны в Университетской типо-
графии у Н.И. Новикова («Рассуждение о науках и искусствах» было из-
дано еще раз в 1792 году в переводе Юдина). Также дважды переводилась
близкая по своей проблематике к «Общественному договору» статья «О
политической экономии» (в 1777 и в 1787 году), в 1771 году издано «Со-
кращение, сделанное Ж.Ж. Руссо из проекта о вечном мире, сочиненное
аббатом де Сент-Пьером». Кроме того, издавались сборники отрывков из
произведений Руссо. Это «О блаженстве», (М., 1781) «О самопроизволь-
ной смерти» (в журнале «Академические известия». Ч. IV, 1780 г.). В XIX
веке были опубликованы «Мысли Ж.Ж. Руссо о различных материях»
(СПб., 1800–1801) «Дух, или избранные мысли Ж.Ж. Руссо» двумя изда-
ниями 1801 года и 1822 года, а также «Мысли Ж.Ж. Руссо, женевского
философа» также двумя изданиями, 1804 и 1825 года. Издавались и другие
произведения Руссо. Это «Письмо Руссо к Вольтеру» («Собрание лучших
сочинений», 1762. Ч. IV), Ж.Ж. Руссо «О самоубийстве» («Приятное и по-
лезное», 1794. Ч. II), Руссо Ж.Ж. «О нищих» («От всего помаленьку»,
1782. № 1), Руссо Ж.Ж. «О любви к Отечеству» («Собрание новостей»,
1776, май). Были опубликованы письма Руссо («Новые письма Ж.Ж. Рус-
со». СПб, 1783). Таким образом, все основные философские и социально-
политические произведения, Руссо были переведены, издавались и пере-
издавались. Однако в этом списке нет печатного перевода «Общественно-
го договора», и, как мы увидим, рассматривая отношение к Руссо Екате-
рины II, это не случайно. Только в начале XIX века появляются опублико-
ванные отрывки из «Общественного договора» в сборнике «Мысли Ж.Ж.
Руссо, женевского философа», отрывки имеющие республиканский харак-
тер. И сборник «Дух, или избранные мысли Ж.Ж. Руссо» (перевод И. Мар-
тынова, СПб., 1801; 2-е издание СПб., 1822), и сборник «Мысли Ж.Ж. Рус-
54
со, женевского философа» (перевод М. Прокоповича, М., 1804; 2-е изда-
ние, 1825) являются переводами из издания «Les pensées des J.J. Rousseau,
citoyen de Genève», (Amsterdam, 1763), однако и в том, и в другом русском
переводе воспроизведен не весь амстердамский сборник. В сборнике
«Мысли Ж.Ж. Руссо, женевского философа» появляются отрывки из «Об-
щественного договора» по следующим темам: «Народы», «Правительст-
во», «Государь и государство», «Законодатель», «Закон», «Деспотизм»,
«Свобода», «Зависимость», где излагается основное идейное содержание
«Общественного договора» — учение о договоре ассоциации и суверени-
тете народа. В связи с этим в сборнике появляются явные антимонархиче-
ские, республиканские мотивы, в частности, цитируется характеристика,
данная женевским гражданином монархии в сравнении с республикой:
«Стоит только взглянуть на гордость дворян в монархических правлениях:
с каким напряжением произносят они сии слова услуга и слу-
жить…Сколько они презирают Республиканцов, которые только пользу-
ются одной Свободою, и кои подлинно благороднее их»2. Однако эти от-
рывки опубликованы только в начале XIX века, и то только в одном из
сборников отрывков из произведений Руссо. В другом сборнике, также яв-
ляющимся переводом амстердамского издания, сборнике «Дух, или из-
бранные мысли Ж.Ж. Руссо» переводятся отрывки из «Эмиля», а из «Обще-
ственного договора» переводятся максимы, не противоречащие учению Мон-
тескье о монархии как о государстве, основанном на чести, где должно быть
сильное дворянское сословие. Поэтому автор перевода (И. Мартынов) из
«Общественного договора» выбирает следующий отрывок, характеризующий
руссоистское отношение гражданина и государства, отрывок, который можно
интерпретировать в системе координат государственного служения и дворян-
ской чести, главной характеристикой которой и является это государственное
служение: «Человек естественный живет весь для себя: он есть числительная
единица, целое, имеющее отношение только к самому себе или подобному
себе. Человек гражданский есть дробное число, зависящее от знаменателя,
которое есть общественное тело. Хорошие общественные учреждения суть
те, которые умеют наилучшим образом переменить человека, отнять у него
независимое бытие дабы дать ему относительное и перенести я в общую еди-
ницу, так чтобы каждый частный человек не почитал уже себя одним, но ча-
стью единицы и был бы только ощутительным в целом»3.
Однако в XVIII веке «Общественный договор» не переводился, хотя
был хорошо известен, читался в подлиннике. Как уже отмечал исследова-
тель, «осведомленность в иностранной литературе была настолько общей,
что переводная литература свидетельствовала скорее о запросах провин-
55
циального дворянства и купечества»4. Также, по распоряжению Екатерины
II, был запрещен ввоз в Россию «Эмиля» по религиозным мотивам, однако
в XVIII веке перевод «Исповедания веры савойского викария» вышел в
свет без указания имени переводчика под названием «Размышление о ве-
личестве божием, его промысле и человеке». Предположительно, перево-
дчиком являлся С. Башилов.
Издавались довольно активно и произведения Монтескье. В 1769 г.
был издан сборник его произведений, в 1770 году опубликован «Храм
книдийский». Первый том «Духа законов» под названием «О разуме зако-
нов, сочинение г. Монтескюия» был издан в 1775 и в 1801 годах, «Персид-
ские письма» опубликованы в 1789 и в 1792 годах. Печатались произведе-
ния Монтескье и в журналах. Отрывки из «Персидских писем» были опуб-
ликованы в 1782 году в журнале «Утро», в «Барышке всякой всячины»
было опубликовано «Слово, говоренное Монтескье за избрание его в чле-
ны французской академии 24 января 1728 года» (1770) в «Утреннем свете»
его «Разговор с Честерфильдом», в « Московском журнале» — «Лисимах».
Как и в случае с Руссо, все же переводились главным образом морально-
этические рассуждения и художественные произведения. Знакомство же с
идеями Руссо, в первую очередь, началось с «Рассуждения о неравенстве»
и «Рассуждения о науках и искусствах». Анализируя трактаты «женевско-
го гражданина», авторы чаще всего не соглашались с идеями Руссо о вреде
наук и искусств. Этой точки зрения придерживались такие различные
мыслители как П.С. Потемкин, Н.М. Карамзин, Н.И. Новиков, А.Н. Ради-
щев. И здесь явно отражается общее для всех русских мыслителей ощу-
щение главной задачи: необходимо просвещение России, необходимо «в
просвещении стать с веком наравне». Можно сказать, что в России идео-
логи самых различных направлений еще не чувствуют всей противоречи-
вости и неоднозначности последствий просвещения и науки для человека,
которую начинают осознавать на Западе. В то же время, под влиянием
«Рассуждения о науках и искусствах» и «Рассуждения о неравенстве» соз-
даются романы-утопии. Это, например, «Новейшее путешествие, сочинен-
ное в городе Белеве» В. Левшина (1784), «Дикий человек, смеющийся
учености и нравам нынешнего света» П. Богдановича (1781), «Кадм и
Гармония», «Полидор, сын Кадма и Гармонии» М.М. Хераскова, «Арфак-
сад, халдейская повесть» П. Захарьина.
Идеология и политика «просвещенного абсолютизма» явилась катали-
затором живого обсуждения вопроса о пределах и источниках власти мо-
нарха, об общественном договоре, чему способствовало восприятие поли-
56
тических и социальных идей Руссо и Монтескье, «Общественного догово-
ра» и «О духе законов», влияние этих произведений и полемика с ними.
Можно выделить две интерпретации понятия общественного договора.
1) Общественный договор как договор подчинения народа правителю.
Законодательная власть при этом принадлежит правителю. Народ не имеет
суверенитета.
Для обоснования договора подчинения народа правителю использова-
лись и идеи Монтескье, пример здесь подала императрица. По Монтескье,
для монархии и аристократической республики характерен договор под-
чинения народа правителю или нескольким семействам, которые высту-
пают в качестве правителя. Только в демократической республике сувере-
нитет принадлежит всему народу.
2) Интерпретация «Общественного договора» как договора ассоциа-
ции, договора народа с самим собой. Законодательная, верховная власть
при этом полностью принадлежит народу. Такое понимание общественно-
го договора характерно для Руссо.
Однако концепция народного суверенитета Ж.Ж. Руссо противоречива.
С одной стороны, Руссо отталкивается от интересов личности, требует ее
освобождения. Недаром в «Общественном договоре» он ставит задачу:
«Найти такую форму ассоциации, которая защищает и ограждает всею
общею силою личность и имущество каждого из членов ассоциации и бла-
годаря которой каждый, соединяясь со всеми, подчиняется, однако, только
самому себе и остается столь же свободным, как и прежде»5. А с другой —
для Руссо добродетель гражданина может возникнуть только при подавле-
нии естественных склонностей, поэтому в той же главе «Общественного
договора» он требует выполнения следующего условия: «Полное отчуж-
дение каждого из членов ассоциации со всеми его правами в пользу всей
общины»6. Государство «общей воли» для Руссо есть «политическое те-
ло», гражданин должен подчиняться общей воле как своей собственной.
Это противоречие «женевский гражданин» видит и пытается разрешить
ссылкой на то, что государство народного суверенитета образовано в ре-
зультате договора ассоциации, следовательно, и его законы — воплощение
общей воли — выражают действительно свободную волю индивида, его
подлинные интересы, в отличие от интересов сиюминутных, неподлин-
ных. Однако здесь Руссо подстерегает новая трудность. Частные интересы
отдельных людей часто не совпадают с интересами целого, частная воля
отнюдь не всегда совпадает с общей. Даже все вместе люди не всегда вы-
бирают свои коренные, подлинные интересы, тем более могут не распо-
знать их те, кто только что сбросил цепи рабства и не имеет привычки к
57
свободе, кто непросвещен и не знает, что такое истинная свобода и его ис-
тинная воля. В связи с этим Руссо различает «общую волю», выражающую
действительные интересы народа, и «волю всех», выступающую лишь
суммой частных волеизъявлений и характеризующую только какие-либо
настроения толпы. В основе законов лежит общая воля народа. В резуль-
тате попыток дать критерий различения общей воли и воли всех Руссо
приходит к мысли о необходимости для народа законодателя, который
сверхъестественным образом видит действительно общую волю народа и
благодаря этому творит законы данного государства. И хотя Руссо оговарива-
ет, что принимает эти законы в конечном счете народ-суверен, безусловно,
фигура законодателя противоречит концепции народного суверенитета.
Внутренняя противоречивость концепции «общей воли» обнаружила
свои трагические результаты при применении ее на практике уже в эпоху
Великой Французской революции, когда «законодатели» с помощью тер-
рора хотели сделать из населения страны добродетельных граждан, под-
чинить их «общей воле»,то есть своим представлениям об этой воле.
Понимая общественный договор как договор подчинения, многие
представители русской мысли, несмотря на знакомство с просветитель-
скими идеями, традиционно рассматривают власть монарха как неограни-
ченную, самодержавную. Государство сравнивается с семьей, а монарх
представляется отцом семейства. Но даже в рамках традиционного подхо-
да, обосновывая необходимость самодержавия, они зачастую ссылаются
на идеи французских просветителей. Новые идеи входят в сложившуюся
мировоззренческую систему и ассимилируются ею. Так, Потемкин, ссыла-
ясь на Руссо, обосновывает необходимость неограниченной самодержав-
ной власти и договора подчинения. Идеям «Общественного договора» он
противопоставляет идеи «Рассуждения о происхождении неравенства ме-
жду людьми», истолкованные так, чтобы оправдать самодержавие. Потем-
кин считает, как и Руссо, что, выходя из естественного состояния, люди
вступают в состояние войны друг против друга. Подобно Руссо, он пола-
гает, что во избежание этой всеобщей войны люди заключают обществен-
ный договор, образуют государство. Но государство общественного дого-
вора, государство, в котором законы выработаны людьми, объединивши-
мися в общество, не смогло прекратить эту войну. Война была прекращена
только тогда, когда «нужда заставила избрать обществу единого правителя
которому власть всенародно препоручена стала»7. Эта схема Потемкина
похожа на соответствующие рассуждения Руссо, но в то же время корен-
ным образом от них отличается. У Руссо неравенство — несчастье челове-
ческого рода — увеличилось с возникновением самодержавной деспоти-
58
ческой власти. У Потемкина же, наоборот, люди несчастны, когда они
подчиняются законам, установленным ими же, а наиболее счастливыми
являются люди в общественном состоянии под властью самодержавного
правителя. В отличие от точки зрения Руссо, по которой государство, воз-
никшее в условиях неравенства, является результатом заговора богачей, у
Потемкина богатые и бедные равно желают установления единоначалия,
оно на пользу тем и другим. «Сильные, желая чрез сие иметь способы к
отличению себя в предпочтении, склонились отдать жребии свои в руки
властителя, а притесняемые, желая воспользоваться правами для защище-
ния себя, предались охотно во власть избранного ими начальника. Сим об-
разом коварство и притеснение купно постановили престол»8.
Сближая идеи Руссо и Монтескье, считает, что в обширных государст-
вах возможна только монархическая форма правления И.В. Лопухин. Но,
говоря о монархии, он, по терминологии Монтескье, говорит о деспотии,
так как власть монарха неограничена.
Однако под влиянием произведений Монтескье все чаще имеет место
представление о монархе, который должен соблюдать законы.
Д.И. Фонвизин использует как «Общественный договор», так и идеи
«Духа законов» для обоснования своего идеала монархического государ-
ства, основанного на «непременных государственных законах». О
суверенитете народа у Фонвизина, как и у Потемкина, не могло быть и
речи, нет речи и о суверенитете дворянства, которое представляет, по
мысли Фонвизина, «почтеннейшее из всех состояний, долженствующее
оборонять отечество купно с государем и корпусом своим представлять
нацию»9. Источник законодательной власти — монарх. Но в результате
таким образом истолкованного договора государство у Фонвизина, как и в
«Общественном договоре» превращается в «политическое тело», т.е.
Фонвизин, подобно Руссо, при всей противоречивости их идейных
позиций, считает необходимым, чтобы государство было единым
организмом. Но если у Руссо «общая воля», суверенная власть народа
объединяет граждан, то у Фонвизина государь — «душа правимого им
общества»10 с помощью «непременных государственных законов»
достигает того, что государство становится «политическим телом».
Попытка демократической интерпретации общественного договора
была предпринята, хотя, как мы увидим, непоследовательно и робко, Я.П.
Козельским. Находясь под влиянием Гельвеция, Козельский подчеркивает,
что люди действуют прежде всего ради своего интереса. Поэтому они и
заключают общественный договор. Как и Руссо, Козельский считает, что
договор заключается с согласия всех договаривающихся, что он может
59
быть расторгнут. Но, несмотря на демократические моменты в трактовке
общественного договора, Козельский прежде всего считает его договором
подчинения. И в противоречии со своей собственной трактовкой общест-
венного договора он затем утверждает, ссылаясь на Руссо, но в действи-
тельности полностью искажая его мысль, что «господин Руссо говорит
между людьми повеление одного и послушание сперва начало получили
свое от силы, а потом, как они уже к тому привыкли, то для возможного
благополучия человеческого рода остается правящим его судьбою осно-
вывать свои действия на праведных и верноисполняемых договорах»11. В
понимании форм исполнительной власти он также опирается на учение
Руссо. Перечисляя эти формы, приведенные Руссо в «Общественном дого-
воре», Козельский, исходя из особенностей понимания им общественного
договора как договора между правителем и народом, где народ подчиняет-
ся правителю, сближает определение этих форм, данное Руссо, с опреде-
лением Монтескье. Тем самым, суверенитетом народ обладает лишь при
демократической форме правления, как у Монтескье, к которой Козель-
ский относится явно неодобрительно. Для больших областей Козельский,
ссылаясь на Монтескье, (но безусловно имея в виду и Руссо), считает не-
обходимым установление монархии. В отличие от Лопухина, Козельский,
в согласии с Монтескье и Руссо, считает, что монархической является та
власть, где государь правит в соответствии с законами, но в отличие от
Руссо, эти законы не вырабатываются народом. Осуждая, как будто в со-
ответствии со взглядами Руссо, наследственную аристократию и считая
наилучшей формой аристократию выборную, Козельский в действитель-
ности приходит в прямое противоречие с воззрениями Руссо по этому во-
просу. Аристократия, обладающая как законодательной, так и исполни-
тельной властью, превращается, с одной стороны, в своеобразный корпус
представителей народа, дающий народу законы, а с другой стороны, ее
можно рассматривать и как своеобразную форму деспотии.
Близок в решении вопроса о форме исполнительной власти в России к
Козельскому Д.И. Фонвизин. Это также власть монарха, основанная на за-
конах, которые он сам устанавливает. И в то же время эти законы должны
действовать на пользу нации, с которой у монарха заключен договор. Но
каким образом монарх, власть которого неограниченна, может создавать
законы на пользу нации?
Для обоснования этого положения Фонвизин использует религиозные
аргументы, в частности аргументацию Руссо, который утверждал в «Испо-
ведании веры савойского викария», что, так как бог всемогущ, он должен
быть всеблагим, творить только благо. «Благость есть необходимое след-
60
ствие безграничного могущества… Кто все может, тот может желать лишь
того, что благо»12. Уподобляя неограниченного монарха богу, Фонвизин
считает, что «все сияние престола есть пустой блеск, когда добродетель не
сидит на нем вместе с государем, но вообразя его таковым, которого ум и
сердце столько были б превосходны, чтоб никогда не удалялся от общего
блага и чтоб сему правилу подчинил все свои намерения и деяния, кто мо-
жет подумать, чтоб сею подчиненностью беспредельная власть его ограничи-
лась. Нет, она есть одного свойства со властью существа вышнего. Бог пото-
му и всемогущ, что не может делать ничего другого, кроме блага».13
Концепция монархии, основанной на законах, создана под влиянием
Руссо и Монтескье, но, безусловно, толчок появлению этой концепции во
многом дал «Наказ» Екатерины II. Екатерина, по ее словам, «обокрала
президента Монтескье». И действительно, как было показано исследовате-
лями «Наказа» (Чечулиным, Тарановским), многие статьи «Наказа» почти
дословно повторяют соответствующие положения Монтескье. Однако, как
указывал уже Тарановский: «В «Наказе» «природа» монархического госу-
дарства прилагается к обширной Российской империи, причем принципы
закономерного правления сочетаются с таким оправданием абсолютной
власти государя, которое признается у Монтескье одним из отличитель-
ных свойств деспотического правления»14. Как указывал в своей неопуб-
ликованной работе В.Е. Вальденберг, термин «деспотия» (autorité
despotique) у Монтескье Екатерина заменяет на «autorité souveraine». Тер-
мином же «souverain» Монтескье обозначал любую власть. Таким обра-
зом, как отмечал В.Е. Вальденберг, Екатерина «обесцветила мысль Мон-
тескье»15. Монтескье признавал «посредствующей властью» в монархии
сословия, особенно дворянство. То же мы видим у Фонвизина. Екатерина
отнюдь не признавала за дворянством «посредствующей власти».
Для «Наказа», как и для всей деятельности Екатерины, характерна рез-
кая полемика с идеями Руссо, в частности с мнением женевского гражда-
нина о ненужности и вредности реформ Петра. Жан Жак писал в «Обще-
ственном договоре»: «Юность не детство. У народов, как и у людей суще-
ствует пора юности или, если хотите, зрелости, которой следует дождать-
ся, прежде чем подчинять их законам. Но наступление зрелости у народа
не всегда легко распознать; если же ввести законы преждевременно, то
весь труд пропал… Русские никогда не станут истинно цивилизованными,
так как они подверглись цивилизации чересчур рано. Петр обладал талан-
тами подражательными, у него не было подлинного гения, того что творит
и создает все из ничего. Кое-что из сделанного им было хорошо, большая
часть была не к месту. Он понимал, что его народ был диким, но совер-
61
шенно не понял, что он еще не созрел для уставов гражданского общест-
ва… Он хотел сначала создать немцев, англичан, когда надо было начать с
того, чтобы создавать русских. Он помешал своим подданным стать когда-
нибудь тем, чем они могли бы стать, убедив их, что они были тем, чем они
не являются. Так наставник-француз воспитывает своего питомца, чтобы
тот блистал в детстве, а затем навсегда остался ничтожеством. Российская
империя пожелает покорить Европу и сама будет покорена. Татары, ее
подданные или ее соседи, станут ее, как и нашими, повелителями. Перево-
рот этот кажется мне неизбежным. Все короли Европы сообща способст-
вуют его приближению»16. Екатерина писала в ответ на это: «Я отвечу на
предсказание Жан Жака Руссо, давая ему, доколе буду жива, очень невеж-
ливое опровержение»17. В «Наказе» статья 6 главы I «Россия есть Евро-
пейская держава» и статья 7 «Доказательство сему следующее. Перемены,
которые в России предпринял Петр Великий тем удобнее успех получили,
что нравы, бывшие в то время, совсем не сходствовали с климатом и при-
несены были к нам смешением разных народов и завоеванием чуждых об-
ластей. Петр I, вводя нравы и обычаи Европейские в Европейском народе,
нашел тогда такие удобности, каких он и сам не ожидал»18 являются пря-
мым опровержением приведенных выше строк Руссо. Для полемики с
идеями Руссо Екатерина использует идеи Монтескье о роли климата, связи
климата с формою правления. В дальнейшем Екатерина прямо связывает
идеи Руссо с воззрениями Радищева, с практикой Французской револю-
ции. Ее безусловно отталкивает республиканизм Руссо. Однако «Наказ»
Екатерины, основанный на идеях Монтескье, вступал в резкое противоре-
чие с ее политической практикой. В частности статья «Наказа», посвящен-
ная равенству («Равенство всех граждан состоит в том, чтобы все подвер-
жены были одним и тем же законам»19), резко контрастировала с практи-
кой усиления крепостного права. Политика просвещенного абсолютизма
была глубоко противоречива, и одна из причин этого противоречия —
трудность воплощения, абстрактных теорий в жизнь. Екатерина это хоро-
шо понимала. В частности, в беседе с Сегюром она отмечала, говоря о
проектах Дидро: «Я долго беседовала с Дидро, но более из любопытства,
чем с пользою. Если бы я ему поверила, то пришлось бы преобразовывать
всю мою империю, уничтожать законодательство, правительство, полити-
ку и финансы и заменить их несбыточными мечтами»20. Идеи Монтескье
казались Екатерине менее абстрактными, лучше согласовывались с ее сис-
темой взглядов, с дворянской идеологией в целом.
Подлинно демократическое истолкование общественного договора как
договора ассоциации, а не подчинения дал А.Н. Радищев. Такое истолко-
62
вание мы видим уже в примечании Радищева к «Размышлениям о грече-
ской истории» Мабли. Как указывает Г.А. Гуковский, «можно сказать, что
примечание Радищева является конспектом «Общественного договора»
Руссо, причем Радищев уловил действительно основные узловые положе-
ния Руссо»21. Впервые в России появился мыслитель, который, как и Рус-
со, считал, что общественный договор — это договор народа с самим со-
бой, договор ассоциации, что монархическая власть — это только власть
исполнительная, власть, порученная народом государю (в дальнейшем в
«Путешествии из Петербурга в Москву» Радищев вообще считает, что
обеспечить суверенитет народа может только республика). Надо заметить,
что Радищев был не одинок в такой трактовке общественного договора.
Под влиянием Радищева была произнесена проповедь П.А. Словцова,
проникнутая вольнолюбивыми идеями. Словцов, так же, как и Радищев,
использует идею Руссо о подлинном общественном договоре как договоре
ассоциации. Перефразируя мысль Руссо, высказанную им в главе V книги
I «Общественного договора», Словцов пишет: «Правда, что спокойствие
следует из повиновения, но от повиновения до согласия столько же рас-
стояния, сколько от невольника до гражданина»22.
Свое понимание проблемы исполнительной власти Радищев, пожалуй,
наиболее полно выразил в знаменитом наброске, где он говорит, что Рус-
со, «не взяв на помощь историю, вздумал, что доброе правление может
быть в малой земле, а в больших должно быть насилие»23.
Слова Радищева о насилии имеют основание в воззрениях «женевского
гражданина». Отношение Руссо к монархии двойственно. Если в главе «О за-
коне» «Общественного договора» он отмечает, что монархия, если суверени-
тет, законодательная власть находится в руках народа, может быть государст-
вом общественного договора, служить на благо народа, быть своеобразной
республикой с постоянным президентом, то в главе «О монархии» он дает та-
кую ее характеристику, которая может быть выражена словом, употребляе-
мым Радищевым, — «насилие». Теоретически возможная монархия-
республика практически превращается в монархию-деспотию.
Уже в примечании к переводу «Размышлений о греческой истории»
Мабли Радищев выступает против тех строк «Наказа», где говорилось, что
власть государя самодержавна. В данном примечании Радищев в духе рас-
суждений Руссо о монархии-республике отделяет деспотизм (самодержа-
вие) от собственно монархии. Однако в дальнейшем он считает формой
исполнительной власти, обеспечивающей суверенитет народа, только рес-
публику. Критикуя монархические иллюзии Руссо, Радищев принимает
предпосылки, исходя из которых Руссо приходит к признанию необходи-
63
мости монархии в большом государстве. Он разделяет мнение Руссо, что в
большом государстве слабее связь между гражданами и они являются ме-
нее свободными. Перефразируя «Общественный договор» он пишет в оде
«Вольность» :
«Но дале чем источник власти
Слабее членов тем союз
Между собой все чужды части
Всяк тяжесть ощущает уз»24.
В «Общественном договоре»: «Чем более растягивается связь
общественная, тем более она слабеет, и вообще государство малое
относительно сильнее большого… Чем больше растет государство, тем
больше сокращается свобода»25.
И в результате формой правления в обширных государствах является
монархия, которая нарушает общественный договор. Но это не единствен-
ная возможность, считает Радищев. Обширное государство в результате
революции разделяется на несколько малых государств, образующих фе-
дерацию республик. Есть мысль о федерации и у Руссо, но преобладает у
него понимание формы исполнительной власти в большом государстве как
монархии, и, очевидно, наибольшее влияние на Радищева в вопросе о фе-
деративном устройстве государства оказал не Руссо, а Гельвеций и Мон-
тескье. Спорит Радищев с Руссо и по вопросу о влиянии климата на фор-
мы правления. Радищев не соглашается с Руссо, который считает, что для
холодных стран, подобных России, возможно только «варварство». По
мнению Радищева, Россия в результате революции может стать государст-
вом общественного договора с республиканской формой правления.
Под влиянием опыта Американской и Французской революций Ради-
щев делает из концепции суверенитета народа Руссо революционные вы-
воды. Причем с одной стороны, Радищев более радикален и революцио-
нен, чем Руссо но, с другой стороны, он ставит под влиянием условий Рос-
сии в практическую плоскость те проблемы, которые у Руссо рассматри-
вались только теоретически.
Руссо признает право народа на революцию, если исполнительная
власть нарушает права народа-суверена. В «Рассуждении о происхожде-
нии неравенства» он пишет: «Восстание, которое приводит к убийству или
свержению с престола какого-нибудь султана — это акт столь же законо-
мерный, как и те акты, посредством которых он только что распоряжался
жизнью и имуществом своих подданных. Одной только силой он держал-
ся, одна только сила его и низвергает. Все, таким образом, идет своим ес-
тественным путем»26. Но Радищев в своих размышлениях о революции го-
64
раздо последовательнее Руссо. Руссо, провозгласив неизбежность, законо-
мерность революции, все же непоследователен. Уже в «Рассуждении о
происхождении неравенства» он замечает: «Какова бы ни была развязка
сих быстрых и частых переворотов, никто не может жаловаться на неспра-
ведливость других»27, то есть не обязательно результатом революции бу-
дет установление государства общественного договора. Еще резче подчер-
кивает Руссо это положение в самом «Общественном договоре». Говоря о
праве народа на расторжение общественного договора, он в то же время
отступает от своей мысли о революции как о «естественном законе». Он
считает, что революции — «это исключения, причина которых лежит в
особой природе такого государства»28. Для Радищева же происходит по-
стоянный круговорот: вольность сменяется рабством, рабство — вольностью.
Эта концепция оптимистичнее размышлений Руссо о неизбежном
упадке государств, которые ничто не сможет возродить. Радищев пред-
ставляет революцию более конкретно, чем Руссо в соответствии с реалия-
ми России: это будет крестьянское восстание, крестьянская революция.
Однако кровавый пугачевский бунт, так не похожий на восстание гра-
ждан против деспотизма, заставил Радищева поставить вопрос о соотно-
шении абстрактной теории и реальной жизни. Тот же вопрос вставал перед
мыслителем противоположной идейной ориентации — Екатериной, хотя
решение этой проблемы, безусловно, было противоположным.
Частным случаем этой проблемы являлось для Радищева постановка
вопроса об общей воле и воле всех, что совершенно не характерно для
Екатерины, отрицающей концепцию суверенитета народа. Размышляя о
соотношении общей воли и воли всех, Радищев пытается синтезировать
воззрения Руссо и Гельвеция. Для него свободными гражданами являются
крестьяне, понявшие свои подлинные интересы и на основе этого вос-
стающие против деспотизма, когда же на бунт поднимаются рабы, не вос-
принявшие революционного просвещения, то они только воспроизводят
ситуацию рабства. Таковы участники пугачевского бунта. Поэтому Ради-
щев осуждает восстание под предводительством Пугачева, хотя в «Путе-
шествии» он считает, что завоюют свободу сами угнетенные земледельцы,
но в далеком будущем. Для Радищева просвещение крестьян сравнительно
нетрудно, так как просветительские идеи соответствуют их подлинным
интересам. И в этом больше сказывается школа Гельвеция, чем идеи Рус-
со; для Радищева не нужен законодатель, вещающий от имени Провиде-
ния — воздействия на разум людей достаточно. В воззрениях Радищева
общая воля и воля всех более близки, чем в теории Руссо.
65
Однако якобинский террор, события французской революции опроки-
нули просветительский оптимизм автора «Путешествия из Петербурга в
Москву», показали абстрактность революционного просветительства, при-
вели самого Радищева к тяжелому духовному кризису.
Таким образом, восприятие идей Руссо и Монтескье помогало в поиске
путей разрешения важнейших вопросов, стоящих перед русской общест-
венной мыслью.

1
Кобеко Д.Ф. Екатерина II и Жан Жак Руссо. // Исторический вестник, 1883, июнь.
2
Мысли Ж.Ж. Руссо, женевского философа. Пер. М. Прокоповича. М., 1804, с. 183.
3
Дух или избранные мысли Ж.Ж. Руссо. Пер. И. Мартынова, СПб., 1801, с. 33.
4
Кучеров А.Я. Французская революция и русская литература XVIII века. // XVIII век. М.-Л., 1935.
5
Руссо Ж.Ж. Трактаты. М., 1969, с. 160.
6
Там же, с. 161.
7
Потемкин П. Предисловие. // Рассуждение о начале и основании неравенства между людьми,
сочиненное господином Ж.Ж. Руссо. М., 1770.
8
Там же.
9
Фонвизин Д.И. Собрание сочинений, т.2. М.-Л., 1959, с. 266.
10
Там же.
11
Козельский Я.П. Философические предложения. // Избранные произведения русских мыс-
лителей второй половины XVIII века. Т. 1 М., 1952, с. 524.
12
Руссо Ж.Ж. Эмиль. М., 1911, с. 412.
13
Фонвизин Д.И. Собрание сочинений. Т. 2, с. 254-255.
14
Тарановский Ф.В. Судьба «Наказа» имп. Екатерины II во Франции. // Журнал Министерства
юстиции, 1912, № 1. С. 126.
15
См.: Вальденберг В.Е. Екатерина II и Монтескье. // ПФ АРАН (Петербургский филиал ар-
хива Российской Академии наук), Ф. 346, оп. 1, ед. хр. 4.
16
Трактаты, с. 183.
17
Цит. по: Кобеко Д.Н. Екатерина II и Ж.Ж. Руссо. С. 612.
18
Наказ императрицы Екатерины II, СПб., 1907, с. 2-3.
19
Наказ императрицы Екатерины II. С. 8.
20
Сегюр Л. Записки графа Сегюра о пребывании его в России в царствование Екатерины II
(1785-1789). СПб., 1865.
21
Радищев А.Н. Полное собрание сочинений. Т. 2. М.-Л., 1941. С. 412.
22
Словцов П.А. Поучение при случае торжества бракосочетания Его Высочества Великого
князя Александра Павловича с Елизаветою Алексеевною, княжною Баденскою. // Чтения в
императорском обществе истории и древностей Российских при Московском университете.
М., 1873, июль-сентябрь, кн. 3. С. 151.
23
Радищев А.Н. Полн. собр. соч. Т. 3 М.-Л., 1952. С. 47.
24
Радищев А.Н. Полн. собр. соч. Т. 1. М.-Л., 1938. С. 15.
25
Руссо Ж.Ж. Трактаты. С. 184, 193.
26
Там же. С. 96.
27
Там же.
28
Там же. С. 183.
66

RADISHCHEV AND JOURNEYS


FROM ST PETERSBURG TO MOSCOW
IN THE TRAVEL ACCOUNTS
OF BRITISH TOURISTS
OF THE LATE EIGHTEENTH — VERY EARLY
NINETEENTH CENTURIES

A. Cross
(Cambridge, England)

lmost forty years ago in the pages of Russkaia literatura there appeared

A a characteristically well-informed and carefully structured soobshchenie


by Mikhail Pavlovich Alekseev, entitled ‘«Putevye zapiski anglichan-
ina» i russkii fol’klor’.1 In the opening pages Alekseev proceeded deli-
cately to point out the shortcomings in the research of numerous Rus-
sian and Soviet scholars who had failed to recognize the source of the extracts
from the travels of an anonymous English traveller which had been translated

© A. Cross, 1999.
67
from French into Russian and published as a small booklet in St Petersburg in
1837. They were in fact from the Travels into Poland, Russia, Sweden and
Denmark by the famous English scholar and traveller, the Rev. William Coxe,
which had first appeared in England in 1784 and went through another five,
constantly revised and expanded editions by 1803. Quoting the memoirs of Ni-
kolai Grech, Alekseev explained the anonymity of the translation by the fact
that in Nicholas’s reign Coxe’s was a book «strogo zapreshchennaia» on ac-
count of the «nemalo ‘vol’nykh’ i ‘opasnykh’ po tomu vremeni myslei».2 In the
same paragraph he also stressed the proliferation of English books about Russia,
predominantly travel accounts, appearing in the second half of the eighteenth
century, and what is most relevant for us, the likelihood that Radishchev knew
and appreciated such works and that they could have influenced both the genre
and structure of his own Puteshestvie iz Peterburga v Moskvu.. Intriguingly, he
added that Novikov in his article ‘Angliiskaia progulka’ from Zhivopisets had
described the famous ‘Otryvok puteshestviia v I*** T***’ as a «puteshestvie, v
angliiskom vkuse napisannoe», but he declined to develop this any further as
not germane to his current task, referring us instead to a work on Radishchev by
V.V. Pugachev which had appeared two years earlier in Gor’kii and in which
the particular topic was «uzhe namechena v obshchikh chertakh».
Pugachev, who, like Alekseev, accepted Radishchev as author of the ‘Otry-
vok’, believed that it marked the beginning of work on the Puteshestvie and in
his turn he emphasized the «vazhnoe nabliudenie akademika M.P. Alekseeva»
about Novikov (which he seems to have heard in conversation, since I can find
no written version before 1962).3 A few pages later, he also re-iterated Alek-
seev’s views about the probable influence of English accounts on the genre and
structure of the Puteshestvie and took «as an example» Coxe’s Travels.4 I will
return in due course to what Pugachev had to say about Coxe, but here I would
note that Alekseev was to include and develop what he himself had written in
his article of 1962 in his great study, Russko-angliiskie literaturnye sviazi, pub-
lished only posthumously in 1982.5
It must be said that the views of Alekseev and Pugachev seem to me inaccu-
rate and misleading and I hope I can be as delicate in demonstrating this as
Alekseev was himself in pointing out the errors of his predecessors over the
translation from Coxe. Both scholars seem to suggest that already by the 1770s
there existed a considerable corpus of travel accounts of Russia by British au-
thors, but this was not so. There had been British tourists in Russia during the
reign of Anna and Elizabeth, but none of them published accounts of their trav-
els. From the days of Peter the Great British residents, including diplomats,
military officers, merchants, doctors, and governesses, had published accounts
68
of their experiences and often of their travels through Russia beyond St Peters-
burg; indeed, arguably the most famous of these works, Travels from St. Peters-
burg in Russia, to Diverse Parts of Asia (1763), by the Scottish doctor John
Bell, had even been selected for translation (via the French version) by Cath-
erine’s Sobranie, staraiushcheesia o perevode inostrannykh knig and published
in St Petersburg in 1776. However, only one of them includes a description of a
journey between the two capitals. In a work published in 1753 the merchant
Jonas Hanway described the still far from completed «great road made by
command of Peter the Great» and commented briefly on Valdai, Tver’ and other
towns along the route.6 It was only in 1776 that there appeared what I have de-
scribed as «the first published account of a British Grand Tourist travelling, pen
in hand», the twenty-three-year old Nathaniel Wraxall’s Cursory Remarks
Made in a Tour through Some of the Northern Parts of Europe, particularly
Copenhagen, Stockholm and Petersburgh, which has undoubted interest and
went through four editions by 1807 but is exclusively concerned with St Peters-
burg.7 British tourists certainly travelled between Petersburg and Moscow in in-
creasing numbers during Catherine’s reign, but what they thought and said was
conveyed through letters and diaries to a close circle of their friends and rela-
tions. The first published British account to carry in its title a reference to the
journey was John Richard’s A Tour from London to Petersburgh and thence to
Moscow (1778), which Jeremy Bentham immediately denounced as «a catch-
penny performance — an imposture» and rightly so, for it was the production of
an armchair traveller.8
The general point to be made is that it is highly unlikely that Novikov or
even Radishchev knew any British travel account of Russia in the first years of
the 1770s and that Radishchev, even by the time he came to publish his Putesh-
estvie, knew probably only Coxe’s travels — and that cannot be proved. One
must therefore treat with caution Alekseev’s reference to «eta obshirnaia litera-
tura angliiskikh puteshestvii po Rossii, s obiazatel’nym dlia kazhdogo iz nikh
epizodom — poezdkoi iz Moskvy v Peterburg ili iz Peterburga v Moskvu»,9 for
there is no evidence to support it. Furthermore, the suggestion that Novikov was
referring in 1772 to English accounts of Russia seems to me improbable. If any-
thing, he was referring either to minor ‘travel’ genres as found in the English sa-
tirical journals with which he was, of course, very familiar or to English litera-
ture of the Grand Tour, describing visits to France and Germany, Switzerland
and Italy, but not to Russia or the Scandinavian countries. There was an abun-
dance of such accounts, good and bad, long and short, written by aristocrats,
gentry, merchants, scholars and men of letters,10 and certainly, given the
strongly developed sense in them of British superiority over all foreigners of
69
whatever station, much support for the view expressed in Zhivopisets that the
«Otryvok’ was «v angliiskom vkuse», because «tam dvoriane kritikuiutsia tak
zhe, kak i prostoliudiny». But this is quite different from Pugachev’s view that
«smysl zamechaniia Novikova sovershenno ocheviden. Esli russkie molchat o
sochineniiakh angliiskikh avtorov [opisyvaiushchikh Rossiiu], to pochemu zhe
ikh tak vozmushchaet ‘Otryvok’?»11
Let us turn now to Coxe’s Travels. and its relationship to Radishchev’s
Puteshestvie. Alekseev suggested that it was a dangerous book and undoubtedly
it was so considered in the Russia of Nicholas I, but there is no evidence to sug-
gest that it was banned or considered dangerous during Catherine’s reign. Nev-
ertheless, Alekseev writes: «V 1778 godu, k kontsu zhizni v Rossii, Koks mog
eshche dovol’no svobodno delit’sia koe-kakimi nabliudeniiami nad kontrastami
russkoi deistvitel’nosti so svoimi peterburgskimi sobesednikami i dazhe
udostoilsia odobritel’noi ulybkoi imperatritsei. Desiatiletie spustia vse rezko
izmenilos’...» and Coxe’s book «dolzhna byla privlech’ k sebe nastorozhennoe
vnimanie pravitel’stvennykh krugov».12 In fact, when Coxe paid his second visit
to Russia as tutor to Samuel Whitbread II in 1784, he was again received by the
empress to whom he presented a copy of his work. A year later, in May 1785,
her correspondent J.G. Zimmermann, having read the German translation, com-
plimented Catherine on having found an historian «qui parle d’Elle et de Son
règne comme on le doit» and in her reply the empress wrote that «Mr. Coxe,
dont vous me parlès, a été deux fois en Russie; il vient de nous quitter tout ré-
cemment, il m’a donné son ouvrage que j’ai feuilleté; il m’a paru dire les choses
telles qu’il les a appris, cependant il se trompe quelques fois, mais c’est de
bonne foi».13
The question of the «dangerous nature» of Coxe’s views on certain aspects
of Russian life, notably on serfdom, is, however, secondary to that of the influ-
ence of his work on the «genre and composition» of Radishchev’s work, which,
originally posited as «veroiatno» in Alekseev’s article, becomes in his final ver-
sion: «‘Puteshestviia’ Koksa byli, po-vidimomu, izvestny A.N. Radishchevu i
mogli okazat’ vozdeistvie na vybor samogo zhanra i kompositsii ego sobstven-
noi znamenitoi knigi». Pugachev, however, has no doubts: «kompositsionnoe
skhodstvo nesomnennoe» and «kompositsionnye priemy Koksa (kak i drugikh
angliiskikh puteshestvennikov) okazali nesomnennoe vliianie na Rad-
ishcheva».14 He finds similarities, but also differences in, for instance, the two
writers’ interest in peasant songs, but this leads him to the very questionable
proposition that «podchas s Koksom soznatel’no vedetsia polemika (khotia on i
ne nazyvaetsia)’, discovering this in the very title («U Koksa puteshestvie iz
Moskvy v Peterburg, u Radishcheva, naoborot, iz Peterburga v Moskvu»).15 His
70
rhetorical question at this point «Vriad li eto sluchaino» can only be answered:
«da, sluchaino».
The wish to find an influence on Radishchev among English writers on Rus-
sia is misguided; the English influence on Radishchev is the one he readily ad-
mitted, not least to his interrogator Sheshkovskii, when he said, referring to
some time after 1785, «a kak mne sluchilos’ chitat’ perevod nemetskoi Iorikova
puteshestviia, to i mne na mysl’ prishlo posledovat’».16 What is particularly in-
teresting here is not that Radishchev was acquainted with Laurence Sterne’s
Sentimental Journey through France and Italy (1768), but how many years had
elapsed from its publication before he read it. Much has been written about the
nature of any Sternian influences on Radishchev’s work and I have no intention
of rehearsing the topic again.17 What I wish to do is not even to seek possible
further English influences on Radishchev’s Puteshestvie — at most one may
speak only of textual and thematic parallels — but to look at what a limited se-
lection of British travellers/tourists actually wrote about their journeys from St
Petersburg to Moscow, or, indeed, from Moscow to St Petersburg, in order to
highlight precisely what they considered worthy of note and record.

II

In an extensive chapter in my book By the Banks of the Neva I survey the


accounts of British tourists or visitors «out of curiosity» to Russia down the
eighteenth century with the emphasis, predictably, falling on its last three dec-
ades.18 It was at the end of the 1780s that the Scot Andrew Swinton suggested
that «Russia begins now to make a part of the grand tour, and not the least curi-
ous or useful part of it».19 It was a remark prompted by his meeting in St Peters-
burg with young British tourists, of which he himself was one, intent on includ-
ing at least the Russian capital in what was often a sweep through the northern
countries of Europe. The so-called ‘Northern Tour’ offered a more unusual and
exciting variant on the usual European tour, particularly when France with the
onset of the Revolution was closed to the British. When we take into considera-
tion not only the accounts which were published soon after the visits they de-
scribed but also the diaries and letters preserved in family or official archives
(some of which possibly were to appear in print at a much later date), then we
are faced with a range of material far in excess of that registered in conventional
bibliographies.20 To be sure, far from all these accounts are strictly relevant to to
my present theme in that they lack descriptions of the route from St Petersburg
from Moscow, but they often contain in other settings and contexts the sort of
observations and criticisms of Russian society that Alekseev and Pugachev felt
71
would have attracted Russian attention, negative from the government, positive
from Radishchev, to Coxe. What follows is based essentially on five accounts
which do include descriptions, differing considerably in detail and length, of
journeys between the two capitals which took place between 1778 and 1805.
Four were written by Oxbridge dons or graduates and one by an intrepid lady
traveller; three were published, with varying delays, during the lifetime of their au-
thors, while two appeared posthumously, in one case nearly two centuries later.
In the present context Coxe has his rightful and important place. He is in
fact the first of only two British travellers (excluding Hanway) whose accounts
of Russia were published in the eighteenth century and actually contained a de-
scription of a journey between St Petersburg and Moscow in either direction;21
and it is the second traveller, Lady Elizabeth Craven, who was the first to com-
ment on a journey precisely from St Petersburg along the post road to Moscow
(in 1786),22 although the title of her book, A Journey through the Crimea to
Constantinople , published in 1789, conceals the fact. Remarkably, in 1795 her
work became the first British tourist’s account of Russia to be translated into
Russian (via the French version).23 A work which certainly would never have
been considered for translation into Russian in any reign was Travels in Various
Countries of Europe Asia and Africa by Edward Daniel Clarke, who, like Coxe,
was a Cambridge don and travelling tutor.24 It first appeared in 1811, although
the Russia it described was that under Paul in 1800. A few years later, early in
1806, the young Oxford graduate Reginald Heber travelled along the road from
St Petersburg to Moscow at the beginning of the Russian leg of an extensive
tour that took him, as similar tours had taken Lady Craven and Clarke before
him, south to the Caucasus and the Crimea. The journal of his travels was, how-
ever, published only in 1830, four years after his death.25 A much longer period
was to pass before the journals of another Oxford don and seasoned bear-leader,
John Parkinson, were edited for publication in 1971.26 He and Wilbraham
Bootle, the young aristocrat whom he accompanied, undertook the most adven-
turesome of expeditions in 1792-4 that took them from the Russian capital to
Kazan and into Siberia as far as Tobol’sk, before they turned south to Astrakhan
and thence across the Caucasus to the Crimea.
Coxe’s account, as befits the first in the line, is by far the most detailed. He
alone of British travellers, named all the post stations and villages, if in reverse
order, used by Radishchev to mark chapters in his book. He mixed the fresh
personal observation with the historical and geographical disquisitions which
are his hallmark; unlike Radishchev, he had no axe to grind and he reported
whatever he found of interest. Tver’ and its reconstruction after the great fire of
1763, Vyshnii Volochok and its canal, Bronnitsy and its tumuli, and particularly
72
Novgorod («no place ever filled me with more melancholy ideas of fallen gran-
deur, than Novogorod» (II, 77)) attract especial attention. He had a feel for the
changes in landscape, the appearance of villages, and was able to enliven his
narrative with vivid detail or eloquent little cameos, such as his description of
the local priest in whose home he lodged in Bronnitsy:»The priest, not being at-
tired in his clerical habit, was dressed like the peasants, and only distinguished
by his long and flowing hair. He, his wife, and the rest of the family, were bus-
ily employed in extracting the roe from large quantities of fish, which are
caught in the Masta and with which an excellent caviar is prepared» (II, 64).
It is the Russian peasant who is the subject of Coxe’s most sustained atten-
tion (II, 67-76). From a comment on the general aspect of villages along the
highway, he moved to a detailed description of a peasant’s hut, focusing on the
dominance of the stove and of the icon corner. He noted that peasants «are re-
markably polite to each other», that they «swaddle their legs» (a feature on
which Parkinson also commented and which so struck Clarke that he produced
his own little sketch to illustrate it27) and are in general «well clothed, com-
fortably lodged, and seem to enjoy plenty of wholesome food». Coxe even came
to appreciate black rye-bread and kvas. He nevertheless considered that the
peasant was remarkably backward «in the mechanical arts» and he saw only
wastage, and not skill, in the Russian’s reliance on the axe rather than on the
saw. He much admired, however, their ability as singers (in the passage that
gave rise to Alekseev’s article), as did Lady Craven, Parkinson, and Swinton.28
The vicissitudes of travel form a constant refrain in Coxe. He travelled in
late summer, in September, and thus on wheels, like Radishchev but unlike our
other British travellers, who were on the road in winter or spring, between De-
cember and April, and thus generally able to benefit from kibitki on runners and,
consequently, from «Russia’s macadam», snow. Coxe’s account is punctuated
by references to breakdowns, broken wheels, inadequate Russian workmanship,
the type of accommodation, the quality of horses, and the state of the highway,
culminating in the verdict that «when the road is new, it is remarkably good; but
as the trunks decay or sink into the ground, and as the sand or earth is worn
away or washed off by the rain, it is broken into innumerable holes; and the jolt-
ing of the carriage over the bare timber can better be conceived than described.
In many places the road is a perpetual succession of ridges, and the motion of
the carriage a continual concussion, much greater than I ever experienced over
the roughest pavement» (II,67).29 At Novgorod Coxe and his companions aban-
doned their carriage for a kibitka , extolling its virtues for, «though inferior in
splendour, [it] equals in comfort the most commodious vehicle». However, «be-
ing novices in the method of equipping this species of conveyance, we suffered
73
a layer of trunks and other hard baggage to be substituted in the place of feather-
beds» and suffered great discomfort and bruising as a consequence (II, 92-3).
Such concerns with the forms of transport and the state of the roads were,
predictably, common to all travellers. Craven’s experience of the kibitka was
wholly positive: «they are exactly like cradles, the head having windows to the
front which let down; I can sit or lie down, and feel in one like a great child,
very comfortably defended from the cold by pillows and blankets»(p.185); and
Parkinson «made a trial of every possible posture in my Kibitka, and except as
it was interrupted by the joltings of my vehicle, I enjoyed a very sound and
comfortable sleep» (p. 96). However, before he arrived in Moscow the thaw had
set in and the road had «become one continual succession of ridges and holes.
The motion of a Kibitka is said at all times to resemble that of a Vessel at Sea;
but at present on this road it must certainly have resembled it in a storm» (p.
98). Clarke pontificated at length on «our mode of travelling, that others may
derive advantage from it» and described how the carriage they had arrived in
was mounted on a sledge (I, 16). He also pronounced that «the traveller bids
adieu to all thoughts of inns, or even houses with the common necessaries of
bread and water. He will not even find clean straw, if he should speculate upon
the chance of a bed» (I, 17-18). Heber, travelling at the very beginning of 1806,
clearly recognized the advantages of the kibitka, «but in twenty-four or twenty-
five degrees of frost, Reaumur, no wrapping can keep you warm; and in bad
roads, of which we have had some little experience, the jolting is only equalled
by the motion of a ship in a storm» (I, 148).
A sign of Coxe’s great success and influence was that later British travellers
frequently referred to his weighty volumes as we would now to an indispensa-
ble travel guide: they were forewarned as to what they should see and what they
might might encounter. John Parkinson, for instance, on approaching Nov-
gorod, noted that «I was as much struck as Coxe, though apprised of it by him,
with the desolation of Novogorod» (p. 96). Parkinson was, however, unique
among British travellers in his awareness of Radishchev’s Puteshestvie. On Fri-
day 8 March 1793, two days before he set out from St Petersburg, he visited
Princess Dashkova and his diary entry records that «Radiskef who married a
Volkonski was banished to Tobolsk two years ago for writing a satire on the
Court entitled a Tour to Moscow. His wife would have been permitted by the
Empress to marry another man. But she chose rather to accompany her dis-
graced husband» (p. 95). It was in Tobol’sk that Parkinson and Bootle arrived
on 17 April and it was inevitable that Radishchev and his work would be dis-
cussed. Within a few days he was recording that «A.M. Radiskef has been sent
two years ago to Ilinsk [Ilimsk]for writing a book called ‘A Journey from Mos-
74
cow to Petersbourgh’. He writes a letter from several different stations, where
he remarks a great number of abuses and traces them all up to a despotic gov-
ernment. Has his Bust been put up by the National Assembly? He is banished
for ten years. He is about forty» (p. 131). One later entry also mentions Rad-
ishchev: a day or two after their return to St Petersburg at the end of December
they were again at Princess Dashkova’s and Parkinson noted that «A suspicion
was intimated that the Princess was connected with R who has been sent to Il-
insk for writing the Journey from Moscow to Petersburgh» (p.221).
During his own journey between the two capitals Parkinson was in general
responsive to the same sort of things about which Coxe had commented but
provided very much his own viewpoint. At Krest’tsy he observed «a Church
and several handsome houses of brick stuccoed white» and commented that
«the Empress seems to have made a point on this road of embellishing as many
places as possible in this manner, particularly with shewy Churches. The con-
trast between the wooden huts of the Russians and these gay specimens of Gre-
cian architecture is very striking and almost ridiculous» (p. 97). The landscape
at one stage reminded him of his native Lincolnshire and at another he mused
on its suitability as a landscape park in the English style. He commented on the
respect the drivers showed to the churches and shrines they passed: «Whether
drunk or sober, whether in bad humour or good, whether decent or beggarly in
their appearance they hardly ever failed to pull off their hats and cross them-
selves most devoutly on these occasions» (p. 96). It was Carnival time and
Parkinson noted groups of youngsters, fancily dressed and singing and dancing,
while commenting that «the men learn the young people to celebrate the Carni-
val in this manner while they keep it themselves by getting drunk» (p. 97).
Lady Craven was travelling at approximately the same time of year as Park-
inson, but she in contrast «would never advise a traveller to set out from Peters-
burgh as I have, just at the end of the carnival; he might with some reason sup-
pose it is a religious duty for the Russian peasant to be drunk» (p.186) She had
a keen eye both for the fashionable ‘pittoresque’30 and for the tricks played on
travellers with the supply of poor horses «on the point of death». Reacting very
much as Radishchev’s Traveller did on his encounter with the bevy of village
beauties at Edrovo, Lady Craven was entranced by the whiteness of peasants’
teeth — «rows of the most beautiful oriental pearl cannot be more regular and
white than their teeth»; like Coxe, she wrote of the peasants’ living conditions
and their obligations to their masters, who, she nevertheless believes, care for
their serfs, not least out of self-interest; unlike Radishchev, she skirts the prob-
lem of military recruitment, suggesting that the victim is but one «out of three or
four hundred» (pp. 188-9).
75
Such indulgence was not in the nature of Dr Clarke who was ready to con-
demn all and everything in sight. Although his description of the journey is as
long as Coxe’s, it is curiously flat and the tone, very schoolmasterly and dismis-
sive. He was as scornful of nature («the forest, for the most part, consists of
poor stunted trees») as he was of man’s efforts at building («this is marked in
the Russian map as a town, and called Klin. It hardly merits such a distinc-
tion»). He is as detailed as Coxe on Novgorod (I, 25-39), but far more slighting
(and ill-informed) about icon painting («absurd representations»). He reserved
one of his hallmark diatribes for «Russian manners»:
The same feelings, the same wants, wishes and gratifications, then
characterize the nobleman and the peasant; and the same system of
tyranny, extending from the throne downwards, through all the bear-
ings and ramifications of society, even to the cottage of the lowest
boor, has entirely extinguished every spark of liberality in the breats
of a people composed entirely of slaves. They are all, high and low,
rich and poor, alike servile to superiors; haughty and cruel to their
dependants; ignorant, superstitious, cunning, brutal, barbarous, dirty,
mean. The Emperor canes the first of his grandees; princes and no-
bles cane their slaves; and the slaves, their wives and daughters. Ere
the sun dawns in Russia, flagellation begins; and throughout its vast
empire, cudgels are going, in every department of its population,
from morning until night (I, 46-7).
Radishchev’s chapter ‘Valdai’ is notorious for his overheated description of
the sexual mores of its «razrumianennye devki s barankami» and his retelling of
the story of the love-sick monk from the monastery in the middle of the lake.31
Coxe merely commented on the town’s geographical situation (I, 62-3), while
Clarke mentioned the women of Valdai only for their dress, which reminded
him of the Swiss (I, 41-2). It is Heber who related that «travellers are beset here
by the number of women who sell Calashki, a species of cake», but nothing
more — he was after all writing to his mother.32 Heber occupies a mid-way po-
sition between his two Cambridge predecessors with respect to what he records.
Heber is, however, much nearer to Coxe in his considered views of the Russian
peasant (I, 140-5). He devoted careful attention to the differences between the
crown peasantry and the manorial serfs and between the systems of obrok and
barshchina; he outlined the duties of the starosta. Despite the existence of strict
laws, «instances of barbarity are, however, by no means rare» and he gave ex-
amples from both sides: a landowner who nailed a servant to a cross and manu-
factory serfs who threw the owner of a distillery into a boiling copper. He has
none of the illusions of Lady Craven and he recognized the power of the serf-
76
owner «to send to the public work-house any peasant he chooses» or to «send
him for a soldier whenever he pleases, taking a receipt from government that he
may contribute one man less to the ensuing levy». The misery of recruitment is
illustrated with the cases of runaways «who lurk about for many months, living
miserably in the woods» and of peasants «kept chained until they are sworn in».
Interestingly, he made reference to a play he had seen acted at the private thea-
tre of Prince Galitsyn in Iaroslavl’, in which a young man «is pressed as a sol-
dier». The reference is most probably to Iakov Kniazhnin’s popular comic opera
Neschast’e ot karety, which is echoed in Radishchev’s long harrowing descrip-
tion of the levy of recruits in ‘Gorodnia’. Heber, however, shared Coxe’s opinion
that the majority of peasants lived reasonably well: «with regard to their comfort
and means of supporting existence, I do not think they are deficient; they have the
air of being sufficiently fed, and their clothing is warm and substantial».
Heber is the last chronologically of our chosen authors, whose accounts
span the middle years of Catherine’s reign, Paul’s short reign, and the early
years of Alexander’s. To all intents and purposes, however, the Russia they por-
tray is an unchanging one: there may be more signs of ‘modern’ building under
Catherine and there may be references to her wish to improve things,33 but oth-
erwise there is a sense of ‘eternal Russia’, regarded as strange, when not bar-
baric, by the British travellers. Unlike Radishchev, they were not writing a ro-
man à thèse; they were not using the post-stations and a few topographical fea-
tures as pegs on which to hang educational tracts, programmes of reform, publi-
cist denunciations, philosophical lucubrations, and contrived sentimental dra-
mas; they were reacting to what they saw and experienced and attempting to
make sense of it all, according to their lights and predilections. The men were
intelligent and well-educated, coming from very much the same academic and
social backgrounds, very ‘English’ in their tastes and prejudices and expecta-
tions, but trying to be understanding and ‘fair’, with one notable exception.
Clarke was travelling in Russia at a particularly bad time for the British;34 and
his seemingly natural bile and short-temper overflowed into diatribes that ex-
ceeded even Radishchev’s. In contrast, Lady Craven, who, in Horace Walpole’s
estimate, «is very pretty, has parts, and good-natured to the greatest degree»,35
was more inclined to excuse than condemn. Nevertheless, it was inevitable that
all the travellers should comment on the life of the peasantry and frequently
widen their remarks and observations into general pronouncements on serfdom
and its evils. All reacted to instances of casual and gratuitous brutality, the beat-
ing of servants, coachmen, serfs; all were imbued with the sense of justice that
Radishchev, the repentant nobleman, had imbibed from his reading of Raynal
and Blackstone. In short, British travel accounts, such as sampled above, pro-
77
vide interesting and sometimes very close parallels to the themes and preoccu-
pations of Radishchev’s own ‘travelogue’.

1 Russkaia literatura, no. 4 (1962), 125-34.


2
Ibid., p. 128. Cf. N.I. Grech, Zapiski o moei zhizni (Moscow-Leningrad, 1930), pp. 224-5.
3
V.V. Pugachev, A.N. Radishchev (Evoliutsiia obshchestvenno-politicheskikh vzgliadov) (Gor’kii,
1960), p. 44.
4
Ibid., pp. 48-9.
5
Literaturnoe nasledstvo, XCI (Moscow, 1982), pp. 130-3.
6
Jonas Hanway, An Historical Account of the British Trade over the Caspian: with the Author’s
Journal of Travels through Russia into Persia: and back through Russia, Gernmany and Holland, I
(2nd ed., London, 1754), 55-7, 60-2.
7
Anthony Cross, By the Banks of the Neva: Chapters from the Lives and Careers of the British in
Eighteenth-Century Russia (Cambridge, 1997), pp. 341-3.
8
See A.G. Cross, ‘The Armchair Traveller «in» Catherine II’s Russia’, in Rossiia, Zapad, Vostok:
vstrechnye techeniia. K 100-letiiu so dnia rozhdeniia akademika M.P. Alekseeva (Spb., 1996), pp. 313-21.
9
Russkaia literatura, p. 128. (This sentence was not included in Literaturnoe nasledstvo.)
10
There is an immense literature on the subject. Among recent treatments, see Jeremy Black, The Grand
Tour in the Eighteenth Century (Stroud and New York, 1992), which also has a good bibliography.
11
Pugachev, Radishchev , p. 44.
12
Russkaia literatura, p. 128. Cf. Literaturnoe nasledstvo, p. 132, where he adds after «imperatrit-
sy» «kogda odnazhdy byl predstavlen ei vmeste so svoim vospitannikom».)
13
Eduard Bodemann (ed.), Der Briefwechsel zwischen der Kaiserin Katharina II von Russland und
Joh. Georg Zimmermann (Hannover and Leipzig, 1906), pp. 13-15.
14
Pugachev, Radishchev, pp. 48-9.
15
Pugachev is referring here to the chapter heading.
16
Quoted in D.S. Babkin, Protsess A.N. Radishcheva (Moscow-Leningrad, 1952), p. 189.
17
See G.P. Makogonenko, ‘Aleksandr Radishchev and Laurence Sterne’, in A.G. Cross (ed.), Great
Britain and Russia in the Eighteenth Century: Contacts and Comparisons (Newtonville, Mass.,
1979), pp. 84-93.
18
Anthony Cross, By the Banks of the Neva: Chapters from the Lives and Careers of the British in
Eighteenth-Century Russia (Cambridge, 1997), pp. 331-91.
19
A. Swinton, Travels into Norway, Denmark, and Russia, in the Years 1788, 1789, 1790, and 1791
(London, 1792), p. 341.
20
See, for instance, the imperfect list even of published sources in Harry W. Nerhood, To Russia and
Return: An Annotated Bibliography of Travelers’ English-Language Accounts of Russia from the
Ninth Century to the Present (Columbus, Ohio, 1968).
21
Reference is made to William Coxe, Travels in Poland, Russia, Sweden, and Denmark, II (5th ed.,
London, 1802), pp. 50-94.
22
Reference is made to Elizabeth Lady Craven, A Journey through the Crimea to Constantinople
(Dublin, 1789), pp. 185-90.
23
The Russian title is far more informative: Puteshestvie v Krym i Konstantinopl’ v 1786 godu mi-
ladi Kraven, v kotorom ona opisyvaet chast’ Frantsii, Italii, Germanii, Pol’shi, Rossii, Turtsii, byt-
nost’ svoiu v S. Peterburge i Moskve ... (Moscow, 1795).
24
Reference is made to Edward Daniel Clarke, Travels in Various Countries of Europe Asia and Af-
rica, Part the First Russia Tahtary and Turkey , I(4th ed., London, 1816), 15-52.
78

25
The Life of Reginald Heber, D.D. Lord Bishop of Calcutta by His Widow, ... together with a Jour-
nal of His Tour in Norway, Sweden, Russia, Hungary and Germany and a History of the Cossacks, I
(London, 1830), 137-50.
26
John Parkinson, A Tour of Russia, Siberia and the Crimea 1792-4, edited with an introduction by
William Collier (London, 1971), pp. 96-8.
27
Parkinson, p. 98; Clarke, I, 44.
28
Craven, pp. 220-1; Parkinson, p. 97; Swinton, p. 352.
29
Cf. Radishchev’s words at Tosna: «Poekhavshi iz Peterburga, ia voobrazhal sebe, chto doroga
byla nailuchshaia. Takovoiu ee pochitali vse te, kotorye ezdili po nei vsled gosudaria. Takova ona
byla deistvitel’no, no na maloe vremia. Zemlia, nasypannaia na doroge, sdelav ee gladkoiu v sukhoe
vremia, dozhdiami razzhizhennaia, proizvela velikuiu griaz’ sredi leta i sdelala ee neprokhodimuiu»
(A.N. Radishchev, Puteshestvie iz Petersburga v Moskvu. Vol’nost’ (Spb., 1992), p. 9).
30
Coxe found villages surrounded by a wooden palisade «picturesque» (II, 61).
31
Radishchev, pp. 58-9.
32
Katherine Harris, sister of the British ambassador Sir James Harris, in a manuscript diary covering
a journey she made to Moscow in September 1778 (during which she passed Coxe and his compan-
ions on their way to the capital) described how «we passed through the Town of Waldai & were fol-
low’d by girls who tease you to buy Baranki and the ceremony is to kiss the girls when you make
your purchase» (Public Record Office, Kew, Ms. 30/43/12, f. 11v.). See also Hanway’s paragraph
on the Valdai girls’ «excessive laughter and painted faces» and on «the several amorous songs which
the Russians hold in great esteem, in relation to the scenes of delight which this place affords»
(Hanway, Historical Account, I, 56).
33
P.S. Pallas in his Travels through the Southern Provinces of the Russian Empire, in the Years
1793 and 1794 , I (London, 1802), 6-7, a work to which both Clarke and Heber refer, is very ap-
proving of the great improvements made in Vyshnii Volochok, Tver’ and Torzhok during Cath-
erine’s reign.
34
See Anthony Cross, ‘«Crazy Paul»: The British and Paul I’, forthcoming in the Proceedings of the
Sixth International Conference of the Study Group on Eighteenth-Century Russia, Leiden, July 1999.
35
Cited in A.M. Broadley and Lewis Melville, The Beautiful Lady Craven, I (London, 1914), xxviii-
xxix.
79

«UNE AME REPUBLICAINE»?


CATHERINE, MONTESQUIEU,
AND THE NATURE OF GOVERNMENT
IN RUSSIA:
THE NAKAZ THROUGH THE EYES
OF M.M. SHCHERBATOV

A. Lentin
(Milton Keynes, England)
‘...mon âme a toujours été singulièrement républicaine; je conviens que c’est peut-
être un singulier contraste que cette trempe d’âme avec le pouvoir illimité de ma place...’
Catherine II to J.G. Zimmerman, 17891

‘Nous avons causé trois quarts d’heure sur les américains et sur la forme des gouver-
nements; il ne veut admettre que celle des républicains, même pour les grands états.’
Chevalier de Corberon, French chargé d’affaires at St Petersburg,
on a conversation with Shcherbatov, 17762

rom the moment of its publication in 1767, Catherine’s Nakaz aroused

F widespread attention as an elaborate apologia of what later historians


would call ‘enlightened absolutism.’3 In the course of her reign it ap-
peared in 25 editions and in nine European languages.4 Both in Russia
and abroad it was hailed as eloquent proof of Catherine’s advanced
principles and of her resolve to implant in Russia some of the most admired fea-

© A. Lentin, 1999.
80
tures of contemporary political theory. She was inspired above all, as she in-
formed d’Alembert and Frederick the Great, by Montesquieu, whose De l’esprit
des lois she described as her ‘breviary’.5 294 out the 526 articles in the Nakaz,
some three-fifths of the entire document, consist of excerpts from De l’esprit
des lois which Catherine reproduced virtually verbatim. Using Montesquieu’s
terminology throughout the Nakaz, she proclaimed herself the friend of ‘mod-
erate government’. She expatiated on her desire to see the freedom and security
of her subjects (whom she described as ‘citizens’), guaranteed by law. She in-
voked such institutional concepts as the ‘intermediary powers’ and the ‘reposi-
tory of the laws’. Voltaire, greeting the Nakaz as ‘le plus beau monument du
siècle’,6 voiced the general approval of the philosophes, who, with the notable
exception of Diderot, showed more enthusiasm than discernment. The public re-
sponse in Russia was no less sweeping. Catherine’s confidential adviser, Count
Sievers, described it as ‘Russia’s Golden Bull’.7 Catherine herself informed
both d’Alembert and Madame Geoffrin that ‘la voix unanime de tous ceux qui
l’ont vu disent [sic] que c’est le non plus ultra du genre humain’.8
Against such a background, Shcherbatov’s Observations on the Nakaz (written
c. 1772/3) stands out in bold relief as the only formal extant critique of the Nakaz
by a Russian contemporary. As with most of his writings on politics and society in
Catherine’s reign, the Observations were not published in Shcherbatov’s lifetime,
being intended at best for clandestine circulation among a handful of aristocratic
sympathisers or reserved for the eyes of posterity. Ostensibly, Shcherbatov fol-
lowed a successful public career as courtier (kamer-iunker, becoming kamer-ger
in 1773), administrator (gerol’dmeister since 1771), and imperial historiographer,
volume one of his History of Russia appearing in the same year. His Observations
on the Nakaz remained unpublished for over a century and a half, appearing in
print only in 1935. The manuscript consists of a written copy of the Nakaz in Rus-
sian, followed by Shcherbatov’s enumerated observations, the latter forming a
critical commentary of almost fifty printed pages.9 Shcherbatov’s Observations
demonstrate that Catherine’s ‘Political Testament’ evoked, in one quarter at least,
a response somewhat less than rapturous. While he presented himself as a disinte-
rested patriot and ‘true son of the fatherland’ (верный сын отечества),10 Shcher-
batov’s personal and political animosity towards Catherine derived both from fru-
strated ambition and, as is well known, from his uncompromising advocacy of
noble privilege and the maintenance of serfdom. He aired these views publicly at
the Legislative Commission of 1768-9 as deputy for the nobility of the province of
Yaroslavl’, and he continued to advance them throughout his life, both in his His-
tory of Russia and in his unofficial and unpublished critiques of policies and per-
sonalities in Catherine’s reign.11
81
Given Catherine’s acknowledged debt to Montesquieu, it is significant to note
Shcherbatov’s own close familiarity with Montesquieu, and his admiration for сей
именитый писатель and сей мудрый муж,12 to whose великие мысли и об-
ширной разум he refers with obvious admiration and whose reputation he de-
scribes as that of an оракул политики и закономудрствия13 Shcherbatov was
steeped in Montesquieu’s works, particularly De l’esprit des lois.14 Whilst also cit-
ing Hume, d’Holbach and Rousseau in his Observations on the Nakaz, he was
predominantly concerned with De l’esprit des lois. He evidently had a copy of it at
hand (in its Russian version) while writing the Observations, since he refers to it
and quotes from it throughout his critique. His admiration is nevertheless qualified
and discriminating: on a number of points he permits himself to disagree with
Montesquieu, сохраняя все почтение к сему знаменитому писателю, кажется
можно со справедливостию противуречить сей его мысли.15 He did not, for
example, share Montesquieu’s view of the influence of climate on historical de-
velopment. His overall sympathy with and understanding of Montesquieu, howev-
er, make Shcherbatov an unusually valuable commentator on the Nakaz, the com-
pilation of which, according to Catherine, was largely a matter of ‘copying and
appreciating the principles of President Montesquieu.’16
Shcherbatov is by no means uniformly hostile to the Nakaz. Many of Cathe-
rine’s assumptions and suggestions taken from Montesquieu meet with his ap-
proval. He shares her belief in the importance of law and the necessity of codi-
fication as a precondition of social order and welfare. He agrees that ничто бо-
лее не спомоществует спокойствию обще всех граждан и каждого особли-
во, как установленные мудрые законы17 and that благосостояние граждан
зависит от мудрости законов, которыми управляются18. Many humanitarian
principles of the Nakaz taken from Montesquieu and Beccaria and relating to
the rights of defendants in criminal proceedings likewise evoke his emphatic
approval. He agrees that persons charged with capital offences should have the
right to challenge and to reject potential jurymen, insisting that сие есть столь
справедливое правило, что достойно быть ежечасно пред очами у всякого
народа.19 He agrees that trials should be held in public.20 He endorses Cathe-
rine’s strictures against the use of torture. He confirms that capital punishment
should be reserved for the most serious offences.21 He stresses the cardinal im-
portance of the presumption of innocence and holds that sentences should err on
the side of leniency: лутче виновного меньше наказать, нежели безвинного
наказать строго.22
These remarks of approval, however, serve by contrast to underline the
overwhelmingly critical tenor of Shcherbatov’s comments on the Nakaz in gen-
eral. The central targets of his criticism are the basic principles of Catherine’s
82
political philosophy. His method of approach is to go through the Nakaz article
by article, comparing and contrasting particular articles with their sources in De
l’esprit des lois. He regularly identifies the precise references in Montesquieu
(these were not indicated in the Nakaz), and since, as Catherine was the first to
admit, the Nakaz was essentially a reworking of De l’esprit des lois,23 he con-
centrated on demonstrating how far Catherine had in his view deviated from or
even falsified Montesquieu’s principles. His method was to expose discrepan-
cies, inconsistencies and false analogies between the Nakaz and De l’esprit des
lois. Characteristic of his approach is the following observation:
Сии суть слова господина Монтескиу в книге «О разуме законов», кни-
га II, глава 4. Но сей именитый писатель сие говорит о таком правительст-
ве, где единой управляет по основательным законам, а не о таком, где са-
мовластие его пределов не имеет.24
This very objection in fact lies at the heart of Shcherbatov’s Observations on
the Nakaz. His main purpose was to query how far, if at all, Catherine’s absolut-
ism (самодержавное правление, самодержавная власть)25 differed from ‘arbi-
trary rule’ (самовластие) or outright ‘despotism’ (деспотичество).26 He sought to
throw open two basic question: what was the actual form of government and what
form of government was most appropriate to Russia; and in his comments on the
latter he showed himself an enthusiastic advocate of ‘republican government’
(республиканское правление) and ‘republican freedom’ (республиканская
вольность). Catherine herself begged both questions, adducing a variety of argu-
ments in support of absolute rule (самодержавная власть), acceptance of which
was fundamental to her political philosophy. In article 9 she declares the absolute
nature of her government (государь есть самодержавный, ‘le monarque de Rus-
sie est souverain’). She goes on to assert in article 11 that всякое другое правле-
ние не только было бы России вредно, но и в конец разорительно. These are
basic suppositions which Shcherbatov seeks to refute; and for each point which
Catherine puts forward in support of absolute rule, Shcherbatov is ready with a
denial and a counterargument. He rejects her central argument that absolutism is
Russia’s ‘natural’ form of government.
Catherine’s justification of absolutism on the grounds of Russia’s size, Sh-
cherbatov considers highly tendentious, even though, as he admits, it is drawn
from Montesquieu. Article 9 of the Nakaz states: Государь есть самодержав-
ный; ибо никакая другая, как только соединенная в его особе власть не
может действовати сходно со пространством толь великого государства.
This Shcherbatov roundly denies, notwithstanding Montesquieu. The question,
he insists, is an open one: Чтобы великое государство требовало необходи-
мо самодержавной власти, сие есть проблема, еще принадлежащая к ре-
83
шению27. He is still more critical of Catherine’s amplification of her claim, in
article 10, where she argues as follows: Пространное государство предпола-
гает самодержавную власть в той особе, которая оным правит. Надлежит,
чтобы скорость в решении дел из дальних стран присылаемых награждала
медление отдаленностию мест причиняемое. Both claims, as Shcherbatov
points out, are taken from De l’esprit des lois, Book VIII, chapter 19 (‘Proprié-
tés distinctives du gouvernement despotique’), which begins: ‘un grand empire
suppose une autorité despotique [sic] dans celui qui gouverne.’ Nonetheless, on
this fundamental question Shcherbatov permits himself to dissent from Montes-
quieu: не могу я согласиться в справедливости сего мнения.28 Shcherbatov
concedes the theoretical blessings in a vast state of ‘enlightened absolutism’ un-
der that rare paragon, the philosopher-prince, ежели мы себе представим го-
сударя трудолюбивого и презирающего свои удовольствии для пользы
подданных, которого бы все указы и повелении основаны на совершенной
мудрости и правосудии были,29 only to dismiss the possibility as chimerical.
Not only could the absolutism (самодержавие) of such a ruler indeed produce
the advantages claimed by Catherine, но таково бы самовластие приятнее
было, нежель самая республиканская вольность.30
Another obvious objection to absolutism in a hereditary monarchy is the
lack of guarantee of continuity of enlightenment, since, as Shcherbatov points
out, the qualification for rule is не достоинство, но единое право рождения.31
Absolute rule reflects the qualities of the ruler. It will not be enlightened under
an arbitrary ruler: когда такой государь не по уста[но]вленным законам, но
по своим своенравиям управляет, сие именуется деспотичество, что малое
разделение с гнусным тиранством имеет.32 Nor will absolute rule lead to
скорость в решении or be сходственно с истинными пользами государст-
ва,33 as claimed by Catherine and Montesquieu, if a ruler is distracted, for ex-
ample, by любовная страсть; such distractions и более еще республиканско-
го замедления приключат.34 Moreover an absolute ruler, человек, не дающий
никому отчету в своих делах,35 is likely to prove resistant to disinterested ad-
vice, да когда и решение его воспоследует, можно ль надеяться, чтоб оно
было сходственно с истинными пользами государства [...]?36 As for the
form of government best suited to administer a large empire, Shcherbatov ar-
gues that римская республика пример нам ясный представляет. Она, не
взирая на свое пространство, не токмо правила отдаленными странами,
содержала в тишине и спокойстве вновь покоренные народы, но еще еже-
дневно и области свои расширяла.37
In article 12 of the Nakaz Catherine declares: лучше повиноваться законам
под одним господином, нежели угождать многим. Shcherbatov rejects this
84
contention. If, he argues, even under limited monarchy (в таком государстве, в
коем власть манаршая [sic] была законами стеснена) rulers have often vi-
olated the established laws, how much more is this so under absolute rule,
where единая воля государская законом служит и где он отчету в своих по-
ступках никому не отдает;38 and where вся сила правления в едином изво-
лении часто неспроведливом [sic] и переменчивом манаршем [sic]
состоит.39 In a republic, on the other hand, though rule is by the many, the ru-
lers are accountable and obliged to rule по разуму установленных законов,
отчего и происходит, что при сих множестве правителей, однако не им, но
единому закону повинуются.40 In article 13 Catherine asks: Какий предлог
самодержавного правления? and replies: не тот, чтоб у людей отнять есте-
ственную их вольность, но чтобы действия их направити к получению са-
мого большого ото всех добра. Shcherbatov dismisses this as meaningless ca-
suistry, a generalisation to which every accepted form of government can sub-
scribe. Citing Rousseau on the social contract, Shcherbatov stresses that what-
ever other rights the people originally surrendered to the monarch, народ не
мог свою естественную вольность уступить, яко вещь такую, без которой
его благополучие никак соделаться не может.41 In any event, Shcherbatov
doubts whether the social contract applies to absolute monarchy (самодержав-
ная власть). Alluding to Montesquieu’s doctrine of the separation of powers,
the celebrated remedy against despotism, he asks: ибо можно ли тут надеяться
на сохранение естественной вольности, где власть законодательная и ис-
полнительная в единой особе сообщена?42 While Catherine, therefore, in ar-
ticle 14 concludes that the most effective form of government is that which cor-
responds closest to the expectations of reasonable men in instituting civil socie-
ty, Shcherbatov comments pointedly: видно, которое републиканское или
монаршическое [sic] правление к концу сему достигает.43
In article 15 Catherine claims: Самодержавных правлений намерение и
конец есть слава граждан, государства и государя. As Shcherbatov points
out, this is an echo of De l’esprit des lois, book V, chapter 9 (‘Comment les lois
sont relatives à leur principe dans la monarchie’), where Montesquieu, catego-
rising the motive ‘principle’ applicable to each form of government, defines
‘honour’ (честь) rather than ‘glory’ (слава) as the principle of monarchy. Sh-
cherbatov not only points this out but draws a crucial distinction between mo-
narchy (монархия, монаршическое [sic] правление) and absolute monarchy
(самодержавие, самодержавное правление, the expression used by Catherine
throughout the Nakaz as a synonym for monarchy). Shcherbatov stresses that
Montesquieu ascribes the principle of ‘honour’ only to the former (предполага-
ет монаршическому, а не самодержавному правлению).44 Shcherbatov,
85
however, goes further than Montesquieu, finding the principle of honour more ap-
plicable to republican than monarchical rule. He cites the example of republican
Rome, pointing to the reflected glory shared by the citizens in a republic. He de-
nies that ‘glory’ can be the motive-force under absolute monarchy, the true prin-
ciple of which, he defines, quoting Montesquieu, as ‘fear’ (‘la crainte’).45
Shcherbatov delivers a sharp attack on article 16, where Catherine refers to a
‘spirit of freedom’ (разум вольности) as characteristic of monarchical rule (в
народе, единоначалием управляемом). Such a ‘spirit of freedom’, according
to Catherine, может произвести столько же великих дел, и столько споспе-
шествовать благополучию подданных, как и самая вольность. Shcherbatov
dismisses this as rank sophistry. He again emphasises the incompatibility of ab-
solutism and freedom (вольность), которая, повторяю, под единоначальст-
вом не может сохраниться.46 He then pours scorn on Catherine’s vaunted ‘spi-
rit of freedom’. Catherine claims, что сей разум вольности то же может про-
извести, как и самая вольность. Следственно сей разум не есть вольность и
потому он по крайней мере маска вольности.47 The citizens may be deceived
for a time, but eventually they will be disabused.
Shcherbatov next turns a skeptical eye on Catherine’s interpretation of the
institutions of state in Russia. Article 18 of the Nakaz declares: Власти сред-
ние, подчиненные и зависящие от верховной составляют существо прав-
ления. Here, as Shcherbatov points out, Catherine not merely copies Montes-
quieu (De l’esprit des lois, Book II, chapter 4 (‘Des lois dans leur rapport avec
la nature du gouvernement monarchique’), from which she cites verbatim: ‘les
pouvoirs intermédiaires, subordonnés et dépendans constituent la nature du
gouvernement’), but stops short at the operative point, where Montesquieu re-
fers to ‘la nature du gouvernement monarchique’. The rest of the sentence in
Montesquieu, as Shcherbatov underlines, continues: ‘c’est-à-dire de celui où un
seul gouverne par des lois fondamentales.’ As Shcherbatov demonstrates, Ca-
therine’s truncated version utterly perverts the sense of Montesquieu’s original
by applying it to absolute rule: Отложение же сего слова оказует желание к
неограниченной деспотической власти, а где есть деспотичество, тут не
могут быть законы тверды, ни власти средние, подчиненные, более взи-
рающие на изволение деспота, нежель на законы, быть верные хранители
оным.48
Again, in article 19, taking the words from the same passage in Montes-
quieu, Catherine declares: Государь есть источник всякия государственныя
и гражданския власти. Shcherbatov points out that once more the phrase is
taken out of context. Montesquieu (Book II, chapter 4) refers to a monarchy,
где государь обязан править по основательным законам государства, и то-
86
гда, давая иль утверждая с согласия правительства сделанные законы, есть
действительно источник всякия государственныя и гражданския власти; но
и сам обязан становится повиноваться им установленному закону.49 Hence
Catherine’s assertion does not apply to absolute monarchies, в таких державах,
где государь себя почитает быть превыше закону.50 Here, Shcherbatov ar-
gues, while all power certainly derives from a single ruler, the basis of his pow-
er is unjust, since he overrides the limited and conditional authority vested in
him by society, and thereby violates the social contract.51
In articles 22 and 23 Catherine cites Montesquieu on the necessity of a ‘re-
pository of the laws’ (хранилище законов). Again, Shcherbatov points out, her
quotations are taken out of context: in De l’esprit des lois, Book II, chapter 4,
Montesquieu сие говорит о таком правительстве, где единой управляет по
основательным законам, а не о таком, где самовластие его пределов не
имеет.52 Shcherbatov tellingly quotes Montesquieu’s comment on the situation
under the latter form of rule, viz.: ‘Dans les états despotiques, où il n’y a point
de lois fondamentales, il n’y a pas non plus de dépôt de lois.’ In Shcherbatov’s
view, therefore, it is idle to assert, as Catherine does in article 26: В России
Сенат есть хранилище законов. The very name ‘Senate’, with its classical as-
sociations, is inappropriate and misleading in the Russian context, where the
Senate’s scope is closely limited: в самом деле, не имея власти законода-
тельной, а исполнительную весьма стесненную [sc. сенат] мало силы име-
ет.53 In an absolute monarchy, therefore, where the ultimate source of law is the
monarch’s will, to designate the Senate as the ‘repository of the laws’ is a mis-
nomer: тщетно имя хранилища закона ему давать, которого он токмо маску
носит, как то обыкновенно во всех деспотических правительствах бывает,
что судии не суть хранители законов, но исполнители воли деспота.54
In articles 21 and 24 of the Nakaz Catherine refers to the right enjoyed by
the Senate and other organs of state (правительства) to make ‘representations’
against a decree (указ) deemed at variance with existing law or on the grounds
of its obscurity, impracticality or positive harm. Noting that such a right existed
in principle under the General’nyi Reglament of 1720 and had since been con-
firmed by Catherine, Shcherbatov nonetheless claims that it has never been in-
voked by the Senate since Peter’s reign. Отчего же сие происходит? Shcher-
batov asks. Оттого ли, что государи в ошибки не впадают? [...] Или оттого,
что сенаторы или не видят пороков или, и видя их, не смеют противуре-
чить?55 In either case Shcherbatov attributes the fault to the monarch for failing
to appoint senators of sufficient strength of character to resist the ruler: В са-
мом же деле мне кажется, что государи, оставляя пребывать сей закон, не
желают видеть исполнение по нем [...] боясь, чтобы твердые своими пред-
87
ставлениями не нарушили их власть, что они бунтом почитают, хотя бы в
самом деле сие было сохранения пользы государства и умножения славы
монарха.56 This again implicitly brings out for Shcherbatov, as for Montes-
quieu, the ‘fear’ characteristic of a despotic form of government. Conversely the
example of the Roman senate suggests to Shcherbatov the advantage of a robust
‘first organ of state’ (первое правительство государства). Even under the em-
perors, he notes, republican tradition remained strong: пока и при них сенат
остатки власти своей сохранял, римская империя страшна была вселенной;
но с падением власти сенацкой, т.е. тогда, когда власть императоров неог-
раничена стала [...] сия сильная империя слабыми народными разрушена
стала.57
Shcherbatov underlines that security of life, liberty and property under the
law is incompatible with absolute rule. In article 39 Catherine defines ‘civil li-
berty’ (государственная вольность) as спокойство духа происходящее от
мнения, что всяк из них [sc. граждан] собственною наслаждается безопас-
ностию. Shcherbatov again points out not only that this statement is taken from
De l’esprit des lois, Book XI, chapter 6 (‘De la constitution d’Angleterre’), but,
quoting the passage in full, that once more it is taken out of context, Montes-
quieu’s point being to stress the necessity of the separation of powers: ‘Lorsque
dans la même personne ou dans le même corps de magistrature, la puissance lé-
gislative est réunie à la puissance exécutrice, il n’y a point de liberté.’ Shcherba-
tov emphasises the point: соединение законодательной со исполнительной
властию и следственно деспотичество.58 Where, therefore, Catherine declares
in article 39: и чтобы люди имели сию вольность, надлежит быть закону
такову, чтоб один гражданин не мог бояться другого, Shcherbatov pointedly
remarks on the precariousness of individual security under absolute rule: Над-
лежит сему прибавить, чтобы подданной и от монаршей власти неспра-
ведливости не претерпел; ибо тщетно будет наслаждаться безопасностью
от ровных себе, когда кто могущея всех и может сию его безопасность на-
рушить.59
In his Observations on the Nakaz Shcherbatov continually juxtaposes Cathe-
rine’s claims in support of absolutism with arguments overtly supporting repub-
lican government. There is no evidence in the Nakaz, however, of a correspond-
ing republican sympathy on Catherine’s part. The Nakaz provides a blueprint
for progress, but only within the existing political structure, the true nature of
which, in Shcherbatov’s view, as in Montesquieu’s, represents the negation of
political freedom. While approving many individual provisions of the Nakaz,60
Shcherbatov rejects the political ideology on which it is founded. If we seek for
the reality of freedom, legality and constitutionalism in the Nakaz, he argues, we
88
do so in vain. Catherine’s version of legality is not the rule of law, but rule
‘above the law’ (превыше закону). The Senate ‘wears only the mask’ (токмо
маску носит) of ‘the repository of the laws’. The rule of law exists in ‘name
alone’ (там законы токмо имя носют [sic]). The separation of powers exists
not even in name. Finally, it is idle to speak of legality when there is no inten-
tion of laying down those ‘fundamental laws’ which in Montesquieu’s scheme
of things should underpin the whole structure of a ‘moderate government’. As
Shcherbatov notes: Однако ни в наказе, ни в обряде уложенной комиссии
нигде не сказано, чтобы основательные законы государства сделать; что
бы однако, казалось, долженствовало быть началом всего учреждения;
следственно и Наказ сей к деспотическому правлению ведет.61
In the light of Shcherbatov’s Observations on the Nakaz, some broad points
may be made as to Catherine’s political philosophy. First, that her arguments in
favour of absolute monarchy struck at least one contemporary Russian reader as
questionable; and insofar as they purported to derive from Montesquieu, as fun-
damentally flawed; this, well over a century before the question of Catherine’s
borrowings from Montesquieu became the object of scholarly research, when a
twentieth-century scholar, F.V. Taranovskii, applied Shcherbatov’s own me-
thodology with a close comparison of the Nakaz and De l’esprit des lois.62 Sh-
cherbatov’s bitterness at what he felt to be his own lack of advancement, and his
general disenchantment with Catherine which found its ultimate expression in
his memoir On the corruption of morals in Russia,63 in no way detract from the
accuracy of his exposé of the Nakaz, based as it is on close and accurate analy-
sis. Indeed, given his well-known and life-long struggle for wider entrenched
privileges for the nobility, Shcherbatov lays less stress in the Observations than
might be expected on Catherine’s relegation of the nobility in the Nakaz to little
more than the service-element in the state rather than to the independent estate
and control on absolutism envisaged by Montesquieu. Shcherbatov contents
himself with observing that во утверждение того, что я обще о дворянстве
сказал, можно видеть [в] Монтескиу, колико сей мудрый муж почитал
дворянство нужно для монархии.64
Shcherbatov’s examination of Catherine’s treatment of De l’esprit des lois
underlines the fundamental incongruity of principle between the empress and
Montesquieu and the inherent paradox in her use of his work. In a word, Sh-
cherbatov’s analysis was correct. To Montesquieu, Russia was manifestly a
‘despotism’,65 without ‘fundamental laws’ to circumscribe absolute power,
without ‘intermediate’ constituted bodies, such as estates and parlements, to in-
terpose between sovereign and people, without a separate ‘repository of the
laws’ and the other constituents of ‘moderate government’ which he described
89
in De l’esprit des lois. As Shcherbatov clearly demonstrates, only by taking
Montesquieu’s words out of context and by deliberately perverting his theory
could De l’esprit des lois be applied in defence of absolute monarchy.
Beneath Catherine’s borrowings from Montesquieu stood a traditional Rus-
sian political structure — in Shcherbatov’s words, самодержавная и неогра-
ниченная власть российских государей.66 Russia’s basic governmental form
remained unchanged. Catherine’s ‘enlightenment’, however much it moderated
the exercise of her power, did not affect its essential character; and allowing for
the many important shifts of emphasis in the Nakaz, her political theory was ul-
timately but an updated version of that of Peter the Great. He too had sought to
harness absolute power to ends considered enlightened by the standards of his
time, and his political apologia, Pravda Voli Monarshei, also borrowed from the
natural law philosophy current in his day.67 Just as the authority of Grotius and
the spirit of Pufendorf are invoked in Pravda Voli Monarshei to buttress Peter’s
absolutism, so forty years on Catherine incorporated in her Nakaz the language
of Beccaria, Bielfeld, Justi and Quesnay, as well as of Montesquieu. Pravda Vo-
li Monarshei, indeed, contained a discussion of the social contract and even of
alternative forms of government, which, however tendentious, finds no counter-
part in the Nakaz.68
One of Catherine’s principal aims in publishing the Nakaz (as of Peter in
Pravda Voli Monarshei) was to dissociate Russia from the associations of ‘oriental
despotism’ which attached to it in the west and to prove that Russia was different
from Turkey, Persia or Japan. This of course was the significance of her insistence
in article 6: Россия есть европейская держава.69 Among the writers who did
most in the eighteenth century to confirm Russia’s reputation as a depotism, how-
ever, Montesquieu was foremost. Paradoxically, boldly and ingeniously, Catherine
drew heavily on the language of Montesquieu in order to redress this unfavourable
image. But, as Shcherbatov shows, both her quotations and her misquotations
from De l’esprit des lois, with their telling omissions, disguised, and were in-
tended to disguise, the underlying reality of Russian absolutism. There is a double
irony in Catherine’s quip to Frederick the Great that in borrowing from Montes-
quieu, she had dressed in borrowed plumage.70
What, then, of Catherine’s vaunted ‘âme républicaine’? Catherine prided
herself on her ‘classical taste for honour and virtue’.71 She described Count Gri-
gorii Orlov as ‘that hero so like the ancient Romans in the good old days of the
Republic.’72 She herself, she told Grimm, was ‘l’âme la plus républicaine que
vous connaissez,’ a sentiment which she reproduced in the epitaph which she
composed for herself.73 Such expressions of republican sympathy are not to be
taken literally. They should be seen in the broad context of the classical and aes-
90
thetic tastes of her age. Catherine shared with those other practitioners of ‘en-
lightened absolutism’, Frederick the Great and Gustav III of Sweden, an admi-
ration for Tacitus, Plutarch and Roman republican values, sincere no doubt, but,
as she admitted, standing in obvious contrast to their absolute power. Under the
influence of Montesquieu (both in his Considérations sur les causes de la gran-
deur des romains et de leur décadence and of De l’esprit des lois), of the En-
cyclopédie, and later of events in the American colonies, absolute monarchs
with a claim to enlightenment values became conscious of the need to distin-
guish their rule from the opprobrium both of ‘oriental’ and also of classical
‘despotism’. Thus, while Shcherbatov argued that слава более действует над
республиканцами, нежели над теми, которые под монаршическим [sic]
правлением живут,74 Frederick the Great in his Lettres sur l’amour de la patrie
(1779) set out to rebut this very ‘opinion that one might expect to find true citi-
zens in republics, but that there were none in monarchies.’ Against the objec-
tions raised by those who thought like Shcherbatov, Frederick maintained that
‘the ruler is not a despot, ruling merely according to his own whim’, because
‘the sovereign authority’ (‘l’autorité souveraine’) was shared by the institutions
of state, including the administrative bureaucracy and the judiciary. Moreover
‘it is the laws alone that rule.’75
Amongst other devices employed to enhance the prestige of absolutism
without renouncing its reality, was the cult of the enlightened emperors of the
Antonine age, whose example offered an attractive precedent and a plausible re-
sponse to the challenge of republican values. In his article ‘puissance’ in the
Encyclopédie, Diderot argued that absolute monarchs were ‘trustees of power’
on their subjects’ behalf, and hailed the Antonines as rulers who ‘used their
power to make men happy.’ Frederick too cited the Antonines as rulers who
combined absolute power with republican virtue and examples in the early em-
pire drawn from Tacitus, including the republican stoic martyrs Thrasea Paetus
and Helvidius Priscus.76 Both names attracted Catherine’s attention in contrast
to what she described as ‘the uninterrupted sequence of ruling monsters from
Tiberius to Nero and from Commodus to Constantine.’77 By implication, for Ca-
therine too the Antonines were honourable exceptions; and indeed she added a
marginal note of emphatic approval of Montesquieu’s observation that ‘sous les
bons empereurs l’état reprenait ses principes et le trésor de l’honneur suppléait
aux autres trésors.’78 Marmontel’s Bélisaire (1767) which also invoked republi-
can virtue in absolute rulers and was, moreover, dedicated to Catherine, offered
her a public opportunity to display her republican credentials. She authorised its
translation into Russian, herself took part in translating it, and wrote to Mar-
montel, two months before publishing the Nakaz, agreeing ‘qu’il n’y a de vraie
91
gloire que celle qui résulte des principes que Bélisaire soutient.’79 Gibbon went
to the heart of the matter in his analysis of the ‘happy age’ of the Antonines. In
a passage of The Decline and Fall of the Roman Empire highly relevant to the
contemporary debate and particularly to Russia, he wrote (1776): ‘the vast ex-
tent of the Roman empire was governed by absolute power, under the guidance
of virtue and wisdom.’ The Antonines, he states in a pregnant phrase, ‘delighted
in the image of liberty.’80
Catherine’s classicism, while part of the common culture of the age, also
provided a useful backcloth to the presentation in the Nakaz of her political
principles and her authorial persona as empress of Russia. in the Nakaz. One as-
pect of that classicism was mythological: her own symbolic personification as
the Russian Minerva.81 It was also reflected in the Roman themes featuring in
the designs which she commissioned from architects such as Cameron and
Clérisseau and sculptors such as Falconnet and Marie-Anne Collot.82 All this
formed part of her particular style of government, which combined firmness and
decisiveness with mildness, benevolence and maternal concern.83 It coloured her
absolute power with the attractive qualities which she professed, encouraged
and to a large extent evinced: ‘ be gentle, humane, accessible, sympathetic and
liberal,’ she wrote in a copy of Fénelon’s Télémaque intended for the eyes of
her successor.’84 Even Shcherbatov admitted that she was умна, обходительна,
великодушна и сострадательна по системе.85 Nonetheless, as he makes clear
in the Observations, a ‘republican soul’ was fundamentally incompatible with a
‘spirit of despotic power’ (дух деспотической власти).86 Nor, he suggests in
the Observations, could Catherine’s court be considered an exemplar of conven-
tional republican austerity, естли сам государь пример добродетели не по-
даст.87 Insisting that не могут хорошие законы быть, естли оне [sic] не на
нравах основаны и нравственными добродетелями не подкрепляются,88 he
queried the sincerity of Catherine’s professed aim in article 83 of the Nakaz,
чтобы вселить узаконениями добрые нравы в граждан.
In the sentence from her letter to Zimmermann which prefaces this essay,
while conceding the ‘contrast’ between her republican sympathies and her ‘un-
limited power’, Catherine claimed, like Gibbon’s Antonines, that she could not
be said to have abused that power.89 Be that as it may — and Shcherbatov else-
where challenges that claim head on90 — his point in the Observations was that
she made no real provision in the Nakaz for the kind of checks and balances
contemplated by Montesquieu and which lay at the heart of his political philos-
ophy. Republican attributes were decorative rather than germane to Catherine’s
political philosophy. However genuine her admiration for ‘the principles of
President Montesquieu’, if Montesquieu was to be taken seriously and on his
92
terms, admiration was no substitute for a political structure which provided for
institutional checks against abuse of power, entrenched guarantees and the sepa-
ration of powers. The French parlements, ‘consisting’, in Shcherbatov’s view,
of ‘the best men in the state’ (парламентские собрании, сочиненные из лут-
чих людей государства),91 could through the exercise of the ‘droit de remon-
trance’ delay a royal edict, in contrast to the limited (and in Shcherbatov’s view
underused) right of representation of the Russian Senate. The English, in Sh-
cherbatov’s words, ‘zealous for their freedom’ (агличане [sic], ревнивые к
своей вольности),92 enjoyed a real separation of powers through an indepen-
dent judiciary; while the American revolutionaries in the founding of the Re-
public were to show that Montesquieu’s doctrines could be applied, as Shcher-
batov significantly noted, ‘même pour les grands états.’93 Little of Montesquieu
applied in Russia, and that little in name only. Appearance and image were im-
portant to Catherine, and the well projected publicity of her court included ele-
ments that were classical, Roman and republican. Falconet’s statue, ‘la gloire de
Catherine II’, like the golden shield (aureus clupeus) bestowed on Augustus,
might certainly be taken to suggest republican traditions under an imperial re-
gime. But such suggestions were misleading. The ‘mask of freedom’, as Sh-
cherbatov pointed out, like Gibbon’s ‘image of liberty’ under the Antonines,
was not the same as freedom itself.94

1
Sochineniia Imperatritsy Ekateriny II, (ed.) A. Pypin, xii, (St Petersburg, 1907), pp. 595-6.
2
Un diplomate français à la cour de Catherine II. Journal intime du chevalier de Corberon, ii, (Pa-
ris, 1901), p. 49.
3
See O.A. Omel’chenko, «Zakonnaia monarkhiia» Ekateriny Vtoroi. Prosveshchennyi absoliutizm v
Rossii, (Moscow, 1993); F.V. Taranovskii, ‘Politicheskaiia doktrina v Nakaze imperatritsy Ekateriny
II’ in Sbornik statei po istorii prava, posviashchennyi M.F. Vladimirskomu-Budanovu (Kiev, 1904),
pp. 44-86. Quotations from the Nakaz are from N.D. Chechulin, (ed.), Nakaz Imperatritsy Ekateriny
II, dannyi kommissii o sochinenii proekta novogo ulozheniia, (St Petersburg, 1907).
4
William E. Butler, ‘The Nakaz of Catherine the Great’, American Book Collector, xvi, No. 5, 1966,
pp. 19-21.
5
Catherine to d’Alembert, 27 June 1765, Oeuvres et correspondances inédites de d’Alembert, (Paris,
1887), p. 239; Catherine to Frederick II, 17 October 1767, Sbornik imperatorskogo russkogo istori-
cheskogo obshchestva, xx, (St Petersburg, 1877), p. 236.
6
Voltaire to Catherine, 19 June 1771, The Complete Works of Voltaire, cxxi, (Banbury, 1975),
p. 442.
7
Des Grafen J.J. Sievers Denkwürdigkeiten, (ed.) K. Blum, (Leipzig, 1857), part 1, p. 256.
8
d’Alembert, Oeuvres et correspondance inédites, p. 245; Sbornik, i, (St Petersburg, 1867), pp. 276.
9
‘Zamechaniia Shcherbatova na Bolshoi Nakaz Ekateriny’ (hereafter ‘Zamechaniia’), Kniaz’
M.M. Shcherbatov. Neizdannye sochineniia. Pod redaktisei P.G. Liubomirov, (Moscow, 1935),
pp. 16-63. Published from an eighteenth-century copy, with corrections in Shcherbatov’s hand, in
the National Library, St Petersburg (Hermitage Collection, No. 40). The manuscript consists of a
93

copy of Catherine’s Nakaz with comments by Shcherbatov (which he designates as ‘primechaniia’).


The manuscript is untitled. The title was supplied by the editor.
10
Zamechaniia, p. 60. Shcherbatov frequently uses the expression in his writings.
11
On Shcherbatov, see A. Lentin, introduction to his edition of M.M. Shcherbatov, On the Corrup-
tion of Morals in Russia, (Cambridge, 1969), pp. 1-102; and ‘A la recherche du prince méconnu:
M.M. Shcherbatov (1733-1790) and his critical reception across two centuries’, Canadian-American
Slavic Studies, 28, No. 4 (Winter 1994), pp. 361-98.
12
Zamechaniia, pp. 27, 59.
13
‘O sposobakh prepodavaniia raznye nauki’, Sochineniia Kniazia M.M. Shcherbatova, ii, (St Pe-
tersburg, 1898), p. 591.
14
Shcherbatov produced his own (unpublished) translation of Montesquieu’s Considérations sur les
causes de la grandeur des romains et de leur décadence (National Library, St Petersburg, Hermitage
Collection No. 304) and a short excerpt from De l’esprit des lois (Hermitage Collection No. 228/30-
32). For Shcherbatov and Montesquieu, see A. Lentin (ed.), Prince M.M. Shcherbatov, On the cor-
ruption of morals in Russia, Cambridge, 1969, pp. 6, 19, 23, 46-7, 49, 59. Shcherbatov’s direct quo-
tations from Montesquieu in the Observations are from a Russian version of De l’Esprit des lois. In
this essay, they appear in French.
15
Zamechaniia, pp. 18-19.
16
Catherine to d’Alembert, 31 August 1766, d’Alembert, Oeuvres et correspondances inédites,
p. 2457
17
Zamechanniia, p. 17.
18
Zamechaniia, p. 18.
19
Zamechaniiia, p. 42.
20
Zamechaniia, p. 47.
21
Zamechaniia, pp. 47-8. See also A. Lentin, ‘Beccaria, Shcherbatov and the question of capital punish-
ment in eighteenth-century Russia’, Canadian Slavonic Papers, 24, no. 2 (1982), pp. 128-37.
22
Zamechaniia, p. 43.
23
Catherine admitted to Frederick the Great that ‘my only role in the work has been to arrange the
material and to add a line or a word here and there. If all my own contributions were put together, I
do not think they would add up to more than two or three pages’, 17 October 1767, Sbornik, xx,
p. 236.
24
Zamechaniia, p. 27.
25
Both Catherine in the Nakaz and Shcherbatov in his Observations use the adjective самодержав-
ный and the expression самодержавное правление and самодержавная власть. From the French
version in which she wrote the Nakaz, it is clear that Catherine intended these as the Russian equiva-
lent of ‘la souveraineté’ and ‘une autorité souveraine’ and also, tendentiously, of ‘un gouvernement
monarchique’. In the semi-official English translation of the Nakaz by Mikhail Tatishchev, pub-
lished in London in 1768, the adjective самодержавный is translated as ‘absolute’; and it is in this
sense that it is used by Shcherbatov. A neutral term for monarchy occasionally used both by Cathe-
rine and by Shcherbatov is единоначальное правление. Shcherbatov also uses the expression мо-
наршическое [sic] правление, монархия.
26
In his Observations, Shcherbatov uses the expressions деспотичество, деспотическое правле-
ние, деспотическая власть.
27
Zamechaniia, p. 21.
28
ibid.
29
ibid.
30
ibid. For Shcherbatov, самовластный is the equivalent of деспотический (p. 27).
94

31
ibid. In O povrezhdenii nravov v Rossii, arguing in favour of an hereditary constitutional mo-
narchy, Shcherbatov attacked Catherine from a different angle, complaining that while не можно
сказать, чтобы она не была качествами достойна править толь великой империей, she lacked
any legal title to the throne. Prince M.M. Shcherbatov, On the Corruption of Morals in Russia, (ed.)
A. Lentin, Cambridge, 1969, p. 234.
32
Zamechaniia, p. 21. In O povezhdenii nravov v Rossii Shcherbatov instances Catherine’s ‘arbitra-
riness’ (самовластие). On the Corruption of Morals in Russia, p. 246.
33
Zamechaniia, pp. 21, 22.
34
Zamechania, p. 21. See On the Corruption of morals in Russia, pp. 234, 240, 244, for Shcherbatov
on Catherine’s любострастие.
35
Zamechaniia, p. 22.
36
Zamechaniia, pp. 21-22.
37
Zamechaniia, p. 22.
38
ibid.
39
ibid.
40
Zamechaniia, p. 23.
41
ibid.
42
ibid.
43
ibid.
44
Zamechaniia, p. 24.
45
ibid.
46
ibid.
47
Zamechaniia, p. 25. .Shcherbatov does not indicate that article 16 is taken from Montesquieu, De
l’esprit des lois, Book XI, chapter 7.
48
Zamechaniia, p. 25.
49
ibid.
50
ibid. For Shcherbatov on Catherine’s claim to be above the law, see On the Corruption of Morals
in Russia, p. 246.
51
Zamechaniia, pp. 25-26.
52
Zamechaniia, p. 27.
53
Zamechaniia, p. 28.
54
ibid.
55
Zamechaniia, p. 26.
56
Zamechaniia, p. 27.
57
Zamechaniia, p. 22. Shcherbatov himself was made a senator in 1779 after a decade in which his
hopes of appointment were bitterly disappointed.
58
Zamechaniia, p. 40.
59
Zamechaniia, pp. 30-31.
60
In his essay ‘O sposobakh prepodavaniia raznye nauki’, (Sochineniia Kniazia M.M. Shcherbatova,
ii, (St Petersburg, 1898) pp. 590-91), Shcherbatov recommends the Nakaz for the education of the
young noble.
61
Zamechaniia, p. 27.
62
F.V. Taranovskii, loc. cit.
63
On the Corruption of Morals in Russia, pp. 234-58.
64
Zamechaniia, p. 59.
65
F.V. Taranovskii, loc. cit.; Isabel de Madariaga, ‘Catherine II and Montesquieu between Prince
M.M. Shcherbatov and Denis Diderot’, in L’età dei Lumi. Studi storici sul settecento europeo in
95

onore di Franco Venturi, vol. ii (Naples, 1985), pp. 611-50;. Albert Lortholary, Le mirage russe en
France au XVIIIe siècle, Paris, 1952, pp. 33-38.
66
Zamechaniia, p. 20.
67
See A. Lentin, introduction to his edition of Peter the Great: His Law on the Imperial Succession
in Russia, 1722. Pravda Voli Monarshei vo opredelenii naslednika derzhavy svoei (The Justice of
the Monarch’s Right to Appoint the Heir to His Throne), (Oxford, 1996), pp. 1-117.
68
ibid., pp. 44-6, and for the book’s comparison of hereditary and elective monarchy, see section 16
of the text, pp. 226-45.
69
Shcherbatov comments on article 6: Не можно всю Россию европейскою державою назвать,
ибо многие ее области в границах Азии вмещены, как например Астраханская и Оренбург-
ская губерния и вся Сибирь (p. 18). The observation, pedantic but true, may be thought to miss the
symbolic dimension of Catherine’s claim. It may, however, imply an ‘oriental’ element in the con-
temporary ‘despotism’ exposed by Shcherbatov. Shcherbatov notes (p.47) that in Mongolia деспо-
тичество до вышней степени достигло.
70
Catherine to Frederick II, 17 October 1767, Sbornik, xx, (St Petersburg, 1877), p.236. In his Let-
tres russiennes (St Petersburg, 1760), a defence of Russian absolutism against Montesquieu’s charge
of despotism, F.G. Strube de Piermont, professor of jurisprudence and politics at the St Petersburg
Academy of Sciences, wrote:’le gouvernement de Russie n’est pas un gouvernement despotique
proprement dit.’ Catherine had appended in the margin of her copy: ‘Monsieur dispute pour le nom,
non pour [la] chose.’ Prefiguring articles 9 and 10 of the Nakaz (except for the substitution of ‘une
autorité souveraine’ for Montesquieu’s ‘une autorité despotique’), she also wrote in relation to
Lettres russiennes: ‘Un grand empire comme celui de Russie se destruiroit s’il y étoit etablie une
forme de gouvernement autre que despotique, parce que c’est le seul qui peut remédier avec promp-
titude nécessaire aux besoins des provinces éloignées.’ A. Pypin, ‘Ekaterina II i Montesk’e’, Vestnik
Evropy, 1903, iii, pp. 296, 299. These comments were written by her at most five years before she
began the Nakaz.
71
Sochineniia Imperatritsy Ekateriny II, (ed.) A. Pypin, xx, (St Petersburg, 1907), p. 646.
72
Catherine to Voltaire, December 1768, Voltaire and Catherine the Great. Selected Correspon-
dence, (ed.) A. Lentin, (Cambridge, 1974), p. 53.
73
Catherine to Grimm, 18 April 1776, Sbornik, xxiii, (St Petersburg, 1878), p. 48. Dominique Ma-
roger, (ed.), The Memoirs of Catherine the Great, (London, 1955), p. 377. See also D.M. Griffiths,
‘Catherine II: the Republican Empress’, Jahrbücher für Geschichte Osteuropas, xxi, 1973, pp. 323-
44 and ‘To Live Forever: Catherine II, Voltaire and the Pursuit of Immortality’, in R.P. Bartlett,
A.G. Cross, Karen Rasmussen, (eds.), Russia and the World of the Eighteenth Century. Proceedings
of the Third International Conference organised by the Study Group on Eighteenth-Century Russia,
(Columbus, Ohio, 1988), pp. 446-68.
74
Zamechaniia, p. 24.
75
G.B. Volz, (ed.), Die Politischen Testamente Friedrichs des Grossen, (Berlin, 1920), pp. 37-39;
‘Essai sur les formes du gouvernement et sur les devoirs des souverains’, Oeuvres de Frédéric le
Grand, ix, (Berlin, 1848), pp. 198-210.
76
‘Lettres sur l’amour de la patrie’, Oeuvres de Frédéric le Grand, ix, pp. 216-17.
77
Dominique Maroger, (ed), The Memoirs of Catherine the Great, (London, 1955), p. 387.
78
A. Pypin, ‘Ekaterina II i Montesk’e’, Vestnik Evropy, 1903, iii, p. 295.
79
Catherine to Marmontel, 7 May 1767, in Marmontel, Correspondance, i, (ed.) John Renwick,
(Clermond Ferrand, 1976), p. 121. The Sobranie, staraiushcheesia o perevode inostrannykh knig na
rossiiskiii iazyk, founded by Catherine in 1768, translated many of the ancient classics into Russian,
as well as Bélisaire. N.A. Sidorova, ‘Antichnaia kult’tura v kontekste russkoi kul’tury epokhi Ekate-
96

riny Velikoi’, in Mezhdunarodnaia konferentsiia. Ekaterina Velikaia: Epokha Rossiiskoi Istorii. Tezi-
su dokladov, (hereafter ‘Ekaterina Velikaia’), (St Petersburg, 1996), pp. 269-71.
80
Gibbon’s Decline and Fall of the Roman Empire, (Everyman, London, 1954), p. 78.
81
T.V. Artem’eva, ‘Ekaterininskoe vremia kak «filosofskii vek»‘ in Ekaterina Velikaia, p. 64.
82
See N.A. Sidorova, ‘Antichnaia kul’tura v kontekste russkoi kul’tury epokhi Ekateriny Velikoi’, in
Ekaterina Velikaia, pp. 269-71; E.V. Karpova, ‘Skul’pturnye izobrazheniia Ekateriny II (k evoliutsii
allegorischeskogo obraza)’, ibid., pp. 239-42.
83
Catherine’s acceptance of the title Mat’ Otechestva in 1767 (following the precedent of Peter the
Great’s assumption of the title Otets Otechestva in 1721) looked back to Augustus’ title Pater Pa-
triae. In sanctioning the execution of Pugachov and his accomplices in 1774, Catherine enjoined P.I.
Panin ‘to treat the miscreants at their execution in accordance with my habitual love of humanity and
mercy, and always rememberi that [...] I am like a mother shedding tears at the necessary punishment
of her disobedient children.’ (Sbornik, vi (St Petersburg, 1871), p. 121).
84
Sochineniia Imperatritsy Ekateriny II, (ed.) A. Pypin, xii, (St Petersburg, 1907), p. 645.
85
On the Corruption of Morals in Russia, p. 234.
86
Zamechaniia, p. 28.
87
Zamechaniia, p. 38.
88
Zamechaniia, pp. 33-34.
89
Sochineniia Imperatritsy Ekateriny II, (ed.) A. Pypin, xii, (St Petersburg, 1907), pp. 595-6.
90
See A. Lentin, ‘A la recherche du Prince méconnu: M.M. Shcherbatov (1733-1790) and his criti-
cal reception across two centuries’, Canadian-American Slavic Studies, 28, No. 4 (Winter 1994), pp.
371-5; and A. Lentin, ‘Shcherbatov, Constitutionalism and the «Despotism» of Sweden’s Gustav
III’, in R.P. Bartlett, A.G. Cross, Karen Rasmussen, (eds.), Russia and the World of the Eighteenth
Century. Proceedings of the Third Intermational Conference organised by the Study Group on Eigh-
teenth-century Russia, (Columbus, Ohio, 1988), pp. 36-44.
91
Zamechaniia, p. 46.
92
ibid.
93
Un diplomate français à la cour de Catherine II. Journal intime du chevalier de Corberon, ii, (Pa-
ris, 1901), p. 49.
94
For Shcherbatov’s enthusiasm for republican values, cf. A. Lentin, ‘Shcherbatov’s Italian connec-
tions’, in A Window on Russia. Papers from the V International Conference of the Study Group on
Eighteenth-Century Russia, Gargano, 1994, (ed.) Maria Di Salvo and Lindsey Hughes, (Rome,
1996), pp. 182-3.
97

BABBLERS AND DABBLERS:


LANGUAGE AND ACCESS TO POWER
IN CATHERINE THE GREAT’S COMEDY
A Prominent Nobleman’s Entrance Hall

L. O’Malley
(Honolulu, USA)
«In any society, language, culture, and the nation make up a three-
legged stool, ready to topple if just one leg is removed».
(Schütz 339)

lthough this formulation by Albert Schütz was intended to describe the

A tightly-knit relationship of language, culture, and nation in my own cur-


rent home — the former kingdom of Hawai’i — it can be easily applied
to the emerging Russian national consciousness in the eighteenth cen-
tury. This essay will examine the legs of this stool and see how Empress
Catherine the Great made a comedy out of the serious issue of how language
and nationalism defined Russia’s identity and culture in the eighteenth century.
After coming to power in 1762, Catherine faced numerous challenges in her
first ten years as ruler. She oversaw the work of the Legislative Commission

© L. O’Malley, 1999.
98
(1767-68), began war with Turkey, battled the plague in Moscow, and sup-
pressed opposition to her seizure of the throne. Still, in 1772, she took time out
to write five plays, including a one-act comedy called A Prominent Nobleman’s
Entrance Hall (Peredniaia znatnago boiarina). In the short play, nine men and
women descend upon the foyer of the nobleman Khrisanf’s house, but only en-
counter his servants and assistants. Most of the characters are Russians, but
three of the «locusts» (as the servant Mikhaila calls the petitioners) are foreign:
a German, a Frenchman, and a Turk. In Prominent Nobleman’s, language is
equated primarily with nationalism, which is in turn equated with power. Cathe-
rine, who had herself grown up speaking German and French, wrote a play in
which command of Russian is key to the access of power. The foreigners, who
comically use and abuse Russian, are the least able to plead their cases to Khri-
sanf. These three foreigners are presented as dabblers: hacks with no real con-
tributions to make, only greedy favors to ask of the powerful but invisible
Prominent Nobleman (who may be read as a Catherine figure). The three men
are also babblers: possessing varying skills at speaking the dominant language
of the play, they nevertheless chatter incessantly at Khrisanf’s representative,
Faktotov. Their towering babel creates a cacophonous nonsense that under-
mines their status and points to the emptiness of their quests.
Catherine the Great’s one-act comedy was first presented in her court theatre
on September 18, 1772, but was not published until 1786 (in Princess Dashko-
va’s serial collection, Russian Theatre).1 Most critics have paid little attention to
this short play, focusing instead of the major comedies Catherine wrote in the
same year: Oh, These Times! (O vremia!); Mrs. Grumbler’s Nameday (Imianiny
gospozhi Vorchalkinoi); Mrs. Tattler and her Family (Gospozha Vestnikova s
sem’eiu); The Questioner (Voprositel’).
The nine babblers and dabblers of Prominent Nobleman’s have various needs.
The Russian women Pretantena, Meremida, and Vypivaikova want, respectively, a
widow’s compensation, entry into a nunnery, and permission to live in an alm-
shouse (despite her fortune). As for the Russian men, Urtelov is a gossip who
wants to ingratiate himself with the Nobleman; Perilov is in love with a married
woman; Tefkin wants to discuss his court cases. As a result, the play has no cha-
racter to fulfill the typical neoclassical role of the confidant or reasonable man; the
only normative Russian characters are the servants and Faktotov, yet they are mere
middlemen, not wise voices of enlightened sentiment.
The play’s structure is also quite unique in that the titular nobleman never
appears. As David Welsh points out in his study of Russian comedy, Khrisanf
the boyar is perhaps absent because his presence as a high-ranking character
would have violated the neoclassical ideal for comedy as a middle-class genre
99
(88). His disinterest in the petitioners comically reinforces their powerlessness,
but his ultimate and total absence also creates an aura of both power and mys-
tery — nearly two hundred years before Godot.
In this play, Catherine’s portrays three distinctly non-Russian characters,
whose nationalities are significant to the context of the Russo-Turkish or Otto-
man war, which had begun in late 1768 and did not end until mid-1774. There
is no doubt therefore that the war would have been pressing on the minds of the
author and her audience when the play was performed in 1772. How does the
babble of these three foreign characters reinforce the Empress’ goal of a proud
Russian nationalism?

The Germans

During the earlier Seven Years’ War (1756-63), Russia had fought against
Prussia, with France and Austria as Russian allies. But when Peter III acceded
to the throne in 1762, he made peace with Prussia, and Catherine signed a Prus-
sian alliance in 1764. This cooperation was in part due to the countries’ joint in-
terest in the partition of Poland. Prussia had also consented to the «Turkish
clause,» meaning it agreed to provide support on the occasion of an Ottoman at-
tack. Although Prussia did not actively participate in the Turkish war, Frederick
II did in fact pay annual subsidies to Russia over the course of the Turkish con-
flict. Thus in the play, the German character is appropriately hostile to the Fren-
chman, and aggressive toward the Turk.

The German as Character

Baron Fon Donnershlag is described in the list of dramatis personae as a


German military man.2 His telling name, Donnershlag, literally means «thun-
derclap» and his personality certainly reflects the idea of something loud, unex-
pected, and possibly harmful.3 He punctuates his conversation with German ex-
clamations, the majority of which are vulgar or insulting. These German-
language curses and mutterings function almost as asides, to be understood by
the German speakers in the audience (in 1772 in a court audience there would
have been many German speakers among the nobility, including Catherine herself).
The Baron does not arrive until scene three, and immediately curses in Ger-
man: «Hols der Henker!» («Hangman take it!», roughly meaning «Oh,
hell!») — a curse at the presence of the other visitors.4 From his initial rude
outburst, Donnershlag then goes on to greet his fellow petitioners and to inquire
100
about the length of their wait. Upon hearing that it has been over an hour, he is
paradoxically both polite and coarse in the same moment:
БАРОН. Was Teufel, он спал еще! и давно ль вы здесь?
ПЕРИЛОВ. С час уже и поболе.
БАРОН. И дами так долго ожидают! hol mich der Kukuck, ето не учтиво.
У нас, в Немецко земли, ето не водится! Ich schwere Ihnen, дам везде
дверь открывайся.
(BARON. Was Teufel,5 he is still asleep! And have you been here long?
PERILOV. About an hour already and a little more.
BARON. Even the ladies wait so long! hol mich der Kukuck6 it’s not civil.
For us on German soil, that is not customary! Ich schwere Ihnen,7 for la-
dies everywhere you will open the door.) (165)
The Baron’s next target is Oranbar, the Frenchman. Donnershlag is incensed
that Perilov questions Oranbar about the war.
БАРОН. Как война вести? кто! Оренбар о войне говорить хочет? он?
daß dich der schwere Noth! Он про то ничего не смыслит: он, я ду-
маю, и перочинны ножикам драсся не смеет.
ОРАНБАР. Monsieur le Baron, я драсся не умей, потому, что я драсся не
желай.
(BARON. How to wage a war? Who! Orenbar wants to speak of war? He?
daß dich der schwere Noth!8 He doesn’t understand a thing: I think he
wouldn’t dare fight with a pen-knife.
ORANBAR. Monsieur le Baron, I don’t know how to fight because I don’t
wish to fight.) (166)
As seen in the above exchange, the Baron’s tone is frequently pugilistic and
antagonistic. It must be remembered that such a negative portrayal was created
by a playwright who can herself be considered to be German. The issue of Ca-
therine’s Russian vs. her German identities is one that must continue to be ex-
amined. Ruth Dawson, a literary historian with a specialization in the field of
German women writers, while not denying Catherine’s status as a Russian writ-
er, also groups Catherine with other female German playwrights of this period,
categorizing her this way on the basis of the culture of her youth:
She was born in Germany (bearing in mind the fragmented patchwork
implied by that name in the 18th century) of course and lived there into her
teens; she could write and speak German. Like many other of the numerous
princesses produced in the assorted German principalities, she married out
and adopted another language and culture. My argument is that within the
specifically German terms of women in the high aristocracy, Catherine’s sit-
uation was not unusual. (Dawson)
101
On the other hand, we must remember Catherine’s various «conversions» to
Russian culture (religion, language, clothing, etc.), and indeed her role in the
very creation and promulgation of a Russian culture, literature, art, history, lan-
guage, and Empire. In Prominent Nobleman’s, Catherine as satirist does not ad-
dress the complexities of her own identity, but clearly aligns herself with the
title character, who can be inferred to be wise, helpful, Russian, but intolerant of
fools and beggars.
The German Baron is certainly portrayed as one such fool. In general, he is
annoyed with the Frenchman for his prolixity and intellectual ramblings. Here
Catherine contrasts the practical military man with the intellectual but ineffec-
tual counterpart, Oranbar. The Baron’s anger builds to such a pitch that he
strikes the Frenchman on the shoulder. The Baron curses at him again in Ger-
man at the end of the scene: daß dich der tausend Teufel holl!9 (168), he cries,
again seizing the Frenchman by the shoulder.
In scene 4, when the German encounters Mr. Faktotov, his first words are
revealing: «Я чужестранец!» (I am a foreigner), he cries out (169). He then
emphasizes his rank and family connections, in order to impress Faktotov and
thereby win an audience with the elusive Khrisanf. «Я барон фон Доннер-
шлаг, у меня шестнатцать дедушки и шестнатцать бабушки в фамильно
реэстре, и все знатны дворянство, так я перьво хочу…» (I am a baron, the
Baron von Donnershlag, I have sixteen grandfathers and sixteen grandmothers
in the familial register, and all are prominent in the nobility, so I want to be
first — )» (170). Note that in speaking with Faktotov, the Baron holds back
both his rudeness and his German words until well into the fifth scene. Here,
when the Baron discovers that Khrisanf has left the premises, he again asserts
his nobility and his military savvy: «Я знатной, и старой дворянство, Gott soll
mich strafen, es ist erbärmlich! ничево нет; я всем хочу казать, что драться
умею со всеми, и один надин: прошу прежде за проект мой деньги…» (I
am of a prominent and old nobility, Gott soll mich strafen, es ist erbärmlich!10 I
have nothing; I want to demonstrate to everyone I know how to fight face to
face; I ask first for some money for my project — ) (175). Note that the Baron
aligns himself with Khrisanf linguistically as well as aristocratically: his choice
of words («Ia znatnoi, i staroi dvorianstvo») calls to mind the title of the play
(Peredniaia znatnago boiarina).

The French

The French seem to have instigated or at least encouraged the Russo-


Turkish war. From 1758-1770, French Foreign Minister Duc de Choiseul pro-
102
moted «an active anti-Russian strategy» (Scott 11), in part a reaction to the de-
feats and lowering of status France suffered during the Seven Years’ War (in
spite of the fact that the French and Russians fought as allies). According to Al-
exander, the Turks were «[e]gged on by lavish French bribes and calls to chal-
lenge Russian arrogance» (129).11 The play reflects this attitude of French sym-
pathy towards Turkey; for example, the French character Oranbar repeatedly in-
sists that the Turks should not be beaten.
After the conclusion of the Seven Years’ War, other matters had also put a
strain on Russia’s relations with French. Catherine had been highly offended by
a book, Voyage en Sibérie, fait par ordre du roi en 1761 by Abbé Jean Chappe
d’Auteroche, published in Paris in 1768; in it, Auteroche denigrated many as-
pects of Russian culture and life. The incensed Catherine zealously defended
Russia by writing her Antidote as a reply to Auteroche in 1770, two years before
the composition of the play.

The Frenchman as Character

«Все свет несмысли … я один все знай» (The whole world is stupid … I
alone know everything) (175). Several scholars agree that Catherine’s characte-
rization of the Frenchman is based on her encounter with a real-life Frenchman,
the French legal advisor Mercier de La Rivière (Gukovskii 79; Berkov 1977
150; Shchelbal’skii 149). De La Rivière arrived in St. Petersburg in 1768 to ad-
vise Catherine on her work with the Legislative Commission. Her letters express
her disdain for what John Alexander calls his «arrogant loquacity» (114).
The real-life Frenchman had much to recommend him to Catherine, who
looked often to French thought for guidance. In June of 1767, he had published
De l’ordre naturel et essential des sociétés politiques, a natural law theory of
economics. On July 30, 1767, Catherine convened the Legislative Commission,
and by September she had invited de La Rivière to Russia, on the advice of Di-
derot. He was nicknamed «Solon la Rivière,» ironically alluding to the great
Athenian lawgiver. According to Catherine, he was an unbearable snob. She
met him in Petersburg in January 1768, and he left for France within a few
weeks, at her request. The memoirs of Count Ségur, the French ambassador to
Russia from 1785-1789, tell a comical anecdote about de La Rivière’s arrival in
St. Petersburg. According to Catherine herself (as reported by the Count), the
economist immediately set about arranging his rooms into various departments
and offices: «Upon the doors of the numerous apartments he had written in
large characters: department of the interior, department of commerce, depart-
ment of justice, department of finance, tax-office, etc.» (Ségur 3:32). In a 28
103
January 1768 letter to Count Nikita Panin, Catherine writes disparagingly of de
La Rivière and his manner:
Ivan Fedorovich Glebov says that de-la-Rivier has hardly reduced his ar-
rogance: he is only a chatterer, thinks much of himself, and he resembles a
doctor. (Sbornik 10: 279)
Although Catherine has summoned him as an advisor, it soon became clear that
he felt he was in Russia «to govern the Empire of the Tsars» (Larivière 100). She
dismissed him, and had her revenge five years later in the form of a one-act play.
There are many general traits about Oranbar which are reminiscent of the
pompous de La Rivière. Meremida lambasts Oranbar for being too wordy and
pedantic: «так уши вянут! говорит как книга» (how my ears droop! He speaks
like a book) (165). Beyond this overall characterization, which might have only
hinted at de La Rivière, Catherine deliberately includes two specific references
to her real-life model. One definite allusion to de La Rivière comes straight
from Oranbar’s mouth. The Frenchman enters with most of the other petitioners
in scene 2. In scene 2, and in most of scene 3, Oranbar is timid in his speech;
most of his lines are short and fragmented and many of them end in ellipses, in-
dicating either that he has been interrupted or that his voice trails off uncertain-
ly. Suddenly, in the middle of the third scene, after enduring curses, threats, and
a blow from the German, Oranbar finds his voice, and speaks the following:
ОРАНБАР. Нет, Monsieur; ви тот час узнай изволит. Я пришол сюда за
тем: я буль в свой земля, и думал тамо, что здесь все ходит едаки…
(он показывает, как ходят на четвереньках). Я добро человек, сер-
ца хорошо, много знай, много читай; я и пошоль сюда, дабы под-
нять всех вам на два нога, и для того сочиниль l’evidence и принес
сюда: ето сильно demonstratio, что лутче ходи на две ноги, а не как
на четыре, так буди прогожа, лица видна: а едак на четыре ходить
шей вытянать, горло и борода болел будит… Ето evidence, Mes-
sieurs, evidence!
ТЕФКИН. Великую он нам, приехав сюда, честь зделал. Конечно с ума
етот мужик сошол!
УРТЕЛОВ. И я так думаю. Хот он и говорит, что много знает, только
ето видно, что неправда. Как можно вздумать, что люди на четве-
реньках ходят! по моему он сам в наставлении нужду имеет.
(ORANBAR. No, Monsieur, if you wish, you can find out right away. I
came here for this reason: I was in my country, and thought that every-
body here walked like this … (he demonstrates walking on all fours) I’m
a kind man, with a good heart, I know a lot, I read a lot; so I came here,
in order to put all of you on two legs, and for this purpose I wrote
104
l’evidence and brought it here: it is strongly demonstratio that it’s better
to walk on two legs, not on four. Then it’s more beautiful, the face is vis-
ible: but if one walks on four legs, he has to pull his neck, his throat and
chin will hurt … This is evidence, Messieurs, evidence! […]
TEFKIN. How great he is to us, coming here, and doing us this honor. Of
course this man has gone out of his mind!
URTELOV. I think so too. Although he says he knows a lot, it’s clear that
this is not true. How can one get it into one’s head that people walk on
all fours! I think he’s the one who needs to be admonished.) (167)
This image, of the Frenchman come to enlighten the Russian people by
teaching them how not to walk on all fours, is a deliberately provocative meta-
phor. But Catherine seems to have felt provoked enough by de La Rivière to ask
him to leave Russia. In a scathing letter to Voltaire many years later, she com-
mented on «M. La Rivière, who six years ago supposed that we walk on four
paws, and who very politely took the trouble to come from Martinique to set us
on our hind feet» (Reddaway 203).12 This letter makes it clear that Oranbar and
de La Rivière are one and the same, and that Oranbar is, in Catherine’s mind,
not merely a hyperbolic hypothetical character.
The dialogue mentioned above still would only have identified de La Rivière
to a select group of court insiders. To broaden the possible audience for her sa-
tirical commentary, Catherine includes in the play a pointed reference to de La
Rivière’s published legal theory. A key aspect of de La Rivière’s 1767 treatise
was its reference to the Physiocrats and their theory of évidence, which can be
defined as «a certitude so clear and so manifest by itself that spirit cannot reject
it» (qtd. in Mitchell 108n, from Quesnay entry in Encyclopédie vol. 13). Over
the course of Catherine’s short play, Oranbar says the word «evidence» (in
French) ten times, as when he tells the others «L’evidence, l’evidence, Mes-
sieurs, est une belle chose; cela est convainquant « (165).13 By constantly inter-
jecting the same word, often twice in a sentence as above, Oranbar reveals an
obsessive, excessive personality; by harping on the word évidence, Oranbar also
reveals his ties to de La Rivière, in an explicit reference which many in her au-
dience would have recognized.

Na Litso

If Catherine truly based Oranbar on de la Rivière, a specific and recogniza-


ble personage from within her court circle, her dramaturgical license calls into
question the aesthetic philosophy most often associated with Catherine the
Great. The great literary debate of the years prior to the composition of this play
105
had been conducted in the pages of satirical periodicals. Through this medium,
Catherine disputed with fellow publisher and intellectual Nikolai Novikov over
the proper use of satire as a didactic method.14 Novikov’s journal The Drone
(Truten’) argued for characters based on individual persons (na litso) so that
specific and pointed critiques might be made: «I insist that criticism against the
individual, but written not so that everything is revealed, can do more toward
reforming a sinner» (qtd. in Segel 1: 290).15 Catherine’s journal All Sorts (Vsia-
kaia Vsiachina) argued that only general vices should be portrayed and ex-
amined, and only in a compassionate light: «Who sees only vices, possessing no
love, is incapable of giving instruction to others» (qtd. in Segel 1: 260).16 Ac-
cordingly, the majority of Catherine’s neoclassical comedies use hyperbolic and
stereotyped characters to comment on social and artistic concerns of the day,
and do indeed portray general vices.
However, in the case of the character of Oranbar, and also in the later comic
opera The Woeful Knight Kosometovich (Gorebogatyr’ Kosometovich’), written
in 1788-89, Catherine is more direct in her satire. The latter work is generally
felt to be a spoof of the Swedish king Gustavus III; Catherine composed it while
in the midst of the Russo-Swedish war and it premiered before peace had been
achieved (Gukovskii 88; Alexander 274). A direct portrait of a rival ruler pro-
duced during the course of a war is hardly an example of a general vice looked
at in a «compassionate light.» The Woeful Knight was one of Catherine’s last
dramatic works, written just before the French Revolution, an event often seen
to define a harsher period in Catherine’s reign and writing. A Prominent Noble-
man’s Entrance Hall, however, was one of her first plays, written only three
years after the na litso debate — why would she defy her own principles to
create a portrait of a specific and well-known figure?
I would argue that in both cases, Catherine is satirizing a foreign personage,
rather than a recognizable Russian figure.17 At the heart of the na litso debate
was Catherine’s fear of a damaging critique of her inner circle, or perhaps even
herself. In Prominent Nobleman’s, however, Catherine takes on de La Rivière
(who by this time had departed Russia anyway ) as an insidious outside influ-
ence, personifying her perception of the self-important and meddling Fren-
chman. The context of the Russo-Turkish war also explains Catherine’s wil-
lingness to satirize, just as the Russo-Swedish war provided the impetus for the
creation of The Woeful Knight.
Her characterization of Oranbar is of course not completely based on de La
Rivière. As David J. Welsh notes, «Gallomania was so widespread in Russia
that there is hardly a comedy between 1765 and 1823 which does not contain
satirical references to it» (49). The typical manifestation of this phenomenon,
106
however, is a Russian Francophile, such as Fonvizin’s Ivanushka in Brigadir.
By choosing instead to represent a foreign visitor, Catherine highlighted foreign
influence rather than domestic insecurity.

The Turks

The Turks, angered by Russian military actions in Poland, declared war on


Russia on 25 Sept. 1768. For Catherine, conflict with the Turks meant the op-
portunity to demonstrate Russia’s martial might, and achieve important territori-
al goals in the south (the Crimea) and in Poland (Alexander 129). The war was
domestically difficult, causing large taxation and budgetary problems which are
alluded to in the play, as when the drunken Vypivaikova complains of being
unable to find sugar or wine due to the ongoing war (164). But the conflict was
also a turning point in Russia’s military and national confidence. The brilliant
naval victory at Chesmé in July 1770 by the Russian Baltic fleet gave Catherine
a feeling of «bellicose superpatriotism» (Alexander 133). By the time the war
ended in 1774 with a peace treaty financially and territorially very favorable to
Russia, Russia’s status had changed: she was a military power to be reckoned
with.

The Turk as Character

If the German visitor is essentially an aggressive military man, and the Fren-
chman a pedantic intellectual, the Turk Durfedzhibasov is much less clearly de-
fined. In contrast to the other two foreigners, Durfedzhibasov is silent for much
of the play. The majority of his dialogue occurs in scene 2, when he is ques-
tioned by the Russian characters. His speech in this section is difficult to under-
stand. He speaks with many grammatical errors and his own Turkish versions of
Russian words; for instance, he uses the word «bach’ka» throughout as the
word «bat’ka» (colloquial Russian for father).
ДУРФЕДЖИБАСОВ. Я Турецк дворянин. Мой бачькам велик челове-
кам. Он там… он сам… (размахивает на право и на лево рукою) и
так и сяком… и всо велит все поклоняем ему…
ПЕРИЛОВ. Чтож это значит? он там… он сам… и так и сяком… и ве-
лит: разве он везде и все тамо повелевает?
ДУРФЕДЖИБАСОВ. Да, да. Султан некуши без бачкам. У бачька мно-
го, очень много маленких… вот такем… (показывает величину
больших и малых баранов, и как они ходят) велик… четырем ногам
ходил — и такем мало, мало… и великом…
107
ПЕРИЛОВ. Что бы это такое?
ДУРФЕДЖИБАСОВ. Бело, как зимам земля… а говори такем… беэ-э!
беэ… беэ…
МЕРЕМИДА. Неушта это бараны?
ДУРФЕДЖИБАСОВ. Да, да, мачька, баранам… бачька баран… мно-
го… Султан некуши без бачька… велик бачька…
МИХАЙЛО. Конечно, бачька ваш ставит баранину султану?
ДУРФЕДЖИБАСОВ. Бачька дворянин знатно… и я сын бачкам…
ТЕФКИН. Незадорное же доказательство Турецкаго его дворянства.
(DURFEDZHIBASOV. I am a Turkish nobleman. My father is a great man.
He here… he himself… (gesticulates with his hand to the right and to
the left) this and that… and he demands that everybody worship him…
PERILOV. What does that mean? He here… and there… and this way and
that… and commands: does he really command everywhere and every-
thing there?
DURFEDZHIBASOV. Yes, yes. The Sultan doesn’t eat without my father.
My father has many small… like this… (shows the size of the biggest
and smallest sheep, and how they walk) big… it walks on four legs —
and small like this, small… and big…
PERILOV. What is that?
DURFEDZHIBASOV. White, like the earth in winter… and they speak like
this: eeh-eh! beh!.. beeh!..
MEREMIDA. Perhaps these are sheep?
DURFEDZHIBASOV. Yes, yes, mother, sheep… my father has many…
sheep… the Sultan doesn’t eat without my father… my father is a great
man…
MIKHAILO. So, does your father supply lamb for the Sultan?
DURFEDZHIBASOV. My father is a famous nobleman and I’m his son.
TEFKIN. Unimpassioned evidence of his Turkish prominence.) (163-4)
Besides hearing the Turk’s broken and simplistic speech, we learn that he
(like the German) is asserting his connections to nobility in order to improve his
chances of seeing the prominent nobleman of the play’s title. A cultural clash is
apparent — the Russians in the play are measuring wealth in terms of dowries
or property, while Durfedzhibasov counts affluence and prestige by the quantity
of sheep.
As many foreign visitors at a loss for words might do, Durfedzhibasov em-
ploys gestural language to compensate for his lack of speech. First, he empha-
sizes the power of his father by gesturing «with his hand to the right and to the
left» in explaining how he commands everyone to bow to him. Then, the Turk
108
«shows the size of the biggest and smallest sheep, and how they walk» (163).
This image, of Durfedzhibasov demonstrating the gait of the many big and
small sheep, is potentially quite comical. Note that he describes them as walking
on four legs. If the actor playing Durfedzhibasov were to imitate the sheep to
make his listeners understand his meaning, then Catherine would have had a li-
teralization onstage of the image from de La Rivière. Whereas the French econ-
omist saw the Russians as running about on all fours, Catherine herself depicts
the Turks this way.
Durfedzhibasov never speaks again until scene 4, when he repeats phrases
he has already said: «Бачька мой великам человека! я сын бачькам…» (My
father is a great man! I’m my father’s son) (169); «Я Турецк дворянин… Сул-
тан без бачька не кушай… у бачька много беэ! беэ!» (I am a Turkish noble-
man… The Sultan doesn’t eat without my father… My father has a lot of beeh!
beh!) (170). In the Turk’s final line during a cacophony when all the characters
speak at once, he again repeats «Я Турецк дворянин… У бачька много беэ!
беэ! мне дай земель… дай деньга… дай люда, чина, баран, кони, карова,
птичька… и всяко живот…» (I am a Turkish nobleman. My father has many
be-eh! be-eh! Give me lands… give me some people, a rank, sheep, horses,
cows, poultry… and every kind of animal) (175). Catherine portrays each of the
three foreigners in the play in his own uniquely negative light. The Turk’s asso-
ciation with animals, combined with his sub-verbal bleating, creates a character
who is inferior and conquerable.

Language and Power

Linguistic competence in the Russian language is an essential element of


Catherine’s characterization of the three foreigners. «Language, to Catherine,
was a human artifact; its growth and development could not be left to take place
naturally but had to be stimulated and guided by the conscious intervention of
the ruler» (Rogger 113). Catherine herself knew German and French from her
childhood in Germany, and learned Russian as a young princess destined to wed
the young Grand Duke Peter. Her reign was a crucial turning point in the eleva-
tion of the Russian language as a literary, diplomatic, and educational medium.
Although she is not herself considered to be an accomplished speaker and writer
of Russian (and never thought herself a poet), she was passionately interested in
promoting Russian. She even went so far as to investigate a theory of the Slavic
origins of world languages, compiling comparative word lists and dictionaries
from around the globe (Cronin 231).
109
We have already seen that both Donnershlag and Oranbar riddle their Russian
speech with phrases and exclamations in German and French, respectively. Their
grammar and word choice is often incorrect. The Turk, however, is the most ex-
treme case. The Turk’s Russian language abilities are much more limited than the
other two characters, so that he speaks haltingly, in a Russian even more broken
and grammatically incorrect than the Frenchman’s. His case endings are often
faulty, and overall the speech is dominated by suffixes ending in an «em» sound:
«Ia Turetsk dvorianin. Moi bach’kam velik chelovekam. On tam… on sam… i tak
i siakom» (163).18 That linguistic tentativeness and error is the primary identifying
trait of the character, making him seem to be an ignorant simpleton. After the first
line he speaks on stage, Mikhaila responds with «Вы конечно, сударь, не
Руской?» (You, sir, are of course not Russian?) (163). In this play, being «not
Russian» is worse than being foolish, greedy, or insidious. Again, rather than ac-
knowledging the difficulties of speaking in a second language, the play treats the
lack of Russian as a clear fault and as a comic effect.
The Russians in the play do not let such errors go unnoticed. Even Vypivai-
kova, who spends the play searching for a drink of vodka or wine, is chauvinis-
tic when it comes to her language. After a particularly mangled interchange be-
tween the German and the Frenchman, Vypivaikova exclaims, «Какие ето бес-
толковые! как они языкат наш каверькают!» (How unintelligible this is! How
they ruin our language!) (166).
The Frenchman’s lack of vocabulary is also derided in the following ex-
change. Oranbar’s Russian words are just barely understandable.
ОРАНБАР. …надобни била нацинаить par raser la campagne.
ПЕРИЛОВ. Перескажите нам по Руски. Я право по Француски не разу-
мею.
ОРАНБАР. Тот шас; начинаит нада буль, чрез брить поле напередь.
ПЕРИЛОВ. Брить поле? у нас траву косят косою: разве во Франции та-
кой недостаток, что бритвою бреют траву… да и как бритвою
брить?
(ORANBAR. …it was necessary to begin par raser la campagne.19
PERILOV. Tell us again in Russian. I truly don’t understand French.
ORANBAR. At once; it was necessary to begin to shave through the field
ahead.
PERILOV. To shave a field? Here they mow grass with a scythe: perhaps in
France, there is such a shortage that they shave the grass with a razor…
but how can you shave it with a razor?) (167-168)
Here, Perilov turns Oranbar’s linguistic gaffe against him, insulting the
French in the process, as he compares the strong Russian scythe to the ineffec-
110
tive French razor. Catherine herself commented, on the xenophobia of her age,
that
Nowhere but in Russia are there such masters skilled in noticing the
weaknesses, the laughable features, or the shortcomings of the foreigner;
you can be assured that they will not allow him to get away with anything,
because, naturally, every Russian, in his heart of hearts, does not like any fo-
reigner. (Kamenskii 58)20
When Mr. Faktotov, Khrisanf’s representative, appears in scene 4, the peti-
tioners stop their in-fighting; each of the nine pleads directly to Faktotov, in
turn. When he replies that he cannot understand them since they are all speaking
almost at the same time, Catherine gives this very interesting stage direction:
«Все вдруг, и каждый своим языком говорят» (they all speak at once and
each in his own language) (170). Although she only writes out the Russian line
that they all speak («Я господина Хрисанфа видеть хочу, мне нужда гово-
рить с ним» (I want to see Mr. Khrisanf, I need to speak with him)), the on-
stage effect would have been striking: the same words simultaneously in
French, German, Turkish and Russian! When this babel subsides, Faktotov asks
them to speak successively, and they again talk one at a time — in Russian. In a
short stage direction, Catherine has created a metaphorical demonstration of her
ideal: out of the competing tongues, the Russian language is victorious. In fact,
the play’s plot goes on to justify this interpretation. In the remainder of the play,
Faktotov only listens to the Russians one by one: Vypivaikova, then Pretantena,
then Meremida, then Urtelov. The foreigners’ needs are a lesser priority, and
they do not speak again except in a final climactic scene of simultaneous babel on
hearing that Khrisanf has left the premises. No one has been helped, but at least
the Russians have been listened to, and their language has certainly won out.
In A Prominent Nobleman’s Entrance Hall, language is access to power, yet
the most silent character is also the most powerful. We know little about Khri-
sanf, but he is endowed with wealth, wisdom, and prestige by the behaviors of
the other characters toward him (or toward his absence). His servant Mikhaila
even calls him a «saintly man» (162). According to Mikhaila, the «locusts» are
only there to be able to gossip about their brush with greatness: «мы дескать у
Хризанфа были. Он был в таком-та кафтане… он весел или смутен… он с
тем-та долго шептался» (we, they say, were at Khrisanf’s. He was in such a
caftan… he was happy or disturbed… he whispered with so-and-so for a long
time) (162).
Khrisanf is clearly a Catherine figure. His influence permeates every aspect
of the play, he is the ultimate arbiter, he symbolizes the equitable and just dis-
tribution of wealth and imperial favor. His onstage absence metatheatrically
111
echoes Catherine’s own authorial absence; because her plays were presented
anonymously at the court theatre in 1772, she hovered over the action of the
play without ever materializing — like the Prominent Nobleman.
Catherine saw language as a tool for nationalistic growth, prestige, and
power. In her play, all of the petitioners are cranks and idlers, but those who are
non-Russian get the brunt of the satire. Their mauling of the Russian language
seals their fate, and underscores their powerlessness. If language, culture, and
the nation form a three-legged stool that supports society, Catherine clearly per-
ceived Russia not as the Turk’s four-legged beast bleating «be-eh, be-eh,» but
as a fine and upstanding world power.

1
Rossiiskii featr, vol. XI, St. Petersburg, 1786 (pp. 221-262). All quotations in this article are my
translations of the Russian text in Pypin 159-178. Special thanks to Liudmila Finney for her transla-
tion advice.
2
This is the Russian spelling of the German name von DonnersChlag.
3
Berkov offers the possibility that Donnershlag is based on Prince Henry of Prussia, a visitor to St.
Petersburg in 1770 and 1772 to negotiate an end to the Turkish war (151). See Soloviev on the
Prince’s lack of «diplomatic finesse» and stiffness (161).
4
Translations from German courtesy of my colleague Kirstin Pauka.
5
What the devil.
6
The cuckold gets me ( = Oh, hell).
7
I swear to you.
8
Thou be caught by misery!
9
The thousand devils shalt get thou!
10
God punish me, it is wretched!
11
Scott, however, asserts that the war «owed less to French promptings than is sometimes supposed»
(21).
12
Letter is from 22 octobre/2 november 1774. French original: «M. La Rivière même, qui nous sup-
posait, il y a six ans, marcher à quatre pattes, et qui très poliment s’était donné la peine de venir de la
Martinique pour nous dresser sur nos pieds de derrière.»
13
Evidence, Messieurs, is a beautiful thing; that is convincing.
14
For English excerpts of this debate, see Harold B. Segel’s The Literature of Eighteenth-Century
Russia, 2 vols. (New York: Dutton, 1967) vol. 1: 260-200.
15
Translated from The Drone, number XXV, October 13, 1769.
16
Translated from All Sorts, May 1, 1769.
17
Another example would be Catherine’s play The Deceiver (Obmanshchik), whose title character is
clearly connected to the Italian alchemist Cagliostro.
18
I am a Turkish nobleman. My father is a great man. He here… he himself… this and that…
19
To raze the countryside.
20
Source is Zapiski imperatritsy Ekateriny Vtoroi (St. Petersburg, 1907): 376-77.
112

Works Cited

Alexander, John T. Catherine the Great: Life and Legend. New York: Oxford University Press,
1989.
Berkov, P. N. Istoriia russkoi komedii XVIII v. Leningrad: Nauka, 1977.
Cronin, Vincent. Catherine: Empress of All the Russias. NY: William Morrow, 1978.
Dawson, Ruth. E-mail posting to EKATERINA-L discussion group. 6 Feb 1996.
Franklin, Mitchell. “Influence of Abbé de Mably and of Le Mercier de la Rivière on American Con-
stitutional Ideas Concerning the Republic and Judicial Review.” Perspectives of Law: Essays
for Austin Wakeman Scott. Ed. Roscoe Pound, Erwin N. Griswold and Arthur E. Sutherland.
Boston: Little, Brown and Company, 1964. 96-130.
Gukovskii, Grigorii A. “The Empress as Writer.” Trans. Mary Mackler. Catherine the Great: A Pro-
file. Ed. Marc Raeff. World Profiles. New York: Hill and Wang, 1972. 64-89.
Kamenskii, Aleksandr. “Catherine the Great.” Soviet Studies in History 30.2 (1991): 30-65.
Larivière, Charles de. La France et la Russie au XVIIIe siècle. Études d’histoire et de Litterature
Franco-Russe. Paris: 1909. Genève: Slatkin Reprints 1970.
Pypin, A. N., ed. Sochineniia imperatritsy Ekateriny II. Vol. 1. St. Petersburg: Imperatorskoi Aka-
demii Nauk, 1901.
Reddaway, W.F., ed. Documents of Catherine the Great: The Correspondence with Voltaire and the
Instruction of 1767 in the English Text of 1768. Cambridge: CUP, 1931.
Rogger, Hans. National Consciousness in Eighteenth-Century Russia. Cambridge, Massachusetts:
Harvard UP, 1960.
Sbornik imperatorskago russkago istoricheskago obshchestva. 148 vols. St. Petersburg: Tip. Imp.
Akademii Nauk, 1867-1916.
Schütz, Albert J. The Voices of Eden: A History of Hawaiian Language Studies. Honolulu: Universi-
ty of Hawai’i Press, 1994.
Scott, H.M. “Russia as a European Great Power.” Russia in the Age of the Enlightenment: Essays for
Isabel de Madariaga. Eds. Roger Bartlett and Janet Hartley. New York: St. Martin’s Press,
1990. 7-39.
Segel, Harold B. The Literature of Eighteenth-Century Russia. 2 vols. New York: Dutton, 1967.
Ségur, Count. Russia Observed: Memoirs and Recollections of Count Ségur. 3 vols. London: Henry
Colburn, 1825. New York: Arno Press, 1970.
Shchebal’skii, P.[K.]. “Dramaticheskiia i nravoopisatel’nyia sochineniia Ekateriny II.” Russkii viest-
nik 93.5 (1871): 105-168.
Soloviev, Sergei M. History of Russia: The Rule of Catherine the Great. Vol. 46. Trans. Daniel L.
Schlafly. Gulf Breeze, FL: Academic International Press, 1994.
Welsh, David J. Russian Comedy, 1765-1823. The Hague and Paris: Mouton & Co., 1966.
113

LENZ AND MODERN SUBJECTIVITY

M. Paterson
(Norwich, England)

he dramatist and poet Jakob Michael Reinhold Lenz was born into the

T multilingual environment of Livonia under Imperial Russian rule. His


epic poem Die Landplagen was published in 1769, when he was only
eighteen. From 1772 to 1776 he lived in Strasbourg. A close friend of
Goethe’s sister Cornelia Schlosser he spent many months in her home
in the south of Germany. Cornelia’s sudden death profoundly affected Lenz and
in the winter of 1777 he suffered a mental breakdown from which he never
completely recovered. The last ten years of his restless life were spent in St. Pe-
tersburg and Moscow where he became a friend of the historian Karamzin and a
member of the literary circle around Novikov. In 1791 Catherine II. suspended
Novikov’s publishing activities. And in May 1792, shortly before Novikov him-
self was arrested, Lenz was found dead in the streets of Moscow.
Today, he is foremost remembered for his dramas The Tutor and The Sol-
diers. He translated into German a number of Plautus’s Latin comedies, Pope’s
Essay on Criticism, Shakespeare’s Love’s Labour’s Lost, and a greater part of

© M. Paterson, 1999.
114
Kheraskov’s Russiad, wrote articles in French, kept a diary in English, and ex-
pressed ideas on philosophy and on the theory of drama in a number of beauti-
fully styled essays. He studied under Kant in Königsberg where he would be-
come familiar with the works of the English philosophers Shaftesbury and
Hume. The Earl of Shaftesbury (d. 1713) had been the first philosopher to coin
the term moral sense, arguing for freedom of thought, and more important still,
for a light-hearted view of religion. Shaftesbury advanced two principles, firstly
that morality exists independently of religion, and secondly that man is virtuous
by nature. Both principles were to find expression in Lenz’s work. Hume pro-
fessed to be following in the footsteps of Shaftesbury, and Lenz, it seems, fol-
lowed in the footsteps of Hume’s scepticism towards religion, a decisive step
towards modern subjectivity. His Russian biographer, M.N. Rosanov rightly
recognised in Lenz one of the most subjective artist known to (in) literature-
‘den die Literaturgeschichte kennt’.1
Coriolan (1776) is Lenz’s last (complete) drama and centres on the legen-
dary Roman Caius Martius. Plutarch first recorded the events that surrounded
his rise to high office, his fall from grace and his mother’s plea for mercy two
thousand years earlier remained comparatively little known until the sixteenth
century, when Amyot’s (1559) translations into French created a fashion for
him. Thus the enigmatic Roman warrior entered the main stream of European
consciousness, and came to inspire not only Jakob Lenz, but painters like Titian,
composers like Beethoven, and dramatists of the calibre of Shakespeare and Brecht.
By coincidence, the last tragedy that Shakespeare wrote happened also to be
about Coriolan. T.S. Eliot considered it to be his finest artistic achievement,
whereas G. Bernard Shaw went to the other extreme and thought it was his best
comedy. Admittedly, on the English stage Caius Martius is not regarded a favour-
ite among dramatic characters, with criticism ranging from him being unsympa-
thetic, to the play being ‘rather dull, harsh and politically extreme’.2 The death of
his mother in September 1608 has been cited as a reason for Shakespeare’s preoc-
cupation with the mother figure of Volumnia, although he gave her a fierceness
which she does not have in Plutarch’s original account. The play begins with a
clash of interests and prejudices between members of the nobility and the common
people, resulting in the imagery which dominates the theme: the diseased body
politic. Coriolanus takes up a central position in the political and military life of
the city of Rome. But when General Cominius finally reports his menacing pres-
ence outside the gates of a besieged Rome, he is shocked and dismayed to find one
of his soldiers has turned butcher, a dehumanised ‘thing’, generating nothing but
malice and dissent between the patricians and the common people. Aufidius is cast
115
as a political opponent, to nurse his own grievances, and to diminish Coriolan’s
humanity when scorning his tears.
Shakespeare’s play calls for eleven main characters, contains eighty-eight
speeches and when performed, extends over some two and a half hours until
Aufidius’s contemptuous line ‘thou boy of tears!’ (V. vi. 100) brings the plot to its
climax. The action is set against the impersonal, political background of an emerging
city state with all its aggressive ramifications and its destructive battles. It starts with
incessant motion, excitement, battles, public speeches, until the final scene with its
barbaric screams, ‘Kill, kill, kill, kill, kill him’, (V. vi. 132) which leaves the audience
stunned in their seats, at the sight of the hero being slaughtered like a pig.
Bertold Brecht’s twentieth century Coriolan is about a third shorter than
Shakespeare’s play. But he retains, if not exaggerates, the struggle for political
supremacy and the hero’s traumatic end. Only Lenz spares his audience the
spectacle of a defenceless individual being lynched by an angry mob, a laudable
exercise in dramatic self-restraint, especially as many hold the view today that
portraying violence, whether on stage or on the screen, is socially irresponsible.
Death itself seems less important in Lenz’s artistic concept than the social
and moral pressures imposed upon the individual during his or her life time,
constraints from which each of his plays derives its immense depth. It has often
been said that only artist can portray what is more ‘real’ than reality itself. Lenz
did not adhere to the classical ideal of tragedy, as it no longer bore any relation
to the struggles of real life. To be a faithful realist he could only depict dishar-
monious lives, lives in which the beautiful and the noble in Man (and Woman)
is inexorably crushed. He did not dramatise the death of the hero as it would
have cancelled out his artistic quest for some kind of inner harmony. Instead, he
replaced the traditional deadly climax with an image of hope, however short
lived that may turn out to have been. Great artists are those who change estab-
lished patterns, metaphors and symbols, not slavishly copy them. Shakespeare
cast his protagonist in the role of Mars, and so did Brecht. The Royal Shake-
speare Company’s poster for the 1995 production of Shakespeare’s Coriolanus
featured a blood-soaked face of teenage heart throb Toby Stephens in the title
role, and underneath the caption read ‘A Natural Born Killer Too’, imitating the
graphically violent movie. The poster had its desired effect because the produc-
tion was a sell out.3 Lenz, by contrast, recognised in the worship of violence a
dangerous misconception, a historical anomaly in urgent need of revision.
A decisive turning point in his dramatic career came with his arrival in Stras-
bourg in 1771, at the age of twenty-one, where he took an active part in the discus-
sions of the various literary and philosophical societies. One of his first contribu-
tions was the essay Anmerkungen übers Theater (Comments about the theatre) and
116
one of his last, an essay entitled Über die Veränderung des Theaters im Shakespear
(Differences in Shakespearean theatre). During the five years that lay between these
two works his dramatic theories had undergone considerable modification, espe-
cially in his shift away from an initial boundless enthusiasm and adulation for
Shakespeare, towards a genuine insight into new dramatic forms and style.
In the Spring of 1776, at the very peak of his creativity, he left Strasbourg.
‘How cross I am to have to depart at this moment in time’, he grumbled in pro-
phetic anticipation.4 Goethe had invited him to Weimar and one of the few items he
took with him was the manuscript of Coriolan. A few months later he was banished
from Weimar on Goethe’s request. Nobody knows, why. His name was hardly
mentioned again. It seems all the more ironic that the Coriolan manuscript he dedi-
cated to Duke Carl August should still be in the archives in Weimar today.
It has been argued that what Lenz wrote is no more than an unfinished transla-
tion of Shakespeare’s last tragedy.5 But did he keep to Shakespeare’s form and
style? No, he did not. Nor was he under any obligation to do so. Six productive
years lay between his acclaimed Königsberg translation of Shakespeare’s Love’s
Labour Lost and the writing of Coriolan, years in which he was continuously
searching for a different, more radical, more modern form of drama. Hailed as ‘the
artist strong and original enough to throw off the constraints of all inherited tradi-
tions, to reject all models and to manipulate the accepted conventions of theatre’,
his artistic interpretation of the Coriolanus story was bound to be different.
The play is set down in prose; its style, its diction, the shortened scenes and
loose form reveal a modern dramatist, one who came to inspire Büchner, Wede-
kind, Hauptmann and Brecht. Three characters, Caius Martius Coriolanus,
Volumnia, his mother and his alter ego, Tullus Aufidius, prove sufficient for
Lenz to dramatise the infinitely symbolic relationship of mother and son. And
that at a time when enlightened rationalists would go out of their way to deny
any such bond. In a proto-expressionistic fashion Coriolan works towards the
climax of an idea, and no longer out of a dramatic action. Tumult in Rome be-
cause of the bread shortage reads the first line. This is followed by a short ex-
position culminating in the hero’s arrival on stage. Volumnia and Virgilia at
home make up the second scene and the battle for the city of Corioles, culminat-
ing in Aufidius’s defeat, completes the first act. The opening scene of the sec-
ond act finds Sicinius, Brutus and Menenius in conversation. They are joined by
Volumnia and Virgilia, as they are waiting for the return of Coriolan to Rome.
A mixture of dialogue and epic narrative moves the action into the senate in
which the hero is proclaimed consul. The soliloquy ‘Good good voices’, comes
at the pivotal point of the play. A foreboding of treason brings the second act to
a close. The third act does in a few sentences summarise events leading up to
117
the hero’s banishment from Rome. By now dramatic and epic narrative run into
each other in such a way that they can hardly be distinguished, one from the
other. A brief scene opens the fourth act, explaining Coriolan’s presence in An-
tium, followed by the erotic encounter with Aufidius. A similar brief scene, in
which the representatives of Rome deliberate how best to appease Coriolan, opens
the final act, the remainder of which is entirely devoted to the show down between
son and mother. In a closing sentence, as if only in passing, it is hinted at that, like
all living creatures, Coriolan is doomed to die. No more, that is the end.
Until such time as the hero is welcomed home in triumph, Lenz adhered to
the framework of classical tragedy, maintaining in the opening scenes the tone
of mutiny, and suspense of impending war, if only in the briefest of lines. Do-
mestic trepidation and ominous preparations for battle are followed by a scene
in which anxious relatives wait for news. The hero being appointed to the high-
est office in the land, even this event, which Lenz condensed into a few lines,
meets the expectations one has of conventional tragedy. But soon after the play
takes on a modern tone. Gone too, are the tragic flaw, hubris, pride, and self-
righteousness, essence of classical tragedy. The Lenzian hero is a ‘stranger’ at dis-
cord with the reality of this world. His confusion is marked by erratic and dis-
jointed action, a diction left deliberately ambiguous, moments of silence, and not
least the typical Lenzian open end with which he, rather than Heinrich Kleist, es-
tablished for the modern stage the complex terrain of uncertain seriousness.
In his book Death of Tragedy, George Steiner argues that ‘verse and tragedy
belong together in the domain of aristocratic life’, that prose as a formal re-
source of drama went largely unobserved during the eighteenth and nineteenth
Century.6 However, here we have an eighteenth century play in which the aris-
tocratic hero speaks in prose, in dramatic language well able to convey complex
emotions, reality and ‘poetic’ truth. A mixture of comedy and tragedy was the
only dramatic form that could confront the realities of existence in all its diverse
and seemingly chaotic complexity. Classical tragedy Lenz regarded a form no
longer compatible with the predicament of modern man. He mixed the comic
with the tragic and not only in one and the same scene, but in one and the same
character. Coriolan’s curses are comic and tragic because, on the one hand, they
are childishly ridiculous, on the other they signal a deep frustration about his in-
ability to communicate effectively. His own theory of drama rests on the con-
viction that ‘truth’ lies within the self. It could be argued that his character is a
Narcissus in pursuit and affirmation of his unique identity, one, to whom the
surrounding world is only a mirror of his own presence. In many ways Coriolan
is more akin to Kleist’s nineteenth century dreamy Prinz von Homburg than the
‘thing of blood’ in Shakespeare’s last tragedy.
118
Steiner goes on to argue that a tradition of literature, which proceeds from
Goethe and Schiller to Kleist, Büchner, Grillparzer and Hebbel, and which con-
tains within it elements that led to Wedekind and Brecht, has come ‘fairly to oc-
cupy much of the modern consciousness’.7 Regrettably, he fails to mention Lenz
and his deliberate unseating of tragic form and tragic inevitability. The classical
hero’s downfall is related to the presence in his character of a moral weakness.
Lenz departed from this tradition. In his own work there is instead a resignation,
a lessening of assertive demands, a turning towards the unemancipated individ-
ual searching for something, confused and restricted by circumstances which he
does not understand, or control. In his poetry no less than in his dramas he de-
picts internal landscapes in social and emotional upheaval, in isolation. Nor is
there a central mythology in his work. Instead, his characters flee into subjectiv-
ity. Of course, today radical subjectivity has come to be acknowledged as form
of social protest. But two hundred years ago this was certainly not the case. Yet
Lenz’s poetry and plays are strewn with dream-like situations, with wishful
thinking and introspective contemplation, moments of complete silence, even
unconsciousness to express subliminal longings, anxiety, forbidden passions. In
one of his essays Lenz argued that modern psychic, moral and political struc-
tures are detrimental to love. And as a result man is left to nurture dreams. Thus
it is easy to recognise in his dramatic characters archetypes of modern subjectivity.
From its very start Coriolan unfolds on different levels of reality, and it is
this contrast that drives the dramatic action. The short scenes, so typical of
Lenz, even give the play a sense of the ‘absurd’. Indeed, a sense of disbelief, of
puzzlement about the ‘real’ role each character is meant to adopt overshadows
the entire plot. In the opening scene we are confronted with a proud Roman
warrior. But this image is soon destroyed when he appears, not unlike a mad-
man, dressed in a white gown. Soon after he is seen hiding in the most unex-
pected place, in his enemy’s house. Finally, with Rome at his mercy, as the gen-
eral of the most mighty military force, his is seen kneeling in front of his
mother. The frequent scene changes enhance the feeling of falsity and are cru-
cial to the overall dream-like effect. And when finally he wonders ‘where am I’,
he gives dramatic expression to the duality of human consciousness.
But he begins with a question. ‘What do they want?’ Wrapped within his
own subjective self, oblivious the present, of the social turmoil in Rome, it is
left to others to explain to him why there is rioting in the streets. His abusive
language is directed only against those who inhabit the ‘outer’, the alien, world.
In moments in which his ‘true’ self is revealed, he remains silent. The emotional
turmoil that rages within him could not have been expressed better than by total
silence. The brief exposition contains a declaration of war. And no sooner has
119
Coriolan heard the news than his whole being turns inwards. Weary of yet another
military conflict he escapes into a world of his own, a world of dreams more real to
him than reality itself. Until the final act when he faces a rude awakening. Con-
fronted by two real women, his mother and his wife, his dream world falls apart.
They have come to challenge his ‘true’ nature which lies buried under a heap of
self-deception. His initial reaction is one of flight, of turning away from the women.
But he knows that his mother knows that beneath his merciless public appearance
he preserved his human qualities, his capacity for feeling empathy and pain.
Cruelty in war is termed normal and the negative aspects of soldiering, the ac-
companying aggressiveness, the promiscuity, the lack of compassion are explained
in functional, rational terms of ‘defending society’. Killing is indeed inhuman but
necessary all the same. It is, of course, typical of Lenz that he should set out to
make problematic what had come to be accepted as a norm. Here it is the notion
that war is glorious. Worse still, aggression becomes as a sign of bravery, becomes
synonymous with masculinity. When in reality, that is, in Lenz’s poetic reality,
men like Menenius, the tribunes, even General Comenius, live in constant fear of
yet another bloody military conflict, of having to prove their masculinity again and
again by way of injuries inflicted upon their very bodies. Radical subjectivity
seems the only escape, and in the case of Menenius, gluttony.
In the final moments of the play the hero, epitome of maleness and bravery,
is overcome by what is on all accounts a feminine emotion. On the surface his
masculinity appears deceptively normal, a normality that is grotesquely symbol-
ised in his manifold ‘wounds’. But underneath subjective forces are at work
constantly undermining his outer, masculine persona. Celebrated and decorated
he returned from war, not permitted, of course, to show his true inner feelings.
Feelings which are, however, expressed in his response to Virgilia’s tears. Her
tears move him profoundly for they are a true sign of pity and stand in stark
contrast to the superficial weeping that Menenius goes in for at the drop of a
hat, especially, as he has nothing to weep about. His tears are meaningless and
downright absurd and are thus met by Coriolan with sharp rebuke and exposes
as hollow in the face of his own deafening silence.
‘Word language is only one of many possible kinds of language’, wrote Witt-
genstein this century.8 However, it seems Lenz was well aware of this two hun-
dred years ago. In a letter to Herder he lamented. ‘Why do I remain silent? Be-
cause joy as no language, because love has no language; therefore be silent, too’.9
There are explicit moments of silence, even unconsciousness, in each of his plays,
and Coriolan’s reluctance to communicate is thus of singular importance. Trum-
pets and jubilation welcomes him to Rome, a noisy celebration from which he re-
coils with the plea ‘no more, I beg of you, no more’. Only with the greatest of dif-
120
ficulties can Menenius persuade him to speak to the people. And the result is a
most extraordinarily ‘absurd’ conversation between him and the citizens. In si-
lence he faces the Senate, silently he enters Aufidius’s house, in silence he meets
his mother. Why? Because language has been contaminated in an attempt to ‘ex-
plain’ everything, even that which needs no explanation. Like, for example, where
and how he got his injuries. Existential isolation, the inability to communicate, is
immensely tragic. But in a typically Lenzian fashion the most tragic moments do
appear deceptively comic. And the deeply ironic dialogue between citizens and
consul illustrates just that. Empty words, fits of anger, his indignant curses, unflat-
tering they may be, but true all the same, are contrasted by his momentous deci-
sion to spare Rome, a decision which he makes in total silence. Submission to his
mother’s wish and thus to his own death is uttered in a few stumbling words, the
enormity of his feelings marked only by his failing syntax.
As Lenz illustrates ‘subjective’ mental functions obey inner laws, irrespec-
tive of the world and the language by which that world is governed. Thus mute,
isolated, unknown even to themselves, the characters in his plays struggle to
carve out an existence for themselves within the outer framework set by society.
Volumnia and Menenius embody what could be termed ‘civilised’ society.
Their lives revolve around Coriolan. They talk about him incessantly. He, on
the other hand, prefers to be silent. And why can be gathered from a conversa-
tion that is taking place between his mother and his ‘foster’ father. Volumnia
and Menenius are waiting for news from the battle front. But are they keen to
find out if their ‘son’ is alive and unharmed? No, quite the opposite. They are
arguing and speculating, hoping and praying that he has been wounded, seri-
ously and manifold. ‘Has he been hurt?’ Menenius asked. The mother’s reply is
in the affirmative and is given added meaning by Lenz’s exclamation mark. De-
lighted! Volumnia proclaims herself to be the happiest mother on earth because
her wildest dreams have come true; the city of Coriolie lies in ashes! Yet what
she is really elated about could not be more horrendous, more grotesque. And
demonstrates only too clearly how word language has separated her from inner
self, her maternal roots, her feminine emotion of pity and compassion, from the
indignation she should voice at the injuries and pain inflicted upon her own
flesh and blood. In the light of this, it is not in the least surprising that her son
should prefer silence to conversation as language has evidently contaminated even
his own mother’s mind. The first act begins with Coriolan’s monologue about
Aufidius and closes with Aufidius’s monologue about Coriolan. This defines the
power behind their physical infatuation. Pulling against that power requires a force
more potent than that generated by Aufidius’s eroticism, a force embodied in the
figure of the mother. In the last act mother and son, two mighty individuals, clash.
121
A time of hardship has re-awakened in Volumnia the natural feeling of pity and
empathy and finally she has found a ‘true’ language in her great plea for mercy,
appealing to her son, not with hollow words, but with powerful images of silence.
Coriolan was written at a time when bourgeois idealism was polarising the
role of the man and the woman in society, a time when masculinity was equated
with power over women. Sharing that power, or negating it, would be regarded as
synonymous with losing that masculinity. The ethos of ‘bourgeois’ manliness re-
quired rejection of the feminine in all its different manifestations, required separa-
tion from women, especially from mothers and their maternal influences. At the
height of the European battle for reason, the creative psyche, which mythologi-
cally is connected with the Mother Goddess, was played down. And to such an ex-
tent that Schiller’s, Lessings, Goethe’s dramas appear like Oedipal plays from
which the chief object, the mother, has been removed. Assuming masculinity
meant the son would take on the qualities of the father, certainly not those of the
mother. Bourgeois ideology was seeking to integrate the individual into a new so-
cial order, a male social order, in which the mother figure simply had no place.
This concept of harmonious integration was, of course, completely divorced from
real life, an idealism bringing with it a rigid opposition between aesthetic activi-
ties, as an exclusive male preoccupation, and the ordinary working day of a
housewife and mother. Thus on German stage the mother figure can be seen as an
object of ridicule, devoid of sexual magnetism, of property and so, it seems, of in-
tellectual ability. The intricacy, the influence that a mother poses in the psyche of
her children had yet to be discovered, confronted, and acknowledged.
Unlike Schiller, Lessing, and Goethe, Lenz did not go in for staging the
death of an innocent maiden, or her equally innocent mother. He created fallible
women characters, full of moral blemishes, of sentiment, sensuality, and of in-
tuitive wisdom. Married and unmarried women, mothers, even grandmothers,
appear in his plays at the most unexpected moment, giving them a sense of real-
ity, which takes them far beyond the horizon of bourgeois tragedy. That the
‘most noble of mothers’ of classical antiquity should be among them is not at all
surprising. After all, he was the product of two worlds, of Russian village cul-
ture and peasant mythology on the one hand, and of the Enlightenment, of
Königsberg and Kant, on the other. His artistic imagination was coloured by his
childhood in Livonia under Imperial Russian rule, by folk customs, by popular
religion, literature, indeed the entire social structure. Russian art expresses a
constant longing for a great benign female power and rural life in Russia
evolved around feminine fertility rites. In Slav mythology, unlike the German,
the mother figure stands in high regard, is seen as the vehicle for man’s salva-
tion, for his moral and spiritual rebirth.10 As a result the mother figure is vividly
122
celebrated in the poetry and prose of the Russian intelligentsia, whose sense of
alienation, the conflict between the patriarch-tsar and the mother-land takes the
shape of a struggle between ‘male’ reason and ‘female’ passion. The idea of a
woman who would lead anguished Man to salvation is an idea that has obsessed
the Slav literary imagination for centuries. An idea perpetuated by Boris Pasternak
sending his wandering Dr. Zhivago in quest of a woman saviour. At a time when
his contemporaries were equating power with masculinity, Lenz set out to demon-
strate that this firmly held notion was by no means a foregone conclusion.
Next to Jocasta, Clytamnestra and Gertrude, Volumnia is one of the great
mother figure in European drama. But whereas Clytamnestra and Gertrude have
powerful husbands to cope with, Volumnia does not. Her relationship with her
son is thus unique and continues the ancient theme of Oedipus. At the beginning
she briefly reminds the audience of this mythical union. ‘If my son were my
husband’. But almost immediately returns to the real world and to society’s gru-
elling demand that her son be sent to war at an age when she should not allow
him out of her protective care. Coriolan has no father, and his mother is thus
caught in an ideological trap. Whichever way she turns, her hands are tied. If
she raises him in her own maternal image, she stands accused of ‘weakening’
his masculinity. If, on the other hand, she brings him up as a ‘warrior’, sends
him off to battle at a tender age, she stands accused of imposing her subliminal
quest for power upon him. Blinded by idealism she too, subscribes to warrior
worship, adopts masculine values, even metaphors by declaring blood to be
more beautiful than a mother’s milk, slaughter to be more glorious than peace-
ful feeding, while all along her ‘subjective’ world within her remains intact.
Weaklings like Brutus and Sicinius, the vacillating Menenius and thoroughly
beaten Comenius avoid her because they sense her to be strong enough to say
no to the claims and military pressures of Rome, and hence to the principles of
men. Her son knowns all along that the real threat to his masculinity will come
from her. She commands a primacy in his imagination, a primacy that he tried to
blot out in the arms of Aufidius. Yet Aufidius pales into nothingness at the very
sight of her. And why? Because sexual appetite can somehow be satisfied,
while the essence of emotional life cannot. The truth of this confronts the hero
at the height of his worldly power, as the mighty General Coriolanus. With
Rome at his mercy, he nevertheless finds himself emotionally more alone than
ever. And suddenly to be confronted by his mother proves too much for him.
His plea, ‘you gods, forgive me’, provokes the question, for what exactly does
he wish to be forgiven? Is it for neglecting his deepest emotion reserved for his
mother? In Antium, in the arms of Aufidius, he tried to forget her. Her unex-
pected appearance in an exclusively male environment, puts him in a powerful
123
position over her. Her dramatic gesture, her kneeling before him, could not make
the role reversal of mother and child more explicit. It is a sight which disturbs him
immensely as he can hardly take in the enactment of his most forbidden wish — to
have power over, to possess, his mother. Man’s fascination with ‘Death’ cannot be
separated from his ‘Birth’, and thus from his mother. Yet it is this physical and
emotional dependency which Lenz’s contemporaries refused to accept.
Sexuality and death in the shape of his mother confront Coriolan in the final
scene. His rage at and disgust with the ‘real’ world are balanced by his desire
for a maternal presence in his search for some kind of immortality, for some
kind of ‘spiritual’ rebirth in the mythological sense. ‘For I see my self van-
quished by you alone’, wrote Plutarch two thousand years ago.11 The symbol-
ism inherent in the nature of their meeting — the clash between his powerful
masculinity, and her persuasive femininity — the emotional grandeur of the
scene is precisely the moment at which Lenz’s drama draws to a close. Volum-
nia holding his hand gives Coriolan the calmness to meet his own death. She no
longer acts like a ‘puppet-on-a-string’ seeking public office and military glory.
Realising that society cares little for her own flesh and blood, her maternal fury is
aroused and her true ‘subjective’ nature comes to the fore. It is she who stops
Coriolan from acting out the role society has forced upon him. She becomes the
champion of his existential crisis, she provides the energy for his momentous deci-
sion to make peace and he, unashamedly, gives her the credit. She approaches in
submission, in humiliation, she starts by kneeling and she ends by getting peace.
Jakob Lenz’s Coriolan dramatises the psychological problem rooted in the
tension between the abstract ideal of the feminine and the masculine, the exis-
tential anxieties arising out of a modern, secular age, and of the complexity of
personal relationships which go far beyond religion, far beyond class and poli-
tics. The ancient legend of a Roman hero and his mother enabled him to express
his idea of subjectivity, the dialectic nature of reality, the ongoing conflict be-
tween man’s outer and inner world, between society and the individual, between
male and female forces, and not least between rational Enlightenment and an-
cient mythology. He picked up the threat running back two thousand years to
Plutarch benign ending when he first recalling with wonder the salvation of that
mighty male symbol, the City of Rome, by the peaceful persuasion of a mother.

1
M.N. Rozanow, Jakob M.R. Lenz, (Leipzig: Schulze & Co., 1909) p. 455. (in German)
2
J.C. Maxwell, ‘Coriolanus’, Modern Language Review, (1947).
3
Independent, 9. September 1995, p. 7.
4
J.M.R. Lenz, Werke und Briefe, ed. by S. Damm, 3 vols., (Leipzig: Insel, 1992), III., p. 406.
124

5
Shakespeare’s Coriolanus, p. 85 ft. J.M.R. Lenz, Anmerkungen übers Theater, (Stuttgart: Reclam,
1976), p. 139.
6
G. Steiner, Death of Tragedy, (London: Faber & Faber, 1961), p. 247.
7
Steiner, p. 166
8
H.L. Finch, Wittgenstein, (Brisbane: Element Books, 1995), p. 90.
9
Lenz, III., p. 345.
10
J. Hubbs, The Worship of Mother Earth in Russian Culture in ‘Mother Worship’ Themes and Var-
iations, ed. J. J. Preston, (Uni N. Carolina Press: 1992 ), pp. 132-143.
11
Plutarch quote in Shakespeare’s Coriolanus, Appendix, p. 363.

Bibliography

Primary literature

Lenz J.M.R. Werke und Briefe, ed. by Sigrid Damm, 3 vols. (Leipzig: Insel, 1992).
Lenz J.M.R. Anmerkungen übers Theater, ed. by H.G.Schwarz, (Stuttgart: Reclam Jun., 1976).

Secondary literature

Benjamin W. Versuche über Brecht, (Frankfurt: Suhrkamp, 1966).


Boyle N. Goethe: The Poet and the Age, (Oxford: Clarendon Press, 1991), Vol. I.
Brunkhorst M. Shakespeare’s Coriolanus in Deutscher Bearbeitung, (Berlin: De Gruyter, 1973).
Daniell D. Coriolanus in Europe, (London: Athlone Press, 1980).
Finch H.L. Wittgenstein, (Brisbane: Element Books, 1995).
Guthrie J. ‘Shakespears Geist’ in JMR Lenz Studien zum Gesamtwerk, ed. by D. Hill, (Opladen:
Westdeutscher Verlag, 1994).
Hubbs J. ‘The Worship of Mother Earth in Russian Culture’ in Mother Worship, ed. by J.J. Preston,
(North Carolina: North Carolina University Press, 1982).
Inbar E.M. Shakespeare in Deutschland: Der Fall Lenz, (Tübingen: Max Niemeyer, 1982).
Leizner von O. Geschichte der Deutschen Literatur, (Leipzig: Verlag Otto Spamer, 1903).
Lukacs G. ‘The Ideal of the Harmonious Man’ in Bourgeois Aethetics, ed. and trans. by A. Kahn,
(London: Merlin Press, 1978).
McInnes E. ‘Lenz, Shakespeare, Plautus and the ‘Unlaughing Picture’’, in J.M.R. Lenz: Studien zum
Gesamtwerk, ed.by D. Hill, (Opladen: Westdeutscher Verlag, 1994).
Mullahy P. Oedipus Myth & Complex, (NewYork: Grove Press, 1948).
Osborne J. J.M.R. Lenz: ‘The Renunciation of Heroism’, (Vandenhoeck & Ruprecht, 1975).
Rosanow M.N. Jakob M.R. Lenz, ‘Sein Leben und seine Werke’, trans. by C. von Gütschow,
(Leipzig: Schulze & Co., 1909).
Sagarra E. A Social History of Germany 1648-1914, (London: Methuen & Co., 1977).
Schwarz H.R. ‘Lenz and Shakespeare’ in Shakespeare Jahrbuch, 1971.
Shakespeare W. Coriolanus Tragedy, ed. by Philip Brockbank, (London: Routledge, 1988).
Steiner G. The Death of Tragedy, (London: Faber & Faber, 1961).
Stockholder K. ‘Dream Works’ in Lovers and Families in Shakespeare’s Plays, (Toronto: Toronto
University Press, 1987).
Winter H.G. J.M.R. Lenz, (Stuttgart: Metzler, 1987).
Winter H.G. ‘Lenz als Kritiker der Aufklärung’ in J.M.R. Lenz Studien zum Gesamtwerk, ed. by
David Hill, (Oplanden: Westdeutscher Verlag, 1994).
125

ГЕНЕАЛОГИЯ ЕКАТЕРИНЫ ВЕЛИКОЙ

Е.В. Пчелов
(Москва)

В
историческом сознании общества достаточно прочно бытует миф
о Золушке XVIII века — бедной принцессе Фике, из захудалого
немецкого рода, управлявшего крохотным княжеством где-то на
задворках Европы, настолько ничтожным, что даже ее отец слу-
жил в прусской армии в чине генерал-майора. И вдруг эта прин-
цесса из «немецкого захолустья», «запоздалого феодального муравейника,
суетливого и в большинстве бедного» по словам В.О. Ключевского1, ока-
залась в огромной России и стала потом самодержавной властительницей
этого колоссального государства. Судьба поистине поразительная! Прав-
да, ее принц, в отличие от сказочного персонажа, оказался маленьким,
взбалмошным немчиком с психологией мелкого германского князька.
Этот грубиян и невежа, поклонник Фридриха Великого, абсолютно неспо-
собный к управлению государством стал пародией на российского импе-
ратора, почему и пал справедливой жертвой заговора Фике. Да и вообще в
Россию в то время так и нахлынули всевозможные немецкие принцы и

© Е.В. Пчелов, 1999.


126
принцессы: все эти Брауншвейгские, Мекленбургские, Голштинские и
прочие, которые и вровень-то не могли стать с царями Великой России,
такой масштабной по сравнению с этой «копошащейся» Европой. Придя к
власти, их потомки женились исключительно на немках, так что и послед-
ний император Николай II был чистокровным немцем — подлинное не-
счастье для нашей страны! Такой примитивный взгляд на русскую дина-
стическую историю встречается не только в популярных, публицистиче-
ских сочинениях, но даже и в весьма солидных научных исторических
трудах. Его приверженцы показывают тем самым не только полное незна-
ние генеалогических аспектов русской истории, но и абсолютное непони-
мание самого принципа существования династии: ведь по законам об Им-
ператорской фамилии ее члены могли вступать в браки только равнород-
ные, т.е. с представителями правящих, августейших династий, а таких ди-
настий в Европе было не больше трех десятков, и процентов 80 из них
имели чисто немецкое происхождение. Но в задачу данного исследования
не входит изучение династических связей Романовых в XIX — начале XX
вв., хотелось бы на примере генеалогии Екатерины II, а также Петра II,
Петра III, Анны Леопольдовны и Иоанна VI (благо, все они находились в
довольно близком родстве), обратиться к мифам XVIII в. и показать их
полную несостоятельность.
Екатерина Великая — принцесса Анхальт-Цербстская София-Авгус-
та — Фридерика (21.4./2.5.1729, Штеттин — 6/17.11.1796, Петербург)
принадлежала к одной из древнейших династий Европы — Асканийскому
Дому, начало которого относится к XI в. Ее родословная по восходящей
мужской линии такова (в росписи за ранний период указываются только те
браки, от которых пошло потомство к Екатерине II) 2:
1. Кристиан-Август (29.11.1690-16.3.1747), пр. Анхальт-Цербст с 1742.
Ж.: 8.11.1727 — Иоганна-Елизавета, гц. Гольштейн-Готторп.
2. Иоганн-Людвиг (4.5.1656-1.11.1704). Ж.: 23.7.1687 — Кристина-Эле-
онора (5.6.1666-17.5.1699), дочь Георга Volrat von Zeutsch.
3. Иоганн (24.3.1621-4.7.1667), пр. Анхальт-Цербст самостоятельно с
1642. Ж.: 16.9.1649 — София-Августа (5.12.1630-12.12.1680), дочь Фрид-
риха III, гц. Гольштейн-Готторп. Возможно, Екатерина была названа в ее
честь.
4. Рудольф (28.10.1576-20.8.1621), сын от второго брака отца, прави-
тель Цербста с 1603. Ж.: 1). 29.12.1605 — Доротея (3.2.1587-16.10.1609),
дочь гц. Генриха-Юлиуса Брауншвейг-Вольфенбюттельского; 2). 31.8.1612 —
Магдалена (6.10.1585-14.4.1657), дочь гр. Иоганна XVI Ольденбургского.
127
5. Иоахим-Эрнст (21.10.1536-16.12.1586), пр. Анхальт-Цербст, пр. Дес-
сау с 1570. Ж.: 2). 8.1.1571 — Элеонора (2.3.1552-11.1.1618), дочь гц. Кри-
стофа Вюртембергского.
6. Иоганн II (4.9.1504-4.2.1551), пр. Анхальт-Цербст. Ж.: 15.2.1534 —
Маргарита (29.9.1511-после 1577), дочь Иоахима I, курфюрста Бранден-
бургского.
7. Эрнст (ум. 12.7.1516), сын от четвертого брака отца. Ж.: 20.1.1494 —
Маргарита (25.8.1473-28.6.1530), дочь Генриха I, гц. Мюнстерберга.
8. Георг I (ок. 1390-21.9.1474), пр. Анхальт-Цербст. Ж.: 4). 1453 — Ан-
на (ум. 9.7.1511), дочь гр. Альбрехта III von Lindau-Ruppin.
9. Зигмунд I (ум. 1405), пр. Анхальт-Цербст с 1396. Ж.: 1386 — Ютта
(ум. после 1411), дочь Гебхарда XIV Кверфуртского.
10. Иоганн I (ум. ок. 1382), сын от второго брака отца, пр. Анхальт-
Цербст. Ж.: ок. 1366 — Елизавета (1351-24.4.1397), дочь гр. Иоганна I von
Henneberg-Schleusingen.
11. Альбрехт II (ум. 1362), сын от второго брака отца, пр. Анхальт-
Цербст. Ж.: 2). Беатриса, дочь Рудольфа I, гц. Саксен-Виттенбергского.
12. Альбрехт I (ум. 1316), пр. Анхальт-Цербст. Ж.: 2). 1300 — Агнеса
(ум. 1329), дочь Конрада II, маркграфа Бранденбургского.
13. Зигфрид I (1230-после 25.3.1298), пр. Анхальт-Цербст с 1252. Ж.:
до 17.10. 1259 — Екатерина, дочь шведского ярла Биргера.
14. Генрих I (ок. 1170-1251/2), пр. Анхальт с 1212. Ж.: Ирмгард (1197 —
ок.1244), дочь Германа I, ландграфа Тюрингии.
15. Бернхард III (1140-9.2.1212), гц. Саксонский, гр. Анхальт. Ж.: Юди-
та (ум. после 1201), дочь польского короля Мечислава III.
16. Альбрехт Медведь (ок. 1110-18.11.1170), маркграф Бранденбург-
ский. Ж.: ок. 1125 — София (ум. 1160).
17. Отто (ок.1175-9.2.1123), гр. Балленстадт. Ж.: Эйлика (ум. 16.1.1142),
дочь Магнуса, гц. Саксонского.
18. Адальберт (ум. ок. 1080). Ж.: Адельгейд (ум. 1100), дочь Отто Ор-
ламюнде, маркграфа Мейссенского.
19. Эсико (ум. 1060), гр. Анхальт и Балленстедт. Ж.: Матильда, дочь гр.
Werl-Hövel.
20. Адальберт Балленстедт. Ж.: Гита, дочь маркграфа Удо I von der
Lausitz.
Итак, прямым предком Екатерины по отцу был знаменитый маркграф
Бранденбурга Альбрехт Медведь, выдвинувшийся в XII в. и объединив-
ший под своей властью большие территории, в том числе Саксонию и Ан-
хальт. От его старшего сына Отто пошла династия маркгафов Бранденбур-
128
га, правивших до 1320-х гг.; от другого сына — Бернхарда (№ 15) род раз-
делился еще на две династии: от его старшего сына — Генриха I пошел
собственно Анхальтский Дом, от другого сына — Альбрехта I — династия
герцогов Саксен-Виттенбергских, герцогов Саксен-Лауэнбургских (до
1689) и курфюрстов Саксонских (до 1422, когда на Саксонском престоле
их сменила Мейссенская династия Веттинов).
Разделение Анхальтского Дома произошло в свою очередь от сыновей
Генриха I (№ 14): Генрих II стал родоначальником династии Анхальт-
Ашерслебен (угасла в 1315), Бернхард — династии Анхальт-Бернбург (уга-
сла в 1468), Зигфрид (№ 13) — династии Анхальт-Цербст. От сыновей пра-
внука Зигфрида — Иоганна (№ 10) род вновь разделился: потомки Зигмунда
(№ 9) правили Цербстом, а Альбрехт IV стал родоначальником династии
Анхальт-Кетен. Анхальт-Цербстская линия продолжалась до 1793 г. У пр.
Кристиана-Августа (№ 1) кроме старшей дочери Софии-Августы (Екатери-
ны II) были еще дети: Вильгельм-Кристиан-Фридрих (17.11.1730-27.8.1742);
Фридрих-Август, пр. Анхальт-Цербст (8.8.1734-3.3.1793); Августа-Кристи-
на-Шарлотта (10-24.11.1736) и Елизавета (17.12.1742-5.3.1745). Фридрих-
Август был женат дважды: первым браком с 17.11.1753 на Каролине
(10.5.1732-22.5.1759), дочери ландграфа Гессен-Кассельского Максимилиа-
на; и вторым — с 27.5.1764 на Фридерике (28.8.1744-12.4.1827), дочери пр.
Виктора-Фридриха Анхальт-Бернбургского, но потомства не оставил.
Остановимся на родственниках Екатерины со стороны отца в ближай-
ших четырех поколениях. Принц Рудольф Анхальт-Цербстский (№ 4), как
мы видели из росписи, был женат дважды. Его сын от второго брака —
Иоганн (№ 3) — прадед Екатерины. Однако, от первого брака Рудольф
имел дочь Доротею (25.9. 1607-26.9.1734), 26.10.1623 ставшую второй же-
ной гц. Августа Брауншвейг — Вольфенбюттельского. Таким образом, об-
наруживается непосредственное родство Анхальт-Цербстской и Браун-
швейгской династий, последняя из которых также сыграла определенную
роль в российской истории. Сразу отмечу, что сыном Августа от этого
брака был гц. Антон-Ульрих (4.10.1633-27.3.1714) Брауншвейг-
Вольфенбюттельский, а его сыном — гц. Людвиг-Рудольф (22.7.1671-
1.3.1735) Брауншвейг-Вольфенбюттельский и Бланкенбургский. У него в
свою очередь были дочери: 1) Елизавета-Кристина (28.8.1691-21.12.1750),
которая 1.8.1708 вышла замуж за австрийского императора Карла VI
(1.10.1685-20.10.1740); 2) Шарлотта-Кристина-София (19/29.8.1694-
22.10./2.11.1715), которая 14/ 25.10.1711 (Торгау, Саксония) стала женой
сына Петра I царевича Алексея (18/28.2.1690-26.6./7.7.1718); 3) Антуанет-
та-Амалия (22.4.1696-6.3.1762), которая 15.10.1712 вышла замуж за Фер-
129
динанда-Альбрехта II, гц. Брауншвейг-Бевернского, доводившегося ей
двоюродным дядей (его отец — Фердинанд-Альбрехт I (22.5.1636-
32.4.1687), гц. Брауншвейг-Бевернский, являлся сыном гц. Августа Бра-
уншвейг — Вольфенбюттельского от третьего брака)3. После смерти тестя
Фердинанд-Альбрехт II стал гц. Вольфенбюттельским, таким образом
объединив и Беверн и Вольфенбюттель в одном владении. Вторым сыном
Фердинанда-Альбрехта II и Антуанетты-Амалии был Антон-Ульрих Бра-
уншвейг-Беверн — Вольфенбюттельский (17/28.8.1714-23.4./4.5.1774) —
муж Анны Леопольдовны, отец императора Иоанна VI Антоновича и рос-
сийский генералиссимус. Его сестра Елизавета-Кристина (8.11.1715-
13.1.1797) 12.6.1733 вышла замуж за прусского короля Фридриха II Вели-
кого (24.1.1712-17.8.1786)4, а другая сестра — Юлиана-Мария (4.9.1729-
10.10.1796) 8.7.1752 вышла замуж за датского короля Фредерика V
(31.3.1723-14.1.1766) (именно к ней были отправлены Екатериной II бра-
тья и сестры Иоанна Антоновича5).
Таким образом, Екатерина II доводилась четвероюродной сестрой
Шарлотте-Софье, матери Петра II (а сам Петр II и Павел I по этой линии
— пятиюродные братья), а поскольку Антон-Ульрих был племянником
Шарлотты, то являлся и четвероюродным племянником Екатерины, и пя-
тиюродным братом Павла I, и двоюродным братом Петра II. Император
Иоанн VI Антонович по этой линии был шестиюродным братом Алексан-
дра I и Николая I. Следует также отметить, что дочерью сестры Шарлотты
— Елизаветы и Карла VI была императрица Мария-Терезия (13.5.1717-
29.11.1780), следовательно, двоюродная сестра и Петра II и Антона-
Ульриха. От брака (12.2.1736) с гц. Францем-Стефаном Лотарингским
(император Франц I с 13.9.1745) (8.12.1708-18.8.1765) она имела 16 детей.
Среди них: императоры Иосиф II (13.3.1741-20.2.1790) и Леопольд II
(5.5.1747-1.3.1792), от которого пошла дальнейшая династия австрийских
Габсбургов-Лотарингских (в том числе и император Франц-Иосиф), суще-
ствующая поныне; Каролина (13.8.1752-8.9.1814), жена короля Обеих Си-
цилий Фердинанда I (12.1.1751-4.1. 1825) из династии Бурбонов; Мария-
Антуанетта (2.11.1755-16.10.1793), жена французского короля Людовика
XVI (23.8.1754-21.1.1793) и мать дофина Людовика XVII. Вышеозначен-
ное родство показано в следующей таблице:
130

Рудольф, пр. Анхальт-Цербст 1576-1621


Доротея 1607-1634 = Август, гц. Браун- Иоганн, пр. Анхальт-Цербст
швейг-Вольфенбюттельский 1579-1666 1621-1667
Антон-Ульрих, гц. Брауншвейг- Иоганн-Людвиг 1656-1704
Вольфенбюттельский 1633-1714
Людвиг-Рудольф 1671-1735 Кристиан-Август 1690-1747
Елизавета- Шарлотта- Антуанетта- Екатерина II 1729-1796
Кристина Софья Амалия
1691-1750 1694-1715 1696-1762
Мария- Петр II Антон-Ульрих Павел I 1754-1801
Терезия 1715-1730 1714-1774
1717-1780
Мария- Иоанн VI Александр I Николай I
Антуанетта 1740-1764 1777-1825 1796-1855
1755-1793

Остановимся также на родственных связях Брауншвейгской династии,


сыгравших определенную роль в матримониальной политике Романовых в
XVIII веке. Брауншвейг-Люнебургский Дом представляет собой ветвь
знаменитой баварской и саксонской династии Вельфов, генеалогия кото-
рой прослеживается с начала IX в. Один из представителей рода Вельфов
Отто Дитя (1204-9.6.1252) в 1235 г. стал первым герцогом Брауншвейг-
ским и Люнебургским. От гц. Люнебургского Эрнста Исповедника
(6.6.1497-11.1.1546) династия разделилась на две ветви: старшая — гц.
Брауншвейг-Вольфенбюттельские и Брауншвейг-Бевернские, младшая —
гц. Люнебург-Цельсские и Люнебург-Каленбергские6. Правнук Эдуарда
Исповедника (внук его сына Вильгельма Люнебургского (4.7.1535-20.8.
1592)) — Эрнст-Август (20.11.1629-23.1.1698) стал курфюрстом Ганнове-
ра, а его сын Георг-Людвиг (7.6.1660-22.6.1727) 31.10.1714 — королем
Великобритании (его мать — Софья Пфальцская по женской линии была
потомком династии Стюарт). Таким образом короли Великобритании
вплоть до Виктории принадлежали к Брауншвейгской династии. Предста-
вителями же старшей ветви Брауншвейгской династии являлись и Шар-
лотта-Софья, и Антон-Ульрих. Интересно также, что дочь гц. Юлиуса-
Эрнста Брауншвейг-Данненбергского (11.3.1571-26.10.1636) — Мария-
Катарина (10.6.1616-1.7.1665) 15.9.1635 вышла замуж за гц. Адольфа-
Фридриха I Мекленбург-Шверинского (25.12.1588-27.2.1658)7.
131
Мекленбургский Дом известен с начала XII в. и имеет славянское про-
исхождение (родоначальник — князь ободритов Никлот погиб в 1160 г.).
Внуком Адольфа-Фридриха I и Марии-Катарины был гц. Карл-Леопольд
Мекленбург — Шверинский (16/26.11.1678-17/28.11.1747), вторым браком
(с 8/19.4.1716) женатый на дочери Ивана V царевне Екатерине Иоанновне
(15/25.7.1692-14/25.6.1733). В свою очередь, дочерью от этого брака была
Анна Леопольдовна (7/18.12.1718 — 8/19.3.1746). Таким образом, по этой
линии Анна Леопольдовна приходилась пятиюродной сестрой Петру II и
своему мужу Антону-Ульриху Брауншвейгскому. Вышеозначенное родст-
во приведено в следующей таблице потомков Брауншвейгской династии:

Эрнст Исповедник 1497-1546


Генрих, гц. Брауншвейг-Данненберг Вильгельм, гц. Люнебург
1533-1598 1535-1592
Юлиус-Эрнст Август, Георг, гц. Каленберг 1582-1641
1571-1636 гц. Брауншвейг-
Вольфенбюттель-
ский и Даннен-
бергский 1579-
1666
Мария-Катарина Антон-Ульрих Фердинанд- Эрнст-Август
1616-1665 1633-1714 Альбрехт I курфюрст
1636-1687 Ганновера
1629-1692
Фридрих I Людвиг-Рудольф Фердинанд- Георг I
1638-1688 1671-1735 Альбрехт II 1660-1727
1680-1735
Карл-Леопольд Шарлот- Антуа Георг II
1678-1747 та 1694- туа- 1683-1760
1715 нетта
1696- гц. Антон-
1762
Анна Петр II Ульрих Фредерик-
Леопольдовна 1715- 1714-1774 Льюис,
1718-1746 1730 ум. 1751
Иоанн VI Иоанн VI Георг III
1740-1764 1738-1820
132
Вернемся к генеалогии Екатерины Великой по линии Анхальт-Цербст.
Предок Екатерины — Зигфрид (№ 13) был женат на Катарине, дочери
шведского ярла Биргера, того самого, кто проиграл Невскую битву Алек-
сандру Ярославичу. Биргер принадлежал к шведскому аристократическо-
му роду Фолькунгов. Он женился на Ингеборг, сестре бездетного конунга
Эрика Шепелявого, представителя королевского рода Эрикссонов, потом-
ков конунга Эрика Святого. Своего старшего сына Вальдемара Биргер
сделал шведским королем и таким образом династия Фолькунгов правила
Швецией более века с 1250 по 1363 гг.8
Предок Екатерины — Бернхард III (№ 15, дед Зигфрида) был женат на
Юдите, дочери польского короля Мечислава (Мешко) III (ум. 13.3.1202),
представителя польской королевской династии Пястов. Ее начало отно-
сится к IX в., когда некий «бедный землепашец» Пяст был избран поляка-
ми своим правителем9. Праправнуком Пяста был св. Мешко I (ум.
25.5.992), креститель Польши (966 г.), а сыном последнего — Болеслав
Храбрый (ум. 17.7.1025), коронованный в Гнезно в 1025 г. Дочь Болеслава
была женой русского князя Святополка Окаянного10, и с помощью поль-
ских войск Святополк отстаивал свой престол в войне с братом Ярославом
Мудрым (Болеслав в 1018 г. даже захватил Киев). Внук Болеслава — Ка-
зимир I Восстановитель (25.7.1016-28.11.1058), сумевший объединить
Польшу после периода усобиц, в 1039 или 1041 г. женился на младшей
дочери св. Владимира Святославича — Марии-Добронеге (ум. 1087)11, ро-
дившейся, вероятно, от последнего брака Владимира, о котором глухо
упоминается в «Хронике» Титмара Мерзебургского12. Мечислав III был
правнуком Казимира Восстановителя. Таким образом, по этой линии Ека-
терина была не только потомком польских королей, но и династии Рюри-
ковичей.
Связи Асканийского Дома и польских князей из династии Пястов про-
слеживаются и в более ранних поколениях. Так, женой гр. Отто (№ 17)
была дочь саксонского гц. Магнуса (ум. 23.8.1106) — Эйлика, а ее мать
Софья (ум. 18.6.1095) в свою очередь являлась дочерью венгерского коро-
ля Белы I (ум. 1063), принадлежавшего к династии Арпадов, правившей в
Венгрии с 890 г. Сестра Софьи — Ланка была женой внука Ярослава Муд-
рого — тмутараканского князя Ростислава Владимировича, а брат Белы I,
т.е. дядя Софьи, король Андрей (Эндре I, убит в 1061) был женат на доче-
ри Ярослава Мудрого Анастасии-Агмунде. Сам Бела I был женат на Рихе-
зе, дочери польского короля Мечислава II (990-25.3.1034) из все той же
династии Пястов.13 Мечислав II был сыном Болеслава Храброго и отцом
уже упоминавшегося Казимира Восстановителя. Так и по этой линии
133
предки Екатерины оказались связанными с Рюриковичами. Вышеизло-
женное родство представлено в таблице:

Германн Гудред Ташконь Мешко I ум. Игорь


Биллунг ум. 972 992 ум. 945
Бернхард Харальд Михаил Болеслав I Святослав
Храбрый
Адальберт Бернхард св.Олав Васой Мечислав II Владимир
ум. 1034
Эсико Ордульф Улф- Бела I Рихе- Кази- Мария-
ум. 1060 ум. 1072 хильд ум. 1063 за мир I Добронега
1016-
1058
Адальберт Магнус, гц. Саксон- София ум. 1095 Владислав I Герман
ский ум. 1106 1040-1102
Отто Эйлика Болеслав III
ум. 1123 ум. 1142 Кривоустый
1085-1138
Альбрехт Медведь ум. 1170 Мечислав III
ум. 1202
Бернард III 1140-1212 Юдита
Генрих I, пр. Анхальт (№ 14)

Еще одно интересное родство, которое отмечено в таблице, касается


матери гц. Магнуса — дочери норвежского короля Олава Святого. Олав —
один из самых популярных героев норвежской истории, объединитель и
христианизатор Норвегии, святой, почитающийся патроном Скандинавии,
культ которого был широко распространен у викингов в средневековье
(церковь Олава существовала в Новгороде, один из приделов Константи-
нопольской Софии был также посвящен Олаву). Олав некоторое время
пробыл на Руси, будучи изгнанным из Норвегии, а при попытке вернуть
себе власть погиб 29.7.1030 в битве при Стикластадире. Он был женат на
дочери шведского короля Олава Шетконунга (Грудного конунга), сестре
Ингигерд, жены Ярослава Мудрого. Олаву посвящена обширная древне-
скандинавская литература14. Прапрадедом святого конунга был Харальд
Прекрасноволосый (ум. ок. 940 г.), объединитель Норвегии, принадле-
жавший к древней норвежской династии Инглингов, происходившей, по
легенде, от Ингви — одного из сыновей верховного бога скандинавского
134
пантеона Одина, к которому возводили свой род и многие другие знамени-
тые династии Северной Европы15.
Продолжим рассмотрение генеалогии Асканийского Дома. Отец гр.
Отто — Адальберт (№ 18) был женат на дочери Мейссенского маркграфа
Адельгейде Орламюнде. Эта связь значима для нас потому, что сестра
Адельгейды — Кунигунда (1060-11.6.1140) являлась женой русского князя
Ярополка (в католичестве — Петр, в православии — Гавриил) Изяславича
(убит 22.11.1086), кн. Вышгородского, Владимиро-Волынского и Туров-
ского, внука Ярослава Мудрого.16 Таково еще одно свойство Асканийской
династии с Рюриковичами.
Наконец, отец Адальберта (№ 19) — Эсико был женат на гр. Матильде,
бабка по отцу которой — Герберга, была дочерью бургундского короля
Конрада I (ум. 19.10.993). Матерью Герберги была Маго, дочь француз-
ского короля Луи IV из династии Каролингов. Таким образом, Конрад
Бургундский и Маго Французская — прадед и прабабка Матильды, гр.
Анхальт-Балленстедт. Восходящая родословная Маго такова17:
1. Людовик IV (ум. 10.9.954), король Франции с 936 г. Ж.: Герберга
(ум. 5.5.984), дочь немецкого короля Генриха I Птицелова.
2. Карл III Простоватый (17.9.879-7.10.929), король с 898 г. Ж.: 2) 919 —
Эдгива, дочь короля Англии Эдуарда I.
3. Людовик II (846-10.4.879), король с 877 г. Ж.: 2). Адельгейд.
4. Карл II Лысый (13.6.823-6.10.877), король с 843 г. Ж.: 1). 842 —
Ирмтруд (ум. 6.10.869), дочь гр. Одо Орлеанского.
5. Людовик I Благочестивый (ум. 20.6.840). Ж.: 2). 819 — Юдита (ум.
19.4.843), дочь гр. Вельфа.
6. Карл Великий (2.4.747-28.1.814).
Таким образом, через Каролингов Асканийский Дом восходил и к Ген-
риху Птицелову, и к роду англо-саксонских королей, по последней линии
предком Анхальтской династии является знаменитый король Британии
Альфред Великий.
Не менее интересна восходящая генеалогия Екатерины Великой по
женской линии, т.е. через свою мать, принадлежавшую к Дому герцогов
Гольштейн-Готторп. Родословная здесь такова18:
1. Иоганна-Елизавета(24.10.1712-30.5.1760).
2. Кристиан-Август (11.1.1673-24.4.1726). Ж.: 3.9.1704 — Альбертина —
Фредерика (3.7.1682-22.12.1755), дочь Фридриха VII, маркграфа Баден-Дурлах.
3. Кристиан-Альбрехт (3.2.1641-6.1.1695), гц. Гольштейн-Готторп с 1659.
Ж.: 24.10.1667 — Фредерика-Амалия (11.4.1649-30.10.1704), дочь датского
короля Фредерика III.
135
4. Фридрих III (22.12.1597-10.8.1659), гц. Гольштейн-Готторп с 1616.
Ж.: 21.2. 1630 — Мария-Елизавета (22.11.1610-24.6.1684), дочь Иоганна-
Георга I, курфюрста Саксонии.
5. Иоганн-Адольф (27.2.1575-31.3.1616), гц. Гольштейн-Готторп с 1590. Ж.:
30.8.1596 — Августа (8.4.1580-5.2.1639), дочь датского короля Фредерика II.
6. Адольф (25.1.1526-1.10.1586), гц. Гольштейн-Готторп с 1544. Ж.:
17.12.1564 — Кристина (29.6.1543-13.5.1604), дочь Филиппа I, ландграфа
Гессенского.
7. Фредерик I (3.9.1471-10.4.1533), король Дании с 1523. Ж.: 2) 9.10.1518
— София (1498-13.5.1568), дочь Богислава X Померанского.
8. Кристиан I (1425-21.5.1481), король Дании с 1448, Норвегии с 1449 и
Швеции 1457-1471, гц. Шлезвигский с 1460 и Голштинский с 1474. Ж.:
26.10.1449 — Доротея (1430-10.11.1495), дочь Иоганна, маркграфа Бран-
денбургского.
9. Дитрих, гр. Ольденбург (ум. 22.1.1440). Ж.: 2). 1423 — Хедвиг, дочь
Герхарда VI, гр. Гольштинского, гц. Шлезвигского.
Иоганна-Елизавета принадлежала к Ольденбургскому Дому, генеалогия
которого известна с конца XI в., а по женской линии Ольденбурги были на-
следниками рода Шауэнбург, гр. Гольштинских и гц. Шлезвигских, чье ро-
дословие известно с начала XII в. В лице Кристиана I Ольденбургский Дом
занял датский королевский престол. Ольденбургская династия продолжала
править Данией вплоть до 1863 г., когда скончался король Фредерик VII, и
новым королем стал Кристиан IX, гц. Глюксбургский, основатель новой ди-
настии, по женской линии потомок Ольденбургского Дома. Собственно
Гольштейн-Готторпская династия произошла от второго сына короля Фре-
дерика I — Адольфа (№ 6). Его потомками были и Петр III и Екатерина II,
доводившиеся друг другу троюродными братом и сестрой.

Кристиан-Альбрехт (1641-1695), гц. Гольштейн-Готторп


Фридрих IV (1671-убит в 1702), гц. с 1695. Кристиан-Август
Ж.: 1698 — Хедвиг (1681-1708), (1673-1726)
дочь короля Швеции Карла XI.
Карл-Фридрих (1700-1739), гц. с 1702. Иоганна-Елизавета
Ж.: 1725 — Анна (1708-1728), (1712-1760)
дочь Петра Великого.
Карл-Петер-Ульрих (Петр III) (1728-1762). Екатерина II (1729-1796)

Петр III был внуком Петра Великого по матери и внучатым племянни-


ком Карла XII по отцу. Старший брат Иоганны-Елизаветы — Карл-Август
136
был женихом цесаревны, будущей императрицы Елизаветы Петровны, но
скончался в Петербурге, не дожив до свадьбы, другой брат — Адольф-
Фридрих (14.5.1710-12.4. 1771), женатый на Луизе-Ульрике, сестре Фрид-
риха Великого, в 1751 г. стал королем Швеции. Его сын — знаменитый
король Густав III (24.1.1746-29.3.1792) доводился таким образом двою-
родным братом Екатерине. Ольденбургский Дом занимал шведский пре-
стол вплоть до смерти брата Густава III — Карла XIII в 1818 г., после чего
королем стал наполеоновский маршал, основавший династию Бернадотт.
Потомки младшего брата Иоганны-Елизаветы — Георга (16.3.1719-
7.9.1763) занимали герцогский (позднее великогерцогский) престол Оль-
денбурга, а внук Георга — также Георг, женившись на дочери Павла I
Елене, стал основателем династии принцев Ольденбургских в России. Та-
ким образом, и Петр III и Екатерина II были не просто представителями
немецких владетельных Домов, но и могли входить в круг потенциальных
наследников шведского, датского и норвежского королевских престолов.
Эта ситуация отразилась и в последней части полного Императорского ти-
тула: «...Наследник Норвежский, Герцог Шлезвиг-Голстинский, Сто-
рмарнский, Дитмарсенский и Ольденбургский...» А значит, появление в
России потомков Ольденбургского Дома имело немалое значение в поли-
тической ситуации Североевропейского региона.
Надо отметить, что через Гольштейн-Готторпскую династию и родите-
ли Екатерины находились в троюродном родстве:

Фридрих III 1597-1659, гц. Гольштейн-Готторп


София-Августа 1630-1680 = Кристиан-Альбрехт 1641-1695,
пр. Иоганн Анхальт-Цербст 1621-1667 гц. Гольштейн-Готторп
Иоганн-Людвиг 1656-1704 Кристиан-Август 1673-1726
Кристиан-Август 1690-1747 Иоганна-Елизавета 1712-1760
Екатерина II 1729-1796

Кроме того, родство Гольштейн-Готторпской династии прослеживается и


с родами гц. Мекленбург-Шверинских и гц. Брауншвейг-Люнебургских:
137

Фредерик I 1471-1533, король Дании


Кристиан III 1503-1559, Адольф 1526-1586,
король Дании гц. Готторп
Доротея 1546-1617 = Вильгельм София 1569-1634 = Иоганн-Адольф
1535-1592, гц. Брауншвейг- Иоганн V, гц. Мек- 1575-1616
Люнебург ленбургский
Георг 1582-1641, Адольф-Фридрих Фридрих III
гц. Каленбергский
Эрнст-Август Ганноверский Фридрих I Кристиан-
1629-1698 1638-1688 Альбрехт 1641-95
Георг I 1660-1727, король Анг- Карл-Леопольд Фридрих IV
лии
Георг II 1683-1760, Анна Леопольдов- Карл-Фридрих =
король Англии на = Антон-Ульрих Анна Петровна
Иоанн VI Петр III

Обратимся к предкам Екатерины (и Петра III также) по линии Голь-


штейн-Готторпской династии. Гц. Фридрих III (№ 4) был женат на дочери
курфюрста Саксонского Иоганна-Георга I из династии Веттинов. Предок
Иоганна-Георга в 11 колене — Альбрехт (1240-13.11.1314), ландграф Тю-
рингии, был женат первым браком (с 1254) на Маргарите (1237-8.8.1270),
дочери императора Священной Римской Империи Фридриха II (26.12.1194-
13.12.1250) из Швабской династии (дальнейшее потомство Альбрехта по-
шло как раз от этого брака). А матерью Маргариты являлась Елизавета
(1214-1.12.1241), дочь английского короля Джона Безземельного (24.12.1167-
19.10.1216), младшего брата Ричарда Львиное Сердце. Король Джон при-
надлежал к династии Плантагенет, которая по женской линии оказалась
продолжением Норманнской династии, основанной в 1066 г. Вильгельмом
Завоевателем. Итак, Екатерина и Петр III были потомками не только Гер-
манских императоров, но и английских королей, в том числе Вильгельма
Завоевателя19.
Бабушка Екатерины II по матери — Альбертина-Фредерика (1682-
1755) была дочерью маркграфа Фридриха VII (23.9.1647-25.6.1709), пред-
ставительницей Баденского Дома, к которому также принадлежала и жена
Александра I императрица Елизавета Алексеевна. Причем родители Ио-
ганны-Елизаветы были двоюродными братом и сестрой:
138

Фридрих III 1597-1659, гц. Гольштейн-Готторп


Кристиан-Альбрехт 1641-1695 Августа-Мария 1649-1728 = Фридрих VII
1647-1709, маркграф Баден-Дурлах
Кристиан-Август 1673-1726 Альбертина-Фредерика 1682-1755
Иоганна-Елизавета 1712-1760

Баденский Дом происходит от графов Ортенау и известен с начала XI


века. К этому Дому принадлежит сразу несколько династий, в том числе
род герцогов Тек. От сыновей маркграфа Кристофа I (13.11.1453-19.4.1527)
Баденская династия разделилась на ветви: Баден-Баден и Баден-Дурлах,
основателем второй стал маркграф Эрнст (7.10.1482-6.2.1553) — предок
Фридриха VII в шестом поколении.
Отец Кристофа I — Карл I (ум. 24.2.1475) был женат на Екатерине (ум.
11.9.1493), дочери австрийского герцога Эрнста I (1377-10.6.1424), и, та-
ким образом, по женской линии династия Баден-Дурлах происходила и от
Дома Габсбургов. Внуком Эрнста I и племянником Екатерины был знаме-
нитый император Максимилиан Габсбург (22.3.1459-12.1.1519), потомки
которого правили в Австрии (последний представитель Мария-Терезия) и
в Испании (последний представитель Карл II). По матери Эрнст I был потом-
ком итальянского рода Висконти, а его вторая жена (от которой и осталось
потомство) была дочерью мазовецкого герцога Земовита IV (ум. 30.4.1426)20.
Куявская и Мазовецкая линия династии Пястов произошла от сына ко-
роля Казимира II — Конрада I (1187/88-31.8.1247). По этой линии среди
предков Эрнста I — династии Гедиминовичей (жена Земовита IV — Алек-
сандра, дочь Ольгерда), галичских Рюриковичей (бабушка Земовита IV —
Мария, дочь кн. Юрия галичского, потомка знаменитого кн. Даниила Ро-
мановича)21. Сам Конрад I был женат на Агафье, дочери галичского князя
Святослава Игоревича, повешенного галичанами в 1211 г.22 Святослав —
сын Игоря, кн. новгород-северского, и Ярославны — героев «Слова о пол-
ку Игореве». А сам Конрад I был сыном Казимира II Справедливого от
Елены Ростиславны, дочери киевского князя Ростислава Мстиславича,
внучки Мстислава Великого.23 Это «двойное» родство с Рюриковичами
представлено в следующей таблице:
139

Ярослав Мудрый ум. 1054 = Ингигерд-Ирина, дочь шведского короля Олава


Святослав 1027-1076 Всеволод 1030-1093
Олег ум. 1115 Владимир Мономах 1054-1125
Святослав ум. 1164 св. Мстислав Великий 1076-1132
Игорь 1151-1201 Ростислав ум. 1167
Святослав 1176-1211 Елена= Казимир II 1138-1194
Агафья Конрад I Мазовецкий ум. 1247
Земовит I, гц. Мазовецкий, убит в 1262

Казимир Справедливый — правнук уже упоминавшегося польского


короля Казимира Восстановителя и дочери св. Владимира — Марии-
Добронеги. Таким образом, и по женской линии Екатерина Великая была
потомком династии Рюриковичей. Интересно, что и самой императрице
принадлежит исследование, посвященное генеалогии Рюриковичей.
Такое происхождение заставляет обратиться еще к одной теме: генеа-
логии скандинавских конунгов. Дело в том, что предки Екатерины — Олав
Святой и Харальд Прекрасноволосый принадлежали к династии Инглин-
гов, потомков бога Одина. Другие предки Екатерины тоже возводили себя
к Одину: род древних британских королей — Альфреда Великого, и род
шведских королей — Олава Шетконунга, чья дочь Ингигерд — жена Яро-
слава Мудрого. Вильгельм Завоеватель считался потомком другого рода
скандинавской мифологии — легендарных «финнов», олицетворявших
природные силы Европейского Севера. Род Рюриковичей, возможно, про-
исходил тоже от скандинавского рода — Скьельдунгов, потомков Одина24.
Следовательно, все эти древнейшие династии составляют части огромного
генеалогического древа правителей северной Европы.
Итак, обзор восходящей генеалогии Екатерины показывает нам, что
предками российской императрицы были многие выдающиеся деятели ев-
ропейской истории: Карл Великий, Казимир Восстановитель, св. Мешко I,
Альфред Великий, Харальд Прекрасноволосый, Генрих Птицелов, Олав
Святой, Олав Шетконунг, Вильгельм Завоеватель, Джон Безземельный,
ярл Биргер, Рюрик, св. Владимир, Ярослав Мудрый, Владимир Мономах,
Игорь Святославич, Даниил Галицкий, Арпад, Гедимин, Ольгерд и др.
Родственниками Екатерины были династии Гольштейн-Готторп, Браун-
швейг-Люнебург, Мекленбург-Шверин, непосредственно связанные с ис-
торией Дома Романовых в XVIII веке. Выбор невесты Петра III был не
случаен, и уж, конечно, Екатерина не была худородной принцессой с «за-
140
дворок» Европы. Ибо значение династии не определяется размерами стра-
ны, которой она управляет.
Исследования генеалогии Екатерины могут дать интересную информа-
цию не только чисто умозрительного плана, но и в свете разработок, ак-
тивно проводящихся ныне, как например, по потомству Карла Великого в
Германии25. Потомками Карла, кстати, были и другие знаменитые люди:
Ч. Дарвин и Фр. Гальтон26, в России — Александр Невский, кн. А.М.
Курбский, Д.И. Фонвизин, М.П. Мусоргский и др27. Думается, дальнейшее
изучение генеалогических связей Дома Романовых через многочисленные
германские династии не только в XVIII, но и в XIX в., и династической
политики Романовых, исследованием которой долгое время пренебрегали
в историографии, может дать весьма интересные результаты и позволит,
возможно, по-новому взглянуть на отдельные аспекты российской истории
Нового времени.

1
Ключевский В.О. Сочинения в девяти томах. Т. 5. М., 1989. С. 6-7. Попыткой преодолеть
этот взгляд стали страницы, посвященные генеалогии Екатерины, в книге А.Б. Каменского
«Жизнь и судьба императрицы Екатерины Великой» (М., 1997. С. 9-14), но автор не ставил себе
задачей ее специальное изучение, ограничившись лишь ближайшими родственными связями.
2
Isenburg W.K. Stammtafeln zur Geschichte der Europaischen Staaten. Bd. 1. Marburg, 1956. T.
135, 130, 129, 59, 39, 22.
3
Isenburg W.K. Op. cit. Bd. 1. T. 72, 73.
4
Он намеревался жениться на Анне Леопольдовне, но по настоянию отца женился на Елиза-
вете-Кристине (Кони Ф.А. История Фридриха Великого. М., 1997. С. 77, 80.
5
См.: Корф М.А. Брауншвейгское семейство. М., 1993. С. 385-389 и сл.
6
Устрялов Н.Г. История царствования Петра Великого. Т. 6. СПб, 1859. С. 23-24 и родослов-
ная таблица в конце книги.
7
Isenburg W.K. Op. cit. Bd. 1. T. 122.
8
Сванидзе А.А. «Хроника Эрика» и исторические реалии средневековой Швеции.// Хроника
Эрика. Выборг, 1994. С. 141-142, 228-229.
9
«Великая хроника» о Польше, Руси и их соседях XI-XIII вв. М., 1987. С. 62-63.
10
Пчелов Е.В. Первый русско-польский династический союз.// Головинский генеалогический
альманах. № 1. М., 1996. С. 18-20.
11
Пчелов Е.В. Польская княгиня — Мария-Добронега Владимировна.// Восточная Европа в
древности и средневековье. Древняя Русь в системе этнополитических и культурных связей.
М., 1994. С. 31-33.
12
Назаренко А.В. Немецкие латиноязычные источники IX-XI вв. М., 1994. С. 142.
13
Isenburg W.K. Op. cit. Bd. 1. T.10; Bd.2. T. 104.
14
Все варианты саги об Олаве Святом опубликованы в кн.: Джаксон Т.Н. Исландские коро-
левские саги о Восточной Европе. Т. 2. М., 1994.
15
Генеалогия изложена в «Хеймскрингла»: Снорри Стурлусон. Круг Земной. М., 1995. Генеа-
логическая таблица — С. 686.
141

16
Баумгартен Н.А. Родословные отрывки: Кунигунда Орламюндская, княгиня Русская и ее
потомство.// Летопись Историко-Родословного Общества в Москве. Вып. 3. М., 1909. С. 33-
36; Донской Д.В. Справочник по генеалогии Рюриковичей. Ч. 1. М.-Ренн, 1991. С. 31-32.
17
Isenburg W.K. Op. cit. Bd. 1. T.2; Bd.2. T. 12.
18
Isenburg W.K. Op. cit. Bd. 1. T. 88, 89, 95.
19
Isenburg W.K. Op. cit. Bd. 1. T. 45, 54; Bd. 2. T. 60.
20
Isenburg W.K. Op. cit. Bd. 1. T. 82, 85.
21
Isenburg W.K. Op. cit. Bd. 2. T. 83, 84.
22
Донской Д.В. Указ. соч. С. 133-134.
23
Там же. С. 107.
24
Об этом см.: Пчелов Е.В. Легендарная и начальная генеалогия Рюриковичей.// Летопись
Историко-Родословного общества в Москве. Вып. 2. М., 1994. С. 27-39.
25
Красюков Р.Г. Переиздание основополагающего труда о потомстве Карла Великого.// Из-
вестия Русского Генеалогического Общества. Вып. 2. СПб, 1997. С. 93.
26
Кольцов Н.К. Генеалогия Ч. Дарвина и Ф. Гальтона.// Русский Евгенический журнал. Т. 1.
Вып. 1. М., 1922. С. 64-73.
27
О русском потомстве Карла см.: Пчелов Е.В. Генеалогия графини Оды, жены киевского
князя Святослава Ярославича.// Славяне и немцы. Средние века — раннее Новое время. М.,
1997. С. 134-137.
142

ЕКАТЕРИНА II — ПОЛЕМИСТ
Полемика в литературных занятиях
императрицы Екатерины II

Ю.В. Стенник
(Санкт-Петербург)

С
реди многочисленных акций Екатерины II, служивших цели ук-
репить собственный авторитет ее в роли просвещенной госуда-
рыни, особое место принадлежало занятиям литературой. Этим
занятиям она отдавала много сил и времени и след, оставленный
ею в литературе века был весьма значителен. Она выступала и как
переводчик, и как журналист, и как драматург, и как прозаик — автор са-
тирических очерков, аллегорических сказок, публицистических эссе, на-
конец, как едкий не лишенный остроумия, пародист. Нередко ее участие в
литературной жизни своего времени имело важные последствия для обще-
го направления умственных исканий эпохи.

Данная сторона деятельности Екатерины II неоднократно привлекала


внимание исследователей и отдельные аспекты общей темы представля-

© Ю.В. Стенник, 1999.


143
ются достаточно проясненными1. В то же время следует согласиться, что
при попытках уяснить значение вклада Екатерины II в развитие литерату-
ры ее времени необходимо учитывать особую специфику ситуации, ибо
обычные критерии при оценке достоинств ее как автора, предусматри-
вающие чисто эстетический подход, окажутся, вряд ли применимы. Екате-
рина II всегда и во всем оставалась прежде всего реально мыслящим поли-
тиком, и понимание политической подосновы ее творческих устремлений,
как бы она ни была завуалирована, является решающим фактором пра-
вильной их интерпретации. Это невольно ставило ее в особое положение
по отношению к другим писателям, при всем стремлении коронованного
автора ничем не выделяться среди собратьев по перу. Сама маска изби-
раемого Екатериной II литературного амплуа, стиль ее письма, используе-
мый в каждом подходящем случае нужный жанр, как и весьма оперативное
подключение всех возможных средств для получения максимального эффек-
та в достижении поставленной цели — все несло на себе печать особой выде-
ленности позиции императрицы как писательницы. Помимо того, что высту-
пления ее в литературе всегда были продиктованы в конечном итоге опреде-
ленными политическими целями, неоднозначностью были отмечены и ее от-
ношение к потенциальному читателю, и ее реакция на критику, наконец, ее
манера убеждать. Все эти аспекты ее творчества заключали в себе странную
смесь непритязательной игры и подспудно ощущаемой энергетической целе-
направленности, позволяющей предполагать серьезность конечных намере-
ний автора, обычно выступавшего в литературе анонимно.
Последнее обстоятельство следует особенно принимать в расчет, ибо
для Екатерины II анонимность ее выступлений в литературе имела прин-
ципиальное значение. Прежде всего в этом по всему проявилась ее писа-
тельская скромность. Одновременно таким путем императрица освобож-
дала себя от прямой критики в свой адрес как правительницы. Но главное,
анонимность позволяла ей внешне на равных участвовать в литературном
процессе и облегчало ее позицию в довольно часто возникавших полеми-
ческих схватках, где ей нередко приходилось обороняться. Екатерина
охотно брала на себя роль арбитра в литературных баталиях, но всегда при
этом сохраняла осмотрительность и настаивала на терпимости в отноше-
нии к своему оппоненту. Таким способом она реализовывала свое кредо с
недопущении злостной сатиры на личность и попутно отвоевывала себе
право на снисхождение к собственным дарованиям как писательницы со
стороны своих потенциальных критиков. Но иногда ей приходилось ми-
риться с активностью своих оппонентов и упускать инициативу в спорах.
Явно дорожа своей причастностью к литературе, пусть и анонимной,
144
включенностью в писательскую корпорацию, Екатерина при этом не могла
полностью забыть о своем положении, т.е. перестать осознавать себя пра-
вительницей государства. Ее участие в полемиках сразу придавало литера-
турным спорам специфический оттенок. При всей шутливости тона и на-
рочитой камерности манеры, в которой императрица старалась обычно
вести дискуссию, скрытая идеологизированность ее позиций в обсуждении
затронутых проблем всегда давала себя знать. А нередко тон ее ответов
приобретал жесткие и властные интонации. И тогда каждое слово ее вы-
ступлений обнажало лицо человека привыкшего повелевать.
Пожалуй, впервые быть участником литературной полемики Екатерине
пришлось в 1769 году, когда инициированный ею выход журнала «Всякая
всячина» породил цепную реакцию появления периодических изданий,
положивших начало традиции массовой журнальной периодики в России.
Очень скоро между журналами, и прежде всего между «Всякой всячиной»,
негласным редактором которой фактически была императрица, и между
издававшимся Н.И. Новиковым журнала «Трутень» завязалась ожесточен-
ная полемика. Это был первый факт противоборства либерально настро-
енной литературы с властью, прибегнувшей к помощи той же литературы.
Обстоятельства, способствовавшие проявлению со стороны Екатерины II
инициативы в области журнальной периодики, как и отдельные аспекты раз-
горевшейся между журналами полемики не раз уже освещались в научной
прессе2. В то же время психологическая подоплека споров и раскрытие той
особой роли, какую играла в них претензия императрицы на идеологическое
лидерство, оставались не редко за пределами внимания исследователей. При-
чина тому кроется в весьма специфических формах, в которых протекала по-
лемика, ибо она велась между субъектами, скрывавшими свое лицо под псев-
донимами. Анонимность участников полемики, дополняемая сознательной и
целенаправленной мистификацией своих читателей, по-видимому, вполне от-
вечали намерениям венценосного редактора «Всякой всячины».
Для понимания обстоятельств возникновения полемики и той атмосфе-
ры, в которой она протекала, существенно напомнить причины, по кото-
рым Екатерина II вдруг с января 1769 г. решила издавать журнал. Выпуск
«Всякой всячины» был следствием той неудачи, которую императрице
пришлось испытать в связи с шумно разрекламированной затеей по созыву
Комиссии по составлению Нового уложения в 1767 г. Для работы Комис-
сии ею был написан знаменитый «Наказ». Составленный на основе идей
Монтескье и Беккариа «Наказ» произвел довольно сильное впечатление в
правительственных кругах ряда европейских государств. Однако в услови-
ях самой России идеи этого документа были практически не применимы.
145
В ходе рабочих заседаний Комиссии обнаружились неразрешимые проти-
воречия, разделявшие интересы разных сословий России.
Екатерина очень скоро убедилась в невозможности гармонизировать
свои прекраснодушные планы с реальными потребностями социальной
элиты страны, и под предлогом начавшейся в 1768 году войны с Турцией
работа Комиссии была свернута и больше не возобновлялась. Изданием
журнала «Всякая всячина» Екатерина попыталась сгладить неудачу своей
политики: во-первых, разъяснить на его страницах широкому читателю в
максимально доступной форме свое понимание причин безрезультатности
работы Комиссии и, во- вторых, сохранить контроль за общественным
мнением, создавая видимость гармоничного согласия между властью и
обществом, которому предлагалось активно соучаствовать в решении те-
кущих государственных проблем. Этой цели и должна была служить раз-
вязанная императрицей инициатива издания сатирических журналов по
образцу английского нравоучительного журнала Стиля и Аддисона «Spec-
tator», с приглашением к другим писателям последовать ее примеру с тем,
чтобы совместно бороться с распространенными в обществе пороками. Не
случайно именно вопрос о прерогативах сатиры явился тем камнем пре-
ткновения, который вызвал острую полемику между «Всякой всячиной» и
новиковским «Трутнем», когда Екатерине впервые пришлось столкнуться
с противодействием 3.
Полемику начал Н.И. Новиков, хотя она была вызвана позицией жур-
нала руководимого императрицей. В № 36 «Всякой всячины» была поме-
щена переведенная из английского журнала «Spectator» («Зритель») статья
«Мой взор обращен к истине одной...». В ней за шутливыми рассуждения-
ми о двух разновидностях шутки («хорошей шутки» и «дурной шутки»)
излагалась фактически теория разных родов сатирической насмешки,
иными словами, своеобразная концепция относительно пределов допусти-
мости сатирического обличения общественных пороков. Причем сделано
это было от противного, путем подобной характеристики «дурной шутки»,
т.е. злой сатиры, для которой все равно — направлена ли она на непорядки
или на «добродетели» и «жалости достойные вещи», которая «столь зла,
что кусает руку, коя ее кормит». Но главное, что такая сатира «рассужде-
ниями своими падает всегда на особы. Она задирает порочного, а не поро-
ки, писателя, а не его сочинения»4.
Подобный взгляд на сатиру вполне соответствовал интересам Екатери-
ны II, чем и было вызвано помещение данного материала на страницах
«Всякой всячины». Но очень скоро реакция получила «длинное письмо»
от некоего господина А., вероятно не согласившегося с этой позицией и
146
выступившего за открытую критику пороков. Письмо редакция не опуб-
ликовала, но известила о его получении в № 52 «Всякой всячины» и тут же
откомментировала его содержание, посоветовав господину А. «упраж-
няться в чтении книг, в которых мог бы он человеколюбие и кротость при-
совокупить ко прочим своим знаниям, ибо нам кажется, что любовь его ко
ближнему более простирается на исправление, нежели на снисхождение и
человеколюбие; а кто только видит пороки, не имев любви, тот не спосо-
бен подавать наставления другому...»5
Письмо от неизвестного господина А. и ответ «Всякой всячины»
фактически можно считать сигналом к началу полемики. Уже в этом
эпизоде вполне проявляется манера ведения диалога с оппонентами,
усвоенная венценосной издательницей «Всякой всячины». Содержание
письма господина А., заключавшего иную точку зрения на прерогативы
сатиры, до сведения читателей она довести не решается, но считает себя в
праве упрекнуть своего оппонента в недостатке у него «человеколюбия».
Ему было жестко указано, что «подавать наставления другим» будет
позволено только тому, чья позиция в вопросах критики общественных
пороков совпадает с мнением издателей «Всякой всячины».
Не довольствуясь отповедью, данной своему корреспонденту, господи-
ну А., в № 52 журнала, редакция «Всякой всячины» уже в следующем но-
мере поместила письмо некоего Афиногена Перочинова, в котором был
выведен молодой человек, критик светских пороков; он уподоблялся Ка-
лигуле и в конце письма предлагались правила, коими следовало отныне
руководствоваться в отношении к людским недостаткам: «1). Никогда не
называть слабости пороком. 2). Хранить во всех случаях человеколюбие.
3). Не думать, чтоб людей совершенных найти можно было, и для того. 4).
Просить Бога, чтоб нам дал дух кротости и снисхождения»6. Не ограничи-
ваясь этим, венценосная издательница «Всякой всячины» сочла необходи-
мым в постскриптуме дополнить приведенные правила еще двумя: «пятое,
чтобы впредь о том никому не рассуждать, чего кто не мыслит; и шестое,
чтоб никому не думать, что он один весь свет может исправить»7.
Можно с уверенностью утверждать не только о причастности Екатери-
ны II к сочинению этих правил, но, по-видимому, и об авторстве ее. Стиль
двух последних не оставляет сомнения в том, что они сформулированы
человеком облеченным властью. Императивность тона, превращающая
правила, взывающие к «человеколюбию» в грозные предостережения
(«никогда», «никому не рассуждать...», «никому не думать...») выдают их
автора. Такова была реакция на присланное в редакцию письмо господина
А., содержание которого так и осталось неизвестным читателям.
147
Подобная тактика императрицы могла иметь успех в тех условиях, ко-
гда «Всякая всячина», взявшая на себя объединительную роль среди жур-
налов, почти безраздельно контролировала направление умов на ниве
журналистики. Но с того момента, когда в мае 1769 г. начал выходить ру-
ководимый Н.И. Новиковым «Трутень», положение резко изменилось. В
пятом листе этого журнала было опубликовано письмо от господина
Правдолюбова, где позиция, заявленная на страницах «Всякой всячины»,
подвергалась резкой и недвусмысленной критике: «Многие слабой совести
люди никогда не упоминают имя порока, не прибавив к оному человеко-
любия; следовательно они порокам сшили из человеколюбия кафтан, но
таких людей человеколюбие приличнее называть пороколюбием. По мо-
ему мнению больше человеколюбив тот, кто исправляет пороки, нежели
тот, который оным нисходит или (по русски сказать) потакает...»8
Публикация в «Трутне» письма Правдолюбова означала выход поле-
мики на поверхность ибо впервые здесь были свободно и открыто изложе-
ны мнения противоположные точке зрения «Всякой всячины». Ее позиция
объявлялась, по существу, сродни позиции человека наделенного «слабой
совестью» и к тому же выступающего защитником пороков. Оппонент
«Всякой всячины» был далек от мысли, что предлагавшееся ранее от име-
ни издателей этого журнала партнерство в деле обличения общественных
пороков и борьбы с недостатками в государстве было всего лишь игрой, не
расчитанной на какие-то серьезные последствия. По-видимому, о реаль-
ных путях борьбы с недостатками, чему и должно было служить обличи-
тельное искусство сатиры с прямым указанием носителей пороков говорил
и господин А., чье письмо «Всякая всячина» не решилась напечатать.
Высказанные в V листе «Трутня» критические замечания в адрес «Вся-
кой всячины» не остались незамеченными. Полная раздражения реакция
на них последовала в № 66 журнала: «На ругательства, напечатанные в
«Трутне» под пятым отделением, мы ответствовать не хотим, уничтожая
оные. <...> Господин Правдолюбов не догадался, что исключая снисхож-
дение, он истребляет милосердие. <...> Думать надобно, что ему бы хоте-
лось за все да про все кнутом сечь. Как бы то ни было, отдавая его публике
на суд, мы советуем ему лечиться»9. Апелляция на страницах «Всякой вся-
чины» к «снисхождению» и «милосердию» вновь обнажала скрытое от
широкой публики участие в этом издании императрицы. В ее положении,
да еще учитывая принятую ею тактику играть роль милостивой государы-
ни, признавать позицию «Трутня» справедливой означало бы расписаться
в своей несостоятельности.
148
Екатерина привыкла играть роль только лидера, и поэтому, сталкиваясь с
противодействием своим взглядам, она стремилась сохранять тон, адекват-
ный ее высокому положению. В литературной полемике, учитывая принци-
пиальную анонимность ее участников, претензии императрицы могли либо
нарушить ее писательское инкогнито, либо быть неадекватно истолкованны-
ми. Это и произошло, ибо отповедь «Всякой всячины» зарвавшемуся оппо-
ненту вызвала незамедлительную реакцию, и в VIII листе «Трутня» было на-
печатано второе, теперь уже оправдательное письмо г. Трудолюбова, отдель-
ные пассажи которого позволяют предположить, что инкогнито издателя
«Всякой всячины» не помешало осведомленности насчет истинного его по-
ложения: «Госпожа Всякая всячина на нас прогневалась и наши нравоучи-
тельные рассуждения называет ругательствами. Но теперь вижу, что она
меньше виновата, нежели я думал. Вся ее вина состоит в том, что на русском
языке изъясняться не умеет и русских писаний обстоятельно разуметь не мо-
жет, а сия вина многим нашим писателям свойственна»10.
Стоит обратить внимание на искусство, с которым издатель «Трутня», в
лице г. Правдолюбова, вел полемику. Внешне, извиняя грубость «Всякой вся-
чины» недостаточно хорошим владением ею русским языком, он как будто
уклоняется от разговора по существу. Но за этими ссылками на незнание
«Всякой всячиной» русского языка скрывался невольный намек на императ-
рицу с ее немецким происхождением, чьи нелады с грамматикой русского
языка были общеизвестны. С другой стороны, по ходу обсуждения стилисти-
ческих вопросов дерзкий издатель «Трутня» далее своеобразно осаживает
своего оппонента, усматривая в его действиях черты «самовластья», чего как
огня боялась Екатерина: «Госпожа Всякая всячина написала, что пятый лист
Трутня уничтожает. И это как-то сказано не по-русски; уничтожать, то есть в
ничто превратить, есть слово самовластью свойственное, а таким бездели-
цам, как ее листки, никакая власть неприлична»11.
Ясно, что после подобных ходов своего оппонента «Всякая всячина»
предпочла прекратить полемику. В отдельных номерах журнала (№ 81,
№ 104, № 110) еще будут появляться материалы отстаивающие заявлен-
ную ранее позицию в понимании прерогатив сатиры. Но их умеренный
тон, дополняемый как всегда атмосферой мистификации, не имел прежней
полемической остроты. С этого момента Екатерина сосредоточивает ос-
новное внимание на разъяснении на страницах журнала различных аспек-
тов своей политики. В иносказательных формах это находит свое отраже-
ние в материалах, опубликованных в № 62 (сказка о мужичке), № 85 (эссе
«Дядюшка мой человек разумный есть...»), № 127 (статья «Молодые люди
всего желают отведать...») и др.12
149
Беря на себя роль инициатора в пробуждении интереса к журнальному де-
лу Екатерина II, как уже было сказано, стремилась укрепить свои претензии
на право слыть «просвещенной» государыней. Ее позиция в понимании задач
сатиры полностью согласовалась с этим стремлением. Его проповедь «чело-
веколюбия» и терпимости к порокам, которые она склонна была трактовать
порой как «слабости», отражала качественно новые установки в сознании и
своего статуса монархини. Критерий гуманности, как определяющего качест-
ва истинно доброжелательного правителя, приходит на смену критериям ге-
ройства и славы. Но, как видно, одно дело — теоретически провозглашать
принцип терпимости по отношению к позиции ближнего, и совсем другое де-
ло — будучи правительницей, столкнуться с противодействием твоим взгля-
дам на практике. Как мы могли убедиться, понимание пределов терпимости в
теоретических построениях императрицы, с одной стороны, и на практике, с
другой, — не было для нее одинаковым. И это в полной мере проявилось в ее
полемике с Новиковым.

Еще одним писателем, вынудившим императрицу обнаружить свои по-


лемические способности, был Д.И. Фонвизин. История в какой-то степени
повторилась. В 1783 г. в III части издававшегося под эгидой тогдашнего
президента Академии Наук княгини Е.Р. Дашковой журнала «Собеседник
любителей российского слова» были напечатаны «Несколько вопросов,
могущих возбудить в умных и честных людях особливое внимание». Во-
просы принадлежали Фонвизину, хотя посланы были в журнал аноним-
но — Екатерина II, осуществлявшая негласно контроль за «Собеседни-
ком...», первоначально заподозрила авторство И.И. Шувалова, который
был выведен в сочинении императрицы «Были и небылицы» под прозви-
щем «нерешительного». Ознакомившись с вопросами, Екатерина в письме
к Дашковой, как редактору журнала, заметила: «Это идет несомненно от
обер-камергера в отмщение за портрет нерешительного»13. После некото-
рых колебаний она дала санкцию на опубликование вопросов, снабдив их
собственными ответами с целью смягчить или нейтрализовать заключен-
ные в них критические намеки в адрес правительства. В ряде ответов зву-
чало плохо скрытое раздражение.
Но прежде чем анализировать диалог, состоявшийся между Фонвизи-
ным и императрицей на страницах «Собеседника...», следует вернуться к
тому времени, о котором выше шла речь, ибо своими корнями заочная
встреча этих двух людей уже состоялась ранее в 1769 году в аналогичной
ситуации. Именно тогда неизвестный корреспондент под псевдонимом
«Правдолюбов» (можно утверждать, что им был Фонвизин) прислал в ре-
150
дакцию «Всякой всячины» список вопросов под названием «Реестр нере-
шимостей моих». Из сопроводительного письма явствовало, что автор во-
просов ранее в Петербурге не жил и теперь вынужден тяготиться при-
дворной жизнью (все это совпадает с обстоятельствами биографии Фонви-
зина). Есть и еще одно свидетельство в пользу фонвизинского авторства.
Правдолюбов так объяснял причины присылки своих вопросов в журнал:
«должно признаться, что часто у нас с большим жаром начинают дела,
нежели приводят к окончанию. <...> и для того нетерпелив я в моих во-
просах, чтобы успети мне их сделать, покуда еще жар издавати Всякую
всячину не простыл, или покуда не уменьшилась охота читать ее»14.
Среди вопросов Фонвизина, присланных в 1783 г. в «Собеседник любите-
лей российского слова», под № 18 значилось: «Отчего у нас начинаются дела
с великим жаром и пылкостью, потом же оставляются, а нередко и совсем за-
бываются?»15 Вряд ли это просто словесное совпадение. Скорее всего это бы-
ло напоминанием, свидетельствовавшим о неизменности отношения Фонви-
зина к политике Екатерины. Писатель очень точно, еще в 1769 г. подметил
одну из отличительных черт личности императрицы — с «жаром» прини-
маться за возникавшие у нее проекты и нередко бросать их, не доведя до кон-
ца. Так было с созывом известной Комиссии по составлению Нового уложе-
ния в 1767 г., о чем выше уже говорили. Так повторилось с попытками Екате-
рины пресечь коррупцию и злоупотребления, разъедавшие чиновничий аппа-
рат. Проблема эта сохраняла свою актуальность во весь период царствования
Екатерины, и этим можно объяснить постоянство, с каким Фонвизин возвра-
щался в разных формах к данному вопросу. Но так или иначе уже в 1769 г.
императрица как негласный редактор «Всякой всячины» была поставлена пе-
ред необходимостью отвечать на вопросы, присланные в редакцию Правдо-
любовым (Фонвизиным).
«Реестр нерешимостей моих» был опубликован в № 80 «Всякой всячи-
ны» вместе с сопроводительным письмом Правдолюбова. А в № 97 были
помещены ответы на вопросы, заключавшиеся в «Реестре...» (всего их бы-
ло 12). Отвечавших было двое. Ответы первого (можно предположить, что
им была сама Екатерина II) сопровождались в конце подписью «Покорный
слуга И.Е.». Ответы второго корреспондента были без подписи.
Предпосылок для полемики вопросы, включенные в «Реестр...» заклю-
чать практически не могли. Они были выдержаны в морализирующем ду-
хе, столь характерном для сатирико-нравоучительной литературы эпохи:
«Что прямая дружба?», «Кого почитать дураком?», «Какого человека всех
больше опасаться должно?» и т.п. Лишь в одном случае Фонвизин затро-
нул болевую точку, вынудив своих оппонентов приоткрыть лицо. Вопрос
151
8 был сформулирован: «Почему узнать можно придворного человека?»16
Ответ «И.Е.» (не исключено, что под этим псевдонимом, помимо Екатери-
ны мог скрываться кто-либо из ее ближайшего окружения, например
И.П. Елагин) явно выдавал человека, причастного к придворной среде;
«Потому, если он вежливее другого»17. Ответ другого корреспондента был
безапелляционен: «По лести, гордости и мотовству»18.
Эта разница позиций отвечавших, пожалуй, наиболее примечательная
черта происходившего на страницах «Всякой всячины» заочного диалога.
Она по сути дела и служит своеобразной основой атрибуции в определении
принадлежности корреспондентов журнала к тому или иному лагерю. Вот
как, например, разделились позиции в ответе на казалось бы невинный 1 во-
прос: «Что должно почитати прямой добродетелью?». Ответ «И.Е.» был кра-
ток: «Делать добро»19. Зато ответ другого корреспондента представлял собой
развернутую инвективу утверждавшую по своему идеал христианской нрав-
ственности и идеал гражданственности: «Нелицемерную и таковую правду,
чтоб оную и в присутствии царя ни для дружбы, ни для вражды не изменять и
наиглавнейшему своему врагу всегда правосудие оказывать»20. Ясно, что по-
добный ответ вряд ли мог принадлежать человеку двора. Впрочем надо от-
дать должное корреспонденту, скрывавшемуся под инициалами «И.Е.» Его
ответы всегда ясны, компактны и не отягощены эмоциональными коммента-
риями, в отличие от другого оппонента. В одном случае, правда, ответ «И.Е.»
вновь позволяет допустить, что за этим псевдонимом скрывалась Екатерина.
Вопрос 11 звучал: «Что больше всего нравится женщинам в мужчинах?»211
Уклончивость ответа «И.Е.» — «Вкусы суть разные», — заставляет предпо-
ложить в отвечавшем женщину, которой свойственна осторожность. Парал-
лельный ответ анонима не вызывает сомнения в принадлежности его именно
мужчине: «Геройский дух и вид»22.
Что касается ответов на вопросы Фонвизина, помещенных в ч. III «Собесед-
ника...», то здесь авторство Екатерины II не вызывает сомнения. Это была под-
линная полемика, между подданным и правительницей, выступавшей по-
прежнему анонимно, но в полной мере осознававшей свое высокое положение.
Уже формулировка первого вопроса предопределяла полемическую ус-
тановку намерений автора вопросов: «Отчего у нас спорят сильно в таких
истинах, кои нигде уже не встречают ни малейшего сумнения?» Екатерине
не оставалось ничего иного, как принять вызов: «На 1. У нас, как и везде,
всякий спорит о том, что ему не нравится или непонятно» (Там же).
О чем же намеревался спорить Фонвизин? Понимание этого вытекает
из содержания поставленных им перед издателями «Собеседника...» во-
просов. Это были по существу вопросы к правительству, в ряде случаев
152
обращенные непосредственно к императрице. В этих вопросах затрагива-
лись коренные проблемы положения дворянства, отношения его к госу-
дарственной службе, поставленная самой жизнью проблема соотносимо-
сти ценностей европейской культуры с отечественными традициями.
До последнего времени внимание исследователей при обращении к этому
эпизоду литературной жизни XVIII века сосредоточивалось в основном на
анализе идейных взглядов Фонвизина. Это было естественно, ибо в самом
выборе им вопросов уже была объективно заключена определенная позиция,
явно оппозиционного характера по отношению к курсу правительства.
Екатерина в данном случае была поставлена в положение обороняю-
щейся стороны. И надо сказать, императрице было нелегко. Следует,
правда, иметь в виду, что в своих ответах она руководствовалась предпо-
ложением, что ей приходится иметь дело с И.И. Шуваловым, вельможей
елизаветинского времени. Вышедшим в отставку после переворота 1762 г.
и некоторое время путешествующего за границей. Второй вопрос, кстати,
гласил: «Отчего многих добрых людей видим в отставке?» (с. 272). Екате-
рина сделала вид, что ничего серьезного подобный вопрос в себе не за-
ключает и даже намекнула в своем ответе на необходимость уважать волю
каждого поступать по своему желанию: «Многие добрые люди вышли из
службы, вероятно, для того, что нашли выгоду быть в отставке». (Там же).
Сам Фонвизин, ставя подобный вопрос, имел в виду конечно же своих по-
кровителей, братьев Н.И. и П.И. Паниных (к этому времени он, кстати, и
сам был уже в отставке). И неизвестно, как бы отвечала императрица, если
бы твердо знала, кто был оппонентом. Впрочем в любом случае личность
Екатерины отчетливо проявилась как в содержании ответов, так и в мане-
ре, в какой они были оформлены. Иногда она просто уходит от ответа по
существу, отделываясь отговорками, как это было в ответе на достаточно
серьезный 7 вопрос: «Отчего главное старание большей части дворянства
состоит не в том, чтоб поскорей сделать детей своих людьми, а в том, чтоб
поскорее сделать их, не служа гвардии унтер-офицерами?» (с. 273). Ответ
императрицы был краток: «Одно легче другого». (Там же).
Иногда Екатерина притворялась непонимающей, когда, например, в отве-
те на 12-й вопрос («Отчего у нас не стыдно не делать ничего?») она изобра-
жала невинное недоумение: «Сие не ясно: стыдно делать дурно. А в обществе
жить не есть не делать ничего». (Там же). Но иногда, парируя вопрос непри-
ятный для нее, императрица искусно пропагандирует свою политику, ставя
оппонента в положение человека, не видящего дальше своего носа. Так было,
например, с ответом на 5 вопрос: «Отчего у нас тяжущиеся не печатают тяжб
своих и решений правительства?» (с. 272). Екатерина не без гордости напо-
153
минала оппоненту о реальных заслугах своей просветительской политики:
«На 5. Для того, что вольных типографий до 1782 года не было» (Там же).
Речь идет об указе императрицы, обнародованном в 1783 г., по которому же-
лающим разрешалось заводить частные типографии при наличии средств и
позволения местной управы благочиния. В ряде случаев в ответах императ-
рицы корреспонденту давалось ясно понять, чтобы он знал свое место. Так
отвечая на 10 вопрос, адресованный прямо к ней: «Отчего в век законода-
тельный никто в сей части не помышляет отличиться?» (с. 273), — Екатерина,
прекрасно помнившая историю с «Наказом» и Комиссией по составлению
Нового уложения, сухо одернула своего оппонента: «На 10. Оттого, что сие
не есть дело всякого». (Там же).
Но особое раздражение вызвал у императрицы 14 вопрос: «Отчего в
прежние времена шуты, шпыни и балагуры чинов не имели, а ныне имеют
и весьма большие?» (с. 274). Это был прямой намек на установившуюся
при дворе Екатерины II практику фаворитизма, и в частности на фигуру
шталмейстера двора Л.А. Нарышкина. От ответа на вопрос она фактически
уклонилась: «На 14. Предки наши не все грамоте умели». (Там же). Но тут
же снабдила свою реплику угрожающим примечанием: «N.B. Сей вопрос
родился от свободоязычия, которого предки наши не имели; буде же бы
имели, то начали бы на нынешнего одного десять прежде бывших» (там
же). Возможность свободно высказывать свои мысли Екатерина также ста-
вила в заслугу времени своего царствования, хотя выдержать взятую на се-
бя роль в этом, как мы увидим, она не смогла.
Последний вопрос Фонвизина был особенно вызывающим: «20. В чем
состоит наш национальный характер?» (с. 275). Для Екатерины II, немки
по национальности, это был экзамен на понимание духа русской нации,
которой ей волею судьбы, приходилось в течении нескольких десятилетий
управлять. Помимо этого обстоятельства, важность вопроса состояла еще
в том, что в нем привлекалось внимание к проблеме национальной
самобытности, не находившей со стороны официальных властей со
времени царствования Петра I должного сочувствия. Сатирические
журналы Н.И. Новикова, комедии Сумарокова и самого Фонвизина уже
зафиксировали своеобразное отрезвление от «европеизации», сводившейся
часто к повальному увлечению русских дворян европейской модой и
полному забвению традиций отечественной культуры. Теперь этот вопрос
был поставлен перед Екатериной II. И надо сказать, императрица с честью
вышла из положения. Ее ответ гласил: «На 20. В остром и скором понятии
всего, в образцовом послушании и в корени всех добродетелей, от Творца
человеку данных» (там же). В данном ответе слышалась непререкаемая
уверенность человека, облеченного властью. В нем скрывалась и
154
человека, облеченного властью. В нем скрывалась и своеобразная отпо-
ведь оппоненту и одновременно программировалось представление об
идеальных свойствах характера русского человека, которые, по мнению
императрицы, могли бы составить основу гармоничного общественного
бытия, построенного на согласии между монархом и подданными.
Несмотря на попытки Екатерины снизить остроту вопросов, превра-
тить некоторые из них в безделицу, раздражение ее явственно проявилось
в ряде ее ответов, и о неудовольствии императрицы Фонвизину стало ско-
ро известно. В одном из следующих номеров «Собеседника...» им было
помещено письмо «К г. сочинителю “Былей и небылиц” от сочинителя во-
просов», где писатель вынужден был дать объяснение своей позиции.
Императрица не простила однако сатирику его дерзостей. На публикацию
его сочинений отныне был наложен полуофициальный запрет.
Еще одной страницей в истории полемических выступлений Екатери-
ны II стал эпизод, связанный с ее реакцией на появление книги А.Н. Ради-
щева «Путешествие из Петербурга в Москву». Парадоксальность ситуа-
ции, в которой оказался Радищев, подвергшийся за свою мятежную книгу
преследованиям со стороны императрицы, состояла в том, что пафос «Пу-
тешествия...» во многом был предобусловлен той атмосферой, которую
насаждала сама Екатерина в первый период своего царствования. Ее увле-
чение просветительскими идеями, ее инициатива с переводом романа
Мармонтеля «Велизарий», наконец, сочинение ею знаменитого «Наказа»
не прошли бесследно для умонастроений мыслящей части ее подданных.
Беда Радищева была в том, что он воспринял факт появления в России та-
кого сочинения, как «Наказ», всерьез.
Напомним, что в 1766 г. в составе группы молодых дворян семнадца-
тилетний Радищев отправляется в Германию для обучения юриспруден-
ции. Екатерине нужны были юристы для проведения в жизнь мероприятий
по обновлению российского законодательства в свете созыва Комиссии по
составлению Нового уложения. В тот момент она еще не предвидела из-
менения своих планов. В период обучения в Германии Радищев вместе с
товарищами пропитался идеями радикально настроенных просветитель-
ских мыслителей (Гельвеций, Руссо, Мабли), которые определяли на-
строение умов в предреволюционной Франции. По возвращении в Россию
в 1771 г. скромная служба протоколистом в Сенате, а затем успешная
карьера в Коммерц-коллегии и Санктпетербургской таможне совмещались
с напряженной работой мысли. Толчком для возникновения замысла кни-
ги, как признавался сам Радищев в следственных показаниях, явилось зна-
комство его с сочинениями европейских авторов, и прежде всего с «Исто-
155
рией двух Индий» аббата Рейналя, а также книгой И.Г. Гердера «О влия-
нии правительства на науки и наук на правительство» и «Сентименталь-
ным путешествием» Л. Стерна23. Работа над «Путешествием...» продолжа-
лась с перерывами около 8 лет, 1780 по 1788 гг.
История создания радищевской книги, как и ее содержание, явившееся
причиной трагических для автора последствий, многократно привлекали
историков литературы, и нет смысла в пределах данной статьи уделять
этому специальное внимание. Задача нашего исследования вполне кон-
кретна, и нас интересует в данном случае прежде всего реакция на сочине-
ние Радищева со стороны Екатерины II.
С первых же известий о распространении в Петербурге книги, напол-
ненной возмутительными идеями, Екатерина проявила к ней обостренный
интерес. Она приказала разыскать автора, а сама внимательно прочитала
«Путешествие...», сопровождая свое чтение подробными постраничными
замечаниями. Уже в процессе чтения книги, которое протекало с 26 июня
по 7 июля, Екатерина деятельно следит за ходом предварительного след-
ствия, давая необходимые предписания его руководителям. «Напиши еще
к нему. что кроме раскола и разврату ничего усматриваю из сего сочине-
ния», — пишет она в записке к неизвестному лицу (предположительно
А.А. Безбородко) от 27 июня 1790 г. Через две недели, когда автор книги
был установлен и началось следствие. Екатерина в рескрипте петербург-
скому главнокомандующему Я.А. Брюсу от 13 июля 1790 г. дала свое за-
ключение о книге Радищева: «Недавно издана здесь книга под названием
Путешествие из Петербурга в Москву, наполненная самыми вредными ум-
ствованиями, разрушающими покой общественный, умаляющими долж-
ное ко властям уважение, стремящимися к тому, чтоб произвесть в народе
негодование противу начальников и начальства, наконец, оскорбительны-
ми изражениями противу сана и власти царской»24.
30 июня Радищев был арестован и препровожден в Петропавловскую
крепость; тогда же он был допрошен Я.А. Брюсом. Но уже на следующий
день следствие по делу Радищева перешло в руки С.И. Шешковского, ко-
торый вел его в течение двух недель, постоянно допрашивая арестованно-
го, 13 июля дело было передано в Палату уголовного суда, 24 июля 1790 г.
Палата вынесла Радищеву смертельный приговор, с лишением дворянско-
го звания и всех чинов. По законам Российской империи дворянин не мог
лишаться жизни без утверждения Сената, и дело перешло в Сенат. 7 авгу-
ста Сенат принимает двусмысленное решение: до исполнения указа о
смертной казни сослать на каторгу в Нерчинск. Екатерина потребовала пе-
ресмотра дела, и оно было передано в Государственный Совет. На своем
156
заседании 19 августа Совет подтвердил решение Уголовной палаты о пре-
дании Радищева смертной казни. Теперь все оставалось в руках императ-
рицы. 4 сентября 1790 г., воспользовавшись празднествами по случаю за-
ключения мира со Швецией. Екатерина именным указом заменила смерт-
ный приговор пожизненной ссылкой в Илимский острог.
На всех этапах следствия по делу Радищева и суда над ним Екатерина
неусыпно следила за обстоятельствами протекания дела. Она понимала,
что в лице Радищева она получила противника, который своей книгой объ-
ективно подрывал основы всей государственной системы тогдашней Рос-
сии. Не случайно среди вопросов, заданных ему на заседании Палаты
уголовного суда, на третьем месте стоял вопрос: «Кто его сообщники?»
Екатерина смертельно боялась распространения примера Радищева. Вот
почему она так внимательно отнеслась к чтению его книги.
Сохранились замечания Екатерины II на книгу Радищева, сделанные ею
по ходу чтения этого сочинения. Почти каждая страница книги сопровожда-
ется комментариями императрицы, в которых вопросы перемежаются с него-
дующими восклицаниями, а реплики по поводу конкретных фактов — с разъ-
яснениями, призванными укрепить существующий правопорядок.
В конце своих замечаний Екатерина пишет; «Скажите сочинителю, что
я читала его книгу от доски до доски, и прочтя усумнилась не зделано ли
ему мною какая обида? ибо судить ево не хочу, дондеже не выслушен, хо-
тя он судит царей, не выслушивая их оправдание»25. Замечания императ-
рицы на книгу и были таким оправданием. Это была заочная полемика с
Радищевым, спор монарха с подданным, в котором императрица не только
защищала свою политику, но и выступала защитницей монархической
системы власти как таковой. Екатерина прекрасно уловила основной па-
фос радищевской книги, состоявший в обличении самодержавия и в ко-
нечном итоге, отрицании единодержавной системы власти в принципе.
«...Сочинитель везде ищет случай придраться к царю и власти; теперь с
ним дело имеет»26, — завершает она комментирование страниц 278-288,
содержавших критические высказывания в адрес придворных чинов и це-
ремониалов, служивших возвышению царской власти в «Проекте в буду-
щем» из главы «Выдропуск». Для Екатерины грозные инвективы автора
против «пагубных последствий пышного царей действия» воспринимались
как выпады в свой адрес прежде всего. Особенно потрясли ее слова о ца-
рях, высказанные Радищевым в заключение «Краткого повествования о
происхождении ценсуры» в главе «Торжок»: «...он был царь. Скажи же, в
чьей голове может быть больше несообразностей, если не в царской?».
Приведя эти слова, императрица замечает: «Сочинитель не любит царей и,
157
где может к ним убавить любовь и почтение, тут жадно прицепляется с
редкой смелостию»27.
Помимо дерзких высказываний в адрес высшей власти, вызвавших осо-
бый гнев императрицы, Радищев не учел еще одного важного обстоятельства.
Его книга вышла из печати в самый разгар событий Французской буржуазной
революции. И Екатерина воспринимала содержание книги под углом зрения
этих событий. Ее замечания пестрят ссылками на рассеивание в «Путешест-
вии...» «заразы французской». Так, к вопросам путешественника на стр. 103
относительно народного естественного и гражданского права в главе «Новго-
род», Екатерина делает замечание: «Учинены вопросы те, по которым теперь
Франция разоряется»28. Ниже, в главе «Зайцово» комментируя рассуждения
Крестьянкина на стр. 137 о признании невиновными крестьян, убивших по-
мещика за его издевательства, Екатерина замечает: «На 137 изливается яд
французской и продолжается на 138 и 139»29. И еще ниже, в комментариях к
стр. 143-146, содержащих речь Крестьянкина к наместнику, в которой раз-
вернуты положения общественного договора, дающие право гражданам каз-
нить властителей, нарушающих закон, Екатерина с раздражением резюмиру-
ет: «...выводят с наружи предложение уничтожающие законы и совершенно
то, от которой Франция верх дном поставлена; не дивно было, есть ли за сим
наместник враля и арестовал»30. Подобные пассажи помогают уловить глав-
ную причину той острой неприязни, с которой была воспринята книга Ради-
щева императрицей.
Уже из рассмотренных выше замечаний ясно видно, что Екатерину менее
всего интересовали литературные достоинства книги. Все внимание ее было
сосредоточено на политических аспектах содержания «Путешествия...». Ино-
гда она довольно искусно ловит Радищева на противоречиях. Так в замечании
к стр. 124, содержавшей описание биографии асессора, убитого крестьянами
за зверское с ними обхождение, она находит нужным отметить: «...в конце
той страницы сочинитель сам себя противоречит, ибо показывает склонности
человека низкова состояния тогда, когда по ево системы (нынешно францу-
ской) все состояния определены быть равны имяни человека и ево мнимыя
права»31. Радищев действительно в описании низменного характера асессора
неоднократно подчеркивает, что тот не был потомственный дворянин, но по-
лучил это звание выслугой, причем начинал свою службу истопником и лаке-
ем при дворе. Жестокое обращение с крестьянами автор невольно связывает с
болезненной манией асессора, не могущего забыть о своем низком происхо-
ждении. Для поклонника идеи естественного равенства людей такое объясне-
ние поступков асессора могло быть действительно нелогичным, что и поспе-
шила отметить Екатерина.
158
Но иногда, уличая Радищева в отсутствии логики в его мыслях, императ-
рица затрагивает коренные вопросы государственной политики. Так, в главе
«Спасская полесть», описывая в аллегорическом сне явление монарху стран-
ницы Прямовзоры, снимающей с глаз его бельмы, автор, устами этой стран-
ницы, представлял удел монарха в самом непривлекательном свете: «...ведай,
что ты первейший в обществе можешь быть убийца, первейший разбойник,
первейший предатель, первейший нарушитель общия тишины, враг лютей-
ший, устремляющий злость свою на внутренность слабого»32. Какие же дово-
ды выдвигает Радищев в подтверждение столь серьезных обвинений? Глав-
ным, да пожалуй, и единственным оказывается ответственность монарха за
проведение государством войн: «Ты виною будешь, если мать восплачет о
сыне своем, убиенном на ратном поле, и жена о муже своем; ибо опасность
плена едва оправдать может убийство, войною называемое»33.
К этому месту радищевской книги Екатерина II сделала замечание:
«Птенцы учат матку. Злость в злобном. Во мне ее нет.
Убийство войною называемое, чего же оне желают, чтоб без обороны
попасця в плен туркам, татарам, либо покорится шведам»34.
С политической точки зрения правота императрицы не подлежит со-
мнению. Она выступает с позиции учета государственных интересов. Рос-
сии, которая на протяжении XVIII века почти все время пребывала в со-
стоянии войны. Это были важные для жизненных интересов страны войны
за утверждение на побережьях Балтийского и Черного морей. Начатая еще
Петром I в начале столетия политическая акция была блестяще завершена
в царствование Екатерины II. Отвечая на пацифистские инвективы Ради-
щева, императрица необычайно точно указывает основных противников
России в войнах XVIII века. Это не Польша, к тому времени уже не пред-
ставлявшая в Европе серьезной политической силы. Это и не Пруссия, се-
милетняя война с которой 1755—1762 гг., в сущности, имела локальный
характер. Это Швеция на севере и Турция на юге вместе с ее вассалом,
Крымом, те страны, которые представляли основную угрозу интересам
России в ее стремлении утвердить свой статус новой европейской державы.
В полемике с Радищевым Екатерина выступала как трезвомыслящий
политик. Вскормленный доктринами европейского просветительства, аб-
страктный пацифизм Радищева выглядит на этом фоне полностью ото-
рванным от исторической реальности.
Другой пример полемического превосходства Екатерины в ее оценке
идей радищевской книги мы видим в ее замечаниях на главу «Новгород».
В этой главе, подъезжая к городу, путешественник предается размышле-
ниям об исторической судьбе некогда великого Новгорода. После сжатой
159
характеристики былого могущества Новгорода он вспоминает обстоятель-
ства его покорения Москвой: «Не можно было, чтобы не пришел мне на
память поступок царя Ивана Васильевича по взятии Новгорода. Уязвлен-
ный сопротивлением сея республики, сей гордый, зверский, но умный вла-
ститель хотел ее разорить до основания. Мне мнится он с долбнею на мос-
ту стоящ, так иные повествуют, приносяй на жертву ярости своей старей-
ших и начальников новгородских. Но какое он имел право свирепствовать
против них; какое он имел право присвоять Новгород? То ли, что первые
великие князья российские жили в сем городе? Или что он писался царем
всея Русии? Или что новгородцы были славянского племени?»35
Присоединение Новгорода к Москве стало результатом объединительной
политики московских князей и проходило оно в два этапа на протяжении XV и
XVI вв. при правлении Ивана III и Ивана IV Грозного36. Радищев по существу,
не дифференцирует эту поэтапность. Он называет только царя Ивана Василье-
вича, по-видимому, Ивана Грозного, завершившего процесс присоединения
Новгорода, сопровождая свои походы свирепыми казнями его жителей.
Вопросы, которые ставит Радищев после упоминания об этих событиях, по
сути дела повисают в воздухе, ибо ни на один из них он ответа не дает. Вместо
этого он пускается в абстрактные рассуждения о праве, о законах, определяю-
щих нормы отношений между людьми и народами. Таким законом, действую-
щим в естественном бытии и в истории, он считает «силу», по его мнению, и
сыгравшую главную роль в решении судьбы Новгорода. Зато на вопросы, по-
ставленные Радищевым, попыталась дать свои ответы Екатерина II.
К моменту знакомства с книгой Радищева императрица была достаточ-
но ориентирована в вопросах древнерусской истории, которой она зани-
малась почти на профессиональном уровне еще в 1782—1783 гг. в процес-
се работы над «Записками касательно российской истории», разумеется с
привлечением целого штата сотрудников. И ознакомившись, как Радищев
повествует на страницах своей книги о жестокости, проявленной царем
Иваном IV в ходе присоединения Новгорода к Московскому княжеству,
Екатерина спокойно, со знанием дела уличает писателя-свободолюбца в
односторонности и недостаточной компетентности в тех вопросах, о кото-
рых он берется судить. Комментируя содержание соответствующих стра-
ниц радищевской книги, Екатерина замечает: «Говоря о Новгороде, о
вольном его правлении и о суровости царя Иоана Васильевича, не говорит
о причине сей казны (имеется в виду — казни. — Ю.С.), а причина была, что
Новгород, приняв унию, предался Полской республики, следовательно, царь
казнил отступников и изменников, в чем, по истине сказати, меру не нашел».
160
Объяснив политические причины той жестокости, с которой было подав-
лено сопротивление новгородцев, Екатерина, как бы подводя итог полемике,
объясняет Радищеву свой взгляд на историческую правомочность свершив-
шихся событий: «Сочинитель вопрошает: но какое он имел право свирепст-
вовать против них (новгородцев. — Ю.С.). какое он имел право присвоять
Новгород? Ответ: древность владение и закон новгородской и всея России и
всего света, которой наказывал бунтовщиков и от церквы отступников. Но
сей вопрос тут делается, дабы отвергать власть и оставлен без ответа».
Мы вновь сталкиваемся с ситуацией, на которую указывали выше: в лице
Екатерины II — критика идей радищевской книги — перед нами трезво мыс-
лящий политик, умевший даже в интерпретации исторических фактов своим
оппонентом чутко улавливать связи ее с современностью. Не случайно по-
следнее замечание императрицы, касающееся главы «Новгород» звучит:
«Учинены вопросы те, по которым теперь Францие разаряется»37.
Показательна в полемике с содержанием книги Радищева ярая привер-
женность императрицы к православной церкви и неоднократное уличение
автора «Путешествия...» в отступничестве от христианской веры. Свиде-
тельства этому Екатерина находит на стр. 113-116 (глава «Бронницы»),
доказывающих, по ее мнению, «что сочинитель совершенный деист и не-
сходственны православному восточному учению»38, также на стр. 160-167
(глава «Крестьцы»), которые «служат к разрушению союзу между родите-
лей и чад и совсем противны закону божию, десяти заповедям, святому
писанию, православию и гражданскому закону»39; на стр. 190-194 и, нако-
нец, в «Слове о Ломоносове», где, по мнению императрицы, «видно, что
сочинитель не сущей христианин»40. Обобщающее заключение на этот
счет Екатерина высказывает в комментариях к упомянутой главе «Кресть-
цы»: «И по всей книге видно, что христианское учение сочинителем мало
почитаемо, а вместо оной произвольнии принял некии умствовании, не
сходственные закону христианскому и гражданскому установлению»41.
Вопрос о религиозных убеждениях Радищева представляет самостоятель-
ный интерес и в пределах настоящей статьи специальному рассмотрению не
подлежит. Отметим только, что в условиях XVIII в., жившего под знаком
распространения просветительской идеологии, конфессиональный авторитет
православия был серьезно подорван влиянием протестантизма, и значитель-
ная часть русских дворян была увлечена масонством. Отношение к право-
славной вере было замутнено целым комплексом навязанных просветитель-
ской идеологией атеистических и деистических представлений. Принадлеж-
ность Радищева к масонству, а также уроки французского материализма, вы-
несенные им из Европы за период обучения в Германии, определили извест-
161
ную эклектичность его позиций в области религии. В чем-то они были, неви-
димому, близки к представлениям о «естественной религии» князя М.М.
Щербатова, как об этом можно судить по высказываниям Радищева в главе
«Бронницы»42. Во всяком случае, для Екатерины II, судя по ее замечаниям на
эту главу, убеждение в том, что Радищев «исповедует мартинистов учение и
прочих теозофов»43, по-видимому, не подлежало сомнению.
Сама Екатерина в своем отношении к православию стояла на чисто го-
сударственных позициях, видя в нем опирающуюся на традицию основу
конфессионального единства нации и той страны, правительницей которой
судьба уготовила ей быть. Ученица Вольтера, она тем не менее всегда
очень ревниво относилась к соблюдению православных обрядов и норм
богослужения. Известен, например, случай ее недовольства поступком
княгини Е.Р. Дашковой, случайно оказавшейся в алтаре придворной церк-
ви. Ее политика по ограничению масштабов монастырских землевладений
проводилась исключительно из соображений экономического характера,
не предусматривая ограничение идеологических прерогатив православно-
го клира. Вот почему в полемике с идеями книги Радищева, в свете разго-
равшихся во Франции событий, упреки императрицы автору насчет его
недостаточной приверженности к христианской вере следует рассматри-
вать как еще одно свидетельство заботы о социальной стабильности и от-
стаивания ею государственных интересов России.
В ходе полемики с книгой Радищева, особенно учитывая политическую
обстановку в Европе в момент выхода из печати «Путешествия...», Екатерине
вновь приходилось задумываться над многими коренными вопросами прове-
дения государственной политики. На 2-м листе своих замечании, прежде чем
комментировать очередную 108 страницу текста книги, она, как бы подводя
промежуточный итог прочитанному, делает примечательный вывод: «Все то,
что в свете ныне установлено и устроено по опытам, что и предыдущее тре-
бовало, чтоб такс было, а не по слепому хотению, будет ежели инако, то бу-
дет хуже, понеже лучшее есть враг нынешнему доброму, и лучше держаться
известному, нежели неизвестному проложить дорогу»44.
Так мы получаем представление о явной эволюции взглядов Екатерины в
сторону консерватизма. Недавняя поклонница энциклопедистов теперь не
спешит отдавать предпочтение новым идеям. Проверенный опыт прошлого
как антитеза «слепому»волюнтаризму, избирается ею союзником в политике.
Еще более разительный пример откровенности императрицы в выра-
жении полного отказа от заигрывания с либеральными проектами мы мо-
жем наблюдать в ее замечаниях на книгу немецкого историка Штрубе де
Пирмонта «Lettres Russiennees» , вышедшей анонимно в 1760 году. Штру-
162
бе де Пирмонт служил долгие годы в Петербургской Академии Наук и его
мысли о России основывались на личных наблюдениях. Его книга, ориен-
тированная на полемику с некоторыми идеями Ш. Монтескье, содержала
размышления о положении русских крестьян, о системе власти в стране и
регулирующих ее правовых нормах. Екатерина придирчиво оценивает ут-
верждения немецкого историка и в своих замечаниях на полях его книги
берет под защиту французского мыслителя. Особый интерес она проявила
к тем соображениям, которые Штрубе де Пирмонт высказывал при опре-
делении понятия «свобода», сопровождая ход его мысли скептическими
репликами, вроде: «Все это одна болтовня», или «Здесь наш опровергатель
решительно не понимает М<онтескье>», или просто: «Заврался»45. Подоб-
ные пометки императрица делала на полях для себя и поэтому не стесня-
лась в выражениях. Примечательно ее замечание на тезис, заявленный на
стр. 197-198, который гласил: «Начну с доказательства, что правление Рос-
сии не есть чисто деспотическое правление». Напротив этой фразы Екате-
рина на полях замечает: «Этот господин спорит из-за названия, а не из-за
сути»46. Саму суть императрица попробовала раскрыть в заключительном
обобщающем резюме, в котором изложила свое понимание проблем, за-
тронутых в книге Штрубе де Пирмонта: «Столь великая империя как
Россия, погибла бы, если бы в ней установлен был иной образ правления,
чем деспотический, потому что только он один может с необходимой
скоростью пособить в нуждах отдаленных губерний, всякая же иная форма
парализует своей волокитой деятельность, дающую всему жизнь. Итак,
будем молить Бога, чтобы давал Он нам всем благоразумных правителей,
которые подчинялись бы законам и издавали бы их лишь по зрелом раз-
мышлении и единственно в виду блага их подданных»47.
Как видим, в сугубо личных заметках, не рассчитанных на обществен-
ный резонанс, Екатерина не смущается называть форму правления, нуж-
ную для России «деспотической», хотя в официальной печати она, как ог-
ня, боялась применения к себе этого определения. Достаточно вспомнить
ее реакцию на высказывания о политической власти в России, содержав-
шиеся в книге французского астронома Шаппа д’Отроша «Путешествие в
Сибирь...», опубликованной в Париже в 1768 г. Екатерина мгновенно от-
реагировала на эту книгу, организовав выход в Петербурге анонимного
полемического сочинения «Antidot» (1770), в написании которого приняла
самое непосредственное участие48.

Таким образом, завершая далеко конечно не полный наш обзор поле-


мических выступлений Екатерины II, следует признать, что данный аспект
163
деятельности императрицы вносит дополнительные черты для понимания
ее личности. Прежде всего мы вновь убеждаемся, что политическая сторо-
на любого факта литературной жизни всегда стояла для нее на первом мес-
те, и она умела извлекать выгоду из тех культурных акций, в которых ей
приходилось участвовать, и которые нередко она сама инициировала. При
этом в затеваемых ею идеологических кампаниях и, разумеется, в по-
лемиках с писателями, она всегда оставалась верна своей тактике — дей-
ствовать, сохраняя лицо просвещенной правительницы прежде всего. Но
порой ей приходилось отступать от своей роли, как это можно было ви-
деть в случае с ее реакцией на книгу Радищева «Путешествие из Петер-
бурга в Москву», о чем выше уже шла речь. И это позволяет уловить еще
одну черту личности императрицы. Менее всего Екатерину II можно было
упрекнуть в догматической приверженности теоретическим доктринам,
сколь бы заманчивыми они не казались поначалу. Она необычайно быстро
умела реагировать на происходящее в мире и оперативно принимала нужные
решения, даже если это вступало в противоречие с теми идеями, которые она
сама проповедовала ранее. События Французской революции заставили ее
как монархиню трезво переоценить многое из того, что казалось ей раньше
необходимым для укрепления своей власти49. И императрица в изменившейся
ситуации вынуждена была уже преследовать носителей идей, на которые ра-
нее она могла смотреть спокойно и которыми могла даже увлекаться.

1
См.: История русской литературы XVIII века. Библиографический указатель. Л.,1968. С.
265-268. Из последних работ по теме сошлюсь на свою статью «Роль Екатерины II в развитии
русской литературы XVIII века» // Русская литература, 1966, № 4. С. 3-20.
2
См. соответствующие разделы обобщающего труда П.Н. Беркова «История русской журна-
листики XVIII века» (М.; Л., 1952); монографию Г.П. Макогоненко «Николай Новиков и Рус-
ское Просвещение XVIII века» (М.; Л., 1951), а также главу «Сатирическая журнальная про-
за» из моей монографии «Русская сатира XVIII века» (Л., 1985).
3
Подробно этот вопрос освещен П.Н. Берковым в монографии «История русской журнали-
стики XVIII века» (с. 166-173).
4
Всякая Всячина. СПб., 1769. С. 101.
5
Там же. С. 140.
6
Там же. С. 142.
7
Там же. С. 143.
8
Сатирические журналы Н.И. Новикова. М.; Л., 1951. С. 58.
9
Всякая всячина. С. 174.
10
Сатирические журналы Н.И. Новикова. С. 68.
11
Там же. С. 69.
12
Данный вопрос подробно освещен П.Н. Берковым в сопроводительной статье к изданию
«Сатирические журналы Н.И. Новикова» (с. 20-22.)
164

13
См.: Пекарский П.П. Материалы для истории журнальной и литературной деятельности
Екатерины II. СПб., 1863. С. 14.
14
Всякая всячина. С. 211. (Курсив мой. — Ю.С.)
15
Фонвизин Д.И. Собр. соч. в двух томах. Т. 2. М.; Л.,1959. С. 275. Далее ссылки на полемику
в «Собеседнике...» следуют по этому изданию с указанием стр. в тексте статьи.
16
Всякая всячина. С. 213.
17
Там же. С. 254.
18
Там же. С. 212.
19
Там же. С. 254.
20
Там же. С. 255.
21
Там же. С. 213.
22
Там же. С. 255-256.
23
Бабкин Д.С. Процесс А.Н. Радищева. М.; Л.,1952. С. 188-189. Там же. С. 155.
24
Там же. С. 196.
25
Там же. С. 163-164.
26
Там же.
27
Там же.
28
Там же. С. 158.
29
Там же. С. 159.
30
Там же. С. 160.
31
Там же. С. 159.
32
Радищев А.Н. Полн. собр. соч. T. I. М.; Л. АН СССР, 1938. С. 254.
33
Там же.
34
Бабкин Д.С. Процесс А.Н. Радищева. С. 157.
35
Радищев А.Н. Полн. собр. соч. T. I. С. 255.
36
См. об этом: Скрынников Р.Г. Иван Грозный. М., 1975. С. 145-160.
37
Бабкин Д.С. Процесс А.Н. Радищева. С. 158.
38
Там же. С. 159.
39
Там же. С. 160.
40
Там же. С. 164.
41
Там же. С. 160.
42
Концентрированное изложение взглядов М.М. Щербатова на роль религии в обществе см. в
книге Т.В. Артемьевой «Михаил Щербатов» (СПб., 1994. С. 49-54).
43
Бабкин Д.С. Процесс А.Н. Радищева. С. 158.
44
Там же.
45
Записки императрицы Екатерины второй. М., 1989. С. 674, 675, 679. Репринтное воспроиз-
ведение издания 1907 г.
46
Там же. С. 681.
47
Там же. С. 686.
48
Подробнее о полемике Екатерины с книгой Шаппа д’Отроша см. в соответствующем месте
статьи «Идея “древней” и “новой” России в литературной и общественно-исторической мыс-
ли 2-й половины XVIII века» // Литература и история. Вып. 2. СПб., 1997. С. 18-21.
49
Данный вопрос рассмотрен мною в статье «Тема Великой Французской революции в кон-
сервативной литературе и публицистике 1790-х годов» // Великая Французская революция и
русская литература. Сб. статей. Л.,1990. С. 69-90.
165

ЖЕНСКОЕ ОБРАЗОВАНИЕ
В РОССИИ XVIII ВЕКА

Э. Эндерлейн
(Страсбург, Франция)

В
XVIII веке начинается поворот в российской истории, который
также отметил новый этап в положении женщин. Петр Великий с
начала своего восшествия на престол (1700 г.) решает прикрепить
свою империю к Западу; своими указами он ставит российское
общество в условия иностранной системы: так женщины высшего
общества неожиданно оказываются вовлечены в участие в общественной и
светской жизни. И век увенчается тем, что будет называться «Веком Жен-
щин», так как на его протяжении верховная власть попадает в их руки не-
сколько раз. Перед нами проходят чередой царицы: Екатерина I (1725-
1727 гг.) — вдова Петра, Анна Иоановна (1730-1740 гг.) — дочь царя Ива-
на V, супруга герцога Курляндского, Елизавета (1741-1762 гг.) — дочь
Петра и, наконец, Екатерина Великая (1762-1796 гг.). В ее царствование
главой Академии наук была княгиня Воронцова-Дашкова — писательни-
ца, педагог, естествоиспытательница, музыкантша и хирург! Сама Екате-

© Э. Эндерлейн, 1999.
166
рина II взяла под свою опеку первое женское учебное заведение, доступ-
ное широким слоям дворянства и буржуазии. Был ли XVIII век действи-
тельно прекрасной страницей в летописи русских женщин?
Если в Киевской Руси женщинам был предоставлен почетный статус,
татаро-монгольское иго заставляет их покинуть общественную жизнь с
XIII века. Они были заперты в теремах и подчинены жесткому патриарха-
ту. Привилегированный статус вдовы был, тем не менее, сохранен — та-
ким образом, присутствие русской женщины никогда не было полностью
исключено из делового мира, что отличает ее от западной женщины1. Так
или иначе, на кануне века Просвещения русской женщине не знакомы ни
мужские рыцарство и галантность, ни словесные дуэли Отеля де Рамбуйе.
Замечание, сделанное в 1688 г. австрийским послом бароном Мейербер-
гом, демонстрирует нам их положение:
«По правде сказать, женский пол ни сколько не в чести у москвичей, в от-
личие от привычек большинства европейских наций. Ни один мужчина в этой
стране не решится снизойти до коленопреклонения перед женщиной... Они в
этой стране являются рабынями мужчин, которые их не сильно жалуют»2.
В первую очередь это касается самих цариц, ставших невидимыми да-
же для иностранных дипломатов... И только в конце XVII века постепен-
ный переход российского уклада к форме существования, более прибли-
женной к европейскому, позволил женщинам выйти из тени.
Заслугу в этом нововведении обычно приписывают Петру Великому,
который с 1718 года ввел женское присутствие в общественную жизнь. По
мнению Лотмана3, было бы ошибочным утверждать, что до восхождения
Петра на трон женщины в целом оставались без образования. До того мо-
мента мужчины и женщины имели доступ к образованию благодаря цер-
ковнослужителям, которые обучали чтению и письму по религиозным тек-
стам. Отныне задача состояла в распространении по России западной нау-
ки и техники. C этой целью в 1721 году по царскому указу во всех городах
были созданы школы, в которых не было исключено присутствие девочек.
К сожалению, эта мера принесла слишком мало практических последст-
вий, и проблема образования, как мужского, так и женского, все еще оста-
ется в России камнем преткновения в течении почти полувека4. Молодых
людей отправляли за границу учиться в школах у европейских преподава-
телей. В 1724 году Петр основал Академию наук, позволявшую пригла-
шать иностранных преподавателей с целью на месте образовывать рус-
скую элиту. Верный своему прагматизму, Петр решил использовать мона-
стыри, и в особенности женские, в образовательных целях. В указе 1724
года он вменяет в обязанность женским монастырям попечительство об
167
образовании сирот и детей обедневших дворян. И вплоть до царствия Ека-
терины Великой женские монастыри и несколько школ староверов остава-
лись, таким образом, единственными постоянными учебными заведения-
ми, доступными всем, а также малолетним дочерям бедных семей5.
Дочери семей высшей аристократии пользуются услугами частных
преподавателей, нанятых для образования их братьев. Здесь также тон за-
дал Петр: во время своего путешествия по Франции он проявил интерес к
женскому образованию, нанеся визит заведению мадам де Ментенон —
знаменитый Сен-Сир, к тому времени опустившийся до уровня настояще-
го монастыря, что вовсе не привлекло Петра и не повлекло последствий в
его образовательной политике6. Но он вносит личный вклад в образование
своих дочерей Анны и Елизаветы, получивших такое же образование, как
и его сын Алексей. В своих воспоминаниях Елизавета, будущая царица,
упоминает с волнением и благодарностью немца Остерманна и француза
Рамбура, которые кроме своих родных языков обучали хорошим манерам
и танцам, и добавляла, что сам их отец завидовал такому обучению7. Хотя
Петр и не любил французов, но дочери его говорили по-французски, а
также по-немецки и по-шведски. В общем, по рассказам послов того вре-
мени знание иностранных языков было распространено среди русских
дам: они владели в основном немецким и французским, но так же англий-
ским и итальянским, который очень ценился для уроков пения.
Некоторые из них, по-видимому, имели доступ к другим наукам, таким
как арифметика, история, но документы того времени не дают точных све-
дений на этот счет8. Однако подданные царя-реформатора все еще не пе-
рестают удивлять иностранных гостей своею грубостью. В таких условиях
обучение хорошим манерам, правилам элементарной гигиены должны бы-
ли составлять приоритет любого образования, в особенности женского. В
этих целях был переведен с немецкого учебник, в котором излагалось, как
надо следить за чистотой рук, лица, объяснялась неуместность чихания,
сморкания и плевания в обществе. В этой же книге молодым людям реко-
мендуется всегда между собой говорить на иностранных языках, дабы
достичь в том автоматизма и отличаться от невежд. Книга была издана
дважды в царствование Петра и еще два раза после его смерти9.
Именно это намерение привлекает в Россию множество иностранных
учителей и учительниц. При Петре их численность оставалась еще ограни-
ченной, но после его смерти их стало бесчисленное множество. Они чаще
всего были французами или немцами, но предпочтение в образовании де-
вушек дается первым, так как русские послы были покорены значительно-
стью женского присутствия при дворе Людовика XIV, грацией, утончен-
168
ностью и вежливостью французских дам. Первые французские учителя, по
большей части, приглашались с «французской улицы», где Меншиков по-
селил сотни французских семей, нанятых Петром в Париже. Это были
ювелиры, граверы, рисовальщики10. Все, что от них требовалось, — это
вести себя достойно и воспитывать благопристойность у детей. Но их ус-
лугами долгое время пренебрегают высокопоставленные семьи, а оплата
была слишком низкой, чтобы привлечь необходимое количество компе-
тентных преподавателей. Так, в 1733 г. историк Татищев сетует на недос-
таток иностранных профессоров11.
Настоящие сдвиги произошли только в царствование Елизаветы Пет-
ровны. В этот раз, наконец, основано несколько государственных школ,
предназначенных для девочек (1754). И количество частных пансионов
умножается. С этой целью поощряется приезд иностранцев с настоящей
квалификацией. Что касается частных преподавателей, их уровень остает-
ся неравным и зависит от требований хозяйки дома, роль и ответствен-
ность которой, таким образом, становятся все более значительными. В по-
следующие годы, и особенно с 1756 г., количество французских препода-
вателей растет; в семьях, заботящихся о будущем, они занимают место
немцев, но в большинстве случаев они не лучше...
В основе своей Россия довольствуется малым и больше по незнанию о
том, что должно представлять из себя образование, чем из скупости. Об-
щество со времен Петра Великого поделено по военной модели: мелкий и
средний дворянин живет с целью получить свой чин, в то время как двор
живет на французский лад, и всякий молодой человек, хоть малость често-
любивый, должен суметь ответить сановнику, обратившемуся к нему на
языке придворного этикета. То же касалось и женщин, которые, будучи
исключены из участия в государственной службе и Табели о рангах, сле-
довали моде и вели себя в соответствии со званием отца или мужа.
Рядом с этим частным образованием государственные школы пред-
ставляются скорее посредственными: они редки и готовят девушек лишь к
роли супруги и хозяйки дома. Что же касается великого детища Елизаветы
в плане образования — Московского университета, основанного в 1755 г.,
то он остается недоступным для женщин. В сущности, несколько факторов
препятствуют государственному образованию: православная церковь, мо-
нополизировавшая образование до данного момента, отсутствие государ-
ственного учреждения, несущего ответственность за основание государст-
венного образования (первое министерство образования было создано
лишь в 1802 г.), недостаток согласованности в политике, ведущейся раз-
личными правительствами под воздействием противостоящих сил.
169
Положение реально улучшается лишь в царствие другой женщины —
Екатерины II, бывшей принцессы фон Ангальт-Цербст, которая сама по-
лучила отличное частное образование в Германии, дополненное обильным
чтением. На протяжении своего царствования она переписывается с фило-
софами-просветителями Вольтером, Монтескье, Дидро, стремясь к одоб-
рению с их стороны. Она сама станет писательницей, автором мемуаров,
комедий и многих других произведений, в том числе педагогических. Ее
ум и деятельность сделают из 34-х лет ее царствия один из великих перио-
дов в истории России. В области женского образования ее деятельность
явилась истинно новаторской.
Конечно, условия благоприятствовали и почва была благотворной.
Просвещение распространяется, а с ним и многочисленные переводы пе-
дагогических трудов: «Об образовании девочек» Фенелона, «О совершен-
ном образовании детей» Беллегарда, «Эмиль» Руссо и т.д. Дворянские се-
мьи выказывают себя более искушенными и согласны теперь повысить
плату преподавателям, которые прибывают на этот раз из французской
Швейцарии, из Эльзаса, Лотарингии и Монбельяра — после женитьбы ве-
ликого князя Павла на принцессе Виртембергской, выросшей в этом горо-
де.
Екатерина восходит на трон с крупными амбициями. Она желает обно-
вить, облагородить русскую расу путем образования, и западные модели
вдохновляют ее на это. Убежденная в том, что образование подтолкнет за-
рождение среднего слоя общества, которого так не хватало в России, а
также вернет силу духа дворянству и укрепит таким образом все государ-
ство, Екатерина, как и Петр, верила в податливость человеческой натуры.
Увлеченная психологией и педагогикой, она знакома со всеми теориями —
от Камения до Локка, Юма и Руссо, систематизирует свои взгляды в пись-
менной форме, адресует их воспитателю своих внуков — Салтыкову, пи-
шет поучительные басни. При помощи своего вдохновителя Бецкого, Ека-
терина задумывает проект, цель которого ни больше ни меньше как созда-
ние новой расы путем передачи от одного поколения другому «единых
верных и фундаментальных правил» 12. Впервые заговорили о новом чело-
веке, употребляя термины «производство» и «выращивание». Эта идея бу-
дет возрождена и развита с избытком в течение XX века...
А пока, ознакомившись с педагогическими планами Екатерины, Дидро
пишет ей: «Как ранее путешествия лежали в Спарту, в Египет и в Грецию,
так впредь они будут лежать в Россию, но с лучше обоснованным любо-
пытством <…> Ликург вооружил монахов, его законодательство было ве-
личественной системой злодеяния. Основой вашего служит гуманность»13.
170
Оригинальный факт эпохи — Екатерина ввела единую педагогическую
систему для мальчиков и девочек и передавала образование детей из рук
семьи в ведение государства. Она мечтала по всей стране рассеять школы
для мальчиков и девочек, где бы воспитывались новые граждане, привер-
женцы добродетели и истины, способные принести пользу отечеству. Кон-
кретные меры последовали одна за другой. В 1763 г. в Москве был осно-
ван первый сиротский приют, включивший также школу для девочек. В
1764 г. последовал указ, направленный в провинции, по которому должны
были открыться школы, обучающие девочек чтению, письму и ведению
домашнего хозяйства. Тогда и было официально признано, что девочки
должны так же получать образование, как и мальчики14. Эти инициативы
не увенчались особым успехом, так как Екатерина наталкивалась на окру-
жающие ее непонимание и инертность.
Таким образом ее великий проект ограничился одним большим проявле-
нием, положившим начало эпохе. 5 мая 1764 г. она создала знаменитый «Ин-
ститут благородных девиц», позднее названный Смольным Институтом по
имени монастыря, в помещении которого находилось заведение. Это было
первое среднее учебное заведение для девушек в России. Оно было предна-
значено для юных дворянок; на ряду с ним существовало заведение для де-
вушек недворянского происхождения, которым лично покровительствовала
императрица. Их готовили на роль учительниц и гувернанток.
Учебную программу установил Бецкой. Девочки были разделены на
четыре возрастные группы и должны были учиться 12 лет (от 6 до 18 лет).
В первом классе преподавались Закон Божий, русский язык и иностранные
(французский, немецкий и итальянский языки), арифметика, рисование,
танцы и рукоделие. Позже к ним прибавили историю, географию, домаш-
нее хозяйство, экспериментальную физику, архитектуру и геральдику, за-
мененную в дальнейшем естествознанием.
В заключительном классе программа составляла повторение всего
пройденного курса. В последние годы старшие также преподавали млад-
шим, выполняя с ними практические работы, что таким образом подготав-
ливало их к их будущей роли воспитательниц. Бецкой обращал особое
внимание на физическое на физическое и нравственное воспитание: он
был против резкого отношения к развивающейся личности, но желал чтоб
она раскрывалась постепенно, следуя своему биологическому развитию,
отсюда и разделение на четыре класса по возрастам. Он также настаивал
на необходимости гигиены, движений на свежем воздухе и простой и здо-
ровой пище, ратовал за игровой подход в обучении и запрещал всякое те-
171
лесное наказание, наставляя учителей служить примером ученикам, стара-
ясь обойтись без наказания15.
Фактически Екатерина II и Бецкой были вдохновлены примером Сен-
Сира, школы мадам де Ментенон, подчеркивая, в то же время различия:
«Мы далеки, — пишет Екатерина Вольтеру, — от мысли превратить на-
ших воспитанниц в монахинь чахлых от еженочных стенаний в церкви как
в Сен-Сире. Мы хотим вырастить их не недотрогами и не кокетками, а
любезными и способными воспитывать детей молодыми женщинами»16.
И Вольтер соглашался, утверждая, что Смольный, на самом деле,
больше чем Сен-Сир (Письмо к Екатерине II от 12.12.1772). Лихачева
подчеркивает, что Екатерина II применяет большинство правил Сен-Сира
«не путем подражания, но в следствии некоторой близости идей и общно-
сти источников»17 и она упоминает сходства и различия: девушки подчи-
нены такой же системе интерната, и в обоих заведениях врагом является
семья, визиты которой должны быть редки и строго регламентированы;
они выполняют одни и те же работы, одеваются, причесываются и шьют
свое платье сами. Единственная большая разница, не считая религиозных
отправлений, в том, что в Смольном воспитанницы, по крайней мере знат-
ные, носят более богатые платья, не подметают комнат и не исполняют
других грязных работ. В общем, Смольный носит дух более аристократи-
ческий и открывающийся на высший свет, что объясняет наличие празд-
ников, балов, театральных представлений18. Программа обучения шире,
чем в Сен-Сире, она перестроена по идее, заимствованной у Руссо: не сле-
дует ни принуждать, ни перегружать умы, но прививать вкус к чтению и
словесности, а также делать упор на науки. В Смольном занимались физи-
кой — это представляло большую новизну! На чем же остановится импе-
ратрица? В этом заключался предмет дискуссий между Екатериной II и
Дидро. Последний хотел включить в программу анатомию с изучением
самых интимных деталей, но это предложение Екатерине понравилось не
больше идеи начать преподавание истории с современных событий. Поя-
вилась также идея дополнить программу воспитания учениц театральной
игрой, пагубного влияния которой уже больше не боялись, отныне при-
знавалось, что дети, становясь комедиантами, учатся манере держать себя,
а также лучше усваивают уклад жизни и мораль, которая для Екатерины и
Бецкого представляла самую большую важность. «Эти мужи, — сказал
Вольтер о Корнеле и Расине, — учат свою нацию думать, чувствовать и
выражать свои чувства». И так как русские нуждаются в этом еще больше,
чем французы, он настоятельно рекомендует Екатерине провести их через
172
ту же школу19. С тех пор театральные «ассамблеи» института стали круп-
ными столичными событиями.
Таким образом в Смольном Екатерина воплотила и развила француз-
скую модель. Стараясь уменьшить иностранное влияние, она в начале на-
значила русскую директрису — княгиню Анну Долгорукову. Но выбор не
оправдал надежд, и царице пришлось заменить ее француженкой. Екате-
рина не хотела, чтоб таковая была католичкой, и выбрала некую Софи
Лаффон из семьи гугенотов, она сохранила свой пост в течении тридцати
лет и разделяла свои полномочия с комиссией, в которую входили Бецкой
и несколько императорских сенаторов, принимавших решение о допуске в
ряды воспитанниц20. Но последних в начале оказалось меньше, чем ожи-
дали. И только в 1773 г. появились представительницы высшей знати из
провинции. 90-е гг. означились завоеванием аристократии, и несколько
знатных воспитанниц заняли места разночинок21. Однако, несмотря на ви-
димый успех, Контрольная комиссия решила в 1783 г. проверить получен-
ные результаты. Они были признаны неудовлетворительными и Бецкой
был обвинен в уделении большего внимания воспитанию нежели образо-
ванию, он был смещен и заменен педагогом Теодором Янковичем де
Миньеро, членом комиссии, поверенным по делам государственных школ.
Его отчет сетовал на слабую компетенцию в науках и языках, особенно в
русском; он заменил некомпетентных учителей русскоговорящими колле-
гами мужского пола. Широкие программы были сокращены до содержа-
ний, более приспособленных к целям, а также вновь было уточнено, что
заведение готовило «хороших хозяек, верных супруг и внимательных ма-
терей»22. Вместе с тем вводилось обязательное прочтение труда, созданно-
го Комиссией — «Обязанности человека и гражданина», который защи-
щал ценности патриархального общества и исключал всякий прогресс23. В
остальном последние годы царствия были отмечены некоторым состояни-
ем упадка института и отсутствием интереса со стороны царицы к своему
детищу24.
Тем не менее итоги далеко не негативны. Личный вклад Екатерины,
многочисленные визиты, наносимые своим подопечным, трогательная пе-
реписка, поддерживаемая ею с некоторыми из них, блеск приемов, давае-
мых институтом сделали из Смольного настоящую легенду, в которую ве-
рили все больше и больше семей высокой знати. С 80-х гг. Быть его выпу-
скницей считалось престижным, и это гарантировало хорошее место при
дворе. К моменту смерти Екатерины в 1796 г., институт насчитывал 503
воспитанницы, из них 318 знатных, 50 «прочих», принятых в числе разно-
чинок, составлявших 135 воспитанниц. Во время ее царствия через него
173
прошли 1316 девушек, 850 стали выпускницами, из которых 440 — знат-
ных и 410 разночинок25.
Конечно, эти цифры незначительны по сравнению с общей численно-
стью населения страны, но психологическое воздействие на элиту было
очень сильным, как о том свидетельствуют многочисленные отклики, вы-
званные деятельностью Института. Они были чрезвычайно разнообразны,
как того следовало ожидать от общества, «где помимо императрицы и
Бецкого не было и десяти человек, способных постичь его полезность»26.
Воспоминания, оставленные некоторыми воспитанницами, очень по-
ложительны, как, например, воспоминания (1759-1826 гг.) Глафиры Ива-
новны Ржевской, вышедшей из среднепоместого дворянства: «Чудесные
воспоминания! Счастливое время! Обитель невинности и мира! <…> Си-
роты, бедные и богатые девушки — все в равной степени получали пре-
красное образование, основанное на полном равенстве. Это была община
сестер, в которой все подчинялись одним и тем же правилам»27.
Такое же восхваляющее мнение было выражено другими современни-
ками, среди которых князь Долгорукий, дважды женатый, и оба раза на
выпускницах Смольного. Но критические мнения преобладали. Суждение
Лотмана резюмирует основные упреки: «Особенно бросалась в глаза изо-
лированность институток от внешнего мира и искусственность среды, в
которой они проводили долгие годы. Девушки выходили из института со-
вершенно не имея представления о реальной жизни. Им казалось, что за
стенами института их ждет праздник, придворный бал».
Однако, веком раньше, подчеркивает Лихачева, что институт отвечал
одной определенной идее, по которой воспитательные цели были шире
образовательных28. Екатерина с 60-х гг., отказавшись от своего намерения
создать «новую расу», не отвергла идею о распространении этой педаго-
гической системы по всей России, обращаясь в этот раз к прусским и авст-
рийским моделям29. С другой стороны, такое образование соответствовало
женскому идеалу, распространенному сентиментализмом и соответство-
вавшему духу времени. Важность, как точно подчеркивал Милюков, в дру-
гом: с первыми выпускницами Института в России появился новый тип
женщины — образованной, утонченной, способной поколебать старые пат-
риархальные предрассудки и вырастить своих детей в духе гуманизма30.
К концу века женщины уже не довольствовались лишь чтением ино-
странных произведений — Ричардсона, аббата Прево и Руссо. Они читали
также Карамзина и Сумарокова, прославлявших женское образование в
России. И важным фактом явилось в конце XVIII века появление первых
писательниц. Они были восхваляемы мужчинами — филологами своей
174
эпохи. Однако их имена не дошли до более поздних времен, так как они
еще оставались исключенными из организованного мира мысли, универ-
ситета, литературных и философских кружков.
Общим итогом положения к концу царствия Екатерины II является
следующая картина: согласно первоначальным планам царицы в Москве
(1764 г.) и в Санкт- Петербурге (1770 г.) были основаны приюты, воспи-
тывающие сирот и незаконнорожденных детей; девочки там обучались ру-
коделию. Повсюду, в особенности в обеих столицах, возрастает количест-
во частных пансионов, почти без исключения иностранных: в 1784 г. в
Санкт-Петербурге их насчитывалось 26 и 10 в Москве; 30% из них состав-
ляли подопечные женского пола. В 80-х гг. вследствие школьной реформы
государственного размаха в провинции открываются начальные школы, к
моменту смерти Екатерины их 288, принявших 22 тыс. учеников, из кото-
рых 2 тыс. девочек, т.е. 9%. За полвека процент грамотности возрос с 5,2%
до 18,7% в городах и с 3,2% до 8,5% в деревнях31. Прогресс ощутим, но в
этих цифрах нет упоминания о процентах в отношении женщин: перепись
населения (которое в 1790 г. составило 26 млн. душ32) не учитывала женщин!
К концу своего царствия Екатерина II обнаружила огромное несоответ-
ствие ее проектов и реальности. Она желала видеть общество более обра-
зованным, чтобы пол не служил в нем различительным фактором, она на-
деялась утончить нравы посредством женщин и ей это удалось в узком
кругу, но она натолкнулась на средневековое мировоззрение российской
глуши пассивной и консервативной. Вся проблематика XVIII века исходит
из того, что народ не принимал тех реформ, которые представляли ему
каждый из правителей...
Избранным же век предоставил реальный доступ к образованию, и, ес-
ли верить некоторым иностранным дипломатам, русские женщины не
только шли вровень, но и обходили в этом мужчин. Вот что говорил граф
де Сегюр: «Встречаются дамы и барышни, говорящие на пяти — четырех
языках, играющие на различных музыкальных инструментах и знакомые с
произведениями самых знаменитых писателей Франции, Италии и Англии
<…> Мужчины, за исключением нескольких сотен бывающих при дворе
<…> в большинстве своем малообщительные домоседы, высокомерные и
холодно вежливые, и кажутся плохо осведомленными о том, что происхо-
дит за границами их родины33. Десять лет спустя, около 1800 года, англий-
ский путешественник Эдуард Кларк заметит: «Женщины будто превосхо-
дят мужчин: они мягки, чувствительны, часто очень образованы, красивы,
уравновешены». Лихачева продолжит: «Здесь уместно добавить, что на
протяжении всего царствования Екатерины, две самые образованные лич-
175
ности во всей России были женщинами — сама императрица и княгиня
Дашкова. Однако ни одна , ни другая не имели систематического образо-
вания в молодости и, несмотря на то, что обе они для того времени были
не только хорошо образованны, но еще и эрудированны, они не выставля-
ли на показ свою ученость и не были педантичны».
Эти исключительные личности, светочи, озарившие путь более и более
многочисленным им подобным, отметили всю политическую, обществен-
ную и культурную историю страны. И, несмотря на это, в XIX веке, как в
России, так и в западной Европе, женщина остается в подчиненном поло-
жении до тех пор, пока эта непозволительная ситуация не приведет к ак-
там восстания, требования доступа к образованию, права на добровольный
брак, затем к бунтам и террористическим актам. Семя, зароненное в XVIII
веке, оказалось очень плодоносным.
Но пусть нас это не введет в заблуждение: в 1920 г., в европейской час-
ти России 68% неграмотных, 3/4 женского населения не умеют ни читать,
ни писать. Крупная акция по ликвидации безграмотности была осуществ-
лена в советское время и была тесно связана с идеологической пропагандой,
которая в свою очередь стремилась к воплощению в жизнь новой утопии…

1
Goerhke, Carsten. Die Witwe im Alten Rußland. // Forschungen zur osteuropäischen Geschichte,
Osteuropainstitut, Historische Veröffentlichungen. Bd. 38. Berlin, 1986. S. 64-96.
2
Mayerberg, Baron de. Voyage en Moscovie d’un ambassadeur envoyé par l’empereur Leopold au
Czar. Traduction française. Leide, 1688. P. 144; фрагмент процитировал Жюль Легра в своей
книге «Русская душа» (L’âme russe. Flammarion, Paris, 1934. P. 18).
3
Лотман, Юрий. Беседы о русской культуре. СПб: Искусство, 1994. С. 33.
4
Лихачева, Елена. Материалы для истории женского образования 1086-1796 гг. СПб: Типо-
графия М.М. Стасюлевича, 1890. С. 43 (далее — Лихачева).
5
Лихачева. С. 66.
6
Лихачева. С. 45.
7
Соловьев, Сергей. История России. М., 1866-1877. Т. XIV. С. 133.
8
Пекарский, Петр. Наука и литература при Петре. СПб, 1855. Т. I. С. 90.
9
Там же. 1889. Т. II. С. 383.
10
Русская старина. СПб, 1870. XXV. С. 268-269.
11
Demkof, Michail. Histoire de la pédagogie russe. Revel, 1895. II. P. 264.
12
Майков, Павел. Иван Иванович Бецкой, опыт его биографии. Материалы. СПб, 1904. С. 8.
13
Grot, Jakov. Diderot, Sept lettres à l’Impératrice Catherine II. SPb, 1881. P. 16.
14
Black, Joseph L. Citizens for the Fatherland: Education, Educators, and Pedagogical Ideals in
Eighteenth-Century Russia. New-York, 1979. P. 156.
15
Милюков, Павел. Очерки по истории русской культуры. Современные записки. Париж,
1937. С. 289.
16
Rambaud, Alfred. L’Éducation des filles en Russie. // Revue des deux mondes, 1873. Mars. P. 18.
17
Лихачева. С. 193.
176

18
Лихачева. С. 143-144.
19
Письмо Вольтера к Екатерине II от 12.03.1772.
20
Black, Joseph L. Educating Women in Eighteenth-Century: Myths and Realities. // Canadian Sla-
vonic papers 20, № 1. March, 1978. P. 31-36.
21
Ibid. P. 69.
22
Лихачева. С. 219.
23
Black, Joseph L. Educating Women in Eighteenth-Century… P. 69.
24
Лихачева. С. 219-220.
25
Лихачева. С. 170.
26
Tourneux, Michel. Diderot et Catherine II. Paris, 1899. P. 385.
27
Ржевская, Глафира. Памятные записки. // Русский архив, 1871. Т. I. С. 4.
28
Лихачева. С. 245.
29
Милюков, Павел. Очерки по истории русской культуры. Современные записки. С. 755.
30
Там же. С. 754.
31
Смагина, Галина. Российские женщины и европейская культура. СПб, 1993. С. 18.
32
См.: Лихачева. С. 289.
33
Лихачева. С. 262.
177

ИСТОРИЧЕСКАЯ ТЕМАТИКА
В АКАДЕМИЧЕСКОЙ ПЕРИОДИКЕ XVIII В.

Е.А. Савельева,
Т.П. Щербакова, М.Н. Матвеева
(Санкт-Петербург)

Н
астоящий библиографический список составлен на основе под-
готовленного в Библиотеке Российской Академии наук четвер-
того тома «Сводного каталога книг на иностранных языках, из-
данных в России в XVIII в.» (Периодика), для издания которого
в полном объеме нет возможностей. Поскольку в составлении этого ката-
лога приняли участие 14 крупнейших библиотек Советского Союза, вклю-
чая ныне суверенные Прибалтийские государства, список идет без имени
составителей из-за невозможности указать все имена. В подготовке чет-
вертого тома к печати (он имеется в БАН в компьютерном варианте) были
заняты сотрудники БАН Е.А. Савельева и Т.П. Щербакова и сотрудница
Российской национальной библиотеки М.Н. Матвеева.
В настоящем списке, который является извлечением из каталога, со-
хранена полностью его структура и нумерация, поскольку составители на-

© Е. А. Савельева, Т.П. Щербакова, М.Н. Матвеева. 1999.


178
деются дождаться выхода в свет не только четвертого, но и пятого (указа-
тели) томов «Сводного каталога».
Описания Академических газет дано полностью, т. к. извлечения не
всегда могут быть поняты пользователями, а указание на наличие тома или
отдельного приложения в определенном хранилище сократит его поиски.
В извлечениях приведены сведения из научных журналов, выпускавшихся
Петербургской Академией наук, поскольку историческая тематика в них бы-
ла явлением чрезвычайно редким, кроме «Sammlung Russischer Geschichte»
Г.Ф. Миллера, целиком был посвящен вопросам русской истории.
Из неакадемических журналов приведен только один – выпускавшийся
академиком П. С. Палласом журнал «Neue Nordische Beytrage», т. к. авто-
ры многих статей были сотрудниками Академии наук.
В список не включены академические календари, поскольку это со-
вершенно особый вид печатной продукции
К сожалению, объем настоящего извлечения не позволяет дать рас-
шифровку всех имеющихся в тексте сокращений, но их можно найти в из-
данных первых трех томах каталога.

ГАЗЕТЫ

1-6. Gazette de St.Petersbourg. [СПб., тип. Акад. наук], 1756-1759. – 4o.


Перевод «Санкт-Петербургских ведомостей» на французский язык. Газета из-
давалась по повелению имп. Елизаветы Петровны для французских союзников в
Семилетней войне. Она выходила 2 раза в неделю по вторникам и пятницам. Пер-
вый номер выпущен 26 октября 1756 г. Как правило, каждый номер печатался на 4-
х страницах. Сплошной нумерации годовые комплекты не имеют.
В газете печатались сообщения, заимствованные из иностранных газет, и мате-
риалы о внутренней жизни России, переводившиеся из «Санкт-Петербургских ве-
домостей». До 30 июля 1757 г. редактором и переводчиком был Ф.Г.Штрубе де
Пирмон, затем его сменил Шарль Виллерс. Из-за плохого качества переводов и не-
рентабельности газеты постановлением Академической канцелярии с 1760 г. ее
печатание было прекращено. Известны прибавления к газете, изданные на фран-
цузском языке в 1764 г.
1. 1756. N 1, 3-20.
БАН.
Supplement.
Du mardi 29. octobre 1756. Relation detaillée de bataille qui s'est donnée le 20. sep-
tembre 1756 entre l'armée de l'impératricereine sous le commandement du feld-marěchal
comte de Broune, et l'armée prussienne а Loboschitz en Bohème. [7] c.
БАН.
2. 1757. N 1-102, 104.
РНБ.
179
Supplement.
[N 3]. Du 10 janvier. De St. Petersbourg ce 10. janvier 1757. [О первой аудиенции,
данной польскому полномочному министру Станиславу Августу Понятовскому].
[4] c.
РНБ.
N 20. Amsterdam... du vendredi 11 mars 1757. [Сообщения из Швеции, Дании и
других стран]. [4] c.
РНБ.
N 20. Suite des nouvelles d'Amsterdam du 11 mars 1757. [2] c.
РНБ.
[N 45]. Du 6 juin. Du camp de la grande armée impériale russienne du bourg Gud-
schany, le 28. mai. [2] c.
РНБ.
[N 45]. Du quartier-général de l'Armée impériale russienne а Kowna, le 7. juin. [2] c.
РНБ.
[N 50]. Du 24 juin. [Сообщения от 13 и 14 июня о военных действиях австрий-
ской армии]. [3] c.
РНБ.
[N 50]. Du 25 juin. Du quartier-général de l'Armée impériale russienne а Kowno du
16. juin 1757. – Une autre du 17 juin. – Une autre de 19. – Du quartier général de
Ponémouni. [3] c.
РНБ.
[N 52]. Du 1 juil. De St. Petersbourg le 27 juin 1757. – Du quartier général prиs de
Kriegenau le 9 juin. – Journal de la marche et des mouvements de l'armée autrichienne
aux ordres du feldmaréchal comte de Daun depuis le 1/12 jusqu'au 9/20 juin. – Traduc-
tion du rapport de S. E. le maréchal comte de Daun général commandant de l'armée impé
riale-roiale a Sa Majesté l'impératrice-reine du quartier général de Kriechenau, le 20. juin
1757. – De Vienne le 11 juin. [16] c.
РНБ.
[N 55]. Du 11 juillet. Journal du quartier général а Prague le 23 juin. – Journal du
quartier général а Colodieg du 25 juin. – Du quartier général а Kolodieg le 27. du même
mois. – Journal du quartier général de Kolodieg le 28 juin 1757. [7] c.
РНБ.
[N 55]. Du 12 juillet. De St. Petersbourg le 11 juillet 1757. Relation détaillé de la
reddition de la ville de Memel aux armes de S. M. I., le 24. juin. – Capitulation de la
ville de Memel. [8] c.
РНБ.
[N 57]. Du 18 juillet. D'Astrachan le 20 avril 1757. [Сообщение от 15 марта о со-
бытиях в Персии]. [4] c.
РНБ.
[N 59]. Du 25 juillet. Du camp près de Memel le 8. juil. [4] c.
РНБ.
[N 59]. Du 25 juillet. Précis de la lettre émanée du cabinet de S. M. I. et R. au feld-
maréchal comte de Daun en date du 22. juin 1757. [6] c.
180
РНБ.
[N 61]. Du 1 août. De la grande armée impériale de Russie а Werschbolow le 15.
juillet 1757. – Du camp près de Stolloupianen première ville de la Prusse le 23. juillet. [3] c.
РНБ.
[N 62]. Du 5 août. Du camp de l'armée impériale russe а Gumbinen le 29. juillet
1757. [2] c.
РНБ.
[N 63]. Du 8 août. Détail de ce qui s'est passé а l'armée de mr. le maréchal d'Estrées
depuis le 22. jusqu'au 26. juillet que mr. le duc de Cumberland a été obligé d'abandonner
son camp avantageux de Harteinbeck qui couvroit Hamelen. – Journal des operations de
l'armée impériale en Boheme. [10] c.
РНБ.
[N 66]. De St. Petersbourg le 19 août. [Об обнародовании манифеста, объ-
ясняющего причины, побудившие оказать помощь Австрии и Польше и принять
участие в войне с Пруссией]. – Du camp de l'armée impériale de Russie prus de village
de Stakeniky le 1. août. 1757. [2] c.
РНБ.
[N 75]. Du 19. septembre. Du camp de l'armée impériale de Russie, près du village
de Janeschken, le 3 sept. 1757. – État des officiers tués ou blessés а la bataille du 19.
août près de Grossjägersdorff, gagnée par S. E. le feld-marechal Apraxin chevalier des
ordres et commandant de l'armée impériale de Russie. [12] c.
РНБ.
[N 91]. Du 14 novembre. D'Astrakan le 30. septembre 1757. [Сообщение от 29 ав-
густа о событиях в Персии]. [3] c.
БАН, РНБ.
[N 94]. Du 25 novembre. De Vienne le 17. novembre 1757. [О капитуляции
Швейдница]. – Articles de capitulation. [4] c.
РНБ.
[N 98]. Du 9. decembre. Relation de la bataille qui s'est donnée entre l'armée impé-
riale près de Breslau, le 22. nov. 1757. [8] c.
РНБ.
3. 1758. N 1-104.
БАН, РНБ (нет N 36).
Supplement.
[N 20]. Du 10 mars. Journal des opérations de l'armée de S. M. I. de toutes les Rus-
sies aux ordres de S. E. mr. de Fermor général en chef, de Königsberg depuis le 11 jan-
vier jusqu'au 14. de fevrier 1758. – État des officiers prussiens tués, blessés, ou faits pri-
sonniers а la bataille qui s'est donnée entre l'armée prussienne et celle de Russie [pres de
Gross-Jagersdorff le 19 août 1757]. – Ordre de S. M. I. Elisabeth Petrowna... а mr. de
Fermor général en chef... commandant les trouppes impériales de Russie envoyées au se-
cours de ses hautes alliés. [18] c.
БАН, РНБ.
[N 21]. Du 13 mars, [N 26]. 31 mars. [N 35]. 1 mai. [N 36]. 5 mai. [N 40]. 19 mai.
[N 45]. 5 juin. [N 48]. 16 juin. [N 50]. 23 juin. [N 59]. 24 juillet. [N 64]. 11 août. [N 65].
181
14 aoűt. [N 67]. 21 aoűt. Continuation du journal des opérations de l'armée impériale de
Russie aux ordres de S. E. mr. de Fermor, commandant en chef et gouverneur général du
royaume de Prusse. Fevrier- août. [6], [7], [7], [4], [4], [4], [4], [10], [4], [8], [4] c.
БАН, РНБ.
[N 31]. Du 17 avril. Description de l'entrée publique que fit а St. Pétersbourg Osman
Effendi envoyé de la Porte Ottomane le 12. avril 1758. [7] c.
БАН, РНБ.
[N 53]. Du 3 juli. Description de l'audience publique, que S. M. I. donna le 28. juin
dernier а Peterhof, а Osman Effendi Tefterdar envoyé de la Porte Ottomane. [4] c.
БАН, РНБ.
[N 54]. Du 7 juli. Relation fait par le comte Poniatowski, aide de camp général de
l'empereur, de la levée du siege d'Ollmutz, et de la défaite du corps prussien qui escortoit
un convoi venant de la Silésie, datée de Warsovie le 6. juillet. [4] c.
БАН, РНБ.
[N 56]. Du 14 juli. Description des cérémonies qui furent observées, lorsque l'on pu-
blia la nomination que S. M. I. a faite de Dunduck Daschi, kan des Kalmucks, et de son
fils Ubaschi, а qui l'expectative de cette dignité a été accordée. [7] c.
БАН, РНБ.
[N 66]. Du 18 août. Relation de mr. le général du Fermor, envoyée а S. M. I. du
camp devant Küstrin le 5. août, et apportée par mr. Borissow, son aide-de-camp-général.
[4] c.
БАН, РНБ.
[N 66]. Du 18 aoug. 1758. Description de l'audience, publique de congé, qui donna
S. M. I. le 9. de ce mois a l'envoyé turc. [4] c.
БАН.
[N 76]. Du 22. septembre. St. Petersbourg le 18 sept. 1758. [О сражении под Цорн-
дорфом]. [7] c.
БАН, РНБ.
[N 76]. Du 22 sept. Extrait d'une lettre de Küstrin, le 1. sept. n. st. – Extrait d'une
lettre de Francfort sur l'Oder le 11sept./31 aoust 1758. [4] c.
БАН, РНБ.
[N 83]. Du 16. octobre. Du camp de l'armée impériale de Russie а Stargard le 25.
septembre. – ... le 3 octobre. [6] c.
БАН, РНБ.
[N 85]. Du 23 octobre. Relation de la bataille, donnée le 14 octobre 1758 а Hoch-
Kirchen en Lusace par l'armée I. et R. sous les ordres du feld-marкchal comte de Daun,
et de la victoire complette qu'elle a remportée sur celle du roi de Prusse, commandée par
ce prince en presence. [6] c.
БАН, РНБ.
[N 85]. Du 23 octobre. Du camp de l'armée impériale de Russie а Stargard, le 5. oc-
tobre. Rapport du général-major de Palmenbach au comte de Fermor, général en chef, du
camp devant Colberg le 4 octobre. – Du camp de l'armée impériale de Russie а Retz en
Poméranie, le 9 octobre. [4] c.
БАН, РНБ.
182
[N 85]. Du 26 octobre. Relation de la bataille de Lüttersberg entre Cassel et Münden,
le 10 octobre 1758. [4] c.
БАН, РНБ.
[N 87]. Du 30 octobre. Du camp de l'armée impériale de Russie а Dramburg, le 14
octobre 1758. [2] c.
БАН, РНБ.
4. 1759. N 1-105.
БАН, РНБ (нет N 46 и 103).
Supplement.
[N 5]. Du 15. janvier. De Varsovie le 10 janvier. [О торжестве по случаю инвести-
туры принца Карла на герцогство Курляндское]. [4] c.
БАН, РНБ.
[N 21]. Du 12 mars. Remarques sur la cométe qui a été observée en dernier lieu en
1682, et qui suivant l'avis de mr. le professeur Heinsius vient de reparoître aux habitans
de la Terre. [6] c.
БАН, РНБ.
[N 23]. Du 19. mars. Lettre d'un officier saxon а un de ses amis en date du 15. jan-
vier 1759. au sujet de l'Avocatoire publié par ordre de S. M. Prussienne. [6] c.
БАН, РНБ.
[N 53]. Du 2 juillet. Journal de l'armée impériale de Russie. 1759. [8] c.
БАН, РНБ.
[N 54]. Du 6 juillet. [N 55]. 9 juillet. [N 56]. 13 juillet. [N 75]. 17 septembre. [N 79].
1 octobre. Continuation du Journal de l'armée impériale de Russie. Juin-septembre. [8],
[3], [8], [4], [3] c.
БАН, РНБ.
[N 61]. Du 30 juillet. Relation envoiée de Crossen le 18. juillet а S. M. I. par le gé-né
ral major Jeropkin, de la part du général en chef comte de Soltikoff, contenant les cir-
constances de l'évacuation total de la Pologne par l'armée prussienne; celles de la vic-
toire remportée sur cette même armée le 12. de ce mois par les troupes de S. M. I. prиs
de Balzig, proche Zillichaw et le détail des suites de cette même affaire. – Etat des offi-
ciers-généraux, officiers de l'etat-major et autres, tués ou blessés а la bataille du 12 juillet
1759. [7] c.
БАН, РНБ.
[N 63]. Du 7 août. Relation envoyée а S. M. I. par le général comte de Soltikoff, de
Francfort sur l'Oder de 25. juillet, et apportée le 6. août 1759 par le courier Derfeldt. [3] c.
БАН.
[N 68]. Du 24 août. De Peterhoff le 22. août. Relation envoiée а S. M. I. du camp
devant Francfort le 9. août de la part du général comte de Soltikoff avec le lieutenant-
colonel Soltikoff du régiment de Newski arrivée ici le 21 août. [8] c.
БАН, РНБ.
[N 94]. Du 24 novembre. De St. Petersbourg, le 24. novembre. [Сообщение о побе-
де австрийских войск под командованием фельдмаршала графа Дауна в районе
Дрездена]. [1] c.
БАН.
183
5. 1760.
Supplement.
[N 85]. Le 24 octobre. Detail de ce qui s'est passé а l'occasion de la prise de Berlin
par les troupes de S. M. I. de toutes les Russies. – Articles de la capitulation de la garni-
son de Berlin. – Articles de la capitulation, que la ville de Berlin se flatte obtenir de la
clemence de S. M. I. de toutes les Russies et de la générosité reconnüe de S. E. monsei-
gneur le comte. – De nombrement de la perte des ennemis pendant l'expedition de Berlin.
– Liste de ce qui a été trouvé apères la prise de la ville de Berlin dans les arsenaux de
l'artillerie et du Commissariat, et ce qui en a été pris tant par nos troupes que par celles de
l'impératrice-reine, le reste ayant été ou détruit, ou jeté dans l'eau. [14] c.
БАН.
6. 1764.
Supplement.
[N 15]. 20 fevrier 1764. [Описание церемонии передачи Екатерине II известия о
смерти польского короля Августа III.] [8] c.
БАН.
[N 29]. 9 avril. [О событиях в Польше и действиях российских войск, находив-
шихся там под командованием генерал-майора Хомутова]. [8] c.
БАН.
[N 34]. 27 avril. [Опровержение слухов о военных приготовлениях Турции. Со-
держание записки, переданной 23 февраля резиденту А. М. Обрескову, в которой
турецкое правительство заверяет в своем дружелюбии к России и объясняет при-
чины скопления своих войск в Очакове]. [3] c.
БАН.
[N 41]. 21 mai. Lettre d'un Anonyme а monsieur le général Betzkoy. – Réponse а
l'Anonyme. [4] c.
БАН.
[N 44]. 1 juin. Traité d'amitié et d'alliance defensive conclu et ratifié entre S. M. I. de
toutes les Russie et S. M. le roi de Prusse. [8] c.
БАН.
Рус. текст см. СК, IV, N 78-80.
Eichhorn, c. 84-85: Russica, G-207.
112-185. St. Petersburgische Zeitung. 1727-1800. – [СПб., тип. Акад. наук,
1728-1800]. – 4о.
С 1727 г. название газеты: Petersburgische Zeitung; с 1730 г.: St. Petersburgische
Zeitung; с 1856 г.: St. Petersburger Zeitung.
Решение о печатании газеты при Академии наук принято в 1726 г., когда был
«определен нарочный профессор для собирания публичных ведомостей и газетов»
(Материалы, I, с. 207). Газету предполагалось печатать на немецком, русском и ла-
тинском языках; в действительности «Санктпетербургские ведомости» стали вы-
ходить на немецком языке с 1727 г. (по Эйхорну), а с 1728 г. и на русском языке.
Судя по описаниям «Российских ведомостей», сделанному Быковой и Гуревичем в
т. 3 (Дополнения) своих описаний, на русском языке газета стала выходить также с
1727 г. Составителями газеты на немецком языке в 1727 г. были Х. Гросс, И. Бе-
184
кенштейн, а с 1728 г. и в последующие 10 лет сменилось несколько составителей и
редакторов. Редактировали «Санктпетербургские ведомости» на немецком языке
Г.-Ф. Миллер, А.-Б. Крамер, И.-Ф. Бреме, И. И. Тауберт, Я. Я. Штелин, М. В. Ло-
моносов, С. Волчков, К. Ф. Модерах, И. И. Стеффенгаген, И. Богаевский, И. В.
Бакмейстер, И. Ю. Унгебауер, И. Мейсман, И. Г. фон Буссе, И. Стокес, Б. Кортиц.
(Сведения о редакторах газеты указаны в примечаниях к отдельным годам изда-
ния).
Газета выходила два раза в неделю «по почтовым дням», когда из Петербурга
развозилась в провинцию почтовая корреспонденция. Помимо материалов, заимст-
вованных из иностранных газет и журналов, «Санктпетербургские ведомости» по-
мещали сообщения собственных корреспондентов, Известия о деятельности Ака-
демии наук (например, об открытии Библиотеки и Кунсткамеры 26 ноября 1728 г.),
об отечественной литературе, объявления Академии наук об изданных и находив-
шихся в печати книгах, объявления о театральных представлениях, казенные и ча-
стные объявления о подрядах и продажах, Известия об отъезжающих из Петербур-
га, о курсе денег и пр. Количество объявлений с каждым годом увеличивалось, и
их стали печатать в виде особых приложений (прибавлений) к каждому номеру. В
виде прибавлений печатались реляции и трактаты о заключении мирных догово-
ров, манифесты и пр.
Приложение к газете: Historische, genealogische und geographische Anmerckun-
gen über die Zeitungen, 1729-1742. (См. N 189).
Неустроев, Ист. разыскание, с. 3-6; Лисовский, 3; Геннади, I, с. 183; Берков, с.
58-62; Булгаков, с. 5-33; Веселовский, с. 473-477; Западов, Ломоносов, с. 7-39;
Иноземцев, Первый нумер, с. 81-84; Ист. АН, I, с. 133-134; Карнович, с. 810-811;
Куник, Об ученых сборниках, Х, с. I-CXXX; Майков, Очерки, с. 384-387; Малеин,
с. 153-156; Пекарский, Ист. АН, II, с. 87; Пекарский, Первые годы, с.9-12; Петров-
ский, с. 293; Розенберг и Якушкин, с. 4; Семенников, Ценз., с. 10-11; Тонкова, К
вопросу, с. 58-62; Материалы, I, c.207, 210, 211, 213, 351, 375, 376; II, c. 85-86, 413;
IV, c. 110, 353; ПСЗ, 5367, 15511; СПб ААН, ф. 3, оп. 1, N 87, 1774, 29/V, л. 373; N
466, 1756, 10/X, ст. 171; оп. 10/4, 1758, 8/1, л. 1-2; Russica, Z-24.
112. 1727. Отдельные номера.
На экз. РГАДА (РГАДА) рукой Г.-Ф. Миллера сделана запись: «Die erste
deutsche Zeitung, welche bey der Akademie zu Petersburg gedrückt worden».
На рукоп. экз. РГАДА запись: «Ведомости на немецком языке N 1 делано на
собственной бумаге 530».
Быкова и Гуревич, III, N 619, c. 721-774.
РГАДА.
113. 1728. N 1-105. [20], 452 [=454] c.
Многочисленные опечатки в пагинации. Часть Прибавлений имеет общую с га-
зетой пагинацию.
Редактор Г.-Ф. Миллер. Тираж 708 экз.
Экз. РГБ имеет шмуцтитул с заглавием: St. Petersburgische Zeitungen auf das
Jahr 1728 nebst zugehörigen Register.
Рус. текст см. СК, IV, N 49.
185
Битовт, 548; Материалы, IV, c. 346; Портф. Миллера, с. 537.
БАН, РГБ.
Anhang zu N 7. Supplement. Dienstag den 23. Jan. 1728. [Сообщения из Вены,
Гамбурга, Москвы и других городов]. [2] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 49.
РГБ.
Zu N 12. Extract der vom der Königl. Polnischen Commission in Curland angeord-
neten Articul die Regierung dieser Hertzogthums betreffend. [2] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 49.
БАН.
Zu N 14. Relation von S. K. M. Petri des Andern Souverains von gantz Russland etc.
öffentlichen Einzug in dero Reichs-Haupt-Stadt Moscau. [2] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 49.
БАН.
Zu N 14. [Указы шведского короля Фредрика I о запрещении ввоза в Швецию
фруктов и вин. – Cообщение из Москвы]. [2] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 49.
БАН, РГБ.
Zu N 17. Verfolg der Anrede S. Königl. M. von Engelland an das Parlament. (An
beyde Häuser). C. 69-70.
Начало pечи напечатано в N 17 газеты.
Рус. текст см. СК, IV, N 49.
РГБ.
Zu N 18. Relation von dem solennen Aufzuge S. K. M. Petri des Andern un-sers
allergnädigsten Kaysers und Herrn, wie sie sich den 25. Februarii dieses Jahrs von dero
kayserlichen Schlosse in die Cathedral-Kirche mit vieler Magnificentz erhoben, und die
Reichs-Crone unter gewönlichen Ceremonien sich aufsetzen lassen. – Relation von der
Illumination so S. E. der Herr General en Chef Graff von Münnich bey Celebrirung des
Crönungs-Festens S. K. M. unsers allergnädigsten Monarchen den 3. Mertz 1728. vor
dero Palais in St. Petersburg präsentiren lassen. [4] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 49.
Битовт, N 546; Матеpиалы, I, с. 360-361.
БАН, РГБ.
Zu N 29. Auszug aus der Octobry welche Se. Königl. Majest. von Dännemarck bey
Erneuerung der Ost-Indischen Compagnie derselben gnädigst verlieben. C. 122-123.
Рус. текст см. СК, IV, N 49.
БАН, РГБ.
Zu N 30. Kayserl. allergnädigstes Mandat welches in Moscau den 27. Martii aus dem
hohen geheimen Conseil ausgefertiget und unter Trommelschlag publiciret worden. 1728
27./III. – Anrede des Grafen von Welderen welche derselbe bey der den 7/18 Martii. ihm
und dem Herrn Sylvius als Holländischen Gesandten verstatteten Audientz an Se. Königl.
Majest. von Gross-Britannien in St. James gehalten. C. 131-132.
Продолжение речи напечатано в N 31.
Рус. текст см. СК, IV, N 49.
186
ПСЗ, 5252.
БАН, РГБ.
Zu N 35. [Указ о позволении в Москве строить каменные и деревянные строе-
ния, не требуя от полиции разрешения; о возвращении владельцам взятых у них в
казну дворовых мест за постройку каменных домов и об отводе для постоя квартир
токмо унтер-офицерам и рядовым. 1728, 14/IV]. C. 150.
Рус. текст см. СК, IV, N 49.
ПСЗ, 5262.
БАН, РГБ.
Zu N 40. [Известие из Персии от генерала-фельдмаршала князя Долгорукого из
Баку от 18 января 1728 года]. C. 171-174.
Рус. текст см. СК, IV, N 49.
БАН, РГБ, РНБ.
Zu N 50, 53. [Сообщения из Амстердама, Вены, Гамбурга, Москвы и других го-
родов]. C. 215-216, 229-230.
БАН, РГБ.
Zu N 60. [Указ о свободном обращении в народе и приеме в казну монет, де-
ланных до 1720 г., и о запрещении брать гривенники 1726 и 1727 годов. 1728,
10/IV. – Сообщение из Гамбурга]. C. 259-260.
Рус. текст см. СК, IV, N 49.
ПСЗ, 5261.
БАН, РГБ.
Zu N 86. Relation von der solennen Einhohung der hohen Hertzoglichen Leiche, I.
K. H. der höchstsel. Hertzogin Anna Petrowna, von Schlesswig-Holstein, etc. Geschehen
zu St. Petersburg den 23 Octobr. 1728. C. 367-374.
Рус. текст см. СК, IV, N 49.
РГБ.
[Zu N 93]. Relation von der solennen Beerdigung, I. Hochseeligen K. H. vermählten
Hertzogin von Schlesswich-Holstein, der weyland durchlauchtigsten Fürstin und Frauen,
Frauen Anna Petrowna wie solche den 12ten November im Jahr 1728 zu St. Petersburg
vollzogen worden. [16] c.
Имеет отд. тит. л.
Тиpаж 750 экз.
Рус. текст см. СК, IV, N 49.
Матеpиалы, I, с. 699.
РГБ.
[Zu N 102]. [Объявление о выходе из печати и продаже книг и журналов].
C. 437-440.
Hа c. [3-19]: Register über die St. Petersburgiche Zeitungen des 1728 Jahres.
Рус. текст см. СК, IV, N 49.
БАН, РГБ.
114. 1729. N 1-104. [18], 204, 297-510 c.
Имеются опечатки в пагинации и нумеpации выпусков (N 41 помечен ошибоч-
но 77; N 69 – 79 и т. д.)
187
На с. [1-18]: St. Petersburgische Zeitung auf das Jahr 1729. nebst zugehörigen
Register.
Редактор Г.-Ф. Миллеp. Для составления газет привлекался преподаватель
А. Б. Кpамеp.
Тиpаж 800 экз.
Рус. текст см. СК, IV, N 50.
Битовт, N 565; Матеpиалы, I, с. 593-594; Поpтф. Миллеpа, I, с. 537, 602, 603,
700; II, с. 262-263.
БАН, РНБ (нет N 14).
Anhang zu N 5. Relation von der Leich-Ceremonie I. K. H., der Höchstseel.
Printzessin Natalia Alexiewna, Gross-Fürstin von gantz Russ-Land, wie dieselbe den 20.
Jan. 1729. in Moscau vollzogen werden. [4] c.
Пpибавление имеет шмуцтитул.
Рус. текст см. СК, IV, N 50.
БАН, РНБ.
[Zu N 18]. Beschreibung der Leich-Ceremonie womit S. Excell. der seel. Herr
General-Feld-Zeugmeister von Günther, in Moscau den 15. Febr. 1729. zur Erden
bestattet worden. [3] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 50.
БАН.
Zu N 87. Beschreibung des Freuden-Festes, welches Herr Josephus Nicolaus
Deslisle, Kayserl. Astronomus und Professor bey der hiesigen Academie der Wissen-
schafften, wegen glücklicher Geburt des Dauphins in Franckreich, hier zu St. Peters-burg
Mittwochs den 29. October 1729 celebriret hat. [2] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 50.
БАН.
Zu N 95. Moscau vom 24. Novembr. [Об объявлении княжны Екатерины Алексе-
евны Долгоруковой невестой Петра II]. [2] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 50.
БАН.
[Zu N 99]. Relation von der Hohen Kayserl. Verlobung, wie solche den 30.
Novembr. a. C. in Moscau glücklich vollzogen worden. [4] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 50.
БАН.
115. 1730. N 1-104. [16], 420 c.
Имеются опечатки в пагинации и нумеpации выпусков (N 1 помечен ошибочно: 2).
В конце каждого номеpа объявления о новых книгах: Neue Bücher.
Ha c. [1-16]: Register.
Редактоp Г.-Ф.Миллеp. С августа, на вpемя отъезда Миллеpа за гpаницу, его
заменял А.Б.Кpамеp.
В N 59: Beschreibung der Illumination. C. 235.
В N 103 напечатано стихотвоpение Г.-Ф.Телемана (Georg-Philipp Telemann). C. 412.
Матеpиалы, II, с. 262-263; Пекаpский, Ист, АН, I, с. 311, 315; Поpтф. Миллеpа, с.
537.
188
БАН, РГАДА (N 73, 75-83, 85, 86, 88, 90-102).
Anhang zu N 26. [Манифест о наблюдении Синоду, чтоб православные христиа-
не сохраняли Закон Божий и церковные предания, о возобновлении храмов и
странноприимных домов, об учреждении духовных училищ, об исправлении уста-
новленных церковных треб, церемоний, крестных ходов и благодарственных мо-
лебствий. 1730, 17/III]. [2] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 51.
На pяде номеpов РГАДА поставлена дата получения газеты в Москве.
ПСЗ, 5518.
БАН, РНБ, РГАДА.
Zu N 34. Avertissement. [Объявление о продаже книг]. [1] c.
Zu N 34. Kayserliche Ukase die Dolgorukische Familie betreffend. [1730, 14/IV]. [2] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 51.
ПСЗ, 5532.
БАН.
[Zu N 36]. [Указ о доносах по первым двум пунктам (I. О злом умысле против
персоны нашей или измене. II. О возмущении или бунте). 1730, 10/IV]. [4] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 51.
ПСЗ, 5528.
БАН, РНБ.
Zu N 38. [Манифест о неподаче ее и. в. просьб ни о каких делах, мимо учреж-
денных мест, и о назначении куда именно оные подавать следует. 1730, 23/IV]. [2] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 51.
ПСЗ, 5546.
БАН, РНБ.
[Zu N 50]. [Указ о решении дел судьями по чистой совести, согласно с данною
ими присягою, несмотря на лица сильных. 1730, 1/VI]. [2] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 51.
ПСЗ, 5565.
БАН, РНБ.
Zu N 55. [Указ... о приеме во всякие сборы и обмене прежних медных копеек, с
получения сего указа 2 месяца. 1730, 4/V]. – [Указ ...о вызове работников для найма в
работу на Ладожском канале и о даче крестьянам пашпортов с тем, чтобы с такими
пашпортами кроме той работы их нигде никому не держать. 1730, 22/V]. – [2] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 51.
ПСЗ, 5552, 5559.
БАН, РНБ.
Zu N 56. [Указ... о сборе с венечных памятей противу прежнего положения
вдвое и об употреблении сего дохода на содержание лазаретов для пропитания и
лечения больных и раненых солдат. 1730, 10/VI]. – [2] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 51.
ПСЗ, 5575.
БАН.
Zu N 77. [Указ о докладывании в Сенате апелляционных дел в подлинных экс-
189
трактах, учиненных в коллегиях, и о недопущении тяжущихся снова к рукопри-
кладству. В дополнение рекетмейстерской инструкции 2 пункта. 1730, 30/VII]. – [2] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 51.
ПСЗ, 5600.
БАН.
Zu N 94. Rede, mit welcher der von einer Curländischen und Semgallischen Ritter-
und Landschafft delegirte Herr Hauptmann von Käyserling den 12. abgewi-chenen Octobris
I. K. M. in offentlicher Audienz zu Ismailow anzureden die hohe Gnade gehabt. [2] c.
БАН.
116. 1731. N 1-104. 409 [=416] c.
Многочисленные опечатки в пагинации.
Редактоp до сентябpя А. Б. Кpамеp, затем Г.-Ф.Миллеp.
На pяде номеpов РГАДА стоит дата получения газет в Москве.
Матеpиалы, II, c. 262-263; Пекаpский, Ист. АН, I, с. 315.
БАН, РГАДА (N 1-26, 28-62, 64-81, 83-101, 104).
Anhang zu N (6). Umständliche Relation derer Ceremonien mit welchen die zu
Moscau angekommene Chinesische Gesandtschafft daselbst den 21. Jan. 1731.
eingeholet und darauf den 26. eiusdem zur Audientz geführet worden. Nach dem
Russischen übersetzt und gedruckt in der Kaiserlichen Academischen Buchdruc-kerey zu
St. Petersburg. [8]c.
Имеет отдельный титульный лист.
Рус. текст см. СК, N 4786; IV, N 52.
БАН.
Zu N 25. Montags den 29 Mart. 1731. Ceremoniale nach welchem die Chinesische
Gesandtschafft den 2. Mart. ihre Abschieds-Audientz gehabt. [2] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 52.
БАН, РГАДА.
Zu N 33. Ceremoniale von dem Moscau gehabtenem Einzuge des an I. Russisch K.
M. abgeschickten Gross-Sultanischen Envoye, Said Effendi von 3. Ran-ge Teffterdar. [2] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 52.
БАН, РГАДА.
Zu N 34 Ceremoniale von der zu Moscau gehabten Audientz des Türkischen Envoye
Said Effendi. [3] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 52.
БАН.
[Zu N 51]. Ceremoniale der zu Moscau den 8. Mai gehabten Abschieds-Audientz des
Türckischen Gesandten Said Effendi, Tefterdar vom 3. Range. [4] c.
РГАДА.
Zu N 90. [Cooбщения из Москвы и Петербурга]. C. 359-360.
БАН, РГАДА.
Zu N 98. Tabelle von der Familie-Montmorency-Luxembourg. [1] c.
В левом веpхнем углу: Zu pag. 380.
Рус. текст см. СК, IV, N 52.
БАН, РГАДА.
190
Zu N 99. Avertissement. [Цены на различные сорта табака]. [1] c.
БАН, РГАДА.
Zu N 103. [Манифест. Об учинении присяги в верности наследнику Все-
российского престола, который от ея и. в. будет назначен. 1731, 17/XII]. [2] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 52.
ПСЗ, 5909.
БАН.
[Zu N 104]. Avertissement. [Oбъявление о продаже табака]. 1 c.
РГАДА.
117. 1732. N 1-104. 442 [=486] c.
Многочисленные опечатки в пагинации. Часть прибавлений имеет общую с га-
зетой пагинацию.
Редактор Г.-Ф. Миллер, помощник редактора А. Б. Крамер.
Рус. текст см. СК, IV, N 53.
Материалы, II, c. 121, 122, 163, 183, 184, 262, 263.
БАН, РНБ (1, 3, 8, 11, 12, 18, 23, 29, 31, 33-35, 37-39, 41, 43, 45, 46, 49-51, 53-56,
59, 62, 64, 68, 77, 100-104).
Anhang zu N 4. St. Petersburg den 18. Jan. 1732. [Сообщение о торжественном
прибытии в. Санкт Петербург имп. Анны Иоанновны]. C. 27-28.
Рус. текст см. СК, IV, N 53.
БАН.
[Zu N 10]. Relation von dem Lust-Gefechte, so am höchstbeglückten Geburths-Tage
I. K. M. den 28. Jan. 1732 zu St. Petersburg gehaltenden. C. 45-46.
Рус. текст см. СК, IV, N 53.
БАН, РНБ.
Zu N 18. [Указ об отпущении вин всем беглым драгунам, солдатам, матросам и
рекрутам, кои сами явятся от опубликования сего указа в течение года. 1732, 10/II].
C. 79-80.
Рус. текст см. СК, IV, N 53.
ПСЗ, 5954.
БАН.
Zu 24. [Указ о постройке анбаров для складки пеньки и льна; о челобитье рос-
сийском на иностранных, а иностранным на российских купцов в Коммерц-
Коллегии. – Разные сообщения. 1732, 15/III]. C. 105-108.
Рус. текст см. СК, IV, N 53.
ПСЗ, 5987.
БАН.
Zu N 30. [Манифест о наборе рекрут для укомплектования армии и гарнизонов.
1732, 29/III. – Разные сообщения. 1732, 15/III]. C. 136-137.
Рус. текст см. СК, IV, N 53.
ПСЗ, 6010.
БАН.
Zu N 32. [Указ о счислении государственных приходов и расходов; о взыскива-
нии по оным доимок и о правилах сего взыскания. 1732, 31/III. – Разные сообще-
191
ния]. C. 145-146.
Рус. текст см. СК, IV, N 53.
ПСЗ, 6012.
БАН, РНБ.
[Zu N 36]. [Указ о неотбывании от рекрутства и о поимке укрывающихся от
оного. 1732, 17/IV. – Указ... o вызове рабочих и мастеровых людей в Санктпетер-
бург. 1732, 22/III Разные сообщения]. С. 167-170.
Рус. текст см. СК, IV, N 53.
ПСЗ, 5995, 6024.
БАН, РНБ.
Zu N [38], 40, [41], [43], [46], [47], [49], [51-54]. Liste aller in denen Russischen
See-Hafen eingekommenen und abgegangenen Schiffe. St. 1-11. [8], [4], [4], [2], [8],
[4], [4], [2], [2], [2], [2] c.
БАН, РНБ.
Zu N [43, 47]. Zugabe... [Разные сообщения]. C. 195-196; 213-214.
БАН, РНБ (без пpиложения к N [47]).
Zu N [48], 53. Schwedische Lotterie. [2] c.
БАН, РНБ (к N 53).
[Zu N 62]. Anhang. Avertissement. 1 c.
РНБ.
118. 1733. N 1-104. 427 c.
Опечатки в нумеpации стpаниц. Часть пpибавлений имеет общую с газетой па-
гинацию.
Редактоp до маpта Г.-Ф. Миллеp, затем А.Б.Кpамеp.
Рус. текст см. СК, IV, N 54.
Пекаpский, Ист. АН, I, с. 642.
БАН.
Zugabe Zu N 1, 32. Publique Zeitung. [Сообщения о событиях в Персии]. C. 5-7; [2].
Рус. текст см. СК, IV, N 54.
БАН.
Zu N 100, 104. [Разные сообщения]. C. 404-405, 422-423.
Рус. текст см. СК, IV, N 54.
БАН.
Zu N 32. Zeitung-Anhang. Rede, welche an I. K. M. von den Pollnischen
Abgesandten, dem Cron-Regenten Grafen Lipski, in der den 5. April 1733 gehabten
Audientz gehalten worden. – Antwort, welche I. K. M. durch des Vice-Cantzlers Grafen
von Ostermans Excell. auf die vorhergehende Rede ertheilen lassen. [2] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 54.
БАН.
119. 1734. N 1-104. 424 [=428] c.
В нумерации страниц многочисленные опечатки. Прибавления имеют общую с
газетой пагинацию.
По инструкции президента Академии наук от 18 декабря 1733 года надзор за
«Ведомостями» поручается А. Б. Крамеру. С ноября 1734 г. (после смерти Краме-
192
ра) редактировал газету И. И. Тауберт.
В 1734 г. сведения о новых книгах в газете не печатались.
Zugabe zu N 1, 3, 5, 11, 41. [Разные сообщения]. C. 5-6, 15-16, 25-26, 51-52, 171-172.
Рус. текст см. СК, IV, N 55.
Материалы, II, с. 413, 523; Пекарский, Ист. АН, I, с. 642.
БАН.
120. 1735. N 1-104. 420 [=422] c.
В нумерации страниц многочисленные опечатки. Большая часть прибавлений
имеет общую с газетой пагинацию.
Редактор И. И. Тауберт. В январе 1735 г. принят для занятий при издании газе-
ты студент И. Ф. Бреме, во втором полугодии статьи составлял Я. Я. Штелин.
Anhдng[e] zu N 45, 72, 75, 82, 99, 100, 103 – Сведения о новых книгах.
Рус. текст см. СК, IV, N 56.
Материалы, II, с. 587; Пекарский, Ист. АН, I, с. 540, 642.
БАН.
Zu N 16. London vom 4 Febr. [Речь английского короля Георга II о возможности
войны, произнесенная в Парламенте]. C. 65-66.
Рус. текст см. СК, IV, N 56.
БАН.
Zu N 44. Kayserl. Rescript an den Kayserl. Bücher-Comissarium zu Franckfurt am
Mayn, um auf die nachgedruckten St. Petersburgischen Bücher acht zu haben, und
selbige zu confisciren. – Kayserl. Schreiben an den Magistrat der Stadt Nürnberg, um
das allda von dem Buchführer Johann Adam Schmidt nachgedruckte Buch von der
Academie der Wissenschafften in St. Petersburg weg zu nehmen, und Künfftig
dergleichen Nachdrucken zu verbieten... [2] c.
БАН.
121. 1736. N 1-105. 428 c.
В пагинации имеются опечатки.
Редактоp И. И. Таубеpт.
Рус. текст см. СК, IV, N 57.
Матеpиалы, III, c. 2.
БАН, РГАДА.
Anhang zu N 53. [Объявление о продаже вещей с публичного торга]. c. 425.
БАН.
Zu N 56. [Описание аудиенции, данной персидскому полномочному послу по
случаю вручения «объявительной» грамоты о восшествии Надыр шаха на иран-
ский престол]. C. 225-226.
Рус. текст см. СК, IV, N 57.
БАН.
Zu N 96. [Cooбщение о военных действиях русской армии]. C. 387-388.
БАН.
Zu N ?. Nachricht von denen die Türcken und Tartarn in diesem 1736. Jahre
vorgefallenen Kriegs-Operationen der Russisch-Kayserl. Armee. – Extract aus des
General-Feldmarschals, Grafen von Münnichs, eingeschickten Bericht von 20. May.
193
1736. datiret auf der Wahl-Stadt, innerhalb der Linie von Perecop. 12 c.
РГАДА.
Zu N ?. Continuation des Journals von denen Kriegs-Operationen wieder die Türcken
und Tatarrn (!). C.17-18.
РГАДА.
Zu N ?. Man hat dieser Tage, unterm 31. May aus der Cuban folgende Nachricht
erhalten. C. 19-22.
РГАДА.
Zu N ?. [Объявление о начале войны с Турцией, взятии Перекопа и вступлении
русских войск в пределы Крыма]. C. 31-32.
Текст начинается словами: Diesen Augenblick hat man allhier von dem General-
Feldmarschall Lacy durch seinen anhiro abgefertigten Sohn... В конце текста: Diese
Notification ist in der Peter- und Pauli Cathedral-Kirche bey einem angestellten Danck-
Feste den 2. Jul. 1736 vorgelesen worden.
РГАДА.
Zu N ?. Extract aus der Relation des General-Feldmarschalls von Lacy aus Asow
unterm 26. Jun. 1736 von denen Umständen der Übergabe dieser Vestung. – Fortsetzung
des Journals von den Kriegs-Operationen der Russisch-Kayserl. Waffen wieder die Tü
rcken und Tatarn. C. 33-46.
РГАДА.
Zu N (?). Fortsetzung des Journals von allen dem was bey der Russisch-Kayserl.
Armee, nach derselben am 6. Jul. 1736. geschenen Zurückkunfft bey Perecop
vorgegangen. C. 47-64.
РГАДА.
122. 1737. N 1-104. 434 [=420] c.
В нумеpации стpаниц имеются многочисленные опечатки. Пpибавления имеют
общую с газетой пагинацию.
21 октябpя 1737 г. «Для исполнения коppектуpы и сочинения «Ведомостей» на-
значен И. Ф. Бpеме.
Рус. текст см. СК, IV, N 58.
Матеpиалы, III, с. 505; IV, c. 71: Пекаpский, Ист. АН, I, с. 578; Eichhorn, c. 32.
БАН (без N 65).
Anhang zu N 32. Aus Baschkiren wird bestättiget, dass die dasige Comission bald wü
rde zu Ende gebracht werden... [2] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 58.
РГАДА.
Zu N 65. Relation, von denen glücklichen Progressen, derer Russisch-Kayserl.
Trouppen in der Crim. 4 c.
Рус. текст см. СК, IV, N 58.
РГАДА.
Zu N (93). Continuation der Zeitung von der Attaque und Belagerung Ocza-kofs und
der glücklichen Zurückjagung des Feindes. – Copie des von den General-Feldmarschal
Graf von Münnich eingeschickten Rapports d.d. Oczakoff den 30. October. 1737. 4 c.
Рус. текст см. СК, IV, N 58.
194
РГАДА.
Zu N 96. St. Petersburg den 3. Dec. 1737. Journal von der im October dieses 1737
Jahres unternommenen feindlichen Belagerung und Attaque der Festung Oczakoff. –
Nachrichten aus der Türckey vom 6. November 1737. welche die Belagerung von
Oczakoff und einige andere Umstände betreffen. 14 c.
Рус. текст см. СК, IV, N 58.
РГАДА.
Zu N ?. St. Petersburg den 11. Julii. C. 231-234.
РГАДА.
Zu N ?. Fortsetzung der Nachrichten von denen Krieges-Operationen wieder die Tü-
rcken und Tartarn. C. 251-254.
РГАДА.
Zu N ?. Continuation derer Nachrichten von denen Operationen und Bewe-gungen
der Russisch-Kayserlichen Armee unter Commando des General-Feldmar-schalls Graf
von Münnich. – Continuation des Journals von dem 5. Juli. – Translat eines von dem in
Oczakoff gefangen genommenen Seraskier. – Translat eines Schreiben und andern
vornehmen Türckischen Officiers an die Pforte gemeinschafft-lich abgestatteten
Rapports. – Translat eines Schreiben von dem Budschackischen Sultan Achmet Giray an
den Ceraskier von Ogzakoff (!) Jagia Pascha. 16 c.
РГАДА.
Zu N (?). Fortsetzung des Journals von den Bewegungen I. K. M. Haupt-Armee und
derselben Zurückkunfft an die Grentzen vom 17. bis 29. Sept. 1737. C. 17-20.
Рус. текст см. СК, IV, N 58.
РГАДА.
Anhang zu N 56. Avertissement. [Pазные сообщения]. C. 229-230.
БАН.
123. 1738. N 1-104. 484 [=418] с.
В пагинации имеются многочисленные опечатки.
Редактоp И. Ф. Бpеме.
Рус. текст см. СК, IV, N 59.
Матеpиалы, IV, с. 71; Eichhorn, c. 32.
БАН, РГАДА.
Anhang zu N 16. Von dem unternommenen Zug des Crimmischen Chans und der
Tartarn gegen die Russischen Gränzen sind allhier folgende Nachrichten eingelassen. 8 c.
Рус. текст см. СК, IV, N 59.
РГАДА.
Zu N ?. St. Petersburg den 3. Januarii 1738. Relation von denen Operations und glü
cklichen Progressen derer Russisch-Kayserl. Trouppen in der Cuban. 2 c.
РГАДА.
Zu N 16, 17, ?. St. Petersburg den 24. Februarii 1738. Von dem unternomme-nen
Zug des Crimmischen Chans und der Tatarn gegen die Russischen Gräntzen sind allhier
folgende Nachrichten eingelauffen. 6 c.
Рус. текст см. СК, IV, N 59.
РГАДА.
195
Zu N 16, 17, ?. St. Petersburg den 28. Febr. 1738. Fernere Nachrichten von dem flü
chtigen Abzug des Crimmischen Chans nach vergeblich-gethanem Anfall auf die
Russischen Gräntzen. C. 9-12.
Рус. текст см. СК, IV, N 59.
РГАДА.
Zu N ?. St. Petersburg den 22. Martii 1738. Anhдng[e] zu den Nachrichten, die
unterm 24. und 28. Febr. durch den Druck bekannt gemacht worden und die Verjagung
des Crimmischen Chans, zusamt den Tartarn und Türcken, von den Russischen Gräntzen
betroffen haben. C. 13-16.
Рус. текст см. СК, IV, N 59.
РГАДА.
Zu N ? St. Petersburg den 4. April 1738. Текст начинается словами: Von dem
Donnischen Woiskowoy Ataman Danila Jefremow ist allhier unterm 28. Febr. Nachricht
eingelauffen, dass sein Sohn... [1] c.
РГАДА.
Zu N [42]. Kurtzer Auszug aus dem Bericht des General-Feldmarschalls von Lacy,
datirt 28. May im Lager am Flusse Berdinka, und eingelauffen zu St. Peters-burg den 8.
Junii. 3 c.
Рус. текст см. СК, IV, N 59.
РГАДА.
Zu N [53]. Translat der Relation von dem General-Feldmarschall Lacy aus Perecop. [4] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 59.
РГАДА.
Zu N 53. Translat des von dem General-Feldmarschall Graf von Münnich am 14. Juli
eingegangenen Berichts. 7 c.
Рус. текст см. СК, IV, N 59; см. также СК, ин. N 3020.
РГАДА.
Zu N 58. Continuatio Diarii, der in dem Königreich Ungarn unter dem General-
Commando des Hrn. General-Lieutenanten Hertzogens Lotharingen... 8 c.
Рус. текст см. СК, IV, N 59.
РГАДА.
Zu N 61. Extract des von dem General-Feld-Marschall Grafen von Münnich mit
dessen Adjudanten Pauloff am 10.Aug. eingegangenen Berichts aus dem Feld-Lager am
Dniester, vom 27.Jul. 1738. – Relation der am 26ten Juli st. v. zwischen der Russisch-
Kayserl. Haupt-Armee und dem Bielogorodschen Sultan nebst einigen Türckischen
Paschen mit ihren unterhabenden Janitscharen, Spahis, Arnauten und Asiatischen Vö
lckern vorgefallenen Action. 4 c.
Рус. текст см. СК, IV, N 59.
РГАДА.
Zu N 62. Continuatio Diarii, der in dem Königreich Ungarn unter dem General-
Commando des Herrn General-Lieutenants, Hertzogens von Lotharingen und Baar,
Gross-Hertzogens zu Toscana Königl. Hoheit stehenden Kaiserl. Armee. C. 247-250.
Рус. текст см. СК, IV, N 59.
РГАДА.
196
Zu N ?. Relation von dem den 23 Juli zwischen I. K. M. Haupt-Armee und dem
Bielogorodischen Sultan und Seraskier, Alim Girei, wie auch dem Türckischen Weli-
Pascha am Flüsse Bielckisch vorgefallenen Treffen. 4 c.
РГАДА.
Zu N ?. St. Petersburg den 27. Julii 1738. Kurtze Nachricht von dem am 8ten Jul.
zwischen der Russischen Haupt-Armee und den Türckischen und Tartarischen Trouppen
am Flusse Sawran vorgefallenen Treffen. 4 c.
Рус. текст см. СК, IV, N 59.
РГАДА.
Zu N ?. Relation von der am 30. Juli zwischen I. K. M. Haupt-Armee, unter
Commando des General-Feldmarschalls Grafen von Münnich, und einer feindlichen
Armee von 25000 Janitscharen... vorgefallenen Action. 7 c.
РГАДА.
Zu N ?. Continuation derer Nachrichten von denen Progressen der Russisch-Kayserl.
Armee wieder die Türcken und Tartarn. [1] c.
РГАДА.
Zu N ?. Von dem Don hat der dasige Woiskowoi Ataman Danila Jefremow unterm
21 Aug. nachstehende Relation eingesehickt. 4 c.
РГАДА.
Zu N ?. Beschreibung der Ceremonie, mit welcher die neulich allhier angekommene
zwey Persische Gesandten Mahomet Risa Chan von Cadschar, und Teip Chan von
Awschar den 6. Nov. 1738. in dem Alexander-Newski Kloster empfangen, und von dort
in die Stadt eingehelet werden. 8 c.
Рус. текст см. СК, IV, N 59.
Russica, B-1099.
РНБ.
124. 1739. N 1-104. 416 с.
В пагинации многочисленные опечатки.
Редактоp И. Ф. Бpеме.
Рус. текст см. СК, IV, N 60.
Матеpиалы, IV, с. 71; Eichhorn, c. 32.
БАН, РГАДА.
В N 32-34: Verzeichniss derjenigen Bücher, welche im letzt abgewichenen 1738
Jahr bey der hiesigen Kayserl. Academie der Wissenschaften durch eigenen Verlag
gedruckt worden...
БАН.
Anhang zu N ?. St. Petersburg vom 1. Martii 1739. Relation. [О победе, одержан-
ной русской армией 15 февраля в районе Днепра]. [2] c.
РГБ, РГАДА.
Zu N ?. St. Petersburg den 16 Martii 1739. [О действиях русской армии в районе
Днепра после 15 февраля]. 4 c.
РГБ, РГАДА.
Zu N ?. St. Petersburg vom 6 May. Текст начинается словами: Gestern hat man
allhier von Astrachan die Nachricht erhalten... 1 с.
197
РГАДА.
Zu N ?. Vom 8. May 1739. Текст начинается словами: Zufolge denen Nachrichten
aus der Türckey vom 31. Martii 1739... [1] c.
РГАДА.
Zu N ?. Den 18. Jul. 1739. Im Feld-Lager bey Kapustinoy am Bug den 30. Juny
1739. 2 c.
Текст начинается словами: Dieser Tagen ist von dem General-Feldmarschall
Grafen von Münnich anbeygehende Nachricht...
РГАДА.
Zu N ?. Den 7. Augusti 1739; den 14. August. Im Feld-Lager in der Türckischen
Wallachey den 20/31 Jul. 1739. 3 c.
Текст начинается словами: Gestern ist von dem General-Feldmarschal... von Münnich...
РГАДА.
Zu N 60. Journal gehalten bey Ihro Russisch-Kaiserl. Majestät Haupt-Armee für die
Campagne des 1739sten Jahres vom 10ten bis den 20ten August St. v. [16] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 60.
Russica, J-618.
РНБ, РГАДА.
Zu N 65. Den 9. August 1739. Relation der am gestrigen dato mit dem Feinde
vorgefallenen Action. C. 5-6.
РГАДА.
Zu N ?. Den 21. August 1739. Extract aus der Relation des General-Feldmar-schalls
Grafen von Münnich vom 1 August. 1739. aus dem Feld-Lager bey dem Dorfe
Doroschewzy in Moldau. [1] c.
РГАДА.
Zu N ?. Continuation des Journals gehalten bey Ihro Russisch-Kayserl. Majestät
Haupt-Armee für die Compagnie des 1739sten Jahres vom 10ten bis den 20ten Augusti
St. v. 8 c.
Рус. текст см. СК, IV, N 60.
РНБ (деф.), РГАДА.
Zu N ?. Extract aus der Relation des General-Feldmarschalls Grafen von Münnich
aus dem Feld-Lager am Revier Hukou von 10ten Augusti 1739. – Journal gehalten bey I.
K. M. Haupt-Armee. 8 c.
РГАДА.
Zu N ?. St. Petersburg, den 3. September 1739. Copia Relationis von dem General-
Feld-Marschall Graffen von Münnich, aus Chotzim vom 20ten August 1739. [4] c.
РНБ, РГАДА.
Zu N ?. Den 6. September 1739. Текст начинается словами: Dieser Tage hat man
von dem General-Feldmarschall von Lacy aus dem Lager bey Kisikermen unterm
12.Aug., Nachricht erhalten ... [2] c.
РГАДА.
Zu N [73]. Den 11 September 1739. Extract aus der Relation... aus dem Lager an der
Pruth vom 29. August 1739. – Liste derer Personen, welche bey Uebernahme der Festung
Chotzim sich zu Kriegs-Gefangenen ergeben müssen. – Extract aus der Relation... aus dem
198
Lager in der Crimischen Steppe ohnweit dem Dnieper, vom 24 August 1739. 11 c.
РГАДА.
Zu N 75. Den 29. September 1739. Continuation des Journals gehalten bey I.
Russisch-Kayserl. Majestät Haupt-Armee für die Campagne des 1739sten Jahres vom 20.
Aug. biss auf den 9. September St.v. 11 c.
Текст начинается словами: Gestern ist von dem General-Feldmarschall... von Münnich...
РГАДА.
125. 1740. N 1-105. 324 [=326] c.
В пагинации многочисленные опечатки.
Редактоp И. Ф. Бpеме.
Рус. текст см. СК, IV, N 61.
Битовт, N 821; Eichhorn, c. 32.
БАН (N 1-81), РНБ (N 67-72, 75-91, 93, 95-105), РГАДА.
126. 1741. N 1-69, 72-101, 103-104. 418 c.
В пагинации многочисленные опечатки.
Редактоp И. Ф. Бpеме.
Рус. текст см. СК, IV, N 62.
БАН (N 1-69, 73-101, 103-104), РНБ (N 1-23, 26, 30, 55, 59, 65, 67, 72-78, 80, 84,
86, 91-92), РГАДА (N 1-15, 17-19, 21-37, 41-44, 47, 49, 50, 53-58, 80, 81, 84, 85, 87,
88, 90, 96-104).
Anhang zu N ?. St. Petersburg, den 9. September. 17 c.
БАН, РНБ, РГАДА.
Anhang zu ? St. Petersburg, den 9. September 1741. Umständliche Relation des
General-Feld-Marschalls Grafen von Lacy, von demjenigen, was seit dessen Abreise aus
St. Petersburg und währender Anwesenheit bey dem an den Schwedischen Gräntzen
agierenden Corps vorgegangen. 11 c.
Реляция напечатана также в Anmerckungen, N 77-79, 1741 г. (См. N 186 и СК,
IV, N 62).
Рус. текст см. СК, IV, N 62.
БАН, ГПИБ, РГАДА, ТУ-1.
Zu N ?. Erfreuliche Nachricht so von I. K. M. Armee in Finnland den 25. August.
1741 allhier eingegangen. 2 c.
РГАДА.
Zu N ?. St. Petersburg den 15. October 1741. Continuation des Journals bey I. K. M.
Armee in Finnland, unter Commando des Herrn General en Chef Keith.
Текст начинается словами: Den 30. Sept... [2] c.
РГАДА.
Zu N ?. Den 14. October 1741. Continuation des Journals bey dem Corps I. K. M.
Armee in Finland. [2] c.
РГАДА.
127. 1742. N 1-105. 450 c.
В пагинации многочисленные опечатки.
Редактоp И. И. Таубеpт. С маpта 1742 г. Г. К. Фpейгангу поpучается надзоp за
печатанием газеты. В ноябpе в связи со следствием над И.-Д. Шумахеpом, его зять
199
Таубеpт был освобожден от pедактоpской должности.
Рус. текст см. СК, IV, N 63.
СПб. ФААН, ф. 3, оп. 1, N 65, 1742, 23/III, л. 291-300; Матеpиалы, V, c. 75, 81,
83-84, 416; ПСЗ, 8529.
БАН, РНБ (N 41-46, 50, 54, 58-62, 65), РГАДА (N 1-12, 14-16, 29, 31, 46-50, 52,
54, 57-59, 61, 63-67, 70-74, 76, 77, 79, 83-87).
Anhang zu N ?. St. Petersburg den 6. April 1742. Journal von den Kriegs-Operationen I.
K. M. siegreichen Waffen wider den Eindbrüchigen Feind, die Schweden. 11 c.
Жуpнал также напечатан в: Anmerckungen, N 30-32 1742 г. (N 186)
РГАДА.
Zu N 35. St. Petersburg den 29 April 1742. Der Hohe Crönungs-Tag I. K. M. unserer
allergnädigsten Monarchin, ist in hiesiger Kayserl. Stadt St. Petersburg den 25ten April
folgender Gestalt feyerlich begangen worden. C. 133-135.
Рус. текст см. СК, IV, N 63.
БАН.
128. 1743. N 1-105. 450 c.
В пагинации имеются многочисленные опечатки. Часть пpибавлений имеет
общую с газетой пагинацию.
Видимо, до декабpя pедактоpом был И. Ф. Бpеме, с декабpя pедактиpование га-
зеты снова поpучено И. И. Таубеpту.
Рус. текст см. СК, IV, N 64.
Матеpиалы, V с. 1005; Пекаpский, Ист. АН, I, с. 586.
БАН.
Anhang zu N 22. St. Petersburg den 17 Martii 1743. [Об отношениях между Росси-
ей и Персией и о положении в Дагестане]. C. 93-95.
Рус. текст см. СК, IV, N 64.
БАН.
Zu N 47. St. Petersburg den 13. Junii 1743. [Об отходе персидской армии от Даге-
стана в свои пределы и о подготовке войны между Персией и Турцией]. – Extract
aus den Rapporten des General en Chefs von Keith von den ersten Operationen diesjä
hriger Campagne, und der den 19. May bey der Insul Corpo zwischen ihm und den
feindlichen Galeeren, unter Commando des Vice-Admirals Falckengrön, vorgefallenen
Action. C. 197-200.
Рус. текст см. СК, IV, N 64.
РНБ, РГАДА.
Zu N 78 (41). St. Petersburg, den 30 Sept. 1743. Beschreibung des Ceremoniels,
womit die Ratification des zwischen dem Russischen Reiche und der Crone Schweden
geschlossenen ewigen Friedens-Tractats allhier in St. Petersburg publiciret und gefeyert
worden. 6 c.
Рус. текст см. СК, IV, N 64.
СК ин, Пpил. 3, N 7.
БАН, РНБ.
Zu N ?. St. Petersburg den 20. Jun. 1743. Extract des von dem auf I. K. M. Flotte
commandirenden Admiral, Grafen Golowin, eingegangenen Rapports vom 11. Jun. 3 c.
200
Рус. текст см. СК, IV, N 64.
СК ин, Пpил. 3, N 8.
РНБ.
Zu N ?. St. Petersburg den 4. Julii 1743. Beschreibung der solennen Friedens-
Publication in der Kayserl. Residenz-Stadt St. Petersburg. 6 c.
Рус. текст см. СК, IV, N 64.
СК ин, Пpил. 3, N 8.
РНБ.
Zu N ?. St. Petersburg 1. August 1743. Beschreibung der Ceremonie, mit welcher der
zwischen dem Russischen Reiche und der Crone Schweden geschlossene Friede in
Moscau publiciret und feierlich begangen werden. 8 c.
СК ин, Пpил. 3, N 6.
РНБ.
129. 1744. N 1-105. 478 [=472] c.
В пагинации имеются многочисленные опечатки. Часть пpибавлений имеет
общую с газетой пагинацию.
Составление статей о пpидвоpной жизни, котоpые должны были печататься по-
сле апpобации генеpал-пpокуpоpа Н. Ю. Тpубецкого, было поpучено Я. Я. Штелину.
Рус. текст см. СК, IV, N 65.
СПб. ФААН, ф. 3, оп. 1, N 87, 1744, 18/V, л. 129; N 513, 1744, 9/II.
БАН.
Anhäng[e] zu N [34], 39, ?, 84, [94], [98]. Moscau den 17 April, 7 May, 14 May,
12 Octob., 14 Nov., 29 Nov. [Сообщения об аудиенциях, данных датскому, швед-
скому и венгерскому послам]. 8, 4, 4, 6, 7, 2, c.
Рус. текст см. СК, IV, N 65.
БАН, РНБ.
Zu N 44. Fortsetzung der Königl. Ungarischen Kriegs-Declaration wider
Franckreich. C. 177-178.
Начало напечатано в N 44 газеты под загл.: Wien vom 18. May.
Рус. текст см. СК, IV, N 65.
БАН, РНБ.
Zu N 50. [Указ о запрещении ввозить в Россию монету и о невывозе за границу
золотых и серебряных денег, слитков и посуды]. C. 201-204.
БАН, РНБ.
Zu N 70. [Mанифест об оказании разных высочайших милостей народу по слу-
чаю благополучно оконченной войны со шведами]. 4 c.
ПСЗ, 8940.
БАН, РНБ.
Zu N 80. [Указ о пожаловании чинами в ознаменование мира со Швецией]. 7 c.
Рус. текст см. СК, IV, N 65.
ПСЗ, 8992.
БАН, РНБ.
Zu N 85. Kiow vom 14 Sept. [О прибытии в Киев имп. Елизаветы Петровны и
королевско-польского Великого княжества Литовского генерал-фельд-цейхмей-
201
стера графа Флеминга]. 4 c.
Рус. текст см. СК, IV, N 65.
БАН, РНБ.
130. 1745. N 1-104. 408 c.
В пагинации имеются многочисленные опечатки.
Редактоp И. И. Таубеpт.
Рус. текст см. СК, IV, N 66.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 93, 1745, 9/I, л. 42; Матеpиалы, VII, c. 568, 586.
БАН, РГАДА (N 1-16, 18-30, 32-45, 47-50, 52, 53, 55, 56, 58, 59, 61-68, 70-79, 81-103).
Anhäng[e] Zu N 15, 23, 26, 32, 50, 53, 67, 78, 84, 87, 90, 93, 97, 101, 102.
[Cообщения об аудиенциях, данных послам, полномочным министрам и советни-
кам Великобритании, Франции, Нидерландов, Дании, Швеции, Польши, Пруссии и
т.д.]. 6, 7, 6, 4, 4, 6, 4, 4, 4, 4, 4, 4, 4, 4, 4 c.
Рус. текст см. СК, IV, N 66.
БАН, РГАДА.
Zu N 87. Translat. Schreiben des Persischen Ministers Chulefa an den General-
Lieutenant Jeropkin, datiert den 4ten des Monaths Scheban 1158. Nach unserer
Rechnung, den 21 August und eingelauffen zu Kislär den 15 September. 1745. [4] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 66.
БАН, РНБ.
131. 1746. N 1-103. 412 c.
Редактоp И. И. Таубеpт.
Рус. текст см. СК, IV, N 67.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 105, 1746, 20/XI, л. 212; N 515, 1746, 31/I, ст. 68;
Матеpиалы, VIII, c. 17, 230.
БАН, РНБ (N 51), РГАДА (N 60, 64, 70).
Anhäng[e] zu N 1, 38, 47, 53, 62, 66, 68, 70, 79. [Сообщения об аудиенциях, дан-
ных английскому, римскому, датско-норвежскому, польскому, баварскому, прус-
скому послам и французскому полномочному министру]. 3, 4, 4, 4, 4, 4, 4, 4, 4 c.
Рус. текст см. СК, IV, N 67.
БАН, РНБ (к N 1 и 38), РГАДА (к N 68 и 70).
Zu N [9]. Friedens-Versöhnungs- und Freundschafts-Tractat zwischen Sr. Kö-nigl.
Maj. von Preussen und Sr. Königl. Maj. von Pohlen Churfürstl. Durchl. zu Sachsen, so
den 25 Dec. 1745 zu Dressden geschlossen und unterschrieben worden. [3] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 67.
БАН.
Zu N 28. Dresden vom 23 Martii. Beschreibung der Ceremonien, mit welchen Se.
Königl. Majest. in Pohlen und Churfürstl. Durchl. zu Sachsen etc. vollmacht S. K. M. aller
Reussen den St. Andreas-Orden Sr. Königl. Hoheit dem Chur-Prinizen ertheiler haben. 8 c.
Рус. текст см. СК, IV, N 67.
БАН.
Zu N 47. St. Petersburg, le 13 juin 1746. [Речь президента Академии наук и орде-
на Св. Анны кавалера (К. Г. Разумовского, произнесенная при вступлении в долж-
ность президента). – Ответ Академии наук советника господина Шумахера]. [4] c.
202
На фp. яз.
Рус. текст см. СК, IV, N 67.
БАН, РНБ.
То же.
На нем. яз.
РНБ.
Zu N 52. [Сообщение об отъезде датского посла Гольштейна]. 1 c.
Текст паpал. на нем. и pус. яз.
БАН.
Zu N [54]. Regensburg vom 23 Jun. Memorial des Französischen Gesandten, Grafen von
Castellane. – Anmerkungen über das Memorial des Französischen Gesandten. 31, [1] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 67.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 101, 1746, 1/VII, Л. 165.
БАН, РНБ.
Zu N 56. Beylage. St. Petersburg den 12 Julii. [2] c.
БАН.
Zu N [58]. Wien vom 2 Julii. Eigentliche Relation, von dem zwischen denen
Kayserlich-Königlichen, und denen feindlichen Spanisch-Französischen Trouppen den
16ten Junii 1746 bey Placentz vorgefallenen Haupt-Treffen... – Specification deren in
der den 16ten Junii 1746 vor Piaсenza vorgewesten Action gebliebenen Blessirten,
verlornen oder gefangenen Officiers. [10] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 67.
БАН, РНБ.
Zu N [68]. Wien vom 17 Aug. – Franckfurt vom 18. Aug. [Сообщения о военных
действиях в Италии]. [2] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 67.
БАН, РНБ.
Zu N 70. Wien vom 20 Augusti. Von dem in Italien bey Hottofreddo am Fluss
Tidone den 10ten Augusti 1746 durch die Kayserl. Königl. Waffen über die Gallo-
Spanier erfochtenen herrlichen Siege, und darauf erfolgten Eroberung der Stadt Piacenza
siehet man allhier folgende umständliche Relation. [4] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 67.
БАН, РНБ.
Zu N ?. 3 Janv., 18 April., 13 May, 4 Julii, 5 Aug., 26 Aug., 3 Oct. [Сообщения об
ауденциях].
Рус. текст см. СК, IV, N 67.
БАН, РНБ.
132. 1747. N 1-104. 412 c.
В пагинации имеются многочисленные опечатки.
Рус. текст см. СК, IV, N 68.
БАН.
Anhang zu N ?. St. Petersburg den 12 Februarii. Den 8ten dieses Vormittags ist der
unlängst allhier angelangte Königl. Dänische Cammerherr und Obrister von der
Cavallerie, Herr Friedrich Heinrich de Cheuses, so wohl bey I. K. M... [6] c.
203
РГАДА.
Zu N 13, 42 (2), 43, 80. [Сообщения об аудиенциях, данных датскому и прус-
скому послам, французскому полномочному министру, шведским чрезвычайным по-
сланникам в связи с вручением верительных, отзывных и других грамот]. 6, 8, 4, 8 c.
Рус. текст см. СК, IV, N 68.
БАН.
Zu N 47. Torazza vom 17 Maj – Neyland vom 23 Maj – Wien vom 2 Jun. [Разные
сообщения]. [2] c.
БАН.
Zu N [59]. Extract aus dem, auf der Galeeren-Flotte, unter commando Sr. Durchl.
des Grusinischen Prinzen Georgii Russisch-Kayserl. General-Majors, geführten Journal,
betreffend dasjenige, was auf ihrem Cours von denen Russischen nach des Schwedischen
Küsten, und bey Helsingfors bis Revall vorgefallen. 7 c.
Рус. текст см. СК, IV, N 68.
БАН, РНБ.
Zu N 77. Auszug eines Schreibens aus Oudenbosch vom 16 Sept. – Steenbergen vom
16 Sept. [2] c.
БАН.
Zu N ?. 6. Oct. [Сообщения об аудиенциях]. [8] c.
РНБ.
Zu N [85]. St. Petersburg den 22 October 1747. [О посольстве в Персию кн. А. М.
Голицына. – Письма персидского министра Хулефы и персидского шаха кн. Голи-
цыну. – Указы персидского шаха]. 15 c.
Рус. текст см. СК, IV, N 68.
БАН, РНБ.
То же. [12] c.
На фp. яз.
БАН.
Zu N 79, 80. Avertissement. [Объявления, извещения учреждений и частных
лиц]. [4] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 68.
БАН.
133. 1748. N 1-105. [420] c.
Номеp 28 помечен ошибочно: 27.
Редактоp М. В. Ломоносов. Составление «Ведомостей» из иностpанных «пись-
менных и печатных известий» поpучено Я. Я. Штелину.
Рус. текст см. СК, IV, N 69.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 121, 1748, 7/IX-9/IX, л. 83-85; Матеpиалы, IX, с. 195-
197; Пекаpский, Ист. АН, II, с. 394.
БАН (без N 91), РГАДА (N 72, 104).
Anhang zu [3]. Liste der Militair-Promotion, welche I. K. M. am verwichenen Neu-
Jahrs-Tage so wohl bey der Armee als den Leih-Garde-Regiementern allergnä-digst
vorzunehmen geruhet. [6] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 69.
204
БАН, РНБ.
Zu N 3. St. Petersburg den 7. Jan. [Сообщение о письме персидского министра
Хулефы к сенатору А. П. Бeстужеву-Рюмину. – Перевод настоящего письма. – Пе-
ревод с приложенной к тому ж письму записки и другие дипломатические доку-
менты]. [12] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 69.
БАН, РНБ.
То же.
На фp. яз.
БАН, РНБ.
Zu N [21]. Schreiben des Königs von Grossbrittanien. – Schreiben der General-
Staaten der vereinigten Niederlande. – Nachrichten aus den Gegenden, durch welche die
den See-Mächten überlassene Russisch-Kayserl. Trouppen ihres Marsch richten. [7] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 69.
БАН, РНБ.
Zu N [34], [43], [90], 102. St. Petersburg den 25 April, den 26 Maj, den 11 Nov.,
den 20 Dec. [Сообщения об аудиенциях, данных голландскому, pимскому,
пpусскому послам и шведскому чpезвычайному посланнику по случаю вpучения
веpительных и отзывных гpамот]. [3], [8], [6], [8] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 69.
БАН.
Zu N 56. Beylage. St. Petersburg den 12 Julii. [Сообщение о посещении Академии
наук и осмотре ее библиотеки и кунсткамеры]. [2] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 69.
БАН.
Zu N 22, 39, 42, 60. Avertissement. [Объявления, извещения учреждений и част-
ных лиц]. [8] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 69.
БАН.
Zu N 39, 42. [Объявление об отъезде на родину римского посла]. [1] c.
БАН.
Zu N [67]. [Наблюдения астрономические бывшего 14 дня июля солнеч-ного
затмения, учиненные на имп. Обсерватории с подлежащими изъяснения-ми пред-
лагаются...] 8 c.
Рус. текст см. СК, IV, N 69.
БАН.
В N 96 в переводе на нем.яз. Я. Я. Штелина? напечатаны стихи М. В. Ломоносова.
Рус. текст см. СК, IV, N 68.
БАН.
134. 1749. N 1-104. [416] c.
В пагинации имеются многочисленные опечатки.
Редактоp М. В. Ломоносов. Составитель Я. Я. Штелин, а во вpемя его отсутст-
вия – Г. К. Фpейтаг.
Рус. текст см. СК, IV, N 70.
205
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 1085, 1749, л. 513-515; N 518, ст. 194; Матеpиалы, X,
с. 63, 156-157.
БАН.
Anhang zu N 71. [Сообщения об отпускной аудиенции и отъезде английского
чрезвычайного и полномочного посла]. [4] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 70.
БАН.
Zu N 90. Nachricht von der neulich vorgegangenen Wahl und Einsetzung eines
neuen Kergis-Kasazkischen Chans. [3] c.
Тиpаж 531 экз.
Рус. текст см. СК, IV, N 70.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 1085, 1749, л. 513-515.
БАН.
135. 1750. N 1-104. [416] c.
Редактоp М. В. Ломоносов. Составитель Я.Я.Штелин.
Рус. текст см. СК, IV, N 71.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 149, л. 401об., 406об., 407; N 1086, л. 484-485об.; N
1087, л. 340об., 341; Пекаpский, Ист. АН, II, с. 458, 459.
БАН.
Anhäng[e] zu 5, 14, 37, 45. [Сообщения об аудиенциях, данных английскому и
шведскому послам, датскому и прусскому полномочным министрам по поводу
вручения верительных и отзывных грамот]. 8, 10, 4, 4 c.
Рус. текст см. СК, IV, N 71.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 1086, л. 484-485об.; N 1087, л. 340об., 341.
БАН.
136. 1751. N 1-105. [420] c.
До 23 маpта 1751 г. pедактоp М. В. Ломоносов, с 23 маpта – И. И. Таубеpт.
Рус. текст см. СК, IV, N 72.
БАН.
Anhang zu N [8]. St. Petersburg den 25. Jan. Note für Königl. Preussischen Herrn
Legations-Rath und gevollmächtigen Ministre Wahrendorff, die ihm durch den Hof-Rath
Simolin den 4ten Decemb. 1750 behändiget worden. [4] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 72.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 149, 1751, 21/I, л. 327-328.
БАН, РНБ.
Zu N [15]. [Опровержение подлинности письма, покинувшего пределы России
прусского полномочного посла Варендорфа канцлеру А.П.Бестужеву-Рюмину,
опубликованного в Амстердамской газете от 5 февраля]. 11 c.
Текст паpал. на фp. и нем. яз.
Рус. текст см. СК, IV, N 72.
БАН, РНБ.
Zu N [8], [10], [72], [86], [96]. St. Petersburg den 18. Febr. [Сообщения об ауди-
енциях, данных датскому, польскому и курсаксонскому полномочным министрам,
римскому и венгерско-богемскому послам, датскому и польскому чрезвычайным
206
посланникам по случаю вручения вери-тельных и отзывных грамот]. [4], [8], [4],
[8], 4 c.
Рус. текст см. СК, IV, N 72.
БАН, РНБ (к N [10], [72], [86]).
Zu N [30]. Stockholm den 26 Martii. [Сообщение о смерти шведского короля
Фредрика I и о вступлении на престол Адольфа-Фредрика]. – Translat. S. K. M.
Versicherung gegeben Stockholm in der Raths-Cammer den 26 Martii 1751. [4] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 72.
БАН, РНБ.
Zu N [53]. St. Petersburg den 2 Julii. Den 26. des verwichenen May Monaths haben
I. K. M. unsere allergnädigste Souveraine nach folgende Promotions unter allerhöchst-
deroselben Leibgarde-Regimenter allergnädigst vorzunehmen geruhet... [4] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 72.
БАН, РНБ.
Zu N 67, 92. [Объявления частных лиц]. 1, 1 c.
Рус. текст см. СК, IV, N 72.
БАН, РНБ.
Zu N ?. [Объявления об отъезде польского полномочного министра и датского
посла]. 1 c.
Текст паpал. на pус. и нем. яз.
Рус. текст см. СК, IV, N 72.
РНБ.
Zu N ?. [Об аудиенциях]. {4] c.
Без указания года.
РНБ.
137. 1752. N 1-104. [416] c.
Стpаницы ненумеpованы.
Рус. текст см. СК, IV, N 73.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 1089, л. 346; Пекаpский, Ист. АН, II, с. 477-478, 910-911.
БАН, РГАДА (N 1-4, 6-33, 35-41, 43-63, 65-68, 90-97).
Anhang zu N 36. [Ведомость. О пожалованиях, учиненных минувшего ап-реля
25 числа в день торжества ея имп. величества коронации]. 2 c.
Рус. текст см. СК, IV, N 73.
БАН, РНБ.
Zu N 44, 59. St. Petersburg den 1 Junii. [Den 24 Julii]. [Об аудиенциях, данных
шведским послам, по случаю вручения отпускной и верительной грамот]. 4, 4 c.
Рус. текст см. СК, IV, N 73.
БАН (к N 44), РНБ (к N 59).
Zu N 82. St. Petersburg, den 12 October. [Сообщения о торжественном открытии
Кронштатского канала]. Lit. A. Beschreibung der Pyramiden. Lit. B. Beschreibung des
Canals. 12 c.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 521, стб. 648; N 170, л. 55.
БАН, РНБ, РГАДА.
Zu N 27-29, 40-42, 68, 78, 79. Avertissement. [Объявления, извещения учрежде-
207
ний и частных лиц].
Рус. текст см. СК, IV, N 73.
БАН.
Zu N 40-42. [Объявления об отъезде шведского посла в Швецию].
Рус. текст см. СК, IV, N 73.
БАН.
138. 1753. N 2, 61.
Редактоp И. И. Таубеpт.
Рус. текст см. СК, IV, N 74.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 522, л. 164; N 1090, л. 365; ф. 3, оп. 1, N 534, л. 9-29;
оп. 11 N 1712, 1753, 23/X, л. 3-5.
БАН (N 2, 61).
Anhang zu N 92. [Опровержение сообщений, напечатанных в немецких газетах]. 8 c.
Рус. текст см. СК, IV, N 74.
РНБ.
Zu N 94. [О военных походах грузинского принца Ираклия в 1750-1753 гг.] 8 c.
Рус. текст см. СК, IV, N 74.
РНБ.
То же.
Hа фp. яз.
РНБ.
139. 1754. N 15, 49, 81.
Редактоp И. И. Таубеpт. Ведомственную экспедицию возглавлял Я. Я. Штелин.
Рус. текст см. СК, IV, N 75.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 188, л. 302; N 523, ст. 126, 221, 635; N 1091, л. 323-326.
БАН.
Anhang zu 3. [Реэстр пожалованным по высочайшим е. и. в. указам... декабря 18
дня 1753 г. в чины, и определенным в нижеписанные места]. 7 c.
Рус. текст см. СК, IV, N 75.
БАН, РНБ.
140. 1755. N 31, 73.
Редактоp И. И. Таубеpт. Ведомственную экспедицию возглавлял Я. Я. Штелин.
Рус. текст см. СК, IV, N 76.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 194, л. 227; N 465, ст. 266; N 200, л. 222об.,; N 201, л.
119, 120; N 466, ст. 133; N 1092, л. 393-399об.
БАН (N 31, 73).
Anhang zu N 34. St. Petersburg den 27. April. [Cообщение о приеме турецкого по-
сланника]. [8] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 76.
РНБ.
141. 1756. N 1-105. [420] c.
Составление статей поpучено секpетаpю «Конфеpенции пpи высочайшем
двоpе» C. В. Волчкову.
Рус. текст см. СК, IV, N 77.
208
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 466, ст. 171; N 1093, л. 377.
БАН.
Anhдng[e] zu N 1, 53. Astrachan vom 3 November. 1755. Vom 11 April. [О собы-
тиях в Персии]. [8], [4] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 77.
БАН.
Zu N 8. [Об отъезде польского чрезвычайного посланника]. [1] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 77.
БАН.
Zu N 8. [Cписок «всемилостивейше пожалованных» 25 декабря 1755 г.]. [7] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 77.
БАН.
Zu N 29, 64. Kiow vom 6 Martii. Constantinopel vom 7 May. [Cообщение о пути
следования в Турцию русского чрезвычайного посланника С. П. Долгорукова, о
прибытии его в Константинополь и приеме верховным визирем и султаном]. [8], 12 c.
Рус. текст см. СК, IV, N 77.
БАН.
Zu N 44. London vom 18 May. [Об объявлении Англией войны Франции]. [4] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 77.
БАН.
Zu N 52. Versailles vom 10 Jun. Ordonanz des allerchristl. Königs, enthaltend die
Kriegs-Declaration gegen den König von England. [4] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 77.
БАН.
Zu N 80. Wien vom 16 September. Reichs-Hof-Raths Conclusium de Dato 13
Septembris 1756. 20 c.
Рус. текст см. СК, IV, N 77.
БАН.
Zu N 87. Wien vom 8 Oct. Ausführliche Relation von den 1sten October 1756
zwischen der unter Commando des Hrn. Feldmarschalls Grafen von Brouns stehenden
Kayserl. Königl. und der Königl. Preussischen Armee in dem Königreich Böhmen bey
Loboschess vorgefallenen Treffen. [8] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 77.
БАН.
Zu N (92). Dictatum Ratisbonae die Octobris 1756 per Moguntinum Kayser-liches
allergnädigstes ferners Hof-Decret an eine hochlöbliche allgemeine Reichs-
Versammlung zu Regensburg de Dato 10 Octobris 1756 den gewaltsamen Königl.
Preussischen Chur-Brandenburgischen Einfall in die Königlich-Pohlnische Chur-Sä
chsische Lande, auch weitern Anzug in die Reichs-Lande betreffend. 10 c.
Рус. текст см. СК, IV, N 77.
БАН.
Zu N 93. Beantwortung des, unter dem Titul Ursachen welche Sr. Königl. Majest. in
Preussen bewogen sich wider die Absichten des Wienerischen Hofes zu setzen, und
deren Ausführung vorzukommen kund gewordenen Kriegs-Manifests. 12 c.
209
Рус. текст см. СК, IV, N 77.
БАН.
142. 1757.
Редактоp И. И. Таубеpт.
Рус. текст см. СК, IV, N 78.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 468, ст. 169; N 527, ст. 492; N 1094, л. 450об, 455.
Anhang zu N (52). St. Petersburg. Den 28 jun. Der am vorigen Dienstag vom
hiesigen General-Major Grafen Sachar Grigoriewitsch Tschernischew, so sich bey der R
ömisch-Kayserl. unter Commando des General-Feldmarschalls Grafen von Daun
stehenden Armee befindet, als Courier mit der Nachricht von dem am 7ten dieses bey
Chelimitz erfochtenen wichtigen Sieg... schreiben... Aus dem Haupt-Quartier bey
Kriegenau vom 9 Jun. – Journal vom Marsch und den Bewegungen der
Oesterreichischen Armee unter Commando des General-Feld-Marschalls Grafen von
Daun vom 2/12 bis zum 9/20 Junii. 23 c.
Рус. текст см. СК, IV, N 78.
БАН.
Zu N (75). Freytags den 19 Sept. 1757. Aus dem Lager der Russisch-Kayserl. Haupt-
Armee bey dem Dorfe Janeschken vom 3. Sept. – Liste der Officiers, welche in der am
19. Aug. bey Gross-Jägersdorf vorgefallenen Bataille von der Russisch-Kayserl. unter
Commando Sr. Excellenz des Herrn General-Feldmarschalls und Ritters Apraxin
stehenden Armee, geblieben und verwundet worden. – Liste der feindlichen Officiers,
welche in der Bataille vom 19. Aug. zu Kriegs-Gefangenen gemacht worden. [12] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 78.
РНБ.
143. 1758. N 2, 12, 14, 24, 26, 65, 72, 85, 95, 100.
Рус. текст см. СК, IV, N 79.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 503, л. 100-143об.
БАН.
Anhang zu N ?. 10. Merz. Journal von den Operationen der Russisch-Kayserl.
Armee, unter Commando des Herrn General an Chefs von Fermor Excellenz, aus dem
Haupt-Quartier zu Königsberg, vom 11 Januar bis den 14 Februar 1758. [8] c. – 13.
Merz. Fortsetzung... [8] c. – 31. Merz. Fortsetzung... [20] c. – 1 May. Fortsetzung... [8]
c. – 5 May. Fortsetzung... [4] c. – 19. May. Fortsetzung... [4] c. – 5 Junii. Fortset-zung...
[4] c. – 16. Junii. Fortsetzung... [4] c. – 23. Junii. Fortsetzung... [4] c. – 11 Augustii.
Fortsetzung... [4] c. – 14. Augustii. Fortsetzung... [8] c. – 21. Augustii. Fortsetzung... [4] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 79.
БАН.
Zu N ?. Relation, so an I. K. M. von dem Hrn. General Fermor unterm 15ten Aug.
1758 von dem Schlacht-Felde bey Fürstenfeld, durch den Obristen von Rosen, übersicht
worden. [2] c.
БАН.
Zu N [65]. Relation an I. K. M. von dem Hrn. General Fermor aus dem Lager bey
Gross-Kamin unterm 18. Aug.1758, so durch den Lieutenant von der Garde, Grafen
Apraxin, überbracht worden. [2] c.
210
Рус. текст см. СК, IV, N 79.
БАН.
Zu N [66]. 18 August. Relation an I. K. M. von dem General von Fermor, mit
welcher dessen Generals Adjutant Borissow an dem Lager vor Küstrin den 5 August
anhero abgefertiget worden. [4] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 79.
БАН.
Zu N ?. 18 Sept. Auszug einer Schreibens aus Küstrin vom 1 Sept. neuen Stils
1758. – Auszug eines andern Schreibens aus Franckfurt an der Oder vom 11 Sept./31
Aug.1758. [8] c.
БАН.
Zu N [76]. 22 Sept. 1758. St. Petersburg den 18 September. [О сражении под
Цорндорфом]. [8] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 79.
БАН, РНБ.
Zu N [77]. 25 Sept. Liste der Generalität, Stab- und Ober-Officiere, welche bey der den
14 August mit der feindlichen Preussischen Armee bey Fürstenfeld vorgefallenen Bataille
theils geblieben und vermundet worden, theils bey der Armee vermisst werden. [19] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 79.
БАН.
Zu N [82]. 16 October. Aus dem Lager der Russisch-Kayserl. Armee bey Stargard
vom 25 Sept./... vom 3 October. [8] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 79.
БАН.
Zu N [83]. 20 October. Aus dem Lager der Russisch-Kayserl. Armee bey Stargard
vom 5ten October. [4] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 79.
БАН.
Zu N [84]. 23 October. Relation von der, den 14ten October 1758 zwischen der
Kayserl. Königl. und der Königl. Preussischen Armee bey Hochkirchen, vorgefallenen
Schlacht, und dem auf Seiten der ersten erfochtenen vollkommenen Siege. [8] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 79.
БАН.
Zu N [85]. 23 Oct. Aus dem Lager der Russisch-Kayserl. Armee bey Retz in
Pommern von 9 October. [2] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 79.
БАН.
Zu N [85]. Relation von der Schlacht bey Lüttersberg zwischen Cassel und Münden
vom 10 Oct.1758. [6] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 79.
БАН.
Zu N [97]. 1 December. [Cписок пожалованным в день вступления на все-
российский престол е. и. в. ноября 1758 года лейбкомпании, лейбгвардии полков и
Шляхетного Сухопутного кадетского корпуса чинам]. [15] c.
211
Рус. текст см. СК, IV, N 79.
БАН.
144. 1759. N 66, 72, 76, 79, 83.
Рус. текст см. СК, IV, N 80.
БАН.
Anhäng[e] Zu N [53-56, 75, 79, 82, 83, 90]. 2. Julii. Journal der Russisch-Kayserl.
Armee. 1759. [8] c. – 6 Julii. Fortsetzung... [8] c. – 9. Julii. Fortsetzung... [4] c. – 13
Julii. Fortsetzung... [7] c. – 17 September. Fortsetzung... [8] c. – 1 October.
Fortsetzung... [4] c. – 12 October. Fortsetzung... [4] c. – 5 November. Fortsetzung ... [4]
c. – 9 November. Fortsetzung ... [4] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 80.
БАН.
Zu N ?. 3 Julii. Ausführliche Relation an I. K. M. so von dem Hrn. General Grafen
von Soltykow, den 18 Jul. aus Grossen mit dem General-Major Jeropkin eingesandt
worden, worin von der gänzlichen Vertreibung der Preussischen Armee aus Pohlen, von
dem bey dem Dorff Palzig, unweit Züllichau, den 12 Jul. erfochtenen Siege, und den
fernern Folgen dieses wicktigen Vorfalls umständlicher Bericht abgestattet wird. – Liste
der in der Bataille vom 12 Jul. 1759. so wohl gebliebenen, als verwundeten Generalität,
Stab- und Ober-Officiere. [12] c.
БАН.
Zu N ?. 7 Augusti. Relation an I. K. M. von den General Grafen von Soltykow, aus
Franckfurt an der Oder vom 25ten Julii, so mit dem Courier Derfeldt den 6ten August
1759 eingegangen. [4] c.
БАН.
Zu N ?. Relation an I. K. M. von dem Hrn. General Grafen von Soltykow, betreffend
den über die Preussische Armee, unter eingener Anführung des Königs, dem 1 August
bey Franckfurt erfochtenen Sieg, so mit dem Brigadier, Prinzen Chowansky, von der
Wahlflott abgefertiget worden und den 13ten Aug. 1759 allhier eingegangen. [2] c.
БАН.
Zu N [68]. 24 August. Peterhof dem 22 August. [Сообщение об одержанной 1 ав-
густа 1759 г. под Франкфуртом победе над прусскими войсками]. – Relation an I. K.
M. von dem General, Grafen von Soltykoff, aus dem Lager unweit Franckfurt vom 9
Aug. welche mit dem Obristlieutenant Soltykow, vom Newskischen Regiment, den 21
Aug. allhier eingegangen. – Liste was an Siegeszeichen vom Feinde erobert auch sonst
erbeutet worden. – Liste der Generalität, Staab- und Ober-Officiere, die in der blutigen
Bataille bey Franckfurt den 1 Aug. 1759 so wohl bey den Regimentern, als der Artillerie,
getödten, vermisset, auch schwer und leicht verwundet worden. [23] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 80.
БАН.
Zu N ?. 3 November. Relation von der den 20 Novembris 1759 zwischen einem
Kaiserl. Königl. und einem Königl. Preussischen Corps unter Commando des General-
Lieutenants von Finck bey Maxen vorgefallenen Affaire. {8] c.
БАН.
Zu N [94]. 24 November. St. Petersburg den 24 Nov. [Сообщение о победе австрий-
212
ских войск под командованием фельдмаршала графа Дауна в районе Дрездена]. [2] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 80.
БАН.
145. 1760. N 2, 4-11, 13-76, 79-94, 96-105.
Редактоp И. И. Таубеpт, ему же поpучено пpавить pеляции, полученные от
Конфеpенции пpи высочайшем Двоpе. Ведомственную экспедицию возглавлял
Я. Я. Штелин.
Рус. текст см. СК, IV, N 81.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 236, л. 257-271; N 471, ст. 203; N 1097, л. 430-430об.
БАН (N 89-103), РНБ, РГАДА (N 2, 4-11, 13-76, 79-94, 96-105; N 103-105 деф.).
Anhang zu N [15]. 22 Februarii. St. Petersburg den 22 Febr. [Cообщение об увели-
чении в гимназии при Академии наук числа казенных мест втрое против преду-
смотренного в штате]. [1] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 81.
БАН.
Zu N [50]. 24 Junii. Peterhof vom 23 Jun. [Сообщение о победе армии генерала
Лаудона в Силезии]. [2] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 81.
БАН.
Zu N [15, 45, 48-50, 87]. 22 Februarii, 6 Junii, 17 Junii, 20 Junii. Aus dem Haupt-
Quartier der Russisch-Kayserl. Armee zu Marienburg vom 27 Januar 1760 [vom 25
May, 3 Jun., 12 Jun.] [2], [6], [2], [2] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 81.
БАН, РГАДА (к N 45, 48-50).
Zu N [55, 60, 62, 63, 67, 6870, 72, 77, 82, 87, 92, 96, 99]. 12 Julii. Journal der
Russisch-Kayserl. Armee zu Marienburg vom 27 Januar 1760 aus dem Hauptquartier zu
Posen vom 26. Jun. 1760. [6] c. – 28 Julii. Fortsetzung... vom 9 Jul. [4] c. – 4 Augusti.
Fortsetzung... vom 19 Jul. [4] c. – 8 Augusti. Fortsetzung... vom 28 Jul. [4] c. – 25
Augusti. Fortsetzung... [vom 8 Aug.] [4] c. – 8 September. Fortsetzung... [vom 21 Aug.]
[6] c. – 27 September. Fortsetzung... [vom 11 Sept.] [7] c. – 13 October. Fortsetzung...
[vom 25 Sept.] [8] c. – 12 December. Fortsetzung... [vom 26 Oct.] [4] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 81.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 1097, л. 430-430об.
БАН, РГАДА (к N 60, 62, 63, 67, 68, 70, 82, 87, 92, 96, 99).
Zu N ?. 21 Julii. Kiow vom 22 Jun. [1] c.
РНБ.
Zu N [81]. 11 October. Relation, so an I. K. M. von dem General en Chef, Grafen
von Fermor, aus Frankfurt an der Oder unterm 28 Sept. 1760. mit dessen Generals-
Adjutanten von Verden eingesandt worden. [2] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 81.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 253, л. 35.
БАН, РГАДА.
Zu N [85]. 24 October. Umständliche Beschreibung dessen, was bey der Einnahme
der Stadt Berlin durch I. K. M. Truppen vorgefallen. – Capitulations-Punckte der
213
Berlinischen Garnison. – Capitulations-Punckte welche accordiret zu erhalten, die Stadt
Berlin von der Gnade Ihro Russisch-Kayserlichen Majestät und des commandirenden
Herrn Generals Hochgräflichen Excellenz bekannten Generosite hoffet. – Beschreibung
des feindlichen Verlustes währender Expedition auf Berlin. – Specification dessen, was
nach Einnahme der Stadt Berlin in den Artillerie- und Commissariats-Zeughäusern an
Materialien vorgefunden, und Theils zum Gebrauch unserer und der Oesterreichischen
Armee weggenommen. Theils aber als unbrauchbar zernichtet und ins Wasser geworffen
werden. [16] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 81.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 257, л. 36-37.
БАН, РГАДА.
Zu N ?. 31 October. Von der Russisch-Kayserl. Haupt-Armee zu Landsberg vom 13
October 1760. [4] c.
БАН.
146. 1761. N 1-104. [416] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 82.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 236, л. 271-275; N 472, ст. 105; N 506, л. 9-131об.
БАН.
Anhang zu N 31. St. Petersburg den 17 April. Se. Durchl. der obulängst allhier angelä
ngte Herr von Georgien Teimuras Nikolajewitsch welcher anhero gekommen I. K. M.
unserer allergnädigsten Monarchin seine Aufwartung zu machen, hatte den 8ten dieses
bey I. K. M. und I. K. H. die Audienzen in folgender Ordnung. [4] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 82.
БАН.
Zu N 49, 51, 53, 57, 59, 63, 65, 67, 69, 71, 72,78, 85, 91, 96. Journal der Russisch-
Kayserl. Armee unter Commando des Herrn General-Feldmarschalls und Ritters Grafen
von Buturlin. May-[November] 1761. [60] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 82.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 1098, л. 416-417об.
БАН.
Zu N 56, 61, 71, 75. Journals des besondern Corps, unter Commando des General-
Lieutenants Grafen Rumänzow seit dessen Aufbruch von der Haupt-Armee 1761. May-
September 1761. [30] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 82.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 1098, л. 416-417об.
БАН.
Zu N 76. Relation des General-Lieutenants Grafen Rumänzow, aus dem Lager bey
dem Dorff Zarmin vom 12 Sept. 1761. [6] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 82.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 1098, л. 416-417об.
БАН.
Zu N 85. Copien der Relation an I. K. M. vom Römisch-Kayserl. General-
Feldzeugmeister Baron von Laudon aus Freyburg vom 4 Oct. 1761, welche dieser Tage
durch den Major Klebeck überbracht worden. – Verzeichniss der bey der Stürmung der
214
Festung Schweidniss gemachten Königl. Preussischen Kriegsgefangenen-Inventarium ü
ber nachbenanntes Beut-Geschüss, so sich in der Festung Schweidniss auf denen aussern
sowohl als urnern Wercken vorgefunden. [7] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 82.
БАН.
Zu N 100. Kurze Nachricht von der vor einigen Jahren bey der Sengorischen Kalmü
ckschen Völkerschaft entstandenen Empörung und deren hiedurch verursachten
Zerstreuung und gänzlichen Untergang. [6] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 82.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 1098, л. 416-417об.
БАН.
Zu N 103. Relation an I. K. M. so von dem General-Lieutenant und Ritter Grafen
Rumänzow, den 8. Dec. 1761 aus Collberg mit dem Brigadier Melgunow übersandt
worden. – Liste von denen in Collberg den 8. Dec. 1761 gemachten Kriegs Gefangenen.
– Specification was in der Festung Collberg an Artillerie, Kugeln, etc. vorgefunden
worden. – Specification was in der Festung Collberg von der zu Kriegsgefangenen
gemachten Garnison an Fahnen, Gewehr etc. erbeutet worden. – Capitulations-Puncte
der Festung Collberg. [14] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 82.
БАН.
Zu N 104. Kurzgefasste Nachricht von der Kranckheit und Ableben I. M. der
Kayserin Elisabeth Petrowna höchstseeligen und glorwürdigsten Andenckens, und von
der glücklichen Thron Besteigung S. K. M. Peter des Dritten. [6] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 82.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 532, ст. 7, 15.
БАН.
Zu N ?. 26 October. Relation an I. K. M. von dem General-Feldmarschall, Grafen
Buturlin, aus dem Dorfe Stargard ohnweit Regenwalde in Pommern, vom 15. Oct. so
durch Obristlieutenant Caro überbracht worden. [6] c.
БАН.
147. 1762. N 1-105. [420] c.
Редактоp И. И. Таубеpт.
Рус. текст см. СК, IV, N 83.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 230, л. 382-397; N 473, ст. 79; N 507, л. 4об.-131; N
532, ст. 25; N 1651, л. 1-10об.
БАН.
Anhang zu N 1. Nachricht aus der Trauer-Commission. [4] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 83.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 266, л. 284.
БАН.
Zu N 1, 23. [Списки пожалованных в чины и звания, а также отставленных от
службы Петром III]. [3, 4] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 83.
БАН.
215
Zu N 5. Anzeige sowohl der verschiedenen Fahrzeuge, als Flötte, die im Sommer des
1761 Jahres die Ladogaischen und Schlüsselburgischen Schleusen passiret, und womit
sie eigentlich beladen gewesen. [3] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 83.
БАН.
Zu N 25. St. Petersburg den 26 März. [Сообщение о перемирии между русскими и
прусскими войсками в Померании. Договор о перемирии, заключенный между
князем Волконским и принцем Бревернским]. [3] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 83.
БАН.
Zu N 28. St. Petersburg den 4 April. Befehl an unsern Senat. [Об отдаче обер-
инспектору Шемякину и обер-директору Яковлеву всех таможенных государст-
венных сборов на откуп вновь на десять лет на условиях, от правительства назна-
ченных. 1762, 27/III]. [12] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 83.
ПСЗ, 11489; СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 1651, л. 1-10об.
БАН.
Zu N 35. St. Petersburg den 28. April. [Дополнение к сообщению, напечатанному
в N 20 о землятрясении в районе Барнаульского завода]. [3] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 83.
БАН.
Zu N 55. [Манифест о вступлении на престол Екатерины II с обнародова-нием
отречения Петра III. 1762, 6/VII]. [8] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 83.
БАН.
Zu N 61. St. Petersburg den 29 Julii. [О деятельности Екатерины II после вступ-
ления на престол. – Указ об удержании судей и чиновников от лихоимства. 1762,
18/VII]. [4] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 83.
ПСЗ, 11616.
БАН.
Zu N 70. St. Petersburg, den 28 August. [Об отпускной аудиенции герцогу Кур-
ляндскому]. [2] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 83.
БАН.
Zu N 72. Befehl... [О принятии в казенное ведомство всех портовых таможен-
ных сборов и об определении к оным смотрителя. 1762, 28/VIII]. [2] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 83.
ПСЗ, 11658.
БАН.
Zu N 76. Nachricht. St. Petersburg den 18. September 1762. Da die Kayserl.
Academie der Wissenschaften an dem künftigen Montage, den 23 dieses, als am Tage
nach... Krönungs-Feste... Catharinen der II... Morgens am 10. Uhr, eine öffentliche
Versammlung halten wird... [1] c.
216
ЭБАН.
Zu N 80, 82. Moscau den 24 September. [Описание коронации Екатерины II]. –
Liste derer Begnädigung an dem Tage der hohen Krönung I. K. M. – [Mанифест о под-
тверждении российскому войску прав и преимуществ, дарованных имп. Елизаве-
тою. 1762, 22/IX]. [12], [8] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 83.
ПСЗ, 11668; СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 532, ст. 370; N 1651, л. 1-10об.
БАН, ЭБАН (к N 80).
Zu N 82. Moscau den 1. October 1762. Die Feyerlichkeiten der hohen Krönung I. K.
M. sind die ganze Woche hindurch fortgesetzet, und jeden Tag einige von denen Ständen
des Russischen Reichs in der vorgeschriebenen Ordnung, zur Audienz vorgelassen
worden... [8] c.
ЭБАН.
Zu N 85. Moscau den 11 October 1762. [Манифест по случаю коронования имп.
Екатерины II о прощении вин впавшим в преступление и о сложении начетов и ка-
зенных взысканий. 1762, 22/IX]. [2] c.
Номеp пpибавления указан ошибочно: 58.
Рус. текст см. СК, IV, N 83.
ПСЗ, 11667; СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 1651, л. 1-10об.
БАН.
Zu N 89. Moscau den 27 October. [Указ о наказании поручиков Петра Хрущова и
Семена Гурьева, капитан-поручика Ивана Гурьева и лейб-гвардии Измайловского
полка квартирмейстера Петра Гурьева за оскорбление величе-ства и совершенный
умысел к общему возмущению. 1762, 24/X]. [4] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 83.
ПСЗ, 11693; СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 1651, л. 1-10об.
БАН.
Объявление о публичных балах у Иогана Давида Пилера к N 55. [1] c.
БАН.
148. 1763. N 1-104. [416] c.
Редактоp К. Ф. Модеpах.
Рус. текст см. СК, IV, N 84.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 230, л. 400-411; N 474, ст. 119; N 508, л. 24-199; оп.
11, N 21/4, л. 7-12.
БАН.
Anhäng[e] zu N 28, (27?). Nachricht von der auf allerhöchsten Befehl I. K. M. geschehenen
Installation des Ubaschi, zum Vicario des Chans der Kalmückischen Nation. [8] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 84.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 508, л. 33об.
БАН.
Zu N 32. Uebersetzung der Rede, welche der Gross-Canzler von Litthauen Fürst
Czartoryski vor dem am 15. Martii 1763 versammleten Senatus Consilio gehal-ten. [8] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 84.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 508, л. 69об.
217
БАН.
Zu N 51. St. Petersburg den 27 Junii 1763. Nachricht. [О предстоящем публичном
собрании в Академии наук]. [1] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 84.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 308, л. 104.
БАН.
Zu N 53. St. Petersburg den 3ten Jul. [Сообщение о торжестве по случаю годов-
щины вступления на престол Екатерины II. – Описание аллегорического фейер-
верка, представленного для торжественного вспоминовения дня, в который е. и. в.
Екатерина Вторая... к благополучию всего государства престол принять соизволи-
ла, в Санктпетербурге пред имп. Летним домом на Неве реке июня 28 дня 1763 го-
да. Авт. Я. Я. Штелин]. [12] c.
Описание пpислано из Канцеляpии главной аpтиллеpии и фоpтификации от
фельдцейхмейстеpа А. Н. Вильбоа.
Тиpаж 945 экз.
Рус. текст см. СК, IV, N 84.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 275, л. 83; N 475, ст. 106; оп. 4, N 15/2, л. 2.
БАН.
Zu N 56. [Cообщение о происходивших в Академии художеств экзаменах с
вручением наград за лучшие работы и о посещении Академии Екатериной II]. [2] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 84.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 508, л. 115об.
БАН.
Zu N 60. Cronstadt vom 22 Jul. [О посещении Кронштадта Екатериной II]. [4] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 84.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 508, л. 115об.
БАН.
Zu N 68. [Cообщение о дополнении Манифеста об учреждении Канцелярии опе-
кунства иностранных колонистов и о назначении ее президентом Г. Г. Орлова. – Ма-
нифест о дозволении всем иностранцам, в Россию въезжающим, поселяться в кото-
рых губерниях они пожелают и о дарованных им правах. 1763, 22/VII]. – Register der
noch Unbesetzen und zur Bevölkerung bequemen Län-dereyen in Russland. [8] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 84.
ПСЗ, 11880; СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 508, л. 131.
БАН.
Zu N 76. [Реэстр воинским чинам, которые сего 1763 года марта 3 дня по под-
несенному ея имп. величеству от Воинской комиссии докладу, отчасти пожалова-
ны повышением, а отчасти уволены от службы...] [4] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 84.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 508, л. 143.
БАН.
Zu N 85. St. Petersburg den 23 October. [Об избрании М. В. Ломоносова почет-
ным членом Академии художеств и другие сообщения. Речь М. В. Ломоносова,
произнесенная в Академии художеств]. [4] c.
218
Рус. текст см. СК, IV, N 84.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 508, л. 172об.
БАН.
Zu N 86. [Сообщение о прибытии в Константинополь чрезвычайного посланни-
ка А. Долгорукова и поденная записка о его пребывании в Турции]. [13] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 84.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 508, л. 172об.
БАН.
Zu N 87. Orenburg von 25 September. [Сообщение о торжественном празднова-
нии дня рождения великого князя Павла Петровича и об участии в празднике кир-
гиз-кайсаков]. – Translat des in Tartarischen Sprache abgefassten Schreibens von
Dussali Sultans der Kleinern Kirgis-Kaisazkischen Orde, welche den 23 Sept. 1763 ü
bergeben worden. [4] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 84.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 508, л. 179.
БАН.
Zu N 88. Instruction, welche höchsteigenhändiger Unterschrift I. K. M. dem Herrn
Geheimen Rath Olsufief, ingleichen denen wirklichen Herren Staats-Räthen Teplof und
Jelagin am 23ten Junii dieses 1763 Jahres in Sarskoe Selo erheilet worden. [4] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 84.
ПСЗ, 11868; СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 508, л. 179.
БАН.
Zu N 91. St. Petersburg den 11 Nov. [Oб учреждении Екатериной II Комиссии по
благоустройству Санкт-Петербурга и условиях конкурса проектов по «устройству»
города]. [3] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 84.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 508, л. 179.
БАН.
Zu N 92. Befehl. [О наказании обер-секретаря Брянчанинова, секретаря
Bеймарна и прочих за утайку вещей, генерал-фельдмаршалу графу Бестужеву-
Рюмину принадлежащих. 1763, 6/XI]. – Befehl... [О внушении духовных вотчин
служкам, мастеровым, чтоб они противу своих властей никаких своевольств не
чинили, а поступали в исполнение своих обязанностей, как обнародованные указы
1762 августа 12 и 1763 генваря 8 повелевают и о наказании превратных толковате-
лей сих указов. 1763, 8/X]. [3] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 84.
ПСЗ, 11945, 11961; СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 508, л. 179.
БАН.
Avertissements zu N 40, 42, 45, 48, 54, 56-59, 70, 72. [2], [1], [1], [2], [2], [2], [2],
[2], [2], [2], [2] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 84.
БАН.
Anhang zu N 13. [Объявления Московского воспитательного дома]. [3], [2], [2] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 84.
219
БАН.
Zu N 73. Два объявления на фp. яз. Одно из них подписано Моделем.
БАН.
149. 1764. N 1-105. [420] c.
Редактоp К. Ф. Модеpах.
Рус. текст см. СК, IV, N 85.
ПСЗ, 12061; СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 475, ст. 180; N 534, ст. 150, 161; N 509, л.
81-151; N 510, л. 24.
БАН, РНБ (N 46).
Anhang zu N 13. St. Petersburg den 13 Febr. [Поименный перечень сенаторов, ге-
нерал-прокурора и обер-прокуроров по каждому из шести департаментов]. [3] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 85.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 509, л. 116.
БАН, РГАДА.
Zu N 14. Specification, wie viele Fahrzeuge und Flösse im Sommer des 1763 Jahres
den Ladogaischen Canal passiret sind, und womit sie beladen gewesen. [2] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 85.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 509, л. 116, 151; N 510, л. 24.
БАН.
Zu N 15. St. Petersburg den 20 Febr. [Описание церемонии передачи Екатерине II
Известия о смерти польского короля Августа III польским посланником]. [8] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 85.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 509, л. 116.
БАН.
Zu N 22. St. Petersburg den 16 Merz. [Об отпускной аудиенции и отъезде из
Санктпетербурга в Польшу польского посланника]. [2] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 85.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 509, л. 119 об.
БАН.
Zu N 25. [Манифест о подведомстве всех архиерейских и монастырских кресть-
ян Коллегии экономии. 1764, 26/II]. [8] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 85.
ПСЗ, 12060; СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 509, л. 119об.
БАН.
Zu N 26. [Указ о порядке выгрузки безфактерных товаров и о выпуске из та-
можни на шесть недель четвертой части оных без пошлин, с оставлением осталь-
ного товара в заклад. 1764, 14/I]. [8] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 85.
ПСЗ, 12015; СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 509, л. 80 об.
БАН.
Zu N 29. St. Petersburg ce 9 avril. [О событиях в Польше и действиях российских
войск, находящихся там под командованием генерал-майора Хомутова]. [8] c.
На фp. яз.
Рус. текст см. СК, IV, N 85.
220
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 509, л. 80 об.
БАН.
Zu N 34. St. Petersburg den 27 April. [Манифест о воспрешении брать излишние
проценты сверх определенных шести по указу 1754 г. 1764, 3/IV]. [4] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 85.
ПСЗ, 12124; СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 509, л. 80 об.
БАН.
Zu N 41. St. Petersburg den 21. May. Schreiben eines Ungesannten an den Herrn
General Betzky. [4] c.
БАН.
То же.
Hа фp. яз.
БАН, РНБ.
Zu N 44. St. Pétersbourg. ce 1 juin. Traité d'amitié et d'alliance defensive conclű et
ratifié entre S. M. I. de toutes les Russie et S. M. le roi de Prusse. 1764. 31/III. 8 c.
Рус. текст см. СК, IV, N 85.
ПСЗ, 12119; СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 509, л. 95об.
БАН, РГБ.
Zu N 48. Verzeichniss derjenigen Personen die von I. K. M. in nachstehenden Stä
dten zu Ober-Commendanten und Commendanten, verordnet worden. [2] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 85.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 509, л. 95об.
БАН.
Zu N 51-55, 57-60. Journal der Reise I. K. M. nach Ehst- und Liefland. [28] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 85.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 509, л. 122, 122об.
БАН.
Zu N 68. [Манифест об учреждении уголовного суда над бунтовщиком Миро-
вичем. 1764, 17/VIII]. [4] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 85.
ПСЗ, 12213.
БАН.
Zu N (83, 86, 88). Beschreibung des öffentlichen Einzugs des Türkischen
Abgesandten Derwisch Mechmed Effendi, aus dem Stand-Quartier im Kloster Newsky,
nach dem für ihn zubereiteten Quartier in der Stadt. [10], [8], [2] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 85.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 509, л. 111об., 151.
БАН.
Zu N 100. St. Petersburg den 25 Nov. [О заключении с английским купцом кон-
тракта на лесные промыслы в Архангельской губернии]. [3] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 85.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 510, л. 24.
БАН.
Zu N 11, 39, 41, 43, 69. [Объявления учреждений и частных лиц].
221
Рус. текст см. СК, IV, N 85.
БАН.
150. 1765. N 1-104. [416] c.
Редактоp К. Ф. Модеpах.
Рус. текст см. СК, IV, N 86.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 292, л. 143; N 510, л. 24-195; N 511, л. 7об.; N 535, ст.
257; N 257, л. 1.
БАН.
Avertissement Zu N 22, 41, 58.
Рус. текст см. СК, IV, N 86.
БАН.
151. 1766. N 1-104. [416] c.
Редактоp К. Ф. Модеpах.
Рус. текст см. СК, IV, N 87.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 298, л. 143; N 511, л. 31-238; N N 536, ст. 116, 261, 406.
БАН.
Anhang zu N 51. Beschreibung der Ordnung, in welcher des Caroussel zu St.
Petersburg in Gegenwart I. K. M. den 16ten Jun. 1766 gehalten worden. [8] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 87.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 511, л. 138об., 238.
БАН.
Zu N 58. St. Petersburg den 21 Jul. [О повторении 11 июля по указанию Екатери-
ны II «карусели»]. [4] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 87.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 511, л. 238.
БАН.
Zu N 93. Beylage. I. K. M. von Schweden erneuertes gnädiges Pardons Placat für
ausgetretene und abgewichene Mannschaft, gegeben Stockholm im Rathe des 11 August
1766. [2] c.
БАН.
Zu N 104. [Объявления учреждений и частных лиц]. [1] c.
БАН.
152. 1767. N 1-104. [416] c.
Редактоp И. И. Стафенгаген.
Известия от «паpтикуляpных лиц» должен был подписывать один из членов
Комиссии Академии наук.
Рус. текст см. СК, IV, N 88.
ПСЗ, 12895; СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 306, л. 127об., 254об., 264об., 280об.,
284об; N 537, ст. 303.
БАН.
Anhдng[e] zu ?, 10, 31, 37. Journal von der Wahl des Vorstehers und des Deputirten
der Stadt St. Petersburg zur Commission, welche des Entwurf zu einem neuen Gesetz-
Buch machen soll. [7], [4], [2] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 88.
222
БАН.
Zu N 27. St. Petersburg le 3 avril. 1767. [Манифест об учреждении в Москве Ко-
миссии для сочинения проекта нового Уложения, и о выборе в оную депутатов.
1766, 14/XII]. [3] c.
На фp. яз.
БАН.
Zu N 38, 39, 41-47, 58. Journal der Reise I. K. M. nach Kasan. [2], [3], 2, 2, 2, 7, 4,
8, 2, 8 c.
Рус. текст см. СК, IV, N 88.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 306, л. 282об., 285об.
БАН.
Zu N 57. [О выставке работ учащихся Академии художеств, о награждении и
присвоении выпускникам звания художника]. [3] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 88.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 308, л. 254a об.
БАН.
Zu N 68, 69. Moscau vom 10 Aug. [Описание церемонии открытия Комиссии о
сочинении проекта нового Уложения]. [4], [6] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 88.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 308, л. 254a об.
БАН.
Zu N 83. Der Reichs-Stände Bericht von dem Zustande des Reichs, wie derselbe zu Anfange
des Reichs-Tages war, und von denen Mitteln und Verfassungen, welche die Reichs-Stände zu
desselben Verbesserung ergreffen. Stockholm den 2ten October 1766. [16] c.
БАН.
Zu N 83. Moscau vom 30 Sept. [О прибытии в Москву чрезвычайных посланни-
ков Польши: Поцея, Вельгорского, Потоцкого, Оссолинского и об аудиенции, дан-
ной им 14 сентября]. [6] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 88.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 309, л. 172об.
БАН.
Zu N 101. [Генерал-фельдмаршал княжества Эстляндского генерал-губернатор
Петр герцог Шлезвиг-Голштейн-Бекский... объявляет... бывшему у смотрения над
здешними таможенными сборами, господину премьер-министру, Богдану Адамо-
вичу... О привлечении к суду за оскорбление власти]. [2] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 88.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 310, л. 45.
БАН.
153. 1768. N 1-106. [420] c.
Редактор и Составитель И. И. Стафенгаген.
Рус. текст см. СК, IV, N 89.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 310, л. 95об., 107об., 154.
БАН.
Anhang zu N 10. Moskau vom 17 Januar. [Об отпускной аудиенции, данной поль-
223
ским посланникам и полномочным министрам: Поцею, Вельгорскому, Потоцкому
и Оссолинскому]. [4] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 89.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 310, л. 95об.
БАН.
Zu N 35. St. Petersburg vom 24 April. [О результатах конкурса сочинений на те-
му: «Что полезнее для общества, чтоб крестьянин имел в собственности землю,
или токмо движимое имение; и сколь далеко его права на то и другое имение про-
стираться должны?»] – Verzeichniss derer über die von der freyen ökonomischen
Gesellschaft zu St. Petersburg aufgegebene Preissfrage von dem Eigenthume der Bauern
eingelaufenen Abhandlungen. [10] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 89.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 310, л. 110об.
БАН.
Zu N 57. Programme d'architecture pour la place de Pierre le Grand. [2] c.
На фp. яз.
БАН.
Zu N 58. [Сообщение о торжественном собрании 8 июля в Академии худо-
жеств]. [1] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 89.
БАН.
Zu N 82. Avertissement der Herren Glieder der Kayserlichen Commerz-Commission
des würcklichen geheimen Raths und Ritters Grafen von Münnich; des Geheimen Raths,
Senateuren und Ritters von Teploff; und des Etats-Raths und Vice-Presidenten des
Justiz-Collegii der Lief- Ehst- und Finnländischen Sachen von Klingstedt. [1] c.
Рус. текст см. СК, IV, N 89.
БАН.
То же. Hа фp. яз.
БАН.
154. 1769. N 1-104. [416] с.
Редактоpы И. И. Стафенгаген (янваpь-октябpь) и А. Я. Поленов (ноябpь-декабpь).
Рус. текст см. СК, IV N 90.
ПСЗ, 13304; СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 318, л. 176об., 199об., 203, 215об.; N 540,
ст. 132, 314, 767; оп. 11, N 16/4, л. 3-4.
БАН.
Anhang zu N 14. St. Petersburg den 15ten Februarii. [Сообщение о военных дейст-
виях Первой и Второй армий]. [3] c.
Рус. текст см. СК, IV N 90.
БАН.
Zu N 35, 36, 38, 54, 56, 62, 72, 74. [Сообщения о военных действиях Первой ар-
мии под Хотином и в районе Днестра]. [3], [7], [2], [3], [4], [3], [3], [7] c.
Рус. текст см. СК, IV N 90.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 90; N 318, л. 174об., 199об.
БАН.
224
Zu N 56. Reise-Plan für den Sommer 1769. Nach welchem die beyden nach dem
Astrachanischen Gouvernement bestimmten Expeditionen unter dem Hrn. Academico
Gmelin und Hrn. Doctor Güldenstädt, ihre Route einzurechten sich vorgenommen haben.
– Reise-Plan, nach welchem der Herr Adjunct und D. Lepechin als Vorgesetzter der
zweyten Orenburgischen Expedition, seine weitere Reisen einrichten wird. [6] c.
БАН.
Zu N 64. St. Petersburg den 11. August. [О сражении калмыцких отрядов с кубан-
скими татарами и кабардинцами на реке Калаузе и о дальнейших их действиях в
соединении с корпусом под командованием И. Ф. Медема в районе Кубани]. [7] c.
БАН.
Zu N 79. St. Petersburg den 2 October. [О военных действиях после взятия Хоти-
на 10-15 сент.]. [6] c.
Рус. текст см. СК, IV N 90.
БАН.
Zu N 83. St. Petersburg den 16 October. [О взятии Ясс, занятии русскими войска-
ми княжества Молдавского и о присоединении его к Российской Империи]. –
[Paissy]. Rede des Igumens des Sotschalskoy-Klosters Paissy. [7] c.
Рус. текст см. СК, IV N 90.
БАН.
Zu N 86. [Объявления]. [2] c.
БАН.
Zu N 94. St. Petersburg den 24 November. [Сообщение о действиях отправленного к
Бендерам корпуса под командованием генерал-майора Х. Л. Витгенштейна]. [7] c.
Рус. текст см. СК, IV N 90.
БАН.
Zu N 96. St. Petersburg den 30 Nov. [Сообщение о взятии Галаца и военных дей-
ствиях Второй армии]. [3] c.
Рус. текст см. СК, IV N 90.
БАН.
Zu N 102. Aufgabe der freyen oeconomischen Gesellschaft zu St.Petersburg. [Об
изыскании способа удобрения земли без навоза]. [2] c.
Рус. текст см. СК, IV N 90.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 323, л. 23.
БАН.
Zu N 58, 75, 86. [Объявления учреждений и частных лиц]. [2], [2] c.
Рус. текст см. СК, IV N 90.
БАН.
155. 1770. N 1-105. [420] c.
Редактоp А. Я. Поленов. Составитель И. И. Стафенгаген.
Рус. текст см. СК, IV N 91.
ПСЗ, 13507; СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 325, л. 260об., 270об., 328об., 378, 401об.; N
541, ст. 66; N 542, ст. 209; оп. 4, N 26/2, л. 74; N1810, л. 1; оп. 11, N 16/4, л. 3-4.
БАН.
Anhang zu N 8. St. Petersburg den 24 Jenner [2 Februarii]. [О сражениях происхо-
225
дивших 3 и 4 января при переходе русской армии от Ясс к Фокшанам]. [3], [3] c.
Рус. текст см. СК, IV N 91.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 325, л. 260об.
БАН.
Zu N 11. St. Petersburg den 4 Februarii. [О победе русских войск над польскими
отрядами 12 января при местечке Добром]. [2] c.
Рус. текст см. СК, IV N 91.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 325, л. 260об.
БАН.
Zu N 13. St. Petersburg den 12. Februarii. [О сражениях Первой русской армии с
турецкими войсками под Бухарестом и под Браиловым]. [3] c.
Рус. текст см. СК, IV N 91.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 325, л. 260об.
БАН.
Zu N 17, 22. St. Petersburg den 24. Februarii [den 16 März]. [О сражениях 1 февраля
при деревне Кашары под Журжей и о взятии 4 февраля города Журжи]. [2], [7] c.
Рус. текст см. СК, IV N 91.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 325, л. 261, 273об.
БАН.
Zu N 23. Reise-Plan, den die beyden Vorgesetzten der astrachanischen
Physicalischen Expeditionen im Jahre 1770 zu befolgen willens sind, und daher der
Kayserlichen Academie der Wissenschaften zu Prüfung gehorsamt unterlegt haben. [3] c.
Рус. текст см. СК, IV N 91.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 325, л. 281об.
БАН.
Zu N 27. Lettre d'un officier de l'armée sous les ordres du comte Roumaenzow, écrite
а un de ses amis а St. Petersburg. [2] c.
На фp. яз.
БАН.
Zu N 28. St. Petersburg den 6 April. [О приеме Екатериной II делегатов Молдав-
ского и «Волоского» княжеств]. [3] c.
Рус. текст см. СК, IV N 91.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 325, л. 273об.
БАН.
Zu N 43. Sarskoje Selo vom 26 May. [О сражениях двух корпусов греческих пов-
станцев под командованием капитана Г. М. Баркова и П. П. Долгорукова с турец-
кими войсками. Взятие Мистры и Аркадии]. [2] c.
Рус. текст см. СК, IV N 91. [2] c.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 325, л. 328об.
БАН.
Zu N 45, 53. [О победе русских войск в районе реки Прут]. [4], [8] c.
Рус. текст см. СК, IV N 91.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 325, л. 328об., 357об.
БАН.
226
Zu N 57. St. Petersburg den 16. Jul. [О кавалерийской разведке к Очакову под
командованием генерал-майора А. А. Прозоровского]. [2] c.
Рус. текст см. СК, IV N 91.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 325, л. 375об.
БАН.
Zu N 60. St. Petersburg den 27. Jul. [Сообщение о сражении и о победе русских
войск при Ларге]. [12] c.
Рус. текст см. СК, IV N 91.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 325, л. 275об.
БАН.
Zu N 62, 64, 67. St. Petersburg den 3. Aug.[10, 20 Aug.] [Сообщения о победе при
Кагуле, о сражениях на переправе через Дунай и о взятии Измаила]. [3], [2], [19] c.
Рус. текст см. СК, IV N 91.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 325, л. 175об.
БАН, РГАДА (к N 62).
Zu N 63. St. Petersburg den 6. Aug. Nachrichten die allhier von der zweyten am
rechten Ufer des Dniestres stehenden Armee eingegangen sind. [11] c.
Рус. текст см. СК, IV N 91.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 325, л. 175об.
БАН.
Zu N 71. St. Petersburg den 3 Sept. Fortsetzung der Nachrichten aus der zweyten
Armee von der Belagerung der Festung Bender. [7] c.
Рус. текст см. СК, IV N 91.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 325, л. 401об.
БАН.
Zu N 72, 81. St. Petersburg den 7 Sept. [den 8 Oct.] [О взятии города Килии]. [2], [3] c.
Рус. текст см. СК, IV N 91.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 325, л. 400об.
БАН.
Zu N 72. St. Petersburg den 7 Sept. [О военных действиях русского флота]. [4] c.
Рус. текст см. СК, IV N 91.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 325, л. 400об.
БАН.
Zu N 75. St. Petersburg den 17 Sept. [Донесение А.Г.Орлова о сражении между
русской эскадрой и турецким флотом и о победе в бухте Чесма]. [6] c.
Рус. текст см. СК, IV N 91.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 325, л. 400об.
БАН.
Zu N 80, 83. St. Petersburg den 5 October [den 15 Oct.]. [Сообщение о взятии Бен-
дер]. [2], [22] c.
Рус. текст см. СК, IV N 91.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 325, л. 400об.
БАН.
Zu N 83. Liste der den 16 Sept. bey der Eroberung der Festung Bender Gebriebenen
227
und Verwundeten-Liste der Stab-Officiers, die sich bey Bestürmung der Festung Bender
vorzüglich hervorgethan. – Specification des in Bender vorgefundenen Geschlüsses etc.
– Liste der Paschen und Übrigen, die in Bender zu Gefangenen gemacht worden. [2] c.
Рус. текст см. СК, IV N 91.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 325, л. 400об.
БАН.
Zu N 84. St. Petersburg den 19 October. [Известия, какая церемония происходила
9 числа при закладке и спуске кораблей]. [2] c.
Рус. текст см. СК, IV N 91.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 325, л. 401об.
БАН.
Zu N 86. St. Petersburg den 26 October. [Краткое сообщение о взятии крепости
Аккермана]. [1] c.
Рус. текст см. СК, IV N 91.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 325, л. 400об.
БАН.
Zu N 88. St. Petersburg den 29 October. [О посещении Екатериной II, вел. князем
Павлом Петровичем и принцем прусским Генрихом публичного маскарада в
Царскoм Селе]. [4] c.
Рус. текст см. СК, IV N 91.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 26/2, л. 74об.
БАН.
Zu N 92. St. Petersburg den 16 November. [Cообщение о собрании Вольного эко-
номического общества с объявлением тем очередного конкурса]. [4] c.
Рус. текст см. СК, IV N 91.
СПб ФААН, ф. 3, оп. 1, N 323, л. 21; оп. 4, N 26/2, л. 74об.
БАН.
Zu N 95. St. Petersburg den 26 November. [Краткое сообщение о взятии Браилов-<