Вы находитесь на странице: 1из 346

О О О     К   О КО    

еде л ое  о уд т е ое  д ет ое о о тел ое  


у е де е  е о о о  
« К К   О   » 
Л о то   то е ко    пол т е ко  де о  

еде л ое  о уд т е ое  то о ое  


о о тел ое у е де е  е о о о  
« О Л   Л О Л К   
О К   О   » 
Л о то   о л о‐ т ополо е к   ледо  

Э К   Ы К     О :  
п о т а т о то а и  е то  т е и 
УДК 316.334.2 : 339.13(47)
ББК С55.425
Э91
Печатается по решению
Лаборатории исторической и политической демографии ИГУ

Издание выходит в рамках


Программы стратегического развития ФГБОУ ВПО «ИГУ»
на 2012–2016 гг., проект Р222-МИ-003

При поддержке
Научного фонда Томского государственного
университета им. Д. И. Менделеева проект ВИУ № НУ 8.1.32.2015 С,
НИР «История изучения и освоения Сибири»

Научные редакторы:
д-р ист. наук В. И. Дятлов, д-р социол. наук К. В. Григоричев

Рецензенты:
д-р филос. наук Л. Е. Бляхер (Хабаровск)
канд. полит. наук А. В. Петров (Иркутск)

Этнические рынки в России: пространство торга и


Э91 место встречи / науч. ред. В. И. Дятлов, К. В. Григори-
чев. – Иркутск : Изд-во ИГУ, 2015. – 343 c.
ISBN 978-5-9624-1321-1
Книга посвящена проблеме постсоветских «этнических рынков»
как важнейшего феномена постсоциалистического транзита. Рассмат-
риваются современное состояние исследований постсоветских «этни-
ческих рынков» и некоторые теоретические подходы к их изучению.
На основе конкретных исследований, выполненных в жанре case-
studies на материалах России, Китая, Германии, Чехии, показано влия-
ние «этнических рынков» на городское пространство и городские со-
общества, анализируется воздействие российской миграционной по-
литики на динамику формирования и функционирования «этниче-
ских рынков». Ряд текстов посвящен ретроспективному анализу этни-
ческого предпринимательства в позднеимперской России.
Книга адресована социологам, антропологам, историкам, всем
интересующимся проблемой трансграничных миграций.

УДК 316.334.2 : 339.13(47)


ББК С55.425

ISBN 978-5-9624-1321-1 © ФГБОУ ВО «ИГУ», 2015


© ФГАОУ ВО «НИ ТГУ», 2015
THE MINISTRY OF EDUCATION AND SCIENCE OF THE RUSSIAN FEDERATION 

IRKUTSK STATE UNIVERSITY
Laboratory for Historical and Political Demography  

NATIONAL RESEARCH TOMSK STATE UNIVERSITY
Laboratory for Social and Anthropological Research 

ETHNIC MARKETS IN RUSSIA: 
Space of Bargaining and Place of Meeting 
UDC 316.334.2 : 339.13(47)
BBC С55.425

Printed by the decision of


Laboratory for Historical and Political Demography of ISU

In the framework of Program for Strategic Development


of Irkutsk State University 2012–2016, the project Р222-МИ-003

Supported by
The grant № NU 8.1.32.2015 «The History of Research
and Development of Siberia» under “The Tomsk State University
Academic D. I. Mendeleev Fund Program”

Editors:
Viktor Dyatlov, Doctor of History
Konstantin Grigorichev, Doctor of Sociology

Reviewers:
Leonid Blyakher, Doctor of Philosophy (Khabarovsk)
Aleksey Petrov, PhD. (Irkutsk)

Ethnic Markets in Russia: Space of Bargaining and Place


of Meeting / ed. by V. Dyatlov, K. Grigorichev. – Irkutsk : Pub-
lishing House of ISU, 2015. – 343 p.
ISBN 978-5-9624-1321-1
The book is devoted to post-Soviet «ethnic markets» as the most impor-
tant phenomenon of the post-socialist transition. The recent situation in «ethnic
market» studies is analyzed along with some theoretical approaches in this field.
The research is based on case studies carried out in Russia, China, Germany,
and Czech Republic. Authors demonstrate the impact of «ethnic markets» on
the urban space and urban communities and analyze the impact of Russian mi-
gration policy on the dynamics of formation and functioning of the «ethnic
markets». A number of texts are devoted to a retrospective analysis of ethnic en-
trepreneurship in late imperial Russia.
The book is addressed to sociologists, anthropologists, historians and eve-
ryone interested in the issues of cross-border migration.

УДК 316.334.2 : 339.13(47)


ББК С55.425

ISBN 978-5-9624-1321-1 © Irkutsk State University, 2015


© National Research Tomsk State University, 2015
СОДЕРЖАНИЕ

Предисловие редакторов ................................................................................ 7


РЫНКИ И ИССЛЕДОВАТЕЛИ
Виктор Дятлов. «Этнические рынки» в современной России –
ускользающий объект исследовательского внимания ...................................... 16
Иван Пешков. «Восточный рынок» на постсоветском «Востоке»:
анализ подходов к восточным моделям товарно-вещевых рынков Вос-
точной Сибири и Дальнего Востока ...................................................................... 42
Иван Пешков. Базар и вещи. Репрезентации товарно-вещевых
рынков в перспективе материалистического поворота ................................... 59
Gertrud Hüwelmeier. Multi-Ethnic Marketplaces in Post Socialist Ur-
ban Landscapes .............................................................................................................. 75
РЫНКИ И ПРОСТРАНСТВА
Константин Григоричев. Базар и город: «китайский» рынок как
точка сборки городского пространства ................................................................ 86
Виктор Дятлов. «Китайский» рынок «Шанхай» в Иркутске: роль
в жизни городского сообщества ............................................................................. 105
Диана Брязгина. «Китайские» рынки Иркутска: в поисках неви-
димой сети .................................................................................................................... 124
Норио Хорие, Константин Григоричев. Эволюция китайских
рынков в Сибири: пересборка «китайскости» и открытие «закрытых»
локальностей ............................................................................................................... 141
Яна Гузей. «Русский» рынок в центре Пекина .......................................... 159
Елена Дятлова. Китайский общепит в процессе этнизации го-
родского пространства (на примере Иркутска) ................................................. 171
Вера Пешкова. Среднеазиатские «этнические» кафе Москвы: ми-
грантская инфраструктура в городском пространстве ..................................... 186
РЫНКИ И ЛЮДИ
Наталья Рыжова, Татьяна Журавская. Трансграничный шопинг
на российско-китайской границе: кризис, перформативность и вос-
приятие «себя» ............................................................................................................ 202
Татьяна Журавская. Посетители «китайского» рынка: символи-
ческое потребление и экономия на масштабе ..................................................... 214
Константин Григоричев, Юлия Пинигина. Два мира на Мира, 2:
«китайский» рынок в повседневности города .................................................... 232
Камиль Мария Велецки. Политика выживания: российские рын-
ки и их торговцы перед «Законом о розничных рынках» ................................ 252
Татьяна Сорокина. «Вопрос о сокращении китайской торговли» в
Приамурском крае на рубеже XIX–XX вв.: мнения и практика .......................... 264
Татьяна Сорокина. «Заветная мысль каждого китайца»: форматы ки-
тайской торговли в Приамурском крае на рубеже ХIХ–ХХ вв. ........................... 288
Елена Нестерова. Владивостокские рынки конца ХIХ – начала
ХХ в.: попытка социокультурного анализа .......................................................... 307
Summary .............................................................................................................. 327
Сведения об авторах ........................................................................................ 341

CONTENT

Editor’s preface ...................................................................................................... 7


MARKETS AND RESEARCHERS
Viktor Dyatlov. «Ethnic Market» in the Modern Russia – the Elusive
Object of Research Attention ......................................................................................16
Ivan Peshkov. An «Eastern» Market in the Post-Soviet «East»: Analy-
sis of Attitudes Towards the Eastern Models of Commodity Markets in
Eastern Siberia and the Far East .................................................................................42
Ivan Peshkov. Bazaars and Things. Representations of Commodity
Markets from the Perspective of the Materialist Turn ............................................59
Hüwelmeier G. Multi-ethnic Marketplaces in Post Socialist Urban
Landscapes .....................................................................................................................75
MARKETS AND SPACES
Konstantin Grigorichev. The Bazaar and the City: «Chinese» Market
as the Assembage Point of the City ............................................................................86
Viktor Dyatlov. “Chinese” Market “Shanghai” in Irkutsk: the Role in
the Urban Community Life .........................................................................................105
Diana Bryazgina. “Chinese” Markets of Irkutsk: Looking for Invisible
Network ..........................................................................................................................124
Norio Horie, Konstantin Grigorichev. Chinese Market Evolution in Si-
beria: Reshaping “Chineseness” and Opening of “Gated Localities”. ...................141
Iana Guzei. “Russian” Market in the Center of Beijing ...............................159
Elena Dyatlova. Chinese Public Catering in the Process of Urban
Space Ethnicization (the Case of Irkutsk) .................................................................171
Vera Peshkova. The Central Asian «Ethnic» Café of Moscow: Migrant
Infrastructure in the Urban Space ..............................................................................186
MARKETS AND PEOPLE
Natalia Ryzhova, Tatiana Zhuravskaya. Cross-Border Shopping on
the Russian-Chinese Border: Crisis, Performativity and Perception the “Self” ......202
Tatiana Zhuravsakya. Visitors of the «Chinese» Market: Symbolic
Consumption and Economies of Scale ......................................................................214
Konstantin Grigorichev, Yulia Pinigina. Two Worlds at Mira st., 2: the
“Chinese” Market in City Everyday Life ....................................................................232
Kamil Maria Wielecki. The Politics of Survival: Open-Air Markets
and their Traders under the Act “On Retail Markets” ............................................252
Tatiana Sorokina. «Reduction of the Chinese Trade Problems» in Pria-
murskiy Region at the Turn of XIX–XX Centuries: Opinions and Practice ................264
Tatiana Sorokina. “Cherished Dream of Every Chinese”: Chinese Trade
Formats in Amur River Territory on the Turn of 19th and 20th Centuries ..............288
Elena Nesterova. Markets of Vladivostok in the End of the 19th –
Early of the 20th Centuries: the Attempt of Socio-Cultural Analysis ...................307
Summary ................................................................................................................. 327
About the Authors ................................................................................................341


ед ло е  ед кто о  

Этнические рынки, возникшие в большинстве крупных го-


родов России в девяностые, быстро стали неотъемлемой частью
городского пейзажа и повседневной жизни миллионов горожан.
К востоку от Урала почти невозможно найти региональный
центр, да и просто крупный город, в котором бы не было такого
рынка, обычно маркируемого как «китайский». В повседнев-
ность горожан эти рынки вошли вначале как важный механизм
выживания, а затем и как элемент организации городского про-
странства и городских отношений. Экзотические поначалу,
«Шанхайки» и «китайки» всего за два десятилетия из «другого»
и даже «чужого» превратились в часть «своего» – своего про-
странства, жизни, обыденности.
Вероятно, именно эта тесная включенность «китайских» и
вообще этнических рынков в повседневность постсоветского го-
рода оказалась одной из главных причин их фактического отсут-
ствия в исследовательском фокусе. Стремительная эволюция из
экзотики в обыденность ликвидировала дистанцию, позволяю-
щую увидеть этнографического «Другого» как важнейшее условие
для выделения объекта исследования. Став частью повседневно-
сти, этнические рынки оказались за пределами очевидных реф-
лексий. Неслучайно попытка обзора публикаций, связанных с
этническими рынками, показывает наличие огромного числа ин-
формационно-публицистических материалов и буквально еди-
ничные научные работы. Известно чуть более десятка исследова-
тельских кейсов, несколько проблемных статей и, пожалуй, все.
Ни одной монографической работы и даже проблемного сборни-
ка научных статей по этой тематике до сегодня нет.
Предлагаемый читателю сборник статей является в извест-
ной мере попыткой не восполнить этот пробел, а, скорее, обозна-
чить его, вернув этнические рынки в поле исследовательского
внимания. Книга выросла из комплекса проектов двух последних

  7 
десятилетий, объединенных тематикой этнических миграций в
переселенческом обществе востока России. Они выполнялись
большими междисциплинарными и межрегиональными коллек-
тивами на базе Иркутского государственного университета. На-
чавшись со статьи об экологии китайского рыка на примере ир-
кутской «Шанхайки»1, проблема этнических рынков входила во
все эти проекты и нашла отражение в опубликованных по их
итогам книгах2. В 2014 г. небольшим исследовательским коллек-
тивом был выполнен проект, целью которого стала своего рода
ревизия состояния исследований в этой области и попытка обо-
значить возможные направления изучения этнических рынков.
Формализованным результатом этой работы, выполненной в
рамках Программы стратегического развития Иркутского госу-
дарственного университета, стал тематический номер журнала
«Известия Иркутского государственного университета. Сер. По-
литология. Религиоведение»3.
Одним из содержательных выводов этого небольшого про-
екта стало понимание того, что отсутствие рынков в исследова-
тельском поле – это не просто пробел, но и большой риск поте-
рять уходящую натуру, упустить важнейший элемент постсовет-
ского транзита сибирского города. Подготовка специальной кни-
ги как способа возвращения этнических рынков в поле исследо-
вательского внимания напрашивалась все более очевидно. Осно-
вой такой книги должны были стать статьи, вошедшие в указан-
ный номер журнала и публикующиеся здесь с минимальными
изменениями с согласия его редакторов.
Однако при работе с потенциальными авторами и текстами
для такого издания будущая книга быстро переросла и этот круг,
и первоначальный спектр сюжетов. Рост числа исследователей –
участников сборника привел к заметному расширению точек зре-
1
Дятлов В. И., Кузнецов Р. Э. «Шанхай» в центре Иркутска. Экология китайского рынка //
Экон. социология. 2004. Т. 5, № 4. С. 56–71. URL: http://www.ecsos.msses.ru.
2
Трансграничные миграции и принимающее общество: механизмы и практики взаимной
адаптации / науч. ред. В. И. Дятлов. Екатеринбург : Изд-во Урал. ун-та, 2009; Интеграция
экономических мигрантов в регионах России / науч. ред. Н. П. Рыжова. Иркутск : Оттиск,
2009; Восток России: миграции и диаспоры в переселенческом обществе. Рубежи XIX–XX
и XX–XXI вв. / науч. ред. В. И. Дятлов. Иркутск : Оттиск, 2011; Местные сообщества, мест-
ная власть и мигранты в Сибири на рубежах XIX–XX и XX–XXI вв. / науч. ред. В. А. Дятлов
Иркутск : Оттиск, 2012; Переселенческое общество Азиатской России: миграции, про-
странства, сообщества. Рубежи XIX–XX и XX–XXI вв. / науч. ред. В. И. Дятлов, К. В. Григо-
ричев. Иркутск : Оттиск, 2013.
3
Дятлов В. И., Григоричев К. В. Тема номера. Этничность в городском пространстве: от
советского к постсоветскому // Изв. Иркут. гос. ун-та. Сер. Политология. Религиоведение.
2014. Т. 10. С. 5–7.

ния, исследовательского инструментария, наконец, обогатил кни-
гу крайне интересной фактурой. Каждый из этих текстов основан
на самостоятельных исследовательских проектах, не всегда свя-
занных между собой и нередко не рассматривавших этнические
рынки в качестве основного объекта внимания. Вместе с тем тек-
сты получились очень разными в силу разности квалификации и
опыта их авторов: от статей известных исследователей до студен-
ческих полевых наблюдений. Последние, однако, вполне орга-
нично, на наш взгляд, вписываются в книгу, поскольку помимо
собственного исследовательского сюжета они ставят проблему
познания молодыми людьми пространства своего города1. Про-
странства своего, обыденного и простого на первый взгляд, но
многослойного и неизвестного при попытке прикосновения к
нему вне повседневных практик.
Постсоветские рынки под открытым небом, в том числе и
«этнические», были важнейшей составной частью постсоциали-
стического транзита. Они возникли на огромном пространстве от
Вьетнама до Германии. Связанные активностью миллионов «чел-
ноков»-торговцев, они были частью мировой системы, по кото-
рой шли огромные потоки товаров, денег, людей, происходил
контакт деловых культур, культур вообще. Рынки органично во-
шли в многообразные сети связей и отношений своих городов.
Только в силу этих причин изучение постсоветских «этнических»
рынков непродуктивно вне контекста – исторического, тематиче-
ского, проблемного. Это требует объединенных усилий ученых
различных специальностей, мобилизации разнородных, часто
плохо стыкующихся, концептуальных аппаратов и терминологий.
Оптимальным способом решения этой непростой задачи мы со-
чли метод кейсов – изучения глобальных проблем через описание
и анализ конкретных случаев, частных примеров. В соответствии
с этим подходом выстроена и структура книги.
Среди других неизбежных проблем такого подхода это по-
родило и сложности с определением жанра нашей книги. Раз-
ность методологических подходов и взглядов, целей и задач,
стоящих перед авторами, не позволяет определить книгу как мо-
нографию. Но это и не сборник статей, посвященных более или
менее близким сюжетам и механически собранных под одной об-
ложкой. Все представленные в книге тексты, на наш взгляд, объе-
динены не только общим объектом наблюдений и анализа. Все

1
См. статью Д. Брязгиной в этой книге.

они, так или иначе, погружены в проблему взаимосвязи и взаи-
модействия этнических рынков с городским пространством и го-
родскими сообществами. Эта, хотя и довольно широкая, рамка
погружает проблематику этнических рынков в контекст постсо-
ветских трансформаций города, изменения его сообществ, про-
странств, практик. Исходя из этого, мы рискнем определить жанр
книги как монографический сборник статей, не претендующий на
концептуальное единство и структурную целостность монографии,
но имеющий вполне определенную проблемно-тематическую рам-
ку и подчиненную ей внутреннюю организацию. Именно поэтому
мы отказались от традиционных для монографий введения и за-
ключения, ограничившись предисловием редакторов.
Отсутствие заключения как самостоятельного раздела связа-
но и с открытым характером книги. Это, безусловно, не подведе-
ние итогов тех или иных исследований и не попытка сделать бо-
лее или менее масштабные обобщения, дающие основу для некой
генерализации выводов. Предлагаемая читателю книга – это, ско-
рее, способ широкой ревизии ситуации в исследовании постсо-
ветских этнических рынков. Вместе с тем это и попытка опреде-
лить формирующий спектр исследований этнических рынков,
увидеть новые аспекты «рыночных» сюжетов, «схватить» уходя-
щую натуру. Нам представляется важным, что вошедшие в книгу
статьи ярко показывают: этнические рынки девяностых – двух-
тысячных – это не просто один из экзотических сюжетов постсо-
ветского города, уходящий в прошлое вместе с окончанием пост-
советской эпохи. Их «уходящая натура» остается в жизни горо-
жан и в самой ткани городского пространства нерефлексируемы-
ми смыслами и доминантами его развития.

В. Дятлов, К. Григоричев

10 
Editors’ preface  
The ethnic markets, which appeared in most of the large cities of
Russia in the ninetieths of the last century, quickly became an integral
part of cityscape and day-to-day routine of millions of people. East-
ward of Urals it is almost impossible to find a regional center and even
simply large city, where there is no a market, usually named after
«Chinese». Initially, such markets penetrated to everyday life of citi-
zens as important channel of survival and then as an element of city-
scape and city relations organization. «Shanghaika» and «kitayka»,
firstly exotic, were quickly transformed (only for two decades) from
«other» and even «strange» world into a part of “own” space, life, routine.
Apparently, this deep penetration of «Chinese» and, generally, all
ethnic markets to everyday life of the Post-Soviet city turned out to be
one of the main reasons why, in reality, these markets fallen out of the
research focus. Avalanche-like evolution of the ethnic markets from
exotic to ordinary did not allowed to see ethnographic «Stranger» as
the major condition for determination of the research object. Having
become a part of day-to-day routine, the ethnic markets appeared to
be beyond obvious reflections. It may be no accident that an attempt
to find publications devoted to the problem of ethnic markets indi-
cated numerous information and feature papers and almost sporadic
research works. There are a little more than ten research cases, some
problem manuscripts, and this, perhaps, is all. By the moment, no
monograph or even the edited volume of research papers related to the
above issue is available.
The present collection of research papers should not be consid-
ered as an attempt to fill this gap. More likely, this is an endeavor to
outline the problem and to return the ethnic markets in the scope of
research interest. This book is a result of some projects performed
over two last decades and dedicated to ethnic migrations in migrant
communities of the Eastern part of Russia. The projects were carried
out by large interdisciplinary and interregional teams formed on the
basis of Irkutsk state university. Discussion of the ethnic market prob-

11 
lem was triggered by the paper concerning ecology of the Chinese
market on the example of Irkutsk «Shanghaika»1. Since then this issue
was studied in all these projects and the relevant results were pub-
lished in the corresponding monographs2. In 2014, a small research
group has executed the project aimed at some kind of revision of the
state-of-the art in this area in an attempt to define possible directions
of the ethnic markets research. Publication of the thematic issue of the
«Bulletin of Irkutsk state university. Series Political sciences. Religious
studies» is the formalized result of this work, performed within the
framework of the Program of strategic development of Irkutsk state
university3.
Among the main essential results of this small project implemen-
tation became the understanding of the fact that absence of the ethnic
markets topic in research field is not simple a gap. It is also a high risk
to lose the vanishing scenery and to overlook a very important trend
in Post-Soviet transit of the Siberian city. Thus preparation of a special
book in order to return the ethnic markets in the field of research at-
tention became a standing challenge. The papers, which were included
in the aforementioned issue of the journal, have formed a core of such
book. These papers are published here with small changes and with
consent of the editors of the journal.
However, the work with the invited authors and their texts in-
tended for such edition has shown that circle of the contributors was
rapidly expanding and the initial spectrum of topics was exceeding the
scope of the book. The increase of number of the researchers (authors
of the book) led to noticeable expansion of viewpoints, research tools,
and, finally enriched the book with the extremely exciting texture.
Each of the texts included in the book is based on the separate research
projects, which do not always relate to each other. Moreover, quite
often, in these texts, ethnic markets are not considered as the main
1
Dyatlov V. I., Kuznetsov R. E. «Shanghai» in Irkutsk downtown. Ecology of Chinese market //
Economical sociology. 2004. Vol. 5, N 4. P. 56–71. URL: http://www.ecsos.msses.ru.
2
Cross-border migrations and hosting community: mechanism and practices of mutual adapta-
tion / Ed. Prof. V. I. Dyatlov. Yekaterinburg : Ural University press, 2009; Integration of eco-
nomic migrants in the regions of Russia / ed. N. P. Ryzhova. Irkutsk : Ottisk, 2009; Eastern re-
gions of Russia: migrations and diasporas in migrant communities. On the borderline of XIX–
XX and XX–XXI centuries / Ed. V. I. Dyatlov. Irkutsk : Ottisk, 2011; Local communities, local
authorities and migrants in Siberia On the borderline of XIX–XX and XX–XXI centuries / ed.
V. I. Dyatlov. Irkutsk : Ottisk, 2012; Migrant communities of Asian Russia: migrants, landscapes,
communities. On the borderline of XIX–XX and XX–XXI centuries / eds. V. I. Dyatlov,
K. V. Grigorichev Irkutsk : Ottisk, 2013
3
Dyatlov V. I., Grigorichev K. V. Special Issue. Ethnicity in urban landscape: from soviet to Post-
Soviet // Bulletin of Irkutsk state university. Series Political sciences. Religious studies. 2014. Vol.
10. P. 5–7.
12 
research object. At the same time, the texts turn out to be very diverse
owing to difference in qualification and experience of their authors: the
included papers range from works of renowned researchers to field ob-
servations of the students. The latter, however, quite naturally, in our
opinion, complement the book, since they not only report their own re-
search results, but outline the problem related to comprehension of ur-
ban landscapes by young citizens1. At first glance, these landscapes are
trivial and simple. But if to try to look at them from viewpoint of out-
of-everyday practices, they become multi-faceted and enigmatic.
The Post-Soviet open-air markets, including «ethnic» ones, were
the most important components of post-socialist transit. They arose
on great space from Vietnam to Germany. Being connected by the ac-
tivity of millions «shuttle-traders», they constituted a part of the world
system, through which tremendous flows of goods, money, and people
were transferred. Here business cultures and cultures in general, con-
tacted with each other. The markets were incorporated naturally into
diverse networks of connections and relations of their cities. Only due
to these reasons, the study of the Post-Soviet «ethnic» markets is un-
productive out of historical, topic or challenging context. This requires
cooperative efforts from researchers of various expertises, mobiliza-
tion of diverse, often mismatching, conceptual tools and nomencla-
ture. We believe that the case study, i. e. the investigation of global
problems via description and analysis of the specific cases or special
examples, is a best approach to address this sophisticated issue. Just
according to this approach, structure of the present book is built upon.
Together with other inevitable problems of such approach this
produced bottleneck with definition of a genre of our book. The dif-
ferences in methodological approaches and opinions of the contribu-
tors, their aims and purposes do not allow us to refer the book to as
the monograph. But it is not a collection of papers devoted to more or
less close topics and mechanically gathered under the one cover. In
our opinion, all the texts included in the book are combined not only
by the common object of observation and analysis. Anyway, all of
them are dedicated to the problem of interrelation and interaction of
the ethnic markets with cityscapes and urban communities. Although
this is quite wide framework, it places the ethnic markets issues in
context of Post-Soviet transformations of city, alteration of its com-
munities, landscapes, and practices. Following this line of reasoning,
we dare to define the book genre as the monographic collection of pa-

1
See the paper of D. Bryazgina in this books.
13 
pers, which does not pretend to conceptual unity and structural integ-
rity of true monograph, but has quite certain problem and thematic
frame, around which all the texts are organized. For this reason, in this
book, we refused from traditional introduction and conclusion, having
limited to the editors preface.
Absence of the conclusion as a separate section of a manuscript is
connected also with open character of the book. Certainly, this is the
summing-up of certain research and not an attempt to deduce more or
less general conclusions. Most likely, the present book is a way of
broad revision of the state-of-the-art in the research of Post-Soviet
ethnic markets. At the same time, the book endeavors to define the
forming spectrum of investigations into the ethnic markets, to see new
aspects of «market» subject, «to grab» the vanishing scenery. It is espe-
cially important to us that the papers included in the book brightly
demonstrate that the ethnic markets of the ninetieth – two-thousand are
not simple one of the exotic stories of the Post-Soviet city receding to the
past together with the end of the Post-Soviet era. Their «vanishing scen-
ery» remains in life of citizens and in the contexture of cityscape as non-
reflexive meanings and dominants of the city development.

V. Dyatlov, K. Grigorichev

14 
«Эт е к е  к »  
  о е е о   о  – у кол   
о ект  ледо тел ко о   

кто   ЛО  
Ярчайшая примета городской жизни постсоциалистической
эпохи – большие и маленькие, иногда огромные рознично-
мелкооптовые рынки под открытым небом. Бывшие стадионы,
закрытые фабрики, пустыри, заполненные бесконечными рядами
торговых прилавков, контейнеров, ангаров, наскоро приспособ-
ленных для торговли заводских цехов. Тысячи, иногда десятки
тысяч торговцев и покупателей, огромные потоки товаров, денег,
услуг. Первозданный на первый взгляд хаос, в котором, как в му-
равейнике, сформировались свой порядок, система влияния и
власти, своя логика отношений и связей.
Рынки стали неотъемлемой и чрезвычайно важной частью
процесса краха социалистической модели организации общества
и последовавших вслед за этим глобальных трансформаций. Они
возникают на огромном пространстве от Китая до Польши и Гер-
мании. Вкупе с гигантским по масштабам и значению «челночни-
чеством» они сформировали новый феномен экономической, со-
циальной, политической, культурной жизни.
Это не были рудименты восточных базаров и ярмарок, пе-
режившие советский строй. Традиционных базаров вообще. Это
и не гипертрофированно разросшееся продолжение советских
«колхозных рынков» и барахолок (вещевых рынков). При неко-
тором внешнем сходстве, иногда при генетическом родстве с ни-
ми – это качественно новый феномен. Новизна предопределялась
контекстом – особыми экономическими и социальными функ-
циями в переходную эпоху, огромной ролью, новыми людьми и
новыми отношениями.
Торговлей на рынках стали заниматься бывшие советские
люди, выросшие в обществе, где профессиональная рыночная
деятельность не просто запрещалась государством, но и осужда-
лась общественным мнением и моралью. Пришла масса людей без
рыночного прошлого, без соответствующих традиций, ценностных
установок, навыков и опыта. Пришли советские люди, вынужден-
ные жить, работать, взаимодействовать в несоветской ситуации.

16 
Рынки стали механизмом экономического выживания для
огромного количества людей, потерявших прежний статус и ис-
точники доходов. Торговля для многих, а может быть и большин-
ства из них, была на первых порах способом существования, а не
механизмом получения прибылей. Для наиболее предприимчи-
вой, энергичной, мотивированной и удачливой части – это была
стартовая площадка для занятия бизнесом, предпринимательст-
вом в полном смысле этого слова.
Рынки обрели и другие функции, критически важные для
общества. Они стали на какое-то время ключевым элементом ме-
ханизма снабжения в условиях полного краха социалистической
распределительной системы, жизненно важным институтом
снабжения для слоев населения с низкими доходами.
Довольно быстро рынки стали логистическими узлами но-
вой системы торговли, почти сразу трансрегиональной и транс-
граничной. В качестве начальных и конечных терминалов систе-
мы челночной торговли, мест, где формировались торговые потоки
и где они заканчивались, рынки интегрировались в глобальную сис-
тему отношений – и не только торговых, но и социокультурных.
В качестве механизма по продвижению на формирующиеся
потребительские рынки китайских и турецких товаров, они прак-
тически сразу стали притягивать экономическую активность ми-
грантов, в том числе и трансграничных, превратившись в место и
механизм их экономической, социальной и культурной адапта-
ции. Масштабы этого явления оказались таковы, что многие из
них стали в глазах городских сообществ «этническими» – китай-
скими, киргизскими, кавказскими.
С точки зрения горожан, китайские рынки, например, это
место, где китайцы торгуют китайскими товарами, где звучит ки-
тайский язык и представлена китайская бытовая и деловая культура.
При этом в чистом виде такой набор встречается крайне редко.
«Этнические рынки» стали играть важную экономическую,
социальную, символическую роль в городском пространстве. Они
быстро переросли простой формат торговых площадок и превра-
тились в сложные и саморазвивающиеся социальные организмы,
сгустки социальных связей, сетей, конфликтов, механизмов вла-
сти и контроля. Попытки описать и понять этот феномен актуа-
лизировали дискуссии вокруг проблемы «этнической экономи-
ки», «торговых меньшинств». Сформировавшийся в других кон-
текстах этот теоретический инструментарий оказался здесь впол-
не работающим и эвристичным.

17 
Концентрация иноязычных и инокультурных мигрантов бы-
стро сделала этнические рынки крупным, возможно и крупней-
шим, этническим кластером на карте многих городов, особенно
востока России. В отличие от других, не очень видимых кластеров
(гостиниц, общежитий, например), рынки – это публичная сфера.
Здесь постоянно встречается и тесно общается масса людей. Это
место контакта – повседневного и обыденного – представителей
различных культур. Место и механизм их взаимной адаптации.
С первых дней своего существования этнические рынки ста-
ли очень важным, видимым и обсуждаемым объектом внимания
в городском сообществе, предметом управленческих решений
властей всех уровней и их головной боли по поводу сопровож-
дающего их сгустка проблем и конфликтов.
Рынки приобрели огромное символическое значение, олице-
творяя в глазах населения массу новых форм жизни, экономиче-
ских и культурных практик, способов социальных контактов и
отношений.
Постсоветская эпоха в целом закончилась. Или заканчивает-
ся. Вместе с нею уходит в прошлое, в историю и порожденный ею
феномен. Рынки не исчезают совсем, но меняются сами, главное
же – меняются их функции и место в сообществе. Они маргина-
лизируются, оттесняются на периферию, иногда в прямом смыс-
ле – выдавливаются на окраины городов. Часто – просто исчеза-
ют. Закрываются – или радикально меняют формат. На месте
прежних оптово-розничных рынков под открытым небом появ-
ляются предприятия современных форматов – гипермаркеты,
моллы и т. д. В качестве отдельной отрасли сформировался круп-
ный, высокомеханизированный транспортно-оптовый бизнес,
обрели силу ретейлерские сети. Рынки под открытым небом ста-
новятся маргинальной, окраинной частью городского пространства
и системы экономических и социальных отношений и связей.
Уходит натура… Уходит почти не замеченная исследова-
тельским сообществом, почти сразу забытая обществом. Это
странно – учитывая огромную роль феномена в переходную эпо-
ху и его воздействие на жизненные траектории миллионов людей.
Это ставит сложнейшую исследовательскую задачу – описать и
проанализировать текущую ситуацию, попытаться реконструи-
ровать ушедшее прошлое.
Это сложная, возможно – уже невыполнимая задача. Рево-
люционная эпоха не очень-то заботится об архивах, о сохранении
исторической памяти. Ее больше устраивают мифы. Да и сам изу-

18   
чаемый объект, большая часть жизни и деятельности которого
находилась в «серой», а иногда и «черной» зоне, не стремился к
публичности. Скорее – наоборот. Огромная масса информации
осталась незафиксированной, не отложилась в письменных и ви-
зуальных источниках. Важнейший экономический феномен оста-
вил за собой очень слабый «статистический след».
Видимая открытость и простота конструкции рынков созда-
ла иллюзию, в том числе и в исследовательских кругах, что здесь
и нечего особенно изучать, что нет важной и сложной исследова-
тельской проблемы. В свое время британские антропологи, прие-
хавшие изучать индийских торговцев в Родезии, отметили, что это
вызвало большое недоумение среди местных белых. «Но что можно
исследовать об индийцах? Они сидят в своих маленьких лавочках,
скученно живут в их задних комнатах. Они едят жирную пищу, они
не очень чистые и не очень честные. Что еще надо знать? Вы можете
узнать все об индийцах этой страны за пятнадцать минут»1.
Политические потрясения и социальные катаклизмы заслони-
ли в сознании людей и в представлениях исследователей эту про-
блему как второстепенную. Возможно, это также результат отсутст-
вия интереса зарубежных ученых – а именно они формировали в то
время исследовательскую повестку дня, можно сказать – моду.
Задачу исследования осложняет – и делает ее одновременно
чрезвычайно важной и увлекательной – то, что это очень слож-
ный, динамично развивающийся и не прозрачный институт, сис-
тема связей и отношений. Не просто место для торговли, многим
больше, чем хозяйствующий субъект. Российские рынки постсо-
ветской эпохи – это феномен, который находится на перекрестье
нескольких важнейших социальных феноменов, соответственно –
исследовательских проблем. Каждая из них требует отдельного
исследовательского внимания – причем внимания представите-
лей различных наук. В идеале – это предмет комплексного анали-
за историков, экономистов, географов, политологов, социологов,
лингвистов, специалистов по экономической социологии, соци-
альной антропологии, урбанистике. Опыт показал, насколько
сложно им взаимодействовать, как трудно состыковать концепту-
альные и терминологические аппараты, переводить с одного науч-
ного языка на другой. Возможно, изучение постсоветских рынков
заставит в процессе совместной работы находить общий язык.

1
Dotson F., Dotson L. O. The Indian Minority of Zambia, Rhodesia and Malawi. New Haven :
Yale University Press, 1968. Р. 273.
19 
Задачу этого текста я вижу в некой инвентаризации, систе-
матизации того, что мы знаем – и чего предположительно не зна-
ем – об открытых «этнических рынках» постсоветской эпохи.
Возможно, это позволит сформулировать повестку дня для даль-
нейших исследований.
И – как историка по происхождению и культуре – меня тя-
нет начинать работу с исторического экскурса, с исторической
традиции.
д   у е   о то о о   
В каком-то смысле базар вечен, он существовал и играл важ-
ную роль в любом относительно организованном и сложном об-
ществе1. Но это не означает его неизменности. В различных исто-
рических контекстах он приобретает различные функции, меня-
ет – иногда радикально – внутренние характеристики и парамет-
ры, играет разные роли в обществе.
Самый известный тип, вошедший в массовую мифологию и
ставший стереотипом, – это, несомненно, «восточный базар». О
нем много написано европейскими путешественниками, он стал
излюбленной натурой для европейских же художников. Он поро-
дил яркие образы в художественной литературе. Для меня в этом
смысле эталонным стал образ бухарского базара в блестящей кни-
ге Леонида Соловьева «Повесть о Ходже Насреддине»2.
Несомненно, это феномен другой эпохи и иного типа обще-
ства, чем постсоветские рынки. Это важный, возможно, системо-
образующий элемент традиционного общества – с соответствую-
щими функциями, местом в социальной системе, внутренней ор-
ганизацией, повседневными практиками. Прямая преемствен-
ность здесь, скорее всего, отсутствует. Хотя, возможно, где-то
(скажем, в Центральной Азии) могли сохраниться, пройдя через со-
ветскую эпоху хотя бы в виде рудиментов, и генетическая преемст-
венность, традиция, стиль жизни, система ценностей, практики.
Поэтому в контексте изучаемой проблемы важнее всего бо-
гатейшая историографическая традиция, анализ методов и под-
ходов изучения, динамика и логика концептуального осмысления
традиционных, особенно «восточных» рынков. Инструментарные
возможности традиции изучения «восточного базара» огромны.
                                                            
1
Калугин В. К. Вселенский базар: Книга о рынках, базарах и ярмарках, их истории и мно-
гообразии. СПб. : КультИнформПресс, 1998. 311 с.
2
Одно из последних переизданий: Соловьев Л. С. Повесть о Ходже Насреддине. М. : Экс-
мо, 2008. 624 с.
20   
Достаточно вспомнить только классические труды Фернана Бро-
деля1 и Клиффорда Гирца2. Но подробнее об этом – статья Ивана
Пешкова в этой книге3.
«Кол о е  к »  
 « олк »  о ет к   е е  
Этот сюжет гораздо ближе к изучаемой теме. В каком-то
смысле «колхозные» и «вещевые рынки» («барахолки») – это
прямые исторические предшественники постсоветских рынков.
Отчасти и генетические – в качестве площадок, с которых они
начали развиваться, главное же – как носитель идеи и отношений
рыночности в официально нерыночном обществе. Конечно, ба-
зар – это не рынок, но в базарности неизбежно присутствует ры-
ночный элемент. Принципиально важно, что «колхозные рынки»
и «барахолки» были не очень любимым и совсем не уважаемым
феноменом социалистического общества, однако вполне закон-
ным. Служили они при этом еще и легальной «крышей» для неза-
конных и сурово караемых «спекулянтов», «теневиков», «фарцы»4
и прочих представителей незаконного предпринимательства.
Строго говоря, это отдельная, самостоятельная и невероятно
интересная проблема. И крайне загадочная. Рынки были неотъ-
емлемой и очень важной частью реальных социалистических от-
ношений. Это важнейший, неискоренимый – несмотря на свою
сомнительную идеологическую природу – институт советской
социалистической системы. Без их изучения наше понимание со-
циалистической эпохи будет заведомо неполным и неадекватным.
По официальным правилам, рынки были местом примитив-
ного обмена, купли-продажи личных вещей, площадками для
                                                            
1
Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм, XV–XVIII вв. Т. 2.
Игры обмена / пер. с фр. Л. Е Куббеля ; ред. Ю. Н. Афанасьева. М. : Прогресс, 1988. 632 с.
2
Гирц К. Базарная экономика: информация и поиск в крестьянском маркетинге // Журн.
социологии и социальной антропологии. 2004. Т. 7, № 3. С. 153–160.
3
Пешков И. «Восточный рынок» на постсоветском «Востоке»: анализ подходов к восточ-
ным моделям товарно-вещевых рынков Восточной Сибири и Дальнего Востока // Изв.
Иркут. гос. ун-та. Сер. Политология. Религиоведение. 2014. Т. 10. С. 180–194.
4
Романов П., Суворова М. «Чистая фарца»: социальный опыт взаимодействия советского
государства и спекулянтов // Неформальная экономика в постсоветском пространстве.
Проблемы исследования и регулирования / под ред. И. Олимпиевой, О. Паченкова. СПб. :
ЦНСИ, 2003. С. 148–164; Клинова М. А. Спекуляция и фарцовка в СССР 1960–1980-х гг.:
векторы современного историографического осмысления // Урал индустриальный. Баку-
нинские чтения: Индустриальная модернизация Урала в XVIII–XXI вв. : материалы ХII
Всерос. науч. конф., посвящ. 90-летию заслуженного деятеля науки России, д-ра ист. наук,
проф. Александра Васильевича Бакунина. Екатеринбург, 4–5 дек. 2014 г. : в 2 т. Екатерин-
бург, 2014. Т. 1. С. 78–83.
  21 
сбыта излишков с приусадебных участков колхозных крестьян.
Важным подспорьем в снабжении жителей городов. По сути же,
набор функций был неизмеримо богаче. Это было место леги-
тимного обмена и торга; канал обмена и механизм жизнеобеспе-
чения города и деревни; площадка, на которой формировался и
функционировал рыночный механизм межрегионального обмена;
терминал «теневой экономики»; зародыш «этнической экономики».
При крахе социалистической системы отношений, в том
числе государственной распределительной системы, рынки стали
важнейшим механизмом снабжения потребительскими товарами
огромной массы людей. Площадкой и механизмом формирова-
ния слоя массового мелкого бизнеса, механизмом кристаллиза-
ции рыночных отношений и связей. Они послужили первона-
чальной стартовой площадкой для начала бизнеса и «бизнеса»
массы начинающих мелких торговцев и «челноков». Рынки дос-
тались им по наследству от социалистического прошлого как ме-
сто привычного и законного обмена и торга.
Однако новые времена и новые задачи радикально изменили
и функции прежних колхозных рынков и барахолок, их место в
новой, формирующейся системе отношений. Изменился сам их
характер (новые формы собственности, новый менеджмент, но-
вые функции), произошла экспансия торговли на новые площад-
ки. Старые оказались неадекватно малыми и не очень хорошо
организованными для новых задач. Поэтому создаются новые
рынки на стадионах, разорившихся фабриках и т. д. Там, где про-
стор, коммуникации, чистое место с точки зрения организации и
собственности. Старые рынки и барахолки стали не самой круп-
ной и влиятельной частью новой системы, утратив при этом со-
ветские черты организации и стиля.
Уже только перечисленное говорит об огромной роли фено-
мена. Поразительно при этом, что он почти не изучен и даже тол-
ком не описан. Практически это историографическое «белое пят-
но». Мне известны считанные работы на эту тему – но и они по-
священы в основном переходному периоду 1990-х гг.1. Они дают
срез ситуации даже не позднесоветской, а раннекапиталистиче-
ской, когда рынок уже стремительно менялся. Эти работы чрез-
вычайно важны, очень интересны – но не решают проблему изу-
чения советского рынка.
                                                            
1
Ильина М., Ильин В. Российский базар: социальная организация и маркетинг. Сыктыв-
кар : Изд-во Сыктывкар. гос. ун-та, 2001. 196 с.; Ильина М., Ильин В. Торговцы городского
рынка: штрихи к социальному портрету // ЭКО. 1998. № 5; Титов В. Н. Вещевой рынок как
социальный институт // Обществ. науки и современность. 1999. № 6. С. 20–35.
22   
Можно предположить при этом, что и советский рынок, его
функции и способ существования, роль в обществе не были ста-
тичными. Он претерпевал радикальные изменения: от «Сухарев-
ки» времен Гражданской войны1 до «колхозного рынка» и «бара-
холки» времен застоя. Но все это, повторюсь, «белое пятно», все
остались только в виде легенд и мифов в исторической памяти. В
виде распространенного сюжета в художественной литературе, в
фильмах – но в основном относящихся к кризисным моментам –
войнам и послевоенным временам.
Можно строить предположения о причинах. Возможно, это
часть общей проблемы, суть которой сформулировал один из са-
мых информированных людей эпохи позднего социализма: «Мы
не знаем общества, в котором мы живем»2. Социалистическая
эпоха – одна из наименее изученных и осмысленных в истории
нашей страны. И дело не только в патологической страсти вла-
стей к засекречиванию, в общей закрытости общества. Открытие
архивов, свободный доступ к самой засекреченной информации
советской эпохи не позволит уже сейчас составить адекватного
представления о многих важнейших явлениях и процессах. Одна
из причин – нормативность описания социальной действитель-
ности. Чего не должно было существовать, то не откладывалось в
документах, письменных источниках вообще. Существовал бога-
тый язык эвфемизмов, умолчаний, намеков, «взаимных подмиги-
ваний» и неформальных практик. Почти по С. Довлатову: «Я не
был антисоветским писателем, и все же меня не публиковали. Я
все думал – почему? И наконец понял. Того, о чем я пишу, не су-
ществует. То есть в жизни оно, конечно, имеется. А в литературе
не существует. Власти притворяются, что этой жизни нет»3.
Возможно, такой сомнительный с идеологической точки
объект, как базары, был табуирован для изучения. И даже если не
было прямого запрета, изучение задворок социализма грозило
выходом на запретные для проговаривания сюжеты.
Поэтому сейчас изучать базары чрезвычайно трудно в силу
острого дефицита источников и их заведомой неполноты и одно-
сторонности. В силу идеологически сомнительного характера
объекта, масса информации, очевидной для участников процесса,

1
Бондарев С. В. Рыночная торговля в Петрограде в 1917–1921 гг. : дис. … канд. ист. наук.
СПб., 2015. 221 с.
2
Андропов Ю. Учение Маркса и современность // Коммунист. 1983. № 1. С. 7.
3
Довлатов С. Как издаваться на Западе // Собр. соч. В 4 т. Т. 4 . СПб. : Азбука-классика,
2005. С. 367.
23 
не просто закрывалась, засекречивалась. Это было бы полбеды. В
обществе, чудовищно забюрократизированном, существовал ги-
гантский документооборот. И сокрыть хотя бы часть его, засекре-
тить – невозможно. Как и полностью уничтожить пласты доку-
ментов. Но масса информации вообще не откладывалась на бума-
ге. Многие вещи (очень важные) или устно проговаривались, или
скрывались за эвфемизмами, или не проговаривались вообще,
совершаясь «по умолчанию».
Конечно, существует острая потребность «поднять архивы»
советской эпохи, извлечь из них максимум возможного. Ведь
«колхозные рынки» и «барахолки» были юридически оформлены,
они имели бухгалтерии и отделы кадров, профсоюзные организа-
ции и партийные ячейки. Естественно, должны остаться приказы,
отчеты, протоколы. Некоторую надежду внушают архивы право-
охранительных органов и судебные дела. Но необходимо пони-
мать, что это «официальное лицо» феномена, то, что положено
было видеть. Теневая сторона рынков, их рутинные практики, их
реальная жизнь, реальные функции, масштабы и формы экономи-
ческой деятельности могут быть отражены в архивных документах
случайно, отрывочно, косвенно. Или не отражены вообще. Есть
слабая надежда на свидетельства очевидцев, участников – но по
понятным причинам этот источник уходит в прошлое безвозвратно.
Надо быть реалистами – мы уже не сможем реконструиро-
вать, выявить и описать мир советского базара во всей его полно-
те и разнообразии. Тем важнее задача ухватить то, что еще можно.
е е  по т о ет к   ко  
Без невероятно разросшейся сети розничных рынков трудно
представить городскую жизнь России эпохи бурных перемен
конца ХХ – начала ХХI в. По определению В. В. Радаева1, «роз-
ничные рынки – групповое размещение торговых объектов вне-
магазинного формата. Независимо от того, располагаются они в
крытом строении или под открытым небом, рынки – это объеди-
нение торговых объектов, не относящихся к числу капитальных
строений». К таким форматам он относит павильон, киоск, па-
латку, товарный лоток, разъездную торговлю. «Розничные рынки
часто называют «открытыми», но этот признак вовсе не следует
понимать буквально. Такие рынки вовсе не обязательно находятся

                                                            
1
Радаев В. В. Захват российских территорий: новая конкурентная ситуация в розничной
торговле. М. : Изд. Дом ГУ ВШЭ, 2007. С. 54–55.
24   
на улице, а при переносе под крышу автоматически не становятся
магазинами. Встречались и другие названия рынков – например
«стихийные» или «мелкооптовые». Они тоже не слишком удачны».
Новое качество и новая роль открытых рынков в постсоциа-
листическую эпоху стали результатом кумулятивного воздейст-
вия целого ряда факторов. Рухнула социалистическая система
производства и распределения товаров народного потребления.
Потребовалась, причем немедленно, альтернативная система
жизнеобеспечения. Из государственного сектора экономики было
выброшено огромное количество людей, сразу потерявших сред-
ства к существованию. Произошла фактическая девальвация их
прежних жизненных стратегий, статусов, квалификаций. Были
легализованы рыночные отношения и открыты границы.
Рынки, рыночная деятельность стали средством выживания,
областью обретения новых ресурсов и статусов, территорией са-
мореализации. Здесь можно было начинать почти с нуля, не имея
за спиной первоначального капитала, связей, рыночного опыта и
системы ценностей. Конечно, имевшие это нелегальные и полуле-
гальные предприниматели-профессионалы старого режима полу-
чили огромное стартовое преимущество. В рыночную деятель-
ность пришла масса высокообразованных и готовых к географиче-
ской и социальной мобильности горожан. Насколько это было воз-
можно для людей, выросших в рамках социалистической системы.
Товарный голод в сочетании с открытыми границами и про-
торенными первопроходцами – польскими челноками – путями и
созданной ими инфраструктурой породил массовый феномен
челночничества. «Челночная» торговля – это отдельная огромная и
сложная исследовательская проблема, нам важна та ее сторона, ко-
торая прямо связана с открытыми рынками. «Челночная» торговля
сыграла огромную, возможно, даже решающую роль в снабжении
населения в критический момент краха социалистической экономи-
ки. Для сотен тысяч занятых в ней людей она стала школой пред-
принимательства, инкубатором для мелкого и среднего бизнеса. Бы-
ли сформированы огромные товарные трансграничные потоки,
почти не учтенные, кстати, официальной статистикой.
Это явно недооцененный и недостаточно изученный фено-
мен. Хотя, конечно, и не в той степени, что советские базары.
Изучается предыстория, а она естественно связана с катаклизма-
ми, пережитыми Россией в ХХ в.1 Большая работа проделана по
1
Давыдов А. Ю. Нелегальное снабжение российского населения и власть. 1917–1921 гг.:
Мешочники. СПб. : Наука, 2002; Щербакова И. В. Советская предыстория челночества: от
мешочников до кооператоров // Социол. исслед. 2008. № 4. С. 44–52.
25 
изучению масштабов «челночничества» и его роли в экономике
страны и отдельных регионов, его довольно сложная организа-
ция, описаны различные типы «челноков» и их мотивации и
стратегии1. Однако обобщающие монографические исследования
еще ждут своего часа.
Масштабы «челночной» торговли быстро породили специа-
лизацию и разделение труда. Сформировался спрос на инфра-
структуру, особенно на стабильные стационарные площадки,
терминалы формирования и распределения товарных потоков.
Торговля с рук и «знакомым» себя быстро исчерпали. Ситуация,
когда один человек закупал товары, вез их через границу и сам же
распродавал, резко сужала деловые возможности.
Процесс формирования стационарных торговых точек на-
чался на оставшихся от социализма площадках – колхозных рын-
ках и барахолках. Однако этот резервуар переполнился мгновен-
но. Создаются новые площадки – на стадионах, пустырях, терри-
ториях и цехах разорившихся заводов и т. д. Иногда это были де-
шевые гостиницы и превращенные в них бывшие общежития, в
комнатах которых и жили, и торговали. Залогом успеха были
большие и удобные площади, коммунальная и транспортная ин-
фраструктура, удобное расположение, внятный юридический ста-
тус. Это были не только новые площадки, но и новый стиль, но-
вые механизмы организации, власти и контроля.
Происходит быстрый переход от торговли с рук к прилав-
кам, контейнерам, ангарам. Рынки обрастают обслуживающей
инфраструктурой и сопутствующими услугами. Особое значение
имело обеспечение безопасности. Был стремительно пройден
                                                            
1
Яковлев А., Голикова В., Капралова Н. Открытые рынки и «челночная» торговля в рос-
сийской экономике: вчера, сегодня, завтра (по материалам эмпирических исследований
2-1–2005 гг.). Препринт WP4/2006/05. М. : ГУ ВШЭ, 2006; Рыжова Н. П. Благовещенск –
форпост империи или зона свободной экономики? // Стабильность и конфликт в россий-
ском приграничье. Этнополитические процессы в Сибири и на Кавказе / отв. ред.
В. И. Дятлов, С. В. Рязанцев. М. : Науч.-образоват. форум по междунар. отношениям, 2005.
С. 202–227; Иванов В. В., Комлев Ю. Ю., Толчинский Л. Г. «Челночный» бизнес в Казани //
Социол. исслед. 1998. № 11. С. 40–44; Жилкин О. Н. «Челночество» в России: новая жиз-
ненная стратегия в период экономических реформ (на примере Иркутской области) //
Центр независимых социол. исслед. «Неформ. экономика в постсовет. пространстве: воз-
можности исслед. и регулирования», семинар / ред. И. Олимпиева, О. Паченков. СПб.,
2003; Климова С. Г. Челноки: бегство от нужды или погоня за шансом // Соц. реальность.
2006. № 2. С. 26–41; Климова С. Г., Щербакова И. В. «Челночество» и государство: этапы
эволюции отношений // Россия реформирующаяся : ежегодник / отв. ред. М. К. Горшков.
М., 2008. Вып. 7. С. 389–405; Климова С. Г. Концептуализация роли челнока ее исполните-
лями // Социол. исслед. 2008. № 4. С. 52–62; Майоров С. Челноки // Отеч. зап. 2002. № 7.
С. 414–422; Порецкина Е. М. «Челночный» бизнес. Краткая история вопроса и его особенности
в Санкт-Петербурге // Телескоп: наблюдения за повседневной жизнью петербуржцев. 2006. № 5.
С. 24–31. URL: http://www.smb.ru/analitics.html?id=chelnoki.
26   
путь от первоначального хаоса и индивидуальных усилий (где ры-
нок был просто площадкой для торговли) к системе, от конгломера-
та отдельных торговцев – к структурированию, сетям, параллельным
институтам власти и управления. К рынку – как сложно организован-
ному организму. Индивидуальный и действующий на свой страх и
риск челнок быстро интегрируется в систему (на разных условиях).
Когда ограничительные действия властей, конкуренция
крупных компаний, создавших эффективную и конкурентоспо-
собную систему импорта и крупного опта, постепенно вытеснили
челноков, рынки приспособились и к этой ситуации. В качестве
входных и выходных терминалов они остались частью меняю-
щейся системы, меняясь при этом сами.
т  т   ете  
Анализ деятельности постсоветских рынков будет не просто
неполным, а в значительной мере и искаженным, если игнориро-
вать или просто недооценивать то, что они не были просто конг-
ломератом автономно функционирующих субъектов торговли.
Уже только их симбиоз с «челноками» делает их интерфейсом для
межрегиональных и международных торговых обменов. Россий-
ские рынки очень быстро, практически сразу, стали очень важной
частью международных сетей, по которым огромным потоком шли
товары, деньги, люди, информация, встречались и притирались друг
к другу деловые культуры, где формировались и эффективно функ-
ционировали нормы, правила и санкции за их невыполнение.
В самом общем виде эта система состояла из трех важней-
ших элементов. Товарные потоки начали формироваться во
«входных терминалах», особенно в Китае и Турции, для которых
обслуживание российской «челночной торговли» стало значимой
отраслью экономики. Ими могли быть специализированные
«русские рынки» в Пекине1, Стамбуле, специализированные го-
рода-терминалы в Китае (Маньчжурия2, Суйфуньхе, Хэйхе3). Как
1
См. статью Я. Гузей в этой книге.
2
О феномене города Маньчжурия см.: Федорова К. С. Маньчжурия: город на экспорт // При-
граничный урбанизм: имперская и постимперская практики : материалы Круглого стола «При-
граничный урбанизм: имперская и постимперская практики», проходившего в дни Х Конгрес-
са этнологов и антропологов России. Москва, июль, 2013 г. Улан-Удэ, 2014. С. 126–151.
3
Рыжова Н. П. Трансграничный рынок в Благовещенске: формирование новой реально-
сти деловыми сетями «челноков» // Экон. социология. 2003. Т. 4, № 5. С. 54–71; Ryzhova N.
P., Ioffe G. Trans-border exchange between Russia and China: the case of Blagoveshchensk and
Heihe // Eurasian Geography and Economics. 2009. Vol. 50, N 3. P. 348–364; Журавская Т. Н.
Конфигурация и функционирование социальных сетей в приграничном регионе // Про-
странств. экономика. 2014. № 3. С. 67–94; Бийе Ф. Современность в пространственном
измерении: открытые рынки, герметичность и вертикальность в двух приграничных горо-
дах России и Китая // Экон. социология. 2014, Т. 15, № 2. С. 76–95.
27 
вариант – транзитные рынки в Киргизии1, куда поступали китай-
ские товары, которые шли затем в Россию или через Ферганскую
долину в страны Центральной Азии (трансграничный рынок Ка-
расу). В функции этих терминалов входило отслеживание эволю-
ции спроса в России, формирование листа заказов для местных
производителей, опт и розница, формирование мелкооптовых
партий, консалтинг, услуги («помогайки»), сервис (рестораны,
сауны, проституция).
Второй элемент – это «челноки», вслед за которыми пришли
и, в конечном счете, вытеснили их специализированные фирмы.
Их функция – закупка, формирование товарных партий, транс-
портировка, растаможка (для фирм), оптовый сбыт в России.
Иногда челноки сами и сбывали привезенные товары. Но побеж-
дала специализация и разделение труда.
И наконец, рынки в России, а также отчасти в Восточной
Европе, как опорные базы новой системы торговли и снабжения.
Их наиболее заметная, но, возможно, не главная функция – роз-
ница и мелкий опт для непосредственных потребителей. Именно
из них состояли огромные людские потоки, достигавшие иногда
десятков тысяч человек в день. И хотя сумма покупок большин-
ства из них была невелика, но в массе это давало огромные обо-
роты. Покупателей, особенно людей с низкими доходами, при-
влекали низкие цены, возможность торговаться, широта выбора.
Импонировал и весьма демократический стиль общения, позво-
лявший чувствовать себя свободно и раскованно.
Однако главной функцией крупных рынков была все-таки
логистика. На иркутском рынке «Шанхай» регулярно делали оп-
товые закупки не только торговцы из ближайших городов, но из
Улан-Удэ и Читы. О масштабах этого бизнеса говорит информа-
ция, ставшая доступной после закрытия Черкизовского рынка в
Москве. Он обеспечивал работой до 100 тыс. человек, 70–80 % из
которых, по оценкам Федерации мигрантов России, были граж-
данами КНР. По оценкам китайской газеты «Дунфан цзаобао», на
рынке остался товар на сумму около 5 млрд долл., принадлежа-
щий китайским торговцам2.

                                                            
1
О рынке Дордой под Бишкеком см.: Рахимов Р. М. Рынок «Дордой» и мигранты из Ки-
тая // Центральная Азия и Китай: состояние и перспективы сотрудничества : материалы
Междунар. конф. (г. Алматы, 4–5 июня 2008 г.) / отв. ред. Б. К. Султанов, М. Ларюэль.
Алматы, 2009. С. 193–201.
2
Габуев А., Козенко А. Китай торгуется за Черкизовский рынок // Коммерсантъ. 2009.
№ 131. 22 июля.
28   
Таким образом, рынки вряд ли можно охарактеризовать как
чисто российское явление. Глобальность феномена, распростра-
ненность его на гигантском пространстве от Китая до Германии,
то, что это не конгломерат изолированных друг от друга торговых
площадок, а система отношений и связей глобального масштаба,
заставляет изучать постсоциалистические рынки комплексно,
делает компаративистику задачей абсолютно необходимой. Од-
нако здесь возникает та же проблема, что и в России – крайне
слабая изученность, огромный дефицит отдельных кейсов, отсут-
ствие системного, комплексного видения проблемы. Автору из-
вестны статьи о «русском рынке» в Пекине, о городах-терминалах
Маньчжурия и Хэйхэ, но не попадались исследовательские тек-
сты об их аналогах в Турции. О транзитных рынках в Киргизии
известна статья о Дордое, но стратегически важный рынок Кара-
су остается «белым пятном». Имеется несколько работ о рынках
на постсоветском пространстве за пределами России: статьи
К. Хэмфри и В. Сквирской о рынке в Одессе1, Р. А. Спектор об
Алматы2, монография П. Хохнен о Вильнюсе3. Это дает хотя бы
минимальную возможность для сравнения ситуации в разных
странах постсоветского пространства. Чрезвычайно важно, что
состоялся семинар о постсоциалистических рынках в Восточной
Европе4. Имеется несколько статей на эту тему5. Однако учитывая
масштаб проблемы и ее значение – этого мало. И изучается все с
огромным опозданием.

                                                            
1
Humphrey C., Skvirskaia V. Trading places: Post-socialist Container Markets and the City //
Focaal. European Journal of Anthropology. 2009. N 55. P. 61–73.
2
Spector R. A. Bazaar Politics. The Fate of Marketplaces in Kazakhstan // Problems of Post-
Communism. 2008, Vol. 55, N 6. P. 42–53.
3
Hohnen P. A market out of place? Remaking economic, social, and symbolic boundaries in
post-communist Lithuania. Oxford; N. Y. : Oxford Univ. press, 2004.
4
“Post-socialist bazaars: Markets and Diversities in ex-COMECON countries”. International
Conference, 23–24 February 2012 in Göttingen. Organized by Gertrud HÜWELMEIER (Hum-
boldt-University Berlin) and Steven VERTOVEC (Max-Planck Institute for the Study of Reli-
gious & Ethnic Diversity, Göttingen).
5
Van der Velde M., Marcinczak S. From Iron Curtain to Paper Wall: the Influence of Border
Regimes on Local and Regional Economies – the Life, Death, and Resurrection on Bazaars in the
Lodz Region // Borderlands. Comparing Border Security in North America and Europe / ed. by
E. Brunet-Jailly. Ottawa : Univ. of Ottawa press, 2007. P. 165–196; Sik E., Wallace C. The Devel-
opment of Open-Air Markets in East-Central Europe // International Journal of Urban and
Regional Research. 1999. Vol. 23, N 4. P. 697–714; Huwelmeier G. Postsocialist Bazaars: Diver-
sity, Solidarity, and Conflict in the Marketplace // Laboratorium. 2013. Vol. 5, N 1. P. 52–72;
Endres K. W. Traders, Markets, and the State in Vietnam: Anthropological Perspectives //
ASEAS – Austrian Journal of South-East Asian Studies. 2013. Vol. 6, N 2. P. 356–365.
  29 
ол     ко о е ко     о л о    
Рынки стали не просто ключевыми элементами формирую-
щейся рыночной системы снабжения, а значит, и жизнеобеспече-
ния низших и средних слоев населения страны, но и площадкой,
полигоном, на котором происходило формирование слоя массо-
вого мелкого предпринимательства. Сюда сходились огромные
товарные и денежные потоки, концентрировались самые разно-
образные интересы. Здесь происходила стыковка формальной и
неформальной экономик. В конце концов, регулярные походы на
них входили в стратегию экономического выживания основной
массы горожан.
На круглом столе «Трудовая миграция и розничные рынки»
(2007 г). заместитель председателя Объединенной комиссии по
национальной политике и взаимоотношениям государства и ре-
лигиозных объединений при Совете Федерации Владимир Слуц-
кер отметил, что в России насчитывается около 6 тыс. розничных
рынков, на которых занято 1,2 млн человек. «Рынки полностью
одевают, обувают, кормят и поят все население России… Большин-
ство потенциальных покупателей рынков – малообеспеченные рос-
сияне, поэтому любые непродуманные действия по регулированию
рынков могут существенно подорвать их жизненный уровень»1.
На обслуживании челночной торговли и открытых рынков в
России выросли заметные сектора экономики в Турции и Китае.
О масштабах этой торговли может многое сказать таможенная
статистика этих стран2.
Рынки, став школой предпринимательства, породили новые
массовые социальные и профессиональные группы, с собствен-
ным образом жизни, типом поведения, с особой субкультурой3.
Есть примеры того, как организованно и энергично они могли
отстаивать свои корпоративные интересы. Борясь против реше-
ния муниципальных властей о закрытии иркутского рынка
«Шанхай», местные торговцы объединились в собственный
профсоюз, провели несколько публичных акций, даже обрати-
лись с посланием к президенту страны. Для защиты своих инте-

                                                            
1
Московское Бюро по правам человека. Хроника МБПЧ: март–апрель 2007 г. [Электрон-
ный ресурс]. URL: http://antirasizm.ru.
2
Капралова Н. Л. Карасева Л. А. Челночный бизнес в российской экономике: роль и оцен-
ка масштабов // Экон. журн. ВШЭ. 2005. № 3. С. 400–411.
3
Григорьева И. Н. «Работа, жизнь, второй дом…»: жизненные миры торговцев рынка под
открытым небом // Фольклор малых социальных групп: традиции и современность : сб. ст.
М. : Гос. республ. центр рус. фольклора, 2008. С. 145–157.
30   
ресов они основали газету «Восточно-Сибирский Шанхай», кото-
рая почти год вела энергичную борьбу против решения о закры-
тии рынка1. Рынок это не спасло, но ярко продемонстрировало
властям, что это реальная сила, с которой необходимо считаться
и искать компромиссные решения.
Массовость рыночных торговцев, их происхождение из раз-
личных социальных слоев и социальных страт, сохранившиеся тес-
ные связи с ними – все это способствовало легитимации в прежде
нерыночном обществе рыночных ценностей, привычек, образа жиз-
ни, понимания законности и необходимости рыночной торговли2.
Для меня свидетельством того, как далеко зашло привыкание
к рыночности, к людям рынка, стала последняя повесть В. Г. Распу-
тина «Дочь Ивана, мать Ивана». Новые времена и новые буржуаз-
ные отношения писателю категорически не нравятся. Еще больше,
чем старые, социалистические. Рынок предстает символом зла. И в
то же время в повести есть рыночная торговка, «угарная баба»,
грубо, решительно и весело выстраивающая не просто бизнес, а и
жизнь – свою и окружающих. И она писателю симпатична3.
«Эт е к е  к » 
   « т е кое п едп тел т о» 
Постсоциалистические рынки формировались в контексте
открытости границ, перехода к рыночным отношениям, в сим-
биозе с трансграничным «челночничеством», они стали логисти-
ческими центрами по продвижению импортируемых потреби-
тельских товаров и продовольствия. Дополнительным и очень
важным обстоятельством стали беспрецедентные в истории Рос-
сии трансграничные трудовые миграции. Все это вместе создало
феномен, который население обозначило как «китайские», «кав-
казские» или «киргизские» рынки и торговые ряды.
В исследовательской литературе их чаще всего называют
«этническими рынками». Условность терминологии очевидна –
на этих рынках торгуют и оказывают разнообразные услуги люди
                                                            
1
Подробнее см. статью В. Дятлова о рынке «Шанхай» в этой книге.
2
Ульянкина О. В. Социальный статус торговцев городских рынков в условиях современ-
ной России (региональный аспект) : дис. … канд. социол. наук. Саранск, 2014. 26 с.; Орло-
ва Л. В. Социальное становление малого и среднего бизнеса России в региональном изме-
рении: процессы, структуры и институты самоорганизации : дис. ... д-ра соц. наук. Са-
ранск, 2011. 48 с.
3
Подробнее см.: Дятлов В. «И тогда мама взяла обрез…» Самосуд и отношение к «чужа-
кам» в общественном мнении российской провинции 1990-х гг. // Вестн. Евразии. 2008.
№ 4. С. 143–176.
  31 
различных национальностей и гражданств. Все они в той или
иной мере этнофоры – но прилагательное «этнический» у нас
привычно относят только к представителям меньшинств. О тер-
минах не спорят, о них договариваются – и коль скоро они проч-
но вошли в оборот, ничего не остается, как ими пользоваться. С
соответствующими оговорками и пояснениями.
Наиболее распространенным феноменом этого ряда стали
«китайские рынки», которые возникли в больших и многих ма-
лых городах востока России, а также часто и в городах европей-
ской части. Китайскими они были названы населением этих го-
родов, что очень часто маркировалось и названием рынков
(«Шанхай» или «Шанхайка», «Маньчжурия», «Китайский рынок»
в Иркутске, например). Иногда названия были в этническом
смысле нейтральными – но это не мешало считать их китайски-
ми. Так или иначе, это взгляд извне.
Если попытаться понять, что дает основание для такого
взгляда, можно выделить следующие факторы: китайские товары,
китайские торговцы, китайские капиталы, китайский менедж-
мент (обычно закулисный). В целом это констатация не преобла-
дания китайских торговцев, а типа отношений, определяемого
китайским товаром. Этот тип отношений включает дешевизну
товара, его не очень высокое качество, возможность торговаться,
стилистику поведения китайских торговцев, их деловую культуру.
С течением времени «китайскость» становится брендом, торго-
вой маркой – и такое понимание далеко выходит за этническое
поле, определяя по большей мере параметры экономические и
даже социальные. Тогда появляется смысл осознанно, в качестве
деловой технологии, формировать и «китайский облик» рынка –
через нехитрый набор символов (название, китаизированный ди-
зайн в оформлении и т. д.). Китайскость становится специально
производимым товаром для продажи. И видимо, далеко не случайно
выстроенный на месте снесенной знаменитой иркутской «Шанхай-
ки» торговый пассаж был назван «Шанхай-Сити-моллом».
Это предполагает возможность ситуаций, когда рынок мог
маркироваться как «китайский» без видимого преобладания ки-
тайских торговцев. Об этом свидетельствует, в частности, не-
большое исследование А. Охотникова о китайском рынке в Ново-
сибирске1. Материала для анализа мало – и можно лишь предпо-
                                                            
1
Трансграничные миграции и принимающее общество: механизмы и практики взаимной
интеграции : монография / науч. ред. В. И. Дятлов. Екатеринбург : Изд-во Урал. ун-та,
2009. С. 266–269.
32   
лагать в качестве гипотезы, что на рынки городов Западной Си-
бири и Урала китайские товары продвигались через государства
Центральной Азии. Удобнее и выгоднее было использовать услу-
ги граждан этих стран и их деловые сети.
К слову говоря, Турция, одно время сопоставимая с Китаем
по объемам производимых для продажи по «челночным» кана-
лам товаров, не включилась в процесс их транспортировки и
продажи в России. Турецкие товары шли сюда без турецких чел-
ноков и без турецких капиталов и менеджмента. В результате ту-
рецкие товары не породили «турецких рынков».
Зато китайские товары породили не только китайские, но и
киргизские рынки. Соответствующих исследований почти нет, но
имеющиеся наблюдения показывают, что буквально в считанные
годы в России сформировались многочисленные (особенно учи-
тывая небольшую численность населения этой страны) киргиз-
ские общины1. Для нас важно то, что, в отличие от таджикских и
узбекских мигрантов, они активно вторглись в бизнес на откры-
тых рынках и завоевали там довольно сильные позиции. В боль-
шинстве сибирских и дальневосточных городов сформировались
киргизские рынки или киргизские ряды. Можно предположить,
что этот интенсивный миграционный поток был вызван не толь-
ко совокупностью выталкивающих факторов – слабостью эконо-
мики страны, бедностью населения, регулярными политическими
потрясениями. Киргизия стала важным транзитным пунктом для
продвижения потребительских товаров из Китая (и не только) на
российские рынки. Эти потоки в значительной части обслужива-
ются киргизами.
И здесь мы подходим к чрезвычайно важному вопросу о ро-
ли мигрантов в деятельности и структуре рынков, особенно этни-
ческих. Роль эта не просто заметна – она велика настолько, что
стала одной из сущностных характеристик феномена. И дело не
только в численности. Конечно, и один только китайский товар
сам по себе может быть важным знаком, символом отношений и
статусов. Но когда за ним стоит человек – проблема приобретает
дополнительные измерения.
У присутствия мигрантов на рынках имеется советская пре-
дыстория. В 1960–80-е гг. на «колхозных рынках» сложился устой-

1
Переселенческое общество Азиатской России: миграции, пространства, сообщества /
науч. ред. В. И. Дятлов, К. В. Григоричев. Иркутск : Оттиск, 2013. С. 466–491; Из Азии в
Сибирь, или В поисках «Нового света» (положение трудовых мигрантов из Центральной
Азии в Бурятии). Улан-Удэ : Изд-во БНЦ СО РАН, 2013.
33 
чивый, довольно многочисленный и очень заметный слой выходцев
с Кавказа. Они обслуживали в основном трафик и продажу овощей,
фруктов, цветов, производимых у них на родине. Масштабы и регу-
лярный характер их деятельности позволяют говорить о ней как о
профессиональном предпринимательстве, полулегальном с точки
зрения властей и не одобряемом общественной моралью.
Тогда и сформировался «образ кавказца» – человека, не про-
сто отличающегося особенностями культуры и поведения, внеш-
ним обликом, но и олицетворяющего в моральных категориях тех
лет «торгашество»1. Можно предположить, что привычные этни-
ческие категории стали способом стереотипизации явлений соци-
ально-экономических. Навязанный государством и в целом приня-
тый обществом взгляд на этничность («национальность» в терминах
того времени) как на феномен скорее не культурный, а определяе-
мый «кровью», происхождением, провоцировал и появление расо-
вых коннотаций в этом стереотипе. «Кавказцев» выделяли как груп-
пу – и относились, как к группе, олицетворяющей не просто непри-
вычные культурные нормы и практики поведения, но и осуждаемый
общественной моралью тип экономического поведения.
Когда же с распадом Советского Союза и крахом социали-
стических отношений в Россию хлынул поток трансграничных
мигрантов, то значительная их часть в поисках работы и эконо-
мических возможностей пришла на рынки. Челноки изначально
были разных национальностей и гражданской принадлежности –
русские, украинцы, китайцы, киргизы и т. д. Преобладание или
заметная роль тех или иных групп определялась не столько тем, что
иногда называют «этнической предрасположенностью», сколько
ситуацией и экономической целесообразностью. Ведь и саму страте-
гию челночничества, практики, навыки, инфраструктуру бывшие
советские граждане переняли от поляков. Не зря многие русские
рынки в Китае и Турции первоначально были польскими.
Те же «кавказцы», которые в советские времена специализи-
ровались на обслуживании товарных потоков из родных мест,
постепенно переориентировались на общую торговую и посред-
ническую деятельность. Уже отмечалось, что экономически эф-
фективнее обслуживать потоки китайских товаров через Цен-
тральную Азию стали жители этого региона. Многочисленные
                                                            
1
Подробнее см.: Дятлов В. И. Трансграничные мигранты в современной России: динамика
формирования стереотипов // Полития. Анализ. Хроника. Прогноз. 2010. № 3/4. С. 121–
149; Восток России: миграции и диаспоры в переселенческом обществе. Рубежи XIX–XX и
XX–XXI вв. / науч. ред. В. И.Дятлов. Иркутск : Оттиск, 2011. С. 490–499.
34   
китайские челноки или занялись в России стабильным бизнесом,
или вступили в кооперацию с русскими торговцами.
Открытые рынки стали местом и механизмом экономиче-
ской и социальной адаптации трансграничных мигрантов, пло-
щадкой концентрации их экономической деятельности и соци-
альной организации. Анклавом «этнического бизнеса».
Все это делает чрезвычайно насущным и важным вопрос,
сформулированный в продолжающихся дискуссиях об «этниче-
ской экономике»1: коллективные или индивидуальные стратегии
избирают мигранты в качестве инструмента достижения эконо-
мического успеха на рынках? Если коллективные – то на какой
основе формируются их группы? Их поведение на рынках опре-
деляется экономической целесообразностью или соображениями
групповой лояльности? Дополняют или исключают друг друга эти
мотивы? Какова роль этнического фактора в их рыночной дея-
тельности да и в образе жизни в принимающем обществе? Воз-
можно или невозможно использование ими сети внутриэтниче-
ских (внутригрупповых, но маркированных этнически) связей,
отношений сотрудничества, зависимости и власти в качестве ре-
сурса в предпринимательстве?
Эти вопросы возникли в концепциях «этнической экономи-
ки» в результате изучения огромного количества самых разнооб-
разных случаев и ситуаций. Предлагаемые ими исследовательские
подходы, утверждения и гипотезы важны не для получения апри-
орного ответа, не как источник единственно правильного знания,
а для того, чтобы задать вопросы изучаемому феномену.
Относительно сформулированных выше вопросов высказы-
вались прямо противоположные гипотезы. Одна из них состоит в
том, что торговец руководствуется чисто экономическими моти-
вами и стимулами, поэтому этнические, земляческие и другие
групповые лояльности не определяют выбора его стратегии и
                                                            
1
Aldrich H. E., Waldinger R. Ethnicity and Entrepreneurship // Annual Review of Sociology.
1990. Vol. 16. P. 111–135; Уолдингер Р., Олдрич Х., Уорд Р. Этнические предприниматели //
Экон. социология. 2008. Т. 9, № 5. URL: www.ecsoc.msses; Min Zhou. Revisiting Ethnic Entre-
preneurship: Convergencies, Controversies and Conceptual Advancements // International Mi-
gration Review. 2004. Vol. 38, N 3; Радаев В. В. Этническое предпринимательство: мировой
опыт и Россия // Полис. 1993. № 5. С. 79–87; Бредникова О., Паченков О. Этничность «эт-
нической экономики» и социальные сети мигрантов // Этничность и экономика : сб. ст. по
материалам Междунар. семинара / под ред. О. Бредниковой, В. Воронкова, Е. Чикадзе ;
Центр независимых социологических исследований. СПб., 2000. С. 47–53 (Тр.; вып. 8);
Рыжова Н. П. Феномен этнического предпринимательства: российское прочтение
[Электронный ресурс] // Новые российские гуманитарные исследования. URL:
http://www.nrgumis.ru/articles/article_full.php?aid=77.
  35 
практик. Есть и противоположная точка зрения – модель поведе-
ния торговца предопределена его принадлежностью к своей эт-
нической группе и групповой лояльностью.
Для обоснования или отрицания этих гипотез по отношению
к современной России катастрофически не хватает эмпирическо-
го материала. Представляется, однако, что ответ на этот вопрос
может быть разным в различных обстоятельствах и контекстах.
Главное же, такая постановка вопроса может увести от призна-
ния того, что групповые связи и лояльности (земляческие, семей-
ные, клановые, этнические или маркируемые в качестве этниче-
ских) могут быть мощным рыночным, экономическим ресурсом.
Опыт «торговых меньшинств» традиционного общества свиде-
тельствует об этом со всей очевидностью1. Конечно, специфика
постсоциалистических рынков в том и состоит, что это институт
общества современного, не общинного. Поэтому прямые анало-
гии здесь невозможны. Но постановка вопроса представляется не
просто корректной, но и чрезвычайно важной и перспективной.
Использование эвристического инструментария «этнической
экономики» позволяет вновь вернуться к проблеме того, что же та-
кое «этнические рынки». Сложившееся понимание, как уже было
отмечено, определено взглядом принимающего общества. Оно ис-
ходит из безусловной презумпции того, что на «китайском рынке»
действуют не торговцы (в том числе и китайского происхождения и
гражданства), а китайцы как группа, люди, чье экономическое пове-
дение, деловые практики, человеческие лояльности определяются их
китайскостью. Принимающее общество видит на рынках группы, а
отдельных людей воспринимает как органическую их часть.
Исследовательская задача состоит, видимо, в том, чтобы по-
ставить здесь знак вопроса. И пытаться отвечать на вопросы на
основании исследования конкретных ситуаций и кейсов. Причем
крайне желательно – в динамике. «Этнические рынки» – это пло-
щадки, где действуют отдельные люди, мотивированные прежде
всего получением прибыли? Или это поле деятельности групп,
организованных по этническому принципу? Или не по этниче-
скому – но этнически маркированному? Противоречит ли одно
другому? Являются ли «этнические рынки» просто торговыми
площадками, на которых действуют на свой страх и риск отдель-
ные торговцы – или там сложились устойчивые и эффективные
                                                            
1
Дятлов В. И. Предпринимательские меньшинства: торгаши, чужаки или посланные Бо-
гом? Симбиоз, конфликт, интеграция в странах Арабского Востока и Тропической Афри-
ки. М., 1996. 256 c.
36   
внутренние механизмы регулирования, контроля и власти? Если
да – то являются ли они этническими – или клановыми, но этниче-
ски маркированными? Или власть определяется наличием эконо-
мического и силового ресурса? Существует ли разделение труда по
этническому признаку? При этом необходимо иметь в виду ярко
выраженный феномен этнизации миграционных процессов в со-
временном российском обществе. Ситуацию, когда процессы соци-
ально-экономические (миграция, например) привычно описывают-
ся в категориях культурных, в том числе и этнических. Когда логика
и практики поведения мигранта приписываются этнической группе.
Вопросов куда больше, чем ответов. Существующий корпус
исследований (крайне немногочисленный и обрывочный) дает не
так много оснований для широких обобщений и генерализации.
Однако опыт изучения иркутских рынков позволяет утверждать
(не распространяя это априори на все «этнические рынки»), что
это не просто торговые площадки и хозяйствующие субъекты.
Там сложилось и разделение труда (в том числе и по этническому
принципу), и внутренние механизмы организации и контроля, и
социальные сети, в том числе и на этнической основе.
Можно предположить, что формируется и особая субкульту-
ра таких рынков. Одним из свидетельств этого стало формирование
и довольно широкое распространение пиджинов – особенно в рос-
сийско-китайском торговом приграничье. Возрождена на новой ос-
нове и в новом историческом контексте дореволюционная тради-
ция кяхтинского пиджина как языка приграничной торговли1.

Ко тек т.  к     о од ко   еде 


Рынки – не просто место, где товары и деньги переходят из
рук в руки. Теперь это место встречи и взаимного привыкания
людей различных культур. Место и механизм привыкания к фе-
номену этнического и культурного многообразия как норме.
Они стали неотъемлемой частью городского пространства в
качестве олицетворения не только торговли и рыночных отно-
шений, но и особого культурного феномена. Природа этой особо-
сти требует отдельного изучения. Но, может быть, далеко не слу-

1
Беликов В. И. Русские пиджины // Малые языки Евразии: социолингвистический аспект :
сб. ст. М., 1997. С. 90–108; Мусорин А. Ю. Лексика кяхтинского пиджина // Функциональ-
ный анализ языковых единиц. Новосибирск, 2004. С. 79–86; Перехвальская Е. В. Сибир-
ский пиджин (дальневосточный вариант). Формирование. История. Структура : автореф. дис. …
д-ра филол. наук. СПб., 2006. 50 с.; Оглезнева Е. А. Русско-китайский пиджин: опыт социолин-
гвистического описания. Благовещенск : Изд-во АмГУ, 2007. 264 c.; Федорова К. Указ. соч.
37 
чайно в телевизионном сериале «Черкизона. Одноразовые люди»1
рынок предстает неким воплощением сталкеровской «зоны». Ме-
стом запредельно чужим и уже только поэтому опасным. Но и
привлекательным своей экзотикой и возможностями. Скорее все-
го, это гипертрофированный взгляд, художественное преувели-
чение. Вряд ли обычный посетитель рынка испытывает там чув-
ство риска или опасности – но ощущение настороженной отчуж-
денности явно присутствует.
Рынки не были изолированными институциями в городской
среде. Вокруг них естественным образом формируется самая раз-
нообразная инфраструктура сервиса и развлечений. Не случайно,
например, именно в районах рынков, особенно «этнических», на-
блюдается высокая концентрация самых разнообразных пред-
приятий «этнического общепита»2. Мелкая уличная торговля
также притягивается сюда, ближе к сложившимся потокам поку-
пателей3. Поближе к рынкам предпочитают селиться мигранты,
формируя здесь хотя и размытые пока еще, не очень явно выра-
женные, но этнические кластеры.
Рынки – предмет постоянной озабоченности городских вла-
стей, являясь важным источником ресурсов и механизмом жиз-
необеспечения и одновременно – причиной или поводом разно-
образных проблем и конфликтов. Проблемы транспорта, санитарии,
затрущобливания окружающих территорий, уклонения от нало-
гов и нарушения миграционного законодательства, повышенный
уровень преступности, коррупция – все это создает у властей и на-
селения справедливое ощущение слабой подконтрольности и
управляемости этих стратегически важных для города объектов.
Поэтому «этнические рынки» постоянно находятся в центре
общественного внимания, это предмет регулярных дискуссий в прессе
и в интернете. И внимание это редко бывало доброжелательным.
кл е е. « ед   ту »  
  д  ее  еко т ук  
Постсоветские рынки уходят в прошлое – вместе с постсо-
ветской переходной эпохой. По определению, это феномен вре-
менный, преходящий. Само определение «постсоциалистиче-
                                                            
1
Телесериал «Черкизона. Одноразовые люди» (2010).
2
Этому сюжету посвящены статьи Е. Дятловой и В. Пешковой в этой книге.
3
Ивлева И. В. Уличная экономика в повседневности переходного периода: торговцы и
рынки в Санкт-Петербурге и Ленинградской области. СПб. : Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2010.
264 c.; Занятость населения в стихийной торговле и сервисе: экономико-социологическое
исследование / отв. ред. С. В. Рязанцев. М. : Наука, 2004.
38   
ский» говорит о временности, переходности, исчерпанности. Это
не значит, конечно, что у него не было предыстории, генетиче-
ских корней – и что у него не будет продолжения в каких-то фор-
мах. В этом принципиальное отличие от тех же восточных база-
ров, с их длительной историей, укорененностью в традиции, бо-
гатой культурой. Они могут трансформироваться и в современ-
ные торговые форматы, типа гипермаркетов и моллов, но сохра-
нять традицию и преемственность.
Постсоциалистические рынки – способ экономической дея-
тельности и механизм выживания людей, выросших в условиях
официального запрета на рыночные отношения. Их низкого ста-
туса. Это не значит, что их не было. Были. Но – маргинальны,
идеологически и морально табуированы или не уважаемы. Пост-
социалистические рынки создавали не рыночные по происхож-
дению люди. Конечно – с огромным участием прежних рыночных
элементов. Они стали машиной по выработке рыночности и
предпринимательской модели поведения, этике, системы ценно-
стей. Создав все это – они должны уйти по определению. Уйти
как переходный тип отношений.
Рынки под открытым небом отступают под натиском конку-
ренции современных и экономически эффективных торговых
форматов – ретейлерских сетей, пассажей, гипермаркетов, мол-
лов. Регулярный внешнеторговый бизнес вкупе с ужесточением
таможенной политики выдавили челночничество – залог устой-
чивости и процветания открытых рынков. Экономические фак-
торы выдавливания, маргинализации открытых рынков дополня-
лись политикой властей. Здесь достаточно вспомнить сначала час-
тичный, а затем и полный запрет иностранцам торговать на откры-
тых рынках, постановление об их закрытии в крупных городах1.
Конечно, открытые рынки, в том числе и этнически марки-
рованные, не исчезнут совсем. Своя ниша у них останется – в
формате «блошиных рынков»2, продовольственных рынков, да и
в какой-то мере оптово-розничных тоже. Вряд ли исчезнет и «эт-
нический бизнес» – он уже сейчас динамично осваивает совре-
менные форматы, эффективно реагируя на все запреты и ограни-

                                                            
1
Михайлова Е. Тюрюканова Е. Мигранты в розничной торговле: эффект запретов // Новое
миграционное законодательство Российской Федерации: правоприменительная практи-
ка / под ред. Г. Витковской, А. Платоновой, В. Школьникова ; МОМ, ФМС России, ОБСЕ.
М. : АдамантЪ, 2009. С. 237–265. (Демоскоп Weekly. 2009. № 367/368. URL:
http://demoscope.ru/weekly/2009/0367/s_map.php).
2
Паченков О. Блошиный рынок в перспективе социальной политики: «бельмо на глазу»
города или институт «повседневной экономики»? // Социальная политика: реалии 21 ве-
ка / Независ. ин-т соц. политики. М. : Поматур, 2004. Вып. 2. С. 271–314.
  39 
чения. Однако время процветания открытых рынков позади –
если, конечно, страну не постигнет какой-нибудь новый полити-
ческий и экономический катаклизм. Российский опыт ХХ в. пока-
зал, что экономическая и общественная роль открытых рынков ра-
дикально возрастает в переходные и кризисные моменты истории.
Но в целом «натура ушла». Постсоветские рынки в их преж-
нем виде и в их прежней роли стали достоянием истории. Ради-
кально сократились возможности их изучения в режиме реально-
го времени, сужается площадка полевых обследований. Самое
главное – мы можем изучать сейчас вовсе не те рынки, что были в
завершившейся в целом постсоветской эпохе. От социальных ан-
тропологов и специалистов по экономической социологии мяч
все больше переходит на площадку историков.
Это повод подвести некоторые итоги. Итоги эти не слишком
радуют. Конечно, здесь ситуация не такая провальная, как в от-
ношении советских базаров. Тем не менее исследовательское
внимание к постсоциалистическим рынкам вообще, «этническим
рынкам» в особенности, на порядки меньше, чем значение этих
феноменов для транзитной эпохи.
Нет статистики и нет количественных подсчетов по стране и
по отдельным городам и регионам об оборотах, доходности, то-
варопотоках и денежных оборотах, динамике налогов и сборов,
количестве торговых мест и участников. Нет обобщающих сведе-
ний, да и отрывочных тоже, о доле открытых рынков в общем
товарообороте страны. Очень слабо выявлено место этих рынков
в развитии городских сообществ, мы очень мало знаем о их внут-
ренней жизни, системе отношений, связей, власти и контроля.
Только на спекулятивном уровне можно рассуждать о их месте в
глобальных системах. Не решена задача комплексного анализа
«этнических рынков» – не только как «вещи в себе» (что тоже по-
лезно и необходимо) – но и как интегральной части трансгранич-
ных систем и систем отношений в городе.
В общем, проще описать то, что имеется. Благодаря работам
В. Радаева1 мы яснее, чем раньше, понимаем природу и характер
феномена открытых рынков. Без них трудно представить сейчас
исследовательскую работу ученых разных специальностей и про-
фессиональных культур, занимающихся этой проблемой.
Как уже отмечалось, есть серьезные результаты в изучении
челночничества, динамики развития мелкого и среднего пред-

                                                            
1
Радаев В. В. Захват российских территорий: новая конкурентная ситуация в розничной
торговле. М. : Издат. дом ГУ ВШЭ, 2007. 207 c.; Радаев В, В. Что такое рынок: экономико-
социологический подход. Препринт P15 WP4/2006/7. М. : ГУ ВШЭ, 2006. 45 c.
40   
принимательства. Наработан значительный нарративный мате-
риал, сделаны интересные и важные наблюдения и обобщения.
Это позволяет надеяться на появление в ближайшее время круп-
ных монографических работ.
А вот «этнические рынки» изучаются только на отдельных
примерах. Серию публикаций о них открыли небольшие, но
очень информативные статьи о рынке «Уссури-центр» в Уссурий-
ске.1 В 2005 г. вышла первая статья, открывающая серию работ о
китайском рынке «Шанхай», или в просторечии «Шанхайка», в
Иркутске2. В рамках фактически начатого этой статьей исследо-
вательского проекта вышли статьи о рынках Иркутска, Новоси-
бирска, Благовещенска, Екатеринбурга3. Серию статей о специ-
фике трансграничной торговли и роли в ней открытых рынков
опубликовали Н. Рыжова и Т. Журавская4. Материалы о рынках
Владивостока содержатся в диссертации американского ученого5.
Скандальное закрытие гигантского Черкизовского рынка в Мо-
скве вызвало массу публикаций в масс-медиа, но почти не стало
поводом к исследовательскому интересу6.
Вот, собственно, почти и все. И дело не только в том, что мало
кейсов, мало рынков, ставших объектом исследовательского внима-
ния. Хотя и это очень важно – мало материала для компаративисти-
ки, для серьезных обобщений. Масса важнейших и невероятно ин-
тересных проблем еще только поставлены. Если поставлены вообще.
«Натура уходит»…
1
Тренин Д., Витковская Г. Введение // Московский Центр Карнеги. Перспективы Дальне-
восточного региона: китайский фактор. М., 1999. С. 7; Гельбрас В. Г. Китайская реальность
России. М. : Муравей, 2001. С. 51.
2
Дятлов В., Кузнецов Р. «Шанхай» в центре Иркутска. Экология китайского рынка // Бай-
кальская Сибирь: из чего складывается стабильность / ред. колл. В. И. Дятлов, С. А. Пана-
рин, М. Я. Рожанский. М. : Наталис, 2005. С. 166–187.
3
Трансграничные миграции и принимающее общество: механизмы и практики взаимной
интеграции : монография / науч. ред. В. И. Дятлов. Екатеринбург : Изд-во Урал. ун-та, 2009.
С. 249–289; Бурнасов А. Китайский рынок как логистический центр: на примере рынка «Та-
ганский ряд» в Екатеринбурге // Мигранты и диаcпоры на Востоке России: практики взаимо-
действия с обществом и государством / отв. ред. В. И. Дятлов. М. ; Иркутск : Наталис, 2007. С.
68–80; Тема номера: Этничность в городском пространстве: от советского к постсоветско-
му // Изв. Иркут. гос. ун-та. Сер. Политология. Религиоведение. 2014. Т. 10. С. 5–7.
4
Ryzhova N. Informal economy of translocations. The case of the twin city of Blagoveshensk-
Heihe // Inner Asia. 2008. Vol. 10, N 2. P. 323–351; Журавская Т. Н. «Серый» импорт на рос-
сийско-китайской границе: что нового? // Экон. социология. 2011. Т. 12, № 5. С. 54–71.
URL: http://ecsoc.hse.ru/data/2011/12/08/1259553788/ecsoc_t12_n5.pdf; Журавская Т. Н.
«Китайский» торговый центр vs. «китайский» рынок: что изменилось со времени запрета
на торговлю иностранцев на розничных рынках (На примере Амурской области) // Поли-
тия. 2012. № 4. С. 104–123.
5
Holzlehner T. Shadow Networks: Border economies, informal markets, and organized crime in
Vladivostok and the Russian Far East (PhD in Cultural Anthropology, University of Alaska Fair-
banks, December 2006).
6
Хорошее исключение: Александрова М. Закрытие «большого рынка», или Уход от «серых
таможенных схем» // Проблемы Дальнего Востока. 2010. № 4. С. 65–75.
41 
« о то   ок» 
  по т о ет ко  « о токе»:  
л  под одо  к  о то   одел   
то о‐ е е   ко   о то о    
    л е о  о ток 1 

  КО  
Нет более романтической традиции в экономической антро-
пологии, чем исследование неевропейских товарно-вещевых
рынков. Разброс мнений и богатство подходов впечатляют, если
не обескураживают: от Б. Малиновского до К. Гирца, от отрица-
ния пустого теоретизирования до перевода полевого материала
на язык экономической теории, от попыток ясной категоризации
основного понятия до подкупающей своей простотой замены на-
учных категорий на понятия обыденного языка. В этой перспек-
тиве экономическая антропология неевропейского рынка являет-
ся, несомненно, героическим фрагментом истории дисциплины.
Кроме экономических аспектов, исследования восточных рынков
касались социальных, религиозных и политических функций это-
го базового института докапиталистических и развивающихся
обществ. Накоплен огромный эмпирический материал, класси-
фицированы попытки союза с экономикой и социологией, наве-
дены мосты с новыми гуманитарными подходами в виде микро-
физики власти, теории актора-сети, теории практик и концепци-
ей транслокальности. Как и в родственных дисциплинах (иссле-
дования развития, новая институциональная экономика, эконо-
мическая социология), расширение и информационная интегра-
ция эмпирического поля с новой силой поставили вопросы кон-
цептуального обобщения, не решаемые в рамках простой дихо-
томии эмпирия – теория.
Восточный (неевропейский) рынок издавна был пространст-
вом конфронтации абстрактного теоретизирования экономистов
и углубленных полевых исследований социальных антропологов.
Если экономисты видели в докапиталистических базарах лишь
проявления врожденной способности к торговле и зародыш нор-

                                                            
1
Первоначальная версия статьи была опубликована в книге: Переселенческие общества
Азиатской России: миграции, пространства, сообщества / науч. ред. В. И. Дятлов,
К. В. Григоричев. Иркутск : Оттиск, 2013. С. 110–127.
42   
мальных (рыночных) отношений, то для антропологов восточ-
ный рынок был пространством пересечения экономических, со-
циальных и религиозных практик. Именно несогласие на сведе-
ние базарной жизни к жесткому экономизму обозначило грани-
цы дисциплины. Экономическая антропология рынков должна
была ответить на вызов экономического обобщения, сохраняя
при этом способность концептуализировать полевой материал.
Это противоречие является основной интригой истории исследо-
вания рынков. Если силой антропологического исследования яв-
ляется локальность полевого исследования, понимание конкрет-
ной культурной базы и политического контекста исследуемого
сообщества участников рынка, то как можно представить обоб-
щение неисчислимых локальных случаев, не опускаясь до «наив-
ных» описаний экономистов? С другой стороны, если социо-
культурный контекст рынка является только вуалью, скрываю-
щей общие модели экономического поведения, то не является ли
антропология базара всего лишь утонченным и эрудированным
комментарием к простым схемам из экономических учебников?
Открытие границ и ломка институтов социалистической
экономики перевели проблему поиска адекватных моделей вос-
точных товарно-вещевых рынков из области истории и экономи-
ческой антропологии восточных обществ в более локальную сфе-
ру миграционных исследований и анализа региональных эконо-
мик. Появление китайских, вьетнамских, кавказских и среднеази-
атских рынков в пространстве сибирского и дальневосточного
постсоветского города привело не только к сложным процессам
встречи локальных сообществ с по-разному понимаемым «Восто-
ком», но и к первым попыткам понять и объяснить эти новые
феномены городской жизни. В какой степени процессы ориента-
лизации постсоветского товарно-вещевого рынка были трансфе-
ром стандартных моделей китайского рынка и мусульманского
базара или это фантазия постсоветского общества превращала
вчерашних работников советских колхозов и китайских коммун в
экзотических восточных торговцев? Ответ на этот вопрос требует не
только широких эмпирических исследований этнических рынков
(что отчасти сделано), но и ревизии концептуального аппарата со-
циальной антропологии и экономической антропологии, направ-
ленного на изучение этой формы экономической интеграции.
Целью статьи является методологический анализ основных
проблем концептуализации восточных товарно-вещевых рынков
(базаров) в перспективе их применимости для Восточной Сибири

  43 
и на Дальнем Востоке. Статья концентрируется на следующих
аспектах проблемы: статусе эталонной модели восточного рынка,
сходствах и различиях между восточными сегментами постсовет-
ских товарно-вещевых рынков и классическими формами вос-
точного базара и возможностях оптики функционального соот-
ветствия на примере новых форм мусульманской базарности1.
Последний аспект (написанный на основе неструктурированных
интервью, проведенных осенью 2012 г. и летом 2013 г. с проживаю-
щими в Восточной Сибири мигрантами из Киргизстана и Азербай-
джана) не является самостоятельным исследованием и носит иллю-
стративный характер к анализу методологических вопросов.
Автор выражает глубокую признательность профессору
Университета им. Адама Мицкевича М. Гавенцкому, профессору
Иркутского университета В. И. Дятлову и научному сотруднику
Варшавского университета К. Вилецкому за оказанную помощь в
проведении исследований и возможность обмена мнениями.

к   е, о  е  т о   одел   к ,  


    к у, кто т .  ео    п кт к   ледо   
о то   ко  
Как и слово рынок в русском языке, в иранских языках слово
bazaar (‫ )اربـــاز‬несет двойную смысловую нагрузку, обозначая фи-
зическое пространство обмена и торговли и абстрактное понятие
«рынка»2. Эта двузначность теряется при переносе понятия в ев-
ропейский контекст, где оно обозначает исключительно формы
восточного (как правило, мусульманского) рынка или становится
метафорой восточного хаоса и беспорядка3. В этом контексте вос-
точный рынок с самого начала экзотизируется, что приводит к
драматизму (не)соответствия современным формам экономиче-
ской активности. Исследуемая группа рынков всегда представля-
ется как определенное «не-»: не-европейская, не-современная и в
нейтральном смысле этого слова «не-нормальная». Хорошей ил-
люстрацией может быть название статьи Фрэнка Фэнселоу «Ба-

                                                            
1
Предлагаемый мною термин базарность может быть воспринят как искусственное сло-
вообразование, но он наиболее ясным образом ставит акцент на возможность появления
базарных моделей интеграции без исторических связей с конкретным настоящим базаром.
2
Keshavarzian A. Bazaar and State in Iran. The Politics of the Tehran Marketplace. Cambridge :
Cambridge University Press, 2007. P. 39.
3
Трубина Е. Г. Джунгли, базар, организм и машина: классические метафоры города и рос-
сийская современность // Неприкосновен. запас. 2010. № 2. С. 223–243.
44   
зарная экономика, или Насколько “базар” является базаром»1,
призывающее к трудному поиску нормальных экономических ме-
ханизмов под маской восточной экзотики. В этой перспективе
перформативная сила рыночного описания не только создает
собственную реальность, но и исключает возможности анализа
стратегий, отбегающих от стандартных моделей экономического
поведения. Мир, описанный в экономических терминах, является
самодостаточной дискурсивной конструкцией, сужающей не-
экономические формы практической и когнитивной деятельно-
сти до уровня не до конца понятных и второстепенных феноме-
нов, связанных с отличиями исследуемого общества от арбит-
рально принятой нормы. Если внимательно присмотреться к из-
вестной цитате из канонического текста К. Гирца, то можно уви-
деть сложный торг между полевыми наблюдениями автора, по-
стулированием универсальных моделей человеческого поведения
и попыткой понять не до конца совпадающие с ними принципы,
управляющие организацией коммерческой жизни базара:
«Рассматриваемый как разновидность экономической сис-
темы, базар демонстрирует ряд отличительных черт. Его отличие
в меньшей степени выражается в протекающих процессах и в
большей степени в том, как эти процессы принимают согласо-
ванную форму. Здесь, как и в любом другом случае, применимы
обычные максимы: продавцы стремятся к максимальной прибы-
ли, потребители к максимальной полезности; цена связывает
спрос и предложение, факторные пропорции отражают фактор-
ные издержки. Однако принципы, управляющие организацией
коммерческой жизни, в меньшей степени являются производны-
ми от этих общеизвестных вещей, чем можно было бы предста-
вить, читая стандартные экономические учебники, где переход от
аксиом к действительности совершается весьма беззаботно. Как
раз эти принципы – связанные не столько с балансом полезности,
сколько с информационными потоками – и придают базару его
частный характер и общий интерес».2
В последнем предложении автор мягко подводит читателя к
проблеме информационного доступа, способного трансформиро-
вать экзотику конкретного базара в частный случай экономиче-
ской теории. В этой перспективе, несмотря на декларации твер-

1
Fanselow F. S. The Bazaar Economy or how Bizarre is the Bazaar Really? // Man. New Series.
1990. N 25(2). P. 250–265.
2
Гирц К. Базарная экономика: информация и поиск в крестьянском маркетинге // Экон.
социология. 2010. № 10/2. C. 59.
45 
дого размежевания, антропология базара во многом осталась
эмоциональной заложницей экономического мейнстрима. На-
пряжение между потребностью рационализировать поведение
респондентов и экзотикой поля усиливается благодаря опреде-
ленным различиям в приоритетах исследований между экономи-
стами и антропологами. Экономист, воспитанный в русле
неоклассической теории, видит мир как пространство рацио-
нального поведения и краткосрочной контрактации в стабильном
институциональном поле, где проблемы асимметрической ин-
формации, неопределенных прав собственности и отклонения от
рациональных моделей поведения имеют отношение к реальному
миру, но не меняют прогностической силы теории. Важным эле-
ментом является программный приоритет анализа эффектов эко-
номического поведения над конкретным анализом экономиче-
ских практик1. В этой перспективе базар видится как примитив-
ная форма рынка или частный пример адаптации рынка к тради-
ционному обществу. Для иллюстрации простых схем дорыночно-
го поведения экономист нуждается в эмпирических примерах,
которые немного маскируют постулятивный характер концепту-
ального обобщения. Отсутствие статистического материала, со-
поставимого с обобщением (трудно представить эмпирическую
проверку идеи нормального африканского базара), приводит к
вневременным и внепространственным схемам, способным дать
простое описание базарного разнообразия.
Экономический антрополог видит мир прежде всего через
пространство, наполненное товарами и людьми, ведь именно на-
блюдения за практиками оборота товаров и анализ слов респон-
дентов станут основой рассказа об укрытых структурах и меха-
низмах коллективного и индивидуального действия. Если эконо-
мист сужает перспективу до цепочки рациональных (с точки зре-
ния теории) действий и потом предлагает эмпирические иллюст-
рации, то антрополог должен пройти более сложный путь: в гуще
эмпирического наблюдения найти примеры, согласованные с оп-
ределенной концептуализацией человеческого поведения. Эмпи-
рический материал должен сам призвать теорию прийти кня-
жить и владеть нами, что освобождает антрополога от ритуалов
математической легитимизации и статистической верификации.
Действия экономиста более логичные, но антрополога более эф-
фектные: именно состыковка частного и общего (упрощенной
                                                            
1
Kowalski T. Proces formułowania oczekiwań a teoria cyklu wyborczego Implikację dla polityki
gospodarczej. Poznań : Wydawnictwo AE w Poznaniu, 2001. Р. 59.
46   
версии теории) создает эффект реализма, отсутствующий в науч-
ных описаниях экономистов прошлого или географически дале-
кого1. В этой перспективе силой антропологического исследова-
ния является внимание к месту и времени событий, а также по-
нимание основных культурных кодов респондентов. Проблема
состоит в том, что расширение и многомерность спектра наблю-
дений все равно приводит к окончательному сужению в виде тео-
рии асимметрической информации, политики символов, классо-
вого или гендерного неравенства и т. д. Действия антрополога
несут опасность риторического эффекта более высокого уровня,
где читатель вместо иллюстрации умозрительных построений,
отобранных эмпирическими наблюдениями, увидит эмпириче-
ский материал, подтверждающий правильный выбор теории.
В этом контексте отношения между теорией и практикой в
исследованиях восточных рынков выходят за рамки общеприня-
тых представлений, заставляя товары, тела и нарративы поддер-
живать концептуальные рамки, фреймирующие полевой опыт.
Это означает, что пропасть между проекциями экономистов и
находками антропологов одновременно гораздо меньше с точки
зрения легитимизации знания – и гораздо больше с точки зрения
онтологической реальности текста. Для экономистов нерыноч-
ные общества – это мир, в котором нормальные и известные ме-
ханизмы действуют в немного искаженном виде. Для антрополо-
гов текст, написанный на основе полевых исследований (основ-
ная форма написания текста), легитимизирован физическим при-
сутствием в поле и способностью автора передать голос улицы.
Проблема состоит в том, что в исследованиях экономических
практик голос является иллюстрацией процессов, часто находя-
щихся вне поля зрения респондентов. Голос (независимо от спо-
соба цитирования) – всегда препарированный фрагмент выска-
зывания, включенный в структуру текста в виде иллюстрации,
доказательства присутствия в поле или свидетельства уважения
автора к респондентам. Несмотря на то что голоса респондентов
декларативно считаются эмпирической базой исследования,
трудно представить, чтобы наиболее богатая коллекция голосов
респондентов рассказала нам про гендерную или классовую до-
минацию, культурную гегемонию или проблемы с асимметриче-
ской информацией. Конечно, респонденты рассказывают о си-
туациях или переживаниях, которые исследователь может опи-

1
Не касается клиометрии, только ретроспективных обобщений теорий экономического
роста и институциональной экономики.
47 
сать в теоретических категориях. Но этой гармонии угрожает рас-
тущее понимание арбитральности перевода как основной модели
контакта с респондентами1. И если можно сделать определенное
исключение для этнометодологов с их фиксацией на способности
представления респондентами своей реальности2, то для боль-
шинства переводчиков болтовни респондентов на научный язык
эмпиризм полевого исследования должен при пристальном рас-
смотрении казаться полупустой декларацией. Конечно, позити-
вистски понятый эмпиризм не является единственным критери-
ем хорошего текста, и можно привести много примеров гениаль-
ных текстов с нерешенной проблемой статуса эмпирического
свидетельства. Но в перспективе исследования восточного рын-
ка/базара имеет смысл подвергнуть определенному сомнению
основные категории, статус теории и эмпирическую базу как эк-
лектическое сочетание прочитанного, увиденного, услышанного
и возможного в выбранном исследователем словаре.
Можно предположить, что здесь мы имеем дело не столько с
описанием базара, столько с его изобретением на основе синтеза
общего и частного, неисторических обобщений и экзотизации
(или в более сложной версии деэкзотизации ранее экзотизиро-
ванного феномена). Представленный в антропологических опи-
саниях Базар, как индуистское божество, имеет тысячи проявле-
ний одного или нескольких принципов. Поверхностное разнооб-
разие проявлений не меняет простого набора теоретических мат-
риц. Один базар рассказывает про асимметрическую информа-
цию, второй – про классовые отношения, третий – про отноше-
ния с сетями политической власти, четвертый – про роль религии
в практиках контрактации. В общем, скажи мне, о чем рассказы-
вает твоя модель базара, а я скажу, кто ты. Поэтому богатство эм-
пирических описаний не складывается даже в региональные кла-
стеры: время, место и описанные выше онтологические потреб-

                                                            
1
В более широком контексте перевод является основной моделью репрезентации эмпири-
ческой базы. Ср.: Callon M. Some Elements of a Sociology of Translation: Domestication of the
Scallops and the Fishermen of St BrieucBay // Power, Action and Belief: A New Sociology of
Knowledge / ed. John Law. London : Routledge&Kegan Paul., 1986; Latour B. Reassembling the
Social: An Introduction to Actor-Network-Theory. Oxford, 2005.
2
Garfinkel H. Studies in Ethnomethodology. Englewood Cliffs. N. Y., 1967. Вне этнометодоло-
гического подхода переход к восприятию голосов респондентов как носителей социаль-
ных смыслов, не нуждающихся в переводе, убедительно представлен в коллективной мо-
нографии: Maynes M. J., Pierce J. L., Laslett B. Telling Stories. The use of Personal Narratives in
the Social Science and History. Ithaca and London : Cornell University Press, 2008.
48   
ности исследователя1 не дают возможности выйти за функцио-
нальные обобщения типа центральноазиатский рынок или севе-
рокитайская модель товарно-вещевого рынка. Важно помнить,
что разнообразие подходов и описаний, предложенных на основе
исследований неевропейских рынков, не сводится к законченно-
му образу восточного базара.
Поэтому вопрос о генетическом сходстве восточных базаров с
восточными сегментами постсоветского рынка может быть решен
только при однозначном консенсусе по отношению к основным ка-
тегориям. В любом другом случае восточный базар становится на-
столько внутренне противоречивой категорией, что любое соответ-
ствие с ней возможно только с большим количеством оговорок, час-
то сводящим практически к нулю научную ценность сравнения.
Конечно, логика экономического оправдания была не един-
ственной в исследованиях неевропейских рынков. С середины
70-х гг. в социальной антропологии, экономической географии и
экономической социологии произошли серьезные методологиче-
ские изменения, касающиеся как характера и степени применимости
основных категорий (рынок, базар, восток, мигранты), так и воз-
можности более точного разделения (или проблематизации отно-
шений) реальных и дискурсивных практик рыночного поведения2.
Можно выделить две неразрывно связанные тенденции в
анализе восточных рынков. Первая, направленная на поиск адек-
ватного описания базара, способного показать универсальность
основных механизмов и экзотические модели экономического
поведения как рациональную адаптацию к условиям неразвитой
рыночной экономики. Здесь полевой опыт автора служит эмпи-
рическим доказательством защиты базара перед предполагаемым
обвинением в недосягаемости исследуемого феномена для кон-
цептуального аппарата экономической теории. Вторая направле-
на на более самодостаточное исследование конкретного рынка
(рынков), в рамках которого абстрактные рассуждения о базаре
могут найти эмпирическое обоснование. Этот корпус текстов
предельно локализирован.
До начала 80-х гг. большое количество текстов было посвя-
щено базарам Афганистана, не меньшей популярностью пользо-

1
Видеть в хаосе восточного рынка упорядоченный космос классовой или гендерной до-
минации, игры с асимметрической информацией или спектакль проявления высших сил.
2
Обзор дискуссий см.: Scharabi M. Der Bazar. Tübingen, 1985; Wirth E. Zum Problem des
Bazars // Der Islam. 1974. N 51. S. 203–60; Weiss W. M. Westermann K.-M. The Bazaar: Markets
and Merchants of the Islamic World. London, 1998; Keshavarzian A. Bazaar and State in Iran.
The Politics of the Tehran Marketplace. Cambridge : Cambridge University Press, 2007.
49 
вались и продолжают пользоваться Турция и Иран. Несмотря на
постулирование общности локальной экономики исламских
стран1, можно обозначать определенную специализацию исследо-
вателей, работающих с афганским, иранским и турецким мате-
риалом. Исследования афганских рынков концентрировались,
прежде всего, на ключевой роли базаров в экономической инте-
грации горожан, кочевников и крестьян в масштабах всей стра-
ны. Турецкий и иранский материал был ориентирован на слож-
ные взаимодействия городских базаров, власти и общества2. Дос-
таточно подробно описаны рынки Индии и Пакистана3, причем в
первом случае очень ярко представлено влияние индуизма на
экономическую активность базари4 (рыночных торговцев). От-
дельный и очень интересный пласт текстов посвящен африкан-
ским базарам. Северная Африка соединяет исследования Ближ-
него Востока и Африки. Исследования китайских рынков напря-
мую связаны с изучением крестьянства. Это во многом объясняет
концентрацию на механизмах самоорганизации и роли рынков в
развитии китайской деревни5. В исследованиях латиноамерикан-
ских рынков, начиная с классической работы Б. Малиновского6,
                                                            
1
Scharabi M. The Role of the Bazar in Islamic Life // The Firmest Bond. 1998. N 47. Р. 58.
2
Среди огромного корпуса текстов можно выделить: Афганистан: Ferdinand K. Nomad
Expansion and Commerce in Central Afganistan. A Sketch of Some Modern Trends // Folk.
1962. Vol. 4; Centlivres P. Un bazar d’Asie centrale. Forme et organisation du bazar de Tash-
qurghan (Afghanistan). Wiesbaden, 1972; Charpentier C.-J. Bazaar-e-Tashqurghan. Ethno-
graphical Studies in an Afghan Traditional Bazaar. Uppsala, 1972; Grötzbach E. Städte und
Basare in Afghanistan. Einestadt geographische Untersuchung. Wiesbaden, 1979; Давыдов А. Д.
Традиционный рынок Афганистана. М. : ИВРАН, 1999. 240 с.; Иран: Keshavarzian A. Op.
cit; Rotblat H. J. Social Organization and Development in an Iranian Provincial Bazaar // Eco-
nomic Development and Cultural Change. 1975. Vol. 23. N 2. P. 292–305; Ashraf A. Bazaar-
Mosque Alliance: The Social Basis of Revolts and Revolutions // International Journal of Politics, Cul-
ture, and Society. 1988. N 4. P. 538–567; Khansari M., Yavari M. The Persian Bazaar: Veiled Space of
Desire. Washington D. C., 1993; Турция: Beller-Han I. Hann C. Markets, Modernity and Morality in
north-east Turkey // Border Identities: Nation and State at International Frontiers / eds. Thomas M.
Wilson, Hastings Donnan. Cambridge : Cambridge University Press. 1998. Р. 237–262.
3
Harris B. Social Specificity in Rural Weekly Markets – The Case of Northern Tamil Nadu Mar-
ket // Mainzer Geographische Studien. 1976. N 10; Gell A. The Market Wheel: Symbolic Aspects
of a Indian Tribal Market // MAN. 1982. N 17; Östör A. Culture and Power: Legend, Ritual,
Bazaar, and Rebellion in a Bengali Society. New Delhi and Beverly Hills, 1984.
4
Jain K. Gods in the Bazaar. The Economies of Indian Calendar Art. Duke University Press, 2007
(особенно вторая глава «Когда Боги идут на базар»).
5
Классическим примером являются статьи Скиннера, во многом определившие оптику и
основные подходы к китайскому рынку: Skinner G. Marketing and Social Structure in Rural
China, Parts I, II, and III // Journal of Asian Studies. 1964. Vol. 24, N 1. P. 3–44; 1965. Vol. 24,
N 2. P. 195–228; 1965. Vol. 24, N 3. P. 363–399.
6
Malinowski B., La Fuente J. de. Ekonomia meksykańskiego system targowego. Warszawa :
PWN, 2004; Forman S., Riegelhaupt J. F. Market Place and Market System: Toward a theory of
Peasant Market Integration // Comparative Studies in Society and History. 1970. Vol. 12, N 2.
P. 188–212; Smith C. A. Method for Analysing Periodic Marketplaces as Elements in Regional
Trading System // Readings in Economic Anthropology. 1985. N 7. P. 291–337.
50   
ярко выражен акцент на теоретическом обобщении полевого ма-
териала и применении методов экономической географии. Неза-
висимо от географической направленности, во всех группах осо-
бое внимание обращено к пространственным (структура, логи-
стика, локализация), временным (периодичность) и транслокаль-
ным (включенность рынка в более широкие сети обмена) аспек-
там рыночной активности.
В исследованиях неевропейских рынков резко выделяются
историческая, антропологическая и социогеографическая пер-
спективы. В исторической перспективе рынки рассматривались
как место концентрации не только товаров и услуг, но и нового
знания, религиозных идей и моделей политического действия. В
этой перспективе решительные попытки пересмотра роли кочев-
ников в истории Евразии напрямую связаны с новыми подхода-
ми к ключевой роли базаров в передаче информации, навыков и
товаров. Антропологи больше интересовались внутренними ме-
ханизмами и культурными порядками базара, пытаясь сочетать
разнообразие жизни с рамками принятого теоретического обоб-
щения. В экономической географии доминировал структурный
анализ рынков, направленный на концептуализацию эволюции
пространственных и социальных форм базарности в их историче-
ской динамике1. Перспективным оказалось компромиссное пред-
ложение Ротблата (1975 г.) рассматривать институциональные
формы восточного рынка как комбинацию экономического, по-
литического и социального2. Неевропейский рынок предстает в
этом контексте как поле концептуализации экономической и со-
циальной дееспособности участников, в котором игры обмена яв-
ляются фоном микро- и макропроцессов, описанных в словарях
теории модернизации, постколониальных исследований и новых
подходов к социоматериальным сетям.
Наблюдаемый с 90-х гг. перенос внимания с социального на
социоматериальное во многом изменил как эмпирическую базу
полевых исследований, так и приоритеты поиска. Отход от идеи
базара как элемента или катализатора более важных процессов
(модернизации традиционного сельского хозяйства, появления
городского среднего класса, постепенного созревания современ-
ных форм экономической активности) к концепциям, направ-

1
Smith C. Economics of Marketing Systems. Models from Economic Geography // Annual Re-
view of Anthropology. 1974. N 3. Р. 167–201.
2
Rotblat H. J. Social Organization and Development in an Iranian Provincial Bazaar // Economic
Development and Cultural Change. 1975. Vol. 23, N 2. P. 293.
51 
ленным непосредственно на базар как место производства соци-
альных значений и сложных сетей взаимодействия между това-
рами и людьми, вызван не только ослаблением императивов за-
щиты базара от обвинений в традиционности, но и появлением
нового инструментария изучения рутинной и ежедневной актив-
ности. Не теряя связи с накопленным опытом, исследователи все
чаще видят базар как самодостаточный микромир, а не инстру-
мент познания традиционного общества. В этой микро-
перспективе открытие бесчисленных связей между социоматери-
альными, социальными и экономическими аспектами базарной
жизни дает возможность говорить о начале нового этапа в разви-
тии антропологии базара.
Шанс увидеть рынок за большими рассказами о переходном
периоде, социальных последствиях миграционных процессов и
проблемах российского общества с этническим разнообразием
открыт и перед российскими исследованиями, постепенный пе-
реход которых к антропологии ежедневной и рутинной рыноч-
ной активности является вопросом ближайшего времени. В этой
перспективе, при всех различиях методики и объекта исследова-
ния, российские исследователи рынков, как и их заграничные
коллеги, должны будут ответить на вызов новых подходов, на-
правленных на базар an sich.

о ток    о   ол е,  е   о ток 


В исследованиях постсоветских рынков важным элементом
является детерриторизация понятия восточного рынка: одновре-
менно с появлением восточных рынков в России, тысячи челно-
ков направляются в Китай, Индию и Турцию, привозя с собой не
только товары, но и специфическую субкультуру новых европей-
цев, массово появившихся на восточных базарах в начале 90-х.
Вновь прибывшие в сибирские и дальневосточные города новые
азиаты (рожденные в СССР), как правило, имели опыт новых
европейцев на рынках Китая, Турции и Индии, где на них про-
ецировался образ раскованных восточных европейцев, не пони-
мающих моральных норм традиционного общества1. Можно
предположить, что более общий взгляд на рынок как трансло-
кальное место обучения и воспроизводства восточности мог бы
показать взаимосвязанные процессы ориентализации постсовет-
                                                            
1
Beller-Han I. Hann C. Op. cit.
52   
ского рынка и интенсивного культурного влияния участников
российских рынков на страны-импортеры восточной экзотики.
Связь сибирских и дальневосточных рынков с рынками далекой
и близкой Азии давала заметные культурные эффекты в виде по-
явления сетей своих китайцев, индусов, турков и вьетнамцев,
специальных пространств для российских предпринимателей и
богатой инфраструктуры языкового и логистического сервиса. В
этой перспективе постсоветский рынок привел к появлению в
азиатских странах новых (рыночных) форм ориентации на рус-
скую культуру1, часто давая возможность конвертировать полу-
ченное советское образование в культурный капитал, востребо-
ванный сетями международного обмена. Можно отметить пара-
доксальную ситуацию, когда встреча с восточной экзотикой про-
исходила в местах наибольшего соответствия русской культуре.
Процессы обучения Востоку напрямую влияли на российские
рынки, так как приобретенные навыки жизни в Азии станови-
лись важным элементом механизмов этнокультурной дифферен-
циации постсоветского рынка.
В этом контексте восточный сегмент постсоветского рынка
является симулякром, он искусственно разделяет покупателей и
продавцов на не совсем понятный Запад и одинаково виртуаль-
ный для обеих групп Восток. Восточные сегменты рынка с самого
начала вставлены в перспективу экзотики и ориентализации. Они
чужды пространству постсоветского города, часто закрыты от
него и окружены сервисами отдельной жизни мигрантов. В этой
перспективе важным аспектом является роль восточного постсо-
ветского рынка как пространства ориентализации и конструирова-
ния нормального сегмента сибирского общества в виде норматива
расово-культурной, социальной и экономической адекватности.
Водораздел шел по линии социализации в советском индуст-
риальном сегменте. В отличие от местных челноков2, восточные
люди воспринимаются как прирожденные торговцы, не приспо-
собленные к тяжелому труду. Несмотря на вынужденный и мас-
1
Во время моей первой поездки в Индию в феврале 1997 г., в отдаленном от главного ба-
зара столичном районе Мехраули я встречал детей младшего школьного возраста, способ-
ных продавать на плохом, но понятном русском языке. По мере приближения к главным
торговым площадкам, количество людей, способных использовать простые формы рус-
ской речи, возрастало в геометрической прогрессии. Похожими примерами быстрого
освоения русского языка могут быть приграничные города Китая и ориентированные на
страны бывшего СССР базары Турции.
2
Вынужденный характер предпринимательства подчеркивался и самими торговцами:
Ильина М., Ильин В. Торговцы городского рынка: штрихи к социальному портрету //
ЭКО. 1998. № 5. С. 103–120.
53 
совый характер мелкого предпринимательства, именно на пред-
ставителей советского юга проецируется ген рыночного предпри-
нимательства, исключающий их из сообщества людей, способ-
ных к труду, а не торговле. Этому способствуют как быстрое при-
своение российским обществом дискурса антропологических разли-
чий, так и больший драматизм процесса торговли в южных сегмен-
тах рынка, создающий иллюзию посещения настоящего базара.
В немного ином ключе ориентализируются несоветские
азиаты (китайцы и вьетнамцы)1. Их ярко выраженные антропо-
логические и культурные отличия, отсутствие советской социали-
зации и доступ к индустриальной базе недорогих товаров средне-
го и низкого качества моментально превращают вчерашних рабо-
чих социалистических предприятий в цепких азиатских торгов-
цев: изолированных, непонятных и потенциально опасных. В от-
личие от представителей постсоветского востока, китайцы вос-
принимаются в очень своеобразном ключе геополитической мис-
сии, в котором их позитивные качества (работоспособность, дис-
циплинированность, скромность) становятся опасным проявле-
нием коварного плана расчленения страны. Образ вьетнамца не
несет такой геополитической нагрузки, но их изолированность и
сплоченность воспринимается российским обществом как нега-
тивный фактор. Спонтанный отход от марксизма в 90-е гг. привел
к доминированию культурно-ориентированных подходов и час-
тичному воспроизведению ориенталистских схем респондентов в
исследованиях. Сходство стандартного набора товаров среднего и
низкого качества из Китая, Индии, Турции и Вьетнама, одинако-
во представленных в европейском (не-восточном) и восточных
сегментах рынков, не было оценено по достоинству, и постсовет-
ский рынок был описан в категориях априорной культурной
пропасти между сегментами.
Здесь можно поставить вопрос выбора между генетическим
и функциональным (типическим) соответствием: даже если ори-
ентализированный фрагмент постсоветского рынка не является
продолжением базара и слабо связан с китайским рынком, он
может не только быть их имитацией, но и начать выполнять их
функции (интеграции земляков, сложных институтов самофи-
нансирования, места развития религиозных практик). В этой пер-
спективе само по себе несоответствие постсоветского рынка из-
бранному эталону базара не исключает появления новых форм
                                                            
1
Дятлов В. И. Современные торговые меньшинства: фактор стабильности или конфликта?
(Китайцы и кавказцы в Иркутске). М. : Наталис, 2000. 190 с.
54   
базарности на базе постсоветского товарно-вещевого рынка. Воз-
можным выходом будет не поиск базара, а пристальное внимание
к формам базарности как способу экономической и социальной
интеграции. Это не значит, что немного наивная восточность
должна отбрасываться в поисках сути исследуемых феноменов.
Именно она может быть ключом к пониманию механики воспро-
изведения Востока в постсоветском городе.

о ое  л о е т е  о   о  
Проживающие в России мигранты-мусульмане традиционно
рассматривались в двух ракурсах, непосредственно связанных с
общественными настроениями: вопросами отношения общества
к мигрантам1 и вопросами безопасности (борьба с терроризмом)2.
Значительно меньше внимания уделено появлению новых эко-
номических субкультур, связанных с «возрождением» ислама.
Несмотря на феноменальную популярность в России тезиса Мак-
са Вебера о ключевой роли протестантской этики в экономиче-
ском развитии Запада, экономическая этнография локальных ре-
лигиозных сообществ была принесена в жертву оценкам доктри-
нальной согласованности, новых обрядов и моделей управления
религиозных сообществ. Особенно интересен вызов мусульман-
ской этики для торговцев на постсоветском рынке в условиях се-
рого характера большинства экономических операций, присутст-
вия нелегальных силовых структур и интенсивной этнической
конкуренции. Смогут ли новые подходы к исламской этике стать
основой экономической дееспособности и новых форм интеграции?
«Лавочник является другом Аллаха» – эта фраза, приписы-
ваемая пророку3, как нельзя лучше показывает связь базара с ис-
ламской традицией. Специфика постсоветского ислама и немного
театральная восточность российских рынков не давали возмож-
ности проводить параллели между мусульманским сегментом
постсоветского рынка и мусульманскими базарами. В перспекти-
ве генетического соответствия можно было выделить более
сложную цепочку: восточные сегменты имитировали среднеази-

1
Ловушки и ангажированность мигрантской оптики убедительно представлены в статье
С. Н. Абашина: Среднеазиатская миграция: практики, локальные сообщества, трансна-
ционализм // Этногр. обозрение. 2012. № 4. C. 3–13.
2
Региональное измерение трансграничной миграции в Россию / ред. С. В. Голунов. М. :
Аспект Пресс, 2008. C. 130–132.
3
Keshavarzian A. Op. cit. Р. 54.
55 
атские рынки, которые были имитацией восточных базаров. Но
время не стоит на месте, и ситуация уже не выглядит так одно-
значно. Отличительной чертой восточных сегментов российских
рынков является процесс постепенного замещения постсоветских
людей новым поколением, свободно функционирующим в свете
глобальных мусульманских дискурсов и отважно пытающимся
строить свою жизнь по правилам новой традиции.
Этот противоречивый процесс идет вразрез с общественны-
ми настроениями и их репрезентациями в социологических ис-
следованиях: исламизация ведет к более широкому использова-
нию русского языка, стереотипные модели мужского поведения
приносятся в жертву аристократической скромности, а неутоми-
мый оптимизм и предприимчивость постсоветских южан кон-
тролируются сложными правилами исламской экономической
этики. Можно предположить, что на наших глазах рождаются
новые формы исламского базара, связанные с появлением гло-
бального ислама, основанного на соцсетях и новых информаци-
онных технологиях. В отличие от предыдущих форм, эта форма
исламизации приводит к возвращению старых исламских слова-
рей и моделей поведения – каким-то новым формам мусульман-
ского базара как пространства реализации нравственных норм и
непосредственно связанным с экономическими практиками и
теологическими дебатами. Подчиняя мысли, слова и поступки
молодого поколения жестким правилам исламской честности,
новое благочестие приносит в восточный сегмент постсоветского
рынка новую форму мусульманской базарности.
Все это требует более внимательного подхода к многолетней
традиции исследования исламских форм организации рыночного
пространства и сочетания наработанных методов с новым поле-
вым материалом. Практики рассылок в соцсетях русских перево-
дов классических текстов, при помощи которых молодые люди
пытаются решать вопросы ценообразования, кредитования и
личной жизни, связывают воедино новые формы потребления и
коммуникации (смартфоны, социальные сети, чаты и т. д.), гло-
бальные (появление глобального ислама) и постсоветские (клю-
чевая роль русского языка, переводы советских арабистов, рос-
сийские культурные иерархии) культурные феномены. Если мы
перейдем от существующего генетического (не)соответствия на
появляющиеся новые формы функционального соответствия, то
этот динамический подход может дать возможность посмотреть
на новые формы базарности как пространства творческого вос-

56   
произведения феноменов, описанных на материале далеких от
Сибири и Дальнего Востока стран.
Следует заметить, что новые формы исламизации имеют
глобальный характер – они одновременно происходят во всем
мире, в том числе в местах исхода (Кыргызстан, Казахстан, Даге-
стан, Ингушетия) и в регионах Сибири и Дальнего Востока. Спе-
цифика этого феномена состоит в его чуждости не только для
принимающего общества, но и для самих сообществ мигрантов, в
том числе и для родителей нового поколения мусульман. Зага-
дочная смесь эстетики хип-хопа, традиционной исламской лите-
ратуры (как правило, на русском языке), императив перехода от
«праздничного» к „ежедневному исламу” не всегда ясны людям,
привыкшим к традиционному исламу в его советской версии.
Постсоветский рынок дождался появления религиозного сооб-
щества с ярко выраженным различением правильного и непра-
вильного экономического поведения. Для новых базари нет ниче-
го более чуждого, чем постсоветская моральная эластичность и
южный фамилизм родителей. Новые сообщества должны будут
по-новому построить отношение с российским обществом, одно-
временно противопоставляя себя образам агрессивного ислам-
ского фундаментализма и южного гедонизма. Можно предполо-
жить, что постсоветский сегмент товарно-вещевого рынка дож-
дался появления первой группы, пытающейся выйти за рамки
советских моделей этноконфессиональной локализации. В этой
перспективе ислам становится экономическим действием, язы-
ком описания экономических проблем и основой экономическо-
го выбора. Если эта тенденция сохранится, то новые формы ба-
зарности включат мусульманские сегменты рынка в глобальную
сеть новой экономической культуры, абсолютно не связанной с
ориенталистским театром постсоветского сибирского и дальнево-
сточного города.

* * * 
Несмотря на долгую традицию социоэкономического анали-
за восточного базара и китайского рынка, имеет смысл обратить
внимание на доминирование в российской научной литературе эт-
нографических и дискурсивных описаний конкретных рынков без
попыток концептуализации общих социоэкономических, культур-
ных и социоматериальных аспектов постсоветских рынков. Это
приводит как к эклектичности и неоднородности богатого поле-

57 
вого материала, так и к ситуациям изобретения концептуального
велосипеда. Кроме этого, отсутствие методологического инструмен-
тария приводит к неоднозначности таких основных понятий анали-
за, как китайский рынок в Сибири, среднеазиатский рынок и т. д.
Важным аспектом является и непроработанность специфики вос-
точного постсоветского рынка как пространства ориентализации
и конструирования нормального сегмента сибирского общества.
Это порождает, по крайней мере, два важнейших следствия.
Во-первых, поиск соответствия уникальных форм постсоветского
рынка классическим моделям мусульманского базара или китай-
ского рынка ведет к арбитральному выбору эталона и непосред-
ственно с ним связанным проблемам адекватности сравнительно-
го анализа. Во-вторых, более приемлемыми кажутся подходы,
направленные на адаптацию накопленного в исследованиях неев-
ропейских рынков теоретического материала к специфике рос-
сийского опыта. Это означает применение подхода функцио-
нального соответствия и внимание к новым формам рыночной
активности. Вместо поиска настоящего базара под вуалью пост-
советского рынка, можно попытаться проследить появление но-
вых форм базарности и их влияние на локальное сообщество.
Пример исламизации первого несоветского поколения мигрантов
показывает, как новые формы, с одной стороны, не теряют связь
с постсоветским культурным контекстом (русификация как важ-
ная часть исламизации на постсоветском пространстве), а с дру-
гой – создают культурные контексты, напрямую связанные с со-
циальной жизнью мусульманского базара. В этой перспективе
постсоветские рынки продолжают быть местом появления новых
форм экономической и социальной активности, анализ которых
должен учитывать накопленный опыт исследований восточных
моделей товарно-вещевого рынка.

58   
    е .  еп е е т   
то о‐ е е   ко    пе пект е  
те л т е ко о по о от 1

  КО  
Специфика исследования товарно-вещевых рынков состоит
одновременно в их близости и отдаленности по отношению к
стандартным моделям экономического анализа. С одной сторо-
ны, товарно-вещевой рынок, как прототип базового экономиче-
ского фрейма, навязывает целую серию экономических, онтоло-
гических и историософских перспектив. С другой – он постоянно
отдаляется через временную, социальную или культурную дис-
танцию. Разные сочетания этих двух практик многие годы опре-
деляли базовые подходы к товарно-вещевым рынкам на неевро-
пейском пространстве. Отмеченный Мишелем Каллоном пер-
формативный характер экономического описания именно в слу-
чае исследований товарно-вещевых рынков показывает свою
эпистемологическую силу: все попытки уйти от экономизма при-
водили к подтверждению ключевой роли экономического изме-
рения социальной жизни базара. Существует ли возможность
других, не сползающих в производство иллюстраций для адапти-
рованных схем экономического взаимодействия? Есть ли воз-
можность представить другую онтологическую картину мира, в
которой разнообразные социоматериальные элементы жизни базара
будут чем-то большим, чем просто иллюстрацией априорных эко-
номических построений? Что будет, если вещам, объектам и инфра-
структуре позволить «рассказать» о себе? И самое главное, к каким
результатам могут привести попытки расширения исследователь-
ского интереса на объекты, сети и разные формы мобильности?
Целью статьи является поиск ответа на эти вопросы через
анализ применимости группы теорий материалистического пово-
рота для исследования товарно-вещевых рынков, позволяющих
по-новому взглянуть на дееспособность материальных объектов.
Поворот к материальным аспектам социальных процессов во
1
Журнальная версия статьи была опубликована в тематическом номере журнала «Извес-
тия Иркутского государственного университета. Серия Политология. Религиоведение»,
подготовленного в рамках Программы стратегического развития ИГУ на 2012–2016 гг.
проекты Р222-МИ-003, Р222-ОУ-037 (Пешков И. О. Базар и вещи. Репрезентации товарно-
вещевых рынков в перспективе материалистического поворота // Изв. Иркут. гос. ун-та.
Сер. Политология. Религиоведение. 2014. Т. 10. С. 180–194).
59 
многом был обусловлен тремя направлениями в социальных нау-
ках: интересом к биографиям вещей и объектов; акторно-сетевой
теорией и объектным сдвигом в экономической социологии. Все
эти направления имеют родовую, хотя и очень разную по интен-
сивности, связь с социальной антропологией, с ее акцентом на
полевых исследованиях и целенаправленными попытками избе-
гать априорного теоретизирования. Следует заметить, что обра-
щение к проблематике социальной дееспособности материальных
объектов ставит исследователя перед необходимостью радикаль-
ного переосмысления границ между «материальным» и «соци-
альным». В этой перспективе «материальное» не является про-
стым отражением социальных структур, но важным и дееспособ-
ным элементом социотехнической сети. Поворот к вещам дает
возможность по-новому взглянуть на возможности описания
ежедневного опыта, где предметы исполняют значительно более
важную роль, чем это представлялось в социальных науках. Ис-
следование становится «приключением», где не только результа-
ты, но и привычные категории анализа должны появляться толь-
ко как возможный результат действия процессов.
Так как механизмы финансирования и контроля научных
исследований требуют предсказуемости исследовательской про-
граммы и не предполагают «приключений», здравый смысл тре-
бует определения границ расширения группы «респондентов» и
более или менее четкого определения того, что может и чего не
может дать новый прекрасный мир «говорящих» объектов. Гово-
ря более научным языком, в статье поставлен ряд вопросов, ка-
сающихся степени и формы применимости теорий, связанных с
материалистическим поворотом, для исследования товарно-
вещевых рынков. Эти вопросы касаются онтологической базы
новых теорий, непосредственно связанного с нею расширения
проблемного поля, эпистемологического статуса основных кате-
горий и возможности конкретизации теоретического инструмен-
тария на сибирском (российском) материале.

о о‐ е е е  к    пе пект е 
 кул ту о   о   е е  
Повышенное внимание к дееспособности объектов и к фор-
мирующему новые социальные связи наплыву объектных миров
дает возможность по-новому взглянуть на социоматериальные
аспекты товарно-вещевых рынков. Исследователи рынков были

60 
заняты структурой взаимодействия продавцов и покупателей, их
внимание было направлено именно на укрытые социальные
смыслы взаимодействия. Дееспособность (agency) товаров, ры-
ночных пространств и логистических цепочек во многом остава-
лась в тени экономического процесса продажи. Неизбежная в
принятой онтологической перспективе связь финансового и со-
циального измерений маргинализировала не только материаль-
ные компоненты базара, но и их важную роль в воспроизводстве
базарных моделей жизни.
Пионерами материалистического поворота были антрополо-
ги, заинтересованные культурными биографиями объектов и их
влиянием на жизнь сообществ. Ключевое влияние на развитие
этого направления оказали И. Копытофф и А. Аппадураи1. Осо-
бенное влияние на это направление оказали идеи К. Маркса («то-
варный фетишизм»), Г. Зиммеля («логика вещей») и Марселя
Мосса («дар»)2. Первоначально внимание исследователей было
обращено на социальный аспект вещей, распространяя их эконо-
мический смысл на культурный контекст их существования.
Применяя по аналогии биографический метод к вещам, исследо-
ватели выделили три фазы биографического цикла вещей: появ-
ление, функционирование и исчезновение3. Постулируя, что ве-
щи, как и люди, имеют социальную жизнь, Аппадураи, опираясь
на идеи Зиммеля и Маркса, предложил исследовать товарность
как стадию в биографии, потенциал и контекст каждой вещи4.
Ключевую роль в анализе играли мобильность вещей (например,
импорт), их способность перемещения из одной культуры в дру-
гую и культурные эффекты этого перемещения. Несмотря на по-
пытки повернуть вещи к обществу (в отличие от позднейших по-
пыток повернуть общество к вещам), мы можем наблюдать об-

1
Appadurai A. Introduction: Commodities and the politics of value // The Social Life of things.
Commodities in Cultural Perspective / ed. A. Appadurai. N. Y. : Cambridge University Press,
1996. P. 3–63; Kopytoff Y. The cultural biography of things: commoditization as a process // The
Social Life of things. Commodities in Cultural Perspective / ed. A. Appadurai. N. Y. : Cambridge
University Press, 1996. P. 64–91.
2
Маркс К. Капитал. Критика политической экономии. Т. 1. М. : Эксмо, 2011.; Simmel G.
Fashion // American Journal of Sociology. 1957. Vol. 62, N 16. P. 541–558; Mauss M. The Gift:
Forms and Functions of Exchange in Primitive Societies. London : Routledge & Kegan Paul,
1970; Barter, Exchange and Value: An Anthropological Approach / eds. C. Humphrey, S. Hugh-
Jones. Cambridge : Cambridge University Press, 1992; Gregory C. Gifts and Commodities. Lon-
don : Academic Press, 1982.
3
Гурова О. Продолжительность жизни вещей в советском обществе: заметки по социоло-
гии нижнего белья [Электронный ресурс] // Неприкоснов. запас. 2004. № 2(34). URL:
http://magazines.russ.ru/nz/2004/34/gurov9.html.
4
Appadurai A. Op. cit.
61 
щий парадокс материалистического поворота: все попытки раз-
говорить вещи приводят к автоматической их антропоморфиза-
ции. Через перенос характеристик субъекта на объекты (биогра-
фия строится на основе вопросов, характеризующих способность
к действию, «жизнь» и другие субъектные метафоры) вещи пере-
писываются так, чтобы получить эффект их активного присутст-
вия на первом плане анализа.
В перспективе настоящей статьи поворотной можно считать
статью М. Гуггенхэйма Building memory: Architecture, networks
and users, где была сделана убедительная попытка включения
культурных биографий предметов в более широкую концепцию
связи модерности, коллективной памяти и дееспособности объ-
ектов1. Описывая современность как процесс превращения всего
в объекты с собственными историей и биографией, Гуггенхэйм
создал возможность нового прочтения изменений в биографиях
объектов и людей в условиях резкой смены модели модерниза-
ции2. Ее основная ценность состоит в возможности применения
эпистемической модели рынка, не теряя при этом исторической и
пространственной перспективы конкретных кейсов. Именно про-
странственная конкретизация исторического подхода дает возмож-
ность избежать ловушек вневременных и универсальных подходов,
не всегда адекватных для выбранных эмпирических случаев.
Описывая пространства современных городов, исследовате-
ли все чаще используют понятия текучести, прозрачности и про-
ходимости. Следует заметить, что имплицитно понимаемая нор-
мативность опыта западных мегаполисов во многом навязывает
контекст универсальности текучей современности. Для большин-
ства жителей БРИКС, не говоря уже о менее развитых странах,
более адекватным кажется понятие дискретной модерности. Ее
суть состоит в попытках решить проблемы незавершенной инду-
стриализации постиндустриальными методами, лишенными все-
охватывающего эффекта и способности тотальной мобилизации.
Эта гибридная ситуация порождает и амбивалентную роль госу-
дарства – оно продолжает быть главным инициатором развития,
отказываясь при этом от ответственности за открытый доступ к
современным моделям жизни и социальной безопасности.

                                                            
1
Guggenheim M. Building memory: Architecture, networks and users // Memory Studies. 2009.
N 2 (39). P. 39–53.
2
Peshkov I. Usable Past for a Transbaikalian Borderline Town. ‘Disarmament’ of Memory and
Geographical Imagination in Priargunsk // Inner Asia. 2014. N 16. P. 96.
62   
В этой перспективе современные города полупериферии пе-
ресечены границами современности и упадка, определяющими не
только социальные стратификации, но и примиряющими их жи-
телей с окончанием тотального модерна. В случаях России и Ки-
тая к этому добавляются проблемы постсоциалистического
постиндустриализма, когда уходящая инфраструктура предыду-
щей модели модернизации не может обновляться в современных
условиях и становится декорациями появляющихся торговых
центров и небоскребов. Улучшение обликов городов, непосредст-
венно связанное с развитием двух гигантов БРИКС, не приводит
даже к косметическому ремонту социалистической инфраструк-
туры. В этом контексте новые режимы мобилизации эксклюзив-
ны, прежнее разделение «город – деревня» дополняется жестким
водоразделом между моделями жизни внутри городов1 и приго-
родов2. В этой перспективе дискретная современность обозначает
прежде всего сознательное воспроизведение ниш отсталости или
традиционности в центре городской жизни. Мигранты, жители
неблагоустроенных районов, этносегменты товарно-вещевых
рынков не выносятся на окраины, а становятся неотъемлемой
частью городской жизни. Полупериферийный город больше не
трансформирует отсталость в развитие, но позволяет им сосуще-
ствовать и переплетаться.
Роль товарно-вещевых рынков в этой перспективе нельзя
рассматривать как уходящий элемент 90-х гг., который скоро ис-
чезнет благодаря развитию более «культурных» форм торговли.
Дискретная модель современности не уничтожает отсталость, а
воспроизводит ее. Поэтому формы социального и культурного
взаимодействия на товарно-вещевых рынках должны быть ос-
мыслены именно как стабильный паттерн регионального разви-
тия. Такой взгляд дает возможность представить постсоветский
базар как машину переописания биографий объектов и людей в
конкретной исторической и пространственной перспективе, не
потеряв специфику места и времени и сохраняя теоретическую
перспективу дееспособности материальных объектов. На смену
описанному Кэролайн Хамфри внутреннему космополитизму со-

1
Ярким примером могут быть города Индии, сочетающие модели жизни многомилионного
населения бедных районов с суперсовременными моделями жизни «нормальных» горожан.
2
Григоричев К. В. В тени большого города: социальное пространство пригорода. Иркутск :
Оттиск, 2013. 248 c.
63 
ветских вещей1 приходит глобальный космополитизм продуктов
китайских индустриальных баз.
Переописание идет через вторичную кодировку не только
вещей, но и их проводников. Суть этой кодировки – в этноракур-
сах, обеспечивающих воспроизведение покупателем ситуации
узнавания. При этом этницизируется не только вещь и провод-
ник (продавец), но и место (китайский, азербайджанский, кир-
гизский рынок или сегмент рынка). Выделенный фрагмент стано-
вится этническим именно как продолжение кодифировки вещей.
Вещи кодируют не только проводников и место продажи, но и их
будущих владельцев, наделяя их статусом низкобюджетного по-
купателя независимо от реального качества вещей. В этом плане
базар амбивалентен: резко понижая статус проводника покупки в
глазах покупателя, он понижает и статус покупателя как в глазах
продавца, так и общества.
В общественном дискурсе мигранты с базара не называются
предпринимателями, приехавшими отдать свои деньги и время
развитию региона. Независимо от реального оборота, они прежде
всего – проводники малопрестижного потребления, не связанные
в глазах принимающего общества с глобальным экономическим
обменом. При всем семантическом богатстве категории «ми-
грант»2 можно предположить, что в этом случае мы имеем дело
прежде всего с результатом вытеснения товаром продавца – бес-
правный мигрант становится элементом процесса малопрестиж-
ной покупки. Сами покупатели тоже не рассматриваются общест-
вом как рациональные потребители, не желающие переплачивать
в магазинах за товар сравнимого качества. Высокие потребитель-
ские ожидания российского общества создают перспективу оди-
наковой жизненной неустроенности продавцов и покупателей на
товарно-вещевых рынках. В этом смысле рынок, кроме выполнения
экономических функций, является мощнейшим производителем
социальных границ в городских сообществах Восточной Сибири.

                                                            
1
Humphrey C. Cosmopolitanism and kosmopolitizm in the political life of Soviet citizens //
Focaal: European Journal of Anthropology. 2004. N 44. P. 138–154.
2
Ловушки и ангажированность мигрантской оптики убедительно представлены в статье
С. Н. Абашина. (Абашин С. Н. Среднеазиатская миграция : практики, локальные сообще-
ства, транснационализм // Этнограф. обозрение. 2012. № 4. C. 3–13).
64   
о о‐ е е е  к    пе пект е  
кто о‐ ете о  тео  (ANT) 
Наиболее известной и влиятельной частью материалистиче-
ского поворота является акторно-сетевая теория, влияние кото-
рой на новые гуманитарные направления трудно переоценить.
Особенно это касается работ Бруно Латура, ставшего символом
новых гуманитарных направлений и в какой-то степени «брен-
дом» материалистического сдвига. Ценой популярности стало
неизбежное упрощение нового метода и не всегда последователь-
ное совмещение разных онтологических перспектив. По извест-
ному выражению Бруно Латура, «в названии “акторно-сетевая
теория” есть четыре вещи, которые с ней не работают: слово “ак-
тор”, слово “сеть”, слово “теория” и дефис»1. Несмотря на ярко
выраженный юмористический аспект, автор хотел подчеркнуть
именно тотальный характер теоретической идеи, меняющей не
только методы и проблемные поля, но и онтологические основы
восприятия социальной жизни.
Главной идеей Латура и других представителей АNТ являет-
ся попытка «заставить вещи говорить», т. е. такое изменение он-
тологической базы исследований, при котором сущности типа
«рынок», «общество», «экономика», «мигрантское сообщество» не
являются данными, но появляются как результат многоуровне-
вых процессов2. Исследовательская программа Бруно Латура на-
чиналась с этнографии научной жизни лаборатории, в рамках
которой стандартным моделям социологии науки была противо-
поставлена идея гетерогенности научного знания, в которой цепь
одушевленных и неодушевленных элементов несводима к одному
порядку и упорядочивается (упрощается) только путем переопи-
сания социологом в терминах отношений, техники и индивиду-
альных стратегий ученых3. Перечеркнув социологию науки, Латур
перешел к конфронтации со стандартными социологическими
моделями, представляя гетерогенность современного мира, где
вместо привычного разделения на социальное и материальное
были предложены гибридные формы социотехнических сетей4.

1
Latour B. On Recalling ANT. On-Line Papers [Electronic resource]. 1998. URL:
http://www.lancaster.ac.uk/sociology/research/publications/papers/latour-recalling-ant.pdf.
2
Latour B. Reassembling the Social: An Introduction to Actor-Network-Theory. Oxford, 2005.
3
Латур Б. Дайте мне лабораторию, и я переверну мир // Логос. 2002. № 5/6. С. 211–242.
4
Вахштайн В. Возвращение материального. «Пространства», «сети», «потоки» в акторно-
сетевой теории // Социол. обозрение. 2005. Т. 4, № 1. C. 100.
65 
Латур предложил последовательную программу переформу-
лировки социологического знания под углом неочевидности ка-
зуальных связей, идею действия и границ между социальным и
материальным. Если определяющим фактором элемента цепи яв-
ляется возможность воздействия, а не человеческое сознание и
критический минимум культуры, то мы просыпаемся в мире, где
бесконечное количество элементов находится в постоянном
взаимодействии. С точки зрения методологии объекты перепи-
сываются в способ, максимально открывающий их дееспособ-
ность. Конечно, при всей романтике и захватывающих возмож-
ностях эта перспектива не менее невинна и априорна, чем ее тра-
диционные оппоненты. Объекты не говорят сами по себе ни с
Бруно Латуром, ни с другими исследователями. Условием разго-
вора является применение аппарата постструктуралистской се-
миотики, что дает возможность переноса цепи отношений на
предметы и создания иллюзии коммуникации. Именно семиоти-
ческое восприятие объекта как результата отношений внутри це-
пи дает возможность его «услышать». Объекты начинают гово-
рить исключительно в конкретном теоретическом контексте, и
только в нем такая коммуникация имеет смысл. В этом смысле
инструменты АNТ не менее агрессивны по отношению к окру-
жающему миру, чем другие модели гуманитарного знания. Если
традиционный исследователь подчинял материальное социаль-
ному, то представитель материалистического поворота создает
теоретический контекст, в котором материальное вынуждено гово-
рить. Несмотря на это, именно благодаря Латуру и другим предста-
вителям АNТ произошло революционное расширение как предмет-
ного поля, так и инструментария анализа социальной жизни.
Стоит заметить, что с точки зрения исследования рынков (и
в общем экономической социологии) более важную роль сыграли
Джон Ло и Мишель Каллон, особенно в части пересмотра моде-
лей сетевого анализа. Отталкиваясь от типологии Лейбница, Ло
предлагал метод решения конкретных задач при помощи идеи о
непосредственной связи между сетью отношений, объектом (как
результатом сети) и пространством как порядком размещения
объектов. Именно пространственный компонент выделяет рабо-
ты Ло: если Латур проблематизировал социальное, то Ло подчер-
кивает несамоочевидность пространств1. Используя латуровский
термин неизменчивой мобильности, Ло постулирует одновре-

                                                            
1
Вахштайн В. Указ. соч. C. 109.
66   
менное нахождение объекта в двух пространствах – семиотиче-
ском и картезианском, причем движение в последнем (мобиль-
ность) – это результат стабильного положения в сети (неизмен-
чивость)1. В этой перспективе работы Латура и Ло, акцентируя
динамический характер интеграции социоматериальных элемен-
тов (ассоциации), дают возможность нового языка понимания
повседневного опыта, особенно его материальной составляющей.
Следующим представителем АNТ является Мишель Каллон,
несомненно, ключевая фигура для экономической социологии2.
Вклад Каллона прежде всего касается разработки социологии
трансляции (анализ самоорганизации сети, в которой благодаря
перформативности научного описания воспроизводятся посто-
янные связи между акторами)3. При таком взгляде экономическое
описание не нейтрально, оно создает (постулирует) реальность,
деформируя сеть и создавая новые связи между элементами.
Основное правило акторно-сетевого подхода – отказ от ап-
риорных моделей социальной жизни. Взгляд через призму со-
циоматериальных цепей дает возможность показать обусловлен-
ность и динамизм границы «человек – объект». Тела могут стано-
виться товарами и инструментами, а товары антропоморфизиро-
ваться множеством способов4. Но самое главное – пока мы не
слышим респондентов, наш взгляд ограничен принятой моделью
базара. Здесь, конечно, нельзя не задать прагматический вопрос о
границах проблемного поля: что, в таком случае, не является объ-
ектом анализа товарно-вещевых рынков? Если мы откажемся от
проецирования экономических форм взаимодействия, социаль-
ных структур и политических механизмов мобилизации, то перед
нами открывается бесконечность социотехнических взаимодей-
ствий. Что делать с людьми, одеждой, едой, зданиями, телефон-
ными сетями и электронными письмами с родины или других
мест по всему миру, непростым соотношением ожиданий покупа-
телей и возможности производственной базы, чиновниками,

1
Law J. On the methods of long distance control: vessels, navigation and the Portuguese rout to
India // Power, action and belief: a new sociology of knowledge? / ed. Law J. London : Routledge
and Kegan Paul, 1986. P. 234–263.
2
На сибирском материале идеи Каллона применил британский антрополог Николай Ссо-
рин-Чайков: Ссорин-Чайков Н. Медвежья шкура и макароны: о социальной жизни вещей
в сибирском колхозе и перформативности различий дара и товара // Экон. социология.
2012. № 2. С. 59–81.
3
Callon M. Some Elements of a Sociology of Translation: Domestication of the Scallops and the
Fishermen of St Brieuc Bay // Power, Action and Belief ... P. 67–83.
4
Холцленер Т. Восточная пористость: антропология трансграничной торговли и контак-
тов на российском Дальнем Востоке // Ойкумена. 2009. № 3. С. 109.
67 
дающими возможность торговать, логистическими цепочками,
родственными связями, миграционным законодательством и да-
же исследователем товарно-вещевых рынков? Конечно, трудно
поверить декларациям АNТ «разрешить предметам говорить за
себя». Специфика новых подходов состоит в максимальном отделе-
нии темы исследования от априорных теоретических построений.
Именно выбранная тематика и возможный в данных условиях спо-
соб контакта с полем будут определять возможности принятия ре-
шений об ограничении числа «говорящих» элементов сети. Такой
подход может показаться скромным и непропорциональным по от-
ношению к драматизму онтологического переворота, но он дает
практическую возможность очистить взгляд исследователя от тео-
ретических наслоений и дать возможность объектам «говорить».
В этой перспективе исследования рынков могут быть пред-
ставлены как широкое проблемное поле, учитывающее проблема-
тику множественности пространств, гетерогенности социального
мира и гибридности современного субъекта. Очень важным яв-
ляется метафорика сетей и потоков, в рамках которой разруша-
ются границы между социальным и материальным, темпораль-
ным и пространственным.
В исследованиях сибирских и дальневосточных товарно-
вещевых рынков большую перспективу имеет идея В. И. Дятлова
о конститутивном для местной экономики потоке товаров и услуг
из Китая. Товарно-вещевые рынки являются элементом инфра-
структуры этого потока, создавая возможности для трудовой ми-
грации и включая менее богатую часть населения в глобальный
процесс потребления китайских товаров.
В случае Восточной Сибири мы имеем дело с двумя потока-
ми товаров – из северовосточного (через Забайкальск и Монго-
лию) и западного (через Бишкек) Китая, соединение которых де-
лает Иркутск конкурентным логистическим центром даже для
жителей регионов, расположенных ближе к границе. Поток това-
ров, проходя через китайский, монгольский или киргизский
фильтры, рассеивается по сегментам, наполняя рынки практиче-
ски однотипной продукцией северной и западной промышлен-
ных баз Китая. Какой смысл расщепления потока китайских то-
варов на десятки монгольских, среднеазиатских и китайских про-
странств перекодировки? Пространство рынка концентрирует и
рассеивает вещи, и в этой роли оно является рамкой для контакта
с потоком и одновременно производным от его возможностей.

68   
Потоки используют рынки для распределения риска на сот-
ни продавцов, способных создавать бесконечное количество
культурных контекстов и трансформировать банальный акт про-
дажи однотипного товара китайского индустриального комплек-
са в охоту за низкими ценами и встречу с экзотикой. С точки зре-
ния сети базар – это черный ящик, сводящий разнообразие форм
торговли с потоком денег от потребителей. Не исключено, что
путь к новому описанию базара идет через его вычеркивание, че-
рез его превращение в самый важный элемент потока товаров и
услуг при одной фокусировке и несущественный при другой. По-
ток может быть представлен как энергия, позволяющая воспро-
изводить экономическую активность рынка, а рынок – как место
временной локализации потока и его экспансии на микроуровне.
В этом контексте исследование рынков не может отрываться от
пространственного контекста.

о о‐ е е е  к    пе пект е 
 о ект о о  д  (object shift) 
    ко о е ко   о оло  
Объектный сдвиг в экономической социологии во многом
был реакцией на односторонность идей индивидуализированной
и порывающей со структурами (disembedding) личности. Вместо
этого постулировались трансформация межчеловеческих связей в
постсоциальные формы и непосредственно с этим связанное
ключевое влияние объектно-центрированной среды на индиви-
дуальную личность. Как писали Карин Кнорр-Цетина и Урс
Брюггер в статье «Рынок как объект привязанности: исследова-
ния постсоциальных отношений на финансовых рынках»: «мы
полагаем, что десоциализирующие силы и события современных
переходных обществ следует пытаться анализировать с позиций
постсоциальной модели социальности. Согласно этой модели, в
отношениях, предполагающих элементы риска (а таковыми, по
мнению многих авторов, является большинство нынешних чело-
веческих отношений), именно объекты получают преимущества.
А объектные отношения рассматриваются как категория, состав-
ляющая все более мощную конкуренцию человеческим отноше-
ниям. Одна из отличительных особенностей современной жизни
состоит в том, что, пожалуй, впервые в истории (по крайней ме-
ре, в новейшей) встает вопрос о том, действительно ли другие
люди являются наиболее интересным объектом окружающей

69 
среды – тем, на который люди тоньше и охотнее всего реагируют
и которому они уделяют наибольшее внимание»1.
Анализ объектных миров был проведен по отношению к
коммуникационным технологиям, финансовым рынкам, объек-
там потребления и дееспособности природы2. Следует отметить,
что эта группа текстов несколько дистанцируется от АNТ, вы-
страивая собственные модели независимо от предложений теоре-
тиков акторно-сетевого анализа. Ее отличают более скромные
онтологические предложения: объектность видится здесь как фа-
за развития современного общества, а не следствие освобождения
от власти дюркгеймовской дихотомии между социальным и ма-
териальным. Несмотря на это, в рамках объектного сдвига был
сделан ряд предложений методологического характера, в корне
меняющих наше представление о социальных связях. Например,
заимствованное из естественных наук описание объекта как «са-
моразворачивающейся структуры, не тождественной самой себе»
дает возможность представить объектные ориентации как пост-
социальную форму связи. В отличие от семиотической ориентации
АNT, представители объектного сдвига больше внимания уделяют
межчеловеческим отношениям, заимствуя идеи символического
интеракционизма (Э. Гоффмана) и межсубъектности (А. Шюца).
Отличительной чертой материалистического поворота явля-
ется попытка проблематизации целого ряда связей между мате-
риальным и социальным, между респондентом и исследователем,
между макро- и микрокатегориями анализа. Для исследований
товарно-вещевых рынков очень важна теза об эпистемическом
характере рынков как незавершенных конструктов знания. В этой
перспективе рынок является не только объективным социальным
феноменом, но прежде всего сложным многоуровневым про-
странством обучения, однозначное определение которого невоз-
можно. Это приводит к появлению респондентов нового типа,
голоса которых уже не дисциплинируются, а становятся провод-
никами в неоднозначный мир экономического опыта. Попытка
документального описания приводит к очень осторожному от-
                                                            
1
Кнорр-Цетина К., Брюггер У. Рынок как объект привязанности: исследования постсоци-
альных отношений на финансовых рынках // Анализ рынков в современной экономиче-
ской социологии / ред.: В. В. Радаев, М. С. Добрякова. М. : Издат. дом ГУ ВШЭ, 2007. С. 281.
2
Abolafia M. Y. Making Markets: Opportunism and Restraint on Wall Street. Cambridge MA :
Harvard University Press, 1996; Heim M. The Metaphysics of Virtual Reality. Oxford: Oxford
University Press, 1993; Sheldrake R. The Rebirth of Nature. London : Reader, 1991; Turkle S. Life
of the Screen. N. Y. : Simon and Schuster, 1995; White H. Where Do Markets Come from? //
American Journal of Sociology. 1981. Vol. 87. P. 517–547.
70   
ношению к речевым практикам респондентов. Теперь они уже не
подтверждают заданную теоретическую или концептуальную
матрицу, а показывают исследователю «свой» мир, прочтение ко-
торого становится возможным благодаря императивам неоче-
видности и проблематизации.
Карин Кнорр-Цетина и Урс Брюггер приводят интервью с
трейдером:
«Кнорр-Цетина: Что такое для вас рынок – ценовое дейст-
вие, конкретные участники рынка или что-то другое?
Респондент: Все.
К.-Ц.: Все? Информация?
Р.: Все. Абсолютно все. Как вон тот человек что-то выкрики-
вает, как он возбужден, кто продает, кто покупает, где какой
центр, что делают центральные банки, что делают крупные фонды,
что пишет пресса, что показывается на центральном дисплее, что
говорит премьер-министр Малайзии – это все, что нас окружает»1.
Далее трейдер называет рынок «высшим существом» («ино-
гда у него появляются конкретные очертания, а иногда все рас-
сыпается, становится произвольным, случайным, не имеющим
направления и единой основы»). Представленный пример убеди-
тельно показывает глубину методологического поворота: вместо
перевода болтовни респондента на понятный язык «неполной
информированности экономического субъекта»2 исследователь
пытается понять и зафиксировать все расширения и сужения
спектра описания рынка практиком биржевого обмена. Естест-
венно, такое взаимопонимание возможно благодаря расширению
теоретической базы за счет мягких и открытых моделей, поры-
вающих с априорными экономическими схемами. Но несмотря
на это, возможности прочтения рассказа об экономической си-
туации респондента значительно возрастают, а его роль в процес-
се производства знания активизируется. Следует заметить, что
несмотря на декларации объектной ориентации, эти идеи очень
близки новым направлениям анализа личных нарративов, кото-
рые на базе других теоретических построений приходят к выводу
об условности границ между групповым и индивидуальным и
глубокой взаимозависимости личных и общественных представ-
лений о жизни общества3. В этой перспективе последователи ма-

1
Кнорр-Цетина К., Брюггер У. Указ. соч. С. 291.
2
Kowalski T. Proces formułowania oczekiwań a teoria cyklu wyborczego Implikację dla polityki
gospodarczej. Wydawnictwo AE w Poznaniu, Poznań, 2001. P. 240 .
3
Maynes M. J., Pierce J. L., Laslett B. Telling Stories. The use of Personal Narratives in the Social
Science and History. Ithaca ; London : Cornell University Press, 2008. P. 141.
71 
териалистического поворота не теряют разделения на материаль-
ное и социальное. Они применяют разные риторические страте-
гии к субъектам и объектам, позволяющие дать возможность
предметам говорить, а людям – не потерять высказанное в пере-
воде на язык концептуального описания.
С точки зрения исследований товарно-вещевых рынков осо-
бенное внимание следует обратить на открытые когнитивные мо-
дели описания социальных феноменов (как, например, эпистеми-
ческая модель рынка), дающие возможность многопланового
анализа и более серьезного отношения к взглядам и опыту рес-
пондентов. Подобные вопросы очень редко ставятся на россий-
ском материале, мы практически ничего не знаем, как видят уча-
стники продажи свои обыденные практики, их точки отсчета, ме-
тоды прогнозирования и набор инструментов определения си-
туации на рынке. Следует заметить, что в случае теории объект-
ного сдвига речь идет не об атеоретическом описании, а только об
использовании радикально отличного теоретического инстру-
ментария, позволяющего с максимальным вниманием отнестись
к речевым практикам респондентов.

те л т е к  по о от.  
т ук  по п е е  
Если мы представим мир, в котором люди, предметы, соци-
альные конструкты и коммуникационные технологии имеют по-
добный потенциальный вес, то исследования товарно-вещевых
рынков становятся приключением, результат которого трудно
предсказать. Что окажется более важным элементом: антимигра-
ционные статьи в газете, этнические предрассудки милиционера,
телепередача, создавшая «таджиков» (а с ними всех «среднеазиа-
тов») как виртуальный underclass российского общества, налого-
вая политика по отношению к городу Маньчжурия, техническая
инфраструктура рынка или сибирский климат? Пробуждение в
этом новом мире несет, с одной стороны, радостную уверенность
новизны, с другой – заставляет переосмыслить базовые категории
типа «респондент», «коммуникация» или «дееспособность». Если
вместо жесткого разделения на говорящих субъектов, структури-
зированных в социальные конструкты, и молчащее материальное
окружение мы применяем идею потенциального равенства эле-
ментов сети, то неизбежно появляется вопрос о статусе новой
модели коммуникации.

72   
Представленные выше идеи радикального пересмотра онто-
логической базы социологических и антропологических исследо-
ваний объединяет попытка создать контекст, в котором объекты
смогут обрести не только дееспособность, но и возможность «го-
лоса». Это достигается при помощи серии риторических приемов
и теоретических установок, резко меняющих концепцию речево-
го акта респондента и вообще саму идею коммуникации в поле.
Несмотря на декларации «быть ближе к реальному миру», «не
выходить из поля повседневного опыта», «увидеть мир таким,
какой он есть», следует заметить, что существует пропасть между
очевидным наблюдением о ключевой роли объектов в жизни со-
временного субъекта и репрезентациями активной коммуника-
тивной роли объектов. Можно предположить, что голос матери-
альному дают, с одной стороны, семиотические идеи об объекте
как отношении внутри сети, с другой – риторический ракурс пе-
реописания объекта как действующего актанта. В этой перспек-
тиве исследователь конструирует сети, в рамках которых воз-
можно прочитать действие объекта как целенаправленное, се-
мантически нагруженное и коммуникативное.
Несмотря на постулируемую близость с повседневным опы-
том, эта операция достаточно далека от непосредственного опи-
сания. Вычищая протоколы исследований от социальных конст-
рукций для чистого описания и непосредственной речи одушев-
ленных респондентов, последователи материалистического пово-
рота, тем не менее, не покидают поля теории. Но вместе с тем но-
вая теоретическая база более эластична и открыта, незаконченна
и неопределенна. В этой перспективе новое проблемное поле ста-
новится полем возможности расширения респондентов в беско-
нечность. Ценой этого решения будет прежде всего отказ от при-
вычных цепочек производства знания. «Общество», «группа»,
«экономика» могут появиться в конце исследования, хотя полной
гарантии никто не дает. Именно этот аспект может быть интере-
сен для исследований восточных товарно-вещевых рынков, зажа-
тых между перспективой трудной адаптации мигрантов и их вос-
приятием принимающим обществом. Сила нового метода – в
проблематизации и сомнениях по отношению ко всем, казалось
бы, твердым социальным категориям. В этом свете новые подхо-
ды могут сыграть роль катализатора абсолютно новых описаний
товарно-вещевых рынков, открывающих не только новые формы
базарности, но и новые способы действия конкретного рынка как
сложного переплетения различных элементов.

73 
кл е е 
Исследования рынков рано или поздно столкнутся с вызо-
вом подходов, направленных на проблематизацию границы меж-
ду социальным и материальным. Это отчасти уже происходит в
исследованиях индийских и латиноамериканских рынков, где
широко применяются понятия дееспособности объектов, социо-
материальной сети и культурных биографий вещей. Целью статьи
была попытка упорядочивания теоретического материала под
углом возможности его применения в конкретных географиче-
ских и исторических условиях. Основным выводом является дос-
таточно большая амплитуда в онтологических установках, что,
скорее всего, ограничит применение наиболее радикальных онто-
логических предложений. Несмотря на это, часть постулатов ма-
териалистического поворота заслуживает пристального внима-
ния и может быть полезной в исследованиях российских рынков.
Среди них можно выделить следующие. Прежде всего это импе-
ратив переосмысления объекто-ориентированности современно-
го субъекта и его очевидная зависимость от материального окру-
жения. В этой перспективе новые подходы дают возможность
более полного отражения повседневного опыта исследователя.
Кроме этого, предлагается пересмотр отношения к речевым прак-
тикам респондентом: их «непоследовательность» и «неопреде-
ленность» не обязательно требуют авторитарного перевода на
язык теории, а могут отражать природу открытых и незакончен-
ных социальных феноменов. Следует также обратить внимание
на пространственное измерение исследования: как физическое
пространство рынка определяет возможности происходящего на
нем и как, в свою очередь, оно определено политикой городских
властей, потоком товаров и возможностями потребителей. В этой
перспективе задачей исследователя является не столько «заста-
вить вещи говорить», сколько уметь увидеть сложную реальность
рынка за своими концептуальными привычками и принятыми
методами опроса респондентов.

74   
Multi‐ethnic Marketplaces 
 in Post Socialist Urban Landscapes 

Gertrud HÜWELMEIER 

Introduction 
As many scholars have highlighted (Hann and Hann1 on border
markets in Turkey; Sik and Wallace2; Hohnen3 on markets in Vil-
nius /Lithuania; Nyiri4 on Chinese bazaars in Budapest; Marcinczak
and van der Velde5 on bazaars in Poland; Nagy6 on the Red Dragon
Market in Bucharest; among others) open air markets (OAM) already
existed in the communist economy and were important places for the
distribution of goods7. They were also considered places where profit-
making occurred through both legal and illegal activities, including
pick-pocketing, speculation, and the resale of stolen or smuggled
goods8. More than two decades after the breakdown of communism, po-
lice raids and control by customs officers are part of the everyday experi-
ences of traders and clients in bazaars in Berlin, Warsaw, and Prague.
While OAMs were to be found in many socialist countries, such
bazaars did not exist in the German Democratic Republic (GDR)9.
Nevertheless, people in East Germany found different ways of practic-
ing exchange in order to deal with the economy of scarcity. In many
places in Central and Eastern Europe, thousands of people met in

1
Hann C., Hann I. Samovars and Sex on Turkey’s Russian Markets // Anthropology Today.
1992. Vol. 8(4). P. 3–6.
2
Sik E., Wallace C. The Development of Open-air Markets in East-Central Europe //
International Journal of Urban and Regional Research. 1999. Vol. 23(4). December. P. 697–714.
3
Hohnen P. A. Market Out of Place?: Remaking Economic, Social, and Symbolic Boundaries in
Post-Communist Lithuania. Oxford : Oxford University Press, 2003.
4
Nyiri P. Chinese in Russia and Eastern Europe: A Middleman Minority in a Transnational Era.
London : Routledge, 2007.
5
Marcinczak S., Velde M. van der. Drifting in a Global Space of Textile Flows: Apparel Bazaars
in Poland’s Łodz Region // European Planning Studies. 2008. Vol. 16(7). P. 911–923.
6
Nagy D. Fiery Dragons: Chinese Communities in Central and Eastern Europe. With Special
Focus on Hungary and Romania // Religions & Christianity in Today’s China. 2011. Vol. I(1).
P. 71–86.
7
Markets and Moralities: Ethnographies of Postsocialism / eds. Mandel R., Humphrey C.. Ox-
ford : Berg., 2002.
8
Sik E., Wallace C. Op. cit.
9
Hüwelmeier, G. Spirits in the Market Place –Transnational Networks of Vietnamese Migrants
in Berlin // Transnational Ties: Cities, Identities, and Migrations. Edited by Michael Peter Smith
and John Eade. CUCR book series, Vol. 9. Brunswick ; London : Transaction Publishers, 2008.
P. 131–144.
75 
OAMs on a daily basis already at the very beginning of the 1990s, such
as in the bazaar in the Warsaw Stadium1 or in the Chinese market in
Budapest. In Berlin, wholesale markets were only established in 2004
and 2005, while smaller markets run by Vietnamese migrants existed
as early as the 1990s2.
In the following, I conceptualize marketplaces as sites of ex-
change in which the social, cultural, political, and economic aspects of
everyday life and the transnational ties of people have an impact on
the encounters between various groups, such as migrants, locals, cli-
ents, traders, and political authorities. In the first part I will focus on
the spatial continuities between the socialist past and the post-socialist
present by analyzing the sites of the new bazaars. Interestingly, the
new global trade centers started in “empty” places, some of them on
the grounds of former socialist production sites. The second part deals
with socialist migrations prior to 1989 and the social and economic
uncertainties that Vietnamese former contract workers faced after the
breakdown of Communism. It explores socialist pathways of migra-
tion, arguing that social and economic networks that were created in
the socialist period are still in effect today. I conclude by highlighting
multi-ethnic post-socialist bazaars as nodes of cross-border activities
and as localities of cultural diversity.

The transformation of urban space –  
“Asian” marketplaces in European capitals 
Fifteen years after the fall of the Berlin Wall, in 2005, the Dong
Xuan Center (which translates to “spring meadow”), a large wholesale
market in Berlin, opened its doors in the suburbs of the eastern part of
the city. The legal owner of the territory is a former contract worker
from Vietnam, who built large halls with about 250 stalls and rents the
stalls to wholesalers from various countries. Most of his employees,
such as security guards, are German, and some are Vietnamese. Lo-
cated on the grounds of a former state-owned enterprise, the bazaar is
surrounded by pre-fabricated apartment buildings, so-called Plat-
tenbauten, built in the 1960s and ‘70s. Thousands of migrants, a large
number of whom arrived from the former Soviet Union and from
                                                            
1
Hüwelmeier G. Mobile Entrepreneurs. Transnational Vietnamese in the Czech Republic //
Rethinking Ethnography in Central Europe / eds. Cervinkova H., Buchowski M., Uherek Z.
Palgrave : Macmillan, 2015. P. 59–73.
2
This essay is based on the anthropological research project “The Global Bazaar,” funded by the
German Research Foundation (HU 1019/3-1) between 2011 and 2015. Ethnographic fieldwork
was carried out in Berlin, Warsaw, Prague and Hanoi in 2012 and 2013.
76   
Vietnam, live in these places, together with Germans. These buildings
are typical for the architecture of the late socialist GDR, a traveling
architecture that can still be seen in former “socialist brotherlands”
such as Vietnam1, and other places such as Tanzania, where it was part
of what was called “African socialism”. The area of the Dong Xuan
Center, situated a few kilometers from today’s city center, was already
being used as an industrial site in the 19th century. Transformed into a
global trade center in 2005, the wholesale market was mainly run by
Vietnamese in the very beginning. Some years later, however, people
from China, India, Pakistan, Poland, Turkey, Germany, Mexico, and
other countries can also be found among the wholesalers and retailers.
Bazaars of this kind exist in many Central and Eastern European
countries.2 In Warsaw, for instance, the Jarmak Europa, called Sta-
dium in the vernacular, Europe’s biggest bazaar, was the melting pot of
the city after the fall of Communism3. Similar to other multi-ethnic
bazaars, Vietnamese, Poles, and Russians sold goods in this market
after the breakdown of the socialist economy, yet Africans, Chinese,
Indians, and Central Asians were also represented among the traders.
This trading location has since been transferred to the suburbs of the
city as the Stadium market was closed down in 2008 in order for the
stadium to be rebuilt for the European Soccer Championship in 2012,
which took place in Poland and Ukraine. As a result, Chinese, Vietnam-
ese and Turkish investors purchased huge areas of land in a small village
about 20 km south of Warsaw, literally on the meadows, and built new
global trade centers, with several hundred people trading in each one.
In Prague, Vietnamese migrants founded a global trade center in
19994. The Sapa5 bazaar on the outskirts of the city takes up 350,000
square meters6. It is the largest and most famous migrant-run market
in the Czech Republic. The majority of traders have a Vietnamese
background, while about 20 % of the traders are Chinese, Turkish, In-

1
Schwenkel C. Civilizing the City: Socialist Ruins and Urban Renewal in Central Vietnam //
Positions: East Asia cultures critique. 2012. Vol. 20(2). P. 437–470.
2
See, for example: Nyiri P. Op. cit.; Hann C., Hann I. Op. cit.; Sik E., Wallace C. Op. cit.
3
Hüwelmeier G. From ‘Jarmark Europa’ to ‘Commodity City.’ New Marketplaces, Post-Socialist
Migrations, and Cultural Diversity in Central and Eastern Europe // Central and Eastern
European Migration Review. 2015. Vol. 4, N 1. P. 27–39.
4
Hüwelmeier G. Mobile Entrepreneurs. Transnational Vietnamese in the Czech Republic …
5
This name refers to a small mountain town in northern Vietnam, Sapa, where a number of
different ethnic groups live, trade, and encounter thousands of European tourists every year.
According to the manager of the bazaar in Prague, the group of investors made a decision for the
name Sapa, because this name is very easy to pronounce for Russians, Czechs, Ukrainians, Turks
and other people, who are not used to speak Vietnamese.
6
Compared to this bazaar, the Dong Xuan Center in Berlin has “only” 180 000 square meters.
77 
dian, and Pakistani. Located in the Libus district of Prague 4, about 15
km from the city center, the bazaar was built on the grounds of a for-
mer poultry processing enterprise and a meat company. According to
the Czech gatekeeper of the Sapa bazaar, with whom I talked, the lo-
cality, which opened in 1977, was one of the most modern slaughter-
houses in Europe in the socialist period. The business closed after 1990
and the grounds were purchased by Vietnamese investors in 1999.
Another market had previously existed in the same district, near a
residential home for “foreign workers”, but it was closed down by local
authorities in 19961.
Compared to the “wild” markets that had sprung up at the be-
ginning of the 1990s, the “new” bazaars in each of these cities are or-
ganized by a market management team on property that was pur-
chased by foreign investors2. The market management represents the
bazaar to the outside, negotiates with state authorities such as the
mayor of the district, the police or the firemen. Inside the market, the
management collects the rent from the traders, guarantees security by
hiring personnel and, for example, expelling those people from the site
who sell products without having a market license.
All three of these places, Berlin, Warsaw, and Prague, are trans-
nationally connected. First, managers from all three countries, includ-
ing managers and businessmen working in Slovakia, Hungary, and
other countries, meet on a regular basis in one of the cities and simul-
taneously maintain economic and political ties to their home country.
Second, some support “cultural events” (such as beauty contests)
within the grounds of the markets, in which people from various
countries are invited to participate. Next, traders travel to bazaars in
neighboring countries to purchase or sell goods across borders. Fur-
ther, clients move between bazaars, as these are places where they
meet relatives and friends. Finally, Buddhist monks from Vietnam
create religious ties between Berlin, Prague, Warsaw and Hanoi, visit-
ing each place and performing religious rituals in the respective ba-
zaar pagodas3. As these examples indicate, a whole range of transbor-
                                                            
1
Martinkova S. The Vietnamese Ethnic Group, Its Sociability and Social Networks in the Prague
Milieu // Migration, Diversity and Their Management. Edited by Zdenek Uherek et al. Prague
Occasional Papers in Ethnology, N 8, Institute of Ethnology. Prague : Academy of Sciences of the
Czech Republic, 2011. P. 133–201.
2
Who exactly the investors are, whether they live in China, Vietnam or elsewhere, was not easy
to find out. In this contribution, I refer to the “management level” when talking about my con-
tacts among market representatives.
3
Hüwelmeier G. Bazaar pagodas – Transnational religion, post-socialist marketplaces and Viet-
namese migrant women in Berlin // Gender, Religion and Migration, special issue / eds.L. Ryan,
E. Vacchelli. Religion and Gender. 2013. Vol. 3(1). P. 75–88.
78   
der mobilities between these new post-socialist bazaars simultaneously
connect people and places. However, a number of people were mobile
in the socialist period and much of the economic and social activities
that took place after the breakdown of Communism had its origins in
the pre-transition times.

Socialist Migrations  
New forms of mobility in socialist countries existed prior to 1989
due to agreements between “socialist brotherlands”1. With regard to
the agreements between the GDR and Socialist Vietnam, for example,
from the 1950s up to the end of the American War in Vietnam in
1975, children, young people, and students were “delegated” by the
socialist government of Vietnam to live, work and study in socialist
East Germany. The group of students, about 200 or 300 every year,
was sent to East German universities to study economics, mathematics
and other subjects in order to help build up the home country after the
war. In a way, these students, most of them children of cadre families,
were expected to become leading figures in the reconstruction of Viet-
nam after the War. Once back in Vietnam, however, only a small
number of them worked in positions that corresponded with their
university training. A considerable number of these students returned
to East Germany in order to become interpreters for the thousands of
Vietnamese contract workers, who arrived in the GDR, in the Czech
Republic and other CEE countries in the 1980s.

Traveling People 
During the socialist period, a number of Vietnamese migrated to
various countries in Africa and Asia to provide expertise in fields such
as science and industry, and were therefore part of the global or “in-
ternational socialist ecumene”2. This term refers to imaginations of a

1
Hüwelmeier G. Moving East. Transnational Ties of Vietnamese Pentecostals // In Traveling
Spirits. Migrants, Markets, and Mobilities / eds. Gertrud Hüwelmeier, Kristine Krause. Oxford ;
N. Y. : Routledge, 2010. P. 133–144; Hüwelmeier G. Socialist Cosmopolitanism meets Global
Pentecostalism. Charismatic Christianity Among Vietnamese Migrants in Germany //
Cosmopolitan Sociability. Locating Transnational Religious and Diasporic Networks / eds. Tsy-
plma Darieva, Nina Glick Schiller, Sandra Gruner-Domic // Ethnic and Racial Studies. 2011. Vol.
34(3). P. 436–453; Hüwelmeier G. Post-socialist bazaars. Diversity, Solidarity and Conflict in the
Marketplace // Laboratorium. 2013. Vol. 5(1). P. 42–66.
2
Bayly S. Vietnamese Narratives of Tradition, Exchange and Friendship in the Worlds of the
Global Socialist Ecumene // Enduring Socialism. Explorations of Revolution & Transformation,
Restoration & Continuation, edited by Harry G. West and Parvathi Raman. N. Y. ; Oxford :
Berghan Books, 2009. P. 125.
79 
“worldwide fraternal community forged by both states and individuals
on the basis of enduring revolutionary solidarities and socialist
‘friendships’”1. To this day an “enduring socialism”2 exists in a number
of these countries due to former ties among socialist states. Such ties
were also forged and maintained between the Socialist Republic of
Vietnam and the GDR, but in an asymmetrical way. While East Ger-
man experts, such as architects, traveled from the GDR to Vietnam,
bringing specific knowledge and skills to the socialist brotherland3,
East Germany did not often invite experienced Vietnamese doctors,
engineers or scientists to travel to and work in the GDR. Contrary to
socialist countries such as Algeria, Mozambique or Angola, which re-
quired specialists and expertise to build up their economies, the GDR
was in need of foreign manual labor to work in industrial production.
In April 1980, the GDR and the Socialist Republic of Vietnam
signed a bilateral “Agreement on the Temporary Employment and
Qualification of Vietnamese Workers in Companies of the German
Democratic Republic”4, and as a result, tens of thousands of Vietnam-
ese migrants, most of them from North Vietnam, came to live and
work in East Germany. The GDR signed similar agreements with Po-
land and Hungary in the 1960s, with Algeria, Cuba, Mozambique, and
Angola in the 1970s, and with China and North Korea in the 1980s5.
Other countries, such as Czechoslovakia, signed agreements with the
Socialist Republic of Vietnam about sending thousands of contract
workers in the 1980s, while Poland and other socialist countries signed
students’ exchange programs with Vietnam since the 1960s.

Trading Activities 
Mass migration to the GDR, to Czechoslovakia and to Poland in
the 1980s differed from previous migrations of students in particular
with regard to language skills and knowledge about the culture and
history of the respective countries. The most important difference was,

                                                            
1
Bayly S. Op. cit. P. 126.
2
Enduring Socialism. Explorations of Revolution & Transformation, Restoration & Continua-
tion / eds. H. G. West, P. N. Raman. N. Y. ; Oxford : Berghan Books, 2009.
3
Schwenkel C. Op. cit.
4
Dennis M. Die vietnamesischen Vertragsarbeiter und Vertragsarbeiterinnen in der DDR, 1980–
1989 // Erfolg in der Nische? Die Vietnamesen in der DDR und in Ostdeutschland / eds.
K. Weiss, M. Dennis. Münster : Lit Verlag, 2005. P. 7–49.
5
Gruner-Domic S. Beschäftigung statt Ausbildung. Ausländische Arbeiter und Arbeiterinnen in
der DDR (1961–1989) // 50 Jahre Bundesrepublik – 50 Jahre Einwanderung. Nachkriegs-
geschichte als Migrationsgeschichte / eds. J. Motte, R. Ohliger and A. von Oswald. Frankfurt :
Campus, 1999. S. 215–240.
80   
however, that contract workers in the 1980s had one common interest:
earning money, buying goods, and sending them back to Vietnam.
Doing business was their primary motivation for living and working
in CEE countries for a certain amount of time.
Trading was very popular in many socialist countries in the
1980s. A man in his late fifties, whom I met in Hanoi in 2012, told me
that he had worked in a leather factory in 1988, situated in the north-
ern part of East Germany. He traveled to East Berlin every weekend to
meet people from Russia and Poland at the main train station to pur-
chase “illegal” music cassettes with West German pop music and then
sell the cassettes to East German colleagues in his workplace after his
return. Moreover, Vietnamese contract workers were producing so-
called “irregular” goods, selling them to locals and, in addition, send-
ing tons of wares to their home country1. Likewise, though not offi-
cially permitted, people in Ukraine (Transcarpathia), in particular lo-
cal agricultural cooperatives, organized “tourist trips” to Prague and
other cities in Bohemia and Moravia during the socialist period. Peo-
ple participating in these trips sold products to middlemen in Bohe-
mia and bought other goods to be transported back to Ukraine2. Thus,
cross-border ties in COMECON countries were forged and main-
tained between individuals taking part in the shadow economy prior
to the breakdown of Communism.
In the GDR, Vietnamese contract workers stayed for four or five
years and eventually returned to their home country. Incorporation
into the host society was not expected. Aside from a German language
course of only two months, the contract workers were not “inte-
grated”. Living in specially designated housing, they were ghettoized
and controlled. The socialist government of East Germany observed
the activities of Vietnamese contract workers, namely smuggling and
other “illegal” activities. However, the contract workers were not sim-
ply passive victims of the intelligence service, but also proactively par-
ticipated in various economic activities in order to improve their liv-
ing and working conditions in the former GDR3. For example, besides
their jobs in East German companies, a number of them bought sew-
ing machines in the GDR and sewed blue jeans and other clothes for
East German citizens during their leisure time in the workers’ homes.

1
Dennis M. Op. cit.
2
Uherek Z. Immigrants from Ukraine in the Czech Republic: Foreigners in the Border Zone //
Postsocialist Europe. Anthropological Perspectives from Home / eds. L. Kürti, P. Skalnik. N. Y. ;
Oxford : Berghan, 2009. P. 278.
3
Dennis M. Op. cit.
81 
With their earnings they were able to support their spouses, children,
and parents, who were not allowed to join them in the host country.
However, as scholars have noted, remittances are not just about
money1, and Vietnamese migrants also brought along social remit-
tances, to be understood as practices, ideas, and skills that shaped their
encounters with the host society. Sewing and selling clothes and thus
economic exchange is an example for at least one kind of positive rela-
tionship between former Vietnamese contract workers in the GDR
and East Germans during the 1980s. Racist sentiments in the GDR
notwithstanding, various kinds of business and economic exchanges
occurred between locals and Vietnamese in many places.
In order to maintain transnational connections with friends and
relatives in Vietnam as well as with co-ethnics, kin, and former class-
mates in other former socialist East European countries, Vietnamese
contract workers relied on personal and economic networks. After
1990, some Vietnamese women from the former GDR married Viet-
namese or Polish men in Poland, and Vietnamese from Russia settled
in the Czech Republic or in Germany. These global socialist networks,
or what I have called socialist cosmopolitanism2, were forged and
maintained through visits, letters, and in particular through the send-
ing of consumer goods to the country of origin. Due to the conditions
of the agreement between the GDR and the Socialist Republic of Viet-
nam from April 11, 1980, and the new agreement from July 1, 1987,
Vietnamese in the GDR were allowed to transfer part of their net in-
come as well as goods to Vietnam. Many Vietnamese preferred to send
consumer goods, such as household items, textiles, and electronics, as
the exchange rate between GDR marks and the Vietnamese currency
would have led to great losses in value.
Besides their work in state enterprises, Vietnamese in the GDR
were quite busy and successful in “trading” even during the socialist
period. Trade took place in Poland as well, where a number of Viet-
namese, mostly students, were living in the socialist period. However,
after 1990, thousands of Vietnamese came to Poland as regular and
irregular migrants. According to people I met in Poland, it was very
easy to organize documents on the black market. Contrary to Poland,
the Czechoslovak Socialist Republic (CSSR) signed bilateral agree-
ments with the Socialist Republic of Vietnam about sending contract
workers. In the socialist period, “a characteristic feature of the Viet-
                                                            
1
Levitt P., Lamba-Nieves D. Social Remittances Reconsidered // Journal of Ethnic and Migration
Studies. 2011. Vol. 37(1). P. 1–22.
2
Hüwelmeier G. Socialist Cosmopolitanism meets Global Pentecostalism … P. 440.
82   
namese ethnic group on the territory of the then CSSR became its ille-
gal trading in scarce commodities and attractive goods (digital
watches, Walkmans, jeans, down jackets etc.), which they sold to the
majority population”1. After 1990, Vietnamese continued in engaging
in trade in many former socialist countries, based on networks they
created during the socialist period.
In the German case, immediately after the fall of the Berlin Wall,
former contract workers from Vietnam started trading on the streets
of the eastern part of Berlin. After the end of the socialist period, they
lost their jobs and did not know what would happen in the near fu-
ture, as they no longer had a legal status in the new country, and no
money. According to what Vietnamese told me in Berlin, they put
blankets on the sidewalks to sell everything they bought in the western
part of Berlin in the early morning. As consumer goods and textiles
were not available in the eastern part of the city, Vietnamese traveled
to West Berlin, bought rice cookers, batteries, and electronics, and
sold these items within a few hours to people living in eastern Berlin
neighborhoods. A number of Vietnamese petty traders purchased
their goods, in particular textiles, from Turks who had already estab-
lished their businesses in the western parts of Berlin.

Conclusion 
Post-socialist bazaars are transnational trading points, attracting
buyers and sellers from many countries in Central and Eastern Europe
and Asia. By traveling to various places to conduct business and by
ordering goods from as far away as China and Thailand, Vietnam, In-
dia and Pakistan, traders and clients transgress geographical, social
and cultural borders on an everyday basis, simultaneously maintaining
social, economic, political and religious ties with friends, relatives and
business partners in their respective home countries and in other ar-
eas. Although current freedom of movement between these countries
and new technologies enable many of these cross-border ties, transna-
tional connections in post-socialist marketplaces are based on socialist
pathways of migration2 . Prior to the breakdown of Communism, eco-
nomic transactions formed part of migrants’ experiences in a number
of socialist states, in particular between those countries that signed
bilateral agreements, such as the Socialist Republic of Vietnam and the

1
Martinkova S. Op. cit. P. 134.
2
Hüwelmeier G. Post-socialist bazaars … P. 43.
83 
GDR. These agreements contributed to the emergence of transnational
ties, linked not to neoliberal capitalism but to cold war political alli-
ances. Thus, ethnographic research in post-socialist bazaars highlights
the relationship between transnational networks and post-socialism.
Cross-border relations continued to be quite important for mi-
grants after the breakdown of Communism, due to networks previ-
ously created during the socialist period, reactivated and intensified
after the fall of the Wall, and maintained and fostered up to the pre-
sent. Multi-ethnic wholesale markets in the eastern part of Berlin,
Warsaw, and Prague, are places where bargaining and trading takes
place among various groups of migrants and locals. Besides the goods
on offer in the markets, a number of services also attract individual
visitors. Manifold ways of encounter and exchange take place on the
grounds of post-socialist bazaars, such as healing, performing religious
practices, gambling, and celebrating wedding parties. Thus, beauty
shops, medical treatment, and economic exchange exist side by side in
these cosmopolitan places1. Hence, marketplaces in post-socialist
countries are localities of intense social interaction2.
The historical shift contributed to the transformation of transna-
tional connections, as family reunion and travel resulted in new trade
ties and intensifying economic activities for many migrants in post-
socialist countries. On the other hand, power relations emerged
among various groups in post-socialist marketplaces, due to the im-
plementation of new legal categories after 1990. Status of residence,
citizenship, tax rules, registration of business, and the arrival of differ-
ent groups of new migrants altered social and economic relationships.
Tensions and conflicts between people with different class, ethnic and
religious backgrounds are negotiated in the bazaar. Moreover, links
between surrounding multicultural neighborhoods and marketplaces
in urban settings are established. Thus, post-socialist bazaars, concep-
tualized as nodes of cross-border activities and as localities of cultural
diversity, play an important role in the process of coexisting across
national, religious and ethnic differences.

                                                            
1
Ibid.
2
Humphrey C., Skvirskaja V. Trading Places: Post-socialist Container Markets and the City //
Focaal – European Journal of Anthropology. 2009. Vol. 55. P. 61–73.
84   
    о од: «к т к »  ок  
к к то к   о к   о од ко о п о т т  

Ко т т   О  
Этнические, и прежде всего «китайские», рынки стали важ-
нейшим элементом жизни большинства крупных городов Сиби-
ри, да и России в целом. Устойчивость этого феномена на протя-
жении последних 20–25 лет констатируется практически всеми
исследователями1. Можно уверенно утверждать, что этнические
или этнически маркируемые рынки стали реальностью города и
горожан. Вместе с тем, как отмечает В. И. Дятлов, проблема пост-
советских этнических рынков лишь краем попала в поле зрения
исследователей: даже спектр конкретных исследовательских кей-
сов чрезвычайно неширок2. Это, с одной стороны, порождает
фрагментарность описания, калейдоскопичность, приводящую к
отсутствию взгляда на проблему как целое. С другой стороны,
описания и анализ конкретных этнических рынков выстраивают-
ся в широком спектре теоретических подходов, а нередко и вне
их, что приводит, по выражению И. Пешкова, к «изобретению
концептуального велосипеда»3.
В научных текстах преобладает взгляд на рынки с позиции
их внутренней организации, отношений с городскими сообщест-
вами, властью. И это понятно: первоначальное описание феноме-
на подталкивает к попытке понимания его сущности и механиз-
мов жизнедеятельности. Для социального антрополога, изучаю-
щего взаимодействия участников отношений на рынке и вокруг
него, такой взгляд вполне закономерен. Вопрос о месте рынков в
городском пространстве, о их влиянии на организацию города, о

                                                            
1
Бурнасов А. Китайский рынок как логистический центр: на примере рынка «Таганский
ряд» в Екатеринбурге // Мигранты и диаcпоры на Востоке России: практики взаимодейст-
вия с обществом и государством / отв. ред. В. И. Дятлов. М. ; Иркутск : Наталис, 2007.
С. 68–80; Дятлов В. И. «Китайские рынки» российских городов – «уходящая натура»? //
Изв. Иркут. гос. ун-та. Сер. Политология. Религиоведение. 2008. № 1. С. 20–30; Дят-
лов В. И. Россия в предчувствии чайнатаунов // Этногр. обозрение. 2008. № 4. С. 6–16;
Дятлов В. И., Кузнецов Р. Э. «Шанхай» в центре Иркутска. Экология китайского рынка //
Экон. социология. 2004. Т. 5, № 4. С. 56–71; Трансграничные миграции и принимающее
общество: механизмы и практики взаимной адаптации / науч. ред. В. И. Дятлов. Екатерин-
бург : Изд-во Урал. ун-та, 2009. 396 c.
2
См. статью В. И. Дятлова «В погоне за «уходящей натурой» в этой книге.
3
Переселенческое общество Азиатской России: миграции, пространства, сообщества.
Иркутск : Оттиск, 2013. С. 127.
86   
практиках взаимодействия горожан с городом, а не только с рын-
ком, пока остается вне исследовательского фокуса.
Социально-антропологические исследования рынков по
большей части выведены за пределы проблематики городского
пространства. В центре внимания оказываются трансформация
социальных и экономических отношений в период постсоветских
преобразований1, участие иностранных мигрантов в экономике
рынков и формирование трансграничных локальностей2, гибри-
дизация пространства рынка в постимперских городах3. Однако
взаимосвязь городского пространства, его улиц, локальностей,
городского трафика с этническими рынками, да и рынками во-
обще остается, в большей степени, объектом историко-
антропологических описаний4. Даже когда исследователем прямо
ставится задача изучения взаимосвязей «рынка и города», анализ
уходит в плоскость социальных отношений и практик, возни-
кающих в городе в связи с рынком.
Некоторым исключением является статья К. Хамфри и
В. Сквирской, посвященная контейнерному рынку в Одессе5. Од-
нако, несмотря на название, исследование рынка здесь и террито-
риально, и контекстуально выводит за пределы городского про-
странства. Город, к которому, безусловно, привязана деятель-
ность рынка, оказывается «вынесен за скобки», выступает некой
почти онтологической сущностью, на которую рынок заметного
                                                            
1
Hohnen P. A market out of place? Remaking economic, social, and symbolic boundaries in
post-communist Lithuania. Oxford ; N. Y. : Oxford Univ. Press, 2004; Spector R.A. Bazaar Poli-
tics: The Fate of Marketplaces in Kazakhstan // Problems of Post-Communism. 2008. Vol. 55,
N 6. P. 42–53; Levitt P., Lamba-Nieves L. Social Remittances Revisited // Journal of Ethnic and
Migration Studies. 2011. Vol. 37, N 1. P. 1–22.
2
Рыжова Н. П. Трансграничный рынок в Благовещенске: формирование новой реально-
сти деловыми сетями «челноков» // Экон. социология. 2003. Т. 4, № 5. С. 54–71;
Ryzhova N. P., Ioffe G. Trans-border exchange between Russia and China: the case of Blagove-
shchensk and Heihe // Eurasian Geography and Economics. 2009. Т. 50, № 3. С. 348–364; Жу-
равская Т. Н. «Китайский» торговый центр vs. «китайский» рынок: что изменилось со
времени запрета на торговлю иностранцев на розничных рынках. На примере Амурской
области // Полития. 2012. № 4 (67). С. 104–123.
3
Beattie M. Sir Patrick Geddes and Barra Bazaar: competing visions, ambivalence and contradic-
tion // The Journal of Architecture. 2004. Vol. 9, N 2. P. 131–150; Beattie M. Hybrid Bazaar
Space Colonialization, Globalization, and Traditional Space in Barabazaar, Calcutta, India //
Journal of Architectural Education. 2008. Vol. 61, N 3. P. 45–55.
4
См. напр.: Grüner F. In the Streets and Bazaars of Harbin: Marketers, Small Traders, and Ped-
dlers in a Changing Multicultural City // Itinerario. 2011. Vol. 35, Issue 03. P. 37–72; Сороки-
на Т. Н. «Заветная мысль каждого китайца»: форматы китайской торговли в Приамурском
крае на рубеже XIX–XX вв. // Изв. Иркут. гос. ун-та. Сер. Политология. Религиоведение.
2014. Т. 10. С. 84–102.
5
Humphry C., Skvirskaja V. Trading places: Post-socialist container markets and the city //
Focaal. European Journal of Antropology. 2009. Vol. 55. Р. 61–73.
  87 
влияния не оказывает. Взаимодействие рынка и города выстраи-
вается в пространстве власти, экономических отношений и т. п.,
однако собственно физическое пространство города остается свя-
занным со «старым» рынком, давно и прочно являющимся одним
из ключевых визуальных и символических атрибутов Одессы.
Складывается парадоксальная ситуация – масштаб явления
чрезвычайно велик как территориально (трудно найти город –
региональный центр в азиатской части России, не имеющий «ки-
тайского» рынка), так и по связанным с ним сферам городской
жизни. Этнические рынки – это и предмет головной боли муни-
ципальных администраций, отвечающих за благоустройство го-
рода, и важный элемент городской экономики, и объект при-
стального внимания ФМС, и заметный узел транспорта как обще-
ственного, так и коммерческого, и частного. «Китайки» и «Шан-
хайки» давно стали важнейшим сюжетом региональных медиа,
дающих богатый материал для исследователя. Тем не менее «ки-
тайские» рынки оказываются скорее управленческой, нежели на-
учной проблемой, которую, как городскую канализацию, нужно
не изучать, а ремонтировать. То, что и последняя оказывается
весьма серьезным объектом исследовательского внимания1, от-
нюдь не изменяет ситуации.
Отсутствие «китайских» рынков в «городской» проблемати-
ке оказывается оборотной стороной их глубокой укорененности в
городском пространстве. Несмотря на относительно краткую по
городским меркам историю, они стали привычной частью жизни
города и горожан, органично вплелись в ткань города. Это поро-
дило классическую для антропологии проблему дистанции между
«своим» и «чужим»2, разграничения «поля» и «дома»3, возможно-
сти исследовательского взгляда на элементы собственной повсе-
дневности как на «этнографическое другое». Растворяясь в повсе-
дневности, рынки становятся малозаметны, обыденны, внешне
понятны. И в этом смысле они становятся не просто уходящей,
но ускользающей натурой, расположенной «на самом видном
месте», а потому незаметной.

                                                            
1
Трубина Е. «По-большому»: Городская инфраструктура и власть над пространством [Элек-
тронный ресурс] // Неприкоснов. запас. 2014. № 2(94). URL: http://www.nlobooks.ru/node/4710.
2
Эриксен Т. Х. Что такое антропология. М. : Изд. дом. ВШЭ, 2014. С. 54.
3
Гупта А., Фергюссон Дж. Дисциплина и практика: «поле» как место, метод и локальность
в антропологии // Этнограф. обозрение. 2013. № 6. С. 12–13.
88   
Я попытаюсь взглянуть на «китайский» рынок именно как на
элемент городского пространства, не просто вписанный в него в
результате трансформации экономической жизни, но ставший
активным актором формирования городских локальностей и мо-
бильностей. На основе иркутского кейса я постараюсь показать
«китайский» рынок не как единичный и строго локализованный
феномен, но как одну из несущих конструкций постсоветского
города, формирующую долговременные тренды изменения его
пространств и мобильностей. При этом вопрос «китайскости»
«китайского» рынка остается за рамками моих рассуждений: от-
части в силу достаточно широкого спектра мнений об «этнично-
сти этнической экономики»1, отчасти в силу разности смыслов,
вкладываемых в этнические категории исследователями, участ-
никами отношений на рынках, принимающими сообществами.
Этничность в городе все более инструментализируется, выходя за
пределы политического и закрепляясь в прагматично-
хозяйственной сфере2. Возникающая разность понимания этни-
ческого ставит проблему определения уже не только того, на ос-
нове какой солидарности (этнической или внеэтнической) вы-
страивается жизнь «китайского» рынка, но и представлений
взаимодействующих групп о том, что такое этничность. Эта чрез-
вычайно интересная и перспективная проблема требует специ-
ального анализа и, безусловно, выходит за рамки моего текста.
В качестве эмпирического материала к статье использованы
наблюдения 2008–2015 гг. за рынками Иркутска, серия полуфор-
мализованных интервью 2014–2015 гг. с горожанами, а также ма-
териалы полевых исследований Лаборатории исторической и по-
литической демографии 2014–2015 гг., связанных с картографи-
рованием этнических рынков Иркутска3.

                                                            
1
Aldrich H. E., Waldinger R. Ethnicity and Entrepreneurship // Annual Review of Sociology.
1990. Vol. 16. P. 111–135; Уолдингер Р., Олдрич Х., Уорд Р. Этнические предприниматели //
Экон. социология. 2008. Т. 9, № 5. C. 30–55; Бредникова О., Паченков О. Этничность «эт-
нической экономики» и социальные сети мигрантов // Этничность и экономика : сб. ст. по
материалам Междунар. семинара. СПб., 2000. С. 47–53.
2
Дятлов В. И., Григоричев К. В. Сибирь: динамика этнизации городского пространства
переселенческого общества // Изв. Иркут. гос. ун-та. Сер. Политология. Религиоведение.
2014. Т. 10. С. 16–17.
3
См. статью Д. Брязгиной в этой книге.
  89 
«К т к е»  к   о од :  
от то о о  то к  к то о о   ет  
В рамках сложившегося в России научного дискурса «китай-
ский» рынок прямо или контекстуально определяется как еди-
ничный в масштабах города объект. Его описание, бытующее в
научных текстах, в значительной мере определяется медийным
образом уникальной локальности, имеющей достаточно большую,
но очерченную территорию. Эта локальность («китайка», «Шанхай»
и т. п.) и связанный с нею обширный комплекс образов и практик
жестко привязывается к определенному городскому району, выде-
ляя его из общего городского пространства. Сформированный на-
бор коннотаций и смыслов обусловливает жесткое дискурсивное
исключение пространства «китайского» рынка из городской среды,
закрепляя представление об уникальности этого объекта.
Но наличие крупного китайского рынка «Шанхай» в Иркут-
ске1 не предполагает его абсолютной уникальности как части го-
родского пространства. Наряду с ним сложилась целая сеть не-
больших «китайских» рынков, располагающихся на отдельных
участках торгово-рыночных комплексов либо в обособленных
районах города. В небольшом газетном обзоре городских рынков
Иркутска2 упоминается не менее шести торговых точек, обозна-
чаемых как «маленький аналог “Шанхайки”», «та же “Шанхайка”,
но дешевле». В региональных новостных сюжетах упоминаются
небольшие «стихийные китайские» рынки3 в различных частях
города. Важно, что в них появляются «китайские» рынки, не упо-
минавшиеся в более ранних материалах, и, напротив, не встреча-
ются ранее упомянутые.
Попытка картографирования рынков, определяемых горо-
жанами как «китайские», позволяет увидеть их распространение
практически по всей территории города. Они различаются, преж-
де всего, масштабами. С известной долей условности можно вы-
делить рынки первого и второго порядка. Первые – крупнейшие
торговые локальности, выступающие не только центрами роз-
ничной торговли, но и терминалом мелкооптовой торговли для
других рынков и торговых заведений. Вторые – мелкие торговые

                                                            
1
Дятлов В. И., Кузнецов Р. Э. Указ. соч.
2
Мирошниченко О. Где найти рынок? // Пятница. 2006. № 40. 13 окт. URL:
http://baikalpress.ru/ friday/ 2006/40/005005.html.
3
На рынке в Иркутске изъяли 29 километров рыболовных сетей [Электронный ресурс] //
Irk.ru Информационный ресурс. URL: http://www.irk.ru/news/20140729/net/.
90   
площадки, «привязанные» либо к компактным жилым районам,
либо к крупным объектам торговой и рыночной инфраструктуры.
«Шанхай» и «Китай-город» (рынки «первого порядка») яв-
ляются основными центрами «китайской» рыночной торговли
Иркутска. Именно с ними связывают образы этнической торгов-
ли и этнического предпринимательства региональные медиа, они
описываются горожанами как примеры «китайского» в городе.
Оба были или остаются центрами мелкооптовой торговли и вы-
ступают терминалом экономических трансакций мелких торгов-
цев города и региона с крупными товарными потоками. Чрезвы-
чайно интересна как их связь, так и специфика их пространст-
венного развития.
Несмотря на территориальную удаленность, «Шанхайка» и
«Китай-город» представляют собой, скорее, не два независимых
объекта, а две фазы существования рынка «Шанхай». Просущест-
вовавшая в центре города в течение более чем двадцати лет
«Шанхайка» летом 2014 г. была официально закрыта1, а основная
часть ее деятельности была перенесена во вновь открытый «Ки-
тай-город» на северо-западной окраине города. Всего за несколь-
ко месяцев сюда была переведена большая часть торговцев и свя-
занной с рынком инфраструктуры. Расположившись на террито-
рии строительного рынка «Покровский»2, «Китай-город» быстро
вытеснил строительные товары на периферию и занял часть ин-
фраструктуры рынка (прежде всего ангары-склады, переоборудо-
ванные в «торговые павильоны»).
В отличие от «Шанхайки», формирование пространства ко-
торой шло стихийно и неконтролируемо, новый рынок изначаль-
но получил более регулярную планировку. Деревянные основа-
ния под установку контейнеров с «Шанхайки» распланировали
«улицы» и «переулки» нового рынка, прямые линии которых
представляют собой полярный образ прежним «кривоколенным
переулкам». Часть торговли была размещена в помещении боль-
шого павильона и складских ангаров. Но и в рамках этой «регу-
лярной» планировки довольно быстро складываются неформаль-
ные улицы, в той или иной степени воспроизводящие систему
размещения торговли «Шанхая» с его «азербайджанскими», «кир-
гизскими», «китайскими» рядами. Изменив «форму» организации
                                                            
1
Петров В. «Шанхай» покидает Иркутск // Копейка. 2014. № 14. 16 апр. URL:
http://baikalpress.ru/shanhay-pokidaet-irkutsk.
2
Гергесова Л. «Шанхай» отправили в «Китай-город» // СМ Номер один. 2014. № 19. 15 мая
URL: http://baikalpress.ru/shanhay-otpravili-v-kitay-gorod.
  91 
рыночной торговли, «Китай-город» в значительной мере воспро-
изводит содержание «Шанхая».
«Шанхайка», «мигрировав» на окраины, не исчезла и как
экономический субъект, и как городская локальность. Специфика
рынка, как сложной внутренне дифференцированной локально-
сти, обеспечила его выживание и после официального закрытия.
Еще до закрытия в его состав входило множество объектов, среди
которых к началу 2014 г. оформились как вполне современные
торговые центры и благоустроенные торговые ряды, так и «арха-
ичные» базарные площади. Вокруг рынка сложилась разветвлен-
ная инфраструктура, занявшая обширное пространство в «дере-
вянном» центре Иркутска и придавшая ему специфический тру-
щобный вид. Рынок стал сложным, территориально распределен-
ным организмом, связанным воедино не столько юридически и
экономически, сколько сложной системой социальных связей.
Фактически «Шанхай» представлял собой масштабный фрейм
отношений горожан друг с другом, внешним миром (включая ми-
грантов), с городом. Фрейм, имевший несколько размытые физи-
ческие границы, поскольку определить, где начиналась и где за-
канчивалась «Шанхайка», можно было весьма приблизительно,
но вполне очерченные границы символические.
Ликвидация первоначальной основы «Шанхайки» не приве-
ла к ликвидации ее как фрейма городской жизни. Торговые цен-
тры («Шанхай-молл», «Бишкекские ряды»), выросшие из рынка,
торговая площадь имени Чекотова, составлявшая неотъемлемую
часть «большой «Шанхайки», связанная с ними инфраструктура
питания и обслуживания в значительной мере продолжают
функционировать и после переноса рынка. Однако едва ли не
большее значение имеет сохранившееся представление о «Шан-
хае» как о городской локальности. Образ «китайского» рынка в
центре города, оккупированном, вырванном из символической
собственности горожан, превратившей исторический район в
«клоаку», продолжает преобладать в описаниях этого района го-
рожанами. Они далеко не всегда негативные, часто ностальгиче-
ские, связанные с утратой привычных практик. «Шанхайка» ста-
новится не только локальностью, но и городским мифом, кото-
рый превращается в бренд, определяющий не только современ-
ное представление о центре города, но и варианты его будущего
развития. Неслучайно в проекте джентрификации городского

92   
центра как целостной торговой-рекреационной локальности1
«китайские» мотивы присутствуют явно и абсолютно осознанно.
При всей разности основ, на которых формировались «Шан-
хай» (стихийная, иррегулярная) и «Китай-город» (централизо-
ванная, регулярная планировка), их развитие происходит по
сходной траектории. Как и «Шанхайка» девяностых, «Китай-
город» практически сразу вышел за первоначально очерченные
границы, поглощая соседние территории. Сократив до минимума
границы строительного рынка, новая «китайка» начала расши-
ряться за счет включения прилегающих ремонтных и промыш-
ленных предприятий (частью действующих, частью обанкрочен-
ных), заболоченных пустырей. Непродолжительный интенсивный
рост сменился экстенсивным. Вокруг торговых площадей начала
стремительно формироваться обслуживающая инфраструктура:
предприятия питания, парковки, неформальные службы доставки.
Новый рынок включает в повседневность города ранее ис-
ключенное из него пространство. Заболоченные овраги, пустую-
щие территории разорившихся промышленных объектов вплоть
до открытия «Китай-города» лишь территориально входили в
черту Иркутска, но крайне слабо были включены в его экономи-
ческую и социальную жизнь. До 2014 г. здесь была остановка
лишь одного маршрута общественного транспорта (муниципаль-
ного автобуса), ходившего с периодичностью один раз в час и ре-
же. С другой стороны, территория «Китай-города» начинает явно
исключаться из городского пространства: огороженная высоким
решетчатым забором, территория рынка контролируется собст-
венной службой охраны, ограничивающей въезд транспорта.
Вблизи рынка практически не осталось свободных территорий,
которые могли бы быть использованы для стоянки и парковки:
приехать в этот кусочек города оказывается возможным только с
одной целью – посетить рынок.
«Китайские» рынки «второго порядка» можно обнаружить
практически во всех районах города. Бόльшая их часть имеет
привязку либо к устоявшимся торговым локальностям (уличные
продуктовые рынки (рынок на Волжской), крупные торговые
центры (торговый комплекс «Фортуна»)), либо к микрорайонам
города (рынки «Маньчжурия» во Втором Иркутске, «Удобный» в
Ново-Ленино и ряд других).

                                                            
1
Алексей Козьмин: «Хочется поднять капитализацию центра Иркутска» [Электронный
ресурс] // Irk.ru. URL: http://www.irk.ru/news/articles/ 20141124/center/.
  93 
Практически все они в качестве самостоятельных юридиче-
ских лиц не зарегистрированы: городские справочники на их мес-
те показывают «административные» или «производственные»
здания либо вовсе не обнаруживают таких объектов. Однако, не
существуя юридически, рынки, а точнее образуемые ими локаль-
ности, стали пространствами повседневности, соединяя в себе и
практики индивидов и групп, и институциональные практики1.
Через них новый тип социальных отношений вылился в форми-
рование нового типа пространства2, не типичного и даже чуждого
для советского города.
Неустойчивость, транзитность системы социальных отно-
шений девяностых, заметная трансформация структуры город-
ского социума с середины нулевых привели и к заметным изме-
нениям городских локальностей, сложившихся вокруг «китай-
ских» рынков «второго порядка». Само возникновение «китаек»
отражало запрос на изменение локальности, ее зримого и осязае-
мого преобразования пространства. Пустыри, мало используемые
площадки и даже места официальных торжеств и ритуалов пре-
вращались в полезное (используемое, useful) пространство, вклю-
ченное в механизм выживания. Уход ситуации девяностых по-
требовал новых изменений локальных пространств, нередко при-
водящих и к исчезновению «китайских» рынков.
Небольшой «китайский» рынок без названия у проходной
авиазавода3, существовавший с середины 1990-х до второй поло-
вины 2000-х, к началу 2010-х незаметно растворился в небольших
стационарных магазинах, обрамляющих площадь перед проход-
ной. Без специальных масштабных мероприятий с привычных
маршрутов работников завода исчезли уличные прилавки и тор-
говцы-мигранты. Предлагаемые ими «товары повседневного
спроса» стало проще и удобнее, а затем и привычнее, приобретать
в магазинах. Важной оказалась и складывающаяся система мар-
кирования социального статуса через пользование «китайским»
рынком: его покупатель (если речь идет именно о повседневном
спросе) стал контекстуально определяться как представитель
                                                            
1
Lefebvre H. Everyday Life in the Modern World. New Brunswick : Transaction Publishers,
1990. (Цит. по: Трубина Е. Видимое и невидимое в повседневности городов // Визуальная
антропология: городские карты памяти. М. : Вариант, ЦСПГИ, 2009. С. 31.)
2
Как показывает Е. Г. Трубина, взаимосвязь пространства и социальных отношений убе-
дительно обоснована А. Лефевром на примере советского конструктивизма: Трубина Е.
Видимое и невидимое … С. 31.
3
ОАО «Иркутский авиационный завод» – крупнейшее промышленное предприятие Ир-
кутска, основная производственная площадка ОАК «Иркут».
94   
низкодоходного слоя: «Купить именно на китайском рынке и
быть замеченным в китайском рынке – это вроде как позор». Для
работников завода, к середине 2000-х получавших зарплату выше
среднегородской, рынок стал выпадать из спектра приемлемых,
одобряемых практик. «Китайка», в девяностые уравнивавшая
всех перед лицом глобальных перемен, в нулевые уже не вписы-
валась в быструю дифференциацию социальных отношений.
В позиции руководства завода, да и многих работников
авиазавода вообще, ощутимую роль сыграла растущая ностальгия
по советскому образу завода. Площадь у центральной проходной,
как символически чрезвычайно нагруженная локальность, в этом
контексте не могла сочетаться с образом «лихих девяностых», ат-
рибутом которого выступает и китайский рынок. Но с исчезнове-
нием «китайки» аутентичная организация пространства не была
восстановлена: площадь у проходной оказалась обрамлена не-
большими магазинами, занявшими место «фабрики-кухни» и
масштабных стендов с портретами «лучших людей завода».
Трансформация городских пространств, где возникали иные
локальные «китайские» рынки, протекала менее драматично, но
едва ли не в большей степени касалась повседневности горожан.
Возникший в микрорайоне Первомайский, вероятно, во второй
половине девяностых «Китайский рынок» стал очевидным отве-
том на запрос жителей на торговую инфраструктуру. Он выпол-
нял роль основного «торгового центра» до появления по соседст-
ву в конце нулевых годов современного торгового центра, конку-
ренция с которым оказалась невозможной. Это можно интерпре-
тировать и вне «конкурентных» коннотаций: замена «китайки»
торговым центром может быть прочтена как трансформация го-
родского пространства вслед за изменением социальных отноше-
ний. Уход в прошлое рынков оказывается прямым следствием
ухода системы социальных отношений девяностых.
Но является ли появление и исчезновение «рыночных» ло-
кальностей лишь пассивным следствием изменения социальных
отношений? Можно ли считать сложившуюся в городе систему
«китайских» рынков сиюминутным ответом на динамику соци-
альных интеракций «здесь и сейчас», типичную, но тем не менее
локальную? Или скорее целесообразно говорить о формировании
в постсоветском городе своего рода «базарной экономики»1, в ин-

                                                            
1
Geertz C. The Bazaar Economy: Information and Search in Peasant Marketing // The American
Economic Review. 1978. Vol. 68, N 2. Р. 28–32.
  95 
терпретации Г. Хювелмайер1 – «постсоциалистического базара», в
котором рынки занимают место центрального узла коммуника-
тивной сети? Значительная часть горожан (а для начала – середи-
ны 90-х едва ли не бόльшая их часть) оказались включены во
взаимодействия вокруг них. Даже жители города, не участвую-
щие в экономической жизни «китайских» рынков, в той или иной
форме (в том числе через избегание) вовлекаются во взаимодей-
ствие с ними. И одним из важнейших проявлений этого стано-
вится изменение системы городских мобильностей, являющейся
проявлением системы множества мобильностей2, а не только
пространственного движения людей и вещей.

«К т к е»  к     о од к е  о л о т  
Первоначальное размещение «китайских» рынков в город-
ском пространстве было привязано не только к традиционным
локальностям, но и к привычным городским мобильностям. Раз-
мещение «китайского» рынка первого порядка было вызвано не
только традицией торговой площади в центре города. Еще важнее
то, что здесь сходились многие маршруты общественного транс-
порта почти из всех районов Иркутска, в том числе самого деше-
вого – трамвая. Доступность для всех слоев населения, и прежде
всего наименее обеспеченных, стала важнейшим фактором ин-
тенсивного развития «Шанхайки». Новый объект вписался в при-
вычные городские мобильности, первоначально не нарушая при-
вычных городских потоков, а лишь наполняя их новым содержанием.
Однако вскоре новая локальность начинает формировать
принципиально новые варианты городских мобильностей и де-
формировать существовавшие. Понимая под мобильностями
вслед за М. Шеллер и Дж. Урри не только физическое (простран-
ственное) движение, но подвижность образов и коммуникаций3,
ограничимся все же только движением «людей и вещей», т. е. тех
потоков, которые отчетливо визуализируются. Именно с ними
город и горожане наиболее явно сталкиваются в повседневной
жизни, вольно или невольно включены в них, поставлены перед

                                                            
1
Hüwelmeier G. Postsocialist Bazaars: Diversity, Solidarity, and Conflict in the Marketplace //
Laboratorium. 2013. Vol. 5, N 1. P .42–66.
2
Урри Дж. Мобильности. М. : Праксис, 2012. С. 83.
3
Sheller M., Urry J. The new mobilities paradigm // Environment and Planning A. 2006. Vol. 38.
P. 207–226.
96   
необходимостью вырабатывать и усваивать новые практики либо
изменять привычные, устоявшиеся.
С появлением и быстрым ростом «Шанхая» в центре Иркут-
ска стал складываться устойчивый поток доставки товаров с же-
лезнодорожной станции, расположенной в правобережной части
города. Частные торговцы («челноки»), доставлявшие мелкие
партии товаров из Китая, прибывали в Иркутск на пассажирских
поездах. Далее товар загружался на микроавтобусы и доставлялся
на «Шанахай».
«Там, где сейчас остановка «двадцатки» [автобуса 20-го
маршрута] стояли микрики, даже еще рафики вначале. Вот от-
туда уходили загруженные, даже навьюченные истаны до «Шан-
хайки». Причем они подъезжали не к воротам «Шанхайки», а с
обратной стороны».
Железнодорожный вокзал и рынок связывает беспересадоч-
ный трамвайный маршрут. Однако потребовался специализирован-
ный транспорт, фактически создавший новую мобильность, напол-
нив маршрут от вокзала до рынка новым содержанием и смыслами.
Позднее, во второй половине 90-х, когда товар из Китая стал
доставляться в Иркутск более крупными партиями на крупнотон-
нажных грузовиках («фурах»), сложилась еще одна транспортная
схема. Прибывший в «фурах» на юго-восточную окраину города
(пос. Марково) товар перегружался на малотоннажный транспорт,
и уже им доставлялся в центр города на «Шанхай». Удаленный
район («Синюшина гора»), отделенный от центра умирающим
промышленным массивом, оказался связан с центральной частью
города устойчивым потоком транспорта. Малозаметный для горо-
жан поначалу, этот поток стал проблемой при дальнейшем разви-
тии юго-восточной окраины, особенно с началом бурной джен-
трификации промышленной зоны и ростом пригородов.
Вместе с «входящим» грузовым потоком сформировалась и
сеть «исходящих» внутригородских и региональных маршрутов,
по которым мелкооптовые партии товаров вывозились с рынка.
«Шанхайка» быстро стала не только местом обеспечения горо-
жан, но и центром снабжения мелких рынков, коммерческих ма-
газинов, ларьков в городе и области. Привычным элементом по-
вседневности рынка стали микроавтобусы, не только загружен-
ные в салонах, но и «навьюченные» на крышу, направляющиеся
«в районы». Иными словами, главный «китайский» рынок быстро
стал важнейшей точкой организации городской и региональной
мелкооптовой торговли. Формирующиеся на его основе транс-

  97 
портные потоки связали не только торговые точки, но и центр
города с окраинами.
Появление «Шанхая» означало не только возникновение но-
вой городской локальности, экзотической, примечательной, но не
слишком значимой детали городской повседневности. Став важ-
нейшим инструментом выживания для значительной части жи-
телей города, рынок притягивал потоки индивидуальных покупа-
телей. В зависимости от занятости, уровня доходов и графика их
получения, формировалась система регулярных (повседневных,
еженедельных, ежемесячных, сезонных) визитов. Формировались
устойчивые связи самых отдаленных микрорайонов города с цен-
тром. Складывающиеся мобильности становились «стежками»,
по-новому сшивавшими «одеяло» города, связывающими ранее
не коммуницировавшие сообщества и локальности.
С повышением доходов горожан и ростом уровня автомоби-
лизации (за 1989–2001 гг. число автомобилей на 1 тыс. жителей
выросло с 50 до 1401), «Шанхай» становится важнейшим факто-
ром внутригородского движения личного автотранспорта, кото-
рый может рассматриваться как «целостный и в своем роде от-
дельный «класс» мобильностей»2. Формируется новая для города
«схема» движения личных автомобилей, связанная с регулярны-
ми визитами на рынок. Как и маршруты общественного транс-
порта, маршруты личных авто замыкались в центре города на ло-
кальность главного «китайского» рынка, связывая центр Иркут-
ска с его различными частями. Однако если общественный
транспорт обеспечил поток по главным артериям городского ор-
ганизма, то личный – и «капиллярный кровоток».
Однако это изменило иные привычные горожанам маршру-
ты. Высокая интенсивность движения по узким улицам, приле-
гающим к территории рынка, в сочетании с некоторой нервозно-
стью и агрессивностью движения стали причинами того, что
привычные, более короткие маршруты заменялись объездными,
более длинными, но спокойными путями: «Там длиннее, не зна-
чит быстрее. Если мне прям на рынок не надо, я лучше объеду.
Там же все торопятся, «подрезают»… Поедешь по короткому
пути, а тебя стукнут и встрянешь на полдня».

                                                            
1
Михайлов А. Ю., Головных И. М. Современные тенденции проектирования и реконст-
рукции улично-дорожных сетей городов. Новосибирск : Наука, 2004. С. 14.
2
Фень Е. Город в движении: к вопросу о повседневной мобильности // Антропол. форум.
2011. № 15. С. 147.
98   
С учетом одностороннего движения такие объездные мар-
шруты существенно изменяют и дистанцию, и ритм привычных
мобильностей. Привычные торговые точки по прежнему мар-
шруту меняются в пользу заведений вдоль нового пути. Повыше-
ние интенсивности движения по новым маршрутам, увеличение
трафика по ранее «тихим» улицам повышали их привлекатель-
ность («проходимость») для мелкого бизнеса. Развивавшаяся
здесь предпринимательская активность, в свою очередь, работала
на закрепление формирующихся потоков транспорта и горожан.
Изменились и пешеходные маршруты в центре города. Бли-
зость рынка к большому числу учреждений обеспечила практику
нерегулярных, но довольно частых визитов. Возможность в обе-
денный перерыв дойти до «китайки» и сделать необходимые по-
купки высвобождала время в выходные: «Мне очень было удобно с
«Шанхайкой». Я в обед добежала, купила, мне никуда потом не
нужно. А там все есть, не надо ни бегать, ни искать по городу».
Здесь хорошо видна не только мотивация к появлению ново-
го варианта мобильности. Отчетливо заметно, как рынок изменя-
ет и привычные практики мобильности: фраза «не нужно бегать,
искать» отражает отказ от поиска того или иного «дефицита» как
специфической практики взаимодействия с городом. «Китай-
ский» рынок замещает собой привычные узлы повседневности,
создавая принципиально новый фрейм в латуровском понима-
нии1 взаимодействий в городе и с городом.
Иными словами, «китайский» рынок стал механизмом вы-
страивания качественно новой системы внутригородских связей.
Изменение системы городских мобильностей в связи с его дея-
тельностью привело к росту связанности городского пространст-
ва. Пользование рынком обеспечило выработку горожанами
практик взаимодействия с теми частями города, которые ранее
оставались вне повседневности. Выработанные при этом практи-
ки оказались чрезвычайно устойчивыми, что ярко проявилось
при ликвидации «Шанхая» и переносе «главного» китайского
рынка из центра на северо-западную окраину города.
Создание «Китай-города», занявшего место «Шанхайки»,
привело к переносу средоточия «базарного» сегмента городской
экономики в локальности, практически полностью лишенной
общественного транспорта. Уже в процессе «переезда» рынка по-
являются бесплатные (!) маршруты микроавтобусов, доставляю-
                                                            
1
Latour B. On interobjectivity // Mind, culture, and activity: an international journal. 1996.
Vol. 3, N 4. P. 228–245.
  99 
щих потенциальных покупателей до нового рынка от ликвидиро-
ванного «Шанхая», символизируя миграцию не только локально-
сти, но и системы связанных с нею практик. Практически сразу
появляются такие же маршруты, связавшие новый «китайский»
рынок с самыми разными частями города. Спустя год после соз-
дания рынка появился и регулярный маршрут городского транс-
порта (автобус № 81), конечной точкой которого прямо обозна-
чен «Рынок «Китай-город». В результате отдаленная городская
окраина, не посещавшаяся многими горожанами в течение дол-
гих лет, оказалась тесно вплетена в повседневность жителей са-
мых разных городских районов. Эта связь отчетливо визуализи-
рована в рекламе нового рынка, которую можно встретить в раз-
личных частях города, в названиях маршрутов, указанных на бес-
платных автобусах, и очередях горожан, желающих таковыми
воспользоваться. С другой стороны, именно здесь отчетливо вид-
но, как «китайский» рынок формирует городские мобильности,
легко перенося транспортные потоки, а вслед за этим и придавая
новое содержание жизни городской локальности.
Аналогичные, хотя и менее масштабные изменения проис-
ходят в городских мобильностях в связи с появлением «китай-
ских» рынков «второго порядка». В тех или иных частях города
они формируют новый характер мобильностей (заехать по пути с
работы, заехать по пути на пикник), становятся точкой притяже-
ния для потоков жителей того или иного микрорайона1. Отнимая
часть покупателей у главного «китайского» рынка, они не стано-
вятся «исключительным поставщиком» для жителей обслужи-
ваемого микрорайона. Давая возможность выбора (что-то приоб-
ретается на локальной «китайке», за другим товаром едут на
«главную»), такие рынки не разграничивают, а скорее способст-
вуют связыванию городских периферий с центром. Эта связь реа-
лизуется не только через потоки покупателей, но и через движе-
ние товаров, информации между торговцами, торговцами и по-
купателями. Это вновь отсылает к идее системы постсоциалисти-
ческих базаров как коммуникационной сети, где «поиск инфор-
мации… является центральным жизненным опытом»2.
Через мобильности начинает интерпретироваться и симво-
лика локальности рынка. Название остановки общественного
транспорта «Сельхозтехника» около рынка «Маньчжурия» объ-
ясняется не через центр снабжения сельскохозяйственной техни-
                                                            
1
См. например статью Григоричева К., Пинигиной Ю. «Два мира на Мира, 2» в этой книге.
2
Geertz G. Op. cit. P. 30.
100  
кой, существовавший здесь до конца 1990-х годов, а через пред-
ставление об ассортименте рынка. «Добираются туда как… там
остановка «сельхозка», наверное, вот дачными товарами, для
огорода, сельхозназначения торгуют на «Маньчжурии», вот и
называется так. Вот на нее и приезжают…»
Иными словами, мобильности, связанные с «китайскими» рын-
ками, вторгаются не только в физическое, но и символическое про-
странство города, активно преобразуют его содержание и смыслы.
Как и локальности, формирующиеся вокруг рынков, связан-
ные с ними мобильности не остаются неизменными. Едва воз-
никнув, большие и малые «Шанхайки» начинают не только ис-
пользовать традиционные городские мобильности, но и форми-
ровать новые. Став важным, если не важнейшим центром жизне-
обеспечения городских семей в девяностые, китайские рынки
сформировали систему регулярных (еженедельных, для части
жителей и повседневных) поездок/пешеходных визитов. Наибо-
лее интенсивные потоки при этом складывались вокруг «Шан-
хайки», тесно соседствовавшей с «Центральным» (продуктовым)
рынком. Поездки за продуктами связывались с визитами на «ки-
тайский» рынок, торговавший, преимущественно, товарами бы-
товыми, промышленными. Снижение зависимости горожан от
рынков привело к изменению регулярности поездок на «Шанхай»
до сезонных (например, для покупки сезонной одежды) и вне-
плановых визитов. Однако и логистика, и смыслы таких визитов
не изменились. Рынки и связанные с ними локальности, маршру-
ты движения в транспорте или пешком и их ключевые точки (в
том числе остановки и «пробки») остаются важнейшими город-
скими узлами, где «происходят встречи лицом к лицу»1, форми-
рующие и поддерживающие систему социальных связей.
Более того, рынок, несмотря на его эфемерный юридический
статус как целостного пространства, все более явно становился
доминантой организации движения. Разрастание главной «ки-
тайки» города обусловливало сохранение роли «Шанхая» как
главной «оси», вокруг которой де-факто выстраивались транс-
портная схема и индивидуальные мобильности в центральной
части города. Городская локальность, которую можно обозначить
как «Большой Шанхай», остается такой доминантой и после офи-
циальной ликвидации рынка.

                                                            
1
Урри Дж. Указ. соч. С. 120.
  101 
од  
«Китайский» рынок, понимаемый не как единичный объект,
но как система городских локальностей, внес в жизнь города
принципиально новую основу для развития городского про-
странства. Формируя новую систему торговых локальностей, «ки-
тайские» рынки в девяностые не только обеспечили горожанам
доступ к дешевым товарам, но и сформировали систему торговли
«шаговой доступности». «Китайка» стала не единичным объек-
том, но разветвленной сетью разномасштабных торговых цен-
тров, гибко реагирующих и на запросы горожан, и на изменение
экономической ситуации. Иными словами, «китайские» рынки
стали еще одной городской инфраструктурой.
Как всякая инфраструктура, система «китайских» рынков не
только вписывается в пространство города, но и активно преоб-
разует его. Субъектность рынка как актанта городской жизни
проявляется и в формировании новых локальностей, меняющих
границы и структуру городских районов, и в трансформации сис-
темы городских мобильностей. Замыкая на себя через пассажир-
ские и товарные потоки связи не только с близлежащими, но и
отдаленными районами города, «Шанхайки», «Маньчжурии» и
другие «китайки» становятся точками сборки города, одной из
его несущих конструкций. Даже уходя в прошлое, трансформиру-
ясь в небольшие торговые центры на окраинах и крупные торго-
вые комплексы, моллы в центре города, они остаются важной ос-
новой связанности пространства города. «Китайка» становится
своего рода метаконтекстом (фреймом фреймов)1, определяющим
одну из нерефлексируемых систем поведения городского сообще-
ства. Она задает один из важнейших контекстов понимания по-
зиций «Другого» в системе взаимодействий людей, пространств,
потоков в пределах города.
«Китайский» рынок становится точкой сборки не только го-
родского пространства, но и интерфейсом его включения в иные
системы отношений. Практика мелкооптовой торговли и снаб-
жения небольших рынков и торговых точек за пределами города
превращает «китайку» в механизм сопряжения города с про-
странством региона. Эта связь реализуется двояко: через поток
покупателей, приезжающих в город, и поток товаров, вывозимых
за его пределы. Одновременно являясь одним из наиболее круп-
                                                            
1
Вахштайн В. «Практика» vs «фрейм»: альтернативные проекты исследования повседнев-
ного мира // Социол. обозрение. 2008. Т. 7, № 1. С. 80.
102  
ных реципиентов прямого импорта из КНР или транзитного че-
рез Казахстан и Кыргызстан, «китайский» рынок становится ин-
струментом включения городского пространства в трансгранич-
ные взаимодействия, выступая точкой материального опосредо-
вания множества систем отношений1, лежащих далеко за преде-
лами конкретной локальности. Собирая два ключевых потока
китайского импорта (из северо-восточного – через Забайкальск и
Монголию и западного – через Кыргызстан2), «китайские» рынки
Иркутска включают город в масштабную систему товарных, чело-
веческих, финансовых потоков северо-восточной Азии. Иными
словами, «китайские» рынки, при всей их архаичности как формы
торговли, оказались для города мощнейшим инструментом мо-
дернизации и глобализации, включения в систему трансгранич-
ных взаимодействий3.
Значение «китайских» рынков как точки сборки представля-
ется еще более существенным. Если классический базар является
средством коммуникации участников «базарной экономики»4, то
«китайский рынок» стал средством коммуникации не только го-
рожан друг с другом и торговцами-мигрантами, а через них – и с
существенной частью мира, но с собственно городом. Через «ки-
тайский» рынок (включая связанные с ним проблемы в тех или
иных городских локальностях) артикулируются требования го-
родских сообществ к организации городского пространства. За-
прос на формирование целостной рекреационной зоны в центре
Иркутска как единого пространства, расположенного поперек
основных проектировочных осей города5, вряд ли был бы возмо-
жен без возникновения здесь огромной территории «Шанхайки».
Включив в себя несколько изначально разрозненных локально-
стей, она позволила горожанам «увидеть» и в ходе острых дискус-
сий и конфликтов «сформулировать» запрос на форму и качество
центральной части города. Трансформация локальных «китай-
ских» рынков «второго порядка» в благоустроенные магазины
шаговой доступности с более или менее обустроенными подъезд-
                                                            
1
Вахштайн В. Возвращение материального. «Пространства», «сети», «потоки» в акторно-
сетевой теории // Социол. обозрение. 2005. Т. 4, № 1. С. 105.
2
Пешков И. О. Базар и вещи. Репрезентации товарно-вещевых рынков в перспективе
материалистического поворота // Изв. Иркут. гос. ун-та. Сер. Политология. Религиоведе-
ние. 2014. Т. 10. С. 187.
3
Аналогичные выводы делаются и на примере постсоциалистических рынков Восточной
Европы: Hüwelmeier G. Op. cit.; Humphry C., Skvirskaja V. Op. cit.
4
Geertz C. Op. cit. P. 29.
5
Алексей Козьмин: «Хочется поднять капитализацию центра Иркутска». URL:
http://www.irk.ru/news/articles/ 20141124/center/
  103 
ными путями и стоянками, соотнесенными маршрутами общест-
венного транспорта, фактически означала формулировку запроса
жителей городских районов на подобные пространства, отсутст-
вовавшие ранее.
«Китайские» рынки за два десятилетия стали не просто не-
отъемлемой частью сибирского города, повседневности его горо-
жан, важнейшей частью городской экономики. Из производной
постсоветских трансформаций, своего рода побочного продукта
социальных и экономических катаклизмов, они стали полноцен-
ными акторами городской жизни. Из пассивного пространствен-
ного объекта, являющегося продуктом взаимодействий сложной
системы субъектов, они превратились в активного участника та-
ких взаимоотношений, чья субъектность проявляется в изме-
няющихся мобильностях, стремительных трансформациях мно-
жества городских локальностей, их архитектурного и в целом ви-
зуального ландшафта. Даже преодоление наиболее отторгаемых
городом следствий возникновения и деятельности таких рынков,
джентрификация занятых рынками локальностей во многом бу-
дет следствием или результатом феномена «китайских» рынков.
Уходящая натура этнических рынков задала и, видимо, еще дос-
таточно долго будет определять важный контекст пространст-
венного развития города.
Открытые товарно-вещевые рынки могут быть осмыслены
как один из механизмов модернизации города, его адаптации к
качественно новым социальным, экономическим, политическим
условиям. Не случайно их роль в жизни российских городов рез-
ко возрастает в период глубоких кризисов, когда они становятся
средоточием всей жизни города и горожан. Выступив инструмен-
тами выживания для значительной части горожан, рынки после
преодоления кризиса уходят в прошлое, трансформируясь в те
или иные формы регулярной торговли, общественных про-
странств, узлов городских мобильностей. В этой перспективе
«уход» рынков не только закономерен, но и, похоже, желателен
для города и горожан. Однако «ушедшая натура» остается в ткани
городского пространства, его повседневности если не артефактами,
то нерефлексируемыми смыслами и доминантами его развития.

104  
«К т к »  ок « »    кут ке:  
ол       о од ко о  оо е т 1 

кто   ЛО  
Китайский рынок в Иркутске «Шанхай», или в просторечии
«Шанхайка», ушел в историю как важная часть экономической и
общественной жизни города. Просуществовав более десяти лет,
он был закрыт владельцем – муниципальными властями, несмот-
ря на весомый вклад в городской бюджет и важную роль в снаб-
жении малоимущих слоев. Это был результат политического ре-
шения, немного опередившего по времени соответствующие об-
щегосударственные меры. Вскоре вышло правительственное по-
становление о частичном, а затем и общем запрете для иностран-
цев торговать на открытых рынках. Это совпало и с изменением
экономической конъюнктуры, а возможно, и было предопреде-
лено этим. Время огромной роли в жизни российских городов
оптово-розничных рынков под открытым небом явно уходило.
Им на смену неумолимо шли современные и цивилизованные
форматы – гипермаркеты, моллы и т. д.
Но закрытие «Шанхайки» не стало ее полным исчезновени-
ем. И дело не только в том, что ее обитатели тут же, как капли
ртути, разбежались по другим иркутским рынкам. Правда, и эти
рынки меняют свой формат и статус, преобразуясь в предприятия
магазинного типа. В каком-то смысле уходят под крышу. Разо-
шлись по другим рынкам и отчасти изменили форму своей дея-
тельности и китайские торговцы. А ведь благодаря им в глазах
иркутян «Шанхайка» была именно «китайским рынком», хотя в
некоторые периоды ее истории китайцев среди его торговцев бы-
ло не больше половины. Однако ни один из новых или транс-
формировавшихся старых рынков не стал в представлениях ир-
кутян олицетворением «китайского рынка» как такового, несмот-
ря даже на говорящие названия – «Маньчжурия», «Китайский
рынок», «Пекин» и т. д.

                                                            
1
Первая публикация этой статьи осуществлена в тематическом номере журнала «Известия
Иркутского государственного университета. Серия: Политология. Религиоведение», под-
готовленного в рамках Программы стратегического развития ИГУ на 2012-2016 гг. проек-
ты Р222-МИ-003, Р222-ОУ-037 (Дятлов В. И. «Китайский» рынок «Шанхай» в Иркутске:
роль в жизни городского сообщества // Изв. Иркут. гос. ун-та. Сер. Политология. Религио-
ведение. 2014. Т. 10. С. 103–119).
  105 
«Шанхай» сохранился в исторической памяти, мифологии
городского сообщества, став символом большого комплекса от-
ношений и связей. Говоря современным языком, он остался в
Иркутске «виртуально». Даже само это название стало собира-
тельным и насыщенным большим количеством новых смыслов,
понятных нынешнему поколению без всяких объяснений.
Эта сторона жизни и деятельности рынка представляет боль-
шой самостоятельный интерес. Тем более что настоящее изуче-
ние такого важнейшего феномена, как гигантские оптово-
розничные рынки российских городов девяностых – начала нуле-
вых годов, начинается только сейчас, когда они стали достоянием
истории. Возможно, в процессе изучения экономической истории
недавнего прошлого станет более понятной роль этих институтов
в качестве важнейшего элемента системы снабжения и жизне-
обеспечения населения и логистических узлов формирующейся
новой торговой системы. Будут выявляться внутренние механиз-
мы их функционирования и сложнейшая система сложившихся
там связей и отношений. Но нет уверенности в том, что предме-
том такого же интереса станет место рынка в городском сообществе
в качестве места встречи различных культур, символа и мифа.

« к » к к  о т у   у ект 
В 1990-х гг. во многих российских городах (а на востоке стра-
ны – в большинстве) появились «китайские рынки». «Китайски-
ми» их делал соответствующий взгляд принимающего общества.
Часто это и маркировалось названиями («Шанхай», или «Шан-
хайка», «Маньчжурия», «Китайский рынок» в Иркутске). Иногда
названия были вполне нейтральны («Таганский ряд» в Екатерин-
бурге), но в глазах горожан это были именно «китайские» рынки,
где китайские торговцы торгуют китайскими товарами по «ки-
тайским ценам» и в китайском стиле.
В Иркутске и далеко за его пределами самым известным стал
оптово-розничный рынок «Шанхай». Немного о его истории и
месте в жизни города. В начале 90-х гг. могло показаться, что
центр Иркутска заполнили (по выражению некоторых журнали-
стов – оккупировали) китайские коробейники. Они бросались в
глаза внешним видом и манерой поведения, заслоняя собой мно-
гочисленных конкурентов из числа иркутян и мигрантов с Кавка-
за. Массовая торговля с рук на не предназначенных для этого
улицах создавала там жуткую толчею и антисанитарию. Ни о ка-
106  
ком лицензировании и взимании налогов не могло быть и речи.
Процветал рэкет, мошенничество, были нередки конфликты.
Бурно протестовала общественность, не оставалась в стороне
пресса, публикуя саркастические или гневные заметки.
После периода некоторой растерянности городские власти
решили выдавить уличную торговлю на специально отведенное
место. Выбор этого места и предопределил успех дела. Под новый
рынок отводилась территория разорившейся сапоговаляльной
фабрики в исторически сложившемся торговом центре города,
рядом с Центральным рынком. Здесь сходится большинство
транспортных маршрутов. Сюда поколениями приезжают за по-
купками. Здесь торговцы смогли расширить свою клиентуру.
Возникнув как результат мер городских властей по упорядо-
чению уличной торговли, «Шанхайка» быстро стала многим боль-
ше, чем обычная торговая площадка. Рынок был создан в ноябре
1992 г., а уже к лету на нем постоянно работало 500–600 продав-
цов. Их среднемесячная выручка (по расчетам Облстатуправле-
ния) равнялась месячному товарообороту всех официально заре-
гистрированных торговых предприятий центрального, торгового
района Иркутска1. Вначале рынок выглядел вполне первозданно –
огороженная забором и засыпанная гравием площадка, прямо на
которой и раскладывались нехитрые товары. Вскоре возникла
некоторая инфраструктура: ряды прилавков, навесы над ними,
примитивные туалеты, камера хранения. В 2000 г. на территории
0,92 га располагалось 2 500 торговых мест. В 2002 г. по требова-
нию пожарных властей была произведена реорганизация, при
которой число мест сократилось до 1 300, а часть открытых при-
лавков была заменена на 982 «металлических павильона закрыто-
го типа», в просторечии контейнера.
Рынок функционировал как розничный и мелкооптовый. По
пятницам и субботам со всей области и даже из Улан-Удэ и Читы
сюда съезжались предприниматели для оптовых закупок. Об их
масштабах косвенно свидетельствуют данные криминальной ста-
тистики – бывали случаи, когда карманникам доставались суммы
в десятки тысяч рублей и тысячи долларов2. Одновременно здесь
могли находиться 20 тыс. человек, а дневная посещаемость коле-
балась от 10 до 30 тыс. человек3.

                                                            
1
Вост.-Сиб. правда. 1993. 7 июля.
2
Иркутск. 2003. 18 апр.; Комсомол. правда-Байкал. 2002. 27 сент.
3
Пятница. 2002. 1 февр.; 24 мая.
  107 
«Шанхай» принадлежал городу и обладал статусом муници-
пального учреждения. Торговые места сдавались в аренду. С фев-
раля 2002 г. дневная стоимость торгового места на открытом
прилавке была повышена с 65 до 80 руб. (при оплате вперед и
сроком на месяц). Однодневная оплата – 100 руб. Место в кон-
тейнере оценивалось в 240 руб. Поступления в городской бюджет
от арендной платы достигли к 2004 г. 80 млн руб., еще 40 млн руб.
приносил налог на вмененный доход1.
Сложилась развитая обслуживающая инфраструктура. Безо-
пасность обеспечивали милицейский пункт и частное охранное
агентство. За чистотой следили 22 дворника. Камера хранения,
несколько платных общественных туалетов. В соседних домах и
усадьбах открылась масса незарегистрированных частных столо-
вых, кафе, общественных туалетов. Имелись парикмахерская, фо-
тография, платный переговорный пункт, стоматологический ка-
бинет, биллиардная, залы игровых автоматов, собачьи бои. Пре-
красно оборудованное нелегальное казино, чьи доходы доходили
до сотен тысяч рублей в день. В марте 2004 г. было раскрыто под-
польное предприятие по изготовлению поддельных документов.
Тогда же была ликвидирована подпольная швейная мастерская.
Но не было медпункта, системы канализации и водопровода2.
На рынке было занято много иркутян. Помимо не очень зна-
чительного штата, это были нанятые местные продавцы, персо-
нал столовых, кафе, хозяева помещений, сдаваемых под склады и
жилье, хозяева и водители автотранспорта, грузчики, охранники
и т. д. В основном «серая» занятость, не фиксируемая властями и
не облагаемая налогами. Была и «черная» – многочисленные кар-
манники, рэкетиры, коррумпированные чиновники и представи-
тели правоохранительных органов и т. д. О масштабах заработков
и доходов в «сером» и «черном» секторах остается только строить
предположения. Не стоит забывать о массе мелких розничных
торговцев, регулярно делающих оптовые закупки.
В общем, «Шанхай» был крупным, прибыльным, процве-
тающим хозяйствующим субъектом, одним из флагманов форми-
рующейся рыночной экономики города. Источником стабильных
доходов для городской казны, создателем дополнительных рабо-
                                                            
1
Пятница. 2002. 1 февр.; Иркутск. 2002. 22 февр; Известия/Иркутск. 2003. 8 мая; Вост.-Сиб.
Шанхай. 2004. № 1, нояб.; Телеграмма председателя первичной профсоюзной организации
«Торговое единство» М. М. Торопова Президенту РФ В. В. Путину (дек. 2006) // Архив авт.
2
Иркут. торг. газ. 2003. 15 апр.; Видеоканал. 2001. № 36; СМ-Номер один. 2001. 22 июня;
2000. 18 авг.; Пятница. 2002. 11 окт.; 2004. 10 сент.; АС Байкал ТВ. 2003. 26 февр.; 29 апр.;
Копейка. 2002. 27 сент.; Комсом. правда-Байкал. 2002. 27 сент.
108  
чих мест, местом работы и получения доходов для многих ирку-
тян. Но вряд ли верно определять его значение только этим. В
конце концов, только рядом с ним находилось еще девять рын-
ков, пусть и не таких масштабных. Всего же в Иркутске функцио-
нировало в начале нулевых годов около 40 рынков и более 2 000
магазинов, киосков и павильонов1.
К этому времени «Шанхай» стал ключевым центром всей
системы снабжения региона, его жизнеобеспечения. Этим он обя-
зан нескольким факторам: массовые дешевые китайские товары,
дешевый и эффективный труд китайских торговцев, разветвлен-
ная и прочная «грибница» связей и деловых взаимоотношений,
стратегически выгодное место, устойчивые привычки потребите-
лей. Роль рынка отчетливо выявилась в кризисный момент де-
фолта 1998 г. Он привел к резкому спаду экономической деятель-
ности вообще, к тому, что «Шанхай» заметно опустел, многие
торговцы разорились, начались перебои с поставками товаров,
выросли цены, сократился спрос. Это был настоящий шок, эко-
номическая деятельность китайских торговцев замерла. Но шок не
перерос в обвал. Уже через две-три недели торговля начала оживать,
хотя долго не могла достичь прежних масштабов по обороту, ассор-
тименту товаров, численности торговцев и покупателей2.

« » – «к т к   ок» 
Рынки стали (по традиции еще советских времен) притяга-
тельным центром для постоянно растущего потока мигрантов из
«ближнего» и «дальнего» зарубежья. Это не только их рабочее
место, площадка для реализации экономических амбиций. В ка-
честве формы деловой активности и деловой культуры трудовых
мигрантов они превратились в социальный организм, сгусток
сетей социальных связей, инструмент самоорганизации и соци-
ального контроля. Став «местом встречи», они превратились в
механизм и инструмент взаимной адаптации принимающего об-
щества и мигрантов: там происходило привыкание к совместной
экономической и социальной деятельности, персонификация,
осознание взаимной зависимости. Конфликтные ситуации во
многом были проявлением и формой интеграционного процесса.
                                                            
1
КоммерсантЪ – Восточная Сибирь. 2003. 7 марта; Вост.-Сиб. правда. 2002. 18 сент.; СМ-
Номер один. 2000. 12 окт.
2
Дятлов В. Китайцы в Иркутске: некоторые характеристики ситуации 1998–1999 гг. //
Моск. Центр Карнеги. Перспективы Дальневосточного региона: китайский фактор. М.,
1999. С. 86–89.
  109 
Концентрация мигрантов и их деловой активности на рын-
ках сделала их в глазах окружающих «этническими» – «китайски-
ми», «азербайджанскими», «кавказскими» или «среднеазиатски-
ми». И в этом своем качестве они становятся важным элементом
общественной жизни, предметом общественно-политических
дискуссий и инструментом политического манипулирования.
Хрестоматийными станут правительственные меры 2007 г. по из-
гнанию с рынков иностранных граждан. Меры эти, кстати, до-
словно повторяют стремительно обанкротившиеся кампании по
«африканизации», прокатившиеся по большинству стран Африки
в 1960–70-х гг.1.
Насколько и чем этничны «этнические рынки» – это вопрос,
требующий дальнейшего теоретического осмысления и анализа
конкретных ситуаций. Так же как и более общая проблема «эт-
ничности «этнической экономики»2. Дискуссии по этому поводу
позволяют сформулировать несколько важных для нас вопросов.
Свидетельствует ли концентрация тех же китайских мигрантов на
«китайских» рынках о том, что они выстраивают свой бизнес на
этнической основе, что их деловые практики, сети, связи, взаи-
моотношения, механизмы социального контроля и регулирова-
ния детерминированы этничностью? Какова роль этничности в
формировании отношений на рынках, в механизмах формирова-
ния и функционирования их сообществ? И существуют ли такие
сообщества – ведь не исключено, что мы расцениваем в качестве
таковых простые совокупности. Если же существуют – насколько
в их основе лежит фактор этнического происхождения, этниче-
ского самосознания, связей на этнической основе? Что преобла-
дает в логике поведения китайских торговцев-мигрантов на рын-
ках – то, что они торговцы, или то, что они мигранты и китайцы?
                                                            
1
Дятлов В. И. Предпринимательские меньшинства: торгаши, чужаки или посланные Бо-
гом? Симбиоз, конфликт, интеграция в странах Арабского Востока и Тропической Афри-
ки. М. : Наталис, 1996. С. 154–204.
2
Aldrich H. E. Waldinger R. Ethnicity and Entrepreneurship // Annual Review of Sociology.
1990. Vol. 16. P. 111–135; Уолдингер Р., Олдрич Х., Уорд Р. Этнические предприниматели //
Экон. социология. 2008. Т. 9, № 5. С. 30–55. URL: www.ecsoc.msses; Min Zhou. Revisiting
Ethnic Entrepreneurship: Convergencies, Controversies, and Conceptual Advancements // In-
ternational Migration Review. 2004. Vol. 38, N 3. P. 1040–1074; Радаев В. В. Этническое пред-
принимательство: мировой опыт и Россия // Полис. 1993. № 5. С. 47–53; Бредникова О.
Паченков О. Этничность «этнической экономики» и социальные сети мигрантов // Эт-
ничность и экономика : сб. ст. по материалам Междунар. семинара / под ред. О. Бреднико-
вой, В. Воронкова, Е. Чикадзе. Центр независимых социологических исследований. Труды.
Вып. 8. СПб. : ЦНСИ, 2000. С. 47–53; Рыжова Н. П. Феномен этнического предпринима-
тельства: российское прочтение [Электронный ресурс] // Новые российские гуманитарные
исследования. URL: http://www.nrgumis.ru/articles/article_full.php?aid=77).
110  
Или противопоставление здесь излишне – и эти факторы работа-
ют в одном направлении, создавая кумулятивный эффект? Отве-
ты можно и нужно искать через сравнение конкретных ситуаций.
«Китайские рынки» стали важнейшей частью инфраструкту-
ры продвижения китайских товаров и механизмом завоевания и
освоения новых рынков. Сюда направлены мощные товарные
потоки из Китая, здесь формируются и концентрируются в руках
мигрантов огромные финансовые ресурсы, просто оценить мас-
штаб которых представляется важнейшей, хотя и очень трудной
задачей. По мнению В. Г. Гельбраса, на них делается большая став-
ка в реализации правительственной стратегии «Идти вовне»1.
Даже первый, поверхностный взгляд показывает, что имен-
но здесь концентрируется значительная часть мигрантов из КНР.
Это поле их экономической деятельности, место и механизм
адаптации к принимающему обществу. Через изучение «китай-
ских рынков» можно многое узнать о деловых практиках и дело-
вой культуре мигрантов, их образе жизни, манере поведения. Это
плацдарм, на котором вырос и окреп китайский капитал в Рос-
сии. Сейчас он уже пошел дальше, окреп, интегрировался. Осваи-
вает новые, адекватные современным реалиям (экономическим и
социальным) площадки, формы и механизмы деятельности. И это
заставляет задуматься о перспективах. Что будет с китайским
бизнесом в России с неизбежным уходом открытых рынков на
периферию экономической жизни? Уйдут ли китайские капита-
лы, товары, рабочая сила из российской торговли или начнется
более продвинутая стадия их интеграции и деятельности? Это
решается сейчас – поэтому так важно посмотреть события и про-
цессы недавней истории, на их фоне выделить элементы нового.
Через «китайские рынки» Китай вошел в российские города,
в их обыденность и повседневность, стал неотъемлемой состав-
ной частью экономической жизни, быта, общественного созна-
ния. Если вдуматься, теперь это основное место встречи цивили-
заций и культур. Место и механизм постоянного контакта, вза-
имного узнавания и привыкания. Через отношение к «китайско-
му рынку» зачастую происходит социальное самоопределение
представителей принимающего общества. Покупать или не поку-
пать здесь – это символ их социального статуса и престижа.
Внимательный посетитель рынка быстро замечал, что в этом
огромном скопище народа есть система. По словам директора
                                                            
1
Гельбрас В. Г. Россия в условиях глобальной китайской миграции. М. : Муравей, 2004.
С. 66–80.
  111 
«Шанхайки», «на нашем рынке существует строгое распределе-
ние по видам товара… И мы, администрация рынка, не имеем к
этому никакого отношения. Это уже неведомые нам силы рас-
ставляют торговцев на рынке. Есть разделение по национально-
му признаку в специализации на определенном виде товара»1. По-
следнее обстоятельство делает неизбежным вопрос – а насколько
китайским является «китайский рынок»? Уже в 1994 г., по словам
журналистки, «здесь, как на Ноевом ковчеге, «каждой твари по
паре»… Промышляют тут торговцы разных национальностей:
корейцы, китайцы, вьетнамцы, лаотяне, монголы, африканцы,
арабы, афганцы, кавказцы, русские»2.
Накануне дефолта китайцы арендовали три четверти торго-
вых мест. К 2002 г. здесь было более тысячи китайцев и корейцев,
около трехсот вьетнамцев, полторы сотни кавказцев, шестьсот с
небольшим русских, две сотни представители других националь-
ностей. После реорганизации, когда число мест на рынке сокра-
тилось с 2 500 до 1 300, на рынке осталось 495 китайских и 485
русских торговцев. Все эти цифры давали в разное время пред-
ставители администрации рынка3. Таким образом, китайцы пре-
обладали количественно. Китайские товары, труд китайских тор-
говцев, «китайские» цены – все это определяло общую атмосферу
на рынке и твердую репутацию его как китайского у иркутян. Его
директор заметил: «Показательный момент на тему «кто есть
кто на рынке»: когда во время недавней забастовки китайцы не
работали, рынок опустел. Покупатели не воспринимают «Шан-
хай» без китайцев»4.
Самим названием «Шанхай» или «Шанхайка» рынок четко
маркирован как китайский и безоговорочно являлся таковым в
общественном мнении. Характерно, что это официальное в даль-
нейшем название первоначально было вполне неофициальным
прозвищем. Самое главное, есть много оснований предполагать,
что рынок превратился из площадки для торговли в сложный со-
циальный организм, узел социальных связей и сетей, в том числе и
на этнической основе. Что здесь сформировался и эффективно
функционировал очаг, ядро социальной деятельности мигрантов,
их общинной инфраструктуры, механизмов контроля и управления.

                                                            
1
Что почем. 1999. 16 дек.
2
Лыкова М. Время «челноков» на исходе // Вечер. Иркутск. 1995. 22 апр.
3
СМ-Номер один. 1998. 21 окт.; 2002. 28 марта; Иркут. торг. газ. 2003. 22 апр.
4
Пятница. 2002. 1 февр.
112  
Уже отмечалось, что видимое структурирование рынка – ря-
ды по группам товаров и национальные блоки – сложилось не по
инициативе администрации. По крайней мере, по ее утверждени-
ям. Не обладала она и монополией на распределение мест. Следо-
вательно, были и другие силы, обладающие властью и влиянием.
Видимо, такой властью были неформальные лидеры, «капитаны»
по распространенному определению иркутской прессы. Как пра-
вило, они хорошо владели русским языком и имели опыт обще-
ния с властями. В их обязанности входил сбор денег с рядовых
торговцев для уплаты налогов и отчета в государственных налого-
вых органах. Таким образом, «капитаны» аккумулировали в своих
руках средства с оборота китайских торговцев, представляли инте-
ресы коммерсантов-соотечественников и брали на себя функцию
защиты этих интересов. Они оказывали разнообразные услуги но-
вичкам, помогая им освоиться в чужом и незнакомом обществе.
Характерно, что представители официальной администра-
ции рынка, комментируя конфликтные ситуации, связанные с
распределением и перераспределением мест, часто подчеркивали,
что принимают решения совместно с представителями китайских
ассоциаций, обществ, которые они тут же называют иногда ма-
фиями. Из их интервью видно, что это реальные игроки, с кото-
рыми необходимо считаться1.
Круг этих «капитанов» и их типы достоверно описать труд-
но. На поверхности – активность зарегистрированных в Иркутске
китайских национально-культурных обществ. Истории их воз-
никновения, деятельности, роли в городе – предмет особого ана-
лиза. Здесь же необходимо отметить, что все они активно работа-
ли на рынке, отстаивая интересы своих кланов, вступая при этом
в жесткие конфликты друг с другом.
По словам лидера «Китайского общества», «мы хотим при-
вить китайцам-предпринимателям навыки цивилизованной
торговли, познакомить их с российским законодательством.
Наша главная задача – научить наших соотечественников жить
и торговать по российским законам»2. На практике – это оказа-
ние консультационно-посреднических услуг, урегулирование по-
стоянно возникающих проблем с властями, особенно налоговыми
органами, неофициальное представительство консульства КНР.
Аналогичный набор задач зафиксирован в записи на член-
ском билете «Ассоциации – Азия» (2006 г.). «Все вопросы касаю-
                                                            
1
Что почем. 1999. 16 дек.
2
СМ-Номер один. 1999. 22 окт.
  113 
щиеся: истребования документов (ст. 93 НК РФ), выемка доку-
ментов и предметов (ст. 92 НК РФ), а также недопустимость
причинения неправомерного вреда при проведении налогового кон-
троля (ст. 103 НК РФ), рассматриваются в соответствующей ор-
ганизации, членом которой является данный гражданин КНР»1.
При необходимости эти общества используют такой ресурс,
как официальный статус и возможность прямого обращения к
властям. Характерна стилистика «Коллективной жалобы» на имя
мэра Иркутска: «Мы, члены Иркутской общественной некоммер-
ческой организации «Китайское общество», от имени китайских
торговцев с «Шанхайского рынка» и от имени всей многочислен-
ной китайской диаспоры в России просим навести законный по-
рядок на «Шанхайском рынке», официально именуемом «Торговая
площадь». Суть жалобы – незаконные поборы администрации
рынка при регулярном перераспределении торговых мест. Обще-
ство требует согласовывать с ним все реорганизации, прекратить
практику незаконных поборов, выделить китайским торговцам
места, которые они сами делили бы между собой2.
Общества – это реальная сила, но не единственная и, воз-
можно, не преобладающая. Куда большим влиянием обладали
крупные дельцы, настоящие хозяева рабочих мест, товаров, фи-
нансовых ресурсов. На них работали или от них зависели мелкие
торговцы. Они обеспечивали реальное покровительство, форми-
руя сети «патрон – клиент». Их экономическая мощь могла до-
полняться криминальным влиянием.
Конечно, о действенности этого механизма можно судить по
косвенным признакам. Поэтому так важно описать и проанали-
зировать сложившуюся практику коллективных действий. Ост-
рые конфликты на рынке и вокруг него выливались в забастовки
торговцев, пикетирование ими администрации рынка, блокиро-
вание прилегающей улицы (одной из основных транспортных
артерий города) и – как апофеоз – в массовое пикетирование зда-
ний областной и городской администраций. Для китайцев, ино-
странных граждан, занимающихся бизнесом на весьма сомни-
тельных правовых основаниях, а часто и пребывающих в городе
«на птичьих правах», все это было сопряжено с немалым риском.
Несанкционированная демонстрация и пикетирование органов
власти – это акции политического характера. Санкции могли
быть самые болезненные. На этом фоне даже огромные финансо-
                                                            
1
Архив автора. Грамматика и пунктуация оригинала сохранены.
2
Архив автора.
114  
вые потери от каждого дня простоя рынка кажутся мелочью. По-
этому массовое участие предполагает, помимо мощной мотива-
ции, высокую степень готовности и способности к самоорганиза-
ции, жесткой групповой дисциплине, наличие авторитетных ли-
деров, санкций за неподчинение и т. д.

« к » – п о ле  дл   о од  
Дешевизна товаров и эффективность торговцев рынка вы-
зывали сложное отношение у местного делового сообщества.
Многие получали несомненные выгоды и осознавали это. Но
«Шанхайка» и его обитатели – это конкурент, причем конкурент
сильный и опасный. Вряд ли случайны соответствующие регу-
лярные кампании в прессе, не менее регулярные попытки за-
крыть рынок. Была оборотная сторона медали и у выгодного мес-
та расположения рынка. Это транспортные пробки и проблема
транспортной безопасности на окрестных улицах. Каждый квад-
ратный метр площади в этом районе города дорог и крайне де-
фицитен. Поэтому динамично растущий рынок не мог расши-
ряться. Отсюда скученность, чрезмерная нагрузка на каждый
клочок земли, тесные проходы между прилавками. Пожар, терро-
ристический акт, просто паника могли привести к большим
жертвам. Территория рынка была плохо обустроена – не было
обычной и ливневой канализации, водопровода. Площадка не заас-
фальтирована. Отсюда антисанитария – грязь под ногами во время
дождей, убогие, но платные туалеты. Санитарные власти неодно-
кратно выносили постановления о закрытии рынка, но после соот-
ветствующих обещаний администрации отзывали эти запреты1.
Прямо на территории, в вагончиках, в прилегающих домах
действовало много столовых, кухонь, кафе, закусочных. Есть они
и сейчас. Сколько точно – неизвестно. Они не испытывали недос-
татка в клиентах – их продукция дешева, ориентирована на раз-
ные вкусы (есть китайская, узбекская, корейская, вьетнамская
и т. д. кухня). Большинство из них действует подпольно и потому
налогов не платит. Санитарные врачи с ужасом описывают, в ка-
ких антигигиенических условиях, с нарушением всех мыслимых
норм, готовится там пища. Все попытки пресечь их деятельность,
а тем более ввести их в легальное русло, заканчивались неудачей2.
                                                            
1
СМ-Номер один. 1998. 22 апр.; Иркутск. 1998. 18 мая.
2
СМ-Номер один. 2000. 7 сент.; Известия/Иркутск. 2003. 26 сент.; Пятница. 2003. 21 марта;
Комсомол. правда – Приангарье. 2003. 24 апр.; 14 мая; Информ. агентство Baikalinfo. Ново-
сти Иркутска. 2004. Вып. 86. 19 янв.
  115 
Рынок интенсивно втягивал в свою орбиту прилегающие
дома, превращая их в склады товаров, ночлежки, подпольные за-
бегаловки и притоны, а их усадьбы – в свалки мусора. Некоторые
предприимчивые жильцы выстроили здесь примитивные плат-
ные туалеты. И раньше этот район был трущобным, теперь же
жизнь его обитателей стала невыносимой. В прилегающих к рын-
ку домах регулярно вспыхивают пожары. И жители домов, и ир-
кутские СМИ единодушны в том, что это форма борьбы за захват
(возможно, уже передел) городской земли, которая при самых не-
больших вложениях обещает стать настоящей «золотой жилой».
Рынок стал источником повышенной криминальной опасно-
сти. Это, в общем-то, естественно и неизбежно для места, где
концентрировались огромные финансовые и товарные потоки и
где на небольшом пятачке ежедневно встречались тысячи людей.
Карманники, мошенничество в самых разных формах. Отдельная
тема – рэкет. По оценке заместителя президента Иркутской ассо-
циации по защите китайских граждан Михаила Ли, «раньше моих
земляков крышевали. Хотя это выглядело как обычное вымога-
тельство. Когда предприниматель приезжал из Китая со своим то-
варом, с него брали мзду – за каждый баул по 50 долларов. Сейчас та-
кое тоже есть, но проявляется уже не так активно, как раньше»1.
По оценкам наиболее заинтересованных ведомств, вслед за
«челноками» в Иркутск потянулись и криминальные элементы. Со
временем их деятельность приобретает организованный характер – от
простого грабежа соотечественников к контролю и регулированию.
Фискальные службы постоянно жаловались на огромные по-
тери от массовой неуплаты налогов торговцами. По данным на-
логовой полиции, более 70 % из них недоплачивали налоги или
не платили вовсе. Результаты очевидны – большие финансовые
потери государства, получение китайским бизнесом нечестных
конкурентных преимуществ, дискредитация налоговых и право-
охранительных органов.
Это провоцировало формирование системы теневых побо-
ров. Тема это деликатная, сложная для обсуждения и анализа.
Очень мало информации. И только в ситуациях острых и откры-
тых конфликтов проблема становилась предметом общественно-
го рассмотрения. В 1999 г., когда было сокращено количество
торговых мест, это вызвало массовый митинг и пикетирование
здания администрации рынка. Протестующие торговцы заявля-

                                                            
1
Иркут. торг. газ. 2003. 27 мая.
116  
ли, что их лишили мест, за которые они заплатили по 1,5–5 тыс.
долл. Теперь, за возобновление права на аренду места с них тре-
бовали по 5–15 тыс. руб. Представители администрации рынка
категорически опровергли саму возможность поборов. Они
предположили, что сами китайские торговцы перепродают друг
другу право на аренду торговых мест, причем контролирует этот
процесс «китайская мафия»1.
В ноябре 2001 г. произошла недельная забастовка торговцев,
вылившаяся уже в несанкционированный митинг у здания обла-
стной администрации. По словам чиновника мэрии, митингую-
щие возмущались непомерной платой. «Правда, за что они пла-
тят, кому и чем конкретно недовольны, понять так и не удалось.
Моя задача заключалась в том, чтобы разъяснить порядок про-
ведения митинга, т. е. ввести все действия в законное русло».
Журналистам же бастующие говорили, что, помимо официаль-
ной арендной платы, с них требовали еще по 800 долл. в год за
место. Администрация рынка вновь саму возможность этого ка-
тегорически отвергала и считала причиной беспорядков «нервоз-
ность» тех торговцев, у которых при очередном перезаключении
договоров выявилось «шаткое визовое положение»2.
О масштабах теневых поборов ходили самые фантастические
слухи. Одна из газет писала: «О баснословных доходах торговцев
говорит такой факт: чтобы получить торговое место на «Шан-
хае», необходимо заплатить 18 тысяч долларов». Цифра, конечно,
запредельная, но само явление властями признавалось. «Что каса-
ется других рынков, – комментирует журналист, – то представите-
ли муниципалитета заявляют как общеизвестный факт наличие
неофициальной арендной платы наряду с официальной. То есть до-
полнительные суммы берут с предпринимателей «черным налом»3.
Процветали милицейский произвол и вымогательство. По
мнению большинства китайских респондентов, иркутские мили-
ционеры считают их людьми второго сорта и «дойной коровой».
Любой служащий МВД, вплоть до сотрудников ГИБДД и вневе-
домственной охраны, в униформе мог проверять документы у
китайских торговцев и собирать штрафы. Естественно, без кви-
танции. Уникальным событием стал приговор Иркутского обла-
стного суда в отношении капитана налоговой полиции, обвинен-
                                                            
1
Что почем. 1999. 16 дек.; Моск. комсомолец в Иркутске. 1999. 9 дек.
2
Что почем. 1999. 16 дек.; СМ-Номер один. 2001. 1 нояб.; 5 нояб.; 6 нояб.; 12 нояб.; Комсо-
мол. правда – Байкал. 2001. 2 нояб.; КоммерсантЪ – Вост. Сибирь. 2001. 3 нояб.
3
Вост.-Сиб. вести. 2003. 27 мая; Иркутск. 2003. 18 апр.
  117 
ного в грабеже, взяточничестве, вымогательстве и избиении ки-
тайских торговцев «Шанхайки». Полицейский, прозванный тор-
говцами за свой нрав «Эдиком-собакой», был осужден на восемь
лет с конфискацией имущества1.
И наконец, проблема нелегальной миграции. Теоретически
нелегальных торговцев не должно быть вовсе – арендовать место
можно только при верно оформленных документах (с временной
регистрацией, визой и свидетельством о предпринимательской
деятельности). Практика показывала иное. Сами администраторы
рынка признавали, что часть арендаторов обладают весьма со-
мнительным правовым статусом. Об этом недвусмысленно гово-
рили и результаты регулярных проверок паспортно-визовой и
миграционной служб.
Местные жители участвовали в жизни рынка не только в ка-
честве покупателей. Реально он давно стал интернациональным,
что и заставило взять в кавычки словосочетание «китайский ры-
нок». Сложился большой слой местных жителей, профессиональ-
но обслуживающих рынки или непосредственно на них рабо-
тающих в разных качествах. Повседневное общение и сотрудни-
чество вели к парадоксальному на первый взгляд результату –
уровень межэтнической конфликтности здесь минимален. Хотя,
казалось бы, сам акт торговли конфликтен по условию, а когда
представители разных этнических групп находятся по разные
стороны прилавка, это не может не провоцировать взаимного
недовольства и конфликта. Однако преобладало понимание вза-
имной полезности и необходимости.

к т е « к » 
С первых же дней существования рынка было объявлено о
его временности. Об этом постоянно заявляли представители го-
родских и областных властей, руководители пожарных, правоох-
ранительных, санитарных служб. От властей требовали закрыть
«эту клоаку», а те охотно обещали это сделать. Но рынок эффек-
тивно функционировал тринадцать лет, пережив даже эпидемию
атипичной пневмонии в 2003 г. Это был прекрасный повод для
атаки. Два вице-губернатора жестко потребовали от мэрии за-
крыть рынок по соображениям эпидемиологическим, а также
                                                            
1
Китайский «синдикат» // Родная земля. 2001. № 10. 26 марта; Богданов Л. Вымогатель в
полицейском мундире // Вост.-Сиб. правда. 2001. 12 марта.
118  
безопасности и общественного порядка. В очередной раз заявили о
необходимости радикально решить проблему депутаты Городской
Думы. Заместитель мэра, проинформировав, что стратегическое
решение о переносе «Шанхайки» принято еще в 2002 г., заявил, од-
нако, что дело это не простое и не быстрое. Рынок дает горожанам
1,5 тысячи рабочих мест и миллионы рублей в городской бюджет.
«Популизм, – заявил он, – не метод решения проблем «Шанхая»1.
Однако в сентябре 2006 г. городская администрация все же
ликвидировала рынок. Это встретило отчаянное сопротивление
торговцев: подавались иски в Арбитражный суд, проводились
публичные акции (пикеты, перекрытие улиц), подписывались
коллективные обращения, распространялись листовки, был орга-
низован профсоюз работников рынка, его представители встре-
чались с мэром. Дело дошло до телеграммы президенту страны.
Городские власти оказались непреклонными. На организованное
сопротивление они ответили конфронтационной риторикой,
обычно им не свойственной. Единственной уступкой стала от-
срочка закрытия рынка до начала 2007 г.
По словам представителя мэрии, по новому закону о мест-
ном самоуправлении город был обязан к 2009 г. продать все свои
коммерческие учреждения2. Не исключено, однако, что причиной
решительности и непреклонности стало то, что, как проница-
тельно заметила журналистка, «рынок «Шанхай» стал символом
целой эпохи»3. Проблема «Шанхайки» переместилась в символи-
ческую плоскость. Она олицетворяла «китайскость», трущоб-
ность («клоака»), неприкрытую бедность («рынок для бедных»),
огромные финансовые потоки и подозрения в том, что городские
чиновники используют их не по назначению. Для муниципальной
власти рынок был не только источником доходов, но и головной
болью. «Шанхайка» была только частью единой торговой площади,
на которой расположены еще несколько частных рынков, создаю-
щих абсолютно такие же проблемы для города. Та же трущобность,
антисанитария, скученность, транспортные проблемы, запутанные
финансовые и налоговые проблемы, те же китайцы (по некоторым
оценкам, до трех тысяч человек)4. Но об их закрытии речь не шла.

                                                            
1
Иркутск. 2003. 18 апр.; Пятница. 2003. 11 апр.; СМ-Номер один. 2003. 10 апр.; Вост.-Сиб.
правда. 2003. 13 мая.
2
Байкал. вести. 2006. № 12.
3
Трифонова Е. Шанхайское «ополчение» // Вост.-Сиб. правда. 2006. 2 нояб.
4
РИА «Сибирские новости». Иркутск. 2006. 1 нояб.; Телеграмма председателя первичной
профсоюзной организации «Торговое единство» М. М. Торопова Президенту РФ В. В.
Путину (дек. 2006) // Архив авт.
  119 
«Шанхай» ликвидирован как хозяйствующий субъект, ушел в
прошлое как торговая площадь. Означает ли это прекращение
деятельности китайского рынка в городе? Показательна реакция
китайских торговцев. Чрезвычайно активные, боевитые, органи-
зованные, способные на риск во время борьбы за передел ресур-
сов рынка, они полностью отстранились от борьбы за его спасе-
ние. Это выявилось еще на стадии подспудной борьбы в админи-
страции города, в ходе которой и было принято решение о закры-
тии. Тогда, в ноябре 2004 г., произошло уникальное для России
событие – была создана газета под замечательным названием
«Восточно-Сибирский Шанхай». В разговоре с автором его осно-
ватель и журналисты подчеркивали, что инициатива и ресурсы
исходили от русских торговцев и что главная задача газеты – воз-
действовать на общественное мнение иркутян с целью сохране-
ния рынка. Газета выходила до лета 2005 г. (около десяти выпус-
ков) 20-тысячным тиражом и довольно умело и профессионально
боролась за жизнь рынка. Осенью 2006 г. в арьергардных боях
также участвовали только русские торговцы.
Китайский рынок перерос границы официального «Шанхая»,
соответствующая инфраструктура переместилась на другие торго-
вые площадки города, особенно соседние. Бывший директор
«Шанхайки» в частном разговоре с автором отметил, что экономи-
ческий смысл закрытия рынка остался ему непонятен. А что каса-
ется китайцев, то «когда захожу на соседний, более современный ры-
нок «Площадь Павла Чекотова», вижу знакомые лица с «Шанхай-
ки». Фактически сформировался «Большой Шанхай». И решение
городских властей обрушилось только на символ китайского рынка.

«  по ле  е т »? 


Закрытие «Шанхайки» остро поставило вопрос о судьбе ки-
тайского бизнеса в условиях радикального снижения экономиче-
ской роли открытых рознично-мелкооптовых рынков и мер по их
административному выдавливанию. Что будет в этой ситуации с
их китайской ипостасью? Каковы перспективы китайских тор-
говцев, китайского бизнеса? «Китайские рынки» – «уходящая на-
тура»? Феномен, который сыграл свою роль – и роль огромную, – а
теперь власть при явном одобрении значительной, возможно даже
преобладающей, части общества добивается его ликвидации?
Внимание исследователей привлекли только немногие «ки-
тайские рынки» страны. Поэтому об общих тенденциях можно
120  
говорить только предположительно. С этой важной оговоркой
можно констатировать, что если неорганизованный «челночный»
бизнес и преобладал, то только на ранних стадиях формирования
феномена. Довольно быстро крупные предприниматели или кор-
порации установили контроль над деятельностью рынков, ис-
пользуя экономические и внеэкономические («патрон – клиент»)
механизмы подчинения мелких торговцев. Китайский бизнес эф-
фективно функционировал, используя труд китайских мигран-
тов, но мог обходиться при необходимости и без них или с их ми-
нимальным участием, делая упор на китайские товары, капиталы
и менеджмент. Ключевой здесь видится функция продвижения
китайских товаров. Уверенно же можно говорить о том, что за
два прошедших десятилетия китайский капитал, китайские това-
ры, труд китайских торговцев стали важным, необходимым и ин-
тегральным компонентом принимающей экономики. И важней-
шим инструментом этого были «китайские рынки».
Потеряв прежние позиции, рынки под открытым небом
вряд ли исчезнут окончательно. Будут существовать «блошиные
рынки», и на них найдется место новичкам – мигрантам. Поэтому
и «китайские рынки» в прежнем формате, скорее всего, останут-
ся, хотя и будут оттеснены на окраины городов и периферию
экономической жизни. Однако кластеры, «сгустки» китайской
торговли, в том числе и розничной, не исчезнут благодаря освое-
нию новых торговых форматов. Залогом этого является то, что
китайский бизнес в России накопил большие ресурсы (не только
капиталы, но знания, опыт и связи). Он продемонстрировал ог-
ромную адаптивность к суровым и стремительно меняющимся
условиям. Он не откажется и от такого мощного ресурса, как
опора на общинность и клановые связи и механизмы.
В ответ на правительственные меры по вытеснению ино-
странцев с рынков были мгновенно и эффективно задействованы
система подставных лиц, маневра ресурсами, механизм смены
юридического статуса1. На смену открытых «шанхаев» идут кры-
тые пассажи, торговые ряды и супермаркеты с китайскими капи-
талами, товарами и рабочей силой. Иркутский «Шанхай» ликви-
дирован как юридическое лицо. И тут же расцвел рынок «Мань-
чжурия», открыт торговый комплекс «Пекин».
                                                            
1
Михайлова Е., Тюрюканова Е. Мигранты в розничной торговле: эффект запретов // Но-
вое миграционное законодательство Российской Федерации: правоприменительная прак-
тика / под ред. Г. Витковской, А. Платоновой, В. Школьникова / МОМ, ФМС России,
ОБСЕ. М. : АдамантЪ, 2009. С. 237–265. (Электронная версия: Демоскоп Weekly. 2009.
№ 367–368. (URL: http://demoscope.ru/weekly/2009/0367/s_map.php).
  121 
В 2012 г. городские власти резко активизировали борьбу с
комплексом из одиннадцати открытых рынков в районе Цен-
трального рынка («большим Шанхаем»). Они принадлежат част-
ным владельцам, поэтому просто закрыть их (как собственно
«Шанхайку», которая была муниципальным предприятием) вла-
сти не могут. Аргументация властей та же – антисанитария, тру-
щобность, помехи дорожному движению, массовые правонару-
шения, «китайскость». Кроме того, с 2014 г. вступают в силу но-
вые нормы закона «О розничных рынках», по которым в городах,
имеющих численность населения свыше 100 тыс. человек, тор-
говля может осуществляться только в капитальных строениях.
Мэр Иркутска потребовал от хозяев рынков возвести современ-
ные торговые центры с парковками или перебраться из центра
города, угрожая в случае неповиновения «навести порядок» с по-
мощью интенсивных рейдов и проверок санитарных, пожарных,
миграционных служб, Роспотребнадзора и т. д.1.
Одновременно при участии городских властей на этой тер-
ритории был открыт новый торговый центр «Шанхай-сити
молл». Хозяева рынка специально подчеркнули: «Прежнее назва-
ние рынка «Шанхай» решили сохранить, потому что это попу-
лярное у горожан место, где можно недорого купить любые ве-
щи»2. Стремление использовать популярный бренд отражено в
заголовках комментариев иркутских СМИ: «Новая «Шанхайка»
открылась в Иркутске», «На территории китайского рынка в
центре Иркутска открылся современный торговый центр». Под-
черкивание символической реинкарнации рынка говорит и о том,
что само слово «Шанхай» обрело новые устойчивые коннотации,
превратившись из имени собственного в имя нарицательное.
Название великого китайского города заметно обогатило
словарь русского языка. Еще в XIX в. появилось слово «зашанха-
ить» (обманным путем, чаще всего в пьяном виде, заманить на
корабль людей для службы матросами; такой вид «вербовки» осо-
бенно процветал в Шанхае). В начале ХХ в. многие российские
города обзавелись собственными «шанхаями» – трущобными
пригородами. «Копай», «самострой», «нахаловка», «Шанхай» ста-
ли отечественными синонимами экзотичных зарубежных фавел и
бидонвилей, символом Китая и образом чудовищной людской
                                                            
1
Вост.-Сиб. правда. 2012. 6 нояб.; 11 дек.; СМ-Номер один. 2012. 18 окт.; 15 нояб.; Экс-
перт – Сибирь. 2012. № 46 (354). 19 нояб.
2
Иркутск-350 [Электронный ресурс] : город. сайт. URL: http://www.irkutsk-350.ru/news/
city_and_region/ 39795/.
122  
скученности и нищеты. Эти значения уже начинают входить и в
современные толковые словари. Вот несколько соответствующих
словарных статей:
Шанхай – 1. Притон. 2. Хаотично застроенная окраина горо-
да, поселок.
Шанхай, -я, Шанхайчик, -а, м. 1. Пивная (обычно много-
людная, без сидячих мест). 2. Трущобы, густонаселенный район.
Ср. уг. в зн. притон; от назв. города с многомиллионным на-
селением (КНР)1.
Глубоко символично, что возникший в начале 1990-х гг. в
Иркутске китайский рынок сразу вошел в сознание горожан и их
лексикон как «Шанхай» или «Шанхайка». Возможно, в этом, те-
перь уже ставшем русским слове слились все накопленные в пре-
дыдущую эпоху значения – «китайскость», трущобность, скучен-
ность и многолюдство. В 2007 г. на форуме «Городские диалекты»
сайта ABBYY Lingvo обсуждается вопрос о том, что слово «Шан-
хайка» стало (или становится) нарицательным, со значением «ки-
тайский рынок трущобного типа; стихийный рынок вообще»2.

***
Китайский бизнес пришел в Россию навсегда. Он будет ме-
няться, приспосабливаться к экономической и политической
конъюнктуре, но не уйдет. Он уже перестал быть чужеродным
для экономической и общественной жизни России, стал своим и
необходимым. Теперь это неотъемлемая часть российской соци-
ально-экономической системы. А обогащение словаря русского
языка новыми словами типа «Шанхая» или «Шанхайки» свиде-
тельствует о том, что теперь это уже часть культуры.

                                                            
1
Балдаев Д. С. Словарь блатного воровского жаргона. В 2 т. От Р до Я. М. : Кампана, 1997;
Елистратов В. С. Словарь московского арго (материалы 1980–1994 гг.). М. : Рус. словари,
1994. С. 561.URL: http://slovari.gramota.ru/portal_sl.html?d=elistratov&s=шанхай.
2
ABBYY Lingvo. Городские диалекты [Электронный ресурс]. URL: http://forum.lingvo.ru/
actualthread.aspx?tid=109096.
  123 
«К т к е»  к   кут к :  
 по к   е д о   ет  

   
«Этнические» рынки являются неотъемлемой частью не
только экономической жизни Иркутска, но и его городского про-
странства. Многие настолько вросли в структуру города, что
представить его без них становится крайне сложно. Занимая ог-
ромные площади, самые крупные образуют целый «кластер» в
«сердце» города, формируя тем самым центр не только городской
торговли, но и важный узел транспортных развязок, взаимодей-
ствий людей и т. д. Даже утрачивая первоначальный облик и пре-
вращаясь в «моллы» и «торговые центры», такие объекты остают-
ся в сознании горожан именно рынками, определяя отношение
жителей города к тем или иным городским локальностям.
Представляется важным, что «этнические» рынки достаточ-
но широко представлены в городском пространстве. Даже по-
верхностное наблюдение показывает, что помимо «главного»,
наиболее известного рынка «Шанхай»1 в Иркутске действует
множество более мелких рынков, маркированных как этниче-
ские. На первый взгляд, они хаотично разбросаны по всей терри-
тории Иркутска и воспринимаются людьми как неотъемлемая
часть того или иного района2. Но, может, это расположение вовсе
не случайность? Возможно, на первый взгляд ничем не связанные
между собой, они являются элементами какой-то невидимой не-
вооруженному глазу системы?
Поиск ответа на этот вопрос требует определения подходов
к пониманию рынков вообще и «этнических» в особенности.
В. В. Радаев, отмечая множество подходов к пониманию рынка и
подчеркивая необходимость их соотнесения в ходе исследования,
выделяет историческую концепцию3. Именно в ее рамках форми-
руется родовое понятие городского рынка, наиболее операцио-
нальное для нужд нашего исследования. Это общее понятие нуж-
                                                            
1
Дятлов В. И. «Китайский» рынок «Шанхай» в Иркутске: роль в жизни городского сооб-
щества // Изв. Иркут. гос. ун-та. Сер. Политология. Религиоведение. 2014. Т. 10. С. 103–119.
2
Григоричев К., Пинигина Ю. Н. В. Два мира на Мира, 2: «китайский» рынок в повседнев-
ности города // Изв. Иркут. гос. ун-та. Сер. Политология. Религиоведение. 2014. Т. 10.
С. 136–153.
3
Радаев В. В. Что такое рынок: экономико-социологический подход. М. : ГУ ВШЭ. 2006.
С. 11, 43–44.
124  
дается в дополнении, так как нас интересуют не просто рынки, а
их специфическая форма, заданная этнической маркированно-
стью его участников. Работы И. О. Пешкова, Е. И. Нестеровой,
В. И. Дятлова, Т. Н. Сорокиной помогут определить критерии «эт-
ничности» рынков, формы их соответствующего маркирования.
Такое маркирование предполагает выделение общих признаков,
специфики функционирования, характера взаимодействия его
участников, а также его место и значение для города в целом.
Главной задачей этой работы является поиск «этнических»
рынков в пространстве города Иркутска, а также попытка вы-
явить некую взаимосвязь между ними. С этой целью студентами
Иркутского государственного университета было проведено
практическое исследование. В связи с этим хочу выразить благо-
дарность Алине Поповой и Полине Туболушкиной за их большой
вклад, терпение и помощь в проведении «полевых работ», кото-
рые мы выполняли в феврале–апреле 2015 г.
В ходе наблюдений удалось собрать достаточно большой мас-
сив первичного материала. Мы использовали разные источники
информации, методы сбора данных, различного рода сравнения и
сопоставления, о которых более подробно будет сказано ниже.
Обработка полученных данных завершается попыткой их
осмысления, установления взаимосвязей между обнаруженными
рынками и переводом мысленно сконструированной «сетевой
модели», представленной в этой статье, в ее визуальную иллюст-
рацию, путем переноса выявленных рынков и намеченных связей
между ними на карту города.

«Эт е к е»  к   кут к :  


оп еделе е о ект   
 п о   ледо  
Прежде чем выходить на поиски, необходимо было опреде-
лить, что же такое «этнический» рынок? Вслед за В. В. Радаевым,
мы понимаем рынок как «специально организованное место тор-
говли»1. С добавлением «этнического» это понятие обрастает но-
выми категориями, связанными с этнической идентичностью
торговых агентов, продаваемых товаров и т. п. Под «этническим»
рынком мы понимаем специально организованное место торгов-
ли с доминированием (реальным или стереотипным) представи-

                                                            
1
Радаев В. В. Указ. соч. С. 12.
  125 
телей тех или иных этнических групп, где концентрируются «эт-
нические» торговые предприятия, а также связанные с этой дея-
тельностью городские локальности.
Это позволило выделить следующие признаки «этнических»
рынков Иркутска:
1. Наличие этнических или понимаемых как этнические
акторов в деятельности рынка, т. е. представителей различных
этнических групп, участвующих в торговле (торговцы, владельцы
торговых павильонов и т. д.).
2. Торговля «этническими» товарами. Происхождение то-
варов совпадает (реально или в представлениях потребителей) со
странами выхода доминирующей на рынке этнической группы:
кто торгует, тот и производит или, во всяком случае, привозит.
3. Наличие элементов этнической инфраструктуры – пред-
приятий и заведений, которые каким-либо образом облегчают
жизнь и работу занятых на рынке иностранных граждан.
4. Визуальная репрезентация этничности – элементы ди-
зайна, вывески с узнаваемыми «этническими» названиями (офи-
циальными и неофициальными), объявления, баннеры.
Чрезвычайно сложен вопрос о применении этих критериев.
Трудно назвать точную долю торговых агентов той или иной эт-
нической группы, которая будет свидетельствовать о принадлеж-
ности рынка к числу «этнических», особенно учитывая неодно-
родность и динамичность состава работающих на рынке. Изме-
рить «этничность» визуальных маркеров (например, вывесок)
практически невозможно. Однако и игнорировать их нельзя. По-
этому соответствие торговых объектов города выделенным кри-
териям «этнического» рынка проводилось в ходе наблюдений,
«на глазок». Чтобы избежать серьезных погрешностей, к каждому
объекту применялся весь набор критериев. Значение каждого из
обозначенных признаков для различных объектов сильно раз-
нится: например, крупнейший «китайский» рынок города «Шан-
хай» может не соответствовать большинству из заявленных кри-
териев. Однако по совокупности признаков он все равно отнесен
нами к «этническим» рынкам Иркутска.
Чтобы выявить «этнические» рынки в пространстве города,
было проведено полевое исследование. Целью его было не только
найти «этнические» рынки, но и определить, как они восприни-
маются иркутянами; как они встроены в жизнь города, взаимо-
связаны ли они друг с другом и каким образом.

126  
Работа велась поэтапно. Первый этап – поиск рынков – в
свою очередь состоял из двух фаз: дистанционной и полевой.
Первая проводилась через опрос жителей Иркутска и работу с
интерактивными картами. Необходимо было получить наиболее
полную информацию об изучаемых объектах. Все-таки рынок не
всегда оказывается постоянной, устойчивой структурой: зачастую
рынки (особенно формирующиеся, недавно возникшие) не рас-
сматриваются как официальные торговые площади, как, напри-
мер, торговые центры и моллы, и не учитываются картографиче-
скими системами. В этом случае лучший результат дает опрос го-
рожан, для которых зачастую рынок оказывается не только ме-
стом выгодных покупок, но и точкой пересечения со знакомыми,
родственниками, местом обмена новостями. Кроме того, опрос
позволил увидеть, как жители города видят «этнические» рынки,
зачем они им нужны, осознается ли их значимость для города и др.
Были проанализированы данные геоинформационных систем, где
предоставлена информация об официально зарегистрированных
рынках, прочно вошедших в городское пространство. Оба получен-
ных массива информации были сопоставлены между собой, и резуль-
таты этой работы стали основой для второй фазы исследования.
Полевая фаза работы заключалась в поиске и фиксации «эт-
нических» рынков непосредственно в городском пространстве.
На основе комплекса выделенных выше критериев мы пытались
подтвердить или отвергнуть «этническую принадлежность» най-
денных рынков. По результатам полевой фазы список рынков,
составленный по результатам первой фазы, был скорректирован.
Получившийся перечень «этнических» рынков» стал основой для
определения своего рода сети «этнических» рынков Иркутска,
невидимой, но пронизывающей город.

 пе :  
д т о ое  ледо е 
Перед тем как искать интересующие нас объекты, мы реши-
ли провести «разведку». В первую очередь мы провели неболь-
шой опрос жителей Иркутска по составленной нами анкете. Рес-
понденты отвечали на вопросы, направленные на получение об-
щей информации о торговых точках: о местоположении, наиме-
новании, этническом составе торгующих и т. д. Особое внимание
уделялось названиям, которые респонденты давали рынкам, так
как они являются одним из критериев определения «этнической
принадлежности» торговых объектов.
  127 
Было опрошено 25 человек в возрасте 17–65 лет, проживаю-
щих в различных районах города. Результаты опроса показали,
что в сознании жителей города Иркутска сложился стереотипный
образ об «этнических» рынках. Отвечая на вопрос о том, о каких
«этнических» рынках Иркутска им известно, респонденты, в пер-
вую очередь, называли крупнейшие рынки (такие как «Шанхай-
сити», «Китай-город»), а лишь потом с трудом вспоминали о бо-
лее мелких и локальных. Чуть менее половины респондентов на-
зывали все известные им рынки, аргументируя это тем, что «пред-
ставители различных национальностей и этничностей присут-
ствуют, в той или иной степени, на всех торговых рынках».
Результаты опроса позволили составить список рынков, ко-
торые в представлении населения являются «этническими». Он
дал представление о сети «этнических» рынков в первом при-
ближении и стал основой дальнейшего поиска. Второй состав-
ляющей работы на этом этапе стал анализ карт Иркутска трех
крупнейших ресурсов: 2ГИС, «Яндекс.Карты» и «Карты Google».
Результатов по поисковому запросу «этнический рынок» получе-
но не было, что, вероятно, связано с отсутствием данного поня-
тия как в бытовом языке, так и в языке описания города в геоин-
формационных системах. Поэтому запрос пришлось упростить и
анализировать результаты поиска по запросу «рынок».
Были получены следующие результаты:
– 2ГИС – 36 результатов;
– «Яндекс.Карты» – 19 результатов;
– «Карты Google»– более 100 результатов, большая часть из
которых, как выяснилось в ходе анализа, не имеет к объекту на-
шего поиска никакого отношения. Подходящие для исследования
результаты полностью совпали с результатами поиска в двух пре-
дыдущих системах, в связи с этим данные «Карты Google» в даль-
нейшем не рассматривались.
Из полученных 55 результатов поиска с перечнем объектов,
составленным в ходе опроса горожан, совпали 14. Связано это с
тем, что, во-первых, около половины наименований, полученных
в результате поиска, повторялись в обоих ресурсах, а во-вторых, с
тем, что в результаты поисковых запросов включались любые ви-
ды рынков (продовольственные, автомобильные и т. д.). Более
того, наличие лишних результатов обусловлено тем, что некото-
рые остановки общественного транспорта имеют в своем назва-
нии слово «рынок».

128  
Самые крупные и популярные среди горожан рынки (такие
как «Шанхайка», «Китай-город», «Маньчжурия» и др.) при поиске
в интерактивных геоинформационных системах в результаты не
попали. Они, а также некоторые другие «рынки», официально
числятся как торговые центры.
По итогам данного этапа исследования было составлено два
списка «потенциально этнических» рынков, которые на следующем
этапе стали объектами непосредственного наблюдения (табл.).
л  
п к   ко ,  о т ле е  
 о о е п ед тел о о  ледо  
Оп о   е  ео о о   те  
1. ‐ т  (ул.  к л к ,  1. ок « ол к » (ул.  ол к ) 
о т о к  « е т л   ок») 2. ок « ок о к » (ул.  ел ‐
2. К т ‐ о од (ул.  ел к , 27) к , 27) 
3. о о  пло д   .  екото   3. ок « л » (ул.  у о , 2/12) 
(ул.  к л к , 1)  4. ок « е дло к » (ул.  е е ‐
4. ок « у » (ул.  , 2) ко о , 24) 
5. К т к   ок   « о ту е»  5. ок «К к » (ул.  к д, 
( до    « то до »)  32  ) 
6. е т л  п одо ол т е   6. о о  пло д   .  екото  (ул. 
ок (ул.  е о )  к л к , 1) 
7. ок « е о к » (пе е е е е  7. е т л   ок (ул.  е о , 22) 
ул.  т к     о   е о ко )  8. ‐ ок (ул.  ле , 42) 
8. е  «1000  ело е »  9. ок « ло к » (ул.  к д, 
(ул.  у е, 16)  2/1) 
9. ок « к » (ул.  ул   10. К т к   ок (о т о к  « ‐
ко )  к  “ о ”») 
10. ок « е о к » ( ‐   е ‐ 11. ок « е к » (ул.  к д, 
о к , ко е  о т о к )  26) 
11. ок   о т о ке « од т » 12. ок « т е к » (ул.  о  
(Ле к  ок у )  е о ко , 2) 
12. ок « е к » (ул.  ‐ 13. ок « е о к » (пе е е е е ул. 
к д, 26)  т к     о   е о ко ) 
13. ок « ол к » (ул.  ол к ) 14. ок « до » (о т о к  « од‐
14. ок «К к » (ул.  к д,  т », Ле к   о ) 
32  )  15. ок « у » (о т о к  « ло ») 
15.  « кек» (ул.  е , 18)  
16. ок « у » (о т о к  « ло »)

Списки получились разными как по количеству рынков, так


и по их перечню. Участники опроса не всегда знали о существо-
вании некоторых объектов или могли не вспомнить о них. Они
часто не учитывали официальных названий, применяя «народ-
ные», в результате чего один и тот же рынок может быть отмечен
в обоих списках, но под разными названиями. Например, рынок
  129 
«Удобный» в списке геоинформационных систем в другом списке
отмечен как «рынок на остановке «Подстанция». Несоответствие
может быть связано и с неточностью интерактивных ресурсов,
поскольку некоторые рынки не значатся на карте в силу своего
неформального статуса.
Дополняя друг друга, списки позволили дополнить и расши-
рить границы дальнейших наблюдений. На их основе мы соста-
вили общий перечень рынков, которые далее мы наблюдали «на
местности». Для удобства список был разделен по администра-
тивным округам города:
Ленинский округ
1. Рынок «Маньчжурия» (ул. Мира, 2).
2. Рынок «Парус» (остановка «Узловая»).
3. Рынок «Удобный» (остановка «Подстанция»).
Октябрьский округ
1. «Шанхай-Сити молл» (ул. Байкальская, остановка
«Центральный рынок»).
2. Торговая площадь им. Чекотова (ул. Байкальская, 1).
3. Рынок «Волжский» (ул. Волжская).
4. ТЦ «Бишкек» (ул. Тимирязева, 18).
Правобережный округ
1. Рынок «Павловский» (ул. Баррикад, 2/1).
2. Рынок «Казанский» (ул. Баррикад, 32а).
3. Рынок «Матрешинский» (ул. Софьи Перовской, 2).
4. Рынок «Знаменский» (ул. Баррикад, 26).
5. Рынок «Перовский» (пересечение ул. Партизанская и
ул. Софьи Перовской).
6. «Китай-город» (ул. Челябинская, 27).
7. Китайский рынок на «Фортуне» (рядом с «Автогра-
дом»).
8. Рынок «Покровский» (ул. Челябинская, 27).
9. Универмаг «1000 мелочей» (ул. Фурье, 16).
10.Центральный продовольственный рынок (ул. Чехова).
11.Китайский рынок (остановка «Фабрика “Узоры”»).
Свердловский округ
1. Рынок «Синюшка» (ул. Бульвар Рябикова).
2. Рынок «Первомайский» (м-н Первомайский, конечная
остановка).
3. Малый рынок (ул. Аргунова, 2/12).
4. Свердловский рынок (ул. Терешковой, 24).
5. Мини-рынок (ул. Юбилейная, 42).

130  
Мы сознательно здесь не употребляли определение «этниче-
ский» рынок при составлении списка. Одной из основных задач,
которую предполагалось решить в ходе следующей фазы исследова-
ния, было определение возможности обозначения этих объектов как
«этнических». Иными словами, нам необходимо было «отфильтро-
вать» те объекты, которые не соответствуют выбранным нами крите-
риям, и выделить собственно «этнические» рынки Иркутска.

  то :  
«поле ое»  ледо е 
В течение полутора месяцев мы посещали рынки для того, что-
бы подтвердить или опровергнуть их «этнический» статус. В ходе
наблюдений наше внимание в первую очередь было обращено на:
1) этнический состав работников данных предприятий;
2) этнический состав посетителей и покупателей рынка;
3) качественный и количественный состав продаваемых то-
варов (что именно продается, в каких количествах, каких товаров
больше и т. д.);
4) производителя товаров (импортные, отечественные; стра-
на-производитель и т. д.);
5) половозрастной состав и экономический статус покупате-
лей (оценка внешних признаков);
6) территорию и местоположение объектов (географическое
положение; крытый, уличный рынок, наличие или отсутствие
специально оборудованных витрин, прилавков и т. д.);
7) рыночную инфраструктуру (автостоянки, места общест-
венного питания, гостиницы, почтовые отделения и т. д.);
8) репрезентацию (объявления, баннеры и т. д.).
Собрав необходимую информацию, мы сопоставили полу-
чившуюся картину с теми признаками, которыми, по нашему
мнению, должны обладать «этнические» рынки. Сделать это ока-
залось довольно сложно, так как рынки очень разнородны, и
многие признаки «этничности» не всегда ярко выражены. Тем не
менее по итогам наблюдений нам удалось существенно скоррек-
тировать список. Часть рынков, в которых мы не обнаружили
необходимых признаков «этничности», были удалены из списка.
Проанализировав оставшиеся, нам удалось выявить ряд общих
черт в их работе, структуре и т. д.

  131 
. 1. «К т к е»  к   .  кут к : 
1 –  е т л   упп ;  2 –  пе е е  (лок л е)  к ;  3 –  «К ‐
т ‐ о од»

Но прежде несколько замечаний о рынках, исключенных из


итогового списка (9 из 32 объектов). Их можно разделить на две
группы. Первая – это рынки, которые уже не работают или близ-
ки к этому. Это рынок «Парус», где каждую зиму торгуют не-
сколько монголов; «Первомайский», от которого остались лишь
воспоминания жителей микрорайона; рынок «Синюшка», не вы-
державший конкуренции с соседним недавно построенным ТЦ, а
также рынок «Матрешинский», некогда располагавшийся в цен-
тре города, однако в настоящее время полностью не функциони-
рующий. Частично он перенесен на территорию «Маньчжурии» и
«Китай-города».
Вторая группа отсеяна из-за отсутствия признаков «этниче-
ских рынков». Посещая их, мы везде встречали представителей
различных национальностей, однако ни на одном из них не до-
минировала какая-либо этническая группа. Этническое разнооб-
разие, однако, не обязательная черта всех этих рынков, скорее их
объединяют специализированные профили деятельности (тор-
говля тем или иным видом товаров). Это продовольственные
мини-рынок в Юбилейном микрорайоне, Центральный рынок,
рынок «Парус»; автомобильные рынки «Знаменский», «Казан-
132  
ский», «Павловский»; строительный рынок «Покровский». Мы
отсеяли и универмаг «1000 мелочей». В скупке-продаже мобиль-
ных устройств здесь заметно преобладают представители иноэт-
нических для города групп. Однако по формату это скорее мага-
зин, чем рынок.
Оставшиеся в списке «этнические» рынки Иркутска можно
разделить на две большие группы: центральные и периферийные.
Основанием для выделения выступает не столько их пространст-
венное расположение в городе, сколько их роль и значение для
него и его жителей. Исходя из этого, а также масштабов рынков,
вторую группу можно обозначить и как локальные рынки. Выде-
ленные группы отличаются не только значимостью и ролью рын-
ков, но характером их размещения, размерами, механизмами
функционирования, покупательским составом. 

е т л   упп  
К центральной группе «этнических» рынков могут быть от-
несены торговые центры «Шанхай-Сити молл», «Бишкек», торго-
вая площадь имени П. Чекотова и рынок «Перовский». Все они
расположены в центре города, рядом с Центральным рынком, и
являются близкими «соседями». Они сформировали «кластер»
рынков, в рамках которого они выступают как части целостной
системы, тесно взаимодействуя между собой. Этот «кластер»
формирует центр города, где пролегает множество транспортных,
торговых и иных инфраструктурных путей и развязок, обуслав-
ливающих высокую интенсивность взаимодействий людей и
«проходимость» этой части города. Они, очевидно, тесно связаны
и имеют общую инфраструктуру. Для горожан это фактически
единое пространство, главной функцией которого является «эт-
ническая» торговля.
1. Торговый центр «Шанхай-Сити молл», ул. Байкальская, 8;
ул. Софьи Перовской, 17 (2 корпуса).
Это «преемник» существовавшего ранее на данной террито-
рии открытого рынка «Шанхай». «Шанхай-Сити молл» – это
большой комплекс с пестрым этническим составом торгующих.
Среди продавцов подавляющее большинство – китайцы, но не-
мало и русских продавцов, которые, вероятнее всего, работают на
китайских предпринимателей. Встречаются единичные выходцы
с Кавказа и Закавказья, казахи, монголы и др. Среди товаров
можно найти одежду и обувь любого назначения, для покупателя
  133 
любого пола и возраста, различные товары для дома: от мелких
инструментов и утвари до крупных элементов интерьера и деко-
ра; различного рода аксессуары, косметику, парфюмерию и т. д.
«Шанхай-Сити молл» является одним из крупнейших «этниче-
ских» рынков Иркутска. Он занимает значительное место в
структуре торговой сферы города, который трудно представить
без этого элемента.
2. Торговый центр «Бишкек», ул. Тимирязева, 18.
ТЦ «Бишкек» располагается рядом с «Шанхай-Сити мол-
лом». Состав его работников также достаточно пестрый: в основ-
ном это выходы с Кавказа и Кыргызстана, реже встречаются ки-
тайцы, русские. Среди продавцов очень много женщин, одетых
строго в мусульманских традициях. Среди товаров преобладает
одежда, чаще женская. Специфичен ассортимент женской одеж-
ды: женских брюк практически не продают. Помимо одежды
присутствуют различного рода товары для дома. Рынок занимает
небольшую территорию и менее популярен, чем «Шанхай-Сити».
Но он функционирует достаточно давно, его упоминает боль-
шинство респондентов. На наш взгляд, он имеет полное право
считаться одной из «центральных» торговых площадей города.
3. Торговая площадь имени Павла Чекотова, ул. Байкальская, 1.
Располагается непосредственно на остановке «Центральный
рынок». Находясь в самом центре конкурентной среды, рынок не
уступает «Шанхайке» в степени разнородности этнических пред-
ставителей, разнообразия товаров, количества покупателей и т. д.
Рынок носит выраженный «этнический» характер, так как в со-
ставе работников рынка преобладают представители Кавказа,
торговцы из Китая, Вьетнама и других азиатских стран. Русские
торговцы присутствуют, но в значительно меньшем количестве.
Определенной структуры у рынка нет. Большинство товаров со-
ставляет одежда и обувь, также встречаются павильоны с бижу-
терией, сумками и другими аксессуарами.
4. Рынок «Перовский», на пересечении ул. Партизанская и
Софьи Перовской.
Находится в центре города. Среди продавцов подавляющее
большинство – торговцы с Кавказа и из Закавказья, встречаются
и китайцы. Русских торговцев не обнаружено. Среди товаров
преимущественно представлены женская и детская одежда, муж-
ская обувь, товары для дома и дачи, искусственные цветы, кожга-
лантерея и аксессуары. Большинство прилавков функционирует,
однако треть рынка пустует. На территории этого рынка имеется

134  
кафе национальной узбекской кухни, где помимо обычных столов
и стульев установлены дастарханы. В целом рынок на первый
взгляд выглядит как неприбыльный и разоряющийся. Однако он
регулярно работает в летний сезон.

 
. 2.  е т л   упп  «к т к »  ко   .  кут к * 
* 1 –  о о   е т  « ‐ т   олл», ул.  к л к , 8; ул.  о  
е о ко , 17 (2 ко пу ); 2 –  о о   е т  « кек», ул.  е , 18; 3 – 
о о  пло д   е   л   екото , ул.  к л к , 1; 4 –  ок « е о ‐
к »,   пе е е е  ул.  т к     о   е о ко  

е е е (лок л е)  к  
Группа периферийных (локальных) рынков заметно отлича-
ется от первой. Центральные рынки формируют единое целое и
тесно связаны между собой. Периферийные же рынки разброса-
ны по разным частям города, обслуживая потребности жителей
тех районов, вблизи или внутри которых они располагаются. О
них обычно известно тем, кто проживает неподалеку и является
их покупателями. Это отдельные объекты, не связанные друг с
другом. Каждый их из них индивидуален, имеет свою «аудито-
рию», специфику, механизмы торговли и т. д. Зачастую они отли-
  135 
чаются постоянством состава продавцов и покупателей. Все они
занимают сравнительно небольшие территории, имеют схожую
структуру. Каждый обслуживает ту или иную часть города или
группу покупателей. К этой группе мы относим рынок «Волж-
ский», «Китайский» рынок на ул. Октябрьской Революции, рынок
на ул. Рабочей, «Малый» рынок на ул. Аргунова, рынок «Сверд-
ловский» на ул. Терешковой, «Удобный» в Ленинском округе.

.  3.  «К т к е»  к   Окт ко о  ок у   .  кут к   (пе е ‐


  упп ): 
1 –  ок  « ол к »,  о т о к   « ол к »  (   т   пут );  2 – 
«К т к »  ок, о т о к  « к  “ о ”» (  т  пут  по ул. 
Окт ко   е ол ); 3 – «К т к »  ок « то д», ул.  о  

1. Рынок «Волжский», остановка «Волжская» (на трамвай-


ных путях).
Эффективно функционирует около 20 лет. Основную его
территорию занимают продовольственные павильоны. Однако
продаются и другие товары, что позволяет рассматривать его как
«этнический» – «китайский». Вся непродовольственная торговля
полностью находится в руках китайцев. Среди товаров преобла-
дают мелкие бытовые товары, одежда, обувь, кожгалантерея и

136  
аксессуары и т. д. Рынок существует много лет, его структура чет-
ко устоялась с годами, и китайские торговцы стали неотъемлемой
его частью.
2. «Китайский» рынок, остановка «Фабрика “Узоры”» (на
трамвайных путях по ул. Октябрьской Революции).
Рынок удалось обнаружить благодаря интерактивным ресур-
сам. Он расположен прямо у трамвайной остановки. Китайские
ряды составляют основную его часть. Оправдывая название, здесь
торгуют в основном китайцы, но встречаются и русские. Среди
товаров большую часть занимают ковры, женская одежда и това-
ры для дома и дачи. Можно условно разделить рынок на отдель-
ные сегменты, объединенные по продаваемым товарам. Он имеет
локальное значение и популярен среди жителей окрестных улиц.
Никто из наших респондентов из других частей города о нем не
упоминал.
3. «Китайский» рынок «Автоград», ул. Рабочая.
Это два торговых ряда напротив торгового комплекса «Фор-
туна». «Автоградом» его называют по имени одного из первых
торговых заведений. «Китайский» рынок торгует самыми разно-
образными товарами, так или иначе связанными с автомобилями
и активным отдыхом. В первую очередь, это аксессуары и ком-
плектующие для автомобилей, однако, если пройти далее по ря-
дам, можно обнаружить товары для дома и садового участка, не-
которые инструменты для ремонта, а также несколько прилавков
с товарами для туризма и активного отдыха. В целом ассортимент
соответствует профилю торгового центра и может быть опреде-
лен как сопутствующая торговля. Торгуют в большинстве своем
китайцы, присутствуют и русские. Среди торговцев мало жен-
щин, что связано со спецификой товаров. Его особенность в том,
что он действует на территории крупного торгового центра. Это
обеспечивает ему популярность среди автолюбителей и устойчи-
вое функционирование.
4. Малый рынок, ул. Аргунова, 2/12.
Расположен рядом с автобусной остановкой, через дорогу от
одного из крупнейших торгово-развлекательных центров города.
Среди работников мы встретили китайцев и узбеков. Рынок ни-
чем особенно не примечателен, имеет «локальный характер» и не
составляет серьезной конкуренции находящемуся рядом ТРЦ
«JamMoll».

  137 
5. Рынок «Свердловский», ул. Терешковой, 24.
Его условно можно разделить на две части: вещевой и про-
довольственный. В вещевом отделе торговлю ведут преимущест-
венно китайцы, небольшой ряд занимают монголы. Это позволя-
ет определить этот рынок как «этнический». Ассортимент това-
ров обширен: женская, мужская и детская одежда любого назна-
чения – домашняя, повседневная, походная, верхняя и т. д. Обувь
продают преимущественно монголы. Это унты, зимние ботинки
и т. д. На рынке можно приобрести все, что может пригодиться в
домашнем хозяйстве: от мелкой утвари, до инструментов.

. 4. «К т к е»  к  Ле ко о ок у  (пе е   упп ): 


 1 –  ок « до »   Ле ко  ок у е; 2 –  е е о л  опто о‐
о  то о   е т  « у », ул.  , 2 

6. Рынок «Удобный» в Ленинском округе.


Торгуют преимущественно китайцы, присутствует незначи-
тельное количество русских. Ассортимент – мужская, женская,
детская одежда, обувь, мелкие товары для дома и быта, детские
игрушками.
7. Межрегиональный оптово-розничный торговый центр
«Маньчжурия», ул. Мира, 2.
Работают в основном китайцы, очень мало русских. Пред-
ставители других национальностей насчитываются единицами,
даже в «бишкекских» рядах. Торговля ведется достаточно ожив-
138  
ленно. Среди товаров наблюдается огромное разнообразие: от
мелких аксессуаров до товаров для отдыха и туризма. Большое
место отведено торговле одеждой. Много павильонов с обувью,
верхней одеждой, автомобильными товарами и т. д. Все товары
преимущественно китайского производства. Это крупный торго-
вый центр (как указывают в интерактивных картах) «китайской»
торговли, расположенный под открытым небом. Здесь хорошо
заметен «этнический» характер рынка, а его популярность у насе-
ления и статус «межрегионального ТЦ» сближает его с централь-
ной группой.

«К т ‐ о од» 
Особняком среди «этнических» рынков Иркутска стоит не-
давно возникший «Китай-город». Он представляет собой круп-
нейший торговый «этнический» комплекс, образовавшийся в ре-
зультате частичного переноса «Шанхайки». Расположенный на
периферии города, рынок занимает обширную территорию. Фак-
тически здесь находится два крытых «китайских» рынка, к кото-
рым прилегают уличная торговая площадь и павильон «Бишкек-
ские ряды». В помещениях продаются товары разного предназна-
чения – одежда и обувь, косметика, парфюмерия, аксессуары, то-
вары для дома, дачного участка и т. д. Таким образом, «Китай-
город», действительно, как следует из его названия, напоминает
целый город с отдельными кварталами и улицами.
Отнести его к той или иной выделенной нами группе доста-
точно сложно, так как по расположению и удаленности он явля-
ется периферийным. Но он занимает огромную площадь, пред-
ставляет собой целый торговый комплекс, что говорит о том, что
его можно считать частью центральной группы. Особенно учи-
тывая то, что он связан с центром с помощью специально создан-
ного маршрута, позволяющего покупателям добраться до рынка
прямо из центра и удаленных районов города. При ликвидации
рынка «Шанхай» часть его торговцев перекочевала в «Молл», а
некоторым пришлось переехать в «Китай-город», о чем свиде-
тельствуют баннеры, украшающие пустующие павильоны на цен-
тральных рынках. То есть часть центрального «кластера» была
вынесена за его пределы, сохранив свои функции. Возможно, это
переходное состояние, и со временем станет ясно, чем станет для
Иркутска «Китай-город» – сохранит ли он свою связь с централь-
ной группой или станет частью «семьи» локальных рынков.
  139 
Пример «Китай-города» позволяет предложить более слож-
ное описание комплекса этнических рынков Иркутска, чем следу-
ет из первоначального деления. С одной стороны, территориаль-
ное деление очевидно: центральная группа образовала собой
плотное сосредоточение рынков, вокруг которого хаотично рас-
сыпались локальные рынки. Центральная группа имеет общего-
родское значение, периферийная – локальное. С другой стороны,
не все периферийные «этнические» рынки имеют значение только
для прилегающего района. Некоторые из них могут быть значимы-
ми для города в целом. Вместе они образуют сложную сеть, невиди-
мую для горожан, но составляющую важную часть их жизни.

*** 
И в заключение. Поиск этнических рынков оказался ярким
приключением. Приключением интеллектуальным, так как надо
было понять, чего же мы ищем. Посещая рынки, мы сравнивали
представления наших респондентов с собственными ощущения-
ми и оценками, с заранее сформулированными критериями. Ув-
лекательными были как исследование рынков изнутри, примерка
на себя роли их потенциальных клиентов, так и сам процесс по-
иска этих рынков в городском пространстве. Мы ощутили на се-
бе, как неудобно добираться до «Китай-города» в февральский
мороз, не владея личным транспортом и не зная о существовании
специального маршрута для покупателей из центра города. Или
как странно было приехать в совершенно незнакомую часть горо-
да и обнаружить пустошь вместо ожидаемого рынка. Тревожно
было ловить на себе подозрительные взгляды продавцов, когда
мы проходили по торговым рядам с блокнотом и ручкой, стара-
ясь зарисовать план территории. А некоторые, наоборот, интере-
совались, что мы делаем, и даже предлагали помощь!
Словом, исследование оказалось не просто познавательным,
но и интересным и занимательным. Удалось узнать много нового
не только о рынках, но и о городе в целом, выйти за рамки учеб-
ных предметов и погрузиться с головой в исследовательскую сре-
ду, получить незаменимый опыт в проведении практических ис-
следований.

140  
Э ол  к т к   ко     :  
пе е о к  «к т ко т »   отк т е  
« к т » лок л о те  

о о  О  
Ко т т   О  
Оптово-розничные рынки в России, маркируемые как «эт-
нические», представляют собой чрезвычайно интересный объект
для миграционных исследований. Этот интерес связан не только,
а может, и не столько с описанием внутренних механизмов дея-
тельности рынка, его включенности в мигрантскую экономику,
сколько с выявлением новых механизмов и результатов взаимо-
действия мигрантов и принимающего общества. «Этнические»
рынки все отчетливее выступают точками пересечения интересов
местных жителей и мигрантов. Это продемонстрировали беспо-
рядки в Бирюлево на юге Москвы (октябрь 2013 г.), связанные с
обвинением «мигранта» в убийстве этнического русского. Не ме-
нее показательна деятельность муниципальных и региональных
властей по удалению «этнических» рынков за пределы централь-
ных районов городов. Власти Москвы почти полностью решили
эту задачу. Китайские и центрально-азиатские торговцы с Черки-
зовского рынка, закрытого в 2009 г. под предлогом борьбы с кон-
трабандой, переместились на рынки на юго-западных окраинах
столицы (Люблино).
Важнейшим инструментом, создающим основу для такой
политики городских властей, становятся негативные образы эт-
нических мигрантов. Формируемые и поддерживаемые СМИ, они
в значительной степени разделяются местными жителями1. Соче-
тание подобных представлений о мигрантах в своем городе и об-
щих стереотипов в отношении трансграничных мигрантов2, при-
водит к формированию устойчивого взгляда местных жителей на
«этнические» рынки, как на пространство, «присвоенное» приез-
                                                            
1
Опросы общественного мнения после закрытия Черкизовского рынка показали, что 67 %
местных респондентов поддерживают эти действия. См.: Москвичи: «Черкизон» закрыли
из-за мигрантов [Электронный ресурс] // Росбалт. URL: http://m.rosbalt.ru/moscow/2009/
07/20/656488.html.
2
Дятлов В. И. Трансграничные мигранты в современной России: динамика формирования
стереотипов // Миграции и диаспоры в социокультурном, политическом и экономическом
пространстве Сибири. Рубежи XIX–XX и XX–XXI вв. / науч. ред. В. И. Дятлов. Иркутск,
2010. С. 451–484.
  141 
жими, и вследствие этого исключенное из «своего» пространства
города. В результате «этнические» рынки как городские локаль-
ности, во многом формирующие город1, становятся «оспаривае-
мым» пространством, а этничность (реальная или приписанная)
становится важнейшим маркером такого статуса.
Такой взгляд на «этнические» рынки ставит комплекс взаи-
мосвязанных вопросов об их месте в городском пространстве. С
одной стороны, этническое маркирование оспариваемых город-
ских локальностей подталкивает к определению содержания и
функций этничности как символа спорного пространства. Оста-
ется ли этничность «этнических» рынков символом доминирова-
ния той или иной группы мигрантов в пространстве и деятельно-
сти рынков? Является ли «этнический» статус рынка отражением
преобладания тех или иных товарных потоков, определяемых по
стране происхождения товаров?
С другой стороны, «исключенное» положение «этнических»
рынков как мигрантских локальностей ставит вопрос о степени
их закрытости для городского сообщества. Как сочетаются ме-
дийные образы и массовые представления о мигрантских локаль-
ностях, как о закрытых изолированных пространствах и сообще-
ствах, с коммуникативными функциями рынка2? Наконец, оста-
ются ли неизменными содержание этничности и степень «закры-
тости» этнических рынков как городских локальностей в совре-
менном российском городе? Изменяются ли они в рамках про-
странственного движения рынков в связи с действиями город-
ских властей и позицией городских сообществ?
Эти вопросы мы попытаемся рассмотреть на материалах
Иркутска, где этнические рынки традиционно маркируются как
«китайские». Мы попытаемся проследить, что меняется в пози-
ционировании этих рынков в городе в последние два десятилетия
и как это сказывается на определении их «китайскости». Мы по-
пытаемся показать, как соотносится представление о закрытости
«китайских» рынков с их функциями коммуникации мигрантов и
городских сообществ.
Статья основана на материалах полевых наблюдений 2014 г.,
а также на нескольких более ранних интервью с мигрантами в
российских и центрально-азиатских городах. Описание медийных
                                                            
1
Глазычев В. Л. Город на все времена [Электронный ресурс]. URL: http://www.glazychev.ru/
habitations&cities/1998_gorod_na_vse_vremena.htm.
2
Geertz C. The Bazaar Economy: Information and Search in Peasant Marketing // The American
Economic Review. 1978. Vol. 68, N 2. P. 29.
142  
образов «этнических рынков» основывается на анализе централь-
ных и региональных печатных и электронных изданий. Мы привле-
каем также опубликованные данные массовых опросов населения,
посвященных мигрантам и этническим рынкам. Влияние новых за-
конов, принятых в 2015 г. и изменяющих положение трудовых ми-
грантов, в статье не рассматривается, хотя они могли добавить неко-
торые новые штрихи к ситуации на «китайских» рынках.

«Эт е к е»  к     т     о :  


кл е е п о т т ? 
Исключенное положение «этнических» рынков в городском
пространстве имеет как минимум две стороны. Это не только ог-
раничение возможностей для рынка, как локальности и системы
социальных взаимодействий, распространяться по территории
города. Такая функция физических и визуальных границ рынка
чрезвычайно важна для местных сообществ и власти. Но для ра-
ботников рынка, мигрантов исключенное положение этих локаль-
ностей является, скорее, средством защиты от внешних угроз, носи-
телем которых выступает город. Мигранты зачастую селятся до-
вольно компактно и нередко живут там, где работают1 – на рынках и
стройках, где, как правило, имеются помещения для жилья. Ворота
и заборы рынков и строек не только ограничивают расширение ми-
грантских локальностей, но и охраняют пространство мигрантов
для жизни и труда. Они зачастую помогают им избежать злоупот-
реблений со стороны полиции и местных жителей. Один из инфор-
мантов в Москве – трудовой мигрант из Таджикистана:
«Я старюсь особо не выходить с территории рынка, тут нас
никто не трогает, а если вышел за территорию, тебя может пой-
мать милиция, тогда придется отдавать деньги, хочешь ты или не
хочешь. Они не смотрят на документы, забирают все деньги, что
есть при себе. Особо проблем нет, если не выезжаешь в город»2.
                                                            
1
Рязанцев C. О языковой интеграции мигрантов как новом ориентире миграционной
политики России // Социол. исслед. 2014. № 9. С. 26.
2
Эти интервью взяты в Москве в период с января по февраль 2009. Результаты исследова-
ния публиковались в Японии (Horie N. Gendai Chuo-Ajia Roshia Imin-ron (Contemporary
Migration Issues in Central Asia and Russia). Minerva Shobo LTD, 2010), России (Рязанцев С.,
Хорие Н. Моделирование потоков трудовой миграции из стран Центральной Азии в Рос-
сию: экономико-социологическое исследование. М. : Науч. мир, 2011), и частично на анг-
лийском (Horie N., Ryazantsev S. Central Asian Migrant Workers in Moscow: Realities Revealed
by their own Words // Sociology, Economics and Politics of Central Asian Migrants in Russia,
HIER Discussion Paper Series (B). The Institute of Economic Research, Hitotsubashi University.
2011. N 39. P. 1–26).
  143 
Безопасность, наряду с экономическими мотивами, это при-
чина, по которой предпочитают селиться на рынках или строй-
ках, где они работают под началом иностранных же работников.
Информант из Киргизии, работающий на стройке в Москве, го-
ворит: «Проблем с милицией никаких нет. Тут за всем смотрит
начальник, и нас никто не обижает. Да мы отсюда особо и не вы-
ходим, если только до банка или в магазин за продуктами, но
тут все под боком».
Результатом компактного расселения становится концен-
трация мигрантов по этническому признаку. Информант из Тад-
жикистана, часто работающий в Ханты-Мансийске: «Да, вот,
один знакомый... Я с ним поехал. Так до сих пор едем с ним... Мы
все родственники, среди нас чужих нет. Мой родной братишка
едет со мной. (Пауза.) У нас бригада впятером. Мы каждый год
едем. И каждый год обратно все вместе»1.
Такое расселение этнических мигрантов часто описывается
как «мигрантские гетто» или «этнические анклавы». Не останав-
ливаясь на дискуссии о справедливости таких определений, кон-
статируем, что они базируются на физическом и/или символиче-
ском отделении пространства мигрантов от принимающего об-
щества. Мигранты из Центральной Азии и Кавказа нередко обра-
зуют такие замкнутые локальности, отграниченные в городском
пространстве, с помощью ворот и заборов рынков и строек.
Подобное расселение может быть определено как «закрытое
проживание» (gated lives)2. Живущие здесь минимально взаимо-
действуют с местными жителями и/или иными этническими
группами, а их мобильность ограничена территорией закрытого
пространства. Такое «закрытое проживание» может быть опреде-
лено как жизнь в сжатом и ограниченном пространстве за реаль-
ными стенами, воротами и заборами. Его обитатели живут «отде-
лившись», чтобы сохранить определенную «социальную и специ-
альную» дистанцию от живущих по другую сторону или за преде-
лами заборов, стен и ворот. Им присуще «закрытое мышление»,
предполагающее наличие «предрассудков, жестких стереотипов,
болезненного и непримиримого исключения себя из других в
связи с их образом жизни, этничностью, сексуальными предпоч-
тениями, религиозными практиками или цветом кожи». Жесткое
отграничение своего пространства приводит к заключению его
                                                            
1
Рабочий на стройке в Худжанде, Таджикистане, декабрь 2011 г.
2
Brunn S. Gated Minds and Gated Lives as worlds of Exclusion and Fear // GeoJournal. 2006.
Vol. 66. P. 5–13.
144  
жителей в таких «закрытых» пространствах, когда защищающие
стены становятся стенами тюремными.
При всех отличиях анализируемых Стэнли Брюнном закры-
тых сообществ от мигранских локальностей, нам представляется,
что концепты «закрытого проживания» (gated lives) и «закрытого
мышления» (gated minds) могут быть весьма полезны для иссле-
дования рынков в России как «оспариваемого пространства». Ог-
рады и ворота рынков, вместе с символическими границами, воз-
двигаемыми медиа и общественным мнением, выполняют здесь
сходные функции. Ограждая мигрантов – работников «этниче-
ских» рынков от посягательств со стороны принимающего сооб-
щества (включая нелегитимные действия полицейских и предста-
вителей контролирующих структур), такие границы формируют
специфические образ жизни и мышления, производными от ко-
торых становятся и специфические способы взаимодействия ми-
грантов и принимающего общества.
При таком взгляде рынки оказываются узлом важного про-
тиворечия. Играя роль инфраструктуры проживания и безопас-
ности для работающих здесь мигрантов, они одновременно яв-
ляются и местом их прямого контакта с горожанами. Логика раз-
вития «закрытого проживания» и обособленного (исключенного)
пространства требует фиксации дистанции между мигрантами и
принимающим сообществом, тогда как функции рынка подталки-
вают к сближению и взаимодействию. Иными словами, «этнический»
рынок оказывается между стремлением к «закрытию» и необходимо-
стью «открытия» его пространства как городской локальности.
Такое противоречие имеет множество граней, поскольку
деятельность «этнических» рынков в России строится на стыке
интересов множества акторов и заинтересованных сторон. На
пересечении интересов и деятельности таких акторов, локальных,
кросс-региональных и трансграничных сетей происходит местная
«сборка» рынка, воплощенная в той или иной форме и организа-
ции, специфике его жизнедеятельности1. Поскольку «точка сбор-
ки» всегда погружена в локальную систему взаимодействий и
специфических условий, как показывают Барнес и Хайтер, учет
такой «чувствительности к местному контексту» локальных мо-
делей «сборки» позволяет уйти от обобщенных моделей и откры-
вает широкие перспективы для определения возможных путей

                                                            
1
Sheppard E. Thinking through the Pilbara // Australian Geographer. 2013. Vol. 44, N 3. P. 268.
  145 
развития1. В этом смысле исследование «этнических рынков» в
контексте переселенческого общества востока России открывает
перспективу сравнительного анализа взаимодействия мигрантов
и принимающих сообществ на востоке и западе страны.
Действительно, помимо торговцев и покупателей акторами,
формирующими рынок, оказываются мигранты и местные жите-
ли, занятые в инфраструктуре рынка, представители власти и
контролирующих органов. Местные или иностранные владельцы
или администраторы рынков; мелкооптовые и розничные тор-
говцы; персонал, обслуживающий работников и посетителей
рынка; местные власти, контролирующие или администрирую-
щие деятельность рынка и реализующие институциональные
рамки деятельности рынков и миграции через риторику, полити-
ку, управленческие практики – все они важные стейкхолдеры
рынка. Их деятельность активно позиционирует рынок в город-
ском пространстве и, как следствие, определяет положение пред-
ставителей этнических групп, занятых на рынке.
Даже местные жители, не пользующиеся услугами рынков,
выступают важными участниками взаимоотношений с ними.
Стереотипы и поведение таких «сторонних зрителей» в значи-
тельной мере определяют позиционирование рынка прежде все-
го, через формирование массовых стереотипов и социальных
практик, в том числе практик избегания. Последние, связанные со
стремлением избежать компрометации2 вследствие посещения
рынка и зачастую основанные не столько на реальном опыте,
сколько на массовых представлениях, оказываются мощным ин-
струментом строительства символических стен вокруг рынков.
Горожане, не посещающие рынок и не являющиеся в строгом
смысле одним из его стейкхолдеров, тем не менее весьма эффек-
тивно позиционируют его как исключенную, «закрытую» город-
скую локальность.
Следствием такого позиционирования рынков в городском
пространстве (физическом и символическом) становится переоп-
ределение главного признака, маркирующего такие рынки как
«закрытые» локальности – этничности.

                                                            
1
Barnes T., Hayter R. No “Greek-Letter Writing”: Local Models of Resource Economies //
Growth and Change. 2005. Vol. 36, N 4. P. 454.
2
Гофман И. Ритуал взаимодействия: Очерки поведения лицом к лицу. М. : Смысл, 2009.
319 с.
146  
к т е    еко т ук   
к т ко о  к     кут ке  
«Этнические» рынки в российских городах часто описыва-
ются исследователями как «китайские»1. Однако есть заметная
разница в представлении о китайскости в Москве и в сибирских
городах. Открытые рынки в Москве довольно часто описываются
как «китайские»2, однако ни один из них не называется «Китай-
ским рынком» или аналогичным образом, дающим представление
о его «китайскости». В медиа они нередко описываются как места,
где трудятся множество мигрантов из Китая и/или продаются
китайские товары, но более типичным является их описание как
места, где преобладают рабочие и торговцы из Центральной Азии
и Кавказа. Показательна трагедия на Басманном рынке, где 23
февраля 2006 г. из-за большого количества снега и некачествен-
ного строительства рухнула крыша. Погибло 66 человек, из кото-
рых 45 были гражданами Азербайджана, восемь – из Грузии, пять
из Таджикистана и трое из Узбекистана. Все они находились в
России как трудовые мигранты.
Этнические рынки Иркутска, в противоположность москов-
ским, часто описываются именно как китайские рынки, и мест-
ные жители в повседневной жизни называют их именно так. На-
звания «Шанхай» и «Китай-город» отчетливо отсылают нас к их
«китайскости» и связанным с этим образам и представлениям.
Визуальные образы, используемые в оформлении рынков (соче-
тание красного и золотого цвета, стилизация шрифтов вывесок
под иероглифическое письмо, образы драконов и т. п.), хорошо
дополняют «говорящие» названия. Логично предположение, что
маркированное столь очевидным образом пространство должно
определяться через бытующие в российском обществе чрезвы-
чайно упрощенные стереотипы о китайских рабочих и бизнесе, о
связанным с ними экспансионизме, эксплуатации и преступно-

                                                            
1
См. напр.: Бурнасов А. Китайский рынок как логистический центр: на примере рынка
«Таганский ряд» в Екатеринбурге // Мигранты и диаcпоры на Востоке России: практики
взаимодействия с обществом и государством. М. ; Иркутск : Наталис, 2007. С. 68–80; Дят-
лов В. И. «Китайские рынки» российских городов – «уходящая натура»? // Изв. Иркут. гос.
ун-та. Сер. Политология. Религиоведение. 2008. № 1. С. 20–30; Трансграничные миграции
и принимающее общество: механизмы и практики взаимной адаптации / науч. ред.
В. И. Дятлов. Екатеринбург : Изд-во Урал. ун-та, 2009. 396 с.; Рыжова Н. П. Трансгранич-
ный рынок в Благовещенске: формирование новой реальности деловыми сетями «челно-
ков» // Экон. социология. 2003. Т. 4, № 5. С. 54–71.
2
«Москва» превратилась в китайский рынок [Электронный ресурс] // Вести.ru. 2009. 15
июля. URL: http://www.vesti.ru/doc.html?id=302018.
  147 
сти1. Понимаемая таким образом «китайскость», манифестируе-
мая через названия и визуальные образы, вполне укладывается в
идею этнического рынка как пространства «закрытого прожива-
ния», исключенной локальности. Однако насколько реальное по-
зиционирование «китайских» рынков Иркутска соответствует
медийным образам и массовым стереотипам? Подтверждается ли
«китайскость» составом торговцев и структурой товаров? Иными
словами, являются ли идентичными «китайскость» медийного
дискурса и «китайскость» практик?
Важным контекстом является специфика Иркутска как важ-
нейшего узла постсоветских трансграничных миграций. В качест-
ве крупного перекрестка автомобильных дорог и железнодорож-
ной Транссибирской магистрали (Транссиб) Иркутск выступает
важным узлом наземных трансграничных потоков товаров как из
Центральной Азии, так и Китая. В 2013 г. в Иркутской области
было зарегистрировано 42,2 тыс. иностранных рабочих. В преде-
лах Сибирского федерального округа она более привлекательна
для иностранцев, чем, например, Новосибирская и Омская облас-
ти, где численность населения заметно выше.
Китайский рынок появился в центре Иркутска в октябре
1992 г. и получил название «Шанхай» («Шанхайка»). В момент
появления он занимал площадь около 5 тыс. м2, но мере роста его
площадь увеличилась в два раза. Городские власти несколько раз
пытались ужесточить регулирование деятельности рынка, чтобы
уменьшить его площадь. Это было довольно сложно, поскольку
принадлежащий муниципалитету рынок составлял лишь часть
огромной рыночной площади в центре города, а остальные его
составляющие принадлежали большому числу различных вла-
дельцев. В 2002 г. городское управление пожарной охраны вре-
менно закрыло рынок, ссылаясь на чрезмерное количество торго-
вых точек, число которых явно превышало возможности безо-
пасной торговли. В 2000 г. на рынке площадью около 10 тыс. м2
насчитывалось около 2,5 тыс. торговых точек. В 2003 г. их коли-
чество сократилось до 1 300, включая 982 «контейнера». Заметно
сократилось и число работающих на рынке. В 2002 году в их со-
ставе было более 3 тысяч китайцев и корейцев (из Китая), более
300 вьетнамцев, около 150 казахов и более 600 русских, а также
около 200 представителей других национальностей. В 2003 г. в
связи с сокращением рынка на нем осталось лишь 495 китайцев и

                                                            
1
Дятлов В. И. Указ. соч. С. 451–484.
148  
485 русских1. В 2004 г. городская администрация заявила, что ры-
нок будет закрыт не позднее 2007 г. Однако этот процесс затянул-
ся до 2014 г., когда рынок «Шанхай» был окончательно закрыт.
Рост рынка «Шанхай» происходил за счет поглощения иных,
прилегающих к нему рынков и торговых пространств. Точно оп-
ределить его границы чрезвычайно трудно, они весьма размыты.
Полевые работы позволяют определить границы «начального»,
юридически оформленного как муниципальное предприятие,
«Шанхая» в пределах молла «Шанхай-Сити» и прилегающей к не-
му территории. «Большой Шанхай» (территория этого рынка в
момент максимального развития, в которой муниципальный
предприятие занимало лишь небольшую часть) включает не-
сколько соседних рынков и прилегающее к ним пространство и
занимает территорию между улицей Тимирязева и Центральным
парком культуры и отдыха – ЦПКиО (серая зона на схеме, рис. 1).
Площадь «Большого Шанхая» составляет примерно 278 тыс. м2
(для сравнения площадь ЦПКиО около 260 тыс. м2). Часть терри-
тории «Шанхая» сегодня занимает «Шанхай-Сити молл», откры-
тый в 2011 г. Через дорогу расположен крытый торговый центр
«Площадь Павла Чекотова», где ведется фактически та же дея-
тельность, что и на ликвидированном китайском рынке.
В качестве альтернативы «Шанхаю» летом 2014 г. был открыт
новый большой китайский рынок на окраине Иркутска. Он соз-
давался во многом для того, чтобы переместить туда торговлю и
торговцев с закрытого «Шанхая». И действующий молл «Шанхай-
Сити», и новый китайский рынок управляются компанией «Фор-
туна», основанной на местном капитале. То есть индивидуальные
китайские торговцы действуют в юридическом смысле в рамках
единой местной компании, а их деятельность администрируют
местные управляющие. Тесная связь «нового» и «старого» рынков
видна и в том, как управляющая компания преодолевает транс-
портную удаленность «Китай-города», запустив к нему регуляр-
ные бесплатные автобусы от молла «Шанхай-Сити»2.

                                                            
1
Дятлов В. И., Кузнецов Р. Э. «Шанхай» в центре Иркутска. Экология китайского рынка //
Экон. социология. 2004. Т. 5, № 4. С. 56–71.
2
См. подробнее об этом статью Григоричева К. «Базар и город…».
  149 
. 1.  ол о  « »    е т е  кут к  ( е ) 

До закрытия рынок «Шанхай» находился под управлением


«Муниципального учреждения по управлению муниципальными
торговыми имущественными комплексами Кировского района
города Иркутска» – структуры, тесно аффилированной с мэрией
Иркутска. Городской бюджет получал значительные финансовые
поступления от аренды земли на территории рынка, которые
только в 2002 г. составили 30 млн руб.1 Возникает вопрос: почему
же тогда город постоянно ужесточал надзор за деятельностью
рынка и в конечном итоге закрыл его?
Для этого были две главные причины. Первая их них связана
с противоречивой ролью рынка в жизни города. В начале 1990-х гг.
региональные потребительские рынки еще не преодолели послед-
ствий дефицитной экономики. Товарные потоки разрушились

                                                            
1
Дятлов В. И., Кузнецов Р. Э. «Шанхай» в центре Иркутска …
150  
вместе с распадом Советского Союза, а местное производство
стагнировало. Сложился острый дефицит товаров повседневного
спроса. Особенно серьезной ситуация была в Сибири и на Даль-
нем Востоке России. В советский период товары народного по-
требления поставлялись из других регионов страны, поскольку
граница с Китаем была закрыта. Переход к рыночной экономике
и разрушение прежних хозяйственных связей привели к домини-
рованию китайских товаров на потребительском рынке. Это вы-
звало не только насыщение и диверсификацию рынка, но и его
расслоение. Китайский рынок, где продавались товары невысоко-
го качества по низким ценам, предоставил возможность выбора
для малоимущих слоев населения, доля которых в России быстро
росла в 90-е. В этом смысле китайские рынки играли важнейшую
роль в рыночных механизмах, удовлетворяя потребности нижних
социальных слоев россиян. В результате «Шанхай» процветал.
Однако его расположение в центральной исторической части го-
рода, являющейся своего рода фасадом и рекламой города, стано-
вилось головной болью городской администрации.
Вторая причина связана с представлением о доминировании
на «Шанхае» иностранных мигрантов, преимущественно из Ки-
тая, и о рынке как о центре нелегальной экономики. Подобные
представления формировали образ исключенной локальности в
центре города, занятой «закрытым» сообществом, что объектив-
но стимулировало участие власти в оспаривании этой части го-
родского пространства. Многочисленные собственники частей
«Большого Шанхая» (включая городскую администрацию) не
смогли, да и не пытались изменить негативный образ «Шанхая»
как китайского рынка. Сложный баланс интересов, переплетен-
ных на рынке, фактически исключал возможность простого за-
крытия «Шанхая» и подталкивал к компромиссному решению –
вытеснению «закрытой» локальности на периферию города. Как и
в случае закрытия Черкизовского рынка в Москве, городские вла-
сти в качестве инструмента давления и повода для закры-
тия/переноса рынка использовали результаты проверок его сани-
тарного состояния и законности деятельности иностранных ра-
бочих. Хотя при этом артикулировалось стремление ограничить
нерегулируемую рыночную торговлю иностранных граждан и
устранить нарушения законодательства, но реальные причины
лежали, видимо, глубже.
Перенос «Большого Шанхая» летом 2014 г. оказался не про-
стым пространственным перемещением устоявшихся форм тор-
говли, сложившихся сообществ и системы отношений на перифе-
  151 
рию города. Устранение риска геттоизации китайской диаспоры в
центре Иркутска в пределах «закрытой» локальности «Шанхая»
не привело к появлению аналогичной угрозы для окраинного
района, где находится «Китай-город». При переносе крупнейшего
городского «китайского» рынка была изменена система его
управления: теперь она полностью основана на местном капитале
компании «Фортуна» и не связана с муниципальными организа-
циями. Изменились и состав торгующих, и структура товаров.
Определение «китайский» в названии рынка уже не означает до-
минирования китайских товаров и торговцев и даже их ведущую
роль. Несмотря на обилие визуальных символов «китайскости»,
жители и городские власти не связывают его с негативными об-
разами «китайского», подтверждением чего, отчасти, служит
официальное название нового рынка – «Китай-город»1.
Таким образом, «китайскость» нового китайского рынка, как
часть мировоззрения жителей сибирского города, становится,
скорее, символом нового пространства, предполагающего этниче-
ское многообразие, а не традиционного рынка с доминированием
определенной этнической группы2.

Э ол  к т ко о  к  
Китайские товары по-прежнему остаются основой деятель-
ности «китайских» рынков в Иркутске, однако они все больше
дополняются продукций российских и белорусских производите-
лей. Это позволяет говорить о том, что спектр товаров, продаю-
щихся на рынке, диверсифицируется за счет «некитайской» про-
дукции, цена и качество которой соответствуют товарам из Ки-
тая. Можно предположить, что торговля на «китайских» рынках
все больше опирается не только на прямые оптовые поставки из
Китая, но и на более широкие торговые сети. Вопреки названию,
на рынке заняты не только китайцы. По сравнению с прошлым,
участие китайцев в деятельности «китайских» рынков в Сибири и
на Дальнем Востоке России заметно снизилось. Заметнее стали
российские продавцы и торговцы из Центральной Азии. В нема-
                                                            
1
Здесь следует оговориться, что «большой «Шанхай» никогда не имел такого официально-
го названия. Название «Шанхай-Сити молл» появляется лишь после ликвидации собст-
венно китайского рынка. Кроме того, название нового рынка «Китай-город» отсылает к
историческому торговому району Москвы с одноименным названием, что символически
закрепляет право города и его сообщества на эту локальность.
2
Дятлов В. И., Григоричев К. В. Сибирь: динамика этнизации городского пространства
переселенческого общества // Изв. Иркут. гос. ун-та. Сер. Политология. Религиоведение.
2014. Т. 10. С. 17.
152  
лой степени это результат запрета в 2007 г. для иностранных ра-
ботников торговать на открытых рынках. Это повлияло и на по-
зиционирование «китайских» рынков, которые уже не являются
собственно китайским бизнесом.
Такая ситуация характерна не только для Иркутска, но и
других городов востока России, например Благовещенска. После
изменений 2007 г. в российском законодательстве китайские
компании в городе для продолжения бизнеса перерегистрируют-
ся на имя российских граждан. В 2011 г. в центре Благовещенска
можно было наблюдать не менее 300–350 торговцев из Китая, при
этом численность иностранных работников, легально занятых в
качестве продавцов, не превышает 50 человек1.
Представляется, что такая трансформация статуса китайско-
го рынка в сибирских и дальневосточных городах находится в
тесной взаимосвязи с более общими процессами на востоке Рос-
сии. Некоторые эксперты утверждают, что адаптация Сибири и
Дальнего Востока к тесному взаимодействию с Китаем привела к
появлению гибридных культурных моделей2. Восприятие китай-
цев местным населением в приграничных регионах существенно
меняется. Традиционный стереотип китайских мигрантов как
низкоквалифицированных рабочих, не говорящих по-русски, сме-
няется новым восприятием, сформированным через контакты с ки-
тайскими бизнесменами и торговцами, знающими русский язык и
культуру и адаптированными к российской деловой практике3.
Взаимная миграция через китайско-российскую границу все
более входит в повседневную жизнь4. До 2007 г. Китай возглавлял
список стран выезда из России. Среди целей поездок в Китай рос-
сийских граждан преобладали туризм и деловые. В 2013 г. около 2,06
млн россиян посетили Китай, в том числе 1 070 тыс. с туристически-
ми и 260 тыс. – с деловыми целями. За этот же период около 1,07
млн граждан Китая посетили Россию, из которых 370 тыс. въезжали
с целью туризма, и около 300 тыс. – с деловыми целями (табл. 1).

                                                            
1
Переселенческое общество Азиатской России: миграции, пространства, сообщества.
Иркутск : Оттиск, 2013. С. 169–170.
2
Бляхер Л. Е. Восточный поворот России (возникновение и выживание естественного
порядка в малых городах Дальнего Востока России). Иркутск : Оттиск, 2013. 90 с.
3
Дятлова Е. В. Историческая динамика представлений о китайских торговцах, предпри-
нимательстве и деловой культуре в позднеимперской и современной России. Иркутск :
Изд-во ИГУ, 2013. 185 с.
4
Зайончковская Ж. Россия перед лицом иммиграции // Pro-et-Contra. 2005. № 3. С. 85.
  153 
. 2. Кол е т о  е до     о    К т ,  ел. ( о т. по  т т. д  
еде .  е т т  по ту у  ‐  кул ту   ) 
 

л  1 
ло  о т   д ,  е     о  по  т ,    ло  
о к   д ,  е    Япо , К т     е пу л ку Ко е    2013* 

Кол е т о  ол  от  Кол е т о  ол  от 


т   ел   е     е     е     е    
о ,  ел.  К т , %  о ,  ел.  К т , % 
е  1 071 515  100  2 057 810  100 
К т   у   372 314  100  1 067 542  100 
е   295 203  100  259 223  100 
е  107 942  10,1  211 258  10,3 
Ко е   у   52 114  14,0  107 055  10,0 
е   22 681  7,7  28 930  11,2 
е  102 408  9,6  87 952  4,3 
по   у   55 092  14,8  33 414  3,1 
е   30 459  10,3  8 161  3,1 
*  о т. по  т т. д   еде .  е т т  по ту у  ‐  кул ту   . 

154  
В противоположность устоявшемуся мнению, россияне
больше посещают Китай, чем китайцы – Россию. Взаимный ми-
грационный обмен особенно значим для приграничных регионов
России. Значительная часть их жителей имеет опыт поездок в Ки-
тай и приобретения там товаров повседневного спроса. Это рас-
сматривается как неотъемлемая часть повседневной жизни. На-
пример, половина студентов-старшекурсников в Благовещенске
(Амурская область) имеет опыт работы в Китае или с китайскими
бизнесменами. Каждый третий житель Приморского края хотя
бы один раз в жизни бывал в Китае1. Столь масштабный опыт
миграционного взаимодействия с Китаем, безусловно, не мог не
сказаться на восприятии китайцев, их присутствия и деловой ак-
тивности в сибирских и дальневосточных городах.
В чем же основное отличие современного «китайского» рынка
Иркутска от прежнего «Шанхая»? Прежде китайские рынки были
местом, где впервые после распада Советского Союза стали замет-
ны иностранцы. Теперь для жителей Сибири и Дальнего Востока
присутствие китайцев является привычным элементом местных
сообществ. В сочетании с обширными торговыми сетями, охваты-
вающими Китай и Центральную Азию, «китайский» рынок теперь
определяется как мультиэтническое рыночное пространство, вы-
строенное вокруг китайских и близких к ним по качеству и цене
товаров. На таком рынке можно увидеть не только русские кафе и
китайские рестораны, но и предприятия с этнической кухней цен-
тральноазиатских народов, включая узбекскую, таджикскую, кир-
гизскую. Встречаются и халяльные продуктовые магазины. Иными
словами, современная «китайскость» китайских рынков Иркутска
подразумевает мультикультурное и полиэтничное пространство.
Вовлечение торговцев и торговых сетей из Кыргызстана
также становится важным фактором эволюции китайских рын-
ков в Иркутске. Их включение обеспечило разнообразие и диф-
ференциацию «китайскости» на рынках. Кроме того, это предос-
тавило рынкам рабочие руки, что не могло обеспечиться мигра-
цией из Китая вследствие ограничений в получении визы и раз-
решения на работу. Продающиеся на рынке киргизские товары
позиционируются как продукция более высокого качества, чем
китайские2. Но фактически киргизское участие в китайском рын-
                                                            
1
Зайончковская Ж. Указ. соч. С. 85.
2
Зачастую «киргизские» товары оказываются частью реэкспорта продукции, ввозимой в
Кыргызстан из западного Китая, так что фактически противопоставляется качество това-
ров из западного («кыргызские») и северовосточного («китайские») Китая. (См. подроб-
нее: Пешков И. О. Базар и вещи. Репрезентации товарно-вещевых рынков в перспективе
материалистического поворота // Изв. Иркут. гос. ун-та. Сер. Политология. Религиоведе-
ние. 2014. Т. 10. С. 187). Это, однако, лишь подчеркивает манифестацию «киргизского», в
которой символ оказывается важнее содержания.
  155 
ке манифестируется еще более заметно. Рядом с территорией
бывшего рынка «Шанхай» расположен торговый центр «Бишкек».
Он возник как логичное завершение роста специфического сег-
мента китайского рынка, называвшегося «Бишкекские ряды».
Начавшись (самое позднее после 2010 г.) как небольшая часть
«Шанхайки», киргизский сегмент постепенно превратился в за-
метную часть рынка, а затем перерос в современный формат тор-
гового центра. Помимо торговых прилавков здесь расположены и
кафе, которые довольно часто посещают работающие в центре
киргизы. Важной частью нового китайского рынка «Китай-город»
является магазин «Бишкекский рынок».
Предприниматели и работники из Кыргызстана могут въез-
жать в Россию без визы. Это дает им заметное преимущество для
работы в сфере торговли перед мигрантами из Китая, которым тре-
буется виза для въезда и разрешение или патент для легальной
(или квазилегальной) работы. Причем разрешение на работу рабо-
чие из Китая должны получать до въезда в Россию. Как следствие
на «китайских» рынках работает множество киргизов, что объяс-
няет появление здесь киргизских кафе. На новом «китайском»
рынке Иркутска в его собственно «китайской» части, а не в упомя-
нутом выше магазине «Бишкекский рынок», встречаются объявле-
ния о поиске продавцов-киргизов. Такие продавцы востребованы
благодаря как представлению о более высоком качестве товаров из
Кыргызстана, так и более свободному владению русским языком.
«Киргизские» предприятия питания вместе с торговцами и ра-
ботниками из Кыргызстана маркируют полиэтническую структуру
«китайского» рынка, для которой киргизский элемент становится
неотъемлемой частью «китайскости». Это приводит к переопреде-
лению «китайскости» в рамках китайского рынка и как следствие,
изменению позиции «китайских» рынков в городском пространстве.

од  
Изменение места и роли «китайского» рынка в Иркутске дает
очень интересный пример пространственного и социального
движения, что, в свою очередь, позволяет сделать более общие
наблюдения. На первый взгляд, вытеснение «китайского» рынка
как «закрытой» локальности из центра на окраину города должно
было стать переносом оспариваемого пространства из централь-
ной части (своего рода авансцены городской жизни) на город-
скую периферию. Это отнюдь не означало устранения самой воз-
можности капсулирования (геттоизации) китайской общины в
156  
городе и развития рынка по типу «закрытого» проживания, а
лишь предполагало перенос «закрытого» пространства за преде-
лы центральной (презентационной) зоны города. Иными слова-
ми, это была скорее попытка выноса на окраину города потенци-
ального чайнатауна, возможность появления которого составляет
одну из распространенных фобий в современной России1. Более
того, перенос китайского рынка на окраину города, жизнь кото-
рой традиционно менее тщательно контролируется городскими
властями, потенциально создавала даже большие возможности
для «закрытого» проживания и фиксации границы между рын-
ком, как мигрантской локальности, и городом.
Однако вместе с изменением местоположения крупнейшего
в городе китайского рынка фактически произошла институциа-
лизация его нового статуса. Городская локальность и сегмент го-
родской экономики, в котором доминировала одна этническая
группа, превратился в мультикультурное и полиэтничное про-
странство. Вместе с китайскими мигрантами здесь присутствуют
торговцы и рабочие из других стран и горожане. Такая диверси-
фикация структуры «китайского» рынка привела к тому, что «за-
крытое» пространство быстро «открывается», а дистанция между
ним и городом заметно сокращается. Разумеется, размывание мо-
ноэтнической структуры работников «китайского» рынка нача-
лось до его переноса из центра на окраину города – это подтвер-
ждает появление «бишкекских рядов» на рынке «Шанхай» еще до
его закрытия. Однако перемещение «китайского» рынка заметно
ускорило этот процесс, в результате которого рынок оказался не ис-
ключенным и оспариваемым пространством, а местом конструктив-
ного взаимодействия мигрантов и принимающего сообщества.
Как показывает Иркутск, «китайские» рынки в городах Си-
бири и Дальнего Востока больше не являются местами, где только
торговцы из Китая продают исключительно китайские товары.
Напротив, такие рынки обеспечивают возможность для совмест-
ной предпринимательской деятельности и работы по найму для
местных предприятий, горожан и представителей различных эт-
нических групп. Китайские рынки по-прежнему рассматриваются
местными жителями преимущественно как специфический сег-
мент торговли, характеризующийся низкими ценами и невысо-
ким качеством товаров. Именно в этом заключается причина их
устойчивости, поскольку как и ранее «китайские» рынки предла-

                                                            
1
Дятлов В. И. Россия: в предчувствии чайнатаунов // Этногр. обозрение. 2008. № 4. С. 6–16.
  157 
гают важный вариант для местных потребителей. Они лучше дру-
гих сегментов и форм торговли удовлетворяют потребности лю-
дей с низким уровнем доходов. Это особенно важно для регио-
нов, где цены выше из-за более высоких транспортных издержек
в силу географической удаленности от европейской части России.
Китайские рынки здесь не являются сейчас ни китайскими
анклавами, ни «закрытыми» общинами, ни мигрантскими гетто,
образованными одной или несколькими этническими группами.
Ворота и ограды рынков не подразумевают поддержание жесткой
социальной дистанции между работающими там мигрантами и
«внешним» пространством. В этом смысле китайские рынки, ко-
торые мы наблюдали в Иркутске, получили различные контексты
по сравнению, например, с рынками Москвы.
Возможно, это результат расширения личных контактов ме-
жду населением востока России и Китаем. Характер этих контак-
тов заметно изменился количественно и качественно. В прошлом
контакты были однослойными и однонаправленными. Они кон-
центрировались на «китайских» рынках, где горожане сталкива-
лись исключительно с китайскими торговцами и рабочими. Это
определяло и содержание «китайскости», позиционирование их
как «закрытого» (исключенного) и оспариваемого городского
пространства. Теперь контакты в пределах китайского рынка ста-
ли гораздо более многослойны и разносторонни, включают ши-
рокий спектр разнообразных этнических и мигрантских групп, а
взаимодействие заинтересованных сторон прочно вошло в повсе-
дневную жизнь. Новые контексты, в противовес устоявшимся
стереотипам и медийным образам, существенно меняют содержа-
ние «китайскости» китайских рынков сибирских и дальневосточ-
ных городов, превращая ее из признака «закрытой» локальности
в маркер специфического пространства, открытого для выработ-
ки новых практик социальных взаимодействий.
Безусловно, наши наблюдения не позволяют дать общую ха-
рактеристику «китайских» рынков в Сибири и на Дальнем Восто-
ке России. Это, скорее, попытка предложить вариант интерпре-
тации трансформации статуса и функций «китайского» рынка
через изменение и усложнение «китайскости» как ключевого
маркера специфической локальности и способа социальных
взаимодействий. Вместе с тем представляется, что иркутский кейс
дает хорошие возможности для анализа других этнических рын-
ков и мигрантских локальностей, определения региональных и
локальных контекстов их трансформации.

158  
« у к »  ок    е т е  ек 1 

   
Современные информационные и глобализационные про-
цессы стремительно меняют конъюнктуру, формы организации и
механизмы работы современных товарных рынков. Однако без
них по-прежнему невозможно представить жизнь современного
города. Сегодняшний рынок – уже не просто «физическая кон-
центрация продавцов вместе с их товарами и покупателей с их
деньгами в одно время в одном месте для заключения и осущест-
вления сделок»2. Это еще и сложный, многогранный социальный
организм, живущий и функционирующий по собственным зако-
нам и правилам.
Обширная инфраструктура, неизбежная вокруг торговых
площадей различного формата, разветвленная сеть формальных и
неформальных практик взаимодействия по линии продавец-
покупатель превращают каждый отдельно взятый рынок в уни-
кальный, специфический хозяйственный объект, в рамках кото-
рого нередко происходит встреча самых различных националь-
ных культур. Формат рынка позволяет обеспечить работой массу
приезжих, ищущих заработка за границей. И в этом случае рынки
становятся не только ключевой точкой концентрации мигрантов,
сферой приложения их деловой активности, но еще и «удобной»
площадкой для их адаптации. Окружающими такие рынки этни-
чески маркируются.
Феномен этнических рынков лишь относительно недавно
стал привлекать внимание исследователей3. Между тем это чрез-
вычайно важная и занимательная исследовательская проблема,
                                                            
1
Журнальная версия этой статьи осуществлена в тематическом номере журнала «Извес-
тия Иркутского государственного университета. Серия: Политология. Религиоведение»,
подготовленного в рамках Программы стратегического развития ИГУ на 2012–2016 гг.
проекты Р222-МИ-003, Р222-ОУ-037 (Гузей Я. С. «Раша-таун» в центре Пекина: россий-
ская этнизация восточного рынка // Изв. Иркут. гос. ун-та. Сер. Политология. Религиове-
дение. 2014. Т. 10. С. 154–165).
2
Радаев В. В. Что такое рынок: экономико-социологический подход. М., 2006. С. 12.
3
См.: Дятлов В. И., Кузнецов С. И. «Шанхай» в центре Иркутска. Экология китайского
рынка // Байкальская Сибирь: из чего складывается стабильность? М. ; Иркутск, 2005.
С. 166–187; Журавская Т. Китайский торговый центр: эффекты запрета // Местные сооб-
щества, местная власть и мигранты в Сибири на рубежах XIX–XX и XX–XXI вв. Иркутск,
2012. С. 294–314; «Китайские рынки» российских городов – «уходящая натура»? // Транс-
граничные миграции и принимающее общество: механизмы и практики взаимной адапта-
ции : монография. Екатеринбург, 2009. С. 249–289.
  159 
позволяющая поставить массу интересных вопросов. В частности,
вопрос о механизмах этнизации рыночного пространства. Как и с
помощью каких средств этничность манифестируется на торго-
вых площадях? Какие основания лежат в основе восприятия того
или иного рынка в качестве этнического? Какие маркеры пре-
вращают отдельно взятый рынок в объект для этнически окра-
шенных ассоциаций?
Исключительно интересную исследовательскую площадку
представляет крупнейший оптово-розничный рынок Пекина –
«Ябаолу» (雅宝路). Это один из тех примеров, где этническое на-
чало не только присутствует в публичном пространстве, но и ак-
тивно манифестируется. Ориентированный исключительно на
международную торговлю и обслуживание интересов иностран-
ных покупателей, рынок выступает местом постоянного шопинга
для туристов, приезжающих в Китай из самых различных стран
мира. Между тем, несмотря на значительную разнородность на-
ционального состава его покупателей, за ним прочно закрепилась
слава «русского рынка». Именно так его воспринимают приезжие и
сами китайцы1. Это дает прекрасную возможность поразмышлять
на конкретном примере над вопросом о том, как конструируется
«рыночная этничность» и чем она маркируется в публичном про-
странстве.
Небольшая, ничем не примечательная улица Ябао сегодня
известна далеко за пределами КНР. Русскоговорящие туристы,
приезжающие в Китай, привыкли именовать ее по-разному:
«Ябаолу», «Ябалу», «Яболу», «Ябалоу», «Я-лу»2. Однако какой бы
из этих терминов ни звучал в устной речи, для большей части
приезжих становится понятно, что речь идет о популярнейшем
среди русских рынке Пекина.
История рынка на улице Ябао, расположенной в Чаоянском
районе на востоке Пекина, началась еще в 1988 г. Тогда для реше-
ния проблем безработных, инвалидов и уволенных по сокраще-
нию лиц, управление улицы Чаовай разместило 150 торговых па-
латок по обе стороны улицы Ябао3.
Небольшой придорожный рынок, удовлетворяющий по-
требности преимущественно местных покупателей в бытовой
                                                            
1
Курто О. И. Русский мир в Китае: исторический и культурный опыт взаимодействия
русских и китайцев. М. : Наука – Вост. лит., 2013. С. 58.
2
Согласно правилам транслитерации китайского языка правильнее использовать термин
«Ябаолу».
3
Сунь Хуэйцзюнь. Китайско-российская народная торговля на примере рынка Ябаолу //
Проблемы Дальнего Востока. 2002. № 1. С. 92.
160  
технике, одежде и других товарах повседневного спроса, доволь-
но быстро увеличился в размерах, чему в немалой степени спо-
собствовала его близость к Посольскому кварталу Пекина, обра-
тившая на него внимание иностранцев. Для приезжавших рынок
на Ябао давал удобную возможность приобрести китайские това-
ры по самым низким ценам.
Особый интерес к дешевым китайским товарам в 1990-х гг.
проявили выходцы из СССР и стран бывшего социалистического
лагеря. Вступившая в полосу затянувшегося экономического кризи-
са советская промышленность была не в состоянии насытить внут-
ренний рынок. Острый дефицит потребительских товаров предо-
пределил и большой спрос на продукцию активно развивающейся
китайской экономики. Радикально либерализировался режим гра-
ницы между Россией и КНР, стимулировав рост межгосударствен-
ного товарного обмена. Введенный на первых порах безвизовый
режим чрезвычайно усилил миграционные потоки, заложив основу
для формирования прочных российско-китайских деловых связей1.
С открытием границы в Россию хлынул поток дешевых ки-
тайских пуховиков, калькуляторов, магнитофонов, кожаных
пальто и других изделий китайской промышленности. Для значи-
тельной части российских семей, измученных затянувшимся эко-
номическим кризисом, дешевые товары оказались едва ли не
единственной возможностью пережить «трудные» 90-е гг. Спрос
способствовал появлению массы российских «челноков», готовых
привезти из соседней страны то, что востребовано. Для многих
«челночный бизнес» стал не столько возможностью заработать
капитал, сколько средством существования.
В этот стихийный, стремительный процесс формирования
российско-китайского совместного бизнеса оказался втянут и
«Ябаолу». Россиян и выходцев из бывших социалистических
стран Восточной Европы (большей частью из Польши) привлека-
ла возможность не только купить, но и выменять товар. Для на-
чинающих предпринимателей это была прекрасная возможность
начать свое дело. Советские фотоаппараты, бинокли, техника,
военное обмундирование легко обменивались на куртки, пухови-
ки, обувь.
Интерес зарубежных, преимущественно российских, пред-
принимателей к товарам с Ябао обеспечил быстрый подъем и
                                                            
1
См.: Гельбрас В. Г. Россия в условиях глобальной китайской миграции. М. : Муравей,
2004. 203 с.; Ларин А. Г. Китайские мигранты в России. История и современность. М. :
Вост. кн., 2009. 512 с.
  161 
развитие рынка. По сведениям китайского исследователя Сунь
Хуэйцзюня, к августу 1993 г. количество прилавков увеличилось
до 600 и продолжало стремительно расти. В 1999 г. разрозненные
палатки было решено перевести под крышу1. Рынок не только
стремительно разрастался, но и обзаводился разветвленной ин-
фраструктурой: под оптовые склады, заведения общественного
питания, фирмы по доставке товаров, гостиницы и развлекатель-
ные заведения постепенно задействовали близлежащие здания.
Особую роль в подъеме и развитии «Ябаолу» сыграло и по-
явление в начале 1990-х гг. в Москве крупнейшего центра опто-
вой торговли китайских товаров – «Черкизовского рынка», или
«Черкизона». Созданный по инициативе известного предприни-
мателя Тельмана Исмаилова «Черкизон» с самого начала был
прочно связан с «Ябаолу». Успешная инициатива Тельмана Ис-
маилова, предложившего китайским предпринимателям посред-
нические услуги в провозе товаров через границу, создании круп-
нейшего «перевалочного» пункта китайских товаров и продаже
их оптом и в розницу в российских городах и странах СНГ, обес-
печила стремительный расцвет «Ябаолу»2. В результате к началу
2000 г. это был уже довольно обширный рынок, с развитой ин-
фраструктурой, включавшей в себя помимо уличных палаток, не-
сколько крупных торговых центров, административные здания,
около 7-8 гостиниц, более 50 пунктов по упаковке товаров, несколь-
ко парикмахерских и салонов красоты, а также с десяток кафе и рес-
торанов3.
Сегодня под «Ябаолу» понимаются уже не только торговые
площади и павильоны, расположенные по обе стороны улицы
Ябао, а обширный район в центре Пекина вокруг парка Житань с
множеством магазинов и развлекательных центров. По данным
китайских исследователей, современный «Ябаолу» занимает пло-
щадь, равную 220 тыс. кв. м. Под его торговыми помещениями и
инфраструктурой задействованы уже более 20 многоэтажных
строений4. Но даже эти цифры мало отражают действительность.
В реальности пространственный ареал рынка выходит далеко за
пределы его физических границ. В его непосредственной близо-
сти располагаются более 20 международных логистических ком-
паний и гостиниц, 4 банка, больница, 2 крупных супермаркета,
                                                            
1
Сунь Хуэйцзюнь. Указ. соч. С. 93.
2
Курто О. И. Указ. соч. С. 59.
3
Сунь Хуэйцзюнь. Указ. соч. С. 94–95.
4
雅宝路 // 时代经经。2011 年。№ 8月。48 页。
162  
8 отелей различного класса. Все они обслуживают покупателей и
продавцов рынка1. «Ябаолу» сегодня стал одним из самых при-
быльных объектов Пекина, годовой оборот которого по самым
скромным подсчетам превышает 5 млрд долл. США2.
За двадцать лет небольшой местный рынок превратился в
крупный центр международной торговли, где можно купить
практически все: от дешевых китайских ботинок, пуховиков, шуб
до редких коллекционных предметов искусства. Ассортимент
рынка настолько разнообразен, что включает в себя более 1 000
наименований3.
Условно принято делить рынок на «старый» и «новый». Пер-
вый специализируется в большей степени на оптовой торговле с
Россией и странами СНГ, второй ориентирован на розничную
торговлю и обслуживание многочисленных туристов и иностран-
цев, пребывающих в Пекине.
Преобладание среди покупателей «Ябаолу» бизнесменов и
туристов из России уже в конце 90-х гг. XX в. определило общую
направленность рынка, сделав его «своим» для русских.
«Официальный» язык «Ябаолу» – русский: на нем осуществ-
ляется большая часть торговых операций. Предприниматели
«Ябаолу», в большинстве своем выходцы из южных провинций
Китая, за двадцать лет работы рынка смогли освоить невероятно
сложный язык «местных» покупателей. Знание русского здесь не
просто прихоть, а острая необходимость, выступающая залогом ус-
пешного бизнеса. При наличии серьезной конкуренции, существую-
щей среди торговцев, хорошее владение русским языком становится
дополнительным плюсом, способным привлечь новых клиентов.
Последнее обстоятельство позволяет объяснить и огромное
число различных рекламных объявлений на кириллице, раскле-
енных на фасадах отдельных магазинов и бутиков. Смешные вы-
вески вроде «Внутри есть распродажа!» или «Большая скидка в
продаже» – это не просто объявления, которые призваны пригла-
сить посетителей рынка заглянуть в ту или иную торговую точку,
но и своего рода знаки, несущие информацию покупателям. Ос-
новная их функция – рассказать потенциальным клиентам о том,
что торговец владеет русским языком и может на нем объясняться.
Русский язык выступает и основной системой означивания
пространства: большая часть магазинов, кафе, ресторанов и раз-
                                                            
1
雅宝路 [Электронный ресурс]. URL: http://baike.baidu.com/subview/1930274/11002520.htm.
2
雅宝路 // 时代经经。2011 年。№ 8月。48 页。
3
Сунь Хуэйцзюнь. Указ. соч. С. 94.
  163 
влекательных заведений, расположенных в районе рынка, имеет
исключительно русские названия. Известно, что средства языка,
используемые в заглавиях, задают определенные семантические
коды, которые характеризуют пространство и накладывают серь-
езный отпечаток на его восприятие1. Так и русский язык выпол-
няет на «Ябаолу» не только коммуникативную функцию, но и
формирует знаковое, информационное поле рынка, определяю-
щее его восприятие в качестве «русского».
В топонимике «Ябаолу» наблюдается два возможных спосо-
ба присвоения русских названий хозяйственным объектам: при
помощи простой транслитерации на русский язык китайских за-
главий (например, торговые центры «Ябао Даша»2, «Гоя», «Цзи
Ли» или рынок одежды «Гуосинь») или же посредством исполь-
зования русских терминов. Вторая группа топонимов, безуслов-
но, имеет гораздо больший интерес для исследователя. Она пред-
ставлена в основном русскими именами, названием российских
достопримечательностей или городов России. В этом нет ничего
удивительного, поскольку такие названия основываются на весьма
ограниченных, зачастую сильно стереотипизированных знаниях
китайских торговцев о России. Отсюда появляются и торговый
центр «Ябао Красная площадь», и ресторан «Черный медведь» и вы-
деляющийся своим «русским» фасадом «Moscow Restaurant».
Способный показаться на первый взгляд весьма произволь-
ным такой выбор названий нельзя, однако, считать всецело слу-
чайным или отражающим исключительно стереотипное пред-
ставление китайцев о культуре соседней страны. Вряд ли можно
считать простым стечением обстоятельств, что ресторан русской
кухни на первом этаже торгового центра «Ябао Даша» был назван
«Сибирью», равно как и расположенная неподалеку от торгового
центра фирма по перевозке грузов получила название «Байкал».
«Ябао Даша» – это крупный торговый центр, специализирую-
щийся на оптовой продаже зимней меховой одежды. Основной
контингент его покупателей состоит по большей части из бизнес-
менов, проживающих преимущественно в районах Сибири и
Дальнего Востока, где для большинства россиян шуба или дуб-
ленка является непременным атрибутом холодного сезона года.

                                                            
1
Голомидова М. В. Образ пространства и пространственные образы в названиях старого
Екатеринбурга // Изв. Урал. ун-та. Гуманитар. науки. 2001. № 20. С. 20.
2
Слово «Даша» в данном контексте означает не популярное русское имя, а русскую транс-
литерацию китайского слова «大厦» – дословно означающего «многоэтажное строение»,
«центр».
164  
Очевидно, что выбор названий в обоих случаях явно был анга-
жирован клиентской базой торгового центра. И в данном случае
название выступает уже частью коммерческой стратегии торговцев,
которые стремятся вызвать у потенциального покупателя носталь-
гические чувства и обратить его внимание на свое заведение.
Непросто обстоит дело и с русскими именами, которые ук-
рашают вывески многочисленных бутиков и павильонов. Необы-
чайно популярная среди китайских бизнесменов, работающих с
русскими клиентами, тенденция использовать в качестве назва-
ний для своих магазинов русские имена во многом объясняется
их предельной лаконичностью. Состоящие нередко всего лишь из
двух слогов, они легко запоминаются, компактны и не доставля-
ют больших хлопот во время печати вывески. По этой же причи-
не китайцы предпочитают использовать не полные, а краткие
формы русских имен, называя свой магазин не «Александр», а
«Саша», не «Арсений», а «Сеня». Часть таких названий не только
дань эстетике, но еще и определенный знак собственности, несу-
щий информацию о владельце. К примеру, популярный магазин,
ресторан и аптека под общим названием «Сеня» принадлежат ки-
тайцу Сене, который еще в 90-е гг. стал торговать русскими продук-
тами на «Ябаолу» и представлялся этим именем своим клиентам1.
Русскоязычные названия выступают частью общей, чрезвы-
чайно развитой, системы маркетинговой коммуникации рынка,
которая также завязана на использовании русского языка. На-
ружная и внутренняя реклама на Ябао ведется как на китайском,
так и на русском языке. Большая часть рекламных плакатов, бан-
неров, выполненных на кириллице, грешат множеством самых
различных орфографических, синтаксических и пунктуационных
ошибок. При современном развитии средств коммуникации и
значительном числе носителей русского языка, работающих на
рынке, ошибок не только вполне можно было бы избежать, но
при желании легко исправить уже совершенные. Между тем на-
печатанные плакаты обычно сохраняют в неизменном виде и в
этом, безусловно, есть своя логика. Менять нелепые билборды и
вывески весьма затратно, а вот извлечь из них определенную вы-
году вполне возможно: анекдотические рекламные вывески
«Ябаолу» давно уже стали визитной карточкой этого места и за-
                                                            
1
См.: Крокс О., Марамыгин А., Гулькин С. «Русская» улица Ябаолу [Электронный ресурс].
URL: http://rutube.ru/video/b554119f29743dc44e619af8c3c0f430; Ябаолу слезам не верит.
Разная болтовня об особенностях данного места [Электронный ресурс] // Вост. полуша-
рие : офиц. сайт. URL: http://polusharie.com/index.php?topic=19302.25.
  165 
частую вызывают искренний восторг покупателей. Так, в аптеке у
«Сени» аннотации к лекарствам составлены явно с учетом «вку-
сов» и в угоду русскоязычной публике: «Попе плохо: геморой
[орфография источника сохранена]», «Таблетка выпил через
10 минут – секс хочу для женщин», «Мужская потенция: 1 таблет-
ка = 3 дня: стоит не падает!»1.
Русскоязычная публика обычно не в состоянии сдержать
улыбку также и перед указателями рынка, которые отсылают ее к
бутикам с «башмаками», «ширпотребом» и «финтифлюшками». И
такие указатели весьма успешно выполняют свою основную рек-
ламную функцию, поскольку нередко формируют непреодолимое
желание заглянуть в павильон с «финтифлюшками» хотя бы и из
простого любопытства.
«Русский» колорит рынка особенно подчеркивают визуаль-
ная реклама и отдельные элементы декора хозяйственных объек-
тов. Креолизованные тексты рекламы неизменно сопровождают-
ся здесь фотографиями русских или, по крайней мере, тех, кто
обладает европеоидными чертами лица. Это влияние стереотип-
ных установок, поскольку в качестве моделей в большинстве слу-
чаев выбираются девушки и юноши, обладающие типично «рус-
ской внешностью» – светлыми волосами и голубыми глазами.
Одной из последних тенденций можно считать и активное
стремление использовать российскую символику в оформлении
рыночного пространства, что отчетливо просматривается в объ-
ектах «Нового Ябаолу». Рынок обзавелся «собственным Крем-
лем» – внушительных размеров картонная инсталляция кремлев-
ских курантов украсила фасад ресторана «Москва», а на первом
этаже одного из новых торговых центров появился даже своего
рода «собор Василия Блаженного». Декоративная конструкция,
представляющая собой три беседки, увенчанные куполами луко-
вичной формы, где два из них отдаленно напоминают маковки со-
бора на Красной площади, разместилась в ресторанном дворике
крупного торгового молла. И хотя импровизированный храм оказался
больше китайским без крестов и внутренних покоев, даже в таком виде
он представляет собой маркер, явно отсылающий к России.
Стремление китайцев сделать ставку «на православие» как на
один из знаковых символов «русскости» отчетливо прослежива-
ется и в визуальной рекламе рынка. На рекламных плакатах тури-
стических фирм, предлагающих приобрести авиабилеты, также

                                                            
1
Крокс О., Марамыгин А., Гулькин С. «Русская» улица Ябаолу …
166  
нередко встречаются изображения российских православных со-
боров. Православие обретает здесь особую символичность, по-
зволяющую китайским дизайнерам, архитекторам, художникам
подчеркнуть особую связь рынка с российской культурой, ее ду-
ховным и материальным достоянием.
«Русскость» «Ябаолу» подчеркивается постоянным присут-
ствием здесь значительной массы русскоязычной публики. Соз-
дававшийся изначально как площадка для осуществления торго-
вых операций, «Ябаолу» благополучно перерос формат рынка,
превратившись в огромный развлекательный центр, ориентиро-
ванный в основном на русскоговорящую аудиторию.
Спектр его услуг достаточно обширен – от недорогих парик-
махерских и салонов красоты до элитных клиник китайской тра-
диционной медицины и ночных клубов. И, хотя подобные заве-
дения, безусловно, можно найти и в других районах Пекина, здесь
они обладают тем преимуществом, что собраны воедино в преде-
лах ограниченного рыночного пространства. Не случайно район
«Ябаолу» в обязательном порядке указывается практически во
всех русскоязычных путеводителях по Пекину. Посетители полу-
чают прекрасную возможность совместить приятное с полезным:
совершить покупки и отдохнуть после изнурительного шопинга.
Для русскоязычного туриста «Ябаолу» оказывается вдвойне
привлекательным еще и потому, что здесь его всегда поймут и
сделают все возможное, чтоб угодить его вкусам и потребностям.
Безраздельно главенствующий на рынке русский язык сводит к
минимуму проблемы языкового характера. Это, в свою очередь,
выступает самым мощным аргументом при выборе развлекатель-
ных заведений «Ябаолу» в качестве основного места времяпре-
провождения в Пекине для тех, кто не владеет китайским и анг-
лийским языками. Инфраструктура «Ябаолу» фактически форми-
рует закрытый анклав, где любой приехавший из России ощущает
себя абсолютно комфортно, имея возможность говорить только
на русском, покупать русские продукты, обедать в русских ресто-
ранах и даже смотреть российские телеканалы в отелях.
Согласно данным исследователей, в 2012 г. 24 из 38 кафе и
ресторанов русской кухни Пекина располагались в районе Ябаолу
и его окрестностях1. Как известно, спрос рождает предложение, а
на «Ябаолу» русская кухня востребована как ни в одном другом
месте Пекина: далеко не каждый, приезжающий в КНР, способен
                                                            
1
Maiorova E. Пельмени or jiazi? // Dietary Acculturation among Russian Immigrants in Beijing.
Lund University, 2012. P. 7.
  167 
разделить вкусовые предпочтения китайцев, и в этом случае кста-
ти оказываются «русские» рестораны с русской кухней.
Концентрация большого числа ресторанов русской кухни,
лавочек, где можно найти русские продукты, сделало этот район
особенно значимым в жизни русской диаспоры в Пекине. Для
русских, постоянно проживающих в Пекине, а таких по разным
оценкам насчитывается от 3 500 до 7 000 человек1, «Ябаолу» вы-
ступает как площадкой реализации профессиональных навыков,
так и символическим пространством, воплощающим в себе осо-
бую связь с Россией. Неслучайно, что тема «Ябаолу слезам не ве-
рит! Разная болтовня об особенностях этого места», открытая на
весьма популярном среди русских в Китае интернет-форуме
«Восточное полушарие» и поддерживаемая русским клубом в Пе-
кине, активно обсуждается уже более 10 лет (открыта в августе
2005). Последнее обстоятельство служит самым красноречивым
свидетельством ее высокой актуальности2.
Как признаются сами представители русской диаспоры Пе-
кина, на Ябаолу они приезжают обычно для того, чтобы приобре-
сти русские продукты, отсутствующие в китайских магазинах: «Я
туда ездила в магазины с русскими товарами за сыром, черным
хлебом, свеклой и селедкой», «Я на Ябале бываю редко: в магазин
за русским майонезом могу заскочить…», «селедку покупаю в ма-
газине «Юра»«3. Спрос на русские продукты стимулировал появ-
ление на «Ябаолу» массы соответствующих магазинов. Фактиче-
ски только здесь можно найти сметану, творог, сыр, копченую и
соленую рыбу, полностью исключенные из ежедневного рациона
китайского населения.
Русские приезжают на «Ябаолу» и для того, чтобы пообедать
в ресторанах русской кухни. Как отмечает одна из постоянных
жительниц Пекина: «Я на Ябаолу бываю, когда заскучаю по рус-
ской кухне, вот тогда я иду в ресторан «Сеня», там шведский стол,
русская кухня»4. И это скорее типичный пример, чем исключение.
Для постоянно проживающих в КНР выходцев из России русская
кухня становится уже не просто данью вкусовым привычкам, но
еще и определенной формой ностальгии по родной стране и
культуре. В результате русские рестораны на Ябаолу, часть кото-
рых выполняют функции баров и ночных клубов, оказываются
местом постоянных встреч, «русских тусовок», куда люди приез-
                                                            
1
Maiorova E. Пельмени or jiazi? ...
2
Ябаолу слезам не верит …
3
Там же.
4
Там же.
168  
жают «посидеть» «со всего Пекина», «потому что удобно, хоро-
шая кухня, музыка и... девушки, пускай определенного промыс-
ла... но на них и посмотреть приятно»1. Завсегдатаи «Ябаолу» ха-
рактеризуют его как совершенно необычное, уникальное место:
«Что дневной житель может знать о Ябаолу? Может ли он предста-
вить ночные гонки на рикшах, с перестрелками из водяных писто-
летов? А песню раненого оленя мог бы он услышать, если не зане-
сла б его тяжелая судьба на ночной Ябаолу?»2. Для определенной
части русских Пекина этот район служит местом проведения досу-
га, где можно увидеться с друзьями, встретить Новый год с салатом
оливье, выпить российской водки, потанцевать в русском ночном
клубе «Шоколад» или даже найти спутника жизни. «Ябаолу – это
место, где люди пашут…<…> Да, здесь работают, и да, здесь отдыха-
ют. <…> и романтики здесь немало... люди встречаются, влюбляются,
женятся...», – пишет одна из постоянных жительниц Пекина.
В этом отношении «Ябаолу» выступает своего рода местом
поддержания «российской» идентичности, обеспечивая русских ми-
грантов площадкой для общения, сферой поддержания старых и
формирования новых контактов. Он служит им «маленькой Росси-
ей», которая позволяет легче адаптироваться в новой языковой и
культурной среде, сохраняя при этом российскую идентичность.
Значительное число русскоязычной публики, обилие специ-
фически российских визуальных, риторических знаков и образов
в оформлении рынка диктуют восприятие «Ябаолу» в качестве
особого символически «русского» пространства. При этом заложни-
ками вложенных смыслов оказываются как покупатели, на которых
ориентирована рыночная семантика, так и сами продавцы. По отзы-
вам посетителей «Ябаолу», «абсолютно все китайцы там просто уве-
рены, что ты русская, даже если ты и француженка или немка»3.
Между тем «русский рынок» в центре Пекина отнюдь не
единственное место, представляющее российское символическое
поле в Китае. Локусы подобной «китайской России» возникли
также и в ряде других китайских областей. Говоря о районах се-
веро-восточного Китая, вообще можно вести речь о складывании
здесь как минимум трех русско-ориентированных китайских цен-
тров, пространственно-символическое поле которых разительно
напоминает «Ябаолу». В расположенных на границе с Россией
Маньчжурии, Хэйхэ и Суйфэньхэ китайские торговцы говорят на
русском, называют свои магазины русскими именами, печатают
                                                            
1
Ябаолу слезам не верит …
2
Там же.
3
Там же.
  169 
рекламные баннеры на кириллице и всячески стремятся подчерк-
нуть особую связь городского пространства с Россией. Наравне с
ними «Ябаолу» несомненно представляет феномен одного поряд-
ка – искусственно созданное символически русское пространство,
конечной целью которого является материальная выгода. Однако
вместе с тем, в отличие от последних, он выходит далеко за гра-
ницы только экономического и туристического анклава, оказы-
ваясь также и площадкой адаптации русских мигрантов в иноэт-
ничной культурной среде.
Совокупность знаков визуализации формирует информаци-
онное поле рынка и определяет его восприятие в качестве специ-
фически русского хозяйственного объекта. «Русскость» «Ябаолу»
особенно оттеняет тот факт, что вписан он в совершенно иной
историко-культурный городской ландшафт. Маркируется он в
качестве «этнического» не на основании доминирующей нацио-
нальной принадлежности торговцев (что характерно для значи-
тельной части «этнических» рынков в России1), а на основании
отождествления его с преобладающей национальной группой по-
купателей. И хотя маркирование рынка во многом основано на
стереотипных представлениях китайцев о России, этничность
здесь играет серьезную роль и формируется скорее целенаправ-
ленно, чем стихийно. И в данном случае весьма справедливо вы-
сказывание И. Пешкова, сделанное им в отношении «российских»
локусов северо-восточного Китая о том, что здесь «мы имеем де-
ло с абсолютно фантомной формой русификации городского
пространства», единственной своей целью имеющей превращение
этого места «в мощнейший и торговый и туристический центр»2.
Русификация «Ябаолу» не опирается на события исторического про-
шлого и формируется исключительно в коммерческих интересах.
Для продавцов с «Ябаолу» «этничность» выступает товаром.
Оформляя и рекламируя рынок в качестве «русского», админист-
рация рынка надеется привлечь как можно больше покупателей.
Именно торговые интересы заставляют маркировать пространство в
русском стиле, а потому «этнический ореол» «Ябаолу» не просто су-
ществует, он целенаправленно поддерживается и «продается».
                                                            
1
См.: Трансграничные миграции и принимающее общество: механизмы и практики вза-
имной адаптации : монография / науч. ред. В. И. Дятлов. Екатеринбург : Изд-во Урал. ун-
та, 2009. С. 249–289; Дятлов В. И., Кузнецов С. И. «Шанхай» в центре Иркутска. Экология
китайского рынка // Байкальская Сибирь: из чего складывается стабильность? М. ; Ир-
кутск, 2005. С. 166–187.
2
Пешков И. Следы российской Маньчжурии: ре-актуализация. Избранные социальные и
материальные аспекты российского (сибирского) символического поля в Северном Ки-
тае // Переселенческое общество Азиатской России: миграции, пространства, сообщества.
Рубежи XIX–XXI вв. Иркутск, 2013. С. 196.
170  
К т к  о еп т    п о е е 
  т   о од ко о п о т т   
(  п е е  кут к )  
1

ле   ЛО  
Этнический общепит – уже давно привычная и важная часть
городского пространства во всем мире. В любом крупном городе
есть сейчас китайские, японские, корейские, турецкие и т. д. кафе,
ресторанчики, забегаловки. Под этническим общепитом понима-
ются предприятия общественного питания, представляющие на-
циональные кухни, культуру, традиции, как правило, в инокуль-
турном пространстве. В постсоветскую эпоху рестораны, пред-
ставляющие национальные кухни, стали широко распространять-
ся и в России. Этнический общепит стал важной частью форми-
рующейся рыночной экономики, элементом потребительского
рынка. Это одновременно и важная часть городского пространст-
ва, представляющая иные культуры. Рестораны с этнической кух-
ней являются не только предприятиями общественного питания, но
и местом контакта различных культур, где с помощью различных
этнических элементов (кухня, оформление зала, особенности серви-
са и т. д.) посетители могут познакомиться с другой культурой. Осо-
бенно важно, что это часть повседневности, место массового, обы-
денного контакта представителей самых разных слоев населения с
элементами «Иного», механизм восприятия «Иного» как нормы.
В задачу этой статьи входит обзор отечественных исследова-
ний по этой чрезвычайно важной и интересной проблеме, а так-
же анализ и попытка типологизации китайского общепита на
примере Иркутска. Китайский общепит важен как пример обще-
мирового феномена, а Иркутск интересен как город с традиционно
развитой обслуживающей экономикой, в котором, однако, совет-
ская эпоха почти полностью ликвидировала традиции высокой ку-
линарии и этнического представительства в общепите. Поэтому есть
чрезвычайно важная возможность изучать процесс становления
феномена в динамике, практически с самых первых его стадий.
                                                            
1
Первая публикация этой статьи осуществлена в тематическом номере журнала «Известия
Иркутского государственного университета. Серия: Политология. Религиоведение», под-
готовленного в рамках Программы стратегического развития ИГУ на 2012–2016 гг. проек-
ты Р222-МИ-003, Р222-ОУ-037 (Дятлова Е. В. Китайский общепит в процессе этнизации
городского пространства (на примере Иркутска) // Изв. Иркут. гос. ун-та. Сер. Политоло-
гия. Религиоведение. 2014. Т. 10. С. 166–179).
  171 
В России отдельные элементы этнического общепита при-
сутствовали и в советскую эпоху (начиная от элитного москов-
ского ресторана «Арагви» и заканчивая демократичными шаш-
лычными и чебуречными). Но настоящий расцвет феномена мы
можем наблюдать только сейчас. Он получил очень широкое рас-
пространение. Можно сказать, что это стало модным трендом в
сфере общественного питания.
И коль скоро феномен возник, то само его существование
ставит вопросы, актуальные для нашего общества. Ответ на них
может иметь и прикладное значение для решения конкретных
маркетинговых задач. Важнее же то, что здесь возникают вопро-
сы, имеющие важное научное, общекультурное значение. Явля-
ются ли эти предприятия однородными по мотивам выбора стра-
тегии этнической репрезентации, в одинаковом ли объеме и каче-
стве представлены в них этнические элементы, какие средства
репрезентации используются, имеются ли отличия в таргетинго-
вой политике этих предприятий? С другой стороны – что ищут в
китайских, японских, грузинских или узбекских кафе, ресторанах,
забегаловках потребители? Возможность вкусно и по возможно-
сти дешево поесть? Хорошо «посидеть» – и насытиться впечатле-
ниями от иной культуры? Эти вопросы, на наш взгляд, нуждают-
ся в рассмотрении.
Как ответ на возникновение феномена возникает и историо-
графическая традиция вопроса. Она, естественно, опирается на
более старую, развитую зарубежную традицию. Наиболее развито
здесь изучение культуры еды и процесса питания, соответствую-
щая исследовательская традиция начинается еще в ХIХ в. В со-
временных работах продолжаетмся исследование еды как куль-
турного феномена1.
Если говорить о современной отечественной традиции, то ее
мощные и оригинальные основы были заложены в работах Виль-
                                                            
1
Коннер М., Армитейдж К. Дж. Социальная психология пищи. Харьков : Гуманит. центр,
2012; Appadurai A. How to Make a National Cuisine: Cookbooks in Contemporary India //
Comparative Studies in Society and History. 1988. Vol. 30, N 1. P. 3–24. URL:
http://www.jstor.org/stable/179020; Jakob A. Klein. Redefining Cantonese Cuisine in Post-Mao
Guangzhou // Bulletin of the School of Oriental and African Studies, University of London. 2007.
Vol. 70, N 3. P. 511–537. URL: http://www.jstor.org/stable/40378937; Phillips L. Food and Glob-
alization // Annual Review of Anthropology. 2006. Vol. 35. P. 37–57. URL: http://www.jstor.org/
stable/25064913; Sidney W. Mintz and Christine M. Du Bois. The Anthropology of Food and
EatingAuthor(s) // Annual Review of Anthropology. 2002. Vol. 31. P. 99–119. URL:
http://www.jstor.org/stable/4132873; Wilk Richard R. “Real Belizean Food”: Building Local Iden-
tity in the Transnational Caribbean // American Anthropologist, New Series. 1999. Vol. 101, N 2.
P. 244–255. URL: http://www.jstor.org/stable/683199.
172  
яма Похлебкина. Наибольшую известность он приобрёл как ис-
следователь и популяризатор кулинарии, занимаясь гастрономи-
ческой историей, семиотикой кухни и кулинарной антропологи-
ей1. Есть и другие интересные работы, посвященные еде как куль-
турному феномену2.
Спиртные напитки как феномен культуры тоже не обошлись
без внимания исследователей и публицистов3. Да и знаменитые
«Москва – Петушки» В. Ерофеева могут рассматриваться не толь-
ко как гимн, но и как исследование национальной культуры по-
требления алкогольных напитков4.
Однако только сейчас отечественные исследователи начали
обращаться к изучению кафе и ресторанов (в том числе и этниче-
ской кухни) как к культурному, социальному феномену, как части
городского пространства. Соответствующих работ крайне мало –
и уже одно это делает необходимым их краткий обзор.
М. Ю. Тимофеев изучает российские концептуальные заве-
дения общественного питания, тематически связанные с феноме-
ном советскости. В своих статьях он излагает результаты полевых
исследований 2006–2012 гг., а также мониторинга интернет-
ресурсов5. Он рассматривает псевдосоветский общепит как им-
перию знаков об общепите и об образе жизни не столь уж дале-
кого прошлого, предназначенную, в большой степени, для тех
посетителей, кто по разным причинам ностальгирует по «совет-
скости». А также, отмечает М. Ю. Тимофеев, «новая советскость»
нередко позиционируется как элемент модного потребления.
Чистота стиля, отсылающая к той или иной эпохе истории СССР,
встречается достаточно редко. Обычно советскость репрезенти-
руется в предельно широком временном промежутке – это доста-

                                                            
1
Похлёбкин В. В. Тайны хорошей кухни . М. : Мол. гвардия, 1985. 191 с.; Он же. История
водки. М. : Центрполиграф, 2005. 160 с.
2
Бурт В. Мы, советские колбасы, широко проникли в массы... [Электронный ресурс]. URL:
http://www.bbqmag.ru/archive.html?article=561#.U4qvK3aP_Q8; Глущенко И. В. Общепит.
Микоян и советская кухня. М. : Издат. дом ГУ ВШЭ, 2010. 354 с.
3
Прыжов И. Г. История кабаков в России в связи с историей русского народа. 2-е изд.
Казань : Молодыя силы, 1914; Курукин И. В. «Государево кабацкое дело»: Очерки полити-
ки и традиций в России. М. : АСТ: ЛЮКС, 2005. 382 с.
4
Ерофеев В. В. Москва – Петушки. М. : Вагриус, 2002. 320 с.
5
Тимофеев М. Ю. Псевдосоветский общепит как империя знаков: системно-
семиотический анализ. Ч. 1. Артефакты // Лабиринт : журн. соц.-гуманит. исслед. 2012.
№ 4. С. 39–51. URL: http://journal-labirint.com/wp-content/uploads/2012/11/timofeev02.pdf;
Тимофеев М. Ю. Псевдосоветский общепит как империя знаков. Ч. 2. Нарративы // Лаби-
ринт : журн. соц.-гуманит. исслед. 2012. № 5. URL: http://journal-labirint.com/wp-
content/uploads/2013/01/timofeev.pdf.
  173 
точно условный сталинский, хрущевский, брежневский стиль или
же просто эклектичный «стиль СССР».
Меморативные ностальгические практики ориентированы
на игру в прошлое, на восприятие истории как развлечения, ат-
тракциона. Концептуальные ресторанные проекты предполагают
определенную целостность замысла и его реализации от струк-
турной организации различных уровней системы до мелочей, от-
дельных деталей. Проводниками в «дивный советский мир» яв-
ляются два типа знаков:
1) аутентичные тексты и объекты культуры советского вре-
мени. Аутентичные артефакты часто теряют в этом случае свою
функциональность и приобретают функцию знака.
2) тексты и объекты, создаваемые в настоящее время, ими-
тирующие символы и реалии времён СССР.
Идея советскости задается в визуальных атрибутах советско-
сти (внешний облик и внутреннее убранство ресторанов, кафе,
баров, оформление вывесок, меню и т. п.) и нарративных практи-
ках – рекламных текстов, наименований самих объектов, а также
предлагаемых в них блюд и напитков. Блюда советской кухни,
если и воспроизводятся в ресторанах, то выборочно, присутствуя
в меню в большей степени как знаки советского прошлого.
Псевдосоветский «новодел» лишь выполняет знаковую функ-
цию, представляя ценность не сам по себе, а лишь в отношении к
советской реальности… Согласно семиотической теории Ч. Мор-
риса, нечто есть знак только потому, что оно интерпретируется как
знак чего-либо некоторым интерпретатором1. Поэтому для марки-
ровки заведений неосоветского общепита используются знаки,
наиболее доступные для интерпретации в рамках кодов советскости.
В Иркутске такой проект представлен рестораном «Рассольник».
А. А. Пустарнакова рассматривает этнические рестораны и
кафе как пример визуализации этнического «Другого» в про-
странстве города. В современном обществе этнические рестораны
и кафе являются распространенными и значимыми агентами в
процессе поддержания и представления символической, «вообра-
жаемой» этничности в пространстве города. Этнический ресторан
или кафе – это часть городского пространства, обладающая своими
характерными особенностями, которые можно, прежде всего,
«увидеть». Все такие пространства неодинаковы и различаются не

                                                            
1
Тимофеев М. Ю. Псевдосоветский общепит … Ч. 1.
174  
только «видом» предлагаемой «этничности», но и расположением
в городе и способами репрезентации этнических «Других».
Для того чтобы выяснить, какие этнические «Другие» репре-
зентируются в городском пространстве, А. А. Пустарнакова обра-
тилась к исследованию этнических ресторанов и кафе. На приме-
ре Самары автор выделяет три типа этнических ресторанов и ка-
фе, описывает средства визуализации и практики репрезентации
этнических «Других»1.
Рестораны и кафе «1-го типа» рассчитаны на массового по-
требителя, находятся в «видимом центре», легко отличаются от
других объектов за счет широкого использования визуальных
средств как во внешнем оформлении, так и во внутреннем. Этни-
ческий «Другой» репрезентируется с помощью вывесок с назва-
ниями ресторанов, табличек с меню, которые можно «рассмот-
реть с улицы», а также тарелок, кальянов, ваз в «этническом» сти-
ле, которые хорошо видны с улицы благодаря прозрачным окнам.
Внутреннее оформление помещений продолжает репрезентацию
этнических «Других» с помощью интерьера, мебели, настенных,
напольных украшений, внешнего вида персонала и т. д. Особую
роль в создании образа этнического «Другого» играет этническая
кухня. В меню ресторанов этого типа либо сделан акцент на кон-
кретной «национальной» кухне, либо представлен «собиратель-
ный» образ, где сочетаются блюда из разных кухонь. Ассортимент
и «доступные» цены рассчитаны на массового потребителя. Раз-
влекательная программа практически отсутствует, только играет
фоновая музыка, причем чаще всего популярная. Этнический
«Другой» там, скорее, репрезентируется с помощью разнообраз-
ных визуальных средств, где «этничность» сочетается с другими
параметрами и не является единственным, что привлекает клиен-
тов. Многие информанты указывают на функциональное потреб-
ление (посещение этнических ресторанов), например, посещать
такие рестораны можно из-за привлекательности цен, меню,
удобства его месторасположения.
Рестораны и кафе «2-го типа» имеют богатый внутренний
«этнический» антураж, располагаются в центре города, но с ули-
цы мало заметны и рассчитаны на узкий круг «состоятельных по-
сетителей». Их можно «найти» благодаря целой системе опозна-
                                                            
1
Пустарнакова А. А. Репрезентация этнических «Других» в городском пространстве //
Вестн. Самар. гос. ун-та. 2007. № 1 (51). С. 41–49; Пустарнакова А. А. Этнический «Другой»
как коммуникативный субъект: анализ репрезентаций «другости» в этнических рестора-
нах // Вестн. Саратов. гос. техн. ун-та. 2008. № 2 (32). Вып. 1. С. 253–259.
  175 
вательных знаков, специальных символов, отсылающих к ним, –
это рекламные объявления, афиши, сообщающие о выступлении
специально приглашенного в ресторан гостя, визитки, стрелочки-
указатели и т. д. Внешнее оформление у этих ресторанов обяза-
тельно присутствует, есть вывески с названиями ресторанов, со-
блюдается определенный стиль, но именно за счет внутреннего
интерьера, богатого и даже роскошного, создается необычный,
этнический или какой-либо «экзотический» образ пространства.
Пристальное внимание уделяется и подбору персонала, который
специально обучается и одевается. Важное место отводится раз-
влекательной программе, а следовательно, подбору «артистов»
(музыкантов, танцоров, певцов и др.), исполняющих этнические
«номера». Эксклюзивная кухня – это «гордость» ресторанов 2-го
типа, она, как правило, «авторская», такая, какую «нигде в городе
больше не попробуешь», или в точности такая, «какую готовят
на «этнической Родине» (из интервью с работниками рестора-
нов). В некоторых местах, правда, присутствует выбор: дополни-
тельно предлагаются блюда из русской или европейской кухни
или вообще кухня «фьюжн». Большое внимание уделяется само-
му оформлению меню, они, как правило, красочные, с картинка-
ми и описаниями блюд, а также нередко с фотографиями и леген-
дами. По данным этого исследования, большую часть «состоятель-
ных» горожан привлекает не «истинная» (аутентичная) этничность,
а «переделанная» с учетом их потребностей, когда, приходя в такие
рестораны, посетители отвлекаются от повседневной суеты, при-
общаются к истории, традициям разных народов.
Рестораны и кафе «3-го типа» предназначены в первую оче-
редь для «этнических» «своих» (чаще всего мигрантов) и находят-
ся на окраинах или в отдаленных, «малозаметных» городских
пространствах. В таких местах клиентов привлекают не с помо-
щью богатой «этнической» обстановки, широкого использования
визуальных средств, а за счет кухни и круга общения; здесь «эт-
ническая культура» практически не визуализируется. Внешнее
оформление зданий – это только вывески с названиями, говоря-
щими об их «этнической» специфике. В ресторанах и кафе этого
типа самыми важными средствами, создающими образы этниче-
ских «Других», выступают этническая кухня и сам «круг посети-
телей». В меню сделан акцент на конкретном виде кухни. Среди
посетителей много этнических «своих», которые идут сюда, чтобы
услышать «свою» речь, национальную музыку и т. д. Посещая та-
кие рестораны или кафе, мигранты могут пообщаться с друзьями,

176  
людьми с такой же этнической принадлежностью: «сюда я прихо-
жу почти каждый день, чтобы, в первую очередь, пообщаться со
своими друзьями, с такими же армянами, как и я…», а остальные
самарские жители (не мигранты), приходят сюда из-за качествен-
ного недорого обслуживания или любви к конкретному «виду»
этнической кухни.
Исследование этнических кафе в контексте изучения про-
блемы адаптации мигрантов, организации мигрантского сообще-
ства Москвы, было осуществлено в рамках исследовательского
проекта Московской высшей школы социальных и экономиче-
ских наук «Сообщества мигрантов в Москве: взгляд через «этни-
ческие кафе». Его результаты представил научный сотрудник ла-
боратории сравнительных социальных исследований НИУ ВШЭ
Евгений Варшавер1.
Объектом исследования стали моно- и полиэтнические со-
общества мигрантов из Средней Азии, Северного Кавказа и За-
кавказья. Сообщества обеспечивают обмен информацией, пред-
ставляют собой механизм социального контроля и канала дове-
рия, кроме этого они поддерживают и создают ценности, нормы
и смыслы. Потребность в таком общении и группе у приезжих
ощущается острее, а отсутствие укорененных социальных связей
способствует созданию или использованию публичных заведений
для их формирования. При этом кафе через кухню и атмосферу
поддерживают культурные традиции мигрантов, а значит, фор-
мируют для них центры притяжения. Этнические кафе выступи-
ли в качестве площадки для исследования. Как пишет автор, «ис-
следование этнических кафе позволяет найти сообщества ми-
грантов, понять механизмы их формирования и функционирова-
ния, изучить их внутреннюю структуру, а главное – выявить
смыслы и ценности, которые они несут».
Сообщество в кафе представляет собой группа постоянных
посетителей, знакомых между собой, с официантами и владель-
цами заведения. Атмосфера заведения определяется тем, что по-
сетители знают друг друга лично – здороваются за руку с офици-
антами и другими гостями, общаются «через стол». Кафе исполь-
зуется не только, как место, где едят, но и как место встречи, кон-
тактов, связей. Среди работников присутствуют visible minorities –
люди, чья внешность указывает на отличное от славянского этни-

                                                            
1
Этнические кафе являются центром притяжения мигрантов [Электронный ресурс] //
ОПЕК.ру : эксперт. сайт Высш. шк. экономики. URL: http://opec.ru/1600313.html.
  177 
ческое происхождение. Среди посетителей также не менее поло-
вины составляют представители visible minorities.
Авторами предложена классификация этнических кафе в
Москве по типам сообществ, концентрирующихся вокруг них.
1. Исламские полиэтнические сообщества, сформированные
вокруг мечетей и мест питания около них. В самих кафе могут
размещаться места для молитвы. Данные заведения отличает ха-
ляльная кухня. Сообщество таких кафе является для мигрантов
биржей труда, сетью сбора и распределения ресурсов.
2. Земляческие сообщества. Яркой иллюстрацией данного
тезиса является сообщество самаркандцев.
3. В третью группу входят «корпоративные» сообщества,
сформированные вокруг мест питания рядом с рабочими местами.
4. В четвертую группу выделяются сообщества на базе азер-
байджанского бизнеса. Эти заведения фактически являются ме-
стом регулярных неформальных встреч партнеров по бизнесу.
5. Это параллельное киргизское общество. По мнению авто-
ра исследования, настоящим сообществом данное объединение
не является, так как основывается не на личных связях1.
Свою классификацию этнических кафе в Москве дает писа-
тель-краевед А. Митрофанов2. Он делит их на три типа.
1. Первый, наименее распространенный – привлечение лю-
дей с определенными гастрономическими ограничениями по ре-
лигиозным мотивам. Типичный представитель – открытая совсем
недавно кошерная «Шоколадница».
2. Второй тип – средней распространенности – заведения-
аттракционы. По словам автора, «в подобных заведениях, к при-
меру, вовсе не деликатесной белорусской кухни примитивные
драники позиционируются как некая невидаль и стоят около че-
тырехсот рублей, а персонал обряжен в противоестественные
карнавальные костюмы. В подобных местах подлинное нацио-
нальное начало сведено к яркому эрзацу, к арбатской матрешке».
3. И третий тип – «аутентичные национальные кафе для сво-
их, которые находятся на рынках, в общежитиях, в недрах торго-
вых центров и в прочих местах диаспорной концентрации. Там
китайцы готовят для китайцев китайское, меню на китайском, и
официанты в полной мере говорят лишь на китайском. Вместо

                                                            
1
Этнические кафе являются ...
2
Митрофанов А. Г. Этнические кафе и рестораны становятся своего рода территорией
толерантности // Известия. 2011. 18 нояб. URL: http://izvestia.ru/news/506978.
178  
слова «Китай» смело подставляем «Вьетнам», «Азербайджан»,
«Таджикистан», «Бурятия» – не ошибемся».
А. Митрофанов считает, что в условиях обострения нацио-
нального вопроса этнические заведения общепита становятся
своего рода территорией толерантности, местами, где не принято,
условно говоря, хвататься за оружие. Во многом этот феномен
определяется ценовой политикой этнических кафе.
Все три типологии не исключают друг друга, более того, при
всех различиях они во многом совпадают. Это дает возможность
их инструментарного применения для изучения китайского об-
щепита в Иркутске. Развернутый обзор этого феномена содер-
жится в нашем предыдущем исследовании, что дает возможность
здесь сократить до минимума описательную часть, сосредото-
чившись на проблеме типологизации1.
История китайского общепита в Иркутске берет свое начало
в 90-х гг. XX в. Начало 90-х гг. – первый китайский ресторан
«Дракон» на ул. 5-й Армии. Это был успешный ресторан, распо-
ложенный в центре города, с довольно высокими ценами, что да-
вало основания позиционировать его как элитный. Но его про-
цветанию пришел конец в 1995 г., когда возник конфликт между
владельцами и собственниками здания, где он располагался. В
середине 90-х появляются китайские рестораны при гостиницах
(например, ресторан «Дружба-Ангара-Бихай» при гостинице
«Ангара»). В дальнейшие годы, несмотря на периодически слу-
чающиеся в нашей стране экономические кризисы, число китай-
ских ресторанов увеличивается и к настоящему времени состав-
ляет несколько десятков. Эти рестораны расположены в основ-
ном в центральной части города. Попробуем выделить типы
предприятий китайского общепита по целевой аудитории и мар-
кетинговой политике.
К первому типу заведений китайского общепита можно от-
нести рестораны, которые не позиционируют себя как китайские,
но включают в свое меню блюда различных традиций (в том чис-
ле и китайской). Китайская кухня здесь – лишь способ разнообра-
зить меню. Таких заведений довольно много, и их наличие за-
трудняет всякие количественные подсчеты. Включать их в общее
число китайских ресторанов не приходится, но и игнорировать
при анализе не стоит.
                                                            
1
Дятлова Е. В. Китайский общепит Иркутска: присутствие в публичном пространстве
города // Переселенческое общество Азиатской России: миграции, пространства, сообще-
ства / науч. ред. В. И. Дятлов, К. В. Григоричев. Иркутск : Оттиск, 2013. С. 284–296.
  179 
Второй тип заведений – это рестораны, которые каким-либо
образом целенаправленно позиционируют, маркируют себя как
китайские. Их отличает широкое использование различных визу-
альных средств как во внешнем оформлении, так и во внутрен-
нем. Элементы этнического маркирования могут присутствовать
в названии, дизайне вывески и зала, в музыкальном оформлении,
в одежде или этнической принадлежности персонала и, конечно,
в меню. Ресторанов такого типа достаточно много. Среди них
есть как крупные, так и мелкие, как самостоятельно функциони-
рующие, так и состоящие в составе гостиничных комплексов и
бизнес-центров. Они рассчитаны на массового потребителя, в
основном россиян.
Название ресторана, кафе выбирается часто с китайской спе-
цификой, например «Китайский иероглиф», «Пекинская утка» и
др. На вывеске надписи часто сделаны стилизованными буквами,
присутствуют рисунки с традиционными символами китайской
культуры. Например, на приведенной ниже вывеске логотип рес-
торана «Китайский иероглиф» сделан в виде китайского письма.
Русским разношрифтовым текстом написано вертикально слово
«ие-ро-гл-иф», но за счет линии, разделяющей между собой пары
букв и соприкасающейся с некоторыми из них, создается имита-
ция китайских иероглифов.
В оформлении бланков меню тоже ис-
пользуются подобные приемы. Меню пишет-
ся на русском языке. Часто, но не всегда, при-
сутствуют рисунки или фотографии блюд.
Внутреннее убранство ресторанов тоже
изобилует традиционными китайскими эле-
ментами: изображения драконов, китайские
орнаменты, иероглифы, обилие красного цве-
та в декоре. В оформлении используются бамбук, китайские дере-
вянные светильники с красными кисточками, фарфоровые вазы,
различные статуэтки и т. д.
Официанты ресторанов часто носят униформу, стилизован-
ную под китайский костюм. Иногда, но не везде, на китайскую
тему намекает и азиатская внешность официантов (хотя настоя-
щих китайцев чаще всего среди них нет). Граждане Китая часто
работают в подобных ресторанах в качестве поваров, хотя шеф-
повара в основном русские.
В данном типе ресторанов намеренно демонстрируется, подчер-
кивается китайское влияние. Транслируется такой стереотипный, да-

180  
же где-то лубочный, образ китайской культуры, который понятен,
привычен для российских посетителей. Это «Китай для русских».
Крупные рестораны китайской кухни активно используют
такой канал для коммуникации с клиентами, как собственный
интернет-сайт. На сайте можно найти как чисто прагматичную
информацию (контакты, месторасположение, анонсы программ,
меню, информацию о службе доставки), так и небольшие попу-
лярные статьи о китайской кухне, традициях. Кроме того, сайт
часто является средством знакомства посетителей с теми сотруд-
никами, которые не присутствуют в зале, но являются важным
звеном в создании этнической специализации заведения – с по-
варами. Представление может быть с разной степенью подробно-
сти: от простой фотографии и лаконичного резюме до видеоро-
лика с рассказом о себе.
Третий тип заведений – так называемые чифаньки.
Существительное чифанька происходит от глагола чифа-
нить. Этот глагол пришел в русский язык из китайского языка и
является производной китайского слова 吃饭 (Chīfàn), перевод
которого означает: есть, кушать (в значении «принимать пищу,
употреблять в пищу»).
Обычно глагол чифанить применяется в повседневной раз-
говорной речи русскоязычного населения, находящегося на тер-
ритории Китая или в приграничных регионах.
Такое пояснение термину дает словарь ABBYY Lingvo1 :
Чифанька (чефанька, чифанка, чуфанька, чуханька).
Ударение: на второй слог.
Значение: китайское кафе, закусочная, ресторанчик; вообще
заведение общественного питания с дальневосточной кухней (ко-
рейской, таиландской и т. п.).
Регион: Новосибирск; Иркутская обл., Якутия (?), Амурская
обл., Еврейская АО, Хабаровский край, Приморский край.
Примечание: тж. среди русских, живущих в Китае.
Вот что пишет об этом типе заведений один блогер на своем
интернет-сайте, посвященном Китаю: «Чифанька – небольшое
кафе в Китае, в котором можно дешево и вкусно поесть разнооб-
разные блюда китайской кухни. Среди жителей приграничных с
Китаем районов также употребляются некоторые вариации этого
слова – чефанька, чуфанька, чуханька, чифанка. Этот термин в
основном используется русскоговорящими, живущими в Китае
                                                            
1
ABBYY Lingvo [Электронный ресурс] : сайт. URL: http://forum.lingvo.ru/ actu-
althread.aspx?tid=109096.
  181 
или около него, для обозначения практически любого заведения
общественного питания, в котором готовят китайскую кухню.
Как правило, такие заведения не отличаются кристальной чисто-
той и соблюдением всех санитарно-гигиенических требований.
Однако еда в них на удивление вкусная, по утверждениям неко-
торых, исключительно из-за добавления «вкусовой добавки»
(глутамата натрия). Направляясь в чифаньку, не ожидайте уви-
деть стены из белого мрамора и статуи драконов, а также офици-
анток в шелковых платьях. Максимум – деревянные столы и пла-
стиковые стулья, старенький вентилятор и упитанная китайская
«мадама» преклонных лет с поясной сумкой, набитой деньгами.
Чифаньки всегда забиты посетителями. И не только потому, что
дешево. Среди посетителей – самый разнообразный люд: студен-
ты, рабочие и водители, сотрудники близлежащих банков и мага-
зинов, обеспеченные китайцы на дорогих машинах и т. д.»1.
А вот впечатления уже иркутского любителя китайской кух-
ни: «В последнее время удивительной популярностью среди мо-
лодежи и людей творческих профессий стали пользоваться неле-
гальные китайские заведения «чифаньки». У «едальни», которую
сами посетители прозвали «Синие ворота» или «Изба», есть чему
поучиться даже самым крутым рестораторам города. Это заведе-
ние находится на нелицеприятной улице Подгорная вблизи ки-
тайских кварталов, за синим забором антисанитарные и лишен-
ные малейшего комфорта условия – «бомжеватый» деревянный
домик, желтые обои в убогих комнатках, туалет и умывальник во
дворе, тут же носятся многочисленные кошки и собаки. У места,
естественно, отсутствует самая примитивная реклама, здесь нет
даже вывески. Но молва «сарафановки» распространилась в го-
роде и за его пределами настолько мощно, что эта «чифанька»
стала уже местной легендой. В пятничный вечер здесь аншлаг:
заняты абсолютно все круглые покрытые дешевой клеенкой сто-
лы; несколько компаний располагаются на самодельных лавках
прямо во дворе. Чем место приглянулось иркутянам, наверное,
так и останется коммерческой тайной этого заведения, но, как
многие отмечают, готовят китайскую еду здесь действительно за-
предельно вкусно. Правда, цены не меньше, чем и в «нормаль-
ном» общепите – 100–200 руб. за блюдо. Несмотря на то что весь
персонал «чифаньки» – это китайцы с не самым идеальным зна-
нием русского языка, посещают это заведение практически ис-
                                                            
1
Чифанька – небольшое заведение с китайской едой [Электронный ресурс] // Daostory :
сайт. URL: http://daostory.com/chifanka/.
182  
ключительно наши соотечественники, представителей Поднебес-
ной среди постояльцев не наблюдалось.
В «чифаньку» часто заходят и иностранцы, особенно те, ко-
торые не любят посещать традиционные достопримечательности.
По необъяснимым причинам, они мгновенно влюбляются в ко-
лорит этого места.
Несмотря на то что «Синие ворота» – нелегальное заведение,
ему можно пророчить еще долгую жизнь. Здесь очень скрупулез-
но подходят к своей собственной безопасности: у неприглядного
домика с высокими воротами всегда закрыты ставни. Над входом
висит камера наблюдения, посетителей впускают только после
того, как их разглядят в телеэкран»1.
Итак, «чифаньки» в России – это нелегальные китайские ка-
фе, изначально создаваемые «только для своих». Подобные заве-
дения располагаются в основном в местах компактного прожива-
ния китайских мигрантов или в районе китайских рынков (на-
пример, «Шанхайки» в Иркутске). Их отличает минимум наруж-
ной рекламы, своеобразный «фейс-контроль» (попасть туда мож-
но по рекомендации завсегдатаев или в компании с ними). «С
улицы их идентифицировать невозможно – это обычная частная
усадьба в сплошном частоколе. В лучшем случае на воротах будет
намалевано несколько иероглифов, полустершихся от неумолимого
времени, дрянной погоды и никчемного качества краски. В частном
доме количество залов равно количеству жилых комнат, и даже
представлять себе не хочется, где же находится собственно кухня»2.
Обстановка достаточно убогая: располагаются в частных до-
мах, удобства часто находятся на улице. Оформление помещения
минимальное, мебель и посуда дешевые и незамысловатые. Час-
тый элемент оформления – картинки блюд на стене с названиями,
что свидетельствует о том, что целевая аудитория подобных заве-
дений включает в себя и русскоязычных посетителей.
Часто персонал подобных заведений находится на террито-
рии России с нарушениями миграционного законодательства.
Сотрудники миграционной службы проводят периодические
проверки с целью выявления подобных случаев3.
Вот как отзывается о таком заведении еще один блогер: «Чи-
фанька – это самое беспонтовое место в Иркутске. Потому что
                                                            
1
Елизарова А. Ресторанные контрасты Иркутска [Электронный ресурс] // Вост. формат.
URL: http://kommersant-irk.com/restorannye-kontrasty-irkutska/.
2
Корк Б. О низменном // Вост.-Сиб. правда. 2013. 11 марта.
3
Рютина К. А был ли мальчик Ся Оха? // СМ-Номер один. 2011. 26 мая. № 20. С. 14.
  183 
там не важны понты, не важны предрассудки, не нужны золочё-
ные столовые приборы и сервировка. Там просто едят. Такой су-
ровый китайско-русский гастрономический экшн. Я не изобре-
таю велосипед и порох, просто вербализирую вещи, которые лю-
ди думают. Не все, но многие. Чифанька со средним чеком в
300 руб. – противовес ресторану, в котором за шедевральный пле-
вочек на бескрайней тарелке надо заплатить в 10 раз больше.
Больше – за аренду, локацию, сервис, ремонт, атмосферу. Зачем
мне атмосфера, в которой я опасаюсь сделать что-нибудь не так,
выглядеть недостаточно модно или заказать слишком плебейское
блюдо? Атмосфера – в диалоге с теми, кто сидит со мной за одним
столом. Всё остальное – суета сует. И пусть местами чифанька
противоречит здравому смыслу, иногда еда – это просто еда»1.
Хозяева «чифанек» не стремятся, по всей видимости, к при-
влечению большого числа посетителей, так как размеры помеще-
ния и небольшой штат сотрудников (часто поварами и официан-
тами работают члены одной семьи) не позволяют расширять биз-
нес. Первоначально подобные заведения были рассчитаны ис-
ключительно на китайских граждан. Теперь же едва ли не боль-
шинство посетителей – россияне. Их привлекают в подобных за-
кусочных аутентичная китайская кухня, относительная дешевиз-
на и экзотика. Частенько они становятся местом проведения
встреч различного рода неформальных групп: реальные встречи
участников виртуальных сообществ, местных хипстеров2 и т. д. У
хозяев этих заведений не было цели репрезентировать китайскую
этничность в качестве маркетингового средства, так как изна-
чально они создавались для «своих». Но, тем не менее, их присут-
ствие в городской среде для местного населения заметно. Они
тоже, намеренно не прикладывая усилий к этому, репрезентиру-
ют этнического «Другого». Основными средствами репрезента-
ции выступают этническая кухня и китайский персонал.
Подводя итог, еще раз отметим, что этнические рестораны
или кафе, которые становятся привычным элементом городского
пространства российских городов, – это не просто заведения об-
                                                            
1
URL: http://kjara-corso.livejournal.com/397744.html.
2
Хи́пстер, хипстеры (инди-киды) – появившийся в США в 1940-х гг. термин, образован-
ный от жаргонного «to be hip», что переводится приблизительно как «быть в теме». Слово
это первоначально означало представителя особой субкультуры, сформировавшейся в
среде поклонников джазовой музыки; в наше время обычно употребляется в смысле
«обеспеченная городская молодёжь, интересующаяся элитарной зарубежной культурой и
искусством, модой, альтернативной музыкой и инди-роком, артхаусным кино, современ-
ной литературой и т. п.» [Электронный ресурс] // Википедия. URL: https://ru.wikipedia.org.
184  
щественного ПИТАНИЯ, но и элемент городского пространства,
«место встречи» разных культур. Они различаются по целевой
аудитории, маркетинговой политике, а отсюда, соответственно,
по средствам визуальной репрезентации их этничного характера.
По словам иркутского ресторатора И. Розенрауха, рестораны
высокой кухни, куда приходят исключительно ради того, чтобы
отведать произведения кулинарного искусства, в Иркутске имеют
ограниченный спрос. В основном местную публику «по-прежнему
отличает упрощенный подход к еде, для посетителей решающее
значение имеют интерьер, общая атмосфера заведения…»1
Степень аутентичности еды, декора, атмосферы и т. д. зави-
сит от целевой аудитории. Для широкой публики порой важна не
столько аутентичность, сколько доступность для восприятия,
«понятность» того образа культуры, который транслируется с
помощью различных вербальных и невербальных средств. Наро-
читость оформления и симулятивность ценятся в этом выше, чем
аутентичность2. Атрибуты оформления могут утрачивать свою
первоначальную функциональность, символику и становятся
знаками, намекающими на определенную культуру, эпоху. Это
связано отчасти с тем, что в этом случае важнее узнаваемость
культуры, соответствие ожиданиям, часто имеющим расплывча-
тый, стереотипный характер. Знак приобретает значение в ком-
муникации только тогда, когда он читаем. А потому оформление
заведений, рассчитанных на широкую публику, часто приобрета-
ет немного лубочный оттенок.
Таким образом, вслед за появляющимся феноменом этниче-
ского общепита начинают формироваться и исследовательские
подходы к его анализу. Однако это только начало пути изучения,
осмысления этого культурного явления. На этом пути требуется
как большая работа по описанию и первичной классификации
этого динамично меняющегося феномена, так и его теоретическое
осмысление в качестве значимых этнических анклавов городско-
го пространства, площадки, на которой встречаются и вступают в
тесный контакт представители и знаки различных культур.

                                                            
1
Мода есть // Вост.-Сиб. правда. 2011. 1 сент. С. 5.
2
Тимофеев М. Ю. Псевдосоветский общепит ... Ч. 1.
  185 
ед е т к е 
 « т е к е» к е  о к :  
т к   т укту   
  о од ко  п о т т е 

е   КО  
По данным международной маркетинговой компании
Euromonitor International, в 2012 г. в России работало около 86
тыс. коммерческих заведений общественного питания, почти по-
ловину которых составляли кафе и рестораны быстрого питания1.
Несмотря на впечатляющие цифры, этот рынок не является на-
сыщенным (например, в 2013 г. в Санкт-Петербурге обеспечен-
ность предприятиями общественного питания на тысячу человек
составляла 90 мест, а в Париже – 159)2. Однако он достаточно
разнообразен с точки зрения представления различной этниче-
ской кухни. Это в первую очередь характерно для столичных го-
родов. Московские ресторанные гиды предлагают довольно
длинный список грузинских, японских, итальянских, украинских
и других кафе и ресторанов. Однако в нем, как правило, не упо-
минаются кафе, ориентированные в первую очередь на мигран-
тов из Средней Азии, хотя история их насчитывает практически
столько же лет, сколько и сама международная трудовая мигра-
ция в современной России.
Мигранты постсоветского периода представляют собой со-
общества, гетерогенные по своим потребностям, истории пересе-
ления, миграционным сценариям и, наконец, по степени инкор-
порации в российское общество. Для решения своих многочис-
ленных и очень сложных проблем мигранты избирают различ-
ные стратегии самоорганизации. В результате возникают новые
экономические ниши и мигрантоориентированная инфраструк-
тура, особенно в сфере потребительских и посреднических ус-
луг. Очень быстро развивается в последние годы такой элемент

                                                            
1
Какой русский не любит быстрой еды. Рынок общественного питания в России [Элек-
тронный ресурс] // Исслед. компании Euromonitor International. 2013. № 5. URL:
http://www.foodmarket.spb.ru.
2
Анализ и перспективы развития рынка общественного питания в региональных услови-
ях / Л. А. Маюрникова, Т. В. Крапива, Н. И. Давыденко, К. В. Самойленко // Техника и
технология пищевых производств. 2015. Вып. № 1 (36). С. 141.
186  
этой инфраструктуры, как кафе, ориентированные на мигрантов,
или «этнические» кафе.
Это не новое явление. Классические примеры развития ми-
грантской инфраструктуры, в частности этнических кафе, дают
Соединенные Штаты Америки и другие иммиграционные госу-
дарства. В США на смену первым мигрантам из Старого Света
(евреям, итальянцам, грекам, немцам), принесшим с собой кухню
разных европейских государств, приходит новая волна мигран-
тов, китайских и мексиканских, со своими пищевыми привычка-
ми и со своей кухней1. В процессе эволюции этнические «кафе для
своих» трансформировались в места, где экзотические этнические
блюда могут дегустировать и все желающие2. Этническая кухня,
как метко заметили Гвион Лиора и Тростлер Наоми, стала спосо-
бом включения иммигрантов в американскую культуру через ка-
питализацию их традиций, и шире – частью процесса трансфор-
мации Америки в мультикультурное общество3.
Этническая кухня весьма популярна и в странах Европы. В
Великобритании насчитывается около 9 тыс. ресторанов и служб
доставки еды на дом, управляемых иммигрантами из Южной
Азии и их потомками. Посещение индийского ресторана является
частью британской социальной, экономической и культурной
жизни, а «карри» стало истинным британским национальным
блюдом4. По данным 2008 г., примерно 70 % всего рынка этниче-
ской еды в Великобритании составляла китайская и индийская
кухня, причем среди потребителей этнической еды преобладают
мужчины и жители Лондона5.
Многие среднеазиатские кафе в Москве ориентированы на
всех жителей города. При этом они являются важным институ-
том мигрантской инфраструктуры. В этой связи возникает мно-
жество вопросов. Как «этнические» кафе позиционируются в со-
циальном и географическом ландшафте Москвы? Какую роль они

                                                            
1
Diner Hasia R. Hungering for America: Italian, Irish, and Jewish Foodways in the Age of Migra-
tion. Cambridge, Mass., 2001; Gabaccia Donna R. We Are What We Eat: Ethnic Food and the
Making of Americans. Cambridge Mass., 1998.
2
Zanger Jules. Food and Beer // Immigrant Community Society. 1996. July/August. Р. 61–63.
3
Gvion Liora, Trostler Naomi. From Spaghetti and Meatballs through Hawaiian Pizza to Sushi:
The Changing Nature of Ethnicity American Restaurants // The Journal of Popular Culture.
2008. Vol. 41, N 6. P. 950–974.
4
Buettner Elizabeth. “Going for an Indian”: South Asian Restaurants and the Limits of Multicul-
turalism in Britain // The Journal of Modern History. 2008. Vol. 80. Dec. P. 865–901.
5
Leung G. Ethnic foods in the UK British // Nutrition Foundation Nutrition Bulletin. 2010. Vol.
35. Issue 3. P. 226–234.
  187 
играют в повседневной жизни мигрантов и немигрантов? Какие
складываются типичные практики взаимодействия между посе-
тителями, между посетителями и персоналом. В какой степени
«этнические» кафе, как часть мигрантоориентированной инфра-
структуры, могут выступать агентами инкорпорации мигрантов в
социальное пространство Москвы, а в какой – способствовать их
изоляции и сегрегации?
В данной статье предпринимается попытка ответить на эти
вопросы. Под мигрантоориентированными кафе понимаются за-
ведения, предназначенные для мигрантов из Средней Азии, из
которых состоит и их персонал и управление. Статья основана на
материалах двух исследовательских проектов. Первый, пилотный,
был проведен в 2012-м г.1 и состоял из включенного наблюдения
в кафе, расположенных в районах мелкооптовых московских рын-
ков. Он послужил трамплином для разработки проекта, результаты
которого представлены в статье2. В его рамках была проведена се-
рия включенных наблюдений в мигрантоориентированных кафе
по следующим их характеристикам: расположение, доступность,
график работы, организация внутреннего пространства, наличие
этнических/культурных символов в оформлении, меню (в том
числе, наличие или отсутствие алкоголя), персонал, а также ос-
новные гру