Вы находитесь на странице: 1из 537

Annotation

Индокитайские войны занимают особое место в истории самого


кровопролитного XX века, подходящего к своему завершению. В своей
новой книге известный публицист и историк М. М. Ильинский, участник
событий в Индокитае, воссоздает трагическую летопись четырех
индокитайских войн: борьбы против японской оккупации Индокитая,
войны против французских колонизаторов, войны против агрессии США и
первой в истории войны между социалистическими государствами –
Китаем и Вьетнамом. В итоге автор охватывает период с 1939 по 1979 год.

Михаил Михайлович Ильинский


Предисловие коллеги.
Глава I.
«В шесть часов вечера после войны…» и некоторые
приоткрытые тайны индокитайского конфликта
Глава II.
Разгром и уход Японии
Когда первая война…
Поражения и смерть генерала де Латтра
Дьенбьенфу
Дипломатическая дуэль в Женеве
Стратегия «особой войны»
Глава III.

Пираты над «Туркестаном»


Записи из дневника. Морские ворота
Среди скал Каобанга
Глава IV.
А земля-то ничья?
Третья война. Разговор на берегу Бенхая. Конец мифа о
«летающей крепости»
Непокоренный Винькуанг
Батарея на сопке
День в блиндаже
Фея дороги
На «малой земле»
Там, за рекой – Южный Вьетнам
Между войной и миром
Тайфун. По минному полю, как по тонкому льду
Парус Лыонга
Дорога №9
В нескольких милях от демилитаризованной зоны. Кхесань –
это смерть
Глава V.
Сонгми
Психологическая война
Репортаж из вертолета, объятого пламенем
Восстание на Тэт 1968 года
Глава VI.

«Мир встречаю радостным словом». Хюэ – город на


Ароматной реке
Дананг освобождали без боя
Склады с оружием под Чамскими холмами
Храбрые, как птица квэи
Глава VII.

Белое платье
Глава VIII.
Записки из дневника. Май 1968 года
Расстрелян за покушение на министра Макнамару. Слово
перед казнью…
Информационная война, находки и заблуждения
Глава IX.
По следам «зеленых беретов». С лицензией на убийство
«Зачистки» и «умиротворение» по-американски
Горцы не служат ЦРУ
Радиовойна
Миражи «военной победы»
Солдаты удачи из Иностранного легиона
Под грифом «совершенно секретно». Скандал в Нью-Йорке
Глава X.

Секреты Пентагона
Война окончена. Битва за свободу продолжается
Сыновья Меконга
В схватке с контрреволюцией
Глава XI.

Как был свергнут «Самдек Сахачивин» Нородом Сианук


Тотальный геноцид
Глава XII.
Если снова война?
Провокации на границах
Справка для информации и размышлений
Мосты воспоминаний и аналогий. Им было двадцать
Посеешь ветер…
Разоблачение «колдуна»
На Хоанглиеншонском направлении
Фронтовой город Лангшон
Хатуен – пограничный форпост
«Добрый старик» из племени мео
В верховьях реки Черной
Размышления у обломков китайского самолета
Хронология, приложения
Иллюстрации
notes
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52

Спасибо, что скачали книгу в бесплатной электронной библиотеке


Royallib.ru
Все книги автора
Эта же книга в других форматах

Приятного чтения!
Михаил Михайлович Ильинский
Индокитай: Пепел четырех войн (1939–
1979 гг.)
Моему отцу, погибшему в 1941-м, и любезной
матушке, отдавшей жизнь детям и Отечеству,
сделавшей многое для народов Вьетнама, Лаоса и
Камбоджи, посвящается эта книга.

Автор, год 2000


Предисловие коллеги.
«Я ступал по пеплу четырех
индокитайских войн, поэтому особенно
ценю мир…»
Как-то в Ханое был проведен журналистский опрос на тему: «Кто из
иностранных журналистов в разные этапы военной истории 40–70-х годов
XX века написал полнее, больше и объективнее о событиях в Индокитае»,
и выяснилось, что самыми плодовитыми, осведомленными и известными
были признаны француженка Мадлен Риффо, австралиец Уилфред Бэрчетг,
российские публицисты Иван Щедров и Михаил Ильинский. Они писали
свои репортажи, корреспонденции, очерки, книги со всех индокитайских
фронтов, в различные периоды и годы, и по прошествии времени
оказалось, что в силу объективных обстоятельств не создали ни одной
полной книги, объединяющей всю историю военных действий, развитие
политических событий в Индокитае после Второй мировой, книги,
рассказывающей о тайнах дипломатических и разведывательных служб
разных стран – участниц острейших конфликтов в регионе. Ныне из этой
яркой журналистской интернациональной когорты на Земле остался лишь
журналист, академик информатизации и двух других международных
академий, Президент итальянской академии мира (Рим) Михаил
Ильинский. И он взял на себя труд по созданию такой книги об Индокитае,
книги, в которой были бы раскрыты основные страницы войн во Вьетнаме,
Лаосе и Камбодже, особенностей национально-освободительного
движения народов Юго-Восточной Азии, выявлены причины и цели
агрессий со стороны внешних сил – Японии, Франции, США, Китая.
В самом названии книги «Индокитай. Пепел четырех войн» заложен
как бы двойной смысл. Во-первых, речь пойдет о ходе четырех войн в
Индокитае: это – антимилитаристская, антифашистская борьба против
японской оккупации Индокитая в ходе и в первые месяцы после Второй
мировой войны (1939–1945); это – антиколониальная война Сопротивления
(1946–1954) против французских колонизаторов; антиимпериалистическая
война Сопротивления (1964–1975) против агрессоров США и их
сообщников по интервенции и, наконец, четвертая баталия – первая в
истории социалистических стран широкомасштабная пограничная
тридцатидневная война между народным Китаем и социалистическим
Вьетнамом. Такого еще не бывало в мировой истории, если не считать
пограничные конфликты между СССР и Китаем в 1969 году.
Если о первых двух войнах (антимилитаристской и антиколониальной)
автор рассказывает в виде интервью с вьетнамскими и зарубежными
историками, военными и политическими деятелями, а также из бесед со
своими коллегами и друзьями Мадлен Риффо и Уилфредом Бэрчеттом,
ушедшими из жизни в 1980–1990-х годах, то о войне против агрессии США
и интервенции КНР военный корреспондент, международный обозреватель
и политический наблюдатель, удостоенный разных журналистских премий,
Михаил Ильинский рассказывает на своем журналистском опыте, дает свой
анализ историка, эксперта по странам Востока развитию событий на
военном, политическом и дипломатическом фронтах. Отрабатывается и
свое трактование понятий «военных и политических тайн» в Индокитае:
то, что считалось секретным на том или ином историческом этапе,
становится достоянием гласности теперь, по истечении определенного
времени, при смене правящих администраций и даже систем власти и
различных международных «декораций», с падением стен и прорывом
«дамб». И в том, чем быстрее и острее происходит раскрытие и
«озвучивание» международных секретов, скрываемых и защищаемых
спецслужбами и различными органами власти, – особая заслуга
журналистов, шагавших вместе с боевыми порядками в воинских частях,
живших в блиндажах и хижинах в условиях военного времени вместе с
населением, вынужденным, спасаясь от бомб и снарядов, глубже
зарываться в землю, уходить в горные ущелья и пещеры. Но они боролись
и побеждали.
Второй смысл – военный, геополитический.
Война шла в разное время на четырех разных фронтах. Вьетнамский
центральный фронт (состоял из северовьетнамского и южновьетнамского
театра военных действий), лаосский и камбоджийские фланги, по которым
шли «резервные каналы» Центрального, вьетнамского фронта. Здесь же
пролегала связывающие все фронты «тропа Хо Ши Мина». И, наконец,
пограничный вьетнамо-китайский фронт. Когда-то в 1940–1950-х годах
здесь было прорублено «окно» в социалистический лагерь. В конце 1970-х
годов это «окно» захлопнулось, и затем его охватил огонь, запылавший
особенно сильно во время вооруженного конфликта весной 1979 года.
Теперь о «психологии и философии» индокитайских конфликтов, о
развитии «особых», «специальных» войн.
Сложилось и в течение десятилетий утверждалось мнение, что во
время антимилитаристского, антиколониального,
антиимпериалистического, а также антигегемонистского этапов борьбы
проходили два параллельных, но противоположно направленных процесса.
С одной стороны, более сотни этнических групп Вьетнама, Лаоса,
Камбоджи, населяющих Индокитай, в ходе общего национально-
освободительного движения сплачивались, объединялись, активно и
успешно координировали свои боевые и политические действия. И в
результате побеждали.
С другой стороны, и японские милитаристы, и французские
колонизаторы, и американские империалисты, как и китайские военно-
политические идеологи, в 1940–1970-х годах разыгрывали карту «пятой
колонны», в своих интересах использовали «пружины» национальных
противоречий, существовавших и существующих между народами
Индокитая и различными этническими группами, учитывали обособленное
положение «хоа киеу» – «хуацяо» – китайских эмигрантов.
И эти национальные, а также культурно-религиозные особенности
прочувствованы и отражены автором книги, изучавшим и прожившим в
Индокитае многие годы и даже десятилетия, не упрощающим результаты
военных успехов и отдельных неудач патриотов Индокитая, видящим и
прослеживающим логику военно-политического развития событий во
Вьетнаме, Лаосе и Камбодже на протяжении всего XX века. Эта книга –
синтез труда журналиста и историка, исследователя, наблюдателя и
летописца. Актуальность этой книги сохранится и в XXI веке, который
пока, увы, не обещает исключить из международных и
внутригосударственных отношений партизанские войны.

* * *

Западные стратеги, эксперты психологических и секретных служб


делали свои ставки в Индокитае, рассчитывали на раскол общества во
Вьетнаме, Лаосе и Камбодже, на укрепление «прозападного образа
мышления и жизни»; они вкладывали астрономические финансовые
средства в местные органы власти, вооруженные силы, полицию,
жандармерию, в средства массовой информации. Но Восток, как известно,
остался Востоком. И автор раскрывает некоторые его тайны, ставшие также
«тайнами-секретами индокитайских войн».
Теперь о конкретных «пеплах» четырех индокитайских войн. И здесь
интересна «драматургия» книги.
«Пепел первый». Февраль – март 1939 года. Японские войска
оккупировали остров Хайнань, расположенный менее чем в 300
километрах от устья реки Кам, у хайфонского порта. В континентальном
Китае японцы приблизились к границе с Вьетнамом, к его северной части –
(Вьетнам делился на три части: Тонкин, Аннам и Кохинхина, по-
вьетнамски Бакбо (Бакки), Чунгбо (Чунгки) и Намбо (Намки).
С первых дней Второй мировой войны Франция стремилась
использовать материальные и людские ресурсы Индокитая в целях
наращивания военного потенциала метрополии. К декабрю 1939 года во
Францию было отправлено 70 тысяч индокитайских солдат и рабочих.
(Всего ожидалось прибытие во Францию 1,5 миллиона человек только из
Вьетнама.) Париж обязал страны колониального Индокитая поставить в
метрополию 3,5 миллиона тонн продовольствия, 800 тысяч тонн чая, кофе,
сахара, 600 тысяч тонн каучука, 30 тысяч тонн продукции из джута. Все
колонии работали на войну.
Поражение Франции, падение Парижа повлекли серьезные
последствия для Индокитая. Французская администрация шаг за шагом
капитулировала перед японскими милитаристами. В июле 1940 года
японцы в ультимативной форме потребовали от французов закрытия
северных границ Индокитая, взяли под свой контроль все пути сообщения,
которые вели в Китай.
После 1940 года на плечи Вьетнама легло двойное иго чужеземных
захватчиков. Японские оккупанты объединились с вишистской
французской администрацией для грабежа материальных ресурсов
Индокитая и сохранения колониального режима.
Адмирал Деку – генерал-губернатор Индокитая, с одной стороны,
говорил о «французском патриотизме», а с другой – легко делил власть с
японцами, уступая им по всем главным позициям, прежде всего в военных,
политических и экономических проблемах. С 1941 по 1945 год французы
выплатили японскому военному командованию 723 миллиона пиастров, что
в семь раз превышало бюджет Индокитая 1939 года.
Оккупационные силы и спецслужбы Японии в Индокитае
распространяли идеи создания «Великой Восточной Азии» под эгидой
Страны Восходящего Солнца, закрепления единства желтой расы,
поощряли деятельность новых религиозных сект XX века каодай, хоахао,
биньсюйеи (около миллиона 600 тысяч верующих), которые временно были
привлечены на сторону японцев, отошли от французов и главное – от
Патриотического фронта Вьетминь (Лиги борьбы за независимость
Вьетнама, созданной 11 мая 1941 года). Цель интервентов состояла в том,
чтобы объединить все разношерстные ассоциации, движения, организации,
партии мандарината, компрадорско-помещичьих кругов вокруг имени
вьетнамского принца Кыонга, жившего в изгнании в Японии. Не
выпускалась из виду деятельность императорского двора Бао Дая (1926–
1945), который хоть и слыл «личностью прозападной, профранцузски
настроенной», но согласился принять из рук японцев фиктивную
независимость и обязался сотрудничать с Японией в деле создания
«Великой Восточной Азии».
В августе 1945 года Советская Армия перешла в наступление против
частей Квантунской армии в Маньчжурии. В этой обстановке 11 августа
1945 года вспыхнуло вооруженное восстание в провинции Хатинь, затем
создан комитет восстания во главе с Во Нгуен Зиапом, отдавшим приказ о
всеобщем выступлении в ночь с 13 на 14 августа 1945 года. 28 августа
Комитет национального освобождения был реорганизован во Временное
революционное правительство, председателем которого и министром
иностранных дел стал Хо Ши Мин, министром обороны – будущий
генерал-полковник Тю Ван Тан, министром внутренних дел – будущий
генерал армии и герой Дьенбьенфу Во Нгуен Зиап. Пять министерских
портфелей были переданы лицам, не входившим во фронт Вьетминь.
Августовская революция свершилась, 2 сентября 1945 года провозглашена
Демократическая Республика Вьетнам (ДРВ).
К декабрю 1945 года все японские вооруженные силы во Вьетнаме
были разоружены и сконцентрированы в нескольких спецлагерях на мысе
Святого Жака (ныне Вунгтау). Отсюда проводилась репатриация солдат и
офицеров «Великой Японии». 28 февраля 1946 года представители
Франции подписали в Чунцине соглашения с националистами Китая о
выводе войск чан-кайшистов из Вьетнама и замене их французскими
войсками, предоставив при этом некоторые привилегии гоминдановцам в
северных районах Индокитая. (Китайцы об этом помнят до сих пор.)
6 марта 1946 года были подписаны франко-вьетнамское соглашение и
протоколы к нему, исторические документы, по которым Франция
признавала Вьетнам свободным государством со своими правительством,
армией, парламентом, финансами и другими атрибутами
самостоятельности.
Так, казалось бы, лег первый пепел индокитайских войн и через него
стали пробиваться зеленые молодые ростки новой жизни.
* * *

Поражение французского экспедиционного корпуса в Индокитае


закладывалось задолго до его разгрома в марте 1954 года в сражении при
Дьенбьенфу.
16 августа 1945 года французское правительство направило к берегам
Вьетнама войсковое соединение «Массю» и 9-ю дивизию колониальной
пехоты во главе с генералом Леклерком. Генерал был назначен
командующим экспедиционным корпусом. Он вошел в контакт с
адмиралом Тьерри д’Аржанлье – Верховным комиссаром Французской
Республики в Индокитае и взял на себя обязательство восстановить
владычество Франции во Вьетнаме, Лаосе и Камбодже. В качестве первого
военно-оперативного шага 23 августа в одном из районов Намбо (Южного
Вьетнама) был выброшен отряд десантников. Японцы пропустили
парашютистов в Сайгон.
В первые дни сентября в столицу юга Вьетнама пришли англо-
индийские войска, они открыли ворота тюрем, деклассированным
элементом раздали оружие. По Сайгону прокатилась волна грабежей и
насилия.
Почему англичане столь рьяно поддерживали французов в Индокитае?
Боязнь за будущее своих колоний заставляла их действовать дерзко и
решительно. Не допустить, чтобы дурной пример Индокитая стал
заразительным для британских азиатских колоний. Вот что мотивировало
действия. Лондона в Индокитае.
21 октября 1945 года англо-французские войска повели наступление на
дельту Меконга. Затем части экспедиционного корпуса продвинулись на
плоскогорья Тэйнгуена. Правительство ДРВ призвало народ к войне
Сопротивления – «Кханг тиен».
С 1946 по 1952 год Вьетнамская Народная армия (она называлась тогда
Армией защиты Родины) вела тяжелые тактические бои, но уже в тот
период дипломатическая активность сподвижников Хо Ши Мина позволяла
военным получать передышки, уметь скрыто и быстро перегруппировывать
огромные массы людей и боевой техники.
К маю 1947 года французские вооруженные силы во Вьетнаме
насчитывали более 115 тысяч штыков, но, как показали боевые действия,
экспедиционный корпус не получал решающих преимуществ, нес тяжелые
потери, а скорая обещанная победа была не видна в Аннамитских горах. Не
дали позитивных результатов и комбинированные действия (октябрь 1947
г.) авиадесантов, частей экспедиционного корпуса и речных флотилий. В
освобожденных зонах родился тогда лозунг: «Все для фронта, все для
победы!» И это был не просто пропагандистский лозунг. Налаживалось
военное производство, ремонтировались техника и оружие, строились
новые дороги. Сбор риса для народной армии и мирного населения
увеличился до 2 миллионов тонн в 1947 году. Развернулось движение за
экономию под девизом: «Кувшин риса для армии». Постоянно укреплялась
Армия защиты Родины, проводились кампании по переподготовке
кадрового командно-политического состава. Декретом от 4 ноября 1949
года была введена обязательная воинская повинность, не отмененная до сих
пор.
Укреплялся международный престиж революционеров. 30 января 1950
года были установлены дипломатические отношения между СССР и ДРВ,
что расширило признание и авторитет молодой республики.

* * *

В конце 1950 года во Вьетнам прибыл новый главнокомандующий


генерал де Латтр де Тассиньи. Он привез с собой документы о новой
военной стратегии и «доктрину давления» с учетом получения большего
количества боевой американской техники. Одновременно появились во
Вьетнаме и американские советники из постоянной военной миссии США
– МААС. «Sale guerre» («грязная война»). Так назвали войну генерала де
Латтра во Вьетнаме.
Экспедиционный корпус нес одно поражение за другим. В мае 1953
года на пост командующего был назначен генерал Анри Наварр. До
прибытия во Вьетнам он побывал в Вашингтоне, где согласовал план
«мобильной войны» в горных местностях и в долинах с учетом природных
особенностей Бакбо, Чунгбо и Намбо. На ведение военных действий
генерала Наварра США выделили 785 миллионов долларов и, как
выяснилось позже, – все на ветер… 15 октября 1953 года после
«триумфального шествия» по Ханою генерал Анри начал проведение плана
«Чайка» по объединению ударных группировок французских войск в
северных и центральных районах Вьетнама. План был сорван, а 7 мая 1954
года после 55 дней осады пал укрепленный район колонизаторов –
Дьенбьенфу.
Во Вьетнаме и Париже были подведены итоги Первой войны
Сопротивления. Впервые в истории небольшая колониальная страна
вышла победительницей в единоборстве с крупной колониальной державой.
– За почти девять лет войны армия французских колонизаторов и
марионеточной администрации потеряла около полумиллиона солдат и
офицеров.
– Франция израсходовала на войну 2688 миллиардов франков и 2,6
миллиарда долларов, поступивших из США.
– В процессе войны революционные народные силы проводили курс
на всестороннюю длительную войну с опорой на собственные силы, на
сочетание борьбы против империалистов и против феодалов, на ведение
военных действий с осуществлением аграрной реформы, курс на
развертывание вооруженной, политической, экономической и
дипломатической борьбы, постепенное превращение партизанской войны в
войну регулярными войсками.
Незыблемой оставалась политика народной войны. Свыше 200 тысяч
народных носильщиков, например, отработали более 3 млн. трудодней на
доставке различных грузов в Дьенбьенфу. Десятки тысяч юношей и
девушек прокладывали дороги, вместе с саперами обезвреживали мины,
бомбы замедленного действия на транспортных коммуникациях. Десятки
тысяч велосипедов, повозок, лодок были использованы для доставки на
фронт продовольствия, боеприпасов, для переброски войск.
В ходе народной войны многое, что на Западе имело бы одно
утилитарное значение, использовалось на Востоке совсем иначе и
приобретало совсем не гражданский смысл. Например, велосипед.
Французы всегда называли вьетнамцев «народом на велосипеде», но
видимо, не распознали в велосипеде-«се дап» мощное транспортное
средство и даже «вид армейского оружия». На одном велосипеде народные
носильщики перемещали на дальние расстояния по 300–350 килограммов
военных грузов. Курьеры и связные выполняли на велосипедах важные
боевые задания. Минометчики вели огонь с велосипедных рам и
багажников.
А бамбук, который растет на околице каждой деревни или города? Это
и острое оружие, и западня, и строительный оборонительный материал.
«Западники» нередко называли вьетнамцев «бамбуками», вкладывая в
прозвище негативный смысл, но для Вьетнама бамбук – это позитив, это
символ боевого духа народа.
…Молодые побеги бамбука после сезона дождей – само буйство
природы. Будто разметавшие гривы боевые кони. Бамбук – это рыцарь
земли вьетнамской. Это рыцарь возвышенных чувств, превзошедший
повседневные заботы, рыцарь, готовый вечно служить людям.
Вьетнам сложен для понимания его западным человеком. Особенно
для тех, кто приходит с мечом в руках. Для тех, кто переступает порог
вьетнамского дома с миром и добротой, он дарит свои тайны, свои цветы…
Хризантема – символ силы, благородства и знак Осени. В холодную
пору этот цветок испускает сильный аромат. Смысл – друг познается в
годину испытаний.
Цветы фузунг с их роскошными пурпурными шапками – словно
короткая, но яркая человеческая жизнь. Они цветут всего двенадцать часов.
Лотос – чистота, красота, Лето.
Мак и орхидею называют цветами Весны. Орхидея распускается
накануне Нового года по Лунному календарю. И посему почитается как
цветок любви, молодости, элегантности.
Цветок сливового дерева – символ стойкости, верности. Веточка сливы
– знак Зимы.
Вьетнамские символы и традиции должен знать ученый, дипломат,
историк, военный, литератор, интеллектуал.
Особая роль у веера. Для вьетнамцев веер имеет большое и широкое
понятие. Он наделен особой силой, и каждое движение веером может
обладать определенным смыслом. Веер – это и театр, и объяснение в
любви. А порой одно мановение веера служило знаком объявления войны.
«Моя душа открывается вместе с веером…» – писал литератор Хюи Кан
еще несколько веков назад. Полководец и поэт XV века Нгуен Чай
рекомендовал дипломатам никогда не расставаться с веером. В ходе беседы
стоявшие за спиной посланника телохранители благодаря одному лишь
движению веера могли знать, как протекали переговоры. Веер передавал
настроение дипломата: медленные спокойные движения означали
взаимопонимание, радушие и сердечность в ходе беседы. Когда посланник
быстро, но размеренно помахивал веером, это было знаком примирения. Но
если дипломат внезапно складывал веер и поднимал его к лицу, то это
означало – не миновать войны. Сколько раз складывался веер за четыре
тысячи лет вьетнамской истории.

* * *
Пепел второй войны. Конец колониальной авантюры Франции на
индокитайском театре военных действий (1946–1954 гг.). Поражение
французской армии было использовано США для вмешательства во
внутренние дела Вьетнама, Лаоса и Камбоджи. 7-й американский флот
приблизился к берегам Вьетнама. Государственный секретарь США Даллес
выступил с предложением «объединенных действий» империалистических
сил в Индокитае.
В противовес этим мерам в январе 1954 года по инициативе Москвы
была достигнута договоренность о созыве международной конференции
для рассмотрения вопроса о прекращении войны в Индокитае. После 72
дней сложной и острой дипломатической борьбы 20–21 июля 1954 года
Женевская конференция по Индокитаю завершилась принятием решений о
прекращении военных действий, наметились пути развития трех стран
Индокитая в направлении мира, сотрудничества, взаимопонимания. Но это
не входило в военно-политические планы США в Индокитае, Юго-
Восточной Азии.
США отказались присоединиться к Заключительной декларации
конференции, но, учитывая требования международного общественного
мнения, были вынуждены взять обязательство соблюдать «дух и букву»
Женевских соглашений 1954 года. На деле это было начало политического,
дипломатического, экономического и военного крупномасштабного
вмешательства США в дела народов Индокитая. Уже тогда зажигался
костер нового локального военного конфликта, не раз обещавшего
перерасти в мировую военную катастрофу. Пепел третьей индокитайской
войны будет рассеян только после падения Сайгона 30 апреля 1975 года. И
вот более двадцати лет спустя, хронологически, следя за ходом военной
операции «Хо Ши Мин» (весна 1975 год), историк и журналист
рассказывает с многими подробностями о великой победе народов
Вьетнама, Лаоса и Камбоджи. Западная пропаганда называла действия
Вьетконга «актами терроризма». Но это была справедливая борьба народа
за национальное освобождение и свободу. США же выполняли роль
международного жандарма.
Третья индокитайская катастрофа унесла полтора миллиона жизней,
завершилась горами пепла во Вьетнаме, Лаосе и Камбодже. Но не успели
даже начать затягиваться военные раны, как назревал новый конфликт. На
этот раз с Китайской Народной Республикой, претендовавшей на
политическое первенство в районе Юго-Восточной Азии, но не сумевшей
навязать свои «правила игры» народам Индокитая. Приближалась
тридцатидневная война по всей протяженности (1400 км) китайско-
вьетнамской границы в феврале – марте 1979 года. Эта война стала
ответной реакцией Пекина на разгром и падение режима Пол Пота в
Камбодже, попыткой «наказать строптивый Вьетнам», продемонстрировать
мускулы и заодно предъявить еще раз свои территориальные претензии на
ряд островов (Параселы, Спратли и т.д.) в тихоокеанском бассейне. Не
вышло.
Специальные разделы книги обращены к индокитайским «флангам» –
Лаосу и Камбодже, чьи территории были также объяты военным пожаром и
вписывались в единый контекст антимилитаристской, антиколониальной,
антиимпериалистической и антигегемонистской борьбы народов
Индокитая за свою независимость, мир, свободу и социальный прогресс.
Глава о вьетнамско-китайском вооруженном конфликте весной 1979
года стала, пожалуй, первым журналистским произведением иностранного
автора, который был очевидцем событий и сумел описать их объективно и
полно. В то время на охваченной военным пожаром границе работали
около 70 журналистов из почти сорока стран разных континентов. Но эта
книга спустя более двадцать лет – первое произведение о событиях того
времени; многое до сих пор составляло тайны Индокитайских войн XX
века.
Нго Зиа Шон,
вьетнамский публицист
Глава I.
Индокитай. Огонь и розы.
«В шесть часов вечера после войны…» и
некоторые приоткрытые тайны индокитайского
конфликта
Мы обещали встречаться в «шесть часов вечера после войны…» И так
каждый год. 5 августа. В любую погоду на площади Свердлова в Москве.
«Мы» – это воины-интернационалисты, как теперь принято называть тех,
кто работал в военное время во Вьетнаме. А 5 августа – потому что в ту
ночь 1964 года начались бомбардировки Северного Вьетнама, была
развязана американская агрессия против Вьетнама, распространившаяся
затем на весь Индокитай – Лаос и Камбоджу. «Мы» были там… Теперь
поседевшие воины-интернационалисты, очевидцы и участники событий
тех далеких времен.
Вот уже несколько лет, как место встречи, которое, казалось бы,
«изменить было нельзя», переселилось с площади Свердлова (ее больше
нет) в здание Комитета ветеранов войны или перемещалось по другим
Домам столицы. Оставались же неизменными дата и смысл встречи боевых
друзей. С годами нас остается все меньше и меньше, а наши рассказы (от
времени и снятия грифа «совершенно секретно», а также послабления
некоторых норм) становятся более откровенными, полными. Все или почти
все за тридцать пять минувших лет рассекречено: и люди, и оружие,
применявшееся в 60–70-х годах во Вьетнаме, и многие события, и даже
отношения между людьми, и опасные боевые рейды, составлявшие тогда
государственную тайну. Ее держали в строжайшем секрете и охраняли
спецслужбы. Теперь все ждут откровений.
Знали ли в Ханое, Москве, Пекине, в других столицах о том, что в
августе 1964-го готовилось начало американских бомбардировок
Демократического Вьетнама? Да, знали. Об этом, например, говорил мне
бывший итальянский генерал Нино Пасти. Он был в течение двух лет
заместителем командующего войсками НАТО в Западной Европе. Но мало
кто тогда мог поверить в возможность такой военной авантюры. Однако
уже к лету 1964 года ЦРУ и Пентагон рекомендовали Белому дому
санкционировать бомбардировки. Сенатская комиссия США по
иностранным делам вынуждена была признать: «Тонкинский инцидент,
послуживший сигналом к агрессии, был инспирирован ЦРУ для получения
Белым домом неограниченных полномочий на расширение войны в
Индокитае». Но тогда эти строки составляли тайну, государственный
секрет США.

Тонкинский «инцидент». Как он подготавливался? 23 июля


1964 года из японского порта Йокосука вышел американский
эсминец «Мэддокс» с заданием следить за действиями военно-
морского флота Северного Вьетнама в Тонкинском заливе.
Секретная операция носила шпионский шифр «34-А».
В одном из тайваньских портов эсминец принял на борт
«черный контейнер «с электронным приспособлением,
предназначенным для обнаружения северовьетнамских радарных
установок в прибрежной и континентальной зонах Вьетнама.
Затем в подкрепление «Мэддоксу» подошел другой эсминец,
«Тэрнер Джой». Началось боевое патрулирование уже группы
кораблей. Под одним общим кодовым названием: «71–2». 4
августа в 19 часов 40 минут радары «Мэддокса» обнаружили
присутствие пяти северовьетнамских торпедных катеров и
открыли огонь трассирующими снарядами. Об инциденте
капитан Джон Герри – командир патруля срочно радировал в
Гонолулу, в штаб Тихоокеанского флота США.
«Имел ли место бой? Можете ли вы подтвердить, что вас
атаковали? Доказуемо ли потопление северовьетнамских
торпедоносцев?..» – запрашивал адмирал Шарп из Гонолулу.
Утвердительного ответа от капитана Герри не поступило, но
военная машина США уже была приведена в действие. Отдан
приказ произвести «ответное нападение «на Северный Вьетнам.
64 боевых самолета с авианосцев «Тикондерога» и
«Констеллейшн» обрушили бомбовые удары на пять целей в
Северном Вьетнаме. Так был спровоцирован Тонкинский
инцидент.

Так США начали воздушную войну против ДРВ, длившуюся до 27


января 1973 года. Более восьми лет. Мне было точно известно, что 4
августа в темную ночь северовьетнамские катера атаковали американские
эсминцы. Писать об этом было тогда нельзя. Инцидент произошел в
территориальных водах ДРВ; значит, американцы совершили вторжение, и
потому смолчал капитан Герри. В ДРВ факт боя тоже не афишировали.
Тогда еще не было сильной журналистской международной поддержки. А
каждое неловкое слово дипломатов, журналистов и военных могли бы
представить события в ложном для ДРВ свете. Тогда, в августе 1964-го,
Ханой лишь сообщил о факте боя, но без комментариев. Страна же быстро
одела военную форму.
Во Вьетнаме каждый человек стал солдатом – мужчины и женщины,
старики и дети, крестьяне, рабочие, писатели, художники, поэты,
дипломаты… Здесь во Вьетнаме были отрыты сотни тысяч километров
траншей. Ими можно было десятки раз опоясать земной шар. Вьетнам
выдержал многие тысячи налетов, бомбардировок с воздуха, обстрелов с
моря. Иногда воздушные тревоги объявлялись по тридцать раз в сутки. И
мы, журналисты, военспецы и другие, были тому свидетелями.
Восемь миллионов тонн бомб обрушили американские самолеты на
вьетнамскую землю, Вашингтон истратил свыше 352 миллиардов
долларов, использовал 32 процента тактической и 50 процентов своей
стратегической авиации, пропустил через Вьетнам 68 процентов своей
пехоты, 60 процентов морской пехоты. А это – миллионы солдат. Более
полутора миллионов убитых вьетнамцев. Миллионы людей изувечены
осколками бомб и снарядов, обожжены напалмом, отравлены ядовитыми
веществами…
Более четырех тысяч американских самолетов были сбиты только в
небе Северного Вьетнама, сотни летников попали в плен и были переданы
американской стороне (все, включая Альвареса – первого, сбитого 5
августа 1964 года, и переданного последним в 1975 году после подписания
27 января 1973 года в Париже Соглашения о прекращении войны и
восстановлении мира во Вьетнаме).
В ходе боевых действий в Индокитае погибли свыше сорока тысяч
американских солдат и офицеров. Их имена высечены на стене
Арлингтонского кладбища в Вашингтоне. Но на 1 января 2000 года не
обнаружены еще 1072 пропавших без вести американца. Для них и их
семей война остается не оконченной. Розыск останков продолжается.
…На моем римском корпункте раздался звонок. На другом конце
провода капитан первого ранга, бывший сотрудник ЦРУ Джеймс Г.
Коннелл, директор управления по поддержке совместной российско-
американской комиссии по делам военнопленных и без вести пропавших.
– Вас мой звонок, наверное, удивил, – сказал, представившись,
Джеймс. – Просил бы о встрече в Риме, Москве, в любой точке Земли. Мы
разыскиваем останки американцев, погибших во Вьетнаме, всех без вести
пропавших. В общем, мечтаем закрыть XX век без пробелов в истории
каждой американской и других семей в разных странах мира…
…Мы встретились в Риме у стен фешенебельной гостиницы «Эден», и
Джеймс ввел меня в курс дела:
– Соединенные Штаты разыскивают, выясняют судьбы 78 тысяч
американских военнослужащих, пропавших без вести во время Второй
мировой войны, 8 тысяч солдат и офицеров в Корее; 2130 – во Вьетнаме,
Лаосе, Камбодже; 90 военнослужащих – экипажей 39 американских
самолетов, сбитых над СССР во времена «холодной войны» с 1950 по 1965
год. Теперь до конца века и второго тысячелетия осталось считанное время,
а имена многих еще не вписаны в число погибших, не внесены в список
павших, что на Арлингтонском кладбище в Вашингтоне.
Россия же разыскивает своих военнослужащих, пропавших без вести в
Афганистане, в Чечне, готовы помочь. Помогите и вы нам!
Совместная российско-американская комиссия (создана в марте 1992
года под эгидой двух президентов США и РФ) ставит перед собой
гуманитарные, а не разведывательные цели, занимается сбором и
обработкой архивных данных и документов, И достигнуты уже немалые
результаты. Из находок последних лет – документы о советских
военнослужащих, пропавших без вести во времена финской кампании
1939–1940 годов и во Второй мировой войне. Американская сторона
передала России свыше 8 тысяч страниц архивных документов о судьбе 475
тысяч перемещенных лиц во времена Второй мировой войны, документы о
летчиках и подводниках, погибших во времена «холодной войны», а также
о пропавших без вести и погибших в Афганистане. Российская сторона
передала комиссии свыше 12 тысяч страниц некогда сверхсекретных
документов, которые тщательно изучены в США. Сделан важный вывод, и
я повторю его: ни один американский гражданин не удерживается в
России против своей воли. Во взаимном информировании стороны
пользуются полным доверием, соблюдаются принципы
благоприятствования и взаимопонимания, какие бы критические оттенки
эта информация ни приобретала. Итак, найден общий «знаменатель» во
взаимоотношениях юридических органов, но при обсуждении
гуманистических ценностей стороны остаются чаще всего на своих
прежних позициях. Они сближаются, но еще нужны соответствующие
определения, от которых как от точек отсчета начнется новое движение в
XXI веке. Без конфронтации, с взаимной ответственностью за судьбы мира,
с возданием справедливого, должного тем, кто служил своему Отечеству и
когда-то мог считаться «врагом» в других государствах, в стане бывшего
военного, политического, идеологического противника. Герои одних
народов могли быть врагами других. Отрабатываются единые критерии в
отношении понятий «патриот», «мыслитель», «полководец» и т.д. В каждой
стране – свои знаменитые личности. Их признает мир. Но это о высших
эшелонах. Были и свои герои на «общем народном уровне». В каждой
«отдельно взятой индокитайской стране». И о них почти ничего не
известно.
И здесь тоже важны свои морально-этические ориентиры, свои точки
отсчета. Например, пришло время пересмотреть многое, в частности, даже
отказаться от того, что десятилетиями считалось в Америке «аксиомой», и
во всеуслышание заявить: ни один советский военный или гражданское
лицо, журналист или медицинский работник, люди военных и мирных
профессий не принимали участия в допросах американских военнопленных.
Этим заявлением перечеркивается многое: десятки произведений
литературы, кино, выпущенных в США. Но на место американских
«Рэмбо» пока не пришли реальные «Антирэмбо», тоже остросюжетные
эссе и романы, где противоборствуют американо-советские противники на
фоне разных войн: в Корее, Вьетнаме, в Африке, Латинской Америке,
Афганистане, в различных регионах и странах мира. Но литературная
фантазия не должна больше искажать подлинную картину, не должна
порождать взаимную ненависть. Мы были по разные стороны баррикад, но
без прямого соприкосновения. Шла так называемая «бесконтактная война».
Авиация США бомбила Вьетнам, где находились и мы, советские люди. Но
не только мы, вместе с нами были представители многих стран и народов.
В Ханое в посольствах и представительствах находились сотрудники из
всех государств бывшего социалистического лагеря, представители
Международной комиссии по контролю (МКК) и наблюдению за
выполнением Женевских соглашений по Индокитаю 1954 года (в то время
Канады, Индии, Польши), посольства и миссии Франции, Алжира,
Швеции, Финляндии, ОАР, позже Англии, Италии, Ирака. Среди погибших
от бомбежек не только тринадцать граждан СССР, но и индийский сержант
из МКК, посол Франции и гражданка из ОАР, журналист из Колумбии и
другие.
Российские литераторы неоднократно предлагали американским
коллегам сотрудничество в создании книг и фильмов о войне США с новых
позиций. Без идеологических и пропагандистских нагрузок. Ответа пока
нет. И в этом одна из разгадок того, почему многие «тайны» до сих пор
остаются тайнами.

* * *

Да, американцы пытались выполнить роль «мирового жандарма»,


спасти Южный Вьетнам от «северного агрессора», воспрепятствовать
объединению Вьетнама. Одновременно Вашингтон проводил проверку в
боевых условиях всех видов современного оружия, только без употребления
главного – ядерного. Это был большой полигон.
СССР выполнял и выполнил свой интернациональный долг помощи
Вьетнаму и тоже проверял свое и изучал чужое оружие.
Около 60 процентов помощи (в стоимостном выражении) ложились на
плечи советского народа; 35 процентов – на Китай и 5 процентов на все
остальные социалистические страны, мировое прогрессивное
человечество. Помощь эта была бескорыстной, но Москва также
рассматривала Вьетнам как своеобразное экспериментальное «поле». За
время войны во Вьетнаме работали 22 тысячи советских специалистов.
Советских военных специалистов не могло не интересовать американское
боевое оружие. Советские военные врачи во Вьетнаме, например, впервые
столкнулись с шариковыми бомбами, с осколочными
«параллелепипедными» зарядами и другими «изобретениями»
американской военной мысли. Военврач – москвич, полковник Карл
Табатадзе в полевых условиях без рентгена первым стал проводить
хирургические операции по спасению людей при ранении шариковыми
бомбами.
Капитан ракетчиков Валерий Куплевахский одним из первых
рассчитал, как поражать цели – самолеты США и спасать свои радарные
установки. Аппарат военного атташе Героя Советского Союза боевого
летчика, в то время полковника Алексея Ивановича Лебедева (позже
генерал-лейтенант), определил, что «Миги-19 и 21» с вьетнамскими
летчиками были способны воевать наравне с любыми типами
американских самолетов. А «непобедимые» в 50-х годах «В-52», как и
истребители-бомбардировщики с меняющейся геометрией крыла «F-111А»
– новинки авиации США 60-х годов, – «щелкались» ракетными
дивизионами. И зачем сейчас американцам об этом вспоминать?! Не
выигрышная «реклама» на рынке оружия. Да и удар по чувствам
американского патриотизма.
А каков был баланс в области СМИ? В начале американской агрессии
в Сайгоне работали более 2,5 тысячи американских и западных
журналистов. В Ханое были аккредитованы лишь пять московских
корреспондентов. Писать о войне было трудно. Засекречивалось многое.
Требовались визы военной цензуры. Без нее не публиковалась, например,
ни одна фотография с боевых позиций. Не сообщались имена большинства
погибших. О них ничего не знали. А таковых среди работавших во
Вьетнаме советских граждан было, повторю, тринадцать.
Теперь нам, журналистам, задают много разных, некогда деликатных
вопросов. Например, позволяли ли вьетнамские власти иностранным
журналистам брать интервью у американских пленных летчиков? Встречи
с пленными регулярно организовывал МИД Демократического Вьетнама.
Конечно, настоящих интервью в нашем сегодняшнем представлении не
было и не могло тогда быть. Прежде всего, это не дозволяется
международными конвенциями. Летчик находился после поражения
самолета, катапультирования в шоковом состоянии. Пилотов показывали,
позволяли фотографировать, но о вопросах и ответах чаще всего не могло
быть и речи. Но всегда присутствовало главное: номер на форменном
комбинезоне пилота. Наши репортажи, в которых приводились личные
номера «пилотов в пижамах», служили, с одной стороны, свидетельством
того, что военного преступника постигло наказание, а с другой – были
доказательством, что военный летчик США жив и в будущем есть кого
искать, наводить и уточнять справки, добиваться возвращения на Родину. И
в этом была наша как бы «двойная миссия»: мы и разоблачали факты
агрессии, информировали мировое общественное мнение, но и сообщали
Пентагону о судьбе американских пилотов, сбитых над Вьетнамом. И МИД
ДРВ это знал и учитывал.
Одним из таких пилотов был капитан Питерсон, сбитый в 60
километрах под Ханоем февральской ночью 1968 года. Он просидел затем
во вьетнамском лагере шесть с половиной лет, вернулся в США,
дослужился до звания полковника, вышел в отставку, стал конгрессменом,
а затем… первым послом США во Вьетнаме. Уникальный случай, но
бывает и такое! Теперь, после смерти жены Шарлотты, он даже женился на
вьетнамке, правда, с австралийским гражданством.
Но не о всем и не всегда было можно тогда писать. А теперь? Рамки
раздвинулись, но и поредели наши ряды. В военное время погиб в Ханое
завкорпункта АПН Веня Никольский, и только траурный военный оркестр
выдал его принадлежность еще и к Главному разведуправлению (ГРУ)
Министерства обороны СССР. Не стало правдистов Ивана Щедрова,
Александра Серикова-Алабина (Сербина), радиста Николая Солнцева,
«апээновца» Бориса Шумеева. Очень тяжело продолжать этот теперь уже
длинный список. А скольких не стало военных, включая генерал-
полковника Владимира Абрамова.
Я претендую на большую степень информированности. С полной
ответственностью подчеркиваю: каждую сообщаемую информацию
пропускаю через сердце, память, мысль, «сито» сознания и времени. И вот
главные «ориентиры»:
– Никогда никаких «спец. групп», отрядов «спецназа» в джунгли
Южного Вьетнама не забрасывали ни КГБ, ни ГРУ для ведения
разведывательной и диверсионной деятельности.
– Весной 1975 года, когда на юге Вьетнама началась финальная боевая
операция «Хо Ши Мин», советские разведорганы, как и ЦК КПСС, не были
о ней заблаговременно информированы, и никто не предсказывал падения
Сайгона 30 апреля 1975 года. Потом, конечно, ВСЕ знали ВСЁ.
– Советские военные советники не сопровождали танковые колонны
на юге Вьетнама, в Лаосе или Камбодже.
– Советская военная и политическая разведки в Индокитае встречали
сразу несколько преград: особенности военного времени, режимность
передвижений, трудности в контактах с вьетнамскими гражданами.
Стремление вьетнамцев не дать возможности русским и китайцам
сталкиваться на вьетнамской территории – в портах Хайфона, потом
Сайгона и Дананга… Вьетнамцы тонко учитывали советско-китайское
противоборство, сокращали любые возможности нежелательных
«контактов».
– Военный атташе Алексей Иванович Лебедев (говорят, что родился в
рубашке. «Шрайк» – ракетный снаряд попал в первый этаж его дома в мае
1967-го, он брился на втором этаже и даже не обрезался) готов был залить
спиртным каждого (деньги были не в моде), кто принесет ему хоть какую-
либо электронную деталь от сбитого американского самолета. У Лебедева
было тогда три помощника – подполковники Евгений Легостаев, Иван
Шпорт и Илья Рабинович. Последний, как говорили, неудавшийся
журналист, мог положить на бумагу, не выходя из кабинета, все, что
добывали его коллеги. (Жив из них только генерал-лейтенант в отставке
москвич Иван Петрович Шпорт, позже военный атташе в Вашингтоне и
Праге.)
– Советская разведка во Вьетнаме (и это следует признать с большим
сожалением) не была готова к началу войны. Если идеологические службы
СССР, соцстран, международного рабочего и коммунистического
движения, национально-освободительные силы с огромной скоростью и
мощью развернули антивоенные манифестации, то средства внешней
разведки за ними явно не успевали. Партийные общественные «рычаги»
оказались гораздо сильнее.
В 1964–1965-х годах в посольстве, в резидентуре разведки Первого
главного управления КГБ СССР в Ханое работали лишь четыре кадровых
разведчика (включая шифровальщика) под дипломатическим прикрытием.
И лишь один разведчик (дипломат), выпускник МГИМО 1962 года, в то
время лейтенант Георгий Сергеевич Пещериков владел вьетнамским
языком (остальные были словно «сапожники без сапог»). Ему
«ассистировал» будущий ученый и «чистый» дипломат Александр Петров.
В ГРУ во всех подразделениях спецслужбы не было ни одного специалиста,
знавшего вьетнамский. (Первый лейтенант-переводчик появился в 1967
году.) А язык – не последнее оружие в арсенале разведчика. К концу войны
в Ханое от ГРУ и КГБ работали уже более десятка специалистов-
вьетнамистов. Но это было уже к концу войны. А в начале войны Георгию
Сергеевичу Пещерикову (ушел из жизни 7 августа 1996 года) дорого
давались его первые боевые ордена и медали. С некоторыми агентами он
встречался по нескольку раз в неделю. Это было перенапряжение нервов,
испытание силе, воле.
…В советской или российской исторической и «детективно-
шпионской» литературе, в художественных или документальных фильмах я
не припомню даже небольшого сюжета о Вьетнаме, в котором бы перед
нами предстал советский супергерой – хотя бы «тень» Рэмбо. Почему?
Излишняя советская скромность? Просто была не нужна «советско-
патриотическая тема» в Индокитае, когда более мощно и эффективно
звучала и действовала сила «планетарного» антиамериканизма,
антиимпериализма, так называемой интернациональной солидарности
народов, которая стала наряду с мужеством Вьетнама одной из главных
составляющих победы над агрессией США. Была проблема и с цензурой, с
суперсекретностью. Но главный цензор жил в нас самих. В журналистах,
писателях, историках. Даже в геологах и геофизиках. Нет уже литераторов
Михаила Луконина, Константина Симонова, Евгения Долматовского,
Леонида Соболева, Юлиана Семенова, других «писавших и снимавших»…
Нет ученых Зеленцова, Ворожцова, Эйдлина, Кожевникова, Исаева… Все
они в нашей памяти, все они заочные вечные участники встречи воинов-
интернационалистов 5 августа в Москве. Но их теперь «вечное отсутствие»
– не оправдание тому, что из-под нашего пера не появились «тихие
русские» и другие герои серьезных остросюжетных произведений.
И теперь мы подводим итоги, Вьетнам в своей политике оказался
полностью последовательным. Он понес колоссальные потери, но
выполнил поставленные стратегические задачи, сформулированные в
Завещании Хо Ши Мина: страна добилась победы, объединения Севера и
Юга в государственном плане. И не свернула со своего пути в 90-е годы.
Верность клятве, могилам погибших – великое дело, которое мы стремимся
нести.
Не изменился Вьетнам, несмотря на все, что произошло в мире в 90-х
годах XX века, не забыл о чувстве благодарности советскому народу за
помощь и поддержку. Один из немногих.
«5 августа» приобрело для нас, интернационалистов Индокитая,
символическое значение. И это не просто день памяти. Это – день боли. И
не только для нас. До сих пор по Вашингтону и Нью-Йорку, по улице
Пенсильвании и по Пятому авеню несутся разбитые американские джипы с
расчехленными пулеметами ветеранов вьетнамской войны. Они требуют
недопущения новых военных авантюр в любом уголке планеты, в Европе,
Азии, Латинской Америке, Африке, хранят память о прошлом.

* * *

Воспоминания – это то многое из всего малого, что у нас осталось…


Мы прожили свою «Испанию 30-х», свою Великую Отечественную, свой
Карибский кризис, свой Индокитай – Вьетнам, Лаос, Камбоджу, позже –
Афганистан, теперь – Чечню…
Моя история любопытна тем, что я многое позволил себе увидеть и
узнать. В мае 1945-го, когда уже кончилась война, я успел взорваться на
бочках с бензином во дворе московского дома на Третьей Мещанской.
Оперировали меня два брата Филатовых. Спасли. Лицо, глаза… Примерно
через двадцать лет, закончив МГИМО по специальностям референта по
странам Востока с вьетнамским языком, отправился в Индокитай
открывать корпункт «Известий» после начала американских
бомбардировок Вьетнама. Там прошли долгие почти девять лет войны. Там
я стал свидетелем китайско-вьетнамского военного конфликта в феврале –
марте 1979 года, напомнившего мне во многом военные события 1969 года
на советско-китайской границе. Затем в 1980-м – Афганистан. Сегодня на
Земле нет другого собкора – спецкора, который бы прошел в этом качестве
и Вьетнам, и Афганистан, советско-китайскую и китайско-вьетнамские
границы. Был еще Иван Михайлович Щедров («Правда»), но он умер в
Париже (1987). Уникальный был журналист.
Мы, интернационалисты, на разных континентах, протянули друг
другу руки, но не забыли о прошлом. Нам предстоит теперь взглянуть на
прошлое исторически точно, без политических и идеологических
предвзятостей, без априори «правых» и «виноватых». Ведь все действовали
по своим законам, правам и обычаям. Поэтому попробуем теперь набраться
гражданского мужества и откровения и признать стойкими бойцами тех,
кто защищал небо Ханоя, и тех, кто сквозь огонь ПВО рвался к дельте
Красной реки, бомбил объекты и тоже рисковал жизнью в военном
кошмаре. (Более 4 тысяч самолетов было сбито только над Северным
Вьетнамом.) В секретной военной сводке, датированной 1971 годом,
указывалось, что на территории ДРВ находилось 735 американских
военнопленных. Погибшие – не в счет. В другом документе от 1972 года
значились 1205 человек – пилотов и других американцев. Это число
значительно превышало 591 – именно столько было возвращено в США в
начале 1973 года в ходе миротворческой операции «Возвращение на
Родину». За кулисами этой операции шел большой военно-политический и
дипломатический торг между США, Северным и Южным Вьетнамом при
участии их союзников и партнеров.
Но если живых, хоть и трудно, но можно найти, то намного сложнее с
погибшими и захороненными в джунглях, горах, на морском побережье.
Для Вашингтона пилоты были героями; для Ханоя – врагами, презренно
называемыми «зяк» или «бон». Аналогичное отношение было ко всем, кто
участвовал в войне на стороне США. И наоборот: в Южной Корее,
Таиланде, на Филиппинах, в Новой Зеландии и Австралии к тем, кто
отправлялся во вьетнамское военное пекло, относились как к героям. Так
или иначе эти люди тоже шли на фронт, почти на верную смерть. Порой не
задумываясь, за чьи интересы, во имя чего. Они лишь знали, сколько
стоили в год, месяц, в день их страх, их жизнь… У «Лиенсо» все было
наоборот: знали, за что боролись, но без чека в банке. «Мы с собой везем
лишь из пробки шлем и кусок крыла «Ф-105»!..» – пели тогда сегодняшние
воины-интернационалисты.
Теперь мы знаем пролог и эпилог многих событий. Ненависть во
время войны венчала многое. Девочка с ружьем конвоировала сбитого
гиганта – американского пилота – и не стреляла в него даже при попытке к
бегству. Это был приказ: летчик нужен был живым… Для послевоенного
решения многих проблем.
Вьетнамка-мать в бомбоубежище прижимала к груди младенца и
шептала: «Плачь громче, сынок! Пусть враг слышит, что мы живы!
Вопреки всему!» И они жили, сражались и выжили. Теперь, почти тридцать
лет спустя, ненависть – как ушедшая в песок времени полая вода…
Ненависть – это эмоции, но это – и «фон» истории.

Бродим мы по дорогам Вьетнама,


В мокрых джунглях клубится туман.
В русском сердце глубокая рана.
Боль твоя в моем сердце, Вьетнам.

(Слова этого нашего гимна, написанного Валерием Куплевахским.)


«Учет жизни и деятельности» всех «советских вьетнамцев» вел
ушедший от нас в 1998-м году генерал-полковник Владимир Никитович
Абрамов, командовавший в 60-х годах военными специалистами во
Вьетнаме. Ушел из жизни генерал Алексей Иванович Лебедев. Герой
Советского Союза. Его подвиги помнят коллеги. И один из них –
заместитель Лебедева – тогда, в мае 1967-го, подполковник Иван Петрович
Шпорт. Сколько раз рисковал он жизнью! Однажды вышел из дома, и
американский «шрайк» угодил прямо… в его кровать…
«Храни нас, Россия и Бог». И они сохранили нам Ивана… Все
говорили: «Шпорт родился в рубашке и со шрайком в кровати»…
Тридцать лет спустя… Но и сейчас все словно перед глазами. Все
друзья тех лет. Георгий Пещериков, институтский товарищ и друг по
вьетнамской группе МГИМО и всему Индокитаю. Он рано ушел в
отставку. С трудом получил пенсию и почетное звание ветерана, воина-
интернационалиста. Умер 7 августа 1996-го. Он мог бы послужить
прообразом российского, советского «Рэмбо». Человек огромной
физической силы, выносливости, мужества, честности и открытости. В
день в Ханое проводил до 3–5 оперативных запланированных встреч и
столько же незапланированных, выпивал в сутки не поддающееся счету
количество рюмок водки и пива. Когда в гостинице «Метрополь»
(«Тхонгнят») поселили (под охраной солдат) первых трех американских
летчиков-дезертиров, которых переправляли в Швецию, Георгий умудрился
передавать им по веревке бутылки водки на третий этаж и получать взамен
нужную ему информацию. Закончил жизнь Георгий Сергеевич печально, в
госпитале КГБ. Кремация, похороны в Переделкино. Очень скромная
могилка, над которой склонится лишь дочь Марина, последняя супруга
Тамара и… малая горстка оставшихся на земле друзей по Индокитаю. Как
мало их… А Анатолий Балашов, Ефим Георгиевич Иванов, «жертва эпохи»
Виктор Дубограй… Владимир Поспехов, Александр Петров…
Жизнь многих советских «Рэмбо» в Индокитае складывалась непросто
во время и после вьетнамской войны. Но это были личности. Колос
Борисович Трегубенко. Полковник. Резидент. Работал в Ханое, когда войска
патриотов освобождали Южный Вьетнам. Чистый, светлый, яркий человек.
Был женат на Людмиле – дочери генерала армии Епишева. После Вьетнама
он уехал советником в Индонезию. Там выяснилось, что его подчиненный
(полковник Владимир Пигузов) завербован американской разведкой еще со
времен работы в Лаосе, арестован и расстрелян. Колос Борисович ушел в
отставку и вскоре умер от инфаркта.

* * *

…Я открывал первый корпункт «Известий» в военном Индокитае,


видел, как началась и завершилась война, был свидетелем всех главных
событий, знаком с ведущими политическими и военными лицами. Я
счастлив, что встречался с президентами Хо Ши Мином и Тон Дык
Тхангом, брал с десяток интервью у Фам Ван Донга, Ле Зуана, Нгуен Хыу
Тхо, жил в Лаосе в гротах «красного принца» Суфанувонга, Кейсона
Фомвихана, Нукхака, встречался с Суванна Фумой; в Камбодже – с
Сиануком, Лон Нолом, Кхиеу Самфаном и самыми разными другими
кхмерами – революционерами и реакционерами. Многое знал о Пол Поте.
Эту книгу я пишу о всем Индокитае во временных рамках – с 1939 по
1979 год. О тайнах и пружинах четырех войн.
Вьетнамцы называют свою страну «государством ста сражений и ста
побед». На долю XX века «достались» четыре исторические победы
народов Индокитая. О них мой рассказ – журналиста, свидетеля и
участника событий, историка.
Глава II.
От Вьетминя до Вьетконга. Проба сил
Разгром и уход Японии
– С первых дней Второй мировой войны, – рассказывал мне
вьетнамский историк Нгуен Кхак Вьен, у которого я рецензировал серию
книг о «Вьетнамских традициях», – правящие круги Франции стремились
максимально использовать ресурсы колониального Индокитая для
наращивания военного потенциала метрополии. «Увеличить до предела
вклад Индокитая в военные усилия Франции» – так была сформулирована
Парижем главная задача, поставленная перед туземной администрацией.
В день, когда Франция вступила в войну с Германией, в Индокитае
объявили всеобщую мобилизацию. Был установлен 10-часовой рабочий
день (для женщин 9 часов). Почти у всех категорий населения была урезана
заработная плата и увеличены налоги. Колониальные власти объявили вне
закона Коммунистическую партию и приступили к разгрому всех
созданных коммунистами легальных и полулегальных организаций. По
всему Вьетнаму прокатилась волна арестов, десятки тысяч людей были
отправлены в каторжные тюрьмы на острове Пуло Кондор, в Лаобао,
Нгиало и за границу. Генерал-губернатор открыто заявил, что необходимо
«оградить безопасность Индокитая и сохранить его лояльность в
отношении Франции».
После поражения Франции в июне 1940 года в Европе, ослабли ее
позиции в Индокитае. Японская армия еще в мае 1940 года вышла к
китайско-вьетнамской границе.
На юге Индокитая французские колонизаторы столкнулись с
экспансионистскими устремлениями Таиланда. Бангкок при поддержке
японцев претендовал на территории, лежащие северо-западнее Великих
Камбоджийских озер, и на земли, расположенные вдоль правого берега
Меконга в пределах Лаоса. Отряды вьетнамских солдат получили приказ
выступить против таиландских войск. Дислоцировавшиеся в Сайгоне
войсковые части подняли мятеж. Это соответствовало планам
кохинхинской организации Компартии Индокитая, которая с июня 1940
года активно готовила население к восстанию. Предусматривалось сочетать
восстание в армейских частях с выступлениями народа во всех провинциях
и городах Кохинхины.
Восстание должно было начаться в ночь на 23 ноября 1940 года, но
колониальной администрации удалось раскрыть план революционеров
разоружить отряды солдат. В результате только в 8 из 20 провинций
Кохинхины выступили патриоты. В провинции Митхо из 100 деревень
восстали 54. Здесь впервые было поднято красное знамя с пятиконечной
золотой звездой, знамя, впоследствии ставшее государственным флагом
независимого Вьетнама. Французы жестоко подавили восстание. Многие
деревни были сожжены, более 29 тысяч человек арестованы и казнены, в
том числе руководители коммунистического движения Нгуен Ван Кы (в то
время Генеральный секретарь КПИК), Фан Данг Лыу, Нгуен Тхи Минь
Кхай и другие.
После 1940 года японские оккупанты объединились с французской
вишистской администрацией для сохранения колониального режима. Для
удовлетворения интересов Франции, а также для покрьггия растущих
расходов Японии на войну, была резко усилена экономическая
эксплуатация населения Индокитая. Патриотические движения
подавлялись с чудовищной жестокостью.
Французские власти согласились на размещение крупных военных сил
Японии в Тонкине, а также отдали в пользование Таиланду 70 тысяч
квадратных километров лаосской и камбоджийской территорий. Так
называемый франко-японский оборонительный договор, заключенный 9
декабря 1941 года, фактически предоставил японским военным право
оккупировать весь Индокитай. Таким образом, к началу войны на Тихом
океане Индокитай был превращен в военный плацдарм и сырьевой
придаток фашистской Японии – участницы пакта Берлин-Рим – Токио.
Все годы Второй мировой войны французская колониальная
администрация была обязана снабжать Японию рисом: в 1941 году было
поставлено 585, в 1942 году – 973, в 1943 году – 1023, в 1944 году – 900
тысяч тонн. Вначале Япония оплачивала эти поставки золотом или
промышленными товарами, однако вскоре японские резервы истощились, и
с декабря 1942 года она расплачивалась «специальными иенами»
(обесцененные казначейские боны).
Эксплуатируя природные и людские ресурсы Вьетнама, жестоко
подавляя любые формы революционной деятельности, японские оккупанты
в то же время пропагандировали идею создания под японской эгидой
«Великой Восточно-азиатской зоны сопроцветания». В рамках этой зоны
Вьетнам якобы смог бы стать суверенным государством. Провозглашались
лозунги паназиатизма: «Азия для азиатов!», «Долой белых варваров!»
Японцы активно вербовали себе агентуру в среде помещиков и буржуазии,
создавали многочисленные националистические партии (почти все они
именовали себя «партиями Великого Вьетнама» и после 1944 года
распались).
В начале 1941 года во Вьетнам после многих лет эмиграции вернулся
Хо Ши Мин. В мае 1941 года в местечке Пакбо (провинция Каобанг) под
его председательством состоялся VIII пленум Центрального комитета КПП
К, на котором было подчеркнуто, что вьетнамская революция на данном
этапе – составная часть мирового антифашистского движения,
возглавляемого Советским Союзом. Центральный комитет решил начать
активную подготовку к вооруженному восстанию. С этой целью
предусматривались создание и укрепление партизанских отрядов и групп
самообороны, а также опорных баз Сопротивления.
«Война на Тихом океане и война Сопротивления развиваются
благоприятно для дела индокитайской революции. Держа свои силы в
состоянии готовности, мы имеем возможность предпринимать локальные
восстания, добиваться успехов в отдельных районах страны, с тем чтобы
затем перейти ко всеобщему восстанию», – писал Хо Ши Мин.
Так была создана Лига борьбы за независимость Вьетнама («Вьетнам
док лап донг минь хой», сокращенно фронт Вьетминь). Его массовую,
базу составляли общества спасения родины (рабочие, крестьянские,
молодежные, женские и др.), включая национальную буржуазию и
патриотически настроенных помещиков. В качестве эмблемы Вьетминь
утвердил красный флаг с золотой звездой.
К концу 1943 года вооруженные отряды Вьетминя уже действовали на
всей обширной территории горного района Вьетбак, расположенного
севернее дельты Красной реки. В 1944 году Вьетбак превратился в
освобожденную зону. Опорные партизанские базы образовались также в
центре Аннама и в Кохинхине. В декабре 1944 года по указанию Хо Ши
Мина был сформирован первый Вооруженный отряд пропаганды –
первенец Вьетнамской освободительной армии (такое название было
принято для того, чтобы отразить политический характер деятельности
армии). Во главе Отряда встал Во Нгуен Зиап. Так началась первая
страница в истории Вьетнамской Народной армии (ВНА), которая повела
борьбу на главном фронте Юго-Восточной Азии во время и после второй
мировой войны.
К началу 1945 года перспектива полного поражения стран фашистской
оси стала неотвратимой. Во Франции пал вишистский режим, японцы
терпели одно поражение за другим как в Китае, так и на Тихом океане. В
Индокитае сторонники генерала Шарля де Голля, особенно военные,
принимали все меры для сохранения французского господства. Выступая в
Браззавилле 8 февраля 1945 года, де Голль обещал только частичную
автономию Индокитаю. Новое французское правительство готовилось
направить вооруженные силы на Дальний Восток для того, чтобы
обеспечить «присутствие Франции» в этом районе мира.
Стремясь предупредить удар со стороны французов, японские войска 9
марта 1945 года атаковали французские гарнизоны по всему Индокитаю и
за несколько часов уничтожили или интернировали основные французские
вооруженные силы. 10 марта правительство Японии объявило об
упразднении французской колониальной администрации в Индокитае. В
тот же день японский представитель встретился с императором Бао Даем и
предложил ему сотрудничать с Японией. Император сначала определенного
ответа не дал.
Прояпонски настроенные партии, особенно так называемый
«Национальный союз великого Вьетнама», развернули кампанию, стремясь
убедить массы в «великодушии и доброй воле» японцев, в преимуществах
создания «Великой Восточной Азии». Бао Дай издал указ об
аннулировании всех соглашений с Францией и о восстановлении
«суверенитета» Вьетнама в рамках возглавляемой Японией «Великой
Восточно-азиатской зоны сопроцветания».
Фронт Вьетминь предвидел неизбежность японского переворота. В
ночь с 9 на 10 марта, в то время когда японские отряды разоружали
французов, в деревне Диньбанг, в 16 км от Ханоя, ЦК КПИК собралось на
расширенное совещание. Не отвергая возможности возвращения к власти
французов, ЦК партии отметил, что в 1945 году главным врагом народов
Индокитая стал японский фашизм и милитаризм. Мировая война вступила
в завершающую стадию. В районе Тихого океана японская армия оказалась
в безвыходном положении. Назревала революционная ситуация. В этой
обстановке партия и фронт Вьетминь призвали народные массы готовиться
ко всеобщему выступлению для взятия власти.
Основное внимание уделялось усилению партизанских действий в
горных районах и на равнинах; захвату крестьянами складов риса;
политической агитации в крупных городах. В Ханое, Сайгоне, Дананге и
Хюэ нарастала политическая борьба. К августу 1945 года по всей стране,
включая горные районы, населенные этническими меньшинствами,
активизировались революционные действия народных масс. Эти действия
носили политический и военный характер. После разгрома Советскими
вооруженными силами Квантунской армии и после американской атомной
бомбардировки Хиросимы и Нагасаки, Япония капитулировала. В местечке
Танчао (пров. Туенкуанг) собралась Национальная конференция
Коммунистической партии Индокитая. Было принято решение о начале
всеобщего восстания. Цель: изгнать захватчиков, обрести национальную
независимость и установить народную власть. В тактическом плане
предусматривалось сочетание политических и военных действий. Для
захвата власти были разработаны директивы, поставлены задачи
сконцентрировать революционные силы в важнейших центрах страны,
деморализовать противника, заставить его капитулировать.
16 августа 1945 года представители массовых патриотических
организаций, национальностей и религиозных объединений собрались на
Национальный конгресс, созванный фронтом Вьетминь. Конгресс
полностью одобрил призыв ко всеобщему восстанию, подчеркнул
необходимость «вырвать власть из рук японцев и марионеточного
правительства до прибытия в Индокитай союзных войск, чтобы встретить
их как хозяева страны». Речь шла о том, чтобы опередить «союзные»
войска (чанкайшистские, английские, французские, американские), которые
планировали захватить Индокитай, подчинить его своему господству.
Съезд принял программу, состоявшую из 10 пунктов. План восстания
был совершенно секретным:
1. Захватить власть, создать Демократическую Республику Вьетнам на
основе полной независимости.
2. Вооружить народ. Укрепить Освободительную армию.
3. Конфисковать имущество захватчиков и предателей и, в
зависимости от обстоятельств, либо национализировать его, либо
распределить среди бедноты.
4. Отменить все налоги и поборы, установленные французами и
японцами, ввести справедливую и разумную налоговую систему.
5. Предоставить народу основные права: право на свободу личности,
право собственности, гражданские права: всеобщее избирательное право,
демократические свободы, национальное равенство и равноправие полов.
6. Справедливо перераспределить общинные земли, снизить арендную
плату и ростовщические проценты, отсрочить выплату долгов,
организовать социальную помощь.
7. Обнародовать законы о труде: установить 8-часовой рабочий день и
минимум заработной платы, ввести социальное страхование.
8. Создать независимую национальную экономику, развивать сельское
хозяйство, учредить национальный банк.
9. Организовать народное образование, развернуть борьбу с
неграмотностью, сделать обязательный начальное обучение. Создать новую
культуру.
10. Поддерживать дружеские отношения с союзными державами и со
всеми странами, борющимися за свою независимость.
– Эта программа, – отмечал в беседе со мной Нгуен Кхак Вьен, –
имела большое значение в тот и последующий период вьетнамской
революции. Был создан Комитет национального освобождения Вьетнама,
исполнявший функции Временного правительства во главе с Хо Ши
Мином. В этот же день Хо Ши Мин обратился к народу с призывом к
всеобщему восстанию. Призыв заканчивался такими словами:

«Пробил решительный час в жизни нашего народа.


Соотечественники по всей стране, поднимайтесь на борьбу за
освобождение! Угнетенные народы многих стран ведут активную
борьбу за свою независимость. Мы не должны медлить».

Восстания в трех крупнейших городах – Ханое, Хюэ и Сайгоне –


завершились победой. 19 августа на улицы Ханоя вышло более 100 тысяч
человек, власть перешла к восставшему народу.
Чтобы избежать кровопролития, представители фронта Вьетминь
убедили императора Бао Дая, который в это время находился в Хюэ –
столице монархии, отречься от престола, а 23 августа Бао Дай, по
рекомендации матери-императрицы, навсегда оставил трон. 25 августа
прибывшая из Ханоя делегация народного правительства приняла из рук
Бао Дая печать и династический меч – символы императорской власти.
25 августа вооруженные отряды повстанцев заняли все ключевые узлы
и административные учреждения в Хюэ. Около миллиона жителей Сайгона
и окружающих его районов прошли по улицам города в знак солидарности
с революцией. Так завершилось победой всеобщее восстание 1945 года во
Вьетнаме. Августовская революция положила конец восьмидесятилетнему
господству колониализма, уничтожила монархию, изгнала японских
милитаристов, восстановила независимость Вьетнама. И как апофеоз 2
сентября 1945 года, в день, когда отгремели последние залпы Второй
мировой войны, в Ханое на древней площади Бадинь в присутствии
десятков тысяч человек Президент Хо Ши Мин огласил Декларацию
независимости.
Родилась Демократическая Республика Вьетнам.
– После победы революции, – продолжал Нгуен Кхак Вьен, – фронт
Вьетминь расширился и укрепился. Он объединил в своих рядах новые
общественные организации: патриотические ассоциации промышленников
и торговцев, буддистов, студентов, служащих и др. Особое внимание
революционная власть уделяла укреплению единства различных
народностей и религиозных общин. 8 декабря 1945 года в Ханой со всех
уголков страны съехались делегаты 20 национальностей. Они утвердили
принципы единства, равенства и взаимной помощи всеми этническими
группами. Представители различных религий: буддизма, христианства, сект
каодай и хоахао – также присоединились к этим общенациональным
принципам, выразили волю всех верующих защитить независимость и
построить новый Вьетнам.
8 сентября 1945 года президент Хо Ши Мин подписал декрет о
выборах в Национальное собрание. 6 января 1946 года все граждане
Вьетнама вышли на выборы. На Юге, несмотря на репрессии
колонизаторов, более 90 процентов населения исполнили свой гражданский
долг. Подавляющее большинство избирателей проголосовало за кандидатов
фронта Вьетминь. Таким образом, вьетнамский народ еще раз
продемонстрировал свое доверие Вьетминю и правительству Хо Ши Мина
(президент получил 98 процентов голосов избирателей столицы).
– Более трехсот депутатов, избранных в первое Национальное
собрание страны, принадлежали к различным слоям общества, разным
народностям, политическим организациям и религиозным общинам, –
рассказывал мне первый мэр Ханоя Чан Зуй Хынг. – Национальное
собрание на первой сессии выразило полное доверие президенту Хо Ши
Мину.
В целях расширения блока национального единства в мае 1946 года
был создан Вьетнамский национальный союз (сокращенно фронт
Льенвьет), в который вошли партии, общественные организации и
отдельные лица, по той или иной причине прежде не вовлеченные во фронт
Вьетминь. Единым фронт представлял собой непосредственную опору
новой власти на местах.
С началом Августовской революции почти во всех провинциях, уездах
и деревнях старая администрация – мандарины и старосты – без
сопротивления передала власть восставшему народу. По декрету № 63,
изданному новым правительством, во всех районах страны были созданы
советы, которые затем избрали соответствующие административные
комитеты. Таким образом, за короткий срок была сформирована система
органов народной власти, которые взяли на себя все функции государства и
при поддержке народа успешно выполняли их.
Новое правительство немедленно приступило к своим обязанностям,
уделяло особое внимание проведению демократических преобразований,
укреплению вооруженных сил и созданию стабильных государственных
финансов.
31 января 1946 года правительство обнародовало декрет о пуске в
обращение денежных знаков ДРВ (донгов) сначала в Центральном
Вьетнаме, а затем и по всей стране. Донг вошел в обращение наравне с
индокитайским пиастром. Был сделан первый шаг в строительстве
независимой национальной экономики. Но сразу определились и внешние
угрозы. В соглашениях Франции, США и Англии предусматривалась
оккупация союзными войсками части территории индокитайского
полуострова. К северу от 16-й параллели стояли чанкайшистские войска,
южнее – английские, которые своими действиями всячески подготавливали
«возвращение французов». За спиной 200 тысяч чанкайшистских солдат
генерала Лу Ханя скрывались американские военные. В административных
центрах провинций Лаокай, Ланшюн и Куангйен, граничащих с Китаем,
чанкайшистские войска и националистические группы «Вьеткать» и
«Вьеткуок» уничтожали революционную власть, создавали свои
марионеточные органы управления.
Чан Кайши, напуганный размахом революции в Китае, не решался на
открытую агрессию против Вьетнама. Но 200 тысяч войск Лу Ханя
представляли постоянную угрозу для молодой республики. Политика
правительства Хо Ши Мина в отношении чанкайшистов состояла в том,
чтобы избегать прямых конфликтов с войсками Лу Ханя и в то же время не
позволять им вмешиваться во внутренние дела страны. И эта стратегия
оказалась верной. Чанкайшисты постепенно ушли из Вьетнама.
После поражения Японии французское правительство предприняло
ряд экстренных мер в попытке восстановить свою власть в Индокитае. К
берегам Вьетнама было направлено войсковое соединение, дивизия
колониальной пехоты. Главнокомандующий английскими войсками в
Южной Азии генерач Маунбаттэн сделал все от него зависящее, чтобы
ускорить отправку французских войск в Индокитай: британский
империализм беспокоился о будущем своих колоний в Азии и стремился
помочь Франции как можно быстрее восстановить ее владычество в
Индокитае. 23 августа в одном из районов Южного Вьетнама – Намбо
приземлился отряд французских десантников, среди которых был
посланник верховного комиссара Седиль. Японцы пропустили Седиля в
Сайгон. В то время там находились около 30 тысяч французов. 29 августа
Седиль встретился с представителями революционного комитета Намбо и
объявил, что Франция не признает ни независимости Вьетнама, ни его
единства. В ответ ему сказали, что Вьетнам уже добился независимости и
единства, а вьетнамский народ не признает никакой формы давления и
насилия колониальной администрации. 2 сентября французские чиновники
закрылись в церкви, повели огонь по колоннам демонстрантов. Были убиты
и ранены 47 человек.
Уверенные в покровительстве англичан, выпущенные на свободу
французы организовали многочисленные провокации. 13 сентября
английские войска заняли здание административного комитета Намбо и
дали возможность французам поднять трехцветный флаг. 19 сентября
Седиль заявил, что во Вьетнаме должен быть восстановлен «порядок» и
сформировано новое «правительство» в соответствии с заявлением де
Голля от 23 марта 1945 года.
20 сентября английский генерал Грасэй приказал закрыть все
вьетнамские газеты, 21 сентября он ввел комендантский час, потребовал
роспуска вьетнамских сил безопасности и сдачи ими оружия. Вьетнамцы
не повиновались приказу. Тогда Грасэй освободил из тюрьмы и снабдил
оружием еще 1400 французских военнопленных, которые 22 сентября
организовали массовые беспорядки и заняли несколько полицейских
постов.
Так началась первая волна войны Сопротивления. Административный
комитет Намбо обратился к населению с призывом подняться на борьбу
против захватчиков. Повсюду появился лозунг «Независимость или
смерть!». 26 сентября 1945 года президент Хо Ши Мин выступил с
воззванием к соотечественникам в Намбо. На Юг отправились части
Народной армии. Французам не удалось распространить свой контроль за
пределами Сайгона. Каждую ночь им не давали покоя партизаны.
Оказавшись в критическом положении, колонизаторы решили пойти на
переговоры. Встреча представителей воюющих сторон состоялась 2
октября. Административный комитет Намбо потребовал от французских
представителей признания независимости Вьетнама. Представители
Франции отказались удовлетворить предложения комитета, после
недельной передышки военные действия возобновились. Первые
подразделения французского экспедиционного корпуса высадились на Юге.
Генерал Грасэй пообещал оказать им поддержку. В ответ на это
административный комитет Намбо направил ноту, в которой говорилось:

«Мы с уважением относимся к англо-индийским войскам,


занятым выполнением своей миссии, но если они попытаются
восстановить французское господство, весь вьетнамский народ
встанет на защиту своей независимости…»
21 октября франко-английские войска повели наступление на дельту
Меконга – рисовую житницу страны и на зону каучуковых плантаций.
Затем, в ноябре и декабре 1945 года, они продвинулись к району
плоскогорий Тэйнгуен и высадили свои войска в Южном Чунгбо.
К концу января 1946 года с помощью бронетанковых и военно-
морских сил французам удалось установить свой контроль над главными
городами и коммуникациями Намбо, южной частью Чунгбо и плато
Тэйнгуен. Избегая неравных боев, вьетнамские вооруженные силы
оставили города и начали приготовления к сопротивлению в сельских
районах. Экономическая блокада и подрывные действия стали основными
методами борьбы Вьетминя в городских центрах. Были созданы крупные
базы сопротивления на территории Долины Тростников в провинции Бенче
и в лесах Уминь в Западной части Намбо.
В ноябре 1945 года президент Хо Ши Мин заявил:

«Пусть французские колонизаторы знают, что вьетнамский


народ не хочет кровопролития, что он миролюбив. Но пусть они
также знают, что несколько миллионов бойцов готовы отдать свои
жизни во имя независимости своей страны и победы в затяжной
войне Со-противления. Они готовы отдать свои жизни, чтобы
навсегда избавить детей своей страны от рабства. Пусть
колонизаторы знают, что вьетнамский народ готов пойти на
любые жертвы. Народ всего Вьетнама уверен, что война
Сопротивления завершится победой…»

25 ноября 1945 года были приняты директивы о войне Сопротивления.


Вот их задачи (передо мной документы тех лет):

«…Перерезать пути сообщения между оккупированными


городами, устроить экономическую блокаду, изолировать
политически и не давать врагу покоя в военном отношении…
Всюду вести партизанскую войну, убеждать жителей городов
осуществлять политику несотрудничества с врагом, а жителей
деревень проводить тактику выжженной земли. Поддерживать
связи между различными военными зонами. Чтобы обеспечить
единое руководство, необходимо детально разрабатывать как
планы наступления, так и планы отступления».
«…Приготовление к затяжной войне Сопротивления и
отправка подкреплений на Юг составляют центральную задачу
правительства и всего народа. Мы должны отдать все свои силы и
жизни делу Сопротивления, Южному фронту».

И результаты скоро дали о себе знать. Французский генерал Пелле


писал:

«Враг повсюду. Нет фронта как такового, нет фиксированных


линий обороны, где могли бы эффективно использовать наши
современные военные средства. Каждая заросль бамбука, каждая
хижина, возможно, является укрытием для противника. Нашим
солдатам приходится чрезмерно напрягать силы, ибо они в любом
месте, в любой момент могут столкнуться с неуловимым
противником».

А вот что сообщал тогда французский моряк, который перед отправкой


в Индокитай думал, что он едет сражаться против японцев:

«В Индокитае французские войска поступают так же, как


немецкие фашисты действовали во Франции. Мне претит их
поведение. Зачем наши самолеты ежедневно обстреливают
безоружных рыбаков? Зачем наши солдаты грабят, сжигают,
убивают? Разве это цивилизация, которую мы несем? Перед нами
не горстка мятежников, а народ, исполненный решимости
отстоять свою свободу. Все люди здесь – вьетминцы. Не
уничтожить же весь народ».

Моряком, написавшим эти строки своей семье в 1946 году, был Анри
Мартэн.
В первые месяцы 1946 года на Юге возникла сложная ситуация.
Французы заняли главные города на Юге, но были бессильны перед
партизанами. Кроме того, пока в Ханое существовала революционная
власть, оккупация Юга не могла быть прочной. Продолжая военные
операции и получая подкрепления из Франции, колонизаторы приступили к
разработке плана отделения Кохинхины и создания там «автономного
правительства». Присутствие на Севере чанкайшистских войск – опоры
реакционных партий, создавало постоянную угрозу для народной власти в
Ханое.
Французские колонизаторы пошли на переговоры с Чан Кайши. Они
стремились получить от него согласие на замену китайских войск на
Севере Индокитая французскими. Франция при этом отказывалась от своих
экстерриториальных прав в Китае, «предоставляла» китайской стороне
право свободного провоза товаров по железнодорожной линии Хайфон –
Юньнань, «свободную зону» в Хайфоне и устанавливала особый статус для
китайских иммигрантов в Индокитае. Такое соглашение 28 февраля 1946
года было подписано. Четыре тысячи французских солдат, до этого
скрывавшихся в Китае, двинулись во Вьетнам, в район Лайтяу. В то же
время ожидались подкрепления из Франции, которые должны были
высадиться в Хайфоне.
Чтобы избежать одновременного столкновения с французскими
колонизаторами и чанкайшистами, вьетнамское правительство пошло на
компромисс. Расчет был на то, чтобы выиграть время. 6 марта 1946 года
президент Хо Ши Мин и представитель французского правительства
подписали предварительное соглашение, состоящее из следующих пунктов:
1. Французское правительство признает Демократическую Республику
Вьетнам как свободное государство, имеющее собственное правительство,
парламент, армию и финансы, а также как члена Индокитайской федерации
и Французского союза. Что касается судьбы Намбо, то французское
правительство обязуется подчиниться решению, которое примет народ в
ходе референдума.
2. Вьетнамское правительство заявляет, что оно готово по-дружески
принять французскую армию, когда она в соответствии с международными
соглашениями придет на смену чанкайшистским войскам.
3. Сразу же после подписания соглашения каждая из
договаривающихся сторон предпримет все необходимые меры для
прекращения военных действий, удержания войск на своих позициях и
создания атмосферы, благоприятствующей скорому началу дружественных
и откровенных переговоров. На этих переговорах будут рассмотрены
дипломатические связи Вьетнама с другими странами, будущее положение
Индокитая, культурные и экономические интересы Франции во Вьетнаме.
После 6 марта 1946 года 15 тысяч французских солдат вступили в
Ханой. Одновременно 200 тысяч чанкайшистских войск, а вместе с ними и
авантюристы из групп «Вьеткуок» и «Вьеткать», покинули страну.
В Южном Вьетнаме фрашгузы не прекращали операций по
прочесыванию местности, продолжались бомбардировки и репрессии
против вьетнамских патриотов. Через несколько недель после подписания
соглашения французский Верховный комиссар Тьерри д’Аржанлье
сколотил «правительство автономной республики Намки», намеревался
навсегда отделить Намбо от остальной территории Вьетнама. Прибыв в
столицу ДРВ, генерал Леклерк заявил, что «Ханой – последний этап
освобождения». Французские реакционные лидеры в Париже утверждали,
что им будет нетрудно захватить весь Индокитай, что у вьетнамского
народа не окажется ни материальных ресурсов, ни военных средств, чтобы
противостоять военной мощи Франции. И эти утверждения, казалось, были
не лишены оснований.
Предварительные переговоры в Далате, длившиеся с апреля по май
1946 года, зафиксировали расхождения в позициях сторон. Вьетнамцы
отстаивали государственный суверенитет в области внутренней и внешней
политики и территориальную целостность страны, а французы выдвигали
проект «Индокитайской федерации» во главе с французским губернатором
и претендовали на то, чтобы представлять Вьетнам во всех его
международных отношениях. Французы хотели включить Вьетнам в зону
франка. Все это имело целью восстановить старую колониальную систему,
но под новым названием. Основной конфликт заключался в вопросе о
правовом положении Намбо – Кохинхины, территорию которой французы
хотели отколоть от остальной части страны. Вьетнамская делегация
отстаивала принцип единства Вьетнама.
…В октябре 1946 года Национальное собрание ДРВ поручило
президенту Хо Ши Мину сформировать новое правительство на базе
широкого сплочения национальных сил. На этой же сессии Национальное
собрание страны приняло Конституцию, которая провозгласила Вьетнам
единой страной от Севера до Юга. И это уже была юридическая основа
единого государства.
В ответ французские солдаты усилили военные провокации, стали
нарушать суверенитет Вьетнама. Колонизаторы намеревались открыть
свою таможню в Хайфоне, единственном порте, через который Северный
Вьетнам осуществлял связи с внешним миром, а таможенные сборы
составляли важную статью дохода в бюджет. 20 ноября французские войска
открыли огонь по солдатам вьетнамской армии в Хайфоне и Лангшоне. В
тот же день в Хайфоне военные корабли Франции обстреляли населенные
кварталы. Погибли тысячи жителей. Заняв Хайфон и Лангшон – ворота в
Северный Вьетнам, – французское командование решило, что контроль над
Бакбо – Северным Вьетнамом – установлен. Правительство ДРВ призвало
весь народ приготовиться к войне Сопротивления, но вместе с тем сделало
последнюю попытку сохранить мир: оно пошло на уступки и подписало с
гражданскими представителями Франции новые соглашения. Но и эти
соглашения были нарушены французскими войсками.
Французы перешли к организации открытых провокаций
непосредственно в Ханое. 17 декабря солдаты заняли улицу Хангбун в так
называемом торговом Шелковом ряду, убили около сотни жителей. 18
декабря они захватили министерства финансов и путей сообщения.
Население и отряды самообороны воздвигли баррикады, вырыли ходы
сообщения от дома к дому, готовились отразить вражеские атаки.
Президент Хо Ши Мин направил послание только что назначенному
французскому премьер-министру Леону Блюму, потребовал соблюдения
подписанных соглашений. Ответа не последовало. 19 декабря французское
командование предъявило вьетнамскому правительству ультиматум с
требованием разобрать баррикады, разоружить отряды самообороны,
передать французским войскам право «охранять порядок» в столице
Вьетнама.
Вечером 19 декабря 1946 года президент Хо Ши Мин обратился к
народу с воззванием:

«Соотечественники!
Желая сохранить мир, мы шли на уступки. Но, чем больше
мы уступали, тем более алчными становились французские
колонизаторы, ибо они руководствовались одним стремлением –
вновь захватить нашу страну.
Довольно! Мы пожертвуем всем, но не отдадим свободы
нашей страны и не станем рабами.
Соотечественники! Поднимайтесь на борьбу!
Каждый гражданин Вьетнама, мужчина или женщина,
старый или молодой, без различия религиозной, партийной и
национальной принадлежности, должен ради спасения Родины
подняться на борьбу с французскими колонизаторами. У кого есть
винтовка, пусть вооружится винтовкой, у кого есть меч, пусть
вооружится мечом. Если же нет даже мечей, вооружайтесь
мотыгами, лопатами или палками. Все, как один, должны
подняться на борьбу с колонизаторами во имя спасения Родины.
Бойцы армии, войска самообороны, народное ополчение!
Пробил час спасения Родины! Во имя Родины мы должны
бороться до последней капли крови.
Война Сопротивления будет суровой, однако в
самоотверженной борьбе наш народ одержит победу».

(Этот документ хранится в Ханойском историческом музее.)


Война Сопротивления, до сих пор не выходившая за пределы Юга,
охватила всю страну. …Мои студенческие коллеги Ан (будущий посол в
Алжире), Зу, Ат, Нам и еще десять вьетнамских сокурсников – первых
студентов Вьетнама в МГИМО – взяли тогда в руки оружие, пошли на
фронт. И я слышал их рассказы. Они говорили, что в антифранцузской
войне Сопротивления вьетнамский народ был представителем мирового
революционного процесса, неразрывно связан с борьбой сил национальной
независимости и демократии на всем земном шаре. Вплоть до 1950 года
Вьетнам оставался географически изолированным от стран
социалистического лагеря. После победы китайской революции и
образования Китайской Народной Республики в октябре 1949 года
вьетнамский народ прорвал вражеское окружение и получил возможность в
своей борьбе опираться на страны социалистического лагеря.
Международная поддержка приумножила силы сражавшейся республики, в
значительной степени помогла ей добиться перелома в войне и от активной
обороны перейти к широким наступательным действиям, завершившимся
победой под Дьенбьенфу. Вместе с тем с 1950 года в патриотической
борьбе вьетнамского народа появился новый осложняющий фактор –
вмешательство сил американского империализма. Война во Вьетнаме на
последнем этапе превратилась во франко-американскую войну против
вьетнамских патриотов и национально-освободительного движения в этом
регионе земного шара.
– Мы считаем, что агрессия США началась еще тогда, в 1950-м, –
говорил мой преподаватель вьетнамского языка By Данг Ат. (Ань Ату – мы,
первые советские вьетнамисты, обязаны многим, и не только знанием
языка, обычаев и нравов вьетнамского народа. Мы полюбили Вьетнам. В
Ханое – 20 ноября – в день Учителя – мы всегда собирались у Ата. Это был
глубокий человек, настоящий вьетнамский интеллигент.)
Когда первая война…
Война Сопротивления с французскими колонизаторами началась 23
сентября 1945 года на юге Вьетнама и охватила всю страну с 19 декабря
1946 года. Это – теперь исторические вехи.
Развязав войну, колонизаторы рассчитывали использовать очевидное
превосходство в вооружении и численности регулярных войск, пытались
нанести стремительные удары, разгромить и уничтожить плохо
вооруженные и малоопытные вьетнамские военные отряды, захватить
руководителей Сопротивления.
Плану молниеносной войны – своеобразному блицкригу в Индокитае
– вьетнамское Сопротивление противопоставило стратегию затяжной,
всенародной войны. Сущность этой стратегии состояла в том, чтобы
поднять на отпор врагу весь народ и в ходе борьбы создать отвечающие
характеру войны и реальным условиям страны три категории вооруженных
сил: регулярную армию, местные войска и отряды партизан и народных
ополченцев. Эти военные и полувоенные организации тесно
взаимодействовали и дополняли друг друга. В зависимости от конкретных
обстоятельств Сопротивление могло носить оборонительный или
наступательный характер, но с точки зрения оперативной и тактической
оно должно было быть только наступательным, имея первоочередной
целью уничтожение возможно большего количества сил противника, а
не удержание освобожденных территорий.
Правильность этой тактики и стратегии была подтверждена в первые
же месяцы войны, в ходе сражения за Ханой. Здесь в течение свыше двух
месяцев (конец декабря 1946 – начало марта 1947 года) Столичный полк
Армии зашиты Родины отбивая атаки вражеской группировки в составе
6500 солдат и офицеров, наступавшей при поддержке авиации и
бронетанковых подразделений. Враг потерял убитыми 500 и ранеными
1500 солдат. Силы Сопротивления выиграли время и окрепли.
Люди не «держались» за насиженные места. И это была особенность
первого этапа войны Сопротивления. Ряд городов был полностью разрушен
самим населением, не желавшим дать врагу возможность останавливаться
в родных местах. Люди взрывали мосты, разбирали железнодорожные
пути, приводили в негодность автомобильные магистрали. Разрыв
коммуникаций, отсутствие элементарных удобств и непрерывные вылазки
партизан вынуждали французов оставить ряд городов на севере страны:
Футхо, Вьетчи, Тхайгнуен. Под Ханоем, в 70 километрах в Тамдао, в зоне
«Серебряного водопада» партизаны взорвали более 50 богатых вилл
колонизаторов. Цель: увидев взорванное, французы уйдут. Им некуда и
незачем будет возвращаться. Европейцу трудно понять эту логику, но это –
Восток. Так, впрочем, и было. Французы покинули навсегда Тамдао. Им
некуда было возвращаться… При мне взрывали в Тамдао колокольню и
церковь. «Зачем?» – спросил я. «А зачем они здесь?» – последовал вопрос
на вопрос…
Пока шли бои за города, в труднодоступном горном районе Вьетбак,
куда эвакуировалось правительство ДРВ, создавались опорные базы для
длительной борьбы с интервентами. Повсюду в стране возникали
укрепленные «сражающиеся деревни».
7 октября 1946 года французы бросили 5 пехотных батальонов, 2
батальона парашютистов, 2 саперных батальона, 40 самолетов, 800
бронемашин и флотилию речных судов в наступление против базового
района Вьетбак. Первая задача – уничтожить ядро Армии защиты Родины и
разгромить руководящий центр вьетнамского Сопротивления. Вьетбак
должен был попасть в клещи, образованные, с одной стороны, колоннами,
двигавшимися вверх по течению рек Красной (Хонгха) и Светлой (Ло), а с
другой – пехотными подразделениями, обходящими Вьетбак с
пограничного района Лангшон. Предполагалось, что вся зона будет
прочесана высадившимися десантниками – парашютистами. Французское
командование рассчитывало на элемент внезапности. Первоначально
французы действительно добивались успехов местного значения. Но силы
Сопротивления сумели перегруппироваться и нанести ответные удары.
Самое тяжелое поражение захватчики потерпели в сражениях на реке Ло
(24 октября и 10 ноября 1947 года). К концу 1947 года враг потерял
убитыми и ранеными 4000 солдат. Были сожжены 13 самолетов, 38 речных
судов и катеров, 255 военных машин. Враг вынужден был отступить к
Ханою. Часть французских войск засела в городах Каобанг, Тхаткхе,
Лаокай, Лангшон. Победа в битве за Вьетбак была первой крупной
стратегической победой в войне Сопротивления, стала провалом
французской политики молниеносной войны. С этого момента
французским войскам была навязана затяжная и дорогостоящая война.
Теряя надежды на быструю победу, французы с 1948 года
рассчитывали обеспечить себе прочные тылы, проводили тактику
«умиротворения» захваченных районов. В Намбо и на юге Чунгбо был
проведен ряд крупных карательных операций. Во всех оккупированных
районах вдоль путей сообщения устанавливались укрепленные бетонные
посты. Но и они превращались в каменные ловушки.
Развертывание партизанской войны не мешало патриотам проводить
крупные боевые операции в Ланга (2 марта), Тамбу (19 апреля), Шоксоай (3
августа), Мокхоа (16 сентября) в Намбо, бои в центральных провинциях
Куангбинь, Куангчи и Тхыатхиен, в Нгиало и по шоссе № 4 на севере
страны. Что решили противопоставить французы? Политику «заставлять
вьетнамцев убивать вьетнамцев», «питать войну войной» (подобная же
политика ляжет в «основу» будущей американской стратегии
«вьетнамизации» войны). Колонизаторы усиленно вербовали местных
марионеточных правителей, набирали молодежь на службу в
экспедиционный корпус и марионеточную армию, провозглашали создание
«государства тхаев» (март 1948 года) и «государства нунгов» (май 1958(?)
года) и других национальных меньшинств. Одновременно французское
командование продолжало проводить наступательные операции в
различных районах Вьетнама. В Бакбо главные усилия интервентов были
направлены на то, чтобы полностью овладеть стратегическим
треугольником Ханой – Шонтэй – Хоабинь. В Чунгбо предпринимались
многочисленные атаки на южные провинции остававшейся свободной так
называемой оперативной 4-й зоны: Куангбинь, Куангчи – Тхыатхиен.
Численность французского экспедиционного корпуса к концу 1948 года
была доведена до 150 тысяч солдат, а расходы Франции на войну в
Индокитае за этот год достигли 300 млрд. франков.
Для вьетнамского Сопротивления решающее значение приобретало
экономическое строительство. И вот почему. Противник продолжал
контролировать промышленные центры, часть плодородных и
густонаселенных дельт, все основные внешнеторговые пути. Задача
состояла в том, чтобы снабдить вооруженные силы оружием и
продовольствием, обеспечить успешное функционирование народной
власти, удовлетворить потребности населения в продуктах питания.
Необходимо было добиваться успеха не только на полях сражений, но и
одержать победу в начавшейся экономической войне. Французы
предпринимали всяческие меры, чтобы подорвать снабжение сил
Сопротивления. Вокруг контролируемых ими сельских районов
создавались так называемые «белые пояса», препятствовавшие тайным
переброскам людей и продовольствия в освобожденную зону. Оккупанты
блокировали перевозки медикаментов и других предметов первой
необходимости в освобожденные районы. При этом не препятствовалось
поступлению туда массы товаров – предметов роскоши для соблазна
населения прелестями «западной цивилизации». В противовес руководство
движения Сопротивления выставило свои экономические планы. Это была
уже и «война умов», борьба за возрождение хозяйства, своя «новая
экономическая политика».

* * *

– Французы в те годы получали все большую помощь и поддержку от


США, – говорил Нгуен Кхак Вьен. – 19 марта 1950 года американские
военные корабли и авиация предприняли попытку морально задавить,
запугать население Сайгона. Это была демонстрация военной силы. В июне
1950 года, когда вспыхнула война в Корее, в Сайгон прибыла американская
военная миссия MAAG (Military Aid Advisory Group), которая обосновалась
при французском командовании. Американцы стали оказывать французам
широкую финансовую и материальную помощь. На севере стали летать
американские самолеты военно-транспортной авиации. При их помощи
французское командование решило бросить новые части экспедиционного
корпуса к вьетнамо-китайской границе, создать там «пояс» своих
укрепленных пунктов, а затем комбинированным наступлением с севера и
юга окружить и разгромить главные силы вьетнамской армии.
Вьетнамское командование решило провести превентивную
наступательную операцию вдоль границы с Китаем. 18 сентября в
результате мощного удара вьетнамской армии пал опорный узел Донгкхе.
Это заставило французов отвести войска из Каобанга. Отходившие части
вместе с шедшими им на выручку войсками из Тхатхе были наголову
разгромлены. Бытовало мнение, что война Сопротивления была войной
«кузнечика против слона – «пахидерма». Но слон потерял свои бивни, а
армия народа оказалась «тигром». За 98 дней боев в пограничной зоне
французы потеряли убитыми и ранеными 8000 солдат и офицеров.
Французы оставили города Лангшон, Тхатхе, Локбинь, а также важную
ключевую базу на северо-западе страны город Лаокай. Весь северный
район, примыкавший на протяжении 750 километров к вьетнамо-китайской
границе, был очищен от оккупантов. Демократическая Республика Вьетнам
получила выход к границам стран социалистического лагеря. Потерпела
неудачу и идея создания марионеточных «автономных» государств в
горных районах Северного Вьетнама.
В самой Франции ширилось движение протеста народных масс против
войны в Индокитае. Все больше обострялись противоречия в среде
французских правящих кругов. Командование французским
экспедиционным корпусом с конца 1950 года было поручено генералу де
Латгру де Тассиньи, считавшемуся в то время наиболее перспективным
военачальником и стратегом Франции. В качестве первостепенных мер де
Латтр выдвинул требование увеличить численность подкреплений из
Франции и Африки, накапливание боевой техники, в особенности
наращивание авиации.
– И надо сказать, – говорил мне By Данг Ат, – де Латтр кое-чего
добился. К концу 1951 года дельта Красной реки оказалась в кольце
окружения, были построены 2200 блокгаузов и фортов. Только в дельте,
помимо находившихся постоянно 55 батальонов, французское
командование сосредоточило 46 мобильных батальонов. Численность
личного состава марионеточной армии была доведена до 112 тысяч
человек. Американцы поставили французам десятки самолетов, сотни
бронемашин и артиллерийских орудий. Франко-американская пропаганда
тоже не бездействовала, генерала де Латтра представляли как «гения» и
носителя «триумфа французского колониализма». В то же время во
Франции народ требовал вернуть свободу матросу Анри Мартену,
отказавшемуся от участия в войне против вьетнамцев, поддерживал
мужественный поступок молодой француженки Раймонды Дьен,
преградившей путь поезду, доставлявшему оружие для французских войск
во Вьетнаме. Было и другое. Франко-американский союз не смог избежать
противоречий. В Париже понимали, что США стремились постепенно
вытеснить французских колонизаторов из Индокитая.

* * *

Главным препятствием для осуществления планов генерала де Латгра


была возросшая сила вьетнамского движения Сопротивления на военном,
политическом, экономическом, культурном и дипломатическом фронтах. В
феврале 1951 года на 11 съезде КПИК была переименована в Партию
трудящихся Вьетнама. В марте прошел объединительный съезд фронтов
Вьетминь и Льенвьет, что привело к значительному расширению рядов
национального фронта. На конференции представителей национальных
фронтов Вьетнама, Лаоса и Камбоджи был провозглашен боевой союз
народов Индокитая в борьбе против общего врага, за национальную
независимость и свободу. Расширялись внешнеполитические связи ДРВ.
Поражения и смерть генерала де Латтра
В январе 1951 года народные вооруженные силы развернули
наступление на предгорные районы северо-западнее дельты реки Красной,
заняли 10 вражеских опорных пунктов, уничтожили 3 мобильных
батальона противника.
20 марта в результате атак в районе Донгчиеу войска Сопротивления
вышли на позиции, удобные для захвата угольных разрезов Хонгая и
портов Камфа и Хайфон. В мае было проведено наступление на город
Ниньбинь в 90 киломеграх от Ханоя. Французскому командованию с
большим трудом удавалось перебрасывать подкрепления на атакуемые
участки. Де Латтр тщетно пытался собрать несколько мобильных
соединений для нанесения ответных ударов. Перехватить инициативу ему
не удалось.
14 октября 1951 года генерал бросил 3 батальона парашютистов и 15
пехотных батальонов вместе с 7 артиллерийскими группами и 2
бронетанковыми полками на захват города Хоабинь. Бои развернулись в 75
километрах от Ханоя, на берегу реки Да (Черной). Вьетнамские войска, не
собиравшиеся удерживать город, в соответствии со своей тактикой, отошли
в горы. Французское командование приступило к сооружению вокруг
Хоабиня широкой системы укреплений, намеревалось расположить там
отборные части своего экспедиционного корпуса.
Вьетнамское командование провело секретное заседание и пришло к
выводу, что наступление де Латтра на Хоабинь привело к значительному
распылению сил противника, и поэтому у Народной армии появилась
возможность атаковать «осевшую на отлете» вражескую группировку,
одновременно расширить партизанские действия на равнине, где вражеская
оборона оказалась особенно ослабленной. Для осуществления этого плана
3 дивизии вьетнамских регулярных войск, поддерживаемые артиллерией,
двинулись на Хоабинь, а две другие прорвались в дельту. Завязались бои на
обоих фронтах – в районе Хоабинь и на равнине.
10 декабря началась операция по освобождению Хоабиня.
Французские позиции вдоль Черной реки вскоре одна за другой перешли к
силам Сопротивления, которые перерезали путь снабжения французских
войск по реке. Колонны автомашин, доставлявших продовольствие и
боеприпасы в город Хоабинь по шоссе № 6, подвергались ожесточенным
налетам. Для их прикрытия противнику пришлось выделить 12 танковых и
мотострелковых батальонов. Тщательно продуманная система опорных
укреплений (в виде «ежа») не могла защитить французский гарнизон от
ударов Народной армии. Массированные атаки сочетались с меткой
стрельбой снайперов-горцев. Такую форму боевых действий вьетнамские
войска тогда применяли впервые. 24 марта 1951 года французское
командование отдало войскам приказ отступить из Хоабиня. Отступление
продолжалось трое суток. Французы потеряли еще 6 рот, десятки военных
машин. За период с 14 октября 1950 года по 23 марта 1951 года
экспедиционный корпус лишился 22 тысяч солдат, в том числе более 6
тысяч только в Хоабине. Де Латтр де Тассиньи скончался от болезни до
того, как мог стать свидетелем крушения своих планов. Сын де Латтра
погиб под городом Тханьхоа, в 150 км от Ханоя. На высокой базальтовой
скале – большой деревянный крест… не худший памятник лейтенанту. Он
виден за многие километры.
После поражения в Хоабине французские части перешли к обороне на
всех фронтах. Вьетнамские же войска, развивая наступление силами
регулярных войск в сочетании с широкой партизанской войной,
освобождали один за другим важные районы страны. В октябре 1952 года
силы Сопротивления овладели долинами рек Да (Черной) и Ма
(Стремительной) общей площадью 28 тысяч кв. км с населением 250 тысяч
человек. В начале 1953 года при взаимодействии с силами лаосского
фронта Патет Лао вьетнамские добровольческие вооруженные силы
освободили город Самнеа в Верхнем Лаосе. Образовался обширный
освобожденный район с территорией в 40 тысяч кв. км с 300 тысячами
населения.

* * *

В мае 1953 года французское правительство назначило


главнокомандующим войсками в Индокитае, седьмым по счету с 1945 года,
генерала Анри Наварра, занимавшего до этого пост начальника штаба
сухопутных войск НАТО в Центральной Европе. Совместно с Пентагоном
Наварр разработал план, который предусматривал захват стратегической
инициативы и полное уничтожение сил вьетнамского Сопротивления за 18
месяцев. Вслед за этим предполагалось заключить выгодный мир.
Для претворения в жизнь этого плана в Северном Вьетнаме было
сосредоточено 112 батальонов, в том числе 44 моторизованных. Они
должны были в ходе молниеносных атак обескровить действующие
воинские части вьетнамского Сопротивления, сосредоточенные главным
образом в северной части страны. К концу зимы 1953 года, когда
вьетнамские войска в результате понесенных потерь будут
небоеспособными, французское командование планировало перебросить
свои отборные части в Южный Вьетнам, там регулярные силы движения
Сопротивления считались относительно слабыми, поэтому предполагалось
провести полное «умиротворение» Юга, передать оккупационные функции
наращиваемой марионеточной армии, а осенью 1954 года вновь
сконцентрировать отборные части для ударов в Северном Вьетнаме, где
окончательно разгромить народные вооруженные силы, и вынудить
руководство вьетнамского Сопротивления принять франко-американские
условия мира.
Стремление во что бы то ни стало выиграть войну привело к тому, что
французские колонизаторы с каждым годом попадали все в большую
зависимость от США. Американская помощь французам в 1953 году
возросла до 385 млн. долларов, покрывала 60% военных расходов Франции
в Индокитае. Поставки американского вооружения французскому
экспедиционному корпусу в том же голу достигли 25 тысяч тонн в месяц. С
американских баз, размещенных во Франции, на Филиппинах и в Японии,
по воздушным коридорам перебрасывались в Индокитай оружие и военное
снаряжение. В ведении боевых операций непосредственно участвовали
американские летчики.
К концу 1953 года французский экспедиционный корпус насчитывал
250 тысяч человек. Он располагал 26 артиллерийскими дивизионами, 528
самолетами, 390 военными судами и катерами. Численность
марионеточной армии составляла 300 тысяч человек.
Французское командование ожидало еще свежие подкрепления. В
таких условиях с дальним прицелом составлялись стратегические планы…
Наступление началось на город Лангшон, а также на провинции Ниньбинь,
Намдинь и Тхайбинь, освобожденные в 1952 году. Параллельно
крупномасштабные карательные операции проводились в
центральновьетнамских провинциях Куангбинь, Куангчи – Тхыатхиен.
Казалось, французы вновь перехватили инициативу.
Регулярные вьетнамские войска сосредоточивались на двух главных
направлениях – северо-запад Бакбо и Центральное плато (Тэйнгуен). Кроме
того, предполагалось в тесном взаимодействии с силами Патет-Лао
предпринять наступление на позиции оккупантов в Верхнем и Среднем
Лаосе. Таким образом, боевые действия вышли за пределы Вьетнама и
охватили большую часть Индокитая. Миллионы людей были
мобилизованы на строительство дорог, на снабжение воинских частей,
действовавших, как правило, в сотнях километров от своей основной базы.
Главные материальные и людские ресурсы страны сосредоточивались
всегда на равнинах, а бои шли в отдаленных горных районах. В этом была
особенность положения. О масштабах и размахе работ по обеспечению
наступательных операций Народной армии можно судить только по тому,
что, например, на строительство дороги от Йенбая до Шонла было
затрачено в обшей сложности более двух миллионов человеко-дней, а
дороги, соединявшей 2-й военный округ с 3-м, – 2,6 миллиона человеко-
дней. Более 90% офицеров и бойцов Народной армии были выходцами из
крестьян, и они умели работать с землей и камнем.
– Никогда еще столько людей не уходило на фронт. Никогда простые
вьетнамские юноши и девушки не уходили так далеко от родных краев и
деревень, – говорил Ат. – Как в равнинных, так и в горных районах, в
джунглях и на прибрежных песках, как на шоссейных, так и на
проселочных дорогах, на больших и малых реках – везде были тысячи
людей. Тыл направлял их на фронт, тыл вместе с армией участвовал в
уничтожении врага и освобождении Родины.
Дьенбьенфу
В зимне-весенний период 1953–1954 года главным театром военных
действий стал Тэйбак – стратегически важный северозападный район,
расположенный на стыке границ Вьетнама, Лаоса и Китая. В ноябре 1953
года вьетнамские войска начали наступление на город Лайтяу,
административный центр одноименной провинции. Как и предполагалось,
французы немедленно перебросили в Тэйбак дополнительно войска и
военную технику, чтобы укрепить позиции в этом районе. 20 ноября в
долину Дьенбьенфу, расположенную высоко в горах Тэйбака возле
вьетнамо-лаосской границы, был сброшен авиадесант в составе 6
батальонов. К Дьенбьенфу в первой декаде декабря были стянуты также
остатки разгромленного французского гарнизона в Лайтяу.
Долина Дьенбьенфу заняла особое место в планах французского
командования. Здесь противник рассчитывал прочно обосноваться, создать
крупный военный комплекс, который бы постоянно угрожал позициям
патриотических сил в Верхнем Лаосе и на северо-западе Вьетнама. Отсюда
осенью – зимой 1954 года планировалось нанести сокрушительный удар по
центральной базе вьетнамского сопротивления во Вьетбаке. Сложились как
бы два противоположных курса движения войск. После освобождения
Лайтяу регулярные части Вьетнамской Народной армии продвигались к
Дьенбьенфу, а противник перебрасывал сюда свои новые подкрепления:
пехоту, артиллерию, танковые, авиационные и саперные подразделения,
строил бетонные укрепления, покрывал долину сетью траншей и ходов
сообщения.
– 21 ноября 1953 года, – рассказывал генерал Во Нгуен Зиап,
командовавший операцией при Дьенбьенфу, – почти одновременно с
операцией в Лайтяу вьетнамские войска совместно с вооруженными
силами Патет-Лао развернули наступление в Северном и Центральном
Лаосе и к 27 декабря овладели городом Такек. Наварр поспешно
перебросил свежие части экспедиционного корпуса на помощь
оказавшемуся под угрозой опорному узлу под Саваннакетом. Но это не
спасло от поражения войска, дислоцировавшиеся в Южном Лаосе. 31
декабря под ударами патриотических сил пал город Аттопе, а в январе 1954
года все плато Боловен[1] перешло в руки патриотов.
Французское командование решило, что наступательная мощь
вьетнамского Сопротивления иссякла, и начало приводить в исполнение
контрнаступательный план «Атланта». Двадцать пехотных и три
моторизованных батальона при поддержке четырех артиллерийских
соединений повели наступление на освобожденные провинции 5-й зоны в
Чунгбо. Но основные силы патриотов были отведены в район
Центрального плато (Тэйнгуен). Здесь с 26 января по 17 февраля в
результате ожесточенных боев полностью освободили провинцию Контум.
Наварру пришлось срочном перебросить 13 батальонов на спасение города
Плейку. Части Народной армии били по слабым позициям французов и
достигали тактических успехов.
К этому времени вьетнамское командование приняло секретное
решение начать подготовку к операции по разгрому французской
группировки в Дьенбьенфу. Чтобы дезориентировать противника и
заставить его еще больше рассеять свои силы, был предпринят ряд
отвлекающих атак на районы, контролируемые французами в Северном
Лаосе. Одновременно в дельтах Красной реки и Меконга и в прибрежной
полосе Чунгбо резко активизировали боевую деятельность партизаны.
Шоссейная дорога № 5, соединяющая Ханой и Хайфон, стала объектом
непрерывных атак народных сил. 4 и 7 марта 1954 года специальные
подразделения Народной армии проникли на аэродромы Катби и Зиалам,
уничтожили десятки французских самолетов. Это осложнило переброски
по воздуху оружия и продовольствия окруженной в Дьенбьенфу
группировке.
Тем не менее французское командование считало, что надежно
укрепленная военная база Дьенбьенфу, обороняемая 17 батальонами
пехоты с приданными им артиллерийскими, танковыми, авиационными и
саперными частями, выдержит и станет той западней, куда следовало бы
заманить основные вьетнамские войска.
Из равнины, где сосредоточивались материальные ресурсы движения
Сопротивления, до Дьенбьенфу необходимо было преодолеть расстояние
500 километров по тропам, идущим через горы и джунгли. И
продовольствие, и вооружение доставлялись на фронт главным образом на
плечах, на велосипедах, джонках и небольших лодках. Лишь изредка на
грузовых машинах. Задача осложнялась тем, что Дьенбьенфу представляет
собой котловину, окруженную со всех сторон горами высотой более 1000 м.
Нужно было поднять на эти горы тяжелые артиллерийские орудия и, кроме
того, затем доставить их в долину на намеченные укрепленные позиции
под непрекращающимся огнем вражеской артиллерии, под бомбами и
обстрелом авиации. Перед вьетнамскими войсками, не располагавшими
современной техникой, вставали казавшиеся непреодолимыми трудности.
В феврале 1954 года опорный узел инспектировал американский генерал
О’Даниэл, и после осмотра позиций он заявил о своем «исключительном
удовлетворении» перспективами битвы. И со спокойной душой 12 марта, за
день до начала операции под Дьенбьенфу, французское командование
направило к городу Куиньону в Центральном Вьетнаме для будущей
операции «Атланта» значительные подкрепления. Так воинские резервы
попали не в ту зону действий.
13 марта вьетнамские войска напали штурм Дьенбьенфу. Сначала
атаковали одну из периферийных позиций – холм Химлам.
Это явилось абсолютной неожиданностью для французов, которые и в
мыслях не допускали, что тяжелые орудия возможно доставить через
неприступные горы и так хорошо укрыть. Казалось невероятным, что во
вьетнамской армии за столь короткий срок могли быть подготовлены
умелые артиллеристы. Спустя несколько часов холм Химлам был взят. 14
марта пала вторая из окрестных позиций – холм Доклап, а 17-го
капитулировал вражеский гарнизон, оборонявший позицию Банкео в том
же северном секторе обороны. Один за другим ликвидировались опорные
пункты, носившие имена фавориток французских генералов («Мари»,
«Антуанетта» и др.).
Оставались Центральный сектор Мыонгтхань и южный сектор
Конгкум. Чтобы подойти к ним, необходимо было преодолеть равнинную
местность, «прочесываемую» плотным огнем артиллерии и танков.
Вьетнамские саперы прорыли сеть траншей и туннелей и по ним с каждым
днем все ближе подступали к вражеским укреплениям. Всего было
проложено свыше 100 километров траншей и ходов сообщения. Кольцо
окружения сжималось вокруг опорного узла, снабжавшегося только с
помощью воздушного коридора. Тем временем на других фронтах – в
дельте Красной реки и на Центральном плато – положение французов
также быстро ухудшалось.
Обеспокоенное французское командование послало генерала Эли в
Вашингтон за американской помощью. С одобрения президента
Эйзенхауэра для спасения Дьенбьенфу был разработан так называемый
план «Гриф», предусматривавший массированные бомбардировки
американской авиацией позиций Вьетнамской Народной армии.
30 марта. Завершены все приготовления. Войска Сопротивления
начали вторую волну наступления, захватили позиции на востоке
центрального сектора. Бои за эти ключевые оборонительные позиции
носили крайне ожесточенный характер. В особенности за холмы А1 и С1,
которые неоднократно переходили из рук в руки. К концу апреля траншеи
вьетнамских бойцов достигли центрального аэродрома, через который
осуществлялось снабжение Дьенбьенфу. Французы предприняли отчаянные
контратаки, пытались отбить эти участки, но безуспешно. Значительная
часть продовольствия и военной техники, сбрасываемых французами на
парашютах, попадала на позиции вьетнамцев. Французская авиация
усилила налеты на линию фронта и коммуникации войск Сопротивления.
Но вьетнамские солдаты прочно удерживали занятые позиции, а колонны
снабжения продолжали доставлять фронту все необходимое. 15 апреля в
Ханой прибыла группа высших офицеров США для обсуждения вопросов
реализации плана «Гриф». Было признано, что вмешательство
американской авиации к значительному изменению обстановки в
Дьенбьенфу не приведет. Операция «Гриф» была отменена…

* * *

1 мая 1954 года начался третий, заключительный этап наступления.


Холмы А1, С1, а также множество других позиций окончательно перешли в
руки сил Сопротивления. Во второй половине дня 7 мая в результате
массированных атак вьетнамские войска взяли центральную зону
Дьенбьенфу, Там находился командный пункт группировки. Захвачено в
плен все командование во главе с генералом де Кастри. Той же ночью
бойцы ВНА овладели южным сектором. Крупнейшее сражение
завершилось полной победой Вьетнамской Народной армии. В плен было
взято свыше 16 тысяч солдат и офицеров, в том числе 1 генерал и 16
полковников…
В ходе зимне-весенней кампании 1953–54 года на всех фронтах
происходили ожесточенные бои. В районе Центрального плато вьетнамские
войска полностью уничтожили переброшенный из Кореи французский
полк № 100. Партизанская война в дельтах рек Меконг и Красной, в
провинциях Куангбинь, Куангчи и Тхыатхиен приобрела размах,
сравнимый с масштабами операций регулярных войск. Французский
экспедиционный корпус и марионеточная армия потеряли в обшей
сложности 112 тысяч солдат и офицеров, 117 самолетов и много другой
военной техники.
Поражения под Дьенбьенфу и на других фронтах зимой – весной
1953–54 года заставили французское правительство сесть за стол мирных
переговоров. Антивоенные настроения охватили даже традиционно правые
круги французской общественности.
Дипломатическая дуэль в Женеве
В феврале 1954 года на совещании министров иностранных дел
великих держав в Берлине было принято решение созвать международное
совещание для рассмотрения наряду с вопросом о мирном урегулировании
в Корее проблему прекращения войны в Индокитае.
26 апреля начало свою работу Женевское совещание по Корее и
Индокитаю. В ночь с 20 на 21 июля были подписаны соглашения о
прекращении военных действий во Вьетнаме, Лаосе и Камбодже, принята
Заключительная декларация Женевского совещания.
Соглашения по Вьетнаму предусматривали перегруппировку сил
воюющих армий, которые в силу специфического характера войны
переплетались друг с другом, отведение войск в две зоны страны –
северную и южную, разграниченные по 17-й параллели. Для завершения
перегруппировки был определен срок в 300 дней.
В политическом отношении Женевские соглашения признавали
независимость, суверенитет, единство и территориальную целостность
трех стран Индокитая – Вьетнама, Камбоджи и Лаоса. Демаркационная
линия по 17-й параллели не рассматривалась как государственная граница.
Самое позднее к июлю 1956 года во Вьетнаме предписывалось проведение
всеобщих и свободных выборов при тайном голосовании, которые должны
были привести к формированию единого правительства Вьетнама.
До воссоединения страны обе ее зоны не должны были вступать ни в
какой военный блок, не допускать создания иностранных военных баз на
своей территории, не позволять ввод нового военного персонала и ввоз
вооружений. США стремились всячески саботировать работу совещания,
не ставили подпись под заключительным документом. Генерал Во Нгуен
Зиап говорил нам:

«Народ и армия Вьетнама победили превосходившего силой


врага потому, что население и бойцы проявили высочайшую
решимость сражаться во имя национальной независимости, ради
земли для крестьян…
Мы считаем, что в наше время ни одна империалистическая
армия, как бы она ни была сильна, ни один генерал-империалист,
как бы он ни был одарен, не в состоянии победить народ,
который, будучи даже малым и слабым, но в тесном сплочении
решительно поднялся на борьбу и в этой борьбе он
руководствуется верной политической и военной линией. Наш
опыт показал, что не следует питать иллюзий относительно
доброй воли империалистов, что неоколониализм во всех его
проявлениях куда опаснее старого колониализма. Нам не следует
пугаться мощи современного оружия, ибо исход сражений в
конечном счете решает человек, его духовные и нравственные
качества…»

Женевские соглашения 1954 года закрепили международное признание


основных национальных прав вьетнамского народа: права на
независимость, суверенитет, единство и территориальную целостность. Но
соотношение сил между вьетнамским движением Сопротивления и
империалистическим лагерем, в частности франко-американской
коалицией, было в то время таким, что стало возможным полностью
освободить только северную половину страны. Временная разделительная
линия пролегла по реке Бенхай, текущей в сторону моря.
Сразу же после подписания соглашений США с согласия французского
правительства установили в Южном Вьетнаме неоколониалистский режим
– инструмент для увековечения раскола Вьетнама и превращения его
южной части в американскую военную базу, в колонию нового типа. В этих
условиях вьетнамский народ должен был одновременно решать две задачи:
строить новую жизнь на Севере, защищать его от посягательств извне и
бороться за освобождение Юга.
– Но Вашингтон начал вмешиваться в дела Вьетнама задолго до 1954
года, – говорил мне Нго Дьен, пресс-атташе вьетнамской делегации на
Женевском совещании, затем заведующий Отделом печати МИД ДРВ и
СРВ, позже посол СРВ в Камбодже. – Поставив своей целью задушить
освободительное движение вьетнамского народа, превратить Вьетнам в
плацдарм для борьбы против революционного движения в Юго-Восточной
Азии, руководители трех крупнейших империалистических государств:
США, Англии и Франции – еще в апреле 1950 года на совещании
министров иностранных дел в Лондоне согласовали программу
совместных действий в Индокитае. После этого совещания Соединенные
Штаты резко увеличили свою финансовую и военную помощь
французским колонизаторам. 27 июня 1950 года президент США Г. Трумэн
направил в Индокитай специальную военную миссию, которая должна
была работать в тесном контакте с французским военным командованием.
23 декабря 1950 года США подписали с Францией и «присоединившимися
государствами» Индокитая договор о «взаимной обороне», согласно
которому «Франция и присоединившиеся государства обязались принять
весь прибывающий из США персонал, необходимый для претворения в
жизнь этого договора, создавать необходимые условия для того, чтобы
американские организации могли выполнить возложенную на них
миссию».
После заключения этого договора Вашингтон резко активизировал
свое вмешательство. В сентябре 1951 года США заключили с
правительством Бао Дая так называемое соглашение об экономическом
сотрудничестве. Американцы систематически вводили в марионеточную
администрацию своих ставленников. В 1953 году в обмен на
предоставленную значительную военную помощь для осуществления
«плана Наварра» Соединенные Штаты добились от Франции согласия на
непосредственное участие американского военного персонала в обучении
марионеточной армии. С 1954 года руководство формированием и
подготовкой марионеточной армии перешло в руки американского генерала
О’Даниэла. Но впервые не все высшие американские военные были за
вмешательство в дела народов Индокитая. Против осуществления плана
«Гриф» высказался бывший командующий американскими войсками в
Корее генерал Риджуэй. На собственном опыте он убедился, что посылка
экспедиционных войск в Азию грозит США и другим странам втягиванием
в войну на многие годы, а конец бесславен… Но эти голоса «тонули» в
общем милитаристском гуле.
После Женевского совещания по Индокитаю США спешили
объединить империалистические государства, а также местные
реакционные силы в региональный военный блок для продолжения войны.
Американцам удалось добиться от французов важной уступки: на пост
премьер-министра в Сайгоне был назначен Нго Динь Зьем, ставленник
Вашингтона, подобранный ЦРУ в 1948 году и прошедший солидную
выучку в Соединенных Штатах еще в конце 30-х годов.

* * *

В сентябре 1954 года усилия американской дипломатии увенчались


созданием в этом районе мира агрессивного военного блока СЕАТО, в
который вошли США, Великобритания, Франция, Австралия, Пакистан,
Таиланд, Филиппины и Новая Зеландия. В протоколе к договору о создании
этого блока оговаривалось, что «Лаос, Камбоджа и свободная территория,
находящаяся под властью государства Вьетнам, подпадают под действие
договора». Таким образом, дверь для прямого военного вмешательства
США во Вьетнаме и других странах Индокитая была открыта
«дипломатическим ключом».
Вашингтон уже увеличил свой военный дипломатический и
экономический аппарат в Южном Вьетнаме. Американские миссии,
«советники» взяли руководство всей деятельностью сайгонского режима –
от подготовки конституции и обучения армии и полиции до разработки
учебных программ для школ и вузов. В декабре 1954 года в Париже было
подписано соглашение, по которому США брали на себя организацию всей
общественно-политической структуры неоколониалистского режима в
Южном Вьетнаме, а участие Франции ограничивалось, становилось как бы
вторичным, необязательным.
26 октября 1955 года в Сайгоне было провозглашено создание
«Республики Вьетнам», которая была немедленно признана
правительствами США и Англии. Несколько позже к ним присоединилась
и Франция. Запрограммированный заранее референдум помог Нго Динь
Зьему оттеснить и даже отстранить Бао Дая, утвердиться в роли
единоличного диктатора. (Бао Дай – подлинное имя Винь Тхюи, родился 22
октября 1913 года, был возведен на трон в 1926 году. «Сын Неба» женился
на Нам Фыонг (императрице «Южный Феникс», в девичестве Нгуен Хыу
Хао), постоянно оказывавшей положительное влияние на «загульного,
веселого, но трезво мыслившего императора». Я видел Бао Дая в Париже в
1995–1996 годах. 26 октября 1955 года, проиграв Нго Динь Зьему, Бао Дай
навсегда покинул Вьетнам и поселился во Франции, где когда-то в юности
получил отличное образование. Его сын Быу Фук («Избранное счастье»)
осел в Ницце, где его можно видеть на Приморском бульваре сидящим на
лавочке и задумчиво глядящим в бескрайнюю морскую даль с белыми
точками – парусами на горизонте…)
Ровно через полгода после отъезда Бао Дая, 28 апреля 1956 года,
последний французский солдат покинул Северный Вьетнам из Хайфона.
«Администрация Нго Динь Зьема на юге страны саботировала все
предложения ДРВ о проведении консультаций по подготовке всеобщих
свободных выборов, усиленно наращивала численность своей армии и
настраивала ее к «походу на Север». Соединенные Штаты ввозили в
Южный Вьетнам оружие и военную технику, приступили к строительству
военно-морских и военно-воздушных баз, а также сети стратегических
коммуникаций. За период с 1955 по 1960 год сайгонская армия получила от
Пентагона вооружений на сумму 463 млн. долларов».
– С 1954 года, – продолжал историк, – американская политика во
Вьетнаме преследовала следующие цели: вытеснить из Индокитая
Францию и установить прямой контроль над Южным Вьетнамом; насадить
южнее 17-й параллели диктаторский неоколониалистский режим,
ликвидировать в Южном Вьетнаме национальные и революционные силы;
подготовить и развязать войну против ДРВ.
Подавление национально-освободительного движения, волна
жесточайших репрессий прокатилась по всему Южному Вьетнаму от
Сайгона до самых отдаленных окраин в Куангчи – Тхыатхиен. Никогда за
свою историю южновьетнамский народ не знал столь мрачного периода:
массовые убийства, отравления, пытки, концентрационные лагеря,
карательные операции против целых районов страны… Так называемые
«мирные годы», продолжавшиеся с 1955 по 1959 год, стоили населению
Южного Вьетнама больше жертв, чем семь лет кровопролитной войны с
французскими колонизаторами.
В мае 1959 года репрессии были узаконены. Сайгонское
«национальное собрание» проголосовало за закон 10/59, предоставлявший
военным трибуналам право не только немедленно выносить приговор
лицам, задержанным как полицией, так и во время карательных операций,
но и приводить его в исполнение на месте. Угроза физической расправы
нависла не только над патриотическим движением, но и над всеми
жителями южной части страны.
У народа Южного Вьетнама не осталось другого пути, как с оружием в
руках подняться на борьбу против диктаторского режима. В тот момент,
когда палачи развозили по всей стране гильотины, когда диктатура Зьема
казалась ее американским вдохновителям особенно прочной и они даже
прозвали своего ставленника «азиатским Черчиллем», негодование и
протесты народных масс переросли в вооруженное восстание. В январе
1960 года в провинции Бенче, расположенной в центре дельты Меконга,
восставшие крестьяне свергли зьемовскую администрацию, провозгласили
народное самоуправление… 11 ноября 1960 года группа офицеров
предприняла попытку совершить государственный переворот. Путч
военных был подавлен, однако он впервые продемонстрировал шаткость
проамериканского режима, показал, что и военные Сайгона готовы к
сотрудничеству с патриотическими силами.
20 декабря 1960 года революционные и патриотические силы Южного
Вьетнама провозгласили создание Национального фронта освобождения
(НФОЮВ). Фронт поставил перед собой цель свергнуть зьемовский режим,
избавить страну от всякого иностранного вмешательства, создать
национальное коалиционное правительство, установить демократический
строй и постепенно перейти к мирному воссоединению страны.
В феврале 1961 года произошло объединение массовых военных
организаций в Армию освобождения Южного Вьетнама – Народные
вооруженные силы освобождения – НВСОЮВ. Вьетконг – что в переводе
означает «вьетнамские коммунисты», пришел на смену Вьетминю.
Стратегия «особой войны»
После избрания Джона Ф. Кеннеди на пост президента США Белый
дом был поставлен перед альтернативой: либо отказаться от поддержки
режима Нго Динь Зьема и тем самым от попытки сохранить свое
господство в Южном Вьетнаме, либо развязать войну против всего
вьетнамского народа. Кеннеди избрал войну. Именно тогда появилась на
свет стратегия «особой» войны. Полигоном для ее проверки стал Южный
Вьетнам.
Все приготовления были завершены к началу 1962 года. В феврале
американское оперативное командование и штат «советников» прибыли в
Сайгон. К 1964 году в Южном Вьетнаме насчитывалось 25 тысяч
американских «советников».
– Численность сайгонской армии, – рассказывал мне председатель ЦК
Национального фронта освобождения Нгуен Хыу Тхо, – была доведена до
500 тысяч человек, а на ее вооружении насчитывалось около 500 боевых
самолетов, сотни бронемашин, танков, речных боевых катеров, артиллерия
разного калибра, современные электронные средства обнаружения и
разведки. В Южном Вьетнаме впервые в истории были применены
химические отравляющие вещества. Уничтожалась растительность и
сельскохозяйственные посевы в освобожденных районах – везде, где даже
потенциально могли быть партизанские зоны.
Для ведения «особой войны» Соединенные Штаты мобилизовали в
несколько раз больше войск и техники, чем Франция к моменту операции
под Дьенбьенфу. Начиная с 1962 года американско-сайгонская военщина
неоднократно предпринимала карательные операции, в которых принимало
участие до 20 тысяч солдат.
Вашингтон преследовал двойную цель: уничтожить в ходе военных
операций силы Армии освобождения и одновременно согнать сельское
население в 16 тысяч «стратегических деревень» – своего рода
концентрационные лагеря, окруженные колючей проволокой, где
сайгонские власти могли бы установить жесткий контроль над населением,
пресечь все контакты с революционерами Вьетконга.
Полное превосходство сайгонсюш войскам должно было обеспечить
использование американских вертолетов, которые позволяли проводить
операции в любом районе страны, «сваливаться на противника, как ястреб
на воробья». В течение 1962 года американо-сайгонские части провели
около 20 тысяч операций по «умиротворению», «прочесыванию
местности»; американская военная помощь сайгонскому режиму достигла
600 млн. долларов в год. По расчетам американских стратегов,
«умиротворение» Южного Вьетнама должно было завершиться к концу
1962 года. Но «умиротворение» провалилось.
Серия военных поражений, провал попыток насильственного
переселения жителей в «стратегические деревни» и борьба внутри
сайгонской правящей верхушки привели к тому, что, с ведома США, 1
ноября 1963 года южновьетнамские генералы совершили государственный
переворот. Зьем и его брат Нго Динь Нью были застрелены. В Сайгоне с
благословения американцев к власти пришла военная хунта во главе с
генералом Зыонг Ван Минем (по прозвищу «Большой Минь»). Я был
знаком в Париже с мадам Нью. Она, понятно, была невысокого мнения о
«Большом Мине». Но мадам Нью редко о ком отзывалась положительно.
В 1964 году в Сайгон прибыл министр обороны США Роберт
Макнамара для выработки новых военных планов. По его рекомендациям
Вашингтон направил в Южный Вьетнам дополнительные технические,
военные и финансовые средства. Сайгонские администрация и армия к
тому времени находились в состоянии глубокого и хронического кризиса. В
Сайгоне один за другим совершались государственные перевороты,
инспирированные американскими секретными службами, пытавшимися
подыскать такое правительство, которое было бы способно наиболее
эффективно продолжать войну. Роберта Макнамару тогда прозвали
«Макнамара-война». Сейчас, более тридцать лет спустя, он пересмотрел
свои взгляды, считает американскую войну во Вьетнаме ошибкой.
А к тому времени районы, находившиеся под контролем НФО,
охватывали около 4/5 всей территории с 2/3 населения Южного Вьетнама.
Такова была реальная обстановка во Вьетнаме перед Тонкинским
инцидентом в канун начала американских бомбардировок Северного
Вьетнама. Впервые в военной истории в рамках одной войны начались как
бы две войны: одна (на Севере) «бесконтактная», воздушная, другая (на
Юге Вьетнама) ожесточенная, вплоть до рукопашных боев, но без линии
фронта.
Глава III.
Жизнь под бомбами. Дни и ночи Вьетнама
Завершался 1966 год. Более месяца через Индию, Пакистан, Бирму,
Таиланд и Кампучию я добирался до Лаоса. И оттуда только летел в Ханой.
Прямого авиационного сообщения с Демократическим Вьетнамом из
Москвы тогда не было. Путь через Китай для меня, корреспондента
«Известий», был тогда закрыт. Можно было добраться теплоходом из
Владивостока через Гонконг, но… Вот я во Вьетнаме.
Несколько дней непрерывно лил мелкий дождь. Но сегодня тучи как
бы расступились над городом. Солнце ласково заиграло на зеркальной
поверхности живописных озер, подсушило тротуары, оживило могучие
кроны гигантских ханойских деревьев – сау. Я сидел на лавочке на берегу
озера Возвращенного меча и делал дневниковые записи.

День первый. Найден «без вести пропавший»

Ханой – город теперь уже стал военным. Он просыпался еще до


рассвета. (Для меня тот репортаж словно навсегда в настоящем времени.)
«Я иду по улицам утреннего Ханоя. По мосту Лонгбиен проносится
товарный эшелон. Словно обмениваясь позывными, на реке покрикивают
буксиры. На бульварах – нескончаемый поток велосипедистов. Ровно в 5
часов утра промышленные предприятия и учреждения встречают рабочих и
служащих. На улицах афиши: «Сегодня вечером в Ханойском Большом
театре состоится новое эстрадное представление…»
Но вот завыла сирена воздушной тревоги.
Бойцы отрядов самообороны занимают огневые позиции. Где-то рядом
гремят разрывы.
– Бомбят в районе гражданского аэродрома Зиалам, – говорит мне
пожилой рабочий с Ханойского механического завода. – 16 декабря 1966
года впервые бомбили мост Лонгбиен (Морской дракон) через Красную
реку. Теперь налеты стали ежедневными…»
Удары наносились по самым «невралгическим точкам» ДРВ.
…25 апреля впервые за два с половиной года войны американская
авиация подвергла ударам гражданский аэродром Ханоя в предместье
Зиалам. Разрушены многочисленные жилые кварталы. В окрестностях
столицы разбиты школы и больница. Более ста мирных жителей убито. В
этот день в налетах на вьетнамскую столицу участвовало несколько
десятков американских самолетов.
Гостиница «Тхонгнят» («Единство»). Старый французский
«Метрополь». Рабочий стол в ханойском корпункте «Известий». Знаю, что
ровно в 14.00, как уже многие месяцы подряд, раздастся телефонный
звонок. Голос московской стенографистки Риммы Гаспарян или Зои
Соломиной повторит знакомые фразы: «Будешь передавать материал? У
тебя много? Опять бомбы, сплошная кровь? Война… Давай!..»
Ожидая звонка, поворачиваю ручку транзистора. Ханойское радио
передает: «Не прекращаются бомбардировки морских ворот
Демократической Республики Вьетнам – Хайфона, металлургического
комбината в Тхайнгуене, многих густонаселенных городов ДРВ. В Хайфоне
американские самолеты обстреляли английское торговое судно «Дартфорд»
водоизмещением в 4 тысячи тонн. Британский флаг на корабле сбит.
Обстрелу подверглись машинное отделение и носовая часть судна. Шесть
моряков тяжело ранены… Противовоздушная оборона Демократической
Республики Вьетнам дает решительный отпор. Над Ханоем сбито четыре
американских самолета… В небе Хайфона уничтожено 12 «скайрейдеров».
Настраиваюсь на сайгонскую волну: «Американские самолеты
бомбили исключительно военные объекты в ДРВ. У авиации США потерь
нет»… Все-таки у журналиста привилегированное положение: иметь
разные источники информации, многое видеть и сравнивать самому…
Выключаю радиоприемник. Перед глазами – разбитая школа,
больница, разрушенные городские кварталы. И это «военные объекты»?

Записи из блокнота. 25 апреля 1967 г.

«14.00. Передаю корреспонденцию в Москву. Под вечер


отправляюсь в небольшую деревушку под Ханоем, там лежат
обломки сбитого сегодня американского самолета «Ф-105». Взят
в плен двумя девушками из народного ополчения тяжело
раненный американский пилот Роберт Ларри Уэсткамп».

Я и не подозревал тогда, что само имя летчика составляло


развединформацию. Почти тридцать лет спустя мне сообщили, что пилот
Уэсткамп значился среди «без вести пропавших». Оказывается, это я его
обнаружил.
Рисовые поля. Глубокие воронки. В одной из них – обломки
поверженного самолета. В маленькой глинобитной хижине – пилот. Он
умер полчаса назад. Передо мной его документы, оружие, снаряжение,
таиландские баты, филиппинские песо, американские доллары…
Удостоверение личности, выписанное на имя лейтенанта Роберта Ларри
Уэсткампа, родившегося 4 июля 1942 года. Военный номер – 3152424.
Служил в эскадрилье № 354, которая была размещена на аэродроме Такли в
Таиланде.
1942 года рождения. Всего на три года моложе меня… Вспоминается
сообщение сайгонского радио: «У авиации США потерь нет».

День второй, 29 апреля. У расчехленных зениток

Предместья Ханоя. За спиной осталась понтонная переправа. Перед


глазами, словно змейка, зеленая ленточка дамбы-перемычки. Вокруг
изумрудно-зеленые рисовые поля. Жаркое тропическое солнце повисло над
головой. Еще десять минут пути. Наконец, погружаюсь в тень небольшой
банановой рощицы. На опушке расположилась позиция зенитной батареи.
Три дня назад я уже был на этой батарее. Помню, восемь раз только в тот
день приняли зенитчики бой с воздушными пиратами. В перерывах между
налетами бойцы собирались вокруг солдатского котелка. Ели рис, а затем
просто сидели молча. И, казалось, никто не желал нарушать столь
драгоценную тишину.
Бойцы умеют ценить тишину, которая наступает не так уж часто.
Каждый думал о чем-то своем. Сержант Хунг наигрывал на губной
гармошке какую-то мелодию, возможно, сочиненную им самим здесь, на
батарее. 20-летний рядовой Диен, удобно устроившись у лафета 57-
миллиметрового (китайского производства) зенитного орудия, заканчивал
начатое еще вчера письмо своей невесте, которая осталась в далекой
деревушке под Донгхоем. Как обычно, Диен писал письмо в стихах,
закрывал страничку рукой и чему-то по-мальчишески улыбался. И кто
знает, возможно, вот так на бумаге он вел свой самый сокровенный
разговор…
15 часов 20 минут. С командного пункта сообщили: прямо по
направлению к батарее шло звено самолетов Ф-105. В напряжении замерли
у орудий зенитные расчеты. Я укрылся в траншее, приготовил к работе
фотоаппарат. Это его время. Ручка прочь!
Хунг отправил в ствол орудия первый снаряд… И первый щелчок
фотоаппарата. С каждой секундой самолеты приближались к батарее. Из
своего убежища я фотографировал батарею. Передо мной эта горстка
людей – единое целое, своеобразное ядро, соединенное великим магнитом,
который разные люди называют по-разному: долг, мужество, любовь к
родине. А скорее всего – и то, и другое, и третье.
На батарее в ожидании боя каждое мгновение – вечность. Время так
обманчиво здесь. Два «Ф-105» пикировали на батарею. «Шрайки» –
реактивные управляемые снаряды – взрывались в нескольких десятках
метров от крайнего справа зенитного орудия. Но вот один из «Ф-105» – в
прицеле Диена. Залп! Прямое попадание. Самолет объят пламенем.
Прошло несколько мгновений, и он врезался в гладь рисового поля. Другие
самолеты уходят в сторону солнца. Но одна из бомб все-таки угодила в
непосредственной близости от зенитки. Бойцов засыпало мокрой липкой
землей. Контужен Хунг. Тяжело ранен в ногу Диен. Но отбит еще один
воздушный налет…
Санитарка Дао, фронтовая подруга зенитчиков, перевязывала Диена.
– Потерпи, брат. Тебя быстро отправим в госпиталь, – ласково
говорила Дао.
– Ничего, до моей свадьбы заживет. Ты ведь знаешь мою Лиен. Как ты
думаешь, она будет меня ждать? А вдруг не будет нога? Что тогда? – Затем
помолчал немного, сквозь пересохшие губы проговорил: – А бойцам скажи,
рана не опасная. Я останусь на батарее до вечера. Работа и мне найдется.
Не списывай раньше времени, сестренка Дао! Ладно? Еще повоюем.
Вечером отправь, пожалуйста, письмо Лиен. Только смени конверт… На
нем кровь…
В тот же вечер, 29 апреля, Диен был отправлен в госпиталь, ногу
спасли врачи, а его письмо полетело в далекую деревушку под Донгхоем.
Я вспомнил эту историю, встретив Диена несколько месяцев спустя
вновь на этой батарее. Он, как и в тот день, сидел у лафета 57-
миллиметрового орудия и что-то писал.
День третий, 1 мая. Секреты ракетной рощи

Мы уже привыкли, что точно в 15 часов 30 минут, когда позволяла


погода, американские самолеты появлялись над Ханоем. Так случилось и 1
мая 1967 года. Сирены воздушной тревоги. Небо в кляксах – разрывах
зенитных снарядов. Где-то в облаках над северной окраиной Ханоя
завязался воздушный бой. Вьетнамские МИГи шли наперехват
американских «фантомов» и «скайрейдеров».
Во Вьетнаме я не раз слышал: «Там, высоко в небе, где зенитный
снаряд не опасен и уже не может достать вражеский самолет, с
противником расправляются ракеты «земля – воздух». Русские, советские
ракеты – «тен лыа Лиенсо». Ракеты почти ежедневно поражали вражеские
самолеты над всей территорией Северного Вьетнама. В чем «тайна»
успехов защитников неба ДРВ? Ее раскрывали передо мной вьетнамские
ракетчики.
…В глубине небольшой рощицы высокие земляные валы-капониры.
Они похожи на редуты, что строились для обороны в прошлые века. А в
центре «редута» – современное оружие – ракеты. На них надпись по-
вьетнамски: «Те тао тай Лиенсо», что означает: «Сделано в СССР».
Грозное острие направлено в небо.
…На подступах к Ханою – американские эскадрильи. Высота – 3
тысячи метров. Боевая тревога. Ракеты приведены в состояние готовности
номер один. В единоборство вступил соседний дивизион. Залп, за ним
другой. Одна из огненных стрел устремилась наперерез самолету врага.
Американский летчик, обнаружив ракету, делал петлю за петлей, пытался
уклониться от нее. Я смотрел на эту адскую погоню. Серебристый
треугольник самолета, а за ним – гигантская раскаленная игла. Это трудно с
чем-то сравнить. Еще миг – и в небе вспыхивает ярко-оранжевое облако.
Цель поражена. «И еще одного нет», – мелькнула мысль.
А в небе продолжалось единоборство ракет с самолетами. Ловлю себя
на мысли: эти беспощадно разящие, управляемые электронным мозгом
огненные молнии созданы моими соотечественниками. И здесь, над
Вьетнамом, они разят агрессора, защищают мирное, свободное небо. На
крыше моего отеля «Тхонгнят» (я говорю «моего», ибо в 1967-м я часто
бывал единственным клиентом гостиницы) оборудовал на чердаке что-то
вроде наблюдательного пункта, откуда следил «за небом». Однажды я был
свидетелем вместе с советским военспецом, полковником Генрихом
Балдыновым, как буквально в одном квадрате в небе в течение нескольких
секунд один за другим были сбиты сразу три американских самолета.
Больше я никогда не был свидетелем такой удачной стрельбы. Это было
словно в кино!
…Только за два года боев за Ханой 6-й ракетный полк, в котором я
находился, уничтожил десятки американских самолетов. Я узнал об этом из
коммюнике Верховного командования Вьетнамской Народной Армии.
– Помню, это было в провинции Ниньбинь в августе 1965 года, –
рассказывал мне старший лейтенант Ле Донг, заместитель командира 61-го
ракетного дивизиона. – Тогда наше еще молодое ракетное подразделение
вступило в первый бой с американскими самолетами. Две ракеты выпустил
дивизион, и два самолета врага были уничтожены. Это была первая победа.
С тех пор в нескольких десятках воздушных сражений участвовали
ракетные установки 61-го дивизиона. Со временем приходил боевой опыт,
улучшалась подготовка личного состава. Уже не стреляли, выключив
локаторы. Действовали смело, даже авантюрно. И если смелость города
берет, то авантюрность опасна, но бывает нужна в бою… За годы войны
дивизион постоянно маневрировал, менял огневые позиции. Где только не
дрались ракетчики 6-го полка! Только 61-й дивизион исколесил по
ухабистым, разбомбленным дорогам Вьетнама более двух тысяч огненных
верст. Этого требовала мобильная тактика современного боя. Умение
передислоцироваться – залог успеха в каждом бою.
Во время тяжелых многосуточных рейдов не раз на помощь
ракетчикам приходило местное население. Бамбуковыми шестами
вытаскивали завязшие в болотной трясине ракетные установки. Ведь не в
любую минуту на дорогах найдешь домкрат или другие подъемные
средства. А время не ждет. Впереди – новые позиции, новые бои. Не раз с
кирками и лопатами приходили на огневые позиции ракетчиков крестьяне
близлежащих деревень. Приходили сами, после трудового дня, после
бомбовых ударов и жгучего солнца.
Я всегда встречал рядом с позициями ракетчиков отряды ополченцев-
пулеметчиков. Дело в том, что американские самолеты постоянно меняли
тактику налетов, атакуя объекты, как правило, с различной высоты.
Поэтому сочетание зенитно-пулеметного огня с залпами ракетных
дивизионов ДРВ, их тесное взаимодействие давали наилучшие результаты.
Пулеметчики не «гонялись» за самолетами, а стреляли только в своем
секторе, и это создавало плотность огня и могло принести успех.
– Например, сегодня утром, – продолжал Ле Донг, – на экранах
локаторов – приближающиеся к Ханою американские самолеты. Сирены
тревога. Ракетные установки в состоянии боевой готовности. Открыли
шквальный заградительный огонь зенитки, крупнокалиберные пулеметы и
даже отдельные стрелки, вынуждая самолеты врага как бы перевалить
через своеобразный огневой барьер разрывов. И на этой высоте самолеты
представляли собой удобную цель для ракет.
Четко работали молодые операторы Нгуен Тхань Тан и Нгуен Суан
Дай. Ракета наведена. Пуск! Прошло несколько секунд – и сбит над Ханоем
еще один американский самолет «Ф-4Н» – морской авиации.
Я попросил Ле Донга рассказать о себе. А он, как бы невзначай,
перевел разговор на другие темы, с большим удовольствием говорил о
своих друзьях-однополчанах. Но с особой любовью он говорил мне о своих
коллегах-офицерах из Советского Союза. Но писать об этом в те времена
мы не могли ни одного слова. Военная тайна. Если бы и передали по
телефону через весь свет в Москву, то там бы за такое сообщение по
головке не погладили. Расшифровывался бы объект и люди.
А теперь все некогда «засекреченные» передо мной…
…Книга эта уже была близка к завершению, сдана в набор. Но вот как-
то утром мне позвонил вездесущий организатор и друг Николай
Николаевич Колесник, Председатель Президиума Межрегиональной
общественной организации ветеранов войны во Вьетнаме (я состою ее
членом с момента создания) и спросил: «Сможешь приехать в Институт
военной истории Министерства обороны РФ на Университетский проспект,
14, в Москве? Проводится научно-практическая конференция на тему о
«советско-вьетнамском военном и экономическом сотрудничестве в годы
агрессии США против Вьетнама (1964–1973 гг.). Выступят бывший
советник – посланник Евгений Павлович Глазунов (мой еще институтский
друг), профессор, генерал-полковник в отставке, бывший старший группы
советских военных специалистов во Вьетнаме 1972–1975 гг.; председатель
Совета Союза ветеранов войск ПВО Хюпенен Анатолий Иванович;
старший представитель группы 4-го Главного управления МО во Вьетнаме
генерал-лейтенант Воробьев Марк Иванович; командир дивизиона зенитно-
ракетного полка (ЗРП) во Вьетнаме 1966–1967 годов, ныне генерал-
лейтенант Белоусов Владимир Алексеевич; командир ЗРП полковник Заика
Анатолий Борисович; полный кавалер ордена «Боевой подвиг» 3-х
степеней СРВ Шавкун Иван Петрович; начальник медслужбы ЗРП зоны
«В» во Вьетнаме, заслуженный врач РФ, полковник медслужбы Назаренко
Евгений Тихонович и др. Будут ракетчик Валерий Куплевахский,
дипломаты-советники Лещев Спартак Иванович, Шестопалов Лев
Николаевич, Зуев Владимир Андреевич, наша боевая подруга Лидия и
многие другие…
…Конференц-зал Института заполнен до предела. Нас более сотни не
просто ветеранов локальных военных конфликтов, а именно участников
отражения агрессии США во Вьетнаме.
О многом теперь мы говорили открыто… Я вспомнил о разговоре с
капитаном вьетнамских ракетчиков на боевой позиции. Когда-то все это
было тайной…
– За 1965 год в небе ДРВ было сбито 800 американских самолетов, –
говорил Е.П. Глазунов. – Численность американских войск в Южном
Вьетнаме увеличилась за год с 30 тысяч человек до 200 тысяч, то есть
почти в 7 раз. Кроме того, у берегов Вьетнама были сосредоточены 56
тысяч моряков и летчиков на кораблях 7-го флота. К этому следует
добавить войска союзников США – южнокорейцы, австралийцы,
таиландцы и новозеландцы (их численность – 25 тысяч человек – быстро
возрастала и вскоре была доведена до 75 тысяч человек). Численность
войск сайгонского режима превышала в 1965 году 600 тысяч человек.
(Американские специалисты определяли тогда численность Вьетконга, то
есть патриотических сил, в 230 тысяч человек.) Американцы использовали
в 1964–1967 годах более 50 типов и модернизаций новейших самолетов и
вертолетов.
Самыми разрушительными были налеты сначала в 1968 году, а затем с
18 по 30 декабря 1972 года. Тогда за 12 дней США потеряли более 80
самолетов, в том числе «В-52».
– Достойный вклад в победу вьетнамского народа внес Советский
Союз, – говорил Е.П. Глазунов. – В тс военные годы советская помощь
Вьетнаму составляла примерно 1,5 млн. рублей, или, по оценке
американских специалистов, около 2 млн. долларов в день. За годы войны
во Вьетнаме работало более 22 тысяч советских людей. Ратный труд наших
специалистов был высоко оценен правительством ДРВ – практически все
наши специалисты были отмечены правительственными наградами
Вьетнама.
Советские военные специалисты, как и наши ракеты, стали прибывать
в ДРВ весной 1965 года, а 25 июля совместные боевые расчеты уже
вступили в первый бой и сбили три американских самолета. В те годы
советская печать ничего не писала на эту тему, но в США и в других
странах хорошо знали, что ПВО ДРВ оснащена советской военной
техникой. Газета «Красная Звезда» в декабре 1966 года впервые
опубликовала корреспонденцию, в которой говорилось, что «небо ДРВ
охраняют ракеты и истребители, сделанные советскими людьми».
(«Красная Звезда», 21.12.1966 г.)
Когда в июне 1967 года над Северным Вьетнамом был сбит 2000-й
американский самолет, Министерство обороны ДРВ направило советским
военным специалистам приветствие, в котором выражало благодарность за
их самоотверженный труд, за вклад в укрепление дружбы и солидарности
между народами двух наших стран. Несколько позднее в связи со второй
годовщиной ЗРВ – зенитно-ракетных войск ДРВ газета «Нян Зан» писала,
что ЗРВ вместе с другими родами вооруженных сил успешно защищают
воздушное пространство ДРВ. Каждый вьетнамский, да и иностранный
читатель хорошо понимал, что этот самый современный род войск был
создан в ДРВ при активной помощи Советского Союза, советских военных
специалистов. В изданной в Нью-Йорке в 1968 году книге с любопытным
названием «Вьетнам: как мы там увязли, как нам оттуда выбраться» ее
автор, известный специалист по Вьетнаму Дэвид Шенбрун, отмечал
большое значение советской военной и экономической помощи Вьетнаму:
«Большинство грузовиков, зениток, ракет и самолетов, – писал он, –
советского происхождения».
– В 1965-м, – говорил генерал-лейтенант в отставке Марк Воробьев, –
Советский Союз стал поставлять войскам ПВО ДРВ зенитно-ракетные
комплексы (ЗРК) СА-75М «Двина».
Зенитно-ракетные части впервые вступили в бой 25 июля 1965 года,
сбив за день три самолета. Вскоре зенитно-ракетные войска (ЗРВ) стали
главной силой объединенных войск ПВО и ВВС Вьетнама. Они закончили
войну крупной победой, сбив в районе Ханоя с 12 по 29 декабря 1972 года
31 стратегический бомбардировщик «В-52».
Правительство ДРВ по итогам войны дало своим зенитно-ракетным
войскам наивысшую оценку – им присвоено наименование «Род войск –
Герой».
С 1965 по 1972 год в ДРВ было поставлено 95 ЗРК и 7658 ракет. К
концу войны (на январь 1973 года) ушло в расход плюс боевые потери и
неисправности 6806 ракет. Боеготовых комплексов осталось 39.
ЗРК СА-75М «Двина» был первым мобильным комплексом. Его
головной разработчик – НПО «Алмаз» (генеральный конструктор А.А.
Расплетин), разработчик ракеты – МКБ «Факел» (генеральный конструктор
П.Д. Грушин). Заказ и поставки осуществляло 4-е Главное управление
Минобороны (начальник генерал-полковник авиации Г.Ф. Байдуков). Об
этом генерал М.И. Воробьев сообщил и на 108-й странице журнала
«Военный парад».
Ко времени вьетнамской войны этот комплекс относительно к
уровню ЛТХ (летно-технических характеристик) боевых самолетов США
имел невысокие характеристики. Однако вначале успешно сбивал
американские самолеты тактической и палубной авиации. В 1965 году
расход ракет был минимальным – 1–2 ракеты на сбитую машину.
Сказывался фактор внезапности.
Чтобы снизить потери, американцы стали приспосабливаться к
обстановке, принимая, по мере выявления слабых сторон ЗРК «Двина»,
меры сначала тактического, а затем и технического порядка: подход к
объектам бомбометания на малых высотах, маневрирование в зоне огня,
более интенсивные радиопомехи прикрытия (с самолетов – постановщиков
помех ЕВ-66). Все это дало заметные результаты. К середине 1966 года
на один сбитый самолет в среднем расходовалось уже до 3–4 ракет. К
1967 году американцы разработали и установили на ударные самолеты
аппаратуру радиопомех для ЗРК на частоте канала визирования цели, что
привело к значительному снижению эффективности стрельб.
– Еще более сложные условия для ЗРК создались к концу 1967 года,
когда американцы на ударные самолеты стали устанавливать аппаратуру
помех по ракетному каналу, от воздействия которой в ряде случаев
ракеты не «брались» на управление и падали, – говорил М.И. Воробьев.
В целом эффективность ЗРВ снизилась и в результате огневых ударов
по позициям ЗРК. Бросали фугасные и шариковые бомбы, били снарядами
типа «шрайк».
Со стороны ПВО меры по поддержанию достаточной
эффективности ЗРК принимались по двум направлениям: по
тактическому – путем обработки способов боевого применения ЗРК,
соответствующих изменявшейся тактике действия авиации, и техническому
– путем модернизации некоторых систем комплекса с практической
доработкой аппаратуры непосредственно в войсках. Новые комплексы
поставлялись уже в модернизированном варианте, применялись и
принципиально новые решения, найденные с учетом боевого опыта.
Например, была введена схема «ложного пуска» ракеты.
– Проанализировав неудачные стрельбы в декабре 1967 года, когда
после пуска многие ракеты не брались на управление и падали, – отмечал
М.И. Воробьев, – наши специалисты пришли к выводу, что причиной
может быть только радиопомеха на частоте ракетного канала. Да и
вьетнамцы сообщили, что в конце ноября – начале декабря 1967 года на
ударные самолеты США была установлена аппаратура радиопомех,
«против обнаружения и против ракеты, когда она взлетает». Сразу же после
этого, с разрешения командования, на одном из комплексов во время
налетов (комплекс при этом не стрелял) наши конструкторы
проанализировали помеховую обстановку по экранам станции наведения
ракет (СН Р) и приборам и осуществили отстройку от частоты помехи. По
результатам этого эксперимента в КБ в Москве была срочно выполнена
опытно-конструкторская разработка, подготовлены техническая
документация и детали для доводки аппаратуры. Тем временем шла
война…
С 1967 года во Вьетнаме находилась научно-исследовательская группа
(из представителей заказывающего управления МО, НИИ, полигона ПВО и
КБ промышленности). Она не только анализировала результаты стрельб
и конкретные условия, но и проводила оперативные эксперименты по
обоснованию некоторых технических решений, например по повышению
помехоустойчивости ракетного радиоканала, по выбору варианта новой
боевой части ракеты.
При подведении итогов войны, встречаясь с делегацией из Союза и
руководством группы советских военных специалистов, министр
Национальной обороны ДРВ генерал армии Во Нгуен Зиап 7 февраля 1973
года в Ханое сказал так: «Если бы не было ханойской победы зенитно-
ракетных войск над «В-52», то переговоры в Париже затянулись бы, а
соглашение не было подписано. Другими словами, победа зенитно-
ракетных войск – это и политическая победа».
А вот какие воспоминания нам оставил другой практик, командир
среднего командного звена Анатолий Борисович Заика. Итак, слово
полковнику в отставке Анатолию Борисовичу Заике.
– 248-й зенитно-ракетный полк Вьетнамской Народной армии, –
рассказывал он на конференции, – приступил к боевым действиям, не
пройдя полный курс подготовки. Обучали его боевой состав специалисты
Бакинского округа ПВО. Это были в подавляющем числе строевые
офицеры и солдаты, два-три офицера-преподавателя Орджоникидзевского
училища ПВО. Вместо обучения по годичной программе полк через три
месяца получил приказ о выходе на боевые позиции с задачей ведения
боевых действий и продолжения обучения. На формирование, вооружение
полка ушел август. В сентябре 1965 года уже все дивизионы были на
боевых позициях. Выходили на позиции поочередно, по мере готовности. В
самые сжатые сроки подготовили ЗРК. Провели слаживание расчетов.
Руководил формированием полка полковник (с октября 1965 года
генерал) Баженов Николай Васильевич – начальник группы советских
специалистов (тогда майор Заика Анатолий Борисович – главный инженер
группы).
Сказывался большой опыт организаторской работы Баженова Н.В. –
участника Великой Отечественной войны. С вьетнамской стороны полк
возглавил полковник Хой – участник, наверное, всех войн, которые вел
вьетнамский народ за свое освобождение, а также участник корейской
войны. Высоко образованный, выдержанный, практичный человек, он
постоянно совершенствовал свои знания. Офицерский состав полка был
достаточно грамотным. Многие владели русским языком, так как обучались
в Советском Союзе, имели опыт ведения боевых действий в период первой
войны Сопротивления с французами.
– Тактика применения ЗРК первое время была примерно следующей, –
говорил полковник. – После проведения месячных регламентных работ
дивизионы выходили на боевые позиции поодиночке под прикрытием
зенитных пушечных батарей. Создавалась смешанная группировка,
различная по численности. В зависимости от прикрываемого объекта и
важности выполняемой задачи. Все делалось скрытно, с мерами
предосторожности и возможной маскировки, скрытости перемещения и
занятия позиций. Эта тактика приносила свои положительные результаты.
Она запутывала американскую воздушную разведку, давала возможность
наносить неожиданные эффективные удары по воздушным группировкам,
держать их в постоянной напряженности; заставляла тратить значительное
количество сил, средств на разведку, обеспечение выполнения воздушной
операции, то есть практически увеличивалась «сопротивляемость ПВО
ДРВ».
Получила достаточно большое применение тактика засад,
«партизанских ловушек» в воздушном бое. В засады выходили как
смешанные группировки, так и одиночные ЗРК.
Засады устраивались вблизи объектов, которые чаще всего
подвергались налетам американской авиации или на возможных маршрутах
полета авиации противника. Смысл засад-ловушек заключался в
следующем: скрытно создавалась достаточно мощная зенитно-
артиллерийская группировка. К ней присоединялся ЗРК, который при
появлении целей открывал огонь. После завершения боя ЗРК покидал
позицию, которая маскировалась под действующую. Группировка замирала
в ожидании, и чаще всего ожидание было ненапрасным.
Американская авиация использовала все возможные способы для
уничтожения ЗРК и прилетала с целью уничтожения зенитно-ракетного
дивизиона. Расплата была жестокой, на атакующие на малой высоте
самолеты обрушивался шквал огня. Сбивали два-три самолета, иногда и
больше. Очень гордились в случае успеха подобным боем.
Приведем еще один пример засады. Перед началом налетов над горами
Северного Вьетнама появлялся самолет-корректировщик, хорошо
охраняемый истребительной авиацией. Прилетал он из Таиланда. Кроме
руководства полетами американской авиации он осуществлял постановку
активных помех. Одним словом, досаждал он всем здорово. Командование
ПВО и ВВС ДРВ поручило командованию 248 ЗРП устроить засаду на этот
самолет. Первоначально эта задача казалась авантюрной. Много было
трудностей. Каждый день вьетнамцы выезжали на рекогносцировку, нашли
небольшое плато, на нем разместили радиотехническую батарею и две-три
пусковые установки. Кабины радиотехнической батареи поставили
вплотную друг к другу под развесистым деревом. Пусковые с ракетами
стояли под другими деревьями на самых минимальных расстояниях.
Затаились и ждали. Но дождались и сбили этот самолет!
– Как затащили комплекс в горы? Дороги к тому плато не было. Это
вторая сторона воинского успеха. Никак американцы не могли ожидать
нахождения здесь наших ЗРК, – продолжал полковник Заика.
Необходимо признать, что успехи в воинском деле всегда, в той или
иной мере, сменяются неудачами. После первых побед начались бои с
переменным успехом. Американцы не дремали. Разработали удары по
дивизионам, стали применять атаки на малых высотах, на самолетах
появились устройства по предупреждению о входе в зону излучения ЗРК,
ставились активные помехи, отрабатывались противоракетные маневры.
Стали применяться самонаводящиеся по радиоизлучению ракеты «шрайк».
Началась борьба умов. От солдата-оператора РС, офицера наведения,
стреляющего – командира дивизиона, до центральных конструкторских
бюро – разработчиков техники.
– В этих условиях решающим становились, – полковник загибал
пальцы, – первое: опыт и мастерство стреляющего, его выдержка и
смелость. Второе: мастерство офицера наведения, его выдержка и
слаженность всего расчета операторов РС. Третье: мастерство и
слаженность расчетов радиотехнической и стартовой батарей.
Боевое мастерство содержит многие составляющие. Вот пример.
Для обороны железнодорожного моста через реку Красная в районе
города Хайзыонг была создана довольно сильная зенитно-артиллерийская
группировка. В ее составе действовал и наш зенитно-ракетный дивизион.
Дела с боевой работой в дивизионе не ладились. Это вызывало
беспокойство вьетнамского командования, беспокоило и нас. При проверке
выяснилось, что необходимо заменить стреляющего. Знающий, хорошо
подготовленный офицер в боевой обстановке был нервозен. Это
передавалось всему расчету.
Срочно сменили стреляющего. Выбор остановился на капитане Ю.П.
Богданове. Юрий Петрович как вошел в кабину «У» в понедельник, так и
вышел из кабины, наверное, только в субботу. Пищу ему носили в кабину.
Но дело не в пище, а в том, что он сосредоточился полностью на боевой
работе и заставил весь боевой расчет работать с полной отдачей сил. За три
дня дивизион сбил 5 самолетов. Моментально изменился облик солдат.
Казалось, изменился воздух на позиции дивизиона, в нем присутствовала
победа. За эти бои Юрий Петрович был представлен к награде и вторично
награжден орденом Красной Звезды. Скупились наши начальники на
награды. Но не в этом суть. В последующем Богданов Ю.П. командовал
бригадой, корпусом, окончил Академию генерального штаба, работал в
Генеральном штабе.
Еще один пример. Нас основательно донимали удары по дивизионам с
малых высот. Зона действий полка – Северный Вьетнам. Географически это
– гористый район. Возможностей для скрытого подхода к боевой позиции –
хоть отбавляй. Майор Терещенко А. Г. с наиболее опасного направления
посадил на горке солдата с телефоном. Наказ один: «Не прозевай налета с
этой стороны! Заметишь – звони! Трубку привяжи к уху». Привязали
трубку к уху и другому солдату, который сидел в кабине «У» недалеко от
командира. Нехитрая выдумка, простое исполнение, а цель была
достигнута. В момент, когда дивизион готовился открыть огонь по цели,
приближающейся с севера, последовал доклад наблюдателя: «Цель рядом,
идет на дивизион!» Последовал мгновенный разворот антенн, поиск, захват
цели, пуск. Цель была уничтожена. Снова переброс антенн, и хватило
времени обстрелять цель, идущую с севера.
Характерный бой провел 2-й дивизион под командованием
подполковника Лякишева И.А. 17 октября 1965 года. Позиция дивизиона
была в предгорье. Углы закрытия, особенно с севера, были большие, в
инженерном отношении позиция не была оборудована, имелись только
щели для укрытия личного состава.
Дивизион обнаружил цели на севере и по ним готовился открыть
огонь. Неожиданный удар нанесли самолеты на малой высоте с Юга.
Загорелся дизель, кабина РВ, повреждены три ракеты и столько же
пусковых. Имела повреждения СНР (станция наведения ракет). По приказу
командира капитан Петров Ю.К. стал восстанавливать СНР, тушить пожар
в кабине РВ, стартовики подготовили две пусковые установки. Буквально
через несколько минут дивизион готов к бою двумя каналами. Выходят в
эфир и видят, как на них с севера идут самолеты противника. Капитан
Петров Ю.К. открыл огонь. Дивизион сбил два самолета. Американцы
отказались от дальнейших попыток атаковать дивизион. В этом бою был
смертельно ранен рядовой Смирнов. Вот пример, в каких условиях велось
обучение вьетнамских ракетчиков.
Командование ПВО, ВВС ДРВ и наше руководство приняли решение
считать подготовку специалистов стартовых батарей законченной и
допустить вьетнамских ракетчиков к самостоятельной работе, оставив для
помощи одного офицера-стартовика на правах командира батареи.
– Вслед за поставками ЗРК – зенитно-ракетных комплексов – СА-75
встала проблема о их доработке и ремонте в условиях ведения боевых
действий, тропического климата и т.д., – вступил в беседу седой бородач,
толстяк и весельчак Иван Петрович Шавкун.
Эту группу доработчиков возглавили: полковник-инженер Иван Ильич
Ермоленко – от военных, Иван Петрович Шавкун – от специалистов
промышленности. Специалисты были подготовлены не только для
проведения доработок, но и для восстановительного и агрегатного ремонта.
Были включены специалисты с учетом восстановления и ремонта антенных
блоков, заправочного оборудования систем контроля, борта ракеты. Прежде
такие работы не проводились ни во Вьетнаме, ни в других странах.

День четвертый, 7 июля. Истребители. Сбит над Ханоем

Не знаю, почему, но с детства меня тянуло на аэродром. Я жил среди


летчиков эскадрильи, а затем полка «Нормандия – Неман», встречался со
многими пилотами во время Отечественной войны, лично знал генерал-
майора Захарова и его коллегу – француза Пьера Пуйята из «Нормандии –
Неман». (С генералом Пуйятом я встречался уже в Москве в 1965-м, когда
он приезжал в качестве руководителя одной торговой фирмы.) Я не раз с
тревогой следил за ходом воздушных боев вьетнамских асов в небе Ханоя.
И сейчас, направляясь на один из военных аэродромов, переживал
знакомое волнение.
Вечерело. Багровое небо над Красной рекой. То там, то здесь из-под
воды выступали верхушки деревьев, затопленных разлившейся рекой. Они
чем-то напоминали мне раздувшиеся паруса рыбацких шаланд. Паром
преодолевал быстрое течение. И в это время над головой пронеслась
четверка истребителей МИГ.
– Наши возвращаются на аэродром. Идут на посадку, – вглядываясь в
небо, объяснял мне комиссар энского авиационного полка Лай.
Каждый день с утра до позднего вечера в небе над Ханоем
истребители-перехватчики несли свою воздушную вахту, охраняли столицу
от налетов американской авиации… И сейчас, когда я подъезжал к
военному аэродрому, мне вспоминались последние сводки: «На подступах
к Ханою в воздушном бою авиацией ДРВ сбит американский самолет
«Ф-4»…»
…Прошло три года с тех пор, как был создан авиационный полк
комиссара Лая. За это время более 60 боев провели летчики, сбили 66
американских самолетов, 12 мая 1967 года во время массированного налета
на Ханой молодой пилот лейтенант Хоанг сбил самолет «Ф-4»,
пилотируемый полковником Норманом. Лай протягивает мне военный
билет Нормана под личным номером 26772. Американский полковник
успел провести всего три вылета на Вьетнам. Перед ним была поставлена
задача изучить тактику воздушного боя в условиях ДРВ. Теперь его
«билет» – трофей Лая.
– Вот и изучил, – улыбнулся Лай. – Мне довелось говорить с
Норманом. Полковник, кажется, многое понял. Что он расскажет в Америке
после войны?
С каждым годом крепло боевое мастерство вьетнамских пилотов. И
если в 1965 году летчики авиационного полка сбили всего 3 американских
самолета, то за 1966 год – 31. А за шесть месяцев 1967 года – уже 32
самолета. Причем только за один месяц – с 19 апреля по 19 мая –
уничтожили 25 воздушных пиратов.
Но вот наконец и аэродром. На летном поле меня встречали пилоты.
Со многими я уже знаком. Жму руку Герою ДРВ капитану Нгуен Ван Баю,
Герою ДРВ капитану Лам Ван Литю, командиру эскадрильи капитану Хо
Вану. Три закадычных друга, три боевых воздушных капитана.
Хо Ван только что вернулся из полета. Еще не успел снять комбинезон.
Это его самолет возглавлял четверку МИГов, которых мы видели над
Красной рекой.
Все три капитана – уроженцы Южного Вьетнама. Хо Ван – из Дананга,
где расположена крупнейшая авиационная база США. Бай – из города
Садек, что примерно в ста километрах от Сайгона. Лить – из провинции
Баклиеу уезда Камау, самой южной точки Вьетнама…
Разные пути привели их в авиацию.
– В 1946 году, – вспоминал Лить, – совсем еще мальчонкой я был
связным в одном из партизанских отрядов на юге Вьетнама. Об авиации и
думать не решался. Ведь тогда на весь наш отряд было несколько ружей да
десяток гранат. Вот и вся боевая «техника». Самолеты видел только
французские. Они пролетали над деревнями. Тогда я научился ненавидеть
авиацию. Думал ли, что небо станет моим домом, самолет – ближайшим
другом…
С тех пор минуло много лет. В августе 1964 года я впервые поднялся в
небо Вьетнама. Под крыльями самолета раскрывались величественные
картины моей родины. Ровные прямоугольники рисовых полей,
крестьянские хижины с черепичными крышами, дымящие трубы заводов
Хайфона, Ханоя, Хонгая, Тхайнгуена, Вьетчи. Залитые электрическими
огнями города. Но именно в то время обрушили американские агрессоры
удары на мою Родину. Не скрою, порой навертывались слезы, когда под
плоскостями самолета видел разрушенные города, дымящиеся селения,
рваные красные круги воронок на рисовых полях. А на земле нередко
люди, когда узнавали, что я летчик, задавали самый тяжелый для меня
вопрос: «Что же ты, сынок?» А что же, действительно, я?
Какие слова нужно было найти, чтобы ответить людям. И нужны ли
вообще слова…
– …Внимание, Лить! Слева от звена на высоте 4500 метров двенадцать
американских самолетов, – предупреждала земля.
– Осмотрелся. Густая облачность. Приказал ведомому набрать высоту.
В шлемофоне услышал, как корректировала земля: «Самолеты противника
разделились на три группы. Одна из них направляется в сторону Ханоя».
Главное – определить те самолеты, которые должны бомбить, и их
атаковать. Прошло несколько секунд. Наконец, увидел четверку «Ф-4».
Идем на сближение. Американские летчики, заметив наши самолеты,
сделали серию маневров, пытались занять наиболее удобное положение
для атаки. Мгновение, еще мгновение… Американские и вьетнамские
самолеты проносятся буквально параллельно друг другу. Различаются даже
лица пилотов. Через несколько секунд в прицеле американский «фантом».
Открыл огонь. Ракета МИГа поразила врага. В черных клубах дыма он
повалился вниз. Ослепительная вспышка на земле. Черное облако дыма. В
это время мой ведомый сбил другой «фантом». Этими залпами 7 июля 1965
года мы ответили на вопрос, который так сильно мучил нас: «Что же ты,
сынок?» А что мы? Мы били врага…
– Впрочем, кто из вьетнамских летчиков не задавал себе этого
вопроса? – заметил Хо Ван.
И ответ на этот вопрос пилоты ДРВ нередко находили в боях.
Школу мужества пилот проходит в воздухе. Подлинная решительность
приходит тогда, когда остаешься один на один с врагом. Каждое неверное
движение грозит смертельной опасностью. Вспоминался бой 16 сентября
1966 года. Тогда над Ханоем четверка МИГов Хо Вана атаковала 12
«фантомов» и 8 «скайрейдеров». Затри минуты боя по вьетнамским
летчикам было выпущено 12 ракет. Точными противоракетными маневрами
МИГи ушли от ударов. Обломки же трех американских самолетов остались
лежать на земле Вьетнама… Вот теперь-то, 30 лет спустя, и ищут их,
возможно, каперанг О’Коннейл и его сотрудники из ЦРУ. Сколько всего
американских самолетов сбили истребители Вьетнама? Цифра эта
существует на бумаге, но она далеко не точна. Многие сбитые самолеты
«отдавались» из воспитательных соображений другим, более «слабым»
родам войск – например, народным ополченцам, пулеметчикам. Это
поднимало их боевой дух, но и заставляло переживать «моих» летчиков. Но
они умели все верно понять.
Из трех воздушных капитанов, пожалуй, дольше других я был знаком с
Баем. Сейчас он сидел в глубоком уютном кресле. На нем белая форменная
гимнастерка с голубыми авиационными петлицами. Летчик насвистывал
одну из своих любимых русских песен: «Первым делом, первым делом
самолеты…» Он, наверное, вспоминал о жене Ниен и четырехмесячном
сынишке Фи Хунге (в переводе на русский язык – «Летающий герой»).
В тот день я не просил Бая рассказывать о его воздушных боях. В
записных книжках, пожалуй, собраны детальные рассказы о всех его семи
воздушных победах. О том, как он сражался над Ханоем, Хоабинем,
Хайфоном. Хотелось говорить о чем-то другом. Бай просил рассказать меня
о советских летчиках. Я вспоминал подвиг капитана Гастелло, воздушные
бои Покрышкина, Кожедуба, космические полеты моего друга юности
Юрия Гагарина, Героя СССР Комарова.
Здесь же на аэродроме Зиалам я познакомился с будущим первым
космонавтом Вьетнама – капитаном Фам Туаном…
Под утро я прощался с пилотами. Вновь переправа через Красную
реку – и, наконец, Ханой. Над городом вставало солнце. В чистом
безоблачном небе – четверка МИГов. Она описывала на большой высоте
круг за кругом. Возможно, в одном из самолетов – кто-то из вьетнамских
небесных капитанов.

День пятый, 22 августа. Сильнее бомб


Мой день рождения. Я возвращался из освобожденных районов Лаоса
в Ханой с кинооператором Олегом Арцеуловым и Рубеном Петросовым. До
города на Красной реке оставалось всего несколько километров. Бледный
диск луны едва проступал сквозь мутную эмаль облаков, тускло освещая
разбитые переправы, дамбы, измятые бомбами рисовые поля. Чтобы успеть
к рассвету в Ханой, мы работали вместе с вьетнамскими строительными
бригадами, восстанавливали переправу. Здесь же подобрал щенка. Дал ему
кличку «Деп» – «Красивый». Он действительно был красивым. Погиб
через несколько дней… Олег вспомнил о Депе в очерке для «Комсомолки».
Но вот, наконец, и Ханой. Три недели я не ходил по его улицам, не
встречал его людей. Город еще не проснулся. Он спал. Спал после тяжелого
боевого дня.
– Они снова бомбили город, – сказал офицер на пропускном пункте. –
Опять метили в электростанцию. «Шрайки» разбили католическую
церковь, разрушили пагоду. Пострадала медицинская консультация в самом
центре города… Жилые кварталы… – Лицо офицера словно каменело. В
каждом слове – нестерпимая боль.
Рассвет. Обычный ханойский рассвет. Длинные лучи солнца скользили
по вершинам деревьев, сотнями бликов отражались на зеркальной глади
Западного озера. Несмотря на только что пережитое потрясение город
казался спокойным.
Ханой оживал. Где-то рядом уже стучали молотки. Рабочие
авторемонтной мастерской начинали обычный трудовой день.
«22 августа. 2205 сбитых над Демократической Республикой Вьетнам
самолетов», – выводила мальчишеская рука на черной грифельной доске
прямо на улице, у стены дома. И вдруг – истошный вопль сирен. Снова!
Снова воздушная тревога.
Их несколько десятков. Не могу сосчитать точно… Взрывы бомб,
свист снарядов, сердитый кашель зениток. Город ощетинился стволами
орудий. Шквал заградительного огня. Несколько самолетов пикировали на
центр. Я видел, как бомбы падали на улицу Хюэ. Целый квартал
превратился в груду обломков. Тяжелая цементная пыль поднималась над
улицей. Трудно дышать. В одном из домов находилась аптека. Сейчас здесь
заживо погребены люди. Мостовые Ханоя обагрились кровью. И снова
взрывы…
Улица Май Хак Да. Дом № 49. Вернее, бывший дом. Сейчас здесь
только клубы дыма и развалины. Улица Нго Тхы Нием. Та же картина.
Ее звали Хиен. Невысокая, стройная, в зеленой защитной гимнастерке
с медицинской сумкой через плечо. Эту девушку с длинной черной косой я
впервые встретил у моего знакомого доктора – терапевта Кыонга. Сейчас
она вместе с другими девушками оказывала помощь пострадавшим на
улице Хюэ.
– Нет ли здесь Кыонга? Я хотел бы с ним поговорить. Не больше
минуты.
– Нет, он погиб… Вчера.
На глазах у девушки слезы. Но разве здесь, в пылу боя, врачи думают о
собственной боли?
Отбой воздушной тревоги. И снова на улицах велосипедисты, снова
стучали молотки в бесчисленных мастерских. Люди в соломенных шляпах
расчищали завалы, развозили в тачках обломки, камень, щебенку. И так
круглые сутки.

День шестой, 2 сентября. Несгибаемые

22-я годовщина образования Демократической Республики Вьетнам.


Я писал эти строки в просторной крестьянской бамбуковой хижине на
высоких, подобно лапам цапли, сваях, в небольшой деревушке, что
расположилась в 10 километрах от Ханоя. Сильный тропический ливень,
извергающийся из низких, нависших туч, зло колотил по крыше из
пальмовых листьев, то и дело менял ритм. Под домом стремительные
горные ручьи постепенно превращались в широкие бурные потоки. Они с
шумом неслись к рисовым полям. Струйки воды просачивались в
нескольких местах сквозь крышу, падали на листы бумаги.
Пожилой крестьянин, хозяин хижины, сидел за столом напротив.
Подперев голову руками, он думал о чем-то своем. Его лицо в глубоких
морщинах. Впадины глаз, над бровями – седая прядь. Его звали Хиен.
Биография – обычная. Участник Августовской революции 1945 года,
бывший боец ударных отрядов в войне Сопротивления, организатор
первого сельскохозяйственного кооператива в этой деревне.
Хиен рассказывал о себе, а я, как бы шаг за шагом, следил за его
жизнью.
Глаза старика светлели, руки тянулись к гладкому бамбуковому
сундуку, извлекли оттуда совсем желтую фотографию, на которой ничего
уже почти невозможно различить.
– Это я, – тычет Хиен корявым пальцем в парадный строй. – А это мой
друг Тует. Мы прошли всю войну с французами. Девять долгих лет.
В хижине Хиена несколько раз останавливались пленные
американские летчики.
– Это как? – удивился я.
– Военная хитрость, – объяснил Хиен.
За несколько дней до 2 сентября 1967 года агрессоры вновь усилили
удары по Хайфону – морским воротам ДРВ – и Ханою – столице
республики. Несколько раз бомбили мост Лонгбиен через Красную реку,
электростанцию, медицинские учреждения, жилые кварталы в центре
города. Чтобы спасать мост Лонгбиен, вьетнамцы стали держать в зоне
моста пленных летчиков – «фиконг ми». Об этом знала американская
разведка, и, когда летчики были у моста, Лонгбиен налетам не подвергался.
Это была военная хитрость, придуманная Хиеном.
…Как и в мирное время, по-прежнему каждое утро к промышленным
предприятиям устремлялись потоки велосипедистов. По-прежнему
женщины несли в корзинах на коромыслах – «гань» – бананы и папайю. Но
бетонные убежища и траншеи вдоль тротуаров, автомашины с солдатами
говорили: шла война. Битва шла не на жизнь, а на смерть.
Дороги Вьетнама. Артерии – снабжения республики. Они перерезали
страну на многие тысячи километров. Дорога принимали на себя
ожесточенные удары американской авиации. С каждым годом войны
интенсивность налетов возрастала. Если в 1965 году американские
самолеты бомбили мосты, дороги и переправы 5 тысяч раз, то только за
шесть месяцев 1967 года американская авиация нанесла 10 200 ударов по
коммуникациям Северного Вьетнама. Бывали случаи, когда за день в
налетах на отдельные мосты участвовало по 60–80 самолетов. Шли в
четыре-пять волн…
Мост Хамжонг, что означает в переводе «Пасть дракона». Он
оправдывал свое название: «пасть дракона» перемолола не один десяток
американских «фантомов» и «скайрейдеров». Кажется, не осталось вокруг
и живого места. Земля изрыта воронками. Вокруг разбиты все строения. А
мост продолжал стоять. Стоял несмотря на огненные бури, шквалы ракет,
бомб и торпед. Несколько тысяч тонн бомб сбросили сюда американские
самолеты. Почти все виды авиационной техники использовали агрессоры.
А мост продолжал стоять.
Это похоже на чудо. И его сотворили защитники Хамжонга. В США на
полигоне была сделана копия Хамжонга. Тот «мост» разлетался вмиг, а
этот, подлинный Хамжонг через реку Ма стоял годами.
Мне никогда не забудутся строки письма южновьетнамского поэта к
моему другу – ханойскому писателю Те Лан Вьену: «…Чтобы писать,
нужно много душевных сил. Днем приходится идти в поход – то отбивать
карательные экспедиции, то прятаться от бомб, то работать на полях.
Вечерами, когда берешься за перо, чувствуешь себя совсем обессиленным.
И только напишешь какой-нибудь десяток строк, как наваливается приступ
лихорадки». На это письмо южновьетнамскому поэту Те Лан Вьен ответил
следующими строками: «Я очень люблю писать сидя за столом с букетом
цветов в вазе у окна, выходящего на тихое озеро или в фруктовый сад с
деревьями, увешанными спелыми плодами. Но я больше доверяю тому, что
написано в трудных условиях. Тот, кто умеет ценить слабую лучинку
керосиновой лампы, заботится о тех лучах, которые упадут с бумаги в душу
читателя. Рука, днем бросающая ростки жизни в борозды от плуга, в
живую землю, рука, берущая оружие, чтобы остановить смерть,
угрожающую народу, эта рука, берясь за перо с наступлением ночи, не
сможет забыть цену пота, цену крови, пролитой за прошедший день».

День седьмой, 10 октября. Цветы, винтовки и свадьба

Осень на берегах Красной реки не называют золотой. Ее величают


бархатной, что, пожалуй, более точно соответствует этому прекрасному во
Вьетнаме времени года. Чистое голубое небо. Мягкая нежная зелень
бульваров. Легкая прохлада ночей. И кажется, что не только город и его
жители, но и вся природа отдыхает от жаркого тропического лета.
13-я годовщина освобождения Ханоя. Город выглядел особенно
нарядным. Природа не забыла приложить свою чудодейственную руку,
убрав город цветами. Даже на развалинах, напоминающих о последних
бомбардировках, уже начинали пробиваться молодые зеленые побеги. Но
все же мрачные развалины – эти страшные следы-шрамы войны оставались
в центре города и в его предместьях.
На рассвете, как обычно, я выходил на ханойские улицы. На улице
Хангбай встретил знакомых офицеров. Они шли на открывшуюся
Выставку художественной фотографии, посвященную героическому
Ханою. 102 работы пятидесяти авторов привлекали сюда тысячи ханойцев.
Фотографии рассказывали о том, как был сбит 144-й американский самолет
над Ханоем, о том, как защищали ханойцы свой город. На снимках тихие
улицы и боевые позиции ракетных и зенитных батарей. На фотографиях
летчики в кабинах МИГов, отряд ополченцев, лица детей, выглядывающих
из бетонных индивидуальных укрытий, промышленные предприятия,
рисовые поля ханойских предместий. А вот фотографии уникальной
черепахи. Ей более четырехсот лет. Она погибла 31 марта 1967 года во
время одного из налетов. По-новому читалась древняя легенда о том, как
черепаха вручила Меч-победитель герою Ле Лою. Отсюда и название озера
– возвращенного меча.
Улица Чантиен. Здесь всегда многолюдно. У кинотеатра и
Центрального универсального магазина выстроились в ровные ряды
тысячи велосипедов.
Я направился в рабочий пригород Ханоя – Зиалам – район,
подвергавшийся наиболее ожесточенным бомбардировкам. Жители этого
предместья вырыли более 48,4 тысячи индивидуальных укрытий,
оборудовали 900 бомбоубежищ, более 34 200 убежищ у паромов и
переправ, более 6 тысяч метров траншей…
Но Ханой – это не только город, где рвались бомбы. Ханой – это город,
в котором, несмотря на сложную боевую обстановку, рождались новые
молодые семьи.
…Гости собирались медленно.
– Вот всегда гак. Лучшие друзья, а даже на свадьбу опаздывают, –
сказала Лиен. Ее красивые глаза-черносливы немного печальны. Кажется,
вот-вот их заволокут слезы. – Нет ни Бая, ни Тана, один только Лан
оказался приличным человеком. По крайней мере, успел предупредить, что
его не отпускает командир зенитной батареи. Нелегко мне с вами,
военными. На свадьбу – и то не можете собраться.
– Не огорчайся, дорогая, ребята придут. Ничего, что опаздывают. Ты
ведь их знаешь. Бай иногда неделями не уходит с аэродрома. Лан? Тан?
Ведь у зенитчиков и ракетчиков служба не шуточная, – успокаивал невесту
мой старый друг, командир пехотного батальона Тхап. Он показался мне
тогда особенно красивым в своей новой светлой гимнастерке с алым
цветком в петлице.
Несколько девушек с Ханойского механического, подруги Лиен по
работе, хлопотали у праздничного стола.
– Послушайте, Тхап и Лиен, пора все-таки начинать. В конце концов,
кто же сегодня женится? – подтрунивали девушки.
– Первый тост за молодых. За их счастье, за победу! – Пожилой
рабочий с редкой седой бородой поднял рюмку. Еще тост, другой, третий…
Раскраснелись лица. Паренек, брат Лиен, заиграл на гитаре. Ему кто-
то подыгрывал на национальной флейте сао. И пошли по кругу танцующие
пары. Впереди Тхап и Лиен. Какие они все-таки красивые! Какое счастье на
лицах!
Скрипнула дверь. На пороге – два друга: Бай и Тан. Усталые,
запыленные лица. В руках огромные букеты цветов, свежих, с
бриллиантиками росы на бутонах.
– Поздравляем, ребята! – обнимали Тхапа. Легко, почти юз-душно,
пожимали руку Лиен.
Я сидел в уголке комнаты, курил сигареты «Дьен Бьен». Снова и снова
перебирал в памяти эпизоды, связанные со знакомством с этими чудесными
людьми, собравшимися на свадьбе Тхапа и Лиен.
Месяцев семь назад уходил батальон Тхапа в район Виньлинь. Я
встретил Тхапа ночью на переправе у реки Зань в провинции Куангбинь.
Только что был налет. Неглубокая землянка. Кончились сигареты. Курили
одну на двоих. Казалось бы, минутная встреча. Но как сближала людей
последняя сигарета! Договорились встретиться в Ханое. Вот и встретились.
На свадьбе…
– Ты что загрустил, Миса? Наверное, вспомнил свою Мактыкхоа? –
заговорила со мной Лиен, смешно переворачивая мое русское имя и
название советской столицы на вьетнамский лад.
– Тебе хорошо у нас? Наш дом – твой дом.
– Спасибо, Лиен. Прекрасно.
– Послушай, спой нам ту русскую песню, которую пели тогда
советские журналисты, приезжавшие к нам в джунгли, куда эвакуировали
Ханойский механический завод.
– Неудобно, Лиен. Ты знаешь, ведь мне медведь на ухо наступил, а
если запою – пойдет и в Ханое снег!
– А мы ведь потом разучили ту песню, – улыбнулась Лиен. И запела:

Утро красит нежным светом


Стены древнего Кремля…

А женились ли советские на вьетнамках? – часто спрашивали меня. В


военное время лиенсо – никто. В качестве журналиста, одного из первых
советских вьетнамистов, я знал то, что скрывалось под грифом
«совершенно секретно», слышал, участвовал в том, что тогда некоторые
ханжи назвали бы «аморалкой». С нее, «прекрасной аморалки», и начнем
рассказ. Для легкости «разбега» в опасные и трудные военные годы.
Замечу, что никто за аморальное в то время «модное» поведение не был
наказан во Вьетнаме, несмотря на суровую военную и партийную
дисциплину. В чем причина этому невероятному феномену? В разуме
советского руководства, в терпимости и понимании «проблем»
вьетнамцами, в отсутствии доносчиков или в нежелании в инстанциях
читать пасквили, а может быть, в умении хранить в тайне, ловко
обеспечивать скрытность всех негласных контактов советских и
индокитайских граждан на земле, охваченной военным пожаром? А может
быть, все это вместе?
В Ханое почти все работавшие советские граждане – дипломаты,
журналисты, представители МВТ, ГКЭС, геологи, нефтяники, строители,
военспецы, доработчики и другие – жили без жен. Военное время
требовало «жертв», аскетизма, накладывало свой отпечаток.
«Нас не засыпать шрайками[2], – пели советские специалисты, –
снабдите лучше «райками», хоть «зинкою», хоть «валькою», хоть
«катькою» хромой, нам по ночам кошмарные, пусть индивидуальные,
приходят к нам видения из «сфэры половой». (Всем нравилось петь слово
«сфера» через «э» и мечтать почти о невероятном.)
Но «раек» из Москвы, увы, упорно не присылали, перспектив
избавиться от «ночных видений» не возникало, оставалось или грустно
петь эту песню, написанную тогда капитаном ракетчиков (ныне
пенсионером – подполковником) Валерием Куплевахским, или, оценив
обстановку, приступить к поискам дам сердца Грациозных, как статуэтки,
ласковых, юных, разных и неповторимых. Для хорошей работы нужна и
сексуальная удовлетворенность. Это первая, пока сентиментального
характера, «военная тайна» советского прошлого во Вьетнаме.
У американцев все было до циничного просто. Если в Сайгоне для 660
тысяч американцев (военных и гражданских) все сексуальные проблемы
решались просто (только в южновьетнамской столице, на одной улице
Катина-Тызо, лежавшей между отелями «Каравелла» и «Мажестик», на
расстоянии 300 метров было 63 бара со всеми «услугами», с «ночными и
дневными бабочками»), то в Ханое для четырехсот русских не было ни
одного «увеселительного заведения». (Кроме международного клуба, где
продавали пиво и луамой – рисовую водку.) Если в Сайгоне американцам, в
момент расслабления, угрожали партизанские ловушки с минами,
пистолетными выстрелами и кинжальным ударом, то над Ханоем ревели в
1968-м в сутки десятки сирен, возвещавших о воздушных налетах,
открывали огонь все средства противовоздушной обороны. Здесь у нас
было страшнее.
Кромешный ад. Не до любви? Ничего подобного! Наоборот. Тревоги,
пустые улицы, полное затемнение и другое… помогали принимать на борт
«газиков» и «уазиков» боевых вьетнамских подруг, а затем так же скрытно
их вывозить, оставлять в определенных местах на пустынных улицах, в
районах дамб, берегов Красной реки, ханойских озер, в скверах и аллеях…
Тогда, в 1967-м, даже само знакомство с юной обитательницей фронтового
города было непростым делом. Во-первых, значительная часть женского
населения Ханоя – примерно 60 процентов – студенты, служащие и т.д.
были эвакуированы из города, – оставались лишь те, кто был связан с
армией, госбезопасностью, жизнеобеспечением столицы. Особый
контингент.
Во-вторых, остававшиеся в городе женщины были широко оповещены
о законе «10–67», который сурово карал за любые связи с иностранцами,
причем различия между иностранцами не проводилось: кто эти
иностранцы? Русские или американцы? Китайцы или французы, албанцы,
корейцы или англичане? Риск был смертельный. Риск индивидуальный и
для всей семьи вьетнамки. Многое ставилось на карту любви и дружбы…
Если женщина занималась (по разным причинам) «свободной
профессией любви» и это устанавливалось полицией, то ее высылали в так
называемую «четвертую зону» (южнее Тханьхоа и провинции Нгеан),
которую американские ВВС и корабли 7-го флота подвергали самым
ожесточенным ударам, и вернуться оттуда живой и здоровой было почти
невозможно. Итак, любовь или смерть? Многие предпочитали смерть. Мы
для своих партнерш печального исхода допустить не могли. Но как
обезопасить их? Нас в крайнем случае защитило бы государство. А их?
Никто и ничто… Без суда и следствия. «Четвертая зона».
Но прежде всего как выйти с ними на контакт? И это – во-первых.
Во-вторых, надо было знать вьетнамский язык, иметь возможность
свободного знакомства на официальных встречах, обладать транспортом и,
наконец, местом, куда везти предполагаемую даму сердца.
Чтобы однажды объединиться, «искатели счастья» должны были
разъединиться, разбиться, не сговариваясь, на микрогруппы «по
профессиональному принципу» – молодые представители торгпредства,
журналисты-индивидуалы, геологи, врачи, военные, дипломаты…
Создавались и смешанные группы. Самым трудным было решение
проблемы, куда и как везти боевых подруг. Здесь первенствовали
«торговцы», чьи дома в Ханое были расположены предпочтительнее, чем
другие строения, в том ханойском дипкорпусе, что квартировался
неподалеку от МИДа и Пагоды на одной колонне. Журналисты, жившие в
районе Маленького озера и в отеле «Метрополь» – «Единство», находились
как бы вообще в самом свободном положении. Связи с вьетнамками
становились «нормой», не были «загулом» или каким-то развратом.
Вынужденные жить долгое время в условиях «сексуального вакуума»,
крайне жаркого и влажного климата, не говоря уже о военном времени,
нервном психологическом перенапряжении, надрыве, люди нуждались в
разрядке, в партнерше, понимающем и нежном товарище. И ее не случайно
и справедливо называли «боевой вьетнамской подругой». Но никто не мог,
по понятным причинам, воспеть ее как Грэм Грин Хоа в «Тихом
американце».
К каждой встрече с ханойскими «Хоа» готовились как к «опасной
операции»: отрабатывался маршрут, по которому должна была пройти
«боевая подруга», проверялось, нет л и за ней наблюдения. Для
подстраховки использовались две машины-«уазика». Скрытно в
условленном месте подруга поднималась в автомобиль, доставлялась в дом.
Обеспечение ее безопасности было делом чести, достоинства, совести
влюбленного – военного или гражданского. Эти операции в 60-е годы не
проваливались ни разу, и ни одна из «дам сердца» не стала объектом
преследования полиции нравов.
…В доме дам принимали как самых дорогих гостей. Цветы,
шампанское, закуски из посольского магазина, горячее, насколько умели
приготовить мужские руки, музыка (телевидения не было). Далее
ситуацией владели дамы.
При таком отношении подруги быстро входили в роль хозяек. И
главное, они знали: здесь не предают. Здесь их любят и ценят. Шла
своеобразная цепная «реакция», «душевные связи» множились,
становились прочными, а встречи – почти ежедневными.
А если была нужна медпомощь, то рядом были военврачи при
госпитале Вьетнамской Народной армии. Они делали в рабочее время
чудеса (проводили хирургические операции в полевых армейских
условиях, когда нет рентгена, а ранение нанесено «шариком» от шариковой
бомбы. Особенность ранения в том, что оно получено, например, в ногу, а
сам «шарик» остановит «движение по костям» в грудной клетке, плече,
голове… Это был сложнейший «полигон» военно-хирургической
медицины), а по вечерам врачи помогали советским братьям и их
вьетнамским подругам. Чем и как могли. Высокопрофессионально и с
большой душой. Другие «моральные» стороны лучше не обсуждать. Что
сказал бы в те времена партработник или юрист, всем ясно. Но по жизни –
иной разговор, иные ценности. Это была любовь и своя верность.
…Геофизики, геологи искали и нашли нефть в Тхайбине, а сколько
возникло искренних дружеских связей между советскими специалистами и
теми подругами, кто готовил им еду, обеспечивал по мере возможности
нормальные условия жизни и работы. А любовь, разве это – не норма? И
каждый, кто служил Вьетнаму и в то же время не исключал во Вьетнаме
любовь, ее однажды находил…
Советский – «Лиенсо» в Ханое был хитер на самые невероятные и
остроумные выдумки. Например, парторганы СССР запрещали советским
ездить на велорикшах. А как быть, если дождь, тайфун и не на чем
добраться до Кимлиена? Разве об этом думали на Старой площади?
Советский же человек вносил свои корректировки: оплачивая рикшу –
«сикло», садился за руль, помещал вьетнамца в коляску и доставлял сам
себя до места. Так он не эксплуатировал чужой труд и не мог быть наказан
за езду на рикше.
Этот опыт дал идею одному «безлошадному» русскому из военного
ведомства. Он снял «сикло» за 10 донгов (в 1967-м месячная зарплата
специалиста во Вьетнаме составляла 600–700 донгов), пообещал рикше
вернуться через пару часов, сам же переоделся под вьетнамца, прикрыл
голову крестьянской шляпой «нон», встретил свою подругу, достойно
провел время и затем через два часа в условленном месте вернул рикше
сикло… Скоро этот метод был взят на вооружение, но быстро изжил себя.
Теперь, три десятилетия спустя, рассказывая о похождениях
«мушкетеров любви во Вьетнаме 67–68», часто задаем себе вопрос: «А не
были ли «боевые подруги» подставами? Как в Сайгоне. Там «ночные
бабочки» совершали свои подвиги. Известна одна патриотка – боец
Народных вооруженных сил освобождения – шла на контакты с
американцами и заразила сифилисом с десяток офицеров США. А сколько
сотен солдат подорвались на минах, поставленных жрицами любви, не
терявшими женственности даже при общении со взрывчаткой?
А наши боевые подруга? Нет. Наши подруга в Ханое подставами не
были. Они любили и Родину, и нас, тех, кто помогал их Родине. В число
боевых подруг вошли представительницы всех основных национальностей
Вьетнама – от киней до эде, которых в Ханое было всего двадцать две
дамы. Одну из них любил мой друг Георгий. Дама была замужем. Связь
продолжалась около двух лет, пока влюбленная эде не потеряла
самоконтроль и не призналась во всем мужу, потребовала развода.
Муж законов цивилизованного мира не знал, жестоко избил жену, но
на партсобрание не отослал, а моего институтского друга решил вызвать на
дуэль… на арбалетах. Мне отводилась вместе с одним вьетнамцем роль
секунданта.
Я долго убеждал обиженного, несчастного мужа простить супругу, не
перечить судьбе и разойтись подобру-поздорову. Ни в какую!
Потом прибегнули к хитрости. Почему стреляться на арбалетах,
которые он, горец, знает с детства, а мой друг и в глаза не видел. Почему
бы не устроить соревнования на… коньках (мой друг был чемпионом
СССР 1956 года среди юношей и мастером спорта), а эде снега и льда в
жизни не видел. Дуэлянт оказался от природы человеком смекалистым и
благородным, все понял и предложил сменить оружие. «Давайте…
торговать, – сказал он. – Забирайте мою жену, только навсегда, а мне…» – и
выложил длинный список товаров. Нам некуда было забрать плакавшую
эде, и товаров по списку не было… Проиграли мы «партию».
– Тогда обещайте больше не встречаться с моей женой, даже если сама
придет, – нашел компромиссный выход супруг.
Так и порешили. Рассказывали, что муж ушел на фронт в Южный
Вьетнам, там храбро сражался и погиб. Жена хранила ему верность, а экс-
чемпиону СССР по конькам при каждом предоставлявшемся случае
посылала весточку, но не просила о встрече. Он – тоже.
Такая бывала боевая любовь.
Другая боевая подруга забеременела и у одной ханойской знахарки
неудачно сделала аборт. Началось заражение. Температура за 40°. Она
искала помощи и, теряя сознание, добралась до дома своего «Лиенсо» –
советского. Что делать? Наши военврачи были в командировке, обратиться
не к кому. В любом вьетнамском госпитале молодую женщину стали бы
подвергать обязательному «немедицинскому допросу», и она этого не
желала.
Силы оставляли «Хоа». Еще день, другой и мог бы наступить
«кризис». «Лиенсо» понимал все, знал, чем рискует, рисковал и был рядом
с подругой. Затем вспомнил о своем верном товарище – вьетнамском
писателе, разыскал его, доверил ему тайну, и Хоа была спасена. Не станем
вскрывать детали всех действий по спасению, но я до сих пор горд за того
«Лиенсо». Тридцать лет он, живя далеко в России, не видел Хоа, но все
знал о ней – матери трех сыновей, прекрасной благородной даме из
Ханоя…
…У американцев в Сайгоне все было иначе: уезжал окончательно на
Родину, в Америку, специалист, военный, разведчик, он передавал, как по
наследству, даму сердца своему преемнику и так далее. Если оставались
дети, то «передавали» вместе с детьми. В Сайгоне был известен случай,
когда одна прекрасная вьетнамка имела семь детей от семи разных
американцев и достойно существовала до весны 1975 года, когда все
американцы ушли из Южного Вьетнама.
Возможно, все звучит цинично просто. Но так было. Она не понимала
или, напротив, все понимала, не считала себя униженной. Американцы,
молодые и сильные, также несли свой «семейный» и любовный крест…
У нас, в Ханое, такой открытости в контактах и «преемственности»
при щепетильных нравах и морали ЦК КПСС, при наших устоях и
подходах, «переполненных социализмом по-кремлевски», быть не могло. И
не было.
Бывали ли случаи, когда под видом «боевых подруг» к нам
затесывались представительницы преступного мира Ханоя? В круги
дипломатов, журналистов, военных – нет. Среди случайных контактов –
сплошь и рядом. Сколько джентльменов возвращалось в Кимлиен без брюк,
часов, кошельков, рубашек, ботинок? Статистика не велась. Все кончалось
добрым смехом: «Не думал, не знал, что сюда забреду. Знал бы, учил
географию…» (слова В. Куплевахского), пели и смеялись военспецы.
– Из каких слоев общества были «боевые подруги»?
– Слова «любовница», «содержанка» и так далее их бы унизили. Эти
слова не были достойны ни нас, ни их. Это были возвышенные,
удивительно смелые, мужественные создания. Но всегда им чего-то не
хватало. Чего-то особенного. Чаще всего это были девушки из по-
вьетнамски, по-индокитайски обеспеченных известных семей (включая
дочерей ведущих политических партий и массовых организаций Вьетнама
и Лаоса), принцев и королевских фамилий. У многих из них было все, но
только нужны были им еще и «Лиенсо», с нашим миром чувств, взглядов,
доброты…
…От моих друзей я уходил поздней ночью. Высокие звезды над
Ханоем. На улице Ба Чиеу гасли огни. Город засыпал. Наверное, уже
погасли и окна Лиен и Тхапа, окна новой семьи… Опустили накомарник…
Как короток сон в военное время.

День восьмой, 7 ноября 1967 года. Живые традиции

Вечером над Ханоем пронесся сухой ураган. Ветер свистел в густых


кронах деревьев, ломал ветви, которые, падая, цеплялись за маскировочные
сетки над зенитными и ракетными батареями. Багровел горизонт, словно
после последних налетов, проносились над предместьем стремительные
облака пожарищ.
Ураган утих на рассвете. Рассеялись облака. Люди в защитных
гимнастерках с винтовками за спиной сажали цветы в ханойском парке
«Единство». Розы, хризантемы, маргаритки. Пройдет примерно два месяца,
и парк покроется живописным ковром. Свежие бутоны роз раскроются у
краев бетонных колец индивидуальных убежищ. Цветы, мягкая зелень
парка говорили о спокойном мужестве вьетнамской столицы.
Мечтательная девушка грациозными движениями актрисы из
национальных коротких опер «тео» раскладывала на прилавке цветочного
магазина у пагоды «Нгоксон» только что сорванные гладиолусы и пионы.
На улице Хюэ, в районе индустриального комплекса Каоса, у моста
Лонгбиен, у разбитой бомбардировками деревушки Фуса, в пригороде
Ханоя, перебрасываясь веселыми фразами, крутили педали неутомимых
велосипедов ханойские юноши и девушки. Они спешили на работу, словно
и не было вчерашних налетов.
Люди Ханоя так же красивы и поэтичны, как ханойские цветы. И,
возможно, не случайно во Вьетнаме принято давать имена людям по
названию цветов. Разве когда-либо можно забыть этих людей? Медсестра
Кук – «Хризантема». Совсем еще девочка с длинной черной косой, она
перевязывала раненого и ласково шептала: «Потерпи, друг…» Девушка-
регулировщица Хоа – «Цветок», – разводившая машины на дороге Конгы,
что между Западным озером и озером Белого Бамбука…
Ханойцы – люди какого-то особого склада: смелые, энергичные,
хладнокровные, глубоко оптимистичные, гуманные.
Я нередко слышал в различных уголках Вьетнама гордые слова: он из
Ханоя. Эта фраза служит во Вьетнаме, пожалуй, паролем, наивысшей
оценкой боевых и человеческих качеств солдата.
Я не раз обращал внимание на то, что ханойцы не представляют,
насколько они мужественны. Помню лицо одного шофера. Я не успел тогда
спросить его имени. После одного из налетов на Ханой сбитый ракетой
американский самолет рухнул в самом центре города, рядом с бензовозом,
метрах в двухстах от площади Бадинь, от дипломатического квартала, от
задней стены советского посольства. Было воскресенье. Мы собрались на
террасе дома, где жили Георгий Пешериков и Александр Петров,
готовились к обеду. А тут перед глазами такое…
– В убежище! Сейчас взорвется! – крикнул шофер, а сам в какое-то
мгновение был у руля бензовоза. Мгновение между жизнью и смертью. И
человек выиграл это мгновение. Вывел бензовоз из пылающих обломков
американского самолета, спас народное добро, спас, возможно, десятки
жизней ханойцев. Наверное, некоторых дипломатов и журналистов – тоже.
Вечером того же дня я видел вновь этого шофера у озера Возвращенного
Меча. Он покупал маме ярко-красные цветы.
Генеральный директор вьетнамской государственной компании
«Суньяшаба» – устроительницы выставки, рассказал, что советскую
выставку посетили более 1500 человек. Выставка в условиях военного
времени работала утром и поздним вечером.
7 ноября в зале Национального собрания ДРВ состоялся митинг с
участием всех членов правительства, и я имел честь в последний раз
пожать руку Хо Ши Мина. Позже президент долго болел, и все разведки,
посольства и журналисты в первую очередь интересовались одним: «Как
здоровье Хо Ши Мина?» Для всех это была почему-то «политика». Мол, не
станет Хо, что-то может измениться. В политике ДРВ не изменилось
ничего. Все после 1969-го неотступно выполняли Завещание Хо Ши Мина.
Казалось бы, о Хо Ши Мине известно многое. О детстве и отрочестве
Хо Ши Мина рассказывали разные источники, но я предпочитаю текст Май
Лоана, опубликованный в ханойском издании «Красная река».
Хо Ши Мин родился в 1890 году в деревне Кимлиен уезда Намдан
провинции Нгетинь, расположенной приблизительно в трехстах
километрах южнее Ханоя. Этот район, лежащий между горами Чыонгшон
и Восточно-Китайским морем, с узкими полосками равнин,
протянувшимися вдоль рек, пересекающих Вьетнам с запада на восток, с
морским побережьем протяженностью в 250 км и лесами, покрывающими
больше половины территории провинции. С давних времен этот район был
объектом постоянных нападений и набегов бандитов. Трудная, полная
опасностей жизнь выработала в местных жителях храбрость,
выносливость, чувство товарищества и взаимной выручки.
Нгетинь. Уже в начале XV века Нгетинь стал базой повстанцев,
возглавляемых Ле Лоем, боровшихся против северных минских
захватчиков. Здесь восставшие готовили свою армию, отсюда же уходили
они на борьбу за освобождение всей страны. В конце XVIII века в Нгетине
устроил привал национальный герой Вьетнама Нгуен Хюэ перед
освободительным походом на Север. Здесь он пополнил армию более чем
50 тысячами бойцов и возглавил бросок на Тханглонг (ныне Ханой) для
уничтожения цинских захватчиков.
Хо Ши Мин (настоящее имя Нгуен Шинь Кунг) был выходцем из
небогатой семьи. Его отец, Нгуен Шинь Шак, получивший конфуцианское
образование, имел докторскую степень второго разряда.
В 1894 году отец выдержал экзамен на лиценциата, а в феврале
следующего года был приглашен на службу королевской канцелярией.
Оставив старшую дочь на попечение родственников жены, супруги с
сыновьями Кхиемом и Кунгом отправились в Хюэ. В то время железной
дороги во Вьетнаме еще не было и расстояние в 300 с лишним километров
пришлось преодолевать пешком. Они проходили через города и села, шли
по горным дорогам, переправлялись через реки. Сплетенные из листьев
арековой пальмы сандалии приходилось менять каждый день. Этот путь
давал пищу для наблюдений любознательному малышу.
По приезде в Хюэ Нгуен Шинь Шак стал подыскивать подходящий
для семьи дом. Денег было немного, и снять такой, чтобы был и недорог, и
по вкусу, оказалось нелегко. К счастью, ему встретился товарищ детства и
порекомендовал ему дом в районе малого базара. Шаку дом понравился:
плата была не высокой.
Отец занял место мелкого служащего. В это время чиновникам
платили ничтожное жалованье, и, чтобы предаваться сытой, разгульной
жизни, они бессовестно вымогали деньги у простого народа. Шак этого не
делал, и потому деньги, привезенные с собой из деревни, быстро иссякли.
Чтобы свести концы с концами, пришлось искать дополнительный
заработок. В свободное от службы время Шак переписывал лекции, давал
уроки.
К этому времени Кунг начал учиться грамоте, но большую часть
времени вместе со своим братом Кхиемом бродил по городу, ловил бабочек
в королевском саду, откапывал сверчков под стенами городской крепости
или бегал на манеж, находившийся недалеко от крепости, смотреть, как
слонов и лошадей приучают ходить церемониальным шагом. У одного
приятеля, сына богатых родителей, был маленький жеребенок гнедой
масти.
Братья катались на нем верхом. Во время паводков мальчики
сооружали из стволов банановых деревьев плоты и, отталкиваясь шестом,
отправлялись в «морские путешествия».
Однажды, проходя мимо ворот городской крепости, Кунг заглянул
внутрь и увидел лаковый с золоченой резьбой и фарфоровыми
инкрустациями дворец. Он уговаривал брата пойти посмотреть, «Что ты, –
испуганно ответил тот, – там король живет. Простых людей туда не
допускают». Мысль о том, кто такой король, чем он отличается от других,
если к нему нет доступа, не давала Кунгу покоя. Он спрашивал брата: «А
что, король тоже человек?»
Кхием не мог дать ответы на все вопросы брата. А мысль Кунга все
вертелась вокруг этого странного короля, пока однажды он своими глазами
его не увидел.
В тот день нарядные солдаты в желтых обмотках выстроились
шеренгой в два ряда. Грохотали барабаны, гудели трубы, ветер трепал
треугольные флаги. Глашатай объявил народу: «Его Величество император
отправляется на прогулку в Туиван». Братья Кхием и Кунг с ребятишками с
базара побежали вверх по улице посмотреть на «Его Величество».
Выдрессированные лошади и слоны с парчовыми попонами, в расшитых
нагрудниках чинно выходили из парадных ворот Нгомона – Запретного
дворца. Следом за ними несли позолоченные балдахины, алые зонты и
гамаки.
Кунг не сводил глаз с паланкина, прикрытого золотым зонтом, с
инкрустацией из слоновой кости. Его несли на плечах несколько десятков
человек. В паланкине неподвижно, точно изваяние, со строгим выражением
лица сидел человек с желтой повязкой вокруг головы. Вокруг прошел
шепот: «Его Величество Тхань Тхай». Но никто из прохожих не решился
поднять на него глаза. На вопрос, мучивший Кунга, наконец-то был
получен ответ. Оказалось, что король такой же человек, как и все.
Вернувшись поздно вечером домой, он спросил мать:
– Почему короля несли на носилках? У него что, болят ноги? Вопрос
сына рассмешил мать, но вместе с тем и встревожил ее:
– Нет, сынок, ничего у него не болит. Но уж так заведено, что короля
должны носить в паланкине.
– А почему бы папе не ходить в желтой повязке? Ведь это здорово!
– Только король может обмотать себе голову желтой повязкой, –
объяснила мать.
Но все это показалось маленькому Кунгу странным.
– А почему его солдаты носят желтые повязки на ногах? Не боятся они
короля? – не унимался Кунг.
Не всегда могла мать найти ответы на самые неожиданные вопросы
сына.
Кунг очень любил мать. И когда она заболела и умерла, Кунг еле
перенес удар.
В тот день в королевском дворце совершалась какая-то церемония.
Согласно королевскому указу, находившимся поблизоста кроме всего
прочего строго запрещалось плакать.
Услышав громкий плач Кунга, кто-то из соседей зажал ему рот рукой.
– Перестань кричать! Перестань же! Тут рядом дворец, а ты ревешь,
как на базаре!
Но Кунг не мог сдержать рыданий. И, быть может, он был первым, кто
нарушил строгий королевский приказ.
Тяжелая утрата ввергала в отчаяние отца Кунга. Он мог стать
начальником уезда, но его не тянуло к высоким должностям, и, сославшись
на семейные обстоятельства, Шак отказался от всех предложений,
возвратился в родную деревню Кимлиен. С этого времени Кунг стал носить
другое имя – Нгуен Тат Тхань. Ему уже исполнилось одиннадцать лет. Шел
1901 год. Через пару лет отец вернулся вновь в Хюэ.
Тхань учился в крупнейшей в Аннаме французско-вьетнамский школе.
В ней помимо четырех начальных и двух классов высшей ступени был
курс повышения уровня знаний. В учебную программу входили
математика, природоведение, история, география, рисование, но главным
предметом все же был перевод с французского на вьетнамский язык и
обратно. Китайский язык еще не был окончательно вытеснен из школьной
программы, и Тхань делал успехи в учебе.
В первое время, по сравнению с школярами из Хюэ, Кхием и Тхань во
французском языке были посредственными учениками, зато в китайском
они были несравнимо выше других школьников.
В те годы Хюэ стремительно менял свой облик. В городе строился
большой мост, был пущен первый поезд, ходивший сначала в Дананг, а
годом позже – в Донгха. Все больше появлялось французов и вместе с ними
– роскоши. Народ находился в крайне бедственном положении, но расходы
на содержание пышного императорского двора возрастали с каждым днем.
Все явственней обнаруживалась коррупция чиновников, стремившихся не
отстать в богатстве от нарождающейся буржуазии. Слово «новый
вьетнамец» не родилось, но «нувориш» звучало почетно. К Тханю и
Кхиему и многим другим оно не подходило.
В 1911 году, простившись со школой, Тхань уехал в Сайгон, где
открылось профессионально-техническое училище с трехгодичным
обучением. Оно готовило рабочих-судостроителей и механиков для завода
Башон. В это училище и поступил Тхань. Юноша приехал в Сайгон с
мечтой стать рабочим, «управляющим станком». С профессией все было
ясно, но как завоевать свободу? Свободу Тхань решил искать за границей.
В полдень 2 июня 1911 года Тхань пришел на пристань Няронг, когда к
ней причалило приплывшее из Турана (ныне Дананг) судно. Это был
пароход «Ля Туш Тревиль» морской компании «Пятизвездная». Тхань
поднялся на палубу и обратился с просьбой принять его на работу. При
виде худощавого юноши капитан усомнился в его способности к тяжелому
физическому труду, но вспомнив, что пустует место помощника повара,
велел ему явиться на другой день.
Так Тхань попал на французский пароход, взяв себе новое имя: Ван Ба.
…Кухня обслуживала семьсот – восемьсот человек – членов экипажа и
пассажиров. Поэтому паренек не имел ни минуты отдыха. То и дело
слышалось:
– Ба, принеси воды!
– Ба, почисти котлы!
– Ба, подбрось угля!
Работа на кухне обычно заканчивалась в девять часов вечера. К этому
времени Ба совершенно изматывался. Однако, когда одни укладывались
спать, а другие принимались играть в карты, Ба садился за книгу или что-
нибудь писал. Он помогал неграмотным товарищам писать письма домой.
Был всегда отзывчив и вежлив.
Однажды Ба чуть не утонул. В открытом море разыгрался шторм.
Налетевшая волна подхватила легкое тело мальчика и смыла его с палубы.
Он спасся чудом, в последнее мгновение ухватился за канат…
Среди пассажиров находились два молодых французских солдата,
недавно демобилизованных и возвращавшихся домой. Они подружились с
Ба.
– Знаешь, Май, – говорил Ба своему другу-вьетнамцу, – оказывается,
среди французов тоже есть очень хорошие люди…
Когда прибыли в Марсель, всем выдали жалованье. Заработная плата
каждого вьетнамского служащего составляла сто – двести франков. Ба,
помощник повара, получил только десять франков. Но он и этому был рад.
Путешествие дало ему много интересного.
В Марселе его поразил трамвай. Он впервые увидел эти «подвижные
домики». Все привлекало его внимание, все казалось новым и
удивительным. Ба часто говорил: «Я это вижу впервые в жизни…»
После работы он переодевался, шел в кафе на улицу, как он
произносил, Каннебьер. Это было первое французское кафе, которое он
посетил. Здесь Ба обратил внимание, что французы дома, на родине, ведут
себя лучше и вежливее, чем в Индокитае.
Потом он прибыл в Гавр, где корабль стал на ремонт. Всех перевели на
другое судно, которое должно было отправиться в Индокитай. Но Ба не
захотел вернуться. Капитан отвел его к себе домой, и с тех пор я не имел о
Ба никаких известий…
Могли ли тогда моряки подумать, что маленький смышленый и
трудолюбивый Ба станет с годами главой правительства, основателем
независимого государства в Юго-Восточной Азии, его армии, флота,
спецслужб. В общем – Хо Ши Мином – «Озером Светлого пера»…
Но это произойдет еще более чем через тридцать лет…

День девятый, 31 декабря 1967 года. Горячее сердце Нгок

Мне принесли цветы. Алые, белые, голубые. Они стояли в вазе у


балкона. Легкий ветерок врывался в комнату, покачивал их роскошные
шапки. Я выходил из гостиницы «Тхонтнят», шел по ханойским улицам. Я
люблю этот город, город цветов, город блиндажей.
…В нескольких километрах от вьетнамской столицы, в тени
гигантских деревьев да и нян, среди холмистых гряд, бамбуковых зарослей
разбросало свои строения небольшое село. Здесь, на его окраинах, две
могилы. Одна под деревом да – деревом долголетия, другая – под деревом
нян, что означает «глаз дракона».
Эти могилы – трагический финал двух жизней: одной, ставшей
примером для многих, жизни, отданной народу. И другой – жизни
американского летчика, сеявшего смерть на вьетнамской земле. У этих
могил от местных жителей я услышал следующую историю.
– …Это случилось жарким летним утром 1967 года, – рассказывал мне
пожилой крестьянин Кхоай. – Воздушная тревога. Звено американских
самолетов «F-105» повисло в небе неподалеку от Ханоя. Один за другим
самолеты пикировали на мирное селение, бомбили крестьянские хижины,
рисовые поля, дамбы, дороги. Под разрывами содрогалась земля. Раненная,
но непокоренная, объятая жадными языками пламени, земля отвечала
ударами на удар. Зенитчики и ополченцы из отрядов самообороны не
покидали боевых позиций. Вдруг в небе вспыхнул ярко-оранжевый бутон
пламени, а мгновение спустя из него вывалился с черным шлейфом дыма
американский самолет. Пилот успел катапультироваться.
Бойцы отряда самообороны, среди которых была 18-летняя Ла Тхи
Нгок, «Жемчужинка», как ласково называли ее односельчане, отправились
на поиски пилота. Американский летчик приземлился в зарослях
кустарника зуой, отстегнул парашют, спешно пытался сжечь карты и
другие военные документы. Нгок первой обнаружила врага. «Не дать, ни в
коем случае не дать ему сжечь карты. Возможно, на них, как это часто
бывает, нанесены объекты последующих бомбардировок», – пронеслась
мысль. Вовремя предупредить людей о готовящемся налете – значит спасти
десятки, а возможно, сотни жизней.
– Руки вверх! – решительно скомандовала Нгок. В спину пилота
уперлось дуло ее карабина. Но в этот момент девушка увидела, что пламя
небольшого костра, разведенного летчиком, пожирало ценнейшие карты с
нанесенными объектами бомбардировок. Забыв об опасности, не успев
обезоружить врага, девушка бросилась к костру. Неосторожность была
роковой. Летчик выхватил револьвер и выпустил в спину Нгок обойму.
«Жемчужинки» не стало. Но, умирая, она успела выхватить из огня карту.
Несколько минут спустя бойцы-ополченцы взяли летчика в плен.
Карты он уничтожить не успел. Погибая, Нгок спасла жизнь другим.
Девушку похоронили на окраине деревни. Глухо прогремел прощальный
залп у свежей могилы девушки-бойца. И теперь почти ежедневно люди
приходят сюда, к маленькому холмику Нгок, чтобы заботливо положить
букетик алых цветов. И я тоже возложил на холмике Нгок букетик алых
цветов, столь же ярких, как сердце Нгок…
Но есть в этой деревушке близ Ханоя и другая могила.
Это произошло, кажется, в августе 1967 года. Жаркое солнце обжигало
зеленые спины холмов. После налета на Ханой возвращалась на авианосцы
седьмого флота четверка американских бомбардировщиков. Они летели
высоко в чистом небе, видимо, наслаждаясь безнаказанностью своих
пиратских действий. Но неожиданно попали в зону шквального огня
вьетнамской противовоздушной обороны. Ракета поразила один самолет.
Объятый пламенем, он врезался в землю недалеко от могилы Нгок. Тяжело
раненный пилот Джеймс Фостер успел катапультироваться.
Приземлившись в районе деревни, он по портативной рации начал
передавать позывные американским самолетам с просьбой о помощи.
Некоторое время спустя в этот район прилетела новая группа американских
самолетов, видимо, получивших ею сигналы. Началась ожесточенная
бомбардировка всего этого участка.
Фостер лежал на земле один на один со смертью. Не раз он вот так же
бомбил Демократический Вьетнам. Не раз от плоскостей его самолета
отваливались смертоносные огненные змеи ракет, обрушивался бомбовый
груз. Точно так же, как это происходило сейчас. Летчик всегда видит землю
с воздуха. Теперь он следил за самолетами с земли. Раньше разрывы бомб
были далеко от него, не угрожали его жизни. Черные клубы дыма,
дыбящиеся смерчи взрывов, обломки строений, даже человеческие жизни –
для него лишь пораженный объект. Словно на учебном полигоне.
Сейчас Фостер испытывает на себе удары своей авиации – авиации
США. Летчик, сбитый в воздухе, находит конец на земле. Но перед
смертью приходит страх. Страх неодолимый. Страх диктует, заставляет
Фостера ползти. Минуты, часы… Искать убежища, искать людей, пусть
даже тех, кого всего час назад он считал своими врагами. Сейчас он готов
молить их о помощи. Жить любой ценой, по только жить!
Фостер выполз из зоны бомбардировки и в районе деревни сдался в
плен. Вьетнамский врач Тху оказал ему медицинскую помощь. Обработал
раны, перебинтовал. Но ранение оказалось смертельным. Когда на
носилках ополченцы понесли Фостера в деревню, он попросил Тху позвать
ему пастора для исповеди. Священника в деревне не оказалось. Исповедь
американского умирающего летчика принял вьетнамский врач.
Как фантастическое видение перед глазами Фостера встал Нью-Йорк,
детство, отец, мать… Бывает, что сознание просыпается в людях перед
смертью. Умирая, Фостер из последних сил пожал руку вьетнамскому
врачу, сказал: «Будь проклята эта война!»
Пираты над «Туркестаном»
…Провинция Куангнинь, район Камфа.
«2 июня 1967 года. 15 часов 32 минуты. Воздушная тревога. Экипажу
укрыться в помещениях. 15 часов 40 минут. Четыре американских
сверхзвуковых реактивных самолета с носовых курсов вышли по
направлению к судну. Два из них, набрав высоту, прошли высоко над
теплоходом. Тем временем два других самолета зашли с острых курсовых
углов и пикировали на «Туркестан». С самолета, находившегося справа,
сброшена бомба в ста метрах от судна. После этого оба самолета открыли
огонь по судну реактивными снарядами, целясь главным образом по
средней надстройке».
Эти строки, оставленные вторым помощником капитана «Туркестана»
Н. Мариненко, я читал в вахтенном журнале. Они занесены сюда спустя
несколько минут после трагических событий, происшедших 2 июня 1967
года на рейде вьетнамского порта Камфа.
…Сейчас глубокая, тропически черная ночь. С притушенными огнями
стоял у главного пирса порта советский теплоход «Туркестан». Спал
экипаж. Трудный, невероятно трудный был день. День, вырвавший из
жизни одного из советских людей. Во время налета был тяжело ранен в
своей каюте электромеханик Николай Никитич Рыбачук. Через четыре
часа, не приходя в сознание, он скончался.
Каюта Рыбачука. На морских настенных часах – 3 часа 15 минут. Часы
еще не остановились, хотя остановилась жизнь того, кому они
принадлежали. Разрывной 20-миллиметровый снаряд, видимо,
отрикошетил от металлической обивки иллюминатора, разбил рундук и
смертельно ранил моряка. На небольшом диванчике весь изрешеченный
осколками черный морской бушлат…
Я шел по кораблю. Рулевая рубка. Многочисленные пробоины и
осколки. Повреждены механизмы. Разбит верхний мостик. Пробоина в
борту спасательной шлюпки. В ряде кают разбиты окна и двери,
повреждены жилые помещения. Только жилые помещения. Самолеты с
опознавательными знаками военно-морских сил США вели прицельный
огонь.
– Это и не вызывает сомнений, – как бы подтверждая мои мысли,
сказал капитан «Туркестана» В. В. Соколов. – Самолеты стреляли
исключительно по жилым помещениям. Налет ни в коей мере нельзя
считать случайным. Судно стояло под советским флагом на якоре на рейде
порта Камфа. Рядом не было никаких других кораблей. Погода – хорошая,
видимость на морской глаз – десятимильная.
– Наш теплоход, – продолжал капитан, – пришел в порт Камфа с
мирными целями: для погрузки хонгайского угля и доставки его в Японию.
Иначе говоря, для оказания помощи Демократической Республике Вьетнам
в осуществлении торгово-экономических связей этой страны.
В 1967 году теплоход «Туркестан» три раза заходил в порты Вьетнама.
2 июня был его очередной заход…
– Этот день, – продолжал капитан, – никогда не забудет экипаж судна.
Мы лишились верного друга – Николая Рыбачука. Шесть других моряков
ранены. Тяжело ранен в живот моторист Иван Земцов. Совсем недавно он
пришел к нам на судно…
Земцов был доставлен в ханойскую больницу. Хирургическая
операция, проведенная вьетнамскими врачами, спасла ему жизнь.
– Мы были свидетелями обстрела теплохода «Туркестан», – говорил
мне директор порта Камфа Ле Ван. – Этот провокационный акт военщины
США направлен против Советского Союза, оказывающего помощь нашей
стране. От имени рабочих порта Камфа, шахтеров Хонгая, от имени всех
жителей Вьетнама мы благодарим советских моряков за их героический
труд. Мы будем помнить о Николае Рыбачуке…
5 июня моряки теплохода провели траурный митинг, почтили память
Рыбачука. Судно с приспущенным флагом покидало порт Камфа,
отправлялось в порт приписки – Владивосток. Все консульские
формальности произвел третий секретарь посольства СССР, дипломат,
разведчик Георгий Пещериков. По дороге в Ханой его машину «накрыл»
ракетный удар. Георгий чудом остался жив. Храни нас Россия и Бог…
Несколько месяцев спустя советский теплоход «Туркестан» вновь
пришел к берегам Демократической Республики Вьетнам, а уже в 70-х
годах океанские просторы бороздил другой наш теплоход – «Николай
Рыбачук».
Записи из дневника. Морские ворота
Если, обозначая по суше северные и южные точки Вьетнама, обычно
говорят: Каобанг и Камау, то при определении морского побережья
республики упоминают другие названия: Монгкай и Хатиен. Между этими
населенными пунктами на расстоянии более 3260 километров
простираются берега Вьетнама. Они подарили стране сотни живописных
бухт, укрытых скалами от океанских ветров. К ним устремляются тысячи
рек, в устьях которых выросли удобные порты, оснащенные современными
причалами, складами, верфями.
Хайфон и Камфа, Дананг и Камрань, Нячанг и порты города Хошимин
в разные исторические периоды играли различную роль в жизни
вьетнамской нации. Но, конечно, наибольший вклад в дело победы
национально-освободительного движения во Вьетнаме внес Хайфон –
крупнейший северовьетнамский порт, главные морские ворота республики.
Отсюда в мае 1955 года уходили последние части французского
экспедиционного корпуса. И отсюда в первые свои рейсы вышли
теплоходы и корабли молодого вьетнамского флота. Здесь в 1964-м
начиналась боевая слава вьетнамского военного флота.
Невероятно сложные задачи выполнял порт в военные годы. В
опасные рейсы выходили корабли военно-морского и торгового флота
Демократического Вьетнама. Они защищали побережье, снабжали самые
отдаленные уголки страны товарами первой необходимости, боеприпасами,
медикаментами.
В ханойском квартале Кимма, на территории постоянной выставки,
открытой в честь 30-летия со дня образования ДРВ, был установлен на
постаменте хайфонский торпедный катер. Он участвовал в отражении
пиратских рейдов кораблей 7-го флота агрессоров, был одним из
участников Тонкинского инцидента. Вместе со всем народом, защищавшим
страну, моряки военного и торгового флота выдержали свыше 800 боев с
авиацией противника, сбили 118 самолетов различных типов. (Всего над
Хайфоном сбито более 370 американских самолетов.) Более тысячи мин,
установленных агрессорами во время блокады северовьетнамского
побережья, было обезврежено вьетнамскими моряками, открывавшими
вновь океанские дороги к Хайфону и другим портам страны. И когда
весной 1975 года завершилась освободительная операция «Хо Ши Мин»,
моряки дошли до островов Спратли в Южно-Китайском море, водрузили на
них победные флаги Вьетнама.
Сколько советских людей постоянно находилось в Хайфоне в первые
годы войны? Временно до сотни. Постоянно только представители
Морфлота СССР и, в частности, Николай Иванович Ковалев, капитан
третьего ранга Георгий Попов и некоторые другие. Им было не до
бомбоубежищ. Они работали на причалах порта и о риске не думали.

* * *

«В каждом человеке есть своя жемчужина. Каждый город – хранитель


неисчислимых богатств. Найди их, и даже самое бедное селение расцветет
для тебя», – так говорят люди на архипелаге Драконьего жемчуга,
расположенном в глубине Тонкинского залива и относящемся к Большому
Хайфону[3]. Отважные мореходы на парусных и моторных лодках
добираются с архипелага до главных океанских ворот Вьетнама, привозят
сюда рыбу, знаменитый креветочный соус том-ма, снасти, лечебные травы –
все, что добывают и производят их кооперативы. И так было в военные
годы, когда приходилось преодолевать 25–30 километров водного пути
среди минных полей.
С одним из жителей архипелага Драконьего жемчуга я познакомился
неподалеку от Хайфонского порта. Он выкатил из сампана (плоскодонная
лодка под парусом) велосипед, затем достал несколько тяжелых корзин,
укрытых широкими банановыми листьями, бережно укрепил на багажнике.
Деловито набил табаком водяную бамбуковую трубку – кальян. Я чиркнул
спичкой, дал ему прикурить. Он глубоко затянулся, выпустил клубы дыма и
протянул мне кальян. У рыбаков, как и у других жителей вьетнамской
земли, кальян – это своеобразная «трубка дружбы», взаимной симпатии.
Мы договорились с рыбаком встретиться вечером здесь же, у порта,
после рабочего дня. Мой новый знакомый Лыонг оказался не только
рыбаком, но и добытчиком лечебных морских трав. Ему предстояло в тот
день побывать у хайфонских фармацевтов, получить у них заказы для
своего кооператива.
Лыонг «оседлал» старенький велосипед, и через несколько секунд его
сгорбленная спина смешалась с потоком велосипедистов, уносившим его
по бульвару Чан Хынг Дао[4].
Я вышел на тенистую аллею у центрального городского театра, что
неподалеку от порта. В декабре 1972 года здесь, в самом центре Хайфона,
упала 250-килограммовая бомба. Сейчас воронка уже давно засыпана и на
этом месте разбит сквер. К небу тянулись алые, фиолетовые цветы. Ватага
большеглазых мальчишек в бело-голубых полосатых рубашках стремглав
пронеслась в сторону небольшого отводного канала. Они перепрыгнули
через борт джонки, быстро поставили парус.
Я шагал по восстанавливавшимся кварталам Хайфона. Не забуду этот
город, одетый в суровую фронтовую форму. Война обрушилась на Хайфон
в августе 1964 года со стороны Тонкинского залива. В три этапа агрессоры
бомбили морскую цитадель Вьетнама. Сначала налеты на город были
закодированы под названием «Гром», затем – «Огненное море» и, наконец,
«ковровые» бомбардировки стратегической авиации в декабре 1972 года…
Теперь это история.
В тяжелые годы дети из СССР слали в Хайфон свои подарки
сверстникам из Вьетнама. Их привозил известный общественный деятель
Григорий Локшин и писатель Тэд Гладков. Я встречал их на причале порта.
Но в памяти, наверное, никогда не сотрутся чудовищные последствия
налетов. Ударам с воздуха здесь подвергалось буквально все – жилые
кварталы, дороги, подходящие к городу, мосты, причалы порта. Минирован
был узкий фарватер реки Кам, связывающей порт с Тонкинским заливом. В
центре Хайфона от моста Нгудо городской почты, от Музея революции до
бульвара Дьенбьенфу – на территорию, примерно равную квадратному
километру, – были сброшены десятки контейнеров с шариковыми
бомбами… В порту был поврежден советский теплоход «Переяславль-
Залесский», в июле 1968-го был объят пламенем «Александр Грин». И
только мужество советских моряков и вьетнамских докеров позволило
спасти порт и город. И если бы произошел взрыв, то последствия были бы
чудовищными. Разрушения были бы равны по силе двум бомбам,
сброшенным США на Хиросиму в августе 1945 года. Из журналистов на
борту «Грина» находился корреспондент АПН Борис Шумеев.
В первые послевоенные годы административный и партийный
комитеты Хайфона направляли основные усилия на восстановление дорог,
промышленного потенциала и жилищного фонда города. Одним из первых
восстановленных объектов в черте Хайфона был мост через отводной канал
реки Кам, у самого въезда в город. Отсутствие моста крайне тормозило
вывоз товаров из порта. Затем стали вырастать новые металлические
конструкции, поднялись заводские трубы на территории Хайфонского
цементного завода. А ведь более 300 налетов выдержал ХЦЗ во время
войны! В квартале Мелинь, на улице Каудат восстановлены все здания,
открылись новые магазины. По молодым аллеям несутся потоки
велосипедистов. С раннего утра многолюдно на городских рынках Шат и
Анзыонг. Трудно представить, что здесь были лишь одни руины. Я был
свидетелем в феврале 1967 года, как разбили американцы квартал Мелинь.
…Вечерело. Я вновь вернулся на бульвар Чан Хынг Дао, где
договорился о встрече с Лыонгом. Он не закончил еще всех своих дел. Мы
зашли в небольшой книжный магазин, где Лыонг подобрал новенькие
учебники для сына: скоро начнется новый учебный год. И его паренек
вместе с 300-тысячной детворой Большого Хайфона переступит порог
школы.
Мы простились с Лыонгом у причала. Он погрузил свой велосипед в
сампан и дружески помахал рукой на прощание.
Среди скал Каобанга
Из Хонгая – Камфа я ехал по железной дороге в Каобанг. Через
несколько дней дорогу разбомбили. В апреле 1967 года американцы
разбили дорогу Ханой – Лангшон. Путь к Китаю по железной дороге был
перерезан. Последним по этой дороге проехал посол Монголии и военный
атташе МНР в ДРВ.
На самом севере Вьетнама, в горных районах, на территории почти в
14 тысяч квадратных километров во Вьетбаке[5] раскинулись земли
провинции Каоланг, созданной от слияния двух провинций – Каобанг и
Лангшон. Там живут люди шести национальностей. Они населяют Северо-
Восточный Вьетнам уже многие столетия. Когда-то вели кочевой образ
жизни, затем оседали, строили на берегах рек, в долинах и высоко в горах
свои селения. Среди апельсиновых садов поднимались их просторные
дома, установленные на высоких деревянных сваях. Остроконечные
красные черепичные крыши и причудливые бамбуковые водопроводы –
типичные для селений нунгов, таи и зао.
Многообразны обычаи этого края. До сих пор жених, например, делая
предложение невесте, должен прийти с лучшим певцом деревни. А невеста
обязана надеть яркую юбку, к которой пристегиваются многочисленные
веревочки. Они символизируют те препятствия, которые предстоит
преодолеть жениху. Обычаи эти не менялись и в военное время.
Нунги – около 350 тысяч человек – самая многочисленная народность
Каобанга. Они издавна живут по соседству с таи, и их семейные нити тесно
переплетаются. На нунгов и таи наибольшее влияние оказывает культура
жителей низинных районов – вьетов, или киней, составляющих примерно
87 процентов всего населения Вьетнама. Язык и письменность киней –
вьетов стали главными в стране и широко используются всеми
народностями Вьетнама. Но у таи, нунгов и мео существует своя
письменность, созданная в 50-х годах в результате длительных изысканий
вьетнамских ученых, использовавших опыт народов Советского Союза. На
четырех национальных языках ведут вещание местные радиостанции. На
национальных языках народностей Северного Вьетнама создают свои
произведения известный поэт Бай Тан Доан, драматург Лыонг Вьет Куанг.
Работы композитора До Мига из народности таи, национальный фольклор
зао, мелодии нунгов под названием «сли», танец «сиен танг» популярны во
всем Вьетнаме.
Каобанг считают одним из живописнейших районов республики.
Зимой в горах температура опускается ниже нулевой отметки, что не
случается ни в одном другом уголке страны. Например, зимой 1946 года по
соседству с Каобангом в районе самой высокой вершины Вьетнама – горы
Фунсипан (3142 м) – выпал снег. Белый 10-сантиметровый покров лег и в
районе горы Шапа – в зоне одного из крупнейших курортов Вьетнама. Но
прошло всего лишь несколько недель, и склоны горы Шапа уже были
залиты бурным цветением весны. Розово-красными лентами опоясали
Шапа персиковые и мандариновые сады. Под тростниковыми мостами,
подвешенными над глубокими ущельями, переливаясь в солнечных лучах,
несут свои бурные воды горные ручьи и реки.
Каждому вьетнамцу Каобанг известен как горный край, где
низвергается один из крупнейших в стране водопадов – Банзыок, где
нежится среди отрогов скал величественное озеро Тхангхем. У прозрачных
вод, разбивающихся сотнями брызг на камнях, ощущаешь терпкий запах
тропического леса. Здесь воздух чист, словно горный хрусталь. И кажется,
что при дуновении ветра он звенит и переливается, подобно хрусталю.
История этого горного края тесно связана с героической летописью борьбы
вьетнамского народа за свободу и независимость. В лесах, носящих имя
легендарного героя Чан Хынг Дао, был создан Пропагандистский
(Агитационный) отряд – первенец Вьетнамской Народной армии. В
Донгкхе развертывалась победоносная битва молодых вьетнамских
вооруженных сил с частями экспедиционного корпуса французских
колонизаторов…

* * *

«Поутру я ухожу к ручью, вечером возвращаюсь в пещеру. Пищей мне


служит кукурузная бамбука. За шатким камнем читаю и перевожу…»
Эти строки принадлежат Хо Ши Мину. Он написал их в горнам районе
на северо-востоке Каобанга, в пещере Пакбо. На языке нунгов Пакбо
означает «Источник воды». Отсюда берет начало одна из крупнейших рек
горных районов Северного Вьетнама – Бангзианг. Именно здесь Хо Ши
Мин скрывался от охранки.
…Ранним утром, когда туман еще ласково укутывал вершины гор, я
добрался до небольшой живописной долины, лежащей среди обрывистых
скал. Здесь в Каобанге, в 1941 году находился Хо Ши Мин, известный тогда
под именем Нгуен Ай Куок, или Нгуен-Патриот.
Поднимающееся солнце словно растопило туманную дымку, открывая
перед взором горные кручи, зеленые террасы рисовых полей,
приютившиеся у подножия скал бамбуковые дома на сваях. Утверждают,
что именно так же выглядел район Пакбо почти 60 лет назад, когда пришел
сюда Хо Ши Мин. Прозрачный стремительный горный ручей, то
низвергаясь водопадами, то пенясь у острых серых камней, то вольно
разливаясь по долине, словно наполнил жизнью этот уголок Каобанга.
По скользким камням нелегко перейти ручей. На его берегу из
нескольких глыб сооружено подобие письменного стола и скамейки. Здесь
работал Хо Ши Мин. От ручья тропа, проложенная несколько десятилетий
назад, круто поднималась вверх. Колючки на деревьях грозили оставить
глубокие раны, шаткие камни то и дело выскальзывали из-под ног, с шумом
падали вниз.
Сколько раз когда-то преодолевал этот подъем Хо Ши Мин…
Восхождение продолжалось около четверти часа. Наконец открылся
узкий лаз. Над головой застыли покрытые мхом сталагмиты. Внутри
пещеры полумрак. Лишь длинный луч света, подобно природному фонарю,
освещал дно грота. Здесь жил и работал Нгуен-Патриот. До сих пор в
находящемся поблизости музее Пакбо хранятся личные вещи Хо Ши Мина
– деревянный чемодан, с которым Нгуен-Патриот пришел в Пакбо,
кастрюля, в которой варил он рис…
– В этой пещере, – вспоминал мой друг генерал-полковник Тю Ван
Тан, – я провел вместе с президентом несколько месяцев. По вечерам мы
часто собирались в Пакбо. Хо Ши Мин нам рассказывал о своих поездках в
Советский Союз, как он не успел в тысяча девятьсот двадцать четвертом
году встретиться с В.И. Лениным, о том, какой была тогда Москва. Он умел
гак говорить, что перед глазами отчетливо вставали пейзажи России,
грандиозные стройки. Многие из нас никогда не видели снега, но каждый
отчетливо представлял ледяные арктические дали. От Хо Ши Мина мы
узнали о мужестве советских людей – покорителей Севера, о подвиге
советских летчиков совершивших первый перелет через Северный полюс в
Америку.

* * *
Хо Ши Мин впервые приехал в Советский Союз в середине 1923 года,
работал в Иркутске. Но был и такой приезд… Корабль бросил якорь в
порту Ленинграда. Вместе с двумя матросами Хо Ши Мин добрался до
Невского проспекта.
– Сообщите, пожалуйста, вашу фамилию, – спросил его один из
чекистов.
– Нгуен, – последовал ответ.
– Какова цель вашего визита?
– Встретиться с товарищем Лениным.
Так под именем Нгуена приехал в Советский Союз Хо Ши Мин.
Многие годы он провел вдали от родных берегов.
В 20-е годы Хо Ши Мин участвовал в революционной борьбе рабочего
класса Франции, встал на позиции III Интернационала. На съезде
французских социалистов в Туре он голосовал за создание Французской
коммунистической партии и присоединение ее к III Интернационалу.
Спустя девять лет колониальные власти Франции заочно вынесли ему
смертный приговор.
В Гонконге его арестовали английские колониальные власти. Два года
находился он в гоминьдановской тюрьме в Китае. В середине 20-х годов Хо
Ши Мин участвовал в работе многих международных совещаний, в том
числе V Конгресса Коминтерна, был постоянным членом Восточного бюро
Коминтерна.
Небольшая тайна. Был ли Хо Ши Мин влюблен? Да, был. В русскую. В
Веру Яковлевну Васильеву, сотрудницу Коминтерна. Детей у них не было.
Встречался ли со Сталиным? Да. Сталин оставил даже автограф на обложке
журнала «Огонек», но журнал у Хо таинственно пропал.
Кого из иностранцев-нелегалов считал своим другом? Рихарда Зорге, с
которым жил в соседнем гостиничном номере в Москве, в «Астории».
Тем временем на Индокитайском полуострове ширились массовые
выступления рабочего класса и крестьянства, происходил процесс
становления классового самосознания вьетнамского пролетариата. В этих
условиях под руководством Хо Ши Мина была созвана конференция
коммунистических групп Вьетнама, объединившая разрозненные
марксистские организации в единую партию. Так 3 февраля 1930 года
родилась Коммунистическая партия Вьетнама, переименованная затем в
Коммунистическую партию Индокитая (КПИК).
…1943–1944 годы. Советский народ громил на всех фронтах
гитлеровских фашистов. Во Вьетнаме ширилась борьба против японских
милитаристов и французских колонизаторов. Из Каобанга Хо Ши Мин
отдал распоряжение о формировании вооруженного Агитационного отряда
освобождения Вьетнама. Этот отряд был создан здесь, в Каобанге, 22
декабря 1944 года.
Глава IV.
Шаги по 17-й параллели
А земля-то ничья?
Над головой кудрявые облака. Внизу – спокойные зеленоватые воды
реки Бенхай. Почти полвека назад эта река называлась так же, как и мост, –
Хиенлыонг, что означает «Добрая, ласковая». В 1954 году, когда
Женевскими соглашениями была установлена временная демаркационная
линия между Севером и Югом Вьетнама по 17-й параллели, никто не мог
вспомнить названия небольшой 70-километровой реки, находившейся
именно в этом районе. Тогда и предложили дать реке название «Бенхай» –
«Текущая в сторону моря». Теперь она всемирно известна.
Мне вспомнилось, как на старом семипролетном мосту длиной 178
метров была проведена демаркационная линия. На мосту было уложено 894
доски, при этом в части, принадлежавшей ДРВ, было на шесть досок
больше, чем в южной, что вызывало крайнее неудовольствие Сайгона.
Теперь этого моста с тем старым значением раздела Вьетнама больше нет,
как и нет на южном берегу сайгонских пограничных постов с солдатами в
красных шортах. Не существует больше и самого антинародного режима.
По обоим берегам реки раскинулись рисовые поля, отстроились деревни.
Старый мост колониальных времен был разрушен американскими
бомбами и снарядами в конце 1967 года, и мы с военным корреспондентом
газеты «Правда», моим институтским другом Алексеем Васильевым,
видели его последними целым и почти невредимым. Во время войны
восстанавливать его, пожалуй, не имело смысла. После заключения
Парижского соглашения 1973 года мост был восстановлен силами
вьетнамских патриотов. Белый, бетонный, он теперь навечно связал берега
реки «Текущей в сторону моря».
В годы войны мне приходилось неоднократно бывать в
демилитаризованной зоне, жить в блиндажах особого района Виньлинь,
идти по партизанским тропам Южного Вьетнама. После победы и
объединения страны в государственном плане преобразился этот край, но и
сейчас многое напоминает о военном времени.
Третья война. Разговор на берегу Бенхая. Конец
мифа о «летающей крепости»
В крестьянской одежде, конусообразной соломенной шляпе, которую
подарили мне жители небольшой деревушки, с высоко засученными
штанинами брюк я преодолевал последние сотни метров дороги № 1 в
северной части демилитаризованной зоны. Оружия мы не носили. Но
охранял нас здесь, в Виньлине, надежно взвод гэбистов и местные солдаты.
Шел 1967-й год. Война.
Впереди показалась голубая лента реки Бенхай. Она уже тринадцать
лет разделяла Север и Юг Вьетнама, оставаясь своеобразной водной осью
демилитаризованной зоны.
В небе над рекой делали разворот за разворотом «двойка»
американских реактивных военных самолетов. Высматривали цель для
очередной бомбардировки. По обеим сторонам дороги, пересекавшей
трехкилометровую северную часть демилитаризованной зоны, –
прямоугольники рисовых полей кооператива «Хиенлыонг». Крестьяне
заканчивали сбор первого урожая риса – «тием». Время от времени они
поднимали головы, прикладывали ладонь козырьком к глазам,
вглядывались в бездонную синь неба. Каждую минуту оно могло обрушить
на них смертоносный груз.
Вот и Бенхай. Мост Хиенлыонг. Он соединял Северный и Южный
Вьетнам. Соединял? Он также, как и вся страна, был разделен на две части.
Рядом с ним непонятно каким образом уцелевший бетонный указатель: «До
города Куангчи, в Южном Вьетнаме, 37 километров». В нескольких метрах
от дороги – глубокие воронки.
– От 500-килограммовых бомб, – пояснял пограничник Кень. –
Видимо, американский пилот целился в 35-метровую мачту. На ней
развевалось красное полотнище с золотой звездой – флаг ДРВ.
Но мы чувствовали себя здесь, на «нейтральной полосе», почему-то в
безопасности и даже фотографировались без касок.
Я стоял на мосту Хиенлыонг. На его перекрытиях – следы от осколков,
бомб и снарядов. Подо мной несла свои воды суровая Бенхай. Несла их к
Южно-Китайскому морю, несла как многие тысячелетия назад.
Стоявший рядом член административного комитета Виньлиня Чан
Дык Хань рассказывал:
– По ту сторону реки – земли провинции Куангчи. Там обширный
освобожденный район. Вот уже два с половиной года войска американского
экспедиционного корпуса, морская пехота, безуспешно проводят там
многочисленные карательные операции против патриотов. Самолеты ни
днем ни ночью не прекращают бомбардировки. В мае 1967 года несколько
батальонов морской пехоты США и марионеточных сайгонских войск
вторглись в южную часть демилитаризованной зоны, нарушив тем самым
ее международный статус.
Земли Виньлиня на северном берегу Бенхая подвергались
перекрестному огню, самым ожесточенным авиационным бомбардировкам,
обстрелам с артиллерийских позиций, расположенных в 4–8 километрах к
югу от Бенхая, с кораблей седьмого флота, с американских баз – Зокмиеу,
Контхиен, Чунглыонг, Зиалинь.
Горные общины уезда бомбардировались с самолетов американской
стратегической авиации «В-52». Здесь, над Виньлинем, была сбита первая
«летающая крепость» США. Американцы утверждали, что это было
невозможно. Вьетнамцы назвали номер «В-52», фамилии летчиков.
Вашингтон не обмолвился и словом, но в газетах кое-кто в США не раз
заявлял, что самолеты «В-52» не по зубам северовьетнамским частям ПВО.
Однако 17 сентября 1967 года в 17 часов 03 минуты и в 17 часов 34 минуты
две «летающие крепости» закончили свою воздушную «прогулку» на земле
Виньлиня.
В блиндаже, неподалеку от моста Хиенлыонг, я встретил редактора
местной газеты «Тхонгнят» Ле Ниема. Он приехал сюда собирать
материалы для очерков о преступлениях американской военщины против
мирных населенных пунктов, расположенных в северной части
демилитаризованной зоны.
– У нас с тобой раньше все не хватало времени как следует
поговорить, – улыбнулся Нием. – А сейчас обстрелы с моря,
бомбардировки, видимо, не дадут возможности выбраться из блиндажа до
вечера. Таким образом, времени для разговора более чем достаточно.
(Глубина бункера была метров 20–25. «Слуховая» труба для поступления
воздуха выходила на поверхность земли в центре ананасной плантации. Но
здесь не до ананасов. Здесь американцы бросали свои «ананасовые желтые
бомбы».)
И в этот момент, как бы в подтверждение его слов, ухнул разрыв.
– Я расскажу тебе о моем уезде, о Виньлине, – начал Нием. – И ты
поймешь, почему в этом районе ДРВ, на северных берегах реки Бенхай,
люди несмотря на нечеловеческие трудности продолжают работать,
сражаться и побеждать. В Виньлине деревни шести общин находятся в
горных районах, а семнадцати общин и главный город уезда – Хоса –
расположились в прибрежных равнинных районах. От устья Бенхая, от
океанского побережья до лаосской границы – 70 километров. От
демилитаризованной зоны до соседней северовьетнамской провинции
Куангбинь – 40 километров. Как видишь, совсем небольшой участок земли,
но зато сколько невзгод выпало на его долю.
До 1954 года Виньлинь относился к провинции Куангчи и был
известен как самый бедный район Вьетнама. Наводнения, сухие лаосские
ветры, тайфуны уничтожали урожаи, обрекали крестьян на нищету и
голодную смерть. Население Виньлиня при колонизаторах
довольствовалось лишь пиалой риса раз в три дня. Картофель и маниок
были не каждый день на крестьянском столе. В горных районах, чтобы не
умереть с голоду, люди питались корой деревьев.
Пришла Августовская революция 1945 года. И люди Виньлиня
решительно встали на сторону борцов за свободу и независимость.
Нием закурил сигарету. В это время вновь где-то совсем рядом
разорвалась бомба. Тревожно задрожал огонек «коптилки».
– Бьют «шариковыми», – спокойно пояснил Нием, сделал глубокую
затяжку. – Какие только виды бомб не применялись здесь агрессорами! Они
пытаются отнять у народа то, что досталось нам потом и кровью. Сначала
американцы напали на остров Конко, затем превратили в руины город Хоса
(в городе я не видел ни одного мало-мальски уцелевшего дома). Агрессоры
обрушили тонны металла на уезд с воздуха, затем с моря, теперь
продолжают обстреливать Виньлинь с артиллерийских баз в Южном
Вьетнаме. 20 тысяч снарядов разорвались в деревнях Танли, Соми, Зиоан.
Практически уничтожены все жилые дома в деревнях общины Винькуанг.
Район Виньту подвергался бомбардировке в течение семидесяти дней без
перерыва. Здесь на каждого жителя в среднем американцы сбросили по 60–
70 бомб крупного калибра. Выжженные поля, разрушенные деревни,
уничтоженные боевыми отравляющими веществами посевы, обгорелые
стволы кокосовых пальм, плантации которых некогда тянулись здесь на
многие километры…
– Враг пытался огнем отнять у людей Виньлиня то, что завоевано за
годы народной власти, – продолжал Нием. – Но уже к маю 1967 года около
200 самолетов врага сбили защитники неба Виньлиня. Огнем береговых
батарей потоплены и повреждены более 30 кораблей противника,
обезврежены многочисленные шпионские диверсионные группы.
Между всеми общинами уезда установлена надежная связь. От
деревни к деревне тянутся на многие километры ходы сообщений. В
Виньлине их вырыто более 1500 километров. Траншеи стали дорогами
уезда, дорогами, которых до сих пор не знала, пожалуй, ни одна из войн в
мире. Вся жизнь Виньлиня практически протекала под землей. Я видел в
подземных убежищах помещения, оборудованные для небольших
промышленных предприятий. Под землей расположены жилища людей.
Здесь же, под землей, больницы, школы. Здесь рождались, росли и учились
дети военного Виньлиня…
Непокоренный Винькуанг
Блиндаж. При свете керосиновой лампы глубоко под землей, примерно
в трех километрах от реки Бенхай, в общине Винькуанг я делал первые
наброски для репортажей о 17-й параллели. С чего начать? Буквально ни на
минуту не смолкал гул американских самолетов. И даже ветер шумел как-
то особенно, по-самолетному, в невероятно каким образом уцелевших здесь
проводах электропередач.
Американская дальнобойная артиллерия, расположенная по ту сторону
реки Бенхай, на холмах Зокмиеу, Контхиен и Зиалинь, продолжала вести
обстрел. Морские орудия кораблей седьмого американского флота
переносили огонь в глубь уезда Виньлинь.
Мутные фонтаны земли, столбы дыма врезались в безоблачное небо.
Казалось, что стонала земля.
С апреля 1967 года община Винькуанг подвергалась наиболее
ожесточенным налетам. Только за один месяц – с 28 апреля по 27 мая –
агрессоры обрушили на деревни Винькуанга более 10 тысяч снарядов,
сотни бомб крупного калибра, тысячи контейнеров с шариковыми
бомбами[6]. Во время налетов пострадали главным образом женщины и
дети. Но если раньше бывали некоторые перерывы в налетах и
бомбардировках, то начиная с 28 мая по 25 июня обстрелы Винькуанга не
прекращались ни днем ни ночью. Агрессоры, видимо, поставили задачей
уничтожить в этом районе все живое. Только с 20 по 25 июня на общину
сброшено более 5 тысяч бомб. Уничтожено свыше 500 домов.

Записи из дневника:
«20 июня. Группы американских самолетов совершили 22
налета на общину.
21 июня. Бомбили 63 раза деревни Винькуанга. У агрессоров
сложилась своя тактика уничтожения местных жителей: сначала
сбрасываются тяжелые фугаски, а затем людей, выбравшихся из
укрытий, если такое случалось, добивали шариковыми.

Медленно двигались стрелки часов. Наконец на горизонте зажглась


яркая вечерняя звезда. Быстро спустилась тропическая ночь.
21.00. Подошли к реке. В условленном месте нас ожидала рыбацкая
джонка. Над рекой повисли осветительные ракеты. Буквально в ста метрах
над джонкой пронесся американский самолет. Через мгновение на берегу
взметнулась длинная лента пламени. Оглушительный грохот разрывов.
– Снова бомбят. Медлить нельзя, отчаливай, – скомандовал капрал
Кхоай.
Лодка заскользила против течения. Джонка мягко погружалась в
фосфоресцировавшие волны реки. При каждом всплеске от гребной волны
отрывались тысячи серебряных искр. А в это время в ночном небе, словно
волчьи глаза в тайге, сверкали яркие пятна осветительных ракет.
Налегли на весла. Как медленно приближался берег!
Наконец лодка коснулась килем песчаного дна. Высадились.
Несколько сот метров шли по отмели. Затем пересекли одну деревню,
другую. И снова в небе осветительные ракеты. Укрылись в ближайшем
убежище. А совсем рядом вновь гремели разрывы.
– Бомбят деревню, изверги, – послышался чей-то голос в темноте
землянки. Капрал протиснулся ближе к выходу, выбрался из укрытия.
– Деревня пылает. Били фосфорными и шариковыми, – сообщил
сверху солдат.
Покинули убежище. Перед глазами – чудовищное зрелище.
Бамбуковые землянки и хижины объяты пламенем. Крики, плач, стоны… К
деревне уже бежали оказавшиеся поблизости солдаты из спасательного
отряда.
– Теперь вряд ли поможешь тем, кто в деревне, – послышался чей-то
голос.
От фосфора и напалма горит даже земля. Тем временем огонь
свирепствовал в деревне. Непостижимо, сколько горя может обрушиться за
несколько секунд. И, как бы понимая мои мысли, капрал заметил:
– Они нам дорого за все это заплатят. Возмездие придет!

* * *

С того дня прошло несколько недель. На артиллерийских позициях


Виньлиня мне не довелось встретить капрала Кхоая. Но каждый боец мне
чем-то напоминал его. Чем?
– Мы здесь на передовой линии огня действуем как единый механизм,
как одно орудие, – говорил комиссар артиллерийской батареи 100-
миллиметровых орудий Май Ван Зан. – И каждый выпущенный нами
снаряд – это месть агрессорам за те преступления, которые они чинят на
земле Вьетнама.
Мне вспомнилась вновь деревня на берегу реки Бенхай, селения
общины Винькуанга и слова Кхоая: «Они нам дорого за это заплатят».
Батарея, на командном пункте которой я находился, выдержала не одну
артиллерийскую дуэль с противником.
– Орудия батареи, – рассказывал мне представитель военного
командования Виньлиня, заместитель комиссара вооруженных сил зоны Ву
Ки Лан, – подвергли уничтожающему огню позиции американских
артиллерийских батарей в Южном Вьетнаме. И это была не агрессия, а
ответный удар.
– Наша часть, – вспоминал о тех днях комиссар батареи Зан, –
участвует в боях с марта 1967 года. Из зоны формирования до Виньлиня мы
прошли без потерь, пересекли реку Зань и многие другие тяжелые участки
на дороге № 1, по направлению к реке Бенхай. Заняли позиции. Агрессоры
тогда особенно усилили удары по Виньлиню. Только на одну из деревень
уезда было обрушено за несколько дней более тысячи снарядов. С начала
марта по нюнь 1967 года артиллерия США из Южного Вьетнама выпустила
по территории Виньлиня 60–65 тысяч снарядов. Здесь не найдешь ни
одного участка земли, ни одной общины, деревни, сада, дороги и тропинки,
которые бы не носили следов бомб и снарядов. «Когда же мы ответим
агрессорам? – спрашивали бойцы. – Сколько еще можно терпеть?» «Ждите
приказа» – таков был ответ командования. Удар должен быть внезапным и
исключительно точным. Предстоит подавить американские артиллерийские
позиции на холмах Зокмиеу и Контхиен. Но пока нужны были донесения
разведки из Южного Вьетнама.
Замечу, что артиллеристы Виньлиня располагали всегда точными
разведывательными данными об артиллерийских позициях США в Южном
Вьетнаме. Например, было известно, что с Зокмиеу агрессоры вели огонь
из четырех 175-миллиметровых орудий, десяти 155-миллиметровых и
десяти 105-миллиметровых пушек.
Наконец, наступила ночь 18 марта. Бойцы получили боевой приказ
занять новые позиции. Назначен час «икс» для нанесения удара по врагу.
Каждый из бойцов работал за троих. Предстояло впервые обстрелять
позиции в Южном Вьетнаме.
– Солдат можно было понять, – продолжал комиссар Зан. – В семье
каждого были погибшие родные и близкие. Приближался долгожданный
час. Час возмездия. 18 часов 25 минут 23 марта – это и был час «икс». В то
время противник вел сильный орудийный огонь по Виньлиню. В 18 часов
25 минут заговорили орудия Демократической Республики Вьетнам. И
очень метко.
– На тренировочных стрельбах, – вспоминал Зан, – бойцы делали по
четыре выстрела в минуту. 23 марта они сделали по пять выстрелов.
Батарея Фам Ван Сена выпустила, например, более сотни снарядов.
Обстрел Зокмиеу и Контхиена продолжался до утра. Более тысячи солдат
противника, большое количество боевой техники было уничтожено.
После этого боя мы изменили боевые позиции, а затем вернулись на
одну из баз. Бойцы были счастливы. Несколько дней спустя из центра
пришла шифровка: готовиться к новому удару. Работая на макетах,
ежедневно бойцы проводили тренировочные занятия. За несколько часов до
назначенного времени мы выводили орудия на новые боевые позиции. В
это время в воздухе показались американские самолеты: разведчик «Л-19»
и несколько «А-4Н». По ним открыли огонь зенитные батареи.
Взаимодействие огневых точек было заранее отработано. Американские
самолеты вынуждены были уйти от Виньлиня.
27 апреля 1967 года, 17 часов. Наши батареи вновь накрыли огнем
175-миллиметровые орудия противника в Зокмиеу и Контхиене. Орудия
противника были уничтожены. Сбит «Л-19».
Каков был дальнейший боевой путь батареи? По приказу
командования мы занимали самые опасные рубежи. В мае 1967 года вели
огонь вместе с береговой артиллерией по кораблям седьмого флота. В
частности, 27 мая нанесли повреждения американскому эсминцу. В тот
день, в 17 часов, крейсер и два эсминца появились у берегов Виньлиня. Мы
сосредоточили огонь на одном из эсминцев. После нескольких залпов в
результате точного попадания загорелась верхняя палуба. Черные клубы
дыма окутали корабль. Противник не выдержал артиллерийской дуэли и
ушел в море.
Южная цитадель ДРВ держала оборону.
Батарея на сопке
Рассвет. Восходящее солнце золотило, словно вырастающие из
морского прибоя, «бока» безымянной сопки. На горизонте еще окутанные
утренней дымкой серые пятна – очертания тяжелых кораблей седьмого
американского флота. Каждые три – пять минут над сопкой с
пронзительным визгом проносились снаряды корабельной артиллерии. Где-
то вблизи содрогалась от разрывов земля.
Сопка, на которой я находился, вся изрыта траншеями. Здесь
располагалась огневая позиция береговой батареи.
Только что проснулись солдаты. Глубок сон бойцов после фронтовой
вахты. И ни вой снарядов, ни взрывы бомб уже не способны нарушить его.
Но сразу же, при первом же сигнале боевой тревоги, артиллеристы на
ногах, расчеты занимали позиции у своих орудий.
На наблюдательном пункте я застал молодого невысокого лейтенанта.
«Ле Куанг Тханг, заместитель командира батареи», – представился он, а
затем вновь прильнул к окулярам бинокля.
– «Орел»! «Орел»! Я – «Чайка», я – «Чайка». На горизонте показались
два вражеских эсминца, – прокричал в телефонную трубку Тханг.
– Огонь не открывать, ожидать приказа…
На боевых позициях напряженная тишина. Орудийные расчеты готовы
к бою. Кажется, что с минуты на минуту сопка ощетинится залпами
батарей. Но сопка молчала. На горизонте неподвижно застыли силуэты
пяти американских кораблей.
– Почему не открывают огонь? – спросил у комиссара батареи Чыонг
Динь Тхе.
– Если корабли подойдут ближе, мы откроем огонь. Так будет вернее.
А пока, возможно, это лишь морская разведка. На кораблях ждут, что мы
начнем стрелять. И тогда они уйдут в море, запеленговав позиции батареи.
В небе под сопкой кружила четверка «скайрейдеров».
Суровые, твердые и спокойные лица бойцов у орудий. Размеренные
движения. Через полчаса отбой тревоги. Бойцы спустились по траншеям в
укрытие. Чуть пригнувшись, они входили в блиндаж и, словно переступив
порог родного дома, привычным движением снимали свои стальные каски,
развешивали их на гвоздики, вбитые в деревянную обшивку стен
фронтового блиндажа. Моей каске не оказалось места, и я держал ее на
коленях.
Расселись за обеденным столом. Отодвинув в сторону солдатские
котелки, дежурный расставил перед ними кружки с душистым зеленым
чаем. «Тревога прервала завтрак бойцов, – улыбнулся Тхе. – Впрочем, у нас
это не редкость. На войне – свое расписание».
– Два эсминца разворачиваются, берут курс на север, – слышался тем
временем голос лейтенанта Тханга. – Три корабля продолжают обстрел
побережья…
И так каждый день уже на протяжении долгих военных лет.
– Сегодня еще не самый тяжелый день. Три-пять кораблей на
горизонте – это, пожалуй, немного для района 17-й параллели. Иногда
случается, что по побережью зоны Виньлинь ведут огонь сразу 10 и более
кораблей США, – рассказывал наводчик Нгуен Ван Ты. – Неподалеку от
нас расположены и авианосцы седьмого флота. Многие американские
пилоты, прибывшие на авианосцы, делают свои первые напеты на ДРВ
именно в зоне Виньлиня. Здесь большая «критическая» огневая масса, и
полеты могут быть почти безопасными для пилотов США. Но мы научили
их относиться к Виньлиню как к достойному противнику.
– Мы заняли боевые позиции на побережье Виньлиня еще в декабре
1964 года, – говорил только что освободившийся от несения боевой вахты
лейтенант Тханг. – Многим бойцам было тогда по 18 лет.
– А ты помнишь наш первый бой? – спрашивал Тханга комиссар Тхе.
– Как же иначе? Вряд ли кто из нас на батарее его может забыть, –
отозвался лейтенант. – Это было около часа ночи 1 февраля 1965 года.
Тогда к берегам ДРВ в районе Виньлиня подошел военный сайгонский
корабль. Батарея позволила ему приблизиться и почти в упор расстреляла
торпедный катер.
– Это была наша первая победа, – заметил командир орудия Ле Си
Кить. – С тех пор мы провели несколько десятков боев. Огнем батареи
потоплены и повреждены четырнадцать кораблей противника, среди них
минный тральщик, американский эскадренный миноносец…
С начала 1967 года американские корабли не уходили от берегов
Виньлиня. День и ночь они обстреливали территорию уезда и
демилитаризованную зону. Наибольшее количество кораблей США
патрулировало близ берегов демилитаризованной зоны между двумя
рукавами Бенхай – Кыатунгом (ДРВ) и Кыавьетом (Южный Вьетнам),
расстояние между которыми примерно 7–8 километров. 25 марта батарея
атаковала эсминец «Осборн». Снаряды поразили радарную установку
корабля, мостик. В черных клубах дыма ушли морские пираты от берегов
ДРВ.
Раннее утро 18 мая 1967 года. Вслед за мелкими вооруженными
группами в демилитаризованную зону вторглись более 10 тысяч морских
американских пехотинцев. Нападению предшествовали ожесточенные
бомбардировки. Затем к Виньлиню подошли 18 американских кораблей.
Началась артиллерийская дуэль.
Бойцы ДРВ выстояли. Огнем батареи поражены два американских
эсминца, два десантных катера. Затем батарея перенесла огонь на
плацдармы высадки морских пехотинцев. Как стало известно, каратели
понесли тяжелые потери.
24 мая 1967 года. К берегам Виньлиня в зоне действия батареи
подошли тяжелые американские крейсеры. И батарея вновь приняла бой.
Сигнал боевой тревоги. Мгновенно опустели стены блиндажа, на
которых только что ровными рядами висели солдатские каски.
Артиллеристы по траншеям устремились к орудиям.
– Батарея! К бою! – прозвучала команда.
А через несколько секунд приказ:
– Огонь!
Оглушительно загрохотали залпы.
Поздний вечер. Ночь окутала сопку. Засыпали после боевого дня
артиллеристы. Только с наблюдательного пункта доносилось:
– «Орел»! «Орел»! Я – «Чайка», я – «Чайка»! В районе действия
батареи – американский эсминец. Перехожу на прием… – Дальше и я
провалился в сон.
День в блиндаже
Утром после очередного налета я перечитывал свои записные книжки.
Некоторые записи беспорядочны, сбивчивы, но почему-то одну из них мне
не хотелось править, хотелось, чтобы она осталась такой, как была сделана
на берегу реки Нятле, вблизи от 17-й параллели. Ведь это теперь почти
тридцать три года назад. Возраст Христоса…
«Под утро я засыпал тяжело. По привычке ощупывал тело. Ноги в
порядке, голова… Черт возьми, забыл снять каску. Рука… На царапины уже
не обращаешь внимания. Не в них дело. Осматриваюсь. Блиндаж.
Обычный блиндаж, каких здесь тысячи. Коричневые, почерневшие лица
солдат. Многие спят. Спят, не сняв касок, походных сумок. Тревожен
солдатский сон. И людям вокруг все равно, кто ты – свой или иностранец.
Если здесь – значит, свой. Иначе бы не пришел сюда. И ты засыпаешь. К
«набору запахов» давно привык. Недаром что голубых кровей. Из князей
Ильинских, Грузинских. Улыбаюсь своим мыслям.
Шесть часов утра. Сон беспокойный, хотя спишь крепко, словно дома,
в Москве, на мягкой и родной подушке. От толчка просыпаюсь. Смотрю на
часы: 5.45. Разве еще не кончилось это утро? Видимо, нет. Разбудили. Кто?
Никого рядом. Ни души. Где ты? Рядом несколько муравьев и каска. Моя
каска. Узнаю по надписи на ремешке. Солдаты ушли. Ушли, видимо, не
желая тревожить моего сна. Или просто не обратили внимания. Спит, так
пусть спит…
Закуриваю сигарету. Как-то уютнее. Вернее, кажется, даже теплее.
Сигареты влажные. Не горят. Как быстро сыреет табак. Хорошо, что не
отсырели спички. Что будет завтра? Впрочем, что будет еще сегодня?
А блиндаж пуст. Косые лучи неожиданно вползают в убежище. Зачем?
Подземелье, блиндаж не для лучей. Тем более не для бомб. А лучи
вползают. Косые, утренние. По крайней мере не шариковые бомбы,
улыбаюсь сам себе. От фугасных и фосфорных бомб здесь не укроешься.
Как хочется спать. Кто же все-таки меня разбудил? Никого вокруг.
Возможно, это была усталость. А может, кто-нибудь из солдат хлопнул по
плечу. И ушел. Вставай, мол, сколько можно…
Но никого нет. Как хочется спать. Три муравья на руке. Придавливаю
их каской, чтобы не искусали. Пытаюсь заснуть.
И снова в блиндаже люди. Автоматы. Старые винтовки, карабины.
Запах пота. Тихий говор в углу блиндажа. Кто они, эти люди? Знаю –
солдаты, и знаю, что раньше их не видел. Смотрят на меня с удивлением,
несколько смущенно. Через секунду забывают обо мне. Если здесь –
значит, свой. Наверное, так думает каждый. А ведь я действительно свой.
Хоть и с большей, чем у них, несбритой щетиной на щеках.
Вдруг все загрохотало вокруг. Земля, кажется, бьет по голове.
Глохнешь. Сжимаешь зубы. Рядом рвется бомба. Стоны. Суровые лица
бойцов. Кому-то перевязывают голову, кому-то – руку…
И опять пуст блиндаж. Несколько муравьев на земле. Сколько их? А
где-то рядом снова взрывы. Затем – тишина. Полная тишина. Только плеск
реки. Пытаюсь заснуть опять. И вновь близкие разрывы…
– Сынок, вставай, – ласковые руки рядом. Седые волосы, словно
материнские. Мягкая улыбка, почему-то очень родная и знакомая. –
Проснись. Пора в путь. Остались считанные минуты. Затем может быть
поздно…
Встаю. Рядом моя каска. Мое имя на ремешке. И муравьи рядом. И
женщина. В коричневой вьетнамской одежде.
– Торопись, сынок, – мягкая улыбка, седые волосы. И снова полон
блиндаж. В разводах пота гимнастерки. Как все это мне знакомо.
– Торопись, сынок, – голос, словно материнский, ровный, придающий
спокойствие, уверенность. Голос женщины с седыми волосами заглушает
все.
После мне сказали, что эта женщина днем и ночью помогала солдатам.
Ее звали здесь мамаша Суот. Другие называли ее героической матерью.
Впрочем, она и есть герой Демократической Республики Вьетнам. Одна из
матерей мужественного Вьетнама».
В 1969-м, когда ушла из жизни матушка Суот, ее хоронили по-
военному все жители прибрежных селений, солдаты, охранявшие
переправу у реки Нятле. А тот наш блиндаж? Его разбомбили через полчаса
после нашего ухода. Везет? Думаю, да. Повезло…
Впрочем, мне также повезло в Ханое, где ракеты попали в два
предназначавшихся для корпункта дома на улице Тон Тхат Тхией…
Фея дороги
Небольшая туча набежала и, словно испугавшись разрывов, унеслась к
тонкому лезвию горизонта, где в дымке на западе Виньлиня возвышается
гряда Чыонгшон. Там, на горных перевалах, грохотала гроза. А здесь мы
задыхались от жары, поминутно смахивали с лица пот. Хоть бы одна капля
дождя…
– Стоп! Дальше ехать нельзя, неразорвавшаяся бомба, – крикнула
девушка в каске, из-под которой выбивалась толстая длинная коса. В
тонких девичьих руках лопата, словно винтовка солдата, идущего в
рукопашный бой.
В нескольких метрах от машины – воронка. На дне – серое тело 250-
килограммовой бомбы.
– Когда сбросили?
– Минут пятнадцать назад.
Вокруг воронки три девушки вбивали бамбуковые колья, натягивали
веревку, чтобы случайно не проскочил человек, не въехала машина. Из-за
едкой дорожной пыли лица саперов завязаны платками.
– Что будем делать, Ким Хюэ? Решай, командир, – несколько пар
девичьих глаз обращаются в сторону той, что остановила нашу машину.
– Подождем немного, скоро придет Чан Тхи Ми. Лучше нее никто из
нас не разрядит бомбу.
– Может быть, лучше сделать объезд?
– Ты права, Хоа. Время не ждет, – согласилась Хюэ. – Будем делать
объезд. Машины не должны простаивать на дороге. Разбомбят…
К воронке подходили новые и новые люди. С лопатами, с кирками, с
корзинами на коромыслах, в коричневой крестьянской одежде, в желтых
противоосколочных шлемах из толстых соломенных жгутов.
И вот о высохшую, твердую, как асфальт, землю застучали лопаты.
Кто-то подтаскивал щебень на неизвестно откуда появившейся коляске
вьетнамского рикши. В воронку летели очередные порции камней. Чей-то
голос запел. И через мгновение уже мощный молодой хор гремел над
дорогой. Ему аккомпанировал стук лопат.
Я подошел к девушке-командиру. На лице Нгуен Тхи Ким Хюэ
вспыхнул румянец.
– Давно здесь работаете?
– С тех пор, как идет война.
Разговор не клеился. Девушка смущена. Она привыкла работать.
Работать в любое время года – в дождь и под жгучим солнцем, днем и
ночью. А здесь – неизвестно откуда появился иностранный журналист с
фотоаппаратом. И еще интервью. Хюэ сняла каску, поправила волосы. Тихо
сказала:
– Прежде я работала в кооперативе «Фухой», провинции Куангбинь.
Началась война, пошла добровольцем в ударные строительные дорожные
бригады. Было нелегко? Конечно, нелегко. Бомбят, каждый день. Иногда по
нескольку раз в день. Участок работы бригады – 12 квадратных
километров. На днях на наш участок только за сутки было сброшено около
сотни различных бомб и ракет.
Непостижимо, и все-таки это правда, суровая правда Виньлиня: через
каждые пять-шесть метров вокруг дороги зияли воронки, между ними
поднимались холмики могил…
Перехватив мой взгляд, Ким Хюэ объяснила:
– Тут на днях бомбили «В-52». А вообще – передышек не бывает. Но,
как видите, машины идут.
Что это – чудо? Возможно. Но сотворили это чудо маленькие хрупкие
руки, вот такие же, как у девушки по имени Ким Хюэ. Неожиданно кто-то
крикнул:
– Командир! Объезд готов. Скажи этому парню-иностранцу с
фотоаппаратом, что он может ехать. А останется – зацелуем! – Все
рассмеялись.
Через несколько минут клубы пыли, смерчем взвившиеся за
«уазиком», скрыли от меня бойцов дорожной бригады. А как бы хотел
остаться. Чтобы зацеловали. А вдруг? «Нас не засыпать шрайками».
– Какая встреча! – закуривая на ходу сигарету, говорил мне шофер
Лан.
– А что особенного? – отозвался я. – За последнюю неделю мы уже не
меньше пятнадцати раз встречали бойцов ударных бригад на дорогах
Виньлиня.
– Но это же была сама Ким Хюэ! – удивляясь моему странному
равнодушию, воскликнул Лан. – Это одна из самых известных героинь в
республике!
– Что же ты не сказал мне раньше? – Я не скрывал досады.
Но возвращаться уже поздно. У меня сохранился ее снимок.
«Желанного поцелуя» боевая подруга Ким Хюэ не дождалась. Погибла под
бомбами…
На «малой земле»
Остров Конко. С прибрежных холмов Виньлиня он едва различим из
бинокля. Двадцать восемь километров отделяют Конко от «большой
земли». Десятки кораблей седьмого флота США ежедневно осаждали
остров, стремясь отрезать его защитников от связи с Виньлинем.
Но когда спускалась ночь, к «малой земле» прорывались сампаны,
джонки, катера со смельчаками, доставлявшими на Конко боевое
снаряжение, продовольствие, воинские подразделения. Еще несколько лет
назад мало кто даже во Вьетнаме слышал о Конко. Его четыре квадратных
километра скалистой земли суеверные рыбаки когда-то окрестили
«островом Богини-покровительницы», «островом Рыбы-слона» или еще
«островом Кита». Его гроты и естественные гавани спасали рыбаков от
тайфунов и морских ветров. У его берегов всегда ожидал рыбака богатый
улов. Но все же чаше остров называли «землей диких трав» – Конко. Это
название так и закрепилось за островом. Еще недавно Конко был
необитаем, и только монотонный стрекот цикад в течение тысячелетий
нарушал его спокойную тишину.
Так было до 8 августа 1959 года.
– В этот день, – рассказывал мне в блиндаже с мощными тройными
деревянными перекрытиями на потолке заместитель комиссара
вооруженных сил острова Конко Чан Нгок Кы, – несколько воинских
подразделений получили приказ занять позиции на острове, построить
оборонительные рубежи, превратить Конко в выдвинутый в море форпост
для защиты южных районов ДРВ. Так, на 17-й параллели родился в 28
километрах от побережья морской бастион Демократической Республики
Вьетнам. Конко.
– Мы разбили на острове парки и сады, построили дома, завезли
ананасы, чай, посадили апельсиновые деревья и кокосовые пальмы, –
вспоминали о первых месяцах жизни на острове пограничники –
защитники Конко.
– Но уже тогда, – говорил пулеметчик Тхык, – двадцать вражеских
военных кораблей подошли к берегам острова. Мы не получили приказа
открывать огонь. И остров ожидал приближения судов противника. Но враг
не решился высадить десант.
Потом над нашими головами на бреющем полете стали появляться
почти ежедневно американские самолеты; велись разведывательные
аэрофотосъемки. С августа 1964 года начались бомбардировки Конко.
– 8 августа 1964 года, вдень 5-й годовщины нашего прибытия на
остров, – продолжал комиссар Кы, – два американских самолета
пронеслись над островом. Наблюдатель Тхай Ван А, Герой ДРВ, первым
заметил приближение воздушных пиратов и объявил боевую тревогу. Мы
открыли из всех видов имевшегося у нас оружия огонь по американским
самолетам. 7 и 8 февраля 1965 года, когда агрессоры усилили воздушные
атаки против ДРВ, с «большой земли» к нам пришел приказ: «занять
боевые позиции, любой ценой удерживать остров, наносить противнику
наибольшие потери». С 14 марта 1965 года начались ожесточенные атаки
самолетов военно-воздушных сил США на остров Конко. С этого дня
родилась боевая слава острова, повелась летопись его мужественной
обороны.
Слушая рассказы бойцов, мне почему-то подумалось о защитниках
нашей Брестской крепости. Так же и здесь, на 17-й параллели, с
беспримерным мужеством отстаивали рубежи ДРВ защитники острова
Конко.
Наблюдательный пункт Тхай Ван А. Он был оборудован в виде
небольшой соломенной хижины, взгромоздившейся на вершинах четырех
деревьев. 14 марта 1965 года именно отсюда защитники острова были
вовремя оповещены о приближении 28 американских самолетов и о том,
что вблизи острова курсирует американский крейсер. Самолеты начали
бомбардировку острова. Тхай Ван А был тяжело ранен в ногу, но не
покинул наблюдательного пункта. Бойцы ласково называли Тхай Ван А
«радаром острова». Более 600 боев провел он с самолетами и кораблями
противника на своем наблюдательном пункте.
Боец Буй Тхань Фонг. Во время одного из боев он оглох. Его
эвакуировали в госпиталь на «большую землю», затем признали негодным
для несения воинской службы, демобилизовали. Фонга отправили в родное
село под городом Тханьхоа, где он был назначен командиром отряда
народного ополчения. Врачи вернули воину слух. И вот однажды он
обратился к командованию «четвертой боевой зоны» с просьбой разрешить
ему вернуться в ряды защитников Конко.
– Обещал бойцам вернуться на остров. А люди Конко умеют держать
слово, – таковы были все его аргументы. Фонг добился разрешения
командования «четвертой зоны» вернуться на остров. И он продолжал
нести службу на Конко.
…Глубокая ночь. По лунной дорожке быстро скользили несколько
рыбачьих сампанов. Они пристали к берегу в одном из гротов…
Боеприпасы, продовольствие, почта. Нелегкий путь проделали смельчаки –
добровольцы Виньлиня, совершившие очередной ночной рейс к острову
Конко.
Там, за рекой – Южный Вьетнам
Нет, на этот раз к мосту Хиенлыонг через Бенхай не пройти. Я лежал
на дне глубокой траншеи. Там, за рекой – Южный Вьетнам Небо над
головой. Эти звенья американских самолетов – оттуда. Разворачиваясь, они
сбрасывали бомбы.
– Придется возвращаться к погранзаставе, – прокричал лейтенант Тет.
– А может быть, подождем? Отбомбят и улетят?
– Один улетит, прилетят другие…
Короткими перебежками возвратились к заставе. Джунгли здесь как бы
выцвели. Они уже не зеленые, а желто-красные, под цвет земли.
Обожженные деревья. Рваные губы воронок. Кое-где еще не погасло пламя.
Двое пограничников с черными от сажи лицами ломом и топором
разгребали от обломков деревьев проезжую часть дороги. Третий боец
метрах в десяти от них прибивал к обожженной пальме дощечку. На ней
надпись: «Погранзастава».
– Трудно подсчитать, сколько раз за последний месяц бомбили
американские самолеты этот район Виньлиня, – говорил лейтенант Тет,
командир заставы.
Сразу же после подписания Женевских соглашений 1954 года пришли
сюда, к границам северной части демилитаризованной зоны, пограничники
ДРВ. Около 40 раз нарушали границу у моста диверсионные группы,
подготовленные американскими «советниками», И ровно столько же раз
они были перехвачены пограничниками.
– Была у нас здесь такая провокаций, – продолжал Тет. – Помнится,
летом 1967 года под конвоем американских солдат и в сопровождении
нескольких сайгонских и иностранных журналистов привели сюда группу
людей. Вот, мол, северовьетнамские солдаты, воюющие на Юге, пытались
уверить американцы журналистов. Оказалось, что все они были мирными
крестьянами из северных провинций Южного Вьетнама. В разное время
были схвачены американскими карателями. Но такая провокация могла бы
и пройти.
Удар колотушкой о снарядную гильзу прервал наш разговор. Тревога.
В воздухе снова американские самолеты. Бойцы занимали боевые позиции.
У зенитного пулемета застыли пограничники.
– Пошли бомбить северные районы Виньлиня и провинцию
Куангбинь, – всматриваясь в небо, размышлял Тет. Он надвинул на глаза
каску.
…Несколько дней спустя американские агрессоры разбили мост
Хиенлыонг через реку Бенхай в самом центре демилитаризованной зоны.
Между войной и миром
1973 год. 27 января подписано в Париже соглашение о прекращении
войны и восстановлении мира во Вьетнаме. Журналистская судьба меня
вновь привела в район демилитаризованной зоны, все еще разделявшей
Север и Юг Вьетнама. Мы составили журналистское «трио». Итальянец
Массимо Локке из «Униты» (теперь он работает от итальянского
телевидения в Нью-Йорке), спецкор японской газеты «Акахаты» и
корреспондент «Известий».
…Сколько следов войны в районе Бенхай… Глубокие воронки среди
сплошных заграждений из колючей проволоки. То здесь, то там пушки
уткнулись дулом в землю, сайгонские танки с разбитыми гусеницами. На
одной из фанерных табличек сохранилась надпись: «Линия Макнамары». И
снова ряды колючей проволоки, которая накрепко переплелась с колючими
травами императа. Сколько лет не касалась и еще не коснется этой земли
заботливая крестьянская рука, сколько лет эта земля не знала плуга! Даже
птицы перестали вить здесь гнезда…
В 1966 году американцы оборудовали здесь первые рубежи так
называемой «линии Макнамары». Три главные опорные базы – Зокмиеу,
Контхиен и Зиолинь – составляли ее костяк. Отсюда дальнобойные орудия
вели постоянный обстрел южных районов ДРВ. В 1967 году артиллеристы
ДРВ ответили обстрелом на обстрел: базы Контхиен и Зиолинь были
накрыты точным огнем. С тех пор сайгонские солдаты стали называть
Контхиен зоной огненных гроз, базой смерти. 30 марта 1972 года первые
рубежи «линии Макнамары» были полностью уничтожены бойцами
Народных вооруженных сил освобождения.
Вторая линия обороны проходит через Донгха – Кыавьет. Ее прорвали
через месяц – 27 апреля 1972 года. Над третьей и последней линией – в
Кхесани, Литы, Лаванге и городе Куангчи – знамя освобождения
взметнулось 1 мая 1972 года.
Сайгонский генерал Ву Ван Зиай – командир третьей пехотной
дивизии, которая оборонка Куангчи, был приговорен к пяти годам
каторжных работ и лишению воинского звания за то, что его части здесь
потерпели поражение.
Сайгонские генералы всячески превозносили своих солдат и считали
их «непобедимыми». Вот «непобедимые» отряды, чьи комбинезоны
окрашены пятнами всех оттенков лесных цветов и листьев (попросту
говоря – диверсанты). Вот «непобедимые» подразделения в мундирах с
изображением океанских волн (морская пехота), а вот «непобедимые»
батальоны «небесных храбрецов» в красных беретах (десантники). У всех
«непобедимых» были свои названия и знаки: «черные тигры», «красные
орлы», «бешеные буйволы». На шее висели различные амулеты – беличьи
хвосты, змеиные зубы… Они были грозны, свирепы, самодовольны и
хвастливы…
Именно здесь, в провинции Куангчи, патриоты разгромили
непобедимых, смели с лица земли «линию обороны», которая, как
рассчитывали агрессоры, должна была увековечить раскол Вьетнама.
Этому району придавалось особое значение: он расположен на перекрестке
двух важнейших стратегических дорог – номер I и номер 9. Куангчи
рассматривалась как основной плацдарм в борьбе против национально-
освободительного движения народов Индокитая.
За годы войны были разрушены все селения провинции. Передо мной
в руинах – древняя цитадель Куангчи. На этот город – он занимает лишь 10
квадратных километров – было сброшено за несколько месяцев только 1972
года около 200 тысяч тонн бомб и снарядов. Тогда поднявшиеся воды реки
Тхатьхан угрожали затопить город. Противник уничтожил лазерными
бомбами все дамбы.
Я приехал в Куангчи в 1973 году, сразу же после подписания
Парижского соглашения. В уездном городке Донгха трудно было
определить, где стояли дома, где пролегали улицы. Сайгонские войска
продолжали совершать провокации против освобожденных районов. В
районе устья Кыавьет дивизия сайгонской армии пыталась вторгнуться в
освобожденные зоны, но была отброшена патриотами[7].
В деревушке Нянбиеу уезда Чиеуфонг на берегу реки Куангчи был
расположен пункт по передаче и приему пленных. На другом берегу –
желтый полосатый сайгонский флаг. Командир приемного пункта Нянбиеу
28-летний лейтенант Народных вооруженных сил Фам Динь Оань
показывал тогда мне записи, которые он делал после регистрации каждой
группы передаваемых пленных. Вот некоторые из них:
«Изможденными выглядят пленные и узники тюрем, которых
передавали сайгонцы. У некоторых отрезаны уши. Раненых лишали
медикаментов. Но ни чудовищные пытки, ни истязания не могли сломить
их воли, решимости вернуться в освобожденную зону. Многие, как только
ступали на ваш берег, срывали сайгонскую одежду, бросали ее в реку. Один
раненый попросил у нас лист бумаги и кровью написал: «Да здравствует
свобода! Север и Юг Вьетнама будут едины».
– Перед тем как передать нас Временному революционному
правительству, – рассказывали бывшие узники политической тюрьмы
Фукуок бонза Тхитъ Вьен Тхао[8] и 27-летняя Ле Тхи До, – нас пропускали
через конвейер допросов. Сначала уговаривали остаться в зоне Сайгона,
затем били, а после опять уговаривали. Одну женщину с больным ребенком
допрашивали в течение четырех суток. Женщина теряла сознание, а когда
приходила в себя, отвечала: «Я вернусь с моим малышом в освобожденную
зону». Она поклялась вернуться в ряды патриотов своему мужу, его
друзьям, замученным в сайгонских застенках. И выполнила эту клятву,
заплатив самой дорогой для нее ценой: малыш умер на ее руках.
Тайфун. По минному полю, как по тонкому льду
Красная дорожная пыль неожиданно взвинтилась спиралью к небу.
Сильный порыв ветра сорвал тростниковую шляпу с головы стоявшего
рядом крестьянина. Шляпа вертелась, кружилась, гонимая ветром среди
сухих, покрытых густым слоем пыли трав императа, пока не уткнулась в
колючую проволоку.
Жалостливая гримаса передернула лицо крестьянина: испорчена
шляпа.
А ветер продолжал усиливаться. Он раздувал наши зеленые
полиэтиленовые плащ-палатки, превращая их в подобие парусов, которые
неудержимо волокли нас по земле. Все ниже нависали над землей сизо-
черные облака. Одно из них, словно натолкнувшись на вершину горного
Чыонгшона на западной границе с Лаосом, гневно обрушило мощные
струи дождя. А ветер все нарастал, ливень будто стремился воссоединить
небо с землей.
– Надвигается бао – тайфун, – я еле слышал слова крестьянина. В
свисте ветра и шуме дождя тонули все остальные звуки.
Я прежде не раз попадал в тайфун. Но такой переносил впервые.
Скорость ветра достигала свыше 40 метров в секунду. Об этом я, конечно,
узнал позже. А пока ветер валил с ног. Дождь, словно плетью, хлестал по
лицу.
– Надо скорее добраться до ближайшей деревни, – кричал мне
крестьянин.
Дорога свернула в сторону небольшого холма, на котором виднелось
несколько бамбуковых строений – и в них спасение. С каждой минутой
идти становилось все труднее. Ноги скользили по красной расползавшейся
глине. Прибывала вода. Небольшие ручьи на глазах превращались в бурные
потоки. Многочисленные воронки заливались водой, на глазах
образовывалось сплошное желтое озеро, погружавшее в свою пучину
кустарники, побеги молодого бамбука. И только ряд колючей проволоки на
холме служил ориентиром среди сплошной водной пустыни. Не знаю, как
прошли сквозь этот кошмар. Но и это не все. Оказалось, что поля были
заминированы и мы прошли через мины. Я горько сострил: «По минному
полю прошли, как по тонкому льду. И ничего…» Итальянец Массимо
Локке даже не улыбнулся.
Наконец добрались до селения… Временная постройка из бамбука,
тростника и соломы стала нашим пристанищем. Пожилой крестьянин
бережно подбрасывал хворост. Я знал, что в этих краях, чтобы собрать
хворост, крестьянину приходилось пройти не один десяток километров до
горных джунглей, где каждый шаг – это риск, смертельный риск
напороться на мину. На сколько времени хватит тех трех вязанок, что
аккуратно были сложены в углу хижины? И сколько дней еще продлится
тайфун? Воздух становился все более влажным и холодным…
Пока я выжимал на пороге вымокшую до нитки одежду, мой спутник о
чем-то шептался со стариком. Ветер и барабанный стук ливня по
соломенной крыше заглушали его слова. В глиняном желобе у скрипучей
двери бурлила вода, вскипая маленькими пузырями. Выжав одежду, я
прошлепал босыми ногами в дом. В хижине было темно. Прыгающие
блики огня освещали небольшой алтарь предков, на котором стояли в
снарядной гильзе несколько буддийских благовонных палочек. Я оглядел
хижину: стол, сколоченный из досок от кузова военного грузовика, фан –
крестьянская кровать, покрытая старой выцветшей циновкой, и три
табурета – все, что было в крестьянском доме.
Старик подставил к столу табурет, пригласил меня сесть. Затем
раскурил кальян, протянул его мне. Сигареты настолько намокли в сумке,
что превратились в сплошное месиво бумаги и табака. Я хотел было их
выбросить, но крестьянин забрал пачку, заботливо отжал воду, разложил
вымокшие сигареты на камне у огня.
– Подсушу, еще вам же и пригодится табак, – сказал он.
Крестьянин казался мне угрюмым и молчаливым. Его непомерно
большие, навыкате, черные глаза словно кололи. Сухие, мозолистые,
крючковатые пальцы с обломанными короткими ногтями чем-то
напоминали лапы хищной птицы. И между тем Куэ – добрейший человек –
так сказал мне спутник-крестьянин, когда знакомил со стариком.
Хозяин суетился у очага. Затем накинул на плечи плащ-палатку и
вышел из дому. Через мгновение его сгорбленная фигура скрылась в
темноте. Он вернулся спустя несколько минут. Под плащ-палаткой принес
старый закопченный котелок, с зернами риса.
– Чем богаты, тем и рады, – крестьянин поставил на огонь котелок,
принялся варить рис.
Более шестидесяти лет прожил в этой небольшой деревушке старый
Куэ. С детства ходил в джунгли за хворостом, знал каждую тропку в
местной общине Чиеудо уезда Чиеуфонг. Родителей потерял рано. Умерли
они, когда было Куэ всего 13 лет. Косила тогда жителей провинции Куангчи
лихорадка и черная оспа. Как сам-то выжил, и не помнит. Только помогли
ему добрые люди, выходили мальчугана.
В 30-е годы ушел Куэ из своей деревни: подался на заработки в
Куангчи, а затем в Дананг. Но работу найти не смог. Тысячи таких же, как
он, бедняков, обивали пороги городских предприятий. Сколько им
пришлось испытать унижений в поисках средств к жизни! Голодные,
обессиленные, они умирали на дорогах, под баньянами, каепутовыми
деревьями, у бамбуковых изгородей. А кому доводилось выжить, те,
полные отчаяния, лишенные всяких надежд, возвращались ни с чем в свои
деревни. В уезде Чиеуфонг было всего 21 тысяча мау[9] пахотных земель. А
крестьянских семей проживало здесь около 15 тысяч. Только не им
принадлежали эти земли. И рис, который выращивали они на
арендованных у помещиков-диатю наделах, почти полностью отдавали –
хозяину. Большие пошлины приходилось платить крестьянам и за
пользование водой горных ручьев.
Судьба не была милостивой к Куэ. Он тоже был вынужден вернуться в
деревню, где у него оставалась старая соломенная лачуга. Но и здесь его
ожидало новое горе. Налетевший с моря тайфун разрушил его селение.
Разбушевавшиеся воды смыли посевы, уничтожили дамбы, рисовые поля.
Голодная смерть ожидала людей.
Вместе с другими крестьянами пошел он к помещику просить зерна.
Диатю в богатом, расшитом золотыми нитями халате вышел к голодным
людям, выслушал их, а затем кинул на землю пригоршню зерна. Его
холеное лицо расплылось в улыбке:
– Вот все, что могу вам дать…
Так и ушли крестьяне с пустыми руками. А ночью вспыхнул огнем
помещичий дом. С хрустом ломались в пламени прочные балки,
обвалилась черепичная крыша, пылали пристройки, в которых хранился
помещичий рис. Крестьяне смотрели, как пламя пожирало добро, но никто
не принес и ведра воды Как ни молил помещик о помощи, ни один человек
не сдвинулся с места. Диатю в прожженном халате сидел на земле и рыдал,
закрыв лицо руками.
Наутро в Чиеудо приехал отряд полицейских. Дознался инспектор, что
поджигателем был Куэ. Крестьянина жестоко избили, а затем, нацепив
наручники, отправили в тюрьму Куангчи. Потянулись восемь лет
заключения. В свою деревню вернулся Куэ только в начале 40-х годов. Там
уже хозяйничали японцы. Солдаты, правда, не стояли в его деревне, но
наведывались сюда каждую неделю. Крестьяне боялись выходить из своих
домов, в подполах укрывали зерно, птицу. Но японцы находили и забирали
все, что было в деревне. Если кто в отчаянии пытался сопротивляться – в
того стреляли. После каждого приезда грабителей в каком-то из домов
оплакивали убитых, а затем их предавали земле на деревенском кладбище
за околицей.
– Однажды в общине Чиеудо появился человек. По говору его трудно
было отличить от местных жителей. У него не было ни рюкзака, ни
дорожной сумки. Все нехитрые пожитки помещались в потрепанной
холщовой котомке, которую он носил через плечо. Но Куэ показалось, что
он где-то встречал этого человека. И вспомнились ему первые дни, которые
провел он в тюрьме Куангчи. Избитого, бросили его надзиратели на
каменный пол тюремной камеры. Один из заключенных подошел к нему,
обмыл раны, разорвал свою рубашку, перевязал. Несколько дней был Куэ
между жизнью и смертью. И человек этот всегда был рядом. Затем пришли
в камеру солдаты и увели человека. Больше не видел его Куэ, но решил
сохранить на память о нем лоскутки той рубахи.
И теперь, всматриваясь в лицо незнакомца, с радостью узнал в нем Куэ
того самого человека из тюрьмы Куангчи. Добрая встреча – как родник в
жару. Крестьянин побежал в свою хижину, достал из сундучка
сохранившиеся лоскутки рубахи и принялся разыскивать человека. Он
нашел его у деревенской харчевни, протянул лоскуток и спросил:
– Вы помните меня? В тюрьме Куангчи…
– Нет, – ответил незнакомец. – Вы обознались и, видимо, приняли
меня за кого-то другого.
– Нет же, нет. Это были вы. Вы оказали мне помощь. Вспомните,
пожалуйста… – умолял его Куэ. – Как я могу отплатить вам за доброту?..
Незнакомец улыбнулся, протянул руку Куэ.
– Что ж, тогда позвольте провести хотя бы одну ночь в вашем доме. Я
так долго не спал.
Куэ предоставил гостю свою циновку и принялся готовить обед.
Накануне удалось ему купить кальмара. Он быстро обжарил его, подлил в
чашечку уксуса, поставил на стол. Пепел жженной соломы был приправой
к еде.
Поблагодарив за «хлеб-соль», незнакомец доверил Куэ свою тайну:
– Я бежал из тюрьмы. Меня разыскивает полиция. И конечно, я тоже
вспомнил вас. Но не хотел там, у харчевни, где много людей, подавать виду.
На всякий случай. Возможно, все обойдется. Я высплюсь у вас, а завтра
уйду в горы. Там, говорят, партизаны.
Куэ слышал о партизанах, но не знал, где они, кто эти люди. Человек
быстро ел, видимо, давно не касались еды его тростниковые палочки.
Крестьянин пододвинул ему и свою миску. «Пусть ест, ему нужнее, а я
потерплю», – подумал Куэ. В окно уже светила яркая, как спелый плод
манго, луна.
Наутро Куэ раздобыл у соседей немного рису, положил его в
холщовую котомку, сказал человеку, как лучше пройти в горы.
– Может быть, я еще вернусь к вам. Примете меня? – спросил человек.
Куэ ответил ему крепким пожатием руки.
Они встретились снова в 1953 году, когда сражались патриоты
Вьетнама против французских колонизаторов. На этот раз человек пришел
в деревню во главе партизанского отряда, освобождавшего Куангчи. Теперь
он не скрывал своего имени. Его звали Нгуен Куанг Винь – Нгуен-
Победоносный.
После 1954 года, когда Вьетнам оказался расколотым на две части, в
деревню ворвались сайгонские солдаты. Куанг Винь долгое время
скрывался в доме Куэ, а затем ушел в горы.
– Держись, друг. Мы еще вернемся, – говорил он. – Куангчи будет
свободной.
…Тяжелое голодное время вновь нависло над Чиеудо. Неизвестно
откуда опять в деревне появился помещик. На диатю была офицерская
форма. Козырек фуражки прикрывал низкий лоб. Из-под густых бровей
блестели глаза с крошечными зрачками. В руке он держал тонкую трость,
которой указывал солдатам на крестьянские дома, и повторял:
– Вот этот тоже будет работать на моих полях, пока в десятикратном
размере не отработает то, что потерял я здесь во время пожара…
С утра до позднего времени работал в поле Куэ. Но не всегда на его
столе появлялась пиала с рисом. Спина ныла от побоев, натруженные руки
болели. Соломенная крыша его хижины протекала. В дождь – что в доме,
что на дворе. Сколько раз приходили мрачные мысли: Куэ не хотел больше
жить. Не было сил. Но, когда становилось совсем невыносимо, он
вспоминал Куанг Виня и его слова:
– Мы вернемся. Куангчи будет свободной.
В 1964 году в провинции началось восстание. И вновь в Чиеудо с
партизанами пришел Куанг Винь. Он звал Куэ с собой в горы. Но
крестьянин покачал поседевшей головой и сказал:
– Поздно мне к вам, Куанг Винь. Очень поздно. Старым и слабым я
стал. Помощи от меня мало, а в походе могу не выдержать, обузой буду для
вас. А здесь, кто знает, возможно и пригожусь.
Несколько месяцев спустя Чиеудо вновь захватили сайгонцы, согнали
всех жителей на общинном дворе и объявили: срочно собирайте пожитки,
вас переселяют в «стратегическую деревню» Куа.
Крестьянин привык к своей земле, пусть бедной, не способной порой
прокормить его, но своей. В этой земле покоятся его предки, и это для него
священно. Крестьяне стали роптать. Но их не слушали. Солдаты
прикладами загнали людей в грузовики и насильно отвезли в Куа. Так
Чиеудо стала «белой зоной», дома сжигались, на рисовых полях
устанавливались заграждения из колючей проволоки.
Только весной 1972 года люди вернулись на землю Чиеудо. Тогда над
всем уездом Чиеуфонг провинции Куангчи взметнулось красно-голубое с
золотой звездой знамя. Его принес в общину отряд Куанг Виня.
…Рис в котелке уже сварился. Он стоял на столе. Его аромат наполнял
хижину. Куэ ловко раскладывал рис по алюминиевым мискам. «Каким
обманчивым бывает первое впечатление о человеке», – подумал я. Большие
черные глаза старика уже не казались мне колючими. Это были усталые
глаза человека, который так много познал на своем веку.
Дождь лил с прежней силой. Из хижины было видно, как с гор
прибывала вода. Она затопила кустарники и колючую проволоку. Одиноко
торчали верхушки бамбуковых зарослей. Тайфун продолжал бушевать.
Парус Лыонга
Рыбацкий сампан под ветхим парусом на мачте то разрезал волны
разбушевавшейся реки Тхатьхан, то взлетал на гребни, то будто нырял в
бездну. Но, управляемый чьей-то умелой рукой, парус упрямо направлял
лодку к устью Кыавьет, к Южно-Китайскому морю. Когда наш катер
промчался мимо, я увидел на корме невысокого паренька в полосатой
рубашке и соломенной шляпе. Тугие мышцы напряглись на руках: он
крепко держал руль.
Все ниже нависали над рекой свинцовые тучи. Вот первые капли
дождя дробно заколотили по брезентовой крыше катера. Разгулявшийся
ветер прижимал тучи к реке, ливень обрушился на катер. Один из
мотористов достал из сундучка зеленую американскую каску. Согнутая с
боков, с бамбуковым клином, служившим чем-то вроде ручки, эта каска
была превращена в черпак, которым моторист принялся откачивать воду.
Но вода быстро прибывала, и мы решили пристать к берегу. Моторист
выбросил веревку, перепрыгнул через борт, пройдя несколько метров по
грудь в воде, закрепил катер у толстой сваи из кэй лим – железного дерева.
Выбрались на берег и мы. У высокого баньяна, под крышей из
широких и упругая пальмовых листьев нипа рыбаки смолили лодку. Они с
удивлением оглядели нас, затем дружески поздоровались, заулыбались.
Рыбаки отложили инструменты, вытерли паклей руки, предложили
нам сесть. Самый пожилой, с редкой седой бородой клинышком, достал
водяную бамбуковую трубку, медленно набил ее самосадом, чиркнул
зажигалкой-гильзой, прикурил. Затянулся.
– Лиеу, – представился он, протягивая сухую, мозолистую руку. –
Будьте гостем деревни Суанкхань.
Табачный дымок вытягивался из-под пальмового навеса и сразу
пропадал в дождевых струях. Над рекой по-прежнему неистовствовал
ветер. И казалось, ему сопротивлялся один только далекий парус.
– Тайфун есть тайфун. Пока не отшумит, не отгуляет, откладывай в
сторону работу, человек, выжидай, – проговорил рыбак. Здесь он родился и
вырос. Здесь, на берегах Тхатьхан, покрылась сединой его голова. Уж он-то
знает капризы и реки, и стихии. А ветер уже достигал девяти – десяти
баллов.
– Как же тот паренек на сампане? – я указал ему в сторону серого, в
цвет туч, паруса.
– Это наш Лыонг, – ответил Лиеу. – Его рис не остынет на алтаре.
Я не понял рыбака. Тот пояснил:
– Так говорят обычно на Юге Вьетнама, когда верят, что человек
вернется живым и не придется в память о нем ставить на алтарь плошку с
уже остывшим, как его кровь, рисом.
– Не смотрите, что Лыонгу всего шестнадцать, – продолжал между тем
рыбак. – Другой и за сорок не переживет столько. Немало горя выпало на
его долю. Помню, пришел он к нам в Суанкхань весной шестьдесят
шестого. Жаркие стояли дни. Я вынес на берег Тхатьхан циновку, лег на
песок. Так было прохладнее. К тому же признаюсь: я подсчитывал тогда,
сколько военных судов сайгонцев заходит в устье Кыавьет, – возможно,
пригодится партизанам. А тут рядом – малец. Голодный, оборванный. Вижу
– не местный. «Откуда ты?» – спрашиваю. Он молчит. На следующий вечер
я снова встретил его на берегу. Он всматривался куца-то в даль, словно
поджидал кого-то. Мне стало жаль его. Подошел, потрепал по плечу,
предложил переночевать у меня в хижине. Паренек согласился… Я снял с
тагана рис, положил в него кусок рыбы, бросил щепотку травы. Лыонг, так
назвался малыш, молча расправился с едой, отложил палочки.
«Хочешь – живи у меня, – предложил я. – Вместе рыбачить будем. Я
одинокий. Дети все умерли. И жену схоронил».
«Спасибо», – говорит. И опять замолчал. Признаюсь, обиделся я тогда:
принял как сына родного, а он… Только месяц спустя Лыонг рассказал мне,
что его мать – где-то в тюрьме под Сайгоном. Каждую ночь, когда мы
укладывались на фане – старой тростниковой кровати, я знал, что он думал
о ней, боясь, что никогда больше не увидит ее.
– А где его отец? – спросил я и тотчас пожалел, что задал этот вопрос.
– Отец? – Рыбак затянулся кальяном, помолчал. – Отец погиб на глазах
Лыонга. Они по заданию Фронта пробирались в район Куангчи. Плыли
ночью на лодке и напоролись на сайгонский патруль. «Прыгай в воду, –
приказал отец. – Я прикрою». Пока плыл, Лыонг слышал, как с катера бил
крупнокалиберный пулемет. Отец отвечал редкими короткими очередями –
берег патроны: дать бы сыну уплыть подальше… Когда Лыонг добрался до
берега, над рекой стояла тишина. Где-то в ночи стучал мотор удаляющегося
сайгонского катера. Лыонг не помнил, как долго пролежал он на
прибрежном песке и как добрел до Суанкханя. Когда встретил меня,
побоялся – не выдам ли? Потом поверил…
Рыбак сказал деревенскому старосте, что это его племянник. Тот
недоверчиво сощурил глаза, потребовал бумаги, но, получив корзину с
крабами и креветками и 2 тысячи пиастров (все, что имел в запасе старый
Лиеу), занес Лыонга в деревенскую книгу.
Так сын партизана стал на «законных основаниях» жителем рыбацкого
селения Суанкхань из провинции Куангчи.
В марте 1966 года пришла беда: сайгонские власти выселили всех
крестьян из деревни. Кто пытался бежать – в того стреляли. А затем
объясняли: «Был партизаном». Согнали людей в концлагерь. Там
находились и жители соседних селений. Как во всех концлагерях Куангчи,
вокруг – колючая проволока и восемь постов, на каждых трех заключенных
приходился один сайгонский солдат. У единственных ворот – больше 20
танков и батальон солдат. С той стороны, где лагерь выходил к реке
Тхатьхан, тоже патрулировали сайгонцы – катеров десять сновали и днем и
ночью.
Потянулись мрачные дни. Однажды не выдержал и пытался уйти из
лагеря друг рыбака 60-летний Ланг. Его поймали и прямо у ворот
расстреляли. Рыбак видел, как сжались кулаки маленького Лыонга.
– Мы отомстим за него, малыш, – сказал рыбак. – Пробьет и наш час.
Помни, при шторме не ломаются лишь прочные мачты.
С того вечера Лыонг с большим риском для жизни часто стал исчезать
из дому, подлезал под колючую проволоку и пробирался в джунгли к
партизанам. Как-то привел девушку и сказал:
– Дядюшка, ты знаешь ее, это Чан Тхи Лань. Она из нашей деревни.
Спрячь ее. Она партизанка.
– Мне и не приходило в голову, что двадцатитрехлетняя Лань,
скромная, трудолюбивая, которую я помнил с дней ее младенчества в
бамбуковой люльке, могла стать партизанкой.
«Ты проходи, – пригласил Лыонг. – Дядюшка Лиеу – человек верный,
не выдаст». Лань вошла в хижину, положила на тростниковый топчан
тяжелую рыбачью корзину, прикрытую листьями. «Что там?» – спросил я.
«Мины, – последовал короткий ответ. – Завтра мы с Лыонгом во что бы то
ни стало должны установить их у входа в концлагерь. А вечером партизаны
нападут на танки. Сайгонцы будут пытаться укрыться в лагере в расчете на
то, что партизаны не решатся стрелять в заключенных. Вот тут-то и
пригодятся эти мины, – Лань ласково провела рукой по корзине. – И для
дядюшки Лиеу есть задание: партизаны просили подготовить надежных
людей и обеспечить вывод местных жителей в освобожденные районы, в
горы Чыонгшон».
– И обо мне не забыли, – рыбак с гордостью потрепал седую редкую
бороду.
На следующий вечер за колючей проволокой лагеря внезапно началась
перестрелка, раздались взрывы гранат. Свечой вспыхнул сайгонский танк.
Другие стали отходить к воротам концлагеря. И тут хлопнула мина, за ней –
другая. Два танка странно подпрыгнули на месте. Клубы черного едкого
дыма повалили из люков. В это время партизаны атаковали и подожгли все
восемь сторожевых вышек, перерезали колючую проволоку и ворвались в
лагерь.
– Я никогда не думал, что заключенные в концлагере, люди, которых я
давно знал, могут проявить столько выдержки и решительности, –
вспоминал старый рыбак. – Как только началась стрельба, они быстро
собрали свое нехитрое имущество. Бой продолжался не более часа. Теперь
даже не помню, как это получилось, но люди – женщины, старики, дети –
смотрели на меня как на командира и беспрекословно выполняли все, что я
говорил. Вскоре все мы были уже далеко от лагеря. Рядом со мной шагал
Лыонг…
Лиеу умолк. Вода сладко булькала в его бамбуковом кальяне. Ветер
затихал. Тучи бросали редкие капли на прибрежный лесок.
– Я же вам говорил, что рис не остынет на алтаре Лыонга. Он теперь
настоящий рыбак. Он по воде определяет тайфун ли идет, или это просто
шквальный ветер…
Я взглянул на реку. Там на волнах по-прежнему качался сампан. Но его
парус теперь не казался мне стареньким, ветхим. Он был сильным, как тот
парень, что вел лодку навстречу ветрам.
– Как же сложилась судьба тех людей из концлагеря, что стало с
девушкой Лань? – опросил я Лиеу.
– Вы можете их увидеть. Они теперь здесь, после освобождения Юга
вернулись в Суанкхань.
…Мы шли по берегу реки мимо воронок, залитых дождевой водой. Из
больших овальных листьев мальчуганы мастерили кораблики, пускали по
воде и «обстреливали» их круглыми камешками. Когда камешек попадал в
кораблик, они радостно хлопали в ладоши.
«Сколько времени еще дети будут играть в войну?» – подумал я.
Дорога №9
Девушка с длинной косой, выбивавшейся из-под клетчатого шарфа,
какие носили обычно южновьетнамские партизаны, подняла флажок.
Движение открыто, заработали моторы. Колонна грузовиков двинулась в
путь.
– Гравий на дороге засыпан на час раньше срока, – объяснил мне
солдат. – Так, впрочем, бывает везде, где работает бригада Куит. (Так звали
невысокую смуглую девушку с длинной косой.)
Скромная, молчаливая Куит в 1968 году пришла в партизанский отряд
Камлока. Ей было тогда 15 лет. Родители погибли. Отец был расстрелян
сайгонцами. Девочка поклялась отомстить врагам, бороться до тех пор,
пока ее родина не будет свободной. Сейчас Куит возглавила строительную
бригаду.
Девушка помахала нам рукой на прощание, затем приколола к косе
нежный цветок лан – орхидею.
– Этот цветок для нее – символ, – объяснил солдат, глядя на
удалявшуюся деревушку Камлок и фигурку девушки Куит у дороги. – На
Тэт в тысяча девятьсот пятьдесят третьем году, когда Куит появилась на
свет, отец принес в дом букетик орхидей – самых любимых цветов ее
матери. Теперь она носит с собой эти цветы в память о самых близких…
За Камлоком начинается горная часть дороги, которая то карабкается
на вершины гор, то резко спускается вниз, словно отдыхает у горных
проток и мелких речушек. Каскады водопадов низвергаются у самого борта
машины, обдавая прохожих мелкими прохладными брызгами. Природа
щедро наделила тропической зеленью, прозрачными водами, ценными
породами деревьев, богатым животным миром этот почти необитаемый
уголок горного Чыонгшона. Но с щедростью природы беспощадно
расправилась война. Там, где горные вершины покрывали густые леса,
теперь цепь голых черных холмов – напалм выжег всю растительность.
Обугленные стволы деревьев, образуя жуткую «аллею» среди вымершего
леса, тянутся по обе стороны дороги номер 9. Здесь же американская
авиация особенно интенсивно сбрасывала боевые отравляющие вещества.
Рассказывают, что в средние века северные захватчики, вторгавшиеся
во Вьетнам, пытались уничтожать все селения и леса, находившиеся на
расстоянии полета стрелы от места, где становились они лагерем.
Примерно к подобному методу прибегали в борьбе с патриотами Южного
Вьетнама американские и сайгонские генералы. Только расстояние, равное
«полету стрелы», сменилось во вьетнамской войне оплошными «зонами
выжженной земли». Горный ветер свистел среди безлиственного леса, в
котором, возможно, еще долго не будут вить гнезд птицы, не поднимутся на
эти горные вершины олени, многочисленные стада которых издревле были
неотделимы от чудесных пейзажей Чыонгшона.
Чем ближе к Кхесани, тем сильнее менялся облик гор. Черными,
мрачными выглядели горные отроги, славно подставлявшие дождю свои
морщинистые спины. «Мертвая аллея» протянулась на многие километры
до перевала Айлао – природного водораздела бассейнов реки Меконг и
бурной Хиеу. Неподалеку от перевала – разбитые сайгонские опорные
пункты. Еще в 1972 году они входили в систему небезызвестной базы
Кхесань, которая считалась основным стратегическим центром вблизи
границы с Лаосом. Аэродром Кхесани позволял принимать транспортные
самолеты, вертолеты, которые не покидали воздушное пространство над
дорогой номер 9, над территорией Лаоса, находившейся под контролем
Патриотического фронта. В Лаосе дорога номер 9 пересекается с другими
стратегическими артериями Индокитайского полуострова – дорогами
номер 13 и 23. Они ведут в Луангпрабанг, Вьентьян, Сараван, Паксе – в
Лаосе; Стунгченг, Кратие – в Кампучии. Бывший командующий
экспедиционным корпусом США в Южном Вьетнаме генерал Уэстморленд
бросил фразу: «Тот, кто владеет этим районом, будет контролировать
положение в центральной части Индокитая».
Здесь у Кхесани я повстречал кадрового разведчика Дьена. Этот
человек многие годы воевал под Кхесанью. Сейчас он шел по еле заметной
тропинке, которая извивалась среди воронок, спокойно переступал через
куски железа и бетона, отбрасывая ногой исковерканные снарядные гильзы.
Тропинкавела к невысокому холму, на котором в прошлом
располагался штаб сайгонского генерал-лейтенанта Хоанг Суан Лама. Его
войска во время вторжения по дороге номер 9 на территорию Лаоса в
феврале – марте 1971 года были разбиты патриотами. Дьен спрыгнул в
траншею, которая извивалась по склонам, уводила от базы.
– Эти траншеи – протяженностью несколько километров, –
рассказывал Дьен. – По ним мы весной тысяча девятьсот шестьдесят
восьмого года и летом тысяча девятьсот семьдесят первого года
подбирались к Кхесани и атаковали позиции противника. – Там, за
небольшим холмом, – Дьен указал на юго-восток, – развертывались на
временных скрытых позициях наши ракетные дивизионы. Это они
обстреливали аэродром Кхесани. Обычно мы вели огонь в течение
нескольких минут. Но этого было достаточно, чтобы уничтожить
прибывшие на базу вертолеты и транспортные самолеты «С-130» и
«С-123».
В нескольких милях от демилитаризованной зоны.
Кхесань – это смерть
…Это было в Бангкоке летом 1968 года. Газеты стран мира отводили
первые полосы под сообщения из Кхесани. Тогда мне довелось встретиться
с одним американским морским пехотинцем, который едва унес ноги с
этого небольшого отрезка южновьетнамской земли, расположенного вблизи
от демилитаризованной зоны.
Глубокий шрам на правой щеке. Изуродованная рука. Прохаживаясь,
он тяжело припадал на пробитую пулей правую ногу. В тонких губах
попыхивала сигарета. Светло-голубые глаза скользили по лицам людей,
поднимавшихся на борт американского транспортного самолета. Его взгляд
как бы говорил: «Счастливцы, вы улетаете из Индокитая. Когда же придет
мое время?»
Самолет выруливал на взлетную площадку, разворачивался, плавно
взмывал в воздух. Солдат стоял неподвижно, затем, болезненно
поморщившись, потер раненую руку. Прошло несколько минут. Но он не
уходил с аэродрома.
– Не обращайте на него внимания, – шептал словоохотливый
аэродромный чиновник. – Парень, наверное, спятил, – и, как бы
подтверждая сказанное, он недвусмысленно барабанил пальцем по лбу. –
Говорят, он был под Кхесанью. Оттуда немногие возвратились живыми.
Ему еще повезло.
Кхесань. Название этого местечка превратилось в Южном Вьетнаме в
нарицательное слово. Когда американский солдат говорил «Кхесань», он
подразумевал «поражение», «смерть», «разгром». Что же произошло там?
Почему американские военные придавали столь большое значение
Кхесани?
21 января 1968 года. Специальной связью в Сайгон из района
демилитаризованной зоны отправлено секретное донесение: части
Народных вооруженных сил освобождения приступили к осаде Кхесани.
Командующий базой полковник Дэвид Лоундс считал, что морские
пехотинцы США смогут удержать позиции. Военной разведке США
предстояло уточнить истинное положение.
Еще в 1962 году был отдан приказ об использовании Кхесани в
качестве лагеря американских войск специального назначения «зеленых
беретов» и морских пехотинцев. Она привлекла к себе внимание тем, что
представляла собой базу для секретных операций против партизан Южного
Вьетнама и Лаоса, находилась в непосредственной близости от ДРВ. По
мере нарастания боев в районе демилитаризованной зоны над Кхесанью
нависла угроза ударов патриотов. Опасаясь, что база может быть захвачена,
бывший командующий американским экспедиционным корпусом генерал
Уэстморленд и генерал Уолт, командовавший тогда морской пехотой во
Вьетнаме, посетили этот район и совместно начертили на красном песке
линии, точные контуры передовых позиций этой оперативной базы. С того
времени отряды морских пехотинцев все время перебрасывались в
Кхесань.
С конца января 1968 года патриоты начали круглосуточно
обстреливать эту базу. Инициатива под Кхесанью полностью перешла в их
руки. В среднем более ста ракет и мин обрушивалось ежедневно на эту
базу.
Многие наблюдатели проводили параллель между Кхесанью и
Дьенбьенфу. Конечно, существовали различия. Если база Дьенбьенфу
раскинулась на территории семнадцати квадратных миль, то Кхесань
умещалась на небольшом участке всего в две квадратные мили. Если
французская крепость была полностью изолирована от других войск, то
Кхесань рассчитывала на артиллерийскую поддержку с близлежащих
американских баз «Кэррол» и «Рокпайл». Плюс авиационная и морская
поддержка.
С начала 1968 года бомбардировщики «В-52» и истребители-
бомбардировщики тактической авиации сбросили пятьдесят тысяч тонн
бомб и напалм на районы вокруг Кхесани. Морская пехота столь твердо
была уверена в готовности авиации и артиллерии оказать ей помощь, что
даже пренебрегла необходимостью строительства бетонных бункеров и
систем траншей в Кхесани. «Рытье окопов не входит в традиции корпуса
морской пехоты», – говорил генерал-лейтенант Роберт Кэшмен-младший.
«Отдать Кхесань, – заявлял другой генерал, – значило бы отдать западную
цитадель нашей линии обороны. В этом случае противник мог бы обойти
нас с фланга, а это поставило бы под серьезную угрозу две или три
провинции Южного Вьетнама».
Большую часть гарнизона Кхесани составляли морские пехотинцы из
состава 26-го полка морской пехоты. Здесь находились также некоторые
армейские подразделения американского экспедиционного корпуса,
инженерные подразделения военно-морского флота и батальон
южновьетнамских десантников.
Командующий базой полковник Дэвид Лоундс считал, что он
располагает хорошими оборонительными позициями и прекрасными
секторами обстрела. Он сообщал в Сайгон, что с каждым днем якобы
положение Кхесани улучшается, саперные части начали строительство
подземных бункеров, состояние которых непрерывно совершенствуется.
Ходы сообщений выдвигаются вперед. Спустя несколько дней после этих
сообщений патриоты легко захватили лагерь американских специальных
войск, расположенный в четырех милях западнее Кхесани. Штурмовые
окопы патриотов начали приближаться к позициям морских пехотинцев.
Воздушная разведка США доносила:

«Партизаны находятся менее чем в одной мили от базы.


Один офицер разведки сказал, что у него нет ни малейшего
представления о будущих планах партизан. Мы знаем только, что
противник подползает все ближе и ближе».

5 марта 1968 года регулярные части Народных вооруженных сил


освобождения обрушили сто пятьдесят артиллерийских снарядов, мин и
ракет на крепость морских пехотинцев. Наиболее уязвимыми объектами
стали транспортные самолеты «С-130» и «С-123», которые приземлялись
здесь каждый день.
Когда самолеты снижались, скорострельные зенитные пушки и
пулеметы вьетконговцев открывали огонь короткими очередями и все чаще
достигали цели.
– В самолете нет безопасного места, – рассказывал как-то один
американский военный. – Пули насквозь прошивают мягкий алюминиевый
корпус. Самолеты находятся на земле всего лишь несколько минут, пока их
разгружают. Экипаж самолета и ожидающие пассажиры не имеют ни
малейшего прикрытия, и им остается лишь надеяться, что пули в них не
попадут.
…Горы и долины вокруг базы Кхесань в отдаленном северовосточном
углу Южного Вьетнама погружены в тишину и пустынны, но где-то среди
них находились позиции патриотов. Траншеи, вырытые партизанами,
извиваясь по склонам, приближались к американским позициям, окружали
базу.
К середине марта 1968 года патриотам удалось подвести тоннель к
позициям южновьетнамского батальона «рейнджеров». Сайгонцы
протянули перед этими позициями три ряда колючей проволоки,
увешанные противопехотными минами «клеймор», выпускающими при
взрыве смертоносную дугу стальных дробинок.
Бойцы Армии освобождения поднимались по этому тоннелю каждую
ночь. Проползая между второй и третьей линиями колючей проволоки, они
поворачивали мины в сторону «рейнджеров». Если бы сайгонцы решили
взорвать мины, они сами взлетели бы на воздух.
Двадцатилетний капрал американской морской пехоты Роджер Джонс
каждое утро видел с наблюдательного пункта, как к позициям его
подразделения приближаются партизанские окопы. Если патруль морской
пехоты выходил за пределы периметра обороны, он больше не возвращался
на базу… Вот они – десятки пропавших без вести.
Так продолжалось до начала июля 1968 года. Под ударами патриотов
агрессоры были вынуждены эвакуировать Кхесань. Последний морской
пехотинец покинул базу вечером 5 июля 1968 года. Американские солдаты,
которым удалось выбраться из Кхесани, были переброшены в новый
секретный район в отдаленном северо-западном уголке Южного Вьетнама.
Покидая базу, американцы сровняли блиндажи с землей.
Кхесань – одна из крупнейших американских баз в северной части
Южного Вьетнама – превратилась для экспедиционного корпуса в
крупнейшую ловушку. Кхесань стала местом поражения и ЦРУ, которое
упорно сваливает вину за разгром на Пентагон. Второе Дьенбьенфу. С
поправками на время и боевую мощь…
…Я стоял на гофрированном железе вертолетодрома Кхесани. Вокруг
все усыпано гильзами, осколками мин и снарядов. Я знал, что Центральное
разведывательное управление США, желая установить истинное
положение в Кхесани и не доверяя сообщениям, которые приходили по
каналам Пентагона, постоянно направляло в этот район своих агентов.
Однако, как утверждали западные журналисты в Южном Вьетнаме,
каждый второй из посылаемых ЦРУ разведчиков не возвращался назад. Как
повстречать одного из них? Вот что рассказал мне о судьбе одного из таких
тайных агентов английский журналист, работавший в Южном Виетнаме.
Он услышал историю некоего Джорджа Маккейла от американского
офицера, составляющего подробные отчеты для ЦРУ после расследования
обстоятельств смерти агентов Центрального разведывательного
управления. Карьера Джорджа Маккейла в Южном Вьетнаме была
короткой…
…«Боинг» компании «Эр Вьетнам» шел на посадку. Все ближе
разбросанные, словно оазисы, рощицы кокосовых пальм, среди которых
бледно-голубыми извилистыми лентами вьются протоки Меконга. Наконец
шасси самолета коснулось сайгонского аэродрома Таншоннят. «Боинг»
медленно подруливал к месту стоянки. Пассажиры уже отстегнули ремни.
Прошло десять-двадцать минут, но трапа все не было. Под жарким
тропическим солнцем «боинг» превращался в раскаленную камеру.
– Душегубка, – возмущался тучный мужчина, вытирая со лба крупные
капли пота.
– Придется еще подождать. Всего несколько минут, – пыталась
успокоить пассажиров миловидная стюардесса-вьетнамка. – Потерпите.
Выход из самолета временно запрещен. На взлетно-посадочной площадке –
эскадрилья бомбардировщиков. Сначала взлетят они… Военное время…
Наконец подан трап. Измученные пассажиры во главе с толстяком,
умудрившимся пробиться к выходу первым, пошатываясь, вышли на
бетонное полотно. В здании аэровокзала один из пассажиров «боинга»
компании «Эр Вьетнам», высокий молодой человек в легком тропическом
костюме, в ковбойской соломенной шляпе, пожелав толстяку успехов в
Южном Вьетнаме, протиснулся к начальнику таможни. Они перебросились
несколькими словами.
– Обратитесь в Бюро иммиграционной службы. Вторая комната после
киоска с сувенирами, – посоветовал чиновник.
Расталкивая назойливых носильщиков и чертыхаясь, молодой человек
добрался до указанной таможенником двери.
В небольшой комнате за массивным столом старинной китайской
работы в мягком кресле сидел поседевший мужчина в форме полковника
американских вооруженных сил.
– Разрешите? – спросил молодой человек.
– Вы уже вошли, – сухо ответил полковник и знаком руки указал на
потертое кожаное кресло перед столом. – Чем могу служить?
Молодой человек снял шляпу, порылся во внутреннем кармане
пиджака, протянул полковнику удостоверение.
– Джордж Маккейл? Очень рад. – Проверив документ, полковник
протянул руку молодому человеку. – Теперь будете работать у меня. К
сожалению, прибыли не совсем вовремя. – Полковник взглянул на часы. –
Через несколько часов лечу на Окинаву. Вернусь через пару недель. Вы же
отдохните в Сайгоне три-четыре дня, потом отправляйтесь в Дананг, затем
Хюэ и Кхесань. Задание уже получили?
Маккейл кивнул головой в ответ.
– Изменений нет! Выполняйте.
Полковник достал из холодильника бутылку шотландского виски, лед,
содовую. Привычным движением откупорил бутылку, наполнил стаканы.
– За ваш дебют в Азии, Маккейл. – Сделав несколько глотков,
полковник продолжал: – Прикрытие вашей деятельности остается прежнее,
как условились. Специалист по ирригационным работам. Носить оружие
запрещаю. Это опасно, но наша работа всегда связана с риском. Местное
население должно привыкнуть и поверить вам. Вживайтесь. Постарайтесь
быстрее разобраться в обстановке на месте, чаще выходите на связь. Рацию
вам принесет наш человек завтра в 9.00. В номер сайгонской гостиницы
«Бринк». От него также получите деньги. Моральное состояние армии,
реальное политическое положение в Южном Вьетнаме, дислокация частей
Вьетконга – вот какую информацию ждут от вас в Вашингтоне. В каждой
корпусной зоне при штабе работают наши офицеры разведки. Я
информирую их о вас. Если что потребуется, они вас разыщут. Человек,
который придет к вам, назовет пароль: «Мы, кажется, встречались в баре
«Ше Жан». Отзыв: «Нет. Вероятнее всего, в гостинице «Мажестик».
Запомните?
– Да, сэр.
– Все, что он скажет, будет приказом центра. Да, перед отъездом не
забудьте переодеться, в таком виде можно бродить по Бродвею в Нью-
Йорке. Видимо, в джунглях вам больше будет к лицу простой крестьянский
костюм. Все ясно?
– Вопросов много, шеф. Я ведь впервые в Индокитае, У меня
сложилось общее впечатление еще в Штатах при чтении ряда донесений
южновьетнамской агентуры. Но как сложится обстановка здесь?
– Вы разведчик, Маккейл. Ваша голова – в ваших руках. Выпьем за ее
благополучие. – Опорожнив стакан виски, полковник поднялся. –
Встретимся через несколько месяцев, а пока отправляйтесь в «Бринк».
Желаю успеха.
За дверью неугомонно гудел аэропорт. Маккейл пересек зал, ступил на
раскаленный асфальт. Несколько таксистов сразу же предложили свои
услуги.
– Везите в «Бринк», – буркнул Маккейл.
– О’кэй, сэр! – ответил заученной фразой шофер старенькой «тойоты».
Через сорок минут «тойота» подкатила к отелю. Маккейл сунул
таксисту смятую долларовую бумажку. Вьетнамец недовольно взглянул на
пассажира:
– Это мало, сэр.
– Держи еще доллар и убирайся. Нахал! Чувствует, что поймал
новичка… – проговорил Маккейл.
Прохладный холл «Бринка» подействовал на американца освежающе.
Маккейл подошел к стойке консьержа, протянул паспорт.
– Номер, пожалуйста, на три-четыре дня.
– «Джордж Маккейл», – прочитал имя посетителя консьерж. – Номер
оплачен. Сто двенадцатый. Пожалуйста, ключи, сэр.
«Наверное, полковник. Доброе начало», – подумал молодой человек.
Велев поднять в номер багаж, Маккейл отправился в бар выпить
виски.
Войдя в бар, он словно окунулся в прохладный полумрак. Две
молоденькие вьетнамки, облокотившись на стойку, болтали с американским
лейтенантом. Что-то знакомое показалось Маккейлу в этом офицере.
«Неужели Билл? Здесь? В военной форме?» – Маккейл подошел к офицеру.
– Джордж? Старина! Какими судьбами?
Лейтенант, взяв под руку Маккейла, потянул его к стойке.
– Девочки, пару двойных виски! Рад тебя видеть, Джо. А ты
рассказывай! Давно приехал? Что в Штагах?
– Да что говорить? – улыбнулся Маккейл. – Два года назад окончил
учебу. Инженер. Займусь здесь ирригационными работами.
– Вот идиоты! Послали тебя рыть канавы! – рассмеялся лейтенант. –
Наши бомбы это делают лучше любого бульдозера. Ну, оставим это. Как
дома в Ричмонде? Кого встречал? Как Мэри?
– В Ричмонде и вообще Виргинии не был уже лет пять. С Мэри
разошлись. В Вашингтоне старых школьных друзей не встречал. А чем
занимаешься ты?
– Чем и все, старик. Стреляю. Все это мрачно. Давай лучше выпьем.
Когай[10], виски! Два двойных! Я воевал в Кхесани, Джордж. Ты знаешь,
что это такое, мой милый?
– Слышал. Должен гам побывать.
– Но в Кхесани не нужны ирригационные работы. – Билл
рассмеялся. – Лучше назовись там дворником. Тебе поручат отмывать
кровь.
– Мрачный юмор, старик.
– Поживешь там, и ты поскучнеешь. Я сейчас знаю, что стоит лишняя
минута жизни. И считаю, что ее лучше разделить с миленькой когай. С ней
забываешь, что рядом война, пули, джунгли, колючая проволока на улицах.
Не так ли, Тхань? – Билл резко притянул к себе вьетнамку, потрепал ее по
шеке.
Тхань («Светлячок») улыбнулась.
– Но и с когай здесь держи ухо востро. Я выложил бы сто долларов,
если бы узнал, о чем думает сейчас эта хорошенькая головка. – Билл
прижал к себе Тхань. – Вот так же одна на днях в Кантхо переспала с
полковником, украла из его сейфа секретные документы, пустила ему пулю
в висок и скрылась. Оказалось, партизанка. Когай, а ты не Вьетконг?
Билл быстро пьянел.
– И если нас здесь убивают, то правильно делают. Если бы ты знал, что
делаем мы. Мы убийцы, варвары, негодяи. Негодяй и я. Я убивал, Джордж.
Сначала не хотел, – лейтенант громко расхохотался. – Ты слышал о Сонгми,
Милай? О роте «Чарли»? Ах, нет?! Всего несколько дней назад я должен
был убить трех женщин и ребенка. Ты не представляешь, что это такое. Я
не хотел убивать. Но так делали все. Все! Ты понимаешь, все! Я смотрел на
ребенка, он лежал и плакал. Мать я только что застрелил. Я поднял
пистолет, чтобы убить и его. Но не смог этого сделать. Другой парень
прострелил ему голову. Давай выпьем еще, Джордж… Он был маленький и
беспомощный. Я не могу перестать думать о нем. Его лицо все время у
меня перед глазами. Я не могу спать. Это невыносимо. Когай, еще пару
виски…
– Прекрати пить, Билл. Ты ведь солдат.
– Я солдат? Я убийца, убийца!
– Мне противно видеть тебя, Билл.
– Тогда катись! Убирайся! Ты тоже будешь убивать. Как и другие. Не
думай, что такой уж чистенький. Ты такая же сволочь, как и я. Здесь мы все
одинаковы. Разница в том, что во мне что-то бурлит. Совесть? Ерунда!
Совесть – всего лишь слово, придуманное людьми, чтобы замазать
подлость. Совесть! Какой от нее толк? О совести поздно думать. Я знаю.
Застрелиться, повеситься. Это все, что осталось. Но не могу. Когай, где же
виски!
– Перестань паясничать, что с тобой происходит?
– То, что со многими. А коли ты другой, то оставь меня! Маккейл
вышел из бара. Консьерж услужливо спросил:
– Вы не забыли, сэр? Ваш номер – сто двенадцатый.
Маккейл молча кивнул в ответ.
Медленно поднялся в номер. Развязал галстук. И ничком упал на
кровать.
«Что творится? Завтра же лечу в Дананг, – пронеслось в голове
Маккейла. – Этот Билл просто сопляк. Распустил нюни. Моральное
состояние армии? А в Вашингтоне столько об этом говорят. Идиоты…»
Маккейл забылся во сне.
Через сутки военный транспортный самолет уносил Маккейла вместе
с другими пятьюдесятью пассажирами в Дананг.
В самолете седеющий сержант тоном бывалого солдата поучал:
– Если нас подобьют, то быстрей выбрасывайтесь из самолета. По
опыту знаю – в воздухе горим сорок секунд. Задний люк будет оставлен
открытым. Выпрыгивать можно и через боковые двери. Однако нет полной
гарантии, что не попадете под винты самолета. Чтобы нервы не
расшатались в полете, постарайтесь уснуть. У кого будет плохо с желудком,
тот уберет сам… Вода в бачке…
Маккейл, не обращая внимания на сержанта, заговорил со своим
соседом:
– Ты из Дананга?
– Нет, из Кхесани. Лейтенант Джордж Кэмпбелл, морской пехотинец.
А ты?
– Во Вьетнаме впервые. Лечу до Дананга, затем дальше, в Кхесань.
Там проведу недельку. А затем дальше, в районы демилитаризованной
зоны, в горные деревни на границе с Лаосом.
– Смотри, как бы «чарли» не нанесли тебе там визит.
– Чарли?
– Так мы, морские пехотинцы, называем партизан Вьетконга.
Осторожней там, парень…
За таким разговором прошел весь полет.
– Благополучно приземлились, – вновь пробасил сержант. – Обычно
под Данангом не везет. Не успеешь сесть, как «чарли» открывают огонь.
Откуда бьют, обнаружить почти невозможно. Неделю назад разбили
аэродром. Сожгли около десятка самолетов. Не забудьте надеть каски. И не
снимайте, пока не уйдете с аэродрома. А то не ровен час…
– Порядком наскучил мне этот тип, – пробормотал Джордж, выбираясь
из самолета.
– Обживешься, поймешь, что он прав. Будешь держаться за таких, как
этот сержант. Иначе быстро сыграешь в ящик, – предостерег лейтенант.
– Ты тоже что-то становишься брюзгой, – огрызнулся Джордж. – Что
только с вами не делают джунгли.
– Посмотрим, каким будешь ты через год, а то и через месяц. Ты,
очевидно, еще не нюхал, что такое Вьетконг.
И вдруг… Это произошло в какую-то минуту. Но она была последней
для Маккейла. Десятки ракет и мин обрушились на аэродром.
Несколько дней спустя в Сайгон из Дананга резиденту американской
разведки пришло донесение:
«Джордж Маккейл убит при посадке самолета. Для района Кхесани
пришлите новых людей. Положение в Кхесани становится все более
тяжелым».
Глава V.
Вьетнамский синдром. Война нервов.
Солдаты из роты «Чарли»
Сонгми
«Вьетнамский синдром» – это надолго. Это – для тех, кто там был. Во
Вьетнаме. Но есть и еще другой комплекс – комплекс выжившего,
вышедшего из огненного ада. Из Кхесани, например.
Беседуя с ветеранами вьетнамской войны в США, я понимал, что
каждый пытался найти ответ на вопрос: «Почему убит тот другой, а не он?!
Каждого подсознательно мучила мысль, что его жизнь оплачена смертью
других солдат. Чтобы оправдать свое собственное выживание, избежать
или превзойти разъедающее чувство вины, нужно отомстить за эту смерть.
В военное время таким контрдействием мог стать не только ответный удар,
но и расправа над мирным населением. «Так было во время Второй
мировой войны, и особенно так было во Вьетнаме, – говорил мне
американский журналист Редмонд, и я слушал его, пытаясь понять логику
его мысли. А он продолжал: – Существуют даже ритуалы отмщения, это
когда солдат получает возможность продемонстрировать свою силу и
инициативу. Но поскольку на войне в джунглях подобных «ритуалов» не
существовало, не было рукопашных и в большинстве случаев противника
вообще не было видно, люди оставались наедине со своим горем, с
чувством вины и утраты. Обратной стороной этого чувства становилась
ярость.
Так, смерть Билла Вебера стала «поворотным этапом» в жизни роты
«Чарли». Ты знаешь, что такое рота «С», рота «Чарли»? – спросил Редмонд
и продолжал: – Вдруг мы поняли, что здесь могут убить каждого из нас, и
решили отомстить за всех, пока мы не ушли».
Вы знаете историю лейтенанта Колли? В ней нет загадки.
Кадровый офицер, он больше не требовал соблюдения дисциплины, а,
как и остальные, дал волю своим инстинктам. После нескольких засад, в
которых люди получали ранения, его роту постигло несчастье: она попала
на минное поле, где были выведены из строя двадцать процентов личного
состава (четыре человека убиты, 28 – тяжело ранены). По другим
сведениям, убиты были шесть человек, а ранены двенадцать. Но это детали
для капеллана. Главное было в другом. Это событие обострило у
оставшихся в живых комплекс вины. Один из них потом вспоминал так:
«На твоих глазах умирали люди, а ты не был среди них». «Чувство вины
заглушала тревожная мысль, что рота, как воинское подразделение, как
единое целое, заменившее солдатам целый мир, перестала
существовать», – говорил журналист.
– Только экстремальные идеи, кровная месть могли заставить солдат
роты примириться с самими собой. Тотальная месть!.. Вы что-нибудь в
этом понимаете?
Вот как описывает это состояние всеобщего психоза один из
участников событий в общине Сонгми, в деревне Милай: «Мы стали
говорить вслух о том, о чем каждый из нас думал про себя: о том, чтобы
стереть эту страну с лица земли. Популярной стала так называемая
индейская психология, смысл которой сводился к тому, что «хороший
вьетнамец – мертвый вьетнамец». Расплывчатое определение понятия
«враг» стало распространяться на любого человека, который не имел
отношения к американской армии и ходил во вьетнамской одежде.
По утверждению одного из ветеранов Милай, были серьезные
основания считать, что мины были установлены не вьетнамцами, а
корейскими союзниками, лагерь которых находился в этом месте незадолго
до кровавых событий. В таком случае ответственность за смерти
американских солдат ложилась на Верховное командование вооруженных
сил США, которое наверняка было уведомлено о размещении
южнокорейских сил. Тем не менее люди отвергали эту мысль и
предпочитали винить во всем Вьетконг, еще шире – всех вьетнамцев. Это
помогало найти оправдание «идее мести».
Последней каплей, переполнившей терпение роты «Чарли», стала
смерть сержанта Кокси, которого разорвало на куски осколком
артиллерийского снаряда. Эти скрытые хитроумные устройства,
приводимые в действие прямым контактом, часовым механизмом или при
помощи дистанционного управления, осуществляемого сидящим в засаде
человеком, усугубили ощущение беспомощного ужаса, которое
испытывали американские солдаты. В самом названии «ловушка для
болвана», которое придумали для этих устройств солдаты из роты «Чарли»,
отражен способ их действия, превращающий человека в беспомощную
жертву. В роте Кокса, ценил и как одного из наиболее опытных бойцов. Его
смерть обострила у всех чувство страха, привела в бесконтрольную,
несдерживаемую ярость.
На следующий день в память о Коксе и других погибших бойцах в
роте отслужили панихиду. Сначала говорил капеллан, а затем целую речь
произнес командир роты капитан Медина. Существовало множество
вариантов той речи Медины, но, по общему мнению, она довела почти до
слез солдат подразделения и словно заставила их поверить в «миссию
выживших» и «миссию мести». Звучала эта речь приблизительно так: «В
этом аду мы потеряли наших парней. Теперь мы должны за них
отомстить, и хороши любые средства». Или, по воспоминаниям другого
участника резни в Милае, Медина сказал: «У нас есть шанс отомстить
врагу… Запомните, в этой стране нет невинного гражданского
населения».
Из этого слушатели могли заключить, что они «должны стереть эту
страну с лица земли». Другие ветераны Милай вспоминали фразы:
«убивайте всех живых», «уничтожайте все живое». Эти слова звучали и как
призыв, и как приказ. Впрочем, скорее как приказ, отвечавший
настроениям солдат-исполнителей.
После этой речи сложилось впечатление, что «Медина хотел
уничтожить как можно больше вьетнамцев. Он считал, что «это каждому
дает право и возможность показать, на что способен лично он».
Независимо от того, что Медина сказал на самом деле, его речь была
быстро окружена ореолом славы. Говорили о погибших, а на остальных
словно накладывали особую «миссию выживших». Эта речь стала как бы
живой связью между гибелью бойцов роты, которая потрясла оставшихся в
живых и всех, кто должен был за них отомстить собственными
решительными действиями.
Допускается, что Медина не отдавал прямого приказа убивать женщин
и детей. Его призыв сочетал в себе абстрактные приказы с порывом
служаки, с игрой на эмоциональном настроении солдат роты. В той
экстремальной обстановке это неизбежно провоцировало массовые
убийства.
Но это не оправдывало убийц. Какие бы психологические объяснения
теперь не пытались найти, преступление осталось преступлением, актом
чудовищным, варварским.
Другой участник побоища в Милай вспоминал, что когда Медина
говорил о том, что они сожгут дома вьетнамцев, уничтожат скот и запасы
продовольствия, отравят воду в колодцах, капрал со смаком прошептал ему
на ухо: «Вот увидишь, это будет настоящая резня. Редкое зрелище».
Расследования событий в Милай показали, что за день до
произнесения этой речи Медину инструктировал командир части
полковник Хендерсон. Он, недавно принявший командование бригадой,
якобы говорил, что намерен «навсегда избавиться от дислоцировавшегося
поблизости подразделения вьетконгонских войск», и призывал роты «вести
более решительную» борьбу против них. На инструктаже выступал
командующий оперативной группой полковник Баркер. Он якобы призывал
«сжигать жилища вьетнамцев, затопить все тоннели, траншеи, землянки,
уничтожать скот и птицу».
Состояние «накачки» после психологической установки начальства
влияло на все последующее поведение подчиненного человека. Можно
сказать, что любое поведение вообще – это часто ответная реакция на чье-
то брошенное слово. И поведение менялось под воздействием опыта
прошлого и событий настоящего.
В восемь часов утра, после артподготовки, готовые к бою
американские солдаты высадились с вертолетов в общине Сонгми, в
деревне Милан. Сначала убийства носили случайный характер, а потом они
приняли размах массовой резни. Вьетнамцев словно, сгонял и в «стада» и
расстреливали. Перед расстрелом мужчин (особенно молодых) жестоко
избивали. Женщин публично насиловали; дома поджигали, скот убивали.
Убийства стали прямым следствием предварительного психологического
настроя; лейтенант Уильям Колли требовал не оставлять свидетелей.
Солдаты зарывали жертвы в прибрежные пески…
Почти все убийства были совершены к одиннадцати часам, когда рота
устроила перерыв на «обед». Было убито уже четыреста или пятьсот
жителей деревни. Позднее стало известно, что в то утро в соседней деревне
общины Сонгми, где орудовала другая рога из оперативной группы
американской армии, было убито еще около ста вьетнамских жителей.
Во время разгула убийств американцы вели себя так, будто шел бой.
Сами участники побоища в Милай обратили внимание на то, что во время
стрельбы они припадали на колено, приседали, «как будто попали под
ответный огонь». Они так объясняли свое состояние:» Если ты
действительно думаешь, что стреляешь в группу беззащитных людей, то
зачем пригибаться к земле, зачем ползать? Для чего все эти ужимки и
уловки? Значит, ты думаешь, что на самом деле с кем-то воюешь. Тебе
кажется, что ты можешь быть тоже убит… что они представляют для тебя
реальную опасность…» А что было здесь в Сонгми? Представления людей
о жизни и смерти перевернулись. «Что-то в самом восприятии
изменилось… Как было воспринимать мирных вьетнамцев? Мирные люди
стали не безоружными, они так похожи на врагов, на военных или на тот
образ врагов, который сложился в больном воображении». А еще был
приказ. Кошмар смерти. Некоторые психологи пытались объяснить, что у
американских солдат, совершивших злодеяния в Милай (и других мирных
деревнях), были видения, миражи. Им якобы казалось, что перед ними
вставали солдаты, а не старики, женщины и дети… Они, мол, «обнаружили
врага», выкурили из убежищ, заставили «выйти из засады и сражаться». И
значит: расстреливали солдат, а не мирных жителей.
Более того, в роте «С» были в основном новобранцы – не
обстрелянные, не знавшие даже мелких перестрелок, и опасные встречи с
минами и «ловушками для болванов» стали для них кошмаром, адом,
катастрофой. И они стали спускать курок, не думая, кто стоит перед ними.
Залп! Они хотели принять и приняли боевое крещение в Милай, а когда
поняли, с кем имели дело, не подавали вида. Теперь они с упоением
фанатиков и палачей вели убийственную и ужаснейшую расправу. Так
американские психологи искали оправдание бойне в Сонгми. Фашисты
тоже оправдывали свои действия…
Описания эмоционального состояния американских солдат в Милай,
услышанные на допросах, были самыми разными. По воспоминаниям
одних, когда солдаты стреляли в мирных жителей Сонгми, лица убийц не
выражали никаких «эмоций». Царила какая-то «деловитая озабоченность».
Время от времени «они, солдаты, прерывали свое занятие, чтобы
перекусить или покурить». Другие утверждали, что во время убийств,
насилия и разрушений американцы «зверели», становились
«невменяемыми». Один солдат устроил «бешеную погоню» за свиньей,
которую в конце концов заколол штыком; другие развлекались, бросая
фанаты и стреляя в хрупких когай – юных жительниц деревни.
Оба описания психологически достоверны. «Деловитый вид» солдат
объяснялся тем, что они пребывали в состоянии «эмоционального
отупения». Они автоматически выполняли приказы и считали, что
занимаются своим «профессиональным» делом. Безумными делало
американцев зрелище бойни, кровь. Происходившее прорывало броню
эмоциональной тупости, ломало чувства, все представления о выполнении
«миссии выжившего». Все смешалось: страх перёд смертью и комплекс
вины в смерти других солдат. Перед всеми стоял вопрос: «Кто следующий
в очереди смертников?»
Убивая вьетнамцев, американские солдаты кричали: «Эй, вы, ублюдки!
Это вам за Билла Вебера!», или «Плачьте, плачьте так, как плакали мы!»
Вид массового убийства, этот кровавый «пир» сводил с ума, толкал на
новые преступления. Это состояние знали многие убийцы, уголовники,
считали следователи и американские журналисты.
Были ли проблески здравомыслия? Было разное. Только не
здравомыслие. Ибо не было вообще ничего здравого. Вот записи одного из
солдат: «…Проведя разведку, мы поняли, что подошли к обыкновенной
деревне… Жители продолжали заниматься своими обычными делами, не
обращали на нас никакого внимания… В деревню зашли 15–20 наших
солдат. Потом, совсем неожиданно… жители забеспокоились… Вскоре кто-
то из сержантов уже отдавал приказ «схватить тех двух и привести их
сюда». Затем к ним добавили вон того третьего… Вот мы собрали целую
толпу. А они в испуге кричали, визжали, брыкались и не могли понять, что
происходит… Потом грянул выстрел. За ним – другой, и кто-то закричал:
«Так тебе и надо, грязный ублюдок!»
Солдат пришел в такое возбуждение, что сам несколько раз выстрелил
в толпу… Увидел, как упали несколько человек… Его охватил ужас. Но,
чтобы как-то оправдать себя и свои действия, он выстрелил снова, еще и
еще… Далее уже был психический шок.
Другой солдат вспоминал, что во время бойни он пытался решить,
убивать ему или нет маленького испуганного мальчика, которому уже
отстрелили одну руку. Он подумал, что мальчик, должно быть, ровесник
его сестре, и спрашивал себя: «А что, если бы в нашей стране оказалась
иностранная армия и какой-нибудь солдат смотрел на мою сестру, как я
смотрю сейчас на этого малыша? Мог бы тот солдат убить мою сестру?» И
он решил: «Если у него хватило смелости сделать это, то хватит ее и у
меня», и нажал на курок.
Вид крови, массовых убийств, психоз так овладели воображением, что
превратились в «программу» действий, которая оправдывала все –
чудовищность происходящего, варварство. Критерии выродились.
Один из участников бойни в Милай сравнивал убийство с
«избавлением от зуда, который способен свести тебя с ума». Он пояснил
свою мысль: «Ты чувствуешь необходимость разрядиться. Как в Корее или
как во время Второй мировой войны. В Милай солдаты могли косить из
пулеметов людей, как траву. Это сводило с ума. Убить человека – это очень
трудно нормальному гражданину. Выдержит ли психика?»
Лейтенант Поль Медлоу через восемь месяцев после событий в Милан
сказал в телеинтервью, что после акции в Сонгми «он чувствовал
моральное удовлетворение». Он так представлял свое психологическое
состояние: «Я потерял многих товарищей. Потерял закадычного друга
Бобби Уилсона. Их смерти были на моей совести. И сразу после того что
совершил в Ми-лай, я испытал моральное облегчение, покаяние, отпустил
себе сам прощение».
В том же интервью Медлоу сказал, что «убийство в Милай было
самым естественным делом». Это означало, что убийства были нормой
поведения в той обстановке. Они были психологически необходимы,
объяснимы и оправданны. Это была не кровавая бойня, а выполнение
«миссии выжившего». Механизм массового уничтожения людей нужно
было лишь привести в действие, а дальше он работал как автомат. По
инерции. И каждое новое убийство было продолжением предыдущего.
Герника и Сонгми – из одного ряда преступлений, хотя и в разные эпохи.
Это – инерция дегенерации.
Стремление карателей довести бойню до конца было вызвано не
только «потребностью крови, психологической завершенности», но и
неосознанным страхом, боязнью того, что оставшиеся в живых расскажут о
бойне. (Так и случилось: оставшиеся в живых вьетнамцы, а также
принимавшие участие в операции американцы не могли молчать.)
…Я был в Милай (Сонгми). Разговаривал с оставшимися в живых,
стоял у братских могил на берегу Южно-Китайского моря, многое понял.
Но вернемся к тому, что говорили американцы о Сонгми.
Во время процесса над лейтенантом Колли свидетель – обвиняемый
Медлоу преднамеренно называл жителей деревни Милай «обезьянками»,
«вьетнамишками». На вопрос, почему он расстреливал сидевших на земле
женщин и детей, он ответил: «Каждую минуту я боялся, что они дадут нам
отпор (перейдут в контратаку)… Может быть, им осталось только зажечь
запал взрывающего устройства, и все мы взлетим на воздух…»
И что дальше? Оказывается, кровавый пир в Милай положительно
сказался на… боеспособности подразделения. Однако эта «боеспособная»
рота просуществовала недолго: вскоре после Милай, уже в марте 1969 года,
ее разгромили вьетнамцы. Остатки роты были расформированы…
И все-таки, можно ли оправдывать преступления? Ни в Сонгми, нигде
в другом районе Вьетнама, нигде в мире оправдать нельзя. Милай – это
война, говорят одни. Милай – это «выпечка продукта по неправильному
рецепту и не из тех компонентов».
Даже на суде оправдания бойне звучали все так же: «Жители деревни
были всего-навсего какими-то вьетнашками, – нелюди». А убийства детей?
Следовал такой довод: «Они вырастут и будут помогать взрослым бороться
против нас». В отличие от представителей военной администрации
участники событий в Милай никоим образом не стремились скрыть
подробности совершенных злодеяний в этой деревне. Напротив. Их как
будто радовал поворот событий: «Теперь, вместо того, чтобы переживать,
вспоминая ужасные зрелища гибели своих товарищей на минных полях,
они могли поговорить о Милай». Они хвастали друг перед другом своими
«подвигами», как бойцы, вспоминавшие минувшие дни: «Сколько ты
«уложил»?.. Да, было дело. С десяток… А сколько ухлопал ты?.. Надо
посчитать… Один солдат очень обрадовался результатам… Он убил
больше ста человек… Возможно, многие преувеличивали…» Но это был
особый садизм.
На следующий день после дачи показаний Медлоу напоролся на мину
и ему оторвало правую ногу. По словам очевидцев, Медлоу простонал:
«Это Бог меня покарал». И со злостью процедил в адрес лейтенанта Колли:
«Бог покарает и его. За то, что заставил меня совершить…»

Вспоминая посещение «роты Чарли» через 18 месяцев после


событий в Милай, журналист Гершен отмечал, что солдаты
выглядели «испуганными». На одного из них «по-прежнему
наступали из темноты выетнамцы», другой «испытывал острое
чувство вины», еще двое «страдали нервными расстройствами»,
и по меныией мере четверо не могли найти работы или
удержаться на ней из-за потери способности концентрации
внимания. Один только солдат не стрелял, неубивал жителей
Милай. Его же буквально раздирало «чувство вины»…

Теперь о другом. Состояние «активного или пассивного свидетеля»


было нормальным для американцев во время событий в Милай и на
протяжении всей войны во Вьетнаме. Чтобы не принимать участия в
массовых убийствах, человек должен был быть в чем-то непохожим на
других. Это в тех условиях означало быть или диссидентом, или почти
«ненормальным».
Во время бойни в Милай один из солдат, который не принимал в ней
участия, бормотал: «Этого нельзя делать, это несправедливо». Однако тот
солдат уже априори не был солдатом или был «не способен» воевать. И не
потому, что не мог или не хотел воевать: он верил в идеалы своей страны, а
потому, что давно не одобрял поступки других солдат по отношению к
вьетнамцам. Он испытывал отвращение к войне вообще. Он отошел от
«нормы» – и он не стрелял.

Психологи выделили три важные причины «ненормального»


поведения того солдата в Сонгми. Во-первых, он обладал
обостренным чувством справедливости – результат домашнего
воспитания, – подкрепленного католическими принципами. Во-
вторых, он был по природе человеком-одиночкой и не поддавался
влиянию обстановки, не нашел места в общем строю, исключал
себя из среды, «провоцирующей жестокость». В-третьих, у него
было сильно развито чувство воинской чести, а во Вьетнаме, и
особенно в Милай, он стал свидетелем попрания кодекса
солдатской чести.
После событий в Милай большая дистанция, существовавшая между
ним и остальными бойцами, не только увеличилась, а превратилась в
пропасть. Он возненавидел тех, кого считал своими друзьями: «Я видел,
как люди, которых я считал «хорошими парнями»… расстреливали всех на
своем пути». Были и другие психологические состояния. Некоторые
солдаты роты не стреляли в жителей Сонгми, но пытались скрыть это от
тех, кто стрелял. Один, например, не убивал людей, а убивал скот. Он
оставил такие записи: «Я не убивал людей, но никто это не знал. И поэтому
никто меня не позорил».
Ключом к пониманию психологического настроения солдат во время
событий в Милай, как и на протяжении всей войны США во Вьетнаме,
могла стать статистика потерь врага (а не своих). Именно она стала
«зеркалом зла», причиняемого войной. Подсчет потерь врага – обычная на
войне процедура. Но если победы оцениваются только на основании такой
статистики, то она превращается в «навязчивую идею и умышленную
фальсификацию». Победы становились Пирровыми победами. Основной
задачей американских солдат во Вьетнаме было убивать вьетнамцев (иначе
зачем пришли они на чужую землю с бомбами и напалмом), а
единственным критерием оценки личного вклада в успех всего
подразделения становилось число убитых. Поэтому фальсификация
статистики превращалась в единственный способ сохранения иллюзии
состоявшегося настоящего боя. Убийство представлялось для человека с
деформированным умом единственным средством преодоления
собственного страха. В Милай убийства вьетнамцев «помогали»
американским солдатам избавиться от чувства вины в смерти их же
товарищей. Из «мишеней» они превратились во всемогущих сеятелей
смерти, которые выполняли свою воинскую миссию. Только убийство стало
для них подлинным мерилом власти, исполнения долга, поставленной
задачи, умения быть настоящим солдатом. Поэтому даже не всегда убивая,
в американской армии, как и в других армиях мира, которые не имеют
возможности проверить свои силы в убийстве живой силы и мирного
населения противника, создавалась «статистика убийств». Есть основания
предполагать, что деревня Милай в определенной степени стала жертвой
«статистических амбиций» командования Группы американских войск во
Вьетнаме. Такая «статистика» способствовала служебному продвижению
отдельных офицеров. Например, полковник Хендерсон, который давно и
безуспешно мечтал стать генералом, «преуспевал в «статистике убийств и
практике приписок». То же самое делал командир оперативного соединения
полковник Фрэнк Баркер, отличавшийся особой агрессивностью и
тщеславием. В его соединении были особо высокие показатели убитых, а
его солдаты отличались способностью «отправить на тот свет» любого
вьетнамца. Даже того, которого не видели в глаза. Безудержное стремление
к высоким цифровым показателям в «статистике смертей врага»
передавалось вниз по цепочке: от генералов до лейтенантов. От этой
взаимосвязи страдали все, все стали жертвами деформации, психоза,
порока.
Между количеством убитых вьетнамцев и количеством захваченного
боевого оружия (которое умалчивалось) существовало настораживающее
несоответствие. При критическом осмыслении становилось очевидным,
что убиты гражданские лица (или иначе: «военные», у которых не было
оружия). Зачем их было убивать? Этот вопрос стараются не задавать. Ведь
убить военнопленного – тоже преступление.
Конечно, принципы и критерии подсчета в различных воинских
подразделениях США во Вьетнаме были разными. И этой «двойной
статистикой» пользовались с двух сторон. Иногда одного убитого считали
несколько раз на основании того, что убийство ставили себе в заслугу
одновременно несколько человек. В некоторых частях американской армии
считали убитых гражданских, животных или вовсе несуществующие души
– в зависимости от необходимости или амбиций считающих. Но так или
иначе во Вьетнаме погибли более полутора миллионов вьетнамцев. Это и
есть преступление военщины США. И здесь нет приписок.
Первоначально сообщалось, что в Милай было убито триста – триста
пятьдесят вьетнамцев (это совпадало с ранними подсчетами Медины). Но
потом никто не мог понять, почему эта цифра уменьшилась до 128.
Сокрытие отдельными штабными офицерами подлинных результатов
военной операции? Или уловка кампании по дезинформации? По моим
данным, убитых было около 500.
В конечном итоге роте «Чарли» приписали только 14 из 128 убитых, а
смерть остальных более 400 – для придания инциденту видимости
настоящего боя – отнесли за счет «артиллерийского обстрела». В
официальном отчете упоминалось о «контакте с противником»,
подчеркивалось, что «наступление прошло четко».
В справке оперативной группы Баркера (в которую входила рота
«Чарли»), проводившей военные операции в районе Милай, фигурировала
цифра 128 убитых вьетнамцев. Никто не мог дать точного ответа. Откуда
взялась, эта цифра? В своих показаниях лейтенант Колли вспоминал
разговор с капитаном Мединой.
Колли: Он спросил, сколько вьетнамцев мы убили в тот день? Я
ответил, что не знаю, и сказал, чтобы он пошел и посчитал сам…
Даниэл (прокурор): Вы хотите сказать, что могли назвать любую
цифру?
Колли: Да, сэр.
Даниэл: Капитал Медина мог указать в отчете любую цифру, которая
ему пришла бы в голову?
Колли: Любую цифру в разумных пределах. Думаю, что он сообщил
самую высокую цифру…
Даниэл: А он проводил проверку, были ли настоящие подсчеты?
Колли: И да, и нет. Я точно не помню, как он это делал. Я только
помню, что на моем счету было 50 убитых…
Даниэл: Вы сказали капитану Медине о том, что расстреляли людей в
овраге?
Колли: Да, сэр.
Даниэл: В какой форме вы это сделали?
Колли: Он спросил меня, сколько гражданских было среди убитых.
Даниэл: И что вы ему ответили?
Колли: Я ответил, что это он должен решить сам.
Иными словами, Колли и Медина сообща прикидывали «реальную»
цифру, которую можно было вывести из оценки развития событий
«статистики убийств» и которая укладывалась, подтверждала бы «логику
событий». Так, Медина сообщил, что убил «от 30 до 40 человек», а Колли
импонировала цифра 50. Потом Медина вывел для всех подразделений
цифру 310, но в процессе «переосмысления» и с учетом обстановки ее
пришлось снизить до 128 и т.д. Однако жители общины Сонгми и деревни
Милай насчитали около 500 погибших. И это – статистика злодеяний
военщины. За каждой цифрой – преступление, оборванная жизнь…
Подсчитывая число убитых, о живом человеке забывают. Его якобы и не
было…
Психологическая война
В 60-х годах в советских спецслужбах, и прежде всего в учебных
заведениях (академиях) Министерства обороны и Комитета
госбезопасности при Совете министров СССР, была «модной» тема
анализа, психологического состояния американского солдата и офицера в
условиях военного времени – в ходе боевых действий и в тылу, хотя само
понятие «тыл» в партизанской войне приобретало весьма относительное
понятие. Это – один блок проблем психологической войны. Но был и
другой блок – изучение особенностей характера обычаев, привычек, нравов
национальных меньшинств и использование их в интересах США, Китая,
Вьетнама и других государств – участников вооруженного конфликта.
Второй «блок» приобретал не меньшее стратегическое значение, чем
первый.
Если вопрос «боевого духа американского солдата» имел «временные
рамки», начинался с первыми выстрелами и разрывами бомб, а завершался
с концом присутствия на фронте (не говоря о послевоенном «вьетнамском
синдроме» – тогда его размеры еще не могли оценить), то использование в
военно-психологических целях нравов и обычаев народов, десятков
национальных меньшинств, особенно горцев и островитян, приобретало
важное значение, рассчитанное на многие годы вперед. При этом особую
ценность получало изучение традиций, многовекового опыта отношений
между национальными группами людей, проживающих на одной или
соседних территориях. Проблема, как известно, непростая на всех
континентах (кто станет отрицать, что не изжиты до сих пор противоречия
даже в Европе между французами и немцами, французами и итальянцами и
т.д.).
Итак, став однажды «модной», тема «психологическая война»,
изучение боевого духа американского солдата в Индокитае и
использование нравов и обычаев народов Вьетнама, Лаоса и Камбоджи, а
также около восьмидесяти малых народов Индокитая привлекла во
Вьетнаме специалистов «психологической войны», заставила
«переквалифицироваться» и некоторых ведущих оперативных работников
из резидентур КГБ в Ханое, Вьентяне, Пномпене. Мой студенческий друг
Георгий (помните, первый говорящий по-вьетнамски разведчик ПГУ в
Ханое во время начала войны в 1964 году) также засел за подготовку
диссертации на «психологическую тему» под прикрытием Академии наук
СССР. Он не был карьеристом, слыл великолепным парнем и практиком, но
звание кандидата исторических наук при любом повороте событий ему
никогда бы не мешало. С «наукообразностью», «теоретизацией» подходов к
теме у разведчика дело шло туго, да и «конкретика фактов» не была
особенно обильной. Пришлось помогать журналистам. Лучшими
помощниками стали американские публицисты, буквально копавшиеся во
внутреннем мире, в душевных переживаниях американского солдата,
попавшего в ад вьетнамской войны. Тема героизма, американского
патриотизма, жажды победы (несмотря на поражение) в кино и литературе
пришла позже, после разрушающих душу пораженческих настроений. И
чем яснее было поражение, крах агрессивной политики США, тем
красочнее выглядел героизм «Рембо».
Мой сайгонский коллега М. Герр написал цикл репортажей из
Сайгона, которые я собрал и копии отдал Георгию. Почему именно статьи
М. Герра, а не десятков других американских коллег? Не знаю. Во-первых,
с Герром мы неоднократно встречались, а, во-вторых, у нас, кажется, было
немало общего. У меня, например, на стене корпункта в Ханое висели
старые французские карты Вьетнама, Тонкина, Аннама, считавшиеся
большой редкостью и обладавшие для ДРВ «шпионской точностью» (на
них наносились все деревни и горные тропы). Карты эти у меня
таинственно пропали со стены. Ремонт я, понятно, не делал.
Подобные же карты были и у Герра. Именно с них он начал цикл
репортажей. «Дыхание ада», в котором, как мне казалось, он точно
передавал внутреннее состояние американского солдата и экспедиционного
корпуса 1964–1968 годов. У него было немало публицистических находок.
Репортаж из вертолета, объятого пламенем
«На стене моей сайгонской квартиры висела карта, – писал М. Герр
(этот «прием» применял и я в 1966–1969-х годах). Иногда, вернувшись
поздней ночью до того измотанный, что сил ни на что не оставалось, я
вытягивался на койке и рассматривал карту. Чудо – карта, особенно теперь,
когда окончательно устарела. Досталась она в наследство от прежнего
постояльца, жившего здесь много лет назад. Француза, наверное, судя по
тому, что была отпечатана в Париже. После стольких лет сырой сайгонской
жары бумага сморщилась и покоробилась. Вьетнам был еще разделен на
прежние колониальные территории: Аннам, Тонкин и Кохинхину, а к
Западу от них, за Лаосом и Камбоджей, лежал Таиланд. Королевство Сиам.
Да. Действительно старая ценная карта!
Если бы призраки стран-покойниц могли являться живым, подобно
призракам покойников-людей, на этой карте поставили бы штемпель
«Текущие дела», а остальные карты, которыми пользуются с шестьдесят
четвертого года, сожгли бы. Но будьте уверены, ничего подобного не
произойдет. Сейчас конец шестьдесят седьмого, и даже по самым
подробным картам ничего больше толком не поймешь. Пытаться читать их
– все равно что пытаться читать лица вьетнамцев или американцев. А это –
все равно что пытаться читать ветер. Мы знали, что большая часть
получаемой информации поддавалась разному чтению; различные участки
территории разное рассказывали разным людям. Знали мы и то, что здесь
есть только война… И эту войну люди читали тоже по-разному.
Посольство США неустанно твердило о наголову разбитых
«вьетконговских» частях, которые месяц спустя вновь появлялись на том
же поле боя в полном кадровом составе. Вроде ничего мистического в этом
не было. Просто уж если американские войска занимали территорию
противника, то занимали ее окончательно и бесповоротно, а если и не
могли потом удержать – то что с того? Верьте, мол, только сегодняшней
информации.
К концу первой недели, проведенной в боевых порядках, писал М.
Герр, он познакомился с офицером службы информации при штабе
двадцать пятой дивизии в Кути. Он показал сначала по карте, а потом со
своего вертолета, что сделали с населенным пунктом Хобо, стертым с лица
земли гигантскими бульдозерами, химикатами и продолжительной
обработкой огнем. Уничтожены были сотни гектаров как возделанных
полей, так и джунглей: «противник был лишен ценных ресурсов и
укрытий».
Проведенная операция показывала, что можно сделать, имея технику и
сноровку обращения с ней. А если в месяцы, последующие за ее
проведением, активность противника в большем районе боевой зоны «С»
значительно» возросла и удвоились потери американской живой силы, то
это, черт побери, никак не в Хобо, которого нет больше, а где-то на том же
месте, только под другим названием. Не верьте картам! Может быть, все
проходило не в Хобо, а в Бохо?
…Перед выходом в ночные операции медики раздавали солдатам
таблетки. Декседрин. Несет от них, как от дохлых змей, слишком долго
закупоренных в банке.
М. Герр знавал одного парня из подразделения поисковой разведки
Четвертой дивизии, тот глотал таблетки пригоршнями: горсть
успокаивающих из левого кармана маскировочного комбинезона, и сразу
вслед за ними горсть возбуждающих из правого. Правые – чтобы сразу
бросило в кайф, левые – чтобы поглубже в него погрузиться. Он объяснял,
что снадобье приводит его в «должную форму».
Парень тот служил во Вьетнаме третий срок. В шестьдесят пятом он
единственный уцелел, когда в горной долине перебили взвод
«кавалерийской»[11] дивизии, в котором он служил. В шестьдесят шестом
он вернулся во Вьетнам в составе частей специального назначения. Как-то
его подразделение угодило в засаду. Он спрятался под трупами однополчан,
пока вооруженные ножами партизаны проверяли, кто из раненых еще жив.
Сняв с убитых амуницию – в том числе и зеленые береты, – они ушли.
После этого он и не мог представить себе иного занятия на войне, кроме
поисковой разведки.
– А вернуться обратно в мир просто не могу, – сказал он. И вспомнил,
как ездил домой в последний раз: сидел днями напролет, заперевшись в
своей комнате, и иногда выставлял в окно охотничье ружье, ловя на мушку
прохожих и проезжавшие мимо автомобили. Из всех чувств и мыслей
оставалось лишь ощущение пальца на спусковом крючке. – Родных моих
это сильно нервировало, – сказал он. Но и они нервировали его. Полная
взаимность. (Вьетнамский синдром в таком виде не изжит до сих пор.)
Солдат, казалось, вечно был настороже, все что-то искал. Спал,
наверное, и то с открытыми глазами. Все боялись его. Он носил золотую
серьгу и повязку, выдранную из маскировочной парашютной ткани. Никто
не решался приказать ему подстричься. Волосы у него отросли ниже плеч,
закрывая толстый багровый шрам. Даже в расположении дивизии он шагу
не делал, не взяв с собой нож и «кольт».
Но что за историю рассказал он! Более глубоких рассказов о войне
журналист никогда не слышал. Вот например:
– Патруль ушел в горы. Вернулся лишь один человек. И тот скончался,
так и не успев рассказать, что с ними произошло.
Герр ждал продолжения, но его не было. Тогда он спросил, что же
было дальше? Солдат посмотрел с сочувствием. И на лице его было
написано: «Кретин ты, твою мать!.. Какое тебе еще нужно продолжение?»
Он был убийцей, одним из лучших убийц…
«Больше я никогда с ним не разговаривал, хотя и видел еще раз, –
писал М. Герр. – Когда следующим утром разведчики вернулись, он вел с
собой пленного. У пленного были завязаны глаза, скручены руки за спину.
Ясно, что во время допроса пленного к палатке никого посторонних не
подпускали. Да и вообще я уже стоял на взлетно-посадочной полосе,
ожидая вертолета. Тот солдат готовился к очередному поиску.»
«Приходилось ли вам писать репортаж из вертолета, объятого
пламенем?» – как-то спросили репортера. «Нет, – честно ответил тот. –
Иначе как бы я выжил?»
Вертолетчики говорят, что если однажды на борту был покойник, то он
навсегда там и останется, так и будет с тобой летать.
Как все прошедшие фронт, вертолетчики суеверны. Но о близком
«общении» с мертвыми вертолетчик хранит память на всю жизнь. И это
невыносимая правда. Вьетнамский синдром.
Аэромобильность, усиливает чувство неуязвимости, вездесущности.
Техника. Она спасала человеческие жизни, но она и отнимала их. (Лучшая
«мобильность» – это убраться домой. Но это – еще и дезертирство.)
Страх и движение, страх и топтание на месте. Трудно выбрать, что
лучше – ожидание действия или само действие. Бой щадил гораздо больше
людей, чем убивал. Но от перерывов в боях страдали все, особенно тогда,
когда ежедневно шли на поиски следующего боя. Тяжко идти в бой
маршем; страшно – на грузовиках и бронетранспортерах, жутко – на
вертолетах, хуже всего – на вертолетах, когда тебя несет с такой
скоростью навстречу такому кошмару. А уж если попал в вертолет,
подбитый наземным огнем, и выжил, то «вертолетный комплекс»
гарантирован до конца дней.
Однажды при «горячей посадке», когда вьетконговцы встретили
ураганным огнем из-за деревьев, росших примерно в ста метрах от места
приземления, лица солдат вжались в болотную жижу; огонь заставил
ползти по-пластунски туда, где траву не раздувал ветер, поднятый
вертолетными винтами. Не Бог весть какое укрытие, а все же лучше, чем
ничего. Не успели все высадиться, а вертолет уже взмыл в небо, заставив
последнюю группу солдат прыгать между двух огней – наземных
пулеметов и вертолетного из дверного проема. Потом капитан устроил
перекличку. Ко всеобщему удивлению, жертв не было, никто не пострадал,
кроме одного солдата, растянувшего ногу при прыжке с вертолета. Он
припомни