Вы находитесь на странице: 1из 2349

Леонова Юлия

«Софья (обманутые иллюзии)»

Пролог
Петербург 1798 год

В сером сумраке ненастного


февральского утра перед особняком
Берсневых, что на Мойке
остановился наемный экипаж.
Спустившись с подножки, молодой
человек в мундире Лейб-гвардии
Гусарского полка, помог спуститься
на мостовую полковнику Берсеневу.
Вслед за раненным полковником из
коляски выбрался седовласый доктор.
Стиснув зубы и, превозмогая боль
от полученной раны, Михаил
Васильевич с трудом одолел
несколько ступеней, поднимаясь на
крыльцо фамильного особняка. Двери
дома распахнулись, и навстречу
хозяину дома поспешил дворецкий
вместе с довольно рослым лакеем.
- Господи! Барин! – подхватывая
теряющего сознание полковника,
заголосил дворецкий. - Матерь
Божья, да как же так!
Истекающего кровью Берснева,
внесли в дом. - Мне понадобятся
горячая вода, бинты и корпия для
перевязки, - распорядился врач.
Полковника уложили на софу в
гостиной. Врач, расстегнув
пропитанный кровью доломан и
разорвав рубашку, приступил к
осмотру.
- Плохо, - нахмурился он,
осматривая рану. – Очень плохо. Не
стойте столбом, - обратился он к
ротмистру, - подайте саквояж с
инструментом. Распорядитесь, чтобы
бренди принесли, а лучше водки.
Дверь в комнату распахнулась и,
не обращая внимания на доктора и
ротмистра, к полковнику устремилась
молодая женщина.
- Michele, - без сил опускаясь на
колени около софы и прижимаясь
губами к его руке, прошептала она. –
Michele, pourquoi? (Мишель, зачем
(здесь и далее перевод с фр.)).
Михаил, расслышав знакомый голос,
с трудом открыл глаза. Вид ее
склоненной головы, горячие слезы,
капавшие на тыльную сторону его
ладони, вызвали безудержный гнев.
«Лживая дрянь», - застучало в висках.
- Бога ради, уйдите! – выдавил он
из себя. – Кто-нибудь, уведите
madame.
Склонившись к женщине,
ротмистр попытался поднять ее.
- Елена Петровна, голубушка, не
надобно вам здесь быть. Пойдите
лучше распорядитесь, чтобы водки
принесли.
Поддерживаемая офицером,
молодая женщина поднялась с пола и,
бросив умоляющий взгляд на
умирающего, вышла из комнаты.
Едва за ней закрылась, дверь, как
послышался громкий полный муки
стон. Ухватившись за косяк, так что
побелели костяшки пальцев, Елена
тихо заплакала. Мимо нее
прошмыгнула горничная с ворохом
полотенец, следом прошел лакей с
ведром горячей воды. Снова стон и
грязное ругательство, сорвавшееся с
уст полковника. Зажав уши ладонями,
Елена Петровна прислонилась спиной
к стене: ноги совершенно
отказывались служить ей. «Господи,
спаси и сохрани, - беззвучно
молилась она. - Прошу тебя, будь
милостив к нам». Вновь открыв глаза,
Лена встретилась взглядом со своей
belle-mère (свекровь).
- Ненавижу, - прошептала
женщина, побелевшими губами. –
Блудница, poule, comment avez-vous
eu conscience de venir ici (потаскуха,
как у тебя достало совести прийти
сюда)?
- Madame, прошу вас, позвольте
мне войти, - умоляюще глядя на нее,
попросила Элен. – Позвольте мне
хотя проститься с ним.
- Хоронишь уже, - прошипела в
ответ Анна Михайловна.
- Ранение в живот, - отводя глаза,
прошептала молодая женщина.
Громкий звук пощечины, заставил
вздрогнуть лакея, который нес в
комнату графин с водкой. С трудом
удержав в руках поднос, слуга
опустил глаза. Бледная, как ее
утреннее платье из палевого муслина,
барыня, схватившись за щеку,
проводила глазами мать полковника,
спешившую к смертельно-раненному
сыну.
Элен так и не нашла в себе сил,
чтобы отойти от двери, за которой
умирал ее супруг. Спустя час
уставший доктор вышел и попросил
позвать священника. Она рванулась к
умирающему, но взгляд супруга ее
остановил, так и, оставшись стоять в
коридоре, жалея, что не позволил
разделить с ним его последние
мгновения. Мимо Елены мелькнула
темная ряса батюшки, которого
спешно привез ротмистр. Стоя за
приоткрытой дверью, она слышала
его монотонный голос, читающий
молитву над умирающим. Слезы все
катились и катились по лицу.
«Господи! Нет моей вины ни в чем», -
крестилась Елена Петровна,
прислушиваясь к происходящему в
комнате.
Зная, что уже не жилец на этом
свете Берснев после соборования,
попросил позвать дочь. Перекрестив
дитя дрожащей рукой, Мишель взял с
матери слово, что после его смерти
девочка останется на ее попечении.
- Все мое состояние отойдет
Сонечке и только ей, - шептал он из
последних сил. – Вы уж проследите
за тем, ma chère maman(моя дорогая
маменька).
Он силился сказать еще что-то, но
только слабый стон сорвался с
побелевших губ, боль исказила
прежде красивое лицо, превращая его
в страшную гримасу. Испугавшись,
жалобно заплакала Сонечка, спрятав
лицо в складках платья убитой горем
grand-mère (бабушка). Откинувшись
на подушку, Михаил Александрович
Берснев, полковник Лейб-гвардии
Гусарского полка испустил дух.
Нянька тотчас увела, заплаканную
девочку, и та не увидела, как
рухнула, будто подкошенная ее
бабка, забывшись, завыла в голос,
цепляясь за руку покойного.
Воспитаннице madame Берсеневой
Наталье еле удалось уговорить
бьющуюся в истерике женщину
выпустить холодеющую ладонь и
увести ту в ее покои. Проходя мимо
застывшей в коридоре Елены,
Наталья одарила молодую вдову
взглядом полным презрения:
- Все из-за вас, - прошептала она. –
Все ваша гордыня…
Элен молча отвела глаза. Да и что
она могла сказать ей? Все то время,
что Натали жила у них, а это без
малого пять лет, Елена Петровна
слишком часто ловила влюбленные
взгляды девушки, устремленные на ее
супруга. Поначалу Наталья
смущалась, когда супруга Михаила
Васильевича замечала ее
влюбленность, но с течением времени
она перестала скрывать свое
увлечение. Елена терпела, зная, что
наступит тот момент, когда девушка
покинет их дом и пойдет под венец с
тем, кого одобрит Анна Михайловна,
но в этом году девице минуло
двадцать, а подходящего жениха для
нее так и не нашлось. Порой Элен
казалось, что Анна Михайловна,
догадываясь о том, как неприятно
снохе присутствие в доме юной
привлекательной барышни
сознательно затягивает с
замужеством Натальи.
Больно было осознавать, что
Мишель ушел в мир иной с
уверенностью, что она предала его.
Открыв двери в гостиную, Элен тихо
проскользнула в комнату. Прислуга
уже убрала окровавленные
полотенца, Михаил лежал на софе, и
со стороны могло показаться, что он
просто спит. Испуганная девушка,
убиравшая в комнате, выскользнула
за двери, оставив барыню одну. «Я
люблю тебя, люблю. Всегда буду
любить, - шептала Елена, прижимаясь
щекой к холодной руке. – Adieu, mon
amour, attends-moi, mon cher. Je ne
peux pas, sans toi (Прощай, моя
любовь и жди меня, мой дорогой. Я
не смогу без тебя)».
Спустя четверть часа с гостиную
явилась Наталья. Девушка застыла в
дверях глядя на убитую горем вдову,
подле покойного.
- Вы недостойны его, - тихо
обронила она, входя в комнату. –
Никогда не были достойны. У вас
была его любовь, но вам нужно было
поклонение других, вы всегда
выставляли себя на показ, как
последняя…
Договорить она не успела.
Поднявшись с колен, Елена со всего
маху отвесила девице оплеуху, да так,
что даже ладонь заныла от силы
удара. Вскрикнув, Наталья
схватилась за пылающую щеку.
- Вон отсюда! Думаешь, я не знаю,
не догадываюсь, чьих рук это дело, -
прошептала в сердцах Элен. – Вон!
Оставь меня!
Тело полковника Берснева отвезли
в небольшую церквушку в
расположении Гусарского лейб-
гвардии полка, где и состоялось
отпевание. Все это время: два дня до
похорон, Елена Петровна провела в
своих покоях, допуская к себе лишь
свою камеристку. Почти все время
своего добровольного заточения
женщина провела в молитвах о
спасении души покойного супруга, об
успокоении собственной, мечущейся
души. Сонечку к матери не пустили,
сказав девочке, что та не здорова.
Только в день похорон младшая
madame Берснева покинула свои
комнаты, чтобы проститься с
супругом. Ни слезинки не проронила
под темным облаком вуали, заняв
место у гроба. Так и стояла: прямая,
расправив плечи, глядя сухими
воспаленными глазами на
заострившиеся черты того, кого
любила всем сердцем, того, кто пал
жертвой обмана и немыслимого
предательства. За эти два дня, что
провела в своих покоях, выплакала
все слезы, заглушая рыдания, что
рвались из груди, разбивая о стену
костяшки пальцев в приступах
бессильной ярости и слепого
отчаяния, когда хотелось ломать и
крушить все, что попадалось под
руку. Только когда заколачивали
гроб, чтобы отправить тело
покойного в семейное имение
Берсневых, закрыла глаза и закусила
до крови губу, страшась, что не
устоит на ногах, упадет на пол и
забьется в истерике, которая уж
давно искала выхода и рвалась из
груди.
Поймав полный ненависти взгляд
своей belle-mère, Елена вздрогнула и
отвела глаза. Всю последующую
седмицу в доме витал дух неприязни.
Три женщины, каждая замкнувшаяся
в своем горе, молча сосуществовали
бок о бок, но чем больше проходило
времени, тем тяжелее становилось
повисшее про меж них молчание. И
если Натали и Анна Михайловна
вместе оплакивали свою утрату,
Елена осталась со своим горем один
на один. В итоге напряжение этих
семи дней вылилось в тягостный
разговор между вдовой и матерью
покойного.
Едва Елена завершила свой
утренний туалет, в ее покои робко
постучалась девушка Анны
Михайловны. Потупив взор, девица
тихо передала слова своей хозяйки к
той, что застыла как изваяние, едва
до нее дошел смысл сказанного.
Оттолкнув ни в чем не повинную
девку, что в страхе прижалась к
стене, видя, каким гневом сверкнули
голубые глаза барыни, Лена
отправилась прямо в покои своей
belle-mère.
Позабыв о приличиях, о том, что
надобно держаться почтительно к
той, что была матерью покойного
супруга, Елена Петровна, распахнула
двери в будуар Анны Михайловны.
Берснева-старшая, смерив сноху
гневным взглядом, отослала Натали и
девок, бывших при ней.
- Ma chère belle-mère (Моя дорогая
свекровь), - нарочито спокойно
заговорила Елена, оставшись с ней
наедине, - позвольте мне спросить
вас? Верно ли я поняла ваше
распоряжение, переданное через
девушку вашу относительно моей
персоны?
- Я лишь выполняю последнюю
волю своего мальчика, - тихо
произнесла Анна Михайловна. – вы
покинете этот дом, оставив Софи на
мое попечение.
- И куда же по-вашему я должна
отправиться? – еще тише спросила
Элен, с трудом удерживая
клокотавшую в душе ярость.
- Поедете в Нежино, - с деланным
равнодушием ответила Анна
Михайловна.
- В Нежино? – переспросила Елена
Петровна.
- Жаль, что не могу выгнать вас на
улицу в чем мать родила и оставить и
вовсе без крова над головой, как вы
того заслуживаете, - поднялась с
кресла Анна Михайловна, теряя
самообладание. – Достаточно и тех
грязных толков, что нынче по вашей
милости ходят вкруг фамилии, что вы
опозорили.
- Это все ложь, - нервно переплетя
тонкие пальцы, быстро заговорила
Елена, перебивая свою belle-mère. – Я
готова на чем угодно поклясться, что
все, что говорят обо мне одна
сплошная ложь.

- Assez! Taire! (Довольно!


Замолчите!), - оборвала ее Анна
Михайловна. – Довольно лжи,
милочка! Вы уедете, как того хотел
мой сын!
- Madame, позвольте мне забрать
Софи, - обратилась к ней Елена.
- Неужели вы думаете, что я
позволю особе, которая попрала
честь семьи, блуднице, по вине
которой погиб мой сын воспитывать
единственное дитя Мишеля? Вон!
Вон отсюда! Сегодня же! – не
сдержавшись, крикнула Анна
Михайловна, указав рукой на дверь.
- Вы были против нашего брака с
Мишелем, - тихо заговорила Элен. -
Вы всегда хотели, чтобы он отослал
меня от себя, madame.
Лицо Анны Михайловны пошло
красными пятнами, она открыла рот,
чтобы поставить на место свою
сноху, но не смогла произнести ни
слова. Нечего было возразить. Да она
была против этого брака, ибо другую
прочила в жены единственному сыну.
Но Михаил не стал слушать ее и
поступил так, как счел нужным, введя
в дом ту, что пришлась не по нраву
его матери с первого взгляда. Грустно
улыбнувшись, Елена покинула покои
Анны Михайловны, направившись к
себе. Она уедет, как того хотел
Мишель, не пожелавший объясниться
с ней, принявший на веру, все те
грязные толки, что пошли вкруг ее
имени в аккурат после Рождества,
сразу, как только в столице
возобновился светский сезон с его
шумными балами и раутами. Уедет в
Нежино, в самое отдаленное имение
Берсневых, но непременно изыщет
способ забрать Софью, ведь она
единственная, что ей осталось от
горячо любимого и ныне покойного
супруга. Поднявшись в свои покои,
Елена Петровна велела упаковать
багаж и, присев за бобик (имеется
ввиду маленький столик для дамского
будуара), положила перед собой
чистый лист бумаги. Вздохнув, она
принялась писать. Перо в ее руке
быстро выводило ровные аккуратные
строки. Не став перечитывать
написанное и дождавшись, когда
высохнут чернила, Элен запечатала
воском конверт и, вызвав лакея,
велела тому передать послание Анне
Михайловне, после того, как она
уедет.
Наутро следующего дня Елена
Петровна Берснева покинула
Петербург, направившись в Тульскую
губернию, в небольшую усадьбу
Нежино, отданную когда-то ее
супругу за ней в приданое.
После смерти Михаила
Васильевича минуло восемь месяцев.
Все это время его вдова регулярно
писала своей belle-mère из Нежино,
но ответов на свои письма не
получала. Анна Михайловна, письма,
приходившие от снохи бросала в
камин не читая. Лишь одно письмо,
пришедшее от ее отца графа
Завадского, madame Берснева
удосужилась прочесть. Граф был
краток: в своем послании он просил
Анну Михайловну принять его с
визитом по очень важному делу. Не
посмев отказать в просьбе, madame
Берснева ответила, что согласна
принять его сиятельство, но не может
обещать, что встреча их завершится к
обоюдному согласию, ибо
догадывается, что за дело послужило
поводом к ней.
Октябрьский вечер выдался
холодным и промозглым. С неба
сыпало мелким дождем. Редкие
прохожие, зябко кутаясь в теплые
одежды, старались держаться ближе к
стенам домов, чтобы укрыться от
холодного ветра с реки. Мойка
лениво несла свои грязные мутные
воды в Неву. На ее набережной,
около фамильного особняка
Берсневых остановился экипаж,
запряженный великолепной
четверкой серых в яблоках рысаков.
Соскочивший с запяток кареты лакей,
торопливо распахнул дверцу, помогая
ступить на мостовую пожилому
господину в пышном парике и
старомодном камзоле цвета бордо,
обшитом золотыми галунами.
Тяжело опираясь на трость, граф с
трудом одолел несколько ступеней
перед парадным. Он только поднял
свою трость, намереваясь постучать
ею в двери, как дворецкий, все утро
не спускавший глаз с улицы в
ожидании гостя, опережая его,
выбежал ему навстречу и склонился в
низком поклоне:
- Прошу вас, ваше сиятельство, -
распахнул он дверь перед поздним
гостем.
Не удостоив слугу, даже взглядом,
Завадский прошел в полутемный
вестибюль.
- Барыне доложи, - обернулся к
семенящему за ним следом
дворецкому.
- Петр Гаврилович, так ждут они
вас, с самого утра ждут. Позвольте,
провожу, - торопливо заговорил тот.
Ступая вслед за слугой по
начищенному паркету, Завадский
поморщился от того, что шаги его
гулко отдавались в доме,
погруженном в сонную тишину. В
покоях Анны Михайловны было
жарко натоплено, но, несмотря на это
madame, сидя в кресле у самого
камина, зябко куталась в шерстяную
шаль.
Остановившись на пороге и
обождав, когда глаза его привыкнут к
полумраку, царившему в комнате, от
того, что горело лишь несколько
свечей в канделябре, стоящем на
каминной полке, Петр Гаврилович
вошел. Анна Михайловна, спихнув на
пол одну из болонок, что до того
гладила у себя на коленях, поднялась
с кресла.
- Петр Гаврилович, - сухо кивнула
madame Берснева долгожданному
гостю, - как доехали?
- Спасибо, вполне сносно. Только
вот у столицы дороги совсем
развезло, - едва заметно улыбнулся
граф Завадский.
- Вы писали мне, что у вас ко мне
дело имеется срочное, - знаком
предложив присесть, начала Анна
Михайловна.
- Вот так сразу о делах, сударыня?
– усмехнулся Петр Гаврилович,
оставшись стоять.
Анна Михайловна поджала губы в
ответ на этот намек по поводу ее
гостеприимства. Взяв со стола
колокольчик madame Берснева
позвонила.
- Голубчик, - обратилась она к
лакею, явившемуся на ее зов, - скажи,
что я чай велела накрыть. –
Присаживайтесь, Петр Гаврилович. В
ногах правды нет.
- И то, правда, - тяжело опустился
в кресло граф Завадский. – За чай,
спасибо. Замерз, - улыбнулся он. –
Старость знаете ли. Кровь уже не
греет.
- Я слушаю, вас ваше сиятельство,
- присев на софу напротив,
продолжила Анна Михайловна. –
Какие дела привели вас ко мне?
- Ну что же, не буду ходить вокруг
да около, - начал Завадский. – Две
седмицы назад скончалась моя дочь
Елена, выполняя ее последнюю волю,
я хотел бы забрать внучку в Завадное.
- Елена Петровна скончалась? –
схватившись за сердце, прошептала
Анна Михайловна. – Отчего не
написали мне?
- Полно, Анна Михайловна.
Наслышан я о вашей размолвке с ней.
Анна Михайловна сложила на
коленях тонкие руки, на которых
отчетливо проступали голубые венки,
и замерла глядя на пламя в камине,
мыслями своими, уносясь в тот
страшный день, когда ее сына
принесли домой истекающего
кровью.
- Я лишь выполнила последнюю
волю сына, - сухо заметила она. – Я
соболезную вам, но Софья останется
здесь со мной. Она – это все, что мне
осталось после Мишеля.
Петр Гаврилович хотел было
возразить, но промолчал, потому, как
в комнату вошли три лакея и
принялись сервировать стол к чаю.
Дождавшись, когда прислуга окончит
и покинет их, Анна Михайловна
разлила по чашкам горячий
ароматный напиток.
- Не все, Анна Михайловна, -
покачал головой граф Завадский.
- Что вы желаете этим сказать,
Петр Гаврилович? – не спуская глаз с
лица своего собеседника и подмечая
все эмоции, поинтересовалась
madame Берснева.
Граф вздохнул, собираясь с
мыслями:
- Елена умерла, давая жизнь
ребенку. У Софьи есть брат, которого
моя дочь пожелала назвать Михаилом
в честь покойного супруга.
Признаться, честно, я думал, что
уехать в Нежино было желанием
самой Елены после смерти Мишеля.
У меня и в мыслях не было, что это
вы приложили руку к тому.
Анна Михайловна побледнела:
- Этот мальчик не может быть
ребенком Михаила! – повысила она
голос.
- Воля ваша, сударыня, -
тщательно скрывая гнев, спокойно
произнес Завадский. – Вы знаете
каков закон, как бы то ни было мой
внук – Берснев. Елена желала бы,
чтобы брат и сестра воспитывались
вместе.
- Вы не понимаете, о чем просите?
– вскинулась Анна Михайловна. –
Мой сын желал, чтобы Софья…
- Чтобы Елена не имела
возможности воспитывать девочку, -
перебил ее Петр Гаврилович. –
Позволив мне забрать внучку, вы не
нарушите воли покойного, ведь моей
дочери более нет в живых.
Madame Берснева хотела возразить
ему, но зашлась в натужном кашле,
что сотрясал все ее хрупкое тело.
- Вы больны, - тихо заметил граф.
– Болезнь сия неизлечима, вам это
известно не хуже, чем мне. Что
станет с Софьей, когда вас не станет?
Махнув рукой, призывая его к
молчанию, Анна Михайловна,
приложила к губам платок. «Прав
старый интриган, - глядя на графа
думала она. – Знает где ее самое
уязвимое место». Сухотная (в конце
18 века так называли туберкулез)
мучила ее, и в последние два месяца
совсем ей житья не стало от этой
болезни, что днем за днем иссушала
ее тело. Ведь чувствовала, что дни ее
сочтены. Она и сама не раз думала о
том, что станется с Софьей, коли
Господь надумает призвать ее к себе.
Состояние Берсневых велико и всегда
сыщется тот, кто попытается
воспользоваться малолетством сирот
и наложить на него руку. Не от того
ли так долго держала в руках
последнее письмо снохи, не решаясь
бросить его в жадное пламя,
пылающее в камине? Ах, как жаль,
что не прочла, что не смогла
перебороть в себе неприязнь к своей
bru (невестка, сноха). И хотя в словах
своих она только что отказалась
признать принадлежность сына
Елены к роду Берсневых, но сделала
то лишь из чувства противоречия, в
душе зная, что так оно и есть, что
малыш – внук ее, сын Мишеля.
«Господи, неужто услышал ты
молитвы мои? – перекрестилась Анна
Михайловна. - Ведь как ждали
мальчика, наследника. Стало быть, не
угас род Берсневых со смертью
Мишеля». После Софьи Елена родила
еще двух младенчиков, но они были
женского полу и столь слабыми, что
не прожили и седмицы.
Отняв от губ платок, Анна
Михайловна, судорожно вздохнула:
- Вы тоже не молоды, Петр
Гаврилович. Зачем вам эти хлопоты?
- У меня сын есть, - тихо заметил
граф. – После моей смерти опека над
детьми Елены перейдет к нему.
Анна Михайловна прикрыла веки,
чтобы скрыть боль, что на миг
мелькнула в выцветших голубых
глазах. «Прав, прав во всем». Ничего
ей не осталось. Даже доктор-немец
перестал уж правду от нее скрывать.
- Будь по-вашему, - сдалась она. –
Вы правы: фамилия Завадских будет
Софье лучшей защитой. Когда Вы
хотите забрать девочку?
- Если можно, я хотел бы завтра
увезти Сонечку. Мне в столице более
делать нечего, а путь до Завадного не
близкий. Хорошо бы за день
добраться.
- Я распоряжусь, чтобы все
подготовили, - вздохнула Анна
Михайловна.
- Благодарю за чай, - поднялся
Петр Гаврилович. – Позвольте
откланяться нынче, завтра поутру я
заеду за внучкой.
Вечером девушка,
присматривающая за Сонечкой,
привела ее в покои Анны
Михайловны.
- Подойди дитя, - ласково
улыбнулась madame Берснева.
Подойдя к бабушке, Софья
присела на низкую банкетку подле ее
кресла.
- Софи, завтра твой дедушка увезет
тебя в Завадное. Отныне тебе
предстоит жить там.
Софья распахнула свои серо-
голубые глаза недоверчиво глядя на
пожилую женщину. Она бывала в
Завадном пару раз вместе с матерью,
но тогда она была очень мала и почти
ничего не запомнила из тех визитов.
Знала только, что там живет ее
обожаемый oncle (дядюшка) Дмитрий
Петрович, частенько бывавший у них
до тех пор, пока маменька не уехала,
что у нее есть двоюродные брат и
сестра, которых она и вовсе не
помнила.
- А маменька тоже живет в
Завадном? – поинтересовалась
девочка.
Анна Михайловна тяжело
вздохнула. Не было сил сказать
внучке о том, что ее матери более нет
в живых. «Бог мой, как же я была
слепа в своем желании во чтобы то
ни стало исполнить последнюю волю
сына, - прикрыла глаза пожилая
женщина. - Кто же знал, что дочь
никогда более не увидит своей
матери? Кто же знал, что в детской
памяти до сих пор бережно хранится
образ той?»
- Нет, дитя. Маменьки твоей нет в
Завадном. Дедушка расскажет тебе
обо всем, - малодушно переложила
она сию нелегкую ношу на плечи
графа.
Дедушку своего Сонечка видела
редко и от того почти совсем не
помнила его. Утром ее разбудили
рано, накормили завтраком и спешно
одели, потому как граф Завадский
уже дожидался внучку в малом
салоне, ведя непринужденную беседу
с ее бабкой по отцу.
- Bonjour, monsieur (Доброе утро,
сударь), - присела в книксене
девочка.
Маленький ангел: мягкие локоны
светло-русого цвета обрамляли по-
детски пухлое личико, голубые глаза
смотрели внимательно и
настороженно. «Как же она на мать
свою похожа», - вздохнул граф. Не
желая затягивать прощание, Анна
Михайловна торопливо перекрестила
внучку и вложила в маленькую
ладошку медальон. Глядя вслед
девочке, madame Берснева не могла
сдержать слез. Зажав кулачок,
Сонечка прошла к экипажу,
позволила лакею поднять ее на
подножку и, в последний раз
оглянувшись на отчий дом, скрылась
внутри. Медальон жег ладонь, не
терпелось открыть его. Открыв
крышку, Софья осторожно провела
пальчиком по двум миниатюрным
портретам внутри. Ранее медальон
этот принадлежал ее матери, Елена
пожелала оставить его дочери, но
только после ее смерти Анна
Михайловна решилась отдать тот
внучке.
Сидя напротив своего деда в
большом экипаже, Софья осторожно
из-под ресниц рассматривала
пожилого человека. Граф пугал ее.
Девочке казалось, что он от чего-то
сердит на нее, потому что хмурит
густые седые брови, да и губы его
были сжаты в одну линию, словно он
чем-то недоволен. Руки графа,
затянутые в тонкие лайковые
перчатки покоились поверх
серебряного набалдашника трости из
темного дерева. Казалось, он
задремал от мерного покачивания
экипажа, что все дальше и дальше
увозил их от столицы, от той жизни, к
которой она привыкла.
Сначала в ее жизни не стало papa
(отец), потом maman (мать)
оставила ее, и вот теперь grand-mère
отказалась от нее, отправив вместе с
этим угрюмым человеком подальше
от себя. Сложив руки на коленях, как
и полагалось благовоспитанной
барышне, Соня прикрыла глаза,
чтобы удержать слезы, что тотчас
навернулись на глаза стоило ей
только подумать о своей grand-mère.
«Почему она отослала меня от себя?»
- девочка закусила губу, но
предательская слезинка все же
выкатилась из-под плотно сомкнутых
ресниц.
- Ну-ну, Софья Михайловна, -
раздался над ухом тихий голос, -
полно сырость разводить.
Вздрогнув, девочка открыла глаза,
встретившись взглядом с темно-
карими глазами деда.
- Pardonnez-moi, monsieur
(Простите меня, сударь), -
всхлипнула она, взяв из его рук
протянутый ей платок.
- Не плач, ангел мой, - улыбнулся
Петр Гаврилович. – Никто тебя не
обидит более. Все у нас с тобой
отныне будет хорошо.
- А маменька с папенькой
вернутся? – с надеждой в голосе
спросила она.
Граф помрачнел, задумался,
подбирая слова для ответа:
- Увы, мой ангел, Господь забрал
их к себе, но они всегда будут рядом
с тобой, всегда будут сверху
приглядывать за тобой.
Сонечка не поняла смысла его
слов, но мысль о том, что они где-то
рядом, хотя она и не может их
увидеть по каким-то непонятным ей
причинам, была ей приятна. Дорога
убаюкала ее. Свернувшись калачиком
на широком сидении, девочка
задремала. Скинув с плеч дорожный
плащ, граф аккуратно накрыл ее,
стараясь не потревожить чуткий сон.
Софья проспала почти всю дорогу,
проснулась она только тогда, когда
карета остановилась во дворе
большой усадьбы. Заржали лошади,
которых выпрягали из упряжи и
отводили в стойло, чьи-то сильные
руки подхватили ее и вытащили из
экипажа. Рассмотрев в свете факелов
лицо того, кто держал ее на руках,
Софья радостно улыбнулась и
обхватила руками сильную шею
мужчины, спрятав лицо на его плече.
«Как ты выросла, ma petite nièce (моя
маленькая племянница)», - услышала
она и только крепче сжала ручонки,
боясь, что ее обожаемый oncle
исчезнет, стоит ей только открыть
глаза.
Софья привыкла к его визитам
пока жила вместе с матерью в
столице и всегда ждала их с
нетерпением, зная, что дядюшка
непременно привезет ей что-нибудь в
подарок. Иногда это были сладости
из кондитерской лавки, иногда
игрушки. Лишь в последний год,
после того как уехала маменька, он
приезжал всего лишь раз. Она как-то
спросила бабушку: отчего Дмитрий
Петрович перестал навещать их, но та
не ответила и перевела разговор на
другую тему.
Дмитрий внес девочку в дом и,
осторожно поставив на пол,
обратился к супруге:
Confie, à son ton soucis, ma chère
(Поручаю ее твоим заботам, моя
дорогая), – наклонившись к уху
жены, он прошептал, - Le père ne lui
dit Hélène et sur l'enfant (Отец не
сказал ей об Элен и о малыше).
- Ne t'inquiète pas, mon cher (Не
волнуйся, мой дорогой), - отозвалась
Ольга Николаевна, взяв девочку за
руку. – Tous ont formé (Все
образуется).
Время было позднее и, несмотря на
то, что почти всю дорогу девочка
провела в полудреме, Сонечка очень
устала и потому рада была оказаться
в уютной комнате. Прислуга
принесла поздний ужин, девушка
графини Завадской помогла ей снять
платье и приготовиться ко сну. Едва
голова ее коснулась подушки, как она
тотчас уснула. Но сон ее был
недолгим.
Ей привиделись маменька и
папенька в парке их городского
особняка. Папенька, качал ее на
качелях у старой липы, а маменька
была занята рукоделием, сидя в
кресле в тени дерева. Так покойно ей
было в этом парке с ними, так
хорошо было на душе, она смеялась в
голос, а качели взлетали все выше и
выше. Радость ее сменилась страхом,
когда родители, взявшись за руки,
пошли прочь от нее, уходя все
дальше вглубь парка по липовой
аллее. Соня кричала, плакала, звала
их, но они даже не обернулись.
Проснувшись от собственного крика,
Сонечка сев на постели обхватила
руками колени, все ее тело сотрясала
крупная дрожь, слезы продолжаться
литься по лицу неудержимым
потоком.
Дверь в ее спальню приоткрылась,
и показалось лицо перепуганной
девушки, что приставили ходить за
барышней.
- Чего кричали-то, барышня?
Приснилось что? – спросила она,
склоняясь к сжавшейся в комок
фигурке.
- Н-н-ничего, - пролепетала
испуганная девочка.
- Ну, коли ничего, так ложитесь
спать, - недовольно проворчала
девица, укрыв барышню одеялом и
подоткнув его со всех сторон. –
Господи, не оставь сиротку милостью
своей, - прошептала она и
перекрестив девочку, покинула
комнату, забрав с собой свечу.
Софья долго лежала в темноте,
боясь закрыть глаза и вновь увидеть
этот сон, в котором родители уходят
от нее, оставляя ее одну на высоких
качелях в парке.
Утром все семейство Завадских
собралось за столом. Девушка, что
помогала Софье одеваться и ночью
караулила ее сон, проводила девочку
до дверей столовой. Остановившись в
дверях Софья присела в книксене.
- Bonjour (Доброе утро), -
поздоровалась она, обведя взглядом
присутствующих.
- Bonjour, ma bonne (Доброе утро,
моя милая), - улыбнулась в ответ
Ольга Николаевна.
Поднявшись со стула, Андрей
отодвинул рядом стоящий стул для
кузины. Благодарно улыбнувшись
ему, Сонечка присела за стол, и
только после этого граф подал знак
прислуге, что можно подавать
завтрак. Аппетита не было. Вяло
ковыряясь в тарелке, Софья то и дело
поглядывала на брата и сестру.
Андрею на вид было лет пятнадцать,
Лидия была едва ли намного старше
самой Софьи, которой в ту пору
исполнилось шесть. Помимо семьи
Завадских за столом была еще одна
персона: mademoiselle Элоиза Вальян,
воспитательница Лидии и с этого дня
и Софьи тоже.
После завтрака mademoiselle
Элоиза увела девочек в детскую.
Софи замерла посреди комнаты.
Обилие игрушек в комнате поражало
ее воображение. Не то, чтобы у нее не
было подобных кукол, но здесь
поистине было некое царство для
маленькой принцессы. Взгляд
девочки остановился на прелестной
кукле в нежно-голубом шелковом
платье с настоящими туго-завитыми
локонами. Взяв в руки игрушку,
Софья осторожно погладила куклу по
фарфоровой щеке.
- У меня такая же есть, -
улыбнулась девочка кузине. - Mon
oncle подарил мне ее.
Лидия выхватила куклу из рук
сестры и бросила ту о стену.
Фарфоровая головка разлетелась на
осколки.
- Лиди! – ахнула mademoiselle
Элоиза. – От чего вы поступили так
дурно!?
- Она перестала мне нравится, -
пожала плечиком Лидия.
- Вы могли бы подарить куклу
Софи, раз она не нужна вам более, -
тихо заметила гувернантка.
- У нее уже есть такая, - развела
руками Лидия. – Она сама мне
сказала о том только что.
Поджав губы, mademoiselle Элоиза
вышла за дверь, позвать горничную
убрать осколки. Девочки остались
вдвоем. Лидия смерила кузину
уничижительным взглядом:
- Здесь все мое, - тихо произнесла
она. – У тебя здесь ничего нет.
Запомни то.

Глава 1
Москва
январь 1809 года

С началом сезона в Московском


доме Завадских по вечерам стало
весьма многолюдно: собиралась
молодежь, из числа сослуживцев
Андрея, бывали с визитами хорошие
знакомые, особенно те, у кого
имелись дочери на выданье.
Музицировали, пели, молодые люди
иногда садились за карточный стол.
Частым гостем в доме Завадских
стал поручик Лейб-гвардии
Гусарского полка Алексей
Кириллович Корсаков.
Знакомство с Корсаковым Андрей
свел четыре года назад во времена
войны Третьей коалиции,
закончившийся для России
сокрушительным поражением под
Аустерлицем. Для молодого
Завадского то сражение стало боевым
крещением: Кавалергардский полк,
неся огромные потери, отчаянно
сдерживал много превосходящие
силы французов, давая возможность
попавшим в окружение войскам
отступить. Корсаков, будучи
адъютантом при командовании
должен был передать на левый фланг
армии союзников приказ об
отступлении. Оказавшись в самой
гуще боя, Алексей, отвел удар
французского кавалериста,
предназначавшийся Завадскому.
Андрей успел запомнить лицо своего
нечаянного спасителя и много позже,
уже во время марша обратно в
Россию, разыскал его, желая
выразить тому свою признательность
за спасение собственной жизни. С тех
пор молодых людей связывали узы
тесной дружбы.
Третьим в компании друзей был
штабс-ротмистр Кавалергардского
полка Раневский. С Раневским
Андрей впервые столкнулся еще
будучи рядовым (при поступлении в
кавалергарды независимо от
происхождения новобранец первые
шесть дней числился в составе полка
рядовым) в первые же дни службы.
Для молодого впечатлительного
Завадского Александр стал едва ли не
кумиром: хладнокровный и
бесстрашный в сражении, любимец
фортуны за карточным столом,
остроумный собеседник,
пользующийся неизменным успехом
у слабого пола, что в светской
гостиной, что в местах менее
благопристойных, у одних он
вызывал жгучую зависть, у других
желание добиться дружбы и
расположения. Андрею
посчастливилось оказаться в числе
друзей, и дружбой этой он весьма
дорожил. От того и был несказанно
рад, что в сезон 1809 года оба и
Корсаков, и Раневский оказались в
Москве.
Корсакова в дом Завадских влекла
не столько дружба с Андреем,
сколько его очаровательная сестра
Лидия. Лиди благосклонно
принимала ухаживания молодого
привлекательного гусара в надежде
получить от него предложение руки и
сердца. Все, шло к тому: родители
Лидии и Андрея не возражали против
подобного сватовства, однако сам
Алексей медлил, не решаясь связать
себя брачными узами. Алексей
Кириллович понимал, что должен
либо прекратить наносить Лидии
визиты, либо сделать окончательный
и решительный шаг.
- Завтра, - улыбаясь, заявил он в
один из вечеров, что проводил в
компании Завадского и Раневского в
одном из Московских трактиров. –
Завтра, господа, я, пожалуй, готов
буду к решительным переменам в
своей жизни.
- За это следует выпить, mon ami
(друг мой), - знаком подзывая
полового, предложил Александр.
Андрей, не спуская внимательного
взгляда с Корсакова, едва заметно
улыбнулся, подставляя свой бокал.
«Лиди несомненно будет счастлива,
сбылись ее самые заветные надежды,
но вот другое сердце сие известие
непременно разобьет», - вздохнул он.
- За любовь, господа! – предложил
тост Алексей.
- За любовь! – поддержал его
Александр.
- За любовь, - отозвался Андрей,
поднимая бокал.
Как же прав он был в своих
опасениях. Последующий вечер в
доме Завадских отличался от
остальных: после долгого
Рождественского поста давали бал.
Ольга Николаевна долго
готовилась к тому: рассылались
приглашения, начищали паркет и
зеркала. В оранжерее почти
подчистую срезали все розы, дабы
украсить ими бальную залу в день
торжества. С самого утра обе
барышни готовились к вечернему
выходу, но если для Лидии это был
уже второй сезон, то для Софи все
было впервые.
Софья, взволнованная
предстоящим событием не ела с
самого утра: кусок не лез в горло.
Сидя перед зеркалом, она
нетерпеливо ерзала на месте, пока
Алёна, ее камеристка неспешно
раскручивала папильотки на
пепельно-русых волосах барышни.
«Вот, пожалуй, и все богатство,
окромя приданого, - вздохнула
Алёна, разбирая локоны и укладывая
их в сложную прическу. Ну, глаза,
пожалуй, тоже хороши, - взглянула
она на барышню через зеркало, - а
вот в остальном… Толи дело Лидия
Дмитриевна тонкая, гибкая, что
молодая ива, а вот Софье
Михайловне в том не свезло…»
Окончив с прической, камеристка
взялась затягивать корсет.
- Ну же, барышня, - изо всех сил
тянула шнурки Алёна, - еще самую
малость.
- Не могу больше, - выдохнула
Софи, которой казалось, что корсет
настолько сдавил ее ребра, что она не
сможет дышать.
Осторожно, чтобы не помять
прическу, девушка помогла надеть
барышне бальное платье из белого
муслина. Скромное, простое, как и
приличествует невинной девице: из
украшений лишь тонкая полоска
кружева по вырезу и голубая
атласная лента, что обхватывала стан
Софьи под грудью. Ленты того же
тона Алёна вплела в сложную
прическу. Полюбовавшись делом рук
своих, девушка помогла Софи вдеть в
уши небольшие жемчужные сережки
и подала белые шелковые перчатки,
скрывающие руку почти до локтя.
- Ну, с Богом, Софья Михайловна,
- улыбнувшись, перекрестила
девушку Алёна.
Робко улыбнувшись своему
отражению, Софи повесила на руку
бальную книжку на шнурке, взяла в
руки кружевной веер – подарок
Дмитрия Петровича на ее
шестнадцатилетие и вышла в
коридор. Лидию, которая,
свесившись вниз через мраморную
балюстраду верхней площадки,
рассматривала небольшую группу
молодых людей только что
вошедших в вестибюль, она заметила
сразу.
- Софи, поди сюда, - подозвала она
кузину.
Движимая любопытством Софья
шагнула к ней.
- Взгляни. Корсаков и с ним
Раневский, - зашептала Лидия,
указывая сложенным веером на
высокого темноволосого офицера в
алом мундире.
- Тише, Лиди, - прошептала в ответ
Софья, во все глаза, разглядывая
того, кем так восхищалась кузина.
- André, говорил, что он спрашивал
обо мне. Но где же он сам? –
оглянулась она в поисках брата.
Подняв голову и заметив девушек,
Корсаков приветливо улыбнулся.
Кровь бросилась Софье в лицо, и она
смущенно отвела глаза, спрятав
пылающие румянцем щеки за
раскрытым веером. Отпрянув от
мраморной балюстрады, она едва не
наступила на ногу кузену, что в этот
момент неслышно подошел к
сестрам.
- Pardonnez-moi, André (Простите
меня, Андрей), - совсем стушевалась
она.
- Дамы, вы обворожительны, -
улыбнулся Андрей, предлагая одну
руку сестре, а вторую кузине. –
Позвольте проводить вас.
Спускаясь по лестнице, Софи
украдкой бросила взгляд на Андрея.
Как же ему к лицу мундир
кавалергарда, как возмужал он за
последние два года. С тех пор как он
вернулся домой после кровавой
бойни при Аустерлице, что-то
неуловимое взгляду изменилось в
нем. Это нельзя было увидеть, лишь
почувствовать, как то чувствовала
она, всегда подмечавшая малейшие
изменения в его настроении. Потом
был Прейсиш-Элау. Вся семья затаив
дыхание ждала весточки от него.
Когда же вернулся, цел и невредим,
не один благодарственный молебен
был отслужен по этому поводу в
небольшом храме Завадного.
В те редкие моменты, когда
Андрей в годы учебы и после в
перерывах между военными
походами бывал в родном имении,
Софья ходила за ним словно тень. Ей
одной в минуту душевной слабости
Андрей поведал о тех ужасах, что
довелось ему пережить на полях
сражений. Никогда ей не забыть тот
вечер, когда нашла его в библиотеке
пьяного в дым, как сидя у ее ног он
говорил, говорил и говорил, а она
лишь молча гладила русые кудри
всем сердцем жалея того юношу, что
впервые оказался в самой гуще
кровавой битвы и лишь чудом
остался жив. Вместе с ним
переживала боль от потерь, когда
вокруг него падали друзья,
сраженные кто пулей, кто картечью,
кто саблей или палашом, страх того,
что никогда более не доведётся
увидеть ему родное Завадное,
родителей, деда, сестер и брата.
Когда Софья только появилась в
Завадном, Андрей, поначалу
испытывал лишь жалость к рано
осиротевшей кузине, но с течением
времени привязался к девочке даже
больше, чем к родной сестре. Все
дело было в характере Софьи.
Мягкая, тихая и скромная по своей
природе, рано познавшая боль утрат
и потерь, Софи всегда с вниманием
относилась к нуждам и
переживаниям ближних. Господь не
наделил ее яркой красотой, как Лиди,
не дал других особых талантов ни в
музыке, ни в рисовании, но, как
говорил ее дед, у нее был самый
главный и редкий дар – доброта души
и чистота помыслов.
Привязанность между Андреем и
Софьей все больше крепла,
превращаясь в прочные узы любви и
дружбы, какая редко бывает даже
между родными братом и сестрой. В
присутствии Андрея даже Лидия
старалась не задевать кузину, остро
завидуя столь тесной близости между
ними и, это тоже легло в копилку
грехов, что она уже успела отнести на
счет Софи. Мыслимо ли, чтобы
родной брат любил ее, кузину,
больше, чем свою родную сестру?
Лиди злилась от того, что эти двое
понимали друг друга без слов,
улыбались одним им понятным
шуткам и всегда и во всем
поддерживали друг друга, что бы ни
случилось.
- Софи, - тихо окликнул ее Андрей,
возвращая из мира грез в бальную
залу.
Софья удивленно моргнула и
смущенно улыбнулась, вновь
встретившись взглядом с
Корсаковым. Как получилось так, что
она мыслями своими настолько
погрузилась в прошлое, что не
заметила, как миновали они вход в
бальную залу и остановились у
небольшой компании молодых
людей? Такое и ранее с ней
случалось, что задумавшись о чем-
нибудь, она совершенно не замечала
того, что происходит вокруг нее.
«Так недолго все пропустить, -
улыбнулась она своим мыслям, - но
не сегодня, в свой первый выход в
свет». Сегодня она должна сполна
насладиться этим вечером, который,
несомненно, надолго останется в ее
памяти.
Центром внимания их маленькой
компании как всегда стала Лидия. Да
разве и могла смущенно алеющая
Софья быть соперницей этой сирене,
чаровнице, когда все глаза были
обращены только на Лиди, когда
любой мужчина в их кругу ловил
каждое слово, сказанное ей. «Ну
отчего она не может быть столь же
остроумной и приятной как Лидия? –
вздохнула Софи. – Отчего ей не дано
пленять и привлекать? Что толку
стоять здесь и слушать досужие
разговоры, если ее все равно, что нет
здесь», - нахмурилась Софья, отходя
от Лидии, Андрея и его друзей. Скоро
начнутся танцы, и вряд ли кто-нибудь
поспешит внести свое имя в ее
бальную карточку. Андрей, конечно
же, пригласит ее и она, конечно же,
согласится. Пожалуй, он будет
единственным, с кем ей доведется
танцевать сегодня. Грустно стало от
этих мыслей. «Так много ждала от
этого вечера», - невесело усмехнулась
Софи, рассеяно обвела глазами залу,
многочисленных гостей Завадских,
роскошные яркие туалеты замужних
дам и более скромные девиц на
выданье, мундиры, фраки,
улыбающиеся лица – всем нашлось
место на этом празднике. Только не
ей, она словно чужая здесь: не умеет
легко и непринужденно вести беседу,
не бросает кокетливых взглядов из-
под ресниц, как это виртуозно делает
Лиди. «Как много их, - невольно
мелькнуло в голове. – Столько людей
вокруг, а я одна среди всего этого
множества. Что будет, уйди я сейчас?
Верно никто и не заметит и он,
конечно же тоже, не заметит того». -
Повернувшись к выходу, она
заметила Петра Гавриловича в кресле
у стены. Граф укоризненно покачал
головой, словно прочел ее мысли о
трусливом бегстве. Улыбнувшись
деду, Софья поспешила
присоединиться к нему.
- Вздумала спрятаться, душа моя, -
улыбнулся Петр Гаврилович.
- Ну что вы, дедушка, -
рассмеялась Софья. – Вас искала.
- По мне, так такой старик как я, не
самая подходящая компания для
юной барышни, - тихо заметил граф.
- Ну, какой же вы старик, -
улыбнулась Софья, становясь рядом с
его креслом.
- Полно льстить, ангел мой, - тихо
рассмеялся Петр Гаврилович. – Не
скрою, мне твое общество приятно,
но не стоит весь вечер подпирать
стену около меня.
- Ну, и я толпы поклонников,
желающих танцевать со мной, не
вижу, - парировала девушка.
Андрей, увлеченный беседой, не
сразу заметил, как отошла Софья, а
оглянувшись, увидел ее в обществе
деда. Что-то подозрительно схожее с
жалостью шевельнулось в душе: вот-
вот начнутся танцы, а она так и
простоит весь вечер в одиночестве,
если он не пригласит ее. Но тогда
слишком очевидно будет и, в первую
очередь для нее самой, отчего он
танцует с ней. Положив руку на
плечо Корсакова дабы привлечь его
внимание, Андрей шепнул на ухо
приятелю:
- Mon ami, окажи мне услугу.
- Всегда к вашим услугам, Андрей
Дмитриевич, - отвесил шутовской
поклон Корсаков.
- Пригласи Софью Михайловну в
полонезе пройти.
- Ты, верно, шутишь, - исчезла
улыбка с лица Алексея.
- Нисколько, - тихо ответил
Андрей, - Прошу.
- Ну, хорошо, - сдался Корсаков.
Извинившись перед
собеседниками, Алексей направился
к замершей у стены Софье. «Не
может быть того, - затаила дыхание
девушка, следя за его приближением.
- Не может быть!» Но сердце, глупое
сердце трепыхалось как птичка в
силках, от того, что он улыбался ей и
намерения его были столь очевидны.
- Софья Михайловна, - склонился в
поклоне Корсаков, - могу я надеяться,
что вы не откажетесь пройти со мной
в полонезе.
- С радостью, - вспыхнула
румянцем Софи, протянув Алексею
свою бальную карточку.
Корсаков размашистым росчерком
внес свое имя напротив полонеза и,
откланявшись, вернулся к своим
приятелям, с нескрываемым
удивлением, наблюдавшим за его
маневрами. От Лидии не укрылось ни
единого действа из разыгранного
спектакля. Послав сердитый взгляд
брату, ответившему ей невозмутимой
улыбкой, девушка сделала вид, что
только что заметила деда и
поспешила к нему и Софье.
Остановившись рядом, Лиди
защебетала о каких-то пустяках,
обращая внимание Софьи то на одну,
то на другую девицу, метко подмечая
недостатки каждой и, отпуская
ироничные замечания, на сей счет.
Софья никак не могла взять в толк:
отчего Лидия предпочла веселой
компании молодежи скромное
общество ее самой и деда, но была
столь счастлива от того, что ее
пригласил Корсаков, предпочтя даже
Лидии, что не стала размышлять на
эту тему. Объявили о начале танцев.
«Сейчас, - улыбнулась Софья, -
сейчас я вложу свою руку в его
ладонь». Корсаков склонился в
легком поклоне перед девушками:
- Софья Михайловна, - предложил
он ей руку.
Вложив кончики пальцев в
протянутую ладонь, Софья сделала
шаг вперед и, запнувшись обо что-то,
попыталась выправиться, но не
смогла. Лидия ловко спрятала трость
деда в складках платья и испуганно
охнула, когда теряя равновесие, Софи
нелепо взмахнула руками и
растянулась на полу, так что
задрались юбки, обнажив полные
икры, затянутые в белые чулки. По
залу прокатился дружный вздох.
Падая, Софья больно ушибла колени
и ладони, но более всего пострадала
уязвленная гордость. Не было сил
поднять голову и взглянуть на то, что
творится вокруг. Слезы застили глаза.
- Обопритесь на меня, - прошептал
Корсаков, протянув ей руку и желая
помочь подняться.
«Боже! Какой стыд! Да лучше
умереть прямо сейчас, на месте!»
Подняв глаза на Алексея, Софи
тотчас отвела взгляд: уголки губ
поручика дрогнули в улыбке, и он
опустил ресницы, чтобы она не
смогла увидеть выражение его глаз,
но даже этого краткого мгновения ей
хватило, чтобы понять, что он едва
сдерживает смех.
«Невыносимо! Боже, это просто
невыносимо!» - проигнорировав
протянутую руку и ухватившись за
подлокотник кресла, в котором сидел
дед, Софья самостоятельно поднялась
на ноги. Краска стыда залила лицо.
- Это ужасно, - прошептала мужу
Ольга Николаевна. – Бог мой, Митя,
что нам делать теперь? Чтобы об
этом позабыли, времени немало
должно пройти.
Закрыв лицо руками, Софья
бросилась вон из зала. Ей казалось,
что все сейчас смотрят только на нее,
и она была не далека от истины. У
выхода ее догнал Андрей.
- Софи, ma bonne, остановись,
прошу.
Остановив кузину, Андрей отвел
руки от ее заплаканного лица.
- André, прошу, оставь меня. Я
хочу побыть одна, - всхлипнула
девушка.
- Позволь, я провожу тебя.
- Не нужно, Бога ради, я хочу
остаться одна.
Вырвавшись из его рук, Софья
быстро вбежала вверх по лестнице,
торопясь укрыться от посторонних
глаз в своих покоях. Сжав пальцы в
кулаки, Андрей шагнул обратно в
бальную залу. Разыскав глазами Лиди
в обществе ее поклонников, он
направился прямиком к ней.
- Лидия Дмитриевна, позвольте вас
на пару слов, - протянул он руку
сестре.
- Прошу извинить меня, господа, -
кокетливо улыбнулась девушка,
позволяя брату увести ее в сторону от
всех.
- Лиди, твои выходки просто
невыносимы, - тихо заговорил
Андрей.
- Хочешь сказать, что это моя вина,
- распахнула глаза Лидия. – Разве я
виновата в том, что Софья столь
неловкая, ей самое место у стенки,
дабы не смешить никого.
- Отчего ты такая злая, Лиди? –
покачал головой Андрей. – Зачем?
Ведь у тебя есть все, что пожелаешь,
любой из них у твоих ног, стоит тебе
лишь взмахнуть ресницами.
Лидия прищурилась глядя на
брата:
- Никогда не говори более со мной
в таком тоне, André. Никогда! Ты,
верно, забываешь, что это я твоя
сестра. Я! Не она!
- Господь, с тобой Лиди. Я не
узнаю тебя, – выпустил руку сестры
Андрей. – Что было бы, окажись ты
на месте Софи?
Глядя ему вслед, Лидия сердито
обмахивалась веером. Отчего-то от
последних слов брата пробежали
мурашки по спине, словно холодом
обдало в душной бальной зале.
Сложив веер, девушка постаралась
выбросить из головы пугающие
мысли и угрызения совести, тем
более что скоро собирались танцевать
мазурку, а Корсаков еще в самом
начале вечера просил ее быть ему
партнершей в танце.
Софья долго лежала в своей
комнате, уткнувшись лицом в
подушку не в силах остановить поток
слез. В дверь тихонько поскреблась
Алёна:
- Барышня, откройте.
- Поди прочь! - глухо ответила
Софья. – Оставьте меня все.
- Ольга Николаевна спуститься
просили.
Поднявшись, Софья отперла двери.
- Боже мой! – всплеснула руками
Алёна, глядя на нее.
Софье и без слов Алёны было
ведомо, что выглядит она ужасно:
лицо наверняка опухло и покраснело,
глаза превратились в узкие щелочки.
- Ну, ничего. Это мы сейчас
поправим, - заговорила девушка,
усаживая ее перед зеркалом.
- Я не могу спуститься, - тихо
прошептала Софья. – Не могу, -
повторила она, вскочив с банкетки.
Дверь в спальню отворилась и, указав
Алёне на выход, в комнату вошла
Ольга Николаевна.
- Софи, голубушка, - пригладив
растрепанные локоны племянницы,
заговорила она, - надобно спуститься.
Негоже слабость свою всем
выказывать. Нужно сильной быть во
всем.
- Я не могу быть сильной, ma tatie
(тетушка), - сквозь слезы
прошептала Софья. – Они все
потешались надо мной, над моей
неловкостью.
- Я знаю, тяжко вынести все толки,
но поверь мне, чем дольше ты
прятаться будешь, тем хуже будет, -
уговаривала ее графиня.
- Я не спущусь, - не сдалась Софья.
- Будь по-твоему, оставайся, -
вздохнула Ольга Николаевна, - но не
сможешь же ты вечно прятаться в
своих покоях.
«Господи, но отчего она такая
нескладная, - покачала головой
графиня, спускаясь в бальный зал. –
Мать ее редкостной красавицей была,
отец недурен собой, и в кого она
такая уродилась. Даже брат ее
Мишель, будучи еще
двенадцатилетним подростком в
будущем обещал стать красивым
юношей, а позже привлекательным
молодым человеком». Случившийся с
Софьей конфуз и в самом деле дал
много пищи для разговоров этим
вечером.
- Вот так невезение, - тихо
прошептал Корсаков, склонившись к
Раневскому, так чтобы не его не
услышал Андрей. - Девица и так не
сказать, чтобы хороша, но это…
- У нее есть одно неоспоримое
достоинство, - тихо ответил
Раневский.
- Не заметил, - пожал плечами
Алексей.
- Размер ее приданого, - иронично
улыбнулся Александр.
- К чему ты говоришь о том? –
удивленно спросил Алексей и
потрясенно замер, - Думаешь этим
способом поправить свои дела? – не
удержался от вопроса, вертевшегося
на языке, Корсаков.
Почему нет, - вздохнул Раневский.
– Еще год назад, mon ami, я думал,
что смогу решить все сам, но
нынче…
- Все так плохо? – сочувственно
поинтересовался Корсаков.
- Из трех имений два в закладе и,
нет никакой надежды выкупить их.
Или наследство, или женитьба.
- Боюсь, Завадские не одобрят
такой брак, - высказал свои сомнения
Алексей. – Коли дела твои настолько
плохи.
- После того, что было сегодня? –
усмехнулся Раневский. – Уверяю, они
почтут за счастье любое сватовство.
- Ну а сама Софья Михайловна,
думаешь, будет к тебе благосклонна?
- Немного ласковых слов
утешения, немного внимания, я
думаю, вопрос сей решится к моей
пользе.
- Я, смотрю, ты уже все решил, -
осторожно заметил Корсаков.
- Признаться честно, я думал об
этом давно. Приданого mademoiselle
Берсневой будет достаточно, чтобы
решить все мои проблемы, -
равнодушно отозвался Александр. –
Само собой не сейчас и даже не
завтра, чуть позже. Сейчас я для нее
всего лишь еще один свидетель ее
унижения.
Разговор оборвался, как только
Андрей, расстроенный тем, как
повернулось дело, вернулся к своим
друзьям.
- Это ужасно, - обронил он. –
Бедняжка Софи…
Повисло неловкое молчание.
Желая заполнить паузу в разговоре,
заговорил Алексей:
- André, mon ami, ты помнишь наш
последний разговор? Завтра я приеду
к вам просить руки твоей сестры.
- Может повременить с тем? –
задумчиво отозвался Андрей. – Не
самый подходящий момент.
Расслышав его последние слова
Лидия, не смогла сдержать
недовольства. Нахмурив брови,
девушка торопливо вышла из зала и
поднялась в комнаты кузины.
- Софи, открой. Это Лиди, -
постучала она в двери.
Лидия уже начала терять терпение,
стоя под дверью будуара Софьи,
когда в замке, наконец, повернулся
ключ. Софья бледная с
распущенными по плечам пышными
локонами в капоте поверх ночной
рубашки предстала на пороге.
- Одевайся и спускайся вниз, -
тоном, не терпящим возражений,
заявила Лидия. – Где твоя девка?
- Я отпустила Алёну, - тихо
отозвалась Софи. – Лиди, прошу,
оставь меня, мне необходимо побыть
одной.
- Полно умирающую изображать, -
возразила Лиди. – Андрей уверен, что
ты весьма расстроена и очень
переживает за твое душевное
спокойствие. Настолько переживает,
что даже попросил Корсакова
отложить завтрашний визит, а
Алексей Кириллович намеревался
просить моей руки. Это ты
понимаешь! – повысила голос Лидия.
- Алексей Кириллович собирался
просить твоей руки?! – ахнула Софья.
- Боже, Софи, ты в самом деле
ничего не замечаешь? – рассмеялась
Лидия. – Неужели, André не сказал
тебе о том? У него ведь нет от тебя
секретов. Так ты спустишься? –
поинтересовалась Лиди, глядя в
ошеломленные глаза кузины.
- Нет! – отрезала Софья.
- Нет? – переспросила Лидия.
Софья отрицательно покачала
головой.
- Ну что же, - прищурилась Лидия.
– Смотри не пожалей о том.
- Ты привыкла получать все, что
хочешь, Лидия, - тихо заметила
Софья, - но не в этот раз, не в этот
раз, - повторила она, закрывая дверь
перед взбешенной кузиной.
Оставшись одна, Софья без сил
опустилась на кровать. Закрыв глаза,
она молча глотала слезы. Не то,
чтобы не догадывалась, отчего
поручик так часто наведывается к
ним, но услышать это из уст Лидии
было невыносимо больно. Заныло в
груди, ком в горле перекрыл
дыхание. Зачем позволила себе
мечтать о том, чего никогда не будет.
Разве ж обратит он внимание на
такую как она? Разве сможет она
вынести все это, когда станет бывать
у них уже как жених Лидии? Для нее
лучше всего было бы сейчас уехать в
Завадное, но только вряд ли ей
позволят уехать в самый сезон.
«Может в монастырь уйти?» –
подумалось Софье. Задумавшись о
том, она только покачала головой.
Нет, не создана она для
монастырской жизни, нет в ней
желания посвятить жизнь свою
служению Господу. «Завтра я
поговорю с Андреем, - решила
Софья, - попрошу его сопровождать
меня в Завадное».
Наутро, сразу после завтрака,
Софья тихо постучала в двери,
ведущие в покои кузена. Денщик его
отворил дверь и молча отступил в
сторону, пропуская барышню.
Заметив сестру на пороге, Андрей,
что-то писавший за столом, отложил
недописанное письмо и поднялся
сестре навстречу.
- Прошу прощения, что помешала,
- улыбнулась Софья. – André, могу я
поговорить с тобой?
- Ты же знаешь, что всегда можешь
мной располагать, - подвинув ей
кресло и, присаживаясь напротив,
отозвался Андрей.
- Я хочу вернуться в Завадное, -
вздохнула Софья.
- Софи, - взял ее за руку Андрей, -
не торопись принимать решения.
- Ты не понимаешь, mon cher, мне
невыносимо быть здесь. Особенно
теперь. Лиди мне сказала, что
Алексей Кириллович собирается
просить ее руки, - почти прошептала
Софья, отчаянно краснея.
Никогда до этого она не говорила с
братом так откровенно. Никогда не
доверяла никому своих сердечных
тайн.
- Это я виноват, - вздохнул
Андрей. – Я не должен был просить
его…
- André, ты просил Алексея
Кирилловича пригласить меня? –
едва не задохнулась Софья. – Ну,
зачем? Зачем?
- Прости меня, ma bonne, - я
заметил твою увлеченность и хотел
сделать тебе приятное.
- Не нужно было, André, - покачала
головой Софья. – Зачем питать
ложные надежды?
- Софи, не торопись покидать
Москву. Помнишь, ты говорила, что
хочешь Гостиный двор посетить.
Ежели желаешь, могли бы прямо
сейчас поехать? – улыбнулся Андрей.
Не желая огорчать его, Софи
согласилась. Спустя два часа
Завадский помог кузине выбраться из
саней у входа в Гостиный двор.
- Бог мой, André! - распахнула
глаза Софья. – Сколь ко же людей
здесь, как в муравьев в муравейнике!
– пробираясь между посетителями,
улыбнулась Софья. Внимание ее
привлек прилавок с тончайшими
кашмирскими шалями. Софи
осторожно провела рукой по мягкой
ткани и тихонько вздохнула. Цена за
сие сокровище была непомерно
велика.
- Идем, André, - повернулась она к
брату и смутилась, встретившись
глазами с Раневским.
- Софья Михайловна, мое
почтение, - наклонил голову
Александр, приветствуя девушку.
- Bonjour, Александр Сергеевич, -
улыбнулась Софья, - простите, я так
увлеклась, что не заметила, как Вы
подошли.
- Ваше увлечение можно понять, -
усмехнулся Раневский. – Столько
здесь всего милого дамскому сердцу.
- О, Вы правы, я рада, что Андрей
Дмитриевич привез меня сюда.
Простившись с братом и сестрой,
Раневский вернулся к прилавку.
- Я возьму вот эту, - указал он
приказчику на шаль, которая
приглянулась Софи.
- Желаете еще что-нибудь
приобрести, ваше благородие, -
угодливо улыбнулся приказчик,
заворачивая покупку.
- Нет, - резко ответил Раневский,
осознавая, что эта покупка проделала
немалую брешь в его кармане, а ведь
нужно было еще расплатиться с
портным за новый мундир. «Остается
только надеяться, что траты эти с
лихвой окупятся», - вздохнул
Александр. Андрей говорил, что у
кузины его день ангела через две
седмицы. Подобный подарок же с его
стороны будет лучшим
свидетельством о его намерениях.
Постепенно Софья оттаяла, она по-
прежнему не желала появляться в
свете, отказалась ехать на бал к
Чуйским, но вечерами, когда в доме
Завадских были гости, стала
спускаться в гостиную. Конечно,
Корсаков бывал у них почти каждый
вечер. Видеть Алексея после того
ужасного вечера было тяжело, но
Софья смирилась с тем. Лидия
добилась, чего хотела. За день до дня
рождения Софи, Корсаков сделал ей
предложение, и оно было
благосклонно принято.
В день рождения Софьи за столом
собрались только самые близкие и
друзья семьи. Разумеется, в числе
прочих гостей были и друзья Андрея.
Вечер, который по всем правилам
должен был посвящен имениннице,
Лидия умудрилась превратить в
обсуждение планов относительно
собственного будущего. Заговорили о
свадьбе.
- Летом, непременно летом, -
убеждала Лиди Алексея.
Корсаков подобной отсрочкой был
недоволен, но виду не подал и
согласился. Добившись его согласия,
Лидия предложила перебраться в
малый зал и устроить танцы.
- Мне бы не хотелось танцевать
сегодня, - робко возразила Софи.
- Полно, Софи, - усмехнулась
Лидия.
Все замерли в ожидании ответа
виновницы торжества. К счастью
Софьи на пороге столовой появился
дворецкий и доложил о приходе еще
одного гостя.
- Veuillez m'excuser pour ce retard
(Прошу прощения за опоздание), -
извинился Раневский, входя в
комнату. – Софья Михайловна, -
поднес он к губам руку именинницы,
- позвольте поздравить вас с днем
рождения и вручить сей скромный
дар.
Поблагодарив Александра, Соня не
сдержав любопытства, развернула
подарок и восхищенно ахнула. Это
была та самая шаль, которая так
приглянулась ей, но она не решилась
просить Андрея о подобной покупке.
Ольга Николаевна переглянулась с
супругом и, склонившись к его уху,
тихо прошептала:
- Mon cher, sais-tu ce que signifie un
tel don (Дорогой мой, ты понимаешь,
что означает подобный дар?)
- О да, - тихо ответил Дмитрий
Петрович, – никогда бы не подумал.
- Будем надеяться, что он не станет
медлить с предложением, -
улыбнулась графиня Завадская.
- Дмитрий Петрович, - обратился к
графу Раневский, - могу я
переговорить с вами несколько
позже?
- Я к вашим услугам, Александр
Сергеевич, - улыбнулся в ответ граф.
Софья замерла, интуитивно
догадываясь, о чем пойдет речь
между ее oncle и Александром.
Опустив глаза, она не смела
взглянуть на Раневского.
Погрузившись в раздумья, Софи
никак не могла понять, что она
чувствует: рада ли она тому, или нет.
Все это было столь неожиданно:
Александр никогда не выказывал к
ней интереса, она и подумать не
могла ни о чем подобном.
Андрей лишь в недоумении
покачал головой, взглядом пообещав
Александру, что серьезный разговор
промеж них непременно состоится.
Лишь Лидия не смогла срыть
недовольства. «Немыслимо, чтобы
Раневский сделал предложение
Софье. Как такое могло случиться?»
– размышляла она, поднося к губам
уже третий бокал с вином. Ольга
Николаевна укоризненно покачала
головой, глядя на дочь, но Лидия
лишь улыбнулась насмешливо и
демонстративно допила вино.
Поднявшись из-за стола, она чуть
качнулась, и не поддержи Андрей ее
под локоть, наверняка бы упала.
- Лиди, позволь я провожу тебя, -
поднялся он из-за стола.
Лидия хотела было возразить, но
поймав недовольный взгляд отца,
лишь молча кивнула головой. Пока
Андрей вел ее по коридору, на память
ей пришли его слова, сказанные в тот
день, когда она подставила под ноги
Софьи конец дедовской трости. «А,
ведь сегодня я и впрямь могла
оказаться на месте кузины, не удержи
меня Андрей под руку», - подумалось
ей. Только представив себе подобное,
Девушка вздрогнула: «Нет, конечно
же, нет. Со мной никогда не случится
ничего подобного!»

Глава 2

Проснувшись поутру, Софи против


своего обыкновения долго лежала в
постели. События дня вчерашнего
будоражили разум. «Раневский, с
чего вдруг? – недоумевала девушка.
Он никогда прежде даже не замечал
меня, будто я предмет обстановки не
более. Отчего вдруг такая перемена?»
Вздохнув, Софья нехотя встала с
кровати и, не дожидаясь Алёны,
распахнула плотные портьеры. В
комнату ворвался свет ненастного
зимнего утра. «Снег, - вздохнула
девушка. - Метет так, что и в пяти
саженях не видно ничего. Жаль, с
прогулкой придется обождать».
Дернув шнур сонетки, Соня присела
на банкетку перед зеркалом. Сложив
локти на низенький столик, она
подперла кулаком щеку,
рассматривая свое отражение. «Чем я
могла привлечь его? – пожала
плечами девушка. Внешность ничем
не примечательная. Но что ответить
ему, коли в самом деле надумает
свататься?» Прикрыв глаза, Софи
попыталась в памяти восстановить
облик Александра: светлые почти
белые кудри, холодные голубые
глаза, чуть приметная ямочка на
щеке, когда улыбается. «В целом
даже весьма привлекательное
мужское лицо», - открыла она глаза.
- Встали уже, Софья Михайловна, -
улыбаясь, заглянула в двери Алёна. –
Кофию или чаю желаете?
- Чаю, - отозвалась Софья. – Алёна,
Андрей Дмитриевич уже поднялись?
– накидывая на плечи капот и
затягивая пояс, поинтересовалась
Соня.
- Барин-то молодой, как ушли
вечор, так еще не возвращались, -
оглянувшись в дверях, ответила
девушка.
- Ну, ступай, - отпустила Софи,
замершую в ожидании Алёну.
«Вот и Андрея нет, даже совета
спросить не у кого, - огорчилась
Софья. – Уж он-то Раневского
хорошо знает. А что собственное
сердце… Молчит, - грустно
улыбнулась Соня, - не трепещет, не
замирает сладко при появлении
Александра».
Позавтракав у себя в будуаре,
Софи надумала спуститься в
библиотеку: в такую погоду, когда на
улице метель метет, так хорошо
сидеть в кресле у камина с книгой в
руках. Миновав длинный коридор,
она остановилась на верхней
площадке лестницы. С шумом
распахнулась входная дверь.
Заслышав голос Андрея, Софи
подобрав юбки, уже намеревалась
спуститься навстречу брату, но
увидев рядом с ним Раневского,
остановилась. Спрятавшись за
колонну, она украдкой наблюдала за
вошедшими. Андрей, смеясь,
стряхнул снег с воротника шинели и
повернулся к Александру:
- Я полагаю, папенька еще не
вставали, так что с разговором
обождать придется.
- Ну и дело не из тех, при котором
спешка нужна, - отшутился
Раневский.
- Прокофий, - обратился к
дворецкому Андрей, - пусть кофе в
малый салон принесут.
- Это мы сейчас, ваше сиятельство,
- склонился в угодливом поклоне
слуга.
Глядя из своего укрытия вслед
брату и Раневскому, Софья
передумала идти в библиотеку. Как
же она сможет спокойно читать, зная,
что в этот самый момент судьба ее
решается. Вернувшись в свои покои,
она попробовала было заняться
рукоделием: монотонная работа
всегда успокаивала ее, придавала
ясность мысли, но не в этот раз.
Пальцы ее дрожали, нитка никак не
попадала в игольное ушко.
Нервничая, Софья только несколько
раз запутала нитку и исколола все
пальцы. Отложив работу в сторону,
девушка забралась с ногами в кресло
у окна и невидящим взглядом
уставилась на улицу.
Проводив своего гостя в малый
салон, Андрей устроился за низким
столиком напротив Раневского,
дождался, когда расторопная
прислуга накроет стол и оставит их
наедине и только после этого
заговорил:
- Как я уже и говорил, чинить
препятствий твоему браку с Софьей,
mon ami, я не стану. Мне стало
многое понятно из нашего с тобой
разговора накануне, единственно, о
чем попрошу: не обижай ее.
Александр отставил в сторону
кофейную чашку и скрестил руки на
груди. Вчера он сам предложил
Андрею продолжить вечер на
квартире, которую снимал. В
холостяцкой квартире Раневского
частенько собирались гвардейцы,
пили, играли в карты, бывали там и
дамы, разумеется, не из светского
общества, но не в этот вечер.
Корсаков с ними пойти отказался, но
в данной ситуации, то было только на
руку Александру. Взяв несколько
бутылок вина, молодые люди
устроились в импровизированном
кабинете Александра. Комната сия
служила гостиной, столовой и
кабинетом одновременно. Разлив по
бокалам вино, Раневский,
откинувшись на спинку кресла,
поднял бокал и, глядя на вино в свете
нескольких свечей, зажжённых в
канделябре, тихо произнес:
- Я по твоим глазам вижу, что у
тебя ко мне множество вопросов.
Андрей, пригубив вино, отставил
свой бокал.
- Собственно вопрос у меня только
один: почему? – не отводя взгляда от
лица Раневского, также тихо спросил
он.
- Ты, верно, знаешь, что после
смерти моего брата дела мои пришли
в упадок. Собственно, они и раньше
не были особенно хороши, -
усмехнулся Александр. – Но ранее я
был предоставлен сам себе, не
обременен заботами и не хотел
замечать, как мой брат проматывает
состояние семьи и все ближе
скатывается к краю финансовой
пропасти, из которой уже не будет
возврата. Видимо, он тоже понимал
это, оттого и пустил себе пулю в
висок, когда кредиторы обложили его
со всех сторон, - мрачно закончил
Александр.
- Я слышал, что у Анатоля были
большие долги, - осторожно заметил
Андрей.
- Да, все так, - вздохнул Раневский.
– И ныне они перешли ко мне вместе
с необходимостью заботиться о его
вдове и детях. Моей младшей сестре
Кити в этом году минуло пятнадцать.
Пройдет два года, и ее нужно будет
выводить в свет, а я даже за свой
мундир нынче не могу расплатиться,
не то чтобы оплатить новый гардероб
для нее.
- Как велик этот долг? Может я
смогу помочь? – поинтересовался
Андрей.
- André, mon ami, поверь, я ценю
твое предложение, но, увы, -
Александр со стуком поставил на
стол пустой бокал. - Почти сто
двадцать тысяч – это не та сумма,
которую можно одолжить, к тому же
из трех имений семьи не заложено
только Рощино и то, только потому,
что Анатоль просто не успел.
Андрей долго молчал не в силах
сказать ни слова. Кто бы мог
подумать, что дела Александра столь
плохи? Он никогда не говорил о том.
- Есть два пути, - продолжил
Раневский, видя, что Завадский
молчит, - женитьба на большом
приданом, либо наследство. Дядюшка
мой вполне здоров и, дай Бог, пусть
здравствует и далее.
- Потому Софья, - выдохнул
Андрей. – Я знаю тебя, Саша, ты
всегда легко кружил девичьи головы,
Софи слишком молода, ей всего
семнадцать…
- Оставь, - перебил его Раневский.
– Я собираюсь повести ее под венец и
со своей стороны могу пообещать,
что как к своей супруге буду
относиться к ней с должным
уважением. Или у твоей кузины нет
отбоя от поклонников? - тихо заметил
он.
Александр видел, как дернулся
мускул на щеке Андрея.
- Я прощаю тебе эти слова, - тихо
процедил Завадский, - только потому,
что ты мой друг, только потому, что
положение твое отчаянное, но
никогда более не говори о ней в
подобном тоне.
- Тише, André, не горячись, -
улыбнулся Раневский, - у меня и в
мыслях не было оскорбить
Софью Михайловну или тебя, но
как говорят французы c'est la vie
(такова жизнь). Завтра я приду к
твоему отцу просить ее руки: Софья
Михайловна получит супруга, а я
средства, чтобы привести в порядок
свои дела.
- Но последнее слово все равно
остается за Софи, - заметил Андрей.
- Безусловно, - кивнул головой,
соглашаясь Александр, - И потому я
прошу тебя мне помочь.
Завадский отвернулся. С одной
стороны, в словах Александра была
немалая доля здравого смысла.
Конечно, Софью рано записывать в
старые девы и, возможно, найдется
тот, кто по достоинству оценит ее
кроткий нрав и мягкость характера,
тот, кому не столь важна внешняя
оболочка, кто увидит в ней то, что
видит он сам. В любом случае решать
только ей, и он не станет ее
отговаривать, но и уговаривать
принять предложение Раневского не
будет.
- Прости, mon ami, в этом деле я
тебе не помощник, - покачал головой
Андрей. – Я не стану препятствовать,
тебе, если Софи даст согласие стать
твоей женой, но и помогать не стану.
- Что ж, спасибо и на том, -
улыбнулся Раневский. – Время нынче
позднее, André, предлагаю тебе
остаться на ночь здесь, дабы не ехать
домой через весь город.
- Благодарю, - поднялся с кресла
Андрей, - я принимаю твое
приглашение.
- Еще кофе? – поинтересовался
Завадский, мысленно возвращая
Александра из вчерашнего вечера, ко
дню сегодняшнему.
- Благодарствую, но мне довольно
будет, - отказался Раневский.
Взяв со стола колокольчик, Андрей
позвонил. Пока прислуга убирала со
стола, Александр отошел к высокому
французскому окну, ведущему на
террасу. «Метет, - вздохнул
Раневский. – Давненько такой метели
не было, насилу добрались до
Завадских, на улицах никого, все
укрылись от непогоды. Господи! Как
же на душе неспокойно!» Не так он
представлял себе собственную
женитьбу, другая должна была встать
подле него под венцы в храме. Но
разве дадут согласие родители Надин
ныне, когда он гол как сокол? Разве
есть у него иной выбор? Подавив
тяжелый вздох, Раневский
повернулся спиной к беснующейся за
окном пурге. «Забыть, навсегда
забыть, выкинуть из памяти слова
обещаний, сладость украденного
поцелуя, тонкий стан под своими
руками, ничему этому уж не суждено
сбыться».
- Александр Сергеевич, - вывел его
из задумчивости голос Андрея, -
идемте, папенька вас ожидают.
Ступив в кабинет Дмитрия
Петровича, Раневский немного
стушевался. Одно дело мысленно
себе представлять все и вот ныне,
когда до дела дошло, одолели вдруг
сомнения.
- Входите, Александр Сергеевич, -
улыбнулся хозяин кабинета. –
Андрей мне сказал, что Вы говорить
со мной хотели.
- Дмитрий Петрович, позвольте
просить руки вашей племянницы, -
выдохнул Раневский, не давая себе
времени передумать.
- André, оставь нас, - попросил
Завадский-старший.
Кивнув головой Александру,
Андрей покинул кабинет. Когда за
сыном закрылась дверь, Дмитрий
Петрович перевел взгляд на
Раневского.
- Присаживайтесь, Александр
Сергеевич, - указал он на кресло
подле стола. – Я полагаю, что не
столько чувства привели вас в наш
дом, дабы просить руки Софьи, -
начал граф.
- Вы правы, я не стану отрицать
того, - не отвел глаз Раневский.
- Слышал я, что и дела ваши не
слишком хороши, - продолжил
Завадский.
Александр невольно бросил взгляд
на дверь, в которую только что
вышел Андрей.
- Не думайте на Андрея, -
проследив за его взглядом, заметил
граф, - он ни словом не обмолвился о
вашем положении.
- Печально, что слухи уже и до
первопрестольной докатились, -
криво усмехнулся Раневский. – Но не
буду скрывать от вас, все это
истинная правда.
- Я понимаю, что вопрос мой
может быть вам несколько неприятен,
но считаю своим долгом спросить:
как Вы полагаете обеспечить Софье
Михайловне ту жизнь, к которой она
привыкла?
- Разумеется, не на триста
целковых своего жалования, -
отозвался Александр, - уверен, что
уже к исходу этого года смогу
решить все свои дела, при условии,
конечно…
- Хорошо, - подвел итог Завадский.
– Я дам свое согласие, разумеется,
если сама Софья Михайловна не
откажет вам.
Позвонив в колокольчик, Дмитрий
Петрович велел пригласить Софью в
его кабинет.
Соня, не меняя позы, вот уже с
полчаса сидела в кресле, пытаясь
решить для себя, как ей поступить,
если Раневский все же сделает ей
предложение. Пройдет полгода, и
Алексей обвенчается с Лидией, а ей
не останется ничего, кроме разбитого
сердца и слез по ночам в подушку.
Тяжело вздохнув, она перевела взгляд
на дверь: в комнату без стука вошла
Лидия.
- О чем замечталась? – иронично
улыбнулась кузина. – О Корсакове
грезишь?
Софья вспыхнула на это ее
замечание и, спустив ноги с кресла,
поднялась.
- Нет, - пожала она плечами. –
Раневский приехал, сейчас он у
дядюшки в кабинете.
Лидия поджала губы, глядя на
сестру. Уж сколько раз она призывно
улыбалась Раневскому, пытаясь
вовлечь его в свою любимую игру -
флирт, только вот Александр делал
вид, что не замечает ее взглядов, не
слышит намеков, адресованных ему.
Он один был с ней холоден, равно как
и с Софи.
Словно какой-то маленький
бесенок, сидя внутри нашептывал
Лидии, что она не смогла увлечь его,
что он остался равнодушен к ее
чарам, подталкивал ее завлекать его,
добиться желаемого: видеть у своих
ног, как и остальных. И вот теперь
нынче он в кабинете папеньки с тем,
чтобы попросить руки Софьи.
- Вот как? – блеснула глазами
Лиди. – Неужто думаешь его
прелесть твоя привлекла?
- Да коли и так, - улыбнулась
Софья. – Чем кавалергард плох?
- Выйдешь за него? - усмехнулась
Лидия.
Софья задумалась, не спуская глаз
с кузины.
- Жалеешь, что и он не пал
жертвой твоих чар? – вопросом на
вопрос ответила она.
Лидия расхохоталась в ответ, но
смех этот был насквозь фальшивым,
она так и не сумела скрыть злости от
того, что Софья так легко разгадала
ее.
- Stupide (Глупая). Его волнует
только твое приданое, - зашептала
она. – Отошлет тебя в деревню, а сам
будет жить как жил.
- Пусть тебя это не заботит, -
отмахнулась Софья.
В комнату заглянула Алёна:
- Барышня, Дмитрий Петрович вас
спуститься просят к нему в кабинет, -
затараторила она.
- Ступай, я сейчас спущусь, -
присела перед зеркалом Софи,
поправляя прическу.
- Ну, так, что ты ему ответишь? -
остановилась за ее спиной Лидия,
глядя в глаза сестры через
зеркало.
- Скажу, что согласна, -
обернулась Софья.
Лидия едва заметно улыбнулась,
отступая в сторону и глядя вслед
выходящей из комнаты Софье.
«Это мы посмотрит еще», -
пообещала она сама себе,
разглядывая в зеркале свое
отражение.
Софья легко сбежала по ступеням,
но чем ближе был кабинет дядюшки,
тем тяжелее давался ей каждый шаг.
Остановившись перед ним, девушка
лихорадочно перекрестилась и
кивнула лакею, тотчас
распахнувшему перед ней двери.
Ступив на порог, Соня замерла у
входа: испуганный взгляд ее
метнулся к Раневскому, но
справившись с волнением, она
приветливо улыбнулась и присела в
легком реверансе:
- Bonjour, Александр Сергеевич,
дядюшка.
- Софи, душа моя, - улыбнулся
племяннице граф, - Александр
Сергеевич просил у меня ныне твоей
руки.
Софья сглотнула ком в горле и
снова перевела взгляд на Раневского.
Александр замер в ожидании ее
ответа. «Господи! Помоги мне
принять правильное решение!» –
мысленно взмолилась девушка,
прикрыв глаза. Ладони ее стали
влажными, по коже пробежал озноб,
будто бы тысячи ледяных иголок
одновременно впились в нее,
вспомнились насмешливые слова
Лидии и те, что сказала ей в ответ.
- Я согласна, - выдохнула она,
распахнув глаза.
- Софья Михайловна, - поднес к
губам ее руку Раневский, - не могу
выразить словами, как я счастлив
слышать это.
Софи смутилась, но внимательного
взгляда от его лица не отвела. Было
ощущение, что она словно впервые
увидела его. «Какие у него
невероятно синие глаза! - вспыхнула
она. – Какая горячая рука!» Никогда
ранее она не касалась мужской руки
без перчатки. «Удивительное
ощущение!» - подумала Софья,
осторожно вытащив свои пальчики из
его ладони. В его взгляде, в этом
касании ее руки было что-то пугающе
волнующее. Отчего-то стало так
жарко, кровь прилила к щекам, Софи
судорожно вздохнула, пытаясь унять
пустившееся вскачь сердечко.
Дмитрий Петрович будто бы ждал
от нее еще чего-то, но Софья никак
не могла взять в толк чего же именно.
Робко улыбнувшись дядюшке, она
повернулась, чтобы уйти. «Как глупо
все вышло, - расстроилась она.
Ничего я не почувствовала: ни
радости, ни огорчения. Все так
обычно, будто бы и не решилась
только что моя судьба!» Отчего-то
вспомнились восторженные улыбки
Лиди и Корсакова, когда Дмитрий
Петрович объявил о грядущем
счастливом событии, у Софьи перед
глазами и сейчас как живая была
картина, когда Алексей опустился на
оно колено и поднес к губам тонкие
изящные пальчики кузины. Как
больно тогда сдавило грудь, но она,
пересилив себя, коснулась поцелуем
щеки Лидии, поздравляя ее с
помолвкой, а потом, как только
позволили приличия, едва ли не
бегом удалилась в свои покои и
проплакала почти до самого утра. Не
стала спускаться на другой день к
завтраку, чтобы никто не увидел
следы ее ночных слез на опухшем
лице.
- Софи, - остановил ее Завадский, -
дело за малым осталось, назначить
день венчания.
- Ах, это! – рассеянно улыбнулась
Софья и беспомощно оглянулась на
Раневского, безмолвно предлагая ему
принять это решение.
- Не будем отступать от традиции,
- задумчиво отозвался Александр. –
Софья Михайловна, что скажете,
коли на Красную Горку?
«Как быстро! Ведь толком-то и
осмыслить всего не успела. Может,
последовать примеру Лидии и
попросить отсрочки до лета?» - но
поймав напряженный взгляд
Раневского, она лишь кивнула
головой, соглашаясь на
предложенную им дату. Выйдя из
комнаты, Софья тотчас обругала себя
за малодушие.
Поднимаясь в свои покои, она
вновь и вновь вспоминала ощущение
тепла его ладони, краткое
прикосновение горячих губ к своей
руке, дыхание сбилось и вовсе не от
того, что она торопливо шагала по
лестнице через ступеньку, как то
совсем не подобает барышне.
Оказавшись у себя в комнате, Софи
упала на кровать, раскинув руки в
сторону. Что с ней происходит?
Откуда эта дрожь по всему телу? От
чего что-то теснится в груди не давая
вдохнуть?
К вечеру того же дня, когда
улеглась метель, с визитом
пожаловал Алексей Кириллович, чуть
позже, почти вслед за ним приехал
Раневский. Собрались в малой
гостиной, около пылающего камина.
Андрей принес гитару. О чем-то тихо
беседовали Лидия и Алексей,
уединившись на софе, в неглубокой
нише. Софья, как ни старалась, не
могла отвести глаз от этой пары. Рука
Корсакова покоилась на спинке софы,
почти касаясь плеча Лидии, казалось,
что они не замечают никого вокруг,
занятые лишь друг другом.
Андрей молча перебирал струны,
но занятие это быстро ему наскучило,
и он отложил инструмент.
Поднявшись со своего места, Лидия,
шурша шелком, прошлась по
комнате, провела ладонью по струнам
отложенной братом гитары и
вскинула лукавый взгляд на
Раневского.
- Александр Сергеевич, спойте нам
что-нибудь. André, говорил, что у вас
недурственно получается.
- Мне трудно судить о том, Лидия
Дмитриевна, - усмехнулся Раневский.
- Ну, полно, - поддержал ее
Корсаков. – Спой.
Взяв в руки инструмент, Лидия
грациозно пересекла комнату и
протянула гитару Александру.
- Ну, пожалуйста, - очаровательно
улыбнулась она.
- Только ради вас, сударыня, -
учтиво склонил голову Раневский,
принимая из ее рук инструмент.
Лидия расправив юбки, устроилась на
банкете подле него и, подперев
подбородок кулачком, приготовилась
слушать.
Длинные пальцы легко пробежали
по струнам. В комнате сделалось так
тихо, что слышно было, как
потрескивают поленья в пламени
камина. Взяв несколько аккордов,
Александр запел. Голос у него был
негромкий, но приятный:
«Кто мог любить так страстно,
Как я любил тебя?
Но я вздыхал напрасно,
Томил, крушил себя!
Мучительно плениться,
Быть страстным одному!
Насильно полюбиться
Не можно никому.
Не знатен я, не славен:
Могу ль кого прельстить?
Не весел, не забавен:
За что меня любить?
Простое сердце, чувство —
Для света ничего.
Там надобно искусство —
А я не знал его!
(Искусство величаться,
Искусство ловким быть,
Умнее всех казаться,
Приятно говорить.)
Не знал — и ослепленный
Любовию своей,
Желал я, дерзновенный,
И сам любви твоей!
Я плакал — ты смеялась,
Шутила надо мной,
Моею забавлялась
Сердечною тоской!
Надежды луч бледнеет
Теперь в душе моей…
Уже другой владеет
Навек рукой твоей!..
Будь счастлива, покойна,
Сердечно весела,
Судьбой всегда довольна,
Супругу — ввек мила!
Во тьме лесов дремучих
Я буду жизнь вести,
Лить токи слез горючих,
Желать конца — прости!»

(Николай Михайлович Карамзин


1792 г.)

Ироничная улыбка скользнула по


губам Раневского при последних
словах романса. Лидия томно
вздохнула, не отводя восторженных
глаз от его лица:
- Ах, Александр Сергеевич, так бы
и слушала вас. Право, вы
поскромничали, у вас несомненный
талант.
Александр отложил гитару, глядя в
глаза Лиди. Уголки его губ дрогнули
в улыбке:
- Вы мне льстите, сударыня.
Одного не пойму, зачем?
Улыбка исчезла с губ Лидии,
взгляд ее сделался холоднее, чем
зима за окном.
- Вам неприятно, когда о вас
хорошее говорят? – спросила она уже
совершенно иным тоном.
- Отчего же? – усмехнулся
Раневский. – Доброе слово оно всегда
приятно, когда от чистого сердца
сказано.
Поднявшись с кресла, Александр
остановился рядом с Софьей.
- Софья Михайловна, господа,
позвольте откланяться.
- Я провожу вас, - поднялась со
своего места Софья, и отвела глаза
под его внимательным взглядом,
смутившись своего порыва.
Раневский предложил ей руку, и
они вместе покинули гостиную.
Дойдя до передней, Софи хотела
было проститься и вернуться в
гостиную, но не успела даже рта
раскрыть, как Александр склонился к
ней с высоты своего немалого роста и
коснулся поцелуем ее щеки.
- Доброй ночи, Софья Михайловна,
- улыбнулся он, и шагнул к лакею,
держащему наготове его шинель.
- Доброй ночи, Александр
Сергеевич, - пробормотала Софья,
приложив ладонь к щеке, которой
только что касались его губы.
«Господи, ну отчего он такой: то
холоден, то вдруг улыбнется так, что
сердце невольно в груди
переворачивается? - прислонилась к
стене Софья. – Будто играет со
мной!» Еще в гостиной, она поймала
себя на том, что не может отвести
взгляда от его рук легко скользящим
по струнам. Представив себе, что эти
самые руки могут коснуться ее,
заключить ее в объятья, Софи
ощутила, как кровь быстрее побежала
по жилам, участилось дыхание и
непонятное ей томление охватило все
тело. Как ей самой вдруг захотелось
коснуться его, провести по мягким
кудрям, гладко выбритой щеке,
прикоснуться к ней губами. «Отчего
вдруг? Неужели я такая гадкая? Как
это можно любить одного, но думать
о другом? Ну, ладно бы просто
думать, а представлять себе
подобное!» - обхватив себя за плечи,
Соня передумала возвращаться в
гостиную, захотелось побыть одной,
разобраться в себе, в своих мыслях.
«Ах, Боже мой, как же я запуталась!»
После ухода Раневского, Алексей
был непривычно молчалив и
задумчив. Наблюдая за Лидией и
Александром, Корсаков с трудом
подавил в себе раздражение.
Неприятно было ее кокетство, еще
более злило то, что она столь явно
пыталась увлечь его. «Для чего ей это
нужно? Зачем добивается внимания
другого?» Заметив его мрачное
настроение, Лидия подсела к
Алексею поближе.
- André, оставь нас, - обратилась
она к брату.
- Пойду гитару отнесу, -
усмехнулся Андрей, поднимаясь с
кресла и давая понять, что у них не
более четверти часа наедине до того,
как он вернется.
- Алеша, - заговорила Лидия, едва
за братом закрылась дверь, - ты
отчего столь мрачен, mon cher.
- Разве? – взял ее ладонь в свои
руки Корсаков. – Разве я мрачен, mon
coeur (сердце мое)? А ежели и так,
разве не ваша в том вина?
- Вы ревнуете Алексей
Кириллович? – рассмеялась Лидия. –
Полно, мое сердце отдано вам и
только вам.
- Лиди, зачем? – приподняв
пальцами ее подбородок, заглянул ей
в глаза Корсаков. – Зачем вы
пытаетесь увлечь Раневского?
Лидия вывернулась из его рук и,
поднявшись с софы, отошла от своего
жениха.
- Вам, видимо, привиделось что-то
Алексей Кириллович, - холодно
произнесла она.
Корсаков лишь покачал головой.
Ему не привиделся кокетливый
взгляд, обольстительная походка,
томный вздох.
- Прошу прощения, если оскорбил
вас, - поднялся Алексей. – Но,
видимо, мне тоже лучше уйти.
- Алексей! – стремительно
преодолев разделявшее их
расстояние, Лидия обвила руками его
шею и прижалась губами к его губам.
- Лиди, - простонал ей в губы,
Корсаков, отвечая на поцелуй. –
Господи, Лиди, ты меня с ума
сведешь, то привлекаешь, то
отталкиваешь, я не могу так больше.
Я люблю тебя, Лиди.
- После Петра и Павла (день
святыGх первоверхоGвных апоGстолов
Петра G и ПаGвла, отмечается 29
июня) под венец с тобой пойду, -
улыбнулась ему в губы Лидия.
- Кузина твоя раньше под венец
пойдет, - подразнил ее Корсаков.
Лидия отпрянула от него, злая
усмешка искривила полные манящие
губы:
- Нечему завидовать, коль женятся
не на ней, а на ее приданом.
Алексей, удивленно моргнул. Он и
раньше замечал, что особой любви
промеж сестер нету, но столь явная
демонстрация неприязни сбила его с
толку. Вспомнился тот самый вечер,
закончившийся для Софьи таким
конфузом. Он будто бы снова
оказался в той бальной зале рядом с
сестрами, будто бы снова предлагал
Софье свою руку, чтобы повести ее в
танце. Вспомнил, как дрогнула ее
рука в его ладони, когда она будто бы
запнулась обо что-то, как поспешно
выпустила его руку, испугавшись,
что падая, увлечет его за собой.
«Запнулась, - нахмурился Алексей,
глядя на Лидию. - Боже, ну отчего?
Отчего так жестоко?»
- Прошу прощения, Лидия
Дмитриевна, - улыбнулся он, - но мне
уже пора.
Лидия заметила эту столь
разительную перемену в нем, но
никак не могла взять в толк, чем она
вызвана. Раздосадованная
непонятным ей поведением
Корсакова, она лишь сухо кивнула
головой ему на прощание. Выходя из
гостиной, Алексей едва не
столкнулся в дверях с Андреем.
- Уже уходишь? – удивился
Завадский.
- Да, mon ami, пора.
Проводив Корсакова до передней,
Андрей вернулся в гостиную, застав
сестру в слезах.
- Лиди, - обняв ее за плечи и
коснувшись губами гладкого лба,
прошептал Андрей, - оставь свои
игры. За двумя зайцами погонишься -
ни одного не поймаешь.
- Оставь, André, - отмахнулась
Лидия. – Алексей Кириллович просто
ревнует.
- Лиди, Лиди, - покачал головой
Андрей, - не надобно. Оставь
Раневского в покое. Он тебя насквозь
видит.
- Как и ты, - всхлипнула Лидия,
приникая к брату. – Как и ты, André.
Это все моя натура гадкая, -
заговорила девушка, - мне
непременно нужно получить то, что
мне недоступно.
- Это пройдет, - вытирая слезы с ее
лица, улыбнулся Андрей. – Вот
станешь madame Корсаковой, и все
пройдет.

Глава 3

Размолвка Лидии и Алексея


затянулась. Возможно, со стороны
это и размолвкой трудно было
назвать, однако, все те три дня, что
Алексей не появлялся в доме
Завадских, Лидия не находила себе
места. Настроение ее менялось по
семь раз на дню: от беспричинного
веселья до погружения в мрачную
меланхолию. Изрядно доставалось ее
камеристке и лакеям, что по ее
мнению не были слишком
расторопны в исполнении ее
распоряжений.
Интуитивно Лидия ощущала, что
перемена, произошедшая в
отношении к ней Корсакова, каким-то
образом связана с Софьей, и от того
растущая день ото дня неприязнь
вылилась в шумную ссору с кузиной.
До дня венчания Софьи и
Раневского оставалось чуть более
двух месяцев. Ольга Николаевна уже
не раз заводила разговор с
племянницей о том, что пора
готовить приданое и подумать о
подвенечном платье. Всю девичью
засадили за шитье. У графини
Завадской хранилось чуть более пяти
ярдов тончайших французских
блондов. Желая сделать приятное
Софье, Ольга Николаевна ровно
половину отмерила на фату для нее.
Платье по настоянию графини было
заказано у известной модистки, а вот
заняться фатой поручили крепостной
мастерице. Спустившись в девичью,
чтобы отдать в починку кружевные
митенки, Лидия заметила в руках
швеи кружево, которое намеревалась
попросить у матери для собственного
подвенечного платья. Нетрудно было
догадаться, кому именно оно
предназначалось. Не помня себя от
гнева и обиды, девушка выхватила
его из рук мастерицы.
Барышня, отдайте, - пролепетала
испуганная девка, но Лидия даже не
услышала ее.
Схватив со стола ножницы, она
принялась кромсать почти готовую
фату на мелкие кусочки. Застывшие в
ужасе дворовые девки, не посмели
отнять ножницы у разбушевавшейся
фурии. Лиди успокоилась только
тогда, когда тонкое изящное полотно
превратилось в горстку лоскутков у
ее ног. Но и этого ей показалось
мало: наклонившись, она подобрала с
пола несколько мелких кусочков и
направилась к покоям кузины. Войдя
в будуар Софьи, по своему
обыкновению без стука, Лидия
высыпала то, что держала в руке на
стол прямо перед глазами Софи.
- Зачем? – голос Софьи дрогнул,
выдавая ее расстройство.
- Потому что то, что мое, моим и
останется, либо не достанется
никому, - процедила Лидия.
В ту пору, когда отношения между
Россией и Францией, мягко говоря,
были весьма напряженными, купить
что-либо подобное в Москве не было
никакой возможности. Подавив
тяжелый вздох, Софья собрала
жалкие остатки того, что должно
было стать украшением ее
подвенечного наряда, слезы
навернулись на глаза.
- Лиди, отчего ты так зла на меня?
– тихо просила она.
«Ведь тебе достался тот, кто
никогда не будет моим!» - хотелось
крикнуть Софье, но она промолчала.
Обе и без этих слов понимали, что
именно осталось недосказанным.
- Знаешь, Софи, мне кажется, что
это из-за тебя Алексей Кириллович
не приезжает к нам.
- Из-за меня! – поразилась Софья.
– Но коим образом я могла повлиять
на его желание видеться или не
видеться с тобой?
- Не знаю, - пожала плечиком
Лидия, - но непременно узнаю.
Пока сестры выясняли отношения,
девица, которой было поручено
сшить фату для Софьи, не зная, что
ей предпринять, почла за лучшее
рассказать обо всем графине. Ольга
Николаевна выслушала расстроенную
мастерицу и, отпустив девку,
поднялась в покои племянницы. Она
еще из коридора услышала громкие
голоса и поспешила погасить
вспыхнувшую ссору.
- О чем крик?! – строго произнесла
она, появляясь на пороге комнаты.
- Маменька, я поверить не могу,
что Вы отдали мое кружево на фату
для Софи, - обернулась к матери
Лидия.
- Твое? – вздернула бровь графиня.
– Лиди, мне кажется, пришло время
преподать тебе некий урок. Я
разделила кружево пополам, полагая,
что каждой из вас достанется равная
часть. Учитывая то, что ты сотворила,
твою часть мне придется отдать
Софи, - безапелляционно заявила
Ольга Николаевна.
- Вы не сделаете этого! –
выдохнула пораженная Лидия.
- Сделаю, душа моя. И поверь, то
только на благо тебе будет, ибо твое
себялюбие просто не знает меры.
- Не нужно, ma tante, - попыталась
вмешаться Софья. – Не нужно, наши
девушки не хуже сделают.
- Не перечь мне, Софи, -
обернулась к ней графиня, - это мое
решение и менять его я не собираюсь.
Лидия вихрем вылетела из
комнаты, громко хлопнув дверью.
Глядя вслед дочери, Ольга
Николаевна расстроенно покачала
головой. Как получилось так, что они
с мужем не заметили, как из их милой
малютки выросла столь эгоистичная
особа? Видимо, все же это их вина.
Они часто во всем потакали Лидии,
находя ее шалости забавными и
милыми, но ныне все это уж давно
перестало быть забавным и милым.
Безмерно огорчало отношение Лидии
к Софье. Поначалу Ольге Николаевне
казалось, что девушки вполне ладят
между собой, но это была лишь
видимость и то, только потому, что
Софья весьма искусно скрывала
истину.
Никогда до этого дня Лидии ни в
чем не отказывали, никогда до этого
дня с ней не говорили в подобном
тоне. Закрывшись в своих покоях,
Лиди прорыдала до самого вечера. По
ее мнению во всех ее несчастьях и
бедах была виновата одна Софья, ей и
в голову не пришло поискать иные
причины.
Корсаков, у которого было время
на размышления, много думал о
своем совместном будущем с Лидией.
Несмотря на те неприятные стороны
натуры его невесты, которые ему
открылись в его последний визит в
дом Завадских, Алексей всему нашел
оправдание: «Лидия слишком
молода, впечатлительна, может ей и
присуща некая доля égoïsme
(себялюбие), но кто из нас без греха?»
- рассуждал он. Для него по-
прежнему ничего не изменилось, он
все также скучал в разлуке с ней и по-
прежнему желал видеть Лидию своей
женой.
Придя к этому выводу, Алексей в
тот же вечер поспешил увидеться со
своей нареченной. К его огорчению,
Лидия сказалась больной и
встретиться с ним не пожелала.
Передав ей на словах пожелания
скорейшего выздоровления, Корсаков
уехал ни с чем. «Видимо, Лиди
приняла близко к сердцу долгое
отсутствие и решила наказать его
таким способом, - решил для себя
Алексей. – Что ж, видимо, заслужил
это, и придется теперь приложить
некоторые усилия, чтобы вернуть ее
расположение». Сама же Лидия,
визиту своего жениха обрадовалась,
но едва глянув на себя в зеркало, от
мысли встретиться с ним отказалась.
Но не могла же она показаться ему на
глаза в столь неприглядном виде, и,
без сомнения, в этом тоже была вина
ее кузины.
Уже на следующее утро в дом
Завадских доставили цветы для
Лидии Дмитриевны, а к вечеру
пожаловал и сам отправитель букета.
Софья не стала спускаться в
гостиную: не было сил смотреть на
счастливое примирение влюбленных.
К тому же Раневский с того самого
вечера, когда произошла ссора между
Лиди и Алексеем, в их доме не
появлялся, и потому она вполне
могла позволить себе побыть в
одиночестве, не тревожа лишний раз
душу и сердце несбыточными
мечтами и надеждами, как то
случалось всякий раз, стоило ей
увидеть Алексея. Софья робко
поинтересовалась у Андрея: отчего
Александр Сергеевич перестал
бывать у них, но брат только развел
руками, утверждая, что причина того
ему неизвестна.
- Возможно, его просто нет в
Москве, - осторожно предположил
Андрей. – Александр Сергеевич как-
то обмолвился, что собирался
навестить родных в Рощино. Ты
расстроена, что он перестал бывать у
нас? – поинтересовался он.
- Нет, - улыбнулась Софья. – Я не
расстроена, André. Простое
любопытство.
Софи и сама не могла понять
расстроена она тем или нет. «Неужто
я скучаю по нему? – вопрошала она
сама себя. - Верно, нет». Но отчего
тогда, при воспоминании о том
целомудренном поцелуе в щеку в
полутемной передней, так сладко
замирает сердце? Отчего тогда, она
думает о нем, хотя по-прежнему
полагает, что сердце ее отдано
другому? «Да отдано ли?» –
задумалась девушка. Еще совсем
недавно она могла с уверенностью
сказать о том, а вот ныне…
Раневский и в самом деле
отправился в Рощино. Прежде всего,
нужно было сообщить родным:
сестре и снохе о грядущих переменах
в его жизни. Можно было бы
написать, но вот только с Надин он
не мог поступить подобным образом.
Она не заслуживала того, чтобы
получить сие известие в письме,
будто он таким образом пытается
отделаться от нее. Александру тяжело
дался тот визит в соседнее
Марьяшино.
К тому, что родители Надин
весьма холодно приветствовали его,
он уже привык. Он никогда не
считался выгодной партией для их
дочери, и ему неоднократно давали
понять это, но Раневский не терял
надежды, что все еще может
перемениться. Все и переменилось,
переменилось настолько, что теперь
даже он сам не верил в
благополучный исход. Больно было
видеть, как при его словах о женитьбе
на другой, счастливое выражение на
лице Надин сменяется недоверием, а
после и вовсе отчаянием.
- Прости, - не выпуская из рук ее
ладонь, шептал Александр, - прости
меня, ma bonne. Я не могу иначе. Я не
могу обрекать тебя на такую жизнь,
что ожидает тебя со мной. У меня
нынче ничего нет, кроме долгов. Да
был бы я один, но есть еще Кити,
Натали, девочки Анатоля, я не могу
оставить их на волю судьбы.
- Уходите, Александр Сергеевич.
Прошу вас, уходите, - отняла свою
ладонь Надежда.
- Надин…
- Ступайте. Будьте счастливы с
той, что выбрали, - пряча от него
глаза, глухо отозвалась девушка.
Выехав из Марьяшино, Раневский
велел вознице остановиться.
Выбравшись из саней, Александр
сделал несколько широких шагов по
заснеженному полю. Остановившись,
он, подняв голову, долго смотрел в
безоблачное зимнее небо: «К дьяволу
все! Анатоля, Софью! Господи, ну
почему я должен исправлять чужие
ошибки ценою собственного
счастья?! Отчего так горько,
несмотря на благие намерения?!
Плюнуть на все, уговорить Надин
тайно обвенчаться и потом сознаться
в содеянном ее родителям?» -
Александр уже готов был отдать
приказ поворачивать обратно в
Марьяшино, остановила только одна
мысль: «Кити, девочки, что станет с
ними?» Продать заложенные имения
он не имеет права, Рощино
непременно отберут за долги, да и
денег, вырученных за усадьбу, едва
ли хватить, чтобы эти самые долги
покрыть. Оттого и ехал обратно в
Москву с тяжелым сердцем. Оттого и
не хотелось видеться с Софьей, и
лишь пересилив себя, отправился с
визитом в дом Завадских спустя две
седмицы после возвращения.
- Софья Михайловна, - заглянула к
ней в будуар Алёна, - Александр
Сергеевич с визитом прибыли.
Отложив вышивку, Софья
заправила перед зеркалом
выбившиеся из прически пряди и
поспешила вниз. Девушка торопливо
сбежала по лестнице и лишь у входа в
гостиную замедлила шаг, чтобы
выровнять дыхание, чтобы выглядеть
спокойной и степенной в его глазах,
чтобы не догадался, как ее
взволновало известие о его приезде.
Подав знак лакею открыть двери,
Софья степенно вошла в комнату,
присела в легком реверансе, вежливая
улыбка скользнула по ее губам:
- Bonsoir (Добрый вечер),
Александр Сергеевич, - протянула
она ему свою руку.
- Софья Михайловна, счастлив
видеть вас, - поцеловав воздух над
тыльной стороной ее ладони,
склонился в поклоне Раневский.
- Андрей говорил, что Вы уезжали
родных навестить, - вырвалось у
Софьи.
Девушка смутилась и покраснела
от того, что так бездумно выдала себя
с головой этой фразой: «Ну, вот
теперь он решит, что она справлялась
о нем», - расстроилась Софья.
- Да, я был в отъезде, - улыбнулся
Александр.
Знаком предложив присесть,
Софья устроилась напротив
Раневского в кресле. В его
присутствии она чувствовала себя
неловко. Странно, раньше она не
ощущала этой неловкости, находясь
так близко к нему, но раньше он и в
женихах ее не числился. Не зная, как
вести себя, о чем говорить, Софи
сочла, что, пожалуй, самой
безопасной темой для беседы будет
его семья.
- Как вы съездили? Все ли
благополучно у ваших родных? –
запинаясь, поинтересовалась она.
Александр удивленно вскинул
бровь: с чего ей вдруг интересоваться
его делами, неужели кто-то уже успел
нашептать Софье о причинах,
побудивших его сделать ей
предложение? Скверно, если это так.
Вряд ли ей приятно было узнать о
том.
- Благодарю, все вполне
благополучно, - отозвался он, не
спуская внимательного взгляда с ее
лица.
- Расскажите мне о них, -
набравшись смелости, попросила она.
– Ежели нам суждено в скором
будущем породниться, мне бы
хотелось побольше узнать о вашей
семье.
Раневский облегченно перевел дух.
- Родителей моих, увы, уже нет в
живых. Маменька умерла пятнадцать
лет назад, отца два года назад хватил
удар. Есть еще младшая сестра Кити.
Ей пятнадцать минуло осенью, -
начал Александр. – Две племянницы
Мари старшая, ей десять, младшей
Лизе – шесть. Их мать Натали – вдова
моего покойного брата.
- Ваш брат умер? – сочувственно
спросила Софи.
- Застрелился, - резче, чем хотел,
ответил Александр.
К чему скрывать, она все равно все
узнает о том.
Софья прикрыла рот ладошкой, во
все глаза глядя на Раневского.
- Мне жаль, - выдавила она из себя.
- Если бы вы только знали, как мне
жаль, - глядя невидящим взглядом
куда-то поверх ее плеча, отозвался
Александр.
Но очнувшись от своих дум, он
тотчас постарался вновь упрятать все
эмоции, что в этот миг так отчетливо
проступили на его лице. Софья
неосознанным жестом, коснулась его
руки, желая тем самым выказать ему
свою поддержку. Лишь на мгновение
он немного приоткрылся перед ней,
но, Боже, сколько же было в его
взгляде отчаяния, горечи,
сожаления…
Ощутив прикосновение ее пальцев
к своей руке, Раневский вздрогнул,
убрал руку с подлокотника кресла,
положив на колени. Не хотелось
нарушать те границы, что уже
установились между ними, ему не
хотелось быть ближе к ней. Умом
Александр понимал, что ему
придется переступить через себя,
разделить с ней жизнь, самые
интимные ее моменты, но, как же он
не хотел того. Видимо все будет не
так легко, как представлялось ему
тогда, когда он только принял это
решение. Он долго наблюдал за
Софьей, стараясь ничем не
выказывать своего интереса к ее
персоне, мучительно сомневался в
правильности своего выбора, но в тот
вечер, когда она так некрасиво упала
почти посреди бальной залы, что-то
весьма похожее на жалость кольнуло
в сердце. Именно тогда он
окончательно утвердился в своем
решении.
Софья постаралась не предавать
значения тому, как он отдернул руку,
как отвел глаза, но интуитивно
чувствовала, что ему не по нраву
пришлось то, что она перешла некие
установленные им в общении с ней
рамки. «Нельзя желать многого и
сразу», - вздохнула она. О том, что
отнюдь не нежные чувства побудили
его просить ее руки, для Софи не
было секретом. Но ведь, и она не
питала к нему ничего. Или… «А если
нет чувств, то отчего так горько и
обидно»?
Повисшее в комнате молчание
действовало на нервы. Стараясь
сгладить неловкость от того, что
произошло, Софи глубоко вздохнула.
Как и всякая девушка ее возраста, она
мечтала о пышной свадьбе, о
красивом подвенечном платье, но
сейчас, глядя на Раневского,
понимала, что вряд ли он разделяет ее
желания. Скорее всего, Александру
не захочется многолюдной
торжественной церемонии, ну что ж,
значит и она вполне может обойтись
без нее.
- Александр Сергеевич, осталось
совсем немного времени, - смущенно
заметила она, - мне бы не хотелось
пышных торжеств, лучше всего было
бы сразу уехать из Москвы.
Раневский удивленно вскинул
голову. Слышать подобное из уст
девицы было непривычно. Даже
Надин, мечтая об их совместном
будущем, не скрывала, что ей
хотелось бы грандиозного праздника
со всеми его атрибутами, что в
будущем ей непременно хотелось бы
жить в столице и вести светский
образ жизни. Александру эти ее
желания были вполне понятны, и он
даже прикидывал: во что ему
обойдется снять на сезон дом в
Петербурге. Но так было, пока был
жив Анатоль, и ужасающая
неприглядная реальность еще не
предстала перед ним во всей своей
наготе.
- Вы удивляете меня, Софья
Михайловна, - искренне улыбнулся
он, - но в этом наши с вами желания
совпадают.
Софья улыбнулась в ответ. Она
почти физически ощущала его
желание уйти побыстрее и потому
постаралась изобрести предлог,
чтобы ему не пришлось и дальше
тяготиться ее обществом.
- Прошу меня извинить, Александр
Сергеевич, к сожалению, я
вынуждена вас покинуть. Столько
дел, - притворно вздохнула она.
Раневский поспешил откланяться,
а Софья не пошла провожать его в
этот раз. Все что она себе позволила,
это посмотреть из окна, как он
спускается по ступеням особняка,
растворяясь в темноте московской
ночи.
После ужина, поднявшись к себе,
Софья долго лежала в кровати, глядя
в темный балдахин над головой.
Мысли, цепляясь одна за другую, не
давали ей спокойно уснуть. Пора
было признаться самой себе, что она
ждала визита Раневского, ждала и
скучала без его общества. Как понять,
что она не совершает самую большую
ошибку в своей жизни? Может, пока
не поздно, разорвать помолвку? Что
если бы Корсаков сделал ей
предложение? Закрыв глаза, Софья
попыталась себе вообразить, как
Алексей Кириллович опускается
перед ней на одно колено и просит ее
стать его женой. Сколько она не
пыталась в ее воображении
рисовалась довольно смешная и
глупая картина. «Это, видимо, от
того, что подобного просто не может
быть», - вздохнула она. Раз судьба
дала ей такой шанс в лице
Раневского, не глупо ли будет
отказываться от него? Что греха
таить, Александр отнюдь не был ей
неприятен.
Размышляя о своем будущем,
Софья сама не заметила, как
провалилась в сон. Ей снился
Александр. Он шел к ней через
бальную залу, в алом парадном
вицмундире. Остановившись перед
ней, он почему-то посмотрел куда-то
выше ее плеча и с улыбкой протянул
руку. Софья обернулась и
встретилась глазами с насмешливым
взглядом Лидии. Вложив свою руку в
протянутую ладонь Раневского, Лиди
легко заскользила по паркету в самом
модном и скандальном танце сезона.
Красивая пара на глазах Софи
кружилась в вальсе в совершенно
пустом зале, где кроме них троих
никого больше не было.
Проснувшись, Софи села на
постели. Лицо было мокрым от слез:
«Господи, не допусти того! Не
переживу!» - прошептала она в
темноту.
В груди болезненно сжалось
сердце, затруднилось дыхание:
«Боже, да ведь я ревную, - пришла к
совершенно ошеломительному
выводу Софья. - Но разве можно
ревновать не любя? Разве ж
возможно такое?» Поднявшись с
постели, она накинула на плечи капот
и выскользнула из спальни. Наощупь
добравшись до образной, Софья
зажгла свечу от огонька, теплящегося
в лампадке перед образом
Богородицы. Опустившись на колени,
девушка перекрестилась: «Матерь
Божия, заступница, помоги, научи», -
зашептала она.
Скрипнув, позади приоткрылась
дверь. Софья едва не вскрикнула, но
разглядев в сумраке комнаты, Андрея
выдохнула с облегчением.
- Софи, что случилось, подходя к
сестре и помогая ей подняться,
спросил Завадский. – Ты плакала
никак?
- Ничего, Андрюша, ничего. Сон
привиделся.
- Расскажи мне о том, - предложил
Андрей. – Говорят, если сон плохой
рассказать кому, он не сбудется.
- Не могу, - покачала головой
Софья. – Не могу.
- Идем, я провожу тебя, - протянул
ей руку Завадский.
Опираясь на руку брата, Софья
дошла до своих покоев.
- Андрей, - остановилась она, - я
знаю, ты говорил с Раневским. Скажи
мне правду: отчего он сделал мне
предложение?
Завадский опустил глаза, свеча в
его руке дрогнула, колыхнулось
пламя, отбрасывая причудливые тени
на стены коридора.
- Софи, не ко времени разговор
сей, - попытался уйти он от ответа на
вопрос.
- Знаешь, о чем я думала весь
вечер? - заглянула она ему в глаза. –
После того, как Александр Сергеевич
ушел, я размышляла о том, чтобы
разорвать помолвку.
- Не по сердцу он тебе? – вздохнул
Андрей.
- Я не знаю, André, - честно
призналась Софья. – Я не могу
сказать, что он не приятен мне… Я
запуталась, не понимаю, что я
чувствую к нему, знаю только, что
более не равнодушна к нему.
- Софи, понимаешь, Александр,
для него слово честь не просто слово
красивое, - заговорил вдруг Андрей. –
Он ежели, что сказал, сделает
непременно, никогда от слова своего
не отказывался.
- И что же он тебе сказал? –
улыбнулась Софья.
- Что никогда не обидит тебя, -
выдохнул Андрей.
- Покойной ночи, André. Спасибо
тебе…
- За что? – удивился Андрей.
- За то, что ты есть у меня, за то,
что любишь меня, - улыбнулась ему
Софья и коснувшись поцелуем его
щеки, проскользнула в комнату.
Сонно моргнув на диванчике в
будуаре шевельнулась Алёна:
- Барышня, не спится вам? Нужно
чего?
- Нет-нет. Спи, – прикрывая
ладонью пламя свечи, отозвалась
Софья, проходя в свою спальню.
Забравшись на постель, девушка
мыслями своими снова вернулась к
Раневскому. Вспоминая разговор с
ним, Софи нахмурилась: «Александр
сказал, что брат его застрелился. Но
отчего человек может лишить себя
жизни? Может быть здесь замешана
женщина? Может от безответной
страсти? Маловероятно, - вздохнула
она. У него ведь были жена и дети.
Здесь нечто иное? Но что? Возможно
банкротство?» – вздрогнула она.
Видимо она права в своей догадке и
именно потому Александр искал
невесту с богатым приданым: «Я
слишком много думаю о Раневском и
все меньше о Корсакове, -
перевернулась на живот Софья, -
Неужели чувства мои переменились?
Как же понять это?»
С этого самого вечера Александр
почти каждый вечер стал бывать у
них. Снова были вечера в гостиной,
иногда к их небольшой компании
присоединялись Дмитрий Петрович и
Ольга Николаевна.
На конец февраля в Москве
пришлась нежданная оттепель. Снег
подтаял, чувствовалось скорое
приближение весны. Софья с
удовольствием гуляла в
Екатерининском парке в компании
Андрея и Раневского. Теперь она с
нетерпением ждала этих часов, когда
можно было неспешно идти рядом с
ним по аллее парка, и даже его
молчание перестало тяготить ее.
Сегодняшний день не стал
исключением. Их молчаливая
прогулка уже подходила к концу, и
они почти достигли выхода из парка,
где Софью и Андрея ожидал возница
в легких санях. Засмотревшись на
девушку, у входа в парк, Соня
поскользнулась и, пытаясь сохранить
равновесие, ухватилась за рукав
шинели Раневского. Реакция
Александра была мгновенной:
подхватив ее под локоть, он не дал ей
упасть посреди аллеи.
- Бога ради, Софья Михайловна,
осторожнее, - раздраженно обронил
он.
- Pardonnez-moi ma maladresse,
Alexandre (Простите мне мою
неловкость, Александр), - покраснела
Софья, и взгляд ее помимо воли
вновь метнулся к незнакомке.
Проследив за ее взглядом,
Раневский замер на месте. Та самая
девушка, которая привлекла
внимание Софи, чуть заметно
улыбнулась и склонила голову в
молчаливом приветствии. Александр
поклонился в ответ.
- Идемте, Софи, - увлек он ее к
выходу из парка.
Андрей задумчивым взглядом
проводил девушку, с которой
раскланялся Раневский, и поспешил
догнать сестру и ее жениха. Софья с
трудом подстроилась под быстрый
шаг Александра. Не сдержав
любопытства, она обернулась, чтобы
еще раз взглянуть на его знакомую.
До чего же она была хороша:
золотистые локоны из-под полей
кокетливой шляпки красиво
обрамляли миловидное личико,
модное пальто из голубого бархата
подчеркивало стройный стан. Но
почему он не представил их друг
другу, почему так спешит уйти?
Проводив Софью и Андрея до
саней, Раневский торопливо
простился с ними и вернулся в парк.
Разглядев среди гуляющих Надин и
ее тетку, Александр устремился вслед
за ними.
- Вера Григорьевна, - склонился он
в почтительном поклоне перед
спутницей Надин, - Вы позволите мне
сказать несколько слов Надежде
Сергеевне.
- Bien Sûr, Alexandre. (Конечно,
Александр), - улыбнулась Вера
Григорьевна, отступив на несколько
шагов.
- Надин, - повернулся к девушке
Александр, - Вы здесь в Москве?
- Как видите, Александр
Сергеевич, - улыбнулась Наденька. –
Маменька считает, что подвенечное
платье надобно только у московской
портнихи заказывать.
- Подвенечное платье? – выдохнул
Александр.
- Ко мне Березин посватался, и я
приняла его предложение, - сухо
заметила Надин. – Вы думали, я буду
проливать горькие слезы? - зло
проговорила девушка.
Тяжелый взгляд Раневского,
казалось, проникал ей прямо в душу.
Александр стиснул зубы так, что на
скулах заходили желваки. Прикрыв
веки, Раневский глубоко вздохнул,
лицо его вновь обрело спокойное
выражение:
- Желаю вам счастья и долгих лет,
Надежда Сергеевна, - отступил в
сторону Александр.
- Отчего вы не познакомили меня
со своей невестой? – усмехнулась
Надин. – Это ведь она была, верно?
Очаровательна.
Надин и не пыталась скрыть
сарказма, так явственно
проступавшего в ее словах. Одно
дело услышать, другое – увидеть
собственными глазами. Одно грело
душу: будь его избранница хороша
собой, ей было бы вдвойне больнее,
но вряд ли это ничтожество, что она
видела рядом с ним, сумеет
заполучить его сердце и душу. «Твое
сердце всегда будет принадлежать
мне», - глядя ему в глаза, думала
Наденька.
- Вы еще будете иметь
возможность познакомиться с
Софьей Михайловной, когда мы
приедем в Рощино, - сухо заметил
Александр.
- Вне всякого сомнения. Ведь мы
всегда были добрыми соседями с
вами, Александр Сергеевич. Рада
была видеть вас.
- Всего доброго, Надежда
Сергеевна, - откланялся Раневский.
Простившись с Верой
Григорьевной, Александр, не
оглядываясь, устремился прочь. В
самом деле, отчего он, нарушая все
мыслимые приличия, не пожелал
знакомить Софью с Надин? «Потому
что я стыжусь ее, - вздохнул
Раневский. – Потому что не такой
должна быть моя супруга».
Те же мысли пришли в голову
Софи по дороге к дому. Хорошее
настроение, бывшее ее спутником с
утра, после этой нежданной встречи в
парке улетучилось без следа.
Красавец-кавалергард и рядом с ним
она – невзрачная и некрасивая. Вне
всякого сомнения, он стыдится ее,
стыдится бывать с ней в обществе,
поскольку причина его женитьбы
становиться столь очевидна, при
одном только взгляде на нее. «Боже,
неужели права была Лиди, и после
венчания муж отошлет меня в
деревню? - расстроилась Софи. - Еще
не поздно передумать, - вздохнула
она. – Передумать и никогда более не
видеть его», - закрыла она глаза в
отчаянии. «Как? Когда? Когда это
чувство к нему успело завладеть
мной? Я ведь была уверена, что мое
сердце навсегда отдано Корсакову.
Но отныне даже мысль о том, что
Лидия станет ему супругой,
нисколько не огорчает. Разве смогу я
теперь отказаться от него? Разве
смогу жить без него?»
Весь остаток дня Софи была
рассеяна и задумчива. Два чувства в
душе боролись между собой: желание
быть с ним не взирая не на что, даже
на его холодность и уязвленная
гордость, которая требовала отказать
ему, чтобы сохранить жалкие остатки
собственного достоинства.
Размышляя о том, Софья
вспомнила тот день, когда Раневский
пришел к Дмитрию Петровичу
просить ее руки. Каким скованным и
напряженным, он показался ей тогда,
будто опасался, что она откажет ему.
«Но ведь он и в самом деле опасался
того, - пришло ей на ум. – Что если
положение его настолько отчаянное,
что… Нет-нет, только не это.
Александр не такой как Анатоль.
Брат его не думал о том, на что
обрекает семью. Пусть он не любит
меня, пусть, но ведь я люблю, всегда
буду любить», - заныло сердце при
этих мыслях.
На утро следующего дня прибыла
портниха, привезла готовое
подвенечное платье. Софья долго
вертелась перед зеркалом. Платье
было изумительным: прозрачный
чехол из газа поверх белоснежного
плотного шелка. Оно совершенно не
стесняло движений, довольно
большое декольте привлекало
внимание к глубокой ложбинке
груди.
- Не слишком ли открыто? –
смущенно улыбнулась Софья, глядя
на тетку.
Портниха отошла, любуясь делом
рук своих.
- Здесь можно эшарпом немного
прикрыть, - подхватив отрез из газа,
заговорила она.
Подойдя к Софи, мастерица ловко
уложила полупрозрачную материю
красивой драпировкой.
- Что скажете, ваше сиятельство? –
посмотрела она на Ольгу
Николаевну.
- Изумительно, - улыбнулась
графиня. – Софи, душенька, ты как
никогда хороша.
Посмотрев в зеркало, Софья
судорожно вздохнула: может и
хороша, да только не так, как та,
которую она в Екатерининском парке
видела.
- Что-то не по нраву пришлось? –
обеспокоенно поинтересовалась
Ольга Николаевна, заметив, как
нахмурилась племянница.
- Нет-нет, ma tatie. Платье
прекрасное.
- Тогда, о чем печаль, душа моя?
- Мa tatie, мне кажется, что
Раневский не любит меня, - решилась
Софья.
- Глупости, Софи, - улыбнулась
Ольга Николаевна, не спуская
настороженных глаз со своей
племянницы, - зачем бы еще он
просил твоей руки, коль был бы
равнодушен к тебе?
- Да хотя бы затем, чтобы дела
свои поправить, - тихо произнесла
Софья. – Для чего же еще. Не было
бы у меня ни гроша за душой, даже
не взглянул бы на меня.
Ольга Николаевна отвела глаза.
- Софи, не пристало девице о таких
вещах рассуждать. Не по сердцу тебе,
Александр Сергеевич? Коли так,
никто тебя неволить не станет.
Софья, закусила губу, но
предательские слезы выступили на
глазах. Графиня Завадская знаком
отпустила прислугу и подойдя к
племяннице, обняла девушку за
плечи, погладила пепельно-русые
кудри.
- Я люблю его, - тихо выдохнула
Софья, - очень сильно люблю, но
Александр Сергеевич не питает ко
мне подобных чувств.
- Ты не можешь знать о том
наверняка, - отозвалась графиня. –
Когда Дмитрий Петрович просил
моей руки, мне казалось, что я
никогда не смогу полюбить его, мои
родители настояли на том, чтобы я
приняла его предложение, -
улыбнулась своим воспоминаниям
Ольга Николаевна, - но прошло
время, все изменилось. Не торопи
его, Софи. Всему свое время.
Глава 4

К концу марта вновь намело


сугробы и похолодало. Вопреки всем
ожиданиям начало апреля выдалось
сырым и промозглым.
- Весна, как женщина –
переменчива и капризна, - шутил
Андрей, ожидая, когда возница
подаст господам сани, после
окончания крестного хода в светлый
праздник Воскресения Христова.
- Такова женская природа, -
поддержал его Корсаков и тотчас
поднес к губам руку Лидии,
одарившей его сердитым взглядом.
Раневский промолчал, лишь
невесело усмехнулся, отвернувшись в
сторону.
«Слишком переменчива, слишком
ветрена, слишком не постоянна, -
вздохнул Александр, вспоминая
последнюю встречу с Надин. - Отчего
солгала, что приняла предложение
Березина? Уязвить хотела? Полно.
Неужели мало ей мучений моих, надо
бы, чтобы еще ревностью терзался.
Да имею ли право ревновать, коли
сам через седмицу с другой под венец
иду? Сам себя в угол загнал. Может
отступить, пока не поздно? Да в том-
то и беда, что поздно», - глянул на
свою невесту Раневский. Замечая
иногда ее робкие взгляды и
смущенные улыбки, Александр все
более сомневался в своём решении.
Отчего он был уверен, что Софья к
нему равнодушна? Как вышло, что
ошибся в том? Куда как проще было
бы, не будь она им так увлечена.
Разве мало заключается союзов по
велению разума, а не сердца? И
живут же не худо, как все. Но как
быть с теми чувствами, что сумел
вызвать к себе, сам того не желая? Не
было ответов ни на один из этих
вопросов. «О, Боже, зачем мне ее
любовь? Зачем? Нет больше муки,
чем знать о том. Как же ноша сия
тяжела!»
С трудом подавив раздражение,
Александр подал Софье руку,
помогая ступить в сани, слегка сжал
маленькую пухлую ладошку,
прощаясь и отвернулся, как только
сани Завадских отъехали с
церковного двора. Корсаков напротив
- долго смотрел вслед.
- Не жалеешь? – поинтересовался
Алексей, застав Раневского врасплох.
- Нет! – излишне резко ответил
Александр.
- Ну, мне-то можешь и правду
сказать, - усмехнулся Корсаков,
заметив, как стиснул зубы Раневский,
как слишком поспешно отвел глаза.
- Не в этом дело: жалею я или нет,
mon ami, - вздохнул Александр. –
Софи заслуживает лучшей доли, чем
та, что она обретет со мной. Я не
люблю ее, и видит Бог, никогда не
смогу ответить на ее чувства.
- А я вот напротив, люблю.
Люблю, так что сердце болит, -
исчезла улыбка с губ Корсакова. – А
Лиди играет мною, моими чувствами,
для нее любовь моя - очередная
забава.
- Я плакал — ты смеялась, шутила
надо мной, – процитировал
Раневский.
- Моею забавлялась сердечною
тоской! – подхватил Алексей. –
Предлагаю выпить за любовь. Едем в
Троицкий! Я угощаю!
- Не сегодня, - улыбнулся в ответ
Раневский. – Не сегодня, mon ami,
боюсь, что нынче я плохой
собеседник, увы.
В ночь перед венчанием Софье не
спалось: каждый нерв был как
натянутая струна. Может быть, это ее
воображение играло с ней злые
шутки, может быть, она слишком
много значения придавала каждой
мелочи, каждому взгляду, каждому
слову, но отчего-то казалось, что
Раневский день ото дня становился
все более холоден к ней. Поутру
пришла Алёна, принесла чай и легкий
завтрак, распахнула плотные
портьеры. Нехотя поднявшись с
кровати, Софья уставилась в окно. В
сером сумраке пасмурного утра за
окном мелкой крупой кружился снег.
- Это хорошо, Софья Михайловна,
- улыбнулась ей камеристка. – Коли
дождь или снег в день венчания,
жизнь семейная непременно
счастливая будет.
- Кабы так и было, Алёна, -
вздохнула Софья.
Постучавшись, в комнату кузины
проскользнула Лидия.
- Софи, - смущенно улыбнулась
она, - я знаю вы с Александром
Сергеевичем уедете сегодня… Кто
знает, когда свидимся теперь? Прости
меня, прости за все. Не держи на
меня зла.
- Я не держу зла, Лиди, поверь, -
улыбнулась в ответ Софья, чувствуя,
как слезы наворачиваются на глаза.
- А вы, барышня-то, поплачьте, -
распуская закрученные на
папильотки локоны, проговорила
Алёна. – Сейчас поплачьте, чтобы
потом при замужней жизни слез не
лить.
- Софи, скажи, что чувствуешь?
Страшно тебе? – поинтересовалась
Лидия, устраиваясь в кресле.
- Страшно, - повернулась к кузине
Софья. – Страшно, Лиди. Я хочу
этого и боюсь.
- Чего бояться-то? – пожала
плечиком Лидия. – Раневский хорош
собой, кто знает, может быть, если бы
я его раньше увидала, а не Алексея
Кирилловича, может…
- Ой, барышня! – взвизгнула
Алёна, неловко подвинув чайную
пару и уронив ту на пол.
- Разиня косорукая! - подскочила
Лидия, глядя на забрызганный чаем
подол белоснежного шелкового
капота. – Вот ужо велю тебя на
конюшне выпороть.
- Надобно застирать сразу, а не то
пятно останется, - пробормотала
Алёна.
Сердито сверкнув глазами, Лиди
выскочила из комнаты.
- Зачем ты, Алёна? – повернулась к
ней Софья. – Знаешь же, что накажет.
- Вовсе нет, - отмахнулась Алёна. –
Мне Ольга Николаевна вечор
сказали, что я с вами, Софья
Михайловна, поеду.
Софья притихла перед зеркалом,
пока Алёна колдовала над ее
прической. Вновь вспомнился тот
сон, в котором она видела
Александра и Лиди. Отчего Лидия
заговорила о том? Сама прощения
просила, каялась… И без этих,
сказанных как бы между прочим
слов, хватало в голове тревожных
мыслей. Ночью ей мерещились
видения одно страшнее другого: то
Раневский не приехал к венчанию, то
приехал, да отказался от нее перед
всеми.
Задумавшись, Софья не заметила,
как Алёна закончила укладывать
локоны и отступила в сторону
осматривая свою работу.
- Ну, вот только платье надеть
осталось, - довольно отметила
камеристка.
Софья кинула быстрый взгляд в
зеркало: ее собственные огромные
голубые глаза со страхом смотрели на
нее из зазеркалья. В дверь тихо
стукнули, и в комнату вошла Ольга
Николаевна.
- Софи, душа моя, как хороша ты
нынче, - улыбнулась графиня.
Открыв шкатулку, что принесла с
собой, Ольга Николаевна вынула
длинные бриллиантовые серьги.
- Надень, - протянула она их
Софье. Это маменьки твоей были.
Софья замерла перед зеркалом,
чуть качнула головой, любуясь игрой
света в прозрачных гранях. «Заметит
ли Раневский все мои старания?» –
вздохнула девушка.
- Tatie, может статься так, что и
Александр Сергеевич меня полюбит?
– не сдержала своих страхов Софья.
- На все воля Божья, Софи, -
вздохнула Ольга Николаевна, -
счастлив тот, кто может
довольствоваться тем, что имеет.
Спустившись к подъезду, Софья с
помощью Дмитрия Петровича
поднялась на подножку экипажа и
заняла место напротив Лидии и
Ольги Николаевны. Андрей уехал
раньше и должен был встречать их
вместе с Раневским и Корсаковым у
церкви Святого Владимира, что в
Старых Садах. «Быстрее, быстрее!» -
стучало в висках под мерный стук
колес по мостовой. Экипаж
остановился прямо у ступеней храма.
Выглянув в оконце, Софья разглядела
всех троих на крыльце. Александр,
несмотря на непогоду, был без
шинели и с непокрытой головой, его
алый вицмундир был хорошо заметен
среди остальных, как и белый ментик
Корсакова. Опираясь на руку
Дмитрия Петровича, Софи торопливо
спустилась с подножки и
остановилась, ожидая пока дядюшка
поможет сойти на землю Лидии и
Ольге Николаевне. Раневский не
поспешил им навстречу, так и остался
стоять на крыльце, перед входом в
храм.
У Софьи тряслись коленки, пока
она под руку с Дмитрием Петровичем
поднималась навстречу своему
нареченному. Чопорное сухое
приветствие: ни улыбки, ни теплого
взгляда в ее сторону. Положив свои
пальчики на согнутую в локте руку
Раневского, Софья вошла с ним под
своды старинной церкви. Андрей
помог ей снять крытый бархатом
салоп, Ольга Николаевна осторожно
расправила тонкое кружево фаты.
Приняв из рук священника
зажженную свечу, Софья
перекрестилась и, чуть повернув
голову, украдкой глянула на
Раневского. В тот момент, когда рука
Александра коснулась свечи, пламя
колыхнулось и погасло. Тихий вздох
за спиной, заставил девушку
похолодеть: «Господи! Спаси и
сохрани!» - прошептала она, едва
шевеля побелевшими губами. Тотчас
подскочил худенький дьячок и подал
батюшке другую свечу, которую тот
и вложил в руку Раневского.
- Суеверие – есть грех, - покачал
головой батюшка и продолжил
начатый обряд, - Благословен Бог
наш всегда, ныне и присно, и во веки
веков!» «Аминь!» - донеслось со всех
сторон. Софья вполуха слушала
напевные слова обряда, и только
повторяла про себя: «Господи! Спаси
и сохрани его! Спаси и сохрани
целым и невредимым! Для меня,
прошу, сохрани!» «Обручается раб
Божий, Александр, рабе Божией,
Софье, во имя Отца, и Сына, и
Святаго Духа, аминь». Отступив в
самый дальний угол храма, тихо
всхлипнула Надин, прикрыв
ладошкой рот. «Обручается раба
Божия, Софья, рабу Божию,
Александру, во имя Отца, и Сына, и
Святаго Духа, аминь», - тонкий
золотой ободок скользнул на
безымянный палец правой руки.
- Имеешь ли ты искреннее и
непринуждённое желание и твердое
намерение быть мужем этой Софьи,
которую видишь здесь перед собою?
– обратился к Раневскому священник.
- Имею, честный отче, - тихо, но
отчетливо прозвучало в храме.
- Не связан ли ты обещанием
другой невесте? – продолжал
вопрошать святой отец.
- Нет, не связан, - даже не
повернув головы к Софье, ответил
Раневский.
- Лжец! – выдохнула Надин.
Не в силах и далее присутствовать,
девушка осторожно пробираясь
между прихожанами, заторопилась к
выходу. Движение в задних рядах
привлекло внимание Андрея.
Обернувшись, Завадский застыл в
немом удивлении: «Она. Бог мой, это
же она. Девушка из парка». Не думая
о том, что делает, Андрей последовал
за незнакомкой. Он догнал ее, когда
она торопливо спускалась по
ступеням к небольшой коляске, в
которой, судя по одежде, ее
дожидалась прислуга.
- Говорила я вам, барышня, не
надобно было сюда ехать, - участливо
проговорила женщина, протягивая
обшитый кружевом платок своей
хозяйке.
- Mademoiselle, постойте! –
выкрикнул Завадский.
Стоя на подножке экипажа
девушка обернулась.
- Что вам угодно, сударь? – глядя
на него сверху вниз,
поинтересовалась она.
- Кто вы? Зачем приезжали?
- Не важно, - высокомерно
улыбнулась Надин. – Теперь уже не
важно. Ступайте, сударь, ваше место
там, а не здесь.
Надин грациозно опустилась на
сидение и отвернулась от Завадского.
Коляска тронулась, унося ее прочь, а
Андрей так и остался стоять на месте.
Перед глазами все еще было
заплаканное лицо, улыбка сквозь
слезы, высокомерный взгляд, за
которым прятались боль и отчаяние.
Очнулся он лишь тогда, когда
открылись двери храма, и шумно
приветствуя молодую чету, на улицу
высыпали те, кто был на венчании.
«Господи, - перекрестился
Завадский, - сохрани сей союз».
Раневский молча предложил руку
супруге, помогая спуститься по
ступеням храма, помог подняться на
подножку экипажа и сам забрался
следом. Карета, запряженная
великолепной гнедой четверкой,
тронулась с места, увозя
молодоженов к дому Завадских, где
давали торжественный обед по
случаю свадьбы. Софья тяжело
вздохнула, но тотчас ироничная
улыбка скользнула по ее губам: «Ни
пылких признаний, ни страстных
поцелуев, только ледяное молчание
между ними». Еще в храме она ждала
хоть малейшего знака с его стороны,
что небезразлична ему, но тщетно.
- Чему вы улыбаетесь, madame? –
глядя ей в глаза поинтересовался
Раневский.
- Только что и остается, Александр
Сергеевич, - отозвалась Софья. –
Плакать, видимо, уже поздно.
- Вам хочется плакать? –
приподнял бровь Раневский. – Разве
это не то, чего вы желали?
- А Вы? Вы тоже желали этого? –
огрызнулась Софья, чувствуя, злость
на него за этот невозмутимый тон,
иронию, сквозящую в каждом слове.
- Нет! – камнем упало между ними.
– Но постараюсь стать вам хорошим
мужем.
Софья едва не рассмеялась: «Боже!
Как он собирается стать мне
хорошим мужем?! Целовать в щечку
по вечерам, желая спокойной ночи,
или по утрам - доброго утра?»
- Я совершила ошибку, - тихо
проговорила Софи. – Я не должна
была соглашаться на брак с вами.
- Чего Вы хотите от меня, Софи?! –
чуть повысил голос Раневский. – Я
никогда не говорил, что люблю вас…
Никогда не обещал вам ничего сверх
того, что могу предложить.
- А что вы можете мне
предложить, Александр Сергеевич? –
глядя прямо ему в глаза
поинтересовалась Софи. – Что, кроме
имени?
И тотчас осеклась, видя, как
побледнел Раневский, как заходили
желваки на скулах, каких трудов ему
стоило удержать себя. «Боже! Зачем я
это говорю? Зачем хочу сделать ему
больно?
Потому что мне больно от его
безразличия, от его отчуждения. Но
негоже так семейную жизнь
начинать».
- Простите меня, Александр
Сергеевич, - опустила глаза девушка.
- Ну отчего же, Софья
Михайловна, продолжайте в том же
духе, - усмехнулся Раневский. – Вы
нынче имеете полное право
попрекать меня моим незавидным
положением.
- Пожалуйста, простите, - отчаянно
прошептала она. – Я не должна
была…
- Вам не за что извиняться, -
отозвался Раневский. – Вы абсолютно
правы: мне нечего вам предложить
кроме честного имени, - отвернулся
от нее Александр.
Экипаж остановился, спустившись
с запяток, ливрейный лакей
Завадских распахнул дверцу.
Раневский вышел и, помедлив
немного, протянул руку жене,
помогая спуститься.
На крыльце особняка молодых
встретили Ольга Николаевна и
Дмитрий Петрович. От взгляда
графини не укрылись ни бледное
лицо Софьи, ни хмурый вид
Раневского. Оба опустились пред
графской четой на колени, принимая
родительское благословение.
Поднявшись, Раневский помог встать
Софье, запутавшейся в длинном
подоле подвенечного платья. Тяжело
опираясь на его руку, Софья, дурно
алеющая лицом и досадуя на себя за
свою неуклюжесть и неловкость,
испытывая жгучий стыд, поднялась и
стала подле Александра. Со всех
сторон их поздравляли, желали
долгих лет, семейного счастья,
скорейшего прибавления в семье.
Раневский с вежливо-отстранённой
улыбкой, принимал
приличествующие случаю
поздравления, в то время как для
самой Софьи, все слилось в какой-то
смутный нестройный хор голосов,
мелькание знакомых и незнакомых
лиц. Закружилась голова, то ли от
тесноты в маленьком салоне, где
собрались в ожидании молодых
гости, то ли от неимоверного
напряжения дня, потребовавшего от
нее немалых душевных сил. Стиснув
зубы, Софья всеми силами старалась
удержаться на ногах, не поддаться
тому вихрю, что грозил увлечь ее
сознание куда-то в черноту. Она
немного перевела дух лишь тогда,
когда прошли в столовую и расселись
за праздничным столом. Тихо
зазвенели столовые приборы, чуть
громче хрусталь, когда
произносились здравицы в честь
молодых. Софи ничего не ела, ей
даже от одного вида стола,
заставленного разной снедью,
становилось дурно. Пригубив вино,
она искоса глянула на супруга,
увлеченного беседой с
очаровательной соседкой. Тоскливо
сжалось сердце: сколько еще кокеток
будет виться вокруг него, кому еще
он будет столь же открыто
улыбаться? Тяжело вздохнув, Софья
опустила глаза в бокал с вином,
который к тому времени уж
совершенно опустел. Поставив его на
стол, она посмотрела на лакея,
наливавшего вино. Юноша с
невозмутимым видом наполнил вновь
ее бокал. Отрешившись от всего,
Софи откинулась на спинку кресла и
представила себе, что ее нет в этой
столовой, что она наблюдает за всеми
со стороны, будто бы подглядывает в
щель между портьерами,
спрятавшись у дверей. Так бывало в
детстве, когда они с Лидией тайком
пробирались из детской комнаты к
входу в бальную залу, чтобы только
одним глазком взглянуть на
роскошные платья дам и вечернее
убранство комнат, пока mademoiselle
Элоиза не находила их и не
водворяла обратно в детскую, лишая
на следующий день десерта за
непослушание.
- Софья Михайловна, - раздался
голос супруга прямо над ее ухом. –
Ехать пора, дорога нам не близкая
предстоит.
Вздрогнув и чуть не расплескав
вино, Софья поднялась со своего
места. Поставив бокал, оперлась на
предложенную руку и на деревянных
ногах вышла из-за стола. «Как? Так
скоро?» - охватила ее паника. К ней
уже спешила Ольга Николаевна, дабы
проститься и проводить к
ожидающему их экипажу Раневского.
Пока длился свадебный обед,
прислуга уложила ее вещи и вот она
уже прощалась с близкими, стоя в
передней московского особняка
Завадских. Лидия коснулась ее щеки
небрежным поцелуем, пожелав
долгих лет вместе. Отчего-то при
этих словах кузины вспомнилось, как
погасла свеча в руках Раневского во
время обручения. Мысленно
произнеся «Отче наш», Софья
улыбнулась ей в ответ. Дед обнял
трясущимися руками, Софье вдруг
показалось, что глаза Петра
Гавриловича подозрительно блестят,
но старый граф не дал ей убедиться в
ее подозрениях, торопливо
попрощался и ведомый под руку
своим камердинером удалился в свои
покои. Последним был Андрей,
стиснувший ее в крепком объятии и
пообещавший навестить при первой
же возможности.
Тяжелый дормез, слегка
покачиваясь на рессорах, покатил
прочь от первопрестольной, увозя
Софью в другую, новую для нее
жизнь. Отчего-то смутно
вспомнилось ее первое путешествие
из Петербурга вместе с дедом, когда
она уезжала из столицы, еще совсем
девочкой, не зная, чего ей ждать от ее
будущего. Точно также и сейчас она
не знала, что ждет ее впереди.
Александр, погруженный в свои
мысли, на молодую супругу
внимания не обращал.
Предоставленная сама себе, Соня
откинулась на спинку сидения и
прикрыла глаза. Голова кружилась от
выпитого вина, от тяжести
одолевавших ее мыслей. Накануне
промучившись всю ночь
бессонницей, она и сама не заметила,
как провалилась в сон. Проснулась
Софья от резкого толчка, когда
экипаж тряхнуло на ухабе. От
падения на пол ее удержали сильные
руки супруга. Стремительно
выпрямившись и убрав руки с ее
талии, Александр вернулся на свое
место. Пока он был так близко к ней,
Софи успела вдохнуть исходящий от
него чуть пряный аромат «Eau De
Cologne» (Кельнская вода или
Одеколон). Захотелось коснуться его,
провести ладонью по щеке, запустить
пальцы в мягкие кудри, но не
посмела даже взглянуть на него,
чувствуя, как жаркой краской
заливает лицо и шею от греховности
мыслей, вызванных этой нечаянной
близостью.
Когда добрались до Рощино, уже
совсем стемнело. На задний двор
встречать хозяина усадьбы высыпала
почти вся прислуга. В неверном свете
факелом Софье мало кого удалось
разглядеть. Раневский коротко
распорядился разобрать багаж.
Поднявшись на крыльцо, Александр
взял жену за руку:
- Вот супруга моя, Софья
Михайловна Раневская, - обратился
он к челяди. – С этого дня ваша
барыня и хозяйка.
- Долгих лет вам барин с барыней,
- послышалось со двора, мужики,
кланяясь, поснимали шапки.
- Тимофеевич, - подозвал
Раневский дворецкого, - проводи
Софью Михайловну до ее покоев.
- Сюда пожалуйте, - кланяясь ей,
проговорил слуга.
Оглянувшись на Раневского,
который передав ее заботам
дворецкого, более не обращал на нее
внимания, Софья последовала за
прислугой. В комнате ее уже ожидала
Алёна. Камеристка помогла ей
разоблачиться, убрала подвенечное
платье, разобрала сложную прическу
и расчесала пушистые густые пряди.
Остановившись перед зеркалом,
Софья оглядела свое отражение.
Ночная рубашка, столь тонкая, что
казалась прозрачной в свете
нескольких свечей, не скрывала
очертаний ее тела, тонкие бретели не
скрывали покатые плечи и полные
руки. Застеснявшись собственного
вида, Софья, подхватила плотный
шелковый капот и, накинув на плечи,
туго затянула пояс.
- Принести, вам что-нибудь? –
поинтересовалась Алёна.
Софья отрицательно качнула
головой:
- Ступай, - отпустила она
камеристку и присела на банкетку
перед зеркалом.
«Может свечи погасить? -
поднялась она с места. – Нет, не
буду», - медленно опустилась она на
сидение. В коридоре послышались
тяжелые шаги. «Идет!» – отчаянно
забилось сердце. С тихим стуком
закрылась дверь в будуаре. Софья
замерла на месте, боясь
шевельнуться. Александр
остановился на пороге,
прислонившись плечом к косяку.
Мундир его был небрежно
расстегнут, в распахнутом вороте
рубахи мелькнуло золотое распятие.
Раневский не сводил глаз со своей
юной жены, испуганно сжавшейся
под его тяжелым взглядом.
Преодолев страх, Софья поднялась
ему навстречу. Дрожащими руками
распутала узел на поясе и, скинув с
плеч капот, шагнула к нему.
Александр окинул взглядом всю ее
фигуру в невесомом одеянии. «Не
смогу!» - мелькнуло в голове. –
«Видит Бог, не смогу!» Все в ней:
полные руки, пухлые щеки, полное
тело, просвечивающее, через тонкую
материю, вызвало в нем отвращение.
- Доброй ночи, Софья Михайловна,
- поднес он к губам ее кисть, едва
коснувшись невесомым поцелуем.
Развернувшись, Раневский
покинул ее спальню, слишком громко
хлопнув дверью. Подняв с пола
капот, Софи завернулась в него и
рухнула на кровать, стараясь
заглушить рвущееся из груди
рыдание. «Не захотел!» – стукнула
она кулаком по подушке. Как жить
дальше, если только один ее вид, у
него омерзение вызывает? Как жить с
этим, если самой ей до дрожи в
кончиках пальцев хочется коснуться
его? Вволю нарыдавшись в подушку,
Софья уснула. Наутро проснувшись с
больной головой и опухшим лицом,
Софи долго плескала почти ледяной
водой на отекшие веки, стараясь
избавиться от следов ночных слез.
Алёна, поджав губы, застелила
постель. «Не приходил, стало быть,
барин, - расстроилась девушка. – Ох
и наплачется барыня со своим
мужем-красавцем. Хуже будет, если
дворня шушукаться начнет. Неужто
не понимает, на что жену свою
обрекает? Нынче слухи среди челяди
гуляют - завтра по соседям пойдут».
Старательно разобрав спутанные
локоны, Алёна собрала волосы
барыни в тяжелый пучок, выпустив
на волю несколько длинных
вьющихся прядей.
- Платье какое желаете надеть? –
поинтересовалась она.
- Ой, да мне все равно, -
отмахнулась Софья.
Вздохнув, Алена отправилась в
гардеробную. Выбрав легкое
утреннее платье из голубого муслина,
которое необычайно шло ее хозяйке,
подчеркивая цвет глаз и свежесть
юного лица, девушка вернулась в
спальню. Одевшись, Софья
позвонила. Явившийся лакей,
склонился в почтительном поклоне:
- Завтрак, барыня, подать
прикажете?
«Это что же? Он меня спрятать ото
всех решил?!» - недовольно
воззрилась на слугу Софья.
- Проводи меня в столовую, -
распорядилась она.
- Милости просим, - предлагая
следовать за ним, отозвался лакей.
Распахнув перед ней двери в
столовую, слуга отступил в сторону.
Остановившись на пороге, Софья
оглядела просторную светлую
комнату. За столом было четверо:
совсем юная девушка, чертами
своими очень схожая с Александром,
молодая женщина лет тридцати и две
девочки.
- Bonjour, - растерялась Софья,
ожидая увидеть здесь Александра и
встретившись с совершенно
незнакомыми ей людьми.
- Bonjour, - услышала Софи за
своей спиной и, оглянувшись,
выдохнула с облегчением.
Раневский предложил ей руку и
проводил к столу.
- Прошу прощения, - обвел
взглядом своих домочадцев
Александр, - мы поздно приехали
вчера, и я не успел представить вас
друг другу. Моя сестра Екатерина
Сергеевна Раневская, - кивнул он
девушке. – Ma belle-soeur, (моя
невестка) Натали и мои племянницы:
Мария и Елизавета, я вам
рассказывал о них, - повернулся он к
Софье.
- Рада знакомству, - робко
улыбнулась Софья.
- Моя супруга, Софья Михайловна
Раневская. Прошу любить и
жаловать, - закончил с
представлениями Раневский.
- Видимо дела ваши, Александр, из
ряда вон плохи, - усмехнулась
Натали, поднимаясь из-за стола.
Софья во все глаза смотрела на
черноокую красавицу, позволившую
себе столь язвительную реплику в
адрес главы семейства.
- Уже нет, - тихо ответил
Раневский. – Благодаря Софье
Михайловне, вы вскоре сможете
переехать в Штыково, и мы более не
будем портить друг другу аппетит по
утрам.
Наталья демонстративно покинула
столовую, всем своим видом показав,
что не желает находиться здесь в
обществе деверя и его супруги.
Кити, раздосадованная поведением
Натальи, постаралась сгладить
ситуацию:
- Софья Михайловна, Вы
позволите. Мне хотелось бы показать
вам усадьбу после завтрака.
- Я, - Софья бросила
вопросительный взгляд на супруга, -
я не знаю…
- Прекрасная мысль, - повернулся к
ней Александр. – Я прикажу коляску
заложить.
Завтрак продолжился в полном
молчании. Девочки, окончив
трапезничать, тихо выскользнули из-
за стола и, сделав книксен, торопливо
удалились из комнаты вслед за
матерью. Раневский тоже не стал
задерживаться. Сославшись на
занятость, Александр оставил
молодую жену в обществе своей
сестры.
- Я буду ждать вас во дворе, -
улыбнулась Кити, выходя вместе с
Софьей из столовой.
Софи благодарно улыбнулась в
ответ. Она заметила, что сестра
Александра окончила завтракать,
куда раньше ее, но осталась за
столом, чтобы ей не было одиноко.
Торопливо переодевшись в платье
для прогулки и, накинув на плечи
теплый шерстяной плащ, Софья
поспешно спустилась вниз. Кити
оказалась приятной собеседницей.
Софья откровенно любовалась
девушкой: «У нее будет не счесть
поклонников», - с некой долей
зависти отметила она. Кити же с
удовольствием рассказывала об
имении, то и дело, указывая вознице,
куда еще их отвезти.
- А хотите, я вам любимое место
Саши покажу? – блеснув глазами,
поинтересовалась она и смутилась от
того, что назвала брата по имени, как
привыкла.
«Саша, - мысленно произнесла
Софья, будто пробуя имя на вкус. –
Саша, доведется ли мне когда-нибудь
назвать его так?» - вздохнула она.
- Хочу, - улыбнулась она замершей
в ожидании Кити.
Коляска остановилась недалеко от
обрыва над рекой. В общем-то,
небольшая речушка, сейчас вобрав в
себя все талые воды в округе, бурным
потоком неслась по бескрайней
равнине.
- Скоро здесь все зелено станет.
Вот тогда красиво будет, - тихо
заметила Кити, стоя рядом с Софьей
на краю обрыва.
- Здесь и сейчас красиво, -
мечтательно вздохнула Софи. –
Простор какой, аж дух захватывает.
- Софья Михайловна, вы не
держите зла на Наталью, - тихо
заговорила девушка. – Она не всегда
такой была. Пока Анатоль жив был…
- Я понимаю, - перебила ее Софья,
не желая, чтобы она вслух
произнесла слова, указывающие на
причины, по которым семья
Раневских оказалась в столь
плачевной ситуации и которые,
собственно, и привели Александра к
браку с ней.
- Вы знаете, - печально улыбнулась
Кити.
Софья кивнула в ответ, не желая
продолжать разговор на эту тему.
На обратном пути обе молчали.
Кити гадала о том, знает ли Софья о
Надин, а Софья пыталась понять:
отчего лицо Натали показалось ей
знакомым?
Александр появился только к
ужину. Натали в столовую не
спустилась, сославшись на
нездоровье, девочки остались
ужинать у себя в детской, и в итоге,
за столом они оказались втроем. Кити
не стала задерживаться и, как только
позволили приличия, торопливо
пожелав всем спокойной ночи,
оставила Софью наедине с ее мужем.
Софи отодвинула тарелку,
мучительно краснея под его
внимательным взглядом. «Он,
наверное, думает, что я слишком
много ем, - решила она и потянулась
к бокалу с вином. – И слишком много
пью», - заметила она его ироничную
усмешку.
- Покойной ночи, Александр
Сергеевич, - поднялась она из-за
стола.
- Уже покидаете меня? –
улыбнулся Раневский. – Вижу мое
общество вам не слишком приятно.
- Скорее уж наоборот, -
пробормотала себе под нос Софья и
вздрогнула от того, что Раневский со
стуком поставил на стол пустой
бокал.
- Сядьте! Пожалуйста, - смягчил
свой приказ Александр. – Софи, я
полагаю, что пришла пора
объясниться.
- Объясниться?! – распахнула глаза
Софья. – О, не утруждайте себя
объяснениями. Мне все и так
понятно. Как скоро вы желаете
вернуться в Москву, к прежнему
образу жизни?
- Откуда у вас подобные мысли? –
скривился Раневский. – Я лишь хотел
сказать, что мы слишком мало знаем
друг о друге и я, полагаю, нам обоим
понадобиться время, чтобы
привыкнуть к новому положению.
- Я думаю, вам вечности не хватит,
- опустила глаза Софья. – Довольно,
отпустите меня и не будем больше о
том.
- Ступайте, - обронил Раневский.
- Я полагаю, мне не стоит ждать
вас в своей спальне? – набралась
смелости Софья.
Александр сглотнул ком в горле и
отрицательно качнул головой.
- Я не стану тревожить вас сегодня.
Вы расстроены и сами не знаете, что
говорите.
«О, я знаю, что говорю! - хотелось
выкрикнуть ей, но она промолчала. –
И сегодня, и всегда, Вы не
переступите порог моей спальни!
Боже, веду себя как распутница.
Мыслимо ли мужчине, пусть даже он
и супруг, законный предложить
подобное!»
На третий день приезда в Рощино
Александр уехал. Раневский сухо
попрощался с женой, обещая
вернуться так быстро, как только это
будет возможно. Встреча ему
предстояла принеприятнейшая. Одно
из имений Раневских – Штыково
Анатоль умудрился заложить
Московскому опекунскому совету.
Процентов по этому долгу набежало
немало, но Александр надеялся, что
тех денег, что он получил в приданое
за Софьей, будет достаточно, чтобы
расплатиться. Переговоры заняли
немало времени, Раневскому
неоднократно намекали, что имение
убыточное и на него есть весьма
выгодный покупатель. Настаивая на
том, чтобы выкупить закладную, он
поступает себе в убыток, но
Александр твердо стоял на своем и в
итоге выкупил заложенную братом
усадьбу.
Неимоверное облегчение испытал
он, держа в руках расписку о выкупе
закладной. Теперь можно будет
отдать Штыково Наталье, дабы раз и
навсегда избавиться от ее общества.
Еще при жизни брата, Александр не
раз ловил на себе задумчивые
взгляды своей belle-soeur. Будучи
старше его на четыре года, в свои
тридцать один Натали оставалась
весьма привлекательной особой и,
как полагал Александр, у Анатоля
были вполне весомые поводы
ревновать красавицу жену. В
последние годы Александр редко
бывал дома и совсем не потому, что
не скучал по отчему дому. Причиной
всему была безумная ревность брата
вопреки всякому здравому смыслу
решившему, что Елизавета вовсе не
племянница Александру, что родство,
связывавшее их, что ни на есть самое
кровное: Анатоль полагал, что отцом
Елизаветы является не он, а
Александр. Как на грех, Лизонька
вовсе не походила на своего
родителя, но зато много чего взяла от
своего дядюшки: такая же
светловолосая с ясным голубым
взором, она, несомненно, обладала
чертами Раневских, но вот только не
теми чертами, которые хотелось
видеть в дочери Анатолю. Наталья на
все истерики супруга только молча
улыбалась в ответ, не подтверждая и
не опровергая его обвинений.
В Рощино Раневский вернулся
поздней ночью. Софью разбудил лай
собак на псарне. Приподнявшись на
постели, она прислушалась к
неясным звукам, доносящимся со
двора. Когда же по коридору
раздались тяжелые шаги, Софи
безошибочно определила поступь
супруга. Соскочив с постели, Соня,
накинула на плечи капот и выглянула
в коридор: «Я лишь одни глазком
взгляну», - пообещала она самой
себе.
Ступив в темный коридор, Софья
замерла. В конце галереи она
различила две фигуры: мужскую и
женскую. Прикусив костяшки
пальцев, чтобы не вскрикнуть в
голос, Софи тихо прикрыла двери в
свои покои и вернулась в постель.
- Полно, Натали, - оторвал руки
женщины от своей шеи Раневский. –
Ни тогда, ни сейчас вы не нужны
мне.
- Сам придешь, Саша, -
улыбнулась Наталья, - на коленях
приползешь, - провела она кончиками
пальцев по его щеке.

Глава 5

Утром Софья не вышла к завтраку,


сославшись на недомогание.
Раневский даже глазом не моргнул,
когда Алёна неловко потоптавшись в
дверях столовой, передала, что
барыне нездоровиться. Натали
спрятала довольную усмешку,
поднеся к губам чашку с кофе. Кити
заметно огорчилась: день выдался на
редкость теплым, и она полагала, что
Софья не откажется составить ей
компанию в прогулке по парку.
Прошедшей ночью, вернувшись в
свою спальню, Софья наплакалась до
головной боли, до головокружения,
ей показалось, что в комнате
невыносимо душно, распахнув окно в
ночной сад, она подставила лицо
холодному весеннему ветерку, дабы
остудить разгоряченную кожу.
Проснувшись поутру, она с трудом
сглотнула: в горле першило, яркий
свет солнечного утра, отозвался
резью в воспаленных припухших
веках. Попросив камеристку
задернуть шторы, она с трудом
сделал несколько глотков воды.
Откинувшись на подушки, Соня
приложила руку к пылающему лбу:
«Господи, не хочу жить, не хочу!
Забери меня», - всхлипнула она.
Растерявшаяся Алёна по просьбе
барыни, высказанной едва слышным
шепотом, спустилась вниз, сказать,
что хозяйка к завтраку не выйдет.
Закончив завтракать, Александр
поднялся в покои жены. Войдя в
комнату, Раневский остановился на
пороге, ожидая, когда глаза его
привыкнут к царившему здесь
полумраку. Он полагал, что, как и
всякая женщина, Софи прибегла к
уловке, дабы вызвать к себе
сочувствие и привлечь его внимание.
Натали часто прибегала к подобному
способу, чтобы заставить Анатоля
испытывать вину, когда не могла
добиться от него чего-либо. Что ж, он
готов был терпеть ее капризы,
поскольку заслужил то, но оказался
совершенно не готов к тому, что
увидел на самом деле.
- Софи, мне сказали, что вам
нездоровиться? – поинтересовался
он, подходя к постели, где
свернувшись клубочком, лежала
Софья.
- Бога ради, Александр Сергеевич,
оставьте меня, - ответила она
хриплым шепотом.
Нахмурившись, Раневский
коснулся тыльной стороной ладони
пылающего лба.
- У вас жар, - удивленно
пробормотал Александр. – Я пошлю
за доктором.
- Не нужно, - попыталась
протестовать Софья.
Раневский обернулся в дверях,
расслышав ее слова.
- Что значит не нужно?! –
недовольно спросил он.
- Мне не нужен доктор, я не хочу, -
выдохнула Софья.
- Глупости, - раздраженно обронил
Раневский.
Приехавший после обеда
губернский врач, осмотрел больную и
порекомендовал прикладывать лед к
груди и ко лбу, а также сделать
кровопускание. Выслушав
рекомендации, Александр сдержано
поблагодарил его, но от
кровопускания отказался. Раневский
справедливо сомневался, что сии
рекомендации могут оказаться
полезны. Спустившись к себе в
кабинет, Александр, чтобы отвлечь
себя от мыслей о жене, принялся
просматривать счетные книги, что
ему привез управляющий. Ему почти
удалось избавиться от гнетущего
чувства вины, что он испытывал по
отношению к ней. Просматривая
записи, сделанные четким
аккуратным почерком Карла
Витольдовича, он все больше
хмурился. Тревоги о здоровье Софьи
отступили, уступив место заботам,
куда более приземленным: прошлый
год выдался на редкость
неурожайным, запасы почти подошли
к концу, чтобы провести посевную
непременно придется покупать зерно,
и как на грех цены весной заметно
поднялись. Вечером в его кабинет
робко поскреблась Алёна.
- Entrez! (Войдите!) – недовольный
тем, что его отвлекли от дел,
отозвался Раневский.
- Барин, - робко прошептала
заплаканная девушка, - барыне
совсем худо стало.
Отодвинув кипу гроссбухов,
Александр торопливо поднялся
наверх. Софья горела, будто в огне, в
бреду шептала что-то о маменьке,
тихо плакала и просила забрать ее к
себе. Присев на постель, Раневский
взял в руки горячую ладошку.
- Софи, - позвал он ее. – Софи,
посмотрите на меня.
Подняв веки, Софья оглядела его
лихорадочно блестящими глазами.
- Андрей, - улыбнулась она. – Ты
приехал? Когда?
Александр тяжело вздохнул.
Скверное дело, коль она даже не
узнает его. «Ведь может случиться
так, что и не поправится вовсе, и
тогда я вновь свободен буду, -
подумалось ему. – Господи, прости!
Прочь недостойные мысли! До чего
же я докатился, если желаю смерти
ее?!» Поднявшись с постели,
Раневский быстрым шагом вышел из
комнаты. Остановив в коридоре
лакея, он велел ему разыскать
повариху и привести в его кабинет.
Расхаживая в нетерпении из угла в
угол по комнате, Александр то и дело
бросал мрачные взгляды на дверь.
Наконец, раздался тихий стук.
- Да входи же ты, Лукерья, - едва
не сорвался он на крик.
- Чего изволите барин? –
испуганно глядя на хозяина,
пролепетала женщина. – Ужин, что ль
не понравился?
- Говорят, сестра твоя ведает, как
хвори разные травами лечить? –
уставился он на нее.
- Истину говорят, - кивнула
головой Лукерья.
- Сходи за ней. Софье Михайловне
худо совсем.
- Так, это я сейчас, - заторопилась
женщина.
Агрипина – старшая сестра
поварихи Раневских, высокая статная
женщина лет сорока пяти явилась в
господский дом с корзиной
различных снадобий. Только
взглянув на Софью, женщина
попросила отвести ее на кухню.
Заварив какие-то травы, что принесла
с собой, она велела поить больную
настоем как можно чаще.
- Если до утра барыня жива будет,
- говорила она Раневскому, - значит,
господь милостив к ней,
выкарабкается.
- Неужто все так плохо? –
вздрогнул Александр, припомнив, о
чем думал совсем недавно.
«Во истину говорят: бойтесь своих
желаний!» - торопливо перекрестился
он.
- Худо, барин, худо, - вздохнула
Агрипина. – Коли сама она жить не
хочет…
Вернувшись в спальню супруги,
Раневский устроился в кресле подле
кровати. Взяв с прикроватного
столика книгу, он пролистал
несколько страниц. «Пустяшный
французский роман», - усмехнулся
Александр. Зацепившись за какую-то
фразу, показавшуюся ему весьма
откровенной, он и сам не заметил, как
увлекся чтением. Распустив туго
завязанный под подбородком галстук,
Раневский стянул его с шеи и повесил
на подлокотник кресла.
Переворачивая страницы, он
несколько раз отвлекался, бросая
встревоженные взгляды на
мечущуюся в постели жену, чутко
прислушивался к тяжелому хриплому
дыханию. «Господи, спаси и сохрани,
- вздохнул Раневский. – Как же жить
буду с тяжестью такой на душе,
коли…». Свеча почти догорела.
Прикоснувшись ладонью к ее щеке,
Александр выдохнул с облегчением.
Жар уже не был столь нестерпимым,
дыхание ее сделалось тише и ровнее.
- Саша, - тихо прошептала Софья,
коснувшись горячими сухими губами
его руки. – Не уходи, Саша.
- Не уйду, - прошептал в ответ
Раневский, укрывая ее одеялом. –
Спи, не уйду.
Погасив свечу, Александр
устроился в кресле. Разбудили его
чьи-то тихие шаги. Мгновенно
вскинувшись, он разглядел в сером
утреннем сумраке камеристку Софьи.
Поставив на круглый стол для
завтрака поднос, на котором
принесла заваренный накануне отвар,
Алёна едва не вскрикнула, увидев
его.
- Барин, вы, что же это всю ночь
здесь были? – удивленно моргнула
девушка.
Раневский приложил палец к губам
и, поднявшись, потянулся до хруста в
суставах, разминая затекшие мышцы.
- Не буди, - тихо сказал он. –
Проснется, потом дашь, - кивнул он
на чашку с отваром и неслышно
ступая, вышел из комнаты.
«Чудны дела твои, Господи, -
перекрестилась Алёна. – Может и
стерпится, да слюбится».
Проснувшись довольно поздно,
Софья попыталась припомнить свой
ночной сон. Улыбка скользнула по ее
губам: ей привиделось, будто бы
Александр был ночью в ее спальне.
Повернув голову, она заметила на
подлокотнике кресла шелковый
мужской галстук, который Раневский
снял ночью и забыл в ее спальне. «Не
привиделось, стало быть, -
перевернулось в груди сердце. - В
самом деле был здесь». Не будь она
слабой как котенок, наверное, так бы
и закружилась по комнате.
Силы ее восстанавливались
медленно. Софья уже седмицу
провела в постели. Обладавшая
крепким здоровьем от природы и
редко, когда хворавшая, Софи с
трудом переносила свое
вынужденное заточение в спальне.
Александр заходил ежедневно,
справлялся о ее здоровье. Визиты его
были недолгими, но именно их Софья
ждала с нетерпением. Частенько
заходила Кити и подолгу сиживала у
постели больной, рассказывая о том,
что делается в усадьбе. В один из
дней, Раневский не зашел к ней днем
по уже сложившейся привычке, а
заглянул лишь вечером. Александр
неожиданно для себя самого
предложил почитать ей вслух. Взяв
со столика тот самый роман, что так и
не дочитала Софья, Александр
спросил, на какой странице она
остановилась. Софья даже не вникала
в смысл произносимых им фраз, она
наслаждалась звуком его голоса, и
очнулась от своих грез, только тогда
он замолчал. Перелистнув страницу,
Раневский явно пропустил какой-то
фрагмент книги и продолжил чтение.
После его ухода, Софи не сдержав
любопытства, открыла книгу,
пытаясь найти этот отрывок: речь
шла о тайном свидании влюбленных.
Она еще раз перечитала его и
мечтательно вздохнула: «Если бы он
только сказал мне эти слова, но, увы,
он даже постеснялся произнести их
вслух, применительно к персонажам
книги».
Раневский после ужина долго
раздумывал над тем, отчего не смог
произнести вслух слова любви, когда
читал эту глупую сентиментальную
книжку? Отчего примерил на себя
признание книжного любовника? -
усмехнулся он. Просидев до самой
поздней ночи в своем кабинете,
Александр в свою спальню поднялся
после полуночи. В комнате не горело
ни единой свечи. Заглянув в
гардеробную, освещенную светом
луны и не обнаружив там своего
денщика Тимошку, Раневский тихо
выругался. Раздевшись, Александр не
стал искать ночную рубашку и лег в
постель нагишом. Едва его голова
коснулась подушки, как мягкая
женская ладонь скользнула по его
груди.
- Бог мой, Натали! – подскочил
Раневский.
Схватив шлафрок, висевший на
спинке стула, Александр накинул его
на плечи и только после этого
обернулся к кровати.
- Вы совсем стыд потеряли,
madame, - в бешенстве произнес
Раневский. – Вон из моей спальни!
Нисколько не стесняясь
собственной наготы, Наталья
выбралась из его постели. Натянув
через голову полупрозрачную
сорочку, женщина остановилась у
окна. В призрачном свете луны, ее
силуэт четко вырисовывался на фоне
ночного светила. Александр подавил
судорожный вздох, отводя глаза от
соблазнительного зрелища,
открывшегося его взгляду.
- К чему сопротивляешься? –
улыбнулась Наталья.
- Натали, уходите, - глухо
отозвался Раневский. – Я прошу,
уйдите.
- Хорошо, я уйду, - подойдя к
нему, усмехнулась Наталья. –
Смотри, не пожалей потом.
Увлекшись чтением, Софья и не
заметила, как дочитала книгу.
Отложив ее на столик, она поднялась,
убрала нагар со свечи и с тоской
посмотрела на пустой графин: в горе
пересохло, нестерпимо захотелось
глотнуть холодной воды. Девушка
выглянула в будуар, где сладким
сном спала Алёна, почти все время не
отходившая от нее все время ее
болезни. Решив не будить ее, Соня
взяла пустой графин и вышла в
коридор, думая найти кого-нибудь из
лакеев и сказать, чтобы ей воды
принесли. С тихим скрипом
открылась дверь покоев ее супруга,
тонкая женская фигурка в
прозрачном одеянии выскользнула в
коридор.
- Бога ради, идите же, Натали, -
услышала она тихий голос своего
мужа.
Графин выскользнул из рук и
разлетелся на осколки, точно также
как в сей миг разлетелось на осколки
ее собственное сердце, только звона
этого не было слышно, лишь
чудовищная боль стиснула грудь.
Оглянувшись на звон разбитого
стекла, Раневский замер на месте.
- Софи, - шагнул он к ней. – Боже
мой, Софи. Это не то, что вы могли
подумать.
- Не подходите ко мне, - чужим
голосом взвизгнула она.
Метнувшись к дверям в свою
спальню, Софи повернула ключ в
замке.
- Софья, открой, - услышала она
из-за двери. – Я прикажу дверь
выломать. Открой.
- Уходите, Бога ради, уходите.
Делайте, что пожелаете, мне все
равно, - сдерживая рыдания,
проговорила она. – Я вас ненавижу!
Александр прислонился спиной к
двери. «Глупая маленькая дурочка, -
вздохнул Раневский, вспомнив слова
целительницы Агрипины, - Господи,
только бы ничего не сотворила с
собой!»
- Открой, Софи, прошу.
Софья долго молчала, зная, что он
не уйдет, пока она не откроет. В
мыслях вновь и вновь мелькала
Натали – стройная, изящная,
выходящая из покоев Александра в
одной ночной сорочке. Захотелось
завыть в голос, ударить его,
причинить боль. Но разве ж может
боль физическая сравниться с той
болью, что терзала сейчас ее
собственное сердце. Дрожащими
пальцами повернув в замке ключ,
Софья отступила в сторону, позволяя
Раневскому войти.
- Софи, - начал он, но не
договорил.
Звонкая пощечина, заставила его
умолкнуть. Софья схватилась другой
рукой за ушибленную ладонь, как
завороженная глядя на алый след
своей ладони на его щеке. В голубых
глазах сверкнула злость.
Убийственная ярость затмила
рассудок, ослепила, заставляя забыть,
кто перед ним. От силы ответного
удара у Софьи зазвенело в голове,
щеку обожгло огнем, не устояв, она
рухнула к ногам своего супруга.
- Никогда более не смей поднимать
на меня руку, - процедил Раневский,
глядя на нее, как на вошь, сверху
вниз. – Видит Бог, я пытался быть
терпелив. Отныне, ma chére, я буду
следовать вашим же словам и делать
только то, что мне хочется.
Оставив ее на полу, Александр
вышел за дверь, хлопнув ею так, что с
потолка посыпалась штукатурка. В
комнату робко заглянула Алёна и
всплеснула руками, глядя на лицо
Софьи.
- Ой, Софья Михайловна, да что же
это. Я сейчас что-нибудь холодное
принесу. Да вот хотя бы зеркальце
приложите покамест.
Совершенно ошеломленная
произошедшим, Софья без
возражений приложила к опухшей
щеке небольшое зеркало. «Господи!
Он ударил меня, - пронеслось в
голове. – Он ударил меня. Это как же
мало я значу для него, не более, чем
девка крепостная». Забравшись в
постель, Соня съёжилась под
одеялом. Никто здесь не затупиться
за нее, у Александра все права, он
может сделать с ней все, что
пожелает, но, видимо, его
единственное желание избавиться от
нее. Не было сил даже плакать, ее
всю трясло так, что зубы выбивали
дробь. Впервые она испытала
подобное потрясение. Никто, никогда
ранее не поднимал на нее руку.
Никогда она не испытывала страха
перед мужчиной. Все было:
неловкость, смущение, но никогда
она не боялась представителей
сильного пола. Таким Раневского она
не видела никогда.
Вернувшись в свою спальню и
застав там Тимошку, Раневский
отвесил денщику полновесную
затрещину.
- Бренди принеси! – прикрикнул он
на него.
- Эт я мигом, ваше благородие, -
бросив собирать раскиданную
хозяином одежду, ретировался из
комнаты слуга.
Налив полный бокал, Александр
осушил его в несколько больших
глотков. Обожгло. Поставив на стол
фужер, Раневский закрыл лицо
руками. «Не могу поверить, что
ударил женщину, - вздохнул он, - Как
я дошел до того? Господи, прости.
Как мне смотреть ей в глаза после
всего? Как вышло так, что не смог
удержать в узде свою ярость?» Как
вышло так, что его хваленая
выдержка в этот раз изменила ему? В
течение часа он почти допил
содержимое графина, а после уснул
пьяным сном. Проснулся Александр
ближе к полудню, голова его
нещадно болела, открыв глаза и
увидев на столе почти пустой графин,
Раневский мыслями вернулся к
ушедшей ночи. Поднявшись с
постели, он кликнул Тимошку,
который памятуя о том, насколько
тяжела у барина рука, более из его
покоев не отлучался.
- Одеваться! – коротко бросил
Раневский.
Поморщившись от того, что в
голове его стучало словно кузнец
молотом по наковальне, Александр
прошел к покоям жены. Завидев его,
Алёна одарила барина сердитым
взглядом.
- Вон! – указал он ей на дверь.
«Как посмела смотреть так?
Холопка, а взгляды кидает, будто не
хозяин перед ней, а ничтожество!» -
злился Раневский.
Услышав его голос, Софья
вздрогнула и метнулась к двери,
чтобы закрыть ее, но не успела.
Александр выставил вперед ногу,
помешав ей осуществить это
намерение. Войдя в комнату,
Раневский остановился у нее за
спиной. Софи всем своим видом
продемонстрировала, что не желает
говорить с ним, но он не ушел.
Положив руки ей на плечи,
Александр развернул жену к себе
лицом. Приподняв двумя пальцами ее
подбородок, Раневский
сосредоточенно разглядывал
багровый кровоподтек на нежной
коже.
- Мне жаль, что так вышло, - тихо
произнес он. – Простите меня, если
сможете.
- Ненавижу вас, - прошептала в
ответ Софья. – Ненавижу. Все чего я
хочу – это никогда более
не видеть вас.
Раневский тяжело вздохнул:
- Софи, что я могу сделать, чтобы
загладить свою вину? Хотите на
колени встану?
- И что это изменит, Александр
Сергеевич?
Александр долго не отрывал
взгляда от широко распахнутых
голубых глаз. Доверчивая, наивная и
очень напуганная. Он явственно
видел, что она боится его, хоть и
старается всем своим видом не
выказать страха. Склонившись к ней,
он легко коснулся поцелуем чуть
приоткрытых пухлых губ.
- Простите меня, Софи, -
прошептал, проведя рукой по
распущенным пепельным локонам.
Софья тихо всхлипнула и
прижалась к нему всем телом, но
опомнившись, оттолкнула обеими
руками.
- Оставьте меня. Довольно.
Поезжайте в Москву или позвольте
мне уехать в Нежино.
- Софья Михайловна, - заглянула в
комнату Алёна, - Андрей Дмитриевич
с визитом пожаловали.
Александр тихо выругался. Приезд
Андрея был более, чем некстати.
Пока он думал, как объясниться с
Завадским, Софья, схватив с кресла
шаль, ту самую, что он дарил ей на
день рождения, и, завернувшись в
нее, устремилась прочь из комнаты.
Сбежав по ступеням вниз, Соня
бросилась в раскрытые объятья брата.
- André, милый, ты приехал, -
прошептала она, пряча лицо на его
плече.
- Софи, что случилось? –
заподозрив неладное,
поинтересовался Завадский.
Отстранив от себя девушку и
рассмотрев опухшую скулу,
Завадский выругался сквозь зубы.
- Где он? Где твой муж, Софья?
- Я здесь, - спустился по лестнице
Раневский. – Рад видеть тебя, mon
ami.
- Не могу сказать того же, -
процедил Андрей. – Я забираю сестру
в Завадное.
- Увы, Андрей Дмитриевич, Вы не
можете забрать мою жену.
- Как ты мог?! – вскинулся Андрей.
– Как ты мог?! Нежели забыл, что
обещал мне?
- Не забыл, - отозвался Раневский.
– Не забыл, André.
Стянув перчатку с руки, Завадский
швырнул ее в лицо Александру.
- Выбор оружия за вами,
Александр Сергеевич.
- Нет, прошу вас, нет, - переводя
испуганный взгляд с одного на
другого, умоляла Софья.
- Я не стану стреляться с тобой, -
покачал головой Раневский.
- Трус! – запальчиво произнес
Андрей.
- André, - прищурился Раневский, -
не стоит. Я не буду драться с тобой.
- Андрей, прошу тебя, не нужно, -
повисла на его руке Софья.
- Я найду другой способ избавить
сестру от тебя, коли ты струсил
принять вызов, как то подобает
мужчине.
- Бога ради, Завадский, не
нарывайся, - теряя терпение,
процедил Александр. – Это
недоразумение мы с моей супругой
уладим сами.
Подойдя к Софье, Андрей
коснулся губами ее лба.
- Софи, я этого так не оставлю.
- André, прошу не вмешивайся, -
положив руку на рукав его мундира,
просила Софья.
- Жаль не могу увезти тебя с собой,
- тихо ответил Завадский.
- Куда ты собрался? - нахмурилась
Софья.
- В столицу, в полк. Я к вам
проездом, но видит Бог ни дня здесь
долее не задержусь.
Глядя вслед брату, стремительно
вышедшему из дома, Софья молча
закусила губу, силясь удержать
подступившие к глазам слезы. Она
уже жалела, что бросилась ему
навстречу, ища у него защиты и
сочувствия. Ведь могла же сказаться
больной, тем более что это и не
совсем ложь была бы, а после
придумать что-нибудь, чтобы
объяснить ему, откуда на ее лице
столь неприглядные изменения.
- Александр Сергеевич, -
обернулась Софья, к Раневскому.
- Позже, Софи, - отозвался он,
поднимаясь по лестнице. – Сейчас
мне нужно уладить кое-какие дела.
Остановившись перед дверью,
ведущей в покои Натали, Александр
постучал.
- Входи, - услышал он ее
мелодичный голос.
- Натали, вы перешли всякие
границы, - тихо заговорил Раневский,
убедившись, что они одни в будуаре
Натальи. – Ваше поведение верх
наглости и бесстыдства. Я прошу вас
покинуть Рощино.
- Выгоняешь? – подошла к нему
Наталья.
- Да, - обронил Раневский.
- Год назад ты не был столь
щепетилен, Саша, - усмехнулась она.
- Год назад я был мертвецки пьян,
если вы помните, мой брат тогда
покончил собой, хотя вынужден
признать, что вы были чертовски
убедительны, когда поведали мне,
каким образом оказались поутру со
мной в одной постели. Я более чем
уверен, что и нынешней ночью вы
пытались проделать то же самое.
Наталья истерически рассмеялась,
маскируя смехом отчаянную злость,
что испытывала в этот момент.
- Все проще обвинить меня во лжи,
чем отвечать за свои поступки,
Александр! – вспылила она. – Я всего
лишь искала утешения в ваших
объятьях!
- Вы уедете, - настойчиво произнес
Раневский. – Я женат, Натали. Вы,
видимо забыли о том.
- Полно! Вы женаты на приданом
mademoiselle Берсеневой, -
усмехнулась она. – Ваша жена до сей
поры девица.
Александр опустил глаза,
признавая правоту ее слов. «Если о
том известно Натали, значит,
сплетничает вся челядь в доме, а там
и по соседям слухи пойдут гулять, -
нахмурился он. – Видимо, Софья
права, и лучше всего для них будет
разъехаться».
- Вас это не касается, - процедил
он. – Я полагаю, два дня на сборы
вам будет достаточно.
«Черт знает, что в доме творится! –
злился Раневский. – Господи, как же
я устал от всего. Искал способ спасти
семью от полного краха и вот ныне
затянул петлю на собственной шее.
Отчего не подумал о том, как жить
буду с тем, что сотворил? Поздно
каяться нынче! Как я смогу лечь с
ней в постель, если даже видеть ее
мне неприятно?»
После отъезда Натали в Штыково,
отношения между супругами
Раневскими теплее не стали. Софья
избегала попадаться на глаза мужу,
чувствуя его мрачный настрой,
Александр тоже старался не
встречаться с ней лишний раз. Они
больше не говорили о
произошедшем, и о разъезде тоже
более не было сказано ни единого
слова. Спустя седмицу после визита
Андрея, Раневский получил письмо
от командира полка. Депрерадович
довольно сухо сообщал, что ему
надлежит явиться в полк, дабы
ознакомиться с приказом о его новом
назначении.
- Завтра я уезжаю в Петербург по
делам службы, - произнес он за
ужином.
- У тебя неприятности? –
встревоженно поинтересовалась
Кити.
- Пока мне не ведомо о том, -
постарался успокоить сестру
Раневский.
Софья промолчала, даже не
подняла глаз от тарелки.
- Покойной ночи, Александр
Сергеевич, Кити, - отложив вилку,
поднялась она из-за стола.
- Покойной ночи, Софья
Михайловна, - отозвался Раневский.
«Что ж, видимо, мою супругу
известие сие нисколько не волнует, -
вздохнул Раневский. – Тем лучше».
После отъезда Александра на
следующее утро управляющий
Раневский попросил о встрече с
Софьей.
- Софья Михайловна, - поднявшись
к ней в будуар, начал Карл
Витольдович, - сеять надобно уже.
- Ну, так начинайте, коли надобно,
- раздраженно ответила Софи, не
понимая, что от нее нужно этому
чопорному немцу.
- Надо бы распорядиться о покупке
зерна, нашего едва ли хватит, - хмуро
заметил управляющий.
- О покупке зерна? – растерялась
Софья. – А разве Александр
Сергеевич не оставил никаких
распоряжений на сей счет?
- Мы не успели поговорить с ним о
том, - сухо заметил Вебер.
- Что нужно для того? –
поинтересовалась Софья.
- Деньги, madame, - начал
раздражаться Карл Витольдович.
- Возьмите сколько нужно, - не
очень уверено ответила Софи.
- Хорошо, madame, - откланялся
управляющий.
Дни Софьи потянулись в
томительном ожидании. Вебер уехал
закупать зерно. Кити стала избегать
ее общества. Ей было не ведомо о
том, что именно произошло между ее
братом и его женой, но отчего-то ей
казалось, что все перемены, которые
происходили в жизни Александра,
каким-то образом были связаны с
Софьей. Раневский вернулся спустя
две седмицы. По приезду барина в
усадьбе поднялась суматоха. Забегала
прислуга, Тимошка сбился с ног,
готовясь к отъезду вместе с хозяином.
Софи напрасно ждала каких-либо
объяснений от супруга. Александр не
посчитал нужным сообщить ей о том,
что происходит. Набравшись
смелости, она сама пришла в его
кабинет.
- Вы уезжаете? – поинтересовалась
она, входя в комнату предварительно
постучав.
- Как видите, - раздраженно
отозвался Раневский, просматривая
какие-то бумаги, что держал в руках.
Софья обратила внимание, что
Александр был одет не в свою форму
Кавалергардского полка. Темно-
зеленый двубортный мундир с темно-
пурпурным воротом и обшлагами
разительно отличался от его
обычного обмундирования.
- Могу я спросить куда? – робко
спросила она.
- На Кавказ! – коротко ответил
Раневский.
- На Кавказ?! – ахнула Софья.
Александр оторвался от бумаг:
- Что вас так удивляет, сударыня?
Ваш брат не из тех, кто бросает слова
на ветер. Он пообещал избавить вас
от моего общества и сдержал свое
обещание. Ныне я переведен служить
в Тверской драгунский полк,
адъютантом к генералу Зассу, - зло
проговорил Раневский. – Может, и
ваши молитвы будут услышаны, и
Господь избавит вас от меня раз и
навсегда.
- Александр Сергеевич, я вовсе не
желала того, - шагнула к нему Софи.
- Полно, Софи. Мне ль не помнить
ваших слов о том, что вы никогда
более не желаете видеть меня, -
устало вздохнул Раневский.
- То сгоряча было сказано, -
попыталась оправдаться Софья. –
Может, можно что-нибудь сделать? Я
напишу Андрею, - торопливо
заговорила она.
- Даже не думайте о том, - оборвал
ее Александр. – Вы не станете
обращаться к брату с подобной
просьбой. Дайте мне слово в том, -
потребовал Раневский.
- Отчего вы столь упрямы? – едва
не плача спросила девушка.
- Гордость, Софи. У меня не много
осталось, но это то, что не продается
даже за ваше приданое.
- Вы позволите писать вам? –
сдалась она.
Александр обошел письменный
стол склонился к ней, коснувшись
сухими губами ее лба:
- Мне будет приятно, если вы
станете писать мне, - улыбнулся он. –
Не нужно слез, Софи, - вытер он
подушечкой большого пальца
влажную дорожку на ее щеке. – Я
вернусь.
- Как я буду без вас? - всхлипнула
Софи.
- Карл Витольдович говорил мне,
что вы вполне способны
распорядиться самостоятельно, -
усмехнулся Раневский. – Не
волнуйтесь, Вебер честный человек и
будет вам опорой во всем в мое
отсутствие.
- Когда вы едете? – глядя ему в
глаза спросила Софья.
- Сейчас, - тихо ответил
Александр.
- О, Боже, - выдохнула она.
- Прощайте, Софи, - Раневский
оглянулся, уже стоя в дверях своего
кабинета. – Я напишу вам с дороги.
Выйдя вслед за ним, Софья
замерла в передней: Кити плача
повисла на шее у брата:
- Саша, береги себя. Прошу, будь
осторожен, - перекрестила она его.
Александр тепло улыбнулся
сестре, стиснул напоследок в крепком
объятии и вышел за дверь, больше ни
разу не оглянувшись. Заметив сноху,
Кити одарила ее неприязненным
взглядом:
- Это вы виноваты, - процедила
она. – Я не переживу, если с ним
случится что. У меня больше никого
нет, - расплакалась девушка.
- Кити, - шагнула к ней Софья, -
поверь, мне очень жаль. Я не хотела,
чтобы он уезжал.
Отстранившись от нее, Катерина
выбежала на крыльцо и еще долго
смотрела вслед удалявшимся от дома
всадникам, одним из которых был ее
брат.
Первое письмо от Александра
пришло спустя две седмицы.
Раневский писал, что они вполне
благополучно добрались до
Воронежа, одолев четвертую часть
пути. Далее путь его лежал к берегам
Дуная, где ныне стоял корпус
генерала Засса. Письмо супруга было
коротким и довольно сухим. Куда
более пространное послание
получила Кити, но она не словом не
обмолвилась Софье о том, что
именно написал ей брат.

Глава 6

Господский дом в Рощино был


выстроен еще дедом Александра.
Крыльцо особняка украшал портик с
шестью белыми колоннами,
возвышавшимися на все два этажа
дома. По обе стороны от парадного
входа располагались два совершенно
симметричных крыла здания.
Высокие французские окна первого
этажа выходили на широкие террасы,
огороженные мраморной
балюстрадой. Псарня, конюшни,
небольшая собственная кузня,
находились на заднем дворе дома.
После отъезда Александра дни в
Рощино сделались скучны для Софьи.
Распускалась буйством красок
природа, нежная первая листва
распустилась в парке, окутав аллеи и
дорожки полупрозрачной зеленой
дымкой, покрыв темную,
напитавшуюся влагой землю,
травяным ковром. Сад наполнился
птичьим гомоном, в мае по ночам
стали слышны первые соловьиные
трели. Но Софи словно не замечала
всего этого. Она всегда с таким
нетерпением ждала этого дивного
расцвета природы после долгих
холодных зимних дней, но вот ныне
душа металась, не находя
успокоения, и всему причиной был
страх, страх потерять его навсегда.
Она никогда не видела, что такое
война собственными глазами, она
смотрела на нее глазами Андрея, но
даже этого было достаточно, чтобы
от страха сжималось сердце, чтобы
каждый раз, когда с почтовой
станции прибегал казачок с
очередной корреспонденцией,
замирала душа, страшась получить
дурные вести.
День ото дня ее отношения с
золовкой становились все
прохладнее. Кити в отъезде брата,
туда, где нынче проливалась русская
кровь в войне за интересы империи,
винила Софью. Каждая из них
переживала за судьбу Раневского, но
куда легче было бы обеим справиться
с тревогами и волнениями, если бы
была возможность делиться ими друг
с другом, а не замыкаться каждой в
своем горе.
Волей-неволей Софье пришлось
заниматься делами имения, и это
отвлекло ее от постоянных мыслей об
Александре. Поначалу занятие сие
нисколько ее не увлекало, но по мере
того, как она стала понемногу
разбираться во всех тонкостях
ведения хозяйства, появился интерес.
К тому же, нежелание Кити
проводить время в обществе своей
невестки немало поспособствовало
тому, что Софья стала находить для
себя приятным и полезным общество
Карла Витольдовича.
Постепенно дни ее наполнились
делами и хлопотами на первый взгляд
незначительными, но занимающими
изрядно много времени. Новая роль
хозяйки большой усадьбы пришлась
Софье по душе, привнеся в ее
характер значительные перемены.
Необходимость самостоятельно
принимать решения, пусть и
руководствуясь советами Карла
Витольдовича, добавили ей
уверенности в собственных силах.
Традицией стало обсуждать поутру
все дела на день грядущий с
управляющим. Без ее ведома в доме
отныне не делалось ничего.
Раневский нисколько не лукавил,
когда говорил, что в делах
управления имением она может во
всем положиться на управляющего.
Вебер слыл безукоризненно честным
человеком и за долгие годы службы
семье Раневских привык долгом
своим считать заботу о благополучии
вверенных ему в управление
владений. Карла Витольдовича
весьма огорчала безумная
расточительность Анатоля, но в силу
своего положения наемного
служащего, он не мог полностью
воспрепятствовать разорению,
которое повлекли за собой дела
Раневского-старшего. После
женитьбы Александра дела пошли на
лад, и ныне семье уж не грозил
финансовый крах. Обо всем этом
Вебер поведал Софье, желая
поддержать ее в трудную минуту.
В середине мая Софья получила
письмо от Лидии. Кузина написала,
что в Завадном вовсю ведется
подготовка к ее свадьбе с
Корсаковым, и Софья будет
желанной гостьей на этом празднике.
Софи недолго раздумывала над
ответом. Она успела соскучиться по
дому, в котором выросла, даже не
смотря на то, что усадьба в Рощино
совершенно очаровала ее. Оставалось
решить, как поступить с Кити.
Оставить ее одну в Рощину было
решительно невозможно. Можно
было пригласить ей компаньонку или
взять с собой в Завадное. Не зная, как
подступиться к сестре Александра,
Софи передала через лакея просьбу
составить ей компанию на утренней
прогулке. Она и не надеялась, что
Катерина примет ее приглашение, и
была очень удивлена, что ошиблась в
своих предположениях. Выйдя, по
своему обыкновению сразу после
завтрака на прогулку, она застала там
Кити, ожидающую ее.
Девушки спустились по ступеням
и молча направились в сторону
широкой липовой аллеи.
Раскрыв над головой кружевной
зонтик, Катерина шла рядом с
Софьей, даже не поворачивая головы
в ее сторону. Наконец, девушка не
выдержала и остановилась посреди
аллеи.
- Софья Михайловна, - нарушила
молчание Кити, - зачем вы хотели
меня видеть?
- Кити, мне право жаль, что так
вышло. Видит Бог, я бы многое
отдала, чтобы Александр Сергеевич
нынче был здесь с нами.
- Зачем вы вышли за него? – тихо
поинтересовалась она.
Софья тяжело вздохнула:
- Не знаю, поверите вы мне или
нет. Я люблю вашего брата.
- Жаль, что он вас не любит, -
резко отозвалась Катерина. – Я не
могу понять, что заставило его
сделать вам предложение? Вы
совершенно не похожи на ту, что
могла бы привлечь его.
Она намеренно произносила эти
злые слова, желая уязвить невестку.
Катерина чуть было не
проговорилась о Надин, но прикусила
язык. Вопреки ее ожиданиям, Софи
не подала виду, что сказанные ею
слова хоть сколько-нибудь задели ее.
Она только грустно улыбнулась в
ответ:
- Поверьте, Кити, я знаю о том.
Александр сделал мне предложение,
потому что не видел для себя иного
выхода. Дела его пришли в упадок, и
единственным способом поправить
их, было выбрать себе жену с
внушительным приданым, что он и
сделал. Так что, как видите, любовь
здесь совершенно не при чем. Но я не
за этим пригласила вас пройтись со
мной. Моя кузина через месяц
выходит замуж, и я собираюсь
поехать в Завадное. Ежели желаете,
вы могли бы поехать со мной.
Кити замолчала, обдумывая
предложение Софи. Оставаться в
одиночестве в Рощино ей не
хотелось, но принять сие
предложение, означало дать понять,
что она более не держит зла на
Софью. Девушка и без того
понимала, что ссора их чересчур
затянулась и грех было не
воспользоваться возможностью
примирения. К тому же и
одиночество тяготило ее. Пока в
Рощино жила Натали, Катерина
много времени проводила с
племянницами, а после отъезда той,
оказалась совершенно одна.
- Я поеду с вами, - повернулась она
к Софье. – Мне хотелось бы
познакомиться с вашими родными.
- Я рада, что вы согласились, -
улыбнулась в ответ Софи.
В Завадное Софью влекло не
только желание увидеться с родными.
Вопреки данному мужу обещанию,
она надеялась переговорить с
Андреем и просить его
поспособствовать возвращению
Раневского в Кавалергардский полк.
«Я не стану писать к Андрею о том, -
рассуждала она, - но попрошу его на
словах. Так я не нарушу слова,
данного Александру».
Кити и Софи в усадьбу Завадских
приехали накануне венчания Лидии и
Алексея. Странное чувство
испытывала Софья спускаясь с
подножки экипажа: вот вроде и
домой она вернулась, поскольку
привыкла считать Завадное своим
домом, но в тоже время отчего-то
почувствовала, что ныне она чужая
здесь. Вот вроде все как прежде, и все
же что-то неуловимо изменилось.
Может это от того, что tatie
расспрашивала о том, как ей живется
в Рощино, интересовалась делами ее
супруга. Не сумев совладать с той
тоской, что терзало ее все время
после отъезда Раневского, Софья
разрыдалась после долгого разговора
по душам в будуаре ее тетки. Ольге
Николаевне было невдомек о той
роли, что сыграл Андрей в судьбе
Раневского, и она всем сердцем
сочувствовала Софье, которая, не
успев выйти замуж, ныне маялась в
разлуке с супругом.
На свадьбу Корсакова и дочери
графа Завадского съехалось немало
народу. Как того и пожелала Лидия
обряд венчания завершился пышным
праздником в усадьбе. Гуляли с
размахом: столы ломились от
изысканных яств, рекой лилось
шампанское. Невеста была на диво
хороша, под стать ей был жених.
«Красивая пара», - глядя на них
судачили приглашенные. Софья,
пользуясь своим положением
замужней дамы, вместо скромного
наряда, приличествующего невинной
девице, выбрала довольно яркий
туалет насыщенного сапфирового
цвета, который необычайно шел ей,
придавая ее глазам необычайно
глубокий насыщенный оттенок.
Вскоре Лидии показалось, что за
столом сделалось скучно, и ей
пришла в голову мысль устроить
импровизированный бал. Пока
домашние музыканты настраивали
инструменты, гости Завадских
переместились в бальную залу.
Прислуга торопливо зажигала свечи в
люстрах и настенных канделябрах,
открывала французские окна,
ведущие на террасу, чтобы
проветрить помещение.
Софья не собиралась принимать
участие в танцах, памятуя о том,
конфузе, что случился с ней зимой в
московском особняке Завадских. Тем
сильнее было ее удивление, когда
перед началом танцев к ней подошел
Корсаков и, склонившись в поклоне,
предложил ей свою руку:
- Софья Михайловна, не откажите
в полонезе со мной пройти?
- Право, Алексей Кириллович, -
удивленно моргнула Софи, - весьма
неожиданно.
Однако все же вложила свои
пальчики в протянутую ладонь и
позволила ему увлечь ее на паркет,
где уже выстроились пары.
Оглянувшись через плечо, Софья
встретилась взглядом с Андреем,
который собирался танцевать с
Лидией.
- Мне нужно поговорить с тобой, -
шепнула ему одними губами.
Завадский наклонил голову в знак
того, что понял ее просьбу.
Вопреки всем своим страхам, она
легко заскользила по паркету в паре с
Корсаковым.
- Я поражен, - шепнул ей Алексей,
чуть склонившись к ней, - что не
разглядел в вас настоящее
сокровище.
Софи прекрасно знала, что он
говорит это только из вежливости, но,
тем не менее, сей комплимент был ей
приятен. Она зарделась от
удовольствия и открыто улыбнулась
ему в ответ. Когда стихли последние
аккорды, Софи разыскала глазами
Андрея, который уже спешил к ней.
- Не желаешь свежим воздухом
подышать? – поинтересовался он,
смущенно улыбнувшись ей.
Кивнув ему головой, девушка
положила руку на сгиб его локтя,
позволяя ему увести ее на террасу.
Остановившись в самом дальнем
уголке, отгороженном от всех
большими круглыми вазонами с
цветущей гортензией, Андрей
повернулся к сестре. После его
визита в Рощино они ни разу не
говорили. Понимая его благие
намерения, Софья так и не смога
заставить себя написать брату,
оставляя все его послания к ней без
ответа.
- André, - вздохнула Софья, - скажи
можно ли что-нибудь сделать, чтобы
Александр вернулся обратно в ваш
полк?
- Я не понимаю, - медленно
заговорил Завадский, - после того,
как он обошелся с тобой, ты желаешь
его возвращения?
- Более всего на свете, - умоляюще
глядя на брата, отозвалась Софья. – Я
люблю его, тоскую в разлуке с ним.
- Софи… - Андрей сжал ее
ладошку в своих руках. – Он не
достоин тебя.
- Позволь мне самой решать, -
нахмурилась девушка. – Я не могу
жить без него. Он смысл моей жизни
отныне.
- Это будет непросто, - покачал
головой Завадский. - Повернуть все
вспять едва ли возможно.
André, прошу тебя… К чему мне
жизнь без него? Она пуста для меня.
Без него сердце не бьется, все вокруг
серо уныло. Как мне жить, если его
нет рядом?
- Я попытаюсь, - сдался Андрей. –
Не могу обещать, что мне удастся
выполнить твою просьбу, но я
попытаюсь.
- Я буду молиться о том, чтобы
тебе это удалось, - отозвалась Софья.
Они еще долго молчали в тишине
летней ночи. «Как же все
изменилось! – нахмурилась Софья, -
Ранее меня нисколько не тяготило
быть с ним рядом и ничего не
говорить, просто радоваться его
присутствию, а ныне словно что-то
подталкивает говорить что-нибудь,
лишь бы заполнить эту пустоту
между нами, что возникла вдруг из
неоткуда. Откуда эта тяжесть на
душе? Вероятно, все от того, что я
все же не могу простить ему
вмешательства в свою жизнь. André,
о André, почему так? Почему все не
может быть, как прежде?» Но вслух
не сказал ничего, лишь тяжело
вздохнула и молча кивнула на
предложение Завадского вернуться
обратно в залу.
В конце мая Раневский прибыл в
расположение корпуса, которым
командовал Засс. В войсках царили
уныние и упаднические настроения.
После неудачного штурма Браилова,
предпринятого Кутузовым, в ходе
которого потеряли убитыми более
двух тысяч солдат и офицеров,
российские полки были вынуждены
отступить и ныне бездействовали в
ожидании новых планов
командования.
Андрею Павловичу Зассу на ту
пору исполнилось пятьдесят шесть
лет. Здоровье генерала было
подорвано многочисленными
военными походами. Удушающая
жара поспособствовала ухудшению
его самочувствия. К тому же
вынужденное бездействие из-за
нерешительности престарелого
командующего Молдавской армией
генерал-фельдмаршал князя
Александра Александровича
Прозоровского, вызывало у Засса
глухое раздражение, что не раз
замечали на себе офицеры,
находящиеся под его командованием.
Новый адъютант, прибывший к
нему прямо из Петербурга, не
пришелся по душе Андрею
Павловичу (На самом деле
адъютантом генерала Андрея
Павловича Засса был Карл
Густавович фон Штрандман
(будущий генерал от кавалерии
(1844) и участник Отечественной
войны 1812 года)). Раневский
показался Зассу несколько
высокомерным и заносчивым.
«Кавалергард, - неодобрительно
хмурился генерал, - но раз из полка
выперли, стало быть, есть за что.
Нечего нос задирать тут, здесь ему не
по паркету в бальной зале шаркать, да
комплименты дамам в будуарах
говорить! Да, немало их под
Аустерлицем полегло, почитай две
трети полка, - соглашался он с
робкими возражениями своего
ординарца, - но то все от бравады,
вышли в бой как на парад! Хотя
бились насмерть: против конницы
Мюрата не дрогнули. Сам не был, не
видел. Брат сказывал», - улыбнулся
Андрей Павлович. Самому
Александру новое назначение также
не пришлось по душе: «Боевого
офицера, штабс-ротмистра, как
мальчишку в поручики, в
адъютанты!» - злился он. Но, все же,
уважая немалые боевые заслуги
своего нового командира, Раневский
относился к Зассу с известной долей
почтения. Мало-помалу, оба
присматривались друг к другу. Со
временем Андрей Павлович стал
находить и положительные качества в
своем адъютанте как то:
исполнительность, безукоризненная
честность, трезвость суждений и
довольно внушительный боевой
опыт.
Простояв под Браиловым два
месяца, главнокомандующий все же
решил переправиться за Дунай.
Тридцать первого июля генерал Засс
после переправы, почти с хода и без
боя, занял Исакчи, а второго августа -
Тульчею. Цель русских – крепость
Измаил оказалась полностью
окружена. Готовились к штурму этой
неприступной твердыни.
Накануне Александр получил
письма из дома. Одно было от Кити,
второе от Софьи. Вскрыв первым
послание сестры, Раневский с
улыбкой читал ровные строки,
написанные таким родным округлым
почерком. Кити написала ему о
поездке к Завадским. Александр
обратил внимание на то, что в письме
сестры слишком часто упоминалось
имя Андрей. Тревожно сжалось
сердце: «Похоже, младшая сестренка
влюблена», - вздохнул Раневский. Он
давно уже не держал зла на
Завадского, понимая его поступок.
Окажись Кити на месте Софьи, вряд
ли он поступил как-то иначе, другое
тревожило его – слишком велика
была разница между единственным
сыном графа Завадского и скромной
провинциалкой, коей была его сестра.
Отложив письмо сестры,
Раневский вскрыл другой конверт.
Софья весьма подробно писала ему о
делах в имении, спрашивала его
совета в том, затевать ли ремонт во
флигеле, или отложить до лучших
времен. Написала несколько слов о
свадьбе Корсакова и Лидии. И хотя
писала о том весьма сдержано, печаль
ее от того, что их собственная
свадьба разительно отличалась от
пышных торжеств, устроенных по
этому случаю, легко читалась между
строк.
Решив, что напишет ответ после
того, как вернется с вылазки,
которую решено было предпринять,
чтобы изучить местность и
определить наилучшее место для
расположения батарей, Раневский,
едва рассвело, с небольшим отрядом
казаков выехал из лагеря. В эту
вылазку с ним напросился ординарец
Засса поручик Меньшов. Александр
за те два месяца, что пробыл в штабе
Андрея Павловича, близко сошелся с
поручиком. Отчего-то молодой
человек ему сильно напоминал
Завадского. Может быть, все дело в
том, что такая же решимость и
упрямство, свойственные Андрею,
нет-нет, да и мелькали в светло-серых
глазах Меньшова.
Укрывшись за твердыней Измаила,
турки не предпринимали вылазок за
стены крепости, предпочитая не
встречаться с неприятелем в
открытом поле. Тем неожиданней
стала встреча с турецким отрядом, по
численности явно превосходившим
небольшой казачий разъезд. Турки
были в той же мере растеряны этой
встречей, что и казаки. Они никак не
ожидали встретить русских так
близко у стен крепости. Раневский
положил руку на седельную сумку,
где держал заряженный пистолет.
Александру показалось, что
неприятель не склонен вступать в
бой, и отчасти он был прав. Молодой
турецкий воин что-то запальчиво
сказал старшему в своем отряде и тот
ему возразил, как то понял по
интонации Раневский.
- Не стрелять! – тихо отдал приказ
Александр, все еще надеясь, что они
разъедутся миром в этот раз.
Несусветной глупостью было
столь малыми силами: восемь казаков
и два офицера, атаковать более
многочисленный и хорошо
вооружённый отряд. Раневский
надеялся, что им дадут уйти, и турки
не предпринимали никаких действий,
позволяя казакам осторожно
отступить.
Раневский всего лишь на
мгновение отвел глаза от противника,
и в тот же миг раздался бешенный
боевой клич. Тот самый юноша, что
явно подбивал своего командира
напасть на русских, увлекая за собой
нескольких воинов, бросился вслед за
казаками. Осадив лошадей, русские
развернулись, чтобы принять бой.
Раневский метким выстрелом уложил
юного задиру и выхватил саблю их
ножен. Завязалась кровавая бойня.
Острая боль обожгла левое плечо,
потемнел от крови кафтан. «Только
бы верхом удержаться, - стиснув
зубы, наносил удары направо и
налево Александр, - упасть под
копыта - верная смерть». В глазах
мутилось, один за другим падали
вокруг казаки, - «Не уйти. Видит Бог,
не уйти. Знать костлявая и вовсе
близко!». Сильным ударом приклада
в висок Раневского вышибли из
седла.
От сильного удара по ребрам
Раневский пришел в себя.
Оглядевшись вокруг, Александр
вздрогнул: все восемь казаков
сложили головы в этом побоище, в
живых оставались только он и
Меньшов. Однако же, и турок немало
успели забрать с собой на тот свет
погибшие казаки. Пленных поставили
на колени перед тем самым турком,
что возглавлял отряд. «Беслы, -
мелькнуло в голове у Раневского,
бегло осмотревшего обмундирование
и знаки отличия турецких воинов.
(Беслы формировались из лучших
всадников с целью совершения
набегов на территорию
противника). – От этих пощады
ждать не стоит». Вынув из ножен
саблю, турок взмахнул ею, со
свистом рассекая воздух. Раневский
зажмурился, теплые капли брызнули
на лицо. Открыв глаза, Александр
замер глядя на обезглавленное тело
Меньшова. Турок снова взмахнул
клинком, Раневский не выдержал и
снова зажмурился, губы сами собой
зашевелились: «Отче наш иже еси на
небеси. Да святится имя твое, да
прибудет царствие твое...»
Мгновение растянулось в вечность.
«Господи! Что же он медлит?!»
Послышался характерный звук, с
которым саблю вкладывают в ножны.
Не доверяя собственному слуху,
Александр взглянул на турка перед
ним. Обернувшись к замершим чуть
позади воинам, он что-то выкрикнул
на своем языке. Турки зашевелились,
пропуская вперед щуплого юношу
лет пятнадцати. Остановившись
перед пленником, все еще стоявшим
на коленях, юноша вопросительно
посмотрел на турка. Командир
турецкого отряда заговорил. Обратив
свой взгляд на Раневского, юнец стал
переводить, произнося русские слова
с легким акцентом: «Беркер говорит,
что быстрая смерть от его руки будет
слишком малой платой за убийство
его брата, русский. Он сохранит тебе
жизнь, но только лишь затем, чтобы
ты молил своего Бога о том, чтобы
каждый день этой жизни стал для
тебя последним».
Услышав последние слова,
Александр ощутил, как озноб
пробежал вдоль позвоночника:
«Лучше смерть!» - мысленно
простонал он. Раневский, шатаясь
поднялся на ноги под любопытными
взглядами турок и, собрав остатки
сил, бросился на их предводителя,
занеся связанные впереди руки над
головой для удара. Его враг с
легкостью увернулся и подставил
пленнику ногу, отчего тот рухнул как
подкошенный. На пальце Раневского
блеснули фамильный перстень и
тонкий ободок обручального кольца.
Склонившись над ним, турок
попытался стащить кольцо, но
Раневский сомкнул пальцы в кулак.
Наступив на связанные запястья,
Беркер принялся выкручивать пальцы
пленника. Стащив кольца, он
подошел к телу Меньшова и надел их
на руку трупа. Сделав знак своим
людям, Беркер вернулся к лежащему
ничком Александру. Юноша вновь
перевел сказанные турком слова:
«Твои близкие переживут туже боль,
что сейчас испытываю я, глядя на
тело своего брата. Никто не станет
искать тебя более». Раневский если
бы мог перекрестился, глядя на то,
как подобрав с земли окровавленную
голову Меньшова, один из воинов
засунул ее в мешок и привязал к
своему седлу.
Пленника рывком подняли на ноги,
привязали длинную веревку, которой
обмотали его запястья к седлу
Беркера. Дорога до крепости была
недалека, но для привязанного к
седлу превратилась в сущий ад. При
первом же рывке Раневский упал, но
Беркер даже не подумал
остановиться, продолжая тащить его
волоком по земле. К тому времени,
когда отряд достиг крепости, одежда
русского пленника превратилась в
лохмотья, все тело было в ушибах и
ссадинах. Одно было хорошо: ничего
этого Александр не видел и не
ощущал, поскольку находился в
глубоком беспамятстве.
Придя в себя, Александр с тихим
стоном перевернулся на спину. Где-
то высоко вверху над стенами узкого
каменного колодца, в котором он
оказался, ему подмигивали огромные
южные звезды. «Господь
всемогущий, отчего я не умер по
дороге сюда?» - вздохнул Раневский
и тихо чертыхнулся от боли
пронзившей сломанное ребро.
- Русский, - послышался тихий
голос сверху. – Слышишь меня? Ты
жив, русский.
- Жив, - хрипло произнес
Раневский. – Кто ты? Русский?
- Хохол, - тихо хохотнул паренек. –
Сашко.
- Тезка, стало быть, - отозвался
Александр. – Здесь как оказался?
- Не помню. Мал был, - уклончиво
ответил паренек. – Я тебе воды
принес.
В горле нещадно першило от того,
что наглотался пыли. Она скрипела
на зубах, въедалась в раны, отчего
ссадины на лице нестерпимо пекло.
Сверху послышался шорох, подняв
голову, Александр различил
очертания какого-то сосуда
привязанного к веревке, которую
осторожно спускал к нему в колодец
Сашко. Приняв в руки глиняный
кувшин, Раневский жадно припал к
нему губами.
- Сразу все не пей, спрячь, -
послышался шепот сверху. – Кто
знает, когда я еще смогу к тебе
пробраться. Турки мертвецов своих
нынче хоронят, не до тебя им.
Послушавшись юношу, Александр
попытался найти укромное местечко,
где можно было спрятать кувшин.
Видимо, не он один побывал в этой
яме. В стене нашлось углубление,
выдолбленное до него неизвестным
пленником. Прислонившись спиной к
стене, так чтобы не сильно не
беспокоить поврежденное ребро,
Раневский с тоскою обозревал стены
своей тюрьмы: совершенно гладкие
уходящие вверх сажени на четыре
самое малое. Нечего было и думать о
том, чтобы выбраться отсюда без
посторонней помощи. Попытавшись
представить себе, что его ожидает,
Раневский едва не взвыл: «Господи!
Лучше бы голову снес, как
Меньшову, там, на пыльной дороге
под стенами Измаила». Закусил в
отчаянии губу, давя в себе этот вой,
что рвался из горла.
Когда стемнело, из лагеря русских
выехал довольно многочисленный
отряд, выехавший искать пропавший
разъезд. Тела казаков и
обезглавленное тело офицера нашли
на расстоянии с пол версты от
крепости. Отрубленную голову так и
не нашли, не смотря на то, что
осмотрели каждый куст, каждую
выбоину в округе на двадцать
саженей от места страшной находки.
Возможно, в неверном свете факелов
и не заметили, но поиски решили
прекратить.
Оставалось только решить, кому из
двоих офицеров: Раневскому или
Меньшову принадлежит найденное
тело, что было весьма
затруднительно ввиду того, что оба
были блондинами примерно одного
роста. Денщик Раневского, едва
взглянув на тело, трясущимися
руками поднес к глазам правую кисть
мертвеца.
- Александр Сергеевич, вестимо.
Перстень его фамильный будет, -
перекрестился он. – Ироды! Голову-
то зачем?
Засс тяжело опустился на стул в
палатке Раневского, куда принесли
тело.
- Стало быть, Меньшов в плен
попал. Жаль Раневского – толковый
офицер был. Царствие ему небесное, -
перекрестился Андрей Павлович. –
Подготовьте все для отправки тела, -
распорядился он, глядя на дежурного
офицера, принявшего обязанности
Раневского в связи с гибелью
последнего.
Раневский провел в каменном
колодце три дня. Кормили скудно:
раз в день в корзине на веревке
спускали черствую лепешку и
кувшин с водой. От Сашко, который
пробирался к яме каждую ночь,
Александру было известно, что и
сами осажденные испытывали
трудности с провиантом. Русские
войска пока не предпринимали
никаких действий, и вкруг крепости
царило временное затишье. К вечеру
третьего дня появился Беркер. Турок
долго смотрел на едва живого
пленника, затем велел одному из
своих людей спуститься в колодец.
Спустившийся к нему старик быстро
осмотрел раны, и что-то крикнул
вверх своему хозяину. Спустили
корзину. Старец перевязал и смазал
каким-то сильно-пахнущим
снадобьем раны Александра.
Закрепил повязкой сломанное ребро и
шустро вскарабкался наверх по
спущенной ему лестнице.
В конце августа скончался
престарелый командующей
Молдавской армией князь
Прозоровский и на его место прибыл
генерал от инфантерии князь Пётр
Иванович Багратион. Более
решительный, чем его
предшественник Багратион поставил
себе целью, во чтобы то ни стало,
овладеть Измаилом. Крепость
подверглась массированному
артиллерийскому обстрелу.
Усиленный огонь русских батарей
заставил умолкнуть часть крепостной
артиллерии и повредил валы.
Находясь в своей темнице,
Раневский слышал гул канонады,
стены колодца то и дело сотрясались,
когда ядра русской батареи ложились
в достаточной близости к месту, где
он находился. Турки отвечали огнем
со стен крепости, но от меткого
попадания русских на воздух взлетел
пороховой погреб. Защитники
крепости остались почти без
боеприпасов, выстрелы их орудий
стали редеть и к ночи совсем
умолкли. Комендант крепости принял
решение сдать твердыню, и к
генералу Зассу был отправлен
парламентер с предложением о сдаче
крепости, на условиях, что ее
гарнизону будет позволено покинуть
поверженный Измаил.
Турки покинули крепость с
наступлением рассвета. Беркер
расставаться со своей добычей, коей
он считал пленного русского
офицера, не пожелал. Еще за сутки до
сдачи Измаила, он вместе со своим
небольшим отрядом покинул
крепость, увозя пленника с собой.
Беркер возвращался домой в
небольшое селение, что было его
леном близ Анкары.
По дороге Раневский потерял счет
дня, что они находились в пути. По
его представлениям выходило около
двух седмиц. Чем дальше
продвигался отряд, тем меньшее
представление имел Раневский о том,
где находится. Все время пути его
держали в кандалах в крепко
сколоченной деревянной клетке.
Сашко ушел из Измаила вместе с
турками. Как-то ночью паренек вновь
пробрался к клетке с пленником и
Александр поинтересовался у него,
отчего не остался в крепости, мог бы
к своим вернуться?
- Не могу, - буркнул Сашко. – отец
мой у Беркера в селе.
- Как же вы попали к нему? – не
сдержал любопытства Раневский.
- Отец мой казаком был, - вздохнул
Сашко. – А я с казаками с тех пор,
как почитай двенадцать годков
исполнилось. Еще три года назад
наши Измаил штурмовать пытались,
да неудачно. Вот тогда-то и угодили
мы с батей в плен к туркам, -
сплюнул на землю паренек.
- И бежать не пытались? –
шепотом спросил Александр.
- Как же не пытались! Пытались,
да только с той поры у отца моего на
ногах ни одного пальца не осталось.
Беркер сам отрезал один за другим.
Ирод окаянный.
После слов Сашко Александр
погрузился в раздумья. То, что его не
собирались возвращать или
обменивать, Раневскому стало
понятно в тот же миг, когда Беркер
надел его перстень на палец убитого
им Меньшова. «Бежать надобно.
Сейчас бежать, пока не слишком
далеко ушли».
- Сашко, сможешь клетку открыть?
– тихо поинтересовался у паренька
Раневский.
- Вы это бросьте, ваше благородие.
Далеко вам с вашими ранами да
кандалами на ногах не уйти нынче, -
отозвался юноша. – Найдут - убить не
убьют, но…
- Да лучше такую смерть принять,
чем в неволе как собака сдохнуть.
Сашко вздохнул:
- Не знаете вы, о чем говорите, -
смерть как самое желанное
избавление от мук звать будете.
- Что Беркер с пленниками делает,
когда к себе доберется? – прошептал
Раневский.
- Кто соглашается веру ихнюю
принять, те его шайку пополняют, но
таковых охотников не много
сыскалось, часть продает, ну а
некоторых себе оставляет. У него
каменоломня есть, там и работают.

Глава 7

Осень пришла в Рощино унылой


пеленой дождей. Серое небо низко
нависало над землей, сея сверху
мелкий, но частый дождик. Еще
совсем недавно все вокруг было
зелено, а ныне желтело, увядало.
Ярким багрянцем занялся куст
рябины у сторожки на въезде в
усадьбу, спелые ягоды манили своей
налитой красотой, да только горька
была та ягода.
Тревожно было на душе у Софьи.
Уж более месяца не было писем от
Александра. Безвестность сводила с
ума. Каждое утро, едва открыв глаза,
она вновь и вновь обращалась с
молитвой к всевышнему, прося у него
послать ей хоть какую-нибудь
весточку, но тщетно, Господь был
глух к ее мольбам. Тоска и уныние
стали неотвязными спутницами.
Дойдя до сторожки, Софи оборвала
ярко-красную гроздь и, задумавшись,
положила в рот спелую ягоду.
Раскусив горький плод, она
нахмурилась. Неясная тревога с
некоторых пор поселилась в душе и
не давала покоя. Осеннее солнышко
было все еще теплым, но прохладный
ветер заставлял плотнее запахнуть
плащ. Постояв еще некоторое время у
ворот, ожидая сама не зная чего,
Софи зябко поежилась, повернулась
и направилась обратно к дому. Она
медленно брела по подъездной аллее,
когда до ее слуха донесся глухой стук
копыт и скрип несмазанного колеса
телеги. Обернувшись, девушка
замерла в оцепенении, крестьянская
телега медленно въезжала в ворота
усадьбы. Она с трудом опознала в
заросшем мужике, что правил
лошадью, денщика Александра,
Тимошку.
- Тимофей, - выдавила из себя
бескровными губами. – Ты как здесь?
Где Александр Сергеевич?
Натянув вожжи, Тимошка
остановил телегу.
- Здесь, барыня, - обернулся он к
деревянному гробу.
Софья шагнула к телеге. Едва она
увидела страшный груз, как ноги ее
подкосились. Без сил опустившись
прямо на сырую после прошедших
дождей землю, Софи застыла глядя
невидящим взглядом на деревянный
ящик.
- Барыня, да что ж вы, - соскочил с
козел Тимошка, - пытаясь поднять ее.
Оттолкнув его, Софи поднялась на
ноги, шатаясь дошла до телеги, и
ухватилась за низкий бортик.
- Открой! – обернулась она к
Тимофею.
- Не могу, барыня, - замялся
Тимошка, - ехали долго, жарко в пути
было.
- Открой! – взвизгнула Софья,
топнув ногой.
- Без головы он, Софья
Михайловна. Турки голову барину
снесли. Искали да не нашли.
- Как без головы? – прошептала
она едва слышно, схватившись рукой
за горло. – Да как же тогда узнали,
что это он? А ежели кого другого ты
привез? – пытливо глядя в его лицо
вопрошала она.
Вздохнув, Тимошка полез за
пазуху и вытащил что-то завернутое в
грязную тряпицу.
- Вот, барыня, - протянул он ей
фамильный перстень Раневских и
тонкое обручальное колечко. – На
руке было надето.
Тимофей вновь забрался на козлы:
- Вы бы присели, на ногах едва
стоите.
- Я сама, - махнула рукой Софья и
побрела к дому вслед за телегой,
сжимая в кулачке два злополучных
кольца, разом лишившие ее всякой
надежды.
Дойдя до своих покоев, она
положила на столик кольца, скинула
на пол плащ, стащила с рук перчатки
и без сил опустилась в кресло. «Его
больше нет. Не вернется. Обманул», -
закрыла она глаза. - Нет его больше!
Нет! Нет!» - подскочила она с кресла
и зашлась, захлебнулась собственным
криком. Осознание произошедшего
обрушилось на нее подобно лавине.
На шум прибежала Алёна и замерла
на пороге, глядя на Софью в
исступлении катающуюся по полу.
- Софья Михайловна, -
пролепетала испуганная камеристка.
– Господи! Да что же это!
- Убили! – тихо подвывая,
зарыдала Софья. – Убили его!
Услышав ее, в дверях тихо
вскрикнула Кити, прибежавшая на
крики в покоях Софьи. Лакей,
стоящий за барышней едва успел
подхватить внезапно обмякшее тело.
- Карла Витольдовича позовите, -
глядя на обезумевшую хозяйку,
крикнула столпившейся в дверях
прислуге Алёна.
Оттолкнув девушку, Софья
выбежала вон из комнаты. Вихрем,
слетев с заднего крыльца, она
бросилась к телеге, с которой
дворовые осторожно снимали гроб с
телом хозяина.
- Все вон пошли! – крикнула она,
расталкивая прислугу.
Поставив гроб на землю, мужики
отошли на почтительное расстояние,
с изумлением глядя на то, как их
всегда аккуратная и кроткая барыня
растрепанной фурией кинулась на
крышку заколоченного ящика. Софья
разрыдалась, не обращая внимания,
что занозы из плохо оструганных
досок впиваются в нежную кожу
ладоней.
- Софья Михайловна, голубушка, -
склонился над ней Вебер, вышедший
следом, – Поднимайтесь. Негоже так.
На все воля Божья, все там будем.
- Оставьте меня, Бога ради!
Оставьте! – цеплялась за крышку
Софи, когда двое дюжих лакеев по
знаку Вебера попытались поднять ее
с земли.
- За доктором езжай! – прикрикнул
на переминающегося с ноги на ногу
казачка Вебер. – Барыню в покои ее
несите, да заприте там, -
распорядился управляющий, и
перекрестился, бросив мимолетный
взгляд на гроб. – Заложи коляску, -
крикнул он конюху. – Гроб в
образную снесите. Чего встали?! -
обернулся он к, неловко топтавшимся
на месте мужикам.
Софья пришла в себя в
собственной спальне. Поднявшись,
села на постели и со стоном
схватилась за голову: виски стиснуло
болью, словно стальным обручем. В
кресле встрепенулась задремавшая
было Алёна.
- Софья Михайловна, - робко
обратилась к ней камеристка.
- Воды, - тихо простонала девушка.
Алёна трясущимися руками
наполнила стакан и протянула
барыне. Выпив все до капли Софи
уставилась остекленевшим взглядом
на дно стакана. Картины в ее голове
быстро сменяли одна другую: телега
с гробом ее супруга, въезжающая в
ворота усадьбы, дворовые, осторожно
снимающие гроб с повозки во дворе
дома, искаженное ненавистью
бледное лицо Кити.
- Где он? – хрипло спросила она,
повернувшись к камеристке.
- Кто? – испуганно переспросила
Алёна.
- Гроб! – со стуком поставив на
прикроватный столик стакан,
ответила Софья.
- Так известно где: в церкви.
Батюшка Прокопий читает над ним,
уж вторые сутки пошли. Назавтра
хоронить будут.
- Платье подай, - бросила Софи,
осторожно спуская ноги на пол.
Сделав несколько неверных шагов,
она остановилась у ширмы, за
которой стоял таз и кувшин с водой.
- Барыня, так ведь ночь на дворе.
Спят все, - робко попыталась
возразить Алёна.
- Катерина Сергеевна тоже
почивать изволят? – обернулась она к
камеристке.
- Нет. Барышня второй день в
молельне, - опустила глаза девушка. –
Да куда вам, Софья Михайловна…
Едва очнулись-то. Доктор велел вам в
постели быть.
- Значит и мое место там, - не
слушая причитания Алёны, ответила
Софи.
Черного платья в гардеробе Софьи
не нашлось. Надев темно-серое
бархатное с длинным рукавом и
прикрыв низкий вырез черной
кружевной косынкой, она
направилась в образную. Из-под
двери комнаты пробивался слабый
свет. Тихо открыв двери, Софья
остановилась на пороге не в силах
отвести взгляда от хрупкой фигурки в
черном платье перед образом
Богородицы.
- Кити, - тихо позвала она.
Катерина медленно обернулась.
- Зачем вы здесь? Оставьте меня, я
хочу одна побыть! – резко ответила
девушка.
- Кити, вам отдохнуть надобно,
глядя на ее бледное лицо и темные
круги под глазами, - вздохнула
Софья.
- Уходите. Если бы не вы, Саша
был бы жив, - набросилась с
упреками на сноху Катерина. –
Почему? Почему? – вдруг заплакала
она. – Почему его больше нет?
Опустившись на колени рядом с
Кити, Софья обняла худенькие
вздрагивающие плечи.
- Мне больно, Кити. Очень больно,
оттого, что его нет более, оттого, что
никогда не увижу, - шепотом
заговорила она. – Так же, как и вы, я
не понимаю, зачем Господь отнимает
у нас наших близких. Но жизнь не
кончилась, - гладила она светло-
русые косы.
Отстранившись от нее, Катерина
поднялась на ноги и шагнула к двери.
Обернувшись на пороге, она смерила
Софью ненавидящим взглядом:
- Вам никогда не вымолить моего
прощения. Никогда. Сколько буду
жить, столько помнить буду, что горе
пришло в этот дом вместе с вами.
- Вы не справедливы Кити, -
прошептала в ответ Софья, но
ответом ей был звук захлопнувшейся
двери.
Повернувшись к образам, Софья
осенила себя крестным знамением, но
привычные слова молитвы замерли
на устах.
- Почему ты так со мной? Что я
свершила плохого, чтобы меня так
наказывать, Господи? – глядя на
образ Спасителя, глотала она слезы,
что текли по щекам. – Не верю, что в
этом промысел твой, - прошептала
она.
Поднявшись с колен, она покинула
молельню. «Ничего не осталось, ни
любви, ни веры, ни надежды, -
вздохнула она. – Нужна ли жизнь
такая, коли все в ней потеряло
смысл?» Войдя в свою спальню,
Софи взяла со стола пузырек с
горькой настойкой, которую
накануне оставил приезжавший в
имение врач, наказав принимать по
двенадцать капель для успокоения
нервов. Подняв склянку, Софья
разглядывала содержимое флакона в
свете единственной свечи. «Сколько
нужно принять, чтобы уснуть
навсегда? – подумалось ей. –
Вероятно все!» Вытащив пробку из
флакона, она поднесла его к губам.
- Софья Михайловна, - показалась
на пороге Алёна. – Барыня! Да вы
что?! Отдайте, - кинулась она к
хозяйке.
Выбив из рук Софи склянку,
Алена, тяжело дыша, замерла на
пороге.
- Да как же можно так, вам всего-
то осемнадцать годков, вся жизнь
почитай впереди.
Сжав ладонями виски, Софья
упала на постель:
- Не хочу я такой жизни, не хочу.
Как мне жить дальше? Как? –
вопрошала она у растерявшейся
камеристки. – Я одна, совсем одна,
Алёна.
- Да как же так. Братец у вас есть,
Андрей Дмитриевич, родные ваши,
разве ж можно говорить так?
- Уйди, Алёна! Без тебя тошно, -
сердито отозвалась Софья.
Отпустив Алёну, Софья легла в
постель, не раздеваясь. Накануне, она
одурманенная лаундаумом проспала
почти сутки и теперь лежала без сна,
уставясь в темный балдахин над
головой. Разные мысли одолевали ее,
только в одно она не могла поверить,
что в деревянном ящике лежит тело
того, кто был ее супругом по всем
законам людским и божьим, но так и
не стал им по-настоящему. Под утро
она задремала, и ей привиделся
зеленый заливной луг, что был за
березовой рощей по пути в соседнее
Марьяшино. Она шла через луг, и
высокая, почти в пояс трава чуть
касалась ее открытых ладоней. И так
легко и благостно стало ей, такая
радость вдруг вошла в душу, что
захотелось упасть в эту высокую
траву, раскинуть руки и лежать, глядя
в высокое синее небо, подставив лицо
теплым солнечным лучам. Подняв
глаза Софи замерла: навстречу ей
шел Александр. Остановившись в
нескольких шагах, Раневский
протянул ей руку:
- Здравствуй, Софи.
- Почему вы обманули меня,
Александр? – шагнула к нему Софья.
- Я не лгал вам, ma chère, -
улыбнулся ей Раневский, - Я вернусь.
Тихо вскрикнув, Софья села на
постели: «Сон, все сон и только», -
вздохнула она – А правда такова, что
нет его более, и не вернется».
Наутро в маленькой церквушке
Рощино было весьма многолюдно:
многие пришли проститься с
Раневским. Софья, стоя у изголовья
заколоченного гроба, обратив свой
взгляд к царским вратам, не обращала
внимания ни на что вокруг.
«Господи! За что ты так со мной? Все
чего я хотела – быть любимой.
Неужто это столь великий грех, что
расплата за него столь велика? Ведь
знала, что Раневский никогда не
ответит на чувство мое, знала и
продолжала надеяться, что однажды
случиться чудо». Горестно вздохнув,
Софи отвела глаза от образов и
обвела взглядом лица собравшихся.
Кити, повернувшись к даме, чье лицо
было скрыто густой черной вуалью,
что-то тихо говорила той,
склонившись в ее сторону. На какое-
то краткое мгновение дама,
приподняла вуаль, утирая слезы, что
струились по бледному лицу, и Софья
с удивлением узнала в ней ту самую
девушку из Екатерининского парка, с
которой Александр не пожелал ее
знакомить. Столь явная демонстрация
близкого знакомства со стороны
Катерины, свидетельствовала о том,
что девушки часто виделись, и
возможно прекрасная незнакомка
живет где-то неподалеку, а столь
неподдельное горе, говорило лишь о
том, что эту девушку с семьей
Раневских связывали не просто
добрососедские отношения.
Болезненный укол ревности
отозвался болью в сердце. Софья
вопреки всем правилам хорошего
тона не могла отвести взгляда от
хрупкой фигурки в черном платье.
Заметив обращенный на нее
пристальный взгляд молодой вдовы,
незнакомка расправила плечи и
только выше подняла голову.
Презрительная улыбка, скользнувшая
по красиво изогнутым губам, обожгла
Софью словно огнем, обида
невыносимой болью стиснула сердце:
вот та, о которой он наверняка думал
до самого своего последнего вздоха, а
она лишь постылая жена, навязанная
ему волею обстоятельств.
Отвернувшись от нее и Кити,
Софья достояла до конца обряда
отпевания, более так и не
повернувшись в ту сторону. Как во
сне смотрела она, как гроб опустили в
могилу и засыпали землей, установив
над невысоким холмиком деревянный
крест. Тягостным был поминальный
обед. Большинство из тех, кто
подходил к ней выразить свои
соболезнования, были ей незнакомы.
Уже после погребения и завершения
поминок к вечеру приехал
единственный близкий родственник
Раневских – дядя Александра и Кити
Владимир Александрович Раневский.
- Софья Михайловна, - обратился
он к ней, едва они остались наедине
поздним вечером в малой гостиной, -
я понимаю, что возможно разговор, о
котором я просил вас не ко времени
сейчас, но к своему великому
сожалению не могу задержаться в
Рощино слишком долго.
- Говорите, Владимир
Александрович, - безразлично
отозвалась Софья, - я слушаю вас.
- Как вы сами понимаете, я не могу
оставить Кити на вашем попечении.
Вы еще слишком молоды, чтобы
взять на себя заботы о девушке ее
возраста.
- Вы хотите забрать Катерину? –
вскинулась Софья. – Впрочем, это,
наверное, и к лучшему будет, -
пробормотала Софья, вспомнив,
обращенные к ней последние слова
своей золовки.
- Вы можете оставаться в Рощино,
если пожелаете, - продолжил
Владимир.
- Могу оставаться в Рощино? –
переспросила Софья, не совсем
понимая, что хотел сказать ей дядя ее
покойного супруга.
- Видите ли, ma chère, - несколько
смутился Раневский, - Александр не
оставил завещания и никаких
распоряжений относительно вас.
Следуя закону, вам принадлежит
одна седьмая его имущества. Хотя,
какое там имущество, - вздохнул
Владимир Александрович, - Штыково
мой племянник отписал Натали,
вдове Анатоля, - остается Рощино, да
Нежино, поскольку Вознесенское по-
прежнему в залоге у опекунского
совета находится.
- Я не совсем понимаю вас, -
медленно произнесла Софья, силясь
уразуметь, что пытается ей
втолковать этот пожилой, холеный
господин.
- Я говорю, что после смерти
Александра его наследницей является
Кити, - теряя терпение, произнес
Владимир Александрович. – Вам
полагается седьмая часть имущества,
но это ничтожно мало, потому вы
можете оставаться в Рощино, пока
Кити не выйдет замуж и не вернется
сюда полновластной хозяйкой. Я
выкуплю Вознесенское. Видит Бог, я
предлагал помощь Александру, но он
оказался слишком горд, чтобы
принять ее от меня и попытался
решить все свои проблемы
собственными силами и тем самым
только усложнил все.
- Вот как, - слабо улыбнулась
Софи.
- Вы молоды и еще устроите свою
жизнь. Не стоит так отчаиваться, -
вновь заговорил Раневский.
- Вы, правда, считаете, что кому-то
нужна будет вдова без гроша за
душой? – поинтересовался Софья,
поднимаясь с кресла.
- Софья Михайловна, зачем же
делать столь поспешные выводы? –
нахмурился Владимир
Александрович. – Как вдова моего
племянника вы получите вполне
приличное содержание.
- Благодарю, - глядя на него сверху
вниз, отозвалась Софья. – Я не
нуждаюсь в вашей
благотворительности, Владимир
Александрович. Если вы внимательно
читали брачный договор, то должны
были увидеть, что Нежино остается
за мной даже в случае смерти моего
супруга. Завтра я уеду из Рощино,
дабы больше не смущать вас своим
присутствием.
Степенно выйдя из комнаты,
Софья едва ли не бегом бросилась к
своей спальне. Слезы душили, не
давая дышать полной грудью. Ей
весьма недвусмысленно дали понять,
что более она не имеет никакого
отношения к семье Раневских.
Как ни горько было покидать
усадьбу, к которой привыкла, в
которую вложила частичку своей
души, Софья, верная своему слову,
наутро велела упаковать багаж и
после полудня отправилась в Нежино
– единственное пристанище.
Возвращаться в Завадное не было
сил. Вернуться, значит признать
полное и безоговорочное поражение,
крушение всех надежд и иллюзий,
которые придумала сама себе, в
которые верила и только тем и жила.
Проехали около трех верст, когда
мысль, внезапно пришедшая в голову
Софьи, заставила ее высунуться из
оконца и приказать развернуть
экипаж:
- Мефодий, разворачивай!
- Тпру окаянные, - натянул вожжи
возница. – Куда прикажете, барыня?
Обратно в Рощино вертаться?
- В Ростов езжай, - велела Софья и
откинулась на спинку сидения в
мрачном раздумье.
До Ростова, миновав по пути
Москву добрались на третий день,
благо погода была хорошая и осенняя
распутица миновала
путешественницу. Добравшись до
стен монастыря Рождества
Богородицы, Софи велела
остановиться. Сойдя на дорогу, она в
нерешительности обозревала
монастырскую обитель. Вновь
сомнения зашевелились в душе: «Все
одно никому не нужна более», -
нахмурилась девушка.
Подойдя к калитке у
внушительных врат, Софья
постучала.
- Доброго вам дня, - поздоровалась
она, с монахиней, открывшей
смотровое оконце. – Могу я с
игуменьей увидеться.
- Входите, барышня, - отворила
калитку, пожилая женщина. –
Матушка Павла примет вас, как
только трапеза окончиться.
Софью проводили в гостиный
двор, где останавливались все
путники, что искали пристанища в
стенах монастыря. Долго ждать ей не
пришлось. В довольно скромную
гостиную вошла женщина,
облаченная в рясу и монашеский
клобук.
- Мне сказали, что вы хотели
видеть меня, - обратилась она к
Софье. – Как вас звать, дитя?
- Софья, матушка, - склонилась в
поклоне Софи.
- О чем вы говорить со мной
хотели, милая? – скупая улыбка на
миг осветила лицо монахини.
- Я вдова, матушка. Жизни своей
дальнейшей в миру я не вижу. Я
хотела бы постриг принять, -
выдохнула Софья на одном дыхании.
- Сколько вам лет, Софья?
- Восемнадцать.
Игуменья покачала головой:
- В этом возрасте церковь не
одобряет пострига. У вас вся жизнь
впереди, и принятое с горяча
решение, ни есть самое верное.
- Я прошу вас. У меня никого не
осталось. Детей мы с супругом не
нажили, - попыталась возразить
Софья. – Я проделала долгий путь
сюда.
- Поверьте, дитя, жизнь куда
длиннее, чем вы себе это нынче
представляете.
- Стало быть, вы отказываете мне?
– поинтересовалась Софи, не зная то
ли радоваться ей, то ли огорчаться.
Монахиня задумалась: «Вдовушка
не сказать, чтобы хороша собой, -
вздохнула она. – Будь она
прелестной, может и могла бы жизнь
свою устроить, хотя, как знать,
может, тоска ее сердечная столь
велика, что никто другой и не сможет
из сердца покойного супруга
вытеснить. И все же не дело это от
горя в монастырь бежать».
- Я предлагаю вам стать
послушницей монастыря, - наконец,
заговорила она. – Ежели спустя три
года решение ваше не перемениться,
тогда уж и примите постриг.
- Благодарю вас, матушка Павла. Я
согласна, - склонила голову Софья.
- Ступайте за сестрой Евлампией.
Она проводит вас и ознакомит с
житием монастырским, - отпустила ее
игуменья.
Софья последовала за женщиной,
что привела ее в гостиный дом. Близ
соборного храма были построены
деревянные кельи. Отворив дверь в
одну из таких тесных комнатушек,
Евлампия отступила в сторону,
пропуская вперед Софью.
- Вот здесь жить будешь, - тихо
проговорила она. – Звать тебя будут
отныне сестра Софья, и так до тех
пор, пока постриг не примешь. Здесь
в деревянных кельях послушницы
живут. В каменных матушка и
инокини, - продолжала рассказывать
ей Евлампия. – Входить в чужую
келью без дозволения воспрещается.
Трапезничаем все вместе в трапезной.
Приду за тобой к вечерней трапезе.
Назавтра после заутрени матушка
определит тебе послушание.
Оставшись одна, Софья присела на
узкое жёсткое ложе: «Господи, -
перекрестилась она на образа в
уголке кельи, - не поспешила ли я?»
Отправив прислугу в Нежино,
Софья осталась в монастыре. Во
время вечерней трапезы, куда ее
проводила та же сестра-привратница
Евлампия, девушка осторожно
присматривалась к обитательницам
монастыря. Были среди монахинь и
послушниц женщины в годах и
совсем юные, но все как одна сестры
были тихи и молчаливы. Облаченные
в одинаковые темные одежды
инокини и послушницы молча
ужинали, не поднимая глаз от
тарелки.
Жизнь в монастыре у Софьи
началась с заутрени, когда в пять утра
пришла сестра Евлампия и разбудила
ее стуком в дверь. Софья с трудом
самостоятельно облачилась в
простенькое темно-серое платье с
застежкой впереди. Наскоро заплела
косы и, покрыв голову черной
косынкой, вышла из кельи. Сестра
Евлампия столь долгими сборами
была недовольна, но виду
постаралась не подать, памятуя о
смирении. Утро началось с молитвы.
В едином порыве сестры, собравшись
в храме, внимали словам молитвы.
Софи рассеяно крестилась тогда,
когда все делали это, и склонялась в
поклонах. «Боже, я ничего не знаю о
жизни за стенами монастыря», -
подумалось ей. Как оказалось,
монахини не завтракают, а сразу,
после заутрени и следующей за ней
литургии отправляются каждая по
своим делам, определенным для
каждой сестры матушкой
настоятельницей. После литургии
Софью пригласили пройти к
настоятельнице. Матушка Павла
долго беседовала с ней о том, чему
она в миру научилась. Особыми
умениями Софья похвастать не
могла, все, что ей было доступно –
это шитье и потому ее определили в
швейную. К обеду у Софьи урчало в
животе, и слегка кружилась голова.
Сразу вспомнилось, что все
последнее время она почти ничего не
ела, а вот ныне, после раннего
подъема и долгих трудов за шитьем,
голод дал знать о себе, как никогда
ранее. Монастырская трапеза
оказалась весьма скудной, и после
обеда, который Софья проглотила,
едва только было дано благословение
приступать к трапезе, поняла, что по-
прежнему голодна.
Вечером, едва дойдя до своей
кельи, девушка рухнула как
подкошенная на узкое ложе и
забылась глубоким сном без
сновидений. Следующий день был
точной копией предыдущего.
Усталость, что одолевала ее к вечеру,
казалась ей непомерной. Не
оставалось даже сил на жалость к
самой себе. И все же: прошло время,
и Софи стала привыкать к такой
жизни. Спустя две седмицы, она уже
просыпалась сама, и вскоре сестра
Евлампия, которую матушка Павла
просила присматривать за новой
послушницей, перестала стучать в
двери ее кельи по утрам. Работа стала
приносить удовольствие – видеть
результат своих трудов было
приятно, приятно было осознавать,
что она своими руками смогла
сделать что-то приносящее пользу.
Близился Рождественский пост.
Крупными пушистыми хлопьями
пошел первый снег. Задумавшись,
Софья засмотрелась в окно, позабыв
о начатой работе, что лежала у нее на
коленях. Ровно год прошел с тех пор,
как она впервые увидела Александра.
«Как много и как мало, - вздохнула
она. – За прошедший год успела стать
и женою, и вдовою». В швейную
заглянула молоденькая инокиня
сестра Прасковья.
- Сестра Софья, - обратилась она к
застывшей у окна Софи, - матушка
Павла просила тебя зайти к ней.
Отложив работу, Софья,
недоумевая, что могло понадобиться
от нее игуменье, торопливо
поспешила вслед за сестрой
Прасковьей. К ее удивлению,
монашка привела ее не в покои
матери-настоятельницы, а в гостиный
дом, в ту самую гостиную, где она
сама впервые встретилась с
матушкой Павлой. Едва войдя в
комнату, Софи увидела высокую
широкоплечую мужскую фигуру на
фоне светлого от падавшего на улице
снега окна.
- Андрей, - вздохнула она.
Брат отвернулся от окна.
- Я оставлю вас, - тихо произнесла
матушка Павла. – Надеюсь, вы
зайдете попрощаться, - повернулась
она к Софье.
- Софи, - покачал головой Андрей.
– Ты, определенно, разума лишилась.
- André, как ты меня нашел? - не
смогла скрыть удивления Софья.
- Признаться, это было нелегко.
Едва я узнал о смерти Раневского, в
тот же день выехал в Рощино, но тебя
там не застал. Зато дядюшка
Раневского поведал мне, что ты
пожелала уехать в Нежино, подальше
от горестных воспоминаний. Я
отправился в Нежино, где твоя девка
Алёна и сообщила мне о твоём
решении принять постриг.
- Все верно. Это мое решение, - не
отводя глаз под пристальным
взглядом Андрея, подтвердила
Софья.
- Софи, я понимаю, что тебе
тяжело сейчас, и отчасти в том есть и
моя вина, - тихо заговорил Андрей.
Софья подняла руку, жестом
останавливая поток его красноречия.
- André, поверь, я ценю твою
заботу, но возвращаться с тобой в
Завадное я не намерена.
- Ты намерена заживо схоронить
себя за монастырскими стенами?! -
взорвался Андрей. – Я не могу
допустить этого или ты хочешь,
чтобы тот груз вины, что я
испытываю, стал и вовсе непомерным
для меня?!
- Значит все дело в том, что тебя
гложет чувство вины? – тихо
спросила Софья. – А как быть с той
виной, что лежит на мне? Думаешь,
мне легко? Я причина его смерти! –
вдруг выкрикнула Софья.
- Ну что ты, что ты, - зашептал
Андрей, обнимая ее за плечи. – Как
ты можешь говорит так? Нет твоей
вины в том.
- Ты не понимаешь, - отстранилась
от него Софья. – Если бы я смогла
повернуть все вспять…
- Никому из нас не дано того, -
вздохнул Завадский. – Видит Бог, я
пытался, Софи. Но к тому времени,
когда мне удалось добиться
восстановления твоего супруга в
полку, он был уже мертв. Все
напрасно.
- Уезжай, прошу тебя, уезжай. Мне
впервые стало так спокойно, - тихо
произнесла Софья. – Здесь я могу
думать обо всем без той злости и
боли, что терзали меня, когда я
только приехала сюда.
- Софи…
- Уезжай, Андрей. Обещаю, я буду
писать.
- Надеюсь, ты одумаешься, -
заключил ее в объятья Андрей. –
Очень надеюсь.
Проводив его до ворот храма, за
которыми его ожидал экипаж, Софья
поспешила в покои настоятельницы.
- Зашли проститься? – улыбнулась
ей игуменья.
- Нет. Пришла сказать, что
остаюсь.
- Признаться честно, я думала, что
вы покинете обитель вместе с вашим
братом, - удивленно покачала
головой матушка Павла.
- Я не испытываю желания
оставить жизнь при монастыре, -
улыбнулась в ответ Софья.
- Ну что же, ступайте, дитя. Но
хочу сказать вам, если не чувствуете
в себе сил посвятить жизнь свою
служению Господу, Вы можете в
любой момент покинуть сии стены,
до тех пор, пока не приняли постриг.

Глава 8
Небольшой отряд, выехавший из
Измаила, по истечению трех седмиц
достиг Анкары. Раневский никогда
ранее не бывавший на Востоке с
любопытством осматривал город
через прутья решетки. Нищие
глиняные хижины соседствовали с
роскошными дворцами восточной
знати. Целью Беркера было
посещение огромного городского
рынка, где он собирался продать
часть награбленного, что успел
прихватить с собой, покидая Измаил.
Восточный базар являл собой
причудливое смешение красок,
языков, людей всех мастей. Казалось,
что не было ничего в этом мире, чего
нельзя было купить на рынке
Анкары. Отовсюду слышалась речь
на непонятных языках. На какой-то
краткий миг Александру показалось,
что он услышал французскую речь,
но не было никакой возможности
привлечь в себе внимание, да и стали
бы оказывать помощь русскому
пленнику те, кто ныне поддерживал
Османскую империю в ее войне с
Россией. Пока Беркер был занят тем,
что торговался с одним из купцов у
маленькой лавчонки, к клетке
пробрался Сашко.
- Завтра, поутру Беркер к дому
тронется, - тихо заговорил парнишка.
– В горы пойдем, дорога узкая, арба
там не пройдет, из клетки вас
выпустят, ваше благородие. Бежать
не пытайтесь, далеко не уйдете.
Раневский невесело усмехнулся:
- Предупредить, стало быть,
пришел.
- В бега податься с пустыми
руками – все равно, что на смерть
себя обречь, - прошептал Сашко. –
Терпением запастись вам надо да
гордость свою усмирить, дабы не
злить Беркера понапрасну.
- Далеко идти-то? –
поинтересовался Раневский.
- Два дня пути, - едва слышно
прошептал парнишка и поспешил
оставить пленника, так как турок,
сторговавшись с купцом, направился
прямиком к ним.
Сашко был прав: проведя ночь в
городе, небольшой отряд на рассвете
тронулся в путь. Перед выходом из
Анкары Раневского выпустили из
клетки, но снимать кандалы не стали.
Выйдя из тесного узилища,
Александр, наконец, смог
выпрямиться во весь рост и едва
сдержал стон от боли, пронзившей
затекшие мышцы. Его мундир,
превратившийся в лохмотья, Беркер
велел снять. Пленника заставили
одеться в простую груботканую
рубаху и шаровары, похожие на те,
что носили казаки. Идти босиком по
узкой горной дороге было невероятно
трудно. Нечего было и думать, чтобы
попытаться сбежать. Раны
Александра, полученные в том
злополучном бою под стенами
Измаила, уже заживали и причиняли
все меньше беспокойства. Двигались
медленно, шедший позади
Раневского турецкий воин не раз
подгонял пленника тычками в спину.
Стиснув зубы, Раневский шел вперед,
в душе проклиная тот день, когда
Беркеру пришло в голову сохранить
ему жизнь. К исходу дня ноги
пленника были сбиты в кровь о
каменистые уступы горной тропы. На
ночлег турки расположились на
небольшом горном плато.
Прислонившись спиной к каменному
валуну, Александр прикрыл глаза.
Запах, готовящейся на костре еды,
сводил с ума, в животе урчало от
голода. Стараясь отвлечься,
Раневский погрузился в
воспоминания. Пред мысленным
взором мелькали картины из
прошлого: дорога от Рощино до
Марьяшино, пролегающая между
бескрайних зеленых полей, березовая
роща на пригорке, Надин на качелях
в саду, первый украденный поцелуй,
признания, произнесенные тихим
шепотом.
Из раздумий его вырвал тихий
голос Сашко.
- Ваше благородие, - позвал его
паренек, - Беркер велел сапоги ваши
вам вернуть.
Открыв глаза, Раневский вздохнул.
- Не думаю, что смогу натянуть их,
- с сомнением протянул он.
- Так я это, портянки принес. Я
помогу, - засуетился Сашко.
- Не сейчас, - отмахнулся
Александр.
Присев рядом с Раневским, Сашко
разломил пополам лепешку, что
принес с собой и, протянув половину
Александру, принялся жевать свой
кусок, запивая теплой, нагревшейся
на солнце, водой из небольшой
фляжки.
Утром, едва рассвело, снова
тронулись в путь. С помощью
мальчишки Раневскому удалось кое-
как обуться, кандалы на ногах сняли,
и он, прихрамывая, продолжил путь.
На закате вошли в ущелье, которое
далее расширялось, превратившись в
небольшую горную долину, где и
располагалось селение Беркера.
- Добрались, - вздохнул Сашко и
бегом бросился вперед к большому
дому, ворота которого распахнулись,
едва только отряд показался у выхода
из ущелья.
Осмотреться Александр не успел.
В горах быстро темнело. Сняв с него
кандалы, пленника впихнули в
глиняный сарай и заперли снаружи.
Оставшись в одиночестве, Раневский
опустился на пол. «И что дальше? –
мелькнуло в голове. – Что Беркер
собирается делать теперь?» Сказалась
неимоверная усталость двухдневного
перехода через горы, и Раневский не
заметил, как задремал.
Утром его разбудил яркий
солнечный луч, проникший в щель
между плохо пригнанными досками
двери. Зажмурившись, Александр
закрылся от него рукой. Казалось, что
о нем позабыли. По подсчетам
пленника минула половина дня, в
сарае становилось невыносимо
жарко, спертый горячий воздух
обжигал гортань, вызывая
нестерпимую жажду. Находясь в
полуобморочном состоянии,
Раневский услышал за дверью
тяжелые шаги. Солнечный свет,
хлынувший в открытую дверь, на миг
ослепил его. С трудом поднявшись на
ноги, Александр вышел во двор.
Уперев руки в бока, перед ним стоял
Беркер и перепуганный Сашко. Турок
заговорил, парнишка что-то
попытался возразить ему, но получив
полновесную затрещину, свалившую
его с ног, начал переводить слова
хозяина:
- Беркер ожидает к вечеру гостей,
он хочет, чтобы ты прислуживал за
столом.
Раневский отрицательно качнул
головой. Приблизившись к нему,
турок наотмашь ударил его по лицу,
разбив губу.
- Нет, - повторил Александр.
Беркер прищурился, не спуская
глаз с лица пленника. Повернувшись
к замершим позади него воинам, он
отдал короткое распоряжение. Двое
из них отделились, выступили вперед
и приблизились к Раневскому.
Выкрутив руки пленного за спину,
они подтащили его к вкопанному в
растрескавшуюся каменистую землю
толстому столбу с привязанной к его
верхушке веревочной петлей.
Сдернув с него рубаху и продев
запястья в петлю, один из турок
затянул ее, так что веревка впилась в
кожу.
Александр и, не оборачиваясь,
догадывался, что сейчас произойдет.
За спиной щелкнул кнут, заставляя
напрячь плечи и сделать
безуспешную попытку вытащить
руки из стягивающей их петли.
Раневский замер, но Беркер не
спешил, явно наслаждаясь тем, что
заставляет пленника нервничать. И
все же первый удар был
неожиданным: за коротким свистом
кнута, последовала обжигающая
боль.
- Черт! – сорвалось у пленника,
вызвав довольную усмешку на лице
Беркера.
Стиснув зубы, Раневский
мысленно считал удары. Пять, семь,
пот крупными каплями катился по
лицу, капая на грудь солеными
каплями. После двенадцатого удара
потемнело в глазах и Александра
затянуло в темную пропасть. Ведро
холодной воды привело его в
чувство. Беркер снова заговорил,
презрительно скривив губу. Сашко
бледный как полотно, стал
переводить его речь трясущимися
губами:
- Когда хозяин приказывает что-то
сделать – раб повинуется. Раб,
посмевший ослушаться, будет
наказан.
- Чтоб ты сдох! – выдохнул в
сердцах Раневский.
Пленника оставили у столба.
Только поздней ночью к нему,
ковыляя искалеченными ногами,
вместе с Сашко подошел совершенно
седой казак, чьи отливающие
серебром волосы отчетливо
просматривались в свете полной
луны. Что-то ворча себе под нос,
казак принялся распутывать веревку,
стягивающую запястья Раневского.
Вдвоем с Сашко они дотащили его до
деревянного сарая, в котором Беркер
содержал своих рабов.
- С таким норовом, ваше
благородие, - ворчал казак,
осторожно промывая рубцы на спине
Раневского в тусклом свете лучины, -
Вы здесь долго не потянете. Видали
иву на берегу. Ветер дует, а она
гнется и не ломается. Вот и здесь
иногда согнуться нужно.
- Скорее ад замерзнет, - простонал
Александр, вызвав улыбку на лице
казака.
- Эх! Ваше благородие, все у вас у
благородных гордость во главе угла.
- Тебя как зовут? – спросил
Раневский, чтобы отвлечься.
- Афанасий я. Отец вон ему, -
кивнул он на Сашко.
Казак помог ему сесть и поднес к
потрескавшимся искусанным губам
глиняный сосуд с водой. Несмотря на
то, что спину адски припекало,
Раневский уснул. Александр
подозревал, что Афанасий добавил
что-то в воду, потому как вкус ее
показался ему странным. Двое суток
он пролежал на животе в сарае, днем
в одиночестве, ночью в компании
рабов Беркера. Помимо Сашко и
Афанасия, было еще трое. Один из
них совсем еще юноша армянского
происхождения и двое русских,
бывших когда-то солдатами в
русской пехоте и воевавших с
турками еще в 1806 году. На третий
день, едва рубцы на спине немного
затянулись и перестали кровоточить,
как и предсказывал Сашко, его
отправили в каменоломню вместе с
остальными. Раневский прекрасно
понимал, что Беркер и не ждал от
него, что он согласится унизительно
прислуживать за столом ему и его
гостям, турку нужен был повод,
чтобы продемонстрировать пленнику,
кто здесь хозяин положения, и какая
жизнь ожидает его отныне.
Каменоломня представляла собой
совершенно безжизненную каменную
выработку, где не было ни единого
островка зелени и совершенно негде
было укрыться от палящего солнца.
От звона кирок гудело в голове.
Жарким, душным маревом
раскаленный воздух колыхался перед
глазами, соленый пот заливал глаза.
Не выдержав, Раневский снял рубаху.
- Зря вы это, ваше благородие, -
покачал головой Афанасий, - мало
вам ран на спине, так еще и обгорите.
- Жарко, - выдохнул Александр.
- Привыкнете, - пожал плечами
Афанасий. – Через пару седмиц жара
спадет, так по ночам даже холодно
будет.
- Не желаю я привыкать к этому, -
сплюнул на землю Раневский, вновь
берясь за кирку.
Афанасий бросил быстрый взгляд
вокруг и усмехнулся в седую бороду.
Такой как Александр никогда не
смирится с положением раба, как те
пленники, что влачили жалкое
существование уже на протяжении
трех лет. Голубая кровь, одним
словом. Самому Афанасию было уже
не уйти из турецкого плена, но вот
Сашко… Казак тоскливо вздохнул,
который раз укоряя себя в душе за то,
что взял мальца с собой. Пока жив
Раневский, для Сашко есть надежда,
ежели, конечно, его благородие
своим норовом раньше времени все
дело не загубит. Наученный горьким
опытом неудачных побегов,
Афанасий знал, что может
понадобиться в долгом и трудном
пути домой, знал, в какое время
лучше всего попытаться уйти, но
посвящать Александра в свои планы
пока не спешил. Только бы
Раневскому хватило выдержки и
терпения.
Спустя некоторое время тело
привыкло к тяжелому физическому
труду, уже не так сильно болели
мышцы по ночам. Через две седмицы,
как и сказал Афанасий, в горах
похолодало и ныне по ночам
пленников трясло от холода в
продуваемом насквозь всеми ветрами
сарае.
Как-то после особенно тяжелого
дня, Александру привиделось, будто
кто-то гладит его по голове,
пропуская русые пряди меж тонких
пальчиков. Повернувшись, он увидел
Надин. Потянувшись к ней всем
своим существом, Раневский
поднялся со своей постели в Рощино,
но она словно бы растворилась в
темноте ночи и, вместо нее из
полумрака выступили иные черты.
«Софи!» - прошептал он и проснулся.
- Кто такая Софи? – сонно
поинтересовался Сашко.
- Жена, - коротко ответил
Александр.
- Красивая? – продолжал
любопытствовать паренек.
- Нет, - тихо ответил Раневский. –
Но добра, как ангел, - добавил он.
Работать и дальше босыми стало
совершенно невозможно и с
Раневского вновь сняли кандалы и
отдали сильно износившиеся сапоги.
Афанасий подозревал, что он
попытается сбежать и хотел упредить
его, да не успел. Александр исчез во
время короткой трапезы в
каменоломне. Хватились его спустя
всего полчаса. Само собой, что
Раневскому совершенно не знающему
местности и попытавшемуся уйти
единственным известным ему путем
через ущелье, не повезло. Уже через
полдня беглеца поймали и привезли
обратно в село. Наказание
последовало незамедлительно. Беркер
был в ярости и орудовал кнутом,
даже не обращая внимания, на то, что
пленник давно лишился чувств.
Отбросив в сторону
окровавленный кнут, турок окатил
потерявшего сознание Раневского
ледяной водой из ведра, с тихим
стоном, Александр пришел в себя.
- Убью, - тихо процедил он сквозь
стиснутые зубы.
Беркер совершенно не понимал
языка, но по интонации распознал
угрозу. Размахнувшись кнутом вновь,
он ударил пленника по лицу,
оставляя на щеке кровавую борозду.
На этот раз Раневский пролежал в
сарае куда дольше. Хмурый
Афанасий невозмутимо ухаживал за
ним, когда возвращался с работ в
каменоломне. В какой-то момент
Александру хотелось закрыть глаза и
провалиться в спасительную темноту
с тем, чтобы никогда более не
очнуться, не увидеть эти бесконечные
горы, серое низкое небо, убогое
жилище, где он вынужден был
находиться, но жажда жизни
оказалась сильнее. Лелея надежду
когда-нибудь, если не избавиться от
плена, то задушить Беркера
собственными руками, Раневский
понемногу поправлялся. Он обещал
вернуться и должен сдержать
обещание. Он так виноват перед
Софьей и, если судьба позволит,
должен искупить эту вину во что бы
то ни стало. Хотя, может быть,
именно сейчас, когда в Рощино уже
наверняка доставили обезглавленное
тело Меньшова, она, наконец,
испытала облегчение, потому как
жизнь их семейная не задалась с
самого начала. Александр хорошо
помнил ее слова: «Ненавижу. Все
чего я хочу – это никогда более не
видеть вас», - вновь и вновь
всплывало в мыслях. Подавив
тяжелый вздох, Раневский осторожно
перевернулся, стараясь не
потревожить искалеченную спину и
спящего рядом Сашко. Как же он был
слеп, отчего думал, что сможет так
жить, принеся в жертву собственное
сердце и ее чувства к нему, ибо
никогда бы не смог ответить ей
взаимностью. «А что сейчас? –
вопрошал он себя. – Сейчас бы смог?
Не знаю, - вздыхал он. – Видит Бог,
не знаю. Как найти в себе силы
забыть Надин, когда даже здесь она
снится ночами? Может, получив
весть о моей смерти, она уже и
позабыла обо мне?» Пройдет год,
истечет срок положенного траура, и
его жена вновь сможет выйти замуж.
Он должен вернуться до того, как
этот срок истечет, должен во чтобы
то ни стало: вернуться или умереть,
быть рабом он не сможет, ибо даже
при мыслях о том, чтобы смириться
со своей участью, хочется завыть во
весь голос.
К Рождеству Софья получила
письмо от Ольги Николаевны.
Тетушка писала ей, что Дмитрий
Петрович был по делам в Петербурге
и вернулся из столицы вместе с
Мишелем. Миша был очень огорчен
тем, что не смог увидеться с сестрой
и просил передать ей самые теплые
приветы, что она делает с великим
удовольствием.
«Шантаж», - усмехнулась Софи,
дочитав послание. Девушка
понимала, на что рассчитывала тетка,
напоминая ей о младшем брате, о той
жизни, что бурно протекала за
стенами монастыря и от которой
Софья добровольно отказалась. «Не
хочу, ничего не хочу», - вздохнула
девушка, свернув письмо и убрав в
небольшую шкатулку. «После отвечу.
После вечерней службы», - решила
она.

Однако вернувшись со службы, она


почувствовала себя настолько
уставшей, что не нашла в себе сил
сесть за стол и написать ответ.
Кое-как раздевшись, Софья
свалилась на узкое ложе, и почти
сразу ее сморил сон. Ей снился
петербургский особняк. Она
спускалась по лестнице из детской.
Чем ближе она подходила к кабинету
отца, тем явственнее слышала
громкие голоса. Маменька с
папенькой говорили на французском,
и потому она мало что поняла из их
беседы, поняла только, что papa, был
чем-то недоволен и громко кричал на
maman. Уже спустившись, она
заметила притаившуюся у дверей за
портьерой Наталью. Тяжело дыша,
Софья села на постели. «Наталья,
видит Бог, то была она! Но зачем она
подслушивала под дверью? То-то
лицо ее было столь знакомо!» Сердце
бешено колотилось в груди. «Зачем
она была там? Что ей было нужно?»
Софья вновь опустилась на подушку,
раздумывая над своим сном. Что-то
очень важное ускользнуло от нее.
Что-то, что могло дать ответы на
многие вопросы, которые мучили ее с
самого детства, и на которые она ни у
кого не находила ответа.
Так и не вспомнив ничего более,
Софья больше не смогла уснуть, а
потому поднялась и зажгла свечу.
Достав чистый лист бумаги, она
принялась писать ответ Ольге
Николаевне. Софи тщательно
обдумывала каждое слово своего
письма. Стараясь уверить тетку, что у
нее все в порядке, она писала о том,
что только здесь смогла найти
успокоение, только здесь к ней,
наконец, пришла ясность мысли и что
она пока не готова вернуться к
мирской жизни.
День за днем жизнь ее протекала
однообразно, но она не ощущала
скуки или недовольства ею.
Окончился пост, и наступило
Рождество. Собираясь к всенощной,
Софья достала то самое платье,
которое одевала на похороны
супруга. Оно оказалось ей велико, с
удивлением отметила она. Потуже
затянув пояс под грудью, она
накинула на голову эшарп из черного
газа и отправилась к собору. Отстояв
службу, Софи вернулась в свою
келью. В праздник ей впервые
захотелось выйти за стены
монастыря. Испросив разрешения у
игуменьи, Софья вышла пройтись.
Неподалеку от обители располагалась
небольшая деревенька. Софи
медленно брела по укатанной зимней
дороге, когда внимание ее привлек
звонкий детский смех: деревенская
ребятня устроила катание с горки.
Кто-то катался на деревянных
салазках, кто-то прямо на поле
зипуна. Невольно залюбовавшись
картиной всеобщего веселья, Софья
замедлила шаг. Как бы было хорошо,
если бы и у нее был ребеночек.
Острое сожаление кольнуло прямо в
самое сердце, и новая волна злости на
Раневского поднялась в душе.
«Господи! Зачем я согласилась на его
предложение?! Это же так очевидно,
что никогда бы ничего путного из
этого не вышло! Права была Лиди, не
стоило мечтать о том, чему никогда
не дано было свершиться. Как глупа я
была, думая, что он полюбит меня, и
в итоге что имею: разбитое сердце и
неясное будущее». Ей вспомнился
тот единственный поцелуй, когда он
так легко, так нежно коснулся ее губ,
на следующий день после той
безобразной ссоры, которая
случилась накануне приезда Андрея,
и с которой начались все ее беды.
Сердце перевернулось в груди, а
горькие слезы выступили на глазах.
Тоска острая, как никогда, сжала
грудь, комом стала в горле, не давая
вздохнуть. Развернувшись, Софи
побрела обратно, подальше от
веселья, смеха.
В самый разгар сезона, когда она
коротала дни своего вдовства в
монастыре, Лидия с супругом
обосновались в столице в фамильном
особняке Корсаковых. Лиди всегда
мечтала жить в Петербурге и была в
неописуемым восторге от того, что,
наконец, мечты ее сбылись. Алексей
ее восторгов не разделял. Самому
Корсакову первопрестольная была
куда более по сердцу, чем чопорный
светский Петербург, но уступив
просьбам супруги, этот сезон он
проводил в столице.
Наутро после шумного бала по
случаю празднования Нового 1810
года у губернатора, Лидия поздно
проснулась и, спустившись в
столовую, не застала там Алексея.
Выяснив у прислуги, что «барин уже
позавтракали», она направилась
прямо в его кабинет. То, что муж не
стал дожидаться ее и предпочел
завтракать в одиночестве, неприятно
кольнуло.
Корсаков просматривал
корреспонденцию, которую поутру
доставили на его адрес в столице. Он
как раз вскрыл письмо от Андрея,
когда в его кабинет вплыла Лидия.
- Что пишут, mon cher? –
поинтересовалась она.
- Это от твоего брата, - отозвался
Алексей. – Пишет, что нашел Софью.
- В самом деле? – улыбнулась
Лидия.
- Не могу поверить, - тихо
произнес Корсаков, читая строки
письма. – Она собралась постриг
принять. Это так ужасно.
- Единственное разумное решение,
- пожала плечами Лидия, устраиваясь
в кресле напротив супруга. – Ей не
стоило выходить за Раневского. Они
не пара, это было столь очевидно.
- Тебе совершенно все равно? –
удивленно взглянул на жену
Корсаков.
- Это ее жизнь, она сама выбрала
этот путь, - отмахнулась Лидия.
Взяв со стола колокольчик, она
позвонила.
- Любезный, - обратилась она к
явившемуся на ее зов лакею, -
принеси мне чаю.
- Лиди, - недовольно поморщился
Алексей, - я не единожды просил тебя
не устраивать завтраки в моем
кабинете.
- Без твоего общества в столовой
мне было бы одиноко, - улыбнулась
она ему.
Вздохнув, Корсаков сдался,
предпочитая не затевать новую ссору,
коих и так было вполне
предостаточно меж супругами в
последнее время. Притом возникали
эти ссоры из столь незначительных
мелочей, что Алексей только диву
давался способности Лидии раздуть
какой-нибудь пустяк до размеров
истинной катастрофы. Вовсе не о
такой семейной жизни он мечтал.
Ему виделась большая семья: пять, а
лучше шесть детей, чтобы
непременно три мальчика и три
девочки, но к его огорчению Лиди не
стремилась становиться матерью.
Минуло более полугода с тех пор, как
они обвенчались и ничего.
Заподозрив неладное, Алексей с
пристрастием допросил камеристку
жены. В конце концов, разрыдавшись
от страха, что барин сдержит слово и
продаст ее подальше от семьи, девица
поведала ему, что, будучи в
Воздвиженском барыня ходила к
местной повитухе и имела с той
долгую беседу. Поговорить о том с
Лидией Корсаков так и не решился,
но сознание того, что она не
стремится к тихой семейной жизни,
что ее куда более волнуют светские
развлечения, вызывало раздражение.
Лидия обожала быть в центре
внимания и после замужества
привычки ее нисколько не
изменились. Она все также
кокетничала, флиртовала и не на
шутку сердилась, если Алексей
позволял себе сделать ей замечание.
- Ах! Это все твоя ревность! –
вспыхивала она как сухой порох от
искры. – Ты, видимо желал бы
запереть меня в четырех стенах. –
Может и мне в монастырь податься
как моя кузина? – сердито
выговаривала она ему после
посещения оперы.
- Скажи мне, mon ange, - обратился
к ней Корсаков, - случись мне не
вернуться, ты тотчас забудешь обо
мне?
Лидия провела кончиками пальцев,
затянутых в шелковую перчатку по
щеке супруга:
- Ты, верно, шутишь, mon coeur?
- Нет. Отчего же мне шутить? Я
серьезен как никогда, - убирая ее
руку, отозвался Корсаков.
- Чего бы ты желал? Чтобы я в
монашки подалась и вечно
оплакивала тебя до самой гробовой
доски? – откинулась на сидение в
экипаже Лидия.
- Что ты, - иронично улыбнулся
Корсаков. – Я и мечтать не смел о
подобном. Лиди, зачем вы сказали
Бетси о Софи? О длинном языке
княжны Черкасской в столице разве
что анекдоты не рассказывают, -
перевел он разговор на другую тему.
- Полно, Алексей Кириллович, я не
думала, что из ухода моей кузины в
монастырь надобно сделать великую
тайну, - надулась Лидия.
Она и сама не знала, зачем
рассказала Бетси о Софье. Видимо от
того, что Лиза говорила без умолку и
все восторженно внимали ей, и Лиди
захотелось вдруг сказать что-нибудь
такое, чтобы обратить на себя
внимание, вот тогда-то она и
вспомнила о Софи. Сколько вздохов
вызвала рассказанная ей история.
Кто-то счел весьма романтичной
такую преданность супругу даже
после его смерти, кто-то счел
поступок Софи глупостью. «Как
можно хоронить себя заживо в
монастырских стенах?» - удивленно
протянула Бетси, оглядев тех, кто
собрался в тесном кружку вкруг нее
после завершения представления, и
всем своим видом предлагая
присоединиться к ее мнению.
«Позвольте не согласиться. Мне
кажется, что подобная преданность
достойна уважения, а не порицания»,
- тихо заметил Корсаков.
Лидия растерялась от того, что так
и не решила, чью точку зрения ей
следует поддержать: с одной
стороны, была Бетси, к мнению
которой прислушивалась добрая
половина великосветского
Петербурга, а с другой ее супруг, чье
мнение она должна была уважать и
почитать. Недовольная тем, что
Алексей поставил ее перед подобным
выбором, она сочла за лучшее
покинуть собравшееся общество, чем
и дальше мучительно пытаться
поддержать разговор, когда каждый
вокруг так и ждет, что она ответит на
фразу, сказанную Корсаковым.
Промеж супругов вновь повисло
тягостное молчание. Лидия
нахмурилась и отвернулась. Алексей
вздохнул, вид ее недовольства уже
стал привычен ему и уже не огорчал
как ранее. Мысли его снова и снова
возвращались к Софье: «Как странно,
- думал он, - неужто она настолько
сильно любила Раневского? Я бы мог
поклясться, что она была увлечена
мною. Это было так очевидно: эти
взгляды украдкой, ее неловкость и
волнение всякий раз стоило
встретиться взглядами, пунцовый
румянец во всю щеку. Так откуда же
взялась эта любовь к Александру?
Софи никогда не была ветреной,
напротив она казалась такой
рассудительной и не по годам
серьезной. Странно. Очень странно.
А может и не любовь то вовсе? В
последнюю встречу Завадский
говорил что-то о том, что именно он
поспособствовал тому, что
Раневского определили адъютантом к
Зассу. Если уход от мирской жизни –
попытка искупить грехи, то не
слишком ли суровую епитимью
наложила на себя Софи? Все так
неясно в этой истории».
За размышлениями он и не
заметил, как они миновали дорогу
домой. Выйдя из экипажа, Алексей
подал руку супруге. Лидия
спустившись с подножки,
устремилась к парадному даже не
оглянувшись. Столь явная
демонстрация обиды, задела: видит
Бог, он старался угодить ей, он всегда
уступал ее просьбам, но до коле это
будет продолжаться? Корсаков и
раньше не чурался светского
общества, но завсегдатаем раутов и
балов его назвать было трудно. После
женитьбы на Лидии его жизнь
превратилась в бесконечную череду
праздников и развлечений. Как
получилось так, что ныне он
полностью зависел от капризов и
настроения своей супруги? Разве о
такой семейной жизни он мечтал?
«Устал, - вздохнул Алексей,
поднимаясь в свои покои. – Кто бы
мог подумать, что бесцельное
праздное существование может быть
столь утомительным? Сейчас бы
поехать в Воздвиженкое, окунуться с
головой в тихие радости сельской
жизни, но разве ж Лиди согласится
променять шумный и суетный
Петербург на спокойную
размеренную жизнь в деревне?
Вероятно, предложение сие не найдет
у нее отклика и дай Бог, если не
выльется в новую шумную ссору».
Раздевшись при помощи
камердинера, Корсаков с тихим
стоном удовольствия вытянулся на
широкой постели. Уже в полудреме
он услышал, как открылась дверь в
смежные с его комнатами покои
Лидии. Тонкая фигурка в почти
прозрачной сорочке скользнула к его
постели.
- Лиди? – удивленно приподнялся
он на постели.
Тонкие руки обвились вокруг его
шеи.
- Я не могу уснуть, когда мы в
ссоре, - зашептала она ему на ухо,
приникая к его груди.
- Лиди, mon ange, - обнимая тонкий
стан, вздохнул Алексей, - я не
сержусь на тебя. Покойной ночи, mon
coeur, - коснулся он поцелуем
гладкого лба.
- Вы желаете спать, супруг мой? –
шутливо погрозив ему пальчиком,
улыбнулась она.
- Я не стану возражать, если вы
составите мне компанию, - откинулся
на подушки Корсаков.
Задув свечу, Лидия скользнула под
одеяло и, положив голову ему на
грудь, принялась водить пальчиком
по его щеке.
- Ты не любишь меня более, - тихо
заметила она.
- Отчего ты думаешь так? –
поинтересовался Корсаков.
- Ты не желаешь меня более, -
вздохнула Лидия.
- Я просто устал, Лиди. Ничего
более. Спи, ma chére. Не забивай
свою хорошенькую головку
подобными глупостями.

Глава 9

В трудах, заботах, молитвах


минула зима. День накануне
Вербного Воскресенья выдался на
редкость теплым, и Софья выразила
желание отправиться за вербой
вместе с сестрой Прасковьей. Выйдя
за стены обители, девушки неспешно
направились в сторону небольшой
речушки, по берегам которой в
изобилие произрастал тальник. В
воздухе витал аромат влажной земли,
близлежащая роща наполнилась
птичьим гомоном, скоро, совсем
скоро природа очнется от долгой
зимней спячки, примерит новый
зеленый убор, расцветит зелень лугов
первоцветами, зацветут дивным бело-
розовым кружевом сады.
- Хорошо-то как нынче, -
улыбнулась Софья, подставляя лицо
теплому весеннему солнышку и
легкому ветерку.
- И то правда, - согласилась
обычно неразговорчивая сестра
Прасковья.
Она хотела что-то еще добавить,
но стук копыт за спиной заглушил ее
слова и заставил девушек сойти с
дороги.
- А, ну, сестры, посторонись! –
верхом на великолепном гнедом
жеребце мимо пролетел всадник и,
проехав еще несколько саженей,
круто осадил скакуна.
Сестра Прасковья перекрестилась
и недовольно поджала губы. Софья
от неожиданности выронила из рук
корзину, что взяла с собой и,
невольно отшатнувшись в сторону,
оступилась, подвернула ногу и
неловко осела на землю.
Оглянувшись, Корсаков тихо
чертыхнулся и поспешил вернуться,
чтобы помочь подняться упавшей по
его вине монахине. Подъехав к
растерявшимся женщинам, Алексей
спешился и протянул руку, сидящей
на земле монашке. Однако
рассмотрев одеяние последней,
Корсаков понял, что ошибся:
девушка, скорее всего, была
послушницей при монастыре.
- Бога ради, простите меня, -
обратился он к ней. – Я не желал
ничего подобного.
- Алексей Кириллович, -
удивленно распахнула глаза Софья,
опираясь на его руку.
Корсаков замер, внимательно
вглядываясь в лицо той, что назвала
его по имени.
- Бог мой, Софья Михайловна! Вы
ли это? – недоверчиво покачал он
головой, помогая ей подняться. – Не
могу поверить. Как Вы здесь?
Впрочем, Андрей писал мне.
Алексей не верил своим глазам.
Вне всяких сомнений, перед ним
была Софи, но какие же
поразительные перемены произошли
в ней. Как могла стоящая перед ним
прелестница быть той Софьей, что он
знал ранее. Голубые глаза,
опушенные длинными темными
ресницами, с веселым изумлением
взирали на него, ветер играл
пепельно-русыми локонами,
выбившимися из-под шляпки, но
самое поразительное было в том, что
неуклюжая и неловкая толстушка
исчезла и ныне перед Корсаковым
предстала красивая молодая
женщина. Широкий плащ надежно
скрывал контуры ее фигуры, но
Алексей опытным глазом завзятого
сердцееда легко угадал, что скрывает
под собой темное одеяние.
- Вы не ушиблись? –
поинтересовался он.
- Не стоит беспокоиться, Алексей
Кириллович. В который раз
пострадало лишь мое самолюбие, -
иронично улыбнулась она, забавляясь
его смущением при упоминании того
конфуза, что случился с ней на балу в
московском доме Завадских. – Но вы,
какими судьбами здесь, под
Ростовым?
- Мы с Лидией приехали две
седмицы назад в Воздвиженское. Это
в пяти верстах отсюда. Будем рады
видеть у нас, - поспешно добавил он.
- Боюсь, это невозможно, -
вздохнула Софи. – Отрешившись от
мирской жизни, я не могу наносить
визиты и покидать стены обители без
особой на то надобности.
- Куда же ныне путь держите? –
улыбнулся Корсаков не в силах
отвести взгляда от ее лица.
- Завтра Вербное Воскресенье. Вот,
собирались до тальника вербы
наломать.
- Позвольте, я помогу, - взял из рук
Софьи корзину Корсаков.
- Сестра Прасковья, - обернулась к
своей спутнице Софи, - давайте вашу
корзину.
Отдав Корсакову еще и корзину
монашки, Софи усмехнулась тому,
как Алексей пытается удержать обе
корзины и одновременно вести на
поводу своего скакуна. До берега
речки оставалось совсем недалеко.
- Оставайтесь на дороге, -
обратился к девушкам Алексей с
недовольством глядя на раскисшую
от талого снега землю у себя под
ногами.
Привязав жеребца к дереву,
Корсаков в несколько шагов дошел
до зарослей тальника и легко наломал
ивовых прутьев, покрытых
пушистыми почками. Вернувшись с
двумя полными корзинами, Алексей
передал их ожидающим его
девушкам.
- Благодарствую, - буркнула сестра
Прасковья, недовольная его
обществом.
Не обращая на нее внимания,
Корсаков повернулся к Софье:
- Андрей писал мне, что вы
собираетесь постриг принять, - тихо
заметил он.
- Еще ничего не решено, Алексей
Кириллович, - уклончиво ответила
Софья, не желая говорить с ним о
причинах, побудивших ее принять
такое решение.
- Будет преступлением упрятать
такую красоту под монашеский
клобук, - коснулся выбившегося из
косы локона Алексей.
- Странно, - отозвалась Софья.
- Странно сказать женщине, что
она красива? – поинтересовался
Корсаков.
- Странно слышать это от вас,
Алексей Кириллович. Вы, в самом
деле, находите меня красивой? – со
свойственной ей прямотой
поинтересовалась Софья.
- Вы очень изменились, Софья
Михайловна. Надо быть слепым,
чтобы не заметить того, - тихо
ответил Корсаков.
Софья смущенно улыбнулась. Его
слова были ей приятны, в душе
всколыхнулись давно позабытые
воспоминания.
- Вы никудышный льстец, - тихо
рассмеялась она.
- Я даже не пытался льстить, -
улыбнулся он в ответ. – Вы позволите
проводить вас?
Недовольно покосившись на них,
сестра Прасковья пошла немного
впереди тихо беседующей пары.
- Как поживает Лиди? –
поинтересовалась Софья.
- Ей скучно в деревне, - вздохнул
Корсаков, - а в остальном вполне
благополучно.
- Скука легко излечивается, если
найти себе достойное занятие, -
заметила Софья и тотчас рассмеялась.
– Я, верно, ханжа, коль позволяю
себе нравоучительные речи.
- Нисколько. Я полностью
согласен с вами, - совершенно
серьезно заметил Алексей.
Корсаков проводил ее до самых
ворот обители.
- Мне, по-видимому, не стоит
спрашивать у вас позволения
навестить вас здесь? – прощаясь с
ней, спросил Алексей.
- Вы правы. Не стоит, - улыбнулась
Софья. – Прощайте, Алексей
Кириллович.
Запретив себе оглядываться, Софья
проскользнула в распахнутую
калитку в воротах монастыря и,
привалившись к ним спиной,
прикрыла глаза. Сердце билось в
груди часто-часто, сбилось дыхание и
отчего-то непрошенные слезы
навернулись на глаза. Как жаль, что
он не говорил ей этого ранее. Как
жаль, что ныне ничего нельзя
изменить. Открыв глаза, она
встретилась с осуждающим взглядом
сестры Прасковьи.
- Слишком вольно вы себя ведете в
своем вдовстве, сестра Софья, -
неодобрительно покачала она
головой.
- Алексей Кириллович муж моей
сестры, - бросив надменный взгляд в
сторону монахини, осмеливавшейся
осуждать ее, заметила она. –
Находите что-то предосудительное в
этой встрече?
- Вам виднее, сестра Софья. Как
вам то ваша совесть подсказывает? –
подхватив обе корзины с вербой,
монашка зашагала к собору, оставив
Софью наедине с ее мыслями.
Пожав плечами, Софи побрела к
себе в келью. «Я ведь не сделала
ничего дурного, - размышляла она. –
Или сделала? Но что может быть
предосудительного в случайной
встрече за стенами монастыря? Я
ведь не желала того. Странно, но
отчего мне так легко, так тепло на
душе? Отчего я так рада была
увидеться с ним? Нет-нет. Не может
быть ничего дурного в том. Все это
случайность, не более. Я не завлекала
его, не кокетничала с ним», -
нахмурилась она. Войдя в свое
жилище, она плотно прикрыла за
собой двери и, убрав с большого
сундука, стоящего в углу платье,
которое собиралась немного ушить и
кое-где починить, откинула крышку.
«Да где же оно?» - в сердцах топнула
она ногой, не найдя небольшое
зеркальце, что держала в сундуке.
Она давно не пользовалась им за
ненадобностью и сейчас, когда ее
одолевало любопытство, как назло не
могла его найти. Рассердившись, она
принялась вытаскивать все вещи из
сундука, сбрасывая их прямо на
кровать. Наконец, когда поиски ее
увенчались успехом, Софья
нерешительно взглянула на свое
отражение. «Не может этого быть!» -
было ее первой мыслью. Софи с
изумлением рассматривала
собственное отражение. Конечно, она
несколько похудела, скромная жизнь
при монастыре с ее трудами и
заботами, скудная трапеза,
призванная поддержать и укрепить
дух, а не усладить тело, немало тому
способствовали, но чтобы она так
изменилась?! Из зеркальца на нее
смотрела незнакомка: ровные дуги
бровей, прямой тонкий, чуть
вздернутый нос, высокие скулы,
изящная линия шеи, тонкие ключицы.
И все же: это лицо было ей знакомо.
Отложив зеркало, она вновь
метнулась к сундуку и, разыскав в
нем небольшую шкатулку, извлекла
из нее серебряный медальон на
тонкой цепочке. С едва слышным
щелчком легко открылась крышка,
Софья осторожно кончиком пальца
дотронулась до миниатюры, скрытой
внутри. «Маменька, папенька», -
слезы навернулись на глаза. Дед не
раз говорил ей, что она чертами лица
своего весьма схожа со своей
матушкой, но она не верила тому.
Будучи робкой и неуверенной в себе
Софи дичилась сверстников, а все
свои обиды и горечи частенько
заедала сладостями, до которых была
большая охотница, от того и обрела к
семнадцати годам полные округлые
формы, а теперь, глядя на свое
отражение, убедилась в правоте
Петра Гавриловича. Зажав в кулачке
медальон, Софья повернулась к
образам в углу кельи и торопливо
перекрестилась. «Спасибо тебе,
Господи! Спасибо за чудный дар
твой! Пусть грех это, пусть
тщеславие мною владеет сейчас, но
ведь есть в этом некое знамение
твое».
Простившись с Софьей, Корсаков
неспешно направился в свое имение
Воздвиженское. По дороге мыслями
он то и дело возвращался к Софье:
«Удивительно, как она переменилась.
Не думал, что подобное возможно, и
дело не только в том, что она
похорошела, в ней появился некий
стержень, сила духа». Алексей
невольно улыбнулся, вспомнив, с
какой иронией она отозвалась о
событиях годичной давности,
приведших к весьма трагичным для
нее последствиям. Размышляя о
судьбе Раневского, Корсаков
нахмурился: «Вестимо, в том, что
случилось, нет ничьей вины. Значит,
Господу было угодно распорядиться
так жизнью Александра. Андрею не
стоит винить себя в том, равно как и
вины Софьи здесь нет».
Добравшись до усадьбы, Алексей
хотел было поделиться с Лидией тем,
что узнал, но разыскав ее в
бельведере, передумал. Лиди,
полулежа на софе со скучающим
видом созерцала, как в глубине парка
работники занимались починкой
кровли у летнего павильона.
Обернувшись на звук шагов, она
рассеяно улыбнулась супругу и, даже
не переменив позы, вновь
отвернулась к окну. Алексей заметил
книгу, раскрытую на первой
странице, чашку с недопитым чаем на
столике. К его неудовольствию, Лиди
даже не потрудилась привести себя в
порядок: неприбранная и
непричесанная, она с самого утра
расхаживала по дому в ночной
рубашке и теплом бархатном капоте,
а ведь день уже клонился к вечеру.
- Как прошел твой визит к
Соловьевым? – поинтересовалась
она, не оборачиваясь к нему.
- Прекрасно. Нинель весьма
огорчилась, что ты не смогла принять
ее приглашение и просила передавать
тебе приветы и пожелания
скорейшего выздоровления, -
присаживаясь в кресло, ответил
Алексей.
- Не сердись, mon cher, –
отвлеклась от созерцания пейзажа за
окном Лидия. - Дети Соловьевых
столь шумные и невоспитанные.
После их визита к нам, я почти целый
день пролежала с мигренью, -
добавила она.
- Ну, а как твой день прошел, душа
моя?
- Попыталась было читать, -
махнула рукой в сторону раскрытой
книги Лидия, - но этот
беспрестанный стук за окном меня
постоянно отвлекает.
- Скоро ремонт павильона будет
закончен, - улыбнулся Алексей, - и в
усадьбе вновь воцарится тишина, а
мы сможем наслаждаться чаепитием
на свежем воздухе теплыми
майскими денечками.
- Как долго ты собираешься
пробыть в Воздвиженском? –
недовольно спросила Лиди.
- Полагаю, до начала сезона, -
задумчиво отозвался Корсаков,
прикидывая в уме, что ему хотелось
бы сделать за лето в имении.
- Так долго! – поднялась с софы
Лидия.
- Скучаешь по своим столичным
поклонникам? – иронично
осведомился Алексей.
- Как вы могли подумать обо мне
такое, Алексей Кириллович? –
перешла на «вы» Лидия, как то
случалось каждый раз в преддверии
очередной ссоры.
- Полно, mon coeur, - вздохнул
Корсаков. – Ныне я не желаю
ссориться с тобой. Я пойду, пожалуй.
Мне еще с управляющим хотелось бы
свидеться сегодня.
Качая головой, Алексей покинул
бельведер. Дела в Воздвиженском
давно велись управляющим,
поскольку хозяин редко наведывался
в родовое гнездо. Алексей полагал,
что женившись, он станет чаще
бывать в имении. Ему вспоминалось,
каким было Воздвиженское при
жизни его отца и очень хотелось,
чтобы в усадьбу вновь вернулось
былое великолепие. Корсаков очень
хотел, чтобы огромный особняк стал
домом для большой семьи, он даже
подумывал о том, чтобы выйти в
отставку и всю свою жизнь посвятить
этой самой семье. Вести дела самому
было приятно, создавалось ощущение
собственной нужности и полезности.
Приятно было видеть результаты
принимаемых им самим решений,
замечать изменения, происходящие в
усадьбе. Да взять хотя бы летний
павильон. Еще седмицу назад он
являл собой жалкое зрелище:
полуобвалившаяся кровля,
потрескавшаяся штукатурка и
разбитые окна. А ныне… Ныне в
свете заходящего солнца блестели
вставленные стекла, новые
свежеструганные деревянные
перекрытия вместо потемневших
сгнивших балок радовали глаз.
Как вышло так, что его интересы
оказались прямо противоположными
чаяниям его супруги. Неужели она
полагала, что вся их жизнь будет
чередой светских раутов и
увеселений иного рода? Он
неоднократно задавал себе эти
вопросы, но ответы на них можно
было получить, только решившись на
откровенный разговор с Лидией.
Алексей все откладывал его, полагая,
что время для такого разговора еще
не пришло, но видит Бог, нынешним
днем чаша его терпения была уже
переполнена. Вернувшись после
беседы с управляющим, он прямиком
направился в покои Лидии:
- Ma chére, могу я говорить с вами
откровенно?
- Вы пугаете меня, Алексей
Кириллович, - отозвалась Лидия. –
Ваш вид столь серьезен, что я
начинаю думать, что разговор сей
удовольствия нам не доставит.
- Возможно, - согласился
Корсаков. – Я полагал, что
соглашаясь, стать моей женой вы
понимаете, чего я жду от вас.
- И чего же вы от меня ждете? –
взмахом руки отослав прислугу,
вскинулась Лидия.
- Ребенка, сударыня. Почти год
минул с нашей свадьбы, я вами не
пренебрегаю, так объясните же мне
Бога ради, что с вами происходит?
- Вы считаете, что в том есть моя
вина? Если Господь не дал нам дитя,
значит, я виновна в том?
- Лиди, Вы долго водили меня за
нос, - вздохнул Корсаков, - и я делал
вид, что мне ничего не известно,
надеясь, что вы сами захотите того
же, что и я.
- Что вы хотите сказать тем? –
насторожилась она.
- Я хочу сказать, что вы
злоупотребляете моим доверием,
Лиди, - вышел из себя Алексей.
- Но что если дело не во мне, а в
вас?! – едва не взвизгнула Лидия.
- Идемте, - схватил ее за руку чуть
повыше локтя Корсаков.
- Бога ради, скажите, куда вы меня
тащите? – выдернув свою руку их
хватки супруга, остановилась она.
- Вы сами все увидите.
Заинтригованная его словами,
Лидия вышла на задний двор вслед за
Алексеем.
- Прохор, - позвал конюха
Корсаков, - ты Митьку не видел.
- Так в конюшне он, барин. Сейчас
кликну, - пожал плечами мужик.
- Пойди сюда, - позвал Алексей
вышедшего из ворот мальчика лет
десяти.
Мальчик робко подошел. Обняв
его за плечи, Алексей присел на
корточки:
- Глядите, - повернулся он к
супруге. – Нужны ли вам иные
доказательства?
Лидия внимательно вгляделась в
лицо мальчишки: те же темные глаза,
тот же прямой нос, высокие скулы,
темные каштановые кудри вьющейся
прядью падающие на высокий лоб,
сходство было столь очевидно, что
она потрясенно ахнула.
- Он ваш! Боже, он и в самом
деле…
Алексей приложил палец к губам.
- Ступай, - отпустил он
мальчишку. – Ему о том знать ни
чему, - повернулся он к Лидии. – Как
видите, сударыня, дело не во мне, а в
вас. Я бы даже сказал, в вашем
нежелании становиться матерью.
- Как вы могли? – шипела как
рассерженная кошка Лидия, пока
Алексей вместе с ней поднимался в
ее покои. – Как вы посмели мне
сказать о том?
- Тогда мне было восемнадцать, и о
подобных последствиях я не
задумывался, - честно признался
Корсаков. – Может быть, это,
наконец, заставит вас задуматься о
нашей с вами дальнейшей жизни,
Лиди. О вашем визите к местной
повитухе мне уже давно известно.
Лидия побледнела и покачнулась,
ухватившись за руку супруга, чтобы
сохранить равновесие.
- Как давно вы знаете о том?
- Достаточно давно, - отрезал
Корсаков. – Не заблуждайтесь на мой
счет, ma chére, мое терпение отнюдь
не безгранично.
Лидия ждала, что после этого
крайне неприятного для них обоих
разговора, муж непременно
наведается в ее спальню, но Алексей
не пришел. Впервые за время их
брака, Корсакову не хотелось видеть
ее. Было совершенно очевидно, что
Лидия нисколько не раскаялась в том,
что лгала ему все это время.
Утром Корсаков проснулся, едва
только рассвело. После завтрака,
состоящего из чашки крепкого кофе,
Алексей выехал верхом на своем
гнедом из усадьбы. Задумавшись, он
и сам не заметил, как оказался на
дороге, ведущей к обители Рождества
Богородицы, а, поняв, где находится
и куда направляется, Алексей лишь
невесело усмехнулся, но назад не
повернул. «Глупо ехать туда, -
вздохнул он. – Зачем? Что сказать
Софи, если случится увидеться с
ней?» Завидев вдали стены
монастыря, Алексей пустил жеребца
шагом. Чем ближе, он подъезжал к
воротам, тем более в нем крепло
желание увидеть Софью, но памятуя
о том, что она просила не навещать ее
в обители, проехал мимо.
Отовравшись от работы, Софья
бросила быстрый взгляд в окно. Ее
внимание привлек одинокий всадник
верхом на гнедом. «Корсаков! –
забилось сердце. – Боже, зачем он
здесь? Зачем приехал?» Быстро
перекрестившись, Софи отвернулась
от окна: «Господи, и не введи нас во
искушение, но избави нас от
лукавого». Опустив глаза, она
попыталась было сосредоточиться на
работе, но мысли ее то и дело
возвращались к увиденному за окном.
«Грех думать о нем, грех мечтать», -
рассердилась она на себя, но в тоже
время душа ликовала от того, что
приехал. Не надо быть семи пядей во
лбу, чтобы понять, что не ради
утренней прогулки он пять верст
проехал. Отложив работу, Софи тихо
вышла из швейной. Спустившись к
воротам, она замерла у калитки:
«Нет! Не должна! Надобно уйти
отсюда, покаяться в мыслях грешных
своих». Выпустив из рук железное
кольцо, что служило ручкой, Софи
направилась прямиком к собору.
Опустившись на колени перед
образом Богородицы, девушка истово
зашептала молитву. Губы привычно
шептали слова покаяния, но в мыслях
снова был он. Тот первый день, когда
впервые увидела его в московском
доме тетушки и дядюшки, когда
сердце на миг перестало биться, а
потом застучало так, что стало
больно дышать. Вчерашний день,
когда шла рядом с ним и радость
переполняла ее от того, что он просто
рядом, от того, что заметил ее,
разглядел.
Решение пришло внезапно, словно
вспышка, озарение: она должна
уехать отсюда, уехать как можно
дальше. Знание того, что он так
близко, что, возможно, нынче утром
искал с ней встречи, было
сильнейшим искушением поддаться
своим желаниям свидеться с ним. Бог
его знает, куда заведут ее эти
желания, потому и надо уехать,
забыть о том, не думать. И дело было
даже не в том, что думая об Алексее,
о том, что могло бы быть у них, коли
жизнь сложилась бы иначе, она в
чем-то предавала Раневского, память
о нем. Александр умер, его нет
больше, а она есть. Она жива, хотя
думала, что сердце ее неминуемо
разорвется от горя, что удел ее
отныне доживать свои дни в
одиночестве, посвятив свою жизнь
служению Господу. Как же она
ошибалась в том. Она жива и более
всего ей хочется покинуть эти стены,
вдохнуть свободы полной грудью.
Отныне никто не станет указывать ей,
как жить, отныне она сама себе
хозяйка. Вспомнив, как просила
матушку Павлу разрешить ей постриг
принять, Софи невольно улыбнулась.
Прошло всего полгода, и как же
права, оказалась игуменья, говоря о
поспешности ее решения под
тяжестью горя, что обрушилось на
нее.
Поднявшись с колен, Софья
поспешила в свою келью. «Сейчас же
отпишу в Нежино Савелию
Арсеньевичу, - торопилась она. –
Пусть экипаж за мной пришлют». В
письме к тамошнему управляющему,
Софи просила прислать за ней, как
можно скорее. Оставалось самое
сложное: разговор с матушкой
Павлой. Как найти в себе достаточно
смелости, чтобы испросить
разрешения покинуть обитель, когда
сама настаивала на том, чтобы
остаться здесь. И пусть игуменья
говорила о том, что во власти самой
Софьи решать свою дальнейшую
судьбу, отчего становилось неловко
говорить о том, что не ощущает она в
себе желания посвятить жизнь свою
служению Господу, что ныне ее
желания изменились, что манит
жизнь ее за стенами монастыря со
всеми ее мирскими искушениями.
После обеденной трапезы, Софья
попросила матушку Павлу о
разговоре. Она долго не решалась
начать разговор, настоятельница не
торопила ее, проявляя поистине
ангельское терпение.
- Матушка Павла, - наконец,
решилась Софи, - я хочу просить вас
о позволении покинуть обитель.
- Это твое право дитя, - тихо
ответила настоятельница, - я уже
говорила тебе о том. Но прежде, чем
ты покинешь обитель, мне хотелось
бы спросить тебя.
- Спрашивайте, - отозвалась
Софья, догадавшись, о чем пойдет
разговор.
Видимо, сестра Прасковья
рассказала игуменье о вчерашней
встрече с Корсаковым.
- Мне хотелось бы знать: не
связано ли твое желание оставить нас
с мужчиною?
- Во истину так, - подняла глаза
Софья. – Я хочу уехать как можно
дальше отсюда.
- Нельзя убежать от себя, -
заметила настоятельница.
- Если дух мой слаб, и я не в силах
противостоять искушению, боюсь,
ничего другого мне не остается, -
отозвалась Софья.
До Нежино от Ростова, где
располагался монастырь Рождества
Богородицы, в хорошую погоду было
не более пяти дней пути. До своего
отъезда из обители Софья больше не
виделась с Корсаковым. Встретив
светлый день Пасхи вместе с
сестрами, она собралась в дорогу.
Ровно две седмицы спустя, как она и
предполагала, управляющий из
Нежино прислал за ней экипаж.
Тепло простившись с теми, с кем
прожила бок о бок более полугода,
она отправилась в имение, которое
после смерти ее супруга отныне
принадлежало ей самой.
На третий день пути добрались до
Завадного. Поздним вечером в ворота
усадьбы въехал запыленный экипаж.
Завадские гостей не ждали и были
весьма удивлены, когда от сторожки
на въезде прибежал мальчишка с
известием, что в имение с визитом
Софья Михайловна пожаловали.
Спустившись с помощью лакея с
подножки экипажа, Софи едва
сдержала слезы радости от того, что
вновь оказалась в месте, что было ей
дорого. Войдя в просторный холл,
она поспешила навстречу Ольге
Николаевне, торопливо
спускающейся с лестницы.
- Ma chère tatie, - улыбнулась она
замершей в изумлении тетке.
- Бог мой, Софи, - покачала она
головой, заключая племянницу в
сердечные объятья. – Моя дорогая,
девочка. Как же я рада, что ты
приехала, - торопливо защебетала
графиня, отойдя от первоначального
шока, вызванного переменами,
произошедшими с Софьей.
- Я проездом, тетушка, - целуя
подставленную щеку, отозвалась
Софья.
- Но я, надеюсь, ты погостишь у
нас? – поинтересовалась Ольга
Николаевна.
- Мне сказали, что Софи к нам
пожаловала? – услышала Софья за
своей спиной голос Дмитрия
Петровича.
- Дядюшка! – радостно
воскликнула она, оборачиваясь на
знакомый голос.
- Боже мой, - раскрыл ей объятья
граф. – Вылитая Елена, - потрясенно
прошептал он, разглядывая
племянницу.
- А где André? Он дома? –
поинтересовалась Софья, оглядывая
своих родственников.
- Увы. Жаль, что он не застал тебя,
- вздохнула Ольга Николаевна. –
Андрей только вчера отбыл в столицу
по делам службы.
- Действительно, жаль, - искренне
огорчилась Софья. – Мне очень
хотелось увидеться с ним.
После ужина Софья далеко за
полночь засиделась в будуаре своей
тетки за разговорами. Она так и не
решилась рассказать Ольге
Николаевне об истинных причинах,
побудивших ее покинуть обитель.
Кто знает, не встреть она Алексея,
может, и по сей день оставалась бы в
стенах монастыря. Встреча с
Корсаковым пробудила в ней жажду
жизни. Не умерла душа ее вместе со
смертью Раневского, она словно бы
пребывала в какой-то спячке до сей
поры. А ныне, ныне хотелось дышать
полной грудью, и верилось в то, что в
жизни ее еще возможно счастье. Вот
об этом она и сказала тетке. Софи все
говорила и говорила о том, как ей
хотелось бы устроить свою жизнь.
Ольга Николаевна внимательно
слушала и все больше хмурилась.
Софья с воодушевлением
рассказывала о том, как она
планирует устроиться в Нежино, но
ни словом не обмолвилась о том,
чтобы жизнь эту провести не в
одиночестве.
«Конечно, времени прошло совсем
немного, - вздохнула графиня. –
Бедная девочка ей и так нелегко
пришлось, и надо было настоять на
том, чтобы Андрей все же забрал ее
из монастыря, но в одном она права:
ныне она вправе сама решать свою
судьбу. Может статься так, что и
найдется человек, которого она
сможет полюбить».
Графиня Завадская хорошо
помнила свою золовку и только диву
давалась насколько Софья оказалась
похожей на мать. «А ведь было
время, я не верила, что такое
возможно, - думала она. – Даже Митя
не разглядел, а вот Петр Гаврилович
всегда говорил, что она настоящей
красавицей вырастет, - улыбнулась
она своим мыслям. – Дай Бог, чтобы
красота эта принесла ей счастье
больше, чем ее матери», - подавила
тяжелый вздох графиня.
- А дедушка, дедушка как? –
поинтересовалась Софи, оторвав
Ольгу Николаевну от ее
размышлений.
- Болеет Петр Гаврилович, -
вздохнула Ольга Николаевна. –
Совсем плох стал. Надеюсь, приезд
твой вернет ему бодрость духа, -
добавила она. – Ну, то завтра все, а
ныне спать пора.
- Покойной ночи, тетушка, -
поднялась с кресла Софи.
- И тебе доброй ночи, - улыбнулась
Ольга Николаевна.

Глава 10

Несмотря на просьбы родных,


Софья не стала надолго
задерживаться в Завадном.
Стремление к новой жизни, желание
быть отныне самой хозяйкой своей
судьбы подгоняло ее оставить
гостеприимный дом Завадских и
продолжить свой путь в Нежино. Всю
дорогу она представляла себе, чем
станет заниматься, когда доберется
до усадьбы. Кое-какой опыт ведения
довольно обширного хозяйства у нее
имелся, к тому же Рощино было куда
больше скромного имения в Тульской
губернии, в котором она ныне была
хозяйкой.
Но не только стремление к новой
жизни гнало Софью из Завадного.
Она испытывала какой-то
необъяснимый стыд. Спроси ее кто
об этом, она не смогла бы сказать
откуда взялось это чувство. После
отъезда из обители она беспрестанно
думала о Корсакове, и сердце ее
билось чаще от этих мыслей. И
сколько бы она не уговаривала себя,
что ничего дурного она не
совершила, чувство вины не
покидало ее ни на минуту. Она не
должна была думать о нем, она не
должна была радоваться
проявленному к ней интересу, но
ничего не могла поделать с собой.
Софья наслаждалась каждой
минутой, проведенной в его
обществе, восхищением, что легко
читала в его взгляде, и видит Бог, в те
мгновения она совершенно не думала
о Лидии. Ольга Николаевна и
Дмитрий Петрович заменили ей мать
и отца, и она любила их, как любила
бы папеньку и маменьку будь они
живы. Она не могла объяснить самой
себе, отчего скрыла от них свою
встречу с Корсаковым и сознание
этого мучило ее. «Я верно поступила,
уехав из монастыря, - уговаривала
она сама себя. – Я забуду о нем, коли
мы не будем видеться, и все станет
как прежне». В то же время она
понимала, что ничего уже не станет
как прежде. Она изменилась, мир
вокруг нее изменился, и потому
ничего в ее жизни уже не будет как
прежде. Это и пугало ее и в то же
время будоражило сознание, обещая
новые еще неизведанные
впечатления, обещая ей иную жизнь,
совершенно отличную от той, к
которой она привыкла.
Спустя два дня запыленный
экипаж достиг ворот небольшой
усадьбы, расположенной на берегу
небольшой речушки. Заботами
Савелия Арсеньевича довольно
большой деревянный господский дом
содержался в идеальном порядке.
Софья, никогда ранее не бывавшая
здесь в свое новое жилище
влюбилась с первого взгляда. Когда-
то здесь, после смерти отца жила ее
матушка. Пройдясь по комнатам,
Софи словно бы ощущала ее
присутствие. Все в этом доме
напоминало о ней, во всем
чувствовалась ее рука и пусть
прошло немало лет и обстановка
комнат давно уж вышла из моды, она
словно бы вернулась во времена
своего детства. И пусть она мало что
помнила о том времени, но сама
атмосфера этого дома каким-то
чудесным образом воскрешала давно
позабытые ощущения тепла и покоя,
радости и счастья.
Быстро освоившись в усадьбе,
Софи через некоторое время
заскучала. Хозяйство в имении
велось отменно, благодаря твердой
руке управляющего. Савелий
Арсеньевич Горин много лет
прослуживший верой и правдой
своим хозяевам, любое
вмешательство в дела имения считал
едва ли не оскорблением и
проявлением недоверия, от того
Софья и оставила любые попытки
как-то влиять на него, смирившись с
этим фактом, как до того смирялась
со всем, что преподносила ей судьба.
Каждое утро после завтрака она
встречалась с Гориным, который с
видимым удовольствием рассказывал
ей о том, как обстоят дела и о том,
что планирует сделать, но на этом все
и заканчивалось. Далее она весь день
была предоставлена сама себе.
Привыкшая за полгода пребывания в
обители к непрестанному труду
Софья праздное существование стала
находить утомительным. Она любила
читать, но к ее огорчению Нежино не
могло похвастаться обширной
библиотекой и разнообразием ее
содержания. Траур ее еще не
окончился, и потому визиты к
соседям исключались. Все чаще ее
стали посещать мысли о
бесцельности и бессмысленности ее
существования. Предназначение
женщины быть женой и матерью,
хранительницей домашнего очага, а
ей и в этом было отказано. Она так и
не стала ни той, ни другой.
Истомившись от скуки, Софи все
чаще стала подумать о том, что когда
истечет положенный срок траура,
ничто не мешает ей попытаться
устроить свою жизнь. Оставалось
решить, куда ей поехать в Москву
или в Петербург к началу светского
сезона. С первопрестольной ее
связывали не самые добрые
воспоминания и от того, она почти
сразу отказалась от мысли провести
будущий сезон в московском доме
Завадских. Мысль о том, чтобы
поискать счастья в столице ее пугала,
но в тоже время чем-то завораживала.
Никто в Петербурге не знал ее
прежней, и потому приехать в
столицу было бы все равно, что
начать жизнь с нового листа. К тому
же в столице ей было, где
остановиться: роскошный особняк на
Мойке, ранее принадлежавший ее
отцу, а ныне младшему брату
Мишелю. Михаил, наверняка, будет
рад, если она поселится там,
рассуждала Софья, и они смогут чаще
видеться.
Решение было принято и лето
потянулось в томительном ожидании.
***
Прошло более полугода с тех пор,
как Раневский оказался в плену, а
говоря иными словами, в рабстве у
Беркера в небольшом горном селении
в самом сердце Османской империи
близ Анкары. Александр ненавидел
каждый день этой жизни, что ему
приходилось влачить вдали от
России, и эта его ненависть крепла с
каждым прожитым днем. Терпение и
покорность отнюдь не были
отличительными чертами русского
пленника и не мудрено, что
копившаяся в душе злость и ярость
однажды выплеснулись наружу.
Жарким августовским днем
пленников как обычно выгнали на
работу в каменоломню. Хозяин
соседнего селения Али-бей задумал
возвести небольшую крепость и за
камнем для строительства обратился
к Беркеру. Невольники работали с
самого раннего утра и до поздней
ночи, не разгибая спины. Нагружая
добытым в каменоломне камнем
арбу, Раневский уронил большой
валун. Чертыхнувшись Александр
нагнулся, чтобы поднять его и
услышал за спиной свист кнута. Боль
обожгла обнаженные плечи.
Развернувшись, Раневский в
мгновение ока молниеносным
броском сбил с ног ударившего его
турка. Вцепившись обеими руками,
он сдавил шею надсмотрщика, пелена
ярости застила глаза, ему казалось,
что перед ним сам Беркер. Он
чувствовал, как под его рукой все
чаще бьется пульс и сильнее
стискивал руки на горле хрипящего в
предсмертных судорогах турка.
Повиснув на плечах Раневского, двое
рабов с трудом оттащили его от
жертвы. Турок схватившись за горло,
поднялся с пыльной дороги.
Пообещав пленнику все кары
небесные, он весь остаток дня
старался держаться как можно
дальше от этого русского,
осмелившегося напасть на него.
Расплата не заставила себя ждать.
Вечером, едва измученные
непосильным трудом пленники
добрались до своего жалкого
жилища, в сарай вошел Беркер со
своими людьми. Указав им на
Раневского, он стремительно вышел.
Александр знал, что его ждет: все тот
же столб и кнут. Беркер не стал сам
наказывать пленника, а отдал орудие
пытки тому самому надсмотрщику,
которого едва не задушил Раневский.
Всех рабов выгнали во двор, дабы
они усвоили урок.
- Кричи, - отчаянно шептал Сашко,
глядя на исполосованную кровавыми
бороздами спину Александра. –
Кричи. До смерти забьет.
Ни единого звука не сорвалось с
губ Раневского. Поняв, что тот скорее
умрет, чем станет молить о пощаде,
Беркер перехватил руку палача,
останавливая экзекуцию. Чтобы
привести в чувство, потерявшего
сознание пленника окатили водой.
Вынув из ножен узкий острый
кинжал, Беркер хладнокровно отсек
мизинец на его левой руке и
заговорил:
- В другой раз он отрубит тебе
руку, - размазывая по щекам грязь и
слезы, перевел Сашко.
- Другого раза не будет, - едва
слышно выдавил Раневский перед
тем, как вновь лишиться чувств.
Александр пришел в себя на
другой день ближе к вечеру.
Вернувшийся с каменоломни
Афанасий всю ночь просидел около
него пытаясь сбить поднявшийся
жар. Раневский бредил и его
состояние с каждым часом
ухудшалось.
- Эх! Ваше благородие, - хмурился
старый казак, - прикладывая
смоченную в воде тряпицу к
пылающему лбу, - норов ваш вас в
могилу сведет раньше времени.
Сходи за Беркером, - попросил он
Сашко едва рассвело.
Мальчишка ждал Беркера у
крыльца и едва тот появился на
пороге дома, быстро-быстро
заговорил. Турок молча выслушал его
и, ни слова не сказав в ответ,
направился к сараю, где содержали
невольников. Ему было достаточно
одного взгляда, чтобы понять, что
Раневский не доживет до следующего
утра, если ему не оказать должной
помощи.
- Собаке собачья смерть, - бросил
он и вышел не оглянувшись.
Беркер не собирался спасать жизнь
непокорного раба, но мысли о нем не
давали ему покоя. Он хотел во чтобы
то ни стало сломать его, но пленник
проявил завидную стойкость,
предпочтя смерть мольбе о пощаде.
Турок ценил в людях смелость и силу
духа и, обнаружив подобные
свойства характера в Раневском,
невольно проникся к нему
уважением. К тому же мысль о том,
что русский желал смерти, как
избавления от рабства доводила его
до бешенства, ведь если тот умрет, то
выиграет это противостояние, он
явственно прочел это желание в
глазах пленника, когда отрезал
мизинец на его руке. Может быть,
именно поэтому после полудня
Беркер послал за старухой Билге.
Билге проживала на самой окраине
селения с незапамятных времен.
Никто не знал, сколько ей лет и
откуда она появилась, но к ней
частенько обращались за помощью,
считая ее при этом едва ли ни
ведьмой или колдуньей.
Старуха молча осмотрела пленника
и повернулась к Беркеру,
ожидающему, что она скажет. Сашко
жадно ловил каждое слово из тихого
разговора, что вели между собой
старая ведьма и его хозяин. Беркер
явно был страшно зол, но в то же
время Сашко заметил, что в глазах
турка нет-нет, да и мелькал
суеверный ужас перед древней
старухой. Из разговора он понял, что
старуха просила перенести
Раневского в ее жилище, потому как
отказывалась находиться в этом
грязном сарае, Беркер сначала
возражал ей и одновременно
требовал, чтобы она занялась
лечением, на что Билге повернулась и
молча вышла. Сдавшись, Беркер
велел отнести Раневского в дом к
старой ведьме.
Когда Александр пришел в себя он
долго не мог понять, где находится.
Помещение было чистым и опрятным
и мало чем напоминало тот сарай,
куда его бесчувственного принесли
после того, как высекли кнутом во
дворе дома Беркера. Старуха, что
явилась к ложу, на котором он лежал,
едва только до ее слуха донёсся
слабый стон, показалась ему адским
порождением его воспаленного
воображения, настолько она была
стара и безобразна. Она заставила его
выпить какое-то невыносимо горькое
питье, после которого голова
Раневского закружилась, и он
провалился в сон, наполненный
кошмарными видениями. Ему
снилось, что он заживо горит, жар
был столь нестерпимым, что хотелось
кричать, выть во весь голос, но из
открытого рта не вырывалось ни
звука. На третий день ему стало
лучше, и Александр впервые спал
спокойно без сновидений.
Проснувшись, он попытался
самостоятельно подняться, но ни
одна из его попыток ни увенчалась
успехом, настолько он ослаб. Билге
продолжала поить его какими-то
настоями, от которых все время
клонило в сон и притуплялась боль,
терзающая его при каждом
неосторожном движении.
В доме Билге Раневский пробыл
почти целую седмицу. Обнаружив,
что его пленник вполне оправился от
болезни, Беркер вновь поместил его в
сарай к своим рабам. Спустя две
седмицы, вернувшись в
каменоломню, Раневский с трудом
мог удержать в руках кирку, при
каждом резком движении
искалеченная спина напоминала о
себе.
Вечером к нему подсел Афанасий.
- Ваше благородие, - тихо
зашептал казак, - уходить вам
надобно.
- Сейчас, - мрачно усмехнулся
Раневский.
- Не, не сейчас, - замотал головой
Афанасий. – Вы пока у ведьмы этой
турецкой были, Беркер позволил
Сашко ходить к вам. Он и ходил.
- Не припомню, - отозвался
Раневский.
- Сашко схрон сделал, все, что
понадобиться собрал. Завтра ночью
пойдете.
- А ты? – повернулся к казаку
Александр.
- А я останусь, - вздохнул
Афанасий. – Я, ваше благородие, вам
только обузой буду. Только Вы не
сразу в ущелье спускайтесь, а,
напротив, в горы уходите. Переждать
пару седмиц надобно будет. Вот как
перестанут турки вас с Сашко искать,
тогда и в путь тронетесь. Вы мне
одно только пообещайте, коли
доберетесь до России-матушки, не
оставьте Сашко милостью своей?
- Не оставлю, будь покоен в том, -
отозвался Раневский.
Следующий день начался как
обычно: невольников вновь отвели в
каменоломню. Все было как всегда,
раскаленный воздух зыбким маревом
колыхался перед глазами, соленый
пот выедал глаза, кожа на спине
зуделась под грубым полотном
рубахи, мышцы ныли от тяжелой
работы, но Раневский, молча стиснув
зубы, продолжал долбить камни. В
голове была только одна мысль:
«Господи, быстрее бы вечер!». В
ожидании предстоящей ночи нервы
были напряжены до предела. «Еще
немного и мысль о побеге сведет
меня с ума, - отирая со лба пот,
вздохнул Александр. – Если и в этот
раз ничего не выйдет, тогда уж лучше
смерть». Вернувшись с работы,
пленники после скудного ужина
принялись устраиваться на ночлег.
Афанасий, окончив трапезу, как ни в
чем ни бывало отправился в свой
угол вместе с Сашко, чуть позже к
ним присоединился Раневский.
Дождавшись, когда все вокруг
стихло, Афанасий осторожно
выбрался во двор через лаз, который
сделал накануне. Подобравшись к
печи, где пекли накануне хлеб, а
ныне тлели еще не прогоревшие до
конца дрова, казак нагреб в глиняную
плошку углей и осторожно прокрался
к конюшне. Подпалив пучок соломы,
Афанасий подсунул его под ворота и,
вернувшись к сараю, спрятался
между каменной оградой и
обветшалым строением. Вскоре из
конюшни повалил дым, заржали
испуганные лошади, разбудив
присматривающего за ними конюха.
Высохшие на солнце деревянные
доски быстро занялись пламенем.
Турок размахивая руками и что-то
громко крича, кинулся к дому. На его
крик выбежал Беркер и его люди. Во
дворе поднялась страшная суматоха.
Отворив ворота конюшни, турки
принялись выводить лошадей и
пытаться погасить уже вовсю
бушевавшее пламя. В небольшом
дворе разом сделалось тесно от
людей и обезумевших животных.
Кто-то попал под копыта жеребца
Беркера, раздался истошный крик
полный мучительной боли. Отчаянно
ругаясь, Беркер сам бросился к
воротам и распахнул их настежь,
приказав выводить лошадей.
- Ну, с Богом, сынки, - перекрестил
Раневского и Сашко Афанасий.
- Батько, - бросился ему на шею
Сашко.
- Ступай, ступай, - подтолкнул его
казак.
Проскользнув в открытые ворота,
Раневский и Сашко никем не
замеченные покинули полыхающее
подворье. Отойдя на значительное
расстояние, мальчишка замер на
горной тропе, уводящей далеко в
горы, и долго не сводил блестящих от
непролитых слез глаз с зарева
пожарища.
- Убьет его Беркер, - прошептал он
в отчаянии.
- Идем, Сашко, - мрачно отозвался
Раневский, - если поймают нас,
значит, твой отец зря свою жизнь
отдаст.
Идти ночью по горной тропе было
невероятно сложно, но мальчишка ни
разу не споткнулся, уверенно
продвигаясь вперед. По пути беглецы
забрали припасы, которые
потихоньку натаскал Сашко, пока
Раневский был в доме Билге.
- К утру за хребет спустимся, -
обернулся он к Александру,
поспевавшему за ним с превеликим
трудом. – Там пещера есть, в ней
переждем.
Эта ночь выдалась очень темной.
Обычно огромная луна заливала
окрестности своим мертвенным
светом, но не в этот раз. Еще с вечера
небо заволокло низкими серыми
облаками и когда путники почти
добрались до вершины хребта, начал
накрапывать дождик, усиливавшийся
с каждой минутой.
- Дождь – это хорошо, - тяжело
дыша под тяжестью своей ноши,
заметил Сашко. – Следы смоет, авось
и обманем Беркера.
Раневский ничего не ответил.
Недавно оправившись от болезни, он
с трудом переставлял отяжелевшие
ноги, сбилось дыхание, легкие горели
огнем.
- Еще немного поднажмите, ваше
благородие. Скоро спуск будет, там
легче станет, - пытался подбодрить
его паренек.
Когда начало светать, беглецы
достигли своей цели. Вход в пещеру
был неимоверно узким, но дальше
она расширялась, образовывая вполне
надежное укрытие.
Ты бывал здесь? – отдышавшись,
спросил Раневский.
Сашко кивнул:
- Два года назад вместе с младшим
братом Беркера, которого вы убили.
- А Беркер знает о ней? –
поинтересовался Александр.
- Нет, - усмехнулся мальчишка. –
Это секрет Селима был. Здесь кое-что
припрятано должно быть.
Двинувшись на ощупь вглубь
пещеры, Сашко вскоре издал
торжествующий вопль, - Есть!
- Что там? – спросил Раневский.
- Кое-что из одёжи, кинжал еще, -
довольный своей находкой отозвался
мальчик.
Как и предсказывал Афанасий,
турки хватились беглецов наутро.
Недолго раздумывая, Беркер снес
голову с плеч казаку, выхватив саблю
у одного из своих воинов, остальных
рабов попытались допросить, но без
Сашко выяснить что-либо не
представлялось возможным, и потому
их оставили в покое. Беркер выслал
погоню, а сам остался
восстанавливать разрушенный двор.
Посланный им отряд вернулся с
пустыми руками на четвертые сутки.
Дойдя до самой Анкары и не найдя
никаких следов беглецов турки
вернулись. Беркер неистовствовал, но
вынужден был смириться с тем, что
на сей раз, видимо, русскому все
удалось от него ускользнуть.
На исходе второй седмицы, когда
подошли к концу взятые с собой
припасы и Раневский с Сашко доели
на ужин последние сухари, решено
было тронуться в путь.
- Пойдем по хребту, - решил
мальчишка. – Тропинка там совсем
узкая и каменистая, ей мало кто
пользуется. Вы, ваше благородие,
когда спустимся, рта не открывайте.
Я буду говорить, что вы немой, -
наставлял Раневского Сашко.
- Хорошо, - согласился Александр,
оглядывая себя.
Сашко умудрился стащить в
селении кое-что из одежды.
Переодевшись, Раневский стал похож
на турецкого крестьянина. За долгое
время пребывания под палящим
солнцем кожа его уж давно
приобрела бронзовый оттенок,
выдавали его только почти белые,
выгоревшие на солнце волосы и
борода, а также невероятно синие
глаза.
- Бороду сбрить надо, - задумчиво
разглядывая его, предложил Сашко. –
Волосы под чалмой можно спрятать,
лицо сажей вымазать.
Взяв кинжал, Александр спустился
к ручью. Чертыхаясь от того, что
несколько раз порезался, Раневский
избавился от довольно густой
бороды, что успела отрасти за время
его плена. Сашко аккуратно довел
дело до конца и, беглецы тронулись в
путь.
Спустившись к Анкаре, решили
двигаться по ночам, а днем стараясь
найти укрытие, держались подальше
от дорог. Питались, чем придется.
Сашко с риском быть пойманным за
руку и лишиться оной подворовывал
на рынках в маленьких городках,
куда они иногда решались зайти.
Смуглого чернявого Сашко
принимали за турка благодаря тому,
что он довольно бегло говорил на
турецком.
Насколько запомнил Александр на
то, чтобы добраться от Измаила до
Анкары у отряда Беркера ушло чуть
более трех седмиц, обратный же путь
занял почти два месяца. На исходе
октября добрались до Варны. До
русских оставалось совсем рукой
подать, чуть более ста пятидесяти
верст. Сашко удалось выведать, что
русские войска заняли Рущук и
оставили там свой гарнизон.
- Еще дня три и у своих будем, -
сидя вечером у пылающего огня, тихо
заметил Раневский.
- Похоже на то, - улыбнулся в
ответ Сашко.
Наскоро перекусив, путники
затушили костер и тронулись в
дорогу. Обычно говорливый и
неугомонный Сашко в эту ночь был
необычайно молчалив.
- О чем задумался? – обратился к
нему Раневский.
- Вот доберемся мы до своих, а
дальше что? – вздохнул Сашко.
- Ты откуда родом будешь? –
поинтересовался Раневский.
- Из Луганской станицы, -
отозвался паренек.
Александр замолчал, обдумывая
сказанное: «Если везти мальчишку
домой, то самое малое – это еще две
седмицы в пути, - вздохнул он. – Ну,
уж коли пообещал Афанасию, значит,
отвезу», - решил Раневский.
Летняя военная кампания
окончилась и молодому русскому
главнокомандующему князю
Багратиону предстояло теперь
разрешить непростую задачу: перед
армией возвышалась громада Балкан,
а там, за этим суровым хребтом —
заветный Царьград. Движение
вперед, продолжение кампании могло
бы привести к чрезвычайно
серьезным последствиям. Но как бы
ни соблазнительны были
перспективы дальнейшего похода,
главнокомандующий не счел
возможным осуществить его.
Слишком слабы были для этого силы
Дунайской армии, слишком
недостаточны были ее средства. Даже
оставить армию на зиму в
придунайской Болгарии было
слишком великим риском и, потому,
оставив гарнизоны в важнейших
придунайских правобережных
крепостях, Силистрии, Рущуке и
Никополе, Багратион отвел войска на
зимние квартиры в Молдавию и
Валахию. Спустя три седмицы
Раневский чисто выбритый и одетый
по форме соответственно своему
званию, уже стоял перед генералом
Зассом.
- Бог мой, Александр Сергеевич, -
качал головой Андрей Павлович,
слушая его рассказ о злоключениях в
турецком плену. – Жаль, жаль
Меньшова, но как же я рад, что вы
живы. Уже отписали своим родным?
- Еще нет, - нахмурился Раневский.
– Но сегодня же отпишу.
Раневского временно разместили
вместе с адъютантом Андрея
Павловича. Александр не собирался
задерживаться в расположении
русских войск, в первую очередь он
собирался позаботиться о судьбе
Сашко. Он решил, что сам лично
сопроводит паренька до Луганской
станицы. Оставалось известить жену
и сестру о том, что он жив и в скором
времени объявится.
Раневский, взяв в руки перо, долго
сидел над чистым листом бумаги.
«Как написать о том? – размышлял
он. – Какие слова подобрать, чтобы
сообщить подобные вести?» -
Александр тяжело вздохнул, не
ложились слова на бумагу.
Будучи в руках Беркера Александр
много думал о том, как бы могла
сложиться его семейная жизнь, коли
довелось бы ему вернуться, и вот
ныне, когда впереди был путь домой
вновь его стали одолевать сомнения.
«У меня еще будет время подумать,
пока повезу Сашко домой, -
рассуждал он. К чему спешить?» С
такими мыслями он закрыл
чернильницу и убрал перо и бумагу.
Ночью ему не спалось: мыслями он
то и дело возвращался к Надин. «К
чему лукавить? – вздохнул
Раневский, - Отнюдь не желание
увидеться с женой давало силы жить
дальше». Где-то глубоко в душе
теплилась надежда, что все еще в его
жизни может перемениться. Но самое
странное было в том, что он не мог
вспомнить, как она выглядит.
Прикрыв глаза, он пытался по памяти
восстановить облик возлюбленной в
своем воображении. Он знал, что у
нее голубые глаза, мягкий, как
золотистый шелк локоны, нежная
гладкая кожа, но все это не желало
скалываться в единый образ. «Как
странно, - усмехнулся Раневский, -
отчего я хорошо помню свою жену и
совершенно забыл Надин? Стоит
подумать о Софи и в мыслях тотчас
возникает ее образ».
Стоя на крыльце небольшого
деревянного дома, который занимали
несколько офицеров Тверского
драгунского полка, Раневский
глубоко вдохнул морозный воздух
конца ноября. Он сам себя загнал в
ловушку. Все проклятая гордость.
Александр мыслями своими вернулся
в те дни, когда на него свалилась
весть о самоубийстве его брата.
Письмо от дядюшки пришло в
Москву на адрес его съемной
квартиры. Раневский не поехал сразу
к Владимиру Александровичу, как
тот просил в своем письме, а
отправился прямиком в Рощино.
Анатоль не оставил никакой
посмертной записки, но, впрочем,
причина того, отчего он наложил на
себя руки, была и так очевидна.
Разбирая его бумаги, Александр с
трудом осознал истинный размер
финансовой катастрофы, постигшей
их семью. Одних долговых расписок
набралось почти на сорок тысяч. Для
гвардейского офицера эта сумма была
непомерно велика. Оставалось одно.
Как не противился Раневский тому,
визита к Владимиру Александровичу
было не избежать.
Дядюшка не преминул высказать
племяннику все свои соображения по
поводу его образа жизни:
- Ты ходишь по краю, Александр!
– повысил голос Владимир
Александрович, едва они остались
наедине с племянником. –
Бесконечно так не может
продолжаться. Я наслышан о твоих
похождениях: кутежи, дуэли, карты!
Ради чего ты живешь? Ради чего?
Ответь мне Бога ради! Неужели
пример Анатоля ничему тебя не
научил? Я всегда считал, что ты
способен на большее, нежели
впустую прожигать свою жизнь.
- Полно, дядя, - сердито сверкнул
глазами Раневский. – Я к вам приехал
не затем, чтобы нотации
выслушивать.
- Я помогу, но ты должен изменить
свою жизнь, - уже тише заговорил он.
Владимир Александрович
потребовал от него оставить службу и
обзавестись семьей, благо и
подходящая девица на выданье уж
имелась у него на примете. Только на
таких условиях он был согласен
оплатить долги Анатоля. Не
раздумывая ни минуты, Александр
ответил отказом, заявив, что он в
состоянии самостоятельно решить
все свои временные затруднения.
Однако же мысль о браке по
расчету, высказанная родственником,
прочно засела в его голове.
Раневскому претило, что кто-то пусть
даже из самых благих побуждений,
пытается решить его судьбу, но ничто
не мешало ему самостоятельно пойти
тем же самым путем. Почти год, он
как мог платил по долгам брата,
скрываясь от его кредиторов, но так и
не решался на последний, как ему
тогда казалось, отчаянный шаг.
Только увидев кузину Завадского, он
вновь вернулся к мыслям о браке по
расчету. Как бы то ни было, решение
было принято. И вот ныне он совсем
скоро встретится с последствиями
своего решения. Тяжело было на
душе от этих мыслей. Как встретит
его Софи? Будет ли рада его
возвращению? Сможет ли он сам
начать все сначала, постаравшись,
чтобы их семейная жизнь обрела хоть
какую-то видимость благополучия? И
о наследнике не мешало бы подумать,
- вздыхал Раневский.
Он так и не сомкнул глаз этой
ночью, а поутру они вместе с Сашко
выехали по направлению к его
родной станице. На то, чтобы одолеть
почти тысячу верст ушло почти две
седмицы. В Луганскую станицу
путешественники въехали поздним
вечером в начале декабря. Свернув на
улицу, где был дом казака Афанасия,
Сашко пришпорил лошадь.
Раневский же напротив придержал
жеребца. Повернув за угол, в синих
зимних сумерках Александр
разглядел спешившегося Сашко.
Подъехав ближе, Раневский мрачно
оглядел пепелище, что осталось
вместо крепкой избы.
- Это был твой дом? – повернулся
он к мальчику.
Сашко кивнул не в силах
вымолвить ни слова.
- Где дом старшего вашего?
- На соседней улице, - выдавил из
себя паренек. – Да Бог его знает, кто
атаман станичный ныне, три года
минуло. Переизбрали поди.
- Показывай дорогу, - развернул
своего жеребца Александр.
Спустя четверть часа, Раневский
уже стучал в крепкие ворота,
богатого подворья. Завидев перед
собой офицера, казачок, открывший
калитку, сдернул с головы шапку.
- Ваше благородие, - изумленно
воззрился он на вошедшего во двор
Александра, - Вы никак к атаману
будете?
- Стало быть, здесь атаман живет?
– поинтересовался Раневский.
- Здесь, здесь, ваше благородие.
Как доложить прикажете?
- Поручик Раневский, - отозвался
Александр, с любопытством
осматриваясь.
Александра вместе с Сашко
проводил в дом все тот же казачок,
что открывал им ворота. Хозяин дома
встретил их в просторной горнице.
- Господин поручик, - склонил
голову станичный атаман и перевел
взгляд на Сашко. - Боже правый,
Морозов никак, - удивленно
воскликнул он.
- Дядь, Михась, - выступил вперед
Сашко, неловко переминаясь с ноги
на ногу, - мои-то где?
- Ты присядь, Сашко, - вздохнул
казак, - и вы, ваше благородие
присаживайтесь.
Александр скинул шинель,
которую у него принял подбежавший
тотчас казачок, Сашко расстегнул
подбитый мехом казакин и
осторожно присел на краешек
длинной скамьи, придвинутой к
столу.
- Год назад братья твои и Василь, и
Федор под Рущуком сгинули, упокой
Господи души их, - перекрестился,
повернувшись к образам в углу
горницы атаман.
- А мать? Мать где? - дрогнувшим
голосом поинтересовался паренек.
- Изба ваша сгорела по лету еще, -
тихо продолжил атаман. – И Авдотья
в огне сгинула.
Сашко спрятал лицо в ладонях,
худенькие плечи вздрагивали от
сдерживаемых рыданий.
- Сирота стало быть Сашко, -
нахмурился Раневский.
- Сирота, как есть, ваше
благородие, - со вздохом отозвался
атаман. – Сирота? – встрепенулся
казак. – Стало быть и Афанасия нет
уж?
- Упокой Господи его душу, -
перекрестился Александр. – Мы с
Сашко из плена турецкого бежали
вместе, - добавил он.
- Вон оно что, - протянул атаман. –
Ну, Сашко у меня пока поживет, а
дальше видно будет.
Раневский остановившимся
взглядом уставился на пламя свечи.
Рядом тихо всхлипывал мальчик. Все
внутри Александра воспротивилось
тому, чтобы оставить мальчишку на
произвол судьбы. Пусть в его родной
станице, но все же одного.
- Родня у него какая есть? –
поинтересовался он, кивнув на
паренька.
- Пришлые они. Лет пятнадцать
тому назад в станицу пришли да
осели здесь. Вот Сашко как раз в тот
год на свет народился.
- Со мной поедешь? – положил он
руку на плечо мальчишки.
Вскинув на Раневского
покрасневшие от слез глаза, Сашко,
опасаясь, что Александр передумает,
быстро кивнул головой.
- Ну, вот и ладно, - вздохнул
Раневский. – На постой-то возьмете
на ночь? – обратился он к атаману.
- Да вы, ваше благородие в том не
сомневайтесь даже, - поднялся со
своего места казак. – Сейчас велю
постель вам приготовить, да ужин
подать. Не обессудьте, чем богаты,
тем и рады.

Глава 11

Прошло лето, в трудах и заботах


минула осень: убрали поля, сделали
запасы на зиму. Вот и пришла пора,
когда можно было трогаться в путь,
но Софи все никак не могла решиться
и раз за разом откладывала отъезд.
Наступил декабрь. «Ну, что же Софья
Михайловна, - глядя поутру на
кружащиеся за окном крупные
пушистые хлопья размышляла
девушка, - коли не хочешь Рождество
в дороге встречать, то выезжать
надобно не далее, чем завтра поутру».
- Алёна, - обернулась она к своей
камеристке, убирающей шпильки с
туалетного столика, - собери-ка,
голубушка, вещи мои. Завтра поутру
в столицу поедем.
Алена подавила тяжёлый вздох.
Ох, и не по нутру была ей поезда в
Петербург. «И что барыню в столицу
потянуло? Мало разве ж в округе
женихов достойных. Да взять того же
Рогозина. Ужо как он на Софью
Михайловну глядел в прошлую
пятницу на службе. И собой хорош, и
богачом в округе слывет, ан нет, не
глянулся барыне нашей. Даже
взглядом его не удостоила».
Отдав распоряжение собираться,
Софья отправилась в библиотеку,
дабы переговорить с Савелием
Арсеньевичем: «Ох, и недешево мне
сезон в Петербурге обойдется», -
вздохнула Софи, прикинув затраты
на новый гардероб, ибо то, что
имелось в ее распоряжении были все
сплошь вдовьи одежды.
Управляющий, по заведенной
традиции, уже ожидал ее.
- Софья Михайловна, - привстал со
своего места Савелий Арсеньевич,
едва лакей распахнул двери перед
хозяйкой.
- Савелий Арсеньевич, голубчик, -
улыбнулась ему Софья, - у меня
разговор к вам имеется.
- В столицу все ж собрались, -
вздохнул Горин.
- Как вы догадливы, mon ami, -
слегка нахмурилась Софи.
- Десять тысяч, более дать не могу,
- насупился Горин.
- Помилуйте, этого мне на булавки
едва хватит, - покачала головой
девушка.
- У флигеля крыша потекла, по
осени жернов на мельнице треснул,
менять надобно, - начал перечислять
управляющий.
- Знаю, знаю, - махнула рукой
Софья. – Речь о будущем моем идет,
Савелий Арсеньевич.
- Ну, хорошо, пятнадцать, сдался
Горин.
- Ну, вот и ладно, - улыбнулась в
ответ Софья. – Пусть выезд назавтра
готовят.
Вернувшись в свой будуар, Софья
застала там Алёну, командовавшую
двумя девками, укладывающими
багаж барыни. В комнате стояли
открытые сундуки, на софе лежало
несколько шляпных коробок.
«Господи! Хаос какой! - выдохнула
Софья, с трудом подавив
раздражение. – Вся моя жизнь
сплошной хаос», - нахмурилась она,
вспомнив Раневского. Сердце
отозвалось привычной болью.
Опустившись в кресло, Софи закрыла
лицо руками, непрошеные слезы
навернулись на глаза.
- Все вон! – указала она рукой на
двери.
Не посмев ослушаться, прислуга
торопливо покинула комнату. Софья
разрыдалась. Вновь вспомнился день
похорон, заколоченный гроб, тихие
шепотки соседей и столь неуместная
в подобной обстановке полная
превосходства улыбка золотоволосой
красавицы Надин. О, нынче она
знала, имя той, что украла сердце ее
супруга. Перед отъездом из Рощино
Кити с каким-то злорадным блеском
в огромных голубых, таких же, как у
Александра глазах, зачем-то поведала
ей о любви брата к их соседке.
«Зачем? Зачем она говорила о том?» –
всхлипнула Софья. Ведь даже сейчас,
по прошествии стольких долгих дней
и ночей больно было вспоминать
злые слова золовки. «Ах! Саша, что
же мы наделали? - вздохнула Софья,
утирая слезы. – Что же я наделала?»
Но все отныне в прошлом и
впереди ждет жизнь иная. Будущее
одновременно манило и пугало своей
неизвестностью. Вволю нарыдавшись
о своей прошлой жизни, о трагически
окончившейся любви к красавцу
супругу, Софи вышла в уборную. Она
долго плескала на лицо холодной
водой, пытаясь успокоиться. В
будуаре тихо перешептываясь между
собой, девки вновь принялись за
работу.
Последней ночью в Нежино Софье
не спалось: она то проваливалась в
короткий сон, то вздрагивая всем
телом, просыпалась от какой-то
неясной тревоги. Явь и короткие
ночные грезы смешались в ее
сознании в причудливые образы.
Закрыв глаза, она видела себя в
Петербурге, в огромной и
умопомрачительно роскошной
бальной зале. И хотя до того никогда
не бывала в столичном свете, она
доподлинно знала, что это он – город
на который она возлагала такие
большие надежды. Но самой
странное было в том, что в этом
своем видении на грани сна, когда
мысли ее потеряли четкость и трудно
было определить, где ее мечты о
будущем, а где принесенные
беспокойной ночью видения, она
легко скользила по паркету под
чарующие звуки вальса в объятьях
Раневского.
«Господи! – перекрестилась она,
поднявшись с постели. – Да что же
это? Зачем ты мучаешь меня,
Господи? Нет его более. К чему эти
сны? Вот ежели бы Корсаков
привиделся, то оно понятно было бы,
а Саша…»
С тяжелым сердцем поутру Софья
покинула Нежино. Вполуха
выслушав наставления Савелия
Арсеньевича, девушка торопливо
забралась в экипаж, поставленный на
зиму на полозья, и, махнув рукой на
прощание, вышедшей проводить ее
домашней челяди, стукнула в стенку,
подав сигнал трогаться.
Резво бежала по укатанному
зимнику великолепная четверка
гнедых. Мелькали за оконцем
деревеньки, почтовые станции,
заснеженные рощи и перелески. На
ночлег останавливались в постоялых
дворах. На исходе второй седмицы
въехали в столицу. Несмотря на
долгую дорогу и накопившуюся
усталость Софья с живым
любопытством всматривалась в
столичные улицы, пока возница вез
ее к дому, где она родилась, и откуда
двенадцать лет назад ее увез старый
граф Завадский. Экипаж остановился
напротив довольно большого
особняка, выбежавший из парадного
лакей, бросился отворять дверцу
кареты. Ступив на заснеженную
мостовую, Софья огляделась:
багровый закат отражался во льду
Мойки алыми всполохами, быстро
спускавшиеся на город сумерки,
скрывали очертания домов на
противоположном берегу реки. Мимо
под залихватское гиканье молодого
возницы промчались небольшие
санки. «Ну, здравствуй, столица», -
вздохнула девушка.
- Софья Михайловна, - склонился в
поклоне лакей, - милости просим.
Опираясь на его руку, Софи
поднялась по ступенькам и помедлив
некоторое время ступила в
переднюю.
- А ведь ничего здесь со времен
Анны Михайловны и не поменялось,
- тихо заметила она, всматриваясь в
окружающую ее обстановку в
скудном свете пяти свечей в тяжелом
серебряном подсвечнике, которые не
в силах был рассеять полумрак
царивший в огромном холле.
Пожилой дворецкий, служивший в
доме еще при жизни madame
Берсеневой, торопливо
перекрестился, разглядев позднюю
гостью. Заметив его жест, Софи
усмехнулась.
- Да не так уж я и похожа на
маменьку свою, Федор, - похлопала
она его по плечу. – Ну, что
проводишь в комнаты, или так и
будешь на пороге держать?
- Милости просим, барыня, -
засуетился слуга. – Ужо готово все,
со вчерашнего вас ждали.
- Метель задержала, - улыбнулась
Софья, направляясь вслед за
дворецким.
- Ужин в столовую подать? –
поинтересовался Федор.
- Скажи, пусть в комнаты
принесут, - устало вздохнула Софи.
Первое утро в столице выдалось
морозным и ясным. Отказавшись от
завтрака и выпив по своему
обыкновению лишь чашечку горячего
кофе, Софи собралась на прогулку.
Взяв себе в спутницы Алёну да лакея
Никитку, дабы не заблудиться в
большом городе, Софья направилась
в галантерейную лавку. Дойдя до
перекрестка, она свернула на Невский
и неторопливо зашагала вдоль улицы
разглядывая витрины и прохожих.
Кого здесь только не было:
прогуливалась, заходя в ту или иную
лавку чистая публика, спешили по
своим делам служащие, мастеровые,
мимо Софьи прошли два офицера
Преображенского полка, чей вид
свидетельствовал о том, что накануне
молодые люди провели весьма
бурную ночь. Один из них слегка
замедлил шаг и оглянулся ей вслед.
Уловив краем глаза это движение,
Софи не смогла сдержать довольной
улыбки. Ах! как приятно было
ощущать себя привлекательной,
такой, вслед которой оборачиваются.
Разглядев вывеску салона модистки,
Софья замедлила шаг. Девушка в
нерешительности замерла. Когда она
готовилась к своему первому сезону в
Москве, тетушка отвезла ее и Лидию
к Madamee Мари-Роз Обер-Шальме
самой известной и дорогой модистке
Москвы. Тогда Ольга Николаевна
сама выбирала и фасоны, и ткани и
прочие мелочи как то перчатки,
кружева, ленты, шляпки, а ныне ей
самой предстояло сделать выбор.
Толкнув двери, Софья шагнула
внутрь и замерла на пороге.
Навстречу ей тотчас поспешила
хорошенькая девица.
- Что угодно mademoiselle? –
поинтересовалась девушка.
- Madame, - поправила ее Софи. –
Мне угодно заказать новый гардероб.
- Позвольте, я приглашу madame
Луизу, - улыбнулась девушка и
торопливо направилась в задние
комнаты.
Софья с любопытством огляделась.
Казалось, здесь в одном довольно
небольшом помещении было собрано
все, что могло порадовать самую
изысканную и привередливую
модницу.
- Madame, - услышала она за своей
спиной и обернулась. – Позвольте
заметить, что вы сделали правильный
выбор, - улыбаясь заметила
черноволосая худощавая женщина
лет сорока.
Француженка цепким взглядом
оглядела посетительницу и,
удовлетворенная осмотром, жестом
предложила пройти в гостиную.
- Вы желаете заказать новый
гардероб? – поинтересовалась
модистка, присаживаясь напротив
посетительницы и раскладывая перед
нем последние парижские журналы.
Софья невольно залюбовалась
миниатюрной француженкой. О, она
отнюдь не была красавицей, но
столько было в ней изящества и
достоинства, что она не могла не
привлекать внимания. Madame Луиза
все говорила и говорила, показывая
ей все новые и новые образцы тканей,
а Софи лишь рассеяно кивала
головой. Заметив, что Софья ее не
слушает, модистка вздохнула.
- Вы очень красивы madame, -
заметила француженка. – Если вы
доверяете моему вкусу, в этом сезоне
Петербург будет у ваших ног. Я ведь
правильно поняла вас? Вы надеетесь
найти супруга? – поинтересовалась
она, многозначительно взглянув на
черное вдовье платье.
Весьма удивленная ее прямотой,
Софья кивнула головой.
- Тогда начнем, пожалуй. Девушки
снимут с вас мерки, а через три дня я
привезу вам первые три платья на
примерку.
Когда спустя два часа Софи
выходила из модной лавки, она
выдохнула с облегчением. Эта
круговерть, что завертелась вкруг
нее, едва она встала на невысокую
банкетку, совершенно лишила ее сил.
Ее бесконечно поправляли, просили
поднять или опустить руки, она сама
себе казалась некой марионеткой,
куклой, которую дергают за ниточки.
Вдохнув поглубже морозный
воздух, Софи собралась тронуться в
обратный путь в компании своих
провожатых, но заслышав знакомый
голос остановилась: из крытого возка,
остановившегося напротив входа в
лавку, браня на чем свет стоит
нерасторопного лакея, выбралась
Лидия.
Смерив оценивающим взглядом
молодую женщину, взирающую на
нее в немом изумлении, Лиди
направилась к лавке. «Бог мой, да она
же не узнала меня!», - удивленно
моргнула Софи. Мысль эта
показалась ей настолько забавной,
что она не выдержала и рассмеялась.
- Лидия Дмитриевна! – окликнула
она кузину, вынуждая ту
остановиться и обернуться.
- Мы знакомы? – удивленно
приподняла брови Лиди, подходя
ближе.
Внимательно всматриваясь в лицо
окликнувшей ее женщины, Лидия
всплеснула руками:
- Боже мой, Софи! Это ведь в
самом деле ты? Глазам не верю! – но
тотчас спохватившись, понизила
голос. – Ты здесь в Петербурге.
Давно ли?
- Вчера приехала, - улыбнулась в
ответ Софья.
- Какая удача, что мы встретились,
- защебетала Лидия. – Ты непременно
должна приехать к нам. Где ты
остановилась? Ах! Что я спрашиваю.
Вестимо, в доме на Мойке.
Софья улыбаясь кивнула в ответ.
- Жаль, что я нынче тороплюсь, но
прошу тебя, завтра непременно будь
у нас к чаю. Мы обычно по
понедельникам принимаем, но тебя я
буду рада видеть в любой иной день.
- Я непременно буду, - пообещала
Софи, прощаясь с кузиной.
Возвращаясь домой, от madame
Луизы, Лидия все никак не могла
прийти в себя после неожиданной
встречи: «Это хорошо, что Софи
приехала совсем недавно и еще не
успела появиться в столичном свете, -
сосредоточенно нахмурилась Лидия.
– Ведь я сказала, что она собралась
принять постриг. Теперь я смогу
говорить всем, что это я отговорила
ее от того, чтобы схоронить себя
заживо за стенами монастыря, -
решила она. – Но, Боже правый, как
же она переменилась, ведь не оклики
она меня, я бы ни за что не признала
ее».
Добравшись до дома, Лидия
поспешила поделиться последней
новостью с супругом.
- Ты не представляешь, кого я
встретила нынче на Невском! –
заявила она, входя в библиотеку, где
Алексей расположился после
завтрака за чтением.
- Вероятно, Бетси, - не отрывая
взгляда от книги, отозвался Корсаков.
- Ах, если бы! – рассмеялась
Лидия. – Софи приехала в столицу.
- Софи? – не скрывая удивления,
посмотрел на жену Алексей.
- Моя кузина, вдова Раневского, -
пояснила Лидия.
- Софья в Петербурге? – отвлекся
от чтения Корсаков. – Быть того не
может.
- Отчего же? Я пригласила ее к нам
назавтра к чаю. Сам во всем
убедишься. Впрочем, она так
переменилась, что я насилу узнала ее,
- скороговоркой произнесла Лидия,
рассматривая свое отражение в
стеклянной дверце книжного шкафа.
Алексей задумчиво перевернул
страницу, вспоминая нечаянную
встречу с Софьей на дороге, ведущей
от монастыря Рождества Богородицы.
- Буду рад увидеться с ней, -
равнодушно отозвался он, отложив
книгу и поднимаясь с кресла.
Лидия поверила тому деланному
равнодушию, с которым ее супруг
встретил новость о появлении Софьи
в столице. Поняв, что ничего нового
она более не услышит, она
поспешила в свои покои, дабы
переодеться к обеду.
Софья, меж тем возвращаясь,
домой тоже размышляла о нечаянной
встрече с Лидией. «Какое
удивительное совпадение, - думала
она, - первым знакомым мне
человеком, коего я встретила в
столице, оказалась именно Лидия. Но
может, оно и к лучшему. Я терялась в
догадках с чего мне начать не будучи
принятой ни кем в Петербурге, и вот
судьба ныне сама всем
распорядилась».
На следующий день собираясь к
Корсаковым Софья долго думала над
тем, как ей вести себя с Алексеем и
пришла к выводу, что лучше всего
будет сделать вид, будто ничего
промеж них не случилось. «Но ведь и
в самом деле ничего не случилось.
Всего лишь случайная встреча, -
убеждала она себя. – Стоит ли столь
незначительный случай того, чтобы о
том думать? Корсаков наверняка уже
позабыл об этой встрече, одна я
переживаю по этому поводу». И все
странное волнение охватило ее, когда
крытый возок остановился перед
парадным роскошного особняка на
Морской улице. Дворецкий
распахнул перед нею двери в
переднюю. Передав подбежавшему
лакею крытый бархатом салоп и
капор, Софи прошла вслед за
чопорным, исполненным важности
дворецким Корсаковых. Перед ней
распахнулись двери в небольшую
уютную гостиную. Остановившись на
пороге, она огляделась. Лидия, сияя
искусственной улыбкой, поднялась
ей навстречу.
- Софи, как же я рада, что ты все
же приехала, - раскрыла она ей
объятья.
- Я тоже очень рада, что встретила
тебя накануне, - улыбнулась в отчет
Софья.
- Софья Михайловна, - поднес к
губам ее руку Алексей. – Как же
давно мы не виделись с вами.
Последний раз в Москве вроде? -
чуть заметно улыбнулся Корсаков.
Софи хотела было возразить, но
ощутив, как Алексей легко сжал
кончики ее пальцев, промолчала.
«Как странно, - вздохнула она под его
пристальным взглядом, - отчего он не
захотел сказать, что мы виделись по
весне? Нехорошо все же вышло.
Получается, что у меня с Корсаковым
есть некая общая тайна, о которой
Лидии ничего не известно. Нет, не
должно так быть. Надо было сказать
Лиди, но теперь-то поздно», -
покраснела она.
Усаживаясь за стол, Лиди
недовольно нахмурилась от того, что
Алексей первым отодвинул стул для
Софьи и только уж потом для нее.
Однако, не желая показать, что не все
у них в семье так гладко, как
хотелось бы, Лидия быстро взяла
себя в руки и принялась разливать
чай по чашкам. Желая занять гостью
беседой, она начала рассказывать
Софье о столичных нравах,
совершенно не придавая значения
тому, что большинство из тех, о ком
она старалась поведать кузине, той
незнакомы.
Пытаясь скрыть неловкость,
вызванную пристальным взглядом
Корсакова, Софья поднесла к губам
чашку с чаем. Сделав небольшой
глоток, она отставила ее в сторону.
- Как дела у André? –
поинтересовалась она у Лидии.
- André? - улыбнулась Лиди, -
Андрей совсем потерял голову от
одной provincial (провинциалочки). Да
ты должна знать ее – mademoiselle
Ильинская. У ее родителей имение по
соседству с Рощино.
- Надин? – выдохнула Софья.
- Да-да. Захлопала в ладоши
Лидия. Вы знакомы?
- Да, доводилось. Она была на
похоронах Александра Сергеевича, -
тихо отозвалась Софи.
- Весьма печальный повод для
знакомства, - грустно улыбнулась
Лиди. – По пути сюда мы заезжали в
первопрестольную. Это еще по осени
было.
- Тетушка с дядюшкой нынче в
Москве? – спросила Софья, желая
перевести разговор на другую тему.
- Да maman и papa как всегда сезон
проводят там. Но ты послушай:
mademoiselle Ильинская произвела
неизгладимое впечатление на все
светское общество в Москве. Один
чудак назвал ее новой Авророй и
André… Бедный André, он
совершенно ослеплен этой красотой.
- А что Надин? Как она к André? –
сдалась Софья, поддерживая разговор
на тему, навязанную Лидией.
- О, она холодна с ним, впрочем,
как и со всеми, кто имел несчастье
плениться ее дивной красотой.
- Тогда мне, в самом деле, жаль
его, - вновь взяла чашку с уже
остывшим чаем Софья.
- Ты будто знаешь что-то об этом?
– полюбопытствовала Лидия.
- Тебе показалось, - улыбнулась
Софья. – Ты же знаешь меня. У меня
не бывает секретов от кого бы то ни
было.
Поймав взгляд Корсакова,
улыбнувшегося при этих ее словах
понимающей улыбкой, Софи
почувствовала, как щеки заливает
румянец стыда. Она вновь солгала
Лидии.
- Лиди, Алексей Кириллович, я
рада был повидаться с вами, но мне
пора, - засобиралась Софья.
- О, я забыла тебе сказать, -
спохватилась Лидия. – На будущей
седмице мы даем бал. Весьма
скромный, конечно, по здешним
меркам. Я пришлю тебе
приглашение.
- Благодарю, но боюсь…
- Софи, я не приму отказа. Мне
очень бы хотелось, чтобы ты
непременно была у нас, да и лучше
всего начать знакомство с
петербургским светом в доме, где
тебе всегда будут рады.
- Лиди права, - поддержал супругу
Алексей.
- Благодарю, - улыбнулась Софья,
поднимаясь со стула, - я буду
непременно.
Торопливо простившись, Софи
отправилась домой. «Ах! Зачем же я
промолчала? – корила она себя. –
Надо было сказать Лидии, что мы
виделись с Алексеем. Но как сказать,
если сам Корсаков не захотел
говорить о том? Но отчего? Отчего он
не захотел говорить? И все же…
Нельзя так, - злилась на себя Софи.
Беспокойные мысли не давали ей
покоя весь день и ночью. Отчего то
на душе было гадко, будто она
сделала нечто очень дурное. Софья не
находила себе места. Ночью, когда
она, наконец, забылась тревожным
сном, ей вновь привиделось, что она
совсем еще маленькая девочка, она
вновь слышала громкие голоса из
кабинета отца и вновь видела
Наталью, притаившуюся за
портьерой. Проснувшись будто от
толчка, Софья села на постели. За
окном светало. «Натали, Боже, снова
Натали!» Спустив с постели босые
ноги, Софи нащупала комнатные
туфли и накинув капот, поднялась.
Выйдя из своих покоев, она тенью
скользила по коридору, неслышно
ступая по начищенному паркету.
Добравшись до дверей, ведущих в
комнаты, которые ранее, при жизни
Анны Михайловны, занимала
Наталья, Софья толкнула дверную
створку. Дверь с тихим скрипом
открылась. «Странно, - подумалось
ей, - отчего не заперты покои?» В
комнате царил полумрак от того, что
тяжелые портьеры на окнах были
наглухо задернуты. Отодвинув их в
сторону, она впустила в комнату
неяркий свет ненастного зимнего
утра. Софья сама не знала, зачем она
пришла в эту комнату? Что надеется
отыскать здесь? Оглядевшись, она
подошла к изящному бюро и
принялась выдвигать маленькие
ящички. «Да нет же, - расстроенно
покачала она головой, - если Натали
и хранила здесь какие-то свои
секреты, то, наверняка увезла все с
собой». Добравшись до самого
нижнего ящика, девушка
обнаружила, что он заперт.
Несколько раз, дернув ручку, она с
досады топнула ногой. «Где
надежней всего сохранить свои
секреты, как не в пустом доме? -
подумалось ей. – Здесь много лет
никто не жил, и если бы мне не
пришла в голову мысль поселиться
здесь на время сезона, еще с десяток
лет, никто бы не появился здесь.
Мишелю всего двенадцать. Еще
девять лет пройдет, пока он ступит во
владение». Оглядевшись в поисках
чего-нибудь, чем бы можно было
попытаться открыть замок, Софи
взяла со стола серебряный ножик для
разрезания бумаги. Подсунув тонкое
лезвие под собачку замка, она что
было силы надавила на рукоятку.
Лезвие ножа соскочило и полоснуло
ладонь. Тихо вскрикнув от
обжигающей боли, Софи обмотала
ладонь поясом капота и повторила
попытку. Тихо щелкнула пружина
внутри механизма замка и ящик легко
открылся. Ее взгляду открылась
стопка пожелтевших писем,
перевязанная тонкой голубой
ленточкой. Взяв их в руки, Софья
устроилась в кресле. «Я не должна
читать их, - вздохнула девушка.
– Но что, если это единственная
ниточка, которая приведет меня к
разгадке?».
Вытащив самое верхнее, Софья
дрожащими руками развернула лист
бумаги.
«Элен, mon coeur, если бы ты
только знала, как я тоскую по тебе. С
твоего последнего письма минуло две
седмицы, превратившиеся для меня в
вечность. Я знаю, что мы не можем
видеться пока, но верю, что настанет
тот час, когда я смогу назвать тебя
своей. Любовь моя, мыслями об этом
дне я и живу. Навеки твой, А.Р».
Свернув послание, Софья
прерывисто вздохнула. «Боже,
неужели это правда? Неужели ее
мать… Нет, не верю! - слезы
закапали на стиснутое в руках
письмо. – Не верю. Ну почему эти
письма хранились у Натали? Неужто
она что-то знала об этой связи?
Может даже помогала любовникам
устраивать встречи за спиной отца?
Боже, как это гадко!» - Софья
швырнула смятое письмо на пол.
«Как поверить тому? Моя мать… И
кто этот таинственный А.Р.?»
- Софья Михайловна, - услышала
она за своей спиной.
Обернувшись, девушка
встретилась с растерянным взглядом
Алёны. – Вас спрашивают?
- Кто? – вставая с кресла и
поднимая злополучное письмо,
поинтересовалась Софья.
- Так Алексей Кириллович с
визитом.
- Который час? – сердито спросила
Софья, запихивая письмо под
голубую ленточку.
- Десять пробило.
- О, Господи, – вздохнула Софи. –
Платье мне приготовь. Скажи, что
спущусь через четверть часа.
«Невероятно, - спеша в свою
комнату, думала Софи, я совершенно
не заметила, как минуло три часа.
Сколько же раз я прочла это гадкое
письмо? Я непременно узнаю, кто
этот А.Р. и что его связывало с моей
матерью, но для начала нужно узнать,
что нужно Корсакову? Зачем он здесь
в столь неурочное для визитов
время?»
Быстро умывшись и переодевшись,
Софья попросила Алёну собрать
волосы в простой узел на затылке и
спустилась в гостиную, где ее ожидал
Алексей.
- Софья Михайловна, - поднялся он
с кресла, едва она ступила на порог
комнаты. – Прошу простить, я,
видимо, разбудил вас. Но сколько
помнится, вы всегда были ранней
пташкой, вот и подумалось, что и
здесь в столице, вы своим привычкам
не изменяете.
- Не тревожьтесь, Алексей
Кириллович, - улыбнулась Софи, -
Вы не разбудили меня, как вы
справедливо заметили, я своим
привычкам не изменяю. Прошу
простить, что заставила вас ждать. Но
что вас привело ко мне?
- Софи, - Корсаков взял в руки ее
ладони, - я бы хотел поговорить о
нас.
- О нас? – Софья отняла у него
руки и отступила на несколько шагов.
– Я не понимаю вас, Алексей
Кириллович.
- О, не претворяйтесь, что не
понимаете, о чем речь, - шагнул к ней
Корсаков. - Признайтесь, вы ведь
потому приехали в столицу, а в не в
Москву, что надеялись на встречу.
- Бога ради, Алексей Кириллович, -
недоверчиво покачала головой
Софья. – Вы ведь не в серьез
говорите о том?
- Отчего же? Признаться, я рад, что
вы приехали. Я счастлив вновь
видеть вас.
- Вы не должны говорить мне
этого! – закрыла она уши руками. –
Пожалуйста, прекратите.
Я не… Я не должна слушать это.
- Софи, я скучал по вам с тех
самых пор, когда вы уехали из
обители. Вы просили не навещать вас
там, но я ослушался вашей просьбы.
Я был там, и когда мне сказали, что
вы покинули монастырь, мое сердце
едва не разорвалось от горя, что я не
смогу более видеть вас.
- Assez! Taire! (Довольно!
Замолчите!), - выставив вперед руки
ладонями кверху, остановила его
Софья. – Бога ради, вы муж моей
сестры. Уходите, прошу вас.
- Вы отвергаете меня, - усмехнулся
Корсаков. – Я понимаю, я не достоин
вашей любви, я был слеп и не
разглядел истинное сокровище. Я
люблю вас, Софи.
- Прошу вас, Алексей Кириллович,
никогда более не говорите мне этих
слов. Мы забудем обо всем, что было
сказано в этой комнате.
- Софи, вы не можете запретить
мне говорить о своей любви к вам, -
приблизился к ней Алексей. – Я уйду
сейчас, но отныне, мое место только
там, где вы.
Софья едва не выдернула свою
руку из ладоней Корсакова, когда его
губы коснулись тыльной стороны ее
ладони. Ее словно обожгло. Горячей
волной кровь быстрее побежала по
жилам. «Господи, Боже, - прижала
она ладонь ко рту, глядя вслед
выходящему из гостиной Алексею. –
Разве этого я желала? Разве об этом
просила тебя? Зачем, о Господи?
Зачем?». Сердце трепыхалось как
птичка в силах, жар заливал щеки и
шею. Что-то сжалось в груди, и
нежданные горячие слезы брызнули
из глаз. Софья без сил опустилась в
кресло и закрыв лицо руками
заплакала жалобно и горько.
«Невозможно поверить,
невозможно… Ведь год назад я бы
душу продала, только бы услышать
от него эти слова, а ныне…» Ныне
они пугают ее, заставляют
чувствовать себя какой-то гадкой и
порочной, ибо потому что не смотря
на то, что умом она понимала всю
греховность того, что он говорил ей,
душа ликовала. Она словно бы
разделилась на две половинки и одна
из них ненавидела его за эту боль, что
он принес ей своим признанием, а
другая… Другая готова была презрев
все законы Божьи и людские слепо
последовать за ним хоть на край
света.
«Так не должно быть. Я должна
объясниться с ним, я должна найти
такие слова, чтобы он поверил мне,
чтобы понял, что я ничего не
испытываю к нему», - поднялась она
с места и нервно заходила по комнате
из угла в угол.
Со странным чувством
возвращался домой Алексей. Когда
Софи не поправила его умышленную
оговорку во время своего визита к
ним, он решил, что она будет
благосклонна к нему, но ныне он не
был в том так уверен. Он не смог
ничего прочесть по ее глазам,
которые она старательно прятала от
него за занавесом роскошных ресниц,
но видел, как бьется тоненькая жилка
на ее стройной шейке, чувствовал ее
волнение, ощущал дрожь маленькой
ладони в своей руке. Она ничего не
сказала ему о своих чувствах, но ему
и не нужно было слов, чтобы понять,
то.
«Отчего противится? То, видимо,
игра. Как и всякая женщина, она
холодна со мной, зная, что тем лишь
сильнее разожжет тот пожар, что
горит во мне нынче», - решил
Корсаков. Алексей легко говорил о
любви, подобные слова не раз
слетали с его уст и уж давно утратили
свое истинное значение в его глазах.
«En amour comme à la guerre tous les
moyens sont bons. (В любви, как на
войне, все средства хороши)», -
улыбнулся он. Вновь в нем играла
кровь, вновь появился азарт
охотника, заполучить во что бы то ни
стало. И чем сильнее будет
сопротивление, тем более ценным
будет приз.
Глава 12
На следующий день после полудня
принесли обещанное Лидией
приглашение на бал к Корсаковым.
Софи долго вертела в руках изящную
карточку, первой ее мыслью после
визита к ней Алексея было
отказаться, но нужно было
объясниться с ним, заставить его
понять, что не ради интрижки с
мужем своей кузины она приехала в
Петербург.
Минуло Рождество, которое Софья
встретила с братом. Все было как в
далеком детстве: ель, украшенная
стараниями самой Софьи и Алёны,
сладости и обязательные
рождественские подарки. Софи долго
думала над тем, что можно было бы
подарить мальчику двенадцати лет и,
в конце концов, решила отдать ему
медальон с портретами их родителей.
Ведь она помнила и отца, и мать, а
Мишель никогда их не видел, так
пусть же они станут напоминанием о
том, что у него они тоже были.
Это был тихий вечер, наполненный
воспоминаниями о том времени, что
они вместе с братом проводили в
Завадном до того, как Михаил
поступил в кадетский корпус. Софи
про себя отметила, что Мишель
сильно изменился за последний год:
из робкого мальчика он превратился
в серьезного отрока. Вот вроде и
прошел вечер, так как того хотелось
Софье: в их тесном маленьком
семейном кругу, но в тоже время
остался некий осадок на душе. Она,
пожалуй, не смогла бы объяснить
словами то, что чувствовала, но все
же та близость, что была между ними
прежде, словно бы исчезла,
растворилась. Может от того, что она
так разительно переменилась и дело
было не столько в ее новом облике,
сколько в состоянии души, а может
от того, что Мишель повзрослел и
более не находил общество старшей
сестры для себя интересным.
«Наверняка у него появились
собственные друзья и интересы, а
возможно и тайны, которыми он не
пожелал с ней поделиться, от того и
возникло это отчуждение», -
вздыхала она лежа в постели после
праздничного ужина.
Наутро, после того, как Мишель
уехал обратно в корпус, к Софье на
примерку пожаловала модистка
вместе с обещанными платьями.
Облачившись в сапфирово-синий
бальный туалет из тончайшего шелка,
Софья замерла перед зеркалом. Она
смотрела на свое отражение, но не
видела его. Все ее мысли снова были
заняты последним свиданием с
Корсаковым: здравый смысл вопил о
том, чтобы собрать вещи и, не
оглядываясь покинуть столицу, но
тихий голос внутри нашептывал ей
совсем иное: «Куда я поеду? В
Москву? Туда, где каждый помнит
меня как неуклюжую толстуху
mademoiselle Берсеневу? Здесь же
никто, кроме Корсаковых не знает
меня. Только здесь я смогу начать все
с чистого листа. А Алексей… Я
должна объясниться с ним, я должна
найти такие слова, чтобы он понял,
что нас отныне ничего не связывает.
Я смогу, я обязательно скажу ему о
том», - размышляла стоя перед
зеркалом Софья.
- Madame, не нравится платье? –
поинтересовалась модистка,
разочарованная ее долгим
молчанием.
- Платье великолепно, -
улыбнулась Софи, заметив
обиженное выражение лица madame
Луизы. – Вы можете закончить его к
этой пятнице?
- Bien, - отозвалась модистка.
«Ну вот, я и ответила на свой
вопрос, - усмехнулась Софи, глядя на
свое отражение. – Я буду в пятницу у
Корсаковых и сегодня же напишу
Лиди, что принимаю ее
приглашение».
- Софья Михайловна, - приотворив
двери, заглянул в будуар дворецкий.
- Чего тебе, Федор? – обернулась
она.
- Да вот принесли. Велели вам
передать, - неловко замялся на пороге
Федор с букетом алых гибискусов.
- От кого? – холодно
поинтересовалась Софья, уже зная
ответ на этот вопрос.
- Тут еще письмецо, - протянул ей
конверт Федор.
Вскрыв послание, Софья быстро
пробежала его глазами.
- Невозможный человек! –
вырвалось у нее.
Смяв листок, она протянула его
Алёне:
- Брось в печь.
- А с ентим что делать? –
покосился на букет в своей руке
дворецкий.
Подойдя к слуге, Софи взяла из его
рук пламенеющие цветы, вдохнула
нежный аромат, осторожно погладила
тонкие лепестки. «Ты
притворяешься!» - говорил ей этот
букет. Еще раз вдохнув чудесный
аромат, Софи протянула букет
обратно Федору:
- Верни отправителю.
- У madame появился поклонник? –
улыбнулась модистка.
Софи не ответила на ее вопрос,
только недовольно поджала губы.
- Pardonnez-moi. Это не мое дело, -
стушевалась мастерица.
- Вы правы, madame, - сухо
отозвалась Софья. – Это не ваше
дело!
После полученной отповеди,
madame Луиза засобиралась на
выход. Спустя три дня в пятницу
утром, она привезла в дом на Мойке
законченный бальный туалет, а также
веер, перчатки и эшарп из газа в тон
платью, дабы прикрыть почти
обнаженные плечи. Алёна долго
колдовала над прической хозяйки,
собрав в высокий узел мелко завитые
пепельные локоны и оставив
открытой изящную тонкую шейку.
Софи удовлетворенно оглядела в
зеркале свое отражение: никогда в
своей жизни она еще не выглядела
так хорошо. Она была красива, и
сознание этого приятно грело душу.
«Помни, зачем ты идешь туда, -
вздохнула она. – Я должна
объясниться с Алексеем!». В памяти
вновь всплыл букет алых гибискусов.
«Ты притворяешься!». Притворство –
вот о чем говорили эти цветы.
«Господи, так ли далек был от
истины Корсаков, посылая мне этот
букет? Разве не сладко было мне
слышать его признание? Разве не
билось чаще сердце от одного его
горящего взгляда? Может, и в самом
деле я притворяюсь перед ним, перед
всеми и даже перед собой?»
Отвернувшись от зеркала, Софи
торопливо покинула комнату. Она и
так уже опаздывала, что, впрочем, ей
было только на руку: всегда легко
затеряться в большом скоплении
людей. Она так и не сумела
привыкнуть быть на виду и потому
всегда старалась быть как можно
более незаметной.
«Вот и дом на Морской, - подавая
руку сопровождавшему ее лакею,
вздохнула Софи, ступая на мостовую.
– Что ждет меня нынче?» Лидия
давно высматривала кузину среди
пребывающих гостей и не сводила
взгляда с дверей в бальную залу, но
даже она не сразу распознала в
красивой блондинке, появившейся на
пороге ту, которую ждала.
Извинившись перед теми, кто
окружил хозяйку бала тесным
кружком, Лидия покинула своих
гостей и устремилась навстречу
сестре.
- Софи, я уж думала, что ты не
придешь, - беря ее под руку,
улыбнулась Лиди.
- Отчего ты так решила? –
поинтересовалась Софья,
настороженно оглядывая огромную
бальную залу.
- Да ты робеешь никак? –
усмехнулась Лиди, поймав
встревоженный взгляд Софьи. –
Идем, я познакомлю тебя с ними, -
кивнула она в сторону небольшой
группы людей с интересом
наблюдающих за сестрами.
- Господа! – обратилась Лидия к
своим друзьям, - позвольте
представить вам мою кузину по отцу
Софью Михайловну Раневскую.
Софи, - обернулась она к сестре, - это
мои друзья: княжна Елизавета
Андреевна Черкасская, Лев
Алексеевич Петровский, графиня
Наталья Александровна Любецкая, ну
а с моим супругом ты уже знакома, -
рассмеялась Лидия.
- Очень приятно, господа, -
присела в легком реверансе Софья.
- Зовите меня просто Бетси, -
улыбнулась ей княжна Черкасская. –
Ваша сестра много говорила о вас.
Ужасная потеря: императорская
гвардия потеряла бесстрашного
офицера, а мы галантного кавалера в
лице вашего супруга.
- Мне тоже его не хватает, -
вздохнула Софья.
- Нам едва удалось убедить Софи
не покидать мирскую жизнь, -
заговорила Лидия.
- Вы правильно поступили, милая,
- взмахнула веером графиня
Любецкая, - Ваша жизнь не
кончилась со смертью супруга.
- Я слышал, в Индии тела
покойников предают огню, -
задумчиво произнес Петровский. –
Говорят, что жена покойника
восходит на костер, вроде как обряд
самосожжения.
- Лев Алексеевич! – досадливо
нахмурилась княжна Черкасская, - о
каких ужасах вы говорите.
- Не будем о грустном, -
улыбнулся Корсаков. – Софья
Михайловна впервые в Петербурге,
так не будем же омрачать ее
пребывание здесь.
- Вы, видимо, забыли, Алексей
Кириллович, я родилась в столице, -
насмешливо заметила Софья.
- Действительно, запамятовал, -
притворно вздохнул Корсаков. – Я
имел счастья познакомиться с вами в
первопрестольной. – Вы позволите
пригласить вас? Надеюсь, ваша
бальная карточка еще не заполнена?
- Еще нет. Но Вы же знаете,
Алексей Кириллович, что я почти не
танцую.
- Тем более надобно исправить это
досадное упущение, - глядя ей в глаза
произнес Корсаков.
Натянуто улыбнувшись, Софи
нехотя протянула Алексею свою
бальную карточку. Усмехнувшись, он
размашистым росчерком внес свое
имя напротив мазурки.
- Ну, тогда позвольте и мне, -
улыбнулся Петровский.
- Конечно, Лев Алексеевич, -
кивнула Софья.
- Шампанского? – жестом подозвал
проходящего мимо лакея Корсаков.
- Благодарю. Не откажусь, -
отозвалась Софи.
Взяв под руку графиню Любецкую,
княжна Черкасская отошла на
некоторое расстояние.
- Помнится, Лиди говорила, что ее
кузина нехороша собой, а вдовушка
даже очень недурна, - вполголоса
заметила Бетси.
- Это ревность и зависть, -
усмехнулась в ответ Наталья. –
Корсаков глаз с нее не сводит.
Очевидно, Раневский его опередил.
Они вроде дружили.
- Сама я не имела счастья быть
знакомой с Александром
Сергеевичем, но говорят, он еще тот
ходок был, - прошептала на ухо
графине княжна.
«Я не создана для этого, - думала
Софья, обводя тоскливым взглядом
залу, разряженных гостей. – Приехать
сюда было не самым правильным
решением». Допив бокал, она взяла с
подноса следующий. Софи с самого
утра почти ничего не ела и после
второго бокала ощутила легкое
головокружение.
- Софья Михайловна, - предложил
ей руку Корсаков, - помнится этот
танец мой.
Вложив свою ладошку в его руку,
Софи шагнула в круг танцующих.
- Мне надобно поговорить с вами,
Алексей Кириллович, - подняла она
голову, чтобы посмотреть ему в
глаза.
- Вы хотите говорить прямо здесь?
– удивленно протянул Алексей,
опускаясь на одно колено
в фигуре танца.
- Почему нет? – обходя вокруг
него, отозвалась Софи.
- Пожалуй, это не совсем удобно, -
тихо отозвался Корсаков. –
Предлагаю встретиться в библиотеке
через четверть часа. Вы легко найдете
ее, мой дом мало чем отличается от
дома вашего дядюшки в Москве.
- Алексей Кириллович, - сделала
попытку возразить Софья.
- Я буду ждать вас, - тихо
прошептал Корсаков, склонившись в
поклоне по окончанию мазурки.
«Это неправильно. Я не должна
идти туда, - тяжело вздохнула Софи,
проходя по полутемному коридору. –
Я должна была сказать ему обо всем
в зале, но он как будто специально не
дал мне и рта раскрыть. Все это –
игра с огнем, и именно мне суждено
будет обжечься им», - вздрогнула
она, берясь за ручку двери, ведущей в
библиотеку.
Отворив двери, Софья оказалась в
слабо освещенной комнате. Тени
скользили по углам, теряясь где-то
под потолком. Шурша шелком
бального платья, девушка прошла
внутрь и остановилась у массивного
письменного стола.
- Алексей Кириллович, - шепотом
позвала она.
За ее спиной закрылась дверь, и в
замке с тихим щелчком повернулся
ключ.
- О чем вы хотели поговорить со
мной? – поинтересовался Корсаков,
подходя ближе.
- Вы знаете. Я хочу просить вас
оставить ваши попытки завоевать мое
расположение.
- Вы уверены, что именно этого
хотите, Софи? – остановившись в
двух шагах от нее, спросил он.
- Пожалуй, это единственное в чем
я уверена, - прошептала Софи,
чувствуя, как пересохло в горле от
того, что он стоит так близко к ней.
- Вы лжете, Софи. Лжете себе и
мне, - прошептал в ответ Корсаков,
обнимая тонкий стан.
Софья увернулась от его поцелуя,
ощущая, как горячие губы
скользнули по щеке, коснулись
обнаженной шеи, там, где билась
тонкая жилка пульса.
- Не нужно, - упираясь ладонями в
его грудь, попросила она.
Голова закружилась, Софье
показалось, что ей нечем дышать.
Она судорожно дернула эшарп,
завязанный узлом на груди, чувствуя,
как он невесомой паутинкой скользит
по плечам, плавно опускаясь на пол.
- Ну, что ты? Что ты, милая? Зачем
противишься мне? – покрывая
поцелуями обнаженные плечи,
шептал Алексей.
Жаркой волной обдало все тело,
кровь застучала в висках. Сама не
сознавая того, Софи уцепилась за его
плечи.
- Прошу вас, Алексей Кириллович,
мне дурно, - выдавила она из себя.
Легко подхватив ее на руки,
Корсаков опустил свою ношу на
диван и отошел к окну. Отодвинув
портьеру, Алексей распахнул окно.
Дрогнув под сквозняком, погасло
пламя свечи. Ввернувшись к ней, он
опустился на колени подле дивана.
Софья, дрожа всем телом села,
отодвинувшись как можно дальше.
Но вряд ли причиной озноба стал
сквозняк, гуляющий по комнате.
Стянув перчатку, Корсаков коснулся
тыльной стороной ладони гладкой
щеки.
- Если бы ты только знала, что я
чувствую сейчас? – прошептал он. –
Ты плачешь? – удивленно промолвил
он. – Я сделал тебе больно?
- Нет, - отозвалась Софья. – Прошу
вас, выпустите меня отсюда. Мне
страшно.
- Чего ты испугалась, душа моя? Я
не причиню тебе вреда. Никогда,
слышишь? Я никогда не обижу тебя.
- Если это так, позвольте мне уйти.
- Bien sûr. Je ne vais pas Vous retenir
(Конечно. Я не стану удерживать
вас), - поднялся с колен Корсаков,
протягивая ей руку. – Вы вольны
уйти, ежели это то, чего вы желаете.
Я люблю вас, Софи, и не стану ни к
чему принуждать вас.
Опираясь на протянутую ладонь,
Софья поднялась и метнулась к
запертой двери, схватившись за
ручку.
- Не спешите, сердце мое, - догнал
ее Корсаков, положив свою руку
поверх ее.
Вставив ключ в замочную
скважину, Алексей медленно
повернул его.
- Один поцелуй, всего один, -
прошептал он.
Поднявшись на носочки, Софья
робко коснулась поцелуем его губ.
Приятная истома теплом разлилась в
груди, руки скользнули на широкие
плечи, тонкий шелк перчатки
зацепился за эполет. Корсаков
поймал губами тихий стон, прижимая
ее к двери всем телом. Как же горячи
были его ладони, скользящие по ее
спине, обжигая прикосновением даже
через ткань платья. Как же кружилась
голова от поцелуя, словно дурман
опутал сознание, затягивая все
глубже и глубже в темный омут, из
которого не хотелось возвращаться.
- Боже правый, ты меня с ума
сведешь, - прошептал он ей в губы,
разжимая объятья. – Ступай, не то я
передумаю отпускать тебя.
Девушка выскользнула за двери.
Щеки пылали жарким румянцем,
дрожали колени, сердце колотилось в
груди, как будто после быстрого бега.
Остановившись на пороге бальной
залы, Софи вспомнила, что ее эшарп
и веер остались в библиотеке.
Неприятный холодок пробежал по
обнаженным плечам, страх липкой
паутиной опутал сознание. «Господи!
Что будет, если кто найдет их там? Я
не могу вернуться туда! Не могу!» – в
панике думала она. - Ежели вернусь,
Бог его знает, чем закончится все».
Шагнув за кадку с померанцем, Софи
напряженно вглядывалась в залу,
разыскивая глазами Лидию. Уже не
румянец возбуждения окрашивал
лицо, но от стыда горели щеки. Она
едва не вскрикнула, когда Корсаков
набросил на ее плечи эшарп и,
улыбнувшись, вернул ей позабытый в
библиотеке веер.
- Люблю тебя, - прошептал одними
губами и, не оглядываясь, шагнул в
залу.
Торопливо поправив одежду и
прическу, Софи стараясь быть
незаметной, вошла следом за ним.
- Что и говорить, - усмехнулась
княжна Черкасская, проследив за ней
взглядом. – Определенно у Лиди есть
повод получше приглядывать за
своим супругом.
- Ай да вдовушка! – отозвался
Петровский. – Я бы и сам за ней
приударил, но куда мне поперек
Корсакова.
- Что же мешает вам. Женитесь, -
усмехнулась Бетси. – В вашем
возрасте уж пора о семье подумать.
Увезете красавицу жену в свою
Лифляндию, и никакой Корсаков не
сможет украсть ваше сокровище.
Помнится, вы говорили, что у вас и
замок родовой имеется.
- Ах, Елизавета Андреевна, коли
бы вы ответили согласием на мое
предложение, так я хоть завтра, -
театрально вздохнул Петровский. – А
что касается родового замка, то он уж
давно представляет собой печальные
руины, так что столица мне куда
более по душе, чем родные пенаты. К
тому печальная перспектива
прослыть рогоносцем, меня
нисколько не воодушевляет. Не
Корсаков, так найдется другой
щеголь способный вскружить голову
ветреному и юному созданию.
- Лиди не видит дальше
собственного носа, - тихо заметила
Бетси. – Не стоит посвящать ее, очень
уж любопытно, как долго она будет
пребывать в неведении.
- Отчего вы так не любите madame
Корсакову? – вскинул бровь Лев
Алексеевич.
- Помилуйте, кто вам сказал, что я
питаю к ней неприязнь? – искренне
удивилась княжна. – Или вы думаете,
что весть о том, что ее супруг крутит
амуры с ее кузиной будет ей приятна?
Уж кем- кем, а быть гонцом,
приносящим дурные вести, я не
желаю, - улыбнулась она. – Пусть
кто-нибудь другой откроет ей глаза
на сию situation (ситуация,
положение).
- Ну, вот и пришла моя очередь
танцевать с прелестницей, -
откланялся Петровский, заслышав
вступительные аккорды вальса.
Софья едва не выронила бокал с
шампанским, когда услышала голос
своего нового знакомого за спиной:
- Сударыня, вы позволите
пригласить вас? Помнится, этот танец
вы обещали мне.
- Bien, - поставив на поднос мимо
проходящего лакея пустой бокал,
Софи позволила Льву Алексеевичу
вывести ее в центр бальной залы.
- Как вам понравилась столица? –
поинтересовался Петровский, ведя ее
в танце.
- Она уже не кажется мне такой
большой, как раньше, - улыбнулась
Софи.
- Простите, я забываю, что вы
родились в Петербурге, - отозвался
Лев Алексеевич, внимательно следя
за выражением ее лица. – Ваши
родители тоже в столице?
- Я сирота, - резче чем хотела,
ответила Софи. – Меня воспитывали
дядюшка и тетушка, - уже мягче
добавила она.
- Вы мне кого-то напоминаете
Софи, - задумчиво произнес
Петровский.
- Говорят, что я похожа на свою
покойную maman, - равнодушно
заметила Софья. – Верно, вы были
знакомы с ней?
- Намекаете на мой преклонный
возраст? – усмехнулся Петровский. -
Позвольте полюбопытствовать. Как
же звали вашу маменьку?
- Елена Петровна Берсенева, - тихо
обронила девушка.
- Как же, как же. Я помню ее.
Редкостная красавица была ваша
маменька, уж, сколько поклонников
всегда было вкруг нее. И батюшку
вашего я тоже знавал. Замечательный
был человек, хочу я вам сказать.
Жаль, что так рано ушел, впрочем,
как и ваш супруг. Такова судьба, увы.
- Вы правы, от судьбы не уйдешь, -
отозвалась Софья, всем сердцем
желая, чтобы этот танец быстрее
окончился.
Отчего-то Лев Алексеевич был ей
неприятен. Может, дело было в
насмешливом выражении его глаз,
или ироничной усмешке, которая
скользнула по красиво очерченным
губам, когда он говорил о Раневском.
Каким-то внутренним чутьем Софи
ощущала, что он неискренен с нею.
Смолкла музыка, Петровский
проводил ее к небольшому кружку,
собравшемуся вкруг княжны
Черкасской и с поклоном удалился.
«Господи, зачем? Зачем я здесь? -
вздохнула Софи, поймав взгляд
Лидии. – Уйти немедленно, я должна
уйти, - но вместо того, чтобы
проститься с кузиной и ее супругом,
Софья взяла с подноса очередной
бокал. – Лучше бы я поехала в
Москву, там Андрей, дядюшка и
тетушка», - улыбнулась она своим
мыслям.
Домой Софья возвращалась под
утро. От каждого неосторожного
движения ее мутило, в голове словно
стучали маленькие молоточки.
«Боже, сколько же я выпила? Три,
четыре бокала? Как же мне дурно.
Как нехорошо все вышло. Хотела,
чтобы Алексей оставил меня в покое,
а стало во сто крат хуже. А хотела
ли?» - при этой мысли кровь
бросилась ей в лицо, обдало жаром.
Вспоминая о том, что позволила ему
в полутемной библиотеке, Софья
тяжело вздохнула. «Какая же я
порочная. Как я могла, ведь он муж
Лиди? Но как сладко замирает сердце
от его поцелуев, как хочется самой
прильнуть к нему, запустить пальцы в
темные кудри». Голова ее склонилась
на грудь. На ухабе экипаж немного
качнуло, и она, встрепенувшись,
очнулась от своих грез. «И все же я
гадкая, гадкая. Как я могу думать о
том, чтобы быть с ним? Надобно
уехать в Москву, подальше, пока не
поздно».
***
Первопрестольная жила своей
собственной жизнью: балы, шумные
празднества, рауты, вечера, гуляния.
В Москве ощущался особый дух,
присущий только ей одной.
Хранительница старых традиций, она
так отличалась от холодной северной
столицы. Безусловно, и здесь
светское общество было падко до
скандалов, и излюбленным
развлечением скучающего бомонда
было обсуждение ближнего своего,
но все же: чем дальше от двора, тем
мягче были нравы, тем
благовоспитанней девицы, тем
меньше злорадствовали по поводу
чьих-либо неудач. Это невозможно
было объяснить или передать
словами. Если в Петербурге душа
мерзла, то здесь все было по-иному,
здесь было тепло. По крайней мере,
так казалось Андрею.
В обществе всегда были рады
видеть молодого привлекательного
офицера Кавалергардского полка,
особенно там, где имелись девицы на
выданье. В последний месяц молодой
граф Завадский не пропустил,
пожалуй, не одного бала или вечера,
где присутствовала mademoiselle
Ильинская. Вот и в этот вечер Андрей
подпирал плечом стену бальной залы,
пополняя многочисленную армию
поклонников юной чаровницы.
Завадский не решался подойти к ней,
опасаясь быть вновь отвергнутым.
Все это наверняка от того, что Надин
известно, какую роль он сыграл в
судьбе того, кто был ей дорог. Разве
ж может он рассчитывать на ее
благосклонность после того, что
сделал? Но в то же время, он не мог
отказать себе в удовольствии просто
любоваться ею, пусть издали, пусть
тайком, в душе мечтая набраться
смелости и, презрев все свои
опасения, подойти, открыться в своих
чувствах в надежде на взаимность.
Один лишь взгляд, одно лишь слово
могли вознести его на вершину мира
или низвергнуть в пропасть отчаяния,
но где взять силы, чтобы преодолеть
этот страх. «Я не вынесу, если она
вновь отвергнет меня, - вздохнул
Завадский, поворачиваясь спиной к
блестящему собранию, лишь бы
только не видеть ее, танцующую
вальс, легко скользящую по паркету в
объятьях другого. – Когда эта отрава
любви успела проникнуть в мое
сердце? Тогда ли, когда впервые
увидел ее мельком в Екатерининском
парке, или тогда, когда заметил,
сбегающей из храма, где венчались
Софья и Раневский? А может позже,
когда встретил здесь в Москве и
забыл, как дышать, когда меня
представляли ей. Глупец! Истинный
глупец! Что я плел тогда? Не помню.
Помню только эти дивные глаза,
бездонные как морская пучина». Что-
то екнуло в груди, больно сжалось,
при воспоминании о той встрече.
Завадский глубоко вздохнул, стараясь
унять сердцебиение, высокий ворот
мундира впился в шею, затрудняя
дыхание. Андрей торопливо вышел
на террасу через распахнутое
французское окно, расстегнул
верхнюю пуговицу и полной грудью
вдохнул морозный воздух январской
ночи. Зачерпнув пригоршню
колючего снега, спрятал лицо в
ладонях, чувствуя, как намокают
перчатки, как снег царапает кожу на
лице, остужая пылающую голову.
- Вам нехорошо? – раздался голос
за спиной.
Вздрогнув Андрей обернулся.
- Со мной все хорошо, - отозвался
он, вглядываясь в незнакомца,
осмелившегося нарушить его
уединение. – Проклятая духота и
немного больше шампанского, чем
следовало.
- Неужели все дело в шампанском?
– иронично улыбнулся мужчина. –
Мне показалось, что дело совсем не в
нем.
- Вам показалось, - сухо ответил
Завадский.
- О, простите, я не представился.
Моя фамилия Рогозин.
- Граф Завадский, - кивнул головой
Андрей. - Мы встречались? –
застегивая и поправляя мундир,
поинтересовался он.
- Не доводилось. Я не любитель
проводить сезон в городе, мне куда
более по сердцу тихая сельская
жизнь.
- Так что же привело вас в
Москву? – усмехнулся Завадский.
- Зов сердца, - вздохнул Рогозин. –
О, не смотрите на меня так, я не ваш
соперник, mademoiselle Ильинская не
затронула тайных струн моей души.
Иной образ царит в моих мыслях и
денно и нощно.
- Отчего вы говорите мне о том? –
недоуменно спросил Андрей.
- Может быть, от того, что
рассчитывал с вашей помощью
узнать о том, где мне ее искать.
- Я вас не понимаю. Вы говорите
загадками, сударь.
- Речь идет о вашей кузине, Софье
Михайловне Раневской. Софи уехала
из Нежино в аккурат перед
Рождеством, я полагал, что она
решила провести сезон в
первопрестольной со своей семьей,
но, увы, ее здесь нет.
- Софи уехала из Нежино? –
переспросил Завадский.
- Вижу, вам, ваше сиятельство о
том известно не больше моего, -
вздохнул Рогозин. – Прошу простить
меня за причиненное вам
беспокойство, - откланялся он.
«Софья уехала из Нежино? Но
куда? Ежели не в Москву, стало быть,
в Петербург, более некуда. Но отчего
не написала, не сообщила о своих
планах? В том лишь моя вина, она не
доверяет мне более, - прикрыл глаза
Андрей. – Надобно бы увидеться с
ней, нам обязательно надобно
увидеться, поговорить. Нельзя так
жить, не помня прошлого, пряча
истинные мысли и чувства за
недосказанностью и обидами. Но
прежде, чем уехать в столицу, я
должен объясниться, я должен
сказать о своих чувствах и будь, что
будет». С этими мыслями Андрей
шагнул в бальную залу, разыскивая
глазами Надин.
- Надин, он идет. Улыбнись ему, -
прошептала Марья Васильевна на ухо
дочери.
- Не хочу, - тихо отозвалась
Надежда. – Я не желаю видеть его.
Он виновен в смерти Александра.
- Александр! Снова Александр! –
прошипела madame Ильинская. –
Раневский женился на другой
женщине, а ныне он мертв, а у тебя
вся жизнь впереди и граф Завадский
самая лучшая партия. Тебе уже
двадцать два, Надин. Видимо, ты
позабыла о том.
- Я помню, maman, - глядя в глаза
подошедшему Андрею отозвалась
девушка.
- Mademoiselle, - поклонился
Андрей, - найдется ли у вас один
танец для меня.
- Боюсь, Андрей Дмитриевич, вы
слишком долго раздумывали над тем,
чтобы пригласить меня, - насмешливо
сверкнула глазами Надин.
«Отказ, вновь отказ, - едва не
скрипнул зубами Андрей. – Она не
хочет видеть меня».
«Он такой робкий, - едва заметно
улыбнулась Надин. – С трудом
представляю его на полях сражений».
- Pardonnez-moi mon audace.
(Простите мне мою дерзость), -
собрался откланяться Завадский.
- Андрей Дмитриевич, я надеюсь,
вы хорошо танцуете? - вписывая его
имя напротив последнего вальса,
поинтересовалась девушка.
- Постараюсь не разочаровать вас, -
не сдержал радостной улыбки
Андрей.
- Андрей Дмитриевич, - обратилась
к нему Марья Васильевна, - как
здоровье вашего дедушки? Давно о
нем ничего не слышно.
- Петр Гаврилович совсем плох, -
рассеяно отозвался Андрей. – Никого
не узнает.
- Годы, - вздохнула madame
Ильинская.
- Madame, набрался смелости
Андрей, - Вы позволите мне завтра
нанести визит вам и вашей дочери.
- Bien sûr. Будем рады видеть вас,
ваше сиятельство.
- Сударь, вальс, - процедила
Надин, протягивая ему руку.
- Надин, я собираюсь в столицу и
перед отъездом хотел бы говорить с
вами.
- Надолго вы уезжаете, Андрей
Дмитриевич? – избегая его пытливого
взгляда, поинтересовалась девушка.
- Это будет зависеть от вашего
ответа, Надин.
- От моего ответа? – взглянув ему
прямо в глаза, недоуменно протянула
она.
- Я прошу вас оказать мне честь
стать моей супругой, - прошептал
Завадский.
Казалось, что сердце перестало
биться, едва он произнес эти слова.
Каждый шаг отдавался гулом в
голове, напряжение последних
нескольких минут достигло
невиданного предела.
- Я дам вам ответ по вашему
возвращению, André, - спустя
несколько минут отозвалась Надин.
- Хотите продлить мои мучения? –
вымученно улыбнулся Завадский.
- Нет. Хочу подумать, дабы не
совершить ошибки, о которой,
возможно, впоследствии буду жалеть
всю жизнь.

Глава 13

После злополучного бала Софья


зареклась бывать в доме Корсаковых.
Лидия уж несколько раз присылала
ей записки с приглашением на чай, но
Софи неизменно отказывалась,
отговариваясь тем, что занемогла.
Даже вспоминая прошлые годы и все
свои обиды, когда Лиди вовсю
потешалась над ее неуклюжестью и
старалась уколоть, забавляясь ее
нелепой влюбленностью в своего
жениха, Софья не находила себе
оправдания. Разве желала она
отомстить своей кузине? Вовсе нет.
Внимание Алексея не стало для нее
реваншем за прошлые обиды. Софья
металась между привитыми ей с
самого детства понятиями о
нравственности и собственными
желаниями. Разум говорил ей о том,
что у нее нет будущего рядом с
Корсаковым, что ей следует
держаться с ним холодно и
неприступно, но сердце замирало
каждый раз, когда Алёна недовольно
поджав губы, приносила очередное
письмо от него. Уж сколько раз она
порывалась сжечь эти послания,
наполненные признаниями о самом
сокровенном, но так и не смогла. Она
не могла отказать себе в
удовольствии раз за разом
перечитывать эти строки, полные
страсти. Всего лишь слова на бумаге
вызывали трепет во всем теле,
заставляли алеть пунцовым румянцем
лицо. Разве могла она подумать, что
когда-нибудь она вызовет, у кого бы
то ни было такие чувства? Сознание
своей власти над ним, над его
желаниями и чувствами горячило
кровь, но, тем не менее, всякий раз,
когда Корсаков являлся с визитом в
дом на Мойке, ему неизменно
сообщали, что барыни нет дома, или
что она не принимает.
Однако вынужденное
затворничество вскоре наскучило ей,
и Софья стала выходить. Ей
нравилось неспешно прогуливаться
по улицам столицы. Она часто ловила
на себе заинтересованные мужские
взгляды, но всякий раз принимала
вид равнодушный и неприступный.
На Невском заканчивалось
строительство громады Казанского
собора. В который раз, проходя мимо,
Софья замерла, любуясь величавым
творением рук человеческих.
- Грандиозно, не правда ли? –
услышала она за спиной знакомый
голос.
- Bonjour, Алексей Кириллович, -
обернулась девушка. – Вышли
подышать свежим воздухом?
- Можно сказать и так, - улыбнулся
Корсаков. – Я давно не виделся с
вами и, признаюсь, меня сей факт
весьма огорчает. Вы меня избегаете,
Софи.
- А вы меня преследуете, -
вздохнула Софья.
- Я не могу иначе. Вы воздух,
которым я дышу, вы мое солнце,
Софи.
- Прошу вас, - понизила голос
Софья. – Не нужно начинать все
сызнова, Алексей Кириллович. Тогда
в вашем доме, в библиотеке… Я
совершила ошибку и безмерно
раскаиваюсь в том, не усугубляйте
моего положения. Я приехала в
Петербург, чтобы устроить свою
жизнь, а не ради встречи с вами.
- Отчего же не в Москву тогда? –
поинтересовался Алексей,
подстраиваясь под ее неспешный
шаг.
- С Москвой меня связывают не
самые приятные воспоминания, -
грустно улыбнулась Софья,
пряча замерзшие руки в беличью
муфту. – Может быть, здесь, в
столице мне улыбнется счастье.
- Мы с вами можем быть
счастливы, Софи, если вы
перестанете прятаться от своих
чувств, - склонился к ней Корсаков.
- Нет, Алексей Кириллович. Не
сможем, - оборвала его Софья. –
Разве ж смогу я быть счастлива, глядя
на страдания Лидии? Уступи я вам, и
все мы станем несчастливы.
- Если Лиди не узнает о нас, то и
причин для страданий не будет, -
возразил Корсаков.
- Она узнает, - остановилась
Софья. – Все тайное рано или поздно
становится явным. Я не хочу так:
скрываться от всех, встречаться
тайком украдкой. Я не хочу такой
жизни. Не провожайте меня далее,
прошу. Не надобно, чтобы нас видели
вместе. Прощайте, Алексей
Кириллович, - ускорила шаг Софья,
сделав знак Алёне следовать за ней.
- Софи! – окликнул ее Корсаков.
Но она не остановилась, сделав
вид, что не расслышала. Алексей
долго смотрел вслед удаляющейся
девушке, до тех самых пор, пока ее
точеная фигурка в ярком, цвета
красного вина, бархатном салопе не
скрылась из виду за поворотом на
набережную Мойки. Развернувшись,
Корсаков направился в обратном
направлении. По пути он раскланялся
со встреченными знакомыми и тихо
чертыхнулся, когда рядом с ним
остановились небольшие сани, из
которых ему приветливо махнула
рукой княжна Черкасская.
- Bonjour, Алексей Кириллович!
Какая приятная встреча!
- Елизавета Андреевна, - наклонил
голову Алексей, - рад видеть вас.
- Присаживайтесь, - подвинулась в
санях Бетси.
- Благодарю, но я пройдусь.
Погода нынче благоприятствует.
- Ну как пожелаете, - нахмурилась
княжна. – Я слышала, madame
Раневская тоже предпочитает пешие
прогулки, - заметила она.
- Мне о том ничего не известно, -
сухо отозвался Алексей. – Рад был
увидеться с вами, - откланялся
Корсаков, спеша проститься.
- Всего доброго, Алексей
Кириллович, - кивнула головой
княжна, прощаясь с ним.
Позже, сидя в уютной гостиной
дома Любецких за чашечкой чая,
Бетси с воодушевлением
рассказывала Наталье о том, что ей
довелось увидеть утром, проезжая по
Невскому.
- Ты преувеличиваешь, Бетси, -
отозвалась Наталья, аккуратно
поставив чашку на блюдце. – То, что
Корсаков прогуливался по улице в
компании кузины его жены, еще не
говорит о том, что они любовники.
- Но тогда зачем он мне солгал, что
не был с ней? – не унималась Бетси.
- Может быть, если бы ты прямо
спросила его о том, он и не стал бы
отрицать, что виделся с ней, -
заметила Наталья.
- Значит, ему есть, что скрывать, -
сделал вывод княжна.
- Я заметила, что он ей увлечен,
это совершенно очевидно, но нет
никаких поводов считать, что страсть
сия взаимна, - возразила Натали.
- О, тебе известно не все, -
снисходительно заметила Бетси, -
ежели бы ты тогда не поторопилась
покинуть бал у Корсаковых, увидела
бы собственными глазами, насколько
взаимна сия страсть.
С легкой руки Бетси слухи о
скандальной связи Корсакова с
кузиной его жены покатились из
одного светского салона к другому.
Пикантная новость обрастала все
новыми и новыми подробностями и
вскоре в тесном кругу, к которому
принадлежали и Корсаков, и Бетси, и
Лиди, только лишь Лидия оставалась
в неведении относительно увлечения
своего супруга, но недолго. Графиня
Любецкая давно смирилась с
многочисленными интрижками
своего супруга и любые слухи о его
новых увлечениях предпочитала
пропускать мимо ушей. Когда же
Лидии вздумалось посочувствовать
ей, чаша терпения Натали оказалась
переполнена:
- Вам, Лидия Дмитриевна, не
мешало получше приглядывать за
собственным супругом, - холодно
отозвалась Наталья.
- Я не понимаю вас, - не сразу
нашлась Лиди.
- Все вы прекрасно понимаете, -
улыбнулась Наталья. – Отчего,
скажите, ваша кузина Софи перестала
бывать у вас? Говорят, вашего
супруга частенько видят на
набережной Мойки.
Столь откровенный намек на
скандальные обстоятельства Лидия
не смогла игнорировать. Всю ночь,
ворочаясь в постели, она
раздумывала над тем, что должна
предпринять. Более всего хотелось
бросить Корсакова в столице и уехать
в Москву к матери, но это было бы не
самым правильным решением. Во-
первых, оставить Алексея одного,
значит развязать ему руки и, мало
того, тем самым признать факт
супружеской неверности. Нет ничего
хуже. Теперь она понимала, отчего
графиня Любецкая предпочитала
закрывать глаза на похождения
своего супруга. Если не говорить о
том, то вроде и нет ничего.
- Я хочу вернуться в
Воздвиженское, - тихо обронила
Лидия, хранившая молчание все
время завтрака на следующий день.
- Сейчас? В самый сезон? –
удивленно поинтересовался Алексей.
- Почему нет? Это разве не то, чего
тебе хотелось? – пожала она точеным
плечиком.
- Но ведь ты сама хотела провести
этот сезон в столице?
- Я передумала, - нахмурилась
Лиди. – Мне хочется тишины и
покоя, а здесь это не возможно.
- Лиди, ты не захворала? –
поднялся из-за стола Алексей.
- Вряд ли беременность можно
отнести к болезни, - равнодушно
ответила она.
Корсаков замер, недоверчиво глядя
на жену.
- Как давно тебе известно о том?
- Я собиралась сказать тебе, но
ведь ты был так занят, - иронично
заметила Лидия.
- И как это понимать? – теряя
терпение, спросил Алексей.
- Я о твоем увлечении некой
вдовушкой, о котором судачит весь
Петербург, - не поднимая глаз от
тарелки, произнесла Лиди.
- Когда собираешься обвинить
меня в чем-то подобном, смотри мне
в глаза, - тихо и отчетливо
проговорил Корсаков.
Вздрогнув, Лидия оторвалась от
созерцания содержимого своей
тарелки и посмотрела прямо в
потемневшие от гнева глаза супруга.
- Признаюсь, что пытался
завоевать расположение известной
тебе особы, но потерпел полное
фиаско. Ее моральные устои
оказались куда тверже ваших,
madame, - продолжил он. – Вы всегда
стараетесь быть в центре внимания,
ну, а флирт - ваша вторая натура.
- Я не верю вам, Алексей
Кириллович. Знаете, как говорят?
Дыма без огня не бывает! – поднялась
со стула Лидия. – И если это
действительно так, как вы говорите,
значит, вы не станете возражать
против поездки в деревню?
- Велите собирать багаж, - холодно
отозвался Алексей, выходя из
столовой, но уже, будучи в дверях
обернулся, - Я очень рад известию о
своем грядущем отцовстве, - добавил
он.
Сообщив Алексею о своей
беременности, Лиди сказала первое,
что ей пришло в голову, оставшись
же в одиночестве, она попыталась
вспомнить, когда в последний раз с
ней случалось женское недомогание.
«Это было до Рождества. Точно до
Рождества, - задумалась она. - Более
месяца минуло с тех пор, выходит и в
самом деле это так, - пришла она к
выводу. – Но даже если и не так, то я
всегда смогу сказать, что ошиблась»,
- успокоила она себя. Главным сейчас
было уехать из Петербурга, подальше
от Софьи и от гадких слухов, что
ходили вокруг нее и Корсакова. Не то
чтобы она не поверила Алексею, как
сказала ему в пылу ссоры, но мысль о
том, что ее семейную жизнь
обсуждают за ее спиной, была ей
неприятна. При том, ей даже в голову
не пришло, что она частенько
занималась тем же самым, злословя
по поводу других, а ныне оказалась
на месте тех, кто до того попадал ей
на острый язычок.
Перед отъездом Алексей написал
свое последнее письмо к Софье:
«Софи, я надеюсь, что Вы не
держите на меня зла за принесенное
Вам беспокойство. Обстоятельства
вынуждают меня уехать из
Петербурга и расстаться с Вами.
Жаль, что не смогу видеть Вас,
слышать Вас, ибо даже этого мне
было довольно, чтобы чувствовать
себя счастливым. Я более не
побеспокою Вас, но Вы навсегда
останетесь в моей памяти, в моем
сердце. Оно принадлежит Вам и
только Вам. До встречи с Вами я не
понимал, что значит истинное
чувство, но когда оно обрушилось на
меня, не смог противиться ему.
Боюсь, в своем косноязычии мне
трудно выразить словами все то,
что я чувствую ныне. Одно могу
написать: мне жаль, что нельзя
повернуть время вспять и сделать
иной выбор. С надеждой, что Вы все
же будете хоть изредка вспоминать
обо мне, навеки Ваш А. Корсаков».
Читая эти строки, Софья
испытывала двоякое чувство: она,
наконец, могла вздохнуть спокойно,
мысль о том, что в любой момент
Лидия может узнать обо всем,
причиняла ей немалое беспокойство,
но, с другой стороны, положа руку на
сердце, она не могла сказать, что те
знаки внимания, которые она
получала от Алексея, были ей
неприятны. Более того, она не раз
замечала за собой, что, несмотря на
то, что приехала в Петербург, чтобы
устроить свою жизнь, оставалась
холодна ко всем другим
поклонникам, кто пытался завоевать
ее расположение и все от того, что
увлеклась мечтами о том, кто не мог
составить ее счастье. Ее словно
глупого мотылька к жаркому пламени
свечи неодолимо влекло к тому, для
кого ее чувства были лишь игрой,
опасной игрой. Ведь он был так
близко, стоило только захотеть,
протянуть руку, и можно было взять
то, чего так отчаянно желало сердце.
Видимо, правду говорят о том, что
первое чувство оно самое сильное и
забыть о том, что так долго было
несбыточной мечтой будет совсем
нелегко. Может от того она
согласилась на предложение
Раневского, что так отчаянно желала
быть любимой. Александр был
красивым мужчиной, и Софья не
осталась равнодушной к нему. Но как
же горько она ошиблась в том,
неприязнь супруга к ней была столь
очевидна, что те робкие ростки
нежности, что она испытывала к
нему, быстро зачахли в ее сердце
после его смерти. Наивная, она была
уверена в том, что со временем
Раневский если не полюбит ее, то
хотя бы найдет в своем сердце малую
толику тепла. Но судьба и здесь
обманула ее, отняв у них это время,
сделав их брак столь коротким и
несчастным.
В начале февраля к ней
пожаловала нежданная гостья. Когда
дворецкий доложил, что к ней с
визитом прибыла Наталья Васильевна
Раневская, Софье показалось, что она
ослышалась. «Забавно, - скользнула
по ее губам невольная улыбка, пока
она спускалась из верхних покоев в
гостиную, - madame Раневская
прибыла с визитом к madame
Раневской. Но все же, что
понадобилось от меня вдове
Анатоля?» Немного помедлив перед
дверью в салон, Софья ступила на
порог.
- Bonjour, Натали. Чему обязана
счастием видеть вас?
Обернувшись на ее голос, Наталья
застыла в немом изумлении. «Элен»,
- прочла по губам Софья. Очнувшись
от ступора, в который ее повергло
появление Софьи, Натали кивнула
головой на ее приветствие.
- Софья Михайловна, ну и ну, -
протянула она. – Что сказать?
Удивили. Мне говорили, что с вами
произошли разительные перемены…
- Вы ведь не затем приехали,
чтобы посмотреть на меня? –
иронично осведомилась Софи.
- Вы и впрямь похожи на свою
матушку, - заметила Натали. – И не
только обликом, - усмехнулась она. –
Собственно я здесь за тем, чтобы
забрать кое-что принадлежащее мне.
То, что оставила здесь много лет
назад, покидая этот дом после смерти
Анны Михайловны.
- Уж не письма ли некоего А.Р. к
моей матери? – глядя ей в глаза,
поинтересовалась Софи.
- Они у вас? – вопросом на вопрос
ответила Наталья.
Софи кивнула головой, наблюдая
за сменой эмоций на побледневшем
лице Натали.
- Вы прочли, - догадалась она. –
Нехорошо, Софья Михайловна,
читать чужие письма.
- Еще более не хорошо было
покрывать любовников за спиной
моего отца! – не сдержалась Софья.
- Вы смеете говорить мне о том,
что хорошо или плохо? – вздернула
бровь Натали. – Вы! Когда о вашей
связи с мужем вашей кузины судачит
весь Петербург. Впрочем, яблоко от
яблони недалеко падает, -
усмехнулась Наталья. – Вы такая же,
как ваша мать.
- Не смейте так говорить обо мне!
– сорвалась на крик Софья. – Смею
напомнить, что я вдова, тогда как моя
мать, не без вашей помощи,
обманывала моего отца.
- Вдова? Значит, до вас еще не
дошли счастливые вести? –
рассмеялась Наталья. – Кити
написала мне, что Александр
вернулся. Ваш супруг ныне в
Рощино, Софи.
- Александр жив? О, Боже! –
опустилась в кресло Софья. – Как?
Как это возможно? Гроб, похороны,
что же это? Чья-то дурная шутка?
- Не шутка, но ужасная ошибка.
Верните мне письма, Софи. Они вам
не к чему.
- Нет! – покачала головой Софья. –
Они останутся у меня. Я узнаю, кто
такой этот А.Р., даже если вы мне не
скажете о том.
- Зачем? Зачем ворошить прошлое,
Софи? Вам станет легче от того, что
вы будете знать?
- Этот человек убил моего отца, -
возразила Софья. – Он должен
понести наказание за содеянное.
- Поверьте, жизнь уже достаточно
наказала его, - вздохнула Наталья. –
К тому же это была дуэль, потому и
речи не может быть об убийстве.
- Уходите, Натали, - пробормотала
Софья, не в силах поверить в
известие, которое ей только что
сообщили.
- Вы собираетесь поехать в
Рощино? – поинтересовалась
Наталья.
- Не знаю, - прошептала Софья. –
Бога ради, Натали, уходите. Я не
могу не о чем думать сейчас.

***
В стылых сумерках января на
невысоком заснеженном холме
проступили очертания старинной
усадьбы. Прильнув к оконцу, Сашко
с любопытством всматривался в
темные окна особняка.
- Что-то не видать никого. Будто
никто не живет здесь, - тихо заметил
он.
- Может, и нет никого здесь, -
равнодушно отозвался Раневский,
даже не взглянув на дом.
Александр и не надеялся застать
кого-то из своих домочадцев в
Рощино. Зная своего дядюшку, он
предполагал, что наверняка
Владимир Александрович забрал
сестру под свою опеку, а его жена,
скорее всего, отбыла во вдовье
имение. Он писал с дороги о своем
приезде, но письмо адресовал жене, а
ежели ее здесь нет, то и встречать их,
стало быть, никто не будет.
Миновали сторожку привратника
и, сбавив ход, сани покатили по
подъездной аллее. На псарне залаяли
собаки. Выбравшись из возка,
Раневский поежился: свирепый
январский морозец обжигал лицо,
норовил забраться под полу
офицерской шинели. Входная дверь
отворилась, и подслеповато щурясь
на неочищенное от снега крыльцо,
выбрался дворецкий.
- Кого там принесло? – проворчал
он, вглядываясь в высокую фигуру у
саней. – Нету хозяев- то.
- Так-то ты, Тимофеевич, барина
своего встречаешь? – отозвался
Раневский.
Выронив из рук фонарь, старик
истово перекрестился.
- Чур меня, чур! – зашептал он. –
Александр Сергеевич, может ли быть
такое, что это вы? - Господи! Барин,
простите меня дурака старого.
- Довольно причитать! – оборвал
его Раневский. – Устал с дороги.
Пусть на ужин чего-нибудь соберут
да постель приготовят. Да еще скажи,
что я распорядился парнишку, что со
мной приехал разместить.
- Куда разместить прикажете? –
робко поинтересовался Тимофеевич.
- Да уж не в людской поди.
- Будет сделано, Александр
Сергеевич, не извольте беспокоиться.
Пока барин со своим гостем
ужинали, две горничные торопливо
перестилали постель в хозяйской
спальне:
- Ох, Глафира, что ж будет-то
нынче? – прошептала одна из девиц.
– Как вышло-то так? Кого схоронили-
то? Ох, и достанется Тимошке:
привез незнамо кого.
- Ничего не будет, - отмахнулась
Глафира, - заживем, как жили. Да и,
слава Богу, что барин живой
здоровый вернулся, а то слухи
ходили, будто дядька его продать
Рощино хотел, дабы долги
оставшиеся покрыть.
- И то верно. Только вот осерчает
ведь. Эх! Быть Тимофею под кнутом,
- вздохнула Маруся.
- Авось простит. Кто ж знал. Вон и
кольца евойные на покойнике надеты
были.
После позднего ужина, Раневский
пожелал встретиться со своим
управляющим. Весьма сдержанный
при обычных обстоятельствах Вебер
долго не мог прийти в себя, бурно
выражая радость по поводу
возвращения хозяина. Карл
Витольдович сбивчиво пытался
поведать Александру о делах имения
в его отсутствие.
- Полно, Карл Витольдович, -
прервал его торопливую речь
Раневский, - после о делах. Вы мне,
голубчик лучше скажите, где сестра
моя и супруга нынче находятся?
- Так Екатерину Сергеевну
Владимир Александрович к себе увез
сразу после похорон, а Софья
Михайловна в Нежино пожелала
уехать. Я с той поры о супруге вашей
ничего не слышал.
- А письмо, что я с дороги писал?
Неужели не дошло?
- Не было письма, Александр
Сергеевич. Богом клянусь, не было.
Если бы мы знали о том, что вы
домой едете, мы бы вам такую
встречу устроили.
- Да Бог ней, со встречей, -
отмахнулся Раневский. – Устал я
нынче. Дорога не близкая, да и утро
вечера мудренее.
Письмо, о котором говорил
Александр, пришло в Рощино на
следующее утро после его приезда.
Повертев послание в руках,
Раневский не распечатывая конверт,
кинул его в камин. Все утро он
просидел в своем кабинете, пытаясь
написать Софье о своем
возвращении. Вымучив несколько
сухих строк, Раневский велел отнести
его на почтовую станцию, чтобы
отправить в Нежино. В письме он не
просил жену приехать, просто
сообщил, что жив, здоров и ныне
находится в Рощино.
Минула седмица с его приезда, но
Раневский так и не решил для себя,
как ему поступить со своим браком:
оставить все как есть, или разыскать
Софью и привезти в Рощино.
«Может, это и к лучшему, что она
уехала, - думал он, выехав верхом за
ворота усадьбы после полудня. –
Пусть сама решает, а я никого не
хочу видеть. Надобно съездить в
Покровское, забрать Кити. А более
мне никто не нужен». За то время,
что он добирался домой, Александр о
многом успел подумать. Женитьба на
Софье ныне виделась ему самой
большой ошибкой, что он совершил.
«Надобно было искать другие пути, -
вздохнул он. – Может, даже стоило
продать Рощино, но только не
связывать себя подобными
обязательствами. Ни ей, ни мне
счастья этот брак не принес и вряд ли
принесет». Вспомнилось о том, как
он, будучи в турецком плену, мечтал
начать семейную жизнь заново, но
вот ныне, когда вернулся, не было
желания даже попытаться. «Как
странно, будучи там, я мечтал
оказаться дома. И вот ныне я здесь,
но не испытываю радости от того.
Тяжело на сердце от этих мыслей, от
осознания того, что встреча, которой
так не хочется, неизбежна, а вслед за
тем надобно будет решать, что делать
дальше. Жаль, невозможно повернуть
время вспять, жаль невозможно все
исправить». Оглянувшись, Александр
придержал жеребца, дабы Сашко
замешкавшийся у конюшни смог его
нагнать.
- Ваше благородие, - поравнялся с
ним паренек.
- Называя меня, Александр
Сергеевич, - нахмурился Раневский. –
Завтра в Москву поедем, надобно
бумаги тебе выправить. Будешь
отныне моим воспитанником.
- Не по чину мне, - пробурчал
Сашко.
- Я обещал твоему отцу
позаботиться о тебе, а слово мое
крепко. Коли сказал, значит, так тому
и быть. Определю тебя на службу в
полк, сначала рядовым, а там, даст
Бог, и до офицерского чина
дослужишься, - отрезал Раневский. –
В грамоте ты уразумеешь,
французский выучишь, коли
турецкий одолел.
- Как скажете, ваше… Александр
Сергеевич.
- Так-то лучше, - улыбнулся
Раневский.
Не то, чтобы он стремился
избавиться от общества Сашко,
скорее не видел для него иной стези,
кроме воинской службы. «Да коли
буду в Москве, не мешало бы
навестить Завадских, - нахмурился
он. – Ежели возвращаться с того
свету, то начать, пожалуй, с
родственников стоит».
Пустив лошадей шагом, Раневский
и Сашко добрались до почтового
тракта. «Всего пару верст по тракту и
будет сворот на Марьяшино, а там до
усадьбы Ильинских рукой подать, -
задумался на перепутье Александр. –
Не стоит ворошить прошлое. К чему?
Довольно жить воспоминаниями.
Господи! Но хоть ты знак, какой
подай!» - поднял он голову, глядя в
безоблачное небо. Но Господь не
услышал его мысленного призыва,
ничего не изменилось, все также
скрипел снег под копытами лошадей,
слепило глаза яркое солнышко,
отражаясь от белоснежного покрова.
Дав знак возвращаться, Раневский
развернул гнедого. Едва они съехали
с дороги, как вылетев из-за поворота,
мимо лихо промчался крытый возок.
«В столицу спешат, - усмехнулся
Раневский. – Вот уж куда не хотелось
бы попасть». Горькие воспоминания
связывали его с Петербургом.
Именно там начались все
неприятности, приведшие род
Раневских к такому печальному
итогу, именно там Анатоль,
поддавшись соблазнам высшего
света, совершил свою самую роковую
ошибку, что и привела его в итоге к
трагичной развязке.
Выглянув в оконце, Андрей
разглядел на дороге, ведущей к
Рощино, двух всадников. Глухо
стукнуло в груди и на мгновение
замерло сердце: «Померещилось, -
откинулся он на спинку сидения. –
Вот уже и покойники мерещатся на
дорогах, а все от того, что все мысли
только о ней одной, - досадливо
нахмурился он. – Надо же! Раневский
привиделся! И все же…» Стукнув в
стенку возка, Завадский подал сигнал
остановиться.
- Чего изволите, ваше сиятельство?
- заглянул возница.
- Поворачивай в Рощино, - бросил
Андрей, зябко кутаясь в меховую
полость.
- Как прикажете, барин, - отозвался
мужик, забираясь обратно на козлы.
Александр спешивался у крыльца,
когда на подъездной аллее показался
тот самый возок, что промчался мимо
них полчаса назад. Передав поводья
конюху, Раневский остановился у
крыльца, дожидаясь непрошенных
гостей. Выбравшись из саней, Андрей
замер не в силах ступить и шага с
места.
- Раневский, - вырвалось у него. –
Не обманули глаза, стало быть.
- Как видишь, - усмехнулся
Александр, - не ждали, поди.
- Бог мой, но как!? Схоронили же
тебя!
- Знать не меня, - отозвался он,
делая шаг навстречу. – Это долгая
история, mon ami. Ну, входи же,
полно мерзнуть.
- Тимофеевич! Гости у нас! –
окликнул дворецкого Александр,
входя в переднюю.
- А Софья? Софья знает о том, что
ты вернулся? – придя в себя от
изумления, поинтересовался
Завадский.
- Утром письмо в Нежино
отправил, - отозвался Александр,
снимая подбитый мехом казакин и
передавая лакею.
- Так в Петербурге она, - тихо
заметил Андрей, снимая шинель. – Я
же к ней ехал.
- В Петербурге? – вскинул бровь
Раневский. – И что же моя супруга в
столице делает?
- Так… Времени-то прошло, -
смутился Завадский.
- Идем! – нахмурился Александр. –
Тимофеевич, пусть бренди в кабинет
принесут, - распорядился он.
Оба замолчали, испытывая
неловкость от сказанных слов.
Дождавшись, когда лакей принесший
графин и рюмки, выйдет за дверь,
Раневский продолжил, наливая
бренди себе и Андрею:
- Стало быть, супруга моя решила
поискать счастья в столице, на
брачной ярмарке?
- Неужели осуждать ее станешь? –
вскинулся Андрей.
- Не стану, будь покоен в том.
Однако не мешало бы поторопиться с
отъездом в Петербург, дабы не
опоздать-то. Вдруг сыщется жених
при живом-то муже, - усмехнулся
Александр.
- Софи… Она так тяжело
перенесла все, - запнулся Андрей. –
Полгода в монастыре провела, думала
постриг принять.
- Даже так, - пробормотал
Раневский.
«Жаль, что не приняла, - вздохнул
про себя Александр. – От скольких
бы проблем это разом избавило».
- Едем вместе в столицу! –
предложил Андрей.
- Похоже, выбор у меня не велик, -
улыбнулся Раневский.
- Так ты расскажешь, что
приключилось с тобой?
- Если тебе это интересно, -
располагаясь в кресле, отозвался
Александр.
Раневский рассказал о своих
злоключениях в турецком плену,
опустив некоторые подробности.
Слушая его, Андрей чувствовал, как
по спине время от времени, пробегает
озноб: «Я бы не смог, - вздохнул он. –
Видит Бог не смог бы. Руки бы на
себя наложил, но не смог бы так
жить», - покосился он на левую руку
Раневского.

Глава 14

- Давненько я не был в столице, -


заметил Раневский, выглянув в
оконце экипажа.
В заходящих лучах зимнего солнца
блеснул шпиль Адмиралтейства.
Возница чуть придержал лошадей,
пропуская кортеж, промчавшийся в
направлении дворцовой площади и
свернул на Невский.
Андрей лишь улыбнулся краешком
губ, ничего не ответив. Завадский
всю дорогу был немногословен.
Несмотря на то, что Раневский был
женат на Софье, у Андрея возникло
странное чувство вины перед ним.
Сделав предложение Надин, он будто
бы покусился на чужое, будто бы
уводил чужую невесту. «Хотя кто его
знает, может быть, она откажет мне
по возвращению в Москву», -
вздохнул он. Несколько раз он
порывался сказать Александру о том,
но не смог. Проведя седмицу в
тесном пространстве экипажа
наедине с ним, Андрей с горечью
осознал, что былые дружеские узы,
связавшие их некогда так крепко,
канули в прошлое. Никто из них не
говорил о том, что привело
Раневского в действующую армию и
впоследствии в турецкий плен, но
каждый думал о том. «Верно, я трус, -
вздыхал Завадский. – Это также
верно, как и то, что Александр не
забыл о Надин. Разве можно забыть о
ней? И пусть Софи совершенный
ангел, но глупо было бы полагать, что
ее кроткий нрав и мягкий характер,
способны вытеснить из сердца ту, чей
образ преследует меня самого и днем,
и ночью». Чем ближе была столица,
тем мрачнее становился Раневский.
Спустя четверть часа экипаж
остановился, спрыгнув с козел,
возница бросился открывать дверцу
кареты.
- Приехали, Господа! Туточки это!
– указал он на большой особняк.
Выбравшись наружу, Андрей
торопливо поднялся по ступеням и
постучал.
- Любезный, Софья Михайловна,
дома будут? – поинтересовался он у
дворецкого, открывшего двери.
- Как доложить прикажете? –
оглядев с головы до ног стоящего
перед ним офицера, склонился в
легком поклоне Федор.
- Передай, что ее граф Завадский
видеть желает.
- Андрей Дмитриевич, стало быть,
- едва заметно улыбнулся слуга. –
Входите, ваше сиятельство. Кто это с
вами? – осведомился он, разглядев за
его спиной Раневского.
- Раневский Александр Сергеевич,
- выступил вперед Александр.
- Святые угодники! - сорвалось у
Федора с языка.
Торопливо осенив себя крестным
знамением, дворецкий шагнул в
сторону, пропуская приехавших
господ в переднюю. Подозвав лакея,
Федор что-то шепнул тому на ухо и
малый, переменившись в лице,
перепрыгивая через ступеньки,
взлетел вверх по лестнице.
- Вы проходите, господа, - приняв
верхнюю одежду и передав ее
прислуге рангом пониже, Федор
гостеприимно распахнул двери в
зеленую гостиную.
- Ты когда-нибудь бывал здесь? –
осматриваясь в комнате,
поинтересовался Александр.
- Давно это было, - отозвался
Андрей. – Здесь ничего не
переменилось после смерти Анны
Михайловны, - заметил он, подойдя к
жарко натопленному камину, у
которого так любила сидеть покойная
бабка Софи, и протянув к огню
озябшие руки.
- Софья, она… - не успел
договорить Раневский и смолк,
заслышав звук легких шагов за
дверью.
Повернувшись к выходу из
гостиной, Александр замер. Ему
казалось, что время остановилась, что
дверь открывается слишком
медленно, но то Софья придержала
руку лакея, собираясь с мыслями. От
страха перед предстоящей встречей
ладони ее стали влажными, и она с
трудом удержалась от того, чтобы
вытереть их о платье, кровь стучала в
висках, и сердце так и норовило
выпрыгнуть из груди. Только вчера,
Натали сообщила ей о том, что ее
супруг жив, и она даже не успела
свыкнуться с этой мыслью. Одно
дело слышать о том, совершенное
иное – встретиться лицом к лицу, а
тем паче так скоро. Прикрыв глаза,
она представила себе Александра
таким, каким запомнила его в день
отъезда, в тот день, когда они
виделись в последний раз. Несколько
раз глубоко вздохнув, дабы
выровнять дыхание и не выказать
своего смятения и страха, она
кивнула головой, давая разрешение
открыть двери. Ступив на порог,
Софья замерла лишь на мгновение, а
потом шагнула к брату.
- André, как же я рада видеть тебя?
– улыбнулась она остолбеневшему
при ее появлении Завадскому.
- Софи, сколько же мы не
виделись? – пораженно вымолвил он,
с трудом распознав в улыбающейся
чаровнице свою некогда невзрачную
кузину.
- Долго, - отозвалась Софья,
поворачиваясь к Раневскому.
- Bonsoir, Александр Сергеевич, -
кивнула она головой.
«Невероятно! – пронеслось в
голове Александра. – Я видимо
сошел с ума, или мои глаза мне лгут.
Это не может быть она. Разве ж
возможно такое, чтобы человек так
переменился?» Раневский сделал
несколько шагов и замер. Он
попытался воскресить в памяти тот
образ, что был с ним все это время,
но не смог. Он смотрел и видел
совсем иное: изящную шею, тонкие
ключицы в скромном вырезе платья,
стройный стан и пышные пепельные
локоны, обрамлявшие нежный овал
лица.
- Bonsoir, Софи. Рад видеть вас в
добром здравии, - запнулся он,
пытливо вглядываясь в ее лицо.
«И все же, это она. Теперь я вижу.
Те же глаза, пухлые губы,
сложившиеся в соблазнительную
улыбку», - Александр с трудом
удержался от того, чтобы не
протянуть руку и не коснуться ее,
проверяя реальность видения перед
ним.
- Прошу простить меня, - стараясь,
чтобы не дрогнул голос, заговорила
Софья, - я только распоряжусь об
ужине и комнатах для вас.
Раневский украдкой бросил
быстрый взгляд на Андрея, но его
ошеломленный вид свидетельствовал
о том, что и ему было ничего
неизвестно.
- Я не знал, - тихо заговорил
Завадский, едва Софья скрылась за
дверью. - Мы виделись более года
назад, она так и не простила мне
твоей смерти. Не могу поверить.
Помнится, маменька что-то говорила
о том, но я не придал значения ее
словам.
- Это невероятно, - пробормотал
Раневский. – Не удивлюсь, если она
уже с кем-нибудь помолвлена. Боже,
что я говорю, ведь она жена моя. Как
же все запуталось нынче.
Оказавшись за дверью, Софья
стиснула тонкие пальцы, сердце
билось где-то в горле. «Бог, мой – это
не чья-то дурная шутка, это и в самом
деле Александр, воскресший из
небытия. Вне всякого сомнения - это
он. Похудел, шрам около виска, но
это он». Она даже не заметила, что
произнесла это вслух, и лишь
недоуменный взгляд дворецкого
вернул ее к реальности.
- Федор, голубчик, распорядись,
чтобы к ужину три прибора
поставили, да скажи, что я велела
господам комнаты приготовить, -
скороговоркой произнесла Софи.
«Господи! Что мне делать? Как
быть? Он приехал за мной. Только бы
он не пожелал остаться в столице, -
ужаснулась Софья. – Уехать, как
можно скорее, пока злые языки не
нашептали о том, что было и чего не
было. Я попрошу его… Мы уедем…
Ах! Все это бесполезно! Он все равно
узнает. Но отчего я так боюсь? Ведь
моей вины нет перед ним, -
заметалась перед дверью Софья. –
Надо войти, надо что-то говорить,
что-то делать, но, Боженька
милостивый, как же мне страшно!
Как же мне страшно!»
Постаравшись взять себя в руки,
Софья вошла в гостиную с
приветливой улыбкой на устах.
- Прошу меня извинить. Я никого
не ждала сегодня.
- Сегодня? Или совсем не ждали,
Софья Михайловна? – осведомился
Раневский, не отводя внимательного
взгляда от ее лица.
Улыбка ее была столь же
ослепительная, сколь и неискренняя,
а в глазах слишком явно читался
страх. «Чем она так напугана?» –
недоумевал Александр. Нет, он не
ждал от нее радости по случаю своего
возвращения, удивления – да, но не
думал, что его появление так
напугает ее. «Неужели она думает,
что я в чем-то виню ее? – засмотрелся
на свою жену Раневский. – И думает,
что я собираюсь каким-то образом
мстить ей?»
- У меня вчера была Натали, -
медленно заговорила Софья. – Она
поведала мне о том, что вы
вернулись, но я не ждала вас так
скоро.
- Простите, если не оправдал
ваших ожиданий, - не удержался от
сарказма Раневский.
- Софи, это я рассказал твоему
супругу, что ты здесь, в столице, -
тихо заметил Андрей.
- Ты виделся с Лидией? – бледнея,
прошептала Софья.
- Нет, не виделся. Твой сосед из
Тульской губернии, Рогозин, кажется,
встретился мне в Москве. Он сказал,
что ты уехала из Нежино на сезон, я и
подумал, что раз тебя нет в Москве,
значит, ты в Петербург подалась, -
улыбнулся Андрей.
Выслушав кузена, девушка
перевела дух.
- Вы с дороги, устали, а я держу
вас здесь, - улыбнулась Софья. –
Вестимо, я плохая хозяйка.
- Это мне следовало написать тебе,
- взял ее руки в свои Андрей. – Но я
так торопился…
- Федор, - позвала слугу Софья, -
проводи гостей в покои. Ужин через
полчаса в малой столовой, - избегая
встречаться взглядом с мужем,
распорядилась она.
Поднявшись в свою комнату,
Софья села перед зеркалом.
- Алёна, достань то платье, что
последним от madame Луизы
привезли, - попросила она.
- Неужто правда, Александр
Сергеевич вернулся? –
поинтересовалась Алёна из
гардеробной.
- Правда, - тихо отозвалась Софи. –
Что делать-то теперь, ума не
приложу, - вздохнула она.
- Радоваться, - улыбнулась
девушка, входя в спальню. – Супруг
ваш живой вернулся. Радоваться
надобно.
- Радоваться? – усмехнулась
Софья. – А коли узнает он… -
вскочив с банкетки, Софья метнулась
к бюро, повернув ключ в замке,
выдвинула ящичек. – Шкатулка где!?
– повернулась она к камеристке.
- Господь с вами, барыня. Почем
мне знать? - выронила из рук гребень
напуганная ее тоном Алена. – А что в
шкатулке-то было?
- Письма. Письма Корсакова, - едва
не плача прошептала Софья.
- Говорила я вам: сжечь их
надобно было, - тихо обронила
Алена. – Может, вы, куда в другое
место ее положили? Может,
запамятовали? – с надеждой
поинтересовалась она.
- Да нет же, - топнула ногой
Софья. – Здесь она была. Там и те
письма были, что в спальне Натальи
нашла. Может ты видела, входил кто
сюда вчера иль сегодня?
- Не было никого, Софья
Михайловна. Богом клянусь, не было.
Я если и отлучалась, то только с утра
на часок. Может Федор кого видел?
- Расспроси его, - расстроенно
отозвалась Софья, поворачиваясь
спиной к Алёне, дабы та помогла ей
сменить платье.
Оглядев себя в зеркале, Софи
поправила на шее нитку жемчуга.
«Будто соблазнять его собираюсь, -
невесело усмехнулась она глядя на
свое отражение. – А разве есть у меня
иной выбор? Знать бы, что ему
известно обо мне, - вздохнула она. –
Нечего мне стыдится, - подняла она
голову, глядя прямо перед собой, но
тотчас опустила глаза. – Как же
нечего? Если бы не Корсаков, тогда
бы и нечего было, а так… Что
получается? Кто я? Веселая
вдовушка, живущая в свое
удовольствие, позабывшая одну из
главных заповедей Господа своего?
Как сказано в писании: не возжелай
жены ближнего своего, ведь то и о
мужьях чужих совершенно
справедливо».
Раневский был совершенно сбит с
толку этой встречей. Все те слова, что
он заранее заготовил, вылетели из
головы. Он собирался говорить о том,
что они оба совершили немало
ошибок, но он готов простить и
забыть. Он хотел просить жену
разъехаться и далее жить каждому
своей жизнью, но не ожидал, что
встреча с ней произведет на него
такое впечатление. Не было смысла
отрицать, что увиденное его
совершенно не тронуло. Он не
ожидал, что серый воробышек
способен обернуться яркой
малиновкой в лазурном оперении и
от того чувствовал себя
одураченным. Он не понимал, как
ему теперь поступить. Нет, он не
воспылал мгновенной страстью, но,
как и любой мужчина, не остался
равнодушен к подобной красоте. «Я
сетовал на то, что связал свою
женщиной, которая вызывала во мне
едва ли не отвращение, и вот ныне
судьбе угодно было подшутить надо
мной, превратив отвратительную
гусеницу в прекрасную бабочку, -
спускаясь по лестнице вслед за
лакеем, покачал он головой. – Для
чего? Чего мне еще желать?
Кощунством было бы желать
большего. Вернуться из того ада
живым, обрести красавицу-жену.
Чего еще нужно? Но как? Как с ней
быть? Мы так и остались чужими
друг другу и, может быть, сейчас, она
более всего желала бы быть
свободной от меня. Может, мне
почудилось, что она любила меня?
Как холодна она была сегодня: ни
единой искренней улыбки, только
страх и еще что-то, чего я никак не
могу понять». Лакей распахнул перед
ним двери в столовую и, шагнув за
порог, Александр застал брата и
сестру, тихо беседующими, в самом
дальнем углу комнаты, сидя на
небольшом канапе. Завидев его,
Софья поднялась и с очаровательной
улыбкой устремилась ему навстречу.
- Софья Михайловна, - склонился
над протянутой рукой Раневский, -
вы прекрасно выглядите, - нисколько
не слукавил он, окинув ее быстрым
взглядом.
- Мне приятно это слышать, -
улыбнулась Софья, опустив ресницы.
– Прошу к столу.
Александр задержал ее руку в
своей ладони, вынуждая посмотреть
ему в глаза?
- Вы не станете возражать, если
после ужина я попрошу вас о
разговоре с глазу на глаз.
- Нисколько. Мне тоже есть, что
вам сказать, - попыталась она
выдернуть свои пальцы из его хватки.
Опустив глаза вниз, Софья тихо
ахнула, заметив отсутствие мизинца
на его руке. Раневский со вздохом
выпустил ее ладонь и отодвинул для
нее стул.
- Вам, видимо, выпали тяжкие
испытания? – произнесла она, когда
он устроился напротив нее.
- Я бы солгал, если бы ответил, что
это совершенный пустяк, оставшийся
в прошлом, - отозвался Раневский. –
Порой мне кажется, что никогда не
смогу забыть о том.
Андрей отвел глаза при этих его
словах. Более всего ему хотелось
сейчас быть как можно дальше от
этих двоих, что он разлучил, взяв на
себя смелость, решать судьбу
Александра. Груз вины, давящий на
плечи, был непомерно тяжел. За
столом воцарилось молчание.
Дождавшись, когда лакей разольет
вино по бокалам, Софья отпустила
его. Аппетита не было совсем и она
только для виду, гоняла вилкой еду
по тарелке. Памятуя о том, каким
образом ей удалось столь чудесно
преобразиться, она в пище старалась
придерживаться привычек,
приобретенных в стенах монастыря,
чем в первое время весьма озадачила
свою кухарку, но ныне голода она
совсем не испытывала. Сказались
переживания последних часов. Допив
вино, она протянула руку к графину,
но Раневский ее опередил.
- Позвольте мне, - усмехнулся
Александр.
Ему вспомнилось иное застолье в
день их венчания. В тот день Софья
была также растеряна и явно выпила
лишнего, пытаясь утопить все свои
страхи в алкоголе. «Нет смысла более
тянуть время, - отодвинула свою
тарелку Софи. – Разговор сей
неизбежен, так почему бы не
покончить со всем прямо здесь и
сейчас».
- Григорий, - поманила она к себе
лакея, - подай еще вина в гостиную.
- Прошу меня извинить, - поднялся
Андрей. – С вашего позволения я,
пожалуй, пойду.
- Покойной ночи, André, - чуть
заметно улыбнулась Софья.
Проводив его глазами до дверей,
поднялся со своего места Раневский и
предложил руку жене. Оставшись с
ней наедине в маленькой гостиной,
Александр перехватив ее взгляд,
обращенный к графину, и вновь
наполнил вином ее бокал. Присев в
кресло, Софья сделал несколько
глотков.
- Александр Сергеевич, вы видимо,
догадались, с какой целью я приехала
в столицу, - начала она, отчаянно
краснея. – Но поскольку ныне мое
пребывание здесь совершенно
лишено всякого смысла, мне бы
хотелось уехать.
- Вы не хотите остаться в столице
до конца сезона и в полной мере
насладиться вниманием поклонников,
коих, я уверен, у вас теперь немало? –
приподнял бровь Раневский, наливая
вино в свой бокал.
- Судьбе было угодно вернуть мне
супруга, - осторожно заметила она, -
и более меня ничего здесь не
удерживает.
- Вы желаете вернуться со мной в
Рощино? – удивленно спросил
Александр.
- Разве долг жены не состоит в том,
чтобы быть подле супруга своего? –
вопросом на вопрос ответила Софи.
- Вопрос лишь в том, чего вы на
самом деле желаете, Софи?
- Ежели вас тяготит мое общество,
я могу вернуться в Нежино, -
отозвалась Софья.
- Я не говорил, что ваше общество
мне в тягость.
Софья нахмурилась. Их разговор
напоминал ей осторожные шаги
канатоходца по высоко-натянутому
канату. Каждый из них пытался
осторожно выведать у другого его
истинные желания и намерения, при
том, не желая первым открыться и
признаться в собственных мыслях,
какими бы они не были.
- Разве мы в силах что-то
изменить, Александр Сергеевич?
Разве все уже не решено за нас?
- Софи, я не фаталист. Я верю в то,
что человек вправе сам вершить свою
судьбу, как бы кощунственно это не
звучало.
- Так чего же вы хотите? –
поднялась она, глядя на него сверху
вниз.
- Видит Бог, я не знаю, -
усмехнулся Раневский. – Я буду
честен с вами. По пути сюда, я желал
предложить вам разъехаться.
Подобное решение, мне казалось
правильным, но ныне я уже не уверен
в том.
- И что же заставило вас
сомневаться в принятом решении? –
снова наполнив бокал,
поинтересовалась Софья.
- Вы. Вы заставили меня
усомниться. Признаюсь, увидев вас, я
был совершенно сбит с толку. Вы
изменились, Софи, и я уже не знаю,
чего я хочу на самом деле: расстаться
с вами по обоюдному согласию или
попытаться заново узнать вас.
- Время уже позднее, Александр
Сергеевич, - уклонилась от ответа
Софья. – И мне, и вам нужно время,
чтобы свыкнуться с нашим
положением.
- Вы правы. Поговорим о том
завтра, - поднялся с кресла
Раневский.
- Я провожу вас, - торопливо
шагнула к дверям Софи.
От выпитого вина кружилась
голова. Сделав несколько неверных
шагов, она оперлась рукой на
массивные напольные часы, стоящие
у выхода из комнаты.
- Позвольте, я помогу вам, - догнал
ее Александр.
Взяв ее под руку, Раневский вышел
в коридор. Дойдя до лестницы, Софья
вцепилась одной рукой в перила.
- Благодарю, далее я сама, -
обернулась она к супругу.
Преодолев две ступени, она
покачнулась и, наверняка, упала бы,
не поддержи ее за талию крепкая
рука. Не слушая ее возражений,
Александр подхватил ее на руки и
поднялся на верхнюю площадку.
- Куда далее? – шепотом просил
он.
- Направо, - отозвалась Софья, едва
удержавшись от того, чтобы не
склонить голову на его плечо. –
Остановитесь, - попросила она.
- Это ваша спальня или моя? –
поинтересовался Раневский, не
выпуская ее из рук.
- Ваша, - выдохнула Софи.
- А где же ваша?
- Отпустите меня, я дойду сама.
- Не глупите, Софи. Вы
совершенно пьяны, - чуть заметно
улыбнулся Раневский, не желая
выпускать ее из рук.
- Далее по коридору, - сонно
пробормотала Софья, обхватив рукой
его крепкую шею.
Александр остановился посреди
скудно освещенного коридора.
Взгляд его скользнул по сомкнутым
ресницам, по чуть приоткрытым
губам. Голова ее, словно
отяжелевший от росы бутон
склонилась на его плечо. Так тепло
было в его объятьях, так покойно.
Софи несколько раз глубоко
вздохнула, проваливаясь в хмельной
сон, что так и манил ее в глубокий
темный омут, где кружилась голова,
наполняя все тело странной
легкостью. Дойдя до приоткрытой
двери, Раневский пнул ее носком
сапога. Алёна, испуганно охнула на
пороге, и тотчас отступила в сторону,
пропуская его в комнату.
- У твоей хозяйки завтра,
наверняка, будет болеть голова, -
опуская свою ношу на кровать,
заметил Александр.
- Барин, вы не думайте плохо о
барыне-то. Софья Михайловна не
имеет обыкновения пить по стольку.
- Да я и не думаю. Мне и самому
хотелось бы выпить и забыться, -
улыбнулся Раневский не в силах
отвести взгляда от раскрасневшегося
лица Софьи, от локонов,
разметавшихся по подушке.
Поддавшись порыву, Александр
склонился над ней и коснулся легким
поцелуем румяной щеки, пропустил
между пальцами кудрявую прядь и,
выпрямившись, кончиками пальцев
провел по оголившемуся плечу.
- Bonne nuit, ma chérie, - прошептал
он прежде, чем покинуть комнату.
Раневский долго ворочался в
постели, сон не шел. Разные мысли
одолевали его, но более всего
грешные. Соблазнительные видения
тревожили разум, стоило ему только
прикрыть глаза. «Я слишком давно не
был с женщиной, - вздохнул он,
переворачиваясь на спину. – Как
странно, что этой женщиной,
лишившей покоя и сна стала
собственная жена, к которой ранее не
питал ничего кроме жалости и
отвращения. Неужели хорошенькое
личико способно так переменить мое
отношение к ней? Но не в этом,
пожалуй, самое странное: имея все
права супруга, я страшусь получить
отказ. И, видит Бог, она будет права,
коли откажет мне, ибо подобного
пренебрежения и унижения нельзя
простить. А может, ныне в ее сердце
уже нет места для меня? Но разве мне
нужно ее сердце? Разве мне нужна ее
любовь? Совсем иное волнует меня.
Я хочу ее, как если бы хотел есть,
ежели был бы голоден, или пить, как
ежели бы меня одолевала жажда».
Софья проснулась поздно. Ночью
ей привиделся сон: ей снилось, будто
Александр несет ее на руках, будто
его губы касаются ее виска. Он что-то
шептал ей на ухо, и от этого жаркого
шепота кровь в ней вскипала словно
раскаленная лава. Его сердце сильно
и часто билось в груди под ее
ладонью, и она ощущала это биение
даже сквозь плотную ткань сюртука.
Софи села на постели и со стоном
схватилась за виски, в которых тотчас
застучало. Боль обручем стиснула
голову.
«Это был не сон, Он вернулся», -
откинулась она на подушку.
Мимолетная улыбка скользнула по ее
губам. При воспоминаниях о его
объятьях, крепких руках, что так
легко подняли ее, там, на лестнице,
бросило в жар, отозвавшийся
трепетом во всем теле, сердце екнуло
в груди. Мыслями она снова
вернулась во вчерашний вечер. Софья
запомнила своего супруга
молчаливым, скупым на нежное
слово, а уж тем паче на ласку, но
вчера он предстал перед ней совсем
иным. Она впервые видела
Раневского слегка растерянным, в
нем не было былой уверенности и,
пожалуй, именно это и тронуло ее
более всего. «И все же, - нахмурилась
она. – Как все просто. Стоило ему
увидеть перед собой не неуклюжую
толстушку, а хорошенькую девицу и
он усомнился в своих желаниях. Он
такой же, как остальные: миловидное
личико для него значит куда больше,
чем любовь, какой бы сильной и
искренней она не была. Я готова была
душу ему отдать, за один ласковый
взгляд, за одно доброе слово, но ему
моя душа была без надобности. Он
ничем не лучше Корсакова», -
вздохнула она, переворачиваясь на
живот. Чем дольше она думала о том,
тем более в ней крепло желание
заставить его раскаяться в своем
былом отношении к ней. «Пусть не
ждет, что я последую за ним, только
из чувства долга», - улыбнулась она.
Как же соблазнительна была мысль о
том, чтобы заставить Александра
добиваться ее. Одно страшило: рано
или поздно слухи о ней и Алексее,
достигнут и ушей Раневского. «Как
тогда поступит со мною? Вдруг
пожелает расстаться, не дав
объясниться. Это Корсаков добивался
моей благосклонности, моей вины
здесь нет, - успокаивала она себя. –
Но в тоже время наслаждалась этим
вниманием. Да взять хотя бы
пропавшие письма. Отчего не сожгла,
- вздохнула Софья. – Кому и зачем
они понадобились?» Вспомнилась
золотоволосая красавица Надин.
«Глупая! – рассердилась Софья. –
Размечталась о том, чтобы увлечь
его, влюбить в себя, но как это
возможно, ежели сердце его давно
уже занято другой, и вряд ли мне под
силу тягаться с ней. Андрей! Андрей
мне поможет в том», - вскочила она с
кровати. Поморщившись от головной
боли, Софья позвонила в
колокольчик.
- Быстрее, - торопила она Алёну,
застегивающую сзади крохотные
пуговки на платье. – Александр
Сергеевич и Андрей Дмитриевич уже
поднялись?
- Завтракали у себя в комнатах, -
отозвалась Алёна.
- Пойди, скажи Андрею
Дмитриевичу, что я прошу его
спуститься в библиотеку прямо
сейчас. У меня к нему имеется очень
важный разговор.
Отослав Алёну, Софья как можно
тише прошла по коридору мимо
спальни Раневского и торопливо
спустилась по лестнице. Андрей уже
ожидал ее в библиотеке. Войдя в
комнату, Софи заперла двери и
повернулась к брату.
- Софи, что с тобой? На тебе лица
нет? – озабоченно глядя на нее,
поинтересовался Завадский.
- André, мне надобно поговорить с
тобой, - волнуясь, начала Софья. – Ты
ведь знаешь о ней?
- О ком? – нахмурился Завадский.
- О Надин? – выдохнула Софья. –
Знаешь, что он любит ее.
- Чего ты хочешь от меня, Софи? –
вздохнул Андрей.
- Лидия рассказала мне о твоем
увлечении ею. Коли ты любишь ее,
женись на ней, - заглядывая ему в
глаза, отчаянно прошептала Софья. –
Я не смогу быть счастлива с ним,
пока она тенью стоит между нами.
- Я сделал ей предложение, -
усмехнулся Завадский. –
Mademoiselle Ильинская обещала
дать ответ по моему возвращению из
столицы.
- Она не откажет тебе, - робко
улыбнулась Софья. – Ты - достойная
партия для любой девицы.
- Я тоже думал так, пока не узнал,
что вернулся Александр, - отозвался
Андрей.
- Я хочу, чтобы у него даже
мыслей не возникло избавиться от
меня, - тихо заговорила Софья.
- Ежели она станет твоей женой, он
перестанет думать о ней.
- От чего ты решила, что
Раневский пожелает оставить тебя!? –
удивленно воскликнул Завадский. -
Александр человек чести. Он никогда
не поступит подобным образом.
- Корсаков, - краснея, отозвалась
Софья. – Он ухаживал за мной,
цветы, подарки, Алексей искал встреч
со мною. В Петербурге ходят слухи,
что мы с ним любовники.
- Бог мой, Софи, - выдохнул
Андрей. – Лидия знает о том?
- Я не знаю, - пожала плечами
Софья. – Я боюсь, Андрей. Если
Александр обвинит меня в
неверности, он может потребовать
развод, чтобы быть с ней.
Завадский поднялся с кресла и
принялся ходить по комнате.
- Если все это лишь слухи, отчего,
скажи на милость, они так тревожат
тебя? Ты что-то недоговариваешь,
Софи, - повернулся он к ней.
- Есть еще письма, что Алексей
писал мне, - покраснела Софья.
- Сожги их, и волноваться будет не
о чем, - развел руками Андрей.
- Шкатулка с письмами пропала, -
прошептала Софья, закрыв лицо
руками.
- Я бы рад помочь тебе, но если
Надин мне откажет… Тут я бессилен,
душа моя.
- Сделай так, чтобы не отказала, -
поднялась вслед за ним Софи.
- О чем ты говоришь? – отступил
от нее Андрей. – Как это возможно?
- Ты знаешь как. Сделай так, чтобы
у нее не было выбора. Прошу тебя.
- Софи! Ты предлагаешь мне
скомпрометировать девицу? Ты,
которая всегда осуждала подобные
нечестные игры?
- Андрей, неужели я так много
прошу у тебя? Вспомни, чья вина в
том, что случилось со мной и
Александром!
- Это так не похоже на тебя, -
вздохнул Завадский. – Ты требуешь
невозможного.
- Я не требую, - сникла Софи. – Я
прошу.
- Напомнив мне о моих ошибках, -
покачал головой Андрей. – Но ты
права, я виноват, страшно виноват
перед тобой. Можешь быть спокойна.
Я сделаю так, как ты просишь. Дай
Бог, чтобы ты не пожалела о том.
- Я люблю тебя, André, -
улыбнулась Софья.
- О чем вы договорились с
Раневским? – поинтересовался он.
- Я постараюсь убедить его
вернуться в Рощино как можно
скорее, - отозвалась Софи.
Взяв с Андрея обещание, помочь
ей и хранить молчание, Софья
немного успокоилась. Во время обеда
она то и дело посматривала на
супруга, стараясь ничем не выдать
своих переживаний. Софи много
говорила, рассказывала о том, как ей
жилось в Петербурге, как рада была
возможности чаще видеться с братом,
намеренно избегая тем, касающихся
ее будущего с Александром.
«Как же она изменилась, - глядя на
нее, удивлялся Андрей. – Будто
обретя красоту внешнюю, она
совершенно лишилась духовной.
Ранее, ей бы и в голову не пришло
просить меня ни о чем подобном.
Мало того, она осудила бы всякого,
кто поступил бы подобным образом.
Но в одном она была права: только я
виноват во всех ее бедах. Если бы я
только мог предвидеть, чем
обернется для нее брак с Раневским…
- вздохнул Андрей. – Если бы только
знал, непременно отговорил бы ее.
Но ныне нет смысла сожалеть о том,
чего нельзя исправить. И в том, что
слухи о ее связи с Корсаковым дают
Раневскому возможность оставить
неверную супругу, она права тоже».
Сославшись на то, что хотел бы
наведаться в расположение полка,
Андрей оставил супругов Раневских.
Ему хотелось по возможности
исправить все, что он по своей
горячности сотворил с Александром.
Он уже виделся с Депрерадовичем по
делу Раневскому, но тогда пришла
весть о его гибели, и вопрос так и
остался нерешенным. Ныне у него
была возможность завершить то, что
начал.
Оставшись наедине с
Александром, Софья, собравшись с
мыслями, продолжила разговор,
начатый накануне вечером:
- Александр Сергеевич, -
улыбнулась она, - вы мне так и не
сказали, хотите ли вы, чтобы я
вернулась вместе с вами в Рощино?
- Вам совершенно не хочется
остаться до конца сезона в столице? –
усмехнулся Раневский. – В деревне
зимой мало развлечений.
- Разве мне может быть скучно,
там, где вы. Впрочем, если вас манит
столица, я как послушная супруга
приму вашу волю.
Александр удивленно воззрился на
свою жену. Скажи ему нечто
подобное Лидия или кто еще из тех
светских кокеток, коих было великое
множество в любом салоне, он бы
нисколько не удивился, но Софи.…
Откуда в ней это кокетство? Зачем
она намеренно пытается увлечь его?
Неужели простила? Но все же, ныне
она так не похожа на себя прежнюю.
- Раз вы так рветесь в деревню,
разве могу я препятствовать вашему
желанию, Софи, - не спуская
внимательного взгляда с ее лица,
отозвался Александр. – Можем
выехать, когда пожелаете.
- Я желаю завтра, - тотчас
отозвалась Софья, словно испугалась,
что он передумает.
Облегчение, мелькнувшее у нее во
взгляде, вызвало у Александра
недоумение. «Она так стремится
покинуть столицу, будто боится
оставаться здесь, - нахмурился он. –
Но в чем же причина этих страхов?
Что может угрожать ей? Или,
возможно, она желает, чтобы я
быстрее убрался из Петербурга?
Софи, ты нынче полна тайн, -
наблюдая за ней, думал Раневский. –
Ну, что же у меня еще будет
возможность попытаться отгадать
загадку, коей является моя супруга», -
улыбнулся он своим мыслям.

Глава 15

- Принес? – поинтересовалась
Наталья.
- Принес, барыня, - вытаскивая из-
за пазухи небольшую деревянную
шкатулку, отозвался Семен.
- Стало быть, замки с черного хода
не сменили, - усмехнулась Натали,
протягивая руку за ней.
- У нас с вами уговор был, -
замялся Семен.
Нахмурившись, Натали подошла к
небольшому бюро и вынула из ящика
свернутый вчетверо лист бумаги.
- Держи свою вольную. Только что
ты делать-то будешь с волей-то
своей? – поинтересовалась она.
- А это уж теперь мое дело, -
буркнул Семен, кладя на стол
шкатулку и пряча вольную в карман
армяка.
- Твое, твое, - задумчиво
отозвалась Натали, попытавшись
открыть ее.
Крышка не поддалась.
- Заперто, - вздохнула она. –
Ключа-то нет! – раздраженно
посмотрела она на своего бывшего
крепостного.
А про ключ уговора не было, -
усмехнулся Семен. – Ну, бывайте,
барыня, - торопливо засеменил он к
двери.
Вынув из волос шпильку, Натали
безуспешно поковыряла ей в замке.
- Арина! – окликнула она свою
камеристку. – Снеси Кузьме, пусть
откроет, да собери багаж, завтра
выезжаем.
Кузьма почти час колдовал над
замком прежде, чем ему все же
удалось его взломать. Все это время
Наталья нервно расхаживала по
комнате. Когда же Арина принесла
открытую шкатулку, она едва
удержалась от того, чтобы выхватить
ее из рук камеристки. Достав
трясущимися руками перевязанную
выцветшей голубой лентой пачку
пожелтевших от времени писем, она с
удивлением обнаружила под ней
другие послания, написанные
незнакомым ей почерком. Развернув
самое верхнее, Натали быстро
пробежала глазами его содержание и,
рассмеявшись, упала в кресло. «Боже
мой, какова ханжа! Вздумала мне
говорить о морали, а сама…,
пожалуй, это мне еще сгодится», -
собрала она разбросанные по столу
письма и уложила их обратно в
шкатулку.
Комнаты на постоялом дворе, где
она остановилась, были весьма
скромными, и багажа у Натали с
собой было немного. Арина быстро
управилась с поручением барыни:
собрать вещи и, оставив свою
хозяйку в одиночестве, удалилась,
дабы забрать белье после стирки.
Натали снова взяла в руки
злополучную шкатулку и извлекла из
нее старые письма. Опустившись в
кресло, она вновь принялась
перечитывать уже давно знакомые
строки. В памяти вновь всплыли
события многолетней давности.
Вспомнился Мишель. «Боже, как же я
любила тебя», - вздохнула она,
вытирая нежданно повлажневшие
глаза.
Ей было тринадцать, когда она
впервые увидела его.
Натали с родителями долгое время
проживали в Москве. Отец ее был из
мелкопоместных дворян и являлся
дальней родней Берсеневых. Дела в
имении шли из рук вон плохо и,
вконец разорившись, семейство
Лесковых перебралось в Москву, где
папеньку Натали по протекции Анны
Михайловны устроили чиновником в
Сенат. Жалованье у него было
невелико, но на то, чтобы снимать
более-менее приличное жилье вполне
хватало. Лесковы не имели
собственного выезда, и потому
пользовались услугами наемного
извозчика, по вине которого и
произошла трагедия. Будучи изрядно
выпившим, возница опрокинул
коляску с пассажирами, мать Натальи
сломала себе шею и умерла на месте,
а ее отец скончался от полученных
увечий спустя два дня.
Анна Михайловна, взявшая ее на
воспитание, после смерти родителей,
чьи жизни унес этот несчастный
случай, предпочитала шумной и
суетной столице тихую жизнь в
деревне. Ее сын Михаил редко
наведывался к матери, но приехал в
деревню именно в то лето, когда в
имении Берсеневых поселилась
Наталья. Она полюбила его с первого
взгляда. Да и разве ж можно было не
влюбиться в эти широкие плечи,
каштановые кудри, зеленые глаза,
лукавую улыбку. Словно тень она
бродила за ним по усадьбе, всегда
находя предлог, чтобы быть подле
него. Мишель будто бы не замечал ее
влюбленности, не воспринимал
всерьез ее глубокие вздохи и
преданные взгляды, подшучивал над
ней, забавляясь ее смущением. После
визита в соседнее Завадное к
приятелю юношеских лет Дмитрию,
Михаил стал частенько бывать у
Завадских. Но влекла его туда не
столько возобновленная дружба,
сколько графская дочка Елена.
Весть о сватовстве Берсенева к
mademoiselle Завадской для Натальи
была подобна грому среди ясного
неба. После помолвки не прошло и
года, как Елена стала женой
Михаила. Молодые предпочитали
жить в столице, изредка наведываясь
в Берсеневку. Новоиспеченную
madame Берсеневу Натали
возненавидела всей душой. По
началу, Елена жалея сироту,
попыталась быть приветливой с
девочкой, но всякий раз встречая
неприятие с ее стороны, оставила
попытки сблизиться с ней. Вскоре у
Берсеневых родилась дочь, которую
назвали Софьей в честь матери Элен
и у молодой четы появились куда
более важные заботы, чем
воспитанница матери Михаила.
Анна Михайловна брак сына не
одобряла, и у не были на то свои
причины. Она рано овдовела и после
смерти супруга вместе с маленьким
сыном поселилась в Берсеневке.
Молодую вдову стали частенько
видеть в обществе графа Завадского и
многие поговаривали, что их
связываю не столько добрососедские
отношения, сколько узы куда более
интимные. Конец этим слухам
положила женитьба Петра
Гавриловича на дочери предводителя
уездного дворянства, но с тех пор
Анна Михайловна перестала бывать в
Завадном. Подрастая Мишель, как и
любой мальчишка его возраста,
частенько сбегал из-под присмотра
нянек и дядек и вовсю наслаждался
свободой, познавая окрестности. Так
он познакомился с графом
Завадским-младшим. Митя был
моложе Берсенева на три года и
мальчишки быстро нашли общий
язык. Прознав об этой дружбе, Анна
Михайловна отдала сына в кадетский
корпус, предпочтя жить в разлуке с
ним, чем видеть, как день ото дня
крепнет его дружба с Дмитрием
Завадским.
Ее обида на соседа имела глубокие
корни и потому ее невестка, будучи
дочерью этого человека, вряд ли
могла рассчитывать на доброе к себе
отношение. Когда Наталье
исполнилось пятнадцать, Анна
Михайловна пожелала вернуться в
Петербург. Элен уже привыкшая к
тому времени быть хозяйкой в
городском особняке Берсеневых,
воевать со свекровью не стала и
молча уступила той бразды
правления, надеясь, что блажь эта
продлится недолго, но минуло пять
лет, а Анна Михайловна и не думала
покидать столицу. Наталья тем
временем из неуклюжего подростка
превратилась в прелестную
барышню: густые темные волосы,
фарфоровая кожа, огромные карие
глаза.
Элен со все возрастающей
тревогой наблюдала за ее попытками
привлечь внимание Мишеля к своей
персоне, но Берсенев по-прежнему ее
не замечал. Натали же, видя с какой
нежностью и любовью Михаил
относится к жене и дочери с горечью
осознала, что соблазнить его ей вряд
ли удастся. Чету Берсеневых в
обществе любили. Элен пользовалась
неизменным успехом у мужского
пола, и у нее всегда было много
поклонников. Однако она никого из
них не выделяла, никому не
оказывала повышенного внимания,
оставаясь приветливой и
дружелюбной, никого не поощряла к
более откровенным ухаживаниям,
чем те, что были общеприняты.
Именно тогда Наталья заметила
одного молодого человека и навела
справки о нем. Им оказался
двадцатидвухлетний Анатоль
Раневский. Он был буквально
очарован madame Берсеневой, но при
этом не делал никаких попыток
завоевать расположение Элен. На
свой страхи риск Натали разыскала
его в Петербурге и поведала ему о
том, что madame Берсенева вовсе не
так равнодушна к нему, как
стремится показать то на людях.
Окрыленный ее словами молодой
человек попросил Натали передать
Элен записку от него, но девушка не
стала передавать Лене послание
влюбленного в нее Раневского и сама
написала ему ответ от ее имени.
Завязалась переписка. С каждым
своим письмом Анатоль становился
все смелее и настойчивее. В этих
письмах он просил Элен оставить
мужа и уехать с ним заграницу, где
они, наконец, смогут быть счастливы.
Писал, что понимает, отчего она так
холодна с ним в присутствии
посторонних и ждет не дождется того
часа, когда они останутся только
вдвоем. Прекрасно понимая, что не
сможет долго водить за нос
Раневского, Натали, взяв одно из
писем, отнесла его Берсеневу и со
слезами на глазах поведала о том, что
случайно нашла его под дверью
будуара Элен.
За то время, что она прожила в
семье Берсеневых, Натали сумела
прекрасно изучить характер Михаила.
Как она и предполагала, Мишель был
в бешенстве. Он не поверил
оправданиям Элен, потому как сам
частенько замечал Раневского в
обществе своей супруги. Дело
кончилось дуэлью. Зная, что Берсенев
прекрасный стрелок, Наталья
полагала, что исход этой дуэли будет
совсем иным. Она надеялась, что
Мишель убьет Раневского, а затем
оставит неверную супругу. Но судьбе
было угодно, чтобы жребий стрелять
первым выпал Раневскому, а не
Михаилу… Скандал с дуэлью
постарались замять, для всех смерть
полковника Берсенева наступила в
результате несчастного случая на
охоте.
Испугавшись последствий
затеянной ей самой интриги, Наталья
сбежала к Раневскому и рассказала
ему, что ее буквально изгнали из
дома, когда открылось, что это она
была посредником между ним и
Элен. После дуэли с Берсеневым
Анатоль пребывал в сильнейшем
душевном расстройстве и, узрев в
злоключениях юной и наивной
Натали собственную вину,
предложил ей стать его женой. Они
тайно обвенчались в маленькой
церквушке на окраине Петербурга и
отбыли в Рощино. Убегая из дома к
Раневскому, Натали еще не знала,
чем для нее окончится этот визит, а
после побоялась вернуться, чтобы
забрать свои вещи. Позже, когда все
утихло, она решила оставить эти
письма в пустом доме в Петербурге,
полагая, что никто не станет их там
искать.
«Боже, сколько лет прошло, -
усмехнулась Натали, убирая письма
обратно в шкатулку, - а судьба вновь
сталкивает меня с этой семьей. Как
же Софья на мать свою похожа, -
вздохнула она. И вот снова история
повторяется. Стоило мне полюбить, и
теперь уже ее дочь перешла мне
дорогу». Оставалось только
придумать, как распорядиться тем
козырем, что судьба сама вложила ей
в руки.
Наследующий день Натали
покинула Петербург. Но не только
она в этот день покидала столицу.
После полудня от дома на Мойке
отъехал экипаж, увозя в Рощино чету
Раневских. Андрей остался в городе.
После разговора с Софьей и данного
ей обещания, путешествие в
компании Александра стало бы для
Завадского тяжким испытанием.
Андрей сомневался, что сможет
исполнить, то, что пообещал сестре,
ежели ему придется всю седмицу
находиться в непосредственной
близости к Раневскому.
Чтобы занять себя во время
путешествия Софи попросила
Александра рассказать о том, что с
ним произошло за последний год.
Рассказывая о своем пребыванию в
плену у Беркера, Раневский красочно
описывал нравы и быт турок, избегая
при этом говорить о себе. Он
рассказал о Сашко, о том, что отец
мальчика пожертвовал жизнью,
чтобы устроить им побег, вспомнил
Меньшова, справедливо
предположив, что именно его тело
было захоронено на семейном
кладбище в Рощино. В свою очередь
Софья поведала ему о том, каким
образом оказалась в монастыре, как
ей жилось в обители с сестрами,
умолчав при этом, что именно
подвигло ее отказаться от мысли
стать невестой Христовой и
вернуться к мирской жизни.
- Я так виновата перед вами,
Александр Сергеевич. Андрей всегда
слишком трепетно относился ко мне.
Я могла предвидеть его реакцию,
но… - решилась она на откровенный
разговор.
- Я вас обидел, Софи, и вам
захотелось, чтобы вас пожалели, -
вздохнул Раневский. – Не будем
более о том, я вас не виню.
Александру не хотелось говорить о
том. Много позже он пытался
посмотреть на все случившееся ее
глазами и пришел к выводу, что будь
он на месте Софьи, вряд ли поверил
любым оправданиям. Сделанного не
воротишь, так если смысл в том,
чтобы вновь и вновь ворошить
прошлое, припоминая друг другу
былые обиды.
Всю дорогу до Рощино Софья
держалась с ним настороженно,
словно с малознакомым человеком.
Тщательно обдумывала каждое
произнесенное слово, даже в тесном
замкнутом пространстве экипажа,
предпочитая держаться как можно
дальше от него. Останавливаясь на
постоялых дворах, она неизменно
просила снять раздельные комнаты, и
он не отказывал ей в том, но чем
дольше длилось их путешествием,
тем больше его раздражало такое
положение вещей. Но, несмотря на
все свое раздражение, Александр так
и не решился заговорить о
супружеском долге. «Я не должен ни
к чему ее принуждать. Пусть она сама
придет ко мне», - вздыхал он, глядя
на задремавшую, на
противоположном сидении Софью.
Его влекло к ней. После столь
долгого воздержания путешествие
наедине с красивой женщиной,
которая была так близко к нему,
превратилось в пытку.
Оставался последний день пути до
усадьбы. Раневский и сам чуть было
не задремал, но очнулся от толчка:
проезжая по узкому мостику, один из
полозьев съехал с настила и только
чудом экипаж не опрокинулся
благодаря мастерству возницы. Софи
не удержалась на противоположном
сидении, когда карета накренилась и
упала на Александра. Руки
Раневского сомкнулись на ее талии и
вместо того, чтобы отпустить, он
лишь ближе притянул ее к себе.
Сонно моргая, она уперлась ладонями
ему в грудь в безнадежной попытке
отстраниться.
- Саша! Что ты? – тихий шепот
только подстегнул его.
Опрокинув ее на сидение,
Александр навис сверху, провел
сухими губами по гладкой щеке,
коснулся поцелуем уголков
сомкнутых губ.
- Моя жена, - хрипло прошептал в
ответ. – Ты моя, Софи, только моя.
Испуганно забилось сердечко.
Софье вдруг почудилась в его словах
некая угроза. Приложив ладошку к
его губам, Софи отрицательно
покачала головой.
- Не сейчас, Александр Сергеевич.
Не сейчас, прошу вас, - глядя в его
потемневшие глаза заговорила она. –
Не здесь. Я не могу так.
Вздохнув поглубже, Раневский
выпрямился, помог ей подняться и
откинулся на спинку сидения,
наблюдая из-под полуопущенных
ресниц, как она отодвинулась от него
в противоположный угол и плотнее
запахнулась в салоп. Желание все
еще стучало бешеным пульсом в
висках, в горле пересохло, все тело
было в напряжении, но внешне
Александр выглядел совершенно
спокойным и даже расслабленным.
- Pardonnez-moi. Je ne voulais pas
Vous effrayer. (Простите меня, я не
хотел вас напугать), - не открывая
глаз, произнес Раневский.
- Вам не за что извиняться,
Александр. Вы меня не напугали, -
отозвалась Софья.
- В самом деле? – открыл глаза
Раневский.
- Для меня было странным, когда
чужой мне человек прикасается ко
мне подобным образом, - глядя ему в
глаза ответила Софья.
- Странно, то что, будучи в браке
почти два года мы с вами так и
остались чужими друг другу, Софи, -
вздохнул он.
- Вы любили когда-нибудь,
Александр? Вам знакомо это чувство,
когда готов отдать все, что имеешь
ради того, кого любишь? –
поинтересовалась Софья.
- К чему вы спрашиваете о том? –
прищурился Раневский.
Позабыв о своем благом
намерении, во что бы то ни стало
постараться наладить отношения с
супругом, Софья повернулась к нему
и заговорила:
- Я к тому спрашиваю о том,
Александр Сергеевич, что хочу
понять вас. Вы заговорили о своих
правах на меня, как о некой вещи, вы
недвусмысленно дали понять, чего
именно ждете от меня, а как же
любовь? Вы любите меня?
- А вы? – подался вперед
Раневский. – Вы изъявили желание
уехать со мной в Рощино? Зачем?
Могли бы и далее наслаждаться
вниманием поклонников, в разумных
пределах, разумеется.
- Я любила вас, - усмехнулась
Софья, опустив глаза. – Мне так
хотелось, чтобы вы были рядом, мне
хотелось быть с вами, но вы не
захотели. Вам омерзительно было
само мое присутствие подле вас. А
ныне я не хочу, - закончила Софи и
отвернулась к оконцу.
- Что ж, Софья Михайловна, маски
сброшены, - отозвался Александр. –
Вы моя жена и этого ничто не в силах
изменить. Ежели я захочу прийти в
вашу спальню, я приду, и вы не
станете запирать двери передо мной.
- Никогда! Никогда не бывать
тому! – сверкая глазами, обернулась
Софья. – Вы не получите меня,
никогда!
- Значит война? – усмехнулся
Раневский.
В ответ Софи молча кивнула
головой. Она уже готова была
откусить себе язык, но болезненные
воспоминания о том, как началась ее
семейная жизнь с Раневским, на
какое-то время заглушили голос
разума.
В пылу ссоры супруги и не
заметили, как подъехали к Рощино.
Экипаж остановился и Александр, не
дожидаясь лакея, торопливо
распахнул дверцу, выбираясь из
кареты. Обернувшись, он подал руку
Софье. Одарив его гневным взглядом,
Софи осторожно вложила свои
пальчики, затянутые в тонкую лайку
в его ладонь. Сжав руку, Раневский
потянул ее на себя, и, потеряв
равновесие, она упала ему на грудь.
- Bienvenue à la maison, ma chérie
(Добро пожаловать домой, моя
дорогая), - прошептал Раневский, не
давая ей вырвать кисть из своей
хватки.
- Вот уж не думала, что когда-
нибудь вновь приеду сюда, -
огляделась Софья.
- Стало быть, могилку мою вы
навещать не собирались, сударыня, -
усмехнулся Александр.
- Ваш дядюшка весьма доходчиво
объяснил, что мне здесь делать
нечего, - вырвала она у него свою
ладонь.
- Позвольте, я помогу вам? -
подхватил ее под локоток Раневский.
Встречая их в передней, дворецкий
изумленно замер перед Софьей.
- Что же ты, Тимофеевич, барыню
свою не признал? – помогая жене
снять салоп, поинтересовался
Александр.
- Ей Богу не признал, Александр
Сергеевич, - виновато потупился
дворецкий, но опомнившись, тотчас
кинулся помогать ему.
«Господи! От чего так плакать
хочется? Зачем он так язвителен со
мной? Что я ему сделала?» – стиснула
она зубы, ощущая, как предательская
влага наворачивается на глаза.
- Софья Михайловна, - обратился к
ней Раневский, - позвольте
представить вам моего воспитанника
Морозова Александра Афанасьевича.
Окинув быстрым взглядом
худенького паренька неловко
переминающегося с ноги на ногу
перед ней, Софья быстро кивнула
головой и, не удостоив Раневского
даже взглядом, прошла к лестнице, а
затем прямиком в те комнаты, что
занимала ранее. Она была страшно
зла на себя за несдержанность, за то,
что позволила ему заглянуть ей в
душу. Она не смотрела ему в глаза,
когда говорила о своей любви к нему,
о своих обидах, что до сей поры не
давали ей вздохнуть без того, чтобы
от боли не сжималось сердце, и
потому не видела ни яркого румянца,
выступившего на его скулах, ни
признания вины, мелькнувшего во
взгляде. Зато слишком отчетливо и
ясно в мыслях ее вновь и вновь
звучали его слова: «Вы моя жена и
этого ничто не в силах изменить.
Ежели я захочу прийти в вашу
спальню, я приду, и вы не станете
запирать двери передо мной».
Пока прислуга затаскивала в ее
покои сундуки с одеждой, Софи,
расположившись на кушетке около
окна, не видящим взглядом
уставилась во двор. «Как все просто
для него. Я его жена и этим все
сказано, - вздохнула она. – Неужели я
не заслужила малой толики внимания
и с радостью должна исполнить
любое его пожелание? Неужели я
многого желаю? Любовь – это много
или мало? Все чего я хочу – это
слышать о том, что меня любят».
- Софья Михайловна, - видя, что
хозяйка не в духе, робко обратилась к
ней Алёна, - Александр Сергеевич
просил спуститься к обеду.
Обернувшись на ее голос, Софья
посмотрела на камеристку так,
словно и не слышала, о чем она
говорит. Наконец, смысл сказанного
дошел до ее сознания, и она нехотя
поднялась с кушетки.
- Скажи, что мне нездоровиться.
Мигрень у меня, - направляясь в
спальню, бросила она.
- У моей супруги весьма хрупкое
здоровье, - отозвался Раневский на
вопрос Сашко: отчего барыня не
пожелал разделить с ними трапезу? –
Дорога дальняя была, вот мигрень
приключилась.
Юноша легко уловил иронию в
словах Раневского, но не решился
докучать ему дальнейшими
расспросами. Он помнил, как еще,
будучи в плену у турок расспрашивал
Александра о его жене. Тогда
Раневский сказал, что супруга его
красотой не обладает, зато имеет
ангельски добрый нрав. Та
рассерженная фурия, которую он
увидел, слишком мало подходила под
то описание, которое он помнил. Во-
первых, женщина, которую привез
Раневский, была очень красива, а во-
вторых Сашко почти физически
ощущал ее злость. Она была зла,
очень зла, это было понятно потому,
как она хмурила брови и поджимала
губы. Софья Михайловна лишь сухо
кивнула ему головой, когда
Александр представил ей его как
своего воспитанника и,
развернувшись, молча направилась к
лестнице.
Софья не вышла и к ужину. Когда
лакей, запинаясь, передал Раневскому
ее слова о том, что ей по-прежнему
нездоровится, Сашко заметил, как
заходили желваки на скулах
Александра. Слишком очевидно
было, что промеж супругов
пробежала черная кошка. «Как она
может так поступать с ним, зная в
каком аду, ему довелось побывать?» -
злился юноша, наблюдая за своим
опекуном. Раневский был молчалив и
задумчив весь вечер. Отодвинув
тарелку с почти нетронутым ужином,
Александр поднялся из-за стола и,
коротко пожелав ему «Доброй ночи»
торопливо покинул столовую.
Софья слышала, как муж прошел
мимо ее комнат в свои покои, как
хлопнула дверь, ведущая в его
комнаты, и долго потом еще не могла
уснуть, прислушиваясь к каждому
шороху. Александр не пришел к ней в
эту ночь и в последующую тоже. Он
ни разу не зашел к ней, и она не
покидала своих комнат, сделавшись в
них добровольной затворницей.
Раневский ждал, что она сделает
первый шаг, но упрямства Софи было
не занимать. Она бы не за что не
призналась, что сходит с ума от скуки
в четырех стенах, и неизвестно,
сколько бы еще оставалась там,
ежели на третий день после их
приезда из столицы в Рощино не
пожаловали гости.
Тоскливо глядя в окно, Софья
первая заметила на подъездной алее
дорожный экипаж. Сердце сжалось в
дурном предчувствии, когда он
остановился у крыльца и из него
выбрались сначала Натали с
девочками, а следом за ними и Кити.
- Алёна! – окликнула она свою
камеристку. – Живо платье подай то
голубое в полоску. Гости у нас.
Ей понадобилось полчаса, чтобы
привести себя в порядок. К тому
времени, когда она спустилась в
гостиную, дамы Раневские уже
успели с комфортом расположиться в
комнате. Суетливо сновала прислуга,
накрывая стол к чаю, потому как до
обеда было еще довольно далеко.
Кити повзрослела и расцвела. Из
привлекательной девчушки она
превратилась в очаровательную
юную барышню, Натали была на
удивление хороша? Темные локоны,
уложенные в замысловатую
прическу, отливали черным шелком
даже в неярком свете зимнего дня.
Ярко-красное бархатное платье
необычайно шло ей, подчеркивая
матовую белизну фарфоровой кожи,
чуть подкрашенные губы ярко
выделялись на бледном лице,
привлекая к себе внимание. Девочки
Катя и Лиза притихнув, сидели подле
матери на широком низком
диванчике.
- Вам уже лучше, ma chérie? –
иронично поинтересовался
Александр, обернувшись на звук ее
шагов.
- Благодарю. Мне в самом деле
лучше, - улыбнулась Софья.
Кити уставилась на нее, не моргая,
совершенно позабыв о приличиях.
Придя в себя от изумления, девушка
поднялась с кресла и шагнула к ней.
- Софи, вы так переменились, -
заговорила она. – Ежели Александр
ничего не сказал, я бы не признала
вас.
- Вы тоже изменились Кити, -
улыбнулась Софья. – Смею
предположить, что у вас нынче отбоя
нет от поклонников.
- Что вы! – рассмеялась девушка. –
С нашим дядюшкой обзавестись
поклонниками весьма
затруднительно. Но теперь, когда
Александр вернулся, все изменится.
- Действительно изменится, -
пробормотала Софья.
- Видимо, вам не по нраву
пришлась столица, Натали, -
повернулась Софи к Наталье, - раз вы
так быстро ее покинули?
- Девочки так соскучились по
Александру, они так просили меня
привезти их в Рощино, что я как
всякая любящая мать просто не
смогла им отказать, - улыбнулась в
ответ Наталья. – Я взяла на себя
смелость, по дороге заехать к
Владимиру Александровичу и
забрать Кити, - добавила она.
- Благодарю, - тепло улыбнулся ей
Александр, - что взяли на себя сии
хлопоты.
Пока господа обменивались
любезностями, прислуга накрыла
стол. Софья взялась разливать чай по
чашкам. Руки ее при этом так
дрожали, что чашка позвякивала на
блюдце. Заметив ее нервозность,
Натали улыбнулась краешком губ.
«Правильно, милая, - усмехнулась
она. – Тебе есть о чем беспокоиться.
Скоро, совсем скоро я расскажу
Александру, как ты скорбела о нем
все это время».
Передавая чайную пару супругу,
Софи ненароком коснулась его
пальцев и тотчас отдернула руки.
Горячий чай расплескался на
белоснежной скатерти, Раневский
чуть поморщился от того, что часть
содержимого его чашки пролилась
ему на руку.
- Pardonnez-moi, - прошептала
Софья, чувствуя, как горячей краской
заливает лицо и шею.
- Не стоит извинений. Вы же не
нарочно, - отозвался Раневский.
- Софи, - смущенно потупив глаза,
обратилась к ней Кити, - вы не
встречались с графом Завадским?
- Андрей был в Петербурге, он и по
сей день, наверное, в столице, -
задумчиво произнесла Софья.
- Он не говорил вам: не собирается
ли он заехать в Рощино?
- Нет. Мы не говорили о том, -
внимательно всмотревшись в
алеющее пунцовым румянцем лицо
девушки, ответила Софья.
«Бедная девочка, - вздохнула она. –
Коли бы знала она, что сердце André
отдано другой и та другая ей хорошо
знакома. Как жаль, что все сложилось
так, а не иначе. Они с Андреем могли
бы быть чудесной парой».
Кити умолкла, головка ее поникла,
как увядший бутон. Софья молча
терзалась угрызениями совести,
припомнив о чем, она попросила
брата. Лишь Натали была беспечна и
весела. Она все говорила и говорила,
рассказывая Александру, какие
трудности у нее возникли в
управлении имением, то и дело,
спрашивая его совета и при этом
будто ненароком касаясь его руки.
Раневский внимательно слушал ее,
вставляя иногда свои замечания,
касательно дел в Штыково.
Доев пирожные, девочки
поднялись из-за стола и с разрешения
матери удалились из комнаты вслед
за своей бонной. Софья едва
сдерживалась, наблюдая за Натальей,
которая вовсю кокетничала с
Раневским и вела себя так, будто ее
вовсе нет в этой комнате, или того
хуже – она просто пустое место. Не в
силах более смотреть на них она
отвернулась к окну. Снег, падавший с
утра мелкими редкими хлопьями,
ныне превратился в настоящую
метель. Снежные вихри кружили за
стеклом, скрывая от глаз очертания
парка. Она так погрузилась в свои
невеселые думы, что перестала
различать слова в разговоре
Александра и Натали, более того она
не сразу заметила, что в гостиной
сделалось тихо. Кити, извинившись и
сославшись на усталость от длинной
дороги, удалилась к себе в комнату, а
Натали заметив, что Александр ее не
слушает и всецело поглощён
созерцанием профиля своей супруги,
последовала за ней.
Глядя на опущенные уголки ее губ,
на нервно сплетенные пальцы,
Раневскому хотелось подойти к ней,
обнять хрупкие плечи, прикоснуться
губами к нежной щеке, прижать к
себе так крепко, чтобы ощутить
каждый соблазнительный изгиб ее
тела.
- Софи, - тихо позвал он ее.
Очнувшись от своих дум, Софья
обернулась на звук его голоса.
- О чем вы задумались?
- Вам это будет неинтересно,
Александр Сергеевич, - вздохнула
она, поднимаясь со стула.
- Напрасно вы так думаете. Мне
интересно все, что связано с вами, -
отозвался Раневский, поднимаясь
вслед за ней.
- Я ощутила это в полной мере, -
поддела его Софья. – С вашего
позволения…
Поймав ее за руку, Александр
удержал Софи на месте. Перевернув
ее кисть ладонью кверху, прижался к
ней губами.
- Долго вы будете злиться на меня?
– вздохнул он.
- Я вовсе не злюсь на вас, -
чувствуя, как горит рука в том месте,
где его губы коснулись ее, отозвалась
Софья.
- Разве? Тогда отчего наказываете
своей холодностью? Лишаете меня
своего общества. Ручаюсь, ежели не
приехала бы Натали и Кити, вы бы и
дальше прятались от меня в своих
комнатах.
- Ежели бы вы хотели видеть меня,
могли бы и прийти, - парировала
Софья.
- Это приглашение? – усмехнулся
Раневский, поглаживая подушечкой
большого пальца тонкое запястье.
- К разговору, - отчеканила
девушка, запрокидывая голову, чтобы
посмотреть ему в глаза, ведь он стоял
так близко к ней, что казалось она
слышит, как стучит его сердце.
Но вовсе не стук сердца слышался
ей, стучали в двери.
- Барин, - кланяясь, отворил двери
лакей, что прислуживал за столом, -
Наталья Васильевна просили зайти.
- Поговорим позже, - поднес к
губам ее руку Александр.
Софья замерла на месте, глядя ему
вслед. «Бесстыжая! – поднялась в ней
волною злость. – Зачем он
понадобился ей?» Топнув ногой,
Софи поспешила к себе в будуар. Ей
до смерти хотелось послушать, о чем
будут говорить Наталья и Александр,
но она не решилась. Не хватало еще
быть застигнутой, подслушивая
чужие разговоры.
Раневский поднялся на второй
этаж и постучал в дверь покоев
Натальи, тех самых, что она
занимала, проживая в Рощино до его
женитьбы.
- Entrez! – услышал он ее тихий
ответ.
- Натали, я надеюсь, вы будете
благоразумны… - начал Александр.
- Ах! Саша, оставь. Я не для того
проделала такой путь, чтобы
соблазнить тебя. Я рада, что ты
вернулся, но поверь, меня заботит
совершенно иное.
- Что же привело тебя на этот раз?
– переходя на ты, осведомился
Раневский.
- Мне больно за тебя. Ты слеп или
намеренно ничего не хочешь
замечать в том, что касается твоей
жены.
- Насколько мне известно, Софи не
сделала ничего предосудительного, -
осторожно заметил Раневский. –
Более того, она полгода провела в
монастыре после известия о моей
смерти.
- И ты знаешь, где этот монастырь?
– вздернула бровь Натали.
- Нет, но разве этот так важно?
- Да она провела полгода в обители
Рождества Богородицы, что под
Ростовом. Тебе не приходит на ум,
чье имение находится под Ростовым
менее чем в пяти верстах от
монастыря?
- Натали, говори прямо, - вздохнул
Раневский, присаживаясь в кресло. –
Оставь эти намеки.
- Будь, по-твоему, ты сам просил.
Наталья прошлась по комнате,
нервно заламывая руки.
- Кто-то должен открыть тебе
глаза. Видит Бог, мне бы хотелось,
чтобы это была не я… У Корсакова
имение под Ростовым.
- Что с того? – устало, вздохнул
Раневский. – Причем здесь Корсаков?
- Корсаков - любовник твоей жены.
- Глупости! – отмахнулся
Александр. – Алексей женат на
кузине Софи. Я не верю!
Достав из саквояжа пачку писем,
Наталья положила их на столик перед
Александром.
- Что это? – брезгливо поморщился
Раневский.
- Его письма к твоей жене. Я знаю,
что ты любишь Надин. Вы были бы
прекрасной парой. Саша, подумай, у
тебя есть шанс раз и навсегда
изменить свою судьбу. Вот
доказательства ее неверности, -
ткнула пальцем в рассыпавшуюся по
столу стопку Наталья. – Ты можешь
потребовать развод, Саша.

Глава 16

- Что же ты молчишь? – не
выдержала воцарившейся тишины
Наталья.
Собрав разбросанные по столу
письма, она сложила их в аккуратную
стопку и сунула в руки Раневскому.
- Каких слов ты ждешь от меня,
Натали? – поднялся Александр. –
Благодарности?
- Нет, - тихо обронила Наталья. – Я
не жду благодарности. Я лишь хочу,
чтобы ты был счастлив с той, что
любишь.
Раневский горько усмехнулся:
- Я сделал свой выбор, Натали. Не
будем более о том.
- Саша, - тронула она его плечо, - я
лишь прошу тебя подумать. Что
тобою движет? Угрызения совести,
жалость? Полно! Нежели не видишь,
что она не рада твоему возвращению?
Александр сжал в руке
злополучные письма.
- Хорошо, Натали. Я подумаю. Об
одном прошу: пусть это останется
между нами.
- Увы, об этом знает уже весь
Петербург, - вздохнула Наталья.
Раневский выдохнул сквозь
стиснутые зубы. Все стало на свои
места. Причина, по которой Софья
так спешила покинуть столицу, стала
совершенно очевидной. Она не
столько желала уехать с ним, сколько
боялась, что слухи о ней и ее
любовнике дойдут до его ушей.
- Прости, я не в настроении
говорить более о том, - шагнул к
дверям Раневский.
- Нежели ты думаешь, я не
понимаю, Саша? Поверь, мне очень
жаль.
Коротко кивнув головой,
Раневский вышел за двери.
Спустившись на первый этаж,
Александр заперся в кабинете.
Бросив на стол смятые его рукой
письма, он медленно опустился в
кресло. Странно, он не ощущал ни
злости, ни ярости. Пусто было на
душе, будто вынули от туда все: все
чувства, все желания, все, чем жил…
Помимо его воли, рука сама
потянулась к лежащему на краешке
стола свернутому вчетверо листу
бумаги. В глаза ему бросилась фраза,
написанная четким размашистым
почерком, так знакомым ему самому:
«Я скучаю без Вашего общества,
Софи. Не видя Вашей улыбки, не
слыша Вашего голоса, я изнываю от
тоски. Единственным утешением
мне служит воспоминание о
сладости Ваших губ, о том, поцелуе,
что Вы подарили мне…»
Раневский выронил из рук письмо,
и оно медленно опустилось на ковер
у стола. «Глупец, - усмехнулся он. –
Какой же я глупец. Мало того –
рогоносец». Открыв ящик стола,
Александр смахнул в него все письма
и запер его на ключ. «Кому верить,
ежели все вокруг лгут? – вздохнул он.
«Завадский, вестимо, знал об этой
связи. Знал и промолчал».
Вечером обитатели усадьбы в
Рощино собрались за ужином в малой
столовой. Мрачное настроение
хозяина усадьбы, казалось,
передалось и остальным, слышно
было только позвякивание столовых
приборов, да о чем-то тихо
переговаривались Кити и Натали.
Софья все пыталась поймать взгляд
супруга, но Раневский ни разу не
поднял головы. Окончив
трапезничать, он, сославшись на
занятость, извинился и вышел из
комнаты. Сашко, смущенный,
присутствием дам, быстро
расправился с ужином и покинул
столовую вслед за Александром.
Кити до смерти хотелось расспросить
Софью об Андрее, но в присутствии
Натальи, которая, откинувшись на
спинку стула, с задумчивым видом
крутила в руках бокал с недопитым
вином, она не решилась начать
разговор. Сама же Софья, ожидавшая
от супруга весь день обещанного
разговора, терялась в догадках о том,
что так расстроило его. Она была
уверена, что причиной его дурного
настроения стал разговор с Натальей
и потому нет-нет, да и кидала в ее
сторону неприязненные взгляды, но
та, казалось, их не замечала,
поглощенная созерцанием вина в
своем бокале.
Наконец, Софья не выдержала и
поднялась из-за стола:
- Натали, Кити, доброй ночи, -
натянуто улыбнулась она.
- И вам, Софья Михайловна,
доброй ночи, - лукаво улыбнулась
Натали, провожая ее взглядом.
«Верно, она пересказала
Александру все те сплетни, что
насобирала обо мне в Петербурге, -
решила она. – Мне самой надобно
поговорить с ним, рассказать все как
есть, - вздохнула Софи, поднимаясь
по лестнице. – На кой черт она
приехала!» Остановившись перед
дверью в покои супруга, Софи робко
постучала. Ответа не последовало.
Софья в нерешительности постояла
под дверью и, набравшись смелости,
толкнула ее, входя в комнату.
Раневский стоял у окна, заложив
руки за спину и не отрываясь глядел
на разбушевавшуюся за окном
метель.
- Я вас не звал, madame, - обронил
он даже не поворачиваясь к ней
лицом.
- Александр, я догадываюсь о
причине вашего дурного настроения.
Ежели вы позволите, я бы хотела
поговорить с вами.
- В самом деле, сударыня? Вы
знаете, что меня гложет? –
саркастически осведомился он.
Развернувшись от окна он в два
шага преодолел, разделяющее их
расстояние и подняв двумя пальцами
ее подбородок, заглянул в глаза.
- Ваш взгляд - он такой чистый и
наивный, - тихо заговорил он, - губы
созданы для поцелуев. «Я скучаю без
вашего общества, Софи. Не видя
вашей улыбки, не слыша вашего
голоса, я изнываю от тоски.
Единственным утешением мне
служит воспоминание о сладости
ваших губ, о том, поцелуе, что Вы
подарили мне…» - процитировал он.
Софья испуганно охнула и
отступила на шаг, но Александр не
дал ей возможности отстраниться.
Ухватив тонкое запястье, он
притянул ее к себе:
- Вы говорили мне о любви… Вы
лживая, лицемерная дрянь… Poule!
(Потаскуха) - теряя самообладание,
процедил Раневский.
Александр отшвырнул ее от себя и
вновь вернулся к окну.
- Прошу вас, Александр Сергеевич,
выслушайте меня, - последовала за
ним Софья. – Я, полагаю, Натали
отдала вам письма, которые мне
писал Корсаков.
- Assez! (Довольно!). Ни слова
более! – оборвал ее Раневский.
- Бога ради, позвольте мне сказать.
Я год носила траур после того, как
ваш денщик привез в Рощино тело в
заколоченном гробу, и поехала в
Петербург…
- Я сказал, довольно! – взорвался
Раневский. – Я мог простить вам
увлечение кем бы то ни было, с
целью устроить свою дальнейшую
жизнь ввиду тех обстоятельств, что
вас постигли, но Корсаков! Корсаков
- безусловно, самый разумный выбор,
ежели думать о замужестве. Вы
спутались с мужем вашей кузины. И
знаете, я даже догадываюсь почему:
Алексей всегда был слаб там, где
дело касалось красивой женщины. О
да, в прошлом у него было немало
увлечений, в том числе и дамами
замужними, так почему бы и не
вдова. А вы воспользовались им,
чтобы насолить Лидии. Разве я не
прав? Хотя, может и не прав, - потер
он виски. – Может, вы и в самом деле
любите его? Я знал о вашем
увлечении им, когда делал вам
предложение, но полагался на ваше
благоразумие и… - умолк Раневский.
- Отчего же вы не договорили? -
горько усмехнулась Софья. – Что же
вы не сказали, что он никогда бы не
посмотрел в мою сторону?
Раневский не обернулся, но Софи
видела, как напряглись его плечи, что
он с трудом удерживает себя, чтобы
не дать ярости, владеющей им,
прорваться наружу.
- Раздевайтесь! – обернулся он.
- Александр, я не поминаю, -
пробормотала Софи, отступая к
двери.
- Я сказал, раздевайтесь, -
повторил Раневский.
Софья прикрыла глаза, все ее тело
сотрясала дрожь. Повернувшись к
нему спиной, она, запинаясь,
произнесла:
- Вы поможете мне? Я не смогу
сама.
- Помнится, совсем недавно вы
говорили, что я никогда не
переступлю порог вашей спальни, -
медленно заговорил Раневский, - а
ныне готовы отдаться мне, дабы
только сохранить свое положение.
Софи, как же вы не постоянны.
Софья обернулась, с трудом
сдерживаясь, чтобы не разрыдаться
прямо при нем.
- Чего же вы хотите, Александр? –
прошептала она, опуская голову.
- Когда вы научились так
виртуозно лгать и лицемерить, Софи?
– с горечью произнес Раневский. –
Мне ничего не нужно от вас. Более
того я не желаю вас видеть. Если вам
дорого ваше спокойствие и
благополучие, постарайтесь не
попадаться мне на глаза.
- Вы собираетесь оставить меня? –
едва слышно спросила Софья.
- Идемте! – схватив тонкое
запястье, Александр увлек ее за
собой.
Софи едва поспевала за ним,
путаясь в подоле платья. Войдя в
свой кабинет, Раневский отпер ящик
письменного стола и извлек из него
те письма, что ему передала Натали.
- Я не стану требовать развода, -
произнес он, швыряя их одно за
другим в камин, где еще тлели не до
конца прогоревшие угли.
Жадное пламя, получив новую
пищу, взметнулось яркими
всполохами, осветив бледное
напряженное лицо Софьи.
- Я не могу поступить с вами
подобным образом, потому как с
самого начала брак наш был основан
на доводах разума, а не был совершен
по велению сердца. Я воспользовался
вашим положением, вашей обидой и
легко получил согласие ваше и ваших
близких, что поистине не делает мне
чести. Для всех вы останетесь моей
женой, Софи, но не для меня. Для
меня вас более нет. Ступайте.
Развернувшись, Софья выбежала
за двери. «Для меня вас более нет», -
вновь и вновь звучало в мыслях, пока
она поднималась в свои комнаты.
«Разве может быть, что-либо
ужаснее? – содрогнулась Софи. – Как
же мне жить далее?»
Ей не пришлось долго ломать
голову над этим вопросом. Уже на
другой день, Раневский собрался в
Петербург. Пришло письмо от
Депрерадовича вместе с приказом о
его зачислении в Кавалергардский
полк. Читая приказ, Александр не
верил своим глазам. Это было сродни
чуду. Разве можно было надеяться на
восстановление его в полку, да еще и
в прежнем чине? Завадскому удалось
невозможное: ныне Раневский вновь
был штабс-ротмистром полка.
Осталось только решить судьбу
Сашко. Первой мыслью было просить
зачислить Морозова новобранцем в
свой же полк, но по размышлению
Александр отказался от нее, сочтя ее
слишком самонадеянной. Вместо
того, по приезду в Петербург он
обратился с просьбой к Шевичу, с
которым был близко знаком, и Сашко
зачислили новобранцем в Лейб-
гвардии Гусарский полк в чине
юнкера. Пообещав своему
воспитаннику навещать его при
каждом удобном случае, Раневский
попытался разыскать Завадского. Все,
что ему удалось выяснить так это то,
что Андрей не задержался надолго в
столице и, уладив, его дела
отправился в первопрестольную.
Александру хотелось лично
поблагодарить Завадского за хлопоты
в его делах, и потому он отправился
вслед за ним в Москву не заезжая по
дороге в Рощино.
В Москву Раневский приехал в
начале марта. Сняв квартиру в том же
доме, где снимал себе жилье ранее,
до женитьбы на Софье, Александр
отправился с визитами. Первыми
были Завадские. Раневский оказался в
весьма сложном положении. Лгать он
не привык, а открыть истинную
причину того, что его супруги нынче
не было с ним, означало признаться
графине Завадской, тетке Софьи, что
ее обожаемая племянница перешла
дорогу не кому-нибудь, а ее
собственной дочери. Пытаясь уйти от
расспросов, Александр рассказал о
том, что ездил в столицу для того,
чтобы увидеться с командиром полка
Де-Прерадовичем, а заодно устроить
судьбу своего воспитанника.
Постаравшись сократить
насколько это было возможно свое
пребывание в доме Завадских, он с
радостью согласился на предложение
Андрея посетить новый театр на
Арбатской площади тем же вечером.
Давали «Ариану» в главной роли
была заявлена звезда столичной
сцены, прима Александринского
театра Екатерина Семёнова. На это
представление Раневский пошел,
дабы иметь возможность
беспрепятственно поговорит