Вы находитесь на странице: 1из 11

82 Русский язык и литература

Русская
для
словесность
школьников · 1/2021

Жан-Батист Камиль Коро


«Орфей, выводящий Эвридику из царства
мертвых». 1861 г. Фрагмент.
Музей изящных искусств, Хьюстон.

Антон Филатов*
В начале 1920-х  гг. О.Э.  Мандельштам писал: «Ныне
происходит как бы явление глоссолалии. В священ-
ном исступлении поэты говорят на языке всех времен,
Поэтика всех культур» [16, 216]. Данная мысль может быть рас-
инфернального смотрена в качестве автометакомментария, поскольку
подобная полифония эпох и традиций обнаруживается
пространства в поэзии в первую очередь в творчестве самого Мандельштама,
О.Э. Мандельштама: насыщенном различными отсылками к литературным
текстам и мифам, что можно воспринимать как реа-
философский аспект** лизацию его концепции «внутреннего эллинизма» —
творческой адаптации («одомашнивания») ценностей
В статье анализируются особенности инфер- мировой культуры, «сознательного окружения человека
нального пространства в поэзии О.Э. Ман- утварью» [16, 227]. Именно поэтому обращение к антич-
дельштама, рассматриваются принципы его ным мифам как самому глубокому «культурному слою»
построения, генетические связи с античной почти всегда имеет в творчестве поэта комплексный и
мифологией и значение в философско-
эстетической системе поэта.
опосредованный характер, за счет чего его произведения
семантически насыщаются сразу несколькими подтек-
The article deals with the characteristics of the
infernal space in O.E. Mandelstam’s poetry, ana- стами из различных эпох.
lyzes the principles of its construction, genetic Примечательно, что сам Мандельштам метафори-
connections with ancient mythology, and its чески трактовал понятие эллинизма как путешествие
significance in the poet’s philosophical and в мир мертвых: «<…> эллинизм  — это могильная ладья
aesthetic system. египетских покойников, в которую кладется все нуж-
Ключевые слова: О.Э. Мандельштам, инфер- ное для продолжения земного странствия человека»
нальное пространство, художественная фило- [16, 227]. На наш взгляд, такое неожиданное сравнение
софия, акмеизм, мифопоэтика, античная мифо-
не является случайным, а напротив, характеризует важ-
логия, Психея, Орфей, Эвридика, К.В. Глюк
ную часть творческой философии поэта и его осмысле-
Keywords: O.E. Mandelstam, infernal space, artistic
philosophy, acmeism, mythopoetics, ancient ние роли художника как «эллинизатора» своей культуры
mythology, Psyche, Orpheus, Eurydice, C.W. Gluck (подробнее о взаимодействии литературы и  филосо-
фии в русской культуре см.: [15; 22]). В связи с этим
* Преподаватель кафедры теории литера- в  данной статье мы проанализируем, с помощью каких
туры филологического факультета МГУ средств в художественной системе поэта создается об-
им.  М.В. Ломоносова, научный сотрудник раз мира теней — некоего мифологического простран-
Института мировой литературы им. А.М. Горь- ства, которое ввиду его «нижнего» положения, а также
кого РАН.
определенного «мортального» семантического ореола
** Исследование выполнено в Институте
мировой литературы им. А.М. Горького РАН
можно назвать «инфернальным». Группа интересующих
за счет гранта Российского научного фонда нас стихотворений частично пересекается с детально
(РНФ, проект № 17-18-01432-П). разобранным Ю.И. Левиным «крымско-эллинским» ци-

Любое распространение материалов журнала, в т.ч. архивных номеров, возможно только с письменного согласия редакции.
Поэтика русской литературы 83

клом, действие в котором, как отмечает иссле-


дователь, также происходит в «синкретическом
пространстве, совмещающем в себе, прежде
всего, черты Крыма и Эллады, но также одно-
временно и “царства мертвых”» [14, 75]. Ввиду
этого в нашем анализе мы сосредоточимся на
художественно-философском и генетическом
аспектах интересующего нас феномена и не бу-
дем фокусировать внимание на основных эле-
ментах мифопоэтической картины мира Ман-
дельштама в целом, начавшей складываться
еще в его раннем творчестве [10, 91–141].
Инвариантом инфернального пространства
в творчестве поэта выступает античный Аид —
Джон Роддем Спенсер Стенхоуп «Психея и Харон».
подземное царство мертвых, наиболее экспли-
1883 г.
цитно представленное в «летейском» сихот-
ворении «Когда Психея-жизнь…» (1920). Этот образ Психеи-жизни, которая в стихотворе-
текст можно считать своеобразным ключом нии также называется «беженкой», «товаркой»
к  мифопоэтике данного локуса у Мандельшта- и «душой» (последнее наименование является
ма, поскольку именно здесь сюжет катабази- прямым переводом древнегреческого «ψυχή»).
са и хронотоп подземного царства являются Сюжет о схождении Психеи, возлюблен-
ведущими элементами художественного мира. ной Амура, в царство мертвых подробно пред-
Инфернальное пространство создается поэтом ставлен в романе Апулея «Метаморфозы, или
уже в первой строфе при помощи традицион- Золотой осел». По приказу Венеры прекрасная
ных мифологических образов (далее в статье Психея отправляется к Прозерпине, чтобы по-
курсив наш): просить у той немного красоты. Спустившись
в Орк (аналог Аида в римской мифологии) не-
Когда Психея-жизнь спускается к теням далеко от мыса Тенар, девушка платит перевоз-
В полупрозрачный лес, вослед за Персефоной, чику душ Харону медной монетой за переправу
Слепая ласточка бросается к ногам (в одном из черновых вариантов стихотворение
С стигийской нежностью и веткою зеленой.
Мандельштама оканчивалось строками: «До-
Навстречу беженке спешит толпа теней, хнет на зеркало и медлит уплатить  / Лепешку
Товарку новую встречая причитаньем, медную хозяину парома» [16, 265]). После этого
И руки слабые ломают перед ней для отвлечения Цербера Психея бросает ему
С недоумением и робким упованьем. овсяную лепешку, благополучно проходит во
Кто держит зеркальце, кто баночку духов, – дворец Прозерпины, где получает необходи-
Душа ведь женщина, ей нравятся безделки, мое, и возвращается назад.
И лес безлиственный прозрачных голосов По мнению И.И. Ковалевой, Мандельштам
Сухие жалобы кропят, как дождик мелкий. не просто обращается к известному мифу, но
и  опирается при его воспроизведении на пере-
И в нежной сутолке не зная, что начать, вод романа Апулея, выполненный М.А. Кузми-
Душа не узнает прозрачные дубравы,
Дохнет на зеркало и медлит передать ным. В подтверждение этому исследователь-
Лепешку медную с туманной переправы ница приводит следующие текстологические
[16, 147–148]. параллели: «Во-первых, “беженке” Мандель-
штама соответствует “беглянка” Кузмина <…>.
Помимо богини подземного царства Пер- Далее, “пиксида” латинского текста (емкость,
сефоны, прилагательного «стигийский», отсы- в которой Прозерпина передает Психее красоту
лающего к реке Стикс, и упоминания теней, ко- для Венеры — А.Ф.) может переводиться как
торые в греческой мифологии отождествлялись “коробочка”, “сосудик”, но и у Мандельштама,
с душами умерших, внимание здесь привлекает и у Кузмина находим “баночку” <…>. Далее,

Любое распространение материалов журнала, в т.ч. архивных номеров, возможно только с письменного согласия редакции.
84 Русский язык и литература
Русская
для
словесность
школьников · 1/2021

“лепешка медная” <…> раздваивается на “овся- В то же время очевидны инновации, при-


ную лепешку” и “медную монету”» [12, 205]. вносимые поэтом в сюжет апулеевской сказки.
В то же время Ковалевой приходится пред- У  римского писателя Психею не встречает тол-
положить, что Мандельштам каким-то образом па теней и никакие раздумья на переправе не
был знаком с кузминским переводом за восемь посещают героиню. Здесь, на наш взгляд, про-
лет до его публикации в 1929 г., что ставит дан- является другой принцип мандельштамовской
ную гипотезу под сомнение, поскольку, как стратегии, заключающийся в контаминации
замечает исследователь, влияние могло быть различных античных мифов в единый сюжет.
и  обратным. На наш взгляд, Мандельштам мог Такой прием встречается, например, в сти-
также опираться на перевод сказки об Амуре хотворении «Золотистого меда струя…» (1917),
и  Психее (данная часть романа часто издавалась где миф об аргонавтах соединен с историей
и переводилась отдельно как самостоятельное странствий Одиссея. В соответствии с  этим
произведение), вышедший в Санкт-Петербурге принципом для создания инфернального про-
1893 г. под псевдонимом «Ю. А-дтъ». странства Мандельштам обращается к различ-
В нем мы тоже встречаем «беглянку Пси- ным мифологическим сюжетам, описывающим
хею», «пшеничные лепешки» для Цербера сошествие в царство теней. Именно этим объ-
и  «мелкие монеты» для Харона [1, 28, 38], а за ясняются слова «вослед за Персефоной», ко-
несколько страниц до эпизода схождения в Орк торые в  то же время можно рассматривать как
Психея, как и у Мандельштама, называется указание на повторение пути супруги Аида.
«новой товаркой». Когда Венера дает ей зада- Аналогичный прием находим в стихотворении
ние разобрать по сортам различные семена, на «Когда октябрьский нам готовил временщик…»
помощь героине приходят муравьи: «Но в это (1917), обращенном к Керенскому: «Ты шел
время маленький муравей, привыкший к таким бестрепетно, свободный гражданин, / Куда ве-
работам, сжалился над своей новой товаркой по ла тебя Психея» [16, 130]. О том, что Психея
занятиям и возмущенный жестокостью богини- вела председателя Временного правительства
свекрови, бросился в разные стороны и созвал именно в  мир мертвых, говорят заключитель-
целый рой соседей-муравьев» [1, 34]. ные строки: «Благословить тебя в далекий ад
Однако в этом издании переводчик назы- сойдет / Стопами легкими Россия» [16, 131].
вает сосуд со стигийским сном «коробочкой», Помимо Психеи и Персефоны нисхождение
а не «баночкой», жилище богини подземно- в Аид в античной мифологии совершали Ор-
го царства именуется «дворцом Прозерпины», фей, Одиссей, Эней, Геракл, Тесей и Пирифой.
тогда как вариант Кузмина — «черный чер- Однако необходимо учитывать архетипический
тог Прозерпины» — лучше корреспондирует статус пути Персефоны, подразумевающий не
с  «чертогом теней» из стихотворения Мандель- только спуск в царство мертвых, но и обяза-
штама «Я слово позабыл…» (1920), составляю- тельное возвращение в мир живых (с этой точ-
щего микроцикл-«двойчатку» с «Когда Психея- ки зрения следует исключить из приведенного
жизнь…», поэтому влияние перевода Кузми- мифологического ряда Пирифоя, который за
на также имеет достаточные текстологические свое дерзкое намерение похитить Персефону
основания. и  сделать ее своей женой был оставлен в Аиде
Таким образом, рассмотренное произведе- навечно [25, 313–314]).
ние оказывается не просто авторской фантази- Более того, Мандельштам неслучайно де-
ей на тему античной мифологии, но отчасти по- лает главной героиней стихотворения Психею,
этическим переложением эпизода конкретного а  не Персефону, поскольку их катабазис имеет
мифологического сюжета, связанного с  нис- различную ценностную окраску. Если дочь Де-
хождением в мир теней. На наш взгляд, подоб- метры оказалась в подземном царстве вопреки
ная ориентация на конкретные литературные своей воле (в результате похищения Аидом),
тексты является одним из принципов мифо- то Психея совершает нисхождение в мир теней
поэтической стратегии Мандельштама, кор- добровольно, чтобы выполнить испытание Ве-
релирующим с его философско-эстетической неры и вновь увидеть своего возлюбленного.
системой. В   этом отношении миф об Амуре и Психее ока-

Любое распространение материалов журнала, в т.ч. архивных номеров, возможно только с письменного согласия редакции.
Поэтика русской литературы 85

зывается структурно и семантически изоморфен


мифу об Орфее и Эвридике, поскольку только в
них катабазис совершается во имя любви. Оба
мифа оказываются близки художественной фи-
лософии поэта, у которого «постоянно мысли
о любви и смерти сплетаются, образуют некое
иррациональное единство» [29, 157].
Конструируя свое инфернальное простран-
ство, Мандельштам заимствует различные его
элементы из общего мифологического фонда
античности. Так, можно вспомнить, что у Го-
мера тени появляются перед Одиссеем «с кри-
ком чудовищным» [8, 127], смягченной версией
которого являются мандельштамовские «при-
читания». А после разговора с матерью Одиссей
общается с тенями жен и дочерей умерших
героев, которые обступают его со всех сторон,
как Психею у Мандельштама: «Предо мною
явились внезапно  / Женщины. Выслала их
Персефона преславная. Были / Жены и дочери
это давно уж умерших героев» [8, 131]. В свою
очередь мотивы обеспокоенной толпы теней
и  промедления Психеи у переправы, вероятно,
пришли в  текст поэта из «Энеиды» Вергилия.
Сходя вместе с Сивиллой в царство мертвых, О.Э. Мандельштам. Москва. 1923 г.
Эней видит толпу теней на берегу Стикса, кото-
рые желают попасть на другой берег: медлить с переправой: «Остановился тут сын
Анхиза и шаг свой замедлил,  / В сильном раз-
Вся разливаясь толпа сюда к берегам думьи скорбя в  душе о доле неправой» [30,  206].
устремлялась, Можно также указать, что на берегу Стикса
Жены и мужи, тела великих героев, скончавших
Жизнь, и отроки тут и незамужние девы, у Вергилия растет «немая роща», которой
И пред глазами отцов на костры у  Мандельштама соответствует «полупрозрач-
возложенные чада: ный лес», находящийся как бы на границе теле-
Как в лесах под мороз осенний первый слетает сного и бесплотного.
Множество павших листов, иль к земле О том, что в стихотворение о Психее могли
с пучины высокой проникнуть впечатления Энея, косвенно го-
Множество скучится птиц, когда зима ледяная
ворят воспоминания О.Н. Арбениной. Чувства
Гонит их чрез моря и к теплым землям посылает.
Первые тут стоят, моля о своей переправе, к ней вдохновили Мандельштама на создание
И простирают, стремясь к противному берегу, ряда произведений в ноябре 1920  г., в боль-
руки [30, 206]. шинстве из которых как раз обнаруживаются
отголоски мифов о схождении в Аид: «<…>
Здесь помимо образа толпы внимание при- я говорила о себе, всякую ерунду, — и многое
влекают сравнения теней с опавшими листьями шло в его стихи <…> роман Мордовцева “За-
(ср.: «И лес безлиственный прозрачных голо- мурованная царица”, где младшая дочь При-
сов») и с перелетными птицами, улетающими ама, Лаодика, скучает в Египте, а Эней, не
в теплые края, подобно ласточкам. В свою зная, где она, — проезжает мимо <…>. Что
очередь мольбы теней о переправе рифмуются касается “Когда Психея-жизнь”, то это рас-
с мотивами причитания и жалоб. Эней спраши- сказ о  моем представлении <…> о переходе
вает Сивиллу о причинах подобной «сутолки», на тот свет — роща с редкими деревьями»
а ее ответ заставляет героя задуматься и по- [2, 549]. Как показала В.А. Швейцер, указанный

Любое распространение материалов журнала, в т.ч. архивных номеров, возможно только с письменного согласия редакции.
86 Русский язык и литература
Русская
для
словесность
школьников · 1/2021

И медленно растет, как бы шатер иль храм,


То вдруг прокинется безумной Антигоной,
То мертвой ласточкой бросается к ногам
С стигийской нежностью и веткою зеленой.
О, если бы вернуть и зрячих пальцев стыд,
И выпуклую радость узнаванья.
Я так боюсь рыданья Аонид,
Тумана, звона и зиянья.

А смертным власть дана любить и узнавать,


Для них и звук в персты прольется,
Но я забыл, что я хочу сказать,
И мысль бесплотная в чертог теней вернется.
Все не о том прозрачная твердит,
Все ласточка, подружка, Антигона...
А на губах, как черный лед, горит
Стигийского воспоминанье звона [16, 146].

Если образ улетающей в загробный мир


«ласточки-души восходит к народным пове-
рьям» [24, 121] и одноименному стихотворению
Г.Р. Державина, а сухая река является парафра-
зой реки забвения Леты, то образ ночного табу-
на, как указывает К. Тарановский, отсылает нас
к полям Элизиума из VI книги «Энеиды»: «Тот
дивится вдали колесницам мужей и доспехам /
Праздным. Копья стоят, воткнутые в землю,
О.Н. Гильдебрандт-Арбенина. 1922 г.
и  кони / Вольно пасутся в полях» [30, 219].
Фотография М.С. Наппельбаума.
В то же время семантические связи стихот-
роман Д.Л. Мордовцева действительно является ворения с гомеровским эпосом обнаруживают-
вероятным подтекстом стихотворения «За то, ся через мотивы беспамятства и безумия, кото-
что я руки твои…» (1920), которое, по мнению рые восходят к представлениям древних греков
исследовательницы, написано от имени Энея о том, что тени обычных людей в Аиде лишены
[29,  155]. Обнаруженные ею параллели делают разума, поэтому могут узнать Одиссея и заго-
эту версию вполне убедительной. ворить с ним, только испив жертвенной крови:
С помощью того же приема контаминации «Душу Тиресия фивского должно тебе вопро-
мифов и литературных текстов создается ху- сит там.  / Разум ему сохранен Персефоной
дожественное пространство стихотворения и   мертвому; в аде / Он лишь с умом; все другие
«Я  слово позабыл…», где подземный мир ока- безумными тенями веют» [9, 160]. Отметим, что
зывается еще и метафорическим аналогом по- у Вергилия этого мотива уже нет, поэтому тени
смертного бытия культуры и подсознания поэта могут свободно вступать в разговор с Энеем.
[11, 63–66]: Обращением к античной мифологии моти-
вировано и сравнение ласточки с Антигоной.
Я слово позабыл, что я хотел сказать. Л.Г. Кихней объясняет это сочетанием слепо-
Слепая ласточка в чертог теней вернется, ты отца Антигоны Эдипа и слепоты ласточки,
На крыльях срезанных, с прозрачными играть. а  в  лексеме «прокинется» обнаруживает доволь-
В беспамятстве ночная песнь поется. но тонкую аллюзию на миф «о Прокне и Фило-
Не слышно птиц. Бессмертник не цветет, меле, превращенных богами, соответственно,
Прозрачны гривы табуна ночного. в соловья и ласточку. Согласно мифу, муж
В сухой реке пустой челнок плывет, Прокны вырезал Филомеле язык. Поэтому со-
Среди кузнечиков беспамятствует слово. стояние поэтической немоты, метафорическое

Любое распространение материалов журнала, в т.ч. архивных номеров, возможно только с письменного согласия редакции.
Поэтика русской литературы 87

отождествление “забытого слова” с ласточкой этом мифе для Мандельштама были «Метамор-
как бы мотивируется мифологической немотой фозы» Овидия — одного из его любимых и наи-
последней» [11, 157]. более часто упоминаемых поэтов древности.
В то же время мифологема Антигоны, из- Маркером орфического мифа в стихотво-
вестная по героине одноименной трагедии Со- рении является ночная песнь, которой соответ-
фокла, имеет гораздо больше семантических ствует песнь Орфея божественной чете царства
связей со стихотворением Мандельштама, чем теней с мольбой отпустить душу Эвридики: «Он
опосредованный через образ Эдипа мотив сле- к Персефоне пришел и к владыке грустного
поты. Несмотря на строжайший запрет, де- царства / В область теней; и, ударив под песно-
вушка, несколько раз сравниваемая в трагедии пение в струны, / Молвил <…>» [18, 475]. Сво-
с  птицей [23, 137, 153], совершает обряд погре- им пением мифологический герой вызывает со-
бения над телом своего брата Полиника, объ- чувствие у всех обитателей Аида, включая даже
ясняя это тем, что «все ж Аида нерушим закон» ужасных богинь мести и ненависти Эвменид,
[23, 141]. За это царь Фив Креонт приговарива- также называемых эриниями и фуриями: «Тут,
ет ее к смерти, указывая в землю и произнося: молва говорит, впервые у тронутых пеньем  /
«Ступай же к ним (убившим друг друга братьям, Эвменид на щеках явилися слезы» [18, 477].
т.е. в Аид — А.Ф.) и их люби, коль надо <…>» В тексте Мандельштама данное имя пара-
[23, 143]. номастически преломилось в образе Аонид —
Антигона с готовностью принимает свою собирательном названии «титанических» муз,
участь, на что Креонт называет ее безумной дочерей Аона. Известны мемуарные свиде-
(отсюда мандельштамовский образ «безумной тельства, согласно которым поэт, создавая это
Антигоны») и приказывает заживо замуровать стихотворение, не помнил, кто такие Аониды
в склепе: «Пусть там Аиду молится — его ведь / [19,  141], и следовал при выборе данного имени
Она считает богом одного!  / Быть может, он более за звуковым обликом слова, чем за его
спасет ее от смерти» [23, 150]. Таким образом, смыслом (что, разумеется, не отменяет тща-
девушка одновременно выступает как жертва тельного воспроизведения автором узнаваемой
подземному богу и уподобляется героям, совер- мифологической структуры схождения в цар-
шающим катабазис, добровольно принимая его ство мертвых).
в качестве испытания. Ее связь с Психеей под- Таким образом, создавая инфернальное про-
черкивается в словах хора, в которых заточение странство, Мандельштам опирается на ком-
героини в склепе метафорически осмысляется плекс античных мифов и сюжетов о царстве
как спуск в Аид живого человека: мертвых, как бы реконструируя представления
древних о жизни после смерти. В то же время,
Но ты чести стяжала нетленный венец, сохраняя мифологические маркеры, Мандель-
С ним нисходишь ты славно в обитель теней. штам создает современные вариации античных
Не ползучая хворь иссушила тебя,
Не жестокий булат твою грудь изрубил; мифов, заимствуя и свободно трансформируя
Ты нисходишь живая, одна среди жен, исходные мифологемы.
Своему повинуясь закону [23, 151]. И в этом заключается третий принцип его
мифопоэтической стратегии. Не только появле-
Получается, что, даже выбирая лаконичное ние в царстве теней зеркальца и баночки духов —
и, на первый взгляд, случайное сравнение для «анахроничных» женских атрибутов, реализую-
слова-ласточки, Мандельштам намеренно об- щих концепт «утвари», но и само наименование
ращается к мифологемам, связанным с посеще- Психеи именно беженкой — словом, связанным
нием царства мертвых. с войной и бытовой неустроенностью, столь ак-
Сложнее обнаружить в данном стихотворе- туальной в советской России 1920 г., приобщает
нии отголоски мифа об Орфее, который, тем не мифологический сюжет к  современности.
менее, «является формообразующей матрицей Даже медная лепешка, за которой легко уга-
“летейских” стихов 1920 года» [10, 114], с чем дывается обол — мелкая монета, которую клали
согласны многие исследователи [21, 200; 3, в рот умершим [24, 121], — встраивается в анах-
84–89]. Очевидным источником сведений об роничный ряд женских атрибутов, ассоциатив-

Любое распространение материалов журнала, в т.ч. архивных номеров, возможно только с письменного согласия редакции.
88 Русский язык и литература
Русская
для
словесность
школьников · 1/2021

античных мифов, который совершает нисхож-


поэт, упоминая Психею дение в царство мертвых, общаясь с ушедшими
в своей публицистике, смешивал из жизни писателями (пребывающими как бы
мифологическое и современное: в едином ахронном пространстве потусторон-
«Трава на петербургских улицах — ности) и через этот полифонический диалог
первые побеги девственного леса, возвращая из небытия прошедшие эпохи.
который покроет место Следуя собственной концепции эллинизма,
современных городов. Мандельштам сознательно контаминирует из-
Эта яркая, нежная зелень, свежестью вестные мифы о катабазисе, а также проеци-
своей удивительная, принадлежит рует их на современность, чтобы показать цен-
новой, одухотворенной природе. <…> ность античности (и других прошлых эпох)
Наша кровь, наша музыка, как неиссякаемого источника для современной
наша государственность — культуры. Причем своеобразными проекциями
все это найдет свое продолжение подземного царства на реальный мир в поэзии
в нежном бытии новой природы, Мандельштама выступает северная столица
природы-Психеи. России, что реализовано в цикле «Петрополь»
В этом царстве духа без человека (1916), где Нева оказывается аналогом Стикса
каждое дерево будет дриадой [27, 191–192], либо южный Крым, как про-
и каждое явление будет говорить исходит в стихотворении «Меганом» (1917),
в  котором реальность черноморских пейзажей
о своей метаморфозе»
соединяется с мифологическими:

но воспринимаясь как мятная ароматическая Еще далеко асфоделей


лепешка, которые были популярны в начале Прозрачно-серая весна.
ХХ  в. (можно вспомнить дочь господина из Пока еще на самом деле
Шуршит песок, кипит волна.
Сан-Франциско «с ароматическим от фиалко-
Но здесь душа моя вступает,
вых лепешечек дыханием» [4, 77]). Как Персефона, в легкий круг,
Да и сам поэт, упоминая Психею в своей И в царстве мертвых не бывает
публицистике, смешивал мифологическое и со- Прелестных, загорелых рук.
временное: «Трава на петербургских улицах —
первые побеги девственного леса, который по- Зачем же лодке доверяем
кроет место современных городов. Эта яркая, Мы тяжесть урны гробовой
нежная зелень, свежестью своей удивительная, И праздник черных роз свершаем
Над аметистовой водой?
принадлежит новой, одухотворенной природе.
Туда душа моя стремится,
<…> Наша кровь, наша музыка, наша государ- За мыс туманный Меганом,
ственность — все это найдет свое продолжение И черный парус возвратится
в нежном бытии новой природы, природы- Оттуда после похорон [16, 129].
Психеи. В этом царстве духа без человека каж-
дое дерево будет дриадой и каждое явление В данном случае поэт «включает» мифоло-
будет говорить о своей метаморфозе» [16, 211]. гический подтекст через маркированный образ
И хотя здесь Психея отождествляется с при- уже в первой строке: как замечает В.И. Тер-
родой и цветением, а не с «прозрачными ду- рас, «для греков асфодели, весенний цветок,
бравами» Аида, мотив смерти явно слышится посвященный Аполлону, как символ первой
в  словах о «царстве духа без человека». зелени был также цветком смерти» [26, 21].
В художественной философии поэта ин- В «Одиссее» есть упоминание «асфодельного
фернальное пространство представляется не луга, который душам — призракам смертных
только мифологическим локусом, но и неким уставших — обителью служит» [8, 281].
общемировым духовным резервуаром, в кото- Душа-Психея здесь также повторяет дей-
ром хранятся культурные ценности прошлого. ствия Персефоны, но, судя по контексту, пока
Поэт-эллинист при этом уподобляется герою находится только на пути к «царству мертвых».

Любое распространение материалов журнала, в т.ч. архивных номеров, возможно только с письменного согласия редакции.
Поэтика русской литературы 89

Траурный образ черного паруса хорошо из- Кучера измаялись от крика,


вестен по мифу о Тесее и Ариадне (Тесей, на- И храпит и дышит тьма.
помним, также совершал нисхождение в Аид), Ничего, голубка Эвридика,
Что у нас студеная зима.
а распространенное в древности представление
<…>
о том, что вход в царство мертвых локализован
за мысом, находим в том же переводе «Амура Пахнет дымом бедная овчина,
и   Психеи» 1893  г. в эпизоде приготовлений От сугроба улица черна.
Психеи к путешествию в Аид: «Вблизи <…> Из блаженного, певучего притина
лежит уединенный Тенар, и вот оттуда труд- К нам летит бессмертная весна.
нопроходимый путь ведет чрез зияющую рас- Чтобы вечно ария звучала:
«Ты вернешься на зеленые луга», —
селину в подземное царство» [1, 37–38]. Здесь И живая ласточка упала
же переводчик дает комментарий в сноске: «Те- На горячие снега [16, 148–149].
нар — мыс на юге Греции (ныне — Матапан).
Около него находилось одно из мест, которые, Как показал М.Л. Гаспаров, соотнесение ли-
по верованию древних, служили входами в Тар- рического героя стихотворения с Орфеем по-
тар». Возможно, греческое название крымского могает понять роль художника в философско-
мыса, которое поэт изначально воспринял как эстетической системе Мандельштама: поэт
«Меганон» [17, 478], ассоциативно и пароно- «выводит свою Эвридику в русскую ночь и  зиму
мастически напомнило ему греческий «Мата- <…>, чтобы разбудить собственные силы рус-
пан». Свои поэтические размышления о смерти ской культуры» [6, 231]. Во втором стихотворе-
Мандельштам обрамляет в «эллинистическом» нии микроцикла инфернальное пространство
смешении различных традиций и «временных воплощается в реальном Петербурге (через об-
пластов», что делает мир стихотворения пан- разы блаженных жен, отсылающих к глюков-
хроническим, создавая «эоническое время ми- скому хору «блаженных теней», и «бессмертных
фа, включающее в себя все времена» [11, 157]. цветов» — парафразы асфоделей), а  тема воз-
Э. Вайсбанд высказывает интересное предпо- рождения культуры раскрывается через мотив
ложение, подкрепляющее смысловую параллель произнесения слова, что трактуется исследова-
«Тенар — Меганом». Отдыхая в Крыму, Ман- телем как «мольба Орфея к Плутону о воскре-
дельштам мог посетить одну из достопримеча- шении Эвридики» [6, 231]:
тельностей Коктебеля: «<…> грот, где находил-
ся, по утверждению М. Волошина, “вход в  Аид, В Петербурге мы сойдемся снова,
куда Орфей входил за Эвридикой”» [5,  297] Словно солнце мы похоронили в нем,
(отметим, что у Овидия Орфей также нисхо- И блаженное, бессмысленное слово
В первый раз произнесем.
дит в  мир теней «чрез врата Тенара»   [18,  475]). В черном бархате советской ночи,
Именно мифологический сюжет об Орфее и  Эв- В бархате всемирной пустоты,
ридике становится смысловой основой двой- Все поют блаженных жен родные очи,
чатки стихотворений «Чуть мерцает призрачная Все цветут бессмертные цветы.
сцена…» и «В Петербурге мы сойдемся снова…»
(оба написаны в 1920 и  входят в условно выде- Дикой кошкой горбится столица,
На мосту патруль стоит,
ляемый «арбенинский» цикл), актуализируясь
Только злой мотор во мгле промчится
через одноименную оперу К.В. Глюка, который И кукушкой прокричит.
впоследствии был для Мандельштама эталоном Мне не надо пропуска ночного,
художника-новатора [6, 231]. Часовых я не боюсь:
В ранней редакции стихотворений ориен- За блаженное, бессмысленное слово
тация на данную оперу раскрывается в строках Я в ночи советской помолюсь.
«Снова Глюк из жалобного плена  / Вызывает
Слышу легкий театральный шорох
сладостных теней» [16, 265], а в итоговом ва- И девическое «ах» –
рианте 1920 г. об этом напоминает лишь образ И бессмертных роз огромный ворох
«голубки Эвридики» и упоминание арии «Ты У Киприды на руках.
вернешься на зеленые луга»: У костра мы греемся от скуки,

Любое распространение материалов журнала, в т.ч. архивных номеров, возможно только с письменного согласия редакции.
90 Русский язык и литература
Русская
для
словесность
школьников · 1/2021

Может быть, века пройдут, Минуя адские врата, Орфей оказывается на


И блаженных жен родные руки Елисейских полях, где обитают блаженные тени.
Легкий пепел соберут [16, 149]. Начальная ремарка действия («Сцена, сначала
Интерпретацию Гаспарова подкрепляет слабо освещенная как бы утренней зарей, мало
образ охраняемого моста как аналог границы по малу наполняется светом. <…> Постепенно
между миром живых и мертвых, причем «ноч- появляются блаженные тени и прогуливаются
ной пропуск» (реалия постреволюционного группами» [20, 10]) воспроизводит ситуацию
Петрограда, упомянутая в мемуарной заметке строк «Чуть мерцает призрачная сцена, / Хоры
Арбениной) герою заменяет именно молитва — слабые теней <…>». В соответствии с вергили-
песня Орфея, благодаря которой был усмирен евской традицией Элизиум описывается как
«часовой» подземного мира Цербер. идиллический локус: «Этот сад земных тревог
В то же время мы согласны с А. Фэвр-Дюпэгр, не знает; / Мирно здесь душа вкушает / Покой
отмечающей, что театральная двойчатка Ман- отрадный в тишине, / И печаль навеки замира-
дельштама воспроизводит не только пострево- ет / В этой дивной стране». Однако Орфей, как
люционную петроградскую современность, но истинный поэт-акмеист, не желает другого рая,
и сам сюжет оперы Глюка, вероятно, известной кроме бытия: «Но Элизий дыханьем мира / Не
Мандельштаму по постановке В.Э. Мейерхоль- излечит души живой…» [20, 10–11].
да, премьера которой состаялась в Мариинском Мольба лирического героя Мандельштама
театре в декабре 1911 г. [28, 569]. На наш взгляд, «вернуть и зрячих пальцев стыд, и выпуклую
упоминание Киприды (т.е. Венеры) могло быть радость узнаванья» объясняется, по наблюде-
вызвано именно впечатлениями от «Орфея нию Фэвр-Дюпэгр, сюжетной инновацией опе-
и  Эвридики», несмотря на то что и в оригинале, ры Глюка. Во-первых, Эрос запрещет Орфею
и в переводе либретто, выполненным В. Коло- не только смотреть на Эвридику, но и говорить
мийцовым специально для постановки Мей- с  ней: «Под маской молчанья  / В груди затаи  /
ерхольда [13, 183, 191], фигурирует другой бог Любви трепетанья,  –  / И кончатся скоро стра-
любви — Эрос. Дело в том, что партию Эроса данья твои!» [20, 6]. Во-вторых, Орфей не мо-
в петербуржской постановке исполняла жет самостоятельно узнать свою супругу среди
Л.Я. Липковская, что могло в поэтическом со- блаженных теней (все тени для него лишены
знании Мандельштама привести к указанной индивидуальных черт), поэтому, когда после
«метонимической» трансформации. Переклич- молитвы одна из них «соединяет руку Эвридики
ки стихотворений с текстом оперных партий с рукой Орфея» [20, 12], герой может только ося-
доказывают знакомство поэта не только с сюже- зать свою возлюбленную (этот мотив отсутствует
том, но и с текстом либретто оперы. в каноничных версиях мифа, поскольку антич-
Наиболее интересен в этом отношении вто- ные авторы специально акцентировали внима-
рой акт, во время которого на сцене воспроиз- ние на бесплотности теней: так, Одиссей у Гоме-
водится картина нисхождения Орфея в царство ра не может обнять тень своей умершей матери,
мертвых. Герой признается в собственном стра- а Эней у Вергилия — своего отца Анхиза).
хе («<…> предвижу мой страх… От одной только Лишенный голоса и зрения, герой может
мысли о безумном испытаньи вся кровь стынет «узнать» Эвридику только своим прикосно-
во мне…» [20, 7]), который достигает апогея во вением, поэтому, когда в третьем акте Орфей
время исполнения хора фурий, пытающихся все-таки заговаривает с супругой и отпускает ее
вселить ужас в Орфея и не пустить его через руку, начинает разворачиваться цепь событий,
врата ада: «Что же тебя влечет,  / Смертный, оканчивающаяся роковой оглядкой. По глубо-
в  страну теней?  / Здесь мир страдания,  / Здесь кому замечанию исследователя, «Орфей Глюка
стон, рыдания  / Совести тяжкий гнет,  / Море производит на Мандельштама столь сильное
скорбей!» [20, 8–9]. Эта психологическая ситуа- впечатление потому, что он является для него
ция прямо корреспондирует со стихом «Я так образом поэта как такового не столько благо-
боюсь рыданья Аонид…», имеющим черновой даря своему пению, усмиряющему фурий, со-
вариант: «Снова ночь. Рыданье Аонид. / Пусто- гласно традиционной интерпретации, сколько
го хора черное зиянье» [16, 263]. будучи поэтом, лишенным возможности го-

Любое распространение материалов журнала, в т.ч. архивных номеров, возможно только с письменного согласия редакции.
Поэтика русской литературы 91

ворить» [28, 577]. Однако главная ценность


глюковского варианта мифа для Мандельшта-
ма заключается в его оптимистичном финале:
милосердный Эрос повторно воскрешает воз-
любленную Орфея и выводит обоих героев из
мрачного царства Аида.
В результате структура орфического ми-
фа у Мандельштама строится на смысловой
и ценностной оппозиции двух микроциклов,
написанных в конце 1920  г. Основное содер-
жание двойчатки из «летейского» цикла — это
нисхождение Психеи-души в царство мертвых,
метафорически отождествляющееся со смер-
тью тела, забвением слова и гибелью культуры.
Напротив, двойчатка театральных стихотворе- А.Я. Головин. Эскиз декорации III картины
ний фокусируется на анабазисе — восхождении «Элизиум» к опере К. Глюка
Орфея-поэта в мир живых, понимаемом как «Орфей и Эвридика». 1911 г. ГЦТМ.
возвращение в родное пространство, воскреше-
ние культуры через вновь произнесенное слово Данная группа оппозиций демонстрирует
(именно поэтому Мандельштам насыщает эти духовное преображение мандельштамовского
стихотворения реминисценциями из второго Орфея-цивилизатора, прошедшего инициацию
и  третьего актов оперы Глюка, фиксируя ее три- и прикоснувшегося к наследию прежних эпох
умфальный финал в образе Киприды, стоящей для того, чтобы создать на его основе новую
на сцене с букетом цветов). Это противопостав- культуру. Ценностное напряжение между оп-
ление актуализируется в ряде ценностных оппо- позициями преодолевается общностью пути
зиций, члены которых поляризуются в инфер- Психеи и Орфея, являющихся как бы женским
нальном пространстве Мандельштама: слепая/ и  мужским вариантами единого архетипическо-
мертвая ласточка — живая ласточка; забытое го образа. В каком-то смысле в инфернальном
слово — произнесенное слово; безумная Антигона пространстве Мандельштама контаминируются
(приговоренная к смерти) — голубка Эвридика две изоморфных мифологических структуры,
(возвращенная к жизни); Персефона — Кипри- в  результате чего, по мнению С.А. Ошерова, в
да; толпа теней (как нечто неупорядоченное, царстве теней «появляется неназванный Ор-
хаотичное) — хор теней (гармоничное соедине- фей, пришедший за возлюбленной — Психеей»
ние голосов); рыданье Аонид — пение блаженных [21,  200], однако в этом вопросе более убе-
жен; как бы шатер/храм (неопределенность дительным нам кажется позиция Ковалевой,
форм и функций) — храмина театра (конкрет- настаивающей на парадигматическом уподо-
ность форм искусства); чертог теней — бла- блении двух нарративов, а не на их синтагмати-
женный притин; табун лошадей (полюс дикого ческом слиянии [12, 210].
мира) — табор карет (полюс цивилизации); не- Опосредованное обращение к мифу об Ор-
цветущий бессмертник — цветущие бессмертные фее через его версию Глюка, а также помеще-
цветы; наличие медной лепешки (атрибут мерт- ние мифа в современный контекст прекрас-
вого) — отсутствие ночного пропуска (атрибут но иллюстрирует художественную философию
живого); страх («Я так боюсь рыданья Аонид Мандельштама и его веру в то, что вся европей-
<…>») — бесстрашие («Часовых я не боюсь ская культура — это «сноп лучей, брошенный
<…>»); туман (полюс холодного) — тяжелый Элладой» [16, 226]. Трансформация орфическо-
пар (полюс горячего); черный лед — горячий снег; го мифа в творчестве поэта оказывается как бы
прозрачность мира мертвых — косматость мира заранее канонизирована за счет того, что она
живых; беспамятство — память (воплощенная уже была вписана в европейскую традицию.
в образе блаженных жен, которые соберут пе- Конечно, далеко не все отмеченные мифо-
пел спустя века) и т.д. логические параллели являются адекватными

Любое распространение материалов журнала, в т.ч. архивных номеров, возможно только с письменного согласия редакции.
92 Русский язык и литература
Русская
для
словесность
школьников · 1/2021

возможностям читательской апперцепции, но 15. Литература и религиозно-философская мысль


универсальность выбранного сюжета и прямое конца XIX — первой трети XX века. К 165-летию
использование мифологем Персефоны, Пси- Вл. Соловьева  / Отв. ред. и сост. Е.А. Тахо-Годи. —
М.: Водолей, 2018. — 548 с.
хеи, Орфея, Эвридики и т.д. как свернутых
16. Мандельштам О.Э. Собр. соч.: В 4  т. — М.:
мифов подкрепляют мандельштамовскую веру Арт-Бизнес-Центр, 1999. — Т. 1. — 367 с.
в «динамику контекста»: «<…> какие-то реа- 17. Михайлов А.Д., Нерлер П.М. Комментарии  //
лии читателю неизвестны, вместе с ними утра- Мандельштам О.Э. Соч. в 2  т. — М.: Худ. лит.,
чены решающие поэтические ассоциации, но 1990. — Т. 1. — С. 441–611.
контекст <…> подскажет другие, основной 18. Овидий. XV книг «Превращений» / Пер. и  объ-
своей направленностью подобные утрачен- ясн. А. Фет. — М.: тип. А.И. Мамонтова, 1887. —
ным» [7, 283]. 793 с.
19. Одоевцева И. На берегах Невы. — М.: Худ.
лит., 1988. — 333 с.
Литература 20. Орфей и Эвридика. Опера-трагедия в трех
1. Амур и Психея. Сказка Апулея. / Пер. с латин- актах. / Муз. Х. Глука, фр. текст де-Молина. Пер.
ского Ю.  А-дт. — СПб.: Пантеон Лит-ры, 1893. — Виктора Коломийцова. — СПб; М.: Бессель и Ко
45 с. [1908]. — 20 с.
2. Арбенина О.Н. О Мандельштаме.  / Публ. 21. Ошеров С.А. «Tristia» Осипа Мандельштама и
и  прим. А.Г. Меца и Р.Д. Тименчика // Тыняновский античная культура  // Мандельштам и античность  /
сборник. Вып. 10. / Ред. Е.А. Тоддес. — М.: Книжная Под ред. О.А. Лекманова. — М.: ТОО «Радикс»,
палата, 1998. — С. 548–559. 1995. — С. 188–203.
3. Асоян А.А. Семиотика мифа об Орфее и Эври- 22. Русская литература и философия: пути взаи-
дике. — СПб.: Алетейя, 2015. — 136 с. модействия / Отв. ред. и сост. Е.А. Тахо-Годи. — М.:
4. Бунин И.А. Полн. собр. соч.: В 13 т. — М.: Вос- Водолей, 2018. — 600 с.
кресенье, 2006. — Т. 4. — 536 с. 23. Софокл. Драмы / Пер. Ф.Ф. Зелинского. — М.:
5. Вайсбанд Э. Орфей  // «Сохрани мою речь…». Наука, 1990. — 605 с.
Вып.  4/2. / Ред.-сост. И. Делекторская, О. Лекма- 24. Тарановский К. О поэзии и поэтике. — М.: Яз.
нов, Д. Мамедова, П. Нерлер. — М.: РГГУ, 2008. — рус. культуры, 2000. — 432 с.
С. 293–303. 25. Тахо-Годи А.А. Пирифой  // Мифы народов
6. Гаспаров М.Л. Избранные статьи. — М.: НЛО, мира в 2 т. — М.: Сов. энциклопедия, 1988. — Т. 2. —
1995. — 479 с. С. 313–314.
7. Гинзбург Л.Я. О старом и новом. Статьи и очер- 26. Террас В.И. Классические мотивы в поэзии
ки. — Л.: Сов. писатель, 1982. — 424 с. Осипа Мандельштама  // Мандельштам и антич-
8. Гомер. Одиссея.  / Пер. В. Вересаева. — М.: ность  / Под ред. О.А. Лекманова. — М.: ТОО «Ра-
ГИХЛ, 1953. — 320 с. дикс», 1995. — С. 12–32.
9. Жуковский В.А. Полн. собр. соч. и писем: 27. Филатов А.В. Ценностный статус мифа
В  20 т. — М.: Яз. слав. культур, 2010. — Т. 6. — 736 с. в  философско-эстетической программе О.Э. Ман-
10. Кихней Л.Г. Акмеизм: Миропонимание и поэ- дельштама  // Новый филологический вестник.
тика. — М.: МАКС Пресс, 2001. — 184 с. 2019. № 3. — С. 182–198.
11. Кихней Л.Г. Философско-эстетические прин- 28. Фэвр-Дюпэгр А. В поисках Эвридики: Ман-
ципы акмеизма и художественная практика Осипа дельштам и Глюк // «Сохрани мою речь…». Вып. 4/2
Мандельштама. — М.: Диалог-МГУ, 1997. — 232 с. / Ред.-сост. И. Делекторская, О. Лекманов, Д. Маме-
12. Ковалева И. Психея у Персефоны: об ис- дова, П. Нерлер. — М.: РГГУ, 2008. — С. 567–587.
токах одного античного мотива у Мандельштама // 29. Швейцер В.А. К вопросу о любовной лирике
Новое литературное обозрение. 2005. №  3 (73). — О. Мандельштама  // Мандельштам и античность  /
С. 203–212. Под ред. О.А. Лекманова. — М.: ТОО «Радикс»,
13. Коломийцов В.П. Статьи и письма. — Л.: Му- 1995. — С. 154–162.
зыка, 1971. — 224 с. 30. Энеида Вергилия / Пер. А. Фета с введ., объ-
14. Левин Ю.И. Избранные труды. Поэтика. Се- ясн. и проверкою текста Д.И. Нагуевского. Часть
миотика. — М.: Яз. рус. культуры, 1998. — 824 с. первая. — СПб.: Изд. А.Ф. Маркса, 1902. — 233 с.

Любое распространение материалов журнала, в т.ч. архивных номеров, возможно только с письменного согласия редакции.