Вы находитесь на странице: 1из 341

Мир

л и т е ра т у р н ы х
г е рое в
Об авторе
Станислав Лем  (1921—2006) — польский писатель, фан-
таст, сатирик, философ и футуролог. После Второй мировой
войны Лем, бывший студент Львовского медицинского ин-
ститута, продолжил обучение в Польше. Но после оконча-
ния Ягеллонского университета сдавать выпускные экзамены
отказался, не желая становиться военным врачом: «...Армия
забрала всех моих друзей, причем не на год или на два, они
остались там навсегда...»
Работая ассистентом в исследовательском институте,
Лем  — больше для приработка  — начал писать рассказы.
Скоро увлечение писательством переросло в основное заня-
тие Лема. Он и в литературе проявил «хирургический под-
ход»: ставил диагноз явлению или идее, а затем производил
«вскрытие».
Известность пришла быстро. Уже с начала 50-х Лем  —
профессиональный писатель. За четверть века он создал
лучшие свои произведения, настоящий «мир Лема». В своих
первых романах — «Астронавты» (1951) и «Магелланово
облако» (1955) он сух, академичен, его талант проходит ста-
дию становления. В конце 50-х Лем создал одного из самых
любимых своих героев — рассудочного и уравновешенного
космолетчика Пиркса. Роман «Солярис» (1961) считается
вершиной его творчества. Станислав Лем, поклонник разума,
отлично понимал и ограниченность его возможностей: ко-
лоссальное собрание научных знаний оказывается бессиль-
ным и бесполезным, когда потребовалась капелька совести и
капелька любви.
Научно-фантастические романы Лема можно разбить
на две категории: «Эдем» (1959), «Возвращение со Звезд» Предисловие автора
(1961), «Солярис» (1961), «Непобедимый» (1964), «Глас
Господа» (1968), «Рассказы о пилоте Пирксе» (1968) — се- к русскому изданию
рьезные новеллы, написанные в традициях жанра. Вторая
группа — это гротеск и искрящийся юмор «Звездных Днев-
ников Ийона Тихого» (1957), «Сказок Роботов» (1964), В принципе, по моему мнению, писатель не должен пи-
«Кибериады» (1965) и др. сать предисловий к своим собственным произведениям. Но
Но Станислав Лем  — также и серьезный исследователь. принципы для того и существуют, чтобы их время от вре-
Известны его работы «Сумма технологии» (1964), где фан- мени нарушать. Впрочем, могу добавить еще кое-что в свое
таст выступил в качестве практикующего футуролога; «Фан- оправдание. У каждого, кто прочтет «Солярис», сложится
тастика и футурология» (1970); культурологический труд какое-то впечатление от этой повести. Но читателя может
«Философия случая» (1968). заинтересовать, зачем автор написал книгу, каков был его
замысел. Часто художественная реализация замысла не уда-
ется или удается иначе, чем этого хотелось автору. Не знаю,
насколько убедительно будет то, что я скажу. Однако я знаю,
что я хотел, то есть что пытался выразить в этой повести,
иначе говоря, что было в ней для меня наиболее важным.
Сейчас люди отправляются в космос. Мы не знаем, ког-
да встретим разумные существа с иных планет, но когда-
нибудь встретим. Обширная фантастическая литература,
особенно американская, уже создала в качестве предполо-
жительной возможности контакта три стереотипа. Их мож-
но кратко определить так: «Либо сообща, либо мы  — их,
либо они — нас». Это значит, что либо мы установим мир-
ное сотрудничество с разумными обитателями космоса,
либо, что тоже возможно, дело дойдет до конфликта, может
быть, до межпланетной войны, и в результате или земляне

9
победят тех, или те — землян. Я считаю это схематическим, быть, потребуется много труда, жертв, недоразумений, даже
механистическим перенесением земных условий и добав- поражений. Но это уже особый вопрос.
лю, условий нам наиболее понятных, на всю бесконечность «Солярис» должен был быть (я воспользуюсь термино-
Вселенной. логией точных наук) моделью встречи человечества на его
Думаю, что дорога к звездам и их обитателям будет не дороге к звездам с явлением неизвестным и непонятным. Я
только долгой и трудной, но и наполненной многочисленны- хотел сказать этой повестью, что в космосе нас наверняка
ми явлениями, которые не имеют никакой аналогии в нашей подстерегают неожиданности, что невозможно всего предви-
земной действительности. Космос  — это не «увеличенная деть и запланировать заранее, что этого «звездного пирога»
до размеров Галактики Земля». Это новое качество. Установ- нельзя попробовать иначе, чем откусив от него. И совершен-
ление взаимопонимания предполагает существование сход- но неизвестно, что из всего этого получится.
ства. А если этого сходства не будет? Обычно считается, что Это не означает, как поймет, конечно, мыслящий читатель,
разница между земной и неземными цивилизациями должна будто я уверен, что нас должны ожидать явления именно та-
быть только количественной (те опередили нас в науке, тех- кие, какие описаны в «Солярисе». Я не претендую на роль
нике и т. п., либо, наоборот, мы их опередили). Но если та ци- пророка. Но я не писал теоретически-абстрактного трактата
вилизация шла дорогой, отличной от нашей? и поэтому должен был рассказать совершенно конкретную
Впрочем, я хотел эту проблему трактовать еще шире. Это историю, чтобы посредством ее, через нее выразить одну
значит, что для меня важно было не столько показать какую- простую мысль: «Среди звезд нас ждет Неизвестное».
то конкретную цивилизацию, сколько показать Неизвестное Конечно, можно спросить, почему эту историю я рассказал
как определенное материальное явление, до такой степени именно так, почему мир Соляриса именно такой, а не иной.
организованное и таким способом проявляющееся, чтобы Но это уже совсем другой вопрос, не познавательного, а ху-
люди поняли, что перед ними нечто большее, чем неизвестная дожественного характера, и на эту тему я мог бы рассуждать
форма материи. Что они стоят перед чем-то, с некоторых то- долго. Впрочем, не знаю, сумел бы я, рассуждая даже очень
чек зрения напоминающим явления биологического, а может долго, объяснить, почему эта фантастическая форма показа-
быть, даже психического типа, но совершенно непохожим на лась мне наилучшей для осуществления моего замысла.
наши ожидания, предположения, надежды.
Эта встреча с Неизвестным должна породить целый ряд Ст. Лем
проблем познавательной природы, природы философской, Краков
психологической и моральной. Решение этих проблем силой, 26 апреля 1962 г.
например какой-то бомбардировкой неизвестной планеты,
естественно, ничего не дает. Это просто уничтожение явле-
ния, а не концентрация усилий для того, чтобы его понять.
Люди, попавшие в это Неизвестное, должны будут поста-
раться понять его. Может быть, это удастся не сразу, может

10
Посланец
В девятнадцать ноль-ноль по бортовому времени я про-
шел мимо собравшихся вокруг шлюзовой камеры и спустился
по металлическому трапу в капсулу. Места в ней хватало толь-
ко на то, чтобы расставить локти. Я присоединил наконечник
шланга к патрубку воздухопровода, выступавшему из стены
капсулы, скафандр надулся, и теперь я уже не мог пошеве-
литься. Я стоял, вернее, висел в воздушном ложе, слившись в
одно целое с металлической скорлупой. Подняв глаза, я уви-
дел сквозь выпуклое стекло стенки колодца, а выше — скло-
ненное над ним лицо Моддарда. Лицо вдруг исчезло, и стало
темно  — сверху опустили тяжелый конический обтекатель.
Восемь раз взвыли электромоторы, затягивающие болты. По-
том раздалось шипение нагнетаемого в амортизаторы возду-
ха. Глаза привыкали к темноте. Я различал уже светло-зеленые
контуры единственного табло.
— Ты готов, Кельвин? — раздалось в наушниках.
— Готов, Моддард, — ответил я.
— Ни о чем не беспокойся. Станция тебя примет, — ска-
зал он. — Счастливого пути!
Прежде чем я успел ответить, вверху что-то заскрежета-
ло и капсула дрогнула. Я невольно напрягся, но ничего не по-
чувствовал.

13
— Когда старт? — спросил я и услышал шорох, словно на
мембрану сыпался мелкий песок.
— Кельвин, ты летишь. Всего хорошего! — где-то совсем
рядом прозвучал голос Моддарда.
Я не поверил, но прямо перед моим лицом открылась смот-
ровая щель, в ней появились звезды. Я напрасно старался най-
ти альфу Водолея, к которой направлялся «Прометей». Небо
этих частей Галактики ничего мне не говорило, я не знал ни
одного созвездия; в узком просвете клубилась искрящаяся
пыль. Я ждал, когда звезды начнут мерцать. Но не заметил.
Они просто померкли и стали исчезать, расплываясь в рыже-
ющем небе. Я понял, что нахожусь уже в верхних слоях атмо-
сферы. Неподвижный, втиснутый в пневматические подуш-
ки, я мог смотреть только перед собой. Горизонта пока еще
не было видно. Я все летел и летел, совершенно не чувствуя
полета, только мое тело медленно и коварно охватывала жара.
Снаружи возник противный визг — как будто ножом прово-
дили по тарелке. Если бы не цифры, мелькающие на табло, я не
имел бы понятия об огромной скорости падения. Звезд уже
не было. Смотровую щель заливал рыжий свет. Я слышал гул-
кие удары собственного пульса, лицо горело, сзади тянуло хо-
лодком из кондиционера; мне было жалко, что не удалось раз-
глядеть «Прометея» — он уже вышел за пределы видимости,
когда автоматическое устройство открыло смотровую щель.
Капсула задрожала раз, другой, началась невыносимая
вибрация; несмотря на изоляцию, она пронизала меня  —
светло-зеленый контур табло расплылся. Но я не испугался,
не мог же я, прилетев из такой дали, погибнуть у цели.
— Станция Солярис, Станция Солярис, Станция Соля-
рис! Я посланец. Сделайте что-нибудь. Кажется, аппарат те-
ряет стабилизацию. Станция Солярис! Прием.
И снова я пропустил важный момент  — появление пла-
неты. Она простиралась огромная, плоская; по величине

14
полос на ее поверхности я ориентировался, что нахожусь еще выступали белые и зеленые точки — ориентир Станции. Тут
далеко, точнее, высоко, так как я уже миновал ту неуловимую же от верха капсулы что-то с треском оторвалось — длинное
границу, на которой расстояние от небесного тела становит- ожерелье тормозных парашютов резко захлопало на ветру; в
ся высотой. Я падал. Все еще падал. Теперь, даже закрыв глаза, звуках этих было что-то непередаваемо земное — впервые за
я чувствовал это. Я тут же открыл их, мне хотелось как мож- столько месяцев я услышал шум настоящего ветра.
но больше увидеть. Спустя несколько секунд я повторил вы- Дальнейшее произошло очень быстро. До сих пор я прос-
зов, но и на этот раз ответа не получил. В наушниках трещали то знал, что падаю. Теперь я это увидел. Бело-зеленая шахмат-
залпы атмосферных разрядов. Они звучали на фоне шума, та- ная доска стремительно росла; уже можно было различить,
кого глубокого и низкого, словно это был голос самой плане- что она нарисована на продолговатом, похожем на кита, сере-
ты. Оранжевое небо в смотровой щели затянулось бельмом. бристом корпусе с выступающими по бокам иглами радарных
Стекло потемнело; я отпрянул, насколько мне позволил ска- установок, с рядами темных иллюминаторов. «Кит» не по-
фандр, и тут же понял, что это тучи. Они лавиной пронеслись коился на поверхности планеты, а висел над ней, отбрасывая
вверх и исчезли. Я все падал то на свету, то в тени; капсула на чернильно-черный фон тень — более темное пятно в фор-
летела, вращаясь вокруг вертикальной оси, и огромный, рас- ме эллипса. Одновременно я разглядел фиолетовые борозды
пухший солнечный диск размеренно проплывал перед моим Океана, они еле заметно шевелились. Внезапно тучи, по кра-
лицом, появляясь слева и заходя справа. Вдруг сквозь шум и ям ослепительно пурпурные, поднялись высоко вверх; небо
треск прямо в ухо затараторил далекий голос. между ними, далекое и плоское, было буро-оранжевым. По-
— Посланец, я — Станция Солярис! Посланец, я — Стан- том все расплылось: я вошел в штопор. Не успел я подать сиг-
ция Солярис! Все в порядке. Вы под контролем Станции. По- нал, как короткий удар вернул капсулу в вертикальное поло-
сланец, я — Станция Солярис. Приготовиться к посадке в мо- жение; в смотровой щели вспыхнули ртутным светом волны
мент ноль, повторяю, приготовиться к посадке в момент ноль, Океана, простиравшегося до самого горизонта, затянутого
внимание, начинаю. Двести пятьдесят, двести сорок девять, дымкой; гудящие стропы и купола парашютов внезапно от-
двести сорок восемь... делились и полетели над волнами, уносимые ветром, а капсу-
Между словами раздавалось отрывистое попискивание — ла мягко закачалась, по-особому, медленно, как всегда быва-
говорил робот. Это было по меньшей мере странно. Обычно, ет в искусственном гравитационном поле, и скользнула вниз.
когда прибывает новый, да еще прямо с Земли, все бегут на Последнее, что я успел заметить, были решетчатые взлетные
посадочную площадку. Но думать об этом было некогда. Ги- установки и два огромных, высотой в несколько этажей, зерка-
гантский круг, описываемый солнцем, и равнина, куда я ле- ла ажурных радиотелескопов. Что-то с пронзительным сталь-
тел, встали на дыбы; за первым креном последовал второй, в ным лязгом остановило капсулу, что-то открылось подо мной,
противоположную сторону. Я раскачивался, как диск огром- и с протяжным сопением металлическая скорлупа, в кото-
ного маятника. Стараясь пересилить дурноту, я заметил на рой я находился, закончила 180-километровое путешествие.
иссеченном грязно-лиловыми и черноватыми полосами фоне — Я — Станция Солярис. Ноль-ноль. Посадка закончена.
планеты маленький квадрат, на котором в шахматном порядке Конец, — услышал я безжизненный голос робота.

16 17
На грудь давило, в животе чувствовалась неприятная тя-
жесть. Обеими руками я потянул на себя рукоятки, которые
находились на уровне плеч, и разомкнул контакты. Засве-
тилась зеленая надпись ЗЕМЛЯ; стена капсулы раскрылась,
пневматическое ложе слегка подтолкнуло меня в спину. Что-
бы не упасть, я сделал несколько шагов вперед. С тихим ши-
пением, похожим на печальный вздох, воздух вышел из ска-
фандра. Я был свободен.
Я стоял под высокой, как своды храма, серебристой во-
ронкой. По стенам тянулись, исчезая в круглых люках, пучки
разноцветных труб. Я обернулся. Вентиляторы гудели, отса-
сывая остатки ядовитых газов, проникших сюда при посадке.
Пустая, как лопнувший кокон, сигарообразная капсула стояла
в круглой впадине стального возвышения. Наружная обшив-
ка капсулы обгорела и стала грязно-коричневой. Я сошел по
небольшому скату. Дальше на металл был наварен слой ше-
роховатого пластика. В местах, где обычно катились тележки
подъемников ракет, пластик протерся до самой стали.
Вдруг компрессоры замолкли, и стало тихо. Я беспомощ-
но огляделся, ожидая кого-нибудь, но никто не появлялся.
Только неоновая стрелка светилась, указывая на бесшумно
скользящий эскалатор. Я встал на него. По мере спуска кра-
сивые параболические своды зала постепенно переходили в
цилиндрический туннель. В нишах грудами валялись балло-
ны со сжатым газом, контейнеры, кольцевые парашюты, ящи-
ки. Это меня тоже удивило. Эскалатор заканчивался у круг-
лой площадки. Здесь царил еще больший беспорядок. Под
кучей жестяных банок растеклась маслянистая лужа. В воз-
духе стоял неприятный резкий запах. В разные стороны тяну-
лись следы, четко отпечатавшиеся в липкой жидкости. Меж-
ду жестяными банками валялись рулоны белых телеграфных
лент — вероятно, их вымели из кабин, — клочки бумаги, му-
сор. И снова засветился зеленый указатель, направляя меня

18
к средней двери. За ней тянулся такой узкий коридор, что в Он вздрогнул, как от удара, и неожиданно с отвращением
нем трудно было бы разойтись двоим. Свет проникал сквозь прохрипел:
нацеленные в небо двояковыпуклые стекла верхних иллю- — Я тебя не знаю, не знаю. Чего ты хочешь?..
минаторов. Еще одна дверь, разрисованная бело-зелеными Пролитая жидкость быстро испарялась. Запахло спирт-
шахматными клетками, была приоткрыта. Я вошел в полу- ным. Снаут пил? Он пьян? Чего он так боится? Я по-прежнему
круглую кабину. В единственном обзорном иллюминаторе стоял посредине кабины. Колени у меня дрожали, уши зало-
горело затянутое туманом небо. Внизу, бесшумно перекаты- жило. Пол уходил из-под ног. За выпуклым стеклом иллю-
ваясь, чернели гребни волн. В стенах множество открытых минатора размеренно шевелился Океан. Снаут не спускал с
шкафчиков с инструментами, книгами, немытыми стакана- меня налитых кровью глаз; он постепенно успокаивался, но
ми, пыльными термосами. На грязном полу стояло пять или по-прежнему глядел на меня с невыразимым отвращением.
шесть шагающих столиков, между ними несколько надувных — Что с тобой?.. — вполголоса спросил я. — Ты болен?
кресел, потерявших всякую форму — воздух из них был час- — Ты беспокоишься... — глухо сказал он. — Ага. Ты ста-
тично выпущен. нешь беспокоиться, да? Но почему обо мне? Я тебя не знаю.
В единственном исправном кресле с откидной спинкой — Где Гибарян?
сидел маленький худенький человек с обожженным солнцем Снаут поперхнулся, глаза у него остекленели, в них что-то
лицом. Нос и скулы у него шелушились. Я знал, что это Снаут, вспыхнуло и погасло.
заместитель Гибаряна, кибернетик. Когда-то он поместил в — Ги... Гиба... — выдавил он, — нет! Нет!!!
Соляристическом альманахе несколько весьма оригинальных Снаут затрясся, беззвучно, бессмысленно хихикая, и вдруг
статей. Раньше я никогда не видел Снаута. замолк.
На Снауте была сетчатая майка, сквозь которую видне- — Ты пришел к Гибаряну?.. — произнес он почти спокой-
лась впалая грудь с седыми волосами, и полотняные брюки с но. — К Гибаряну? Что ты собираешься с ним сделать?
множеством карманов, как у монтажника, когда-то белые, Он смотрел на меня, словно я сразу перестал представлять
с пятнами на коленях, сожженные реактивами. В руках он для него опасность; в его словах, вернее, в оскорбительном
держал пластиковою грушу, из какой обычно пьют на кораб- тоне звучала ненависть.
лях без искусственной гравитации. Снаут смотрел на меня, — Что ты говоришь?.. — выдавил я, оглушенный. — Где
сощурившись, будто от яркого света. Груша выпала у него из же он?
рук и запрыгала по полу, как мячик. Из нее вылилось немного — Ты не знаешь?.. — удивленно пробормотал Снаут.
прозрачной жидкости. В лице Снаута не было ни кровинки. Он пьян, подумал я. Пьян до потери сознания. Я разозлил-
Я был слишком растерян и не мог произнести ни слова. Мол- ся. Конечно, следовало уйти, но мое терпение лопнуло.
чаливая сцена продолжалась до тех пор, пока его страх каким- — Опомнись! — рявкнул я. — Откуда я могу знать, где он,
то странным образом не передался и мне. Я шагнул. Он съе- если я только что прилетел! Что с тобой, Снаут?!!
жился в кресле. У него отвисла челюсть, и он снова поперхнулся. Но не-
— Снаут, — шепнул я. ожиданно глаза у него заблестели, он выглядел теперь совсем

20 21
иначе. Трясущимися руками Снаут схватился за поручни вращается в исходное положение и так же лениво наклоняет-
кресла и встал с таким трудом, что у него хрустнули суставы. ся в другую сторону. Но вероятно, это был оптический об-
— Как? — сказал он, почти протрезвев. — Прилетел? От- ман. Хлопья слизистой кроваво-красной пены скапливались
куда ты прилетел? между волнами. Меня затошнило. Я вспомнил строгий по-
— С Земли, — ответил я с яростью. — Может, ты слышал рядок на борту «Прометея» как что-то дорогое, безвозврат-
о ней? По-моему, нет! но потерянное.
— С Зе... о боже... Так ты Кельвин? — Послушай,  — произнес Снаут неожиданно,  — пока
— Да. Чего ты так смотришь? Что тут удивительного? только я... — Он обернулся, нервно потер руки. — Тебе при-
— Ничего, — произнес он моргая, — ничего. дется довольствоваться только моим обществом. Пока. Назы-
Снаут потер лоб. вай меня Мышонок. Ты знаешь меня только по фотографии,
— Кельвин, извини, это ничего. Знаешь, так внезапно... но это неважно, меня все так называют. Я привык. Впрочем,
Я не ожидал. мое собственное имя — родители слишком увлекались кос-
— Как не ожидал? Ведь вы получили сообщение несколь- мосом  — звучит не лучше. Мышонок  — по крайней мере
ко месяцев назад, а сегодня Моддард телеграфировал с борта что-то земное...
«Прометея». — Где Гибарян? — настойчиво повторил я.
— Да, да... конечно, только, видишь ли, тут такая неразбе- Снаут заморгал.
риха. — Мне очень неприятно, что я так тебя принял. Здесь... не
— Пожалуй, — сухо ответил я, — оно и заметно. только моя вина. Я совершенно забыл, тут такое делалось,
Снаут обошел вокруг меня, словно проверяя, как выглядит знаешь...
мой скафандр, самый обычный, со шлангами и проводами на — А, неважно, — прервал я. — Не надо об этом. Что с Ги-
груди. Откашлялся. Потрогал свой острый нос. баряном? Его нет на Станции? Он куда-нибудь полетел?
— Хочешь искупаться?.. Это тебя взбодрит. Голубая дверь — Нет. — Снаут смотрел в угол, заставленный катушка-
с противоположной стороны. ми кабеля. — Никуда он не полетел. И не полетит. Именно
— Спасибо. Я знаю расположение Станции. потому... в частности...
— Может быть, есть хочешь... — Что? — спросил я. Уши по-прежнему были заложены, и
— Нет. Где Гибарян? мне казалось, что я плохо слышу. — Что это значит? Где он?
Снаут подошел к иллюминатору, будто не слыша моего во- — Ведь ты все понимаешь, — произнес Снаут совсем дру-
проса, и встал ко мне спиной. Сейчас он выглядел значитель- гим тоном.
но старше. Коротко подстриженные седые волосы, глубокие Он так холодно посмотрел мне в глаза, что у меня по спи-
морщины на шее, сожженной солнцем. За стеклом блестели не пробежали мурашки. Может, он и был пьян, но знал, что
огромные гребни волн, поднимавшихся и опускавшихся так говорит.
медленно, словно Океан застывал. Казалось, что Станция — Что-нибудь случилось?
постепенно соскальзывает с невидимой опоры. Потом воз- — Случилось.

22 23
— Несчастье? случится. Во всяком случае помни. Я тебя предостерегаю.
Снаут кивнул. Он не только поддакивал, но одновременно — От чего? О чем ты говоришь?
изучал мою реакцию. — Владей собой, — он упрямо говорил свое. — Поступай
— Когда? так, как будто... Будь готов ко всему. Это невозможно, я знаю.
— Сегодня утром. Но ты попробуй.
Удивительное дело, я не почувствовал потрясения. Весь Это единственный выход. Другого я не знаю.
этот обмен односложными вопросами и ответами успокоил — Но что я увижу?  — Я, наверное, крикнул это. Я едва
меня, пожалуй, своей деловитостью. Мне казалось, что я уже удерживался, чтобы не схватить Снаута за плечи и не встрях-
понимаю поведение Снаута. нуть его как следует, чтобы он не сидел вот так, уставившись в
— Как это случилось? угол, с измученным, обожженным солнцем лицом, с видимым
— Устраивайся, разбери вещи и возвращайся сюда... Ну, усилием выдавливая из себя по одному слову.
скажем, через час. — Не знаю. В некотором смысле это зависит от тебя.
Мгновение я колебался. — Галлюцинации?
— Хорошо. — Нет. Это реально. Не... нападай. Помни.
— Обожди, — сказал Снаут, когда я повернулся к дверям. — Что ты говоришь?! — Я не узнавал своего голоса.
Он смотрел на меня как-то по-особенному. Видно было, что — Мы не на Земле.
он никак не может выдавить из себя то, что хочет сказать. — Политерии?. . Но ведь это совершенно не похоже на
— Нас было трое, и теперь с тобой снова трое. Ты знаешь людей!
Сарториуса? Я не знал, как вырвать его из этого кошмара, откуда он, ка-
— Так же, как тебя. По фотографии. залось, вычитывал бессмыслицу, леденящую кровь.
— Он в лаборатории, наверху, и не думаю, чтобы он вышел — Именно оттого это так страшно, — сказал он тихо. —
оттуда до ночи, но... во всяком случае ты его узнаешь. Если Помни — будь начеку!
увидишь кого-нибудь другого, понимаешь, не меня и не Сар- — Что случилось с Гибаряном?
ториуса, понимаешь, то... Он не отвечал.
— То что? — Что делает Сарториус?
Мне казалось, что я все вижу во сне. На фоне черных волн, — Приходи через час.
кроваво поблескивающих под низким солнцем, он сидел в Я отвернулся и вышел. Отворяя двери, я взглянул на Снау-
кресле с опущенной головой и смотрел в угол смотанного та еще раз. Он сидел согнувшись, закрыв лицо руками. Только
кабеля. теперь я увидел, что костяшки пальцев у него покрыты запек-
— То... Не делай ничего. шейся кровью.
— Кого я могу увидеть? Привидение?! — взорвался я.
— Понимаю. Думаешь, я сошел с ума. Еще нет. Не могу тебе
сказать по-другому пока... В конце концов, может, ничего и не

26
множество шкафчиков; тут же на никелированных рамах —
снимки планеты из космоса; в металлических штативах кол-
бы и пробирки, заткнутые ватой; под иллюминатором — два
ряда белых эмалированных ящиков, загораживающих проход.
Крышки у некоторых откинуты, в ящиках — инструменты и
пластиковые штанги; в обоих углах краны, вытяжной шкаф,
морозильные установки, на полу — микроскоп (для него не
хватило места на большом столе у иллюминатора).
Соляристы Обернувшись, я заметил у самого входа шкаф до потолка.
Он был приоткрыт. В нем висели комбинезоны, рабочие и за-
щитные халаты, на полках лежало белье, между голенищами
Круглый коридор был пуст. Мгновение я постоял перед антирадиационных сапог поблескивали алюминиевые бал-
закрытой дверью, прислушиваясь. Стены, наверно, были тон- лоны для портативных кислородных аппаратов. Два аппарата
кими, снаружи проникал плач ветра. На двери, немного наи- вместе с масками висели на спинках койки. Следы небреж-
скось, висел небрежно прикрепленный прямоугольный кусок ной, торопливой уборки не могли скрыть царившего здесь
пластыря с карандашной надписью «Человек». беспорядка. Я принюхался. Пахло химическими реактивами,
Неразборчиво нацарапанное слово вызвало у меня жела- чем-то едким — не хлором ли? Я невольно поискал глазами
ние вернуться к Снауту, но я понял, что это невозможно. под потолком зарешеченные угловые отдушины вентиляции.
Нелепое предостережение все еще звучало в ушах. Тихо, Приклеенные к их рамам полоски бумаги чуть шевелились,
как будто бессознательно скрываясь от невидимого наблюда- показывая, что компрессоры поддерживают нормальную
теля, я вернулся в круглое помещение с пятью дверьми. На циркуляцию воздуха. Я снял с двух стульев книги, аппарату-
них были таблички: «Д-р Гибарян», «Д-р Снаут», «Д-р Сар- ру и инструменты, рассовал их, как сумел, по углам, чтобы
ториус». Четвертая дверь — без таблички. Поколебавшись, я освободить хоть немного места возле койки, между шкафом
легонько нажал на дверную ручку и медленно открыл дверь. и полками. Пододвинув вешалку для скафандра, я хотел рас-
Когда она отодвигалась, мне показалось — я был почти уве- стегнуть молнию, но тут же остановился. Я никак не мог ре-
рен, — что там кто-то есть. Я вошел. шиться сбросить скафандр. Мне казалось, без него я стану
Никого. Такой же, только чуть поменьше, выпуклый ил- беззащитен. Еще раз я обвел взглядом всю комнату, проверил,
люминатор, нацеленный на Океан; на солнце Океан отливал плотно ли закрыта дверь. Она не запиралась, и я, после минут-
жирным блеском, словно по волнам растеклось красноватое ного колебания, придвинул к ней два самых тяжелых ящика.
оливковое масло. Пурпурный отсвет заполнял всю комна- Соорудив такую баррикаду, я в три приема высвободился из
ту, похожую на судовую каюту. С одной стороны  — полки своей тяжелой скрипящей оболочки.
с книгами; между ними, вертикально по стене, закреплена В узком зеркале на внутренней стенке шкафа была видна
откидная койка, смонтированная на карданах; с другой  — часть комнаты. Там что-то двигалось, я рванулся с места, но

28 29
тут же понял — это было мое собственное отражение. Сняв Я уселся на металлическом стуле подальше от вещей. Мне
трикотажный костюм, пропотевший под скафандром, я ото- хотелось побыть одному. Я с удовлетворением отметил, что
двинул шкаф: в нише за ним заблестели стены крошечной ду- у меня есть еще более получаса: ничего не поделаешь, я от
шевой. На полу лежала большая плоская коробка. Я с трудом природы педантичен и пунктуален во всем, даже в мелочах.
внес ее в комнату. Когда я клал коробку на пол, крышка отско- Стрелки на двадцатичетырехчасовом циферблате показывали
чила, открылись отделения, заполненные странными пред- семь. Солнце заходило. Семь часов по местному времени —
метами: множество искаженных изображений или грубых значит, двадцать по бортовому времени «Прометея». На
подобий инструментов из темного металла, часть которых экранах Моддарда планета Солярис, вероятно, уже стала кро-
напоминала те, что лежали в шкафчиках. Все они никуда не шечной искоркой и ничем не отличается от звезд. Но какое
годились — деформированные, искривленные, оплавленные, отношение имел теперь ко мне «Прометей»? Я закрыл глаза.
словно после пожара. Самое удивительное, что повреждены Было абсолютно тихо, если не считать равномерно повторяв-
были и керамитовые, то есть практически неплавкие, рукоят- шегося мяуканья труб. В душевой тихонько постукивала о
ки. Ни в одной лабораторной печи нельзя получить темпера- фаянс вода.
туру их плавления  — разве только в атомном реакторе. Из Гибаряна нет в живых. Если я правильно понял Снаута, с
своего скафандра я достал карманный индикатор излучения, момента смерти Гибаряна прошло всего несколько часов. Что
поднес к этим странным инструментам — его черная голов- с телом? Они его похоронили? Но ведь на такой планете похо-
ка молчала. ронить нельзя. Я довольно долго размышлял над этим, словно
Сняв плавки и майку, я швырнул их на пол и встал под душ. не было проблемы важнее. Потом, поняв, что мои раздумья
Сразу стало легче. Я вертелся под упругими, горячими струя- ни к чему не приведут, встал и принялся ходить из угла в угол.
ми, массировал тело, фыркал — старательно, даже слишком Я все время задевал разбросанные книги, какой-то маленький
старательно, словно пытаясь смыть с себя какую-то непонят- пустой планшет; наклонившись, я поднял его. В планшете
ную, отравленную подозрениями неуверенность, заполняв- что-то лежало. Это была бутылка из темного стекла, легкая,
шую Станцию. как бумага. Я посмотрел сквозь бутылку на мрачно краснев-
Я отыскал в шкафу легкий тренировочный костюм, кото- ший, затянутый грязной мглой закат. Что со мной? Почему я
рый годился и под скафандр, переложил в карманы свое скуд- обращаю внимание на всякую чепуху, на любую мелочь, по-
ное имущество; между страницами записной книжки я нащу- павшуюся под руку?
пал что-то твердое — это был неизвестно как попавший туда Я вздрогнул: зажегся свет. В сумерках сработал фото-
ключ от моей квартиры на Земле; я повертел его в руках, не элемент. Я все ждал чего-то, напряжение росло, я уже не мог
зная, что с ним делать. В конце концов я положил его на стол; выносить пустоты за спиной. Надо было побороть это чув-
потом подумал, что мне может понадобиться какое-нибудь ство. Пододвинув стул к полкам, я взял хорошо знакомый мне
оружие. Универсальный складной нож, конечно, не оружие, второй том старой монографии Хьюза и Эйгеля «История
но ничего другого у меня не было, а я еще не дошел до такого планеты Солярис» и стал листать его, положив толстую кни-
состояния, чтобы искать лучемет или что-то в этом роде. гу на колено.

30 31
Планета Солярис была открыта лет за сто до моего рож- Через четыре года планету облетела экспедиция Оттен-
дения. Она вращается вокруг двух солнц — красного и голу- шельда, исследовавшего Солярис с борта «Лаокоона», со-
бого. В течение сорока с лишним лет к ней не приближался провождаемого двумя вспомогательными космическими
ни один космический корабль. В те времена теория Гэмоу — кораблями. Экспедиция носила характер первоначальной
Шепли о невозможности возникновения жизни на планетах рекогносцировки. Она не могла совершить посадку и только
двойных звезд считалась аксиомой. Орбиты таких планет не- вывела на экваториальные и полярные орбиты значительное
прерывно изменяются в результате гравитационных возмуще- количество автоматических спутников-наблюдателей, в за-
ний, происходящих при вращении обоих солнц относительно дачи которых в основном входили замеры гравитационных
друг друга. потенциалов. Кроме того, была исследована поверхность
Возникающие пертурбации попеременно сокращают и планеты. Она почти полностью покрыта Океаном, лишь не-
растягивают орбиту планеты, и зачатки жизни, если они и воз- многие плоскогорья возвышаются над его уровнем. Их общая
никают, уничтожает то жар излучения, то ледяной холод. площадь не достигает территории Европы, хотя диаметр Со-
Эти изменения происходят в течение миллионов лет, то есть лярис на двадцать процентов больше земного. Эти беспоря-
с астрономической или биологической точек зрения (ибо дочно рассеянные островки скалистой и пустынной суши
эволюция требует сотен миллионов, если не миллиардов лет) сосредоточены в основном в южном полушарии. Был изучен
в очень короткое время. также состав атмосферы, не содержащей кислорода, и чрез-
Солярис, по первоначальным подсчетам, должна была в вычайно тщательно измерена плотность планеты, а также ее
течение пятисот тысяч лет приблизиться на расстояние, рав- освещенность и другие астрономические характеристики.
ное половине парсека, к своему красному солнцу, а еще через Как и предполагалось, никаких признаков жизни найти не
миллион лет упасть в его раскаленную бездну. удалось — ни на суше, ни в океане.
Но уже через десять с небольшим лет ученые убедились, В течение следующих десяти лет Солярис, теперь уже на-
что траектория планеты вовсе не обнаруживает ожидаемых ходившаяся в центре внимания всех обсерваторий этой части
изменений и является столь же постоянной, как траектории Вселенной, обнаруживала поразительную тенденцию к со-
планет нашей Солнечной системы. хранению своей, вне всякого сомнения, гравитационно не-
Были повторены, на этот раз с максимальной точностью, стационарной орбиты. Некоторое время дело попахивало
наблюдения и расчеты, подтвердившие только то, что уже скандалом, так как вину за такой результат наблюдений про-
было известно: орбита Солярис непостоянна. бовали взвалить (ради блага науки) то на отдельных людей, то
До тех пор Солярис была лишь одной из сотен ежегодно на счетные машины, которыми эти люди пользовались.
открываемых планет. В больших статистических таблицах Из-за отсутствия средств научная соляристическая экспе-
такие планеты отмечены несколькими строками, содержа- диция задержалась еще на три года, пока Шенаган, собрав эки-
щими основные характеристики их движения. Но теперь Со- паж, не получил от Института три корабля тоннажа С, космо-
лярис перешла в ранг небесных тел, заслуживающих особого дромного класса. За полтора года до прибытия экспедиции,
внимания. стартовавшей в районе альфы Водолея, второй исследова-

34 35
тельский флот вывел, по поручению Института, на околосо- Так физики, а не биологи предложили парадоксальное
лярийскую орбиту автоматический Сателлоид — Луну 247. определение  — «плазматическая машина», понимая под
Этот Сателлоид после трех очередных реконструкций, отде- этим образование, в нашем значении, возможно, и не живое,
ленных друг от друга десятилетиями, работает и поныне. Со- но способное к целенаправленным действиям, добавим сра-
бранные им данные окончательно подтвердили наблюдения зу — в астрономическом масштабе.
экспедиции Оттеншельда относительно активного характера В этом споре, который, подобно водовороту, захватил в те-
движения Океана. чение нескольких недель все самые выдающиеся авторитеты,
Один корабль Шенагана остался на высокой орбите, а два впервые за 80 лет пошатнулась доктрина Гэмоу — Шепли.
других после предварительной подготовки совершили посад- Кое-кто еще пытался защитить ее, утверждая, что Океан
ку на скалистом участке суши площадью около 600 квадрат- не имеет ничего общего с живой материей, что он представ-
ных миль, у Южного полюса планеты Солярис. Работа экс- ляет собой даже не «вне- или добиологическое» образование,
педиции длилась восемнадцать месяцев и в основном прошла а только геологическую формацию, конечно не обычную, но
успешно, если не считать одного несчастного случая из-за не- способную всего лишь стабилизировать орбиту Солярис,
исправности в аппаратуре. изменяя силы тяготения; защитники ссылались на принцип
Но ученые, входившие в состав этой экспедиции, раздели- Ле-Шателье.
лись на два враждебных лагеря. Предметом спора стал Океан. Наперекор этому консервативному мнению появились ги-
На основании анализов его сочли органическим образова- потезы, провозглашавшие (как одна из наиболее разработан-
нием (назвать его живым тогда еще никто не осмеливался). ных — гипотеза Чивита — Витта), что Океан — результат диа-
Биологи видели в нем примитивное образование, некое ги- лектического развития; от своей первоначальной формы, от
гантское скопление, то есть одну чудовищно разросшуюся Праокеана, раствора вяло реагирующих химических веществ,
жидкую клетку (они называли это образование «добиоло- он сумел под влиянием неблагоприятных условий (то есть
гической формацией»), которая окружила всю планету сту- угрожающих его существованию изменений орбиты) перейти,
денистым покровом, достигающим кое-где нескольких миль минуя земные ступени развития — возникновение однокле-
глубины. Астрономы и физики утверждали, что это должна точных и многоклеточных организмов, растительную и живот-
быть чрезвычайно высокоорганизованная структура, воз- ную эволюцию, образование нервной системы и мозга, — пря-
можно даже превосходящая по сложности строения земные мо в стадию «гомеостатического океана». Иными словами, в
организмы, раз она может так активно влиять на формирова- отличие от земных организмов, сотни миллионов лет приспо-
ние планетной орбиты. И никакой другой причины, объяс- сабливающихся к окружающей среде и только в конце дли-
няющей поведение Солярис, открыть не удалось, кроме того, тельного периода давших начало разумным существам, Оке-
планетологи обнаружили связь между некоторыми процес- ан сразу стал господствовать над окружающими условиями.
сами в плазматическом Океане и местным гравитационным Все это было весьма оригинально, но никто по-прежнему
потенциалом, который менялся в зависимости от океаниче- не знал, каким образом студенистый сироп может стабилизи-
ского «обмена веществ». ровать орбиту небесного тела. Почти целый век были извест-

36 37
ны устройства, создающие искусственные силовые гравита-
ционные поля  — гравитаторы, но никто понятия не имел,
как аморфная жижа может давать эффект, представлявший
собой — в гравитаторах — результат сложных ядерных реак-
ций и высоких температур. В газетах, в то время развлекавших
читателей и приводивших в ужас ученых самыми низкопроб-
ными выдумками на тему «тайна планеты Солярис», встреча-
лись даже утверждения, что Океан — дальний родственник...
земных электрических угрей.
Когда удавалось хоть в какой-то степени разрешить одну
проблему, оказывалось — так потом не раз бывало с планетой
Солярис, — что вместо одной загадки возникала другая, еще
более невероятная.
Исследования показали, что Океан вовсе не действует по
принципу наших гравитаторов (что, кстати, невозможно),
а обладает способностью непосредственно моделировать
метрику времени — пространства, что ведет, в частности, к
отклонениям в измерении времени на одном и том же мери-
диане Солярис. Таким образом, Океан не только в известном
смысле знает следствия теории Эйнштейна — Беви, но и мо-
жет их использовать (чего нельзя сказать о нас).
В научном мире такие выводы произвели настоящий пере-
ворот — один из самых грандиозных в нашем столетии. Всеми
признанные, непреложные теории рухнули, в научной лите-
ратуре появились самые еретические статьи, всех взбудора-
жила альтернатива: «гениальный Океан или гравитационный
студень».
Это происходило лет за двадцать до моего рождения. Ког-
да я учился в школе, Солярис благодаря установленным к тому
времени фактам была уже признана планетой населенной —
но всего одним обитателем...
Второй том Хьюза и Эйгеля, который я продолжал ли-
стать почти машинально, начинался с систематики, столь же

38
оригинальной, сколь забавной. В классификационной табли- активное участие в разработке этих аппаратов. Работа шла
це фигурировали по очереди: тип  — политерий (Politeria), вслепую. Что означали слова «принимал участие в разработ-
порядок  — соклетные (Syncytialia), класс  — метаморфные ке»? Океан модифицировал некоторые узлы погружаемых в
(Metamorpha). него приборов, в результате чего менялись записываемые рит-
Словно нам было известно бог знает сколько представи- мы разрядов, регистрирующая аппаратура отмечала мириады
телей данного вида, в то время как представитель был только сигналов, напоминающих обрывки сложнейших математиче-
один — правда, весом 17 биллионов тонн. ских операций, но что это было? Может, это были данные о
Я быстро перелистывал пестрые диаграммы, разноцветные временном возбуждении Океана? А может, импульсы, где-то
графики, данные спектральных анализов, демонстрирующие далеко, за тысячи миль от исследователей, порождающие его
тип и темп основного обмена, его химические реакции. Чем огромные образования? Или переведенные на недоступный
дальше углублялся я в объемистый том, тем больше математи- электронный язык отражения извечных истин этого Океана?
ки было на мелованных страницах; казалось, мы абсолютно Или его произведения искусства? Кто же мог дать ответ, если
все знаем об этом представителе класса метаморфных, кото- невозможно было дважды получить одну и ту же реакцию на
рый лежал во тьме четырехчасовой ночи в нескольких сотнях раздражитель? Если Океан откликался то взрывом импульсов,
метров от стального днища Станции. чуть не разносившим на куски аппаратуру, то глухим молча-
В действительности не все еще пришли к единому мнению, нием? Если ни один опыт нельзя было повторить? Все время
«существо» ли это, а тем более — можно ли Океан назвать казалось, что мы вот-вот расшифруем непрестанно растущую
разумным. Я затолкнул огромный том на полку и вытащил лавину записей; для переработки этой информации создава-
следующий. Он состоял из двух частей. В первой кратко из- лись электронные машины такой мощности, какой не требо-
лагались эксперименты, сделанные во время бесчисленных вало до сих пор решение ни одной проблемы. Действительно,
попыток установить контакт с Океаном. Я прекрасно пом- некоторые результаты удалось получить. Океан — источник
нил, что в мои студенческие годы эти попытки вызывали не- электрических, магнитных, гравитационных импульсов  —
скончаемые анекдоты, шутки и насмешки. По сравнению с говорил как будто бы на математическом языке. Некоторые
теми дебрями, в которые завел ученых вопрос контакта, даже всплески его разрядов можно было классифицировать, ис-
средневековая схоластика казалась ясным, доступным, не вы- пользуя наиболее отвлеченные области математики, теорию
зывающим трудности академическим курсом. Вторую часть множеств; там появлялись гомологи структур, известных в
тома, насчитывающую почти тысячу триста страниц, состав- той области физики, которая рассматривает вопрос взаимо-
ляла только библиография предмета. Сама же литература отношения энергии и материи, конечных и бесконечных ве-
по этому вопросу наверняка не поместилась бы в комнате, личин, частиц и полей. Все это склоняло ученых к убеждению,
где я сидел. что перед ними — мыслящее чудовище, скажем, нечто вроде
Сначала контакт пытались установить при помощи специ- исполински разросшегося, опоясавшего всю планету, про-
альных электронных аппаратов, трансформирующих импуль- топлазматического моря-мозга, который проводит время в
сы, посылаемые в обоих направлениях. Сам Океан принимал невиданных по своей широте теоретических рассуждениях

40 41
о сущности мироздания, а наши аппараты улавливают лишь Ставя обратно на полку том, такой тяжелый, что мне при-
незначительные, случайно подслушанные обрывки этого из- шлось поддерживать его обеими руками, я подумал, что
вечного, глубинного, превосходящего всякую возможность наши сведения о планете Солярис, заполняющие библиоте-
нашего понимания гигантского монолога. ки, — бесполезный балласт. Мы увязли в фактах, но знаем не
Таково было мнение математиков. Их гипотезы одни рас- больше, чем семьдесят лет назад, когда начинали их собирать.
сматривали как пренебрежение к человеческим возможно- Впрочем, мы в худшей ситуации  — ведь весь труд этих лет
стям, как преклонение перед чем-то, чего мы еще не понима- оказался напрасным.
ем, как попытку воскресить древнюю доктрину «Ignoramus Наши точные сведения состояли из одних только отрица-
et ignorabimus»1. Другие же считали, что все это вредные и тельных суждений. Океан не пользовался машинами и, как
бесплодные разглагольствования, что в гипотезах математи- известно, не строил их, хотя в определенных условиях ка-
ков отражается мифология наших дней, усматривающая в ги- зался способным к этому — он иногда копировал части по-
гантском мозге — безразлично, электронном или плазмати- груженной в него аппаратуры; делал он это лишь на первом
ческом — высшую цель существования, сумму бытия. и втором году исследовательских работ; потом он упорно
А некоторые... Впрочем, исследователей и точек зрения игнорировал все повторяемые с бесконечным терпением
было бесконечное множество. А ведь, кроме поисков контак- опыты, словно потерял всякий интерес к нашим приборам
та, существовали и другие области соляристики, где специа- и изделиям, а может, и к нам самим... Океан не обладал  —
лизация стала такой узкой, особенно за последнюю четверть я продолжаю перечислять наши «отрицательные» сведе-
века, что солярист-кибернетик и солярист-симметриадолог с ния  — ни нервной системой, ни клетками, ни структурой,
трудом понимали друг друга. «Как же вы договоритесь с Оке- напоминающей белковую; он не всегда реагировал на раз-
аном, если друг с другом договориться не можете?» — в шут- дражители, даже на самые сильные (так, он полностью «про-
ку спросил как-то Вейбеке, который в мои студенческие годы игнорировал» катастрофу вспомогательного ракетного ко-
был директором Института. В шутке было немало правды. рабля второй экспедиции Гизе, упавшего с высоты трехсот
Океан не случайно был отнесен к классу метаморфных. километров на поверхность планеты и уничтожившего ядер-
Его движущаяся поверхность могла давать начало самым раз- ным взрывом своих атомных реакторов плазму в радиусе по-
личным формам, совершенно не похожим на земные, причем лутора миль).
целенаправленность  — адаптационная, познавательная или Постепенно в научных кругах «дело Солярис» стало зву-
какая-либо другая — этих нередко бурных извержений плаз- чать как «безнадежное дело», а среди ученых, руководивших
матического «творчества» оставалась абсолютной загадкой. Институтом, в последние годы раздавались голоса, требовав-
шие урезать дотации на дальнейшие исследования. Загово-
рить о ликвидации Станции пока никто не осмеливался; это
1  «Мы не знаем и не узнаем» (лат.) — средневековая формула, вы- было бы явным признанием поражения. Впрочем, кое-кто в
ражавшая ограниченность человеческого познания. — Здесь и далее при- частных беседах замечал, что самое главное — по возможно-
мечания переводчиков. сти «почетно» закончить «аферу Солярис».

42 43
Однако для многих, и особенно для молодежи, «афера» по-
степенно становилась чем-то вроде пробного камня. «В сущ-
ности, — говорили они, — дело ведь не в разгадке солярий-
ской цивилизации, а в нас самих, в границах человеческого
познания».
Одно время была популярна точка зрения (усердно рас-
пространяемая газетами), что мыслящий Океан, омывающий
всю планету Солярис,  — гигантский мозг, опередивший в
своем развитии нашу цивилизацию на миллионы лет, что это
какой-то «космический йог», мудрец, воплощенное всеведе-
ние, что он уже давно постиг тщетность всякого действия и
поэтому встречает нас полным безмолвием. Но это был лож-
ный взгляд. Живой Океан действует, да еще как! Правда, он
действует иначе, чем представляют себе люди: он не строит
ни городов, ни мостов, ни летательных аппаратов, не пытает-
ся ни победить, ни преодолеть пространство (те, кто старался
любой ценой доказать превосходство человека, усматривали
в этом наше неоценимое преимущество). Он занят тысяче-
кратными превращениями  — «онтологическим аутомета-
морфозом» (ученых терминов на страницах соляристических
трудов было предостаточно!).
Тому, кто станет тщательно изучать всевозможные данные
о планете Солярис, трудно избавиться от впечатления, что пе-
ред ним обломки интеллектуальных построений, может и ге-
ниальных, перемешанные с плодами полнейшей, граничащей
с безумием глупости. Поэтому в противоположность концеп-
ции «Океана-йога» родилась теория «Океана-дебила».
Эти гипотезы вновь воскресили одну из древнейших фи-
лософских проблем: проблему взаимоотношения материи и
духа, сознания. Тому, кто первым, как Дю-гаарт, наделил Оке-
ан сознанием, требовалось немало мужества. Проблема, ко-
торую сразу же признали метафизической, незримо присут-
ствовала почти во всех дискуссиях и спорах. Возможно ли

44
мышление вне сознания? Можно ли процессы, происходящие Отдельные участки «живообразования» были названы
в Океане, назвать мышлением? Справедливо ли утверждение, именами исследователей, посвятивших себя их изучению.
что гора не что иное, как очень большой камень, а планета не Рассматривая омывающий экваториальные архипелаги глее-
что иное, как очень большая гора? Можно пользоваться эти- массив Тексалла, я вдруг почувствовал чей-то взгляд.
ми терминами, однако новое соотношение величин раскры- Я все еще стоял над картой, но уже не видел ее, оцепенев от
вает иные закономерности и иные явления. страха. Дверь напротив меня была забаррикадирована ящи-
Проблема эта стала современной квадратурой круга. Каж- ками и придвинутым к ним шкафчиком. Наверное, робот, по-
дый самостоятельно мыслящий ученый старался внести в со- думал я, хотя до этого в комнате не было ни одного робота, а
кровищницу соляристики свой вклад; появлялось множество войти незаметно он не мог. Кожу на шее и спине начало жечь,
теорий. Одни из них утверждали, что перед нами продукт вы- ощущение тяжелого неподвижного взгляда становилось не-
рождения, регресса, наступившего после фазы «интеллекту- выносимым. Я бессознательно втягивал голову в плечи и все
ального расцвета» Океана. Другие объявляли Океан глеевым сильнее опирался на стол. Вдруг стол медленно заскользил по
новообразованием, которое, зародившись в телах прежних полу. Я пришел в себя и резко обернулся.
жителей планеты, разъело и поглотило их, сплавив останки Комната была пуста. Передо мной зияла чернота большого
в вечно существующую, самоомолаживающуюся, внеклеточ- полукруглого иллюминатора. Странное чувство не исчезало.
ную стихию. На меня смотрела темнота — необъятная, безликая, безгла-
Лампы излучали белый, похожий на земной, свет. Я снял со зая, безграничная. За стеклами, во мраке, не светилась ни одна
стола приборы и книги, разложил на пластиковой доске кар- звезда. Я задернул светонепроницаемые шторы. Не пробыв
ту Солярис и, опираясь руками о металлические края стола, на Станции и часа, я уже начинал понимать, почему здесь у
начал рассматривать ее. У живого Океана были свои отмели некоторых возникает мания преследования. Невольно вспом-
и глубины, а налет выветривающихся минералов, покрываю- нилась смерть Гибаряна. Я хорошо знал его и до сих пор был
щий его острова, свидетельствовал, что когда-то эти острова уверен, что он ни при каких обстоятельствах не потерял бы
были дном Океана. Регулировал ли он также перемещение ясности ума. Теперь эта уверенность исчезла.
на поверхность и в глубину скрывавшихся в нем твердых по- Я стоял посреди комнаты возле стола. Дыхание стало спо-
род, было совершенно неясно. Я снова, как в детстве, когда койнее, пот на лбу высыхал. О чем же я только что думал?
впервые услышал в школе о существовании Солярис, был по- А,  о  роботах. Я не видел их ни в коридоре, ни в комнатах.
трясен видом огромных полушарий, раскрашенных в разные Странно. Куда они все подевались? Единственный, с которым
тона фиолетового и голубого цветов. я имел дело — и то на расстоянии, — обслуживал космодром.
Не знаю почему, но все: и неотступно ждущая разгадки А где остальные?
тайна смерти Гибаряна, и даже мое неизвестное будущее — Я посмотрел на часы. Пора было идти к Снауту.
показалось мне вдруг таким незначительным. Я ни о чем не Я вышел. Коридор слабо освещали люминесцентные лам-
думал, погруженный в созерцание карты, никого не оставляв- пы под потолком. Миновав первые две двери, я дошел до тре-
шей равнодушным. тьей, с табличкой «Д-р Гибарян». Я долго стоял перед ней. На

46 47
Станции было тихо. Я взялся за дверную ручку. По правде го- Автоматический выключатель погасил светильники. И я
воря, мне не хотелось туда входить. Ручка повернулась, дверь вернулся к разбросанным бумагам. Среди них я нашел крат-
на дюйм отодвинулась, образовалась щель, сначала черная, кое описание опыта, намеченного три недели назад: Гибарян
потом в комнате зажегся свет. Теперь меня мог увидеть каж- намеревался воздействовать на плазму сверхжестким из-
дый, кто шел по коридору. Я быстро перешагнул порог, бес- лучением. По содержанию я понял, что держу в руках копию
шумно и плотно задвинул за собой дверь. Потом повернулся. инструкции для Сарториуса, который должен был провести
Я стоял, почти касаясь спиной двери. Комната была эксперимент. Белые листы бумаги слепили глаза. Наступив-
больше моей, с таким же обзорным иллюминатором, на три ший день отличался от предыдущего. Под оранжевым небом
четверти задернутым занавеской с розовыми и голубыми остывавшего солнца Океан — чернильный с кровавыми от-
цветочками, несомненно привезенной с Земли. Вдоль стен — блесками — почти всегда покрывала грязно-розовая мгла, в
книжные полки и шкафчики, выкрашенные в бледно-зеленый ней сливались небосвод, тучи и волны. Теперь все исчезло.
цвет, отливавший серебром. Их содержимое свалено прямо Даже сквозь розовую ткань свет напоминал лучи мощной
на пол, между табуретками и креслами. Передо мной — два кварцевой лампы. Загар на моих руках выглядел почти серым.
шагающих столика, перевернутых и частично погребенных Комната изменилась: предметы красного цвета стали блекло-
под кипами журналов в разорванных папках. Раскрытые вее- коричневыми, как сырая печенка, а белый, зеленый и желтый
ром страницы книг залиты жидкостями из разбитых колб и цвета  — такими резкими, будто излучали собственное
флаконов с притертыми пробками. Колбы и флаконы были из сияние. Прищурившись, я выглянул в иллюминатор: вверху
такого толстого стекла, что, просто упав на пол, даже с боль- пылало белое море огня, внизу колыхался и дрожал жидкий
шой высоты, ни за что не разбились бы. Под окном — пере- металл. Я зажмурился: в глазах поплыли красные круги. На
вернутый письменный стол с разбитой настольной лампой на умывальнике (край его был разбит) я заметил черные очки и
раздвижном кронштейне, ножки табурета всунуты в выдви- надел их — они закрыли почти пол-лица. Занавеска светилась
нутые ящики стола. Весь пол усыпан карточками, исписанны- теперь, как пламя натрия. Я стал читать дальше, подбирая ли-
ми листками, какими-то бумагами. Я узнал почерк Гибаряна. сты и складывая их на единственном неперевернутом столике.
Поднимая разрозненные листки, я заметил, что моя рука от- Части текста не хватало.
брасывает не одну, а две тени. Дальше шли протоколы уже проведенных опытов. Из них
Я обернулся. Розовая занавеска пылала, словно подожжен- я узнал, что в течение четырех дней в точке, отстоявшей на
ная сверху. Резкая линия ослепительно голубого огня разго- тысячу четыреста миль к северо-востоку от теперешнего по-
ралась с каждой секундой. Я отдернул занавеску  — в глаза ложения Станции, на Океан воздействовали облучением. Для
ударил невиданный пожар. Он охватывал треть горизонта. меня это было полной неожиданностью — ведь из-за губи-
Длинные, чудовищно вытянутые переплетенные тени бежали тельного действия сверхжестких лучей их применение запре-
между волнами к Станции. Это был восход. В той зоне, где на- щено конвенцией ООН. Я был абсолютно уверен, что никто
ходилась Станция, после ночи, длившейся всего один час, на не запрашивал у Земли разрешения на такие эксперимен-
небо поднималось второе, голубое солнце. ты. Подняв голову, я заметил в зеркале приоткрытой дверцы

48 49
шкафа свое отражение: мертвенно-бледное лицо и черные
очки. Комната, пылавшая белым и голубым, выглядела совер-
шенно невероятно. Через несколько минут послышался про-
тяжный скрежет, и снаружи иллюминатор закрыла светоне-
проницаемая заслонка; потемнело, зажегся искусственный
свет, казавшийся теперь странно тусклым; становилось все
жарче, ритмичные звуки кондиционера стали похожи на от-
чаянное поскуливание  — холодильные установки Станции
работали на полную мощность. И все же мертвящий зной на- Гости
растал.
Послышались шаги. Кто-то шел по коридору. Стараясь не
шуметь, я в два прыжка очутился у двери. Шаги стали медлен- Я торопливо сложил вчетверо и спрятал в карман за-
нее и смолкли. Тот, кто шел, остановился. Дверная ручка чуть метки Гибаряна, медленно подошел к шкафу и заглянул в
повернулась. Я инстинктивно схватил ее и придержал. Тот, с него: комбинезоны и одежда были смяты и сдвинуты в один
другой стороны двери, по-прежнему нажимал на ручку, мол- угол, словно там прятались. Из-под кипы бумаг на полу вы-
ча, словно захваченный врасплох. Так мы простояли довольно глядывал уголок конверта. Я поднял его: на нем стояло мое
долго. Вдруг ручка подпрыгнула в моей ладони — ее отпусти- имя. Спазма перехватила мне горло. Я распечатал конверт и,
ли. Раздался слабый шорох — тот уходил. Я подождал, при- пересилив себя, развернул небольшой листок бумаги, вло-
слушиваясь, — ни звука. женный в него.
Своим необыкновенно мелким четким почерком Гибарян
записал: «Соляристический ежегодник, т. I, прилож., а также
особ. мн. Мессенджера о ф.; „Малый Апокриф“ Равинцера».
И все. Больше ни слова. Вероятно, писавший торопился. Мо-
жет, это что-нибудь важное? Когда он писал? Нужно как мож-
но скорее пойти в библиотеку. О приложении к первому тому
Соляристического ежегодника я знал, то есть слышал, что оно
существует, но никогда не держал его в руках, поскольку оно
представляло собой только историческую ценность. Однако
я понятия не имел ни о Равинцере, ни о «Малом Апокрифе».
Что делать?
Я уже опаздывал на четверть часа. От двери я еще раз огля-
дел всю комнату. Только теперь я заметил закрепленную вер-
тикально у стены складную койку — ее заслоняла развернутая

51
карта Солярис. За картой что-то висело. Это был карманный кого запаха пота, но, даже когда она проходила мимо меня,
магнитофон в футляре. Я вынул аппарат, футляр повесил на ничего не почувствовал.
прежнее место, а магнитофон сунул в карман. Судя по счет- Не знаю, сколько я простоял, опершись о холодный металл
чику, почти вся кассета была использована. стены. На Станции не раздавалось ни звука, кроме далекого
Зажмурившись, я секунду постоял у двери, напряженно монотонного писка кондиционеров.
вслушиваясь. Тишина. Я открыл дверь, коридор показал- Я похлопал себя по щекам, чтобы опомниться, и медленно
ся мне черной пропастью; я снял очки и увидел слабый свет направился к радиостанции. Когда я поворачивал ручку, раз-
ламп. Закрыв за собой дверь, я пошел влево, к радиостанции. дался резкий голос:
Я приблизился к круглой камере, от которой наподобие ко- — Кто там?
лесных спиц расходились коридоры. Минуя какой-то тесный — Это я, Кельвин.
боковой проход, кажется, к душевым, я увидел крупную, не- Снаут сидел за столиком между грудой алюминиевых ко-
ясно очерченную, почти сливающуюся с полумраком фигуру. робок и пультом передатчика и ел прямо из банки мясные
Я остановился как вкопанный. Из глубины коридора не- консервы. Не знаю, почему он поселился на радиостанции.
торопливой, переваливающейся походкой шла огромная не- Ошеломленный, я стоял в дверях, глядя на его нервно жую-
гритянка. Я увидел блеск ее белков и почти одновременно щие челюсти, и вдруг почувствовал, что голоден. Я подошел
услышал мягкое шлепанье босых ступней. На ней была только к полкам, из стопки тарелок выбрал не очень пыльную и сел
набедренная повязка, желтоватая, блестящая, словно сплетен- напротив Снаута. Сначала мы ели молча; потом Снаут встал,
ная из соломы; огромные груди отвисли, а черные руки были вынул из стенного шкафа термос и налил по стакану горячего
толщиной с ляжку обычного человека; она прошла в метре от бульона. Ставя термос на пол (на столике уже не было места),
меня, даже не взглянув в мою сторону, и удалилась, покачивая он спросил:
слоновьим задом, похожая на те древние каменные изображе- — Ты видел Сарториуса?
ния, которые встречаются иногда в антропологических музе- — Нет. Где он?
ях. Там, где коридор сворачивал, она повернулась и исчезла в — Наверху.
кабине Гибаряна. Открывая дверь, она на миг попала в полосу Наверху помещалась лаборатория. Мы снова замолчали.
света, падавшего из комнаты. Дверь тихо закрылась, и я остал- Банку мы выскоблили дочиста. На радиостанции была ночь.
ся один. Правой рукой я схватил кисть левой и стиснул изо Иллюминатор был плотно закрыт снаружи, на потолке го-
всех сил, так, что захрустели кости. Потом растерянно огля- рело четыре круглых светильника. Их отражения дрожали в
делся. Что происходит? Что это? Вспомнив предостережение пластиковом корпусе передатчика.
Снаута, я вздрогнул, как от удара. Что оно означало? Кто эта На обтянутых кожей скулах Снаута проступали красные
чудовищная Афродита? Откуда она? Я сделал один, только жилки. Он был теперь в черном просторном обтрепанном
один шаг к кабине Гибаряна и застыл. Я прекрасно понимал, свитере.
что не войду туда. Я глубоко втянул воздух, что-то было не — Что с тобой? — спросил Снаут.
так... Ах, да! Ведь я подсознательно ждал неприятного, рез- — Ничего. А что?

52 53
— Ты вспотел. ся щелкать переключателями — главный рубильник был вы-
Я вытер рукой лоб. Действительно, я весь обливался по- ключен. Спустя некоторое время он, не поворачивая головы,
том. Это, вероятно, была реакция. Снаут ждал. Рассказать заметил:
ему? Я хотел, чтобы Снаут сам проявил ко мне больше дове- — Надо будет все оформить... знаешь...
рия. Кто тут вел игру? Против кого? И какую? — Да?
— Жарко. Я думал, что кондиционеры у вас лучше ра- Он повернулся и посмотрел на меня почти с бешенством.
ботают. Не могу сказать, что я умышленно старался вывести его из
— Через часок температура будет нормальная. А ты толь- равновесия. Просто, ничего не понимая в игре, которая тут
ко от жары вспотел? происходила, я предпочитал быть сдержанным. Под воротни-
Он уставился на меня. Я старательно жевал, притворяясь, ком черного свитера у него двигался острый кадык.
будто не замечаю его взгляда. — Ты был у Гибаряна, — сказал Снаут неожиданно.
— Что ты собираешься делать?  — спросил Снаут, когда Это не был вопрос. Я спокойно смотрел ему в лицо.
мы кончили есть. — Ты был в его комнате, — повторил он.
Он бросил всю посуду и пустые банки в умывальник у сте- Я кивнул, как бы говоря: «Ну, предположим». Мне хоте-
ны и опять сел в кресло. лось, чтобы он продолжал.
— Присоединюсь к вашей работе,  — флегматично отве- — Кто там был? — спросил Снаут.
тил я. — У вас ведь есть какой-то план исследований? Какой- Он знал о ней!!!
то новый раздражитель, кажется рентген, или что-то в этом — Никого. А кто там мог быть? — спросил я.
роде, да? — Тогда почему ты меня не впустил?
— Рентген? — удивился Снаут. — От кого ты услышал? Я усмехнулся.
— Не помню. Кто-то мне говорил. Может, на «Прометее». — Испугался. Ты же меня предупреждал. Когда ручка по-
А что? Вы уже его применяете? вернулась, я инстинктивно придержал ее. Почему ты не ска-
— Подробности мне неизвестны. Это была идея Гибаря- зал, что это ты? Я бы тебя впустил.
на. Он начал вместе с Сарториусом. Но откуда ты об этом — Я думал, что там Сарториус,  — произнес он неуве-
знаешь? ренно.
Я пожал плечами. — Ну и что?
— Тебе не известны подробности? Ты должен присут- — Как ты думаешь... Что там произошло?  — ответил он
ствовать при опытах, ведь это входит в круг твоих обязанно- вопросом на вопрос.
стей... — Я не закончил. Я колебался.
Снаут молчал. Писк кондиционеров затих, температура — Ты должен знать лучше меня. Где он?
была сносной. В воздухе висел только беспрерывный высо- — В холодильнике, — тотчас объяснил Снаут. — Мы пе-
кий звук, напоминающий жужжание мухи в паутине. Снаут ренесли его сразу же утром... из-за жары.
встал, подошел к пульту управления и бессмысленно принял- — Где ты его нашел?

56 57
— В шкафу. — Он в лаборатории. Я уже сказал тебе. Он не показыва-
— В шкафу? Он уже был мертв? ется, я думаю...
— Сердце еще билось, но он уже не дышал. Это была — Что?
агония. — Что он заперся.
— Ты пытался его спасти? — Заперся? Ах, заперся. Вот как. Может, забаррикади-
— Нет. ровался?
— Почему? — Может быть.
Снаут помедлил. — Снаут, — начал я, — на Станции кто-то есть.
— Я не успел. Он умер прежде, чем я его положил. — Ты видел?!
— Он стоял в шкафу? Между комбинезонами? Он нагнулся ко мне.
— Да. — Ты предостерегал меня. От кого? Это галлюцинация?
Снаут взял с небольшого письменного стола в углу листок — Что ты видел?
бумаги и положил его передо мной. — Это человек, да?
— Я набросал предварительный акт, — проговорил он. — Снаут не ответил. Он отвернулся к стене, вероятно желая
Хорошо, что ты осмотрел комнату. Причина смерти... смер- спрятать от меня лицо. Он барабанил пальцами по металличе-
тельная доза перностала. Там написано. ской перегородке. Я заметил, что на них уже не было крови.
Я пробежал глазами краткий текст. И меня осенило.
— Самоубийство... — повторил я тихо. — А причина?.. — Этот человек реален, — проговорил я тихо, почти ше-
— Нервное расстройство... депрессия... или как это назы- потом, словно нас могли подслушать. — Да? До него можно
вается, в этом ты разбираешься лучше меня. дотронуться? Его можно... ранить... последний раз ты видел
— Я разбираюсь только в том, что сам вижу, — возразил я его сегодня.
и посмотрел ему в глаза. — Откуда ты знаешь?  — Снаут стоял не поворачиваясь,
— И что ты хочешь этим сказать?  — спокойно спросил касаясь грудью стены, пригвожденный к ней моими словами.
Снаут. — Прямо перед моей посадкой. Незадолго до этого?
— Он ввел себе перностал и спрятался в шкаф? Если было Снаут весь сжался, как от удара. Я увидел его обезумевшие
именно так, то это не депрессия, не нервное расстройство, а глаза.
острый психоз. Паранойя... Вероятно, ему казалось, будто он — Ты?!! — выдавил он из себя. — А ты-то сам кто?!
что-то видит... — продолжал я все медленней, глядя в упор на Казалось, он вот-вот бросится на меня. Этого я не ожидал.
Снаута. Все стало с ног на голову. Он не верит, что я тот, за кого себя
Он отошел к радиопульту и снова начал щелкать переклю- выдаю? Что это значит?! Он смотрел на меня с непередавае-
чателями. мым ужасом. Сумасшествие? Отравление? Все возможно. Но
— Здесь твоя подпись,  — заговорил я после минутного я видел... Видел это чудовище, а значит, и я сам... тоже?..
молчания. — А Сарториус? — Кто это был? — спросил я.

58 59
Мои слова несколько успокоили Снаута, но взгляд его все — На складе. Мы заперли всех, кроме тех, кто на космо-
еще оставался недоверчивым. Прежде чем он заговорил, я дроме.
уже понимал, что сделал ложный шаг и что он мне не ответит. — Зачем?
Снаут медленно опустился в кресло и обхватил голову Он не ответил.
руками. — Ты не скажешь?
— Что тут творится?.. — тихо начал он. — Бред... — Я не могу.
— Кто это был? — повторил я. Что за чертовщина? Может, пойти наверх, к Сарториу-
— Если ты не знаешь... — буркнул он. су? Вдруг я вспомнил ту записку, она показалась мне самым
— То что? важным.
— Ничего. — Как же мы будем работать в таких условиях?
— Снаут, — проговорил я, — мы не дома. Давай в откры- Снаут презрительно пожал плечами.
тую. Все и так запуталось. — Какое это имеет значение?
— Что тебе нужно? — Ах, даже так? Что же ты намерен делать?
— Мне нужно, чтобы ты сказал, кого ты видел. Снаут молчал. Где-то вдали зашлепали босые ноги. Среди
— А ты?.. — подозрительно произнес он. никеля и пластика, высоких шкафов с электронной аппарату-
— Снаут, ты ходишь по кругу. Я скажу тебе, и ты мне ска- рой, стекла, точных приборов это ленивое шлепанье звучало
жи. Можешь не волноваться, я не приму тебя за сумасшедше- как дурацкая шутка какого-то безумца. Шаги приближались.
го, так как знаю... Я встал, напряженно следя за Снаутом. Он прислушивался
— За сумасшедшего! Господи, боже мой! — Он попытался сощурившись, но вовсе не выглядел испуганным. Значит, он
рассмеяться. — Милый мой, да ты ничего... Совершенно ни- боялся не ее?
чего... Безумие было бы спасением. Если бы он хоть на минуту — Откуда она взялась? — спросил я.
поверил, что сошел с ума, он не поступил бы так, он был бы Ответа не последовало.
жив... — Ты не хочешь говорить?
— Значит, ты все же солгал, написав в акте о нервном рас- — Мне неизвестно.
стройстве? — Ладно.
— Разумеется! Шаги удалились и затихли.
— Почему же не написать правду? — Не веришь? — проговорил Снаут. — Честное слово, я
— Почему? — переспросил он. не знаю.
Наступило молчание. Я снова зашел в тупик, я опять ниче- Я открыл шкаф и стал раздвигать тяжелые неуклюжие ска-
го не понимал, ведь мне показалось, что я смогу убедить его фандры. Как я и предполагал, в глубине, на крюках, висели га-
и мы сообща попробуем разгадать загадку. Почему, почему он зовые пистолеты для полета в пространстве без гравитации.
не хочет говорить?! Конечно, они не оружие, но лучше хоть газовый пистолет,
— Где роботы? чем ничего. Я проверил заряд и повесил пистолет в футляре

60 61
на плечо. Снаут внимательно наблюдал за мной. Когда я под-
гонял длину ремешка, он язвительно усмехнулся, обнажив
желтые зубы.
— Счастливой охоты!
— Спасибо тебе за все, — сказал я, направляясь к двери.
Он вскочил с кресла.
— Кельвин!
Я поглядел на него. Он уже не улыбался. Пожалуй, я никог-
да не видел такого измученного лица. Сарториус
— Кельвин, это не... Я... я действительно не могу, — бор-
мотал Снаут.
Я ждал, скажет ли он что-нибудь еще, но он только беззвуч- Пустой коридор тянулся сначала прямо, а потом свора-
но шевелил губами. чивал вправо. Я никогда не был на Станции, но во время под-
Я повернулся и вышел. готовки прожил шесть недель в ее точной копии, находящей-
ся в Институте, на Земле. Я знал, куда ведет алюминиевый
трап. Свет в библиотеке не горел. Я ощупью нашел выключа-
тель. Когда я отыскал в картотеке приложение к первому тому
«Соляристического ежегодника» и нажал клавишу, в ответ
загорелся красный огонек. Я проверил в регистрационном
устройстве — и эта книга, и «Малый Апокриф» были у Гиба-
ряна. Погасив свет, я спустился обратно. Мне было страшно
идти к Гибаряну, хотя я недавно слышал, как она ушла. Она
ведь могла туда вернуться. Я постоял возле двери, потом,
стиснув зубы, заставил себя войти.
В освещенной кабине никого не было. Я стал перебирать
книги, лежавшие на полу под иллюминатором; потом по-
дошел к шкафу и закрыл его, чтобы не видеть пустое место
между комбинезонами. Под иллюминатором приложения не
было. Я методически перекладывал том за томом и наконец,
дойдя до последней кипы книг, валявшейся между койкой и
шкафом, нашел то, что искал.
Я надеялся обнаружить в книге какой-нибудь след — и дей-
ствительно, в именном указателе лежала закладка, красным­

63
карандашом была отчеркнута фамилия, ничего мне не гово- По роковому стечению обстоятельств радиосвязь в тот
рившая, — Андре Бертон. Эта фамилия встречалась на двух же день приблизительно через час после выхода поисковых
страницах. Взглянув на первую, я узнал, что Бертон был за- групп внезапно прервалась; это было вызвано большим
пасным пилотом на корабле Шенагана. Следующее упомина- пятном на красном солнце, выбрасывавшим мощный поток
ние о нем помещалось через сто с лишним страниц. частиц в верхние слои атмосферы. Действовали только уль-
Сразу же после высадки экспедиция соблюдала чрезвы- тракоротковолновые передатчики, позволявшие перегова-
чайную осторожность, но, когда через шестнадцать дней вы- риваться на расстоянии каких-нибудь двадцати миль. К тому
яснилось, что плазматический Океан не только не обнаружи- же перед заходом солнца сгустился туман, и поиски при-
вает никаких признаков агрессивности, но даже отступает шлось прекратить.
перед каждым приближающимся к его поверхности пред- Когда спасательные группы уже возвращались на Базу,
метом и, как может, избегает непосредственного контакта одна из них всего в восьмидесяти милях от берега обнару-
с аппаратурой и людьми, Шенаган и его заместитель Тимо- жила аэромобиль. Мотор работал, машина, не поврежден-
лис отменили часть особых мер, продиктованных осторож- ная, скользила над волнами. В прозрачной кабине находился
ностью, так как эти меры невероятно затрудняли и задержи- только один человек — Каруччи. Он был почти без сознания.
вали работы. Аэромобиль доставили на Базу, а Каруччи отдали на попече-
Затем экспедиция была разделена на небольшие группы из ние врачей. В тот же вечер он пришел в себя. О судьбе Фех-
двух-трех человек, совершавшие над Океаном полеты иногда нера он ничего не мог сказать. Каруччи помнил только одно:
на расстояние нескольких сотен миль; лучеметы, ранее при- когда они уже собирались возвращаться, он почувствовал
крывавшие и ограждавшие участок работ, были оставлены на удушье. Выводной клапан его аппарата заедало, и в скафандр
Базе. Четыре дня после этих перемен прошли без каких-либо при каждом вдохе просачивались ядовитые газы.
происшествий, если не считать того, что время от времени Фехнеру, пытавшемуся исправить его аппарат, пришлось
выходила из строя кислородная аппаратура скафандров, так отстегнуть ремни и встать. Это было последнее, что помнил
как выводные клапаны оказались чувствительными к ядови- Каруччи. События, по заключению специалистов, вероятно,
той атмосфере планеты. Поэтому чуть ли не ежедневно их происходили так: исправляя аппарат Каруччи, Фехнер от-
приходилось заменять. крыл кабину, скорее всего потому, что под низким куполом не
На пятый (или двадцать первый, считая с момента вы- мог свободно передвигаться. Это допускалось: кабины в та-
садки) день двое ученых, Каруччи и Фехнер (первый был ких машинах не герметичны, они просто защищают от осад-
радиобиологом, а второй — физиком), отправились в иссле- ков и ветра. Кислородный аппарат Фехнера, вероятно, испо-
довательский полет над Океаном на маленьком двухместном ртился, ученый в полуобморочном состоянии вылез наверх
аэромобиле. Это была машина на воздушной подушке. через люк и упал в Океан.
Когда через шесть часов они не вернулись, Тимолис, кото- Это была первая жертва Океана. Поиски тела  — ведь в
рый руководил Базой в отсутствие Шенагана, объявил трево- скафандре оно не могло утонуть — не дали никаких резуль-
гу и выслал всех, кто был под рукой, на поиски. татов. Впрочем, может, оно и плавало где-нибудь: тщательно

64 65
обследовать тысячи квадратных миль жидкой пустыни, почти Наверху было немного теплее. В широком низком коридо-
постоянно окутанной клочьями тумана, экспедиция не имела ре дул слабый ветерок. Полоски бумаги бились у вентиляци-
возможности. онных отверстий. Дверь главной лаборатории представляла
До сумерек — я возвращаюсь к событиям того дня — при- собой толстую плиту из неполированного стекла в металли-
были обратно все спасательные машины, за исключением ческой раме. Изнутри стекло было закрыто чем-то темным;
лишь большого грузового геликоптера, на котором полетел свет проходил только сквозь узкие иллюминаторы под потол-
Бертон. ком. Я пытался открыть дверь, но она, как я и ожидал, не под-
Бертон появился над Базой почти через час после насту- далась. В лаборатории было тихо, время от времени что-то
пления темноты, когда за него уже стали тревожиться. Он был слабо посвистывало  — наверное, газовая горелка. Я посту-
в состоянии нервного шока; он сам выбрался из геликоптера, чал — никакого ответа.
но тут же бросился бежать. Когда его пытались удержать, он — Сарториус, — позвал я. — Доктор Сарториус! Это я,
кричал и плакал; для мужчины, за плечами у которого семнад- Кельвин! Мне очень надо с вами поговорить, откройте, по-
цать лет космических полетов, иногда в самых тяжелых усло- жалуйста!
виях, это было невероятно. Слабый шелест, словно кто-то ступал по скомканной бу-
Врачи предполагали, что Бертон тоже отравился. Даже от- маге, и опять тишина.
носительно успокоившись, он ни за что не соглашался выйти — Это я, Кельвин! Вы же обо мне слышали! Я прилетел с
из внутренних отсеков главной ракеты экспедиции и не ре- «Прометея» всего несколько часов назад! — кричал я в двер-
шался подойти к иллюминатору, из которого был виден Оке- ную щель. — Доктор Сарториус! Со мной никого нет, я один!
ан. Через два дня Бертон заявил, что хочет подать рапорт о Откройте!
своем полете. Он настаивал, утверждал, что это чрезвычайно Ни звука. Потом слабый шелест. Звяканье металлических
важно. Совет экспедиции изучил рапорт Бертона и признал инструментов о лоток. И вдруг... Я оторопел. Раздались мел-
его плодом больного мозга, отравленного атмосферными га- кие шажки, частый, поспешный топот маленьких ножек, мож-
зами. Поэтому рапорт был приобщен не к истории экспеди- но было подумать, что вприпрыжку бежал ребенок. Или... или
ции, а к истории болезни Бертона. На этом все и кончилось. кто-то чрезвычайно умело подражал ему, постукивая пальца-
Вот что было сказано в приложении. Видимо, в рапорте ми по пустой, хорошо резонирующей коробке.
Бертона излагалась суть дела  — что именно довело пилота — Доктор Сарториус! — вскипел я. — Откроете вы или
дальней космической экспедиции до нервного срыва. Я опять нет?
принялся перебирать книги, но «Малый Апокриф» мне най- Ответа не было. И опять  — этот детский топот, и одно-
ти не удалось. Усталость чувствовалась все сильнее, поэтому временно с ним — несколько быстрых, еле слышных широ-
я отложил дальнейшие поиски на завтра и вышел из кабины. ких шагов, словно человек шел на цыпочках. Но не мог же он
Проходя мимо алюминиевого трапа, я заметил на ступеньках одновременно подражать детскому топоту?! «Какое мне до
отблески падавшего сверху света. Значит, Сарториус все еще этого дело?» — подумал я и, уже не сдерживая охватившего
работает! Я решил, что должен его увидеть. меня бешенства, рявкнул:

68 69
— Доктор Сарториус! Я летел сюда шестнадцать месяцев стояли так, глядя друг на друга с нескрываемой неприязнью.
не за тем, чтобы участвовать в вашей комедии! Считаю до де- Его редкие волосы (видимо, он сам стриг их машинкой) были
сяти! Потом выломаю дверь!!! свинцового цвета, щетина — совсем седая. Лоб загорел, как у
Я сомневался, что мне это удастся. Снаута, но только до половины. Вероятно, на солнце Сарто-
Реактивная струя газового пистолета не очень сильна, но риус всегда ходил в каком-нибудь колпаке.
я твердо решил выполнить свою угрозу, даже если бы мне — Я к вашим услугам, — сказал Сарториус.
пришлось отправиться за взрывчаткой, которой на складе Мне казалось, что он не столько ждет, что я скажу, сколько,
наверняка было предостаточно. Только не сдаваться, только прижимаясь спиной к стеклу, напряженно все время прислу-
не вести игру этими краплеными безумием картами, которые шивается к тому, что происходит в лаборатории. Я не знал, с
подсовывает мне под руку ситуация! чего начать, боясь попасть впросак.
Раздался шум, за дверью боролись или что-то перетаски- — Моя фамилия — Кельвин, — заговорил я. — Вы, веро-
вали. Штора в середине раздвинулась на полметра; высокая, ятно, обо мне слышали. Я работаю... то есть... работал вместе
узкая тень появилась на фоне матовой, будто заиндевевшей с Гибаряном...
двери, и хрипловатый дискант произнес: Его худое лицо, все в вертикальных морщинах (так, веро-
— Я открою, но обещайте, что вы не войдете. ятно, выглядел Дон-Кихот), ничего не выражало. Опущенное
— Тогда зачем открывать?! — заорал я. забрало защитных очков Сарториуса мешало мне говорить.
— Я к вам выйду. — Я узнал, что Гибаряна... нет в живых.
— Хорошо. Обещаю. — Да. Продолжайте, — нетерпеливо проговорил он.
Тихо щелкнул ключ в замке; темный силуэт, заслонивший — Гибарян покончил с собой? Кто нашел тело — вы или
половину двери, старательно задернул штору; там продолжа- Снаут?
лась какая-то возня — я слышал треск, словно передвигали — Почему вы у меня об этом спрашиваете? Разве доктор
деревянный столик, наконец светлая плоскость приоткры- Снаут не сказал вам?..
лась, и Сарториус проскользнул в коридор. Он стоял передо — Я хотел бы услышать, что вы можете сказать об этом...
мной, загораживая собой дверь. Сарториус был чрезвычайно — Вы психолог, доктор Кельвин?
высок и худ — кожа да кости. На нем был кремовый трико- — Да. А в чем дело?
тажный костюм, шея закутана черной косынкой; через плечо — Ученый?
переброшен сложенный вдвое, прожженный химикатами за- — Да. Какое это имеет отношение...
щитный лабораторный халат. Необыкновенно узкая голова — Я думал, что вы следователь или полицейский. Сейчас
наклонена вбок. Почти пол-лица закрывали защитные очки, и два часа сорок минут. А вы пытаетесь насильно ворваться ко
я не мог разглядеть его глаз. Нижняя челюсть выступала впе- мне в лабораторию. Это было бы в конце концов понятно,
ред, губы были синеватые, огромные уши, тоже синеватые, если бы вы хотели ознакомиться с работами, ведущимися на
казались отмороженными. Он был небрит, на запястьях бол- Станции. А вы допрашиваете меня, будто я по меньшей мере
тались антирадиационные перчатки из красной резины. Мы нахожусь под подозрением.

70 71
Мне стоило такого труда сдержаться, что у меня на лбу нело разбитое стекло, сумасшедшая беготня прекратилась, и
выступил пот. я услышал звонкий детский смех...
— Вы и находитесь под подозрением, Сарториус! — ска- У меня подгибались ноги. Я огляделся по сторонам. Все
зал я сдавленным голосом. Я хотел во что бы то ни стало за- смолкло. Я опустился на низкий пластиковый подоконник и
деть его самолюбие и поэтому добавил с ожесточением: — Вы просидел там минут пятнадцать. Не знаю, ждал ли я чего-то
сами прекрасно это знаете! или просто не мог встать. Голова раскалывалась. Где-то высо-
— Если вы не возьмете свои слова обратно и не извини- ко раздался протяжный скрежет, вокруг посветлело.
тесь, я пожалуюсь на вас в очередной радиограмме, Кельвин! Я видел только часть коридора, кольцом опоясывавшего ла-
— Извиниться? С какой стати? Вместо того чтобы при- бораторию. Она помещалась на самом верхнем ярусе Станции,
нять меня и честно ознакомить с тем, что тут происходит, вы прямо под обшивкой, поэтому стены коридора были вогну-
запираетесь и баррикадируетесь в лаборатории. Вы что, с ума тыми и наклонными, иллюминаторы, отстоявшие на несколь-
сошли? Кто вы? Ученый или мелкий трус? Отвечайте! ко метров друг от друга, напоминали амбразуры; наружные
Не помню, что я еще кричал, но он даже не шелохнулся. По заслонки на них в это время поднимались. Голубой день под-
его бледной, пористой коже катились крупные капли пота. ходил к концу. Сквозь толстые стекла хлынуло ослепительное
Вдруг я понял: он вообще меня не слушает. За спиной он обеи- сияние. Каждая никелированная рейка, каждая дверная руч-
ми руками изо всех сил старался удержать дверь, которая чуть ка запылала, как маленькое солнце. Дверь в лабораторию —
заметно вздрагивала — на нее нажимали с другой стороны. эта огромная плита из неполированного стекла — вспыхну-
— Уходите... — простонал вдруг он странным, писклявым ла голубым пламенем. Я посмотрел на свои руки, сложенные
голосом. — Ради бога... идите вниз, я приду, приду, я сделаю на коленях,  — в призрачном свете они казались серыми. В
все, что вы хотите, только уходите, пожалуйста! правой руке я держал газовый пистолет — когда и как я выта-
В голосе его звучала невыносимая мука; совершенно обес- щил его из футляра, не имею ни малейшего понятия. Писто-
кураженный, я невольно поднял руку, чтобы помочь ему удер- лет я вложил обратно. Было ясно, что мне не поможет даже
жать дверь, — ведь это сейчас было для него важнее всего. Но атомный лучемет — да и зачем он? Разнести дверь? Ворваться
тут Сарториус испустил дикий вопль, будто я замахнулся на в лабораторию?
него ножом. Я попятился, а он все кричал фальцетом: «Уходи! Я встал. Солнечный диск, погружаясь в волны Океана, на-
Уходи!» — и потом: «Я сейчас вернусь! Сейчас вернусь! Сей- поминал водородный взрыв. Горизонтальный пучок лучей,
час вернусь! Не надо! Не надо!!!» почти материальных, коснулся моей щеки (я уже спускался
Он приоткрыл дверь и метнулся в лабораторию. Мне пока- по ступенькам) и обжег как раскаленным металлом.
залось, что на уровне его груди мелькнуло что-то золотистое, На полпути я передумал и вернулся наверх. Обошел ла-
какой-то блестящий диск; из-за двери доносился глухой шум. бораторию. Как уже было сказано, коридор огибал ее; прой-
Штора полетела в сторону, высокая тень промелькнула на дя шагов сто, я оказался на другой стороне, напротив точно
стеклянном экране, штора снова задвинулась, больше ничего такой же стеклянной двери. Открыть ее я даже не пытался,
не было видно. Что там творится? Раздался топот, затем зазве- твердо зная, что она заперта.

72 73
Я искал окошечко или хоть какую-нибудь щель в пластико- копченная капсула. Я подошел к вешалкам со скафандрами; но
вой стене; я не считал непорядочным подсматривать за Сар- мне вдруг расхотелось отправляться в путешествие. Я круто
ториусом. Мне надоели догадки, я хотел узнать правду, хотя повернулся и спустился по винтовому трапу в складские по-
даже не представлял себе, сумею ли понять ее. мещения. Узкий коридор был забит баллонами и штабелями
Мне пришло в голову, что свет в лабораторные помещения ящиков. Металлические стены синевато поблескивали. Через
проникает сквозь иллюминаторы в потолке, то есть в верхней несколько десятков шагов под сводами появились белые от
обшивке. Если я выберусь наружу, мне, возможно, удастся инея трубы холодильной установки. Я пошел вдоль них. Че-
заглянуть вниз. Для этого нужно было спуститься за скафан- рез муфту, заключенную в толстый пластиковый манжет, тру-
дром и кислородным аппаратом. Остановившись у трапа, я бы входили в плотно закрытое помещение. Когда я открыл
размышлял, стоит ли игра свеч. Вполне вероятно, что в верх- тяжелую, толщиной в две ладони дверь, обитую по краям ре-
них иллюминаторах стекло матовое. Но что еще придумать? зиной, на меня дохнуло пронизывающим холодом. Я поежил-
Я спустился в средний ярус. Мне надо было пройти мимо ся. С переплетения заиндевелых змеевиков свисали сосульки.
радиостанции. Дверь ее была широко открыта. Снаут сидел И здесь стояли покрытые слоем снега ящики и контейнеры,
в кресле в той же самой позе, в какой я его оставил. Он спал. полки вдоль стен были заставлены жестянками и желтоваты-
При звуке моих шагов Снаут вздрогнул и открыл глаза. ми глыбами какого-то жира в прозрачном пластике. В глуби-
— Алло, Кельвин! — хрипло окликнул он меня. не сводчатый потолок снижался. Там висела плотная, искря-
Я промолчал. щаяся от изморози штора. Я отогнул ее край. На решетчатом
— Ну? Ты узнал что-нибудь? — спросил Снаут. алюминиевом столе лежало что-то большое, продолговатое,
— Пожалуй, — медленно ответил я. — Он не один. покрытое серой тканью. Приподняв ее, я увидел застывшее
Снаут состроил гримасу. лицо Гибаряна. Черные волосы с седой прядкой на лбу были
— Вот видишь. Это уже кое-что. Так у него кто-то в гостях? гладко причесаны, кадык торчал, словно шея была сломана.
— Не понимаю, почему вы не хотите объяснить, что это та- Запавшие глаза устремлены в потолок, в углу глазницы засты-
кое, — заметил я, притворяясь равнодушным. — Ведь, живя ла мутная капля. Я так замерз, что с трудом сдерживал дрожь.
здесь, я рано или поздно все узнаю. Зачем же такая таинствен- Не выпуская из руки ткани, я другой рукой коснулся щеки Ги-
ность? баряна. Ощущение было такое, как если бы я дотронулся до
— Поймешь, когда к тебе самому придут гости, — сказал промерзшей древесины. Колючая черная щетина. В складках
Снаут. губ замерло выражение безграничного высокомерного тер-
Мне показалось, что он чего-то ждет и ему не очень хочет- пения. Опуская край ткани, я заметил, что по другую сторону
ся разговаривать. трупа из-под складок виднеется несколько черных, продолго-
— Куда ты идешь? — бросил он, когда я повернулся. ватых бусин или фасолин, мелких и крупных. Я оцепенел.
Я не ответил. Это были пальцы ног, выпуклые подушечки больших паль-
Зал космодрома выглядел так же, как перед моим уходом. цев чуть-чуть расставлены. Под смятой тканью распласталась
На возвышении стояла похожая на лопнувший кокон моя за- негритянка.

74 75
Она лежала ничком и казалась спящей. Постепенно, дюйм Совершенно неожиданно мысль о сумасшествии успокои-
за дюймом, я стягивал грубую ткань. Голова, вся в иссиня- ла меня. Теперь я прекрасно понимал слова Снаута — конеч-
черных, мелких завитках, покоилась в изгибе такой же черной, но, если вообще существовал какой-то Снаут и если я когда-
массивной руки. На лоснящейся спине проступали бугорки то с ним разговаривал, ведь галлюцинации могли начаться
позвонков. Исполинское тело было абсолютно неподвиж- гораздо раньше. Как знать, может, я все еще на борту «Про-
ным. Я еще раз взглянул на ее подошвы, меня поразила стран- метея» и у меня острый приступ душевной болезни? Неуже-
ная деталь: они не были деформированы, не стерлись и даже ли все пережитое порождено моим возбужденным мозгом?
не огрубели от ходьбы босиком — кожа выглядела так же, как Но если я болен, то могу выздороветь, а это дает мне хотя бы
на спине и руках. надежду на избавление, которой я не в силах был отыскать в
Чтобы убедиться в этом, я дотронулся до негритянки. Мне спутанных кошмарах моего краткого, насчитывавшего всего
было гораздо труднее прикоснуться к ней, чем к трупу. И тут несколько часов солярийского опыта.
произошло нечто невероятное: лежащее на двадцатиградус- Итак, нужно было прежде всего провести какой-то про-
ном морозе тело зашевелилось. Негритянка поджала ногу, думанный, логичный эксперимент над самим собой, который
как это делает спящая собака, если ее взять за лапу. показал бы мне, действительно ли я сошел с ума и стал жерт-
Она здесь замерзнет, подумал я. Впрочем, ее тело на ощупь вой собственного бреда или же мои переживания, несмотря
было мягким и не очень холодным. Я попятился, опустил на их абсурдность и невероятность, совершенно реальны.
штору и вышел в коридор. Мне показалось, что в нем страш- Я размышлял об этом, внимательно рассматривая метал-
но жарко. Tpaп вывел меня в зал космодрома. Усевшись на лическую опору несущих конструкций космодрома. Это бы-
свернутом в рулон кольцевом парашюте, я обхватил голову ла выступавшая из стены, обшитая листовым металлом сталь-
руками. Меня будто избили. Что со мной творится? Я был ная мачта, покрашенная в бледно-зеленый цвет; в нескольких
раздавлен, мысли лавиной катились к пропасти. Потерю со- местах, на высоте приблизительно метра, краска облупилась,
знания, небытие я считал теперь невероятной, недостижимой вероятно поцарапанная ракетными тележками. Я коснулся
милостью. стали, согрел ее ладонью, постучал по краю обшивки. Мо-
Зачем идти к Снауту или Сарториусу? Кто сможет свести жет ли бред быть таким реальным? Может, ответил я сам себе.
воедино все то, что я до сих пор пережил, увидел и ощутил? В таких вещах я разбирался, недаром это была моя специаль-
Безумие — вот единственное объяснение, бегство, избавле- ность. А можно ли придумать решающее испытание? Снача-
ние. Вероятно, я сошел с ума, причем сразу же после посад- ла мне казалось, что нельзя — ведь мой больной мозг (если
ки. Океан подействовал на мой мозг; у меня появляется одна он действительно поражен болезнью) создаст любую иллю-
галлюцинация за другой, а следовательно, не нужно тратить зию, какой я от него потребую. Ведь не только во время болез-
силы на бесплодные попытки разгадать несуществующие ни, но и просто во сне мы, случается, разговариваем с людь-
загадки, надо искать врачебную помощь, вызвать по радио ми, которых нет, задаем им вопросы и слышим ответы; и, хотя
«Прометей» или какой-нибудь другой корабль, подать сиг- эти люди на самом деле всего лишь плод нашего воображе-
нал бедствия. ния, своего рода временно обособленные, псевдосамостоя-

78 79
тельные части нашей психики, мы все-таки не знаем, какие Позывных автоматической станции околосолярийского
слова они произнесут до тех пор, пока они (во сне) не заго- Сателлоида я не помнил. Отыскав их на табличке над главным
ворят с нами. А ведь в действительности эти слова родились в пультом, я послал вызов азбукой Морзе и через восемь секунд
той, изолированной части нашего собственного сознания, то получил ответ. Сателлоид, точнее, его электронный мозг от-
есть мы должны были бы знать их заранее, в тот момент, ког- кликнулся ритмичным сигналом.
да мы сами их придумали, чтобы вложить в уста приснивше- Я запросил данные о небесных меридианах, пересекаемых
гося собеседника. Следовательно, что бы я ни запланировал, Сателлоидом каждые двадцать секунд при вращении вокруг
ни осуществил, я могу считать, что все произошло именно Солярис, причем с точностью до пятого десятичного знака.
так, как происходит во сне. Ни Снаута, ни Сарториуса в дейст- Потом я сел и стал ждать ответа. Он пришел через десять
вительности могло не быть, поэтому задавать им какие-либо минут. Я оторвал бумажную ленту с результатом и спрятал ее
вопросы бесполезно. в ящик стола. При этом я старался даже не смотреть на нее.
Мне пришло в голову, что можно принять какое-нибудь Затем я принес из библиотеки большие карты неба, логариф-
сильнодействующее средство, например пейотль или другой мические таблицы, журнал суточного вращения Сателлоида
препарат, вызывающий обман чувств и яркие цветовые виде- и несколько справочников и стал вычислять те же данные.
ния. Пережитые мною ощущения доказали бы, что принятый Почти целый час я составлял уравнения; не помню, когда
препарат существует на самом деле, что он — материальная мне в последний раз приходилось столько считать, — навер-
часть окружающей действительности. Но и это, продолжал я ное, еще в студенческие годы на экзамене по практической
размышлять, не было бы достоверным испытанием, посколь- астрономии.
ку я знаю, как подействует средство (ведь мне самому при- Расчеты я сделал на большом вычислителе Станции. Я рас-
дется его выбирать), а следовательно, вполне возможно, что и суждал следующим образом: по картам неба я должен полу-
прием лекарства, и результаты будут попросту созданы моим чить цифры, лишь отчасти совпадающие с данными Сател-
воображением. лоида. Отчасти потому, что Сателлоид испытывает весьма
Казалось, мне уже не вырваться из заколдованного круга сложные пертурбации под влиянием гравитационного поля
безумия — ведь можно мыслить только мозгом, нельзя очу- Солярис, ее обоих солнц, вращающихся относительно друг
титься вне самого себя, чтобы проверить, нормальны ли про- друга, а также местных изменений притяжения, вызываемых
цессы, протекающие в организме,  — и вдруг меня осенила Океаном. Когда у меня будет два ряда цифр, переданных Са-
мысль, простая и удачная. теллоидом и рассчитанных теоретически по картам неба, я
Я вскочил и побежал на радиостанцию. Там никого не было. внесу в свои расчеты поправки; тогда обе группы результа-
Мимоходом я взглянул на электрические стенные часы. Было тов должны совпасть вплоть до четвертого десятичного зна-
около четырех часов ночи по условному времени Станции, за ка; лишь в пятом десятичном знаке возможны расхождения,
стенами занимался красный рассвет. Включив дальнюю ради- вызванные не поддающейся расчетам деятельностью Океана.
освязь и дожидаясь, пока она наладится, я еще раз продумал Если данные Сателлоида не существуют в действитель-
ход эксперимента. ности, а лишь порождены моим больным воображением, они

80 81
не совпадут со вторым рядом чисел. Мой мозг может быть
поражен болезнью, но он не в состоянии  — ни при каких
условиях — произвести расчеты, выполненные большим вы-
числителем Станции, потому что они потребовали бы многих
месяцев. А из этого следует, что — если цифры совпадут —
большой вычислитель Станции существует в действительно-
сти и я пользовался им наяву, а не в бреду.
У меня дрожали руки, когда я вынимал из ящика телеграф-
ную ленту и раскладывал ее на столе рядом с такой же, только Хэри
чуть пошире, лентой вычислителя. Оба ряда цифр совпадали,
как я и предполагал, до четвертого знака включительно. Рас-
хождения появлялись только в пятом. Я вычислял с какой-то молчаливой яростью, и только она
Я убрал все бумаги в ящик. Значит, вычислитель суще- держала меня на ногах. Отупев от усталости, я не смог даже
ствовал независимо от меня; следовательно, существовали и откинуть койку в кабине: вместо того чтобы отцепить верхние
Станция, и все, что на ней происходило. зажимы, я тянул за край, пока вся постель не упала на меня.
Собираясь задвинуть ящик, я заметил в нем целую стоп- Наконец я опустил койку, сбросил с себя всю одежду и белье
ку листов, исчерканных какими-то цифрами. Я вынул их; с прямо на пол и почти без сознания свалился на подушку, даже
первого же взгляда было видно, что кто-то уже проводил экс- не надув ее как следует. Заснул я при свете, когда — не помню.
перимент, похожий на мой. Только вместо данных о звездной Открыв глаза, я решил, что спал всего несколько минут. Суме-
сфере у Сателлоида запросили замеры освещенности плане- речный красный свет заливал комнату. Было прохладно и при-
ты Солярис с сорокасекундными интервалами. ятно. Я лежал голый, ничем не укрывшись. Напротив койки, у
Я не сошел с ума. Последняя надежда исчезла. Я выключил наполовину закрытого иллюминатора, в лучах красного солн-
передатчик, допил бульон из термоса и пошел спать. ца кто-то сидел на стуле. Это была Хэри, в летнем платье, бо-
сая, нога на ногу, темные волосы зачесаны назад, тонкая ткань
подчеркивала фигуру. Хэри опустила загоревшие до локтей
руки и в упор глядела на меня из-под черных ресниц. Я долго
совершенно спокойно рассматривал ее. Первой моей мыслью
было: «Как хорошо, что это такой сон, когда знаешь, что все
снится». И все-таки лучше бы она исчезла. Закрыв глаза, я изо
всех сил стал желать себе этого, но, когда открыл их, Хэри
сидела в той же позе. Она состроила свою обычную лукавую
гримаску, как бы собираясь свистнуть, но в глазах не было
и тени улыбки. Я припомнил все, что думал о сновидениях

83
вечером, прежде чем уснуть. Она ничуть не изменилась: точно глаза. Хэри сидела рядом со мной и внимательно смотрела на
такая же, как в тот последний раз, когда я видел ее живой. Тог- меня. Я улыбнулся ей, и она улыбнулась, наклонилась ко мне;
да ей было девятнадцать лет; теперь было бы двадцать девять. первый поцелуй был мимолетным, совсем детским. Я целовал
Да, она, конечно, не изменилась — умершие не стареют. У нее ее долго. Разве можно так вести себя во сне? — думал я. Но
были те же удивленно смотрящие на мир глаза; по-прежнему ведь это даже не измена ее памяти, ведь это она мне снится,
она не сводила с меня взгляда. Брошу-ка я в нее чем-нибудь, именно она. Такого со мной еще никогда не случалось... Мы
подумал я. И все-таки, хотя мне это только снилось, я не мог по-прежнему молчали. Я лежал на спине; когда она поднима-
решиться даже во сне швырять вещами в умершую. ла лицо, я мог заглянуть в ее маленькие, пронизанные солн-
— Бедняжка, — сказал я, — ведь ты пришла навестить ме- цем ноздри  — постоянный барометр ее чувств; кончиками
ня, да? пальцев я обвел ее уши, порозовевшие от поцелуев. Не знаю,
Я немного испугался  — мой голос прозвучал реально, а что меня так тревожило; это сон, все твердил я себе, но сердце
комната и Хэри выглядели отчетливо, как наяву. у меня сжималось. Я решил во что бы то ни стало встать, но
Какой живой сон! Я не только различаю цвета, но и вижу был готов к тому, что мне это не удастся — во сне очень часто
на полу много вещей, на которые вчера, ложась спать, даже не тело не слушается нас, оно словно чужое или его вообще не
обратил внимания. Когда я проснусь, надо будет проверить, чувствуешь. Я рассчитывал, что, пытаясь встать, проснусь, но
лежат ли они тут или просто снятся мне, как и Хэри. вместо этого сел, спустив ноги на пол. Ничего не поделаешь,
— Ты долго собираешься так сидеть?.. — спросил я и заме- придется досмотреть сон до конца, подумал я, но настроение
тил, что говорю тихо, чтобы никто не услышал, будто можно окончательно испортилось. Мне стало страшно.
подслушать сон! — Что тебе нужно?  — спросил я хрипло и откашлялся.
Тем временем солнце немного поднялось. Это уже не так Машинально я поискал босыми ногами тапочки и, прежде
плохо. Когда я лег спать, был красный день, потом должен на- чем вспомнил, что здесь их нет, так ушиб палец, что даже охнул
ступить голубой, а только после него — второй красный. Не от боли. Ну теперь-то проснусь, подумал я удовлетворенно.
мог же я проспать беспробудно пятнадцать часов; значит, мне Но ничего не изменилось. Хэри отодвинулась, когда я сел.
все снится. Она прислонилась к спинке койки. Видно было, как у нее бьет-
Успокоившись, я хорошенько пригляделся к Хэри. Она си- ся сердце: платье чуть вздрагивало на груди. Она рассматри-
дела спиной к свету; луч, проникавший сквозь занавеску, золо- вала меня со спокойным любопытством. Хорошо бы принять
тил бархатистый пушок на ее левой щеке, а ресницы отбрасы- душ, но разве душ, который снится, может разбудить?
вали на лицо длинную тень. Она была очаровательна. Какой — Как ты сюда попала? — спросил я.
же я дотошный даже во сне: слежу за движением солнца и за Она подняла мою руку и начала играть ею, знакомым дви-
тем, чтобы ямочка у Хэри была на своем месте — ниже уголка жением подбрасывая и ловя мои пальцы.
губ (больше ни у кого я не видел такой ямочки). Но лучше бы — Не знаю, — сказала она. — А ты не рад?
все это кончилось; мне же надо браться за дело. Я зажмурился, Голос был такой же низкий, и говорила она так же рассеян-
стараясь проснуться, и вдруг услышал скрип. Я тут же открыл но, как всегда, словно ее заботили не произнесенные слова,

84 85
а что-то совсем другое; поэтому иногда казалось, что Хэри ни мок (так она лежала, когда я нашел ее уже застывшей), словно
о чем не думает, а иногда — что она ничего не стыдится. Ко старался вымолить у ее памяти прощение или хоть быть рядом
всему она присматривалась с еле заметным удивлением, кото- с ней в последние минуты, когда она, почувствовав действие
рое светилось только в ее глазах. укола, испугалась. Ведь она боялась даже простой царапины,
— ... Тебя... кто-нибудь видел? не выносила ни боли, ни вида крови, а тут на такое решилась.
— Не знаю, я просто пришла... какое это имеет значение, И оставила мне пять слов на листочке. Записка лежала у меня
Крис? в бумажнике, я всегда носил ее с собой, измятую, потертую на
Продолжая машинально играть моей рукой, она нахму- сгибах; у меня не хватало смелости расстаться с ней. Тысячу
рилась. раз я возвращался к той минуте, когда Хэри писала ее, и пы-
— Хэри? тался представить себе, что она тогда чувствовала. Я убеждал
— Что, милый? себя, что она хотела просто пошутить и напугать меня, а доза
— Откуда ты узнала, где я? оказалась  — случайно  — слишком большой. Все твердили
Хэри беспомощно развела руками, улыбнулась. У нее были мне, что так и было или что она сделала это под влиянием ми-
такие темные губы, что, когда она ела вишни, на них не оста- нутной слабости, внезапной депрессии. Ведь никто не знал,
валось следов от ягод. что сказал я ей за пять дней до этого. Я даже забрал свои вещи,
— Понятия не имею... Странно, правда? Ты спал, когда я чтобы ей было еще больнее. А она, когда я укладывался, про-
вошла, но я тебя не разбудила. Я не хотела тебя будить, ты говорила слишком спокойно: «Ты понимаешь, что это зна-
злюка. Злюка и зануда. чит?..» — и я сделал вид, будто не понимаю, хотя прекрасно
В такт словам она энергично подбрасывала мою ладонь. понимал. Но я считал ее трусихой и сказал ей об этом.
— Ты была внизу? Сейчас она лежала поперек койки и внимательно смотрела
— Ага. Я убежала оттуда. Там холодно. на меня, словно не знала, что я убил ее.
Она выпустила мою руку. Ложась набок, встряхнула голо- — И это все? — спросила она.
вой, отбрасывая волосы, посмотрела на меня с той едва замет- Комната была красной от солнца. Волосы Хэри пламенели.
ной усмешкой, которую я раньше терпеть не мог, до тех пор Она посмотрела на свою руку, пытаясь понять, почему я так
пока не полюбил Хэри. долго ее разглядываю, потом прижалась прохладной гладкой
— Но ведь... Хэри... — бормотал я. щекой к моей ладони.
Наклонившись над ней, я поднял короткий рукав ее пла- — Хэри, — хрипло сказал я, — не может быть...
тья. Над похожей на цветок отметиной от прививки оспы — Перестань!
краснел маленький след укола. Правда, я этого и ожидал (я Глаза у нее были закрыты, веки вздрагивали, черные ресни-
все невольно искал хоть какую-то логику), но мне стало не- цы касались щек.
хорошо. Я тронул пальцем ранку от укола — она мне снилась — Где мы, Хэри?
долгие годы. Как часто я со стоном просыпался на измятой — У нас.
постели, всегда в одном и том же положении, сжавшись в ко- — А где это?

88 89
Она приоткрыла один глаз и тут же закрыла, пощекотала когда не разлучались. Хэри встала и знакомым легким и силь-
ресницами мою ладонь. ным движением расправила юбку. Мои слова заинтриговали
— Крис! Хэри, но она промолчала. Только сейчас она внимательно все
— Что? оглядела и, явно удивленная, повернулась ко мне.
— Мне так хорошо. — Не знаю,  — проговорила она беспомощно,  — может
Склонившись над ней, я сидел неподвижно. Подняв голо- быть, в шкафу?.. — добавила она и открыла дверцу шкафа.
ву, я увидел в зеркале над умывальником часть койки, рассы- — Нет, там только комбинезоны.
панные волосы Хэри и свои голые колени. Ступней я придви- Я нашел возле умывальника электробритву и стал брить-
нул полуобгоревший инструмент, один из тех, что валялись ся. Лицом к Хэри. Я не хотел становиться спиной к девуш-
на полу, поднял его, приложил острым концом к ноге, там, где ке, кем бы она ни была. Хэри ходила по кабине, заглядывая
розовел полукруглый симметричный шрам, и воткнул в тело. во все углы, в иллюминатор, наконец подошла ко мне и про-
Я почувствовал резкую боль, крупные капли крови потекли говорила:
по ноге, беззвучно падая на пол. — Крис, у меня такое чувство, будто что-то случилось...
Все напрасно. Ужасные мысли, бродившие у меня в голове, Она замолчала. Выключив бритву, я ждал.
становились все отчетливее, я больше не твердил «это сон», я — Словно я что-то забыла... словно многое забыла... Знаю...
давно перестал в него верить, теперь я думал «надо защищать- помню только тебя и... и больше ничего.
ся». Я поглядел на спину Хэри, переходящую под белым пла- Я слушал ее, стараясь ничем не выдать себя.
тьем в линию бедра, на босые ноги, свешивающиеся с койки. — Я была... больна?
Протянув руку, я осторожно взял ее розовую пятку и провел — Ну... можно и так сказать. Да, какое-то время ты бо-
пальцем по подошве. Она была нежной, как у новорожденно- лела.
го. Теперь я был совершенно убежден: это не Хэри. И почти — А, вот в чем дело...
уверен: она сама об этом не знает. Хэри сразу успокоилась. Я не могу передать свое состоя-
Ее ступня дернулась в моей ладони, темные губы Хэри ние: когда она молчала, ходила, садилась, улыбалась, уверен-
дрожали от беззвучного смеха. ность, что передо мной Хэри, становилась сильнее, чем гне-
— Перестань... — прошептала она. тущая тревога. Потом мне опять начинало казаться, что это
Я ласково освободил свою руку из-под ее щеки, встал и не Хэри, а только ее упрощенный образ, сведенный к несколь-
начал поспешно одеваться. Хэри сидела на койке и разгляды- ким характерным словам, жестам, движениям. Она подошла
вала меня. ко мне почти вплотную, уперлась кулачками мне в грудь и
— Где твои вещи? — спросил я и тут же пожалел об этом. спросила:
— Мои вещи? — Как у нас с тобой? Хорошо или плохо?
— У тебя только одно платье? — Прекрасно, — ответил я.
Теперь уже я вел игру: стремился держаться буднично, сво- Она чуть заметно усмехнулась.
бодно, будто мы расстались вчера, нет, будто мы вообще ни- — Раз ты так говоришь, значит, плохо.

90 91
— Да что ты, Хэри! Знаешь, дорогая, мне надо сейчас зад; нерешительное движение стало уверенным. Я уже искал
уйти,  — быстро проговорил я.  — Подожди меня, хорошо? взглядом, чем можно было бы связать ее.
А может... ты голодна? — добавил я и сам вдруг захотел есть. Ее локти ударились за спиной друг о друга и одновремен-
— Голодна? Нет. — Она покачала головой, волосы ее рас- но напряглись с такой силой, которая свела на нет все мои ста-
сыпались по плечам. — Мне ждать тебя? Долго? рания. Я боролся, может быть, секунду. Она стояла, прогнув-
— Часок... — начал я. шись назад, едва касаясь пола. В таком положении даже атлет
— Я пойду с тобой, — перебила Хэри. не смог бы сопротивляться. А она, неуверенно улыбаясь, вы-
— Тебе нельзя идти со мной, мне надо работать. свободилась из моих объятий, выпрямилась и опустила руки.
— Я пойду с тобой. Причем лицо ее даже не дрогнуло.
Это была совершенно другая Хэри: та в таких случаях ни- Глаза Хэри следили за мной так же спокойно, с любопыт-
когда не настаивала. Никогда. ством, как и вначале, когда я проснулся. Она, вероятно, даже
— Маленькая моя, это невозможно... не заметила моего отчаянного усилия, вызванного приступом
Она посмотрела на меня снизу, потом взяла за руку. Я про- страха. Теперь она стояла равнодушная, сосредоточенная, не-
вел ладонью по ее руке, плечо было упругое и теплое. Совсем много удивленная, безучастно ожидая чего-то.
не желая этого, я почти ласкал ее. Все мое существо тянулось Руки у меня упали. Я оставил ее посередине комнаты и по-
к ней, желало ее, я жаждал ее вопреки рассудку, вопреки всем дошел к полке около умывальника. Чувствуя, что попал в не-
аргументам, вопреки страху. мыслимую западню, я искал выхода, готовый на все. Если бы
Стараясь изо всех сил сохранить спокойствие, я повторил: кто-нибудь спросил, что со мной случилось и что это значит,
— Хэри, это невозможно, ты должна остаться. я не смог бы выдавить из себя ни слова, но мне понемногу ста-
— Нет! новилось ясно, что происходящее на Станции со всеми нами
Как это прозвучало! представляет собой одно неразрывное целое, столь же страш-
— Почему? ное, сколь и непонятное. Однако в тот миг меня занимало
— Н-не знаю. другое — я пытался найти хоть какой-то ход, какую-то лазей-
Она огляделась вокруг и снова посмотрела на меня. ку для спасения. Я все время чувствовал на себе взгляд Хэри.
— Я не могу... — произнесла она совсем тихо. Над полкой в стене была маленькая аптечка. Я быстро
— Почему?! осмотрел ее содержимое, нашел баночку со снотворным и
— Не знаю. Не могу. Мне кажется... Мне кажется... бросил четыре таблетки — максимальную дозу — в стакан.
Она с трудом искала ответа, а когда его нашла, он для нее Я даже не скрывал своих манипуляций от Хэри, трудно ска-
самой прозвучал неожиданно: зать почему, я не задумывался. Налив в стакан горячей воды, я
— Мне кажется, что я должна всегда тебя... видеть. подождал, пока таблетки растворятся, и подошел к Хэри, все
Спокойная интонация скрывала не чувства, а что-то совсем еще стоявшей посередине комнаты.
иное. Я ощутил это. Внешне все оставалось по-прежнему: — Ты сердишься? — тихо спросила она.
я обнимал ее, глядя в глаза, но начал заламывать ей руки на- — Нет, не сержусь. Выпей.

92 93
Не знаю, почему я считал, что Хэри послушается. Действи- Ее лицо опять стало беспокойным, задумчивым. Я видел,
тельно, она молча взяла у меня стакан и выпила его залпом. что она хочет быть искренней. Хэри приложила палец к носу
Я поставил пустой стакан на столик и сел в углу между шкафом и сказала со вздохом:
и книжной полкой. Хэри медленно подошла ко мне, уселась на — Сама не знаю. — В ее словах прозвучало неподдельное
полу возле кресла, как часто делала раньше, поджала ноги под удивление.  — Я веду себя по-идиотски, правда?  — продол-
себя и хорошо знакомым движением отбросила волосы назад. жала она. — Как-то мне вдруг... но ты тоже хорош... сидишь
Хотя я уже больше не верил, что это Хэри, все-таки, каждый надутый, как... как Пельвис...
раз когда я узнавал ее привычки, что-то сжимало мне горло. — Как кто?  — переспросил я ее. Мне показалось, что я
Это было непонятно и страшно, страшнее всего было то, что ослышался.
я и сам вел себя коварно, делая вид, что принимаю ее за Хэри, — Как Пельвис, ты же знаешь, тот толстяк...
но ведь она сама считала себя Хэри, и, по ее понятиям, здесь Вне всякого сомнения, Хэри не могла ни знать, ни слышать
не было никакой хитрости. Не могу объяснить, как я сообра- о нем от меня: он вернулся из своей экспедиции по крайней
зил, что все именно так, но я был уверен в этом, если вообще мере года через три после ее смерти. Я тоже не знал его прежде
могла еще существовать хоть какая-то уверенность! и понятия не имел, что он, председательствуя на собраниях
Я сидел, девушка прислонилась спиной к моим коленям, Института, затягивает обычно заседания до бесконечности.
ее волосы щекотали мою руку. Мы сидели неподвижно. Не- Его звали Пелле Виллис, что в сокращении и образовало про-
сколько раз я незаметно посмотрел на часы. Прошло полчаса, звище, до его возвращения тоже никому не известное. Хэри
снотворное уже должно подействовать. Хэри тихонько про- облокотилась на мои колени и смотрела мне в лицо. Я провел
бормотала что-то. ладонями по ее рукам, плечам, шее, ощутил пульсирующие
— Что ты сказала? — спросил я. жилки. Это можно было принять за ласку. Судя по ее взгля-
Она не ответила. Я подумал — она засыпает, хотя, ей-богу, ду, она все так и восприняла. А я просто хотел убедиться, что
в глубине души сомневался, подействует ли лекарство. Поче- прикасаюсь к обычному теплому человеческому телу, что под
му? Не знаю. Вероятней всего, потому, что такой выход был кожей есть мускулы, кости и суставы. Глядя в ее спокойные
бы слишком прост. глаза, я почувствовал непредолимое желание изо всех сил сда-
Ее голова медленно опустилась на мои колени, темные во- вить ей горло.
лосы упали на лицо; Хэри дышала размеренно, как спящий че- Мои пальцы почти сомкнулись, но тут я вспомнил окро-
ловек. Я наклонился, чтобы отнести ее на койку. Не открывая вавленные руки Снаута и отпустил Хэри.
глаз, она слегка дернула меня за волосы и громко засмеялась. — Как ты странно смотришь, — спокойно сказала она.
Я похолодел, а она заливалась смехом и, прищурившись, следи- Сердце мое так колотилось, что я не мог говорить. Я за-
ла за мной. Выражение ее лица было наивным и хитрым. Я сидел крыл на мгновение глаза.
неестественно прямо, оглушенный и беспомощный, а Хэри хи- Неожиданно у меня возник план. Весь, от начала до кон-
хикнула еще разок, прижалась щекой к моей руке и замолчала. ца, со всеми подробностями. Не теряя ни секунды, я встал
— Почему ты смеешься? — глухо спросил я. с кресла.

96 97
— Я должен идти, Хэри, но, если ты очень хочешь, можешь под центром воронкообразного купола, убрав сперва оттуда
пойти со мной. пустую капсулу.
— Хорошо. Это была небольшая ракета для связи Станции с Сателлои-
Она вскочила. дом; она служила для перевозки грузов, люди в ней летали в
— Почему ты босиком? — спросил я, подходя к шкафу и исключительных случаях — ракета не открывалась изнутри.
выбирая среди разноцветных комбинезонов два — для себя Мне нужна была именно такая ракета. Конечно, я не собирал-
и для нее. ся запускать ее, но делал все, как перед настоящим стартом.
— Не знаю... Вероятно, куда-то зашвырнула свои туф- Хэри не раз сопровождала меня в полетах и немного разби-
ли... — сказала она неуверенно. ралась в подготовке к старту. Я проверил также состояние
Я не обратил на это внимания. кондиционеров и кислородной аппаратуры, привел их в дей-
— Сними платье, иначе ты не сможешь надеть этот ком- ствие, а когда зажглись контрольные лампочки, я вылез из тес-
бинезон. ного отсека и обратился к Хэри, стоявшей у трапа:
— Комбинезон?.. А зачем? — спросила она, начиная сразу — Входи.
раздеваться. — А ты?
Но тут выяснилась странная вещь: платье нельзя было — Я войду за тобой. Мне надо закрыть люк.
снять — оно оказалось без застежки. Красные пуговицы по- Я не боялся, что она разгадает мою хитрость. Когда она
середине — только украшение. Нет ни молнии, ни какой-либо поднялась по трапу в отсек, я тут же просунул голову в люк и
другой застежки. Хэри смущенно улыбалась. Притворяясь, спросил, удобно ли ей; услышав глухо прозвучавшее в тесном
что это самое обыкновенное дело, я поднял с пола инстру- отсеке «да», попятился и со всего размаха захлопнул крышку.
мент, похожий на скальпель, надрезал им платье, там, где на Я до упора задвинул обе задвижки и заранее приготовленным
спине начинался вырез. Теперь она могла снять платье через ключом стал затягивать пять болтов, крепящих в пазах крыш-
голову. Комбинезон был ей немного велик. ку люка.
— Мы полетим?.. Вместе? — допытывалась она, когда мы, Металлическая сигара стояла вертикально, готовая вот-вот
уже одетые, выходили из комнаты. взлететь. Я знал, той, которую я запер, ничто не грозит — в
Я кивнул. Я очень боялся, что мы встретим Снаута, но ко- ракете достаточно кислорода, есть даже немного пищи; впро-
ридор, ведущий к взлетной площадке, был пуст, а двери ради- чем, я совсем не собирался держать ее там до бесконечности.
останции, мимо которых мы прошли, закрыты. Я стремился любой ценой получить хотя бы несколько ча-
На Станции по-прежнему царила мертвая тишина. Хэри сов свободы, чтобы все обдумать, связаться со Снаутом и по-
следила за тем, как я на небольшой электрической тележке говорить с ним теперь уже на равных. Затягивая предпослед-
вывозил из среднего бокса на свободный путь ракету. Я мето- ний болт, я почувствовал, что металлические крепления, на
дично проверил состояние микрореактора, телеуправление которых держится ракета, установленная только на выступах
двигателя, после чего вместе со стартовой тележкой перека- с трех сторон, слегка дрожат, но решил, что я сам, неосторож-
тил ракету на круглую роликовую плоскость пускового стола но действуя большим ключом, случайно расшатал стальную

98 99
глыбу. Отойдя на несколько шагов, я увидел то, чего не хотел излучения; я судорожно хватал воздух, пахнувший гарью и
бы видеть больше никогда в жизни. озоном. Хотя во время старта я инстинктивно закрыл глаза,
Ракета раскачивалась от серии идущих изнутри ударов. Ка- реактивная струя ослепила меня. Довольно долго перед глаза-
ких ударов! Будь там вместо черноволосой стройной девушки ми стояли черные, красные и золотые круги. Постепенно они
стальной робот — и он бы не смог так сотрясать восьмитон- растаяли. Дым, пыль, туман исчезали в протяжно стонущих
ную ракету. трубах вентилятора. Прежде всего я увидел зеленоватый
На полированной поверхности снаряда дрожали и пере- экран радара. Я стал искать ракету радиолокатором. Когда
ливались отблески огней космодрома. Я не слышал никаких я наконец поймал ее, она была уже за пределами атмосферы.
звуков  — внутри было тихо, только широко расставленные Никогда в жизни я не запускал снаряд так поспешно, вслепую,
опоры пускового стола, на которых стояла ракета, потеряли не имея понятия, какое придать ему ускорение, куда вообще
четкость очертаний. Они вибрировали, как струны, — я даже его направить. Я подумал, что проще всего вывести ракету на
испугался, как бы все не развалилось. Трясущимися руками орбиту вокруг Солярис с радиусом примерно тысяча киломе-
я затянул последний болт, бросил ключ и соскочил с трапа. тров. Тогда я смог бы выключить двигатели. Если они будут
Медленно пятясь, я увидел, как амортизаторы, рассчитанные работать, может произойти катастрофа, результаты которой
только на постоянное давление, подпрыгивают в своих гнез- трудно себе представить. Тысячекилометровая орбита — как
дах. Мне показалось, что стальная обшивка меняет свой цвет. я убедился по таблице — была стационарной. Но и она, чест-
Как сумасшедший, подскочил я к пульту дистанционного но говоря, ничего не гарантировала. Просто я не смог при-
управления, обеими руками рванул рубильник пуска реакто- думать ничего другого. У меня не хватило смелости включить
ра и включения связи; из репродуктора раздался не то визг, радиосвязь, которую я выключил сразу после старта. Я сделал
не то свист, совершенно не похожий на человеческий голос, и бы все что угодно, лишь бы не слышать больше этого ужасно-
все же я разобрал: «Крис! Крис! Крис!!!» го голоса, в котором уже не осталось ничего человеческого.
Кровь лилась из разбитых пальцев — так я суматошно и Все маски были сорваны — в этом можно уже признаться, —
поспешно старался привести в движение снаряд. Голубова- и под личиной Хэри открылось подлинное лицо, такое, что
тый отблеск упал на стены от пускового стола; через газоо- безумие стало действительно казаться избавлением.
тражатель повалили клубы дыма, которые превратились в Был ровно час, когда я покинул космодром.
сноп ослепительных искр; все звуки перекрыл высокий, про-
тяжный гул. Ракета поднялась на трех языках пламени, тут
же слившихся в один огненный столб, и, оставляя за собой
дрожащее марево, вылетела сквозь шлюзовое отверстие. Оно
сразу же закрылось. Автоматические вентиляторы стали по-
давать свежий воздух в зал, где еще клубился едкий дым.
Я ни на что не обращал внимания. Руками я держался за
пульт, лицо пылало от ожога, волосы обгорели от теплового

102
кресло, сняв с него платье Хэри. Самое обыкновенное платье,
только без застежки.
Снаут, сложив руки на костлявом колене, критически сле-
дил за моими движениями.
— Ну что, побеседуем? — произнес он, когда я сел.
Я не ответил, прижимая марлю, сползавшую со щеки.
— Принимали гостей, да?
— Да, — ответил я сухо.
«Малый Апокриф» У меня не было ни малейшего желания подстраиваться под
его тон.
— И избавились от них? Ну, ну, горячо ты за это взялся.
У меня были обожжены лицо и руки. Я вспомнил, что, Снаут потрогал шелушившуюся кожу на лбу, сквозь нее
когда искал снотворное для Хэри (если бы я мог, то посме- просвечивала молодая, розовая кожица. Вдруг меня осени-
ялся бы теперь над своей наивностью), заметил в аптечке ба- ло. Почему я решил, что это загар? Ведь на Солярис никто
ночку мази от ожогов, и пошел к себе. Открыв дверь, я увидел не загорает...
при багровом свете заката, что в кресле, перед которым недав- — Начал-то ты с малого? — продолжал Снаут, не замечая
но Хэри стояла на коленях, кто-то сидит. На какую-то долю моего волнения.  — Всевозможные наркотики, яды, амери-
секунды меня охватил страх, в панике я отскочил, готовый канская борьба, не так ли?
броситься бежать. Сидевший поднял голову. Это был Снаут. — В чем дело? Поговорим серьезно. Не валяй дурака. Или
Положив ногу на ногу, спиной ко мне (на нем были те же по- уходи.
лотняные брюки с пятнами от реактивов), он просматривал — Иногда волей-неволей приходится валять дурака,  —
какие-то бумаги. Они лежали рядом на столике. Увидев меня, сказал он, прищурившись. — Ты же не станешь уверять, что
он отложил бумаги и принялся мрачно разглядывать меня по- не воспользовался ни веревкой, ни молотком? А чернильницу
верх спущенных на кончик носа очков. ты случайно не швырял, как Лютер? Нет? О,  — поморщил-
Не говоря ни слова, я подошел к умывальнику, вынул из ся он, — да ты просто молодец! И умывальник цел, ты даже
аптечки мазь и стал накладывать ее на лоб и щеки — там, где не пытался размозжить голову, даже не пытался, и в комнате
были самые сильные ожоги. К счастью, лицо не очень отекло, ничего не расколотил. Ты прямо — раз, два, и готово — по-
глаза остались целы (хорошо, что зажмурился). Несколько садил, запустил на орбиту и конец?!
больших волдырей на висках и щеках я проткнул стерильной Снаут посмотрел на часы.
иглой и шприцем вытянул из них жидкость. Потом я налепил — Значит, часа два, а может, три у нас есть, — договорил
на лицо две пропитанных мазью марлевых салфетки. Снаут он, неприятно усмехаясь. Потом снова начал:  — Так, гово-
продолжал наблюдать за мной. Мне было все равно. Лицо мое ришь, я свинья?
горело все сильнее. Я закончил свои процедуры, сел в другое — Настоящая свинья, — сказал я твердо.

104 105
— Да? А ты поверил бы, расскажи я тебе такое? Поверил
бы хоть одному слову?
Я не ответил.
— Сначала это произошло с Гибаряном,  — продолжал
Снаут с той же неприятной усмешкой. — Он заперся в своей
кабине и разговаривал с нами только через дверь. Ты знаешь,
что мы решили?
Я знал, но предпочел промолчать.
— Ну конечно. Мы полагали, что он сошел с ума. Он рас-
сказал нам кое-что через дверь, но не все. Ты, может, даже до-
гадываешься, почему он скрывал, кто у него. Ну да. Ты уже
знаешь: suum cuique1. Но Гибарян был настоящим исследова-
телем. Он потребовал дать ему возможность...
— Какую?
— Он пытался, по-моему, как-то все классифицировать,
разобраться, понять, работал ночами. Знаешь, что он делал?
Конечно, знаешь!
— Расчеты. В ящике. На радиостанции. Это его?
— Да. Но тогда я еще ни о чем понятия не имел.
— Сколько это продолжалось?
— Визит? С неделю. Разговоры через дверь. Что там тво-
рилось! Мы думали, у него галлюцинации, психомоторное
возбуждение. Я давал ему скополамин.
— Как... ему?!
— Да. Он брал, но не для себя. Экспериментировал. Так
это и тянулось.
— А вы?..
— Мы? На третий день решили проникнуть к нему, выло-
мать дверь, если не выйдет иначе. Думали, его нужно лечить.
— Так вот почему!... — вырвалось у меня.

1  Каждому свое (лат.).

106
— Да. — Послушай, Снаут, у меня несколько вопросов. Ты стал-
— И там... в том шкафу... кивался с такими вещами... Эта... это... что с ней будет?
— Да, мой дорогой. Да. Он не знал, что тем временем и нас — Ты хочешь спросить, вернется ли она? Вернется и не
посетили гости. И мы уже не могли уделять ему внимание. вернется.
Он не знал об этом. Теперь такие истории стали для нас... при- — То есть?..
вычными. — Вернется такой же, как была вначале... При первом по-
Снаут говорил так тихо, что я скорее угадал, чем расслы- сещении. Просто она ничего не будет знать, или, если быть
шал последние слова. точным, станет вести себя так, будто ты никогда не делал
— Подожди... Я не понимаю. Как же так, ведь вы должны ничего, чтобы от нее избавиться. Она не будет агрессивной,
были слышать. Ты сам говорил, что вы подслушивали. Вы если ты ее не поставишь в такое положение...
должны были слышать два голоса, а следовательно... — Какое положение?
— Нет. Слышали только его голос, а если раздавался какой- — Это зависит от обстоятельств.
то странный шум, то, ты понимаешь, мы думали, что это он... — Снаут!
— Только его голос?.. Но... Почему? — Что?
— Не знаю. У меня, правда, есть на этот счет своя теория. Но — Мы не можем позволить себе роскошь что-либо скры-
я полагаю, не стоит торопиться. Она хотя кое-что разъясняет, вать друг от друга.
но выхода никакого не указывает. Да. Ты еще вчера, вероятно, — Это не роскошь, — прервал он меня сухо. — Кельвин,
что-то заметил, иначе принял бы нас обоих за сумасшедших. мне кажется, что ты все еще не понимаешь... Подожди-ка! —
— Я думал, что сам сошел с ума. У него заблестели глаза. — Ты можешь мне сказать, кто у тебя
— Да? Ах, так? И ты никого не видел? был?
— Видел. Я проглотил слюну, опустил голову. Мне не хотелось смо-
— Кого?! треть на него. Я предпочитал, чтобы это был кто угодно, толь-
Его лицо исказила гримаса. Он уже не усмехался. Я внима- ко не он. Но выбора не оставалось. Кусочек марли отклеился
тельно разглядывал его, потом ответил: и упал мне на руку. Я вздрогнул от скользкого прикоснове-
— Эту... чернокожую... ния.
Снаут не ответил. Но его напряженные, сутулые плечи не- — Женщина, которую... — я не договорил. — Она погиб-
много расслабились. ла. Сделала себе... укол...
— Ты мог меня хотя бы предостеречь, — продолжал я уже Снаут ждал.
не так убежденно. — Покончила с собой?.. — уточнил он, видя, что я не до-
— Я тебя предостерег. говариваю.
— Но как! — Да.
— Как мог. Пойми, я не знал, кто это будет! Никогда не — И все?
известно, это нельзя предвидеть... Я замялся.

108 109
— Вероятно, не все... Действительно я пока ничего не понимал. Снаут покачал
Я вскинул голову. Снаут не смотрел на меня. головой.
— Откуда ты знаешь? — Нормальный человек... — продолжал он. — Что такое
Он не ответил. нормальный человек? Человек, который не совершил ниче-
— Ладно, — начал я, облизнув губы, — мы поссорились. го ужасного? И даже не подумал ни о чем подобном? А что,
Впрочем, нет. Это я ей сказал... сам знаешь, что говорят со если он не подумал, а у него только мелькнуло в подсознании
злости. Собрал свои вещички и ушел. Она дала мне понять, десять или тридцать лет назад? Может, он забыл, не боялся,
прямо не сказала, но ведь, когда с человеком долго живешь, так как знал, что никогда не сделает ничего плохого. Теперь,
незачем и говорить... Я был уверен, что она просто так, что представь себе, что вдруг, средь бела дня, при других людях,
она побоится... так ей все и выложил. На следующий день я встречаешь ЭТО во плоти, прикованное, к тебе, неистреби-
вспомнил, что оставил в ящике шкафа этот... препарат; она мое. Что это?
знала о нем — я принес его из лаборатории, он был мне ну- Я молчал.
жен; я объяснил ей тогда, как он действует. Я испугался, хо- — Станция,  — произнес он тихо.  — Станция Солярис.
тел пойти за ним, но потом подумал, что это будет выглядеть, — Но... что это, в конце концов? — спросил я нерешитель-
словно я принял ее слова всерьез, и... не пошел. На третий но. — Ведь вы с Сарториусом не преступники...
день я все-таки отправился... это не давало мне покоя. Она... — Ты же психолог, Кельвин! — нетерпеливо прервал он
когда я пришел, ее уже не было в живых. меня. — Кому хоть раз в жизни не снился такой сон, не явля-
— Ах ты, невинное дитя... лось такое видение? Возьмем... фетишиста, который влюбил-
От его слов меня взорвало. Но, взглянув на Снаута, я понял, ся, скажем, в клочок грязного белья. Рискуя жизнью, угрозами
что он не шутит. Я словно впервые увидел его. На сером лице и просьбами, он ухитряется раздобыть свой драгоценный, от-
в глубоких морщинах застыла непередаваемая усталость, он вратительный лоскут. Забавно, да? Он и брезгует предметом
выглядел как тяжелобольной. своей страсти, и сходит по нему с ума. И ради него готов по-
— Почему ты так говоришь?  — спросил я его в замеша- жертвовать своей жизнью, как Ромео ради Джульетты. Такое
тельстве. случается. Но ты, вероятно, понимаешь, что бывают и такие
— Потому, что история эта трагична. Нет, нет,  — бы- вещи... такие ситуации... которые никто не отважится пред-
стро добавил он, заметив, что я хочу его прервать, — ты по- ставить себе наяву, о которых можно только подумать, и то в
прежнему ничего не понимаешь. Конечно, ты можешь мучить- минуту опьянения, падения, безумия — называй, как хочешь.
ся, даже считать себя убийцей, но... это не самое страшное. И слово становится плотию. Вот и все.
— Да что ты! — язвительно воскликнул я. — Вот... и все, — бессмысленно повторил я. У меня шуме-
— Ей-богу, я рад, что ты мне не веришь. То, что произо- ло в голове. — А Станция? При чем здесь Станция?
шло, может быть страшным, но страшнее всего то, что... не — Что ты притворяешься, — огрызнулся Снаут, уставив-
происходило... Никогда. шись на меня. — Ведь я все время говорю о Солярис, только
— Не понимаю... — неуверенно произнес я. о Солярис, ни о чем другом. Я не виноват, что все так резко

110 111
отличается от твоих ожиданий. Впрочем, ты достаточно пере- чем? Сейчас меньше всего меня волнует механизм действия,
жил, чтобы по крайней мере выслушать меня до конца. Мы от- но, помилуй бог, зачем? Ты что, серьезно думаешь, что он игра-
правляемся в космос, готовые ко всему, то есть к одиночеству, ет с нами?! Или карает нас?! Да это прямо чернокнижие! Пла-
к борьбе, к страданиям и смерти. Из скромности мы вслух нета, покоренная каким-то дьяволом-великаном, который из
не говорим, но порою думаем о своем величии. А на самом сатанинского чувства юмора подбрасывает членам научной
деле — на самом деле это не всё, и наша готовность — толь- экспедиции адские твари! Полный идиотизм! Ты, вероятно,
ко поза. Мы совсем не хотим завоевывать космос, мы просто сам в него не веришь?!
хотим расширить Землю до его пределов. На одних планетах — Этот дьявол не так уж глуп, — процедил Снаут сквозь
должны быть пустыни вроде Сахары, на других — льды, как на зубы.
полюсе, или джунгли, как в бразильских тропиках. Мы гуман- Я удивленно посмотрел на него. В конце концов, у него
ны и благородны, не стремимся завоевывать другие расы, мы могли сдать нервы, подумал я, даже если происходящее на
стремимся только передать им наши достижения и получить Станции нельзя объяснить безумием. Реактивный психоз?.. —
взамен их наследие. Мы считаем себя рыцарями Святого Кон- промелькнуло у меня в голове. Снаут беззвучно засмеялся.
такта. Это вторая ложь. Мы не ищем никого, кроме челове- — Опять ставишь диагноз? Не спеши. В сущности, ты
ка. Нам не нужны другие миры. Нам нужно наше отражение. столкнулся с этим в такой легкой форме, что все еще ничего
Мы не знаем, что делать с другими мирами. С нас довольно и не понимаешь!
одного, мы и так в нем задыхаемся. Мы хотим найти свой соб- — Ага! Дьявол смилостивился надо мной!
ственный, идеализированный образ: планеты с цивилизация- Разговор начал раздражать меня.
ми, более совершенными, чем наша, или миры нашего при- — Чего ты, собственно, хочешь? Чтобы я тебе сказал, что
митивного прошлого. Между тем по ту сторону есть нечто, замышляют против нас икс биллионов кубометров метамор-
чего мы не приемлем, перед чем защищаемся, а ведь с Земли фической плазмы? Возможно, ничего.
привезли не только чистую добродетель, не только идеал ге- — Ничего?  — с недоумением переспросил я. Снаут по-
роического Человека! Мы прилетели сюда такими, каковы прежнему усмехался.
мы есть на самом деле; а когда другая сторона показывает нам — Ты же знаешь: наука занимается только тем, как проис-
нашу реальную сущность, ту часть правды о нас, которую мы ходит что-то, а не тем, почему происходит. Как? Все началось
скрываем, мы никак не можем с этим смириться! через восемь или девять дней после эксперимента с жестким
— Так что же это? — спросил я, терпеливо выслушав его. облучением. Может, Океан ответил на наше облучение каким-
— То, чего мы так хотели. Контакт с иной цивилизацией. то своим, может, прощупал лучами наш мозг и извлек из него
Вот он, этот Контакт! Увеличенное, как под микроскопом, определенные психические процессы, так сказать инкапсули-
наше собственное чудовищное безобразие, наше фиглярство рованные?
и позор!!! — Инкапсулированные?
Голос Снаута дрожал от ярости. Это меня заинтересовало.
— Итак, ты полагаешь, что это... Океан? Что это он? Но за- — Ну да, процессы, оторванные от всего остального,

112 113
замкнутые в себе, подавленные, замурованные, какие-то — Да. Так... как же это... выглядит?
воспалительные очаги памяти. Он принял их за проект... за — Они регенерируют в невероятном темпе. В немысли-
рецепт... Ведь ты знаешь, как сходны между собой асимме- мом темпе, прямо на глазах, поверь мне, и снова начинают ве-
тричные кристаллы хромосом и тех нуклеиновых соедине- сти себя, как... как...
ний цереброзидов, которые составляют основу процессов — Как?
запоминания... Наследственная плазма  — плазма «запоми- — Как их образы, живущие в нашей памяти, на основе ко-
нающая». Итак, он извлек это из нас, зарегистрировал, а по- торой...
том — сам знаешь, что было потом. Но почему он это сделал? — Да. Это правда,  — подтвердил я. Мазь таяла на моих
Ха! Во всяком случае, не для того, чтобы нас уничтожить. обожженных щеках и капала на руки. Я не обращал на это
Уничтожить нас можно гораздо проще. Вообще  — при его внимания.
возможностях,  — он мог сделать все что угодно, например — А Гибарян... знал? — неожиданно спросил я.
заменить нас двойниками. Снаут задумался.
— А!  — воскликнул я.  — Вот почему ты так испугался — Знал ли он то же, что и мы?
меня в первый вечер. — Да.
— Да. Впрочем, — добавил Снаут, — может, он так и сде- — Я почти уверен.
лал. Откуда ты знаешь, что я действительно тот старый, слав- — С чего ты взял? Он говорил тебе?
ный Мышонок, который прилетел сюда два года назад... — Нет. Но я нашел у него одну книгу...
Снаут хихикнул, словно наслаждаясь моей растерянно- — «Малый Апокриф»?! — закричал я, вскакивая с места.
стью, но тут же стал серьезным. — Да. А ты откуда знаешь? — спросил Снаут, неожи-данно
— Нет, нет, — проворчал он, — и так всего слишком мно- забеспокоившись, и уставился на меня. Я покачал головой.
го... Вероятно, различий гораздо больше, но я знаю одно: и — Не волнуйся. Ты же видишь, что я обожжен и совсем не
меня, и тебя можно убить. регенерирую, — успокоил я его. — О книге он оставил мне
— А их нельзя? письмо.
— И не пытайся! Не советую! Страшная картина! — Правда? Письмо? Что там написано?
— Ничем? — Немного. Это скорее записка, а не письмо. Библиогра-
— Не знаю. Во всяком случае, их нельзя ни отравить, ни фическая справка к «Соляристическому приложению» и к
прирезать, ни задушить... этому «Апокрифу». Что это такое?
— А если атомным лучеметом? — Старая история. Может быть, она нам что-нибудь даст.
— Ты смог бы? Держи.
— Не знаю. Если считать, что они не люди... Снаут достал из кармана тоненькую книгу в кожаном пе-
— В каком-то смысле они люди. Субъективно они люди. реплете, потертом на углах, и протянул мне.
Они не отдают себе отчета... в своем... происхождении. Ты, — А Сарториус?.. — спросил я, пряча книгу.
вероятно, заметил? — Что Сарториус? Каждый ведет себя в такой ситуации,

114 115
как... умеет. Он старается держаться нормально, для него это Снаут встал, я тоже поднялся.
значит — официально. — Послушай-ка, Снаут... Ты хотел бы ликвидировать Стан-
— Ну, знаешь ли! цию, но предпочитаешь, чтобы такое предложение исходило
— Тем не менее. Я однажды попал с ним в переплет, под- от меня?
робности не так уж важны, достаточно сказать, что у нас Снаут задумался.
осталось на восемь человек пятьсот килограммов кислорода. — Все гораздо сложнее. Конечно, мы можем убежать, хотя
Один за другим мы бросали обычные занятия, в конце концов бы на Сателлоид, и оттуда подать сигнал бедствия. Нас со-
мы все ходили небритые, только он брился, чистил ботинки. чтут, само собой разумеется, безумцами — какой-нибудь са-
Такой уж он человек. Конечно, что бы Сарториус теперь ни наторий на Земле, до тех пор пока мы спокойно не откажемся
сделал, все будет или притворством, или комедией, или пре- от своих слов  — ведь бывают случаи массового психоза на
ступлением. таких изолированных участках... Это было бы не самое худ-
— Преступлением? шее. Сад, тишина, белые комнаты, прогулки с санитарами...
— Ну скажем, не преступлением. Можно придумать Снаут говорил абсолютно серьезно, держа руки в карма-
какое-нибудь новое слово. Например, «реактивный развод». нах, уставившись невидящими глазами в угол. Красное солн-
Нравится? це уже зашло за горизонт, и пенистые волны океана пере-
— Ты весьма остроумен. плавились в чернильную пустыню. Небо горело. Над этим
— А ты хотел бы, чтобы я плакал? Предложи сам что- двухцветным, невыразимо мрачным пейзажем плыли облака
нибудь. с лиловыми краями.
— Ах, отстань! — Ты хочешь убежать? Хочешь? Или пока нет?
— Ладно, я говорю серьезно. Ты теперь знаешь приблизи- Снаут усмехнулся.
тельно столько же, сколько и я. У тебя есть какой-нибудь план? — Непреклонный завоеватель... ты еще не все отведал,
— Какой там план! Я не представляю, что буду делать, ког- иначе бы так не приставал. Дело не в том, чего я хочу, а в том,
да... снова явится... Должна явиться? какая есть возможность.
— Скорее всего, должна. — Какая возможность?
— Как же они проникают на Станцию, ведь Станция за- — Не знаю.
крыта герметично. Может, обшивка... — Итак, остаемся здесь? Думаешь, мы найдем способ...
Снаут покачал головой. Снаут взглянул на меня, худощавый, с шелушащимся, мор-
— Дело не в обшивке. Не имею понятия. Гость чаще всего щинистым лицом.
появляется, когда просыпаешься, а ведь надо же время от вре- — Кто знает. Может, все окупится, — сказал я. — Пожа-
мени спать. луй, об Океане мы не узнаем ничего, но, может быть, о себе...
— А если запереться? Снаут повернулся, взял свои бумаги и вышел. Мне хоте-
— Помогает ненадолго. Есть другие способы... сам знаешь лось его остановить, я открыл рот, но не произнес ни сло-
какие. ва. Делать было нечего, оставалось только ждать. Я смотрел

118 119
через иллюминатор на кроваво-черный Океан, почти не видя 17.20. Нахожусь в тумане. Высота 200. Видимость
его. Мне пришла в голову мысль — не спрятаться ли в какой- 20—40 метров. Штиль. Поднимаюсь до 400.
нибудь ракете на космодроме  — мысль несерьезная, более 17.45. Высота 500. Сплошной туман до самого гори-
того, глупая: все равно рано или поздно мне пришлось бы зонта. В тумане воронки, сквозь которые смутно видна
выйти оттуда. Я сел возле иллюминатора, достал книгу, кото- поверхность Океана. В них что-то происходит. Пыта-
рую дал мне Снаут. Было еще достаточно светло. Вся комната юсь войти в одну из воронок.
горела красным, страницы порозовели. Книга представляла 17.52. Вижу подобие водоворота: он выбрасывает
собой составленный неким Отто Равинцером, магистром желтую пену. Водоворот окружен стеной тумана. Вы-
философии, сборник статей и работ, сказать по правде, весь- сота 100. Снижаюсь до 20.
ма сомнительных. Каждой науке всегда сопутствует какая-
нибудь псевдонаука  — странное извращение науки в умах На этом кончался бортовой журнал Бертона. Продолже-
определенного толка: астрология — карикатура на астроно- ние так называемого рапорта составляли выдержки из исто-
мию, у химии была когда-то алхимия; понятно, конечно, что рии болезни, а точнее, текст показаний Бертона и вопросы
зарождение соляристики сопровождалось подлинным взры- членов комиссии.
вом умствования чудаков. В книге Равинцера была именно та-
кая псевдонаучная стряпня, от которой, следует справедливо «Бертон. Когда я снизился до 30 метров, держаться на
заметить, сам составитель решительно открещивался в своем такой высоте стало трудно, так как в круглом, свободном
предисловии. Он просто считал, не без основания, что такой от тумана просвете дул порывистый ветер. Мне при-
сборник может служить ценным документом эпохи, как для шлось внимательно следить за управлением, поэтому я
историков, так и для психологов науки. некоторое время — минут десять или пятнадцать — не
Рапорт Бертона занимал в книге немаловажное место. Он выглядывал из гондолы. В результате я нечаянно вошел
состоял из нескольких частей. Сначала шли весьма лаконич- в туман, меня загнал в него сильный порыв ветра. Это
ные записи в бортовом журнале. был не обычный туман, а что-то вроде коллоидной взве-
си: все стекла затянуло. Было очень трудно их очистить.
С 14.00 до 16.40 по условному времени экспедиции записи Взвесь очень липкая. Тем временем из-за сопротивле-
были краткими и однообразными. ния того, что я называю туманом, обороты винта упа-
Высота 1000 — или 1200 — или 800 метров. Океан ли процентов на тридцать, и я стал терять высоту. Летя
пуст. совсем низко и опасаясь капотировать на волну, я дал
Запись повторялась несколько раз. полный газ. Машина перестала снижаться, но высоты
16.40. Поднимается красный туман. Видимость 700 не набирала. У меня оставалось еще четыре патрона ра-
метров. Океан пуст. кетных ускорителей. Я не воспользовался ими, полагая,
17.00. Туман сгущается, штиль, видимость 400 ме- что ситуация может усложниться и они мне еще пона-
тров, есть просветы. Снижаюсь до 200. добятся. На полных оборотах возникла очень сильная

120 121
вибрация, видимо, странная взвесь облепила винт, од-
нако стрелка высотомера по-прежнему стояла на нуле,
и я ничего не мог сделать. Солнца я не видел с той ми-
нуты, как вошел в туман, но там, где оно должно было
находиться, туман багрово светился. Я описывал круги,
надеясь в конце концов выйти в просвет, свободный от
тумана, и, действительно, примерно через полчаса мне
это удалось. Я очутился на чистом участке, имевшем
форму почти правильного круга диаметром в несколько
сот метров, очерченного туманом. Туман клубился, как
при сильных воздушных течениях. Поэтому я старался
по мере возможности держаться в центре „дыры“: там
было тише. По моим наблюдениям, поверхность Океа-
на изменилась. Волны почти исчезли, а верхний слой
жидкости, из которой состоит Океан, стал полупро-
зрачным, с дымчатыми пятнами. Они постепенно ис-
чезали. Вскоре верхний слой стал совсем прозрачным,
и сквозь его толщу, достигавшую нескольких метров, я
смог заглянуть в глубину. Там собиралось что-то вро-
де желтой грязи, тонкими, вертикальными струйками
поднимавшейся вверх; всплывая на поверхность, эта
субстанция начинала блестеть, бурлила, пенилась и
застывала, напоминая густой, подгоревший сахарный
сироп. Это вещество — не то грязь, не то слизь — об-
разовывало утолщения, наросты на поверхности, по-
хожие на цветную капусту, и постепенно принимало
самые различные формы. Меня стало сносить в туман,
я вынужден был заняться винтом и рулями, а когда, спу-
стя несколько минут, выглянул, то увидел внизу нечто
вроде сада. Да, вроде сада. Я видел карликовые деревья,
живую изгородь, дорожки — не настоящие, а из того же
самого вещества, которое, совсем застыв, напоминало
желтоватый гипс. Так это выглядело. Вся поверхность

122
сверкала; я снизился, насколько мог, чтобы тщательно нации не может быть и речи: во-первых, я чувствовал
все осмотреть. себя нормально, во-вторых, их у меня вообще никог-
Комиссия. Были ли на деревьях и растениях, кото- да не было. Когда я поднялся на высоту 300 метров,
рые ты видел, листья? туман подо мной, продырявленный воронками, вы-
Бертон. Нет. Это было что-то вроде макета. Да, глядел, как сыр. Одни из этих „дыр“ были пусты, в них
да, все выглядело, как макет. Но пожалуй, макет в на- виднелись волны Океана, в других что-то клубилось. Я
туральную величину. Потом все полопалось и разло- снизился в одну из воронок и с высоты сорока метров
малось, сквозь абсолютно черные трещины на поверх- увидел, что под поверхностью Океана  — совсем не-
ность полезла густая слизь, часть ее стекала, а часть глубоко  — лежит как бы стена очень большого зда-
оставалась и застывала, все забурлило, покрылось ния; она четко просматривалась сквозь волны, в ней
пеной, я ничего больше не видел, кроме пены. Тут на были ряды правильной формы отверстий, похожих на
меня со всех сторон стал наступать туман, я прибавил окна; в некоторых окнах, по-моему, что-то двигалось,
обороты и поднялся до 300 метров. но в этом я не совсем уверен. Стена стала понемногу
Комиссия. Ты твердо уверен, что виденное тобою подниматься и выступать из Океана, с нее водопадами
напоминало именно сад? стекала слизь и свешивались какие-то прожилки. Вдруг
Бертон. Да. Я заметил различные детали: напри- стена распалась на две части и стала быстро опускать-
мер, в одном углу, помню, стояли в ряд квадратные ко- ся в глубину, а потом исчезла. Я опять набрал высоту и
робочки. Позже мне пришло в голову: вероятно, это летел прямо над туманом — шасси почти касалось его.
пасека. Следующий воронкообразный просвет был в несколь-
Комиссия. Позже? Не в тот момент, когда ты уви- ко раз больше первого. Еще издали я увидел: там плава-
дел? ет что-то светлое, почти белое, очертания напоминали
Бертон. Нет, ведь все было как из гипса. Я видел и человеческую фигуру. Я подумал — не скафандр ли это
другое. Фехнера. Опасаясь потерять это место, я круто развер-
Комиссия. Что именно? нул машину. Фигура чуть приподнялась: казалось, она
Бертон. Не могу сказать, я не успел как следует плывет или стоит по пояс в волнах. Второпях я слиш-
рассмотреть. По-моему, под некоторыми кустами ле- ком резко убрал высоту и почувствовал, как шасси за-
жали какие-то предметы, продолговатые, с зубьями, дело за что-то мягкое  — наверное, за гребень волны,
они были похожи на гипсовые слепки с маленьких са- довольно высокой в этом месте. Человек — да, да, че-
довых машин. Но в этом я не уверен. А в том, что гово- ловек — был без скафандра, и все же он шевелился.
рил раньше, не сомневаюсь. Комиссия. Видел ли ты его лицо?
Комиссия. Ты не подумал, что у тебя галлюцина- Бертон. Да.
ции? Комиссия. Кто это был?
Бертон. Нет. Я думал, что это мираж. О галлюци- Бертон. Ребенок.

124 125
Комиссия. Какой ребенок? Ты видел его когда- глаза, производил различные движения  — отврати-
нибудь раньше? тельные движения! Вот именно, отвратительные. Ведь
Бертон. Нет. Никогда. Во всяком случае, я этого движения были не его.
не помню. Как только я приблизился  — сначала меня Комиссия. Как это понять?
­отделяло от него метров сорок или немного больше, — Бертон. Я был от него метрах в пятнадцати, ну мо-
я сразу понял, что здесь что-то не так. жет, в двадцати. Я уже говорил, какой он огромный,
Комиссия. Что ты имеешь в виду? поэтому мне было очень хорошо его видно. Глаза его
Бертон. Сейчас объясню. Сперва я растерялся, а блестели, он казался живым, но вот движения... Словно
потом понял: ребенок был необычайно большого ро- кто-то испытывал... проводил испытания...
ста. Мало сказать, исполинского. Он был ростом метра Комиссия. Что ты имеешь в виду? Постарайся
в четыре. Точно помню: когда шасси ударилось о волну, объяснить точнее.
лицо ребенка находилось немного выше моего, а я, хоть Бертон. Не знаю, удастся ли. Так мне казалось. Ин-
и сидел в кабине, был, вероятно, метрах в трех от по- туитивно. Я не старался разобраться в своих впечатле-
верхности Океана. ниях. Движения были неестественные.
Комиссия. Если он был такой огромный, из чего Комиссия. Ты имеешь в виду, что руки, предполо-
ты заключил, что это ребенок? жим, двигались так, словно в них совсем не было суста-
Бертон. Из того, что он был совсем маленький. вов?
Комиссия. Не кажется ли тебе, Бертон, что твой Бертон. Нет. Не то. Просто... движения были бес-
ответ нелогичен? смысленные... Всякое движение обычно целенаправ-
Бертон. Нет. Не кажется. Я ведь видел его лицо. Да ленно...
и телосложение было детское. Он показался мне поч- Комиссия. Ты так думаешь? Движения грудного
ти... почти грудным. Нет, не то. Ему могло быть два или младенца не всегда целенаправленны.
три года. У него были черные волосы и голубые гла- Бертон. Знаю. Но движения младенца беспорядоч-
за — громадные! И он был голый, совсем голый, слов- ны, у него нет координации. А эти... Да, эти движения
но только что родился. И мок-рый, а точнее, покры- были методичны. Они следовали друг за другом, повто-
тый слизью, кожа у него блестела. Эта картина ужасно рялись. Будто кто-то пытался установить, что именно
подействовала на меня. Больше я не верил ни в какие ребенок может сделать руками, а что  — туловищем и
миражи. Ведь я рассмотрел ребенка слишком хорошо. ртом. Но страшнее всего выглядело лицо, вероятно по-
Волны раскачивали его, и, кроме того, он сам двигался. тому, что лицо обычно очень выразительно, а тут оно
Отвратительно! было как... нет, не могу объяснить. Лицо было живое, но
Комиссия. Почему? Что он делал? не человеческое, понимаете, черты лица, глаза, кожа —
Бертон. Он был похож на музейный экспонат, на все, как у человека, а выражение, мимика — нет.
какую-то куклу, только живую. Открывал и закрывал Комиссия. Может быть, ребенок гримасничал?

126 127
Знаешь ли ты, как выглядит человеческое лицо во время Базу, хотя и знал, что нет связи.
приступа эпилепсии? Комиссия. Попытался ли ты тогда вернуться?
Бертон. Да. Я видел такой приступ. Понимаю Бертон. Нет. Выбравшись наконец из тумана, я по-
вопрос. Нет, здесь было другое. При эпилепсии  — думал, что Фехнер, может быть, в какой-нибудь ворон-
судороги­ и конвульсии, а тут — абсолютно плавные и ке. Бессмыслица? Конечно. Но я так думал. Раз тут та-
непрерывные движения, с переливами, если можно так кое творится, решил я, то, может, и Фехнера мне удастся
сказать. И лицо... Не бывает так, чтобы одна половина найти. Поэтому я наметил, что осмотрю столько про-
лица была веселой, а другая  — грустной, одна часть светов в тумане, сколько смогу. Но в третий раз я увидел
выражала угрозу или испуг, а другая — торжество или такое, что, набрав высоту, понял: больше мне не выдер-
что-нибудь в этом роде, а тут было именно так. Кроме жать. Не выдержать! Должен сказать... впрочем, это вам
того, и движения, и мимика менялись с необыкновен- известно. Мне стало дурно, меня стошнило. До сих пор
ной быстротой. Я пробыл там очень недолго, секунд де- я никогда не испытывал ничего подобного, меня никог-
сять. Не знаю даже, десять ли. да не мутило.
Комиссия. И ты заявляешь, что все рассмотрел за Комиссия. Это был симптом отравления, Бертон.
несколько секунд? Кстати, как ты определил, сколько Бертон. Возможно. Но то, что я увидел в третий раз,
прошло времени? Ты проверял по часам? я не придумал. Это не был симптом отравления.
Бертон. Нет. На часы я не смотрел. Но я летаю уже Комиссия. На каком основании ты так утвержда-
шестнадцать лет. В моей профессии главное  — уметь ешь?
чувствовать время с точностью до секунды, я имею в Бертон. Это была не галлюцинация. Ведь галлюци-
виду быстроту реакции. Это необходимо при посадке. нацию создает мой собственный мозг, не правда ли?
Пилот, который не может, независимо от обстоятельств, Комиссия. Правда.
сориентироваться, сколько прошло секунд — пять или Бертон. Вот именно. А такого он не мог создать. Я
десять, никогда не станет мастером своего дела. Это от- никогда в это не поверю. Мой мозг на такое не спосо-
носится и к наблюдениям. С годами привыкаешь схва- бен.
тывать все на лету. Комиссия. Постарайся рассказать, что это было.
Комиссия. Это все, что ты видел? Бертон. Сначала я должен узнать, как отнесется ко-
Бертон. Нет. Но остального я точно не помню. Ве- миссия к уже сказанному мною.
роятно, все так подействовало на меня, что мой мозг Комиссия. Разве это имеет значение?
прямо-таки отключился. Туман стал надвигаться, и мне Бертон. Для меня имеет. Принципиальное. Как я
пришлось набирать высоту. Как и когда я ее набрал, не говорил, я видел нечто такое, чего никогда не забуду.
помню. Впервые в жизни я чуть не капотировал. Руки у Если комиссия признает все, сообщенное мною, прав-
меня тряслись, я не мог как следует держать рычаг ру- доподобным хоть на один процент и решит, что надо
левого управления. Кажется, я что-то кричал и вызывал начать соответствующие исследования Океана именно

128 129
в таком направлении, то я все расскажу. Но если комис- Мессенджера, заявившего, что рассказанное Бертоном
сия намерена счесть эти сведения моим бредом, я не могло, как он полагает, произойти в действительности
скажу больше ничего. и заслуживает тщательного исследования. Теперь все.
Комиссия. Почему? Бертон. Я настаиваю на своем вопросе.
Бертон. Потому что мои галлюцинации, пусть са- Председатель. Все очень просто: „почти ничего“
мые ужасные, — мое частное дело. А опыт моего пре- означает, что некие реальные явления могли послужить
бывания на планете Солярис не может считаться моим исходным пунктом твоих галлюцинаций,
частным делом. Бертон. В ветреную ночь самый нормальный чело-
Комиссия. Должно ли это означать, что, пока ком- век может принять колышущийся куст за фигуру. А тем
петентные органы экспедиции не примут решения, ты более на чужой планете, когда на мозг наблюдателя дей-
отказываешься отвечать? Ты понимаешь, конечно, что ствует яд. Это сказано не в упрек тебе, Бертон. Каково
комиссия не уполномочена принимать решение? твое решение?
Бертон. Так точно». Бертон. Сначала я хотел бы узнать, будет ли иметь
последствия особое мнение доктора Мессенджера.
На этом заканчивался первый протокол. Был еще фрагмент Председатель. Практически не будет, то есть ис-
второго, составленного спустя одиннадцать дней. следований в данном направлении никто вести не ста-
нет.
«Председатель. ...принимая во внимание все вы- Бертон. Нашу беседу заносят в протокол?
шеизложенное, комиссия в составе трех врачей, трех Председатель. Да.
биологов, одного физика, одного инженера-механика Бертон. В таком случае я хотел бы заявить, что комис-
и заместителя начальника экспедиции пришла к заклю- сия проявила неуважение не ко мне — я здесь не в счет, —
чению, что описанные Бертоном события представля- а к самому духу экспедиции. Я еще раз хочу подчеркнуть,
ют собой проявления галлюцинаторного синдрома, что отказываюсь отвечать на дальнейшие вопросы.
развившегося под влиянием отравления атмосферой Председатель. У тебя все?
планеты, с симптомами помрачения сознания, которым Бертон. Да. Но я хотел бы встретиться с доктором
сопутствовало возбуждение ассоциативных зон коры Мессенджером. Возможно ли это?
головного мозга, и что в реальной действительности Председатель. Разумеется».
не было ничего или почти ничего, соответствовавшего
этим событиям. Так заканчивался второй протокол. Внизу мелким шриф-
Бертон. Простите. Что значит „ничего или почти том было напечатано примечание, в котором говорилось,
ничего“? Как это понять? что доктор Мессенджер на другой день почти три часа бесе-
Председатель. Я еще не все сказал. В протокол довал с Бертоном с глазу на глаз, после чего обратился в Со-
занесено особое мнение физика, доктора Арчибальда вет экспедиции, добиваясь расследования показаний пилота.

130 131
Мессенджер­ утверждал, что в пользу такого расследования того, как Фехнер и Каруччи отправились в полет, в цен-
говорят дополнительные данные, полученные от Бертона, ко- тре красного солнца появилось пятно, корпускулярное
торые могут быть обнародованы только в том случае, если Со- излучение которого, по данным Сателлоида, прервало
вет примет положительное решение. Совет в лице Шенагана­, радиосвязь в районе южного полушария  — там нахо-
Тимолиса и Трайе отнесся к заявлению Мессенджера отрица- дилась наша База. Из всех исследовательских групп на
тельно, и дело было прекращено. самое большое расстояние от Базы удалились Фехнер
В книге приводилась также фотокопия одной страницы и Каруччи.
письма, найденного после смерти Мессенджера в его бума- Такого плотного и устойчивого тумана при абсо-
гах. Вероятно, это был черновик. Равинцеру не удалось уста- лютном штиле мы не наблюдали ни разу за все время
новить, к чему привело это письмо и было ли оно вообще от- пребывания на планете, вплоть до дня катастрофы.
правлено. Я считаю, что все, виденное Бертоном, было частью
„операции Человек“, выполненной этим клейким чу-
«...их потрясающая тупость, — так начинался текст. — довищем. Подлинным источником всех образований,
Заботясь о своем авторитете, члены Совета —а кон- замеченных Бертоном, был Фехнер, его мозг, подвер-
кретно Шенаган и Тимолис (голос Трайе не в счет) — гнутый какому-то непонятному для нас „психическому
отклонили мои требования. Теперь я обращаюсь вскрытию“; в порядке эксперимента воспроизводились,
непосредственно в Институт, но ты сам понимаешь, реконструировались некоторые (вероятно, наиболее
что это лишь бессильный протест. Связанный словом, я устойчивые) отпечатки в его памяти.
не могу, к сожалению, передать тебе, что рассказал мне Знаю, это звучит, как фантастика; знаю, я могу оши-
Бертон. На решение Совета, разумеется, повлияло то, баться. Поэтому я и прошу у тебя помощи. Сейчас я на
что с такими потрясающими сведениями пришел чело- Аларихе и жду твоего ответа. Твой А».
век без ученой степени. А ведь многие исследователи
могли бы позавидовать трезвости ума и наблюдательно- Стемнело, книжка в моей руке стала серой, я читал с тру-
сти этого пилота. Пожалуйста, сообщи мне с обратной дом, буквы сливались. На середине страницы текст обрывал-
почтой следующее: ся — я добрался до конца истории, после моих собственных
1) биографию Фехнера, начиная с детства; переживаний показавшейся мне весьма правдоподобной.
2) все, что тебе известно о его семье и семейных об- Я  повернулся к иллюминатору. Он стал густо-фиолетовым,
стоятельствах; кажется, у него остался маленький ребе- на горизонте еще тлели угольками облака. Океан, окутанный
нок; тьмой, был невидим. Я слышал слабый шелест бумажных по-
3) топографический план населенного пункта, где лосок у отверстий вентиляторов. Нагретый воздух, с чуть
Фехнер вырос. заметным запахом озона, казался безжизненным. Кругом
Мне хотелось бы еще изложить тебе свое мнение ни звука. Я подумал, что в нашем решении остаться нет ни-
обо всем этом. Ты знаешь, через какое-то время после чего героического. Период беззаветной борьбы, отважных

134 135
э­ кспедиций, тяжелых потерь, подобных гибели Фехнера  —
первой жертвы Океана, давно уже прошел. Мне было почти
безразлично, кто «в гостях» у Снаута или Сарториуса. Скоро,
подумал я, мы перестанем стыдиться и прятаться друг от дру-
га. Если мы не сможем избавиться от «гостей», то привыкнем
к ним и будем жить с ними, а если их создатель изменит пра-
вила игры, мы приспособимся и к новым, хотя сначала станем
отбрыкиваться, метаться, может быть, кто-нибудь из нас по-
кончит с собой, но в конце концов все придет в равновесие. Конференция
В комнате сгущалась темнота, напоминавшая земную. Ни-
чего не было видно, кроме светлых контуров умывальника и
зеркала. Я встал, ощупью нашел на полке вату, обтер влаж- Я лежал на спине, голова Хэри покоилась на моем пле-
ным тампоном лицо и лег на койку. Шелест вентилятора надо че, я был не в состоянии ни о чем думать. Темнота в комнате
мной то нарастал, то затихал, словно там билась ночная ба- оживала: я слышал какие-то шаги; стены исчезли; надо мной
бочка. Я не различал даже иллюминатора, все залила черно- что-то громоздилось, все выше и выше, до бесконечности;
та, лишь тоненькая полоска неизвестно откуда доходившего меня что-то пронизывало насквозь, обнимало, не прикасаясь;
слабого света маячила передо мной, не то на стене, не то где- темнота, прозрачная, непереносимая, душила меня. Где-то
то далеко, в глубине океанской пустыни. Я вспомнил, как на- очень далеко билось мое сердце. Я сосредоточил все свое
пугал меня вчера вечером безжизненный взгляд солярийских внимание, собрал последние силы, ожидая агонии. Она никак
просторов, и мне стало смешно. Теперь я его не боялся и во- не наступала. Я только все уменьшался, а невидимое небо, не-
обще ничего не боялся. Я поднес руку к глазам. Фосфориче- видимый горизонт — все пространство, лишенное форм, туч,
ским блеском светился циферблат. Через час взойдет голубое звезд, отступая и увеличиваясь, втягивало меня в свой центр.
солнце. Я наслаждался темнотой, глубоко дышал, ни о чем не Я пытался зарыться в свою постель, но подо мной ничего не
думая. было. Мрак больше ни от чего не спасал. Стиснув руки, я за-
Шевельнувшись, я почувствовал на бедре плоский магни- крыл ими лицо, но и лица у меня уже не было. Пальцы прошли
тофон. Ах, да, Гибарян. Его голос, записанный на пленку. Мне насквозь, хотелось закричать, завыть...
даже не пришло в голову воскресить его, выслушать. А ведь Серо-голубая комната. Вещи, полки, углы — все матовое,
это было единственное, что я мог сделать для Гибаряна. Я все обозначено только контурами, лишено собственных кра-
достал магнитофон и хотел спрятать его под койку. Раздался сок. В иллюминаторе — ярчайшая, перламутровая белизна,
шорох, слабо скрипнула дверь. безмолвие. Я обливался потом. Покосившись на Хэри, я уви-
— Крис?.. — послышался тихий голос. — Ты здесь, Крис? дел: она смотрит на меня.
Как темно! — У тебя не затекло плечо?
— Ничего, — сказал я. — Не бойся. Иди ко мне. — Что?

137
Хэри подняла голову. У нее были глаза такого же цвета, как — Я думаю, довольно долго. Тебе не хочется?
и комната,  — серые, лучезарные, под черными ресницами. Она, не мигая, внимательно глядела на меня. Моргает ли
Я почувствовал тепло ее шепота раньше, чем понял ее слова. она вообще? Я не знал. Хэри потянула одеяло, и на ее руке за-
— Нет. Ах да, затекло. розовело маленькое треугольное пятнышко.
Я положил руку на ее плечо и вздрогнул от прикоснове- — Почему ты так смотришь?
ния. Потом я привлек ее к себе. — Ты красивая.
— Тебе снилось что-то страшное? Хэри улыбнулась  — из вежливости, в ответ на мой ком-
— Снилось? Да, снилось. А ты не спала? плимент.
— Не знаю. Кажется, не спала. Мне не хочется спать. А ты — Правда? А ты смотришь так, словно... словно...
спи. Почему ты так смотришь? — Что?
Закрыв глаза, я чувствовал, как равномерно, спокойно — Словно ищешь чего-то.
бьется ее сердце там, где гулко стучит мое. Бутафория, поду- — Ну что ты говоришь!
мал я. Но меня больше ничто не удивляло, ничто, даже мое — Нет, не ищешь, а думаешь, будто со мной что-то произо-
равнодушие. Страх и отчаяние миновали, я ушел от них дале- шло или я тебе чего-то не сказала.
ко, — так далеко, как никто на свете. Я прикоснулся губами к — Что ты, Хэри!
ее шее, потом ниже, к маленькой, гладкой, как стенки ракови- — Раз ты отпираешься, значит, так и есть. Как хочешь!
ны, впадинке. И здесь тоже бился пульс. За пылавшими стеклами рождался мертвящий голубой
Я приподнялся на локте. Мягкий рассвет сменился резким зной. Заслоняя рукой глаза, я поискал очки. Они лежали на
голубым заревом, весь горизонт пылал. Первый луч стрелой столе. Встав на колени, я надел очки и увидел в зеркале от-
прошел через комнату, все заблестело, луч радугой прело- ражение Хэри. Она ждала. Когда я снова сел рядом, Хэри
мился в зеркале, на ручках, на никелевых трубках; казалось, улыбнулась.
что на своем пути свет ударяет в каждую плоскость, желая — А мне?
освободиться, разнести тесное помещение. Смотреть было Я не сразу понял.
больно. Я отвернулся. Зрачки у Хэри сузились. Она подняла — Очки?
на меня глаза. Встав, я начал шарить в ящиках, на столике у окна. Я на-
— Это день наступает? — глухо спросила Хэри. шел двое очков, и те, и другие были слишком велики, подал
Все было не то во сне, не то наяву. очки Хэри. Она надела одни, потом вторые. Очки съезжали ей
— Здесь всегда так, дорогая. на нос.
— А мы? С протяжным скрежетом поползли заслонки, закрывая
— Ты о чем? иллюминаторы. Через минуту на Станции, которая, как чере-
— Мы здесь долго пробудем? паха, спряталась в свой панцирь, наступила ночь. На ощупь я
Мне стало смешно. Но неясный звук, вырвавшийся из моей снял с Хэри очки и вместе со своими положил под койку.
груди, был мало похож на смех. — Что мы будем делать? — спросила Хэри.

138 139
— То, что делают ночью, — спать. лежащих рядом совершенно одинаковых белых платья с крас-
— Крис! ными пуговицами — одно, которое помог ей снять, разрезав,
— Что? и второе, в котором она пришла вчера. На сей раз она сама
— Может, сделать тебе новый компресс? распорола ножницами шов, сказав, что застежка, вероятно,
— Нет, не надо. Не надо... любимая. сломалась.
Говоря, я сам не понимал, притворяюсь я или нет. В тем- Эти одинаковые платья были самым страшным из всего,
ноте я обнял ее хрупкие плечи и, чувствуя их дрожь, внезапно что пережил я до сих пор. Хэри возилась в шкафчике с ле-
поверил, что это Хэри. Впрочем, не знаю. Мне вдруг показа- карствами, наводя в нем порядок. Я незаметно отвернулся и
лось — обманываю я, а не она. Хэри такая, как есть. до крови укусил себе руку. Не сводя глаз с платьев, вернее,
Потом я несколько раз засыпал, вздрагивая, просыпался, с одного и того же, повторенного дважды, я попятился к
бешено колотившееся сердце постепенно успокаивалось. двери. Вода по-прежнему с шумом текла из крана. Я открыл
Смертельно измученный, я прижимал к себе Хэри. Она осто- дверь, тихо выскользнул в коридор и осторожно закрыл ее. До
рожно прикасалась к моему лицу, ко лбу, проверяя, нет ли у меня доносился приглушенный плеск льющейся воды и звя-
меня жара. Это была Хэри, самая настоящая Хэри, никакой канье стекла. Неожиданно все смолкло. Коридор освещался
другой быть не могло. продолговатыми лампами на потолке, расплывчатое пятно
От этой мысли что-то во мне изменилось, я успокоился и отраженного света лежало на двери, возле которой я ждал,
почти тут же уснул. стиснув зубы. Я схватился за ручку, хотя не надеялся удер-
Меня разбудило нежное прикосновение. На лбу я почув- жать ее. Резкий рывок — я чуть не выпустил ручку, но дверь
ствовал приятную прохладу. Мое лицо было накрыто чем-то не открылась, а только задрожала, раздался оглушительный
влажным и мягким, потом это мягкое медленно поднялось, я треск. Пораженный, я выпустил ручку и отступил — с дверью
увидел склонившуюся надо мной Хэри. Обеими руками она творилось что-то невероятное: ее гладкая пластиковая плита
выжимала над фарфоровой мисочкой марлю. Рядом стоял гнулась, словно с моей стороны ее вдавливали внутрь комна-
флакон с с жидкостью от ожогов. Хэри улыбнулась мне. ты. Эмаль отскакивала маленькими кусочками, обнажая сталь
— Ну ты и спишь, — сказала она, снова накладывая мар- дверного косяка, который натягивался все сильнее. Я понял:
лю. — Тебе больно? Хэри тянет на себя дверь, которая открывается в коридор.
— Нет. Свет преломился на белой плоскости, как в вогнутом зерка-
Я сморщил лоб. Действительно, ожога не ощущалось. ле; раздался сильный хруст, и плита, изогнувшись, треснула.
Хэри сидела на краю койки, завернувшись в мужской купаль- Одновременно ручка, вырванная из гнезда, влетела в комнату.
ный халат, белый с оранжевыми полосками; ее черные воло- В проломе показались окровавленные руки и, оставляя крас-
сы рассыпались по воротнику. Она высоко, до локтей, засу- ные следы на лакированной поверхности двери, тянулись ко
чила рукава, чтобы они не мешали. Мне страшно захотелось мне — дверь разломилась надвое и повисла на скобах. Бело-
есть, пожалуй, часов двадцать у меня ничего не было во рту. оранжевый призрак с мертвенно-бледным лицом бросился
Когда Хэри сняла с моего лица компресс, я встал и увидел два мне на грудь, захлебываясь от рыданий.

142 143
Я был так потрясен, что даже не пытался бежать. Хэри кон- — Ты. Разве ты не помнишь?
вульсивно хватала воздух, билась головой о мое плечо, ее во- — Не помню. Я вдруг заметила, что тебя нет, очень испуга-
лосы растрепались. Обняв Хэри, я почувствовал, что ее тело лась и...
обмякло в моих руках. Протиснувшись в разбитую дверь, я — И что?
внес Хэри в комнату, положил ее на койку. Ногти у Хэри были — Стала тебя искать, сначала подумала, может быть, ты в
поломаны и окровавлены, кожа на ладонях содрана. Я погля- душевой...
дел на ее лицо — открытые глаза смотрели сквозь меня. Только теперь я увидел, что шкаф, закрывающий вход в ду-
— Хэри! шевую, отодвинут в сторону.
Она что-то невнятно пробормотала. — А потом?
Я поднес палец к ее глазам. Веко закрылось. Я пошел к — Я побежала к двери.
шкафчику с лекарствами. Койка скрипнула. Я обернулся. — И что?
Хэри сидела выпрямившись, со страхом глядя на свои окро- — Не помню. Что-то произошло?
вавленные руки. — Что?
— Крис, — простонала она, — я... я... что со мной? — Не знаю.
— Ты поранилась, выламывая дверь, — сухо сказал я. — А что ты помнишь? Что было потом?
Губы меня не слушались, нижнюю кололо, как иголками. — Я сидела здесь, на койке.
Я прикусил ее зубами. — А ты помнишь, как я принес тебя сюда?
Хэри какое-то время рассматривала свисающие с прито- Хэри колебалась. Уголки губ у нее опустились, лицо стало
локи зазубренные куски пластика, потом перевела глаза на напряженным.
меня. Подбородок у нее задрожал, я заметил, с каким трудом — Кажется... Может быть. Сама не знаю.
она старается побороть страх. Она встала, подошла к разломанной двери.
Я разрезал марлю на куски, вынул из шкафчика лекарство — Крис!
и подошел к койке. Все выпало у меня из рук, стеклянная ба- Я обнял ее сзади за плечи. Хэри дрожала. Вдруг она обер-
ночка с коллодием разбилась, но я даже не наклонился. Она нулась, ища моего взгляда.
была уже не нужна. — Крис, — шептала она, — Крис.
Я поднял руку Хэри. Вокруг ногтей запеклась кровь, но — Успокойся.
раны исчезли, ладонь затянулась молодой, розовой кожицей, — Крис, неужели... Крис, неужели у меня эпилепсия?
порезы заживали прямо на глазах. Эпилепсия, господи! Мне стало смешно.
Я сел, погладил Хэри по лицу и попытался улыбнуться ей. — Что ты, дорогая. Просто дверь, знаешь ли, здесь такие
Не скажу, что мне удалось это. двери...
— Почему ты так сделала, Хэри? Мы вышли из комнаты, когда заслонки иллюминатора с
— Не может быть... Я?.. протяжным визгом поднялись и показался погружающийся в
Она глазами указала на дверь. Океан солнечный диск.

144 145
Я направился в небольшую кухню, расположенную в про- — Не морочь голову, Кельвин. Сарториус хочет с тобой
тивоположном конце коридора. Мы хозяйничали вместе с встретиться, вернее, с нами.
Хэри, обшаривая шкафчики и холодильник. Скоро я обнару- — Какая новость, — удивился я. — А что с... — Я не за-
жил, что Хэри не очень-то умеет готовить, а может только от- кончил, потом добавил: — Он один?
крывать консервные банки. Это умел и я. Я проглотил содер- — Нет. Я неточно выразился. Он хочет с нами погово-
жимое двух банок и выпил несчетное количество чашек кофе. рить. Соединимся втроем, по видеофону, но только заслоним
Хэри тоже ела, но ела, как едят иногда дети, не желая огорчать экран.
взрослых, — без аппетита, машинально и безразлично. — Ах, так? Почему же он не позвонил прямо мне? Ему
Потом мы пошли в маленькую операционную, которая на- стыдно?
ходилась рядом с радиостанцией. У меня созрел план. Хэри я — Что-то в этом роде, — пробормотал Снаут. — Ну как?
сказал, что хочу ее на всякий случай обследовать. Я располо- — Значит, нам надо договориться? Давай через час. Хо-
жился на складном кресле и достал из стерилизатора шприц рошо?
и иглы. Где что находится, я знал почти на память, так вы- — Хорошо.
муштровали нас на Земле, на тренажере. Взяв каплю крови из На маленьком — не больше ладони — экране я видел толь-
пальца Хэри, я сделал мазок, высушил его в эксикаторе, об- ко его лицо. Снаут испытующе глядел мне в глаза. В трубке
работал ионами серебра в высоком вакууме. потрескивали разряды.
Реальность этой работы успокаивала. Хэри, лежа на ку- Потом Снаут нерешительно произнес:
шетке, разглядывала операционную, заставленную различны- — Как ты поживаешь?
ми аппаратами. — Сносно. А ты?
Тишину прервало жужжание внутреннего телефона. Я — Полагаю, немного хуже, чем ты. Я мог бы?..
взял трубку. — Ты хотел бы прийти ко мне? — догадался я.
— Кельвин слушает, — сказал я, не сводя глаз с Хэри. Она Я посмотрел через плечо на Хэри. Она свесила голову с по-
казалась вялой — видимо, устала от пережитого за последние душки и лежала, закинув ногу на ногу, со скуки подбрасывая
часы. серебристый шарик, которым заканчивалась цепочка у по-
— Ты в операционной? Наконец-то!  — услышал я вздох ручня кресла.
облегчения. — Брось это, слышишь? Брось! — раздался громкий голос
Это был Снаут. Я ждал, прижав трубку к уху. Снаута.
— У тебя «гость», да? Я увидел на экране его профиль. Больше я ничего не рас-
— Да. слышал, он закрыл рукой микрофон, я видел только его шеве-
— И ты занят? лившиеся губы.
— Да. — Нет, я не могу прийти. Может, потом. Через час, — бы-
— Кое-какие исследования, а? стро сказал он, и экран погас.
— А что? Ты хотел бы сыграть партию в шахматы? Я повесил трубку.

146 147
— Кто это был? — равнодушно спросила Хэри. Ничего, однако, не произошло. Я должен был увидеть мер-
— Да тут, один. Снаут. Кибернетик. Ты его не знаешь. цание студенисто дрожащих атомов, но их не было. Экран
— Еще долго? отливал незамутненным серебром. Я повернул рукоятку до
— А что, тебе скучно? — спросил я. предела. Гневное гудение микроскопа усилилось, но я по-
Я вложил первую серию препаратов в кассету нейтринно- прежнему ничего не видел. Повторяющийся дребезжащий
го микроскопа и стал нажимать цветные кнопки выключате- сигнал предупреждал, что аппаратура перегружена. Я еще раз
лей. Силовые поля глухо загудели. глянул на серебристую пустыню и выключил ток.
— Развлечений здесь нет, а если моего скромного обще- Я посмотрел на Хэри. Она принужденно улыбнулась, что-
ства тебе недостаточно, то дело плохо, — говорил я рассеян- бы скрыть зевок.
но, с длинными паузами, опуская oбeими руками большую — Как там мои дела? — спросила Хэри.
черную головку, в которой светился окуляр микроскопа, и — Очень хорошо, — сказал я. — Думаю, лучше и быть не
прикладывая мягкую резиновую окантовку к глазам. может.
Хэри что-то сказала, я не разобрал слов. Я видел, словно Я все глядел на нее, опять ощущая покалывание в нижней
с большой высоты, безбрежную пустыню, залитую серебри- губе. Что, собственно, случилось? Что это значит? Это тело,
стым блеском. На ней лежали окруженные легкой дымкой, на вид такое хрупкое и слабое, нельзя уничтожить? По сути,
потрескавшиеся, выветрившиеся плоские булыжники. Это оно состоит из ничего? Я кулаком ударил по цилиндрическо-
были красные кровяные тельца. Не отрывая глаз от стекол, му корпусу микроскопа. Может, какой-нибудь дефект? Мо-
я увеличил резкость и все глубже и глубже погружался в го- жет, не фокусирует?.. Нет, я знал, что аппаратура исправна.
рящее серебром поле. Левой рукой я вращал рукоятку регуля- Я спустился на все уровни: клетка, белковое вещество, моле-
тора столика, а когда одинокое, как валун, тельце оказалось на кула — все выглядело так, как на тысячах препаратов, кото-
пересечении черных линий, я усилил увеличение. Казалось, рые я видел. Но последний шаг вниз вел в никуда.
что объектив наезжает на бесформенный, вдавленный посе- Взяв у Хэри кровь из вены, я разлил ее по пробиркам. Ана-
редине эритроцит, который выглядел уже как кратер вулкана, лизы заняли у меня больше времени, чем я предполагал, — я
с черными резкими тенями в углублениях кольцеобразной немного потерял сноровку. Реакции были нормальные. Все.
кромки. Эта кромка, покрытая кристаллическим налетом Разве что...
ионов серебра, не умещалась в фокусе. Появились мутные, Я капнул концентрированной кислотой на красную бу-
видимые словно сквозь мерцающую воду, очертания сплав- синку. Капля задымилась, стала серой, покрылась налетом
ленных, изогнутых цепочек белка; поймав на черном скре- грязной пены. Разложение. Денатурация. Дальше, дальше! Я
щении одно из уплотнений белковых обломков, я медленно потянулся за новой пробиркой. Когда я взглянул на старую,
поворачивал ручку увеличителя, все поворачивал и поворачи- пробирка чуть не выпала у меня из рук.
вал; вот-вот должен был наступить конец этого путешествия Под грязной пеной на самом дне пробирки снова вырастал
вглубь. Расплющенная тень молекулы заполнила все поле и... темно-красный слой. Кровь, сожженная кислотой, восстанав-
расплылась в тумане! ливалась! Это было бессмысленно! Это было невозможно!

150 151
— Крис! — раздалось вдалеке. — Крис, телефон! — Я?
— Что? А, телефон? Спасибо. Внезапно я почувствовал взгляд Хэри. Я положил пробир-
Телефон жужжал уже давно, но я его только что услышал. ку на стол, она покатилась под штатив, и, придвинув ногой
— Кельвин слушает, — сказал я в трубку. треножник, уселся на него. Сначала я хотел отказаться, но
— Говорит Снаут. Я переключил линию, и мы трое одно- неожиданно для самого себя произнес:
временно будем слышать друг друга. — Хорошо. Краткий обмен мнениями? Хорошо! Я почти
— Приветствую вас, доктор Кельвин, — раздался высокий ничего не сделал, но сказать могу. Одно микроскопическое
гнусавый голос Сарториуса. Голос звучал так, словно его хо- исследование и несколько реакций, микрореакций. У меня
зяин вступал на опасно прогибающиеся подмостки, — прон- сложилось впечатление, что...
зительно, настороженно, хотя внешне спокойно. До этой минуты я не представлял, о чем говорить. Только
— И я вас приветствую, доктор, — ответил я. сейчас меня осенило.
Мне стало смешно, хотя не было никакого повода для сме- — Все в норме, но это подражание. Имитация в каком-то
ха. Над кем мне, в конце концов, смеяться? Я что-то держал в смысле это суперкопия: воспроизведение, более совершен-
руке: пробирку с кровью. Я встряхнул пробирку. Кровь уже ное, чем оригинал. Это значит, что там, где у человека мы
свернулась. Может, мне все привиделось? Может, мне просто сталкиваемся с пределом структурной делимости, тут мы
показалось? идем дальше  — здесь применен субатомный строительный
— Я хотел бы представить на ваше рассмотрение некото- материал!
рые проблемы, связанные с э... фантомами,  — слышал и не — Постойте. Постойте. Как вы это понимаете? — допы-
слышал я Сарториуса. Он с трудом пробивался к моему со- тывался Сарториус.
знанию. Я защищался от его голоса, по-прежнему уставив- Снаут не произносил ни слова. А может, это его учащенное
шись на пробирку со сгустком крови. дыхание раздавалось в трубке? Хэри посмотрела в мою сто-
— Назовем их образованием Ф, — подсказал Снаут. рону. Я был сильно взволнован — последние слова я почти
— Прекрасно. прокричал. Успокоившись, я сгорбился на своем неудобном
Посередине экрана темнела вертикальная линия, я прини- табурете и закрыл глаза.
мал одновременно два канала — по обе стороны линии я дол- — Как бы это выразить? Первичный элемент всех наших
жен был видеть моих собеседников. Однако экран оставался организмов  — атомы. Предполагаю, что образования Ф со-
темным, только узкая светящаяся каемка говорила, что аппа- стоят из единиц, меньших, чем обычные атомы. Значительно
ратура работает, а передатчики чем-то заслонены. меньших.
— Каждый из нас провел различные исследования...  — — Из мезонов? — подсказал Сарториус.
Снова та же осторожность в гнусавом голосе говорящего. Он вовсе не удивился.
Молчание. — Может, сначала объединим наши наблюдения, — Нет, не из мезонов... Мезоны можно было бы увидеть.
а потом я мог бы сообщить то, к чему пришел сам... Может, вы, Ведь разрешающая способность аппаратуры, которая сто-
доктор Кельвин, начнете... ит здесь, у меня, внизу, достигает десяти в минус двадцатой

152 153
с­ тепени ангстрем. А все-таки ничего не видно. Итак, не мезо- Мне он был неприятен. Если бы он по крайней мере не вы-
ны. Пожалуй, скорее нейтрино. ходил из своей роли!
— Как вы себе это представляете? Ведь нейтринные кон- — Давайте рассмотрим вопрос мотивировки. Мотивиров-
гломераты неустойчивы... ки появления образований Ф. Я рассматривал бы вопрос так:
— Не знаю. Я не физик. Возможно, их стабилизирует какое- что такое образования Ф? Это не личности, не копии опреде-
то силовое поле. В этом я не разбираюсь. Во всяком случае, ленных личностей, а материализованная проекция тех сведе-
если я прав, то они состоят из частиц меньше атома прибли- ний о данной личности, которые заключены в нашем мозгу.
зительно в десять тысяч раз. Впрочем, это еще не все! Если бы Меткость определения поразила меня. Сарториус хотя и
молекулы белка и клетки были построены непосредственно антипатичен, но не глуп.
из «микроатомов», то они соответственно были бы меньше, и — Это правильно,  — вставил я.  — Это объясняет даже,
кровяные тельца, и ферменты... Но и это не так. Отсюда сле- почему появились личн... образования именно такие, а не
дует, что белки, клетки, ядра клеток — только имитация! На иные. Выбраны самые стойкие отпечатки в памяти, наиболее
самом деле структура, ответственная за функционирование изолированные от других, хотя, конечно, ни один такой отпе-
«гостя», скрыта глубже. чаток не может быть полностью обособлен и в ходе его «ко-
— Кельвин! — Снаут почти кричал. пирования» были, могли быть захвачены части других отпе-
Я удивился и замолк. Я сказал: «гостя»?! Да. Хэри, одна- чатков, случайно находившихся рядом, поэтому прибывший
ко, не слышала. Впрочем, она не поняла бы. Хэри смотрела в проявляет иногда больше знаний по сравнению с подлинной
иллюминатор, подперев голову рукой, ее маленький чистый личностью, чьим повторением...
профиль вырисовывался на фоне красной зари. Из трубки до- — Кельвин! — снова прервал меня Снаут.
носилось только далекое дыхание. Меня поразило, что только он возмущался моими неосто-
— Что-то в этом есть, — пробурчал Снаут. рожными словами. Сарториус, казалось, их не боится. Воз-
— Да, возможно,  — добавил Сарториус,  — только есть можно, его «гость» по своей природе не такой сообразитель-
одна загвоздка  — Океан состоит не из гипотетических ча- ный, как «гость» Снаута. На секунду в моем воображении
стиц, о которых говорит Кельвин, а из обыкновенных. появился какой-то карлик-кретин, неотступно следующий за
— Вполне вероятно, он может синтезировать и такие, — доктором Сарториусом.
заметил я. — Да, и мы это заметили, — начал Сарториус. — Теперь,
Меня вдруг охватила апатия. Это был нелепый, никому не что касается мотивов появления образований Ф... Первая, бо-
нужный разговор. лее или менее естественная мысль — на нас проводят экспе-
— Но это объяснило бы и необыкновенную выносли- римент. Однако это был бы эксперимент скорее всего... жал-
вость, — буркнул Снаут, — и темп регенерации. Может, даже кий. Если мы ставим опыт, то учимся на результатах, прежде
энергетический источник находится там, в глубине, им ведь всего на ошибках, и при повторении опыта вносим в него по-
не надо есть... правки... В данном случае об этом не может быть и речи. Те
— Прошу слова, — изрек Сарториус. же самые образования Ф появляются заново... неоткорректи-

154 155
рованные... не вооруженные дополнительно ничем против... — Да. Я не верю ни в какое вероломство, желание нанести
наших попыток избавиться от них... удар по самому больному месту, как считает коллега Снаут.
— Одним словом, здесь нет функциональной петли дей- — Я вовсе не приписываю Океану никаких человеческих
ствия с коррегирующей обратной связью, как определил бы чувств, — первый раз взял слово Снаут, — но, может, ты ска-
это доктор Снаут, — заметил я. — И что из этого следует? жешь, как объяснить эти постоянные возвращения?
— Только одно: если считать происходящее эксперимен- — Может, включено устройство, которое все вертится и
том, то это не эксперимент, а... халтура, что, впрочем, не- вертится, как граммофонная пластинка, — проговорил я не
правдоподобно. Океан... точен. Это проявляется хотя бы в без желания поддеть Сарториуса.
двухслойной конструкции образований Ф. До определенной — Не будем отвлекаться, коллеги,  — гнусавым голосом
границы они ведут себя так, как вели бы себя... настоящие... заявил доктор. — Это не все, что я хотел вам сообщить. В нор-
Он запутался. мальных условиях я считал бы представление даже краткого
— Оригиналы, — быстро подсказал ему Снаут. сообщения о состоянии моих работ преждевременным, но,
— Да, оригиналы. Но когда ситуация превышает нормаль- учитывая специфические условия, я делаю исключение. У меня
ные возможности заурядного... оригинала, наступает как бы сложилось впечатление, только впечатление, не больше, что в
«выключение сознания» образования Ф, и тут же проявляют- предположениях коллеги Кельвина есть рациональное зерно.
ся другие действия, нечеловеческие... Я имею в виду его гипотезу о нейтринной структуре. Такие
— Верно, — сказал я, — но таким образом мы только со- системы мы знаем лишь теоретически, нам неизвестно, мож-
ставляем каталог поведения этих... этих образований, и ниче- но ли их стабилизировать. Здесь появляется определенный
го больше. Что совершенно бессмысленно. шанс, ибо уничтожение силового поля, которое придает ста-
— Не уверен, — запротестовал Сарториус. бильность системе...
Тут я понял, чем он меня так раздражает: он не говорил, Я заметил, как темный предмет, заслоняющий экран со сто-
а произносил речь, как на заседании Института. Вероятно, роны Сарториуса, отодвигается: на самом верху засветилась
иначе разговаривать он не умел. щель  — там медленно шевелилось что-то розовое. И  вдруг
— Здесь возникает проблема индивидуальности. Океан темная перегородка упала.
полностью лишен этого понятия. Так и должно быть. Мне — Прочь! Прочь!!! — раздался в трубке отчаянный крик
кажется, дорогие коллеги, что данная... э... деликатнейшая, Сарториуса.
неприятная для нас сторона эксперимента совершенно не На вспыхнувшем экране мелькнули руки доктора в широ-
имеет никакого значения для Океана, она — за пределами его ких лабораторных нарукавниках и большой, золотистый, по-
понимания. хожий на диск предмет, и все исчезло раньше, чем я понял, что
— Вы считаете, что это непреднамеренно?.. — спросил я. золотистый круг — это соломенная шляпа...
Его утверждение немного ошеломило меня, но, подумав, — Снаут? — окликнул я, переведя дыхание.
я решил, что и такую точку зрения нельзя не принимать во — Слушаю, Кельвин, — ответил мне усталый голос кибер-
внимание. нетика.

156 157
Вдруг я почувствовал, что Снаут мне очень симпатичен.
Я на самом деле предпочитал не знать, кто у него «в гостях».
— С нас, пожалуй, хватит, а?
— Пожалуй, — ответил я. — Послушай, когда сможешь,
загляни вниз или ко мне в кабину, ладно? — поспешно доба-
вил я, пока он не положил трубку.
— Договорились, — ответил Снаут. — Когда — не знаю.
На этом проблемная дискуссия закончилась.
Чудища
Ночью меня разбудил свет. Я приподнялся на локте, дру-
гой рукой прикрывая глаза. Хэри, закутавшись в простыню,
сидела у меня в ногах. Она съежилась, волосы упали ей на
лицо, плечи дрожали. Хэри беззвучно плакала.
— Хэри!
Она съежилась еще больше.
— Что с тобой?.. Хэри...
Я сел, не совсем еще проснувшись, постепенно приходя в
себя — меня только что мучили кошмары.
— Любимая!
— Не говори так!
— Да что случилось, Хэри?
Я увидел ее мокрое, искаженное лицо. Крупные детские
слезы текли по щекам, блестели в ямочке на подбородке, ка-
пали на простыню.
— Я тебе не нужна.
— Что ты, Хэри!
— Я сама слышала.
Я почувствовал, как у меня немеет лицо.
— Что ты слышала? Ничего ты не поняла, я просто...
— Нет, нет, ты говорил, что это не я... чтобы я уходила.
Я ушла бы, боже! Я ушла бы, но не могу. Не знаю, что со мной

159
происходит. Я хотела уйти, но не смогла. Я такая... такая... Я не мог сразу ответить, к горлу подступил комок. У нас
дрянь! было такое старое заклинание, наше собственное заклинание.
— Маленькая!!! После него никто из нас не смел не то что солгать, но даже
Я схватил ее, прижал к себе из всех сил. Все рушилось. умолчать о чем-нибудь. Когда-то мы мучали друг друга чрез-
Я целовал ее руки, ее мокрые, соленые от слез пальцы, умо- мерной откровенностью, наивно ища в ней спасения.
лял, клялся, просил прощения, говорил, что это был дурац- — Честное святое слово, — серьезно сказал я. — Хэри...
кий, противный сон. Понемногу Хэри успокоилась. Она уже Она ждала.
не плакала. Глаза у нее стали огромными, как у лунатика. Сле- — Ты тоже изменилась. Все меняются, но я не то хотел ска-
зы высохли. Она отвернулась. зать. Действительно, ты не можешь без меня. Почему — мы
— Нет, — сказала она, — не говори этого, не надо. Ты уже пока не знаем... Но это даже к лучшему, ведь я тоже не могу
не такой, как раньше. без тебя...
— Я не такой?! — со стоном откликнулся я. — Крис!
— Да. Я тебе не нужна. Я все время это чувствовала. Толь- Я поднял Хэри вместе с простыней, в которую она закута-
ко притворялась, что не замечаю. Думала, может, мне кажется. лась. Уголок простыни, мокрый от слез, упал мне на плечо. Я
Но нет, не кажется. Ты ведешь себя... иначе. Не принимаешь ходил по комнате, баюкая Хэри. Она погладила меня по лицу.
меня всерьез. Ты видел сон, правда, но ведь это я тебе снилась. — Нет, ты не изменился. Это я,  — шепнула она мне на
Ты называл меня по имени. Тебе было противно. Почему? По- ухо. — Со мной что-то происходит. Может, дело в этом?
чему?! Хэри смотрела в черный пустой прямоугольник, остав-
Я встал перед ней на колени, припал к ее ногам. шийся от разбитой двери, обломки которой я отнес вечером
— Маленькая... на склад. Надо будет, подумал я, повесить новую. Я посадил
— Я не хочу, чтобы ты так меня называл. Не хочу, слы- Хэри на койку.
шишь? Я не маленькая. Я... — Ты вообще-то спишь?  — Я стоял над ней, опустив
Хэри разрыдалась, уткнувшись лицом в постель. Я встал. руки.
Из вентиляционных отверстий с тихим шуршанием шел хо- — Не знаю.
лодный воздух. Меня познабливало. Я накинул купальный ха- — Ты должна знать. Подумай, родная.
лат, сел рядом с Хэри и коснулся ее руки. — Пожалуй, сплю, но не по-настоящему. Может, я больна.
— Хэри, послушай меня. Я что-то тебе скажу... скажу тебе Я просто лежу и думаю, и знаешь...
правду... Хэри вздрогнула.
Она медленно приподнималась. Я видел, как у нее на шее — Что?  — спросил я шепотом, боясь, что мне изменит
под тонкой кожей бьется жилка. Лицо у меня опять онемело. голос.
Меня пронизывал холод. В голове была полная пустота. — У меня очень странные мысли. Не знаю, откуда они
— Правду? — переспросила меня Хэри. — Честное свя- берутся.
тое слово? — Например?

160 161
Надо быть спокойным, думал я, что бы она ни сказала. К ее ступай по своему усмотрению, но сообщи мне о своем
словам я приготовился, как к сильному удару. решении. У меня нет никакого мнения. Пожалуй, у меня
Хэри беспомощно покачала головой. вообще уже ничего нет. Я предпочел бы, чтобы ты это
— Все как-то так... вокруг... сделал, хотя бы потому, что мы сдвинемся с места, пусть
— Не понимаю... даже формально. Иначе останется только завидовать Г.
— Словно не только во мне, но и дальше, как-то... не знаю,  Мышонок
как сказать... Словами не передашь...
— Наверное, это тебе снится,  — словно мимоходом за- P. S. Не входи в помещение радиостанции. Это все, что
метил я. Мне стало легче дышать. — А теперь давай погасим ты для меня еще можешь сделать. Лучше позвони».
свет, и до утра у нас не будет никаких огорчений, а утром, если
очень захочется, придумаем себе новые, хорошо? С тяжелым сердцем я прочел письмо, внимательно перечитал
Хэри протянула руку к выключателю. Стало темно, я улег- его еще раз, порвал листок и выбросил клочки в раковину.
ся в остывшую постель и ощутил тепло ее дыхания. Я обнял Потом я стал искать комбинезон для Хэри. Это было ужас-
Хэри. но. Точь-в-точь как в прошлый раз. Но Хэри ничего не знала,
— Крепче, — прошептала она. И после долгой паузы: — иначе она так не обрадовалась бы, когда я сказал, что мне надо
Крис! ненадолго отправиться за пределы Станции и я прошу ее со-
— Что? провождать меня. Мы позавтракали в маленькой кухне (Хэри
— Я люблю тебя. снова почти ничего не ела) и пошли в библиотеку.
Мне хотелось кричать. Прежде чем выполнить поручение Сарториуса, я хотел
посмотреть литературу по проблемам поля и нейтринных
Утро было красное. Воспаленный солнечный диск стоял низ- систем. Еще не представляя себе, как мне это удастся, я ре-
ко над горизонтом. На пороге лежало письмо. Я надорвал шил контролировать его работу. Мне пришло в голову, что
конверт. Хэри была в душевой, я слышал, как она напевала. несуществующий пока нейтринный аннигилятор мог бы
Время от времени она высовывалась оттуда, поглядывая на освободить Снаута и Сарториуса, а я переждал бы вместе
меня сквозь мокрые волосы. Я подошел к иллюминатору и с Хэри «операцию» где-нибудь снаружи  — в летательном
стал читать. аппарате, например. Я довольно долго корпел над большим
электронным каталогом, который в ответ на мои вопросы
«Кельвин, дела идут неважно. Сарториус высказывается либо выбрасывал мне карточку с лаконичной надписью «в би-
за решительные меры. Он надеется, что ему удастся де- блиографии не значится», либо предлагал углубиться в такие
стабилизировать нейтринные системы. Для опытов ему дебри специальных физических трудов, что я не знал, как к
нужно немного плазмы как исходного строительного ним подступиться. Мне не хотелось покидать большое кру-
материала образований Ф. Он предлагает тебе пойти на глое помещение с гладкими стенами, в которые были вмонти-
разведку и добыть некоторое количество плазмы. По- рованы выдвижные ящички с неисчислимым множеством ми-

164 165
крофильмов и электронных записей. Расположенная в самом ми, поражают их исполинские размеры и совершенно чуж-
центре станции, без единого иллюминатора, библиотека была дый всему земному характер. Происходи такое в маленькой
самым изолированным помещением в стальной скорлупе. Не лужице, все решили бы, что здесь простая «игра природы»,
потому ли мне было здесь так хорошо, хотя поиски явно ни к еще одно проявление случайности и слепого взаимодействия
чему не приводили? Я расхаживал по большому залу, пока не сил. Перед неисчислимым разнообразием солярийских форм
остановился перед огромным, до потолка, книжным шкафом. одинаково беспомощны и посредственность, и гений, но от
Это была не столько роскошь (впрочем, довольно сомнитель- этого ничуть не легче. Гизе не был ни тем ни другим. Педан-
ная), сколько символ памяти, дань уважения пионерам соля- тичный приверженец систематики, он относился к той поро-
рийских исследований: полки, вмещавшие около шестисот де людей, у которых под внешним бесстрастием кроется все-
томов, содержали всю классическую литературу предмета, поглощающее, неистребимое трудолюбие. Гизе пытался все
начиная с монументальной, хотя и устаревшей в значитель- описывать, а когда ему уже не хватало слов, придумывал но-
ной степени, девятитомной монографии Гизе. Я доставал эти вые, часто неудачные, не раскрывавшие сути явлений. Впро-
тяжеленные тома и лениво перелистывал их, присев на ручку чем, ни один термин не передает сущности происходящего
кресла. Хэри тоже нашла себе какую-то книжку — я прочел на планете Солярис. «Городревы», «долгуны», «грибовики»,
несколько строк через ее плечо — одну из немногих, остав- «мимоиды», «симметриады» и «асимметриады», «хребетни-
шихся от первой экспедиции, кажется чуть ли не от самого ки» и «мелькальцы» звучат крайне неестественно, но все-таки
Гизе: «Межпланетный повар»... Видя, с каким вниманием дают хоть какое-то представление о Солярис даже тем, кто не
Хэри изучает кулинарные рецепты, приспособленные к су- видел ничего, кроме нечетких фотографий и весьма несовер-
ровым космическим условиям, я молча вернулся к древнему шенных фильмов. Разумеется, этот добросовестный система-
фолианту, который лежал у меня на коленях. Монография тик порой не удерживался в строгих рамках классификаций.
Гизе «Десять лет исследования планеты Солярис» вышла в Человек всегда выдвигает гипотезы, даже если не стремит-
серии «Труды по соляристике» в выпусках с четвертого по ся к этому, даже бессознательно. Гизе полагал, что «долгу-
тринадцатый, а теперь очередные выпуски серии нумеруют- ны» представляют собой исходную форму, и сопоставлял ее с
ся четырехзначными цифрами. многократно увеличенными и нагроможденными в несколько
Гизе обладал не слишком гибким умом, но гибкость ума ярусов приливными волнами земных морей. Тот, кто знаком с
может только повредить исследователю планеты Солярис. первым изданием его труда, помнит, что сначала Гизе называл
Пожалуй, нигде воображение, способность быстро создавать эту форму именно «приливами», под влиянием геоцентризма.
гипотезы не становятся столь пагубными, как здесь. В конце Над таким определением можно было бы посмеяться, если бы
концов, на этой планете возможно все. Неправдоподобные оно не говорило о беспомощности исследователя. Ведь эти
описания плазматических «узоров», по всей вероятности, со- образования размерами своими превосходят — если уж ис-
ответствуют истине, хотя проверить их обычно невозмож- кать земные сравнения — Большой каньон Колорадо, причем
но, поскольку Океан очень редко повторяется. Наблюдателя, их верхний слой  — пенисто-студенистый (пена застывает
впервые столкнувшегося с такими океаническими явления- огромными, ломкими фестонами, гигантскими ­кружевами —

166 167
часть исследователей приняла их за «скелетовидные наро- еще, о чем помнят теперь лишь пыльные библиотечные пол-
сты»), а нижележащие слои становятся все более упругими, ки. Каждая из этих гипотез была в конце концов опровергну-
как сократившийся мускул, и мускул этот на глубине полуто- та тысячами труднейших, а подчас и опасных опытов. А ведь
ра десятков метров — тверже камня, но упругости не теря- речь идет только о «долгунах», о форме, в сущности простей-
ет. Между стенами, поверхность которых напоминает кожу шей, наиболее устойчивой. Каждый из них «живет» в течение
на спине какого-то чудища и вся покрыта уцепившимися за нескольких недель — вещь, на планете Солярис вообще ис-
нее «скелетами», тянется на целые километры сам «долгун», ключительная!
внешне самостоятельное образование, подобное гигантскому Более сложная, капризная и вызывающая самый резкий
питону. Кажется, будто питон поглотил целиком несколько (бессознательный, разумеется) протест наблюдателя фор-
гор и переваривает их в молчании, пошевеливая иногда своим ма — «мимоиды». Их без преувеличения можно назвать из-
вытянутым рыбьим телом. Но так «долгун» выглядит толь- любленной формой Гизе. До конца своих дней он исследовал
ко сверху, с борта летательного аппарата. Если же опуститься и описывал «мимоиды», пытаясь разгадать их сущность. В на-
на несколько сот метров, почти к самому дну «ущелья», вид- звании Гизе пытался передать их самое удивительное, с чело-
но: питон — протянувшаяся до самого горизонта полоса, где веческой точки зрения, свойство: определенную склонность
плазма движется с невероятной быстротой, отчего и возника- подражать окружающим формам, независимо от того, где эти
ет впечатление застывшего цилиндра. Сначала принимаешь формы расположены — близко или далеко.
это движение за круговращение слизистой, серовато-зеленой В один прекрасный день в глубине Океана начинает посте-
массы, сверкающей на солнце, но у самой поверхности (от- пенно проступать плоский, широкий круг с рваными краями
куда края «ущелья», где покоится «долгун», кажутся горны- и смолисто-черной поверхностью. Спустя несколько часов на
ми хребтами) заметно, что масса движется по гораздо более нем уже можно различить отдельные доли, он расчленяется и
сложному принципу. Тут есть и концентрические окружно- в то же время пробивается все ближе и ближе к поверхности.
сти, и перекрестные течения более темных струй, и зеркаль- Наблюдатель готов поклясться, что там идет бешеная борьба:
ные участки верхнего слоя, отражающие небо и тучи. Вре- к мимоиду со всех сторон сбегаются бесконечные ряды кру-
менами на этих участках грохочут извержения смешанной с гообразных волн, похожих на жадные рты, на живые, готовые
газами полужидкой среды. Постепенно понимаешь, что пря- сомкнуться, кратеры; волны громоздятся над расплывчато
мо перед тобой — центр действия сил, удерживающих под- темнеющим в глубине призраком и, становясь на дыбы, ру-
нявшиеся до небес студенистые стены, лениво застывающие шатся вниз. Каждый такой обвал тысячетонных громадин со-
в кристаллы. Но то, что очевидно для наблюдателя, не так-то провождается длящимся целые секунды хлюпаньем, похожим
просто для науки. Сколько лет тянулись непримиримые спо- на грохот,  — масштабы всего происходящего чудовищны.
ры по поводу всего происходящего в «долгунах», миллионы Темное образование сползает вниз; очередной удар, кажется,
которых бороздят необъятные просторы живого Океана. Их вот-вот расплющит и расщепит его; доли диска повисают,
считали какими-то органами, полагая, что в них происходит как намокшие крылья, от них отрываются продолговатые
обмен веществ, процессы дыхания и пищеварения и что-то гроздья, вытягиваются в длинные ожерелья, сливаются друг

168 169
с другом и всплывают, увлекая за собой породивший их диск, кучевое облако. Гигантский объект отбрасывает красноватую
а тем временем сверху в этот все резче очерченный круг попа- тень, одни вершины мимоида как бы передают его другим в на-
дают новые и новые кольца волн. И такое длится иногда день, правлении, противоположном движению настоящей тучи. По-
а иногда — месяц. Порой все на этом кончается. моему, Гизе дал бы себе отрубить руку, чтобы узнать хоть одно:
Добросовестный Гизе назвал этот вариант «незрелым ми- отчего так происходит. Но такие «одиночные» порождения
моидом», словно он откуда-то узнал, что окончательная цель мимоида — ничто по сравнению с бурной деятельностью, ко-
каждого подобного катаклизма — «зрелый мимоид», то есть торую он развивает, будучи «раздражен» наличием предметов
та колония похожих на полипы блеклых наростов (обычно и форм, появляющихся над ним по вине пришельцев с Земли.
превосходящая целый земной город), предназначение кото- Мимоид воспроизводит буквально все, что находится на
рой — передразнивать внешние формы. Разумеется, нашелся расстоянии, не превышающем восьми-девяти миль. Обычно
другой солярист, по фамилии Юйвенс, признавший именно мимоид, воспроизводя, увеличивает, а иногда искажает фор-
эту, последнюю фазу вырождением, отмиранием, а образуе- мы, образуя карикатуры или забавные упрощения, особенно
мые формы — несомненным признаком освобождения «от- если он «имеет дело» с машинами. Разумеется, материалом
ростков» от воздействия исходного образования. служит всегда одна и та же быстро блекнущая масса, которая,
Описывая все остальные солярийские явления, Гизе на- будучи выброшена в воздух, не падает обратно, а повисает,
поминает муравья, очутившегося на замерзшем водопаде: не соединенная легко рвущимися пуповинами с основанием; по
отвлекаясь, не обобщая, он кропотливо собирает и сухо из- основанию она и ползет, то сжимаясь, то набухая или раздува-
лагает мельчайшие подробности. Но, говоря о мимоидах, он ясь, при этом незаметно появляются невообразимо сложные
настолько уверен в себе и так увлекается, что выстраивает узоры. Летательный аппарат, решетчатая ферма или мачта
отдельные фазы появления мимоида по признаку все возрас- воспроизводятся с одинаковой стремительностью; мимоид
тающего совершенства. не реагирует только на людей, а точнее на живые организ-
Если смотреть на мимоид сверху, то он напоминает город, мы, в том числе и на растения — в экспериментальных целях
но это лишь иллюзия, вызванная поисками хоть какой-то ана- неутомимые исследователи и растения доставили на планету
логии. Когда небо безоблачно, все многоэтажные выросты и Солярис. Зато объемное изображение — например, человека,
частоколы на их вершинах окружает слой нагретого воздуха, собаки или дерева, — сделанное из любого материала, копи-
отчего формы, которые и так трудно определить, колеблют- руется немедленно.
ся и расплываются. Первое же облачко в небесной лазури (я И тут, к сожалению, нужно добавить, что столь исключи-
говорю так по привычке: «лазурь» во время красного дня — тельная на солярис «покорность» мимоида экспериментато-
рыжая, а во время голубого — ослепительно белая) встречает рам наблюдается не всегда. У самого зрелого мимоида бывают
немедленный отклик. Начинается бурное почкование. Вверх «ленивые дни», когда он только очень медленно пульсирует.
устремляется почти полностью отделившаяся от основания, Поскольку каждая фаза «пульса» продолжается более двух
тягучая, гроздевидная оболочка, она сразу же блекнет и спу- часов, пульсация на глаз незаметна. Открыть ее удалось лишь
стя несколько минут делается необыкновенно похожей на благодаря специальной киносъемке.

170 171
В такое время мимоид, особенно старый, может быть ис- над ними не смеялся — таинственное зрелище слишком силь-
пользован для пеших прогулок: и плавающий в Океане диск, но поражало меня. Разумеется, в первые годы исследований
и поднявшиеся из него выросты — надежная опора для пе- все так и набросились на мимоиды. Их приняли за центры
шеходов. солярийского Океана, полагая, что именно тут произойдет
Можно, конечно, находиться на мимоиде и в его «рабочие» долгожданный контакт двух разумов. Однако очень быстро
дни, но тогда видимость близка к нулю, так как из пузырчатых выяснилось: ни о каком контакте не может быть и речи — все
ответвлений копирующей оболочки все время сыплется пуши- начинается с воспроизведения форм и кончается тем же.
стая, беловатая, как мелкий снег, коллоидная взвесь. Впрочем, Антропоморфизм (или зооморфизм) вновь и вновь про-
вблизи воспроизведенные формы невозможно охватить взгля- глядывал в отчаянных поисках исследователей, они усматри-
дом: по величине они подобны земным горам. К тому же ниж- вали в различных видоизменениях живого Океана то «орга-
няя часть «работающего» мимоида становится вязкой из-за ны чувств», то даже «конечности»; какое-то время ученые
слизистого дождя, лишь через несколько часов слизь застыва- (например, Мартене и Экконаи) принимали за «конечности»
ет и превращается в твердую корку, во много раз легче пемзы. «хребетники» и «мелькальцы». Но эти протуберанцы живого
И наконец, без соответствующего снаряжения нетрудно заблу- Океана, вздымающиеся иногда на две мили в атмосферу, так же
диться в лабиринте пузатых отростков, напоминающих не то можно назвать «конечностями», как землетрясение — «гимна-
сжимающиеся и растягивающиеся колонны, не то полужидкие стикой» земной коры.
гейзеры. Заблудиться легко даже при солнечном свете, его лучи Насчитывается около трехсот форм, повторяющихся с от-
не могут пробить пелену, беспрестанно выбрасываемую в ат- носительным постоянством и порождаемых живым Океаном
мосферу «имитирующими взрывами». сравнительно часто. За сутки можно обнаружить несколько
Наблюдения за мимоидом в его счастливые дни (точнее десятков или сотен их на поверхности. Самые «нечеловече-
говоря, в дни, счастливые для исследователя, находящегося ские», то есть абсолютно не похожие ни на что земное, фор-
над мимоидом) могут оставить неизгладимые впечатления. мы, по утверждению школы Гизе,  — это симметриады. Уже
У мимоида бывает свой «творческий подъем», когда он вы- было хорошо известно, что Океан не агрессивен и погибнуть
дает невиданную сверхпродукцию. Он то копирует внешние в плазматических глубинах может только очень неосторож-
формы, то их усложняет или создает их «формальное про- ный или беззаботный человек (конечно, не считая несчастных
должение»  — и так может развлекаться часами, на радость случаев, вызванных повреждением кислородного аппарата
художнику-абстракционисту и к полному отчаянию ученого, или кондиционера). Даже цилиндрические реки «долгунов»
который напрасно пытается понять хоть что-нибудь из проис- или чудовищные столбы «хребетников», бессмысленно рас-
ходящего. Временами в деятельности мимоида проявляются качивающихся среди туч, можно насквозь пробить любым
черты прямо-таки детского примитивизма, порой он впадает летательным аппаратом безо всякой опасности  — плазма
в «стиль барокко», тогда на всем, что им порождено, лежит уступает дорогу, раздвигаясь перед инородным телом, стре-
отпечаток неуклюжего величия. Старые мимоиды нередко мительно, со скоростью звука в солярийской атмосфере, от-
фабрикуют невероятно смешные формы. Правда, я никогда крывая, если ее к этому вынудить, глубокие тоннели даже в

174 175
толще Океана. С этой целью мгновенно затрачивается ги- секунд. Устремленные к небу перепончатые дуги поворачи-
гантская энергия (порядка 1018 эрг, по подсчетам Скрябина). ваются, срастаются в невидимом чреве и молниеносно обра-
И все-таки, начиная исследовать симметриады, ученые со- зуют нечто вроде коренастого торса, внутри которого проис-
блюдали чрезвычайную осторожность, то и дело отступая, ходят сотни явлений одновременно. В самом центре (впервые
придумывая все новые и новые меры безопасности (нередко его исследовала экспедиция Гамалеи в составе семидесяти че-
лишь мнимые), а имена тех, кто первым отправился в бездны ловек) складывается из гигантских поликристаллов осевой
симметриад, известны на Земле даже детям. несущий стержень. Его называют иногда «позвоночником»
Хотя от этих исполинов могут сниться кошмары, самое (этот термин мне не кажется удачным). Головокружительные
страшное в симметриадах вовсе не их вид. Ужас наводит ско- переплетения центральной опоры поддерживаются в момент
рее то, что в границах симметриад нет ничего постоянного и образования бьющими из километровых провалов вертикаль-
определенного, там не действуют даже физические законы. ными столбами жидкого, почти водянистого студня. При этом
Именно исследователи симметриад настойчивее всех утверж- исполин производит глухой, протяжный гул, а вокруг вздыма-
дали, что живой Океан разумен. ется вал бешено плещущей, снежной, крупноячеистой пены.
Симметриады возникают внезапно. Их порождает нечто Потом начинается необычайно сложное вращение (от центра
вроде извержения. Приблизительно за час до рождения сим- к внешним границам) утолщенных плоскостей, на них насла-
метриады Океан начинает ослепительно блестеть, словно иваются поднимающиеся из глубины отложения тягучей мас-
стекленея, на площади нескольких десятков квадратных ки- сы, одновременно гейзеры, о которых я только что говорил,
лометров. Но ни плавность, ни ритм волнообразования не застывают, густея, и превращаются в подвижные, похожие
меняются. Иногда симметриада возникает там, где была во- на щупальца, колонны, пучки их устремляются в совершен-
ронка после ушедшего в глубину «мелькальца», но так быва- но определенные места, повинуясь динамике всего сооруже-
ет далеко не всегда. Приблизительно через час стекловидная ния, и теперь напоминают вздымающиеся до небес жабры ги-
оболочка вздувается чудовищным пузырем, в котором отра- гантского зародыша, растущего с невероятной быстротой;
жаются небосклон, солнце, тучи, горизонт. Пузырь перелива- в «жабрах» струится розовая кровь и темно-зеленая, почти
ется всеми цветами радуги, игра красок напоминает вспышки черная, вода. С этого момента симметриады начинают про-
молний — такого больше нигде не увидишь! являть свое самое необыкновенное свойство — способность
Самые сильные световые эффекты дают симметриады, преобразовывать или даже приостанавливать действие неко-
возникающие во время голубого дня или перед самым захо- торых физических законов. Отметим прежде всего, что нет
дом солнца. Тогда кажется, что из недр одной планеты рожда- двух одинаковых симметриад, и геометрия каждой из них —
ется вторая, с каждым мгновением удваивающая свой объем. новое «изобретение» живого Океана. Далее — симметриа-
Пылающий ослепительным блеском шар, едва поднявшись из да производит внутри себя то, что часто называют «машина-
глубины, лопается, расщепляясь в верхней части на вертикаль- ми мгновенного действия», хотя эти образования ничуть не
ные секторы, но не распадается. Эта стадия, не совсем удач- похожи на наши машины (имеется в виду довольно узкая, а
но названная «фазой цветочной чашечки», длится несколько тем самым как бы «механическая» направленность действия).

176 177
Когда бьющие из бездны гейзеры застынут или вздуются, целях, но эту гипотезу Фермона сегодня уже никто не поддер-
став толстыми стенами галерей и коридоров, идущих во всех живает. Она весьма соблазнительна, но представление о том,
направлениях, а «пленки» образуют систему пересекающих- что с помощью таких титанических извержений, где каждая
ся плоскостей, навесов, сводов, симметриада начинает оправ- частица подчинена непрерывно усложняющимся формулам
дывать свое название: каждому хитросплетению пролетов, математического анализа, живой Океан задается вопросами
ходов и склонов у одного полюса соответствует точно такое материи, космоса, бытия, просуществовало недолго. Слиш-
же хитросплетение у противоположного. ком много явлений, происходящих в симметриаде, противо-
Минут через двадцать-тридцать гигант начинает медлен- речит такой простой, в сущности (и даже детски наивной, по
но погружаться, иногда отклоняясь от вертикальной оси на словам некоторых), интерпретации.
восемь-двенадцать градусов. Бывают симметриады большие Были попытки найти какую-нибудь доступную наглядную
и малые, но даже «карлики» вздымаются метров на восемьсот аналогию. Достаточно популярно объяснение Аверяна, пред-
над уровнем Океана и видны на расстоянии доброго десят- ложившего такое сравнение: представим себе древнейшее
ка миль. Безопаснее всего пробираться внутрь симметриады земное сооружение времен расцвета Вавилона, воздвигнутое
сразу же, как только прекратится погружение и восстановится из живого, возбудимого, развивающегося вещества; архитек-
равновесие, а ось симметриады вновь совпадет с вертикалью. тоника его плавно проходит ряд переходных фаз, принимая у
Удобнее всего  — область чуть пониже вершины. Довольно нас на глазах формы греческой и романской архитектуры, за-
гладкую полярную «шапку» окружает там пояс, изрешечен- тем колонны становятся тонкими, как стебель, свод делается
ный устьями внутренних камер и проходов. В целом симме- совершенно невесомым, устремляется вверх, арки превраща-
триада представляет собой пространственное воплощение ются в крутые параболы, потом заостряются, как в готике. Го-
некоего необычайно сложного уравнения. тика достигает совершенства, потом устаревает, ее строгость
Как известно, каждое уравнение можно выразить геоме- сменяется оргией пышных форм, на наших глазах расцветает
трическим языком, построив соответствующую этому урав- причудливое барокко. Постепенно, переходя вместе с нашим
нению пространственную фигуру. В таком понимании симме- живым сооружением от одного стиля к другому, мы придем
триада родственна плоскости Лобачевского и отрицательной к архитектуре космической эпохи. Представив себе все это,
Римановой кривизне. Но родство это — весьма дальнее из-за мы хоть чуть-чуть приблизимся к пониманию того, что такое
неописуемой сложности симметриады. Симметриада пред- симметриада.
ставляет собой занимающее несколько кубических миль во- Но такое сравнение, хотя его развивали и обогащали, пы-
площение целой математической системы, причем воплоще- таясь даже проиллюстрировать специальными моделями и
ние четырехмерное; само время претерпевает изменения в фильмом, в лучшем случае — доказательство нашего бесси-
симметриадах. лия, в худшем — попытка уйти от проблемы, а может, просто
Проще всего, конечно, предположить, что перед нами не ложь — ведь симметриада не похожа ни на что земное...
что иное, как «математическая машина» живого Океана, мо- Человек может воспринять сразу совсем немногое; мы
дель расчетов, необходимых ему в каких-то неведомых нам видим лишь то, что происходит перед нами, здесь, теперь; не

178 179
в наших силах представить себе множество одновременно нее. Да, это симфония, но такая, которая сама себя создает и
происходящих процессов, пусть даже взаимосвязанных и до- сама себя заглушает.
полняющих друг друга. Это относится даже к сравнительно Конец симметриады ужасен. Когда его видишь, кажется,
простым явлениям. История одного человека может иметь что становишься свидетелем трагедии, а может, даже убий-
очень большое значение, историю нескольких сотен трудно ства. Спустя два-три часа — столько продолжается буйство
проследить, а истории тысячи или миллиона не значат, в сущ- разрастания, увеличения, самосоздания — живой Океан пе-
ности, ничего. Симметриада — миллион или даже миллиард, реходит в атаку: гладкая поверхность морщится, успокоив-
возведенный в степень бесконечности, симметриада — сама шийся уже, покрытый засохшей пеной прибой закипает; от
невообразимость. Мы стоим в одном из ее закоулков — в уде- горизонта мчатся ряды концентрических волн, таких же му-
сятеренном пространстве Кронеккера,  — словно муравьи, скулистых кратеров, как те, что сопровождают рождение ми-
замершие на живом своде, перед нами — возносящиеся вверх моида, но на сей раз они неизмеримо больше. Погруженная
плоскости, тускло мерцающие в лучах наших осветительных часть симметриады вытесняется, колосс медленно поднима-
ракет, мы наблюдаем их взаимопроникновение, плавность и ется вверх, словно извергаемый за пределы планеты, верхние
безупречное совершенство, и все это  — лишь момент, ибо слои Океана активизируются, взбираются все выше на боко-
главное здесь движение, сосредоточенное и целенаправлен- вые стены, застывают на них, замуровывают отверстия, но все
ное. Мы видим лишь отдельное колебание одной струны в это — ничто по сравнению с происходящим в глубине симме-
симфоническом оркестре сверхгигантов и знаем — но только триады. Сначала формообразовательные процессы — само-
знаем, а не понимаем, — что одновременно над нами и под создание и самопреобразование архитектоники — застывают
нами, в стрельчатых безднах, за пределами зрения и воображе- ненадолго, а потом бешено ускоряются. Движения, до сих пор
ния происходят тысячи и миллионы преобразований, связан- плавные, мерные, такие уверенные, словно им предстояло
ных между собой, как ноты, математическим контрапунктом. продолжаться веками, приобретают головокружительную
Кто-то назвал симметриаду геометрической симфонией, но в быстроту. Возникает гнетущее впечатление, будто колосс пе-
таком случае нас надо назвать ее глухими слушателями. ред лицом грозящей ему опасности стремится что-то успеть.
Чтобы разглядеть здесь хоть что-нибудь, надо было бы Но чем быстрее происходят перемены, тем очевиднее делает-
отойти, отступить в неизмеримую даль, но ведь в симметриа- ся ужасное, омерзительное перерождение самого материала и
де все — внутренность, размножение, лавины рождений, не- его динамики. Стрельчатые пересечения изумительно гибких
прерывное формирование, причем то, что формируется, само плоскостей провисают, становятся мягкими, дряблыми; появ-
формирует. Никакая мимоза не откликнется так чутко на ляются незаконченные, уродливые, искалеченные формы; из
прикосновение, как откликается отстоящая на много миль и невидимых глубин доносится, нарастая, шум, рев, выбрасы-
на сотни ярусов от нас часть симметриады на перемены, про- ваемый в предсмертных муках воздух извлекает из гигантских
исходящие в том месте, где мы стоим. Каждая существующая глоток, пролетов и сводов, затянутых слизью, чудовищные
одно мгновение конструкция сама конструирует все осталь- стоны и хрипы; чувствуется, как вокруг все умирает, несмо-
ные и дирижирует ими, а они в свою очередь воздействуют на тря на головокружительное движение. Это движение  —

182 183
уничтожающее. И вот уже только ураган, воющий в бездонных лает, мелькает. Мы знаем лишь одно: асимметриады — оча-
колодцах, поддерживает, раздувая, исполинское сооружение; ги процессов, скорость которых лежит на грани физически
оно начинает оползать, таять, как охваченные пламенем соты; возможных величин; иногда асимметриады называют «ги-
кое-где еще видны последние содрогания, беспомощный тре- гантскими квантовыми явлениями». Математическое сход-
пет; потом, беспрестанно атакуемый снаружи, подмытый вол- ство асимметриад с моделями определенных атомов столь
нами, исполин медленно опрокидывается и исчезает в таком непостоянно и мимолетно, что некоторые считают его второ-
же водовороте пены, из какого он родился. степенным или даже случайным признаком. Асимметриады
И как это все объяснить? Вот именно — как объяснить?.. живут гораздо меньше, чем симметриады, — не более двад-
Помню, одна школьная экскурсия осматривала Институт цати минут, а гибель их еще страшнее: вслед за ураганом, ко-
соляристики в Адене. Я был тогда ассистентом Гибаряна. Че- торый с оглушительным грохотом наполняет и взрывает их,
рез боковой зал библиотеки школьников провели в главное на месте асимметриад с немыслимой скоростью вздымает-
помещение, в основном занятое под хранилище микрофиль- ся бурлящая, омерзительная жидкость. Клубясь под слоем
мов. На пленках запечатлены незначительные фрагменты вну- грязной пены, она затопляет все, а затем происходит взрыв,
тренности симметриад, давно уже не существующих. А всего похожий на извержение грязевого вулкана: он выбрасыва-
там — не отдельных кадров, а целых бобин с пленкой — свы- ет столб измочаленных останков, которые долго еще пада-
ше девяноста тысяч. И вот пухленькая девчушка лет пятнад- ют на неспокойную поверхность Океана. Ветер разносит
цати, решительно и пытливо глядя сквозь очки, спросила: эти куски, высохшие, желтоватые, плоские, напоминающие
— А зачем все это?.. окостеневшие перепонки или пленчатые хрящи. Их мож-
Наступило неловкое молчание. Учительница строго посмо- но потом найти на волнах за много десятков километров
трела на своевольную ученицу, а мы, соляристы-экскурсоводы от очага взрыва.
(я тоже был там), не смогли ответить. Отдельную группу составляют образования, полностью
Симметриады неповторимы, и, как правило, не повторя- отделяющиеся от живого Океана на более или менее длитель-
ются происходящие в них процессы. Иногда воздух перестает ное время. Они встречаются значительно реже, и их гораздо
проводить в них звук, порой увеличивается или уменьшается труднее заметить. Когда впервые были обнаружены оставшие-
коэффициент преломления. В некоторых местах притяжение ся от них куски, ученые сочли, совершенно ошибочно, как вы-
ритмично пульсирует, словно у симметриады начинает бить- яснилось значительно позже, что это останки жителей океан-
ся гравитационное сердце. Порой наши гирокомпасы просто ских глубин. Иногда кажется: образования пытаются спастись
безумствуют; в некоторых местах возникает и исчезает по- бегством, как странные многокрылые птицы, от преследова-
вышенная ионизация. Можно назвать еще многое. Впрочем, ния «мелькальцев». Но это земное сравнение ничего не рас-
если даже загадка симметриад будет разрешена, останутся крывает. Временами — очень редко — на скалистых берегах
еще асимметриады... островов можно заметить странные силуэты, похожие не то на
Они возникают таким же образом, но конец у них  — тюленей, не то на пингвинов. Они стадами греются на солнце
иной. В них ничего нельзя различить: все в них дрожит, пы- или лениво сползают в море, чтобы слиться с ним в одно целое.

184 185
Исследователи все никак не могли вырваться из заколдо- сказано, что самоубийственный ультиматум повлиял на ре-
ванного круга земных понятий, а первый контакт... зультат голосования, вероятно, было именно так.
Экспедиции преодолели сотни километров в глубины Но времена столь крупных экспедиций на планету давно
симметриад, расставили регистрирующие приборы, автома- миновали. Саму станцию создавали, наблюдая за ее строи-
тические кинокамеры; телепередатчики искусственных спут- тельством со спутников. Земля могла бы гордиться масшта-
ников фиксировали почкования мимоидов и «долгунов», их бами инженерного сооружения, если бы Океан не порождал
созревание и отмирание. Заполнялись библиотеки, росли ар- за несколько секунд конструкции, превосходившие по вели-
хивы. За это не раз приходилось очень дорого платить. Семь- чине станцию в миллионы раз. Станция представляет собой
сот восемнадцать человек погибло в катаклизмах, не успев диск диаметров в двести метров, четырехъярусный в центре
выбраться из приговоренных к гибели гигантов, причем сто и двухъярусный по краям. Она парит на высоте от пятисот до
шесть — только в одной катастрофе, широко известной, — в тысячи пятисот метров над Океаном благодаря гравитаторам,
ней погиб и сам Гизе, в то время уже семидесятилетний ста- работающим на энергии аннигиляции, и снабжена, кроме обо-
рик. Гибель, обычно свойственная асимметриадам, постиг- рудования, какое обычно бывает на Станциях и больших са-
ла образование, представлявшее собой четко выраженную теллоидах, специальными радарными установками, готовыми
симметриаду. Семьдесят девять человек в бронированных при первом изменении океанской глади включить дополни-
скафандрах, машины и приборы гигантский грязевой фон- тельные мощности, и, как только появляются предвестники
тан уничтожил в считанные секунды, сбив своими струями и рождения нового живообразования, стальной диск взмывает
двадцать семь пилотов, круживших на летательных аппаратах в стратосферу.
над местом исследований. Это место — на пересечении со- Теперь Станция почти безлюдна. С тех пор как роботы
рок второй параллели с восемьдесят девятым меридианом — были заперты — по неизвестной мне причине — в нижних
отмечено на картах как «Извержение ста шести». Но только трюмах, можно кружить по коридорам, не встречая никого,
на картах — на поверхности Океана не осталось и следа. как на дрейфующем корабле, машины которого пережили по-
Тогда впервые за всю историю соляристики раздались го- гибший экипаж.
лоса, требовавшие нанести термоядерный удар. В сущности, Когда я поставил девятый том монографии Гизе на полку,
это было бы безжалостнее всякой мести: хотели уничтожить мне показалось, что сталь, покрытая толстым слоем пористо-
то, чего не могли понять. Цанкен, заместитель начальника го пенопласта, задрожала у меня под ногами. Я насторожил-
резервной группы Гизе (благодаря ошибке передающего ав- ся, но вибрация больше не повторилась. Библиотека была
томата, неверно обозначившего координаты места исследо- прекрасно изолирована от всего корпуса, и вибрация могла
ваний, он уцелел, заблудившись над Океаном, и прибыл на возникнуть только по одной причине — со Станции старто-
место буквально через несколько минут после взрыва — под- вала ракета. Эта мысль вернула меня к действительности. Я
летая, он еще увидел черный гриб), когда обсуждался вопрос, еще не знал, полечу ли я, как того хотел Сарториус. Ведя себя
пригрозил взорвать Станцию вместе с собой и восемнадца- так, словно я целиком разделяю его планы, я мог в лучшем
тью оставшимися на ней. Хотя в официальных источниках не случае оттянуть столкновение; я был почти уверен, что дело

186 187
дойдет до стычки, поскольку решил сделать все, что в моих Хэри улыбнулась и протянула ему руку, он пожал ее, как
силах, чтоб спасти Хэри. Самое главное, есть ли у Сарториу- мне показалось, несколько ошарашенный, поморгал и уста-
са шансы на успех. У него было огромное преимущество — вился на Хэри. Я положил руку на его плечо.
как физик он разбирался в этой проблеме в десять раз лучше — Извините, — сказал Снаут, обращаясь к Хэри. — Я хо-
меня; я мог, как это ни парадоксально, рассчитывать лишь тел бы поговорить с тобой, Кельвин...
на безукоризненность решений, которые преподносил нам — Пожалуйста, — ответил я с великосветской непринуж-
Океан. денностью; все несколько напоминало фарс, но делать было
Потом я час корпел над микрофильмами, пытаясь выло- нечего. — Хэри, дорогая, мы тебе не помешаем? Нам с док-
вить что-нибудь разумное из моря проклятой математики, тором надо обсудить наши скучные дела.
на языке которой говорила физика нейтринных процессов. Я за локоть подвел Снаута к маленьким креслам на проти-
Вначале мне казалось это безнадежным, тем более что неимо- воположной стороне зала. Хэри уселась в кресло, на котором
верно трудных теорий нейтринного поля было пять — явное я только что сидел, подвинув его так, что, подняв голову от
доказательство их несовершенства. В конце концов мне уда- книги, могла нас видеть.
лось найти кое-что обнадеживающее. Я выписывал формулы, — Как дела? — тихо спросил я.
когда в дверь постучали. — Я развелся, — ответил он свистящим шепотом.
Я быстро подошел к двери и открыл ее, загораживая сво- Если бы мне когда-нибудь рассказали эту историю, пере-
им телом вход. Показалось блестевшее от пота лицо Снаута. дали такое начало разговора, я рассмеялся бы, но на Станции
В коридоре больше никого не было. мое чувство юмора атрофировалось.
— А, это ты, — сказал я ему, широко распахивая дверь. — — Кельвин, со вчерашнего дня я прожил несколько лет.
Входи. И каких лет! А ты?
— Да, это я, — ответил Снаут. — Я — ничего... — помедлив, ответил я, не зная, что го-
Голос у него охрип, глаза покраснели, под ними появились ворить.
мешки. Снаут был в блестящем резиновом антирадиацион- Я хорошо относился к Снауту, но чувствовал, что сейчас
ном фартуке на эластичных подтяжках; из-под фартука вид- надо остерегаться его, вернее, того, что он собирается сказать.
нелись грязные штанины брюк, в которых он всегда ходил. — Ничего? — переспросил Снаут. — Ах, даже так?
Его глаза, обежав круглый, залитый светом зал, остановились, — Что ты имеешь в виду?
когда он заметил в глубине стоящую возле кресла Хэри. Мы Я сделал вид, будто не понимаю его.
быстро обменялись взглядами; я опустил веки; тогда Снаут Снаут сощурил покрасневшие глаза и, наклонившись ко
поклонился, а я любезным тоном произнес: мне так близко, что я ощутил на своем лице его дыхание,
— Это доктор Снаут, Хэри. Снаут, это... моя жена. зашептал:
— Я... член экипажа... меня трудно встретить и поэто- — Мы завязли, Кельвин. С Сарториусом уж нельзя свя-
му... — Пауза опасно затянулась. — У меня не было возмож- заться. Я знаю только то, что написал тебе и что он мне сказал
ности познакомиться... после нашей распрекрасной конференции...

188 189
— Он отключил видеофон? — спросил я. — А, Сарториус хочет свалить все на него?
— Нет, у него там короткое замыкание. Кажется, он сде- — Понятия не имею. Я с ним об этом не говорил. Неваж-
лал его нарочно, или... — Снаут взмахнул кулаком, будто раз- но. Сарториус считает, если «гости» всегда появляются, ког-
бивая что-то. да мы просыпаемся, значит, океан выуживает из нас рецепт
Я молча смотрел на него. Левый уголок губ приподнялся у производства во время сна. Океан полагает, что самое важ-
него в неприятной усмешке. ное наше состояние — сон, и именно поэтому так поступает.
— Кельвин, я пришел потому...  — Он не договорил.  — Сарториус хочет послать ему наши мысли, мысли наяву — по-
Что ты собираешься делать? нимаешь?
— Ты имеешь в виду то письмо? — медленно проговорил — Каким образом? По почте?
я. — Сделаю, не вижу причины отказываться, поэтому и сижу — Шутки ты пошлешь сам, отдельно. Этот пучок лучей бу-
здесь, я хочу разобраться... дет модулироваться биотоками мозга одного из нас.
— Нет, — прервал он меня, — я не о том... Наконец-то я кое-что понял.
— О чем?..  — спросил я с наигранным удивлением. — — А, — сказал я. — Один из нас — это я! Да?
Я слушаю. — Да. Он думал о тебе.
— Сарториус,  — буркнул он,  — ему кажется, он нашел — От души благодарю.
путь... знаешь... — Что ты на это скажешь?
Снаут не спускал с меня глаз. Я сидел спокойно, стараясь Я ничего не ответил. Снаут молча посмотрел сначала на
сохранять равнодушное выражение лица. поглощенную чтением Хэри, потом на меня. Я почувствовал,
— Прежде всего, та история с рентгеном. То, что делал как бледнею, но не мог с собой справиться.
с ним Гибарян, ты помнишь. Возможна определенная мо- — Ну как?.. — спросил Снаут.
дификация... Я пожал плечами.
— Какая? — Эти рентгеновские проповеди о совершенстве челове-
— В Океан посылали просто пучок лучей и модулировали ка я считаю глупостью. И ты тоже. Может, не так?
только их мощность по определенным формулам. — Так?..
— Да, я знаю об этом. Нилин уже так делал. И многие — Так.
другие. — Очень хорошо,  — сказал Снаут и улыбнулся, будто я
— Да, но они использовали мягкое излучение. А тут бы- оправдал его ожидания.  — Значит, ты против затеи Сарто-
ло жесткое, мы колошматили Океан, как могли, всей мощ- риуса?
ностью. Я еще не сообразил, каким образом, но он добился сво-
— Могут быть неприятности, — заметил я. — Нарушение его — я прочел это в его взгляде. Что я мог теперь сказать?
Конвенции Четырех и ООН. — Прекрасно,  — произнес Снаут.  — Но есть и второй
— Кельвин... Не притворяйся. Какое теперь это имеет зна- проект. Перестроить аппарат Роша.
чение? Гибаряна нет в живых. — Аннигилятор?..

192 193
— Да. Предварительные расчеты у Сарториуса уже гото- на каждый килограмм покоящейся массы приходится 108 эрг,
вы. Это реально. И даже не потребуется большой мощности. то на каждое образование Ф — от 5 · 108 до 7·108 эрг. Ты пред-
Установка может работать круглосуточно, неограниченное ставляешь себе, что это такое? Небольшой урановый взрыв
время, создавая антиполе. внутри Станции.
— По... постой! Как это, по-твоему, будет выглядеть? — Что ты говоришь? Но... но Сарториус должен это учи-
— Очень просто. Это будет нейтринное антиполе. Обык- тывать...
новенная материя остается без изменения. Уничтожаются — Не обязательно, — возразил я с ехидной усмешкой. —
только... нейтринные системы. Понимаешь? Видишь ли, Сарториус принадлежит к школе Фрезера и Кай-
Снаут удовлетворенно улыбался. Я сидел оглушенный. Он оллы. По их теории, вся энергия связи в момент распада осво-
перестал улыбаться, испытующе смотрел на меня, наморщив бождается в виде светового излучения. Это была бы просто
лоб, и ждал. очень яркая вспышка, может, не совсем безопасная, но не раз-
— Первый проект — «Мысль» — отбрасываем. А второй? рушительная. Существуют, однако, другие гипотезы, другие
Сарториус им уже занимается. Проект назовем «Свобода». теории нейтринного поля. По Кайатту, по Авалову, по Сионе,
Я на минуту закрыл глаза. Неожиданно пришло решение. диапазон излучения значительно шире, а максимум приходит-
Снаут — не физик. Сарториус выключил или разбил видео- ся на жесткое гамма-излучение. Хорошо, что Сарториус верит
фон. Прекрасно! своим учителям и их теориям, но есть и другие теории, Снаут.
— Я бы назвал проект «Бойня»... — медленно прогово- Послушай, что я тебе скажу... — Я видел, что мои слова про-
рил я. изводят на него впечатление. — Надо принять во внимание
— Не разыгрывай из себя святого. Теперь все будет ина- и Океан. Если он сделал то, что сделал, то, конечно, исполь-
че. Никаких «гостей», никаких образований Ф  — ничего. зовал оптимальный метод. Иначе говоря, его действия мне
В момент материализации наступает распад. кажутся аргументами в пользу второй школы, а не в пользу
— Это недоразумение, — улыбнулся я, покачав головой; Сарториуса.
я надеялся, что моя улыбка выглядит естественно. — Снаут, — Дай мне твои записи, Кельвин...
это не угрызения совести, а только инстинкт самосохране- Я протянул ему листок. Снаут наклонил голову, пытаясь
ния. Я не хочу умирать. прочитать мои каракули.
— Что?.. — Что это? — показал он пальцем.
Снаут растерялся. Он подозрительно глядел на меня. Я до- Я взял у него листок.
стал из кармана помятый листочек с формулами. — Это? Тензор трансмутации поля.
— И я думал об этом. Ты удивлен? Ведь я первый выдвинул — Дай мне листок...
нейтринную гипотезу. Так? Посмотри. Антиполе можно воз- — Зачем? — спросил я, зная, что он ответит.
будить. Для обыкновенной материи оно не опасно. Это прав- — Я должен показать его Сарториусу.
да. Но в момент дестабилизации, когда нейтринная система — Как хочешь,  — равнодушно ответил я.  — Могу тебе
распадается, освобождается избыточная энергия связи. Если дать. Только учти, экспериментально этого никто не прове-

194 195
рял. Такие системы еще не были известны. Сарториус верит торый держал в руке. Формулы были настоящие, я их не под-
Фрезеру, а я рассчитывал по Сионе. Я не физик, и Сиона тоже делал. Не знаю только, признал ли бы Сиона правильными
не физик. По крайней мере, с точки зрения Сарториуса. Но мои выводы. Вероятно, нет. Я вздрогнул. Хэри подошла ко
это вопрос дискуссионный. А я не жажду дискуссии, в резуль- мне сзади и коснулась моего плеча.
тате которой я могу испариться во славу Сарториуса. Тебя я — Крис!
могу убедить, его — нет. И не буду стараться. — Что, дорогая?
— Что ты хочешь сделать?.. Он работает над этим, — бес- — Кто это был?
цветным голосом сообщил Снаут. — Я говорил тебе. Доктор Снаут.
Он сгорбился, все его оживление исчезло. Я не знал, до- — Что он за человек?
веряет ли он мне, но мне уже было все равно. — Я плохо его знаю. Почему ты спрашиваешь?
— То, что делает человек, когда его пытаются убить,  — — Он так смотрел на меня...
тихо ответил я. — Вероятно, ты ему понравилась.
— Я попробую связаться с ним. Может, он думает о каких- — Нет, — покачала она головой. — Он смотрел на меня
то мерах безопасности,  — пробормотал Снаут. Он поднял иначе. Так... словно...
на меня глаза. — Послушай, а если все же?.. Первый проект, Ей было явно не по себе. Она подняла на меня глаза и тут
а? Сарториус согласится. Безусловно. Во всяком... во всяком же опустила их.
случае... какая-то возможность. — Идем отсюда куда-нибудь...
— Ты веришь?
— Нет, — сразу же ответил он. — Но... это ведь не поме-
шает...
Мне не хотелось слишком быстро соглашаться, чтобы не
показать, как важно для меня, что Снаут становится моим со-
юзником. Теперь мы могли вместе затягивать дело.
— Надо подумать, — сказал я.
— Я пойду, — буркнул Снаут, вставая.
У него хрустнули суставы, когда он поднимался с кресла.
— Так ты позволишь снять с себя энцефалограмму?  —
спросил Снаут, вытирая пальцами фартук, словно пытался
стереть невидимое пятно.
— Хорошо, — ответил я.
Не обращая внимания на Хэри (она наблюдала за этой сце-
ной молча, держа книгу на коленях), Снаут подошел к двери.
Когда она закрылась за ним, я встал. Я расправил листок, ко-

196
— А ты думаешь, что видишь меня во сне, раз подумал
о Хэри?
— Где она?
— Откуда ты взял, что я знаю?
— Я догадался.
— Не стоит говорить об этом. Допустим, что я здесь вме-
Жидкий сто нее.
— Но я хочу, чтобы она тоже была.
кислород — Это невозможно.
— Почему? Послушай, ты ведь знаешь, что на самом деле
это не ты, а я?
Я лежал в темной комнате, тупо уставившись в светящийся — Нет, это на самом деле я. Точнее — я, повторенный еще
циферблат на запястье. Сколько это тянулось, не знаю. Я при- раз. Но мы попусту тратим время.
слушивался к собственному дыханию и чему-то удивлялся. — Ты уйдешь?
Состояние странного безучастия я приписывал усталости. — Да.
Я  повернулся на бок, койка была необычно широкой, мне — И тогда она вернется?
чего-то не хватало. Я затаил дыхание. Наступила полная ти- — Для тебя это важно? Она для тебя много значит?
шина. Я замер. Ни малейшего шороха. Хэри? Почему я не слы- — Это мое дело.
шу ее дыхания? Я провел руками по постели. Хэри не было. — Ты же боишься ее.
«Хэри», — хотел позвать я, но услышал шаги. — Нет.
Кто-то шел, высокий и грузный, как... — И брезгуешь...
— Гибарян? — спокойно спросил я. — Что тебе надо от меня?
— Да, это я. Не зажигай света. — Жалеть нужно себя, а не ее. Ей всегда будет двадцать
— Не зажигать? лет, не притворяйся, будто ты не знаешь об этом!
— Не надо. Так будет лучше для нас обоих. Неожиданно я успокоился. Я слушал Гибаряна без волне-
— Но ведь тебя нет в живых? ния. Мне показалось, что он стоит теперь ближе, в ногах, но я
— Это не важно. Ты узнаешь мой голос? по-прежнему ничего не видел в темноте.
— Да. Почему ты это сделал? — Что же тебе нужно? — спросил я тихо.
— Так было нужно. Ты опоздал на четыре дня. И если бы Мой тон, пожалуй, удивил его. Он помолчал.
ты прилетел раньше, может быть, в этом не было бы никакой — Сарториус объяснил Снауту, что ты обманул его. Те-
необходимости. Не мучайся угрызениями совести. Мне со- перь они тебя обманут. Под видом монтажа рентгеновской
всем неплохо. установки они строят аннигилятор поля.
— Ты действительно здесь? — Где она? — спросил я.

198 199
— Ты что, не слышишь, что я сейчас сказал? Я ведь преду- — Ну что же ты, Гибарян, — пробурчал я зевая. — Пре-
предил тебя! следовать в одном сне, в другом — это уже слишком...
— Где она? Что-то прошуршало возле меня.
— Не знаю. Учти: тебе понадобится оружие. Рассчитывать — Гибарян! — повторил я громче.
тебе не на кого. Пружины койки дрогнули.
— Я могу рассчитывать на Хэри, — произнес я. — Крис... это я, — раздался шепот возле меня.
Раздался тихий смешок Гибаряна. — Это ты, Хэри... а Гибарян?
— Конечно, можешь. До известного предела. В конце кон- — Крис, Крис... ведь его нет... ты сам говорил, что его нет
цов, ты всегда можешь поступить, как я. в живых...
— Ты не Гибарян. — Во сне все может быть,  — сказал я медленно. Теперь
— Извини. А кто же? Может, твое сновидение? я не был уверен, что видел сон.  — Он говорил что-то, был
— Нет. Ты кукла. Но ты об этом не знаешь. здесь, — произнес я.
— А ты знаешь, кто ты? Мне ужасно хотелось спать. Если так хочется спать, то я
Его слова меня озадачили. Я хотел встать, но не смог. Гиба- сплю, мелькнула дурацкая мысль. Я коснулся губами холодно-
рян что-то говорил. Я не разбирал слов, слышал только звук го плеча Хэри и улегся поудобнее. Она что-то ответила мне,
его голоса, отчаянно боролся со слабостью, еще раз рванулся но я уже погрузился в забытье.
изо всех сил и... проснулся. Я ловил ртом воздух, как рыба на Утром в залитой красным светом комнате я вспомнил, что
песке. Было очень темно. Это сон. Кошмар. Минутку... «... ди- произошло ночью. Разговор с Гибаряном приснился мне, а что
лемма, которую мы не сможем разрешить. Мы преследуем было потом? Я слышал его голос, в этом я мог бы поклясться,
самих себя. Политерии применили только подобие избира- но точно не помню, о чем он говорил. Вернее, не говорил, а
тельного усилителя наших мыслей. Поиски мотивов этого яв- читал лекцию. Лекцию?..
ления — антропоморфизм. Где нет человека, там нет доступ- Хэри купалась. Слышен был шум воды в душевой. Я загля-
ных для него мотивов. Чтобы продолжать план исследования, нул под койку, куда несколько дней назад закинул магнито-
необходимо уничтожить либо собственные мысли, либо их фон. Его там не было.
материальную реализацию. Первое — не в наших силах. Вто- — Хэри! — крикнул я.
рое слишком напоминает убийство». Ее лицо, залитое водой, показалось из-за шкафа.
В темноте я прислушивался к размеренному далекому го- — Хэри, ты не видела под койкой магнитофон? Малень-
лосу, интонацию которого я сразу узнал. Говорил Гибарян... кий, карманный...
Я протянул руки. На постели никого не было. — Там лежало много вещей. Я все сложила туда. — Она по-
Мне снится, что я проснулся, подумал я. казала на полку с лекарствами у аптечки и исчезла в душевой.
— Гибарян?.. — позвал я. Я вскочил с койки и пошарил там, но ничего не нашел.
Голос оборвался тут же на полуслове. Что-то щелкнуло, и я — Ты не могла его не заметить,  — сказал я, когда Хэри
ощутил на лице слабое дуновение. вернулась в комнату.

200 201
Она молча причесывалась перед зеркалом. Только теперь Впрочем, она тут же пришла — задержалась в коридоре, но
я заметил, какая она бледная. Ее глаза в зеркале смотрели на уже одно то, что Хэри пыталась отдалиться от меня — а ей
меня настороженно. стоило такого труда оставить меня хоть на секунду, — долж-
— Хэри, — упрямо как осел начал я снова, — магнитофо- но было насторожить меня. Я по-прежнему разыгрывал из
на на полке нет. себя обиженного, вел себя самым дурацким образом. У меня
— Тебе больше нечего мне сказать?.. разболелась голова, я не мог найти никаких порошков и злой,
— Прости,  — буркнул я,  — ты права, это глупости... не как сто чертей, перевернул вверх дном всю аптечку. В опера-
хватало еще, чтобы мы стали ссориться! ционную идти не хотелось, и вообще у меня ничего не клеи-
Потом мы пошли завтракать. Хэри делала все не так, как лось. Хэри как тень все бродила по комнате, иногда на время
обычно, но я не мог уловить, в чем разница. Она присматрива- исчезала. После полудня, когда мы уже пообедали (впрочем,
лась ко всему, порой не слыша, что я ей говорю, поглощенная она вообще не ела, а я ел без аппетита — у меня так разла-
своими мыслями. Я заметил, что глаза у нее блестят. мывалась голова, что я даже не пытался заставить ее поесть),
— Что с тобой? — шепотом спросил я. — Ты плачешь? Хэри вдруг села возле меня и принялась теребить мой рукав.
— Ох, оставь меня в покое. Это ненастоящие слезы,  — — Ну что там еще, — пробурчал я неохотно.
прошептала Хэри. Мне хотелось пойти наверх; по трубам доносился слабый
Вероятно, надо было выяснить все до конца, но я больше отголосок стука  — видимо, Сарториус возился с аппарату-
всего на свете боюсь «откровенных разговоров». Меня за- рой высокого напряжения. Но при мысли, что придется взять
нимало совсем другое. Хотя я и знал, что интриги Снаута и с собой Хэри, у меня тотчас пропало всякое желание идти.
Сарториуса мне только приснились, я начал размышлять, есть Присутствие Хэри в библиотеке еще как-то объяснимо, но
ли вообще на Станции какое-нибудь удобное оружие. Зачем там, среди машин, оно может дать Снауту повод для неумест-
оно мне, я не думал — просто хотелось его найти. Я сказал ного замечания.
Хэри, что должен пойти в трюм и на склады. Она молча пошла — Крис, — прошептала Хэри, — а как у нас с тобой?..
со мной. Я рылся в ящиках, обшаривал контейнеры, а когда Я невольно вздохнул. Нельзя сказать, чтобы это был счаст-
спустился в самый низ, не смог побороть желания заглянуть в ливый день.
холодную камеру. Мне не хотелось, однако, чтобы Хэри вхо- — Все прекрасно. А в чем дело?
дила туда, поэтому я только приоткрыл дверь и обвел глазами — Я хочу с тобой поговорить.
все помещение. Под темным покровом по-прежнему вырисо- — Пожалуйста. Я слушаю.
вывались очертания трупа, но с того места, где я стоял, нельзя — Только не так.
было рассмотреть, лежит ли еще там чернокожая. Мне пока- — А как? Ты же видишь, у меня дел полно...
залось, что ее нет. — Было бы желание, Крис.
Я продолжал бродить, так и не обнаружив ничего, что по- Я выдавил жалкую улыбку.
дошло бы мне. Настроение мое все больше и больше порти- — Хорошо, дорогая, говори.
лось. Неожиданно я заметил, что рядом со мной нет Хэри. — А ты скажешь мне правду?

204 205
Я поднял брови. Такое начало мне не нравилось. — Меня?
— Зачем мне тебя обманывать? Я подошел к ней. Хотел обнять. Она оттолкнула мою руку.
— У тебя могут быть причины. Серьезные. Но если хо- — Ты такой добрый... — сказал она. — Любишь? Лучше
чешь... чтобы... ну, видишь ли... тогда не обманывай меня. бы ты меня бил!
Я промолчал. — Хэри, дорогая!
— Я тебе что-то скажу, и ты мне скажи. Хорошо? Всю — Нет! Нет! Замолчи, пожалуйста!
правду. Хэри подошла к столу и стала собирать тарелки. Я глядел
Несмотря ни на что, я не глядел ей в глаза, она ловила мой в темно-синюю пустоту. Солнце заходило, и огромная тень
взгляд, но я сделал вид, что этого не замечаю. Станции равномерно покачивалась на волнах. Тарелка вы-
— Я уже говорила тебе. Я не знаю, откуда я здесь появи- скользнула из рук Хэри и упала на пол. Вода булькала в рако-
лась. Но может, ты знаешь. Подожди, дай договорить. Может, вине. Рыжий цвет переходил по краям небосвода в золотисто-
и ты не знаешь. А если знаешь и не можешь мне теперь сказать, бурый. Если бы я знал, что делать. Если бы я знал! Наступила
то... потом... когда-нибудь? Это не самое страшное. Во всяком тишина. Хэри стояла за моей спиной.
случае, останется хоть какая-то возможность... — Нет. Не смотри на меня, — сказала Хэри, понижая го-
Мне стало холодно. лос до шепота. — Ты ни в чем не виноват, Крис. Я знаю. Не
— Маленькая моя, что ты говоришь? Какая еще возмож- расстраивайся.
ность? — бормотал я. Я протянул к ней руку. Хэри убежала в глубь кабины и,
— Крис, кем бы я ни была, я не маленькая. Ты мне обещал. поднимая стопку тарелок, сказала:
Скажи. — Жаль. Если бы их можно было разбить, ох, расколотила
От ее слов «кем бы я ни была» я онемел и мог только гля- бы я, расколотила бы все сразу!!!
деть на нее, бессмысленно качая головой, словно защищаясь Я думал, что она действительно швырнет их на пол, но
от того, что мне еще предстояло услышать. Хэри, посмотрев на меня, улыбнулась.
— Послушай, ведь не обязательно говорить сейчас, скажи — Не бойся, сцен устраивать не буду.
просто, что не можешь... Я проснулся среди ночи и сразу настороженно сел на кой-
— Я ничего не скрываю... — ответил я охрипшим голосом. ке. В комнате было темно; из коридора через приоткрытую
— Ну и прекрасно. дверь проникал слабый свет. Что-то пронзительно шипело,
Хэри встала. Я хотел что-нибудь сказать. Я чувствовал, что звук этот все нарастал, сопровождаемый глухими ударами,
нельзя так заканчивать разговор, но слова застревали в горле. словно что-то большое отчаянно билось за стеной. «Мете-
— Хэри... ор! — пронеслось у меня в голове. — Пробил обшивку. Кто-
Она стояла у окна, спиной ко мне. Темно-синий, пустой то остался там!»
Океан распростерся под голым небом. Долгий хрип.
— Хэри, если ты думаешь, что... Хэри, ведь ты же знаешь, я Я окончательно проснулся. Я же на Станции, не на ракете,
люблю тебя... а этот ужасный звук...

206 207
Я выскочил в коридор. Дверь малой лаборатории была от- Ребра ходили ходуном под белой кожей, волосы, влажные
крыта настежь, там горел свет; я вбежал туда. от тающего снега, рассыпались. Хэри смотрела на меня.
Меня обдало невыносимым холодом. Кабину наполнял пар, — Хэри!
от которого замерзало дыхание. Множество белых снежинок Я больше ничего не мог произнести. Я стоял как чурбан,
кружилось над телом, завернутым в купальный халат, оно сла- опустив непослушные, окостеневшие руки; ноги, губы, веки
бо билось об пол. В этом холодном тумане я едва различал начали у меня гореть все сильней. Но я почти не ощущал этого.
Хэри, я бросился к ней, поднял ее, холод обжигал руки, Хэри Капля растаявшей в тепле крови стекала по щеке Хэри, рисуя
хрипела; я побежал по коридору мимо дверей, уже не чувствуя косую черту; язык задрожал и исчез, Хэри все еще хрипела.
холода, пар, вырывавшийся из ее губ, огнем жег мне плечо. Я взял ее за запястья — пульс не прощупывался; раздви-
Я уложил Хэри на стол, разорвал на груди халат, взглянул нув полы халата, я приложил ухо к пронзительно холодному
на ее обледеневшее дергающееся лицо: кровь замерзла во рту, телу около груди. Сквозь шум, напоминавший треск огня, я
черным налетом запеклась на приоткрытых губах, на языке услышал лихорадочный стук, бешеные удары, такие быстрые,
блестели кристаллики льда... что их нельзя было сосчитать. Я стоял низко наклонившись, с
Жидкий кислород. В лаборатории был жидкий кислород, в закрытыми глазами. Что-то коснулось моей головы. Хэри до-
сосудах Дьюара. Когда я поднимал Хэри, у меня под руками тронулась пальцами до моих волос. Я заглянул в ее глаза.
хрустнуло стекло. Сколько она могла выпить? Все равно сожже- — Крис, — прохрипела Хэри.
на трахея, гортань, легкие; жидкий кислород сильнее концен- Я схватил ее за руку, Хэри ответила пожатием, которое
трированной кислоты. Ее скрипучее, сухое, как звук разрыва- чуть не раздробило мне кисть. Ужасная гримаса застыла на
емой бумаги, дыхание замирало. Глаза были закрыты. Агония. ее лице, между век сверкали белки, в горле захрипело, тело
Я посмотрел на огромные застекленные шкафы с лекарства- содрогалось от рвоты. Я едва смог удержать Хэри; она спол-
ми и инструментами. Трахеотомия? Интубация? Но ведь уже зала со стола, билась головой о край фаянсовой воронки.
нет легких! Они сожжены. Лекарство? Столько лекарств! Пол- Я поддерживал ее, прижимал к столу; после каждой спазмы
ки заставлены рядами цветных бутылей, коробок. Хрип запол- Хэри вырывалась у меня из рук. Я моментально вспотел, ноги
нял все помещение, из открытого рта Хэри поднимался пар. стали ватными. Когда приступы рвоты сделались реже, я по-
Грелки... пытался положить Хэри. Воздух свистел у нее в груди. Не-
Я принялся искать их, кинулся к одному шкафу, к другому, ожиданно на этом страшном окровавленном лице засвети-
выбрасывал коробочки с ампулами. Шприц? Где? В стерили- лись глаза.
заторе? Я не мог собрать шприц  — руки замерзли, пальцы — Крис, — захрипела она, — долго... долго ли, Крис?
одеревенели, не гнулись. Я в бешенстве бил рукой о крышку Она стала задыхаться, пена выступала на губах, снова нача-
стерилизатора, ничего не чувствуя. Хрип стал громче. Я бро- лась рвота. Я держал ее из последних сил. Хэри так резко упала
сился к Хэри. Глаза у нее были открыты. навзничь, что у нее даже зубы застучали. Она тяжело дышала.
— Хэри! — Нет, нет, нет, — быстро выдыхала она, и каждый выдох
Голос у меня пропал, губы не слушались. казался последним.

208 209
Рвота продолжалась; Хэри снова заметалась в моих руках, проделала как загипнотизированная, глядя на меня невидя-
в короткие перерывы между приступами она втягивала воз- щими глазами.
дух с таким трудом, что проступали ребра. Потом веки напо- — Хэри? — медленно повторила она еще раз. — Но... я...
ловину закрыли ее невидящие глаза. Хэри больше не шевели- не Хэри. Кто я?.. Хэри? А ты, ты?! — неожиданно ее глаза рас-
лась. Я решил, что это конец. Даже не пытаясь стереть с ее губ ширились, засветились, слабая изумленная улыбка озарила ее
розовую пену, я стоял, склонившись над ней, слыша далекий лицо. — Может, ты тоже? Крис! Может, ты тоже?!
звон огромного колокола, и ждал ее последнего вздоха, чтобы От страха я прижался спиной к шкафу и молча стоял там.
потом рухнуть на пол, но Хэри дышала уже почти без хрипов, Руки у Хэри опустились.
дышала все спокойнее и спокойнее, грудь ее уже не вздра- — Нет, — сказала она. — Нет, ведь ты боишься. Ну послу-
гивала, сердце стучало ровнее. Я стоял сгорбившись. Лицо шай, я ведь не могу. Нельзя так. Я ничего не знала. Я и теперь
Хэри начинало розоветь. Я еще ничего не понимал. Ладони по-прежнему ничего не понимаю. Ведь это немыслимо? Я, —
у меня вспотели, мне казалось, что я глохну: чем-то мягким, она прижала к груди стиснутые побелевшие руки, — ничего
эластичным были забиты уши, однако я еще слышал частый не знаю, ничего, я знаю только одно: я — Хэри! Ты думаешь,
звон, теперь глухой, словно колокол треснул. я притворяюсь? Нет, не притворяюсь, честное святое слово,
Хэри подняла веки, и наши взгляды встретились. не притворяюсь.
«Хэри», — хотел сказать я, но не смог пошевелить губа- Последние слова прозвучали как стон. Хэри, плача, упала
ми, словно на лице у меня была мертвая, тяжелая маска; я мог на пол. Этот крик сломил во мне что-то, одним прыжком я
только смотреть. подскочил к ней, схватил за плечи, Хэри сопротивлялась, от-
Ее глаза оглядели комнату, она повернула голову. Было талкивала меня, рыдая без слез, кричала:
очень тихо. За мной, в каком-то другом, далеком мире, капала — Отпусти! Отпусти! Я тебе противна! Я знаю! Я не хочу
вода из плохо закрытого крана. Хэри приподнялась на локтях. так! Не хочу! Ведь знаешь, ты сам знаешь, что это не я, не я...
Села. Я попятился. Хэри следила за мной. — Замолчи! — кричал я, тряся ее.
— Что? — сказала она. — Что?.. Не... удалось? Почему?.. Мы оба кричали как сумасшедшие, стоя друг перед другом
Почему ты так смотришь?.. — И вдруг она страшно закрича- на коленях. Голова Хэри билась о мое плечо. Я изо всех сил
ла: — Почему ты так смотришь?!! прижимал Хэри к себе. Вдруг мы затихли, тяжело дыша. Вода
В наступившей тишине она оглядела свои руки, пошевели- равномерно капала из крана.
ла пальцами. — Крис... — бормотала Хэри, уткнувшись в мое плечо, —
— Это я?.. скажи, что я должна сделать, чтобы меня не стало, Крис...
— Хэри, — произнес я без звука, одними губами. — Перестань! — прикрикнул я.
Хэри подняла голову. Хэри подняла голову, внимательно посмотрела на меня.
— Хэри?.. — повторила она. — Как?.. Ты тоже не знаешь? Нельзя ничего сделать? Ни-
Хэри медленно сползла на пол и встала. Покачнулась, но чего?
удержалась на ногах. И сделала несколько шагов. Все это она — Хэри... пожалей меня...

210 211
— Я хотела... Ты же видел... Нет. Нет. Отпусти, я не хочу... знаешь, какие факты. У меня уже что-то мелькнуло в голове
Не прикасайся ко мне! Тебе противно! после твоего разговора там, в библиотеке, с этим, как его зо-
— Неправда! вут, со Снаутом. Ты мне ничего не хотел сказать, поэтому я
— Ложь! Противно! Мне... мне... самой... тоже. Если бы я встала ночью и включила магнитофон. Я обманула тебя раз,
могла. Если бы я только могла... единственный раз, Крис, магнитофон я потом спрятала. Тот,
— Ты покончила бы с собой? что говорил, — как его зовут?
— Да. — Гибарян.
— А я не хочу, понимаешь? Не хочу! Я хочу, чтобы ты была — Да, Гибарян. Тогда я поняла все, хотя, если быть чест-
здесь, со мной, мне больше ничего не надо! ной, по-прежнему ничего не понимаю. Я не знала одного: что
Огромные серые глаза впились в меня. я не могу... что я... что это так кончится, что этому... нет конца.
— Как ты лжешь... — совсем тихо произнесла Хэри. Об этом он ничего не говорил. Впрочем, может, и говорил, но
Я отпустил ее и встал. Хэри села на пол. ты проснулся, и я выключила магнитофон. Но я и так услы-
— Скажи, что мне сделать, чтобы ты поверила мне? Я го- шала достаточно, чтобы понять, что я не человек, а лишь ин-
ворю то, что думаю. Это правда. Другой правды нет. струмент.
— Ты не мог сказать мне правду. Я не Хэри. — Что ты, Хэри!
— А кто ты? — Да, инструмент. Для изучения твоих реакций. Или что-
Она задумалась. Подбородок у нее дрогнул. Раз, другой. то в этом роде. У каждого из вас есть такой... такая, как я. Все
Опустив голову, Хэри прошептала: основано на воспоминаниях или на воображении, подавлено...
— Хэри... но... но я знаю, что это неправда. Ты не меня... Впрочем, ты знаешь лучше меня. Он говорил такие страшные,
любил там, давно... неправдоподобные вещи, и, если бы все не совпадало, я бы не
— Да,  — сказал я.  — То, что было, прошло. Умерло. Но поверила!
здесь я тебя люблю. Понимаешь? — Что совпадало?
Хэри покачала головой. — Ну, что мне не надо спать и я должна всегда быть около
— Ты очень добр. Не думай, что я не могу оценить все, тебя. Вчера утром я думала еще, что ты меня ненавидишь, и
что ты сделал. Ты старался делать как можно лучше, но все поэтому была несчастной. Боже, какой я была дурой! Но ска-
напрасно. Три дня назад я утром сидела возле тебя и ждала, жи, сам скажи, могла ли я себе представить?.. Ведь Гибарян
пока ты проснешься. Тогда я ничего не знала. Мне кажется, вовсе не ненавидел эту свою, а как он о ней говорил! Только
будто это было давно, очень давно. Я была как помешанная. тогда я поняла: что бы я ни делала — все равно, потому что,
В голове был сплошной туман. Я не помнила, что было рань- хочу я или нет, для тебя это все пытка. Нет, даже хуже, ведь
ше, а что — позже, ничему не удивлялась, словно после нар- орудие пытки неживое, оно ни в чем не повинно, как камень,
коза или после тяжелой болезни. Я даже думала: может, я бо- который может упасть и убить. А что орудие пытки может
лела, а ты не хочешь мне об этом сказать. Но потом различные желать добра и любить, этого я себе представить не могла.
факты все больше и больше наталкивали меня на мысль. Ты Мне хотелось бы по крайней мере рассказать тебе, что во мне

214 215
п­ роисходило потом, когда я поняла, когда слушала пленку. — Ты хочешь умереть?
Может, тебе пригодится. Я даже попыталась записать... — Пожалуй, да.
— Поэтому ты зажгла свет? — спросил я, с трудом выдав- Воцарилась тишина. Хэри сидела, сжавшись в комочек,
ливая слова. у моих ног. Я рассматривал зал, белую эмаль оборудования,
— Да. Но ничего не получилось. Ведь я искала в себе, зна- блестящие рассыпанные инструменты, как будто искал что-то
ешь... их — что-то совершенно иное, просто сходила с ума, очень нужное и не мог найти.
поверь мне! Иногда мне казалось, что под кожей у меня нет — Хэри, можно и мне что-то сказать?
тела, что внутри у меня нечто такое... что я... что я только обо- Она ждала.
лочка. Чтобы обмануть тебя. Понимаешь? — Да, правда, ты не совсем такая, как я. Но это не значит,
— Понимаю. что ты хуже меня. Напротив. Можешь думать, что хочешь, но
— Когда ночью лежишь без сна, до чего только не додума- благодаря этому... ты не умерла.
ешься! До самых невероятных вещей, ты сам знаешь... Какая-то детская жалкая улыбка появилась на ее лице.
— Знаю... — Я... бессмертна?
— Но я чувствовала свое сердце и помнила, что ты делал — Не знаю. Во всяком случае, ты не так смертна, как я.
анализ моей крови. Какая у меня кровь, скажи, скажи правду. — Как страшно, — прошептала Хэри.
Ведь теперь ты можешь. — Может, не так страшно, как тебе кажется.
— Такая же, как у меня. — Но ты мне не очень-то завидуешь.
— Правда? — Хэри, это, скорее, вопрос твоего... предназначения, так
— Клянусь тебе. бы я назвал это. Знаешь, здесь, на Станции, твое предназна-
— Что это значит? Я потом думала, что, может, это спря- чение в конечном счете так же неясно, как мое, как каждого
тано где-то во мне, что оно... может, очень маленькое. Но я не из нас. Те будут продолжать эксперимент Гибаряна, и может
знала, где. Сейчас я думаю, может, в конце концов, это была случиться все...
уловка с моей стороны, ведь я очень боялась того, что хотела — Или ничего.
сделать, и искала иного выхода. Но, Крис, если у меня та же — Или ничего, и поверь, я предпочел бы, чтобы ничего
самая кровь... если все так, как ты говоришь, тогда... нет, это не произошло, даже не потому, что боюсь (хотя и страх, по-
невозможно. Ведь тогда бы я умерла, правда? Значит, все же жалуй, играет какую-то роль), а потому, что это ни к чему не
что-то есть, но где? Может, в голове? Но я же думаю совершен- приведет. Вот единственное, в чем я уверен.
но нормально... и ничего не знаю... если бы я этим думала, то — Ни к чему не приведет? Почему? Из-за... Океана?
должна была бы сразу все знать и не любить тебя, только делать Хэри вздрогнула от отвращения.
вид и понимать, что делаю вид... Крис, пожалуйста, скажи мне — Да. Из-за контакта. Думаю, что, в сущности, все про-
все, что тебе известно, может, удастся что-нибудь сделать? сто. Контакт означает обмен каким-то опытом, понятиями,
— Что именно? результатами, какими-то положениями, а если нет ничего для
Хэри молчала. обмена? Если слон — не огромная бактерия, то и Океан не мо-

216 217
жет быть огромным мозгом. С обеих сторон могут, конечно,
происходить определенные действия. В результате одного из
них я сейчас вижу тебя и пытаюсь объяснить тебе, что ты мне
дороже, чем двенадцать лет жизни, посвященных планете Со-
лярис, я хочу быть с тобой и дальше. Может, твое появление
должно было стать наказанием, может, благодеянием, а может,
только микроскопическим исследованием. Доказательством
дружбы, коварным ударом, издевательством? Может, всем
одновременно или, что наиболее правдоподобно,  — чем-то Разговор
совсем иным. Но в конце концов, нас же не касаются замыслы
наших родителей, совсем не похожих друг на друга. Можешь
сказать, что от их замыслов зависит наше будущее, и я согла- На следующий день, после обеда, я нашел на столе воз-
шусь с тобой. Но я не в силах предвидеть будущее. Так же, как ле окна записку от Снаута. Он сообщал, что Сарториус пока
и ты. Я не могу даже уверять, что буду всегда любить тебя. приостановил работу над аннигилятором, чтобы последний
Если уже столько случилось, то может произойти все. Может, раз испытать воздействие жесткого излучения на Океан.
завтра я превращусь в зеленую медузу? Тут мы бессильны. Но — Дорогая, — сказал я, — мне нужно пойти к Снауту.
пока можем, мы будем вместе. А это не так уж мало. Красная заря горела в стеклах и делила комнату на две ча-
— Послушай, — сказала Хэри. — Я хочу спросить. Я... я... сти. Мы были в голубой тени. За границей тени все выглядело
очень похожа на нее? медным, и казалось, если книга упадет с полки, то зазвенит.
— Была очень похожа, — ответил я, — а теперь не знаю. — Речь идет об одном эксперименте. Я только не знаю,
— Что? как лучше сделать. Мне бы очень хотелось, понимаешь...  —
Хэри встала. Она глядела на меня, широко открыв глаза. Я остановился.
— Ты ее уже заслонила. — Не оправдывайся, Крис. Я бы очень хотела... Если толь-
— И ты убежден, что ты не ее, а меня? Меня?.. ко не долго?..
— Да. Именно тебя. Не знаю, боюсь, что, если бы ты дей- — Это займет какое-то время, — ответил я. — Послушай,
ствительно была ею, я не смог бы тебя любить. а может, ты пойдешь со мной и подождешь меня в коридоре?
— Почему? — Хорошо. А если я не выдержу?
— Потому что поступил ужасно... — Что же, собственно, с тобой происходит? — спросил я
— По отношению к ней?.. Хэри и поспешно добавил: — Я спрашиваю не из любопыт-
— Да. Когда мы были... ства, понимаешь, но, может быть, разобравшись в этом, ты
— Не надо... сама справишься.
— Почему? — Я боюсь, — ответила Хэри, бледнея. — Я не могу тебе
— Я хочу, чтобы ты знал, что я — не она. сказать, чего я боюсь, даже не боюсь, а просто растворяюсь.

219
В последний момент я чувствую такой стыд... Как тебе объ- — Я прочитал записку. Хотел бы с тобой поговорить.
яснить... А потом уже ничего, пустота. Поэтому я думала, что Можно прийти?
я больна... — Хэри вздрогнула. — Приходи. Сейчас?
Последние слова она проговорила чуть слышно. — Да.
— Может, такое происходит только здесь, на этой черто- — Пожалуйста. Ты... с кем-нибудь?
вой Станции, — проговорил я. — Я постараюсь сделать все, — Нет, один.
чтобы мы как можно скорее покинули ее. Его худое бронзовое от загара лицо с глубокими попереч-
— Ты думаешь, это возможно? — Хэри широко открыла ными морщинами на лбу плыло в выпуклом стекле, как удиви-
глаза. тельная рыба в аквариуме.
— Вполне. В конце концов, не прикован же я... Впрочем, — Ну-ну, — сказал он многозначительно. — Я жду.
надо сначала договориться со Снаутом, а там посмотрим. Как — Мы можем идти, дорогая.
ты думаешь, сколько ты сможешь пробыть одна? Я старался говорить оживленно, входя в кабину сквозь
— Кто знает... — опустив голову, очень медленно начала красные лучи, за которыми видел только силуэт Хэри, но у
Хэри.  — Если я буду слышать твой голос, тогда, пожалуй, меня сорвался голос. Хэри приросла к креслу: просунула
справлюсь. руки под подлокотники и сцепила пальцы. Она слишком
— Мне хотелось бы, чтобы ты не слушала, о чем мы гово- поздно услышала мои шаги или не смогла быстро изменить
рим. У меня от тебя нет никаких секретов, но я не знаю, не свою ужасную позу — не знаю, но я успел увидеть, как она
могу знать, что скажет Снаут. борется с той непонятной силой, которая скрывается в
— Не продолжай. Я понимаю. Хорошо. Я буду стоять так, ней. Мое сердце сдавил слепой, бешеный гнев, смешанный
чтобы слышать лишь твой голос. Мне больше ничего не надо. с жалостью.
— Я сейчас позвоню ему из лаборатории. Дверь закрывать Мы молча пошли по длинному коридору; разноцветная
я не стану. эмаль на его стенах по замыслу архитектора должна была раз-
Хэри кивнула. Я прошел сквозь стену красных солнечных нообразить пребывание в металлической скорлупе. Я еще
лучей в коридор, который, несмотря на искусственное осве- издалека заметил открытую дверь радиостанции. Оттуда в
щение, казался почти черным. Дверь малой лаборатории была глубь коридора падала длинная красная полоса — и сюда до-
открыта. Зеркальные обломки сосуда Дьюара, лежавшие на ходило солнце. Я посмотрел на Хэри — она даже не пыталась
полу, возле огромных резервуаров с жидким кислородом, все улыбнуться, сосредоточенно готовясь к борьбе с собой. При-
еще напоминали о ночном происшествии. Засветился малень- ближающееся испытание уже сейчас изменило ее лицо  —
кий экран. Когда я снял трубку и набрал номер радиостанции, оно побледнело и осунулось. В нескольких шагах от двери
синеватая завеса, закрывавшая изнутри матовое стекло, раз- Хэри остановилась, я повернулся к ней, кончиками пальцев
двинулась, и Снаут, перегнувшись через подлокотник высо- она слегка толкнула меня, как бы говоря: «Иди». И тут мои
кого кресла, заглянул мне прямо в глаза. планы, Снаут, эксперимент, вся Станция  — все показалось
— Приветствую, — сказал он. мне таким ничтожным по сравнению с той мукой, на которую­

220 221
она сюда пришла. Я почувствовал себя палачом и хотел было говорить, но я переборол себя. Надо быть хотя бы лояльным,
повернуть назад, но широкую солнечную полосу, надломлен- подумал я, если ничего другого не остается.
ную на стене коридора, заслонила тень человека. Я торопли- — Она стала догадываться, пожалуй, после нашего раз-
во вошел в кабину. Снаут ждал меня у дверей. Красное солнце говора в библиотеке, все наблюдала за мной, сопоставляла
стояло прямо за ним, и пурпурный отблеск горел в его се- факты, а потом нашла магнитофон Гибаряна и прослушала
дых волосах. Мы довольно долго молча глядели друг на друга. запись...
Казалось, Снаут изучал меня. Ослепленный солнцем, я пло- Снаут сидел, по-прежнему опираясь на шкаф, но в его гла-
хо видел выражение его лица. Я обошел Снаута и остановил- зах вспыхнули искорки. Я стоял у пульта напротив двери, при-
ся возле высокого пульта, на котором торчали гибкие стеб- открытой в коридор. Я продолжал еще тише:
ли микрофонов. Снаут медленно повернулся, невозмутимо — Сегодня ночью, когда я спал, она пыталась покончить с
следя за мной все с той же легкой гримасой, которая то вос- собой. Жидкий кислород...
принималась как улыбка, то выражала усталость. Не спуская Что-то зашелестело, я замер, прислушиваясь,  — звук до-
с меня глаз, Снаут подошел к металлическому, занимающему носился не из коридора. Где-то совсем близко заскреблась
всю стену шкафу, перед которым с обеих сторон громозди- мышь... Мышь? Глупости! Откуда здесь мыши? Я присмотрел-
лись поспешно, кое-как сваленные груды радиодеталей, тер- ся к Снауту.
мические аккумуляторы и разные инструменты, поставил — Слушаю тебя, — произнес Снаут спокойно.
туда стул и сел, опираясь спиной на эмалированные дверцы. — Конечно, это ей не удалось... во всяком случае, она зна-
Наше молчание становилось уже по меньшей мере стран- ет, кто она.
ным. Я сосредоточенно прислушивался к тишине, царив- — Зачем ты мне это говоришь?  — вдруг спросил Снаут.
шей в коридоре, где осталась Хэри. Оттуда не доносилось ни Я не сразу сообразил, что ему ответить.
шороха. — Я хочу, чтобы ты ориентировался... чтобы ты знал, как
— Когда у вас будет готово? — спросил я. обстоят дела, — пробормотал я.
— Мы могли бы начать хоть сегодня, но запись потребует — Я предупреждал тебя.
еще немного времени. — Иначе говоря, ты знал. — Я невольно повысил голос.
— Запись? Ты говоришь об энцефалограмме? — Нет. Разумеется, нет. Но я же объяснял тебе, как все
— Да, ты же согласился. А что? происходит. Каждый «гость», когда появляется, почти фан-
— Так, ничего. том. Несмотря на беспорядочную мешанину воспоминаний
— Я слушаю тебя, — произнес Снаут через какое-то время. и образов, почерпнутых от своего... адама... «гость», в сущ-
— Она все знает... о себе, — чуть слышно сказал я. ности, пуст. Чем дольше «гость» с тобой, тем больше он оче-
Брови Снаута поползли вверх. ловечивается и становится все самостоятельнее, конечно, до
— Знает? известных пределов. И чем дольше это тянется, тем труднее...
Мне показалось, что Снаут только притворяется удивлен- Снаут помолчал, посмотрел на меня исподлобья и равно-
ным. Почему он притворяется? Мне вдруг сразу расхотелось душно спросил:

224 225
— Она все знает? — Ладно. Я не собирался тебя обижать. Свои слова о бла-
— Да, я же сказал тебе. городстве беру обратно, но слова о страусах остаются в силе.
— Все? И то, что один раз была здесь, а ты... Особенно это касается тебя. Ты обманываешь не только ее, но
— Нет! и себя, главным образом себя. Ты знаешь условия стабилиза-
Снаут усмехнулся. ции системы, построенной из нейтринной материи?
— Кельвин, послушай, если это так далеко зашло... что ты — Нет. Ты тоже не знаешь. Никто не знает.
собираешься делать? Покинуть Станцию? — Безусловно. Но нам известно одно: такие системы
— Да. неустойчивы и могут существовать только благодаря непре-
— С ней? рывному притоку энергии. Я знаю это от Сарториуса. Энер-
— Да. гия образует вихревое стабилизирующее поле. Спрашивает-
Снаут замолчал, обдумывая мои ответы, но было в его мол- ся: является ли это поле внешним по отношению к «гостю»?
чании что-то еще... Что? Снова как будто что-то тихо зашеле- Или это поле возникает лишь в его организме? Понимаешь
стело совсем близко, за тонкой перегородкой. Снаут заерзал разницу?
на стуле. — Да, — медленно сказал я. — Если оно внешнее, тогда...
— Прекрасно,  — сказал он.  — Почему ты так на меня она... Тогда... такие...
смотришь? Ты предполагал, что я помешаю тебе? Поступай — Тогда при удалении от Солярис система распадается, —
так, как хочешь, дорогой мой. Хороши бы мы были, если бы договорил за меня Снаут. — Мы не можем этого предвидеть,
в довершение всего стали принуждать друг друга! Я не соби- но ты ведь уже поставил опыт. Ракета, которую ты запустил...
раюсь тебя уговаривать, скажу одно — ты стараешься в не- по-прежнему вращается вокруг планеты. В свободную мину-
человеческих условиях оставаться человеком. Может, это и ту я даже подсчитал параметры ее движения. Можешь поле-
красиво, но бессмысленно. Впрочем, я не уверен, красиво ли теть, выйти на орбиту, состыковаться и посмотреть, что стало
это. Разве глупость может быть красива? Но не в этом дело. с... пассажиркой...
Ты отказываешься продолжать эксперименты, хочешь уйти, — Ты с ума сошел! — прошипел я.
забрав ее. Да? — Ты думаешь? Ну... а если... вернуть ее, твою ракету? Это
— Да. возможно. У нее дистанционное управление. Мы вернем ра-
— Но это тоже... эксперимент. Ты меня слышишь? кету и...
— Что ты имеешь в виду? Сможет ли... она?.. Если вместе — Довольно!
со мной, то не вижу... — И это тебе не по душе? Есть еще один способ, очень
Я говорил все медленнее, потом умолк. Снаут вздохнул. простой. Не надо даже возвращать ее на Станцию. Пусть себе
— Кельвин, мы все, как страусы, прячем головы в песок, летает. Мы просто-напросто свяжемся с ней по радио; если
но мы по крайней мере знаем об этом и не разыгрываем бла- она жива, то отзовется и...
городства. — Там уже давно закончился кислород!  — с трудом вы-
— Ничего я не разыгрываю. давил я.

226 227
— Может, она обходится без кислорода... Ну как, по- товато помахал рукой и поднял глаза к потолку, словно
пробуем? провожая кого-то взглядом, — то станешь мерзавцем? А так
— Снаут... Снаут... ты не мерзавец? Улыбаешься, когда хочется выть, притворя-
— Кельвин... Кельвин...  — сердито передразнил он ме- ешься радостным и спокойным, когда готов рвать на себе во-
ня.  — Господи, что ты за человек. Кого ты здесь хочешь лосы, — и ты не мерзавец? А что, если здесь нельзя не быть
осчастливить? Спасти? Себя? Ее? Какую? Эту или ту? На обе- мерзавцем? Что тогда? Биться в истерике перед Снаутом, ко-
их у тебя не хватит смелости? Сам видишь, к чему это ведет. торый виноват во всем, так? Ты ко всему прочему еще и идиот,
Говорю тебе последний раз: здесь ситуация  — вне всякой дорогой мой...
морали. — Ты говоришь о себе, — сказал я, опустив голову, — я...
Вдруг я услышал тот же самый шорох, будто кто-то ног- люблю ее.
тями царапал стену. Мною овладело полное безразличие: все — Кого? Свое воспоминание?
выглядело крошечным, чуточку смешным, малозначитель- — Нет. Ее. Я рассказал тебе, что она пыталась сделать. Так
ным, как в перевернутом бинокле. поступил бы не каждый... живой человек.
— Ну хорошо,  — сказал я.  — Что, по-твоему, мне надо — Ты сам признаешь, говоря...
сделать? Убрать ее? На следующий день появится такая же, не — Не лови меня на слове.
правда ли? И еще раз? И так ежедневно? До каких пор? Зачем? — Хорошо. Значит, она тебя любит. А ты  — хочешь лю-
Что мне это даст? А тебе? Сарториусу? Станции? бить. Это разные вещи.
— Постой, сначала скажи ты. Ты полетишь вместе с ней и, — Ты ошибаешься.
предположим, сам увидишь, что с ней произойдет. Через не- — Кельвин, я сожалею, но ты сам посвятил меня в свои ин-
сколько минут перед тобой окажется... тимные дела. Не любишь. Любишь. Она готова пожертвовать
— Ну что? — язвительно спросил я его, — Чудовище? Де- своей жизнью. Ты тоже. Очень трогательно, прекрасно, воз-
мон, да? вышенно — все что угодно. Но здесь неуместно. Неуместно.
— Нет. Ты станешь свидетелем обыкновенной, самой Понимаешь? Нет, ты не желаешь понять. Силы, которыми мы
обыкновенной агонии. Ты и вправду поверил в их бессмер- не управляем, втянули тебя в круговорот, а она — часть его.
тие? Уверяю тебя — они гибнут... Что ты тогда станешь де- Фаза. Повторяющийся цикл. Если бы она была... если бы тебя
лать? Вернешься за... новой? преследовало страшилище, готовое на все для тебя, ты отде-
— Прекрати!!! — закричал я, сжимая кулаки. лался бы от него без всяких колебаний. Так?
Снаут, прищурившись, глядел на меня и снисходительно — Так.
усмехался. — А если... если... именно поэтому она не страшилище?
— Ах, тебе это не нравится? Знаешь ли, на твоем месте Это связывает тебе руки? А может, надо, чтобы руки у тебя
я не затевал бы этого разговора. Лучше займись-ка чем-ни- были связаны?
будь другим, например начни сечь розгами  — из ме- — Это еще одна гипотеза. В библиотеке их уже миллион.
сти  — Океан. Что ты хочешь? Итак, если...  — Снаут плу- Снаут, хватит, она... я не хочу с тобой об этом говорить.

228 229
— Ну и не говори. Ты сам начал. Но ты только подумай, — Приду, — буркнул я.
что она в конце концов лишь зеркало, в котором отражает- Я смотрел на Снаута. Он как-то неестественно держал ле-
ся часть твоего мозга. Она прекрасна потому, что прекрасны- вую руку за дверцей шкафа. Когда дверца приоткрылась? Ве-
ми были твои воспоминания о ней. Ты дал рецепт. Кругово- роятно, довольно давно, но, возбужденный неприятным для
рот, помни! меня разговором, я не обратил внимания. До чего странно все
— Чего ты ждешь от меня? Чтобы я... избавился от нее? выглядело... Будто... он прятал там что-то. Или кто-то держал
Я уже спрашивал у тебя: зачем мне это делать? Ты не ответил. его за руку. Я облизал губы.
— Сейчас отвечу. Я не приглашал тебя, не начинал этого — Снаут, в чем дело?..
разговора, не касался твоих дел. Я ничего тебе не приказы- — Уходи,  — тихо, очень спокойно сказал он.  — Уходи.
ваю, ничего не запрещаю, я не стал бы, если бы и мог. Ты, ты Я вышел и закрыл за собой дверь в последних лучах багря-
пришел сюда и выложил мне все, а знаешь почему? Нет? Ты ного зарева. Хэри сидела на полу, шагах в десяти от меня, у са-
желаешь свалить с себя все. Свалить. Я хорошо представляю, мой стены. Заметив меня, она вскочила.
каково тебе, мой дорогой. Да, да! Не прерывай меня. Я ничего — Смотри!  — произнесла она; глаза у нее блестели:  —
тебе не запрещаю, но ты — ты сам хочешь, чтобы я тебе по- Получилось, Крис. Я так рада. Может... может, будет все луч-
мешал. Если бы я встал на твоем пути, может, ты бы голову ше и лучше...
мне разбил — мне, обыкновенному человеку, такому же, как — Конечно, — рассеянно ответил я.
ты, и сам чувствовал бы себя человеком. А так ты не можешь Мы возвращались к себе, а я ломал голову: неужели он
справиться и поэтому заводишь спор со мной... вернее, с са- прячет в этом дурацком шкафу... А весь наш разговор?.. Щеки
мим собой! Ты еще скажи, что не вынесешь, если она вдруг у меня стали гореть, я невольно потер их. Боже, какое сума-
исчезнет... Ладно, ничего не говори. сшествие, к чему мы пришли? К чему? Да, завтра утром...
— Ну, знаешь ли! Я пришел, чтобы рассказать тебе, совер- И вдруг мне стало страшно, почти так же, как ночью. Моя
шенно лояльно, что я собираюсь покинуть вместе с ней Стан- энцефалограмма. Полная запись всей деятельности мозга,
цию, — отбивался я, но мои слова прозвучали неубедительно переложенная в колебания пучка лучей, будет послана вниз.
даже для меня самого. В глубь этого необъятного, безграничного чудовища. Как
Снаут пожал плечами. Снаут сказал... «Ты не вынесешь, если она вдруг исчезнет...»
— Весьма вероятно, что ты вынужден настаивать на своем. Энцефалограмма — полная запись, запись и бессознательных
Я сказал тебе все лишь потому, что ты слишком далеко зашел, процессов. А если я хочу, чтобы она исчезла, погибла? Иначе
а вернуться, сам понимаешь... Приходи завтра утром часов в разве я испугался бы так, когда она осталась жива после своей­
девять к Сарториусу, наверх... придешь? ужасной попытки? Можно ли отвечать за свое подсозна-
— К Сарториусу? — удивился я. — Он же никого не пу- ние? Если я не отвечаю за него, тогда кто же... Какая ерунда!
скает к себе, ты говорил, что ему и позвонить нельзя. Черт побери, зачем я согласился, чтобы мою, именно мою...
— Он как-то все уладил. Мы это не обсуждаем. Ты... у тебя Я могу, конечно, ознакомиться с записью, но я же ее не рас-
совсем другое. Неважно. Придешь утром? шифрую. Никто не сможет ее расшифровать. Специалисты

232 233
могут лишь в общих чертах сказать, о чем думал испытуемый, бездонных колодцев, плотно заколоченных дверей. Выдать
например решал ли он математические задачи, но установить им Хэри... от стыда? Выдать лишь потому, что у меня не хва-
какие, они не в силах. По их словам, это невозможно, так как тает смелости?
энцефалограмма отражает множество одновременно проис- — Крис, — еще тише прошептала Хэри.
ходящих процессов, и только часть из них имеет психологи- Я скорее почувствовал, чем услышал, как она бесшумно
ческую «подоплеку»... А подсознательные... О них и говорить подошла ко мне, но сделал вид, что не замечаю ее. Мне хоте-
никто не хочет, где уж там расшифровать чьи-то воспоми- лось побыть одному, это было необходимо. Я ни на что еще не
нания, то, что живет в памяти или что постарались забыть... решился, ни на что. Я стоял неподвижно, глядя на темнеющее
Но почему я так боюсь? Ведь утром я сам говорил Хэри, что небо, на звезды, призрачную тень земных звезд. Обуревавшие
эксперимент ничего не даст. Если наши нейрофизиологи не меня мысли исчезли, и в пустоте росло мертвящее безразли-
могут расшифровать запись, то как же разберется в ней абсо- чие, уверенность, что где-то в недосягаемой глубине я уже
лютно чуждый, черный, жидкий исполин?.. сделал выбор и лишь притворяюсь, будто ничего не произо-
Но проник же он в меня неведомо как, переворошил все в шло. У меня не было сил даже презирать себя.
моей памяти и отыскал в ней самый болезненный атом! Могу
ли я в этом сомневаться! Без чьей-либо помощи, без всякой
«передачи лучевой энергии» он вторгся сквозь двойную гер-
метическую обшивку, сквозь тяжелую скорлупу на станцию;
внутри ее нашел мое тело и ушел с добычей...
— Крис?.. — тихо произнесла Хэри.
Я стоял у иллюминатора, уставившись невидящими глаза-
ми в сгущающуюся темноту. Легкая, нежная на этой геогра-
фической широте пелена закрывала звезды. Сплошной, хотя
и тонкий, слой облаков стоял очень высоко, из глубины, из-за
горизонта солнце окрашивало его чуть заметным серебристо-
розовым сиянием.
Если она потом исчезнет, значит, я хотел этого. Значит, я
убил ее. Не пойти туда? Они не могут меня заставить. Но что
я им скажу? Об этом — нет. Не могу. Да, надо притворяться,
надо обманывать всегда и во всем. И все потому, что во мне,
вероятно, кроются мысли, планы, надежды — жестокие, ве-
ликолепные, безжалостные, а я ничего о них не знаю. Человек
отправился навстречу иным мирам, новым цивилизациям, до
конца не познав собственной души: ее закоулков, тупиков,

234
Я замолчал. Но не успел успокоиться, как меня охватил но-
вый прилив гнева.
— Конечно, всюду найдутся типы практического склада.
Они говорят, что если не удастся установить контакт, то, изу-
чая плазму — все эти бредовые живые города, выскакиваю-
щие на сутки, чтобы потом исчезнуть, мы хотя бы раскроем
тайну материи. Будто неизвестно, что все самообман; мы про-
сто расхаживаем по библиотеке, заполненной книгами на не-
Мыслители понятном языке, и глазеем на цветные корешки... Вот и все!
— А есть еще такие планеты?
— Неизвестно. Может, есть. Мы знаем только одну. Во
— Крис, ты из-за эксперимента?.. всяком случае, такие планеты встречаются крайне редко, не
Я съежился от ее голоса. Уже несколько часов я не спал, то что Земля. Мы банальны, мы трава Вселенной — и гордим-
всматриваясь в темноту. Я лежал, чувствуя себя совершенно ся нашей банальностью, тем, что она так распространена; мы
одиноким, не слыша даже дыхания Хэри, забыв о ней; в спу- думали  — все возможно подогнать под нашу банальность.
танном лабиринте ночных мыслей, призрачных, полубессо- С такой схемой мы смело и радостно двинулись в даль — в
знательных, все приобретало новый смысл, иное измерение. иные миры! Иные миры — подумаешь! Покорим их или они
— Что?.. Почему ты решила, что я не сплю?.. — испуганно нас покорят! Ничего другого не умещалось в наших несчаст-
спросил я. ных головах. Ах, хватит об этом. Хватит!
— Я заметила по твоему дыханию, — ответила Хэри, как Я встал, ощупью нашел аптечку, взял плоскую баночку со
бы извиняясь. — Я не хотела тебе мешать... Если не можешь, снотворным.
не говори... — Я буду спать, дорогая. — Я обернулся; в темноте, где-
— Могу... Да, из-за эксперимента. Ты угадала. то высоко, гудел вентилятор. — Я должен спать. Иначе... сам
— Чего они ждут от эксперимента? не знаю...
— Сами не знают. Но ждут чего-то. Чего-нибудь. Эту Я сел на койку. Хэри прикоснулась к моей руке. Я обнял
операцию следовало бы назвать не «Мысль», а «Отчаяние». ее, невидимую, и держал, не шевелясь, до тех пор, пока сон не
Сейчас нужен человек, у которого хватило бы смелости взять сморил меня.
на себя ответственность за решение. Но такой вид смело- Утром я проснулся свежим и отдохнувшим; эксперимент
сти большинство принимает за обычную трусость, ведь по- показался мне таким незначительным; как я мог так волно-
добное решение — отступление, понимаешь, отказ, бегство, ваться из-за него?! Меня мало беспокоило и то, что Хэри
недостойное человека. Можно подумать, что барахтаться и пойдет вместе со мной в лабораторию. Ее усилия выдержать
увязать, тонуть в том, чего не понимаешь и никогда не пой- даже мое кратковременное отсутствие были напрасны, и я от-
мешь, — достойно человека. казался от дальнейших попыток, хотя она настаивала (даже

236 237
предлагала мне запереть ее где-нибудь). Я посоветовал ей ности и сосредоточиться на нашем общем деле. Земля и Соля-
взять с собой книжку. рис, поколения исследователей, составляющие единое целое,
Сама процедура меня интересовала меньше, чем то, что хотя каждый человек имеет свое начало и конец, наша после-
я увижу в лаборатории. В бело-голубом зале не было ниче- довательность в стремлении установить интеллектуальный
го особенного — не хватало только кое-каких предметов на контакт, исторический путь, пройденный человечеством, уве-
стеллажах и в шкафах (в некоторых из них стекла были раз- ренность в дальнейшем его развитии, готовность ко всяким
биты, а дверцы кое-где потрескались — видно, недавно здесь жертвам и трудностям, готовность подчинить нашей Миссии
происходила борьба, и ее следы хотя и поспешно, но тщатель- любые личные чувства — вот темы, которые должны целиком
но ликвидированы). Снаут, возясь с аппаратурой, держался, заполнить ваше сознание. Ход ассоциаций, правда, не зависит
как всегда, корректно, он не удивился появлению Хэри и по- от вашей воли, но ваше присутствие все-таки поможет нам в
клонился ей издали. Когда Снаут протирал мне виски физио- эксперименте. Если у вас не будет уверенности, что вы спра-
логическим раствором, появился Сарториус. Он вышел из вились с заданием, прошу сообщить нам, а коллега Снаут по-
темной комнаты через небольшую дверь. На нем был белый вторит запись. Мы располагаем временем...
халат и черный антирадиационный фартук почти до пола. Последние слова он произнес с равнодушной улыбкой, все
Деловитый, энергичный Сарториус поздоровался со мной, так же холодно.
словно мы были сотрудниками крупного земного института Меня коробило от его напыщенных, трескучих фраз. К сча-
и расстались только вчера. Я лишь теперь заметил, что без- стью, Снаут прервал затянувшуюся паузу.
жизненное выражение его лицу придавали контактные лин- — Крис, можно? — спросил он, облокотившись на высо-
зы, которыми он пользовался вместо очков. Скрестив руки кий пульт электроэнцефалографа, небрежно и чуть фамиль-
на груди, он следил, как Снаут прибинтовывает электроды, ярно нагнувшись ко мне.
сооружая у меня на голове нечто вроде чалмы. Сарториус Я был благодарен ему за то, что он назвал меня по имени.
несколько раз обвел глазами весь зал; Хэри он словно не за- — Можно, — ответил я, закрывая глаза.
метил. Она сидела съежившись, несчастная, на небольшом Волнение, охватившее меня, когда Снаут, закрепив элек-
табурете у стены и делала вид, что читает книгу. Когда Снаут троды, взялся за рубильник, теперь исчезло; сквозь ресницы я
отошел от моего кресла, я повернул голову в тяжелом шлеме увидел розоватый свет контрольных лампочек на черной пане-
из металла и проводов, чтобы увидеть, как он будет включать ли аппарата. Влажные и неприятно холодные металлические
аппаратуру, но Сарториус неожиданно поднял руку и торже- электроды, которые, как монеты, опоясывали мою голову, по-
ственно произнес: теплели. Мне казалось, что я — серая, неосвещенная арена.
— Доктор Кельвин! Минутку внимания! Прошу вас со- Толпа невидимых зрителей амфитеатром окружала пустоту
средоточиться! Я не собираюсь навязывать вам свое мнение, и молчание, в котором таяло мое ироническое презрение к
так как это не приведет к цели, но вы не должны думать о себе, Сарториусу и к Миссии. Напряжение внутренних наблюдате-
обо мне, о коллеге Снауте, вообще о ком бы то ни было, долж- лей, жаждущих сыграть импровизированную роль, уменьша-
ны исключить случайные индивидуальности, отдельные лич- лось. «Хэри?» — мысленно, проверяя себя, с тошнотворным

238 239
­страхом произнес я это имя, готовый сразу же отступить. Но
моя настороженная слепая аудитория не протестовала. Какое-
то мгновение я был сплошной нежностью, искренней тоской,
готовый к терпению и бесконечным жертвам. Хэри, без очер-
таний, без формы, без лица, заполнила меня. И вскоре ее без-
ликая отчаянная нежность уступила место образу Гизе. Отец
соляристики и соляристов появился в серой темноте во всем
своем профессорском величии, я думал не о грязевом взрыве,
не о вонючей бездне, поглотившей его золотые очки и холеные
седые усы, я видел только гравюру на титульном листе моно-
графии — густо заштрихованный фон, на котором его голова
выглядела как в ореоле; его лицо не чертами, а выражением
добропорядочности, старомодной рассудительности напоми-
нало лицо моего отца, и в конце концов я даже не знал, кто из
них смотрит на меня. У обоих не было могилы — в наше вре-
мя это случается так часто, что не вызывает особых волнений.
Картина исчезла, и на какое-то время (не знаю, на какое) я
забыл о станции, об эксперименте, о Хэри, о черном Океане —
обо всем; во мне вспыхнула уверенность, что эти двое — уже
не существующие, бесконечно маленькие, ставшие прахом —
справились со всем, что выпало на их долю... открытие успо-
коило меня, и бесформенная немая толпа вокруг серой арены,
ожидавшая моего поражения, растворилась. В тот же миг раз-
далось два щелчка — выключили аппаратуру. Искусственный
свет ударил мне в глаза, я зажмурился. Сарториус испытующе
смотрел на меня, стоя в той же позе; Снаут, повернувшись к
нему спиной, возился у аппарата, нарочно шлепая спадающи-
ми с ног тапочками.
— Как вы полагаете, доктор Кельвин, получилось? — раз-
дался гнусавый, неприятный голос Сарториуса.
— Да, — ответил я.
— Вы в этом убеждены? — с ноткой удивления, а может,
подозрительности спросил Сарториус.

240
— Да. — Идем?.. — одними губами спросила Хэри.
От моего уверенного, резкого тона Сарториус на мгнове- Я кивнул. Хэри встала. Не прощаясь ни с кем — по-моему,
ние потерял свою чопорность. это было бы неуместно, — я прошел мимо Сарториуса.
— Хорошо, — буркнул он и огляделся, не зная, чем же еще Удивительно красивый закат освещал иллюминаторы
заняться. верхнего коридора. Это не был обычный, мрачный, кроваво-
Снаут подошел ко мне и начал снимать бинты. красный закат  — сейчас он переливался всеми оттенками
Я встал и прошелся по залу, а тем временем Сарториус, розового цвета, приглушенного дымкой, осыпанной серебря-
который исчез в темной комнате, вернулся с проявленной ной пылью. Тяжелая, лениво движущаяся чернота бесконеч-
и высушенной пленкой. На десятке метров ленты тянулись ной равнины Океана, казалось, отвечала на нежное сияние
дрожащие зубчатые линии, похожие на белесую плесень или буро-фиолетовым, мягким отблеском. Только в зените небо
паутину на черном скользком целлулоиде. оставалось еще яростно-рыжим.
Мне больше нечего было делать, но я не уходил. Те двое Я задержался в нижнем коридоре. Мне страшно было даже
вставили в оксидированную головку модулятора пленку, ко- подумать, что мы снова будем заточены, как в тюремной каме-
нец которой Сарториус, насупленный, недоверчивый, про- ре, в своей кабине, лицом к лицу с Океаном,
смотрел еще раз, как бы пытаясь расшифровать смысл трепе- — Хэри, — сказал я, — видишь ли... я заглянул бы в биб-
щущих линий. лиотеку... Ты не против?
Эксперимент шел теперь за пределами лаборатории. Сар- — Хорошо, я поищу что-нибудь почитать, — ответила она
ториус и Снаут стояли каждый у своего пульта и возились с с несколько наигранным оживлением.
аппаратурой. Под током слабо загудели трансформаторы, а Я чувствовал, что со вчерашнего дня между нами обра-
потом только огоньки на вертикальных застекленных труб- зовалась какая-то трещина и что нужно проявить хоть не-
ках индикаторов побежали вниз, указывая, что большой ту- много сердечности, но мне было все так безразлично. Даже
бус рентгеновской установки опускается по отвесной шахте и не представляю, что могло бы вывести меня из этой апатии.
должен остановиться в ее открытой горловине. Огоньки в это Мы возвращались коридором, потом по наклону спустились
время застыли на самых нижних делениях шкалы. Снаут стал в маленький тамбур с тремя дверьми; между ними за стеклами
увеличивать напряжение, пока стрелки, вернее, белые поло- росли цветы.
ски, их заменявшие, не сделали полуоборот вправо. Гул тока Средняя дверь, ведущая в библиотеку, была обита с двух
был едва слышен, ничего не происходило, бобины с пленкой сторон тисненой искусственной кожей; открывая, я каждый
вращались под крышкой — их не было видно, счетчик метра- раз старался не задеть ее. В круглом большом зале с бледно-
жа тихонько тикал, как часы. серебристым потолком, с символическими изображениями
Хэри смотрела поверх книги то на меня, то на Снаута и солнечного диска было немного прохладней.
Сарториуса. Я подошел к ней. Она повернулась ко мне. Экс- Я провел рукой вдоль корешков собрания классических
перимент закончился, Сарториус медленно приблизился к трудов по соляристике и уже хотел вынуть первый том Гизе,
большой конусообразной головке аппарата. тот, с гравюрой на фронтисписе, прикрытом папиросной

242 243
б­ умагой, но тут вдруг увидел не замеченный мною раньше ности. Кроме того, спонтанный автоматизм процессов стаби-
толстый, формата ин-октаво том Гравинского. лизирует непостоянную орбиту планеты, подобно тому как
Я сел. В полной тишине за моей спиной Хэри листала кни- маятник сохраняет неизменной плоскость своего движения.
гу, я слышал, как шелестят страницы. Правда, спустя три года Маженон выдвинул предположение,
Справочник Гравинского, который студенты попросту что «студенистая машина» по своей природе нечто живое.
зазубривали, представлял собой сборник всех соляристиче- Но Гравинский датировал период биологических гипотез де-
ских гипотез, расположенных по алфавиту: от «Абиологи- вятью годами позже, когда большинство ученых стало разде-
ческой» до «Ядерной». Компилятор, никогда не видевший лять мнение Маженона.
Солярис, Гравинский копался во всех монографиях, про- В последующие годы были распространены теории жи-
токолах экспедиций, в записях и донесениях тех времен, вого Океана, весьма сложные, детально разработанные, под-
даже тщательно изучил выдержки из работ планетологов, крепленные биоматематическим анализом. Затем наступил
занимавшихся другими мирами. Он составил каталог с фор- третий период, когда единый фронт ученых распался. Тогда
мулировками, столь краткими, что их лаконичность порой образовалось много школ, нередко яростно боровшихся меж-
переходила в тривиальность, ибо терялся тонкий, сложный ду собой. Это было время деятельности Панмаллера, Штро-
ход мысли исследователей. Впрочем, труд, задуманный как бля, Фрейгауза, Ле-Грея, Осиповича. Все наследие Гизе под-
энциклопедический, оказался просто курьезом. Том был вергалось уничтожающей критике, появились первые атласы,
издан двадцать лет назад, и за это время выросла целая гора каталоги, стереофотографии асимметриад, которые до тех
новых гипотез, они не поместились бы ни в какой книге. Я пор считались образованиями, не поддающимися изучению.
просматривал алфавитный указатель авторов, словно список Перелом наступил благодаря новой аппаратуре с дистанци-
погибших, — большинство уже умерло, а из живых, пожалуй, онным управлением, ее направляли в клокочущие глубины
уже никто активно не работал в соляристике. Такое богат- исполинов, грозящих взорваться в любую секунду.
ство мыслей создавало иллюзию, что хоть какая-то гипотеза В общих шумных спорах стали раздаваться отдельные,
верна, невозможно было себе представить, что действитель- робкие голоса минималистов: если даже не удастся устано-
ность не соответствует мириадам предположений, изложен- вить пресловутый «контакт» с «разумным чудовищем», то
ных здесь. исследования застывших городов мимоидов и шарообразных
Гравинский в своем предисловии разделил на периоды гор, которые Океан извергает, чтобы вновь поглотить, по-
известные ему шестьдесят лет соляристики. В первый, на- зволят получить, безусловно, ценные химические и физико-
чальный период исследования планеты Солярис никто, соб- химические данные, новые сведения о строении молекул-
ственно, не выдвигал гипотез. Тогда интуитивно, как подска- гигантов. Но никто даже не удостоил вниманием глашатаев
зывал «здравый смысл», считалось, что Океан  — мертвый этих идей.
химический конгломерат, чудовищная глыба, студенистая Ведь именно в этот период появились актуальные до наших
масса, омывающая планету и создающая удивительнейшие дней каталоги типичных превращений, биоплазматическая
образования благодаря своей квазивулканической деятель- теория мимоидов Франка (хотя и отброшенная как неверная,

244 245
она до сих пор  — образец широты мышления и блестящей тательный аппарат, скользивший низко над Океаном, в глубь
логики). «мелькальца», который явно уступал ему дорогу. Говорили о
«Период Гравинского», насчитывающий в итоге более внезапном приступе слабости, обмороке или неисправности
тридцати лет,  — время наивной молодости, стихийного рулевого управления, на самом деле, как я теперь думаю, это
оптимистического романтизма, наконец, зрелой соляристи- было первое самоубийство, первый явный взрыв отчаяния.
ки, отмеченной первыми скептическими голосами. Уже в кон- И не последний. Но у Гравинского ничего об этом не ска-
це двадцатилетия возникли гипотезы о непсихологическом зано, я сам вспоминал даты, факты и подробности, глядя на
характере Океана. Это был возврат к первым коллоидно- пожелтевшие страницы. Впрочем, патетических покушений
механистическим теориям, как бы продолжение их. Тогда на самоубийство потом больше не было. Исчезли и яркие ин-
поиски проявления сознательной воли, целенаправленности дивидуальности.
процессов, действий, мотивированных внутренними потреб- Никто не исследовал, почему те или иные ученые по-
ностями Океана, были объявлены заблуждением целого по- свящают себя определенной области планетологии. Люди
коления ученых. Со временем эти утверждения были разби- огромных способностей и большой силы воли рождаются до-
ты с публицистической страстностью, что подготовило почву статочно часто, но предугадать их жизненный выбор нельзя.
для трезвых, аналитически обоснованных, сосредоточенных Их участие или неучастие в какой-то области исследований
на скрупулезной фактографии исследований группы Холде- зависит, пожалуй, лишь от открывающихся в ней перспектив.
на, Ионидеса, Столиво. Это была эпоха стремительного раз- По-разному оценивая классиков соляристики, никто не мо-
бухания архивов, микрофильмов, картотек, огромного числа жет отказать им в величии, а порой и в гениальности. Самых
экспедиций, богато оснащенных всевозможными приборами, лучших математиков, физиков, знаменитостей в области био-
самопишущими регистраторами, оптиметрами, зондами  — физики, теории информации, электрофизиологии притягивал
всем, что только могла предоставить Земля. Были годы, ког- к себе целые десятилетия молчаливый гигант. И вдруг армия
да в исследованиях принимало участие одновременно более исследователей из года в год стала терять своих полководцев.
тысячи человек. Темп бесконечного нагромождения материа- Осталась серая, безымянная масса терпеливых собирателей,
лов все еще возрастал, а воодушевление ученых уже пошло на компиляторов, незаурядных экспериментаторов, но уже не
спад. Еще в оптимистический период начался закат экспери- было многочисленных, в масштабе планеты задуманных экс-
ментальной соляристики, временные рамки которого трудно педиций, смелых, обобщающих гипотез.
определить. Соляристика явно приходила в упадок, и, как следствие
Этот период характеризовали прежде всего такие яркие, этого, рождались бесконечные, отличающиеся лишь второ-
смелые индивидуальности, как Гизе, Штробль или Севада. степенными деталями гипотезы о дегенерации, регрессии,
Севада  — последний из великих соляристов  — погиб при инволюции солярийских морей. Время от времени появля-
таинственных обстоятельствах в районе южного полюса пла- лись более смелые, интересные заключения, но во всех вы-
неты. Ошибка, которую он допустил, непростительна даже сказывалось мнение, будто Океан, признанный конечным
для новичка. На глазах у сотни наблюдателей он направил ле- продукт развития, давно, тысячелетия назад, пережил период

246 247
наивысшей­ организации, а теперь, объединенный только влечь внимание и сконцентрировать его на нас, нужны
физически, распадается на многочисленные ненужные, бес- мощные раздражители и машины-гиганты в масштабах всей
смысленные, умирающие образования. Монументальная, ве- планеты. Любопытно, ехидно подчеркивала пресса, что на
ками длившаяся агония — так воспринимали Солярис. Видя таких дорогостоящих мероприятиях настаивал директор
в «долгунах» или мимоидах признаки новых образований, ис- Космологического института, а не Института планетологии,
кали в процессах, происходящих в жидкой туше, проявления который финансировал соляристические исследования. Это
хаоса и анархии. Такое направление стало маниакальным, и была щедрость за чужой счет.
вся научная литература последующих семи-восьми лет, хотя, А потом круговорот гипотез — немного обновленных, не-
естественно, и не употребляла определений, открыто вы- существенно измененных, забвение одних или преувеличен-
ражавших чувства авторов, представляла собой град оскор- ное внимание к другим — заводил соляристику, до сих пор
блений — это была месть за осиротевшее, лишенное полко- ясную, несмотря на многочисленные ответвления, во все бо-
водцев, беспросветное дело соляристов, к которому объект лее темные, беспросветные закоулки лабиринта. В атмосфере
их исследований оставался по-прежнему равнодушным, по- всеобщего равнодушия, застоя, разочарования второй оке-
прежнему игнорировал их присутствие. ан — океан бесплодных публикаций соперничал с солярий-
Я знал не включенные в этот каталог соляристической ским.
классики (по-моему, несправедливо) оригинальные рабо- Года за два до того, как я, выпускник Института, стал ра-
ты десятка европейских психологов. Они длительное время ботать в лаборатории Гибаряна, был основан фонд Метта —
изучали общественное мнение, коллекционировали самые Ирвинга, предназначенный для поощрения тех, кто найдет
заурядные, порой некомпетентные высказывания и установи- способ использовать для нужд человека энергию океаниче-
ли удивительную зависимость отношения неспециалистов к ского глея. Это прельщало и раньше, и не раз космические
этому вопросу от процессов, происходящих в кругу ученых. корабли доставляли на Землю грузы плазматического студня.
В сфере координирующей группы Института планетоло- Изучали долго и терпеливо методы его консервирования,
гии, там, где решался вопрос о материальной поддержке ис- применяя высокие или низкие температуры, искусственные
следований, тоже происходили изменения — постоянно, хотя микроатмосферу и микроклимат, соответствующие со-
и постепенно, сокращался бюджет соляристических институ- лярийским, фиксировали облучение, использовали тысячу
тов и учреждений, финансирование экспедиций на планету. химических реактивов,  — и все для того, чтобы наблюдать
Голоса о необходимости сокращения исследований пере- более или менее вялый процесс распада, конечно, как и все
межались с требованиями использовать более действенные прочие, многократно описанный добросовестнейшим обра-
средства. Наиболее максималистскими были требования зом в различных стадиях: самоистребления, высыхания, раз-
административного директора Всеземного космологиче- жижения, первичного и вторичного, раннего или позднего.
ского института. Директор настойчиво твердил, что живой К аналогичным результатам приводили все пробы, взятые
Океан не игнорирует людей, он просто их не замечает, как из разных частей океана и образований плазмы. Отличались
слон  — муравья, ползущего у него по спине, и, чтобы при- только пути, ведущие к конечному результату. Конец был

248 249
один: легкая, как пепел, металлически поблескивающая, товой физики. В своем главном, хотя и насчитывающем всего
истонченная аутоферментацией субстанция. Ее состав, соот- несколько страниц, из ряда вон выходящем произведении он
ношение элементов и химические формулы мог назвать даже пытался показать, что наука, даже на первый взгляд наиболее
во сне любой солярист. абстрактная, предельно теоретическая, математически обо-
Вне планеты сохранить жизнь  — или хотя бы времен- снованная, в действительности достигла немногого — на шаг
ную вегетацию (даже при сверхнизких температурах)  — или два отделилась от доисторического, грубо-чувственного,
большей или меньшей частицы чудовища не удавалось. Эта антропоморфического понимания окружающего нас мира.
неудача положила начало теории, разработанной школой Отыскивая в уравнениях теории относительности, в теоремах
Менье и Пророха, провозгласившей, что надо разгадать одну- силовых полей, парастатике, гипотезе единого космического
единственную тайну, подобрать к ней подходящий ключ, и поля следы плоти, все, что является производным наших ор-
тогда станет ясным все. ганов чувств, строения нашего организма, ограниченности
В поисках этого ключа, философского камня Солярис на- и убожества животной физиологии человека, Граттенстром
прасно тратили время и энергию люди, часто не имеющие делал окончательный вывод — ни о каком «контакте» с не-
никакого отношения к науке. В четвертом десятилетии су- человекоподобными цивилизациями не может быть и речи,
ществования соляристики развелось огромное количество ни сейчас, ни в будущем. В пасквиле на весь род человеческий
комбинаторов-маньяков, вышедших из кругов, не связанных ни разу не упоминался мыслящий Океан, но его присутствие,
с наукой, одержимых своей страстью сильнее, чем их пред- в форме презрительно торжествующего умолчания, чувство-
шественники — пророки «перпетуум-мобиле» и «квадрату- валось почти в каждой фразе. Во всяком случае, знакомясь
ры круга». Это уже носило характер эпидемии и беспокоило первый раз с брошюрой Граттенстрома, я так ее воспринял.
психологов. Однако через несколько лет страсти поутихли. Это была какая-то странная работа, не имеющая отношения
Когда я готовился к полету на Солярис, проблема Океана и к соляристике в обычном понимании. Она находилась в клас-
шумиха, поднятая вокруг нее, уже давно не заполняли газет- сическом собрании только потому, что туда ее поместил сам
ных страниц, вопросы эти больше не обсуждались. Гибарян, он же первый дал мне ее почитать.
Книги на полках располагались в алфавитном порядке, С чувством, похожим на уважение, я осторожно поставил
и когда я ставил на место том Гравинского, то наткнулся на на полку тонкий, без обложки оттиск. Я дотронулся рукой
маленькую брошюрку Граттенстрома, едва заметную среди до зелено-коричневого «Соляристического альманаха». При
фолиантов. Работа Граттенстрома — тоже один из курьезов всем хаосе, при всей безнадежности, окружавшей нас, нель-
соляристики. Книга направлена  — в борьбе за понимание зя отрицать, что благодаря пережитому в течение нескольких
сверхчеловеческого — против самих людей, против человека, суток мы разобрались в ряде основных проблем, годами слу-
это своеобразный пасквиль на род человеческий, злобная, не- живших темой бесплодных споров, на решение которых было
смотря на математическую сухость, работа самоучки. Вначале изведено море чернил.
он опубликовал ряд необыкновенных дополнений к некото- Человек упрямый и склонный к парадоксам мог по-
рым весьма специфическим и второстепенным разделам кван- прежнему сомневаться в том, что Океан — существо живое.

250 251
Но опровергнуть существование его психики — безразлич- рялся среди выпусков «Альманаха». Я рассмотрел переплет,
но, что понимать под этим словом, — было уже нельзя. Стало потемневший от прикосновения рук, потом открыл старую
очевидным, что Океан отзывается на наше присутствие. Та- книгу: это было «Введение в соляристику» Мунциуса. Мне
кое утверждение отвергало целое направление в соляристике, вспомнилась ночь, проведенная за чтением книги, и улыбка
провозглашавшее, что Океан — «мир в себе», «жизнь в себе», Гибаряна, когда он давал мне свой экземпляр, и земной
что он лишен в результате повторного отмирания существо- рассвет в окне, когда я дочитал старую книгу. «Соляристи-
вавших когда-то органов чувств и поэтому никак не реагиру- ка, — писал Мунциус, — своего рода религия космического
ет на внешние явления или объекты; что Океан сосредоточен века, вера в облачении науки. Контакт, цель, к которой мы
лишь на круговращении гигантских мыслительных течений, стремимся, так же туманна и нелепа, как житие святых, как
источник, творец и создатель которых находится в бездне, приход Мессии. Наши исследования — это литургия в мето-
бурлящей под двумя солнцами. дологических формулах; смиренная работа ученых — ожида-
Кроме того, мы установили, что Океан умеет то, чего мы ние благовещения. Ведь нет и не может быть никакой связи
сами не умеем: он искусственно синтезирует человеческое между Солярис и Землей. Эти факты и многие другие — от-
тело и даже усовершенствует его, непостижимым образом из- сутствие общего опыта, единых понятий, которыми можно
меняя субатомную структуру — вероятно, в зависимости от было бы обменяться, — соляристы отметают, как верующие
поставленной цели. отметали аргументы, опровергающие их веру. Впрочем, на
Итак, Океан существовал, жил, думал, действовал. Воз- что люди надеются, чего они ожидают от „установления
можность свести «проблему Солярис» или к бессмыслице, информационной связи“ с мыслящими морями? Перечня
или к нулю, мнение, что Океан — отнюдь не Существо, а по- переживаний, связанных с существованием, бесконечным во
этому мы ничего или почти ничего не проигрываем,  — все времени, существованием, столь древним, что, пожалуй, сами
зачеркивалось навсегда. Теперь люди, желают они того или моря не помнят собственного начала? Описания желаний,
нет, должны учитывать такое соседство на пути их экспансии, страстей, надежд и страданий, рождающихся в живых горах
хотя постичь его труднее, чем всю остальную Вселенную. при моментальных образованиях, превращения математи-
Вероятно, мы находимся на поворотном этапе истории, ки  — в бытие; одиночества и смирения  — в сущность. Но
думал я. Решение отступить, отойти могло быть актуальным все эти знания невозможно ни передать, ни переложить на
сейчас или в недалеком будущем, даже ликвидацию самой какой-либо земной язык. Любые поиски ценностей и значе-
Станции я считал возможной и вполне реальной. Я только не ния будут напрасны. Впрочем, не таких, скорее поэтичных,
верил, что это принесет какое-то облегчение. Само существо- чем научных, откровений ожидают сторонники Контакта.
вание мыслящего исполина всегда будет волновать человека. Даже не признаваясь себе в этом, они ожидают откровения,
Исколеси мы всю Галактику, установи Контакт о другими ци- которое раскрыло бы перед ними суть самого человека!
вилизациями похожих на нас существ — Солярис всегда бу- Соляристика  — возрождение давно умерших мифов, яр-
дет вызовом, брошенным человеку. кое проявление мистической тоски, о которой открыто, в
И еще один небольшой том в кожаном переплете зате- полный голос, человек говорить не решается. А надежда на

252 253
искупление — глубоко скрытый краеугольный камень всего дения Эннессона и, пожалуй, Такаты. Собственно, Мунциус
здания соляристики... сам довел все до конца, назвав первый период соляристики
Но неспособные признать эту правду, соляристы стара- периодом «пророков» (к ним он причислял Гизе, Голдена,
тельно обходят любое толкование Контакта. Они причисли- Севаду), второй  — «великим расколом» (тогда единая со-
ли его к лику святых, с годами он стал для них вечностью и ляристская вера распалась на множество борющихся между
небом, хотя вначале, при трезвом еще подходе, контакт был собой сект). Мунциус предвидел и третий период — догма-
основой, вступлением, выходом на новую дорогу, одну из тизма и схоластического окостенения, который наступит,
многих дорог...» когда будет изучено все, что только можно изучить. Но этого
Прост и горек анализ Мунциуса, этого «еретика» плането- не произошло.
логии, блестящего в отрицании, в развенчании солярийского Гибарян, думал я, был все же прав, считая рассуждения
мифа, мифа о миссии человека. Первый голос, который посмел Мунциуса чрезвычайным упрощением, оставляющим в сто-
раздаться еще в романтический период развития соляристи- роне все, что контрастировало в соляристике с элементами
ки, в период полного доверия, все проигнорировали, никто веры; в соляристике, утверждал Гибарян, самое важное не
на него не откликнулся. Все это понятно, ведь если принять вера, а кропотливый, будничный труд, исследования конкрет-
утверждения Мунциуса, то надо было бы перечеркнуть ту со- ной, материальной планеты, вращающейся вокруг двух солнц.
ляристику, которая существовала. Новая, иная соляристика, В книге Мунциуса лежал сложенный вдвое, совсем пожел-
трезвая, бесстрастная, напрасно ждала своего основополож- тевший оттиск из ежеквартального журнала «Дополнения к
ника. Через пять лет после смерти Мунциуса, когда его книга Соляристике», одна из первых работ Гибаряна, которую он
стала библиографической редкостью, ее нельзя было найти написал, еще не будучи руководителем Института. После на-
в собраниях ни по соляристике, ни по философии, появи- звания «Почему я стал соляристом» шло краткое, почти кон-
лась школа его имени, образовался круг норвежских ученых. спективное, перечисление явлений, доказывающих реальную
Среди последователей Мунциуса было несколько ярких ин- возможность контакта. Гибарян принадлежал к тому, пожа-
дивидуальностей, по-своему разрабатывавших его наследие. луй, последнему поколению исследователей, у которого хва-
Спокойное изложение Мунциуса сменилось у Эрла Эннес- тило смелости еще в юные годы прикоснуться к святыне и, не
сона язвительной иронией; у Фаэланги оно превратилось в переступая границ веры, определенных наукой, оптимисти-
какую-то опошленную, потребительскую, иначе  — утили- чески верить в материальную силу науки, обещающей успех,
тарную соляристику. Фаэланга стремился сконцентрировать если усилия достаточно настойчивы и продолжительны.
все внимание на конкретной пользе, какую можно получить Гибарян исходил из хорошо известных, классических ис­
из исследований, и отбросить все фантастические надежды на следований биоэлектроников евразийской школы: Хо Ен Ми­
Контакт, на связь двух интеллектов. Рядом с безжалостным, на, Нгъяли и Кавакадзе; их работы продемонстрировали, что
четким анализом Мунциуса работы всех его духовных учени- существует некоторое сходство между электрическими им-
ков выглядят, однако, второстепенными, если не просто по- пульсами и определенными разрядами энергии, происходящи-
пуляризаторскими, исключение составляют только произве- ми в плазме Океана, которые предшествуют возникновению

256 257
таких образований, как полиморфы (в зачаточных стадиях) и
близнецы-соляриды. Гибарян отбросил антропоморфические
интерпретации, всяческие мистификации психоаналитиче-
ских, психиатрических, нейрофизиологических школ, кото-
рые пытались перенести на глеевый Океан человеческие забо-
левания, например эпилепсию (аналогию которой они видели
в судорожных извержениях асимметриад). Он был среди сто-
ронников Контакта одним из наиболее осторожных и трезвых
ученых и совершенно не выносил сенсаций, которые, правда, Сновидения
все реже сопутствовали тому или иному открытию. Кстати,
такой дешевой сенсацией стала моя дипломная работа. Она
находилась где-то здесь, в библиотеке. Работа, конечно, была Океан никак не реагировал на наш эксперимент, и через
не опубликована, а просто снята на пленку и хранилась среди шесть дней мы его повторили. Станция, до сих пор висевшая
микрофильмов. В своей работе я опирался на любопытные неподвижно на пересечении сорок третьей параллели со сто
исследования Бергмана и Рейнольдса. Им удалось из мозаи- шестнадцатым меридианом, поплыла, оставаясь на высоте
ки разнообразных процессов выделить и «отфильтровать» четырехсот метров над уровнем Океана, в южном направле-
компоненты, сопровождающие самые сильные эмоции: от- нии, где, по данным радарных датчиков и радиограмм Сател-
чаяние, скорбь, наслаждение. Я же сопоставил эти данные с лоида, активность плазмы значительно возросла.
разрядами океанических токов, определил амплитуду и про- Двое суток модулируемый моей энцефалограммой пучок
фили кривых (на определенных участках сводов симметриад, лучей наносил с интервалами в несколько часов невидимые
у основания незрелых мимоидов и др.) и обнаружил между удары по почти совсем гладкой поверхности Океана.
ними аналогию, заслуживающую внимания. Тут же в бульвар- К исходу вторых суток мы были у самого полюса. Не
ной прессе появились об этом статейки под дурацкими назва- успевал диск голубого солнца скрыться за горизонтом, как
ниями, вроде «Студень в отчаянии» или «Планета в оргазме». на противоположной стороне тучи наливались пурпуром,
Но все это мне только помогло (так по крайней мере я по- предвещая восход красного. Безбрежная чернота океана и
лагал до недавних пор). Гибарян, как любой другой солярист, пустое небо над ним заполнялись тогда ослепительной игрой
не читал всех работ по соляристике (их выходили тысячи), а красок: резкие, ядовито-зеленые, блещущие расплавленным
тем более работ новичков. Но на меня он обратил внимание, металлом лучи сталкивались с приглушенными пурпурными
и я получил от него письмо. Это письмо завершило одну и на- сполохами. Океан пересекали отблески двух противостоя-
чало другую главу моей жизни. щих дисков, двух пылающих очагов — ртутно-синего и ба-
гряного. Стоило появиться в зените самому легкому облачку,
и блики на тяжелой пене, стекавшей с гребней волн, станови-
лись неправдоподобно радужными.

259
Сразу же после захода голубого солнца на северо-западе Я опасался, что Сарториус потребует опять приступить к ра-
показалась симметриада  — о ней уже предупредили сигна- боте над аннигилятором; кроме того, я ждал, как прореаги-
лизаторы. Она почти сливалась с рыжеватым туманом и лишь рует Снаут, узнав от Сарториуса, что я в некотором роде об-
зеркально поблескивала, словно гигантский стеклянный цве- манул его, преувеличив опасность, которую могло повлечь за
ток, выросший там, где небо сливалось с океанской пеной. собой уничтожение нейтринной материи. Однако ничего по-
Станция не изменила курса, и четверть часа спустя мерцав- добного не последовало, и я первое время терялся в догадках,
ший рубиновым светом колосс опять скрылся за горизонтом. не понимая, в чем дело. Конечно, я предполагал какую-то ло-
Прошло еще несколько минут, высокий тонкий столб, осно- вушку, думал, что подготовка и сами работы держатся в тайне,
вание которого было скрыто от нас, беззвучно поднялся в ат- и поэтому ежедневно заглядывал в помещение без окон под
мосфере на несколько километров, свидетельствуя о гибели главной лабораторией  — там находился аннигилятор. Я  ни
симметриады. Одна половина столба пылала кровавым све- разу никого не застал; судя по слою пыли, покрывавшему за-
том, а вторая отливала ртутью; он разросся в двухцветное де- щитный кожух и кабели, к аппаратуре много недель никто не
рево, потом превратился в грибовидное облако, верхняя часть прикасался.
его в лучах двух солнц исчезала, уносимая ветром, а нижняя, Снаут, подобно Сарториусу, пропал из виду, и с ним нельзя
растянувшись гроздьями на треть горизонта, медленно опа- было связаться — его видеофон не отвечал на вызовы. Кто-то,
дала. Через час от этой картины не осталось и следа. должно быть, управлял движением Станции, но кто именно —
Прошло еще двое суток, эксперимент был повторен в по- не могу сказать, меня это, как ни странно, просто не интере-
следний раз, рентгеновские лучи искололи уже немалую часть совало. Мне было абсолютно безразлично и то, что Океан не
Океана. На юге показались отлично просматривавшиеся с на- реагировал на опыты; через два-три дня я не только перестал
шей высоты, несмотря на трехсоткилометровое расстояние, ждать или бояться какой-либо реакции, а вообще забыл и о
Аррениды — цепь из шести скалистых вершин. Пики Арре- ней, и об эксперименте. Целые дни я проводил в библиотеке
нид казались обледеневшими, но на самом деле их покрывал или в кабине вместе с Хэри, следовавшей за мной как тень. Я
налет органического происхождения  — горная цепь была видел, что наши дела неважны и что такое состояние тупой
когда-то дном Океана. апатии не может тянуться до бесконечности. Надо было как-
Мы изменили курс, направившись на юго-восток, и неко- то преодолеть его, что-то изменить в наших отношениях, но
торое время следовали вдоль горного барьера, сливавшегося я, не в силах принять никакого решения, отгонял от себя даже
с тучами, типичными для красного дня; потом все исчезло. Со мысль о перемене. Могу объяснить это лишь одним — мне
времени первого эксперимента прошло десять дней. казалось, что все на Станции, а особенно наши отношения
За все это время на Станции ничего не случилось. Авто- с Хэри, пребывает в состоянии чрезвычайно неустойчиво-
матическая аппаратура повторяла эксперимент по разрабо- го равновесия и от любого толчка рухнет. Почему? Не знаю.
танной Сарториусом программе, и я даже не уверен, кон- Удивительно, что Хэри испытывала такое же чувство. Когда
тролировал ли кто-нибудь действия автоматов. И все-таки я думаю об этом теперь, мне представляется, что неуверен-
на Станции что-то происходило. Впрочем, не между людьми. ность, неустойчивость, предчувствие грозящего землетря-

260 261
сения были вызваны пронизывающим всю станцию присут- слеп, и вот я начинаю видеть: под пальцами, ощупывающими
ствием, которое ничем иным себя не обнаруживало. Хотя, мое лицо, рождаются из ничего мои губы, щеки, и, по мере
возможно, на присутствие указывало кое-что еще, а именно того как это разделенное на бесконечно малые доли прикос-
сны. Ни раньше, ни потом — никогда у меня не было таких новение расширяется, у меня появляются и лицо, и дышащая
видений, поэтому я решил записывать их. Благодаря записям грудь, вызванные из небытия этим актом созидания — взаим-
я теперь могу попытаться рассказать о своих снах, но рассказ ным, ибо и я, созидаемый, созидаю, — и возникает лицо, кото-
мой будет отрывочным и лишенным непередаваемого раз- рого я никогда в жизни не видел, чужое и знакомое, я пытаюсь
нообразия видений. Каким-то непостижимым образом в про- заглянуть ему в глаза, но не могу — все пропорции искажены,
странстве, лишенном неба, земли, пола, потолка, стен, я, не то нет никаких направлений, просто в молитвенном молчании
скорчившийся, не то связанный, оказывался в некоей чуждой мы открываем друг друга и становимся друг другом. И вот я
мне субстанции, врастал в неживую, неподвижную, бесфор- уже стал самим собой, но возведенным в степень бесконеч-
менную глыбу, а может, я сам становился глыбой, тела у меня ности, а то второе существо — женщина? — застыло вместе
не было, меня окружали едва различимые розовые пятна, со мной. В нас бьется один пульс, мы — единое целое, и вот в
плававшие в среде, которая по оптическим свойствам отли- эту замедленную сцену, вне которой ничего не существует и
чалась от воздуха: только на очень близком расстоянии вещи не может существовать, закрадывается нечто необыкновенно
приобретали отчетливые  — даже слишком, неестественно жестокое, невозможное, противоестественное. Прикоснове-
отчетливые — очертания. Вообще в моих снах окружающее ние, создавшее нас и золотым покровом окутавшее наши тела,
было гораздо более конкретным и материальным, чем наяву. превращается в мириады беспощадных жал. Тела наши, нагие
Просыпаясь, я испытывал странное чувство: реальностью, и белые, расплываются, чернеют, покрываются полчищами
подлинной реальностью было сновидение, а то, что я видел, червей... И вот уже я становлюсь — мы становимся — я ста-
открыв глаза, — лишь ее смутной тенью. новлюсь блестящим, свивающимся и расплетающимся вновь,
Таково было начало, тот клубочек, из которого разматы- лихорадочно извивающимся клубком, не кончающимся, не-
валась нить сновидений. Вокруг меня что-то ждало разре- скончаемым; и в этой бесконечности я сам, бесконечный, вою
шения, моего внутреннего согласия, а я ощущал  — что-то без единого звука, моля о конце, и вдруг как раз в это время
во мне ощущало  — я не должен поддаваться непонятному разбегаюсь сразу, во все стороны, и во мне растет страдание,
искушению, ведь чем больше соблазн, тем страшнее конец. во сто крат более сильное, чем наяву, сосредоточенное где-то
Собственно, я не знал этого. Если бы я знал, то боялся бы, но в черных и багряных далях, страдание, то твердое, как скала,
страха я не испытывал. Я ждал. Из розового тумана вокруг то пылающее огнем иного солнца и иных миров.
меня рождалось первое прикосновение, я, неподвижный, как Это самый простой из снов, остальные рассказать я не су-
колода, увязший в поглощавшей меня массе, не мог ни ото- мею — ужас, пережитый в них, нельзя сравнить ни с чем на
двинуться, ни пошевельнуться, а то ощупывало мою тюрьму свете. Во сне я ничего не знал о существовании Хэри, дневные
незрячими и одновременно видящими прикосновениями и впечатления и переживания вообще не отражались в моих
становилось созидающей меня дланью. До этой минуты я был сновидениях.

264 265
Были и другие сны, когда в застывшей, мертвой темноте димое пространство. Черную поверхность закрыли пленки,
я чувствовал себя объектом кропотливых, неторопливых ис- светло-розовые на гребнях волн и жемчужно-коричневые во
следований, без каких-либо известных нам инструментов; это впадинах. Сначала игра красок создавала из этого странного
было проникновение, раздробление, растворение, вплоть до океанского покрова длинные ряды застывших волн, потом все
абсолютного исчезновения, а за всем этим — за молчанием, смешалось, весь Океан покрылся пеной, огромные лоскутья
за постепенным уничтожением  — стоял страх: наутро при пены поднимались вверх — и под Станцией, и вокруг нее. Со
одном воспоминании о нем сердце начинало колотиться. всех сторон одновременно взвивались в рыжее, пустое небо
А дни тянулись — однообразно, сонно, бесцветно, прино- перепончатокрылые пенные облака, не похожие на обычные
ся с собой тоскливое отвращение ко всему. Боялся я только тучи. Края их вздувались, как воздушные шары. Одни, на
ночей, но не знал, как спастись от них. Хэри могла совсем не фоне низко пылавшего над горизонтом солнечного диска, ка-
спать, и я тоже старался бодрствовать. Я целовал и ласкал ее, зались угольно-черными, другие, в зависимости от того, под
понимая, что дело тут не в ней и не во мне, мне просто страш- каким углом освещали их лучи восхода, вспыхивали рыжими,
но заснуть. Хотя я ни слова не говорил Хэри о своих кошма- вишневыми, малиновыми отблесками. Казалось, Океан шелу-
рах, она, вероятно, о чем-то догадывалась: в ее покорности я шится, кровавые хлопья то открывали черную поверхность,
ощущал невысказанную обиду и чувство унижения, но ничего то заслоняли ее новым налетом затвердевшей пены. Некото-
не мог поделать. Я уже сказал, что за все время не виделся ни рые образования устремлялись вверх совсем близко, всего в
со Снаутом, ни с Сарториусом. Однако Снаут раз в несколько нескольких метрах от иллюминаторов, а одно шелковистым
дней давал о себе знать — иногда запиской, а чаще вызовом на вид краем даже задело стекло. Те рои, которые взлетели
по видеофону. Он спрашивал, не заметил ли я какого-либо первыми, уже едва виднелись, словно разлетевшиеся птицы,
нового явления, каких-либо перемен, чего-нибудь, что мог- расплывались, таяли в зените.
ло быть реакцией на столько раз повторенный эксперимент. Станция остановилась и пробыла на одном месте око-
Я отвечал отрицательно и сам спрашивал о том же. Снаут на ло трех часов, а необычное явление не прекращалось. Солн-
экране только качал головой. це уже опустилось за горизонт, океан под нами окутала
На пятнадцатый день после окончания экспериментов я тьма, а мириады легких, розовеющих силуэтов бесконечны-
проснулся раньше, чем обычно, настолько измученный кош- ми вереницами все уходили и уходили в небо, будто, неве-
марами, что никак не мог прийти в себя, будто после глубо- сомые, скользили по невидимым струнам. Небывалое воз-
кого наркоза. Сквозь незаслоненный иллюминатор падали несение разодранных крыльев продолжалось до полной
первые лучи красного солнца. Река пурпурного огня пере- темноты.
секала гладь Океана, и я заметил, что до сих пор безжизнен- Безмятежно величавое явление потрясло Хэри, но я не мог
ная поверхность его постепенно мутнеет. Она уже не была его объяснить: для меня, соляриста, оно было столь же ново и
черной, побелела, словно ее окутала легкая дымка; на самом непонятно, как и для нее. Впрочем, формы и образования, не
деле дымка была довольно плотной. То там, то сям возникало отмеченные нигде в систематике, можно наблюдать на Соля-
волнение, потом неопределенное движение охватило все ви- рис два-три раза в год, а если повезет — то и чаще.

266 267
На следующую ночь, приблизительно за час до восхода го- вопль длился почти полчаса. Обливаясь потом, почти обезу-
лубого солнца, мы стали свидетелями еще одного феномена: мев, я хотел уже броситься наверх — нервы мои не выдержа-
Океан фосфоресцировал. Сначала на его невидимой во тьме ли. Но тут вопль утих, и снова слышно было, как передвига-
поверхности появились кое-где пятна света, а точнее, сла- ли что-то тяжелое.
бое свечение, белесое, расплывчатое, двигавшееся вместе с Два дня спустя, вечером, когда мы с Хэри сидели в малень-
волнам. Пятна сливались, увеличивались, наконец призрач- кой кухне, неожиданно вошел Снаут. На нем был костюм, са-
ное сияние достигло линии горизонта. Интенсивность све- мый настоящий, такой же, какие носят на Земле, в нем Сна-
чения нарастала в течение приблизительно пятнадцати ми- ут выглядел несколько иначе — выше и старше. Не обращая
нут, потом все закончилось удивительным образом: Океан на нас внимания, он подошел к столу, наклонился над ним
стал угасать, с запада надвигался фронт темноты шириной и, стоя, начал есть с хлебом холодные мясные консервы пря-
в несколько сотен миль, а когда он достиг Станции и мино- мо из банки. Снаут задевал банку рукавом, на нем оставались
вал ее, еще светившаяся часть Океана стала выглядеть, как жирные пятна.
отступившее на восток, стоящее высоко в небе зарево. До- — Ты весь перемажешься, — сказал я.
стигнув самого горизонта, зарево стало похоже на северное — М-мм? — промычал он с набитым ртом.
сияние и сразу исчезло. Вскоре снова взошло солнце, и опять Снаут ел так, словно у него несколько дней ни крошки во
под ним расстилалась безжизненная пустыня, чуть тронутая рту не было, потом налил себе полстакана вина, выпил зал-
морщинами волн, посылавших ртутные отблески в иллюми- пом, вытер губы и, переведя дух, посмотрел на нас воспален-
наторы Станции. Свечение океана описывалось уже не раз; в ными глазами. Повернувшись ко мне, Снаут проворчал:
ряде случаев его наблюдали перед взрывом асимметриад, во- — Бороду отпускаешь?.. Ну, ну...
обще же оно было типичным признаком локального усиле- Хэри гремела посудой в раковине. Снаут покачивался на
ния активности плазмы. Однако в течение следующих двух каблуках, морщился, громко причмокивал, стараясь изба-
недель ни на Станции, ни за ее пределами ничего не прои- виться от застрявших в зубах крошек. По-моему, он это де-
зошло. Только раз, среди ночи, я услышал  — доносивший- лал нарочно.
ся одновременно ниоткуда и отовсюду — далекий крик, не- — Бриться не хочется, да? — спросил Снаут, назойливо
обычайно высокий, резкий и протяжный, словно во сто крат разглядывая меня.
усиленный плач младенца. Внезапно очнувшись от кошмара, Я не ответил.
я долго лежал, вслушиваясь, не совсем уверенный, не снит- — Смотри! — добавил он немного погодя. — Советую
ся ли мне и этот крик. Накануне из лаборатории, частично тебе. Гибарян тоже не хотел бриться.
расположенной над нашей кабиной доходили приглушенные — Иди спать, — огрызнулся я.
отзвуки, словно там передвигали тяжелый груз или аппара- — И не подумаю! Давай-ка потолкуем. Слушай, Кельвин,
туру; мне показалось, что крик тоже раздается наверху, впро- а может, он к нам хорошо относится? Может, он хочет нас
чем, непонятно было, как он проходит сквозь звуконепрони- осчастливить, только пока не знает как? Он читает в нашем
цаемый слой, разделяющий оба яруса. Этот предсмертный мозгу желания, а ведь лишь два процента нервных процессов

268 269
осознаются. Значит, он знает нас лучше, чем мы сами. Поэто- названия всем звездам и планетам, а может, у них уже были
му его нужно слушаться. Нужно соглашаться с ним. Понима- свои имена? Мы же узурпаторы! Слушай, пойдем туда! Ста-
ешь? Ты не хочешь? Почему, — захныкал Снаут, — почему нем кричать... скажем ему, во что он нас превратил, пусть он
ты не бреешься? испугается... построит нам серебряные симметриады и помо-
— Перестань, — пробормотал я, — ты пьян. лится за нас своей математикой, и пошлет нам окровавленных
— Что? Пьян? Я? А почему бы и нет? Неужели человек, ангелов, и его мука будет нашей мукой, его страх — нашим
который тащился со всеми своими потрохами из одного кон- страхом, и нас станет он молить о конце. Ведь все это  — и
ца Галактики в другой, чтобы узнать, чего он стоит, не может он сам, и то, что он делает, — мольба о конце! Почему ты не
напиться? Почему? Ты веришь в особую миссию человека, а, смеешься? Я ведь шучу. Если бы у людей было больше чувства
Кельвин? Гибарян, когда еще брился, рассказывал мне про юмора, может, до этого не дошло бы. Ты знаешь, чего хочет
тебя... Ты точь-в-точь такой, как он говорил... Только не ходи в Сарториус? Он хочет наказать его, этот Океан, хочет заста-
лабораторию, а то еще потеряешь веру... там творит Сартори- вить его кричать всеми горами сразу... Ты думаешь, у него не
ус, наш Фауст наоборот: он, видишь ли, ищет средство от бес- хватит смелости представить такой план ареопагу склероти-
смертия. Последний рыцарь святого Контакта, только такой и ков, пославшему нас сюда искупать не нашу вину? Ты прав,
мог появиться среди нас... у него уже была неплохая идейка — он струсит... струсит из-за соломенной шляпы. Про нее он
длительная агония. Недурно, a? Agonia perpetua1...  соломка... никому не проболтается, на это у нашего Фауста не хватит
соломенные шляпы... Как ты можешь не пить, Кельвин? храбрости...
Его глаза в щелочках опухших век уперлись в Хэри, непо- Я молчал. Снаута все сильнее пошатывало. Слезы текли по
движно стоявшую у стены. его лицу, капали на костюм.
— О, пенорожденная Афродита... — напыщенно начал он — Кто это сделал? Кто это с нами сделал? Гибарян? Гизе?
и поперхнулся смехом. — Почти... так... Правда, Кельвин? — Эйнштейн? Платон? Они же преступники! Подумай, ведь в
едва выговорил он, кашляя. ракете человек может лопнуть, как мыльный пузырь, или за-
Я по-прежнему сохранял спокойствие, но оно постепенно стыть, или изжариться, или так быстро истечет кровью, что
переходило в холодное бешенство. не успеет и крикнуть, а потом только косточки будут греметь
— Брось! — прошипел я. — Уходи отсюда! на орбитах Ньютона с поправкой Эйнштейна. Чем тебе не
— Гонишь меня? Ты тоже? Бороду отпускаешь, меня го- погремушки прогресса! А мы — браво, вперед по славному
нишь? Тебе не надо ни предостережений, ни советов? А ведь пути! И вот пришли и сидим в этих клетушках, над этими та-
я — верный товарищ по звездам. Кельвин, давай откроем дон- релками, среди бессмертных рукомойников, с отрядом вер-
ные люки и станем кричать ему туда, вниз, может, он услышит? ных шкафов и преданных клозетов... Осуществились наши
Но как его зовут? Представляешь себе, мы попридумывали мечты... посмотри, Кельвин. Я болтаю спьяна, но ведь должен
кто-то это сказать. Должен же кто-то в конце концов... Ты, не-
винное дитя, сидишь здесь, на бойне, щетиной зарос... А кто
1  Вечная агония (лат.). виноват? Сам ответь...

270 271
Он медленно повернулся и вышел, схватившись на поро-
ге за дверь, чтобы не упасть; из коридора доносилось эхо его
шагов. Я старался не смотреть на Хэри, но неожиданно глаза
наши встретились. Я хотел подойти к ней, обнять ее, погла-
дить по голове, но не смог. Не смог.

Удачный результат
Все дни трех последующих недель были похожи друг на
друга — заслонки иллюминаторов опускались и поднимались,
ночью один кошмар сменялся другим; утром мы вставали, и
начиналась игра. Была ли это игра? Я притворялся спокой-
ным, Хэри тоже; молчаливый уговор, заведомый, взаимный
обман стали нашим последним прибежищем. Мы много го-
ворили о том, как будем жить на Земле: поселимся где-нибудь
около большого города и больше никогда не расстанемся с
голубым небом и зелеными деревьями; вместе придумывали
обстановку нашего будущего дома, обсуждали наш сад и даже
спорили о деталях... — о живой изгороди, о скамейках... Ве-
рил ли я хоть секунду? Нет. Я знал, что это невозможно. Если
даже Хэри покинет Станцию живой, то все равно не спустится
на Землю: туда может прилететь только человек, а человек —
это его документы. При первой же проверке закончилось бы
наше путешествие. Они попытаются установить ее личность,
разлучат нас, а это сразу же выдаст Хэри. Станция — един-
ственное место, где мы можем жить вместе. Догадывалась ли
Хэри? Несомненно. Сказал ли ей кто-нибудь? В свете того,
что произошло, пожалуй, да.
Однажды ночью сквозь сон я услышал, что Хэри тихо вста-
ет. Я хотел обнять ее. Только молча, лишь в темноте, мы могли

273
еще чувствовать себя свободными; в отчаянии, которое окру- в Океан, быстро наклонилась над подлокотником и прикос-
жало нас со всех сторон, это забытье было кратковременной нулась губами к тому месту, где только что лежала моя рука.
отсрочкой пытки. Хэри, по-моему, не заметила, что я очнул- Я по-прежнему сидел неестественно прямо, Хэри склонилась
ся. Не успел я протянуть руку, как она уже встала с постели. над книгой.
В полу­сне я услышал шлепанье босых ног. Мне почему-то ста- — Хэри, — сказал я, — куда ты выходила сегодня ночью?
ло страшно. — Ночью?
— Хэри, — шепнул я. Крикнуть я не решился. — Да.
Я сел на койке. Дверь в коридор была приоткрыта. Тонень- — Что ты... тебе это приснилось, Крис. Я никуда не выхо-
кая полоска света наискосок пересекала комнату. Послы- дила.
шались приглушенные голоса. Она с кем-то разговаривает? — Не выходила?
С кем? — Нет. Тебе приснилось.
Я вскочил с постели, но вдруг снова испугался, ноги под- — Наверное, — ответил я. — Да, наверное, мне все при-
косились, я прислушался  — все тихо. Медленно улегся я в снилось...
постель. Голова раскалывалась. Я начал считать; дошел до Вечером, когда мы ложились спать, я снова начал говорить
тысячи; дверь бесшумно открылась; Хэри проскользнула в о нашем путешествии, о возвращении на Землю.
комнату и застыла, прислушиваясь к моему дыханию. Я ста- — Ах, я не хочу об этом слышать, — проговорила Хэри. —
рался дышать ровно. Не надо, Крис. Ведь ты знаешь...
— Крис?.. — шепотом позвала Хэри. — Что?
Я не откликнулся. Она быстро легла. Я чувствовал, что она — Да так, ничего.
боится шевельнуться, и лежал рядом без сил. Не знаю, сколь- Когда мы уже лежали, Хэри сказала, что ей хочется пить.
ко это длилось. Я попытался придумать какой-нибудь вопрос, — Там на столе стоит стакан сока, принеси мне его, по-
но, чем больше проходило времени, тем яснее я сознавал, что жалуйста.
не заговорю первым. Примерно через час я заснул. Она отпила половину и протянула мне стакан. Мне пить
Утро прошло как всегда. Я подозрительно рассматривал не хотелось.
Хэри, когда она не могла этого заметить. После обеда мы — За мое здоровье, — улыбнулась Хэри.
сидели рядом напротив обзорного иллюминатора, за кото- Я выпил сок, он показался мне немного солоноватым, но я
рым плыли низкие рыжие тучи. Станция скользила в них, не придал этому значения.
как корабль. Хэри читала книгу, а я уставился в Океан. Те- — О чем же нам говорить, если ты не хочешь говорить о
перь нередко это бывало моим единственным развлечением Земле? — спросил я, когда Хэри погасила свет.
и отдыхом. Я обнаружил, что, если определенным образом — Ты женился бы, если бы меня не было?
наклонить голову, можно разглядеть в стекле наши отраже- — Нет.
ния, прозрачные, но четкие. Я убрал руку с подлокотника. — Никогда?
Хэри — я видел в стекле, — убедившись, что я засмотрелся — Никогда.

276 277
— Почему? Не помню точно, что происходило потом. Кажется, я бе-
— Не знаю. Десять лет я прожил один и не женился. Не гал полуголый по всей Станции, припоминаю, что загляды-
надо об этом, дорогая... вал даже в трюм, потом в нижний склад и бил кулаками в за-
В голове шумело, словно я выпил бутылку вина. крытые двери. Возможно, я был там несколько раз. Трапы
— Нет, давай поговорим, давай. А если бы я тебя по- гудели, я падал, поднимался, снова мчался куда-то, добрал-
просила? ся даже до прозрачного заграждения, за которым был вы-
— Чтобы я женился? Глупости, Хэри. Мне никто не ну- ход наружу  — двойные бронированные двери. Я толкал их
жен, мне нужна только ты. изо всех сил и умолял, чтобы это оказался сон. Кто-то рядом
Хэри склонилась надо мной. Я ощущал ее дыхание на сво- со мной тормошил меня, тянул куда-то. Потом я очутился в
их губах, она так крепко обняла меня, что невероятная сонли- малой лаборатории. На мне была мокрая холодная рубашка,
вость на мгновение прошла. волосы слиплись. Ноздри и язык обжигал спирт. Я полуле-
— Скажи об этом иначе. жал, тяжело дыша, на чем-то металлическом, а Снаут в своих
— Я люблю тебя. грязных полотняных брюках возился у шкафчика с лекарства-
Она уткнулась головой в мое плечо, я почувствовал, как ми, переворачивая там что-то; инструменты и стекло ужас-
дрожат ее веки, Хэри плакала. но гремели.
— Хэри, что с тобой? Вдруг я увидел Снаута около себя; он, наклонившись, вни-
— Ничего. Ничего. Ничего, — повторяла она все тише. мательно заглядывал мне в глаза.
Я пытался открыть глаза, но они сами закрывались. Не — Где она?
знаю, когда я заснул. — Ее нет.
Меня разбудил красный рассвет. Голова будто налилась — Но... но Хэри...
свинцом, шея не гнулась, словно одеревенела. Во рту пересо- — Нет больше Хэри, — медленно, четко произнес он, на-
хло, я не мог пошевелить языком. Может, я чем-то отравился, гнувшись еще ниже к моему лицу, словно он ударил меня, а
подумал я, с трудом поднимая голову. Я протянул руку в сто- теперь хочет посмотреть, что из этого вышло.
рону Хэри и наткнулся на остывшую простыню. — Она вернется, — прошептал я, закрывая глаза. И впер-
Я вскочил. вые я больше ничего не боялся, не боялся призрачного воз-
Койка пуста, в комнате — никого. Солнце красными диска- вращения, не понимал, как мог его когда-то бояться.
ми отражалось в стекле. Я встал. Выглядел я, вероятно, смеш- — Выпей.
но — качался как пьяный, хватаясь за мебель, я дотащился до Снаут подал мне стакан с какой-то теплой жидкостью.
шкафа: в душевой — никого. В коридоре — тоже. В лаборато- Я пригляделся к ней и вдруг выплеснул ему в лицо. Он от-
рии — никого. ступил, протирая глаза; я подскочил к нему. Он был такой
— Хэри!!! — закричал я посреди коридора, бессмыслен- маленький.
но размахивая руками. — Хэри... — прохрипел я еще раз, обо — Это ты?!
всем уже догадавшись. — Ты о чем?

278 279
— Не ври, сам знаешь, о чем. Ты говорил с ней прошлой — Не вернется, Кельвин. Ты помнишь вздымающуюся
ночью? И велел ей дать мне вчера снотворное, чтобы... Что ты пену? После этого они не возвращаются.
с ней сделал? Говори!!! — Никогда?
Снаут поискал что-то в нагрудном кармане, вынул помя- — Никогда.
тый конверт. Я вырвал его. Конверт был заклеен, не надписан. — Ты убил ее, — тихо сказал я.
Я вскрыл его. Выпал сложенный вчетверо листок. Крупный, — Да. А ты бы не поступил так? На моем месте?
немного детский, неровный почерк. Я узнал его. Я вскочил, стал метаться от стены до угла и обратно. Девять
«Любимый, я его сама попросила. Он добрый. Ужасно, что шагов. Поворот. Девять шагов. Я остановился перед Снаутом.
мне пришлось обмануть тебя, иначе было нельзя. Ты можешь — Послушай, подадим рапорт. Потребуем прямой связи с
сделать для меня одно — слушайся его и береги себя. Ты за- Советом. Это можно сделать. Они согласятся. Должны. Пла-
мечательный». нета будет исключена из конвенции Четырех. Все средства до-
Внизу стояло одно зачеркнутое слово, я сумел прочи-тать пустимы. Используем генератор антиматерии. Думаешь, есть
его: «Хэри». Она написала, потом замарала; была еще одна хоть что-то, что может противостоять антиматерии? Нет ниче-
буква — не то X, не то К — не разобрать. Я прочитал раз, го! Ничего! Ничего! — победоносно кричал я, слепой от слез.
другой. Еще раз. Я уже протрезвел, не мог ни кричать, ни сто- — Хочешь его уничтожить? — спросил Снаут. — Зачем?
нать. — Уходи! Оставь меня!
— Как? — прошептал я. — Как? — Не уйду.
— Потом, Кельвин. Держи себя в руках! — Снаут!
— Я держусь. Говори! Как? Я смотрел ему в глаза. Он отрицательно покачал головой.
— Аннигиляция. — Чего ты хочешь? Чего ты от меня добиваешься?
— Как? Ведь аппарат?.. — вырвалось у меня. Снаут подошел к столу.
— Аппарат Роша не годился. Сарториус сделал другой, — Хорошо. Подадим рапорт.
специальный дестабилизатор. Малый. Радиус действия — не- Я отвернулся и снова заметался по комнате.
сколько метров. — Садись.
— Что с ней?.. — Отстань от меня.
— Она исчезла. Вспышка и воздушная волна. Слабая вол- — Есть два вопроса. Первый  — факты. Второй  — наши
на — и все. желания.
— Малый радиус действия, говоришь? — И об этом надо говорить именно сейчас?
— Да. На больший не было материалов. — Да, сейчас.
Стены вдруг стали падать на меня. Я закрыл глаза. — Не хочу, понимаешь? Мне на все наплевать!
— Господи... она... вернется, ведь вернется... — Последний раз мы послали сообщение перед смертью
— Нет. Гибаряна. Более двух месяцев назад. Мы обязаны подробно
— Почему не вернется? доложить о процессе появления...

280 281
— Ты замолчишь? — Я схватил его за руку. — Нет. Ничего. Я считаю, что теперь появилась возмож-
— Бей меня, если хочешь, — сказал Снаут, — но я все рав- ность...
но не замолчу. — Возможность? Какая возможность? Какая?.. А-а...  —
Я выпустил его руку. проговорил я тише, глядя ему в глаза, и вдруг все понял. —
— Делай что хочешь. Контакт? Снова Контакт? Нам все мало? И ты, ты сам, и весь
— Видишь ли, Сарториус попытается скрыть определен- этот сумасшедший дом... Контакт? Нет, нет, нет. Без меня.
ные факты. Я почти уверен в этом. — Почему?  — спросил Снаут абсолютно спокойно.  —
— А ты не станешь? Кельвин, ты по-прежнему, а теперь еще больше, чем когда-
— Нет. Теперь нет. Это не только наше дело. Ты ведь либо, вопреки разуму принимаешь его за человека. Ты нена-
понимаешь, о чем идет речь. Океан проявил способность к видишь его.
разумным действиям, способность к органическому синте- — А ты нет?..
зу наивысшего порядка, которая нам неизвестна. Океан зна- — Нет, Кельвин, он же слеп...
ет строение, микроструктуру, обмен веществ нашего орга- — Слеп? — повторил я, думая, что ослышался.
низма... — Конечно, с нашей точки зрения. Он не воспринимает
— Хорошо, — начал я. — Почему ты замолчал? Океан про- нас так, как мы воспринимаем друг друга. Мы видим лицо,
вел на нас серию... серию опытов. Психическая вивисекция. тело и отличаем друг друга. Для него это — прозрачное стек-
Основанная на знаниях, похищенных у нас. Он не посчитался ло. Он проник в глубь нашего сознания.
с тем, к чему мы стремимся. — Ну хорошо. И что из этого? К чему ты ведешь? Если он
— Кельвин, это уже не факты, даже не выводы. Это гипо- сумел оживить, создать человека, который существует лишь
тезы. В каком-то смысле он считался с тем, чего хотела некая в моей памяти, и сделал это так, что ее глаза, движения, ее го-
замкнутая, глубоко спрятанная часть нашего сознания. Это лос... голос...
мог быть — подарок... — Говори! Говори! Слышишь!!!
— Подарок! Господи! — Я говорю... говорю... Да... Итак... голос... отсюда следу-
Я засмеялся. ет, что он может читать нас, как книгу. Понимаешь, что я имею
— Прекрати! — крикнул Снаут, хватая меня за руку. в виду?
Я стиснул его пальцы. Я стискивал их все сильнее и силь- — Да. Если бы он захотел, то мог бы с нами договориться?
нее, пока не хрустнули суставы. Снаут спокойно, прищурив- — Конечно. Разве не ясно?
шись, смотрел на меня. Я разжал руку и отошел в угол. Стоя — Нет. Безусловно, нет. Ведь он мог взять лишь рецепт
лицом к стене, я произнес: производства, который состоит не из слов. Фиксированная
— Постараюсь без истерики. запись памяти имеет белковую структуру, как головка спер-
— Пустяки. Что мы станем требовать? матозоида или яйцеклетка. Там, в мозгу, ведь нет никаких
— Говори ты. У меня нет сил. Она сказала что-нибудь пе- слов, чувств. Воспоминание человека  — образ, записанный
ред тем, как?.. языком нуклеиновых кислот на макромолекулярных асин-

282 283
хронных кристаллах. Итак, он взял у нас то, что более всего
подавлено, крепко-накрепко закрыто, глубже всего спрята-
но, понимаешь? Но он мог не знать, что это, какое имеет для
нас значение... Видишь ли, если бы мы смогли создать симме-
триаду и бросили ее в Океан, зная архитектуру, технологию и
строительные материалы, но не представляя себе, зачем, для
чего она служит, что она для Океана...
— Это возможно,  — сказал я.  — Да, возможно. В таком
случае он, вероятно, вообще не хотел подавить, унизить нас. Древний мимоид
Вероятно. И только нечаянно...
Губы у меня задрожали.
— Кельвин! Я сидел у огромного иллюминатора и глядел на Океан.
— Да. Да. Хорошо. Теперь хорошо. Ты добр. Он — тоже. Делать мне было нечего. Рапорт, составленный за пять дней,
Все добры. Но зачем? Объясни мне! Зачем? Зачем ты это сде- теперь представлял собой пучок волн, мчащийся в пустоте,
лал? Что ты ей сказал? где-то за созвездием Ориона. Когда пучок достигнет тем-
— Правду. ной, пыльной туманности, распростершейся на территории
— Правду, правду! Что именно? восьми триллионов кубических миль и поглощающей любой
— Ты же знаешь. Идем ко мне. Будем писать рапорт. сигнал и луч света, он попадет в первый из цепи передатчи-
Идем. ков. Оттуда от одного ретранслятора к другому, прыжками
— Подожди. Чего ты, собственно, хочешь? Ты что, намере- длиной в миллиард километров, он будет нестись по кривой
ваешься остаться на Станции? огромного лука, пока последний передатчик, металлическая
— Конечно. глыба, до отказа забитая точными приборами, с вытянутой
мордочкой направляющих антенн, не соберет лучи еще раз и
не направит их дальше в пространство, к Земле.
Потом пройдут месяцы, и такой же пучок энергии, направ-
ленный с Земли, протянув за собой борозду импульсных ис-
кажений в гравитационном поле Галактики, достигнет косми-
ческой тучи, проскользнет, усиленный, вдоль цепи свободно
дрейфующих ретрансляторов и, не сбавляя скорости, пом-
чится к двойному солнцу Солярис.
Океан под высоким красным солнцем выглядел чернее,
чем когда-либо. Рыжий туман растапливал его на горизонте.
День был невероятно жарким и, казалось, предвещал одну из

285
тех чудовищных бурь, которые изредка, несколько раз в году, приятелей, будут женщины, а может, только одна женщина.
бушуют на планете. Есть основания предполагать, что един- Какое-то время я стану заставлять себя улыбаться, кланяться,
ственный житель планеты контролирует климат и сам вызы- вставать, производить тысячу мелких действий, из которых
вает бури. складывается земная жизнь, пока не привыкну. Появятся но-
Еще несколько месяцев мне предстояло смотреть на него вые увлечения, новые занятия, но ничто уже не захватит меня
из иллюминатора, с высоты наблюдать за непринужденно- целиком. Никто и ничто. Возможно, ночью я буду смотреть
стью белого золота и усталого багрянца, время от времени туда, где на небе скопление космической пыли черной заве-
переливающихся в каком-то жидком извержении, в серебри- сой скрывает сияние двух солнц, вспоминать все, даже то, о
стом волдыре симметриады, следить за передвижением на- чем я сейчас думаю, вспоминать со снисходительной улыбкой,
клоненных против ветра тонких «мелькальцев», встречаться в которой будет немного горечи и превосходства, мои безум-
с полуразвалившимися, осыпающимися мимоидами. ства и надежды. В будущем я не стану хуже того Кельвина, ко-
Когда-нибудь все экраны видеофонов заговорят, засветят- торый был готов пожертвовать всем ради дела — ради Кон-
ся, оживет давно умолкшая электронная сигнализация, при- такта. Ни у кого не будет права меня осудить.
веденная в движение импульсом, посланным издалека, с рас- В комнату вошел Снаут. Он оглядел все вокруг, потом по-
стояния в сотни тысяч километров. Сигналы возвестят о смотрел на меня; я встал и подошел к столу.
приближении металлического исполина, который с протяж- — Ты чего-то хочешь?
ным ревом гравитаторов опустится над Океаном. Это будет — Мне кажется, тебе нечего делать?  — спросил Снаут,
или «Улисс», или «Прометей», или другой громадный крейсер моргая.  — Я мог бы тебе предложить кое-какие расчеты,
дальнего космического плавания. Когда я спущусь по трапу с правда не очень срочные...
плоской крыши станции, то увижу на палубах ряды массивных — Спасибо тебе, — улыбнулся я, — но это лишнее.
роботов в белых панцирях. Роботы не то что люди — они без- — Ты уверен? — спросил он, глядя в окно.
грешны и невинны, они исполняют каждый приказ — вплоть — Да. Я тут думал о разных вещах и...
до уничтожения себя или преграды, ставшей на пути, если та- — Мне хотелось бы, чтобы ты поменьше думал.
кая программа заложена в кристаллах их памяти. А потом ко- — Ах, ты совершенно не представляешь, о чем идет речь.
рабль мягко поднимется, полетит быстрее звука, оставляя Скажи мне... ты... веришь в Бога?
за собой достигающий Океана грохот, разбитый на басовые Снаут проницательно посмотрел на меня.
октавы. От мысли о возвращении домой лица людей засияют. — Что? Кто сейчас верит...
Но у меня не было дома. Земля? Я думал об огромных, В его глазах светилось беспокойство.
шумных, многолюдных городах, в которых я потеряюсь, ис- — Это все не так просто, — начал я беспечным тоном. —
чезну, как исчез бы, если бы, как собирался недавно, бросился Ведь меня интересует не традиционный земной Бог. Я не
в Океан, тяжело вздымающийся в темноте. Я утону в толпе. разбираюсь в религиях и, может, ничего нового не придумал.
Я буду неразговорчив, внимателен, и поэтому меня станут Ты случайно не знаешь, существовала ли когда-нибудь вера в
ценить в обществе, у меня появится много знакомых, даже Бога слабого, в Бога-неудачника?

286 287
— Неудачника? — удивился Снаут. — Как ты это понима- отчаявшийся Бог — это же человек, дорогой мой! Ты имеешь
ешь? В каком-то смысле Бог каждой религии был слабым, ведь в виду человека... Это не только никуда не годная философия,
его наделяли человеческими чертами, только преувеличенны- это даже для мистики слабовато.
ми. Бог Ветхого завета, например, был вспыльчивым, жаждал — Нет, — ответил я упрямо, — я не имею в виду челове-
преклонения и жертв, завидовал другим богам... греческие ка. Возможно, некоторые черты моего Бога соответствовали
боги из-за своих склок и семейных раздоров тоже были по- бы такому предварительному определению, но лишь потому,
человечески неудачниками... что оно далеко не полно. Нам только кажется, что человек
— Нет, — прервал я его, — я имею в виду Бога, несовер- свободен в выборе цели. Ее ему навязывает время, в которое
шенство которого не связано с простодушием людей, сотво- он родился. Человек служит этим целям или восстает против
ривших его, его несовершенство  — основная, имманентная них, но объект служения или бунта задан ему извне. Полная
черта. Это Бог, ограниченный в своем всевидении, всесилии, свобода поиска цели возможна, если человек окажется совсем
он ошибается в предсказаниях будущего своих начинаний, ход один, но это нереально, ибо человек, который вырос не среди
которых зависит от обстоятельств и может устрашать. Это людей, никогда не станет человеком. Этот... мой... Бог — су-
Бог... калека, который всегда жаждет большего, чем может, и не щество, лишенное множественного числа, понимаешь?
сразу понимает это. Бог, который изобрел часы, а не время, что — Ах, — сказал Снаут, — как это я сразу...
они отсчитывают, изобрел системы или механизмы, служащие Он показал рукой на Океан.
определенным целям, а они переросли эти цели и изменили — Нет, — возразил я, — и не он. Слишком рано замкнув-
им. Он создал бесконечность, которая должна была показать шись в себе, он миновал в своем развитии возможность стать
его всемогущество, а стала причиной его полного поражения. божеством. Он скорее отшельник, пустынник космоса, а не
— Когда-то манихейство...  — неуверенно начал Снаут. его Бог... Он повторяется, Снаут, а тот, о ком я думаю, никог-
Странная сдержанность, с какой он обращался ко мне в по- да бы этого не сделал. А вдруг он возникает как раз теперь,
следнее время, исчезла. где-то, в каком-то уголке Галактики, и вот-вот начнет с юно-
— Это не имеет ничего общего с добром и злом, — тут же шеским задором гасить одни звезды и зажигать другие. Мы
прервал я его. — Этот Бог не существует вне материи и не заметим это спустя некоторое время...
может от нее избавиться, а лишь этого жаждет... — Мы уже это заметили, — кисло проговорил Снаут. —
— Подобной религии я не знаю, — сказал Снаут, помол- Новые и сверхновые... по-твоему, это свечи на его алтаре?
чав. — Такая никогда не была нужна. Если я правильно тебя — Если ты собираешься так дословно понимать то, что я
понял, а боюсь, что понял правильно, ты думаешь о каком-то говорю...
эволюционирующем Боге, который развивается во времени и — А может, именно Солярис  — колыбель твоего боже-
растет, возносясь на все более высокий уровень могущества, ственного младенца, — заметил Снаут. От улыбки вокруг его
дорастая до сознания своего бессилия! Этот твой Бог — су- глаз пролегли тонкие морщинки. — Может, именно он заро-
щество, для которого его божественность стала безвыход- дыш Бога отчаявшегося, может, жизненные силы его детства
ным положением; поняв это, Бог впал в отчаяние. Но ведь пока превосходят его разум, а все то, что содержится в наших

288 289
соляристических библиотеках, — просто длинный перечень сознаться, что я, солярист, ни разу не ступил на солярийскую
его младенческих рефлексов... почву.
— А мы какое-то время были его игрушками, — догово- Я подошел к шкафу и стал выбирать себе комбинезон. Сна-
рил я. — Да, возможно. И знаешь, что тебе удалось? Создать ут молча следил за мной, а потом сказал:
абсолютно новую гипотезу на тему планеты Солярис, а это — Не нравится мне это.
нешуточное дело! Вот и объяснение, почему невозможно — Что?  — обернулся я с комбинезоном в руках. Меня
установить Контакт, почему нет ответа, откуда берутся неко- охватило давно забытое возбуждение. — В чем дело? А ну, вы-
торые — назовем их так — экстравагантности в обращении с кладывай! Ты боишься, как бы я... Чепуха! Даю тебе честное
нами. Психика маленького ребенка... слово. Я даже не подумал об этом. Нет, честное слово, нет.
— Я отказываюсь от авторства,  — буркнул Снаут, оста- — Я полечу с тобой.
навливаясь у иллюминатора. — Спасибо, но уж лучше я полечу один. Все-таки кое-что
Мы долго смотрели на черные волны. На восточной сто- новое, совершенно новое, — торопливо говорил я, натягивая
роне горизонта в тумане проступало бледное продолговатое комбинезон.
пятно. Снаут что-то еще твердил, но я не обращал на него внима-
— Откуда ты взял идею несовершенного Бога? — спросил ния, разыскивая необходимые вещи.
вдруг Снаут, не отводя глаз от залитой светом пустыни. Он пошел за мной на взлетную площадку, помог мне
— Не знаю. Она мне показалась глубоко верной. Это един- ­выкатить машину из бокса на середину пускового стола. Ког-
ственный Бог, в которого я мог бы поверить. Его мука — не да я натягивал скафандр, Снаут неожиданно спросил:
искупление, она никого не избавляет, ничему не служит, она — Ты по-прежнему держишь свое слово?
просто есть. — Господи, Снаут, ты опять? Держу. Я же тебе обещал.
— Мимоид... — сказал совсем тихо, изменившимся голо- Где запасные баллоны?
сом Снаут. Снаут больше ничего не говорил. Закрыв прозрачный ку-
— Что ты сказал? Да, да. Я заметил его еще раньше. Совсем пол, я подал ему знак рукой. Он включил подъемник, я мед-
древний. ленно выехал на верхнюю часть станции. Мотор проснулся,
Мы вглядывались в горизонт, затянутый рыжей дымкой. протяжно зарокотал, винт завертелся, и аппарат с удивитель-
— Я полечу, — неожиданно сказал я. — Я еще ни разу не ной легкостью поднялся вверх, оставив под собой все умень-
покидал станции, а тут  — такая прекрасная возможность. шавшийся серебристый диск Станции.
Я вернусь через полчаса... Я впервые был один над Океаном. За иллюминатором он
— Что? — Снаут широко открыл глаза. — Ты полетишь? производил совершенно другое впечатление. Возможно, это
Куда? зависело от высоты полета — я скользил всего в нескольких
— Туда. — Я показал на маячившее в тумане светлое пят- десятках метров от поверхности. Только теперь я не просто
но. — А что тут особенного? Я возьму маленький геликоптер. знал, а чувствовал, что перемежавшиеся, жирно блестевшие
Смешно, знаешь ли, если на Земле мне придется когда-нибудь горбы и впадины движутся не как морской прилив или туча,

292 293
а как животное. Это выглядело как непрерывные, необык- я чуть не задел винтом за выросшую прямо на глазах стену,
новенно медленные судороги мускулистого туловища. По- но все кончилось благополучно. Я тут же выключил мотор
ворачиваясь, гребень каждой волны пылал красной пеной. и откинул крышку купола. Стоя на крыле, я проверил, не
Когда я сделал разворот, чтобы идти точно по курсу мед- угрожает ли геликоптеру опасность сползти в Океан; волны
ленно дрейфующего мимоида, солнце ударило мне прямо в лизали зубчатый край берега в нескольких шагах от места
глаза, кровавые отблески засверкали в выпуклых стеклах, а посадки, но геликоптер твердо стоял на широко расставлен-
сам Океан стал чернильно-синим с пятнами темного огня. ных полозьях. Я спрыгнул на... «землю». То, что я сначала
Я неумело описал круг и вылетел далеко на подветренную принял за стену, которую я чуть не задел, было огромной,
сторону, мимоид остался сзади, его неправильные очерта- дырявой как решето, тонкой как пленка костной плитой,
ния широким светлым пятном выделялись в Океане. Он уже стоявшей на боку и проросшей напоминающими маленькие
не был розовым, он желтел, как высохшая кость, на секунду галереи утолщениями. Щель шириной в несколько метров
я потерял его из виду, вместо него вдали показалась Стан- делила наискось всю эту многоэтажную плоскость, пока-
ция, висевшая прямо над Океаном, как огромный старин- зывая перспективу глубины. Та же перспектива видна была
ный дирижабль. Я повторил маневр, напрягая все свое вни- сквозь большие, беспорядочно разбросанные отверстия.
мание: прямо по курсу вырастал массив мимоида со своим Я вскарабкался на ближайший выступ стены, отметив, что
причудливым крутым рельефом. Казалось, я вот-вот задену подошвы скафандра необыкновенно устойчивы, а сам ска-
за самый высокий из его клубневидных выступов, я так рез- фандр нисколько не мешает передвигаться. Очутившись на
ко набрал высоту, что геликоптер, теряя скорость, закачал- высоте пяти этажей над Океаном, я повернулся лицом к ске-
ся. Осторожность была излишней: закругленные вершины летоподобному пейзажу и только теперь смог как следует
причудливых башен проплыли далеко внизу. Выровняв ма- рассмотреть его.
шину, я медленно, метр за метром, стал убирать высоту. На- Мимоид был удивительно похож на древний полуразру-
конец ломкие вершины замелькали над кабиной. Мимоид шенный город, на какое-то экзотическое марокканское по-
был невелик. Он насчитывал не более трех четвертей мили в селение, много веков назад пострадавшее при землетрясении
длину, а шириной был всего в полмили. В некоторых местах или другом катаклизме. Я отчетливо видел извилистые, на-
мимоид сузился: там вскоре должен был произойти разлом. половину засыпанные и загроможденные обломками улочки,
Вероятно, это был осколок значительно более крупного круто спускавшиеся к берегу, омываемому пенистой мазью,
образования. По солярийским масштабам он представлял выше вздымались уцелевшие зубцы стен, бастионы, их окру-
собой лишь мелкий обломок, остаток, насчитывавший бог глые основания, а в выпуклостях и впадинах стен чернели
знает сколько времени. отверстия наподобие разрушенных окон или крепостных
Между возвышениями, похожими на прожилки, я открыл бойниц. Весь этот город-остров, тяжело накренившись, как
что-то вроде берега, несколько десятков квадратных метров полузатопленный корабль, бессмысленно, бессознательно
довольно покатой, но почти ровной поверхности, и напра- двигался вперед, медленно поворачиваясь, тени лениво пол-
вил туда машину. Посадка была труднее, чем я предполагал, зали по закоулкам развалин, иногда сквозь них пробивался

294 295
солнечный луч, падая на то место, где я стоял. С немалым ри-
ском я вскарабкался еще выше, с выступов над моей головой
посыпался мелкий сор. Падая, он заполнил клубами пыли из-
вилистые ущелья и улочки. Мимоид, конечно, не скала, сход-
ство с известняком исчезает, если взять осколок в руку: он
гораздо легче пемзы, у него мелкоячеистое строение; поэто-
му он необыкновенно воздушен.
Я поднялся уже так высоко, что стал ощущать движение
мимоида: он не только плыл вперед под ударами черных му-
скулов Океана, неизвестно откуда и неведомо куда, но еще и
наклонялся то в одну, то в другую сторону, необыкновенно
медленно, каждый такой крен сопровождался протяжным
чмоканьем бурой и желтой пены, стекавшей с обнажавше-
гося бока. Это колебательное движение было придано ми-
моиду очень давно, вероятно, при его рождении, он сохранил
его благодаря своей огромной массе. Осмотрев с высоты
все, что мог, я осторожно спустился вниз и только тогда, как
ни странно, понял, что мимоид меня абсолютно не интере-
сует и что я прилетел сюда, чтобы встретиться не с ним, а с
Океаном.
Я сел на твердую потрескавшуюся поверхность в не-
скольких шагах от геликоптера. Черная волна тяжело вполз-
ла на берег, расплющиваясь и одновременно теряя цвет.
Когда она отступила, на кромке остались дрожащие нити
слизи. Я подвинулся еще ближе и протянул руку к следую-
щей волне. Тогда она верно повторила то, с чем люди впер-
вые столкнулись почти сто лет назад: задержалась, чуть от-
ступила, окружила мою руку, не касаясь ее, так что между
рукавицей скафандра и внутренностью углубления, сразу
ставшего из жидкого почти мясистым, остался тонкий слой
воздуха. Я медленно поднял руку, волна, а точнее, ее узкий
отросток пошел за ней вверх, продолжая окружать мою
кисть постепенно светлевшим грязновато-зеленым слоем.

298
Я встал, чтобы еще выше поднять руку. Прожилка студе- Всю последнюю неделю я вел себя так благоразумно,
нистого вещества натянулась, как дрожащая струна, но не что недоверчиво поблескивающие глаза Снаута переста-
порвалась. Основание совершенно расплющившейся вол- ли меня в конце концов преследовать. Внешне спокойный,
ны, как странное, терпеливо ждавшее конца эксперимента я чего-то безотчетно ждал. Чего? Ее возвращения? Как я
существо, прильнуло к берегу у моих ног, также не касаясь мог? Каждый из нас знает, что представляет собой мате-
их. Было похоже, что из Океана вырос тягучий цветок, ча- риальное существо, подвластное законам физиологии и
шечка которого окружила мои пальцы, став их верным нега- физики, и что сила всех наших чувств, разом взятых, не
тивом, но не коснулась их. Я попятился. Стебель задрожал может противостоять этим законам, а может их только не-
и неохотно вернулся вниз, эластичный, колеблющийся, неу- навидеть. Извечная вера влюбленных и поэтов во всемо-
веренный. Волна поднялась, втянув его в себя, и исчезла за гущество любви, побеждающей смерть, преследующие нас
кромкой берега. Я повторял эту игру до тех пор, пока опять, веками слова «любовь сильнее смерти» — ложь. Но такая
как сто лет назад, одна из очередных волн не отхлынула ложь не смешна, она бессмысленна. А вот быть часами, от-
равнодушно, словно насытившись новыми впечатлениями. считывающими течение времени, то разбираемыми, то со-
Я знал, что мне пришлось бы ждать несколько часов, пока бираемыми снова, в механизме которых, едва конструктор
вновь проснется ее «любопытство». Я сел. Так хорошо из- тронет маятник, — начинается отчаяние и любовь, знать,
вестное мне из книг явление словно переродило меня: ни- что ты всего лишь репетир мук, тем более сильных, чем
какая теория не могла передать реальности. смешнее они становятся от их многократности? Повторять
В почковании, росте, распространении этого живообра- человеческое существование, но повторять его так, как
зования, в его движениях  — в каждом отдельно и во всех пьяница повторяет избитую мелодию, бросая все новые и
вместе  — проявлялась какая-то, если можно так сказать, новые медяки в музыкальный ящик? Я ни на одну секун-
осторожная, но не пугливая наивность, когда оно пыталось ду не верил, что жидкий гигант, который уготовал в себе
самозабвенно, торопливо познать, охватить новую, неожи- смерть сотням людей, к которому десятки лет вся моя раса
данно встретившуюся форму и на полпути вынуждено было безуспешно пыталась протянуть хотя бы ниточку понима-
отступить, ибо это грозило нарушением границ, установ- ния, что он, несущий меня бессознательно, как пылинку,
ленных таинственным законом. Какой невыразимый кон- будет взволнован трагедией двух людей. Но его действия
траст составляло его вкрадчивое любопытство с неизмери- преследовали какую-то цель. Правда, даже в этом я не
мостью, блестевшей от горизонта до горизонта. В мерном был абсолютно уверен. Но уйти  — значит зачеркнуть ту,
дыхании волн я впервые так полно ощущал исполинское пусть ничтожную, пусть существующую лишь в воображе-
присутствие, мощное, неумолимое молчание. Погруженный нии возможность, которую несет в себе будущее. Так что
в созерцание, окаменевший, я опускался в недосягаемые же — годы среди мебели и вещей, которых мы вместе ка-
глубины и, теряя самого себя, сливался с жидким, слепым сались, в воздухе, еще хранящем ее дыхание? Во имя чего?
гигантом. Я прощал ему все, без малейшего усилия, без слов, Во имя надежды на ее возвращение? Надежды не было. Но
без мыслей. во мне жило ожидание, последнее, что мне осталось. Ка-

300 301
кие свершения, насмешки, муки мне еще предстояли? Я
ничего не знал, но по-прежнему верил, что еще не кончи-
лось время жестоких чудес.

Испытание
— Курсант Пиркс!
Голос Ослиной Лужайки вернул его к действительно-
сти. Пиркс как раз представил себе, что в карманчике его ста-
рых штатских брюк, на дне шкафа, лежит монета в две кро-
ны. Серебряная, звенящая, забытая. Еще минуту назад он
знал наверняка, что ничего там нет  — самое большее ста-
рая почтовая квитанция, — но теперь начал убеждать себя,
что монета существует, и к моменту, когда Ослиная Лужай-
ка назвал его имя, окончательно в этом убедился. Можно ска-
Закопане зать, он отчетливо ощущал ее округлость и видел, как она
Июнь 1959 г. — июнь 1960 г. приютилась в карманчике. Он мог бы пойти в кино, и у него
еще останется полкроны. А если пойти только на хронику,
так останется полторы, из них одну крону он отложил бы,
а остальных хватило бы для игры на автоматах. Если б авто-
мат заело, он начал бы без конца сыпать мелочь — прямо в
раскрытую ладонь, и Пиркс едва поспевал бы рассовывать ее
по карманам и снова подставлять руку... ведь случилось же
такое со Смигой! Пиркс уже сгибался под тяжестью неожи-
данно свалившегося богатства, когда голос Ослиной Лужай-
ки развеял его мечты.
Преподаватель обычным жестом заложил руки за спину и,
перенеся всю тяжесть тела на здоровую ногу, задал вопрос:

303
— Что вы сделали бы, встретив во время патрульной служ- ся в вычислениях. Устав разрешал прибегать к помощи вычис-
бы корабль с чужой планеты? лителя, но Ослиная Лужайка придерживался в данном случае
Курсант Пиркс открыл рот, будто пытаясь вытолкнуть на- собственной теории: «Вычислитель — тоже человек, — го-
ходившийся там ответ. Он выглядел как человек, меньше всех ворил он, — и может испортиться». Пиркс не обиделся и на
на свете знающий, что следует делать, встретив корабль с чу- Ослиную Лужайку. Он вообще ни на кого не обижался. Почти
жой планеты. никогда. Через пять минут он уже воображал, как стоит перед
— Я приблизился бы... — сказал он глухим, странно огру- магазином на улице Дайергоффа и смотрит на выставленные
бевшим голосом. в витрине газовые пистолеты, из которых можно стрелять хо-
Курс замер. Все учуяли, что предстоит нечто менее скуч- лостыми зарядами, пулевыми либо газовыми — целый комп-
ное, чем лекция. лект с сотней патронов за шесть крон. Конечно, и на улице
— Очень хорошо, — отеческим тоном сказал Ослиная Лу- Дайергоффа он был только в мечтах.
жайка. — И что же дальше? После звонка курсанты покинули зал  — без крика и то-
— Застопорил бы... — выпалил курсант Пиркс, чувствуя, пота, как первый или второй курс, они ведь не дети! Добрая
что уже давно перешагнул рубеж своих познаний. Он лихо- половина курса направилась в столовую — в это время там
радочно отыскивал в опустевшей голове какие-нибудь подхо- нечего есть, зато можно встретить новую кельнершу. Говорят,
дящие параграфы из «Поведения в космосе». Ему казалось, хорошенькая. Пиркс медленно шел мимо стеклянных шкафов,
что он никогда в жизни не видел этой книги. Пиркс скромно битком набитых звездными глобусами, и с каждым шагом все
потупился и тут заметил, что Смига что-то говорит в его сто- больше терял надежду найти в кармане две кроны. На послед-
рону — одними губами. Прежде чем смысл подсказки дошел ней ступеньке он понял, что монеты там никогда не было.
до его сознания, он громко повторил: У ворот стояли Бёрст, Смига и Пайартц, с которым Пиркс
— Я бы им представился. полгода сидел за одним столом на лекциях по космодезии.
Весь курс взревел как один человек. Ослиная Лужайка се- Пайартц замазал черной тушью все звезды в атласе Пиркса.
кунду сдерживался, потом тоже расхохотался. Однако серьез- — Завтра у тебя пробный полет,  — сказал Бёрст, когда
ность быстро вернулась к нему. Пиркс проходил мимо.
— Завтра явитесь ко мне с бортовым журналом... Курсант — Порядок, — флегматично ответил он. Его не так-то лег-
Бёрст! ко разыграть.
Пиркс уселся так, словно стул был из расплавленного, еще — Не веришь — прочти! — Бёрст стукнул пальцем по сте-
не совсем остывшего стекла. Он даже не особенно обиделся клу доски приказов.
на Смигу — такой уж он был, этот Смига, не мог пропустить Пиркс хотел пройти дальше, но голова сама повернулась.
удобного случая. Пиркс не слышал ни слова из того, что гово- В списке стояли только три фамилии. Черным по белому на
рил Бёрст, — тот рисовал на доске кривые, а Ослиная Лужай- самом верху значилось: «Курсант Пиркс».
ка по своему обыкновению приглушал ответы электронного У него потемнело в глазах.
вычислителя, так что отвечающий в конце концов запутывал- Потом он услышал издалека свой голос:

304 305
— Ну и что? Я же сказал — порядок! брик. Это была шпаргалка, которую одолжил ему Смига. Го-
Он прошел мимо них и зашагал по аллее между клумбами. ворят, с ней летали все курсанты. Правда, было не ясно, каким
В этом году тут была масса незабудок, хитроумно располо- образом она возвращалась: ведь после пробного полета кур-
женных так, что получалась приземляющаяся ракета. Лютики санты покидали институт и отправлялись на север, на Базу,
изображали пламя выхлопа, но они уже отцвели. Пиркс не ви- где начиналась зубрежка перед выпускными экзаменами. Но,
дел ни клумб, ни дорожки, ни незабудок, ни Ослиной Лужай- как видно, она все-таки возвращалась, — может, ее сбрасыва-
ки, который торопливо вышел из бокового крыла института. ли на парашюте? Разумеется, это была только шутка.
В воротах Пиркс едва не налетел на преподавателя и отсалю- Он стоял на пружинящем помосте над сорокаметровой
товал прямо у него под носом. пропастью и старался убить время размышлениями о том, бу-
— А, Пиркс!  — сказал Ослиная Лужайка.  — Вы завтра дут ли его обыскивать, — к сожалению, это случалось. В проб-
летите? Счастливого старта! Может, вам удастся встретить ные полеты курсанты брали с собой самые невероятные и
тех — с других планет. строжайше запрещенные предметы  — от плоских фляжек с
Интернат находился в парке, на противоположной сторо- водкой до жевательного табака и фотографий знакомых деву-
не, за большими плакучими ивами. Он стоял на берегу пруда, шек. Не говоря уж о шпаргалках. Пиркс долго искал место, где
а боковое крыло высилось над самой водой, поддерживаемое бы скрыть брик. Прятал раз пятнадцать — в сапог под пятку,
каменными колоннами. Кто-то распустил слух, будто эти ко- между двумя носками, за голенище, во внутренний карман
лонны привезены с Луны — чистейший вздор, но первокурс- комбинезона, в маленький звездный атлас — такие атласы раз-
ники со священным трепетом вырезали на них свои инициа- решалось брать с собой. Неплохо бы иметь футляр для очков,
лы. Имя Пиркса тоже там было: он старательно выгравировал но, во-первых, тут подошел бы лишь огромный футляр, а во-
его четыре года назад. вторых, Пиркс не носил очков. Несколько позже он сообразил,
Попав в свою комнату  — она была такая маленькая, что что если б носил очки, то его не приняли бы в институт.
Пиркс ни с кем ее не делил, — он долго размышлял, стоит ли Итак, он стоял на стальной доске, поджидая инструкто-
открывать шкаф. Он точно помнил, где лежат старые брюки. ров и шефа, но все трое почему-то запаздывали, хотя старт
Держать здесь гражданские вещи запрещалось — вот почему назначили на девятнадцать сорок, а было уже девятнадцать
он их оставил; на самом-то деле никакого проку от брюк не двадцать семь. Он подумал, что, если б нашелся кусок лип-
было. Зажмурился, присел у шкафа, приоткрыл дверцу, про- кого пластыря, можно было бы прилепить брик под мышку.
сунул руку внутрь и нащупал карманчик. Конечно, как он и Говорят, так сделал маленький Джеркес, а когда инструктор
предполагал, карман был пуст. дотронулся до него, он запищал, что боится щекотки, и все
обошлось благополучно. Но Пиркс не походил на человека,
Он стоял в еще не наполненном воздухом комбинезоне, на боящегося щекотки. Он это знал и не питал никаких иллюзий.
стальном помосте, под самым сводом ангара, цепляясь лок- Он попросту держал шпаргалку в правой руке и, лишь когда
тем за натянутый вместо перил трос, так как руки у него были сообразил, что придется здороваться со всеми тремя прово-
заняты: в одной он держал бортовой журнал, а в другой — жающими, переложил ее в левую руку, а бортовой журнал —

306 307
из левой в правую. Манипулируя таким образом, он невольно известное уважение к математическим способностям Бёрста
раскачал стальной помост, и тот заколебался, как трамплин. с того дня, как стал свидетелем его мужественного состязания
Вдруг на той стороне послышались шаги. Пиркс не сразу уви- с вычислительной машиной  — Бёрст замедлил темп лишь
дел инструкторов: под сводом ангара было темно. при извлечении корней четвертой степени; мало того, что
Все трое, как всегда, были одеты щеголевато, в мундирах, родители его были состоятельными и ему вовсе не приходи-
особенно шеф. А на нем, на курсанте Пирксе, был комбине- лось предаваться мечтам о монете в две кроны, завалявшейся
зон, который и без надувки выглядел, словно целых двадцать в кармане старых штанов, но он к тому же был прекрасным
одеяний вратаря-регбиста, надетых одно на другое. К тому легкоатлетом, прыгал, как дьявол, отлично танцевал и — что
же с обеих сторон высокого ворота свисали длинные концы уж там говорить! — был очень красив, чего никак не скажешь
интеркома1 и наружного радиофона, у шеи болтался шланг о Пирксе.
с маховичком, ведущий к кислородному аппарату, на спину Они шли по длинному помосту между решетчатыми креп-
давил запасной резервуар; Пирксу было адски жарко в двой- лениями сводов, мимо выстроившихся рядами ракет, пока их
ном предохраняющем от пота белье, а больше всего мешало не залило сияние, так как здесь свод был уже раздвинут на
приспособление, которое позволяло во время полета не вы- протяжении двухсот метров. Над огромными бетонирован-
ходить в случае нужды. ными воронками, которые втягивали и отводили пламя вы-
Вдруг весь помост начал подпрыгивать. Кто-то подходил хлопа, стояли рядом два конусообразных великана, во всяком
сзади. Это был Бёрст в таком же комбинезоне. Он отсалюто- случае в глазах Пиркса они были великанами; каждый из них
вал четким движением руки в огромной перчатке и остано- имел сорок восемь метров в высоту и одиннадцать метров в
вился так, будто очень хотел столкнуть Пиркса вниз. диаметре у нижних ускоряющих двигателей.
Когда инструкторы прошли вперед, Пиркс удивленно К отвинченным люкам уже были перекинуты небольшие
спросил: мостики, но проход загораживали установленные посредине
— Ты тоже летишь? Ведь тебя не было в списке. свинцовые подставки с маленьким красным флажком на гиб-
— Брендан заболел. Я лечу вместо него, — ответил Бёрст. ком флагштоке. Пиркс знал, что сам отставит в сторону этот
Пирксу на мгновение стало слегка не по себе. Это, в флажок, когда на вопрос, готов ли он к выполнению задания,
конце концов, был один-единственный шанс подняться хоть ответит утвердительно, и что сделает это первый раз в жиз-
на миллиметр выше к недосягаемым высотам, на которых ни. И вдруг он проникся уверенностью, что, когда будет ото-
пребывал Бёрст, казалось бы, не прилагавший для этого ни двигать флажок, непременно зацепится за трос и растянется
малейших усилий. Он был не только самым способным на на помосте — такие вещи случались. А если с кем-нибудь та-
курсе, что Пиркс относительно легко ему прощал, питая даже кое бывало, то с ним уж должно случиться что-нибудь в этом
роде — ведь ему всегда не везет. Преподаватели оценивали
его иначе: он, мол, ротозей, растяпа и вечно думает о чем
1  Интерком  — внутренняя система связи на космических ко- угодно, кроме того, о чем как раз и надлежит думать. Правда,
раблях Пирксу было гораздо легче действовать, чем говорить. Между

310 311
его поступками и мыслями, облеченными в слова, зияла, мо- — Мда... — произнес шеф. — И курсант Пиркс утвержда-
жет, и не пропасть... но, во всяком случае, было тут какое-то ет, что он здоров телом и душой... гм... в пределах своих воз-
препятствие, мешающее ему жить. Преподаватели не знали, можностей?
что Пиркс — мечтатель. Об этом никто не знал. Все полагали, Шеф любил украшать такими цветами красноречия сте-
что он вообще ни о чем не думает. А это было неверно. реотипные вопросы, и он мог себе это позволить, так как был
Он скосил глаза и увидел, что Бёрст уже стал в предписан- шефом.
ной позиции, на расстоянии одного шага от мостика, пере- Пиркс ответил, что он здоров.
брошенного к люку ракеты, вытянулся и прижал руки к еще — На период выполнения полета произвожу вас, курсант
не надутым резиновым бандажам комбинезона. Пиркс, в пилоты, — произнес шеф сакраментальную фразу и
Пиркс подумал, что Бёрсту к лицу даже этот чудной ко- продолжал:
стюм, будто скроенный из сотни футбольных мячей, и что — Задание: стартовать вертикально, при половинной мощ-
комбинезон Бёрста действительно не надут, в то время как в ности ускорителей. Выйти на эллипс Б- 6 8 . На эллипсе сде-
его собственном оставалось немало воздуха, и потому так не- лать поправку на постоянную орбиту с временем обращения
ловко ходить в нем — приходится широко расставлять ноги. 4 часа 26 минут. Ждать на орбите два корабля непосредствен-
Он попытался сдвинуть ноги как можно ближе, но каблуки ной связи типа ИО-2 . Предполагаемая зона радарного кон-
никак не сходились. Почему у Бёрста они сошлись? Это было такта — сектор III, спутник ПАЛ, с допускаемым отклонени-
непонятно. Впрочем, не будь Бёрста, у Пиркса совсем выле- ем до 6 угловых секунд. Установить радиотелефонную связь
тело бы из головы, что надо занять надлежащую позицию, с целью согласования маневра. Маневр: сойти с постоянной
спиной к ракете и лицом к трем людям в мундирах. Снача- орбиты по курсу 60 градусов 24 минуты северной широты,
ла они подошли к Бёрсту — допустим, потому, что его имя 115 градусов 3 минуты 11 секунд восточной долготы. Началь-
начиналось на «Б», но и это не было чистой случайностью, ное ускорение 2,2 g. Конечное ускорение по истечении 83
или, вернее, было случайностью опять-таки не в пользу Пирк- минут — 0. Не выходить из радиуса действия радиотелефон-
са: ему вечно приходилось подолгу ждать, пока его вызовут, ной связи, пилотировать оба ИО-2 в строю по направлению к
и он нервничал, ибо предпочитал, чтобы плохое приклю- Луне, выйти на временную орбиту в ее экваториальной зоне
чалось сразу. согласно указаниям Луна—ПЕЛЕНГ, убедиться, что оба ве-
Он слышал с пятого на десятое, что говорили Бёрсту, а домые корабля находятся на орбите, а сойдя с нее при ускоре-
Бёрст, вытянувшись в струнку, отвечал быстро, так быстро, нии, курсом, взятым по собственному усмотрению, вернуть-
что Пиркс ничего не понял. Потом подошли к нему, и, когда ся на постоянную орбиту в зоне спутника ПАЛ. Там ожидать
шеф заговорил, Пиркс вдруг вспомнил, что ведь сегодня ле- дальнейших приказаний.
теть должны были трое, а не двое, так куда же девался этот В институте говорили, что скоро взамен теперешних
третий? К счастью, он услышал слова шефа и в последнюю шпаргалок появятся электронные брики, то есть микромозги
минуту успел выпалить: величиной с косточку от вишни, их можно будет носить в
— Курсант Пиркс к полету готов! ухе или под языком, и они подскажут всегда и всюду все, что

312 313
окажется необходимым. Но Пиркс не верил в это, считая — и перекладин («Перекладины — только для умирающих пило-
не без оснований, — что, когда появится такой аппарат, уже тов», — говаривал Ослиная Лужайка), и принялся задраивать
не нужны будут курсанты. А пока он должен был сам по- люк. Сотни и тысячи раз он упражнялся на макетах и на насто-
вторить всю суть задания и сделал это, допустив лишь одну ящей крышке, только вынутой из ракеты и укрепленной по-
ошибку, но зато основательную: спутал минуты и секунды среди учебного зала. Тошно становилось от всего этого: левая
времени с минутами и секундами долготы и широты. Пос- рукоятка, правая рукоятка до половины оборота, проверить
ле чего, мокрый как мышь в предохраняющем от пота белье под герметизацию, вторая половина оборота обеих рукояток, до-
толстой оболочкой комбинезона, ожидал дальнейшего разви- жать, проверить герметичность под давлением, задраить люк
тия событий. Повторить задание он повторил, но смысл его внутренней покрышкой, задвинуть противометеоритную за-
еще не начал проникать в сознание. Единственная мысль бес- слонку, выйти из колодца люка, запереть дверцы кабины, до-
прерывно кружила в мозгу: «Ну и задали же они мне жару!» жать, рукоятка, вторая рукоятка, задвижка — все!
В левой руке он сжимал шпаргалку, правой подал борто- Пиркс подумал, что Бёрст, наверное, давно сидит в своем
вой журнал. Устный пересказ задания был просто придир- стеклянном шаре, а он еще только закручивает маховик гер-
кой  — все равно задание вручалось в письменной форме, с метического затвора, но тут ему пришло в голову, что ведь
вычерченным первоначальным курсом. Шеф вложил конверт все равно они стартуют не вместе, а с шестиминутным интер-
с заданием в кармашек на обложке журнала, вернул журнал валом, значит, нечего спешить. Но все же лучше сидеть уже
Пирксу и спросил: на месте с включенным радиофоном, по крайней мере услы-
— Курсант Пиркс, вы готовы к старту? шишь команды, которые даются Бёрсту. Любопытно, какое
— Готов! — ответил курсант Пиркс. тот получил задание?
В этот момент у него было единственное желание — очу- Лампочки вспыхнули автоматически, едва он запер наруж-
титься в кабине управления. Он мечтал о том, чтобы расстег- ный люк. Управившись со своим хозяйством, Пиркс по сту-
нуть комбинезон — хотя бы воротник. пеням невысокого ската, устланного очень жестким и в то же
Шеф отступил на шаг. время упругим пластиком, перешел на место пилота.
— По-о ракетам! — крикнул он звучным, металлическим Черт знает, почему в этих маленьких одноместных ракетах
голосом, который, подобно колоколу, перекрыл глухой, неу- пилот сидел в круглой стеклянной банке трехметрового диаме-
молчный шум, стоявший в грандиозном ангаре. тра. Эта банка, хоть и совершенно прозрачная, была, конечно,
Пиркс сделал поворот кругом, схватил красный флажок, не из стекла и вдобавок пружинила, как толстая, очень твердая
споткнулся о трос, в последний момент удержал равновесие резина. Этот пузырь с раздвижным креслом пилота в центре
и, как Голем, затопал по тонкому мостику. Когда он дошел до был вмонтирован в середину конусообразной кабины управ-
середины, Бёрст (сзади он все же сильно напоминал футболь- ления; таким образом, пилот, сидя в своем «зубо-врачебном
ный мяч) уже входил в свою ракету. кресле» — так его прозвали — и имея возможность вращать-
Пиркс спустил ноги внутрь, схватился за массивные кре- ся по его вертикальной оси, видел сквозь прозрачную обо-
пления люка, съехал по эластичному желобку вниз, не касаясь лочку, в которую он был заключен, все циферблаты часов,

314 315
индикаторы, экраны — передние, задние, боковые, диски обо- в кресле (причем каждый раз, когда он наклонялся вперед,
их вычислителей и астрографа, а также святая святых — траек- комбинезон мягко толкал его в живот), он, само собой
тометр, который чертит толстой, ярко светящейся линией по разумеется, перепутал кабель радиофона с нагревательным
матовому выпуклому диску путь ракеты по отношению к не- кабелем, — к счастью, у них были различные муфты, но Пиркс
подвижным звездам в проекции Гарельсбергера. обнаружил ошибку лишь после того, как с него сошло семь
Элементы этой проекции надо было знать наизусть и уметь потов, — и под шум сжатого воздуха, который молниеносно
определять их по прибору с любой позиции, даже вися вверх наполнил комбинезон, со вздохом откинулся назад, накла-
ногами. Когда пилот уже устраивался в кресле, по обе сторо- дывая на себя левой и правой рукой оба набедренно-наплеч-
ны у него оказывались четыре главные рукоятки реактора и ных пояса.
ракетных двигателей рулевого управления, три аварийные ру- Правый застегнулся сразу, а левый что-то заупрямился.
коятки, шесть рычагов простого пилотажа, маховичок старта Ворот, надутый, как автомобильная шина, мешал оглянуться,
и холостого хода, а также регулятор мощности тяги, продувки и Пиркс мучился, вслепую дергая широкую застежку пояса.
сопла, а над самым полом — большое спицевое колесо кли- Тут в наушниках раздались приглушенные голоса:
матизаторной и кислородной аппаратуры, рукоятка противо- — Пилот Бёрст на АМУ-18! Старт согласно радиофону по
пожарной установки, катапульты реактора (на случай, если в счету ноль! Внимание — готовы?
нем начнется неуправляемая цепная реакция), тонкий трос — Пилот Бёрст на АМУ-18 готов к старту согласно радио-
с петлей, прикрепленный к верхушке шкафчика с термосами фону по счету ноль! — раздался мгновенный ответ.
и едой, а под ногами — мягкие, снабженные петлями в виде Пиркс выругался  — застежка защелкнулась. Он упал в
стремян педали тормозов и предохранитель катапульты: если мягкое глубокое кресло, так измучившись, словно только что
на него нажать (сначала требовалось разбить ногой его колпа- вернулся из очень продолжительного межзвездного рейса.
чок и подтолкнуть вперед), он выбрасывал оболочку вместе — Двадцать три — до старта... Двадцать две — до старта...
с креслом и пилотом и вылетающими вслед за ним стропами Двад... — бормотал голос в наушниках.
ленточно-кольцевого парашюта. Говорят, однажды, услышав громовое слово «ноль», одно-
Помимо главного  — спасения пилота в случае аварии, временно стартовали два курсанта  — тот, которому следо-
устранить которую невозможно,  — существовало еще во- вало, и тот, который лишь ждал своей очереди. Они шли на
семь чрезвычайно важных доводов в пользу конструирования расстоянии двухсот метров друг от друга по вертикали и в лю-
стеклянного пузыря, и при благоприятных обстоятельствах бую секунду могли столкнуться, по крайней мере так расска-
Пиркс даже сумел бы все эти доводы перечислить, но ни один зывали на курсе. Утверждают, что с тех пор запальный кабель
из них не был для него убедительным (как, впрочем, и для дру- включали в последний момент, делал это сам комендант ра-
гих курсантов). кетодрома из своей застекленной кабины управления, и весь
Устраиваясь как полагается, с огромным трудом сгиба- этот отсчет секунд был просто блефом. Однако никто не знал,
ясь в поясе, чтобы ввинтить все висящие и торчащие из как обстоит дело в действительности.
него трубки, кабели, провода в наконечники, закрепленные — Ноль!!! — раздалось в наушниках.

318 319
В ту же минуту Пиркс услышал приглушенный, раскати- «Еще нет!!!» — чуть было не закричал пилот Пиркс, но
стый грохот, его кресло слегка задрожало, отраженные ис- произнес:
корки огней чуть шевельнулись на стеклянном колпаке, под — Пилот Бёр... пилот Пиркс на АМУ-27 готов к старту...
которым он лежал распростертый, глядя на потолок, то есть э... согласно радиофону по счету ноль!
на астрограф, индикаторы циркуляции охлаждения, тяги глав- Он хотел сказать «пилот Бёрст», потому что отлично за-
ных и вспомогательных дюз, плотности потоков нейтронов, помнил, как отвечал Бёрст. «Идиот!» — прикрикнул он сам
индикатор загрязнения изотопами и еще на восемнадцать на себя в наступившей тишине. Автомат (неужели у всех авто-
других приборов, половина которых ведала исключительно матов должен быть голос унтер-офицера?) лаял в ухо:
состоянием ускорителей. Вибрация ослабла, стена глухого — До старта шестнадцать... пятнадцать... четырнадцать...
шума передвинулась куда-то в сторону и словно расплылась Пилот Пиркс обливался потом. Он силился вспомнить
вверху; казалось, какой-то невидимый занавес взвился в небо, нечто ужасно важное — он знал, что это прямо-таки вопрос
гром все удалялся и, как обычно, все более походил на отголо- жизни и смерти, но никак не мог.
сок бури. Наконец наступила тишина. — ...шесть, пять, до старта четыре...
Что-то зашипело, зажужжало — он даже не успел испугать- Он сжал мокрые пальцы на стартовой рукоятке. К сча-
ся. Это автоматическое реле включило бездействовавшие до стью, она была шероховатая. «Неужели все так потеют? По-
сих пор экраны: когда кто-нибудь стартовал рядом, они были видимому...» — мелькнуло у него в голове в тот момент, когда
закрыты снаружи, чтобы ослепительное пламя атомного вы- в наушниках прогремело:
хлопа не повредило объективов. — Ноль!!!
Пиркс подумал, что такие автоматические приспособле- Его рука сама — совершенно самостоятельно — потянула
ния очень полезны, и так размышлял о том о сем, но вдруг по- рычаг, отодвинула его до половины и остановилась. Раздалось
чувствовал, что волосы встают у него дыбом под выпуклым рычание. Казалось, какой-то эластичный пресс надавил ему на
шлемом. грудь и голову. «Ускоритель!» — успел он подумать, и у него
«Господи боже, я лечу, я, я, я сейчас лечу!» — пронеслось потемнело в глазах. Лишь слегка и лишь на мгновение. Когда
у него в голове. он смог хорошо видеть, хотя все та же неотступная тяжесть
Он начал лихорадочно подготавливать рычаги к старту, то сковывала тело, экраны, во всяком случае те три, что находи-
есть по очереди дотрагиваться до них пальцем и считать: раз... лись прямо перед ним, были белые, как молоко, выливающее-
два... три... а где же четвертый? Потом этот... так... этот указа- ся из миллиона кувшинов.
тель... и педаль... нет, не педаль... ага, есть... красная... зеленая «Ага, пробиваю облака», — подумал он.
рукоятка... потом автомат... так... или сначала зеленая, а потом Размышлял он теперь свободнее, несколько вяло, зато со-
красная?! вершенно спокойно. Через некоторое время Пиркс почув-
— Пилот Пиркс на АМУ-27! — прервал его размышления ствовал себя так, будто он лишь свидетель всей этой слегка
громкий голос, бьющий прямо в ухо. — Старт согласно ради- смешной сцены: лежит парень, развалившись в «зубовра-
офону по счету ноль! Внимание — пилот готов? чебном кресле», ни рукой, ни ногой не шевельнет. Обла-

320 321
ка исчезли­, небо еще слегка голубоватое, но уже как плохая ошибку, вышел на постоянную орбиту и передал по радио-
синька, кажется, и звезды видны — звезды или нет? фону данные вычислителю, но тот ничего не ответил  — по
Да, это были звезды. Стрелки бегали по потолку, по сте- его диску пробегали волны холостого хода. Пиркс проревел
нам, каждая на свой лад, каждая что-то показывала, все надо свои данные еще раз,  — конечно, он забыл переключить-
было видеть, а у него только два глаза. Тем не менее его ле- ся,  — теперь исправил ошибку, и на диске моментально
вая рука, подчиняясь короткому, повторяющемуся свисту в появилась мерцающая вертикальная линия, а все окошечки
наушниках, сама — опять сама — потянула рычаг, сбрасывая единодушно показали единицы. «Я на орбите!» — обрадо-
ускорение. Сразу стало немного легче: скорость 7,1 в секун- вался он. Да, но время обращения составляло 4 часа 29 минут,
ду, высота 201 километр, заданная кривая старта кончается, а должно быть 4 часа 26 минут. Теперь он уж окончательно
ускорение 1,9 — можно садиться, и вообще теперь-то и нач- не знал, допустимое это отклонение или нет. Ломал голову,
нется настоящая работа! начал уже подумывать, не отстегнуть ли пояса — шпаргалка
Он медленно сел, нажимая на подлокотники кресла, отче- лежала под самым креслом,  — но, черт его знает, написано
го поднялась спинка, и вдруг весь похолодел. ли в ней об этом? И вдруг припомнил, что профессор Кааль
— Где же шпаргалка?! говорил: «При расчете орбиты допустима погрешность до
Это и была та ужасно важная вещь, которую он никак не 0,3 процента». На всякий случай передал данные вычисли-
мог вспомнить. Пиркс начал осматривать пол, будто на свете телю: он находился в пределах допустимой погрешности.
и не было целой тучи индикаторов, подмигивающих со всех «Ну, как будто порядок», — сказал он себе и лишь теперь как
сторон. Брик лежал под самым креслом. Пиркс наклонил- следует осмотрелся.
ся — пояса, разумеется, не пустили, расстегивать их не было Тяжесть исчезла, но он был пристегнут к креслу на
времени — и с таким чувством, словно он стоит на верхушке совесть, только чувствовал себя очень легким. Передний
высоченной башни и падает вместе с ней в пропасть, раскрыл экран  — звезды, звезды и светло-бурый рубчик на самом
бортовой журнал, который лежал в кармане над коленом, вы- нижнем крае, боковой экран — ничего, лишь чернота и звез-
нул из конверта задание и... ничего не понял: где же, черт бы ды. Нижний экран — ага! Пиркс внимательно всматривался
ее побрал, орбита Б-68? Ага, вот эта! Он сверился по траекто- в Землю — он несся над ней на высоте от 700 до 2400 кило-
метру и начал медленно поворачивать. Он удивлялся — как- метров в зоне своей орбиты; Земля была огромная, заполня-
то все же получалось. ла весь экран, он как раз пролетал над Гренландией — ведь
На эллипсе вычислитель благосклонно сообщил ему это Гренландия? Пока он решал, что это такое, оказался уже
данные для поправки, Пиркс снова сманеврировал, сошел с над Северной Канадой. Вокруг полюса искрились снега, оке-
орбиты, слишком резко затормозил  — в течение почти 10 ан был черно-фиолетовый, выпуклый, гладкий, словно от-
секунд ускорение было минус 3 g, но ничего ему не сделалось, литый из чугуна, удивительно мало туч — будто кто-то раз-
он был очень вынослив физически («Если б у тебя были такие брызгал по выпуклой поверхности жидкую кашицу. Пиркс
же мозги, как бицепсы, — говорил ему Ослиная Лужайка, — взглянул на часы.
то, возможно, из тебя что-нибудь и вышло бы»), исправив Он летел уже семнадцать минут.

322 323
Теперь полагалось поймать радиосигналы ПА Ла и следить
за радарами при прохождении его зоны. Как называются эти
два корабля? РО? Нет. ИО. А номера? Он заглянул в листок
с заданием, засунул его вместе с бортовым журналом в кар-
ман и подвигал на груди контрольный регулятор. Раздался
писк, треск. ПА Л... какой у него сигнал? Морзянка... Он на-
прягал слух, посматривал на экраны, Земля медленно пово-
рачивалась под ним, звезды быстро передвигались на экранах,
а ПАЛа нет как нет — ни слуху, ни духу.
Вдруг он услышал жужжание.
«ПА Л?  — подумал Пиркс, но тотчас же отбросил эту
мысль. — Идиотизм! Спутники не жужжат! А что жужжит?»
«Ничего не жужжит,  — ответил он самому себе.  — Так
что же это? Авария?»
Он как-то совсем не испугался. Что за авария, если он ле-
тит с выключенным двигателем? Жестянка сама по себе рас-
сыпается — так, что ли? А может, короткое замыкание? А, за-
мыкание! Боже милостивый! Противопожарная инструкция
ША: «Пожар в космосе на орбите... параграф... черт бы его
побрал! Жужжит и жужжит», — он едва слышал попискива-
ние отдаленных сигналов.
«Совсем как муха в стакане», — подумал он, обалдев, ли-
хорадочно переводя взгляд с одного циферблата на другой.
И тут он увидел ее.
Это была муха-гигант, зеленовато-черная, той отврати-
тельной породы, которая словно создана лишь затем, что-
бы отравлять людям жизнь, наглая, назойливая, идиотская
и в то же время хитрая, шустрая муха, которая прямо чудом
(а как же иначе?) влезла в ракету и летала теперь за прозрач-
ным колпаком, тычась, как жужжащий шарик, в светящиеся
диски циферблатов.
Когда она приближалась к вычислителю, ее жужжание гре-
мело в наушниках, как четырехмоторный самолет: над верхней

324
рамой вычислителя помещался резервный микрофон, чтобы четырехсот километров, — может, чуть больше — и медленно
им можно было пользоваться без ларингофона сидя в кресле, обгонял его.
если кабели радиофона будут выключены. Зачем? На всякий — ПАЛ ПЕЛЕНГ к А-7 Земля—Луна, сто восемьдесят
случай. Подобных приспособлений было немало. запятая четырнадцать, сто шесть запятая шесть. Отклонение
Пиркс проклинал этот микрофон. Он боялся, что не услы- растет линейно. Конец.
шит сигналов ПАЛа. В довершение всех бед муха начала — Альбатрос-4 Марс—Земля вызывает ПАЛ Главный.
предпринимать вылазки и в другие места. Несколько минут ПАЛ Главный, схожу на заправку сектор II, схожу на заправку
он невольно водил за ней глазами, пока наконец не сказал сектор II, иду на резерве. Прием.
себе строго, что ему на эту муху наплевать. — А-7 Земля—Луна вызывает ПАЛ ПЕЛЕНГ...
Жаль, что нельзя туда насыпать ДДТ. Остального он не слышал, все звуки заглушило жужжание
— Хватит! мухи. Наконец она утихла.
Зажужжало так, что он даже поморщился. Муха разгули- — Главный к Альбатросу-4 Марс—Земля, заправка сек-
вала по вычислителю. Стало тихо — она чистила крылышки. тор VII, Омега Главная, заправка перенесена на Омегу Глав-
Что за отвратительная муха! ную. Конец.
В наушниках возник равномерный, далекий писк  — три «Они нарочно здесь столпились, чтобы я ничего не слы-
точки, тире, две точки, два тире, три точки, тире — ПАЛ! шал», — подумал Пиркс.
— Ну, а теперь надо глядеть в оба! — сказал он себе и при- Предохраняющее от пота белье прямо плавало на теле. Му-
поднял немного кресло: все три экрана были у него перед ха, жужжа, яростно кружилась над диском вычислителя, слов-
глазами. Он проверил еще раз, как движется фосфорический но стараясь во что бы то ни стало догнать собственную тень.
управляющий луч радара, и стал ждать. На радаре не было ни- — Альбатрос-4 Марс—Земля, Альбатрос-4 Марс—Земля
чего. Но кто-то кричал: к ПАЛу Главному, выхожу в сектор VII, выхожу в сектор VII,
— А-7 Земля—Луна... А-7 Земля—Луна, сектор III, курс прошу пилотировать по интеркому. Конец.
113, вызывает ПАЛ ПЕЛЕНГ. Дайте пеленг. Прием. Послышался удаляющийся писк интеркома, утонувший в
— Вот несчастье, как же я теперь услышу моих ИО!  — нарастающем жужжании. В этот гул ворвались слова:
заволновался Пиркс. — ИО-2 Земля—Луна, ИО-2 Земля—Луна вызывает
Муха взвыла в наушниках и исчезла. Вскоре сверху его АМУ- 27, АМУ-27. Прием.
накрыла тень — словно летучая мышь уселась на лампу. Это «Интересно, кого он вызывает?»  — подумал Пиркс и
была муха. Она ползала по стеклянному пузырю, будто иссле- вдруг подпрыгнул в своих поясах.
дуя, чтó скрывается внутри него. Тем временем в эфире ста- «АМУ...» — хотел он сказать, но его охрипшая глотка не
новилось тесно. ПА Л, который уже виднелся (он действи- пропускала ни звука. В наушниках жужжало. Муха. Он за-
тельно выглядел, как гигантская палица: это был восемьсот- крыл глаза.
метровый цилиндр из алюминия, заканчивающийся шаром — АМУ-27 вызывает ИО-2 Земля—Луна. Нахожусь в ква-
обсерватории), летел над ним на расстоянии каких-нибудь дранте 4, сектор ПА Л, включаю позиционные огни. Прием.

326 327
Пиркс включил свои позиционные огни  — два красных жужжанием разгуливала по микрофону вычислителя. Нечем
по бокам, два зеленых по носу, один голубой сзади — и ждал. уже было швырнуть в нее. Бортовой журнал плавал над ним,
Ничего не было слышно, кроме мухи. тихо шелестя страницами.
— ИО-2 бис Земля—Луна. ИО-2 бис Земля—Луна, вызы- — ПА Л Главный к АМУ-27 Земля—Луна. Выйти из гра-
ваю... — Снова жужжание. ничного квадранта, выйти из граничного квадранта, прини-
«Это, пожалуй, тоже меня?» — подумал он с отчаянием. маю транссолнечный корабль. Прием.
— АМУ-27 к ИО-2 бис Земля—Луна. Нахожусь в квад- «Какая наглость! Еще и транссолнечный подвернулся!
ранте 4, граничный сектор ПАЛ. Все позиционные огни Какое мне дело до транссолнечного?! Кораблям, идущим
включены. Прием. в строю, предоставляется первенство!»  — подумал Пиркс
Теперь оба ИО отозвались одновременно — он включил и начал кричать, изливая в этом крике свою бессильную не-
селектор очередности, чтобы приглушить того, кто отозвался нависть к мухе:
вторым, но жужжание все продолжалось, — конечно, муха! — АМУ-27 Земля—Луна к ПАЛу Главному. С квадранта
«Я, кажется, повешусь!» — подумал Пиркс. Ему не приш- не схожу, мне наплевать на транссолнечный, я иду в треуголь-
ло в голову, что из-за невесомости и такой выход невозможен. ном строю: АМУ-27, ИО-2, ИО-2 бис, эскадра Земля—Луна,
Вдруг он увидел на экране радара два корабля — они шли ведущий АМУ-27. Конец.
за ним параллельным курсом на расстоянии не более девя- «Не следовало говорить, что мне наплевать на транссол-
ти километров друг от друга, следовательно, в зонах взаим- нечный, — подумал он. — Ясно — заработал штрафные очки.
но запрещенных. Его обязанностью как пилотирующего Чтоб их всех черти побрали! А за муху кто получит штраф-
было приказать им разойтись на дозволенное расстояние — ные? Тоже я!»
14 километров. Он контролировал по радару положение пят- Он подумал, что такая история с мухой могла приключить-
нышек, обозначавших корабли, когда муха уселась на одном ся только с ним. Муха! Важное дело! Он представил себе, как
из них. Он запустил в нее бортовым журналом, тот не доле- Смига с Бёрстом покатываются со смеху, узнав об этой иди-
тел до цели, ударился о прозрачную оболочку и, вместо отской мухе. Впервые с момента старта он подумал о Бёрсте.
того чтобы соскользнуть с нее, полетел назад, потом вверх, Впрочем, у него не было ни минуты, чтобы думать, — ПА Л
ударился о свод стеклянного пузыря и закружился там  — все больше отставал. Они летели втроем уже пять минут.
невесомость! Муха даже не соизволила улететь  — она мед- — АМУ-27 к ИО-2, ИО-2 бис Земля—Луна. Двадцать
ленно отползла. часов ноль семь минут. Маневр выхода на параболический
— АМУ-27 Земля—Луна к ИО-2, ИО-2 бис. Я вас вижу. курс Земля—Луна начинаем в двадцать часов ноль десять ми-
У вас бортовое сближение. Перейти на параллельные курсы с нут. Курс сто одиннадцать...  — прочел он на листке, кото-
поправкой ноль запятая ноль один. Выполнив маневр, перей- рый ему только что удалось с ловкостью акробата схватить в
ти на прием. Конец. воздухе у себя над головой. Его корабли ответили. ПА Л уже
Оба пятнышка начали не спеша расходиться, возможно, скрылся из виду, но Пиркс все еще слышал его — не то его, не
они говорили ему что-то, но он слышал только муху. А та с то муху. Вдруг жужжание как бы раздвоилось. Ему хотелось

328 329
протереть глаза. Так и есть. Мух было уже две. Откуда же вы- весил всего-навсего сто сорок два килограмма. Ему случалось
ползла вторая? сидеть в лабораторной центрифуге при 4 g и по получасу.
«Теперь они меня прикончат», — подумал он спокойно, Конечно, это очень неприятно: руки и ноги будто налиты
совсем спокойно. свинцом, головой невозможно даже пошевелить — в глазах
Было даже что-то приятное в такой уверенности: уже не темнеет.
стоило ни с чем возиться, трепать себе нервы — мухи все рав- Он еще раз проверил положение обоих своих кораблей за
но доконают. Это продолжалось секунду, потом Пиркс гля- кормой и подумал: «А что теперь делает Бёрст?» Он пред-
нул на часы: наступил момент, который он сам назначил для ставил себе его лицо — вероятно, оно выглядело совсем как
начала маневра, а он не успел даже руки положить на рычаги! на киноэкране. Вот ведь карточка у парня! Нос прямой, глаза
Муки тысячекратных упражнений, видно, не пропали впус- серые — стальные... и, уж конечно, он-то не взял с собой ни-
тую: он вслепую схватил оба рычага, следя за траектометром, какого брика! Хотя и Пирксу шпаргалка пока не понадоби-
двинул правый, потом левый. Двигатель глухо отозвался, по- лась. Жужжание в наушниках затихло: обе мухи ползали над
том что-то зашипело, он получил удар по голове, даже охнул от ним по стеклянной поверхности колпака, их тени пробегали
неожиданности: бортовой журнал хлопнул его корешком по по лицу  — в первый раз его даже передернуло. Пиркс по-
лбу, у самого края шлема! Он закрыл все лицо, Пиркс не мог смотрел наверх: их черные лапки кончались приплюснутыми
сбросить его — обе руки были заняты. В наушниках жужжа- утолщениями, брюшко в свете ламп отливало металлическим
ло и бурлило от любовной игры мух на вычислителе. «В по- блеском. Мерзость!
лет должны давать револьвер», — подумал он, чувствуя, как — Порыв-8 Марс—Земля вызывает тройку Земля—Луна,
бортовой журнал под действием возрастающего ускорения квадрант 16, курс одиннадцать запятая шесть. Вижу вас на
расплющивает ему нос. Пиркс как безумный мотал головой — сближающемся курсе одиннадцать минут тридцать две секун-
ведь надо же ему видеть траектометр! Журнал весил примерно ды, прошу изменить курс. Прием.
три килограмма; вдруг он, хлопнув Пиркса по лицу, свалился — Ну и везение! — застонал Пиркс. — Болван, прет пря-
на пол — так и есть, было почти 4 g. Пиркс тотчас же умень- мо на меня... ведь видит же, что я иду в строю!
шил ускорение, поддерживая его в границах маневра, укрепил — АМУ-27, ведущий тройку Земля—Луна, ИО -2, ИО -2
защелки рычагов — теперь ускорение было 2 g. Неужели му- бис, вызывает Порыв-8 Марс—Земля. Иду в строю, курс не
хам это не вредит? Ничего им не делалось. Они чувствовали изменю, выполняйте маневр расхождения. Конец.
себя великолепно. Он должен был лететь так целых 83 минуты. Произнося эти слова, он искал на радаре этого наглеца,
Пиркс посмотрел на экран радара: оба ИО шли следом, рас- Порыв-8, и нашел. На расстоянии не более полутора тысяч
стояние между его кормой и ими возросло приблизительно километров!
до семидесяти километров; это потому, что несколько секунд — Порыв-8 к АМУ-27 Земля—Луна. У меня пробито гра-
ускорение доходило до 4 g и он выскочил вперед. Не беда. виметрическое распределение, немедленно выполняйте ма-
Теперь у него было немного свободного времени — до са- невр расхождения, точка пересечения курсов сорок четыре
мого конца полета с ускорением. 2 g — это ничего. Он сейчас ноль восемь, квадрант Луна четыре, граничная зона. Прием.

330 331
— АМУ-27 к Порыву-8 Марс—Земля, ИО-2, ИО-2 бис ки отошли. Между тем ускорение все еще составляло 1,7 g;
Земля—Луна, произвожу маневр расхождения в двадцать крышка медленно сползала, словно кто-то тянул ее снизу за
часов тридцать девять минут, одновременный поворот за ве- невидимую нить, наконец сорвалась и упала. Она ударилась о
дущим на расстоянии видимости, отклонение на север, сек- стекло колпака и соскользнула на пол. Заблестели четыре об-
тор Луна один ноль запятая шесть, включаю двигатели малой наженных медных провода высокого напряжения, а под ними
тяги. Прием. предохранители.
Говоря это, Пиркс одновременно включил оба нижних «Ну... и чего же я, собственно, перетрусил?  — подумал
двигателя рулевого управления. Оба ИО сейчас же ответили, Пиркс.  — Упала крышка и упала  — подумаешь! Не все ли
повернули, звезды поплыли на экранах. Порыв-8 поблагода- равно, с крышкой или без крышки?»
рил, он летел к Луне Главной. Пиркс вдруг воодушевился и Однако он беспокоился: такие вещи не должны случаться.
пожелал ему счастливого прилунения по всем правилам хо- Если может упасть крышка с предохранителей, то и корма ра-
рошего тона, тем более что там приключилась авария. Теперь кеты может отвалиться.
он видел Порыв-8 на расстоянии тысячи километров с горя- Оставалось только двадцать семь минут полета с ускоре-
щими позиционными огнями. Затем Пиркс вызвал свои ИО и нием, когда Пиркс подумал, что после выключения двигате-
снова начал ложиться на прежний курс — кошмар! Известно, лей крышка сделается невесомой и начнет летать. Может, она
что нет ничего легче, чем сойти с курса, а отыскать потом тот натворит каких-нибудь бед? Пожалуй, нет. Слишком легка.
же самый отрезок параболы кажется просто немыслимым. Даже ни одного стеклышка не разобьет. Э, ничего!
Новое ускорение  — он не успевал передавать координаты Он поискал глазами мух: гоняясь друг за другом, кружась,
вычислителю, по нему ползали мухи, а потом начали гоняться жужжа, они летали вокруг кабины и наконец уселись под
друг за другом — их тени метались на экране. И откуда у этих предохранителями. Пиркс потерял их из виду.
тварей берется столько сил? Прошло добрых двадцать минут, На экране он нашел оба свои ИО — они шли по курсу.
пока корабли наконец очутились на первоначальном курсе. На переднем экране виднелся огромный, занимающий по-
«А у Бёрста дорога, наверное, как пылесосом вычище- ловину неба диск Луны. Однажды они проводили селено-
на! — подумал Пиркс. — Впрочем, что ему! Он одной рукой графические учения в кратере Тихо — тогда еще Бёрст произ-
с чем угодно управится». вел вычисления при помощи самого обычного переносного
Он включил автомат редуктора ускорения, чтобы на 83-й теодолита... Эх, черт возьми, и чего только он не умеет!
минуте получить ускорение, равное нулю, согласно инструк- Пиркс попытался отыскать Луну Главную на внешнем скате
ции, и тут увидел такое, что его мокрое белье, предохраняю- Архимеда. Она едва виднелась, почти вся укрытая в скалах,
щее от пота, стало ледяным. можно было разглядеть лишь гладкую поверхность ракето-
С распределительного щита  — миллиметр за миллимет- дрома с сигнальными огнями — и то, конечно, когда она ока-
ром  — сползала белая крышка. Как видно, она была слабо зывалась в зоне темноты, а теперь там светило солнце. Прав-
закреплена, и во время толчков ракеты при маневре возвра- да, сама станция лежала в полосе тени, которую отбрасывал
та (а он действительно маневрировал очень резко) задвиж- кратер, но контраст с ослепительно сверкающим диском был

334 335
так резок, что слабенькие огоньки сигнализации вообще не Ну и что ж? В худшем случае произойдет короткое замы-
были видны. кание. Впрочем, муха, пожалуй, не так уж велика. А если даже
Казалось, на Луну никогда не ступала нога человека, от и произойдет, то на мгновение, автоматический предохрани-
Лунных Альп ложились длинные-длинные тени на равнину тель выключит ток, муха сгорит, автомат опять включит ток,
Моря Дождей. Пиркс вспомнил, как перед полетом на Луну — и все придет в норму — зато от мухи он избавится! Как загип-
тогда они летели целой группой и были еще обыкновенными нотизированный, Пиркс смотрел на щит высокого напряже-
пассажирами — Ослиная Лужайка попросил его проверить, ния. Все-таки ему не хотелось, чтобы эта тварь производила
видны ли с Луны звезды седьмой величины, а он-то, балда, опыты. Короткое замыкание — черт его знает, что из этого
взялся за это с величайшим воодушевлением. Начисто за- получится... Может, и ничего, но зачем?
был, что днем с Луны вообще не видно никаких звезд — глаза Время: еще восемь минут при постепенно ослабевающей
слишком ослеплены блеском солнца, отраженным от ее по- тяге двигателей. Сейчас кончится. Он как раз смотрел на
верхности. Ослиная Лужайка еще долго припоминал ему эти часы, когда что-то сверкнуло и свет погас. Продолжалось это,
звезды с Луны. вероятно, около трети секунды. Муха! Затаив дыхание, он до-
Диск медленно распухал на экранах — скоро он оконча- жидался, пока автомат включит ток. Включил.
тельно вытеснит черное небо с переднего экрана. Свет загорелся, но оранжевый, слабый, и тут же снова
Странно — ничто не жужжало. Он взглянул в сторону — щелкнул предохранитель. Тьма. Автомат опять включил ток.
и оцепенел от ужаса: одна муха сидела на выпуклой поверх- Выключил. Включил. И так беспрерывно, без конца. Лампы
ности предохранителя и чистила себе крылышки, а вторая светили вполнакала. В чем дело? С трудом он разглядел при
ухаживала за ней. Рядом, в нескольких миллиметрах, блестел равномерно мигающем свете: от мухи — втиснулась-таки эта
кабель. Изоляция кончалась немного выше, все четыре кабеля тварь между двумя проводами! — остался трупик, продолго-
толщиной почти с карандаш были обнажены. Напряжение не ватый уголек, который продолжал соединять провода.
такое уж высокое, 1000 вольт, и потому промежутки между Нельзя сказать, чтобы Пиркс уж очень перепугался. Он,
ними не были большими — всего семь миллиметров. Он слу- конечно, был взволнован, но разве с момента старта он хоть
чайно знал, что семь. Они однажды разбирали всю электро- одну минуту чувствовал себя спокойным? Часы были видны
проводку, и поскольку тогда Пиркс не знал, какие расстояния плохо. Щиты имели свое собственное освещение, радар тоже.
должны быть между проводами, он всякого наслушался от Тока хватало как раз на то, чтобы аварийные огни и резервная
ассистента. Мухе надоело ухаживать, и теперь она ползала цепь не включались, но для полного освещения его недоста-
по обнаженному проводу. Ей это, конечно, не вредило. А вот вало. До момента выключения двигателей оставалось всего
если ей захочется перелезть на другой... видно, ей как раз за- четыре минуты.
хотелось этого: она зажужжала и уселась на самой крайней Об этом ему заботиться не приходилось: автомат должен
медной жиле. Как будто во всей кабине не нашлось другого сам выключить двигатели. Ледяная струйка пробежала вдоль
места! А вдруг она станет передними лапками на один про- позвоночника — как же сработает автомат, если произошло
вод, а задними на другой... короткое замыкание?

336 337
Какую-то секунду он колебался: та самая это цепь или дру- Едва дослушав, Пиркс отвинтил кабель радиофона, кисло-
гая? Потом сообразил, что это главные предохранители. Для родный шланг, второй кабель — пояса он расстегнул заранее.
всей ракеты и для всех цепей. Но как же котел, ведь он сам Когда он поднимался с кресла, табло автомата вспыхнуло ру-
по себе?.. биновым светом. Вся кабина то возникала из тьмы, то погру-
Котел — да. Но не автомат. Ведь ты же сам предваритель- жалась в мутный оранжевый полусвет. Двигатель не выклю-
но отрегулировал его. Значит, надо выключить. Или лучше не чился. Красный огонек смотрел на него из полутьмы, словно
трогать? Авось, как-нибудь сработает! спрашивая совета. Раздалось равномерное гудение — предо-
Конструкторы не учли, что в кабину управления может по- стерегающий сигнал. Автомат не смог выключить двигатели.
пасть муха, что крышка может свалиться и произойдет корот- Стараясь сохранить равновесие, Пиркс бросился за кресло.
кое замыкание — да еще какое! Выключатель находился в кассете, вделанной в пол. Кас-
Свет беспрерывно мигал. Надо было что-то предприни- сета заперта на ключ. Да, конечно, заперта. Он дернул крыш-
мать. Но что? ку — не поддается! Где же ключ?
Очень просто: надо переключить главный выключатель, Ключа не было. Дернул еще раз — результат тот же.
который находится под полом, за креслом. Он выключит Пиркс выпрямился и уставился перед собой невидящими
главную цепь и приведет в действие аварийную. И все будет в глазами: на передних экранах пылала уже не серебристая,
порядке. Ракета не так уж плохо сконструирована, все преду- а белая, как горные снега, гигантская Луна. Зубчатые тени
смотрено для обеспечения надлежащей безопасности. кратеров передвигались по ее диску. Отозвался радарный
Любопытно, а пришло бы это вот так, сразу, в голову Бёр- альтиметр — или он давно уже работал? Он мерно тикал, из
сту? Пожалуй, пришло бы. Может быть, даже... Но осталось полумрака выскакивали маленькие зеленые цифры. Расстоя-
всего две минуты!!! Он не успеет произвести маневр! Пиркс ние — двадцать одна тысяча километров.
подпрыгнул на месте. Он начисто забыл о Бёрсте! Предохранитель регулярно выключал ток, свет мигал без
Несколько секунд он соображал, закрыв глаза. устали. Но когда он гас, в кабине уже не наступала темнота:
— АМУ-27, ведущий Земля—Луна, к ИО-2, ИО-2 бис. призрачное сияние Луны заливало ракету и лишь слегка осла-
У меня короткое замыкание в кабине управления. Маневр вы- бевало, когда вспыхивал тускловатый свет ламп.
хода на временно-постоянную орбиту над экваториальной Корабль летел прямо, только прямо и все увеличивал ско-
зоной Луны выполню с опозданием в... э... в неопределенный рость при остаточном ускорении 0,2 g, вдобавок Луна притя-
срок. Выполняйте маневр самостоятельно в установленный гивала его все сильнее. Что делать? Что делать? Он рванул-
момент. Прием. ся еще раз к кассете, ударил ногой по крышке — сталь и не
— ИО-2 бис к ведущему АМУ-27 Земля—Луна. Выпол- дрогнула.
няю маневр одновременно с ИО-2, выхожу на временно- Сейчас, сейчас! Боже! Как он мог так потерять голову!
постоянную орбиту над экваториальной зоной. До момен- Надо... надо просто попасть туда, по ту сторону оболочки!
та прилунения у тебя остается девятнадцать минут. Желаю Ведь это возможно! У самого выхода, там, где стеклянная бан-
успеха. Желаю успеха. Конец. ка, сужаясь в туннель, становится воронкой, кончающейся­

338 339
у затвора, находится специальный рычаг, покрытый красным Вдруг при очередной вспышке света его лихорадочно
лаком, с надписью: «Только при аварии в системе управле- блуждающий взгляд упал на четыре медные жилы. Там от-
ния». Лишь стоит его передвинуть, и стеклянный колпак четливо чернел маленький уголек, соединяющий кабели, —
поднимется почти на метр  — тогда можно будет подлезть останки сгоревшей мухи. Выставив плечо, как вратарь в от-
под него! Каким-нибудь кусочком изоляции очистить про- чаянном броске, Пиркс прыгнул вперед; удар был страшным,
вода и... от сотрясения он едва не потерял сознание. Эластичная обо-
Одним прыжком он очутился у красного рычага. лочка отбросила его, как надутая автомобильная шина, он
«Идиот!»  — выругал он себя мысленно, схватился за упал на пол. Кабина не дрогнула. Он вскочил на ноги, тяжело
стальной рычаг и так дернул его, что у него хрустнул плечевой дыша, с окровавленными губами, готовый опять броситься на
сустав. Рычаг выскочил на всю длину сверкающего машинным стеклянную стену.
маслом стального прута, а пузырь хоть бы дрогнул! Обалдев, И тут он глянул вниз.
Пиркс глядел на пузырь — и видел в глубине экраны, запол- Рычаг простого пилотажа. Для больших кратковременных
ненные пылающей Луной. Свет беспрерывно мигал над его ускорений, до 10 g, но только на долю секунды. Он действовал
головой. Он еще раз дернул рычаг, хотя тот был уже вытянут непосредственно, на механической тяге. Давал мгновенный
до отказа... Ничего. аварийный ход.
Ключ! Ключ от кассеты с выключателем! Он бросился Но этим путем он мог лишь увеличить скорость, то есть
плашмя на пол, заглянул под кресло. Там лежал только брик... еще быстрее долететь до Луны. Нет, надо тормозить. Эффект
Свет беспрерывно мигал, предохранители регулярно выклю- был слишком кратковременным. Торможение должно быть
чали ток. Когда свет гас, все вокруг становилось белым, будто непрерывным.
это были скелеты. Он бросился на рычаг, падая, схватился за него, рванул —
«Конец!  — подумал он.  — Выброситься вместе с пузы- и, лишенный амортизирующей защиты кресла, почувствовал,
рем? Катапультироваться с креслом? Нельзя — парашют не что буквально разваливается на части — так сильно ударил-
затормозит, ведь на Луне нет атмосферы». ся об пол. Он потянул за рычаг еще раз. Такой же страшный,
«Спасите!!!» — хотелось ему кричать, но не к кому было мгновенный рывок ракеты! Пиркс стукнулся головой об пол,
взывать, он один. Что делать? Должен быть какой-то выход!! и, если б не пенопласт, его череп раскололся бы.
Пиркс еще раз кинулся к рукоятке, дернул — рука чуть не Предохранитель звякнул, мигание внезапно прекратилось.
выскочила из сустава. Он готов был заплакать от отчаяния. Кабину залил нормальный, спокойный свет ламп.
Так глупо, так глупо... Где же ключ? Почему механизм заело? Двойной толчок молниеносных ускорений выбросил обуг­
Альтиметр... Он быстрым взглядом окинул циферблаты: де- ленный трупик мухи, застрявший между проводами. Короткое
вять с половиной тысяч километров. На светящемся фоне от- замыкание было ликвидировано. Чувствуя на губах соленый
четливо выделялись зубчатые края Тимохариса. Ему казалось, вкус крови, Пиркс кинулся в кресло, будто прыгнул с трам-
что он уже ясно видит место, где врежется в покрытую пемзой плина, но не попал в его объятия, пролетел высоко над спин-
скалу. Будет грохот, огонь и... кой — страшный удар о потолок, чуть ослабленный шлемом.

340 341
В тот момент, когда он готовился к прыжку, вступивший в чувствовал, как гнутся его ребра, серые пятна поплыли перед
действие автомат выключил двигатели. Корабль, теперь уже глазами. Он ждал слепоты, не отрываясь от рамки радарно-
только по инерции, камнем падал прямо на скалистые зубцы го альтиметра, на циферблате которого мелькали маленькие
Тимохариса. цифры: 990... 840... 760 километров...
Пиркс оттолкнулся от потолка. Кровавая слюна, которую Хоть он и знал, что идет на полной мощности, но про-
он выплюнул, плавала вокруг него — красновато-серебрис- должал нажимать на рычаг. Он делал самый крутой поворот,
тые пузырьки. Он отчаянно извивался в воздухе, протягивая какой только был возможен, и, несмотря на это, продолжал
руки к спинке кресла. Вытащил из карманов все, что в них терять высоту, цифры уменьшались, хотя и медленнее — он
было, и швырнул за спину. все еще находился в нисходящей части большой дуги. Пиркс
От этого рывка его тело начало медленно и мягко опу- посмотрел на траектометр — он едва смог повернуть зрачки.
скаться все ниже, пальцы, вытянутые так, что жилы лопались, Как обычно в опасной зоне небесных тел, диск аппарата
сначала царапнули ногтями по никелированной трубке, по- показывал не только кривую, которую чертила ракета, и слабо
том вцепились в нее. Теперь уж он ее не выпустит. Он подтя- светящееся воображаемое продолжение траектории, но так-
гивался вниз головой, как акробат, делающий стойку на руч- же профиль поверхности Луны, над которой проводился весь
ках кресла, поймал пояс, по поясу съехал вниз, обмотал его этот маневр.
вокруг тела, застежка... Он не стал тратить время на застеги- Обе эти кривые — полета и лунной поверхности — поч-
вание, зажал конец пояса зубами — держится! Теперь руки на ти сходились. Пересекаются ли они? Нет. Но его дуга была
рукоятки, ноги на педали! почти касательной. Не известно, проскользнет он над самой
Альтиметр: тысяча восемьсот километров до Луны. Успе- поверхностью Луны или врежется в нее. Траектометр рабо-
ет он затормозить? Исключено! Сорок пять километров в тал с точностью до семи-восьми километров, и Пиркс не мог
секунду! Надо повернуть, провести глубокий выход из пики- знать, проходит ли кривая в трех километрах над скалами или
рующего полета — только так! под ними.
Пиркс включил рычаги поворота  — 2... 3... 4 g. Мало! Темнело в глазах — 5 g делали свое дело. Но сознания он не
Мало! потерял. Лежал ослепший — руки крепко сжимали рычаги, —
Он дал полную тягу на поворот. Сверкающий ртутным чувствуя, как постепенно подаются амортизаторы кресла. Он
блеском диск Луны на экране, словно вмурованный в него не верил, что погибнет. Как-то не мог в это поверить. Он был
снаружи, теперь дрогнул и начал все быстрее опускаться вниз. уже не в силах шевелить губами и в окутавшей его тьме лишь
Кресло скрипело под возрастающей тяжестью тела. Корабль медленно считал про себя: 21... 22... 23... 24...
входил в дугу с большим радиусом над самой поверхностью Дойдя до пятидесяти, подумал: сейчас произойдет стол-
Луны — такой радиус был необходимым из-за огромной ско- кновение, если оно вообще должно произойти. И все-таки не
рости. Рычаг торчал неподвижно, дожатый до отказа. Тело выпускал из рук рычаги. Он понемногу терял сознание: ду-
вдавливалось в губчатую обивку кресла, Пиркс задыхался — хота, звон в ушах, в горле полно крови, перед глазами — кро-
комбинезон не был соединен с кислородным аппаратом, он вавая тьма.

342 343
Пальцы разжались сами, рычаг медленно сдвинулся, он Протянул руку к шпаргалке, лежащей под креслом. В кон-
уже ничего не слышал, ничего не видел. Постепенно светле- це концов, почему бы и не заглянуть в нее? Хоть теперь при-
ло — дышать стало легче. Он хотел открыть глаза, но ведь они годится.
были все время открыты, и теперь их жгло: пересохла слизи- И тут что-то скрипнуло — совсем так, будто отворилась
стая оболочка глазного яблока. какая-то дверь.
Он сел. Никакой двери за ним не было — он это прекрасно знал.
На гравиметре — 2 g. Передний экран пуст. Звездное небо. Привязанный поясами к креслу, он не мог обернуться назад.
От Луны ни следа. Куда делась Луна? Но на экраны упала полоса света, звезды побледнели, и он
Она была внизу, под ним. Он вырвался из смертельного услышал приглушенный голос шефа:
пике и теперь удалялся от Луны с сокращающейся скоростью. — Пилот Пиркс!
На какой высоте он проскочил над Луной? Это, конечно, за- Пиркс хотел вскочить, но ремни не пустили, он упал об-
регистрировал альтиметр, сейчас Пирксу было не до иссле- ратно в кресло — ему казалось, что он сошел с ума. В прохо-
дования цифровых данных! Только теперь он осознал, что де между стенкой кабины и прозрачной оболочкой показа-
гудевший беспрерывно сигнал тревоги умолк. Очень нужен лась фигура шефа. Он остановился перед Пирксом в сером
такой сигнал! Лучше б уж колокол повесили под потолком. мундире, глядел на него серыми глазами  — и улыбался.
Кладбище так кладбище. Что-то тихонько зажужжало. Муха! Пиркс не понимал, что с ним происходит. Прозрачная обо-
Вторая муха! Жива, скотина этакая! Она летала под самым лочка поднялась вверх, Пиркс инстинктивно отстегнул поя-
куполом. Во рту у Пиркса было что-то отвратительное, жест- са, встал. Экраны за спиной шефа внезапно погасли, будто их
кое, с привкусом ткани — конец предохранительного пояса! ветром сдуло.
Он все время безотчетно сжимал его зубами. — Весьма хорошо, пилот Пиркс, — сказал шеф. — Весьма
Пиркс пристегнул пояса, положил руки на рычаги — надо хорошо.
было вывести ракету на заданную орбиту. Ясное дело  — Пиркс все еще не соображал, что с ним делается. Он встал
обоих ИО уже и след простыл, но он должен доползти куда по команде «смирно» перед шефом и сделал нечто страш-
следует и сдать рапорт Луне Навигационной. А может быть, ное  — повернул свою голову, насколько позволил надутый
Луне Главной, поскольку у него была авария? Черт его знает! воротник.
Или промолчать? Нет, это исключено. Вернется он — увидят Весь проход вместе с люком был раскрыт — словно ракета
кровь, даже потолок в красных брызгах (теперь он это заме- в этом месте лопнула пополам. В лучах вечернего солнца вид-
тил), да и автоматический регистратор записал на ленту все, нелся помост ангара, стоящие на нем люди, тросы, решетча-
что здесь творилось: и фортели предохранителя, и борьбу с тые фермы. Пиркс поглядел на шефа.
аварийным рычагом. Хороши же эти АМУ — нечего сказать! — Иди, мальчуган,  — сказал шеф. И медленно протянул
Хороши и те, кто подсовывает пилотам такие гробы! ему руку, которую Пиркс взял. Крепко сжав его пальцы, шеф
Однако пора было рапортовать, а Пиркс все не знал кому. добавил:  — Выражаю тебе благодарность от имени Инсти-
Он наклонился, отпустил немного плечевой ремень. тута полетов, а от своего собственного  — прошу извинить

346 347
меня. Это... это необходимо. А теперь идем, зайдешь ко мне.
Сможешь умыться.
Он двинулся к выходу. Пиркс пошел за ним, ступая тяжело
и неуклюже. Снаружи было холодно, веял слабый ветер — он
врывался в ангар через раздвинутую часть свода. Обе ракеты
стояли на тех же местах, что и раньше, лишь несколько длин-
ных, толстых кабелей были подключены к их носам. Прежде
этих кабелей не было.
Инструктор, стоявший на помосте, что-то говорил ему. Условный рефлекс
Сквозь шлем он плохо слышал.
— Что? — спросил он машинально.
— Воздух! Выпусти воздух из комбинезона! Случилось это на четвертом году обучения, как раз пе-
— Ага, воздух... ред каникулами.
Он нажал клапан  — зашипело. Пиркс стоял на помосте. К тому времени Пиркс уже отработал все практические
Какие-то два человека в белых халатах ждали у барьера. Похо- занятия, остались позади зачеты на симуляторе1, два насто-
же было, что у его ракеты лопнул нос. Постепенно Пиркса на- ящих полета, а также «самостоятельное колечко»  — полет
чало охватывать ощущение странной слабости... изумления... на Луну с посадкой и обратным рейсом. Он чувствовал себя
разочарования... которое все явственнее переходило в гнев. докой в этих делах, старым космическим волком, для которо-
Отвинчивали крышку второй ракеты. Шеф стоял на помо- го любая планета — дом родной, а поношенный скафандр —
сте, люди в белых халатах что-то ему говорили. Внутри раке- излюбленная одежда, который первым замечает в космосе
ты раздался слабый треск... мчащийся навстречу метеоритный рой и с сакраментальным
Какой-то коричневый извивающийся клубок выкатился возгласом «Внимание! Рой!» совершает молниеносный ма-
оттуда, смутным пятном моталась голова без шлема, давилась невр, спасая от гибели корабль, себя и своих менее растороп-
криком... ных коллег.
У Пиркса подкосились ноги. Так, по крайней мере, он себе это представлял, с огорче-
Этот человек... нием отмечая во время бритья, что по его виду никак не ска-
Бёрст врезался в Луну. жешь, сколько ему довелось пережить... Даже этот паскудный
случай при посадке в Центральном Заливе, когда прибор Гар-
рельсбергера взорвался чуть ли не у него в руках, не оставил

1  Симулятор — учебный стенд, создающий иллюзию космического


полета. 

349
Пирксу на память ни одного седого волоска! Что говорить — из-за усиленных размышлений молчал как рыба; в голове его
он понимал бесплодность своих мечтаний о седине (а чудесно царила пустота, отличавшаяся от космической лишь тем, что
было бы все же иметь тронутые инеем виски!), но пускай бы была пронизана отчаянным напряжением. В последнюю ми-
хоть собрались у глаз морщинки, с первого взгляда говорящие, нуту метеорами пронеслись две-три идеи: назначить ей новое
что появились они от напряженного наблюдения за звездами, свидание, поцеловать ее, пожать ей руку (об этом он где-то
лежащими по курсу корабля! Пиркс как был толстощеким, читал) многозначительно, нежно и в то же время коварно и
так и остался. А поэтому он скоблил притупившейся бритвой страстно. Но ничего не получилось. Он ее не поцеловал, не
свою физиономию, которой втайне стыдился, и придумывал назначил свидания, даже руки не подал... И если б на этом все
каждый раз все более потрясающие ситуации, из которых в кончилось! Но, когда она своим приятным, воркующим голо-
конце концов выходил победителем. ском произнесла «Спокойной ночи», повернулась к калитке
Маттерс, который кое-что знал о его огорчениях, а кое о и взялась за задвижку, в нем проснулся бес. А может, это прои-
чем догадывался, посоветовал Пирксу отпустить усы. Трудно зошло просто потому, что в ее голосе он ощутил иронию, дей-
сказать, шел ли этот совет от души. Во всяком случае, когда ствительную или воображаемую, бог знает, но совершенно
Пиркс однажды утром в уединении приложил обрывок чер- инстинктивно, как раз когда она повернулась к нему спиной,
ного шнурка к верхней губе и посмотрелся в зеркало, его за- такая самоуверенная, спокойная... это, конечно, из-за красо-
трясло — такой у него был идиотский вид. Он усомнился в ты, держалась она королевой, красивые девушки всегда так...
Маттерсе, хотя тот, возможно, не желал ему зла; и уж навер- Ну, короче, он дал ей шлепок по одному месту, и притом до-
няка неповинна была в этом хорошенькая сестра Маттерса, вольно сильный. Услышал тихий, сдавленный вскрик. Должно
которая сказала однажды Пирксу, что он выглядит «ужасно быть, она порядком удивилась! Но Пиркс не стал дожидаться,
добропорядочно». Ее слова доконали Пиркса. Правда, в ре- что будет дальше. Он круто повернулся и убежал, словно бо-
сторане, где они тогда танцевали, не произошло ни одной из ялся, что она погонится за ним... На другой день, завидев Мат-
тех неприятностей, которых обычно побаивался Пиркс. Он терса, он подошел к нему, как к мине с часовым механизмом,
только однажды перепутал танец, а она была настолько де- но тот ничего не знал о случившемся.
ликатна, что промолчала, и Пиркс нескоро заметил, что все Пиркса беспокоила эта проблема. Ни о чем он тогда не ду-
остальные танцуют совсем другой танец. Но потом все по- мал (как легко это ему, к сожалению, дается!), а взял да отве-
шло как по маслу. Он не наступал ей на ноги, в меру сил своих сил ей шлепок. Разве так поступают «ужасно добропорядоч-
старался не хохотать (его хохот заставлял оборачиваться всех ные» люди?
встречных на улице), а потом проводил ее домой. Он не был вполне уверен, но опасался, что, пожалуй, так.
От конечной остановки нужно было еще порядочно прой- Во всяком случае, после истории с сестрой Маттерса (с той
ти пешком, а он всю дорогу прикидывал, как дать ей понять, поры он избегал этой девушки) он перестал по утрам крив-
что он вовсе не «ужасно добропорядочен», — слова эти за- ляться перед зеркалом. А ведь одно время он пал так низко,
дели его за живое. Когда они уже подходили к дому, Пиркс что несколько раз с помощью второго зеркала пытался най-
переполошился. Он так ничего и не придумал, а вдобавок ти такой поворот лица, который хоть частично удовлетворял

350 351
бы его великие запросы. Разумеется, он не был законченным
идиотом и понимал, как смехотворны эти обезьяньи ужимки,
но, с другой стороны, ведь искал-то он не признаков красоты,
помилуй бог, а черты характера! Ведь он читал Конрада и с
пылающим лицом мечтал о великом молчании Галактики, о
мужественном одиночестве, а разве можно представить себе
героя вечной ночи с такой ряшкой? Сомнения не рассеялись,
но с кривлянием перед зеркалом он покончил, доказав себе,
какая у него твердая, несгибаемая воля.
Эти волнующие переживания несколько улеглись, пото-
му что подошла пора сдавать экзамен профессору Меринусу,
которого за глаза называли Мериносом. По правде сказать,
Пиркс почти не боялся этого экзамена. Он всего лишь три
раза наведывался в здание Института навигационной астро-
дезии и астрогнозии, где у двери аудитории курсанты карау-
лили выходящих от Мериноса не столько для того, чтобы от-
праздновать их успех, сколько чтобы разузнать, какие новые
каверзные вопросики придумал Зловещий Баран. Такова была
вторая кличка сурового экзаменатора. Этот старик, который
в жизни не ступал ногой не то что на Луну, а даже на порог
ракеты! — благодаря теоретической эрудиции знал каждый
камень в любом из кратеров Моря Дождей, скалистые хреб-
ты астероидов и самые неприступные районы на спутниках
Юпитера; говорили, что ему прекрасно известны метеориты
и кометы, которые будут открыты спустя тысячелетие, — он
уже сейчас математически рассчитал их орбиты, предаваясь
своему любимому занятию — анализу возмущения небесных
тел. Необъятность собственной эрудиции сделала его при-
дирчивым по отношению к микроскопическому объему зна-
ний курсантов.
Пиркс, однако, не боялся Меринуса, потому что подобрал
к нему ключик. Старик ввел свою собственную термино­
логию, которой в специальной литературе никто другой не

352
п­ рименял. Так вот, Пиркс, движимый врожденной сметливо- никогда не называют вещи их подлинными именами. Это было
стью, заказал в библиотеке все труды Меринуса и — нет, во- просторное помещение с бассейном, полным воды. Испытуе-
все он их не читал — попросту перелистал и выписал сотни мый — на студенческом жаргоне «пациент» — раздевался и
две мериносовских словесных уродцев. Вызубрил их как сле- погружался в воду, которую нагревали до тех пор, пока он не
дует и был уверен, что не провалится. Так оно и случилось. переставал ощущать ее температуру. Это было индивидуаль-
Профессор, уловив, в каком стиле Пиркс отвечает, встрепе- но: для одних вода «переставала существовать» при двадцати
нулся, поднял лохматые брови и слушал Пиркса, как соловья. девяти градусах, для других — лишь после тридцати двух. Но
Тучи, обычно не сходившие с его чела, рассеялись. Он слов- когда юноша, лежавший навзничь в воде, поднимал руку, воду
но помолодел — ведь он слушал будто самого себя. А Пиркс, прекращали нагревать и один из ассистентов накладывал ему
окрыленный этой переменой в профессоре и собственным на лицо парафиновую маску. Затем в воду добавляли какую-то
нахальством, несся на всех парусах, и, хотя полностью засы- соль (но не цианистый калий, как всерьез уверяли те, кто уже
пался на последнем вопросе (тут нужно было знать формулы искупался в «сумасшедшей ванне»), — кажется, простую по-
и вся мериносовская риторика не могла помочь), профессор варенную соль. Ее добавляли до тех пор, пока «пациент» (он
вывел жирную четверку и выразил сожаление, что не может же «утопленник») не всплывал так, что тело его свободно
поставить пять. держалось в воде, чуть пониже поверхности. Только металли-
Так Пиркс укротил Мериноса. Взял его за рога. Куда боль- ческие трубки высовывались наружу, и поэтому он мог сво-
ше страха он испытывал перед «сумасшедшей ванной» — оче- бодно дышать.
редным и последним этапом накануне выпускных экзаменов. Вот, собственно, и все. На языке ученых этот опыт назы-
Когда дело доходило до «сумасшедшей ванны», тут уж не вался «устранение афферентных импульсов». И в самом деле,
помогали никакие уловки. Прежде всего нужно было явиться лишенный зрения, слуха, обоняния, осязания (присутствие
к Альберту, который числился обычным служителем при ка- воды очень скоро становилось неощутимым), подобно еги-
федре экспериментальной астропсихологии, но фактически петской мумии, скрестив руки на груди, «утопленник» по-
был правой рукой доцента, и слово его стоило больше, не- коился в состоянии невесомости. Сколько времени? Сколько
жели мнение любого ассистента. Он был доверенным лицом мог выдержать.
еще у профессора Балло, вышедшего год назад на пенсию на Как будто ничего особенного. Однако в таких случаях с че-
радость курсантам и к огорчению служителя (ибо никто так ловеком начинало твориться нечто странное. Конечно, о пе-
хорошо не понимал его, как отставной профессор). Альберт реживаниях «утопленников» можно было почитать в учеб-
вел испытуемого в подвал, где в тесной комнатке снимал с его никах по экспериментальной психологии. Но в том-то и дело,
лица парафиновый слепок. Затем полученная маска подверга- что переживания эти были сугубо индивидуальны. Около
лась небольшой операции: в носовые отверстия вставлялись трети испытуемых не выдерживали не то что шести или пяти,
две металлические трубки. На этом дело кончалось. а даже и трех часов. И все же игра стоила свеч, так как направ-
Затем испытуемый отправлялся на второй этаж, в «баню». ление на преддипломную практику зависело от оценки за вы-
Конечно, это была вовсе не баня, но, как известно, студенты носливость: занявший первое место получал первоклассную

354 355
практику­, совсем не похожую на малоинтересное, в общем-то рук, ног. Он еще помнил, в какой позе он лежит, но именно
даже нудное пребывание на различных околоземных станци- помнил, а не ощущал. Пиркс начал соображать, давно ли он
ях. Невозможно было заранее предсказать, кто из курсантов находится под водой, с этим белым парафином на лице. И с
окажется «железным», а кто сдастся: «ванна» подвергала удивлением понял, что он, обычно умевший без часов опреде-
нешуточному испытанию цельность и твердость характера. лять время с точностью до одной-двух минут, не имеет ни ма-
Пиркс начал неплохо, если не считать того, что он без вся- лейшего представления о том, сколько минут — или, может,
кой нужды втянул голову под воду еще до того, как ассистент десятков минут? — прошло после погружения в «сумасшед-
наложил ему маску; при этом он глотнул добрую порцию шую ванну».
воды и получил возможность убедиться, что это самая обык- Пока Пиркс удивлялся этому, он обнаружил, что у него
новенная соленая вода. уже нет ни туловища, ни головы — вообще ничего. Совсем
После того как наложили маску, Пиркс почувствовал лег- так, будто его вообще нет. Такое чувство не назовешь при-
кий шум в ушах. Он находился в абсолютной темноте. Рас- ятным. Оно скорее пугало. Пиркс будто растворялся посте-
слабил мускулы, как было предписано, и неподвижно повис пенно в этой воде, которую тоже совершенно перестал ощу-
в воде. Глаза он не мог открыть, даже если б захотел: мешал щать. Вот уже и сердца не слышно. Изо всех сил он напрягал
парафин, плотно прилегавший к щекам и ко лбу. Сначала за- слух — безрезультатно. Зато тишина, целиком наполнявшая
зудело в носу, потом зачесался правый глаз. Сквозь маску, ко- его, сменилась глухим гулом, непрерывным белым шумом, та-
нечно, почесаться было нельзя. О зуде ничего не говорилось ким неприятным, что прямо хотелось уши заткнуть. Мелькну-
в отчетах других «утопленников»; по-видимому, это был его ла мысль, что прошло, наверное, немало времени и несколько
личный вклад в эксперимента