Вы находитесь на странице: 1из 873

Фридрих Ницше

Человеческое, слишком человеческое

www.artefact.lib.ru Человеческое, слишком человеческое: Азбука-классика; СПб.;

2007

ISBN 978-5-91181-562-2

Аннотация

«Рождение трагедии из духа музыки», «Так говорил Заратустра», «По ту сторону добра и зла», «Падение кумиров» – каждая из этих работ Фридриха Ницше, производя своим появлением эффект разорвавшейся бомбы, становилось новой вехой в истории философии и культуры. Но скандальная слава философа, эпатирующего общество и отвергающего устоявшиеся нравы и обычаи, начинается именно с работы «Человеческое, слишком человеческое» (1878), носящей подзаголовок «Книга для свободных умов», которая предлагается вниманию читателей в настоящем издании. В этой «меланхолично-смелой» книге Ницше призывает к перевороту всех привычных оценок и ценимых привычек, который осуществил он сам: «Это памятник суровой дисциплины своего я, с помощью которой я внезапно

положил конец всему привнесенному в меня «святому восторгу», «идеализму», «прекрасному чувству»»…

Содержание

ПРЕДИСЛОВИЕ

29

1

29

2

32

3

33

4

36

5

38

6

40

7

42

8

44

ОТДЕЛ ПЕРВЫЙ: О ПЕРВЫХ И ПОСЛЕДНИХ ВЕЩАХ

46

1

46

2

48

3

50

4

52

5

53

6

54

7

56

8

57

9

58

10

60

11

61

12

63

14

69

15

70

16

71

17

74

18

75

19

78

20

80

21

82

22

83

23

85

24

87

25

89

26

91

27

93

28

95

29

97

30

99

31

100

32

101

33

103

34

106

ОТДЕЛ ВТОРОЙ: К ИСТОРИИ МОРАЛЬНЫХ

109

ЧУВСТВ

35

109

36

111

37

113

39

118

40

122

41

123

42

124

43

125

44

126

45

127

46

129

47

130

48

131

49

132

50

134

51

137

52

139

53

140

54

141

55

142

56

144

57

146

58

148

59

149

60

150

61

151

62

153

63

154

64

155

66

157

67

158

68

159

69

161

70

162

71

163

72

164

73

165

74

166

75

167

76

168

77

169

78

170

79

171

80

172

81

173

82

175

83

176

84

177

85

178

86

179

87

180

88

181

89

182

90

184

91

185

93

188

94

189

95

191

96

193

97

195

98

197

99

199

100

201

101

203

102

205

103

207

104

209

105

211

106

213

107

214

ОТДЕЛ ТРЕТИЙ: РЕЛИГИОЗНАЯ ЖИЗНЬ

218

108

218

109

220

110

222

111

226

112

233

113

234

114

235

115

237

116

238

117

239

119

241

120

242

121

243

122

244

123

245

124

246

125

247

126

248

127

249

128

250

129

251

130

252

131

253

132

255

133

258

134

262

135

264

136

265

137

267

138

269

139

271

140

273

141

274

142

280

143

282

144

284

ХУДОЖНИКОВ И ПИСАТЕЛЕЙ

145

286

146

288

147

289

148

290

149

291

150

292

151

293

152

294

153

295

154

296

155

297

156

298

157

299

158

301

159

302

160

303

161

305

162

307

163

309

164

311

165

314

166

315

167

316

168

317

169

318

171

321

172

322

173

323

174

324

175

325

176

326

177

327

178

328

179

329

180

330

181

331

182

332

183

333

184

334

185

335

186

336

187

337

188

338

189

339

190

340

191

341

192

342

193

343

194

344

195

345

196

346

198

348

199

349

200

350

201

351

202

352

203

353

204

355

205

356

206

357

207

358

208

359

209

361

210

362

211

363

212

364

213

366

214

367

215

368

216

370

217

372

218

374

219

375

220

377

221

378

222

384

223

386

НИЗШЕЙ КУЛЬТУРЫ

224

388

225

392

226

394

227

395

228

397

229

399

230

400

231

401

232

402

233

403

234

404

235

406

236

408

237

410

238

412

239

413

240

414

241

415

242

416

243

418

244

420

245

421

246

422

247

423

248

424

250

426

251

429

252

431

253

433

254

434

255

435

256

436

257

437

258

438

259

439

260

441

261

442

262

448

263

449

264

450

265

451

266

453

267

455

268

457

269

458

270

459

271

460

272

461

273

463

274

464

275

466

277

469

278

470

279

471

280

472

281

473

282

474

283

476

284

477

285

478

286

479

287

480

288

481

289

482

290

483

291

484

292

486

ОТДЕЛ ШЕСТОЙ: ЧЕЛОВЕК В ОБЩЕНИИ

489

293

489

294

490

295

491

296

492

297

493

298

494

299

495

300

496

301

497

303

499

304

500

305

501

306

502

307

503

308

504

309

505

310

506

311

507

312

508

313

509

314

510

315

511

316

512

317

513

318

514

319

515

320

516

321

517

322

518

323

519

324

520

325

521

326

522

327

523

328

524

330

526

331

527

332

528

333

529

334

530

335

531

336

532

337

533

338

534

339

535

340

536

341

537

342

538

343

539

344

540

345

541

346

542

347

543

348

544

349

545

350

546

351

547

352

548

353

549

354

550

355

551

357

553

358

554

359

555

360

556

361

557

362

558

363

559

364

560

365

561

366

562

367

563

368

564

369

565

370

566

371

567

372

568

373

569

374

571

375

573

376

574

ОТДЕЛ СЕДЬМОЙ: ЖЕНЩИНА И ДИТЯ

576

377

576

378

577

379

578

380

579

381

580

383

582

384

583

385

584

386

585

387

586

388

587

389

588

390

589

391

590

392

591

393

592

394

593

395

594

396

595

397

596

398

597

399

598

400

599

401

600

402

601

403

602

404

603

405

604

406

605

407

606

408

607

410

609

411

610

412

612

413

613

414

614

415

615

416

616

417

617

418

618

419

619

420

620

421

621

422

622

423

623

424

624

425

626

426

628

427

629

428

630

429

631

430

632

431

633

432

634

433

635

434

636

435

637

437

639

ОТДЕЛ ВОСЬМОЙ: ВЗГЛЯД НА ГОСУДАРСТВО

640

438

640

439

643

440

644

441

645

442

646

443

647

444

648

445

649

446

650

447

652

448

653

449

654

450

655

451

657

452

658

453

659

454

661

455

662

456

663

457

664

458

665

459

666

460

667

462

669

463

670

464

672

465

673

466

674

467

675

468

676

469

677

470

678

471

679

472

680

473

688

474

690

475

692

476

695

477

696

478

698

479

699

480

701

481

703

482

705

ОТДЕЛ ДЕВЯТЫЙ: ЧЕЛОВЕК НАЕДИНЕ С

706

СОБОЙ

483

706

484

707

485

708

487

710

488

711

489

712

490

713

491

714

492

715

493

716

494

717

495

718

496

719

497

720

498

721

499

722

500

723

501

724

502

725

503

726

504

727

505

728

506

729

507

730

508

731

509

732

510

733

511

734

512

735

514

737

515

738

516

739

517

740

518

741

519

742

520

743

521

744

522

745

523

746

524

747

525

748

526

749

527

750

528

751

529

752

530

753

531

754

532

755

533

756

534

757

535

758

536

759

537

760

538

761

539

762

541

764

542

765

543

766

544

767

545

768

546

769

547

770

548

771

549

772

550

773

551

774

552

775

553

776

554

777

555

778

556

779

557

780

558

781

559

782

560

783

561

784

562

785

563

786

564

787

565

788

566

789

568

791

569

792

570

793

571

794

572

795

573

796

574

797

575

798

576

799

577

800

578

801

579

802

580

803

581

804

582

805

583

806

584

807

585

808

586

809

587

810

588

811

589

812

590

813

591

814

592

815

593

816

595

818

596

819

597

820

598

821

599

822

600

823

601

824

602

825

603

826

604

827

605

828

606

829

607

830

608

831

609

832

610

833

611

834

612

835

613

836

614

837

615

838

616

839

617

840

618

841

619

842

620

843

622

845

623

846

624

847

625

848

626

849

627

851

628

852

629

853

630

856

631

859

632

861

633

862

634

864

635

865

636

867

637

868

638

870

СРЕДИ ДРУЗЕЙ. ЭПИЛОГ

872

1

872

2

873

Фридрих Ницше Человеческое, слишком человеческое

ПРЕДИСЛОВИЕ

1

Довольно часто и всегда с большим удивлением мне говорили, что есть что-то общее и отличительное во всех моих произведениях, начиная с «Рождения траге- дии» вплоть до недавно опубликованного «Пролога к философии будущего»: все они содержат – говорили мне – западни и сети для неосторожных птиц и едва ли не постоянный незаметный призыв к перевороту всех привычных оценок и ценимых привычек. Как? Все это только – человеческое, слишком человеческое? К это- му вздоху приводит чтение моих произведений; чита- тель испытывает некоторого рода пугливость и недо- верие даже к морали, более того, его немало искуша- ет и поощряет к защите худших вещей мысль: а что, если это – только наилучшим образом оклеветанные

вещи? Мои произведения называли школой подозре- ния, еще более – школой презрения, к счастью, также школой мужества и даже дерзости. И действительно, я и сам не думаю, чтобы кто-то когда-либо глядел на мир с таким глубоким подозрением, как я, и не только в качестве случайного адвоката дьявола, но и – выража- ясь богословски – в качестве врага и допросчика Бога; и кто угадывает хоть что-нибудь из последствий вся- кого глубокого подозрения – из озноба и тревог одино- чества, на которые осуждает всякая безусловная раз- личность взора, – тот поймет также, как часто, чтобы отдохнуть от себя и как бы временно забыть себя, я тщился приютиться где-либо – в какой-либо почтитель- ности, или вражде, или научности, или шаловливости, или глупости, а также почему, когда я не находил то- го, что мне было нужно, мне приходилось искусствен- но овладевать им, подделывать и сочинять себе это (– и разве поэты делали когда-либо что другое? и для чего же и существует все искусство на свете?). Но что мне было всегда нужнее всего для моего лечения и самовосстановления, так это вера, что я не одинок в этом смысле, что мой взор не одинок, – волшебное ча- яние родства и равенства во взоре и вожделении, до- верчивый покой дружбы, слепота вдвоем, без подозре- ний и знаков вопроса, наслаждение внешностью, по- верхностью, близким и ближайшим – всем, что имеет цвет, кожу и видимость. Может быть, в этом отношении

меня можно уличить в кое-каком «искусстве» и при- знать тонким фальшивомонетчиком; уличить, напри- мер, в том, что я намеренно-умышленно закрывал гла- за на шопенгауэровскую слепую волю к морали в ту по- ру, когда я уже ясно различал в делах морали, а также что я обманывал себя насчет неизлечимого романтиз-

ма Рихарда Вагнера, как если бы он был началом, а не концом; а также насчет греков, а также насчет немцев и их будущности – и, может быть, наберется еще целый длинный список этих «также»? – Но допустим, что все это так, что во всем этом можно с полным основанием уличить меня; что же вы знаете, что можете вы знать о том, сколько хитрости самосохранения, сколько ра- зума и высшей предосторожности содержится в таком самообмане – и сколько лживости мне еще нужно, что- бы я мог всегда сызнова позволять себе роскошь мо-

Довольно, я еще живу; а жизнь уж

ей правдивости?

так устроена, что она основана не на морали; она ищет заблуждения, она живет заблуждением… но не правда ли? я опять уже принялся за свое, начал делать то, что делаю всегда, – я, старый имморалист и птицелов, – говорить безнравственно, вненравственно, «по ту сто- рону добра и зла»?

2

– Так, однажды, когда мне это было нужно, я изо- брел для себя и «свободные умы», которым посвяще- на эта меланхолично-смелая книга под названием «Че- ловеческое, слишком человеческое»; таких «свобод- ных умов» нет и не было – но, повторяю, общение с ними было мне нужно тогда, чтобы сохранить хорошее настроение среди худого устроения (болезни, одино- чества, чужбины, acedia, бездеятельности); они были мне нужны, как бравые товарищи и призраки, с кото- рыми болтаешь и смеешься, когда есть охота болтать и смеяться, и которых посылаешь к черту, когда они становятся скучными, – как возмещение недостающих друзей. Что такие свободные умы могли бы существо- вать, что наша Европа будет иметь среди своих сыно- вей завтрашнего и послезавтрашнего дня таких весе- лых и дерзких ребят во плоти и осязательно, а не, как в моем случае, в качестве схем и отшельнической игры в тени – в этом я менее всего хотел бы сомневаться. Я уже вижу, как они идут, медленно-медленно; и, может быть, я содействую ускорению их прихода, описывая наперед, в чем я вижу условия и пути их прихода?

3

Можно предположить, что душа, в которой некогда должен совершенно созреть и налиться сладостью тип «свободного ума», испытала, как решающее событие своей жизни, великий разрыв и что до этого она была тем более связанной душой и казалась навсегда при- кованной к своему углу и столбу. Что вяжет крепче все- го? Какие путы почти неразрывны? У людей высокой и избранной породы то будут обязанности – благого- вение, которое присуще юности, робость и нежность ко всему издревле почитаемому и достойному, благо- дарность почве, из которой они выросли, руке, которая их вела, святилищу, в котором они научились покло- няться; их высшие мгновения будут сами крепче всего связывать и дольше всего обязывать их. Великий раз- рыв приходит для таких связанных людей внезапно, как подземный толчок: юная душа сразу сотрясается, отрывается, вырывается – она сама не понимает, что с ней происходит. Ее влечет и гонит что-то, точно прика- зание; в ней просыпается желание и стремление уйти, все равно куда, во что бы то ни стало; горячее опас- ное любопытство по неоткрытому миру пламенеет и пылает во всех ее чувствах. «Лучше умереть, чем жить здесь» – так звучит повелительный голос и соблазн; и

это «здесь», это «дома» есть все, что она любила досе- ле! Внезапный ужас и подозрение против того, что она любила, молния презрения к тому, что звалось ее «обя- занностью», бунтующий, произвольный, вулканически пробивающийся порыв к странствию, чужбине, отчу- ждению, охлаждению, отрезвлению, оледенению, не- нависть к любви, быть может, святотатственный выпад и взгляд назад, туда, где она доселе поклонялась и лю- била, быть может, пыл стыда перед тем, что она толь- ко что делала, и вместе с тем восторженная радость, что она это делала, упоенное внутреннее радостное содрогание, в котором сказывается победа – победа? над чем? над кем? загадочная, чреватая вопросами и возбуждающая вопросы победа, но все же первая по- беда – такие опасности и боли принадлежат к истории великого разрыва. Это есть вместе с тем болезнь, кото- рая может разрушить человека – этот первый взрыв си- лы и воли к самоопределению, самоустановлению цен- ностей, эта воля к свободной воле; и какая печать бо- лезненности лежит на диких попытках и странностях, посредством которых освобожденный, развязавшийся стремится теперь доказать себе свою власть над ве- щами! Он блуждает, полный жестокости и неудовле- творенных вожделений; все, чем он овладевает, долж- но нести возмездие за опасное напряжение его гордо- сти; он разрывает все, что возбуждает его. Со злоб- ным смехом он опрокидывает все, что находит скры-

тым, защищенным какой-либо стыдливостью; он хочет испытать, каковы все эти вещи, если их опрокинуть. Из произвола и любви к произволу он, быть может, дарует теперь свою благосклонность тому, что прежде стояло на плохом счету, – и с любопытством и желанием ис- пытывать проникает к самому запретному. В глубине его блужданий и исканий – ибо он бредет беспокойно и бесцельно, как в пустыне, – стоит знак вопроса, ста- вимый все более опасным любопытством. «Нельзя ли перевернуть все ценности? И, может быть, добро есть зло? А Бог – выдумка и ухищрение дьявола? И, может быть, в последней своей основе все ложно? И если мы обмануты, то не мы ли, в силу того же самого, и обман- щики? И не должны ли мы быть обманщиками?» – та- кие мысли отвращают и совращают его все дальше и дальше в сторону. Одиночество окружает и оцепляет его, становится все грознее, удушливей, томительней, эта ужасная богиня и mater saeva cupidinum – но кто еще знает нынче, что такое одиночество?

4

От этой болезненной уединенности, из пустыни та- ких годов испытания еще далек путь до той огромной,

бьющей через край уверенности, до того здоровья, ко- торое не может обойтись даже без болезни как сред- ства и уловляющего крючка для познания, – до той зрелой свободы духа, которая в одинаковой мере есть

и самообладание, и дисциплина сердца и открывает

пути ко многим и разнородным мировоззрениям, – до той внутренней просторности и избалованности чрез- мерным богатством, которая исключает опасность, что душа может потерять самое себя на своих собствен- ных путях или влюбиться в них и в опьянении оста- нется сидеть в каком-нибудь уголку, – до того избыт- ка пластических, исцеляющих, восстанавливающих и воспроизводящих сил, который именно и есть показа-

тель великого здоровья, – до того избытка, который да- ет свободному уму опасную привилегию жить риском

и иметь возможность отдаваться авантюрам – приви-

легию истинного мастерства, признак свободного ума! Посередине, быть может, лежат долгие годы выздоро-

вления, годы, полные многоцветных, болезненно-вол- шебных изменений, руководимые упорной волей к здо- ровью, которая уже часто отваживается рядиться и

играть роль настоящего здоровья. Среди этого разви- тия встречается промежуточное состояние, о котором человек, испытавший такую судьбу, позднее не может вспомнить без трогательного чувства: счастье окружа- ет его, подобно бледному, тонкому солнечному свету, он обладает свободой птицы, горизонтом и дерзнове- нием птицы, чем-то третьим, в чем любопытство сме- шано с нежным презрением. «Свободный ум» – это хо- лодное слово дает радость в таком состоянии, оно по- чти греет. Живешь уже вне оков любви и ненависти, вне «да» и «нет», добровольно близким и доброволь- но далеким, охотнее всего ускользая, убегая, отлетая, улетая снова прочь, снова вверх; чувствуешь себя из- балованным, подобно всякому, кто видел под собой огромное множество вещей, – и становишься антипо- дом тех, кто заботится о вещах, которые его не касают- ся. И действительно, свободного ума касаются теперь вещи, – и как много вещей! – которые его уже не забо- тят…

5

Еще шаг далее в выздоровлении – и свободный ум снова приближается к жизни, правда медленно, почти против воли, почти с недоверием. Вокруг него снова становится теплее, как бы желтее; чувство и сочув- ствие получают глубину, теплые ветры всякого рода обвевают его. Он чувствует себя так, как будто теперь у него впервые открылись глаза для близкого. В из- умлении он останавливается: где же он был доселе? Эти близкие и ближайшие вещи – какими преображен- ными кажутся они ему теперь! Какую пушистость, ка- кой волшебный вид они приобрели с тех пор! Благо- дарный, он оглядывается назад, – благодарный своим странствиям, своей твердости и самоотчуждению, сво- ей дальнозоркости и своим птичьим полетам в холод- ные высоты. Как хорошо, что он не оставался, подобно изнеженному темному празднолюбцу, всегда «дома», «у себя»! Он был вне себя – в этом нет сомнения. Те- перь лишь видит он самого себя, – и какие неожидан- ности он тут встречает! Какие неизведанные содрога- ния! Какое счастье даже в усталости, в старой болезни и ее возвратных припадках у выздоравливающего! Как приятно ему спокойно страдать, прясть нить терпения, лежать на солнце! Кто умеет, подобно ему, находить

счастье зимой, наслаждаться солнечными пятнами на стене! Эти наполовину возвращенные к жизни выздо- равливающие, эти ящерицы – самые благодарные жи- вотные в мире: некоторые среди них не пропускают ни одного дня без маленькой хвалебной песни. Серьезно говоря, самое основательное лечение всякого песси- мизма (как известно, неизлечимого недуга старых иде- алистов и лгунов) – это заболеть на манер таких сво- бодных умов, долго оставаться больным и затем еще медленнее возвращаться к здоровью – я хочу сказать – становиться «здоровее». Мудрость, глубокая жизнен- ная мудрость содержится в том, чтобы долгое время прописывать себе даже само здоровье в небольших дозах.

6

И в эту пору, среди внезапных проблесков еще не- обузданного, еще изменчивого здоровья, свободному, все более освобождающемуся уму начинает наконец уясняться та загадка великого разрыва, которая досе- ле в темном, таинственном и почти неприкосновенном виде лежала в его памяти. Если он долго почти не ре- шался спрашивать: «Отчего я так удалился от всех? Отчего я так одинок? Отчего я отрекся от всего, что почитаю, – отрекся даже от самого почитания? Откуда эта жестокость, эта подозрительность, эта ненависть к собственным добродетелям?» – то теперь он осмели- вается громко спрашивать об этом и уже слышит нечто подобное ответу: «Ты должен был стать господином над собой, господином и над собственными доброде- телями. Прежде они были твоими господами; но они могут быть только твоими орудиями наряду с другими орудиями. Ты должен был приобрести власть над сво- ими «за» и «против» и научиться выдвигать и снова прятать их, смотря по твоей высшей цели. Ты должен был научиться понимать начало перспективы во вся- кой оценке – отклонение, искажение и кажущуюся те- леологию горизонтов и все, что относится к перспекти- ве, и даже частицу глупости в отношении к противопо-

ложным ценностям, и весь интеллектуальный ущерб, которым приходится расплачиваться за каждое «за» и каждое «против». Ты должен был научиться пони- мать необходимую несправедливость в каждом «за» и «против», несправедливость, неотрешимую от жизни, обусловленность самой жизни началом перспективы и его несправедливостью. Ты должен был прежде всего воочию видеть, где несправедливости больше всего:

именно там, где жизнь развита меньше, мельче, бед- нее всего, где она всего более первобытна и все же вы- нуждена считать себя целью и мерой вещей и в угоду своему сохранению исподтишка, мелочно и неустанно подрывать и расшатывать все высшее, более великое и богатое, – ты должен был воочию увидеть проблему иерархии и как сила, и право, и широта перспективы одновременно растут вверх. Ты должен был…» – до- вольно, свободный ум знает отныне, какому «ты дол- жен» он повиновался, и знает также, на что он теперь способен и что ему теперь – позволено…

7

Такого рода ответ дает себе свободный ум в отно- шении загадки разрыва и кончает тем, что, обобщая свой случай, он объясняет себе пережитое. «Что слу- чилось со мной, – говорит он себе, – то должно слу- читься со всяким, в ком воплощается и «хочет явиться на свет» задача». Тайная сила и необходимость этой задачи будет властвовать над его судьбой и ее част- ными событиями, подобно неосознанной беременно- сти, – задолго до того, как он уяснит самое эту зада- чу и узнает ее имя. Наше назначение распоряжается нами, даже когда мы еще не знаем его; будущее упра- вляет нашим сегодняшним днем. Допустив, что имен- но проблему иерархии мы, свободные умы, можем на- звать нашей проблемой, лишь теперь, в полдень на- шей жизни, мы понимаем, в каких подготовлениях, об- ходных путях, испытаниях, искушениях, переодевани- ях нуждалась эта проблема, прежде чем она могла встать перед нами, и что мы сначала должны были ис- пытать душой и телом самые разнообразные и проти- воречивые бедствия и радости в качестве искателей приключений и путешественников вокруг того внутрен- него мира, который зовется «человеком», в качестве измерителей каждого «выше», каждого «сверх иного»,

которое тоже зовется «человеком», – проникая повсю- ду почти без страха, не пренебрегая ничем, не теряя ничего, пробуя все, очищая и как бы отсеивая все слу- чайное, – пока мы, свободные умы, не можем наконец сказать: «Здесь лежит новая проблема! Здесь длинная лестница, на ступенях которой мы сами сидели и по которой мы поднимались, – какими мы некогда сами были. Здесь есть высота и глубина, есть мир под нами, есть огромный длинный порядок и иерархия, которую мы видим; здесь – наша проблема!»

8

– Ни одному психологу и толкователю знаков ни на мгновение не останется скрытым, к какому месту толь- ко что описанного развития принадлежит (или отнесе- на —) предлагаемая книга. Но где есть теперь еще пси- хологи? Наверное, во Франции; быть может, в России; но во всяком случае не в Германии. Нет недостатка в основаниях, по которым современные немцы могли бы даже хвастаться этим – довольно скверно для челове- ка, который в этом отношении по природе и воспита- нию не похож на немца! Эта немецкая книга, которая сумела найти себе читателей в широком круге стран и народов – она странствует уже около десяти лет – и ко- торая, очевидно, не лишена какой-то музыки и звуков флейты, с помощью коих можно склонить к вниманию даже тугие уши иностранцев, – эта книга именно в Гер- мании читалась небрежнее всего, и ее хуже всего слу- шали; чем это объясняется? – »Она требует слишком многого, – отвечали мне, – она обращается к людям, не угнетенным грубыми обязанностями, она ищет тонких и избалованных ощущений, она нуждается в избытке времени, в избытке светлого неба и сердца, в избыт- ке otium в самом дерзком смысле; но всех этих хоро- ших вещей мы, нынешние немцы, не имеем, а следо-

вательно, не можем и давать». – После столь милого ответа моя философия советует мне умолкнуть и не спрашивать далее; тем более что в некоторых случа- ях, как на то намекает поговорка, можно остаться фи- лософом только благодаря тому, что – молчишь. Ницца, весною 1886 г.

ОТДЕЛ ПЕРВЫЙ: О ПЕРВЫХ И ПОСЛЕДНИХ ВЕЩАХ

1

Химия понятий и чувств. Философские проблемы принимают теперь опять почти во всех областях ту же форму, какую они имели две тысячи лет назад: как мо- жет что-либо возникнуть из своей противоположности, например разумное из неразумного, ощущающее из мертвого, логика из нелогического, бескорыстное со- зерцание из вожделеющего хотения, жизнь для других из эгоизма, истина из заблуждений? Метафизическая философия одолевала доселе эту трудность тем, что отрицала возникновение одного из другого и в отноше- нии более высоко ценимых вещей принимала чудес- ное происхождение непосредственно из ядра и суще- ства «вещи в себе». Напротив, историческая филосо- фия, которую вообще нельзя уже мыслить отдельно от естествознания и которая есть самый новый из всех философских методов, установила в отдельных слу- чаях (и, вероятно, к такому результату она придет во всех случаях), что это вообще не противоположности – разве только в обычном преувеличении популярно-

го или метафизического понимания – и что в основе этого противопоставления лежит заблуждение разума; согласно ее объяснению, не существует, строго говоря, ни неэгоистического поведения, ни совершенно беско- рыстного созерцания: то и другое суть лишь утонче- ния, в которых основной элемент кажется почти испа- рившимся, так что лишь самое тонкое наблюдение мо- жет обнаружить его присутствие. – В чем мы нуждаем- ся и что лишь при современном уровне отдельных на- ук может быть нам дано – есть химия моральных, ре- лигиозных, эстетических представлений и чувств, рав- но как всех душевных движений, которые мы испыты- ваем в крупных и мелких отношениях культурной и об- щественной жизни и даже в одиночестве; а что, если эта химия закончилась бы выводом, что и в этой обла- сти самые роскошные краски добыты из низменного, презираемого материала? Многие ли будут иметь охо- ту подчиниться таким исследованиям? Человечество любит заглушать в своем сознании вопросы о проис- хождении и началах; и не нужно ли почти лишиться че- ловеческого облика, чтобы почувствовать в себе про- тивоположное влечение?

2

Наследственный недостаток философов. Все фило- софы обладают тем общим недостатком, что они ис- ходят из современного человека и мнят прийти к це- ли через анализ последнего. Непроизвольно им пред- носится «человек» вообще, как некая aeterna veritas, как неизменное во всеобщем потоке, как надежное ме- рило вещей. Однако всё, что философ высказывает о человеке, есть, в сущности, не что иное, как свиде- тельство о человеке весьма ограниченного промежут- ка времени. Отсутствие исторического чувства есть наследственный недостаток всех философов; многие из них принимают даже самоновейшую форму челове- ка, возникшую под влиянием определенных религий, иногда просто под влиянием определенных политиче- ских событий, за прочную форму, из которой следу- ет исходить. Они не хотят усвоить того, что человек есть продукт развития, что и его познавательная спо- собность есть продукт развития, тогда как некоторые из них хотят даже вывести весь мир из этой познава- тельной способности. – Но все существенное в чело- веческом развитии произошло в первобытные време- на, задолго до тех 4000 лет, которые мы приблизитель- но знаем; в этот последний промежуток человек вряд

ли сильно изменился. Философ же видит «инстинкты» в современном человеке и признает, что они принад- лежат к неизменным фактам человеческой жизни и в этом смысле образуют даже ключ к пониманию мира вообще: вся телеология построена на том, что о че- ловеке последних четырех тысячелетий говорят как о вечном человеке, к которому все вещи в мире изна- чально имеют естественное отношение. Однако всё возникло; не существует вечных фактов, как не суще- ствует абсолютных истин. – Следовательно, отныне необходимо историческое философствование, а вме- сте с ним и добродетель скромности.

3

Оценка незаметных истин. Признаком высшей куль- туры является более высокая оценка маленьких, не- заметных истин, найденных строгими методами, чем благодетельных и ослепительных заблуждений, обя- занных своим происхождением метафизическим и ху- дожественным эпохам и людям. Первые непосред- ственно встречаются насмешкой, как будто не может быть и речи об их равноценности последним: ведь по сравнению с блеском, красотою, упоительностью и, быть может, благодетельностью последних они кажут- ся такими скромными, простыми, трезвыми и, по-ви- димому, даже наводящими уныние. Однако добытое упорным трудом, достоверное, длительное и потому полезное для всякого дальнейшего познания есть все же высшее; держаться его – значит действовать му- жественно и свидетельствует о смелости, непритяза- тельности и воздержности. Постепенно не только от- дельная личность, но и все человечество возвысится до этой мужественности, когда оно наконец приучится больше ценить прочные, длительные познания и по- теряет веру во вдохновение и чудесное приобретение истин. – Правда, почитатели форм с их мерилом пре- красного и возвышенного будут сначала иметь основа-

ния насмехаться, когда начнет преобладать научный дух и оценка незаметных истин, но лишь потому, что их взору еще не открылась прелесть простейшей фор- мы, или же потому, что воспитанные в этом духе люди еще долго не проникнутся им всецело и внутренне, так что они все еще будут бессмысленно подражать ста- рым формам (и притом довольно плохо, как всегда, ко- гда не придают большого значения тому, что делают). Некогда дух не был занят строгим мышлением, и то- гда он серьезно посвящал себя выдумыванию симво- лов и форм. Теперь это изменилось; такое серьезное отношение к символическому стало признаком низкой культуры. Подобно тому как сами наши искусства ста- новятся все более интеллектуальными и наши чувства – все более духовными, как, например, мы теперь со- всем иначе судим о чувственном благозвучии, чем сто лет тому назад, – так и формы нашей жизни становят- ся все более духовными, для взора прежних эпох, быть может, более безобразными, но лишь потому, что он не способен видеть, как постепенно все углубляется и расширяется царство внутренней, духовной красоты и как для нас всех теперь одухотворенный взор может иметь большее значение, чем прекраснейшее строе- ние тела и самое возвышенное архитектурное произ- ведение.

4

Астрология и тому подобное. Весьма вероятно, что объекты религиозного, морального и эстетического чувства также принадлежат лишь к поверхности ве- щей, тогда как человек склонен верить, что по крайней мере здесь он прикасается к сердцу мира; его обманы-

вает то, что эти вещи дают ему такое глубокое счастье

и несчастье, и он обнаруживает здесь, следовательно,

ту же гордость, как и в астрологии. Ибо последняя по- лагает, что звездное небо вращается вокруг судьбы че-

ловека; моральный же человек предполагает, что всё, что дорого его сердцу, должно быть также существом

и сердцем вещей.

5

Неправильное понимание сна. В эпохи грубой, пер- воначальной культуры человек полагал, что во сне он узнаёт другой, реальный мир; здесь лежит начало всей метафизики. Без сна человек не имел бы никакого по- вода для деления мира на две половины. Деление на душу и тело также связано с самым древним понима- нием сна, равно как и допущение воображаемого ду- шевного тела, т. е. происхождение всей веры в духов и, вероятно, также веры в богов. «Мёртвый продолжает жить, ибо он является во сне живому» – так умозаклю- чали некогда, много тысячелетий подряд.

6

Научный дух могуществен в частностях, но не в це- лом. Отдельные, самые мелкие области науки тракту- ются чисто объективно; в отношении же общих круп- ных наук, рассматриваемых как целое, легко возникает вопрос – весьма необъективный вопрос: к чему они? какую пользу они приносят? В силу этого соображения полезности они, как целое, трактуются менее безлич- но, чем в своих частях. Наконец, в философии, как в вершине всей пирамиды знания, непроизвольно под- нимается вопрос о пользе познания вообще, и каждая философия бессознательно имеет намерение припи- сать ему высшую полезность. Поэтому во всех фило- софиях есть столько высоко парящей метафизики и такая боязнь незначительных с виду решений физи- ки: ибо значительность познания для жизни должна ка- заться возможно большей. В этом – антагонизм ме- жду отдельными научными областями и философией. Последняя, подобно искусству, хочет придать жизни и действованию возможно большую глубину и значи- тельность; в первых ищут только познания, и ничего более, – что бы из этого ни вышло. Не существовало доселе еще ни одного философа, в чьих руках филосо- фия не превращалась бы в апологию познания; в этом

пункте по крайней мере каждый философ оптимист и уверен, что познанию должна быть приписана высшая полезность. Все они тиранизированы логикой, а логи- ка есть по своему существу оптимизм.

7

Возмутитель спокойствия в науке. Философия отде- лилась от науки, когда она поставила вопрос: каково то познание мира и жизни, при котором человек жи- вет счастливее всего? Это совершилось в сократиче- ских школах: точка зрения счастья задержала крово- обращение научного исследования – и задерживает его еще и поныне.

8

Пневматическое объяснение природы. Метафизика объясняет книгу природы как бы пневматически, по- добно тому как церковь и ее ученые прежде толкова- ли Библию. Нужна весьма большая рассудительность, чтобы применить к природе тот же самый характер строгого искусства объяснения, который филологи со- здали теперь для всех книг: стараться просто пони- мать, что книга хочет сказать, а не подозревать двой- ной смысл и тем более не предполагать его заранее. Но подобно тому как даже в отношении книг плохое искусство объяснения отнюдь не преодолено оконча- тельно и в самом лучшем и образованном обществе еще постоянно наталкиваешься на остатки аллегори- ческого и мистического толкования, – так же дело об- стоит и в отношении природы, и даже еще гораздо ху- же.

9

Метафизический мир. Несомненно, что метафизи- ческий мир мог бы существовать; абсолютная возмож- ность этого вряд ли может быть оспариваема. Мы ви- дим все вещи сквозь человеческую голову и не можем отрезать этой головы; а между тем все же сохраняет силу вопрос: что осталось бы от мира, если отрезать голову? Это есть чисто научный вопрос, мало способ- ный озабочивать человека; но все, что доселе делало метафизические допущения ценными, ужасными, ра- достными для людей, что их создавало, есть страсть, заблуждение и самообман: веру в них воспитывали не самые лучшие, а самые худшие методы познания. От- крыть эти методы как основу всех существующих ре- лигий и метафизик – значит опровергнуть их! Тогда все еще сохраняется указанная выше возможность; но с ней просто нечего начать, не говоря уже о том, чтобы можно было ставить счастье, благо и жизнь в зависи- мость от хитросплетений такой возможности. – Ибо о метафизическом мире нельзя было бы высказать ни- чего, кроме того, что он – иной мир, что это есть недо- ступное, непостижимое иное бытие; это была бы вещь с отрицательными качествами. – Если бы существова- ние такого мира было доказано совершенно точно, то

все же было бы несомненно, что самое безразличное из всех познаний есть именно его познание; еще бо- лее безразличное, чем моряку среди опасностей бури – познание химического анализа воды.

10

Безвредность метафизики в будущем. Как только ре- лигия, искусство и мораль будут описаны в их происхо- ждении, так что их можно будет сполна объяснить, не прибегая к допущению метафизических вмешательств в начале и в середине пути, – прекратится сильнейший интерес к чисто теоретической проблеме «вещи в се- бе» и «явления». Ибо – как бы дело ни обстояло здесь – через религию, искусство и мораль мы не прикасаем- ся к «существу мира в себе»; мы находимся в области представления, и никакое «чаяние» не может унести нас дальше. Вопрос о том, каким образом наша кар- тина мира может так сильно отличаться от освоенного существа мира, будет с полным спокойствием предо- ставлен физиологии и истории развития организмов и понятий.

11

Язык как мнимая наука. Значение языка для разви- тия культуры состоит в том, что в нем человек устано- вил особый мир наряду с прежним миром, – место, ко- торое он считал столь прочным, что, стоя на нем, пере- ворачивал остальной мир и овладевал им. Поскольку человек в течение долгих эпох верил в понятия и име- на вещей, как в aeternae veritates, он приобрел ту гор- дость, которая возвысила его над животным: ему ка- залось, что в языке он действительно владеет позна- нием мира. Творец языка не был настолько скромен, чтобы думать, что он дал вещам лишь новые обозна- чения; он мнил, напротив, что выразил в словах выс- шее знание вещей; и действительно, язык есть первая ступень в стремлении к науке. Вера в найденную исти- ну явилась и здесь источником самых могущественных сил. Гораздо позднее – лишь теперь – людям начинает уясняться, что своей верой в язык они распространили огромное заблуждение. К счастью, теперь уже слиш- ком поздно, и развитие разума, основанное на этой ве- ре, не может быть снова отменено. – И логика также покоится на предпосылках, которым не соответствует ничего в действительном мире, например на допуще- нии равенства вещей, тождества одной и той же вещи

в различные моменты времени; но эта наука возникла

в силу противоположной веры (что такого рода отно-

шения подлинно существуют в реальном мире). Так же обстоит дело с математикой, которая, наверно, не воз- никла бы, если бы с самого начала знали, что в приро- де нет точной прямой линии, нет действительного кру- га и нет абсолютного мерила величины.

12

Сон и культура. Мозговая функция, наиболее нару- шаемая сном, есть память. Не то чтобы она совсем

приостанавливалась – но она сведена к такому состо- янию несовершенства, в каком она находилась, веро- ятно, в первобытные времена у всякого человека днем

и наяву. Будучи произвольной и спутанной, она посто-

янно смешивает вещи на основании самых мимолет- ных сходств; но с такой же произвольностью и смутно- стью народы сочиняли свои мифологии, и еще теперь путешественники часто замечают, как сильно дикарь склонен к забывчивости и как его дух, после краткого напряжения памяти, начинает шататься по сторонам,

и от простого утомления он говорит ложь и бессмы-

слицу. Но все мы во сне похожи на такого дикаря; пло- хое узнавание виденного и ошибочное отождествле-

ние есть источник дурных умозаключений, в которых мы повинны во время сна; так что, когда мы отдаем себе ясный отчет в нашем сне, мы пугаемся, что в нас таится столько безумия. – Совершенная отчетли- вость всех представлений сна, которая опирается на безусловную веру в их реальность, напоминает нам состояние прежнего человечества, когда галлюцина- ции были чрезвычайно часты и иногда охватывали од-

новременно целые общины и целые народы. Итак, во сне и его грезах мы снова проходим урок прежнего че- ловечества.

13

Логика сна. Во сне наша нервная система постоянно возбуждается множеством внутренних поводов, почти все органы находятся в деятельности, кровь соверша- ет свой бурный круговорот благодаря положению спя- щего, отдельные члены придавлены, покрывала вли- яют различно на ощущения, желудок переваривает и беспокоит своими движениями другие органы, кишеч- ник извивается, положение головы определяет собой необычное положение мускулов, ноги, оставаясь не- обутыми и не опираясь подошвами на почву, причиня- ют ощущение необычного, равно как и иное одеяние всего тела, – всё это, ежедневно меняясь, усиливаясь и ослабевая, своею необычностью возбуждает всю си- стему вплоть до функции мозга. И таким образом, у ду- ха есть сотни поводов удивляться и искать причин это- го возбуждения; сон же есть искание и представление причин для этих возбужденных ощущений, т. е. мни- мых причин. У кого, например, ноги опоясаны двумя ремнями, тому, может быть, снится, что две змеи об- виваются вокруг его ног; это есть сначала гипотеза, за- тем вера, сопровождаемая образным представлением и измышлением: «эти змеи должны быть causa того ощущения, которое испытываю я, спящий» – так судит

дух спящего. Умозаключенное таким образом прошлое становится для него благодаря возбужденной фанта- зии настоящим. Так, всякий по личному опыту знает, как быстро спящий вплетает в свой сон доходящий до него сильный звук, например звон колоколов или пу- шечный выстрел, т. е. объясняет его задним числом, так что ему кажется, что он сперва пережил обусловли- вающие обстоятельства, а затем уже данный звук. – Но почему же дух спящего всегда ошибается, тогда как дух бодрствующий обыкновенно столь трезв, осторожен и скептичен в отношении гипотез? – Почему он удовле- творяется первой попавшейся гипотезой для объясне- ния чувства и тотчас же верит в ее истинность? (Ибо во сне мы верим в сон, как будто он есть реальность, т. е. мы считаем нашу гипотезу вполне доказанной.) – Я полагаю: как еще теперь человек умозаключает во сне, так человечество умозаключало и наяву много ты- сячелетий подряд: первая causa, которая приходила в голову, чтобы объяснить что-либо нуждавшееся в объ- яснении, была достаточна и принималась за истину. (Так, согласно рассказам путешественников, поступа- ют дикари еще и теперь.) Во сне это первобытное свой- ство человечества возрождается в нас, ибо это есть основа, на которой развился и еще развивается в ка- ждом человеке высший разум: сон переносит нас на- зад, к отдаленным эпохам человеческой культуры, и дает нам средство лучше понять их. Сонное мышле-

ние удается нам теперь так легко, потому что в тече- ние очень долгих периодов развития человечества мы были так хорошо приучены именно к этой фантасти- ческой и дешевой форме объяснения всего любой вы- думкой. В этом смысле сон есть отдых для мозга, ибо днем последний должен удовлетворять более строгим требованиям, которые ставит мышлению более высо- кая культура. – Сходное состояние, образующее пря- мо-таки преддверие и ворота ко сну, мы можем испы- тать и при бодрствующем сознании. Когда мы закры- ваем глаза, то мозг создает множество световых впе- чатлений и цветов, вероятно, как своего рода отголо- сок и эхо всех тех световых ощущений, которые прони- кают к нему днем. Но рассудок (в союзе с фантазией) тотчас же перерабатывает эту, самое по себе бесфор- менную, игру цветов в определенные фигуры, образы, пейзажи, оживленные группы. Подлинный процесс при этом есть опять-таки известного рода умозаключение от действия к причине; задаваясь вопросом: «откуда эти световые впечатления и цвета?» – дух подставля- ет в качестве причин указанные фигуры и образы; они кажутся ему источниками этих цветов и световых впе- чатлений, потому что он привык днем и при открытых глазах находить действующую причину каждого цвета, каждого светового ощущения. Здесь, следовательно, фантазия постоянно снабжает его образами, опираясь в своей деятельности на зрительные впечатления дня,

и совершенно то же делает фантазия во сне – т. е. мни- мая причина выводится из действия и представляется после действия, и все это с необычайной быстротой, так что здесь, как когда смотришь на фокусника, может возникнуть неправильное суждение, и то, что следу- ет одно за другим во времени, может показаться одно- временным и даже в обратной последовательности. Из этих процессов мы можем усмотреть, как поздно разви- лось более острое логическое мышление, строгое от- ношение к причине и действию, если еще теперь наш разум и рассудок непроизвольно возвращаются в сво- их функциях к этим примитивным формам умозаклю- чения, и мы приблизительно половину нашей жизни пребываем в этом состоянии. – Точно так же поэт, ху- дожник измышляет для своих настроений и душевных состояний причины, которые отнюдь не суть истинные; он в этом смысле напоминает нам прежнее человече- ство и может содействовать пониманию последнего.

14

Отраженное звучание. Все более сильные настрое- ния заставляют отраженно звучать родственные ощу- щения и настроения; они как бы расталкивают память. Вместе с ними в нас что-то просыпается и сознает сходные состояния и их происхождение. Так образуют- ся привычные быстрые сочетания чувств и мыслей, ко- торые под конец, когда они следуют друг за другом с быстротой молнии, ощущаются уже не как комплексы, а как единства. В этом смысле говорят о нравствен- ном чувстве, о религиозном чувстве, как будто все это суть единства; в действительности же это суть потоки с сотней источников и притоков. Здесь, как и во многих других случаях, единство слова ничуть не удостоверя- ет единства предмета.

15

В мире нет ничего «внутреннего» и «внешнего». По- добно тому как Демокрит перенес понятия «верх» и «низ» на бесконечное пространство, где они не име- ют никакого смысла, так философы вообще перенесли понятия «внутри» и «снаружи» на сущность и явление мира; они мнят, что глубокие чувства вводят глубоко внутрь и приближают к сердцу природы. Но эти чувства глубоки лишь в том смысле, что ими, еле заметно, по- стоянно возбуждаются известные сложные группы мы- слей, которые мы называем глубокими; чувство глубо- ко, потому что мы считаем глубокой сопровождающую его мысль. Но «глубокая» мысль может все же быть весьма далека от истины, как, например, всякая мета- физическая мысль; если от глубокого чувства отнять примешанные к нему элементы мысли, то останется сильное чувство; последнее же свидетельствует для познания только о самом себе, точно так же как силь- ная вера доказывает только свою силу, а не истинность своего объекта.

16

Явление и вещь в себе. Философы имеют обыкнове- ние становиться перед жизнью и опытом – перед тем, что они зовут миром явления, – как перед картиной, ко- торая развернута раз навсегда и неизменно указывает на одно и то же событие; это событие – полагают они – надо правильно истолковать, чтобы отсюда умозаклю- чить к существу, которое создало картину, т. е. к вещи в себе, которую принято рассматривать как достаточ- ное основание мира явлений. Напротив, более стро- гие логики, резко установив понятие метафизического как безусловного, а потому и необусловливающего, от- вергли всякую связь между безусловным (метафизи- ческим миром) и знакомым нам миром; так что, по их мнению, именно в явлении отнюдь не является вещь в себе, и умозаключение от первого к последней должно быть отвергнуто. Обе стороны, однако, упустили из ви- ду возможность, что эта картина – то, что люди теперь зовут жизнью и опытом, – постепенно возникла и даже находится всецело в процессе становления, и потому не должна быть рассматриваема как постоянная вели- чина, из которой можно было бы сделать – или хотя бы только отвергнуть – умозаключение к ее творцу (до- статочному основанию). Благодаря тому что в течение

тысячелетий мы смотрели на мир с моральными, ре- лигиозными, эстетическими притязаниями, со слепым влечением, со страстью или страхом, в достаточной мере насладились бесчинством нелогичного мышле-

ния, – этот мир постепенно стал столь удивительно пе- стрым, ужасным, значительным и одухотворенным, он приобрел краски, – но мы сами были его колористами; человеческий интеллект заставил явления явиться и внес свои ошибочные воззрения в вещи. Поздно, очень поздно – он опоминается; и теперь мир опыта и вещь

в себе кажутся ему столь безусловно отличными и от-

деленными, что он отвергает умозаключение от перво- го ко второй, или же грозно-таинственно требует отка- за от нашего интеллекта, от нашей личной воли – что- бы тем самым прийти к сущности, чтобы стать подоб- ным этой сущности. Другие же собрали все характер- ные черты нашего мира явлений – т. е. сотканного из

наших интеллектуальных заблуждений и прирожден- ного нам представления о мире – и, вместо того что-

бы признать виновным интеллект, обвинили сущность вещей как причину этого действительно весьма жутко- го характера мира и проповедовали спасение от бы- тия. Со всеми этими воззрениями когда-нибудь реши- тельно справится постоянный и упорный процесс нау- ки, который некогда отпразднует свой высший триумф

в истории происхождения мышления, и результат, к ко-

торому он придет, быть может, сведется к следующему

положению: то, что мы теперь зовем миром, есть ре- зультат множества заблуждений и фантазий, которые постепенно возникли в общем развитии органических существ, срослись между собой и теперь наследуются нами, как скопленное сокровище всего прошлого – как сокровище, – ибо на нем покоится ценность нашей че- ловечности. От этого мира представлений точная на- ука действительно лишь в малой мере может освобо- дить нас – что и отнюдь не желательно, – ибо она не может по существу уничтожить силу древних привычек чувства; но она может постепенно, шаг за шагом уяс- нять историю происхождения этого мира как предста- вления – и, по крайней мере на мгновения, возносить нас над всем этим процессом. Быть может, мы тогда познаем, что вещь в себе достойна гомерического сме- ха: ибо казалось, будто она содержит столь многое, и даже всё, – на деле же она пуста, т. е. лишена значе- ния.

17

Метафизические объяснения. В юности человек це- нит метафизические объяснения, потому что они об- наруживают ему в вещах, которые он находил непри- ятными или презренными, нечто весьма значительное; и если он недоволен собой, то это чувство облегчает- ся, когда он узнаёт глубочайшую загадку мира или не- счастье мира в том, что он не одобряет в себе. Чув- ствовать себя самого менее ответственным и вместе с тем находить вещи более интересными – есть для него двойное благодеяние, которым он обязан метафизике. Позднее, правда, он начинает испытывать недоверие ко всему метафизическому способу объяснения; тогда, быть может, он также усматривает, что эти результаты достижимы другим путем и более научным способом, что физические и исторические объяснения по мень- шей мере столь же возбуждают это чувство безответ- ственности и что интерес к жизни и ее проблемам раз- горается при этом, быть может, еще более.

18

Основные вопросы метафизики. Если некогда будет написана история происхождения мышления, то бу- дет озарено новым светом и следующее суждение од- ного выдающегося логика: «Первичный всеобщий за- кон познающего субъекта состоит во внутренней необ- ходимости познавать каждый предмет сам по себе, в его собственном существе, как тождественный само- му себе, т. е. как самостоятельно существующий и в основе пребывающий и неизменный, словом, как суб- станцию». И этот закон, который назван здесь «первич- ным», имеет происхождение: когда-нибудь будет по- казано, как постепенно в низших организмах возни- кла эта склонность; как подслеповатые кротовьи глаза этих организаций сначала видели всюду одно и то же; как затем, когда стали ощутительнее различные воз- буждения удовольствия и страдания, постепенно на- чали различаться разные субстанции, но каждая – с одним только атрибутом, т. е. с единственным своим отношением к такому организму. – Первая ступень ло- гического есть суждение; сущность же его состоит, со- гласно признанию лучших логиков, в вере. В основе всякой веры лежит чувство приятного или болезненно- го в отношении к ощущающему субъекту. Новое, тре-

тье чувство, как результат двух предшествовавших от- дельных чувств, есть суждение в его низшей форме. – Нас, органических существ, первоначально интересу- ет в каждой вещи только ее отношение к нам в смы- сле удовольствия и страдания. Между моментами, ко- гда мы сознаем это отношение, – между состояниями чувств – лежат состояния покоя, бесчувственности: то- гда мир и все вещи лишены интереса для нас, мы не замечаем никакого изменения в них (как еще теперь человек, страстно заинтересованный чем-либо, не за- мечает, когда кто-нибудь проходит мимо него). Для ра- стения обыкновенно все вещи покойны, вечны, каждая вещь равна самой себе. От периода низших организ- мов человек унаследовал веру, что существуют одина- ковые вещи (лишь опыт, развитый при высшем уровне науки, противоречит этому суждению). Первичная ве- ра всего органического с самого начала состоит, быть может, даже в том, что весь остальной мир един и не- подвижен. – Менее всего этой первичной ступени логи- ческого развития доступна мысль о причинности; еще теперь даже мы, в сущности, считаем все ощущения и действия актами свободной воли; когда чувствую- щий индивид рассматривает самого себя, всякое ощу- щение, всякое изменение представляется ему чем-то изолированным, т. е. безусловным, бессвязным: оно всплывает из нашего сознания без связи с прошедшим или будущим. Мы чувствуем голод, но первоначально

не думаем, что организм ищет самосохранения; напро- тив, это чувство, по-видимому, сказывается без осно- вания и цели, оно изолируется и считает себя произ- вольным. Итак, вера в свободу воли есть первоначаль- ное заблуждение всего органического мира, столь же старое, как первые пробуждения логической мысли; вера в безусловные субстанции и в одинаковые ве- щи есть также первоначальное, столь же старое за- блуждение всего органического мира. И поскольку вся метафизика преимущественно занималась субстанци- ей и свободой воли, ее можно обозначить как науку, трактующую об основных заблуждениях человека, – но только так, как будто бы это были основные истины.

19

Число. Открытие законов чисел было сделано на почве первоначально уже господствовавшего заблу- ждения, что существует множество одинаковых вещей (тогда как в действительности нет ничего одинакового) и по меньшей мере что существуют вещи (тогда как не существует никакой «вещи»). Допущение множествен- ности всегда уже предполагает, что существует нечто, что встречается неоднократно; но именно здесь уже царит заблуждение, уже здесь мы измышляем сущ- ности, единства, которых нет на самом деле. – Наши ощущения пространства и времени ложны, ибо, буду- чи последовательно проверены, они приводят к логи- ческим противоречиям. Во всех научных выводах мы неизбежно всегда включаем в расчет некоторые лож- ные величины; но так как эти величины по крайней ме- ре постоянны, как, например, наше ощущение време- ни и пространства, то результаты науки приобретают все же совершенную строгость и точность в их взаи- моотношении между собою; на них можно опираться – до того последнего, конечного вывода, в котором оши- бочные основные допущения – упомянутые постоян- ные ложные величины – вступают в противоречие с результатами, например в атомистической теории. Тут

мы все еще чувствуем себя вынужденными допустить «вещь» или материальный «субстрат», который дви- жется, – тогда как вся научная работа именно и пре- следовала задачу разложить все вещеобразное (мате- риальное) на движения: мы и здесь еще различаем в нашем ощущении между движущим и движимым и не можем выйти из этого круга, ибо вера в вещи издавна вросла в наше существо. – Если Кант говорит: «Разум не черпает своих законов из природы, а предписывает их последней», то это совершенно верно в отношении понятия природы, которое мы принуждены связывать с ней (природа = мир как представление, т. е. как за- блуждение), но которое есть суммирование множества заблуждений разума. – К миру, который не есть наше представление, совершенно неприменимы законы чи- сел: последние имеют значение только для человече- ского мира.

20

Несколько ступеней назад. Одна, несомненно, весь- ма высокая ступень образования достигнута, когда че- ловек преодолевает суеверные и религиозные поня- тия и страхи и, например, уже не верит больше в ми- лых ангелочков и в первородный грех, а также отвыка- ет говорить о спасении души. Достигнув этой ступени освобождения, он должен еще с величайшим напряже- нием своей рассудительности преодолеть метафизику. Но тогда необходимо обратное движение: он должен понять историческую, а также и психологическую пра- вомерность таких представлений, он должен познать, что величайшая помощь человечеству исходила отту- да и что без такого обратного движения можно было бы лишиться лучших результатов, достигнутых человече- ством доселе. – В отношении философской метафизи- ки я вижу теперь все больше людей, которые достигли отрицательной цели (именно что всякая положитель- ная метафизика есть заблуждение), но лишь немногих, которые спустились несколькими ступенями ниже: ибо существенное заключается в том, чтобы смотреть по- верх последней ступени лестницы, а не успокаиваться на ней. Самые просвещенные люди достигают лишь того, что освобождаются от метафизики и оглядывают-

ся на нее с сознанием своего превосходства, тогда как и здесь, как на ипподроме, необходимо свернуть с фи- нишной черты.

21

Предположительная победа скепсиса. Попробуем признать исходную точку скептицизма; допустим, что не существует другого, метафизического мира и что все заимствованные из метафизики объяснения един- ственного знакомого нам мира непригодны для нас; ка- кими глазами стали бы мы тогда смотреть на людей и вещи? Это можно представить себе, и это полезно сделать, даже если вопрос, доказали ли Кант и Шо- пенгауэр научно что-либо метафизическое, был бы от- вергнут. Ибо с точки зрения исторической вероятности весьма возможно, что некогда в этом отношении лю- ди станут в общем и целом скептиками; и вот, вопрос гласит: как сложится тогда человеческое общество под влиянием такого настроения? Быть может, научное до- казательство какого-либо метафизического мира уже настолько трудно, что человечество не может более отрешиться от недоверия к нему. А когда чувствуешь недоверие к метафизике, то это в общем и целом при- водит к таким же результатам, как если бы она была прямо опровергнута и в нее нельзя было бы верить. Исторический вопрос в отношении неметафизическо- го настроения человечества остается в обоих случаях одинаковым.

22

Неверие в «monumentum aere perennius». Суще- ственный ущерб, который приносит с собой уничто- жение метафизических воззрений, состоит в том, что индивид слишком пристально всматривается в свою краткую жизнь и не получает никаких более сильных импульсов, которые заставляли бы его работать над длительными, предназначенными для столетий орга- низациями; он хочет сам срывать плоды с дерева, ко- торое он сажает, и потому он не хочет более сажать те деревья, которые требуют векового равномерного ухода и которые предназначены бросать тень на дол- гие ряды поколений. Ибо метафизические воззрения дают веру, что в них содержится последний, оконча- тельный фундамент, на котором отныне должна поко- иться и созидаться вся будущность человечества: от- дельная личность содействует своему спасению, когда она, например, строит церковь или основывает мона- стырь; это, как она думает, зачитывается и воздается ей в вечной жизни души, это есть работа над вечным спасением души. – Может ли наука пробуждать такую же веру в свои результаты? В действительности она нуждается в сомнении и недоверии как в своих вер- нейших союзниках; тем не менее со временем сумма

неприкосновенных истин, т. е. истин, выдерживающих все бури скепсиса и все разрушения (например, в ди- ететике здоровья), может настолько увеличиться, что ввиду их люди решатся создавать «вечные» произве- дения. Пока же контраст нашего возбужденного эфе- мерного бытия по сравнению с медлительным спокой- ствием метафизических эпох действует еще слишком сильно, ибо обе эпохи стоят еще очень близко друг от друга; даже отдельный человек переживает теперь так много внутренних и внешних эволюций, что не реша- ется устроиться прочно и раз навсегда хотя бы только в расчете на свою собственную жизнь. Вполне совре- менный человек, который, например, хочет построить себе дом, испытывает при этом чувство, как будто он живьем намерен замуровать себя в мавзолей.

23

Эпоха сравнения. Чем менее люди связаны тради- цией, тем сильнее становится внутреннее движение мотивов, и тем больше соответственно тому становит- ся в свою очередь внешнее беспокойство, взаимное столкновение людских течений, полифония стремле- ний. Для кого существует еще ныне строгое принужде- ние прикрепить себя и свое потомство к определен- ному месту? Для кого вообще существует еще что-ли- бо строго связывающее? Если люди воспроизводят те- перь одновременно все роды художественного стиля, то точно так же и все ступени и виды нравственности, обычаев, культур. – Такая эпоха приобретает значе- ние тем, что в ней могут быть сравниваемы и одно- временно переживаемы самые различные миропони- мания, нравы, культуры, – что прежде, ввиду всегда ло- кализованного господства каждой культуры, было не- возможно, подобно тому как и все роды художествен- ного стиля были связаны известным местом и време- нем. Теперь рост эстетического чувства будет произно- сить окончательный приговор над столь многими под- дающимися сравнению формами: оно заставит выме- реть большинство из них – именно те, которые отверг- нуты этим приговором. Точно так же теперь совершает-

ся отбор между формами и привычками более высокой нравственности, – отбор, целью которого может быть только гибель низших форм нравственности. Такова эпоха сравнения! В этом ее гордость, но – как и над- лежит быть – также и ее страдание. Не будем бояться этого страдания! Напротив, постараемся представить себе задачу, которую ставит нам эпоха, как можно бо- лее высокой; и тогда нас благословит за это потомство – то потомство, которое будет сознавать свое превос- ходство как над замкнутыми оригинальными народны- ми культурами, так и над культурой сравнения, но бу- дет с благодарностью озираться назад, на оба вида культуры, как на достойные почитания древности.

24

Возможность прогресса. Когда ученый старой куль- туры дает себе клятву не иметь сношений с людьми, которые верят в прогресс, он прав. Ибо старая культу- ра имеет свое величие и благость позади себя, и исто- рическое образование вынуждает признать, что ей ни- когда уже не удастся восстановить былую свежесть; нужна невыносимая тупость или столь же несносная мечтательность, чтобы отрицать это. Но люди могут сознательно решиться развивать в себе новую куль- туру, тогда как прежде их развитие шло бессознатель- но и случайно; они могут создать теперь лучшие усло- вия для рождения людей, для их питания, воспитания, обучения; они могут рассудительно управлять миром как целым, взаимно оценивать и распределять общие силы человечества. Эта новая, сознательная культу- ра уничтожает старую, которая, рассматриваемая в це- лом, вела бессознательную животную или раститель- ную жизнь; она уничтожает также недоверие к про- грессу – прогресс возможен. Я хочу сказать: прежде- временно и почти бессмысленно верить, что прогресс должен наступить необходимо; но как можно отрицать, что он возможен? Напротив, прогресс в духе старой культуры и на ее пути даже немыслим. Когда романти-

ческая фантастика все еще употребляет слово «про- гресс» в применении к своим целям (например, к за- мкнутым оригинальным народным культурам), то она во всяком случае заимствует его образ из прошлого, ее мышление и представление в этой области лишены всякой оригинальности.

25

Частная и мировая мораль. С тех пор как утраче- на вера, что Бог руководит судьбами мира в целом и, несмотря на все кажущиеся уклонения в пути челове- чества, все же превосходно ведет его, – люди долж- ны сами ставить себе вселенские, объемлющие всю землю, цели. Прежняя мораль, в особенности мораль Канта, требует от отдельного человека действий, кото- рых можно желать от всех людей; это было прекрас- ное наивное мнение: как будто кто-либо без дальней- ших размышлений знает, при каком поведении челове- чество, как целое, преуспевает, т. е. какие действия во- обще желательны; эта теория, подобно учению о сво- боде торговли, предполагает, что всеобщая гармония должна возникнуть сама собою по врожденным зако- нам развития. Быть может, будущий обзор потребно- стей человечества признает отнюдь не желательным, чтобы все люди поступали одинаково; напротив, в ин- тересах вселенской цели придется для отдельных эта- пов человечества поставить специальные задачи, при случае, быть может, даже дурные задачи. – Во всяком случае если человечество не хочет погубить себя та- ким планомерным всеобщим управлением, то должно быть найдено в неизвестном доселе размере знание

условий культуры как научное мерило для вселенских целей. В этом состоит огромная задача великих умов ближайшего века.

26

Реакция как прогресс. Иногда появляются резкие, могущественные и захватывающие, но тем не менее отсталые умы, которые еще раз воскрешают пройден- ную фазу человечества; они служат доказательством, что новые направления, которым они противодейству- ют, еще недостаточно сильны, что в них чего-то не хва- тает: иначе последние сумели бы лучше отразить этих заклинателей прошлого. Так, например, Реформация Лютера свидетельствует о том, что в его эпоху все дви- жения свободы духа были еще неверными, робкими, юношескими; наука еще не могла поднять головы. И даже все Возрождение кажется первой весной, кото- рая почти вновь засыпается снегом. Но и в нашем сто- летии метафизика Шопенгауэра доказала, что и теперь еще научный дух недостаточно силен; поэтому средне- вековое христианское миропонимание и человекоощу- щение могло еще раз полностью воскреснуть в учении Шопенгауэра, несмотря на давно уже осуществленное уничтожение всех христианских догматов. Науки в его учении хоть отбавляй, но не она властвует над послед- ним, а, напротив, старая, хорошо знакомая «метафи- зическая потребность». Несомненно, одним из вели- чайших и неоценимых преимуществ, которое мы по-

лучаем от Шопенгауэра, является то, что он времен- но оттесняет наше чувство назад, к старым, могуще- ственным формам понимания мира и людей, к кото- рым иначе мы не так легко нашли бы путь. Приобре- тение для истории и справедливости весьма велико: я думаю, теперь никому не удалось бы легко без помо- щи Шопенгауэра проявить справедливость к христиан- ству и его азиатским родственникам, что в особенно- сти невозможно на почве еще существующего христи- анства. Лишь после этого великого успеха справедли- вости, лишь после того, как нам довелось исправить в столь существенном пункте исторический метод рас- смотрения, который принесла с собой эпоха Просве- щения, мы вправе снова нести далее знамя Просве- щения – знамя, на котором написаны три имени: Петр- арки, Эразма и Вольтера. Из реакции мы сделали про- гресс.

27

Замена религии. Считается одобрением какой-либо философии, если ее признают заменой религии для народа. И действительно, в духовной экономии иногда необходимы переходные группы мыслей; так, переход от религии к научному миропониманию есть насиль- ственный опасный скачок, которого нельзя рекомендо- вать. В этом смысле указанное одобрение справедли- во. Но нужно наконец также понять, что потребности, которые удовлетворяла религия и отныне должна удо- влетворять философия, не неизменны; сами эти по- требности можно ослабить и истребить. Вспомним, на- пример, христианскую душевную нужду, вздохи о вну- тренней испорченности, заботу о спасении – все это суть представления, проистекающие только из заблу- ждений разума и заслуживающие не удовлетворения, а уничтожения. Философия может быть полезна ли- бо тем, что она также удовлетворяет эти потребности, либо тем, что она их устраняет; ибо это суть приви- тые, ограниченные во времени потребности, которые покоятся на предпосылках, противоречащих предпо- сылкам науки. Здесь в качестве перехода следует ско- рее воспользоваться искусством, чтобы облегчить пе- регруженную чувствами душу, ибо искусство гораздо

менее поддерживает эти представления, чем метафи- зическая философия. От искусства можно затем легче перейти к действительно освобождающей философ- ской науке.

28

Обесславленные слова. Долой изношенные до ску- ки слова «оптимизм» и «пессимизм»! Со дня на день уменьшается повод употреблять их; лишь болтуны нынче все еще не могут обойтись без них. Ибо к чему непременно быть оптимистом, если уже не приходится защищать Бога, который должен был создать лучший из миров, будь он сам благом и совершенством, – и ка- кой мыслитель нуждается теперь в гипотезе Бога? – Но точно так же отсутствует и всякий повод к пессимисти- ческому вероучению, если не нуждаешься в том, что- бы досаждать адвокатам Бога, богословам или бого- словствующим философам, и подчеркнуто защищать противоположное утверждение: что зло властвует, что страдание превышает удовольствие, что мир есть не- удачное создание, проявление злой воли к жизни. Но кто еще заботится теперь о богословах – кроме самих богословов? – Если отвлечься от всякого богословия

и борьбы с ним, то ясно, что мир не хорош и не ду-

рен – и еще менее есть «лучший» или «худший» из ми- ров – и что понятия «доброго» и «злого» имеют смысл

лишь в применении к людям, да и здесь, пожалуй, не- правомерны в их обычном употреблении. От хулящего

и славословящего миропонимания мы во всяком слу-

чае должны уклониться.

29

Упоенность благоуханием цветов. Обыкновенно ду- мают, что судно человечества сидит тем более глубо- ко, чем более оно нагружено; полагают, что, чем глуб- же человек мыслит, чем нежнее он чувствует, чем вы- ше он себя ценит, чем дальше расстояние, отделяю- щее его от других животных, – чем более он являет- ся гением среди животных, – тем более он приближа- ется к действительной сущности мира и к ее позна- нию. Он действительно и осуществляет это через на- уку, но он воображает, что еще в большей мере де- лает это через свои религии и искусства. Последние суть, правда, цветки мира, но они отнюдь не ближе к корню мира, чем стебель; из них нельзя ничуть лучше постигнуть сущность вещей, хотя почти все так думают. Заблуждение сделало человека столь глубоким, неж- ным, изобретательным, что он вырастил такие цветы, как религии и искусства. Чистое познавание было бы не в состоянии сделать это. Кто открыл бы нам сущ- ность мира, тот причинил бы нам всем самое непри- ятное разочарование. Не мир как вещь в себе, а мир как представление (как заблуждение) столь значите- лен, глубок, чудесен и несет в своем лоне счастье и несчастье. Этот результат ведет к философии логиче-

ского отрицания мира, которая, впрочем, столь же хо- рошо соединима с практическим утверждением мира, как и с его противоположностью.

30

Дурные привычки в умозаключении. Самые оши- бочные умозаключения людей суть следующие: вещь существует, следовательно, она имеет право на это. Здесь от жизнеспособности умозаключают к целесо- образности и от целесообразности – к правомерно- сти. Далее: такое-то мнение даёт счастье, следова- тельно, оно истинно; действие его хорошо, следова- тельно, оно само хорошо и истинно. Здесь действию приписывают предикат «приносящего счастье», хоро- шего в смысле полезности и затем переносят на при- чину тот же предикат хорошего, но уже в смысле логи- ческой правомерности. Обращение суждений гласит:

что-либо не может пробиться, удержаться, следова- тельно, оно ложно. Свободный ум, который слишком часто встречается с такого рода умозаключениями и страдает от их результатов, часто впадает в искушение делать противоположные выводы, которые в общем, разумеется, также суть ложные умозаключения: что- либо не может пробиться, следовательно, оно хоро- шо; мнение тревожит, беспокоит, следовательно, оно истинно.

31

Нелогичное необходимо. К вещам, которые могут привести в отчаяние мыслителя, принадлежит позна- ние, что нелогичное тоже необходимо для человека и что из него проистекает много хорошего. Оно столь крепко засело в страстях, в языке, в искусстве, в рели- гии и вообще во всем, что делает жизнь ценной, что его нельзя извлечь, не нанеся тем самым неисцелимо- го вреда всем этим прекрасным вещам. Лишь самые наивные люди могут верить, что природа человека мо- жет быть превращена в чисто логическую; но если бы существовали степени приближения к этой цели, как много пришлось бы потерять на этом пути! Даже ра- зумнейший человек нуждается от времени до времени в природе, т. е. в своем основном нелогичном отноше- нии ко всем вещам.

32

Несправедливость необходима. Все суждения о ценности жизни развиты нелогично и потому неспра- ведливы. Нечистота суждения лежит, прежде всего, в характере доступности материала, который именно весьма неполон, во-вторых, в способе, каким ему под- водится итог, и, в-третьих, в том, что каждая отдель- ная часть материала есть в свою очередь результат нечистого познавания, и притом совершенно неизбеж- но. Ни один опыт, например, о человеке, как бы близок нам ни был последний, не может быть настолько пол- ным, чтобы мы имели логическое право подвести ему общий итог; все оценки прежде временны и неизбеж- но должны быть таковыми. Наконец, мера, которою мы мерим, – наше существо – есть не неизменная вели- чина, у нас есть настроения и колебания, и все же мы должны были бы знать себя как прочное мерило, что- бы справедливо оценить отношение какой-либо вещи к нам. Быть может, из этого должно вытекать, что во- обще не следует судить; если бы только можно было жить, не производя оценок, не имея симпатий и анти- патий! – ибо всякая симпатия и антипатия связаны с оценкой. Инстинкта, влекущего к чему-либо или отвле- кающего от чего-либо, без сознания того, что хочешь

полезного и избегаешь вредного, – инстинкта без неко- торого рода познающего определения ценности цели не существует у человека. Мы – изначально нелогич- ные и потому несправедливые существа и можем по- знать это; и это есть одна из величайших и самых не- разрешимых дисгармоний бытия.

33

Заблуждение о жизни необходимо для жизни. Вся- кая вера в ценность и достоинство жизни основана

на нечистом мышлении; она возможна только потому, что сочувствие к общей жизни и страданиям человече- ства весьма слабо развито в личности. Даже те ред- кие люди, мысль которых вообще выходит за преде- лы их собственной личности, усматривают не эту все- общую жизнь, а только ограниченные части послед- ней. Если уметь обращать взор преимущественно на исключения – я хочу сказать, на высокие дарования

и богатые души, – если их возникновение считать це-

лью мирового развития и наслаждаться их деятельно- стью, то можно верить в ценность жизни именно пото- му, что при этом упускаешь из виду других людей, т. е. мыслишь нечисто. И точно так же, пусть даже сосредо-

точиваясь на всех людях, но признавая в них действие только одного рода мотивов – менее эгоистических –

и прощая им другие влечения, можно опять-таки наде-

яться на что-либо от всего человечества, и постольку верить в ценность жизни, следовательно, и в этом слу- чае благодаря нечистоте мышления. Будешь ли посту- пать так или иначе, при таком отношении к жизни явля- ешься исключением среди людей. Но ведь огромное

большинство людей как раз выносит жизнь без особо- го ропота и, следовательно, верит в ценность жизни – и притом именно потому, что каждый ищет и утвер- ждает только себя самого и не выходит за пределы се- бя, как упомянутые исключения: все внеличное для них совсем незаметно или в крайнем случае заметно лишь как бледная тень. Следовательно, ценность жизни для обыкновенного, повседневного человека основана ис- ключительно на том, что он придает себе большее зна- чение, чем всему миру. Большой недостаток фантазии, которым он страдает, обусловливает то, что он не мо- жет вчувствоваться в другие существа и потому прини- мает в их судьбе и страданиях лишь минимальное уча- стие. Тот же, кто действительно способен на участие, должен был бы отчаяться в ценности жизни; если бы ему удалось охватить и ощутить совокупное сознание человечества, он разразился бы проклятием в адрес существования, – ибо человечество в целом не имеет никаких целей, следовательно, человек, созерцая жиз- ненный путь, мог бы найти в нем не утешение и под- держку себе, а только отчаяние. Если при всем, что он делает, он видит конечную бесцельность человека, то и его собственная деятельность приобретает в его гла- зах характер бесплодной траты сил. Сознавать же се- бя в качестве части человечества (а не только в каче- стве индивида) расточаемым, подобно тому как приро- да на наших глазах расточает отдельные цветки, есть

чувство, превышающее все другие. – Но кто способен на него? Конечно, только поэт; поэты же всегда умеют утешиться.

34

К успокоению. Но не становится ли вся наша фило- софия трагедией? Не становится ли истина враждеб- ной жизни и улучшению? Один вопрос, по-видимому, вертится у нас на языке и все же боится быть услы- шанным: можно ли сознательно пребывать в неправ- де? или, если это неизбежно, то не следует ли тогда предпочесть смерть? Ибо долга более не существует; мораль, поскольку она содержала долг, в такой же ме- ре ведь уничтожена нашим пониманием, как и религия. Познание может сохранить в качестве мотивов толь- ко удовольствие и страдание, пользу и вред; но в ка- кое отношение встанут эти мотивы к чувству истины? Ведь и они соприкасаются с заблуждениями (посколь- ку, как указано, симпатия и антипатия и их весьма не- справедливые оценки существенно определяют наше удовольствие и страдание). Вся человеческая жизнь глубоко погружена в неправду; отдельный человек не может извлечь ее из этого колодца, не возненавидя при этом из глубины души своего прошлого, не признавая нелепыми свои нынешние мотивы вроде мотива чести и не встречая насмешкой и презрением тех страстей, которые проталкивают его к будущему и к счастью в будущем. Правда ли, что для нас остается только ми-

росозерцание, которое в качестве личного результа- та влечет за собой отчаяние и в качестве теоретиче- ского результата – философию разрушения? – Я ду- маю, что в последующем действии познания решаю- щее значение имеет темперамент человека: столь же легко, как описанное последующее действие, возмож- ное у отдельных натур, я мог бы себе представить и иное, в силу которого возникла бы более простая и бо- лее чистая от аффектов жизнь, чем нынешняя, так что сперва, правда, по старой унаследованной привычке сохранили бы еще силу старые мотивы – более бур- ные страсти, – но постепенно они становились бы сла- бее под влиянием очищающего познания. Под конец мы стали бы жить среди людей и с самими собой, как среди природы, без похвалы, порицания, рвения, на- слаждаясь, как зрелищем, многим, чего доселе мы мо- гли только бояться. Мы освободились бы от напыщен- ности и не ощущали бы подстрекательства мысли, что человек – это не только природа или нечто большее, чем природа. Правда, для этого требуется, как сказа- но, хороший темперамент, крепкая, кроткая и в основе жизнерадостная душа, настроение, которое не должно было бы остерегаться козней и внезапных взрывов и в своих проявлениях было бы совершенно свободно от ворчащего тона и озлобленности – этих известных не- приятных качеств старых собак и людей, которые дол- го сидели на цепи. Напротив, человек, с которого в та-

кой мере спали обычные цепи жизни, что он продолжа- ет жить лишь для того, чтобы всё лучше познавать, – такой человек должен уметь без зависти и досады от- казываться от многого, и даже от всего, что имеет це- ну для других людей; его должно удовлетворять, как самое желанное состояние, такое свободное парение над людьми, обычаями, законами и привычными оцен- ками. Радость от такого состояния он охотно делит с другими, и, быть может, у него нет ничего иного, чем бы он мог поделиться – что, впрочем, есть еще одно лишение, еще одно лишнее отречение. Если, несмо- тря на это, от него потребуют большего, то он благо- желательно покачает головою, покажет на своего бра- та, свободного человека действия, и, быть может, не скроет некоторой насмешки: ибо «свобода» последне- го есть дело особое.

ОТДЕЛ ВТОРОЙ: К ИСТОРИИ МОРАЛЬНЫХ ЧУВСТВ

35

Преимущества психологического наблюдения. Что размышление о человеческом, слишком человеческом

– или, как гласит более ученое выражение, психологи-

ческое наблюдение – принадлежит к средствам, с по- мощью которых можно облегчить себе бремя жизни; что упражнение в этом искусстве дарует присутствие духа в трудных положениях и развлечения в скучной среде, – более того, что в самых тернистых и безотрад- ных полосах своей собственной жизни можно находить

поучения и чувствовать себя при этом немного лучше

– в это когда-то верили, это знали – в прежние века.

Почему это забыло наше столетие, где по крайней ме- ре в Германии и даже во всей Европе многие признаки свидетельствуют о бедности психологического наблю- дения? Это обнаруживается не в романах, повестях и философских размышлениях, ибо они создаются ис- ключительными людьми; более ясно это в оценке об- щественных событий и людей; но прежде всего искус- ство психологического анализа и синтеза отсутствует

во всех слоях общества, где много говорят о людях, но совсем не говорят о человеке. Почему же самый бога- тый и невинный материал для беседы остается неис- пользованным? Почему даже не читают больше вели- ких мастеров психологической сентенции? – Ибо, го- воря без всякого преувеличения, редко можно найти в Европе образованного человека, который читал бы Ларошфуко и близких ему по духу и искусству; и еще реже можно встретить человека, который знал бы их и не поносил. Но, вероятно, даже и такой необычный чи- татель получает от них гораздо меньше удовольствия, чем сколько должна была давать ему форма этих ху- дожников; ибо даже самый тонкий ум не в состоянии достойно оценить искусство шлифования сентенций, если он сам не воспитан для него и не соперничал в нем. Без такого практического опыта эту лепку и от- делку считают более легкой, чем она есть на самом деле: меткость и прелесть изречений не чувствуют до- статочно отчетливо. Поэтому нынешние читатели сен- тенций получают от них сравнительно незначительное удовольствие, почти ничтожную сладость, так что с ни- ми дело обстоит так же, как со средними людьми, рас- сматривающими камеи: они хвалят там, где не могут любить, и охотно готовы восхищаться, но еще охотнее убегают прочь.

36

Возражение. Или, может быть, суждению, что пси- хологическое наблюдение принадлежит к усладитель- ным, целебным и облегчающим средствам бытия, можно противопоставить обратное соображение? Мо- жет быть, люди достаточно убедились в неприятных последствиях этого искусства и теперь сознательно от- клоняют от него взоры тех, кто хотят воспитывать се- бя? В самом деле, известная слепая вера в благо- сть человеческой природы, врожденное отвращение к анализу человеческих действий, своего рода стыдли- вость перед обнаженностью души, быть может, дей- ствительно более желательны для общего блага че- ловека, чем это полезное в отдельных случаях свой- ство психологической дальнозоркости; и, быть может, вера в добро, в добродетельных людей и добродетель- ные поступки, в обилие безличной благожелательно- сти в мире сделала людей лучшими, поскольку она сделала их менее недоверчивыми. Когда с восторгом подражают героям Плутарха и испытывают отвраще- ние к тому, чтобы подозрительно доискиваться истин- ных мотивов их поступков, то это идет на пользу, прав- да, не истине, но благополучию человеческого обще- ства: психологическое заблуждение и вообще смут-

ность в этой области помогают прогрессу человечно- сти, тогда как познание истины, быть может, движет- ся вперед благодаря возбудительной силе гипотезы, которую Ларошфуко поставил во главе первого изда- ния своих «Sentences et maximes morales»: «Ce que le monde nomme vertu n'est d'ordinaire qu'un fantome forme par nos passions a qui on donne un nom honnete pour faire impunement ce qu'on veut». Ларошфуко и дру- гие французские мастера по части испытывания ду- ши (к которым недавно присоединился и немец, ав- тор «Psychologische Beobachtungen») походят на метко целящихся стрелков, которые всегда попадают в чер- ную точку – но в черную точку человеческой приро- ды. Их умелость возбуждает изумление, но под конец зритель, руководствующийся не духом науки, а духом человеколюбия, быть может, проклянёт искусство, ко- торое, по-видимому, внедряет в души людей чувства умаления и подозрительности.

37

Тем не менее. Но как бы ни обстояло дело с балан- сом актива и пассива, в современном состоянии опре- деленной специальной науки стало необходимым про- буждение морального наблюдения, и человечество не может избегнуть жестокого зрелища психологической прозекторской с ее скальпелями и щипцами. Ибо здесь повелевает та наука, которая спрашивает о происхо- ждении и истории так называемых моральных чувств и которая в своем дальнейшем развитии должна по- ставить и разрешить сложные социологические про- блемы, – прежняя философия совсем не знала по- следних и под самыми жалкими предлогами постоян- но избегала исследования происхождения и истории моральных чувств. Каковы были последствия этого – можно теперь обозреть весьма отчетливо, после того как на многих примерах было показано, что заблужде- ния величайших философов обыкновенно имеют сво- ей исходной точкой неверное объяснение определен- ных человеческих поступков и чувств – на основе, на- пример, ошибочного анализа так называемых неэго- истических поступков строится ложная этика, в угоду последней, в свою очередь, берутся в помощь рели- гия и мифологические чудища, и, наконец, тени этих

темных духов омрачают и физику, и все миросозерца- ние. Но если установлено, что поверхностность пси- хологического наблюдения ставила и вновь постоянно ставит человеческим суждениям и заключениям опас-

нейшие сети, то теперь необходима та выдержка в ра- боте, которая не устает собирать камень за камнем

и камешек за камешком, – необходимо воздержанное

мужество, чтобы не стыдиться такой скромной рабо- ты и бороться со всяким пренебрежением к послед- ней. Несомненно, что бесчисленные отдельные заме- чания о человеческом и слишком человеческом были

впервые открыты и высказаны в кругах общества, ко- торые привыкли приносить всякого рода жертвы не на- учному познанию, а остроумию и желанию нравиться;

и благоухание этой старой родины моралистической

сентенции – весьма соблазнительное благоухание – почти неразрывно связалось со всем этим родом по- добной литературы; так что в свою очередь ученый че- ловек непроизвольно обнаруживает некоторое недо- верие к этому роду и к его серьезности. Но достаточ- но только указать на его плоды: ибо уже теперь начи- нает обнаруживаться, какие серьезнейшие плоды вы- растают на почве психологического наблюдения. Како- во основное положение, до которого доходит с помо- щью своего режущего и рассекающего анализа один из смелейших и холоднейших мыслителей, автор кни- ги «О происхождении моральных чувств»? «Мораль-

ный человек, – говорит он, – стоит не ближе к ин- теллигибельному (метафизическому) миру, чем физи- ческий человек». Это положение, ставшее твердым и острым под ударами молота исторического познания, когда-нибудь, в каком-либо отдаленном будущем, по- служит, может быть, топором, который подсечет корень «метафизической потребности» людей, – больше ли за здравие, чем за упокой всеобщего блага, – кто бы мог ответить на это? – но во всяком случае как положение, чреватое самыми значительными последствиями, од- новременно и страшное, и плодотворное, и смотрящее на мир тем двойным ликом, который присущ всем ве- ликим познаниям.

38

В каком смысле полезно. Итак, пусть останется не- решенным вопрос, приносит ли психологическое на-

блюдение больше пользы или больше вреда для лю- дей; достоверно только то, что оно необходимо, пото- му что наука не может обойтись без него. Наука же во- обще не считается с последними целями, точно так же, как не считается с ними природа; напротив, подобно тому как последняя осуществляет иногда вещи высо- чайшей целесообразности без всякого сознательного намерения, так и истинная наука, которая есть подра- жание природе в понятиях, будет иногда, а может быть

и часто, содействовать пользе и благополучию людей

и достигать целесообразного, но также без сознатель-

ного намерения. А если кому при дуновении такого миросозерцания повеет холодком на душу, тот, вероятно, несет в себе самом слишком мало огня; стоит лишь ему оглянуться, как он заметит болезни, которым потребны ледяные компрессы, и людей, которые настолько «слеплены» из пламени и духа, что они едва ли могут найти для себя где-либо достаточно холодный и режущий воздух. Больше: подобно тому как слишком серьезные лично- сти и народы имеют потребность в легкомысленных

вещах, – подобно тому как другие, слишком подвиж- ные и возбудимые, по временам нуждаются для своего здоровья в гнетущем бремени, – так и мы, более духов- ные люди эпохи, которая явно все более объемлется пламенем, – не должны ли мы хвататься за все сред- ства тушения и охлаждения, какие только существуют, для того чтобы остаться по крайней мере столь же по- стоянными, скромными и умеренными, каковыми мы были до сих пор, и, таким образом, когда-нибудь при- годиться для того, чтобы служить этой эпохе зеркалом и орудием самосознания? —

39

Басня об интеллигибельной свободе. История чувств, с помощью которых мы делаем кого-либо от- ветственным, т. е. так называемых моральных чувств, протекает в следующих главных фазах. Сперва от- дельные действия называют хорошими или дурными совершенно независимо от их мотивов, а исключитель- но в силу их полезных или вредных следствии. Но вскоре забывают о происхождении этих обозначений и мнят, что самим поступкам, без отношения к их след- ствиям, присуще качество «хороших» и «дурных»; это – та же ошибка, в силу которой язык обозначает ка- мень, как твердый сам по себе, или дерево, как зеле- ное само по себе; то, что есть следствие, принимает- ся за причину. Затем качество хорошего или дурного вкладывают в мотивы и сами действия рассматривают как нравственно неопределенные. Идут еще дальше и предикат добра или зла приписывают уже не отдель- ному мотиву, а всему существу человека, из которого произрастает мотив, как растение из почвы. Так пооче- редно человека делают ответственным сперва за ре- зультаты его действий, затем за его поступки, затем за его мотивы и, наконец, за его существо. Но в за- ключение обнаруживается, что и это существо не мо-

жет быть ответственно, поскольку оно всецело есть не- обходимое следствие и произрастает из элементов и влияний прошедших и настоящих условий; что, следо- вательно, человек не ответствен ни за что – ни за свое существо, ни за свои мотивы, ни за свои поступки, ни за результаты своих действий. Таким образом позна- ется, что история моральных чувств есть история за- блуждения – заблуждения об ответственности, кото- рое, в свою очередь, покоится на заблуждении о сво- боде воли. – Шопенгауэр, напротив, умозаключал сле- дующим образом: так как известные поступки возбу- ждают недовольство («сознание вины»), то должна су- ществовать ответственность; ибо для этого недоволь- ства не было бы никакого основания, если бы не толь- ко все человеческие действия совершались с необхо- димостью – как они совершаются фактически, а так- же и по мнению этого философа, – но если бы и сам человек в этой необходимости исчерпывал все свое существо, – что Шопенгауэр отрицает. Из факта это- го недовольства Шопенгауэр считает возможным вы- вести свободу, которую человек каким-то образом дол- жен был иметь, правда, не в отношении поступков, но в отношении своего существа – следовательно, сво- боду быть тем или иным, а не поступать так или ина- че. Из esse, из сферы свободы и ответственности сле- дует, по его мнению, operari, сфера строгой причин- ности, необходимости и безответственности. Хотя ука-

занное недовольство, видимо, относится к operari – и постольку оно ошибочно, – но на самом деле оно от- носится к esse, которое есть деяние свободной воли, первопричина существования индивида: человек ста- новится тем, чем он хочет стать, его воля предшеству- ет его бытию. – Здесь совершается ошибка: из фак- та недовольства умозаключают к правомерности, к ра- зумной допустимости этого недовольства; и, исходя из этой ошибки, Шопенгауэр приходит к своему фанта- стическому выводу о так называемой интеллигибель- ной свободе. Но недовольство после деяния совсем не должно быть разумным; и оно даже несомненно не- разумно, ибо основано на ошибочном допущении, что действие именно не должно было последовать необ- ходимо. Итак, вследствие того, что человек считает се- бя свободным, а не вследствие того, что он действи- тельно свободен, он ощущает раскаяние и угрызения совести. – Кроме того, это недовольство есть нечто, от чего можно отучиться; у многих людей его и совсем нет в отношении действий, при которых многие другие лю- ди его испытывают. Явление это весьма изменчивое, зависящее от развития нравов и культуры и, быть мо- жет, существует сравнительно лишь недавно в миро- вой истории. – Никто не ответствен за свои дела, никто не ответствен за свое существо; судить – значит быть несправедливым. Это сохраняет силу, даже когда лич- ность судит сама себя. Указанное положение ясно, как

солнечный свет, – и все же тут каждый предпочтет вер- нуться в тень и в неправду – из страха перед послед- ствиями.

40

Сверх-зверь. Зверь в нас должен быть обманут; мо- раль есть вынужденная ложь, без которой он растер- зал бы нас. Без заблуждений, которые лежат в осно- ве моральных допущений, человек остался бы зверем. Теперь же он признал себя чем-то высшим и поставил над собой строгие законы. Поэтому он ненавидит бо- лее близкие к зверству ступени; этим объяснимо гос- подствовавшее некогда презрение к рабу, как к недо- человеку, как к вещи.

41

Неизменный характер. Что характер неизменен – это в строгом смысле слова неверно; напротив, это из- любленное утверждение означает лишь, что в течение краткой продолжительности жизни человека воздей- ствующие мотивы не могут задевать достаточно глубо- ко, чтобы стереть запечатлевшиеся черты многих ты- сячелетий. Но если мы вообразим себе человека вось- мидесятитысячелетнего возраста, то в нем мы имели бы даже абсолютно изменчивый характер, так что из него постепенно развивалось бы множество различ- ных индивидов. Краткость человеческой жизни склоня- ет ко многим ошибочным утверждениям о свойствах человека.

42

Порядок благ и мораль. Принятый некогда порядок ценности благ, смотря по ому, хочет ли того или ино- го низший, более высокий или высший эгоизм, опре- деляет теперь нравственность или безнравственность стремлений. Предпочитать низкое благо более цени- мому (например, чувственное наслаждение здоровью) считается безнравственным, как и предпочитать благо- получие свободе. Но порядок ценности благ непостоя- нен и неодинаков во все времена; если кто-либо пред- почитает месть справедливости, то по мерилу преж- ней культуры это нравственно, по мерилу нынешней – безнравственно. «Безнравственно» означает, следо- вательно, что кто-либо ещё не ощущает или ощущает ещё недостаточно сильно более высокие, тонкие, ду- ховные мотивы, которые привносит каждая новая куль- тура; оно означает отсталость, но подразумеваемое здесь различие – всегда лишь различие в степени. – Сам же порядок ценности благ устанавливается и из- меняется не на основании моральных точек зрения; но всякий раз, как он определённым образом устано- влен, он решает, нравственно ли известное действие или безнравственно.

43

Жестокие люди как отсталые. Люди, которые теперь жестоки, должны рассматриваться как сохранившиеся ступени прежних культур: горный хребет человечества обнаруживает здесь более глубокие наслоения, кото- рые в других случаях остаются скрытыми. У отсталых людей мозг благодаря всевозможным случайностям в ходе наследования не получил достаточно тонкого и многостороннего развития. Они показывают нам, чем мы все были, и пугают нас; но сами они столь же мало ответственны, как кусок гранита за то, что он – гранит. В нашем мозге должны находиться рубцы и извилины, которые соответствуют такому душевному складу, по- добно тому как в форме отдельных человеческих орга- нов, говорят, содержатся следы, напоминающие усло- вия жизни рыб. Но эти рубцы и извилины уже не обра- зуют русла, по которому движется поток наших ощуще- ний.

44

Благодарность и месть. Основание, почему могуще- ственный человек склонен к благодарности, состоит в следующем. Его благодетель своим благодеянием как бы незаконно вторгся в сферу могущественного чело- века и нарушил её границы; в виде возмездия послед- ний в свою очередь вторгается в сферу благодетеля посредством акта благодарности. Это есть более мяг- кая форма мести. Не получив удовлетворения в бла- годарности, могущественный человек показал бы се- бя бессильным и впредь считался бы таковым. Поэто- му каждое хорошее общество – а это первоначально всегда означает общество могущественных – ставит благодарность в число первых обязанностей. – Свифт бросил реплику, что люди благодарны в той же мере, в какой они склонны к мести.

45

Двойная предыстория добра и зла. Понятие добра и зла имеет двойную предысторию, а именно, во-пер- вых, в душе господствующих родов и каст. Кто в со- стоянии отплачивать добром за добро и злом за зло и кто действительно чинит возмездие, т. е. бывает бла- годарным и мстительным, тот называется хорошим; кто бессилен и не может совершать возмездия, при- знаётся дурным. В качестве хорошего принадлежишь к «хорошим», к общине, которая обладает корпоратив- ным чувством, ибо все члены её связаны между собою инстинктом возмездия. В качестве дурного принадле- жишь к «дурным», к толпе бессильных людей, лишён- ных корпоративного чувства. Хорошие суть каста, дур- ные – масса, подобная пыли. Добро и зло означают в течение известного времени то же, что знатность и ни- чтожность, господин и раб. Напротив, врага не счита- ют дурным: он способен к возмездию. Троянцы и гре- ки у Гомера одинаково хороши. Не тот, кто причиняет нам вред, а только тот, кто возбуждает презрение, счи- тается дурным. В общине хороших добро наследует- ся; дурной не может вырасти из столь хорошей почвы. Если тем не менее кто-либо из хороших делает нечто недостойное хорошего, то прибегают к увёрткам: ви-