Вы находитесь на странице: 1из 160

Арнольд МЕРИ:

Галина Сапожникова

ПОСЛЕДНИЙ
ЭСТОНСКИЙ

ГЕРОЙ
Судьба человека как путеводитель по новейшей истории
Галина Сапожникова

Арнольд МЕРИ:
последний эстонский герой

Судьба человека
как путеводитель по новейшей истории

Таллин
2009
Галина САПОЖНИКОВА
Арнольд МЕРИ: последний эстонский герой
Судьба человека как путеводитель по новейшей истории

Редактор-составитель — Олег САМОРОДНИЙ
Художественное оформление, обложка — Владимир ШАСТИН
Корректура — Светлана КУЗНЕЦОВА

Таллин: Impressum; SKP Media, 2009. — 160 с.


ISBN 978–9949–18–456–9

Эта книга не только и не столько о яркой судьбе Героя Советско-


го Союза Арнольда Мери, немало повидавшего на своем веку, про-
шедшего сквозь огонь, воду и медные трубы. Это повествование о
целой эпохе, рассказанное человеком, который оказывался на са-
мых крутых изломах истории Эстонии XX и ХХI века.
Нередко историю называют «образом прошлого», которому с
годами свойственно видоизменяться под воздействием политиче-
ской суеты текущего момента. Поэтому для нас столь ценны и важ-
ны свидетельства непосредственного участника событий, нередко
трагических, перемалывавших жизни целых поколений.
Арнольд Мери никогда не претендовал на истину в последней
инстанции. Как и любой человек, он мог ошибаться или же идти
на уступки под влиянием неблагоприятных обстоятельств. Но одно
можно сказать точно: Арнольд Мери никогда не врал, всегда ста-
рался говорить правду и, когда мог, помогал людям, попавшим в
трудную ситуацию.
А еще Арнольд Мери никогда не прогибался перед властями
предержащими, за что нередко в жизни страдал. Он служил только
той власти, которую считал справедливой. При этом никогда и ни-
кому не прислуживал. За это его многие не любили. Но именно по-
этому он и снискал уважение многих и многих людей — как в Эсто-
нии, так и далеко за ее пределами.

© Международный медиа-клуб IMPRESSUM, 2009


© Издательский дом SKP MEDIA, 2009
ОТ АВТОРА

Мы с ним так и не договорили…


Встречались десятки раз, я приезжала в гости, вклю-
чала диктофон, понимая, что вместе с Арнольдом Мери
уйдет Вселенная, и пока не поздно, надо ловить и запи-
сывать каждое его слово. Задавала свои вопросы, но на
самом деле ситуацией управлял он, а не я. Увести его в
сторону от главной темы разговора было невозможно:
Мери спокойно вел свою линию, четко произнося давно
обдуманные фразы. Как будто не говорил, а читал по на-
писанному.
Увы, в последнее время читать он уже не мог. Писать — 
тем более. Общаясь с ним на протяжении нескольких
последних лет, я не раз его спрашивала: «Арнольд Кон-
стантинович, а почему бы Вам не написать книгу? Это же
просто фантастика — какую Вы невероятную прожили
жизнь!»
Он посмеивался, отбиваясь легкомысленным: «Да кому
это нужно?»... Но на самом деле причина отказа была
в другом. Он начинал писать книгу, но закончить ее не
успел. Ослеп. А перепоручать никому не хотел. Но не
было случая, чтобы он хотя бы раз отказался от интер-
вью! Может быть, просто понимал, что ускользающая от
него жизнь не оставляет других вариантов борьбы, кро-
ме этого?...
В последнюю с ним встречу мне удалось уговорить
его опубликовать стенограммы наших долгих бесед
за последние несколько лет. Я его все-таки убедила, что
это важно — впечатать в вечность ту версию Истории,
которую он творил сам, чтобы у доморощенных истори-
ков местного розлива не было повода и возможности ее


переиначить. Он согласился, грустно добавив: «Поздно.
Я вам еще НИ-ЧЕ-ГО не сказал»...
Мы договорились встретиться еще, и не раз, и обяза-
тельно договорить. Но вмешались обстоятельства: сва-
ливший меня в те дни грипп, который ни в коем случае
нельзя было нести в дом к умирающему человеку. И тог-
да нам с дочерью Арнольда Константиновича, Наташей,
пришлось принять нелегкое решение: оставить все как
есть. Чтобы на одну болезнь не наложилась другая и
не сократила ему последние дни, и чтобы с ним успели
встретиться другие мои коллеги — Олег Беседин, сняв-
ший об Арнольде Мери фильм, и Леонид Велехов, напи-
савший прекрасный прощальный очерк. Мы не прости-
лись... И для меня он так и остался навсегда стоять на по-
роге своего дома в Нымме, обнимая жену. Еще веселый и
живой — вот что важно.
Внучка Арнольда Константиновича, Настя, с которой
мы встретились на следующий день после того, как ее дед
стал смотреть на нас из другого мира, рассказала мне за-
бавную вещь: примерно за четыре дня до смерти, уже бу-
дучи в полузабытьи, он вдруг открыл глаза и хитро про-
изнес следующую странную фразу: «Я всегда буду на пол-
шага впереди них»...
Смысл ее дошел до меня на следующий день после
того, как его не стало. Когда таллинский аэропорт тор-
жественно назвали именем его двоюродного брата, экс-
президента Эстонии Леннарта Мери. Ожидалось, что об
этом событии должен будет говорить весь мир. А мир в
этот день, и во все последующие, говорил совсем о дру-
гом Мери. О Герое Советского Союза, Солдате, которого
не удалось свалить никому — ни гитлеровской пуле, ни
НКВД, ни эстонской прокуратуре, затеявшей год назад
позорный суд по надуманному обвинению в «геноциде»,
которого не было.
Именно поэтому международный медиа-клуб «Им-
прессум» и издательство «Комсомольской правды» в Се-
верной Европе» решили издать эту книгу. В нее, конечно,
вошла не вся история жизни Арнольда Мери — лишь та


ее часть, которую он успел надиктовать. Возможно, впо-
следствии некоторые фамилии будут уточнены, главы до-
писаны, а само издание дополнено. Мы очень спешили
(целая творческая команда: Олег Самородний, Игорь Те-
терин, Леонид Максимов, Владимир Шастин, Светла-
на Кузнецова и другие) и создали эту книгу всего за три
недели — чтобы успеть ее выпустить к Дню Победы, кото-
рый у нас всегда ассоциировался с Арнольдом Мери и ко-
торый в этом году пройдет без него... Мы успели! А это зна-
чит, что мы опять не одни.

Галина САПОЖНИКОВА


Автобиография

Я, Мери Арнольд Константинович, родился 1 июля


1919 года в городе Таллине (Эстония). Отец, Константин
Оттович, по национальности эстонец, временами ра-
ботал служащим, временами был мелким предприни-
мателем. Мать была обрусевшей петербургской немкой.
В 1926 году родители вместе со мной выехали в Югос-
лавию, где отец в городах Скопле, Белграде, Дубровнике
ремесленничал, работал поваром, два года — управля-
ющим маленького пансионата. Я окончил югославскую
русскоязычную гимназию в Белграде, основанную для
обучения детей белоэмигрантов.
В 1938 году семья вернулась на жительство в Эсто-
нию, где я, проработав полгода учеником слесаря на ма-
шиностроительном заводе в Таллине, осенью 1939 года
был призван на срочную службу в эстонскую буржуаз-
ную армию. Сочувственно встретив революционные со-
бытия июня–июля 1940 года и по собственной инициа-
тиве приняв в них некоторое участие, я был вовлечен в
ряды коммунистического союза молодежи Эстонии, из-
бран в июле месяце 1940 года в состав Таллинского гор-
кома КСМ Эстонии. Моей основной задачей было созда-
ние комсомольских организаций в частях эстонской ар-
мии, которая к тому времени уже была переименована в
Народную армию. После преобразования в октябре ме-
сяце 1940 года Народной армии в 22-й территориальный
корпус РККА, я вернулся дослуживать срочную службу в
415-й отдельный батальон связи 22 СК, где был назна-
чен помощником политрука учебной роты и избран се-
кретарем комсомольской организации батальона (а за-
тем и заместителем секретаря).


В начале Великой Отечественной войны, когда корпус
принимал участие в ожесточенных оборонительных боях
на дальних подступах к Ленинграду в полосе от Пскова до
Старой Руссы, 17 июля 1941 года на подступах к станции
Дно при внезапном прорыве фашистов к расположению
штаба корпуса и возникшей панике я по собственной
инициативе создал на направлении главного удара про-
тивника оборону штаба корпуса и возглавил ее — несмо-
тря на полученные в течение нескольких часов четыре
ранения — до прекращения атак на расположение штаба.
15 августа 1941 года указом Президиума Верховного Со-
вета СССР мне было присвоено звание Героя Советского
Союза.
После выхода из госпиталя проучился несколько меся-
цев в военном училище и, согласно своему рапорту, был
направлен в новоформируемые эстонские национальные
части РККА, в составе которых сперва в должности по-
мощника начальника политотдела по работе с комсомо-
лом и молодежью 249-й Эстонской Стрелковой Дивизии,
а затем 22-го Эстонского Стрелкового Корпуса принимал
в 1942–1944 годах участие в боях за освобождение горо-
дов Великие Луки, Невель, Новосокольники, Нарва и тер-
ритории Эстонской ССР. Заканчивал войну, участвуя в
боях по освобождению Курляндии в марте–мае 1945 года
(Калининский, Первый Прибалтийский и Ленинградский
фронты). Был награжден орденом Отечественной войны
II степени и двумя орденами Красной Звезды.
Был включен в состав участников Парада Победы 1945
года в качестве ассистента при транспаранте Ленинград-
ского фронта, однако еще до парада был демобилизован
в связи с назначением на работу I секретарем ЦК ЛКСМ
Эстонии, в качестве которого проработал до направле-
ния на учёбу в ВПШ при ЦК ВКП(б), в Москву, осенью
1949 года. В 1946 году был избран депутатом Верховного
Совета СССР, в 1949 году — членом ЦК ВЛКСМ и ЦК КП(б)
Эстонии. За годы комсомольской работы был награжден
вторым орденом Ленина и орденом Трудового Красного
Знамени.


На основании клеветнических материалов, представ-
ленных органами Госбезопасности, с 1948 по 1951 год был
неоднократно под следствием партийных и комсомоль-
ских органов различного уровня. В декабре 1951 года ре-
шением КПК при ЦК ВКП(б) был исключен из рядов пар-
тии по политическим мотивам, отчислен из ВПШ при
ЦК ВКП(б), а впоследствии лишен звания Героя Совет-
ского Союза и других правительственных наград. Вер-
нувшись в Эстонию и поступив на работу столяром на
мебельную фабрику, я вскоре убедился в наличии явных
признаков приближающегося ареста и поэтому выехал
вместе с семьей в город Горно-Алтайск Алтайского края,
где работал сперва техноруком местной мебельной фа-
брики, а затем учебным мастером в Педагогическом ин-
ституте.
В 1956 году по моей апелляции XX съезду КПСС была
проведена полная проверка моего партийного дела, и я
был восстановлен в рядах партии с сохранением перво-
начального партийного стажа. Президиумом Верховного
Совета было также отменено решение о лишении меня
звания Героя Советского Союза и других правительствен-
ных наград. После восстановления в рядах партии и окон-
чания заочно ВПШ при ЦК КПСС работал в Горно-Алтай-
ском пединституте преподавателем политэкономии.
В 1960 году вернулся на жительство в Эстонию, где
работал в 1961–79 годах заместителем, а затем пер-
вым заместителем министра просвещения, по совмести­
тельству — преподавателем политэкономии в Таллин-
ском Политехническом институте, а на общественных
началах — ответственным секретарем республиканского
Комитета защиты мира. С 1979 года до ухода на пенсию в
1989 году работал председателем Президиума Эстонско-
го общества дружбы и культурных связей с зарубежными
странами. За 60-е — 80-е годы был награжден орденом
«Знак Почета», вторым орденом Трудового Красного Зна-
мени и орденом Дружбы народов, избирался членом ЦК
КПЭ и депутатом Верховного Совета ЭССР, членом пре-
зидиума Советского комитета защиты мира.


В пенсионное время являюсь членом президиума Тал-
линского общества участников Второй мировой войны,
а с прошлого года — председателем республиканского
Общественного союза против неофашизма и межнаци-
ональной розни. Был участником всех юбилейных па-
радов Победы и в числе гостей Президента РФ на празд-
никах Победы 2001 и 2002 года.
Женат на Екатерине Тимофеевне Курмаевой (Мери)
с октября 1942 года, имел 2 дочерей, в настоящее вре-
мя — 2 внуков и 3 правнуков.
Сейчас дожидается рассмотрения в суде обвинение,
подготовленное охранной полицией Эстонской Респу-
блики, о моем якобы участии в геноциде эстонского на-
рода, основанное на том, что в 1949 году я был направ-
лен в один из уездов республики уполномоченным ЦК КП
Эстонии для контроля за законностью действий органов
Госбезопасности при высылке за пределы республики так
называемых кулацких и антиправительственных элемен-
тов и членов их семей. Естественно, что к контролю за их
действиями я допущен ими не был.

28 марта 2005 года


/А. Мери/


Содержание

Часть перBая.
Начало..........................................................................13

«Болезнью национализма заражен не был»


Эмиграция. Детство. Югославия....................................15

«Стало ясно, что скоро начнется


кровопускание»
Возвращение в Эстонию. Смена власти.
Запах войны ................................................................... 24

Часть Bторая.
Bойна ........................................................................... 35

«Жизнь была спокойная, тыловая»


Ленинград. Свои. Долгая дорога в ад ............................ 37

«У раненых не выдерживали нервы»


Подвиг. Ранения. Звезда Героя ...................................... 44

«Я был воспитан на тургеневском отношении


к женщине»
Мобилизация. Новый эстонский корпус. Катя ............. 52

«Немцы отступали, но это не исключало боев»


Освобождение Таллина. Захоронение
на Тынисмяги. Победа!.................................................. 59
Часть третья.
Мирная жизнь .......................................................... 81

«Если я говорю спасибо — 


значит, знаю за что благодарю»
Письмо Берии. Георг Мери.
Покушение на Гитлера .................................................. 83

«Если бы не было этой высылки — 


была бы большая кровь»
Мартовские депортации. Хийумаа.
Николай Каротамм ........................................................ 88

«Не пора ли с этим Мери кончать?»


Проблемы с Госбезопасностью. Следствие.
Эстонское дело . ............................................................. 95

«Исключить из партии
по политическим мотивам»
КПК. Горный Алтай. Возвращение звезды .................. 108

Часть четBертая.
Bторая республика ................................................ 117

«Я сам выбрал этот путь и сам по нему шел»


Оккупация, которой не было.
Обвинение в геноциде. Пикет против НАТО .............. 119

«Нужен был мордобой. Крупный!»


Бронзовый солдат. 9 мая. Победа? .............................. 128

«Люди ошибаются, думая,


что они создают время»
Глобализация. Развал СССР. Конец истории .............. 133
Часть пятая.
Финал ........................................................................ 139

«Мы должны посмотреть на его


жизненный путь с позиции будущего».
Андрей ЗАРЕНКОВ, секретарь
Антифашистского комитета Эстонии ..................... 141

«Я повидал много, и умирать не боюсь»


Памяти друга
Владимир МЕТЕЛИЦА,
председатель Эстонского объединения
ветеранов II мировой войны ........................................ 146

«Он был сыном и пасынком века


одновременно»
Леонид ВЕЛЕХОВ, журналист газеты
«Совершенно секретно» ................................................ 152
Часть первая
НАЧАЛО
«Болезнью национализма заражен не был»

«Болезнью национализма
заражен не был»
Эмиграция. Детство. Югославия

— Моего отца звали Константин Оттович Мери. Ро-


дился он в России, в Шлиссельбурге. Вернулся в Эсто-
нию вместе с матерью примерно в 1903 году. Половину
среднего образования получил в России, а потом уже
заканчивал гимназию в Эстонии, но тоже на русском
языке. Поэтому для него русский был вторым языком,
а родным он, конечно, все-таки считал эстонский.
Отец был старше брата Георга (отец экс-президента
Эстонии Леннарта Мери — Авт.), или — как его называ-
ли дома — Жоржа, на десять лет. Родители отца, мои баб-
ка и дед, разошлись. Дед остался сельским механиком
и мельником в каком-то имении на берегу Онежского
озера, а бабка вместе с детьми вернулась в Эстонию.
После окончания гимназии отец поступил в Тартуский
университет. Насколько я понимаю, он ушел из универ-
ситета потому, что надо было зарабатывать деньги, что-
бы дать возможность учиться Жоржу. В начале 1920-х
годов, в детстве, я знал Жоржа как товарища моих дет-
ских игр. По-моему, он временами даже жил у нас...
Во всяком случае, он был очень близким членом семьи.
В молодости мой отец был спортсменом номер один
в Эстонии. Абсолютный чемпион по легкой атлетике,
занимавший несколько лет подряд первые места во
многих соревнованиях! Политикой он не интересовал-
ся совершенно. Презирал, можно сказать, политику.
Но как приличный человек считал себя, естественно,
демократом-пацифистом, европейцем и космополитом.

15
Часть I. Начало

На государство смотрел как на паразита, существующего


за счет общества. И болезнью национализма абсолютно
не был заражен. Я не могу назвать его интернационали-
стом, потому что в наши времена это стало словом не-
приличным.
— Вы назвали национализм болезнью — значит, как
и любая болезнь, он излечим? И эстонский национа­
лизм — в том виде, в котором мы его наблюдаем се­
годня — тоже?
— В общем смысле он, конечно, неизлечим, потому
что существуют определенные обстоятельства, которые
вызывают обострения этого чувства. За последние де-
сятилетия все было сделано именно для того, чтобы
нормальное чувство превратилось в болезненное яв-
ление национализма. Нормальное, присущее человеку
чувство болезнью не является.
Впервые отец пошел на государственную работу по-
сле февральской революции 1917 года в горсовет, где
ведал проблемами продовольственного снабжения на-
селения Таллина. В январе или феврале 1918 года, когда
перед заключением Брестского мира немцы затеяли оче-
редное наступление на Эстонию, он вместе со всем со-
ветским активом эвакуировался на территорию России.
Но в 1918 году он оказался вместе с моей матерью,
Ольгой Федоровной Дандорф, уже в Вильно (пожени-
лись они то ли в Петрограде, то ли в Москве) и там за-
болел сыпняком. Пока лежал в больнице, город захвати-
ли белополяки, а когда выздоровел, то от России Виль-
но был уже отгорожен каменной стеной. И он поехал в
Эстонию.
Не было собаки в Таллине (не говоря уже о ком-то
другом), ему не знакомой. На банкноте эстонского бан-
ка было четыре подписи — и все подписи друзей его
юности. Он знал всех и вся!
Я помню эстонские картинки детства: где-то в 1923
году мы жили на Тартуском шоссе. Помню декабрьское
вооруженное восстание в Эстонии 1924 года. Мне тог-
да было пять лет, но я очень хорошо все запомнил, по-

16
«Болезнью национализма заражен не был»

тому что это было резкое нарушение существовавшего


уклада. Помню дворников, которые выглядывали на
улицы из-за запертых калиток, потому что ночью была
стрельба. Помню, как летом жили на даче на речке
Пирита.
Домашним языком у нас был русский. Мать у меня
русская, вернее, поколениями обрусевшая немка. Во вся-
ком случае в детстве у нее в семье домашним языком
был русский. А восстановилась она как немка, обуча-
ясь в Петербурге в знаменитом Петершульце. В Эсто-
нию она впервые попала в конце 1918 года вместе
с моим отцом, выйдя за него замуж, и, конечно, эстон-
ским языком не владела. Немножко говорила, но не
в такой степени, чтобы семейным языком считать
эстонский.
В 1926 году отец уехал из Эстонии в Югославию
абсолютно без всяких средств. Без денег. Без ничего.
Мне тогда было шесть лет.
— А почему уехал?
— Не так это просто объяснить. Наверное, сказались
некоторые черты авантюрности в его характере. Здесь
ему было тесно. Он хотел выехать в Канаду, но для это-
го нужно было иметь серьезную материальную основу,
а таковой не было. И просто из-за совпадения некото-
рых обстоятельств мы поехали в Югославию. У отца
был то ли знакомый, то ли приятель, женатый на югос-
лавке. Он, поддавшись уговорам жены, уехал с ней и от-
туда присылал письма, где очень расхваливал природу
и существовавшие там возможности.
— Отец уезжал временно или навсегда?
— По-моему, он не очень задавался этим вопросом.
Эстония была страной очень упорядоченной, а ему
это не нравилось. Ему нужны были острые ощущения,
а здесь этого не было. Стало скучно, вот и все. Снялся и
поехал в Югославию, прихватив с собой жену и сына.
После окончания Первой мировой войны, в которой
Югославия принимала участие, было создано королев-
ство сербов, хорватов и словенцев. Когда мы приехали

17
Часть I. Начало

туда, то это королевство еще существовало. Но очень


быстро приняли новую конституцию, по которой госу-
дарство было переименовано в Югославию.
Первые годы мы жили в Скопле (в то время он на-
зывался СкопЛЕ, а теперь СкопЬЕ), то есть в городе, ко-
торый сейчас сделали столицей Македонии. Вообще-то,
когда мы там жили, мы не знали, что живем в Македо-
нии, и что вокруг не сербы, а македонцы. Я подозреваю,
что они сами тогда этого тоже не знали...
Правда, население было чрезвычайно пестрое. Ско-
пле делится рекой Вардара на две большие, примерно
равные по величине части: на сербскую и турецкую.
Но дело в том, что турками в Югославии называли не
этнических турок (потому что их в Югославии почти не
было), а мусульман. Поэтому считалось, что в Македо-
нии, где мусульман было немало, много турок, и вос-
точная часть Скопле была турецкой: минареты, заборы,
отсутствие окон на улицу и прочее — все чисто магоме-
танское, так сказать. А сербская часть включала в себя
еще еврейские и цыганские кварталы.
Югославия не ждала нас с распростертыми объяти-
ями. В Скопле никакую работу отец не нашел, переби-
вался всякими случайными работами: то приноровился
делать абажуры, то настропалился мастерить дамские
шляпки, которые украшал расписанными масляными
красками цветами и пейзажами.
Дела у него никогда хорошо не шли. В Эстонии он
тоже занимался многими вещами. Одно время возил
в Финляндию яблоки. В то время яблок в Финляндии
было мало из-за климата, а в Эстонии, наоборот, ябло-
невых садов было полным-полно. Вот он и закупал по
хуторам яблоки, загружал нанятый парусник и прода-
вал эти яблоки в Финляндии. Потом имел что-то вро-
де мастерской по окраске тканей. Мама же была спе-
циалистом по трикотажному делу. В те годы в Таллине в
каждой подворотне открывался магазин, в отношении
которого совершенно ясно можно было сказать, что он
прогорит. В точности как сейчас...

18
«Болезнью национализма заражен не был»

В Югославии и шляпное, и абажурное дело обеспе-


чивали минимальное пропитание. Потом отец открыл
столовую домашних обедов в так называемом «рус-
ском доме». В Югославии была очень большая колония
русских эмигрантов. Остатки белогвардейских армий
сначала эвакуировались в Турцию, потом начали пе-
ребираться кто куда, а после революционных событий
1921–1922 года в Болгарии стали массово переезжать
из Болгарии в Югославию, а из Югославии растекать-
ся по всему белому свету (в особенности те, у кого за
душой что-то было): во Францию, в США. Кинофильм
«Бег» о жизни эмигрантов, огороженной занавесками,
в Стамбуле, в какой-то крепости — абсолютная правда.
Я колонию русских в Дубровнике именно в этих «казе-
матах» и запомнил: им тоже была отведена старая кре-
пость, они отгородились занавесями, каждый себе соз-
дал свою каморку и так жил. И эта торговля на улицах
Стамбула, и тараканьи бега — все действительно взято
прямо из жизни, я это видел.
Мы двенадцать лет прожили в Югославии. Вся-
кое было... Были и долгие периоды голодания — не об-
разно говоря, а в самом буквальном смысле: когда я,
мальчишка, стоял у витрин, смотрел на продукты, вы-
ставленные в этих витринах, и у меня текли не толь-
ко слюни, но и слезы... Столовая, открытая отцом,
себя не окупала, еле-еле концы с концами сводили.
Но главное — появились знакомства, которые дали отцу
возможность открыть ресторан. Правда, через два года
и этот ресторан благополучно прогорел... Он был сде-
лан в традициях лучших петербургских рестораций,
со скидкой (естественно!) на эмигрантское житье.
Петербургский дух выражался, например, в том, что в
вестибюле стояло чучело медведя — ведь в Петербур-
ге тоже был ресторан «Медведь», где стояло чучело.
Шеф-повар у нас был Аракелов, работавший до рево-
люции в знаменитом петербургском ресторане. Ну, а
что касается «стамбульской скидки», то она выража-
лась в том, что медведь был наполовину изъеден молью,

19
Часть I. Начало

а Аракелов был беспробудным пьяницей... Примерно


три четверти рабочего времени он был в состоянии
только давать указания отцу, который сам варил ресто-
ранные кушанья и под руководством этого Аракелова
стал поваром. Помню, родственник из Таллина как-то
прислал нам посылку с несколькими банками килек.
Посетители ресторана были от них в восторге, а потом
страшно возмущались, что кильки подавались очищен-
ными, без голов и кишок. Мол, такое добро выкидыва-
ют в помойное ведро! Поэтому на следующий день в ре-
сторанном буфете по очень низкой цене продавались
килечные головы и кишки.
Отпрысков графов и князей в Скопле не было, потому
что такой медвежий угол создан не для знаменитостей.
Но я, например, своими глазами видел генерала Шкуро.
Это было в Белграде. Мне показали один раз: вот сидит
компания во главе с генералом Шкуро.
Пятнадцатилетним учеником белградской гимна-
зии я стоял в шеренге, отгораживающей тротуар от
мостовой, по которой проходила похоронная процес-
сия короля Александра, убитого в 1934 году в Марселе
вместе с министром иностранных дел Франции Барту
накануне решающих переговоров о создании так на-
зываемого «Восточного пакта». Они были одними из
последних европейских политиков того времени, ис-
кренне стремившихся создать систему «коллективной
безопасности» против угрозы фашистской агрессии.
Именно за приверженность этой политике они вместе
с королем Александром были убиты бандой террори-
стов, организованной Германией, Италией и хорват-
скими усташами. Но верхом цинизма, что лично мне
на веки вечные разъяснило, что такое фашизм, было
то, что мимо нас, стоящих в шпалере на расстоянии
4–5 метров, в первых рядах процессии шли Геринг и
министр иностранных дел Италии, зять Муссолини,
граф Чиано… Шли убийцы!
А в 1936 или 1937 году я оказался в гостях у Шуль­
гина — это один из двух деятелей Четвертой Госу­

20
«Болезнью национализма заражен не был»

дарственной думы, который принимал отречение им-


ператора Николая II.
— И что, все они, как показывают в кино, плакали
при слове «Россия»?
— «Что происходит в России?» — это единственный
вопрос, который людей действительно интересовал.
Среди эмигрантов, которые жили в Югославии, не было
таких, которые свое будущее видели за границей. Все
их мысли и разговоры всегда были связаны с родиной.
После окончания начальной школы в Скопле я был
отправлен на учебу в Белград в русско-сербскую гим-
назию, в которой преподавался сербский язык, а также
литература, история и география Югославии на серб-
ском языке. Все остальные предметы давались на рус-
ском. Преподавательский состав состоял из эмигрантов,
и ученики процентов на 80–90 тоже были дети бело-
эмигрантов. Но во всех классах были и югославы, пото-
му что любовь к России там традиционна. Она не охва-
тывает всех и вся, но русофилов действительно было
очень много, и они даже в условиях того времени пред-
почитали давать детям русское образование.
В Югославии было несколько учебных заведений для
русских. Гимназия одна — она делилась на мужскую и
женскую. Кроме этого, штук пять кадетских корпусов.
Демократически настроенная часть эмигрантов посы-
лала своих детей в гимназию, а более категоричная — 
в корпуса. И учителя делились таким же образом. Если
говорить об умонастроениях преподавательского со-
става, то здесь первую скрипку играли меньшевики и
эсеры.
Нашим классным наставником был преподаватель
Елачич. По происхождению он был хорватом, но его
прадеды давно эмигрировали из Хорватии в Россию,
поэтому сербского языка он не знал, был чисто русским.
Он, например, со скандалом вел преподавание геогра-
фии не России, а СССР, потому что считал, что такой
страны — Россия больше нет, и поэтому дети должны
изучать географию Советского Союза. Это вызывало

21
Часть I. Начало

немало нареканий, даже преследований, но руковод-


ство гимназии согласилось, и у нас велось преподава-
ние географии СССР.
В гимназии я проучился восемь лет. На улице с маль-
чишками играл, общался с ними на сербском языке, по-
этому этот язык знал довольно прилично.
— Вас, конечно, переделали на югославский манер в
какого-нибудь Мерича?
— Нет, мое прозвище было Сивка. По аналогии:
Мери — сивый мерин…
Родители тоже переехали в Белград после того, как
прогорел ресторан, а я сильно заболел. Началось с кори,
а потом плеврит и воспаление легких. Мать приехала
в столицу, чтобы быть при мне, а потом туда перебрался
и отец. Он работал поваром, так что школа Аракелова
не пропала даром. Через некоторое время мать устро-
илась прислугой. Потом они оба работали у одного ан-
глийского дипломата: отец — поваром и садовником, а
мать — уборщицей. Дипломат жил на вилле, нам там
отвели комнату. Меня забрали из интерната. Питались
тем, что оставалось от господ. Работы не было. Нигде.
Никакой.
Такого настроения, что, мол, я сын прислуги и поэто-
му хочу быть господином, у меня никогда не наблюда-
лось. Одно время я хотел стать лесником, потом — агро-
номом, любил мастерить.
Эстонский язык за эти годы забыл абсолютно. У нас
оставались родственники в Эстонии, причем довольно
тесное общение было с родней по материнской линии,
хотя они не были эстонцами. С родственниками со сто-
роны отца не общались. Какая-то переписка у него с ма-
терью была, но очень эпизодическая.
В 1938 году, дождавшись, когда я окончу гимназию,
родители решили вернуться в Эстонию.
— Почему?
— Главная причина возвращения была в том, что в
Югославии очень четко чувствовалось приближение
войны. Я прекрасно помню те дни, когда произошел

22
«Болезнью национализма заражен не был»

аншлюс Австрии. На всех улицах на стенах домов над-


писи на сербском языке: «Осторожно! Гитлер на гра-
нице!» Всем было ясно, что через год-два война обяза-
тельно начнется. Причем все были уверены, что основ-
ными противниками в этой войне будут гитлеровская
Германия и Советский Союз. В русской эмиграции
оживленно обсуждалось, на чьей стороне в этом слу-
чае быть. Согласия в этом отношении не было — нахо-
дились такие, которые потирали руки и надеялись, что
Гитлер отвоюет потерянную Россию. Но эти настро-
ения не были господствующими. Большинство было
все-таки убеждено в том, что в этом случае мы должны
стоять на стороне России. Какой бы она не была — со-
ветской или несоветской — но она Россия...
Поэтому мы решили, что нужно возвращаться, по-
скольку в условиях войны оставаться в чужой стране,
да еще между молотом и наковальней, не хотелось.
Да и жить в Югославии было трудновато. Отец и
мать работали у английского дипломата до 1934 года.
Потом он уехал в Китай. Отец поступил работать пова-
ром на рудник. Затем сошелся с каким-то русским бух-
галтером, скопившим за долгие годы капитал, который
он доверил отцу для открытия небольшого, всего на че-
тыре комнаты, пансионата в Дубровнике. Пансионат
прозябал — это была очередная авантюра. А тут бухгал-
тер ушел на пенсию, и услуги отца оказались ненужны-
ми. На работу ему устроиться было вообще невозмож-
но. Отец немножко подрабатывал машинописью: брал
работы на дом и печатал на машинке. Понято, что жить
нормально, имея лишь такой источник существования,
было невозможно. С работой становилось все труднее.
А тут еще приближение войны. Нужно было обладать
исключительной способностью отвлекаться от всего се-
рьезного для того, чтобы не чувствовать этого — по га-
зетным новостям и самому ходу событий.

23
Часть I. Начало

«Стало ясно, что скоро начнется


кроBопускание»
Возвращение в Эстонию. Смена власти. Дыхание войны

— Югославию покидали легко?


— В юном возрасте смена обстановки, перемены тако-
го рода только приветствуются!
Родители предпринимали практические попытки воз-
вращения в Эстонию через Советский Союз. Они хотели
посмотреть: что же в действительности из себя представ-
ляет СССР? Но это была абсолютно неосуществимая идея.
Мы возвращались в Эстонию через Восточную Европу.
Начали поездку на речном корабле по Дунаю от Белграда
до Будапешта, где побыли дня три. Весь дальнейший путь
проехали поездами. Сначала через Чехословакию отпра-
вились в Польшу, неделю прожили в Варшаве. Потом на
день останавливались в Риге и, наконец, в начале июля
1938 года добрались до Эстонии.
Границу пересекали где-то часа в четыре утра. Я уже был
на ногах. Первая встреча с родиной была у меня на перроне
Валгаского вокзала. Кроме полицейского, никого не пом-
ню. Он был такой… внушительный. Все было красиво.
Когда ехали на поезде до Таллина, я всю дорогу смо-
трел в окно. За что цеплялся взгляд? Ухоженность, при-
глаженность, причесанность. И, прямо скажу, больно
скучно… В Югославии всюду чувствовалась широта на-
туры. А в Эстонии — все в рамках.
Ближе всего мне была эстонская природа: этот песо-
чек, эти сосны, эта мягкая травка. На юге-то она ведь не
мягкая, там колючек полно, а тут все хорошо, мусор нигде
не валяется. Обучаясь в русских учебных заведениях, об-

24
«Стало ясно, что скоро начнется кровопускание»

щаясь на 90 процентов с русскими, я больше чувствовал


себя русским, чем эстонцем, и Эстонию как родину тогда
не воспринимал.
После возвращения в Таллин отец некоторое время
был без работы, подрабатывал подавальщиком в столовой.
Но через некоторое время устроился экономом, то есть за-
вхозом торгово-промышленной палаты. Ни о какой квар-
тире мы и во сне не могли мечтать, поэтому жили у баб-
ки по отцу, но не сошлись характерами. Потом меня опре-
делили жить к тетке, младшей сестре моей матери.
Оказавшись в Таллине, я получил возможность слу-
шать советские радиопередачи. В Югославии для нас ра-
дио было недоступно, а здесь это был обычный бытовой
прибор. Появились в продаже советские газеты. Я поку-
пал их и, читая, в высшей степени сомневался: сколько
же в них пропаганды, а сколько правды? Что там есть про-
паганда, я не сомневался, но как узнать, где граница?
Поболтавшись на родственных хлебах, пошел ра-
ботать учеником слесаря, потому что хотел поступать в
политехнический институт. Готовился к отбыванию во-
инской обязанности, потому что весной 1939 года меня
должны были призвать в армию, но не призвали из-за не-
знания эстонского языка. Призвали осенью.
Службу в эстонской буржуазной армии я начал 2 ок-
тября 1939 года. Новый, 1940-й, год встретил в качестве
солдата. Меня определили в автотанковый полк, кото-
рый дислоцировался в Таллине. Служить в армии надо
было год, причем на выходные не меньше половины сол-
дат уходило по домам в 36-часовое увольнение. Ловкие
солдатики сокращали службу еще на полтора-два месяца,
потому что при малейшей возможности устраивали себе
операцию аппендицита. Врачи были хорошие, госпиталь
прекрасный, а главное — после операции был положен
месячный отпуск на выздоровление. Поэтому так и счи-
тали: двенадцать месяцев минус месяц. Замечательно!
При маршировке и энергичных командах «встать-лечь!»
в боку у меня иногда покалывало. Я к врачу. Слегка под-
симульнул, конечно, и меня отправили в госпиталь.

25
Часть I. Начало

И тут я узнал, что на этом же этаже, в другой палате,


лежат советские моряки. А я последние два-три года все
время стремился к встрече с советскими людьми — для
того, чтобы узнать, что в действительности происходит
в Советском Союзе. Там была палата, в которой лежал
командный состав, но туда я не пошел, потому что там
я подвергся бы пропагандистской обработке, чего я
опасался. А вот в другой палате лежали матросики — 
туда я сразу же и направился. И вцепился в этих мо-
рячков.
— А они не думали, что Вы засланный казачок?
— Я предполагал, что меня могут воспринять имен-
но так. Поэтому, общаясь с матросами, я изо всех сил из-
бегал любых политических разговоров — разговоры шли
на чисто бытовые темы. Я знал: как только начнется по-
литический разговор — начнется пропаганда, а мне это
было не нужно. Им, впрочем, тоже. Ну, а выводы-то мож-
но делать из любой беседы! Меня эти ребята поразили.
Я убедился, что они власть, существующую в СССР, счита-
ют своей властью! Одним словом, я у них просидел все те
дни, пока был в госпитале, включая даже день операции.
Ну и потом в течение месяца, пока был в отпуске по вы-
здоровлению, раз в неделю заходил с ними побеседовать.
У меня коренным образом изменилось отношение к
Советскому Союзу, я совершенно по-другому начал вос-
принимать советские радиопередачи. В продаже появи-
лась «Правда», которую я регулярно читал. Один раз при
обыске в казарме эту газету нашли и вытащили меня на
командирский суд. Я сказал, что, согласно Конституции
Эстонии, имею право читать все, что угодно. Признали
мою правоту, но сказали: «Если мы увидим, что ты дру-
гим даешь читать, то тут не обижайся — мы тебе такое
устроим...» Так я дожил до июня 1940 года.
Приближение каких-то очень значительных событий
чувствовали все, хотя были отрезаны от информации.
Нас перестали отпускать в город, появились ночные па-
трули. Стало ясно, что скоро начнется кровопускание.
Мне не очень хотелось в этой обстановке оказаться среди

26
«Стало ясно, что скоро начнется кровопускание»

тех, кто начнет стрелять, не зная, что в действительности


происходит, поэтому я из лагеря сбежал.
— Меня вот что интересует: во всех советских учеб­
никах было написано, что население радостно встречало
советские войска. А в эстонских — что людей на митинги
согнали силой. Где правда?
— Забудьте то, что вы читали тогда, и тем более то, что
читаете сейчас, потому что и та и другая сторона или врет,
или ошибается. Надвигалась война — война страшная, и
люди прекрасно понимали, что Эстония не останется вне
этой войны, что она обязательно будет принимать в ней
участие, причем существует только два возможных ва-
рианта: или мы будем воевать против Советского Союза,
или против немцев, третьего не дано. Фантазировать на-
счет англичан и французов бессмысленно. Эстония конца
30-х годов прекрасно помнила 700 или 600 лет немецкого
ига — то, чего современная Эстония вообще себе не пред-
ставляет. Для подавляющего большинства эстонцев не-
мец был историческим врагом. Когда по договоренности
с Советским Союзом Гитлер вывез из Эстонии в 1939-м
году прибалтийских немцев, то по Таллину ходил такой
анекдот: «Придется все-таки ставить Гитлеру памятник,
потому что 600 лет от этой сволочи не могли избавиться,
а он наконец-то их подобрал».
Если говорить о простых людях, то желающих ока-
заться под Гитлером было сравнительно немного. И по-
дозрения, что пятсовские власти стараются втянуть Эсто-
нию в мясорубку на стороне немцев, были весьма и весь-
ма серьезными. Поэтому события того момента очень
многими воспринимались именно с этой точки зрения.
Сейчас, например, полностью замалчивается то, что по-
давляющее большинство творческой интеллигенции
Эстонии — писатели, ученые — на самом деле привет-
ствовали события 1940 года, но не как события, которые
приведут к восстановлению Советской власти. Привет-
ствовали, потому что были против втягивания Эстонии
в военную колесницу.
— Как Вы узнали о том, что сменилась власть?

27
Часть I. Начало

— 21 июня 1940-го утром по всему лагерю пополз слух,


что на Длинном Германе исчез эстонский флаг и поднято
красное знамя. В полку началось сколачивание воору-
женных групп, куда-то кого-то посылали, выставляли ка-
раулы, категорически запретили выходить за пределы ла-
геря. Я почувствовал, что вот-вот поведут стрелять и нас.
А так как оказаться в таком положении страшно не хоте-
лось, решил выяснить, что же в действительности проис-
ходит в городе. Воспользовавшись тем, что я должен был
быть в автошколе, а занятий в тот день не было, я сбежал
в самоволку. Достал велосипед и уехал в город.
И весь день 21 июня 1940 года я был в Таллине, смо-
трел, что происходит. А там проходили гигантские де-
монстрации. Но важно даже не это, а то, что тротуары
в городе действительно были забиты людьми, которые
приветствовали эти демонстрации и повторяли лозунги!
Следовательно, то, что происходило в городе, было еди-
нодушным народным волеизлиянием!
Советской власти не требовали — это все придумали
потом.
Требовали демократии, свободы собраний, отмены
ограничений (а ограничения были серьезные: напри-
мер, больше пяти без присутствия полицейского не име-
ли права собираться), восстановления профсоюзных
прав. Категорически требовали прекратить всякие свя-
зи с фашизмом, честно выполнять договор о взаимопо-
мощи с Советским Союзом, отставки президента и пра-
вительства, формирования нового демократического
правительства. Я до вечера мотался по городу и смотрел,
что и как. Дезертировать не собирался, поэтому, ког-
да мне стал ясен характер событий, я на велосипеде же
двинулся назад. Снял с армейской фуражки эстонский
герб и нацепил красную звездочку: политически я уже
определился.
Но тут меня остановила вооруженная рабочая охра-
на. По-видимому, заподозрили, что я шпион из воин-
ской части. Разобрались, что не шпион, а дурак, поэто-
му сказали: «Ты, дорогой, звездочку снимай, тебя и так

28
«Стало ясно, что скоро начнется кровопускание»

посадят, потому что первая застава отсюда в двух ки-


лометрах».
Поехал дальше — там меня снова с велосипеда сняли,
арестовали и отправили в полк. Дежурный офицер поду-
мал (я это прочел в его глазах): «А кто его знает, кто по-
бедит в этой катавасии? Поэтому в карцер его сажать, по-
жалуй, не стоит». И отпустил меня, велев держать язык
за зубами.
— Как на эти события реагировала армия?
— Ко мне со всех бараков всю эту ночь шли солдаты
из всех рот с единственным вопросом: «Что же происхо-
дит?», потому что в полку ходили панические слухи. Ко-
мандование сообщало, что идет кровопролитный мятеж
и сплошной грабеж: грабят магазины и насилуют жен-
щин. Я говорил, что никаких трупов, полный порядок.
Полиция действительно разоружена. Вместо полиции
функции поддержания порядка взяли на себя рабочие па-
трули. Такие-то лозунги. Народ приветствует, аплодиру-
ет, а все, что вам тут рассказывали — это сплошная брех-
ня с начала до конца. Так началась моя политическая де-
ятельность. Все последующие дни шло великое брожение
умов. С этого момента, как только у кого-то возникала
какая-то проблема, шли ко мне — для того, чтобы узнать
мое мнение. Поскольку я все-таки слушал советское ра-
дио, кое-что читал, то мог ответить на нескончаемые во-
просы: «А что такое колхоз? Правда ли, что там общие не
только куры, но и жены?» Чем больше меня тормошили
этими вопросами, тем больше я должен был искать ли-
тературы и читать. На блошином рынке я купил и про-
чел сталинскую Конституцию СССР и краткий курс исто-
рии партии.
А потом мне предложили вступить в комсомол, и я
вступил.
— Вот так просто?
— У нас в части был один парень по фамилии Фирс, ко-
торый явно симпатизировал коммунистам. Потом вы-
яснилось, что какие-то его близкие родственники даже
участвовали в восстании 1924 года и были расстреляны.

29
Часть I. Начало

Поэтому он, с одной стороны, новой власти симпатизи-


ровал, а с другой, страшно боялся, потому что расправа
после восстания была жестокая.
Однажды он обратился ко мне с просьбой: «Мне по-
ручили выступить на митинге, а я не знаю, что говорить,
помоги мне составить речь». Я эстонским языком вла-
дел еще плохо, поэтому на корявом эстонском говорю,
а Фирс записывает. «А ты пойдешь на митинг?» — спра-
шивает он. «А почему не пойти? Пойду», — отвечаю.
В тот день проходило молодежное мероприятие, ко-
торым ознаменовался выход комсомола из подполья.
Фирс зашел за мной и познакомил меня с тем, кто этим
делом занимался — это был человек по имени Эрик Там-
мель. Он говорит: «Очень приятно с Вами познакомиться,
мне Фирс много рассказывал про Вас. А не думали о том,
чтобы вступить в комсомол?» Я отвечаю: «Какой я ком-
сомолец? Нужно же быть сознательным, чтобы быть ком-
сомольцем». Таммель говорит: «Это нам решать, а вот ты
сам лично боишься или не боишься?» Не хватало еще го-
ворить, что я боюсь. Отвечаю: «Конечно, не боюсь, толь-
ко я не достоин». Но анкету заполнил. Таммель говорит:
«Итак, знай, что с этого момента ты — комсомолец».
Мы пошли на митинг. Идем, а Фирс, который должен
был выступить от армейской молодежи, начал какой-то
странный разговор: «Я не знаю, как я буду выступать на
митинге, я же никогда не выступал. И выступление-то не
мое — это ведь ты составил, а не я». Поторговались не-
много. Короче, Фирс струсил и в последний момент от-
казался.
Тогда мне как свежему комсомольцу предложили это
сделать. Это был митинг, на котором комсомол заявлял о
своем создании. И я выступил от армейской молодежи.
А на следующий день состоялись выборы в городской
комитет комсомола. Абсолютно неожиданно для себя
я был избран в состав первого таллинского комитета
комсомола. Дело было так. Ведущий собрания сказал:
«Вы друг друга не знаете, поэтому разрешите мне вне-
сти предложение». И назвал восемь или девять фамилий.

30
«Стало ясно, что скоро начнется кровопускание»

Я услышал свою фамилию в этом списке, но мне и в голову


не могло прийти, что это я. Ведущий собрания объявля-
ет: «Все. Комитет остается, а все остальные могут идти».
Я иду к двери, но он меня у двери останавливает: «Подож-
ди, мы же тебя избрали в комитет!» Так в июле 1940 года
я оказался в комитете таллинского горкома комсомола.
А поскольку я служил в армии, то все солдаты, которые
приходили в комсомол, обращались ко мне. Через неко-
торое время в составе ЦК комсомола создали солдатское
бюро, которое я возглавил. И все летние месяцы 1940
года я занимался комсомольскими делами.
Помню выборы, которые проводились по существо-
вавшему закону, и армия в них участия не принимала,
то есть солдаты срочной службы не могли голосовать.
Я начал в своей части бурную кампанию, что, мол, мы
должны потребовать, чтобы и нам разрешили принять
участие в выборах, потому что это все выдумки старого
порядка, а теперь демократия, и почему это солдаты не
будут голосовать... Я призывал идти на демонстрацию
и требовать для солдат права участия в выборах.
 — Надо же! Получается, семь десятилетий назад в во­
просе выборов демократии было больше...
— Осенью, после того как Эстония вошла в состав
СССР, бывшую эстонскую буржуазную армию, которая
пару месяцев была Народной, преобразовали в 22-й тер-
риториальный корпус Красной Армии. Поскольку армей-
ские комсомольские дела перешли в ведение политотдела
этого корпуса, то существование солдатского бюро при
ЦК комсомола Эстонии стало ненужным.
Меня вернули в армию дослуживать срочную службу.
А через некоторое время назначили замполитрука учеб-
ной роты. Дело в том, что командный состав 22-го кор-
пуса остался прежним, но дополнился политсоставом.
И получилась такая классическая ерунда: если эстон-
цы среднего и пожилого возраста более или менее вла-
дели русским языком, то среди молодежи русским не вла-
дел почти никто, а политсостав не владел эстонским. По-
этому из числа эстонцев были назначены во все роты

31
Часть I. Начало

замполитруки в качестве переводчиков политсостава.


Вначале я был за переводчика, потом мой политрук по-
считал, что я могу не только переводить, но и заменять
его. Поэтому я проводил политзанятия, делал политин-
формации, издавал стенгазету.
Я категорически не принимаю тезис оккупации Эсто-
нии Советским Союзом в 1940-м году. Причем не скры-
ваю этого никогда, при всех обстоятельствах, независимо
от характера аудитории, и именно поэтому и состоится
надо мной суд. Потому что те события, которые произош-
ли в Эстонии в 1939-м — 1940-м году, были результатом
внутренних противоречий в Эстонии.
В конце 30-х годов в Эстонии было две активные
силы — профашистская и антифашистская…
— Как сейчас?
— Совершенно правильно. Революционные собы-
тия 1940 года, если их вообще называть революцион-
ными, были не борьбой за установление советской вла-
сти в Эстонии, а борьбой против втягивания Эсто-
нии в войну в качестве немецких холуев. Вот что было
причиной, которая поднимала людей на протесты.
Потому что идея подключить Эстонию к немецкому фа-
шизму имела здесь своих, весьма мощных сторонников.
В 1939–1940-м годах, после заключения пакта Молото-
ва-Риббентропа, все эти вопросы были чрезвычайно бо-
лезненны, ведь перед этим непрестанно Эстонию по-
сещали Канарисы и прочие фашистские деятели. За-
игрывание с гитлеровцами и продолжалось все трид-
цатые годы. А это вызывало народное возмущение. По-
этому я и видел действительно тысячные демонстрации,
когда бродил по улицам Таллина. Разговоры о том, что
люди были насильно согнаны силами оккупационных
войск — бред собачий! Я видел три-четыре советских
танка, которые стояли в стратегически важных местах.
Общее впечатление было именно такое: они следят, что-
бы не было кровопролития.
Подавляющее большинство эстонцев, конечно, пред-
почитало бы входить в антигитлеровскую коалицию под

32
«Стало ясно, что скоро начнется кровопускание»

руководством англичан, ну, может быть, французов или


американцев, а не в союзе с Советской Россией. Но тог-
да это был единственно возможный вариант, потому что
участвовать в антигитлеровской коалиции вместе с ан-
гличанами и французами мешала география.
В нашем 22-м территориальном корпусе зимой
1940–41 года была полная свобода высказывания поли-
тических мнений: любое политзанятие, любая утренняя
политинформация или просто разговоры в свободное
вечернее время превращались в оживленнейший по-
литический спор. Я никогда в жизни такой свободы вы-
сказывать свои политические взгляды, как в тот период,
не видел.
— 14 июня 1941 года в Прибалтике прошли репресии.
Брожения в армии начались сразу же?
— Из-за этого не произошло ничего! Хотя я был зампо-
литрука, я об этих репрессиях узнал только в июле, когда
вернулся в Таллин, и воспринял их как совершенно есте-
ственную чистку ближайшего тыла фронта, поскольку
так оно и было. Потому что сказки насчет внезапности
нападения гитлеровцев 22 июня — ерунда. Это была ле-
генда, которая была распространена для объяснения тех
тяжелейших поражений, которые Красная Армия терпела
летом 1941 года. В оправдание этого легенда и была изо-
бретена. Во всяком случае в Таллине по настоянию Бал-
тийского флота в ночь с 20 на 21 июня уже было полное
затемнение.
— ???
— Это факт. Я могу привести такой пример: весной 1941
года были затеяны маневры для проверки боеспособности
эстонского стрелкового корпуса — военные учения в по-
левых условиях, в которых в течение 3–4 суток принимали
участие все части, дислоцированные к югу от Таллина.
Маневры закончились, и мы возвращались в город.
Рядом со мной пристроился начальник клуба батальо-
на политрук Петров. Мы шли рядом и разговаривали.
«Вот, Арнольд, не знаю, что делать — предлагают идти
в отпуск. С одной стороны, мне обязательно нужно — 

33
Часть I. Начало

у матери столько лет не был, крышу надо перестилать,


а с другой стороны, в марте это так неудобно — дожди
и прочее. Как бы мне все же устроить так, чтобы пойти в
отпуск летом?» А я ему ответил: «Если есть возможность,
то иди в отпуск немедленно, потому что летом мы будем
воевать». Как в воду глядел…
Часть Bторая
BОЙНА
«Жизнь была спокойная, тыловая»

«Жизнь была спокойная, тылоBая»


Ленинград. Свои. Долгая дорога в ад

В конце весны или в начале лета 1941-го года нас вы-


вели в летние лагеря. В частности, наш батальон и много
других частей 22-го эстонского корпуса были выведены
в район Вярска. Это неподалеку от Печор, на берегу уже
не Чудского, а Псковского озера, в самом юго-восточном
уголке Эстонии.
Я прекрасно помню тот день. Воскресенье, занятий не
было, я красил свою байдарку — когда вдруг примчался
гонец на велосипеде из штаба батальона: «Немедленно
оповещай всех командиров и весь политсостав о том, что
началась война!»
Опять вскочил на велосипед, объездил все места, где в
то солнечное воскресное утро могли быть наши команди-
ры. И уже вечером наш батальон и остальные части 22-го
корпуса получили боевой приказ создавать оборону на
северном побережье Эстонии против возможных десан-
тов со стороны Финляндии. Немецкие войска были уже
и там, поэтому ожидались десанты с финской стороны на
побережье.
Так что в первый же день войны мы получили боевое
задание и отправились его выполнять. Дня три-четыре
рыли окопы, а потом получили новую задачу — высту-
пить на фронт на оборону Пскова. С побережья мы долж-
ны были вернуться в свои постоянные казармы для того,
чтобы захватить кое-какие вещи.
Вернулись в Таллин и в первых числах июля начали
продвигаться в сторону Пскова. Были роты моторизо-
ванные, на машинах, они шли по одному пути, и были
роты на конной тяге, у них был свой маршрут. Учебная

37
Часть II. Война

рота, где был я, не имела никакого транспорта, и поэтому


мы должны были отправиться в Псков 3-го июля поездом
Таллин — Ленинград, а потом от Ленинграда к Пскову.
Я был уже в вагоне, услышал сигнал к отходу, но тут
подскакивает ко мне политрук роты и говорит: «Выходи,
потому что часть наших остается на перроне, поезд пере-
гружен, они не помещаются, двадцать человек. Возглавь
их и догоняйте нас, мы будем где-то у Пскова». Я взял
свой вещевой мешок, выскочил. Поезд прогудел и ушел.
На перроне было новое пополнение, русские ребята из
Орловской области.
Я не получил никакого документа. Ничего оформить
было невозможно, потому что штаб батальона уже по-
кинул Таллин. Следующим образом появился такой уди-
вительный документ: у политрука Рукина, которого я
встретил на перроне, были бланки командировочных
удостоверений нашего батальона, а вот печати не было.
Он посадил меня в машину и повез по Таллину искать ка-
кую-нибудь воинскую часть, у которой еще осталась пе-
чать. Нашли. Это был противовоздушный дивизион. И на
бланк батальона связи, удостоверяющий, что я, такой-то,
возглавляю группу с задачей добраться до Пскова, поста-
вили печать дивизиона.
А еще Рукин дал мне список дезертиров из нашего ба-
тальона. Я не собирался этих дезертиров вылавливать,
потому что считал это бессмысленным и даже вредным
занятием. Хотя какие это были дезертиры? Болтались
туда-сюда по всей республике — отставших должно было
быть больше, чем дезертиров. Шесть человек из этого
списка сами потом нашлись и присоединились к моей
группе.
6-го июля мы выехали в Ленинград. Поскольку к это-
му времени в последних известиях сообщалось о тяже-
лых боях на подступах к Пскову, я прекрасно понимал,
что Псков уже сдан немцам. И поэтому думал, что в Ле-
нинграде уточню, где я могу найти свой корпус.
Добрались более-менее нормально. Более-менее, по-
тому что по дороге нас бомбили, и нам приходилось вы-

38
«Жизнь была спокойная, тыловая»

таскивать боеприпасы из горящих поездов. Потом нас


упросили прийти на помощь рабочим сланцевого бассей-
на, которые были атакованы так называемыми «лесны-
ми братьями». Одним словом, на месте были только дня
через два. Я сказал: «Идите, знакомьтесь с Ленинградом,
а я пойду по штабам узнавать, где нам искать наш корпус.
Вечером собираемся снова здесь же, на вокзале. Надеюсь,
тогда я буду знать, куда нам ехать дальше». И пошел.
К обеду мне стало ясно, что я ничего не узнаю. Тыр-
кался во многие воинские инстанции, но никто ниче-
го не знал. В конце концов мне сказали: если это Псков,
то штаб северо-западного направления (в то время еще
фронтов не было, были три направления: юго-западное,
западное и северное) находится в Новгороде, и там, мо-
жет быть, что-нибудь можно узнать, а в Ленинграде ло-
вить нечего.
Но поскольку с ребятами встречаться мы должны
были только вечером, я вторую половину дня посвятил
ознакомлению с историческими и архитектурными до-
стопримечательностями Ленинграда. Даже на островах
побывал, поездил всюду.
К вечеру, как и договорились, явился на вокзал.
Смотрю — наших нет. Подходят ко мне двое в синих фу-
ражечках Госбезопасности: «Вы кто такой? А мы Вас
тут с утра дожидаемся. И ребята ваши уже у нас». Я им
тычу свое командировочное удостоверение. Те говорят:
«Очень интересно: батальон связи, а печать-то почему
у вас чужая? С вами, по-видимому, нужно будет серьезно
разбираться».
Разбирались всю ночь. К утру стало ясно, что мы не пе-
реодетые немецкие диверсанты, а свои. После чего нам
сказали: «О Пскове забудьте, анархии в ближнем тылу мы
не допустим. Всякие бродячие части направляются на во-
енно-пересыльный пункт, и там из них формируются но-
вые». И отправили нас туда под конвоем.
Это было в центральной части Ленинграда. Три или
четыре больших дома за четырехметровой кирпичной
стеной, по верху стены — колючая проволока и битые

39
Часть II. Война

бутылки. Усиленный караул у железных ворот. Я думаю:


«А как будет объясняться мое исчезновение в моей ча-
сти? В их-то глазах я становлюсь дезертиром!» Значит
так: собрал ребят своих, 26 человек, и говорю: «Что бу-
дем делать? Нас направили на формирование новой ча-
сти. Но если мы сейчас отсюда сбежим, то это уже почти
что наверняка будет расстрельное дело». И что меня уди-
вило — то, что из шести отставших и присоединившихся
к нам эстонцев, все единодушно сказали: «Невзирая ни
на что, будем отыскивать свой корпус». И эти 20 парней
орловских тоже сказали: «И мы с вами».
— Как вам удалось бежать?
— Днем я присмотрел уголок, где стояли большие лест-
ницы. Дождались ночи и две из них утащили. Одну при-
ставили к кирпичной ограде. Несколько одеял было, бро-
сили их на проволоку и бутылочное стекло. Втянули вто-
рую лестницу, опустили с наружной стороны на улицу.
Перелезли — и бегом к железнодорожному вокзалу, отку-
да уходили поезда на Новгород. И самым ранним утрен-
ним поездом отправились. Удивительно, но нам все со-
шло все с рук.
Прибыли в Новгород. Я пошел искать штабы, что-
бы выяснить обстановку, а заодно реализовать продо-
вольственные аттестаты, потому что ребята, помимо
всего прочего, еще и хотели есть. А перед тем, как пой-
ти в город, выставил свои посты (по два-три человека
с винтовками) на всех шоссейных дорогах, которые с
юго-запада и запада вели в Новгород, и приказал оста-
навливать все въезжающие машины и спрашивать у
шоферов, не видели ли они где-нибудь ребят в таких-
то мундирах. А у нас были еще эстонские мундиры — 
то есть отличительные знаки были красноармейские,
а сами мундиры эстонские.
Узнать, где эстонский корпус, мне так и не удалось.
Но на одном посту сказали, что людей в таких мундирах
видели под Старой Руссой, у станции Дно. Поэтому мы
из Новгорода первым же поездом двинулись в Старую
Руссу.

40
«Жизнь была спокойная, тыловая»

Только вылезли из поезда, как началась бомбежка. От-


сиделись в скверике. А на железнодорожной станции в
этот момент было около десятка эшелонов, причем часть
этих эшелонов — грузовые с боеприпасами. Все это за-
горелось, начало взрываться. И когда налет закончился,
я всю свою группу бросил на помощь железнодорожни­
кам — спа­сать, тушить, растаскивать горящие вагоны,
ликвидировать последствия взрывов. И до самого вечера
мы вместе со старорусскими железнодорожниками этим
занимались.
А вечером снова появились «синие фуражки»:
«Идемте с нами, будем выяснять, кто вы такие». Но мы
измотались за день и поэтому ответили: «Никуда не
пойдем!» Те вызвали пулеметную команду. Но тут вме-
шались железнодорожники и набросились на этих «ка-
гэбэшников»: «Вот интересно, когда нас бомбили, вас
тут не было! А они помогали нам. А теперь, когда все
успокоилось и больше ничего не взрывается, приходи-
те тут!» Одним словом, поднялся страшный шум. А мы
расстелили свои одеяла, шинели и просто завалились
спать под ругань железнодорожников и «синих фура-
жек».
Утром проснулись — никаких «кагэбэшников» нет, а
железнодорожники говорят: «Наверное, вечером будет
поезд по направлению к станции Дно». Чтобы не мозо-
лить «кагэбэшникам» глаза, я до вечера свою команду
увел из Старой Руссы на берег речки.
А тут местные жители подошли с разговорами, что во-
круг по деревням шастают немецкие парашютисты. Пош-
ли мы искать этих немецких парашютистов. Никого не
нашли. Население все было уже эвакуировано, крупный
рогатый скот, лошади — все были уведены. Кое-где еще
оставались гуси, утки, куры. И никаких парашютистов,
только страшные рассказы о них.
К вечеру вернулись на станцию. Железнодорожники
говорят: «Состав уже готов — паровоз и четыре вагона
с боеприпасами. Очень хорошо, что будете сопровож-
дать нас: одновременно станете охраной от возможных

41
Часть II. Война

нападений немецких парашютных десантов». Мы сели


на паровоз, покатили. Утром были на станции Дно.
Я сразу в комендатуру, к военному коменданту. Предъ-
явил документы. Военный комендант, ни слова не говоря,
берет телефонную трубку и передает мне. И я слышу го-
лос комиссара нашего батальона: «Откуда вы? Как туда
попали? Ждите, сейчас посылаю за вами машину». Дей-
ствительно, минут 20 прошло — приезжает грузовик со
скамейками. Погрузились. Приехали. Удивлены все были
невероятно, узнав о наших приключениях. Это было уже
числа 13–14 июля.
Всю эту «банду», которую я привез, отправили от-
дыхать на трое суток. На кухню отдали распоряжение:
«В любое время, когда они придут, кормить».
Жизнь была спокойная, тыловая. Наш батальон связи
располагался рядом со штабом корпуса. А штаб корпуса,
конечно, был в тылу, это не передовой штаб. Я так при-
мерно прикинул, что до фронта оттуда было километров
пятнадцать-двадцать, потому что артиллерийский огонь
был слышен только на рассвете и в сумерки.
Правда, подозрительно часто над нашим расположе-
нием кружили немецкие самолеты-разведчики. Причем
кружили довольно настойчиво — прилетали через каж-
дые три часа: облетят, посмотрят...
На третий день вызвали меня в штаб и говорят: «Воз-
главите три радиомашины, которые сейчас стоят в лесу.
Когда стемнеет, отправитесь на передовую, распределите
эти машины в дивизии и будете поддерживать радиосвязь
между передовой и штабом корпуса. Идите, принимайте
машины. А под вечер зайдете, получите карты, маршрут
следования, коды и прочее. Учебная рота ликвидирована,
поэтому Вы уже не замполитрука несуществующей учеб-
ной роты. Звание у Вас остается старое — замполитрука,
а должность — командир взвода, а взвод будет состоять
из этих трех радиомашин».
Я пошел в лесок принимать машины. Знакомлюсь с
людьми, специалисты-командиры куда-то ушли. Тут под-
ходит обеденное время, посылаем ребят с котелками за

42
«Жизнь была спокойная, тыловая»

обедом. Они принесли кашу и суп. Садимся около машин


и начинаем есть.
И вдруг с противоположной стороны начинают стро-
чить автоматы. Причем трескотня поднимается очень
сильная, и очереди автоматного огня начинают достигать
и наших машин. Что такое — абсолютно не понять! Я же
ориентацию получил в оперативном отделе: вечером до
передовой доедете за пару часов. А тут такая стрельба!
Была чащоба, частый ольховник. Я решил, что это про-
сто очередная путаница, что проходила какая-то другая
часть Красной Армии, посчитала нас за немецкий десант,
поскольку ребята были в форме эстонской буржуазной ар-
мии, а наши, по незнанию языка, не сумели им ответить,
и началась перестрелка.

43
Часть II. Война

«У раненых не BыдержиBали нерBы»


Подвиг. Ранения. Звезда Героя

Когда я потом лежал в госпитале, то очень часто раз-


думывал: «А за что, собственно, мне дали звание Героя
Советского Союза?» Это звание тогда очень мало кому
давали. Если не считать летчиков Гастелло и Талалихина,
которые шли на таран и звания получили посмертно, то
я — вообще один из первых в истории пехоты. Поэтому
все думают, что это было что-то невероятное... Не хочу
задирать нос, но если говорить о стаже так называемо-
го геройства, то номер моей золотой медали — 513-й. А к
концу советской власти номера медали «Герой Советско-
го Союза» перевалили уже за двадцать тысяч.
При очень благоприятном стечении обстоятельств то,
за что меня наградили, тянуло на орден Красной звезды,
а вернее даже на медаль «За отвагу». Но была середина
июля 1941 года, когда только от одного слуха о появле-
нии немецкого десанта, которого никто не видел — лишь
бабы колхозные рассказывали — сдавались города. Когда
начался тот бой, рядом со штабом нашего корпуса стоял
артиллерийский полк, но как только стали стрелять, он
смылся...
Сколько немцев осталось на поле боя, я не знаю. Го-
ворили, что в кустарнике подобрали потом около сотни
трупов немецких солдат. Но я этому не верю — их было
всего человек 50, не больше.
В этом деле было вообще очень много вранья и фан-
тастики. Указ о моем награждении был опубликован 15
августа 1941 года. Постоянной связи между Таллином и
Москвой не было. А в газетах нужно было что-то на­пи­
сать — за что же это звание было присвоено? Газетчиков

44
«У раненых не выдерживали нервы»

вызвали в ЦК и приказали: чтобы завтра же эта инфор-


мация в газетах была! «Откуда мы ее возьмем?» — воз-
мутились они? «А это не наше дело», — отве­тили им. На
следующий день представители газет собрались и поза-
ботились только о том, чтобы во всех газетах была одна
и та же версия. Они исходили из того, что раз это был ба-
тальон связи, то я будто бы героически доставил с фронта
какую-то срочную депешу в штаб корпуса...
— Как же было на самом деле?
— Слушайте.
В первый момент я даже мысли не допускал, что там
немцы. Подползаю к месту, где идет стрельба, и слышу
страшные вопли. Представляю себе, что штыками рас-
правляются с ранеными, потому что это невероятные,
мучительные вопли. Потом слышу немецкую речь. Не-
мецкий язык я немножко знал, потому что на нем пе-
реговаривались родители, когда хотели, чтобы я ничего
не понял (а это самый лучший способ выучить язык, так
что по-немецки я понимал сносно). Убеждаюсь в том,
что это немецкий десант. Первая мысль: надо как можно
быстрее добежать до штаба корпуса, потому что у штаба
никаких окопов нет, бери их, так сказать, тепленькими,
в земляночках.
Бросился назад. Добежал до радиомашин, потому
что я-то за них отвечаю, и надо вывести их из-под уда-
ра немцев. Никого нет, моторы прострелены. Бегу даль-
ше в штаб, чтобы предупредить, что немцы идут. По до-
роге соображаю: «А что, они сами не сообразят, что нем-
цы идут, если стрельба кругом и пули свистят? Нет, не это
моя задача. Не штаб оповестить мне нужно, а немцев за-
держать. Для того чтобы дать время штабу или оборону
организовать, или эвакуироваться».
Вижу, что у леса мечется большое количество наших
ребят. Осмотрелся: вот на этой поляночке как раз и мож-
но задержать наступающих немцев. Начал останавли-
вать своих: все, кто тут мечутся, будут трупами, так что
единственная возможность спастись — это немедленно
начать отражать немецкое наступление. Кричу им, что

45
Часть II. Война

тут ничего серьезного быть не может, потому что это ка-


кой-то немецкий воздушный десант, который пытает-
ся посеять панику, и если мы сумеем их остановить, то
все это будет ликвидировано немедленно. Между шта-
бом корпуса и наступающими немцами практически нет
ничего, ни одной серьезной части — следовательно, ми-
нут через двадцать штаб корпуса будет уничтожен пол-
ностью... Человек тридцать я сколотил и начал органи-
зовывать оборону. Заняли позицию. Себе выбрал ме-
сто под большой елью. Никаких окопов не было, толь-
ко противовоздушная щель, как раз посреди этой
полянки — в нее я сунул сержанта Теппамеэса: мол, ког-
да немцы выйдут, мы будем отражать их наступление,
а вы будете обстреливать их с фланга. И больше ничего
мы не делали — только отстреливались и все. Среди тех,
кого мне удалось поймать, примерно треть были мои то-
варищи по службе в Эстонском корпусе, а две трети было
новое пополнение, которое мы получили только в начале
июня — 18-летние юнцы. Они винтовок еще не видели и
ни разу даже не стреляли.
Только я ребят расставил, показал, как маскироваться,
появляется начальник политотдела корпуса полковой ко-
миссар Пенза. Я у него иногда бывал, так что он меня лич-
но знал, и я его тоже. Кричит: «Переходи в мое распоря-
жение! Я иду в разведку, всех твоих ребят — в мою груп-
пу!» Я отвечаю: «Нельзя, немцы наступают, минут через
пять-десять будут здесь. Ни на шаг мы отсюда не уйдем!»
Он на меня: «Разговоры! Это приказ старшего команди-
ра!» Переругались мы с ним, он вытащил пистолет — мол,
за невыполнение приказа в боевой обстановке расстрел
на месте. Я говорю: «Стрелять Вы не будете, тут тридцать
человек слышат наш разговор. Если Вы меня пристрели-
те, трибунал расстреляет и Вас»
Потом, через много лет, я узнал, что небольшое загра-
дительное отделение, которое было выброшено из штаба
корпуса, чтобы прекратить панику и бегство, этого Пензу
поймало в машине, в которой он удирал вместе со всеми
остальными. Официального разбирательства не было, он

46
«У раненых не выдерживали нервы»

был отстранен от должности, затем его перевели в резерв,


а летом 42-го года он погиб в огне пожара.
Только я отправил этого Пензу, появились немцы.
Вышли на поляночку, автоматы на пузе, вправо-влево
стреляют. Мы прицельным огнем скосили тех, которые
вышли первыми, отбились. И тут у нас такое веселое
дело пошло: через каждые 15–20 минут новая попытка
пройти — и мы опять перебиваем тех, кто выходит на
эту полянку.
Примерно минут через сорок мы оказались под ми-
нометным огнем. Для меня это было большой неожидан-
ностью, потому что по моим представлениям того вре-
мени воздушный десант никак не мог иметь с собой ми-
нометы. Это было совершенно ложное представление, и
в тот момент на какое-то время я растерялся: «Значит, это
не воздушный десант, а регулярная часть, и, следователь-
но, попытка нашими ничтожными силами в тридцать че-
ловек остановить это наступление — пустое занятие, по-
тому что наши силы абсолютно несравнимы». Как только
нас начали обстреливать из минометов, одним из первых
разрывов я был ранен в руку, и ранение изменило психо-
логический настрой. Моя задача — задержать здесь нем-
цев и больше меня абсолютно ничего не интересовало,
все остальное стало безразлично.
Потом меня ранило в ногу двумя осколками: один раз-
дробил коленный сустав, другой застрял повыше, в мяг-
ких тканях. Надо было перевязать раны. Я в очередной
раз полез за патронами, нашел одного парня из нашего
батальона, Кульмана, и спросил: «Нет ли у тебя перевя-
зочного пакета?» Он сказал: «Есть, сейчас дам». Начал из
кармана вытаскивать перевязочный пакет, а тут рядом с
нами разорвалась очередная мина: меня ударило в грудь
осколком, а его — в ногу. Он говорит: «Все, теперь мне па-
кет самому понадобится».
У нас уже было довольно много раненых. Наш огонь
ослаб, я подумал, что теперь уже все — немцы пройдут.
О том, успел ли эвакуироваться штаб корпуса, я не имел
никакого представления. Но тут подошел с тыла старший

47
Часть II. Война

политрук радиороты Клименко с двумя бойцами и го-


ворит: «Ага, это вы, значит, тут держитесь? Молодцы,
держитесь! Ну, за этот сектор я могу быть спокоен, пой-
ду дальше смотреть, есть ли еще где какие-нибудь обо-
роняющиеся». Он был ранен двумя пулями, все плечо за-
лито кровью.
Вы этого, ради Бога, только не пишите — это я для
вашего сведения говорю... Я посмотрел, что дело идет
к концу и еще раз подсчитал: в нагане шесть патронов.
Значит, пять патронов я могу потратить на немцев, когда
они буду подходить ко мне, ну, а шестой патрон — на себя.
Дело не в героизме, абсолютно! Просто я прекрасно пом-
нил, как кричали те, с которыми немцы расправлялись
штыками. Поэтому считал, что в данной ситуации самая
легкая смерть будет от своей собственной пули.
И когда я ждал следующей атаки, сзади вдруг появил-
ся батальон курсантов... Немцы не стали принимать бой,
разбежались.
Потом была очень тяжелая эвакуация, когда я был боль-
ше в бессознательном, чем в сознательном состоянии.
Помню, как девчонка — секретарша — выскочила из
землянки корпусной прокуратуры, разорвала свою про-
стыню на бинты и перевязывала мне руку и ногу. И она,
бедняжка, так надо мной рыдала, что я не осмелился ска-
зать, что у меня ранение еще и в грудь. Я это ранение счи-
тал смертельным, потому что у меня желудок очень силь-
но заболел, ну я и подумал, что, по-видимому, осколок
проник туда, а я только что пообедал, так что… Так что
об этом я даже не сказал, чтобы меньше слез было. Пока
она меня обматывала простыней, потерял сознание.
Очнулся в санитарном автобусе. Куда-то ехали, потом
снова терял сознание, опять ехали. Пришел в себя в по-
левом госпитале на станции Морино.
Утречком меня положили на операционный стол: об-
работали рану на руке, раны на ноге. Там-то я сказал, что
еще в груди рана. Подошел врач, щупом полез туда, го-
ворит: «Нет, это слишком глубоко уходит, это уже будут
делать в стационарных условиях».

48
«У раненых не выдерживали нервы»

И в этот момент заскочил красноармеец: «Приказ


штаба — немедленно эвакуировать раненых на железно-
дорожную станцию, там стоят составы, ждут их! Срочно
уходить, потому что немцы уже входят!»
Эвакуировали нас трое суток. За это время мы прое-
хали всего примерно тридцать километров, потому что
шло пять составов: два с ранеными, три — с заводским
оборудованием откуда-то из Пскова. Немцы, по-види-
мому, обязательно хотели завладеть этими составами,
поэтому нас они не бомбили. Они разбивали желез-
ную дорогу впереди, а потом строчили из пулеметов по
составу.
Вечером начинался ремонт путей, к утру железнодо-
рожное полотно восстанавливали, полчаса ехали по на-
правлению к Старой Руссе. Вставало солнце — и при-
летала очередная немецкая команда, которая опять раз-
бивала железную дорогу, и снова все повторялось.
Один раз проснулись от пулеметной очереди, потому
что между колесами именно нашего вагона было устро-
ено пулеметное гнездо, и пулеметчики отбивались от на-
ступавших немцев.
Одним словом, когда мы только начинали этот свой
трехсуточный переезд, вагон был полностью набит ра-
неными: лежали на полу и на полатях с левой и правой
стороны. К концу третьих суток, когда добрались до Ста-
рой Руссы, нас в этом вагоне оставалось четыре челове-
ка. Убитых не было, но у раненых не выдерживали нервы.
Люди уходили, уползали из вагона. Там страшный случай
был... Майор лежал в нашем вагоне, у него были переби-
ты кости обеих ног. И вот на второй день он не выдержал:
на руках дополз до дверей и выкатился, выпал наружу.
И уполз в кусты — умирать...
Эти трое суток мы продвигались между двумя линия-
ми фронта. Наши уже ушли, немцы наступали, в любую
секунду мы могли оказаться в лапах врага. Естественно,
они бы с нами расправились штыками, тратить на нас
пули вряд ли бы стали. Свое оружие, когда попали в го-
спиталь, мы сдали, так что были безоружны.

49
Часть II. Война

В первый день в наш вагон забрался красноармеец.


У него была самозарядная 10-патронная винтовка. Он
говорит: «Я отстал от своей части, поди с вами доберусь
быстрее» Влез к нам в вагон, притулился там и заснул.
Я был почти что неподвижен: на то, чтобы доползти до
дверей по естественной надобности и вернуться назад,
у меня уходило 27 минут — я по своим часам прове-
рял. Поэтому сказал одному легко раненному солдату:
«Ты забери у него винтовку и дай мне». Ну, тот и забрал.
Паренек просыпается и говорит: «Мы всю ночь никуда
не ехали. Нет, с вами не доберешься, я уж лучше пешком.
Где моя винтовка?» Я отвечаю: «У меня, но не подходи,
нам она нужнее».
Немцы в любую секунду могли быть у нас. И если бы
они появились, я бы, конечно, открыл огонь, даже не по-
тому, чтобы нанести урон им, а потому, что если я открою
огонь по немцу — то он меня застрелит из автомата. А это
лучше, чем быть заколотым штыком....
— Есть один вопрос — серьезный и неприятный. Это
правда, что половина эстонского корпуса разбежалась и
перешла на сторону немцев? Насколько этот слух обо­
снован?
— Вранье. Сейчас некоторые говорят, что 22-й эстон-
ский корпус был упразднен из-за массового перехода сол-
дат на сторону врага.
Когда с эстонской территории вывели армию, стало
ясно, что Эстония отдавалась под немецкую оккупацию.
Это вызвало у людей определенную реакцию, а немцы за-
сыпали нас листовками о том, что эстонцы, добровольно
сдавшиеся в плен, будут отправлены по домам. И это дей-
ствительно соблюдалось. Так что было из чего выбирать:
если человек сдастся добровольно, то для него война за-
канчивается и продолжается мирная жизнь, а если он не
заявит о своей добровольной сдаче в плен, то отправится
на голодную смерть в лагерь военнопленных.
— Почему они бежали домой, я могу себе представить.
Но что их заставляло переходить на сторону немцев? Это
были убеждения или все-таки воля господина Случая?

50
«У раненых не выдерживали нервы»

— Убеждения, конечно убеждения. Сейчас поясню.


На территории Эстонии в 1940-м году шла острейшая
классовая борьба. Ведь ещё до начала войны профашист-
ские антисоветские элементы начали жесточайшие тер-
рористические действия против сторонников советской
власти. Это были неорганизованные группы, никакой
статистики не существовало, и ученым, которые занима-
лись этой проблемой, было очень трудно подсчитать ко-
личество жертв этой борьбы. Они утверждают, что ле-
том и ранней осенью 1941-го года на территории Эсто-
нии было уничтожено от 30 до 50 тысяч сторонников со-
ветской власти... И это похоже на правду.
Нас прибыло на фронт примерно восемь тысяч чело-
век. Бои начались 6 июля 1941-го года. Я считаю весьма
вероятным, что примерно треть состава корпуса сдалась
в плен к немцам. А остальные бились яростно. Последних
эстонцев выводили из состава корпуса ровно через три ме-
сяца, 6 октября 1941 года. В живых осталось 620 человек.
Их отправили в распоряжение военкоматов для того, что-
бы обеспечить несколько месяцев отдыха. И позже вместе
с теми, кто вышел из госпиталей, они стали фундаментом
для создания 8-го Эстонского стрелкового корпуса.

51
Часть II. Война

«Я был Bоспитан на тургенеBском


отношении к женщине»
Мобилизация. Новый эстонский корпус. Катя

— Меня часто спрашивали, как мне удалось сохра-


нить такие теплые отношения с женой после 65 лет бра-
ка, поскольку это большая редкость. Неужели правда ред-
кость?
— Правда... А как вы встретились?
— Первая встреча с моей будущей женой состоялась на
Урале, в Чебаркуле. По-моему, в конце марта или начале
апреля 1942-го года.
Я в тот момент находился в военно-инженерном учили-
ще в Мензелинске, это на границе между Татарией и Баш-
кирией. Узнав, что курс подготовки вместо обещанных
трех месяцев будет продлен до полугода, а может, и еще
больше, я написал рапорт с просьбой направить меня из
военного училища в формируемый новый эстонский кор-
пус. Я считал, что за год война закончится, а я тут буду, так
сказать, учиться. Куда, к черту, это годится?! Воевать надо!
И так ранней весной 1942-го года я оказался в 249-й ди-
визии, которая только-только формировалась, причем в
чрезвычайно тяжелых условиях. Это один из трагических
моментов, который сейчас используется для того, чтобы
показать, как Россия «уничтожала» эстонский народ... Но
тогда я все обстоятельства подробно выяснял, и на очень
высоком уровне, поэтому высказываю не предположения,
а то, что я считаю действительно абсолютным фактом.
Мобилизация, которая была объявлена в 1941-м году
в Советском Союзе, не распространялась на Прибалтику,
Западную Украину, Западную Белоруссию и Молдавию.

52
«Я был воспитан на тургеневском отношении к женщине»

Но в Эстонии мобилизацию объявил местный Военный


Совет. Причем независимо от возраста — во всяком слу-
чае и сорокалетние мужчины тоже были мобилизованы.
Эта мобилизация проводилась уже тогда, когда Эстония
была отрезана от России немецкими войсками, которые
вышли на побережье Финского залива около Кунды и Рак-
вере. Мобилизованные отправлялись на теплоходах в Ле-
нинград. Конечно, были большие потери, потому что оба
берега Финского залива — и северный, и южный — были
уже в руках немцев. Бомбили очень сильно.
Когда мобилизованные прибыли в Ленинград, то во-
енные власти от них отказались, потому что общесоюз-
ное постановление насчет мобилизации на них не рас-
пространялось, и поэтому в глазах военного начальства
они были, так сказать, незаконно мобилизованы респу-
бликанскими властями. Поэтому их всех направили на
военные работы: на лесозаготовки, торфоразработки, в
Архангельскую область, Западную Сибирь и так далее.
Положение было страшное. Даже мы в 1942-м году,
когда формировали эстонский корпус, по утрам питались
вареным овсом. Если армии есть было нечего, то можно
себе представить, в каком положении были те, кого от-
правили на лесо- и торфоразработки... Говорить, что это
был геноцид — ерунда и глупость. Вернее, не ерунда и не
глупость, а самая натуральная подлость. Но люди гибли,
в тех условиях вряд ли могло быть по-другому.
Когда осенью 1941-го года Николай Каротамм пред-
принимал действительно героические усилия по созда-
нию нового эстонского корпуса, одной из причин было
именно желание спасти от неминуемой гибели мобили-
зованных из Эстонии в 1941-м году. Вряд ли бы они дожи-
ли до следующей весны. И руководство эстонского пра-
вительства и компартии добилось решения о создании
нового корпуса Красной Армии из эстонцев.
Создание этого корпуса началось с 7-й дивизии, кото-
рая формировалась неподалеку от Свердловска, нынеш-
него Екатеринбурга. Я попал туда только весной 1942-го
года, когда она была уже укомплектована. Пробыл там

53
Часть II. Война

неделю. В «семерку» попал в основном советский актив,


эвакуированный вглубь территории Советского Союза,
и остатки первого эстонского корпуса (бывшей эстон-
ской армии), который воевал в июне, июле, августе и
сентябре у Пскова и Новгорода.
Потом меня направили в другую дивизию, 249-ю, кото-
рая создавалась под Челябинском. Эту дивизию комплек-
товали за счет мобилизованных в Эстонии, прошедших
лесоразработки. Я не скажу обо всех, но значительная
часть контингента, который туда прибывал, были полу-
трупы, если можно так сказать. Обессиленные и изголо-
давшиеся больные люди. Болезни начались еще на лесо-
разработках и в пути: дизентерия, сыпной тиф, пеллагра
(это острая болезнь авитаминоза, когда систематические
переутомление и голод доходят до такой степени, что пи-
щевой тракт человека начинает переваривать сам себя).
По-моему, в апреле-мае 1942-го года смертность в сутки
достигала десятков человек...
В 249-й дивизии меня назначили комсоргом одного из
полков, а потом помощником начальника политотдела
по работе с комсомольцами и молодежью.
Я начал обходить части. Пошел знакомиться с комсо-
мольской организацией медсанбата. А там как раз про-
водилось отчетно-выборное собрание. Я сидел рядом с
секретарем (по-моему, фамилия его была Шнейдер), ко-
торый делал доклад, и заметил, что одна из наших комсо-
молок спит. Шепчу Шнейдеру: «Послушай, неудобно все
же: на комсомольском собрании — и спать!» Он отвечает:
«Это врач сыпнотифозного барака. Там в бараке лежит
200 человек, а она единственный доктор, поэтому из-
матывается до предела». Я говорю: «Тогда понятно. Если
дело такое, ей сон нужнее, чем все эти собрания, пусть
хоть на собрании выспится».
Позже мне рассказали, что всего три месяца назад эта
девушка окончила ускоренный курс в Омском медицин-
ском институте, причем училась она на педиатрическом
факультете. Как только закончила учебу, ее, конечно, сра-
зу записали в армию и отправили к нам.

54
«Я был воспитан на тургеневском отношении к женщине»

Недельки через две прихожу в медсанбат снова, раз-


говариваю с этим секретарем: «Как у вас дела, что и
как?» Ну, и как-то мне пришла на память эта девушка, я
и спрашиваю: «А как эта ваша, которая спала?» А он от-
вечает: «Она уже сама в сыпном тифе». Чего, собственно
говоря, и следовало ожидать. Но оказалось, что Ураль-
ским военным округом был создан специальный сып-
нотифозный госпиталь, где-то в десяти километрах от
расположения нашей дивизии. Так что всех наших пе-
ревели туда и ее тоже.
Вечером в политотделе мы, как обычно, обсуждали наи-
более острые вопросы и намечали, что делать завтра. Я за-
теял большой скандал: «Что за безобразие! Оказывается, у
нас создан специальный сыпнотифозный госпиталь, о ко-
тором в нашем политотделе никто ничего не знает. Что в
этом госпитале происходит, какие там условия?» Началь-
ник политотдела Альгус Раадик, подводя итоги, сказал:
«Действительно, никто ничего не знает. Вот, давай, завтра
с утра бери верховую лошадь из ветеринарного отдела, от-
правляйся туда и проверяй, что и как».
Я взял лошадь и поехал. Проверил, договорился о
том, что дивизия должна делать для этого госпиталя, а
что — госпиталь для нашей дивизии. Потом обошел па-
латы и наткнулся на ту девушку. Она уже поправилась.
Была обрита, но волосы начали отрастать — голова была
повязана марлей, сквозь марлю волосы торчали. Вот так
и состоялось наше первое свидание с Катей...
— Вот что: прямо с первого взгляда влюбились?
— Шел 1942-й год, но мы еще дышали воздухом
1941-го. Я, со звездочкой Героя, вдруг убедился, что
недоступных для меня женщин не существует. А я
воспитывался в русской гимназии, на тургеневском
отношении к женщине. И в молодости, еще в гимна-
зические годы, давал себе слово, что поцелую толь-
ко ту женщину, на которой впоследствии женюсь.
И вот я попадаю не в особенно приятное положение, по-
тому что из-за «звездочки» (я прекрасно это понимал!)
все девушки теперь вдруг стали готовы на любые аван-

55
Часть II. Война

сы... Поэтому я сказал себе: «Не будь дураком, найди


скромную, тихую, симпатичную и женись, как можно
быстрее, а то превратишься в проститутку в брюках».
А Катя была нормальным человеком. Никуда не лезла и
ко мне не лезла.
Ухаживал за ней все лето. Осенью нас отправили на
фронт. А перед этим мы с нею поругались. Добрались
под Москву, где из двух наших дивизий сформировали
8-й Эстонский стрелковый корпус. Наша дивизия рас-
полагалась в Коломне, там же находилось и управление
корпуса. И вот, когда приехали в Коломну и с Катей по-
мирились, я сказал: «Чтобы больше не ругаться, пошли
регистрироваться». И зарегистрировались.
Примерно через неделю должны были выступать на
фронт. А что такое фронт, я уже немножко знал. И хотя я
с величайшим уважением отношусь к женщинам-фрон-
товичкам, никак не хотел, чтобы моя жена оказалась на
фронте. Тем более, что здоровье у нее было слабенькое и
она мало приспособлена к фронтовой обстановке. Поэто-
му я пошел к комиссару 249-й дивизии и откровенно ска-
зал: «Помогите избавить ее от фронта». Тот посидел, по-
думал и говорит: «Единственное, что может избавить от
фронта — беременность. Давай вызовем дивизионного
главврача». Вызвал и спрашивает: «Как насчет справки
о беременности?» Тот отвечает: «А кто потом будет раз-
бираться? Никто не будет!»
Состряпали справку о беременности, и я отправил
Катю к своим родителям. Они были эвакуированы в Ле-
нинград последним самолетом, в последний день перед
тем, как Таллин был занят немецкими войсками. Потом
попали ко мне в госпиталь, я проводил родителей до Ом-
ска, а из Омска их эвакуировали в Киргизию на берега
озера Иссык-Куль. Вот я Катю туда и отправил.
В первом письме, которое я получил от нее будучи уже
на фронте, было известие о том, что воображаемая бере-
менность оказалась правдой... Так что старшая дочь Ольга
у меня родилась в Киргизии, а вторая — Наташа — уже
в Таллине, в 1945-м году.

56
«Я был воспитан на тургеневском отношении к женщине»

Жена прожила у моих родителей до весны 1944-го


года, когда уже было ясно, что приближается освобожде-
ние Эстонии, поэтому эвакуированных начали собирать
поближе к границам. Ну, и моих тоже выписали из Кир-
гизии в Ленинград. Так что весной 1944-го, приезжая
с Наровы на побывку, я снова встретился с женой. А по-
том ее назначили врачом в Ленинградскую область, в те
районы, в которых размещались эвакуированные эстон-
цы. Мы готовились к боям за освобождение Эстонии,
штаб нашего корпуса располагался километрах в пяти от
той деревни, где работала Катя. Между нами было слабо
проходимое болото. И я к ней через это болото бегал.
Зимой 1944–1945-го года, освобождая Эстонию, мы
дошли до Сааремаа, где осталась одна дивизия, а штаб
корпуса и вторую дивизию перебросили на материковую
часть.
Я сразу же попросил, чтобы мне дали сутки для того,
чтобы привезти в Таллин жену, которая оставалась в
Ленинградской области. Где-то в ноябре или в декабре
1944-го я привез Катю на грузовике в Таллин.
Она поступила работать врачом в детскую больницу.
И пока мы в конце зимы и весной 1945-го года воевали
в Латвии, в Курляндии, дважды переболела дифтеритом.
Той зимой в Таллине разразилась эпидемия. А дифтерит
вообще-то болезнь детская, у взрослых вероятность смер-
тельного исхода многократно превышает вероятность
смертельного исхода у детей. А она «ухитрилась» пере-
болеть дифтеритом два раза! После немецкой оккупации
никаких особых приспособлений в больнице не было, ма-
териальная база была плохой. А когда ребенок начинал за-
дыхаться от дифтеритных пленок, то последнее средство
для его спасения — это пропихнуть резиновую трубочку
в горло и высосать пленки, чтобы освободить дыхание.
Ну, вот она и «высвобождала». Сердце, естественно, сорва-
ла, так что она у меня сердечница еще с 1945-ого года.
С болезнями она, конечно, намучилась. Позже, ког-
да мы жили в Горно-Алтайске, иногда бродили по тай-
ге и горам. Один раз собрались небольшой компанией и

57
Часть II. Война

пошли на Тиретское озеро, Катю взяли с собой. К этому


времени у нее развилось воспаление печени, но это мы
у нее вылечили в том походе медом и хариусами. А по-
том она где-то подцепила клещевой энцефалит. Причем
особо тяжелый, какой-то непонятный — даже из Москвы,
из Медицинской академии приезжала большая бригада
разбираться, откуда появился такой энцефалит. Полго-
да частично была парализована. Выздоровела, но оста-
лось хроническое воспаление покровов головного мозга.
Так что только держись...
Одним словом, когда мы попали в руки к теперешне-
му семейному врачу, которой я прочитал вводную лек-
цию насчет болезней, пережитых моей женой, она вос-
кликнула: «Послушайте, ведь это человек выдающегося
здоровья! Переболеть всем этим и дожить до девяноста
лет — да это просто чудо!»
Во всех передрягах моей жизни жена была мне под-
держкой. Хотя мне и не раз приходилось ее утешать и
успокаивать, потому что нервная система у меня покреп-
че будет...

58
«Немцы отступали, но это не исключало боев»

«Немцы отступали,
но это не исключало боеB»
Освобождение Таллина. Захоронение на Тынисмяги.
Победа!

— Меня очень интересует день 22 сентября 1944 года.


Были ли все-таки в Таллине бои? И кого похоронили на
Тынисмяги?
— У людей, не участвовавших в войне, существует
свое, не совсем точное, представление о соотношении от-
ступления и наступления. Немцы отступали, но это аб-
солютно не исключало боёв, причем весьма серьёзных.
Части советской армии в начале осени 1944-го года
весьма успешно развивали наступление в Литве и Вос-
точной Пруссии и начали выходить к берегам Балтийско-
го моря. Поэтому все немецкие части, находившиеся на
фронте на территории Северной Литвы, Латвии и Эсто-
нии (территоря РСФСР была уже освобождена), остава-
лись в окружении, в «мешке».
Мы наступали днем и ночью, заходили глубоко в тыл
к немцам, которые собирали силы для того, чтобы за-
медлить наше продвижение вперед. Например, на тре-
тий день нашего наступления был тяжелейший бой не-
подалеку от Йыгева, в Торбу, он продолжался примерно
два с половиной часа. Немецкие части за это время были
уничтожены.
Территорию Эстонии освобождали две армии — 8-я и
10-я. Эстонский корпус был в составе 8-й, которая шла от
Тарту. Будучи на правом фланге этой армии, наш корпус
как раз и попадал на пересечение путей отхода немцев с
Синих гор, отступавших под ударами 10-й армии. Через

59
Часть II. Война

эти Синие горы части Красной Армии пытались пробить-


ся больше полугода. Значительная часть тех немецких
частей, которые держали оборону на Синимяэ, в том числе
и 20-я дивизия СС, погибла именно под нашими ударами.
Когда наш корпус вышел на берег моря, в Виртсу, перед
наступлением на острова, я подсчитал, вооружив­шись
картой и справочниками, скорость продвижения наше-
го корпуса по территории Эстонии. Получилось, что мы
пешим ходом в среднем наступали со скоростью 53 км в
сутки! Сплошь и рядом картина была такая: идешь, в ка-
наве лежат два-три бойца. Думаешь: раненые, подобрать
нужно! Подходишь, тормошишь — уснувшие... Просто
выбились из сил до предела.
Может быть, я ошибаюсь, но у меня было такое впе-
чатление, что совершенно не предполагалось участие
Эстонского корпуса в освобождении Таллина. Вместе со
всей 8-й армией мы должны были километров за сто до
Таллина свернуть налево и уходить к Хаапсалу и Пярну.
Но когда мы были в районе Пайде, к нам приехал се-
кретарь эстонской компартии Николай Каротамм, кото-
рый вообще часто бывал у нас. И у меня такое подозрение,
что это именно он сыграл решающую роль в том, что наш
корпус принял участие в освобождении Таллина. Будто
бы он предвидел, что может быть через 50 лет, и знал, что
Таллин должны освобождать именно сами эстонцы. Наш
правый фланг 8-й армии начал все больше и больше от-
клоняться с западного направления на северное. Пошли
разговоры о том, что Каротамм настаивает, чтобы корпус
направил часть своих сил на освобождение Таллина.
Накануне освобождения, под вечер, очень срочно соз-
дали то, что называется десантом. В районе Амбла сфор-
мировали группу, перед которой поставили задачу — за
одну ночь пройти оставшиеся километры, чтобы утром
быть в Таллине. Задача была такая — не ввязываться, по
возможности, в бои, а стремиться как можно быстрее
выйти в город.
Вообще ожидалось, что немцы будут Таллин взры­
вать — так, как они сделали это с Нарвой. Этим и объяс­

60
«Немцы отступали, но это не исключало боев»

нялось стремление как можно быстрее и как можно неза-


метнее выскочить в Таллин, чтобы это было бы для нем-
цев неожиданностью. И это нам удалось!
Командир полка Муллас отдал приказ: «Пилотки по-
вернуть звездочками назад, обращаться к офицерам «го-
сподин», а не «товарищ», замаскироваться под немцев».
Вот так мы и шли, зная, что мы уже в тылу. Впереди — раз-
ведка, слева и справа — разведка, а по проселочной до­
роге — колонна полка. Подскакивает солдат и по-эстон-
ски докладывает: «Господин полковник, там немцы!
Хутор метрах в ста от дороги, большой хутор». Муллас
спрашивает: «Что делают?». «Пьянствуют, песни орут».
«Очень хорошо, не тревожьте». Полк проходит мимо — 
немцы остаются там.
Невероятно, но факт: неподалеку от Тапа на одном пе-
рекрестке нашу колонну направлял немецкий регулиров-
щик.
— Как так?
— А так. В темноте-то ведь все кошки серы.
Когда ночью колонна, пробиваясь от Амбла к Талли-
ну, переправлялась через реку, по нам был открыт огонь.
Командир первого танка, который по грудь высунулся из
люка, был убит. Это вызвало небольшую остановку, потом
была проведена атака с огневым налетом. Проскочили.
Когда мы вошли в Таллин, в порту еще продолжалась
погрузка немецких воинских частей. Потом наши тан-
ки обстреливали отходящие корабли — ну а те отвечали
огнем своей артиллерии. В самом городе немцев уже не
было, но они еще были на западных окраинах, где была
слышна стрельба.
Ночью накануне освобождения Таллина наш десант
наступал по Тартускому шоссе, а в это же время анало-
гично и с аналогичным составом (пехота на грузовиках
и танки) такой же отряд 10-й армии был направлен по
Нарвскому. По совершенно понятным причинам (мы же
были эстонцы!) сопротивление нашему отряду было ока-
зано только в одном месте — при переправе через реку Пи-
рита. А вот отряду 10-й армии досталось по-настоящему.

61
Часть II. Война

У него были стычки где-то в районе Куусалу, в районе Ма-


арду, на подходе к Кадриоргу. Поскольку были стычки, то
были и жертвы. Времени хоронить не оставалось. Поэто-
му трупы складывали на специальный грузовик и везли с
собой. Я слышал тогда, что это были погибшие по дороге:
их не успели похоронить.
Когда достигли Таллина, возник вопрос: что делать
с этими трупами? Поскольку в городе не было никаких
властей, то командование десантного отряда по своему
разумению и приказало похоронить их в сквере на Ты-
нисмяги. Там была установлена пирамидка с красной
звездочкой наверху. Был список захороненных в этой мо-
гиле.
Уже после окончания войны, летом 1945-го года, когда
я приступил к выполнению обязанностей первого секре-
таря ЦК Комсомола Эстонии, я был вызван то ли в гор-
ком, то ли в ЦК партии на совещание. Выяснилось, что те-
мой обсуждения является проблема захоронения на Ты-
нисмяги. Тогда излагалась и история возникновения это-
го захоронения, которую я рассказал, но я не могу по-
ручиться за ее абсолютную истинность.
На совещании обсуждался вопрос: перезахоронить
или оставить все как есть? Патриоты Эстонского корпу-
са считали, что именно наш корпус освободил Таллин, а
не этот отряд 10-й армии, и в захоронении на Тынисмя-
ги узрели претензию на первородство в деле освобож-
дения Таллина. И это была основная причина, почему
тогда требовали перезахоронить останки погибших на
кладбище.
— А почему решили оставить?
— Пришли к заключению, что тревожить погибших
нам не к лицу. И всякие разговоры насчет того, что кто-
то спекулирует этим захоронением, доказывая, что не
Эстонский корпус освободил Таллин, а 10-я армия, не яв-
ляются достаточным основанием для того, чтобы трогать
прах погибших. Но если мы оставляем эту могилу на том
месте, то требуется привести ее в порядок и установить
памятник. На том и порешили.

62
«Немцы отступали, но это не исключало боев»

Вера в то, что это памятник освободителям, сформиро-


валась у людей за последние двадцать лет. Но это мнение
не имеет отношения к тому, как думалось в свое время.
Это памятник не освободителям. Бронзовый солдат — это
представитель эстонского корпуса, эстонского народа,
который склоняет голову перед теми, кто погиб за эстон-
ский народ. Это эстонец. Он благодарит других предста-
вителей советских народов, которые помогли ему осво-
бодить его родину.
— Где Вы встретили День Победы?
— На Курляндской Дуге. Мы должны были идти в ата-
ку утром 9 мая. Это было самым тяжелым за все годы
войны — приказать ребятам идти в атаку, когда война
вот-вот окончится.
Я добрался до политотдела дивизии часа в два ночи,
свалился на пол спать. И вдруг поднялся гвалт, который
меня разбудил. Я до того был измотан, что спросил толь-
ко: «Значит, атаки не будет?» А мне отвечают: «Конечно,
не будет — немцы выбросили белый флаг!» Значит, мож-
но спать дальше — я повернулся на другой бок и опять за-
снул...
А утром проснулся от страшной пальбы и уже по
ее характеру понял, что это не боевая стрельба, а без-
удержное веселье. Подумал только: «Господи, да я ж все
проспал — война закончилась!»
Тут подвернулся корпусной фотограф, который пред-
ложил посмотреть, какие можно сделать фотографии.
Я пошел к начальнику политотдела и попросил машину.
Поехали на передовую, там уже немцев не было. Забра-
лись к немцам в тыл на сорок километров, а вся причи-
на была в том, что фотографу вдруг захотелось заиметь
немецкий мотоцикл, а мотоцикла нигде не было.
Видим — на одном перекрестке наш танк стоит. Тан-
кист говорит: «Дальше наших нет». А фотограф ка-
нючит: «Ну, мотоцикл-то мне нужен!» Мы решили не-
много проехать до первых немцев, посмотреть. Тан-
кист нам: «Да вы что, ребята, с ума сошли? Там же вла-
совцы!»

63
Часть II. Война

Смотрим — хуторок метрах в пятистах и много-мно-


го немцев. Те тоже увидели нашу машину. Раздались ко-
манды, немцы повылетали из всех избушек на парадное
построение. Немецкий майор подходит к нам и рапорту-
ет: «Батальон для сдачи построен!» Я на своем немецком
языке, как мог объяснил, что мой камрад приехал сюда
за мотоциклом, а принимать вас в плен будут те, которые
еще едут, а пока распускайте свою команду и чувствуйте
себя свободно... Фотограф уже оседлал мотоцикл, и мы
двинулись назад: я на политотделовской машине, а он на
мотоцикле в качестве эскорта.
Через пару дней корпус двинулся из Курляндии в Эсто-
нию. Часть ребят отправили в Ригу, а часть (в том числе и
меня) — в Москву для участия в главном Параде Победы.
Фрагмент автобиографии Арнольда Мери,
написанный его рукой.
Арнольд Мери
в юношеском возрасте
и в годы войны, после
получения звезды Героя
Советского Союза.

Демонстрации в Таллине в июне 1940 года.


Командиры и солдаты
22-го эстонского
территориального
корпуса на параде
в Таллине.
7 ноября 1940 года.

Трибуной для выступления Арнольда Мери перед бойцами


во время войны порой становилась башня танка.
Карта
сражений
в Эстонии
летом
1944 года.

Бои за Нарву в 1944 году были жестокими, прошедшие


через них смотрели в глаза смерти.
Жители Таллина приветствуют солдат
Эстонского стрелкового корпуса.

Парад Победы на Красной площади в Москве.


Арнольд Мери (крайний справа) на комсомольской работе
в послевоенные годы.

Выборы в Верховный Совет Эстонии.


Одна из последних фотографий.
Декабрь 2008 г.
Среди ветеранов в День Победы.
Арнольд Мери
не мог смириться
с тем, что
в сегодняшней
Эстонии эсэсовцы
стали героями.
Внучка Анастасия была рядом и в радостные,
и в трудные минуты.
Разговор по душам с итальянским публицистом
и депутатом Европарламента Джульетто Кьеза.

Обозреватель «Комсомольской правды»


Галина Сапожникова, встречаясь в Арнольдом Мери,
старалась не пропустить ни слова.
Во время судебных заседаний в Кярдла (Хийумаа).
Май 2008 г.
Арнольд Мери считал, что в апреле 2007 года
вокруг Бронзового солдата развернулся
не национальный, а мировоззренческий конфликт.

За все годы, сколько помнил Мери, не было у памятника


Воину-освободителю в Таллине столько цветов,
столько людей и столько возвышенных эмоций,
как в мае 2007-го года.
Перед Бронзовым солдатом.
Всегда в центре внимания.

С послом России в Эстонии Николаем Успенским.


Арнольд Мери останется в нашей памяти как честный
и несгибаемый человек. Никому — ни гитлеровской пуле,
ни НКВД, ни эстонской прокуратуре, затеявшей над ним
позорный суд — не удалось сломить его волю. Наверное,
таким и должен быть настоящий Герой.
Часть третья
МИРНАЯ
ЖИЗНЬ
«Если я говорю спасибо — значит, знаю, за что благодарю»

«Если я гоBорю спасибо — 


значит, знаю, за что благодарю»
Письмо Берии. Георг Мери. Покушение на Гитлера

— Когда уже все было готово и до парада оставалось


несколько дней, нас отпустили погулять по городу. А моя
супруга Катюша как раз в это время находилась в Москве
на курсах усовершенствования врачей. И я, конечно, рва-
нул к ней на курсы.
А на второй день, проходя мимо памятника героям
Плевны (это как раз неподалеку от ЦК Комсомола), встре-
тил кого-то из комсомольских работников, который ска-
зал: «Что ты тут делаешь? Ты уже демобилизован и на-
значен первым секретарем ЦК Комсомола Эстонии».
Меня еще во время войны хотели назначить первым
секретарем, но я решительно отказывался. А тут, не спра-
шивая, провели решение через ЦК ВКП(б). Мне велели
шить костюм, немедленно собираться и выезжать в Фин-
ляндию в составе нашей делегации на создание финско-
го демократического союза молодежи. Поехал. И вме-
сто того, чтобы принимать участие в Параде Победы,
я был в Хельсинки...
Впрочем, сожаления по поводу того, что лишился че-
сти участвовать в параде, я не чувствовал. После войны у
меня были настроения те же, что у 95-ти процентов ребят,
которые воевали четыре года: наконец-то окончилась вой-
на, можно взяться за действительно нужный труд, чтобы
людям дать хоть немного того, что они заслужили. Ника-
кие парады поэтому нас не интересовали. Бог ты мой, ка-
кой там парад! В стране господствовало такое настроение:
перестаньте в барабаны бить, зачем нам эти барабаны?!

83
Часть III. Мирная жизнь

Нам нужно сейчас досыта наесться, накормить детей,


чтоб они у нас с голоду не пропадали, вот что нам нужно!
А не парадными этими мундирами щеголять.
Я прекрасно знал, что в моем положении быть пер-
вым секретарем ЦК Комсомола Эстонии смертельно
опасно, и поэтому туда никак не рвался. Во-первых, не
хотел оставлять свою часть, а во-вторых, был совершен-
но убежден, что с моей биографией быть секретарем ЦК
Комсомола невозможно. Двенадцать лет за границей,
причем не просто за границей, а в среде белоэмигран-
тов... В глазах людей того времени я был чистейшим ан-
тисоветчиком, который при очень сомнительных об-
стоятельствах получил звание Героя. Когда в 1943-м
году меня хотели демобилизовать и назначить секрета-
рем ЦК Комсомола Эстонии, я целую петицию написал!
Тем не менее это случилось...
— А где были Ваши родственники по отцовской линии?
— Они вернулись в Эстонию спустя год, в 1946-м: мои
двоюродные братья, сыновья младшего отцова брата Ге-
орга Мери — Леннарт и Хиндрек.
Константин (мой отец) и его брат Георг (Жорж, как
называли его в семье) Мери оказались разными людьми
с различным мировоззрением, симпатиями, отношением
к жизни, но эти их расхождения не были очень острыми.
И отец встречался с Жоржем, и я. Мы находили общече-
ловеческие темы для разговоров, стараясь обходить те
вопросы, по которым мы заведомо стоим на разных по-
зициях.
Примерно такие же отношения у меня были и с его сы-
ном Хиндреком, младшим братом Леннарта. Я не скажу,
что они были очень близкие и теплые (сказывалась боль-
шая разница в возрасте), но он часто бывал у нас. Даже
чаще, чем Жорж. Вот с Леннартом — с тем мы были очень
разные. У нас никогда не было ничего общего.
— Это Вы помогли Жоржу вернуться в Таллин?
— И да, и нет. За Жоржа я не просил. Но писал пись-
мо по его поводу, надеясь, что оно может сыграть опре-
деленную роль.

84
«Если я говорю спасибо — значит, знаю, за что благодарю»

А история была такая. Семья Жоржа Мери была высла-


на из Эстонии в июне 1941 года. Самого его арестовали
и поместили во внутреннюю тюрьму Госбезопасности на
площади Дзержинского в Москве, а родных отправили
в Вологду. Через некоторое время жене и детям опреде-
лили повышенное продуктовое содержание, они начали
получать продовольственный паек. Потом жену Жоржа
пригласили в Москву, где она встречалась с мужем. Еще
через некоторое время вызвали из Вологды на свидание
с Жоржем не только ее, но и их детей — Леннарта и Хин-
дрека. Примерно через полгода велели приехать в третий
раз, причем поселили жену Жоржа в гостинице «Москва»,
где она несколько дней прожила вместе с Жоржем.
Обо всем этом мой отец узнал, прочитав уже после
освобождения Таллина письма Алисы, жены Жоржа, на-
писанные его матери. У меня, конечно, возник вопрос:
«Что это означает?» Семья Жоржа, высланного, осужден-
ного, получает такие льготы, которые были абсолютно
незнакомы моим родителям — родителям Героя Совет-
ского Союза!
Самое простое объяснение, которое появилось и было
страшно раздуто нашими ультрапатриотами в 90-е годы,
состояло в том, что Жорж был стукачом во внутренней
тюрьме. Это я вполне допускаю, потому что выбор был
непростым: или жизнь родных, или стукачество. Не со-
мневаюсь, что Жорж мог на это пойти. Каждый нормаль-
ный человек на это пошел бы, если бы от этого зависела
судьба жены и детей.
Но с какого времени родным стукачей предоставля-
ются такие льготы? Такого никогда не бывало и исклю-
чалось, потому что функции стукача так не поощрялись.
Я рассудил, что тут есть какая-то не известная мне тайна.
После окончания войны в 1945 году отец начал на меня
нажимать, чтобы я принял какие-нибудь меры для спасе-
ния Жоржа и его семьи. Я сказал, что никаких мер принять
не в состоянии и мое вмешательство не только не поможет
Жоржу, а может только ухудшить его положение, поэтому
ничего писать о смягчении его участи я не буду.

85
Часть III. Мирная жизнь

А тут подошли выборы в Верховный Совет. Я был выдви-


нут кандидатом в депутаты. И у меня родилась одна мысль.
Я действительно написал письмо, адресовав его Берии.
Содержание было очень простое: так и так, я ежедневно
встречаюсь с избирателями и рассказываю им свою био-
графию, а в моей биографии имеется эпизод, по которому
я сам ничего не знаю и поэтому не умею правильно его
осветить. Поэтому прошу сообщить, осужден мой родствен-
ник или не осужден? Если осужден, то за что и на сколько?
И послал то письмо. Ответа я не получил никакого,
Но через полгода, в 1946-м году — звонок в дверь. Мы
вдвоем с отцом подходим, а там стоит Жорж Мери! Они с
отцом обнялись, расцеловались. Потом Жорж пожал мне
руку и сказал: «Спасибо за твое вмешательство, благо-
даря которому я здесь». Я ему отвечаю: «Жорж, ты оши-
баешься. В том смысле, в котором ты говоришь, я не вме-
шивался и ничего насчет смягчения твоей участи не пи-
сал». Он говорит: «Я все знаю. Я четыре года находился
у них и имел десятки случаев понять психологию их дей-
ствий. Если я говорю тебе спасибо — значит, знаю, за что
благодарю, и не будем детализировать. Я знаю, что я на
свободе благодаря тебе».
 — А Леннарт Мери знал эту историю? И не был Вам
за это благодарен?
— Знал... А теперь мои догадки. Отец поддерживал
контакты с Жоржем, и тот уже в 80-е годы под большим
секретом выдал отцу свой вариант разгадки этой тайны.
Это единственный ответ, который снимает все вопросы.
В 1940-м году Жорж был заведующим отделом внеш-
ней торговли Министерства иностранных дел Эстон-
ской Республики. Перед этим он был первым секретарем
эстонского посольства в Германии. Он пользовался там
явными симпатиями, был знаком со многими членами
немецкого фашистского руководства, например с Риб-
бентропом и Геббельсом. Не знаю насчет Гитлера — не
говорил, а насчет Геббельса — это точно. Так что с Гер-
манией и с фашистским руководством у Жоржа действи-
тельно были прочные и широкие связи.

86
«Если я говорю спасибо — значит, знаю, за что благодарю»

Когда его в Москве посадили, то через некоторое вре-


мя якобы привлекли к участию в подготовке покушения
на Гитлера, которое готовилось иностранным отделом
Госбезопасности. Подготовка покушения — это истори-
ческий факт, это не выдумка. Конечно, Жорж не должен
был стрелять в Гитлера или подрывать Рейхстаг, но он
должен был участвовать в самой операции.
План был такой: в нужный момент Жоржа переведут
в лагерь для военнопленных, где содержатся высокопо-
ставленные немецкие офицеры. Он организует группу
для побега в составе пяти-шести человек, и они должны
будут бежать через афганскую границу. Маршрут побега
был соответственно разработан. На границе должно было
состояться столкновение с советскими пограничниками,
которые расстреляли бы всех немцев, участников этого
побега, оставив в живых только Жоржа и дав ему возмож-
ность перейти афганскую границу. Попав в Афганистан,
он должен был требовать контакта с немецким посоль-
ством, через которое, выдав им какие-то данные, попасть
в Германию, где участвовать в подготовке покушения на
Гитлера.
Это, пожалуй, единственный вариант, который объяс-
няет особое положение семьи Георга Мери. Воздействие
Госбезопасности на него в этот период могло осущест-
вляться только через его семью. И тогда все действитель-
но становится на свои места. Это не стукачество. Это был
уже совершенно другой уровень сотрудничества.

87
Часть III. Мирная жизнь

«Если бы не было этой Bысылки — 


была бы большая кроBь»
Мартовские депортации. Хийумаа. Николай Каротамм

— Каким образом Вы оказались втянуты в депорта­


ции 1949 года?
— Был направлен в качестве уполномоченного ЦК
Компартии Эстонии и Совета министров Эстонской ССР
для проверки законности действий Госбезопасности при
осуществлении этой операции. Естественно, эта провер-
ка осуществлялась не с точки зрения человеколюбия и се-
годняшних законов политкорректности, а с точки зрения
законности. Такие уполномоченные направлялись во все
уезды. Ими были, как правило, члены бюро ЦК компар-
тии. Я им не был. Просто членов бюро ЦК было меньше,
чем уездов. Поэтому меня направили уполномоченным
на остров Хийумаа.
Нас подробно в течение нескольких часов лично ин-
структировал первый секретарь ЦК Компартии Эсто-
нии Николай Каротамм. Первая задача, которая была
поставлена перед уполномоченными — это проведение
обязательной документальной проверки обоснованно-
сти включения людей в число кулаков. На это надо было
обращать главное внимание. Каротамм прямо говорил:
«Не забывайте, что речь идет о сельской местности, где
широко развита не только взаимопомощь между соседя-
ми, но и межсоседская злоба. Мы пока не можем считать,
что органы внутренних дел и Госбезопасность вполне
объективно оценивают людей и их деятельность. Поэто-
му вы должны документально проверить в первую оче-
редь тех, кто включен в состав кулаков. Что такое кулак?

88
«Если бы не было этой высылки — была бы большая кровь»

Это не количество земли и скота. Это систематическая


жизнь за счет эксплуатации чужого труда. Причем имен-
но эксплуатации! Нельзя считать кулаком человека, у ко-
торого, например, нянька ухаживает за ребенком. Это не
просто наличие наемной рабочей силы, а характер ее ис-
пользования».
Здесь я хотел бы сказать о своих очень обоснованных
подозрениях. Дело в том, что еще в годы войны Каротамм
и в своих радиообращениях к населению Эстонии, и на
довольно частых встречах с нами, в Эстонском корпусе,
каждый раз утверждал, что насильственной массовой
коллективизации в Эстонии проводиться не будет. Само
собой разумеется, коллективное сельское хозяйство про-
грессивнее единоличного, но сейчас не то время, чтобы
это решало судьбу страны. Поэтому мы дождемся того
момента, когда государство будет обладать такой эконо-
мической и технической мощью, что колхозы будут в со-
стоянии оправдать и доказать свою пользу, практически
облегчая крестьянский труд.
Это не был треп, потому что на той же точке зрения
Каротамм стоял и в 1944-м, и в 1945-м, и в 1946-м году.
У нас, по инициативе крестьян, целый ряд колхозов созда-
ли немедленно после освобождения. Их было штук 20–25.
Но вы не найдете в материалах газет того времени об этом
ни одного слова. О них запрещено было писать, чтобы не
создавать впечатления, будто, положительно описывая
эти колхозы, мы хотим расширить эту практику. Я знаю
об этом, потому что, например, нам — комсомолу — было
рекомендовано взять шефство над одним из колхозов, и
мы часто в этом колхозе бывали. Но нигде публично не
могли сказать громко о том, что этот колхоз существует.
Это было запрещено.
— Странно...
— Исходя из того, к чему я веду, это как раз не стран-
но.
По тем временам в таком вопросе, как коллективи-
зация сельского хозяйства, отсебятину никто нести не
мог. Несомненно, особая позиция Каротамма в вопросе

89
Часть III. Мирная жизнь

коллективизации сельского хозяйства не могла не быть


согласованной с ЦК ВКП(б).
Но затем в ЦК ВКП(б) что-то изменилось — там же
очень часто настроения менялись... Знаете анекдот?
Анкета вступающего в партию. Вопрос: «Были ли у вас ко-
лебания в отношении генеральной линии партии?» Всту-
пающий пишет: «Никогда, всегда колебался только вме-
сте с генеральной линией партии». Так вот, колебания ге-
неральной линии партии — это было явление очень часто
встречающееся.
А для меня решение о высылке 1949 года неразрыв-
но связано с изменением курса в отношении коллекти-
визации. Потому что это была, несомненно, подготовка
к ее проведению. Это даже не пытались скрыть. И если
курс был взят на массовую коллективизацию, эта высыл-
ка была неизбежна, как бы цинично это не звучало. По-
тому что если бы не было этой высылки — была бы боль-
шая кровь.
— Что Вы имеете в виду?
— Это был 1949 год. Только в 1948-м добились рез-
кого сокращения бандитизма. На мартовском пленуме
ЦК партии 1950-го года Каротамму предъявили обви-
нение, что он сопротивлялся планам высылки кулацких
и других элементов из Эстонии. Причем якобы Каро-
тамм вместе с Веймером неоднократно обращались в ЦК
ВКП(б) с предложением не высылать кулацкие элемен-
ты за пределы Эстонии, а собрать их в сланцевом бас-
сейне и использовать в интересах развития сланцевой
промышленности. Обвинительный раж дошел до того,
что это предложение Каротамма истолковывалось так,
что он намеревался создать на границе между Эстони-
ей и Россией кулацкий заслон, который можно было ис-
пользовать, вооружив, при осуществлении планов свер-
жения советской власти в Эстонии и объединения Эсто-
нии с Финляндией...
Ни в каких решениях о проведении этих высылок не
было предусмотрено направления каких-то уполномо-
ченных ЦК и Совмина на места для проверки законности

90
«Если бы не было этой высылки — была бы большая кровь»

деятельности Госбезопасности. Это свидетельствует о


том, что Каротамм придерживался тезиса, что деятель-
ность Госбезопасности должна проходить под строгим
контролем партийной организации. Поэтому он уполно-
моченных и направил.
Мы должны были действовать на пару с первым се-
кретарем уездного комитета партии Хийумаа Йоханне-
сом Ундуском, которого я очень хорошо знал и который
примерно за год до этого был у меня вторым секретарем
ЦК комсомола. Поэтому мы могли действовать, полнос-
тью доверяя друг другу.
Я приехал и сказал Ундуску: «Затребуй документы из
Госбезопасности, на основании которых люди включены
в списки на высылку». Тот позвонил и ему сказали, что не
все еще готово. Как только все будет готово, документы
представят. Вечером позвонил снова — повторилось то же
самое. На следующий день утром — то же самое, к вечеру — 
опять. На третий день сказали, что все готово, но началь-
ник уехал, а без него эти документы выдать не могут...
Для нас с Ундуском все стало понятно, и мы отправили
первую шифрованную телеграмму Каротамму: «Просим
вашего вмешательства, нам не дают возможности вы-
полнять свои функции контроля над подготавливаемой
операцией». Таких телеграмм мы с Ундуском послали три,
потому что тех документов нам так и не выдали. Третья
наша шифрограмма была уже откровенно нахальной.
В ней было сказано буквально следующее: «Поскольку на
предыдущие две телеграммы мы не получили даже отве-
та, и мы лишены возможности выполнить контрольные
функции над подготовкой этой операции, снимаем с себя
ответственность за выполнение порученного нам дела».
И на эту телеграмму ответа не пришло.
Вместо этого нам сообщили дату высылки.
...Потом мы всю ночь ездили с Ундуском по хуторам,
откуда высылали людей. Проверяли и следили за тем, что-
бы не было эксцессов, воровства, грубости. Чтобы люди
были обеспечены транспортом, могли собрать все свое
хозяйство, которое они имели право взять с собой.

91
Часть III. Мирная жизнь

Утром, вернувшись в Кярдла, выяснили, что возникла


очень серьезная проблема, потому что тот теплоход, ко-
торый Госбезопасность заказала для переправки высы-
лаемых с острова на материк, не может подойти к пирсу,
так как недостаточна глубина. И поэтому представите-
ли Госбезопасности собираются приказать везти людей
на гребных шлюпках полкилометра по неспокойному
морю. А там ведь не только люди, там еще хозяйствен-
ных вещей по полтонны на каждого! И представить себе,
что по волнам (шторма не было, но волнение было все
же довольно порядочное) и на гребных шлюпках полки-
лометра люди будут чапать и потом с этих гребных шлю-
пок пересаживаться на теплоход, — было совершенно
страшное дело. Просто неизбежно какая-нибудь шлюп-
ка перевернулась бы.
Мы с Ундуском воспротивились категорически. По-
скольку ничего другого не оставалось, отправили шиф-
рограмму командующему Балтийским флотом с прось-
бой прислать судно с меньшей осадкой для того, чтобы
воспользоваться им для вывоза высылаемых.
Я не был основным организатором подготовки высыл-
ки, определявшим, кого высылать, и осуществлявшим все
практические шаги по ее организации. Это дело было по-
ручено Госбезопасности, и никаких людей со стороны к
нему не подпускали. В действительности Госбезопасность
ни в коей мере не могла допустить какого бы то ни было
контроля, даже партийного, над их действиями. Они, как
жена Цезаря, должны были быть вне подозрений.
Мой разговор с Николаем Каротаммом на эту тему, по-
жалуй, самое важное во всем этом деле.
На следующий день, как только высылаемые были от-
правлены, я прилетел на самолете с Хийумаа в Таллин
и сразу же бросился к Каротамму. Влетел в его кабинет,
и первый вопрос, который я ему задал, был такой: «По-
лучили ли Вы наши шифрограммы?» Поскольку посыл-
ка шифрограмм осуществлялась через органы Госбезо-
пасности, то у нас с Ундуском родилось подозрение, что
они просто наши шифрограммы Каротамму не передали,

92
«Если бы не было этой высылки — была бы большая кровь»

потому что это была жалоба на них. Каротамм помол-


чал, потом говорит: «Да, получил». Я говорю ему: «Мы
с Ундуском как-то могли бы понять, что у Вас просто не
было сил и средств для вмешательства, чтобы заставить
органы с этими документами нас ознакомить. Но нам
совершенно не понятно, почему Вы нам не ответили?
В какое положение Вы нас поставили! Мы же всю эту не-
делю не знали, что делать!»
Каротамм посидел несколько секунд. Потом встал
из-за своего письменного стола, — а кабинет у него был
огромный — перешел в самый дальний угол, остановил-
ся у окна и уставился на площадь. Долго мы так стояли.
Подозвал меня, положил руку на плечо, вернее, обнял, и
единственный раз за долгие годы нашего общения (мы
с ним встречались до этого сотни раз и потом до самой
его смерти) обратился ко мне на «ты»: «Послушай, ты
ведь очень молод. Я надеюсь, что перед тобой еще долгая,
очень красивая и богатая жизнь. Но если ты уже сейчас
не поймешь, что даже первый секретарь ЦК компартии
республики далеко не всегда может поступать согласно
своей совести, то я за твою жизнь не дам и пяти копеек.
А теперь иди».
Для людей, слабо или не достаточно глубоко знающих
обстановку того времени (а это был 1949 год, расцвет
сталинщины, можно сказать), не очень понятно, поче-
му я придаю такое огромное значение этому эпизоду. Но
дело в том, что — если исходить из реального положения
дел того времени — сказав мне такую вещь, Каротамм
поставил себя под угрозу неизбежного расстрела, если
бы я капнул куда следует. Само собой, я был бы расстре-
лян тоже. Но то, что первый секретарь Центрального ко-
митета партии какому-то мальчишке-сопляку сказал та-
кую вещь — это, конечно, характеризует Каротамма с со-
вершенно исключительной стороны.
— Фантастика!
— Правильно! А вы еще спрашиваете, почему я себя
так веду. А я именно потому так и веду, что такой фан-
тастики навидался за свою жизнь...

93
Часть III. Мирная жизнь

Умный он был все же человек. Очень умный и инте-


ресный. И Каротамма, и Хендрика Аллика я считаю ком-
мунистами старой закалки, которые в Советском Союзе
были истреблены во второй половине тридцатых годов.
Это были люди, которые по любому вопросу руковод-
ствовались своими внутренними убеждениями. Это их
полностью объединяло, хотя они и были разные.
Первый раз Каротамм поразил меня тогда, когда он
нам сообщал о самоубийстве председателя Президиума
Верховного Совета ЭССР Йоханнеса Вареса. Это было в
1947 году. Меня срочно вызвали утром в ЦК, там были
собраны руководители ведомств. Нас решили быстрень-
ко созвать, чтобы сообщить о самоубийстве Вареса
ночью — для того, чтобы избежать толкований. Версия
Каротамма заключалась в том, что Варес был на меди-
цинском обследовании, которое якобы установило у него
рак в начальной стадии. Поскольку рак неизлечим, то Ва-
рес предпочел уйти из жизни сам.
Я поехал, созвал бюро ЦК Комсомола. И вдруг новый
звонок — срочно обратно к Каротамму. Приехал. Он го-
ворит: «Вы еще не успели рассказать? Очень хорошо.
Дело в том, что я доложил об этом в ЦК ВКП(б), и мне
категорически запретили разглашать факт самоубийства
Вареса и дали категорическое указание ссылаться на ско-
ропостижную смерть. Хотя я принципиально не согласен
с этим указанием, я как коммунист, опираясь на обяза-
тельность вышестоящих решений, буду ему следовать и
призываю Вас последовать моему примеру». Я не знаю,
нашелся бы в этой обстановке еще один секретарь ЦК со-
юзной республики или обкома, который мог бы сказать
такую вещь...
Последняя моя встреча с Каротаммом состоялась пе-
ред его смертью. Он приезжал из Москвы, и мы часа три
ходили по таллинским улицам. С чего-то его занесло на
воспоминания о мартовском пленуме, когда его освобо-
дили от должности. Он сказал: «Теперь я рад, что меня
тогда сняли. Если бы не сняли — неизбежно у меня на со-
вести была бы смерть моих товарищей».

94
«Не пора ли с этим Мери кончать?»

«Не пора ли с этим Мери кончать?»


Проблемы с Госбезопасностью. Следствие.
Эстонское дело

— За что Вас лишили звезды Героя и всех орденов?


— Все началось с того совершенно нелепого положе-
ния, которое создалось с момента присуждения мне зва-
ния Героя Советского Союза. Вы те времена не помните,
но по литературе обязаны их знать: о всеобщей подозри-
тельности, которая существовала в советских условиях,
в особенности начиная с 30-х годов. В любом подозрева-
ли контрреволюционера. Я не дворянин, в Эстонии во-
обще их не существовало, но ведь одной принадлежно-
сти к дворянству хватало для того, чтобы человека по-
садить лет на 8–10! Достаточно было просто шапочного
знакомства с иностранцем, чтобы гарантировать себе об-
винение в шпионаже и получить 20 лет без права пере-
писки, то есть расстрел.
А у меня было ВСЕ в моей биографии! Обучение в бе-
лоэмигрантской гимназии. Знакомство с десятками ино-
странцев. Пребывание за границей, во многих странах.
И сделать такого человека первым секретарем ЦК ком-
сомола Эстонии — уже этот факт был единственным и не-
повторимым во всей истории комсомола! Поэтому я пре-
красно понимал, что все это так просто с рук не сойдет.
Рано или поздно, но эти вопросы поднимут.
А тут я засобачился значительно сильнее, чем это
было позволительно, с Госбезопасностью. Ради Бога,
не посчитайте только, что я с колыбельного возрас-
та против нее боролся! Госбезопасность была необхо-
дима в том положении, в котором находилась страна
в 20-е, 30-е, 40-е и последующие годы. Это было абсо-

95
Часть III. Мирная жизнь

­лютно оправданно, я нисколько в этом не сомневаюсь,


потому что врагов у страны — и внутренних, и внеш­них — 
было огромное количество, и борьба с ними была необхо-
дима. Особое положение и абсолютная засекреченность
органов Госбезопасности были вполне объяснимы. Но это,
естественно, давало и положительные, и отрицательные
результаты. Засекреченность приводила к практически
абсолютной бесконтрольности действий.
Любая бесконтрольность порождает ощущение безна-
казанности. Поэтому наряду с работниками Госбезопас-
ности, жизнь, деятельность и поведение которых может
служить образцом — неизбежно в этих условиях появля-
лись в противовес и другие. Нигде не было столько своло-
чи, столько карьеристов, столько, по сути, преступников,
как в этой системе... Зная о могуществе этих органов,
люди предпочитали молча отходить в сторону.
А у меня это как-то не получалось, поэтому возникали
конфликты. В особенности, когда я работал первым се-
кретарем ЦК комсомола Эстонии. А тут зимой 1945 года
меня избрали депутатом Верховного Совета СССР, да еще
в Совет Союза, куда избиралось вообще по всей Эстонии
только четыре человека, а именно: первый секретарь ЦК
партии Николай Каротамм, председатель правительства
Арнольд Веймер, председатель Президиума Верховного
Совета Йоханнес Варес и я, секретарь ЦК комсомола. По-
этому я чувствовал ответственность. Я никогда не осто-
рожничал, руководствовался своей собственной головой.
Спорил, отстаивал свое мнение, поэтому понимал, что
рано или поздно что-то должно случиться.
Помню одно из первых заседаний бюро ЦК комсо-
мола летом 1945 года, на котором утверждались реше-
ния о восстановлении в комсомоле тех, кто отсеялся в
годы немецкой оккупации, когда комсомольской орга-
низации не существовало. Разбирались, кто из них вел
себя во время оккупации таким образом, что его мож-
но восстановить в комсомоле, а кто должен отсеяться.
Это было одно из первых заседаний, на котором я при-
сутствовал в качестве первого секретаря. Ну, а посколь-

96
«Не пора ли с этим Мери кончать?»

ку нужно было показать свою активность, иногда кан-


дидатам на восстановление задавали самые дурацкие
вопросы.
— Например?
— Одним из любимых был вопрос о высшем органе
государственной власти. В частности, об этом спросили
одну девчонку из Тарту. Она такими овечьими глазами
посмотрела на спрашивающего и говорит: «Госбезопас-
ность». На нее обрушились: провокационное заявление,
ни в коем случае восстанавливать в комсомоле нельзя!
Я послушал-послушал выступления членов бюро и гово-
рю: «Подождите, товарищи. Я оцениваю этот ответ пря-
мо противоположно вашей оценке. По-моему, он как раз
свидетельствует не об испорченности человека, а о гро-
мадной наивности. Я не вижу никаких признаков поли-
тического несоответствия требованиям, которые предъ-
являются к комсомольцу. С моей точки зрения никто из
тех, кого мы восстанавливали, не заслуживает более вы-
сокой оценки, чем она. Вот именно такие люди и нуж-
ны в комсомоле. Что касается политического опыта и
разума — наберется. А тут совесть. Это просто предельно
наивное отражение действительности». Я думаю, что об
этой моей речи в нужное ведомство уже кто-то стукнул,
потому что с самого начала я почувствовал весьма солид-
ное недоверие со стороны органов.
Два раза, по меньшей мере, я вступал с ними в се-
рьезный конфликт, когда приходилось подключать пер-
вого секретаря ЦК партии Каротамма. И оба раза он ре-
шительно вставал на мою сторону.
Первый случай был в 1946-м году, когда ко мне в каби-
нет заявился один сотрудник Госбезопасности и сообщил,
что его направили с поручением просмотреть весь состав
работников ЦК комсомола для того, чтобы подобрать
среди них кандидатуры стукачей. Сказано было, конеч-
но, по-другому — «агентуру». Я к этому времени не был
таким дураком, чтобы сразу же выставить его за дверь.
Попросил выдать ему все документы, посадил в комнату,
где других нет, чтобы он с ними знакомился.

97
Часть III. Мирная жизнь

Как только он вышел, позвонил первому секретарю


ЦК партии: «С какого времени Госбезопасность набирает
агентуру среди руководящих работников ЦК комсомола?»
Каротамм меня выслушал и говорит: «Никуда не уходите,
оставайтесь у телефона». Через пять минут звонок от пред-
седателя Госбезопасности: «Мне звонил Каротамм, в чем
там дело?» Я рассказываю: так и так. Он говорит: «У тебя
кабинет на втором этаже? Так вот, возьми этого му…ка за
шиворот и спусти его с лестницы вниз. Пусть он явится к
нам сюда, а мы с ним разберемся». Тогда Госбезопасность
республики возглавлял Борис Кумм. Фактически он Госбе-
зопасностью не руководил, всем управляли его заместите-
ли, присланные из Москвы и прошедшие школу 30-х годов.
А Кумм был настоящим коммунистом, так что он, конечно,
возмутился. Разумеется, я не стал того посланца спускать с
лестницы, потому что это не метод воспитания. Но сказал
ему: «Дорогой мой, ты свою деятельность здесь закончил,
сдай все документы. А что касается объяснений, то ты по-
лучишь их от своих хозяев. Топай!»
Второй случай был серьезнее. Я жил тогда в городе в
квартире на втором этаже. А квартиры на третьем и чет-
вертом занимали довольно высокие чины Госбезопасно-
сти, присланные из Москвы в помощь. Один — полков-
ник, а второй — подполковник. Жили они на положении
холостяков. Мать и жена меня штурмовали: «Что за без-
образие?! Вечные пьянки и рев, по лестничной клетке та-
скается какое-то бабье». Я отмахивался: мол, не хватает
мне еще возиться с воспитанием полковников Госбезо-
пасности, приехавших из Москвы...
Один раз ночью, во втором часу, прихожу домой. У нас
режим работы был не восьмичасовой, а до часу-двух еже-
дневно. Правда, на работе мы появлялись не с девяти, а
где-то с одиннадцати, выспавшись. Дело было зимой.
Поднимаюсь и вижу, что на лестничной площадке меж-
ду первым и вторым этажами на подоконнике у окна си-
дит какая-то деваха, голышом, только солдатская шинель
наброшена на плечи, и ревмя ревет. Я спрашиваю: «Что
Вы здесь делаете?» Выясняется, что эти полковники зата-

98
«Не пора ли с этим Мери кончать?»

щили ее на какую-то попойку, кого-то чем-то она не удо-


влетворила, и в порядке меры воспитания ее выставили
на мороз...
На следующее утро я звоню Каротамму. Описываю
всю эту ситуацию. Он говорит: «Спасибо. Ясно». Прихо-
жу вечером домой. Встречает мать и радостно говорит:
«Ой, как хорошо! Избавились мы от них. В два часа дня
подъехали пустые грузовики с солдатиками и вывезли
обоих из этих квартир». Так что в тот же день, благодаря
вмешательству Каротамма, дом был от них очищен. Это
было в конце 1946-го, а может, в начале 1947-го года.
Но это еще не все. Был у меня в Эстонии после воз-
ращения из Югославии один дружок по имени Ярослав
Изба, его все звали Тапик. Отец у него был чех, живший
в России, мать — гранд-дама Вера Сократовна, урожден-
ная графиня Урусова, проживала в Югославии. Отсюда и
возникло наше знакомство. Тапик был на два года млад-
ше меня. Порядочный, хороший парень, но лоботряс.
Семья его во время оккупации уехала в Чехословакию.
А сам Тапик принял советское гражданство, пошел в
Красную Армию. Был танкистом, дослужился до звания
старшего лейтенанта. Потом потерял документы, влип
в дурацкую историю, попал в штрафную роту, был ранен,
а это все снимало — ему возвратили звание и ордена.
Где-то в 1946-м году его демобилизовали, и он появил-
ся у меня в квартире. Я его, конечно, хорошо встретил,
потому что для меня определяющим было то, что он, уни-
чтожив свои чешские документы, добровольно пошел в
Красную Армию и сражался с немцами. Все остальное
отступало на второй план. К родственникам в Чехосло-
вакию он уезжать отказался, сказав, что его родина — 
Советский Союз. Одним словом, я восстановил с ним
товарищеские отношения, иногда даже в воскресенье
брал его с собой за грибами. Парень как парень, старый
друг — я устроил его на работу кладовщиком в министер-
ство лесного хозяйства.
В феврале 1947 года проводилась первая после окон-
чания войны денежная реформа. Условия были такие:

99
Часть III. Мирная жизнь

с частных рук за 10 рублей давали 1 рубль, а что каса-


ется государственных денег — в кассе, на складе и так
далее, — то их обменивали рубль на рубль.
Весной 1947-го ко мне на работу пришел какой-то ад-
вокат и говорит: «Вы знаете Ярослава Избу? Он аресто-
ван». Я говорю: «Нет, в первый раз слышу, а в чем дело?»
Тапика арестовали по подозрению в махинациях при
обмене денег во время денежной реформы. Версия ад-
воката была такова, что Тапик обменял пять тысяч ру-
блей как деньги, принадлежащие складу. Поскольку это
были якобы государственные деньги, то он обменивал их
рубль на рубль. А позже выяснилось, что это были не го-
сударственные, а его — Тапика — деньги. Хотя сам Тапик
утверждал, что эти пять тысяч рублей принадлежали не
ему, а заместителю министра лесной промышленности,
который и заставил Тапика обменять их как складские
деньги. Я выслушал все это и говорю: «Я ничего не знаю,
но одно я могу полностью гарантировать — никаких де-
нег Тапика в этом обмене не участвовало. Я даю полную
гарантию, что Тапик Изба — это человек, у которого к мо-
менту обмена не только пяти тысяч, но и пятидесяти ру-
блей своих денег быть не могло. По своему безалаберно-
му характеру он полученной зарплатой рассчитывался с
долгами, которые у него образовывались в течение ме-
сяца. И через три дня после получения зарплаты у него
опять ни копейки не оставалось. В течение месяца он мог
жить только на деньги, перехваченные у кого-нибудь.
Ну, характер у него такой. Поэтому совершенно исключа-
ется, что это были его деньги».
Как только этот адвокат ушел, я немедленно позво-
нил Каротамму и доложил ему, что среди моих знако-
мых оказался человек, который арестован. Каротамм у
меня спрашивает: «А Вы что будете делать?» Я отвечаю:
«Ничего». А он как набросился на меня: «Нет, я не об
этом. Вы располагаете информацией, что у нас, оказыва-
ется, имеется замминистра, который произвел такую де-
нежную махинацию. Как Вы можете так формально от-
носиться? Тем более, что Вы являетесь депутатом Вер-

100
«Не пора ли с этим Мери кончать?»

ховного Совета!» Отругал меня Каротамм по первое чис-


ло, а потом говорит: «Идите немедленно к прокурору
республики, передайте ему эту информацию, и пусть он
немедленно вмешивается в вопрос этого замминистра.
Это вопрос чистоты нашей администрации».
Я пошел к прокурору республики Паасу и изложил ему
это дело. Паас немедленно дал указание все материалы
передать в распоряжение прокуратуры. А мне сказал,
чтобы я зашел на следующий день их просмотреть.
Мой отец тогда работал в отделе кадров прокуратуры.
Обычно я возвращался домой поздно вечером, когда все
уже спали. Но в тот раз он меня встретил: «Говорят, ты
сегодня у Пааса был? А ты знаешь, что произошло? Эти
документы были немедленно переданы Паасом в ор-
ганы Госбезопасности». Мне стало все ясно. На следую-
щий день я, конечно, в прокуратуру не пошел. По-види-
мому, узнал об этом и Каротамм, потому что не бывало
случая, чтобы он лично не проверял выполнение своего
распоряжения. К этому вопросу он больше никогда не
возвращался. А месяца через три меня вызвали в от-
дел кадров ЦК партии, куда из органов Госбезопасности
в отношении меня пришла куча документов.
— Каких? Неужели они таки заподозрили в Вас югос­
лавского шпиона?
— Еще интереснее. Читаю бумаги. Сопроводительная
бумажка Госбезопасности гласит о том, что они получили
документы, свидетельствующие об антисоветской дея-
тельности первого секретаря ЦК комсомола, то есть меня.
Просили обсудить и вынести решение. В порядке инфор-
мации прислали копии протоколов допросов дознания
по делу Ярослава Избы. Я начинаю читать: получается,
что в протоколах есть свидетельства о моих антисовет-
ских настроениях.
— И в чем же эти антисоветские настроения заклю­
чались?
— В том, например, что в моей личной библиотеке
хранятся антисоветские издания. В частности Библия.
Действительно, Библия у меня была. Но наличие и чтение

101
Часть III. Мирная жизнь

антисоветской литературы не считалось противозакон-


ным. Кроме того, у меня была книжка предшественников
Солженицына, двух братьев — фамилию сходу не при-
помню, которые сбежали со строительства Балтийско-
Беломорского канала в Финляндию из советских лагерей
где-то в 1936-м году и развернули бешеную деятельность
по всей Европе по разоблачению злодеяний коммунизма.
В частности, приезжали с лекциями и в Югославию. И я
там слушал их лекции. И их книжка у меня действитель-
но была, только я ее никогда никому не давал читать.
Далее выясняется, что и сам Тапик был членом под-
польной антисоветской организации «Белый медведь»,
которая борется против советской власти за выход Эсто-
нии из состава СССР. Что я с симпатией относился к этой
организации и посещал ее заседания. И далее все в та-
ком духе.
Читая эти протоколы, я почувствовал какое-то несоот-
ветствие. Возьмем хотя бы «Белый медведь». Какому ду-
раку придет в голову выбрать для антисоветской органи-
зации такое название! И вдруг я вспомнил, что еще в годы
буржуазной Эстонии, когда я в первый раз встретился с
Тапиком, вероятно, зимой 1938–1939-го года, я над его
кроватью увидел на гвоздике скаутскую шапку. Тапик тог-
да сказал, что когда он учился в младших классах, то был
«волчонком» — это нижняя ступень скаутской организа-
ции. И вот с того времени эту шапку сохранил, давно не
имея ничего общего со скаутами. В другой раз мы гуляли
с ним по Таллину, и на улице Мююривахе он показал мне
башню, где когда-то размещалась штаб-квартира этих
самых «волчат». Мы туда зашли, на самом верху имелся
круглый зал, где стояла мебель, сделанная скаутами из
березовых веток. Осмотрели всякие табуреточки из бере-
зы. Я понял, что в действительности это и было основой
всех обвинений. Из этих «волчат» и родилась подпольная
антисоветская организация. Я себе представляю, как это
проходило: «Мы были скаутами». — «Записываем, был
членом антисоветской организации». — «Нет, я скаутом
был». — «А что, разве Вы считаете, что скаут — это просо-

102
«Не пора ли с этим Мери кончать?»

ветская организация?» — «Нет, она не просоветская». — 


«Вот так и запишем, что вы являлись членом антисовет-
ской организации»...
Тогда на этом все и закончилось. На заседании комис-
сии ЦК я, конечно, требовал встречи с Ярославом Изба.
Мне отвечают: «Мы не можем Вас свести с Изба, потому
что он уже давно заслужил наказание за свою антисовет-
скую деятельность. Что мы Вам, из гроба его достанем?»
Я сказал, что не только все, что касается меня — ерунда,
но и те обвинения, которые предъявлены Ярославу Изба,
тоже являются надуманными. Одним словом, помурыжи-
ли меня с полгодика и закончили, признав эти обвини-
тельные материалы клеветническими.
Примерно через год, в 1948 году, материалы, которые
были в ЦК компартии Эстонии, появились в ЦК ВЛКСМ
в Москве. Там этим делом занимались два дня и тоже
пришли к выводу, что за этим ничего серьезного нет.
После этого, в 1949 году, меня избрали в состав ЦК
Компартии Эстонии и ЦК ВЛКСМ и направили на учебу в
ВПШ в Москву. Учеба начиналась с 1 сентября, а где-то в
августе меня вызвали в ЦК ВКП (б) на заседание комис-
сии партийного контроля, которое проводил заместитель
председателя этой комиссии Шкирятов, и в третий раз
предъявили все те же обвинения.
Основой возникновения этого дела на уровне Кон-
трольно-партийной комиссии ВКП(б) была докладная
записка тогдашнего союзного председателя Госбезопас-
ности, бывшего руководителя СМЕРШа Абакумова, адре-
сованная Маленкову. Я ее видел только один раз, это было
в 1956 году. Насколько мне помнится, она была на одной
странице, и там было написано, что органы Госбезопас-
ности уже не первый год пытаются разоблачить врага,
то есть меня, пролезшего в ряды партии и добившегося
высокого поста, в действительности антисоветски на-
строенного и занимающегося организацией борьбы про-
тив советской власти. И резолюция Маленкова, которую
я буквально не помню, но смысл был такой: не пора ли
с этим делом кончать? В каком смысле кончать — остава-

103
Часть III. Мирная жизнь

лось решать Шкирятову, которому была переадресована


эта докладная записка.
С сентября 1949 года до конца 1951 года шло след-
ствие по моему делу. Раз в месяц меня вызывали, за-
давали очередные вопросы, я отвечал. Потом говорили:
«Теперь все это напишите». Шел домой, писал объяснения
на 5–6 страницах. Отправлял. Месяца через два вызыва-
ли снова. Опять спрашивали. Например: почему я скрыл
при приеме в партию, что обучался в белоэмигрантском
учебном заведении в Белграде? Конечно, в анкете, кото-
рую я заполнял, я не писал, что это было белоэмигрант-
ское учебное заведение. Писал — первая русско-сербская
мужская гимназия в Белграде. Но красногвардейских
гимназий в Югославии не было…
— И что, всего этого было достаточно для того, что­
бы исключить Вас из партии и лишить звания Героя?
— Дело обрастало новыми «фактами» и обвинениями.
Добавилось, например, что я выручил из тенет Госбезо-
пасности своего дядю Георга Мери, что я якобы обратил-
ся с письмом в Госбезопасность с просьбой его освобо-
дить. Понимаете, какое интересное дело: Молотов обра-
щался неоднократно с просьбами освободить его жену — 
не освободили. Калинин просил, чтобы из лагерей осво-
бодили его жену — не освободили. А Мери написал за-
писочку и немедленно дядьку вместе с семейством осво-
бодил... Это, между прочим, было серьезное обвинение:
что я своими действиями помешал осуществлению со-
ветских законов.
Затем нашли дело Пузнера. Он был секретарем по
школам таллинского горкома комсомола, а впоследствии
«уличен» в связях с немцами во время оккупации и за это
исключен из партии и уволен с работы. Это было пред-
ставлено как мое сознательное засорение комсомольских
кадров антисоветскими элементами. Ну, во-первых, не я
принимал Пузнера на работу в горком комсомола. А во-
вторых, Пузнер был молодец, борец против фашизма, а
не предавшаяся фашистам сволочь. И вот когда по этим
обвинениям Пузнера исключили из партии и выгнали с

104
«Не пора ли с этим Мери кончать?»

работы, я встал во главе группы комсомольских работ-


ников, которые несколько месяцев дрались за его восста-
новление. Мы выясняли, что в действительности Пузнер
был молодец и ни в чем не виноват. А выгоняла Пузнера
как раз Госбезопасность.
Удивительно, но в том, что я — югославский шпион,
меня не обвиняли. Мимоходом был разговор, но прямых
обвинений в связях с югославами не было. Помню, один
из моих приездов в Москву в 1942 году был связан с вы-
ступлением на интернациональном митинге молодежи.
Выступающих было человек двадцать из многих стран
мира. Там я познакомился с участником митинга Велько
Влаховичем, представителем югославского комсомола и
одним из секретарей КИМа. Он сражался в Испании, был
там ранен, прошел концлагеря во Франции. Из Франции,
минуя Югославию, попал в СССР. Он потащил меня зна-
комиться с остальными югославами, которые находи-
лись в Москве. Каждый раз, приезжая с фронта в Москву,
я встречался с Велько Влаховичем. Один раз он затянул
меня в контору Коминтерна, я даже познакомился с Ди-
митровым. Я там бывал десятки раз. Мне старшие това-
рищи говорили: «Как ты не боишься! Ты же голову свою
на этом потеряешь!»
Два с половиной года шло следствие. Последний до-
прос проводил новый следователь — Алехин, который
предъявил мне обвинение в том, что я, будучи первым
секретарем ЦК комсомола Эстонии, создал подпольную
молодежную антисоветскую организацию террористи-
ческой направленности, в которой состояло более двух-
сот членов. Он обвинил меня в том, что такого-то числа в
таком-то месте я якобы проводил годовое собрание этой
антисоветской организации, выступил там с программ-
ной речью, в которой говорилось о выводе Эстонии из со-
става Советского Союза и о создании двуединого эстон-
ско-финского государства. В огромнейшем кабинете
следователь Алехин сидел за письменным столом, а я
рядом на стульчике. А у противоположной стены сидел
специалист-психолог, который внимательно «читал» га-

105
Часть III. Мирная жизнь

зету. Допрос продолжался около двух часов. И за все это


время тот из-за газеты ни разу не выглянул и даже не пе-
ревернул страницу — так два часа и просидел, закрыв-
шись. Он изучал мою реакцию на эти бредни.
— У Вас есть предположения насчет того, чего имен­
но они хотели?
— Госбезопасность интересовал не я. После дутого ле-
нинградского дела органы начали подготовку нового.
Но нельзя же было одновременно с делом врачей-отра-
вителей и большим антиеврейским шумом (евреев тог-
да объявили «беспачпортными бродягами») вести еще и
эстонское дело! Перебор получался. По-видимому, меня
просто выбрали как возможного свидетеля обвинения по
эстонскому делу. К этому меня нужно было подготовить.
Сперва выгнать из партии, потом арестовать, затем озна-
комить с методами следствия в Госбезопасности. То есть
подготовить человека к тому, чтобы он давал любые по-
казания против эстонских антисоветчиков. Это един-
ственное объяснение.
— А чем закончилась история с Тапиком Изба?
— Пока шло следствие, я неоднократно требовал
встречи с ним. А так как мне все время в раздражении
говорили, что это невозможно, у меня сложилось впе-
чатление, что он расстрелян. И вдруг где-то в 1961-м году,
когда я уже вернулся в Эстонию из Горно-Алтайска, за-
езжает ко мне один наш общий знакомый: ой, как мы все
рады, что все эти недоразумения закончились! Да, меж-
ду прочим, Тапик хочет с тобою встретиться, ты ничего
против не имеешь? Я был огорошен этим абсолютно:
а он что, жив? Жив. Здесь? Да, в Таллине. Так, говорю,
пожалуй, я с ним еще больше хочу встретиться, чем он
со мной. Но только я-то прекрасно понимаю, что не
столько я из-за него сидел, сколько он из-за меня.
Но жена у меня этого понять не в состоянии, поэтому до-
мой я его пригласить не могу, только на работу. Появился.
Он рассказал, что после непрерывных допросов пример-
но в течение года он был отправлен в лагерь на Колыму,
а затем (я подсчитал, через 10–12 дней после моего ис-

106
«Не пора ли с этим Мери кончать?»

ключения из партии, а это значит, что он там с 1947 года


«загорал») его вызвали к начальству, вручили паспорт
и сказали, что это проездной билет до Таллина. Он не
нашел в этом паспорте никакой отметки и обратился
с вопросом: «А как я буду объяснять, где я провел это вре-
мя?» Ни справки, ни отметки — ничего! Ответили ему
так: если не хочешь ехать — можем тебя оставить здесь.
Хотя я документы о том, что он был осужден на четыре
года, видел. Но он по каким-то причинам не хотел это-
го говорить.

107
Часть III. Мирная жизнь

«Исключить из партии
по политическим мотиBам»
КПК. Горный Алтай. Возвращение звезды

— Забавно, но пока шло разбирательство моего дела,


я продолжал получать награды и поощрения. В 1948-м
году меня наградили орденом Ленина за деятельность по
восстановлению комсомола Эстонии. Осенью 1949 года
я получил приглашение на чествование 70-летия Ста-
лина. Я, конечно, туда не поехал, потому что абсолютно
не был заинтересован в том, чтобы где-то в анналах Гос-
безопасности появилась бы запись о том, как я проник
на торжества по поводу юбилея Иосифа Виссарионовича
Сталина явно с намерением его уничтожить... А в 1950-м
году меня наградили орденом Трудового Красного Зна-
мени в ознаменование десятилетия установления совет-
ской власти в Эстонии.
В декабре 1951-го года мое дело опять рассматрива-
ли на заседании Комиссии партийного контроля. Шки-
рятов вызвал первого секретаря (тогда уже бывшего)
ЦК Компартии Эстонии Каротамма и второго секретаря
ЦК Лейцмана. Долго меня опрашивали — часа два с по-
ловиной. Шкирятов говорит: «Вот Вы не скрываете, что
были не очень советски настроенным человеком в школь-
ные годы. И вдруг воспылали такой любовью к советско-
му строю. С какого времени у Вас настроения измени-
лись?» Я ему отвечаю, что это не совсем так. Я говорил
о том, что в школьные годы у меня были большие сомне-
ния, и я очень сильно колебался. С одной стороны, меня
интересовал советский строй. С другой — было большое
недоверие. Но я всегда искал возможности получить до-

108
«Исключить из партии по политическим мотивам»

стоверную информацию о советской действительности.


И впервые такая возможность у меня появилась в январе
1940 года, когда я встретился с советскими людьми. Я по-
пал в военный госпиталь, а там была палата с советскими
моряками. И я, когда об этом узнал, всю неделю с утра до
вечера выспрашивал их о Советском Союзе. Даже в день
операции!
Шкирятов перебивает: «Подождите, подождите, что
Вы за ерунду тут несете! В начале 1940-го года какие со-
ветские моряки могли быть в Эстонии?» Я отвечаю, что в
1939-м году между СССР и буржуазной Эстонией был под-
писан договор о дружбе, сотрудничестве и взаимопомощи.
В наименовании договора я ошибся, потому что договор
был только о взаимопомощи. А я назвал еще дружбу и со-
трудничество. Шкирятов выслушал, покраснел, вскочил,
поворачивается к Каротамму и кричит: «Товарищ Каро-
тамм, кого вы приняли в партию? Человека, который даже
на заседании Комиссии партийного контроля продолжа-
ет антисоветскую пропаганду! Он пытается нам внушить,
что советское правительство, наша партия была способна
заключить договор о дружбе с такой фашистской кликой,
как ваша буржуазная Эстония!» А я на третьем часу этой
беседы уже, по-видимому, переутомился, поэтому и ска-
зал довольно дерзко, что даже в советской школе сегод-
няшние учебники истории 10 класса пишут о заключении
этого договора. Шкирятов свалился на стул, секунд десять
просидел молча, а потом и говорит: «Хватит, хватит, нам
все ясно! Признавайтесь в своей антисоветской деятель-
ности, пишите нам искреннее признание, и тогда мы при-
мем окончательное решение. А теперь идите».
Каротамм, между прочим, получил на этом совещании
строгий выговор за то, что меня в партию принимал с на-
рушением устава. Дело в том, что это нарушение устава
действительно было, но допустил его не Каротамм, а ор-
готдел ЦК ВКП(б).
— Как это?
— Меня приняла в партию партийная организация ба-
тальона еще до начала войны, весной 1941 года. А кор-

109
Часть III. Мирная жизнь

пусная партийная комиссия утвердила это решение толь-


ко после того, как я получил ранение в июле 1941-го года.
В 1942-м году, когда я снова попал в эстонскую часть, то
начал интересоваться своей партийностью. Решили вос-
становить тот прием весны 1941-го года. По новой, по-
скольку документов не сохранилось, взяли рекомендации
у коммунистов. И вот когда я весной 1942-го года был вы-
зван в Москву и впервые предстал перед ЦК Компартии
Эстонии уже в качестве Героя Советского Союза, они по-
ставили перед заведующим орготделом ЦК задачу вос-
становить мою партийную принадлежность. Инструктор
ЦК ходил в архивы искать документы. А потом в орготделе
ЦК ВКП(б) сказали: бросьте заниматься ерундой. В исклю-
чительных обстоятельствах высшим партийным органам
разрешается принимать в партию без кандидатского пар-
тийного стажа. Поэтому они рекомендовали прекратить
эти бессмысленные поиски документов, а просто решени-
ем ЦК принять меня в партию. И ЦК компартии Эстонии
выполнил указание ЦК ВКП(б). А Шкирятов и зацепился,
что, мол, я вообще незаконно в партию проник...
Пришел я в общежитие, свалился на кровать и думаю:
что делать? И вдруг часов в девять вечера кто-то энер-
гично стучится в дверь. Заходит Юхан Смуул, с которым
мы в определенной степени были приятели. Я никому об
этих четырехлетних мыканьях, за исключением жены и
отца, не рассказывал. И никто не знал о том, что я нахо-
жусь под следствием. А тут я все выложил Смуулу. Тот вы-
слушал и говорит: «Послушай, тут есть только один раз-
умный выход: пошли пить».
Откровенно говоря, это было столь неожиданно, что
я рассмеялся, и мы с ним пошли пить. Я никогда не
увлекался этим делом и в тот раз тоже не злоупотребил.
В двух-трех ресторанах мы с ним в общей сложности вы-
пили две бутылки коньяку. Причем на долю Смуула при-
шлось полторы бутылки, поэтому где-то во втором часу
ночи из последнего кабака я его тащил. Еле дошли. Я уло-
жил его спать, а сам в этом пьяном состоянии написал
покаянное письмо.

110
«Исключить из партии по политическим мотивам»

Я написал, что глубоко раскаиваюсь, что встал на та-


кой путь, который впоследствии мог быть расценен как
попытка что-то скрыть. Что при вступлении в партию
ясно не указал, что в Югославии учился в белоэмигрант-
ском учебном заведении. Но я не считал, что что-то скры-
ваю: поскольку коренного русского населения в Югос-
лавии не существует, то и так все было понятно. Кроме
того, одновременно тиражом 30 тысяч экземпляров вы-
шла брошюра, написанная с моих слов, в которой все
это было описано. И я не являюсь сумасшедшим, чтобы в
одном месте что-то скрывать, а потом об этом говорить в
брошюре, выпущенной большим тиражом. И так по всем
обвинениям. Ответа на свое покаянное письмо я не по-
лучил.
— В ответ на него Вас исключили из партии?
— В 1951 году. Дело было так. Я досрочно сдал сессию
в ВПШ и скорее уехал домой в Таллин. Уезжал через Ле-
нинград: боялся, что меня арестуют. Почти сразу прихо-
дит срочный вызов в Москву. Приехал. Явился в ЦК, где
мне зачитали решение — исключить из партии по по-
литическим мотивам. Когда уходил, то думал, что сра-
зу арестуют. Нет, не арестовали. Дошел до общежития.
Сообщил там, что исключен. Через час-два заходит ко мне
в комнату декан и предлагает написать письмо Сталину.
А передать это письмо Сталину соглашалась жена Андрея
Жданова, которая работала заведующей библиотекой
в ВПШ. Она иногда встречалась со Сталиным и гаранти-
ровала передать мое письмо прямо в руки.
Я подумал: «Мамочка моя, сейчас еще остается какой-
то маленький шанс остаться в живых. А если я вмешаю
в это дело Сталина, то тогда мне точно гарантирован
конец, потому что это будет оценено так, что я натрав-
ливаю Сталина на органы Госбезопасности. Таких уни-
чтожают немедленно». Говорю: «Нет, я Сталину писать
не буду, потому что никаким уставом не предусмотрено
вмешательство генерального секретаря в деятельность
Комиссии партийного контроля. Решение Комиссии пар-
тийного контроля может быть опротестовано только на

111
Часть III. Мирная жизнь

уровне съезда компартии. И я обещаю, что сколько съез-


дов еще будет, столько раз я буду это опротестовывать».
Когда уезжал из Москвы, то ждал, что меня арестуют
где-то на железной дороге, поэтому даже конспирировал-
ся, когда покупал билет. Приехал в Таллин. Тут начался
цирк с моей работой. Не брали даже плотником на судо-
верфь. А когда пошли ночные обыски и стало ясно, что
набирают материал для ареста, собрал своих и мы уехали
в Горно-Алтайск.
Месяца через три после того, как я добрался до Гор-
но-Алтайска, меня вызвали в областное управление
Госбезопасности, где вручили решение Президиума
Верховного Совета СССР о лишении меня звания Героя
Советского Союза, а также всех орденов и медалей в свя-
зи с исключением из партии по политическим мотивам.
Я собрал все награды, принес и сдал.
— А в каком году все вернули?
— В 1956-м. Через несколько месяцев состоялся 19-й
съезд партии, в адрес которого я написал апелляцию. По-
лучил ответ в одну строчку: ознакомились с вопросом,
оснований для пересмотра решения не нашли. Дошло
время до 20-го съезда. Я снова составил апелляцию и от-
правил в адрес съезда. Шел уже 1955-й год. Через пару не-
дель меня вызвали в горком партии, где сообщили, что
мое дело будет рассматриваться снова.
На 20-й съезд поступило много апелляций, поэтому
съезд принял специальное решение — рассматривать эти
вопросы в местных партийных органах. Мой вопрос рас-
сматривался в Алтайском крайкоме партии. Приехал ин-
спектор из КПК. Начали разбираться. Меня спрашивают:
«Вас что, пытали, что Вы это признательное заявление
написали?» Отвечаю: «Нет, не пытали. Но Вы сначала по-
читайте, что там написано».
Он начал читать: понятно, понятно. И говорит: «Зна-
ете, я не хочу показывать Вам этих материалов, потому
что у Вас может очень измениться отношение к челове-
честву. Вот только одно свидетельское показание пока-
жу, потому что написано оно работником органов вну-

112
«Исключить из партии по политическим мотивам»

тренних дел, что особенно удивительно. Чтобы Вы, ког-


да встретитесь с этим человеком, смогли пожать ему руку
не только от своего имени, но и от имени партии». А это
был начальник политотдела батальона связи, в котором
я служил... «Никакого нового дознания вести не нужно,
потому что все основные обвинения, которые вам были
предъявлены, опровергаются самими этими же матери-
алами».
Секретарем обкома тогда был Пысин, впоследствии
он стал министром сельского хозяйства. Вот встает он на
бюро обкома и говорит: есть такое предложение — вос-
становить Мери в рядах партии и объявить выговор.
Подымает руку второй секретарь, Георгиев: «Почему
восстановить — понятно. Это аргументировано. А вы-
говор-то за что?» Пысин ему отвечает: инспектор ука-
зывал, что остаются некоторые вопросы, по которым ма-
териалов нет — например, непонятно, чем занимался
отец Мери в 20-е годы? Спрашивают, что об этом думаю я.
Я отвечаю: «Знаете, я апеллировал к 19-му съезду партии,
и к 20-му съезду. Ни в той, ни в другой апелляции нет ни
слова просьбы о восстановлении. И там, и там я требо-
вал восстановить истину. А вот после этого партия будет
решать — восстанавливать меня или не восстанавливать».
Пысин говорит: делать нечего, значит будем продолжать
следствие. Я подумал: ну, теперь затянется еще лет на
пять. Потому что в Югославии архивы поднимать — Бог
ты мой... Месяца через два вызывают снова. В Югославии
живых свидетелей нашли! Пысин подходит ко мне, жмет
руку и говорит: «Ну, Арнольд Константинович, самое луч-
шее, что мы и Вы можем сделать, это забыть об этом раз
и навсегда, как будто бы этого и не было»...
Месяца через три меня вызвали к председателю об-
лисполкома в Горно-Алтайске, который зачитал решение
Президиума Верховного Совета СССР о восстановлении
меня в звании Героя Советского Союза и возвращении
всех орденов и медалей.
— Их вернули в том же пакете, в котором Вы их сда­
ли?

113
Часть III. Мирная жизнь

— Нет. Удостоверение было пробито скоросшивателем,


для того, чтобы вшить в дело. А вот номерок на звездоч-
ке пришлось перебивать: та, которая мне была вручена,
была уже переплавлена. А на новой был очередной но-
мер, который ликвидировали, и восстановили мой ста-
рый — 513-й.
Вскоре меня вызвали в Барнаул, на заседание в Алтай-
ский крайком партии, где сообщили, что с восстановле-
нием меня в партии решили сохранить за мной партий-
ный стаж за все те годы, что я находился вне партии.
После возвращения в Горно-Алтайск меня вызвали
в обком партии и предложили перейти на партийную
работу. И дальше состоялся любопытный диалог:
— А собственно говоря, с чего бы это вдруг на партий-
ную работу? Я сейчас работаю учебным мастером в Педа-
гогическом институте. Я должен закончить Высшую пар-
тийную школу, мне остался один семестр. Это моя основ-
ная задача. Всякая партийная работа мне только будет
мешать.
— Да нет, нам нужно, чтобы Вы перешли на партийную
работу. Сейчас у нас есть только вакансия заместителя
заведующего отделом промышленности, но как только
освободится первая руководящая должность, мы переве-
дем Вас в руководство.
— Подождите, а что случилось? С чего это вдруг?
— Вы сами же должны понять, что это не наша иници-
атива. Перед нами такую задачу поставил крайком. А от
них этого требует Москва.
И вот когда мне сказали «Москва», я понял, что новые
настроения доходят и до Горно-Алтайска. Я уже заметил,
что тогда не по заслугам и не по способностям начали вы-
двигать на руководящие должности комсомольцев 40-х го-
дов, к которым и я принадлежал. Когда заместителем за-
ведующего агитпропа ЦК КПСС назначали человека с че-
тырьмя классами образования, то это, конечно, вызывало
некоторое недоумение... А таких назначений было много.
Хрущев разоблачил культ личности Сталина, что не все
поддержали. У меня возникло подозрение, что во главе

114
«Исключить из партии по политическим мотивам»

тех сил, которые тогда боролись за восстановление куль-


та личности, наверняка должен был стоять Александр
Шелепин, который при мне был сперва секретарем ЦК
Комсомола по кадрам и оргвопросам, а потом — вторым
секретарем ЦК ВЛКСМ. Затем пошел на партийную рабо-
ту, три года возглавлял Госбезопасность, стал членом По-
литбюро, председателем оргбюро ЦК партии, то есть по
своему удельному весу явно вышел на второе место после
Хрущева. Шелепин — человек умный, жестокий, очень
решительный, с учетом всех обстоятельств, пожалуй,
был единственным, кто был способен на восстановление
культа личности Сталина в той или иной форме. После
Шелепина председателем Госбезопасности стал Влади-
мир Семичастный, который до этого был вторым секре-
тарем ЦК ВЛКСМ. Шелепин, державший в своих руках
все кадры и оргвопросы, и Семичастный во главе
Госбезопасности — все это объективно вело к неизбеж-
ности попыток восстановления культа личности.
Для меня совершенно была ясна объективная необ-
ходимость прекращения всех тех извращений, которые
культивировались при Сталине. И влипнуть в эту аван-
тюру, извините, было не для меня.
А через полтора года я вернулся в Эстонию, где меня
через некоторое время назначили заместителем мини-
стра просвещения. За это время мне несколько раз пе-
редавали, что звонил Шелепин и спрашивал, почему я
ему не звоню и не захожу. А я думал: зачем мне это удо-
вольствие нужно?
В 1965-м году я поехал в Москву на юбилей Побе-
ды. Участвовал там во всех мероприятиях. Прощаль-
ный банкет проходил в Кремлевском дворце. Я сто-
ял сбоку у столика, закусывал, беседовал. С другой сто-
роны стоял молоденький парень, секретарь какого-то
обкома комсомола с Украины. И вдруг этот парень го-
ворит: «Смотрите, смотрите, Семичастный сюда идет!
Я обязательно пожму ему руку». Я подбадриваю: «Да-
вай, давай». Он срывается и бежит... Тот со скучающим
видом поводит глазами и вдруг видит меня: «Арнольд,

115
Часть III. Мирная жизнь

это ты, что ли?» Обнялись, расцеловались. Он меня потя-


нул к Шурику (у Шелепина прозвище было — «железный
Шурик»). Идем. А Семичастный допытывает: «Мы столь-
ко раз тебя вызывали сюда, столько раз приглашали, что-
бы ты обязательно зашел к нам в Москве. Скажи, почему
ты скромничаешь? У скромности тоже должен быть ка-
кой-то предел!» Я отвечаю: «Все очень просто. У меня был
один партийный дядька (я старшего Аллика имел в виду),
так одно время он был у меня начальником и занимался
моим воспитанием и неоднократно мне говорил: «А глав-
ное, молодой человек, никогда не забывай: чем выше
обезьяна залезает на дерево, тем ярче сверкает ее крас-
ная задница».
Семичастный обалдел, вытаращился на меня, отстра-
нился, помотал головой, потом подошел, обнял и говорит:
«Ой, Арнольд, Арнольд, умный же у тебя был партийный
дядька! Представь себе мое положение (это председатель
союзного КГБ разговаривает с человеком, обвинявшем-
ся в антисоветской деятельности!). Вызывает меня один:
«Собирай материалы на того». Что поделаешь, приходит-
ся собирать. Завтра вызывает другой: «Собирай матери-
алы на этого». Представляешь?! Приходится! Арнольд,
Арнольд, собираю я материалы, а сам думаю: «Долго ли
еще продержится моя голова?!»»
На этом и распрощались — банкет подошел к кон-
цу, так что еще раз похлопали друг друга по плечам и ра-
зошлись. Никакого Шелепина мы, конечно, не нашли.
Да никому это и не нужно было.
Часть четBертая
BТОРАЯ
РЕСПУБЛИКА
«Я сам выбрал этот путь и сам по нему шел»

«Я сам Bыбрал этот путь


и сам по нему шел»
Оккупация, которой не было. Обвинение в геноциде.
Пикет против НАТО

— Вам с Вашими орденскими колодками по улицам ны­


нешнего Таллина ходить небезопасно?
— После 1991 года был один неприятный случай. Я ехал
в автобусе на какое-то мероприятие, на котором должен
быть при звездочке, и одна пожилая женщина примерно
60–70 лет, эстонка, учинила мне скандал. Поднялся страш-
ный шум, человек десять загалдели. Одна дама примерно
40-летнего возраста, очень расфуфыренная, встала и по-
просила, чтобы я занял ее место. В данной ситуации я сим-
волически, секунд на тридцать, присел. Она встала рядом.
Чистая эстонка, на чисто эстонском языке начала меня уго-
варивать, чтобы я не принимал близко к сердцу дурацкие
выходки явно психически неуравновешенных лиц.
Наша общественная жизнь развивается циклично.
По-разному в истории оцениваются события октября
1917-го года и роль Советского Союза в истории XX века.
Но в подавляющем количестве случаев люди могут от-
ветить, что от них ничего не зависело, что они родились,
когда все это уже было...
А я лишен этой возможности. Я находился в несколь-
ко особом положении, потому что моя жизнь — это мое
свободное решение. Я сам выбрал этот путь и сам по
нему шел.
Повторяю: я настойчиво возражаю против тезиса
об «оккупации» Эстонии в 1940 году. Элементы этого дей-
ствительно были, но история никогда не происходит в

119
Часть IV. Вторая республика

чистом виде как единый процесс единого содержания,


а всегда — как совокупность совместно протекающих про-
цессов. Это, конечно, не означает, что я считал, как это пы-
тались в течение чуть ли не пятидесяти лет представить, буд-
то весь эстонский народ, за исключением пяти или десяти
процентов отъявленных сволочей, рвался к советской вла-
сти и к соединению с Советским Союзом. Мои возражения
против тезиса об оккупации всегда пытались извратить.
Я нисколько не считал, что в 1940-м году установле-
ние советской власти в Эстонии стало осуществлением
мечты девяноста процентов эстонцев. Это ерунда и вы-
думка. Ничего такого не было и не могло быть. Было дру-
гое. Только идиоты могут заниматься созданием мифа
насчет того, что если бы в 1940-м году Эстония не вошла
в состав Советского Союза, то она осталась бы во Второй
мировой войне в положении нейтралитета. Это неверо-
ятная глупость — утверждать, что главное преступление
Советского Союза заключается в том, что захват Эстонии
забросил ее в молотилку Второй мировой войны. Сей-
час действительно можно найти идиотов, которые верят
всей этой сказке. А в то время таковых не было.
Эстония понимала, что от участия во Второй миро-
вой войне ей никак не уклониться. Я это прекрасно знал,
потому что с 1939-го года служил в эстонской армии, и
всякая война затронула бы эту армию в первую очередь.
И поэтому уже в 1938-м году на каждом шагу и каждую
минуту, в любом разговоре подтверждалось, что дело
идет к войне, которая не минует и Эстонию. Весь вопрос
состоял в том, будет ли Эстония воевать на стороне Гер-
мании или против. Вся проблема именно в этом и заклю-
чалась! И события 21 июня 1940-го года на все сто про-
центов были вызваны этим же.
Никакой массовой враждебности к русским ни в 1939-
м, ни в 1940-м году не было. К немцам — была, примерно
в том же масштабе, как сейчас к русским. Для 90% эстон-
цев немец был поработителем. Но понятно, что проблема
«с немцами или против» не могла полностью отрывать-
ся от других проблем. Была часть эстонского населения,

120
«Я сам выбрал этот путь и сам по нему шел»

которая вопреки канонам геополитики интересовалась


судьбой своих фабрик, домов, капиталов и текущих сче-
тов. Поэтому, как только начался процесс советизации и
жизнь противопоставила вековую ненависть к порабо-
тителям-немцам и любовь к своему счету в банке, обста-
новка начала меняться.
Одновременно менялись настроения и направления дей-
ствий с советской стороны. Мне рассказывали активные
деятели Компартии, которые принимали участие в перего-
ворах, что первоначально со стороны СССР не было задачи
установления в Эстонии советского строя. Прибалтику не
собирались включать в состав Советского Союза. Вначале
ориентация была на то, что в Эстонии, Латвии и Литве долж-
ны быть установлены порядки, аналогичные порядкам Мон-
гольской Народной Республики. Говорилось, что советиза-
ции не будет, а будет ориентация на прочный союз.
Но в какой-то момент сыграло свою роль стремление
Сталина восстановить величие Российской империи.
Именно в тот период у него проявлялись такие тенден-
ции: переименования наркоматов в министерства, по-
явление мундиров (этакое обезьянничание с формы Рос-
сийской империи) — причем мундиров не только во-
енных, но и дипломатических.
В 1942-м году я на несколько дней задержался в Сверд-
ловске, где было представительство Эстонии в лице быв-
шего министра торговли Льюиса и бывшего заместите-
ля председателя Совета народных комиссаров Эстонии
Кресса. Льюис все время жил в Эстонии, принадлежал к
левым социал-демократам. Кресс был советским эстон-
цем, прибывшим после 1940-го года. Я слышал разгово-
ры между ними о том, что после победы над фашизмом
и освобождения Эстонии мы никогда не допустим такого
положения, какое было в 1940-м году, когда не мы были
хозяевами республики, а Москва. Мы будем проводить
свою политику, и так далее.
Что касается лично меня и моих настроений, то я был
совершенно однозначно патриотом советского строя и
вхождения Эстонии в состав даже не Советского Союза,

121
Часть IV. Вторая республика

а России. Это во мне говорило мое «белоэмигрантское


прошлое». Потом я от этого избавился.
Далее началась история героической борьбы с так на-
зываемым буржуазным национализмом. Где-то в 1945-м
или 1946-м году меня пригласили выступить на активе
Балтийского флота с объемным докладом по националь-
ному вопросу и по взаимоотношениям между русскими и
эстонцами. Я был совершенно уверен, что с подавляющим
большинством балтфлотовского актива мы одинаково по-
нимаем эти вопросы. А вопрос заключался в том, что борь-
ба против буржуазного национализма является и борьбой
против великодержавного шовинизма. Когда я работал в
министерстве просвещения Эстонии, где-то в конце 60-х
годов меня опять пригласили выступить примерно на ту
же тему и снова перед активом Балтийского флота. Я опи-
рался на те же позиции, что и в 1945-м году. Но мы уже го-
ворили на совершенно разных языках... В 1945-м буржуаз-
ный национализм и великодержавный шовинизм стояли
на одной доске. А в 50-е годы, не говоря уже о 60-х, 70-х
и 80-х, объектом критики был только буржуазный нацио-
нализм, но не великодержавный шовинизм, который под
измененным соусом неофициально стал действующим
принципом страны. Это пример того, как исторический
материализм заменялся геополитикой.
Что касается положения Эстонии, Латвии, Литвы в со-
ставе Советского Союза, то это было привилегированное
положение. Была уйма безобразий, недоразумений, бес-
человечности, глупости — кто против этого будет возра-
жать?! Но это не делалось специально для этих трех ре-
спублик, которые как раз от всего этого страдали зна-
чительно меньше, чем все остальные.
Известно, что население СССР снабжалось по нор-
мативам, а во всей Прибалтике эти нормы совершенно
официально были выше. И когда на Косыгина напирали
в Москве — не пора ли, дескать, всех уравнять? — он го-
ворил: «Вы что, с ума сошли, не забывайте, каково было
экономическое положение населения в 1940-м году, ког-
да мы пришли. Мы не можем отрываться от этого уров-

122
«Я сам выбрал этот путь и сам по нему шел»

ня». Он категорически запретил всяческие разговоры по


поводу выравнивания норм. При Косыгине материально-
техническое снабжение Прибалтики было не сравнимо со
снабжением российской глубинки. Я не говорю, что всего
было много — всего никогда не бывает много. Но уровень
жизни был абсолютно другим, чем в целом по СССР.
— У Вас есть ответ на вопрос — почему развалился
СССР?
— Все эти годы я только об этом и думал. Для себя я
ответ нашел. И совершенно успокоился, потому что все
произошло абсолютно закономерно. Именно так, как и
должно было произойти.
В первые годы царствования Брежнева ходил анекдот
о том, как оживляли Ленина. Будто бы ученые изобрели
способ оживлять мертвых, и Политбюро пришло к еди-
ному мнению, что первым нужно оживить Ленина. Ожи-
вили. Привели в Политбюро. Просят указаний. Ленин ре-
шил сперва ознакомиться с обстановкой и почитать со-
ветские газеты. Одну неделю читает, вторую... Через две
недели исчез. Никаких следов. Тогда Политбюро решило
оживить Дзержинского, чтоб тот нашел Ленина. Ожи-
вили. И Дзержинский в комнате, где Ленин читал газе-
ты, нашел листочек. Провел по нему горячим утюгом — 
выступили буквы: «Феликс Эдмундович, я в Париже, все
начинаем с самого начала»...
Куда дело идет и чем оно грозит, я видел немножко
раньше, не с 1990-го года. Еще где-то в 1987–1988-м году
я выступал на совещании, где сказал, что в ближайшие
месяцы надо совершить полный переворот, иначе мы
распрощаемся с советской властью и со своей страной.
Просто совершенно дурацкие разговоры вывели меня из
себя, я не выдержал и ляпнул. Ляпнул и сам испугался…
В ответ на мое выступление поднялся тогдашний пред-
седатель КГБ Карл Кортелайнен. Я чуть с ног не свалился,
когда он сказал: «Наконец-то за последние годы я услы-
шал первое разумное слово». Вот такие бывали чудеса.
Когда мне еще в середине 80-х годов говорили, что
происходит крушение теории Маркса, я с этим не согла-

123
Часть IV. Вторая республика

шался. Но когда что-то происходит не так, как мы пред-


полагали, нужно подумать: были ли правильными наши
прежние предположения, вытекают ли они из теории и
практики марксизма или являются плодом деятельности
тех, кого называли попами марксистского прихода?
Потом, в 90-е годы, глядя на то, что происходит, я чув-
ствовал, что живу в кладовке учебно-наглядных пособий
по курсу политэкономии капитализма. Все большему ко-
личеству людей и все с большей ясностью становилось
понятно, что происходит столкновение не наций, а ми-
ровоззрений.
Это касается и той игры, которую затеяли вокруг
меня. Не представляю себе другого такого везучего чело-
века, как я! За свою длиннющую жизнь я повидал такое,
чего другие не увидят, прожив хоть триста лет! И в фи-
нале пьесы — обвинение в «геноциде» и скамья подсуди-
мых. Эта комедия готовилась в течение тринадцати лет.
Ну, разве не повод для иронии?
— Смотря как на нее посмотреть... В чем Вас конкрет­
но обвиняют?
— В трех эпизодах. Первый. Будто я руководил высыл-
кой эстонцев с Хийумаа в 1949-м году. Курам на смех! Ре-
шением политбюро ВКПБ проведение операции было по-
ручено органам Госбезопасности. А, извините, какой-то
партийный секретарь Эстонии перепоручил возглавить
это дело комсомольскому сопляку, подчинив ему органы
Госбезопасности… Более идиотского обвинения приду-
мать невозможно, если еще учесть, что к тому времени
этот комсомольский секретарь основательно испортил
свои отношения с Госбезопасностью, которая уже обви-
нила его в антисоветской деятельности.
Второй эпизод (это обвинение я считаю самым забав-
ным!): видите ли, я, узнав о намечающейся высылке, не
оповестил широкие слои общественности и народа о за-
планированном «геноциде» и тем самым не сорвал этот
геноцид... Большего идиотизма придумать трудно. Ори-
гинально в этом обвинении даже не то, что если бы я от-
крыл рот по этому поводу, то не успел бы его закрыть, как

124
«Я сам выбрал этот путь и сам по нему шел»

меня бы уже посадили. А то, что если бы даже это можно


было сделать, этого человека нужно было бы немедлен-
но расстрелять, потому что это означало если не море, то
очень солидное озеро крови.
Все бандитствующие элементы, которые должны были
быть высланы и которые к этому времени легализовались
и жили по хуторам, узнав о предстоящей высылке, пода-
лись бы в леса. Откопали бы свое оружие. Получили бы
массовую поддержку со стороны тех кулацких элементов,
которые тоже подлежали высылке. Естественно, все это
начинание было бы подавлено оружием, что привело бы
к огромному кровопролитию. Это, конечно, с точки зре-
ния тех политических сил, которые главенствуют в совре-
менной Эстонии, было бы гораздо более предпочтитель-
но, потому что блестяще подтвердило бы правильность
их теперешних утверждений. Вот тогда действительно
случилось бы что-то вроде геноцида и не нужно было бы
этот «геноцид» высасывать из пальца.
Третий эпизод. Пособничество вмешательству оккупа-
ционных войск в процесс высылки. Я категорически вос-
противился вывозу людей с берега по бурному морю в ве-
сельных шлюпках на корабль, который стоял в проливе.
Это неизбежно привело бы к тому, что часть лодок пе-
ревернулась. Поэтому я и вызвал для вывоза людей судно
Балтийского флота. Да, я действительно сделал так, по-
этому, по крайней мере, никто не погиб.
А больше-то обвинений не было. Смешно? Смеш-
но. Но вокруг этого дела подняли шум на весь мир. Ведь
что им нужно? Они пытаются представить коммуни-
стическую идеологию как преступную. В Эстонии про-
ходило несколько судебных процессов, аналогичных мо-
ему, на которых в качестве обвиняемых фигурировали
сотрудники Госбезопасности. Но в моем лице впервые
хотели доказать преступность идеологии коммунизма.
Мой вопрос — маленькая частичка очень большой затеи.
Поэтому он не уголовный, а чисто политический.
— То есть Вы хотите сказать, что в данном вопросе
Эстония играет определенную, навязанную ей роль?

125
Часть IV. Вторая республика

— И не она одна виляет хвостом. Это делают и Латвия,


и Литва, и Польша, и многие другие. Но между ними име-
ется определенная специализация. Литва специализиру-
ется на взыскании ущерба с России за советскую «оккупа-
цию». Но подсчитать его невозможно, поэтому тут мож-
но упражняться в красноречии до бесконечности, и Лит-
ва довольно настойчиво этим занимается.
Что будет делать Латвия, пока никто не знает. А Эсто-
ния выбрала другую нишу. Дело Эстонии — объявить
коммунизм преступным с начала и до конца. Это ее спе­
циализация в Европейском союзе. Но не получается:
Евросоюз этому не очень верит. Мой процесс как раз и
нужен был для того, чтобы протолкнуть этот тезис в Ев-
ропейском союзе.
— У Вас нет ощущения, что гонения на Вас с новой си­
лой начались после смерти Вашего двоюродного брата
Леннарта Мери? Может, он был серьезным сдерживаю­
щим фактором?
— Я не думаю, что он был серьезным сдерживающим
фактором. Ему это было политически невыгодно. Пути
наши разошлись не в этом поколении, а еще в предыду-
щем. Отцы оказались разными людьми с различным ми-
ровоззрением, симпатиями и отношением к жизни, но
там эти расхождения не были очень острыми. Через наш
род удивительным образом прошла мировая история.
С Леннартом мы тоже были разные. Жили по соседству,
поэтому иногда виделись в магазине, здоровались, раз-
говаривали. А в последние годы общаться с ним я бы не
смог, если бы даже и захотел ему позвонить.
— А какие чувства испытали в тот день, когда он стал
президентом?
— Знаете, сейчас так много чудес происходит... Тогда мне
позвонил его брат, Хиндрек, спросил: «Может, тебе помочь
чем? Может, машина нужна?» Я спросил: «Ты что, серьезно
думаешь, что если мне будет нужна машина, я к тебе об-
ращусь?» Он сказал: «Нет, откровенно говоря, не думаю...».
«Ну, а зачем тогда предлагаешь?» Я ответил, что если бы я
даже в чем-то и нуждался, то все равно бы не позвонил...

126
«Я сам выбрал этот путь и сам по нему шел»

Леннарт привел эстонский народ в НАТО. Это одна


из причин, почему я с ним не хотел общаться. Я считал
это преступным в отношении не столько России, сколь-
ко эстонского народа. В сфере обычных вооружений
Россия перед НАТО бессильна. Единственное, в чем она
превосходит — это в ядерном оружии. В случае конфлик-
та первой жертвой будет тот, кто находится между Рос-
сией и НАТО, то есть Эстония, которая для НАТО инте-
реса не представляет — ни по наличию вооружения, ни
по численности армии. Но в НАТО очень не любят риско-
вать жизнями своих солдат, смерть одного летчика име-
ет для них большее значение, чем гибель целой дивизии.
А в качестве парней, обученных всяким диверсантским
фокусам, эстонцы действительно могут пригодиться.
— В пикете возле американского посольства в 1999-м
году Вы стояли именно по этой причине, а не только из-за
особой любви к Югославии?
— Я понимал всю незначительность пикетов возле
посольств — по эффективности это близко к нулю. Но это
единственное, что можно было сделать, когда начались
бомбардировки югославских городов, и чего не сделать
было нельзя.
Я не был связан ни с какими партиями, фор­мально — 
только с ветеранской общественностью. Сразу же пошел
в ветеранские организации, которых тоже развелось при-
мерно столько, сколько русских партий. Они все дружно
закричали: «Мы возмущены, мы бы тоже пошли, но нам
не разрешают!» Я сказал: «Если вы будете спрашивать
разрешения у НАТО на то, чтобы протестовать против
действий НАТО, то вы можете ждать очень долго!»
Наконец сообщили, что получили разрешение участво-
вать в пикете. Обзвонил, кого мог. Пришел — на месте три
человека, включая меня, и полицейские машины. Через
час количество ветеранов в пикете возросло до шести че-
ловек. Из руководства ветеранских организаций был толь-
ко кто-то из афганцев. После этого я сказал: «Не жалуйтесь,
если следующее 9 мая будет последним днем, который мы
будем отмечать у памятника Неизвестному солдату».

127
Часть IV. Вторая республика

«Нужен был мордобой. Крупный!»


Бронзовый солдат. 9 мая. Победа?

— Лично меня события апреля 2007-го просто пере­


пахали. Я настолько была внутренне оскорблена, что не
могла прийти в себя почти год.
— Это не должно менять отношения к Эстонии, к стра-
не и к народу. Потому что это — грязная работа опреде-
ленных политических кругов. Ну, а что касается того, что
народ, как овцы, меняет свое настроение в зависимости
от усилий политиков, так ведь это к российской действи-
тельности имеет такое же отношение, как и к эстонской.
И поэтому за все художества, которые люди выкидыва-
ют, не нужно их обвинять, это не их вина. А что поделать,
если люди действительно похожи на овец?
Когда началась эта последняя возня вокруг Бронзового
солдата, я довольно быстро понял, что причина ее — пред-
выборное шоу. Все это было сделано совершенно искус-
ственно, специально для того, чтобы поднять рейтинг
право-националистических политических партий. Дело
в том, что до этого они, в особенности «Союз отечества
и Рес Публика», начали терять свой электорат. И поэтому
им нужен был этот психоз. Потому и были придуманы все
эти штуки с колючими проволоками, истериками и рва-
ньем рубах на груди — и все это перед памятником.
Очень многие удивлялись: почему в этой свалке нача-
ли активно участвовать реформисты? Вначале подавля-
ющее большинство людей, которые обсуждали этот во-
прос, удивлялись их позиции. То, что «Союз отечества и
Рес Публика», подговорив своих провокаторов, устроили
все эти скандалы с венками из колючей проволоки — это
понятно, а реформисты-то чего? Но все логично: ведь от

128
«Нужен был мордобой. Крупный!»

кого отбирает избирателей этой своей истерикой «Союз


отечества»? От центристов? Нет. Основная их часть не
подвержена этому психозу. Другое дело — избиратели-
реформисты. Поэтому премьер-министр Андрус Ансип
своим поведением просто попытался нейтрализовать де-
ятельность «Союза отечества», что вполне естественно.
Когда выборы прошли и дали блестящие результаты
организаторам всей этой кампании, «Союзу отечества»
и их союзникам, я некоторое время допускал мысль,
что теперь они Бронзового солдата оставят в покое, по-
тому что, по сути дела, вся эта возня вокруг памятника
была высосана из пальца. Искусственно создали шум
во имя завоевания голосов большинства избирателей.
Цель достигнута — теперь вроде бы можно было и успо-
коиться?
В конце марта 2007 года председатель эстонского ко-
митета ветеранов Великой Отечественной войны Вла-
димир Метелица собрал актив ветеранов для того, чтобы
обсудить, как мы будем отмечать 9 мая. На этом собра-
нии встал вопрос: что нам делать? Дело вот в чем. Когда
мы сообщили городским властям о том, что собираемся
возложить венки к Бронзовому солдату, нам ответили,
что это невозможно. Мол, уже два месяца тому назад эта
исамаалийтовская банда вышла с ходатайством о прове-
дении 9 мая у Бронзового солдата, с утра до вечера, ме-
роприятия по восстановлению «исторической правды».
Раздались отдельные голоса: «А нам плевать! Мы
пойдем — разрешат нам или не разрешат — и будем воз-
лагать цветы 9-го мая у Бронзового солдата!» Были и
другие голоса: «А давайте обманем: возложим цветы
к Бронзовому солдату не 9-го, а 8-го. Тем более что по за-
падноевропейскому времени война закончилась именно
8-го мая, а Эстония сейчас как раз находится в зоне за-
падноевропейского времени».
Мои мысли вертелись немножко в другой плоскости:
«Городские власти прекрасно знали, что 9 мая мы тоже
будем проводить свои мероприятия. Откуда это явно
провокационное разрешение закрыть площадь перед рус-

129
Часть IV. Вторая республика

скоязычным населением Таллина? Зачем? Ведь они же


прекрасно понимают, что этим запретом и организацией
мероприятия националистов они идут на явное обостре-
ние ситуации! Что они — дети, чтобы этого не понимать?
Значит, здесь есть какой-то умысел. Вопрос не в памятни-
ке. Бронзовый солдат только средство, а целью является
именно обострение ситуации».
Но имелась проблема с Западной Европой, которая
просто болеет политкорректностью. И для нее важно не
то, что будет сделано, а форма, в которой это будет сдела-
но. Как сделать ликвидацию памятника приемлемой для
Европейского союза? Нужно создать такую обстановку,
чтобы Западная Европа развела руками и сказала: «Да-а…
Конечно, снимать памятники — это не политкорректно.
Но если уже доходит до ТАКОГО, то что тут подаешь?!
Приходится поступать неполиткорректно».
Значит, что им было нужно? Крупный мордобой! И все
было рассчитано именно на то, чтобы этот мордобой вы-
звать. Именно для того, чтобы получить приемлемый для
Западной Европы предлог для снятия памятника.
На том совещании ветеранских организаций я высту-
пил и сказал: «Вы же военные! Не забывайте, что когда
составляется боевой план, в первую очередь задаются во-
просом: что собирается делать противник? И правильно
разгадав его план, составляют свой. Если противнику сей-
час нужен крепкий мордобой перед памятником для того,
чтобы его убрать, то наша задача — запланировать ме-
роприятия так, чтобы этот мордобой исключить». Исходя
из этого, я поддержал идею возложить цветы и провести
мероприятия не 9-го мая, с силой и кулаками, а 8-го.
О событиях 26 апреля 2007-го года я ничего не
знал — мне уже ночью сообщили о них соседи. По мое-
му мнению, это совершенно ясная, сознательно рассчи-
танная провокация полиции. Но поскольку опыта зани-
маться провокационной деятельностью у них маловато,
дело вышло из-под контроля. Вот и все. Они согнали свою
агентуру, а присоединилось хулиганье, и пошло...
— У Вас было наутро горькое чувство проигрыша?

130
«Нужен был мордобой. Крупный!»

— Нет, простите. Вот это — точно не так! За все годы — 


а я каждый год там бывал — у памятника Бронзовому
солдату не было столько цветов, столько народа и столь-
ко возвышенных эмоций, как в 2007-м году.
Я считаю, что Бронзовый солдат очень достойно сы-
грал свою роль. Я, конечно, сейчас говорю не о нем, а о
том общественном мнении, которое поднялось на его за-
щиту. То, что будет дальше, я, конечно, уже не увижу, по-
тому что это будет за теми временными рамками, кото-
рые мне отпущены.
И если до этого господствовало не совсем правильное
мнение, что вокруг Бронзового солдата разворачивается
конфликт на национальной почве, то после того, что слу-
чилось, для очень многих прояснилось, что речь идёт не о
национальном конфликте, а о мировоззренческом. И это
имеет огромное значение, потому что правильное пред-
ставление об истоках конфликта обязательно послужит
и его нормальному разрешению. Когда через две недели
после этих событий я говорил о том, что нами была одер-
жана огромная победа, я имел в виду именно это.
Правда, эта победа в значительной степени была по-
том утеряна. Ну что ж, так оно всегда и бывает... Если
правительственная российская газета, захлебываясь
от восторга, посвящает целый разворот воодушевля-
ющей трепотне насчет всенародного стремления дон-
ского казачества воздвигнуть памятник Краснову, то
что мы будем говорить о каком-то Бронзовом солдате?
Краснову, который даже среди белой эмиграции счи-
тался национальным предателем, потому что высту-
пал под эгидой кайзеровских немецких войск! Поэтому
корниловцы и деникинцы клеймили красновцев как
предателей нации. Каппеля вот не так давно тоже тор-
жественно перезахоронили... Как-то в российском по-
сольстве на приеме я наткнулся на одного руководителя
нашей ветеранской общественности, который стоял вме-
сте с двумя отставными адмиралами. Они спросили: «Ты
чего такой мрачный?» А это был очередной раз, когда меня
«обрадовали» Каппелями и прочими фокусами. Я сказал:

131
Часть IV. Вторая республика

«Когда с определенными эстонцами начинаешь обсуждать


20-ю дивизию СС, сплошь и рядом слышишь: мол, что вы
шумите? Если в России чествуют Каппеля, то почему нам
не чествовать 20-ю дивизию? Ведь скоро подойдет время,
когда в России восстановят доброе имя Власова!». А мне
этот председатель и выдал: «А что Власов? Я о нем ничего
плохого не читал...»

132
«Люди ошибаются, думая, что они создают время»

«Люди ошибаются, думая,


что они создают Bремя»
Глобализация. Развал СССР. Конец истории

— Бронзовый солдат — только средство, а целью явля-


лось обострение отношений с Россией.
— Но зачем?
 — Это очень большая тема. Это продолжение тех кон-
фликтов, которые привели мир к Первой и Второй миро-
вой войнам. Запомните: нет никаких особых отдельных
взаимоотношений России и Эстонии. Это — часть вза-
имоотношений мирового масштаба, в которых эстон-
ско-российские отношения играют свою, полностью под-
чиненную роль. Я неплохо помню 1934-й, 1935-й, 1936-й,
1937-й и 1938-й годы. И то, что сейчас в мире происходит,
слишком мне напоминает те годы.
— Чем именно?
— У населения всего мира пытаются создать ложное
представление о прошлом. Это происходит не только в
Эстонии — везде. На это выделяются огромные средства,
а без определенной цели такие деньги и такие силы не
тратятся. Значит, есть цель.
— Какая же?
— Сейчас весь мир вступает в период трагических со-
бытий. Они не обязательно должны принять форму Тре-
тьей мировой войны, я ее не пророчу. Но то, что в мире
назревает серьезнейший мировой конфликт и история
Бронзового солдата имеет к его зарождению самое непо-
средственное отношение, мне ясно как никому другому.
Этот конфликт, конечно, не будет полностью повто-
рять конфликты 1914-го или 1939-го годов. Закономер-

133
Часть IV. Вторая республика

ности исторического развития проявляются в различных


вариантах. Но то, что сейчас происходит в мире, неверо-
ятно напоминает мне конец тридцатых! Это абсолютно не
означает, что я думаю, что все будет происходить именно
так, как было тогда. Нет! Но общих черт очень много.
Я нигде не встречал должную оценку роли глобали-
зации в ликвидации так называемого социализма в Со-
ветском Союзе. А я думаю, что в этих процессах она
сыграла, пожалуй, самую главную роль. Ведь что та-
кое глобализация? Не претендую на четкость форму-
лировки, но суть ясна: это развитие общественного ха-
рактера экономики до такого уровня, когда она в ми-
ровом масштабе становится единым организмом, где
всякая часть зависит от других частей. Можно ли пред-
ставить себе возможность построения социализма в от-
дельно взятой стране? Конечно, можно, если эта стра-
на достаточно велика. Но в условиях глобализации это
невозможно, потому что единая мировая экономика не
может развиваться одновременно по канонам и капи-
тализма, и социализма. Многие экономические трудно-
сти, которые испытывал Советский Союз, были как раз
и связаны с тем, что мировая экономика становилась все
более и более взаимозависимой. Социализм никак не мог
станцеваться с капитализмом.
И тут возникает вопрос, едва ли не самый главный:
если экономика во всем мире становится единой, значит,
по идее, должна быть единой и политическая власть?
Уже несколько лет идут активные споры по поводу
того, возникнет ли в мире в условиях глобализации еди-
ное политическое руководство, или же это мировое ру-
ководство будет осуществляться путем договоренностей
между государствами? Как строить отношения меж-
ду странами — по договоренности или через кулак?
Я не хочу утверждать, что во главе тех сил, которые за до-
говоренности, стоит Россия, а те силы, которые за кулак,
возглавляет Америка. По-моему, и тех, и других хватает
и на одной, и на другой стороне. Эстония же болтается
между этими двумя силами и ищет, где ей выгоднее при-

134
«Люди ошибаются, думая, что они создают время»

строиться. Кто за это больше даст, если уж говорить со-


всем грубо.
Попытки добиться консенсуса между ведущими ми-
ровыми силами практических результатов не дают. По-
тому что в условиях сохранения капитализма глобализа-
ция требует кулака. Что это за кулак, всем понятно — это
Америка, которая для обеспечения своего политическо-
го господства в мире нуждается в мелких странах, спо-
собных создавать ей возможности демонстрировать «де-
мократию» по-американски. А что такое кулак? Да это
же, образно выражаясь, новый Гитлер! Фашизм, отказ
от демократических иллюзий, непосредственный пря-
мой диктат.
Теперь возникает вопрос: а удастся ли это единовла-
стие кому бы то ни было осуществить? Какие у него за-
дачи? Сделать менее болезненными противоречия капи-
тализма. А это вопрос очень скользкий. Октябрьская ре-
волюция, каков бы ни был ее результат, и строительство
чего-то под названием «социализм» сыграли небывалую
роль в развитии человечества. Я, например, это ощущаю
прекрасно, потому что знаю, что представлял из себя мир
до того, как эта роль осуществилась. Вот что такое пен-
сия? В моем детстве это понятие отсутствовало. То есть
она существовала, но только у крупных правительствен-
ных чиновников и военачальников. Бесплатная медици-
на? Я с детства прекрасно знаю, что с медициной очень
просто: есть деньги — будут лечить, нет денег — не будут
лечить. Причем тут Октябрьская революция, спросите?
Она способствовала гигантскому скачку в социальных
вопросах. Но получилась парадоксальная вещь: на всем
мире эти изменения отразились сильнее, чем на самом
Советском Союзе. Социальные блага, возникшие за ру-
бежом СССР, были больше, чем социальные блага самих
советских людей!
Пироги и пышки достались французскому, немецкому,
английскому, американскому и прочему рабочему классу,
а синяки и шишки — трудящимся Советского Союза. Ло-
гика капиталистов была такова: мы должны идти на уступ-

135
Часть IV. Вторая республика

ки своим трудящимся, потому что если мы не уступим


малое, лишимся всего. Они пойдут по пути Советов — и
тогда мы вылетим в трубу. Причина была в наличии
СССР. Результат — уступки рабочему классу. СССР исчез.
Но если исчезает причина, следствия тоже не остается.
Посмотрите, что происходит. Оказывается, хотя произ-
водительность труда за это время возросла в десятки раз,
пенсионная система, родившаяся в ХХ веке, сдерживает
развитие производительных сил в XХI веке. Приходится
возрождать определенные элементы платной медицины.
О бесплатном образовании уже давно никто не говорит.
Следовательно, проявляется невооруженным глазом ви-
димая тенденция отказа от тех социальных уступок, ко-
торые под влиянием существования Советского Союза
произошли в XX веке. Значит, в условиях глобализации
и единовластия для того, чтобы можно было бы продол-
жать эту линию, нужна сила кулака — то есть переход от
демократических, внешне свободных форм правления к
диктаторским. Следовательно, глобализм, единовластие
и то, что мы считаем фашизмом, и есть тот процесс, ко-
торый мы сейчас наблюдаем и в котором варимся.
Но для того, чтобы этот процесс проходил в мировом
масштабе, требуются определенные условия. В частно-
сти, поддержка единовластия громко лающими соба-
чонками. Там, где большим странам неудобно нападать,
выпускают маленькую собачку, чтобы она облаяла, кого
укажут. Платят за это очень неплохо — как стране, так
и конкретным политическим деятелям. И тут все ста-
новится на свои места. Американцы (не все, конечно, а
именно те, которые стоят на страже интересов крупного
американского бизнеса) стремятся доказать абсолют-
ную бессмысленность социального прогресса и идей
коммунизма. И все это лежит в основе той роли, кото-
рую Эстония и играет в современном мире. Тем более
что у нее имеется семивековой опыт обслуживания не-
мецких баронов. Но бароны сами своих рук не пачкали.
Драли эстонских крестьян не бароны, а сами эстонцы.
И на работу выгоняли не бароны, а приказчики-эстон-

136
«Люди ошибаются, думая, что они создают время»

цы. Поэтому у эстонской нации имеется глубоко укоре-


нившийся опыт такого рода деятельности.
— Наверное, Вы как эстонец имеете право это гово­
рить... Я не рискну, пожалуй. Но меня мучает другой
вопрос: почему эстонский народ простил все премьер-
министру Андрусу Ансипу — завотделом горкома партии
и первостатейному коммунисту, и не простил Вам? Что
за избирательность?
— Да потому что то, о чем Вы сейчас говорите, нико-
го, кроме выживших из ума старушек, в Эстонии не ин-
тересует. Это искусственно насаждаемый психоз. Пода-
вляющее большинство населения смотрит только на то,
сколько стоят хлеб, масло и мясо. Истории свойственна
цикличность. Сейчас народ переживает период, когда
определенные идеалы рухнули, когда кажется, что дей-
ствительно покончено с прошлым. Но пройдет некото-
рое время, урежут пенсии, дотации на медицину, образо-
вание… О том, что пора отказаться от либеральной эко-
номики и снова пустить к кормушке социал-демократов,
начали говорить задолго до мирового кризиса. Говорят,
что история учит тому, что она никого ничему не учит.
Неправда. Для того чтобы человек воспринял уроки
истории как относящиеся непосредственно к нему, пе-
тух должен клюнуть его в темечко. Чужой опыт, конечно,
учит, но не воспринимается людьми как руководство к
действию, пока это не коснется их лично.
Сейчас мы можем многих поучать, делая это более
или менее успешно, более умно или более глупо, но это
все же поучения со стороны. А вот когда петух начнет
клевать конкретно, все вспомнится, появятся новые
люди с новой аргументацией и новой логикой, которые
расскажут все в десятки раз лучше, чем способны это
сделать мы. При всех моих симпатиях к марксизму-ле-
нинизму и к Советскому Союзу, я не думаю, что в бу-
дущем удастся восстановить советскую власть. Время
сейчас другое, и люди не те. Люди ошибаются, думая,
что они создают время. Никуда не денешься — время
создает людей.

137
Часть IV. Вторая республика

— У эстонцев хотя бы мечта о независимости вопло­


тилась. Русские же от всех этих мировых катаклизмов
только потеряли...
— По-видимому, у меня в этом отношении неблагопо-
лучная наследственность. Всякие независимости меня
не трогают. Отец мой считал любое государство обузой.
Мне это, очевидно, передалось: когда Вы говорите о ве-
ликом благе государственной независимости, которое
выпало на долю Эстонии — меня это оставляет бесчув-
ственным...
— Что нужно, чтобы сделать Вас абсолютно счаст­
ливым?
— А я и так абсолютно счастлив! Я чертовски счаст-
ливый человек! Увидеть за свою жизнь то, что видел я,
участвовать в том, в чем участвовал я — да Господи!
Часть пятая
ФИНАЛ
«Мы должны посмотреть на его жизненный путь с позиции будущего»

«Мы должны посмотреть


на его жизненный путь
с позиции будущего»

Андрей ЗАРЕHКОВ,
секретарь Антифашистского комитета Эстонии
(Общественного Союза против неофашизма
и межнациональной розни)

...Я много раз был в его доме, и он всегда угощал меня


если не знаменитыми пирожками своей супруги Екате-
рины, так чем-то другим, но таким же вкусным. И обя-
зательно мы с ним пропускали по рюмочке. Он предпо-
читал неторопливую беседу, но пространные байки рас-
сказывать не любил. Помню, как мы говорили о том, что
такое война, и как человеку пережить и осмыслить не-
обходимость убивать врагов.  Услышал рассказ о том,
как он с только что полученной винтовкой шел со сво-
им командиром по  лесу, и вдруг прямо из-за кустов два
выстрела — командир, шедший впереди, упал, а он вы-
хватил свою винтовку и наугад пальнул в те кусты. Тя-
жело раненного командира повезли в госпиталь, а вот
труп неизвестного с дыркой прямо во лбу Арнольду Мери
пришлось самому донести до какого-то брошенного дома,
и вместе  им довелось провести всю ночь. Он не спал, 
думал — все ли он сделал, чтобы не допустить  смерти че-
ловека, тело которого лежит в паре метров от него, и как
с этим жить дальше?  И пришел к выводу, что в этой смер-
ти он не виноват.
Мне кажется, сегодня мы должны посмотреть на жиз-
ненный путь Арнольда Мери с позиций будущего. Он ведь

141
Часть V. Финал

очень не хотел, чтобы Эстония шла по пути потери само-


стоятельности, его расстраивало то обстоятельство, что
в самой нашей стране нельзя вести эффективный диалог
с властью, поскольку власть здесь представлена людь-
ми, не принимающими решения. Он считал, что Брюс-
сель и Вашингтон, выбирая себе партнеров, меньше все-
го заинтересованы разговаривать с Эстонией как с не-
зависимым государством, и это не радовало. Будучи вос-
питанным на основах взаимопроникновения русской и
эстонской культур, он с болью наблюдал, как процесс пе-
ресмотра истории приносил свои плоды в сознание мо-
лодых эстонцев.
В 2006 году мы решили устроить в школах города Ма-
арду встречу старшеклассников с ветеранами войны.
В одну школу пришел Арнольд Мери, а в другую Уно Лахт
(писатель, член Антифашистского комитета). Естествен-
но, за нами от въезда в город Маарду ехала машина, и по-
скольку телефоны откровенно прослушивались (а это вы-
давалось и выдается за профилактическую работу по  за-
щите безопасности Эстонии), полиции было известно о
наших намерениях. Встречи прошли в запланирован-
ном режиме, но впоследствии на страницах патриоти-
ческой печати появилась заметка  о том, что в школах
Маарду идет неприкрытая пропаганда неправильного
взгляда на историю войны. И, конечно же, инициатор
этих действий — Мери, который депортировал людей,
Лахт — бывший энкаведешник, и Заренков. Все мы впо-
следствии по данному эпизоду попали в ежегодный отчет
КАПО... Приходится только удивляться такому тесному
сотрудничеству полиции и изданий патриотической на-
правленности, а также оперативной и достаточно точной
информации.
Мы знали, что сегодня националистическая среда оде-
вает героев Эстонии в эсэсовские наряды, а власти на мес-
тах при неформальных встречах за накрытыми столами
во всю цитируют «Майн кампф». Нацистский душок, кото-
рый в начале десятилетия сдерживался из-за повышенно-
го внимания европейских структур к моральному облику

142
«Мы должны посмотреть на его жизненный путь с позиции будущего»

Эстонии, становится все более ощутимым, после того как


Европа приняла постыдное решение поддержать апрель-
ские события 2007 года в Таллине.

143
Часть V. Финал

«Я поBидал много
и умирать не боюсь»
Памяти друга
Владимир МЕТЕЛИЦА,
председатель Эстонского объединения ветеранов
Bторой мировой войны

За две недели до своей смерти он вызвал меня к себе


домой. Его дочь Наташа позвонила и сказала: «Арнольд
Константинович просит вас прийти». Я немедля выехал.
Когда вошел к нему, он лежал в постели. Увидев меня,
собрался вставать. Сколько мы уговаривали его, что вста-
вать не надо! «Нет! — оборвал он нас, повысив голос. — 
Одевать!» Ему помогли одеться. Арнольд сам повязал гал-
стук и вышел поздороваться. Он делал это не ради меня,
нет. Он официально прощался с нами. Были дочь и внуч-
ка Анастасия. Арнольд посадил ее рядом. Дал последний
наказ, как его похоронить. Он знал, что умирает. Попро-
сил, чтобы все были спокойны, не надо трагедий. Я хотел
уточнить, какие ордена на похоронах выкладывать. Близ-
кие никак с наградами разобраться не могли. Он говорит:
«Подожди-подожди! Ты мне называй ордена, а я тебе буду
говорить, когда какой дали». И он все ордена назвал — к
какой дате и где он получил.
У него был острый ум и уникальная способность ни
разу не повторяться в беседе. Это удивительная вещь.
Такое мало кому свойственно. Это был Человек с боль-
шой буквы.
Я давно знал Арнольда Константиновича по совмест-
ной работе в ветеранской организации, но подружились

144
«Я повидал много и умирать не боюсь»

мы, когда вместе ездили в Москву на 60-ю годовщину по-


беды в Великой Отечественной войне. Перед поездкой
он неудачно упал с лестницы, и врачи категорически за-
претили ему куда-либо ехать. За три дня до поездки зво-
нит и говорит: «Володя! Я поехать не могу. Врачи не раз-
решают. Я лежу в постели. Да и жена, Катя, против. Она
же тоже врач». А уже билеты были куплены, и менять Ар-
нольда на кого-то было нельзя. Сами понимаете, ехали на
встречу с Путиным, а в таких случаях людей проверяют
соответствующие службы. В общем, мы всем составом от
поездки отказались.
В Москве поползли слухи, что Арнольда Мери эстонс-
кие власти уговорили не ехать на празднование юбилея
Победы. Позвонил корреспондент с российского телеви-
дения. «Это правда, что об Арнольде Константиновиче
такое говорят?» Убедив собеседника, что это наглая ложь,
я перед тем, как идти сдавать билеты, перезвонил Ар-
нольду и спросил, как он себя чувствует. Слух распро-
странили про тебя, говорю ему, что ты согласился с мест-
ными властями и не хочешь ехать. Он промолчал. Ровно
через три часа у меня звонок. «Володя! Я еду!» Я ему:
«Как едешь?» Он: «Да вот так, еду. Иди покупай мне би-
лет!». Перед поездкой родственники Мери взяли с меня
слово, что я ни на шаг не буду от него отходить. В дороге
он мне сказал:
— Слушай! Перестань мне «выкать»!
— Арнольд Константинович! Я это не могу пересту-
пить. У нас с Вами разница в возрасте, но более важно — 
у нас с Вами разница в положении. Я не могу. У меня язык
не поворачивается.
В Москву съехались больше сотни человек, обладате-
лей звания Героя Советского Союза, дважды Герои Совет-
ского Союза, кавалеры трех степеней ордена Славы. Мы
были размещены в бывшем доме отдыха Генерального
штаба под Москвой. Арнольду предоставили отдельный
номер, а он говорит: «Нет. Я хочу со своим другом жить».
То есть со мной. В тот раз он впервые назвал меня другом.
И все дни я не отходил от него ни на шаг. Ночью до трех

145
Часть V. Финал

часов он мне рассказывал о своей жизни, а я слушал. И ни


разу он не повторился! Так мы стали друзьями.
Мы всегда ходили возлагать венки к Бронзовому сол-
дату вместе. Когда монумент погибшим во Второй ми-
ровой войне перенесли в 2007 году из центра города на
военное кладбище, Арнольд в первый раз на моей памя-
ти надел полковничий мундир со всеми наградами. Он
никогда раньше не надевал военную форму. То, как влас-
ти обошлись с памятником солдатам, погибшим в 1944
году при освобождении Таллина от немецких захватчи-
ков, сильно его расстроило. Когда мы шли по дорожке к
памятнику, то люди тянулись к нему, обнимали, кто-то
целовал, многие хотели хотя бы до него дотронуться.
Он шел в парадной военной форме при всех орденах и
плакал. Слезы стекали по его щекам. Никогда — ни до,
ни после этого — я не видел, чтобы Арнольд плакал. По-
дошли к Солдату, он потянулся рукой и погладил статую
Воина-освободителя. Мне кажется, что события вокруг
памятника и последующая травля Арнольда Мери эс-
тонскими властями сильно подорвали его здоровье, со-
кратив его дни на земле. Власти не могли смириться с
тем, что Арнольд Константинович никогда не отрекался
от своего прошлого и не предавал свои убеждения. Всей
своей жизнью он доказал, что не просто так в первые ме-
сяцы войны получил Золотую звезду, став первым эстон-
цем-Героем Советского Союза.
На том юбилейном праздновании победы в 2005 году
из всех собравшихся Героев он тоже был Героем номер
один. Вот выходим, а в коридоре ветераны ждут, когда от-
кроется столовая. Идем по коридору, подходит один. Здо-
ровается, пожимает руку, потом второй, третий... Мери
со всеми здоровается, улыбается. Я его потом спросил:
«Слушай, ты их знаешь?» — «Ну, одного я знаю. Он из Ка-
захстана, казах. По лицу видно. А так фамилии не знаю».
Пошутил так. Он их не знал, а его знали все.
Арнольд очень любил по-доброму над людьми подшу-
чивать. В тот раз он меня разыграл.
Мы стояли, говорили о чем-то. Вдруг прибегает гене-

146
«Я повидал много и умирать не боюсь»

рал молодой, который организовывал наше пребывание


в Москве, и обращается ко мне, так как я старший груп-
пы был: «Где ваш Мери? Срочно! Министр Иванов его
просит прийти, принять участие в пресс-конференции».
Арнольд сделал вид, что собирается идти как был — 
в спортивном костюме. Я ему говорю:
— Ты же в спортивном костюме! Как ты можешь так
идти на пресс-конференцию! Оденься по форме.
А он рукой махнул и бросил через плечо:
— Ну-у-у! Обойдется.
— Арнольд! Извини, пожалуйста. Ты, конечно, вели-
кий человек, но я здесь старший и прошу выполнять.
— Ну, если ты старший, то, конечно, я выполню...
И смеётся. Так он меня разыграл.
На этой пресс-конференции я стоял у входа. И ког-
да Мери с Сергеем Ивановым после этой конференции
проходили мимо меня, я услышал слова тогдашнего
министра обороны: «Ну, Арнольд Константинович! Вы
даже мне слова не дали сказать. Все сами так блестяще
провели!». И действительно. Ему там задавали сложные
вопросы, а он сходу отвечал, как будто готовился зара-
нее. Иногда только промежутки делал. Рот так откроет,
как будто им думает. И дальше продолжает говорить.
Скупая на похвалу пресса в тот раз удостоила его апло-
дисментами.
А еще слышал, как Иванов его спросил: «Арнольд Кон-
стантинович, какая помощь нужна? Я Вам все сделаю».
На что Арнольд ответил, с подчеркнутой вежливостью:
«Я всем обеспечен. Я сейчас живу не хуже, чем когда я
был в руководстве. Если Вы имеете возможность, то ока-
жите помощь тем, кто живет хуже меня». В этом ответе
был весь Мери: скромный и гордый эстонец.
На приеме в честь ветеранов войны, после привет-
ственной речи Владимира Владимировича Путина, все,
кто хотели с ним пообщаться, двинулись к нему. А Мери
встает и идет в другую сторону. Я посмотрел, куда он на-
правляется, и увидел, что недалеко от нас сидит Патри-
арх Алексий II (ныне покойный). Алексий тоже встал и

147
Часть V. Финал

пошел навстречу. Они тепло обнялись и расцеловались.


Не официально, а чисто по-человечески. Они ведь очень
дружны были. В советское время, когда были гонения на
священников, Мери не боялся поддерживать тесные от-
ношения с Алексием. Когда Патриарх умер, Арнольд Кон-
стантинович очень переживал. Он вообще очень тепло
относился к людям, которые его окружали.
Я был свидетелем, с какой любовью он относился к
своей супруге, Екатерине Тимофеевне. У них такая была
нежная любовь...
«Я повидал много и умирать не боюсь. Я не цепляюсь за
жизнь. Но что будет с Катей? Она ведь не проживет и дня
без меня», — часто повторял Арнольд Константинович.
Он очень любил своих внуков и правнуков. Внучку
Анастасию, Настеньку, никогда не отпускал, пока она его
в щечку не поцелует, а пятилетней правнучке Даше поз-
волял командовать собой: «Иди сюда! Встань здесь! Руки
вверх!». И он все это исполнял, причем с таким внима-
нием к ней, и впечатление было такое, как будто она им
командует. Хотя ему было уже тяжело двигаться, он делал
все, что правнучка просила. В тот день, когда он отдавал
последние распоряжения о своих похоронах, Арнольд
часто подзывал Настю к себе и просил поцеловать. Когда
она его в щеку целовала, он расплывался в улыбке. Каза-
лось, это придавало ему силы стоять на ногах. В послед-
ние дни жизни Арнольда Даша заболела и ее не пускали
к прадеду. В тот последний день, отдав все распоряжения,
Арнольд сказал с тоской: «Дашку ко мне не пускайте».
Я попытался его хоть на минуту отвлечь от грустных
мыслей и бодро так сказал:
— Арнольд! Давай переключимся на более радостное.
Мы готовимся отмечать твое 90-летие.
— Да перестань ты!
Я говорю:
— Нет, Арнольд! Тебе не нужно было совершать эти по-
ступки в жизни (это я так, шутил). Ты не принадлежишь
себе. Ты принадлежишь народу. Причем народу не толь-
ко эстонскому.

148
«Я повидал много и умирать не боюсь»

Мы оба понимали, что вряд ли Арнольду суждено до-


жить до своего дня рождения. Но даже в ту минуту он не
собирался сдаваться, опускать руки.
Сказал:
— Ну ладно! Пусть будет так! Я согласен.
Обнял он меня. Он меня никогда не целовал. Этого не
было у него в привычке. А здесь поцеловал. Я понял, что
это прощание.

149
Часть V. Финал

«Он был сыном и пасынком Bека


одноBременно»
Леонид ВЕЛЕХОВ,
журналист газеты «Совершенно секретно»

Умер Арнольд Мери. Это случилось 27 марта, около


восьми часов вечера. Дело давно шло к этому, рак начал
пожирать его больше года назад. Когда я позвонил по-
здравить с новым, 2009-м, годом и сообщил, что в бли-
жайшее время собираюсь приехать в Таллин с исключи-
тельной целью повидать его, он со всегда свойственной
ему веселой приподнятостью предупредил:
— Если Вы, Лёня, действительно хотите меня застать,
то советую поторопиться. Тем более, что я тоже хотел бы
успеть Вас повидать. Но до смертинки, как говорили мы
на фронте, три пердинки…
Я как-то эти слова серьезно не воспринял, тем более
что и голос был, как всегда, веселый, и так он просто это
сказал, словно звал соседа по лестничной клетке поторо-
питься зайти за какой-то тому необходимой надобнос-
тью, вроде соли или спичек, а то он, хозяин, может от-
лучиться.
И так эти «три пердинки» неожиданно и почти смеш-
но, несмотря на суть разговора, прозвучали в его ра-
финированных устах, из которых я не только что
вульгарного — просторечного выражения никогда не
слышал. Арнольд Константинович Мери был настоящий
аристократ — при том, что большую часть жизни про-
жил в Советском Союзе и прослужил на номенклатурных
должностях, за исключением того послевоенного перио-
да, когда сталинские ищейки гонялись за ним по Союзу.

150
«Он был сыном и пасынком века одновременно»

Ну так и советский режим умел иногда оценить голубую


кровь — правда, после того, как пустил ее реками и водо-
падами. Таких, как Мери, трудно было не оценить: они
придавали Советской власти обаяние и стиль, которых
так катастрофически недоставало этому режиму кургу-
зых Шариковых.
И ведь как точно отсчитал — три месяца ему и остава-
лось, если каждый считать за эту самую «пердинку»…

* * *

Если бы, конечно, Арнольд Константинович услышал,


что я его называю аристократом и голубой кровью, он
бы меня на смех поднял. Он пафос на дух не переносил
и всегда морщился, когда я ему говорил что-нибудь не
только что пафосное, но даже просто сентиментальное.
А меня иногда вдруг пробивало на какое-нибудь глупое,
совершенно не соответствующее возрасту восклица-
ние: «Арнольд Константинович, как я Вас люблю!». Вос-
торженность мне, в общем, не присуща, но в отношени-
ях с Мери она была, и я ее даже не стеснялся. Мы по-
знакомились с ним вскоре после смерти моего отца, ко-
торого мне не хватает до сих пор, и иногда мне казалось,
что отец, который и ушел, и вместе с тем словно никуда
не уходил, как-то совмещается с Мери; они даже внешне
были чем-то похожи. Отсюда, наверное, эта нежность,
вплоть до дурацкой сентиментальности, моего к нему
отношения.
А за несколько недель до смерти Арнольда Констан-
тиновича отец мне приснился. Мне приснилось, что он
меня обнимает и сетует, что мы долго не виделись. А я все
глажу его родное плечо, такое до боли памятное в его по-
катости, во всех выступах и впадинах, хотя уже пять лет,
как смерть нас навеки разлучила, и плачу.
Моя жена Флора, большая любительница толковать
сны, сперва встревожилась по поводу такого видения,
а потом подумала и неожиданно изрекла: «Это был

151
Часть V. Финал

Мери. Что-то случилось. Тебе нужно к нему поехать».


Я позвонил в Таллин — дело было в начале марта — 
и узнал, что за месяц с лишним, что мы не разговари-
вали по телефону, Арнольду Константиновичу стало
много хуже, он лежит, почти не встает, иногда впадает
в забытье. Несмотря на драматизм ситуации, я помя-
нул добрым словом мою домашнюю толковательницу
снов, достойную наследницу Мартына Задеки, и стал
собираться в дорогу.

* * *

Я рассказываю все эти, частью сентиментальные,


частью метафизические глупости, потому что теперь
можно — Арнольд Константинович все равно меня уже
не услышит и не укорит: мол, Лёня, как вам не стыдно…
Он действительно был аристократом — аристокра-
том духа, вполне по Ницше и Шопенгауэру. Из трех кро-
вей, что текли в его жилах (немецкой, русской и эстон-
ской), во всем — в красивом нибелунговом профиле, в
косой сажени и в манере держаться, в замечательном
педантизме, определявшем и стиль жизни, и стиль
мышления, — превалировала, конечно, первая. Я ска-
жу совсем неполиткорректную вещь, но она, эта «кровь
немецких баронов», назовем ее так, чувствовалась и в
том… не то что высокомерии, но взгляде сверху вниз,
которым он смотрел на национальные эстонские вла-
сти, на всю эту псевдоэлиту, квазиполитиков и квазии-
сториков, копошившихся где-то там, у его ног, и все по-
следние годы норовивших его уесть, унизить, укусить.
Впрочем, в наших разговорах он никогда даже не опу-
скался до того, чтобы вообще упоминать их, этих ново-
явленных национал-мессий, многих из которых он пом-
нил еще в качестве молодых да ранних секретарей рай-
комов эстонского комсомола.

152
«Он был сыном и пасынком века одновременно»

* * *

А разговоров у нас было не так мало, хотя мы позна-


комились каких-нибудь четыре года назад, когда я впер-
вые приехал к нему в Таллин, узнав из газетной заметки
об Арнольде Константиновиче Мери, Герое Советского
Союза, кузене первого президента послесоветской Эсто-
нии Леннарта Мери. С г-ном президентом мы были зна-
комы еще с конца 1990-х, вот я и решил написать о двух
братьях, которых судьба, просто как в классической эпо-
пее, развела по разные стороны баррикад: один, Арнольд,
был символом советской Эстонии — другой, Леннарт, в
ту же эпоху был диссидентом. Потом, после конца «исто-
рического материализма», они поменялись ролями: Лен-
нарт стал национальным кумиром и иконой, а Арнольд
чуть ли не изгоем.
Реальная история семьи Мери, когда я ее узнал в де-
талях, не просто внесла свои коррективы в мой схематич-
ный замысел. Обнаружилось, что она посложнее любой
литературной эпопеи. И Леннарт (который, к слову, тог-
да, весной 2005-го, отменил со мной встречу, узнав, что
я собираюсь встречаться с Арнольдом) был в прошлом
не таким уж диссидентом-рыцарем без страха и упрека.
И Арнольд оказался тем еще «человеком из мрамора»
(если кто помнит знаменитый фильм Анджея Вайды):
лишился в сталинские годы партбилета и военных на-
град, а ареста и лагерей избежал только благодаря тому,
что уехал из Эстонии куда-то на Алтай и, что называется,
затерялся там, как иголка в стоге сена, сбил со следа ста-
линских ищеек во главе с Абакумовым…
Но главное, история семьи, которую кровавая эпоха,
бессмертно названная Ахматовой 24-й драмой Шекспи-
ра, словно разрезала надвое, отступила как возможный
сюжет на задний план, когда я близко познакомился с Ар-
нольдом Мери. Его собственная жизнь оказалась рома-
ном с такой магистральной сюжетной линией, которой
не требовались дополнительные: эту, линию жизни Ар-
нольда Мери, осмыслить бы и изложить. Начиная с дет-

153
Часть V. Финал

ства, прошедшего в белоэмигрантском Белграде, где он


ловил рыбу и сооружал байдарки с Шульгиным — тем са-
мым бывшим депутатом Государственной думы, который
несколькими годами раньше принимал на станции Дно
отречение государя императора, был знаком со Стру-
ве, со Шкуро, видел вблизи Геринга и еще бог знает кого,
и заканчивая… Ну, теперь вот понятно, чем заканчивать.
Точку в этом романе писательница-жизнь поставила
27 марта 2009 года.
И каждый раз, когда я приезжал к нему на протя-
жении этих четырех лет, в наших многочасовых разго-
ворах под горячую картошку, водку и кильку, которую
Арнольд Константинович самолично артистично раз-
делывал и укладывал на черный хлебушек, выяснялись
все новые подробности и перипетии этого богатейшего
и, как казалось, неисчерпаемого сюжета его жизни. Три
больших очерка, которые я о нем опубликовал на стра-
ницах «Совершенно секретно» с 2005 по 2008 год, вме-
стили лишь часть этой «исповеди сына века». Он был
сыном века — именно в том смысле, в каком это выра-
жение впервые когда-то сочинил и употребил француз-
ский романтик Мюссе. Сыном и пасынком одновремен-
но. Век то озарял его своим светом — в основном, прав-
да, это был свет от разрывов бомб и гранат в военное
время, — то кидался волкодавом на его худые, но силь-
ные плечи. Чего было больше? Да, наверное, поровну. Он
был идеально гармоничным человеком. И главное — ко
всем своим взлетам и падениям относился с одинаковой
иронией. Когда в прошлом году я приехал к нему в свя-
зи с судилищем, которое затеяли эстонские власти, на-
мереваясь наказать 88-летнего Героя Советского Союза
за участие в мифическом «геноциде эстонского народа»,
он мне сказал: «Дважды меня вознесли не по заслугам:
когда наградили Героем и когда привлекли к уголовной
ответственности».
Затрепали, конечно, выражение «свой среди чужих — 
чужой среди своих». Ну, что такое свой среди чужих,
я не очень понимаю, а вот чужой среди своих — емкая

154
«Он был сыном и пасынком века одновременно»

формула. Мне казалось, Арнольд Мери всегда был чужим


среди своих, потому что выламывался из любого стере-
отипа. Он был коммунистом по убеждению, но не имел
ничего общего с твердолобыми начетчиками и зажрав-
шимися главначпупсами. Он должен был стать гордостью
эстонского народа, чья история не так уж и богата на яр-
кие судьбы и крупные личности. А стал — изгоем.

* * *

Мне казалось, он не боялся смерти, относясь к ней


совершенно философски. Он любил повторять, что за-
жился, что уже даже и позвонить в Таллине некому — на
тот свет не позвонишь, все друзья давно на кладбище.
Но когда, за две недели до смерти, повинуясь истолко-
ванному моей Флорой сну, я приехал к нему — фактиче-
ски, проститься, — то понял, что умирать этот сильный
человек с могучим и ясным интеллектом не хочет. Нет,
конечно, внешне он страшно изменился за те восемь ме-
сяцев, что мы не виделись: ослабел, исхудал, на нем уже
лежала та страшная тень, которую незадолго перед тем,
как увести с собой навсегда, бросает на своих избран-
ников смерть, словно помечая их, чтобы не ошибиться.
Но узнав о моем приезде, он ждал, нервничал, впервые
за несколько дней встал с кровати. Да что там — мы даже
выпили неизменной московской водки и закусили веч-
ной ее спутницей, таллинской килькой! Он сам удивился
этому приступу бодрости и, уже прощаясь, заглянул мне
в глаза и сказал полуутвердительно-полувопросительно:
вдруг произойдет чудо, и он выздоровеет? Я обнял его
совсем исхудавшие плечи, мало веря в чудо, но все же
в глубине души надеясь, что эта наша встреча — не по-
следняя.

155
Часть V. Финал

* * *

Он даже похороны свои сумел облагородить. Честно


говоря, я боялся, что их опошлит фальшь политиканства,
тех самых спекуляций, которые несколько лет назад пре-
вратили в фарс справедливую борьбу за Бронзового сол-
дата. Но Арнольд Мери был не бронзовым солдатом, а
все еще живым, его душа в те дни парила над нами, со-
всем еще невысоко, и зорко наблюдала, чтобы в церемо-
нии прощания не было и тени той смеси высокопарного
и низкопробного, вкус к которой нам прочно привила со-
ветская наша жизнь. Ее и не было. Даже послание, подпи-
санное Дмитрием Медведевым, было написано нормаль-
ными, почти не казенными словами. Кроме одной фра-
зы, в которой покойный был назван «поборником вза-
имовыгодного эстонско-российского сотрудничества».
«Выгода» и «Мери» — это, конечно, слова из совер-
шенно разных словарей. Ну да простим спичрайтерам
мелкий огрех. Российский президент даже удостоил
Арнольда Мери орденом посмертно. Малозначительным,
правда — орденом Почета, что выглядело странно, если
вспомнить, что высшими орденами «За заслуги перед
Отечеством» у нас теперь, не скупясь, награждают даже
молодых балерин. Но едва я подумал об этом, как вспом-
нил отношение самого Мери ко всей этой наградной ми-
шуре и выбросил досужую мысль из головы...
Он лежал в гробу, измученный болезнью, которая
даже фаса ему не оставила — один профиль, с красивым,
породистым носом и высоким лбом; я погладил все еще
такое сильное, такое родное плечо, прикоснулся губами
ко лбу, от которого веяло самым холодным, ни с каким
другим не сравнимым холодом на свете — замогильным.
Всё. Дальше — тишина.

156
Галина САПОЖНИКОBА

Арнольд МЕРИ: последний эстонский герой

Судьба человека
как путеводитель по новейшей истории

Документально-публицистический сборник

ISBN 978–9949–18–456–9

Редактор-составитель Олег САМОРОДНИЙ


Художественный редактор Егор ВАСИЛЬЕВ
Технический редактор Ирина ТАММ
Верстка, художественное оформление: Владимир ШАСТИН
Корректура: Светлана КУЗНЕЦОВА

Директор издательства Игорь ТЕТЕРИН

Международный медиа-клуб IMPRESSUM


Таллин, ул. Ляэнемере 70/1–36
e-mail: info@impressum-club.eu

Издательский дом SKP MEDIA


e-mail: info@kompravda.eu
Тел.: +372 622 8990
Факс: +372 622 8991

Тираж: 1 000 экз.


Международный медиа-клуб IMPRESSUM ставит своей целью под-
держку гражданских и общественных инициатив, связанных с ис-
пользованием потенциала современных СМИ.
Деятельность клуба направлена на расширение международного
информационного обмена, повышение квалификации журнали-
стов, проведение исследовательской, просветительской, издатель-
ской и иной общественно значимой работы в медиа-сфере.
Клуб функционирует в качестве недоходного
..
объединения. Заре-
гистрирован в Эстонии под названием MTU IMPRESSUM. Код ре-
гистрации — 80277075.
Контактные реквизиты:
.. ..
почтовый адрес: Laanemere tee 70/1–36 Tallinn 13914 Estonia.
Тел.: +372 635 5829, e-mail: info@impressum-club.eu

Издательский дом SKP Media выпускает и распространяет


в странах Балтии и Скандинавии газету «Комсомольская
правда» в Северной Европе» — общебалтийское русско-
язычное издание, адресованное массовому читателю.
Распространяется в Латвии, Литве, Эстонии, Финляндии, Швеции,
Дании, Норвегии. Общая читательская аудитория — свыше 100 ты-
сяч человек, из которых половина приходится на печатную версию
издания, и еще столько же — на онлайн-выпуск.
У издания создана обширная сеть реализации, которая включает в
себя более 1 500 точек: от Хельсинки и Тампере до Вильнюса и Кау-
наса. Значительная часть читательской аудитории «Комсомольской
правды» в Северной Европе», по данным исследований TNS Gallup,
принадлежит к наиболее состоятельным слоям населения. Газету
внимательно читает балтийская элита — политики, банкиры, на-
учные работники, представители шоу-бизнеса и т.д. Редакция и ди-
рекция газеты находятся в Таллине (Эстония). Издатель и главный
редактор — Игорь ТЕТЕРИН.
Контактные данные Издательского дома SKP Media:
.. ..
почтовый адрес: Laanemere tee 70/1–36 Tallinn 13914 Estonia
Тел.: +372 622 8990; +372 622 8996 Факс: +372 622 8981
e-mail: info@kompravda.eu
INTERNATIONAL MEDIA CLUB