Вы находитесь на странице: 1из 286

М1ЕБШ

КАРЕЛЬСКИЕ
РУНЫ
СОВРАННЫЕ
Э.ЛЁНН РОТОМ
ПЕРЕВЕЛ С ФИКСКОГО

Т
А. И. В Е Л Ь С К И Й

JocmkificmSmioe Ш9(ктгА4>ст^
ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

19 5 6
Под редакцией
В. к А 3 и н А

Вступительная статья
о. КУУСИНЕНА

Рисунки
в. и. КУРДОВА
эпос сКАЛЕВАЛА» И ЕГО ТВОРЦЫ

Прошло свыше ста лет с тех пор, как эпос «Калевала» появился в мировой ли-
тературе.
Это сокровище народной поэзии дошло до нас в виде цельного эпического произве-
дения благодаря многолетнему труду Элиаса Лённрота (1802—1884)» посвятившего ему
всю свою жизнь.
Скромный сельский лекарь, сын деревенского портного, он глубоко понимал народ-
н;ую поэзию и любил ее. Еще в 1828—1834 годах он совершил несколько поездок вглубь
Карелии с целью собирания рун и записал там сотни эпических рун, лирических песен
и заговоров. Выбрав из них лучшие и присоединив к ним некоторые из ранее записан-
ных народных рун, он опубликовал в 1833 году первое издание эпоса под названием
«Калевала, или старые руны Карелии о древних временах финского народа».
Лёнирот, однако, не удовлетворился этим неполным собранием, куда вошло
12 078 стихов, и с неослабевающей энергией предо \жал поиски рун в беломорской Каре-
лии (1835—1837) и в тогдашней финляндской Карелии и Олонце (1841—1842). Он
мог также пользоваться увеличивавшимся из года в год запасом записей других собира-
телей рун. Выбрав лучшие из многочисленных вариантов и готовых циклов, Лёнирот
соединил их, следуя в этом отношении традициям народных певцов и учитывая некото-
рые их указания. Так был составлен окончательный текст «Калевалы», вышедший в свет
в 1849 году и содержащий пятьдесят рун (22 795 стихов).
«Родиной этих поэм, — писал Лённрот, — является Карелия по обе стороны госу-
дарственной границы Финляндии и России». Почти все народные поэмы, из которых
составлена «Калевала», записаны на территории, принадлежащей ныне Карельской Авто-
номной Советской Социалистической Республике. «Наилучшей и самой богатой колы-
белью рун, — подчеркивал Лённрот в предисловии к «Калевале», — является во всяком
случае приход Вуоккиниеми в Беломорье (или в Архангельской губер15ии)». Эта наилуч-
шая и самая богатая колыбель рун носит ныне название Калевальского района.

То обстоятельство, что «Калевала» была в окончательном виде составлена Лённро-


том, не дает оснований отрицать народный характер эпоса: Лённрот составил «Калевалу»
из подлинных народных рун и, сводя их воедино, соблюдал верность духу народной
лоэзии Карелии.
Руны, вошедшие в «Калевалу», являются настоящим творчеством народа. Это под-
тверждается, во-первых, тем фактом, что певцы рун были не профессионалами, а про-
стыми людьми из народа, певшими руны из поколения в поколение, на досуге, после
тяжелого труда. Во-вторых, руны создгзались и исполнялись не для услаждения господ-
ствующих классов, но на радость трудовому народу. Руны повествуют об обществе,
в котором не было аристократии, о героях, которые были людьми труда. Таким образом,
«Калевала» представляет собой подлинно народную поэзию как по содержанию, так и
по форме.
В этом отношении «Калевала» отличается от многих эпических произведений про-
шлых лет. Такие эпосы эпохи феодализма, как немецкая «Песнь о Нибелунгах» и скан-
динавская «Эдда», составлены певцами-профессионалами, воспевавшими легендарных
героев на пиршествах князьков. Правда, эти профессиональные певцы использовали
в качестве материала тоже народные предания, сказки или руны, но они обрабатывали
их в соответствии с вкусами и пожеланиями своих аристократических покровителей.
Окончательное составление этих произведений было делом одного или нескольких лиц,
но песенный материал, из которого они составлялись, был переработан в направлении,
требуемом господствующими классами.
В Финляндии предпринимались попытки истолковать и поэзию «Калевалы» как
поэзию аристократии. Но поскольку в Карелии, где руны были найдены, никогда не
существовало ни финской, ни какой-либо другой аристократии, иные исследователи
фольклора построили некую «вспомогательную» теорию, по которой руны «Кале-
валы» первоначально якобы зародились на западе Финляндии и позднее, по прошествии
столетий, двинулись через всю страну на восток, «осев», наконец, в дремучих лесах
Карелии.
Элиас Лённрот и его современники считали бесспорным, что руны «Калевалы»
не только сохранились, но и родились среди карельского народа. Однако после смерти
Лённрота некоторые националистически настроенные фольклористы, особенно К. Крон
и его школа, систематически делали попытки опровергнуть это положение. По их мнению,
такое произведение поэтического творчества, как «Калевала», ценнейшее из того, что
создано на финском языке, не могло зародиться среди бедного и неграмотного карель-
ского народа.
Однако многолетние усилия Крона и его школы оказались тщетными, ибо невоз-
можно доказать недоказуемое. В за»падной Финляндии не было найдено рун, отно-
сящихся к тематике «Калевалы», как не было обнаружено героико-эпических песен, хотя
их и искали, начиная со времен Микаэла Агриколы, то есть с X V I века. Там найдены,
главным образом, не представляющие поэтической ценности католические легенды и
полурелигиозные заклинания. Несмотря на это, К. Крон сочинил опирающуюся на целую
цепь предположений теорию, согласно которой героические песни «Калевалы» зародились
в западной Финляндии в позднее средневековье и «предположительно» пелись в домах
тогдашней финской аристократии и «предположительно» распространялись бродячими
профессиональными певцами и школярами (которые в действительности пели песни
совершенно иного рода).
В 1918 году Крон, однако, решил отречься от этой теории и заменить ее новой,
«улучшенной»: он отодвинул время зарождения рун «Калевалы» примерно на полтысяче-
летие назад, то есть от позднего средневековья на конец периода скандинавских викингов-
варягов. Что заставило его вдруг так стремительно изменить свою научную позицию?
В «Руководстве по эпическим песням Калевалы» он дал такое «психологическое» объяс-
нение:
«Во время борьбы за нашу самостоятельность (то есть во время гражданской войны
в Финляндии в 1918 году. — О. /С.) моему взору представилась эпоха, последовавшая
за периодом скандинавских викингов, когда финны, со своей стороны, самостоятельно
совершали морские походы на побережье Швеции».
Каким образом политическая ситуация, гром классовой войны в Финляндии
в 1918 году породили в голове профессора Крона совершенно антиисторическую фанта-
зию? Он выдумал целую героическую эпоху финских морских разбойников, чтобы затем
к этой эпохе притянуть и чудо зарождения рун «Калевалы».
Увлеченные этой варяжской «теорией», некоторые другие финские исследователя
(Я. Яаккола, Ууно Харва) творили легенды о периоде финских викингов и маскировали
героев «Калевалы» под западнофинских морских разбойников. Эта «научная» деятель-
ность особенно развернулась с того времени, когда среди германских фашистов ста.\
модным языческий культ Вотана. Таким образом эти ученые рассчитывали изобразить
руны «Калевалы» как поэзию аристократии (ибо вожаки морских разбойни*ков — если
таковые были в Финляндии — уже являлись представителями своего рода аристократии
периода варварства) и, наконец, превратить древних исполнителей рун «Калевалы»
в таких же певцов-викингов, какими были скандинавские скальды.
Озвершенно очевидно, что все это — такие же домыслы, как и предыдущая «теория»
К. Крона. Известны имена и биографии многих скандинавских скальдов, но неизвестен
ни один финский скальд или какой-либо другой певец-викинг, который пел бы на фин-
ском языке. Если же мы на минуту представим себе, что такой певец существовал, то
сразу возникает вопрос: с какого рода поэзией он мог бы выступать перед слушателями?
Несомненно лишь, что в его песнях должны были бы отразиться в какой-то форме
общественные условия периода разложения родового строя, когда в странах Сканди-
навии уже существовала варяжская аристократия. Но в рунах «Калевалы» ничего
подобного нет. Они отражают совершенно иные общественные условия, которые не
могли послужить материалом для певца-викинга, а если бы и послужили, то вряд ли
это вызвало бы одобрение варяжских военачальников.
Этого обстоятельства не учли представители школы К. Крона. Они не пожелали
основательно изучить вопрос о том, в каких общественных условиях могла заро-
диться и расцвести поэзия «Калевалы». Их исследования лишены реальной научной
основы.
Е1сли предположить, что в западной Финляндии в древности были зачатки эпи-
ческой народной поэзии, то ее рост и развитие прекратились во всяком случае
до XVI века вследствие изменившихся общественных условий. Никакие факты не
указывают на то, что зародыши рун тогда — или когда-либо вообще — начали пере-
движение с запада на восток. Этот домысел совершенно неестественен. Какая сила,
какой магнит могли беспрестанно притягивать эти руны в одном и том же направлении?
В тех районах, где существовал живой интерес к народной поэзии, руны и рождались,
развиваясь, широко распространяясь из одной местности в другую, из деревни в
деревню. В тех же районах, где интерес к этой поэзии увядал, руны не получали
развития и не могли куда-либо перекочевывать. Уже по этой простой причине искус-
ственные построения К. Крона о странствовании рун, которые немало превозносились
за границей, пора сдать в архив ненаучных «открытий».
Теория Крона не может быть спасена даже подробным сравнением тематики и
языкового материала карельских рун с тематикой и языком рун иных местносгей. Если
оставить в стороне мнимые сходства и беспристрастно оценить действительные, то на-
личие таких совпадений в большинстве случаев легко объяснимо иным и более
естественным образом, чем это преподносит Крон в своем учении о странствовании
рун.
Народная поэзия древних карелов в своем развитии несомненно использовала
в качестве материала также и дошедшие до них из других краев сюжетные мотивы
и языковые элементы. Такой материал был заимствован не только с запада, но также
с юга и с востока (славянские влияния). Но нельзя забывать, что материал остается
материалом, а поэзия есть поэзия, так же как дерево остается деревом, а резьба по
дереву есть искусство. Именно на плодотворной карельской земле из простого сю-
жетного материала — как местного, так и полученного извне — зародилась и расцвела
подлинная эпическая поэзия, высокохудожественная по содержанию и форме.

В Карелии собраны многие тысячи народных рун. Только в северной российской


Карелии было собрано в X I X веке почти пять тысяч вариантов рун, записанных от
семисот народных певцов Однако лишь часть этих рун относится к тематике «Калевалы».
В вышедшем в 1908 году в Хельсинки сборнике народных рун опубликовано 1027 эпи-
ческих рун на темы «Калевалы», собранных от ста двух певцов беломорской Карелии.
Из этих рун Э. Лённроту были известны около 450 вариантов (более половины со-
брано им самим). Кроме них, в его распоряжении было при составлении «Калевалы»
некоторое количество эпических рун, собранных в тогдашней финляндской Карелии
я Ингерманландии и большое количество лирических песен, свадебных напевов, закли'
наний и заговоров, найденных как в российской, так и финляндской Карелии.
Таким образом, в Карелии имелось изобилие рун и множество певцов. Почти все
песнопевцы прошлого столетия были бедные крестьяне, охотники или рыбаки. Певцами
впических рун в большинстве своем были мужчины, лирические же песни и свадебные
напевы исполнялись обычно женщинами. Наиболее талантливым певцом рун в северной
Карелии был Архип Перттунен — бедный крестьянин из местечка Латваярви. От него
записано шестьдесят рун, лучших по художественным достоинствам и довольно больших
по объему. Его отец тоже был выдающимся певцом. Много песен знала и его сестра. Сын
Архипа — Михаил — впоследствии стал отличным певцом; от него записано около семи-
десяти рун. В местечке Войницы в северной Карелии жили талантливые певцы Андрей
Малинен и Василий Киелевяйнен. Наиболее знаменитыми певцами тогдашней Фин-
ляндской Карелии были Симана Сиссонен и Михаил Шемейка. В роду последнего
было и еще несколько хороших певцов.
Еще в начале прошлого столетия народ Карелии проявлял живой интерес к поэзия.
Хорошие певцы пользовались уважением. Согласно старинным обычаям, на крестьянских
празднествах и сходках постоянно исполнялись древние руны и зачастую специально
приглашались лучшие певцы. Два певца — запевала и помощник — садились обычно друг
против друга или рядом, держась за руки. Они пели, мерно покачиваясь в такт песне.
Запевала начинал каждую строфу один, а к концу строфы к нему присоединялся по-
мощник, который затем повгорял всю строфу. Иногда пение рун сопровождалось игрой
на кантеле.
У кого эти народные певцы учились своим рунам? Чаще всего у родителей, хра-
нивших эти руны в памяти как поэтическое наследие предков Многие слышали их от
своих отцов на охоте и рыбной ловле. Так, например, старый Архип Перттунен рас-
сказывал Э. Лённроту о своей молодости, когда он бывал вместе со своим покойным
отцом на рыбалке:
«Когда мы рыбачили, то отдыхали на берегу озера Лапукка возле костра — вот
где вам нужно было бы побывать! У нас был помощником один местный житель,
тоже хороший певец, хотя и не мог сравнятыгя с покойным отцом. Целыми ночами
они пели у костра, держась за руки, и никогда в одну ночь не пели дважды одной
руны. Я, мальчишка, сидел и слушал и выучил так свои лучшие песни».
Дети из поколения в поколение перенимали руны от своих родителей, и старые
руны сохранялись довольно хорошо. Но наряду с этим происходили изменения в тексте
рун при их распространении из одной местности в другую. Этот процесс описан
Лённротом в предисловии к «Калевале» следующим образом:
«На празднествах или иных сходках кто-нибудь слышит новую песню и старается
запомнить ее. Распевая ее при случае перед новыми слушателями, он точнее помнит
само содержание, чем дословно все обороты. Те места, которые он не запоминает
дословно, он переоказывает своими словами, иногда, возможно, даже более красивыми,
чем раньше, и если он забывает какую-нибудь мелочь, то, очевидно, чем-нибудь вос-
полняет это. Таким же образом поступают с песней последующие певцы, и песня
понемногу изменяется, однако в большей степени в отдельных выражениях и оборотах,
чем по самому содержанию».
Следовательно, та народная поэзия, которую Лённрот нашел в Карелии, была
результатом длительного творческого процесса. Это были плоды «поэтических посевов»,
которые, по выражению Лённро1а, «с течением сотен, а возможно, и тысяч лет выросли
и приумножились». Народ Карелии издавна ощущал духовную потребность «слушать
радость вековечных песен», и эта общественная потребность воодушевляла многочис-
ленных талантливых народных певцов к дальнейшему развитию песенной культуры Карелии.
Но, очевидно, период высшего расцвета героико-эпических рун уже миновал к тому
времени, когда Лённрот пожал урожай рун на песенных полях Карелии. Почти все
пожилые рунопевцы уверяли, что в их молодости певалось больше старых прекрасных
рун, и сожалели, что большую часть из них они забыли. Архип Перттунен чуть не
заплакал от волнения, когда рассказывал Лённроту (в 1834 году) об увядании инте-
реса к эпосу и уменьшении богатства рун:

' И н г е р м а н л а н д и я — земли, лежащие в долине р. Невы и по юго-восточным


берегам Финского залива.
«Старых песен уже не любят так, как в моем детстве (в XVIII веке. — О. К Х
когда их исполняли и на работе и на досуге... Е1сли бы тогда кто-нибудь собирал эти
руны, как вы теперь, он даже за две недели не успел бы записать хотя бы того, что
знал только мой отец».
Очевидно, в те годы, когда Лённрот совершал свои поездки в Карелию с целью
собирания рун, можно еще было спасти хранившиеся в народном предании ценнейшие
древние руны, ибо общественные условия даже в дальних уголках Карелии уже изме-
нились, внося изменения и в содержание пссен, рождая новые темы, вытеснявшие ста-
ринную поэзию. Распространение товарного хозяйства в самые отдаленные и глухие
уголки страны уже положило начало обнищанию широких крестьянских масс. Этому
способствовала и угнетательская политика царизма. Одновременно церковь, духовенство
и религиозные секты сеяли среди народа религиозные предрассудки, наряду с которыми
продолжали существовать всякого рода суеверия.
Положение трудящегося народа Карелии все более ухудшалось. Нестерпимая нужда
и нищета, усиливавшиеся эксплуатация и классовый гнет как в финляндской, так
и в российской Карелии неизбежно вытесняли старые традиции эпического песнопения.
Культура старинных героико-эпических рун увядала. И только при советской власти
она возродилась в Карелии, сочетав старинную традицию с содержанием новой, социа-
листической эпохи.

Каждый, кто внимательно вчитывается в руны «Калевалы», не может не заметить,


что в них отражается иная, более ранняя общественная формация, чем та, которая
существовала в Карелии в период собирания рун. В 30-е годы прошлого столетия,
когда Лённрот посетил отдаленные уголки Карелии, здесь уже образовалось классовое
общество периода раннего капитализма, но народные певцы пели издавна унаследован-
ные руны, в которых запечатлены черты древнего, первобытного родового общества ^
Научная этнография считает доказанным, как известно еще со времен Л. Г. Мор-
гана (1870), что человечество в своем развитии прошло через родовую организацию
общества.
Древние предки карело-финского народа несомненно составляли жившие родовыми
общинамн племена уже тогда, когда они в первом тысячелетии нашей эры, как говорят
исследования историков, пришли на Карельский перешеек и продвинулись далее на
север и северо-запад. Когда именно они осели на территории нынешнего Калевальского
района, об этом нет еще вполне ясных свидетельств. Ясно только то, что если бы
в Карелии родовое общество в начале или середине второго тысячелетия уступило
место феодальному обществу, то это изменило бы характер и содержание народных
эпических песен. Нечто подобное произошло в Эстонии, где народ на многие века под-
пал под иго псов-рыцарей. Феодально-христианская идеология здесь всячески удушала
эпическую поэзию. В X I X веке, в пору подъема антифеодального и национально-осво-
бодительного движения, эпическая поэзия пробивает себе дорогу из того подспудного
состояния, в котором сохранила его память народа, но в отличие от дофеодального
эпоса она получает антикрепостническое направление. Эстонские просветители-демократы
Ф. Р. Фельман и Ф. Р. Крейцвальд, создавая по материалам народных преданий, сказок
я песен эпос «Калевипоэг», обращаются и к поэзии «Калевалы», черпая в сокровищнице
родственного карело-финского народа ряд ее мотивов, ее образный строй... В южной
Карелии, в районе Олонца и на Карельском перешейке, феодальные отношения также
привели к тому, что эпическая поэзия, относящаяся к тематике «Калевалы», не полу-
чила значительного развития.
В северных же районах расселения карельского племени народ избежал гнета
феодализма. Независимо от того, обитали ли карелы западнее или восточнее, они жили
во всяком случае в таких глухих лесных дебрях, что в этих районах не знали власти

^ Эту точку зрения впервые высказал литератор-марксист Юрье Сирола в своих


статьях от 1935 года. В том же году профессор Ленинградского университета Е. Кагаров
в своей статье «Калевала», как устный эпос родового общества» (журнал «Историк-
марксист», JSfe 4) изложил по данному вопросу довольно детальную этнографическую
аргументацию, которая, однако, не свободна от переоценки магического элемента
«Калевалы».
помещиков и еще долго просуществовал родовой быт с его натуральным хозяйством.
Здесь, в отдаленных уголках дремучей бездорожной тайги, сохранился как бы оазис,
где народ долгое время не знал классового гнета, в то время как в целом в России
и Финляндии (подвластной в XII—XVIII веках Швеции) господствовал феодализм и
начал свое развитие капитализм.
Разложение и исчезновение общинно-родового строя происходило в Северной
Карелии под воздействием капиталистических отношений, которые распространялись
и укоренялись здесь чрезвычайно медленно и гораздо позже, чем на западе и юге
Финляндии. И даже после разложения общинно-родового строя среди тех карелов,
которые жили в глуши российской Карелии, сохранились явственные пережитки родовой
общины, которые содействовали сохранению вековых традиций пения рун.
Благодаря этим обстоятельствам в беломорской Карелии еще в первой поло-
вине X I X столетия обнаружились богатые запасы калевальской эпической поэзии. Эта
поэзия могла зародиться в весьма глубокой древности. Когда она возникла, сказать не-
возможно, но решающее значение имеет не этот вопрос, а то обстоятельство, что благо-
приятные для существования этой поэзии общественные условия были налицо у ка-
рельского народа даже в такое позднее время, как X V I и XVII столетия.
Язык «Калевалы», разумеется, еще не знает такого понятия, как «общество». Он
не знает также понятия «государство». О «племени», а также о «семье» в «Калевале»
говорится весьма редко, но постоянно употребляется понятие «род».
Название «род» применяется в «Калевале» подчас в узком смысле, когда под этим
словом подразумевается только родня. Однако чаще всего понятие «род» употребляется
в более широком смысле, как, например, в третьей руне, где мать Еукахайнена говорит
что она всегда желала принять «в свой род великого мужа Бяйнямёйнена в зятья»,
и в одиннадцатой руне, где мать Лемминкяйнена говорит своему сыну: «Ведь тебя туда
не примут, в знаменитый род Саари». «Род Калены» и «люди Вяйнёлы» употребляются
как синонимы. Во многих местах понятие «род» приравнивается к такому обширному
понятию, как «народ». Так, например, в руне сорок третьей Лоухи угрожает Вяйня-
мёйнену: «Изведу народ твой мором и весь род твой уничтожу»; а в сорок пятой
руне Лоухи восклицает:
Ой ты, Укко, бог верховный!
Калевы народ сгуби ты...
Уничтожь их род противный!

В руне тридцать шестой Куллерво несколько раз повторяет вопрос своим родным:

Ты поплачешь ли о сыне,
Коль услышишь, что я умер.
Что исчез я из народа,
Выбыл Куллерво из рода?

Таким образом, смерть приравнивалась к «выбытию из рода». Ясно видно, что


принадлежность к роду была основой жизнеустройства калевальского народа. Именно
род или группа родов составляли тогдашнее общество. Вне рода не существовало
общественной жизни. Характерным является также и то, что эпическую руну в «Кале-
вале» называют «родовым напевом»
В «Калевале», как и в эпосах других народов, можно обнаружить наслоения, от-
ражающие различные ступени общественного развития. К наиболее раннему периоду
стносятся, видимо, мифологические строфы «Калевалы» и некоторые черты, отражающие
остатки матриархата. Но столь древние элементы встречаются в «Калевале» лишь
в виде исключения, так же как и некоторые чужеродные элементы, которые пристали
к рунам «Калевалы» в более поздние времена. В основном своем содержании эпика
«Калевалы» отражает первобытное общество на третьей, или высшей ступени варварства.
Фридрих Энгельс, характеризуя общество на третьей ступени варварства, говорит^
что это была прежде всего «эпоха железного меча и вместе с тем железного плуга
и топора». Эти признаки мы находим в калевальском обществе.
Меч —боевое оружие героя «Калевалы». Наряду с ним, правда, сохранилось и ста-
рое оружие —лук со стрелой и копье, но в рунах воспевается именно меч.
Каменные орудия труда в обществе «Калевалы» уже не применяются. Не упо-
требляются также оружие и орудия труда, изготовленные из бронзы. Напротив,.
в «Калевале» встречается множество железных орудий труда и других предметов. К ним
калевальцы всегда относятся с большим интересом, и это объясняется, очевидно, тем»
что применение железа и эффективность железных орудий труда воспринимались в те
времена как новшество.
В этой связи следует отметить также весьма важную черту в развитии общественного
разделения труда; выделение первого ремесла из сельского хозяйства в качестве само-
стоятельной профессии. Это — ремесло кузнеца.
И в других отношениях в обществе Калевалы развитие производительных сил уже
находится на более высокой ступени, чем в каменном веке. Правда, калевальцы являются
еще в такой же степени охотниками и рыбаками, как и земледельцами, да и земледелие
у них не развилось дальше подсечно-огневой системы. Однако земледелие и входившее
в обязанности женщин скотоводство уже давали членам рода такое количество продук-
тов питания, что обычно калевальцы не жалуются на нужду (только дом Леммин-
кяннена называют «бедной деревней», где ощущалось «бесхлебье и безрыбье»).
Если сравнить отражающиеся в «Калевале» общественные условия, например, с тем
обществом, которое изображается в эпосах Гомера, то ясно видно, что последнее пред-
ставляет значительно более развитую стадию разложения родового общинного строя.
Все герои «Калевалы» и даже самый авторитетный из них — «отважный певец» Вяйня-
мёйнен — сами занимаются физическим трудом. Внутри родового общества времен «Кале-
валы» еще не было деления на богатых и бедных. Между отдельными родами (но не
между членами одного рода) могли быть и значительные различия, в руне подчерки-
вается, например, что Вяйнямёйнен (как и Кюлликки) был из «большого рода», в то
время как Леммиикяйнен сам подтверждает, что его род невелик. Только в свадебных
напевах, которые, очевидно, относятся не к периоду родового строя, а к более позднему
времени, упоминаются «убогие» и «бедные», а также «скиталица», которая «на деревне
все пороги знала».
Правда, и в «Калевале» рассказывается о стремлении к богатству и власти, на
этими качествами наделены не герои «Калевалы», а их главный враг Лоухи, властная
хозяйка Похъёлы, которая в борьбе за ёвои корыстные цели в конце концов терпит
полное поражение.
Как в «Илиаде», так и в «Калевале» рассказывается об обществе, в котором были
рабы, но в гомеровской древней Греции рабство становится существенной составной
частью общественной системы, ее классовой основой, на которую экономически опира-
лось общество свободных людей.
В обществе же «Калевалы» нет класса рабов, хотя и упоминается о существовании
отдельных рабов. Рабство здесь появляется только спорадически, как это первоначально
имело место у многих народов на второй ступени эпохи варварства. У Вяйнямёйнена,
согласно «Калевале», нет ни одного раба, у кузнеца Ильмаринена несколько рабов,
раздувающих мехи, у Леммин-кяйнена — один раб, у хозяйки Похъёлы имеется рабыня,
«что посуду плохо мыла». Во всех случаях раб явно служит помощником в труде, но
он зависим в такой степени, что может быть и продан. Дальше этой первоначальной
стадии рабство и не развивалось в северной Карелии.
Характерно, что в «Калевале» встречается наряду с названием «раб» и более позднее
понятие — «наемник». Так. например, рабы Ильмаринена называются и наемниками. Об
особом положении раба Куллерво будет сказано ниже.
В Греции того периода, который отражается в поэмах Гомера, в рамках родового
строя господствовала военная демократия и успела уже образоваться аристократия из
военачальников.
В «Калевале» не существует никакой военной организации, и калевальские герои
не являются ни военачальниками, ни аристократами. В рунах «Калевалы» отражается
главным образом общинно-родовое общество, которое Маркс и Энгельс нередко характе-
ризовали как «первобытный коммунизм».
Следовательно, «Калевала» представляет более ранний период общественного развития,
чем «Илиада». Оба эпоса отражают период, соответствующий третьей ступени вар-
варства, когда, по словам Энгельса, «Bje культурные народы переживали свою герои-
ческую эпоху». Но «Калевала» застала эту эпоху в начальной стадии, в «Илиаде» она
уже достигла полного развития, и хотя «Калевала», очевидно, возникла значительно
позднее «Илиады», по своему социальному возрасту, если так можно выразиться, эго
более древний эпос.
в условиях древней Греции, как они отображены у Гомера» внешняя культура
военной аристократии, естественно, носила гораздо более развитый характер, чем мате-
риальная культура родового общества, изображенного в «Калевале». Однако и это
общество обладало довольно развитой и своеобразной культурой. Уже в такие поздние
времена, как начало X I X века, Элиас Лённрот подметил в российской Карелии, у мест-
ного карельского населения, черты «некоторой внешней культуры, унаследованной с
древних времен, и своеобразные следы какой-то коллективной жизни». «Об этом напо-
минают красивые свадебные наряды, ласкательные имена женщин, известное чувство
красоты, выкрашенные пристани, вымытые полы, хорошо убранные и засаженные ряби-
ной дворы и т. д.»,—писал Лённрот. Важнейшим проявлением духовной культуры было
процветание эпических рун, которые карельский народ веками создавал и лелеял и кото-
рые дошли до нас в виде такого великолепного памятника, как «Калевала».

Ряд финских исследователей фольклора и древней истории — К. Крон, Я. Яак>кола,


Ууно Харва, не желавшие принять во внимание отражающиеся в рунах «Калевалы»
общественно-исторические условия, блуждали по морям и океанам, отыскивая (обяза-
тельно где-нибудь в Швеции или Германии) объяснение отдельных эпизодов, встре-
чающихся в «Калевале». Однако их поиски привели только к искусственным, лишенным
научной ценности фантазиям, вроде утверждения, будто Вяйнямёйнен совершал разбой-
ничьи набеги на остров Готланд или на шведское побережье. Ни там, ни в других
местностях не сохранилось исторических свидетельств, благодаря которым можно было
бы представить важнейшие эпизоды «Калевалы» (поход за Сампо и др.) как описания
определенных событий, хотя возможно, и даже вероятно, что первоначально эти эпи-
зоды имели то или другое историческое основание.
«Калевала» является не исторической хроникой, а поэзией. Это — плод поэтического
творчества народа древней Карелии, и в первую очередь ее следует рассматривать н
оценивать с этой точки зрения.
Тема противоположности и борьбы между народом Калевалы и народом Похъёлы
является в рунах Калевалы основной темой.
Светлой, солнечной Калевале противостоит мрачная, холодная Похъёла, которую
обычно назьввают страной мрака («Пимеятола»). Похъёла является обиталищем лютых
извергов. Попадая туда, человек, чувствует, что он пришел в край «людоедов» и «зло-
деев». Во дворе Похъёлы —
Сто столбов там возвышалось...
Сотни там голов на кольях.

Жители Калевалы высоко чтут труд и трудолюбие. Это чрезвычайно важное явление,
явно вытекающее из коллективного характера труда в общинно-родовом обществе.
У обитателей Похъёлы труд не в почете. Властная хозяйка Похъёлы, Лоухи, выказывает
презрение даже такому искусному кузнецу, как Ильмаринен, трудившемуся в поте лица
своего, обзывая его «мокролобым».
Жители Калевалы почитают знание, пение рун, музыку и красоту. Похъёла же яв-
ляется страной мрака и в духовном смысле. Это обиталище злых колдунов и ведьм.
Лоухи — самая злобная и опасная ведьма. Она руководствуется корыстными побужде-
ниями — завистью, алчностью и властолюбием.
Борьба героев «Калевалы» против корыстных вожделений Лоухи и Похъёлы за
всеобщее счастье своего народа как основная тема эпоса проявляется, правда, со всей
отчетливостью только к концу эпоса, в 39—49 рунах. Отдельные походы Лемминкяйнена
в Похъёлу являю1ч:я сами по себе смелыми и боевыми, но в их описании на первом
плане показаны мотивы личного характера. Читая среднюю часть эпоса, где главные
герои «Калевалы» выступают соперниками в сватовстве за прекрасную деву Похъёлы,
руку которой получает Ильмаринен, можно подумать, что между Похъёлой и Калева-
лой наступает мир и согласие. Но главный бой между Калевалой и Похъёлой еще
впереди.

10
Основным источником обогащения Похъёлы и материальной осно(вой власти Лоухи
является чудо-мельница Сампо, которая беспрестанно производит различные ценности:
И с рассвета мелет меру,
Мелет меру на потребу,
А другую — для продажи.
Третью меру — на пирушки.
Сампо является творением калевальского мастера, знаменитого кузнеца Ильмаринена.
Хозяйка Похъёлы, в свое время воспользовавшись бедственным положением Вяйнямёй-
нена, вынудила его послать Ильмаринена в Похъёлу для изготовления Сампо. Руками
Ильмаринена и был создан этот удивительный механизм, которого и сам мастер не
смог изготовить вторично. Сразу после создания Сампо Лоухи запрятала его в камен-
ную пещеру Похъёлы за девять замков.
Герои Калевалы считают несправедливым то, что Лоухи держит этот источник
благосостояния народа в своем владении. Они отправляются в Похъёлу и тре-
буют «дележа» Сампо, чтобы половину всех производимых им благ получал народ
Калевалы, именно народ в целом, а не отдельные лица. Лоухи отвергает их требование,
надменно отвечая:
Меж тремя не делят белку •
И не делят куропатку.
Хорошо вертеться Сампо
f И шуметь здесь пестрой крышке
В глыбе Похъёлы скалистой,
В недрах медного утеса.
Хорошо мне быть владьгеой.
Обладательницей Сампо.
, Лоухи уже созвала своих воинов, но Вяйнямёйнен берется за «кантеле и волшебной
игрой погружает людей Похъёлы в глубокий сон. После этого герои Калевалы вырывают
Сампо из каменной пещеры Похъёлы и переносят на свое судно, чтобы увезти его
в Калевалу и поместить на родном берегу, где оно служило бы всему народу.
Но прежде чем герои успевают приплыть к своим берегам, Лоухи пробуждается
ото сна, поднимает вояк Похъёлы и устремляется в погоню за калевальцами. Приняв
облик чудовищного орла, Лоухи догоняет их на море. Начинается страшный бой, в раз-
гар которого Сампо скатывается в море и разбивается на куски. В ярости Лоухи вопит:

Власть моя отныне гибнет,


И могущество слабеет:
Под водой мое богатство,
В глубине у моря — Сампо.

Вяйнямёйнен собирает на берегу моря прибитые волнами обломки Сампо в на-


дежде, что они хоть в какой-то мере могут быть употреблены «а благо народа. Так
и случилось. Благосостояние народа поднимается. Это вызывает в Лоухи яростную за-
висть. Она строит козни, стремясь погубить «род Калевалы».
Вначале она насылает на них страшные повальные болезни, но Вяйнямёйнен всту-
пает в борьбу с болезнями и в конце концов исцеляет больных. Затем Лоухи поднимает
из леса медведя для уничтожения калевальских стад. Тогда Вяйнямёйнен берет вы-
кованное Ильмариненом копье, уходит в лес и убивает медведя. Наконец Лоухи похи-
щает солнце и месяц и заточает их в гору Похъёлы с тем, чтобы погубить калевальцев
во тьме и холоде. Она крадет и огонь из очагов Калевалы.
Начинается борьба за свет. Первым делом Вяйнямёйнен и Ильмаринен отправляются
на поиски огненного клубка, который, молнией блеснув на небе, упал, пожег лес и
причинил другие бедствия. После многих перипетий и трудностей Вяйнямёйнен овладе-
вает огнем и приносит его в очаги калевальцев.
Вяйнямёйнен устремляется в Похъёлу бороться за освобождение солнца. Там завя-
зывается бой, в котором Вяйнямёйнен сокрушает воинов Похъёлы. Он находит пещеру,
где заточены солнце и месяц, но ему не удается открыть засов руками, и он возвра-
щается домой, чтобы заказать Ильмаринену необходимые орудия труда — кирки, ломы,
ключи.
Когда Ильмаринен кует эти орудия Вяйнямёйнену, перед окном куэни появляется
Лоухи, принявшая облик серого ястреба, и спрашивает, что делает кузнец. Ильмаринен
отвечает, что он кует ошейник для хозяйки Похъёлы. чтобы «приковать старуху

И
к твердому утесу». Лоухи пугается, ее боевой дух уже сломлен, и она улетает в Похъёлу,
чтобы выпустить солнце и месяц из пещеры. Она вынуждена перенести и последнее
унижение: сама прилетает — на этот раз в образе кроткого голубя — к Ильмаринену
сообщить ему о том, что солнце и месяц уже на свободе. Они и появляются на небо-
своде, чтобы светить на радость и счастье народа.
На этом заканчивается борьба между Калевалой и Похъёлой, представляющая собой
основной остов в композиции эпоса. В эту канву вплетены остальные сюжеты и эпи-
зоды «Калевалы»; все богатство идей и содержания эпоса связано именно с этой темой.

Герои «Калевалы» не боги, но люди. Выступающие в эпосе мифические существа


и различные «духи» являются лишь неопределенными олицетворениями сил природы
Напротив, герои эпоса — люди, живущие полнокровной жизнью. Правда, в их образах
можно заметить кое-какие следы, оставшиеся от мифологических преданий далеких эпох
и магических воззрений. Особенно описание рождения и первых деяний Вяйнямёйнена
в двух рунах в начале «Калевалы» окутано дымкой мифологических сказаний. Начиная
с третьей руны, повествование приобретает более реалистический характер.
Но хотя герои «Калевалы» и являются людьми, люди они не обыкновенные. Поэти-
ческое творчество народа, создавшее в течение столетий эти героические типы, несо-
мненно отразило в них черты многих существовавших в действительности, неизвестных
нам личностей. В то же время фантазия народа наделила героев таким изобилием силы,
деятельности и умения, которым в действительности не мог обладать ни один из их
прообразов. В каждом из них содержится нечто необыкновенное, чему дивился и чем
любовался народ. Именно поэтому народ и пел о «их и об их подвигах свои бессмертные
песни.
В я й н я м ё й н е н — знаменитый песнопевец, который становится победоносным пред-
водителем своего народа в борьбе против черных сил Похъёлы.
В рунах он выступает также в качестве работника, наделенного самыми разносто-
ронними способностями: пахарем, охотником, рыбаком, создателем кантеле, исцелите\ем
больных, строителем лодки и опытным моряком. Но прежде всего он несравненный
песнопевец.
В состязаниях по пению, на которые Вяйнямёйнен был вызван завидовавшим его
искусству похъёлским хвастуном Еукахайненом, пение Вяйнямёйнена раздается так мощно,
что
Всколыхнулися озера.
Горы медные дрожали.
Камни твердые трещали.
Со скалы окала валилась,
Раздроблялися утесы.

Слава Вяйнямёйнена основывается не только на искусстве пения, но также и на


глубине его познаний. Среди народа он слывет «прорицателем», который обладает спо-
собностью заглянуть в прошлое и в будущее. Певцы рун рассказывают чудесные истории
о его путешествиях в поисках знаний. З а словами «о вещей происхождении» он ходил
в подземное царство к усопшему исполину Антеро Випунену и выведывал у него древние
руны и заклинания.
Весьма колоритен и характер Вяйнямёйнена. Мы видим, как он, истерзанный мор-
скими волнами, плачет от бессилия, но мы также видим его твердо стоящим на корме
своего челна во время бушующего шторма. Мы видим его иногда увлекающимся же-
нихом, а в других случаях наставником народа. То он поддается власти нежных мелодий
своего кантеле, то он как мужественный герой рвется в бой.
Смелость и решительность сочетаются в Вяйнямёйнене с спокойной рассудительностью.
Он воплощение мудрости. Когда в руне его называют «старым, верным», то под этим,
очевидно, подразумевается, что он опытный и надежный. У него зоркий глаз на людей.
Он не высказывает своих истинных намерений первому встречному и порой, затаив
улыбку, ведет беседу о посторонних вещах. Задумывая великое дело, Вяйнямёйнен тща-
тельно готовится к совершению его. В минуту опасности он действует решительно
и смело, и тогда оказывается, что этот старый герой доблестью превосходит других.

12
Он — инициатор и руководитель похода героев Калевалы за Сампо. Его мудрость
и подвиги имеют решающее значение как на различных этапах этого похода, так и во
всех последующих боях за спасение народа Калевалы от злодеяний Лоухи.
"^яйнямёйнен уходит со сцены, согласно последней руне э-поса, после появления ча
свет сына Марьятты (Марии по католической легенде), родившегося от проглоченной
ею ягодки брусники. Когда сын Марьятты был окрещен «королем Карьялы, носителем
всей власти», глубоко оскорбленный Вяйнямёйнен уплывает вдаль «а медном челне,
оставив «народу вечную радость, потомкам великие песни».
Уходя, он, однажо, пророчит, что в будущем еще вернется:

Вот исчезнет это время,


Дни пройдут и дни настанут,
Я опять здесь нужен буду,
?Кдать, искать меня здесь будут.
Чтоб я вновь устроил Сампо,
Сделал короб многострунный.
Вновь пустил на небо месяц.
Солнцу снова дал свободу,
Ведь без месяца и солнца
Радость в мире невозможна.

И л ь м а р и н е н — знаменитый кузнец Калевалы. Это — статный мужчина цвету-


щего возраста. Он молчалив, спокоен и всегда серьезен. Ильмаринен медлителен в дей-
ствиях и нелегко берется за новое Дело, е с л и оно не относится к кузнечному мастерству.
Но в кузнице он — в своей стихии. Он кует целыми днями, нередко забывая на до\-
гое время об окружающем мире. Он кует мечи, копья, плуги, косы, ножи, при надоб-
ности даже кольца и прочие женские украшения. В своем ремесле он подлинный
виртуоз, который в работе «ад лучшими своими созданиями охвачен творческим вдохнове-
нием. Однажды Ильмаринен создал из золота и серебра настоящую скульптуру —
прекрасную девицу, глядя на которую он и сам восхищается:

Миловидная ты дева.
Если б чувством, если б словом,
Е1сли б речью ты владела!

Величайшим творением Ильмаринена являетря Сампо. Именно за это карельский


народ в своих рунах веками прославлял кузнеца Ильмаринена. В «Калевале» повествуется
и о других подвигах Ильмаринена, благодаря которым он получил руку девицы Похъёлы:
о том, как он вспахал змеиное поле, взнуздал страшного медведя и как при помощи
выкованного из железа огнеликого орла поймал в реке смерти чудовищную щуку (девят-
надцатая руна). Во время похода героев за Сампо, как и в других случаях, Ильма-
ринен является самым близким соратником Вяйнямёйнена, его верным товарищем по
оружию. Он не наделен качествами вождя, но он мужественный и непоколебимый воин,
не говоря уже о его незаменимости в роли превосходного оружейного мастера кале-
вальцев.
Л е м м и н к я й н е н — молодой удалый боец. Мать, очевидно, баловала его в дет-
стве, и он вырос беззаботным и ветреным юношей. Лемминкяйнен увлекается плясуньями-
девицами, в то же время он отличный лыжник и искусно владеет мечом. Он бесстрашный
смельчак, идущий навстречу опасностям. Но у него отсутствует рассудительность Вяйня-
мейнена и серьезность Ильмаринена; к тому же он любит побахвалиться. Однако Лем-
минкяйнен обладает живостью и чувством юмора, качествами, которыми не одарен
Ильмаринен.
Несмотря «а слабости и недостати характера Лемминкяйнена, народ явно благо-
волит к нему и любуется им. Почему? Потому, что он наделен храбростью и готов
в любой момент ринуться на черные силы Похъёлы, полагаясь на свою доблесть и свой
сверкающий меч. В рунах о Лемминкяйнене карельский народ создал необычный образ
удалого, дерзкого и искусного воителя.
Вместе с тем народ отнюдь не одобряет безрассудство и неосторожность Леммин-
кяйнена, его бахвальство. Эпос прямо не упрекает его в этом, но показывает, как необду-
манные поступки Лемминкяйнена приводят к печальным последствиям. Это восприни-
мается как укор его поведению.

13
Так, во время первого похода в Похъелу, когда Лемминкяйнен по коварному пред-
ложению Лоухи отправляется на охоту за «лебедем смерти», он попадает в ловушку
и чуть не прощается с жизнью. Только самоотверженные усилия матери возвращают его
к жизни. Последствием его второго похода является большое ответное нападение вояк
Похъёлы, которые до основания уничтожают его родной дом. В третий поход он отправ-
ляется без достаточной подготовки на случай морозов, и его челн вмерзает во льды
моря, сам же он едва не погибает. Возвращаясь из похода на Сампо, Лемминкяйнен,
несмотря на предупреждения Вяйнямёйнена, принялся петь-горланить, отчего журавль,
стоящий на берегу, испугался, полетел с криком в Похъёлу и разбудил усыпленную
Лоухи. З а героями Калевалы снаряжается погоня. Правда, затем, при нападении Лоухи,
Лемминкяйнен бойко орудовал своим мечом, но Сампо утонуло в море. З а бахвальство
народ наказывает его тем, что часто ставит в смешное положение. Тем не менее о недо-
статках и слабостях Лемминкяйнена говорят в «Калевале» с добродушным юмором —
ведь как бы то ни было, он «муж превосходный», когда надо биться с воинством Похъёлы.
Особняком стоит в эпосе К у л л е р в о , сын Калервы — сильный тип раба-мстителя.
В характере его сочетается чувствительность обиженного судьбой юноши с чертами бун-
тарства.
С самого рождения Куллерво является рабом Унтамо — брата своего отца. Унтамо
с вооруженной ватагой уничтожил дом его родителей и убил, как предполагали, всех его
родных (впоследствии, однако, выясняется, что родителям Куллерво удалось убежать
и скрыться в глухом лесу). Боясь, что из Куллерво может вырасти мститель за свой род,
Унтамо хотел убить его еще ребенком, но это ему никак не удавалось. Старинные ска-
зания повествуют о чудесном спасении мальчика от гибели в море, в пламени костра
и даже на виселице.
Вскоре Куллерво подрос и стал необычайно сильным юношей. Унтамо думал, что
в его лице он получил «раба, достойного сотни сильных». Но Куллерво портил всякую
работу чрезмерным приложением сил, — так дерзко проявлялся его протест против раб-
ства. Унтамо, с целью избавиться от ставщего ему обременительным раба, продал его
в Карелию кузнецу Ильмаринену.
После ряда злоключений Куллерво отправляется в поход против Унтамо. По пути
он получает вести о смерти своих родных. Его трогает только смерть матери, но и эта
весть не может заставить его вернуться к своему дому. Он рвется вперед, и, наконец,
достигает своей цели: уничтожает жилье Унтамо и все, что там было.
Тогда Куллерво почувствовал, что достиг цели, к которой он стремился с детства.
Что ему еще оставалось в жизни? Он оказался окончательно за пределами общества. Он
совершенно одинок. Единственный человек, который мог бы понять его, — это мать. Но
и ее уже нет. Единственное живое существо, которое осталось при нем, это собака Мусти.
Путь его лежит в глухую тайгу. Там, в лесной глуши, Куллерво выхватывает свой
острый меч, втыкает его рукояткой в землю, и короткий, суровый разговор Куллерво
с булатом кончается тем, что он бросается грудью на меч.
Так завершается трагическая судьба Куллерво. Народ восхищался его буйной силой
и справедливой жаждой мести. Но Куллерво был только рабом-мстителем, не борцом
за свободу. На заре человеческого общества, когда в недрах общинно-родового строя
появилось патриархальное рабство — угнетенные еще не могли осознать своей целью
совместную борьбу против угнетателей. Однако народ, создавший замечательный образ
раба-бунтаря, как бы предвидел, что попытки в одиночку бороться с общественной неспра-
ведливостью обречены на неуспех.

Кто хочет понять подлинный дух «Калевалы», тому следует при чтении рун в пер-
вую очередь обратить внимание на то, какие ценности материальной и духовной куль-
туры эпос выдвигает как объект наибольшего внимания и восхищения. Возьмем в каче-
стве исходного пункта отношение рун «Калевалы» к технической культуре.
Обработка металлов, особенно железа, и их применение на практике было в свое
время важнейшим культурным достижением человечества, оставившим глубокие следы
в в мифологии многих народов. Легендарным кузнецом у древних греков был Гефест,

14
у евреев — Тубалкаин, у римлян — Вулкан, у скандинавов — Тор. К таким образам
мифологии относится и Ильмаринен, который
...выковал и небо.
Сколотил и небосвод,
Так, что нет следов кованья
И следов клещей не видно.
В руне о «происхождении железа» мифологические элементы уже отодвинуты на
задний план, и Ильмаринен выступает как настоящий кузнец и литейщик. В этой руне
довольно реалистически, в соответствии с практическим опытом, описывается, как железо
было добыто в болоте и принесено в куаницу, где кузнец сунул его в горнило; как
он раздувал огонь и калил железо, затем, вынув его из огня, положил на наковальлю „
и начал ковать. В той же руне перечисляются три основные вида железа: ковкое железо,
чугун и сталь. Особое внимание уделено процессу закалки стали. Таким образом, дана
весьма правдивая картина обработки железа.
Здесь со всей очевидностью проявляется тот факт, что железная культура в период
расцвета калевальоких рун носила еще характер новшества. Бронзовая культура не могла
иметь ощутительного практического значения в жизни предков карельского народа. Они
в действительности прямо перешли от пользования каменным топором к употреблению
железного топора. Эго было громадным прогрессом, влияние которого на развитие произ-
водительных сил ощущалось в жизни всех членов первобытного общества. Однако по
многим причинам этот технический переворот совершился позднее, чем в других странах.
Поэтому вполне понятно, что в то в^емя, когда складывались героико-эпические руны
^Калевалы», в народе было еще свежо сознание громадного общественного зиачения
перехода к железным орудиям труда и оружию.
А. М. Горький неоднократно обращал особое внимание «на дальнозоркость образ-
ного, гипотетического, но уже технологического мышления первобытных людей», приводя
характерные примеры из древних народных преданий. К этим примерам можно добавить
из «Калевалы» такие творения Ильмаринена, как огнеликий орел и Сампо.
Из описания огнеликого орла можно вынести впечатление, что фантазия народа
как бы предвосхитила в поэтической форме создание самолета. Об этом говорится
в девятнадцатой руне:
И кузнец тот, Ильмаринен,
Вековечный тот кователь.
Птицу огненную сделал,
Из огня орла сковал он.
Сделал пальцы из железа,
^ Из каленой стали когти.
Крылья из огромной лодки.
Сам взошел на эти крылья.
Сел он на спину у птицы.
На костях спины орлиной.
Ильмаринен летает в воздухе на крыльях выкованного им орла, и этот полет описы-
вается следующим образом:
Волн одним крылом коснулся,
А другим достал до неба;
Загребает дно когтями.
Клювом скалы задевает.
Созданное Ильмариненом Сампо представляет собой важнейший объект, за овладение
которым идет борьба между народом Калевалы и силами Похъёлы.
Написано немало исследований по вопросу о том, что такое Сампо. Некоторые
финские ученые не удовлетворялись тем понятием о Сампо, которое дано в рулах
«Калевалы»; неприемлемым для них оказалось и толкование Лённрота. Оно, видимо,
показалось им слишком материалистичным и, пожалуй, также слишком прогрес-
сивным.
Для того чтобы вытеснить из сознания народа верное представление о Сампо, эти фин-
ские исследователи в течение десятилетий разыскивали в искаженных вариантах рун
подкрепления всякого рода мифологическим и мистическим толкованиям этого образа.
То оно истолковывалось ими как звезда-денница или столб, поддерживающий небосвод,
то как лягушка, то как божий храм или знахарский бубен и т. п. Эти мудреные объяс-
нения не имеют никакого отношения к тому образу Сампо, который дан в «Калевалел.

15
Лённрот видел в Сампо символ всех отраслей производства. В языке древнего
народа еще не родились такие общие понятия, как производство или «производствен-
ный механизм», но в своем стремлении к лучшей жизни народ уже был способен мечтать
о грядущих достижениях техники. Убедившись на своем опыте» насколько увеличились
результаты труда при пользовании железными орудиями, народ стал с уверенностью
мечтать о том, чтобы какой-нибудь искусный мастер изготовил еще более удивительные
орудия и механизмы. Поэтическая фантазия народа облекла эту мечту не в форму отвле-
ченных мыслей, а в конкретный образ Сампо.
Согласно рунам «Калевалы», Ильмаринен изготовил Сампо из материалов, повиди-
мому совершенно ничтожных, но имеющих, как заметил Лённрот, символическое знач^
ние: это некоторые элементы земледелия, скотоводства и охотничьего промысла. Соот-
ветствующие образы повторяются в руне и тогда, когда Ильмаринен отливает Сампо:
вначале из горнила появляется орудие охоты — лук, затем рыбацкая принадлежность —
лодка, за которой следует, как символ скотоводства, телка и после этого наиболее важ-
ное орудие земледелия — плуг. Однако кузнец Ильмаринен не удовлетворяется этим и
в конце концов создает Сампо, в котором соединены качества всех этих реалий.
Этот удивительный механизм изображается как некая комбинация мельниц (в ней
объединены три мельницы, дающие муку, соль и деньги). Сампо в разгар морского боя
скатывается в море и разбивается на мелкие куски, но даже его обломки обладают чудо-
действенными свойствами. Морские волны прибивают их к берегу, и обрадованный
Вяйнямёйнен собирает эти ценные частицы, которые приумножают эффект труда, я
выражает уверенность:

Всхожесть семени отсюда»


Счастья вечного начало.
Сев и пахота отсюда
И растительность любая!

Если смысл образа Сампо и выражен в «Калевале» не вполне отчетливо, то надо


учесть, что люди тех далеких веков не умели выражать свои чаяния в логически более
развитой форме. Удивления здесь заслуживает отнюдь не «загадочность» Сампо, при-
думанная реакционными учеными, а тот действительно поразительный факт, что в эпоху,
когда люди еще не знали никаких механизмов, они уже слагали руны о новых орудиях,
которые освободили бы людей от чрезмерно тяжелого труда и дали бы возможность
создавать все, что нужно для благосостояния народа.
Вообще в рунах «Калевалы» значительное место занимает выражение чаяний народа.
Образы Вяйнямёйнена и Ильмаринена наделены качествами мудрых и смелых служите-
лей народа. Напротив, в образах Лоухи и других обитателей Похъёлы собраны отрица-
тельные черты, корыстные устремления. Выступая против завистливост^ алчности и
властолюбия Лоухи, герои «Калевалы» борются за всеобщее счастье народа, на благо
ему они стремятся обратить и чудесную созидающую способность Сампо. В про-
щальной песне Вяйнямёйнен предсказывает, что настанет время — и он понадобится
людям, чтобы создать новое Сампо; здесь Сампо явно представлено как «счастья веч-
ного начало», как ценнейшее орудие труда будущего.
Мечта о счастливом будущем выражена также в цикле рун, сюжетом которых
является «борьба за свет». На севере, где обитали древние карелы, солнце порой на
многие недели скрывается от людей. Это обстоятельство, а также такие явления природы,
как затмение солнца и луны, могло породить в сознании первобытного человека наивные
представления о злых силах, способных похитить светило.
Но как бы то ни было, современный читатель воспринимает содержание упомянутых
рун только как образное изложение: калевальцы, народ света, борются с силами тьмы.
Лоухи похищает солнце не для того, чтобы Похъёла получила больше света, но чтобы
обречь сынов Калевалы на тьму, голод, отчаяние. В конце концов мужество Вяйнямёй-
нена одерживает верх над кознями врагов, солнце снова появляется на небосводе, и его
приветствуют как залог счастья, здоровья и трудового успеха народа.
Из моральных ценностей, которые почитаются калевальцами, предметом особого вос-
хищения во многих эпизодах эпоса выступает материнская любовь и сыновнее уважение
к матери. Эпические руны «Калевалы» показывают, что женщина вообще занимала почет-
ное место в первобытном обществе Карелии. Особенно замечателен в этом отношения
образ матери Лемминкяйнена.

16
Она — олицетворение безграничной матер<и«ской любви. Начиная с того момента,
«согда она узнает, что ее сыну угрожает смертельная опасность (пятнадцатая руна), она
устремляется искать свое «золотое яблочко», обыскивает тайгу и обшаривает граблями
все глубины реки смерти, пока, наконец, «е находит части тела своего убитого сына. Она
горько плачет над ними, страстная материнская любовь заставляет ее собрать их, соеди-
няя «кости с костями, жилы с жилами», с безграничной нежностью накладывает она
целительное снадобье на израненное тело своего безжизненного сьюа, сосредоточив всю
свою духовную силу в одной единственной надежде: вернуть его к жизни.
Эпизод чудесного воскрешения из мертвых, порожденный фантастическими пред-
ставлениями древних, воспринимается не более как образ, поэтический смысл которого —
изображение силы материнской любви, настолько великой, что она в состоянии победить
даже смерть. Понятая таким образом, эта руна, несмотря на свою фантастическую форму,
раскрывается для нас как гимн материнской любви.
«Калевала» дает весьма многостороннее представление о жизни, воззрениях, идеалах
древних карелов. В частности, в эпосе получили отражение и такие проявления культуры,
как чистота тела, бодрость, закалка. Руны воспевают мытье в бане, плаванье под пару-
сом, увлекательно описано в руне тринадцатой хождение на лыжах. Но кульминацион-
ными в поэзии «Калевалы» являются руны, показывающие эстетичес:;ое воздействие на
калевальцев музыки и пения. В описаниях песнопений Вяйнямёйнена и Випунена (третья
и семнадцатая руны) стиль «Калевалы»—высокий, торжественный. Прекрасна песня
Лемминкяйнена, исполняемая им на радость девиц на остров^ (двадцать девятая
руна).
В древней поэзии л^ногих народов имеются, как известно, ргмхказы о чудесных музы-
кантах, которые своей игрой чаруют природу. Руны «Калевалы», посвященные искусству
пения и игры на кантеле Вяйнямёйнена, стоят в ряду лучших образцов мировой эпиче-
ской поэзии. Чувство радости овладевает всеми, кто слушает игру Вяйнямёйнена.
Недаром, собираясь делать кантеле из ствола березы, он говорит плачущему дереву:

Ты не плачь, моя березма...


Белый пояс, не печалься!
Ты еще узнаешь счастье
В жизни новой, наилучшей.
Ты от радости заплачешь.
Зазвучишь от наслажденья.

Под влиянием игры Вяйнямёйнена грусть превращается в радость, а радость пере-


полняет сердца слушателей и невольно изливается у них слезами. Вяйнямёйнен и сам
проливает светлые слезы, которые скатываются «на берег синего моря, в глубину воды
прозрачной». Синяя утка достает слезинки Вяйнямёйнена, и тогда все видят, что они
превратились в жемчужины, в кристаллы дивных мелодий.
Все это, как нам кажется, весьма полно показывает, каким духом пронизана поэзия
«Калевалы». Тщетны псевдонаучные попыгки приписать викингам этот гуманистичный
эпос, проникнутый стремлением к прогрессу и культуре. Непосредственные описания
боевых схваток в «Калевале» иногда настолько коротки и поверхностны, что создается
впечатление, будто певцы рун намеренно старались не останавливать внимание слуша-
телей на жестоких и кровавых боях. Калевальские герои, бесспорно, проявляют исклю-
чительное мужество и бесстрашие, но они никогда не прибегают к жестокости, и ни один
из них не пыта1ется награбить для себя драгоценности или имущества. Наоборот,
борьба калевальского на1рода направлена против корыстных захватнических вожделений.
Правда, следует отметить» что изображенная в «Калевале» победа общинно-родового
общества в борьбе с грабительскими устремлениями Похъелы находилась 8 противо-
речии с закономерными тенденциями исторического развития. Разложение первобытной
общины было исторической необходимостью, хотя это и означало, как показал Ф. Энгельс
на примере ирокезеских племен, «прямой упадок, грехопадение с простой моральной
высоты старого родового строя». «Самые низменные интересы — вульгарная жадность,
грубая страсть к наслаждениям, грязная алчность, эгоистический грабеж общего достоя-
ния — являются восприемниками нового цивилизованного классового общества» К

^ Ф. Э н г е л ь с . «Происхождение семьи, частной собственности и государства».


Госполитиздат, 1952, стр. 101.
2 Калевала у^
Тгжим образом, представляется, «пю поб^зда калевальцев была лишь временным успе-
хом... Однако чаяния и идеалы, отражающиеся в героических песнях о борьбе калеваль-
ского народа против сил мрака, были настолько далеко устремлены, что современный
читатель может видеть в них мечту — во всяком случае смутно мелькающую мечту —
о далеком счастливом будущем человечества.
Это вдохновенное стремление вперед к лучшему, к высшему, выраженное с такой
силой в образах «Калевалы», не может не привлекать к ней сердца передовых людей
и в наши дни.

8
Вопрос об отражении первобытного мышления в рунах «Калевалы» не может быть
здесь рассмотрен во всей его широте. Мы коснемся его лишь постольку, поскольку это
необходимо для правильного понимания некоторых сторон этого эпоса.
Многие реалистические подробности в описаниях «Калевалы» показывают, что
творцы и певцы рун стремились к правдивости и достоверности. И в то же время стиль
и язык «Калевалы» отражают еще недостаточную развитость логического и абстрактного
мышления. Это можно увидеть h неточном употреблении числительных, когда, например,
говорится, что каких-то предметов было шесть, но сразу после этого сообщается, что их
было девять и т. п. Объем, величина какого-нибудь явления или количество чего-нибудь
изображаются иногда совершенно нереальными гиперболами. Иногда одно и то же
дерево называется и дубом и березой, одна и та же птица — синицей и дроздом и т. д.
Язык «Калевалы» беден абстрактными понятиями, но очень богат образными выра-
жениями. Не только каждое предложение, но обычно и каждая часть предложения пере^
дается двустишиями, содержащими два параллельных образа или два свойства образа.
При этом повторный стих -обычно приносит с собой новый оттенок мысли или совер-
шенно новый образ. В «Калевале» почти каждая мъгсль преподносится нам ступень за
ступенью, последовательно появляется в поле нашего зрения как бы в виде четырех,
пяти, шести разноцветных волн. Отсюда все новые вариации, способы развития обра-
зов, изложение приобретает красочность, и все это усиливает поэтическое звучание руны.
Обращает на себя внимание то обстоятельство, что в «Калевале» присутствует много
сказочной фантастики.
Песнопевцы первобытного общества, хотя они и стремились излагать события досто-
верно, — не брали свои сюжеты непосредственно из обыденной жизни. Они рассказы-
вали о событиях более знаменательных, о подвигах, свершенье которых под силу лишь
богатырям. Сюжетным материалом д.\я рунопевцев служили народные сказания об уди-
вительных делах Вяйнямёйнена. Ильмаринена, Лемминкяйнена и Куллерво. Первобытные
люди, в том числе и песнопевцы, не были в состоянии так критически и сознательно,
как современный че\овек, отличить действительность от фантастики. Знания и опыт
людей, их знакомство даже с элементарными законами природы были в те времена еще
очень незначительны, чтобы сдерживать полет фантазии, улетавшей иногда далеко за
пределы действительности.
Все это, конечно, не исключает поэтическую ценность фантастических и сказочных
картин «Калевалы». Многие поэты различных времен и народов использовали подоб-
ные же фантастические сюжеты старинных преданий, создавая на их основе поэмы,
имеющие непреходящую ценность.
В «Калевале» отражается и присущее людям древности преклонение перед силой
слова. Люди ие в состоянии еще были правильно понять сложный процесс развития
языка, появление в нем дотоле неведомых слов и сочетаний, — и объясняли это чудес-
ными причинами. Особенно впечатляла слушателей аффективная поэтическая речь пев-
цов, приобретавшая в творческом процессе пения неожиданную свежесть, краски, оттенки.
Сильнее всего воздействовали слова, выражающие страсть и волнение.
Слушатели рун подчас зримо ощущали причудливые предметы и события, рожден-
ные фантазией певца. От этого оставался только один шаг до представления, будто героя
могли силой слова вызвать описываемые в рунах чудесные превращения. Так, напри-
мер, Вяйнямёйнен в Похъёле силой пения открывает ворота каменной крепости, где было
заточено Сампо.
Эту проявляющуюся в «Калевале» веру в мощное воздействие слова и пения не сле-
дует, однако, преувеличивать. Местами даже в самом эпосе дается как бы намек на то.

18
чтс &ТОТ рассказ о чудесах не следует понимать слитком буквально. Так, например,
в руне десятой, в «которой Вяйнямёйиен пением вызвал, «напел» на ветку ели месяц и
Большую Медведицу, а затем хитренько предложил Ильмаринену подняться на дерево,
чтобы достать их, эпос заставляет ель выразить свое удивление легковерием Ильмаринена:
Муж ты слишком простодушный.
Богатырь без всякой сметки!
Лезешь ты, простак, на ветви,
Как ребенок на вершину.
Чтобы снять тот мнимый месяц.
Это марево созвездья.
Только непонимание поэтического смысла и образности языка «Калевалы» могло при-
вести к тому, что некоторые этнографы увидели в «Калевале» сплошную магию и кол-
довство.
Руны «Калевалы» надо читать как поэзию, в которой соответствующие первобыт-
ному мышлению поэтические образы зачастую лишь косвенно выражают основной смысл
руны. Когда, например, в сорок первой руне рассказывается, что музыка Вяйнямёй-
нена зачаровала даже всех лесных зверей и птиц, то нельзя считать это каким-то кол-
довством. Ведь это лишь образ, передающий прелесть и художественную действенность
музыки. В тридцать третьей руне мы читаем о том, как проклятие Куллерво исполнилось
и коровы, которых он пас, превратились в зверей, якобы напавших затем на жену куз-
неца. Однако нетрудно понять, что это магическое превращение приведено отнюдь не для
того, чтобы показать, каким удивительным колдуном был несчастный юный раб, но для
того, чтобы выразить глубину его горя и силу гнева. Вера первобытного человека в силу
поэтического слова создавала благоприятную психологическую почву для богатого раз-
вития эпического песнопения. В то же время это явление несомненно способствовало
развитию веры в магическую силу заклинаний.
Правда, Лённрот включил в состав «Калевалы» немало заклинаний и заговоров.
Но он, разумеется, выбрал из массы собранного материала заклинания, которые были
обработаны певцами и представляли определенную поэтическую ценность. Следовательно,
и эти элементы «Калевалы» необходимо рассматривать как поэзию, не смешивая их с бес-
смысленным бормотанием и формулами шаманов.
Колдуны и шаманы выступают в рунах как отрицательные персонажи, как враги
калевальского народа. Совершенно ошибочно было бы относить к ним Вяйнямёйнена,
который является мудрым старейшиной, вождем рода. В «Калевале» колдуны и ведьмы —
обитатели Похъёлы. Несчастья, болезни и стихийные бедствия часто объясняются в «Кале-
вале» злыми наговорами и заклинаниями, идущими от исчадий страны мрака
Из эпоса видно, что калевальцы страшились колдовства. Разумеется, такая боязнь
сама по себе уже была суеверием, но руны доказывают, что люди Калевалы стремились
освободиться от подобной боязни.
Народ в своей поэзии создал образы героев, которые наделены тем качеством, что
они никогда не боялись ни колдунов, ни ведьм. Это их бесстрашие было предметом
особого восхищения народа, за это народ превозносит Вяйнямёйнена и других героев
«Калевалы».
В труде и в опасностях калевальцы зачастую обращаются за помощью к «духам»
и мифологическим существам. Чувствуя свое бессилие перед непонятными силами при-
роды, люди тех далеких веков представляли эти силы какими-то призрачными суще-
ствами и пытались влиять на них своими призывами, мольбой, подчас и угрозами.
Такими духами являются в «Калевале», например, Тапио — хозяин леса. Миэликки —
хозяйка леса, Велламо — хозяйка ь^ды, Ахто — владыка волн, а также «правящий всеми
облаками» Укко (Старик), которого называют еще «богом верховным». Эти образы язы-
ческих верований еще слишком неопределенны и пассивны, чтобы сравнивать их с богами
древних греков и римлян, хотя возможно, что они и отражают начало развития мифоло-
гического верования. Характерно, что в «Калевале» нет воспевания религиозного культа
и его служителей; обряды почитания предков и система религиозных запретов, фетишиз.м
и традиционные магические церемонии — не отображены в рунах, если не считать намеков
на них в двух-трех местах эпоса.
В поэзии «Калевалы» явственно выступает антропоморфизм — наделение природы
человеческими качествами. В рунах встречаются эпизоды, когда, например, пгицы и рыбы
дают добрые советы людям, заяц приносит печальные вести, солнце, месяц и звезды

19
беседуют, челнок плачет, дорога и береза жалуются на горькую судьбу, деревья ку^^аьбтСй,
железо дает клятву, меч повествует о кровопролитии и т. д.
К сожалению, в композицию «Калевалы» проникли некоторые чуждые ее общему
характеру элементы более позднего происхождения — в частности, несколько десятков
стихов и обращений христианско-религиозного порядка. Возможно, Лённрот хотел смяг
чить сопротивление финляндского духовенства изданию и распространению эпоса. Так
в конце шестнадцатой руны, где описывается посещение Вяйнямёйненом обиталища мер г
вых, Лённрот добавил христиански окрашенное изображение ада, которое сильно отли
чается от нарисованного в той же руне представления древних карел об обиталище мертвых
Такие позднейшие напластования, которых в «Калевале» не так уж много, читатель
легко обнаружит сам. Они вносят в эпос известную дисгармонию. Только клерикально
настроенные исследователи могли истолковывать содержание «Калевалы» в духе мистико-
религиозных представлений. В свое время тенденциозное толкование К. Крона было
некритически воспринято профессором Д. Бубрихом, утверждавшим во вступительной
статье к русскому изданию эпоса 1933 года, что руны «Калевалы» якобы «проникнуты
духом католицизма» и что «католицизм был именно той средой, в которой руны...
достигли наибольшего своего развития». Позднее проф. Бубрих заявил, что он убедился
в ошибочности этой теории.
Христианство по своей исторической роли является идеологией, служившей господ-
ствующим классам. Церковь веками «учила» народ пренебрегать земной жизнью,
бояться бога и черта, безропотно повиноваться власть имущим.
Поэзия «Калевалы» свободна от этого выращенного и навязанного классовым обще-
ством духа раболепия. При всей неразвитости условий жизни и представлений о мире
в первобытной общине народ, творец «Калевалы», обладал оптимистическим воззрением,
смело и уверенно смотрел в свое будущее.

«Калевала» — не только замечательный литературный памятник прошлого. Ее значе-


ние для современной передовой культуры не исчерпывается познавательными качествами.
Алексей Максимович Горький не раз обращал внимание на содержательность и
поэтические достоинства «Калевалы». Ознакомление с древней народной поэзией и пра-
вильное понимание ее внутренней целеустремленности он считал немаловажным факто-
ром развития социалистической культуры и в частности современной поэзии.
Знакомясь с «Калевалой», современный читатель может оценить оптимизм далеких
предков карело-финского народа, которые, преодолевая неимоверные трудности и опас-
ности жизни среди суровой природы, борясь с окружающими враждебными силами,
в высокопоэтичеоких рунах выражали чаяния о конечном торжестве человека над
силами тьмы.
Слабость общинно-родового строя состояла в крайней неразвитости производитель-
ных сил, ограниченности его материальной основы. Но источником жизненной силы
общества был коллективный труд членов рода. Из этого источника черпала свои жизнен-
ные соки и поэзия первобытного народа. Когда же общественное развитие в своем дви-
:кении по исторической спирали прошло через все противоречия классового общества и
пришло в нашей советской стране к совершенно новой, высшей стадии коллективной орга-
низации общества, открылись такие невиданные возможности для удовлетворения мате-
риальных и культурных потребностей людей, о которых не могли и мечтать народные
певцы древности.
О . КУУСИНЕН
мтт
мтт
iilfe

йШШ-

РуНА ПЕРВАЛ
Вступление (1—102)*.—Дочь воздуха опускается в море, где, забеременев от ветра
и воды, становится матерью воды (103—176). — Утка свивает гнездо на колене
матери воды и кладет там яйца С/77—212). — Яйца выкатываются из гнезда, раз-
биваются на кусочки, и кусочки превращаются в землю, небо, солнце, луну и тучи
(213—244). — Мать воды сотворяет мысы, заливы, берега, глубины и отмели
моря (245—280). — Вяйнямёйнен рождается от матери воды и долго носится
по волнам, пока, наконец, не достигает суши (281—344).

Мне пришло одно желанье, М ы споем с тобою вместе.


Я одну задумал думу,— М ы с тобой промолвим слово.
15 Наконец мы увидались,
Быть готовым к песнопенью
И начать скорее слово. С двух сторон теперь сошлися!
Чтоб пропеть мне предков песню. Редко мы бываем вместе.
Рода нашего напевы. Редко ходим мы друг к другу
На устах слова уж тают. Н а пространстве этом бедном,
20 В крае севера убогом.
Разливаются речами.
На язык они стремятся, Т а к давай свои мне руки,
10 Раскрывают мои зубы. Пальцы наши вместе сложим *,
Золотой мой друг и братец. Песни славные споем мы.
Дорогой товарищ детства!
* Рунопевцы садились друг против друга,
* В скобках указаны порядковые номера брались за руки и пели, попеременно притяги-
CTH:;cj каждой руны. вая <к себе о д и н д р у г о г о .
23
Начиная с самых лучших; Не внести ль ларец в жилище,
Пусть друзья услышат пенье, Н а скамью сундук поставить.
Пусть приветливо внимают Под прекрасные стропила.
Меж растущей молодежью, Под хорошей этой кровлей;
В подрастающем народе. Н е открыть ли ларчик песен.
Я собрал все эти речи. Сундучок, словами полный.
Эти песни, что держали З а конец клубок не взять ли,
И на чреслах Вяйнямёйнен, И моток не распустить ли?
И в горниле Ильмаринен, Песню славную спою я,
Н а секире Каукомъели, Зазвучит она приятно,
И на стрелах Еукахайнен, — Если пива поднесут мне
^^ В дальних северных полянах. И дадут ржаного хлеба.
Н а просторах Калевалы. Если ж мне не будет пива,
Их певал отец мой прежде, Н е предложат молодого,
Топорище вырезая; Стану петь и всухомятку
Мать меня им научила. Иль спою с одной водою.
З а своею прялкой сидя; Чтобы вечер был веселым.
Н а полу тогда ребенком Чтобы день наш был украшен
У колен их я вертелся; И чтоб утренним весельем
Был я крошкой и питался З а в т р а день у нас начался.
Молоком еще, малютка,
Пели мне они о Сампо,
И о чарах хитрой Лоухи, Я, бывало, слышал речи,
И старело Сампо в песнях, Слышал, как слагались песни.
И от чар погибла Лоухи, По одной идут к нам ночи.
С песней Випунен скончался, Дни идут поодиночке —
В битве умер Лемминкяйнен. Был один и Вяйнямёйнен,
Слов других храню не мало Вековечный песнопевец, —
И познаний, мне известных: Девой выношен прекрасной.
Я нарвал их на тропинке. О н от Ильматар родился.
Их на вереске сломал я, Дочь воздушного пространства,
^^ Их с кусточков отломил я. Стройное дитя творенья.
Их набрал себе на ветках. Долго девой оставалась.
Их собрал себе я в травах. Долгий век жила в девицах
Их я поднял на дороге. Средь воздушного простора,
Пастухом бродя по тропкам, В растянувшихся равнинах.
И на пастбищах мальчишкой, Т а к жила — и заскучала,
Где луга богаты медом. Странной жизнь такая стала:
Где поляны золотые. Постоянно жить одною
Вслед за Мурикки-коровой И девицей оставаться
И за пестрой идя Киммо. В той большой стране воздушной,
Насказал мороз мне песен, Средь пустынного пространства.
И нанес мне песен дождик, И спустилась вниз девица,
Мне навеял песен ветер. В волны вод она склонилась.
Принесли морские волны, Н а хребет прозрачный моря.
Мне слова сложили птицы. Н а равнины вод открытых;
Речи дали мне деревья. Начал дуть свирепый ветер.
Я в один клубок смотал их, Поднялась с востока буря.
Их в одну связал я связку, Замутилось море пеной,
Положил клубок на санки. ^^ Поднялись высоко волны.
Положил на сани связку Ветром деву закачало.
^^ И к избе привез на санках. Било волнами девицу.
Н а санях привез к овину Закачало в синем море.
И в амбаре под стропила Н а волнах с вершиной белой.
В медном ларчике их спрятал. Ветер плод надул девице.
Долго песни на морозе, Полноту дало ей море.
^ Долго скрытые лежали. И носила плод тяжелый.
Не убрать ли их с мороза? Полноту свою со скорбью
Песен с холода не взять ли? Лет семьсот в себе девица.
?4
Девять жизней человека — Чтоб гнездо слепила утка.
А родов не наступало, Приготовила жилище.
Н е зачатый — не рождался. Утка, та красотка-птица.
Мать воды, она металась Полетала, осмотрелась.
Т о к востоку, то на запад, Увидала в синих волнах
Т о на юг, а то на север Матери воды колено.
И ко всем небесным странам. Приняла его за кочку
Т я ж к о мучимая болью. И сочла за дерн зеленый.
Полнотой в тяжелом чреве — Полетала, осмотрелась,
А родов не наступало. Н а колено опустилась
Н е зачатый — не рождался. И гнездо себе готовит.
Тихо стала дева плакать, Золотые сносит яйца:
Говорить слова такие: Шесть яичек золотые,
«Горе мне, судьбой гонимой. А седьмое — из железа.
Мне, скиталице, бедняжке! Вот наседкой села утка.
Разве многого достигла. Греет круглое колено.
Что из воздуха я вышла. День сидит, сидит другой день.
Что меня гоняет буря, Вот уж третий день проходит —
Что волна меня качает Ильматар, творенья дева,
Н а морской воде обширной. Мать воды, вдруг ощутила
Н а равнинах вод открытых. Сильный жар в своем колене:
Лучше б в небе на просторе Кожа так на нем нагрелась,
Дочкой воздуха осталась. Словно в пламени колено
Чем в пространствах этих чуждых И все жилы растопились.
Стала матерью воды я: Сильно двинула колено,
Здесь лишь холод да мученья. Члены сильно сотрясает —
Тяжело мне оставаться. Покатились яйца в воду,
Жить, томясь, в холодных водах, В волны вод они упали,
По волнам блуждать бессменно. Н а куски разбились в море
О ты, Укко, бог верховный! И обломками распались.
Т ы , всего носитель неба! Н е погибли яйца в тине
Т ы сойди на волны моря. 230 J/J куски во влаге моря,
Поспеши скорей на помощь! Н о чудесно изменились
Т ы избавь от болей деву И подверглись превращенью:
И жену от муки чрева! И з яйца, из нижней части,
Поспеши, не медли боле, Вышла мать-земля сырая;
Я в нужде к тебе взываю!» И з яйца, из верхней части,
Мало времени проходит, Встал высокий свод небесный,
Протекло едва мгновенье — И з желтка, из верхней части,
Вот летит красотка-утка. Солнце светлое явилось;
Воздух крыльями колышет. И з белка, из верхней части,
Д л я гнезда местечка ищет. ^^^ Ясный месяц появился;
Ищет места для жилища. И з яйца, из пестрой части.
Мчится к западу, к востоку, З в е з д ы сделались на небе;
Мчится к югу и на север, И з яйца, из темной части,
Н о найти не может места. 7учи в воздухе явились.
Н и малейшего местечка. И вперед уходит время.
Где бы свить гнездо сумела Год вперед бежит за годом.
И жилище приготовить. При сиянье юном солнца,
Полетала, осмотрелась, В блеске месяца младого.
^^ Призадумалась, сказала: Мать воды плывет по морю.
«Коль совью гнездо на ветре. Мать воды, творенья дева.
На волне жилье поставлю. По водам, дремотой полным.
Мне гнездо развеет ветер. По водам морским туманным;
Унесут жилище волны». И под ней простерлись воды,
Мать воды то слово слышит, А над ней сияет небо.
Ильматар, творенья дева. Наконец, в году девятом,
Подняла из волн колено. Н а десятое уж лето.
Подняла плечо из моря. Подняла главу из моря
25
и чело из вод обширных, Он сказал слова такие
Начала творить творенья, И такие молвил речи:
Создавать созданья стала «Месяц, солнце золотое
На хребте прозрачном моря. И Медведица на небе!
На равнинах вод открытых. Дайте выход поскорее
И з неведомой мне двери,
Только руку простирала —
И з затворов непривычных
Мыс за мысом воздвигался;
Очень тесного жилища!
^^^ Где ногою становилась —
Дайте вы свободу мужу.
Вырывала рыбам ямы; Вы дитяти дайте волю,
Где ногою дна касалась — Чтобы видеть месяц светлый.
Вглубь глубины уходили. Чтоб на солнце любоваться.
Где земли касалась боком — Н а Медведицу дивиться.
Ровный берег появлялся; Поглядеть на звезды неба!»
Где земли ногой касалась — ^^^ Н о не дал свободы месяц,
Там лососьи тони стали; И не выпустило солнце.
И куда главой склонялась — Стало жить ему там тяжко.
Бухты малые возникли. Стала жизнь ему постыла:
Отплыла от суши дальше, Тронул крепости ворота.
На волнах остановилась — Сдвинул пальцем безымянным,
Созидала скалы в море Костяной замок открыл он
И подводные утесы. Малым пальцем левой ножки;
Где суда, наткнувшись, сядут, Н а руках ползет с порога,
280 Моряки найдут погибель. Н а коленях через сени.
Вот уж созданы утесы, ^^^ В море синее упал он.
Скалы в море основались. Ухватил руками волны.
Уж столбы ветров воздвиглись. Отдан муж на милость моря,
Создались земные страны, Богатырь средь волн остался.
Камни ярко запестрели. Пролежал пять лет он в море,
Встали в трещинах утесы, В нем пять лет и шесть качался,
Только вещий песнопевец И еще семь лет и восемь.
Вяйнямёйнен не рождался. Наконец плывет на сушу,
Старый, верный Вяйнямёйнен Н а неведомую отмель.
В чреве матери блуждает, Н а безлесный берег выплыл.
Тридцать лет он там проводит. Приподнялся на колени.
Зим проводит ровно столько ж Опирается руками.
На водах, дремотой полных, Встал, чтоб видеть светлый месяц,
На волнах морских туманных. Чтоб на солнце любоваться,
^^^ Он подумал, поразмыслил: На Медведицу дивиться.
Как же быть и что же делать Поглядеть на звезды неба.
На пространстве этом темном, Так родился Вяйнямёйнен,
В неудобном, темном месте, Племени певцов удалых
Где свет солнца не сияет, Знаменитый прародитель.
Блеска месяца не видно. Девой Ильматар рожденный.
руНА ВТОРАЯ
Вяйнямёйнен выходит на пустынный берег и велит Сампсе Пеллервойнену сеять
деревья (1—42). — Вначале дуб не всходит, но, посеянный вновь, разрастается, рас-
пространяется по всей стране и загораживает своей листвой луну и солнце
(43—110). — Маленький человек поднимается из моря и срубает дуб; луна и день
опять становятся видны (111—224). — Птицы поют на деревьях; травьи цветы и
яюды растут на земле; только ячмень еще не растет (225—236). — Вяйнямёйнен
находит несколько ячменных зерен на прибрежном песке, вырубает лес под пашню и
оставляет только одну березу для птиц (237—264). — Орел, обрадованный тем, что
для него оставлено дерево, высекает Вяйнямёйнену огонь, которым тот сжигает свою
подсеку (265—286). — Вяйнямёйнен сеет ячмень, молится об его хорошем росте
и выражает пожелание успеха на будущее (287—378).

Вот п о д н я л с я В я й н я м ё й н е н , Пеллервойнен, сын поляны,


С т а л н о г а м и на п р и б р е ж ь е , Это Сампса, мальчик-крошка,
15
Н а о м ы т ы й морем о с т р о в . О н ему засеет з е м л ю ,
Н а равнину без деревьев. О н р а с с ы п а т ь м о ж е т семя!
М н о г о лет з а т е м он п р о ж и л , З а с е в а е т он п р и л е ж н о
Г о д з а годом п р о ж и в а л он Всю страну: холмы, болота
Т а м на о с т р о в е б е з л ю д н о м . Все о т к р ы т ы е п о л я н ы ,
Н а равнине без деревьев. 20
Каменистые равнины.
О н подумал, поразмыслил, Н а горах он сеет сосны.
10 Д о л г о голову л о м а л он: Н а х о л м а х он сеет ели,
К т о ему засеет з е м л ю . Н а п о л я н а х сеет вереск.
Кто рассыпать может семя? Сеет кустики в долинах.
27
Сеет он по рвам березы, Высоко он вскинул ветви:
Ольхи в почве разрыхленной ®® Облакам бежать мешает.
И черемуху во влажной, Н е дает проходу тучам.
Н а местах пониже — иву, Закрывает в небе солнце.
На святых местах — рябину, Заслоняет месяц ясный.
Н а болотистых — ракиту. Старый, верный Вяйнямёйнен
На песчаных — можжевельник Так подумал и размыслил:
И дубы у рек широких. Кто бы с силою собрался.
Высоко растут деревья. Кто бы дуб свалил ветвистый?
Потянулись вверх побеги: Жизнь людей идет печально.
^^ Ели с пестрою верхушкой. Плавать рыбе неудобно,
Сосны с частыми ветвями, ^^ Если солнце не блистает.
Поднялись па рвам березы, Н е сияет месяц ясный.
Ольхи в почве разрыхленной Н е нашлося человека.
И черемуха во влаге; Богатырь не находился.
Также вырос можжевельник, Кто бы дуб свалил ветвистый
Ягоды его красивы, Сто вершин его обрушил.
Плод черемухи прекрасен. Старый, верный Вяйнямёйнен
Старый, верный Вяйнямёйнен Сам слова сказал такие:
Поднялся: хотел он видеть. «Каве, ты меня носила,
Как у Сампсы сев удался, Мать родная, дочь творенья!
Пеллервойнена работу. И з воды пошли мне силы —
Увидал он рост деревьев. Много сил вода имеет —
Их побегов рост веселый; Опрокинуть дуб огромный.
Только дуб взойти не может. З л о е дерево обрушить.
Божье дерево не всходит. Чтоб опять светило солнце,
Д а л упрямцу он свободу — З а с и я л бы месяц ясный!»
Пусть свое узнает счастье; Вот выходит муж из моря.
Ждет затем подряд три ночи. Богатырь из волн поднялся;
Столько ж дней он ожидает. Н е из очень он великих.
Так проходит вся неделя. Н е из очень также малых:
Посмотреть тогда идет он: Он длиной с мужской был палец,
Все же дуб взойти не может, Ростом — в меру женской пяди.
Божье дерево не всходит. Был покрыт он медной шапкой,
Вот четыре девы вышли. Сапоги на нем из меди.
Вышли пять девиц из моря. Руки в медных рукавицах,
Занялись они покосом. Чешуей покрытых медной.
Стали луг косить росистый Медный пояс был на теле,
Н а мысочке, скрытом мглою, И висел топор из меди:
Н а лесистом островочке С топорищем только в палец,
Косят луг, сгребают сено. С лезвием в один лишь ноготь.
Все в одно сгребают место. Старый, верный Вяйнямёйнен
Тут из моря вышел Турсас, Т а к подумал и размыслил:
Богатырь из волн поднялся. Видом он похож на мужа
Запалил огнем он сено, Богатырского сложенья,
^^ Ярко сено запылало. А длиной в один лишь палец.
Все осыпалось золою, Вышиной едва с копыто!
Потянулось тучей дыма. Говорит слова такие,
Вот зола застыла кучей. Молвит сам такие речи:
Пепел лег сухой горою; «Что ты, право, за мужчина.
^^ В пепел нежный лист кладет он. Что за богатырь могучий?
Вместе с ним дубовый желудь. 135 Чуть покойника ты краше.
Дуб из них былинкой вырос, Чуть погибшего сильнее!»
Стройно стал побег зеленый. И сказал морской малютка,
Стал на почве плодородной Т а к морской герой ответил:
Дуб развесистый, огромный. «Нет! я муж на самом деле,
Д а л широких веток много, Богатырь из волн могучих.
Веток с зеленью густою. Дуба ствол пришел срубить я,
Д о небес вершину поднял, Расщепить здесь дуб высокий».

28
Старый, верный Вяйнямёйней Н а волнах гам колыхалось.
Говорит слова такие: Как челн9к в воде открытой.
145
кНо, как видно, ты не создан. Как корабль в волнистом море.
Сотворен не для того ты, 205 Похъёле понес их ветер.
Чтоб сломать здесь дуб огромный, В море Похъёлы девица
З л о е дерево обрушить». Свой большой платок стирала.
Н о едва сказал он это. Платья в море полоскала.
Взор едва к нему направил: Т а м на камне их сушила.
Как малютка изменился. Н а краю большого мыса.
Обратился в великана! Увидала щепку в море;
В землю мощью ног уперся, З а б р а л а себе в кошелку.
Головою держит тучи; Принесла домой в кошелке.
С бородою по колено, Перевязанной ремнями,
Волосы висят до пяток; Чтоб колдун оружье сделал.
Между глаз косая сажень. Заколдованные стрелы.
Шириной штаны у бедер — Только дуб свалился наземь.
В две сажени, у коленей — Только гордый ствол был срублен.
В полторы, у пяток — в сажень. Снова солнце засияло.
Великан топор свой точит. Засветил прекрасный месяц,
Лезвие острит острее В небесах простерлись тучи.
Н а шести кусках кремневых. Снова весь простор открылся
Н а семи точильных камнях. Н а д мысочком, скрытом мглою,
Вперевалку зашагал он, Н а д туманным островочком.
Тяжкой поступью затопал, 225 Густо рощи разрослися.
Он шагал в штанах широких, Поднялись леса на воле.
Развевавшихся от ветра. Распустились листья, травы,
С первым шагом очутился По ветвям порхали птицы.
Н а земле песчаной, рыхлой. Т а м дрозды запели песни
Со вторым он оказался 230 кукушка куковала.
Н а земле довольно черной, Вышли ягоды из почвы
Наконец, при третьем шаге. И цветочки золотые;
Подошел он к корню дуба. Разрослись густые травы
Топором он дуб ударил,— И цветами запестрели.
Лезвием рубил он гладким. Лишь один ячмень не всходит
Р а з ударил и другой раз, И не зреет хлеб прекрасный.
В третий раз он ударяет; Старый, верный Вяйнямёйнен
Искры сыплются с железа, К морю синему подходит
А из дуба льется пламя; И у моря размышляет.
Гордый дуб готов склониться, Н а краю воды могучей.
Вот уж громко затрещал он. Т а м шесть зернышек находит,
И вот так при третьем взмахе Семь семян он поднимает
Смог он дуб свалить на землю. С берега большого моря,
Смог сломать он ствол трещавший, С отмели песчаной, мягкой;
Сто верхушек опрокинуть. Спрятал их в мешочке куньем.
Положил он ствол к востоку. Сунул в лапку желтой белки.
Бросил к западу верхушки. Он пошел засеять землю.
Раскидал он листья к югу, О н пошел рассыпать семя
Разбросал на север ветки. Возле речки Калевалы,
Если кто там поднял ветку, По краям поляны Осмо.
Тот нашел навеки счастье; Вот поет синица с ветки:
Кто принес к себе верхушку, «Не взойдет ячмень у Осмо,
Стал навеки чародеем; Калевы овес не встанет.
Кто себе там срезал листьев. Н е расчищено там поле.
Взял для сердца он отраду. Т а м не срублен лес под пашню,
Что рассыпалось из щепок. Хорошо огнем не выжжен».
И з кусочков что осталось Старый, верный Вяйнямёйнен
На хребте прозрачном моря. Т у т топор устроил острый.
На равнине вод открытых. Вырубать леса принялся.
Т о под ветром там качалось, Побросал их на поляне.
29
Посрубил он все деревья; Облаками управляет!
Лишь березу он оставил, Т ы держи совет на тучах,
Чтобы птицы отдыхали, В небесах совет правдивый!
Чтоб кукушка куковала. Т ы пошли с востока тучу,
Вот орел летит по небу, Тучу с севера большую,
Прилетел издалека он, ^^^ А от запада другую.
Чтоб увидеть ту березу: Тучу с юга побыстрее!
«Отчего ж одна осталась Ниспошли ты дождь небесный.
Здесь нетронутой береза. Пусть из тучи мед закаплет.
Стройный ствол ее не срублен?» Чтоб колосья поднялися.
Вяйнямёйнен отвечает: Чтоб хлеба здесь зашумели!»
«Оттого она осталась. Укко, этот бог верховный.
Чтоб на ней дать отдых птицам. Тот отец небесный, мощный.
Чтоб орел слетал к ней с неба». Совещанье держит в тучах,
^^^ И сказал орел небесный: В небесах совет правдивый.
«Хороша твоя забота. Вот с востока шлет он тучу,
Что березу ты не тронул, Тучу с севера другую.
Стройный ствол ее оставил. Гонит тучу от заката.
Чтобы птицы отдыхали. Посылает тучу с юга;
Чтоб я сам на ней садился». Бьет он тучи друг о друга,
И огонь орел доставил. Край о край их ударяет.
Высек он ударом пламя. Посылает дождь небесный.
Ветер с севера примчался Каплет мед из туч высоких,
И другой летит с востока; Чтоб колосья поднялися.
Обратил в золу он рощи, Чтоб хлеба там зашумели.
В темный дым леса густые. Затемнели там колосья.
Старый, верный Вяйнямёйнен Поднялись высоко стебли
Все шесть зерен вынимает. И з земли, из мягкой почвы
Семь семян берет рукою, Вяйнямёйнена трудами.
Взял из куньего мешочка. Вот проходит день ближайший,
Взял из лапки белки желтой, Две и три проходят ночи,
Летней шкурки горностая. Пробегает вся неделя.
Вот идет засеять землю. Вышел старый Вяйнямёйнен
Он идет рассыпать семя. Посмотреть на всходы в поле,
Говорит слова такие: Где пахал он, где он сеял.
«Вот я сею, рассеваю. Где он много потрудился:
Сею я творца рукою. Видит он ячмень прекрасный.
Всемогущего десницей. Шестигранные колосья.
Чтоб взошло на этом поле, Т р и узла на каждом стебле.
Чтоб росло на этой почве. Старый, верный Вяйнямёйнен
О ты, старица земная, Осмотрелся, оглянулся.
Мать полей, земли хозяйка! Вот весенняя кукушка
Дай ты почве силу роста, Видит стройную березу:
Дай покров из перегноя! «Для чего ж одна осталась
И земля без сил не будет. Здесь нетронутой береза?»
Не останется бесплодной, Молвил старый Вяйнямёйнен:
Если ей даруют милость «Для того одна осталась
Девы, дочери творенья. Здесь береза, чтоб расти ей.
Т ы вставай, земля, проснися, Чтобы ты здесь куковала.
Недра божьи, не дремлите! Т ы покличь на ней, кукушка,
И з себя пустите стебли. Пой, с песочной грудью птица,
Пусть поднимутся отростки! Пой, с серебряною грудью.
Выйдет тысяча колосьев. Пой ты, с грудью оловянной!
Сотня веток разрастется, Пой ты утром, пой ты на ночь,
Где вспахал я и посеял, Т ы кукуй в часы полудня.
Где я много потрудился! Чтоб поляны украшались.
О ты, Укко, бог верховный, Чтоб леса здесь красовались,
Укко, ты, отец небесный. Чтобы взморье богатело
Ты, кто правит туч грозою. И весь край был полон хлебом!»
РуНА ТРЕТЬЕ
Вяйнямёйнен постигает мудрость и становится знаменитым (1—20). — Ёукахайнен
идет состязаться с ним в знаниях ц, не победив, вызывает его биться на мечах: раз-
гневанный Вяйнямёйнен песней гонит его в болото (21—330). — Ёукахайнен» попав
в беду» обещает, наконец, выдать свою сестру замуж за Вяйнямёйнена, который,
смилостивившись, выпускает его из болота (331—476). — Огорченный Еукахайнен
уезжает домой и рассказывает матери о своих злоключениях (477—524). — Мать
радуется, узнав, что Вяйнямёйнен станет ее зятем, но дочь опечалилась и начинает
плакать (525—580).

Старый, верный Вяйнямёйнен 15 Далеко проникли вести.


Проводил покойно время Разнеслась молва далеко
В чащах Вяйнёлы зеленых, О могучем пенье старца,
Н а полянах Калевалы, О напевах богатырских,
Распевал свои он песни, И на юг проникли вести,
Песни мудрости великой. 20
И дошла молва на север.
День за днем все пел он песни В Похъёле жил Ёукахайнен,
И ночами распевал их, Тощий молодой лапландец.
Пел дела времен минувших, Как-то раз пошел он в гости,
10
Пел вещей происхожденье. Речи странные там слышит,
Что теперь ни малым детям, 25 Будто можно петь получше,
Н и героям непонятно: Песни лучшие составить
Ведь пришло лихое время, В чащах Вяйнёлы зеленых,
Недород, и хлеба нету. Н а полянах Калевалы,
31
Чем те песни, что певал он, По пути тому он ехал
У отца им научившись. Среди Вяйнёлы полянок.
Рассердился Еукахайнен: По дубравам Калевалы.
Зависть в сердце пробудили Еукахайнен юный, буйный.
Вяйнямёйнена напевы, Н а него наехал быстро;
Что его всех лучше песни. Зацепилися оглобли
К старой матери идет он, И гужи переплелися.
К предводительнице рода. Хомуты вдруг затрещали,
Говорит, что в путь собрался. И дуга с дугой столкнулась.
Отправляется в дорогу, Т у т они остановились
В села Вяйнёлы он едет, Стали оба, размышляя...
В пенье с Вяйнё состязаться. И з двух дуг сочилась влага,
Н о его не отпускают От оглобель пар поднялся.
Н и отец, ни мать старуха И промолвил Вяйнямёйнен:
В села Вяйнёлы поехать, « Т ы откуда это родом.
С Вяйнё в пенье состязаться: Что так скачешь безрассудно,
^^ «Нет, тебя там околдуют, Н е спросяся, наезжаешь?
Околдуют и оставят Т ы зачем разбил хомут мой
Голову твою в сугробе. И дугу из свежей ветки.
Эту руку на морозе, Т ы зачем сломал мне сани.
Чтоб рукой не смог ты двинуть, Изломал мои полозья?»
^^ И ногой ступить не смог бы». Молвил юный Еукахайнен,
Молвил юный Еукахайнен: Сам сказал слова такие:
«Мой отец во многом сведущ, «Молодой я Еукахайнен,
Мать намного больше знает, Н о теперь и ты скажи мне:
Н о всех больше сам я знаю. Т ы , дрянной, откуда родом.
Если я хочу поспорить И з какой семьи негодной?»
И с мужами состязаться, Старый, верный Вяйнямёйнен
Посрамлю певцов я пеньем Называет свое имя.
Чародеев зачарую; Говорит слова такие:
Так спою, что кто был первым, «Так т ы — ю н ы й Еукахайнен!
Тот певцом последним будет. Уступи-ка мне дорогу,
Я его обую в камень, ^^ Т ы годами помоложе».
Ноги в дерево одену, Молодой же Еукахайнен
Наложу на грудь каменьев, Говорит слова такие:
Н а спину дугу из камня. «Тут важна не наша старость.
Дам из камня рукавицы. Наша старость или юность!
Шлемом каменным покрою!» Кто стоит в познаньях выше.
Так, упрямый, он решает Больше мудрости имеет —
И берет коня в конюшне: Только тот займет дорогу,
И з ноздрей огонь пылает. А другой ему уступит.
Брызжут искры под копытом; Т а к ты — старый Вяйнямёйнен,
Он взнуздал коня лихого Вековечный песнопевец,—
И запряг в златые сани. Приготовимся же к пенью.
Сам уселся он на сани, Пропоем мы наши песни.
Сел удобно на сиденье М ы прослушаем друг друга
И коня кнутом ударил. И откроем состязанье!»
Бьет кнутом с жемчужной ручкой. Старый, верный Вяйнямёйнен
Лошадь добрая рванулась, Говорит слова такие:
Конь помчался по дороге. «Что ж, певец я безыскусный.
Вот уж дом родной далеко. Песнопевец неизвестный.
Скачет день, другой день скачет. Жизнь я прожил одиноко
Третий день он быстро мчится; По краям родного поля.
А когда прошел и третий. Посреди полян родимых,
Прибыл к Вяйнёлы полянам Слышал там одну кукушку.
И просторам Калевалы. Н о пусть будет, как кто хочет.
Старый, верный Вяйнямёйнен, Т ы дозволь себя послушать;
Вековечный прорицатель. Что ты знаешь больше прочих.
Был как раз на той дороге» Чем ты прочих превосходишь?»
32
Молвил юный Ёукахайнен: Стала ржавчина железом,
«Я всего так много знаю; Н а утесах медь родится.
Н о вот это знаю ясно Всех земель старей — болота;
И прекрасно понимаю: Ива — старше всех деревьев;
В крыше есть окно для дыма, Сосны — первые жилища;
А очаг внизу у печки. Камни — первая посуда».
Жить тюленю превосходно, Старый, верный Вяйнямёйнен
Хорошо морской собаке: Говорит слова такие:
Ловит он вблизи лососей «Может, что еще припомнишь.
И сигов он поглощает. Иль уж высказал всю глупость?»
Сиг живет на плоскодонье, Молвил юный Ёукахайнен:
А лосось — на ровном месте. «Нет, еще немного помню.
Класть икру умеет щука Помню древность я седую.
Средь зимы, средь бурь свирепых. Как вспахал тогда я море
Н о горбатый окунь робок — И вскопал морские глуби.
В омут осенью уходит, Выкопал я рыбам ямы.
А икру он мечет летом. Опустил я дно морское.
Берег плеском оглашая. Распростер я вширь озера,
Если ж ты не убедился. Горы выдвинул я кверху.
Т о еще я много знаю. Накидал большие скалы.
Рассказать могу, как пашут Я шестым был из могучих.
Северяне на оленях, Богатырь седьмой считался.
А южане на кобылах. Сотворил я эту землю.
З а Лапландией — быками. Заключил в границы воздух.
З н а ю я леса на Писе, Утвердил я столб воздушный,
Н а утесах Хорны сосны: Я направил ясный месяц.
Стройный лес растет на Писе, Солнце светлое поставил,
Стройные на Хорне сосны. Вширь Медведицу раздвинул
Страшных три есть водопада И рассыпал звезды в небе».
И озер огромных столько ж; Молвил старый Вяйнямёйнен:
Также три горы высоких «Лжешь ты свыше всякой меры!
Под небесным этим сводом: Никогда при том ты не был.
Хялляпюёря у Хяме, Как пахали волны моря,
^^ Катракоски у карелов, Как выкапывали глуби
Вуокса неукротима, ^^^ И как рыбам ямы рыли.
И м а т р а — непобедима». Дно у моря опускали.
Простирали вширь озера.
Молвил старый Вяйнямёйнен:
Выдвигали горы кверху
«Ум ребячий, бабья мудрость
И накидывали скалы.
Н е приличны бородатым
245 PJ не видали.
И женатому некстати.
Тот не видел и не слышал,
Т ы скажи вещей начало.
Кто тогда всю землю создал.
Глубину деяний вечных!»
Солнце светлое поставил.
Молвил юный Ёукахайнен,
Заключил в границы воздух.
Говорит слова такие:
Утвердил и столб воздушный
«Я вот знаю про синицу.
^^^ И построил свод небесный.
Что она породы птичьей; Кто направил ясный месяц.
И з породы змей — гадюка; Вширь Медведицу раздвинул
Ерш в воде — породы рыбьей; И рассыпал звезды в небе».
Размягчается железо, Молодой же Ёукахайнен
А земля перекисает; Говорит слова такие:
Кипятком обжечься можно. «Коль рассудок мой потерян.
Жар огня — весьма опасен. Так мечом его найду я!
Всех лекарств — вода старее; Ну-ка, старый Вяйнямёйнен,
^^^ Пена — средство в заклинаньях; Т ы , певец со ртом широким.
Первый чародей — создатель; Станем меряться мечами —
Бог — древнейший исцелитель. Поглядим, чей меч острее!»
И з горы вода явилась, Молвил старый Вяйнямёйнен:
А огонь упал к нам с неба. «Не страшат меня нисколько
Калевала 33
Н и мечи твои, ни мудрость, Облаком в высоком небе,
Н и оружие, ни хитрость. ^^^ А из пояса лапландца
Н о пусть будет, как кто хочет, З в е з д ы в небе запестрели.
И с тобой, с таким несчастным, Он поет — и Еукахайнен
Я мечей не стану мерить: По бедро ушел в болото
270 Y J J J — негодный и противный!» И до пояса в трясину,
Обозлился Еукахайнен, И до плеч в песок сыпучий.
Рот от гнева искривился. Вот тогда-то Еукахайнен
Головой трясет косматой. Мог своим умом постигнуть.
Говорит слова такие: Что пошел не той дорогой
«Кто мечи боится мерить, И предпринял путь напрасный
Осмотреть клинки боится, Состязаться в песнопеньях,
Я того моею песней С Вяйнямёйненом могучим.
Превращу в свиное рыло. Хочет он ногою двинуть —
Я таких людей презренных И поднять ноги не может;
По местам упрячу разным: Повернуть другую хочет —
Уложу в навозной куче Н о она обута в камень.
Иль заброшу в угол хлева!» Испытал тут Еукахайнен
Омрачился Вяйнямёйнен Сильный ужас, страх великий.
И разгневался ужасно. Увидал свое несчастье
Сам запел тогда он песню. И сказал слова такие:
Сам тогда он начал речи. ^^^ «О ты, мудрый Вяйнямёйнен,
Н е ребячьи песни пел он Вековечный прорицатель!
И не женскую забаву — Т ы верни слова святые
Пел геройские он песни. И возьми назад заклятья!
Н е поют их вовсе дети. Отпусти меня отсюда.
Мальчики наполовину. Дай свободу от несчастья!
Женихи лишь в третьей части: Принесу тебе я выкуп.
Ведь пришло лихое время. Дам я все, что пожелаешь!»
Недород, и хлеба нету. Молвил старый Вяйнямёйнен:
Начал мудрый Вяйнямёйнен. «Что ж ты дать мне обещаешь,
Всколыхнулися озера. Коль верну слова святые,
Горы медные дрожали, И назад возьму заклятья,
Камни твердые трещали. Отпущу тебя отсюда.
Со скалы скала свалилась, И з беды освобожу я ? »
Раздроблялися утесы. Молвил юный Еукахайнен:
Он запел, и разрослися «У меня два славных лука,
Н а дуге лапландца ветки. Пара луков превосходных.
Н а хомут насела ива. Бьет один со страшной силой,
Н а шлее ветвится верба. А другой стреляет метко.
Позолоченные сани Выбирай какой захочешь».
Стали тальником прибрежным; Молвил старый Вяйнямёйнен:
Кнут жемчужный обратился «Не хочу твоих я луков;
Камышом на побережье; Глупый ты: на что мне луки?
Конь лапландца белолобый У меня их дома столько.
Стал скалой у водопада. Что увешаны все стены,
Меч с златою рукоятью — Ими заняты все гвозди;
Яркой молнией на небе; Сами луки в лес уходят.
И з раскрашенного лука Без меня они стреляют».
Вышла радуга над морем; Он запел, и Еукахайнен
^^^ Стрелы легкие лапландца Погрузился в топь поглубже.
Ястребами полетели; ^^^ Молвил юный Еукахайнен:
Тупомордая собака «У меня две славных лодки,
Валуном огромным стала. Челноков чудесных пара;
Превращает старец шапку — И одна летит как птица,
Стала шапка длинной тучей; А другая грузы возит.
Рукавицы водяными Выбирай какую хочешь!»
Вдруг становятся цветами; Молвил старый Вяйнямёйнен:
Шерстяная куртка ходит «Не хочу твоих я лодок.
34
Челноков твоих не нужно! Внов1ь запел, и Еукахайнен
У меня их дома стольт^о, Погрузился в топи глубже.
Что весь берег ими занят, Наконец уж Еукахайнен
Все заливы ими полны, И совсем перепугался:
И одни по ветру ходят, О н до рта ушел в трясину,
А другие против ветра». С бородой ушел в болото,
Вновь запел, и Еукахайнен В рот набился мох с землею,
Погрузился в топи глубже. А в зубах кусты завязли.
Молвил юный Еукахайнен: Молвил юный Еукахайнен:
«Два коня в моей конюшне, ^^^ «О ты, мудрый Вяйнямёйнен!
Жеребцов прекрасных пара; Вековечный прорицатель!
И один летит как ветер, Вороти назад заклятье,
^^^ А другой силен в запряжке. Жизнь оставь мне дорогую,
Выбирай какого хочешь». Отпусти меня отсюда!
Молвил старый Вяйнямёйнен: ^^^ Затянула топь мне ноги.
«Мне коней твоих не нужно. От песку глазам уж больно!
Жеребцов твоих хваленых; Если ты возьмешь заклятье,
У меня их дома столько. З л о й свой заговор воротишь,
Что стоят при каждых яслях Дам сестру тебе я Айно,
И стоят во всяком стойле Дочку матери любимой.
На хребтах с водою чистой. Пусть метет твое жилище,
На крестцах с пудами жира». В чистоте полы содержит.
Вновь запел,'и Еукахайнен Будет кадки мыть и парить,
Погрузился в топь поглубже. Будет мыть твою одежду,
Молвил юный Еукахайнен: Ткать златые одеяла,
«О ты, старый Вяйнямёйнен! Печь медовые лепешки».
Поверни слова святые Старый, верный Вяйнямёйнен
И возьми назад заклятья! Просиял, развеселился.
Шапку золота доставлю. Рад он был, что Еукахайнен
Серебром насыплю шапку. В жены даст сестру родную.
Их с войны принес отец мой, Н а скале, веселый, сел он,
С поля битвы их доставил». Сел на камень и распелся;
^^^ Молвил старый Вяйнямёйнен: Спел немного, спел еще раз,
«В серебре я не нуждаюсь. В третий раз пропел немного —
Твое золото на что мне! Повернул слова святые.
У меня его довольно. Взял назад свои заклятья.
Кладовые им набиты, Вышел юный Еукахайнен:
^^^ Сундуки набиты ими: И з болота тащит шею.
Золото — луны ровесник. Тащит бороду из топи;
Серебро — ровесник солнцу». Вновь конем скала предстала,
Вновь запел, и Еукахайнен Сани вновь из веток вышли.
Погрузился в топи глубже. Стал камыш кнутом, как прежде.
^^^ Молвил юный Еукахайнен: О н спешит усесться в сани;
«О ты, старый Вяйнямёйнен! Опустился на сиденье,
Отпусти меня отсюда. ^^^ Уезжает с тяжким сердцем.
Дай свободу от несчастья! Грустный едет он оттуда,
Весь мой хлеб тебе отдам я. К милой матери он едет.
Все поля я обещаю, Он к родителям стремится.
Чтобы голову спасти мне. Он помчался с страшным шумом,
От беды себя избавить!» ^^^ К дому бешено подъехал;
Молвил старый Вяйнямёйнен: Об овин сломал он сани
«Мне полей твоих не нужно, И оглобли о ворота.
^^^ В хлебе вовсе не нуждаюсь! Мать не знает, что подумать,
У меня его обилье. А отец промолвил слово:
Где ни глянешь, там и поле ^^^ «Глупо сделал, что сломал ты
И скирды стоят повсюду. Эти сани и оглобли!
А мои поля получше. Что ты едешь как безумный.
Мне скирды мои милее». Словно бешеный примчался?»
35
и заплакал Ёукахайнен. Н а крыльце сидит, рыдая;
Плачет горькими слезами, Плачет жалобно от горя.
Головой поник уныло, О т сердечной злой печали.
Шапка на сторону сбилась. Говорить тут мать ей стала:
Губы сжать!, побледнели. «Что ты плачешь, дочка Айно?
Нос повесил он печально. ^^^ У тебя жених могучий;
Мать узнать, в чем дело, хочет. К мужу сильному идешь ты.
Хочет дело поразведать: Чтоб сидеть там под окошком
«Ты о чем, сыночек, плачешь. У забора тараторить».
Чем, мой первенец, расстроен. Дочь на это молвит слово:
Губы сжаты, побледнели, «О ты, мать моя родная!
Нос повесил ты печально?» Есть о чем, родная, плакать:
Молвил юный Еукахайнен: Жаль мне кос моих прекрасных
«Ох ты, мать моя родная! И кудрей головки юной.
Ведь со мной беда случилась. Жаль волос девичьих, мягких,
Ведь со мной несчастье было. 555 так рано их закроют,
Не без повода я плачу. С этих лет мне их завяжут.
Есть причина для печали! И всю жизнь жалеть я буду
Век свой слез не осушу я. Это солнце дорогое,
Буду жизнь вести в печали: Этот месяц ясный, тихий,
Ведь сестрицу дорогую. Этот синий свод небесный.
Дочь твою родную, Айно, Если мне их бросить надо.
Вяйнямёйнену я отдал. Если надо мне забыть их,—
Чтоб певцу была женою. Братца — у станка с работой,
Старцу слабому опорой, Под окном — отца родного».
В доме хилому защитой». Мать же дочери сказала.
Мать захлопала в ладоши Молодой старуха молвит:
И всплеснула тут руками; «Брось ты, глупая, печали,
Говорит слова такие: Горемычная, — стенанье!
«Ты не плачь, мой сын родимый, Плачешь ты без основанья
Нет тебе причины плакать. 570 тоскуешь без причины.
Нет причины для печали. Божье солнце дорогое
Я жила надеждой этой. Озаряет всюду землю.
Много лет я ожидала. Н е одно отца окошко,
Чтоб герой могучий этот. Н е одну скамейку брата.
Песнопевец Вяйнямёйнен, Есть повсюду много ягод,
Стал моим желанным зятем. Н а полянах — земляники.
Мужем дочери родимой». А х ты, доченька! Т ы можешь
Слышит то младая Айно, Там набрать их, а не только
Плачет горькими слезами. По лесам отца родного,
Плачет день, другой день плачет. Н а полях родного брата».
ттт

рунл ЧЕТВЕРТАЛ
Вяйнямейнен встречает сестру Еукахайнена в лесу и просит се стать его женой
(1—30). — Девица в слезах бежит домой и рассказывает об этом своей матери
(31—116). — Мать запрещает ей печалиться, велит радоваться и нарядно одеться
(117—188). — Девушка продолжает плакать и говорит, что не хочет идти замуж
за старика (189—254). — Опечаленная, она уходит в лес, заблудилась и попадает
на безлюдный берег моря, хочет выкупаться в море и тонет (255—370). — Мать дни
и ночи оплакивает свою утонувшую дочь (371—518).

15 «Не носи ты для другого.


Айно, дева молодая,
Еукахайнена сестрица, Д л я меня носи, девица,
В лес пошла нарезать веток, Ожерелье из жемчужин,
В роще веников наделать. Н а груди носи ты крестик.
Для отца связала веник. Д л я меня плети ты косы,
20
Веник матери связала. Перевязывай их лентой!»
Наконец и третий веник Так ответила девица:
Крепышу связала братцу. «Ни о ком не помышляя.
И идет, спеша из лесу, Н а груди ношу я крестик,
10
Прямо к дому меж ольхами. В волосах ношу я ленту.
25
Вот подходит Вяйнямёйнен. Не ищу привозных платьев,
Он девицу в роще видит Белых хлебов мне не нужно;
На траве в нарядном платье. Я ношу простое платье.
Говорит слова такие: Ем я черную краюшку;
37
я сижу в отцовском доме. Веник батюшке связала.
Вместе с матушкой родимой». Д л я тебя связала веник.
Наконец и третий веник
Вот с груди бросает крестик, Крепышу связала братцу.
С пальцев кольца золотые, Уж домой идти хотела.
С шеи жемчуг побросала, Ш л а поспешно по дубраве,
Ленту красную швырнула, И сказал мне так Осмойнен,
^^ Чтоб земля их погубила, Калевайнен так промолвил:
Чтобы лес себе забрал их, «Не носи ты для другого,
И в слезах пошла дорогой, Д л я меня носи, девица.
С горьким плачем в дом отцовский. Ожерелье из жемчужин.
У окна отец работал, Н а груди носи ты крестик,
^ Вырезал он топорище: Д л я меня плети ты косы.
«Что ты, дочь-бедняжка, плачешь, Перевязывай их лентой!»
Что, девица молодая?» Я с груди швырнула крестик,
«Есть, отец, причина плакать, С шеи жемчуг побросала.
Есть для слез и для рыданья; Синий шелковый налобник,
Вот причина, что я плачу. Ленту красную швырнула.
Что я плачу и рыдаю: Чтоб земля их погубила,
Потеряла с шеи крестик,
Чтобы лес себе забрал их.
С пояска мои застежки;
А сама ему сказала:
Был серебряный мой крестик,
«Ни о ком не помышляя.
Были медные застежки».
Н а груди ношу я крестик,
У калитки брат работал.
В волосах ношу я ленту.
Вырезал дугу искусно:
Н е ищу привозных платьев.
«Что, сестрица, горько плачешь.
Белых хлебов мне не нужно;
Что, девица молодая?»
Я ношу простое платье,
«Есть причина, братец, плакать.
Ем я черную краюшку;
Есть для слез и для рыданья;
^^^ Я сижу в отцовском доме.
Вот причина, что я плачу,
Вместе с матушкой родимой».
Я и плачу и рыдаю:
Мать девице отвечает.
Потеряла кольца с пальцев,
Молодой старуха молвит:
С шеи жемчуг драгоценный;
«Перестань ты, дочка, плакать,
Золотые были кольца,
Не горюй, моя родная!
Серебрист на шее жемчуг».
Целый год ты кушай масло:
Вот сестра сидит у двери,
Т ы тогда красивей станешь;
Ткет из золота здесь пояс:
Н а другой ты ешь свинину,
«Что, сестрица, горько плачешь.
Что, девица молодая?» И еще статнее будешь;
«Есть, сестра, причина плакать. ^^^ А на третий — хлеб молочный,
Есть для слез и для рыданья; И красавицею станешь.
Вот причина, что я плачу Н а горе есть кладовая:
И горюю, что пропали Там в прекрасном помещенье
И подвески золотые, К сундуку сундук поставлен
И серебряный кокошник. И шкатулка на шкатулку.
Синий шелковый налобник. Т ы открой сундук там лучший,
Лента красная из шелка». И найдешь под пестрой крышкой
В кладовой, у самой двери, Золотых шесть подпоясок.
Мать снимала ложкой сливки: Семь прекрасных синих платьев.
«Что ты, дочь-бедняжка, плачешь? Мне дочь Месяца ткала их.
Что, девица молодая?» Солнца дочь их мне нашила.
«О ты, мать моя родная! В годы юности прошедшей,
Т ы меня, дитя, кормила! В молодых летах, бывало,
Плачу, матушка, от скорби Я в лесу рвала малину.
И, несчастная, горюю. Там однажды увидала
Вот причина, что я плачу Дочку Месяца за станом.
И пришла домой, рыдая: Дочку Солнышка за прялкой
В лес пошла я резать ветки, Н а краю поляны ровной,
В роще веников наделать. Н а опушке синей рощи.
38
^^^ Подошла я боязливо, Что такое мысль печальных,
Подле них я тихо стала, Помышленья бедной утки?
205
Начала просить смиренно; Ведь не то ли мысль печальных,
Т а к я девам говорила: Помышленья бедной утки.
«Девы Месяца и Солнца! Что весенний снег в овражке.
Дайте мне сребра и злата. Что вода в колодце темном.
Дайте девочке бедняжке. Ах! как часто мысль девицы,
210 Дума девушки несчастной.
Дайте бедному ребенку!»
Серебра дала дочь Солнца, Боязливо полем ходит.
А дочь Месяца мне злата. Пробирается лесочком,
^^^ Золотой кокошник вышел По траве ползет тихонько.
И серебряный налобник. По кустам, по мхам засохшим!
215
Дума та смолы чернее.
Как цветок домой пришла я,
Дума та угля темнее.
В дом отца вошла веселой.
Мне б гораздо лучше было,
День, другой я их носила,
Если б я не родилася.
^^^ А на третий поснимала;
Если б я не подрастала.
Золотой сняла кокошник 220
Не видала бы на свете
И серебряный налобник,
Дней печали и несчастья.
Унесла на горку в домик.
Если б я жила немного;
Спрятала под крышку в ящик;
Н а шестую ночь скончалась.
Там лежат они доселе,
Н а восьмую умерла бы;
Я их больше не видала. 225
Мне б тогда не много нужно:
Т ы надень из шелку ленты Чуть холстины на рубашку
И из золота налобник. Д а под дерном уголочек.
Т ы надень блестящий жемчуг, Мать поплакала б немножко,
Золотой на шею крестик, А отец еще поменьше,
Полотняную сорочку. 230
Брат совсем не стал бы плакать».
Шерстяное вынь ты платье День, другой девица плачет.
И з тончайшей мягкой шерсти. Мать опять ее спросила:
Пояс шелковый наденешь, «Ты о чем, девица, плачешь.
^^^ Там возьмешь чулки из шелку. Дочка бедная, горюешь?»
Башмаки из тонкой кожи. 235
«Оттого, бедняжка, плачу.
Заплети получше косы. Горевать всю жизнь я буду.
Лентой шелковой свяжи их; Что меня ты обещала.
Не забудь на пальцы колъца. Отдала ты дочь родную
Золотые вынь запястья! Старику тому утехой.
Вот тогда домой придешь ты, 240
Быть для старого защитой.
В кладовой принарядившись, Быть для дряхлого опорой
И родителям на радость, Д а в избе его охраной.
И родным всем на утеху. Лучше б дочь ты обещала
Как цветочек, ты пройдешься. В глубину морей холодных,
Как малинка, по дорожке, 245 Чтоб сигам была сестрицей
Станешь ты стройней, чем прежде, И подругой быстрым рыбам,
И красивей несравненно». Лучше мне там в море плавать.
Т а к ей матушка сказала. Проживать в волнах глубоких,
Так промолвила девице. В море быть сигам сестрою
Н о она словам не внемлет, 290 И подругой быстрым рыбам.
И речей она не слышит. Чем быть старому защитой.
Вышла быстрыми шагами. Старцу слабому подмогой;
По двору идет, рыдает, Он о свой чулок споткнется.
^^^ Говорит слова такие Упадет, чрез сук шагнувши».
И такие речи молвит: 255 Вот идет она к постройке
«Что такое мысль блаженных. И проходит в кладовую;
Помышления счастливых? Т а м открыла лучший ящик
Ведь не то ли мысль блаженных, И нашла под пестрой крышкой
Помышления счастливых. Золотых шесть подпоясок.
260
Что вода при колыханье. Синих семь прекрасных платьев.
Что волна воды в ведерке. Одевается богато.
39
Выбирает, что получше: На растрескавшемся камне,
И подвески золотые, Н а скале, блестевшей в море,
И серебряный кокошник. Как упал вдруг в воду камень.
Синий выбрала налобник, Т а скала на дно морское,
Ленту красную на косу. ^^^ А с тем камнем и девица,
Так пошла она оттуда С той огромной глыбой Айно.
По лугам и по полянам, Т а к та курочка упала.
По болотам и равнинам. Т а к погибла та бедняжка
По лесам прошла дремучим. И сказала, умирая,
А сама поет тихонько. С белым светом расставаясь:
Проходя, она запела: «К морю я пошла купаться,
«Тяжелы мои печали, Н а волне морской качаться.
И тоска на бедном сердце. Вот я, курочка, упала.
^^^ Пусть тоска сильнее будет. Птичка бедная, погибла.
Тяжелей печали станут, Никогда, отец мой милый.
Как скончаюсь я, бедняжка, Никогда в теченье жизни
Так с мучением покончу, Н е лови в волнах здесь рыбы
С этой тягостной печалью. Н а пространстве вод широких!
Бесконечной, горькой скорбью! Я пошла на берег мыться,
Да, теперь настало время ^^^ К морю я пошла купаться:
Навсегда с землей проститься, Вот я, курочка, упала.
В Маналу пора сойти мне, Птичка бедная, погибла.
В Туонелу пора спуститься. Никогда ты, мать родная.
Обо мне отец не плачет, Никогда в теченье жизни
Мать родная не жалеет, Н е бери воды в заливе.
У сестры лицо не мокро, Чтоб месить для хлеба тесто!
И глаза у брата сухи.
Я пошла на берег мыться,
Хоть уж в воду я спускаюсь,
К морю я пошла купаться:
В море к рыбам направляюсь,
Вот я, курочка, упала,
В глубину пучины темной,
^^ Птичка бедная, погибла.
В тину, смешанную с илом».
Никогда, мой брат любимый,
День она идет, другой день,
Никогда в теченье жизни
Наконец, уже на третий
Не пои коня ты в море
^^^ Достигает края моря.
Н а песчаном этом месте!
Берегов, травой поросших.
Я пошла на берег мыться,
Начинало уж смеркаться.
К морю я пошла купаться;
Небо темным становилось.
Вот я, курочка, упала.
Там проплакала весь вечер
Птичка бедная, погибла.
И всю ночь протосковала.
Никогда, моя сестрица.
Н а прибрежном сидя камне
У широкого залива; Никогда в теченье жизни
Дождалась она рассвета. Т ы не мой лицо здесь в море,
Поглядела: там три девы Н е мочи водою здешней.
По волнам морским стремятся. Ведь все волны в этом море —
Айно легким, тихим шагом Только кровь из жил девицы;
Хочет к ним идти четвертой. Ведь все рыбы в этом море —
Подойти к ним пятой веткой. Тело девушки погибшей;
Быстро сбросила рубашку. Здесь по берегу кустарник —
Н а осину скинув платье Это косточки девицы;
И чулки свои на землю. А прибрежные здесь травы
Башмаки свои на камень. И з моих волос все будут».
Н а песок свой крупный жемчуг. Так та девушка скончалась.
Н а прибрежный камень кольца. Т а к та курочка исчезла...
Там надтреснутый утес был, Кто бы взялся молвить слово,
Он блестел в далеком море; Кто бы взялся весть доставить
И к нему плывет девица, ^^^ В дом красавицы прекрасный,
Д о скалы доплыть стремится. Н а родимый двор девицы?
Н о едва туда ступила. Не медведь то слово скажет
Отдохнуть присесть хотела И возьмется весть доставить!
40
Он доставить весть не может: Горько, горько зарыдала,
На коров он нападает. Говорит слова такие:
Кто бы взялся молвить слово, «Матери! Вы не качайте
Кто бы взялся весть доставить ^^^ Никогда в теченье жизни
В дом красавицы прекрасный, В колыбели ваших дочек.
На родимый двор девицы? Н е воспитывайте деток,
^^ И не волк то слово скажет Чтоб насильно выдать замуж.
И возьмется весть доставить! Как, бедняжка, я качала
Он доставить весть не может: ^^^ В колыбели мою дочку.
Н а овец он нападает. Дорогого мне цыпленка!»
Кто бы взялся молвить слово. Мать заплакала, а слезы.
^^^ Кто бы взялся весть доставить Слезы горькие сбегают
В дом красавицы прекрасный. И з очей старухи синих
Н а родимый двор девицы? Н а страдальческие щеки.
Не лиса то слово скажет Слезы льются, слезы каплюТг
И возьмется весть доставить! Слезы горькие стремятся
^^^ Весть лиса подать не может: От щеки ее опавшей
Лишь гусей подстерегает. Д о груди, дышавшей тяжко.
Кто бы взялся молвить слово, ^^^ Слезы льются, слезы каплют.
Кто бы взялся весть доставить Слезы горькие стремятся
В дом красавицы прекрасный, О т груди, дышавшей тяжко.
^^^ На родимый двор девицы? Н а подол нарядный платья.
Это заяц слово молвит Слезы льются, слезы каплют.
И возьмется весть доставить! Слезы горькие стремятся
З а я ц так и отвечает: От краев нарядных платья
«Да, за храбрым речь не станет». Н а чулок с прошивкой красной.
Вот бежит, несется заяц. Слезы льются, слезы каплют,
Поспешает длинноухий. Слезы горькие стремятся
Скоро скачет кривоногий. 465 Q^ чулка с прошивкой красной
Быстро мчится косоротый Н а башмак, что вышит златом.
К дому славному девицы. Слезы льются, слезы каплют.
Ко двору ее родному. Слезы горькие стремятся
Подбежал он быстро к бане, С башмака, что вышит златом.
У порога приютился. Прямо под ноги старухи.
А в той бане все девицы, Слезы в землю — ей на благо,
И в руке у каждой веник: В воду — и воде на благо.
«Что, косой, в котел собрался? Как стекли они на землю.
Лупоглазый, не попался ль Т р и ручья образовали;
Т ы хозяину на ужин, Потекли тремя реками
А хозяюшке на завтрак. Слез печали материнской.
Милой дочке на закуску. И з очей они бежали,
На обед хороший сыну?» От висков они стремились.
Н о ответил заяц девам. Н а реке такой, на каждой,
Молвил громко пучеглазый: ^^^ Водопады огневые,
«Пусть сюда приходит Лемпо, А средь пены водопадов
Пусть себе в котле варится! Т р и скалы там поднялися;
^^^ Я пришел, чтоб вам поведать. Н а верху скалы на каждой
Чтоб сказать такое слово: Золотой поднялся холмик;
Ведь красавица погибла Н а верху холма на каждом
С оловянным украшеньем Вырастало по березке;
И с серебряной застежкой, Н а березках тех сидели
^^^ С пояском, обшитым медью. Золотые три кукушки.
Погрузилась в волны моря, Все три вместе куковали:
В глубину морей обширных. Т а : «любовь! любовь!» кукует.
Чтоб сигам там быть сестрою Т а : «жених! жених!» покличет,
И подругой быстрым рыбам». Третья кличет: «радость! радость!»
Мать тогда по милой дочке. Что «любовь! любовь!» кукует.
По исчезнувшей девице Т а к три месяца все кличет
41
495 «Мать несчастная! не слушай
Той девице, что погибла
Без любви в волнах глубоких. Слишком долго клич кукушки.
Что «жених! жених!» кукует, Как раздастся клич кукушки,
510 Сердце горестно забьется.
Т а шесть месяцев все кличет
Жениху тому, который Н а глаза выходят слезы.
500 В одиночестве остался. По щекам вода струится.
А что кличет: «радость, радость!» Как горох, бегут те капли.
Т а всю жизнь кукушка кличет. Как бобы, идут большие;
515
Кличет матери несчастной, Становлюсь на локоть старше.
Что все дни в слезах проводит, Делаюсь на четверть ниже.
505 И сказала мать сквозь слезы. Тело все мое трепещет,
Услыхавши клич кукушки: Лишь услышу клич кукушки».
РуНА иЯТКЯ
Вяйнямёйнен идет к морю, чтобы поймать сестру Ёукахайнена» и ловит ее, превра-
тившуюся в рыбку, на удочку (1—58). — Он пытается разрезать ее на куски, но
рыба выскользает из рук в море и объясняет, кто она такая (59—133). — Напрасно
старается Вяйнямёйнен словами и сетями поймать рыбу снова (134—163). — Огор-
ченный, возвращается он домой и получает от своей матери совет идти свататься
за дочь Похъёлы (164—241).

Вот домой доходят вести^ Говорит слова такие:


Вот дошел рассказ печальный «Спящий Унтамо, скажи мне,
О погибели девицы, Сны свои открой, ленивец:
О кончине юной девы. Где живут родные Ахто,
Старый, верный Вяйнямёйнен, 20 Девы Велламо таятся»?
Все узнавши, стал унылым, Спящий Унтамо ответил.
Плакал вечер, плакал утро, Сны свои открыл ленивец:
Ночи целые проплакал «Вот родные где у Ахто,
О красавице погибшей, Девы Велламо таятся:
10 О девице утонувшей 25 Н а мысочке, скрытом мглою.
В волнах вод широкошумных, Н а туманном островочке,
В темноте морей глубоких. В темноте морей глубоких,
Вот со вздохами, с заботой, В тине илистой и черной.
Он пошел с тяжелым сердцем Т а м живут родные Ахто,
15 К морю синему на берег, 30
Девы Велламо таятся,
43
Там сидят в каморке узкой Подняла из волн головку.
Посреди избушки тесной, Правым боком показалась
Под скалою полосатой Н а волне морской, на пятой,
И под выступом утеса». При шестом станке у сети.
^^ Вышел старый Вяйнямёйнен, Правой ручкой потянулась
Стал на лодочную пристань. И сверкнула левой ножкой
Взял он удочку тихонько. ^^ Н а седьмой полоске моря.
Осмотрел он тихо лески. Н а валу зыбей девятом.
Положил в мешок крючочки Говорит слова такие
И уду в карман запрятал. И такие речи молвит:
Вот грести он сильно начал. «Ой ты, старый Вяйнямёйнен!
Лодку к острову направил. Не затем я вышла в море
Н а мысок туманный вышел, Чтоб меня, как семгу, резал.
Мглою скрытый островочек. Чтоб распластывал, как рыбку,
Приготовился к уженью И з меня готовил завтрак,
Леску длинную расправил. Закусил пораньше мною.
Повернул уду рукою. Н а обед себе сготовил
Вот крючок закинул в воду, И оставил часть на ужин».
Стал удить, таща за леску: Молвил старый Вяйнямёйнен:
Медь удилища дрожала. «Так зачем ты вышла в море?».-
Серебро шуршало в леске «Для того я вышла в море.
И в шнурке шумело злато. Чтобы курочкой спокойной
Рассветать на небе стало. Н а руках твоих садиться.
Зорька утренняя вышла, Быть всю жизнь твоей женою,
^^ З а крючок схватилась рыбка. Чтоб тебе постель готовить,
З а крючок железный — семга. Н а постель взбивать подушку,
Тащит он ту семгу в лодку ^^^^ Убирать твое жилище.
И на дно кладет тихонько. Подметать полы в покоях;
Пристально глядит на рыбку, Чтоб дрова носить в избушку,
Говорит слова такие: Раздувать большое пламя.
«Удивительная рыбка! Печь тебе большие хлебы
Д а медовые лепешки.
Никогда таких не видел.
Подносить и кружку пива.
Сиг столь гладким не бывает.
Угощать тебя чем хочешь.
Н е пестреет так пеструшка,
Я совсем не семга моря
Щука — та не столь седая.
И не окунь вод глубоких:
Чешуи у самки меньше,
^^^ Я девица молодая,
У самца ж ее побольше.
Еукахайнена сестрица;
Девушки повязки носят,
Т ы меня искал так долго
А русалки носят пояс,
И желал в теченье жизни.
А у курочки есть уши;
Ох, старик ты неумелый,
Эта ж рыба — точно семга, Вяйнямёйнен безрассудный!
Точно окунь вод глубоких». Н е сумел меня поймать ты.
Был на поясе у старца Деву Велламо, русалку.
Н о ж в серебряной оправе. Дочь единственную Ахто».
Н о ж он с пояса снимает. Молвил старый Вяйнямёйнен,
Вынул нож из светлых ножен. ^^^ Молвил грустный и унылый:
Распластать он хочет рыбку «Еукахайнена сестра ты?
И разрезать эту семгу. О, вернись ко мне скорее!»
И з нее чтоб сделать завтрак. Н е придет она обратно
Закусить пораньше ею. Никогда в теченье жизни.
Н а обед себе сготовить ^^^ Быстро в волны погрузилась.
И оставить часть на ужин. Сразу в море опустилась
Вот пластать он хочет рыбку Вниз, к каменьям полосатым
И брюшко пороть ей начал: И к расщелинам гранитным.
Вдруг из рук скользнула семга, Старый, верный Вяйнямёйнен
В море бросилася рыбка, ^^^ Поразмыслил и подумал:
С края лодки красноватой, Как же быть и что же делать?
И з ладьи широкой Вяйнё. Потащил свои он сети
44
И з конца в конец чрез волны; Говорил слова такие:
Через бухты, чрез заливы, «Пели некогда кукушки.
495
По воде спокойной тащит. Мне кукушки пели радость,
Тащит чрез лососьи рифы. Рано утром, поздно на ночь,
Через Вяйнёлы потоки. И один раз в час полудня.
Через рифы Калевалы, Что ж испортило их голос.
По бездонным черным безднам. Как погиб напев чудесный?
155 Грустью голос их надорван,
Беспросветным глубям моря,
Ёуколы прозрачным рекам, Унесло его унынье.
Чрез лапландские заливы. Н е слыхать его призыва,
Много всяких рыб поймал он; И, когда заходит солнце.
Н о из рыб, живущих в море. Нет вечерней мне отрады;
160 Не слыхать кукушки утром.
Не поймал он милой рыбки.
Той, о ком он только думал. Н е могу совсем понять я,
Что у Велламо русалкой, Как мне быть и что мне делать?
Что у Ахто всех прекрасней. Как прожить мне в этом мире.
Тут-то старый Вяйнямёйнен Как скитаться в здешнем крае?
165
Головой поник печально. Если б мать в живых осталась.
Шапка на сторону сбилась; Н а земле жила б родная.
Сам сказал слова такие: Мне тогда б она сказала,
«О я, глупый и безумный! 215 q^Q теперь с собой мне делать.
Человек я без рассудка! Чтоб печали не поддаться,
170
Был мне дан и ум здоровый, Н е погибнуть от унынья
И рассудок был дарован, В эти дни мои плохие,
И отзывчивое сердце. Время горести жестокой!»
Прежде я имел все это, Мать в могиле пробудилась,
А теперь уж все исчезло И з воды в ответ сказала:
17П В хилой старости печальной «Мать твоя не умирала.
И в упадке сил бывалых; Т а к же бодрствует родная,
Мой рассудок точно умер. И тебе ответит ясно.
Прозорливость отлетела. Что теперь ты должен делать,
Стал я вовсе бестолковым. Чтоб печали не поддаться.
180
Ту, к которой я стремился Н е погибнуть от унынья
И искал в теченье жизни. В эти дни твои плохие.
Т у у Велламо русалку, Время горести жестокой:
Дочь волны широкошумной. 2^° В Похъёле девиц немало!
Чтоб иметь подругой жизни Есть там девушки получше.
185
Н а всю жизнь моей супругой, — Вдвое лучше и красивей,
В море удочкой поймал я В пять и в шесть раз веселее
И втащил на лодку быстро: Этих Еуколы бездельниц,
Н о ее не удержал я. 2^^ Этих медленных лапландок.
Н е принес в мое жилище, Там, мой сын, возьми жену ты,
190
Упустил обратно в море, Похъёлы красотку деву.
В глуби темные морские!» Ту, что обликом прелестна,
И пошел он по дороге. Ту, что стан имеет стройный,
Озабоченно вздыхая. 2^° У которой ноги быстры,
Шел домой прямой дорогой, У которой гибко тело».
РуНА ШЕСТАЯ
Ёукахайнен затаил злобу на Вяйнямёйнена и подстерегает его по дороге в Похъёлу
(1—78). — Он видит, как Вяйнямёйнен верхом на лошади переправляется через реку,
и стреляет в него из лука, но попадает в лошадь (79—182), — Вяйнямёйнен падает
в воду; сильный ветер уносит его в открытое море, и Ёукахайнен торжествует, думая,
что Вяйнямёйнен поет свою последнюю песню (183—234).

Старый, верный Вяйнямёйнен Н а коне он быстро скачет


Приготовился к отъезду От родной земли все дальше,
В те холодные селенья, По хребту морскому едет.
20
В Похъёлу, в страну тумана. По равнине вод открытых.
Мастью конь его похож был У коня копыта сухи.
Н а горох иль на солому. Н а ногах не видно влаги.
Н а коня надел уздечку, Молодой же Ёукахайнен,
Недоуздок он накинул, Юноша дрянной лапландский.
25
Н а спине коня уселся Д о сих пор был все озлоблен.
10 Уж давно питал он зависть
И от дома отъезжает.
Гонит сильно по дороге. К Вяйнямёйнену седому,
Проезжает путь поспешно К вещим старца песнопеньям.
Н а коне, что на солому Лук он огненный устроил.
30 Выгиб сделал в украшеньях;
Иль горох походит мастью.
15 Полем Вяйнёлы несется, Лук он сделал из железа.
По полянам Калевалы, Выгиб он отлил из меди,
46
Золотом его украсил. В Пиментолу направлялся,
Серебра туда прибавил. Н а коне, что на солому
^^ Где же он возьмет веревку. И л ь горох похож был мастью.
95
Где он тетиву разьпцет? Лук схватил тут Еукахайнен,
Жилы лося взял у Хийси, Юноша дрянной лапландский,
Взял он нитки льна у Лемпо. Он схватил, пылая гневом,
Вот готов был выгиб лука, И направил лук прекрасный
И концы его готовы. Вяйнямёйнену на гибель.
Был тот лук на вид прекрасен. Чтобы моря друг скончался.
Должен был немало стоить, Мать его тогда спросила.
Наверху конек поставлен. Седовласая старушка:
По бокам бежит жеребчик. «Для кого ты лук устроил.
Медвежонок спит на сгибе. Обложил его железом?»
Н а зарубке дремлет зайчик. Так ответил Еукахайнен
Он вырезывает стрелы, И сказал слова такие:
Т р и ж д ы стрелы оперяет. «Вот зачем я лук устроил.
И з железа точит стержень. Обложил его железом:
И з смолистых веток — кончик. Вяйнямёйнену на гибель.
Стрелы вырезал искусно — Чтобы моря друг скончался;
И тогда их оперяет Вяйнямёйнена сражу я.
Тонким перышком касатки. Песнопевца Калевалы,
Воробьиными крылами. В сердце самое и в печень
Закалил он эти стрелы, И в лопатку я ударю».
А потом концы намазал Н о стрелять не позволяет,
Ядовитым черным соком. Запрещает мать старушка:
Что нашел в крови змеиной. «Вяйнямёйнена не трогай.
Т а к готовы были стрелы. Песнопевца Калевалы.
Натянул свой лук упругий, Рода славного тот Вяйнё,
Вяйнямёйнена все ждал он, Мне по шурину племянник.
Все стерег он друга моря. Вяйнямёйнена застрелишь.
Утром, вечером сидит он. Песнопевца Калевалы, —
Стережет и в час полудня. Вмиг исчезнет в мире радость,
Вяйнямёйнена все ждет он, Н а земле погибнет песня;
Ждет без устали неделю. Здесь на свете лучше радость.
Поджидает под окошком, Н а земле приятней песня.
Стережет в углу забора. Чем в полях подземных, темных,
Слушает в конце дороги В мрачном Туонелы жилище!»
И высматривает в поле; Все же юный Еукахайнен
З а спиной колчан повешен, ^^ Призадумался немного.
А в руках тот лук прекрасный. Н а минуту он сдержался:
Вот стеречь он дальше вышел, Бить одна рука велела,
От другого дома смотрит: Бить нещадно заставляла,
^^ С края огненного мыса, А противилась другая.
От излучины залива, Говорит слова такие
С водопада огневого. И такие молвит речи:
От святой реки кипящей. «Пусть погибнет в мире радость,
Наконец, однажды утром. Пусть исчезнут в мире песни, —
Он свои направил взоры Я стреляю без раздумья,
И на север, и на запад. Я стреляю без боязни».
Повернул лицо он к солнцу — Лук свой огненный направил.
Что-то черное заметил. Н а колене левом держит
Что-то синее на море: В медь обитое оружье:
«То не облако ль с востока, Стал на правое колено.
Не заря ли ранним утром?» Взял стрелу он из колчана.
Т о не облако с востока. Оперенную он вынул;
Не заря то ранним утром — Выбрал ту, что всех покрепче,
Это старый Вяйнямёйнен, У которой стержень лучше;
Вековечный песнопевец. К луку он ее приладил.
В Похъёлу свой путь держал он, Н а льняную клал он нитку.
47
Лук свой огненный приподнял, Н а просторы вод широких.
К правому плечу приставил. Н а открытое теченье.
Приготовился стрелять он, Начал хвастать Ёукахайнен,
В Вяйнямёйнена направил, Так он громко восклицает:
^^^ Говорит слова такие: « О ты, старый Вяйнямёйнен!
«Мчись ты, кончик из березы. Никогда в теченье жизни,
Будь прямей, сосновый стержень, Никогда ты не увидишь
И скользи, льняная нитка; ^^ Света месяца златого,
Коль рука нацелит низко, Вяйнёлы полей широких
Пусть стрела идет повыше; И просторы Калевалы!
Коль нацелит слишком кверху,
Шесть ты лет по морю плавай,
Пусть стрела помчится ниже».
Н а волнах семь лет качайся,—
Наконец за спуск он дернул.
Восемь лет метаться будешь
Первую стрелу пустил он;
Н а пространстве вод широких.
Высоко стрела взлетела.
По открытому теченью:
Через голову на небо,
Как сосна на море, — шесть лет,
В облака расцветки пестрой
И как ель на волнах, — семь лет,
И в нахмуренные тучи.
Не печалясь, он стреляет; Восемь лет, как пень древесный!»
^^^ Вот пустил стрелу вторую — Вот в избу он воротился.
Полетела слишком низко. Мать его в избе спросила:
Глубоко воткнулась в землю, «Неужель сразил ты Вяйнё?»
В Манале быть захотела. Сына Калевы убил ты?»
Разнести там холм песчаный. Молвил юный Ёукахайнен,
Тотчас он пускает третью; Д а л в ответ такое слово:
Т а попала прямо в печень «Вяйнямёйнена сразил я.
Вяйнямёйнена оленя, Сына Калевы убил я.
В быстрого коня вонзилась. Пусть он море расчищает,
Что своей похож был мастью 220 Пусть метет проворно воды.
Н а горох иль на солому, В волны илистого моря,
Через мясо у подмышки, В мутные его потоки
Через левую лопатку. Старый пальцами уперся.
О н упал на море локтем
И упал тут Вяйнямёйнен И склонился прежде на бок,
Прямо пальцами во влагу. А потом спиной улегся,
185
Пал руками в волны моря. По морским волнам понесся.
Он свалился прямо в пену По морской поплыл пучине».
Со спины лосиной синей, Мать тогда сказала слово:
С своего коня на волны. «Ты, несчастный, дурно сделал,
Поднялся ужасный ветер; Что сразил ты старца Вяйнё,
190
В море сильное волненье: Сына Калевы убил ты,
Понесло оттуда старца. Сувантолы песнопевца,
От земли его отбило Калевалы украшенье».
РуНА СЕДЬМАЛ
Вяйнямёйнен много дней плавал в открытом море; его встречает орел и, благодарный
ему за то, что Вяйнямёйнен оставил для него при корчевании леса нетронутой березу,
берет его на свою спину и доставляет на берег Похъелы, откуда хозяйка Похъёлы
берет его к себе домой и принимает хорошо (1—274). — Однако Вяйнямёйнен скучает
по родным местам, и хозяйка Похъёлы обещает не только отправить его туда, но
и отдать ему в жены дочь, если он выкует Сампо для Похъёлы (275—322). — Вяйня-
мёйнен обещает по возвращении домой прислать кузнех^а Ильмаринена, чтобы тот
выковал Сампо, и получает от хозяйки Похъёлы сани и лошадь для возвращения
домой (323—368).

Старый, верный Вяйнямёйнен Восемь дней когда минуло.


По волнам плывет глубоким. Старец чувствует досаду
Словно ветвь сосны блуждает. И большое огорченье:
15 Сбили волны ноготь с пальца,
Словно тощий сук от ели,
Шесть он летних дней несется, И на пальце нет сустава.
Шесть ночей без перерыва; Тут-то старый Вяйнямёйнен
Перед ним морская влага, Говорит слова такие:
А над ним сияет небо. «Горе бедному мне мужу,
20
О н плывет еще две ночи. Горе мне, несчастья сыну!
10 Два он долгих дня блуждает; З е м л ю я свою оставил,
Наконец, девятой ночью, И з родной страны ушел я,
4 Калевала 49
Чтоб теперь под вольным небом Н а пространстве вод обширных
Здесь блуждать и дни и ночи, По открытому теченью.
Чтоб меня мотала буря. Н е могу никак придумать,
Чтобы волны колыхали Не могу понять, постигнуть,
Н а пространстве вод широких. Как мне жизнь придется кончить.
По открытому теченью. Что со мною раньше будет:
Холодно мне жить на море. Или с голоду погибну,
Оставаться здесь мне больно. Иль в воде здесь утону я».
Постоянно меж волнами Отвечал орел небесный:
По воде морской носиться. «Ты нисколько не печалься!
И не знаю, как мне жить здесь, Н а спине моей усядься,
Как мне на море держаться: У хвоста, у самой кости.
Времена пришли плохие Унесу тебя из моря,
И конец приходит жизни. Унесу куда захочешь.
Н а ветру ли дом построить. Хорошо тот день я помню,
Помню доброе то время:
Н а волнах свое жилище?
Жег у Калевы ты рощу.
Коль на ветре дом построю.
Дерева сжигал у Осмо,
Н е найду опцры в ветре;
Пощадил тогда березу,
Н а воде избу поставлю —
Стройный ствол ее оставил.
Отнесет ее водою». Чтобы птицы отдыхали.
От лапландцев мчится птица. Чтоб я сам на ней садился».
Т о т орел из места мрака.
Тут-то старый Вяйнямёйнен
Не из очень он великих,
По волнам поплыл поспешно;
Н е из очень также малых:
И з воды он смело вышел.
Он крыло влачит по морю,
Богатырь из волн поднялся.
А другим достиг до неба,
Н а крыло к орлу уселся,
И хвостом метет он волны, У хвоста, у самой кости.
^ Клювом в скалы ударяет.
Вот несет орел небесный
Полетел, остановился,
Вяйнямёйнена седого.
Посмотрел он, оглянулся, Он несет его по ветру.
Вяйнямёйнена увидел По пути ветров весенних,
Н а волнах морей синевших. К дальним севера границам,
^ «Отчего ты, муж, — на море. К той суровой Сариоле;
Богатырь, — на синих волнах?» Вяйнямёйнена спускает.
Старый, верный Вяйнямёйнен Сам шумит уже по ветру.
Говорит слова такие: И заплакал Вяйнямёйнен,
«Вот зачем я, муж, — на море, Плачет, жалобно горюет
Богатырь, — на синих волнах: Н а краю морей широких.
Ш е л я Похъёлы девицу. Т а м на мысе незнакомом.
Деву Пиментолы сватать. Н а боку сто ран имел он.
Быстро мчался я по морю Ветра тысячу ударов.
Вдоль морской равнины славной. Борода поистрепалась.
Д о тех пор, пока однажды, Волосы висят клоками.
В час восхода, ранним утром, Две и три проплакал ночи.
В Луотолу на берег прибыл, Дней проплакал ровно столько
В Еуколу морским теченьем. Н о не мог найти дороги.
Там мой конь свалился мертвым, Х о т ь какой-нибудь тропинки.
А меня сразить хотели. Чтоб на родину вернуться.
Я упал тогда на волны, Н а родимую сторонку,
В воду пальцами уперся. В ту страну, где он родился,
Чтоб меня мотала буря, Где он прежде жил спокойно.
Чтобы волны колыхали. Как-то Похъёлы служанка.
И подул с востока ветер. Белокура, невеличка.
Буря с севера, с заката. О б заклад побилась с солнцем.
Отнесла меня от суши Чтобы с месяцем и солнцем
Н а пространство вод далеких. Просыпаться, вместе с ними;
Много дней я так качался Поднялась гораздо раньше.
И ночей проплавал много Раньше месяца и солнца;
50
Петухи еще не пели В незнакомые пределы;
И цыплята не кричали. Я на родине был знатен.
Пять овец она остригла, Дома был в великой славе».
Шесть ягнят остригла лучших: Лоухи, Похъёлы хозяйка.
Соткала сукна из шерсти. Говорит слова такие:
Шерсти выбрала на платье «От тебя б я знать хотела
Перед утренним рассветом. И, позволь, тебя спрошу я:
Раньше, чем поднялось солнце. И з каких мужей ты будешь,
Вот столы она помыла. И з числа каких героев?»
Пол дощатый подметает Старый, верный Вяйнямёйнен
Чистым веником ветвистым, Говорит слова такие:
Многолистною метлою. «Назывался я доселе
Сор на медную лопатку И досель всегда считался.
В кучу быстро собирает Радостью родного края
^^^ И выносит сор наружу. И певцом в родных долинах,
И з дверей выносит к пашне, ^^^ В долах Вяйнёле широких.
К краю пахотного поля. Н а полянах Калевалы.
З а плетень бросает в угол; А теперь в моем несчастье
И стоит там возле сора, Сам себя не узнаю я».
Слышит что'то, обернулась: Лоухи, Похъёлы хозяйка.
Слышит, с моря плач несется Говорит слова такие:
И от берега стенанье. «Так из сырости ты выйди
В дом к себе она уходит, И пройди ко мне тропинкой,.
Быстро в горницу проходит, Расскажи свое несчастье
И, когда вошла, сказала. И судьбу свою поведай».
Слово молвила такое: Вот его из места плача
«Я слыхала плач на море И из места злой кручины
И от берега стенанье». Лоухи в лодку принимает.
Лоухи, Похъёлы хозяйка. Н а конец ладьи сажает
Редкозубая старуха. И сама гребет старуха,
Тотчас из дому выходит. 230 Направляет Лоухи лодку.
Подошла к калитке быстро. Прямо в Похъёлу стремится-
Плач услышала далекий. В дом свой гостя доставляет'-
Говорит слова такие: Там голодного кормила,
^^^ «Так нигде не плачут дети. Платье мокрое сушила
Т а к и женщины не стонут. 235 PI неделю растирала.
Плачут так одни^ герои. Растирала, согревала;
Бородатые мужчины». Старец выздоровел скоро.
Вот столкнула в воду лодку Стал герой опять здоровым.
Трехдощатую на волны Начала расспросы Лоухи,
И сама гребет поспешно, 2^0 Говорит слова такие:
С быстротой туда стремится. «Отчего так, Вяйнямёйнен,
Где был старый Вяйнямёйнен, Плакал ты, Увантолайнен,.
Богатырь, который плакал. В этой местности угрюмой,.
Горько плачет Вяйнямёйнен Н а краю большого моря?»
И скорбит Увантолайнен, 2^5 Старый, верный Вяйнямёйнен
В ивняке плохом он плачет Говорит слова такие:
Посреди густой крушины. «Есть для слез моих причина.
Борода и рот трясутся. Есть для слез и для рыданья.
Н о уста его закрыты. Я ведь долго в море плавал,
Молвит Похъёлы хозяйка, 250 И меня там били волны
Говорит слова такие: Н а пространстве вод широких,.
«Ах, старик ты бедный, жалкий! По открытому теченью.
Т ы попал в чужую землю!» Оттого так долго плачу
Старый, верный Вяйнямёйнен И, пока я жив, страдаю,
Поднял голову высоко. 255 Что я родину оставил.
Говорит слова такие: И з знакомых мне пределов
«Сам довольно это знаю. Прохожу в чужие двери,
Что попал в чужую землю, В незнакомые ворота;
51
Тяжела мне здесь береза, Молока коров нетельных
И ольха меня здесь режет. ^^^ Вместе с шерстью от овечки
Здесь деревья точно ранят, И с зерном ячменным вместе.
Ветка каждая дерется. Так ты девушку получишь.
Только ветер — мой знакомый, Дочь мою, себе в награду.
Только солнце — друг мой прежний И домой тебя доставлю,
Здесь, в пределах чужеземных, ^^ Чтоб ты слушал там кукушку.
У дверей, мне незнакомых». Чтоб ты слушал птички пенье
Лоухи, Похъёлы хозяйка. Н а полях родного края».
Говорит слова такие: Старый, верный Вяйнямёйнен
«Ты не плачь, о Вяйнямёйнен, Говорит слова такие:
Н е горюй, Увантолайнен: «Не могу сковать я Сампо,
Хорошо 6 тебе остаться. Крышку пеструю украсить,
Проводить бы здесь все время. Но, когда домой приеду,
Есть бы семгу на тарелке. Ильмаринена пришлю я:
Есть бы также и свинину». Пусть тебе скует он Сампо
^^^ Молвил старый Вяйнямёйнен, Крышку пеструю устроит.
Сам сказал слова такие: Пусть он дочь твою получит.
«Не прошу чужой я пищи Пусть ее составит счастье.
Н а чужбине самой лучшей; Он — кузнец, и первый в мире.
Всего лучше людям дома. Первый мастер он в искусстве.
Каждому там больше чести. Ведь он выковал уж небо.
Ниспошли, о боже добрый. Крышу воздуха сковал он.
Дай, творец, любовью полный. Так, что нет следов оковки
Вновь домой мне возвратиться. И следов клещей не видно».
Вновь на родину вернуться! Лоухи, Похъёлы хозяйка.
285 Дучше лаптем воду черпать Говорит слова такие:
У себя, в родной сторонке. «Дочь мою тому отдам я.
Чем в стране чужой, далекой Лишь тому я обещаю.
Мёд — сосудом драгоценным». Кто сковать мне может Сампо,
Лоухи, Похъёлы хозяйка. Крышку пеструю украсить.
Говорит слова такие: Взяв конец пера лебедки,
«Что ты дать мне обещаешь. Молока коров нетельных
Если я тебя доставлю Вместе с шерстью от овечки
Н а родимую сторонку. И с зерном ячменным вместе».
Довезу до самой бани?» Вот взнуздала жеребенка,
Молвил старый Вяйнямёйнен: Запрягла rne^ioro в сани,
«А чего бы ты хотела. Вяйнямёйнена сажает,
Если ты меня доставишь Посадила старца в сани.
Н а родимую сторонку. Говорит слова такие
Чтобы слышать клич кукушки. И такие молвит речи:
Услыхать там птицы пенье, — ^^^ «Головы не поднимай ты.
Шапку золота ты хочешь? Не поглядывай на небо.
Серебра ль возьмешь ты шапку?» Конь покуда не устанет.
Лоухи, Похъёлы хозяйка. Не приблизится уж вечер.
Говорит слова такие: Если голову поднимешь
^ « О ты, мудрый Вяйнямёйнен, И на небо поглядишь ты.
Вековечный песнопевец! Т о тебя беда постигнет
Я на золото не падка, И судьба постигнет злая».
В серебре я не нуждаюсь: Вот ударил Вяйнямёйнен
Золото — цветочки детям. По коню и быстро мчится.
Серебро — коней убранство; Опустил свободно вожжи.
Сможешь ли сковать ты Сампо, Шумно едет по дороге.
Крышку пеструю устроить, И з той Похъёлы туманной.
Взяв конец пера лебедки, И з суровой Сариолы.
it

РуНА ВОСЬМАЯ
По дороге Вяйнямейнен видит красиво одетую девушку Похъелы и просит ее стать
его женой (1—50), — Девушка в конце концов соглашается исполнить его желание,
если он сделает лодку из кусков веретена и спустит ее на воду, совсем к ней не при-
касаясь (51—132). — Вяйнямейнен начинает стругать, топором разрубает себе колено
и никак не может остановить кровотечение (133—204), — Он отправляется искать
человека, который знает способ заговаривать кровь, и находит старика, который
обещдет остановить кровотечение (205—282),

15 п р и тканье прекрасной девы.


Мрачной Похъелы красотка.
Красота земли и моря. Серебром прилежно ткавшей.
Н а дуге сидит воздушной. Старый, верный Вяйнямейнен
Н а изгибе круглом неба. Шумно едет по дороге
В платье чистое одета, И з той Похъелы туманной.
20
В одеянье белой ткани; И з суровой Сариолы.
Ткет одежду золотую, Недалеко он отъехал,
Серебром всю украшает, Он промчался лишь немного.
Золотой челнок проводит Слышит: вот челнок по берду
10 По серебряному берду. З а ж у ж ж а л над головою.
И челнок, жужжа, стремится, 25 Старец голову приподнял
Быстро бегает катушка. И взглянул тогда на небо:
Быстро движется основа Вот стоит дуга на небе.
И серебряное бердо Н а дуге сидит девица.
да
Ткет одежду золотую, Т ы садись со мною рядом;
Серебром всю украшает. Я ведь — муж незаурядный.
Старый, верный Вяйнямёйнен Богатырь, других не хуже!»
Останавливает лошадь. Молвит девушка разумно,
Говорит слова такие Говорит слова такие:
И такие молвит речи: «Я тебя сочту героем
^^ «Ты сойди, девица, в сани. И тогда признаю мужем,
Ты садись со мною рядом». ^^ Если ты разрежешь волос,
И ответ дала девица. Но чтоб нож без острия был,
Так сказала и спросила: Если ты яйцо завяжешь —
«Что же я на этих санках, Но чтоб узел не был виден».
^^ Что, девица, буду делать?» Старый, верный Вяйнямёйнен
Старый, верный Вяйнямёйнен Волос тотчас разрезает.
Так на это отвечает: Но ножом ненавостренным.
«Ты затем сойди, девица, Лезвия совсем лишенным;
Ты затем садись на сани, Завязал яйцо он в узел,
^^ Чтобы с медом печь мне хлебы. И тот узел не был виден.
Будешь пиво мне готовить, Просит сесть девицу в сани.
На скамье споешь приятно, Просит он занять сиденье.
У окна ты развлечешься, Молвит девушка разумно:
В крае Вяйнёлы, на поле, «Я к тебе усядусь в сани,
По подворьям Калевалы». Если ты обточешь камень.
Но девица отвечает. Изо льда жердинки срежешь.
Говорит слова такие: Чтоб не сыпались кусочки,
«Я пошла на луг цветистый. Чтоб пылинка не слетела».
На желтеющее поле Старый, верный Вяйнямёйнен
^^ Вечерком вчера пошла я. Не задумался нисколько.
Как уж солнце закатилось. Обточил он быстро камень.
Вдруг я слышу пенье птички. Изо льда жердинки сделал,
Слышу — дрозд поет на ветке, И не сыпались кусочки,
И поет девичьи думы. И пылинка не слетела.
Размышления невесты. Вновь зовет он деву в сани,
Я сказала доброй птичке, Вновь девицу на сиденье.
У нее я так спросила: Молвит девушка разумно.
«Ты скажи мне, милый дроздик, Говорит слова такие:
Спой, чтоб было мне понятно. «За того я замуж выйду.
Как на свете жить приятней, Кто мне выстругает лодку
Как прожить на свете лучше: И з обломков веретенца.
У отца ли жить девицей. И з кусков моей катушки;
Или с мужем жить женою?» Пустит на воду ту лодку.
Отвечает так синица. Новый челночок на волны,
Дрозд на ветке так щебечет: Не толкнув ее коленом,
«Летом дни теплы и ясны, Не дотронувшись ладонью.
Но теплее жить девице; Не вертя притом рукою
Холодно зимой железо. И не расправляя плечи»
Холодней жене живется; Молвил старый Вяйнямёйнен
Дома девушка на воле — И сказал слова такие:
Точно ягодка на поле, «Никого здесь не найдется.
А жена при муже — точно Под небесной этой кровлей.
На цепи сидит собака. Кто, как я, построит лодку.
Редко раб увидит ласку, Кто так выстругать сумеет».
Но жена совсем не видит». Взял обломки веретенца.
Старый, верный Вяйнямёйнен Взял кусочки от катушки
Говорит слова такие: И спешит построить лодку:
«То пустое птичье пенье, Сто досок соединяет
И дрозда напевы глупы: На горе стальной, огромной.
^^ Вечно девушка — ребенок. На скале ее железной.
Только жен лишь уважают. ^^^ Он выстругивает лодку
Т ы сойди, девица, в сани. И работает прилежно.
64
День работает, другой день. Удрученный тяжкой болью.
Уж работает и третий, Он еще сильней страдает.
Топором не колет камень, Старый, верный Вяйнямёйнен
Лезвием скалу не рубит. Начинает горько плакать,
Вот на третьи сутки Хийси Заложил коня поспешно
Вдруг хватает топорище. И запряг гнедого в сани,
Лезвие хватает Лемпо, Сам на них с трудом поднялся,
Топорищу придал силы, Поместился на сиденье.
^^^ И топор к скале стремится, Вот кнутом коня ударил.
Лезвие несется к камню; Вот стегнул хлыстом хорошим —
Отскочил топор от камня. Бодро конь бежит оттуда,
Лезвие вонзилось в тело. Путь становится всё меньше;
Мужу бедному в колено, Подъезжает он к деревне,
В палец на ноге у Вяйнё; Там он видит три дороги.
Лемпо режет старцу тело. Старый, верный Вяйнямёйнен
Жилы Хийси разрывает. Едет нижнею дорогой.
Кровь тут хлынула потоком, Стал у нижнего строенья,
Потекла со всею силой. У порога стоя, молвил:
Старый, верный Вяйнямёйнен, «Не найдется ль в этом доме.
Вековечный прорицатель, Кто б лечил следы железа,
Говорит слова такие Узнавать бы мог болезни.
И такие молвит речи: Исцелил герою рану?»
«Ты, топор остроконечный На полу сидел малютка,
С лезвием железным гладким! У печи сидел ребенок.
Мнил ты, что рубил деревья. Дал в ответ слова такие:
230
Воевал с косматой елью, кНикого нет в этом доме.
Направлялся к диким соснам, Кто б лечил следы железа.
Враждовал с березой белой, — Мог бы боль унять героя.
В миг, когда в меня вонзился. Положить конец страданью.
Разрубил живые жилы». Исцелить герою рану.
Начал старец заклинанья, Загляни в жилье другое.
Говорит и вспоминает Поезжай к другому дому!»
Зол земных происхожденье; Старый, верный Вяйнямёйнен
Вспомнил каждое он слово. Вновь коня кнутом ударил,
Одного не вспомнит только: Быстро едет по дороге;
Заклинаний о железе. Проезжает недалеко.
Чтоб из них повязку сделать. Едет среднею дорогой.
Чтоб замок из них устроить Стал у среднего строенья,
На тяжелые порезы. У порога стоя, молвил
На синеющие раны. И спросил перед окошком:
Вот ручьями кровь сбегает. «Не найдется ль в этом доме
Как поток, стремится шумно, Кто б лечил следы железа,
Покрывает стебли ягод. Удержал бы реку крови.
Залила траву в полянах. Положил конец потоку?»
Не осталось ни травинки — Там укрытая старушка
Все покрыто было кровью. Перед печкою лежала
Все залил поток могучий; И ответила охотно.
Он сбегал, бушуя грозно, Постучав тремя зубами:
^^^ С богатырского колена, «Никого нет в этом доме.
С пальца на ноге у Вяйнё. Кто б лечил следы железа.
Старый, верный Вяйнямёйнен Крови знал происхожденье.
Лишаи сдирает с камня, Успокаивал бы боли.
Мох сбирает на болоте, Загляни в жилье другое.
На земле срывает травы. Поезжай к другому дому!»
Чтоб закрыть отверстье злое. Старый, верный Вяйнямёйнен
Запереть большую рану; Вновь коня хлыстом ударил,
Но ничто не помогает. Быстро мчится по дороге,
Кровь попрежнему струится. Проезжает недалеко.
55
Едет верхнею дорогой, Пробурчал оттуда старый,
Стал у верхнего строенья; Закричал седобородый:
265 275 «И не то еще сдержали,
У порога стоя, молвил
И сказал он под навесом: И не то остановили
«Не найдется ль в этом доме, Т р и могучих божьих слова
Кто 6 лечил следы железа. Повесть о вещей начале;
Кто унял бы реку крови, Т а к утихли водопады.
270 280
Положил конец потоку?» Реки бурные смирились.
Там старик седобородый Также бухты у мысочков
Наверху, на печке грелся; И за косами заливы».
рунл ДЕВЯТАЯ
Вяйнямёйнен рассказывает старику о происхождении железа (1—266).—Старик бра-
нит железо и произносит заклинания; кровь перестает течь (267—418). —Старик
заставляет своего сына приготовить снадобье, смазывает и повязывает рану; Вяйня-
мёйнен выздоравливает и благодарит бога за помощь (419—586).

Вот поднялся Вяйнямёйнен, Восемь кадок глубочайших;


Сам он быстро встал на санках Кровь из твоего колена
20
И без помощи выходит; На пол пролилась, бедняга!
Без поддержки приподнялся, Много разных слов я знаю,
Из саней пошел в жилище. Но не знаю о начале,
Дальше в горницу проходит. О рождении железа
И з сребра приносят кружку. И о первом росте стали».
25 Молвил старый Вяйнямёйнен,
Чашку ставят золотую,
Но она вмещает мало. Говорит слова такие:
10 «Знаю сам начало стали
Незначительную долю
Благородной крови Вяйнё И рождение железа.
Из его глубокой раны. Воздух — мать всему на свете.
30 Старший брат — водой зовется.
Забурчал на печке старый.
Закричал седобородый: Младший брат воды — железо,
15 «Из каких мужей ты будешь. Средний брат — огонь горячий.
Из числа каких героев? Укко, тот творец верховный.
Ведь семь лодок крови вышло. Старец Укко, бог небесный,
57
^^ Отделил от неба воду, От огня объятий диких,
Разделил он воду с сушей; И еще ему пришлося
Не рождалось лишь железо. Увидать огня жилище.
Не рождалось, не всходило. Чтобы там в мечи и копья
Укко, этот бог верховный, Превратиться от каленья.
Протянул однажды руки По болоту волк стремится.
И потер их друг о дружку И з лесу медведь выходит,
На своем колене левом; И колышет волк трясину,
Появились три девицы, И медведь болото топчет.
Эти дочери творенья. Поднимается железо.
Эти матери железа Вырастают прутья стали.
И голуборотой стали. Где ступает волк ногою.
Вот пошли они, колышась, Где медведь ступает лапой.
В облаках они ступают. Вот родился Ильмаринен,
Молоком полны их груди, Он родился, подрастает.
И сосцы отяжелели. На горе углей родился.
Молоко течет на землю. Рос на угольной поляне,
Грудью полной орошают И в руке он молот держит,
Девы землю и болота. В кулаке щипцы сжимает.
Тихо дремлющие воды. Темной ночью он родился.
^^ Каплей черною стекает Днем уж кузницу он строит,
Молоко у девы старшей, ^^^ Место кузнице он ищет.
У второй же девы, средней, Где мехи свои поставить.
Каплей белою стекает, Увидал сырую землю.
А у той, что всех моложе. То болото все в холмочках;
Каплей красною сбегает. Поглядеть туда идет он.
И из черных этих капель Рассмотреть вблизи болото;
Вышло мягкое железо; Ставит там свое горнило,
Где же белые упали — И меха он размещает.
Сталь упругая явилась; По следам идет он волчьим,
А из красных капель вышло По следам медвежьей лапы,
Лишь некрепкое железо. ^^^ Видит отпрыски железа.
Так недолго продолжалось. Видит прутья синей стали
Вот железо захотело На следах глубоких волка.
Брата старшего увидеть. На следах больших медведя.
Завести с огнем знакомство. Говорит слова такие:
Но огонь бушует страшно «О ты, бедное железо!
И растет с ужасной силой. Здесь тебе плохое место.
Сжечь несчастного он хочет. Т ы лежишь здесь очень низко.
Брата младшего — железо. Где идут болотом волки.
^^ Но железо убегает Где медведь ступает лапой!»
И спасается поспешно Он подумал и размыслил:
От огня, от рук ужасных, «А что будет, если брошу
От его злодейской пасти. Я в огонь железо это.
И бежит оно далеко, Положу его в горнило?»
Для себя защиты ищет Испугалося железо,
В зыбких топях и болотах В ужасе оно трепещет
И в потоках быстротечных. Пред безумной силой жара,
На хребте болот обширных Как услышало те речи.
И в обрывах гор высоких, И кузнец тот Ильмаринен
Где несут лебедки яйца, Молвил: «Этого не будет:
Где сидят на яйцах гуси. ^^^ Не сожжет огонь родного,
И в болоте, под водою, Соплеменников не тронет.
Распростерлося железо. Ты пойдешь к огню в жилище.
Там скрывается два года. Где живет, укрывшись, пламя:
Там скрывается и третий Там ты вырастешь прекрасно.
Между пнями двух деревьев. Там ты сделаешься сильным.
Между трех корней березы. Станешь ты мечом для мужа
Но совсем не убежало И застежками для женщин!»
58
в тот же день и в тот же вечер В жидкость для закалки стали,
И з болот железо взяли, В сок для крепости железа.
Там на дне его отрыли. Языком он смесь отведал.
Принесли его к горнилу. Про себя он рассуждает,
Положил кузнец железо. ^^^ Говорит слова такие:
Поместил в огонь горнила «Эта смесь не обратится
И мехи привел в движенье. В жидкость для закалки стали,
Трижды дуть их заставляет. В сок для крепости железа».
Расплавляется железо, Вот с земли пчела взлетела,
Размякает под мехами, Синекрылая из травки;
Точно тесто из пшеницы Полетав, остановилась
Иль для черных хлебов тесто. У кузнечного горнила.
Там, в огне кузнечном сильном, И кузнец промолвил слово:
В ярком пламени горнила. «Пчелка, быстрый человечек!
И воскликнуло железо: ^^^ Принеси медку на крыльях.
«О кузнец ты, Ильмаринен, Языком достань ты сладость
Унеси меня отсюда. И з шести цветочных чашек.
Здесь меня терзает пламя!» И з семи верхушек травных,
Так ответил Ильмаринен: Чтобы сталь мне изготовить.
«Коль тебя отсюда выну, Чтобы выправить железо!»
Может, станешь ты ужасным, Слышит шершень, Хийси птичка,
Станешь слишком беспо/дадным, Услыхал он эти речи:
^^^ Своего порежешь брата. С кровли кузницы смотрел он.
Сына матери поранишь». На бересте кровли сидя,
Поклялось тогда железо, ^^^ Как калилась сталь в горниле.
Поклялось сильнейшей клятвой Как готовилось железо.
Пред горнилом, наковальней. С быстротой летит оттуда.
Перед молотом кузнечным. Сыплет ужасами Хийси
Говорит слова такие И приносит змей шипенье,
И такие молвит речи: ^^^ Черный яд гадюки злобной,
«Есть деревья для пореза. Муравьиный яд приносит
Можно сердце рвать у камня. И сокрытый яд лягушки
Я не буду резать брата, в жидкость для закалки стали,
Сына матери не трону; В сок для крепости железа.
Жизнь моя приятней будет ^^^ А кузнец тот, Ильмаринен,
И житье мое привольней. Вековечный тот кователь.
Если к людям попаду я, Пораздумал и помыслил.
Послужу ручным орудьем, Что та пчелка, прилетевши.
Чем свое мне племя резать. Сладкий мед ему приносит.
Чем своих родных мне ранить». Меду в сотах доставляет,
И кузнец тот, Ильмаринен, И сказал слова такие:
Тот кователь вековечный, «Рад, что принесла мне это
Из огня железо тащит. В жидкость для закалки стали,
Положил на наковальню. В сок для крепости железа».
Бьет его, чтоб стало мягче. Сталь туда он погружает.
Вещи острые кует он. Погружает и железо.
Топоры кует и копья. И з огня железо вынул.
Вещи разные сковал он. И з горнила сталь он поднял.
Но еще железу мало. Вышла сталь оттуда злою,
Надо бедному прибавить: Злобным сделалось железо
Не готов язык железа И нарушило присягу.
И не вырос рот у стали, Как собака, съело клятвы;
^^^ Ведь не закалить железо, Без пощады режет брата
Коль не намочить водою. И родных с ужасной злобой,
И кузнец тот Ильмаринен Заставляет кровь струиться
Сам об этом поразмыслил. И бежать из раны с шумом».
Положил золы немного, Закачал старик на печке
Щелоку чуть-чуть прибавил Бородой и головою:
59
«Знаю я теперь начало Иль сестра твоя меньшая.
И коварный нрав железа. Или кто другой из рода?
Злое, жалкое железо. Не отец, не мать родная
Ты, изгарина дрянная. И не брат родной старейший.
Сталь с могуществом ужасным! Не сестра твоя меньшая
Так-то ты росло на свете, И никто другой из рода;
Так-то сделалось ты страшным, Ты само — источник бедствий;
Чересчур уже великим! Т ы — начало дел ужасных.
Ты ведь не было великим, ^^^ Вот, смотри свою работу
Ни великим, ни ничтожным, Да приди беду поправить;
Ты ведь не было красивым. Иль скажу твоей родимой,
Прежде не было могучим. Я пожалуюсь старухе.
Молоком новорожденным Много матери заботы.
Ты покойно исходило Тяжело бывает старой.
И з сосцов прекрасных девы. Если сын дурное сделал,
И з девичьей полной груди Если дерзко поступил он.
На краю обширной тучи, Не хлещи ты, кровь, потоком
Посредине небосвода. Т ы не бей струею теплой.
Ты ведь не было великим. Перестань на лоб мне брызгать,
Ни великим, ни ничтожным. Обливать мне грудь потоком;
Как ты было словно влага. Как стена, ты стань недвижно.
Словно струйка ключевая Как забор, ты стой спокойно.
На хребте болот широких; Стой, как меч, упавший в море.
У крутой скалы, в уступе, Как во мху стоит осока.
Ты комком земли лежало. Как стоит на поле глыба.
Ты лежало пылью ржавой. Как скала средь водопада.
Ты ведь не было великим. Если ж непременно надо.
Ни великим, ни ничтожным, Чтоб ты быстро устремлялась.
Как тогда тебя в болоте Ну, так двигайся ты в мясе.
И олень и лось топтали. По костям ты бегай быстро:
Как тебя давили волки, Там тебе гораздо лучше,
И медведь царапал лапой. В коже много превосходней
Ты ведь не было великим. Пробегать тебе по жилам.
Ни великим, ни ничтожным. По костям передвигаться.
Как тебя из топи вынул. Чем на землю изливаться.
Потащил из почвы черной Перемешиваться с пылью.
Прямо в кузницу доставил. Молоко, не лейся в землю.
Бросил к горну Ильмаринен. На траву не изливайся.
Т ы ведь не было великим. Ни на дерн, мужей украса.
Ни великим, ни ничтожным. Ни на холм, героев злато:
Как изгарина, шипело, Проживать должно ты в сердце,
В легких погреб свой устроить.
Кипятком ты клокотало
Поспешай туда обратно.
В страшном огненном пространстве,
Возвратись туда скорее.
Как клялось ты страшной клятвой
Нет нужды ручьем стремиться
Перед горном, наковальней.
И как озеро разлиться
Перед молотом кузнечным,
Или бить ключом болотным,
Пред горячим дном горнила. В поле лужей расстилаться.
Где кузнец тогда работал. Смирно стой, не изливайся,
Ныне ль ты великим стало. Кровь ты красная, не лейся.
Сильной ярости достигло. Будь смирна, сама сдержись ты!
Клятву страшную забыло, Водопад на Турья стал же,
Честь свою, как пес, сожрало: Туонелы река смирилась.
Свой же род ты полосуешь Море высохло и небо
И своих родных кусаешь? В лето засухи великой,
Кто ж тебя ко злу понудил. В год огня, мучений полный.
Кто внушил дела, дурные? Если ж этому не внемлешь,
^^^ Твой отец иль мать родная. Я пути другие знаю.
Был ли то твой брат старейший. Знаю я, чего искать мне:
60
я возьму котел у Хийси, ^^^ И з щепы коры дубовой
Чтобы кровь в нем поварилась, И из трав, прекрасных видом.
Там она калиться будет, Вот шумит котел кипящий.
И не вытечет ни капли. Он кипит подряд три ночи
Красный сок не будет литься. и подряд три дня весенних.
Не падет уж кровь на землю. Смотрит мальчик: что-то вышло
Не польет, свистя, из раны. Хорошо ли мазь вскипела.
Иль не богатырь я больше. Может, снадобье готово?
Старца сын, уж не герой я, Мазь, однако, не готова.
^^^ Чтоб сдержать стремленье крови. Не такое вышло средство.
Запрудить из жил потоки? Трав еще он в смесь прибавил,
О! так есть отец великий, Злаков самых разновидных.
Есть творец, живущий в тучах; Что в иных местах далеких.
И з мужей он самый сильный. Миль за сотню, собирали
И з героев самый мощный: Девять сильных чародеев.
Крови рот зажать он может. Восемь знахарей могучих.
Он уймет ее стремленье. Он еще три ночи варит,
О ты, Укко, бог верховный. Варит девять ночек сряду
Ты, отец и бог небесный. И с огня котел снимает.
Снизойди: тебя мне нужно! Смотрит мазь он осторожно:
Снизойди: тебя зову я! Средство нужное поспело ль.
Т ы сдави рукою сильной. Мазь волшебная готова ль?
Нажимай ты толстым пальцем. Там ветвистая осина
Да покрепче, эту рану Н а краю росла поляны.
И запри отверстье злое. Только сильно подломилась
Положи листочков нежных И совсем почти упала;
И рассыпь цветы златые, Он ее помазал смесью
Чтоб закрыть дорогу крови. И потер волшебной мазью,
Запрудить ее потоки, Сам сказал слова такие:
^^^ Чтоб она не шла на платье. «Через то, что этой смесью
Бороду не заливала». ^^^ Кривизну я здесь помажу
Так потоки укротил он, И залью я мазью рану.
Запрудил дорогу крови. Пусть осина исцелится
Сына в кузницу послал он. И еще пусть крепче станет».
Чтобы мази приготовить. Тут поправилась осина
Взяв травы волокон нежных И еще вдруг крепче стала:
И в цвету тысячелистник. Поднялась вершина стройно,
Взяв медовых сладких капель Укрепился ствол высокий.
Да собрав частицы сотов. Стал он мазать этой мазью.
425 Мальчик в кузницу уходит, Покрывать волшебным средством
Чтобы мази приготовить. И расколотые камни
На пути он дуб встречает И рассекшиеся скалы:
И у дуба вопрошает: Вновь срастались половины
«Есть ли мед в ветвях широких, И куски соединялись.
Соты под корой дубовой?» Мальчик кузницу оставил,
Отвечает дуб разумно: Мазь целительную сделав;
«Мед еще вчера ведь капал Приготовил это средство,
По ветвям моим широким. В руки старому он подал:
Мед повис в моей вершине, «Вот состав с большою силой.
^^^ С облаков, вверху шумящих, Вот испытанное средство:
С тех барашков мимолетных». Крепко сплачивает горы.
Взял он щепочку от дуба, Быстро связывает скалы».
Крошку мягкой древесины. В рот кладет лекарство старый
Много трав сорвал хороших. На язьпс для испытанья
Злаков самых разновидных, И находит средство годным,
Что не только в этом крае. 500 э^у ^азь вполне удачной.
Но и в прочих неизвестны. Вяйнямёйнена он мажет.
Их в котел кипящий бросил, Лечит все следы ранений.
Смесь он крепкую составил Мажет сверху, мажет снизу.
61
545 Чтобы нам не ведать бедствий.
Малюет мазью посредине;
495 Чтобы нам не знать несчастий».
Говорит слова такие
И такие молвит речи: Старый, верный Вяйнямёйнен
«Не с своей иду я плотью, Скоро помощь ощущает
Во плоти творца иду я; И становится здоровым.
550 Тело стало вновь красивым.
Не своей стремлюся силой,
510 Снизу стало исцеленным
Силой мощного стремлюся;
Не мои уста здесь молвят, И внутри вполне окрепшим,
Молвлю вышнего устами; И с боков неповрежденным,
И в моих устах есть милость, И снаружи без порезов.
555 Превосходнее, красивей,
Но уста творца богаче;
515
И в моей руке есть прелесть, Чем когда-либо бывало.
Но рука творца прекрасней». Уж ступить ногою может.
Только он помазал мазью, Может он сгибать колено.
Только средство приложил он. Без малейшей даже боли.
560 Безо всяких затруднений.
Стал вдруг корчиться от боли
520
И свалился Вяйнямёйнен: И поднялся Вяйнямёйнен,
Он и так и сяк вертится, Выше поднимает очи,
Но покоя не находит. Смотрит с радостью великой
Изгоняет старец боли, Через голову на небо;
565
Гонит сильные мученья, Говорит слова такие
525 И такие молвит речи:
Шлет их внутрь горы болезней
«Да, оттуда сходит милость,
И наверх холма мучений,
Помощь верная оттуда.
Чтобы камни заболели, Вот оттуда, с выси неба.
Чтобы мучились утесы. 570 От творца с могучей силой.
Ленты шелковые взял он. Да прославится создатель.
530
Режет ленты он на части. Да восхвалится всевышний!
Рвет он ленты на полоски, Ниспослал ко мне он помощь,
Сделал старец перевязки; Дал он мне свою защиту
Обвязал он этим шелком. 575
При моих ужасных муках.
Обмотал весьма искусно При страданьях от железа!»
535
Вяйнямёйнена колено Молвил старый Вяйнямёйнен,
И больной героя палец. Говорит слова такие:
Говорит слова такие «Ты, народ, что после будешь.
И такие молвит речи: 580 Племя, что потом возникнешь!
«Божий шелк повязкой служит. Челнока на спор не делай.
540 Лента божья — перевязкой Лодку выгнуть не похвастай:
На колене славном мужа Только бог кончает дело.
И на пальце, полном силы. Лишь творец конец дарует;
Т ы взгляни, о бог прекрасный. 585 Без него герои слабы.
Защити, творец могучий. Руки сильного бессильны!»
РуНА ДЕСЛТАЛ
Вяйнямёйнен возвращается домой и предлагает Ильмаринену идти свататься за
девушку из Похъёлъи которую он может получить» если выкует Сампо (1—100).—
Ильмаринен не хочет ехать в Похъёлу. Вяйнямёйнен вынужден отправить его в путь
вопреки его желанию (101—200). — Ильмаринен прибывает в Похъёлу, его прини-^
мают хорошо и предлагают выковать Сампо (201—280). — Ильмаринен выковывает
Сампо, и хозяйка Похъёлы воздвигает Сампо на каменной горе Похъёлы (281—432).—
Ильмаринен просит в жены девицу в вознаграждение за работу: девица выдумывает
отговорки и говорит, что уйти из дому еще не может (433—462). — Ильмаринен
получает лодку, возвращается домой и рассказывает Вяйнямёйнену, что он уже выко-
вал Сампо в Похъёле (463—510).

Старый, верный Вяйнямёйнен И стучат саней полозья.


Своего коня выводит, Да трещит дуга сухая.
Жеребенка запрягает. Он оттуда мчится с шумом
Вот запряг гнедого в сани, По полям и по болотам.
Сам в санях тогда уселся. 15
По равнинам и полянам;
Поместился на сиденье. День он едет и другой день.
Он коня кнутом ударил, Наконец, уже на третий.
Хлопнул он кнутом жемчужным, Он подъехал к переправе,
Быстро конь бежит дорогой, Калевалы на границу.
10 20
Лишь мелькает та дорога, На рубеж поляны Осмо.
63
Там сказал слова такие Расскажи о том, как жил ты.
И такие молвил речи: Как на родину вернулся?»
«Волк! Сожри того сонливца, Молвил старый Вяйнямёйнен:
Ты, болезнь, убей лапландца! «Расскажу тебе я много.
^^ Он сказал, что не добраться. Есть на севере девица,
Не домчаться мне до дома Там в селе холодном дева;
И живым не воротиться Жениха она не ищет,
И, пока сияет месяц. Мужа славного не хочет.
Мне ни Вяйнёлы не видеть, И пол-Похъёлы суровой
Ни песчаной Калевалы». Славит дивную девицу:
Начал старый Вяйнямёйнен, Лунный свет с висков сияет.
Начал петь весьма искусно Солнца свет с груди струится,
И напел златую елку — С плеч Медведицы сиянье.
Верх и ветви золотые, Со спины свет семизвездный.
^^ Поднялась вершиной в небо, О кузнец ты, Ильмаринен,
Головой уперлась в тучи. Вековечный ты кователь!
Высоко взметнула ветви, Увези пойди девицу,
Протянула их до неба. Посмотри пойди на косы!
Он поет и заклинает, Если выкуешь ты Сампо,
И выходит светлый месяц Крышку пеструю украсишь.
На златой верхушке ели Ты возьмешь в награду деву,
И Медведица на ветках. Ту девицу за работу».
Едет шумно он оттуда. Отвечает Ильмаринен:
Мчится прямо в край родимый, «О ты, старый Вяйнямёйнен!
^^ Опустив главу, печальный, Не обещан ли тобой я
Шапка на сторону сбилась. В Похъёлу, в страну тумана.
Ибо сильный Ильмаринен, Чтоб главу твою спасти мне.
Вековечный тот кователь. Самого тебя избавить!
Им обещан как заложник, Не пойду, пока живу я,
Чтоб главу свою избавить, И пока сияет месяц,
В Похъёлу, в страну тумана, В избы Похъёлы туманной,
В сумрачную Сариолу. В те жилища Сариолы,
Удержав коня поспешно Где героев пожирают.
На поляне новой Осмо, Где мужей бросают в море».
Вышел старый Вяйнямёйнен Молвил старый Вяйнямёйнен,
И з саней, пестревших краской. Он сказал слова такие:
Слышны в кузнице удары, ^^^ «Есть еще другое чудо.
В доме угля слышен молот. Ель растет с главой цветущей
Старый, верный Вяйнямёйнен И с ветвями золотыми
Тотчас к кузнице подходит, На краю поляны Осмо:
Ильмаринена там видит. На вершине светит месяц
Тот, не мешкая, работал. 120 Медведица на ветках».
Молвил старцу Ильмаринен: Отвечает Ильмаринен:
«О ты, старый Вяйнямёйнен! «Не поверю в то, покамест
^^ Где так долго оставался. Не увижу сам я чудо.
Где так долго, старый, прожил?» Не взгляну я сам глазами». i»
Старый, верный Вяйнямёйнен Молвил старый Вяйнямёйнен:
Говорит слова такие: «Если ты не хочешь верить.
«Вот где прожил я так долго. Так пойдем туда, посмотрим:
Где всё время оставался: Правда это иль неправда!»
В Похъёле той вечно мрачной, Вот выходят, чтоб увидеть
В той суровой Сариоле, Эту ель с главой цветущей.
Я в Лапландии там прожил. Впереди шел Вяйнямёйнен,
Средь лапландских чародеев». А за ним шел Ильмаринен;
75
Молвил старцу Ильмаринен И когда пришли на место.
И сказал слова такие: На рубеж поляны Осмо,
«О ты, старый Вяйнямёйнен, ^^^ Подошел кузнец поближе
Вековечный прорицатель! Елкой той полюбоваться,
64
Где Медведица на ветках, Отвечает Ильмаринен:
Ясный месяц на верхушке. «Не затем сюда пришел я.
Молвил старый Вяйнямейнен, Чтоб меня рвала собака.
Он сказал слова такие: Искусал брехун косматый
«Полезай наверх, мой братец, У дверей, мне незнакомых,
Чтобы взять там ясный месяц, У входных ворот, мне чуждых».
Снять Медведицу оттуда, Тотчас Похъёлы хозяйка
С золотой верхушки е л и и У пришельца вызнать хочет:
^^^ Тут кователь Ильмаринен «Не знавал ли ты, быть может.
Лезет высоко на елку. Или ты, быть может, слышал:
На небесный свод стремится. Ильмаринен есть кователь,
Чтобы взять там ясный месяц. Он — кузнец весьма искусный?
Снять Медведицу оттуда, Уж давно мы ожидаем.
С золотой верхушки ели. Уж давно желаем видеть
Ель его предупреждает. В дальних северных пределах.
Золотая елка молвит: Чтоб он выковал нам Сампо».
«Муж ты слишком простодушный, Отвечает Ильмаринен,
Богатырь без всякой сметки! Говорит слова такие:
Лезешь ты, простак, на ветви. «С кузнецом знаком я, точно,
Как ребенок на вершину, Ильмаринена я знаю:
Чтобы снять тот мнимый месяц, Я и есть тот Ильмаринен,
Это марево созвездья». Тот кузнец весьма искусный».
Тотчас старый Вяйнямёйнен Лоухи, Похъёлы хозяйка.
Начал петь с большою силой. Редкозубая старуха.
Чтоб поднялся бурный ветер. Быстро в горницу уходит.
Всколыхнулся б страшно воздух; Говорит слова такие:
Сам сказал слова такие «Дочь моя, что всех моложе,
И такие молвил речи: Всех детей моих прекрасней!
«Унеси его, о ветер, Нарядись получше нынче.
На своей неси ты лодке, Выйди в платье понарядней.
Быстро мчи, чтоб он домчался Т ы навесь прекрасный жемчуг.
В Похъёлу, в страну тумана!» Грудь укрась как можно краше,
Сильно буря зашумела, Шею ты укрась поярче,
Разрывает страшно воздух, А височки попестрее.
Ильмаринена уносит. О румянце щек подумай.
Быстро мчит его оттуда Да о блеске глаз помысли!
В Похъёлу, в страну тумана, Ведь кузнец-то вековечный.
В сумрачную Сариолу. Знаменитый Ильмаринен,
Так понесся Ильмаринен, Прибыл выковать нам Сампо,
Так спешит оттуда дальше, Крышку пеструю устроить».
По дороге ветра едет, 235 Дочка Похъёлы, красотка,
По стезе воздушной свежей, Красота земли и моря.
Выше месяца, под солнцем. Набрала получше платьев,
Над Медведицей широкой. Понарядней из нарядов.
Похъёлы во двор он въехал, Их надела друг за дружкой.
Прямо к бане Сариолы — Головной убор надела.
Псы его не услыхали. Медные взяла застежки.
Брехуны не забрехали. Золотой прекрасный пояс.
Лоухи, Похъёлы хозяйка. Кладовую оставляет.
Редкозубая старуха. Со двора в избу проходит:
На дворе сама стояла; ^^ Красотой глаза блистают.
Говорит слова такие: Вся она стройна, красива,
«Из каких мужей ты будешь, Всё лицо ее сияет.
И з числа каких героев? На щеках румянец алый,
По пути ветров пришел ты. Н а груди сверкает злато,
По стезе саней воздушной, 250 Серебро в кудрях блистает.
И не лаяла собака, Тут и Похъёлы хозяйка
Не брехал брехун косматый». Ильмаринена проводит
5 Калевала 65
Прямо в Похъёлы жилище. У мехов рабов поставил.
В дом суровой Сариолы; Чтоб огонь они раздули.
Кормит досыта пришельца И мехи рабы качают.
И дает довольно выпить, Сильно угли раздувают;
Угощает превосходно Так три дня проводят летних
И слова такие молвит: И без отдыха три ночи;
«О кузнец ты, Ильмаринен, Наросли на пятках камни.
Вековечный ты кователь! Наросли комки на пальцах.
Ты сумеешь сделать Сампо Вот на первый день нагнулся
Крышку пеструю сковать мне, ^^ Тот кователь Ильмаринен;
Взяв конец пера лебедки. Он нагнулся, чтоб увидеть
Молока коров нетельных. На пылавшем дне горнила,
От овечки летней шерсти. Что из пламени там вышло,
Ячменя зерно прибавив? И з огня что поднялося.
Ты тогда возьмешь в награду ^^^ Лук из пламени явился
З а работу дочь красотку». С золотым сияньем лунным;
Отвечает Ильмаринен, Серебром концы блестели,
270 Говорит слова такие: Рукоятка — пестрой медью.
«Я скую, конечно, Сампо, Был по виду лук прекрасен,
Крышку пеструю украшу. Но имел дурное свойство:
Взяв конец пера лебедки. Каждый день просил он жертвы,
Молока коров нетельных, А по праздникам и вдвое.
От овечки летней шерсти.
Ячменя зерно прибавив. Сам кователь Ильмаринен
Я ведь выковал же небо. И не рад такому луку,
Кровлю воздуху сковал я ^^^ Пополам он лук ломает
Раньше всякого начала, И бросает снова в пламя.
Раньше, чем что-либо было». Поддувать рабам велит он.
Им велит он дуть сильнее.
Вот идет ковать он Сампо, На другой день вновь нагнулся
Крышку пеструю украсить. Тот кователь Ильмаринен
Просит места для кованья, Посмотреть, что получилось
Ищет он вещей кузнечных; На пылавшем дне горнила;
Не нашел такого места. И з огня челнок там вышел.
Нет там кузницы, мехов нет, Вышла лодка — красный парус,
Наковальни нет и горна, ^^^ Борт весь золотом украшен,
Молотка и колотила. И уключины из меди.
И промолвил Ильмаринен, Был челнок прекрасен с виду.
Говорит слова такие: Но имел дурное свойство:
«Сомневаться мог)гг бабы. Сам собою шел в сраженье.
Не кончают дел бедняги, Без нужды на битву рвался.
А не муж, хотя поплоше. Сам кователь Ильмаринен
Не герой, хоть послабее!» Не обрадовался лодке:
Ищет места для горнила, Изломал ее он в щепки
Для мехов своих местечка. И бросает лодку в пламя,
Ищет в той стране обширной. Поддувать рабам велит он.
Ищет в Похъёле суровой. Им велит он дуть сильнее.
Ищет день, другой день ищет, Вот на третий день нагнулся
^ Наконец, уже на третий. Тот кователь Ильмаринен
Увидал он пестрый камень. Посмотреть, что получилось
Увидал утес пригодный. На пылавшем дне горнила;
Там кузнец остановился. И з огня корова вышла,
Там огонь себе разводит. У нее рога златые.
В первый день мехи он ставит. Среди лба у ней созвездье.
На другой день — наковальню. Меж рогов сияет солнце.
Вот кузнец тот, Ильмаринен, Хороша корова с виду.
Вековечный тот кователь, Но у ней дурное свойство:
Все припасы бросил в пламя. Спит средь леса постоянно.
Вещи нужные в горнило, Молоко пускает в землю.
66
Сам кователь Ильмаринен Отнесла в утес из меди.
Недоволен той коровой: Что за девятью замками;
Режет в мелкие кусочки Корни Сампо там зарыла
И в огонь ее бросает, В глубину на девять сажен,
Поддувать рабам велит он. И один шел корень в Землю,
Им велит он дуть сильнее. А другой — на берег моря.
На четвертый день нагнулся Третий корень — вглубь утеса.
Тот кователь Ильмаринен Все устроив, Ильмаринен
Посмотреть, что получилось Кротко просит о девице.
Н а пылавшем дне горнила; Говорит слова такие:
И з огня там плуг выходит, «Ты отдашь ли мне девицу.
У него сошник из злата, Ибо Сампо уж готово.
Стержень плуга был из меди Крышка пестрая прекрасна?»
И серебряная ручка. Дочка Похъёлы, красотка,
С виду был тот плуг прекрасен, Так сама ему сказала:
Н о имел дурное свойство: «Кто же будет в год ближайший
Он пахал поля чужие. И на будущее лето
Бороздил соседний выгон. Заставлять кукушку кликать.
Сам кователь Ильмаринен Вызывать на пенье птичек,
Не обрадовался плугу: Коль уйду в страну чужую.
Быстро плуг в куски ломает Буду, вишня, на чужбине!
И бросает снова в пламя. Если б курочка пропала.
Заставляет дуть он ветры. Заблудился бы гусенок.
Заставляет дуть он бурю. Если б красная брусничка —
Быстро ветры зашумели; Вишня-матушка ушла бы,
Дует западный, восточный. Т о исчезла б и кукушка.
Сильно дует ветер южный, Упорхнули б мигом птички
Страшно северный бушует; С высоты родимой горки.
Дует день, другой день дует. Со спины холма родного.
Третий день бушуют ветры, Никогда на этом свете
И з окошка вьется пламя. Я не брошу дней девичьих.
И з дверей несутся искры. Ни занятий, ни заботы
К небу мчится туча гари. И страды не брошу летней:
Дым смешался с облаками. Целой ягода б осталась,
Ильмаринен, тот кователь. И не полным песен берег,
Вновь на третий день нагнулся И не пройденным лесочек.
^^ Посмотреть, что получилось Не играла бы я в роще».
Н а пылавшем дне горнила; И кузнец тот, Ильмаринен,
Видит: Сампо вырастает. Вековечный тот кователь,
Крышка пестрая возникла. ^^ Клонит голову, печальный.
И кузнец тот, Ильмаринен, Шапка на сторону сбилась;
Вековечный тот кователь. Хочет он теперь размыслить,
Стал тогда ковать скорее. В голове он держит долго.
Молотком стучать сильнее, Как ему домой уехать.
И выковывает Сампо, Как страны родной достигнуть,
Что муку одним бы боком, И з той Похъёлы туманной.
А другим бы соль мололо. И з суровой Сариолы.
Третьим боком много денег. Молвит Похъёлы хозяйка:
Вот уже и мелет Сампо, «О кователь Ильмаринен!
Крышка пестрая вертится: Отчего такой ты грустный.
И с рассвета мелет меру. Сбил ты на сторону шапку?
Мелет меру на потребу, Иль ты мучаешься думой.
А другую — д л я продажи. Как бы родины достигнуть?»
Третью меру — на пирушки. Говорит так Ильмаринен:
Рада Похъёлы старуха. «Да! К тому стремятся мысли.
Понесла большое Сампо, Чтоб на родине скончаться.
В гору Похъёлы относит, Там найти покой последний».
67
Ильму Похъёлы хозяйка Молвит верный Вяйнямёйнен,
Накормила, напоила. Ильмаринена пытает:
485
На корму ладьи сажает, «Ильмаринен, брат мой милый,
500
К веслам, столь богатым медью, Вековечный ты кователь.
Веять ветер заставляет. Что же, выковал ты Сампо,
Веять северный свой ветер. Изукрасил ли ты крышку?»
Так кузнец тот Ильмаринен, Отвечает Ильмаринен,
490 Вековечный тот кователь, Молвит сам искусный мастер:
505
Едет к родине любимой «Сампо новое уж мелет.
По потокам в синем море. Крышка пестрая готова:
Едет день, другой день едет. И с рассвета мелет меру.
Наконец, уже на третий, , Мелет меру на потребу,
495 Он счастливо в дом приходит, А другую — для продажи.
510
В те места, где он родился. Третью меру — на пирушки».
РуНА ОДИННАДЦАТАЛ
Лемминкяйнен отправляется свататься к девице из знатного рода Саари (1—110).—
Сначала девицы Саари насмехаются над ним, но вскоре близко знакомятся с ним
(111—156), — Только одну — Кюлликки. — ради которой он отправился, он не может
покорить и тогда, наконец, похищает ее насильно, кладет в сани и отправляется
в путь (157—222), — Кюлликки плачет и больше всего огорчается воинственностью
Лемминкяйнена; Лемминкяйнен обещает, что никогда не пойдет на войну, если Кюл-
ликки тоже обещает никогда не бегать в деревню, и оба клянутся исполнить свои
обещания (223—314), — Мать Лемминкяйнена восхищается молодой невесткой
(315^402).

Скажем мы теперь про Ахти, Был он обликом прекрасен,


Про молодчика споем мы. Ростом также превосходен.
15 Но он был не без порока.
Ахти был островитянин,
Лемпи сын молодцеватый; Жизнь он вел не без ошибок:
Вырастал в высоком доме. Очень был на женщин падок.
Возле матери любимой. Все кругом ходил он ночью
На морском брегу у бухты, Там, где женщины гуляли.
20 Где нарядные плясали.
У залива на мысочке.
Кауко рыбами кормился, Слышит — есть на Саари дева.
15 Как цветок, девица эта
Окуней ловил подросток.
Стал потом он сильным мужем. Возросла в высоком доме.
Расцветая красной кровью; Стройно вытянулась ростом.
69
^ У отца в жилище сидя «Засмеют тебя девицы,
Н а скамейке задней низкой. Буд)гг женщины смеяться».
Ш л а молва о ней повсюду, Отвечает Леммйнкяйнен,
Женихи за ней являлись, Н е раздумывает долго:
В дом за девицей красоткой, «Оборву я смех у женщин
Ко двору за девой славной. И хихиканье девичье:
Солнце сватало сыночка: Им наделаю детей я.
Н о нейдет в их дом девица. Дам им на руки заботу;
Чтоб сиять бок о бок с Солнцем Это кончит их насмешки,
И спешить за Солнцем летом. Будет смеха заключеньем».
35 Молвит мать слова такие:
Месяц ясный сына сватал.
В дом его не хочет дева, «Горе мне, несчастной, в жизни!
Чтобы с Месяцем сиять там. Коль обидишь жен на Саари,
Круг воздушный пробегая. Оскорбишь девиц невинных.
С сыном Звездочка хлопочет. Спор великий возгорится.
Н о нейдет в страну их дева. Битва страшная настанет.
Чтоб блистать там долгой ночью, Женихи, мужья на Саари
Чтоб мерцать на зимнем небе. Целой сотней, и с мечами,
Сваты с Виру приходили, Окружат тебя, несчастный.
И из Ингрии являлись: Т ы один не сладишь с ними».
^^ Никуда не хочет дева. Н е послушал Леммйнкяйнен
Всем — одно лишь отвечает: Материнского совета:
«Золото вы зря не тратьте, Лошадь статную берет он —
Серебро не отдавайте, Жеребца хорошей крови.
Я в Эстонию не выйду. Скачет с шумом он оттуда
Н е пойду я, не хочу я Прямо в поселенья Саари,
Там грести в эстонских водах. Сватать там тот Саари цветик.
Мерить волны по прибрежью, Эту славную невесту.
Есть эстонскую там рыбу Засмеялись жены в Саари,
И эстонскую ушицу. Насмехаются девицы,
я и в Ингрию не выйду Как на улицу он странно
Н а печальное прибрежье: И во двор неловко въехал:
Только голод там да холод. Опрокинул с бегу сани
Нет там дров и нет лучины. И в воротах покачнулся.
Нет воды и нет пшеницы. Вылезает Леммйнкяйнен,
Даже нет ржаного хлеба». Рот скривил, поник главою.
Н о веселый Леммйнкяйнен, Бороду свою кусает.
Молодец тот, Каукомъели, Говорит слова такие:
Ехать все ж туда решился, «Никогда того не видел,
Саари девушку посватать. И не видел и не слышал.
Эту славную невесту Чтобы жены и девицы
С разукрашенной косою. Насмехались надо мною».
Мать его остерегает. Н е раздумывал он долго.
Отговаривает сына: Молвит им слова такие:
«Ты не сватайся, сыночек, «Есть ли место здесь на Саа^и,
К деве той, что выше родом: Н а равнинах этих саарских,
Ведь тебя там не потерпят, Где б я смог повеселиться.
В роде Саари очень знатном». Н а поляне поплясать бы,
Отвечает Леммйнкяйнен, Саари девушек потешить,
Говорит так Каукомъели: С милыми повеселиться?»
^^ «Пусть мой дом не знатен вовсе. Говорят девицы Саари,
Пусть мой род не спорит славой, Отвечают так с мысочка:
Статью, удалью возьму я. «Много в Саари есть местечек.
Силой, ловкостью поспорю». Ровных мест в долинах саарских,
Все же мать не позволяет Где б тебе повеселиться.
®® Лемминкяйнену там сватать, Н а поляне поплясать бы.
В роде Саари очень знатном, Можешь быть ты пастушонком^
В той ceMW чес1?ма рбщирнрЙА ^^^ Пастущо11Ком т оржоге^
za
Дети в Саари сильно тощи. Н а жеребчике он въехал,
Н о зато здесь жирны кони». ^ Н а отборнейшей лошадке,
Н е раздумывает Ахти! В середину самой пляски,
Стал он в Саари пастушонком: В хоровод девиц прекрасных.
Н а лугу весь день проводит, Кюлликки хватает быстро
По ночам к девицам ходит, И бросает деву в сани.
С молодицами играет Положил ее на шкуру
И с нарядными он пляшет. И ко дну саней прижал он.
Т а к веселый Лемминкяйнен, О н коня кнутом ударил.
Молодец тот, Каукомъели, Хлопнул он ремнем сильнее,
Оборвал смешки красавиц. Поскакал оттуда быстро.
Прекратил девиц насмешки: Н а скаку девицам крикнул:
Н и одной не миновало, «Никогда, нигде, девицы.
Н и одной из дев невинных. Вы меня не выдавайте.
Чтобы он ее не обнял. Что сюда я к вам подъехал
Чтоб не переспал он с нею. И увез с собою деву!
Н о одна была меж всеми, Коль не будете послушны,
В роде Саари очень знатном, Будет вам, девицы, плохо:
Т а . что сватов отсылала,— Я войну нашлю заклятьем
И она отвергла мужа. Н а мужей, на парней ваших,
Это — Кюлликки-цветочек, И ни днем, ни ясной ночью
Всех на Саари дев прекрасней. Н е услышите их больше.
Н о веселый Лемминкяйнен, Н е пойдут они деревней.
Молодец тот, Каукомъели, По поляне не поед)гт1»
Истоптал сто пар сапожек. Кюлликки печально молвит.
Сотню весел из работал. Просит с горечью цветочек:
Все-то сватается к деве. «Отпусти меня на волю.
Возле Кюлликки все ходит. Т ы из рук пусти ребенка;
Кюлликки, девица-цветик. К матери домой пойду я,
Говорит слова такие: Обо мне она ведь плачет!
«Для чего ты ходишь, слабый, Ехли ж ты меня не пустишь,
Что по берегу шумишь ты, ^ Чтобы я домой вернулась,
Что ты сватаешь девицу У меня пять братьев дома.
С оловянною застежкой? Семь сынов родного дяди.
Д о тех пор не выйду замуж, По следам найдут зайчонка.
Изотру покуда камень. Отобьют назад девицу».
Раскрошу покуда пестик. Н о ее он не пускает.
Растолку покуда ступку. Н е дает уйти из санок.
Н е хочу тебя, плохого. Кюлликки тут стала плакать:
Бедняка, такую тряпку; «Ах, напрасно я родилась.
Нужно мне стройнее мужа: З р я я выросла, ^ д н я ж к а .
Ведь сама стройна я телом; Д л я того ли подрастала;
Нужно мне, чтоб был он статным. Мужу скверному попалась,
Сложена сама я статно; Я бездельнику досталась.
Нужно мне, чтоб был красавцем: Что всегда готов на битву.
Я сама лицом красива». Может вечно злобно драться!»
Мало времени проходит. Отвечает Лемминкяйнен,
Лишь полмесяца минуло. Молодец тот. Каукомъели:
Как в один из дней прекрасных, «Кюлликки, цветочек сердца.
^^ Только сумерки настали, Мед мой, ягодка, красотка!
Вышли девы веселиться, Т ы оставь свои заботы!
В пляс красавицы пустились ^^ Обижать тебя не буду:
Н а краю лесной лужайки. Будешь кушать — обниму я,
Н а поляночке прекрасной. А пойдешь со мной под ручку.
^^^ Кюлликки ведет плясуний. З а руку со мной ты станешь,—
Цвет прославленный на Саари. Ляжешь ты со мною рядом!
Удалец, цветущий жизнью, ^^^ Н у к чему ты так горюешь
К ним подъехал Леммннкяйнен, И вздыхаешь от печали?
71
Оттого ль ты так горюешь Ахти — позабыть про войны,
И вздыхаешь от печали, Кюлликки — забыть про игры.
Что без пищи, без коровы Тут веселый Лемминкяйнен
Я терплю нужду в запасах? Жеребца кнутом ударил.
Т а к оставь свои заботы! Он стегнул его вожжами
У меня коров довольно. И сказал слова такие:
Молока дают мне много: «Ну, прощайте, луг на Саари,
Н а болоте Куманичка *, Елей пни и корни сосен.
Н а пригорке Земляничка, Где ходил я этим летом.
В третьих Клюква на полянке. Где ступал я той зимою.
Хороши они без корму Где бродил дождливой ночью,
И красивы без надзора; Вязнул в злую непогоду.
Их не связывают на ночь, Эту курочку искавши.
Н е развязывают утром, Все за уточкой гоняясь!»
Н е кладут пред ними корму. Поскакал конек веселый;
Им не сыплют утром соли. Скоро дом родной открылся.
Оттого ль ты так горюешь И промолвила девица,
И вздыхаешь от печали. 330 Речи молвила такие:
Что незнатного я рода. «Смотрит хижина дырявой
Н е рожден в семье высокой? И голодною норою,
Пусть незнатного я рода. И, конечно, ей владеет
Н е рожден в семье высокой. Человек, незнатный родом?»
Н о мой меч огнем пылает. Н о веселый Лемминкяйнен,
Пышет пламенем клинок мой. Отвечая, так сказал ей:
Он, конечно, знатен родом «Не тужи об этом доме.
И родился в славном доме: Н е вздыхай об этом месте!
Злобным Хийси отшлифован, Я тебе других наставлю,
У богов очищен ярко; Краше комнаты построю
Им достану знатность роду И з гораздо лучших бревен.
И моей семье величье,—
И з стропил на диво крепких».
Тем мечом моим горящим
Т а к приехал Лемминкяйнен,
И клинком, дающим пламя».
В милый дом к себе вернулся.
И вздохнула тут девица,
Прямо к матери родимой.
Испугалась и сказала:
Подошел к своей старушке.
«Ахти! Лемпи ты сыночек!
Если хочешь взять красотку Мать слова такие молвит,
Постоянною супругой. Говорит такие речи:
Точно курочку в объятьях, «Что ты долго оставался.
Поклянись мне вечной клятвой, Мой сыночек, на чужбине?»
Что войны ты не затеешь, Н о веселый Лемминкяйнен
Как бы золота ни жаждал, Е й сказал слова такие:
К серебру бы ни стремился!» «Пусть теперь смеются жены,
Тут веселый Лемминкяйнен И невинные девицы
Говорит слова такие: Пусть теперь позубоскалят.
«Я клянуся вечной клятвой, Похохочут надо мною,—
Что войны я не затею, Взял я лучшую из всех их,
Как бы золота ни жаждал, Посадил на коврик в сани.
К серебру бы ни стремился. Бросил я ее под полость.
Н о и ты клянися также Под меха швырнул поспешно.
Н е ходить гулять в деревне, Отплатил я за насмешки.
Как бы плясок ни желала, З а хихиканье девичье.
Иль играть ни захотела б!» Мать, ведь ты меня носила,
Так они клянутся клятвой И питала, дорогая!
И залог дают навеки Приобрел, чего желал я.
Перед богом, что все видит. И достиг, к чему стремился.
Всемогущим властелином: Дай получше изголовье.
Д а й помягче мне подушки.
• Игра слов, основанная на сходства Чтоб на родине уснул я
коровьих кличек с названиями ягод, Рядом с юною девицей!»
72
Мать на это так сказала, Хоть бела на море пена —
Речи молвила такие: Нет пятна в роду девицы-,
«Богу вышнему хваленье, Хоть стройна на море утка —
390
И хвала тебе, создатель! Уточка твоя стройнее;
375
Т ы мне дал теперь невестку. Ясны звезды в синем небе —
Мне огонь она раздует, А красавица яснее.
Будет ткать она прекрасно. Сделай сын, полы пошире,
Скрутит нитки веретенцем Окна выруби побольше.
395
И отлично постирает Стены новые сложи ты.
380 И холсты побелит славно! Выстрой новые покои.
Т ы хвали судьбу, сыночек. Перед горницей порожки.
Т ы устроился прекрасно. Н а д порогом двери сделай,
Хорошо создатель сделал. Ведь цветок заполучил ты,
400
Он, отец, любовью полный: Захватил себе красотку.
385 Чист по снегу подорожник — Что тебя повыше родом
Зубки у невесты чище; И знатней происхожденьем!»
РуНА ДВЕНАДЦАТАЯ
Кюлликки забывает свою клятву и отправляется в деревню, что приводит в гнев
Аемминкяйнена» решающего немедленно бросить ее и отправиться свататься к девице
Похъслы (1—128). — Мать пытается всячески удержать сына и предсказывает ему
погибель: Аемминкяйнен, расчесывавший волосы» злобно бросает щетку и говорит, что
когда из него потечет кровь, то кровь потечет и из 9той щетки (129—212).— Он снаря-
жается, отправляется в путь, прибывает в Похъелу и пением вызывает всех мужчин
Похъелы из жилищ; только одного злого пастуха он оставил без песни (213—504).

Ахти, ЮНЫЙ Лемминкяйнен, Айникки, его сестршца,


Молодец тот, Кауколайнен, Рассказала это дело,
Все живет да поживает Принесла о том известье:
20
Вместе с юною девицей. «Ахти! милый ты мой братец,
На войну не ходит Ахти, Кюлликки пошла в селенье.
Кюлликки нейдет в селенье. Н а село к чужим калиткам.
Вот случилося однажды, Где играют молодицы.
Рано в утреннее время Где красавицы танцуют».
Вышел Ахти Лемминкяйнен 25 Ахти, матери сыночек.
10 В те места, где рыбы мечут, Тот веселый Лемминкяйнен,
И под вечер не вернулся. Омрачился, обозлился;
Тут, когда уж смерклось, ночью З о л был Ахти всю неделю
Кюлликки пошла в селенье. И сказал слова такие:
Где все девушки плясали. 30 «Мать, старушка дорогая.
Кто расскажет это дело. Постирай скорей рубашку
Принесет о том известье? В яде черных змей ужасных*
74
Высуши ее скорее. Запахал змеиный угол;
Чтоб я мог пойти сражаться Сошником он поднял крышку,
^^ В Похъёлу с ее сынами В сундучке нашел монеты;
Н а поля сынов лапландских. Были собраны там сотни.
Кюлликки ушла в селенье, Тысячи под крышкой были.
Н а село к чужим калиткам, Внес находку в кладовую
Где играют молодицы, И поставил под стропила».
^ Где красавицы танцуют». Отвечает Лемминкяйнен:
Кюлликки ему сказала, «Не нужна мне кладовая.
Быстро вымолвила слово: Серебро, что взято с бою.
«О возлюбленный мой Ахти, Несравненно мне дороже.
Н а войну не отправляйся! Чем все золото, что дома,
^^ Только я вчера заснула. Серебро, что взяли плугом.
Увидала сны такие: Д а й военную рубашку.
Шел огонь, как из горнила, Принеси кафтан для битвы!
Выбивалось сильно пламя В Похъёлу теперь пойду я
Под окошками у дома, Избивать сынов лапландских.
^ По краям стены высокой; Мне пришло одно желанье,
Ворвалось затем в покои. Я одну задумал думу:
Зашумело водопадом, Я хочу там сам услышать
В потолок от пола билось, И своим увидеть глазом.
О т окошка до окошка». Есть ли в Похъёле девица.
" Тут веселый Лемминкяйнен Дева в Пиментоле темной.
Говорит слова такие: Чтобы мужа не хотела.
«Женским снам совсем не верю. Жениха не пожелала».
Как не верю женским клятвам. Говорит мать Каукомъели:
Мать, ведь ты меня носила! «Милый Ахти, мой сыночек!
Дай военную рубашку. Кюлликки твоя тут лучше.
Дай кафтан мне для сраженья: Всех жена твоя прекрасней.
Страсть влечет меня на битву. Ведь чудно двух жен увидеть
Пиво битвы будут пить я. На одной постели мужа».
Мед отведаю сраженья». Отвечает Лемминкяйнен:
^ Мать ему сказала слово: «Кюлликки в селенье ходит;
«Милый Ахти, мой сыночек. Пусть она, там поигравши.
Н а войну не отправляйся! По чужим домам ночует,
Пиво есть у нас и дома. С молодежью веселится
Пиво есть в еловых бочках, И с красавицами пляшет!»
З а дубовой втулкой бродит. Удержать его мать хочет.
Д л я тебя все это пиво. Остеречь его, старушка:
Пей его с утра до ночи». «Не ходи ты, мои сыночек,
Отвечает Лемминкяйнен: В села Похъёлы далекой.
«Не хочу я пива дома! Н е ходи без чародейства.
^^ Лучше буду пить я воду. Без премудрости могучей
Пить ее веслом смоленым: К избам Похъёлы суровой.
Слаще этот мне напиток* Н а поля детей лапландских.
Чем вся брага в этом доме. Запоет тебя лапландец.
Дай военную рубашку. Заклянет тебя турьянец.
Принеси кафтан для битвы! По уста положит в угли,
В села Похъёлы пойду я. В пламя голову и плечи,
Н а поля сынов лапландских. В жаркую золу всю руку.
Чтобы золото забрать там. Н а каменьях раскаленных».
Серебро принесть оттуда». Отвечает Лемминкяйнен:
Говорит мать Кауком-ьели: «Чаровали чародеи,
«Милый Ахти, мой сыночек! Заклинали эти змеи.
Золота и дома много. Т р и лапландца собралися
Серебро лежит в запасе. Н а меня средь летней ночи;
Вот что здесь вчера случилось: Голы были на утесе,
^ Рано в утреннее время Без одежд, без подпоясок,
Раб цахал гадючье прле^ ^^ Неприкрытые нисколько.
7i
От меня они там взяли, Лемминкяйнена постигнет.
От меня там получили, Если кровь из щетки брызнет.
Что топор берет от камня, Если красная польется».
Что на льду каблук стирает. И пошел веселый Ахти
Что буран берет с утеса В Похъёлу, в страну тумана.
И что смерть в пустом жилище. Мать свою он не послушал.
А в другой раз было лучше: Как она ни запрещала.
Дело шло тогда иначе. Снарядился, взял он пояс
Мне грозили заклинанья. И железную рубашку.
Мне грозили их заклятья. Он надел из стали пояс.
Что завязну я в болоте; Говорит слова такие:
В том болоте, где бродил я, «Крепче будет муж в кольчуге,
Я попал уж было в тину, Лучше в панцыре железном,
По колено был в трясине В пояске стальном сильнее
И по бороду в грязи был; Против этих чародеев;
Н о я — муж других не хуже — В них ему не страшен худший
И тогда не пал я духом. И сильнейший не опасен».
Стал я тотчас чародеем. Он за меч тогда схватился;
Сам я начал заклинанья. Как огонь, тот меч рубился.
Я запел — и чародеи. Был отточен он у Хийси,
Т е стрелки с своим оружьем. У богов был отшлифован;
Те волшебники с ножами. Меч себе повесил сбоку.
Т е певцы с своею сталью Спрятал в кожаные ножны.
Обратились водопадом. Где же Ахти притаился.
Ужасающей пучиной. Где герой укрылся смелый?
Самым злым водоворотом. Он тихонько притаился,
Пусть они себе там дремлют. Спрятался герой без шума
Колдуны пусть почивают; Под стропилами у двери.
Прорастут весною травы Притаился у порога.
Через головы и шапки. Н а дворе у переулка,
Через плечи чародеев. У калиточки последней.
Через мясо на боках их. Там укрылся осторожно.
Чародеев крепко спящих Быстро спрятался от женщин.
И дремотою заклятых». Н о такая осторожность
Все ж старушка запрещает Помогла герою плохо:
Каукомъели отправляться. Должен он укрыться дальше
Сыну мать не позволяет. О т толпы мужей могучих
Женщина героя просит: Н а развилине дороги.
«Не ходи отсюда, милый, Н а спине холодной камня.
В те холодные селенья, Н а болотной зыбкой почве,
В Похъёлу, в страну тумана! У текущего потока,
Там опасность угрожает. У каменьев водопада.
Мужу бедному там страшно; При изгибе вод шумящих.
Там живет несчастье. Ахти; Т у т веселый Лемминкяйнен
Хоть ты будешь стоязычным, Говорит слова такие:
Что несбыточно вовеки. «Выходите вы с мечами.
Все же ты не бросишь пеньем Вечные земли герои.
Похъелы сынов в пучину: Вы из глуби, меченосцы.
Языков их ты не знаешь — Лучники, из рек глубоких!
^^ Н и лапландцев, ни турьянцев». Лес, и ты иди с мужами.
Приоделся Лемминкяйнен, Т ы с своей толпою, чаща;
Развеселый Каукомъели, Старец гор — с своею силой.
Волосы свои он чешет. Водяной ужасный Хийси,
Щеткой их усердно гладит. Мать воды с своею мощью.
Щетку он к стене бросает, Старец вод с своей толпою;
К косяку бросает, к печке. Вы, из всех долин русалки,
Говорит слова такие Опененные потоком.
И такие речи молвит: Н а защиту станьте мужа.
«Лишь тогда несчастье злое Как товарищи героя.
76
Чтобы стрелы чародеев Кто бы мог гужи ослабить.
Острием мне не вредили. Опустить твои оглобли
Н и железные ножи их. и хомут стащить с лошадки».
Н и стрелков оружье злое. Н е горюет Лемминкяйнен,
Если ж этого все мало, О н коня кнутом ударил.
З н а ю я другое средство: Хлопнул он жгутом жемчужным,
Обращусь, вздыхая, кверху, Быстро мчится по дороге.
К старцу вышнему на небо. Едет улицею средней.
Где он правит туч грозою. Едет к среднему строенью;
Облаками управляет. Стал под самым там навесом
О ты, Укко, бог верховный. И с порога так спросил он:
Т ы , отец небесный древний. «Не найдется ль кто в избушке,
Что беседуешь сквозь тучи. Кто мои подержит вожжи.
Открываешься сквозь воздух! Кто б сумел с груди и с шеи
Дай мне меч, огнем горящий, Отвязать ремни искусно?»
В огненных горящий ножнах. С печки старая болтунья.
Чтоб опасность отвратил я. Со скамеёки закричала:
Помешал бы я несчастью. «Да, найдется в этом доме.
Победил бы чародеев Кто твои подержит вожжи
И з земли, из вод шумящих, И гужи твои развяжет.
Тех, что станут предо мною, Спустит на землю оглобли;
Что останутся за мною Здесь найдешь мужей десяток.
И с боков, и надо мною, Сотню целую, коль хочешь.
И вокруг здесь соберутся, — Что тебя отсель спровадят,
Чтоб заклял я чародеев. Н а проезд дадут лошадок
Чтоб с их стрелами, с ножами, Д а домой плута отправят.
С их блестящими мечами, В край родной плута дрянного
Я заклял мужей негодных». ^^^ Н а отцовскую скамейку,
И веселый Лемминкяйнен, В материнское жилище,
Молодец тот, Каукомъели, К самой братниной калитке,
Т у т позвал коня из леса. К сестрам на пол, и доставят
Златогривого с поляны; Раньше, чем наступит вечер.
Жеребенка запрягает. Раньше, чем здесь сядет солнце».
Ставит рыжего в оглобли Н е горюет Лемминкяйнен,
И тогда садится в сани; Говорит слова такие:
Поместившись на сиденье. «Застрелить старуху нужно б,
Он коня кнутом ударил. Застрелить болтунью эту».
Узловатым лошадь хлопнул. Н а коне спешит оттуда.
Быстро конь бежит оттуда, Гонит быстро по дороге.
Сани мчат, скрипят полозья Едет улицею верхней.
И гудит песок сребристый Едет к верхнему строенью.
И равнина золотая. Вот веселый Лемминкяйнен
Едет день, другой день едет. К о двору тому подъехал
Также едет он и третий, И сказал слова такие
Наконец, уже на третий. И такие речи молвил:
Н а деревню он наехал. «Хийси! ты зашей собаке,
Скачет быстро Лемминкяйнен, Т ы зашей ей, Лемпо, морду,
Скачет быстро по дороге. ^^^ Удержи ей пасть от лая.
Нижней улицею едет. Т ы сожми собаке зубы.
Едет к нижнему строенью. Чтобы лай не раздавался.
У столба остановился Если муж пройдет здесь мимо!»
^^ И с порога так спросил он: Вот во двор туда вошел он,
«Не найдется ль кто в избушке, По земле кнутом ударил:
Кто бы мог гужи ослабить. И з земли туман поднялся,
Опустил бы мне оглобли И в тумане — человечек.
И хомут стащил с лошадки?» О н лошадку рассупонил.
Н а полу сидел малютка; Опустил затем оглобли.
Так с порога мальчик молвил: Сам веселый Лемминкяйнен
«Никого здесь нет в избушке. Слушать начал осторожно,
77
Чтоб никто его не видел Заклинательные песни.
И никто бы не приметил. Полилось из шубы пламя,
С улицы он слышит песни И из глаз огонь струился.
^^ И слова сквозь конопатку. Как запел тут Лемминкяйнен,
Слышит музыку сквозь стенку, ^^^ Как он начал заклинанья.
Он сквозь доски слышит пенье. Он запел — и кто был лучшим.
Заглянул он внутрь тихонько. Стал певцом совсем негодным;
Посмотрел тихонько в избу: Он набил им в рот каменьев,
Колдунов полны покои. В глотки им он вдвинул скалы,
С музыкой у стен сидели, Тем певцам, повсюду славным.
Громко пели чародеи. Знаменитым чародеям.
Прорицатели — у двери. Он заклял мужей тех гордых.
Знахари же — на скамейках, По местам раскинул разным:
Заклинатели — на печке. Н а поляны без растений.
Множество лапландских песен. Н а невспаханное поле.
Мудрые творенья Хийси. Н а безрыбные озера.
Сам веселый Лемминкяйнен Где и окунь жить не может,
Изменить свой облик хочет, В водопад ужасный Рутьи,
Изменяется в объеме. В ту горящую пучину,
Проникает он сквозь угол; В тот поток, покрытый пеной,
Он проходит внутрь строенья, Как каменья их поставил.
Говорит слова такие: Чтоб они огнем горели.
«Лучше пенье с окончаньем. Чтоб, как искры, там трещали.
Покороче песнь приятней; И веселый Лемминкяйнен
Лучше мудрость всю запомнить, Тех мужей заклял с мечами.
Чем порвать на половинки». Тех героев с их оружьем.
Тотчас Похъёлы хозяйка Стариков, а также юных,
Всполошилась, взволновалась. Вместе с ними возраст средний;
Н а средину пола стала. Одного лишь не заклял он.
Говорит слова такие: Только пастуха дрянного.
«Прежде пес, бывало, лаял; Только старого, слепого.
Этот пес, железный цветом, Этот старый, в мокрой шапке.
Мясо, кости пожирает. Говорит слова такие:
Свежей кровью запивает. «О, веселый Лемминкяйнен,
И з каких мужей ты будешь. Всех заклял ты старых, юных.
И з числа каких героев. Вместе с ними возраст средний.
Что ты в горницу проходишь, Отчего ж мне дал пощаду?»
Проникаешь ты в жилище Отвечает Лемминкяйнен:
Так, что пес тебя не слышал «Оттого я дал пощаду.
И брехун не мог учуять?» Что тебя и видеть жалко.
Отвечает Лемминкяйнен: Скверен ты и без заклятий.
«Знай, что я сюда к вам прибыл Т ы , когда еще был молод,
Не без знанья и искусства, Пастухом был самым злобным;
^^ Не без мудрости и силы, Деток матери ты портил
Не без отческих заклятий. И сестер родных срамил ты.
Не без дедовских познаний, Лошадей всех перепортил.
Чтоб собаки не кусались, Жеребят всех искалечил
Брехуны меня не рвали. По полям и по болотам.
Мать моя меня купала. По колеблющимся топям».
Как я слабым был малюткой. Н о пастух тот в мокрой шапке
Летней ночью по три раза. Был в обиде очень злобен;
Девять раз осенней ночью. Вышел из дверей наружу.
Чтоб на каждой я дороге Через двор он вышел в поле,
Оградить себя мог пеньем, К водам Туонелы помчался,
г Чтоб могуче пел я дома. К бездне той реки священной.
Колдуном был на чужбине». Поджидал там Каукомъели,
Тут веселый Лемминкяйнен, Лемминкяйнена там ждал он.
Молодец тот, Каукомъели, Как из Похъёлы обратно,
^ Начал грозные заклятья. В дом родной к себе поедет.
РуНА ТРИНАДЦАТАЯ
Яемминкяйнен просит дочь у хошяйки Похъелы, которая ставит ему условие, чтобы
он достал лося Хийси (1—30), \емминкяйнен отправляется аа лосем с хвастли-
выми словами, но вскоре, к своему огорчению, обнаруживает, что хвастовством лося
не добыть (3!-^270).

Вот веселый Лемминкяйнен Здесь ищу жену получше;


20
Молвил Похъёлы хозяйке: Т ы свою отдай мне дочку.
«Ты отдай мне дочь-девицу, И з толпы девиц красотку,
Дочь отдай свою, старуха. И з числа прекраснокудрых».
Ту, что всех других прекрасней. Молвит Похъёлы хозяйка:
Ростом выше всех красавиц!» «Никогда я дочь не выдам
25 З а пустого человека.
Молвит Похъёлы хозяйка,
Говорит слова такие: З а ничтожного героя.
« З а тебя я дочь не выдам. Вот тогда проси ты дочку,
10 Не отдам тебе девицу У меня цветочек сватай,
Н и получше, ни похуже, Коль поймаешь Хийси лося
30 Н а полянах дальних Хийси»
Н и повыше, ни пониже,
У тебя давно жена есть. Острие поспешно Ахти
Привезенная хозяйка». Насадил на быстрый дротик,
15 Натянул и тетиву он,
Отвечает Лемминкяйнен:
«Кюлликки, жену, из дома Приготовил стрел для лука.
Выгоню к чужим в деревню, 35 Говорит слова такие:
Н а село к чужой калитке. «Насадил я быстрый дротик,
79
Заготовил стрел для лука. Говорит слова такие:
Тетиву уж натянул я. «Не найдется в божьем мире.
Остается мне немного — Под небесным этим сводом,
Позаботиться о лыжах». И под этими ветвями
Тут веселый Лемминкяйнен Н и один четвероногий.
Пораздумал и размыслил: Кто не мог бы быть настигнут.
Как бы сделать эти лыжи. Н е достался бы в добычу
И з чего бы их устроить? Сыну Калевы младому,
К дому Кауппи тут идет он, Лемминкяйнену на лыжах».
В кузню к Люликки он входит: Слышит это люди Хийси,
«О ты, мудрый Вуоялайнен, Ю т а с эти речи слышит;
Ты, кузнец лапландский лучший! Создает тут лося Хийси,
Сделай мне две славных лыжи, Ю т а с делает оленя:
^ Отстругай их мне поглаже. Голову из пня гнилого
Чтоб поймал я Хийси лося И рога из веток ивы;
Н а поляне злого Хийси». Вместо ног — тростник прибрежный,
Люуликки в ответ промолвил, И з болотных трав — колени.
Кауппи тут решает быстро: И з жердей — спина у лося.
« З р я идешь ты, Лемминкяйнен, И з сухой соломы — жилы,
З р я идешь за Хийси лосем, — А глаза — цветок болотный.
Ведь при всем своем старанье И з цветов озерных — уши.
Т ы лишь пень гнилой получишь». И з коры сосновой — кожа.
Не горюет Лемминкяйнен! И з бревна гнилого — мясо.
Говорит слова такие: Наставлял тут Хийси лося.
«Ты мне только сделай лыжи. Говорил слова такие:
Чтоб они готовы были. «Ты беги, мой лось прекрасный,
А уж я поймаю лося Благородный лось, стремися
Н а поляне дальней Хийси». Н а места, где много лосей.
Люуликки был мастер в деле, Н а поля сынов лапландских.
Кауппи тот искусен в лыжах. Пусть побегает изрядно.
Вырезает лыжи в осень. Попотеет Лемминкяйнен!»
Их обтачивает в зиму. Хийси лось тогда помчался.
День один строгает палку, Побежал олень прекрасный
День другой — кольцо упора. Мимо Похъёлы амбаров.
Л ы ж а левая готова. По полям сынов лапландских.
Л ы ж а правая за нею. Опрокинул он кадушку,
Приготовлены и палки Н а огонь котел он сбросил,
И приложены к ним кольца, Мясо вывалил в золу он.
И ценою палка с выдру, Н а очаг похлебку вылил.
А колечко — с лисью шкуру. И поднялся шум ужасный
Жиром лыжи он намазал. Н а полях сынов лапландских;
Мажет их оленьим салом; Стали лаять их собаки.
Сам в уме он держит думу, Дети стали громко плакать.
®® Говорит слова такие: Жены принялись смеяться.
«Суждено ль кому из юных, Зароптали все лапландцы.
В подрастающем народе. Сам веселый Лемминкяйнен
Этой левой лыжей двигать. Лося Хийси догоняет
Также двигать лыжей правой?» По земле и по болотам,
8S Молвил юный Лемминкяйнен, Нескончаемым полянам:
Удалец, цветущий жизнью: ^^^ Из-под лыж огонь стремится.
«Да, один из этих юных, Из-под палки дым выходит.
И растущего народа. Только лося все не видно.
Будет левой лыжей двигать. Все не видно и не слышно.
Будет двигать также правой». Мчит лесами, городами.
Н а спине колчан приладил. Мчится по заморским странам,
Положил свой лук на плечи. По дремучим дебрям Хийси,
Захватил он в руки палку; Через все поляны Калмы,
Начал двигать левой лыжей, Перед самой пастью смерти,
А за нею также правой. Пред самим жилищем Калмы.
€0
Смерть уж пасть свою открыла, В первый раз он лыжей двинул
Кальма голову склонила, И исчез из глаз тотчас же;
Чтоб схватить того героя. Во второй раз лыжей двинул —
Проглотить там Каукомъели: И его не слышно стало;
Н е смогла его похитить, С третьим разом попадает
Н е смогла его настигнуть. Прямо на спину он к лосю.
Лишь в одном местечке не был, Вот схватил он кол кленовый.
Лишь туда зайти осталось, И з ветвей березы вязку.
В дальних Похъёлы угодьях. Чтоб связать покрепче лося,
Н а больших лапландских землях. З а плетень свести дубовый:
Он зашел и в то местечко. «Т)пг побудь теперь, лось Хийси,
Заглянул и в этот угол. Т у т постой, скакун свирепый!»
Д о конца угла доехал. По спине он лося гладит.
Слышит: с Похъёлы окраин Треплет ласково по шее:
Шум ужасный раздается « А с меня уже довольно.
Н а полях сынов лапландских: Отдохнуть теперь могу я
Заливаются собаки. Рядом с юною девицей,
Плачут дети у лапландцев. С этой курочкой растущей!»
Громко женщины смеются, Хийси лось приходит в ярость.
А мужья-лапландцы ропшут. Дико начал выбиваться.
175 YyT веселый Лемминкяйнен Говорит слова такие:
Поворачивает лыжи, «Пусть тебе поможет Лемпо
Едет он на лай собачий. ^^^ Полежать с девицей юной.
Н а поля сынов лапландских. Провести с ней время вместе!»
И, приехавши, сказал он, Лось уперся, понапрягся,
Т а к спросил, остановившись: Рвет он вязку из березы.
«Что тут женщины смеются, Кол кленовый он ломает,
Отчего тут дети плачут. ^^ Валит он плетень дубовый.
Люди старые горюют. Убегает лось оттуда.
Лают серые собаки?» Устремляется поспешно.
«Оттого смеются жены, По полям и по болотам.
Оттого тут плачут дети. По горам лесистым мчится
Люди старые горюют. Так, что глазом уж не видно
Лают серые собаки. И совсем не слышно ухом.
Что пронесся лось тут Хийси, Т у т молодчик омрачился,
Простучал копытом гладким; Опечалился веселый.
Опрокинул лось кадушку, Стал свирепым и сердитым.
Н а огонь котел он сбросил; Мчится он за Хийси лосем;
Наше варево он вылил. Д а л один толчок ногою, —
Н а огонь похлебку пролил». В яме вдруг застряла лыжа,
Слышит это плут веселый. И ремень на лыже лопнул,
Молодец тот, Каукомъели, А другой ремень на пятке,
Лыжу левую подвинул. 255 Ручка дротика сломалась,
Как гадюку по пожогу; И конец сломался палки.
Он скользнул болотной елью. Хийси лось вперед умчался,
Как живой змеей, по снегу. И опять его не видно.
Сам, скользя, промолвил слово. Грустно смотрит Лемминкяйнен,
Так сказал, держась за палку: Опустил главу печально.
«Ну, теперь лапландец каждый Видит сломанные вещи.
Принесет мне тушу лося; Говорит слова такие:
Может каждая лапландка «Пусть никто в теченье жизни,
Здесь котел почище вымыть: Пусть никто из всех на свете
И з детей лапландских каждый Н е стремится в лес упрямо,
Насбирать мне может щепок; З а негодным Хийси лосем.
И котел лапландский каждый Как стремился я, несчастный:
Может здесь сварить мне лося!» Я совсем испортил лыжи,
Все свои напряг он силы, Поломал в лесу я палку
Подался вперед, понесся; И согнул в лесу свой дротик!»

6 Калевала
РуНА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Обычными охотничьими заклинаниями и мольбами Лемминкяйнен, наконец, добывает
лося и увозит в Похъелу (1—270).—Вторым условием ему велят укротить огнеды^
шащего коня Хийси, которого он обуздывает и пригоняет в Похъелу (271—372).—
Третьим условием — велят застрелить лебедя на реке Туони. Лемминкяйнен приходит
на реку Туони, там его поджидает обойденный. им в песне пастух, который убивает
его и бросает на порог Туони. Сын Туони разрубает тело Лемминкяйнена на куски
(373-460).

Вот веселый Лемминкяйнен Дай ты им большую скорость.


Так подумал и размыслил: Чтоб на них я мог промчаться
По какой свернуть дороге, По земле и по болотам
Путь какой тут выбрать лучше • Прямо в край далекий Хийси,
20
Или бросить лося Хийси, В Похъёлу, в поля большие.
Самому домой вернуться. З а чудесным лосем Хийси,
Иль еще раз попытаться По следам красавца-лося!
Поохотиться за лосем Вот иду я в лес дремучий,
Матери лесов на радость, Без героев на работу
10 25
Девам бора на отраду? По дороге Тапиолы
Говорит слова такие Мимо Тапио жилища.
И такие речи молвит: Мой поклон вам, горы, выси.
«О ты, Укко, бог верховный! Вам, леса прекрасных елей.
Укко, ты отец небесный! Вам, осиновые рощи.
15 30 Также тем, кто к вам приветлив!
Сделай миг получше лыжи.
82
Пропустите, лес, пустыня; Бросил взоры он на север.
Тапио, будь благосклонен, Посмотрел через болото:
Пропусти на горы мужа, Видит Тапио жилище.
Дай пройти мне по болотам. Двери золотом блистают.
Чтоб поймать мою добычу, Блеск идет через болота.
Получить мою награду! Через гору, чрез кустарник.
Нюрикки, сын Тапиолы, 95 YyT веселый Лемминкяйнен
М у ж чудесный в красной шапке! С своего уходит места.
Сделай метки по дороге. Приближается к жилищу,
Н а горах поделай меток. К окнам Тапио подходит.
Чтобы шел я, глупый, прямо, В ожиданье там укрылся.
Чтобы верный путь нашел я, Под шестым присел окошком:
Т у т гоняясь за добычей Т а м дающие даянья
И охотясь за наградой. Злаков матери сидели
В самых будничных одеждах,
Миэликки, ты, мать старушка,
В самых рваных, грязных платья^
Леса чудная хозяйка.
Разбросай свое ты злато. Так промолвил Лемминкяйнен:
Серебро свое рассыпь здесь «Что сидишь, хозяйка леса,
Перед мужем, что блуждает В самой будничной одежде,
По следам, по всяким ямкам! В самом рваном, грязном платье?
Т ы возьми ключи златые Н а тебя смотреть мне стыдно —
С твоего кольца на чреслах, Т а к чудна твоя наружность;
Тапио амбар открой ты. Далеко ты не прекрасна
Поищи в лесных палатках, С огрубевшим, грязным телом.
Здесь пока я жду добычи, Как блуждал я этим лесом,
З а охоту жду награды! Т р и дворца в лесу нашел я:
Если ж ты сама не хочешь. Костяной и деревянный.
Т ы пошли своих служанок. Третий был дворец из камня;
Т ы пошли своих прислужниц. Шесть златых прекрасных окон
Прикажи ты подчиненным! Были там на каждой стенке.
Что ж ты будешь за хозяйка, Посмотрел я сквозь окошко
Если слуг ты не имеешь. 120 PJ увидел, притаившись,
Если сотни нет прислужниц. Тапио, владыку леса,
Если тысячей не служат. Видел дочь его, хозяйку,
Чтоб спасти стада лесные. Теллерво я там заметил,
Чтоб заботиться о дичи? Весь народ лесной увидел:
Дева, Тапио служанка. ^^^ Все они шумели златом.
Сладкогласная девица! Серебром они звенели;
Т ы пойди с медовой дудкой! А сама хозяйка леса.
Посвисти свирелью сладкой Подающая отраду,
Пред великой госпожою. В золотом была браслете,
Пред хозяйкой леса дивной; В золотых на пальцах кольцах;
Т ы ей дашь услышать звуки. Головной убор из злата,
Ото сна ее пробудишь — В волосах златые ленты,
^^ Ведь она совсем не слышит. А в ушах златые серьги
Сна досель не покидает. И на шее крупный жемчуг.
Умоляю неотступно. 135 Милая хозяйка леса.
Золотой язык тревожу!» Т ы , медвяная старушка!
Развеселый Лемминкяйнен Сбрось соломенные туфли,
Так, все время без добычи, Сбрось ты лапти из бересты.
По лесам и пробегает, Сбрось противные лохмотья.
По полям и по болотам, Сбрось рабочую рубашку;
К угольным высотам бога, Платье радости возьми ты
К угольной поляне Хийси. И рубашку понарядней.
15
День скользит он, и другой день, Здесь пока хожу я лесом
Наконец, уже на третий. В поисках своей добычи!
Подошел к горе великой, Сильно я в лесу скучаю;
Н а утес великий вышел; Омрачился оттого я,
83
Что хожу здесь понапрасну Встретишь реку на дороге,
И все время без добычи; Ручеечек на тропинке.
Обещай ее доставить, Мостик шелковый ты сделай
Чтоб немного отдохнул я; И з пунцового платочка.
Так печально долог вечер. Перекинь через проливы.
Долог день, коль нет добычи. Через воду перебрось ты.
Дед лесов седобородый. Через Похъёлы потоки.
Мох — твой плащ, а хвоя — шапка! Через пену водопада!
Затяни леса в полотна. Тапио, хозяин леса!
Облеки одеждой рощи. Мимеркки, его хозяйка!
Покрывало дай осинам, Дед лесов седобородый,
Платье мягкое дай ольхам. Золотой владыка леса!
Серебром покрой ты сосны, Т ы , владычица лесная.
Т ы рассыпь по елям злато, Т ы , лесная мать даяний.
Опояшь ты сосны медью. Старица в одежде синей
Серебром лесные сосны; ^^ И в чулках с прошивкой красной!
Пусть цветет береза златом, Приходи меняться златом.
Дай на ствол ей погремушки; Серебром со мной меняться;
Сделай, как в былое время; О т луны — мое все злато.
Дни тогда получше были: Серебро мое — от солнца;
Точно солнце, ель блестела, Н а войне его добыли.
И сосна — как будто месяц. Лишь с трудом достали в битве,
Медом пахло по лесочку. И лежит без пользы в сумке.
Медом пахло в синей роще, Пропадает зря в кисете.
Пахло пряным на поляне, Неразменно это злато.
У болот стекало масло! Серебро менять мне не с кем».
Дочка Тапио, девица, Уж веселый Лемминкяйнен
Туликки, царевна леса! Пробежал далеко лесом.
Пригони ты дичь к опушке, Н а опушке пел он песни,
К протянувшимся полянам; В глубине трех рощ зеленых,
Коль она бежать не хочет, Он склонил к себе хозяйку
Коль сюда пойдет лениво. И хозяина лесного;
От куста возьми ты хлыстик. Дев лесных расположил он.
Хлыст березовый в долине, Благосклонны стали девы.
И хлещи ее по бедрам. Испугали, выгоняют
Ударяй ее по боку И з лесов заросших лося,
И гони скорее к месту, С горки Тапио сгоняют.
С быстротой гони добычу По краям жилища Хийси,
К ожидающему мужу. К ожидающему мужу.
По охотничьему следу! Чтоб он мог поймать добычу.
Если выйдет на тропинку. ^^^ Сам веселый Лемминкяйнен
Пусть она бежит тропинкой. Свой аркан набросил быстро
Протяни ты обе руки. Н а плечо лосенка Хийси,
Не давай ей сторониться. Н а его набросив шею.
Чтобы дичь не ускользнула. Чтоб не бился он ногами,
Не сбежала бы с тропинки; Коль ему погладишь спину.
Если ж дичь уйдет оттуда. И веселый Лемминкяйнен
Если на сторону выйдет. Говорит слова такие:
З а ухо отбрось к дороге, «Властелин страны и леса.
З а рога веди к тропинке! Красота полян обросших!
Коль есть хворост на дороге, ^^^ Миэликки, ты, мать лесная,
Т ы отбрось на край дороги; Ты, лесная мать даяний!
Если там лежат деревья. Приходи, возьми ты злато.
Разломай их на кусочки! Серебро бери скорее.
Если там плетень ты встретишь. Расстели платок широкий.
Опрокинь его на землю. Положи платок на землю,
Обломай пять перевязок. Под блистающее злато.
Опрокинь там семь подпорок! Под сребро, что так прекрасно.
84
Чтоб на землю не упало, Жеребенку Хийси в гриву,
Не рассыпалось по грязи!» Белолобому на спину.
После в Похъёлу пошел он Тут веселый Лемминкяйнен
И, придя, промолвил слово: Подошел, чтоб все увидеть
«Наконец-то лось чудесный И получше всё заметить,
Пойман на поляне Хийси! Сам сказал слова такие:
Т ы отдай мне дочь, старуха. «Добрый конь поляны Хийси,
Дай девицу мне в супруги!» Т ы , горы жеребчик юный!
Лоухи, Похъёлы хозяйка, Золотой нагнися мордой.
Говорит слова такие: Головой, сребром блестящей,
«Лишь тогда отдам я дочку, Под уздечку золотую.
Дам тебе девицу в жены, Под серебряные кольца!
Коль коня взнуздаешь Хийси, Обижать тебя не буду,
Коль поймаешь Хийси лошадь. Сильно гнать тебя не стану
Жеребца, что вечно в мыле По дороге недалекой.
По краям полян у Хийси». Н а пути весьма коротком,
Взял веселый Лемминкяйнен К дому Похъёлы суровой.
Золотистую уздечку, Гнать не стану к злобной теще,
Серебристый недоуздок Бить ремнем тебя не буду,
И пошел искать ту лошадь, Гнать хлыстом тебя не стану,
Стал следить за долгогривой Поведу тебя на ленте.
По краям полян у Хийси. Буду погонять шнурочком».
Быстро он идет в дорогу. Рыжий жеребенок Хийси,
Он идет поспешно с места Запененный конь, нагнулся,
Н а зеленые поляны. Золотой нагнулся мордой.
Н а края святого поля; Головой, сребром блестящей,
Там коня прилежно ищет. В серебристую уздечку
Ищет лошадь с длинной гривой; Под колечки золотые.
Он заткнул узду за пояс, Наконец-то Лемминкяйнен
Н а плечо он вскинул сбрую. Держит жеребенка Хийси;
Ищет день, другой день ищет. Вздел узду ему на морду.
Наконец, уже на третий. Надевает недоуздок.
Он взошел на холм высокий. Быстро на спину садится,
Лезет на спину утеса; Н а крестец вскочил проворно.
Бросил взоры он к востоку. 355 Он коня кнутом ударил.
Обратил лицо на солнце; Гонит хлыстиком из ивы.
На песке коня увидел, Едет быстро по дороге.
^ Долгогривого у елей: Направляется к высотам,
И з волос огонь струился. К тем горам на север дальний,
Подымался дым из гривы. Н а хребет, покрытый снегом.
и промолвил Лемминкяйнен: В Похъёлу он приезжает.
«О ты, Укко, бог великий! Со двора идет в покои.
Т ы ведь правишь туч грозою. Похъёлы он достигает.
Облаками управляешь! Входит в дом, и так он молвит:
Отвори ты свод небесный. «Я взнуздал коня большого,
Твердь воздушную раскрой ты, Хийси скакуна поймал я
Ниспусти ты град железный, Н а полях его зеленых.
Т ы пошли куски железа Н а краю святого поля.
В гриву жеребенку Хийси, Я настигнул лося Хийси
Белолобому на спину!» Н а поляне Хийси дальней.
Укко, тот творец всевышний. Т ы отдай мне дочь, старуха,
Тот надоблачный создатель. Девушку отдай мне в жены!»
Пополам раздернул воздух. Лоухи, Похъёлы хозяйка.
Разломил он свод небесный. Говорит слова такие:
Иней, град железный сбросил, «Я отдам в невесты дочку.
Ниспустил он град железный Дам тебе в невесты деву.
Покрупней главы мужчины Если лебедя застрелишь,
^^ И помельче лошадиной Птицу сильную убьешь ты
85
Туонелы в потоке черном, И не больше, как три слова,
В той святой реке, в пучине. Как мне быть и что мне делать
Н о один лишь раз стреляй ты. В эти дни ужасных бедствий?
Подстрели одной стрелою». Есть слова от язв змеиных,
Сам веселый Лемминкяйнен, От змеиного укуса.
Молодец тот, Каукомъели, ^^^ Мать, ведь ты меня носила
Хочет лебедя увидеть, И, трудяся, воспитала!
Длинношеего заметить Т ы узнать, родная, можешь.
Туонелы в потоке черном, Где теперь твой сын несчастный.
В нижних Маналы пределах. Т ы приди сюда скорее.
Шел он быстрыми шагами, Т ы приди ко мне на помощь.
Подошел весьма поспешно Чтоб избавить от несчастья.
Прямо к Туонелы потоку, Чтоб спасти меня от смерти.
К той святой речной пучине. Чтоб я юношей проснулся
Лук закинут за плечами. И пошел, цветущий жизнью!»
З а спиной колчан повешен. ^^^ Так пастух тот в мокрой шапке,
^^^ Н о пастух тот в мокрой шапке, Похъёлы старик ослепший,
Похъёлы старик ослепший, Лемминкяйнена забросил.
Стал у Туонелы потока, Сына Калевы повергнул
У святой речной пучины В воду Туонелы подземной,
И смотрел кругом все время. ^^^ В эту бурную пучину,
Н е придет ли Лемминкяйнен. и веселый Лемминкяйнен
Наконец пастух однажды С шумом падает в теченье;
Лемминкяйнена увидел. Там шумит он с водопадом,
Как тот шел все ближе, ближе, С быстрой Туонелы стремниной.
Прямо к Туонелы потоку, ^^^ Тотчас Туони сын кровавый
К той стремнине водопада, Меч вонзает в Каукомъели:
К той святой речной пучине. Лезвием ударил острым.
Взял он словно трость из моря, Т а к что искры полетели;
И з волны змею приподнял, В пять кусков пластает мужа,
Е ю в сердце он вонзает, Н а восемь частей разрезал;
^^^ Лемминкяйнену сквозь печень, В воду Туонелы подземной,
Через левую подмышку. В реку Маналы он бросил:
Прямо в правую лопатку. «Ты лежи себе там вечно
И веселый Лемминкяйнен С крепким луком и колчаном!
Потемнел от сильной боли, ^^^ Лебедей стреляй в потоке.
^^^ Говорит слова такие: Птиц речных в теченье мрачном».
«Поступил я очень дурно, Т а к скончался Лемминкяйнен.
Что спросить не догадался: Тот жених неутомимый,
У родной моей старушки Туонелы в потоке черном,
Не спросил те два словечка ^^^ Маналы в глубокой речке.

1
РуНА ПЯТНАДЦАТАЯ
Я з щетки, оставленной дома Лемминкяйненом, начинает сочиться кроеь; мать угады-
вает о погибели сына, она торопится в Похъёлу и спрашивает у хозяйки Похъёльи
куда та дела Лемминкяйнена (1—62). — Хозяйка Похъёлы признается ей, какое пору-
чение дала Лемминкяйнену, а солнце открывает ей место, где находится погибший
Лемминкяйнен (63—194). — Мать Лемминкяйнена с длинными граблями в руках
отправляется к водопаду Туони, разгребает воду, пока не находит всех частей тела
своего сына, соединяет эти части и при помощи заклинания и мазей возвращает
Лемминкяйнена к жизни (195—554). —Придя в сознание, Лемминкяйнен рассказы-
вает, как он был убит на реке Туони, и возвращается с матерью домой (555—650).

В доме Ахти мать старушка Н а хребте ль морей шумящих,


Думу думает о сыне: В вечно пенистом теченье.
«Где теперь мой Лемминкяйнен, 15
Иль в боях проводит время
Где мой Кауко пропадает? Средь жестокого сраженья.
Не слыхать, чтоб оч вернулся, Весь в крови он по колени,
Чтоб с дороги воротился». По колени окровавлен.
И не знала мать, бедняжка, Кюлликки, жена красотка.
20
И не ведала, родная, Во все стороны смотрела
Где сынок ее остался. В Лемминкяйнена жилище.
10 Плоть и кровь ее где были: Во владенье Каукомъели;
На горе ли он сосновой, Смотрит вечером на щетку.
В тихой местности пустынной, Н а нее же смотрит утром.
и случилося однажды, Молвит Похъёлы хозяйка:
Рано, в утреннее время, «Я досыта накормила
Показалась кровь в щетине, ®® И дала ему напиться.
Каплет красная из щетки. Угостила всем по горло;
Кюлликки, жена красотка, Посадила мужа в лодку.
Говорит слова такие: Чтоб спустился по порогам.
«Сгибнул мой прекрасный Кауко, Н о я все-таки не знаю,
Каукомъели мой погибнул ^ Где пропал твой сын несчастный.
Н а тропиночке безлюдной. Может, в пене водопада.
Н а неведомой дороге: Средь крутящейся пучины».
^^ Показалась кровь в щетине, Лемминкяйнена старушка
Каплет красная из щетки». Говорит: «Ты явно лжешь мне!
Каукомъели мать тотчас же Т ы скажи открыто правду,
Смотрит пристально на щетку. Положи конец неправде.
Начинает горько плакать: Т ы куда девала Ахти,
^^ «Горе матери несчастной, Где сейчас мой калевалец.
Время горькое настало! И л ь тебя постигнет гибель.
Вот уж милый мой сыночек, Тотчас смерть тебя похитит!»
Дитятко мое родное. Молвит Похъёлы хозяйка:
Д о плохого часа дожил! «Ну, теперь скажу я правду:
^^ Знать, несчастье с юным вышло. Был он послан мной за лосем.
Знать, беда случилась с Кауко: Чтобы гордого поймал он,
Показалась кровь в щетине. А потом за жеребенком.
Каплет красная из щетки!» Чтоб, взнуздав, его запряг бы,
Забрала подол свой в руки. И за лебедем позднее,
Захватила в руки платье. Чтоб поймал святую птицу.
Быстро мчится по дороге. Н о я все-таки не знаю.
И з о всей стремится силы: Может, с ним несчастье было
От шагов трясутся горы, Или так он задержался.
Возвышаются долины, Н е слыхать, чтоб он вернулся
Опускаются высоты З а невестою своею.
И наверх всплывают глуби. З а моею милой дочкой».
К Похъёлы домам подходит. Мать все ищет, где исчез он,
Расспросила там о сыне Все боится, что пропал он;
И слова такие молвит: Точно волк, бежит болотом.
«О ты, Похъёлы хозяйка! Как медведь, в чащобе рыщет.
Т ы куда послала сына, По воде плывет, как выдра.
Лемминкяйнена младого?» Барсуком бежит по полю.
Лоухи, Похъёлы хозяйка. Точно еж, бежит по мысу
Так ответила старушке: И по берегу, как заяц.
65 кНичего о том не знаю. Камни в сторону бросает
Где твой сын запропастился; И стволы деревьев валит.
Жеребца ему дала я. Хворост в сторону швыряет
Огневую лошадь в сани; Гать мостит через болота.
Может, в проруби погиб он. Долго сгинувшего ищет.
Иль замерз на льдистом море. Долго ищет — не находит,
Или волку в пасть попался. У деревьев вопрошает
Иль попал медведю в глотку?» О своем пропавшем сыне.
Лемминкяйнена старушка И сосна ей так сказала.
Говорит: «Ты явно лжешь мне! Дуб ответил неохотно:
Род наш волки не погубят «О себе моя забота, —
И медведь не тронет Ахти: О твоем ли думать сыне?
Он волков кидает пальцем. Выпал жребий мне жестокий,
Медведей руками валит. И несчастья одолели:
Если не ответишь правду — И з меня ведь колья тешут.
Т ы куда девала Ахти, И з меня дубинки режут.
Я сломаю дверь овина. Н а дрова меня изводят,
Двери Сампо я обрушу». 140 Рубят, валят на пожоге».
88
Долго сгинувшего ищет, Т ы ковал вчера и раньше,
Долго ищет, не находит. Поковать прошу сегодня!
Ей встречается дорога; Выкуй грабли с ручкой медной,
У нее она спросила: З у б ь я сделай из железа,
«Богом данная дорога. Чтоб они в сто сажен были
Н е видала ль ты сыночка, И в пять раз длиннее ручка».
Это яблочко златое, И на просьбу Ильмаринен,
Этот прутик серебристый?» Вековечный тот кователь.
И разумно говорит ей, Ручку медную кует ей.
^^^ Отвечает ей дорога: З у б ь я стал ковать для грабель.
«О себе заботы много, — Чтоб они в сто сажен были
О твоем ли думать сыне? И в пять раз длиннее ручка.
Выпал жребий мне жестокий Лемминкяйнена старушка
И несчастья одолели: Эти грабли захватила.
Т о бегут по мне собаки, Быстро к Туонеле спустилась.
Т о промчатся верховые. Т а к упрашивает солнце:
Т о ногами сильно топчут. «Богом созданное солнце.
Прижимают каблуками». Самому творцу ты светишь!
Долго сгинувшего ищет. Посвети разок сильнее,
Долго ищет, не находит. И в другой, чтоб пар поднялся,
Шел над ней по небу месяц; В третий раз как можно жарче:
И она ему взмолилась: Усыпи ты злое племя,
«Богом данный месяц ясный! Маналы ослабь людей ты,
Н е видал ли ты сыночка, Туонелы ослабь ты царство!»
Это яблоко златое. Богом созданное солнце,
Этот прутик серебристый?» Божье чадо дорогое
Сотворенный богом месяц Н а дупло березы село.
Е й разумно отвечает: Н а изгиб ольхи нагнулось.
«О себе моя забота, — Засветило раз сильнее,
О твоем ли думать сыне? И в другой, чтоб пар поднялся.
Выпал жребий мне жестокий В третий раз как можно жарче:
И несчастья одолели: Усыпило злое племя,
Я один блуждаю ночью Маналу лишило силы.
И свечу в мороз жестокий: Всех там юношей с мечами,
Я один зимой на страже, Стариков, с дубьем сидящих.
А на лето пропадаю». Средний возраст — копьеносцев.
Долго сгинувшего ищет. И парит, летя оттуда,
Долго ищет, не находит. К небу ровному взлетая
Солнце ей идет навстречу Н а насиженное место.
И она ему взмолилась: Н а старинное местечко.
«Богом созданное солнце, Лемминкяйнена старушка
Н е видало ль ты сыночка, Грабли с зубьями хватает.
Это яблочко златое. Загребает, ищет сына,
Этот прутик серебристый?» В многошумном водопаде
Солнце ведало про это, Средь бурливого потока —
И в ответ оно сказало: Загребает, не находит.
«Твой сынок уже скончался. ^^^ Вот она цепляет глубже:
Он уже погиб, несчастный, И сама вступила в воду.
В сумрачном потоке Туони, По подвязку стала в волны
В Маналы глубоких водах. И до пояса в теченье.
В водопад его столкнули Загребает по потоку,
И с порога по порогу По теченью ищет сына,
В темные глубины Туони, А потом идет напротив —
В недра Маналы спустили». Р а з проходит и другой раз:
Лемминкяйнена старушка Ловит там рубашку сына.
Зарыдала о потере, Ловит с тяжкою печалью;
К кузнецу пошла, сказала: Вновь рекой она проходит:
«О кователь Ильмаринен! Т а щ и т шапку и чулочки,
Т е чулки печально тащит, Суонетар, ты жил богиня.
Тащит шапку с болью в сердце. Т ы прядешь прекрасно жилы.
Вновь она ступает глубже. Пряха с стройным веретенцем,
В глуби Маналы ступила. С медным остовом у прялки,
По длине проводит грабли, С колесом ее железным!
Поперек ведет в другой раз, О, приди, прошу тебя я.
В третий наискось проводит. Принеси, я умоляю.
Наконец, при тр)етьем разе, Связку жил своей рукою.
^ Сноп огромный захватила Связку кож в подоле платья,
Н а зубцы железных грабель. Чтоб связать покрепче жилы.
Н о не сноп она схватила: Их концы скрепить покрепче
Сам веселый Лемминкяйнен, Н а открытых страшных ранах.
Молодец тот, Каукомъели, Что, отверстые, зияют!
Н а зубцах из вод приподнят, Если ж этого не хватит,
З а ногу одну захвачен, ElcTb на воздухе высоком
З а один лишь малый пальчик. Дева в крытой медью лодке,
Показался Лемминкяйнен, В челноке с кормою красной.
Тот веселый калевалец. Опустись с него, девица,
Н а богатых медью граблях. С середины неба, дева!
Н а волнах прозрачных моря; ^^^ Проплыви по этим жилам.
Н о кусков недоставало: Проплыви по членам, дева.
Головы куска с рукою По пустым костям поплавай
И других частей некрупных, — И по щелям в этих членах!
Н е хватало также жизни. Положи на место жилы.
Мать старуха стала думать Где они лежали прежде:
И в слезах сказала слово: Т ы зашьешь большие жилы
«Иль из них не выйдет мужа, И пробудишь в них биенье.
Их не хватит на героя?» Перевяжешь сухожилья.
Ворон те слова услышал Свяжешь маленькие жилы!
И в ответ сказал ей слово: Т ы возьмешь иглу помельче»
«Кто исчез, не станет мужем. Нитку шелковую вденешь!
Кто погиб, тот жить не будет: Будешь шить иголкой мягкой,
Ведь сиги глаза пожрали, Будешь штопать оловянной.
^^ Ведь объели плечи щуки. Жил концы иголкой стянешь.
Брось его в поток скорее, Ниткой шелковою свяжешь!
В реку Туонелы обратно: Е1сли ж этого не хватит.
Пусть он там трескою станет, Сам приди, земли создатель.
Пусть в кита он обратится». Запряги коней летучих.
Лемминкяйнена старушка Бегунов своих ретивых!
Не бросает сына в воду, Проезжай на пестрых санках
Снова грабли опускает, По костям, по этим членам.
Снова медными проводит По трепещущему мясу.
По длине реки подземной, Проезжай по жилам шумно!
По длине и поперечно: Привяжи к костям ты мясо.
Головы кусок и руку, Привяжи ты жилу к жиле.
И спинных костей частицы. Серебро клади на связки.
Кости бедренной кусочки Золото на раны в жилах!
И другие ловит части. Там же, где распалась кожа.
Составляет тело сына, Д а й расти ты новой коже;
Лемминкяйнена младого. Рде разорванные жилы.
Мясо к мясу прилагает. Т а м ты связывай покрепче.
Примеряет верно кости. Где ж пропало много крови,
Член привязывает к члену Т а м налей ты крови новой;
И сжимает сильно жилы. Где разбиты были кости,
Крепко связывает жилы. ^^ Т а м пусть сызнова срастутся.
Вяжет их концы друг с другом, Где растерзанное мясо.
Нити жил она считает, Т а м свяжи его покрепче,
Приговаривает этак: Положи его на место.
«Ты красотка, жил хозяйка. Где оно лежало прежде:
90
^^^ к кости кость и мясо к мясу, Принеси мне средств целебных,
Прикрепи ты члены к членам!» Чтоб беду поправить эту
Собирает мать сыночка, И несчастье уничтожить!»
Мужа, славного героя. Пчелка, легкий человечек.
Чтоб он зажил, как и прежде, Вновь обратно упорхнула.
^^^ В том же виде, как и был он. З а девятым морем мчится,
Вот и скреплены все жилы. ^^^ Полдесятого промчалась.
Крепко связаны концами; День летит, летит другой день
Н о ни звука не издал о н , — Т а к летит она и третий,
Говорить сынок не может. В камышах не отдыхая.
Мать тогда слова такие Н е садяся на листочки.
И такие речи молвит: Мчится к острову на море.
«Где теперь возьму я мази. Н а медовые поляны,
Где возьму медовых капель. К водопаду огневому
Чтобы слабого помазать. И к святой речной пучине.
Чтоб несчастного поправить. Т а м был мед уже готовый,
Чтоб он мог промолвить слово. ^^^ Приготовленные мази
Чтоб уста открыл для песен? В малых глиняных сосудах
Птичка меда, божья пчелка, И в котлах прекрасных этих.
Т ы , лесных цветов царица! Все длиною только в палец.
Принеси пойди ты меду, Шириною в кончик пальца.
^^^ Принеси ты сот медовых ^^^ Пчелка, быстрый человечек.
К нам из Метсолы душистой, Собрала прилежно мази.
Тапиолы благовонной. Мало времени проходит.
Взяв из чашечек цветочных, Протекло одно мгновенье:
И з травинок ароматных. Уж летит, жужжа, обратно
Чтоб могла унять я боли. И спешит, как только может.
Утолить страданья сына!» Семь на спинке чашек держит;
Пчелка, быстренькая птичка. Шесть приносит чашек в лапках,
Полетела, запорхала, Все полны хорошей мазью
405 Метсоле спешит душистой, И целебным сильным средством.
465
К Тапиоле благовонной. Лемминкяйнена старушка
Н а лугах сосет цветочки. Мажет сына этой мазью;
Языком медок сварила Девять мазей приложила.
И з концов цветочков этих. Восемь разных средств целебных:
И з ста злаков, там цветущих, Н е приносят средства пользы,
И жужжа летит обратно. Ничего не могут сделать.
Прилетает быстро с шумом; Мать тогда слова такие
Крылья полны сладким медом. И такие речи молвит:
Соты сладкие на перьях. «Пчелка, воздуха летунья!
^^^ Лемминкяйнена старушка В третий раз уж полети ты
Принимает мазь от пчелки. Н а небесные высоты.
Лечит мазью горемыку, З а девятое за небо!
Неудачника врачует: Т а м найдешь ты много меду,
Все же мазь не помогает. Сыщешь меду сколько хочешь;
Сын не может молвить слова. Только бог — его хозяин.
Мать тогда у пчелки просит: Только сам употребляет.
«Пчелка, милая ты птичка! Им детей своих он мажет
Т ы лети в другие страны, — О т недобрых сил болезни.
З а девятое за море. Обмакни в медок ты крылья.
Опустить на остров в море. Перья легонькие в сладость,
Н а медовые поляны, ^^^ Соты вынеси на крыльях,
К Тури в новый дом лети ты, Принеси на спинке меду.
К Палвойнену в дом без кровли! Чтоб утихли эти боли.
Т а м медок есть благодатный, Уничтожилось страданье!»
430 Чудодейственные мази Пчелка, умненькая птичка,
Жилы накрепко скрепляют. Говорит слова такие:
Все другие члены лечат. «Как же мне туда добраться,
Принеси мне этой мази, Я ведь слабый человечек!»
91
«Полетишь отсюда славно, Т ы оставь свою дремоту
З а ж у ж ж и ш ь вверху прекрасно: В этом месте бед ужасных,
^^^ Выше месяца под солнцем. В этом тяжком положенье!»
Между дивных звезд небесных. Сын от сна освободился.
В первый день там пролетая. Пробудился от дремоты.
Т ы виски луны заденешь. Мог теперь сказать он слово.
Н а другой день подлетишь ты Языком он так промолвил:
Под Медведицы лопатку, «Долго ж спал я на свободе.
А на третий вознесешься Продремал, ленивый, долго!
Н а д спиною семизвездья. Ну, и выспался ж чудесно.
Тут уж не долга дорога, Погруженный в сон глубокий».
Путь останется не долог Лемминкяйнена старушка
J/f до божьего сиденья. Говорит слова такие:
Д о убежища святого». ^^ «Ты проспал бы много больше,
Поднялась на воздух пчелка, Пролежал бы ты и дольше
Поднялась на крыльях с дерна; Здесь без матери, несчастный,—
Опахалом нежным машет. Без меня, тебя носившей.
Вверх летит на быстрых крыльях. Н о скажи, сынок мой бедный.
Н а д двором луны взлетает. Дай из уст твоих услышать:
Край затронула у солнца Кем ты в царство Маны послан,
И Медведицы лопатку. В реку Туонелы опущен?»
Семи звезд задела спину, Молвил юный Лемминкяйнен,
Полетела в погреб к богу, Т а к он матери ответил:
К всемогущему в чуланы. «Пастушишка в мокрой шапке.
Там готовилося средство, Дед слепой страны дремотной —
Там вываривались мази, В Маналу меня отправил,
Там в серебряных кувшинах, В реку Туонелы столкнул он.
В золотых котлах богатых И з воды змею он вынул.
Посредине мед варился. И з волны гадюку поднял
По бокам помягче мази; И усталого пронзил он;
Мед готовился на солнце. Я не знал, что с раной сделать,
По ночам варились мази. Как лечить укус гадюки.
Пчелка, воздуха летунья. Как сказать от змей заклятье».
Много меду набирает, ^^ Лемминкяйнена мать молвит:
Также сот как можно больше. «Ох ты, муж недальновидный!
Мало времени проходит: Шел ты против чародеев.
Уж жужжит она обратно, Т ы хотел заклясть лапландцев,
Уж назад слетает с шумом; А не ведал язв змеиных,
Сто рожков приносит в лапках. 590 Укушенья злой гадюки!
Тысячу сосудов разных. О т воды змеи начало:
Полных медом и водою. Родилась она в потоке
Полных мазей чудодейных. И з мозгов хороших утки.
^^^ Лемминкяйнена старушка И з мозгов приморской чайки,
В рот берет поспешно мази, О т слюны злой Сюэтар,
Н а язык берет отведать. Что бросала слюни в воду;
Оценить желает строго: Волны слюни растянули.
«Это мазь, какой ждала я; Осветило солнце слюни;
Вот таинственное средство; Н а воде качал их ветер,
Им сам бог великий мажет, Колыхало дуновенье, —
Утоляет боль создатель». Погнало с воды на берег
Мазью сына натирает. И отбросило прибоем».
Несчастливца ею лечит: Вот качает мать сыночка,
Мажет кости по расщепам. Лемминкяйнена усердно.
Члены мажет по разрезам, Возвращает к прежней жизни.
Мажет сверху, мажет снизу, Чтоб он стал таким, как прежде,
Мажет также в середине. Чтоб он лучше стал, чем прежде,
Говорит слова такие И еще красивей стал бы.
^^ И такие речи молвит: И тогда спросила сына,
«Пробудись от сна, сыночек. ц ^ еще сыночку надо?
92
Отвечает Лемминкяйнен: Т ы судьбу благодарил бы.
«Мне еще бы много надо: Восхвалил бы лучше бога,
Т а м живет мое сердечко. Что послал благую помощь,
Т а м мои хранятся думы, Что вернул тебе дыханье.
615 635 Что из Маналы он вывел.
Среди Похъёлы красоток,
У прекраснокудрой девы. Что из Туонелы вернул он.
Слушать старая не хочет. Ничего б я не достигла,
Н е отдаст она мне дочки, Малой доли не свершила
Если лебедя речного. Без божественной подмоги.
620 640
Если птицу не поймаю Без помощника благого».
В черном Туонелы потоке, Встал веселый Лемминкяйнен
И з святой речной пучины». И пошел он прямо к дому
Лемминкяйнена старушка Вместе с матерью любимой.
Говорит слова такие: Вместе с нею, престарелой.
625 645
«Пусть плывет тот лебедь с миром, Н о оставлю здесь я Кауко,
Пусть живут в покое утки Лемминкяйнена младого,
В черном Туонелы потоке, Изменю теченье песни.
В той святой речной пучине! Обращу слова напева
Т ы иди к родным пределам Я теперь к другим предметам.
630 650
Вместе с матерью печальной! Поведу другой дорогой.
РуНА ШЕСТНАДЦАТАЯ
Вяйнямёйнен посылает Сампсу Пеллервойнена за деревом для лодки, заклинаниями
делает из дерева лодку, но не находит для ее окончания трех' слов (1—11S).—
Не найдя нигде слов, он отправляется в Туони, где его задерживают (119—362).—
Вяйнямёйнен благодаря своему могуществу освобождается: вернувшись, предупреждает
свой народ, чтобы никто не ходил в Туони по собственному желанию, и рассказы-
вает, как тяжело и ужасно живут там люди, бывшие при жизни злыми (363—412),

Старый, верный Вяйнямёйнен, О н стволы дубов доставит


Вековечный прорицатель, Вяйнямёйнену для лодки,
Лодку вытесать задумал. Чтобы дно у лодки сделать.
Хлопотал он сделать шлюпку Вот пошел он по дороге
Н а мысочке, скрытом мглою, 20
Н а восточные поляны.
Н а туманном островочке: Подошел к горе, к другой он,
Только не было деревьев Подошел к горе и третьей:
И досок недоставало. Золотой топор он держит
Кто же дерева достанет, С рукояткою из меди.
10 Кто стволы дубов доставит 25
Тут осина повстречалась
Вяйнямёйнену для лодки. Вышиною в три сажени.
Чтобы дно у лодки сделать? О н хотел срубить осину,
Это Сампса, мальчик малый, Топором ее низринуть.
Пеллервойнен, сын поляны. Н о осина молвит слово,
15 30
Он найдет ему деревьев, Говорит ему поспешно;
94
«От меня чего ты хочешь, Слышит Сампса Пеллервойнен
Получить ты что желаешь?» И топор с плеча снимает.
Молвит Сампса Пеллервойнен, Ударяет он по дубу.
Отвечает он осине: Лезвием он рубит острым,
«Вот, осина, что мне нужно, Скоро дерево он сносит.
Вот чего я здесь желаю: Стройный дуб на землю валит.
Я ищу досок для лодки, Отрубил его вершину,
Д л я челна певцу деревьев». Разрубает ствол древесный
Удивительно сказала И для дна полоски рубит:
Стоветвистая осина: Нарубил досок без счету
«Потечет, утонет лодка. Н а челнок певцу прекрасный,
Если будет из осины. Вяйнямёйнену на лодку.
Пустотою ствол мой полон: Старый, верный Вяйнямёйнен.
Ведь уж трижды в это лето Вековечный прорицатель.
^^ Червь протачивал мне сердце, Строит лодку заклинаньем;
У корней моих ложился». Он челнок сбивает пеньем
Слышит Сампса Пеллервойнен И з кусков большого дуба,
И идет своей дорогой. И з частей его древесных.
Он идет спокойным шагом Песню спел — и дно готово,
Прямо к северным полянам. Спел еще — бока построил.
Встретил он сосну дорогой: Третью песню спел — и сделал
Вышиной она в шесть сажен. Все уключины для весел.
Топором сосну ударил. Укрепил концы у ребер
Стукнул он сосну киркою. И сплотил их сторонами.
Говорит слова такие: Были сплочены уж ребра.
«Будешь ли, сосна, пригодна Были связаны друг с другом —
Вяйнямёйнену для лодки. Трех словечек не хватило.
Будешь ли хорошим судном?» Чтоб устроить в лодке рейки.
И сосна так отвечает, Чтоб на киле брус окончить.
Громким голосом так молвит: Чтоб скорее борт приделать.
«Из меня челнок не выйдет, Старый, верный Вяйнямёйнен,
Шестиреберная лодка. ^^ Вековечный прорицатель.
Я испорчена давно уж: Говорит слова такие:
Ведь ворона в это лето «Вот настали дни несчастья!
Т р и ж д ы каркала, лихая, Н е спустить челна на море.
Каркала, на ветках сидя». Новой лодочки на волны».
Слышит Сампса Пеллервойнен, Он подумал и размыслил,
И пошел блуждать он дальше. Где найти ему три слова.
Он пошел спокойным шагом. Получить те заклинанья:
Вышел к области на юге: Н е в мозгах ли у касаток.
Дуб дорогой повстречался, Н е в мозгах ли лебединых.
Девять сажен дуб в обхвате. Н е в гусиных ли лопатках?
Вопрошает он у дуба: О н пошел искать три слова.
«Ты, мать-дерево, быть может. Лебедей убил он кучу
Годно на постройку судна, И гусей большое стадо,
Н а помост военной лодки?» Много ласточек убил он.
Дуб разумно отвечает, Н о найти не может слова.
И в ответ он молвит слово: Н е нашел он и полслова.
«Дерева во мне довольно. Он подумал и размыслил:
Чтобы сделать киль у лодки. Н е найдется ль сто словечек
Статен я, без недостатков, В зеве летнего оленя
Пустоты внутри не знаю: ^^ И л ь во рту у белой белки?
Ведь уж трижды в это лето, Он пошел искать три слова,
В самый жаркий промежуток, Он пошел ловить заклятья;
В грудь ко мне сходило солнце Перебил табун оленей.
И сиял в вершине месяц. Настрелял он кучу белок.
Н а ветвях кукушка пела, Много разных слов находит,
Наверху сидели птички». Н о помочь они не могут.
95
Он подумал и размыслил: Сталь бы в Туонелу толкнула,
«Сотню слов найду наверно Т о текла бы кровь по платью.
Я у Туонелы в жилище, Шумно б красная струилась.
В царстве Маналы подземном». Молви правду, Вяйнямёйнен,
Он пошел, чтоб взять три слова Х о т ь теперь ее скажи мне».
В царстве Маналы подземном. Старый, верный Вяйнямёйнен
Шел он быстрыми шагами, Говорит слова такие:
Шел неделю чрез кустарник, «В Маналу вода пригнала,
Через заросли — другую. В Туонелу волна примчала».
Можжевельником шел третью; Туони дочка-невеличка.
Остров Маналы он видит, Небольшая дева Маны,
Туонелы он холм заметил. Говорит слова такие:
Старый, верный Вяйнямёйнен «Вот опять лгуна я слышу!
Громким голосом воскликнул Коль вода пригнала к Мане,
Там, у Туонелы потока, 220 Туонеле волна примчала.
Маналы у вод глубоких: Т о текла б вода по платью,
«Дочка Туони, дай мне лодку. По одежде бы струилась.
Дай паром мне, дочка Маны, Т ы скажи открыто правду:
Чтобы реку перейти мне. В Маналу зачем пришел ты?»
Чрез пролив туда добраться». Снова старец Вяйнямёйнен
Туони дочка-невеличка, Деве той солгать решился:
Небольшая дева Маны, «Сам огонь меня доставил,
Н а реке стирала платье С ним я в Маналу спустился».
И белье там полоскала Туони дочка-невеличка.
Туонелы на черной речке, Небольшая дева Маны,
Маналы у вод глубоких. Говорит слова такие:
Говорит слова такие «Ложь твою я вижу ясно:
И такие молвит речи: Коль огонь привел бы к Мане,
«Пригоню сюда я лодку, Коль тебя пригнало пламя.
Если скажешь ты причину. Спалены бы были кудри,
По какой пришел к нам в царство. Борода бы опалилась.
Не похищенный болезнью. О ты, старый Вяйнямёйнен,
Не убитый грозной смертью Коль отсюда хочешь лодку.
И ничем не умерщвленный». Должен ты сказать всю правду,
Старый, верный Вяйнямёйнен Положить конец неправде:
Говорит слова такие: В Маналу зачем пришел ты,
«Туони сам меня доставил, Н е похищенный болезнью.
Притащил со света Мана». Не убитый грозной смертью
Туони дочка-невеличка, И ничем не умерщвленный?»
Небольшая дева Маны, ^^^ Молвил старый Вяйнямёйнен:
Говорит слова такие: «Я солгал тебе немножко.
«Болтуна вот я и вижу! Не сказал тебе я правды.
Если бы доставил Туони, Ну, теперь скажу наверно.
^^ Притащил со света Мана, Я заклятьем сделал лодку,
Туони сам тебя принес бы, Я челнок построил пеньем;
Сам тебя тащил бы Мана. Пел я день и пел другой день,
Туони дал тебе бы шапку. Н о на третий день сломал я
Дал бы Мана рукавицы. Санки дивного заклятья.
Молви правду, Вяйнямёйнен: Я сломал полозья пенья,
В Маналу зачем пришел ты?» 255 g Маналу сюда спустился.
Старый, верный Вяйнямёйнен Чтобы взять себе буравчик.
Говорит слова такие: Починить для песен санки.
«Привело меня железо, Санки заново исправить.
^ Сталь к вам в Туонелу толкнула». Ну, теперь пошли мне лодку.
Туони дочка-невеличка, Твой паром пришли оттуда,
Небольшая дочка Маны, Чтоб я мог туда проехать.
Говорит слова такие: Чрез пролив туда добраться!»
«Болтуна узнала скоро! Дочка Туонелы бранится.
Привело б тебя железо. Дочка Маны разозлилась:
96
« о ты, глупый, сумасшедший, «Туони слов тебе не cкaжet,
Человек с рассудком слабым! Мана мощью не наделит.
Без причины, без болезни Т ы отсюда уж не можешь
К Туони ты сюда спустился. Никогда в теченье жизни
Шел бы лучше ты обратно, В дом родной к себе вернуться.
Шел бы в собственную землю: Выйти в собственную землю».
Многие сюда приходят. В сон героя погружает.
Н о немногие уходят». Отдыхать кладет пришельца
Молвил старый Вяйнямёйнен: Н а постели мягкой Туони.
«Сомневаются пусть бабы, Т а м лежит герой в дремоте,
^^^ А не муж, пусть самый слабый, В сон глубокий погруженный.
Н е герой, пусть и поплоше! Лишь не спит одежда мужа.
Дочка Туонелы, дай лодку. 335 Т а м была одна старуха
Дай паром мне, дочка Маны». С острой челюстью отвислой.
Дочка Маны едет в лодке, Пряха ниток из железа.
Вяйнямёйнена седого Отливала нить из меди:
Чрез пролив переправляет. Сто сетей она напряла,
Перевозит через реку, 340 Сеток тысячи связала
Говорит слова такие: Как-то ночью, теплым летом,
« О ты, старый Вяйнямёйнен! Где-то там, в воде на камне.
285 Туони ты живой СПуСТИЛСЯ, В Туонеле один был старец,
Н е умерший — в царство Маны!» У него три пальца были;
Вот и Туонелы хозяйка, 345 И з железа плел он сети.
Старица жилища Маны, Сети медные готовил:
Принесла в сосуде пиво, Сто сетей наплел он, старый.
Держит кружку за две ручки, Сеток тысячу окончил
Говорит слова такие: Той же ночью, теплым летом,
«Выпей, старый Вяйнямёйнен!» 350 Там, в воде на том же камне.
Старый, верный Вяйнямёйнен Был там сын у Маны: пальцы—
- Осмотрел пивную кружку: Это крючья из железа;
Т а м внутри кричат лягушки. Сто сетей он расставляет
По краям лежат там черви. В черном Туонелы проливе,
Молвил он слова такие: 355 Поперек и вдоль их ставит.
«Не затем сюда пришел я, Ставит наискось те сети.
Чтоб у Маны пить из кружки, Чтоб не вышел Вяйнямёйнен,
^^ Пить у Тоуни из сосуда. Чтоб не выскользнул друг моря
Кто пьет пиво, тот пьянеет: Никогда в теченье жизни
Кто пьянеет, часто гибнет». 3®® И пока сияет месяц
Молвит Туонелы хозяйка: И з жилищ подземных Туони,
«Слушай, старый Вяйнямёйнен! И з селений Маны мрачных.
305 3 Маналу зачем пришел ты, Старый, верный Вяйнямёйнен
В царство Маны, в царство мрака. Говорит слова такие:
Прежде чем тебя позвал он. з®*" «Не пришла ль ко мне погибель.
Чем потребовал он, Мана?» Н е обрушились ли беды
Молвит старый Вяйнямёйнен: Здесь, в жилищах Туони черных,
«Я себе там строил лодку, В этом мрачном царстве Маны?)>
Я челнок готовил новый; Быстро облик свой меняет,
Было нужно мне три слова. 3^® В новом облике явился:
Чтоб скрепить концы плотнее, Черный, он стремится в море.
Чтоб покрыть корму у лодки. Как камыш, идет в трясину.
Н е нашел я трех словечек. О н ползет, как червь железный,
Н е достал я их на свете. И скользит змеею черной
Вот и в Туонелу собрался. 375 Через Туонелы потоки.
Вот и в Маналу пошел я. Через сто сетей у Маны.
Чтоб достать себе три слова, Туони сын тут поднял пальцы,
320 Чтобы выучить заклятье». Эти крючья из железа,
Молвит Туонелы хозяйка. Вышел в утреннее время,
Говорит слова такие: ^ Посмотреть пошел он сети.
7 Калевала 9?
Т а м нашел форелей сотню, Дальше так он молвил слово,
Рыбок тысячу помельче, Так сказал он молодежи.
400
Н е нашел он только Вяйнё, Молодому поколенью,
Н е нашел он друга моря. Что теперь лишь подрастает:
375 «Никогда, сыны земные,
Старый, верный Вяйнямёйнен
Тут из Туонелы выходит, Никогда в теченье жизни
Говорит слова такие Н е обидьте невиновных,
И такие речи молвит: З л а не делайте невинным.
405 Чтоб не видеть вам возмездья
«Никогда, о бог мой добрый.
390 Никому не дозволяй ты В сумрачных жилищах Туони!
Своевольно быть у Маны, Т а м одним виновным место,
К Туони в царство опускаться. Т а м одним порочным ложе:
Многие туда приходят, Под горячими камнями.
410 Под пылающим утесом,
Н о немногие уходят
S95 И з жилищ подземных Туони, И под сотканным покровом
И з селений Маны мрачной». И з червей и змей подземных».
РуНА СЕМНАДЦАТАЯ
Вяйнямёйнен отправляется ва словами к Антеро Випунену и будит Випунена от дли-
тельного сна под вемлей (1—98). ^ Випунен проглатывает Вяйнямёйнена» и, находясь
в его чреве, Вяйнямёйнен начинает сильно его беспокоить (99—146),^Випунен
пытается при помощи чисел, заклинаний и угроз отделаться от Вяйнямёйнена, но тот,
в свою очередь, грозит ему не выйти до тех пор, пока не узнает от Випунена трех
слов, необходимых ему для постройки лодки (147—526). — Випунен открывает Вяй-
нямёйнену всю свою мудрость, и тот, наконец, вырывается из его чрева, возвра-
щается домой и заканчивает изготовление лодки (527—628).

Старый, верный Вяйнямёйнен Их найдешь в его утробе,


Не принес три нужных слова,— 15
К Випунену есть дорога,
В Туонеле их не добыл он К тем местам идет тропинка.
И в жилищах Маны мрачных. Н е из лучших та дорога.
Он своим умом раскинул, Н е совсем она из худших:
Рассуждает сам с собою: Часть пути пройти ты должен
Где б найти три эти слова, 20
По концам иголок женских;
Где б добыть те заклинанья? А другую часть пройдешь ты
Шел пастух ему навстречу, По концам мечей железных;
10 Говорит слова такие: Третью часть пройти придется
«Слов найти ты можешь сотню, По секирам заостренным».
Песен тысячу узнаешь: 26 Старый, верный Вяйнямёйнен
Випунен тебе их скажет, Поразмыслил о дороге,
99
к кузнецу пошел, к горнилу, ®® Випунен, певец заклятий.
Говорит слова такие: Оставляет сон глубокий;
«О кователь Ильмаринен, Он удар жестокий чует.
^ Выкуй обувь мне из стали, Ощущает он страданье:
Сапоги сбей из железа Кол железный прикусил он.
Д а железную рубашку; Сверху мягкое железо;
Сделай мне рычаг железный, Н о прогрызть не может стали.
И з хорошей стали ворот, Прокусить нутро железа.
Т ы его из стали сделай, Старый, верный Вяйнямёйнен
Обтяни вокруг железом. Н а губе его споткнулся.
Я хочу достать три слова Поскользнулся незаметно
И добыть себе заклятий: И скользит ногою левой
Випунен их мне откроет. К Випунену в рот огромный.
Их в его найду утробе». Между скул его костлявых.
Тут кователь Ильмаринен Випунен, певец заклятий,
Говорит слова такие: Открывает рот пошире.
«Випунен давно уж умер, Угол рта он расширяет.
Антеро давно скончался. Проглотил с мечом героя.
Уж силков давно не ставит Пропускает через горло
И сетей не расставляет. Вяйнямёйнена седого.
У него ты не узнаешь. Випунен, певец заклятий.
Н е найдешь ни полсловечка». Говорит слова такий:
Старый, верный Вяйнямёйшн «Ел я многое на свете —
^ Все ж уходит, как задумал. Я глотал козу с овцою
В первый день проходит быстро И нетельную корову,
По концам иголок женских, Кабана глотал, бывало,
Н а другой с трудом проходит Н о такого я ни разу
По концам мечей героев Н е отведывал кусочка!»
^ И идет, качаясь, в третий Молвит старый Вяйнямёйнен,
По секирам заостренным. Говорит слова такие:
Випунен, старик могучий, «Вижу я, пришло мне горе,
Заклинатель-песнопевец, Разразилося несчастье
Лежа врос в сырую землю Надо мною в склепе Калмы,
^ И с заклятьями, и с пеньем; В загородке злого Хийси».
Н а плечах росла осина. О н подумал и размыслил:
Н а висках росла береза, Как тут быть и что же делать?
С бороды свисали ивы, У него был нож на чреслах.
И ольха на подбородке. И з березы рукоятка:
И з о лба тянулись ели. И з нее челнок он сделал.
Меж зубов качались сосны. Лодку выстроил искусно
Вот подходит Вяйнямёйнен, И п(шлыл на этой лодке.
Меч железный обнажает. По кишкам гребя повсюду.
И з ножон, из кожи тащит, О н гребет по всем проходам
^ С пояса его снимает; И с трудом по закоулкам.
Н а плечах осину рубит. Випунен, певец заклятий,
Н а висках березу валит. Н е был этим растревожен,
Ольхи валит с подбородка, И тотчас же Вяйнямёйнен
В бороде он рубит ивы. Приготовился к кованью,—
Он со лба сбивает ели Начал он ковать железо:
И с зубов срубает сосны. Обратил рубашку в кузню,
Кол железный он втыкает 135 рукава мехами сделал.
Випунену в рот огромный, Шубу сделал поддувалом.
В отвратительные десны. И з штанов устроил трубы.
Чрез скрежещущую челюсть. И з чулок отверстье печи.
Говорит слова такие: Стал ковать он на колене.
«Встань, служитель человека. Молотком рука служила.
Под землей лежащий праздно, Он ковал с ужасным шумом.
В сон глубокий погруженный!» Колотил с ужасным стуком;
100
Напролет ковал он ночи, И з кремней, крутимых ветром.
Днем ковал, не прекращая. И з песков, обильных шумом,
Там, в желудке великана, И з долин, идущих книзу,
В животе у чародея И з болот, лишенных моха,
Випунен, певец заклятий, И з волны, шумящей вечно,
Говорит слова такие: И з оград дубравы Хийси,
« И з каких мужей ты будешь, И з шести расщелин темных.
J50 числа каких героев? И з пяти ущелий горных,
Проглотил я сто героев, С гор покатых, медью полных,
Я до тысячи пожрал их. И с вершин, рудой богатых.
Н о не ел тебе подобных: С многошумной серой ели
Мне до рта доходит уголь, И с сосны, шумящей сильно.
К языку мне жар подходит И з дуплистых старых сосен.
Раскаленного железа! И з гнилого леса елей.
И з дрянной норы лисицы,
Выходи оттуда, изверг. И з лесных полян оленей.
Убегай скорей, мучитель. И з скалистых нор медведей.
И л ь я к матери отправлюсь, И з пещеры косолапых,
Все скажу твоей старухе! Похъёлы краев туманных,
Если матери скажу я. 220 И з большой страны лапландской,
Всё открою ей, старухе. И з дубрав, где нет побегов.
Будет мать твоя печальна, О т равнин, не знавших плуга.
Тяжело старушке будет, Д а с больших полей сраженья.
Что затеял сын дурное, Где мужи, сражаясь, бьются,
Очень плохо поступает. 225 О т травы, помятой сильно,
Н е могу никак понять я, И от крови, что дымится,
Н е могу никак постигнуть: с дальнего хребта морского,
Как ты в чреве оказался. С распростершейся равнины,
Как попал туда ты, изверг. И з покрытой илом глуби,
Чтоб кусать меня и мучить. Глуби тысячесаженной,
Пожирать и рвать ужасно. И з шипящего потока.
Или ты — болезнь от бога. И з огнем кипящей бездны.
Хворость, посланная вышним. И з больших порогов Рутьи,
Или мне тебя наслали, И з стремнины водопада,
Причинили вред другие. С половины задней неба,
Иль пришел сюда за плату, С облаков далеких, тонких.
Поместился здесь за деньги? Со стези ветров весенних,
Если ты — болезнь от бога. С места их отдохновенья.
Хворость, посланная вышним. Т ы скажи, оттуда ль вышел.
Т о себя творцу я вверю, Т ы оттуда ли пробрался
Воле вышнего отдамся: В это сердце, что невинно,
Славных бог не оставляет. В это чрево, что безгрешно.
Никогда не губит храбрых. Чтоб кусать и рвать нутро мне.
Если ж мне тебя наслали. Пожирать, кромсать ужасно?
Причинили вред другие, 2^^ Выходи, собака Хийси,
Т о найду твое начало. Вылезай, собака Маны,
Отыщу происхожденье. Выйди, чудище, из чрева.
Появилось наважденье И з моей печенки, изверг!
14 несчастье от заклятий Т ы не рви мою грудину,
Силой круга чародеев, 260 Н е тревожь мне селезенку.
И певцов весьма искусных. Н е тряси ты мой желудок.
Н а седалище злых духов. Н е повертывай ты легких.
Н а полянах для гаданья, Н е просверливай пупок мой,
Н а равнинах бога смерти. И моих висков не трогай,
Изнутри земли явилось. 266 Т ы не мучь хребта спинного.
И з жилищ мужей умерших. Н е раскалывай мне бедер!
И з домов людей погибших.
И з распухшей вышло почвы, Если я не муж, как должно.
J43 земли, повсюду взрытой. Мужа я пошлю получше,
т
Чтоб прогнать беду оттуда. Н о когда туда дойдешь ты.
Чтобы чудище извергнуть. Д о конца пройдешь дорогу,
Жен земли я снизу кликну, К отцу-матери поближе
Позову полей хозяев, И к родительскому стаду,
И з земли мужей с мечами. Дай им знак, что ты на месте,
И з песков верхом героев — Укажи им, что ты прибыл.
Всех на помощь мне я кликну. Застучи, как треск громовый.
Н а подмогу мне, на пользу. Заблести, как блещет пламя!
При моих страданьях тяжких. Н а дворе ударь по двери.
При ужаснейших мученьях. Опусти с окошка доску.
Проскользни во внутрь жилища.
Если ж то тебе не страшно.
Мчи грозой в покои дома!
Если выйти не захочешь.
Т ы за щиколотку крепко
Призову я лес с мужами.
Т ы за икры ухвати их —
Можжевельник со слугами,
Лишь покажется хозяин.
И с народом лес еловый.
Лишь в дверях хозяйка станет.
Озеро с детьми своими.
У него глаза ты вырви,
Сто героев, всех с мечами.
У нее разбей ты череп,
Тысячу мужей железных.
^^^ Изогни им пальцы в крючья.
Чтобы дьявола извергнуть.
Головы согни обоим!
Раздавить болезнь лихую!
Если ж то тебе не страшно. Если ж этого все мало.
Если выйти не захочешь Петухом лети наружу
Ты, о мать воды, явися И на двор лети цыпленком.
И з волны в повязке синей. Н а навоз садись ты грудью!
И з потока в мягком платье, Лошадей гони от ясель,
В чистоте из тины выйди, Скот рогатый от корыта.
Мужу слабому защитой. Чтоб в навоз ушли рогами,
Мне, герою, исцеленьем. И хвостом в земле увязли.
Чтоб невинный пожран не был, Вырви им глаза из впадин.
Чтоб живой не взят был смертью! Шеи всем перешиби ты!
Если ж то тебе не страшно, Если ж ты — болезнь от ветра.
^^ Если выйти не захочешь. Им навеяна, надута
Дочь прекрасная творенья. Вместе с воздухом весенним,
Ты, краса, златая дева. ^^ Послана сюда морозом.
Ты, древнейшая из женщин. Т о иди дорогой ветра.
Ты, что мать была всех раньше, По пути ветров весенних.
Посмотри на эти боли, Н е садяся на деревья.
Отврати мое несчастье. Н а ольхе не отдыхая,
Удали страданья эти ^^^ Прямо на гору из меди,
И мучителя извергни. К ней на верх, покрытый медью.
Если ж то тебе не страшно. Чтоб качал тебя там ветер.
Если выйти не захочешь, Обвевал тебя там воздух!
Укко, ты, что в высях неба. Если ж ты спустился с неба,
Что сидишь средь туч гремящих. С облаков далеких, тонких.
Т ы сойди, тебя прошу я. Т ы взойди опять на небо.
Поспеши, я призываю, Поднимись опять на воздух,
Изгони мученье это. В облака, где много капель,
Удали ты наважденье Н а мерцающие звезды.
Огненным мечом разящим Чтоб, как пламя, запылал ты.
И клинком, дающим искры! Как огонь, чтоб загорелся
Вылезай отсюда, изверг. Н а большой дороге солнца.
Убегай скорей, мучитель! Н а дворе луны округлом!
Н е твое жилище это, Если ж ты пришел с потоков.
Коль тебе нужна обитель, Пригнан ты сюда водою.
Т ы ищи другого места. Т ы к воде и возвращайся.
Обиталища подальше, — Уходи опять в потоки,
Близ хозяйского жилища, К краю крепости укромной,
У дверей твоей хозяйки! К водяной горы вершине,
02
Чтоб тебя качали волны Если ж там не будет места.
И потоки колыхали! Прогоню тебя оттуда
Если ж ты с поляны Калмы, В реку Туонелы туманной,
И з жилищ людей умерших. В вечные потоки Маны,
Возвратись в места родные, Чтоб оттуда ты не вышел
Опустись в обитель Калмы, Никогда в теченье жизни,
Вниз, в распухший дерн могильный Коль не дам тебе свободы,
И в ископанную землю. Коль тебя не отпущу я
Где народы погрузились. З а девять баранов жирных,
Где лежат большие толпы! Все ягнят одной овечки.
Если ж ты, глупец, явился З а девять быков сильнейших,
И з лесов дремучих Хийси, Все телят одной коровы,
И з углов еловой чащи. ^^^ З а девять коней прекрасных.
И з жилищ сосновой рощи, Жеребят одной кобылы.
Прогоню тебя, чтоб жил ты Лошадей себе попросишь.
^^ Средь лесов дремучих Хийси, Д л я пути коней захочешь —
Средь жилищ сосновой рощи. Лошадей в дорогу дам я.
Средь углов еловой чащи. Д л я пути коней доставлю:
Д о тех пор там оставайся. Чудный копь живет у Хийси,
Н е сгниет покуда пол там. Н а горе он, красногривый,
Н е покроет плесень стены. Изрыгает пастью пламя, —
Н е падет на землю крыша. У ноздрей концы пылают.
Прогоню тебя, дрянного, Все копыта — из железа.
Вышлю чудище отсюда, Ноги сделаны из стали:
В норы старого медведя, Может на горы он прыгать.
В дом медведицы старухи. Может двигаться в долине.
Н а болотистые долы, Если сам седок искусен,
Н а безгласные болота ^^ Если всадник полон силы.
И на зыбкие трясины. Коль и этим недоволен.
Н а бурливые потоки. Т ы возьми у Хийси лыжи.
Н а безрыбные озера, И з ольхи сапожки Лемпо,
В воду, где не плещет окунь. Также палку злого мужа.
Н е найдешь и там ты места — Чтоб попал в равнины Хийси,
Прогоню тебя подальше, Чтоб попал ты в рощу Лемпо,
В Похъёлу, страну тумана, Исчертил поляны Хийси,
В область дальнюю лапландцев, Обошел всю землю Лемпо.
Н а поляны без побегов. Встретишь там, в пути, каменья,—
Н а невспаханную землю, Расколи их на две части;
Где ни солнца, ни луны нет, По пути ты встретишь ветки, —
Нет совсем дневного света. Разломай их на кусочки;
^^^ Там прожить тебе удобно. По пути героя встретишь, —
Там летать тебе приятно: Оттолкни его в сторонку.
Т а м висят на ветках лоси. Н у же, трогайся ты, лишний.
Благородные олени. Убегай, дрянной, отсюда.
Чтобы голод муж насытил. Прежде чем здесь день начнется.
Утолил свое желанье. Прежде чем заря займется.
Я гоню дрянного дальше. Прежде чем взойдет здесь солнце.
Заклинаю, прогоняю Прежде чем петух здесь крикнет!
К тем порогам, что на Рутье, Уходить дрянному время.
Н а ревущую пучину. Убегать пора дрянному.
Где потоки рвут деревья. Уходить при лунном свете.
Ели с корнями срывают. Удаляться при сиянье.
Со стволом большие сосны, Если ж, злой, не убежишь ты,
С головой зеленой ели. Н е уйдешь, собака, скоро.
Там поплавай, злой язычник, Т о возьму орлиный коготь.
В белой пене водопада. Коготь жаждущего крови;
Покрутись в волнах широких, И возьму клещи для мяса.
Поживи в потоках узких! Т е зубцы, что носит ястреб,
3
Чтоб сдавить дрянного ими, Он пропел, как создан месяц,
Чтобы с извергом покончить, ^^^ З а ж ж е н о на небо солнце.
Голова чтоб не шумела Как столбы ветров воздвиглись.
И душа не волновалась. Как возникли в небе звезды.
Ведь бежал же страшный Лемпо, Випунен, певец заклятий,
Милый матушкин сыночек. Много пел с большим уменьем!
Оттого, что бог помог мне, ^^^ Н е слыхали, не видали
Даровал творец мне помощь. Никогда в теченье жизни
Ты, что матери не знаешь. Никого, кто пел бы лучше.
Тварь дрянная, убежишь ли. Кто б сильнее знал заклятья.
Без хозяина собака. Т а к уста слова и гонят,
Пес, что матери не знает, ^^ Т а к язык и гонит речи.
Прежде чем упустишь время. Как рысистый жеребенок.
Чем окончит путь свой месяц?» Как скакун, бегущий быстро.
Старый, верный Вяйнямёйнен День за днем поет он песни.
Говорит слова такие: Он поет подряд все ночи;
«Хорошо мне здесь живется. И внимает пенью солнце.
Мне приятно здесь остаться. Прекращает бег свой месяц,
Вместо хлеба ем я печень. Неподвижны в море волны.
Жир мне служит для обеда, Стали все валы в заливе.
Славно легкие варятся. Н е текут потоки больше.
Сало — пища недурная. З а м е р бурный омут Рутьи,
Эту кузницу поглубже Стихло Вуоксы волненье,
Посажу я в мясо сердца. Иордан остановился.
Молотком сильнее буду Старый, верный Вяйнямёйнен,
Колотить в местах опасных, Как напевы эти понял.
Чтобы ты в теченье жизни Как наслушался их вдосталь.
От меня свободен не был. Как набрал хороших притчей, —
Если слов я не услышу, Порешил скорее выйти
Н е узнаю заклинаний. У чудовища из чрева,
Если тысячу заклятий И з о рта у великана,
Н е запомню здесь хороших. ®®® И з груди у чародея.
Н е должны слова скрываться, Молвил старый Вяйнямёйнен:
Не должны таиться притчи, «О ты, Випунен! Открой-ка,
^^^ Н е должны зарыться в землю Отвори свой рот пошире.
И по смерти чародеев». Уст твоих углы побольше.
Випунен, певец заклятий, Чтоб из чрева мог я выйти
Этот старец, полный силы. И на родину вернуться!»
Н а уста выносит песни, Випунен, певец заклятий.
^^^ Силой грудь переполняет. Говорит слова такие:
Отпер ящик песнопений — «Пожирал я в жизни много.
Отворил ларец заклятий. Проглотил я много тысяч;
Чтобы спеть получше песни. Никогда не ел такого.
Наилучших песен выбрать: Как ты, старый Вяйнямёйнен!
О вещей начале первом, Т ы , хитер, сюда забрался, —
О вещей происхожденье. Все же лучше, коль уйдешь ты».
Не поют теперь их дети. Славный Випунен зевает,
Не поют их и герои — Быстро челюсти раздвинул.
Времена пришли плохие. Открывает рот пошире
Недород, и хлеба мало. И углы у рта побольше.
Пел вещей происхожденье. Старый, верный Вяйнямёйнен
По порядку все заклятья. У него из чрева вышел,
Как по божьему веленью. И з утробы великана,
Всемогущему приказу. И з нутра у чародея;
Сам собой распался воздух, И з о рта скользит поспешно.
И з него вода явилась, Выскользает на поляны,
И з воды земля возникла. ®®® Словно белка золотая,
И з земли пошли растенья. Златошерстая куница.
т
О н пошел дорогой дальше, Тысячу узнал заклятий.
К кузнецу пришел, к горнилу. Вынес скрытые заклятья
620
375 И промолвил Ильмаринен: И слова из тайной глуби».
«Что ж, узнал ли ты три слова, К челноку уходит старец,
Получил ли изреченья, К месту, где работал мудро;
Чтоб края построить лодки. Скоро лодочку окончил.
Чтоб связать корму покрепче. По краям связал каемки;
625 О н корму связал покрепче
Чтоб борты сплотить сильнее?»
615 Старый, верный Вяйнямёйнен И борты сплотил сильнее:
Т а к в ответ ему промолвил: Был готов челнок без стройки,
«Ста словам я научился, Лодка выросла без щепок.
РуНА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
Вяйнямёйнен плывет на своей новой лодке к девице Похъелы, чтобы посвататься
^ней(1—40). — Сестра Ильмаринена видит его и разговаривает с ним с берега» узнает
о его намерении и торопится сообщить своему брату о том, что он может потерять
заслуженную им в Похъеле невесту (41—266). — Ильмаринен снаряжается и тоже
спешит, верхом по побережью, в Похъёлу (267—470). — Хозяйка Похъёлы, увидя
женихов, советует своей дочери выйти за Вяйнямёйнена (471—634). — Дочь, однако,
обещает выйти за выковавшего Сампо Ильмаринена и отвечает отказом Вяйнямёйнену,
который вошел в дом первый (635—106),

Старый, верный Вяйнямёйнен Рано, только день начался.


Пораздумал и размыслил: 15 Оттолкнул он лодку в воду.
Привести пойти девицу, Н а теченье челн дощатый.
Деву с славною косою, О т катков, коры лишенных.
Взять из Похъёлы суровой. О т еловых бревен круглых.
И з туманной Сариолы, Мачты крепкие поставил.
Дочку Похъёлы, красотку, 20
Паруса на мачту поднял,
Там, на севере, невесту. Натянул он парус красный.
Красной краской красит лодку, Прикрепил и парус синий;
10 Сам в ладью тогда он сходит,
Синюю приделал крышку.
Нос он золотом украсил. В этот новенький кораблик.
25 Чтобы править им по морю,
Серебром его отделал,
И потом, прекрасным утром, Бороздить по голубому.
106
Говорит слова такие Говорит слова такие:
И такие молвит речи: «Ты не братнин ли кораблик,
«Ты сойди, всевышний, в лодку, Н е челнок ли ты отцовский?
Н а корабль ты, милосердный, Поезжай в родную землю.
В помощь слабому герою, Поверни в страну родную,
Мужу малому в подмогу К этой пристани стань носом,
Н а пространстве вод широких. А кормой к каткам чужбины.
По открытому теченью! Если ж ты челнок с чужбины.
Т ы качай челнок мой, ветер. Т о плыви отсюда дальше.
Т ы гони, волна, кораблик. Носом стань к каткам чужбины,
Чтоб не брать мне в руки весел К этой пристани кормою!»
И не трогать ими воду Т о не с родины челнок был,
Н а хребте широком моря, Н о и не совсем с чужбины:
По открытому теченью!» Подплывал то Вяйнямёйнен,
Дева Анникки, красотка. Т о челнок певца подъехал.
Дочка сумерек и ночи. Очень близко подъезжает,
Прежде солнышка проснулась, В разговор вступает старец.
Рано утром пробудилась Слово молвит, вслед — другое,
И белье уже колотит. Чтоб сказать получше третье.
Платья чисто полоскает Дева Анникки, красотка.
Н а конце моста, на красном, Дочка сумерек и ночи.
Н а широком переходе. Обратившись к лодке, молвит:
Н а мысочке, скрытом мглою. «Ты куда же, Вяйнямёйнен,
Там, на мглистом островочке. Т ы куда, друг моря, едешь,
Вот вокруг взглянула дева, Красота страны, стремишься?»
В даль, в простор она взглянула^ Отвечает Вяйнямёйнен,
Посмотрела кверху в небо, Молвит с лодки старец деве:
А потом взглянула в море: «Я ловить лососей еду.
^^ В высоте блестело солнце, Где икру лососи мечут,
А внизу сверкали волны. В черных Туонелы потоках,
Взоры бросила на море. В глубине меж камышами».
Повернулась прямо к солнцу: Дева Анникки, красотка.
В Су омеле, при устье речки. Говорит слова такие:
При впаденье речки Вяйнё, «Хоть не лгал бы ты так явно!
Что-то на море чернеет, Разве рыба ныне мечет?
Что-то синее на волнах. Выезжал отец мой прежде,
Говорит слова такие Часто ездил седовласый.
И такие молвит речи: Чтоб ловить в потоках семгу,
«Что там черное на море. Привозить домой пеструшек:
Что там синее на волнах? ^^^ И лежали сети в лодке.
То, быть может, стадо уток Невода в челне бывали,
И л ь гусей крикливых стадо? У сетей веревок много.
Т а к лети себе скорее По бокам шесты и сети;
Вверх, в небесные просторы! Н а скамьях багры лежали,
Или ты — утес лососий. у руля большие палки.
Иль, быть может, рыбья стая? Т ы куда же, Вяйнямёйнен,
Т а к спустись и плавай глубже. Держишь путь, Увантолайнен?»
Уходи ты в глубь потоков! Молвит старый Вяйнямёйнен:
^^ Или ты — подводный камень. «Я гусей ловить поехал
Или просто ветка в море? Там, где пестрые играют.
Пусть тебя укроют волны. Птиц ловить хочу слюнявых
Пусть вода тебя покроет!» Н а Саксонском том проливе.
Н о челнок плывет все дальше, По открытому теченью».
Едет парусный кораблик Дева Анникки, красотка,
Мимо мглистого мысочка. Говорит слова такие:
Мимо острова в тумане. «Знаю тех, кто правд^^ молвит,
Дева Анникки, красотка. И лгуна всегда открою:
Уж кораблик увидала, Выезжал отец мой прежде.
®® Видит близко челн дощатый, Часто ездил седовласый.
107
Чтоб гусей ловить в проливе, Эту правду без обмана.
Убивать там красноклювых; Уж платков не выбивала.
Лук его бывал прилажен. Платьев больше не стирала
Он натягивал тетивку; Н а широком переходе,
Н а цепи собаки были Н а краю моста, на красном;
И привязаны у лука; Подхватив рукою платья,
Псы по берегу бежали. Подобрав подол рукою,
Брехуны по острым камням. Припустилася в дорогу,
Молви правду, Вяйнямёйнен, Побежала к дому быстро,
Т ы куда свой путь направил?» К кузнецу пришла в жилище.
^^^ Молвит старый Вяйнямёйнен: Подошла сама к горнилу.
«Ну, а если я поехал Т а м работал Ильмаринен,
К шуму страшному сраженья. Вековечный тот кователь.
Где мужи друг с другом бьются, Делал лавку из железа.
Где потоком кровь струится, Серебром ее украсил;
Д о колена достигает?» Копоть с локоть — на макушке,
Молвит Анникки девица Н а плечах углей на сажень.
В оловянных украшеньях: Подошла к дверям девица.
«Знаю, как идут на битву. Говорит слова такие:
Уходил отец мой раньше «Брат-кузнец мой, Ильмаринен,
В тот великий шум сраженья. Вековечный ты кователь!
Где мужи друг с другом бьются. Челночок мне, братец, выкуй,
Сто мужей садились к веслам, Выкуй мне получше кольца.
С ними тысячи стояли, Выкуй две иль три сережки.
По краям висели луки. Пять иль шесть мне подпоясок,
По скамьям мечи висели. Я за то скажу всю правду,
Т ы скажи-ка лучше правду. Безо лжи все расскажу я!»
Т ы скажи, не прилыгая: Молвит мастер Ильмаринен:
Т ы куда, о Вяйнямёйнен, «Принесешь вестей хороших —
Держишь путь, Сувантолайнен?» Челночок тебе скую я,
Молвит старый Вяйнямёйнен, Накую колец хороших,
Говорит слова такие: И на грудь скую я крестик.
«Ты сойди на лодку, дева. Головной убор прекрасный.
Т ы войди в челнок, девица. Принесешь дурные вести —
Вот тогда скажу я правду Поломаю украшенья
И скажу, не прилыгая». И сорву, в огонь их брошу.
Отвечает тут девица Брошу их в мое горнило».
В оловянных украшеньях: Дева Анникки, красотка,
«Ветер пусть сойдет на лодку, Говорит слова такие:
В твой челнок пусть сядет буря! «О кователь Ильмаринен!
Поверну твою я лодку. Т ы ведь хочешь взять девицу.
Твой челнок я опрокину, Ту, с которой обручился,
Если правды не услышу. Хочешь взять ее в супруги!
Д л я чего ты в лодке едешь, Т ы куешь без передышки,
Н е услышу правды ясно, И без отдыха стучишь ты:
И ты ложь свою не кончишь». Летом ты куешь подковы,
Молвит старый Вяйнямёйнен, А зимой куешь железо.
Говорит слова такие: По ночам ты строишь сани.
«Ну, скажу я правду ясно. Днем ты также сани строишь,
Я солгал тебе немножко: Чтобы ехать за невестой.
Я иду, чтоб взять девицу, Ехать в Похъёлу за нею.
Получить младую деву — Между тем туда уж едет.
Взять из Похъёлы суровой. Кто хитрей тебя и ловче,
И з туманной Сариолы, И возьмет, что заслужил ты.
И з жилища людоедов. Увезет, что так любил ты
Где героев топят в море». И на что смотрел два года,
Дева Анникки, красотка, Сватался три полных года.
Дочка сумерек и ночи. Спешно едет Вяйнямёйнен
Услыхавши эту правду. По волнам на синем море,
8
у руля из меди сидя, И кователь Ильмаринен
Н а корме с златой резьбою, Т у т пошел в той бане мыться.
В Похъёлу, в страну тумана, Т а м он вдоволь накупался.
В сумрачную Сариолу». Добела все тело вытер.
325
Ильмаринен огорчился. И глаза его блестели,
М у ж железа стал печален, И виски его горели,
Молоток из рук валится, Как яйцо, белела шея,
И клещи из рук упали. И все тело заблистало.
Молвит сильный Ильмаринен: Вышел в горницу из бани —
330
«Анникки, моя сестрица. Т а м его едва узнали:
Челночок тебе скую я. Т а к прекрасны были щеки.
Накую колец хороших, Т а к они румяны были.
Две ли, три ль скую сережки. Говорит слова такие:
Пять ли, шесть ли подпоясок. «Анникки, моя сестрица.
335
Баню сладкую нагрей мне. Д а й ты мне получше платье.
Надыми в медовой бане. Полотняную рубашку,
Положи потоньше плахи, Чтоб украсить лучше тело,
Нащепи помельче щепок К сватовству мне быть готовым!»
Д а подсыпь золы немного, Дева Анникки, красотка.
340 Принесла ему рубашку.
Щелоку прибавь немножко.
Чтоб им голову мне вымыть, Чтоб облечь сухие члены.
Тело щелоком очистить Чтоб покрыть нагое тело;
285 Qj. угдей еще осенних Принесла штаны сестрица.
И от старой зимней гари!» Те, что мать родная сшила.
345 Натянуть ему на бедра.
Дева Анникки, красотка,
Хорошо нагрела баню. Где костей совсем не видно
Жжет упавшие деревья Вносит мягкие чулочки.
190 PJ ц^^ молнией разбиты; Что когда-то мать связала.
Набрала в реке каменьев, Чтоб покрыть у брата голень.
Полила их — пар поднялся 350 Чтоб ему закутать икры;
О т воды, в ключе добытой, Башмаки дает по мерке.
В роднике, покрытом пеной. Сапоги, что сам купил он.
Нарвала в кусточках веток, Чтоб покрыть концы чулочков,
В роще веточек хороших. Что когда-то мать связала;
Парит полный медом веник 355 Куртку сверху голубую.
Н а краю медовом камня. Цвета печени с изнанки,
И з мозгов и простокваши тоб надеть поверх рубашки
^ Мыло мягкое готовит. 3 льняной прекрасной ткани,
Мыло, чтоб оно смывало. кафтан суконный плотный,
Чтобы пенилось, сверкало. 360 С четверной кафтан подкладкой
Чтоб жених все тело вымыл. Н а ту куртку голубую.
Чтобы голову очистил. Н а новейшую из новых;
Сам кузнец тот, Ильмаринен, Шубу с тысячею петель,
Вековечный тот кователь, С целой сотней украшений,
Наковал, что ей хотелось. 365 Н а кафтан суконный плотный,
Головной убор украсил. Н о сукном обшитый тонким;
Между тем как дева в бане Надевает ему пояс,
О мытье его старалась. Золотом обильно шитый.
Положил ей в руки вещи, Что родная вышивала.
А она ему сказала: 370 Бывши в девушках, соткала;
«Я уж баню истопила. Вносит пестрые перчатки
Сладкий пар уж приготовлен, С оторочкой золоченой.
Уж попарила я веник. Что готовили лапландцы
Помахала там ветвями. Д л я руки прекрасной формы;
Мойся. в бане этой вдосталь. 375 Н а его златые кудри
Лей воды там сколько хочешь. Принесла большую шапку,
Чтоб, как лен, глава белела. Что отец купил когда-то,
Чтоб глаза, как снег, блестели!» К сватовству еще готовясь.

109
Вот кователь Ильмаринен Захватив рукою вожжи,
Уж готов, принарядился, А другою кнутовище.
В ту одежду облачился О н коня кнутом ударил,
И рабу тогда промолвил: ^^^ Говорит слова такие:
«Запряги мне жеребенка «Ну, беги ты, белолобый.
В разукрашенные сани, Т ы скачи, с льняною гривой».
Чтоб я мог на них поехать Скачет, мчится конь дорогой.
В Похъёлу, помчаться быстро!» По песчаному прибрежью,
Раб ему и отвечает: ^^^ Перед рощею медовой.
«Шесть коней у нас в конюшне, Меж холмов, ольхой поросших.
Лошадей, овес жующих. Едет берегом он шумно.
Так какую ж запрягу я?» По песку прибрежья мчится,
Отвечает Ильмаринен: И песок в глаза несется.
«Жеребца возьми получше, Плещет в грудь вода морская.
Запряги-ка жеребенка Гонит день, другой день гонит,
Мне буланого в оглобли; Третий день он гонит также,
Посади-ка шесть кукушек. Наконец, уже на третий,
Семь из птиц голубоватых, Вяйнямёйнена догнал он,
Н а дуге чтоб поместились Говорит слова такие
И в ремнях ярма звучали: И такие молвит речи:
Пусть любуются девицы, «О ты, старый Вяйнямёйнен,
400 Пусть нарядной будет радость. Сговоримся-ка с тобою.
Принеси мне мех медвежий. Чтоб, когда мы будем сватать
Чтоб на нем я мог усесться; Эту спорную девицу.
Принеси тюленью шкуру, Т о не брать ее насильно,
Чтоб покрыть мне ею сани!» Против доброй воли в жены».
И запряг тут раб усердный, Молвит старый Вяйнямёйнен:
Что работает поденно. «Соглашаюсь я охотно:
Жеребенка быстро в сани, Силой взять нельзя девицу,
Там буланого в оглобли. Против воли выдать замуж.
Шесть кукушек размещает, Пусть того женою будет.
Птичек семь голубоватых. З а кого пойти согласна;
Чтоб звучать им под дугою, И другой пусть не гневится,
Чтоб в ремнях ярма чирикать. ^^^ З л а другой иметь не должен».
Он приносит мех медвежий, Едут дальше по дороге,
Чтобы сел на нем хозяин. По своей дороге каждый,
415 J/J принес тюленью шкуру И шумит вдоль брега лодка.
Вместо полости на сани. Скачет конь, земля трясется.
475 Мало времени проходит.
Сам кузнец тот, Ильмаринен,
Вековечный тот кователь, Протекло едва мгновенье —
Укко вышнему взмолился. Вот залаяла собака.
Т а к гремящего он просит: Пес дворовый громко лает
«С неба снег пошли мне, Укко, В Похъёле, в стране суровой,
Хлопья мягкие на землю. В той туманной Сариоле.
Чтоб по ним скользили сани. Вот ворчит собака тише
Чтоб по снегу зашуршали!» И рычит гораздо реже.
^^^ С неба снег бросает Укко, Н а краю усевшись пашни.
Хлопья мягкие на землю. По земле хвостом махая.
Стебли трав покрыл он снегом ^^^ Мрачной Похъёлы хозяин
И покрыл верхушки ягод. Молвит: «Дочка, посмотри-ка:
Сам кователь Ильмаринен Серый пес там что-то лает,
Сел потом в стальные сани. Воет битый, вислоухий».
Говорит слова такие Отвечает дочь разумно:
И такие молвит речи: «У меня и так есть дело:
«Ты садись за вожжи, счастье, Хлев убрать, смотреть за стадом
Правь санями, бог, в дороге Д а вертеть Тяжелый жернов.
^^^ Н е порвет мне счастье вожжи. Чтоб муку смолоть помягче.
Бог саней не поломает!» Пропустить муку чрез сито.
ш
Трудно жерновом работать — Быстро в доме появился.
И на это сил-то мало!» Говорит слова такие:
Тихо лает пес лохматый, ^^ «К нам уж прибыли чужие
Все ворчит он на кого-то, По хребту морей шумящих,
Снова Похъёлы хозяин И подъехали к нам сани
Говорит: «Пойди, старутса. Подле той медовой рощи»
Серый пес все что-то лает, С парусами едет лодка
Воет битый, подворотный!» ^^ По волнам залива Лемпи».
Н о ему старуха молвит: Н о хозяйка Сариолы
«Никакой мне нет охоты. Молвит: «Как же мы узнаем,
Впору мне с хозяйством сладить: С чем к нам прибыли чужие?
Хлопочу я об обеде. Дочка, милая малютка,
Хлеб большой сготовить нужно. ^^ Положи в огонь рябину.
Замесить покруче тесто. Подожги красу деревьев;
Крупен хлеб — мелка мучица: Если кровь польет струею, —
И на это сил-то мало». Т о идут на нас войною;
Молвит Похъёлы хозяин: Если ж потечет водица, —
«Вечно бабы суетливы. Т о останемся мы с миром».
Вечно девушки с работой: Дева, Похъёлы красотка,
Т о погреются у печки. Эта скромная девица,
Т о растянутся в постели. Н а огонь кладет рябину.
Т ы , сынок, пойди взгляни-ка!» Подожгла красу деревьев.
Н о молодчик отвечает: Н е течет ни кровь оттуда.
«Нет мне времени смотреть там: Н и водица чистой струйкой;
Наточить топор мне нужно. Видит — мед течет оттуда.
Расколоть им пень огромный. Сладкий сот там показался.
Дров для топки наготовить. Молвит Суовакко тихонько,
Наколоть поленьев тонких. Молвит старая с постели:
Толсты бревна, тонки плахи: «Если мед течет из древа,
И на это сил-то мало». Коль из сота сладкий каплет.
А дворовый пес все лает, Это значит — будут гости.
Все ворчит собака злая. Женихи толпой большою».
Страшный пес рычит со злобой. Вышла Похъёлы хозяйка.
Сторож все не утихает. Вместе с матерью и дочка.
Н а краю поляны сидя По двору шагают быстро.
И хвостом своим махая. Со двора — да за калитку.
Молвит Похъёлы хозяин: Посмотрели вдаль оттуда.
«Не напрасно лает серый. Повернули взоры к солнцу.
Н е рычит он без причины. Увидали, что подходит
Н е ворчал бы он на сосны». Близко парусный кораблик
Б35 Сам пошел он поразведать, И з досок, из целой сотни.
З а черту двора выходит. По заливу Лемпи едет:
Н а последний край поляны Серовата лодка снизу,
Позади своих посевов. 1^асновата в верхней части;
Посмотрел собаке в морду. У руля сидит там сильный.
Видит: морда повернулась М у ж сидит у медных весел.
Н а хребет холмов бурливых, Видят — скачет жеребенок,
Н а вершины гор ольховых; Сани красные скользят там.
Т у т всю правду он увидел. Пестро убранные едут
Отчего так серый лаял, Перед рощею медовой;
Самый лучший пес на свете, Н а дуге там шесть кукушек,
И вертел хвостом мохнатым: И поют златые птицы,
Паруса у лодки красной ®®® Птичек семь голубоватых
Н а заливе Лемпи веют, Т а м в ремнях ярма распелись;
Едут убранные сани Гордый муж сидит на санках,
Перед рощею медовой. И в руках он держит вожжи.
Тут сам Похъёлы хозяин Т у т хозяйка Сариолы
Входит в горницу поспешно. Говорит слова такие:
IIJ
«Замуж хочешь ли ты выйти, Очень трудно с ним мне будет.
Если сватать эти едут, Скучно будет с этим старым».
Чтоб подругой стать для мужа. Скоро прибыл Вяйнямёйнен —
Мужу курочкой любимой? Он достиг до цели раньше;
Тот, который едет в лодке, Лодку красную он ставит.
В челноке стремится красном, Темный челн свой помещает
Мчится по заливу Лемпи, Н а катки, что из железа.
Это — старый Вяйнямёйнен; Н а катки, где много меди;
Он на дне везет запасы. Сам отправился в покои.
Он везет богатства в лодке. Быстро входит в дом старухи
Тот, который едет сушей. И, на пол дощатый ставши.
Там скользит на санках пестрых Перед дверью, у порога,
Подле той медовой рощи, Говорит слова такие
Т о — кователь Ильмаринен, И такие молвит речи:
И с пустыми он руками, «Хочешь, дева, быть моею,
В санках — только обещанья. Н а всю жизнь моей супругой,
Как войдут они в покои. Дни мои делить со мною.
Принеси ты в кружке меду, Быть мне курочкой любимой?»
В кружечке с двумя ушками, Тотчас Похъёлы девица
И тому подай ты кружку, Быстро старцу отвечает:
З а кого идти согласна. « А ты выстроил мне лодку.
Вяйнямёйнену подай ты. Челн большой ты мне построил
Что везет именье в лодке, И з обломков веретенца.
В челноке везет богатства!» И з кусков моей катушки?»
Дочка Похъёлы, красотка. Молвит старый Вяйнямёйнен,
Говорит в ответ ей слово: Говорит слова такие:
«Мать, ведь ты меня носила. «Лодку славную я сделал.
Т ы меня ведь возрастила! Сколотил я челн мой крепко.
Я не выберу богатства, Чтоб выдерживал он ветер.
^^^ Н и с сокровищами мужа. Чтоб держался в непогоду;
М у ж мой должен быть красивым: Если он пойдет на волны.
И лицом красив, и телом. Заскользит по глади моря.
Никогда то не бывало. Чтоб поднялся, как пузырь, он.
Чтоб девицу продавали. Чтоб качался, как цветочек,
Без сокровища пойду я В шири северных потоков.
К Ильмаринену младому. Н а волнах, покрытых пеной».
Что нам выковал здесь Сампо, Дочка Похъёлы, красотка.
Крышу пеструю украсил». Т а к ответила на это:
Молвит Похъёлы хозяйка: «Не хочу я мужа с моря,
«Явно глупый ты ягненок! Что всегда живет на волнах:
Ильмаринена берешь ты, Ум его уносят бури.
Чтоб стирать ему рубашки, По мозгам его бьют ветры.
Очищать чело от пота, Н е могу с тобой идти я
Голову от черной сажи!» И себя связать с тобою,
Т а к ответила ей дочка, Чтобы спутницей быть в жизни,
Говорит слова такие: Старцу курочкой любимой.
«Вяйнямёйнену не буду. Д л я спанья готовить место.
Старцу слабому, охраной: Класть под голову подушку».
РуНА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
Ильмаринен входит в дом Похъёлы — сватается к дочери Похъёлы, и ему дают опас-
ные поручения (1—32), — Благодаря советам девицы Похъёлы он благополучно испол-
няет поручения, вспахивает змеиное поле, ловит медведя Туони и волка Маналы и,
наконец,, огромную рыбу из реки Туони (33—344). — Хозяйка Похъёлы выдает свою
дочь за Ильмаринена (345—498). — Грустный возвращается Вяйнямёйнен из Похъёлы
и никому нг советует соперничать с молодыми в сватовстве (499—518).

15
Тут приходит Ильмаринен, Молвит Похъёлы хозяйка.
Вековечный тот кователь, Говорит слова такие:
Быстро в горницу вступает, «Ведь труда большого стоит
Направляется в жилище. Та, которой ожидают.
Мед был тотчас же предложен, В башмачок обует ножку
Сладкий сок был в кружке подан 20 И другую точно так же —
Ильмаринену в покоях. И готова будет замуж
И кузнец промолвил слово: З а тебя девица выйти,
«Никогда в теченье жизни Если поле змей ты вспашешь,
10 И пока сияет месяц Если так взрыхлить сумеешь,
Д о питья здесь не дотронусь, 26 Чтоб сошник не подвигался,
Если деву не увижу, Плуг нисколько не качался.
Если замуж не готова Пропахал то поле Лемпо,
Та, которой ожидал я». Взбороздил то поле Хийси,
& Калевала JJ3
Сошником, богатым медью, Если ж вновь в<ы приползете,
Плугом с огненным железом, Укко головы снесет вам.
Половину мой сыночек Разобьет стальной стрелою,
Недопаханной оставил». Р а з м о з ж и т дождем железным».
Т у т кователь Ильмаринен О н прошел змеиной пашней.
К деве в горницу приходит, Взбороздил поля ехидны.
^^ Говорит слова такие: Поднял змей своей сохою
«Дочка сумерек и ночи! И гадюк он поднял плугом
Помнишь ли былое время, И сказал, придя обратно:
Как сковал для вас я Сампо, «Я прошел змеиной пашней,
Крышку пеструю украсил? Взбороздил поля гадючьи.
Т ы клялась мне страшной клятвой Поднял землю со змеями.
Пред всезнающим владыкой, Т ы отдашь ли дочь, старуха.
Пред лицом его великим Мне доверишь ли родную?»
Мне дала обет священный. Молвит Похъёлы хозяйка.
Что пойдешь за добрым мужем. Говорит слова такие:
Будешь спутницею в жизни. «Лишь тогда отдам родную.
Будешь курочкой любимой: Л и ш ь тогда тебе доверю,
М а т ь тебя отдать не хочет. Коли Туонелы медведя.
Дочку мне не доверяет. Волка М а н а л ы седого
Если поле со змея)ш Т ы поймаешь в царстве мертвых,
^ Мною вспахано не будет». В мрачных Туонелы пределах.
Помогла ему невеста. Сотни взять его хотели,
Подала совет девица: И никто не возвратился».
«О кузнец ты, Ильмаринен, Т у т кователь Ильмаринен
Вековечный ты кователь! Входит в горницу девицы.
^^ Выкуй ты сошник из злата, Говорит слова такие:
Серебром укрась прекрасным! «Мне еще есть порученье:
И м ты быстро поле вспашешь, В Туонеле добыть медведя.
Взрежешь поле со змеями». Волка М а н а л ы седого,
Т у т кователь Ильмаринен Опуститься в царство мертвых,
Положил в горнило злата. В дебри Маналы лесные».
Серебра туда прибавил Помогла ему невеста,
И сошник из них сработал; Подала совет девица:
И з железа обувь сделал, « О кузнец ты, Ильмаринен;
Сделал поножи из меди. Вековечный ты кователь!
Их надел себе на ноги Выкуй ты узду из стали.
И покрыл он ими икры; Выкуй ты ремень железный
Взял железную рубашку. Посреди воды на камне
Опоясался он сталью. В бурной пене трех потоков!
Взял железные перчатки, Ими Туонелы медведя.
^^ Взял он варежки из камня, Волка М а н а л ы захватишь».
Сделал огненную лошадь; И кузнец тот, Ильмаринен,
Запрягает лошадь в у п р я ж ь — Вековечный тот кователь.
И пошел пахать то поле. Выковал узду из стали.
Бороздить пошел он пашню. Выковал ремень железный
75 Видит: головы вертятся. Посреди воды на камне
Черепа шипят ужасно. В бурной пене трех потоков.
Говорит слова такие: Укрощать пошел животных;
«Змеи, созданные богом! Сам сказал слова такие:
Кто здесь поднял ваши пасти, «Терхенетар, дочь туманов!
Кто вас выслал, кто устроил Т ы просей туманы ситом.
Ваши головы так прямо. Т ы рассыпь туманом тени
Ваши шеи так высоко? Т а м , где ходят в роще звери.
Уходите вы с дороги. Чтоб мой шаг им не был слышен,
Н а жнивье идите, злые. Чтоб они не убежали!»
Ускользайте в чащу леса, О б в я з а л он пасть у волка.
Уползайте, змеи, в травы. О н связал медведя цепью
Ш
в темных Туонелы полянах. Полетел орел прекрасный.
В глубине лесов дремучих, Устремился что есть силы,
И сказал, придя обратно: 205 Чтобы вытащить ту щуку, -
«Ты отдай мне дочь, старуха! Рыбу с страшными зубами,
Взял я Туонелы медведя, В Туонелы потоках черных,
Волка Маналы связал я». В Маналы глубоких водах.
Молвит Похъёлы хозяйка, Волн одним крылом коснулся,
Говорит слова такие: А другим достал до неба;
«Эту уточку отдам я, Загребает дно когтями,
Эту птичку голубую. Клювом скалы задевает.
Если щуку ты поймаешь. Вот подходит Ильмаринен,
Рыбу жирную захватишь Поискать спешит кователь
В Туонелы потоках темных В Туонелы потоках черных,
И в глубоких водах М а н ы , — А орел охраной служит.
Н е поставивши тенета, Т у т чудовище явилось,
Н е закинув в воду невод. Ильмаринена схватило;
Сотни там ловить ходили. Н о орел хватает зверя.
Н и один не возвратился». Повернул его за шею,—
Стал угрюмым Ильмаринен, Погрузил его глубоко
Погрузился он в унынье. И забил в густую тину.
Входит в горницу девицы, Щ у к а Туонелы всплывает.
Говорит слова такие: И з воды ползет собака —
«Мне еще есть порученье, 226 Щука та не из огромных.
И оно труднее прежних: Н о не очень чтоб из малых:
Нужно выловить мне щуку, С топорище язычище,
Рыбу жирную поймать мне С рукоятку грабель — челюсть,
В темных Туонелы потоках Пасть в широких три потока,
И в глубоких водах Маны, 230 Шириной спина в семь лодок;
Н о без невода, без сети Проглотить героя хочет,
И без всякого подспорья». С Ильмариненом покончить.
Помогла ему невеста, Н о орел спустился быстро —
Подала совет девица: Птица воздуха слетает;
«О кователь Ильмаринен, Н е из очень он великих,
Никогда не падай духом! И не очень чтоб из малых:
И з огня ты птицу выкуй. Во сто сажен клюв длиною,
Гордого орла ты сделай! З е в отверстьем в шесть потоков,
Он тебе поймает щуку, А язык длиной в шесть копий,
Рыбу жирную изловит И в пять кос длиною когти.
В черных Туонелы потоках, Устремился к страшной щуке,
В Маналы глубоких водах». К той проворной жирной рыбе,
185 кузнец тот, Ильмаринен, И бросается на рыбу,
Вековечный тот кователь. Чтоб схватить ее когтями.
Птицу огненную сделал, Н о огромнейшая щука.
И з огня орла сковал он. Тот пловец проворный, жирный,
Сделал пальцы из железа, У орла зажала когти
И з каленой стали когти. В глубине воды прозрачной.
Крылья из огромной лодки. Поднялся орел высоко.
Сам взошел на эти крылья, Поднялся в свободный воздух;
Сел он на спину у птицы. Т а щ и т когти он из тины
Н а костях спины орлиной. По спине воды блестящей.
Так орла предупреждает, Полетел, остановился.
Так советует он птице: Попытаться снова хочет:
«О орел ты мой любезный! 255 и одним ударил когтем
Т ы лети, куда велю я: По плечу ужасной щуки,
К черным Туонелы потокам, Водяному псу по боку,
К водам Маналы глубоким! А другим ударил когтем
Т ы поймай большую щуку. По утесу из железа,
Рыбу жирную достань мне!» 2®о По скале из твердой стали.
115
Отскочил от стали коготь. А потом опять промолвил.
О т железного утеса: Говорит слова такие:
Уж уходит в глуби щука, «Я вспахал с змеями поле.
Уж на дно воды стремится Взбороздил страну гадючью,
И з когтей орла большого, В Манале связал я волка,
И з когтей огромной птицы; В Туонеле я взял медведя.
Н а боках у ней отверстья, Вот теперь пришел со щукой,
Н а плечах большие щели, С тем пловцом проворным, жирным,
Т у т железными когтями И з потоков черных Туони,
Снова бьет орел огромный. Речек Маналы глубоких.
Крылья пламени блистают, Что ж, отдашь ли дочку в жены,
А из глаз он мечет искры: Мне доверишь ли девицу?»
Захватил когтями щуку, Молвит Похъёлы хозяйка:
Водяного пса сжимает, «Все ж ты очень плохо сделал.
276 •jy чешуйчатую рыбу; Что ей голову отрезал.
Тащит чудище потоков Распорол у щуки брюхо.
И з ужасной водной глуби Разорвал всю грудь у рыбы.
По спине блестящей моря. Мяса щучьего отведал».
Т а к сумел орел могучий Т у т кователь Ильмаринен
^ Наконец, при третьей схватке, Говорит в ответ старухе:
Щуку страшную осилить — «Не бывает без ущерба
Жирного пловца доставить И из лучших мест добыча,
И з потоков черных Туони, Я ж из Туонелы доставил,
Речек Маналы глубоких. В Манале ее добыл я!
Стал поток неузнаваем — Ну, теперь готова ль дева,
Столько в нем чешуек щучьих, Долгожданная невеста ? »
Нелегко узнать и воздух — Молвит Похъёлы хозяйка.
Столько в них орлиных перьев. Говорит слова такие:
Потащил орел когтями «Да, теперь готова дева.
Рыбу с твердой чешуею Долгожданная невеста!
Н а большие ветви дуба. Эту уточку родную,
Н а сосну с густой верхушкой. ^^ Птичку нежную, вручаю
Начал пробовать он щуку: Ильмаринену: пусть будет
Клювом ей разрезал брюхо, Милой спутницею в жизни.
Разорвал ей грудь когтями. Будет дней его подругой.
Отделил главу от тела. Будет курочкой любимой».
И промолвил Ильмаринен: Н а полу сидел ребенок,
«Ох, орел, плохой помощник! И запел с земли мальчишка:
Что же это за пернатый «Показалась у жилища.
И какая ж это птица, Подлетела к дому птица.
Если щуки сам отведал, Т о летит орел с востока.
Клювом брюхо ей разрезал. Прилетает с неба ястреб;
Разорвал всю грудь у рыбы, Он крылом коснулся тучи,
Отделил главу от тела!» А другим — волны коснулся,
Н о орел с железным когтем Он хвостом потоки режет.
Улетает в гневе дальше. Головой достал до неба.
Поднялся повыше в воздух Он кругом прилежно смотрит
Н а края широкой тучи; Полетит — недвижно станет,
Стонет небо, гнутся тучи, И летит к мужам в палаты
Крыша воздуха погнулась, И стучит огромным клювом:
Сломан лук у бога неба. Н о железом крыта кровля.
Н а луне рога сломались. Он попасть в жилье не может.
Вот приносит Ильмаринен Он кругом прилежно смотрит.
Голову той страшной щуки Полетит — недвижно станет,
Теще будущей в подарок, И летит в палаты женщин
Говорит слова такие: И стучит огромным клювом;
«Голова пусть служит эта Н о из меди кровля женщин:
Стулом в Похъёлы жилище». Он попасть в жилье не может.
6
Он кругом прилежно смотрит, Подошел к овину близко.
Полетит — недвижно станет, Это было рано утром.
И летит в палаты к девам Только зорька занималась.
И стучит огромным клювом: Вся в клоках крутилась сажа.
Полотняная там кровля, Д ы м густой бежал клубами
К ним попасть в жилье он может. О т жилища той девицы.
К дымовой трубе летит он, Со двора той девы стройной;
Опускается на крышу; Т а м сама младая дева
У окошка рвет он доску. Терла брусьями о жернов:
Н а окне палат садится. Пели брусья, как кукушки,
Н а стене, зеленоперый; Д ы р ь я сбоку, словно утки.
Сел стоперый, на стропилах. Как сверчок, звучало сито.
О н кудрявую увидел Камни жемчугом звенели.
^^ Деву с длинною косою, О н отправился в другой раз
Что подруг своих прекрасней, И пошел по краю поля;
Краше всех девиц кудрявых. Н а лугу была девица.
Что милее всех нарядных. Н а цветочной той поляне.
Всех украшенных цветами. Красным красила котельчик,
Уж берет орел когтями, Краску желтую варила.
Уж хватает ястреб быстро В третий раз опять пошел он
Деву ту, что всех милее. Под окно прекрасной девы,—
Уточку, что всех прекрасней, Слышит, дева ткет прилежно,
Что всех легче и нежнее. Ровно двигается бердо:
Всех быстрее и белее. Челночек скользит веселый.
Деву взял орел воздушный, Словно горностай по камню;
И уже царапнул коготь Слышит стук зубцов у берда.
Ту, что держится так прямо, Словно дятлы на деревьях;
Ту, чье тело всех прекрасней; Взад-вперед навой там ходит,
Взял ее на хвост пернатый. Словно белочка на ветках».
Хвост, покрытый нежным пухом». Молвит Похъёлы хозяйка.
Молвит Похъёлы хозяйка. Говорит слова такие:
Говорит слова такие: «Видишь, милая девица!
«Ты узнал откуда, милый, Я ль тебе не говорила:
Где ты, яблочко, услышал. Н е ходи ты петь у елей.
Что здесь выросла девица. Т ы не пой на дне долины.
Чьи, как лен, прекрасны кудри? Н е сгибай так гордо шеи.
Серебро ль сверкнуло девы, Белых рук не открывай ты.
Или золото блеснуло, Белой груди не кажи ты.
^^^ Иль от нас сияло солнце. Стройным станом не хвалися!
Иль светил отсюда месяц?» Всю-то осень говорила.
С пола речь повел малютка. Лето целое твердила.
Отвечал отросток юный: Говорила и весною,
«Вот счастливец, как проведал, При втором посеве хлеба:
Как нашел себе дорогу М ы такой построим домик.
К дому славной той девицы. Чтоб не видно было в окна.
Ко двору прекрасной девы: Как работает девица,
Об отце ее узнал он, У станка сидит прилежно.
Что корабль большой он выслал; Чтоб о том не знали финны.
А об матери узнал он. Сваты с Суоми не узнали».
Что печет крутые хлебы. Н а полу сидел ребенок.
Хлеб пшеничный славно месит Т а к промолвил двухнедельный:
И гостей им угощает. «В доме можно спрятать лошадь,
Вот как выведал счастливец, Жеребца с хвостом хорошим,
Как он издали прослышал. Н о кудрявую девицу
Что уж выросла девица. Н и в каком не спрячешь доме.
Что девица стала выше: Хоть построй из камня замок
Он на двор однажды вышел, В середине самой моря

505 Что ведь сватать надо раньше,
И держи ты там девицу,
Эту курочку младую,— В молодых летах жениться.
Н е укроется девица, Только мрачный по природе
И не вырастет большая. Ропщет, в юности женившись,
375 Что он рано обзавелся
Чтоб жених не появился;
510
Сват придет, жених примчится И детьми и всем хозяйством».
Н а конях, в высоких шлемах. Н е позволил Вяйнямёйнен,
Сталью кованы копыта». Запретил Сувантолайнен
Тут-то старый Вяйнямёйнен Старцу свататься седому.
600 Головой поник, угрюмый, Женихом к девице юной,
515
Собрался домой в дорогу, К ней водою плыть упрямо,
Говорит слова такие: З а желанной — сушей ехать.
«Горе дряхлому мне мужу: Чтобы свататься к девице.
Я того и не заметил, Если есть соперник юный.
ттш

РуНА ДВАДЦАТАЯ
В Похъёле к свадьбе . убивают огромного^быка (1-^118).—Варят пиво и готовят
кушанья (119—516), — Рассылают посланцев за гостями. Один Лемминкяйнен
не приглашен (517—614).

20
Что б теперь начать такое, Был теленок как теленок:
И о чем бы спеть нам песни? Был у тавастов хвостом он.
Пропоем теперь мы вот что, Головой — у речки Кеми.
Вот начнем какие песни: Вышиной рога в сто сажен,
О пирушке в Сариоле, В полтораста сажен морда.
О попойке чародеев. 25 Ласка только лишь в неделю
Долго свадьбу обряжают, Обежать могла вкруг шеи;
Долго все заготовляют Только в целый день касатка
В Похъёле, в ее жилищах, С рога к рогу пролетает
10
В горницах той Сариолы. И при этом мчится быстро,
30
Что же там соорудили Н а пути не отдыхая;
И чего там натащили Целый месяц нужно белке.
К долгой северной пирушке, Чтоб с плеча к хвосту добраться:
Д л я питья толпе огромной. Д о конца не достигает,
15
Д л я еды прибывшим людям. Прежде чем пройдет весь месяц.
Д л я большого угощенья? 35
И теленок этот резвый.
Бык кормился у карелов, Этот бык из Суоми сильный,
В Суоми жирного взрастили. Шел из Карьялы с охраной.
Н е был малым иль великим, Шел он к Похъёлы полянам.
119
Сто мужей рога держали, Был о« стар, на вид железный,
Морду тысяча тянули, У него кулак тяжелый,
Как вели быка дорогой, И скала служила шлемом,
В Похъёлу его тащили. 100 д утесы сапогами.
Бык идет своей дорогой, Золотой в руке был ножик.
У пролива Сариолы, Н о ж был с медной рукояткой.
Ест траву у вод болотных, Т а к мясник быку был найден,
Туч касается спиною. Т а к нашелся умертвитель —
Н о мясник не находился. З в е р ю финскому убийца.
Чтоб быка того зарезать. Чудище земли сразивший.
И з сынов той Сариолы, Увидал мясник добычу,
И з большой толпы народа. Он быка ударил в шею
Н и в растущем поколенье. И поставил на колени.
Н и среди уже старевших. Бросил он быка на землю.
Прибыл старец из чужбины, Что ж, и много получили?
Вироканнас от карелов. Получили там немного:
Говорит слова такие: Только сто ушатов мяса,
«Подожди-ка, бык несчастный, Колбасы сто сажен вышло.
Как приду сюда с дубиной. Крови вышло на семь лодок.
Как колом тебя ударю Жиру вышло на шесть бочек —
В самый череп твой, несчастный. Все для свадьбы в Сариоле,
Так ты следующим летом Все на пир в стране тумана.
Головы не поворотишь. Средь покоев Сариолы
Напирать не будешь мордой Был один большой, широкий,
Н а края поляны этой В девять сажен он длиною,
При заливе Сариолы!» В семь он сажен шириною:
Вот уходит Вироканнас, Закричит петух на крыше,
Отправляется Палвойнен, А внизу его не слышно,
Чтоб того быка зарезать. В глубине щенок залает —
Повернул бык головою. Н е слыхать его у двери.
Глянул черными глазами — И хозяйка Сариолы
Старый прыгает на сосны. Все там по полу ходила.
Скоро в кустики Палвойнен, Средь покоев хлопотала.
Быстро в ивы Вироканнас. Поразмыслила, подумав:
Мясника прилежно ищут, «Где же я достану пива.
Что бы мог быка зарезать. Как питье я приготовлю
И в Карелии прекрасной При устройстве этой свадьбы.
В Суоми — на полях широких. При заботах о пирушке?
В ласковой земле у русских, Варки пива я не знаю.
И в земле отважных шведов, Н и его возникновенья».
И в Лапландии обширной, Н а печи сидел там старый,
®® И в земле могучей Турья, И промолвил старый с печи:
Ищут в Туонеле туманной, «Ведь ячмень для пива служит.
В низких местностях у Маны» Также хмель идет в напиток,
Ищут долго — не находят, И вода нужна для пива,
Спрашивают всех — напрасно. И огонь с ужасной силой.
85
Мясника прилежно ищут, Хмель от Ремунен родился.
Резника все не находят Малым он был брошен в землю.
Н а хребте прозрачном моря, Как змея, туда прополз он,
По волненью вод открытых. Муравьем пролез он малым
Черный муж поднялся в море» Близ ручья той Калевалы,
Богатырь в морских потоках. Около поляны Осмо.
Н а хребте прозрачном моря. Там подрос младой отросток,
Н а пространстве вод открытых. Поднялся зеленый прутик.
Н е из очень он великих, Потянулся по деревьям.
И не очень чтоб из малых. Поспешил к вершине прямо.
Смог бы спать под малой чашей, А ячмень посеял старец.
Поместиться б смог под ситом. Старец счастья в поле Осмо;
120
Хорошо ячмень родился, Двет холмов, земли веселье!
216
В вышину прекрасно вырос Чобеги, куда пошлю я.
Н а конце поляны Осмо, А пошлю тебя, отправлю
Н а полянах Калевалы. В Метсолу твою родную,
Мало времени проходит, В дорогую Тапиолу.
Хмель воскликнул на деревьях, Полезай там на деревья,
220 Влезь умно на ель густую.
Говорит ячмень на поле,
Калевы ручья водица: Чтоб орел тебя не тронул.
«Так когда же мы сойдемся Н е схватила б птица неба;
И пойдем один к другому? Принеси еловых шишек,
В одиночестве жить скучно, Нежных почечек сосновых,
Двум, троим жить вместе лучше». 225 И отдай их в руки Капо,
Осмотар, что пиво варит. Д а й на пиво дочке Осмо!»
Капо, что готовит брагу, Белка быстро побежала.
С ячменя срывает зерна, Машет хвостиком пушистым,
С ячменя берет шесть зерен. Пробегает по дороге
Семь концов берет у хмеля, 230 Чрез широкое пространство.
У водицы восемь кружек. Вдоль и вширь бежит лесами:
Н а огонь котел там ставит. Поперек их пробегает
Чтоб сильнее смесь кипела. В Метсолу свою родную,
Поместила это пиво В дорогую Тапиолу.
В жаркий день однажды летом 235 Видит, там стоят три ели,
Н а мысочке, скрытом мглою. Т а м сосны четыре славных;
Н а туманном островочке, И на ель в низине влезла,
Там, на дне сосудов новых. Н а ту сосну на равнине;
Там, в березовых ушатах. И орел ее не тронул.
240 Н е схватила птица неба.
Вот она сварила пиво.
Все же в пиве нет броженья. Набрала сосновых игол,
Пораздумала и молвит. Набрала еловых шишек.
Говорит слова такие: Прячет иглы меж когтями.
^^ «Что сюда еще подбавить, Их запрятывает в лапки.
Что прибавить к этой смеси, 245 Принесла их в руки Капо
Чтобы пиво забродило, И кладет у ней меж пальцев.
Чтоб поспело молодое?» Капо их бросает в пиво,
Вот дочь Калевы, девица, Осмотар кладет их в брагу;
Дева с ручкою прекрасной. Все же пиво не бродило.
250 Н е хотело подниматься.
Та, что всюду быстро ходит.
Что всегда легко обута. Осмотар, что варит пиво,
Т о идет по краю пола. Капо, что готовит брагу,
Т о пойдет по середине. Пообдумала и мыслит:
Т о одно в котел положит. «Что сюда еще добавить.
Т о кладет в котел другое,— 255 Чтобы пиво забродило,
Вдруг увидела там щепку. Чтоб поспело молодое?»
Поднимает щепку с пола. Калеватар, та девица,
Повернула эту щепку: Дева с нежными руками.
«Что из щепки может выйти Что повсюду быстро ходит,
Н а руках прекрасных девы, 2в0 Что всегда легко обута.
Между пальцами девицы. Т о пойдет по краю пола.
Если щепку в руки Капо Т о пойдет по середине.
Положу меж пальцев девы?» Т о одно в котел положит.
Отдает ту щепку Капо Т о кладет в котел другое,—
265 Вдруг увидела лучинку.
И кладет меж пальцев девы.
Вот потерла Капо руки. Подняла лучинку с пола.
Обе руки потирает Повернула ту лучинку:
По своим обоим бедрам: «Что-то выйдет из лучинки
Белка белая явилась. Н а руках прекрасных Капо,
270 Между пальцами девицы,
Так она сказала белке.
Так советовала дочке: Коль лучинку в руки Капо
«Белка, золото в высотах, Положу меж пальцев девы?»
12J
Отдает лучинку Капо Повернула тот стручочек:
И кладет меж пальцев девы. «Что отсюда может выйти
Вот потерла Капо руки, Н а руках прекрасных Капо,
Обе руки потирает Между пальцами девицы,
По своим обоим бедрам: Коль стручок я в руки Капо
Вышла желтая куница. Положу меж пальцев девы?»
Так она кунице молвит, Отдает стручочек Капо
Так советовала дочке: И кладет меж пальцев девы.
«Птичка ты, моя куница, Вот потерла руки Капо,
Ты, красотка с ценным мехом! З*' ® Обе руки потирает
Побеги, куда пошлю я; По своим обоим бедрам:
Я пошлю тебя, отправлю И оттуда вышла пчелка.
Н а скалу, в медвежьи норы, Так она сказала пчелке,
К ворчунам, в берлоги леса. Так советовала птичке:
Где спасаются медведи, 3^® «Пчелка, быстренькая птичка.
Где их жизнь идет сурово. Луговых цветов царица!
Собери дрожжей там лапкой. Полети, куда пошлю я;
Почерпни ты ножкой пену. Я пошлю тебя, отправлю
Положи на руки Капо, К островам на море синем,
Н а ладони дочке Осмо!» 35° Н а утесы средь потоков.
Побежала тут куница, Т а м девица почивает,
Златогрудая ломчалась. У нее свалился пояс.
Пробегает по дороге, Сбоку много трав медовых.
Чрез широкое пространство, З л а к и сладкие в подоле.
Через реки мчится быстро. 355 Принеси на крыльях сотов.
Через них нашла дорогу Н а свою возьми покрышку
На утес, в медвежьи норы, И з верхов прекрасных злаков,
К ворчунам, в берлоги леса, И з златых цветочных чашек.
Где медведи лишь дерутся. Положи на руки Капо,
Где их жизнь идет сурово. 3®® Н а ладони дочке Осмо!»
Н а скалах, железом полных, Пчелка, быстренькая птичка.
Н а горах, обильных сталью. Уж летит и поспешает.
Каплет пена с губ медведя, Пролетает всю дорогу.
Дрожжи — из свирепой пасти. Сокращает путь далекий,
Пену лапками схватила. 365 Мчится морем, вдоль второго,
Собрала когтями дрожжи. Пролетает третье море,
Принесла их в руки Капо К островам на море синем.
И кладет яа пальцы девы. Н а утесы средь потоков.
Капо их бросает в брагу, Видит: дева тихо дремлет
Осмотар кладет их в пиво. 3^® В оловянных украшеньях.
Все же пиво не бродило, Н а лужайке безыменной.
Не шипит мужей напиток. Н а краю полей медовых;
Осмотар, что варит пиво. Н а бедре трава златая.
Капо, что готовит брагу, И з сребра трава на чреслах.
Пообдумала и мыслит: 375 Пчелка медом мажет крылья,
«Что ж сюда еще подбавить, Погружает перья в сладость
Чтобы пиво забродило. Н а верху прекрасных злаков,
Чтоб поспело молодое?» В золотых цветочных чашках
Вот дочь Калевы, девица. И приносит в руки Капо
Дева с нежными руками. з®о И кладет меж пальцев девы.
Что повсюду быстро ходит. Капо мед бросает в брагу,
Что всегда легко обута. Осмотар кидает в пиво:
Т о идет по краю пола. Наконец-то пиво бродит.
Т о пойдет по середине. Молодой напиток всходит
Т о одно в котел положит. 385 Там, на новом дне сосуда.
Т о кладет в котел другое,— Там, в березовом ушате.
Н а полу стручочек видит. Пиво пенится до ручек.
Подняла стручочек с полу. Через край оно стекает.

122
Убежать на землю хочет О н густой поднялся тучей.
390 j/j у т е ч ь стремится на пол. Там, где был огонь ужасный.
Мало времени проходит, Там, где пламя распростерлось.
Протекло едва мгновенье. Д ы м пол-Похъёлы наполнил.
Вот бегут к питью герои, Всю Карелию окутал.
Раньше прочих Лемминкяйнен. Весь народ на небо смотрит,
Опьянел Каукомъели, Боязливо смотрит в выси:
Весельчак напился пьяным «Дым откуда мог подняться,
Этим пивом дочки Осмо, Протянуться мог до неба?
Брагой девы Калевалы. Н а войне бывает больше.
Осмотар, что варит пиво, Пастухи сжигают меньше».
Капо, что готовит брагу. Лемминкяйнена старушка
Говорит слова такие: К роднику выходит утром
«Горе мне с моею жизнью! Зачерпнуть себе водицы.
Ведь я дурно поместила, Увидала тучу дыма
Не как надо, это пиво, Там, над Похъёлой туманной.
И течет оно из кадки Говорит слова такие:
И на землю вытекает». «Это — дым войны, конечно,
Д р о з д на дереве высоком О т огня вражды ужасной».
Распевает краснохвостый: Ахти, тот Островитянин,
«Не дурной напиток пиво, Молодец тот, Лемминкяйнен,
А напиток превосходный: Посмотрел кругом по небу.
Надо бочки им наполнить. Поразмысливши, подумал:
Отнести его на погреб, «Я хотел бы видеть ясно,
Поместить в дубовых бочках. Т а м поблизости разведать.
Что кругом обиты медью». Где берет тот дым начало.
Вот как пиво появилось. Где на воздух дым выходит?
Пиво Калевы хмельное. Это — дым войны, быть может.
Оттого и имя славно. О т огня вражды ужасной».
Хорошо прозванье пива. Кауко в даль глядит прилежно
Что оно возникло дивно. Н а места густого дыма;
Что мужам оно приятно. Это не был дым сраженья,
Что на смех наводит женщин, ^^ О т огня вражды ужасной.
А мужам дает веселье. Это был огонь от пива.
Храбрым радость доставляет, Пламя было там от браги
А глупцов на драку гонит». У пролива Сариолы,
425 Yyr хозяйка Сариолы, Близ утеса при заливе.
Услыхав начало пива. Кауко смотрит в даль прилежно...
Собрала воды в кадушку, Покосился молча глазом,
Налила до половины. А потом другим косится.
Ячменя туда наклала, Искривил немного рот он.
Хмелевых головок много. Наконец сказал он слово.
Начала готовить пиво Т а к через пролив промолвил:
И кругом мешает воду. «Теща Похъёлы родная.
Там, на новом дне сосуда. Т ы , разумная хозяйка!
Средь березовой кадушки. Т ы вари получше пиво.
^^^ Целый месяц греют камни, Чтобы брага пригодилась.
Кипятят все лето воду. Как питье толпе великой,
Н а дрова деревья рубят. Лемминкяйнену всех больше.
И з колодцев воду носят; Н а моей на свадьбе пышной
И леса все поредели, С милой дочерью твоею».
В родниках вода иссякла: Уж готово было пиво,
В пиво все употребили, Уж поспел мужей напиток.
Положили все для браги Пиво красное убрали.
Н а богатую пирушку. Отнесли младую брагу.
Н а веселье в Сариоле. Чтоб в земле започивало,
Дым на острове поднялся. В крепком погребе из камня
Запылал огонь на мысе; В бочках, сделанных из дуба,
Дым густым выходит клубом, Там, за втулками из меди.
123
И хозяйка Сариолы «О ТЫ, милая малютка.
Стала кушанье готовить; Ты, раба моя, служанка!
Все котлы заклокотали. Созови людей к пирушке.
510
Сковородки зашипели. Созови мужей толпами.
565
Испекла большие хлебы, Всяких бедных, всяких нищих.
Много толокна сварила, Всех слепых и всех несчастных.
Чтоб кормить народ хороший. Всех хромых и всех калечных.
Напитать толпу большую Т ы рлепых доставь на лодках.
515 В Похъёле на пышной свадьбе, Н а конях — всех хромоногих,
570 А калек вези на санках.
Н а попойке в Сариоле.
Испекла большие хлебы, Похъёлы народ зови ты,
Много толокна сварила. Калевы сынов на свадьбу,
Мало времени проходит. Вяйнямёйнена седого, —
520 Протекло едва мгновенье — Пусть поет он здесь искусно.
575 Не зови лишь Каукомъели,
Зашумело пиво в бочке.
Молвит в погребе младое: Не ходи на остров к Ахти!»
«Ведь могли б меня уж выпить, Т а к ей девочка сказала.
Брагу выхлебать могли бы, Говорит слова такие
525 Чтоб меня прославить с честью «Отчего ж не Каукомъели,
580 Отчего не звать мне Ахти?»
И воспеть бы по заслугам!»
Вот певца повсюду ищут. Н о хозяйка Сариолы
Чтоб он был певец искусный. Говорит в ответ ей слово:
Восхвалять бы мог прилично. «Оттого не Каукомъели,
530 Мог бы спеть прекрасно песни. Не зови сюда ты Ахти,
585 Что всегда он склонен к спору.
Принесли для пенья семгу.
Щуку, чтоб прекрасно пела. Он горячий забияка.
Н о не дело семги — пенье, Он возбудит злость на свадьбе,
Щука тоже петь не может: Бед наделает на пире.
535 Семга — с жабрами косыми. Осмеет девиц невинных
590 В славных праздничных одеждах».
Щука — с редкими зубами.
Вот певца повсюду ищут. Отвечает ей девчонка.
Чтоб он был певец искусный, Говорит слова такие:
Чтобы петь он мог прилично, «Как узнать мне Каукомъели,
540 Пел бы звучные он®песни. Чтоб не звать его на свадьбу?
595 Я не знаю дома Ахти,
Приведен для пенья мальчик.
Как певец он был отыскан. Где жилище Каукомъели».
Н е мальчишки дело — пенье. Т у т хозяйка Сариолы
Н е слюнявого ребенка: Говорит слова такие:
545 Языки ребят — кривые. «Ты легко узнаешь Ахти
600
Языки с согнутым корнем. И жилье его узнаешь:
И вспылило пиво в бочке, Т а м на острове живет он,
Сыплет страшные проклятья У воды живет веселой,
В бочках, сделанных из дуба, У широкого залива.
550 Там, за втулками из меди: Н а изгибе мыса Кауко».
605 З в а т ь гостей пошла девчонка,
«Коль певец не будет найден.
Чтоб он был певец искусный. Т а с поденною оплатой.
Чтобы петь он мог прилично, По шести она дорогам.
Пел бы звучные он песни, — По восьми путям проходит,
555 Т о все обручи побью я. Похъёлы народ сзывает.
610
Проломлю я дно у бочки!» Всех людей из Калевалы,
и хозяйка приказала Всех крестьян наибеднейших,
Приглашать на свадьбу всюду. Казаков в кафтанах узких.
Шлет послов, чтоб всех просили. Только Ахти молодого
560 Обошла без приглашенья.
Говорит слова такие:
РуНА
ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
Прием жениха и его спутников в Похъеле (1—226). — Гостей вдоволь угощают
кушаньями и напитками (227—252). — Вяйнямёйнен поет и благодарит хозяев
(253^438),

Лоухи, Похъёлы хозяйка. Лоухи, Похъёлы хозяйка,


20
Старая из Сариолы, Старая из Сариолы,
Не сидит под кровлей дома. Только зятя увидала.
Спешной занята работой. Говорит слова такие:
Слышит хлопанье с болота, «А я думала, что буря
Шум по берегу от санок. Валит множество деревьев.
25
Взор направила на запад. Что бушует берег моря,
Повернула взор на солнце. Что шумит песок прибрежный.
Поглядевши, размышляет: Подошла я к месту ближе.
10
«Что за люди мчатся в санках Рассмотреть, что там, хотела;
Там по берегу? О горе! То не буря там шумела.
30
Неужели это—войско?» Не деревья вниз валились.
Вот подходит к месту ближе, Т о не море билось в берег.
Рассмотреть поближе хочет. Не шумел песок прибрежный, —
15
То совсем не войско было — Это зять с людьми на санках.
Юношей толпа большая. Сотни две мужей хороших.
35
Зять меж ними находился, .Как я зятя угадаю,
Посреди людей хороших. Как в толпе мужей узнаю!
125
Он в толпе всегда заметен, Отведи ты лошадь зятя,
Как чергемуха в лесочке, Отведи ты к яслям лучшим,
Словно дуб в зеленой роще. На возвышенное место,
Словно месяц в звездном небе. К загородке самой задней!
Конь у зятя черной масти. Привяжи ты лошадь зятя
Словно жадный волк, горяч он, К золотым и крепким кольцам
Словно ворон на добыче, И к крюкам, что из железа,
Словно жаворонок реет; И к столбу, что из березы!
^^ Шесть златых щебечут птичек Пододвинь к коню ты зятя
На дуге его согнутой, Первое — с овсом корыто,
Голубых семь птичек вместе А второе — с свежим сеном,
Верещат в ремнях запряжки». Третье дай ему с мякиной!
Шум на улице поднялся, И почисть ты лошадь зятя
Треск оглобель по дороге: Щеткой из моржовой кости.
Зять на двор въезжает быстро, Чтобы волосы не лезли,
И толпа стремится к дому. Чтобы хвост испорчен не был!
Зять стоит средь провожатых. И покрой ты лошадь зятя
Посреди людей хороших. Серебристым покрывалом.
Стал, вперед не выдвигаясь Златотканною попоной.
И назад не подаваясь. Сукнами с отделкой медной!
«Эй вы, дети и герои. Вы же, мальчики-цыплята,
Эй, высокие, спешите. З я т я в горницу ведите
Вы супонь скорей берите С непокрытой головою
И ремни освободите. И с руками без перчаток!
Опустите вы оглобли Посмотреть бы я хотела.
И скорей встречайте зятя!» Не пройдет ли зять в покои,
Быстро конь бежит у зятя, Там дверей не поснимавши.
Сани пестрые промчал он Косяков не отодвинув,
По двору большому тестя. Притолоки не поднявши.
Молвит Похъёлы хозяйка: Не понизивши порога,
«О ты, раб, поденно взятый, ^^ Не сломав углов меж стенок
Лучший молодец в деревне! И не сдвинув с места балок!
Ты прими коня у зятя, Не пройдет мой зять в покои,
Белолобого избавь ты Золотой в жилье не вступит,
От шлеи, богатой медью. Там дверей не поснимавши,
Светлым оловом покрытой, Косяков не отодвинув,
От ремней цены высокой. Притолоки не поднявши.
От дуги его из ветел! Не понизивши порога.
^^ Отведи ты лошадь зятя. Не сломав углов меж стенок
Отведи ты осторожно И не сдвинув с места балок:
На ремнях, сребром богатых, Всех на голову длиннее.
И на поводе из шелку. На длину ушей он выше.
Отведи на мягкий выгон, Перекладины подняли,
На равнины, на поляны. Чтоб он шапкой не цеплялся;
На поля снегов бесшумных, Опустили вниз порожек,
В ту страну с молочным цветом! 140 Чтоб каблук не надломил он.
Напои ты лошадь зятя. Косяки раздали шире.
Где в источнике ближайшем Сняли вовсе дверь входную.
Влага весело струится Только стал он приближаться,
И бежит, как простокваша, Подошел поближе, храбрый!
У златых корней сосновых, 145 Слава богу, наконец-то
У корней тенистой ели! З я т ь вошел уже в покои!
Накорми там лошадь зятя Я бы в горницу взглянула.
Из станка златого резкой Осмотрела б быстрым взором,
И из медного корыта Может, там столы не мыты.
Ячменя зерном отборным. Может, лавки не протерты;
Яровой свари пшеницы, Не отмыты половицы.
Яровой корми ты рожью! Доски вытерты не чисто!
126
Я взглянула прямо в избу: Осветил он очи зятя.
Не могу совсем узнать я. Заблестели зятя щеки.
155
И з каких она деревьев. «Я узнала очи зятя:
И з каких деревьев крыша И не кари, и не сини,
И откуда взяты стены, И не белы, как льняные;
Как собрали половицы. Белы, как морская пена.
Все края ежовой кости, Кари, как трава морская.
160 Все низы оленьей кости. Милы, как цветок прекрасный!
Двери — кости росомахи. Ну вы, мальчики-цыплята!
Косячки — ягнячьей кости. Моего ведите зятя
Все из яблони стропила Н а высокое сиденье.
С свилеватыми столбами, Н а возвышенное место,
165 Вижу лилии у печки. К голубой стене спиною.
Папоротник там у крыши. Головой же поверните
Все скамейки из железа. Н а гостей, на красный столик.
Пол из планочек немецких, Грудью к шуму всех сидящих!»
Все столы блестят от злата. И хозяйка угощает,
170 Пол покрыт ковром из шелку. И поит гостей, и кормит;
Печка сделана из меди, Кормит их прекрасным маслом,
Весь очаг — из твердых камней. Кормит мягкими комками;
Печка — из камней подводных, Всех гостей кормила званых.
Стены — Калевы деревьев». Больше ж всех кормила зятя.
175 Вот жених в покои входит, Уж и семгу разложили
Поспешает он в жилище. Возле жареной свинины;
Говорит слова такие: ^^^ Так полна была посуда.
«Укко! ты пошли здоровья Что края едва держали.
Под прославленную кровлю, Всем гостям на угощенье,
180
В это славное жилище!» А для зятя — прежде прочих.
Молвит Похъёлы хозяйка: Молвит Похъёлы хозяйка:
«Будь и ты здоров, явившись ^^^ «Ой ты, девочка-малютка!
В эту малую избушку, Принеси-ка пива в кружках,
В эту низкую постройку, В кружках, что с двумя ушками,
185 к нам в еловое жилище, Всем гостям на угощенье,
В наше гнездышко из сосен! А для зятя — прежде прочих!»
Эй ты, девочка служанка. ^^^ Принесла девчонка кружку,
Ты, наймычка из деревни! Та служанка нанятая,
Принеси огня в бересте, Чтоб кругом ходила кружка,
190 На конце сосновой щепки, С пивом спелым чтоб гуляла,
Чтоб я зятя посмотрела, Чтобы хмель с бород струился.
Жениху в глаза взглянула: Пена белая стекала
Сини те глаза иль кари. У гостей, на свадьбу званных,
Или белы, как льняные!» А у зятя — прежде прочих.
195 Принесла огня девчонка. Что ж тогда случилось с пивом.
Т а наймычка из деревни, Что вспененное сказало.
Н а бересте принесла ей. Как к певцу оно попало,
На конце сосновой щепки. Знаменитому досталось?
«Нет! шумит, трещит береста. Старый верный Вяйнямёйнен,
200 Дым пошел смолистый, черный. Охранитель всех напевов, —
Задымил глаза он зятю, Знаменит искусством пенья,
Двет лица он сделал черным. Всех сильнее в заклинаньях.
Тринеси огня на свечке, Взял он пиво прежде прочих.
-1а свече из воску, белой!» Говорит слова такие:
205 Принесла огня девчонка. «Пиво, доблестный напиток!
Та наймычка из деревни. Д а не пьют тебя в молчанье!
Принесла на длинной свечке. Дай мужам охоту к песне,
Н а свече из воску, белой. Золотым устам — к напеву!»
Заблестел дымок от воску. Удивляется хозяин,
210
Засиял огонь от свечки. А хозяйка слово молвит:
127
«Что-то песни поувяли, Никогда, ни разу прежде
Языки перетупились. Певуна меня сильнее,
Дурно ль пизо я сварила, Заклинателя мудрее
Налила ль питья плохого, С детства, как познал я лепет,
Что певцы не запевают, Как ребенком пел я часто
Не похвалятся напевом, У широкого залива,
^^^ Не зальются, золотые, На полях шумел, бывало.
И кукушка не ликует? Как взывал в лесу сосновом.
Кто ж начать здесь должен песни, Распевал я в рощах темных, —
Голос чей раздаться должен, Силен, славен был мой голос
В Похъёле на славном пире, И напевы превосходны;
В Сариоле на пирушке? И текли они, как реки.
Не поет ведь здесь скамейка Как поток воды, шумели,
Без людей, на ней сидящих. И скользили, словно лыжи.
Не звучит здесь пол в покоях Словно парусный кораблик;
Без людей, по нем ходящих; Тяжело теперь промолвить,
Здесь окно не веселится Тяжелей еще услышать,
Без хозяев у окошка, ^^^ Что надорван сильный голос.
Не шумит здесь стол краями Что поник мой голос милый:
Без людей, за ним сидящих. На реку уж не похож он.
Не гудит окно для дыма На поток он не походит.
Без людей, внутри живущих». Он, как грабля между пнями,
На полу сидел ребенок. Как сосна на снежном поле.
На печной скамье малютка. На земле песчаной сани.
И сказал тот мальчик с полу, На сухих каменьях лодка».
С той печной скамьи ребенок: Молвил старый Вяйнямёйнен,
«Я вот мал и юн годами, Говорит слова такие:
Я и слаб, и тонок телом. ^^^ «Коль не явится другой кто,
Но пусть будет по желанью. Чтобы петь со мною вместе,
Не поют ведь те, кто толще. В одиночку петь я стану,
Мужи сильные примолкли. И один спою я песни;
^^ Не хотят здесь веселиться, Был певцом уж так и создан —
Я спою, худой мальчишка, Песнопевцем от рожденья.
Я спою, ребенок тощий; Не спрошу я у другого
Хоть мое и худо тело Ни пути, ни цели песен».
И совсем без жира бедра. Старый, верный Вяйнямёйнен,
Чтобы вечер был веселым, Пенья вечная опора,
Был прославлен день прекрасный». Начал радостное дело,
На печи старик лежал там. Исполненье песнопенья,
Говорит слова такие: Зазвучала песнь веселья.
«Не должны петь песен дети. Слово мощно загремело.
Лопотать пустые вещи: Начал старый Вяйнямёйнен,
Много лжи в ребячьих песнях. Людям дал услышать мудрость:
В песнях девушек нет смысла! Знал он много слов хороших.
Пусть споет премудрый песню. Ведал много дивных песен,
Тот, чье место на скамейке!» Больше, чем у скал каменьев.
^^^ Старый, верный Вяйнямёйнен Чем цветов в воде цветущей.
Тут такое молвил слово: ^^^ И запел тут Вяйнямёйнен,
«Есть ли кто из молодежи. Пел он вечеру на радость.
Есть ли кто в честном народе, Чтобы женщины смеялись.
Кто б сложил с рукою руку. Чтоб мужчины веселились.
Положил бы их друг к дружке Чтобы слушали, дивились
И потом бы начал пенье. Вяйнямёйнена напевам,
Пенье радостное поднял. И дивились те, кто слушал.
Чтобы день наш был веселым. Слух ничем не отвлекая.
Чтобы вечер был прославлен?» Молвил старый Вяйнямёйнен,
Говорит старик на печ р Он сказал, окончив пенье:
«С давних лет здесь не слыхали. «Я совсем не знаменитый,
Не слыхали, не видали Ни певец, ни заклинатель,
128
Н е могу пропеть я много, Башмачки на ноги дочке.
И мое уменье слабо. Сыну — красную рубашку.
415 О ты, Укко, бог верховный^
О, когда 6 запел создатель,
390 Сделай, праведный создатель.
Слово с уст своих сказал нам!
Мощно песни он пропел бы. Чтоб всегда тут сладко жили.
Произнес бы заклинанья. Чтобы так довольны были,
Море в мед он обратил бы, Как теперь на угощенье.
420 Н а пирушке Сариолы.
А песок — в горох красивый.
395 Пусть течет рекою пиво,
Х р я щ морской — в хороший солод,
Солью стали б камни моря, Пусть медовое польется
Хлебородной почвой — рощи. В этом Похъёлы жилище,
Темный лес — пшеничным полем, По строеньям Сариолы.
425 Чтобы днем здесь распевали.
Горы стали б пирогами,
400 Вечерами мирно пели,
Стали б яйцами каменья.
Он и пел и заклинал бы. Жив пока в дому хозяин
Говорил слова заклятья. И пока жива хозяйка.
Он на двор напел бы стадо. Укко, дай им воздаянье.
430 Пусть найдут они награду —
Мог бы в хлев коров наделать,
405
В стойла много пестролобых, У стола найдет хозяин,
В поле множество молочных. А хозяюшка в амбаре.
Сотни с выменем обильным, Сыновья найдут в тенетах.
Целых тысячи рогатых. З а станками сидя, дочки;
435
Он был пел и заклинал бы, И на будущее лето
410 Пусть никто не пожалеет.
Он бы пел и рысий мех бы
Д л я хозяина он создал. Что он был на этом пире,
Н а кафтан сукно хозяйке. Что сидел здесь на пирушке!»

9 Калевала
РуНА
ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ
Невесту собирают к отъезду и поют ей о прошлом и о том, что ее ждет в будущем
(/—124), — Невеста озабочена (125—184). — Невесту доводят до слез (185—382).—
Невеста плачет (383—448), — Невесту утешают (449—522).

Как отпраздновали свадьбу. Ради девушки любимой.


20
Вдоволь как попировали Ради той прекраснокудрой!
На пирушке Сариолы, Женишок, мой милый братец.
На пиру в земле суровой. Ждал неделю — жди еще ты, —
Зятю молвила хозяйка, Не готова дорогая.
Ильмаринену сказала: Не снаряжена подруга:
«Что сидишь, высокородный. 26 Половина кос плетеных.
Что не спишь, краса отчизны? Половина неплетеных.
Иль сидишь отцу утехой. й^енишок, мой милый братец,
10 Иль для матери отрадой. Ждал неделю — жди еще ты, —
Иль для блеска здесь в покоях. Не готова дорогая.
30
Для красы гостей на свадьбе? Не снаряжена подруга:
Не сидишь отцу утехой. Лишь один рукав надетый,
Ни для матери отрадой. А другой пока пустует.
15 Ни для блеска здесь в покоях, Женишок, мой милый братец.
Для красы гостей на свадьбе. Ждал неделю — жди еще ты, —
А сидишь утехой девы 35 Не готова дорогая
И отрадой для девицы. Не снаряжена подруга:
130
Лишь одна нога обута, ^^ Вот ты из дому уходишь,^
А другая не обута. В дом другой идешь отсюда,.
Женишок, мой милый братец. К матери другой уходишь.
Ждал неделю — жди еще ты, — И з родной семьи — в чужую..
Не готова дорогая. Там совсем иначе будет.
Не снаряжена подруга: Все в другом иначе доме:
Лишь одна рука в перчатке, Там рожки звучат иначе.
А другая не покрыта. Там скрипят иначе двери.
^^ Женишок, мой милый братец, Там не так калитки ходят.
Ждал неделю — не устал ты: Петли там визжат иначе.
Уж готова дорогая, Там дверей найти не сможешь.
Наша уточка одета. Не отворишь там калитку.
Выйди, проданная дева. Как их дочери уме-ют;
Следуй, купленная птичка! Развести огонь не сможешь.
То, что тут тебя связало. Не истопишь там ты печки.
То тебя и разлучает. Как хотят там их мужчины.
Вот он, кто тебя увозит, Знала ль это ты, девица?
З а тобою выйдет в двери; А ты думала, младая,
Уж кусает конь поводья. Провести там только ночку
Ожидают сани деву. Да домой назад вернуться?
Т ы была на деньги падка. Не на ночку ты уходишь,
Отдала ты скоро руку. Не на ночку и не на две —
Приняла подарок быстро. Т ы надолго ведь уходишь.
Ты кольцо надела скоро. Да, на месяцы, на годы.
Полюби же эти сани На всю жизнь отца оставишь^
И войди туда скорее. Мать, пока она на свете.
Проезжай деревней быстро. Значит, двор наш станет больше,,
Уезжать спеши скорее! И порог повыше станет.
Мало, юная девица. Если ты когда вернешься.
Мало в сторону смотрела. Вновь придешь в места родные».
Мало кверху ты глядела; Дева бедная вздохнула,
Ты о сделке пожалеешь, Тяжело она дышала;
Много слез прольешь ты в жизни, У нее печаль на сердце,
Много лет рыдать ты будешь. На глазах стоит водица.
Что отцовский дом бросаешь, И сказала дева слово:
Что от матери любимой «Так я думала, гадала.
И от родины уходишь. Так я знала, говорила
Из жилища дорогого. В годы юности цветущей:
^^ Жить тебе прекрасно было. Много ль значишь ты, девица,.
Жить в родном отцовском доме! Под родительской охраной,
Ты росла, как цветик нежный, Посреди полей отцовских,
Точно ягодка на поле; В доме матери старушки!
К маслу шла ты из постели, Т ы тогда важнее станешь,.
К молоку ты шла проснувшись, Как пойдешь, девица, к мужу.
С ложа шла ты на пшеницу, На порог ногой ты ступишь,
К маслу свежему — с простынки; ^^^ А другой ногою в сани;
Если ты не ела масла. Будешь на голову выше.
Ты брала тогда свинину. Будешь на ухо длиннее!
Никогда забот не знала. Вот чего ждала я в жизни
Дум больших ты не имела, И желала, подрастая.
Отдала заботу соснам. Точно славного годочка.
Отдала растеньям думы. Точно лета приближенья.
Всю печаль болотным соснам И исполнились надежды.
^ Да березе на песочке. Уж приблизился мой выезд.
Как листочек, ты порхала. На порог нога ступила,
Мчалась бабочкой веселой. А другая — уж на сани.
Точно ягодка родная, Все ж не в силах я постигнуть.
Земляничка на поляне. Что мой ум так изменило;
J3J
я не с радостью на сердце Девушка, как я, не будет.
Ухожу, не с ликованьем Жить рабыней не захочет.
И з жилища дорогого, Никогда не согласится
Где девицей проживала. Жить все время в подчиненье:
Со двора, где подрастала. Если кто мне слово скажет,
И з отеческого дома; Я тому и два отвечу;
Ухожу я с горькой думой. Кто мне волосы лишь тронет.
Ухожу полна заботой, Лишь кудрей моих коснется,
Точно к осени в объятья, В волоса тому вцеплюсь я.
Как на тонкий лед весенний: Растреплю я их с позором».
Нет следов на льду весеннем. Т ы на это не смотрела.
Ни следочка нет на скользком. Слов моих ты не слыхала.
Как легки у прочих думы, Т ы сама в огонь уходишь,
У других невест их мысли! В жидкую смолу с охотой,
Нет такой у них заботы. Ущ спешишь к лисице в сани,
Нет такой тоски на сердце. Чтоб попасть к медведю в лапы.
Как, бедняжка, я имею. Увезут тебя те сани.
Как в заботах я страдаю! Унесет медведь далеко.
А на сердце точно камень, Вечною рабою свекра,
Сердце — точно уголь черный. В рабство вечное свекрови.
Ведь не то ль у лучших думы. Т ы идешь из дома в школу.
Ведь не то ль блаженных мысли. От отца идешь на муку;
Что денной рассвет весенний. Тяжело идти в ту школу.
Что весенним утром солнце? Там мучительно бедняжке:
У меня, у бедной, думы, ^ Там уж куплены поводья.
У меня, печальной, мысли. Кандалы уже готовы.
Точно ровный берег моря. Не кому-либо другому,
Точно край у темной ночи; А тебе одной, несчастной.
Точно тьма осенней ночи; Скоро ты узнаешь грубость.
Очень мрачен день зимою, ^^ Плохо проданной придется:
А мои мрачнее думы И з костей уста у свекра.
И темней осенней ночи». Каменный язык свекрови.
^^ Работящая старушка. Речи деверя морозны.
Что всегда жила при доме, Горд затылок у золовки.
Говорит слова такие: Слушай речь мою, девица.
«Ну, вот видишь ты, девица, Слушай речь мою и слово.
Помнишь, что я говорила. Т ы была в дому цветочек.
Сотни раз тебе твердила: Н а дворе отцовском радость,
Женихом ты не любуйся. Мать звала тебя ведь солнцем,
Не гляди в уста мужчине ^^ Ясным месяцем отец звал.
И глазам его не верь ты. Блеском вод тебя звал братец.
Н е смотри ты, крепки ль ноги! Голубым платком — сестрица.
W5 Пусть уста его приятны. Вот в чужой ты дом уходишь.
Пусть глаза его красивы — Там и мать тебе чужая.
Да в устах уселся Лемпо, Не такая, как родная:
Смерть сидит на подбородке». Эта мать ведь иноземка.
Я советовала деве, Редко даст наказ хороший.
Я племяннице сказала: Редко даст наказ получше.
«Женихи придут к девице, Будешь дрянью слыть у свекра.
Женихи придут и сваты; Рванью будешь у свекрови.
Женихам ответь, невеста, Назовет порогом деверь
От себя ты им промолви, И страшилищем золовка.
Им скажи слова такие, Т ы тогда была б хорошей
И такие молви речи: И тебя бы оценили,
«Никогда мне не придется, Если б ты как пар всходила.
Не придется мне, как видно, Точно дым бы поднималась,
Уходить отсель невесткой; Точно листик запорхала,
Взять меня в рабы не могут, Точно искорка спешила.

132
Не летаешь ты как птичка. В пламя страшное отправят.
Не порхаешь точно листик, Прямо в пекло посылают.
Не спешишь ты точно искра, Взять тогда должна бедняжка.
Точно дым ты не восходишь. Взять ума у быстрой семги,
Дева милая, сестрица! А язык искать ершиный
Вот теперь ты променяла И у окуня взять мысли,
Своего отца родного Рот и брюхо у плотицы,
На чужого свекра злого, Мудрость взять у черной утки.
Променяла мать родную Не могла сама понять я.
На свекровь свою, злодейку. Мать мне тоже не сказала.
Милых братьев вдруг сменила Ни ее все девять дочек,
Т ы на деверьев жестоких. У родителей хранимых.
Ты сестер сменила кротких Где родился тот обжора.
На насмешливых золовок. Где грызун тот проживает:
Полотняные постели Жрет он мясо, кости гложет.
На очаг, покрытый сажей, Волосы по ветру сыплет.
Эту чистую водицу Их по ветру распускает,
На густую грязь и плесень, Их дарит ветрам весенним.
Берега с песочком чистым ^^^ Плачь, девица молодая,
На болота с черной грязью. Плачешь ты, так плачь сильнее!
Рощи милые сменила Т ы облей слезами руки.
^^ На пустынные пространства, Горьких слез налей пригоршни,
Холмик ягодный сменила На дворе налей ты капли,
Ты на пожниво сухое. В доме пол залей прудами,
Иль ты думала, девица. Плачь, пока зальешь покои.
Иль ты, курочка, мечтала, Чтоб текло сквозь доски пола!
Что заботы и работы Плачешь ты еще не много.
Знать не будешь с этой ночи. Так заплачешь, как вернешься.
Как тебя ко сну отправят, Как придешь ты в дом отцовский.
На покой тебя проводят? Старика отца увидишь
Не ко сну тебя отводят. Мертвого средь дыма бани,
Не покоем наслаждаться: А в руках холодных веник.
Ждать должна ты беспокойства. Плачь, девица молодая,
От забот ударов тяжких; ^^ Плачешь ты, так плачь сильнее!
Будут частые печали; Плачешь ты еще не много.
Тосковать всегда ты будешь. Так заплачешь, как вернешься,
Как платка ты не носила, В материнский дом придешь ты
Т ы не знала и печали; И увидишь мать старушку
Не имела покрывала, Под навесом без дыханья,
Не имела и заботы; А в руках соломы связку.
И печали и заботы Плачь, девица молодая.
Головной платок приносит. Плачешь ты, так плачь сильнее!
Лен приносит только горе. Плачешь ты еще не много.
Он приносит только скорби. Так заплачешь, как вернешься,
Что такое дева в доме! В этот дом, когда придешь ты.
Дева то в отцовском доме Брата милого увидишь
^^^ Что король, живущий в замке. Там на улице упавшим.
Лишь меча ей не хватает! Прислонившимся у дома.
Все иначе у невестки! ^^^ Плачь, девица молодая.
И живет она при муже Плачешь ты, так плачь сильнее!
Словно пленник на чужбине — Плачешь ты еще не много.
Только стражей не хватает! Так заплачешь, как вернешься,
Поработала невестка. В этот дом когда придешь ты
Сильно плечи утомились, И сестриц увидишь нежных,
И промокла вся от пота. Как лежат среди дороги
Пот по лбу струится пеной: И вальки в руках сжимают».
^^^ Настает покоя время — Тяжело вздохнула дева,
Тут в огонь ее погонят. Часто дева задышала.
33
Начала тут горько плакать, Не могла б везти их лошадь.
Проливать обильно слезы. Не могла бы дотащить их,
Облила слезами руки. ^^^ Чтоб дуга не покачнулась
Налила полны пригоршни. И хомут не затрещал бы;
Оросила двор отцовский, Это все — мои заботы.
^^ Залила полы прудами; Все — моя печаль-кручина».
Говорит слова такие На полу сидел ребенок,
И такие молвит речи: У печи запел малютка:
«О вы, милые сестрицы, «Отчего, девица, плачешь.
Вы, мои подруги жизни! Отчего твои заботы?
Вы со мной играли вместе. Т ы коням оставь заботы,
Вы услышьте, что скажу вам! Меринам кручину черным,
Не могу никак постигнуть: ^^^ Горе — им, железномордым.
Отчего так угнетает. Им — печаль, большеголовым.
Так гнетет меня кручина. Головы у них покрепче,
400 Отчего печаль терзает. И у них покрепче кости,
Отчего тоска так мучит, Больше носит сгиб их шеи,
Отчего забота вяжет. 460 j/| у дих сильнее тело.
Так ли думала, гадала — И зачем тебе так плакать
Я ждала иного в жизни. И к чему тебе томиться?
Я хотела быть кукушкой. Не ведут тебя в болото,
По холмам хотела кликать Не на побережье речки:
В эти дни мои младые. ^^^ От равнины плодоносной
Как достигла лет цветущих, Ты идешь к полям богатым;
Не иду теперь кукушкой. И з жилищ, где много пива,
Чтобы кликать по холмочкам: В дом идешь, где пива больше.
Точно уточка я стала, Девушка, взгляни направо.
Как она в волнах далеких Глянь на правую сторонку:
Поплывет в воде холодной, Муж стоит, твоя охрана;
В ледяной воде продрогнет. Светел он с тобою рядом;
^^^ Мать, отец, мои родные! Муж хорош, и конь прекрасен.
Ты, старушечка седая! Упряжь сделана с искусством;
Вы куда меня ведете, Резво рябчики порхают,
Отправляете бедняжку, На изгиб дуги взлетают,
Что я слезы проливаю. И дрозды там веселятся
Что я мучаюсь печалью. И поют в ремнях на сбруе.
Что забот имею столько. Золотые шесть кукушек
Что терплю такое горе! ^^ На хомут коня взлетают,
Матушка моя, бедняжка, Семь прекрасных синих птичек
Что меня в себе носила, Впереди саней распелись.
^^^ Что меня кормила грудью, Будь, девица, без заботы.
Молоком меня вспоила — Дочка матери, не плачься:
Иль качала ты колоду. ^^^ Не идешь для жизни худшей,
Или камешек купала, А идешь для лучшей жизни
А не дочку ты купала, Рядом с этим земледельцем,
^^^ Не качала дорогую К пахарю под кров уходишь.
Для заботы беспрестанной Ты к устам его стремишься.
И для горести сердечной? Прямо в руки рыболову.
Может, кто-нибудь мне скажет, Что смывает пот охоты
Может, кто-нибудь помыслит: В бане у ловца медведя.
^^^ Нет тебе, девице глупой, И з мужей твой — самый лучший.
Ни заботы, ни печали! Ты взяла себе героя:
Люди добрые, молчите. 495 J^y^ GPQ всегда при деле.
Милые, не говорите: На гвозде колчан не виснет.
У меня забот ведь больше, Не лежат собаки дома
Чем каменьев в водопаде. И не дремлют на подстилках.
Чем на топком месте ветел. Вот уж трижды в эту весну,
Вереску в лесу сосновом. В самый ранний час рассвета,
34
При огне он поднимался, Сходят в низменность долины
Пробуждался он меж сучьев; Сотни тех, что носят вымя.
У него уж трижды в весну Сходит тысяча рогатых;
515
Росы падали на очи, На полях там много хлеба,
505 Ветки щеткою слугкили, В долах множество запасов,
Гребешком служили сучья. По лесам ольховым — пашни,
У него стада большие, По ручьям — ячмень богатый,
И они все возрастают; Там овес промеж утесов.
520
Наш л^ених имеет много По прибрежьям рек — пшеница,
510 Стад, что по лесу гуляют, Деньги там в огромных грудах.
Пробегают по вершинам; Там монеты — мелкий щебень».
РуНА
Д В А Д Ц А Т Ь ТРЕТЬЯ
Невесту учат и дают советы, как она должна жить замужем (1—478). — Старая
ниу^енка рассказывает о своей жизни, как она была девушкой, как была замужем
и как ушла от мужа (479—850).

Нужны девушке советы. Ты уйдешь, платочек пестрый.


Поучить невесту нужно. Выйдешь, бархата ворсинка.
Кто же девицу наставит, И з прославленного дома.
Кто учить невесту будет? Из прекрасного жилища;
25 В дом чужой войдешь, девица.
Осмотар, красотка дева,
Калевы красотка-дочка, Вступишь в чуждое хозяйство.
Вразумляет ту девицу. Все в чужом дому иначе.
Ту сиротку поучает. Все иначе в том хозяйстве:
Как же быть ей там желанной. Как пройдешь, подумай прежде.
10 Как прожить бы с похвалою. эо Пред работой поразмысли,
Быть желанной в доме мужа, А не как в родных полянах.
Быть хвалимой у свекрови. Как у матери на поле.
Говорит слова такие Пенье было там в долинах.
И такие речи молвит: Там веселье на лужайках.
15 35 Этот дом ты покидаешь,
«Ты, невеста, ты, сестрица.
Молодой отросток нежный! Забери с собой, что хочешь.
Т ы послушай, что скажу я. Но оставь три вещи дома:
Повторять тебе я буду! Сны, что ты на дню видала.
Ты, цветок, идешь отсюда. Речи матери любезной
70 40 И кадушку с свежим маслом!
Вдаль ты, ягодка, уходишь.
136
Забери с собой, что хочешь. Пред отцом родным склонялась.
Но оставь мешок со снами Почитала мать родную!
Здешним девушкам при доме. Припасти должна ты будешь
На краю широкой печки! Мудрый ум и быстрый разум;
Пенье брось на край скамейки, Там должна ты постоянно
К окнам — радостные песни. Быть во всем благоразумной.
Брось девичество метелке, Зоркий глаз иметь под вечер.
Шум — к оборкам одеяла. Без огня работу видеть.
Шалость брось к печной скамейке, Острый слух иметь под утро.
Лень свою ты выкинь на пол! Петушиный крик услышать!
Иль отдай подруге детства. Прокричал петух один раз.
Брось в подол своей подружке, Не кричал еще в другой раз —
Пусть несет ее в кустарник, А должна вставать молодка.
В рощу пусть ее забросит! Старики пусть спят покойно.
55
Коль петух кричать не будет,
Нравам новым научайся, Не зовет хозяев птица,
Позабудь былые нравы: Петухом пусть служит месяц.
Т ы забудь отцову ласку. По Медведице знай время!
Чтоб тебя ласкал там свекор; Часто будешь выходить ты.
Ты поклоны делай ниже. Чтоб смотреть на месяц ясный.
Расточай слова получше! По Медведице знать время.
Нравам новым научайся. Принимать от звезд советы!
Позабудь былые нравы: Коль Медведица так прямо
Ласку матери забудь ты. Головою к югу станет,
Чтоб свекровь тебя ласкала; А хвостом своим на север —
Т ы поклоны делай ниже. Значит, время подниматься
Расточай слова получше! С ложа мужа молодого.
Нравам новым научайся. И з объятий новой жизни
Позабудь былые нравы: И искать огня средь пепла.
Позабудь ты ласку брата, Искру малую в коробке
Чтоб тебя ласкал там деверь; И раздуть огонь в поленьях,
Т ы поклоны делай ниже. Но чтоб он не шел далеко.
Расточай слова получше! Коль огня не будет в пепле.
Нравам новым научайся, Не найдешь в коробке искры,
Позабудь былые нравы: Растолкай тогда ты мужа,
^^ Ласку сестрину забудь ты, Разбуди тогда красавца:
Чтоб золовка там ласкала; «Дай огня, супруг мой милый,
Ты поклоны делай ниже. Дай мне, ягодка, хоть искру!»
Расточай слова получше! Как кусок кремня получишь.
В продолженье целой жизни Вместе с ним немного труту —
И пока сияет месяц. Выбивай огонь поспешно.
Ты нечистых нравов бойся. Т ы воткни в скобу лучинку
Чистоту свою храни ты! И пойди дорогой к хлеву.
Добродетель в доме ценят, Чтобы там кормить скотину!
В добром доме чистых нравов. Замычит свекрови телка
Муж пытает нрав супруги. И заржет там лошадь свекра.
Лучших в ней достоинств ищет; Ждет там деверя корова,
Важны знанья по хозяйству. И теленок ждет золовки.
Если нет порядка в доме; Чтоб скорее дали сена.
Там нуждаются в усердье, Чтобы клевер был наложен.
^ Где к нему сам муж негоден. Т ы пройди в загон, нагнувшись.
Пусть старик хоть волком будет. Наклонясь, во двор к скотине.
Пусть медведицей старуха. Накорми коров с любовью,
Хоть змеею деверь будет. А стада овец с уменьем!
Хоть занозою золовка — Брось соломы ты коровам.
Отдавай им честь такую ж. Т ы подай телятам пойла.
Даже кланяйся пониже. Нежных стеблей жеребятам.
Чем ты кланялась родимой. Сена мягкого ягнятам!
Нем ты в горнице отцовской На свиней не натыкайся,
37
Не толкай ты поросенка, Не ходи и без платочка.
А поставь кормушку свиньям, Не ходи без башмаков ты!
Дай корыто поросятам! Неприятно это мужу.
Отдыхать не вздумай в хлеве, Заворчит тогда твой милый!
Не засни ты там в загоне! Охраняй с большим стараньем
Ты прошла загоном скотным На дворе своем рябины!
И скотину осмотрела — Хороши они, рябины.
Так спеши скорей оттуда. Хороши у них и ветки.
Мчись скорей метелью к дому! Хороша на ветках зелень,
Там заплакал уж ребенок, А плоды еще получше.
Уж кричит он на постели. Через них узнает дева,
Говорить не может, бедный. Беззащитная узнает.
Он не скажет, бессловесный. Как живет она — по вкусу ль,
Есть ли хочет он, озяб ли. По желанию ль супруга.
Иль еще что приключилось. Ты, как мышь, ушами слушай.
Как остался без родимой. Ты, как заяц, бегай быстро!
Речи матери не слышал. Наклоняй затылок юный,
Ты когда войдешь в покои, — Молодой сгибайся шеей,
Т ы войдешь сама-четверта: ^^^ Как растущий можжевельник.
На руке ведро с водою, Как черемухи верхушка!
А подмышкой свежий веник, Будь внимательна повсюду
А во рту твоем лучинка — И всегда остерегайся.
Вот и выйдет вас четыре! Чтоб нигде ты не упала.
Подмети ты доски пола, Не свалилась бы у печки.
С пола сор смети почище; Не запуталась бы в платье.
Воду выльешь — вылей на пол. На постель бы не наткнулась!
Не на голову ребенка! Вот вернется с пашни деверь,
На полу дитя увидишь, А золовка — из овина,
Пусть оно дитя золовки: ^^^ Подойдет супруг с работы.
Посади его на лавку, От сохи придет твой милый:
Вытри глазки, гладь головку. Принеси с водою ковшик,
Дай кусочек хлебца в руки, Принеси и полотенце.
^^ Да намажь на хлебец масла! Наклонись к земле пониже.
Не найдешь ты в доме хлебца. Молви ласковое слово!
Дай ему хоть щепку в руки! А свекровь в избу вернется,
Т ы столы захочешь вымыть Принесет с мукою короб:
Попоздней, в конце недели — Т ы беги на двор, навстречу.
Мой и сверху, мой и сбоку. Поклонись еще пониже
Не забудь и ножки вымыть! ^^^ И возьми из рук старухи.
Ты облей скамьи водою. Отнеси муку в покои!
Обмети, как нужно, стены. Если ж ты сама не знаешь
По порядку все скамейки И сама не понимаешь.
И в длину все стены дома! З а какое дело взяться
Что на стол насело пыли, И какую взять работу.
Что насело по окошкам. То спроси ты у старухи:
Ты смети крылом прилежно, «Ах, свекровушка родная!
Вытри тряпочкой с водою. Мне за что теперь приняться
Чтобы пыль не разошлася, И какую взять работу?»
К потолку б не поднялася! И свекровь тебе ответит.
С потолка смети ты сажу, Так тебе старуха скажет:
Печку также ты почисти, «Вот за что тебе приняться
И почисти столб у печки. И какую взять работу:
Также о шестке подумай. Ты толки, мели прилежно.
На жилье чтоб дом похож был. Приведи в движенье жернов, —
Чтоб сочли его жилищем. Принеси водицы свежей,
Слушай, дева, что скажу я. Замеси покруче тесто.
Что скажу и что промолвлю! Принеси поленьев в печку,
Не ходи без сарафана, Чтобы печка понагрелась.
Не броди ты без сорочки. ^^^ Испеки потом ты хлебы.
138
Испеки пирог потолще. Как пойдешь ты мыть посуду.
Для еды посуду вымой. Мой не как-нибудь, а чисто.
Для питья сосуды вытри». Вымой ручки у горшочков.
Услыхавши от свекрови, Вымой краешки у чашек!
От старухи про работу, Моешь чашки — мой их сбоку.
Т ы возьми зерно с каменьев Моешь ложки — мой их ручки!
И в чулан молоть отправься! Береги ты эти ложки.
И когда туда войдешь ты. Стереги горшочки эти.
Чтоб молоть одной в чулане. Чтоб собака не стащила.
Т ы не пой, не веселися, Кошка их не унесла бы,
Во всю глотку не кричи там: Птица не расколотила
Пусть поет у камня ручка, И не взяли б с места дети!
Пусть шумят у камня дыры! Ведь детей в деревне много.
Не пыхти при этом сильно, Много маленьких головок,
Не вздыхай, пока ты мелешь, Что возьмут твои горшочки,
Чтобы свекор не помыслил Унесут с собою ложки.
И свекровь не стала думать. Подойдет помыться время,
Что ты стонешь от досады. Воду, веник притащи ты.
Что вздыхаешь ты от злости! Веник выпарь в кипяточке.
Т ы потом муку просеешь, Как не будет в бане дыма;
Принесешь домой на крышке ^^^ Долго там не оставайся.
И пеки там хлеб с весельем, Не засиживайся в бане.
Замеси с большой заботой, Чтобы свекор не помыслил
Чтоб сухой муки комочков И свекровь не стала думать.
В этом тесте не осталось! Что ты в бане разлеглася,
Коль ушат стоит где косо, Развалилася на полке!
На плечо ушат возьми ты И как в горницу вернешься.
И возьми черпалку в руки. Пригласи ты свекра в баню:
Почерпни воды черпалкой, «Ах ты, свекор мой любезный!
^^^ Понеси ушат красиво. Уж вода готова в бане,
Принеси на коромысле! Уж и веники готовы.
Т ы беги назад, как ветер. Чисто выметены полки;
Как весною дуновенье, Т ы пойди, попарься вдоволь.
У воды не засидися, Обливайся, сколько хочешь!
У ключа не задержися. Я сама прибавлю жару.
Чтобы свекор не помыслил Там под полками я стану!»
И свекровь не стала думать.
Что на личико ты смотришь А как прясть настанет время.
И любуешься собою. Время для тканья настанет —
Своей свежестью в водице, Не ищи в деревне пальцев.
Красотой своей в колодце! З а ручьем себе искусства,
К дровяной пойдешь ты куче. По дворам себе советов,
Чтобы там набрать поленьев, — У чужих себе ты берда!
Ты бери, не выбирая, А сама пряди ты нитки.
И осиною не брезгай! Пряжу собственной рукою.
Захвати поленья тихо. Шерсть закручивай слабее,
Не наделай много шуму. А льняные нитки круче!
Чтобы свекор не помыслил Их мотай в клубок покрепче.
И свекровь не стала думать, Намотай их на воробы,
^^^ Что бросаешь ты со злости. А с вороб навей на вьюшки.
Что шумишь ты от досады! На навой навей основу!
И когда в амбар пойдешь ты Ударяй покрепче бердом,
Принести муки оттуда. Т ы станком скорее двигай.
Т ы не отдыхай в амбаре. На кафтан натки ты сукон.
Не пробудь в дороге долго, Шерстяных наделай платьев
Чтобы свекор не помыслил И з одних охлопков шерсти
И свекровь не стала думать. От ягнят прозимовавших.
Что мукой ты оделяешь И з волос овечки летней,
И даришь в деревне женщин. И з бараньей мягкой шерсти!
139
Ты послушай хорошенько. Огорчать ее не вздумай!
Слушай, что тебе скажу я! Жизнь она тебе дала ведь,
^^^ Ты вари ячмень для пива. И твои вскормила груди
Сладкий солод для напитка. Мать ведь собственною грудью,
Ты бери ячмень хороший. И своим прекрасным телом;
Но сожги лишь полполена! Редко мать спала ночами,
Солод сладкий ты попробуй, О еде порой забывши.
Сок ячменный ты отведай, Дитятко свое качая
Не мешай тот солод сечкой ^^^ И свою малютку нянча.
И лопаткой не ворочай: Кто родную мать забудет.
Т ы мешай его руками. Огорчит ее, голубку, —
Поворачивай ладонью! Не добром сойдет он к Мане,
И ходи почаще в баню. В Туонелу не с миром снидет.
Чтоб затвора не испортить. ^^^ Воздадут за то у Маны,
Чтобы кошка там не села, Страшно в Туонеле отплатят,
Кот на солоде не спал бы! Коль родную мать забыла
Волка ты не опасайся. И при жизни огорчила;
Зверя дикого лесного, Дочки Туонелы там скажут.
В час, когда идешь ты в баню. Девы Маналы промолвят:
Если даже будет полночь! «Как забыла ты родную.
Коли кто придет к вам в гости, Огорчила мать при жизни?
Будь приветлива ты с гостем! Тяжело ведь мать трудилась.
Дом хороший запасает Тяжесть страшную носила,
Много разного для гостя, ^^^ В час, когда лежала в бане.
Мяса лишние кусочки. На соломе распростершись.
Пирожков хороших много. Бытие тебе давала.
Пригласи садиться гостя, Там тебя на свет рожала!»
Говори с ним дружелюбно: На полу сидит старуха.
Угощай его словами Нищенка сидит в лохмотьях,
Стол покуда не поспеет! На деревне все пороги.
А пойдет назад из дома Всех людей дороги знает.
И совсем уже простится. Говорит слова такие
Провожать нейди ты гостя. И такие молвит речи:
Дальше двери не ходи с ним, «Пел петух своей супруге.
Чтоб твой муж не рассердился, Пел цыпленочек над нею.
Не разгневался б любезный! Ворон тоже спеть сумеет,
Коль придет тебе желанье Закачается весною.
Как-нибудь пойти в деревню, Мне бы песни петь пристало,
Не ходи без позволенья. ^^ А они б уж промолчали:
Не СП росясь нейди ты в гости! Ведь они в прекрасном доме
И пока в деревне будешь. И на лоне у любимых;
Речи умные веди ты; Я ж без золота, без дома.
Ц свой дом там не кори ты. Без любви живу все время.
Не брани своей свекрови! Ты, сестра, меня послушай!
Там тебя невестки спросят К мужу в дом теперь идешь ты.
Или женщины другие: Мужа прихотям не следуй.
Что, свекровь дает ли масла. Мне, несчастной, уподобясь.
Как давала мать родная? Угождавшей нраву мужа.
Ты не смей сказать так прямо: Сердцу гордого супруга!
«Нет! мне масла не бывает». Распускалась я цветочком.
А скажи, что постоянно Вереском в лесу сосновом.
Ложку масла получаешь. Кверху шла, как юный прутик.
Хоть бы ела раз лишь летом Вышла стройною девицей.
И з запасов прошлогодних! Ягодкой меня все звали.
Слушай дальше хорошенько. Золотко меня прозвали.
Что еще тебе скажу я! Уточкой была отцовской.
Т ы вот из дому уходишь Милым матери гусенком.
^^ Т ы идешь в семью чужую. Водяною птичкой брата.
Мать родную не забудь ты, Зябликом была сестрицы.
40
Как цветок я шла дорогой. Очи мрачные у стенок,
Как малина шла по пашне, С пола там косые взгляды,
Я по берегу шумела, Издали и вовсе злые;
В полевых цветах качалась; И з о рта огонь там пышет,
Распевала по долинам, С языка идут пожары,
Н а холмах кукушкой пела. ^^^ И з о рта у злого свекра,
По лесочкам я играла. С языка его без ласки.
Веселилась в каждой роще. И о том не горевала,
Нюх лису в капкан торопит, Как-нибудь прожить хотела,
Язычок хорька приводит. Быть там в милости всегдашней
В мужний дом мечта сманила. И держать себя смиренно;
Завела к чужим девицу. Я как заяц там скакала.
Так уж создана девица. Горностаем устремлялась.
Так уж вынянчена дочка, — Н а покой ложилась поздно,
^^^ Быть ей женушкой при муже Ранним-рано я вставала.
И рабыней у свекрови. Чести все-таки не знала.
Шла, малинка, на чужбину. Не нашла я снисхожденья —
Шла к воде чужой я, вишня. Хоть бы горы я катала,
Шла, брусника, чтоб глумились, Пополам рубила б скалы.
Земляничка, на погибель. Я с трудом муку молола.
Будто дуб хватал дорогой, Зерна грубые с терпеньем.
Будто ветвь березы била. Чтоб свекровь их поедала.
Будто схватывали ольхи. Горлом огненным глотала.
Будто каждый сук кусался. Н а конце стола усевшись.
Я женой вошла в жилище. И з посуды золоченой.
Подвели меня к свекрови. Я сама, невесткой, съела
Как туда я отправлялась. Вдосталь с камушками хлеба.
Мне твердили, будто в доме Мне столом служила печка,
Шесть покоев, все из ели, Ложкой мне была черпалка.
Вдвое будто бы чуланов. Я, невестушкой, в том доме
По краям лесов амбары, Часто, неженка, носила
С краю выгона цветочки. Свежий мох с болотной почвы.
У ручья ячмень прекрасный. Хлеб себе пекла из моха.
По полям овсы густые — И з ключа носила воду.
Обмолоченного груды, И з ковша ее хлебала.
Немолоченного кучи. Ела рыбок я. бедняжка,
Сотня денег уж добытых, Там я корюшек съедала.
Сотня денег предстоящих. Нагибаясь прямо к сети,
И по глупости пошла я. В зыбкой лодочке качаясь:
Отдала я глупо руку: Рыб ведь я не получала
Дом там на шести подпорках. И з руки своей свекрови,
Н а семи стоит тычинках. Н и один денек не выпал.
Там безжалостны поляны, Чтоб такое приключилось.
Неприветливы там рощи, Летом жала я колосья,
^^ Грусть во всех лесах царит там. А зимой навоз таскала.
Злоба там в лесах повсюду, Как поденщица какая,
В закромах запас негодный, Как рабыня нанятая.
А другие вовсе пусты,— Постоянно в этом доме
Сотня слов, уже слетевших. У свекрови мне давали
Сотня слов, мне предстоящих. Цеп как можно подлиннее.
Я о том не горевала. Тяжелей других трепало.
Жить и так хотела с честью. Вилы самые большие
Я ждала себе почета, И валек побольше прочих.
Я добра себе искала. Никогда никто не думал,
^^^ Привели меня в покои. Что слаба я, что устану, —
Начала искать я щепок, Устают герои даже,
Лбом я стукнулась о двери, Жеребцы, и те слабеют.
О косяк там головою: Так я, бедная девица,
При дверях глаза чужие. Исполняла все работы
141
и в своем поту купалась. А глаза его из угля,
А когда пойду на отдых — И з коры березы уши.
Время печь топить настало, И з ветвей ветелки ноги».
Попадаю прямо в пекло. Я такую песню пела.
З а веселость поносили, Сокрушенная, вздыхала;
Языки бранили злые, Т о услышал мой любезный,
Добрый нрав мой осуждали, З а стеной он находился!
Незапятнанное имя; ^^^ Тотчас вышел он оттуда
Так дождем слова и лили И прошел в овин чрез двери,
Мне на голову, бедняжке, Я узнала по походке.
Словно искрами метали, По шагам его узнала:
Сыпали железным градом. Н е от ветра, а от злости
Я в отчаянье не впала. ^^^ Волосы его вздымались;
Прожила бы я и дольше — Он ужасно скалил зубы.
Помогать свекрови злобной. Страшно он вертел глазами,
Жить у огненного горла; А в руках держал он ясень.
Вот что дух мой погубило. Он держал в руках дубину.
Принесло большое горе — Н а д о мной дубину поднял,
В волка муж мой обратился, Сильно в голову ударил.
Принял вид совсем медведя. Наступил затем и вечер!
От меня он отвернулся. Стал ко сну он собираться.
Т а к и ел он и работал. Взял он в руки хворостину.
Тут-то я уж стала плакать, Взял с гвоздя ременный кнутик,
Размышляла я в амбаре. Взял не для кого другого,
Вспоминала дни былые. Д л я меня, жены несчастной.
Как получше мне жилося Вот и я пошла на отдых.
Н а дворе большом отцовском. Наконец заснуть хотела,
В доме матери прекрасном. И легла я рядом с мужем;
Тут уж я заговорила Положил меня он сбоку.
И промолвила словечко: Стал толкать он кулаками.
«Воспитала мать родная Злобно бить меня руками.
Дочку-яблоньку прекрасно. Колотить кнутом ременным,
Возрастить ее сумела — 720 Ручкою моржовой КОСТИ.
Посадить же не сумела: Отскочила я от мужа.
Деревцо ведь посадила О т холодной той постели.
В нелюбезное местечко, Н а меня напал он сзади,
В невозделанную землю, Гнал меня супруг до двери!
У корней березы жестких — ^^^ В волосы рукой вцепился.
Пусть всю жизнь оно там плачет. Волосы мои повырвал.
Пусть все месяцы горюет. Бросил злобно их по ветру.
Я годилась бы, конечно, Их по воздуху рассыпал...
Н а местечко и получше. У кого ж искать совета,
Н а дворы и подлиннее, И кого же звать на помощь?
Н а полы пошире этих. Дали обувь мне из стали.
Чтоб иметь получше мужа Дали мне ремни из меди,
И товарища покрепче. И ждала я за стеною.
Я напала здесь на лапоть. Поджидала на дворе я,
Весь изодранный в лохмотья: 735 Цтоб он кончил бесноваться
У него воронье тело. И хоть несколько утих бы.
Нос от ворона большого, Н о утихнуть он не хочет.
Рот от яростного волка, Бесноваться не кончает!
Все другое от медведя. Наконец я стала мерзнуть.
Если б мне такой был нужен, Там заброшенною сидя,
Я пошла б тогда на горку; У стены там оставаясь.
Я вэяла б с дороги елку, З а дверями дома мужа.
Ствол ольховый из лесочка. Я гадала, размышляла:
Сделала б лицо из дерна. Ведь не вечно же терпеть мне.
Бороду его из клочьев, Этот гнев сносить безмолвно.
Голову его из глины, Выносить от всех презренье,
42
Здесь, в жилище злого Лемпо, Мать одна нас породила.
Здесь, в гнезде дрянного черта. М ы — единой птички дети,
Я простилась с милым домом, М ы — птенцы одной гусыни,
С тем возлюбленным жилищем. И з гнезда одной пеструшки!»
Начала тогда бродить я Брат заплакал, услыхавши.
По полям и по болотам, Потекла из глаз водица...
Чрез обширные потоки. И сказал супруге братец.
Д о пределов поля брата. Прошептал своей любезной:
^^^ Ели были там сухие, «Принеси поесть сестрице!»
Сосны пышные шумели. Н о жена взглянула косо.
Т а м закаркали вороны, Принесла мне щей из дому, —
Затрещали все сороки: Жир в них съеден был собакой.
«Не твои теперь места здесь, Пес слизал всю соль с капусты,
И родителей уж нету!» Черный досыта наелся.
Тем речам я не внимаю. И сказал супруге братец.
Ко двору иду я брата. Прошептал своей любезной:
И сказала мне калитка. «Принеси-ка пива гостье!»
Все поля заговорили: Н о жена взглянула косо
«Ты на родину вернулась. И воды приносит гостье.
Что ж ты хочешь здесь услышать? Принесла воды негодной:
Уж давно отец твой умер. Чем глаза себе промыла,
Мать твоя давно скончалась; 820 Руки вымыла невестка.
Стал чужим тебе твой братец Я тогда ушла от брата.
И жена его — чужая». И з родного вышла дома
Я и этому не внемлю, И пошла блуждать повсюду.
Прохожу в покои прямо, Начала ходить, бедняжка.
Я взялась за ручку двери — Т а м по берегу морскому
Холодна в руках та ручка. И печально подходила
Я вошла туда в покои Я к дверям мне незнакомым,
И в дверях остановилась. К вовсе чуждым мне калиткам.
Т а к горда была хозяйка. Повлекла детей с собою.
Что здороваться не стала По деревне их, бедняжек...
И руки не подала мне; Есть, немало есть на свете.
Я была горда не меньше: Д а ж е многие найдутся.
С ней здороваться не стала Кто злым голосом мне крикнет,
И руки не подала ей. Скажет колкое мне слово;
Протянула руку к печке — Мало, очень мало в мире,
Холодна мне показалась; Кто бы доброе мне сделал,
Повернула руки к углям — Слово ласковое молвил.
Все без жару были угли. Кто б отвел меня на печку.
Н а скамье лежал мой братец, Если дождь меня намочит
Протянувшийся у печки: Или с холоду приду я
Н а плечах — на сажень сажи В платье, инеем одетом,
И на пядь на прочих членах. В шубе, сверху льдом покрытой,
Голова в золе на локоть Никогда в девичьи годы,
И на четверть в черной грязи. Никогда не помышляла.
Как чужой сказал мне братец, Хоть бы сотни говорили.
Расспросил он словно гостью: Хоть бы тысячи твердили.
^^^ «Ты из-за моря откуда?» Что меня беда постигнет.
Я ответила на это: Что такое горе будет,
«Иль сестру не узнаепть ты. Как то горе, что мне было.
Дочку матери родимой? Т а беда, что мне досталась».
РуНА
ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Жениху читают наставления, как он должен обходиться с невестой, и ему велят
не обращаться с нею плохо (1—264). — Один нищий старец рассказывает» как он
в свое время образумил свою жену (265—296), — Невеста со слезами на глазах
думает о том, что теперь она должна навсегда покинуть свой любимый родной дот,
и прощается со всеми (297—462).—Ильмаринен сажает невесту в сани, отпра-
вляется в путь и приезжает домой на третий день вечером (463—528).

Уж девицу научили, Даровал добро создатель.


Уж невесту вразумили; Дал добро он, благосклонный!
Так еще скажу я братцу. И отца благодари ты.
20
Жениху я так промолвлю: Благодарен будь родимой.
«Женишок, мой милый братец, Что прекрасную невесту.
Ты из братьев самый лучший. Эту деву воспитали!
Из детей ты всех милее. Чистая с тобой девица.
И з сынов ты всех приятней! Ясная с тобой в союзе.
25
Ты послушай, что скажу я, Белая в твоем владенье.
10 Что скажу и что промолвлю Статную ты охраняешь.
Я об этой коноплянке, Сильную у сердца держиш1э.
О цыпленке, что поймал ты! Крепкая с тобою рядом.
Славь, жених, судьбу благую Молотить она умеет
30
И хвали, что получил ты. И прекрасно косит сено.
15 Дева в стирке так искусна
Хвалишь ты — хвали сильнее.
Ведь добро тебе досталось. И полотна белит ловко.
144
и прядет отлично нитки, Эту нашу коноплянку,
И ловка, чтоб выткать платье. Не вози ее по ямам
^^ У нее так звучно бердо. И не стукни о заборы,
Как на холмике кукушка. Там на пни чтоб не упала,
Челночок скользит у девы, Не свалилась бы на камни.
Как по ветке горностайка, Никогда в отцовском доме,
У нее в руках катушка, На дворе ее родимой
^^ Как в зубах у белки шишка; Не возили ее к ямам.
Не заснет деревня крепко, Никогда к углам заборов.
И не спит весь округ замка — Чтоб на пни там не упала.
Так стучит девица бердом. Не свалилась бы на камни.
Так шумит челнок у девы. Женишок, молодчик милый,
Женишок, молодчик милый. Ты, мужей прекрасный отпрыск!
Ты, мужей прекрасный отпрыск! ^^^ Не води свою девицу,
Скуй ты косу поострее. Не води ты драгоценность
Укрепи на твердой ручке, По углам сидеть по темным,
У калитки ручку вырежь Чтоб она в углах копалась!
И на пне отбей ты косу; Ведь она в отцовском доме
Как взойдет на небо солнце, И в покоях материнских
Проводи на луг девицу Никогда углов не знала
И следи за шумом сена. И в углах там не копалась,
Как трава шуршит сухая, А сидела у окошка.
Под косой визжит осока. На досках стояла средних,
Как шипит щавель зеленый, ^^^ Утром матушке на радость,
Как кусточки исчезают. Вечером — отцу родному.
Как ломаются отростки! Никогда, супруг ты бедный.
На другой день дай девице Не води свою ты птичку
Челночок хороший ткацкий. К ступке с жесткою травою,
Дай ей ниченки, дай бердо. Чтоб кору она толкла там.
Дай ей ткальные набилки. Хлеб пекла бы из соломы.
Дай получше ей подножку. Замесив с корой сосновой.
Весь прибор хороший ткацкий. Никогда в отцовском доме,
Посади к станку девицу На дворе своей родимой
И подай девице бердо; ^^^ Не ходила дева к ступке.
Зазвучит оно у девы. Чтоб толочь кору сухую.
Застучит станок, заходит. Печь тут хлебы из соломы
Стук пойдет по всей деревне, И месить с корой сосновой.
Даже дальше шум от берда. Эту курочку веди ты
Это старые заметят. На поля с богатой жатвой.
Спросят женщины в деревне: Пусть насыплет ржи в амбаре.
«Кто такой там ткет за станом?» Пусть берет ячмень хороший.
Должен будешь ты ответить: Чтоб месить большие хлебы,
«Это ткет моя златая, Чтоб сварить получше пиво,
Звякает мое сердечко. ^^ Чтобы хлеб испечь пшеничный,
Распустить ей, что ли, ткани? Чтобы взбить получше тесто!
Снять ли ей основу с берда?» Женишок, мой милый братец!
Распускать не нужно ткани Эта курочка златая,
И снимать основу с берда. Этот милый наш гусенок,
Так ведь ткать лишь дочка Солнца, У тебя чтоб слез не знала!
Дочка Месяца способна. Коль придет дурной часочек,
Дочь Медведицы на небе. Коль девица заскучает.
Так лишь дочки звезд умеют. Запряги гнедого в сани.
^ Женишок, молодчик милый. Лошадь белую в запряжку.
Ты, мужей прекрасный отпрыск! Привези к отцу девицу,
Ты отправишься в дорогу, К милой матери в покои!
Ты от этих мест поедешь С этой курочкой не смей ты,
Дальше с милою девицей, С этой нашей коноплянкой.
С этой курочкою дивной. Как с рабыней обращаться.
Зяблика возить не вздумай, Как с поденщицей наемной,
10 Ка.1евала J43
Не пускать ее на погреб, Т ы три года дожидался.
На замке держать амбары, Сватал деву непрерывно!
Никогда в отцовском доме, Т ы учи, супруг, девицу.
На дворе ее родимой Это яблочко златое,
С нею так не обращались, Т ы советуй ей в постели
Как с рабынею-служанкой; И учи ее за дверью;
Для нее открыт был погреб Делай так в теченье года.
И амбар не запирался, Год учи ее словами,
Белый хлеб она держала А другой учи глазами.
И за яйцами смотрела. Третий топай ты ногою!
З а молочною посудой. Если слушаться не будет,
З а посудою для пива, ^^^ Если все ей горя мало.
На ночь погреб запирала, Т ы сорви тогда тростинку.
А H a j r r p o отпирала. Собери хвощу в поляне.
Поучи хвощом девицу.
Женишок, молодчик милый. На четвертый год все так же
Ты, мужей прекрасный отпрыск! ^^^ Ты стращай ее тростинкой.
Если будешь ласков с девой, Злаком с крепкими концами.
Будешь ласково и принят: Не секи ее ремнями
Коль ты к тестю в дом приедешь, И не бей еще ты розгой!
Коль приедешь в гости к теще, Если слушаться не будет.
Хорошо тебя покормят, Если все ей горя мало.
И накормят, и напоят, Принеси из лесу розгу.
Отпрягут твою лошадку, Взяв березку из долины,
Отведут ее в конюшню. Принеси ее под шубой.
Там покормят и попоят, Чтоб соседи и не знали;
Принесут овса в кормушке. ^^^ Покажи ее супруге.
Не позорь девицу эту. Пристыди ее, не бивши!
Эту нашу коноплянку. Если ж слушаться не будет.
Будто род ее незнатен Если все ей горя мало.
И родня не так обширна! Поучи ее ты розгой.
Знатен род у этой девы, Свежей веткою березы
И родня весьма обширна: Где-нибудь в углу, в покоях,
Коль бобов осьмину сеять. З а промшенною стеною.
По бобу получит каждый; Не секи ее средь луга
Если льна осьмину сеять, Или где-нибудь на поле:
Выйдет каждому по нитке. ^^^ Не дошел бы шум в деревню,
Т ы не вздумай, муж несчастный. Не дошел бы крик к соседям.
Поступить с девицей дурно, До других домов рыданье.
Поучить ременной плеткой, Суматоха та до лесу!
^^ Как рабу кнутом ударить По плечам лишь бить ты должен,
И хлыстом заставить охать, Умягчать пониже спину;
По овинам горько плакать! Никогда не бей по глазу
Ведь ее в отцовском доме И ушей ты не касайся.
Никогда никто не вздумал На висках коль шишки вскочат.
Поучить ременной плеткой, Пятна синие под глазом,
Как рабу кнутом ударить ^^^ Т о начнет свекровь расспросы,
И хлыстом заставить охать. И заметит свекор это,
По овинам горько плакать. На деревне все увидят.
Перед нею стань стеною. Станут женщины смеяться:
Стань пред ней, как столб у двери. «На войне была, должно быть.
Чтоб свекровь ее не била. Где-нибудь была в сраженье.
Чтобы свекор не бранился. Иль уж волк не изодрал ли?
Чтобы гости не сердили. Иль медведь где не помял ли?
Чтоб соседи не бранили. Видно, волком-то супруг был.
Коль к тебе пристанут люди, Муженек, знать, был медведем?»
Чтоб ты сам ее ударил, Там лежал на печке старец.
Никогда не бей ты нежной, Наверху лежал там нищий,
Не наказывай любезной: И сказал оттуда старый.
146
Так промолвил сверху нищий: Чем воздам я при разлуке,
«Никогда, супруг несчастный, Чем, бедняжка, при прощанье.
Не гляди на нрав супруги, Чем за молоко родимой.
На язык супруги гладкий, З а добро отцу родному,
Вот как я, несчастный малый! З а любовь родному братцу
Покупал я хлеб и мясо, И за ласковость сестрице?
Покупал я масло, пиво. Уж и батюшке родному
Покупал я рыбы всякой, З а всю жизнь мою спасибо,
Разной снеди и припасов; ^^^ З а еду, что я поела.
Пиво брал я в странах здешних, З а отборные кусочки.
А пшеницу из далеких.
Уж и матушке спасибо,
Но и этого все мало. Что меня, дитя, качала.
Не пошло ей впрок и это.
Что малюточку носила.
Вот вошла жена в покои,
Что меня кормила грудью.
В волосы мои вцепилась
С искаженными чертами И тебе спасибо, братец,
И вертит глазами страшно; И тебе, моя сестрица!
Все вздыхала и стонала, И спасибо всем в семействе.
Говорила лишь со злобой, Всем друзьям годов прошедших,
Обзывала дровосеком, С кем жила я неразлучно,
Да бранилася болваном. С кем росла я, молодая.
Вот другой исход нашел я; Не горюй ты, мой родимый,
Я пошел другой дорогой: Также матушка родная.
Взял я ветку от березы — Не горюй, мой род высокий.
Назвала супруга птичкой. Вы, почтенные родные.
Можжевеловый взял прутик — Не горюйте, не заботьтесь,
Говорит: «Ты — золотой мой I» Обо мне вы не печальтесь,
Высек ивовою розгой — Что иду в страну иную,
Женка бросилась на шею». А куда, сама не знаю!
Тяжко девушка вздохнула, ^^^ Ведь блистает солнце божье,
Прослезилась, застонала. И сияет божий месяц,
Стала дева горько плакать. И сверкают неба звезды,
Говорит слова такие: И Медведица на небе.
«Да, близка другим разлука, Ведь везде они. повсюду.
У дверей уж их прощанье, Где бы я ни оказалась.
А моя разлука ближе, Не в одном дворе отцовском.
А прощанье вовсе близко; Где жила я, молодая.
Тяжела моя разлука. Я теперь должна расстаться
Нелегко мое прощанье С золотым родным жилищем,
С этой славною деревней, С этой комнатой отцовской,
С этим двориком прекрасным, С этим погребом родимой
Где я выросла, красотка. И с болотами, с полями;
Где я выше становилась. Оставляю дерн зеленый.
Как росла еще ребенком, Эти светлые потоки
В годы детства возрастала. И песчаный этот берег;
Ведь не думала я раньше, Пусть купаются тут жены,
Никогда не помышляла, Пусть тут плещутся подпаски.
^^^ Не мечтала о разлуке. Оставляю здесь болото,
Не гадала о прощанье, Поле — пахарю с сохою.
О прощанье с этим домом Лес — для ищущих покоя,
И с горой высокой этой. Для гуляющих — лужайки.
Вот теперь в разлуку верю, Для шагающих — заборы.
Вижу, уходить пора мне: Для бродящих — луговины.
Пьют уже прощальный ковшик. Для бегущих — двор широкий,
Нет прощального уж пива. Для стоящих — эти стены,
Вот уж сани расписные. Для опрятных — пол дощатый.
Передком глядят наружу, Для метущих — доски пола,
Боком смотрят на конюшню, Для оленей — их поляны.
К хлеву спинкой повернулись. Чащи вольные — для рысей,
47
Для гусей — луга большие Т ы прощай, мое жилище.
И кустарники — для птичек. Ты, с своей дощатой крышей,—
Ухожу теперь отсюда. Любо было бы вернуться.
Удаляюсь я к иному, Хорошо бы возвратиться!
В руки ноченьки осенней Вы прощайте, наши сени.
®®® Да на скользкий лед весенний, Вы, с своим дощатым полом,—
Где шагов не остается, Любо было бы вернуться,
Где на глади след не виден, ^^^ Хорошо бы возвратиться!
На коре следы от платья. Т ы прощай, мой двор широкий.
На снегу следы подола. Двор, рябиною поросший,
Если я назад вернуся Любо было бы вернуться,
Возвращусь в места родные, — Хорошо бы возвратиться!
Не услышит мать мой голос, ^^^ Всем поклоны на прощанье:
Ни отец мое рыданье, Лесу, ягодам, землице.
Как начну я причитанья. Вам, всем пастбищам с цветами.
Над главами их заплачу, Вам, всем травам и полянам.
Уж взойдет младая травка. Вам, озерам с островами.
Подрастет уж можжевельник Вам, глубокие проливы,
Там у матери над телом, Вам, холмы и рощи сосен,
У отца над головою. Вам, овраги и березы!»
Если я назад вернуся Тут кователь Ильмаринен
Вновь на улицы большие, Посадил девицу в сани
Уж никто меня не встретит, И коня кнутом ударил.
Кроме двух моих подружек, Говорит слова такие:
Кроме связок у забора, «Вы прощайте, берег моря,
Кроме кольев в заднем поле. Берег моря, край поляны.
Я, дитя, их завязала, Вы, все сосны на пригорке,
Я, девица, их воткнула. По дубравам все деревья.
Да узнает лишь корова: Ты, черемуха у дома.
Как была она теленком, Можжевельник у потока.
Я ей есть и пить давала, Вы, все ягодки на поле.
И теперь она мычит здесь. Стебли ягодок и травок
На навозных этих кучах. 475 кусточки, корни елей.
На полях зимы холодной — Листья ольх, кора березы!»
Вот она еще признает, Уезжает Ильмаринен
Что из этого я дома. Со двора из Сариолы.
Да отца конек-любимчик, Дети петь там продолжали.
Что я досыта кормила, ^^^ Так они запели песни:
Как была еще девчонкой. «Птица черная летела.
Конь, что ржет здесь постоянно, Через лес сюда спешила.
^^^ На дворе, на сорных кучах, Взять здесь уточку сумела.
На полях зимы холодной — Нашу ягодку стащила,
Он еще меня признает. Наше яблочко уносит,
Что из этого я дома. Нашу рыбочку увозит;
Да у братца вот собачка. Мало денег заплатила.
Что ребенком я кормила. Серебром ее сманила.
Бывши девочкой, учила. Кто к воде теперь сведет нас,
Что здесь лает беспрестанно, Кто покажет тропку к речке?
На дворе, на сорных кучах, Здесь не сдвинутся ушаты.
На полях зимы холодной — На гвозде тут коромысло.
Вот она меня признает. Пол здесь будет неметеным
Что из этого я дома. Доски будут нескоблены,
А другие не признают. ^^^ Вся посуда непомыта
Как вернусь в места родные. И ушки у кружек грязны!»
Все, как прежде, будут броды, Сам кователь Ильмаринен
^^^ Все такое же жилище. Вдаль спешит с девицей юной.
На своих местах заливы. Едет быстро, пролетая
Тони рыбные на месте. По прибрежью Сариолы,
148
515
У медового залива. Держит муж рукою вожжи,
По хребту горы песчаной; А другою руку девы,
Камни и пески запели, Ногу держит он наружу,
И стучат дорогой сани, А под войлоком другую.
505 Конь бежит дорогой скоро.
И железные колечки,
520
И подпорки из березы; День короче — nyvb короче;
Затрещал из ивы узел Наконец, на третьи сутки.
И черемушная дужка, Как уж солнце шло к закату,
З а в и з ж а л и там оглобли. Кузнеца жилище видно,
510 Илмаринена строенье:
Кольца громко забренчали;
525
Т а к стремился конь хороший, Сажа мчится полосами.
Конь рысистый, белолобый. Д ы м густой выходит тучей,
Скачет день, другой он скачет, И з избы идет веселый,
Скачет так еще и третий. К облакам идет обильно.
РуНА
Д В А Д Ц А Т Ь ПЛТАЛ
Жениха, невесту и провожатых принимают в доме Илъмаринена (1—382).—Гостей
вдоволь угощают кушаньями и напитками; Вяйнямёйнен поет и благодарит хозяина,
хозяйку, свата и прочих провожатых (383—672). — На обратном пути со свадьбы
у Вяйнямсйнена ломаются сани, он их чинит и едет домой {613—138),

Уж немало поджидали, Говорит слова такие:


Поджидали и глядели: 20 «Это, верно, сани сына!
Что не едут поезжане О н из Похъёлы к нам едет,
К Ильмаринену в жилище? Возвращается с невестой!
Загноился глаз старухи — Жалуй, сын, в страну родную.
Так она в окно глядела, Т ы въезжай во двор отцовский,
25
Слабнут юношей колена. К той избе, отца наследству.
Поджидавших у калиток, Что когда-то строил предок!»
Дети ноги ознобили. И кователь Ильмаринен,
10
З а стеною дома стоя, Въехал тут во двор отцовский,
Разорвали люди обувь, К той избе, отца наследству,
Все-то бегая по брегу. 30
Что еще построил предок.
Наконец, однажды утром, Звучно рябчики щебечут
Как-то рано в день прекрасный, Н а дуге его, на новой.
15
Услыхали шум из лесу, Кличут весело кукушки
Застучали громко сани. Впереди перед санями.
Локка, добрая хозяйка, 35 Белка, скачет, веселяся,
Калевы красотка-дочка. По оглобле, по кленовой^
т
Локка, добрая хозяйка, Н е взломал ли ты ворота.
Калевы красотка-дочка, Т ы жилья не взял ли силой,
Говорит слова такие Н е обрушил стены дома.
И такие речи молвит: Ч р е з порог вошел ли к теще.
«Новолунья ждет хозяин, Сел ли на скамейку тестя?
Солнца ждут младые люди. Н о я вижу без расспросов.
Дети — ягод на поляне, Н е выпытывая, вижу:
А вода — смоленой лодки. Был он свеженек в дороге,
^^ Я ждала не новолунья. Был в пути своем доволен.
Солнца я не ожидала, Как добычу, взял гусенка;
А ждала я только сына. Он взломал в войне ворота.
Сына с юною супругой. Он сломал из досок крепость,
Утром, вечером глядела, Сокрушил из липы стены.
^ Думая, куда он делся: Чтоб попасть в жилище тещи,
Не растит ли там малютку. Чтоб попасть в жилище тестя.
Уж не тощего ли кормит. Взял он утку под защиту.
Что сюда идти не хочет. Взял он курочку в объятья;
Ведь всегда мне обещал он, Дева чистая с ним рядом,
Что, не дав остынуть следу. Ясная — ему покорна.
Он домой придет обратно. Кто принес сюда неправду,
По утрам я все глядела, Распустил дурные вести.
Целый день держала в мыслях: Что жених ни с чем явился.
Уж не сани ль заскрипели. Что напрасно конь пробегал?
Н е стучат ли по дороге, Н е один жених явился.
Н е въезжают ли на дворик, Н е напрасно конь пробегал:
И не мчатся ли к избушке? Было что ему доставить.
Будь тот конь хоть из соломы Должен был трясти он гривой!
И из двух дощечек сани, И покрыт он даже потом,
Я б дощечки похвалила. И облит обильной пеной —
Назвала бы их санями. Ведь цыпленочка привез он,
Лишь доставили б родного. К нам цветущую доставил.
Подвезли б сыночка к дому. И з саней красотка выйди.
Т а к все время и глядела. Слезь-ка, добрая, с сиденья.
Целый день я ожидала, Пусть тебя не поднимают.
Все вытягивала шею. Н е несут тебя оттуда.
Волосы все растрепала Лишь младенец встать не сможет.
И повыглядела очи. Только гордый встать не хочет!
Я ждала: не мчится ль милый. Поднимись же ты с сиденья,
Не въезжает ли на дворик И з задка саней ты выйди
Быстро к тесному жилищу. Н а прекрасную дорогу.
Наконец-то он приехал, Стань на бурую здесь землю.
Наконец домой вернулся; Что выравнивали свиньи.
Рядом с ним — прекрасный облик Поросята утоптали.
И румяненькие щечки! Ровной сделали ягнята.
Женишок, мой милый братец! Подметали кони гривой!
Распрягай скорей гнедого, Т ы пойди шажком гусенка.
Отведи свою лошадку Мелким УТОЧКИНЫМ шагом
Н а привычные ей травы, По дороге подметенной.
Н а овес, на самый свежий, По полянам этим ровным.
Нам же дай свои поклоны. По двору твоей свекрови.
Поклонись и прочим людям. Где твой свекор поживает.
Поклонись ты всей деревне. Н а места, где брат работал.
А как кончишь ты поклоны, Н а зеленый луг сестрицы.
Расскажи, что пережил ты: Н а порог ступи ногою,
Н е имел ли приключений, Стань в сенях ногою на пол>
Был ли ты здоров в дороге. Стань в сенях, всегда прохладньос!
Как ты к теще направлялся, И потом войди в покои
Как ты шел в жилище тестя^ И под притолоку эту.
^^ Н е войной ли добыл, деву, Под прославленную крышу!
/5/
Уж последнею зимою Подошедшими гостями.
И прошедшим этим летом Славьтесь, сени, с тем народом.
Костяной нам пол пророчил, Кто вошел под вашу кровлю.
Что ты скоро здесь пройдешься; Славься, дом, со всем народом,
Крыша знала золотая. С детками в избе дощатой.
Что под ней ты скоро будешь; Славься, месяц, славься, витязь,
Сильно радовались окна, Славьтесь, свадебные гости!
Что сидеть под ними станешь. Прежде здесь и не бывало
Уж последнею зимою Никогда еще, ни разу.
И прошедшим этим летом Поезжан таких, как эти,
Все трещала ручка двери Столь прекрасного народа.
О руке твоей в колечках, Женишок, мой милый братец!
И порог склонялся ниже Развяжи ты красный узел
В ожиданье умной девы, И сними платки из шелку!
Отворялись двери сами, Покажи свою куницу.
Отворялыцицу все ждали. Ту, что пять годов ты сватал,
Уж последнею зимою Восемь лет смотрел с любовью!
И прошедшим этим летом Т у ли взял ты, что желал ты?
Вся изба вертелась наша Т ы желал ли взять кукушку.
И ждала твоей уборки: Взять там белую с землицы.
^^^ Пол в сенях был беспокоен — Взять там свежую из моря?
Твоего он ждал метенья, ^^^ Н о я вижу без вопросов.
Волновалися овины, Н е рассматривая, знаю:
Твоей щетки ожидая. Т ы привел красу-кукушку.
Уж последнею зимою Утку синюю привез ты.
И прошедшим этим летом Самый юный взял отросток
Двор вокруг все озирался — О т зеленого кусточка,
Ждал, что ты сберешь лучинки; Ветку взял, что всех свежее,
Наклонялися амбары — И з черемухи ты выбрал».
Твоего прихода ждали, Н а полу сидел ребенок,
185 PJ шесты давно погнулись, И сказал мальчишка с полу:
Чтоб повесила ты платья. «Что с собой ты, братец, тащишь?
Уж последнею зимою Красоту ли пней смолистых,
И прошедшим этим летом Стройность ли дегтярной бочки
Так дороженька скорбела, Вышиною с мотовило?
Что по ней ты не гуляешь; Ох, жених, жених злосчастный!
Ожидал тебя и хлевик Т ы всю жизнь в надежде прожил,
Д л я прекрасного утенка. Что получишь деву в сотню.
Ожидал тебя наш дворик, Д а ж е в тысячу ценою.
Чтоб за ним ты присмотрела. Получил девицу в сотню.
195 И в истекшие лишь сутки, Д а ж е в тысячу ценою.
В эти нынешние сутки, ^^^ Как ворону на болоте.
Т у корова поджидала, Как сороку на заборе.
Кто ей выдаст связку корма; Птичье пугало на поле.
Ржал о той нам жеребенок, Птицу черную из пыли!
Кто ему даст утром сена; Лето прошлое без дела
И о той ягненок блеял. Провела девица эта:
Кто побольше даст кусочков. И чулок не навязала
И в истекшие лишь сутки. И перчаток не связала!
В эти нынешние сутки, Т а к ни с чем сюда явилась,
У окон сидели старцы. Без даров явилась к свекру;
Дети бегали по взморью. В сундуке ее, знать, мыши.
Женщины у стен стояли, Длинноухие в шкатулке!»
У сенных дверей мальчишки, — Локка, добрая хозяйка,
Ждали юную хозяйку. Калевалы украшенье,
Все невесту поджидали. Слышит странные те басни,
Славься, двор, со всем народом, Говорит слова такие:
С теми храбрыми мужами. «Злой ребенок, что сказал ты,
Славься ты, овин, со всеми. Почему солгал бесчестно?
152
о другой пусть это скажут, Это все — при нашем доме:
Пусть другую так позорят, Хорошо пахал супруг твой.
^^^ А не эту нашу деву, Хорошо пахал и сеял.
335
Н е девицу в нашем доме! Дева, милая красотка!
Т ы сказал плохие речи. Вот что я тебе промолвлю:
Эти речи, верно, молвил Т ы умела в дом приехать.
В ночь родившийся теленок Т а к умей в нем оставаться!
Иль щеночек однодневный! Т у т для женушки удобно.
Жениха девица — прелесть. Д л я невестки здесь прекрасно.
Лучше всех в своей округе: Н а руках твоих все масло.
Точно спелая брусничка Молоко к твоим услугам.
И на горке земляничка. Хорошо здесь для девицы.
Как кукушечка на ветке. Здесь для курочки прекрасно.
Точно птичка на рябине. Широки здесь доски в бане,
Точно пташка на березе, И длинны в избе скамейки;
Белошеечка на клене. Здесь хозяин — что отец твой.
Никогда в эемле немецкой Точно мать твоя — хозяйка.
И л ь эстонской не получишь Сыновья их — точно братцы.
Столь прекрасной юной девы, Как сестра твоя — их дочка.
Столь прелестного утенка. Как придет тебе желанье,
Красоты такой во взоре. Коль почувствуешь охоту
Величавости осанки, Съесть опять отцовской рыбы
^^^ Белизны руки, столь нежной, Или братниной дичины,
И изгиба тонкой шеи. ^^^ Н е у деверя проси их.
Н е ни с чем пришла девица: Н е проси ты их у свекра!
Принесла с собою шубы, А проси их у супруга,
Принесла с собою платьев, Что сюда тебя доставил!
300 PJ сукна у ней довольно. Н е найдется зверя в лесе
Эта юная девица Н и единого пушного.
Много пряла веретенцем Н и одной воздушной птицы.
И работала катушкой. Н и с двумя крылами пташки.
Много пальцами трудилась. Н и единой рыбы в волнах
Платья с блеском глянцевитым И з прекрасной рыбьей стаи.
Припасла она зимою, Чтоб не мог поймать супруг твой,
А весною их белила. Чтоб твой муж их не достал бы.
Теплым летом их сушила; Хорошо здесь для девицы.
Простыни ее так тонки. Здесь для курочки прекрасно.
Пухлы мягкие подушки. Жернов ей вертеть не нужно
Чистотой блестят платочки, И не нужно ставить ступку:
И сверкают покрывала. Здесь вода пшеницу мелет,
Ах, ты, женушка-красотка, И для ржи поток стремится.
С свежим личиком прекрасным! Волны здесь посуду моют.
Дома славилась всегда ты Очищает пена моря.
У отца хорошей дочкой; Вот красотка-деревенька.
Будь прославленной теперь ты Вот клочок земли прекрасной:
Здесь при муже нам невесткой! Луг — внизу, а выше — поле.
Никогда не знай заботы Посредине их — деревня.
И в печаль ты не вдавайся! Под деревней — милый берег,
Ведь пришла не на болото. 380 Д у берега — водица:
Н е на край пришла речушки — В ней поплавать любят утки.
Т ы пришла с земли богатой Любит птица водяная».
В землю, что еще богаче, Тут прибывших накормили.
326 И з дому, где много пива, Накормили, напоили.
В дом. где пива много больше, Дали мясо им кусками.
Дева, добрая красотка! Дали пряников красивых.
Вот о чем тебя спрошу я: Дали ячного им пива.
По дороге к нам видала ль Дали браги из пшеницы.
Т ы снопов большие скирды, Было много что покушать,
Ржи запасы целой грудой? аао n^Q покушать, что и вьшить:
Было все на красных блюдах, Отчего же не запеть мне.
Н а лотках, весьма красивых, — Н е запеть и нашим детям.
Пироги лежат кусками. Под стропилами здесь сидя,
Масло сложено частями, Под прославленною кровлей?
^^^ Н а куски сиги разъяты, Хорошо здесь быть мужчинам.
И разрезал лососину Быть и женщинам приятно,
Н о ж серебряный на части. ^^^ Здесь, у бочек, полных пивом,
Лезвие его из злата. У больших бочонков меда.
Без конца лилося пиво, Здесь, вблизи сигов в проливах.
Мед, не купленный на деньги, При больших лососьих тонях,
Через кран бежало пиво. Где всегда бывает пища
Чрез отверстье мед струился, ^^^ И питье не иссякает.
Чтоб смочить тем пивом губы, Хорошо здесь жить мужчинам,
Оживить тем медом мысли. Жить и женщинам приятно —
Кто же должен спеть там песню. Н е едят здесь, пригорюнясь,
Кто певцом явиться должен? Жизнь проводят беззаботно,
Старый, верный Вяйнямёйнен, Здесь едят не унывая,
Вековечный песнопевец, Без заботы проживают
Пенье тотчас начинает. Д о тех пор, пока хозяин
Принимается за песни. И пока хозяйка — живы.
Говорит слова такие Т а к кого же славить первым
И такие речи молвит: Мне, хозяина ль, хозяйку ль?
«Золотые други-братья! Первый здесь герой — хозяин,
Вы, богатые словами. И ему сначала слава.
Вы, речистые, родные! Дом воздвиг он на болоте.
Вы послушайте, что молвлю! И з лесов его доставил,
Редко гуси станут рядом, ^^^ Он принес стволов еловых.
И сестра с сестрой напротив, Он принес высоких сосен.
Редко рядом станут братья. Их поставил в лучшем месте.
Дети матери единой. Сколотил их так искусно.
Здесь, в пределах несчастливых, Что семье большой дом вышел,
В бедных северных пространствах. Превосходное строенье;
Приступать ли к песнопенью, Стены из лесу доставил,
Начинать ли пенье песен? Балки снес с горы высокой.
Пение певцу — работа. И з густых кустов стропила.
Как кукушке — кукованье. Доски с ягодной поляны.
Как красильщице — крашенье, Снял бересту он с березок.
И как ткачество — ткачихе. Мох из зыбкого болота.
Ведь поют лапландцев дети, Осторожно дом построен
^^^ Те, что в лапотки обуты, И стоит на месте прочно.
Мяса лосьего поевши. Сто мужей над ним трудились,
Мяса грубого оленя; ^^ Были тысячи на срубе.
Отчего же не запеть мне. Как отделывали избу.
Не запеть и нашим детям Как сколачивали доски.
^^^ З а едой, обильной рожью, Потерял хозяин дома.
После кушанья мучного? Как отделывал избу он,
Ведь поют лапландцев дети, ^^^ С головы волос немало,
Те, что в лапотки обуты. В бурю, в шуме непогоды
Выпив ковшичек водицы. Оставлял хозяин часто
Пожевав коры сосновой; Н а утесе рукавицы.
Отчего же не запеть мне, Н а ветвях деревьев шапку,
Н е запеть и нашим детям 500 J/J терял чулки в болоте.
О т ячменного напитка. Часто добрый наш хозяин
От проваренного пива? Поднимался ранним утром.
Ведь поют лапландцев дети, Поднимался раньше прочих
Те, что в лапотки обуты, И, не слышимый деревней,
У костра на пепле лежа, Оставлял шалаш дорожный
Н а углях очажных черных; И огрнь, там разведенный,
Ш
Промывал глаза росою Кто указывал дорогу?
И причесывался веткой. Сват в деревне самый лучший —
Так-то добрый наш хозяин Он в нее приводит счастье.
И набрал друзей в покои, Хорошо наш сват оделся:
Рассадил певцов на лавках; ^^^ Разодет в кафтан суконный;
У окон народ любезный, Н а руках кафтан в обтяжку
Н а полу народ шумливый; И сидит везде прекрасно.
Говорят за загородкой. Хорошо наш сват оделся,
По стенам стоят толпою, И кафтан на нем в обтяжку:
Мимо изгороди ходят. ^^^ По песку он полы тащит.
По двору снуют толпою, По полям подол волочит.
По земле везде гуляют. Хороша рубашка свата:
Я хозяина прославил — Чуть выглядывает ворот.
Славлю добрую хозяйку, Словно дочь Луны соткала,
Что сготовила нам пищу. Всюду оловом украсив.
Стол заставила посудой. Хорошо наш сват оделся:
Напекла хлебов нам пышных Шерстяной на чреслах пояс.
И лгпешек толокняных — Что сработала дочь Солнца,
Все своими лишь руками, Дивно кольцами расшила
осе десятком легких пальцев — В дни, когда огня не знали
И взошли прекрасно хлебы; И огонь не появлялся.
Всех гостей она кормила Хорошо наш сват оделся:
В изобилии свининой. Н а ногах чулки из шелка.
Пирогами со сметаной; Н а чулках из шелка банты.
Лезвия ножей погнулись, Изукрашены подвязки.
У ножей скривились стержни Словно золотом прошиты,
От работы над лососьей Серебром они покрыты.
И над щучьей головою. Хорошо наш сват оделся:
535 Часто добрая хозяйка Башмаки на нем от немцев,
Хлопотливо поднималась, ^^^ Точно лебеди на речках.
Петухи еще не пели Как на бережке лысухи.
И цыпленок не кудахтал, Точно гуси меж кусточков.
Чтоб устроить все на свадьбу. Точно птицы в перелете.
Чтоб исполнить всю работу. Хорошо наш сват оделся:
Чтобы дрожжи приготовить Голова — златые кудри.
и сварить побольше пива. Борода в златых косичках;
Так-то добрая хозяйка Голова у свата в шлеме,
Осмотрительно сварила Поднялся тот шлем до тучи.
^^^ Превосходного нам пива. Вышиной с верхушку леса.
Льет гостям напиток сладкий; З а него заплатишь сотни,
И з семян он плодоносных. Марок тысячи заплатишь.
Солод в нем из сладких зерен, Вот прославил я и свата.
И она не деревяшкой, Буду славить я подружку!
^ Н е мешала зерен палкой. И откуда та подружка.
Н о мешала их рукою. Где счастливая нашлася?
Все месила лишь руками. Вот откуда та подружка,
Все мешала в чистой бане, Где счастливая нашлася:
Н а досках, метенных чисто. Там, за Таникой, за замком,
^ Эта добрая хозяйка Там, за крепостью, за новой.
Осмотрительно глядела. ^^^ Н е оттуда та подружка
Чтоб зерно не прорастало. И нисколько не оттуда!
Не пропах землею солод; Вот откуда та подружка.
И ходила часто в баню. Где счастливая нашлася:
Приходила даже в полночь. При водах Двины нашлася.
Н и волков не опасаясь. При больших широких далях.
Н и лесных зверей не труся. Н е оттуда та подружка ^
Вот прославил я хозяйку: И нисколько не оттуда!
Так теперь пославлю свата! Н а земле росла брусника.
^^ Кто же был назначен сватом, Н а поляне земляника,
155
Травка славная на поле. И повис на пне брусочек:
Золотой цветочек в роще: Разломались старца сани,
Вот откуда та подружка. Поломался санный полоз,
Где счастливая нашлася. Пополам брусок сломался.
Нежный ротик у подружки, Отвалился бок от бока.
Как челнок из Суоми ткацкий; Молвил старый Вяйнямёйнен,
Глазки смотрят дружелюбно, Говорит слова такие:
Словно звездочки на небе; «Нет ли в здешней молодежи,
Далеко блестят височки. В возрастающем народе.
Словно лунный свет на море. Нет ли здесь меж стариками,
Убрана подружка славно: В исчезающем народе.
Шея с цепью золотою, Кто бы к Туонеле спустился,
С золотой головка лентой, В царство Маны кто пошел бы
В золотых браслетах руки, Раздобыть бурав у Маны,
В золотых колечках пальцы, Взять у Туонелы буравчик,
Золотые в ушках серьги, Чтоб я мог наладить сани,
В золотых кружках височки, Сделать новое сиденье!»
Золотой на бровках жемчуг. Что сказали молодые.
Думал я, что светит месяц, Т о и старые сказали:
Как блеснули там застежки; «Нет меж здешней молодежью,
Думал я, что светит солнце. Нету здесь меж стариками
Как блеснул рубашки ворот; В этом племени великом
Думал я, что парус веет. Столь отважного героя.
Как платок ее завеял. Кто бы к Туонеле спустился.
Вот прославил я подружку; Кто б пошел в жилище Маны,
Посмотрю теперь гостей я, Взял бы в Туонеле буравчик.
Хороша ль толпа пришедших, Раздобыл бурав у Маны,
Крепки ль старые здесь люди, Чтоб ты вновь устроил сани.
Резвы ль люди молодые. Расписные починил бы».
Вся ль компания красива! Старый, верный Вяйнямёйнен,
Посмотрел здесь всех гостей я. Вековечный песнопевец,
Словно знал их всех и раньше: В Туонелу опять спустился.
Никогда здесь не бывало Вновь сошел в жилище Маны.
И появится не скоро ^^^ В Туонеле добыл буравчик,
Столько славного народа В Манале достал бурав он.
660 PJ толпы такой прекрасной. Начал пенье Вяйнямёйнен, —
Стариков, столь крепких с виду, Рощу синюю напел он,
Молодых, настолько славных. В роще ровные дубочки
Вся толпа одета в белом. Вместе с стройною рябиной;
Точно лес, где выпал иней. Он из них построил сани
Сверху — точно зорька утром, И согнул себе полозья.
Снизу — словно час рассвета. Выбирает на брусочки.
Серебра гостям немало, Н а дугу берет деревьев:
Золота довольно было: ^^^ Т а к привел в порядок сани.
Н а полях горстями деньги, Так он новые устроил.
А на улицах — мешками Запрягает жеребенка.
Д л я гостей здесь приглашенных, Впряг гнедого в эти санки.
Ради славы здесь сидящих». Сам потом он в них садится.
Старый, верный Вяйнямёйнен, Опустился на сиденье.
Пенья сильная опора. Без кнута бежит лошадка,
Закачался скоро в санках Что есть силы побежала
И домой к себе поехал; Ко двору, где корм привычный.
Пел он песни непрерывно. Там, где добрая кормежка.
Пел искусно эти песни. И приехал Вяйнямёйнен,
Спел он песню, спел другую; Вековечный песнопевец,
Третью песню как запел он — К своим собственным воротам.
Зазвенел о камень полоз, Н а свой собственный порожек.
РуНА
Д В А Д Ц А Т Ь ШЕСТАЯ
Лемминкяйнен, огорченный тем, что не был приглашен на свадьбу, решается все-таки
ехать в Похъёлу, несмотря на запрещения матери и на погибель, которая, по словам
матери, его ожидает в пути (1—382). — Он отправляется в путь и благодаря своим
познаниям счастливо проходит через все грозящие гибелью места (383—776).

Ахти жил у мыса Кауко, Кровь вдруг бросилась от злости


Там на острове при бухте. С побледневших щек пониже,
Он распахивал там поле, Бороздить не стал он больше,
20
Бороздил свои поляны. Перестал пахать средь поля,
Было тонко ухо Ахти, Быстро он вскочил на лошадь
Слух имел он очень острый. И поехал прямо к дому,
И з деревни шум он слышит, К матери своей любимой.
Слышит топот по прибрежью. Прямо к матери старушке.
2Г)
Стук саней по льду он слышит, И, придя, сказал он старой.
10
Слышит стук саней в лесочке. Т а к он, в дом войдя, промолвил:
Мысль в уме его возникла, «Мать, ты милая старушка!
В голову его запала: Дай поесть мне поскорее.
Свадьбу в Похъёле справляют, Чтобы алчущий наелся.
30
Там народ пирует тайно! Чтобы голод утолил я;
И поник он головою. Затопи мне также баню.
Кудри черные упали, Приготовь скорей купанье,
157
Чтоб я мог омыть все тело Молодец идет без зова;
И предстать в красе героя!» Есть у Ахти приглашенье.
35
Лемминкяйнена мать тотчас Есть у Ахти побужденье:
Пищу быстро собирает, ^^ Меч мой с огненным железом.
Чтобы алчущий наелся. Мой клинок, что мечет искры».
Чтобы жажду утолил он, Мать же о своем хлопочет.
А потом готовит баню, Удержать сыночка хочет:
^^ Сыну славное купанье. «Не ходи ты, мой сыночек,
И веселый Лемминкяйнен В Похъёлу на ту пирушку!
Съел сперва поспешно пищу, Ведь на улицах там ужас.
Поспешил потом он в баню, Чудеса там на дороге:
Он отправился в парилку; Т р и ж д ы смерть грозит герою.
Там и выкупался зяблик. Т р и ж д ы там грозит погибель».
Вымыл тело подорожник. Отвечает Лемминкяйнен,
Голова, как лен, белела, Молодец тот, Каукомъели:
И блестела ярко шея. «Смерть повсюду видит старый,
Он пришел в избу из бани, И везде ему погибель.
Говорит слова такие: М у ж нигде не побоится.
«Мать, ты милая старушка! М у ж нигде не устрашится.
Т ы пойди в овин на гору. Н о пусть будет, как кто хочет:
Вынь прекрасную рубашку. Т ы скажи-ка, дай послушать.
Принеси кафтан покрепче, Что за первая погибель
^^ Чтоб в него я мог одеться. И последняя какая?»
Мог в кафтан облечь бы тело!» ^' Лемминкяйнена старушка
Мать его спросила прежде. Говорит слова такие:
Начала расспрос хозяйка: «Я скажу тебе по правде,
«Ты куда идешь, сыночек, А не так, как ты желаешь.
^ Н а охоту ли за рысью, Вот где первая погибель,
Иль поймать ты хочешь лося. И з погибелей всех прежде.
Иль стрелять ты будешь белок Т ы пройдешь, сынок, немного.
Отвечает Лемминкяйнен, День один всего проедешь,
Молодец тот, Каукомъели: Встретишь огненную реку
«Дорогая, мать родная! Н а пути среди дороги;
Н е хочу идти за рысью. В ней кипит огнем пучина,
Не пойду ловить я лося И горит скала в пучине;
И стрелять не буду белок; Н а скале той холм сверкает.
В Похъёлу иду на свадьбу. Н а холме орел пылает.
Там на тайную пирушку. Ночью он все зубы точит.
Дай получше мне рубашку. Днем навастривает когти
Принеси кафтан покрепче. Н а чужих, кто там проходит.
Чтобы в нем гулять на свадьбе, Н а людей, кто ходит близко».
Красоваться на пирушке!» Отвечает Лемминкяйнен,
^^ Мать сыночку запрещает, Молодец тот, Каукомъели:
И жена не позволяет. «Так пусть бабы умирают,
Обе дочери творенья. Н о не это смерть для мужа.
Порожденные природой: З н а ю я на это средство,
Пусть не едет Лемминкяйнен, Т у т я справиться сумею.
В Похъёлу нейдет на свадьбу. Чародейством сотворю я
Так вот сыну говорила, И з ольхи с конем героя,
Так твердила мать старушка: Чтобы мимо он проехал,
«Не ходи, сыночек милый, Чтоб взамен меня промчался.
Мой сыночек, милый Кауко, Сам нырну я тотчас уткой.
В Похъёлу на пир великий. Опущусь я быстро в волны
Н а большую ту пирушку! Под орлиными когтями,
Ведь тебя туда не звали Под когтями этой птицы.
И совсем не приглашали». Дорогая, мать родная!
Н о веселый Лемминкяйнен Т ы скажи вторую гибель».
Говорит слова такие: Лемминкяйнена мать молвит:
«Лишь дурной идет по зову — «Вот тебе вторая гибель:
58
Т ы проедешь лишь немного Н а медведя цепь надену.
И в теченье дня второго Рассеку его я сечкой,
Ров ты огненный увидишь. Раскрошу я на кусочки
Он лежит среди дороги, И тогда пойду свободно
^^^ Протянувшись и к востоку, И свой долгий путь я кончу».
И на запад бесконечно. Лемминкяйнену мать молвит:
Полон ров камней горячих, «Не конец еще и это:
Глыб он полон раскаленных; Это ты найдешь в дороге.
Т а м уж сотни пострадали. Чудеса в пути большие:
Т а м уж тысячи погибли. Т а м три ужаса найдешь ты,
Были сотни те с мечами, Т р и погибели для мужа.
Эти тысячи с конями». Н о когда туда дойдешь ты.
Отвечает Лемминкяйнен, Чудеса найдешь страшнее.
Молодец тот, Каукомъели: Т ы пройдешь еще немного —
«Не от этого смерть мужу. Похъёлы там двор увидишь:
Н е от этого герою. Частокол в нем из железа,
З н а ю средство и на это. А вокруг из стали стены,
Т у т исход себе найду я: От земли идут до неба
Превращу я снег в героя, И к земле идут от неба,
И з о льда создам я мужа, И стоят, как колья, копья —
Погоню героя в пламя Змеи в них переплелися,
И вгоню его я в пекло, Вместо прутьев там гадюки,
В ту пылающую баню; Ящерицы вместо связок
С медным веником пойдет он; И играют там хвостами
^^^ Сам скользну я стороною. Д а шипят все головами,
Проскочу я через пламя; ^^^ Дол шипеньем оглашают,
Борода не обожжется, Головы приподымают.
Н е сгорят нисколько кудри. Н а земле простерлись змеи,
Дорогая, мать родная! Растянулися гадюки.
^^ Т ы скажи мне третью гибель». Вверх подняв язык шипящий,
Лемминкяйнену мать молвит: А хвосты внизу качают.
«Вот какая третья гибель: Н о одна, что всех страшнее.
Как еще проедешь дальше. Залегла у входа прямо.
День еще в пути пробудешь, Подлинней она, чем балка,
Будешь в самом узком месте, Перекладины потолще,
Встретишь Похъёлы ворота. ^^^ Языком шипит высоко,
Там блуждает волк во мраке, Пасть раскрыла, угрожая
В темноте медведь там бродит — Н е кому-нибудь другому,
Там, где Похъёлы ворота, Одному тебе, несчастный».
^^ Т а м на самом узком месте Отвечает Лемминкяйнен,
Уничтожены уж сотни. Молодец тот, Каукомъели:
Сгибли тысячи героев. «Пусть так дети умирают.
Отчего ж тебя не съесть бы, Н о не это смерть героя.
С беззащитным не покончить?» Колдовством огонь уйму я,
Отвечает Лемминкяйнен, Утомить сумею пламя,
Молодец тот, Каукомъели: ^^ Змей сгоню я чародейством.
«Можно там сожрать ягненка. Отгоню гадюк оттуда.
Разорвать его на части, Пропахал же поле прежде.
А не мужа, пусть дурного, Что все змеями кишело,
Н е героя, пусть плохого! И с гадюками поляну;
А на мне ведь мужа пояс, ^^ З м е й я голыми руками.
А на мне застежка мужа, Змей держал я просто пальцем,
Я ношу героев пряжку. Пальцем я держал гадюку;
Чтобы мог спастись наверно Змей десятки убивал я
Я от пасти волка Унто, И гадюк до сотни черных;
Заколдованного зверя. Кровь змеиная осталась.
Знаю, как пойти на волка, Жир гадюки здесь на пальцах,
З н а ю средство на медведя: Пропаду не так-то скоро,
Колдовством узду на волка. Никогда не попадусь я.
139
Как кусочек в зев змеиный, Даже лет семи военных:
270 Н о герои не боятся
В пасть гадюки разъяренной.
Сам давить дрянных я буду, ^ И нисколько не страшатся.
Растопчу я этих скверных, Дай военную рубашку.
Загоню я змей, колдуя, Принеси вооруженье!
Прогоню гадюк с дороги; Подниму я меч отцовский.
275 Посмотрю клинок я старца;
Двор тот Похъёлы пройду я
И войду в избу свободно». Долго он лежал холодный.
Лемминкяйнену мать молвит: Долго был он в темном месте.
«Не ходи ты, мой сыночек, Много плакал постоянно.
В дом тот Похъёлы суровой, Тосковал, без дела лежа».
280 Взял военную рубашку.
В то жилище Сариолы
Там герои все с оружьем. Взял все старое оружье.
Опоясаны мечами. Взял клинок отцовский, верный,
От питья хмельного шумны Взял отцовскую секиру.
И озлоблены от пьянства: Острием ударил об пол.
285 В потолок концом ударил
Заколдуют там бедняжку
Н а концах мечей огнистых. ^^^ И качнул клинок рукою,
Посильней тебя убиты.