Вы находитесь на странице: 1из 202

Источник: www.zrd.spb.

ru

ГЕОРГИЙ СОМОВ
ОСВЕЩЕННЫЕ
ТЬМОЙ
роман
ВТОРОЙ ТОМ
Санкт Петербург

Часть первая
Глава первая Код
Тюрьма одевает советского зека так: куртка с (шеаа карманами и штаны с двумя; высокому рукава и
штанины коротковаты, низенькому - длинноваты. Штаны и куртка из толстой ткани блеклого черного цвета
под названием "чертова кожа". На ногах - корявые башмаки на губчатой резиновой подметке, про нее зеки
говорят, что она "не сношается". Такая одежда хороша для любого ручного труда и размеренного
упрощенного быта. Она всегда мешковата и никому не жмет. Хочешь спи в ней, а хочешь - корчуй пни. Она
незаметна на человеке любой наружности. На зоне она естественна, как забор с ивдйвдвв. Бросаться в глаза
она начинает на воле. А если ее еще хорошенько отгладить, поддеть под нее свежую сорочку и наваксить
башмаки - ее нарочитость делается убойной. Как если бы какой-нибудь бомж вздумал щеголять в
накрахмаленных лохмотьях.
... Во второй половине мая 1985 года, влажным душноватым утром, принаряженный именно в такую
вызывающе ухоженную робу, стоял Ждан Истома в нескончаемой очереди за пивом, и не люди топтались у
него за спиной, а три оттянутые от звонка до звонка тюремные года, это - одна тысяча девяносто пять дней.
С висков, подбитые густой и ровной сединой, волосы его уже отросли достаточно. Лицо было привычно и
чисто выбрито, лоб сиял безмятежностью, одни лишь глаза, не потерявшие, впрочем, блеска и синевы,
выглядели лишними в его облике. Они не хотели видеть. Что ни поставь перед ними - не нужно!
Народ вокруг все роился кучками, по двое, по трое. Он был один. В который раз очень медленно ощупывал
свои карманы, прикидывая общую покупательную способность своей налички, задумчиво разминал сигарету,
курил и тщательно затаптывал крохотный окурок - очередь стояла, как вкопанная. Совсем недавно новый
генеральный секретарь коммунистической партии Советского Союза Михаил Сергеевич Горбачев объявил
беспощадную борьбу против алкоголизма. Народ в ответ выматерился и сплотился. Ему было не привыкать,
народу. Разбившись на безразмерные винные очереди, враз заполонившие все города страны, он с
прищуром наблюдал из них, как мечется по экранам телевизоров болтливый генсек. Своим показным
умением, ставши в плотное кольцо охраны, подолгу трепаться ни о чем Горбачев сильно напоминал
Хрущева. Тот, правда, был попроще, позабавнее. Новый, Горбачев, по нескольку раз в день вылупливал
свои дряблые глаза в каждой семье. Они, студенистые, налившись неживой телевизионной подсветкой,
были внимательны и неотступны. Глядя на них, Ждан вспоминал чуткого, как натянутая струна, щипача-
карманника с владимирской пересылки. Может, он и не врал, когда говорил, «что основное в их деле - глаза
того, у кого шаришь по карманам. Их необходимо постоянно держать собственным взглядом, выжимать,
будто штангу, иначе - каюк.» За бессмысленными, но всегда настороженными глазами Горбачева так и
чудилась Ждану ловкая волосатая рука, по локоть запущенная в народный карман...
А вообще-то Ждана нынче немногое занимало...
Три тюремные года вычеркнул он из своей жизни, и жирный знак умолчания – тире - появился в его
биографии. Опущено было безысходное отчаянье после ареста, ночи без сна и дни липкие, как пот, от
густого скопления безжалостных человеческих тел на пространстве шириною с пятачок; опущено было
закономерное предательство неожиданных свидетелей и человеческая верность, существовавшая лишь в
воображении; опущен был его внезапный рост - воротившись из мордовских лагерей, он увидел всю
прежнюю жизнь свою словно детские игрушки у ног на обычной дворовой площадке. Продолжать игры он не
захотел. Он отказался - не писал - ни Вареньке, ни матери, ни Лене. Опускать можно только самое важное -
действие. У него получилось две жизни, одна до отсидки, другая - после. Вторую он начал с того, что
устроился в новостройках на Ржевке дворником на служебную жилплощадь. Жил один-одинешенек. Не
видел округ себя ничего способного остановить мелкий поток текущей меж пальцев жизни. На приход к
власти Горбачева он и внимания не обратил - срок кончается, а зона остается. Оно и верно, после смерти
Брежнева генсеки в Кремле таки устроили малоприличную суету: Андропов продержался год, Черненко - год,
не серьезно. Народ окрестил это время пятилеткой пышных похорон /ППП, три "п"/. Да празднуйте вы свои
похороны хоть всей вселенной, разве могут они сравниться с первыми шагами человека, выпущенного на
волю? По другую сторону вахты... по обледенелой обочине проселочной дороги. Даже ветер, режущий глаза
- другой! Без барачного тленного духа. Тогда из своего лагеря на разбитом рабочем поезде Ждан за три часа
докултыхал до Саранска. И не в вокзальную кассу кинулся, а в ближайшую столовую. Взял порцию котлет с
картофельным пюре. Подавальщица нескудно плеснула ему в тарелку растопленного масла. Он съел ложку
и поплыл в благоуханном тепле. Измельченная картофельная масса, коровье масло обволакивали каждую
клеточку плоти, дарили несказанный простор и покой…

1
- Эй, не спи, голова! У тебя карандаш есть? - ворвался в его воспоминания сипловатый, доброжелательный
голос. - Надо тут, понимаешь, объяснить кой-чего...
Перед Жданом стоял неопределяемых годов и обыкновеннейшей наружности мужичок, разве что смотрел
он уж больно по-мальчишески открыто и чувствовалась в нем самой природой дарованная необходимость
делиться. Неважно чем. Табаком, вином, хлебом, острым словцом, горем и радостью...
Шариковую школьную ручку дал ему Ждан.
- Смотри и ты,- пригласил мужичок Ждана, взявши у стоящего рядом приятеля листик бумаги. – Вот
видите? - Он крупно написал: Горбачев - Теперь читаем по буквам. Гэ - готов, О - отменить, Р - решения, Бэ -
Брежнева, А - Андропова, Че - Черненко, Е - если, В - выживу! А? - Торжествующе посмотрел мужичок на
Ждана, на своего приятеля и повторил получившееся предложение целиком: - Готов отменить решения
Брежнева, Андропова, Черненко, если выживу... А вы думали!
Судя по истосковавшимся глазам, ни о чем, кроме пива его приятель думать не мог. Ждан уже встречался в
прошлом с подобным творчеством. В армии он курил сигареты "Памир". Помнится, старослужащие
расшифровывали это название так: Пошел Абрам Михайлович Искать Работу, делали паузу и заканчивали
фокус отсебятиной: работа есть только русским Иванам. "Забавы праздного, поверхностного ума, -
безразлично думал Ждан, - И охота им забивать головы всякой чепухой!"
Между тем, очередь без толку топтавшаяся столько времени все на одном месте, вдруг разом подалась к
заветному окошечку. Ждан и мужичок-расшифровщик с приятелем оказались в одной связке. Зажимая в
каждой руке по две кружки, они отошли за ларек на травку. Выпили по первой, закурили и, торопясь,
заговорили обо всем сразу. Какая там современность и конвейерная смена генсеков! На второй кружке они
уже признавали несомненное сходство между древнеегипетскими пирамидами и современными
универсамами.
- Твою бригаду! - горячился мужичок, назвавшийся Петей. - В этих стекляшках я бы одни мумии клал на
прилавок.
- Так они так и делают,- заметил его приятель, до этого молча выдувший две кружки кряду.- Можно сказать
они мясом торгуют! Цыплята, например, у них точно из мавзолея!
- Тебе бы только пожрать, - отмахнулся Петя. Не проливая ни капли, он полной кружкой описывал округ
себя плавные зигзаги. – Вот смотрите. Когда на улице мороз двадцать градусов, приятно русскому человеку
идти в прозрачное заведение? Это все равно, что фесу на диване спать ложиться...
Слушая его с очевидным удовольствием, Ждан молчал. После тюрьмы, после того, как отказался он от
прежнего круга знакомых,дружба стала казаться ему не слишком удачной выдумкой, Стоит ли прикипать к
кому-то душой, терпеливо разводить дружбу, добровольно натягивать на себя целую сеть обязательств и
обязанностей?.. Чтобы тебя предали в твой самый страшный час? Чтобы потом ты мучился вдвойне,
попеременно вспоминая то свое добро, то чужое - от бывшего друга - зло? Да ну к шутам! Можно ведь
просто ходить к пивному ларьку, пить себе пиво и с первым встречным откровенничать напропалую. Ни
забот, ни хлопот, ни ты ему, ни он тебе! Будет тебе при этом и необходимый для всякой дружбы набор
чувств. Обнаружится внезапное сродство душ, пойдут взаимные исподеди с утешениями, своей чередой
наступит предательство: или ты куда-то денешься, или твой случайный побратим. Все будет! Только не
растянутое на долгие годы жизни, а туго собранное, как кулак, в несколько часов. Этакая косервная банка
дружбы, в любом кармане поместится. А неприятностей - разве что голова утром поболит...
А новые знакомцы его уже шумели вовсю о бабах. Нет, ни у кого из них не было той единственной, по душе,
которую воспринимаешь, как самое жизнь.
- Какую ни возьми - дыра от бублика, - медленно, нараспев произносил Петя, глядя в кружку. - Но этой
дырой они корабли глотают...
- Понимаете, глаза начинает притягивать словно магнитом, - как будто спорил с ним какой-то
самостоятельно прибившийся новичок, в кудрявой русой бородке, с кудрявой же головой, был он белолиц и
чистоглаз; выглядел, вроде, самым трезвым, а поди ж ты! - Но это не магнит,- упорно продолжал он
перечить. - О нет! Это - ничто. Тогда, слушайте, надо брать в руки перо и садиться к столу за чистый лист
бумаги.
- Ты откуда такой взялся? - достало наконец Ждана. "Может, псих?".
- Да все из той же дыры, о которой твой приятель страдал,- даже не взглянув на Ждана, отвечал новичок. -
А зовусь я - Игорь Алексеевич Небогатов, сантехник по складу дарования.
"Нормальный мужик": - А у меня талант дворника, - Ждан огляделся. Пети-расшифровщика с его
приятелем уже нигде не было видно. Плотно роился вокруг народ, из рук в руки переходили "фауст-патроны"
- тяжеленные бутыли с дешевым вермутом, в два человека от них довольно повизгивала остроносенькая
бабенка. Ничего, была жизнь в зоне пивного ларя, текла, как и полагается всякой жизни под солнцем.
Тяжелим влажном.
Назвавшийся Небогатовым впервые заглянул Ждану в глаза:
- Ты хоть понял, что это значит: Готов Отменить Решения Брежнева, Андропова, Черненко, Если
Выживу?
- Хренотень,- только и махнул Ждан. Чего-чего, а уж спорить-то ему точно не хотелось.- В народе от веку
ходит тьма всяких баек, загадок, стишков, расшифровок вроде этой... От скуки... от того, что голоса у народа
нет ни в газетах, ни на телевидении.Имитация умственной деятельности.

2
- Сам, понимаю, не народ, - задумчиво протянул Небогатов. - Ладно - общий грех. А думать надо. Хотя бы
временами... Ты как? - и чистые глаза его чисто блеснули. - Ежели ко мне зайти, бутылочку раскатать? Я тут
через дорогу во дворе живу...
- О чем речь, пошли.

- Думаю, талант дворника у тебя не от бога, от бога, видимо, было что-нибудь другое. Ты кто по
образованию?
- Искусствовед, - и хотел умолчать, да само сорвалось: - Академию художеств закончил.
Служебная комната была у Игоря Небогатова в современной коммунальной квартире, метров семь-восемь
Очень удобно, все под рукой: диван, стул, столик, окно. Не заблудишься. На закусь он дал колбаски, пару
длинных парниковых огурцов, в стаканы плеснул по чуть-чуть.
- Ну, за встречу, - крякнул, пожевал и - сидел на диване – сложил руки на коленях: - В этом и есть
ошибка. Ты - историк искусств, а я - просто историк. Давно когда-то начинал с истории патриотизма на Руси,
продолжаю, как видишь, историей сантехники… Выслушай внимательно, что я скажу. Ты поверхностно, даже
презрительно отнесся к тому, что, сам того не подозревая, п о в е д а л тебе мужик из очереди... "Готов
Отменить Решения Брежнева, Андропова, Черненко, Если Выживу!" - торжественно, как строку из любимого
стихотворения повторил он: - Вы - искусствоведы, театроведы, литературоведы и прочая, и прочая
примитивно оторвались от жизни. Яичницу за божий дар не считаете! Вас искусство для искусства из
последних мозгов вышибло. Коль в стишке нет красот слога, так он уж и не стих. А, может, он не для этого и
создавался! Прежде люди мыслили широко и понимали, что от любого искусства возможна обыкновенная
жизненная польза. Расшифровка слова "Горбачев" знаешь для чего нужна?
- Ну... Э'ио^косг сигнеии^
- И для запоминания. Чтобы информацию, заложенную в предложение: "Готов Отменить Решения
Брежнева, Андропова, Черненко, Если выживу", было легче передавать в народе, чтобы таким образом
предупредить русских людей о том, что их ждет впереди. Я ведь совсем случайно ваш разговор подслушал.
Повезло просто. Я сегодняшний день навсегда запомню. Он у меня под красным числом пойдет, праздник
празников. Ибо отныне я твердо знаю, что не брошен русский народ без пастырей, что существуют реальные
силы, которые знают о грядущих бедах и способны предупредить людей, а, возможно, и расстроить ход
зловещих событий!.. Выпьем: это - праздник!
- Ты серьезно? Ты действительно так думаешь?
- А с какой стати я буду тебе врать? Тебе, первому встречному, который – шасть - и нет его!
Ждан отставил выпивку:
- Ну да. До революции выпускались целые серии брошюр, где в помощь учащимся печатались
забавные стишата, помогающие без хлопот запомнить необходимые правила арифметики, грамматики... Ну
взять те же детские считалки... Слушай, ты не гений ли, часом?
- Понадобится - стану. Не в том дело. Я - внимательный и последовательный человек со своей идеей и без
предрассудков.
- Знать бы только, с чем это едят.
- С чем угодно. Когда у тебя всегда есть свое мясо, гарнир - штука наживная. Тебе и впрямь интересно?
- Хм. Зачем мне тебе врать?
- Ну да, впрочем, ладно... Я по складу натуры не лирик, исповедоваться не умею, - Небогатов, лишь слегка
привстав с дивана, одним толчком распахнул окно. Комнатенка его была на первом этаже, и грузный,
нехороший запах земли, исстрадавшейся под асфальтовым покрытием, тотчас же заполонил ее. Обоим
сделалось муторно, вовсе не так пахнет весенняя земля в полях!
- Закрой, - попросил Ждан, - Она, по-моему, уже начала умирать.
Небогатов хлопнул створкой и пригорюнился в прежней позе, перебирая бородку пальцами:
- Так-то, брат. Чувствуем одинаково, а думаем и поступаем по-разному. Я вот что хотел сказать. Надо
иметь мужество вообразить себе
^а</цп пил
свою собственную душу... Этим я и занимаюсь с давних лет.Скоро будет четверть века работы. Юбилей, так
сказать. Свою душу я представлял себе сильным, нежным и цельным существом. Прежде всего, единым в
каждом своем проявлении, а на деле все выходило не так! И школа, и армия, и институт - все пытались
расколоть мою душу. Подходили как бы издали. От той же истории. Вот, дескать, до Октября 1917-го года
был у нас народ великорусский, а после - стал уже советский, другой то бишь! Но ведь душа - плод того
дерева, которое растет и поверх заборов и глубоко под ними... Мучался я, помню, беспрестанно. Ну как так?!
Святослав же - русский князь. Быть того не может, чтобы мне, его прямому потомку, пусть и рожденному
совсем при другом социальном строе, пожалел он уделить от Славы своей, от Мужества и Добра,
пожадничал бы мне на обустройство души. Не верю, хоть убей! Не выходит того, чтобы скрягами оказались
огнепальный Аввакум и непобедимый Суворов, неистовый Державин и мудрейший Тютчев... Кому жалеть?..
Правнукам своим, которые плоть от плоти?! Слушай, я однажды как прозрел. Плюнул на их чернильные
границы и увидел все единым и ясным. Я понял большевиков как третью правящую династию России.
Рюриковичи, Романовы, Большевики! Конечно, Государем среди них был один Сталин; Ленин -
профессиональный революционер, темная лошадка. А про сволочь, с которой заявился он на нашей земле и
говорить нечего - крысы. Они, впрочем, его и сожрали... Когда я понял это... осознал... Зима была. Я увидел
свою душу единой, белой, как снег... Я начал жить.

3
А ему всегда было непросто жить, Игорю Алексеевичу Небогатову.
Отца демобилизовали аж в сорок восьмом. Игорешке семь лет было, лежал квелый после кори в их с
матерью слепой землянке. На всю жизнь запомнил, как поднял его отец, сойдя с семи земляных, неуклюжих
ступеней на земляной же пол. Не как, бывало, по-женски поднимала из колыски мать, на ручки да и к груди, а
к выходу поднял, к небу, где свет и люди. Как будто меж ребер защемило тогда детское сердце, но не только
больно - светло было это ощущать.
А на другой день отец подорвался на мине. От деревни рукой подать, прямо за околицей. Не туда, видать,
ступила нога. Добросовестно, надолго нашпиговала война ленинградскую землю своим скарбом.
Мать все болела у Игорешки. Что-то женское злобно ломало ее пополам и обескровливало. Как плат было
всегда лицо ее. Придя с похорон отца, не раздеваясь, легла на земляную приступочку у входа и через три
дня умерла. Тихо лежала, на боку, вжавшись лицом в подобранные колени. Даже пить ни разу не попросила.
Лишь перед самой смертью легко вдруг и свободно выпрямилась, перекатилась на спину, раскинув руки и
широко открыв глаза, точно в низком их набрякшем потолке увидела себе небо.
Соседи, добрые люди, снарядили Игорёху в детский дом. В послевоенном Ленинграде, в ленинградской
области и тем паче, было тогда тьма сирот. Детские дома организовывали то там, то сям, объединяли и
делили. К той поре, когда подошло ему получать аттестат зрелости, стал Игореха весьма бывалым
человеком и опытным путешественником. В Питере на Фонтанке прожил целых два года, а уж
ленинградскую-то округу знал, как свои пять пальцев.
Как-то сразу и навсегда сложилось, что единственным устремлением Игоря стала история Отечества. Ею
одною он интересовался, о чем бы ни читал, о ней мог говорить бесконечно; жестокие и справедливые, в
юношеских снах своих видел он бои русских богатырей, а иногда виделись ему чудные и могущественные
герои будущего, которых еще нет, но которые ожидались им с минуты на минуту.
Ничего общего с краеведением увлечение мальчика не имело, хотя по большей части детские дома в
области располагались все по бывшим барским усадьбам. Мыслил Игорь на диво широко, точно с птичьего
полета глядя на текущие по родной стране события.
Сердце его, забившееся в материнской утробе в первые же дни начавшейся Великой отечественной войны,
не могло вместить в себя все прочувствованное и увиденное горе, оно задыхалось в отведенном ему
скудном сегодняшнем времени, оно из самого себя готово было выскочить, чтобы насытиться иными
эпохами, ведь не всегда же были на Руси одни смерть и невзгоды.
Как он читал! Что книги! Поднимал на улицах клочки газет и силился по обрывкам смысла доискаться до
общего замысла. К десятому классу он уже одолел всю "Историю" Карамзина и пробовал писать сочинения
его стилем. Очень это не нравилось Розалии Матвеевне, их литераторше. Складывая сердечком пористые,
усеянные бородавками губы, она сюсюкала:
- Игог, Игог! Разве можно говогить о совгеменности таким тяжелым, дегжавным стилем?
- Можно,- уверенно отвечал Игорь Небогатов, - а ежели нельзя, так докажите мне это.
- Игог, Игог, - бессильно тужилась над ним учительница русского языка и литературы, избравшая,
между прочим, детский дом своим поприщем еще и потому, что педагогов там бесплатно кормили три раза в
день.
В складывавшейся по кирпичику судьбе молодого историка, а иной профессии Игорь себе и помыслить не
мог, большую незаменимую роль сыграла служба в армии. Легко, в охотку и жадно служил Небогатов. Как
огромное, строгое зеркало, отражала армия жизнь своего народа. Свято исполняемый воинский долг, не
нуждаясь в худосочной мистике, откровенно и прямо соединял нынешний день с битвами Алесандра
Невского и Дмитрия Донского. Армия была историей постоянного действия. Здесь никому ничего не нужно
было доказывать, а убеждал каждый миг военного существования, ибо пришел к нам из тысячелетий
обязанности защищать землю, дом, семью. "Как историк,- говорил потом Небогатов, - я - только защитник
Отечества. Солдат."
В ленинградский университет после армии он поступил, будто никаких экзаменов и в заводе не было.
Зашел, побеседовал, оказалось - давно ждали. На занятного первокурсника заходили посмотреть даже
спесивые дипломники. Первый семестр - семинары, курсовые работы, притирка и обкатка студентов группы
между собой и студентов с преподавателями, сияя огнями, пронесся для Небогатова весь в упоении
познания. По форме все было новым, а по содержанию - тем единственным, ради чего он родился и жил
прежде. К концу первого курса он, однако, приметил, что ощущение полетности исподволь оставляет его,
продвигаться вперед уже приходилось на своих двоих, и не по дороге, а по вяжущему каждый шаг песку. Не
ко двору вдруг он стал на историческом факультете. Обсуждали, к примеру, реферат доцента Панеяха о
реакционности русского крепостничества. Все дружно хаяли проклятое прошлое, ставили в вину России то,
что она не Франция. Студент же Небогатов возьми и заяви, что будучи подчинено единому законоуложению,
русское крепостное право являлось для своего времени наиболее передовым социальным институтом. На
Западе каждый помещик-лендлорд являл на своей земле самодельный собственный закон: кого хотел -
казнил, кого хотел - миловал. Русский же помещик был в своей вотчине представителем государства и
общерусского закона. Он охранял народные устои жизни и способствовал проявлению государственных
интересов простого народа. Доцент Панеях, с трудом таскающий перед собой квадратную черную бороду
карлик, опершись на нее, как на портфель, нервно заворковал с преподавательского стола:
- Отсталость России периода первых Романовых от правовых институтов Европы несомненна, дальше она
только увеличивается.

4
- Закон не поезд, от него не отстанешь, - баском, без тени насмешки сказал Небогатов. - Вообще, как вы
себе представляете это фантастическое зрелище: целая страна отстает от уголовного законодательства?
По какой общей дорожке они бегут?
Молодой народ смешлив, студенты захихикали.
Хихикать-то они заразительно хихикали, но в массе своей были те же Панеяхи. В молодых,
многозначительных бородках, с необхватными портфелями в пухлых ручонках перли они в аудитории одного
из лучших вузов страны все из больших союзных городов Саратова, Горького, Днепропетровска, Львова,
Харькова, Витебска, Челябинска... За спинами их легко просматривались подслеповатые родители-
интеллигенты, скудоумные и одержимые холуйским свободомыслием. С хлебородных полей страны, из
неведомых заводских поселков не было выходцев на курсе, где учился Небогатов. Точно обмелела Россия
своими просторами, точно разум ее и творческие способности уже навсегда присвоили потомки
провинциальных аптекарей и прыщавые отпрыски директорского корпуса. Игорь отлично видел, что на него,
детдомовца, даже в общежитии некоторые смотрят свысока.
- У тебя, старик, нет семейных культурных традиций,- не раз откровенно говорили ему однокашники. - Это
внук твой будет ученым, а не ты.
- Имеется в виду, нет у меня влиятельного папаши, - лез на рожон прямой нравом Небогатов. - Некому
будет воткнуть меня на теплое и влажное местечко.
- И это тоже,- не обинуясь отвечали ему. - В наше время одними правильными взглядами не проживешь. Ты
вон и не коммунист даже!
Что верно то верно. Предлагали Игорю еще в армии, потом на первом курсе университета вступить в
партию. Упустил как-то, чем-то, наверно, увлечен был, заработался, заспорился, зачитался. А были у Игоря
Небогатова свои соображения и о месте коммунистической партии в истории России. Но что поделаешь,
тогда ему еще казалось, что он свой среди своих, что все историки Союза - его единомышленники, что нет
нужды ему вступать еще в одно человеческое сообщество, когда он и так - равный среди равных, член
великой семьи. А получалось, что среди историков единомышленников у него, возможно, и вовсе нет. Вот в
партии могли бы быть... Не сложилось.
Впрочем, ледок отчуждения, наросший прозрачной пленкой меж ним и соучениками, меж ним и кафедрой
истории недолго занимал Игоря. Он с головой ушел в эпоху Александра Невского и женился. На факультете
опять захихикали студенты и преподаватели, в их закисших под лысинами мозгах никак не соединялись
величественные битвы прошлого и современная семейная жизнь. Для Игоря же одно с другим было связано
кровно. Невозможно понять героический и жертвенный характер русского человека времен Александра
Невского, не познав мир русской семьи, что княжеской, что крестьянской. Из этих семей отвеку выходили:
воин, монах, книжник, пахарь. И княжич, и крестьянский сын женщинами воспитывались только до трех лет,
далее мальчик живет среди мужчин, его игрушки - орало, конь, лук, меч.
Разумея все это умом, душой, каждой клеточкой тела, Игорь все же отдавал себе отчет, что умозрительное
знание - одно, жизнь - совсем другое. Семья должна была явить его способности строить из того же, что и
все другие, материала.
Во многом определила женитьба последующую жизнь Небогатова. Попал в дом жены, в Колпино. Это -
область, стало быть, долой мышиную возню в ленинградских научных кругах, где годами добиваются
публикаций в ничего не значащих научных сборниках, а за место в аспирантуре сражаются и во сне и наяву.
Потом, вся окружающая жизнь, куда надо уходить с головой, внове. На свой доморощенный салтык сколочен
этот мир - периферия в часе езды от метрополии. Простой люд живет там, как и повсюду по Руси - землей да
трудом рук своих, а интеллигенции только и свету в окне, что близлежащий Ленинград. "Ах, Невский
проспект!.. Ах, Петербург!... И не говорите, господа!.."
Не ахал и не охал Игорь Небогатов. Дни свои погнал по кратчайшей прямой - дом-работа. В двух школах у
него были часы плюс в одной кружок "Юных историков Отечества" да в другой - классное руководство;
субботними вечерами в местном Дворце Культуры читал для любителей лекции по истории родного края и
за три месяца подготовил полугодовой курс. Кроме двухкомнатной квартиры на Социалистической улице
была у родителей его жены дачка на отшибе, в двух часах ходьбы - дощатая, щелястая времянка на клочке
земли,через дорогу уже темный сосновый бор до самого окоема и далее. Это тоже стало Игоревой заботой,
мужчине - мужское. В трудах, в быте, как бы между делом, родилась девочка, Ольгой назвали, на другой год
- мальчик, само собой, - Олег. Тут еще словно сговорившись слегли разом, а вскоре друг за дружкой и
умерли, тесть с тещей, работящие, незаметные люди, без которых, собственно, никакое мирское дело не
стоит и не строится... Уроки, лекции, работа в архивах, дачное земледельчество, хлопоты с детьми - все шло
так плотно, что, представлялось, и минуты лишней для души, для творчества не сыскать. Всем так со
стороны казалось, но не Игорю. Как только выдавался свободный час, душа его ёмко наверстывала свое,
творя во весь мах, плодоносно и споро; мысли текли густо и прозрачно, как добрый мед. На той же убогой
дачке - вместо стола - козлы с куском фанеры - начал сочинять Игорь роман об Александре Невском. С
первых строк уверенно и ходко набирала рукопись силу. Видимо, долежал замысел до окончательной
зрелости, только успевай записывать. По мысли Небогатова, Александр Невский был первым из русских
полководцев, кто сознательно с оружием в руках ответил на объединенные орденско-масонские происки
европейских сатанистов. Еще никак не соотнося прошлое с настоящим, был уверен, что нынче его мысль - из
главных.
А роман из давних многолетних заготовок пошел писаться стихами. К собственному удивлению, Игорь и
сам это не сразу заметил, даже огорчился поначалу. Стихи ему всегда казались чем-то побочным,

5
необязательным. Так и сяк попробовал он переложить первую главку прозой... Нет! Не выходит. Он
продолжал рифмовать и мало-помалу способность русского стиха точнейшим образом передавать все, что
ни существует в природе, покорила его. Через год роман в стихах, в два раза превышавший размером
"Евгения Онегина", вчерне был готов. Оставалась окончательная доводка отдельных жидковатых мест и
переписка нацело. Со смущенным и рвущимся вперед сердцем жаждал Игорь этого завершающего часа.
Купил пачку лучшей бумаги, все черновики, тщательно выверенные и пронумерованные, разложил в три
старенькие бумажные папки, перевязал их шнурком... Ему сказочно повезло, к предстоящим Майским
праздникам он правдами и неправдами выкроил еще три дня, итого - пять! За глаза и за уши! Пять дней
напролет над рукописью ему казались вечностью. Он не шутя был уверен, что в этот срок уложится со всей
беловой перепиской романа…
… Первого Мая, едва попив чаю и поцеловав на пороге жену, Игорь вышел из дому чем свет. За спиной у
него висел плотно набитый всевозможной утварью рюкзак. Три заветные папки, чтоб не измялись, лежали
поверху. На полпути, там, где только проселочная дорога перед тобой, а по обеим сторонам от нее - голые
весенние поля, стеной встал проливной дождь. С какой-то чуть не человеческой яростью хлестал он
одинокого путника, не оставив ему и нитки сухой на теле. Наконец, стуча зубами, вскочил Игорь в свою
сараюшку и первым делом вывалил на матрас папки. Дешевенькая бумага промокла насквозь и слиплась в
плотные пласты, которые расползались под рукой. Все черновики были написаны им чернилами, они
безнадежно потекли. Ничегошеньки разобрать нельзя было. Год труда... Год надежд... Год жизни... Липкое
бумажное месиво обхватил Игорь непослушными руками и вынес в мусорную яму на краю участка. Вернулся.
Бросился навзничь на матрас, и дощатый потолок, завертевшись, лег ему на грудь, как холодное, грубое
одеяло... Зубы стучали...
А под утро, когда по всей земле умирают ослабевшие сердцем люди, пришел к нему его роман. В сиянии и
строгой красоте упруго ступающего стиха. Весь. До последней строчки готовый набело.Те же места, что
прежде требовали поправок, блистали особой завершенностью... Игорь бросился к столу... Ручка - вот она, а
писать-то не на чем. От дождя погибла и чистая бумага! "Зачем тебе писать,- сказала ему пустота за
плечами. - Ты же и так помнишь наизусть каждую строчку! " Так оно и было.
Потом Небогатов пытался издать свой роман, и уже не год, а целых три понадобилось ему, чтобы он
безнадежно понял: никому ни в Москве, ни в Ленинграде не нужен его чудесным образом спасенный роман в
стихах об Александре Невском. Ему смеялись в глаза, над ним издевались, его откровенно унижали, и это
было страшнее, чем гибель рукописи под дождем. Как уксус, это разъедало живую душу, ничтожило силы,
самоё жизнь.
Его спасала семья. Как ни хихикали некогда однокурсники, он не ошибся в выборе; те весельчаки все уже
были разведены по два раза и жили прихвостнями случайных встреч, Игорь же годовал детей, до нитки
выкладывался на работе, несмотря ни на что подбирался к новой книге. У него был дом, были дети, была
книга. В его двухкомнатной квартире помещался мир куда больший, чем тот, что так равнодушно окружал
его отовсюду. В @вдг мире любовь созидала понимание. Взрослые здесь не величались перед детьми, а
дети, в свою очередь, не умалялись возрастом, жили вровень. Это ученая ложь, будто в любви один всегда
лишь позволяет себя любить. Любовь - равенство. Так человек любит Бога, так Бог любит человека. Любовь
- понимание…
Игорь мучился. Точно и беспощадно он понимал, что какая-то часть души его навсегда утрачена,
изъязвленная самоубийственным хождением по редакциям; что окололитературная челядь превратила ее в
беспомощную шелуху... Надо было спасать оставшееся. Во чтобы то ни стало!
Однажды он сказал жене:
- В прежние времена, Нина, всякий мужчина в русской семье по достижению определенного возраста
начинал ощущать потребность в длительном промежутке полнейшего одиночества. Для осмысления
прожитой жизни. Чтобы восстановить лучшее из нее... Это называют старчеством.
- Ты?.. Ой, не могу! - Из какого-то своего ровного и веселого настроя прянула та, но увидавши, что муж
говорит и смотрит прямо от сердца, поникла: - Что ты задумал?
- Мне надо пожить как-то по-другому... Пусть будут рядом небо, земля, лес... Без людей, даже без тебя, без
Ольгушей. - так называли они детей, брата и сестру. - Это не придурь, это - отсюда, - показал рукой от
груди.
- Хорошо,- остановились ее глаза.
Это произошло в конце июля. Ранним утром, взяв с собой только старенький спальник, он ушел в тот
темный хвойный лес, что всего через дорогу был от их дачки.
Густо и высоко лежала под ногами сухая скользская хвоя. Сбереженное на ночь тепло сейчас щедро
отдавал лес наступающему дню, и хотя не было еще жарко, оно уже томило. Игорь смотрел под ноги,
смотрел по сторонам и шел тем размеренным незамечаемым шагом, каким уйти можно за тридевять земель.
Скоро ему пришлось вырезать себе палку; на пути, густо заросшая травой, лежала рваная траншея
отошедшей войны; на дне ее поблескивала вода. Игорь перебрался на противоположный склон и
мелколесьем вышел на полянку, тоже меченную ухабами былых окопов. В последнюю Великою войну много
ушло в эту землю русского народу, оттого она и посейчас была печальна, земля. В росе, как в слезах.
В молодой поросли елочек на краю поляны и расположился Игорь Небогатов. Здесь, он почувствовал,
должно ему пройти свое отшельничество.
Выученик голодной военной поры, детдомовец, для которого подножный корм всегда был весомым
приварком, он легко припомнил и нашел буквально под боком лопушистое веселое растение со сладким

6
мясистым корнем, питательным, как хлеб. Сейчас повсюду его было изобильно, сейчас никто его не искал и
не рвал. Уже подходили первые, самые лакомые грибы. Жить было можно. Мелкими глотками и часто пил
Игорь воду из робкого, чистого родника неподалеку, ночью его журчание походило на шепот.
На живую руку Игорь сложил себе немудрящий шалашик и часами лежал на спине, растворяясь в
бодрящем запахе хвои. По ночам смотрел в небо. Неясные северные звезды стояли над ним спокойно, как
стражи. Хотелось молиться, и он, не стесняясь, вслух выпевал лишь обрывки, что застряли в памяти при
чтении летописей. Когда шел дождь, он забирался в спальник и спал особо легким, все примечающим сном.
Так день сменял ночь, ночь - день, он их не считал.
В какое-то утро он проснулся раньше обычного. Было тепло, и дождь, мелкий, почти невидимый, связывал
воедино своей трепетной плотью и небо, и землю, и лес. Прежде чем увидеть, Игоря пронзила уверенность,
что он уже не один здесь. Над старой воронкой, зиявшей на противоположной стороне поляны, витала
поднявшаяся, как в атаку, призрачная человеческая тень. Скорее угадывалась, а не виделась солдатская
гимнастерка с расстегнутым воротом, без ремня; обожженная и рваная, она походила на рубище; на ногах -
обмотки сорок первого года; в руках - винтовка с примкнутым штыком. Беспощадные глаза на долгом
изможденном лице плавали, как комочки порохового дыма от ружейных выстрелов.
- Какого хрена загораешь? - хрипло сказал приметившийся боец и облизнул спекшиеся губы. - К людям
иди, слышишь?! Бейся с народом! А случится, так и погибай с имя!
Из глубины леса, как вздох, колыхнулся осторожный ветерок и, слабенький, тотчас же развеял возникшую
из ниоткуда тень.
Вечером того же дня Игорь был дома. Он отсутствовал, как посчитали, ровно полтора месяца. Семья
решила, что отныне Небогатов будет жить и работать в Ленинграде, наезжая домой лишь время от времени.
- Пора жить, как весь народ русский сейчас живет, - сказал Игорь.
Так в одной из жилконтор на Ржевке и появился новый сантехник - Игорь Алексеевич Небогатов. На него
никто не обратил внимания. Близко, при дверях стояла середина восьмидесятых годов двадцатого века.
Мелко постукивая импортными подошвами, интеллигенция разбегалась со своих рабочих мест: из научно-
исследовательских институтов, из редакций газет и журналов, из издательств, там надо было думать,
чувствовать, бороться. Интеллигенция же скопом валила спать в кочегарки, сутками напролет дремала в
вахтерских будочках на проходных заводов и фабрик. Она предавала даже те свои тщедушные дарования,
какими действительно владела. Интеллигенция хотела только спать и гордилась этим.
4
... Сугробы, навороченные зимой в рост человеческий, приходит час, падают разом, вчера еще
приходилось обходить, а утром уже открыт путь напрямую... Глядя щвшк перед собой, прихлебывая водку,
как чай, Ждан рассказал Игорю все. И о том, как поступал в Академию художеств об руку с антисемиткой и
сталинисткой Варенькой Гримм; об их любви, горькой и, верно, единственной; о своей равнодушной,
никчемной женитьбе, за которую, впрочем, сполна и расплатился; сам не ожидал, случайные, но нашлись
слова и о тюрьме, а думал - никому и никогда ни звука.
Небогатов молча сутулился на своем диване, локти на коленях, лицо закрыто ладонями. Когда Ждан иссяк,
он поежился, как от озноба.
- Так вот ты каков, - выпил, сверкнув овлажневшими глазами. – А нас ведь с тобой едва подельниками
не сделали. Знаешь? Тебя когда арестовали?
Ждан назвал дату.
— Да, все сходится,- раздумчиво согласился Игорь и рассказал не совсем обычную историю. Примерно
через год после непонятной попытки обыска, Игорь поздним вечером на лавочке у своего подъезда
наткнулся на диковинного субъекта, иначе не скажешь. В гороховом пальто, при шляпе, с модным
"дипломатом" на коленях, словом, классический агент дореволюционной охранки; будучи пьяноватым, он
еще и напевал не без музыкальной приятности:
Коммунисты поймали мальчишку,
притащили в свое КГБ:
"Отвечай,кто давал тебе книжки
по подлольной,партийной борьбе?"
Игорь сильно взял его за плечо: - Шел бы ты, товарищ, спать!
- А, Игорь Алексеевич Небогатов, - заликовал, дохнув перегаром, незнакомец. - А я вас как
облупленного знаю... и дома у вас был... жена - Нина... двое детей... тесть с тещей померли... сами вы -
детдомовец.
Игорь слова не мог вымолвить, стоял, как стреноженный...
"Дальше, Ждан, все было вверх тормашками. Никогда не предполагал, что наша жизнь может быть
похожей на нахальный еврейский анекдот. Этот субъект, с его слов, разумеется, оказался именно тем
сотрудником органов, который проводил у меня обыск. Я его, понятно, не признал. За то, что он у меня
ничего не нашел, его понизили в должности, а через год поперли в отставку. Вот он с пьяных глаз и решил
попрощаться со своими "крестниками", принимая у каждого дома, где работал, по стакашке.Однако, не в
этом суть. Тогда, он мне убедительно это обставил, готовили очень крупное дело. Командовали из самой
Москвы. Арестовать нужно было человек десять и сколотить на суде политический процесс русского
шовинистического подполья. Лавры Сталина, видишь, спать не дают, да кишка тонка. Почему-то так вышло,
что, почитай, все региональные отделы КГБ эту директиву саботировали. Он мне так и сказал: худо-бедно с
уликами лишь одного бедолагу в Питере прихватили, искусствоведа, да кого-то в Свердловске. Фамилий он,

7
конечно, не называл. Ну да мы и сами с усами, питерский искусствовед, ясно, ты. Но известное и понятое мы
здесь опустим. Ты мне вот что скажи, пожалуйста. КГБ - гранитный монолит Империи - на поверку таким
вовсе не является, тоже - на глинянных ногах, или как?
- Сколько ни думал о своем аресте, смысла в нем не вижу и по сей день,- жадно закурил Ждан.- На зоне
один сведущий человек мне намекнул, ого, какие доки там есть, куда адвокатам! Тебя посадили, говорил он,
по делу, которому не дали ходу. Подвернись ты им на месяц позже, они бы тебя, увешанного "тамиздатом" в
центре города не взяли бы... В чужом пиру похмелье.
- Сильными и справедливыми государственные органы безопасности бывают лишь тогда, когда знают, кто
враг! А так... Игрушки... Не дело! В постановках приключенческих романов на своих улицах жизнь не
нуждается. Жизнь не умеет быть декорациями. - Игорь потупился на мгновение и быстро вскинул на Ждана
свои чистые глаза: - А все-таки, с Варенькой ты как? Решил чего?
- Не знаю,- зло ответил Ждан. - Не знаю!
- Ладно-ладно, - Игорь наполнил стаканы,- Сядем на автобус Благоразумия и покатим по проспекту Дружбы!
Как тебе новый генсек? Его нынче в электронной клетке,к оторой, кстати, у меня, видишь, нет, каждый день
кажут.
- Горбачев? - сморщился Ждан. – Тот, что с чертовой отметиной во весь лоб? Странно, как и сто лет назад
было бы, все старухи Союза его уже зовут Антихристом! Ну там Антихрист или нет, не скажу, а только -
скользская и хитрая гадина. Большой умелец часами говорить ни о чем. Вроде Хруща.
- И ты прав, и бабушки-старушки тоже. Я уже говорил тебе у пивного ларя по поводу "Готов Отменить
Решения..." Помнишь, ленив ты и не любопытен. Старушки правы, потому что за ними естественная
народная история. Они не обязаны тебе тезисы формулировать. Это я, историк, знаю, что на русский
престол никогда не допускались претенденты с видимыми признаками физического уродства, родинки или
сросшиеся пальцы на ногах. Сегодня бы мы сказали, симптомы дегенерации. Бабушки этого знать не знают!
Но чувствуют нутром. Предупреждают русский мир. Вот тебе еще один код спасения, попроще. Но и такой
никто не заметит, особенно из интеллигенции. А то, что во главе Советской Империи поставили человека с
явными следами вырождения - страшно! Горбачева, может, только из-за этого винного пятна на лбу и в
партийные вожди выдвинули, чтобы весь мир видел, кто нынче Россией правит! Страшно, друг мой,
страшно... Но, - почти прошептал Небогатов,- где наша не пропадала?!..

Глава вторая Бандократия - 1 Крысиный король


1
Спецборт особого назначения УБО - 0013 на секретную подмосковную Кубинку прибыл ясным весенним
днем в 13.04. Он уверенно дорулил точно до первой контрольной полосы и величественно застыл. Подали
трап. Не без торжественности поползла вбок овальная дверь, и из темноватого немого нутра самолета,
точно из приоткрывшейся забегаловки, густо и хрипло вырвалось:
- А твою же Христофора Колумба мать нехай!
Кучка встречавших, немолодые люди в чиновных глухо застегнутых "пыльниках", обреченно заулыбалась:
Рыло прибыл!
Гулко перебирая под собою ногами, но не двигаясь с места, на верхней площадке трапа возникла мордатая
дюжая туша в сером костюме. Откровенно наслаждаясь создавшимся положением: он, как памятник, вверху,
они, встречающие, внизу,- туша плоско и мясисто ухмыльнулась. Седоватый парикмахерский кок на ее
голове победно колыхнулся.
Своим возвышенным положением, то значительно вздымая, то приспуская правую руку, туша
наслаждалась минут пять, затем довольно тронулась спускаться. Туше искренно казалось, что она легко,
играючи перебирает тумбоподобными ногами по удобным ступеням трапа и что всем внизу - дай Бог с
десяток человек - весело и любо смотреть на это действо. Здесь, как и почти во всем, туша крепко
ошибалась. Топала она на редкость похабной раскорякой, будто съезжала на землю верхом на собственной
простате… Говоря со стороны, туша как-то мало походила на человека, скорее напоминала его, чем была
им. На ум невольно вставало, что к ее появлению на свет белый Господь Бог не имеет никакого отношения.
Тогда кому и для каких целей пришла нужда из третьесортного фарша лепить подобие человека? Умельцем
неведомый рукосуй никогда не был да и не старался им быть. Зачем тогда брался, заведомо оставляя меж
человеком, образом Божиим, и своею поделкой вопиющее различие?
Целая библиотека книг написана о деятельности головного мозга человека. Всю свою жизнь, более
полувека Рыло прожил, используя исключительно спинной мозг. Когда на год было приостановлено его
очередное номенклатурное продвижение по службе, у Рыла разом отказали ноги. Врачи определили причину
в позвоночнике больного. Рыло лежал пластом, и посещавшие навсегда запомнили неживой блеск его глаз,т
очно прозрачная клейкая лента отсвечивала в глазницах страдальца.
Все эти соображения Рыло нисколько не волновали. Он сызмальства везде и всегда считал себя
незаменимым. Еще бы! До поросячьего визга умел Рыло париться в любой парной, хоть финской, хоть
русской; на незабываемых обкомовских охотах с расстояния в метр навскидку из обоих стволов бил в
распахнутые глаза сохатого, дрожащие, как рассвет; стреноженному зверю тогда холуи-егеря продевали в
ноздри проволоку и прикручивали к дереву; прежде чем сесть за стол, ни от кого не таясь, Рыло из горлышка
выпивал бутылку "Камю"; икру требовал, чтоб намазывали на белый хлеб с маслом толщиной в его палец.
Имя его, считал Рыло, в будущем станут печатать в школьных учебниках истории шрифтом поболее того,
что стоит на обложке. Ошибался Георг Гегель, доказывая миру, будто абсолютное человеку в ощущениях не

8
дано. Всякий, кто ни сталкивался с Рылом, уходил убежденным в его абсолютной мерзости. Рыло был
мерзавец прирожденный. Рыло был крупнейший партийный босс провинции. Сейчас его спинной мозг
ощущал себя центром Вселенной. Сбылось! Годы и годы таких интриг, какие не снились и самому
Макиавелли, дали наконец плоды. Его, Рыло, переводили из провинции первым секретарем обкома в
Москву. Хозяином города!
А?! Чтобы кого казнить, а кого... ну, и так далее! И чтобы повсюду ставить своих! Своих! Своих! На все места
исключительно. Есть! Есть наготове эшелон давно подобранных людей: три человека охраны, два банщика,
один теннисист, три массажиста и политолог...
Позвоночник - столб жизни, говорили некогда мудрые. Сказать так Рыло бы не смог. Но как он это
чувствовал!
Словом, было от чего кукситься встречающей его шайке столичной номенклатурной шушеры, в которую,
между прочим, затесался даже заведующий овощной базой, некто волосатый, будто колдун, Плужков.
2 '
Имя Рыло несомненно останется в истории. За это даже не придется платить холуям-интеллектуалам. Все
образуется само собой. Потеснятся уже попавшиеся в анналы воры, взяточники, казнокрады, убийцы,
клятвопреступники и растлители. Эта публика никогда не успокаивается, всегда рвется к количественным
результатам и жаждет приумножения своих рядов любыми способами. Подле Святополка Окаянного Рылу
найдется местечко.
Надобно твердо помнить, не забывать, что к тому времени, когда Рыло со всеми своими прихлебателями
был призван Михаилом Горбачевым на Москву, ему было уже крепко за пятьдесят, из которых добрую
половину он исхитрился всучить как бы на служение обществу, то бишь протирал штаны в номенклатурных
креслах. По этой причине у него уже было несколько официальных биографий. Куцего размера, совершенно
бессодержательных, но вполне приемлемых для партийной агиографии. Правда, знатоки подобного рода
литературы уже тогда утверждали, что подозрительных оговорок в публичных жизнеописаниях Рыла не
меньше, чем блох на шелудивом барбосе. Их, к примеру, не удовлетворяло казенное описание детских и
юношестских лет будущего партийного босса - "таких важных для становления каждого руководителя
высшего звена власти"; они требовали большей предметной конкретности в анализе первоначального этапа
его деятельности; они, проще говоря, не всё за мясо считали; привередничали чистоплюи; то им не
нравилось и это. Да кабы они знали, а не блюли форму!
Рыло ведь начинался так.
Рожден был в середине тридцатых. Семья в ту пору обреталась в маленьком уральском городишке. И не с
хлеба на квас перебивалась. Отец, верзила достаточный, был освобожденным парторгом на пимокатной
фабричке. Иными словами, в валенки обувал простой народ. Мать - советская светская львица, в теснейшей
дружбе с женами всей городской партийно-хозяйственной верхушки: на всех один парикмахер, одна
маникюрщица, один портной - бессмертный холостяк Арнольд Розенбаум, тоже старый член партии,
ленинского призыва сокол. Общество задушевнейшее. На людях, понятно, фасон держали, чин чина
почитал, но на отдыхе, на дальних охотничьих делянках одной семьей жили - что портной, что партийный
секретарь. Централизованная демократия. Маникюрщица волоокая Лариса Давидовна даже, помнится,
родила, доверчивая, в припадке равноправия мальчишку от секретаря райкома! Ничего. Сообща воспитали и
подпустили в большую жизнь с фамилией Розенбаум - портняжка был широкой души человек.
Подле людей этого круга, то бишь начальников, оброднившихся с холуями, и начал маленький Рыло
главенствовать. Осознал себя лидером, по-нынешнему говоря. "Мине!- надрывалась трехлетняя жирная
кукла в штанах на лямках, что бы ни попалось ей на глаза. - А ну дай мине немедленно!"
- Наш! - гордились, дивясь на даровитого малолетку, парикмахер с портным. - Правильно жизнь просекает!
Поддерживал их и партийно-хозяйственный актив города.
Перед самой войной по каким-то своим высочайше-секретным делам приехал в городишко тот сам
Лаврентий Берия. Тоже свойским человеком оказался Лаврентий Павлович. Коротконогий, пузатый, с
надежной квадратной головой, будто отлитой из первоклассной ветчины. Когда ступал впереди
сопровождающих, в такт шагам - жевал, очень величественно получалось. Кроме оравы сотрудников
сопровождал наркома в поездке недоросль-сын, восточноглазый лоботряс, нахальный и масляный, Серго.
Странно вот - пятилетний карапуз, начинающий провинциальный лидер и юный хам-царедворец, уже
всерьез задумавшийся о наружном и внутреннем виде половых органов, вдруг сдружились. На людях
кремлевский оболтус держал себя, конечно, не на равных, но уединяться с сопляком любил. На озерах, куда
ездили однажды они всей компанией, новые друзья трещали вместе в кустах близ женской купальни,
гигикали очень дружно.
Тогда же состоялся у Лаврентия Павловича большой доверительный разговор со старшим Рыло один на
один. Часа три провели они, запершись, в кабинете, а по отъезде Берия принялся круто вверх забирать отец
Рыло. Заговорили вдруг о его больших неоцененных заслугах в прошлом, о выдающейся роли в охране
самого Якова Свердлова, стали называть большие партийные должности в области, которые должен был он
занять. Война, сволочь, подгадила! С ее приходим, как вошь на гребешке, закувыркался старший Рыло. Как
сын позже, тоже, видать, мыслил не головным мозгом, а спинным. Ломанулся не по партийной,
идеологической линии, а напрямую взял себе на грудь все продовольственное снабжение района и жутко,
позорно проворовался, дотла и принародно. За малым делом не расстреляли, едва живой ушел. Ни о какой
высокой карьере после произошедшего уже и думать было нечего. Не до жиру, сберечь бы голову на плечах.
И до самой смерти своей просидел старший Рыло тише воды, ниже травы.

9
... На полке, когда плеснут на каменку шаечку настоянного на прополисе кипятку, когда вокруг все верные
да близкие люди, Рыло младший, партийный босс, вспоминал иногда те времена, запотевали его
стеклянные глаза и, как всегда гулко, он директировал, покручивая у виска толстенным пальцем:
- У меня специальная семья! Попрошу запомнить! - Слово «попрошу» он произносил в три приема,
отклячивая нижнюю челюсть на полгруди.
- Их батюшка – спецпереселенцы, - значительно ворковал для несведущих Ильюша Мозгляков, личный
политолог Рыла, принятый в службу за умственную фамилию - существо неопределенного возраста и
непонятного даже в парилке пола, до того хитрое, что даже остренькому рыльцу своему умудрялось
придавать тошнотворно-сладенькое выражение.
Матушка Рыла еще благополучно здравствовала. Сын-босс устроил ее в особый подмосковный санаторий
для старых большевиков. Там кроткая старушка до колик объедалась компотом и помаленьку обворовывала
своих компаньонок. То ложечку полюбившуюся сопрет, то чашечку под кофточку сунет. Впрочем, на старуху
зла никто не держал - жертва культа личности.
Сибирь, Урал, Зауралье - далеко от войны, но крылья Отечественной необозримы. Их трагический размах
доходил и до городка, где ошивался в военное лихолетье подрастающий Рыло. Его официальные биографы
об этой поре молчат, как воды в рот набравши. Сам Рыло, тоже партийный публицист, с подачи Ильюши
Мозглякова, написал, что:"... в суровые военные годы все силы отдавал для победы над немецко-
фашисткими захватчиками!",Щ1й|) Ах мать твою!.. Все силы... Сил и верно накопил Рыло к тому времени с
избытком. Отожрался на дармовом, скраденном папашей, харче, ткни в щеку - сало брызнет! Когда у
сверстников животы к хребтам прилипали, когда у кормящих матерей молоко в грудях иссякало, когда
понесли на кладбище первых стариков!.. Лоснился Рыло, пунцовел. Еще и не пил парнишка вовсе, а уже
угадывался на носу характерный румянец...
Теми годами, кстати, и открыл в себе Рыло безусловный ораторский дар, природное умение выступать
перед собранием, держать внимание слушателей голосом и паузой. Случилось это обыденкой, в школе. Как
всегда, не зная ни аза, пошел Рыло по выклику учительницы к доске. Уткнувши голову набок, подбородком в
плечо, набычивщи тугую мясистую физиономию, стал передом к классу.
- Скажи нам, пожалуйста,- поморщилась пожилая учительница, зябнувшая под своей ветхой шалькой,-
что такое сказуемое? Мы проходили на прошлом уроке.
Рыло из всех сил вызверился на первую парту, где крайней сидела Алла Зубченок, отличница. Ее он люто
ненавидел, нещадно задирал, но отчего-то был уверен, что она обязана его выручать. Он ожидал, что она
обернет в его сторону учебник. Дальнозорок был негодяй, ибо не портил себе глаз чтением. Но Алла сидела,
как ни в чем не бывало. Рыло приблизился к ней на расстояние вытянутой руки, натужился и широко
раззявившись бухнул так, что качнуло лампочку, свисавшую без абажура с потолка:
- Сказуемое есть главный член предложения...
Ополоумел класс. Никто ничего не понял, притихли. Ничего неслыханного, своего не сказал Рыло, его
слова были напечатаны в учебнике. Но эти самые слова, просто выходя из внутренностей его, делались
много значительнее, липли к душам, как банный лист, помимо воли приковывали внимание. И смех и грех:
будто некий бес вслух произносил домашнее задание.
- Хорошо. Уточни, пожалуйста, почему сказуемое - главный член предложения?
Алла Зубченок все-таки смирилась со своей участью, поворотила учебник так, как нужно было для
подглядывания. Да не на той странице, бестолковка! И Рыло, который сам обомлел от произведенного
собственной утробой эффекта, который не на шутку струхнул от предчувствия скорого позора, видя, что
учительница отвернулась, сильно ткнул незадачливую отличницу кулаком прямо в нос. Блестящая красная
змейка быстро скользнула с ее губ на раскрытые тетради...
Есть поступки столь же бесспорно справедливые, сколько и не педагогичные. Мария Андреевна,
учительница с еще дореволюционным стажем, взяла со стола увесистый словарь русского языка и, теряя
плечами ветхую шальку свою, с размаху опустила его на коротко остриженную, присыпанную жирной
перхотью голову Рыла. Звук был подобен выстрелу из небольшой пушки.
Потом пошла обычная канитель: родителей Рыла вызвали в школу, с самим шалопаем тяжело, выматывая
душу, поговорили в учительской, причем особо резкий тон разговору задавал старший Рыло, опытный
лицемер, дома полностью поддержавший сына. На всю жизнь запомнил Рыло класс, оцепеневший
единственно от звуков его голоса и, подобием молнии, удар тяжеленной книгой по голове. С тех пор Рыло
искренно полюбил всякие публичные выступления и приобрел стойкое, правда, несколько отстраненное
уважение перед книгой. Читать он по-прежнему терпеть не мог, но один вид твердого книжного переплета,
толщина книги, ее жесткие картонные корочки уже вызывали у него почтение. Спустя много лет Ильюша
Мозгляков, личный политолог могущественного партийного босса Сибири Рыла, предпринял первую попытку
по созданию классической биографии своего шефа. Не без подсказки из областного УКГБ, где многогранный
специалист тоже получал помесячную мзду. Эпизод с пробуждением у Рыла ораторского дара и
неблаговидным поступком закосневшей в нравственных предрассудках учительницей привлек его
пристальное внимание. Остроморденькое существо разгорячилось и проанализировало всю ситуацию по
научной методе Карла Юнга, полусумасшедшего психиатра из Швейцарии:
- Здесь же, как дважды два, босс, ясно, что вы не хочите, избавившись от своего батюшки, жениться на
своей матушке. Ваше либидо активно выступает против, выдвигая пассивную энциклопедичность в качестве
альтернативы. Помните, какую книгу к вам применила отсталая учительница? Верно, словарь! Но вы, как
носитель прогрессивного множества, заставили весь класс внимать ваших постулатов, а не ортодоксальному

10
бреду некомпетентной училки. Таким образом, ваше наказание сродни многолетней казни Прометея!
- В первый, понимаешь, раз прохват народу дал, - задумчиво согласился с Ильюшей Рыло. Ученоподобная
чепуха, которую гнал его лукавый политолог, действовала на Рыло, как валерианка на кота. Он только что на
спине не катался по обширному кабинету.
А кабинетище был на славу! Площадь - хоть в теннис сражайся. Вдоль стен книжные шкафы, тяжело
уставленные классиками - коричневыми томиками Ленина и синими - Маркса с Энгельсом. Последние
недаром трудились вдвоем - на глаз и то выходило потолще, чем у Владимира Ильича, и их трудов Рыло
всегда неосознанно опасался, проходя мимо, невольно уклонял голову.
- Правильно ты все анализируешь, Ильюшенька, училка та - сука, и больше ничего! - Вместо улыбки на
физиономии у Рыла появлялось нечто вроде грандиозного кукиша. И еще была у него одна,т ак сказать,
номенклатурная особенность: говоря с человеком один на один, он усаживал его прямо напротив себя, как
бы глаза в глаза; оно и верно, у порядочных людей и глаза порядочные, их на лице не спрячешь, у Рыло же
поди разбери в мясистых наростах на передней части черепа: глаза там ушГ^чГШЩЯЁлшхАШшитнштй'
лдмин.Ттлиякий аиалилттп
зрачки у Рыла часто отсвечивают красным, как слабосильные лампочки в карманных фонариках. Знал об
этом и Ильюша Мозгляков. Он не зря ворошил прошедшую жизнь босса. Знал, как едва набрав
номенклатурного веса, послал Рыло в городок, где прошли его детство и юность, надежных людей с тем,
чтобы разыскать злополучную учительницу начальных классов Марию Андреевну. Однако, не повезло Рыле.
Померла уже Мария Андреевна. Ну так хоть сына ее, ставшего директором сельской школы, посадили
верные люди на пять лет за перерасход каких-то копеечных средств. Отрабатывал Рыло характер
руководства.
Писал Ильюша Мозгляков классическую официальную биографию своего босса - безопасную бритву
держал зажатой в кулаке, сожми чуть сильнее и оба жала вопьются в плоть. Но с детства умел, бестия,
играть со спичками. Опять же, крыша хорошая была. Но туда, в УКГБ Ильюша одни пустяки сдавал, главное
же до поры шифровал на карточки, ждал, бесчисленные друзья обещали подбросить новейший штатовский
компьютер, там такая система кодовой защиты - никто, кроме хозяина, не доберется. В кратких, нарочито
неразборчивых заметках Ильюши Мозглякова загадочным и праздничным светом наливается дата ранней
женитьбы его многоуважаемого босса.
Итак, с грехом пополам кончил будущий партийный деятель семилетку, затем три года валял дурака в
вечерней школе рабочей молодежи, что, между прочим, позже было засчитано ему в трудовой стаж. С
аттестатом зрелости отец, осторожно используя прежние связи, устроил лоботряса в автодорожный
техникум. В армию придурка не взяли. Уже пятнадцатилетним здоровым увальнем нашел Рыло на дороге
старый патрон от крупнокалиберного пулемета. Как кот над салом, засуетился с ним будущий ведущий
политик региона: понюхал, лизнул, попробовал на зуб, похвастал соседу, дождавшись ухода родителей,
положил на сковородку, сунул в печь. Тут и вовсе одолел его нетерпеж, стал он патрон переворачивать.
Позеленевшая медная штуковина недовольно пошипела и сравнительно негромко взорвалась... Чувствуя
невыносимую отрезающую боль в правой руке и ее неудержимое превращение в горячие потеки по
внутренним сторонам ног, Рыло опрометью бросился вон... Нашли его только глубокой ночью на окраине в
штабеле припорошенных первым снежком бревен. Сидел, пряча правую руку на груди, штаны - хоть выжми.
Висевшие на кожице три крайние пальца на руке отрезали в больнице. Мать плакала, отец лишь обильно
сплюнул, но не отказался от великовозрастного недоумка. В техникум не без скрипа взяли и беспалого.
С автодорожного техникума и поползла мутная звезда будущего обкомовского вожака на свой грязный
небосвод.
В студенчестве Рыло безудержно увлекался комсомольской работой - регулярно собирая членские взносы,
всегда имел личные деньги на кармане: организацией футбольных соревнований - бесплатные талоны на
питание, спортивная форма, поездки по району; и на всевозможных районных слетах и совещаниях,
произнесением речей от лица учащейся и рабочей молодежи города - стал вхож в сферы чуть повыше
средних. Учеба шла туже некуда - Рыло на это внимания не обращал, спал и видел себя только
руководителем, неважно чего.
Подошел срок - умер Иосиф Сталин. А тихо было в городке, где кантовался в ожидании большой
руководящей работы недопесок Рыло. Только отец его исподтишка вскинулся, верхним чутьем брал старый
подлец новейшие веяния, и они не замедлили разразиться. В актовом зале автодорожного техникума,
обычном месте важнейших городских мероприятий, проведено было открытое чтение закрытого письма
Никиты Сергеевича Хрущева о преодолении последствий культа личности. Инициатива действа исходила
вроде бы от партийной общественности городка: хорошо, объединившись, подсуетились портной Арнольд
Розенбаум с маникюршей Ларисой Давидовной. Несомненно однако и то, что в первую скрипку умело дудел
сам директор техникума - Юлий Августович Цвик.
Почитай целый день потел заслуженный народ в прокуренном, жарко натопленном зале. Казалось бы
собраться должны только люди уважаемые, но пролезли и оба Рыла; один, потому что исчислял свой
партстаж едва ли не с пятилетнего возраста, другой как представитель учащейся и трудящейся молодежи.
Ему, молодому, Юлий Цвик собственноручно выдал аккуратную шпаргалку, подробно изъясняющую где и что
нужно выкрикивать с места, а что нужно произнести стоя, в глаза залу.
Само письмо было бестолково и сумбурно. Подражая Сталину, Никита Сергеевич писал его еще сам и
бесформенные предложения клал на бумагу, как бог даст. Трудно было понять, чего в письме больше -
мстительной злобы против Сталина или трусливого стремления выгородить себя любой ценой. Впрочем,

11
читавший текст Цвик делал это мастерски, он голосом, голосом выделял то, что было нужно ему и голосом
же затушевывал все бессмыслицы.
Кончилось чтение. Цвик картинно пил воду из стакана, был слышен каждый глоток. Слушавшие его на
мгновение отупели, они как бы позабыли, что за спинами у них - беспощадная война, поднятый из руин их
руками мир, и все это сделано лишь оттого, что впереди стоял Вождь, а не номенклатурная выборная
единица...
Порвалась тишина. Загремели о паркет каблуки, закашляли, потянуло папиросным дымком. Тут, откуда не
поймешь, всякому показалось, что где-то поблизости и бухнула ставшая впоследствии знаменитой фраза: "А
мы так верили Иосифу Виссарионовичу!". Эта очевидая глупость будто сорвала крышку, и из кастрюли, где
вполне могло созреть что-либо путное, повалил удушливый и горячий пар. Люди словно осатанели. Все, кто
сохранил трезвость ума и сердца, молчали, неготовые; забесновались иные, те, которым для
исповедального крику достаточно любой кучи малой. Истошным образом голосила баба с орденом
материнства на лацкане жакетки, получалось, что по вине генералиссимуса у нее осенью издохла
раздоенная коза. Улыбающийся Цвик поднял руку.
- Товарищи, пусть выскажется молодежь,- призвал он, довольный. - Они - наша смена. Попрошу,
товарищи, представителя на сцену...
Выбрался Рыло на сцену. И высказался. По бумажке все того же Цвика. Слова перли из него гулко и
надрывно, будто и точно была у него кроме спинного мозга еще и душа. Дал прохват! 3ал обалдел. Только
один особо твердокаменный старичок все бессвязно изумлялся:
- Это у него-то вор-отец - безвинно пострадавший?
А что толку? Его все равно никто не слушал.
Вечером Рыло приглашен был к Цвику в гости. Жил он, разумеется, в двух шагах от райкома, бывший
купеческий особнячок. Встретила их с курносым открытым лицом домработница в ботиках на босу ногу. В
прихожую, скрипя навощенным паркетом, выставилась величественная, как бревно, товарищ Элеонора -
жена. За нею из ближайшей двери выкатило сущую кадушку, обручами - юбка, блузка, жакет - дочь.
- Мы с Леночкой назвали наследницу в мою честь, - как-то наособицу представил дочь Юлий
Августович. - Тоже – Юлей. Вместе - Ю-ю. Ты обрати, пожалуйста, внимание, Ю-ю. Молодой человек очень,
очень прогрессивен. Мыслит, как мало кто способен в этом городе!
Кадушка раскатала толстенные губищи, улыбнулась. На Рыло столбняк напал. Ничего более женственного
он и представить себе не мог. Все девушки, которых он видел прежде, состояли из многих, на его взгляд,
необязательных деталей: длинные ноги, большие или малые груди, руки, лицо на отворотливой шее. Зачем?
Так и до главного не доберешься. У этой же все рядом. Ног немного, ручонки тоже пухлые и коротенькие, а
то, что в женщинах нужнее всего - задница, сиськи и толстые, вывороченные губы, это тесно нанизано одно
на другое. Бери и пользуйся всем сразу... Словом, влюбился Рыло без памяти.
Роман их раскатился, как с горы. Через месяц они уже лежали бок о бок в одной постели на родительской
даче. Родители сделали все. Жарко натоплено было в спальне, на столе стояла отборная закуска и коньяк.
Рыло ничего не смог. Помучился, помучился и под утро трагически захрапел. Кадушка Ю-ю, словно пестик в
ступке, вертелась рядом.
Чем свет навестить детей на коротеньком квадратном "Москвиче" первого выпуска прикатил Юлий
Августович.
На отношениях меж мужчиной и женщиной Цвик собаку съел. Подошел к столу, налил себе армянского в
стакан, сказал больше прятавшей в подушку голову дочери, чем лупившему бесстыдные зенки Рыле:
- Это даже хорошо, родные мои, что с первого раза у вас ничего не вышло. Потом больше ценить будете
свое счастье. Но я не об этом, дети. Сейчас я хочу выпить с вами за семью. В постели все так-сяк наладится,
надо, чтобы семья у вас получилась настоящая, ленинского образца. Где мужа и жену связывают вопросы
государственного управления, а не пошлые телесные радости. Вот Лев Давидович, например, тот вообще
любил жениться безотносительно к поцелуям, есть они или нет...
- Это тот что ли Лев Давидович, который заведует первым гастрономом? - На всю пятистенную
двухэтажную дачу бестактно изумился Рыло.
Цвик поморщился:
- Я говорю о товарище Троцком, юноша! Вы потом все узнаете. Итак, выпьем за первое звено вашей
совместной самостоятельной жизни... Я помогу всем, чем надо будет...
Через неделю сыграли свадьбу. А летом Рыло с молодой женой отправился в большой сибирский город на
высшую профсоюзную учебу. С тех пор он всегда перемещался купно. Сперва с одной семьей, потом стал
помаленьку обрастать челядью. Для прибытия в Москву уже понадобился целый самолет.
3
Среди тех тайн природы, которые человеку не нужно разгадывать, есть одна особенно лишняя.
В местах постоянного скопления крыс, там, где они отсыпаются и разыгрывают брачные игры, возникает
временами необъяснимое явление. До двух десятков крыс вдруг почему-то срастаются меж собой
туловищами, помимо шерсти, прямо кожей, бок в бок. Рвет пол когтями чудовищная сплотка в двадцать
оскаленных морд. Свою невольную поруку они не могут разорвать кроме как с кровью и с мясом. Словно
признавая за ними главенство, остальные крысы подкармливают их.
Она наступает полукругом эта зловещая цепь, и каждая пасть в ней требует: жрать!
Называется это - Крысиный король.

12
Управление методом "Крысиный король" давно признано конституционным в цивилизованных странах
Америки и Запада. На Руси этот метод стал проявляться после смерти Иосифа Сталина. Придя к власти,
секретным указом Никита Хрущев освободил от всякой ответственности высшую номенклатуру государства.
И погрязшие в пороках, проворовавшиеся вдрызг и опустившиеся до взяток через подставных лиц
партийные и советские начальники стали всего лишь тихо переходить с понижением на другую работу или
пропадать на пенсию. Их имена исчезали с газетных полос, да; но они сохраняли за собой и своими семьями
все должностные и кастовые преимущества. Уставшие, сами они отдыхали от преступлений, но их прямые
выблядки, бесчисленные племянники и разъевшаяся на народном добре челядь полонили собой
телевизионные и газетные редакции Москвы, лезли в спорт, в легкую промышленность, вожделенно
принюхивались к жирным постам в торговле. Действуя и здесь, и там, как зеницу ока берегли они свою
воровскую, скрытую, основанную на мясе и крови смычку.
Полукругом наступала ощерившаяся цепь на русский народ, который в столичной суматохе и
бестолковщине, промежду песен Высоцкого и магазинными витринами и разглядеть-то ее не мог.
Ни причин, ни характера, ни облика, ни значения возникшей напасти Рыло, конечно же, не разумел. И тем
острее он испытывал неодолимую нужду в ней, крайнюю, персональную. Спинной мозг его уже знал, что где-
то существует эта ощеренная каждым звеном своим цепь, и меж звеньев ее есть прореха для него. Прореха
волшебная, как райские ворота, за которыми Рыло мог владеть блестящими автомобилями и охотничьими
домиками, а столы кругом ломились от икры и коньяка; там никто не смел ему, начальнику невесть чего, и
слово молвить, но над ним самим, над Рылом никакого начальства не было... О, что только не ожидало Рыло
там, куда он покамест не проник!
Рыло был убежден, что проникнет.
Почему нет? Он видел, что круговая порука образца "Крысиный король" уже приняла его в свое лоно,
сделав полноправным членом семьи Цвиков, семьи разветвленнейшей, можно сказать, могущественной.
Вольготно разлеглась она на земле русской от Сибири по матушку Москву. Где-то Цвики сидели пореже, где-
то - погуще, но ни на мгновение не теряли друг друга из вида. Связь была постоянной. И в крохотном
городишке, где директорствовал Юлий Августович, и на новом месте, где со своей кадушкой Ю-ю осел Рыло
учиться высшему профсоюзному делу, их всегда навещали нужные люди, вызывали на междугородние
телефонные переговоры, присылали посылки, письма и телеграммы. Рылу по душе были все семейственные
сходки Цвиков, куда после деловой части выпить-закусить звали и его. Говорили все на междусобойной,
незаметной "фене", смысл которой быстро дошел до Рыла. Так поехать к "дяде Боре" - значило выбить
командировку в Москву, в минтяжмаш. "Навестить тетю Цилю" - это уже Ленинград, институт повышения
квалификации преподавателей общественных наук. Кстати, с обильнейшими рекомендациями от "тети Цили"
и появился однажды у Рыла в его комнатенке для семейных студентов высшей профсоюзной школы один
старый знакомец, которого через столько лет хозяин едва признал.
- Сергей Алексеевич Гегечкори, - представился он Рыле, а кадушку Ю-ю просто смачно начмокал в
распущенные лепешками губищи.
"Восточные человеки" не в одной Сибири, а и по всему Союзу тогда еще были в редкость. За чрезмерную
бойкость в обращении с туда-сюда возимым товаром их еще частенько посаживали. Рыло глазел во все свои
крохотные глазенки. Гость, судя по всем приметам, должен бы трудиться сейчас на лесоповале, в
соответствующей бригаде, с соответствующей охраной, ан нет. Натащил коньяку, сидит за столом барином,
под бровями, где у людей глаза, словно масло налито, лысина сверкает, несколько золотых зубов... Короче,
туз и сильно себе на уме. Уверенно произнес тост:
- Выпьем не за тех женщин, за которыми мы подсматривали когда-то, а за тех, которые смотрят за
нами сейчас! - и подмигнул Рыле. Рыло, хоть убей, не понял. Когда кадушка Ю—ю вышла, гость сказал
напрямую:
- Ты что, дорогой, забыл, как с покойным отцом еще до войны мы к тебе приеэжали? Как принимал! Ай-ай!
Мигом все вспомнил Рыло. Лето то знойное, себя пятилетнего и неожиданного товарища, кремлевского
недоросля, сына всемогущего Берия. Хлынул жаловаться: понимаешь, да понимаешь. Хочу, а не выходит.
Могу прохват народу делать, руководить, понимаешь, могу, а не берут к себе те, кто, понимаешь, выше.
Японский бог!
Через пень в колоду объяснялся Рыло от неспособности мыслить, но люди, создания большей частью
поверхностные, называли это стеснительностью, неумением просить за себя. Ну и шут с ними!
- Понимаю, дорогой,- заковырялся в зубах Сергей Алексеевич. - Конечно, молодой ты еще! Партийного
стажу тебе вот как не хватает! - Заулыбался, пляснул ладонь в ладонь и совсем сделался похожим на
торгаша из фруктовых рядов. - Есть один маленький, хорошенький выход. Иди ко мне. Ты ведь знаешь, кем
отец мой был? Пусть, пускай его убили злые люди! Но меня со счетов не сбросишь! Я здесь атомным
секретным заводом управляю! Науку, дорогой, двигаю, бомбу делаю. У меня производство вредное-вредное,
год за два идет, даже больше. Тебе сколько учиться осталось?
- Три года.
- Вот. Иди ко мне парторгом цеха. Через три года у тебя шесть лет настоящего партийного стажа будет!
Может, больше... И репутация крепкого хозяйственника! Любой обком с руками оторвет! Думать не надо,
делать надо, дорогой!
Всё понимал "восточный человек"; неплохо понял его и Рыло. Подал в своей профсоюзной школе
документы на заочное отделение, работать ушел к "товарищу Серго" парторгом. Это была настоящая

13
ступенька настоящей лестницы вверх. Шедро помог будущему партийному вожаку Сибири сын
расстрелянного преступника Берия, на всю жизнь!
4
Чтобы разбираться в сырах, не обязательно быть дипломированным дегустатором. Толк в них знают и
крысы.
В конце шестидесятых вылез на всесоюзную эстраду деликатесный шут Аркадий Райкин и, не портя
гримасами собственной физиономии, а из-под маски, заявил:
- Кибернетика - продажная девка империализма!
Интеллигенция восторженно захихикала.
А ведь прав был, шельма...
Продажная!
Кстати говоря, не одна кибернетика, да и обслуживали по высшему разряду не один империализм.
Есть такое туманнейшее понятие - наука. Примечательно, что определяется оно всякий раз по-иному, а
служители его всегда числятся незыблемыми хранителями истины в последней степени.
Так было при фараонах, так есть при президентах и генеральных свекретарях.
Неведомо, кто научил человека пахать, сеять и прясть; кто дал ему колесо; показал, как хранить пищу
впрок, и запряг первую телегу. Энциклопедии полны сведений об умельцах, которые усовершенствовали
соху и считали на небе звезды то при ясной, то при мглистой погоде. Об одном из подобных искусников
средневековый русский летописец писал даже с некоторым изумлением: "... ликом зело подл, плешь
объемлет главу, а очеса и нос крючкотворны, яко же и брыли..."
Сонмом таких старателей и была создана современная наука, потому неудивительно, что в ней на равных
идут и попытки создания рукотворного мозга, и опыты по выведению новых сортов пшеницы.
Казалось бы, для чего человечеству самодельный мозг? Его без особых хлопот способна создать любая
здоровая семья. Так нет, тратятся деньги налогоплательщиков, создаются умопомрачительные научные
центры, годами ведется кропотливая работа, из-за которой тысячи обракованных людей превращаются в
самовлюбленных маньяков.
Аппарат первого искусственного интеллекта целиком занимал пятиэтажное здание и практически еле-еле
воспроизводил шевеление извилин слаборазвитого дошкольника. Хороша отдача!
Что за необходимость?
А на диво простенькая, незатейливая.
Человеческий мозг, как ни верти, а принадлежит человеку же. Следовательно, изначально присущи ему те
самые предрассудки, благодаря которым двуногие еще бродят по земле. А именно: благоговение перед
замыслом божьим, смирение перед окружающей жизнью, смысла которой доискиваться нельзя!
Здесь-то и заложена причина "ученой” кустарщины. Уж электронные, высиженные по лабораториям мозги
не подведут, они любой бред до логического конца додумают, пытаясь осуществить заданную программу.
... Теперь на очереди искусственное осеменение. Трудятся ученые! Видимо, пот со лба утирают руками
ассистенток...
А люди на земле от голода мрут. Потому что хлеба нет, риса... И убивают их даже камнем по голове...
... Так что покуда Рыло, набивая шишки, обливаясь слезами и блевотиной, карабкался на верх партийной
пирамиды, не дремала и мировая наука.
В недрах военных лабораторий Невады была сконструирована компьютерная игра - "Как стать первым
секретарем обкома в СССР". Вроде бы детское - с рекламной дерьмовщинкой название. Но не зря на эту
затею отваливало деньжищи целое банковское объединение. Играли в эту игру отнюдь не мальчишки, а
зрелые мужи. "Ликом подлых", правда, среди них не было, напротив, все с цивилизованными американскими
улыбками от уха до уха. А когда стал известен результат, заулыбались даже затылками. Компьютер
объективно установил, что первым секретарем обкома в СССР не может стать человек: а/.беспартийный;
б/.не служивший в армии; в/.имеющий репрессированных родственников; г/.связанный с негосударственными
обществами. Тут систему "Крысиный король" деликатно и научно компьютер прикрыл многоэтажными
формулами, диаграммами и статистическими таблицами.
Эксперты проекта - психологи, политологи, социологи, философы тотчас же переменили знак результата.
Вышло, что потенциальными союзниками Америки в борьбе с Союзом могут быть те советские
руководители, чьи анкетные данные хоть как-то соприкасаются с пунктами а,б,в,г. Вывод: надо таких
неустанно искать и крепить связи; игра стоит свеч.
Рыло еще только-только начал упиваться первыми властными должностями, ловил накат удачи, как
неожиданный приход плотного всепоглощающего жара в парилку, а его вместе с оторванными по дурости
пальцами и родителем-жуликом уже вычислили, внесли в засекреченные таблицы как важную
государственную статью расхода и принялись ждать прибыли.
Пер Рыло в гору. Неудержимо полз, сопя и отдуваясь. Он уже освоил тот закон управления, которий на всю
жизнь станет его надежнейшим рычагом - на любой должности нужно непременно иметь двух заместителей,
постоянно враждующих друг с другом, но не умеющих покинуть создавшуюся упряжку. Только так возможен
рост подлинного руководителя. Система "Крысиный король" работала,
... Спустившись, Рыло прошел несколько метров от трапа и стал, как вкопанный. Далее по
номенклатурному протоколу следовали: хлеб-соль, речи, крест-накрест объятия и колючие мужские поцелуи.
Сам прибыл!
Чередой, по рангу потянулась властная сволочь приветствовать.

14
Устоявшийся церемониал встречи несколько подпортили хозяева аэродрома - военные. Им нужна была
посадочная площадка, на которой стоял спепборт, доставивший Рыло в Москву. Выгружаться пришлось всей
шоблой.
Нелепо на глазах встречающих покатили по трапу вниз все те, кого взял с собой Рыло, без кого не
представлял он плодотворной работы на новом месте.
Перво-наперво, блестя никедарованным каркасом, с грохотом поволочился по ступеням громоздкий
обрезиненный ивядо - портативная, переносная сауна, подарок Рыле от канадских профсоюзов.
За Пётш прокултыхала кадушка Ю-ю, зажимая дрожащими складками жирной шеи жемчуга. Обапол ее
пританцовывали две тонкогубые, не в мать явно, дочери.
Остальную челядь возглавлял политолог Ильюша Мозгляков, наколовший на остренькую мордочку
кругленькую шляпочку. За ним косолапил Мурад Поланкоев, медвежковатый потомственный массажист из
хорошего чеченского рода. Без его ежевечерних услуг не могли спать ни сам Рыло, ни его кадушка Ю-ю.
Над безразмерным плечом массажиста покачивалась спящая на ходу лошадиная морда Миши Механика.
Его, безнадежного наркомана, спутал с тренером по теннису сам Рыло, как-то с похмела возомнивший себя
истинным ценителем этого элитарного, как он считал, вида спорта.
Чуть отступив от прочих, спаянно катила дизайнерская группа: закройщик, сапожник, парикмахер и
мозольный оператор. Все одинаково отъевшиеся, одинаково пузатые, в синих пиджаках с медными
пуговицами.
Процессия, ведомая одшУш портативной сауны, стороной минула вовсю целующегося хозяина и особой,
косой тропкой порулила к ожидающему спецтранспорту. Малый "Крысиный король", так сказать.
Некоторое время раззявленный над трапом свальный провал в брюхо самолета пустовал. Никто не
заметил,как вдруг остро вырезалась на зияющей пустоте крупная собачья голова. Чуткая и царственная, она
была цвета сожженного солнцем песка, одни губы, блеснувшие в своем разрезе клыками, словно дымком
повиты были сединой. Седой зверь стоял на верхней площадке трапа. Он внимательно смотрел на
обнимавшихся внизу людей, тяжелы и презрительны были печальные его глаза. Двуногих животных на
своем веку он насмотрелся достаточно и не облизывание осклабленных челюстей видел он сейчас, но
чувствовал, как закипает злобная пена у них меж зубами, знал, что зудят у них от объятий самые кончики
пальцев там, где у людей тоже когти, только называемые ногтями. Зверь понимал, что те, внизу, сами по
себе ничего не стоят. Пусти их сейчас хоть скопом, хоть по одиночке в лес или пустыню - к вечеру уже будут
лежать пластом, израненные безобидными ветвями или, бессильные, примутся грызть вены на руках от
жажды.
Глухо хрипя горлом, пес неуклюже переступил по площадке трапа ближе к ступеням и стало видно, что
левой передней лапы нет у него по колено, бессильная меховая культя. Гордый, он стыдился на виду у
столпившейся на земле человеческой дряни судорожно извиваться всем телом, почти ползти, это же
унижало его. Рыча, он обернулся.
- Потерпи, Афган, я сейчас,
В новеньком мундире, высокий и плечистый, склонился над собакой майор ВВС СССР. Шлейку из широких,
не режущих ремней он продел меж передними лапами собаки и, соединив их на спине,примкнул к
фиксирующему короткому поводку.
- Полегонечку, Афган, полегонечку... пошли.
Это был Сашка Гримм. В экипаже спецборта он числился вторым пилотом. По документам. На деле же -
всегда был первым, иначе не мог.
Медленно они спустились вниз. Афган - стараясь не смотреть по сторонам. Сашка - с высоко поднятой
головой, сверкая из-под козырька фуражки синими на неестественно загорелом лице глазами.
Прямо перед ними что-то наставительно вещал встречавшим его холуям осанистый и довольный Рыло;
наискосок, через асфальтовую тропку, ставши в круг, курила, обменивалась свежими анекдотами охрана в
штатском.
У Афгана не только была ампутирована передняя лапа по колено, он весь был посечен крохотными
стальными осколками, которые в дыму и пламени однажды вырвались на него из-под земли. Каждый шаг
давался ему болью всего тела. Его повело в сторону охраны и от запаха этих молодцов, запаха
напряженного страха, пса замутило. Раскатисто и страшно, как на войне,он зарычал.Ближайший,стоявший к
нему спиной охранник, двухметровый мешок с мускулами,играючи ткнул его высоким ковбойским каблуком в
ребра. Сашка ударил служивого раньше, чем тот опустил ногу. Мешок, екнув селезенкой, сочно упал, как
подкошенный, а круг охранников распрямился в дугу. Их и без того маленькие глазки сузила злоба. Как горох
в горсть собрал эти глаза Сашка.
- Убью, - просто, но не быстро сказал он.
- Хариус - это, понимаешь,не харизма, - покручивая у виска пальцем, заливал в это время своим новым
подчиненным Рыло.Волосатый лешак Плужков тихохонько потянул на себя рукав хозяина.Как скульптура на
поворотном круге скульптора, всем телом, Рыло обернулся.
Марая грязью дорогой плащ, силился встать на четвереньки поверженный охранник, как пули,
перекатывались глаза у его сослуживцев, и действительно готовый убить, словно расчехленный нож, стоял
Сашка Гримм. Загораживая, лежал перед ним огромный пес.
Ничего этого Рыло не увидел в упор. Он и вообще мало что замечал вокруг себя, разве что на обеденном
столе. Но спинной мозг отдал резкий приказ: тихо,на тормозах!
Облизываясь, Рыло разулыбался:

15
- Который, видите, с барбосом, мой, понимаешь, лучший летчик в команде... Герой афганской войны...
Отпустила натянувшаяся меж людьми струна. Переваливаясь, Рыло тронулся к транспортной стоянке, за
ним - встречавшие, потом уже - холуи и охрана.
Экипаж спецборта возил в город микроавтобус. Бережно пособив Афгану, Сашка сел вполоборота на
переднее сидение,пес поместился рядом, положив ему на колени уцелевшую лапу и грустную голову.
Выстроившись по заведенному порядку, колонна служебных автомашин двинулась в столицу. Апрельская
зелень замелькала в окна.
Когда-то русские люди, столетиями обживавшие Подмосковье, видели свои родные места словно с
птичьего полета. Из рода в род примечали они сроки, когда выбрасывает свой первый лист то или иное
дерево. Скорые породы высаживали поближе к Москве, медлительные да осторожные - подальше. Теперь
даже и ленивый глаз не мог не заметить: чем ближе к Москве, тем гуще, тем празничнее весенняя зелень.
Знали наши предки, как отметить сердце России.
У правого поворота на Кольцевую автоколонну остановили. Еще не достиг Рыло того чина, чтобы ради него
перекрывать движение по всему маршруту. Пришлось переждать. Прямо напротив микроавтобуса, где
сидели Сашка с Афганом, из бетонной надолбы торчал красочный, нацеленный к Первомаю, портрет
Михаила Горбачева. Жидким и оплывающим выглядело лицо нового генсека, на лбу, точно выступившая из
нутра грязь, сидело большое родимое пятно, чертова отметина. Сашка поглядел, поглядел и отвернулся.
На сидении за ним соседствовал разбитной и общительный бортмеханик. Поглядывая на Сашку, он
балагурил словно бы для всех:
- Чего греха таить, мы, когда с Горбачем в Америку летали, я в Вашингтоне на окраине зашел в один
магазин. Думал, мать честная,секс-шоп это... Промашка, однако,вышла. Думаете, чем там торговали?..
Разными протезами для животных... - Тут он и вовсе тронул Сашку за плечо.
- Ты там мозги себе закажи, - только и ответил Сашка и закрыл глаза. Афган смотрел прямо перед собой.
Печальны были глаза зверя.

Глава третья
Афган
1
Пора было кончать. Плотнее и плотнее делался воздух в брезентовой ленкомнате, где проходило
офицерское собрание; выпот обильными каплями усеял потолок,и время от времени они тяжко срывались
вниз; в целлофановые оконца поскребывался песок - то жаркими толчками бился в лётную палаточную базу
ветер пакистанских пустынь, дыша смертью и безнадёгой. Виктор Данилович Коробков, помполка, сказал:
- Что к завтрему делать всякий сам знает. Из лагеря снимаемся в шесть тридцать. А так как на рейд
завтра выходят и молодые, пусть им скажет свое слово Гримм. Александр Бернгардович...
Сашка легко поднялся со своего места. Темнели на загорелом лице широкие брови, круто и низко
опущенные к вискам. Глубокие и спокойные стояли под ними сквозного синего цвета глаза. Он обвел ими
сидящих.
- Товарищи! - Он знал, как произносится это слово, как звучит оно в душе каждого. Все, что иным
мнилось чересчур официальным и затасканным, от Сашки отскакивало, как горох от стенки: - Товарищи!
Надо экономить деньги "духов". Каждый экипаж, который ъшлшфявт на базу, обходится им минимум в
миллион "афгашек". Противник - тоже человек! Пускай на эти деньги они лучше сменного белья своим бабам
накупят. Классики правильно говорят, - далее, не моргнув глазом, цитировал Сашка прямо из памятки
советскому воину-патриоту, интернационалисту: - Советский воин, будь же достоин великой исторической
миссии, которую возложила на тебя Родина - Союз Советских Социалистических Республик.Помни, что по
тому, как ты будешь себя вести в этой стране, афганский народ будет судить о всей Советской Армии, о
нашей великой Советской Родине.
Влажный воздух в ленкомнате уже явно отдавал паром, как в парилке, и хоть давно знал собравшийся
народ Сашку Гримма, несмотря ни на что в который раз подивился его фантастическому умению всяко лыко
загнать в строку. А новоприбывший старлей Загидуллин, спесивый московский татарин, попросил ломким
баском:
- Разрешите обратиться, товарищ майор.
Сашка только на мгновение глаза свои синие прикрыл, превратившись совершенно в бронзовую маску:
- Разрешаю.
- В газетах пишут, что академика Сахарова, ну, который против афганской войны выступает, сослали за это
из Москвы в город Горький. Как вы это объясните, товарищ майор?
- А не все ли равно, где старому дураку на горшке сидеть, в столице нашей Родины или в городе поменьше,
- не стал философствовать Сашка.
- Все свободны! - Улыбнулся комполка.
Лётчики, пересмеиваясь, что само по себе было нелегко в в той духоте, потянулись к выходу. Там было
разве что суше, но не прохладнее.
По земле,- которой что может быть краше? - мало ходить, полагал Сашка Гримм, над ней непременно
нужно летать. В детстве, помнится, он все крыши в своем Шадринске излазил, стремясь взглянуть
попристальнее на места, где жил. Афганистан же за годы войны пришлось узнать ему куда подробнее и уже
не за страх, за совесть.

16
Война пожирала эту сожженную солнцем страну, на земле которой и через тысячи лет ее жители
выглядели ненужными.
"Ни пришей, ни пристегни", - думал Сашка, разглядывая внезапно возникающие по долинам вблизи
вьющихся рек кишлаки. Вымученная, тяжелая зелень поверх дувалов, точно румяна на лице старухи.
Крестьянин здесь обносит свои деревни глинобитной стеной. Уйди отсюда человек, и через полгода солнце
дотла испепелит все труды его рук. Равнодушные полустепь-полупустыня на пятачок станут больше, а
саманные домики людей быстро превратятся в подобие холмов, которых здесь и без того пропасть...
... Тогда Сашка легко представлял себе росное, туманное утро на боку какой-то русской реки. Сквозь
молочную наволоку видна на зеленом откосе горсть любовно посаженных изб... Да и покинь их вдруг скопом
их создатели, разве бросится наша природа мстить оставленному? Ни в жизнь!.. Травы возьмутся бережно и
осторожно,всякая мелкая зверушка будет еще долго сохранять человечий след…
Потому нисколько и не удивляла Сашку Гримма Афганская война. На такой земле она была естественна,
как их малоглазое солнце, желтое и бессмысленное. Впрочем, нельзя было не заметить, что сами афганцы
почти неповинны во всем произошедшем. Вспыхивали и отгорали боевые операции по всей стране, а у
Сашки, видевшего каждую из окна вертолета, не пропадало, а, напротив, усиливалось ощущение, что все
бои "местного значения" прежде всего похожи на добросовестно подготовленные мины, взрывами которых
управляют издалека, даже совсем с другого края земли.
Война обстоятельно,с блуждающей в своих дымах улыбкой, топталась по заброшенной стране, по ее
долинам и холмам, рекам и нагромаждению скал. Война! Гигантские искры сыпались из-под невидимых
подков!
... Деревянной кувалдой в лоб современному обывателю заколотили: ах, только б не было... только б не
было войны...
Она никогда не прекращается!
Скопище хитромудрых репортеров орет на весь мир о правах покупателей, педерастов, коров, англичан,тт&л
и велосипедистов, а в это время всех вышеперечисленных с флангов и в торец громит собственноручно
избранное правительство.
Но это называют политикой, а не войной.
Вот он современный город: одни, как наспех набранные новобранцы, вповалку спят на чердаках и в
подвалах, тогда как их "народные" генералы жируют с дачи на дачу.
Это - позиции современной войны.
Обыватель, добравшийся с работы домой и счастливо засевший ужинать, думает, что подкрепляет силы
для будущих трудов,- да нет, чьи-то спецслужбы уже просчитали, сколько ядохимикатов способен вынести
его организм, и, возможно, этот ужин - последний.
Лежа в гробу, смиренный обыватель так и не узнает, что пал на передовой.
Все это очень похоже на грязь, но грязь - тоже война.
Там в Союзе Сашка успел заметить, как зарастает грязью Россия. Величественные центры русских городов
уже тогда были засижены небритыми кавказскими рожами. Шайками по пять-шесть человек торговый этот
народец шнырял на перекрестках главных проспектов, хамил у дверей гостиниц и ресторанов, гоготал и
сплевывал, что ни шаг. В расстегнутых до пупа рубахах, лоснясь мохнатыми шеями, они задирали одиноких
женщин, липли к витринам, близ каждого угла искали подъезд, чтобы оправиться. Отвратным и липким было
их физическое присутствие. И Сашка понимал это - начало войны, он только еще не знал какой. Не умел
назвать. Однако, он уже незабмно знал, что есть прекрасные войны и праведные. Не те, в чернильных
соплях, что ведутся каждый день во всякой стране, от того что правительства бессовестно воюют со своими
подданными, - другие, когда народ сам берет в руки оружие во имя справедливости, ибо любой из живущих
под солнцем имеет право на землю, жилище, семью и любимую работу.
Эти войны узнаются сразу. На них не бывает необученных новобранцев, на их фронтах все - ветераны. С
молоком матери выучивают праведные войны своих бойцов распознавать врага и понимать его личины. Они
сражаются, как сражался Тарас Бульба бок о бок со своим сыном Остапом, а у Лермонтова - Максим
Максимыч. На праведных войнах не секрет, что человек в камуфляже, в которого ты стреляешь - только
оружие из мяса и костей, чтобы убить его наверняка нужно стрелять много дальше линии фронта!
Сашка Гримм бил духов в Афганистане с воздуха и на земле и видел тайные пружины, заставляющие их
бросаться с места на место, потому что душа его все это время защищала Россию. Душа его знала и
трепетала - там предстоит ей главнейшая битва, может, последняя в жизни. Здесь погибнуть он не боялся -
все пули словно огибали его.
Как-то ночью в одном перевалочном лагере он разговорился с десантником, которого вчистую комиссовали.
Двухметровый парень был без кистей на обеих руках. Хирурги, вылущив суставы, расщепили ему
оставшиеся культяпки каждую на два грубо обтянутых кожей "пальца", чтоб хоть ложку мог кое-как держать.
В правую Сашка вставил парню сигарету, дал огня,
- Я знаю,- как-то виновато торопился сообщить десантник,- кому на земле какой срок быть. Ты, например,
долгий ходок будешь... Слушай, - он сильно затянулся, табак затрещал, криво освещая и без того
перекошенное шрамами лицо. - Дай мне последний шанс...
- Не понял, - сощурился Сашка.
- Я ведь этими культяпками убить тебя могу - глазом моргнуть не поспеешь... Дай мне последний шанс!
- Попробуй, - не отвел глаз Сашка. Он был без знаков различия, в одной пропотевшей футболке.

17
Разящим колесом, как обезумевшая пятиконечная звезда, пошел на него десантник, и каждый конец, пусть
и культя - смерть. Голова, руки, ноги - все было заострено, все было готово убивать. От двух убойных ударов
ушел Сашка, не обронив и сигареты из угла губ, третьего десантнику сделать было не дано, - он лег
навзничь, где стоял, и из тела его вышел весь воздух, оно обмякло на землю. Сашка поднял его подмышки и
облокотил на свое плечо.
- Не дал шансу, - тяжко выдохнул тот, пот заливал ему глаза. - Я знал... знал это... Кому долго жить, он не
торопится убивать... Все надо делать самому…
Перед самой побудкой весь их сводный брезентовый барак подняла на ноги истошная автоматная очередь.
На войне бывают и такие! Вышли посмотреть.
У входа на боку, культями и коленями сжимая "Калашникова" лежал Сашкин ночной "крестник"; спина была
разворочена, как мясной прилавок. Сашка посмотрел на него, будто на вертолет, который в незнакомых
горах вдруг потерял управление... Должен разбиться!
- У вас, майор, кажется, ночью разговор был с погибшим, - мягонько так спросил летчика Гримма дежурный
по палатке.
- Ничего особенного, капитан. Так, о смысле жизни.
Сашка Гримм был воин и по опыту знал - уходящий должен уйти. Закон места.
Легла от Кандагара до Кабула дорога - бетонированная змея без хвоста и головы, петляет меж холмами,
напрямки перелегает реки, а непроходимые горы, ужавшись, пронзает насквозь.
Тем, кто идет или едет по спине этой змеи, не заметны ее коварство и безжалостность.
Как на ладони, это открывается сверху.
У Сашки Гримма, майора, под рукой три звена вертолетов, по четыре МИ-24-х в каждом. Конвой.
С полным боезапасом, ступенчатой цепочкой, под углом воздушный конвой подошел к тому квадрату
шоссе, где его уже ждала механизированная колонна. Сашка - замыкающим.
Перестроились.
Бронированная техника, боевая и несущая пехоту, выстроилась на шоссе гусеницей длиной в два
километра. После радиоуточнений с командиром воздушного конвоя командующий колонной отдал приказ:
вперед!
Тронулись.
Сверху отлично видно, как слаженно движутся все составляющие транспортной гусеницы, промежутки
между машинами одинаковы и даже синие дымки выхлопов поднимаются до одной высоты. С воздуха земля
вообще пригляднее, чем со своего уровня. Сразу видишь общий замысел, большой, всеохватный порядок.
"Тот, кто первым понял, что есть в свете Бог, тоже, наверно, на чем-то летал",- мельком думает Сашка.
Сейчас ему не до трепа. Свои вертолеты он сажает на ползущую внизу гусеницу тремя крестами: два - по
оси колонны, два на разных уровнях барражируют фланги. Сашкины "вертушки" как картофелины на столе
Василия Чапаева. Он выше всех, идет замыкающим, нужно следить и менять высоту машин, принимать
сигналы снизу и предугадывать, что ждет впереди.
А впереди?.. Слева - по долине разложено несколько кишлаков, их проклятущая "зеленка", поди знай, что
там!
Справа, вроде... вроде, ничего. Холмы и каменистая, голая земля... До гор, что уже начали встряхиваться в
колыхающемся от зноя воздухе, еще, слава Богу, далеко...
Все как всегда. Спокойно. Стоит на привычных местах, кажется, живет обыденной жизнью... Ну да,
прикурить не успеешь, как от этой обыденки не останется ни черта! Загрохочут взрывы, встанет дыбом
земля, загавкают пулеметы. Там, где сейчас мирно покачивает своими купами "зеленка", взметнутся в небо
острые клыки пламени...
- По среднему кишлачку... предупредительно, - приказывает Сашка второму "кресту" и следит исполнение.
Так. Есть. Меж глинобитными коробочками домов, вздымая пыль, оформились коричневые грибки взрывов.
Но - ни мятущихся людей, ни вспышек ответных выстрелов...
Проехали!
Таких проездов да побольше.
В середине дня, когда подобранная колонна стала на обед, Сашка перемежал дело с безделицей: в две
смены экипажи его сходили на заправку и за боезапасом.
Достаточно тихо все складывалось...
Между тем, мреть начал воздух, словно подмешали к нему, прокаленному, мельчайшую металлическую
пыль. Вечер на носу, и горы ближе. Самое крутое время.
Лицо у Сашки совсем свело, натрудил его вдосталь, все всматриваясь и всматриваясь... Вон, на отрогах
скал, они там еще мешаются с небом... то ли чудится, то ли и впрямь неладно. Будто мелькнула россыпь
искр,,.
"Хоре! Хоре! Гадать не будем." Сашка глянул на приборный щиток. Да, досягаемость есть.
"По ближней вершине. Раз! Два! Три!".
Ракеты ушли привычным треугольником, и вершину на глазах как бритвой сбрило. Осязаемо до округлости
возникло мгновение полной, безмятежной тишины. Такая, вероятно, была перед самым возникновением
жизни на Земле, и сморщился Сашка, потому что все это он уже знал и этого не хотел. Впереди мотоколонны
и по бокам затрещали выстрелы, заухали взрывы, в сполохах шального огня забегали вооруженные фигурки
душманов. Только что, помнится, ни души не было нигде. Сашка, угнездившись поудобнее в своем кресле,

18
закрыл глаза. Бой это то, к чему воин всегда готов, там все ясно, а глазам, хоть маленько, надо отдых дать,
работы впереди, ой, работы…
Вдруг что-то проскрежетало по полу под ногами, и вся кабина часто завибрировала. Сашка открыл глаза,
Весь вертолет точно обернули снаружи горящей праздничной бумагой.
"Горим!"
- Все с борта долой! - гаркнул он оператору и борттехнику. Освободившись от ремней, те ушли по
аварийному сбросу.
"Два!" - Сашка дождался, когда раскроются их парашюты и прыгнул сам. Знакомый треск над головой,
толчок - и купол раскрылся. Стороной пронесло их неожиданно большой в наступающей темноте вертолет.
Винт уже не работал. Машина грянула обземь где-то около шоссе, огонь взъярился с новой силой, и Сашка
отчетливо увидал, что оператора с борттехником несет куда-то в горы, а его норовит угораздить в район
ущелья, на тот же отрезок дороги, где билась попавшая в засаду мотоколонна. Дал бы Бог.
Остов вертолета внизу погас, стало совсем темно, Сашка инстинктивно поджал ноги... Земля пришла
неожиданным тупым ударом. Не противясь волокущей силе опадающего рядом купола, он мягко завалился
на спину, мгновенно сбросил с себя лямки подвесной системы и прежде всего провел руками по груди,
поясу, карманам. Все на месте. На груди - автомат, с которым никогда не расставался, на поясе - фляжка с
водой, еще "ТТ", помещенный так, что не в раз и заметишь, в карманах - рожки с патронами, нож... Короче,
есть с чем в гости идти. Руки-ноги целы, стало быть, подарки, коли случится, он сумеет вручить...
Тая огонек, Сашка закурил, присел перевести дух. Где-то по левую руку погромыхивала как бы отдаленная,
в низине, пальба, оттуда же бликовали иногда смазанные расстоянием огоньки... Наверняка, это тот самый
бой, из которого его изъяли, кроме того, это - единственный ориентир. Больше править не на что. А там, где
стреляют, всегда есть наши. Если сейчас, как полагается, обозначить свое местоположение оранжевой
ракетой, скорее всего на сигнал навесным огнем отзовутся душманы.
"Нет, рисковать надо погодить, двину-ка я на звуки отдаленного боя".
"Часа через три-четыре, глядишь, буду у своих",- прикидывал Сашка уже на ходу. Ему казалось, что он идет
точно на дорогу, и предчувствие его не обмануло. Скоро подошвами он почувствовал бетонку.
"В третий раз меня сбивают,- припоминал в подробностях, чтобы занять мысли, Сашка, размеренно
держась выбранного направления. - Говорят, Бог троицу любит... Ну что ж, посмотрим!"
(*•
В кромешной тьме, по совершенно незнакомой местности он шел, зная, что не заблудится, не выдохнется
до изнеможения, не будет убит или взят в плен, а дойдя до цели, сумеет верно определиться в кажущейся
суматохе боя, ежели он к тому времени не кончится, и найти у наших свое место.
Отличная армейская выучка счастливо сочеталась у Сашки Гримма с неизбывным родовым началом.
Далекие предки его, нелегко искавшие по жизни своего удела, соединили в жилах для него две близкие по
духу крови - германскую и великорусскую. Это двуединое начало было сильно обостренншл чувством
поиска. Когда его немецкие родоначальники искали на Руси крова и хлеба, породнившиеся с ними русские
искали новых способов устойчивой жизни. И они, каждый по-своему, нашли. Им помогли уверенность и
высочайшей пробы доверчивость, которая ничего общего не имеет с ротозейством. Эти стародавние,
выверенные веками чувства и вели сейчас Сашку, шедшего едва ли не ощупью. Ни от земли, по которой
сторожко ступали его ноги, ни от навалившейся со всех сторон ночи, ни, тем более, от повисшего над
головой, усеянного гневными звездами, неба он не отчуждался. Он доверял им всей душой, но без
опрометчивости.
Там впереди, куда он стремился, бой, по-видимому, иссякал. Чем ближе подходил Сашка к
предполагаемому месту схватки, тем реже звучали выстрелы, а долгие вспышки пламени исчезли совсем.
Впрочем, в них как в наблюдаемых и слышимых объектах уже не было особой нужды. Место остановки
мотоколонны Сашка внутренне уже определил для себя крепко-накрепко, словно протянул туда невидимую
ниточку, знал приблизительно даже сколько километров осталось идти.
А между тем трепетно и робко посвежело в настоянном дневной жарой воздухе, небо на Востоке
приоткрылось узенькой, как бритва, полоской беззащитного розового цвета. Рассвет наступал на Сашку
сверху. Испод неба уже слегка светился, земля же по-прежнему лежала во мраке.
Движение лишнее, чужое всему, что могло бы быть округ, вдруг уловил своим нацеленным на это ухом
Сашка. Застыл на месте и услышал стон. Оказавшееся на его пути существо в бреду почуяло приближение
и, уже ничего не боясь, дало знак: погибаю! С такими стонами уходят в госпиталях обреченные; Сашка сам
слышал.
Опустившись на колени он полоснул перед собой крохотным, как карандашик, фонариком. Игла желтого
света очертила перед ним неясную массу покрытой мясом плоти. Мех - цвета песка. Не человек! Было когда-
то, в оставленном кишлаке и тоже на ночь глядя, Сашка наткнулся на раненного верблюда. Беспомощный
зверь умирал тяжело, медленно и по глазам было видно, что мучительно осознавал свой конец. Рука не
поднялась тогда у Сашки пристрелить его... Еще раз и подольше Сашка посветил туда, где должна была
находиться морда. Ну да, собака. Очевидно, минно-розыскной службы. Наравне с солдатом они каждый день
ищут себе смерть... А скольких спасают?! Не зря он был сыном и внуком врачей. Быстрыми бережными
пальцами Сашка обежал отяжелевшее тело. Хребет, слава. Богу, цел, брюхо - тоже, хотя все посечено
осколками, шерсть слиплась от крови, нос сух и горяч… Вот лапы?.. Задние - на месте. А передние?.. Одна
перебита по колено и висит на кожице… Не задумываясь, Сашка отсек обрубок ножом, и сразу же, жестко

19
надавив под ушами, разомкнул псу челюсти и тоненькой струйкой влил в горло полфляжки воды. Тот давясь
и фыркая проглотил все! Будет! Будет жить собака!..
... Совсем рассвело уже, и малое солнце в небе принялось жечь так, словно и не уходило никуда с
горизонта, а отбившая нападение душманов мотоколонна уже готова была продолжать директивный путь,
когда в ее расположение явился на своих двоих командир воздушного конвоя Александр Бернгардович
Гримм. Он шел, как пьяный, его заносило вбок, назад и заставляло иногда топтаться на месте. Лица его
совсем не было видно, будто ровно занявшийся круг огня, лежала на плечах его большая овчарка, передняя
обрубленная лапа ее была перетянута окровавленным платком. На руки набежавшим солдатам передал
Сашка пса и прежде напоил его из протянутой фляги, а потом сам выпил две кряду.
- Видишь, Димыч,- сказал он одному из своих летчиков. - Недаром меня вчера "духи" сбили. Я по пути себе
ординарца нашел. Теперь буду служить, как в добрые времена все офицеры служили!
Так оно и получилось. Выходив, Сашка научил пса отзываться на имя "Афган". Больше они не разлучались.
Сашка иногда даже поднимал зверя с собой в небо, но только не на боевые вылеты.
Незадолго до возвращения в Союз Сашке Гримму едва не рассыпали звезду, то бишь чуть не обратили из
майора опять в капитана. Причем произошедшего ему не простили, его, скрепя сердце, замяли, побрезговав
долгими канцелярскими интригами, которых требовала месть,а у Гримма истекал срок командировки в
Афганистан, необходимо было являться для дальнейшего прохождения службы в Сибири.
Отличился Сашка на пресс-конференции,куда занесла его нелегкая по недоразумению, искал столовку, а
угодил в клуб, на войне солдату всякое место внове. А в клубе Сашке сразу понравилось: работало
несколько вентиляторов, пускала медленные, желанные пузырьки на каждом столике минералка. На него
шикнули и скорехонько усадили.
Он огляделся.
Присутствовавшие сидели вразбивку. Журналисты, как позже понял Сашка, чинно громоздились на
специальном помосте; столь же пристойно восседали за своими столиками офицеры Л- боевые к те,что "не
пришей кобыле хвост".'
Начали.
Вопрос#как полагается.»*
Ответ»как полагается...
Ни слова человеческого!
"Как в протестантской церкви,” - подумал Сашка, хотя никогда там не был. У всех волевые каменные
морды, а вопросики-то слепенькие, как новорожденные котята. Сашка и толкнулся в подвернувшуюся паузу:
- Товарищи журналисты, как часто должны меняться повязки на ранах?
Никто ничего не понял. Снулый, как из-под воды вынутый, полковник из политуправления сороковой армии,
отвечавший за проведение встречи журналистов столичных газет с солдатами и офицерами ограниченного
контингента Советских войск в Афганистане, распустил губищи:
- Что вы хотите сказать по существу, майор?
Тут в рост вытянулась над столом похожая на стручок горького перцу журналисточка, бабы в таких делах
смелее самых обстрелянных,ответила:
- Через день, товарищ майор.
Ну ясно, видимо, у себя на филфаке ее курсы медсестер заставили окончить.
- Повязка, которой вы закрыли наш ежедневный подвиг, уже давно промокла от крови и гноя.
Благодаря вам, труженникам печатной буквы, русский народ не понимает, что сегодня мы умираем в
Афганистане для того, чтобы завтра русских не убивали в их собственных домах в Союзе! Кто мешает вам
говорить правду? Правду почему не говорите? - Сашка спрашивал спокойно и почти не повышая голоса;
сидел, минералку пил из горлышка. В редкость она была воину на здешней войне.
Совсем дышать нечем стало в наступившей тишине, Голоса, да, зазвучали, но из чьих уст, убей, не
разберешь...
- Вы!..
- Я!..
- Кто ответственный за состав?..
- Товарищи, есть же регламент, наконец...
- Ну нет, это не для протокола!
"Политический" полковник, заглянув в предоставленную бумажонку,очухался первым:
- Майор ВВС СССР Александр Бернгардович Гримм, кто уполномочил ваше пребывание здесь? Ваши
документы на право присутствия на пресс-конференции !
- Обождите, пожалуйста,- опять проросла со своего места давяшняя журналисточка-стручок. - Я отвечу
товарищу военному. Олеся Нежура, корреспондент газеты "Знамя Юности", Минск. - Представилась она,
обводя собравшихся слепыми, без блеску глазами. - Вы, так называемый ограниченный контингент, прийшли
сюда по приказу, незванными. Вы разве не видите, что сражаетесь со всем афганским народом, а не с
отдельными отрядами наемников? Об каких ежедневных подвигах вы гаворите? - От волнения ее сбивало на
белорусскую мову, но это лишь усиливало направленность ее обдуманной злобы. - Прикрываясь интересами
державы, красивыми словами об интернациональной дружбе, вы убиваете женщин, стариков и дзятей!
Поглядите, у вас руки в невинной крови... Когда-нибудь вас и ваших начальников из Москвы будут судить
международным судом, как уже судили в Нюрнберге фашистов. Скажите спасибо, что газеты пока молчат о
вас, когда они заговорят, вас будут называть убийцами! Вы - жалкие, одураченные исполнители, а не...

20
- Коллега, - на журналистском помосте мощно взбугрилась гора несвежего диковатого мяса в пропотевшей
насквозь рубахе. На сей раз это был уже руководитель группы журналистов, влиятельный московский
прохвост Юрунчик Любимов, крупнейший современный специалист по Достоевскому и бабник,
прославленный перманентной трезвостью и абсолютной неспособностью отдавать долги; ходили упорные
слухи, что он - внебрачный сын не то Хрущева, не то Бориса Пастернака; словом, нетрадионным лидером
был этот очень жирный парень.
Зал сидел, как пришибленный, только утробно булькала дефицитная минералка.
- Уважаемая Олеся Микитовна, - пронзительно и тонко верещал Юрунчик. - Убедительно прошу вас не
выплескивать ребенка вместе с потоками наших профессиональных дрязг...
- Я бы сказал, не выносите сор из избы, - невозмутимо поправил столичного стилиста Сашка, любивший
прямоту русское* еаею».
Неформальному Юрунчку шеи было не повернуть. На перечащие слова развернулся всем туловом купно со
столиком, покатилась, разбиваясь об пол, посуда под ноги.
- Ты - трусливая жопа с ручкой, а не майор, - наставительно произнес он и хрустко еще переступил на
осколках стекла.
Косо метнулась у Сашки правая бровь, и глаз тотчас промерил всю последовательность броска, а затем -
удара, но ему словно молнией посветили на этот час, и, вызванный на мгновенный ближний бой, он все
понял, глянув на предстоящую схватку как бы с высоты наработанных полёт-часов. Да этого-то и хочет его
столь неповоротливый и неуклюжий с виду враг, для этого он уже и набил кучу посуды на пол; ему нужно
превратить политический скандал в грязную бытовую драку, а там - скорый военный суд и в Союз Сашку
Гримма - под конвоем,по этапу...
"Ну ясно". Играя выправкой, Сашка встал.
- Разрешите обратиться, товарищ полковник, - отнесся он к политическому управленцу. - Я прошу
отпустить меня с проводимого мероприятия. Я только что вернулся с боевого задания и перепутал пресс-
конференцию с репетицией драмкружка, где я играю роль циничного американского вояки-наемника. Пьеса
для армейской самодеятельности, сочинение - Юрия Любимова "Их везде ждут мины",- не выдумывал, а
приспосабливал действительное к желаемому Сашка Гримм. Он играл в любой самодеятельности всегда, а
"Очи черныя" нод гитару мог так отзвенеть, что потом ночи для разгула не хватит. - Пьеса утверждена для
исполнения политуправлением сороковой армии, - отчеканил он и печатая шаг подошел к полковнику. Ему
на стол, под вылупленные глаза положил десять машинописных листов бумаги, которые даже издали густо
пестрели треугольными и круглыми печатями. Это были обязательные для каждого летчика штабные
ориентировки. До конца решил сейчас играть Сашка. Жирная скотина из столицы не может его ни унизить, ни
победить.
Наглая нахрапистость Сашкиного вранья, конечно, была понята полковником правильно, и он было потянул
все бумаги на себя, но служба его многолетняя, тонкая да политическая, заставила отыграть ход ровно
наоборот; он толкнул поданное Сашке обратно.
- Ваше поведение, товарищ майор, возмутительно! - "На кой, на кой ляд сейчас политуправлению лишние
хлопоты и неприятности; вот с журналисточкой, понятно, разберемся на всю катушку, а этот... этот майор
Гримм... Да и Бог с тобой, золотая рыбка!" - Я доложу о произошедшем вашему непосредственному
командованию, а сейчас - идите, - более значительно, чем предполагал, потому как газом подпирала к горлу
проклятая минералка, молвил полковник и отворотился в сторону, чтобы отдуться.
- Минуточку, майор,- старым московским барином возвестил тут со своего места Юрунчик. - На наших
глазах происходит очевидное недоразумение. Я и есть Юрий Любимов. И я ответственно заявляю, что
никаких пьес никогда не писал. Я - литературовед-международник, специалист по позднему Достоевскому!
"Ох не надо бы, ох не надо! Перестали вас учить в школах элементарной логике, вот и приходится давать
открытые уроки неспециалистам".- Сашка уже уложил в дипломат бумаги, только что предъявленные им как
текст пьесы.
- А с чего вы взяли, любезный, что вас кто-то заподозрил в сочинении пьес для армейской
самодеятельности, - открыто улыбнулся Шшт Юрунчику. - Словно вы - единственный Юрий Любимов в
Союзе. Не логично, товарищ литературовед.
- Отчество, - уже совершенно искренно завопил Юрунчик. – Отчество у меня - Борисович!
- Там никакого отчества нет, - сказал Сашка и щелкнув каблуками вышел.
О том, что придет оно, время возвращения на Родину, Сашка Гримм сознательно забыл, и оно пришло
нежданно и оказалось до обидного коротеньким, каким-то куцым. Только-только вещи собрать.
Привычно-ветхое от регулярных прожарок на вошебойке белье собрал Сашка в лохматый узел - отнес
дежурному. Когда, легкий, вернулся в убогую подвальную комнатушку, последнее свое казенное убежище на
афганской земле, Афган, насупленный и угрюмый, сидел в углу. Обнажая клыки, дрожали его опушенные
поседелым волосом губы, и глухо страдало рычание, переполнявшее глотку. Беспомощный обрубок
передней лапы он упер в ребро высокого плинтуса, и Сашка обжигающе понял, что пес приготовился к
последнему бою. Старательно выученный людьми воевать и брошенный ими за это умение на мины, он уже
не умел верить в благополучную череду развивающихся событий. Зверь решил, что его бросают здесь и
дальше не хотел жить... Едва не выдавливая глаз, слезы застили взор. Сашка опустился перед Афганом на
колени.
- Да что же ты у меня такой глупый, - срывающимся голосом только и смог он сказать.

21
Дрожащими волнами взялась шерсть у пса на шее, он зарычал громче и отвернулся, беззащитной он
подставлял своему хозяину яремную жилу. "Убей, - словно говорил он в рычании своем. - Я больше не хочу
жить без тебя!"
- Да мы же поедем с тобой, Афган, домой... На русскую землю, которая не будет взрываться под
нашими ногами. Понимаешь? Ты и я... Ты и я...- Как любящей, но недоверчивой женщине, несколько раз
прошептал Сашка в самое ухо псу. Наконец, Афган коротко лизнул его в овлажневшую щеку и, почуяв горечь
слезы, перевалился к изголовью Сашкиной раскладушки, лег, вроде успокоенный, вытянул голову на лапы,
закрыл глаза...
В Кабуле на таможенный досмотр Сашка явился в новенькой парадной форме, сияющий и строгий.
Расчесанный Афган довольно пофыркивал у левой ноги и иногда приваливался к хозяину всем телом, чтобы
отдохнуть. В правой руке у Сашки - серебристого цвета атташе-кейс из неведомого легкого и прочного
металла, тысячу двести чеков отдал он за него, понравился, чем-то похож на самолет.
Вошли, осмотрелись, заняли очередь. Барахла вокруг видимо-невидимо, на кривой кобыле за день не
объедешь. Народу тоже немерено. Однако таможенники, видать, уже набили руку, быстро управлялись,
Сашка только два раза и вышел покурить, а уже подошла очередь.
- Так, - шустрил под надзором старшего "шмуточника" мдадший. - Документы на собаку, пожалуйста?
Ошейник. Ошейник снимите. Ага... Наизнанку выверните. - Поковырял толстую кожу ногтем, не поленился
проткнуть шилом: - Все! Теперь личные вещи.
Сашка видел, что у таможенника на его щегольский кейс глазенки так и замаслились. Не торопясь отомкнул
хитрые цифровые замки. Отбросил крышку. В разгороженных специальными держателями внутренностях
чемоданчика: алюминиевая миска - Афгана в дороге поить-кормить, бритвенные принадлежности, форма-
камуфляж, багровый томик стихов поэта Владимира Луговского - все! /
Таможенник пошел погаными пятнами, ручонки бессмысленно задергались, будто перекусил ему кто
становой хребет.
- Ты, значит, даже без подарков?..
- Я подарки своим в России куплю,- небрезгливо и дружелюбно ответил Сашка. - С афганской земли мне
ничего не надо. Тем паче родным в подарок.
В самолете до самого Ташкента Сашка Гримм сидел молча, перебирал мех у Афгана на загривке, а когда
сосед предложил ему махнуть пару капель на разгон души, показал пальцами, как показывают контуженные,
от него и отстали.
В Ташкенте, в аэропорту был тот же Афганистан: жара, пыль, солдаты, офицеры, рюкзаки. Сентябрь на
исходе, а народ в маечках шатается. Дождика бы...
Когда в воинских кассах начал оформлять проездные документы, выяснилось, что "политический"
полковник с той злосчастной пресс-конференции сдержал слово, все-таки подгадил. Не имел Сашка Гримм
права лететь из Ташкента прямо в положенный ему отпуск к родителям в Шадринск, должен был прежде
явиться к месту прохождения дальнейшей службы... А это - сердцевина Сибири, не Урал...
I.
Что ж, следовало ожидать, но, вместе ему как бы и повезло. Его с Афганом мгновенно прмкнули к уже
сложившейся группе в двадцать человек, летевшей туда, куда было назначено и Сашке. Не нужно мыкаться
одиночкой, просить и ждать. Он и оглянуться не успел, как старший объявил посадку.
"Так ведь через каких-нибудь два часа и Родина",- безразлично вроде подумал Сашка, чувствуя, как все
чаще, все тяжелее припадает к его ногам уставший Афган, и вдруг радость, которой так боялся, которую всю
дорогу зажимал в кулаке, прорвалась, затопила все существо его, объяла и словно бы подняла, он будто
плыл в этом спокойном и безбрежном имени - Россия.
- Домой, Афганушка, к дождям едем!
Чтобы Афгану было удобнее, он в самолете сел в кресло у прохода. И сразу понял - не терпится. Самолет
долго гонял по взлетным дорожкам, наверняка хватило бы кругом объехать весь Ташкент, наконец косо
роняя с крылье сожженные солнцем кусты, поднялся. Сашка закрыл глаза. Сердце, сердце летело впереди
самолета. Бог с ним в какой город, важно, что домой.
- Какая хорошая собака... какая красивая и умная, - баском успокоения и понимания произнес кто-то
рядом.
Сашка глянул.
Склонившись к Афгану, стоял в проходе мужичок лет под пятьдесят, невелик росточком, простенько
одетый, таких на Руси - тьма. Волосы седоваты, лицо натруженное заботами да глаза, хлебнувшие за жизнь
горького и соленого вдосталь...
- Вы смотрите, не очень, - предупредил Сашка. - Ему руку отхватить - скорее, чем подумать. Зажмуриться
не успеете!
- Нет, меня они, собаки, уважают, - беззащитно поднял на него глаза мужичок. - Правильных они никогда не
кусают, - и свою рабочую с грубыми ребристыми ногтями руку положил Афгану меж ушей. Тот поморщился,
но не более. Сашка удивленно воззрился на незнакомца. Умение Афгана разбираться в людях он уже успел
оценить.
Мужичок легко его понял:
- Голос надобно иметь особого складу... Мы с Василием Андреевичем, сын мой, - необычным образом
представился мужичок, - двоих таких из мальков в красавцы вывели и на уголовную службу сдали. - Он
присел перед Афганом на корточки и, поглаживая пса, словно ему одному и рассказывал: - Третий,

22
последний, у нас особливо хорошо поспел: и след берет, и что спрячешь сейчас тебе находит, а уж умный...
Вот с ним парень мой и пошел служить в Афганистан. Оно верно. Вдвоем с земляком, я мыслю, всё легче
будет... А чего это у собаки с лапой?
- Не торчите в проходе, гражданин неизвестный, - побрезговала тут мужичком толкавшая перед собой
тележку с лимонадом стюардесса. - Собак понаставили... Проходите!
- Старлей,- отнесся Сашка к сидевшему обок служивому. - Не в службу, а в дружбу... Я тут в хвостовом
салоне пару свободных мест видел... Не пересядете? 3накомого старого встретил...
Мог и не подчиниться. Что ему майор Гримм? Подчинился.
Церемонно сунулся Сашка помещать на освободившееся место нового знакомца. Кто он, черт возьми?
Мужичонка-собачник? Или, нет, именем Андрей, отец воина Василия!.. Но тот обе руки поднял ладонями
вверх:
- Какой скорый! Погодь, за скарбом схожу.
Скарбом называл он побитый фибровый чемоданчик и розовую веревочную авоську, перевязанную
большим узлом с газетным кульком и бутылкой. Умостившись, мгновенно выставил на откидной столик водку
и закусь,оковалок белоснежного сала с прорезью - домашнего! Огурцы, подмятые в дороге, с веточками
укропа - домашние! Хлеб - русский, ржаной, черняшка! Защекотало в ноздрях, Сашка сглотнул слюну. Пахло
все! Едой пахло, а не хлоркой, как в Афгане, будь он неладен.
Первый добрый ломоть сала Андрей передал Сашке.
- Ты угости собачку-то. А чего у него с ногой, в самом деле?
И сразу перестало щекотать в ноздрях. Исчез запах.
- А лапу, милый, оставила моя собака там, куда твой сын служить пошел. В Афганистане.

Прямой, как стрела путь на Север держал самолет, несший на борту и Сашку Гримма, и Афгана-калеку, и
нового их приятеля - Андрея. Властно и медленно шел самолет по-над облаками, которые, клубясь,
стелились куда ниже. Простым казалось все и доступным. Но, незримая и подлая, в дела звериные и
человеческие уже мешалась Судьба.
Как славно за выпивкой и разговорами сиделось Сашке с Андреем!
Афган отказался от второго куска сала и внимательно всматривался своими на меду настоенными глазами
то в одного, то в другого. Вдруг шерсть у него на загривке встала дыбом, и он уставился в пустоту прохода.
- Чует чегой-то, - обеспокоился Андрей. - Гляди!
- Он контужен был,- успокоил его Сашка.
Дрогнули от обиды седые губы пса. Он же явственно видел незримое для других. Как дешевая вокзальная
блядь, с фонарем под глазом, в нечистом тряпье кривлялась под световым табло туалета та, чье имя у
людей - Судьба. Жаждущие бессмысленной крови узкие губенки ее скалились в бесстыдной ухмылке. Она
знала: город, в который словно в дом свой родной летели два этих человека и собака, уже давно отдан в
руки Рыле, самому передовому вождю сибирской номенклатуры. И он терзал его восемнадцатью пальцами,
вцепился еще и ногами, а на руках у бедного с детства не хватало двух.
Скалилась Судьба и дергала залапанным подолом,- видела встречу этих троих с Самим, с Хозяином.
Грязная ее плоть зудела от предвкушения...
Сашку, между тем, Андрей уговорил по прилету ехать жить к себе.
- Я же совсем один остался, - не жаловался, впрочем, он,- жена, посчитай сам, десять годов как померла.
Сын теперь на службе пристроенный. Даже собаку увез... А дом... он пустым стоять не должен! У правильных
так не бывает... Скажи, собака!
Чего тут думать? Сашка согласился.
Когда самолет приземлялся, по трапу Сашка Гримм спускался так, словно вся толпа, валившая следом,
придана была ему в свиту.
Валившегося с ног от усталости Афгана вел Андрей, и Афган явно этому не противился.
Сибирский город, принявший их на свою грудь прежде, не обинуясь, назвали бы "городом Ни. Ныне зачем
это? Всякий и так знает, что такое город. В центре - Обком, перед ним - памятник Ленину, указующему
монументальной кепкой в даль, остальное - как везде. Площади, проспекты, заводы, театры, магазины и
стадионы. Была, правда, одна местная особенность - Зареченекий район, бывший лачужный и бродяжий
Шанхай. Теперь на тенистых улицах стояли веселые ухоженные дома из несокрушимого таежного леса -
благодать! Именно здесь и жил Андрей в немалом собственном доме.
Сашке очень понравилось. Будто воротился не только домой, но и в детство. Так и чудилось, вон на той
лавочке - пиджак нараспашку - не отец ли? А за тем окном, сквозь занавески озабоченная девичья тень -не
Варенька ли? Словно уже приехал в Шадринск к родителям.
Андрей, все просивший называть его Андрюхой - "привык уже" - без всякой рисовки распахнул передним
дверь в комнату на два окна, зажег свет. Сашка ахнул. По стенам - обои в розовый цветочек, некрашенный,
скобленый пол, герань на подоконниках... Сашка даже не помнил поблагодарил ли хозяина. Быстрее, чем по
команде скинул обмундирование, взлез на высоченную кровать с горой подушек и уснул. Уснул, как,
наверное, тысячу лет не спал.
Поутру, лишь механически побрившись да хватив водицы из ведра на кухне, Сашка отправился в штаб
летного подразделения, куда был прикомандирован.
На этот неяркий ранний час сыскался там только чей-то заместитель, капитан.
- Должны ведь были явиться еще вчера,- заметил он, просмотрев поданные бумаги.

23
- Самолет задержали прибытием. Прибыли после ноля часов. Пережидал на лавочке, на вокзале.
Сколько мог скептически осмотрел капитан его, отглаженного и выбритого.
- На лавочке?.. На вокзале?..
- Лавочки тоже бывают разные, товарищ капитан,- не сморгнул Сашка.- Мне досталась та, что поудобнее.
Слово за слово, разговорились об Афганистане. Капитан хотел знать все!
- Все не может знать и сам Господь Бог.
- Но все-таки, как по-вашему, что это? Политическая ошибка? Слабоумие престарелых вождей? Или...
может, предательство?
"Что тут с ними со всеми произошло? - не понял Сашка. - С резьбы съехали?" Он знал, понятно, о том, что
генсеком недавно стал Горбачев, слышал и похожее на пароль словцо "перестройка", но на войне обо всем
таком не раздумаешься.
- Это - обыкновенная геополитическая стратегия, капитан, - собранно ответил он. - Иметь на своей
границе раздираемую бандами страну мы не можем. Рано или поздно грязь из кипящего котла хлынет к нам.
Разумнее погасить под этим котлом огонь, а уж законно это или нет - дело десятое. С точки зрения
американцев, конечно, незаконно.
-Вы серьезно?
- А вы полагаете, что здесь представляется случай от души пошутить?
Капитан и впрямь хихикнул.
- Да нет.
Осторожно поглядывая на Сашку, он предложил ему совместное чаепитие.
- Вот это с удовольствием.
За чаем Сашка мягко сообщил ему, что по каким-то канцелярским недоразумениям не может сразу после
Афгана съездить к родителям в Шадринск, задержали почему-то отпуск. Так же искоса погладывая, капитан
сказал, нет проблем, через пару дней будет предоставлен, а за это время решится и вопрос с жильем.
- Жилье я нашел.
- Тем более, - обрадовался капитан. - А сейчас, майор, вы можете идти по своим делам. Сегодняшний
график начальства не предусматривает.
Раздумчиво хмыкая, Сашка вернулся домой, Андрюха был на работе. Афган, привыкший к его
неожиданным уходам во всякое время суток, утром лишь слабо постучал хвостом об пол, сейчас он
обрадовался бурно, безудержно. Все, все он понимал, уже доподлинно знал, что земля, на которой они
очутились - родная, незаминированная. Он же самый что ни на есть русский, - этот израненный, без лапы
пес песочного окраса. Сашка нагнулся его погладить и увидел - глаза-то в тоске. «Ах ты зверь мой...» Он сел
перед ним на пол, и они наговорились, кажется, обо всем. Об одном не смог рассказать ему Афган, о той
площадной девке, которая плясала близ туалета в самолете. О Судьбе.
И Сашка спокойно переоделся в гражданское, что всю его афганскую войну мирно пролежало на армейском
складе в Ташкенте и, случись что, могло достаться невесть кому. Заглянул в волнистое, во весь рост,
зеркало. Оттуда ему уверенно улыбнулся бронзовозагорелый красавец в синем однобортном костюме.
Сорочка. Галстук. "Рее будет на высоте,- сказал он Сашке. - Ты ведь знаешь". "Знаю,- ответил Сашка,
оставил Андрюхе коротенькую записку и пошел со двора.
Влекло куда-нибудь в центр, где люди в штатском, женщины, деревья, дома, русские ничего не
выпрашивающие дети... Доехал. Вышел на остановке - "площадь Ленина". День окружал, каких давно не
видывал, а время года было вообще непонятно. По календарю - конец сентября. Он в костюме - нормально,
но вчера было теплее и солнце, сегодня пасмурно... Прошел пару кварталов. Дома, дома, там-сям тронутая
желтизной листва. Свернул за угол, глянул на табличку - "переулок Ильича". Переулок оборвался не успев
начаться. Вышел на неширокую приглядную улицу, называется - "Марии Ульяновой". Усмехнулся: а есть,
есть выбор! И вдруг наглядно, точно фотографию поднесли, вспомнилась тоска, в главах у Афгана...
Собственными глазами ощутил ее, она как бы теснила их...
Бесцельно кружа все близ площади Ленина,проходил несколько часов. Иногда присаживался покурить где-
нибудь во дворе. Стало смеркаться, и робкий дождик пустился покалывать лицо. Жаль, забыл, какие звезды
стоят над Россией… Прямо через дорогу зажглась рваная надпись: ресторан. Узал как зал. Народу - кот
наплакал. Сел. И никем не замечаемый, сидел долго, до того долго, что стало зябко и неуютно, как если бы
остался под дождем. Как дар Судьбы, все-таки появился официант.
- Бутылку коньяку и шоколадку, - сказал офицер Александр Гримм.
- Товарищ, - раззявился официант. - Так не положено. Берите с мясом. Иначе спиртное не отпускаем.
- С мясом так с мясом,- ответил Сашка. У него были свои представления о природе вещей, для него крыса -
не зверь, официант - не человек.
Он посмотрел на услужающего, как синее сверло вогнал тому между глаз: - Тогда быстро!
- Я же еще и виноватый...
Тем часом народу в зале незаметно прибыло. Зазвучал нервический женский смех, зазвякали приборы.
Добавили свету, и стало видно, что в зале на возвышении сонно копошится оркестр. С первыми его
хриплыми звуками по краю помоста запрыгало нечто человекообразное, уже чем-то знакомое. Чем же? Но
покамест не мог Сашка сосредоточиться - отвык. Его отвлекла невдали приметная пара: остроморденький
дохлый сопляк и броская белокурая дива, гордо поводившая низко открытыми грудями. Сопляк горячо
теснил спутницу куда-то вглубь, дива же, манерно упираясь, сносила его чуть ли не прямо на Сашкин столик.
С радушнейшей из всех своих улыбок он привстал:

24
- Милости прошу!
А ему уже и принесли: и коньяк, и шоколад, и что-то бурое, должно быть, "мясо".
- Видишь, здесь уже принят заказ, придется долго ждать,- упирался сопляк.
- А нам не к спеху, - явно рассчитывая на Сашку, произнесла дива и плотно уселась аккурат напротив.
Сопляку пришлось подчиниться.
За спиной безнадежно грянул оркестр, и зателепался между его звуками бесполый, словно вывернутый
наизнанку голос. - Песня. Сашка налил всем коньяку.
- Весьма признателен,- молвил он,- что не оставили в одиночестве. Предлагаю старомодный и надежный
тост за знакомство.
- Ах как это ностальгично и к месту,- щебетнула дива, а сопляк, хмуро опрокинув рюмку, снялся с места и
заюлил в сторону кухни.
- Он всех здесь знает, - доверительно продолжала дива. – Сейчас нам мгновенно накроют стол.
- Шоколад, - протяженно посмотрел на нее Сашка. Что его еще до сих пор от души удивляло, так это -
женщины... Только и слышишь от них - любовь, любовь... А коснись до дела - есть одна вечная несыть,
бездонный травяной мешок, неотступная жажда грести под себя и в себя. Хороша любовь!.. Вот и сейчас он
же отлично видел, как под его тяжелым взглядом разом вспухли у дивы веки, загадочно сощурив глаза, как
завлажнели их края, как в этой влаге поплыли зрачки...
- Шоколад возьмите, - словно знакомы они были тысячу лет, предлагал Сашка и улыбался, потому что
женщину заводило по стулу сразу от двух желаний: ей нужен был он, но не упускать же и шоколад...
... В оазис Джалал-абада,
Свалившись набок, "Тюльпан" наш падал, - тем же пустым голосом, но уже в другом ритме застонало у них
за спиной, и Сашка обернулся. Ах вон оно что! Как же он раньше не заметил? Прыгавшее по сцене существо
было с обритой наголо головою и в обильной смоляной бороде. Чистый душман! Наперсный,
священнический крест на черном нейлоновом шнурке, как у вора, елозил по брюху, а красное поле рубахи на
манер орнамента было испещрено столбиками синих закорючек. Столбики не были декоративной
бессмыслицей. Это была надпись. Сашка знал. На пушту она звучала: "Салам абад интеклаль-и-
Афханистан!” По-русски сказать -"Да здравствует независимый Афганистан!" Под эти крики он едва не попал
в плен... Снизу вверх, как в пустыне от жары, дернуло перед ним воздух.
- Простите, на одну минуточку,- сказал он белокурой. - Музыку хочу для вас заказать.
Неторопливо тронулся. По пути глаз уже ловил всякое стороннее движение... Нет, ничего. Он остановился
прямо напротив солиста, по-прежнему кричавшего о "Тюльпане". Глаза пришлись как раз в уровень крупного
серебрянного креста. Левой рукой Сашка взял крест, начал наматывать шнурок на кулак, и бритая голова
певца скользнула мимо его глаз вниз. Ему пришлось опустить левую руку. На колени обвалился певец,
страшно захрипел, и его бесстыжие глаза, блестящие, как два каштана, полезли вон из орбит. /у
- Я приглашаю вас на рюмку коньяку, -эти обезумевшие каштаны произнес Сашка и поволок добычу за
собой.
- Гляди, гляди, это же бард из столицы!.. Сам Мешковец с кем-то идет! Ура! - Загомонили под водку за
несколькими столиками в центре зала, где был притушен свет и было трудно разобрать, что
происходит.Похоже, народ весьма мирно и обыденно воспринял случившееся. В проходе, однако, вынесло
на Сашку любителя в плащике. Он держал на изготовку нечто вроде фотографии и ручку.
- Пожалуйста, - ничего не замечая, запричитал он, - черкните хоть одно слово на память...
- Кыш! - громыхнул на него Сашка и того пощадила танцующая карусель у эстрады.
За их столиком сопляк уже сосредоточенно распоряжался многочисленными бутылками и тарелками, в
забытьи удовольствия причмокивал. Напряженно сидела белокурая, распространяя вокруг терпкий запах
женского горячего ожидания. Как взятого с бою "духа", свалил Сашка онемевшего барда на свободный стул,
собранно сел сам, отпустил с кулака шнурок. Бард сипло и долго икнул. Было видно, что разом вспухший
язык ему мешает, он беспрестанно сглатывал.
- Обслужи,- выразительный взгляд Сашка перевел с остренькой мордочки сопляка на бутылки и
фужеры.
- Какая честь,- присвистнул сопляк, ловко разливая коньяк на четверых. - Флагман авторской песни -
Арнольд Мешковец за нашим столом!
Давно хотел с вами познакомиться... Я - Илья Мозгляков, политолог. - Он значительно помолчал и, зайдя за
спинку, стула по-хозяйски покрыл ладонями груди белокурой. - Моя невеста - кандидат психологических
наук Алёна Зотова, для вас - просто Аля, а это... это, - отомстил наконец, едва глянув в сторону Сашки, -
Наш случайный ресторанный знакомец... Я, знаете, даже не запомнил... Представтесь, пожалуйста, сами...
- В таком разе, я - философ Хома Брут,- отозвался Сашка и бросил в рот кубик шоколаду. Сейчас густая
сладость разойдется во рту и, может быть, вернется ощущение мира, довольства и добра. Лопатками
ощущал он со всех сторон что-то пронзительное, словно не в ресторане баловался, а сидел в засаде.
Ох и жрали же здесь! Уже не то было время, как недавно, никто не в томительном ожидании, официанты
так и мелькали туда-сюда. Закуски приносились скопом и быстро, так же быстро и скопом уничтожались и
заменялись на другие. "Можно подумать все они здесь после боевой операции", -оглядывался Сашка. В
многочелюстном жевании была даже какая-то единая ритмика. Пили, впрочем, тоже со смаком. &ы^с,
Сашка глазам своим не поверил. Хлюпая и булькая, полузадушенный бард, хоть бы тебе что, высадил
фужер коньяку и, нелениво соорудив бутерброд с икрой, понес в широко распяленный рот, только ручонка
малость подрагивала после недавнего...

25
"Ах ты ж нелюдь!" Сашка осторожно переставил подальше свой невыпитый бокал и ладонью вогнал барду в
пасть его любимый бутерброд... На! Целиком!
Так, хотя бы за одним их столиком чавканье прекратилось. Илья Мозгляков, политолог, от неожиданности
подавился, нервный, закашлялся аж слезы по щекам. Женщина же, белокурая дива, кандидат
психологических наук, взялась нежной, нездешней улыбкой, манящей и загадочной. "Еще бы! Небось,
думает, что это я ради нее выпендриваюсь!" Не вставая, стул с бардом Сашка от стола отставил - виднее
будет, спросил у сидящего с набитым ртом и выпученными глазами:
- В этом бардаке ты - бард, на брюхе у тебя - православный крест, на рубахе - душманские лозунги.
Так кто же ты на самом деле, бес?
Тот долго и крупно глотнул, глаза сделались осмысленными и злобными.
- Русский интеллигент, - почти выкрикнул он полым своим голосом. - Помогите! Убивают Арнольда
Мешковца!
- Помогу, - кулаком по спине Сашка вышиб из него остатки сознания. Он уже, кажется, не владел собой.
Заплаканная мордочка политолога попалась в поле его зрения, и он уже готов был снести ее прочь, но на
плечи ему, жаркие, легли женские руки.
- Умоляю вас, Хомушка! Вы же - философ, - прямо в губы ему шептала эта... как ее... психологический
кандидат... Алёна, что ли? Дива, одним словом. - Пойдемте танцевать! Идемте же... Идемте...
Посторонний, равнодушный смешок разобрал Сашку: "Хомушка! Вы же - философ." Психолог! Кандидат!
Что она, Гоголя не читала?!
Он сам не заметил, как, ведомый, очутился в самой гуще пляшущей подле оркестра толпы. Музыка, пусть и
лишенная флагмана авторской песни, гремела с неиссякаемой силой. И диктовала, командовала. Он уже
положил своей спутнице руку на талию, привлек к себе, но гибкая, как змея, она вывернулась .
- Что вы, что вы. Нам надо бежать! Здесь нельзя оставаться. Вы не знаете этого человека, Ильюша
Мозгляков способен на все! Он, я уверена, уже вызвал сюда милицию...
Смелому не нужно объяснять очевидное. Никаких Мозгляковых, никакой милиции, конечно же, не боялся
Сашка. Но тогда, останься он, бой будет продолжаться... Может, хватит? На Родине-то? Дома?.. Он
развернулся к выходу.
- Нет, - крепко перехватила его под руку Алёна. - Лучше здесь.
Они быстро прошли через кухню и оказались на улице именно в тот момент, когда, мигая синим огнем,
милицейская машина уже вываливала ко входу ресторана наряд.
Сашка вдохнул сырой воздух полной грудью. Дождь кончился, и во тьме, под вереницей фонарей
таинственно курилась легким ночным туманцем широкая, уходящая вдаль улица. Время вдруг показалось
Сашке столь прекрасным, что захотелось налить его в граненый стакан чистейшего стекла, поставить перед
собой и смотреть, как в нем преломляется свет, смотреть, не отрываясь.
- Такси, - задумчиво обратился он к прошуршавшей мимо легковушке,
- Зачем? - улыбнулась Алёна. - Вы же совсем ничего не знаете. Нам в следующий дом.
Совсем иными глазами видел ее сейчас Сашка. Не ресторанная дива, легкая на ногу белокурая
потаскушка, а человек навсегда заблудившийся шел обок. Это же так безнадежно и ясно. Под неумолчное
чавканье и скрежет вилок век будет надсаживаться то здесь то там расхожая музычка, и век будет человек
этот кружить вокруг да около. Да, низок и откровенен вырез ее платья - с красотой не поспоришь, но что это
за красота такая, что застит она человеку очи, и собственную жизнь не может он разглядеть?..
Но сиюминутную, победнуго дробь выбивали по ночной мостовой Алины каблучки, и воина, все
примечающего, ничего не забывающего, подавил в себе Сашка. Пошел под эту дробь, куда вела.
8
А в Заречье, обреченно и отчаянно, всю ночь выл Афган. В клочья рвал свою душу израненный пес, и
старый собачник Андрюха не знал, что делать.
Андрюху не больно обеспокоило отсутствие Сашки-майора - дело молодое, военное, сам таким был. По
дождичку придя с работы, он со вкусом отобедал и еще успел по-доброму поговорить с Афганом и налил ему
полную плошку настоявшейся юшки из чугунка. Пес уважительно слушал человека, постукивал хвостом по
полу. Стемнело. Крохотными копытцами молотил осеннюю мглу за окнами мелкий дождь. Все не
возвращался Сашка. Лежал Афган у дверей, вздрагивали иногда чуткие уши. Ушел дождик в иные земли, и
по радио заиграли гимн - полночь. Пес с маху бросился грудью на дверь.
- Зверушко мой, - попробовал окоротить его Андрюха. - Гляди чего дам?
Куда там. Глаза Афгана зажглись зеленым волчьим огнем. Хорошо еще только рычал он на Андрюху, не
бросался. Тот, поняв, что перечить без толку, отпер дверь. Пес прыгнул с крыльца во тьму и, слышно было,
упал всей тяжестью могучего тела на скользской после дождя дорожке. Подвели три ноги. Поднялся и,
припадая на бок, зарысил вдоль ограды, рыча и вглядываясь в пустое пространство спящей улицы, - не
было нигде Сашки.
До утра не подпускал к себе Афган Андрюху. Оскользаясь меж высоких грядок и беспрестанно падая,
грязный и страшный, как по заминированному участку где-нибудь в Афганистане, мыкался он по огороду. И
выл. Не садясь, как все собаки, а стоя, выставив шею вверх. Не было в ту ночь луны, в бездонный слабо
шевелящийся мрак Вселенной тосковал и жаловался зверь. Вспыхивали его глаза нестерпимым,
первобытным огнем. Казалось, что-то непоправимое видит он своими заживо сгорающими глазами.
Знать бы что…
9

26
Давно, часа, наверное, два назад, в их с Алёной одиночество, комната вся была превращена в постель,
холодно ударил из прихожей звонок. Санька на цыпочках подошел к тяжелой двери. Темно было в прихожке,
и глазок не давал привычного отростка желтого свету с лестницы.Стало быть, кто-то его закрыл, стоит и
ждет. Дверь отпиралась наружу. Неслышно Сашка сбросил цепочку, отвел язычок замка и со страшной
силой ударил в створку ногой. Жалобно всхлипывая, кто-то покатился вниз по ступеням.
Еще более жалобно позвала Сашку Алёна из комнаты:
- Кто там, сладенький мой?
- Так, телеграмма о неприбытии, - нехотя откликнулся Сашка. Вернувшись, он полулег на ковер у тахты,
налил себе вина из какой-то красочной бутылки, пил и узил синие глаза на распростертую по тахте женщину
так, будто увидел ее впервые. Слава Богу, никаких неожиданностей, все, как повелось исстари: где у
мужчины голова ;утшщины -""ёёйэвШТи гордится она этим необычайно.
- Ты хоть "Вия" у Гоголя читала? - спросил он, морщась, кислое было вино,не хмельное.
- "Вия", миленький? - Алёна медленно развернулась на него всем телом. Лицо размякшее, бабье, а вот
груди готовы к борьбе и топорщат упрямые, грубые соски. - "Вия" говоришь? Да я кандидатскую давным-
давно защитила, а кандидатского минимума так и не сдала. Ильюша Мозгляков, он все может…
- Получается, добрый человек?
- Это когда как... И добрый тоже... Ну к кому захочет. Только это добро потом боком выходит... А чего это ты
расспрашивать стал?.. Иди лучше сюда…
- Не гони коней.
Он налил себе еще и выпил залпом. Тоска подступала к груди, и все бывшее этой ночью умалялось,
уходило за неведомую черту, крошечным делалось и лишним, как тот давнишний звонок в дверь... Однако!
Не кладет
...
ни. Алёна яйца в одну корзину, всегда приберегает что-либо ж замену
Он встал и склонившись к изголовью поцеловал женщину в губы, но нежно $ она не поняла и застонала,
цепко беря его в объятья. Осторожно высвободившись, Сашка резким движением распахнул зашторенное
окно.
- Не надо!
Холодный рассвет, наглый и бесцеремонный, стоял прямо перед глазами. Ничего он не хотел знать. Ни
нежности, ни того укромного тепла, что рождают промеж себя мужчина с женщиной. То, что тьма выдавала
за тайну, он, освещая, называл помойкой. Даже звезды бледнели от его взгляда.
- Зачем ты так?.. Не надо, - по-прежнему, девочкой, пыталась тянуть Алёна, но у нее уже худо
получалось .Косметика, которую не смыла она вчера впопыхах, смотрелась сейчас как следы ремонта.
- Это не я, - Сашка выпустил в пасть рассвету длинную струю дыма, и она стала ядовито розовой. - Это -
утро. Видишь? Там, где мы были с тобой - уже светло. Может, нас там и не было? А?..
- Брось спички.
Алёна курила полусидя полулежа, и дрожащие ее руки роняли пепел прямо на белье. Рассвет царил в
комнате. Он поделил все пространство надвое. В одной половине, розовой, стоял, привалясь спиной к
подоконнику, Сашка, в другой, мглисто синей, была она. Глаз почти не видно, лица - не разобрать, так,
женщина...
Она бесцветным голосом, натужно двигая резко проступившими скулами, спросила:
- Ты Рыло убить можешь?
Сашка усмехнулся.
- Рыла всегда нужно убивать, где только не встретишь.
- Нет, правда, Рыло это такая фамилия, а не просто морда. Он у нас в городе самый большой босс. Больше
нет... Так можешь?
Сашка прыгнул в ее полумрак на тахту и пальцами сдавил ей горло. Плечи у женщины были что надо,
иному мужичку на зависть, и она бешено замолотила руками, норовя выцарапать ему глаза. Только мимо,
все мимо... Он усилил зажим, она сникла.
- А ты знаешь что такое смерть? Мля любого... босс он там или нет!
Сашка положил ладонь ей на лоб и насильно поднял верхние веки, глаза были живыми и страдали.
- Знаю, - шепнула она и придушенно раскашлялась. - Очень знаю.
- Расскажи тогда...
Это был рассказ о жизни и смерти. О жизни, может быть, и захолустной, пролежавшей весь век свой на
обочине, но уютной и доброй, как бывает, когда семья, взрослые и дети, существуют в согласии и любви...
Вот была в этом сибирском городе семья институтских преподавателей. Он, она, дочка. Родители дружно и
успешно преподавали что-то околонаучное типа экономики, а дочка - росла. Все у них текло потихонечку, но
хорошо: научные звания поступали в срок, новая,просторная квартира не умучила ожиданием, мебель там,
какой-то выдающийся холодильник, словом, как у всех. Одна дочка никак не укладывалась в обыденной
текучке, сказочной принцессой уродилась и выходилась, ее так и звали - Снегурочка. Бывало как Новый год,
так отбою нет от приглашений, и туда на елку надо, и сюда. В тринадцать лет - чертово число! - повезла
Алёнку черная "Волга” на елку в Обком. И то, что прежде было веселой детской игрой, стало похабной
действительностью. На Снегурочку положил свой мутный глаз сам хозяин города – Рыло, партийный вождь
Сибири. Он не умел и не хотел ждать. По-быстрому перевез скромную семью преподавателей в барскую,
много больше старой, квартиру в центре города и тотчас же потребовал расплаты. Внаглую близ полуночи

27
пригнал за Алёной, девочка уже спать легла, обкомовскую "тачку". Мол, съезд передовиков сельского
хозяйства происходит, срочно нужна скромная и красивая школьница для вручения цветов, дипломов и
наград. Родителям ничего другого и в ум не встало. Привыкли за Советское время верить народной власти,
нужно так нужно, отпустили даже с гордостью... Вернулась Алёна через трое суток залапанная так, что за
версту видно. Рыло-то сам никогда ничего не мог, отрыгивая коньяком, покряхтел, покряхтел около да и
кликнул всю свою холуйскую команду. Алёнка - девчушка совсем, тело еще не набрало женской стати,
полумальчишеское, жалкое, а в холуях под Рылом немало педиков гуляла с е^и^Ог^^сЬ •*
ло».. уж они теввавввщ, пофантазировали. Укол какой-то в вену сделали, таблеток дали, стыд у ней как
обрезало... Через неделю, правда, Алёнка в прорубь бросалась, прохожие-доброхоты вытащили...
Родители, что значит ученые люди, ничегошеньки такого поначалу и не заметили. Но не выдержала
Снегурочка не детской горести открылась матери, та - отцу. Отец, ученый дятел, письмо, как водится,
написал в бюро Обкома, послал заказным и через неделю пропал, как и не было его на Сибирской земле.
Мать стала заговариваться и однажды на лекции вместо того, чтобы разбирать по косточкам прибавочную
стоимость, столь же подробно проанализировала то, что сделали с ее малолетней дочерью немалые люди.
Вечером того же дня карета скорой помощи увезла ее в психиатрическую лечебницу. С концами, как
оказалось. Без права посещения кем бы то ни было, ибо расстройство ее было, как объяснили, буйным,
постоянно прогрессирующим. Осталась Снегурочка одна-одинешенька в огромном городе. Что делать? Как
жить? Но непрост был Рыло, номенклатурный вождь. За обкомовский счет подрядил девочке домашнюю
прислугу, и покатились на ее обширной квартире пиры за пирами. Школу она как во сне окончила, так же
промелькнул и институт, а кандидатская вообще словно с горки соскочила, потому что появился и все в свои
руки взял Ильюша Мозгляков, личный политолог Рыла, человек, который все мог...
- Убей его, слышишь,- просила Сашку Алёна, - Я бы сама, да понимаю, что не смогу,- и, наконец, по-бабьи
безысходно разревелась: - Ну не умею я... понимаешь, не умею!
- Ты думаешь, убивать просто?
- А? - Нет, не думала... а ты что, вправду философ?
- Дура неграмотная. Военный летчик я. Вчера только из Афгана сюда прибыл.
- Во!.. Во!.. То что надо. - Подушечками пальцев она привычно промокнула подглазья. - Значит так...
Летчик? Чудесно. Я тебя к Рыле устрою на работу. Он давно хочет собственный летный экипаж иметь.
Говорит, на заемных летать непрестижно... Пойдешь?
- Вообще-то можно,- Сашка задумчиво пробовал зубами спичку. Услышанная история его не так уж и
потрясла. Там, в Афгане, на офицерских вечеринках в Союзе он порядком наслушался женских откровений.
Встречались рассказчицы и позабористей... Но... за женскими капризами часто стояли очень ясные и
простые обиды. Такие, которых терпеть нельзя. Он кивнул: - Попробовать можно. Но убивать - сама
понимаешь...
- Убьешь, - быстро произнесла Алёна. - Только увидишь его и сам поймешь, что надо! Я таких, как ты
уже видела... Убьешь!
Через неделю военный летчик, майор Александр Бернгардович Гримм был назначен командиром летного
подразделения Обкома КПСС, в скобках незаметно добавляли - учебно-агитационного. Тогда же состоялось
и личное знакомство нового офицера свиты со своим шефом.
Сашка любил резкие, неожиданные перемены в своей жизни, но Рыло ему не понравился, едва он открыл
дверь кабинета. Права была Алёнка - убивать таких надо сразу. Он даже пожалел слегка о том, что
согласился. Чтобы все скорее стало на свои места, он твердо сказал Рыле, глядя тому в припухшую
переносицу:
- Я - боевой офицер, и потому командовать в своем подразделении буду сам. Со мной прошу
советоваться.
Военных не служивший в армии босс боялся, как огня. Бояться-то боялся, но нутром понимал как никто, что
на ту широкую дорогу власти, которую видел он во сне и наяву, без их поддержки не выйти.
- Будем, понимаешь, связь налаживать, - скорее себе, чем майору Гримму, сказал Рыло. - На
взаимовыгодных условиях! Ну, понимаешь,дела... Служи давай!
Выйдя из его кабинета, Сашка нос к носу столкнулся сразу с двумя новыми знакомцами. Они, нежно
держась за руки, чинно следовали туда, откуда он вышел, но завидя Сашку, бросились врассыпную. Один с
забинтованной шеей был флагманом авторской песни Арнольдом Мешковцом. Другой, незабинтованный,
был Ильюшей Мозгляковым. Впервые остренькая рожица его не колола человеческого глаза, она вся от уха
до уха была одним чудовищно разросшимся синяком.
"А в квартиру с неплохой дверью переселили Алёнку ее покровители,- подумал Сашка, выходя на улицу. О
и и^о^чКо^^^^х-еч ка^^ <Уи«.со ^и ..

Глава четвертая.
Слухи, слухи.
1
С началом перестройки, как уже не раз бывало, горячо возобновились в Питере пересуды о том, что вот
семдесят лет, как существует Россия /РСФСР/ без столицы, и ей сам Бог велел стоять в Ленинграде, у нас. В
справедливости такого решения общество было совершенно убеждено, будто не было городов старее,
более русских, тот же Новгород, например, или Киев.

28
- Муть какая-то! - говорил народ о начальных шалостях перестройки. А от мути до смуты - расстояние
короче воробьиного носа. И смятение тут же, неподалеку.
В стране творилось нечто глазом необозримое и умом непостигаемое.
Гурманствующий любитель послеобеденных коктейлей Горбачев ввел повсеместные жесткие ограничения
на продажу спиртных напитков. Выгодны они были только спекулянтам, и подпольная продажа вина и водки
распустилась пышным нахальным цветом.
За спиной Горбачева в этих действиях ясно просматривалась чужая, корыстная рука с вековым опытом. В
двадцатые годы нашего столетия именно "сухой закон" уничтожил развивающуюся экономику Америки и
превратил в политическую силу гангстерские банды, которыми по своему усмотрению стали править
банкирские дома Ротшильдов и Шиффов.
В России на это роковое, многозначительное сходство никто не обратил внимания. Народ, общество были
умело разобщены. Каждой социальной группе негласно выдали по неопределенному куску якобы кровных
интересов. Подлинные намерения власти были неуследимы. Плешивая головка Горбачева несла околесицу
в Кремле, а змеиное тулово "нового мышления" резвилось по всему Союзу. Кровавы и жестоки были его
проказы в Алма-Ате, Карабахе, Намангане, Оше. Рассчетливы, подлы и трусливы в Эстонии, Латвии и Литве.
С 1985 года ничего русского, ничего народного в действиях власти не было. И если колхозники и рабочие -
первых забалтывали прожектами о преимуществах фермерства, а вторым вкручивали дохленькие идейки
акционирования - еще недоумевали, топорщились и иногда полагали, что Горбачев попросту спятил,
интеллигенция пьяна была перестройкой "в хлам".
Еще бы не ликовать! Издали, видишь ли, Владимира Соловьева, чьи сочинения устарели еще при жизни
придурковатого философа. Завалили книжные прилавки томиками бесоподобного Николая Бердяева.
Миллионным тиражом тиснули непроходимые, как болото, романы Франца Кафки. А детективы на каждом
углу? А порнография в любом ларьке? А дремучая потусторонщина Ремизова? А дубоватый модернист
Борис Пильняк? А высокопоставленный Пастернак вкупе с поверженным в лагерную пыль Мандельштамом?
А местечковый классик Василий Гроссман?! Иосиф Бродский, в конце концов... Все это стало - читай не хочу,
доступнее картошки...
С картошкой, правда, в конце восьмидесятых начались ощутимые перебои. С хлебом тоже! И с мясом! "Вот
те на, - опупел питерский интеллигент.- Гласности хоть отбавляй, а жрать нечего! До чего только коммунисты
страну довели!" Он враз позабыл, городской очкарик, что коммунисты бесплатно дали ему начальное,
среднее и высшее образование, в обязательном порядке устроили на работу по гуманитарной
специальности с гарантированным правом на отдых, что они, коммунисты, большевики, лучше бы сказать,
платили ему даже за лечение его постыдных болезней, которые преследуют обыкновенно в жизни всякого
лодыря. Он все, все позабыл этот болтливый, склонный к алкоголизму и шизофрении тип. "Рынок, - кричал
он, дыбя нечистую бороденку. - Рынок все образует сам! Пусть придет к нам свободный рынок!"
... И он пришел…
На мясо, крупы, макаронные изделия и табак, по предложению депутата городского совета Марины Салье,
француженки, вроде, как подсказало всезнающее телевидение, были введены талоны. А надобно знать, что
съестным в ту пору городские склады были завалены под завязку, ибо ни на день не прекращали работу
гигантские пищевые комбинаты Ленинграда. Обманом принятая талонная система распределения
продуктов, во-первых, мешала с грязью все прежние городские и союзные власти, во-вторых, давала все
возможности директорам магазинов брать взятки в невиданных размерах и безконтрольно жульничать с
ценообразованием, в-третьих, выдававшие талоны работники жилконтор тоже мошенничали со списками
своих жильцов кто во что горазд. Вскоре на деньги торгашей, спекулянтов и взяточников французский
депутат ленинградского совета Марина Салье отправилась отдыхать в Израиль, а город трех революций
"пал на свое лицо", то бишь стоял в бесконечных очередях и привычно матерился.
В это же время были найдены и высочайше указаны два главнейших врага перестройки - Сталин и
патриотизм.
- Сталин, - надрывались, как не знающие счета, телевидение, радио и газеты, - пересажал сотни
миллионов людей!
- Патриотизм же, - несли они далее, - последнее прибежище негодяев!
Утверждались эти выкрики на имена Окуджавы, Льва Толстого и Даниила Гранина. Народ с ума сходил.
Тяжело и низко ползли по враз загаженному городу слухи. С кривой снисходительной усмешечкой
передавали, например, что на Невском, у входа в "Пассаж", а не в ресторан и трезвый, а не пьяный стоял
как-то средних лет "Хачик" и каждой проходящей мимо женщине отстёгивал из толстенной пачки доллар.
- Бери, красивая, за глаза твои даю, - говорил с обыкновенным кавказским акцентом.
Кто-то своими глазами видел Солженицына. Закатился, значит, всемирный старец из Америки прямо в
Ленинград. Прет с чемоданом с Московского вокзала, борода до пупа, сам, как самовар, пыхает;
- Не хочу, - кричит,- чтобы на родине меня боготворили. Пускай лучше в душу наплюют! Мне тогда еще
одну Нобелевскую премию пожалуют!
Поднялся хай. Набежали любопытные, прикатила милиция. Слово за слово, популярного пророка под белы
рученьки и в отделение, что за углом на Лиговке. И что вы думаете? Никакой не Солженицын! Оказался
задержанный просто впавшим в манию величия завхозом из дома творчества в Комарове. Вот вам и
демократия...
- ... А вот послушайте. У метро "Василеостровская” профессор права с "матюгальником" ходит. Ругается,
что у народа собственность отняли.

29
- Это по фамилии Общак который?
- Да не Общак, а Собчак. Анатолий. Занюханный такой, из ЛГУ... Раньше марксизм преподавал...
... Чудить начал и любимый народом "голубой ящик" - телевидение.
- Прихожу с работы, включил, - делились друг с другом, ничего не понимая, люди в очередях. - На экране -
ни хрена, потом вылезает здоровенный такой глаз в треугольнике и кто-то говорит - "бум!" А по программе
должны быть новости…
- Вот-вот. Смотрю я вчера "Теледебаты", бац - исчезло все и сразу на экране цифры - "666", это такая
арифметика из Библии... Кому это надо?
- Тот, для кого это показывают, знает в чем дело!
Народ, как ни крути, в большинстве своем не хотел никаких значительных перемен. Он понимал, что
начальство тоже не на двух задницах сидит, найдется узда и на Горбачева; он знал, что любую экономику
перетерпеть можно; единственное, чего он хотел - преодолеть искусственное свое отторжение от своей же
власти, которое откровенно было заведено в последние десятилетия. Газеты, радио, больше прочих,
телевидение прямо-таки в глаза людям тыкали, что любое кремлевское решение от народа русского никак не
зависит. А ведь еще были живы те, кто прекрасно помнил сталинское обыкновение, когда рабочие и
колхозники со всей страны съезжались в Москву и напрямик выкладывали правительству, самому Иосифу
Виссарионовичу свои неотложные нужды. Народ не забыл времена, когда торжествовали право и закон,
когда немыслимы были воровство, взяточничество, злоупотребление служебным положением, когда
начальнички любого ранга садились в тюрьму на глазах всей страны.
Надеждами на возвращение былой справедливости и обводили вокруг пальца простого русского человека
архитекторы перестройки. Для этого немеренные табуны политологов-социологов были в их распоряжении.
... Уж совсем немудрящую сказку сложили в ту пору безымянные ленинградские бабушки, отоваривая в
очередях свои пенсионерские талоны.
В Ленинграде, как известно, нет кольцевой линии метрополитена. На плане ленинградское метро - паук,
треугольное тулово образуют станции -"Гостиный двор”, "Площадь Восстания", "Технологический институт",
от него суставчатые клешни-маршруты во все стороны. "Выдумали же русские старушки, будто на перегоне
"Проспект ветеранов" - "Девяткино" потерялся среди бела дня цельный поезд. Без пассажиров и машиниста,
сам по себе. Десяток освещенных вагонов с обычной своей скоростью постукивают день-деньской на стыках,
хоть шаром покати в подметенных, как на праздник, вагонах, сияют поручни, поскрипывает обивка на
диванах, на остановках никто не входит и не выходит. Только в одном вагоне сидит себе в уголочке
неприметная такая девчушка, еще даже не отроковица. Горячи и чисты ее счастливые глаза, а на груди у нее
- греется-мурлыкает крохотка белый котенок, прикрывает розовый роток лапкой... Мелькают мимо них одни и
те же станции... Радостны они оба, ничего им покамест не надо...
- Найдут поезд тот, - до сих пор шепчутся старушки в очередях, - когда все у нас на Руси образуется.
Станет по своим местам... Ой, не дожить ведь нам, мать..
2
... Через океаны, через моря и чужедальние земли незримая ,шестипалая, как звезда Давида, тянулась уже
к открытому горлу России еврейская, всегда наизготовку живущая лапа. Долго она ждала своего часа, очень
долго.
- Я как-то произвел простой, но очень убедительный опыт, - как бы самому себе говорил Игорь
Небогатов, расставляя разнокалиберную посуду на своем холостяцком столе - должна была подъехать на
выходные его жена Нина со старшей дочерью Олей. Ждан Истома сидел на диване, пил чай и листал новую
книжку Л.Н.Гумилева "Древняя Русь и Великая степь". - Ну и вот. За среднюю продолжительность
человеческой жизни я на глазок взял пятьдесят лет. Не сообразуясь с разными статистическими
выкладками, просто чтобы удобнее считать было, ведь для собственного употребления делал. С этими
пятьюдесятью годами я, как с плотницким аршином и прошелся по всей Русской истории. Весьма дешево и
сердито получилось! Это еще лучший случай, когда война приходилась на детство или старость. Как
правило, она на Руси рубила человеческую жизнь в самом соку – лет в двадцать пять-тридцать. Смекаешь,
где начало нашему терпению?
- Почему опять терпению? ?
- По себе сужу. Кто малым дитём пережил такое лихо, как война, тот что угодно перетерпеть может.
- А не думаешь ты, что все эти росказни о терпении ведутся с тем, чтобы гипнотизировать русскую волю...
путем наименьших затрат?
- Гипнотизировать можно своеволие, а воля обретается в терпении.
- Ой, не подтвержает это то, что мы видим с тобой сегодня, скорее вопиет об обратном...
Быстро, со скоростью, которой не найдешь ни в одном справочнике, пролетело несколько лет с той поры,
когда случаем познакомились у пивного ларя Игорь Небогатов со Жданом Истомой. Познакомились, неладно
было все кругом, окна и двери настежь - стоял русский дом, рушилось обжитое годами, грозила жизнь на
юру, вовсе без крова, а они - сдружились. Мутными кругами ходила по Союзу перестройка, то там то здесь
всхлипывала и завывала ее непроглядная муть, а они, сколько умели, поддерживали друг друга и верой,
надеждой на лучшее, делились чаще, чем хлебом... Сегодня весь ветренный, промозглый день они провели
на патриотическом митинге у Дома радио на Ракова. Воротясь грелись, пили чай, спорили, Игорь достал
новую книжку Льва Гумилева "Древняя Русь и Великая степь", тоже к месту пришлась.
- Ты главный лозунг сегодняшнего митинга запомнил?
- "Долой Тель-Авидение!"? Еще бы!

30
- Вот тебе пример волевого терпения тех, кто знает истину.Ты обратил внимание, кто именно был на
митинге? Простые русские люди. Одеты кое-как, очевидно, что должности у всех - малые, не руководящие,
не умственные. Однако же, поняли, где собака зарыта! Своим умом дошли! Глядя на свои экраны, они видят,
а не обольщаются словами. Видят, что на телевидении славянских лиц нет, что в газетах пишут украденным
языком, который отвратителен русскому уху... Ты вот никого из прежних своих знакомых искусствоведов на
митинге не встретил, я своих историков тоже. Где же они? Чем таким заняты? Почему не со своим народом?
Они, видите ли, образованные! А на деле дальше собственного носа ничегошеньки не видят. И не хотят!
Простая, как стол, мысль о том, что порывами толпы можно управлять, им недоступна... словно горох о
стену! Так кто, по-твоему, более способен к творческой работе? Простой русский человек или получающая
научные звания элита?
Слышал, уже слышал это Ждан. И не больно, а только тяжело, через силу припомнилась ему Варенька...
Варенька. Ее беззащитная убежденность в собственной правоте, ее неотступное "почему". Почему имеющие
уши не слышат?
- Потому что не хотят! - Не Игорю, а ей, потерянной, далекой, как никогда, ответил он. - Не хотят!
Спроси еще, почему человек проходит мимо столовой? - Да есть не хочет!
Игорь прикусил нижнюю губу, зорко усмехнулся:
- А, знаешь, верно. Я-то бьюсь - почему да почему? Не понимает потому, что не хочет. Не желает наша
интеллигенция понимать свой народ. Чужд он ей, а значит и сама она - чужая! Так к ней и нужно относиться.
Нечего бисер метать. Врага, как и беса, должно называть по имени. Сейчас нет русской интеллигенции, есть
- антирусская!
- Да что ты мелешь, ей-богу! Интеллигенция составляет ничтожнейший процент нашего общества, а вся
страна сейчас не поднята на дыбы, как было, а подлой подножкой опрокинута на бок! Всеобщее опупение
царит! Ты послушай, что несет сейчас твой простой русский человек! Какая-нибудь старушка, для которой
Советская власть и есть единственная защита, так кроет коммунистов - мороз по коже!
- "Соблазнение малых сих", несомненно, - часть общей программы, - в спорах Игорь никогда не раскалялся,
во всяком случае, внешне этого не выказывал. Вот и сейчас он только оборвал возиться с чайником, взял у
Ждана книжку Гумилева, словно что вспомнив вдруг, и начал ее перелистывать.
- Ты лучше скажи, когда своих ждешь, - отведя глаза в сторону, спросил Ждан. Ему хотелось поскорее уйти
из этой темы, которая незаметно обратилась в их жизнь в последнее время. "Совпадение!Совпадение!". То
же самое слово в слово, он был уверен, говорила бы и Варенька, скорее всего и говорит где-то, как бы не в
эту именно пору...
- А бог его знает, - без всякого выражения протянул Игорь. - Их какие-то знакомцы на машине везут... Ну что
тебе Гумилев? Он сейчас очень на коне, книги, интервью…
- Ты знаешь, до конца не разобрался,- тоже нехотя откликнулся Ждан и неожиданно для себя увлекся: -
Мне кажется, его теория пассионарных толчков - не более, как красивый поэтический образ. Проще сказать,
удачное сравнение, а не объяснение, не закономерность, не истина... бессознательный жест в сторону
истины, вот!
- И это есть. - Игорь смотрел поверх всего в комнате. - Я, было, увлекся им, даже ходил на его лекции, он
читал факультатив на геофаке ЛГУ. Боже мой, Гумилев не выговаривает треть алфавита, у него одышка и
постоянно заложен нос... Первые две лекции я ничего не понимал, потом привык. Да, это - самобытный
упрямый ум. Не чета какому-либо научному ничтожеству типа Лихачева. Пишет Гумилев, конечно, лучше,
чем говорит. Его язык идет от чувства к мысли и воодушевляет читателя, но... но ясности его мировоззрению
это не придает, скорее наоборот. Читаешь и все время путаешься от бесконечных повторений. У Гимилева
нынче вышло несколько книг, написанных по сути об одном и том же. Кратко я бы обозначил это так. Он
действительно заметил, открыл, что у разных народов - разное отношение к окружающей их жизнь природе.
Одни - живут в полном согласии с теми полями, лесами и реками, где им судил обитать Творец. Это и есть
жизнь, бытие, вера, история, добро. Другие - настырно недовольны доставшейся им природой. Они ее
всячески гнут и ломают, прилаживая под свои коротенькие идеалы. Здесь - тупик, хитроумная медленная
смерть, поклонение Злу и Шиш Дьяволу. Ясно, как день. Но есть и еще народы. Те, которые обухоженное
бытие остальных народов рассматривают как свою естественную среду обитания. Они охотятся среди их
обычаев и законов, берут в свои воровские руки управление; тех, кого они выбрали для своего
существования, сжирают заживо! - Смерть в чистом виде. Извилистая, как змея!.. Мы, русские, со своей
землей всегда жили душа в душу. Но кто поселился, скажи, в наших законах? 3агадил дом нашей власти? Я
вижу, этой свинье кошерно в наших книгах и газетах! Кто охотится в мире русских идей?
- Я понял. Евреи.
- Других исполнителей на эту роль нет во всей мировой истории.
И молчание обвисло в комнате. Будто нарочно держали для этого где-то на потолке всякую никчемную
рухлядь, и вот она, наконец, выпрасталась. Игорь все смотрел поверх и, открыватель, наверняка, следил
сейчас дальнейший путь своей истины к людям. Люди всех рас и национальностей не могут не понять, кто им
враг отвеку. Русский получит свое правительство, не отгороженное от него корыстными, картавыми
советниками. Русский будет знать свою историю, строгую и величественную, не униженную местечковыми
размышлизмами бесчисленных научных сотрудников, большинство из которых уже давно трется в Израиле,
а оставшиеся пакуют вещички. И то же отпразднуют все другие народы. Они прозреют, осознают, кто их
беспощадный, рассчетливый враг, обращающий в свою собственность их души и земли. Это просто, очень
просто. До этого меньше шага.

31
И ничего не видел Ждан Истома. Ни рядом, ни где-то там, в отдалении. Даже, как дымка влекущий образ
Вареньки, прошедшей на своем пути и безумие, покинул его. Тюрьму, как одну беспросветную ночь на
"шконках", и ту позабыл он. Он не верил Игорю. Не верил тому, что русские или какие-либо иные люди
способны понять и назвать своего недруга по имени - еврей. Слишком долго они прожили под одним кровом,
слишком неподалеку. Крушение Союза Ждан ощущал всем существом своим. Казалось, что ребра его
трещат, а не идет на дно остов Великой державы. Но не вмещается в человеческую жизнь, в человеческий
ум, что крушение рассчитано и осуществлено теми, с кем живешь бок о бок, кого ежедневно показывают тебе
по телевизору, чьи статьи ты жадно читаешь в газетах. Надобно перекраивать всю волю народную и
переворачивать самую душу, чтобы дошло до русского человека, что ворог ему тот самый еврей - лысеющий
проходимец из безобидных анекдотов, который и выпить не дурак, и вообще свойский парень, любит детей и
не отказывает занять трешку до получки. Ждану хватило тюремного опыта, и он воочию узрел, как легко
можно управлять людьми даже без газет и телевидения. А ежели и они в еврейских руках? С глазами иного
видения вышел он на волю. Оставшись на своих местах, все было не как прежде, до подсидки. Человеку с
его прошлым нутро безошибочно подсказывало путь, где он будет принят, а куда ходу нет. Стыдно было
признавать, но и здесь, на воле, выходило, заправлял тот же "авторитет", что и в лагере под Саранском.
Смахивавший на официанта Горбачев сколько угодно мог распинаться об общечеловеческих ценностях -
курс прокладывал не он. Обритый наголо, жирный и неукротимый, у руля стоял неведомый пахан. Одна рука
его в корявых драгоценных перстнях ласкала смазливого воренка, другой он всю страну вел к бандитской
пристани. На близком берегу уже жгли костры, готовили под закусь котлы, протирали замки сейфов, готовых
принять немеренные сокровища... Все! Конец...
... Поди эдакое объясни, пусть и лучшему другу.
- Ты знаешь, твои, наверно, уже на подходе, - сказал Ждан Игорю. - Пойду я, пожалуй, прилечь
хочется, промерз.
- Завтра, как встанешь, к нам на чай, - легко согласился Небогатов. Безупречным победителем он
чувствовал себя сейчас. Опять же, жена с дочерью вот-вот будут на пороге. Целый мир, его мир будет с ним
рядом все выходные. Разве не счастье?
- Я очень буду ждать тебя, Ждан.
Но что-то все задерживались родные. Несколько раз Игорь ставил чайник на плиту и, вскипевший до срока,
выключал. Захотелось есть, стол стоял перед ним давно накрытый, не стал. Звонок раздался с неслыханной
силою, поздно.
- Мы,- в один голос сказали жена и дочь, хотя Игорь открыл,не спрашивая, кто? И ОНИ... обе... живы-
здоровы. Только никогда еще не видел Игорь у своей жены таких запавших безразличных глаз, сухих и
запекшихся, как в горячке, губ. А Оленька - семнадцать сравнялось - совсем взрослая. Куртка такого цвета,
словно слепые красили, в плечах - поперек себя шире; новая, чужая прическа.
Нина с порога наотмашь:
- И ее и меня – убивай! Мы жить хотим. Слышишь? Не прозябать, а жить!
До Игоря еще толком не дошел смысл услышанного - они уже победно стучали каблуками в комнате: мол,
наша возьмет! Понимая, что женщины все любят решать одним махом, без оглядки, принялся усаживать,
угощать, налил чаю.
- Ведь замерзли, верно, окостенели в машине.
Обе как есть чужие, глаз не поймать взглядом, одни красные иззябшиеся руки подрагивают. Покружили,
покружили по комнате и по местам. Оленька - на второй план, в уголок дивана. Нина - к столу, все-таки взяла
чай, отхлебнула и взахлеб:
- Не жили мы, Игорь Алексеевич, за тобой, - чеканила готовыми словами Нина, Оленька с нее глаз не
сводила, - нужду мыкали! И почему? Почему? - Глаза ее блеснули таким беспощадным огнем, что Игорь
попятился. - Да ты посмотри на нас! Что мы имеем, скажи на милость! Твою писанину никто не берет...
Конечно, гениальные замыслы, а мне в магазин выйти не в чем, в мои-то годы! Ты о нас подумал хоть когда?
Над Оленькой все подружки смеются, не хотят по улице пройти, мальчишки чёкнутой в глаза называют...
Молчишь? Нет, все, хватит! Мы решили! Слава тебе Господи, пришло наконец время, когда власть даст
человеку заработать. Ты как себе хочешь думай, а я с детьми продаю в Колпино квартиру, дачный участок и
здесь в Ленинграде открываю собственное дело - Институт Красоты! Есть добрые люди, есть... Не ты так они
помогут. Дадут, что ты не смог дать!
- Так, значит, надумала. - Игорь ничего перед собой не видел, уже не надобно было смотреть поверх, да и
голос Нины слышал он, как через вату,- Ладно, давай по порядку. Чего вы от меня ждали? Чего не
дождались? В рублях, в килограммах? Говорите толком, - Он тоже умел считать, даром что гуманитарий,
историк, в голове рифмы без узды ходят: - Мы с тобой, Нина, не имущества когда-то складывали - наши
жизни. Ей жизнь дали, - взгляд на сидевшую,как на иголках Оленьку, - сыну. Теперь делить нечего, только
кромсать получится... Ты хоть слушай, о чем кричат сейчас на каждом углу. Сегодня ты собираешься
обменять недвижимость на денежные купюры, которыми завтра будут оклеивать нужники. В семнадцатом-
восемнадцатом годах Россия это уже проходила. Сейчас ей выворачивают карманы теми же местечковыми
приемами, что и много лет назад. Наши постоянные враги, как и все преступники - рецидивисты. Только свои
преступления они совершают не в течение одной человеческой жизни, а приблизительно раз в поколение.
От того суды всего мира и бессильны... Ты, Нина, хочешь по миру пойти? С детьми?..
Нина, кажется, уже и сдала несколько. Ее не доводы Игоря окоротили, а то, что говорил он, как всегда умел,
ровно и обстоятельно, будто не с ней одной, а обо всех разом; подобный тон исподволь сводил все

32
произошедшее к обыкновенной семейной размолвке, то бишь мог вообще все свести на нет. Но, зажимая
побелевшими кулачками рукава мешковатого свитера, словно надеясь исчезнуть в нем насовсем, вскинулась
Оленька:
- Я не могу, папа, слышишь,больше не могу... Ты же даже не с нами говоришь, словно мы - никто, а ты
к какому-то народу обращаешься! - Ненатуральным, мертвенным светом осветились ее зеленоватые глаза: -
Мне обрыдли те мешки, которые я из-за тебя таскаю на себе! Вот. Хочу, чтобы на мне все классное было!
Как везде, в цивилизованных странах. Ты ничего, папа, не хочешь и не можешь. Ты... ты... не знаю, что
думаешь, так в наше время никто не живет. Никто! -(Это у нее самый весомый аргумент) - Все же вперед
стремятся, чтобы лучше жить! Надо о деньгах думать, папа, а не о том, чего не бывает! У современного
человека должна быть машина, аппаратура... Ты думаешь, сейчас кто-нибудь читает? Фиг, все смотрят
видики! А у меня даже кассетника нет...
- У меня тоже,- перебил ее отец. - Не в том дело, чего у кого нет. Скоро, может статься, у нас у всех и
Родины не будет!
Было бы что, Игорь умел вести общий спор по неглубокому безопасному руслу, но – мысль. Мысль, коль
вдруг родилась, нельзя упускать. И утаивать нельзя. Ею должно делиться покуда она с пылу, с жару, из-под
самого сердца! А это им - его жене и дочери,между прочим! - было сейчас, как нож вострый, и обе
заголосили:
- Надоело! Не будем слушать... Хватит!
"Встать? Уйти? Что еще остается? – Игорь как можно медленнее закурил. - Нет, прежде - высказаться!
Булгаков о рукописях заметил, что не горят. Так и слова тоже! Не исчезают! Однажды, пусть не ко времени,
не к месту, воплощенные малосильным человеческим голосом - странно! - они не пропадают со страниц
нашего бытия. Накопляются до времени в какой-то незримой копилке. Придет час, нужда разобьет
бестолковый гипс - услышат! Все, кому необходимо, услышат!"
Морщась, словно от табачного дыма, Игорь сказал:
- Задрав штаны даже за комсомолом бежать не стоит. А вы, что старая, что малая, и вовсе за
бесстыжей пустотой ринулись... Бог судья и свидетель... Был у вас отец, муж... теперь пусть будет
собственное дело. Институт, как ее там, бесштанной красоты, что ли?.. Деньги буду давать, как и прежде.
Все, - и вышел, бережно прикрыв за собой дверь.
Бесплодный март, расплоставшись, стыл на улице. Снег давно был смыт ранними дождями и по грязи
взялись заморозки. Даже как будто видимый глазом, неповоритливый и тяжелый, в пустотах меж домами
таскался бесприютный петербургский ветер. Тьма слепила глаза .Куда идти в этакую ночь?..
- Да обойдется все! Конечно, помиритесь! Быть того не может, чтобы вот так, из-за слов, раз и в разные
стороны... Что тебе, двадцать лет? Ты по всем меркам - старик, а старику крушить не положено, ибо времени
на новое строительство уже нет! Думай, голова, думай.
Ждан жадно плеснул себе в чашку кипятку и, греясь, обхватил ее руками. Холодно было в его такой же
точно, как и у Игоря, комнатенке через дорогу. Ветер, набрав за ночь силы, дребезжал стеклами, гонял
колючие сквознячки по полу. Зябко было Ждану. Игорь же, напротив, ничего внешнего не ощущал вовсе;
сидел, скинув верхнее, в одной рубашечке; щеки крыл нехороший, тусклый румянец.
- Дело не в молодости, при чем здесь это? - Игорю не сиделось, не стоялось, не ходилось; словно осенняя
муха, по стеночке пробрался к окну, сунулся в стекло: - Я ведь с ними ту жизнь прожил, которую и считал
настоящей, единственной. Первую свою, когда один жил, забыл... Сейчас отовсюду слышишь: рынок, рынок!
Скажи, за что полновесную жизнь отдать можно? Она ведь цены не имеет.
- Рыночной! Ее цена - ты сам, - Крепко-накрепко выучила Ждана тюрьма, что только твердо осознав свои
обязанности может человек понять, что он свободен, где бы не был. Все будние дни Ждана были строго
подчинены рабочему распорядку, лишь по выходным охватывала его праздная, никчемная тоска.
Обязанностей семейных, обязанностей супружества и отцовства он не имел и мелко, жалко был зависим от
любого напоминания об этом. Сейчас от души утешая Игоря Небогатова, который ввалился к нему ни свет
ни заря, расхристанный и смятенный, Ждан сам того не понимая всеобъемлюще завидовал ему, даже и в
этой неразрешимой ссоре.
А Игорь об утешениях-то и не помышлял, нужны они ему были, как зайцу стоп-сигнал. Он не понимал, что
теряет, что из его положения правыми не выходят. Могло спасти одно смирение, но до смирения
человеческой душе долго нужно расти... Подле высоких истин обретался Небогатов, но даже подняв голову
не мог уразуметь, что высоки они не от того, что он мал, а сами по себе. Его намертво заколодила мысль,
будто он предан в дому своем; так, мнилось ему, в древние века захватывали в рабство спящих.
- Ведь смотри, возможностей и точно становится больше, - горячился он,- Я в конце концов могу теперь
издать мой роман об Александре Невском на собственные деньги, пробиться к читателю и занять место, на
котором буду самим собой. Семье-то осталось ждать всего-ничего...
- Наступило время, Игорь, когда слово "ждать" уже понимают только как - "не иметь". Это посильнее, чем
можно себе представить.
Игорь ответил непроницаемым взглядом и его опять понесло вдоль стен по комнате, с чашкой остывшего
чая, он, как слепой, наткнулся на телевизор в углу и даже пощупал его:
- Постой, раньше ничего подобного у тебя не было. Ты что, смотришь телевизор?!
Не смотреть телевизор, не слушать радио, не читать газет - было для него естественным человеческим
состоянием. "Там информация, - говорил он. - То есть, то, что нужно передавать, а не знать."

33
- Заметил все-таки, - улыбнулся Ждан, набрасывая на плечи рабочий ватник. - Это мне ребята из
жилконторы подарили. Что ты, говорят, дед, как сыч сидишь. Так скоро и Горбачева узнавать перестанешь...
И А ты,
Игорь?сейчас не прав. То, что нам лгут по ящику, я не забыл. Как бы тебе сказать?.. Знаешь, существуют
приметы, по которым предсказывают погоду. Наше телевидение сегодня - наиболее доступная прмета, по
которой можно определять политическую погоду. Сам видишь, люди, как мы с тобой, оттеснены на самый
край, из того, что происходит на политической сцене, нам показывают одни несвязные фрагменты из одного
ряда, Правительству преподносят куски из другого ряда. Целая картина известна лишь организаторам игры,
у них же в рукаве и правила. - Ждан наконец-то искренно воодушевился, замкнутость, навязанная тюрьмой,
исчезла, глаза помолодели; он брезгливо повел рукой вверх. - Они там уверены, что выиграть у них
невозможно! Да что говорить, навязали нам даже отвлекающее название этой игры - "Перестройка”...
Однако... однако, существует обыкновенная наблюдательность. Что общего между шкалой барометра и
тучами на небе? Я смотрю на экран телевизора, как на шкалу. Ты понимаешь, вижу, вижу расстановку этих
туч. Вижу!..
- А ты, случайно, не заигрался вдрызг? - Из глухой отрешенности Игорь маленько подался в сторону
подсказанной мысли.- Может, все это происходит в одном твоем воображении?
- Ни черта подобного! Можешь убедиться сам. - Ждан включил телевизор. - Сейчас должна быть наша
питерская перестроечная программа - "Четырехугольный круг". Чувствуешь, какая у них геометрия? Смотри,
смотри, как раз начали...
Именно: путаясь в стульях участники еще рассаживались вдоль данного стола. Передача, кажется, велась
в режиме прямого эфира, и потому взволнованно семенила перед камерой губастая крашенная блондинка с
микрофоном на одутловатой груди.
- Это - ведущая Магда Магазин, - просветил друга Ждан. – Главная теледемократка Ленинграда. Ты
потом все сам поймешь, на первом этапе игры наш противник, чтобы его сторонников ненароком не спутали
с честными людьми, использует говорящие фамилии. Там у них, например, есть депутат по фамилии
Шахрай, что значит - мелкий скупщик краденного... Погоди, сейчас Магда нам их всех представит.
По наружности Магда Магазин была дюженной пожилой толстухой, тем большее впечатление производил
прущий из нее металлический, заржавленный голос, пронзительный, как северный ветер. Букву "р" она
произносила с такой железной ненавистью, что мороз по коже драл.
- Здравствуйте дорогие товарищи телезрители, - прокаркала Магда с многозначительной сальной
ухмылкой. - Вот мы и снова вместе. Сейчас я представлю вам депутатов межрайонной группировки, которые,
я подчеркиваю, несмотря ни на что отважились встретиться с вами в прямом эфире. Итак, прошу вас...
Она начала справа налево. Камера оператора дала общий план, потом, как щуп, поползла по унылой
череде лиц, опертых на воротнички и галстуки. Дивное дело, все участники встречи представляли собой
самые разные области Советского. Союза, а казалось, что собрались близкие родственники, виделось меж
ними даже какое-то чуть ли не шшшшйишш "фамильное" сходство, эдакую движущуюся семейную
фотографию показывали телезрителям.
Игорь смотрел во все глаза.
Ждан только привычно усмехался.
Вот микрофон подали округлому щекастому человечку, пока тот трясся от приступа беспричинного смеха,
Магда Магазин торжественно скрежетала над его лысой головой:
- Вас, конечно, представлять не надо. Вас, Михал Михалыч, и так все знают!
- Разумеется, - помирая со смеху, Михал Михалыч все-таки снизошел, назвался: - Жванецкий, - пробулькал
он, облизываясь.
Сидящие за длинным столом депутаты-межрайонцы очень напоминают торговцев за базарным сплошным
прилавком. Ведущая обходит их, как опытная ранняя покупательница, покуда все спят она дело делает.
Обход продолжается.
Еще одного депутата, оказывается, представлять нет смысла. Длинный и узкий, он сидит выше всех на
голову, цыплячья грудка обернута, как цыганский леденец, умопомрачительным галстуком, глаза сияют
растопленным жиром.
- Кто это? - изумляется Игорь,
- Величайший пародист всех времен и народов - Александр Иванов.
- И этот паразит тоже народный слуга и защитник?
- А ты думал... Именно он!
Одно лицо сменяется другим. По виду все они разные - впалощекие и заплывшие жиром, обритые и
заросшие бородами, объединяет их некая неуловимая внутренняя сущность, которую не высмотришь в
чертах лица, не подслушаешь в словах... разве что в обмене укромными взглядами, в доверительных
интонациях ведущей, а она держится более чем по-свойски.
- Как члены одной банды после удачного дележа неожиданной добычи, - говорит Ждан.
- А ты знаешь - верно!
-Любимов! - Ликует за всех телезрителей разом Магда Магазин. - Выдающийся знаток позднего творчества
Достоевского, правозащитник и собственный корреспондент журнала "Коммунист"!
Причудлив, нездешен был набор народных избранников. Чьи, любопытно знать, интересы могли
представлять и защищать, например: театральный режиссер с тяжелыми глазами карманника; поэт
Евтушенко - физиономия прямо из затасканной карточной колоды, но словеса-то, словеса, столь поэтично

34
загибал, что убей не поймешь о чем это; шепелявый армянин, политолог и независимый товаровед, по
собственному определению:узник религиозной совести Натан Пидаращик, отсидевший за Щ**я ?
иипщгидм'нчи ЙЙЯЗДНЙР! десять лет в брежневских лагерях?
- Кто и где их избирал?! - Игорь, не сводя с экрана глаз, курил одну сигарету за другой. - Это же форменный
балаган! ^дЛос^
- Они сами и устанавливали йД|Г1гт1|ГТ прав!ов7- спокойно ответил Ждан. - Евтушенко ведь известно -
москвич, а идет почему-то от Харьковского избирательного округа... Так многие. Что хочу, то и ворочу, народ
безмолвствует.
Обязательная процедура поименного представления окончилась, удовлетворенная Магда Магазин
отвалилась на сторону, а микрофоном для изложения своих взглядов овладел жилистый выродок с
ухабистым вытянутым лицом. Заученно сглатывая своё врожденное заикание и строя зверские рожи он
уверенно заявил, что экономических преступлений в цивилизованных странах уже давно нет, есть деловая
сметка и хозяйственная необходимость. Воровства, кричал он далее, как такового в природе тоже нет, есть
лишь навязанное идеологией ущемление прав адвокатуры. "Эту страну, - завопил он в самом конце, - спасет
только немедленное принятие закона о частной собственности на землю!"
Игорь уже и не курил, а лишь растерянно озирался по сторонам.
- Понимаешь теперь, что значит отрываться от жизни, - спросил его Ждан. - Это еще что. Ты не слышал, что
вместо истории КПСС в Университете сейчас читают расширенный курс истории Америки?
- Что-что?
- Ладно, гляди, вон еще одна образина лезет делиться наболевшим. И где они только находят такие
морды? Это же какой-то паноптикум!
- Свиная рожа повсюду вхожа, - безнадежно заметил Игорь и словно подслушав его слова Магда Магазин
выкрикнула с экрана:
- Товарищ Рыло! Всенародноизбранный представитель шахтеров Прикамья! Надежда трудовой Сибири!
Сперва на экране образовался лихой парикмахерский зачес, за ним - что-то круглое без лба и глаз. Нет,
глаза все-таки отыскались, где-то на третьем-четвертом плане после щек, обнаружился и рот размером с
добрую ложку. В целом, “надежда трудовой Сибири" даже производил достаточно убедительное
впечатление, казалось уж такого-то с бору да с сосенки не принесет,такой точно где-нибудь существует.
- Постой! Я не ослышался? В самом деле - Рыло? - неуверенно переспросил Игорь.
- Черт! Вроде, да, Рыло!.. Даже не смешно!
Изображение на экране привычно пожевало губами и вдруг не заговорило, а словно дало гудок из большой
промокшей бочки, не голос - Иерихонская труба, уже неважно, что он говорит, главное - уши закладывает.
Объявленный без имени - Рыло давал прохват, вовсю заливал о рамочных параметрах номенклатурных
привилегий. Их, понимаешь, /кого?/ давить надо, как клопов! Это с подачи Ильюши Мозглякова он для
оживляжа произносимого текста начал вставлять в него "демократическую пластику", то бишь после слова
"клопов" Рыло, нечеловечески скривившись, беспалой клешней правой руки стал что-то мощно размазывать
по ладони левой. Пробрало даже собратьев-депутатов, сидевших за столом. Шумнули с восхищением. Но
Магда Магазин не дремала, использовала первую же паузу:
- Как вы относитесь к националистическому русскому обществу "Память”? Оно объявило себя борцом за
права русских.
- Как клопов, - не отошел еще Рыло от предыдущих действий. - Понимаешь, как клопов!
Взгляд, которым в ответ одарила его Магда, был типичным взглядом бывалого покупателя. Мол, годится,
заверните.
- Встреча столичных избирателей с товарищем Рыло состоится 20-го апреля в Центральном Доме
Литераторов, - поощрила она бесплатной рекламой "всенародного избранника шахтеров".
- Тьфу, - заметался по комнате Игорь. - Да за кого они нас принимают? Это же не человек, черт знает, что
такое. Одно слово – Рыло! Даже среди нынешнего Политбюро таких нет!
Ждан только пожал плечами: - Товарищ Рыло, кстати, кандидат в члены Политбюро. Но все равно... Что-то
ребята-телевизионщики явно напутали. Представляешь, такое посмешище и в ЩЩСейчас ведь с
докладчиками модно спорить. Хотел бы я посмотреть, как будет Рыло полемизировать...
- Больно мы знаем, что собой представляет Дом литераторов. Одна шайка-лейка! Выключи эту
изобразительную машину, - попросил Игорь. - После того, что мы увидели и услышали, мои разногласия с
женой – вообще чепуха, легкое нервное раздражение... Нет, спасибо Тель-Авидению, - выделил он, как было
на плакате, - умеет вразумлять... Знаешь, пойду-ка я к своим домой. Расскажу, что узнал. Перед такими
Рылами нам, русским, надо единой стеной вставать! Нина поймет, девчонке объясню, - он почти бегом
бросился к выходу. Но напрасно торопился домой Игорь Небогатов. Незапертой, пустой стояла его
холостяцкая комнатенка. Со стола ничего не прибрано,брошено, как было вчера. Ни записки... ничего.
На стук потерянных шагов Игоря забежал к нему из коридора сосед, разбитной, чуть под мухой
водопроводчик, стрельнул треху и скаля прокуренные зубы поделился новеньким:
- Сейчас по ящику Рыло показывали. Не видал? Я скажу – да! Наш человек! Сразу видно, что поддатый и за
простого человека болеет. Я теперь знаю, за кого буду голосовать! За Рыло. Оно, понимаешь, и имя
хорошее...

35
Глава пятая День смеха
1
Бытие подступало такое, что свихнуться от него мог и телеграфный столб. Но перед Изяславом
Маровихером судьба в это время выстилалась ковровой дорожкой по грязи. Иногда только охватывало его
сожаление, что лучшие годы уже позади. Рассусоливать, однако, было некогда. "Куй железо пока Горбачев!"
- слышал он отовсюду. И ковал. За год издал три толстые книги и дуриком сгонял в Берлин. Книги одна
лучше другой, крутая, современная проза. Записки глухого,как пень и манерного,как гимназистка, старикашки
Перегона о сталинских лагерях - "58-ая роковая". Маровихер,было,подрядился на нее лишь литературным
обработчиком. Но – везуха: одинокий Перегон,передав ему рукопись,в одночасье помер. Гонорар, понятно,
целиком отошел Маровихеру, но попахать пришлось. Под тысячу страниц набухал Перегон тем четким
почерком,который ставило еще знаменитое перо №86. Писал даже не без писательских завитушек, но Бог
мой, о чем? Вот тебе и невинная жертва политических пристрастий тирана! Померший глухим, в конце
тридцатых обладал Перегон недурным музыкальным слухом и в Доме Культуры "Красного треугольника" вел
детский музыкальный кружок. Взят был с поличным, когда, как сам писал, "проявлял свои лучшие чувства к
прекрасному, как маленький бог, Игорешке...". Словом, старикашку заносило вовсе не в ту степь...
Пробрало заматеревшего в борьбе за жизненные блага Маровихера. И он, хотя был обещан серьезный
банкет, не пошел на встречу с узниками сталинских лагерей, которая проходила в ДК им. Капранова.
Разглядывать сборище состарившихся педерастов, педофилов и лесбиянок ему не захотелось. Он надрался
в одиночку коньяком и с пьяных глаз пустил извращенца Перегона как любителя политических анекдотов.
Сошло. В редакции только ахали и читали перепечатанную рукопись взахлеб.
Над темой для следующей книги пришлось поломать голову. И того хотелось и этого... Гениальным было
бы теперь садануть что-нибудь об афганской войне, даром что не был и не видал. Можно ведь в форме
солдатских писем оттуда. Писем этих по всем почтовым ящикам полно. Бери самое обычное поздравление и
вставляй туда мелкие детальки из газетных публикаций. Ха... "Здравствуй дорогая мама! Сегодня подняли
нас ровно в шесть!” Поди проверь. Да сейчас никто и не будет,..
Вертелось в голове свежее название: "Русский секс-фольклор"... А "Исповедь диссидента" чем хуже?.. Но...
Творческие муки тем и хороши, что позволяют человеку добраться до неведомого в самом себе. Маровихера
корежило с неделю, пока не засветило прямо в лоб - да ВОТ же “Свобода и СССР". А? Глобально и со
вкусом! Прямо садись и пиши. Пришла пора вытащить из кармана фигу и поработать. И он сел.
Литературный навык у многолетнего члена "братского союза писателей", конечно же, был. Надо прежде
всего дать определение, что такое Свобода. Поблизости лежало ма-рксЕРгкое, знакомое: осознанная
необходимость. Нет, надо что-то свежее, главное – объективное. Заглянул в один словарь, в другой. Таки,
нет! Осознанная, и все тут! Внахалку попробовал дать определение сам. И тут его приперло, как к стене:
нету, выходит, Свободы нигде! И ни в чем. Ни человеку, ни зверю! Да что там, несвободен даже кислород! О
воде уже и говорить нечего...И осознав эту необходимость, Маровихер заболтал извилисто, как Эзоп. То
бишь, попросту подменил само понятие Свобода отсутствием чего-то, что сам же и считал необходимым.
Отсюда работа его пошла, как на крыльях. Нет, положим, в Союзе красных штанов, значит, и уровень
Свободы в России куда ниже, чем на Западе. Опытный он уже был человек и никогда не забывал путать и
эти два понятия: Советский Союз и Россия. У читателя, как правило, головка послабже, чем у автора,
почитает он, почитает и будет ему все едино, что национальное государство - Россия, что Союз
Социалистических Республик. Нет, не халтурил Маровихер, дельно писал, убедительно и доходчиво.
Умалчивал умело. Например, евреи давным-давно разбежались из своей республики Биробиджан, а
Маровихер со слезой жаловался на то, что ни в Москве, ни в Ленинграде не дают еврею учиться на родном
языке. Что надо получалось. Еще очень он посетовал на преследования, которым подвергаются в нашей
стране гомосеки. Какая же это Свобода, чуть не в голос причитал он, если ни у педерастов, ни у лесбиянок
прав нет? 3нал Маровихер, доподлинно знал, что и в Америке, и в Европе одни извращенцы сейчас у власти
- наверняка бил. Большую главу посвятил Маровихер литературе, точнее тем ребятам из "братского" союза,
с которыми чаще всего пил. Дескать, все бы они вышли в Кафки да Пастернаки, кабы не душила
коммунистическая идеология. Тут он и сам позабыл, что большинство из них давно уже покинули Союз, но ни
один, оказавшись в преисполненном Свободы мире, в Кафки не определился; самый удачливый открыл на
Брайтон Бич уютную пивную, и точка.
Словом, постигнув, что Свободы как таковой нет, Маровихер погнал той дорогой, где не заблудишься.
Пользуясь различными справочниками, он просто перечислял: домохозяйки, скрипачи, писатели, алкоголики,
педерасты, фотолюбители, спекулянты, пенсионеры, художники… всякому чего-то не хватало. "Нет в России
Свободы и быть не может." - лукаво заключил свой труд Маровихер.
Рассчеты его полностью оправдались. "Шпигель" - самый популярный журнал ФРГ заплатил ему за
"Свободу и СССР" тысячу долларов!
С деньгами и комар поет. Щедрой рукой собрал Маровихер всю свою юношескую дрянь двадцатилетней
давности и за сто долларов всего-то в одной свободной типографии напечатал небольшую книжицу,
название которой дал с патологической точностью - "Говно". Сам, правда, думал, что поступает так в
рекламных целях. И опять в яблочко! "Говном" рискнул торговать сам - по червонцу из руте рвали, не
торгуясь и не заглядывая в текст, народ еще и перепродать норовил...
"Гони удачу в дверь, она в окно залезет", - упивался начитанный Маровихер новой свободной жизнью.
2

36
В одно из воскресений ранней весны стоял он со своей книжицей на неуклюжей лестнице ЛК
"Водоканалтреста", где перестройка разрешила книжникам всего города помалу спекулировать, обозвав всю
эту лавочку ярмаркой. Уже уходить собирался, когда некто раскормленный и бородатый завис над ним
подобием человекообразного дирижабля. Пасть была хороша у дирижабля, большая, могучая, вся в крепких,
как фасоль белых зубах, внушал уважение и богатый замшевый кепарь, и вообще что-то знакомое
угадывалось во всем облике.
- Изя, - молвил двуногий дирижабль наредкость человечно и задушевно. - Почем "Говно", хавэр?
Косой глаз Маровихера, казалось, обрел способность двигаться.
- Валериан Карасик, - без всякой пустой радости узнал он давнего приятеля, - Ну, здравствуйте,
бывший молодой человек!
Прежде у Карасика хорош был на лице выразительный нос, время совсем погребло его промеж ставших
похожими на ягодицы щек, зато выдалась вперед и сделалась до черта чуткой пасть. Валериан осклабился
так, будто у него не тридцать два зуба,а сотня.
- Абы тихо, друже, абы тихо, - сказал он мудро и с удалью.
Пропасть времени они уже не виделись. Жили в одном городе каждый при своих делах. Большому городу
как-то негде было свести их, и они нисколько об этом не жалели, даже не звонили друг другу. Но вот
подвернулся случай, мудрый путанник, и ставши нос в нос сызнова почуяли Маровихер и Карасик взаимную
приязнь, более того, необходимость в общении.
- Ну, давай, говори, где это тебя носило, - разглядывая друг дружку произнесли они разом, и тут же
Маровихер взял первую скрипку: - Да не скаль ты так зубы, прямо страшно,как в сказке.
- Что, нравится? - Карасик сомкнув зубы в единый ряд, расстегнул губы, как карман. - На прошлой неделе
вставил! Двадцать баксов штука! Слышишь, кяк звенят? - С отвратительным скрипом ребром монетки он
чиркнул по зубам, - фарфоровые!
Там, где у правоверного еврея, как пожизненное хранилище всего, что не съесть и не растратить
обретается душа, у Маровихера образовалась вдруг стылая, малая, как плевок, лужа. Он шй зябко
передернул плечами:
- Послушай, Валериан, пойдем отсюда, а?
- Зачем ходить? Поедем! Я на колесах, У меня "шестерка”! - В просторном кожаном пальто Карасик поплыл
к выходу.
"Совсем диван из комиссионки", - следуя за ним,тоскливо думал ему в спину Маровихер. Валериан
Карасик, потешный провинциал, руководствуя которым не грех и рубль нажить, сгинул, и для собственного
блага его следовало забыть. Той, похожей на плевок лужицей в душе чуял Мааровихер, что нынешнее их
шествие сквозь толпу надолго. Все так и будет, впереди торжественное колыхание этой мебели, а сзади –
поэт, мыслитель и творец - он, Маровихер, ко всему еще и коренной житель Петербургского Иерусалима.
Новенькая машина значительно, с пониманием осела под Карасиком; отдуваясь, он усадил Маровихера
рядом, показал на портфель:
- Чье "Говно"?
- Мое, - скрипнул зубами Маровихер.- Сам написал, сам продаю.
Карасик, насвистывая, прогревал мотор,
- Нет постыдных способов делать деньги, стыдно денег не иметь, - точно сам это придумал, произнес
он: - А что на себя работаешь - хорошо! Я тебе говорю. Хватит на государство пахать! Только, Изя,- он
скрючился, как перед смертью, брюхо мешало ему дотянуться до какого-то рычага, - мелко летаешь, Изя,
кончай дурака валять. - Плавно и мощно машина взяла с места. - Слушай здесь, я тебе говора...
Уже давно деньги перестали быть для Карасика бытовухой, тем, что таскают по карманам, отсчитывают и
тратят. Покупки, разумеется,продолжались. Но деньгами, в рублях и долларах, он мыслил, их количество это
ему позволяло. Необъятными темными громадами по бескрайнему полю жизни, все ж таки ограниченному,
как шахматное, ходил Карасик и было ему хорошо. Одним только ночным усилием воли сдвигал он свои
массивы то влево, то вправо, и они увеличивались на глазах, требовали себе еще пространства, жизни,
людей. Усмехаясь, Карасик послушно погружался в человеческую суету и вскоре выуживал оттуда искомое,
а валютные его декорации подступали с другим... Сегодня, кажется, что-то такое он совершил… Машина уже
словно сама собой шпарила по пустынной Таврической, и Карасик внимательнейшим образом оглядел
Маровихера. Будто видел его впервые.
Постарел Изя. Возмудел и сдал. Разве что косой глаз с прежней непримиримостью пронзает окружающее,
а так... Швах!.. Как прошлогодний снег.
- У тебя деньги-то есть? - Первое что пришло в голову, спросил Карасик.
- Тысяча триста пятьдесят долларов,- чутко, как потревоженная пружина, задергался Маровихер.
- Я тебя о деньгах спрашиваю, - с разгону продолжил Карасик, но тут и до него дошло, куда он со своей
мрачной неохватной громадой заявился. Здесь же не повернуться! - Прости, Изя. Целый день я как белка в
колесе, голова крутом... Говоришь, полторы тысячи в загашнике есть? Гелт еврею не помеха! Пусть это
будет твоим неприкосновенным запасом... Послушай, что я тут надумал...
Далее Карасик лишь бубнил что-то себе под нос да беспрестанно сплевывал за окно, а все едино
Маровихер, как завороженный, только ему в.т_.,,.,,с, рот и глядел. Глядел, да, молчком, но косой глаз так и
орал:деньги!Ка1| Мт. взял деньги?
Ага, такому, хоть и жид он природный, расскажешь... Растут денежки, милый мой, как бамбук! Ой, неплевое
это дело!.. Еще несколько лет назад сколотил Карасик в своей областной филармонии "левую бригаду" -

37
песенки под Пугачеву, анекдотики от Жванецкого и полез с ней в такую глухомань, где и любого приезжего за
артиста принимают. Деньги хлынули немеренно. С блудливой, как коза, Ханночкой он к той поре уже
расплевался и с постылого Малого проспекта Васильевского острова перебрался поближе к Невскому. Никто
не мешал. Каждую ночь перед сном вынимал Карасик из укромного местечка плотный пластиковый пакет с
банковскими упаковками денежных купюр и рассматривал на свет. Темно и загадочно выглядели сквозь
пленку деньги. Тогда, собственно, и начал складываться в его сознании образ всеобъемлющего денежного
блока, которым в жизни все можно подвинуть к себе или от себя. Тогда же была подсказана ему и мыслишка,
что рубль вклад любит, так, мол, и деды поступали. Карасик забеспокоился. И беспокоясь отыскал недурную
<*ирму, "Перестройка" была уже не за горами, и всезнающие еврейские круги проводили по всему Союзу
колоссальную спекулятивную операцию: скупали за бесценок для последующего вывоза доброкачественную
и дешевую советскую мебель и радиотехнику - освобождали рынок для дорогой импортной дряни из
пластмассы. Через Израиль проект субсидировался крупнейшими западными корпорациями, агентов на
местах требовалось уйма. Карасик и стал одним из них в Питере. Комиссионные на этой непыльной
работенке были, как воплощенная мечта! Укромный пластиковый пакет Карасика они увеличили в несколько
раз, пакет стал сладостно тяготить руку. Им уже можно было - Карасик примеривался - оглушить человека,
хватив его по затылку...
А дела раскатывались далее все аппетитнее и по-прежнему все из Израиля. В 1987 году эту страну уже
кровно интересовал свободный рынок жилья в Ленинграде. Свободный, надо понимать, от конкурентов. Пока
суд да дело, израильские агенты скупали по бросовым ценам старые петербургские квартиры и
придерживали их для будущих потрясающих перепродаж. На этой работе от агента уже требовали вложения
первоначального капитала. Карасик вложил, стал получать процент в долларах и было ему хорошо! Ну-ка
расскажи такое понятно...
- Валериан,- попросил Маровихер не без детскости в голосе, - А почему ты не уезжаешь из этой
страны? Жил бы себе, как человек, в Штатах!
С Литейного Карасик круто взял вправо к цирку.
- Уехать сейчас не проблема. Устроиться жить по-человечески на Западе тоже. Но, - он скульптурно
вздел указательный палец вверх, - но! Станок, печатающий деньги, у меня здесь!
Вдоль Зимнего стадиона машина выскочила на Ракова и стала. Карасик не спеша припарковался и кивнул
Маровихеру: выходи.
- Хочу я показать тебе, дружище-хавэр, одно сборище совков. Самых совковых совков в Советском
Союзе.
Через дорогу, перед Домом радио с самодельными плакатами и транспарантами мельтешила какая-то
однообразно одетая толпа. Они направились туда. Впереди, поскрипывая кожей, Карасик, перед ним все
расступались, следом, наклоном головы пряча косой глаз, Маровихер, его особо никто не замечал. Вблизи
толпа оказалась достаточно жидковатой и подчеркнуто спокойной, словно люди пришли сюда стоя
вздремнуть. Лозунги же, которые там-сям торчали над головами, кричали об обратном: "Долой Тель-
Авидение!", "Остановим сионистскую гадину!", "России - русские средства массовой информации!", "Нет
сионизации всей страны!", "Сион не пройдет!”.
- Гляди, гляди, - радостно загорячился Маровихер. - Видишь, какими они стали послушными и разумными!
Раньше писали: бей жидов, спасай Россию, а теперь!.. В парламентских выражениях... интеллигентное
поведение... Нет, ты как себе хочешь, а я считаю, мы их выучили!
- А, - рявкнул на него Карасик, который с годами стал малость тут на ухо. - А? В парламентских, говоришь,
выражениях? А попробовали бы они в других! Я и лично могу, - он с любовью оглядел свой круглый, налитый
жиром кулак. - Мокрого места не останется!
Бесцеремонно, по-хозяйски расталкивая пожилой молчаливый народ, Карасик прошелся по митингующей
толпе туда-сюда и со значением остановился поодаль; кожаное пальто распахнуто, борода путается в
золотой цепочке на шее, ушей за щеками не видать, словом, властитель.
- Я, Изя, - произнес он так, чтобы слышно было и прохожим, - могу разогнать всю эту шайку-лейку за
десять минут, стоит мне только позвонить в отделение милиции на Крылова. Но я пока не злой, пусть
постоят. В ногах, говорят, правды нет!.. Так, что я тебе хотел сказать?..1ЭШ2 Ага! Заметил, они вон хотят
иметь русские средства массовой информации. А "ху” не "хо"? Ни единого, я тебе говорю! Ни единого органа!
Мы не только возьмем все газеты, радио и телевидение, которые были у вас раньше, мы еще добавим
новых! Так что, Изя, кончай "Говно" сочинять! Организуй мне свободную независимую газету. Понял? Будешь
у меня такое жалованье получать, на которое весь этот митинг прокормить можно. Соображаешь? Даю
месяц сроку...
Уже в машине он вспомнил:
- Да, еще одно. Знаешь, Изя, кого я сейчас мельком видел? Ждана Истому. Мы с ним вместе еще в
Академии художеств учились. Занятный был гой, я тебе говорю. Он что, сидел?
- Года три-четыре, за антисоветчину.
- Ага. Хорошо получается. Знаешь, найди-ка ты мне его по-быстрому. Мы и его к нашему делу приставим.
Скоро нам понадобится куча депутатов во всех уровнях власти. У Ждана, потерпевшего за политику от
коммунистов, должны быть хорошие шансы на выборах... Значит, найди, а разговаривать с ним мы приедем
вместе... Ну что, поедем, старый друже, шешшшш вместе поужинаем...
Маровихер только кивал согласно в ответ. Карасик подавил его полностью. Это был совсем иной, новый,
всеобъемлющий Карасик. Тот, что на современном языке выражал нынче древнее величие еврейского духа.

38
Три указующие складки были начертаны меж бровями Карасика.
... Нет, могуч еврейский бог! Надо же, собственная газета! Ровно запо-лошннй запрыгал Маровихер по
городу. Конечно, свободная! Конечно, независимая! Название газеты снизошло, как откровение - "Что
почем"! Свободная независимая газета "Что почем"! Городская. Ежедневная. Тираж – 1.000.000 экз.
Поразмыслив, однако, Маровихер дал задний ход. Нет, пожалуй, миллион экземпляров не потянуть. Пусть
пока будет сто тысяч. Как бизнесмен он должен учитывать косность будущих покупателей и подписчиков.
Коммунистическое наследие, общая для всех гоев умственная неполноценность, ничего не поделаешь. С
мечтой о ежедневных выпусках тоже пришлось расстаться. Категорически отсоветовал Леонард Поебли. У
ленинградского Льва Толстого застойных времен судьба складывалась блестяще. "Перестройка" переселила
его в Москву, где он, как и подобает потомку старого раввинского рода, занял должность президента
всемирного социологического ценила "Звездочет". Питер Поебли тоже не забывал, наезжал постоянно, так
проездом и осчастливил Маровихера, дал дельный совет.
- Ровняйся на Коротича, - не скупился президент на духовную поддержку. - Журнал "Огонек" - наше
все!
Для первого номера газеты Поебли оставил Маровихеру немалую рукопись, рассказ о любви "Недержание",
дал и московский адрес, куда надо было переслать гонорар, короче, головокружительный карьерный взлет
нисколько аода не испортил, добрым остался и отзывчивым.
В суете,над которой витал соблазнительный дух давно ожидаемых денег, Маровихер чувствовал себя
хорошо. Умница Карасик, когда они обмывали рождение будущей независимой газеты, сказал:
- Большая разница, Изя, чувствовать себя хорошо и быть в этом состоянии постоянно, как библейские
патриархи. Помнишь,"... и было ему хорошо"? - Карасик хотел выразительно поднять палец вверх, но,
полупьяный, запутался в бороде и с наслаждением почесался. - Это, понимаешь, духовный цимес, вечное
сверхеврейство, мотай на ус!
Трудно быть евреем и прекрасно быть евреем. Маровихер то день-деньской колесил по городу, то часами
матерился в телефонную трубку. Проблемы росли, как снежный ком и так же быстро таяли. Азартно
договариваясь о ценах за печать, бумагу, помещение Маровихер все время держал в уме разницу. Меж тем,
что платил ему Карасик, и тем, что должен был оплачивать сам Маровихер, нужен зазор. Приличный
денежный зазор на хлеб с маслом и прочую еврейскую жизнь. Это зависело единственно от сметки и хватки
Маровихера. Иосифом в Египте обрушился он на родной город. Купить как можно дешевле, продать как
можно дороже - это изначальное и вечное правило иудея ничуть не ослабело в нем от вынужденного
бездействия, напротив, извлеченное из души, будто из толщи веков, было готово разить наповал. Русские
гои только зенками лупали, принимая его условия. У них, жалких потомков крестьян-земледельцев,
представления о наживе были младенческие. Маровихера смех разбирал.
В заботах, несмотря на общее приподнятое настроение, усталость давала о себе знать и подчас одолевала
вконец. В любом самом увлекательном деле есть нудные обязательные мелочи по существу бесплодные, но
по местоположению непререкаемые. Как ни ладь не обойти, коли движешься вперед. Маровихер на глазок
прикинул их будущее количество и вспомнил Нурдулду Горфункеля. Парень, конечно, не ахти с какой
головой, но, во-первых, еврей, потом, мудацкого упрямства и бестолковости в нем хватит на десятерых.
Именно то, что надо.
Не откладывая Маровихер собрался в гости. Нурдулды он не видел уже давно. Как-то пораскидала их
жизнь. Словно бильярдные шары по лузам, будто за одним столом, а не увидать друг друга. К тому же
сплетни о поведении Нурдулды в последнее время отдавали откровенной дичью. Вроде, начал он читать
Василия Шукшина, завел от русской жены-шиксы выблядка, перестал ходить в "Сайгон". Все вечера
проводит дома, меняет младенцу пеленки да слушает с проигрывателя Шаляпина. Бред!
Маровихеру повезло, Нурдулды был дома. Никакого Шаляпина. Коляска и впрямь стояла в углу комнаты, но
ни жены, ни ребёнка. Маровихер недреманным своим косым глазом впился в книжку на диване, что лежала
корешком вверх. Опять не Шукшин, но не хуже - "Лад" Василия Белова, того, который антисемит. Нет, значит,
дыма без огня!
- Изя, - буркнул Нурдудды, точно они ввек не расставались - Оно-это-ладно, здравствуй. Горбачев, дьявол,
слышал, что сказал вчера по телеку?
- Идет он к такой-то матери ваш Горбачев, - браво ответил Маровихер, выставляя на стол бутылку 0,7
"Столичной" и конфеты. – Выпить и поговорить можно и без Горбачева. Помой стаканы.
- Неделю уже чистые стоят, - скучно так и лениво отозвался Нурдулды. Может, был он не в духе, может,
недоспал этим утром, а может, и укатали уже Сивку крутые горки, двигался, как выжатая губка.
- Ты что, с бабы сегодня упал? - Как солдат на вошь, глядел Маровихер на стаканы, по стенкам которых
плотно сидел рыжий чайный осадок.
- С нее разве упадешь? - с необыкновенной горестью глянул на него Нурдулды. - Твердой рукой, однако,
свернул на бутылке пробку, разлил,тотчас же выпил и ловко заткнул в рот сразу две конфеты. Маровихер,
поторопившись хватить за ним, закашлялся.
- Оно-это-ладно, Изя, - Нурдулды вялый-вялый, а так хватил его кулаком в спину, что едва дух не вышиб:
-Все проходит!
- Эй, потише, - вылупил Маровихер побелевший косой глаз. - Я еще жить хочу!
- В философском плане я свое бытие давно закончил, - проникновенно поддержал тему Нурдулды, отыскал
на столе кусок колбасы и принялся есть его, кусая, как яблоко. - Живу, - сочно жевал он, - исключительно
ради ребенка и случайных половых связей.

39
Взгляд его оставался принтом таким непосредственным и открытым, что Маровихера подрал мороз по
коже. "Принес же меня черт, - с отчаяньем подумал он, осторожненько осматриваясь по сторонам. - Он же
совсем тронутый! Сейчас даст чем-нибудь по голове, и привет!"
- Ты, Изя, не бойся, - словно читая его мысли, задушевно продолжил Нурдулды. - Я знаю, про меня,
оно-это, уже стали говорить, что я совсем спятил! Тьфу! 1Ъе совесть у евреев? На дворе, видишь сам,
Иерусалимский Ренессанс стоит! Изя, Изя! -вцепился Нурдулды в остатки волос на голове,глаза у него
сверкали, как стеклянные. - Плачет душа моя при виде великого Песаха! Наступил Исход из тьмы египетской,
а мне ходить не в чем! Пятьдесят один процент собственной жизни отдал я вам, евреи, а остальные сорок
девять растерзали собаки-гои. Скажи, умный человек Маровихер, куда подевалась моя стопроцентная
прибыль?
- В чем проблемы? - Не своим голосом спросил умный человек. С сумасшедшими вот так нос к носу
Маровихер еще не сталкивался. В "братском” союзе писателей Ленинграда, конечно, время от времени кого-
нибудь да то
стаскивали с белой горячкой на Пряжку, но"4было всегда "за кадром",а ' здесь... Да, влип!
Давясь слезами, Нурдулды набулькал водки в стаканы. - Я - сионист, Изя! - всхлипнул он во весь рот. -
Всегда им был и останусь вечно. Ты - известный поэт, Изя, поклонник Бродского, все знаешь, ви Скажи мне
правду, где будут ставить памятники евреям, которые, как я, всю жизнь прожили в русском
коммунистическом аду? Ведь я у них в армии служил, вкалывал на их заводах!.. Ты - молодой, не застал, я в
школе лучшее сочинение о "Русском лесе" Леонида Леонова написал! Так что, все это даром? А? Даром?
Есть или нет еврейская справедливость на земле?
Как ни напуган был Маровихер, не сдержался, открыто хихикнул. "Ну козел, Нурдулды! Ну козел! Главное,
за душой ни копья, а туда же, где и порядочные люди норовит. Слова-то какие наговаривает:"Иерусалимский
Ренессанс! Песах!.. Песах песахом, да не для всех же!.. Козел!"
- Будет тебе, Нурдулды, памятник, - внутренне почти успокоясь сказал Маровихер. - Ты с ведром
раствора приходи на Марсово поле пораньше, выбери место, облейся и жди. Когда раствор застынет, мы
табличку приспособим. Текст могу я написать.
Безумие навалилось на Нурдулды не особо обременительным образом. Во всяком случае оно не было
сплошным и беспросветным, выпадали и легкие, счастливые промежутки, давали парню роздых. Вот и
сейчас, только что он навзрыд рыдал, поминая свою загубленную в лапах у русских коммунистов судьбу, но
после уверенных слов Маровихера о памятнике Нурдулды, шш ' чтобы высмеяться, лег грудью на остатки
закуси перед собой. Беспричинный детский смешунчик ходуном ходил по всему его телу. "Иа-иа-иа", - вновь
и вновь по-ослиному закатывался Нурдулды, откуда что бралось!
Поняв, что опасаться больше нечего, а толку от Нурдулды уже ни при какой погоде не будет, не допив
водки и не попрощавшись, Маровихер пошел прочь. Смех Нурдулды Горфункеля еще полоскался у него в
ушах, когда во дворе он столкнулся с широкоплечей и плоской бабищей, которая колотила каблуками об
асфальт с такой силой, будто печатала червонцы. Рядом с ней, как на колесиках, катился пузатый мальчуган
лет пяти. Ни к кому не обращаясь, он время от времени хмуро выкрикивал:
- Папа Нурдулды! Я тебе наделал полные штаны! Папа Нурдулды!
Мгновенно представив себе обосранного и хмурого сына рядом с помирающим со смеху отцом, Маровихер
сам заржал, как помешанный. "Нет, не зря сходил в гости. Какая-никакая, а разрядка. В деловом потоке это
необходимо. Боевое настроение человека, чьи природные возможности скоро удесятерятся посредством
благоприобретенной собственности, вернулось к нему. С довольным и умиротворенным видом зашагал
Маровихер к центру и скоро, насвистывая, оказался на Дворцовой.
Ленивое, низкое небо почти шшшишш касалось ангела на Александровской колонне, поддувал с Невы
едкий ветерок. Пустынно и неприютно сделалось от этого Маровихеру, будущему редактору и владельцу
независимой газеты "Что почем". "Ларьков бы сюда побольше, - мечтал он, ёжась и втягивая голову в плечи.
- Пиво чтоб продавали, шашлыки, гамбургеры, а то - пустырь какой-то их "сердце города"! Что за безголовый
народ!"
Недовольный и замерзший под аркой Главного штаба вышел Маровихер на Невский. Здесь было получше.
Жирными пальцами уже бралась "перестройка" за трехименный город трех Революций. Где только
возможно, в полуподвальных "низках", на первых этажах открывались так называемые кооперативные кафе
и чайные, цены супротив государственных - астрономические, качество - кустарное, названия - из Ярослава
Гашека: "У моста", "Под Фонарем", "Лидочкин уголок”. Подле этих оазисов частного предпринимательства с
тугими, как бицепсы, мордами табунились затянутые в гнилую турецкую кожу молодые парни и девки;
матерясь и щелкая семечки, вели "цветущую" жизнь. Такое прямое народное волеизъявление всегда очень
нравилось Маровихеру. Он видел в этом широкую общественную поддержку новому экономическому курсу
властей.
"Победа будет за нами, победа всегда за нами, наша победа с нами будет всегда", - само собой стало
складываться у него в голове под легкий снисходительный шаг. Все с большей и большей симпатией
вспоминал Маровихер Нурдулды Горфункеля. "Это ничего, что он вконец свихнулся, - по-деловому оценивал
произошедшее Маровихер. - Мысль он подбросил стоящую, очень даже ценную, здоровую, так не один он
мыслит. Сейчас, когда евреи получили доступ к открытому управлению этой страной, начали брать в свои
руки телевидение, шоу-бизнес, газеты и кино, происходит естественная переоценка казалось бы совершенно
мирного советского прошлого. Массе простых евреев оно предстает теперь в своем истинном обличии -
обличии душителя свободной еврейской инициативы, тупого, бескровного и жестокого. Тот же холокост, что

40
и при Гитлере, только жертвы его умирали от невостребованности сами, их не нужно было убивать. Вот! Вот
- название для передовицы первого номера моей газеты: "Бескровный холокост"! Будет громадный
общественный резонанс!"
И окрыленный неслабой творческой находкой, чуть не пританцовывая, пустился Маровихер дальше, уже
имея в виду дом свой, письменный стол, машинку…
На сделанной под дореволюционную и отнесенной с Невского подальше на набережную Мойки афишной
тумбе увидел он однако мельком нечто отрадное, желаемое. Подошел ближе. Разлаписто было напечатано:
"1-ое апреля - всеобщий день смеха! Участвуют все!". А на фотографии пониже - всего два лица. Зато какие!
Идущие прямо за Иосифом Бродским, не знать их нельзя, если ты - интеллигент! Первое узковатое лицо
было слеплено, думается, из одной духовности, так и лезло в небо, так и липло к вечности темечком. Другое,
напротив, все в стремлении объять необъятное, являло собой воплощенную житейскую ширь с умелым ртом
и мудрыми, родными глазами. Александр Иванов и Михаил Жванецкий! Один - гениальный пародист, второй
- творец бессмертных шуточек! Ах, как он выворачивает наизнанку зажравшегося, самодовольного гоя!
Любого, даже американского!
Дрожь восторга проняла Маровихера. Вот это подарок! Непременно надо идти, такое бывает раз в жизни.
Жванецкого Маровихер, везунчик, уже как-то слушал в одной компании в Москве, но была такая прорва
народу, что бойкий говорок великого человека почти не достигал ушей. Маровихер не то чтобы сильно
нажрался тогда, но от глубокого чувства собственной сопричастности буквально лыка не вязал... Вот
Александра Иванова он слышал тюлько по телевизору. Феномен! А как гонимы были они оба при Брежневе!
Жванецкий даже дачу под Одессой не смог оформить на свое имя! Александр Иванов три раза сдавал на
права! Кошмар! Спасибо Горбачеву, дал возможность насладиться их искусством.
"Нет, положительно, сегодняшний день - весь с красной строки, - подвел общий итог Маровихер своим
последним впечатлениям. - Я бы сказал, действительный вклад!"
Прожитая жизнь иногда представлялась ему в виде сберегательной книжки. Между прочим, очень точное
сравнение. Только в русской литературе почему-то не употребимо. Брезгуют, суки! Гои не понимают и боятся
денег, и всего, что с ними связано. А как поучительно было бы для каждого разбить свою жизнь на три
графы: приход, расход, остаток. Пожалуйста, все, как на ладони. Что было, что есть, что будет... Красота!
О повредившемся в уме Горфункеле Маровихер уже и не вспоминал. Старый глупый еврей сошел с ума... -
Лучше быть здоровым и богатым.
Карасик позвонил ни свет ни заря и, если бы заговорил, нет, словно ногами принялся лупить в барабанную
перепонку:
- Ну? Узнал адрес Ждана?
- Конечно, давным-давно, - затряс головой Маровихер. Ему физически было больно слушать. Вот же
чертова игрушка телефон, то разговор как разговор, а тут - будто Карасик, тяжеленная, к слову сказать,
туша, залез в трубку и бухает оттуда по ушам за здорово живешь!
- Молоток, Изя, - клокотал жизнерадостный Карасик дальше. - "Первый апрель - никому не верь", не
забыл? Тогда слушай, первого я заеду за тобой в десять утра, поедем брать Ждана тепленьким. Заодно и
посмеемся!
- Валериан, Валериан, - закричал, страдая от боли в ухе, Маровихер. - Я тут для нашей газеты очень много
сделал, есть бесценные задумки...
- Все будем решать при встрече, - как кулаком саданул напоследок Карасик и повесил трубку.
Приехал он минута в минуту, и Маровихера, заварившего для утренней деловой беседы кофе, сразу
поволок в машину.
- Пошли, пошли. После будем светские замашки демонстрировать,сейчас дождь пойдет.
- Какой еще дождь?
- С неба. Вот такими каплями, - выругался Карасик.- Я - метеопат. Ох, чую, будут сегодня дорожно-
транспортные! Повсюду еще лед лежит, скользко. Шею свернуть, как на два пальца наплевать.
- Может, его еще и дома нет, - с надеждой промямлил голодный и потому зябнущий Маровихер.
- Неа, сидит, как штык... Пристегивайся.
Доехали благополучно. Натощак запущенный в ход, Маровкхер от огорчения позабыл, что на календаре -
суббота, стало быть, куда мог уйти Ждан спозаранок?.. Он и был дома. Просветленный после бритья
садился пить чай. Не выказывая внешне никаких чувств посетителям, кажется, все-таки обрадовался, сразу
пригласил за стол.
- Узнал? - ажник приседая от накатившей вдруг радости заорал Карасик. - Старых друзей, однокорытников,
так сказать, говорю, узнал?
- Тебя попробуй не узнай!
- То-то же! - Из карманов необъятного кожана Карасик извлек коньяк, баночку икры, два банана и сел
на диван так, что рядом не поместишься, только напротив. Маровихер, поэтически тоскуя, пустое брюхо
грозно урчало, поместился, чтоб не дергаться к окну. Ждан быстро и ловко нарезал колбаски, сыру, достал
масло, свежий батон, расставил рюмки.
- Зек! Ну чистый зек, - восхищался каждым его движением Карасик. - Слушай, от "хозяина" все такими
ушлыми выходят?
- Кому как повезет, - Ждан пристально посмотрел ему в глаза, вернее, на то место, где им следовало
быть. Черт знает чего только не выделывает с человеком бизнес, перво-наперво пропадают бесследно

41
глаза, потом лицо превращается в верхнюю и нижнюю покрышки для челюстей, затем… - Ты чем, Валериан,
нынче занимаешься? - оборвал сам себя Ждан.- Судя по виду, вряд ли теорией изобразительного искусства.
- По принципу: разрешается то, что не запрещено! Проще сказать, теоретизирую на проблеме
межличностных отношений.
- Теоретизируешь или паразитируешь?
Звонко пристукивая новыми зубами, Карасик зашелся смехом, а Маровихер нетерпеливо оскалился:
- Да наливай ты, наконец, соловьев баснями не кормят!
Выпили. Давнишнее, то, что уже полузабыто и ненужно, издали тронуло Ждана и тотчас же отпустило. Кто
они ему сейчас, эти гости? Не скажешь даже старые друзья. Попутчики. По жизни в одиночку не ходят,
всегда найдется кто-нибудь ковыляющий рядом. С Карасиком Ждан делил студенческие годы, ладно? О
ничтожной книжонке Маровихера писал перед самым арестом никому не нужную рецензию… Ждан перевел
глаза с одного на другого... Сейчас его с ними ровно ничего не связывало. Тюрьма, как бесконечная канава с
грязной водой, надежно лежала меж ними...
Что ощущал сейчас поперхнувшийся коньяком Маровихер, было не трудно угадать, впопыхах он заглотил
полчашки горячего чая и закоченел, уставясь косым глазом на банку с икрой.
Карасик не чинясь, по-свойски блаженствовал. Вот так, нутром чуя, что нужно купить подешевле, а что -
продать подороже, вели торг на всех базарах мира его несчетные предки. Как памятник бессмертной купле-
продаже покоился он на диване: загребущие руки с круглыми кулаками скрещены на груди; кожан
величественно распахнут; кожаная одежка торгашу всегда к лицу, всегда в масть - блестит потому что и
вовремя выскальзывает из рук. Улыбку держал на лице Карасик, как прейскурант цен; молвил чутко
понюхивая:
- Ну как? Открыла глаза русскому человеку "перестройка"? Михаил Сергеевич Горбачев, дай бог ему
здоровья, поуменыпил количество "белых пятен” в нашей жизни. Да-да, старик, видишь, теперь газеты и
телевидение открыто говорят о том, о чем мы в свое время шептаться боялись. Все опять вышло по-
старому: живи и давай жить другим!
Ждан подолгу засиживаться не любил, встал со своего места, оперся локтями на спинку стула:
- Как ты думаешь, Валериан, исчезая, "белые пятна" не станут "черными"? Может, прежде равновесие
между ними существовало?
- Разливай, - зыркнул Карасик на Маровихера, - Ну-ну, интересно говоришь, слушаю, слушаю…
- Любопытную историю напомнили мне, Валериан, эти "белые пятна". Помнишь, несколько лет назад
всхлипнуло все прогрессивное человечество: некий маньяк прихлопнул в Америке Джона Леннона? Ну,
казалось бы, и шут с ним! Осточертели его заунывные песенки, пора и честь знать! Для меня тогда "белым
пятном" этот маньяк стал. Не понимал я его мотивов. Он, вроде, выбился из беззаветных поклонников
Леннона, повзрослел, набрался ума и на тебе! Выстрелом в голову поверг собственного кумира на тот свет!
Как так? Почему вдруг? Лишь сейчас начинаю я соображать, как он прав был, этот неизвестный герой! Да,
благодаря "перестройке"! Нынче наше телевидение уже выперло из всех возможных рамок. Как не
включишь любую программу - толстущая бабища с внешностью продавщицы кричит благим матом: "Держи
меня, соломинка, держи!" Как же, поди попробуй! Такая не всякому домкрату под силу, - Карасик с
Маровихером согласно гоготнули.
- Ты это, - изображая задумчивость, сказал Карасик, - держись ближе к народу.О чем хочешь сказать -
давай, не тяни кота за хвост.
- Да-да, - отмахнулся Ждан. - На собственной шкуре теперь понимаю. Осознал и прочувствовал под
давлением очевидного. Вот так смотришь изо дня в день на эту неподъемную "соломинку", которая и орет-то
на всю страну только потому, что невиданные взятки телевизионщикам отстегивает, потом берешь кирпич и
по темечку исполнительницу в темном закоулке! А как иначе? Иначе никак! Телевидение - какая-то там по
счету власть, ему на платящих налоги зрителей плевать с Останкинской вышки!
- Гляди, аспект! - как из-под земли радостно рыкнул уставший молчать Карасик и поднял стакан: - Ну,
будем!
Ждан еще искал на тарелках чем бы перебить вкус коньяка во рту, когда на своем конце стола
непрожеванной закусью, которую веером пронесло над головами сидевших взорвался со страшным ревом
Маровихер. Любой кусок нынче шел ему в горло не тем углом: сейчас он подавился куском булки с икрой.
- Да ты не жри в два горла, Изя, - серьезно попенял ему Карасик. - Суй для начала в одно, - и как своему
пожаловался Ждану: - Нервным стал Изяслав - ужас! Конечно, поэт. А сейчас он еще и издатель
независимой газеты. Живьем до тла сгорает!.. Ну да бог с ним... Я что, старик, тебе предложить хотел.
Говорить ты, знаю, мастак, голова на плечах имеется и вообще... судьба за плечами! Не пора ли тебе в
большую политику двигать? Время само подсказывает.
- В политику? - безмерно удивился Ждан. - В качестве кого? 3дравствуйте, я ваша тетя, что ли?
- Как узник совести, - прохрипел весь выпученный по причине пищевых травм Маровихер. - Ты есть жертва
политических репрессий! Ясно?
- Ты не смотри, что он не каждый кусок прожевать может, - поддержал друга и Карасик. - Он – умный, Изя!
Дело говорит. Причем, большое!
- Постойте, ребята! - Надежда объяла Ждана с головы до пят, и во всем существе его заиграла сильнее
алкоголя. Открывалось, открывалось будущее; может, находилось и ему, потерянному, неотъемлемое место:
- Я в таком плане никогда о себе не думал. Политик - человек, чья партийная принадлежность очевидна; кто
является выразителем всех надежд и помыслов громадной человеческой массы!.. Я - нет... Разве у меня

42
есть партия? Своя политическая и социальная программа, сторонники? Это же нарабатывается
десятилетиями напряженного труда. Что вы, ребята...
- Абы деньги, - задушевно причмокнул Карасик, - абы деньги, старый дружище!
- Есть такая партия, - гикнул оправившийся после застольных неурядиц Маровихер. Ему только что
беспретятственно удалось заглотить немалый бутерброд с икрой, и он засиял вновь: - Есть! Называется -
"Партия Экономического Абсолютизма" ПЭА!
- Изяслав, - тиигшА&щ на него Карасик и с натугой повертел у виска пальцем: - Ты не того?..
- А что "Изяслав"? Что "Изяслав"? - вскипел на него Маровихер. – Ты же - образованный человек. Скажи,
королевский абсолютизм был?
- Ну, был… -, .
- “Ну, был..." Конечно, был! Неограниченная, деспотическая монархия, абсолютная тирания, во
Франции семнадцатого века. В этой стране такая форма правления называлась "самодержавием". Тогда
будем логичны. Наше время - время господства интеллекта во всех сферах человеческой деятельности.
Отныне общество может существовать только строго по научным законам. А что, как не абсолютизированное
понимание экономики, способно удовлетворить все его потребности? Только экономический абсолютизм!
Выпьем, господа, за сплошную компьютеризацию всей страны!
Сложив руки на животе, Карасик в полуха слушал, а Ждан с пустого места ринулся в спор:
- Профессиональный союз не может стать политической партией. Это - политический абсурд! Сословная
удавка для государства вроде узаконенной мафии. Партия обязана выражать основные интересы ведущих
классов общества, она невозможна без убедительной программы по улучшению жизни всего народа в
целом. Все прочее - игра в бирюльки, лукавый междусобойчик, элитарный детсад, да обыкновенное
надувательство!
- По делу выступаешь, старик, - не к месту вырвавшись из каких-то своих потаенных расчетов, прищуренно
уставился на Ждана Карасик. - Абы гроши!
- Ты - дремучий, как тайга, Ждан, - так и зашелся от злости Маровихер, словно не об отвлеченных идеях
спорил, а бился за кусок булки с икрой. - Успокойся, твои политические взгляды устарели еще в начале
нашего века. Подобное политиканство сейчас не пройдет! Экономика! Только химически чистая экономика
еще способна спасти эту страну. У власти станут ученые и деньги. Это и есть самое объективное и
независимое правительство! Ученые - деньги, деньги - ученые! Железная формула! '
- Поздравляю, - язвительно усмехнулся Ждан, - опять Америку открыл! Чьи деньги тех и правительство
будет. Это не железная формула, Изя,а золотая, старая, как мир.
- Косность, - как сплюнул в ответ Маровихер. - Коммунистическая косность и узость. Во всех
цивилизованных странах давно известно, что деньги в наше время - величина объективная и суверенная. Ею
нельзя владеть так же, как никто не владеет, например, закатом!
- Муть! Всегда можно купить и отгородить от посторонних то место,откуда закат виден. Были бы законы!..
нЗе*Л' сип '
- Аспект, - очнулся при слове учиид1^ Карасик, просидевший весь спор с осмысленными, кстати,
глазами. Пока эти двое драли глотки, он легко и привычно, как наедине, общался с теми неизмеримыми
денежными громадами, которые давно завладели его воображением, и уже жили в нем сами по себе.
Блоками шершавой, выше горизонта, тьмы медленно и неуклонно теснили они ту мелкую лужицу
иссякающего света, где покамест еще дозволено было обретаться ему, Валериану Карасику,бизнесмену...
'?
- В самую точку подцелили вы своей философией меня, - вслух затосковал Карасик. - Тут, правильно,
самое время выпить!
Бедному жениться - ночь коротка. Коньяк кончился именно тогда, когда происходить этому не стоило.И они
все втроем, обнявшись, бережно поддерживая друг друга и размахивая руками, как глухонемые, сгоняли за
добавкой в ближайший магазин. На обратном пути Карасик, проклиная на чем свет стоит эту страну, где до
сих пор нет сотовой телефонной связи, из простецкого автомата вызвал себе холуя, чтобы тот отвез его,
когда понадобится домой. ;?
- После дружеских бесед я сдаю, я не водило, - громко жаловался он самому себе. - Руки еще, да,
работают, а глаз - хрен, не туда начинает глядеть, паскуда!
Ждан с Маровихером, ничего не замечая округ, продолжали лезть из кожи вон, доказывая каждый свое.
Маровихер, как лев, боролся за экономический абсолютизм, Ждан отстаивал всеобщие политические права.
Обоим было невдомек, что споря они играют в одни ворота, что каждому из них для осуществления его
замыслов нужно немедленное разрушение Советского Союза. Прогнил, де, свободы совсем нет. О свободе,
правда, памятуя свои недавние теоретические злоключения, Маровихер причитал не очень, но сильно
кручинился о правах наций на самоопределение. Уничтожили их гады-коммунисты на корню.
- Русское государство - это же свет всему миру, - как из забытья вынырнул Ждан.
Маровихер зашипел и заплевался:
- Опять свет! Опять всему миру! На меньшее вы не согласны! Русское государство - это постоянная
угроза империализма, а не свет. Расчленять надо! Только расчленять! Как Сахаров говорит! На корню
уничтожить империализм!
- Да ты что? Империализм есть братство!
- Ну да, пролетарии всех стран соединяйтесь! Спасибо, сыты!

43
Дым табачный и точно стоял коромыслом: наискосок через всю комнату, свисая с потолка по углам
клочьями.
Ждан с Маровихером переходили с места на место, подчас замолкая, чтобы через мгновение наброситься
один на другого с новой силой, но со стаканом и тарелкой наготове каменно молчал Карасик. И сам походил
на ту шершавую денежную глыбу, что заняла все его сознание в последнее время. Хоть тот и не чувствовал
вроде, одним присутствием своим теснил он волю Ждана; его мрачно растущий объем не дозволял иметь
собственное мнение, как в воду, тянул в чужое. По-видимости, спорил один Маровихер, и Ждан незаметно,
помалу пошел на попятную:
- Ладно! Пускай будет экономический абсолютизм. Но, требую, он должен быть социально
ориентированным. Точка! - Получалась как бы и не сдача позиций, а, напротив, решительное утверждение
своих убеждений. Диктат!
Ждана всего зажгло, ему не терпелось приступать к деланию, он видел пути к скорейшему наведению
порядка, ему было уже не до интонацией деталей. А Карасику с Маровихером был нужен долгий период
"мутной воды”, они знали, что делали, знали, что выйдет по-ихнему.
Ждан вконец уверился, что все поняли друг друга, пришли к взаимному согласию; он благодушествовал.
- Об чем речь, мужики, - покачивался изрядно поднабравшийся Карасик. - Были бы деньги, гроши,
доллары. Я вам говорю, через неделю выпускаем листовку с программой нашей партии и регистрируем ее
как малое предприятие с ограниченной ответственностью. Ну как бы по выпуску бабской бижутерии. Для
конспирации! Нельзя, ребята, терять время! Оно - деньги!
У Ждана даже в голове скрипнуло: какая-такая бижутерия с ограниченной ответственностью, дело - о
партии, о возможности иного политического курса, но тут, как колун, врубился опытный Маровихер:
- Ты не ремонтируй резину - пиши программу партии нового типа. Назначаю тебя заместителем в
нашей независимой газете! А? - Он хотел начальственно похлопать Ждана по плечу, да промахнулся и
своротил на пол полстола посуды: - Этим, наличняком заплачу, - сказал он со слезой в голосе, - когда,
конечно, будет...
Карасик молча поволок его к выходу. Как они добрались по домам - бог весть. На единственный в своем
роде концерт Жванецкого с Ивановым оба не попали. :
Зато с головою ухнул в этот концерт Нурдулды Горфункель, вовсе туда не собиравшийся.
В тот день всесоюзного смеха - 1-го апреля - сидел он один дома и внимательно, с карандашиком, в
который раз перечитывал "Лад” Василия Белова. Нурдулды считал, что врага, русского гоя, знать надобно
досконально. Уже у него и мысли особенные, загогулиной, по поводу прочитанного стали пошевеливаться в
голове, когда под рев ребенка вломилась в комнату Надька Залыгина, его жена-философ.
- Оно-это, - с любовью сказал Нурдулды,- есть будешь?
- Чтоб ты выхворал, обейбон, - звонко,как оплеухой отозвалась жена и философ…
Нурдулды крепко вздохнул. Так уж сложилась у них жизнь. Не то, чтобы не ладно, а чересчур возвышенно.
Нет, поначалу, помнится, любил он Надьку только как бабу, но со временем все больше и больше стала его
забирать ее философская сущность. Теперь уже не телеса Надьки, впрочем, донельзя обвисшие,
возбуждали его, а некая отвлеченная болванка супруги, абстрактная и чувственная вместе. Может, это было
послано в наказание, ибо всегда Нурдулды полагал, что ум у Надьки - выдающийся, и ни в жизнь не поверил
бы, что такового у нее нет вообще. Рядовой набор житейских приемов, кстати, небогатый.
- Поанализируем? - с надеждой замаслился и заерзал Нурдулды.
- Вот тебе, - презрительно ЩЫН%Ш Надька пальттем у^дддмя/. – Собирайся,- коротко приказала она, - тебе
страшно повезло! Я достала два билета на концерт Жванецкого с этим... - Фамилии никогда не были
ее сильным местом, причем чем проще была фамилия, тем запутанней припоминала ее жена-философ! - Ну
который есть "Столп и утверждение”... Флоренский же, господи!
- Постой, - открыл рот Нурдулды. - Отца Павла Флоренского зверски замучали большевики в 37-ом году.
Что ты несешь? Какой концерт?
- А этот думаешь не замученный? Ты бы на него посмотрел! Кожа да кости!.. Ой, правда... Что я говорю,
дура?Конечно, не Флоренский... Петров! Вспомнила, Петров! В Доме композиторов! Собирайся же...
Нурдулде собраться - только подпоясаться. Отвели наследника к соседям, двинули к Дому композиторов.
На улице и дождем поплевывало, и ветром постегивало. Шерстяную безразмерную шапчонку Нурдулды
натянул поглубже. Вот спасибо матушке-судьбе, попал к нему намедни допившийся до полной
бессловесности великий русский поэт Соснора. Два часа промычал на кухне над чаем, три часа на кухне же,
сидя, проспал и ушел с богом.
- Он же вроде не разувался, - удивлялся поутру Нурдулды. - Как мог один носок оставить?
- Это не носок, дурик, - сказала жена-философ. - Это - модная шапочка такая,- натянула ее на мужа: - А
тебе идет, носи.
Мудрость ее Нурдулды вскоре оценил: не только идет - греет! А когда голове тепло, можно и подумать
вволю. Дело это, думать, Нурдулды очень полюбил, поблажек себе не давал, углублялся постоянно. Мыслил
он и сейчас, боковым зрением машинально отслеживая шагающую, как циркуль Надьку. Думать - хорошо.
Это ведь тупые гои все запутали, уверяя, будто думать - значит иметь в голове какие-то проекты, идеи, цели.
Нет. Думая, Нурдулды ощущал собственные мозги, как желанное теплое месиво. Мозги, оказывается, жили
самостоятельной жизнью у него под плешью. Шевелились, если тепло, и, напротив, застывали недвижимо,
когда холодно. Сегодня, к примеру, совсем слабо ощущал Нурдулды свои мозги, словно их и не было у
него... Наверно, от ветра. От ветра пронзительного, обжигающего.

44
Однако, пришли. У скверно освещенного входа в Дом композиторов толкался народ, и какой-то бездельник
или, как начали говорить, бизнесмен ловко подбрасывал в свете ближайшего фонаря сияющие медные
шарики, складно объясняя желающим;
- Эти простые медные шарики просто и надежно корректируют наше эмоциональное состояние. Когда
нужно усиливают его, когда нужно - ослабляют. На наших способностях это сказывается поразительно... А я
отдаю каждый шарик всего за треху. Меньше, чем даром!
"И здесь ослабляют!" Нурдулды остановился подле речистого шалопая, как стреноженный: - Скажите, - в
последнее время говорить он начал величественно и неотразимо, - а от слабоумия ваши шарики помогают?
Бизнесмен заткнулся, Глаза забегали по лицу, как два таракана.
По-библейски непреклонный, Нурдулды ждал насыщенного думой ответа, даже Надька не могла сдвинуть
его с места.
Наконец глаза у бизнесмена успокоились, устало и задушевно он произнес:
- Очень помогают, молодой человек. Вам могу продать со скидкой. За два картавеньких!
Возмущению Надьки не было предела:
- Эти шарики? От слабоумия? А вы на себе их пробовали? Два картавеньких, два картавеньких... Пошли,
Нурик, отсюда, опоздаем!
Нурдулды напряженно думал, За два рубля? От слабоумия? Нет, дурит! Слабо!
- Не надо, друг, - распрощался он с бездельником и поспешил за Надькой, которая уже тащила из
сумочки входные билеты.
Народу в зале было туго-натуго. Говорят еще, яблоку некуда упасть. Да плюнуть на соседа не было никакой
возможности! Все бок-о-бок, локоть к локтю. Сели кое-как. Сцена - рукой подать. По боковому проходу на нее
сразу же выкатились выступающие. Что сделалось с залом! Аплодисменты, неформальные выкрики, стоны,
какой-то бородач в голос зарыдал от счастья... Главенствовал, конечно же, Жванецкий. Он - толстый человек
- представил собравшимся тонкого - поэта-пародиста Александра Иванова.
"Не слабо они смотрятся вдвоем", - отметил про себя Нурдулды, думая.
В общем-то, да! Была в этом дуэте какая-то запредельная гармония. Представьте себе свежее дерьмо на
чистом сосновом полу. Ведь прекрасно! Кроме того, Жванецкий, как не противились этому его отутюженный
костюм и свежая сорочка, до боли, буквально один к одному, походил на сломленный жизнью мужской
детородный орган, а его подельник, пародист Александр Иванов был тот же цыганский разноцветный
леденец с прилаженной кое-как змеиной головкой. Впечатляло! Кстати, сентиментальный бородач все еще
где-то всхлипывал, хотя Жванецкий уже острил напропалую:
- Дождик пошел, в трамвай не влезть, - быстро говорил он в микрофон, - плащ не на ту пуговицу
застегнул, голова болит... Может, к врачу сходить? Таблеток выпить? Или... что-нибудь в конституции
изменить?
От восторга зал зашелся, как от щекотки.
Знающей рукой была освещена сцена - мягко-мягко, и потому неспешное действо на ней казалось
кукольным, словно в музыкальной шкатулке. Покамест коллега трудился на публику, Александр Иванов
загадочно ухмыляясь перебирал за коротеньким столиком в отдалении поступающие из зала записки.
Словом, деловая, привычная обстановка.
Нурдулды встал.
- Оно-это, - сказал солидно. - Я с философом живу!
Жванецкий, толстый человек, не понял, но и не обиделся и улыбнулся той стороной лица, что была
обращена к залу. Александр Иванов, тонкий человек, чутко встрепенулся и раздвоенная, как змеиный язык,
улыбка порхнула с его губ! “Нуте-с? Нуте-с?" В зале воцарилась скучная глухая тишина.
- Живу с философом, следовательно, существую, - гнул свое Нурдулды. Он прогрелся наконец, и ему
очень ладно думалось сейчас, голова была полна чем-то живым, глубоко дышащим. Надька изо всех сил
пнула его ногой.
- Существую, следовательно, являюсь правоверным евреем,- едва не упал Нзфдудцы, мгновенно
выровнялся и спросил уже у всех, тыча перед собой пальцем: - А кто евреем не является?
- Нет, ты поняла на что намекает, - дыхнули ему прямо в ухо.
- Скорую, скорую вызывайте, - забеспокоились от дверей.
Тут по-новой разобрало доселе хныкавшего в полголоса бородача, и он заплакал заливисто, как
брошенный щенок, на одной ноте, без передыху.
Если кто и сохранял сейчас совершенное спокойствие, так только выступающие. Также с едкой ухмылкой
перебирал свои записочки Александр Иванов, а Жванецкий даже ковырнул в носу, стоя перед микрофоном.
Зал вдруг резко обособило от них, он стонал, сморкался, кашлял и всхлипывал.
- Евреем не является тот, - сладко улыбаясь, торжественно пробубнил Нурдулды,=гМГе живет с
философом, - и сел поудобнее.чтобы еще подумать. Зря,между прочим. Деловитые, в темных под горло
халатах, бьштрые и молодые, уже подходили к нему санитары.
- Вас вызывает Главный философ Советского Союза, - доложил один из них Нурдулде. Нурдудды
нисколько не удивился… "Давно пора!" - и послушно проследовал к выходу. Помещаясь внутри
медицинского фургона, он с неудовольствием увидел, что Главному философу Советского Союза зачем-то
понадобился еще и зареванный бородач. "Ведь сразу же видно,что он - совсем не умный человек!", - косился
Нурдулды на непрошенного соседа.

45
А грузная машина несуетно и неуклонно везла их на Пряжку, в известную всему городу психиатрическую
лечебницу.
Итожился День смеха.
Далеко заполночь Ждан проснулся от счастья. Случайный уличный свет бродил по комнате, а за окном,
крупный, отчаянно летел в никуда апрельский шганга снег.
Под ногами валялась битая посуда, остатки закуси. Ждан жадно напился из чайника. Он и думать забыл о
долгой и нудной пьянке с Карасиком и Маровихером. Одно предложение большой политической
деятельности стояло перед ним. Может, наконец-то, пришло то, ради чего он жил. Служил в армии, учился в
Академии Художеств, сидел в лагере. Может сбудется? Всеохватная общерусская деятельность,
возможность стать так, чтобы рядом поместились все самые сильные, самые преданные и умные сыны
Отечества. И нет, не тихомолком! Они станут действовать так, чтобы народ все видел, чтобы народ был им
настоящим, а не формальным судьей! Творить на Руси можно только всем миром, сообща, когда нет первых
и последних, когда нет деления на Кремлевскую власть и безликое непонятное общество...
Мысли рождались сами по себе, шли плотным надежным потоком, было так свободно и легко, как не
бывало годами. Стороной подумалось: вот оборвись сейчас его жизнь... Разве плохо? Уйти с таким ясным
сердцем?.. Нет! Тысячу раз нет!
Он не стал прибираться. Лег и сразу же уснул. И тюрьма не снилась ему. Светло было во сне.

Глава шестая
Сеанс наружной уринотерапии
1
Жених Аб Галл, в прошлом мастер вольтижа, а ныне профессор экономики Гуверовского института
Стэнфордского Университета, расстарался на славу. На встречу своей долгожданной невесты мш Майи Щуп
нагнал в аэропорт имени Кеннеди две машины журналистов из третьеразрядных газет. Проливной дождь
вторые сутки лил в осеннем Нью-Йорке, и все они с поднятыми воротниками, путаясь в плащах и царапая
друг друга каркасами зонтов, с тоской думали о Риме, откуда летела Мая. Как там, должно быть, светло и
славно.
А самой Мае Щуп ни светло ни славно не было. За месяц римской визуальной /от слова "виза”/ жизни
нещадные ячмени обсели оба ее глаза, едва в гроб не свели. На рейсе "Рим - Нью-Йорк" она уже ничего
округ себя не видела. Глаза запухли так, что совсем пропали глазные впадины, и физиономия стала гладкой,
как яйцо. .. .(
С некоторым даже любовным мондражом переминаясь на площадке, куда должны были выходить
пассажиры римского самолета, Аб Галл и ухом не повел на какое-то нелепое спотыкающееся чучело в
страшенных черных очках, которое вела под руку хлипкая негритяночка. Они проковыляли мимо, и
остановились Швяяштря&Лд Галл продолжал невозмутимо вышагивать перед своей командой. Негритяночка
что-то без умолку лопотала, чучело пыхтело, потом чучело сняло очки, двумя пальцами разлепило веки и с
воплем: "Вот и я!” упало на грудь Аб Галлу. Репортеры, сверкая оптикой, ринулись в бой. Аб Галл онемел и
только платочком помахивал.
Мая то плакала, то смеялась. 4 - Советы выпускают на свободу только раненных, - уже наладился ее
записывать элегантный т&тт из эмигрантской газеты. - Скажите, госпожа Мамая Чуп,- сверился он с
неразборчивой шпаргалкой, - ваше болезненное состояние очевидно! Вам не кажется, что это - происки
советских спецслужб. Возможно, они применили к вам какой-нибудь новейший медленно действующий
препарат. Как это уже было в случае с ведающимся правозащитником Вульфом Скептором. Весь
демократический мир знает, что прилетев в Штаты, он первые три недели не сходил, извиняюсь, с горшка.
Американским врачам с трудом удалось остановить вызванный неизвестным вирусом понос! Нет ли у вас
сходных симптомов?.. Вы так истощены...
- Пошел ты в задницу со своим поносом, еще не хватало! – обрушилась на разносчика информации
исстрадавшаяся Мая, про какого-то Вульфа Скептора она просто слышать не могла: - Вы видите в каком я
состоянии?! У меня даже месячные прекратились!
Аб Галл перестал забавляться с платочком, он назубок знал приемы местной прессы, зоны ее особого
внимания:
- Прошу вас всех, господа, завтра ко мне на парти, ровно в семь вечера, - не сказавши адреса, распустил он
разом свою газетную ораву и с великой натугой поволок ослепшую, обвисающую на ходу Маю в машину, где
ее тотчас же обильно вырвало.
- Прости, любимый, - обливаясь в добавок еще и слезами, прошептала она. - Меня убеждали, что
эмиграция - это очень тяжело, но чтобы так...
После того, как назначенное Аб Галлом парти не состоялось, в некоторых газетах появилась глумливая
заметочка:"Жена одного всемирно известного профессора экономики, который давно сотрудничает в
крупнейшем институте страны, призезла мужу после долгой разлуки все, кроме менструации". Рубрика над
текстом вопила:"Удивительное - рядом!"
Мая прочитать это, понятно, не могла. Аб Галл же не скупо харкнул в подлую рубрику и, смяв, выбросил
чтиво вон.
Начиналась, кажется, настоящая семейная жизнь с интеллектуальным уклоном.

46
Врачи американские все оказались на один салтык: резать! "Глаза? Не дам!", - стояла, как кремень Мая.
Теперь ей горько-горько припоминался далекий Ленинград. Уж там-то ее папулечка, влиятельнейший
психиатр города, с такой ерундой, как ячмени справился бы за день без всякой хирургии…
Давясь слезами, видя новый мир лишь через узенькие щелочки, оставленные ей неотступной хворью, Мая
по целым дням запивала "кокой" скользкие американские таблетки и не выпускала из своей постели Аб
Галла, ставшего похожим на сырой куль несвежего белья. Ее, верно, от перемени климата обуяла
безмерная похоть. "Реализм без берегов", - как криво острил эрудит Аб Галл, "Медовый месяц!", - лениво не
соглашалась с ним Мая. Тут Аб Галл начинал подробно и нудно материться.
Вовсе он не был таким интеллигентным, как это показалось некогда Мае в Ленинграде, и несмотря на чисто
внешнее сходство, ничего в нем не было от Изи Маровихера, который, помнится, в постели с бабой готов
был кувыркаться до потери пульса. "Ничтожество!", - стервенела Мая, когда, как в замедленной киносьемке,
путаясь в простынях и сочно пошлепывая мокрыми губенками, пристраивался Аб Галл к исполнению
мужских обязанностей. "Какое ничтожество!".
Всем тем, что чувствовала она и знала, физиологией своей и психологией, которые от рождения
настраивал ей папулечка ее, главный и влиятельнейший психиатр города Ленинграда, еще не представляла
Мая Щуп, что занесло ее куда-то не туда. В Америке, как и в России тоже, вроде, жили лга* ди, ели
вкусненькое, работали, спали в одних постелях, но все это было иным, не похожим на известное. В
принудительной слепоте она жила на ощупь, от таблетки до таблетки, от соития до соития, а ячмени
продолжали пересаживаться с верхнего века на нижнее, и ничего не менялось, ни к лучшему, ни к худшему.
Хоть бы телевизор, наконец, посмотреть...
Измочаленный непривычно напряженной половой жизнью, Аб Галл, прежде говорливый и хвастливый,
вскоре осип и замкнулся, сделался на ощупь совсем жиденьким. В первые дни он охотно рассказывал Мае о
своем житье-бытье в крохотном университетском городишке. Мая не разобрала ни названия, ни где он
находится. Фантастика! Городишка был, как из детской табакерки. По ночам на центральную площадь Аб
Галл ходил выкурить последнюю перед сном трубку. Спиртное там не продавали совсем! Правда, быстро
смекнула Мая, почасту баловались наркотой. Самое чудное, Мая так и не поверила, от скопища всяческих
"латинос” городишко отделяло всего-навсего автомобильное шоссе, через которое можно было перейти
лишь по узенькому, в ширину одного человека, мостику. Его запирали в девять часов вечера до девяти утра.
Обалдеть можно! Что эти "латинос" все безногие, что ли? Сильно впечатлили Маю ежегодные, обязательные
поезки профессора Аб Галла в Европу. Он там, видите ли, коллекционировал плетеную из соломки обувь
нормандских крестьян.
- Ты что корова, Абик? - не разделила профессорских увлечений Мая. - Зачем тебе эта дешевка?
- Ты не знаешь, - не обиделся любимый. - Статус профессора американского университета включает в себя
приличное званию хобби. Не собирать же мне, как один мудак с нашей кафедры, средневековые кирпичи.
Нормандские лапти, правильно, дешевы, невелики, считай ничего не весят - их недорого пересылать. Хули
говорить! Человеку моего паблисити нужна же какая-то домашняя обувь. Набоков вон совсем бабочек
ловил... Побегай-ка по той жаре с сачком!
- У тебя, выходит, и дом есть, - уцепилась чуткая до чужого добра Мая.
- Разумеется. ??
Этому абгалловскому дому и суждено было стать первым, что своими глазами увидела Мая Щуп в Америке.
Круто озверев от бесконечного пересыпанного таблетками секса, профессор экономики чуть не
контейнером нормандских лаптей пожертвовал - усадил Маю с повязкой через вето опухшую физиономию в
инвалидную коляску, и полетели они в штат Калифорния, в университетский кампус.
Едва преодолена была дорога и очутились они, потные, в механической прохладе дома, Аб Галл бросился
к телефону. Если Маю перелет добил окончательно, и она хотела сейчас только на горшок да спать, то Аб
Галл, маленько отошедший от последствий необузданного интима, заметно посвежел.
- Я вызвал нашего университетского доктора, - сказал он. – Такой, сука, волшебникI
Мая уже ничему не верила.
Сука-волшебник появился, однако, немедленно. Скор он был на руку, что называется, на ходу подметки
рвал. Бурча и насвистывая, как личного врага, сорвал повязку, и Мая, кажется, даже взвизгнуть не успела -
специальным, верно, пинцетом резко и больно дернул книзу защемленные вместе ресницы верхнего и
нижнего века.Горячо, толчками, закапал на щеку гной, и - о, чудо! - глаз увидел голубую пластиковую стену.
Опять ойкнуть не успела - то же было произведено и с другим глазом.
- Ну, что я? Что говорил? - прямо в залитые кровавым гноем глаза сказал, как пропел Аб Галл. Мая
была ошарашена. За время их разлуки он сильно поседел и перестал внешне походить на Маровихера.
Новый, незнакомый человек, к тому же и законный муж стоял перед ней. Идиотские зеленые шортики, как
двуногая ваза, держали его действительно профессорское брюшко; православный серебрянный крест
пауком цеплялся за сивую шерсть на груди; меж мокрых губенок проглядывала непрожеванная улыбка.
"Придурок лагерный!", - подумала про себя Мая и радостно, звонко, по-девичьи засмеялась. Вроде, в
первый раз за месяц.
?-?Ну говно! Вот говно! - Эх, по всему кампусу хоть шаром покати – не было ничего спиртного, а нажрался
таки Аб Галл в хлам! - Ты - конечно. Если оттуда заявилась... Где тебе понять, как достали меня жиды! Суки
они позорные! ' '

47
Дома ходивший обычно в трусах, ради пьянки профессор экономики гуверовского института приоделся:
костюмчик с продрисью, пузо замуровано в жилет, под горлом - крупная, в ядовитый горошек бабочка. Все
время роняет изо рта прямую с мощным жерлом трубку. Тянет такая долларов на полтораста.
Мая, от ячменей она давно избавилась и дивно похорошела, жаль муженек заставил все с себя снять,
шмутки были одно новьё, смотрела на него, сидящего в кресле, с ковра, но так, будто это Аб Галл валялся у
нее под ногами.
- Сам-то ты кто? 3абыл?
- Я - еврей, ты - еврейка, он - еврей... - Счастливо затянул придурок и с кресла, изваянного дизайнером в
виде кукиша, попытался дотянуться до невероятных размеров бутыли с виски, с ведро, пожалуй.
"В этой Америке все такое большое, - глядя на себя в зеркало, думала Мая. - Трава - с головой, дерево
надо обходить, как дом, за бутылью можно спрятаться... Только у мужиков в штанах все осталось, как было!
Удивительный климат!”
- Есть жиды! Это - они! - Аб Галл встал на четвереньки, выискивая трубку, не приметил и полулег,
протянувши к Мае руки, в каждой по полному стакану. Почему не прольет? - А есть евреи! Это - мы!
- Ты - дурак, Абик, - отметив, что зрачки у него сделались плоскими, металлическими проворковала Мая: -
Это же "мульки" все для гоев.Подумаешь, проблема - жиды... евреи... Только бы гои не считали, что все мы
их поддуриваем... Ты этого не знал, профессор?
Аб Галл, как испорченные часы-кукушка деревянно защелкал. Может, смеялся, а может, закусывал
солеными орешками.
"Сейчас начнет за жопу хватать. Мог бы чего-нибудь, придурок!" Но любезничать придурок-профессор не
стал. С четверенек, как на кафедру, он оперся на пузатый пластиковый столик; сильна, видать, была в
пьяном экономисте тяга к просвещению, заложенная еще в Советской школе. Ничего ровно он уже не видел
перед собой, распинался перед коротеньким хмельным пространством:
- Там у вас и жиды народными стали, а в Америке, мать её проебу, ой...
- Конечно, Абик хочет поучить свою девочку, - почесывая задницу, откровенно издевалась Мая. - Абику
нужно показать ей, какой он умный, какой ученый... Абик будет ей, глупенькой, лекцию читать...
- Какая на хуй лекция? - вылупился на нее своими кнопками Аб Галл. - Ты, дура ебаная, и не знаешь, что за
двадцать лет работы твоего ученого Абика на пушечный выстрел к студентам не подпустили. Местные жиды-
экономисты нас, знающих евреев, как презервативы здесь используют.№^ ко одноразово! А отношение?
Хм... "Аб Галл, скажите, есть ли уже в Советском Союзе шурупы или там до сих пор гвозди заколачивают?" –
пытался он передразнивать кого-то и морщил нос. Я его, такую мать, тоже спрашиваю: А не отправить ли
вам, коллега, ученый запрос прямо в Советский космический центр? Там, уверен, отличают гвозди от
просвещенных шурупов... Слушай, этот пидар потом всюду начал намекать, что я занимаюсь
антиамериканской деятельностью! Во свобода, еби его в душу! А сегодня утром, слушай, - он нацелился на
свою фантастическую бутыль, но быстро понял, что не поймает: - Миленькая, а? Налей Маечка! Налей мне...
- А не будешь всюду хватать?
- Бу... Нет, не бу...
Странно, налитое Аб Галл принял рукой твердой, как у снайпера.
- Ну, значит, с чего я нагаллонился... Утром эта пизда бородатая, что за Фридманом с кафедры горшки
выносит, разоткровенничалась: Я вас, говорит, Аб Галл, очень ценю и уважаю как ученого, но как еврей
еврею скажу: еще лучше было бы, окончи вы в молодости хоть какое-нибудь сельскохозяйственное училище,
пусть даже, говорит, в Пномпене... А? Ну падла! Да я же из Союза выехал, мне двадцати лет не было! Какие
в пизду училища?! А со стороны все гладко выходит: они - профессора, я - профессор... Только на деле все
это - срань! На деле я у них выступаю агентом по продаже старья в отстающие страны, а они, они, конечно, -
жиды-экономисты, ученые! Ну не блядюги, а?
Доводилось ему просвещать словом студентов, нет ли, Мая не знала, но достаточной убедительностью он
сумел заразить ее. Внутри у нее что-то отсыревшее и теплое пожалело Аб Галла, и некоторое время, не
мигая, они смотрели друг другу в глаза. Плоский взгляд профессора холодно отражался в выкаченных, по-
звериному скорых, глазах женщины...
Из прихожей залился звонок... Так было не до него! Еще! Потом в дверь заколотили ногами.
« Кто? - хихикая и не спеша одеваться, спросила Мая.
- Ми с братом, - не один, не два, а как бы полтора голоса в ответ.
- Практикующие педермоты привалили, - тоскливо прошептал Аб Галл, пытаясь сесть в позу лотоса -
мешали, понятно, штаны. Он слегка протрезвел. То бишь, движения по-прежнему у него не получались, но
взгляд, вот, взгляд приоткрылся вглубь, чуть ожил. Не сумев приложить палец к губам, он театрально
зашикал: - Тсс, девочка моя! Это - глава и жопы попечительского совета. Про пизду ни слова! Они зря не
ходят!
Все это Мая уже знала и, привычно матерясь, она набросила на себя какую-то безразмерную индийскую
тряпку, влезла в жесткие и колючие нормандские лапти, лениво распахнула дверь.
- Мы - по-домашнему, - голоском трехлетней девочки уведомила она гостей. - Не стесняйтесь.
Несообразная парочка чинно стояла на пороге. Первый неотразимо походил на самого бога Саваофа во
всем его великолепии. Седая борода - пушистым покровом во всю грудь, величественные белые кудри
крупными локонами рассыпаны по спине и плечам, глаза печальны и мудры. Вот только глазами этими он
едва доходил Мае до пупка, волосы были безнадежно засалены, а из бороды можно было вычесать порцию

48
спагетти. В довершение всего его задубевшие босые ноги сильно напоминали парусиновые солдатские
башмаки.
Спутник его, плоский детина, напротив, был коротко острижен, спортивен и не без притязаний на светский
лоск. Хотя шут его знает во что он был одет, есть такая порода людей, на которых одёжка не замечается. В
профиль голова его напоминала колун. Темечко - обухом, нос и челюсти – лезвием.
Мая, уже представленная всем посетителям абгаллова дома, молча повела прибывших в холл, налила
выпивку. Себе на специальной машинке сделала толстенную "пушку" с "мягкой" начинкой гашиша -
заслужила как-никак.
Своих, как он выражался, "ослепительных в человеческом море друзей" Аб Галл никак не приветствовал. К
их появлению он, наконец-то, закрутил собственное тело в какую-то из классических поз йоги и, кажется,
лишь делал вид, старый проходимец, что дремлет.
Р$Е№ВДВЯЯ$ природой до привычных человеческих размеров замухрышка-Саваоф простучал
мозолистыми пятками обок ковра в угол, в тень и там затих, забившись за каминный экран. Человек с
головой топориком важно расселся на хозяйском - кукишем - кресле; смакуя цедил виски и настороженно
щурился на всех разом... Такова была в гостях их манера поведения: остриженный и обритый брал на себя
центр любой компании, маленький бородач обеспечивал тылы и фланги. Не первый год прекрасно они были
известны всей "третьей волне" русскоязычной эмиграции, что в Старом, что в Новом свете. Известны прежде
всего как открытые педерасты – любовники, неоднократно обращавшиеся к Римскому наместнику бога на
земле за официальным разрешением на церковный брак; известны как давние писатели-соавторы.
Застенчивый грязнуля-недомерок выступал под нсевдонимом - Вульв, его спортивноподобный сожитель под
псевдонимом - Гениталиус. Их настоящие имена и фамилии давно забылись,а Вульв и Гениталиус звучало
покрепче, чем какие-то Ильф и Петров. Поначалу их пухлые совместные рукописи редакторы заворачивали в
обрат только из-за похабщины, смердящей в придуманных фамилиях. Ушлые Вульв с Гениталиусом, однако,
быстро вышли на могущественных координаторов "голубой" мафии выродков, которая, особо не таясь,
всегда существовала во всех сферам человеческой деятельности и цветастый поток книжонок, таки, излился
на читателя. Писали Вульв и Гениталиус исключительно о русской культуре. Источниками творчества были
малограмотность и нахальство. Первая кнга называлась:"Слово о кислых щах". С намеком, кто понимает, на
хрестоматийное. Педерасты прямо удержу не знали, далее зафонтанировало, как из рога изобилия:
французик из Бордо..,","... подбитый ветерком...", или Б^сское "Горе от ума"; "Латентное "я" Татьяны
Лариной"; "Илья Муромец как выразитель деклассированной ментальности русского монархического
сознания"; "Василиса Премудрая - Баба-яга наоборот"; "Алёнушка и Серый Волк. Проекция вечных
отношений проститутки и сутенера". Эти хваткие книжонки с названиями не для слабонервных щедро
печатались в газетах и литературных журналах русского Зарубежья, часто выходили отдельными изданиями
и постепенно стало казаться, что никакой иной русской литературы, кроме писаний Вульва с Гениталиусом
нет и никогда не было. У педерастов завелись живые денежки, они купили во Флориде живописный
кирпичный сарай и пустились в многомесячную интеллектуальную поездку по университетским городкам
Америки. В пути они смачно рекламировали свою новую книгу:"Юрий Гагарин, или акт Кровосмешения".
Отплачивало турне телевидение. В Гуверовском институте, отзывчивом на всякую дрянь, им предложили
сотрудничество. Педики охотно задержались. Шлялись по гостям. Между прочих дом Аб Галла с его молодой
советской женой пришелся им особенно по душе. Зачастили. Приходили всегда вдвоем. Вульв забивался в
угол краснеть сквозь бороду, а Гениталиус развлекал хозяев. Болтовня его была подробной и откровенной,
обо всем на свете и что угодно. Молчал он лишь о том, откуда взялись педерасты-соавторы, кем были
прежде, как выехали из Союза...
А в кайфующем холле не было сейчас времени, было полутемно. Стенные ниши, выступы и ажурные
ширмочки создавали впечатление солнечного полудня, удачно приглушенного буйной зеленью садовой
беседки. Там, за стенами и точно бессмысленное и беспощадное во всю жарило калифорнийское солнце,
здесь же - работал кондиционер, окна были плотно зашторены; покой, прохлада, благодать. Даже приятно,
когда нет-нет, а всхрапнет спросонок Аб Галл, хорошо, что не слышно ковыряющего в носу Вульва. Мая
пускает кривые кольца наркотического дыма и тотчас же пытается нанизать их на палец... Вроде мир...
Отдохновение... Не смущаясь этим, Гениталиус тоном человека, привыкшего к публичным выступлениям,
громко и уверенно начинает живописать:
- Я родился, помнится, в первобытной мышеловке, где было много разговоров о бесплатном сыре, но где
никто не знал, что такое сыр. - Спортивноподобннй педераст и слова запускает, как на состязаниях, во весь
мах, с учетом зрительского уха и глаза: - Когда ми с братом, - поклон в сторону молчальника Вульва, на лице
- неописуемая гордость тем, что сохранил настоящее местечковое произношение и может к месту блеснуть
им: - Ми с соавтором достигли половой зрелости, нас приговорили к исполнению обязательной воинской
повинности. Такова суровая действительность коммунистического рая, господа! Для вас это – ужас, а ми с
братом переживали тогда пору сексуального совершенства! О любовь гэя, - могучим жилистым языком
съездил себя по губам Генйталиус. - Есть ли что прекраснее и беззащитнее?!
У себя за ширмочкой не то всхрапнул, не то взрыднул Вульв.
Маю укачивал гашиш. Она уже не ловила кольца дыма на палец - она возлежала на них, как в гамаке.
Баюкало только душу, всю психику разом, голова же была совершенно ясной. О, она могла бы поспорить с
нахальным гомиком!.. "Есть ли что беззащитнее и прекраснее?.." Да хоть сто порций! Взять хотя бы
обыкновенную драку где-нибудь в бедном предместьи, населенном "латинос". Аб Галл не раз водил ее
посмотреть. Столь же прекрасна и беззащитна… Быстро приезжает полиция, и всех - мордой в асфальт...

49
Гениталиус - обычный лгун, разве что поподлее тех, которые заливают бабам, потому что хочет охмурить
всех, включая и детей, окажись они где поблизости... Можно, можно поспорить... Но бесконечно лень... Лень
напрягаться маленькой Мае, убаюканной в гамаке...
Неожиданно Аб Галл вылупился из пьяной отрешенности и впрямь походя на взъерошенного мокрого
птенца. Педерасты-соавторы уже давно привыкли не брать его в рассчет. Слишком пунктирны были
отношения Аб Галла со всем институтским начальством, по типу: к сердцу прижмет, на хрен пошлет. Сейчас
размазывавший по лицу виски Аб Галл менее всего напоминал отрешенного от мира ученого экономиста -
кабацкого забияку это да!
- Суки вы - господа! - задумчиво оповестил Аб Галл и встал на четвереньки. - Одно слово - педермоты! -
Когда выговаривается действительно наболевшее, поневоле заслушаешься. Казалось бы, что такого сказал
Аб Галл - просто-напросто выругался, однако, соавторы вытаращились на него, как на библейского пророка.
- Ну да, долларами пахнет, припожаловали, оглоеды, - продолжал Аб Галл, довольно ловко поднимаясь с
четверенек в рост: - Конечно, уже пронюхали, что гомиком был сам основатель нашего института. Забыл,
который из брательников..? Тот Гувер, что президент или который был здешним главным гэбэшником... Не
важно, это - однохуйственно... Сойди, выблядок, с моего места, а то по еблу дам, - лишь перегаром дыхнул
Аб Галл на Гениталиуса, и тот раскорякой оттеснился поближе к Вульву. Глаза у обоих были вдумчивые,
можно сказать, анализирующие.
Утвердившись на своем кукише, Аб Галл даже ногу на ногу положил. Ох и накипело же у него! Сколько от
этой "голубой" мрази претерпел он за двадцать лет прислуживания профессором экономики! Поначалу
только выразительно косились, потом принялись совращать. Ему, выросшему на щедром молдавском
воздухе, где места хватало всему, кроме извращения, мужские любезности были особенно омерзительны и
противны. Главное, что по морде не дашь! Все ухажеры, как на подбор, были его непосредственными
начальниками и могли выгнать на улицу в момент. Чего стоило, чего только стоило ему сохранить работу и
естественное мужское состояние!
- Слушай сюда, - мрачно обратился Аб Галл к педерастам. - Я сейчас расскажу вам, что вы, выродки, с
нормальными людьми делаете. Люди, я имею в виду нормальных мужчин и женщин, собираются, чтобы
занятся общеполезным делом. Ну, там производить макароны или сочинять экономические программы •
дает доход и развивает производительные силы. По всему судя, создайся здоровый, сильный коллектив.
Черта с два. Один из вас, мокрожопое меньшинство, используя все возможности, уже пролез в руководство
этой ячейкой общества. Все! Работы не ждите, результатиков тоже. Вместо работы нормальные люди
должны будут все время отбиваться от ВД грязных предложений извращенцев, они будут путаться в их
интригах, страдать, сходить с ума! Мастера вы на скрытые подлости и явные подарки, которые преподносите
для ссор. Вы... Вы, как те жиды-экономисты, не только ебете людей любого пола, вы из них себе
комфортабельные дороги выкладываете, чтобы мягче было идти к деньгам и власти... Но, господа половые
соратники, я, как Господь в Содоме и Гоморре, сейчас вам воздам! На пол! Быстро на пол! Задница на
задницу! - Из подлокотника кресла Аб Галл выхватил большой никелированный пистолет! - Казнь! Сейчас
будет казнь!
Педерасты-соавторы, оба трусливые, как зайцы, сотрясаемые крупной дрожью, сползлись к его ногам.
- Чтоб один на другого, - орал Аб Галл, щелкая предохранителем. - Морда на морду!
Здесь, как колокольчик, по-детски звонко рассмеялась Мая. Не видела она казнимых гомиков, цветы густого
зеленого цвета совсем защекотали ее в недоступном гашишном раю. Никто и ухом не повел. Аб Галл
поближе подошел к сцепившимся на полу соавторам. Одной рукой он целил им из пистолета в головы,
другой резко оттянул молнию на брюках.,. . , ?
- Правый суд - скорый суд, - бормотал он, редко брызгая мочой на лица педиков. Ему было до слез обидно,
что пистолет игрушечный - ладно, никто не заметил. А вот мочи мало, так ничем не заменишь.
Наклонившись, он плюнул в остекленевшие от страха глаза на полу. ,., =
- Вон из моего дома! Чтоб ноги вашей никогда у меня не было!
Скандал, произведенный Аб Галлом занял десять минут. Такой тихий, размеренный и ухоженный,
институтский городок наслаждался им неделю. !
Первыми все прознали институтские дамы. Некоторые решительно взяли сторону обоссанных педерастов:
права человека, щадящий статус сексуальных меньшинств и прочая, и прочая... Другие, которые еще не
разучились получать удовлетворение от естественного общения с противоположным полом, радостно
хихикали, правда, опасаясь обосновать Мшк свое мнение вслух. Так сказать, против права не попрешь.
Дошла новость, разумеется, и до правящих кругов. Кафедру, где ошивался на должности профессора
экономики Аб Галл, возглавлял Милтон Фридман, известный в еврейских кругах ученый, всегда умевший
возбуждать к себе более зависти, чем любви. Собственно, если посмотреть беспристрастно, в научном мире
Америки Фридман был тем же, что и Аб Галл у него под крылышком. "Ах, Милтон Фридман - шестиконечная
звезда современной экономической мысли, - писала, например, "Интернэшнл геральд трибюн", - Ах-ах!
Подумаешь, объективная оценка! Все прекрасно понимали, что вся экономика - подсобная политическая
технология. Ну и звезда, ну и шестиконечная. А все равно служить эта звезда может любому социальному
строю... И коллеги тоже хихикали: мол, что, голубчик, как выворачиваться будешь?..
Фридман думать не любил и не умел. Долго, неизъяснимо долго считывал он компьютерные данные по Аб
Галлу. Вот если бы не педерасты!.. Ах, как было бы проще... Мочился бы себе на жену или любовницу - в
порядке вещей. Но поднять.., /хм,что поднять?/, скажем, орудие преступления на двух сразу всемирно
известных соавторов, о трудной судьбе которых извещен сам Папа Римский! Это уже слишком!.. Хотя... есть

50
и другой аспект. Общеизвестно, что Аб Галл - не босяк. Ученый как ученый. Эти Вульв с Гениталиусом кого
угодно доведут до белого каления. Знаем мы подобных культурологов...
Безусловно сильной стороной у Фридмана было умение именно не думать, но словно бы предугадывать
отношение к себе окружающих. Он, вроде, внимательно глазел на зеленоватый экран с рядами скучных
цифр и букв, только слышалось ему иное, шипучие, как кока-кола, голоса коллег: и сам-то откуда взялся в
Штатах? Сам какое учебное заведение окончил? А? Не слышим..." Точно, отвечать было нечего.
Фридман надулся, как клоп. Самой натруженной в его местечковом мозгу была извилина, беспрестанно
размышляющая на тему, а чем же он, Фридман, лучше любого другого еврея. Она, можно сказать, была
истоптана, будто горная тропа к водопою. Вот и сейчас по ней пробухала тяжело обутая мысль: пусть они
прежде докажут всем, что не попросили его помочиться на них сами. В целях оздоровления. Теперь
уринотерапия в моде! Фридман отключил компьютер и, стараясь держаться поближе к людным в институте
местам, пошел 'воъ.ш^^швЩт^Гшщ набралась смелости обратиться молоденькая лаборантка:
- Простите, шеф, мы не понимаем постыдного поступка профессора Аб Галла с Вульвом и Гениталиусом.
Эти писатели такие милашки!
- Постыдный поступок? - мягко переспросил Фридман, - Вас неправильно информировали. С недавних пор
профессор экономики Аб Галл осваивает новую научную дисциплину. Досужие сплетники ничего не поняли,
а вы повторяете. С Вульвом и Гениталиусом профессор Аб Галл проводил наружный сеанс уринотерапии.
Очень интересная и многообещающая метода, доложу я вам!
-
Милтон Фридман как в воду глядел, превращая на всякий случай Аб Галла из дебошира-экономиста в
нетрадиционного целителя. Через два дня ему весьма конфиденциально позвонили из Вашингтона.
Старческий голос с клацающим, таким же, как и у самого Фридмана акцентом, был не из правительственного
окружения - выше! Голос охотно трепался обо всем: как жена с дитями, над чем работаете сейчас, что
держите про запас, в конце разговора, между прочим, было спрошено прямо:
- Нам известно, что у вас на кафедре есть один придурок, которого держат за чучело./Нечастое слово
"придурок" было произнесено по-русски./
- Вы, рабби, имеете в виду профессора Аб Галла? Так он вполне справляется с научной программой
факультета, - не упустил возможности поддержать свой ученый престиж Фридман.
- Важно, чтоб он справился со следующей задачей, - рассудительно согласился голос: - На днях к вам
прилетает подающий бо-о-олыпие надежды экономист из Красной России. Пусть Аб Галл возьмет всё его
обслуживание на себя. Они примерно одного возраста... Да, очень важно! Прибывающий советский
экономист из "содомитов”, вы таких ласково называете "голубыми". Нужен такт, понимаете, такт!
- Понимаю, - протянул Фридман, кладя трубку. У него даже на душе полегчало, что ни говори, а заслуживал
Аб Галл наказания.
"Вот теперь пусть и отдувается честь по чести", - удовлетворенно подумал он и через секретаршу вызвал
Аб Галла в офис.
Незамедлительно явившийся Аб Галл выглядел, как выглядело бы бельё, кабы его мятым да грязным
добросовестно отгладили. С минуту они без видимого удовольствия рассматривали друг друга.
- Что вы мне сейчас не нравитесь - понятно. Чем не угодил вам я? - Не тратясь на излишнюю
обходительность, осведомился у подчиненного Милтон Фридман.
- Ш нет, - словно в животе пробурчало, хрипло и густо отозвался Аб Галл. - Я, шеф, переживаю сейчас
интенсивный период творческого роста. Активно не совпадаю с действительностью. Что поделаешь,
объективный процесс, мистер Фридман.
Фридман не отказал себе в удовольствии остро и глубоко заглянуть в запухшие глаза Аб Галла. Нет,
держит удар, подлец! Ну еще бы! Запустите осла в институтские коридоры, бьюсь об заклад, через двадцать
лет лысина появится!
- Я не об этом. Что вы творчески растете над собой, вижу и знаю не понаслышке. У меня к вам дело другого
рода. На днях, точнее послезавтра, к нам в институт для ознакомления прибывает молодой экономист из
Советского Союза, откуда и вы ведете свое происхождение... Так... Мистер Арон М. Бревно. Он пробудет у
нас неделю. Все это время вы должны быть при нем. Гид, помощник, друг. Иногда переводчик, гость
прекрасно говорит по-английски. Покажите ему все, что его заинтересует. Деньги на соответствующие
расходы я вам выписал. Если он пожелает, пусть останавливается у вас, вы получите арендные. Я думаю,
что успешнее справиться с поручением вам поможет сексуальная ориентация нашего гостя. Он, видите ли,
гэй. Я слышал от Вульва с Гениталиусом, что вы с особой симпатией относитесь к представителям
сексуальных меньшинств... Не так ли?
- Документы на оплату уже готовы? - невидящими глазами глядя поверх собеседника спросил Аб Галл.
- Разумеется, можете получить прямо сейчас. Я не буду придираться к отчету. Чувствуйте себя
свсдаохАрон М. Бревно нам очень нужен...
6
Когда в назначенный день, близ полудня, к дому Аб Галла подкатил институтский "гостевой" лимузин и
принялся опоражниваться, профессор экономики только тихо ахнул. Во-первых, гостей вылезло двое; во-
вторых, оба совсем не походили на Вульва с Гениталиусом. Ен^гренн1?так сказать,и '* близко не лежали.
Что один, несмотря на жару |ёраааэ щеголявший в черном костюме, что другой - костлявое животное в
шортиках и маечке, оба являли собой напор и натиск.

51
Аб Галл и глазом не успел моргнуть, а уж его обнимали в четыре руки, и чья-то лапа звонко колотила по
заднице. Опешила ничего не понимавшая Мая:
- Господа, господа,- тщетно взывала она детским своим голоском. – Ну давайте прежде все
познакомимся! Обнимемся все и поздороваемся!
Ноль внимания! Сплошное целование!
"И эти, что ли, педики?" - подумала Мая. Аб Галл ее ни о чем не предупредил.
- Господа же, - ногтями она изо всех сил вцепилась в чье-то костлявое, провонявшее потом и пивом
плечо. - Господа, кто что будет пить?
С трубным хлюпающим чмоканьем куча-мала распалась.
- Что ни есть в печи - на стол мечи, - приказал, не сказал, костлявый в маечке.
Аб Галл вытирал губы платком. На полотне проступала кровь. "Бляди, они еще и кусаются!"
Чернокостюмный, костюм от пота был уже хоть выжми, не трогаясь с места поднял руку:
- Поприветствуем хозяина дома! Так вы и есть знаменитый шестидесятник-диссидент Аб Галл? По-
нашему говоря, Абрам Гальперин? Браво! Прекрасно сохранились! - Вместе со словами чернокостюмный
далеко вперед выкатывал жирную нижнюю губу всю в блеклых пупырышках, как у лошади. Губа
непроизвольно возвращалась назад, сочно шлепая по зубам. Он говорил как бы в сопровождении ударных:
- Я - Арон М. Бревно! А? Как звучит? Психологически вы ведь "совок", Аб Галл! В ваше время таких имен и
близко не было. Арон М.Бревно! Я так подписываю свои экономические обзоры в “Правде". Усраться можно!
Лимузин, доставивший гостей, давно ушел, а они под палящим полуденным солнцем вчетвером так и
терлись еще на площадке перед типовым преподавательским домиком.
- Давайте все-таки за стол, господа, - с усталой безнадежностью попросил Аб Галл. - Там кондиционер,
прохладно... Прошу вас, Арон. Вы...
- Да, простите, совсем забыл. - Арон М. Бревно нежно взял за холку костлявое животное в маечке, -
Знакомтесь все! Мой интимный друг - Исидор Голеностопский! Режиссер советского ТиВи. Второй
Тарковский... Я бы даже сказал, первый!
За столом /Аб Галл совсем не пил, гости, на удивление, тоже больше налегали на жратву/ беседа все не
налаживалась. Дулась себе в тарелку Мая, по-женски уязвленная количеством педерастов на душу
населения в Штатах; памятуя о постоянной ответственности, как в наручниках сидел хозяин. Костлявое
животное, Исидор Голеностопский, второй, а может, и первый Тарковский жрал так, что за ушами пищало.
Один Арон М. Бревно чувствовал и вел себя, как рыба в воде. Через весь стол лез со своей вилкой в общее
блюдо, захлебывался минералкой и звучно чавкал. Видно было,ч то из него все время стремится вон нечто
тупо восторженное - не то смех, не то газы. Иногда он резко закидывал голову назад и всхрапывал, точно
был в совершенном одиночестве. Аб Галл и Мая, избегая встречаться глазами, смотрели в одно и тоже окно,
там садик был, копошилась мускулистая зелень, качались цветы в рост человека...
- Усраться можно, - вдруг торжественно заявил Арон М.Бревно. – Ну спасибо, сладенькие мои, насытили
палу Урона, как меня называют "совки".
- Он до хруста в костях сомкнув руки над головой потянулся, из распахнувшегося пиджака понесло потной
сыростью.
- Может, хотите принять душ, - впрочем, совершенно равнодушно предложила Мая.
- Иди подмойся, - локоть в бок воткнул Арон второму Тарковскому, - а то расселся тут в трусах, как на
пляже.
Голеностопский, не дожевав, поднялся и вышел.
- Какой он там по счету из Тарковских не суть важно, - причмокивая, сказал М.Бревно. - Важно, что мы -
первые из многих последующих. 3а нами к вам из России потекут толпы, потому что Россия уже будет
совершенно иная…
- Это называется, в Америке открыть Америку, - лениво не согласился Аб Галл. - Скажите, пожалуйста,
новость! Уже весь мир кричит о новом мышлении Горбачева. А вы у себя, внутри страны, говорите: куй
железо пока Горбачев! - И победоносно сверкнув глазами, опять уставился за окно.
Арон М. Бревно плотно надулся, словно прицениваясь к чему-то, почмокал губами.
- Горбачев - говно! - Он подозрительно оглядел всех: поняли его или нет. Аб Галл с Маей и не
шелохнулись. - Сейчас объясню почему! Его дело - только поплавать некоторое время в проруби. Не
больше! "Новое мышление... новое мышление..." Нужно, чтобы на данный момент никакого мышления не
было вообще! Пока в Союзе действует программа - "Онанизм”, потом будет задействована программа -
"Раздолбай"! – Захлебываясь слюной, шумно, навзрыд он зашгохался всем телом в кресле. То, что его
слушатели сидели будто каменные, его нисколько не смущало. Солистом был по характеру Арон М.Бревно.
Отколыхавшись, хлебнувши минералки, он продолжил. Каким он был экономистом трудно представить. Но
знания были. Того сорта, который в Советском Союзе и в грош не ставили: социология, политология - черт те
что и сбоку бантик... Над ними в начале века потешался еще Анатоль Франс. Однако смешного здесь мало.
Нынче на эти две утробы в мире работают сотни институтов. А секрет проще колумбова яйца. И политологи
и социологи берут общеизвестные условия для образования государства, вроде выборов в Думу и называют
их всяк по-своему. Это называется - системой терминов. Система предусматривает, чтобы в странах
романских языков термины были англо-саксонские и, соответственно, наоборот. О славянах тут уже и
говорить нечего. Пусть слово "спутник” вошло во все языки мира, выборы все равно именуйте плебисцитом и
точка! Можно смело сказать, что человек, прочитавший подряд три книги по политологии, не отличит
поселкового голосования от происхождения монархии...

52
... Чавкая, будто продолжал насыщаться, Арон М.Бревно все повествовал и повествовал. "Делал краткий
общественно-политический анализ ситуации", говоря его словами...
И чем больше вникал в смысл его слов Аб Галл /Мая откровенно подремывала/, тем больше его тянуло
встать и крепко, по-хозяйски, съездить гостя в ухо. Не потому это было, что так уж любил Аб Галл Советский
Союз, когти в свое время оттуда рвал - только потрескивало, а по причине простецкой зависти. "Ты,
выблядок, в Москве, в самой "Правде” экономическим обозревателем работаешь, катишь сюда, вонючка
пропотевшая, с любовником в трусах, а попробовал бы, как я... Тягу давать без всяких шансов на удачу! Ух!.."
Ему хотелось положить ладони перед собой плашмя и чем-либо придавить тяжелым - всё их сводило в
кулаки.
Тем часом Арон М.Бревно распелся уже во всю ширь, сукин сын. По политологии и социологии в Союзе
книг издавали не густо - Аб Галл специально интересовался, а эта выскочка так и жарила редкими
фамилиями да терминами. Был, видать, у него какой-то свой источник, и хлебал он оттуда вдосталь
.Помянул, к примеру, итальянского социолога Вильфредо Парето /помер еще в начале двадцатых/ и его
теорию о круговороте близ властной кормушки "политических элит". Их всего две. Мелкие, вороватые жулики
- "лисы", по определению итальянца и самоотверженные, преданные идее "львы". Подлецы, как ни странно,
действуют всегда на основании законов, правда безбожно извращенных, благородные "львы" - только силой.
Циркуляция этих двух элит никогда не прекращается, они сменяют друг друга, как времена года в природе...
/Кабы так да на деле! В той же Италии, на родине ученого, последнего истинного "льва", Бенито Муссолини,
расстреляли без суда еще в 1945 году и что-то до сих пор не похоже, чтоб подошла ему смена: которое
десятилетие одна кропотливая сволочь обгладывает все ветви власти./
- ... Я открыл того, чего просмотрел покойный итальяшка, - вопил распаляясь, Арон М.Бревно. - Во главе
"лисиц" надо поставить "льва" или, совсем хорошо, "квазильва"!
- Чтобы подольше могла править воровская шайка "лисиц"? - Сдержанно, все-таки профессор всемирно
известного института, удивился Аб Галл: - Я вас правильно понял?
- А кому у власти нужны идеалисты-"ослы", простите, "львы"?! – Бурно обрушился на него еще более
удивленный Арон: - Вы же передовой американский ученый, сами должны понимать!
- Да, да, конечно... Это я так... к слову пришлось...
От любой размолвки с человеком, задавшимся понять, что же такое ему тут втюхивают, Арон М.Бревно
умел отключаться сходу, как электрочайник из розетки. Аб Галл еще только собирался растерянно
обидеться, а он зачмокал дальше. Спесь его погоняла. Он уже посмотрел, что они таки есть эти
американские евреи. Широченные дороги, автомобили, чудеса техники, деликатесная жратва и шмутки от
дизайнеров, живут, конечно, в домах, которые не строили, - ну и что?! Американцы по-прежнему ведут себя,
как хотят. Многие из них даже занимают высокие государственные должности, ворочают бизнесом, владеют
банками... Нет, в русском Иерусалиме ничего подобного не будет! Там гои будут знать свое место! Вот так!..
От сознания своего интеллектуального превосходства Арон М.Бревно зачавкал еще вдохновеннее:
- Неужели американцы, вы понимаете, кого я имею ввиду, на все лады воспевая Горбачева, не видят,
что России сейчас необходим лидер из тех, кого называют - "политическое животное"? /”Черт, совсем забыл,
где я об этом читал!" - вздрогнул Аб Галл./ - Да-да, только здоровое "политическое животное”, одержимое
"страстью власти" способно вернуть Россию в лоно общечеловеческой цивилизации! Железной рукой, без
сантиментов о "светлом будущем"! Вы представляете, - призывно зачавкал Арон, впрочем, ни на кого не
глядя. - Этнически типичный гой в окружении апробированных советников и просвещенных экспертов ведет
ленивый русский народ к новому мировому порядку. Толпы за ним валят с песнями... Как это било, когда они
строили свою Магнитку... Шоу! И все, назад дороги нет! Гарантией - интуиция лидера-зверя, его чутье,
мгновенная реакция на подковерную борьбу. Народ будет уверен, что перед ним - вождь! Лев! Но мы-то, мы-
то во всем мире всегда будем знать - один прикид! - Арон М.Бревно дивно преобразился. Даже его
колыхающийся живот, от которого несло псиной, приобрел непонятную стремительность, словом, сидя, он
стал походить на памятник самому себе: - Т-с-с, господа... То, что я сейчас скажу - строго между нами. Среди
прежней коммунистической номенклатуры, владеющей основными рычагами действительной власти, мы
имеем трех реальных претендентов на звание "народного политического животного"... Чур, термин мой!
Оговариваю сразу. - Арон М.Бревно помолчал и произнес медленным шепотом: - Рыло! Его зовут - Рыло!
- Это - морда, что ли? - поморщился Аб Галл.
- Рыло это не морда, - снисходительно пробасил Арон. - Рыло – пока только фамилия. Но будет - спорим! -
лицом будущего политического режима в Союзе! Тогда и посмотрим, "Кто виноват?" и "Что делать?". Вы не
смотрите, что я кабинетный ученый. Когда нужно, перед вами великий практик!
Неверно, ох как неверно бывает впечатление по первому взгляду. Арон М.Бревно со своим интимным другом
добросовестно отработали выделенное им командировочное время. Протокол пребывания был без сучка и
задоринки. Оба, кстати, искренно понравились Милтону Фридману. Не тем, что поддакивали и не пили
спиртного, а тем, как грамотно и аргументированно оценили работу давнего соперника Милтона Фридмана
Кеннета Эрроу. О чем, мол, речь? Ученый этот никакого отношения к экономическим проблемам
современности вообще не имеет, застрял в прошлом веке, если угодно – историк, а не теоретик. После
беседы Фридман провожал друзей до машины - не малая честь, между прочим!
Аб Галл тоже не остался, как пень, на старом месте, преодолел себя, занял следующую ступень на
лестнице развития. Можно сказать, что они с Маей почти полюбили ежевечерние посиделки в компании со
своими незванными гостями. Первоначальная хамоватая напористость обоих поблекла перед несомненно
занимательными рассуждениями Арона и добродушной доверчивостью его спутника. Исидор

53
Голеностопский, второй Тарковский, костлявое животное в трусах, был, чего не отнимешь, и покладист по-
животному, как, например, нестарая овчарка среднего ума.
Солировал, разумеется, Арон М,Бревно. Куда только не запускал он свой, неведомого происхождения,ум!
Полчаса рассказывал о тайной встрече Сталина и Гитлера в 1943 году. Сталин отдавал противнику более
половины Союза. Фюрер не согласился. Практически оценивая недоверие слушателей, Арон,
снисходительно чмокая, так и сыпал на них датами, фамилиями участников встречи, географическими
названиями. Экзотические плоды его фантазии приодеты были на редкость обыденно и прочно.
Когда заходила речь о жертвах сталинских репрессий, более других жалел Арон М.Бревно Николая
Ивановича Бухарина. "Разностороннейший государственный ум, - одерживая неуместное чавканье,
печаловался он. - Пример того, как ученый, в высоком смысле этого слова, может честно служить политике.
Его погубила слепая преданность Кобе!”- в этом месте второй Тарковский даже тоненько взвыл.
Знал Арон ответ и на другую советскую тайну, вокруг которой изрядно уже было поломано копий. "Никакой
загадки Шолохова нет, - фыркал он минералкой. - Абсолютно точно, не мог он написать "Тихого Дона".
Автора, настоящего писателя, держал тридцать лет в подвале своего дворца в станице. Автор, культурный
человек, как мы с вами, был болен, пил запоями, Шолохов присмотрел его еще когда жил некоторое время в
Москве. Платил этому несчастному человеку водкой и закуской... Какая же тут тайна, друзья мои? Вы меня
удивляете!
- Имя, - напрямик спросил Аб Галл. - Имя пострадавшего известно?
Сквозь жир на щеках Арона М.Бревно проступила грустная, как постный бульон, улыбка:
- Конечно. Абрамович. Как в анекдоте! Что странного? Человек всю жизнь подрабатывал шитьем
среди казаков. Революция, то-сё. Великолепно узнал казачий быт, говор... Но вы же понимаете! Если кто
осмелится сказать правду:"Тихий Дон" написал Моисей Абрамович, бывший портной мужского и женского
платья - поднимут на смех, никто не поймет. Люди есть люди! Вопрос этот уже ставили на раввинате в
Израиле в 1950 году. Существуют неопровержимые доказательства! Решили оставить статус-кво. Пусть
считается, что лучший роман двадцатого века написан малограмотным казаком. С еврейства не убудет!
Знания Арона о современном политическом положении Союза даже приблизительно определить было
невозможно. Без всякого нажима они незаметно превращались в заземленные пророчества, в будни
будущего. Его идеи были гадкими и отважно не обещали превратиться в прекрасных лебедей, напротив,
очевидно было, что далее они сделаются еще гаже.
- Не передать, сколько сил, - откровенничал он однажды, - мы тратим теперь на этого Рыло. Это же -
феноменальное невежество, дерево плюс царские амбиции! Хм... Когда у него берут интервью для
телевидения, он все время норовит показать, как в детстве без штанов бегал! Тихий ужас! А надо следить за
его карьерой, организовывать общественное мнение... Адский каждодневный труд! Сгорают, с ума сходят
десятки молодых дарований, а, между тем, уже через каких-нибудь двадцать лет наша работа устареет, как
сейчас смешон труд землекопа!
- Что же тогда будет, господа, - спохватившись,раскокетничалась тут и Мая. - Через двадцать лет
правительство само будет назначать себя?
- Цимес мой! - облизал ей запястье Арон М,Бревно. - Почти так и будет. Весь состав правительства будет
назначать по телевидению наш диктор. Мы проведем закон, чтобы избирательные участки работали без
каникул, в целях повышения объективности научного изучения общественного мнения, следовательно,
недостатка в нужном количестве бюллетеней у нас не будет... Остальное - дело давно отработанной
техники, помогут иностранные друзья… Нет проблем! Короче, как подумаешь - голова кругом.
- Мы же - евреи, - когда они оставались одни, размышлял вслух Аб Галл: - Так сложилось
тысячелетиями. Где бы мы ни были, кому бы ни служили, мы принадлежим только интересам своего народа.
Зов кровиШ позорно ошибся! Арон - гений! Р*е И илГ <и<У~^<с &^<о\,ш$ I :
Мая подозрительно хихикала. Не говорить же ей мужу, что оба приезжих педераста не пропустили ни одного
случая слазить ей за пазуху или под юбку. Разносторонними парнями оказались научные практиканты из
Союза.
Незаметно подошел день прощания.
На аэродром Арон М.Бревно вкупе с интимным Тарковским наволокли пропасть уцененной оргтехники,
бытовой и музыкальной электроники.
- Что ты делаешь, Арон, - вскричал Аб Галл. - Мы же - передовые ученые!
- А-а-а! Ты ничего не понимаешь, Абрашка! На этом хламе я наварю в Москве кучу деньжищ! Тебе и не
снилось! - Некоторое время он жестко, как первому встречному смотрел ему в глаза, потом опять
благодушно расчмокался: - Ну, живи богато, профессор!
Экономический обозреватель коммунистической газеты "Правда" и профессор экономики Гуверовского
института смачно расцеловались в губы.
- Я думаю, что скоро смогу взять тебя к себе в команду экспертов, - сызнова посуровел Арон
М.Бревно, - Жди! Ничего не могу с собой поделать, нравишься ты мне очень!
И он звонко оттянул Аб Галла по дряблой ученой заднице.

54
Глава седьмая
День Победы
1
Он пал за Родину 29 ноября 1941 года на окраине города Крюкова, что в сорока километрах под Москвой.
3 декабря 1966 года он был назван Неизвестным солдатом и привезен в Москву. Зашипел и завертел
красной змеиной головой Вечный огонь над его могилой. Приходили к огню влюбленные, играли в догоняшки
дети, в тяжком молчании стояли ветераны, падал снег, лил дождь.
Несколько раз в году, брюхатые и пучеглазые, отравляя воздух гнилым дыханием бессмысленной старости,
кряхтя и спотыкаясь, волокли к его изголовью венки руководители партии и правительства. Он вставал во
весь рост над процессией и узил глаза, всматривался в лица, ловил взгляды. Можно было понять, что
питаются старцы отлично, не обойдены массажем, разбираются в технологиях скорого опорожнения
кишечника. Больше ничего нельзя было заключить, созерцая их согбенные, шаркающие вялыми ножонками
фигуры, и ему становилось страшно. Ему ведь осталось двадцать лет, лицо в конопушках, а на голове так и
не отрос льняной ежик. Иваном звали. Неужели он погиб для того, чтобы они жрали от пуза и разгадывали
кроссворды?!
Невыносимо жарко делалось ему у огня. Он терпел сколько было сил, но в ночь на 9-е мая, пройдя по
Александровскому саду, уходил в Крюково.
В день, когда он погиб, его командир, казах-воитель Баурджан Момыш-Улн сжег штабную карту, на которой
можно было найти дорогу отступления, и от Москвы до Крюкова и обратно Иван шел напрямки. Мог шагать
даже по засеянным полям, он ведь ничего нынче не весил.
Очень полюбилось ему, простодушному деревенскому парню невесомой майской ночью бродить по
опустевшим улицам Москвы. Лишь влюбленные встречались ему об эту пору. Во все глаза смотрел он на
разбитных городских девах, которые в обнимку шли со своими дружками и целовались где ни попадя.
Широко открытыми застывали тогда его глаза, и он подходил поближе. Иван уже не стеснялся своего
рваного, в крови зимнего обмундирования и вдребезги разбитых сапог. Он понял, что его не видят, но все
равно он чувствовал себя, как в самоволке.
Случай заставил его отказаться от ежегодных прогулок. Оказалось, что на пустынных улицах можно
встретить того, кто его видит.
Было это так. Иван впервые отважился спящей Москвой проводить одинокую девушку. Вздрагивали ее
плечи под простенькой косынкой, и частые слезы блестели на щеках... Может, рассорилась она на тот час со
своим милым? Или что?.. Помня, что он невидим и неслышим, Иван следовал за ней шаг в шаг, почти
касаясь плечом. Женским своим нутром та что-то учуяла, пошла легче, слезы, кажется, перестали, улыбка
подсветила большие глаза. Тут из перекрученной кишки переулка и плеснуло на них развевающуюся фигуру
в черном до пят балахоне и с блестящим крестом на груди. Иван не сразу понял, что увидел эту фигуру
только он, девушка - нет. Как для крестного знамения подняла фигура руку навстречу. В седой бороде, за
обвисшими долгими волосами сидел знакомый птичий нос, бегали чисто сорочьи глаза. Иван узнал его. Это
был их еввжрияряиявий политрук Ефим Левинсон. Теперь, стало быть, поп. "Не верь коню леченому, вору
прощёному да жиду крещёному", - вспомнился голос отца.
Рукоположенный в сан выкрест завопил!
- Покайся, Иван!
Сроду не знал Иван с чем такое едят. Или он виноват в чем? Дитём, поспешая за батькой, тыкался носом в
свежую борозду, ходил с сестрами по грибы и ягоду... Было дело, запустил как-то обледеневший меж
ладонями снежок в калитку через дорогу, а та возьми да и отворись. Запулило выходившему дяде Павлу тем
снежком прямо в пуп... А теперь, гляди-ка ты, кайся... Ему, солдату, дезертир говорит!.. Ах ты, вша!
Коротко, по матерну обложил его Иван словом, что прокалено было Вечным огнем, и потеком комковатой,
как блевотина, слизи стал предатель на ночной мостовой.
С тех пор как обрезало. Прекратил Иван, Неизвестный солдат Великой войны путаться без дела по спящим
закоулкам столицы. Коль не наелся, так не налижишься. Шел прямо к месту своей смерти и возвращался на
другой день.
Еду, любовь, слезы и смех, рождение и смерть нужно делать самому. Посредничество здесь неуместно.
Мутная вязкая занавесь образовалась между Сашкой Гриммом и жизнью.
В Афганистане, видит бог, он сражался на своей земле, своими руками выкраивал себе судьбу. Отточен
был нож, и кровь сбегала по лезвию. Кровь воина. Подвижная, как ртуть, в любой среде она была сама по
себе. Претила Сашке жиденькая, ко всему липнущая кровь жертвы. Гнилостный ее запах донимал Сашку в
Москве. Дешевый обязательный вздор окружал со всех сторон, вставал стеной. Номенклатурный трибун
Рыло пригласил майора Александра Гримма командиром собственного летного экипажа. Ладно. Где тот
экипаж? Нет и не предвидится так же самолета... Разве Сашка Гримм не боевой офицер, а фигурант из
свиты?
Одного раза ему хватило, чтобы навсегда выйти из числа сопровождающих высокую персону лиц. Для
Рыла то первое в Москве было деловое крещение. Волосатик Плужков пособил. На четырех "членовозах", не
считая обслугу, двинулись они "в народ", на головное предприятие всех овощных баз столицы. Прибыли.
Упорядоченная суета вокруг, рабочие из тех что почище и управленцы среднего звена уже сидят в актовом
зале, ждут. Всю свиту и сверкающего мундиром Сашку поместили за столом президиума. Рыло сходу взял
микрофон и дал "прохват". О чем он говорил, никто бы не смог припомнить. Официальное пустословие из
всей болтовни человеческой бесспорно на первом месте, от него в мозгах даже пузырей не остается. Много

55
сердца и ума нужно человеку, чтобы слушали его друзья, семья, случайные собеседники. Когда слушателей
сгоняют на мероприятие загодя, хоть магнитофон включай - отсидят люди положенное время, извечная
привычка.
Как водится, Рыло понес несусветную чушь о внешнеполитическом положении Союза и о задачах
коммунистического строительства, вместо - "социализм с человеческим лицом" брякнул - "коммунизм с
человеческим лицом". Никто и ухом не повел. Дальше - больше. С подачи Ильюши Мозглякова бухнул своим
неповторимым, "пивным" голосом: "Не хочу, понимаешь, это, которое пальцем указывают объяснять, но,
думаю, всем оно очевидно, что народ, пролетариат, понимаешь, не так живет, как его руководящие
товарищи... Не так! - Словно жил до этого на Марсе, изумленно завертел башкой Рыло, выкатил
бессмысленные глаза и культяпой ладонью хватил перед собой. Расплескавшийся стакан полетел на пол.
Вот это аудитории понравилось и запомнилось, в глазах что-то замелькало:"Не так, мол, живем! Скажет
же…”
Изъеденный неотступными взглядами всей женской части собрания, Сашка сидел, как на угольях. Из зала
уже несколько раз доносилось:"А товарищ военный выступать будет?"
- Товарищ военный, - увязался за чужой привлекательностью Рыло, - он, понимаешь, не который
серьезный, но очень, сказать вам, сосредоточенный. Политически цельный!
Про себя выругавшись, Сашка потупился в кумачовую скатерть.
Бодренько потряхивая патлатой шевелюрой, Плужков от лица всего коллектива пригласил гостей
осмотреть производство.Туда, через путаницу наспех подметенных коридорчиков, потянулись протокольным
гуськом: во главе - Рыло, обок - Ильюша Мозгляков, далее - парикмахер с закройщиком, теннисист, три
мордоворота из охраны. Сашка стал в хвост. Привели, конечно, в цех готовой продукции. Сырое промозглое
помещение, на стеллажах - ожидающие отправки ящики с овощами и фруктами. Людям, который год
живущим на спецобеспечении что они могут сказать? Даже любопытства не вызовут.
Несколько рабочих, которых Плужков сам выбрал на время визита, глазели во все глаза. Рыло, дергая
щекой, затормозил всю компанию приглядеться.
Апельсины, мандарины, бананы гроздьями, ананасы, как мохнатые срамные яйца - киви. Заморские плоды
эти, вкусом напоминающие мороженную картошку, отчего-то в большом фаворе были у всей советской
номенклатуры. Ни один банкет, ни один прием без них не обходился.
Стойку над киви сделал Рыло и вошел, по слову Ильюши Мозглякова, во всемирную историю политической
мысли. Под напряженными взглядами работяг /Плужков в это время был к нему спиной/ с шутовской,
"свойской" ухмылкой он, сколько его там поместилось в здоровой левой горсти, положил прославленного
деликатеса в карман пиджака. Приложил палец к губам, подмигнул, обвел присутсвовавших понимающим
взглядом и удовлетворенно хмыкнул.
- Полный пиздец, - пролепетал побледневший Ильюша Мозгляков.
Сашка Гримм ничего не заметил. Экзотическая жратва осточертела ему еще в Афгане. В цехе готовой
продукции он от скуки глядел в ветхий потолок. "Лучше бы ремонт от греха сделали, чем начальственную
шушеру привечать", - думал он. Двинувшаяся перекусить после трудов праведных ответственная орава
гостей увлекла за собой и его. Так он и пропустил историческое событие мимо.
Через три дня Рыло, номенклатурный вождь, стал известен в Москве, как анекдот. Мелкое воровство на
овощной базе, совершенное им на виду у рабочих, превращенных тем в сообщников, вздыбило ему славу
выше Горбачевской. "Да он - наш! Спорим! - Восхищался хитрожопый, склонный к холуяжу столичный
работяга. - "Несун", сукой буду! Дай ему только власть - сам воровать будет и нам даст!"
Именинником ходил Ильюша Мозгляков. Чем подробнее анализировал он в остреньком своем мозгу факт
хищения, тем в больший приходил восторг. Это же абсолютно новое слово в науке пропаганды.
Гениальнейший ход! Не откладывая, он стал набрасывать большую проблемную статью. На докторскую по
политологии тянула!..
Наливаясь гнойным тухлым светом, всходила на небосвод Москвы политическая звезда Рыла. Скалилась.
Все живое платит земле и небу за свою жизнь. Человек здесь часто стремится всучить деньги, от того так
гнусна и получается иногда у него жизнь. Судьба не приемлет валюты. Зверь благороднее человека. У него
нет золота.Он платит собой. За счастье быть рядом с Сашкой Гриммом, человеком почти столько же
разумным, как собака, заплатил изувеченный на войне пес Афган своей жизнью, которую осадила в Москве
со всех сторон злоба, чисто человеческая ненависть. Беспощадны, как пустыня, были к нему окружающие
дома, и жила в них, знал то пес, сила, готовая на всё.
Нет, никто не цеплялся к Афгану, когда чинный, на щадящей шлее выходил он с Сашкой во двор и
сворачивал к Таганскому валу. Куда там, дети предпочитали глазеть издали, а собаки обегали стороной.
Лишь однажды жирный и тупой, из той дорогостоящей породы, которую одни бездельники выращивают для
других, разогнался к нему четвероногий шут с завитым хвостом, желтая дурь плескалась в глазах. На миг
единый хватило дурацкой выходки. Полной грудью хватил элитный барбос страшного духа, навсегда
пропитавшего шкуру Афгана. То был запах горящего железа и пороха, человеческой крови и одиноких
собачьих слез. Повеся парикмахерский хвост и уши, стушевался хам будто и не было его никогда.
Никаких внезапных стычек не боялся Афган, угнетало его постоянное присутствие вражды на улицах
столицы. Вражды всех ко всем.
А в квартире, расположенной близ Белорусского вокзала, было им вдвоем хорошо. С течением времени
оба научились не беседовать, а передумываться, лишь изредка обмениваясь короткими взглядами. Афган, в
одиночестве дожидавшийся Сашку, тщательно готовился к их безмолвному диалогу. Он непременно хотел

56
приобщить друга к той ровной спокойной надежде, что лежит в основании всякой существующей жизни. Но
не всегда это ему удавалось. Сашка заявлялся домой из той ежедневной круговерти, где, очевидно, люди
ничем человеческим не занимались. Он пах так, как пахнет свидетель каких-либо непотребств вроде
брачных игр гадюк в предгорьях Кабула. Пес терялся, не зная, что делать и досадуя на собственное
бессилие.Он подходил к СашкеТГ^нюхал его уличную одежду одо Шщш словно все злое,что накопила она
хотел вобрать в одного себя. Сашка рассеянно клал Афгану руку на голову между ушей, садился в кресло у
окна и надолго застывал так, ни о чем, кажется, не думая. Все чаще от него попахивало вином. Это обижало
пса, но замыкаться в себе он боялся. Пока они вместе, как можно оставлять Сашку наедине с самим собой?
Зверь не понимал предательства.
В плотном слоистом облаке едкого, чуждого всему живому, запаха приходила к ним несколько раз Алёна
Зотова, которую Афган запомнил и не взлюбил еще по Сибири. В Москве она запахла совсем отвратно, но,
чихая и воротя нос, Афган учуял главную в ней перемену - самка эта рослая зачала, защищенная лишь ее
броским лукавым телом, малой ниточкой натянулась в ней новая человеческая жизнь. Самца, который
отпустил на это толику бесцветной слизи, пес никогда не видел, но доподлинно знал - погань, нечисть. Из
той породы, что сидит в окрестных домах, источая ненависть всех ко всем. Заведомой дрянью была та
свежая человеческая жизнь, так горделиво носимая Алёной. Это никак не мог рассказать Сашке Афган и
мучился.
Сашку налеты Алёны Зотовой не радовали и не раздражали. Внешне он оставался безмятежным, и лишь
Афган примечал, как мельчали все его движения, как боялся Сашка дать себе волю, хватить через край.
Приходя, она всегда усаживалась в то единственное их кресло у окна. Афган ложился в углу напротив,
вздохнув отворачивался и закрывал глаза, оберегая Сашку только чутьем и слухом.
- ... У меня, конечно, вот такие глаза! - С места в карьер начинала Алёна, видимо, всю дорогу сюда она всей
своей нехитрой душой переживала вновь и вновь какое-нибудь отошедшее событие, вдруг показавшееся ей
невыгодным. Додумать его до конца она обычно не поспевала и обрушивала на голову любого слушателя
прямо из середины - понимай сам, как знаешь! - Они, умные какие, хотели запихать меня в однокомнатную
клетушку на самой верхотуре! Я говорю: я - законная невеста, скоро жена, приглашенного в столицу
известного политолога Ильи Мозглякова, сама - кандидат психологических наук, в конце концов я тоже -
советник товарища Рыло. Предложенную вами жилплощадь я могу рассматривать только в качестве
спецмастерской, а жилье, простите, это совсем другое. Они... они, представляешь, - тут белокурую диву
затрясло от смеха. - Ты бы видел! Цирк! Сразу поняли, не на ту напали! Круть-верть, и выдали. Через дом от
тебя, неплохая квартирка... Приглашаю на новоселье!
В Москве тысячи людей годами стояли в очереди на жилье, так и умирали в своих полузатопленных
подвалах, а тут каким-то провинциальным парикмахерам да закройщикам с поварами со скоростью звука
выдавали квартиры в десяти минутах хотьбы от улицы Горького. Хороша власть народа, ничего не
скажешь...
Тяжело и прямо посмотрел Сашка на Алёну... Красивая баба, дай бог всякой. Мозгов ровно столько, сколько
надо, чтобы поудобнее прожить текущие пять минут, дальше видно будет.
Он встал, резко $ло наглухо задернул шторы, - бессмысленное и нахальное, лезло в окна солнце, а на
улице ледяной ветер с ног валит.
- Вот что, Алёна, - приглушая голос, сказал он. - Какого дьявола ходишь ты сюда ко мне? Жениться на тебе
я ни при какой погоде не собираюсь, тары-бары твои мне, как зайцу стоп-сигнал... Вас ведь женщин только
тогда рядом не бывает, когда жить невмоготу, а так - хоть пруд пруди, отбою нет!
В разговоре с мужчиной женщина обычно не обращает внимания на Ш&** ел его слов; она, слушая голос,
улавливает одну музыку - рокот желания. А Сашка иначе и не говорил, не умел. И болезненно, только что
слезы не выступили на глаза, наморщилась Алёна:
- Почему ты так, Саша?
Никогда не знаешь, какой кусок из прожитой жизни станет для тебя прекрасным в твоих воспоминаниях.
Сашке сейчас почему-то припомнился один летний афганский денек... Жара зашкалила за сорок, все вылеты
вертолетов были отменены, и они, разваренные, сочившиеся потом, черт знает, сколько времени вяло
передвигали по пропыленному брезенту белые костяшки домино... Хоть бы дуновение ветра. Нет,
бесконечность...
А Алёна, между тем, обстоятельнейшим образом, обнаруживая недюжинную память и логику, перебирала
от достоинства к достоинству ту носильную одежду, верхнюю и белье, которую устроил ей купить по схожей
цене Ильюша Мозгляков.
... Связать свою жизнь с другой?.. Связать, значит, сделать узел. Петлист и крив он. Сашка знал, что путь
его прям и заточен по краям, как меч, - путь воина. Не получится - его да в узел. Пальчики изрежете!
А все равно, щг к чему было Алёне вываливать перед ним все чувствования свои, как на прилавок да еще и
искать там.
" Справедливость жестока потому,- думал Сашка, в упор не замечая Алёну, - что иного выхода у природы
нет! К жестокости без причин склонны торопливые дети, так им кажется быстрее... А люди в большинстве не
- Афган, - поднялся он к столу, - иди-ка с нами чай пить. Я таких пирожных купил - язык проглотишь!
Приглашение к чаепитию, у Сашки не больно-то и частое, Алёна восприняла, как убедительное
свидетельство того, что спасу нет от ее женского обаяния. Подобно перестоявшемуся цветку, быстро и
напористо распустилась белокурая дива. Кроша печенье, облизывая крем с пирожного, затеяла отчего-то
обзор текущей печати, во всю защебетала о свободе слова:

57
- Я, Саша, раньше газет в руки не брала, а теперь открываю "Огонек" Коротича и мне жить хочется! Всюду
настоящие новости - исповедь проститутки, записки рекетира, документальное исследование о том, что
Сталин убил свою вторую жену. Я не могу не верить людям, которые от меня ничего не скрывают! Я
поддерживаю перестройку, за - руками и ногами!
- С головой или без? - спросил Сашка.
За столом Афган всегда сидел рядом с ним. Ему положили два пирожных, но пес не торопился. Он чуял, как
возбуждена Алёна, обонял прохладное противостояние ей, идущее от Сашки и не понимал, в чем причина.
Скорее всего, в тех скорых, скользских словах, которыми так и сыпала женщина и среди которьх знакомых
ему не попадалось. Обижался Афган на самого себя. , ? ?
- Тебе - смех! - Другим тоном отозвалась Алёна, рассчитанно перехватила сашкин взгляд, решилась. Губы
ее задрожали: - Смех тебе... Я… я… залетела, одним словом... Ребенок у тебя будет!.. Чего молчишь, как
истукан? - ненавидяще выкрикнула она, и тотчас же грозно зарычал Афган. Сейчас он все понял. . ? _
- Да, это - настоящие новости, - спокойно кивнул Сашка. – Все, как в "Огоньке": от исповеди проститутки к
признаниям невинно забеременевшей. Я очень рад за тебя,Алёна.
- Ты? Ты... Что такое... А как же мы? Наши отношения?.. Мне же квартиру дают... Я... я могу попросить
двухкомнатную.
- Зачем? - Сашка едва-едва, одними уголками глаз, улыбнулся. Не в первый, конечно, раз, но как же до
ярости непонятно. Неприемлемо! Все на грани откровенной глупости и арифметического прогнозирования.
Как бы случайный визит по соседству; милая девичья болтовня о том, как она, невеста Ильюши Мозглякова,
отставивает свое право на полноценное жилье в столице; далее - светский треп о свободе слова в журнале
"Огонек". И вдруг - бац: а я от тебя беременна! Как жить будем, женишок? И слезы… слезы.
Сашка встал:
- Хорошо, я буду выполнять все твои просьбы по очереди. Сначала убью Рыло, а потом и под венец с
тобой... Идет?
И тут впервые за все время их знакомства удивила Сашку Алёна. Сами высохли слезы на разом
вспыхнувшем ее лице. Она поднялась и молча вышла.
- Ты что-нибудь понял, Афган?
Никогда такого не было. На 9-ое мая, на день Победы остался Сашка Гримм один, как перст. Где те
однополчане и чеканный парадный шаг мимо усыпанных цветами трибун? Номенклатурная кадровичка,
которая наделяла профессиональными званиями всю челядь Рыла, майора ВВС Александра Бернгардовича
Гримма определила в пилоты гражданской авиации и - прощай, армия! Среди зевак, меж ГУМом и
Историческим музеем должен был встречать праздник боевой офицер.
Весь день 8-го мая Сашка провел дома, гладил и отпаривал мундир, чистил знаки различия. Вечером на
совесть вычесал все претерпевшего Афрана и подсолнечным маслом протер его выходную "сбрую”. Из дому
вышли они в четыре часа утра, дворами выбрались на Горького и по четной стороне двинулись на Красную
площадь. Оба строго и торжественно сияли.
А майское, девичье-девичье, утро еще неспешно правило над городом. Уже шаркались кое-где дворники,
живительным был не изгаженный покамест машинами воздух, и расплывчатой и подвижной наплывала
местами недавняя, без жиру и усталости, зелень. Сейчас чиста была неподметенная Москва. Такою ее не
знал Сашка, а у Афгана не вставала дыбом шерсть на загривке; верно, те, кто истекает злобой и раздором,
разъехались на праздник по дачам.
"Всё жульё, бляди и мошенники, едва ощутив в себе первую силу, бегут из родных мест в столицу, -
размышлялось Сашке. - Им думается, здесь рай для проходимцев. А вдруг, именно для того и нужна Москва
России, чтобы подобно фильтру, очищать ее от грязи. Как под горой она, Москва, и туда вся шушера сама
свалится!.."
- Командир! - Вынеслось тут наперерез им из очередного переулка. В тишине трепетной особенно хамски
прозвучал бесцеремонный голос; так солдат не скажет, разве какой-нибудь торгаш, но Сашка - служба
выучила - уже обернулся. Небритый и вислоносый, в измятом импортном шмутье щерился на него золотыми
зубами обыкновенный "хачик" с ближайшего рынка.
- Дэвочку, командир, надо? Ах какой будешь иметь персык! Вай!
И словно на легчайшем порыве утреннего ветерка всколыхнуло над его плечом девчонку. Синие глаза в
поллица, волосы, как пшеничный сноп обернувший голову, но на безмятежном лице по детски свежем –
безучастная готовность товара, выставленного на продажу; делай, мол, со мной, что пожелаешь, плати
только.
Наскоро слепленных из грязи и пота афганских "бачат” вспомнил Сашка, вроде, дети как дети, но на
случайных остановках в кишлаках за такими - глаз да глаз! Ахнуть русский солдатик не успеет, а уж
источенный кухонный нож - по рукоятку в печени, никакой "броник" не спасет…
- Иногда, чтобы сохранить собственную душу, остается только убивать! - Не подумал, а словно прочитал в
собственном мозгу Александр Гримм то, что было давно там написано, да из-за обыденной суеты как-то не
просматривалось. - Убивать! Тех "бачат" и эту, родную по крови, половую рабыню, и, понятно, тех, кто
корыстно стоит за ними, кто торгует чужой жизнью, чужим телом. При чем здесь нравственность? К
дезинсекции она не применима! Целое дороже любой детали!"
- Пока, - процедил "хачику" Сашка. Праздник все-таки... День Победы! А может, хрен с ним!?.. И он не
рискнул еще раз заглянуть в такие же синие, как и у него,глаза половой рабыни. Отворотясь, крепче
перехватил шлею - Афган без единого звука взбугрился комком готовых к бою мускулов.

58
- Пошли-ка мы, дружок, своей дорогой, - захлопотал вкруг него Сашка.- Произведем разводку сил. Понимай,
что перемирный срок пока. Идем.
Смекалистый "хачик", как авоську, держа за руку свою девку уже загребал кривыми ногами за угол.
Долгим, провисающим взглядом проводил их Сашка и прикрыв глаза сильно потер пальцами надбровные
дуги. Ватой, почувствовал он, становилось не одно его тело, но и мысли, и чувства. Та безмерная усталость,
что тащилась за ним с самого Афганистана достала наконец. Ничего он уже не хотел. Ни парада, ни
праздника.
К зелени завидневшейся в стороне меж домами медленно повел он и присмиревшего разом пса. Нашлась
там скособоченная дворовая скамейка. Сели. Пес, пряча под собой культю, уже притомившийся, тяжело
привалился к ногам.
- Рано нам с тобой куда-либо соваться, - пожаловался ему Сашка, поглаживая за ушами. - Рано еще.
Давай лучше подумаем.
... Вот тебе и Родина! Ах боже мой, боже мой!.. "Куда же я вернулся", месяца не прожив в Союзе,
спрашивал себя Сашка. Русь изменилась или он сам?.. Нет ответа... Побывал дома в Шадринске. Сорок
суток, не считая дороги. Дом остался на прежнем месте, комнаты в доме, общая их - столовая задушевная,
на кухне, где умываясь мальчишкой всегда брызгал на плиту, так же тесно. Мать здорово сдала, еле ходит.
Ещё бы, отца без него похоронили. Бернгард Антонович всю жизнь семейственный донельзя, перед самым
концом, собрав силы, наказал:"Вижу, семья наша в распыл пошла. Не надо Сашку телеграммами
доставать... При долге он, воюет, там смертей и без меня хватает... Хороните тихо, устал... ничего не вижу.
Помяните, как следует... Мальчишку, Сашку малого берегите. Сильным пусть растет... сильным... Все."
Схоронили, как велено. С похорон, рассказывала Сашке Варенька, и вернулась их мать старуха-старухой.
Сидит теперь по целым дням на задах дома и, перебирая клюку, шепчет что-то... Как надеялся Сашка, что с
Варенькой, сестренкой-подружкой, войдет он снова в ту незабываемую воду, что именуется детством, -
мимо. Недолет или перелет. На каких-то несостыкованных плоскостях оказались оба. У него, как принято
нынче говорить, адаптация, /где она была в сорок пятом?/, у нее - извечное, бабье. Бросил Вареньку с дитем
некий ленинградский хлыщ-искусствовед, причем говорят, родом местный; зовут так, что не забудешь - Ждан
Истома! Ищи-свищи... Куда ни кинь, везде клин... Даже внешне чужой стала Варенька. Будто чья-то злая и
даровитая рука перерисовала ее, прежде полную жизни. Так и двигалась она нынче, скупо подкрашенная,
заключая пространство вокруг себя в невидимую жесткую рамку, куда кроме сына - в его честь названного -
да работы в библиотеке ничто не проникало.
С одним маленьким тезкой своим славно поладил Сашка. Вместе они даже на охоту в ближний лес ходили.
Стреляли из рогаток по всему, что движется, никого не убили и очень остались довольны.
- Мы с тобой оба Сашки, - неспешно, как взрослый гордился племяшка.- Мы все можем. Правда?
Однажды, потупясь,спросил:
- Скажи честно. Ты много "духов" убил?
- Ровно столько, сколько было нужно.
Кабы не он, пожалуй, пусто показалось бы Сашке в родном дому.
Вечером, уже перед самым отъездом, сказала Сашке Варенька то самое слово, которого чаял он и с
которым покойнее вышла ему дорога.
- Отец хотел, чтобы ребенка назвали Егором, в память о погибшем брате. Я сказала: нет, будет мальчик,
пусть носит имя живого воина... Папа согласился.
Нож десантника в новеньких ножнах подарил Сашка племяннику и уехал. Зачем? К чему?
- Что же теперь делаю я на службе у прогрессивного номенклатурного вождя, а? - вслух произнес
Сашка. - Переехал с ним из Сибири в Москву, получил жилье в центре... Получается, скоро год будет, как
баклуши бью! Ты что-нибудь понимаешь, Афган?
И тут с откровенного, ясного неба тепло и коротко вдруг брызнуло крупным совсем летним дождем. Будто
там, высоко-высоко над ними походя отряхнули первое попавшееся облако. До того неприметный,
ослепительно засиял посередине двора люк канализации, словно пьедестал под будущий памятник. Подняв
лицо навстречу редким каплям, Сашка рассмеялся:
- И все равно - хорошо! Мир вокруг. Нет войны, Афган! Понимаешь?
Он снял фуражку и промакнул глаза платком.
Дождь минул так же внезапно, как и налетел, и в их дворовом садике - два коренастых дерева, ветхая
скамеечка, люк канализации и хитрющие оконца с трех сторон - стало как будто теснее. Афган
предупреждающе рыкнул и напрягся. Покуда Сашка миндальничал сам с собой, перебирая прошлое, на
канализационном люке - единственном возвышении двора, образовался высокий мужчина лет за сорок
годами в расхожей, непраздничной одежде; на ремне через плечо висел у него длинный брезентовый чехол,
в каких рыбаки таскают на рыбалку удочки. Сашке стало по-мальчишечьи весело: мужчина на своей
"высотке" озирался точь-в-точь, как командир роты, выбирающий позицию перед боем. Роты невидимой.
Громко, благожелательно Сашка кашлянул, и глаза их встретились. Мужчина, посерев с лица, запружинил
под собой ногами, а Сашка разглядел в нижнем конце его чехла ружейный приклад. Охотник? Здесь?
Сегодня?"
- Эй, земеля, - позвал он, - ты часом не дичь здесь высматриваешь?
С того места, где стоял этот чудак до ближайшего угла, за которым можно было укрыться, путь лежал
гол,просматривался, как плешь, но Сашка, с его набитым боевым глазом, только и увидел, что

59
целенаправленный бросок бесцветной одежды, и все! Исчез человек, как во сне приснившийся. Фыркнув
пару раз, почему-то не выказал никакой обеспокоенности и Афган. Что за черт? Сашке стало интересно.
- Стареть ты стал, Афган, - похлопал он пса по боку. - Давай пошли полегоньку. Может, еще нападем
на след.
Произошедшая на его глазах бестолочь странным образом придавала осмысленности их нынешнему
"парадному" выходу. Сашку начал пугать предстоящий день. Куда каким длинным выглядел он даже на
глазок. Парад, демонстрация... А они с Афганом кому нужны?
- Смотри, Афган, - приказал Сашка, когда из дворика вышли они на тротуар переулка, - Смотри и
нюхай!
Шел уже седьмой час утра, и всюду завиднелся народ. Цветастый, принаряженный, громогласный и
смешливый. Поди разгляди среди него их чудаковатого и ловкого охотника! Афган, однако, виновато, но и с
осуждением поглядывая на Сашку, шумно потянув воздух по-над асфальтом, почти здоровой трусцой
потянул через мостовую, ободренные они выскочили на Горького и - стоп. Сама улица, сколько Утапаш
глаза, все прилегающие дворы и переулки были перекрыты. Плотно, человек к человеку всюду стояли
курсанты столичных училищ, хватало и милиции.
"Без пропуска нечего и рыпаться", - сразу понял Сашка, шепнул об этом Афгану и с безразличным видом
они пошли в сторону противоположную Красной площади, точнее туда,г де не было заслона.
Тот, увиденный ими во дворике охотник, сам налетел на них через несколько метров. Только что толком не
разглядел его со своей лавочки Сашка, сейчас узнал сразу, У него было лицо человека, идущего на боевое
задание.
Притормози-ка, дружок, - изо всей силы взял его Сашка да руку, но сразу остановить не смог, переступил
несколько шагов в его сторону. - Больно ты скор на ногу! - Другой рукой, приспустив собачью шлею, Сашка
цепко перехватил брезентовый чехол незнакомца. Так и есть - разобранное охотничье ружье. На них уже
начали недоуменно оглядываться.
- Ну-ка мне без шума! - Ремнем чехла Сашка вывернул руку охотника за спину и махом уткнул его под
окно ближайшего дома. - Тише, говорю! Одно мое слово и пес тебя надвое перекусит... Так на кого охотиться
собирался?
Теперь со стороны их можно было принять за старинных, случайно встретившихся, знакомых,
одноклассников, например. Один - блестящий военный, другой - преуспевающий огородник. Степенно сидел
подле могучий пес.
"А не бандит, - вдруг нехорошо осенило Сашку, когда вгляделся он в сведенное скорее обидой, чем
ненавистью лицо. – Ох, не дать бы маху! Лицо-то, лицо... Человеческое!"
- Раз арестовал, так веди, куда надо, не мурыжь душу, - срываясь, вымолвил незнакомец, и у Сашки
охолонуло внутри: действительно ошибся, сгоряча дурь погнал!
- Чудак ты, ей богу! Ни свет ни заря бегаешь с ружьем по Москве в день Победы... Я же - военный. У меня -
рефлекс на стволы! А арестовывать - не мое дело. Я - боевой летчик... Из Афгана.
- Из Афгана?.. Тогда помоги, майор.
- Я? Чем?
- Больше некому. Понимаешь, у меня сын... В прошлом году призвали в Афганистан... И с концами... ни
слуху, ни духу. Чую, в плену... Проведи к мавзолею, век помнить буду! Я перед всем народом этим, что на
трибуне стоят, толсторожим, правду скажу... Успею, понимаешь, успею…
- А ружье зачем взял?
- А... Сам знаешь, жене не хотел правду сказать, куда подался. Взял перекусить, "тулку" и, как на охоту, -
сюда .А сам живу под Питером, в Колпино. У нас там по весне многие браконьерят..,
- Дура! - Сашка задумался, глядя на безмятежного, как никогда Афгана. Гуще и гуще несло мимо них народ.
Спокойные, предвкушающие праздник, лица. Понятно, заботы у них поприятнее... Что-то внутреннее
останавливало Сашку между "да” и "нет". Имея возможность близко понаблюдать за деятельностью
номенклатурного вождя Рыла, в свите которого состоял, он понимал, что никакими словами самой жгучей
правды такого не проймешь, если только из двух стволов в лоб... Но, с другой стороны, - телевидение,
радио, газеты теперь не те, как раньше, со всех сторон кричат: гласность! гласность! Чего другого, а
безответственного трепа в обществе и верно, стало много больше... Вдруг да поможет он, Александр Гримм,
тому безвестному русскому солдатику, что доходит сейчас в какой-нибудь вонючей яме, если с него живого
шкуру еще не содрали... А была не была!
- Как зовут-то тебя? Фамилия?
- Игорем. Июрь Алексеевич Небогатов, учитель истории в школе...
"Да, похоже! Не врет,". - Трудно будет это сделать, не обещаю, - честно сказал Сашка. - Но, что ж,
попробуем. Пошли-ка вон к той ограде.
Он сам еще не знал, что будет делать.
Подошли. Старинная чугунная ограда, за оградой средней руки барский особнячок, за ним, натурально,
путаница проходных дворов, способная завести и к черту на рога. У двустворчатых фигурных ворот всего
четыре курсанта, первокурсники, судя по лычкам. Жадно, взахлеб глядят на все вокруг, как же - столица,
люди, девочки и первая майская зелень пьянит своим духом пуще вина…
ртшшпгц|,дц асашкПгАгояаяа с Небогатовнм, Сашка замаршировал так печатая каждый шаг, как не
приходилось, пожалуй, с училища; козырнув, как можно небрежнее, он гаркнул с налета:

60
- Старшему поста. Докладывает майор Гримм. Сопровождаю задержанного в чрезвычайное отделение
УКГБ города Москвы, согласно распоряжению о мерах по поддержанию порядка во время парада ВВС на
Красной площади!
- Не слишком вразумительно, зато формальностей хоть пруд пруди…
Старший поста восхищенно щелкнул каблуками и быстро открыл проход, еще один, видать, на собственный
страх и риск предложил вызвать наряд сопровождения; остальные застыли, как на смотру.
От сопровождения Сашка, изобразив на лице необыкновенную секретность своего задания, отказался, и
они мигом очутились в тишайшем дворике. Как ведомые всезнающей незримой рукой, по свеженькой травке
загнули на зады особнячка и через пять минут уже совершенно вольно плутали меж обшарпанных стен уже
смежного двора. Следов наблюдения за ними не замечалось.
- Черт его ведает, куда мы попали, - приостановился Сашка.- Надо оглядется хорошенько, я - не местный.
И тут человек, которому он, рискуя собой, помогал, с открытой улыбкой извиняюще дотронулся до его
плеча:
- Ну, бывай, майор! Спасибо тебе за все. Иди, куда знаешь, а мне, прости, пора...
- Сдурел? Разорвет ведь, - отпустил Сашка шлею Афгана на всю длину. - Говори, что задумал. - В душе у
Сашки заходил колючий сквознячок. Не рядовой, однако, случай послала ему сегодня судьба. Кто он этот
школьный учитель из-под Питера, готовый живот положить за сына своего? Судя по всему, человек стоящий,
но загнан на край своего неотступного решения и выделывает сейчас то, к чему раньше был не способен. В
собственных ногах путается мужик!
- Говори, - потребовал Сашка, - Ты не в милиции.
Игорь Небогатов, - а это был именно он - отвел глаза. Уезжая из Питера, никому он не сказал, куда, зачем,
невиннейшим образом замолчал истинную цель свою. Ждану Истоме коротко обмолвился, что, собрав на
работе отгулы, поедет к себе в Колпино, побродить по лесу хочется, соскучился… Последние несколько дней
он вообще говорить не мог - все думал, думал. Думал в поезде ночь напролет, думал, бродя по Москве
перед праздником. Разговориться пришлось с этим странным майором. А обстоятвльства разложились так,
что весь разговор свелся к обыкновенной, ради спасения всего дела, лжи. Хватит!
- Сегодня на параде я решил убить Михаила Горбачева. Казнить как предателя моего народа и моей
страны! - твердо глядя майору прямо в глаза, сказал Игорь Небогатов и еще не услыхав и слова в ответ
почувствовал, что понят!.. Прекратив молотьбу в висках, отошла от головы кровь...
- Из этой вот штуки? - покосился Сашка на брезентовый чехол. - Если подойти и в упор... Что ж, не
исключено... Игорь Алексеевич, кажется?
- Да-да.
- Александр Гримм, к вашим услугам. Знаете что, давайте не валять дурака, уважаемый. Как я вижу,
уже девять без пяти. Сейчас все дворы в округе будут зачищать. Исчезать нужно! Вас с вашей "тулкой" из
другого города раскурочат, как бог черепаху. Потом послушайте, вы же в армии служили, взрослый человек...
На площади, забитой переодетой охраной, никто никого никогда не убьет! Нонсенс! Невозможно, как грибы
во рту!.. Надеюсь, ясно?
Нашла коса на камень! Сашка не уверен был, что убедит одними словами и, сощурясь, глядел точно резал
Игорю переносицу, не давая опустить взор.
- Нет, - так же неколебимо ответил Игорь, - не могу! Это – то, для чего я был рожден! Все,майор!
- Ложись! - Одними губами, безмолвно изобразил Сашка. Так беззвучно командуют под бомбежкой, когда
грохот, скрежет и визг в ушах.Те, кто воевал или просто служил, выполняют такой приказ беспрекословно. В
мгновенье ока Игорь лежал, уткнувшись носом в траву.
- Отбой! - выдержав время, устало сказал Сашка, - Вымотал ты меня, милачок, не хуже ночной
тревоги! В последний раз говорю, пошли со мной или через час будешь сидеть в тюрьме.Так, Афган?
Но удивительно, к Игорю, обычно откровенный, Афган не выказывал ни приязни, ни вражды. Сейчас он
даже ухом не повел в ответ - все всматривался и всматривался в глубину дворов, нос его морщило и
дергало.
- Видишь, собака чует, идут, - кивнул Сашка на Афгана. - Решайся, не телись. Времени нет!
- Пошли.
- Я не думаю, что я - дурак. - Прикурив, Сашка задумчиво рассматривал пламя на упорно не гаснувшей
спичке. - Нет, скорее даже напротив, но я не понимаю,почему номенклатурный босс Рыло, в чью команду я
попал сам того не желая - народная власть, не укладывается это у меня.
Понурясь, тенью самого себя, сидел перед ним Игорь Небогатов. Подле, на полу пластом лежал Афган,
бока его тяжко вздымались. Любая служебная собака выдерживает поиск протяженностью не более пяти
километров, а выбираясь из обложенного спецслужбами центра Москвы к Сашке домой, наколесили они
втроем, может, и все десять. От подъезда дома Сашка уже на руках нес пса до квартиры.
Очутившись в безопасности, Игорь разом сдал. Сидел безучастным ко всему кулем, глаза пропали в
болезненной тени, густо легшей на щеки. Из тазика, в котором нес он попить Афгану, Сашка сбрызнул ему в
лицо, Игорь машинально отряхнулся и только.
"Выпить надо и поесть", - рассудил Сашка. Он один не поддался усталости. Живо подогрел Афгану
тушёнки с кашей и накрыл вполне человеческий стол с закуской под коньяк.
Выпили.
Игорь не оживал.

61
Тогда Сашка, оставив его состояние на самотек, прямо спросил! - А одного ли Горбачева нужно убить,
чтобы жизнь в России наладилась? - и не дожидаясь ответа, рассказал о своей "непыльной", как он
выразился, работенке у нового партийного босса, призванного перестройкой в столицу из заповедной
сибирской глубинки, у Рыла.
- Хорошая, между прочим, фамилия. Емкая, - рассуждал он. - Я сам это только недавно понял. Прежде
казалась мерзкой .Нет, весьма реалистична, соответственна! Так вот, этот Рыло, он - лучше Горбачева или
хуже?
- А как его все-таки зовут, - подал, наконец,голос Игорь. - Имя-отчество есть у него?
- Не важно. Дело десятое. После такой фамилии ничего больше не нужно! Управляй и все тут... Но ты не
теряй курса, праведник! Вот убьешь ты, несомненно, ценой собственной жизни, Горбачева, а на его место,
оглянуться не поспеешь, уже лезет Рыло! Как тебе такой вариант? Думал о нем?
- Более ста лет тому назад, - с неожиданной горячностью начал вдруг Игорь: прорвало все-таки,- в пору
бомбизма и террора, когда самодержец всероссийский Александр II по сути был объявлен вне закона,
Достоевский, старый революционер, сымпровизировал вещий философский диалог не хуже, чем у Платона.
Он представлял следующим образом. На Невском, у витрин модного магазина встретились два гражданина,
почтенные, законопослушные. Пока они разводили светские тары-бары, рядом состоялась еще одна
встреча. Двое необычайно возбужденных прохожих, из приличного, разумеется, сословия, едва
поздоровались, как один предупредил другого:"Через час Зимний дворец будет взорван! Адская машина уже
заведена!", и разбежались в разные стороны. Те порядочные граждане, что невольно подслушали тайну,
уставились друг на друга... Обмен мнениями у них гениален! "Ты пойдешь предупредить?/А до Зимнего
рукой подать./ - Нет!". “А ты? - Тоже!". Вот и я тебя спрошу, гражданин майор, что здесь происходит?
Преступление или наказание?
- Понимаю, приходилось читать, - Сашка вперил в Игоря немигающий синий взгляд. - Только твой вопрос,
заявленный из двух стволов разом, уже не к прошедшему времени относится, а к нашему. Сейчас
Достоевский так бы не спросил.
- А он и не спрашивает, это - я. Вопрос об ответственности власти, при чем здесь время?
- При всем! Тогда власть была от Бога, божья. О том, что она может быть преступна и должна быть
наказана, ни у кого и в мыслях не было! Власть просто принимали то как благо,то как кару. А у нас власть от
Народа, народная, считай, человеческая… Тут всякое возможно. И преступление, и наказание... Власть
царская и власть советская не от одного корня! Об этот лежащий на виду камень многие лбы расшибали.
Мне кажется, один Сталин понимал, где здесь собака зарыта.
... Однако!... Игоря как подменили. Он словно позабыл, зачем явился в Москву и как попал домой к этому…
этому... одним словом, майору.
- Ты же только что сам возмущался, какая, мол, народная власть - номенклатурный самодур Рыло, -
осторожно спросил он, не скрывая невольного уважения к собеседнику, к человеку, который явно моложе
его, явно по роду службы не мог, не должен бы столько, сколько осилил сам Игорь Небогатов - историк,
передумать, перечитать. "А в газетах, какую ни возьми, об армии - все солдафоны да тупые,
невежественные офицеры... Эх, дерьмо бы вашими журналистскими ртами хлебать, а не нашу жизнь!", -
мелькнуло еще ему.
- Все верно, - Сашка, присев на корточки, чутко погладил дремавшего Афгана. - Пока мы в Афганистане
границы нашей Средней Азии укрепляли, тут, нигде больше, в самой столице аж, все что могли переставили
с ног на голову! - Сашка закурил, сосредоточенно, словно это зрелище было для него единственным на
земле, просмотрел, как спичка догорела до основания и задушевнейшим тоном спросил в полголоса: - Так
кого убивать станем, Игорь Алексеевич?
Небогатов с размаху опущенный в ту же самую воду, из которой он недавно и словно бы навсегда выбрался
и в которую, как утверждают, дважды вступить нельзя, затравленно молчал.
- Тогда будем думать. Убивать того, кто ведет народ к осознанной цели, и верно, нет смысла - в пути его
быстро и равнозначно заменят.Нынче - не то. Наша Родина - на распутье, на толкучке. Сейчас убрать
несколько лишних шарлатанов-лжевожаков - не грех! Говорю практически, по-солдатски. Вовремя
пристрелив жирующего провокатора можно действительно спасти многих, а они, доверчивые и недалекие, -
основа любой власти! Это - не для красного словца, практика. Предположим на минуту, что я могу выполнить
подобное задание, предположим... Тогда обсудим кандидатуру.-. А?
- Так сказать, подумаем над теорией чистого бунта, - усмехнулся Игорь.
- Ну, ты еще вспомни, что бунтом жить нельзя. Еще как можно! Живуч человек!
- Слушай, брось! Брось эти "разговоры на лестнице”!Ты же сорвал то, что я решил сделать и сделал бы, -
озлился Игорь. - Теперь поздно! Ушел поезд!
- Ничего я не сорвал. Я устранил нелепицу. Я сохранил возможность твоему выкидышу родиться вновь, уже
полноценным ребенком.
- Это тебя на политзанятиях по марксистско-ленинской философии так подковали?
- А хотя бы и так! Важно не кто учит, а кто учится!
- Нет, я пойду... Не могу... Еще что-то можно успеть!
- Сядь, единомышленники не так часто встречаются! Садись удобнее, я хочу показать тебе зверя, которого
все боятся, но никто не знает, где он живет и как в действительности выглядит...
- Ну-ну, - в поллица безнадежно ухмыльнулся Игорь. - Давай, гони волну! Я тебя уже раскусил! Ты - пижон,
позер! В каждом шаге своем - позер!

62
Но Сашка словно оглох. Никак не затронули его злые слова Игоря. Да, он, Александр Гримм - воин; воин не
сражается, как вор, за углом в кромешной тьме; воина все должны видеть! А коль так, он - всегда при
параде... Отрешенно глядя поверх всего и всех, он наполнил стопки:
- Встань, Игорь Алексеевич! Стоя мы выпьем за войну... Тише. Не надо гуманистических соплей!
Рождение человека - уже бросок в неизвестность, десант на вражескую территорию. Кем бы он ни был,
человек воюет всю жизнь. Рождается он воином, это потом из него делают приспособленца .Пора понять, не
мир освящает жизнь, а война. Ты предложил маленький повод для большой битвы, спасибо тебе! Все
думают, человеку нужны бабы, жратва и телевизор... Нет, ему нужен приказ, у тебя его не было, ты его сам...
... Невнятный, как через вату, звонок поставил точку там, где Сашка предполагал продолжение. С
непочатой в руке рюмкой, он, бесшумно ступая, отправился в прихожую. Игоря свело невольной судорогой, -
а вдруг за ним? Но взглянув на спокойно уткнувшего нос в лапы Афгана, он остался сидеть, как сидел.
- Ой, ну я так и знала, конечно - пьет, - плеснуло из прихожей как будто подготовленной заранее
женской речью. – Думала, зайду на минуту - приглашу, а он уже празднует, бессовестный!
Уверенно колыхая белокурыми, подъятыми в прическу под Пугачеву, волосами, впереди Сашки вошла
высокая, ладно сбитая женщина, и от терпкого запаха ее духов стало теснее в комнате.
- К столу, - распорядился Сашка, - На дворе большой русский праздник! Садись, странный человек,
женщина!
- Я - странная женщина? - изумилась гостья, впрочем, бросив неприязненный взгляд на Игоря.
- Я сказал - странный человек! Женщина странной не бывает. Знакомьтесь - Игорь Алексеевич, мой
племянник, охотовед из области... А это - Алена Зотова, столичный кандидат.
- Племянник младше дяди? - кольнула Алена.
- Всякое бывает. Родичам не прикажешь, кому и когда рожать... - Сашка налил гостье. - Я хочу закончить.
Ты, Игорь, сам себе приказал. Это - бессмыслица, совсем крайний случай... Учти на будущее... Ну, за наших
павших! За тех, кто еще падет! За их кровь, на которой мы все стоим! С богом!
- Как это понимать - "за кровь, на которой мы все стоим"? - спросила столичный кандидат, едва окунув губы
в рюмку.
- В полный рост понимать! И, пожалуйста, выпей до дна. Это - очень серьезно!
Алена надулась, и Игорь, понимая, что нельзя долее отмалчиваться, положил Сашке руку на плечо:
- Ты, дорогой дядя, уж как-то больно по-уставному занимаешь нашу гостью! Дай человеку освоиться,
рассказать с чем пришла. Нельзя же все в лоб да в лоб...
- Ой, ну как я могла забыться, - охотно поддержала его Алена. - Сразу хотела сказать... А у вас телевизора
разве нет?
- Не привыкши.
- Сейчас по телевизору та-кое показывали, - глаза ее засияли неподдельным счастьем. - Сегодня на
Красной площади во время демонстрации какой-то чокнутый из Ленинграда в Горбачева хотел стрелять!
Ужас! Я так испугалась... Представляете, из охотничьей "дубальтовки"?
- Попал? - широко улыбнулся Сашка и налил посеревшему Игорю коньяку в чайную чашку: - Если сердце
прихватит - первое средство!
- Что вы! - Не обратила на это ни малейшего внимания Алена. - Ребята из охраны сразу повязали. Я там и
наших видела. Молодцы! Ой, какие молодцы! - Радостная, она самозабвенно хлопала в ладошки и смеялась.
Казалось, никакое иное событие не могло ее так обрадовать, как это!
- Видал, племянник, как правильно народ реагирует на попытку покушения? Искренне, единодушно! А ты
сидишь, как в воду опущенный. Выпей.
Но Игорь не мог и пальцем пошевелить.
- Переживает, - сочувственно дотронулась до него Алена. - Конечно, понятно... А вы и правда ничего не
знали? Сидите, как в лесу... Охотоведы, - хихикнула она,и, увидев,что Сашка вновь берется за бутылку,
зачастила: - Саша, Саша, постой! Я ведь чего хотела сказать!
- Говори.
Шшнишашш Алена понимала, здесь жать нельзя. Она сказала издалека:
- Ой, не могу... У Рыла сегодня интервью для программы "Время" брали. Когда спросили, чего он хочет
пожелать нашим космонавтам,он сказал, - несколько минут она безмолвно тряслась, наконец прыснула: -
Сказал: "Крепче за шоферку держись, баранок!" Вместо... вместо...
- Понял, - взялся за рюмку Сашка. - "Крепче за баранку держись, шофер". Между прочим, Рыло даже как-то
осмысленнее сказал,свежее...
- Ты не пей больше, - перехватила его за руку женщина, глаза ее вновь затопило счастьем. - Ты сегодня
вечером приглашен на новоселье ко мне.
- Так что? - по-отцовски поднял Сашка правую бровь.
- Да. Приглашен. Но не ко мне домой! Рыло! Рыло устраивает мне новоселье у себя в резиденции,на этой...
в общем на горе, под Москвой. Вот! - Она положила перед ним приглашение, с гербом,на мелованной
бумаге.
Хорошая мысль мелькнула в голове у Сашки.
- Клади рядом второе, - приказал он и выпил одним духом. - На моего племянника.
- В таком-то виде?.. Да он, смотри, спит!
- Вот поспит и будет, как штык. Клади.

63
"Народу все равно приглашено до черта, - быстро сообразила Алена,- какая к хренам разница?" И
положила.

6
Перенесением своего новоселья на правительственную дачу, занимаемую самим Рыло, Алена Зотова
обязана была все тому же Ильюше Мозглякову. На Алену Ильюше наплевать было в высшей степени. Он
преследовал иную, чуть не четырехмерную идею, которую притащил недавно из Штатов вездесущий Арон
М.Бревно, экономист, политолог и прочая, и прочая. Заключалась идея в нескольких словах: в Союзе вместо
генерального секретаря коммунистической партии возможен президент! - Все! Но для околокремлевской
челяди открывалась здесь воистину сфера деятельности. Куда угодно - вверх, вниз и в любую из сторон.
У Ильюши дух заняло, - а Рыло-то, Рыло на что?! Кому, как не ему? Без году неделя в Москве, а ныне о нем
одном и говорят, об истории с ворованными киви даже частушка есть! Все как по ниточке выстраивается -.
народный кандидат, отдай и не греши! А если Рыло - президент, то кем тогда станет он, Ильюша Мозгляков?
И он решил ковать железо пока Горбачев.
Очень кстати подвернулось ему Аленино новоселье. Крутая мысль созрела мгновенно, и он насел на Рыло.
Тот об Алене, понятно, и помнить не помнил. Взял на себя труд Ильюша, выложил всю ее уголовно-
сексуальную историю. Рыло закряхтел как с похмелья. А Илыоша ему: есть тут, мол, кое-что, чем и мы
поживиться можем!
- Как, понимаешь? - гаркнул Рыло.
Хорошо объяснил Ильюша.
- Вы хотите стать президентом СССР? - спросил напрямик.
- Как, понимаешь?
А вот так. Он, Рыло, новый номеклатурный вождь из глубинки, простой, демократичный, устраивает
новоселье одной из своих сотрудниц у себя на хдаче и приглашает туда все сливки интеллектуальной
Москвы, - Пугачеву, которая, - перебил Рыло4. т- Вроде...
.,, Пусть приглашенные вволю поедят и выпьют. Больше ничего делать не надо, остальное участники сами
наплетут безразмерными языками...
- И будет не популярность, как сейчас, а любовь народная!
- Хорошо, понимаешь, делай.
Позже сам собою добавился еще один важный акцент - назначили новоселье на вечер дня Победы.
- Народ любит, понимаешь, - в один голос сошлись орясина Рыло и политолог Ильюша.
Илыоша развил необычайную деятельность. Про себя называл он Аленино новоселье - днем
солидарности, днем теснейшего единения новой номенклатурной власти и той интеллигенции, которую сам и
олицетворял, ну еще, может, Пугачева сюда подходила.
Шухер, трудолюбиво поднятый Илыошей, нашел в столице живейший отклик. Затрещал духовный айсберг
города. Уже через несколько дней даже запьянцовская массовка на "Мосфильме" базарила о празднике с
предполагаемой раздачей слонов и пряников. Та же часть интеллигенции, что сама себя почитала "солью
земли русской", для которой, собственно, пиршество и предназначалось, ради единения с Рылом сумела
позабыть две глубочайшие свои проблемы, в которых сидела по уши уже с месяц. А именно, кто же из двух
братьев Нахалковых, кинорежиссер или бармен, сбег за границу и отчего медсестра цековской поликлиники
укусила Юрия Нагибина, властителя дум средней руки, не куда-нибудь в действительно интимное место, а
где-то в районе локтя? Вопрос идти или не идти у этих мыслителей и не возникал. Разумеется, идти, всем
скопом, единодушно ш жва-чной готовностйТСловом, триумфальное шествие Ильюшиной затеи не
подпортила своим отсутствием даже Алла Пугачева - толстая певица в эту пору отбывала на гастроли. Она
непременно обещала быть у Рыла в следующий раз.
Ильюша был тверд, как скала. Первый самый решающий шаг сделан. Рыло будет президентом!
Скрепя сердце, признал также Ильюша, что присутствие на торжестве боевого, в орденах, майора из
Афгана просто необходимо. Почесывая между глаз, сказал об этом Алене...
Повсюду прекрасно Подмосковье.
Вождь, победивший в Великой войне, не обращал на это внимания и работал на двух дачах.
После его смерти сорвавшаяся с короткого поводка челядь, хуевой тучей накрыла дивную землю. Зоны их
отдыха пятнали Подмосковье, как золотуха.
- Посмотри, сколько народу убивать нужно, - радушно повел Сашка Гримм рукой.
Вечерело над резиденцией Рыла, куда мягкий, бесшумный автобус быстро доставил их из центра Москвы.
Пройдя непривередливую проверку, они влились в редкий, но ощутимый поток гостей, неторопливо
подтекавший к двухэтажной, поместительной даче. Широкая асфальтовая дорожка лежала меж корабельных
сосен. Воздух здесь был плотен, он словно обкладывал человека со всех сторон живительной ватой. Алена
давно умчалась вперед даже не предупредив. Странная роль выпадала ей нынче - быть хозяйкой в чужом
дому на собственном новоселье. А в голову всякое лезло о Сашке...
Игорь, которому обмундиренннй Сашка отдал свой штатский костюм, двигался совсем, как человек. И
взгляды по сторонам бросал, вроде, любопытствующие и заправски кивал головой, но не было его здесь.
Всем существом своим он был с тем - или тем? - кто свершил задуманное - точным выстрелом положил
Горбачева на месте и сейчас, спокойный, ждал своей участи в Крестах... Нет, спокойно поправил он себя,
здесь - Лефортово!

64
Дымчато-красного цвета небо над головами струилось быстро и чисто, как стяг, но от стволов деревьев и -
странно - от окон освещенной дачи тянуло сумерками,и хоть тепло было, парко, холодок пробегал под
одеждой.
Сашка ступал танцующей стопой, рядом с подавленным Игорем он выглядел женихом. Ему и впрямь все
было интересно. Его привычный, точный глаз среди ликующе-скованных фигур и лиц мгновенно срисовывал
плывущие, как масло по воде, силуэты переодетых охранников; над их головами, на ограде он фиксировал
сейсмическую сигнализацию, чтоб, упаси боже, землетрясение не совершило теракт; а над травой, там-сям,
в полуметре от земли - проволоку, едва затронешь - тотчас же сигнал на пульт в "дежурке". "По большому
счету, конечно, не серьезно, - отчего-то с удовлетворением отметил себе Сашка, - но для этих - сойдет!"
- Ступеньки, - придержал он Игоря, шагавшего как Христос по водам.
Аллея, меж тем, сузилась и, обогнув дачу, вывела их к ярко освещенному крытому прямоугольнику. Еще
одна поверхностная проверка, и они - среди застеленных столов. Их много. Все под белыми скатертями;
один меньше других крыт кумачом и поднят на помост; на нем уже и водка стоит, тогда как на остальных
лишь боржоми да пепси. Едко чадят невидимые мангалы. Сашка усадил Игоря за стол, что почти вплотную
примыкал к помосту.
- На красненькой скатерке будут товарищ Рыло жрать... Тебе в самый раз поглядеть и послушать.
Выпей пока минералки.
Со всех сторон - невнятный говор и сумятица; по углам то и дело вспыхивает бесстыжая телевизионная
оптика. Диво, до чего бестолкова приглашенная "соль земли Русской". На столах не обозначено карточками,
где кому садиться, и потасканный, в немалых годах, всенародно известный народец визгливо суетится,
оттаптывая друг другу ноги. Свара идет за места поближе к кумачовому столу. Особенно нагло ведут себя
немногочисленные женщины. Усевшись, столы норовят захватить целиком; их, столь же бесцеремонно,
теснят подальше. Актеры и писатели, кинорежиссеры и литературоведы, экономисты и ведущие поэты,
словом,все до кого добрался неутомимый Ильюша Мозгляков, словно из голодного края явились. Словцо
"хам" покамест наиболее употребимо. "- От хама слышу!” - невозмутимо отвечает на оскорбление столичный
интеллигент.
От всеобщей неразберихи огражденные, видимо, саном, благоухающие и благолепные, бороды - волосок к
волоску, один - в олимпийских крупных кудрях, сильно прореженных сединой, другой - выхоленно лысый,
опустились на стулья рядом с Сашкой два священника. Пришлись к местам точнехонько, как шары по лузам.
Но угнездившись, одинаково поёрзали, проверяя надежность стульев, по-бабьи расправили подолы на
коленях, отрешенно помолчали, затем лысый из бороды тусклого рыжего накала спросил вдруг:
- Не занято?
- Хм... Божье место, - раздумчиво хмыкнул Сашка и еще раз, повнимательнее, оглядел соседей. Бог
свидетель, он впервые сталкивался с его служителями на земле. "А рясы-то у отцов уж не от Кардена ли?”, -
подумалось ему,и он попросил:
- Простите несведущему солдату, что сия диалектика значит?
- В рассуждении чего, сын мой? - осведомился тот священник, что был постарше, кучерявый.
- В рассуждении социальной совместимости. Церковь у нас отделена от государства.
- От государства никого отделить нельзя, - разумно заметил лысый священник.
- Вера есть океан безбрежный, - усердно окая, поддержал его кучерявый. - Всему земному суждено прийти
туда.
И отвернулись оба, искоса наблюдая за помостом, на котором все так же пуст, стоял кумачовый стол. Что-
то не спешил Рыло, руководитель нового образца, почтить приветствием своих интеллектуальных гостей. "В
Кремле, в Кремле задерживается", порхал слушок меж столами. Информацию эту запустил в народ Ильюша
Мозгляков. Дело в том, что вторую неделю Рыло пил запоем. Ненадолго просыпался, давясь, уничтожал
бутылку водки, закусывал, горстью выгребая консервы из банок, и снова отключался. Готовя ему достойное
представительство на нынешний вечер, охрана с утра выхаживала его в парилке. За пару пива он дал
напялить на себя костюм и повязать галстук, девки, второй сезон бедовавшие при сауне, побрили его и
натерли сизую разбухшую морду компактной импортной пудрой; в скверно освещенном предбаннике Рыло
стал слабо походить на человека.
Жену вождя, кадушку Ю-ю с дочерьми, решил покамест выпустить к гостям Ильюша Мозгляков. Рыло Рылом,
а могущественный столичный кагал признало свп-ц^ОсГ вал только его "прекрасную" половину - в этой
пучеглазой ф&$щшянмЛ бабенке сохранялась какая-то особо древняя и свято почитаемая евреями
раввинская кровь.
Тепло, по-домашнему встретила "соль земли Русской" супружницу своего предполагаемого патрона, тем
более, что для многих она была, как с детства знакомая опытная еврейская мама - всего даст, всему научит.
А в той и верно была недюжинная закваска. Не головой, а брюхом знала она всегда: власть - это вовремя не
дать, а потом - отнять раньше времени. За кадром остались ее действия, но на столах перед страждущим
народцем появились бутерброды и выпивка.
Святой мужнин "прохват" - приветственное обращение Рыла к приглашенным и первый тост Кадушка на
себя брать никогда бы не стала - это неприкасаемо!
Бросив гостям первую кость, она со своими кривенькими, худосочными дочерьми о чем-то мило чирикала
близ кумачового стола, когда из бокового затененного прохода, сотрясаемый икотой, в сопровождении
почтительного Мозглякова появился сам Рыло...

65
На ночь глядя. конечно, можно рассказывать детям разные небылицы, но хоть удавись, на волос не было у
московской интеллигенции уважения к нему! Анекдоты вей, заячьи многозначительные гримасы, непонятная
и понятная зависть, но... Сейчас все встали! Шевеля плотоядными губами в обнимку с интимным другом,
стоял Арон М.Бревно; разгладив насупленные ряшки, тупились в землю братья Нахалковы, бармен и
кинорежиссер, уже в полпьяна, топала под собой ножкой прославленная поэтесса, с которой неудержимо
стекали на грудь щеки; переминаясь ягодицами над своими стульями, стояли мужчины и женщины, чьи
имена знал Союз, в чьи лица вглядывался народ на афишах; из их толпы счастливой ручкой делала Алена
Зотова; пристойно и пластично вытянулись оба смиренных священнослужителя; словно двинутый неведомой
силой по шее, приподнялся Игорь Небогатов... Сидел во всем присутствии один Сашка Гримм, держа на
отлете бокал с газировкой, жидким золотом переливались на груди медали...
Старательно, будто производя всем необходимую работу, уселся Рыло на свой стул и не дожидаясь
размещения рядом ближайшей свиты, решительно упер перед собой тупоголовый, мясного цвета, микрофон.
Щедро расставленная под навесом стереофония торжественно икнула.
Под этот приказ - береги бог, загреметь стулом! - интеллигенция, подслеживая друг за дружкой, принялась
садиться.
- С праздником Победы, дорогие товарищи, - громыхнул над их головами Рыло и рыгнул. "Мать его так!" - не
то подумал, не то сказанул в микрофон вождь. Реакция слушателей его нисколько не заботила. На
нынешнем своем посту он боялся одного Горбачева да Политбюро. А эти... ну, икнул, не помогло пиво, так
что? Гуляя с охранником по малому прогулочному кругу, он, бывало, с таким треском выпускал из себя газы,
что бедного служивого ажник к земле гнуло! И то ничего... А тут... Да тьфу на них и ногой растереть.
- Это, понимаешь, встреча, которая, конечно, значит, - отбросил от себя Рыло бумажонку, на которой
аршинными буквами написал ему текст надлежащей речи Ильюша Мозгляков. - Интеллигенция, говорит
марксизм, - сам от себя орал Рыло, - есть надстройка над обществом, бетонированная, так сказать, на
балочном основании, и так далее... А я, я,понимаешь, строитель, - рассиявшись, он ткнул в сторону
здоровенным фужером, и Ильюша Мозгляков тотчас же наполнил его до краев. - Поэтому, понимаешь,
поздравляю. Предлагаю выпить... и так далее! - Выпил он единым духом, утерся рукавом и ахнул: - Еб же ж
твою мать, - голос его прерывался, - вода ведь... Наебали!
Как ни крути, но выходило, что на этом официальной части концы. По знаку Илыоши микрофон отключили,
хотя Рыло еще долго жал его так и эдак, стучал им по столу и все шевелил, шевелил губами. Повезло,
однако, навалившим для духовного общения интеллектуальным сливкам Москвы. Кабы не Ильюшина
многоотдаюсть, поток однообразного, малохудожественного мата - выругаться и то не умел Рыло, как
следует, - поливал бы их и дальше.
Впрочем, к чести собравшихся должно сказать, что скандала, зачадившего сразу после приветствия никто,
собственно, и не заметил. Все жадно выпили по первой, славно закусили дефицитом и единодушно
предались блаженству желудочного соковыделения. Искренне расплакался лишь один мьпппют ?! ??
ипшинидтптпгд хрен,академик из Ленинграда, большой, по слухам, знаток "Слова о полку Игоревом".
Впопыхах сборов он позабыл дома искусственные челюсти и теперь сидел безутешный, как Иов, - видело
подслеповатое око всю закусочную прелесть, да зуб не мог ее потребить!
Как и все прочие, стол, который первыми выбрали Сашка с Игорем, уже был занят полностью. Сидели,
хохмили, курили. Оказалось, что плешивый батюшка всех подсевших знал, со всеми приветливо
поздоровался, каждому сказал приятное. Так, само собой, и перезнакомились. Сашка с Игорем тоже
вставали, жали протянутые руки, улыбались. Сашка с живостью необычайной и любопытством, Игорь -
безучастно.
Лысого священника звали - отец Николай Баев, кучерявого - отец Александр Мень. Остальные фамилии
были, как на подбор, даже не верилось, что не клички:
- Лошак!
- Пенкин!
- Арон М.Бревно!
- Шахрай!
- Братья Нахалковы!
- Юрунчик Любимов!
- Постой, постой, - по завершению церемонии, отнюдь не шепотом, спохватился Сашка. - Я же этого
подлеца знаю, встречал в Афганистане!
- Любимовых в Москве - море неохватное, - рассудительно отчеканил на "О" отец Николай, пропустив
"подлеца", как ни в чем не бывало.
Возможно и так, сколько не вглядывался Сашка в окружающие, заметно окультуренные совместным
пережевыванием пищи лица, - никого не признал.
Тут привлекательную для подвыпившей компании оплошность допустил отец Александр. Степенно достал
из-под рясы кожаную записную книжку, раскрыл и уважительно подал одному из одутловатых братанов
Нахалковых:
- Давним являюсь поклонником вашего человеколюбивого кинематографа, многоуважаемый Анисим...
Отметьте для памяти автограф.
В это время что-то стряслось за кумачовым столом - микрофон врубился, и над жующими, словно удар
грома, треснуло голосом Рыла: "Беру ее, значит, я за жопу...", - пошипело и смолкло.

66
Брательник, перед которым положена была подготовленная книжица, внимательно выслушал неожиданную
звуковую разрядку и только что не бия копытами радостно загыгыкал:
- Гоги я! Я ведь только, отец мой, наливаю спиртосодержащие напитки, а картинки... хуйдожественные
картинки, он снимает. Он - Анисим. Гы-гы…
Акисим тоже не вчера родился. Прожевал, пластично нечто невидимое снял с усов и смиренно так молвил:
- Не достоин, батюшка, увы... - а книжицу – хозяину - пустой.
Неловко сделалось за столом, точно кто-то громко испортил воздух. Главное, что в действительности отец
Александр почти не ошибся. Из двух брательников, безусловно, самым талантливым был бармен. Из
обыкновенной воды у себя за стойкой он выделывал такие коктейли, что у знатоков уши закладывало! А как
обсчитывал пьяненьких?! Каждый за честь почитал!.. Совсем не то – кинорежиссер. Тратя налево и направо
народные деньги, умучивая до ночных кошмаров многие сотни ни в чем не повинных людей, он вполне
профессионально снимал жиденькие картинки о вечной дачной любви, после которых у зрителя на душе
делалось липко и затхло, как в полиэтиленовом пакете...
Словом, братаны сидели, глядя в разные стороны, сконфуженный отец Александр положил себе еще
разварной осетринки.
- Кому какую стезю вести, един Господь ведает, - все прибавляя и прибавляя разумности в свои
рассуждения, заметил отец Николай. - Не смущайтесь духом, пастырь земной, минет и сие!
Это необыкновенно понравилось Сашке:
- Глядя на вас, святые отцы, - сказал он, не сводя упорно-добродушного взгляда с бойких глаз отца
Николая, - я склоняюсь думать,что Бога нет! Совсем. Нигде. Иначе вас здесь бы не было!
- Что? - с набитым ртом колыхнулся сидевший насупротив Сашки, обок с братанами Нахалковыми, Арон
М.Бревно. В одной его руке блистала вилка, метавшая в рот закуску с точностью механизма, другую своими
двумя нежно оглаживал некто Пенкин, желтоскулая гибкая тварь, из-под косм которой мелькали в ушах
дорогие сережки: - Как он сказал? Военщина. Всюду эта военщина! Порядочному человеку поесть не дадут!
Ничего не успел ответить Сашка - над столом поднял глаза Игорь; они стояли на лице настежь, как окна
ограбленного дома.
- Есть здесь бог, Саша, есть. Вон он, с отключенным микрофоном водку жрет. По своему образу и
подобию они, - привставши, Игорь всех обвел своим опустевшим взором, и тех, кто бражничал за их столом,
и за другими, - они, - креп его голос, - создали себе бога для личных нужд, для карьеры и довольствия; чтобы
поудобнее стать над народом, чтобы за народный счет кататься по заграницам и жить на казенных, как эта,
дачах. Ах как они служат своему богу перед тем, как его заживо сожрать! От зубов отскакивает! А подлее
всего то, что служить своему самодельному идолу они заставляют и нас с вами! Всех! Да. Не думайте, будто
жуете на дармовщину! Вы за все уже заплатили и еще будете платить. Но вины это с вас не снимает... ни на
вот столько! Ни здесь на земле, ни там в преисподней! Вам, - оборотился он к священникам, - в вашем
одеянии... Как не стыдно? Шли бы прямо в бардак!
Отец Николай, то бишь, Коля Баев, некогда знаменитый комсорг ленинградской Академии художеств, сидел
словно и не было его здесь. За свою хитросплетенную жизнь он всякого навидался, ко всему привык, ему
плюй в глаза - всё божия роса! Отец же Александр Мень что-то сдрейфил, борода и волос на голове
запружинили на сведенных нервной судорогой мускулах.
- Вездесущ Бог, - забыв "окать", затараторил он будто из-за невидимого прилавка. - Всюду почиет, где
хощет! Велик отец наш небесный даже в оступившихся чадах своих. Мы, смиренные слуги его, и в бардак
пойдем, славя несказанную благодать творца! Не убоимся! Да, видите ли, да, не богохульствуйте!
- Тогда с прибытием вас, - спростодушничал Сашка. - Но, помилуйте, в чем тут богохульство? Игорь
Алексеевич очень, кажется, по-христиански выступил против идолопоклонства. Нет разве? "А молодец
Игорь, вот бы не подумал!".
Веселье вокруг, меж тем, перло во все стороны. Как два эксцентрика, виртуозно мешая соленое со
сладким, а острое с пресным, жрали братаны Нахалковы. Лошак с Шахраем упивались свежайшими
анекдотами. Распустив обслюненные губенки, млел некто Пенкин. Арон М.Бревно, отряхнув его потные
лапки, щелкнул над головой пальцами:
- Ара!
Согбенная, откуда-то из-за соседних столов возникла за его спиной плечистая тень.
- Зачэм звал, хозаин?
Бревно кивнул ему на Сашку с Игорем.
- Не видишь, лишние!
- Я смотрю-смотрю, ну, нигде его не вижу, а он, на тебе, под самым боком у хозяина пристроился и молчок.
Саша... - округ ног метя землю длиннющим бархатным подолом явилась вдруг к их столу Алена Зотова во
всем великолепии своем и красе - с белокурыми барашками волны на плечах и спине, раскрасневшаяся, от
разгоряченной, оголенной груди - кружащий голову запах духов: - Ах, Саша, Саша. - В кои-то веки пошлет
Господь женщину на помощь, так и то не знает, что ей делать. - Ой, Ара! - из того же причитающего голоса
заликовала разом Алена: - Здесь? С нами? 3дорово-то как! Как сюда попал? Почему так рано приехал?
Арбузы-то еще не поспели... Может, по мне соскучился, а?
- Дэла, - коротко и сухо отмахнулся от нее чернощекий молодой кавказец и рядом с Сашкиной тарелкой,
тыльником вверх, крепко упер ладонь:
- Командир! Балшой человек одын добра тебе очен хочит. Хочит, чтоб ребята домой тебя отвезли. Бери,
давай, эту хорошую дэвушку, домой, слушай, едь!

67
Искоса видел Сашка цветущую в беззаветности чувств Алену, опустив глаза, рассматривал на скатерти
перед собой короткопалую, пухлую ладонь. Он узнал расщепленный шрамом ноготь на большом пальце,
вспомнил и окрик - "Командир". Ставшее неизмеримо далеким сегодняшнее праздничное утро вернулось к
нему. Небритая морда - "хачик", юная русская проститутка, которую он продавал ему ни свет ни заря. То ли
сейчас; вечер, правда? но есть сияющая блядь... ноготь тот же...
- Что скажешь, Алена? - Сашка, до этого не выпивший и капли, до краев налил себе водки в самый
объемистый фужер. - Командуй! Не смотри, что этот называет меня командиром.
Светом они напитались, Аленины глаза, тьмой, что терпеливо ждала за чертой освещения, болью они
стали и радостью.
«... Саша... Ара... Ара... Саша... - выговаривала она будто про себя и не могла остановиться.
Выпил, медленно морщась, Сашка, топыря пальцы, поискал чего-то над закусками, взял вилку. То из
казенного сервиза с гером СССР были мельхиоровые вилы, каждый зубец, как шило.
- ... Ара... Саша... - все перебирала над ним Алена немудрящее свое бабье счастье, но в глазах ее уже не
было света, не замечались они больше. Нанятый, в прежней позе, мощно обминаясь на руку, равнодушно
ждал окончания работы кавказец.
- Ара-Саша, Саша-Ара, - еще кривясь после водки рассеянно повторил Сашка и боком, чтоб вошла меж
сухожилий, вогнал вилку "хачику" в тыльник руки.
Из одеревеневшего, скрученного болью кавказца не раздалось ни звука; так не могло быть, но он был
уверен, что рука намертво пригвождена к столу и осторожно, весь для недвижимой руки, опустился на
колени; обволакивая золотую цепочку, жирная, заструилась под манжет кровь.
Криком Алена зашлась так, что разом все смолкло. Раздавался лишь всхрапывающий бас Арона М.Бревно:
- Лучший способ открыть карманы граждан - создать открытое общество, - отворотясь от всех
объяснял он в это время страстно кряхтевшему Пенкину. - Чтоб не лезло государство, этот монстр всех
стран и народов, на защиту разного быдла, отстранить его раз и навсегда... – и заткнулся, чмокнув,
остановленный не истошным женским воплем, а тем, что существо Пенкин вытаращилось ему за спину.
Вместе со стулом развернулся Арон М.Бревно. Сочась красным, человеческая рука с воткнутой в нее вилкой
лежала перед ним и принадлежала, судя по всему, запрокинутому над самым краем стола донельзя
бледному лицу, которое Арон М.Бревно и не признал-то с ходу. А был это его личный, как он его именовал,
референт по связям с общественностью, молодой горский еврей Ара, милейший, кстати говоря, парень, и на
все руки... "Я же тебе, недоносок, пятьсот долларов в месяц плачу!”, - чуть не заорал во все горло Арон
М.Бревно, возмущенный до глубины души.
Подтянутый офицер со своим несколько мешковатым, немолодым спутником поднялись, собираясь
уходить. Патлатая белокурая дрянь кудахтала над поверженным референтом. Те двое ушли между прочим...
Ушли…
И Арон М.Бревно не связал воедино два эти события - внезапный уход военного и человеческую руку с
вилкой!.. Ах, дурак, дурак...
8
Далеконько было им возвращаться! Трудно добирались до дома Сашка с Игорем,который к тому же едва не
падал с ног от усталости. Где попуткой пользовались, а где и на своих двоих - ночь ведь.
- Как ты его, однако, вилкой! - никак не мог позабыть Сашкиного удара Игорь. - Нет, не понимаю... Человек
ведь! Как мы с тобой... Кровь, Саша, кровь!
- Маленькая, - отвечал Сашка. - А человек он, нет, не такой, как мы! Вовсе! Ты бы за деньги морды бить
пошел?.. Ну и молчи! Правильно я наказал!
- Ты что, тот самый бог, про которого священнички намекали за столом?
- Я не бог. Но на войне служил в общем-то под его началом... Подъедем-ка, если возьмет.
Подъехали, дальше опять пёхом.
- Это не по-человечески, как хочешь, - после вынужденного молчания в попутке, близ шофера, продолжал
свое Игорь: - Ты понимаешь, чьи права на себя берешь? Высшего Судии.
- Кому-то надо и это, если все по кустам разбежались. - Сашка остановился, тоже вымотался, лишь не
показывал виду: - А почему ты мне в этих правах отказываешь? Кому как не мне? Я за спинами других не
отсиживался. Прикажут - под огонь шел! В меня целились, и я убивал! Какому еще Судие я должен дорогу
уступить? Тому, для кого где пирог, там и бог? Который всю жизнь вымудрялся, как новые штаны прикупить?
Или кто ни разу людям слова сокровенного не сказал, не потому что не было, а потому что невыгодно... А
там, куда попы бога поместили - какой-нибудь электронный арифмометр вмонтирован… Так ему? С чего
вдруг? Нет ,милый, теперь я буду судить сам! Вы здесь, вместе с выжившим из ума Сахаровым, нас, воинов,
воюющих, судили - ничего? Ну так держитесь. Сейчас мой черед!
- Я не судил, - чуть слышно произнес Игорь. - Я не понимал.
- Тогда возьми себя в руки и пойми.
- Ты... Ты, Саша, напоминаешь мне сейчас одного питерского друга... Только он поизносился сильно - в
тюрьме был и всякое-разное... Ждан Истома такой.
- Как? Как ты сказал? - ясно вспомнил Сашка сестру и настоящего племянника - мальчишку, - Ладно. Потом
запишешь, не забудь... А сейчас давай шевелиться. Он же все знает, что с нами случилось... места не
находит.
- Кто? - опешил Игорь.
- Афган.

68
Глава восьмая Бандократия 2

Арон М.Бревно был человек недалекий. Не в том смысле, что дурак, а в том, что от него куда угодно было
рукой подать. Почему-то именно он посредничал между европейскими закройщиками и Раисой Максимовной
Горбачевой, всемирно известному мужу которой поставлял заодно и недурные экономические идейки.
Страдавший неизлечимой бессвязностью речи Александр Николаевич Яковлев, человек донельзя
заслуженный, только своему "Арончику" доверял проводить наиболее ответственные встречи с "китами" и
"слонами" отечественной культуры. На Лубянке, встречая знакомых, Арон М.Бревно целовался так смачно,
что у всех секретарш на этаже дух захватывало. А сам он вовсе не скрывал, что и в ЦРУ было у него с кем
обняться. То же, что, как губка, впитывала в себя его содомия, уму человеческому объять было невмочь
/имелась оргтехника/, ибо особы, вниманием которых широко пользовался Арон М.Бревно, начинались среди
личных референтов всех членов Политбюро и - терялись ли? - на театральных задворках провинции.
После того, как на 9-ое Мая, стараньями Ильюши Мозглякова, произошло, наконец, духовное братание
интеллектуальной московской элиты с вождем нового номенклатурного типа, Арон М.Бревно оказался в
пределах сразу нескольких общественных водоворотов. Кружения эти были разномастны, не совпадали по
времени, месту и социальным уровням. Поэтому заметить-то их заметили, но последовательно соеденить и
прямо отнести к Арону М. Бревно не сумел никто. Проехали!
А между тем, гнилая ниточка соединяла прелюбопытные точки.
Где-то в середине мая во всесоюзный розыск, среди прочих, поступила ориентировка на некоего Бориса
Николаевича Огурцоева, он же... Следовал не слишком длинный перечень фамилий и основная кличка -
"Шахрай". Фамилии и кличка были здесь, говоря профессионально, псевдонимом. Суть заключалась в
фотографии, на которой изображен был нынешний Рыло во всем блеске своем и величии: фас и два
профиля - левый и правый. Какими-либо неприятностями ему лично розыск, разумеется, не грозил. Давным-
давно Рыло сам по себе ни куда не ходил и не ездил. За три недели по всему Союзу было отловлено пять
Борисов Николаевичей Огурцоевых по кличке "Шахрай". С каждым из них была проведена обходительная,
пространная беседа, у каждого был взят точнейший адрес, а затем все они благополучно отправились по
домам. Простите, мол, ошибочка вышла...
Но не было тут никаких ошибок, все было продумано капитальнейшим образом. Проверенные-
перепроверенные, легли на компьютер к Арону М.Бревно и затаились до поры пять адресов. Не жили по ним
рецидивисты по кличке "Шахрай" - то были физические двойники Рыла, двое так даже без вредных
привычек. Отныне жизнь Рыла, в человеческих, разумеется, пределах, преобретала относительную
безразмерность. Помирать он мог, хоть сию минуту. Те, кто нашел его выгодным и незаменимым, не
потеряли бы своего "знамени", повели бы перед собой его двойника. Так отряды наемников, грабившие
средневековую Италию, могли месяцами носить перед своими рядами полуразложившийся труп своего
главаря-кондотьера. Для наибольшего устрашения противника, для необратимости достигнутой победы.
Арон М.Бревно ничего не делал спустя рукава, и в Союзе никто не ведал об этом его плане. Знала
хасидская верхушка в Нью-йорке да пять "золотых" еломок в Израиле. Они выступали финансовыми
гарантами проекта "Дубль". Еще и подстраховаться любил Арон М.Бревно. .аЛ^о-ц
Примерно через месяц после аферы со всесоюзным розыском полный, как многозначительно стало
материться светское общество столицы, наступил Ильюше Мозглякову. Кстати, вовсе не было секретом, что
его поносит на всех углах Арон М.Бревно, громогласно попрекая непроходимой половой тупостью.
Но отвращение Ильюши к гомосексуализму - одно, а его бесследное исчезновение - совсем-совсем другое.
Заявляя о первом, Арон М.Бревно как бы заранее открещивался от второго.
Вокруг же интеллектуальная и чиновная челядь, подлизывая лакомое то за Горбачевым, то за Александром
Яковлевым, то за Рылом, мотала на ус... Правда, неизвестно что. Чертеж своей мысли люди помещают
обыкновенно на плоскость, лежащую у них под ногами. Ну а если эта плоскость вдруг встанет дыбом?.. Арон
М.Бревно это знал.
У него, политолога, педераста и прочая, и прочая отзывчивое было сердце, он не мог безучастно видеть,
как по саду его дачи с отчаянным выражением лица слоняется Ара, референт по связям с общественностью.
Конечно, переживал парень; правая рука у джигита была загипсована по самые уши, да и ту врачи грозились
отрезать.
- Ты, - грустно сказал ему Арон М.Бревно, - перестань мне врать про мифического афганца с безногой
собакой. Голову на плечах нужно иметь, тогда и руки будут на месте!
Референт только вздыхал в ответ.
"Карта он почти что битая, - решил тогда Арон М.Бревно. - Такой нужно идти ва-банк!". И посулив джигиту
оплатить все лечение и выдать премиальные, он приказал ему убрать Ильюшу Мозглякова, который, по рас-
счетам Арона М.Бревно, перестал вписываться в окружение Рыла.
- Из Москвы? - уточнил Ара.
- Это меня не касается, - дипломатично отрезал Арон М.Бревно. – Я за творческую инициативу в частном
предпринимательстве.
И Ильюша исчез. Среди бела дня. Кто-видел, как уважаемый в среде номенклатурной обслуги специалист
Мозгляков напротив бывшего особняка Берия садился в машину. Был он в сопровождении изумительно
красивой девицы лет семнадцати и интеллигентного кавказца с рукой на перевязи. Сели, уехали, вей.

69
После о таинственном исчезновении Ильюши ходило много ужасных слухов. Болтали о забрызганной
кровью сторожке в садоводстве "Солнечное”, о каком-то расчлененном трупе. На деле все было куда проще.
Никаких окровавленных сторожек. Заурядная, поэтическая полянка близ разъезда "Пионерский" и
обезумевший от близости на все готовой, невиданно прелестной половой рабыни Илыоша. На Ару с его
загипсованней ручонкой он и внимания не обратил. Заголился и полез на девку едва лишь перебрались они
через придорожные кусты. Тут интеллигентный Ара и всадил политологу заточку в разгоряченный зад. В
приспущенных штанах, с надлежащим воплем ломанул Ильюша в ближайшую рощу и пропал там навсегда.
Из Москвы – тоже. Может, даже где-то переменил профессию. Одно ясно - цел и невредим. А место
Мозглякова при Рыле немедленно занял Арон М.Бревно.
2
Выборы!
В конце восьмидесятых не было слова популярнее. Его писали на всяком углу, и в любой речи оно было
самым доказательным, без него не обходился ни один спор.
- Выборы надо проводить, русским языком вам сказано!
- Если в корне мы не изменим нашу избирательную систему, не видать нам благополучия, как своих ушей!
- Чтоб как в цивилизованных странах. Точка!
- Вот назначим выборного директора артели - пойдет дело!
- Сплошняком выборные должности! Сверху донизу! Как во всех цивилизованных странах! Тогда и
благосостояние будет!
Выборными предлагали сделать даже должности сантехников в домоуправлениях.
Став кличем и лозунгом, слово "выборы" так никем и не было объяснено. Казалось, для всеобщего
улучшения дел его достаточно произносить.
Демократия, бригадный подряд, гласность, индивидуальная трудовая деятельность, ускорение,
перестройка, реформы, новое мышление, наконец, выборы - лишенные смысла слова и целые выражения
бродили по стране, как сбросившие ходока ходули, сами по себе.
Примечательно, что о демократии распинались вовсе не те, кто сам собирался властвовать от имени
народа, а о выборах - не скороспелые кандидаты в управленцы, а уличная толпа, то бишь, избиратели.
Тухлого масла в этот шальной огонь подпускали средства массовой информации. С их картавого льстивого
голоса выходило, что избирателя при Советах ущемили до предела и нынче прямо-таки необходимо дать
ему прямую, явную и тайную свободу волеизъявления. Слово "избиратель" тоже всяк толковал по-своему.
Меж тем, именно с ним не все обстояло так уж радужно. ?
Создателем классического образа избирателя, без всяких, впрочем, на то оснований, считается во всем
мире французский философ четырнадцатого века Жан Буридан. Для него избиратель - это осел, натощак
угодивший между двух охапок сена. Чистый разумом философ был убежден, что в подобном положении
животное помрет с голоду. Трудно сказать, знают ли ослы философию, во всяком случае околевшими с
голодухи промежду двумя кормушками их не находили.
Не то - человек!
И это мгновенно смекнули устроители современных выборов.
"Осла на мякине не проведешь, - соображали они. - Ему подавай то, что не подделаешь - жратву! А
человеку, за здорово живешь, можно всучить любую отвлеченную идейку. Причем он обладает
удивительным умением из двух таких выбрать для себя наихудшую. Так что, куй железо, пока Горбачев!"
В то время, как простой народ носил по улицам бравые лозунги типа: "Нас не объегоришь и не
подкузмишь!" и жаждал всех видов голосования, за его спиной шла ежедневная оплачиваемая валютой
работа по проведению беспроигрышных выборов. Таких, на которых были бы избраны лишь намертво
связанные собственными извращенными и парными страстями персонажи. Когда они, физические и
нравственные уроды, выставляются на всеобщее обозрение, на властный помост государства, управлять
ими из-за подходящей ширмы еавяя. чем куклами на театре.
Народ, без памяти упивавшийся дармовой гласностью, и не подозревал, как действенно он готовит себе
чужую беспощадную тайную власть.
"Род приходит, и род уходит"; также и опыт. Для уличной толпы демонстрантов опыт исчезает, едва
появившись. Митингующим невдомек, что рядом с ними за стальными решетками власти, за незримыми
заборами науки никогда не иссякает тоненькая, специально подготовленная, человеческая прослойка тех,
кто вроде бы и не правит государством и не пишет законов, но без чьего ведома в государстве и лист с
дерева не падает. Они неплохо устроились, эти неподотчетные ребята. Сладко пьют, мягко спят и не несут
никой ответственности. Иногда в газетах самым мелким шрифтом их именуют - референтами, советниками,
помощниками, сотрудниками ЦСУ; по телевидению не показыват никогда. Они в вечной тени первых
должностных лиц государства, но ни народу, ни государству они не служат, а отвеку служат международному
еврейству. Их среда - накопитель того исторического опыта, о котором из учебников не узнаешь. Им
известно, как сменить государственный строй, скомкав целую страну, как лист бросовой бумаги. Быстро, как
головной убор, они могут поменять правительство. Смуты, мятежи, заговоры и десятилетиями удушающие
общественную жизнь интриги - тоже их рук дело. Генсекам и членам Политбюро они дают советы, пишут
экономические доклады и статистические отчеты, но выполняют волю только истинных своих хозяев. Тех,
что - в Америке,в Израиле. В человеческой истории рядом с общеизвестными и прославленными событиями
существуют неисчерпаемые залежи грязи. Люди разных рас и наций, набранные мировым еврейством в
государственные советники той или иной страны, получают немалые деньги за сортировку этой дряни.

70
Кровавые помойки истории они растаскивают по научным монографиям и аналитическим таблицам. Со
знанием дела они в одну сторону откладывают химически чистое дерьмо, а в другую не менее чистое
золото. Провести в огромном Советском Союзе всенародные выборы в свою пользу им, как на палец
наплевать. Аналогов-то в истории тьма!
Следовало, однако, учитывать местные особенности.
В Союзе, благодаря Советской власти, была установлена истинная культура выборов, основанная на
кровных интересах трудового народа. Признавая такие условия экстремальными, американские политологи
не рекомендовали нашим околоправительственным политологам сразу прибегать к общепринятым во всем
цивилизованном мире подтасовкам: подкупу членов избирательных комиссий, вбросу нужного числа
бюллетеней и фальсификации результатов подсчета. Они предписали работать только на инерции
советских избирательных кампаний и энтузиазме простого избирателя.
Наивно думать, будто в данном разе американские ученые сотрудничали с русскими коллегами. Более того,
ничего русского или американского в этом сговоре не было. Потому что Израиль еще не рисковал открыто
вмешиваться во внутреннюю политику Советского Союза, его директивы должны были проводить в жизнь
американские евреи - политологи, социологи и прочая. Те быстро, на денежной, разумеется, подкладке,
поладили с русскими евреями - опять-таки политологами, социологами и прочая.
Согласно дипломатическому протоколу все выглядело, хоть и не слишком законно, но представительно, а
именно: некоторые заинтересованные круги СССР и США при негласном участии Израиля пришли к
взаимной договоренности о всестороннем содействии в вопросах конституционного развития основ
демократической государственности. Значило это, что русские евреи, американские евреи и еврейские евреи
/те, которые живут на исторической родине/ будут отныне проводить в трех странах политику, выгодную
лишь одной стране - Израилю.
Диктатура еврейского денежного мешка подавалась на места в виде поддержки "национальных"
демократий.
"Международное", как бы "трехстороннее", по сути однозначно еврейское соглашение имело более двух
десятков засекреченных параграфов. Два были посвящены средствам массовой информации. Когда-то для
Ленина важнейшим из всех искусств было кино, для новой, наступательной демократии таким стало
телевидение.
То, что руководить современным ТВ могут одни евреи, разумелось как-то само собой, важно было, чтоб и на
экране гои всегда видели лишь определенные по национальной принадлежности лица - вислоносые,
губастые, скуднолобые, чтоб сопровождала эти "картинки" характерная местечковая речь. "Чувство
окончательного поражения нужно развивать и закреплять в гоях ежедневно, - толковала эту установку
тайная инструкция. - Ощущение постоянной подавленности не должно осталять их нигде и прежде всего
дома, где они надеются найти отдых. Наша обязанность - создавать гоям только полезный для нас отдых!".
На глазах у рядового телезрителя союзное телевидение переменилось за несколько дней. Здесь сама
скорость проведенной операции указывала на многолетнюю подготовительную работу, позволившую
осуществить захват народного телевидения молниеносно; из ничего, как известно, ничего и не получается.
Первыми, словно траченное забвением приданное из бабушкиного сундука, были выставлены на всеобщее
обозрение хрущевские мутанты-"шестидесятники". В каких нетях они сохранялись кучами до самой
перестройки, неизвестно. Обрюзгшие, полысевшие, с заспанными, мятыми лицами, они таращили с голубого
экрана изъеденные склеротическими жилками зенки, не стесняясь потягивались и зевали, всем видом своим
разительно походя на многострадальные спальные принадлежности из отдаленных мест общего
пользования. Чего только не изблевывали их слежавшиеся, как нафталином подернутые, губы!
Один, то ли философ, то ли филателист по давнему, неиспользованному образованию, решительно
пригорганясь, заявил, что с двух лет был объявлен Советской властью "врагом народа"!
- Никто по головке не имел права погладить, - шепеляво жаловался он на всю страну и, похоже, не врал.
Правом тем с той злополучной поры так никто и не соблазнился. Экран - свидетель, свалявшимся, пыльным
покровом лежали на его голове нетронутые остатки волос.
Словом, обретя на ТВ свою постоянную трибуну, набирало обороты "новое мышление". Всесоюзный
зритель, еще по-советски доверчивый, дух не успевал перевести. Что ни день, в телевизионной программе
появлялись новые передачи с названиями одно смачнее другого. "Проблемы - поиски -решения", "Диалог",
"Взгляд", "1&-ый этаж", "Музыкальный ринг", "Позиция”, "Общественное мнение". В сценарном построении
этих "публицистических" передач, в том, как вели их молодящиеся евреи женского, мужкого и голубого пола
чувствовалось совершенно хамское, наплевательское отношение к зрителю, тем более убойное, что
советский зритель приучен был к располагающему и доброжелательному отношению к себе. Прежде
телевидение всегда было частью и его жизни.
Со всей России на Останкино обрушилась лавина писем. "Что вы показываете? - вопияло из каждого
конверта. - Почему о нашем славном прошлом говорят не историки, а развязные, картавящие журналисты?
Сталин победил Гитлера и освободил от фашистского ига Европу, почему тогда его называют палачом
собственного народа? Ни в одной из ваших передач не слышно слова "русский", может это от того, что ваши
дикторы произносят не "русский", а "гурский"? Глядя на ваш экран, мы не понимаем, где мы живем - в России
или в Израиле. У вас постоянно выступают разные режиссеры, бурбулисы и прочие представители
творческой интеллигенции, дайте слово русскому крестьянину, русскому рабочему, кого, в конце концов, на
Руси больше, кто всех кормит и одевает?".

71
Но с незамеченных пор телевидение перестало быть обязанным отвечать на письма трудящихся; ругая
Россию, ее великую историю и народ, себя оно только восхваляло, неопрятно хвастаясь с экрана своими
долларовыми гонорарами. На письма русских рабочих и крестьян оно не отвечало, оно жило на их деньги.
Помимо "исторических", "публицистических", "правовых", а то и маленько половых передач, новое
телевидение погнало на страну крутую волну так называемой молодежной рок-культуры. Разумеется,
вызвано это было не чуткой заботой о вкусах подрастающего поколения. Так предписывали поступать
секретные инструкции "трехстороннего" соглашения. Каждый народ, попавший в лапы международных
средств массовой информации, прежде всего нужно разбивать по половым и возрастным интересам.
Ежедневно нужно вколачивать в мозги, что у молодежи все должно быть свое, начиная от штанов и кончая
жевательной резинкой - до особого "молодежного" кислорода евреи пока не додумались. Выходило, что
русская молодежь - сплошь сборище недееспособных идиотов, которых таким диковинным образом нужно
обособлять от нормальных людей.
И вот в сопровождении скрежета, визга и грохота, как на шипах в заднице, запрыгали по экрану нечесанные
или обритые под "ноль" существа, кто в дубленках на голое тело, кто по самые ноздри в блестящей коже.
Безголосые, обойденные музыкальным слухом и памятью, нужны они были только потому, что слушая их,
подростки тоже начинали кричать и дергаться. "Когда они дергаются, - гласила секретная инструкция, - они
не думают!".
Виктор Цой к этой поре был уже подло убит, подходила очередь Игоря Талькова.
Неподалеку от молодежной рок-культуры и действительно "тяжелого металла" оказались на перестроечном
экране и те полуобщественные деятели, чьи имена прокрались в память людскую еще в хрущевские и
брежневские времена. Набранный из отставных экономистов, социологов, киношников, писателей, актеров и
поэтов, актив этот крепко попахивал уже прокисшей идеологической подлянкой, но был не|е$ютим по части
личного бесстыдства. Шествовали они давно спаянной вереницей. И как потрясали бесславной стариной -
любо-дорого! Набравши полный рот слюны, по-курячьи полоскал горлышко различными интервью и
немолодой, и некрасноречивый, и, увы, неумный академик Сахаров, если и не прадедушка, то все равно
очень близкий родственник наступающей демократии. Постукивая отнюдь не символическими копытцами,
блеяли о невиданных преобразованиях Абалкин и Марк Захаров, Айтматов и Бразаускас. Отлично
сработавшимся дуэтом перехватывали друг у друга микрофон братаны Нахалковы, бармен и кинорежиссер.
С выражением малой нужды на лице читал свои коротконогие стихи Андрей Вознесенский, и слова, русские
слова, абортировались в рыбьей пасти его. За ними, уже почти неразличимые на фоне круглых столов,
продолжали одну и ту же бесконечную речь то Казанник, то Собчак, то Бурбулис, с поднятой по-ленински
дланью мелькнул однажды Арон М.Бревно, но ведущий даже не представил его зрителю. Нет-нет, а
засвечивался изредка на всесоюзном экране и сам Александр Николаевич Яковлев, величественный
косноязычный недомерок, скорбный плотью, согбенный под тяжестью воистину нечеловеческой личины,
которой предусмотрительная природа заменила ему лицо.
Неуловимыми, змеиными бросками тасовало телевидение колоду официальных лиц. Пустословие
Горбачева к той поре уже начало приедаться, и его показывали только в правительственной программе
"Время". А вот свердловчанина Бориса Ельцина и номенклатурного вождя нового типа Рыло можно было
увидеть на экране в любой час дня и ночи. Телевидение открыто указывало, что их нужно считать
любимцами народа. Они и верно, отлично смотрелись, что иавазав, что врозь. «Оба всегда поддатые,
грамотно причесанные и чуток подвитые, они были, что называется, два сапога -пара. Как и у Рыла, в женах
у Ельцина ходила какая-то коренная уральская крестьянка с русским народным именем-отчеством - Наина
Иософовна! 3нал то московский и всесоюзный кагал и не без надежд клал свой черный глаз на Ельцина.
Правда, вот в отношении ораторского "прохвата" был Ельцин пожиже, чем Рыло, но это ему прощали,
понимали - выше собственной глупости не прыгнешь. Ценили же особенно то, что Ельцин был послушнее
Рыла.
Таким вот недержанием содержания обогащало ныне зрителей телевидение. . ? _
Однако, ставши хамским и любительским, оно никогда не забывало о тех концах, которые должно держать
под водой. Держало, чего бы это не стоило. И очень профессионально нужно было смотреть на голубой
экран, чтобы заметить, как, обращая всю советскую историю русского народа в заурядную одесскую хохму,
путает и скрадывает телевидение свои собственные следы по пороше сегодняшнего времени.
Если бы простой советский телезритель мог быть еще и наблюдателем, он, несомненно, приметил бы и
самое главное превращение своего нового телевидения, превращение, которое сродни переходу в другое
качество. А именно: телевидение, призванное быть лишь палитрою, на которой грубо смешивают для
скорейшего употребления все другие виды искусств, само вдруг стало самостоятельным искусством.
Причем, народным. Конечно же, еврейским и заняло свое порядковое место сразу после анекдота, пародии и
куплетов. Кстати, специалисты-исследователи и по сию пору не знают, что же такое есть Еврейское
Народное Искусство, где оно находится и с чем его едят. Не черный же это квадрат Казимира Малевича в
самом деле. Слава богу, благодаря перестройке, вопрос закрыт. Еврейское народное искусство найдено в
России. Это - ее телевидение.
Ничего этого простой русский народ не знал. Он по-прежнему считал новое рршпяшш телевидение своим. А
оно уже стало чужой, не последней по счету властью и с хамскими ужимками указывало ему, кого избирать
на свою шею в скором будущем.
Доверчиво смотрел народ в провальную черную дыру экрана и верил. Раньше говорили - Буриданов осел.
Видимо, пришло время говорить - Буриданов избиратель!

72
Сеть интриг, подобная искусной паутине, пронизывая СМИ, вязала их любым органом общественного
организма. Она была неуследима, ибо не пользовалась общепонятной логикой; она не боялась бросаться в
глаза, ибо ни один, самый дотошный, взгляд не мог охватить всю ее систему, он замечал только
противоестественные узлы на поверхности действительности и, путаясь в этих узлах, осмеянный, исходил
на нет. Что, например, общего было между очередным воровским "сходняком" и закрытым научно-
исследовательским институтом по разработке новейших химических технологий? Между "звездами" эстрады
и ведущими экономистами из ближайшего окружения Горбачева? Между уличными московскими
педерастами и историками КПСС? Между теми, кто по ночам спекулирует водкой и межрегиональной
группой народных депутатов СССР?
Вопросы можно было множить без конца - ответов все равно не предвиделось. А паутина с каждым днем
крепла, увеличивала размеры своего захвата. Некоторые ячейки этой сети легко мог порвать случайный
ротозей-прохожий. Но и всё! Остальные сохранялись в полнейшей неприкосновенности и боеготовности.
Сеть, запутавшая все советское общество в свои четыре измерения, была и,одновременно, ее не было! Это
что, необходимое условие для существования могущественного государства? Может, его конец?..
В конце восьмидесятых образцовую для всех последующих гешефтов такого рода операцию провели СМИ
с депутатской речью братанов Нахалковых.
Раскрутку начало телевидение, его могущество не было бы столь всеобъемлющим, кабы не живейшая
связь с печатью и радио. В деле Нахалковых все виды такого соподчинения сработали с завидной четкостью
и чистотой. А началось все с похабной безделицы. Тупой, как обух, с плотью будто составленной из кусков
окаменевшего дерьма, политический обозреватель первого канала всесоюзного ТВ, Исидор Голеностопский,
неверный любовник выдающегося экономиста нашего времени Арона М.Бревно и еще многих ублюдков
попроще, воспылал вдруг неодолимой страстью к старшему из братанов Нахалковых - кинорежиссеру
Анисиму. Видеть он спокойно не мог, как тот, поигрывая щечками, крутит ус. Породистые щечки Нахалкова
напоминали Исидору ягодицы. Он... Короче, изнемогал прославленный педик от любви, как школьница.
А на то время братаны Нахалковы как раз и поднабрали силенок. Пользуясь всеобщей правовой
неразберихой /Горбачев недавно заявил, что разрешено все, что не запрещено/, они нестеснительным путем
самовыдвижения дружно пропихнулись в народные депутаты от Союза театральных деятелей. Имели право:
Гоги артистически обсчитывал творческую интеллигенцию столицы в одном из баров киностудии имени
Горького, а "непроливайка" Анисим который уж год окормлял страждущих широкоформатными, цветными
баснями из жизни дворянских недорослей ХIХ века. Популярность! И выборы проскочили мелкой пташечкой.
Прошли оба. Таким большинством голосов, что закачаешься! Требовалось теперь восторженное, широкое
освещение СМИ их "тронных", произносимых при вступлении в должность, речей. Речуга, правда, была одна
на двоих, но не в этом суть. Такую речугу несолидно было "показывать" только своему брату интеллигенту в
каком-нибудь элитарном клубе, нужна была высокая трибуна.
Здесь-то и раскатился к Анисиму отсыревший от неутоленной любви Исидор Голеностопский. Мол, когда
угодно, по какому хочешь каналу, но при одном взаимном условии... Анисим, как-то не поняв юмора, стал
плеваться. Ах, так!..
И на следующий же день телевидение в одном из сюжетов почти полностью прогнало нужную речугу в
исполнении Анисима. Но назвало его,подлое, во врезке "известным работником московского общепита".
Братаны на время прижухли, засуетились с опровержениями.
Тогда вступила засранная по самый нос газетенка "Московские новости". В обычное время она тихо
перебивалась тем, что служила пособием для москвичей, изучающих иностранные языки, - выходила по-
английски, по-французски, по-немецки. Пучить грязной пеной ее начинало в периоды всяческих
общественных смут. При Хрущеве она приобщала народ к дремучему либерализму, при Горбачеве повела
счет сталинским политическим репрессиям сразу со ста миллионов человек. Теперь, проявив даже
непривычную точность в обращении с полученным материалом, она все ту же речугу напечатала под
портретом Анисима, но за факсимильной, так было заведено новой редакцией, подписью бармена.
Братаны начали втихую околевать от безнадеги. А Исидор Голеностопский продолжал точить камень.
Похрустывая своими знаменитыми мослами на всю страну, он в каждом обозрении не забывал нахваливать
их злосчастную речугу, приписывая, между делом, удачу [Шё/ ее то коктейлям Анисима, то кинофильмам
Гоги. Он наглел на глазах. В последнем еженедельном обозрении Исидор, не тушуясь, заявил, что хотя и
очень глубока по содержанию депутатская речь Гоги Нахалкова, никто из брательников ее не писал. Вышла
она из-под пера их папаши - Епифана Нахалкова, орденоносного холуя-публициста эпохи культа личности.
Добило братанов московское радио.
С неизъяснимой горячностью оно вдруг заболтало о неотвратимости конечного торжества идей демократии
во всем мире. "Недавно,- ликовало оно, - неоспоримым большинством голосов в народные депутаты от
Союза театральных деятелей столицы был избран известный Епифан Васильевич Нахалков. Страна знает
его как ведущего международного обозревателя при Сталине. Но, если он искренне пересмотрел свои
убеждения и открыто перешел в лагерь сторонников перестройки, мы приветствуем его от всей души. Мы
также с негодованием отвергаем просочившиеся из неназванных источников сведения о том, что
депутатскую речь Епифану Васильевичу написал его младший сын - Гоги Нахалков, популярный
кинорежиссер, певец тургеневской женщины. Мы в это не верим!"
Братаны сдались.
Анисим, плюнувши, пошел на подлон к Исидору Голеностопскому. К его собственному удивлению, роман у
них сладился мигом, прямо в рабочем кабинете могущественного телевизионщика и далее пошел, как по

73
маслу. Через месяц Анисим развелся с последней женой и был интимно представлен Арону М.Бревно, а еще
через два - получил жирнющий заказ на создание телесериала о половой жизни Надежды Константиновны
Крупской. Директором на этой безразмерной картине стал у него братан Гоги. Анисим заметно потолстел и
завел себе иномарку. Омрачало его цветущую жизнь одно: Исидор Голеностопский опять поворотил свой
легкомысленный зад в сторону Арона М.Бревно. Страдать Анисиму приходилось молча. Что Исидор, что
Арон - оба были не по зубам кинорежиссеру. На прощание сказал Исидор Анисиму не о любви:
- Теперь ты понял, отставной певец тургеневских баб,ч то такое современное телевидение? Из тебя,
живого и положительного, ему ничего не стоит сделать несколько трипперных призраков. И тебе до самой
смерти не доказать, что ты не имеешь к ним никакого отношения... А на тебе, всего-навсего, только
проверили одну старую технологию по проведению мягкой социальной дискредитации. Она называется,
между прочим, "Распутин". Врубаешься, пипл?
Жестковато получилось,может, даже цинично. В душе, однако, был Исидор, таки, интеллигент: на своей
жилистой губе на память об Анисиме завел усята. Бесцветные, походили они на несмытые остатки зубной
пасты. Другого бы насмешками со свету сжили, но Исидор, шуткуя и умствуя, уже вел на всю страну
большую политическую программу, аналитическую, так сказать. Час эфирного времени раз в неделю! И все
на студии усы его почтительно величали сократовскими. По слухам тот древний демократ тоже любил
приставать к согражданам с каверзными вопросиками, опять же, мальчиков любил! Может, и усы были у
античного комментатора, кто знает?
А речь братанов Нахалковых, из-за которой было поднято столько публицистической пыли, вовсе того не
стоила. Заурядный набор общих слов, списанный из книжицы академика Сахарова “О стране и мире".
Останавливало в ней одно первое предложение, откровенное, как отрыжка:
- У меня нет никаой программы действий, одни намерения!
Вот это - правда! Зачем братанам Нахалковым, бармену и кинорежиссеру, программа по улучшению жизни
русского общества? Кто им ее даст?
Такая программа хранилась на компьютерах в Израиле и Америке, на даче у Арона М.Бревно, в московском
Институте Системных Исследований, которым руководил академик неизвестных наук ^ермен Гвишиани.
"Я не разделяю твоих мнений, но готов отдать жизнь ради того, чтобы ты мог их свободно высказать." Этот
аргумент явно не сегодняшнего разлива ни с того ни с сего вдруг запестрел на страницах газет - от
"философических" "Известий" до проституированного "Московского комсомольца". Забавно, что никто в
точности не знал, кому принадлежат эти слова.
Сахаров был убежден, что Рузвельту. Горбачев /сам-то Михаил Сергеевич здесь ни при чем - все
референтура,референтура/, что - Вольтеру. "Московский комсомолец" поместил авторство
общеупотребительной цитаты между Евтушенко и Окуджавой. Читателям было как-то наплевать.
Арон М.Бревно, тоже, кстати, не знавший, самолично переписал их большими буквами на большой лист
мелованной бумаги, подписал – Владимир Соловьев, русский православный философ, и вручил Рыле. Тому
через неделю предстояло проводить отчетную партконференцию в области, и вот уже три дня, как не видел
он ни капли спиртного. Зол был и туп. Читал поданное медленно, словно научился только вчера, сыро
шевелились губы.
- Не понимам, - скучным голосом произнес он. - Все "мнения", понимаешь, "мнения"... Со всех сторон. Нет, -
застучал пальцами по столу. - Ты мне ясно скажи, что такое это мнение? С чем едят, как говорится и так
далее!
- Чего? - дачным летним воздухом подавился Арон М.Бревно. Пожалуй, впервые в жизни он готов был
вслух признать недостатки своего многопрофильного образования. "Мнение - суждение, оценка, взгляд, -
зашелестело ему из какого-то словаря и тотчас же смолкло. - Ну-ка, объясни этому олуху царя небесного,
что дважды два - четыре! Спросит, а куда глядит этот взгляд?.."
- Мнение - это, когда мнешь всех, кого захочешь, - положась на всегдашнее чутье, ответствовал Арон.
Сказал, опустил глаза; стол перед ним был крыт толстым стеклом; Рыло шумно выдохнул на свое
отражение, и он понял - попал в точку.
- Скажешь тоже, - подозрительно и, вместе, доверительно хмыкнул Рыло. - Не врешь?
- Гарантия - сто процентов!
- Это - хорошо! - Избегая встречного взгляда, глазки Рыла ощупали Арона М.Бревно от плеч до стола и
словно прилипли к левой стороне груди.
Ну, дает! На свой страх и риск, плоскую, не толще записной книжки, но емкостью в литр, флягу коньяку
положил Арон М.Бревно во внутренний карман пиджака... Совсем не заметно было! Неужели учуял?
Две пары глаз напряженно повисли друг напротив друга на одном уровне. У Рыла, - что называется, с
хитринкой, все высмотревшие; у Арона М.Бревно - телячьи, невинные, как в первый день творения.
Повисели они, разные, и поладили. Набулькав себе под столом стакан, тот, кто хотел - выпил, подождал
"прихода", спросил:
- Ты Ильюшу Мозгожопова знал?
- Это - Мозглякова-то, ха-ха, нет.
- Мозглякова, - завелся изнутри смехом Рыло, живот его ритмично запульсировал: - Мозглякова, парень, и я
не знал... Мозгожопова знал...знал... знал... ?Р
- Уедаться можно, - пропустив, как водится, начальника вперед, подключился к веселью Арон
М.Бревно.Опять поладили.

74
Забеседовали. Обыкновенные люди стараются в таком разе показать свои лучшие стороны. Арон и Рыло -
не то. Пустили один другого на свои личные помойки. Понюхай-ка!... Тут Арон и заметил с изумлением, что
дурость, которой природа от души наделила его нового начальника, не только беспросветна, но обаятельна
и самобытна. Только что, например, он искренне не понимал значения слова "мнение", но стоило Арону
заявить, что первостепенной задачей наших дней является поэтапное превращение каждого руководителя в
частного собственника руководимого им сектора, крякнул в самое "яблочко":
- Тогда эта дача - моя!
Четверть века писанные чужими лапами идеологические четьи-минеи громогласно зачитывал Рыло с самых
высоких областных трибун, за это время сам стал не менее деревянным, чем те кафедры, из которых
болтал. Его ни к чему не приспособленные дряблые мозги нужны были лишь для того, чтобы натужно и
неумело придумывать себе мизерные отличия, способные хоть на волос выделить его из сонмища таких же
"озвучителей генеральной линии партии". Казалось бы, его и впрямь "серое вещество" должно было
неминуемо атрофироваться за ненадобностью, ан нет - чего-то там он д у м а л. И думы его, за исключением
хитрых терминов, почти совпадали с политологическими наработками Израиля и Америки. Во всю жизнь не
ударивший пальца о палец, шнурков на туфлях не умевший толком завязать, номенклатурный вождь нового
типа весь русский народ считал ленивым сборищем пьяниц.
- Ну ни хрена, блядь, делать не могут эти колхозники, рабочие и так далее, - жаловался он Арону, и
Арон, еще один эксперт по трудолюбию, понимал его, как никто.
В прохладном кабинете, с распахнутыми в охраняемый парк окнами, обоим было не стеснительно. Аронов
референт по связям с общественностью, подлечившийся и взбодренный долларовой премией Ара,
выгуливал сейчас по большому кругу жену и дочерей Рыла; никто не мог помешать. Фляга коньяку еще
сохраняла весомость, Арону М.Бревно (ВДЗ оставалось провернуть одно очень вяное дельце.
- Царизм, крепостное право, сталинизм, что вы хотите? Откуда было русскому народу набраться
европейской деловитости, - быстро согласился он с вождем и нежнейше тронул его культяпую клешню. - Вы,
извиняюсь, в бога веруете?
В вопросы, которые ему задают, Рыло никогда не вслушивался. После ста граммов, как квашня, лезло из
него словесное месиво, только языком успевай поворачивать
- Это как тебе, понимаешь, по-настоящему, так сказать, объяснить, - во все горло затрубил он, коньяк
уже начал доходить до извилин. - По-научному скажу откровенно - бабские забобоны! Фикция цивилизации,
понимаешь!Но находятся которые некоторые. Разные ведь есть люди, мы не скрываем. Ладно, я тебя,
значит, тоже спрошу, - Рыло глотнул из фляжки и, довольный, откинулся на спинку, простер над столом
культю. - Скажи, понимаешь, как по-твоему будет, чтобы закрыть двумя дырками одну?
Любому мыслителю легко сделать больно. Арон М.Бревно, сидевший с выражением мечтательной
почтительности на лице, сейчас был далеко отсюда. Судьба православия решалась у него в мозгу. "Надо
убрать от русских гоев эти опасные идеи о коммунистическом счастье для всех на земле и при жизни, -
подсчитывал он про себя. - Для всех пусть оно будет в гробу, как у христиан. А нам оно нужно немедленно и
у русских в стране все есть для нашего прижизненного счастья..."
- А? Чего задумался? - Рыло нетерпеливо заерзал в кресле. Он, очевидно, был в предвкушении какого-то
старого, всегда ему удававшегося розыгрыша. - Скажи. Ну... Не знаешь?
- А разве может такое случится? - не скрывая брезгливости, воротился к жизненной прозе Арон М.Бревно.
- Думать надо, тетеря! Скажем, у меня понос и так далее... Берем твой нос и затыкаем, что прорвало.
Соображаешь? Двумя дырками - одну. В ажуре, понимаешь... Дошло?
Дошло, "понимаешь"! У Арона внутри сделалось остро и холодно. Ах как трефно! Некошерно! И как еврею и
как гэю. Носом! Нда... Но, таки, шарм есть, ничего не скажешь!
- Ха-ха! - надрывался напротив Рыло и всем видом своим призывал: ну же,ну, давай! Это же - умора!
Скольких я уже так купил! Ты что, как не свой, понимаешь?
- Хе-хе, - без улыбки и тихо произнес Арон М.Бревно. - Спасибо, икру уже ели! - Между щек он нашел
плоские, как дырочки, глазки Рыла и, холодный, "положил" на них свой взгляд. Вождь сохранил на лице
гримасу смеха, но сотрясаться и булькать перестал. - Смотрите, - и Арон, словно маятником, закачал у него
перед носом рукой с одним шшщ выпрямленным указательным пальцем, посередине которого цепко сидел
черный перстень - змея, пожирающая себя с хвоста, из пасти ее хищными искрами беспрестанно осыпался
крупный бриллиант... Безотказный прием гипнотизеров, древний, как мир, надежный, как все, что скрыто и
недоступно большинству: - Смотрите... Слушайте... Когда все начальство в этой стране станет частными
собственниками, народу тоже придется что-нибудь дать. Дать открыто, широко, навсегда! Я предлагаю
вернуть ему православие!
- С крестами это, понимаешь, - тужился понять услышанное Рыло, не сводя глазенок с бриллианта. - Попы
и так далее... А ты, слушай, поголовастее будешь, чем Мозгожопов. Подожди. Две квартиры у меня в Москве,
две - в Сибири, дача в Крыму, эта дача, - он принялся загибать пальцы на здоровой руке. - У дочерей по
квартире, у Юлии Юльевны... Это, значит, все мое! А работяги с колхозниками пусть себе моются! А что?
Годится! - Не отрывая взгляда от Аронова перстня, он выпил. - Ид, годится!
Как убирают использованную посуду, Арон М.Бревно принял со стола руку. Глаза их встретились на том
месте,г де только что покачивался бриллиант, и разошлись.
"Известному педерасту, тайному социологу, - говорили одни, - что мне ваши ложные русские боги? Ваш
Спаситель? Для меня Христос - мамзер, сын бляди!”

75
Другие глаза стояли на нулях. Ничего не выскочило в прорезях глазниц у Рыла. Не могло. У него не было
Бога его отцов. Разве у грязи может быть Отвчество? Она повсюду жирна и чавкает. А общее и отвлеченное
Рыло сроду не понимал. Так безногий не может бегать, и все тут. Бог, Государство, Народ, Родина, Честь,
Долг, Подвиг, Совесть, Добро... "Что такое, понимаешь, - редко-редко приходило ему на ум. - Почему нельзя
пощупать?"
- Оно еще почему хорошо, - куриной гузкой выворачивая губы, стал наставлять номенклатурный вождь
нового типа своего личного политолога. - А потому что - традиционно! У нас, понимаешь, романтика была
для дураков. А теперь будет всему народу молитва отпущена. Я так резюмирую!
Кивнул Арон и перемолчал. Нет, молитвы он тоже не собирался отдавать русскому народу.
"Вот поставим вам в каждом приходе такого священника, как Коля Баев, сами молиться не захотите”, -
думал он.
Потребность верить столь же присуща человеку, как и необходимость дышать. Кабы не Вера, ничего бы не
свершалось на земле. Даже на камень падшее, верует в свой росток зерно. Верует зверь в волю свою, птица
- в воздух, а рыба - в воду. Веруя, один поднимает голову к звездам, другой смотрит вниз. Да, по земле
ступают человеческие ноги, но верный путь прокладывается только по звездам .Мудры деревья: зеленые
лица их обращены в небо, а корни, питаясь всем земным, не страшатся проникать в глубь мрака.
"... Горе моряку, взявшему
Неверный угол своей ладьи
И звезды:
Он разобьется о камни..."
Велемир Хлебников.
Ничего нет на земле старее Веры. Первый зеленый листочек, проклюнувшийся из вешней почки - уже
религия, ибо - Явление.
Мудры были наши предки - для них праздником были вешние всходы на полях. Бренную же оболочку,
которую сбрасывало с себя проросшее семя, они предавали забвению и праху.
Лукав не ум человеческий, лукава трусость, заставляющая его ходить по кругу. Минули тысячи лет и уже
открыв Веру в Рождение Христа, люди оборотились вспять - начали верить в то, что ничтожится рождением:
в детское место, в сброшенную змеиную кожу, в мякину вместо зерна, в ченные тленом мощи вместо
бессмертного духа.
Вера в вечность тлена - наша религия сегодня. Давно сгнили те шкуры, в которых прел наш пращур, также
сгниют и нынешние джинсы. Возрождается только человек.
Вера в мякину способна ли возродить зерно?
Откройте глаза ваши на Христианство!
После того, как пала Инквизиция, кончилось Католичество,
Православие не намного переживет его.Тому порукой закрепленное в 1918 году Поместным собором
Патриаршиство. Православный Патриарх равняется католическому Папе, а продал Западную церковь
ростТтЩошм^ Римский Папа.
Хотя и редко слышится его дыхание, в мире еще страшатся православия.
Миру нужно низвести Православие до уровня современного Католичества, чтоб под сводами кафедральных
соборов дергалась электронная музыка, чтоб с божьего благословения венчались в храмах содомиты.
Потому откормленные каплуны, надежные извращенцы, искусные подделыватели откровения призваны
ныне воспитывать в русском народе высокий дух истинной Веры, за которую погибли некогда протопоп
Аввакум и Тарас Бульба.
Имя званным - современный православный клир.
Это они, "служители культа", учат поклоняться мощам, которые сбросил с себя на Голгофе Иисус Христос.
Они разделяют верующих на имущих и неимущих. Они, они не ведают, что есть горняя Вера, а есть Вера,
повторяющая подземные ходы гадов.
Гнать - ноги в кровь! - гнать нужно ту церковь, что построил Пётр; он же - Симон; он же - камень. Чтоб в
рубище, но общей дорогой, шла она среди человечества. Не на руках у крестьян, не на плечах у рабочих! В
сердце, в сердце одном ее место. Там не поставишь себе хоромы, не возляжешь на пуховики! А у пастыря
духовного бич должен быть у пояса, не кошель!
Любая власть предержащая развращает любую церковь.
Крепила православную церковь только советская власть.
Она освободила ее от корысти и злата.
От пустосвятия и ханжества.
От хождения по миру с сумой.
Только горней дорогой допускала она к Вере чистых помыслами.
Новые храмы при Советской власти не строил себе клир, верующие возводили их в своих душах.
Ближе к Христу при Советской власти стала русская православная церковь. Мирская суета, растленная
грязь сытой праздности были отсечены от нее.
Лишь от таких священнослужителей, как Коля Баев, не могла оборонить православную церковь Советская
власть. Ибо деятели его склада, куда бы ни лезли, двоятся, как змеиное жало. И всякому начальству умеют
они предъявить то, что тому надобно. Порок так порок, благочестие так благочестие.
В начале "перестройки" отец Николай, он же - Коля Баев, бывший педерастический комсорг ленинградской
Академии художеств плотно и хлебно сидел в церковной иерархии. Побыв настоятелем Богоявленской

76
церкви в городе Йыхви, Эстонская ССР, принял монашеский постриг и подвизался ныне близ управляющего
делами Московской Патриархии, войдя одновременно в состав постоянных членов Священного Синода.
Скромный и обходительный, слагавший, к тому же, звучные духовные стихи, он бывал повсюду.
Номенклатура, что церковная, что партийная, падка друг на друга. В самом деле, не с обманутыми же
верующими, не с ограбленными трудящимися им водиться.
Без видимых усилий отец Николай всем пришелся ко двору. "Служители культа" ценили его за благостную
исполнительность и сговорчивость; интеллигенция - за стишата, которые сама же и называла "духовными";
любую общественность он подкупал просвещенным либерализмом суждений, всегда далеким от привычной
ортодоксии. Пожалуй, одно УКГБ скрывало причины своей стойкой расположенности к отцу Николаю. Но это
уже ладно, скрывать скрывало, однако, звание майорское присвоило.
После исторического дня Единения, когда московская интеллектуально-творческая элита породнилась с
хозяином нового номеклатурного типа Рылом, отец Николай попал в поле зрения Арона М.Бревно.
Прельстил он его, разумеется, не педерастическими ВЕЯВШИ прелестями, коими устарел, но качествами
исключительно духовными - издавна умел Коля Баев без мыла влезать, куда хочешь.
Арон М.Бревно немедленно навел справки о положении отца Николая в клире. Полученные сведения его
полностью удовлетворили. Объемными стали планы Арона. Отныне русскую православную церковь он
видел только как Патриаршество. Патриарх - тот же самодержец. Это прекрасно, когда один пост командует
всей Верой в стране, по сути всей нацией. На такой пост легко поставить своего человека, и тогда
православная церковь будет служить, кому угодно. Хоть Америке, хоть Израилю, хоть просто масонам. Так
уже было с Римским Папой. Так будет с русским Патриархом.
Чем ближе узнавал Арон М.Бревно Колю Баева, тем больше ему нравился отец Николай. Арон находил,
что отец Николай не только психологически напоминает Кароля Войтылу /нынешнего Папу Иоанна Павла II/,
но, безусловно, схож с ним и внешне. Прямо какой-то промысел божий!
“Разнояйцовые, конечно, но, таки, близнецы!”, - любовно шутил об этом Арон М.Бревно и помогал Коле, где
только мог. Где не мог, впрочем, пособлял тоже.
Коли Арон М.Бревно за что-либо брался - мух не ловил. Встречу Рыла с отцом Николаем, то бишь
педерастом-комсоргом Колей Баевым, он организовал на высшем номеклатурном уровне. А как же? Сегодня
- это только командная высота, с которой осматриваешь завтрашнюю тусовку. Предполагаемый Президент
Союза с предполагаемым Патриархом всея Руси должны быть заранее тась-вапь ргави.-зпЕРУВйЁИ Что ж
им, в "Национале” прикажешь знакомиться?
Номеклатурному вождю Коля Баев представлен был как хранитель демократических традиций
православного клира, глашатай веры и надежда верующих.
Сам Рыло в рекомендациях уже не нуждался. Его портреты с подписью: "Если не он, то кто?" свои люди уже
расклеивали в центре Москвы.
Общаясь с Рылом, Арон М.Бревно напрочь не употреблял такие слова, как: вкусно, выпьем, полезно,
хорошо, дорого. Всюду, где это позволял смысл, с нажимом ставил: демократия, демократично. Даже про
первый самый смачный парок в сауне объявлял:
- Молоток, глубже, чем демократизм пробирает!
Рыло, понимавший под демократией свой скорый приход в ту власть, где можно ВСЕ, привык к подмене
быстро, в охотку.
Уже назначив время и место встречи, Арон находчиво переиграл сценарий, расширил, включив в него
Анисима Нахалкова. Заметно подпедерашенный кинорежиссер, по его замыслу, должен был не откладывая
браться за создание предвыборного имиджа Рыла. "Великие события приходят к тем, кто их ждет", - говорил
Арон.
Про братана Нахалкова Арон Рыле сказал крепко, словно табличку прибил на ответственную дверь:
- Демократический мужчина. Лидер философского кинобизнеса. Придерживается независимой
половой ориентации!
- Не стоит, что ли,- ухмыльнулся Рыло.
- Стоит, стоит, - успокоил невежду Арон. - Только по-своему.
- Это бывает, - проявил неожиданную осведомленность Рыло, - от незалеченного триппера. Член,
понимаешь, сводит, как крючок... Ха-ха!
- Не то, - отмахнулся Арон. - Здесь все гораздо демократичнее!
Для продуктивной,неторопливой беседы выбрали служебную квартиру ЦК. В самом центре Москвы. С
сауной. С вышколенной неприметной прислугой, способной, однако, в мгновение ока соорудить стриптиз. В
условленное время уединились.
Коля прибыл в торжественных ризах, будто только что со службы.
Косолапый Анисим Нахалков трусил расхлябанно и уверенно; нет-нет, а подергивая себя за ухо, в мочку
которого ему недавно, как знак принадлежности к высокой элите педерастов, вставили миниатюрный
эмалевый глаз, обрамленный золотым треугольником. Профаны нужны действительным масонам еще и как
обыкновенные разносчики рекламы: пусть все открыто видят их якобы тайные знаки и пусть об этом
сплетничает весь город. Масон достаточно значительных степеней никогда бы ничего подобного носить не
стал.
Арон ,по-домашнему, был облачен в шикарную тройку.
Тупя взоры в ожидании, сели.

77
Рыло, привезенный загодя, явился с регламентированным опозданием прямо из стены - так мастерски
была замаскирована дверь. Холуи попотели над ним на совесть. Тщательно выбеленный, колыхался на
голове его лихой парикмахерский начес; блестящий, в прямом смысле этого слова, светло-серый костюм
отливал лиловым, как ёлочная мишура; морда все ж была сведена злобой - второй день заботами Арона не
давали ему водки.
- ... И так далее, - стремительно садясь и показывая культей на бутылки, поприветствовал он
собравшихся: - Надо, понимаешь, дело делать, а не лясы точить.
Это была его любимейшая заготовка. Произносить ее он научился так, что на бесчисленных пленумах
даже вчерашние собутыльники блудливо опускали глаза.
Уже посвященный в свою роль, Анисим Нахалков после этих слов под столом точно и сильно хватил
будущего президента носком ботинка по голени. Он вволю повидал на съемочных площадках различных
психопатов, сам блистательно разыгрывал их за столиками Дома кино и знал,что с чем едят.
У Рыла, как и у всей номенклатурной сволочи его ранга, был один незыблемый "принцип" поведения на
официальных приемах, его вколачивали в них изо дня в день. Что бы ни случилось во время торжественного
пищепринятия, пусть даже официант вывернет тебе на голову супницу, - сиди и жуй как ни в чем не бывало!
Ты - номеклатура! Держи фасон!
Гребень кости, по которой проехался подошвой Анисим, жгло, как огнем, но Рыло не дрогнул ни единым
мускулом. С невозмутимостью языческого идола он соображал, кто же его огрел? Арон М.Бревно
исключался сразу, будущий Патриарх из комсоргов - тоже. Оставался Анисим, усмехавшийся в змейками
подбритые усята. "Он - засранец! У которого ориентация не туда! Ох, люди... люди..."
- Я нисколько не сомневаюсь, - с бокалом наперевес поднялся тут Арон М.Бревно, - что со временем
наша скромная и простая встреча в чисто дружеском кругу войдет во все школьные учебники мира, станет
предметом пристального научного внимания, будет изучаться политологами, социологами, историками...
"Вот так, - крякнул про себя Рыло, позабыв и о ноге. - Станет! А как же! Предметом... Он - Рыло!"
-... Иначе и не может быть, - проникновенно продолжал Арон. - Известно, что за семьдесят лет своей
тирании большевистская власть так и не удосужилась ни разу по-доброму, с глазу на глаз, сесть за стол
переговоров с представителями русской православной прогрессивной церкви... /Анисим, циник
недоделанный, хихикнул!/ - Да, я насталиваю,- осадил его Арон. - Именно так! Прогрессивное крыло
современной православной церкви должно встречаться с прогрессивным крылом нынешней партийной
власти, образуя высокое идеологическое парение! /Коля Баев благостно кивнул./ Это легко сказать, - поводя
остекленевшими влазами, монотонно ликовал Арон. - Но какие воистину глобальные изменения должны
были начаться в этой стране...
- В какой такой стране, - вслух не понял Рыло.
- В СССР! - Бросил ему Арон. - ... чтобы, чтобы Церковь и Государство пошли наконец навстречу друг
другу! Эпохально! Значимо! Еще раз доказывает, что ничего окаменевшего в политических процессах не
бывает. Мы стоим на пороге великих перемен! И когда будут подведены итоги нашей встречи, они, убежден,
станут ближе! Неотвратимее! Сегодня за нашим столом, с нами рядом, на равных сидит сама История! -
Арон рассчитанно приостановился, глянув на Нахалкова, и тот, бывалый постановщик массовых празднеств,
тут же из двух собственных ладоней изобразил бурные овации воображаемого зала.
- За баб-с, - галантно грянул Рыло и мигом выпил.
- За соединение несоединимого, - вовсе не обратил на него внимания Арон, медленно сел и яркими
отмытыми глазами обвел своих номенклатурных собутыльников. Глубоко видел он сейчас каждого.
Сообразно его будущему месту на государственном челе Союза. Рыло пропальпировал он взглядом совсем
как личный врач: вам, мол, батенька, еще жить и жить, нас радовать. Колю Баева оглядел с напутственным
смирением и неколебимой надеждой. Братану Нахалкову сыграл известный междусобойчик: ты - мне, я -
тебе!
"Имидж, - защелкало тотчас же в голове у того, - имидж, чтоб вам пусто было!"
"Имидж" это по-русски сказать будет образ. Слов нет, что подразумевается - божий, тут уж не до жиру, но и
за всяким сущим набирается несметный ряд предков. Сгинули они все в землю, оставив одному-единст-
венному, живущему, кто - бровь дугой, кто - виноватую улыбку, кто - глаз с паволокой. Это все за немалые
деньги, брался Нахалков стереть, как резинкой. Арон подробно объяснил, что нужно. Бесхитростный русский
мужик, что на уме, то и на языке, правду-матку рубит с плеча, не речист, зато надежен... А у Рыла - злобные
свиные глазки и морда, как оковалок ветчины в (*орме. Хорошо было только то, что не "гэкал" он, как
Брежнев и все его окружение - родился и вырос в Сибири, а там русское произношение было лучше, чем на
столичных ^ил^аках.
Нахалкову самому интересно было, что выйдет из задуманного, и он так задушевно и безмятежно ответил
на сверлящий ненавистью взгляд Рыла, что тот толкнулся к Арону:
- Этот... орентированный не из Политбюро будет?
В пищеводе у Арона смешком всхлипнула закусь.
- Нет, обыкновенный демократ.
Вокруг, покамест сдержанно, жевали.
Словно намереваясь все сгрести со стола под себя, широкорукавный, поднялся Коля Баев. Неохватным
крестным знамением осенил он закусывающих.

78
- Братья мои во Господе, - возгласил он, чуя неповторимость момента, - предержащие власть и от
власти претерпевающие возблагодарим же отца нашего небесного за хлеб, соль и питие! Помолимся и
вкусим со смирением.
Арон, отпустив нижнюю губу, глядел на Рыло. Будущий президент Союза расслабленно утерся беспалой
рукой.
- Наливай, - грустным шепотом вклинился он в раскатистую молитву Коли Баева. - Батюшка,
понимаешь, дело говорит, обряд проводит, чтобы мы закусили и выпили. Это понимать надо... понимаешь!
Дальше все пошло уже само собой.
Кроме Арона М.Бревно, пившего мало и бывшего, так сказать, свободным политологом, все до того
сжились с застольным времяпрепровождением, что после третьего тоста вовсе перестали различаться:
говорили одно и то же, смотрелись на одно лицо.
Одним кулем со всеми валил и Коля Баев, то бишь отец Николай. В шелковой рясе, елозя громадным
крестом по брюху, как это он умудрялся делать, известно было лишь его многотерпеливому богу.
Чем больше Рыло пил, тем делался зануднее и трезвее. Всю жизнь читавший речи с чужих бумажек, он с
пьяных глаз пускался всем объяснять всё.
- Что такое, понимаешь, президент, - трубил он, обращаясь только к Коле Баеву, в котором прозрел
почему-то равный себе ранг: - Объясняю! Если я - президент, ты.- патриарх.
- И наооборот, - умело вставил Коля.
Такого Рыло не хотел понимать.
- Как так? Так, понимаешь, не бывает. Я - Петр Первый! А ты - кто? В том-то и соль, что патриаршество Петр
Первый упразднил.
- У меня - паства православная, - нашелся Коля.
Рыло присвистнул с явным сожалением:
- А у меня, понимаешь, пролетариат! А? Знай на кого ногу поднимать! Ну то-то же!.. Однако, слушай.
Давай, понимаешь, попаримся! Этого вот, - он мстительно глянул на Нахалкова; тот в это время с
удовольствием изображал перед Ароном официанта, - этого вот вениками отходим... Он ждр неверущийт
засранец! Понимаешь, не верит в бога!
Перемежаемая тяжелым сном, историческая встреча Государства и Церкви продолжалась три дня.
Отчет, который составил о ней обязательный Арон М.Бревно, занимал 53 страницы на машинке и весь был,
от слова до слова, списан из "карманного словаря атеиста".
Отправлен был отчет в Израиль и Америку.

Глава девятая
Отбой
1
Медленно, по Кировскому, от метро Горьковская шел Поэт.
Во всей красе своей и силе стоял над городом Август, и жиденькое ленинградское небо не могло удержать
его зрелую тяжесть. Густой,инеодолимый поток солнечного света обвально падал и на людей, и на дома, и
на деревья; всё было залито им; всё стояло или двигалось по дну солнечного половодья.
Так уж вышло, Поэт не знал числа, дня недели; какое сейчас время суток, он тоже не знал. Может, раннее
утро, а может, вечер... В голове у него беспрестанно сталкивались самые разные слова, они перечили ему,
он отмахивался от них и потому думал, что на улицах всегда - разноголосая толпа.
Дней десять назад ему несказанно повезло - сбылась мечта всей жизни. Некое частное издательство с
весьма ограниченной ответственностью всего за две тысячи рублей снизошло - напечатало избранную книгу
его стихов - "Соловьиная Родина". Весь тираж, связками, он свалил в угол своей комнаты и по ночам вставал
прикоснуться к присутствию книг, проводя чуткими пальцами по торцам переплетов. Молчаливо и отрешенно
жила сброшюрованная бумага, и каждый лист ее был заполнен ЕГО словами.
Друзья кричали: "Поможем!". Друзья приходили с водкой и уходиди, забывая среди бутылок подписанные
им на память экземпляры. Когда друзья решили отдохнуть от пьянки, зачастили кредиторы - на оплату
типографии Поэт занимал деньги, где придется.
- Ты реализуй товар, - пинали кредиторы ногами в связки его книг, - Сейчас народ все купит.
Оборзеть-то народ и впрямь оборзел; придурковатые толпы шастали по городу, сметая с прилавков
любую дрянь, особенно продукцию так называемых кооператоров - джинсы, переделанные из солдатских
кальсон, одноразовые зажигалки китайского производства, здоровенные значки с надписыо: "Хочу пива!" -
вот так! Но вот на поэзию не клевала душа покупательская; мимо пёр народ.
Еще с прибаутками, Поэт поторговал своими мнмиаяя сборниками в Доме книги, потом уныло толкался
близ "буков" на Литейном; наконец, прижимая книги к груди, просто пошел по улицам, лишь бы люди
мелькали рядом.
... Они и мелькали, не покупали...
Кто ни на мгновение не оставлял Поэта, так это - солнце, и лицо его приобрело завидный рекламный цвет,
тот шоколадный курортный загар, по которому с ума сходят отпускники. Только лег загар на подвижную
сетку горчайших морщин и, казалось, вот-вот осыпется.
(*ги.чуи.
. Никто ре покупалуникто,»

79
- Так заведено не нами, - бормотал на ходу Поэт. - Один считает себя умным, другой – хитрым, третий -
удачливым, а вот четвертому не повезло, ему вздумалось, что он - Наполеон... Ату его, значит! Чтоб ни в
одном глазу! Не с твоим рылом в такой ряд! Ты же - сумасшедший...
А вокруг все было полно солнцем. В последние годы знаменитое ленинградское лето с беспрестанными
дождями точно корова языком слизнула, влажное, душное вёдро начиналось в середине мая и кончалось в
сентябре. Казалось, в городе все время кипятят и сушат тонны лежалого белья.
Поэт шел, привычно не отирая с лица пот.
Его вдруг одолела демократия.
Не мысли об этом государственном устройстве, а демократия как всеобъемлющий образ жизни.
"Всё мне позволено, что не запрещено, - думал он. - К примеру, никто не запрещает мне сейчас взять и
уехать на Гавайские острова, но не могу, хоть тресни! Хочу, но не могу раньше называли импотенцией, а
теперь это стало формой свободы... Поди ж ты, однако, как умно...
Кровь из носу, здесь Поэт чего-то никак не понимал.
Не был он отличником в школе, в институте перебивался с троечки на троечку, общественные дисциплины
вообще не признавал... А говорили, конспектировать заставляли... "Насквозь фальшива буржуазная
демократия! Ничего она не дает трудящимся! Хороша только для банкиров, потомственных богатеев да для
избранных на свои должности чиновников, которых не то что назначенных свыше, за разгильдяйство разом
не уволишь, а терпи покуда срок не выйдет!"
В чахлом, лишенном тени скверике, Поэт даже присел, расчувствовавшись, - вспомнился вдруг
институтский преподаватель политэкономии капитализма, громогласный, смешливый толстяк. Да, весело он
тогда, постукивая мелом, писал на доске. Всего-то и получилось два коротеньких столбца. Слева -
государственные устройства, вытекающие из естественного образа народной жизни; справа - те, что
затеваются с корыстными целями, при которых народ бездельничает и бедствует. На слова у Поэта была
профессиональная память. Древнегреческие термины он помнил совершенно точно, вот как все было
изображено:
Слева - Монархия, единоличное правление лучшего. Напротив, справа извращенный двойник первого -
Тирания, тоже единоличное правление, но уже хитрого и жестокого негодяя.
Далее - Аристократия, правление немногих лучших. Ее противником была Олигархия, так же правление
немногих, но набранное из корыстной сволочи.
В последней паре были - Полития, правление всего народа; пояснялось, что такое возможно лишь
теоретически, а не на практике, и - внимание! - Демократия, когда правит сама сволочь, обманом
взявшая власть...
Все как на ладони, люди знали об этом тысячи лет, а нас с нашими дипломами и научными званиями
провели на мякине. "Все позволено, что не запрещено!" Ага, хрен в зубы, чтоб голова не кружилась! В такую
жару даже на газировку мелочи нет и по телефону не позвонить.../Верно подмечал Поэт, да обобщать не
умел. В ту пору как раз и смело с городских улиц все автоматы с дешевой газировкой, а также автоматы
телефонной городской связи. Кто-то прекрасно знал, к чему нужно готовить ленинградцев... И готовил!/
Поэт облизал запекшиеся губы и, отогнав институтские воспоминания, загадал: если сейчас первым из-за
угла вывернет автобус с четным номером под ветровым водительским стеклом, он сегодня же покончит с
собой, надеяться больше не на что. Легковых машин в последнее время на дорогах прибавилось, всех
остальных стало меньше. Поэт долго ерзал на ободранной скамейке, муча глаза и почти пропустил
замызганную тушу автобуса, пришлось бежать за ним под красный свет к перекрестку...
Нечет выпал!
Слеза смежила ему взор... Значит, кому-то в горних высях он, Поэт, еще нужен, есть у кого-то Нездешнего
на него виды! И как бы не было тяжело, придется еще помучиться...
Расслабленный,он повернул назад, чтобы забрать оставленные в спешке на лавочке книги, и издалека
увидел, что их нет. И народу вокруг тоже нет. Увели! Такого с ним еще не случалось! Чтобы его книги -
никому нынче не нужные стишки, и сперли?!
Поэт шумно и обильно высморкался. "Что ж, - решил он,- наверно, эта бессмысленная кража - тоже добрый
знак свыше."
Глядя перед собой ничего не видящими глазами, он двинулся наугад, неведома куда. Но чтобы жить,а не
самоубиваться.

- И вот о чем, Игорь Алексеевич, я больше всего жалею, - Ждан вдруг смолк, словно предыдущих слов и не
было. Он сильно изменился за то время, что не виделись они с Небогатовым. Удивительно, но из газет да
телевизионных новостей узнавал теперь Игорь о карьерных перемещениях своего друга. Слышно, стал
Ждан депутатом; оставив работу дворника, постоянно мотался в Москву; недавно Невзоров в "Шестиста
секундах" обмолвился, что Ждана Александровича Истому приглашают в столице на какую-то весьма
престижную правозащитную должность. Здесь знаменитый телекомментатор более чем многозначительно
ухмыльнулся, - как перцу подсыпал в сладкий, любовно заваренный чай. Небогатов не знал, что и думать. Он
зашел сегодня совсем не надеясь застать друга дома, и застал. Ждан открыл сам. Дорогой, редкий костюм
отлично сидел на его подбористой фигуре. Бриться он перестал, и изящная, с проседью, бородка разом
одела его облик каким-то, так сказать, общественно-удачливым. За версту было понятно - ой, не прост этот
человек, никак не из последних ...

80
- Скажи-ка мне, Ждан, поподробнее, что значит твоя Партия Экономического Абсолютизма? Об этом кричат
по телевидению, пишут в газетах, а я - ни бум-бум...
- После, потом... Думаешь, я все наше старое позабыл? Ни капельки! То, во что я нынче влез с
головой - водоворот есть. Ни на что времени не остается... Я все помню, Игорь... Так вот... Больше всего
жалею я сейчас, что не остался после армии в Шадринске. Пушкин, помнишь, перед женитьбой писал, что
счастье можно найти лишь на проторенных дорогах? Я и больше понял! Прыгая с места на место,
подымаясь по каким-то там служебным лестницам, человек утрачивает единственную для себя возможность
по-настоящему познать жизнь. Больше любого путешественника знает о жизни всего мира стоящее на одном
месте дерево. Я, видишь ли, не о том, что случайные зрительные впечатления лишь множат наше
невежество. Бог с ними, с поверхностными знаниями. Кто говорит, что в них нет смысла? Бывает... Но чистое
знание - процесс столь же интеллектуальный, сколь и физиологический. Абсолютным экологическим
знанием обладают деревья, трава, потому они и способны лечить нас. Меж людьми - это, конечно же,
крестьяне, все, кто живет по принципу, где родился там и сгодился. Я убежден - прекрасное знает лишь тот,
кто читает одну книгу всю жизнь; любовь - кто любит одну женщину; мастер - не тот, понятно, кто и жнец и
швец... Чай будешь? - в том же тоне перескочил вдруг Ждан.
- Не понял... А да - буду...
Не так представлял Игорь их встречу."Я ему: что такое Партия Экономического Абсолютизма, а он мне про
абсолютное знание..."
- Прости, Ждан, а ты соображаешь, что говоришь?
Лицо его не изменилось, но Игорь отчего-то понял, что очень далеко отсюда оно улыбнулось.
- Депутату это, знаешь, как-то ни к чему... - И совсем уже безнадежно: - Говорить ведь можно только то, что
хотят услышать. Иначе - не слушают. И всё!
- Ты, значит, понял так, что мне непременно об "умном" надо?..
- В общем-то, да. Но мне об этом и самому не раз думалось... Все тут хорошо сошлось, видишь ли.
- Ну прости...
- И ты меня...
Никогда подобных церемоний не было меж ними прежде. Грустно... грустно ... "К черту, - решил, однако,
Игорь. - Рубить так рубить!"
- А ты знаешь, народный избранник, что 9-го Мая этого года я в Москву ездил, чтобы Горбачева убить?
"Как бы среагировал прежний Ждан? Наверняка заматерился бы."
- По-твоему, можно убить то, чего нет? - устало сказал этот, нынешний.
"Как об стену горох", - не обиделся Игорь и продолжил: - Я не дошел чудом, потом расскажу. А некий
Шмонов был схвачен прямо на Красной площади...
- Смело можешь приплюсовать сюда с десяток спасшихся таким же чудом, как и ты. - В голосе Ждана
все-таки проскользнули нотки выделанного тюрьмой равнодушия: - Шмонов дошел, потому что был негласно
приведен на Красную площадь, потому что Горбача решили припугнуть... Но, допустим, кто-то из дюжины
покушавшихся все-таки сумел учинить самодеятельность - пришиб бы генсека? Ну? - Из пустоты он пусто
глянул на Игоря. - Ни один волос не упал бы с головы нынешней ситуации, ни единый! Все осталось бы по-
старому! С другой фамилией впереди.
Ну разумеется, ничто в мире не смолкло; с проспекта лязгали грузовики, за стенкой мощно врубили воду, а
вот между ними тихо стало.
С тем выражением всего обличья, с каким чешут в затылке, Игорь сказал:
- Да понимаю, что поступил, как мальчишка! Но разве мой поступок совсем нельзя понять?!
- Да успокойся, - издалека усмехнулся Ждан. - Я сам таков. Наплюй! Расскажи лучше, что за чудо тебя
спасло? Не в юбке, часом?
- Ну ты уж совсем, - Игоря маленько отпустило. - Какая там юбка... Бравый, чуть не сказал, "вояка”, нет -
воин! Я уж было совсем решил, что это - знамение нового времени, а потом подумал, подумал - нет. Такие
сильные, решительные до безумия и мудрые есть всегда, они вечны, без них человечество вымрет, но
встречаются они, милый мой, куда реже, чем мы...
И впервые он рассказал другому человеку все, что с ним случилось тогда в Москве. Само собой, главное
место занял Сашка Гримм. Игорь только раз назвал его по фамилии, а далее все объяснял, объяснял...
больше самому себе, поэтому, кстати, и Ждан его понял лучше.
- Да, попал ты в переплет, ничего не скажешь, - Ждан изо всех сил старался не подать виду, как устал. Он
только сегодня утром вернулся из Москвы, хотелось отоспаться прежде всего, а тут... Но старому другу не
откажешь. Историю же покушения на Михаила Горбачева он знал достаточно хорошо. Александр
Николаевич Яковлев, политический леший последних лет, хитрый, глупый и косноязычный, по обыкновению
запутался в собственных словах. Исполнители его просто не поняли. Яковлев хотел сказать: "Горбачева
надо покусать",- а прошепелявил - "покушать". Организовали в ближайшие же праздники покушение. Взяли
для этого, так называемого, "самохода", а не специально подготовленного агента, получилось на диво
правдоподобно. Поставив под ружье всю наличную охрану, Горбачев неделю ходил с полными штанами.
Обычная придворная история. Никому не смешно. Даже скучно... Жизнь, однако, мастерица городить
нелепости. Поди предугадай, что в подобную дурость ввяжется твой старый друг!
- Этот Сашка, ты говоришь... - Ждан, не сдержавшись, зевнул.
- Александр Бернгардович Гримм. Майор ВВС СССР. Я бы сказал, рыцарь и теоретик террора. Я ему о тебе
говорил.

81
"Александр Бернгардович Гримм", точно по стеклу взвизгнуло в сознании у Ждана и тотчас же пропало.
Поработав депутатом, к человеческим именам и фамилиям, к их неизбежным повторениям он потерял
всякую память. Люди набрасывались на него отовсюду и прежде всего торопливо представлялись. Это
спешащее представление первым и получалось у Ждана забывать. Сейчас он ухватился за рыцаря и
теоретика:
- Ну понятно. Раз немец, судя по фамилии, то сразу и рыцарь и теоретик...
- Ты не понял...
- Все я понял! - Как паутину отер Ждан с лица смежающую веки усталость. - Если бы в одном терроре было
дело! Если бы... На верхах все куда гаже! Говорят - демократия, подразумевают - мафия. Точнее говоря, то
общественное правление, когда за всеми выборными должностями, начиная с самого верха, стоят серые,
очень, скажу я тебе, серые кардиналы.
- Мафия? Это же не серьезно! - Для Игоря за словом "мафия" не <а"'г* ее ровным счетом ничего, кроме
нескольких итальянских фильмов. – Во-первых, откуда она вдруг взялась у нас, а во-вторых, подумай, как
кучка бандитов может управлять страной наших размеров? Ты что-то путаешь, Ждан.
Глядя на друга то сочувственно, то снисходителько, вовсе позабыв про сон, Ждан щедро рассказал то, что
сам, собственно, раскопал недавно… Никак, никак не из итальянских кинофильмов то была история...
Итальянское словечко давно стало лишь привычным прикрытием. "Открываю как-то газету, - возмущался
Ждан. - На всю полосу статья - "Мафия бессмертна"! Ах чтоб вас "правды" съели! Один Бог бессмертен...
Потом только до меня дошло - это же спецприем: простейшая подмена одного понятия другим... Да, никто не
отрицает, во многих странах существуют вооруженные банды, гангстеры и так далее. Они наживаются на
наркотиках, обирают проституток, грабят, а, случается, и убивают. В общем, мелочь пузатая! Полиция за
сутки способна растоптать их во всем мире раз и навсегда... Но шалишь! Нельзя! Не моги! Этим бандам
дают возможность существовать, потому что они всегда являются удобным примером неистребимости
мафии, потому что всегда можно намекнуть о их теснейшей связи с высочайшими, но неназываемыми
политическими кругами. Понимаешь? Вот мы и выходим к нашим баранам. Ни с кем из реально
действующих политиков эти бандиты, разумеется, не связаны. С теми политиками, которые неназываемы
они тоже, конечно же, не связаны. Знать их никто не знает. "Мафия бессмертна", видите ли! Да ее и в
природе не существует! Поэтому о ней столько крику. Чтобы скрыть то, что и вправду существует. Тех серых,
о которых я уже говорил, кардиналов дьявола. - Ждан чиркнул зажигалкой, но только внимательно
посмотрел на язычок пламени. - Вот, Игорь, какую демократию готовят нам в Кремле. Я случайно узнал, на
создание теневых параструктур власти уже отпущены миллионы долларов. Не рядовым уголовникам
достанутся приличные деньги... А ты говоришь, убить Горбачева... Те кого необходимо убить - недосягаемы!
- Так что, конец?
- Очень может быть.
Единственная в мире Народная Империя - Советский Союз - рушилась.
Отбой, отбой пели трубы.
Привыкший за семьдесят лет, что государство его и накормит, и оденет, и спать уложит, народ вел себя, как
раскапризничавшееся дитя. Никаких осознанных, продуманных требований к власти у него не было. Было
желание залежавшегося ребенка немедленно перепеленаться. "Не хочу, чтоб было по-старому,-
выбрасывал он во все стороны ручки, - желаю, чтоб было все, как у людей,” - и сучил ножками.
Державная ось России уже смещена, но этого никто не замечает или делает вид, что все в порядке.
Конец восьмидесятых - время загадочное, страшное и наивное!
Откровенно бесстыжее!
Перед глазами того народа-младенца, который сам не знает, чего хочет, все глубже забираясь ему в мозг,
постоянно извивался на экранах телевидения Михаил Горбачев. Неспособный грамотно излагать свои
мысли, он запоминался лишь благодаря большому родимому пятну на лбу. Если перечитать сегодня его
бесчисленные речи - оторопь возьмет! Ведь никогда ничего не говорил генсек народу! Пустословие в энной
степени.
Отлично соответствовала заурядности нового лидера его умильно-захолустная жена, Раиса МаксимовнаЦй
Лицо - печеной луковкой, плоская фигура, которую способен оценить за валюту разве что лукавый портняжка
Карден, и безмозглые глаза.
Какой народ в мире могла представлять эта парочка? Кто бы согласился на подобный позор?
Молчит по обыкновению история...
А громче забирают незримые трубы, громче. Отбой! Отбой великой державе, которая семьдесят лет стояла
на страже интересов трудящихся. Отбой!
Она бесплатно лечила и учила своих граждан! - Будь проклята за это!
Каждому она давала работу, жилье и право на отдых! - Никогда тебе этого не простим!
Отбой!
Сучит народ ножками, потрясает ручками...
Конец восьмидесятых в России не имеет общеупотребительного времени, у него свое утробное
летосчисление, его механизм не тикает, а чавкает.
Поразительно быстро деловой гражданин СССР превратился в зеваку и лоботряса. Простые, жизненно
необходимые цели были подменены какими-то правами и свободами, которых жадно хотелось каждому и о
которых каждый не знал толком ничего.

82
Меркло общественное сознание. Люди уже начали спорить о том, что было бы не победи в 17-ом
большевики.
Словно невиданных размеров обклеенный свежим печатным словом шар катался по стране, и, ничего округ
не замечая, бежал за ним народ, шевеля губами и крякая, а обильно и жестоко уже текла русская кровь по
национальным окраинам Союза, и непреклонного русского солдата узкогубый прибалт, прирожденный холуй
и попрошайка, называл оккупантом.
Пьянели от собственной бездарности литературные журналы. Великую Советскую литературу - золотой век
искусств, сменивший серебряный, они уже позабыли. Они взапуски печатали Владимира Набокова,
"забугорного" ловкача, научившегося на свою шею писать романы и до конца своей бессмысленной жизни не
знавшего, что же с этим умением делать.
Интеллигенция млела на кухнях... Вообще конец восьмидесятых - это ее нескончаемый праздник, так
сказать, адресный день победы неизвестно кого и над кем. Подытожилось после, что над ней самой.
"Голубой экран", при большевиках отлично знавший свое "десятое" место, нынче от места этого
решительно отказался. Внаглую он полез впереди прогресса к баснословным гонорарам, ко лжи без берегов.
Обыватели, каждый вечер включавшие телевизор, долго не замечали проституированных изменений
"милого лица"; в конце восьмидесятых телевидению еще верили. Оно казалось всеобъемлющим,
проникающим в любую щель. Представлялось, в целом свете не найти такой темы, которую бы, картавя и
ухмыляясь, не смог бы "осветить" очередной ведущий. Явно не поскупилось российское еврейство: даже
совсем убогих, полупарализованных и навечно сведенных лицевым тиком детей своих выставило оно на
всенародное обозрение.
Никто, кстати, не заметил, как безобидный домашний экран телевизора превратился в потустороннее окно,
мир за которым уже был слегка нечеловеческим. Ведущие по-обезьяньи почесывались прямо в камеру,
скалили клыки из непроходимых бород, один истошный выродок, явно полоумный, выступал в полосатых
трусах до колен и зимней шапке... Немудрено, что в это время в городах сильно сократилось посещение
зоопарков.
Бывший гражданин Советского Союза, ныне неизвестно кто, зажил, наконец, полнокровной общественной
жизнью с хождением на митинги, с обсуждением газетных статеек и выдвижением депутатов. Телевидение
ответило ему на это разливанным морем жизни частной.
Так оно и перемежалось: днем общественное митингование на улицах, антикоммунизм с пл-ошлизвдом; а
вечером, на диване, частное разглядывание еврейских ягодиц по телевиденио.
Отбой плакали трубы, рыдало серебро.
В этот его пргезд они сходились не сговариваясь. !
Один - простой рабочий, другой - ажник депутат Верховного Совета, оба видели примерно одно и то же -
страну рушат ее руководители, называя свои предательские действия исторической необходимостью; оба
понимали, что ничего поделать нельзя, от того бесолы их прослаивало частым молчанием. Оба словно
вслушиваться во что-то начинали, во что-то печальное и далекое. Может, серебряный клекот отпевающих
Державу труб слышали они в такие мгновения?
Так сложилось, на пороге старости оба оказались одинокими.
Игорь Небогатов сам себя скорее всерьез, нежели в шутку называл отшельником,а Ждан... Тоже обошла
его судьба семейным пленом, от которого иной приходит в отчаянье, а ином крепнет, как солдат на богатом
постое. Потому бесчестье, которому подвергалась на их глазах страна, оба воспринимали с
пронзительностью, не подслащенной налаженным бытом. Как-то разом осозналось ими, что Советский
Союз, весь от Белого моря до Черного, это и есть их единственная семья, другой не будет.
А коли не будет и Союза?
- Сейчас я понял, - размышляя, а не споря говорил Игорь. - Я скорблю не как русский человек, но как
Советский. Помнишь, мы еще смеялись - создана, мол, новая общность - советский народ?.. -Гак те,
создана! Ан нет. Мы с носом остались. Создана! Теперь вижу – Россию, даст Бог, не так просто уничтожить,
выживет русский дух. Но вот - Советский Союз, Народная Империя... Это ведь единственный за тысячелетия
пример истинно народного правления. Вся структура власти была выстроена так, что она могла служить
только народу. Во всем, что было, сейчас мне открываются такие дали, такая глубина! Вот уж воистину, что
имеем - не храним... Семьдесят лет Советской власти больше дали России, чем тысячелетие Православия!
Подумай... И еще; может, самое главное... Когда власть народна, для народа - религия не н у ж н а! А?
Ощущаешь, не нужно этого постоянного, изо дня в день, обмана, Ада, Рая, греха. Бесспорно, что Советская
нравственность была выше Православной. Недавно по телевизору видел, как освящали здание будущего
банка! Попы за мзду что хочешь освятят! А большевики нет! И Бог, если он есть, им помогал, а не тем, кто
лбы разбивал в бессмысленных молитвах. Справедлгвость ведь тоже всегда на стороне тех, кто дело
делает, а не молебны служит!
Улыбка растерянности косо выгнула бровь у Ждана:
- А я молился... Представляешь, за Советскую власть... за большевиков. ..
- Помогай Бог, ежели не пусто на небе.
- А кто сказал, что пустота не может быть Богом?
- Никто. Но против вся моя человеческая сущность.
- Понимаю. Только видишь ли, с некоторых пор я сам являюсь частицей той самой пустоты, которая
осуществляет почти божеские решения.
- Ты про что это? - рассеянно сощурился Игорь.

83
- Про Верховный Совет - высший орган государственной власти нашей страны.
- Вот-вот, - снова оживился Игорь, нервно зажглись глаза. – Высший орган! Сидите, как бараны! Горбачев
слова не успеет вымолвить, а вы сразу и лапки вверх, голосуем, мол... ±'ь^у!
- Не неси дурное, - нахмурился Ждан. Он сильно сдал в последнее время. Как ватошные, опустились плечи,
чего не мог скрыть даже прекрасно сшитый костюм, глаза запали, утратив живость и блеск. После тюрьмы он
Выглядел куда краше: - Ты ведь ничего не знаешь,- тихо продолжал он, - как и весь народ, впрочем. Хоть и
гласность теперь, но об этом в газетах не прочтешь... Голосования, выступления - все это, если хочешь, -
театральное действо, игра. Недаром у сторонников развала Союза каждый, почитай, четвертый - артист или
режиссер. Под их руководством они репетируют каждую свою публичную акцию. И будь спокоен, если нужно
кого-то засвистать или не допустить к микрофону, всегда есть распорядитель. На него оглядываются, а он
подает знаки. Потом, потом, они - едины, мы - разобщены, мы вообще за страну, а они "за" или "против"
каждого конкретного вопроса, они, сволочи, всегда имеют сценарий будущего заседания, а мы... мы - шиши с
маслом! В таком положении не побеждают! Хорошо ещё, что не разбежались все...
- У тебя же Партия Экономического Абсолютизма... Не понимаю, все-таки сила какая-то...
- Вот именно, какая-то... Все партии, сейчас образованные - липа. Бесстыдная наглая липа. Нет партий
сейчас, понимаешь?! Есть деньги, на которые ты нанимаешь, так называемых, сторонников. А нет денег - нет
и сторонников! Азбука нынешней политической жизни... А так, извини меня, хвали море, на печке сидя!
- Вас что, раз-два и обчелся?
- Нет! Нет! Но каждому же, пойми, надо показать свободу своего нынешнего мышления, что осободился, де,
от догм! Я прекрасно вижу необходимую стратегию, ну и что? Всего-то нужно, выбрать главные вопросы
насущного дня и идти "за" или "против" единым фронтом. А наши люди, когда зачитывается очередная
повестка дня, разбегаются по ней, как мыши по амбару. Ленин, помнишь, все мы считали его ограниченным
политиканом, прав - политическая борьба без железной дисциплины немыслима! И знаешь, знаешь друг
мой, политическая борьба по чужим правилам уже не борьба, а неторопливая капитуляция. Политики
выигрывают только по правилам, которые они для себя устанавливают. Иного не дано!
Игорь, принимавший каждое слово друга, как в протянутые руки, подался вперед; его ответ Ждану был
давно готов, продуман в безысходном одиночестве последнего времени неоднократно.
- Нет, погоди,- попросил его Ждан. - Я, знаешь ли, хотел произнести перед тобой одну небольшую речь.
Она у меня совсем готова, только что не записана... Такую не напечатает ни одна газета, а если я вздумаю
произнести ее на заседани Верховного Совета, мне обрежут микрофон... Речь эту я назвал бы исповедью
русского депутата. Дело тут в одной любопытнейшей закономерности, закономерности основополагающей,
закономерности, без которой политики у нас нет...
... Никогда не забуду своего первого публичного выступления. Это было здесь, в Питере, в школьном
актовом зале. Было довольно прохладно, но от волнения пот лил с меня градом, я почти не видел своих
избирателей, будущих, разумеется, а набралось их около сотни. Мне все думалось, какие они все
самоотверженные и открытые новшествам люди! Надо же, пожервовали своим вечерним отдыхом, чтобы
слушать мои сбивчивые словеса о партии экономического абсолютизма, о партии, которой не было тогда,
нет сейчас и которая, я это понял, нужна нашей стране, как собаке пятая нога! Когда программа была
изложена, и я стал отвечать на вопросы, мандраж оставил меня. Я увидел зал, людей, услышал шарканье
ног и сдержанный говор. Все, как один, были нерусские и переговаривались между собой не по-русски! И
подумал, что один бред волнения у меня сменяется другим. Я не бредил, к сожалению. Потом уже узнал, что
по сигналу нашего друга Валериана Карасика меня пришла пробовать на зуб, так сказать, всенародно
избирать вся еврейская община района. Они меня одобрили! Только им я и обязан своим чертовым
депутатством! И дело не в том, что я выразил их сокровенные интересы, кроме евреев они никого не
признают. Но, тогда это было важно... я вроде по облику и говору русский, а болтаю, искренне волнуясь, про
еврейские экономические штучки, стало быть, гожусь служить на побегушках... Ну,как тебе такой оборот
сшета? Социализм мы собирались строить, если помнишь, с человеческим лицом, а демократия, видать,
должна у нас быть с еврейским! И где бы после я ни выступал, аудитория, в лучшем случае, могла быть
лишь на половину русской. Так я, русский, чей получаюсь депутат?.. Ты не размахивай руками, слушай,
пожалуйста! Сейчас самое главное будет! Истина в последней инстанции: то, что у нас происходит - вовсе не
экономические, не социальные или партийные перемены; это - национал-реванш!
- Поясни.
- С удовольствием. Еврейский национал-реванш за одна тысяча девятьсот семнадцатый год! Тогда всё
русское добро евреи национализировали. В чьи руки, спрашивается? Сталин на некоторое время эту
лавочку прикрыл. Теперь чистокровные потомки Свердловых и Троцких взялись за русское богатство с тем,
чтобы вернуть его якобы частнику. Опять-таки, кто он? Не могу, - рвалось из Ждана, - не могу! Как вспомню
эту сельдь с папиросиной - Люсю Воннэр - с души воротит! Выпрется на балкон зала заседаний и торчит, как
столб. Дирижер! Одной палочки в руках не хватает! Но она, чтобы давать межрегионалам сигнал к единому
голосованию, собачий свисток на веревочке носит... Однажды кто-то у ней его спер..Луру' За независимую
Россию стоят одни жиды! Все русские фамилии в верхних эшелонах власти - либо псевдонимы, либо
прикрывают полукровок, либо это такой русский, что пробы ставить некуда! Знаешь, от чего у меня впервые
в жизни волосы на голове зашевелились? В тюрьме такого не было... В гостинице "Москва" я по ошибке
зашел в номер, где собирался координационный совет Межрегиональной депутатской группы. Длинный стол
посередине, ближний край заставлен выпивкой и икрой, а на дальнем лежит карта Советского Союза, бумага
беззащитная, а над ней - кривые бесконечные носы, рыжие всклокоченные патлы, лысины... Первое

84
впечатление - режут они своими носами карту, кромсают, как закусь под водку, и между собой: гыр-гыр-гыр!
И все словно невменяемы, нажива в голову ударила хлеще "бормотухи"... Брр... Меня даже не заметили... Я
не брезглив, но тут чуть не блеванул на всех них... Не помню, как и выбрался... – Он залпом осушил чашку
остывшего чая: - Подожди, доскажу... У них сейчас две козырные карты, - продолжал он, переведя дух, - две
"коронки", как они говорят - Рыло и Ельцин. На смену Горбачеву, который свое уже сделал. О, эти двое всем
коммунистам коммунисты! Я их как тебя видел... Когда с такими сталкиваешься... ну, не знаю, хочется
заорать во все горло: Острожно! Подделка! Не люди они! Большущий, я тебе скажу, талант нужен, чтобы
такую двуногую сволочь разыскать среди человечества! Нет, положительно, кроме евреев никто не способен
на подобное. Не зря весь мировой зрелищный бизнес у них в лапах. Тысячелетиями воспитывают они
специалистов по снятию пенок с дерьма... Да, вот тебе последние столичные новости об этой вызревающей
парочке. Недавно кто-то из них – неважно кто - Рыло там или Ельцин - на деньги 'III катал в Америку. На
смотрины к хозяевам. И - оцени чудесную раскрепощенность современной номенклатуры! - прибывший,
Ельцин или Рыло,на глазах у, мягко скажем, оконфуженной компании встречающих, сойдя с трапа,
помочился на его последнюю ступень, весело и обильно помочился, застегнулся и полез с объятиями и
поцелуями... Ну? Уже до отхожего места докатился ботинок Хрущева?..
- Если не ошибаюсь,- устало, без всякого желания отозвался Игорь,- кажется, про Пизистрата
древнегреческие подхалимы сочинили, что на запах его мочи слетались пчелы...
- Да-да-да! Именно такой мед и собирают евреи среди русских.
- Кормить-то этим медом они будут нас! - Игорь встал. – Достукались до положения, из которого не встать,
не сесть... То, что ты рассказал, не совсем, конечно, для меня новое! Сам с усам, о многом догадывался. Не
представлял только, что государственный переворот можно построить на говне!.. А что? Оно - не песок! Оно,
видишь ли, вязкое... Можно сказать, надежное... Сейчас я это осознал - после моих московских приключений
с Сашкой Гримом я лучше видеть стал. Раньше всё, что ни было перед глазами, я принимал за готовую
картину реалистического письма. Расставлены тебе фигуры, идет какой-то сюжет, налажено
соответствующее освещение. Ан дудки, черта лысого! Стоит лишь присмотреться и увидишь, что вместо
законченных фигур и тут и там выступают отдельные члены неведомого туловища. Думаешь, перед тобой
министр, а это просто чей-то переодетый коготь. Думаешь, генсек, нет, загримированный язык какого-то
чудовища. - Он нехорошо, деланно рассмеялся. - Значит, одна близость к Кремлю позволяет увидеть, что
все эти непонятные, закамуфлированные члены принадлежат современному Змею Горынычу... Полоть, -
вдруг почти выкрикнул он, - нужно безжалостно полоть! Начисто забыли, что народ способен засоряться!
Пусть будет кровь, но сорняки должны быть вырваны!.. Я тут думал, думал... До галлюцинаций... Вот
посмотри, пожалуйста, - Игорь смущенно протянул Ждану несколько листочков бумаги. - Что-то вроде статьи
получилось... Тут немного... Ждан взял рукопись, она не была озаглавлена:
"Есть слова, которые не выговаривают вставные челюсти современной цивилизации. Это - Война,
Справедливость, Месть, Террор. Упругой, как ветер, красотой веет от них; на зубах они, как мясо с кровью!
Когда обращаются к ним, говорят - Товарищ!
Им отвечают только - Да!
Лжет лозунг: 'Мир во всем Мире"! О да, конечно, "Мир во всем Мире", когда враги человеку даже домашние
его! Если трупы не валяются на улицах, значит на них полно увечных душ. Великий санитар Война. Как
клопов уничтожает она ублюдков рода человеческого. Чист и целебен ее настоянный на пороховой гари
воздух!
Забыта нынче и Справедливость. Правопорядком подменили ее в нашем мире подмен! Думают, что Права
человека имеют отношение к Справедливости. К Справедливости имеет отношение - Бог! Как известно, он
наказывает праведников и нежит негодяев. Пусть Бог так поступает у себя на небе! На земле долг Человека
- каждому воздать по делам его!
Даешь Справедливость!
"Мне отмщение, и аз воздам"!
Кто познал любовь и ненависть, вражду и дружбу, забвение и одиночест то ги Iи у 'недо ст<Д ь,
и~ во,короче,ваяг»кто жил - вШйЁЩНямест^. Без нее обходятся мокрицы и адвокаты, но первые не
принадлежат к роду человеческому, а вторые не являются людьми.
Разве не к мести в каждом русском сердце взывает до сих пор смерть Пушкина?
Когда в средневековом Китае при императоре Сгаань-цзуне корыстолюбие чиновников достигло предела,
появились народные мстители. Они похищали чиновника-взяточника, вытатуировывали ему на лбу и щеках
слово "вор" и отпускали служить дальше с этим клеймом.
Ужас объял чиновничий мир страны.
Ужас - это и есть террор!
В любом государстве всегда найдется правящая прослойка, которая должна трепетать народного гнева.
Поэтому оружие террора должно быть у народа под рукой.
Террор очень человечен, очень человеческий. Может, даже слишком. Он -многообразен, как человек! Но
народный террор никогда не носит масок, как нынешний ОМОН!
Китайский пример, безусловно, хорош, но он только крохотный кусочек той необъятной сцены, на которой
способен действовать террор.
Полное название этой сцены - весь мир! Возможности террора неисчерпаемы!
Когда власть становится откровенно продажной и предательской, в борьбе с ней нравственны и безупречно
моральны любые приемы! Только жестокость способна перевоспитать взяточника и предателя!

85
Любое газетное разоблачение - ничто для современной номенклатуры. Что скажет она на слово "вор",
которое будет не соскрести с морды?
Как хлеб, необходим террор в наши дни. Поют, со всех сторон заливаются сладкоголосые сирены: ах,
поймите, пожалуйста, вора; ах, не осудите, ради Бога, убийцу; войдите в положение проститутки и
педераста!
Хватит! Выеденное яйцо не может быть поводом для размышлений! В наше время каждый должен найти в
себе волю к добру и осуществлять ее во чтобы то ни стало! Даешь народный террор!"
- Мда... - Даже головой покрутил Ждан, дочитав, и как-то иначе взглянул на старого друга. - Не ожидал, если
честно... На мои взгляд, это скорее поэтическая прокламация, лирическая листовка, чем статья.
"Нечаевщинка" ощущается... "Катехизис революционера" ты, видать, читал не без пользы! Китайцы, конечно,
молодцы! В наше время да нашим бы правителям такое! Знаешь, оставлю-ка я это у себя. Нет, -
предупредил он готовый сорваться с уст вопрос Игоря. - Ее нигде не опубликуют... Я хочу твоей рукописью
попользоваться в личных целях. – Помолчал как бы взвешивая: - Есть у меня в Москве несколько человек,
которые думают так же, как я. Не только депутаты. Покажу, вдруг и пригодится... Замышляем мы одно
мероприятие... Так, не возражаешь?
- Что ты собираешься делать? - напрягся Игорь. - Скажи правду! Ты же весь на виду! Не забывай, депутат
все-таки.
- Не боись! Из охотничьего ружья по членам Политбюро я стрелять не буду. Есть и другие приемы... Как
говорила некогда одна моя давняя знакомая: я теперь и сталинист и антисемит!.. Варенькой ее звали... Как в
хорошем русском романе прошлого века... Варенька Гримм. Не помню, я тебе говорил о ней?.. Нет ли...
Любил я ее...
- А по отчеству, по отчеству ее как?
- Варвара Бернгардовна Гримм.
- Смотри, как тесно на земле, - тихо и безнадежно улыбнулся Игорь. - Это не совпадение! Она - сестра
Сашки. Запиши-ка его московский адрес. Вместе будем действовать...
- Далековато пока до действий, - поморщился Ждан. – Разобщенность хоть бы преодолеть... чтоб свои
своих узнали.
С малой, но все-таки с надеждой, они расстались.
Ждан был убежден, что ничего серьезного, что могло бы остановить предательство горбачевской шайки, в
ближайшие полгода предпринять не удастся.
- У нас есть только люди, каждый из которых - сам по себе. А нужна армия... Жди, Игорь, жди.
Беспокой покамест народ...
Вареньку Ждан больше не вспоминал; адрес Сашки Гримма взял.

Глава десятая
Паракоролева

Среди "вещдоков" на Лубянке сгинуло "вечное перо" Исаака Бабеля, а пригодилось бы ныне, ибо трепетной
белой ночью из иномарки на Невский выскребывался Валериан Карасик в малиновом костюме тонкого
шелка, чья подкладка была дороже верха. Освободившись от ремня безопасности, он подался, было, в
дверцу спиной... Сука, голова не сгибалась до нужного уровня - предупреждали же, что эта модель
приземистее отечественных... Несколько минут он потратил, возвращаясь в исходное положение. Нет,
Карасик не разжирел. Только вот с годами ноги стали короче, а брюхо длиннее, что и лишило поясницу
былой гибкости. Отдуваясь, Карасик хлебнул из ведерной бутыли коки - взбадривало. Как бы там ни было, а
в салоне автомобиля он чувствовал себя всего спокойнее. Слева, где сердце, как каменная стена - водитель,
он же - телохранитель, хороший человек без шеи и лба по прозвищу Има; у заднего сидения, как говорящий
сверчок, надежно тарахтит очередную бесконечную историю Изяслав Маровихер, тоже свой парень. Удобно
же! Карасик и сам не заметил, как эти двое, один безмолвием, а другой болтовней сделались ему
необходимы. Сейчас Маровихер, упиваясь стройностью и красотой собственного изложения, нес какую-то
замогильную хренотень, замешанную, тем не менее, на крепкой бытовой основе.
- Я с похорон Пинхуса Рузера. Ты его, конечно, знал, - цедил Маровихер, мастерски расставляя паузы, -
пришел только слегка дунувши. Скрывать не стану, нет, дома было, добавил. Лег спать и, Валериан, не
поверишь, провалился. - Надо сказать, что редакторство положительно повлияло на устное творчество
бывшего барда. Теперь самой обыденной чепухе Маровихер навострился придавать вид откровения свыше.
- Почему?Почему меня разбудил тот звонок, не понимаю! Едва слышный - буль-буль. Снимаю трубку: помехи
и голос, слов не разобрать."Кто говорит?" - кричу. Тихо, но разборчиво отвечают: "Пиня! Пиня Рузер!"
Да, укатали Сивку крутые горки - не тот стал Карасик. Прежний бы из мати в мать послал такого
рассказчика, а нынешний только всхрапнул: мол, что взять с дурака? Разыграли тебя, как последнего
мешугена...
Заматериться все ж таки пришлось. Покуда сценического эффекта ради жрал Маровихер Карасика своим
косым глазом, тот извернулся ринуться из машины боком и, глазом не успел моргнуть, - очутился на
мостовой в дог-позиции, то бишь, раком. Водителя-телохранителя - вот отчего незаменим был, - как ветром
сдуло на помощь, а Маровихер словно бы и не заметил конфуза. Подтянувши брючата, выскользнул из
салона вон и тотчас же задудел Карасику в пламенеющее от позора ухо продолжение своих телефонных
приключений.

86
Послал его Карасик без былой мощи, правда, но не двусмысленно. Заткнулся Маровихер.
Под бледным и нежным небом Петербурга стояли втроем и, что вместе, что по отдельности, нужны ему
были, как собаке пятая нога. Безразличными кучками тянулись мимо любители белых ночей.
"В цивилизованной стране давно зеваки бы собрались", - про себя пожалел Маровихер и оказалось, как в
воду поглядел, подлец. Откуда ни возьмись, остановилась вплотную к ним рослая старуха, по всему видать,
из той неукротимой блокадной поросли, связываться с которой никому не пожелаешь.
— Это что ж, уже прямо в пижамах на Невский пошли, - напрямую оценила она миллионерский
костюмчик Карасика. - Ну до чего бесстыжие рожи!
- Иди ты, старая... - Громогласно взорвался натерпевшийся Карасик и вдруг вырубился, со
всеобъемлющим ужасом понимая, что раз и навсегда позабыл, куда же именно ее надлежит посылать.
Сипло и смиренно он попросил: - Изя, скажи, ради Бога, куда?
Изя и сказал, благо на память никогда не жаловался. Толку-то что? Им же, твердокаменным старикам этим,
совки-коммуняки с детства в мозги вколотили, что "старикам всегда у нас почет". Хай старуха подняла
посреди белой ночи такой, что полный абзац, как говорят телеведущие.
Ретировались. С хорошей миной при плохой игре.
Наплевала старуха в душу!
Расталкивая гуляющих гоев, пошли по Невскому "свиньей" - впереди Карасик, на флангах, чуть поотстав -
Маровихер с водителем-телохранителем.
Карасик за последний год поднабрал имиджа от пуза: шел, склонив голову на бок и под прямым углом от
туловища топыря кисти опущенных рук. Вот же старая перечница! Ему уже самому стало казаться, что
никакой на нем не коллекционный костюм из Парижа, а обыкновенная пижама, в которой только храпака
задавать. Маровихер шел, шевеля губами. Черт с ними со всеми, он самому себе досказывал события
вчерашней ночи. Хуже всех было водителю-телохранителю. Углом довоенного ридикюля, острым, как меч-
кладенец, старуха напоследок съездила его по тому месту, где у всех людей шея. Видимое отсутствие
какого-либо члена ничего не значит, тело есть тело. Место пониже затылка болело нестерпимо,
однако,хороший человек, водитель-телохранитель по прозвищу Има делал вид, что все в порядке. Не даром
в прошлом он был мастером спорта! Вот только не знал Карасик, не знал Маровихер, что их супермен Има -
мастер спорта по шашечным композициям. На стоклеточной доске он мог чудеса творить, но к мордобою не
имел никакого отношения и нелицемерно его боялся. Природа тут загадочно пошутила, придав первенцу из
интеллигентной еврейской семьи облик тупого буяна и насильника. На деле же стычка с нынешней старухой
была его первым боевым крещением, и внутри он весь трепеяал от страха.
Между тем, с Невского троица перешла на Ракова, и у неприметной одностворчатой двери Карасик
позвонил. Здесь помещалось одно из первых в городе частных кафе; оттягиваться сюда пускали только
достаточно знакомых и богатых. Пришедших знали не первый год. Оставив своего нерядового
телохранителя в закутке близ гардероба, Карасик с Маровихером на подхвате взял угловой столик и уселся,
блаженно суча натруженными ногами. Зал, куда они загрузились, одинаково походил как на гостинную
публичного дома, так и на приемную какого-нибудь районного начальника. Все что можно тут позолотили, а
что нельзя - прикрыли шторами.
Утробная тишина стояла вокруг.
Мало помалу некое высокое вдохновение стало нисходить на Карасика, глазки его заблистали,
жизнерадостное сопение оживило вялые губы.
- Имени Ленина! - вдруг рявкнул он во всю свежепочиненную пасть. - Банк открываю имени Ленина!
Первые далекие Боги человечества были воинственны, справедливы, мстительны и внушали ужас. Жертвы
они требовали от верующих, а не мзды!
Торговли не знали они - признавали только прямой, взаимоудобный обмен. Был тогда Золотой век на
земле.
Но вот пришел Иисус Христос, чьи слова были раздвоены, как жало змеи. Он говорил: - Не мир я принес
Вам, но меч, - и добавлял: - Поставь правую щеку, если дали по левой!
Величайший дипломат всех времен и народов, о себе он объяснял: - Царство мое не от мира сего, - но тут
же клал краеугольный камень в основание своей будущей церкви: - Всякая власть от Бога!
Про деньги он сказал: - Отдайте Кесарю кесарево, - и посохом изгнал торгующих из молитвенного Дома.
Там среди продавцов были со своими ковриками и менялы; под небольшой процент они обменивали одну
валюту на другую.
То были первые банкиры мира сего.
Создавая научное мировоззрение для рабочего класса, по косточкам разбирая экономику капитализма,
Маркс и Энгельс ни слоевом не обмолвились о могуществе банков, о том, что они могут подмять под себя
любое государство. Промолчали они не потому что не знали, а потому что в сем мире издревле существует
несколько тем, о которых не говорят.
Об одних, как ,например, о еврейском мировом господстве, не говорят, но хотя бы знают. О банках и не
говорят толком и не знают. В современных средствах массовой информации, циничных и продажных, они
окружены какой-то прямо-таки поэтической дымкой. Банковских клерков, от одного взгляда на которых зевота
сводит скулы, в газетах и на телевидении не обинуясь называют гениями. Понятно, кто платит, тот и
заказывает подходящую музычку. Но неужели никто не видит, что банковская "гениальность" - всего лишь
узаконенная форма грабежа? Причем закон выступает здесь в роли обыкновенных резиновых перчаток; с

87
тальком жулики натягивают его на свои загребущие лапы, чтобы, не дай бог, не подхватить заразу у
человечества, которое они кромсают, как хотят.
Кредитно-финансовая гениальность уже тысячелетия занимается тем, чтоттрра&йкт*гушй уцтии*
гсу^диик^танмялтр у владельца безусловные, вечные ценности - землю, дом, хлеб она навязывает ему
взамен ценность условную, выдуманную - деньги, прежде - золото, а нынче - вообще бумажки.
Деньги изначально были изобретены как мнимая ценность. Их не съешь, не выпьешь, под ними не
переночуешь, ими не согреться, в них не оденешься. Они - не пахотные угодья, не желища, не одежда, не
еда. Но их удобно прятать, сохранять их на будущее и перевозить, а это и есть главная забота и выгода
банков.
Гениальность банков не в том, каким образом они накручивают себе проценты прибыли, а в том, что
собственную выгоду они сумели всучить всем человеческим интересам.
Неужели не видно, как правилам азартной игры банки придали значение жизненных правил?
Итак, игра продолжается!
Утвердив деньги как единственную меру всех ценностей, банки тотчас же начали игру на умножение
мнимостей. Их стараньями деньги, которые в насущной жизни являются нулем, вдруг потребовали себе
поддельных дубликатов и разноименных двойников. Кроме подделок, в ход пошли облигации, ваучеры,
акции и тому подобное. Абсурд - нуль, требующий себе материального выражения! Но - диалектика дьявола:
ежели нуль подделали, стало быть он чего-нибудь да стоит!
Стоимость нуля, взимаемая с народов - основа основ банковских прибылей.
Далее игра вступает в следующий период.
Благополучно и законно банк отнял у владельца /отныне - клиента/ землю, кров, одежду и хлеб. По
собственным ценам заплатил ему за все деньгами. С деньгами клиент еще сохраняет относительную
свободу действий и немалую резвость ума. Тогда под нескончаемый галдеж прессы, "общественного
мнения" и прочих банковских проституток ему вколачивается в голову, что хранить деньги у себя опасно для
жизни; что, отданные в банк, они приносят надежный доход /о банкротстве - молчок/; что приобретенные у
банка акции, облигации и ваучеры и есть подлинная собственность!
Клиент - обыкновенный человек, один из сотен тысяч, самостоятельное мышление для него - темный лес;
он поступает, как сказано. Относит деньги в банк, вкладывает их там в то, на что ему указали. Теперь на
руках у клиента одни двойники нуля, так называемые, ценные бумаги... На деньги еще можно было, правда
уже по более высоким ценам купить себе земли и дом, на "ценные" бумаги - нет. С ними можно только играть
в те игры, которые выдумывает для простофиль сам банк и которые он, естественно, никогда не
проигрывает...
... А ведь совсем недавно была у клиента плодородная земля, и дом стоял супротив леса…
Тут все, конец.
Завершена очередная банковская операция, истекло время игры. До исхода дней своих будет отныне
клиент околачиваться у дверей банка.
- Выплаты по процентам только по мере поступления наличных средств, в порядке живой очереди, -
отвечают таким молодые кредитно-финансовые гении из своих окошечек, похожих на крепостные бойницы.
Неужели и сейчас не видно, кто в этой игре жульничает, а кого одурачивают?!
Но лукаво, на два одинаково жалющих смысла сказал некогда Иисус Христос: - Кто из вас без греха, первый
брось на нее камень... ... Я не сужу никого.
Не хило! Мол, поди знай, кто Богу не грешен, царю не виноват.
Адвокатам такое толкование - простор немеренный! В миг докажут, что Клиент шел на заведомо нечестную
сделку, а дом у него был гниловат... В лучшем случае выйдет, что мошенники оба - и клиент, и банк.
... Лютой смертью казнили за подобные сделки древние Боги человечества.
Справедливость не оставляет места адвокатам!
"Выгоднее всего - торговать деньгами, - учили Карасика старые евреи. - Любое производство во сто крат
дороже обходится хозяину, чем банк. Если грамотно посчитать все расхода, то банковское дело оказвается
гораздо прибыльнее подделки любой валюты!"
Карасик и сам это прекрасно знал, но слушал, едва ушами не шевеля от восторга. Правильно! Все тика в
тику! В который раз чутье, его выдающийся нос, не покачал! Он на верной дороге!
От чего так вышло, Карасик и сам не смог бы сказать - уже давно среди людей он ощущал себя айсбергом.
Те, что рядом с ним все по асфальту скользят да по паркету, от усилий удержаться на поверхности прямо
ножонки подгибаются, а он, Карасик, со скошенной на плечо головой и оттопыренными ладошками - несом!
Несет его, легко и безупречно,сила, с которой ничто не может сравниться – деньги! Щедрый только на
различные прибомбасы, верен он был лишь одному из них: где-нибудь на банкете, с фужером в руках, во
время тоста Карасик вдруг резко откидывал назад свой стул и внимательнейшим образом начинал
всматриваться в пол. Прозрачным тогда делалось для него любое покрытие, и он видел, как к подошвам его,
не прилипая однако, льнет живая долларовая масса; словно варят ее там внизу, а она, клубящаяся и
подвижная, как знамя, как памятник, несет на себе его незабываемое тело!
Видение исчезало и обновленные, будто он отлучался в туалет облегчиться, глаза свои вновь обращал
Карасик на присутствующих. Те, отдавая должное его "наличке", старательно делали вид, что ничего не
произошло. Видения, меж тем, пошли гуще, и кто-то из постоянного окружения Карасика пустил хохму: "На
глюка, мол, хозяин наступил, абы тихо, пацаны!" Венский композитор ХVIII века, создатель классической
оперы здесь ни при чем, - окружение имело в виду галлюцинации.

88
Карасик долго не мог допереть, о каких таких "глюках" бормочут у него за спиной, пока, наконец, Маровихер,
пользуясь званием старого друга, не сказал ему напрямик:
- С такими "бабками", как у тебя, Валериан, себе уже не принадлежат - о капитале думают. Ты, все говорят,
малость не того стал, - он конфузливо, как девушка, повторяющая чужую непристойность, повертел у виска
пальцем. - Сходи к психиатру... Я уже договорился.
- И что мы за люди такие - евреи? - уставился на его кривоватый палец Карасик. - Чтоб до меня девушки так
лезли, как полезли волосы с этой головы! - Он тяжко вздохнул и посуровел: - Ты, Изя, засунь свой палец,
куда сам знаешь, и иди! Я - работаю!
С довольно-таки спокойным сердцем ушел от него Маровихер. Со всех, кто настоятельно советовал ему
потолковать с "хозяином" о здоровье, он предусмотрительно снял по двести долларов...
Карасик же после его ухода быстро отодвинул в сторону стул и осмотрел пол. Нет, ковер не стал
прозрачным... Ворс как ворс...
Устало сел Карасик за стол, хотел обхватить голову руками и не смог, в плечах что-то не пускало. "Вот же
чертов возраст! Мало, что ноги стали короче, так и руки туда же!", - в отчаянье думал он.
Именно сейчас произошедшее казалось ему ужасным и непоправимым. Потому что!.. Потому что сегодня
утром были улажены последние формальности, и Карасик получил на руки кучу бумаг, официально
удостоверяющих его в должности президента кредитно-финансового банка. Именно сегодня утром он понял,
что мир, земной шар, как еще его называют, вовсе не так велик, как это принято думать. За два часа,
например, его в Питере поздравили с открытием банка из Бостона, Чикаго, Сан-Франциско, Иерусалима,
Тель-Авива и Хайфы!
Весь мир, оказывается, если есть, конечно, деньги, можно просто взять в охапку.
"А тут ноги - короче, руки - короче... Еб твою мать!"
"Может, надо было послушаться Изи, сходить к врачу?", - больно запульсировала у виска припоздавшая
мысль.
По внутренней связи Карасик распорядился, чтобы ему немедленно доставили в кабинет Маровихера.
Минул ровно год, как Маровихер бросил пить. "Время, - говорил, - не то, чтобы топить его в спиртном". Не
одно время, однако, довело его до трезвости. Тому было, пожалуй, две причины. Одна заключалась в том,
что с пьяных глаз не всегда выходило у него узнавать Карасика, который столько раз на своем веку то
отпускал, то опять сбривал бороду, что запутаться и впрямь было не мудрено. Но Карасик - еще полбеды,
хоть и босс, а свой человек, старый друг. Перевешивала, конечно, другая причина, более сложная, и суть ее,
к сожалению, не сразу уловил Маровихер, точнее, она сама поймала его в свои просторные сети. Дело в
том, что, став главным редактором самой демократической газеты Ленинграда, получив доступ к большим
деньгам и многозначащим связям, он вышел на совершенно иной уровень общения, чем тот, на котором он
привык резвиться долгие годы. То были уже не богемные вечеринки с дешевым портвейном и колбасой на
бумажке, где можно было клеиться к бабам, не отходя от кучи собственной блевотины и где дать или
получить по морде вовсе не значило обидеть или обидеться; утром, независимо от предыдущих разборок,
все сплоченной гурьбой шли пить пиво.
То общество, куда нынче прибило Маровихера, к богеме не относилось никак, существовало как бы в
другом измерении, совсем рядом, но напрямую не попасть, туда можно было пробираться вкривь и вкось,
падать сверху или вылезать снизу, но, добравшись наконец, предписывалось пройденную дорогу забыть!
Изяслав Маровихер, известнейший поэт и бард эпохи застойного Ленинграда, близкий поклонник Иосифа
Бродского, человек, несомненно, умный и легкий на подъем, много видевший, еще больше слышавший,
попав к избранным, не стал размениваться на мелочи и анализировать чье-то там поведение. Он
запаскудничал с привычной лихостью и безответственностью, полагая, что расблабуха всё спишет.
Сам-то он в тот вечер, помнится, расслабился под завязку. Тем паче, что пригласивший его, ничем, вроде,
не примечательный Клуб Деловых Людей -"кодла", как сокращали это название свои - арендовал для
нынешнего веселья банкетный зал гостиницы "Россия", что на Московском проспекте. Зальчик этот
Маровихер знал от и до, еще с Маей Щуп бывал здесь неоднократно и пил до воли.
Ах, как блестяще все начиналось!..
Веселиться народ подтягивался не спеша; тех, кто приглашал, видно не было; в пустом баре Маровихер в
охотку принял два коктейля и забуравил окружающее пространство косым глазом. Мужичков в широченных
цветных пиджаках умелое освещение как-то скрадывало, баб, конечно же, было больше. И каких! Так, беря с
передвижного столика рюмку коньяку, Маровихер и погиб! Казалось, что она только что вылезла из-под
мужика, спермой от нее несло и потом любовных схваток...
Ах, если бы он ее просто взял тогда за жопу!..
Нет!
- Девушка, - пошло сказал он, поперхнувшись, - имею деловое предложение. Как деловой человек, так
сказать, к другому деловому...
- Хи-хи-хи, - тонко ответила она, и он почему-то понял, что зовут ее Фира.
- Фира! Без вас я был здесь одинок, как поц в штанах! - вскричал Маровихер и, словно подхваченный
ветром, с рюмкой в руках, ринулся за ней, уходящей. Тут, с оглушительным треском, на левой ноге у него
напротив паха образовалась широченная прореха. Видимо, был какой-то из углов передвижного столика с
напитками не в меру острым. Наплевать! - Я могу спеть для тебя любую антисемитскую песню! - Причитал
Маровихер, весь - порыв, вдохновение и похоть. - Я их сам сочиняю!

89
Накажи его Бог, если он понял, почему Фирам, с мгновенно остекленевшими глазами, вдруг рванулась от
него в первую попавшуюся дверь. И уж совсем необъяснимым почел Маровихер явление перед ним двух
накаченных „близнецов" в черном, с виду гоев. Однако, когда они заломили ему руки за спину, его разом
осенило, и он завопил:
- Меня не так поняли! Я оговорился! Я хотел сказать - антисоветские! Антисоветские песни! - кричал он, а
его, всего устремленного, в позе летящей птицы, с задранными от боли ногами во весь дух несло на выход.
- Антисоветские, а не антисемитские! - по слогам выкрикнул он и, на секунду взмыв над крыльцом,
сочно приземлился. Пока, собрав все сил, поднимался он на ноги из глубин своего почти иитмичтп-п
падения, чинной цепочкой прошли мимо те респектабельные джеительмены, которые и пригласили его в
Клуб Деловых Людей. Как ярвдЁЭШ шествовали, падлы!

Одним публичным позором злоключения Маровихера себя не исчерпали.


Поутру следующего дня, когда он с горя едэепко наклюкавшийся, находился в маломощном,
упадочническом состоянии, позвонил Карасик.
Знавший его не первый десяток лет, сызнова подивился Маровихер природной неотразимости его ума, на
котором нисколько не сказалось возвышенно-отвлеченное образование, полученное им в Академии
художеств. Как был, так и остался Карасик гомельским искусствоведцем, умелым пользователем того
местечкового мышления, что способно из любого дерьма сделать конфетку: нет, по праву сидел у него меж
бровей гийар - морщинки собранные самим Богом для отличия избранного.
Маровихер даже малость протрезвел.
Сегодня Карасик говорил обычным средне-интеллигентским языком, без обычных хохмочек и приколов:
- В нашем с тобой непростом еврейском мире, милый мой, есть несколько понятий, которые ни при каких
поворотах событий не могут быть скомпрометированы. Их чистота стоит любой человеческой крови! Ч е л о в
е ч е с к о й, а не гойской! Поверь мне. Эти святыни наши я не буду тебе перечислять, сам не маленький.
Антисемитизм должен быть непорочен! Ему к лицу только белые одежды! На них, сам понимаешь, кровь
виднее... Нельзя допускать и намека на то, что мы сами прекрасно умеем сочинять антисемитские песни.
Слов нет, опыт есть! Но об этом молчат, а не орут там, где собираются приличные люди. Да еще в штанах
разорванных в самом неприличном месте... Тьфу! По-человечески, отчего нет, я тебя понимаю. Ну выпил,
баба задом виль! И сперма в голову бросилась... Я по-доброму хочу, чтоб ты понял, твой поступок - не
просто глупость, а преступление... Как говорил Талейран.
- Я пить брошу, - всхлипнул в трубку Маровихер.
- Сейчас, что ли? - мигом врубился в ситуацию умница Карасик. – Да зачем? Выпей еще и спать ложись.
Запомни, пока не откючился! Есть еврейская узда, из которой никому выходить нельзя! Больше я тебя
предупреждать не буду!
Как ни пьян был Маровихер, а достало смысла понять, что шутки кончились, на носу себе зарубил. Пить он,
действительно, через пару недель бросил, переключив всю свою мудацкую энергию на сочинение
достигавших почти художественного уровня россказней о своем беспробудном пьянстве. Ничего хорошего
маневром этим он не добился. Составив себе карманную славу откровенного придурка, он, с холодком по
спине, ежечасно ощущал, что никто ему не верит ни на грош и что все ждут его очередного громкого и
грязного провала...
Да, все обстояло именно так, хотя никого из старых друзей он не потерял, а, напротив, обзавелся целой
кучей новых, но петербургское еврейство каким-то образом пасло каждый его шаг.
В новом "элитном" кафе на Невском о нем, главном редакторе популярнейшей в городе демократической
газеты, кто-то громко сказал:
- Не думайте, что это замухрыжка! Он - ходячий антисемитизм в особо неприличной форме!
Маровихер скуксился и замкнулся.
Общался он теперь только с Карасиком и со своим непосредственным заместителем по работе в газете
секс-философом Захарием Копельманом, который подписывал свои ежемесячные психологические обзоры
крутым псевдонимом - Щр Едкинд.
У него-то за кофием и нашли Маровихера посланцы Карасика.
Дружбу умный человек Изяслав Маровихер понимал как шахматное поле. Друзей беспрестанно нужно
переставлять с черного на белое, сталкивать лбами, посылать в засаду и, ежели нельзя кого-то
символически положить в карман, то можно вполне натурально сдать.
Прослушав странноватую с медицинской точки зрения историю болезни Карасика, Маровихер мигом допер,
что надо делать.
- Чохомбили, - выразительно сказал он.
- Чахохбили из кур, - поправил не врубившийся Карасик.
- Это не едят,- презрительно отрезал Маровихер. - Гюли Чохомбили - Черная королева!
- Конечно, конечно, как я сразу... - смешался тотчас же прогнувшийся Карасик.
И все! Этого было достаточно, чтобы фигуры заняли на воображаемом поле позицию, выгодную для
Маровихера.
В конце семидесятых, нагноившись, прорвалась в Союзе хамская звезда Гюли Чохомбили - Черной
королевы московского холуяжа. Зачем влюбленным знать, из чего состоят звезды, под которыми они

90
целуются? Чуждые лирике астрономы утверждают - из космической грязи. Из отборной человеческой грязи,
замешанной на гнилостных менструальных выделениях, была слеплена шестиконечная звезда Черной
королевы - род ее был из самых древних меж картвельскими жидами.
Всех детей своих в лицо знает могущественный еврейский бог. Что ему равенство, ежели в сердце у него
любовь? И меру своей любви знает он. Исчисляется она цифрами. Избранным из избранных достаточно
одной. "Тоже хорошие” нумеруются уже двумя. Картвельских или грузинских жидов отделил от любви своей
еврейский бог ажник тремя цифрами! Это только из великой милости к народу своему, ибо сам народ
считает,что и мало,надо бы - пятью!
Евреи - самая дисциплинированная армия мира, а что за армия, помилуйте, ежели нет в ней полка,
которым можно стращать несмышленышей? Так что тут налицо не подлинное отношение, но соблюдение
необходимого образа. Прочит, так сказать, детали того же бытия.
А сама история взлета Гюли Чохомбили не так уж, кстати, сильно отличается от того, например, как втерся
в союз советских писателей Маровихер или залез в ту же Академию художеств гомельский искусствоведец
Валериан Карасик.
Существенное различие здесь в том, что Гюли Чохомбили - женщина, а женщина идет к цели кратчайшим
путем, потому выглядит он для несведущего петлистым. Как заячий.
Ее уже давно сравнивают с мадам Блаватской... Что ж, тайна всегда любит прикидываться тем, в чем нет
ничего загадочного. Мистика родилась на площади, в солнечный полдень...
... Кто были ее правоверные родители, никому не дано знать.
Начинала же Гюли свою судьбоносную карьеру тринадцателетней девчонкой в Кутаиси. Во дни
общесоюзных партийных собраний запускали ее, приземистую и широкозадую, под просторные банкетные
столы, скатерти с которых ниспадали до земли. Места за ними занимали, как правило, мужчины. И всем им,
по старшинству, во время заунывных грузинских тостов делала маленькая "отсос". Официанты следили за
выражением лиц сидящих и могли, шестерки, зажилить ее несколько честно заработанных трешек.
Всего в три советских рубля оценивались тогда прославленные губки Гюли; позже красочное их
изображение мелькало на обложках самых известных изданий Америки и Европы. Они не только мелькали. К
их шепоту прислушивались такие влиятельные уши, как мужские, так и женские, что и назвать страшно.
... Прислушивались и выполняли услышанное...
Будущая звезда московского холуяжа оказалась на диво трудолюбивой. Через пару лет она стала богатой
завидной невестой и стремительно вышла замуж за очередного теневого миллионера, какими кишел тогда
Кавказ. Отсюда прослеживаются ее первые столичные связи. Впрочем, о годах благополучия и довольствия
легенды, окружающие жизнь Гюли предпочитают молчать.
Зато широчайшее изустное освещение получил следующий этап ее биографии. Что-то разладилось в
семейной жизни Гюли. Будучи по каким-то женским причинам беспл