Вы находитесь на странице: 1из 503

1

А IX МЕЖДУНАРОДНАЯ
КНИЖНАЯ ЯРМАРКА

ЗЕЛЕНАЯ ВОЛНА
г.
г-
2004
*
*
диплом
НАГРАЖДАЕТСЯ

АЛЕКСАНДР ДОРОШЕНКО
И ИЗДАТЕЛЬСТВО «ОПТИМУМ»

ЗА БЕСКОРЫСТНУЮ ЛЮБОВЬ
К ИСТОРИИ ОДЕССЫ
Александр Дорошенко

Поэма о Городе

1'^ого(Ь
Одесса

2004
ББК 84(4укр=рус) 6-5 Од.
Д 69

Я
а:

$
В оформлении обложки использована
картина художника Вадима Кучера-Куцана.

Дорошенко Александр Викторович.


Д 69 Поэма о Городе. Рассказы. - Одесса:
Издательство «ОрПтшп», 2004. - 480 с., ил.

I8ВN 966-344-000-7

«Поэма о Городе» - это гимн кумиру, стоящему


на берегу Черного моря, который останется на годы,
века, эпохи, ибо Город и Горожане - бессмертны.

ББК 84(4укр=рус) 6-5 Од.


I8ВN 966-344-000-7
© Дорошенко Александр Викторович, 2004
© Котов Василий, предисловие, 2004
© Издательство «ОрШпит», 2004
5

ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА

На одной из страниц этой, без преувели­


чения, прекрасной книги Александр Дорошенко
говорит: «Если вы ищите девушку для тела —
смотрите только на щиколотки ног, но если для
любви, тогда загляните ей в глаза...».
Наш город, задуманный женщиной, назван­
ный женским именем, давно не привлекает взгля­
ды мужчин. Обветшалый, полуразрушенный,
пыльный летом, по щиколотку в грязи зимой,
он напоминает старуху. И даже кокетливый ма­
кияж в виде обновленных фасадов дорогих бути­
ков и ювелирных магазинов не спасает положе­
ния.
Правда, есть кучка корыстолюбивых лю­
бовников, страстно желающих завладеть наслед­
ством умирающей: все «прихватизировать», все
передать себе «любимым и избранным» в част­
ную собственность: дома, дворцы, гостиницы,
базары. Странно, что в Опере еще не устроили
казино с рестораном.
Но есть еще и чудаки, которые смотрят в
глаза своему Городу и любят его бескорыстно.
Им не нужна чужая собственность, их именами
не украшают уродливые кубы на Дерибасовской.
Город дарит этим людям Талант, который
они щедро отдают Одессе и одесситам.
Да, эта книга - Поэма о Городе, который
любим нами нежно и страстно.
Это гимн Кумиру, стоящему на берегу Чер­
ного моря, который останется на годы, века,
эпохи, ибо Город и Горожане - бессмертны...
По улицам Города идет пожилой, устав­
ший человек, рядом семенит старенький пудель.
6

Человек внимательным грустным взглядом


озирает останки того, что когда-то называлось
Одессой. Нынешнее ее состояние столь невзрач­
но, что пудель не под каждым углом поднимает
лапу. Брезгует.
Человека зовут Александр Дорошенко, а
его неизменного спутника — Денник.
После променажа человек и собака возвра­
щаются домой.
а Денник сворачивается клубочком и тихо
1 дремлет, а хозяин садится за компьютер.
Мерное жужжание вентилятора в такт ти­
8 хому посапыванию пса приводит человека в конце
концов в умиротворенное состояние. Руки ложатся
I на клавиатуру, и память о прошлом верно и без­
ошибочно диктует строки «Поэмы о Городе».
а
Это не просто ностальгические строчки. Это
гимн Городу во все его времена.
Времена становления и развития, расцвета
и упадка... Город - живой организм, и автор
«Поэмы» прекрасно сознает это.
Но никогда он не сможет смириться с на­
* вязанной Городу ролью дойной коровы, с ро­
лью пашни изнуренной невежественным хозяи­
ном.
Поэтому восторженные описания центра и
предместья перемежаются с гневной и саркасти­
ческой филиппикой в адрес ныне живущих, рав­
нодушных не только к Городу, но и к себе са­
мим.
Эти равнодушные не читают книг о Горо­
де, но те, кому дорога Одесса, быть может, вос­
прянут от тяжелого, гипнотического сна и раз­
будят других спящих.
И Город вновь станет Одессой...
Поэма о Городе — так справедливо обозна­
чил жанр своей книги Александр Дорошенко. Ибо
к какому еще жанру можно отнести прозу, всю
7

сочащуюся поэзией? Именно так — вдохновен­


но, с возвышающим душу восторгом и щемящей
болью — можно писать о самом любимом и со­
кровенном. Для автора это наш Город (только так
— с прописной буквы!) — и в периоды его голо­
вокружительных взлетов и в годы упадка. Мно­
жество разрушений и утрат оставили в нем и вре­
мена «плановой» застройки, и нынешний строи­
тельный беспредел равнодушных к Городу его
нынешних хозяев, и аморфная позиция его оби­
тателей. Но он остается живым и прекрасным —
стоит лишь приостановиться в помрачающем рас­
судок беге, поднять голову, изумиться неожи­
данно открывшейся лепнине балконов, эркеров
и мезонинов, тронуть створку кое-где оставших­
ся кованых ворот, присесть на парапет возле не­
заметного домика-старожила и почувствовать себя
окруженным звуками, ароматами, голосами, те­
нями прошлого...
Неужто никогда не сумеем мы, недостой­
ные дети Города, восстановить его былую славу
прекрасного видом, культурного поведением,
делового мыслью? Восстановить утраченное и раз­
вить лучшее — вот задача, которая нынче выхо­
дит на первый план.
А иначе, «куда ж нам плыть»?

Василий Котов, литератор


8

СОДЕРЖАНИЕ

От издательства 5

МОЙГОРОД
Мой город................ 12
Бульвар..................... 16
Дерибасовская..... 43
Улицы и площади. 83
Опера........................ 112
Базарь!...................... 123
Эринии.................... 166

ОДЕССКОЕ ПЯТИРЕЧЬЕ
К благосклонному читателю.. 172
Отечество нам........................... 179
I
183
I Пятиречье.................................
Память........................................ 242
Тени прошлого..................... 252
Некрополь - город мертвых.. 279
Куда ж нам плыть.................. 314

КОЛЬЦО ОДЕССЫ
Автор (Поэт и Муза).......... 324
Кольцо (море и степь)........ .329
Левая дуга (линии степи).. ,331
Правая дуга (линии моря), 392
Праздники.......................... .435
9

Правлению ЗАО
«Городская страховая компания»

Уважаемые господа!

Не имея опыта писать посвящения, я


решил обратиться к первоисточнику всех
наших дел и поступков, то есть к Библии. В
книге Екклесиаста сказано: «Время разбра­
сывать камни, и время собирать камни».
Поскольку это язык Бога, там не указано
понятное для нас время. Мы разбрасывали
камни почти столетие и в этом преуспели.
Самое время собирать то, что осталось. И
бережно строить вновь. Собственно это и
есть основная мысль этой книги, потому
что построить что-то настоящее можно
только основываясь на любви.

Автор не имеет в виду именно эту


книгу, и даже не ее тему — хотя тема эта
наш Город. Нам всем нужна добрая воля и
возможность оглядеться. Чтобы построен­
ное сегодня было создано надолго.

Наш Город уникален не только стре­


мительностью своего создания, он создан
был в пустоте, на краю безводной степи у
диких морских берегов. Материальных
средств и времени на строительство было
очень мало. Но он возник стремительно и
поразил мир красотой и мощью.

Это удалось свершить потому, что в


основе его лежат не столько камни, но воля
и мысль созидателей. У нас, у нашего Го-
10

рода, были великолепные предки — заду­


мавшие его Де Рибас и Де Волан, строив­
шие его Ришелье и Воронцов, и у них все­
гда находились достойные продолжатели —
Григорий Маразли, барон Арис (Эрнст)
Мае, Николай Новосельский. Так Город наш
стал одним из европейских центров в тор­
говле, промышленности и культуре. И бла­
готворительности .

Такими именами можно гордиться. Их


было много и незачем здесь перечислять всех
- наградой им стал наш прекрасный Город.
Но это прошлое, там было чем гордиться,
но и о чем печалиться тоже было. Сегодня,
когда мы строим вновь, нам, как никогда
нужны люди, способные и сильные, муд­
рые и осторожные. Ожидать их со стороны
не приходиться — нам придется стать таки­
ми — ведь кто-то должен строить для себя
и для всех нас. И хорошо строить.

Эта книга своим появлением обязана


вам. Мне, как автору, удивительна и не­
привычна такая благотворительность. От
всего сердца выражаю вам свою признатель­
ность за издание книги и верю, что наш
общий ребенок будет достойно представ­
лять нас в мире, куда мы его отправляем и
что родители смогут им гордиться.

Еще раз с искренней благодарностью


и пожеланиями процветания,
Ваш
Александр В. Дорошенко
Одесса, 25.08.04
Мой город
12 Александр Дорошенко

1
!

Мой аороО
Воздух моего Города приходит изда­
лека, рождаясь в средиземноморском про­
сторе, он впитывает тепло островов Эгейс­
кого моря и долго летит, лавируя между
ними и спотыкаясь об их изгибы, над зеле­
нью долин и ослепляющей белизной до­
мов, над Мраморным морем и Босфором,
напитавшись солеными брызгами косых
черноморских волн, он захватчиком вры­
вается в город из-под протянутой к морю
руки герцога Эммануила де Ришелье. Он
приносит запахи Эллады, пыль древних раз­
рушенных колонн и храмов Ольвии и Хер-
сонеса, звон золотых монет на рынках Пан-
тикапея и Феодосии, гул ристалищ на со­
рокатысячном ипподроме Константинопо­
ля, обрывки фраз венецианских и генуэзс­
ких купцов, тяжесть неторопливого говора
викингов Олега и Святослава, свист татар­
ской стрелы и ответный смех запорожцев.
Поэма о Городе 13

Душа моего Города: Ветер дальних


морей, разбившийся о крутые берега. - За­
дохнувшийся ветром парус. — Корабль, оги­
бающий маяк, ложится на дальний курс. —
Ревущая злоба волн и мрачное спокойствие
скал. — Черное многоцветное море к югу и
Великая рыжая Степь к северу (на правую
руку лежал Алтай, по левую - Европа и
варварский мир). — Греческие паруса в за­
ливе и скифская конница на высотах (ко­
рабли, побывавшие на всех берегах мира и
кони достигавшие этих берегов по про­
странствам земли, ибо после Великой Сте-
пи все было рядом). — Одноцветная одежда
греков и роскошные ткани кочевников
(многоцветный юг рождал умеренность в 8
цвете, монотонная степь — ненасытную
жажду и буйство красок). Всем и всегда тор­
гующие греки, строившие наши древние
города, и скифы, их уничтожавшие. Гре­
ческие монеты и договора, скифские кони
и ветер свободы в гривах. Все смешалось и
сплавилось в этом единственном месте, на­
питало нашу кровь и окрасило кожу и речь.
И, если древняя наша столица Вавилон
называлась «Пупом земли», то Город мой
— ее Сердце.
Как оно болит сейчас, осиротевшее и
покинутое своими детьми!

Сердце моего Города: Хитрый гречес­


кий прищур и расчетливый взгляд еврей­
ского банкира, — недоверчивая улыбка ук­
раинца и надменный жест французского
вельможи, — спокойная уверенность вое-
14 Александр Дорошенко

начальника и независимость губернаторов,


— алчность прибыли и бескорыстная щед­
рость строителей. Убивающий расчет и дру­
жеская рука, — копеечный обман и незыб­
лемое слово купца. Негоцианты мирового
масштаба, державшие в жестких руках ми­
ровые биржи, — капитаны, корабли кото­
рых бороздили все моря, а моряки напива­
лись во всех портах, — ремесленники с зо­
лотыми руками и ювелиры, вводившие в
заблуждение экспертов Лувра. Христиане,
иудеи и мусульмане, храмы которых сто­
яли рядом на больших и малых улицах Го-
рода. Многоязычный говор улиц и площа-
'|р|' дей. Базары, красочными восточными ков-
рами лежащие на городских площадях. Все,
851 за что брались — выходило лучшим из наи­
лучшего в мире: промышленность и тор­
говля, — мореплавание и строительство, —
музыка, живопись и литература.

И любовь!

Солнце моего Города рождается в


моем Море и в его вечерних водах оно ук­
ладывается спать, упругий ритм черномор­
ских волн баюкает его. По солнечной до­
рожке мы уплывали утром в Море, на­
встречу поднимающемуся из его глубин
солнцу, лучи его ласкали наши лица, а тело
холодила свежесть воды и соленые брызги
были на наших глазах и губах. Лунной ноч­
ной дорожкой мы уплывали с юными под­
ругами навстречу судьбе и тайна ночного
мрака принимала нас, растворяя в темной

;
Поэма о Городе 15

материи моря и воздуха, слившихся без гра­


ницы. Утром солнечная колесница ослепи­
тельно и неторопливо накатывала на Го­
род, двигаясь с юго-востока, согревая его,
продрогшего в ночи. Солнце приходило с
моря, неторопливо вползало на влажный
песок пляжей, тяжело карабкалось на кру­
тые одесские берега, цепляясь за кусты ака­
ций и облепихи, и потом стремительно
вступало в Город, в его прибрежные и даль­
ние улицы и перекрестки, ложилось неров­
ными пятнами на булыжник мостовых,
ласкало преступные плечи кариатид, сол­
нечные лучи шутливо облизывали улыба-
ющиеся чему-то морды бесчисленных сто-
рожевых львов.
КА
Оно согревало Город и своих детей на
его утренних улицах, утешало и отводило
ночные страхи.

Памятник герцогу де Ришелье


I

16 Александр Дорошенко

\
Бульвар
Бульвар наш первоначально называл­
ся Новым, затем Приморским, после рус­
ско-турецкой войны 1877-1878 годов —
Николаевским, в честь главнокомандую­
1 щего, великого князя Николая Николае­
%
вича, с 1920 года он стал носить имя по­
!
гибшего анархиста Фельдмана, после вой­
ны вновь стал Приморским и так остался,
теперь уже навсегда*.

Роскошен и обольстителен Примор­


ский Бульвар. Он начинается камерной
Думской площадью, от двенадцатиколон­
ного здания Думы и фонтанного памятни­
ка Александру Сергеевичу и простирается

*3десь и далее названия улиц и площадей при­


ведены в основном по работе: Я. Майстровой. Улицы
Одессы. Справочник по топонимии старой части го­
рода. Одесса 1998.
Поэма о Городе 17

до самых колонн воронцовского дворца.


Бульвар хорош всегда. Ранним летним ут­
ром он тих и спокоен, прохладой нависают
над ним кроны деревьев, солнечные маз­
ки лежат на земле и плитках тротуаров и
так легко и празднично ступает по ним нога.
; Шум Города здесь замолкает и слышно, как
далеко внизу неустанно трудится Порт. Од­
нажды, еще подростком, в глухой осенний
дождь, подойдя к Дюку, я впервые в жиз­
ни увидел всю жизнь многократно видан­
ный мною Порт и море, и графитовый аб­
рис кораблей на свинцовой воде залива, и
морскую рябь на воде, и услышал звук
маяка и кричавших в тумане буёв, и задох-
нулся от счастья. Дворцовой гвардией выс-
троились дворцы Бульвара и ряд их прерван I
полукружием сдвоенных зданий за плеча­
ми Герцога. Здания Бульвара разновремен­
ны и старые легко узнаются по благород­
ной простоте декора и стройности, у них
гладкие стены, громадные плоские окна и
только где-то в вышине висит на кован­
ных лентах подпорок очаровательной лег­
кости балкон и вьется меандровый узор по
краю его чугунной решетки. Модерн этой
простоты не нарушил, умерив богатство
свойственной ему лепнины, скромно и до­
стойно став в этот почетный ряд, и только
эклектика купеческой вульгарностью по-
тревожила в нескольких местах цельность
Бульвара.
Лестница Приморского бульвара на­
зывалась в разные времена Гигантской,
Булеварной, а в советское время - Потем-

3 418-4
I

18 Александр Дорошенко

кинской. Она теперешнее свое имя носит в


честь мятежного броненосца, стрелявшего
однажды по Городу, пугая, но стрелявше­
му именно целясь в наш оперный театр, и
не попавшему, к счастью, как, впрочем,
и все в этом мятеже оказалось никуда не
попавшим. Ее название горожане связыва­
ют впрямую с именем князя Потемкина,
первую мысль заложившего в основание
\ Города. Лестница эта, широкой и спокой­
ной рекой ниспадающая от подножия Гер­
цога, странным образом, в ощущении, ве­
I
дет только вниз, к морю, к заливу, к даль-
ним и загадочно манящим странам. И над
ней, хорошо видный с моря и встречаю-
щий приходящие в Город корабли, стоит
Ч неизменный, «широколобый и печальный
Дюк». Где бы ты ни был, в радости и не
\ очень, в любых дальних городах и простран-
ствах, хорошо знать, что он все также сто­
ит здесь и протягивает навстречу тебе свою
I руку.
Задумана лестница была еще в 20-х
годах, но только в 1835 был утвержден про­
ект Ф.К. Боффо. Строилась она с 1837 по !
!
1841 год вместе с подпорными стенами и
контрфорсами для укрепления кромки
Бульвара. В память Крымской компании и
бомбардировки Города по обеим сторонам
лестницы думали установить поднятые с
английского фрегата «Тигр» пушки, но ог­
раничились только одной и поставили ее
на Думской площади, на тяжелом пьедес­
тале из искусственного гранита. Смотрит
она в залив, откуда фрегат первым из ан-
Поэма о Городе 19

гло-французской эскадры начал бомбарди­


ровку Города 10 апреля 1854 года.

ПУШКИН

На Приморском бульваре по правую


руку от Дюка, в самом его конце, перед
Думской площадью, стоит памятник Алек­
сандру Пушкину. Третий в истории, вто­
рой после знаменитого московского на
Тверской, он странно повернут спиной к
зданию Думы, а лицом обращен к гражда­
нам Города, поставившим этот памятник,
к аллеям бульвара, и окружен четырьмя
чугунными чашами фонтанов. Крупные
рыбы с задранными хвостами привольно
улеглись на скошенных гранях постамента I
и насмешливо пускают струйки воды в чу­
гунные фонтанные чаши. Трудно сказать
почему, но в этом именно памятнике, в
лице Александра Сергеевича ощутима аф­
риканская кровь. Может быть, тут сказал­
ся наш знойный юг. Он многое, если не
самое главное, сделал у нас на юге с са­
мим собой, благословенным для него было
это «суровое» изгнание — с сурового серо­
го севера в многоцветный с синевой неба
и звонкодрожащим под ветрами воздухом,
наш, ему полюбившийся Город. Здесь все
было иным — вид строений, лица людей,
их легкая походка и легкий склад серьез­
ной деловой жизни.
Греки, армяне и евреи, французы и
итальянцы, русские и украинцы — и в са­
мом этом многоречии на улицах Города уже
20 Александр Дорошенко

было противостояние чиновничьему миру


севера. Все здесь было легким, сборы в путь
необременительны, каков бы он ни был, а
всё дальние страны окружали Город, и пря­
мо здесь они и начинались, у подножья
будущей Потемкинской лестницы — вся­
кие Турции и Леванты и прочие сказочные
Китаи. Крым лежал в подножии Города и
пригородом его ощущался. А северные сто­
лицы лежали в окружении великого без­
молвия пустынь и населений, и непрохо­
димыми были от них дороги в мир. И Пуш­
кин поэтому у нас иной — он здесь изме-
нился, ему эта земля стала любимой и на-
*|р|' всегда так осталась. Он нам стал основа-
тель, как и Герцог. Ах, не надо бы ему воз­
вращаться на север, в опасные эти столи-
пы
Основное в этом памятнике постамент.
Пушкину, чтобы быть узнаваемым внеш­
не, многого не нужно — курчавость, ба­
кенбарды, семитский профиль — остальное
живет в нас. Это лучший из лучших образец
соразмерности бюста и основания, когда
сохраняется пространственная монумен­
тальность. Памятник поставлен на основа­
тельный фундамент и стоит крепко, в ре­
монте нисколько не нуждаясь. Это замеча­
тельно! Если бы мэрия что-то здесь попра­
вила — то, ниже достойных нас слов — «А.С.
Пушкину. Граждане Одессы», она бы вре­
зала в старый гранит свое имя и дату, и
имя мэра, который, отреставрировав Пуш­
кина, нам бы его как-будто даровал.
Теперь Бульвар и Думская площадь ук­
рашены рядом фонарных чугунных стол-
Поэма о Городе 21

бов, отлитых «под старину». Ничего стол­


бы, но стоят они как-то странно. Дело не в
выбитых стеклах фонарных, это так долж­
но у нас быть, так легче гореть фонарю.
В детстве была у меня любимая книжка
о Буратино и в ней картинка, как идет эта
сладкая троица, лиса Алиса и кот Базилио,
и в середине Буратино, в страну Дураков
закапывать золотые монеты от Карабаса в
землю поля Чудес. Был нарисован городс­
кой ландшафт, характерный для этой стра­
ны, с фонарными столбами и я, мальчиш­
кой, заметил и навсегда, как выяснилось,
запомнил, что столбы все эти фонарные
стояли криво-косо, — не бывает в стране
Дураков вертикально установленных и во-
обще параллельных друг другу столбов! И \М
сколько живу, на всех горизонтах родных
палестин наблюдаю эту привычную карти­
ну — перекошенные столбы. Только что по­
ставленные, отлитые в чугуне по старым
образцам, застекленные и окруженные тро­
туарной плиткой но — неизбежно косые. Как
символ родины, как ее насмешливая и лу­
кавая улыбка.

Увидишь и сгоряча думаешь — Евро­


па, наконец-то, но приглядишься, — нет,
все же родина!

ВОРОНЦОВСКИЙ ДВОРЕЦ

По левую руку от Дюка, в противо­


положном конце бульвара, стоит заброшен­
ным Воронцовский дворец. Проектировал
и строил его Ф.К Боффо в 1824-1829 годах.
22 Александр Дорошенко

Мудрым был Город и сумел сохранить,


пренебрегши мелкими сплетнями, добрую
память об этих двоих, Воронцове и Пуш­
кине.
Стоит дворец на самом краю примор­
ского холма, в месте, где когда-то был рас­
положен турецкий Гаджибей, и до него за­
долго — греческий античный полис. Куби­
ческой формы тело дворца грузно и рожда­
ет печальное чувство заброшенности. Он
врос в землю, печален, как никакое дру­
гое здание Города и всегда, сколько по­
мню, это ощущение сохранялось.
К морю обращена открытая терраса,
опоясывающая дворец, а со стороны внут-
ренней стоят грузные, тосканского орде-
1551 ра, колонны с портиком и в память турец­
ких компаний его владельца, вделаны в сте­
ны дворца изразцы с арабской вязью. В
знойный полдень неожиданно гулко зву­
чат шаги по мраморным плитам под этим
широким портиком. Там десять тяжелых
колонн и в прохладной глубине портика
очарованием театральной декорации устро­
ился двусторонний мостик-лестница пара­
дного входа. Эти лестничные всходы пря­
мы, без закруглений и изгибов, что при­
дет вскоре, а здесь сохранена память ор­
дерной системы, дыхание стиля. Так тихо,
прохладно, торжественно, — все кажется,
задержи здесь шаг, чуть погоди - и распах­
нутся двери над лестницей, заиграет му­
зыка клавесина, выйдут кавалеры и дамы
и спустятся по лестнице этой, кавалеры
направо, дамы налево и здесь, сойдясь
Поэма о Городе 23

вновь, продолжат танец. Прогулочная га­


лерея устроена на крыше портика и верти­
кали чугунных столбиков несут давно не
зажигавшиеся фонари и много таких, ос­
лепших навсегда, фонарей осталось висеть
в прохладной и недосягаемой высоте пор­
тика. Есть еще один, четырехколонный,
боковой портик. Между сдвоенными колон­
нами там стоит, чудом сохранившийся,
литой трехголовый фонарь. В двух шагах ря­
дом стоит сегодняшний, поставленный
нынешними властями тоже фонарь — из
сварной канализационной трубы, окрашен­
ной в национальные цвета. Надо ли добав-
лять, что все фонари, новые и старые, и ‘Ць'
которые еще будут поставлены здесь и вез­ *
де, — разбиты. Такая странная нелюбовь к
свету...
Собирались во дворец гости, на бал,
распахнуты широко были въездные воро­
та, мягко шуршали каретные колеса по гра­
вию подъездной дороги, горели фонари на
фоне ночного неба и моря под портиком,
по всему периметру дворцовой балюстра­
ды, над его крышей, вдоль оград и в маня­
щей глубине сада. Распахнуты широко были
парадные двери, (заколоченные навсегда,
задохнувшиеся, их теперь не открыть). Си­
яли светом громадные дворцовые окна, от­
крытые настежь в прохладный сад, вдоль
стен расставлены были шахматными пеш­
ками лакеи. Разгоряченные танцами гости
выходили на широкий балкон полюбовать­
ся заливом и ночным морем.
Там приветливо покачивались много-
24 Александр Дорошенко

численные мачты торговых кораблей всех


флагов, настоящее и будущее Города чита­
лось на глади залива. Звучала речь на всех
европейских языках, достойная молодого
Города, говорили они о мировой политике
и торговле, о любви и стихах (я был там
сегодня и на балюстраду эту поднялся —
там просто теперь подняться, не надо оги­
бать тело дворца, направляясь к ступень­
кам, решетка ограждения выломана во
многих местах — последние десятилетия там
не подметали мусор, все пропахло мочой,
спали там два бомжа на газетной подстил-
ке, а третий спал устроившись особо, под
СЦ§Г парадной лестницей портика, по которой
когда-то спускались танцевальные пары; где
1/51 же теперь новый Некрасов, чтобы поры­
дать у парадного подъезда, и где смешной
маленький Чарли, чтобы посмеяться над
бездомным человечком, уснувшим на ру­
ках городской святыни?
Братьев принимали в молодом Горо­
де — Александра I в 1818 году и Николая I
в 1837 в Воронцовском дворце (для Нико­
лая был дан роскошный бал в думской
зале). Несчастной была судьба этих братьев
— в попытке одного строить Россию с ев­
ропейским благородством и конституция­
ми, и в попытке другого, ожегшегося,
строить ее в рамках суровости отечествен­
ных законов. Строить это дело у нас воз­
можно только с помощью топора, и тогда
в благодарной памяти народа останется твое
имя навечно, и, если звали тебя Иоанном
или Петром, или Иосифом, то кровавого
паука-монстра назовут уважительно Гроз-
:
.
Поэма о Городе 25

ным, преобразователя, вывернувшего стра­


ну наизнанку и пустившего ее плясать по­
луевропейским манером — Великим, а
«отца народов, друга детей и физкультур­
ников,», самого кровавого после Гитлера
монстра в истории людей, будут вспоми­
нать с любовью и ностальгией.
Но тех, кто положит к ногам этого
народа свой воспаленный усердием разум,
чистоту намерений и величие души, спра­
ведливо поглотит океан бесконечной объе­
мом и протяженностями косной массы,
поглотит, наделив в благодарность издев­
кой и пренебрежением. Так было всегда, от
царя Бориса до царя Павла, и не в царях
дело, но так всегда здесь и будет!
На самом обрыве холма стоит, про­
должением дворца, выполненная в тоскан­
ском ордере легкая дуга колоннады — луч­
шая обзорная точка Города и самый краси­
вый во всем его силуэте и всегда легко чи­
таемый знак, при подходе к Городу с моря.
Там два ряда по десять колонн, поставлен­
ных на высокий ступенчатый цоколь, и
внутренний ряд сжат пружинящей силой,
а внешний растянут и так они закреплены
навечно. Число этих колонн и их располо­
жение противоречат ордерной системе, но
колоннада так красива! Она бесполезна,
если потерять, или наоборот, так никогда
и не обрести, представление о пользе, о
том, в чем мы так нуждаемся.
(В нашем Городе колонны есть повсю­
ду, на каждом доме и в каждом квартале,
у нас и рынки были видом античного фо­
рума — вкруговую окружены колоннадой.
26 Александр Дорошенко

Но самый распространенный ордер у нас


— тосканский. Это память о загадочном на­
роде этрусков, так переделавших первый
греческий — дорический ордер, и, в отли­ 1
чие от остальных греческих ордеров, меняв­
ших строгость дорического на изысканность
ионического и прихотливость коринфско­
го, тосканский этой древней простоты не
нарушил. Он даже стал строже и чуть строй­
нее, чуть выше, чуть спокойнее и загадоч­
нее!).
Когда-то дворец и само поместье Во­
ронцовых были отстранены от Бульвара
кованной решеткой и пики ее полукружий
вдавались в бульвар и посажены были у вхо-
да на высоких пилонах сторожевые камен-
ные львы. Две вмонтированные в решетку
тяжелые львиные морды с кольцами в зу­
бах их дополняли в охране и удивленно гля­
! дели в пространство бульвара. Не помогло
— решетку сняли, а львов перенесли на зад­
I ворки, ошельмовав и превратив в декора­
к
цию. Сторожевых этих львов сделали раз­
влечением гуляющей публики — у них от­
биты хвосты, выломаны челюсти, на них
сидя фотографируются туристы и упитан­
ные невесты и все это, — обшарпанные сте­
ны дворца, выломанные и пропавшие час­
ти решеток, исписанные всякой дрянью
колонны, обездоленные львы, — превра­
щает одно из самых красивых мест Города
в кладбищенский участок, исполненный
невыразимой печали. Но, возможно, это
летаргия, сон разума, от которого мы от­
казались на время, но вышло — надолго!
Поэма о Городе 27

Открытых же колоннад в профиле Го­


рода было две, одна ныне сохранившаяся
Воронцовского дворца над обрывом к
Практической гавани (прямо напротив неё,
перечеркнув вид на залив, в самое после­
днее время установили гигантского разме­
ра опору подвесной эстакады Одесского
порта, изуродовав одновременно вид бух­
ты от колоннады и вид Города с моря), и
вторая, декоративная, стоявшая ранее на
месте здания Публичной Библиотеки, а те­
перь Археологического музея (Музей Об­
щества Истории и Древностей), проекта Г.И.
Торичелли от 1835 года. Она хорошо видна
на старых гравированных видах Города от
таможенной площади. Обе колоннады эк-°^^
ранировали пространство Приморского I
бульвара с двух крайних его концов и сто­
яли над крутыми обрывами.
Бульвар нумерован необычно, ведь у
него только одна сторона, и поэтому но­
мера идут вперемешку, чет и нечет, под­
ряд. Снаружи дом приукрашен. На нем за­
поздалый камзол века восемнадцатого,
сюртук девятнадцатого, и только русский
модерн честно глядит в лицо улицы, опе­
режая сегодняшнюю моду. Чтобы понять
дом, надо зайти к нему в гости, по до­
машнему, во двор, Надо постоять в тиши­
не этого двора, разглядывая его исподтиш­
ка, и тогда многое в нем прояснится. ...Во
дворе номера 12-го спрятался восемнадца­
тый век: каре высоченных окон, во всю
ширину двора балкон и за ним колонны в
два верхних этажа высотой. В тишине слы-
г=

:
28 Александр Дорошенко !

шен твердый гвардейский шаг и четкость


приглушенной команды — идет смена ка­
раула. Главное не глядеть на первый этаж, 1
где смогли достать и все изуродовать но­ I

вые пришельцы. I
Идея оформления бульвара на стрел­
ке центрального городского массива, меж­
ду двумя разрезающими город глубокими
балками, принадлежала самому Дюку. Со­
хранилось предание, что строительством I
бульвара были возмущены богатые него­
цианты Города. Раньше они могли из окон
собственных домов наблюдать входящие в
гавань и покидающие ее корабли, бульвар
же заслонил гавань. Лучшие в империи ар-
хитекторы формировали бульвар. Ф.К. Боф-
фо создал проект лестницы Приморского
бульвара (странно сегодня знать, что мно­
гие современники строительства лестницы,
: возмущались этим «бессмысленным» про­
I
ектом, мол, лестница эта никуда вовсе и
I не ведет — тогда действительно практичес­
к
ки у ее нижних ступеней плескалась море,
— она непропорционально, чудовищно ог­
ромна и искажает перспективу Города ...),
и он же проектировал здания на его кон­
цах - Воронцовский дворец и старую Бир­
жу, архитектор А.И. Мельников вдохновен­
но нарисовал два полуарочных дома перед
лестничной площадью и, позже, в этой
арке-радуге естественным образом и навеч­
но встал на свой постамент бронзовый
I
Дюк, работы Ивана Мартоса.
Слева у Потемкинской лестницы, в
середине ее высоты, есть вход в парк. Ле-
Поэма о Городе 29

жит он на срезе холма, на плоскости, об­


разованной мощными подпорными стена­
ми. Спуститься в него можно и с Ворон-
цовской площадки по неширокой и глубо­
кой лестнице. Это был первый в России го­
родской Детский сад с бесплатными игра­
ми и гимнастикой Он до революции назы­
вался Детским и сюда водили детей на про­
гулку. Взрослые сюда, кроме матерей и нянь
не допускались. На старой открытке этот
сад действительно полон детей. Они водят
хоровод, держась за руки, что-то им пока­
зывают и они кого-то обступили кругом. В
мое время там пахло развратом. Так было
принято считать в порядочных одесских до-
мах, так считали одесские матроны, опи- *
раясь в этой оценке на чужой, надо пола­
гать, опыт. Теперь он пуст, густо зарос де­
ревьями и травой с сорняками, и у под­
порной стены заросли эти стали совсем глу­
хими.

ЛЕСТНИЦА

Фуникулер называли в Городе подъем­


ной машиной. Еще бельгийской компании
(постройки 1903-1904 годов) трамвайчики
шли встречно, в лоб, по одной линии, и
только в середине они разбегались. Они тя­
нули поочередно друг дружку за хвостик
кверху. Мама крепко держала меня за руку
на входе в эти вагончики. Они долго загру­
жались, осторожно закрывались двери и по
свистку кондуктора неторопливо отправля­
лись вагончики в путь.
г
30 Александр Дорошенко

Пегасы, красавцы пегасы.


Мои деревянные кони ...

В детстве знавал я счастье


кружиться под визг шарманок
в праздничном шуме и блеске
на скакуне деревянном.

I О где вы, радости детства,


\ когда за медяк на ладони
подхватят красавцы пегасы,
I умчат деревянные кони.

•оЩс^ Антонио Мачадо

Как и наша Потемкинская лестница,


смыслом здесь было не столько облегчение
подъема горожанам, сколько красота и лю­
I бовь. Мы ехали вниз, чтобы затем подняться
I — в те годы внизу, если вы не направля­
лись в Порт и на катера, делать вам было
вовсе нечего.
Затем фуникулер разрушили и взамен
соорудили серую многоступенчатую эска­
латорную кишку. И тот, кто это задумал и
нарисовал, я надеюсь, был справедливо
наказан судьбой — женщины ему изменя­
ли, бросали его жены и кусали случайно
встреченные собаки, включая и тех, кто,
отродясь, никого никогда не кусал! Затем
решили вернуться к фуникулеру вновь,
разрушили эскалатор (что правильно), уло­
жили уже рельсы, но смена городских вла­
стей остановила строительство нового фу­
никулера. И стоят в пунктах А и Б домики
конечных станций, между которыми, вый-
Поэма о Городе 31

дя из пункта А никакой поезд прийти в


I пункт Б вовсе не может. Куда же они дева­
ются, выйдя?
Все это пустяки, смешной мизер —
есть же наша лестница, чтобы сбегать по
ней беззаботно вниз и, не торопясь, под­
ниматься к Дюку, и она по-прежнему на
ходу и надежна. Вот и не о чем горевать!
Она привычно загадочна — от Дюка вниз
видны только площадки, но нет ступенек,
снизу вверх видны только ступеньки и вов­
се нет никаких площадок. Ее длина и ши­
рины различны, спускаетесь ли вы, пере­
прыгивая с площадки на площадку, или,
не торопясь, поднимаетесь, пересчитывая
ступеньки и всегда сбиваясь со счета. Но°^^
%
зависит это от времени года и вашего на­
строения, от ветра с залива, поэтому я не
знаю их число, да и к чему, ведь в путево­
дителях это записано тысячу раз плюс один.
Мудра была матушка бессмертного Мит­
рофанушки (как многим и лучшим обяза­
ны мы Фон Визину его «Недорослем», как
часто повторяли его бессмертный завет «не
хочу учиться, а хочу », не важно, чего
хочу, здесь, главное, посылка — и даже
карканье «учиться, учиться и еще раз », к
нам не прилипло!), — не следует заниматься
деталями дела! Но по краям лестница об­
рамлена широкими и высоченными сту­
пеньками — парапетом, и, если вы сохра­
нили еще легкий и летящий шаг, — вам по
ним и сбегать!
Лестница эта в нашей жизни от пер­
вого шага и до последнего дня, когда не­
твердо ступит нога на ее ступени. Мы сбе-
32 Александр Дорошенко

гали по ней легко и весело, мы, бывало, и


поднимаясь по ее бесконечным на подъеме
ступеням бежали, — по ней съезжали на
велосипедах и мотоциклах, однажды кто-
то даже на грузовике, я как-то попытался
спуститься, прыгая на одной ноге, но в
тот раз у меня не получилось, мы играем с
ней, как с самой любимой игрушкой, по­
даренной однажды и на всю жизнь, и она
все это терпеливо переносит, принимая нас
во все времена нашей жизни, какими мы
к ней приходим, мальчишками и юноша­
ми, и стариками, она нас любит любыми.
И кажется мне иногда, что вся пролетев-
“ЦрГ шая стремительно жизнь так и заключи-
лась между ее ступенями — спустился впер-
Ш вые, вприпрыжку, поднялся в последний
раз, останавливаясь на площадках и отды­
5
* хая. С годами растет число и крутизна ее
ступеней, но теперь, когда я задержива­
I юсь отдышаться, я слышу ее глуховатый и
ь заботливый голос и вижу, как постепенно
вырастает, приветствуя меня, наш Герцог.
Вот ведь как — слова эти, родные нам
с детства, «Дюк» и «Герцог», мы знаем осо­
бо, что ли, никогда не применяя их ни к
кому больше в мире. Были, конечно, вся­
кие герцоги в мире, но наше это слово,
идущее всегда, даже мыслимо произноси­
мое, только с большой буквы, эксклюзив­
но, и только к одному в истории людей
приложимо, и, когда мы говорим «Дюк»,
мы используем одно из нескольких толь­
ко, по настоящему одесских слов, никому
более не ведомых в мире!
Поэма о Городе 33

Как хорошо — здесь вокруг все мое,


ступеньки и постамент Дюка, каждая щер­
бинка ... и море, лежащее внизу и растущее
в горизонте ...

ДУМСКАЯ ПЛОЩАДЬ

Думская площадь, начинаясь Примор­


ским бульваром, расширяется в сторону
Пушкинской улицы, захватывая ее началь­
ную часть. Три архитектурных ансамбля ог­
раничивают эту площадь: боковая сторона
здания Думы, окаймленная вековыми пла­
танами, здание Археологического музея
(Бывшая Публичная библиотека Города, *|р|Г
первая публичная библиотека империи)
четырехколонным античным портиком над
высокой входной лестницей и Английский
клуб.
Здание Думы в основе есть творение
Джакомо Кваренги, его Александровский
в Царском Селе дворец. Ф.К. Боффо исполь­
зовал этот проект, когда в 1829-1834 годах
поставил в самом торце Бульвара свою и
нашу Биржу. К основному залу с полукруг­
лой ротондой примыкают два далеко вы­
несенных в сторону Бульвара крыла, — ру­
ками, протянутыми для объятия, обращен
к нам дворец Думы, и соединены эти руки •
двойной, коринфского ордера, прозрачной
колоннадой. Как четками, которые отсчи­
тывают время нашей жизни. Эти крылья
соответственно рисунку холма имеют раз­
ную длину. Внутри там был дворик, рас­
крытый к Бульвару. А торцы крыльев смот-

4 418-4
'
34 Александр Дорошенко
I
рели на Бульвар громадными полукруглы­
ми окнами. Тяжелая закрытая полуротонда
в шесть грузных колонн на высоком цоко­
ле спряталась во внутреннем торцевом дво­
рике. Очаровательной легкости лесенка,
обтекая контур ротонды, ведет на ее пло­
щадку — и странное несоответствие звучит
в мотиве менуэта этой легкомысленной
лесенки органным фугам Баха (в коротком
парике, основательной плотности фигуры,
в серьезности отношения к делу) грузной,
канцелярского назначения, ротонды. Ф.О
Моранди в 1871-1873 перестроил здание
Биржи, заложил внутренний ряд колонн и I
на месте открытого дворика устроил про-
сторный крытый вестибюль с антресолями
и лестницами. А на месте арочных окон сде­
лал ниши, где поставил Меркурия и Це­
реру. Над колоннадой поместили скульп­
турную группу, символизирующую време-
на суток.
Так это досталось нам. Задуманное для
открытых и широкйх пространств Царско­
сельского парка, легкое здание дворца ста­ ;
:
ло на краю Карантинной балки, в самом 1
торце Бульвара, в самом начале жизни каж­
дого из нас! ;
Оно трехлико, — легкости и очарова­ ;
тельной стройности к Бульвару (если вы­
расти и взять палочку дирижера и провести
ею по стволам колонн, они заиграют весе­ 4
лую и тихую мелодию), парадной основа­
тельности к думской площади (это выход к
народу, к общению и приветствиям) и тя­ >

желовесной канцелярской скуки к внутрен-


Поэма о Городе 35

нему саду (подняться по лестнице, покло­


ниться, протянуть бумагу на подпись). От
угла его двух сторон разбегаются две луч­
шие в мире улицы — Бульвар и Пушкинс­
кая.
Боковая сторона дворца резко отлич­
на от парадного портика спокойствием,
основательностью и исходящей от ее стен
тишиной и прохладой в самый жаркий пол­
день и величавые платаны кажутся заду­
манными вместе и неразрывно со зданием.
Здесь был когда-то вынесенный в про­
странство площади высокий навес над вхо­
дом, на стройных колонках и с чугунной
вязью литого козырька. Глубокий, в четы-
ре-пять метров, ров проведен вдоль осно- вв4““"г
вания этой стороны дворца, в нем высо­ 1
кие окна подвалов и наклон внешней сте­
ны рва дает им свет. (Там во рву живет кошка
и растит котят. Сами котята выбраться на­
верх никак не могут, но мама-кошка стре­
лой взлетит по отвесной лестнице сварен­
ной из тонкого прута, если вы ей принесе­
те чего-нибудь поесть. Попробуйте, и вы
поразитесь — в цирке такого не увидеть!
Такой глубокий ров был когда-то в Вави­
лоне и воспитывались в нем львы. Когда
эти котята — рыжий, черный и рыжий —
подрастут, опасно станет ходить вечерами
на думскую площадь!).
На этом участке Пушкинской улицы
проезжая часть пробно была замощена жел­
тым клинкерным кирпичом (двумя разны­
ми образцами), и так планировали городс­
кие власти замостить всю Пушкинскую, но
36 Александр Дорошенко I

вышло слишком дорого, началась к тому


же война, и от этой чудной идеи отказа­
лись. А жаль, как бы это украсило лучшую
улицу Города, а насчет денег, так все рав­
но они вскоре сгорели в котле революции.
Улица бы осталась нам навсегда! Площадь
эту пересекает продолжением Ланжеронов-
ской улицы спуск к порту. Он минует зда­
ние Литературного музея и падает глубоко
вниз многоступенчатым ланжероновским
спуском. Широкие гранитные его ступени
заключены в развал высоких подпорных
стен, и внизу лестница раздваивается уча-
стком подъездной булыжной дороги. Она I
выводят вас на простор таможенной пло- 1
щади, которая вся принадлежит уже не Го­
%
роду, а Порту и Морю.
Теперь перед зданием Археологичес­
.
кого музея стоит скульптурная копия Лао- 1
коона (ее оригинал находится в Ватиканс­
* ком музее), где в страшном напряжении
! сил отец пытается спасти своих сыновей от
удушающего кольца карающих змеиных тел.
Долгий путь проделала эта пирамидальная
скульптурная группа, перемещаясь по Го­
роду. Она стояла первоначально в саду
скульптур на даче Григория Григорьевича
Маразли на Французском бульваре и за­
тем, когда в связи с революцией грабились
дачи, была перенесена в центр Города и
много лет стояла в очаровательном скве­
рике на Преображенской, в месте впаде­
ния в неё Полицейской улицы. Оградой был
обнесен этот сквер и много лет я бегал мимо
в институт либо просто в Центр.
Поэма о Городе 37

Странна и печальна судьба Лаокоо-


нова. Наказанный богиней Афиной — Пал-
ладой за попытку предупредить троянцев
об опасной выдумке Одиссея с деревянным
конем, он тысячелетия терпит ее гнев так
далеко от Трои. Уже третье место занимает
эта скульптура в Городе и нигде покоя най­
ти не может. Отбиты руки у несчастных сы­
новей лаокооновых сегодняшними ванда­
лами, орудием гнева своего выбранными
Афиной — Палладой так много веков на­
зад.
Перед музейным зданием и по всему
периметру внутреннего сада литературно-
го музея стоят каменные скифские или по-
ловецкие бабы со сложенными покойно
руками. Они тысячелетие стояли в степи, в I
густых травах, на высотах холмов. Их вы­
везли для сохранности в наш музей. За эти
совсем немногие годы своей городской
жизни они страшно и стремительно разру­
шились — совершенно стерлись черты лица.
Оказалось, что городская среда, нами не
ощутимые дым и копоть здоровой городс­
кой жизни, для них губительны совершен­
но. Но, возможно, что они попросту не хо­
тят больше видеть нас вместе со всем на­
шим прогрессом, и нас слышать, то, о чем
мы говорим. ...Они были богами и покро­
вителями степных кочевых народов. Люди
для них были только вместе с конями и
стадами скота. Густая и высокая трава сте­
пи мягко и ласково стелилась волной к их
ногам, зверье бегало по всяким своим де­
лам в этой траве, летало множество птиц,
38 Александр Дорошенко

шли неторопливо столетия, из глубины


которых приходили к ним люди, их родной
народ. Даже и не в том дело, что не стало
этого народа, ради которого они жили на
земле, что они теперь измазаны краской и
всякими глупыми словами — от отвраще­
ния к нам, сегодняшним, они уходят в
вечность, скрывая от нас свои лица.

Как принято было в старых северных


столицах, город тоже имел свой Английс­
кий клуб (в веке восемнадцатом говорили
в России правильно — Аглицкий). Он од-
ноэтажен и шестью высокими окнами цен-
трального зала выходит на театральную пло- I
°^^^°щадь (когда там стоял старый Театр, они
1/51 гармонировали фасадами), а в сторону
Пушкинской улицы здание вырастает с ес­
тественной убылью холма, на котором сто­
ит, в полутораэтажное, на высоком русто­
! ванном цоколе. Когда-то здесь был широ­
кий балкон, низко висящий над тротуа­
ром, с великолепной кованой решеткой, и
весь фасад был строже. Теперь там много
лепнины и кренделей. А Ланжероновская,
по красной линии Итальянской улицы, от­
секалась высоким решетчатым забором и
воротами. На старой гравюре виден за этим
забором густой сад. Создал здание клуба в !
1841 году Г.И. Торичелли. В клубе этом бы­
вал работник городской таможни, отстав­
ной майор Лев Пушкин, основные заня­
тия которого со знанием описали друзья*:
*Эта эпиграмма написана в 1820-х годах Бара­
тынским, Дельвигом, Плетневым и самим Львом
Пушкиным
Поэма о Городе 39

«Наш приятель Пушкин Лев


Не лишен рассудка,
Но с шампанским жирный плов
И с груздями утка
Нам докажут лучше слов,
Что он более здоров
Силою желудка»

Очаровательная скульптурная группа


установлена перед клубом с театральной
стороны, с тремя сидящими на пригорке
ребятишками. Сидят они на густой траве и
старшая девочка, сидя в центре, обнимает
за плечи самого маленького из ребят, что-
бы он не упал с холмика. Прижавшись друг
к дружке головками, они, тихо смеясь,
всматриваются в лягушку, сидящую на 1М
краю фонтанной чаши и пускающую изо
рта струйку воды. Так тихо вокруг, — ведь
они замерли — чтобы не вспугнуть лягуш­
ку. Здесь все соразмерно чувству, уравно­
вешенно, и небольшая, в общем, компо­
зиция великолепно справляется с простран­
ством, вовлекая его и организуя. Я помню
ребенком эту скульптуру, тогда она стояла
на противоположной стороне театральной
площади, на роскошной клумбе, на спус­
ке холма перед самим театром. Я любовался
ею ребенком, а позже показал ее впервые
своему сыну и теперь уже своей внучке. Это
подлинник работы какого-то француза и,
говорят, копия сохраняется где-то во Фран­
ции, в музее. Наш же оригинал имеет слож­
ную и печальную судьбу. Происхождением
он, возможно, из собрания Маразли, при
40 Александр Дорошенко

ремонте Театра в шестидесятые годы скуль­


птурную эту группу, за ненадобностью,
разбили и собирались выбросить в мусор, и
только чья-то публикация в прессе позво­
лила ее спасти. Сегодня у деток отбиты руч­
ки и ножки (на моей памяти это случалось
уже десятки раз), лягушка уже не подлин­
ная и заменена копией, тоже не первой,
взамен украденных. Нет, массы вовсе не
равнодушны к новым формам, как гово­
рил Гете, они ненавидят любое отклоне­
ние от обыденности, от стихии пищевари­
тельного существования.
Дугообразна линия Воронцовского
в|рГ переулка (Краснофлотский, Екатерининс-
Iа! кий) и в самом его конце, перед Бульва-
ром, она ломается прямым углом. Он кри­
воколенный, узкий, и поэтому лишен де­
ревьев. Но его дворы полны зеленых крон,
внутренние садики есть в этих дворах, они
имеют ограду, а в ней колодец и в центре
стройная ваза. Начинается переулок мно­
гоколонным гулко-коридорным дворцом
барона Маса (архитектор Ф. Маранди, 1849).
Слева идут арки конюшенного двора (там
внутри, чуть вправо, на внешней стене,
сохранилось кованное кольцо — коновязь).
В переулке много высоких дворцовых арок
над проездами и в арках кованные дугами
решетки. Если идти переулком от Ворон­
цовского дворца, по правую руку, в самом
начале переулка, есть тайный петляющий
ход, и можно, при нужде, мгновением сбе­
жать в самую глубину Военного спуска. И
загадочный дом там есть под № 4-м -
Поэма о Городе 41

I
42 Александр Дорошенко

стоит сохранившаяся многоэтажная фасад­


ная стена, в окнах горит свет, сквозь зана­
весы видны тени людей, но за этим фаса­
дом пустота, куда-то и навсегда исчез дом.
И кажутся окна этого дома фрагментами
меняющейся сцены в театре теней и абсур­
да, где в отсутствующем пространстве что-
то разыгрывают тени дано пропавших лю­
дей, о чем-то спорят, жестикулируют, за­
ламывают руки жестами удивления и люб­
ви...
Чуть надломленная в отдаленной пер­
спективе, раскатывается от Екатерининс­
кий!^ кой площади улица Сабанеева моста, раз-
биваясь в конце о высокое, в красном кир-
пиче, эклектичное здание доходного дома
а! на Надеждинской улице. Кроны растущих
под мостом чумаков с кровавыми стручка­
ми семян нависают над ним. Сразу за мос­
том на крутом склоне обрыва к Военному
спуску стоит камерный сад графов Толстых
и за ним их двухэтажный дворец, ветви и
цветы улыбаются с его оконных витражей.
Голова печального льва нависает над въез­
дными воротами картинной галереи двор­
ца и меандр неостановимо бежит по его сте­
нам.

I
Поэма о Городе 43

Дерибасовская
Дерибасовская улица загадочна. Она
коротка, часть ее длины занимает Город­
ской сад, а участок ниже Пушкинской ули­
цы, тупиковый, и вовсе выпадает из вос­
приятия в качестве Дерибасовской), она I

застроена преимущественно двух-трехэтаж-


ными зданиями весьма посредственной ар­
хитектуры, в нескольких местах своей и без !
того короткой протяженности она изуве­
чена вставками советского времени, от ста­
линского ампира, на углу Екатерининской,
до хрущевки, на углу Гаванной. Собствен­
но улицы, украшающей Город, здесь вовсе
нет. Есть иное: основная линия и нерв. В
ней, в этой короткой линии велико напря­
жение чувства и в основу ее положена не­
кая магия, природа которой неопредели­
ма, но всеми и всегда ощущалась.
До 1811 года называлась она Гимназ-
ской (реже Гимназической улицей, от ком-
44 Александр Дорошенко

мерческой гимназии Вольсея, открытой по


указу Ришелье в 1804 году), затем Дериба­
совской, Лассаля (с 1920 по 1938 год),
Чкалова (после его гибели в 1938) и вновь,
при румынской оккупации, стала Дериба­
совской, так ею и оставшись.
В самом конце тупика установлен к
200-летию Города памятник Иосифу Де
Рибасу. Стоит кузнечиком на груде булыж­
ника, выковырянного из мостовой, чело­
вечек в стилизованном под XVIП-й век
камзоле и со штыковой лопатой гробоко­
пателя в руках, маленький и никому ни-
откуда не видный, поскольку это самое
низкое место окружающего ландшафта.
Выполнен памятник этот с максимальной
*
экономией способностей и средств. Недо­
стойный и оскорбительный для памяти
Иосифа Де Рибаса и наших чувств.
Ах, ему бы памятник поставить — по
заслугам, такому, каким он был — солдату
удачи, авантюристу и политическому инт­
ригану, любителю крупной игры в масш­
табах Европы, храбрости его поставить па­
мятник, при взятии Измаила, с широко
поставленными ногами, ртом, в яростном
крике, со шпагой в руке и развевающемся
камзоле, с головой в яростном полуоборо­
те к идущим следом черноморским каза­
кам. ...И этим человеком, глядящим в лицо
устрашенной судьбы, любоваться бы горо­
жанам, видя истоки Города именно здесь.
...И место для этого памятника предназна­
чено с первоначальных наших времен — на
Воронцовской площадке, у дворца (а па-
Поэма о Городе 45

мятник ракетостроителю можно перенести


куда-нибудь на Пересыпь, в хорошее и до­
стойное место, в какой-нибудь номерной
— Заливной или Деревообрабатывающий
переулок). И оказались бы они, как и по­
ложено, рядом, в самую парадную линию
Города, — Дюк, Пушкин и Де Рибас — три
«кита», на которых стал и стоит Город!
Дерибасовская всегда была обсажена
акациями.

«Большая Московская» гостиница. Та­


кого избыточного лепниной образца модер­
на нет больше в Городе и вообще редко та-
кое бывает с модерном. Стоит он особня-
ком, вне ряда домов и на лучшем месте,
глядясь в Городской сад и Греческую пло-
щадь. На его стенах собраны все ходовые
сюжеты модерна: крупные маскароны в
гирляндах цветов, растительные опоясыва­
ющие фризы с диковинной птицей в за­
рослях, парные львы, усевшиеся над зер­
кальными стеклами окон. Крыша когда-то
была украшена большими шарами. Он в
страшном состоянии, рушится и облетает
лепнина, висят продырявленные балконы.
Как-то был даже начат ремонт со стороны
Колодезного переулка, но дело дальше не
пошло.
Старых открыток этого дома множе­
ство — им гордились. И видно, как был он
наряден, как праздничен был. Там, на от­
крытке, летний день, в самом начале лета,
весь в молодой чистой зелени, когда каж­
дый листик чувствует себя неповторимо
46 Александр Дорошенко

особым и чуть звенит под легким ветер­


ком, касаясь о него и своих соседей. Еще
малознакомы ему листики-соседи (но бу­
дет долгой общая жизнь в высоте и на вет­
ру, будут ласковые дожди, но и страшные
грозы будут, как и даровано каждому из
нас в жизни). А сейчас все дерево звенит
тихой песенкой.
В первом этаже этого дома всю нашу
жизнь был «Золотой ключик», кондитерс­
кий, лучший в Городе магазин. Нас приво­
дили сюда родители, меня мои, я — сына,
и теперь я хожу сюда с внучкой. На стенах
был многократно представлен умненький
— благоразумненький Буратино, золотово-
" лосая Мальвина и королевский пудель по
851 имени Артемон, символ отваги и благо­
родства. Теперь магазина этого не стало. Его
перенесли сначала за угол, в новый гре­
ческий дом, а теперь «задвинули» вплот­
ную к Привозу. Но, согласитесь, главный
«сладкий» магазин для детей должен быть
красивым, в красивом торжественном ме­
сте Города, где был всю нашу жизнь!

В узком Красном переулке, вытекаю­


щем из многолюдной Дерибасовской, прак­
тически не бывает людей. Он стар, двухэ-
тажен, ветх и очень тих. Были здесь когда-
то маленькие гостиницы, очень средней
руки, а в первых этажах небольшие мага­
зинчики и мастерские. И все стены первого
и даже второго этажей были в рекламных
щитах и вывесках.
На старом фото кофейная «Констан­
тинополь» с вынесенной на тротуар дере-
:

Поэма о Городе 47

вянной верандой и столиками, она неве­


лика и уютна. («Константинополь» это пра­
вильное название древней столицы Визан­
тии и только так называли у нас этот го­
род). Это кафе-ресторанчик средней руки в
тихом утреннем Красном переулке. Вроде
бы в самом центре Города и так далеко от
суеты и шума. Клиенты здесь постоянные,
они приходят сюда по утрам с Греческой и
Полицейской улиц и с Преображенской.
Летним утром, предвещающим жаркий сол­
нечный день, они все в сюртуках и жиле­
тах (а в них карманные часы на цепочке),
и в непременных шляпах. Здесь подают ут-
ренний дымящийся кофе, можно выпить
пива с раками, маслинами или сыром. Зна-
ком^ые проходят мимо и раскланиваются с
сидящими на открытой веранде. А в пол­
день все они дружно сверят часы по пол­
дневному пушечному залпу с Бульвара.
Сидят за столиками, позируя фото­
графу, почему-то одни мужчины с серьез­
ными усатыми лицами, все в шляпах:

«Все в штанах, скроенных одинаково,


При усах, в пальто и в котелках ...»
Саша Черный

Обвалившаяся штукатурка на стенах


дома №4 открыла старую дореволюцион­
ного времени надпись, выполненную в
технике фрески - «Мастерская ОБУВИ».
Таких надписей множество в Городе, их не
сбивали вместе со старой штукатуркой, а
забеливали или штукатурили поверх. И над-
48 Александр Дорошенко

писи эти, всякие «Колониальные товары»


и «Бакалейная торговля», и «Табакъ» (в
межоконном проеме на вертикальных вы­
весках разъясняется: «Табакъ, Сигары и
Папиросы лучшихъ фабрик, Амфора»), и
«Чайная торговля» («Вода, Лимонадъ,
Фтлка, и Восточныя Сладости»), — они
были у нас перед глазами все это столетие,
наблюдая нас сквозь наслоения времени. Но
облетит нестойкая штукатурка новых вре­
мен, остановишься и прочтешь рекламу
товаров, когда-то выставленных в этих ок­
нах, да и нарисованы сами эти товары здесь
же, в оконных проемах и вокруг входных
дверей. Как машина времени — подойди,
толкни старую резную дверь, переступи
I порог в прохладную тишину торгового зала
и поздоровается с тобою хозяин грек...

Колодезный (Колодязный) переулок


(ныне контр-адмирала Жукова) проложен
от Дерибасовской до Полицейской и пере­
секает Греческую. Названием он обязан,
видимо, фонтану на греческой площади.
Здесь, в доме купца 1-й гильдии Крамаре-
ва, под №3, на углу Дерибасовской против
городского сада жил Лев Пушкин. Первая
часть переулка парадна, на углах Гречес­
кой стоит русский театр в русском модерне
и в нем же сделаны два рослых красавца на
противоположном углу. Здесь мнбго лет
был кинотеатр именем «Котовский» с кас­
совым залом с угла, и на лестничном мар­
ше в переходе ко второму этажу висел мас­
лом писанный портрет знаменитого крас-
Поэма о Городе 49

ного кавалериста, любовно опершегося на


сабельный эфес. Лысый череп, усы муш­
кой и суровый, но добрый, как у гремучей
змеи, взгляд. Выход из кинозала был на
Греческую площадь по внешней парной
симметричной лестнице. (В наших киноте­
атрах была загадка: поднимаясь в зал, вы
преодолевали меньшую высоту, чем при
спуске. Ощущение всегда было странное —
вы спускались с несоизмеримо больших
высот. Так было в кинотеатре «Одесса»). Те­
перь промежуток между двумя модерновы­
ми красавцами занят «греческой» много­
этажкой, в том смысле, что строили ее се-
годняшние греки. Это ординарная совре- ’ЦоГ
менная коробка, но в первом ее этаже со^'
стороны площади «сохранен» длинный ряд I
колонн, памятью о стоявших здесь еще не­
давно старых базарных колоннах.
Там в переулке два голых и борода­
тых, но плотно сбитых мужика, подпира­
ют плечами и руками балкон над дворо­
вым проездом. Они различны судьбой — у
левого на торсе широкий армейский ремень
и простыня (я не знаю названия этой по­
лотняной штуки, прикрывающей гордость
мужчины), второй же лишен ремня и при­
крытие падает с чресел. Он, бедняга, опус­
тил правую руку, успев подхватить про­
стынку. Так он и стоит, столетие уже, и
только одной рукой поддерживает балкон.
Ему тяжелее. Стоял бы, плюнув на эту про­
блему — только бы выиграл!
Во дворе 4-го номера, в узких щелях
между высокими корпусами висят антич-

5 418-4
50 Александр Дорошенко
р
ные кладкой и видом арки, одна над дру­ I
гой, просто так, потому что красиво! В вы­
соте этой узкой щели над арочной дугой
видна луна. И, повторяя формой продолго­
ватый и узкий двор, на возвышении, в ко­
ванной ограде, разбит внутренний сад, за­
росший густыми кустами и высокими де­
ревьями (а деревья в таких дворах всегда
высоки, им надо тянуться изнутри дворо­
вого колодца к солнцу!).
Ах, когда-то молодой парень с глаза­ I
ми, так светившимися в темноте, что но­
чью он не нуждался в освещении, бывший
в те годы временно мной, провожал к это-
му двору девушку. Наш Город коварен — В
Iа? этих волшебных декорациях, в мягкости
ночной светотени, в обманчивых ликах на­
шей луны, выглядывающей из-за крыш,
как не влюбиться, как не утратить разум,
как часто мы с радостью и вопреки всей
логике близких его теряли...

Зато теперь он всегда с нами, со


мной, то, что осталось...

В Городском саду стоит эстрада, где


по пятницам бывали концерты. Смеющий­
ся и веселый фонтан купается в центре сада. I
Он камерный, соразмерен площади и лю­
дям. Уютен. Фонтаны бывают трех основ­
ных назначений. Крохотные размером, ин­
тимные, — для утоления непролитых слез.
Громадных размеров, державные, много­
фигурные в золоте и блеске (такими были
они на ВДНХ в Москве), для народных
Поэма о Городе 51

ликований и манифестаций. Они напоми­


нают парады, мирные танковые колонны,
бодрые дикторские голоса. И соразмерные
нам, людям, такие, на краю которых мож­
но присесть, выкурить сигарету, поджидая
друга, или прочесть от него письмо, и они
заслонят лепетом своих струй шум окруже­
ния. Наш именно такой. Посреди круглой и
невысокой чаши бассейна высится строй­
ный многогранный столбик из двух, боль­
шей и меньшей, фонтанных мраморных
чаш. Как акробаты ставшие на плечи друг
другу и ждущие за удаль аплодисментов.
Полусфера водяных струй накрывает фон-
тайную чашу, каскадом сливаясь с верх-
ней в нижнюю и с нижней в бассейн.
Сад был подарен Городу майором 1М
Феликсом де Рибасом. Ему ничего другого
не оставалось, как подарить, ведь сад рас­
положен так, что оставаться частным ни­
как не мог. Это, по сути, наш общегородс­
кой перекресток. А фонтан — это знамени­
тый камень в русской народной сказке.
Только разбежишься, и глядь, — лежит ка­
мень, а на нем надпись: пойдешь налево,
пойдешь направо, прямо пойдешь — все
едино и добра не жди! Поэтому и неваж­
но, куда поворачивать — в логике нашей
жизни это параллельные линии и они не­
пременно сходятся в отдаленной перспек­
тиве.
Если бы сад был закрыт домами от
Дерибасовской, стал бы он тоже Пале-Рой-
ялем, только первым по времени. Сегодня
от него мало что сохранилось, разве что
52 Александр Дорошенко

название прилежащей улицы, в нем клу­


бится людская толчея вокруг ларьков с без­
делушками и поделками ремесленников от
художеств, считанные деревья мешают этой I
толпе, вовсе нет кустов и травы. Идет гуля­
нье и торг. А фонтан все такой же, как был
когда-то, столетие раньше, журчат струи
воды и падают с разбега и на излете в фон­
танные чаши, вскипает под их ударами
вода, танцуя веселый испанский какой-то
танец, бросает ветер водяную пыль на про­
хожих и, пробегая эту замусоренную людь­
ми площадку, внезапно с удивлением ви-
дишь, что в струйках фонтана запутался
“||||* гребешок радуги. Она такая яркая и посве-
жевшая!
V
Этими днями наконец-то привели в
порядок территорию сада — выровняли и
выложили его дорожки керамической плит­
кой. И то, что мэрия должна была сделать
еще множество лет назад, заменить щер­
батый и весь в ямах асфальт чем-то при­
личным, она сочла благодеянием для го­
рожан и увековечила этот свой благород­
ный поступок, сделанный на народные
деньги. Прямо перед фонтанчиком, в луч­
шей на него и весь сад обзорной точке, от
Дерибасовской глядя, на коротенькой до­
рожке среди клумбы, вбили в землю на
века монумент. В сечении пол-на-пол мет­
ра и высотой полтора, а весом в тонну. И
написали золотом, что Феликс де Рибас
основал, а нынешний мэр воссоздал для
горожан этот сад! Это и есть тот самый раз-
Позма о Городе 53

вилочный камень в стране дураков и на­


писанное на нем надо уметь прочесть.
Это правильное начинание надо про­
должить, не мелочась. Нельзя же, согласи­
тесь, на каждом городском углу, где по­
правили асфальт или прохудившуюся тру­
бу канализации, установить такой булыж­
ник со словами горячей нашей благодар­
ности. Но можно, например, расширить
размером и темой уже созданный памят­
ник де Рибасу, и поставить там вторую
фигуру — текущего мэра, и тоже с лопа­
той, и написать просто: «Первому — от вто­
рого!».

По линии Дерибасовской на постамен­


тах расположилось семейство львов. Их мно­
го в Городе и вообще их много стоит в раз­
ных городах мира, но у наших есть дети, и
они обязательно когда-нибудь вырастут.

ГАВАННАЯ

Военная балка (исторические назва­


ния: Портовый спуск, Военный спуск, Га­
ванский, Сабанеев, Сабанский, Гаваный,
Военный гаванский, Воронцовский, Ка­
зенный, спуск Молокова, Жанны Лябурб
и вновь Военный спуск). Эта балка начи­
налась в районе Греческой площади и су­
ществовал на заре времен даже деревян­
ный мост через Дерибасовскую улицу, где
ее пересекала балка. Военным спуск стал
называться от расположенных вдоль балки
солдатских казарм и офицерских флигелей.
54 Александр Дорошенко

В дальнейшем на верхней части спуска, от


Сабанеева моста до Дерибасовской (сегод­
ня от Малого переулка до Дерибасовской),
образовалась Гаванная улица.
Эти балки сильно усложняли жизнь
нашим предкам — надо было их как-то пре­
одолевать или далеко обходить. В ливень они
превращались в реки, а подсыхая, в боло­
та, и еще подсохнув, в страшные тучи пыли.
Если уж существовал мост через Дериба­
совскую, то, наверное, был мост и в райо­
не будущей Ланжероновской улицы, пока
не засыпали верхнюю часть балки. А жаль,
мосты в Городе — это так красиво!
Сейчас выяснил — там был деревян­
ный мост, и он там остался стоять, он про­
сто засыпан. Мы все эти годы ходим по не­
видимому мосту — из Горсада на Ланжеро-
новскую и обратно. Он, наверное, имя
имел, и возможно, как и улица в те годы,
назывался Портняжьим. Как и ниже по те­
чению балки стоящий Сабанеев, этот был
тоже арочный с перилами, но шел дугой и
красиво смотрелись на нем кареты. Пробе­
гал по нему Пушкин. Теперь, зная правду,
вы, проходя этим мостом, можете подойти
к его перилам, облокотиться и так посто­
ять, лицом к морю, туда, где из-за пово­
рота выступают арки Сабанеева моста.
Гаванная, это от слова «гавань», —
короткая эта улица всегда была частью ве­
дущей к гавани дороги, проложенной по
дну балки. И потому правильное ударение
звучит на первом слоге. Юношей я, не за­
думываясь, ударение делал только на вто-
Позма о Городе 55

ром слоге, как и сегодня это продолжаю


делать, зная, что это неверно, как, впро­
чем, делает вместе со мной и весь город. И
всегда выводил это название от имени Га­
ваны. Я хорошо знаю, что это не так, но
всегда ловлю себя на ошибочном ударении,
даже когда вспоминаю улицу мысленно.
Поэтому все же правильно производить имя
этой улицы от второго в мире по красоте
города — от столицы Кубы. Потому что,
двойное это сочетание обольстительнейших
в мире имен, Гаваны и Кубы, многократ­
но усиливает ощущение рядом живущего
моря.
Много неожиданных деталей таит в
себе Город, не бросающихся в глаза, но вот ф*^=2**
вдруг остановишься и удивишься. На Га- I
ванной, совсем рядом с многолюдной Де­
рибасовской, у выхода из кинотеатра Мая­
ковского (и теперь вновь Уточкина, по-до­
революционному), есть обрамление с при­
земистыми мощными колоннами и высо­
ким рельефом над входом. Сюжет рельефа
связан с театром. В середине помещена тра­
гическая маска и по бокам ее две группы.
Справа, в центре, обнаженная женщина с
высокой грудью и на ухо ей что-то нашеп­
тывающий дьявол, а в другое ей шепчет
флейтистка (в Библии флейтистка есть сим­
вол разврата). Слева — сцена возмездия с
вонзенным в грудь по рукоять кинжалом,
это мужчине, а ниже женский обнажен­
ный труп с обольстительной грудью, — воз­
мездие уже свершилось, и женщина летит
вниз головой в пропасть забвения. А осно-
I

56 Александр Дорошенко

ваниями колонн положены громадных раз­


меров головы-маскароны, трагические мас­
ки с широко раскрытыми в крике ртами. И
ты, остановившись закурить и подняв от
огонька голову, внезапно читаешь на этой
стене знаки судьбы. Этот портик к зданию
! мало подходит, его сделали позже. Когда-
то были там резные и богатые двери, сде­
] ланные мастером, а теперь какая-то оскор­
бляющая взгляд дверь, сколоченная из по­
мойных досок. Но время и люди, ошельмо­
вавшие здание и работу мастера, не смог­
\
ли стереть все, и неведомая рука, тебе, уви-
| девшему, пишет на этой обшарпанной стене
- послание.
Гаванная очень коротка, если считать
от Дерибасовской до устоев Сабанеева мо­
ста, или даже до Малого переулка, к тому
же часть ее приходится на «пустое» место,
где вытекает, продолжением Городского
сада, развитием его продольной аллеи, по­
перечная Гаванной, Ланжероновская ули­
ца. Но как насыщена жизнью каждая пядь
ее длины. Даже не знаменитыми здания­
ми, не дворцом, где теперь музей (когда-
то в кабинете своего отца, там сиживал
маленький Юрий Олеша, рассматривая кар­
тинки в старинных книгах), и не домом
графа Ланжерона на самом углу Гаванной
(у входа в который стояли две жалованные
ему настоящие турецкие пушки), и не ма­
ленькой капличкой — костелом Св.Петра-
апостола, и даже не перечислением собы­
тий и имен, число которых превысит на­
сыщенность подобным самых длинных го-
Поэма о Городе 57

родских наших улиц, но главным, в чем и


заключена великая магия Города, его кам­
ней и земли.
; Здесь отпечатались шаги многих по­
колений горожан и здесь, в пространстве
этой улицы, задержавшись навсегда в воз­
духе, у балконных подпорок, у карнизов,
у лепнинных морд на фасадах зданий, ос­
тались их живые голоса, обрывки сказан­
ных слов, звуки смеха и даже блеск глаз,
видимый конечно же только в ночное вре­
мя, но не во всякую ночь,- и не всякому.
Ушли давно ходившие и смеявшиеся здесь
горожане, одних уж нет, другие давно по- $$$<
кинули Город, но все слышны их голоса,
они говорят, смеются и спорят.
Все мне кажется, что торопясь или 1Й?
неспешно идя Гаванной, в утренние тихие
или ночные безмолвные часы, я иду в тол­
пе горожан, они движутся встречно мне
или сопутствующе рядом. Иногда я чувствую
дружеское прикосновение плеча или руки,
даже запах сигары как-то я почувствовал,
и именно гаванской сигары — мне ли не
знать этот запах счастья, — и, оглянувшись
в удивлении, где этот счастливец и брат, я
никого курящего рядом не увидел, только
мордатый и рыжий кот в задумчивости си­
дел в витрине случившегося здесь овощ­
ного магазина и мимо с деловым видом в
сторону Дерибасовской направляясь, про­
бежал покачивая упругим хвостом долма-
тинец.
Там, где оборванная неожданным из­
ломом, Гаванная становится Военным спус-
58 Александр Дорошенко

ком и стремительно падает к морю и Пор­


ту, театральной декорацией поставлены тя­
желые арки Сабанеева моста. Сработанные
еще рабами Рима. Если пустить в эту балку
воду, то станет река и вокруг моста можно
будет построить Париж. Три грузные арки
держат на своих надежных плечах мост (и
нашу душу держат, потому как, если слу­
чится, что их внезапно не станет, опустеет
наш мир, как пустыня Сахара), держат,
опираясь на крутой спуск, и поэтому вы­
сота моста с двух его сторон очень разнит­
ся. Три туннеля преграждают вид на Порт,
и, выйдя из них, ты оказываешься на из-
ломе улицы, в начале ее крутого падения к
Порту. Солнечным днем Сабанеев мост
рождает тень и прохладу, но сразу за ним
солнце обрушивается на тебя и уже не от­
пускает до самого конца спуска. Мост был
построен в 1831-1836 годах военным ин­
женером А.И. Казариновым и имя носит
генерала Сабанеева, у дома которого был
построен. В доме этом была в те годы луч­
шая в Городе библиотека, читал там книги
Пушкин, смотрел через высокие окна на
море.

Замечали ли вы, что первый же шаг с


высоты городского плато на спуск к морю
и порту нас изменяет, и мы становимся
иными. Еще минуту назад ты шел по ули­
цам Города, полный забот и дел, но вот ты
миновал Сабанеев и шагаешь уже по кру­
тизне Военного спуска, и ты здесь стал
иным - ты идешь к морю и порту, к праз­
днику...
Поэма о Городе 59

ЛАНЖЕРОНОВСКАЯ

Ланжероновская (Ласточкина, до 30-х


годов XIX века Портняжья) пряма и пуста.
Это ощущение рождено редким для Города
отсутствием деревьев на узких ее тротуарах.
И потому летним знойным днем ты ее не­
пременно минуешь, обойдя стороной, в
ней этот зной застоялся, им пышут стены
домов. А зимним холодным и ветреным
днем на ней особенно холодно и неуютно
сердцу, и ты вновь пройдешь стороной. Не
в жаре и не в холоде дело, на ней бывает
одиноко сердцу и идти по ней следует толь-
ко с другом, о чем-нибудь с ним говоря.
На перекрестке с Екатерининской сто-
ят наискосок два высоких дома в модерне. В
левом помещался ресторан «Украина», у
него навершие в форме древнерусского
шлема, завершающееся стеклянным и раз­
ноцветным шаром. Вставить бы недостаю­
щие стеклышки, осветить изнутри и зак­
рутить этот шар, — как было бы славно! В
противоположном доме, решенном в псев­
доготике, — агентство «Аэрофлота», началь­
ная точка наших путей и странствий. Со­
здавший впервые готику руководствовался
видом обглоданной рыбы, все ее поздние
«псевдо»-виды, вплоть до адсорбировавшего
всю историю архитектуры модерна, способ­
ствовали смягчению жесткости этих ребер,
но это здание так зализано, что стало сме­
сью готики и барокко, несъедобным кре­
мовым тортом, с торчащими в нем обло­
манными иглами ежа.
г
60 Александр Дорошенко

Вся правая сторона Ланжероновской


состоит из сохранившихся старых и харак­
терных для Города двухэтажных домов. В
Городе их много, они приземисты, просто
устроены, просты декором наличников, с
двухскатной крышей и проездными воро­
тами. По второму этажу у них устроены бал­
коны и они опираются на выкованные из
толстых прутов изящные витые кронштей­
ны. Начальный дом улицы — это перестро­
енный дом Ланжерона. Весь этот квартал в
границах Ланжероновской и Дерибасовской
улиц состоит из каре зданий — сверстни-
ков. Да и с левой стороны Ланжероновс-
“ЦИГ кой, в ее центре, под номером 28-м, стоит
такой же старый двухэтажный дом.
В среднем им по сто пятьдесят лет и
когда-то они были совсем молодыми. Они
поставлены здесь навсегда и видеть могут
I
■ только свое ближайшее окружение. Даже
дом, им сверстник, стоящий за ближай­
шим перекрестком недоступен и они ни­
когда его не увидят. Они стоят вперемеш­
ку, старые и не очень, и совсем уже моло­
дые дома, построенные разными поколе­
ниями горожан по свойственным им вку­
сам и предпочтениям. Много поколений
жильцов сменилось в них за прошедшие
столетия. Изменялась в домах мебель, ухо­
дили старые хозяева, а новые часто рожда­
лись прямо в их стенах и здесь же учились
ходить, как потом и их дети.
История дома состоит из жизни и су­
деб людей, последовательно сменявших друг
друга. Эти стены много видели и слышали,
Поэма о Городе 61

молча наблюдая жизнь своих обитателей.


Они помнят тяжелый шелест бальных пла­
тьев и звон офицерских шпор, царапавших
немилосердно паркет (и сегодня можно раз­
личить царапины на поверхности старого
дубового паркета), золотое шитье эполет и
спокойную гордую плоскость сменивших
эполеты погон, вереницу торжеств, расста­
ваний и встреч и навсегда отъездов (на во­
енные компании, как говорили тогда, в
дальние страны с возвратом и без), горе и
радость. У дверных их теперь покосившихся
косяков женщины всех этих времен прово­
жали своих мужчин и шептали слова охра-
нительной молитвы. Зарубки о росте ребенка
видны на этих косяках и теперь уже неиз-
вестно, кто был этот растущий, выросший I
и навсегда ушедший в этот дверной проем
человек. Своих жильцов провожали парадные
ступеньки, ведущие на солнечную улицу,
— детьми на учебу, — юношами на свида­
ние (каким летящим был шаг этих ног!) и
потом — стариками, шаркающей походкой
идущими пройтись по бульвару. И все на­
чиналось вновь, потому что поколения сме­
няли друг друга, изменялись привычки и
вкусы, одежда и речь, только дома старели
и не изменяли свой привычный облик и
так дожили до наших дней и встретили нас.
Без людей дома эти были просто камень,
положенный друг на дружку в определен­
ном порядке, дерево оконных рам и две­
рей, ковка ворот и мрамор ступенек. Но за
прошедшие столетия они срослись с жиз­
нью своих обитателей, приняв их всех в свои
62 Александр Дорошенко

стены, всех полюбив. Они баюкали нас ма­


лышами, храня тишину, они сдерживали
порывы рвущегося с моря ветра и потоки
бьющего в окна дождя, ограждали от свер­
кающей молнии и любили нас, радуясь ра­
достям и разделяя беды.
Вот я перехожу улицу и, став на про­
тивоположном тротуаре, долго смотрю в
лицо этого дома. Он двухэтажен, основате­
лен и тяжел стариковской тяжестью. Все его
тело в рубцах от полученных ран переделок
и утрат. Два его соседа к Гаванной были
моложе, но их не стало, и теперь рядом с
ним выбоина за забором и на углу сталин-
"ЦЦГ ский дом, украшенный туалетной плиткой.
В сторону Екатерининской два дома сохра­
I нились. Но все они, давнишние соседи,
утраченные и оставшиеся, были моложе. Это
заметно в декоре — на их лицах много леп­
нины и измельчен рисунок. Он же здесь
самый старый и на стенах его читается ды­
хание стиля — плоскость стены выделена
скупым рисунком наличников и велико­
лепны дуги обрамлений парадного входа и
окон.
Седые брови наличников нависают
над внимательными его глазами, сейчас
рассматривающими меня. Он чуть удивлен
— редко кто из бегущих в суете дел по этим
тротуарам его замечал. Но, как и столетия
назад, он стоит на ногах еще крепко, при­
нимая нас и провожая, и узнавая наши
шаги по ночному тротуару, торопящиеся к
себе домой. К нему, ждущему нас всегда.
Позма о Городе 63

Очень важно для нас в день, когда


он Дом, очеловеченный нами и нас выра­
стивший, отправится в свой последний
путь, прийти постоять рядом с ним — по­
прощаться!

НАДЕЖДИНСКАЯ

Гоголя (Надеждинская). Имя Гоголя


носит с 1902 в связи с 50-летием со дня
смерти. Она открывается со стороны Мало­
го переулка двумя двухэтажными старыми
зданиями обольстительно простой архитек­
туры, а в конце ее стоят друг к другу наи-
скосок два великолепных здания — дом ба-
ронов Фальц-Фейнов в нидерландском и
«Шахский» дворец в англо-мавританском V
стилях.
В известной мере, это немецкая ули­
ца и стоят на ней дома одесских немцев:
баронов фон Фальц-Фейн, Е.И. Шульца
(№ 9). Лучшее, что есть на Надеждинской
и во всем Городе, его украшение, Опера и
дворец Толстых, старая и новая Биржи и
Вокзал, сотни зданий в русском модерне,
все это было создано на самом рубеже ве­
ков, совпав, как это не поразительно, с
периодом экономического спада в Городе.
Повернув с Малого переулка на На­
деждинскую, ты внезапно попадаешь в
странный и длящийся во всю эту улицу та­
- нец — все вокруг танцует — солнечные пят­
1

на и тени от ветвей и листьев, ласковое
прохладное утро, сам воздух, прозрачный
и легкий, и какая-то, давным-давно поза-
64 Александр Дорошенко

бытая мелодия кружится здесь, легко ка­


саясь стен и стволов деревьев, брусчатки
дороги и тебя касаясь и вновь идя по кругу.
Взвешен в пространстве уличного воздуха
шаг, он легок и невесом, и такт какой-то
легкомысленной, милой сердцу песенки,
тихонько напевают губы и отстукивает сер­
дце:

«Ребята, ребята,
Мы были молоды
Когда-то, когда-то,
Л на щеках играла кровь!»

Легок шаг, хмельна беспутная голова


и горе красавице, встретившей тебя в этот
день на Надеждинской!
Дом потомственных почетных граж­
дан Города баронов фон Фальц-Фейнов,
одесских немцев, крупнейших овцеводов
России, в основе своей усадьба старого вре­
мени и от новых времен, в которых был
создан, он взял асимметричность компо­
зиции. Его скошенный и выступающий к
улице угол был украшен навершием-ба-
шенкой с высоким шпилем и укреплен
понизу Атлантами, несущими на себе небо
и еще этот эркер. Смотрят Атланты вниз,
на далекую Землю. Наши Атланты держат
на плечах небо, в отличие от Питерских,
на эрмитажных задворках подпирающих
какой-то условный балкон. Им тяжело в
этой бессменной работе и не потому, что
тяжелы небеса, но видят они близко перед
собой только серый асфальт тротуара. Как
;
:

С-1

!
I

1
9

!
Поэма о Городе 65

носильщики на Привозе. Они должны бы


стоять повыше, на втором, например эта­
же, вместо эркера. Поэтому приходится под­
ходить к ним очень близко и, наклонив­
шись, участливо заглядывать в их уставшие
глаза. Тяжело!

«Я спросонья вскочил — патлат,


Я проснулся, а сон за мной,
Мне приснилось, что я — атлант,

На плечах моих — шар земной!
I
И болит у меня спина,
То мороз по спине, то жар,
И с устатку пьяней пьяна,
Я роняю тот самый шар!

И ударившись об Ничто,
Покатился он, как звезда,
Через Млечное решето
В бесконечное Никуда!»

Александр Галич. 1964 — 1966

Упади, наш звездный шар, вырвав­


шись наконец, покатился бы не торопясь и
неостановимо по Надеждинской и, свер­
нув за угол, по Сабанееву мосту, по самой
его середине, а следом за ним, распрямив
наконец-то спину, шли бы Атланты по его
сторонам, с любопытством разглядывая
дома и прохожих людей и потирая занемев­
шую поясницу, а звездное небо, пересы­
пая внутри шара свои звездочки, катилось
бы себе и катилось. Особенно хорошо было

6 4,8 4
I
66 Александр Дорошенко
=
бы оно ночью — светился бы звездный шар,
ослепительно пролетали бы в нем кометы,
шарахались бы в стороны машины...

«Шахский» дворец стоит на самой


кромке холма и узким оставленным его
строителями проходом можно пройти к
бульвару Искусств. Надменный и гордый
поляк Бржозовский построил этот дворец
и позже жил в нем изгнанный с престола
шах-персиянин. Своим британско-маври­
танским стилем он напоминает воронцов-
ский дворец в Алуште. Это уголок Англии,
| заброшенный так далеко к юго-востоку.
Дворец великолепно теперь восстановили
и окружили чудной, стройной и нарядной
решеткой.
Если прийти сюда осенью, в дождли­
вый и ветреный день, когда рвущийся с
моря ветер несет в себе горсти соленой воды,
сорванной с бурунов, и злобно бросает их
в твердо ограненные дворцовые стены, и
бьется в исступлении в них, пытаясь раз­
рушить, если обогнуть дворец со стороны
моря, то в глубине дворового колодца, в
наклонном с прорезями окон переходе в
угловую башню, в полночь, можно уви­
деть мерцающий свет и девушку в белом
подвенечном платье, идущую с зажженной
свечой в руке... Упрямо нахмурены черные
стрелы бровей, стремительна ее походка и
яростно развивается белый шелк подвенеч­
ного платья, цепляясь за углы и ступени.
Свет выхватывает доспехи солдат, застыв­
ших на страже и отражается на лезвиях веки-
Поэма о Городе 67

нутых приветствием клинков. Этот свет бу­


дет переходить из окна в окно, с лестницы
в лестницу, вверх и вниз, всю долгую и
холодную ночь, пока не исчезнет на рас­
свете в глухом дворцовом подвале. Что-то
ищет она неустанно в эти ненастные ночи
и никак не может найти. Говорят...
А со стороны Надеждинской дворцо­
вая ограда заканчивается зубчатой башен­
кой, и висит над солнечным тротуаром
маленький балкончик — говорят опять же,
что когда-то, и тоже в ненастную полночь,
но только весной, открывалась балконная
узкая дверь и местные евнухи сбрасывали
вниз неверных и обольстительных шахских
жен. Там невысоко, и говорят, опять же,
что некоторые из сброшенных вполне вы- Ш
живали, говорят, их ожидали внизу у бал­
кона...
Мрачный и кокетливо завитой куд­
рями Гоголь останавливался здесь в доме
№ 15 в апреле-мае 1848, в доме графини
Толстой, — он прибыл на фрегате «Херсо-
нес», возвращаясь из Иерусалима. Палом­
ничал он в святую землю за нужными ему
впечатлениями и их вполне получил, сидя
I в маленьком и грязном арабском городке
Вифлееме, ничего кроме пыли и грязи не
ощутив и, кроме пристаючих арабов, не
увидев. Затем, убежав от северных москов­
ских холодов, он жил с октября 1850 по
март 1851 года в доме № 11 по Надеждин­
ской у генерала Трощинского. Он писал
тогда в Городе светлую часть самой мрач­
ной своей книги — вторую часть «Мертвых
68 Александр Дорошенко

душ». Писал о России — он и всегда писал


о России, только из нее далеко уехав. Ис­
худавший, сутулый, остроносый и длин­
ноносый, с маленькими печальными глаз­
ками, с длинными каштановыми волоса­
ми, в коричневой с бархатным воротни­
ком шинели и пестром шарфе, сколотом
на шее громадной несуразной булавкой, в
конусообразном цилиндре, он часто ходил
Сабанеевым мостом к старому Театру. Он,
наверное, всегда боялся ходить мостами —
они ведь могли развалиться и упасть, и бог
знает, кто и что, какие неведомые твари,
могли обитать под этими мостами, в их
пугающей темноте, могли выскочить отту­
да внезапно, схватить за полы шинели, ута­
щить Те, кто не знал, что перед ними Го­
голь, дивились безмерно странному виду
этого человека, но знавших его всегда было,
впрочем, немного.
Парадные входы в этих домах — пара­
дны — литые колонки и плетенка боковых
ограждений, и кронштейны старых светиль­
ников — чудные литьем и даже отсутствие
самих светильников не удивляет. Прохлад­
на и тениста арка углубления и манят вой­
ти в дом старые мраморные и стертые вре­
менем ступени. Атлантов на этой коротень­
I кой улице множество. 1
Ничем не примечателен дом под
№ 4, но вот ворота в нем — прелесть и
легкость руки Добужинского или манер­
ность и изыск Бенуа в рисунке этих ворот,
— но навсегда распахнуты они настежь, вы­
1
ломаны детали ковки, а навершие подло-
!
Поэма о Городе 69

мано для проезда машин и отогнута ниж­


няя его половина, подвязанная как забо­
левшая зубом щека и подваренная убогим
уголковым прокатом. В хорошей книге о
Городе, напиши ее кто-нибудь толковый,
рисунок этих ворот можно было бы дать на
ее обложке, восстановив в нем утраты и
очистив от наслоений красок, небрежения
и пережитых бед, — и цены не было бы этой
книге!
!
САБАНЕЕВ МОСТ

В центре улицы Гоголя открывается


путь к каменному Сабанееву (Сабанско-
му) мосту. В его начале, перед балкой Во- *
енного спуска, стоит дворец графов Тол­
стых, построенный в 1830 году в формах
ампира, теперь, вместе с пристроенной к
нему картинной галереей, наш дом Уче­
ных. Он выходит в зарешеченный сад, ви­
сящий над балкой на подпорной стене и
открывается внутрь сада высоким много­
колонным портиком-полуротондой с по­
яском поперечного легкого балкончика по
второму этажу. В центре сада устроен фон­
тан в окружении прихотливо раскинувших­
ся клумб. Вода в фонтане иссякла. В самом
конце сада, перед подпорной стеной, ши­
рокие симметричного развала лестничные
ступени падают загадочно вниз — там что-
то есть еще, внизу, перед преградой под­
порной стены, наверное, так шел склон
Военной балки, отсеченный искусственной
вертикалью преграды и здесь просились ле-
70 Александр Дорошенко

стничные ступени спуска, теперь ведущие


во влажную тишину и тайну.
(Этот склон теперь заколочен стеной
и оградой, укрыт от солнца. Там сыро и
мрачно и тоскливо. Когда-то был он открыт
солнцу и ветрам с моря, росла на его скло­
нах густая трава и выглядывали из нее по­
левые цветы, тяжело и основательно летал
очарованный шмель... Как хочется сбросить
всю эту каменную, навязанную на столе­
тие тяжесть, расправить занемевшие чле­
ны, вздохнуть и надышаться, подставив
тело ласковому солнцу и соленому от моря
^2^ ветру, зазеленеть!..).
В 1896-1897 годах к дворцу была при­
строена картинная галерея, которую про­
ектировали Ф. Фельнер и Г. Гельмер, а стро­
ил Г.К. Шеврембрант. Там торжественные
марши лестницы ведут к выставочному залу
с верхним светом. Окна громадны, в «рост»
зала, в рамах из полированного дерева с
резными гербами. В медальонах профили
великих художников. Фасад галереи, как и
части барочного интерьера, выполнены из
бетона, подкрашенного красителями, что
создает полную иллюзию гранита и мра­
мора. Так что яркие фризы и тяжелая голо­
ва печального семитского льва над въезд­
ными воротами — это просто бетон, но,
надо полагать, искусство так надежно де­
: лать бетон затем было утрачено.

(Замечали ли вы, что в лице нами при­


думанных львов есть что-то семитическое?
Уж не знаю почему, возможно наши пред-
Поэма о Городе 71

ки никогда не видели настоящих, но что


же они тогда брали моделью? Вот и в Мос­
кве, на Тверском, влезши на каменные
пилоны ограды Аглицкого клуба, сидят та­
кие же львы, с вечным удивлением на упи­
танных своих мордах... И в Петергофе опять
же они очень похожи, как братья, Сам­
сон, схвативший за щеки Льва и смеющийся
ответно Лев посреди фонтана. У нас в Го­
роде их пропасть, с удивленными или сме­
ющимися мордами, с кольцами и без, но
сразу и несомненно ясно — семиты в Горо­
де! Ну, никто особенно и не сомневался...
И ровно столько, как было в Городе семи-
тов, столько им соответствовало львов,
Страшно перечесть. Теперь наши львы оси-
ротели!). I
Человек неосторожно вышедший к
Сабанееву мосту в тихий утренний час в
самом начале лета, в первых солнечных днях
неповторимого июня, будет тут же, на пер­
вых подступах к мосту, уловлен ласковыми
сетями тишины и покоя и повторит, оза­
ренный внезапно пришедшей истиной:

«На свете счастья нет,


Но есть покой и воля ...» г

Утром на этом мосту хорошо отды­


хать и думать о близких и далеких людях,
идя не торопясь, укрываясь в густой тени
чумаков, укоренившихся внизу, у самых
устоев моста, прохладным вечером хорошо
здесь любить и быть любимым, ощущая
72 Александр Дорошенко

ласковый ветерок с моря, (наш мост хо­


рош уже и тем, что под ним никуда не ухо­
дит вода и поэтому с ней не может уйти
любовь), слепящим и яростным полднем
идти здесь надо стремительно быстро, пол­
ностью отдавшись суете и злобе дня. Это
правило и нарушать его опасно!
Если, проходя Сабанеевым мостом,
взглянуть в сторону моря, то прямо над
«тещиным» возвышаются три парусные
мачты со свернутыми парусами — чуть по­
качиваются мачты на низкой волне, стоит
отдать якоря и уплывет «тещин» мост...
I
ПАССАЖ

«Пассаж» Менделевича — это были 44


элитных магазина. Снаружи он опоясан
меандровым пояском. Окна и балконы лег­
ко несут юные улыбающиеся ангелочки и
взрослые пары и еще неведомые мне кры­
латые существа с великолепным женским
бюстом. Такие перепончатые жесткие кры­
лья и такой нежности грудь — может быть
и не странно! Пассаж многошумен, но не
тем человеческим мусором шума, сродни
загрязнению пространства, но шумом веч­
ности — красоты, нежных взмахов ангель­
ских и драконьих крыльев, ласкового ше­
пота, отраженного многократно от стен,
эха прошедших времен и грозящих впереди
лет. Анфилада его галерей многосветна, она
накрыта материей неба и несет в себе праз­
дник всегда внезапный вошедшему, как
незаслуженный поцелуй любви, как поце-
Позма о Городе 73

луй ребенка. И вошедший долго стоит в


изумлении — с высоты, отражаясь от мно­
гофигурных стен, льется золотым дождем,
переливаясь и вливаясь в самую душу весе­
лый детский смех.

Второе столетие льется на нас с вы­


соты этот свет, даруя утешение и отраду,
надежду и радость, вопреки всему, что мы
делали, всем страхам и.ужасам прошедше­
го времени, всем нашим глупостям и ошиб­
кам. Боязливые тени горожан сменялись
здесь уверенным шагом военных сапог в
Первую и во Вторую и в Гражданскую вой-
ны, и во все страшные времена безвреме-
нья нашей души. В этих временах мы выра-
ботали привычку говорить шепотом, что-
бы никого не потревожить, и это не всегда
помогало. Под этими небесного цвета и глу­
бины фонарями, в гостиничных номерах,
останавливались боязливые писатели и ре­
шительные наркомы, вершители судеб и
просто доносители, женщина-сексот, пре­
давшая на заклание мужа, жила здесь, как
и многие работники страшного одесского
ГПУ. Поколения горожан проходили этими
небесными сводами, впервые входя сюда
малышами, и веселый топот маленьких
ножек отражался от световых фонарей, ра­
дуя сердце и смывая с этих вечных стен
плесень человеческого мусора и грязи. Это
свет, пройдя которым, мы становились
чище...
Проход с Дерибасовской имеет моза­
ичный потолок и серебристого цвета ши-
74 Александр Дорошенко

рокий фриз — там дети или ангелы, или


все они вместе что-то несут, передавая друг
другу. Вечерами ярко горели на входе и в
галереях Пассажа лампы, сияли в ночном
пространстве видимые с небесных высот
прозрачные его фонари-перекрытия и при­
влеченные их манящим светом слетались
ангелы, как бабочки к огоньку подсмот­
реть наших дедушек и бабушек, тогда мо­
лодых и красивых. Теперь остались только
опустевшие на столетие подвесные крюки.
Естественным образом и, соответственно
времени нашей жизни, сегодня в простран-
стве Пассажа устроен грязный и оскорби-
тельный рынок...
На УГЛУ Колодезного была гостиница
«Франция», а между нею и Пассажем, в
доме Бродского, табачный магазин Иоси­
фа Эгиза (турецкий табак и папиросы). От
входа во «Францию» остался только козы­
рек навеса и глухо заколоченная дверь. Мага­
зин же теперь роскошно отделан, прести­
жен и сияет светом. Вот только очарователь­
ный карниз обвалился и вместо ремонта под
ним установили противообвальный навес.
Но по-прежнему чеканен ритм 5-ти узких
сопряженных арочных окоц. Когда-то на
стенах этого дома кариатиды со сложенны­
I ми на груди руками несли на голове вос­
хитительной полноты чаши. Теперь чаши
повисли в воздухе — не стало кариатид.
Не знаю, когда их не стало, но знаю
I как это случилось — то что упало на троту­
ар был мусор, кусочки камней и глины,
сами же они расправили крылья и упорх-
Поэма о Городе 75

нули, поняв, что новым жителям они уже


не нужны. Наступает такой день, или ночь,
когда с тихим шелестом крыльев они нас
покидают навсегда. И, придя утром, в не­
доумении морщишь бровь, чего-то не ста­
ло и долго понять не можешь, ты ведь не
часто их замечал при жизни, и теперь чув­
ствуешь странную образовавшуюся пусто­
ту. Когда то их было множество, атлантов и
кариатид, крылатых драконов и грифонов
и другого всякого зверья, жившего здесь с
нами всегда, теперь все больше пустые сте­
ны нас окружают и лишь незнающий уже,
как это было, глаз отмечает странную пус-
тоту несоответствий в окружающем нас те-
перь пространстве. Наверное, им скучно с
нами, теперешними, или возникает у них ш
заслуженная обида — им необходимо, что­
бы мы ими интересовались, иногда при­
ветствовали или ласкали взглядом. Это надо
любой живой твари, тебе и мне, и им!
Я сегодня стоял перед этим домом,
рассматривая кариатид из-за крыши наве­ !
са. Но что-то беспокоило меня и, присмот­
ревшись, я увидел: — на прилежащей стене I
Пассажа висело странное существо, служа­ ;
щее здесь сверх столетия балконной под­ '
поркой, — это его взгляд с высоты второго
этажа требовал ответного моего взгляда. Мы
долго смотрели в глаза друг другу - ему
пришлось чуть скосить глаза, обычно уст­
ремленные прямо, в безучастное никуда. Он
старше меня лет на пятьдесят и видел моих г
деда и отца на этом тротуаре. И меня по­
мнит маленьким мальчиком и подростком
76 Александр Дорошенко

и юношей. Пятьдесят последних лет бесчис­


ленно я ходил мимо и вот впервые случай­
но поднял глаза и мы встретились взгля­
дом. И впервые рассмотрели друг друга —
он очень странен телом, но лицо у него
уставшего человека, утомленного долгой
жизнью. Он привычно скалит в улыбке
зубы, но в глазах у него печаль. Бог мой,
такая печаль непереносима! Такие лица у
многих моих друзей, и еще у кого-то очень
мне знакомого, его имени я не знаю, все
не решаясь спросить — но вижу так часто,
так близко — может быть это я сам, брею-
щийся каждое утро, и это у меня такая пе-
чаль в глазах!?

ДОМ ЛИБМАНА

Дом Либмана на углу Преображенс­


кой и Садовой, по-честному, принадлежит
Дерибасовской (я не ошибся в психологи­
ческой свей оценке — адрес на дореволю­
ционной афишке звучит так: «Кондитерс­
кая Б. Либмана, угол Дерибасовской и Пре­
ображенской улиц, против Соборной пло­
щади в собственном доме»). Его проекти­
ровал одессит, немец Э. Мэснер, для одес­
сита и немца Макса Либмана. В первом уг­
ловом этаже была кондитерская («конди­
терское, конфектное и булочное заведе­
! ние»), с лучшей в Городе французской
1
сдобной булочкой там можно было выпить
утренний кофе. (Маленькая, белого фар­
фора и саксонской его тонкости чашечка,
темная глубина кофейного омута со свет-
Поэма о Города 77

локоричневым ободком по краю, раскален­


ной температуры, как легко она помеща­
ется в ладонях, как согревает душу, как
опасно заглядывать в дымящуюся кофей­
ную глубину...)- Крытая тентом и застек­
ленная веранда выходила на Садовую («Пре­
красно устроенные помещения с большой
верандой и отдельными бильярдными ком­
натами. Освещение везде электрическое»).
По сторонам углового входа, удерживаясь
кончиком чешуйчатого хвоста о стены,
крылатые девушки, то ли русалки, то ли II
наяды, то ли нимфы, но возможно, что и
сирены, столетие бессменно несут в высо-
ко вскинутых руках световые шары. Бог с
ним, с их именами, но такие руки, такой в*"мвг
нежности очертаний, такой хрупкости. Ах, V
и мне светили они в давно прошедших но­
чах, и свет их и сегодня согревает мне душу!
В высоте над Городом парит невесомый дву­
хэтажный угловой эркер, воткнут в небо
шпиль с флюгером, и какие-то одинокие в
конец женщины смотрят с опасной кру­
тизны карниза во все стороны света, кого-
то высматривая, чему-то упрямо веря, что
придет и наступит...
На открытке начала века виден этот
угол дома Либмана, часть кофейной веран­
ды, обставленной деревцами в кадках, из­
возчик, ожидающий седока, (у смирной
хорошенькой лошадки ножки в беленьких
«носочках»), те же крылатые девушки,
только они моложе, а в основании полу-
колонок у входа те же упитанные ангелоч­
ки. И много на этом перекрестке людей,

I
1
78 Александр Дорошенко

этот угол всегда был оживлен людьми, как


и сегодня. Так все знакомо на этом старом
снимке, — вот выбежать сейчас с собакой
и через десять минут на них посмотреть,
заговорить, взять за руку, сесть в пролет­
ку, сказать: «На Пушкинскую», шагом, не
торопясь, — и под трудолюбивый перестук
копыт въехать в это неведомую жизнь,
притворяясь своим, всматриваясь «из-за
плеч», пытаясь в толпе отыскать уцелевшие
знакомые лица.
Таким ясным солнечным утром на­
верняка кого-нибудь встречу, давно не ви-
денного, тормозну пролетку, перекинусь
в|р^ несколькими словами, как работа, как дети.
И на прощание мы скажем друг другу:
«Увидимся!..».
Сейчас, гуляя с собакой, поздно но­
чью, я увидел фигуру женщины на крыше
дома Либмана. Она стояла там на самом
козырьке крыши, еще придерживаясь ру­
кой за боковину углового купола и готови­
лась броситься вниз со страшной высоты
дома. Она так отчетливо видна была на фоне
прозрачно-синего ночного неба, читались
даже самые мелкие складки ее длинного
платья, колеблемого ночным ветерком,
который там, на крыше, был, конечно,
сильнее, чем внизу улицы. У меня горло
перехватило и не стало воздуха закричать,
остановить ее. И, когда спазм отпустил, я
опомнился, — она была каменной и вот уже
столетие там стояла, глядя с высоты на Го­
1 род, каждый день на каждого из нас, бегу­
щего муравьем вдоль улиц, утром туда,
Позма о Городе 79

вечером обратно, зачем, к чему этот бег И


я отдышался, постоял на этом углу Собор­
ной площади, повернул и по Преображен­
ской пошел домой, мимо дома Папудова,
мимо дворца офицеров, вдоль Спиридонов-
ской.

Следующий за домом Либмана по


Садовой, на самом ее развороте, под но­
мером 21-м, дом, открытый лицом к Со­
борной площади, как птица с раскинуты­
ми крыльями, охранительно. Это печаль­
ная птица, поставленная здесь символом
зашиты. Оперенье ее утрачено во многих
местах, обрушены слои богатой когда-то
лепнины, перекошены грозящие упасть
балконы, гордо и печально нахохлилась ее 1
голова. Но по-прежнему широко и сильно
распахнуты крылья, выставлена вперед под
разрушающий удар судьбы гордая грудь,
бойцовски расправлено оперенье симмет­
ричных колонн. На самом деле это только
кажется домом, это символ и знак, это
охранная птица, поставленная здесь стро­
ителями Города против нас, наследников,
утративших родство. Птица, «стерегущая
дом», и по фризу первого этажа течет бес­ ;
конечный меандр. Этим меандром опоясан
весь Город, он течет по стенам наших до­
мов, перебегает кованной строчкой по ре­
шеткам балконов, спускается к оградам
ворот, как охранительный поясок, как знак
верности и надежды. !
Масса всякого народа привольно раз­
леглась на стенах этого громадного дома:
80 Александр Дорошенко

юноши и девушки, по-летнему разбросав


одежды, закинув руку за голову или ногу
за ногу, свешиваются с карнизов над ова­
лами окон и с любопытством рассматрива­
ют прохожих, веселые пухленькие ангелоч­
ки, каждый по своему, разместились на
колоннах и арках (так привольно и прихот­
ливо лежат они, будто ночами меняют
позу, выбирая удобную. Одни лежат на
спинке, другие на животике, а, подняв
голову, я увидел, как с самого высокого
этажа ангелок смотрит на меня, наклонив
кудри, смеясь чему то и мне удивляясь). Я
. боюсь за них, так ненадежны стали эти
карнизы, так многое уже обрушилось вниз
* и Разбилось в щепы! На почтовой открытке
1908 года виден этот же дом, и на четвер­
том его этаже, на легком прозрачном бал­
коне люди, три человека сидят за малень­
ким столиком, говорят о чем-то, смотрят
на Город, не боятся упасть заодно с балко­
ном. Так странно и непривычно!
В этом доме, в правом его крыле, на
первом этаже расположена знаменитая ап­
тека Гаевского. Самая большая в Городе,
традиционно дежурящая в ночи. Как памят­
на она каждому из нас. Сколько раз, уже
глубокой ночью, мы добирались сюда, ду­
мая о близких нам людях, в поиске лекарств
и утешения хоть каким-нибудь деЛом, по­
тому что ничем другим помочь уже не мог­
ли. Мы шли к ней, на ее горящие в ночи
огни больших окон, к ее входным дверям,
закрытым ночью, с бессонным окошком
на выдаче. Тихо и хрипловато звучали голо­
са у этих ночных дверей, заказывая и по-
Позма о Городе 81

7 418-4
82 Александр Дорошенко
.
лучая лекарства (звуками неведомого па­
роля звучали наши голоса, надежда и со­
чувствие сближали всех, пришедших так
поздно ночью к этим дверям), и потом I
наши шаги пересекали Садовую и торопи­
лись домой по ночным улицам Города,
туда, где также всю ночь не спали близкие
и горел огонек заботы и беспокойства.

И бывал такой поздний час, когда я


шел с Молдаванки сюда пешком, в оба
конца. И оборачивался быстро — в те годы у
меня были быстрые легкие ноги и гнала их
вперед обеспокоенность сердца.

!
Поэма о Городе 83

Плицы и площади
Попасть в ресторан, особенно под ^
праздники, в Городе моей молодости было
проблемой. Ресторанов было немного и мест
в них всегда не хватало. Классикой в Одессе
были рестораны «Лондонской» и «Красной»
гостиниц, но они всегда были переполне­
ны; кроме них были «Кавказ» на Гаванной
и «Киев» на Александровском проспекте и
еще крыша морского вокзала. Стоило в
предпраздничный день пройтись в поисках
мест и в каждом из этих ресторанов все было
плотно занято, но зато везде сидели дру­
зья. За них можно было зацепиться, при­
ставив два стула к плотно заставленному
стульями столику. А всего то нужно нам
было в те годы клочок места для тарелки и
рюмки. Гремела музыка, весь зал танцевал,
и места тебе в этом танце всегда хватало.
Ввинтившись в толпу танцующих, ты уз­
навал в ней знакомых, обнимал их на ходу
84 Александр Дорошенко

и в танце знакомился со знакомыми зна­


комых. Легки были ноги, пьянило легкое
вино, весело и легко было на сердце.

Теперь в Городе проблем с ресторан­


ными местами нет. На любой улице центра
ты найдешь десяток ресторанов разного
качества и в них большей частью пустые
залы. И стало понятно, что лучшее в ресто­
ранных залах нашей молодости была наша
молодость и лица друзей.

Бары, Кафе и Бистро различаются


только месторасположением и названием.
Они «во всем остальном равны». Большая
часть так и живут безымянно, но многие
уже с именами. На Садовой угол Дворянс­
кой — «Последний грош». А есть еще — «Ме­
сто встречи изменить нельзя», «Мы вас
ждем», «Отдохни, тебе это надо», «Печки-
лавочки», Бар с караоке «Пойте и пейте с
нами». В Городе теперь есть Таверны, Трак­
тиры, Погребки, Харчевни, Шинки, но
нет Бодег.

«Есть люди, умеющие пить водку, и


есть люди, не умеющие пить водку, но все
же пьющие ее. И вот первые получают удо­
вольствие от горя и от радости, а вторые
страдают за всех тех, кто пьет водку, не
умея пить ее».
Исаак Бабель. «Как это делалось в
Одессе».

В любом из питейных заведений, рас­


положенных всегда на первом этаже, «там,
Поэма о Городе 85

где чисто, светло», один зал, против входа


стойка. Набор строг и однообразен: два-три
сорта водки, столько же коньяку, вина
практически не бывает (пьют в баре вино у
нас только больные мужчины), горячие и
холодные бутерброды (у нас не говорят
«сэндвич», но «бутерброд», и однажды в
маленьком немецком городке я ожегся — я
заказал бутерброд, выговорив именно так
свой заказ в английской фразе, и получил,
через длительные и непростые, видимо, со­
вещания официантов, булочку, разрезан­
ную вдоль и намазанную маслом, а хоте­
лось мне с колбасой и сыром, или рыбкой,
я видел, у других немцев там это было,
увы, горек хлеб чужбины и круты там лес-
тницы!). В лучших есть еще возможность за­ 1
казать что-то из горячих блюд - вареники,
или сосиски в антураже Можно хороший
борщ.

Но есть именины сердца - вареники


с вишнями!
;
Вообще цивилизованная жизнь. На
каждые десять метров любой улицы центра
(с отдалением от центра это расстояние ра­
стет, нигде, впрочем, никогда не превы­
шая полуквартала) есть такое местечко, где !'
в любое время, от девяти и до девяти, I'
вспомним незабвенного Веничку Ерофее­
ва: «О, эфимерность! О, самое бессильное
и позорное время в жизни моего народа —
время от рассвета до открытия магазинов!
Сколько лишних седин оно вплело во всех
нас, в бездомных и тоскующих шатенов!»
86 Александр Дорошенко

— вы получите утреннюю для поправки здо­


ровья, или полуденную, заработанную тяж­
ким трудом, или в вечерней уже прохладе
свою рюмку водки, или ночью, уже во вто­
рой ее печальной половине, в час между
волком и собакой, живую воду раздумий и
сокрушений. Ближе к волку — больше муд­
рости и печали, ближе к собаке — надежд и
терпения!
Например, на участке Пантелеймо-
новской, что тянется оппозит Привоза, в
его длину, я насчитал 29 баров и мест, где
можно употребить немедленно и всегда
(есть без названия, а просто и доступно,
большими аршинными буквами написано:
в“=““" «Пиво, Вино, Водка») и три секс-шопа. Но
есть и новости — на каждые пять баров в
среднем приходится один компьютерный
магазин.
У нас заказываю напитки в граммах,
используя европейскую метрическую сис­
тему. Благодаря Наполеону Бонапарту. Бе­
зошибочно поэтому зная, сколько это бу­
дет, в расчете, сколько тебе сейчас надо,
сколько просит душа. И говорят: «пятьде­
сят граммов», но чаще «сто», чтобы опре­
делить минимум сразу и не мельтешить
перед стойкой бара, по мелочам беспокоя
человека. И никто не станет удивляться, что
мол «в такую рань, такую дрянь», но на­
оборот, бармен проявит сердечное пони­
мание, особенно в ранний утренний час,
когда горят тормоза, когда надо раскрыть
глаза, а они узкие, как наследие татаро-
монгольского нескончаемого ига, и труд-
Поэма о Городе 87

но определить, где ты, даже не вчера вече­


ром и с кем и что там было, но сейчас, где
ты, и только имя родного бара ты еще по­
мнишь и к нему идешь, как Гаттерас, от­
клоняемый магнитной стрелкой к северу.
Это вы попробуйте где-нибудь в провин­
циальной глуши, германской или голлан­
дской, такое и в такое время! Для начала
вы искать это место будете пол-города прой­
дя, и, когда найдете, выбивать из полно­
ватой молодой немки эти свои необходи­
мые для оздоровления сто граммов будете
по частям и унижаясь. Вам понадобится две
двойных водки, и это будет — ровно поло-
вина. Смотреть она, немка, будет на вас
как на конченного человека, нехорошо. И
какая же, спросим себя, при таких услови­
ях, может проистечь польза от водки? Пой­
дет ли она вам «во благо», как говаривал
Веничка.
То ли дело на родине!
Входите вы, и видите, что вам здесь
рады. Во-первых, бармен встретит вас ши­
рокой улыбкой, но и посетители окинут
благожелательным взглядом, сразу видно, |
что приличный человек — зашел выпить! I;
Даже кот, толстая мордатая и наглая тварь,
развалившаяся на стойке бара, даже и он.
Коты в наших барах основательны и
серьезны. Такой кот, гордость, достояние
и украшение бара, он ни на какие «кис-
кис-кис» не реагирует, слов таких не по­
нимая напрочь, и ваша колбаска ему Кот
всегда соответствует бару, и не бывает оди­ II
наковых котов в разных барах. Дело даже не
88 Александр Дорошенко

в цвете и не в размерах. «Последний грош»


держит зеленоглазый белый с парадными
усами маршала Буденного кот именем Аб­
рам (у него даже и галифе есть, это красо­
та мужчины, но теперь в век утраты чело­
веческих ценностей, пропала эта красота и
остались одинаково скроенные на всех шта­
ны). Некоторые угодливые клиенты ласко­
во зовут его Абраша, пытаются почесать за
ушком. Конечно, это неправильно назы­
вать котов человеческими именами, когда
есть национальное русское для котов имя
— Васька. Но этому имя идет. Иногда, за-
видя моего пса, с которым дружит, он
спрыгивает со стойки, и я всегда поража-
юсь мягкости приземления этой громадной
\ж туши, идет к Денику и они ритуально ню­
хаются, носик к носику, уважительно. То,
как пластично он идет, вовлекая в свою
походку все окружающее пространство и все
предметы, до этого лишенные жизни, раз­
ве что Майя Плисецкая так умела в луч­
шие свои времена.
Водка национальный напиток. И как
каждое такое явление, из самых-самых со­
кровенных в земном бытии, она не есть
просто алкоголь, — это философия и рели­
гия, соседствующая с верой!
Пища - для поддержания тела, водка
— для сохранения души!
Ром, коньяк, виски, текила, ракия,
шнапс и даже чача, как варианты не от­
мытого самогона — нам ничто человечес­
кое не чуждо, но это Оно приходит к нам
с материнским молоком, с первыми в жиз­
ни стихами Пушкина:
Позма о Городе 89

Кум Иван, как пить мы станем...»

Какая основательность образа, это


вам не зайти выпить, это процесс, по оп­
ределению, серьезный, длительный, осно­
вательный.
А это уже Денис Давыдов, о «повреж­
дении гусарских нравов» («Где друзья ми­
нувших лет. /Где гусары коренные,/Пред­
седатели бесед,/Собутыльники седые?»)

«Говорят умней они...


Но что слышим от любого?
Жомини да Жомини!
Л об водке — ни полслова!»

И вот и незабвенный Козьма Прут­


ков с «Военными афоризмами» (для гг.
штаб- и обер-офицеров, с применением к
понятиям и нижних чинов):

«Два голубя как два родные брата жили,


Л есть ли у тебя с наливкою бутыли?»

К этому дано и примечание коман­


дира полка: «Довольно остро».

Толстой пил водку и любил, чтобы


его любимые герои ее пили, например, в
«Войне и мире», Пьер Безухов, в послепо- I:
жарной, пропахшей гарью Москве, в гос­ I;
тях у княжны Марьи Болконской, в ее не I;
сгоревшем доме на Вздвиженке, в разго­ Г
воре о перенесенных бедствиях войны, за
ночным ужином с нею и с Наташей Рос­
товой: «Пьер развернул холодную салфет-
90 Александр Дорошенко

ку и, решившись прервать молчание, взгля­


нул на Наташу и княжну Марью. Обе оче­
видно в то же время решились на то же: у
обеих в глазах светилось довольство жиз­
нью и признание того, что кроме горя, есть
и радости.
— Вы пьете водку, граф? — спросила
княжна Марья, — и эти слова вдруг разо­
гнали тени прошлого».
И вся русская литература уважала вод­
ку, Куприн, например. Или Юрий Олеша
— «пьяный и растерявший свои метафоры
писатель, которого чуть не сбила с ног бе-
жавшая мимо мышь», какой сучий сын это
злобно выдумал, пил он серьезно, но ни-
когда не терял метафор и даже в самые худ-
Тй? шие свои дни он имел их больше, чем весь
союз борзописцев в скопе! Он их не выду­
мывал, они были его сутью. И историю эту
он сам о себе весело придумал, как пробе­
гала мимо него, возвращающегося навесе­
ле в гостиницу, испуганная людьми кры­
са, и он, оступившись, упал, а уже в но­
мере «Европейской» он рассмотрел пят­
нышко от ее лапки на своей штанине. Она,
крыса, его неосторожно толкнула! Так мог
выдумать Гофман, или Гоголь, и мало кому
дано так весело выдумать. Или, возьмем
Некрасова:

«Зимой играл в картишки


В уездном городишке,
Л летом жил на воле,
Травил зайчишек груды
И умер пьяный в поле
От водки и простуды»
Поэма о Городе 91

Какая красивая жизнь! Как интерес­


но прожитая — несется на тебя в сумас­
шедшем разбеге поле, с травами, ухабами,
пригорками - в них выбирает дорогу ло­
шадь, сама, а по бокам и впереди несется
свора охотничьих псов, а заяц серо-белым
комком мелькает пока впереди, и ничего
не помнишь, только азарт погони, только
одно яростное желание догнать, только
слитый воедино азартом хрип лошади, бе­
шенный гон и лай собак и твой собствен­
ный нескончаемый крик! И ветер степи,
со всеми ее запахами и дыханием, напол-
нивший до отказа твою грудь. И вы серьез-
но полагаете, что прожив скучную до от-
вращения жизнь, умереть в уютной посте-
ли, пропитанной запахом врачей и лекарств I
и с клистирной трубкой в заду, это на­
много лучше!?
А живопись русская, помните вели­
кого Федотова и его «Анкор, еще анкор!». |;
Одному у нас пить не стоит! 1!
Не говоря уже о новых временах, о
Викторе Некрасове, Сергее Довлатове, о
Веничке Ерофееве, обо мне лично, о нас
с вами!
От чего пьем? — От великого стрем­
ления к совершенству:
«В мире столько прекрасных книг! Я,
например, пью месяц, пью другой, а по­ !
том возьму и прочитаю какую-нибудь
книжку, и так хороша покажется мне эта
книжка, и так дурен кажусь я сам себе,
что я совсем расстраиваюсь и не могу чи­
тать, бросаю книжку и начинаю пить, пью
92 Александр Дорошенко

месяц, пью другой, а потом...

Как же, при такой классике и тради­


циях отцов-прадедов нам не любить водку?

Осень, ветер с моря, въедливый мо­


росящий и вездесущий дождь, туман съел
все три верхних этажа колокольни (и вдруг
откуда-то с неба приходит бой часов, как
шаги командора, глухо, простужено и тя­
жело), крыши и бока машин, глянцевые
от воды, как баклажаны, а оконные двор­
ники только размазывают воду по стеклам.
Деревья вдоль улицы опустили покорно
свои ветви и вывесили мокро-желтые лис-
°^^Р°тья, как флаги о покорности времени и
1Й? судьбе, о сдаче позиций (и только мой кра­
савец платан на углу Дегтярной и Спири-
доновской, накрывший собой весь перекре­
сток, ветви держит высоко и упруго, как
ребра тяжелого бронзового канделябра, как
древнееврейский семисвечник во враждеб­
ных руках римских легионеров Тита, и ли­
стья у него еще полны жизни, он их сбро­
сит, но сам, на этих днях, когда выглянет
солнце и все согреет, вот тогда, только сам,
без принуждения и покорности, как осталь­
ные, а акация уже стоит голенькая и упа­
кованная к зимним снегам и метелям, она
всегда это делает незаметно, вне чужих
любопытных глаз, тихо приходит ее листва
поздней весной и раньше всех уходит). Все
мокрое, обувь и даже носки, зонтик, на­
клонившись, окатывает вторичным дож­
дем, плащ отяжелел от воды, и по лицу
Поэма о Городе 93

бегут дождевые капли, как детские неосу-


шенные слезы. Стрелки уличных часов так
намокли и отяжелели, что начали отставать
— у времени есть поправка на дождь, и в
дожде оно идет медленнее, разве вы этого
не замечали?
Толкнуть дверь кафе, войти в свет­
лый и теплый уют, в угол упереть зонт, на
вешалку одеть плащ, сесть к столу — к рюм­
ке водки, или коньяка, лицом к окну, к
людям, бегущим мимо, нахохлившимся и
ощетинившимися зонтами против дожде­
вого ветра, к проходящим машинам, щед­
ро поливающим тротуар и прохожих вее-
ром брызг, к мокрому голубю, цепко то-
лающему по жести подоконника и загля- *
дывающему в кафе. Белая скатерть — белая
рюмочка — белый напиток, белое на бе­
лом, а черного нам не надо!
Уже глухая осень, а на днях может
прийти снег, даже и сегодня, если чуть по­
холодает. Тогда станут кувыркаться радост­
но снежинки, еще мокрые, еще не вполне
ставшие снегом, и таять, и вдруг задует
пеленой снега, а в нем образуются смерчи.
И все будет таким же вокруг, холодным и
мокрым, но веселым. На Пастера еще кру­
жатся мелкие неуверенные в себе снежин­
ки, они петляют и спотыкаются в море
дождевых капель, а повернув за угол, на
Садовую, видишь уже только снег, и это
уже снежная вата, крупная, танцующая в
воздухе, неторопливо висящая в нем, как
бы нанизаны эти снежинки на ниточки в
праздник, развешены и идти можно толь-
94 Александр Дорошенко

ко их раздвигая, проходя между. И все вок­


руг забросаны снегом, воротник и шапка
и вся передняя часть пальто, и ресницы, и
все улыбаются друг другу, даже и незнако­
мые вовсе...
У нас в Городе идет снег...
Водка это дружеский и коллективный
напиток, и он требует душевного едине­
ния сторон. В этом деле самое главное — с
кем!? Это великая тайна, почему с одним
можно выпить раз-другой, с большинством
— никогда вообще, но лишь с некоторыми
можно и хочется выпить всегда. С годами
это малое число избранных все уменьша-
ется. Одних уж нет, те далече, а новые в
нашу жизнь уже больше не приходят. С кем
\ж можно сесть и выпить, - это, как и с бра­
ками, — здесь все решают на небесах!
Советская власть разумно лимитиро­
вала все для своих граждан, — воздух, ко­
торым разрешалось, «снисходя к нашим
слабостям», дышать, проверяя, каким это
воздухом мы дышим («а как узнают, ка­
ким воздухом мы дышим / сказал с ко­
шелкою соседский Петька»), прически и
ширину брюк, и, конечно же, все назва­
ния для всего — для магазинов, для ресто­
ранов и для водки. Было всего ничего: «Сто­
личная» с видом родной гостиницы «Мос­
ква» в Охотном ряду, «Русская», «Москов­
ская», позже появилась «Пшеничная». Все
= это было одинакового и неплохого каче­
ства, поскольку это была «казенка», как
- говаривали встарь, то есть государственная
-
водка. И название поэтому было с государ-
Поэма о Городе 95

ственным подтекстом. Еще говорили «мо­


нополька» и так называли соответствующий
дореволюционный магазин. Редки были
позднего уже времени изыски, например
«Золотое кольцо». Как уже горестно отме­
чал Веничка, лимитировалось и время про­
дажи. Только бакалейные отделы больших
продуктовых магазинов торговали тогда
I
водкой. И кроме нее был всегда в продаже
неплохой коньяк, например в три звездоч­
ки, армянский, не дороже этой водки и
отличного, навсегда позабытого теперь ка­
чества. И масса хороших грузинских вин,
тоже недорогих и настоящих, в отличие от
дорогостоящей и облепленной множеством
наклеек непотребной бурды сегодняшнего
дня, под старыми марками. 1
Сегодня водка вездесуща. В больших и
малых продуктовых, во всех без исключе­
ния ларьках и уличных будках (таких будок :
есть по одной-две на каждом перекрестке
и еще несколько по длине квартала), круг­
лосуточно, в магазинах детского и диети­
ческого питания и в кондитерских магази­
нах, на разлив и на вынос, на каждом из I
наших базарах есть ряд таких магазинов. В
хлебном может закончиться хлеб, но это...
Все хорошие водки похожи друг на
друга, каждая плохая водка, плоха по-сво­
ему. Плохих подавляющее большинство,
поскольку масса подпольных цехов гонит
водку из чего придется, разливая ее в бу­
тылки от лучших сортов, неотличимо ни в
чем. Они, экономя на качестве, не жалеют
денег на обертку. И часто так бывает, что !
96 Александр Дорошенко

какая-нибудь типография получает сразу два


больших заказа на одну и ту же водочную
наклейку, но от разных совершенно заказ­
чиков. Мы покупаем водку прямо в фир­
менных магазинах, так надежнее. В пивнуш­
ки для «синюшных» сограждан водка по­
ступает без всяких прикрас, по цене ниже
очищенной воды.
Магазин на углу Александровского
проспекта и Привоза «Продуктовые това­
ры» и расшифровка крупно на щите: Одес­
ский Ликеро-Водочный, Одесский Конь­
ячный и Одесский Винзавод, и действи-
тельно, в магазине только это и кроме вод-
ки никаких иных продуктов.
Ресторан-бар «Корвин» — только у них
1/51 сегодня вечером, эксклюзивно, — лауреа­
ты международного фестиваля в Эстонии
— «Рома и К0»!
Фирма ООО «Муза» — «Горилочные
напитки», — что это такое?
На уличных углах вечерами теперь сто­
ят столики (так, что пройти невозможно,
и приходится обходить краем тротуара), го­
рят над ними лампы и сидят люди, груп­
пами знакомых, семьями, и пока сидят,
открыто Кафе или Бар, а ночи у нас теп­
лые и такие прелестные летние наши ночи,
как же встать и уйти, «там чисто, светло» и
уютно, там все рады друг другу, все ува­
жительны — как когда-то в моей бане на
Комитетской по выходным банным дням.
И так все практически перекрестки, но и
просто на середине квартала — у нас такие
широкие тротуары, а над этими столика­
ми, над оазисом ночного света и смеха по-
Поэма о Городе 97

лог зелени - кроны деревьев, в любом ме­


сте у нас есть широкий тротуар под сенью
деревьев. Там всегда утренняя прохлада, там
полуденный ветерок колышет ветви и лис­
тья, там ночью становится оазис света под
мощной сенью деревьев. А ветви листьев
свешиваются к головам клиентов, иногда
касаясь разгоряченных лиц или щекоча за
ухом. Но я не помню случая, чтобы кто-то
надломил мешающую ему ветку...
Это ночное кафе мог бы нарисовать
Ван-Гог, подарил бы заведению и имел бы
здесь бесплатный стол с пивом...
Жовто-блакитний крап - патрютична
назва “НапоУ УкраУни” - одна водяра!
Но у Привоза объявление на магазин­
ном заплеванном стекле: «Водка Русская
1грн. — 100 грм.», то есть меньше 20-ти
центов, — это поистине ужасно!
Кафе-Бар «Косо-Бланка». Главное —
содержание, а насчет правильности формы,
то матушка Митрофанушки верно говори­
ла насчет извозчиков, что вполне заменя­
ют они надобность в знании географии...
Бар «Ташкент» у Привоза — надпись
мелом, крупно, на глухой сейфовой и рас­
пахнутой настежь двери («с девочками»,
маленькими буквами в нижнем углу, вро­
де бы шутка, но за первым от дверей сто­
ликом действительно сидят для чего то де­
вочки и застенчиво улыбаются заглядыва­
ющим прохожим) — это для сильных ду­
хом!
«Скороежка», это ведь буквальный
перевод «Раз! ГоосЬ...
418-4
8
98 Александр Дорошенко

«Пирожковый мир»...
Продовольственный магазин «Вечный
зов».

Секс-шопы: «Игрушки для взрослых»,


«Вам это поможет», «Доктор Казанова» (ря­
дом с «Христианской книгой»), «Интим-
Бар», интересно, а что там такое происхо­
дит? «Амурные дела» на Канатной.
Свадебные салоны, агентства недви­
жимости, похоронные конторы, парикма­
херы и стоматологи всегда имели и всегда
будут иметь клиентов. Масса в Городе сва-
дебных салонов, иногда по несколько штук
на квартале. На Канатной их штук двадцать,
°^#°на все и всякие вкусы: «Илона», «6Л1Т»,
«Камилла», «Золушка» и, наконец, «Вик­
тория», что очень верно по сути этого дела!
Во всех витринных окнах свадебные пла­
тья, как бабочки, спрятавшиеся за стек­
лом. Однодневки. Но свадебный салон «Лю­
бой каприз» — несколько легкомысленно...

Но реклама срочной распродажи на


похоронной конторе, что на Греческой ули­
це, это как-то даже странно, согласитесь.
Что случилось, — нехватка клиентов? Этот
адрес печально знаком каждому из нас.
Гробы стоят красавцы, в лучших по­
родах дерева, лакированные и полирован­
ные, твердоограненные, как бриллиант,
сияющие бронзой ручек, с откидными, как
рояль, крышками. Такому гробу, как и ро­
ялю, положено иметь имя фирмы и масте­
ра на табличке. Коллекционные изделия!
Гилельсу какому-нибудь уместно подходить
Поэма о Городе 99

к таком изделию, оправляя на ходу фалды


фрака (вот только сейчас уяснил, фамилия
у Эмиля Гилельса, видимо, связана с име­
нем великого Гиллеля!). Недавно на похо­
ронах одного знакомого, вышедшего в
люди, богатого, но надорвавшегося в этой
борьбе «за металл», как водится, собралась
масса давно не видавших друг друга лю­
дей, это ведь повод увидеться и погово­
рить, сохраняя вид скорби и радуясь, что
вот он — так, а вот я — еще вполне верти­
кален. Помните «Смерть Ивана’Ильича»!?
Стояли кучками, переходили от одной к
другой, скорбно пожимали руки и тут же
начинали говорить, и говорили-говорили ‘Щ**'
обо всем, накопившемся за время с похо-
рон предыдущих. Странно сказать — вид
праздника! А покойник лежал в таком гро­
бу, мореного дуба, с откидной крышкой,
со стеклянным окошком, тысячи на четы­
ре баксов тянул этот последний им самому
себе сделанный подарок — и все ему зави­
довали! Вдова гордилась...
И я слышал, что крутые и скорбящие
безмерно друзья кладут в гроб покойнику
мобильный телефон, и, выпив, звонят...
Напьешься с горя, позвонишь, а там
занято...
В дни господства готового платья, по­
глотившего индивидуальный пошив, в Го­
роде все же есть и сегодня Ателье Мод, где
шьют на заказ. Когда-то в дни наших роди­
телей эта система господствовала. Ателье,
как ни странно, сохранились, вместе с на­
званиями на старых еще вывесках.
100 Александр Дорошенко

Расположены Ателье Мод в первых


этажах зданий, там большие открытые окна
и в них допоздна горит свет. Видны жен­
щины за швейными машинками и под са­
мым потолком плечики и вешалки, где ря­
дами висит готовое платье. Жужжат трудо­
любивые машинки, кушая нескончаемую
ткань полотна, переговариваются женщи­
ны. Закройщики, как и встарь, мужчины 1
(женщин этой профессии раньше называ­
ли модистками, но это слово пропало). Ког­
да-то это были сплошь евреи. Невысокие,
I
непременно лысые, с матерчатым метром
на шее (как упитанный общий любимец
домашний кот с бантом), с булавками в
зубах и остро отточенным диском мелка в ;
Т/51 руке. Не знаю, шьют ли там и белье, мо­
жет быть на специальный заказ, когда-то
белошвеек было много, были они краси­
вые и молодые:

«Была белошвейкой и шила гладью...»

Об этом и классики писали, со зна­


нием дела, например, Некрасов о бело-
швейне на втором этаже Питерского Пас­
сажа на Невском:

«Не так уж много шили там,


И не в шитье была там сила...»

Еще были у нас в Городе модистки.


Были они молоденькие и стройные необы­
чайно, с улыбкой, которой теперь уже не
сыщешь. Вот я молодой и тоже стройный,
Поэма о Городе 101

и удивительно легкий в походке и взгляде


на жизнь, повернув на углу Екатерининс­
кой от Ланжероновской, иду к Бульвару,
и здесь, у двухэтажного и тогда еще сто­
ящего здания, с крупными буквами над­
писи «Модистка» по карнизу многоколон­
ного второго этажа, по-русски и по-фран­
цузски, и по-италиански тоже, вижу строй­
ную веселую девушку сбегающую по сту­
пенькам куда-то по делу, и повернув за
ней, иду Театральной улицей, мимо раз­
ных театров, мимо боковой стороны Пале-
рояля, мимо увлекательной и обманчивой
жизни, и ускоряю шаг, чтобы получше рас-
смотреть ее улыбку, чуть намеченную угол- Зь

;1Г
ком живых и упругих губ. А этой гравюре
где нарисовал нас художник, уже сто и _
пятьдесят с лишним лет...
Такая странная уверенность, что это
случилось вчера...
На Греческой в ателье шьют «Бюст-
галтеры, Грации и Полуграции». Что это
такое и как такое может быть — полугра-
ция?
Масса маленьких очаровательных жен­
ских одежных магазинчиков, название и вся
реклама или сплошь на французском, или
на итальянском, русских теперь нельзя,
украинские не гармонируют с товаром, и
слов таких не имеют. В освещенной витри­
не молодая женщина, сидит в креслах, ле­
жит в постели или стоит на руках, иногда
вовсе голая и заинтересовавшись видишь —
рекламируется обувь. Или кофточка, неве­
сомая, почти невидимая, сотканная из снов
102 Александр Дорошенко

и грез, пауку не соткать такую, куда в ней


идти, с кем Хорошая одежда для женщи­
ны самоцель, и, если все же нужен муж­
чина, то, разве, как спонсор. Но теперь есть
много молоденьких и красивых и богатых
— например, к ночному кафе на Троицкой
выпить чашечку кофе и поговорить подка­
тывают два спортивных «порша» и из каж­
дого возникает фея. Каждая за рулем в сво­
ей машине, для тайм-кофе.
...И стоишь потрясенный увиденным,
и что-то такое припоминаешь, — ну ко­
нечно же, это было, было в чаплиновской
старой и немой ленте, стоял там не дыша
“ЦЦГ от восторга бедный человечек в лоснящем-
ся от старости котелке, проходила мимо,
Ш его не видя, красавица. Мой пес также по­
трясен увиденным и делает полный оборот
своим носом — такой за ней шлейф луч­
ших парфюмов мира, да нет, просто на ру­
ках у одной из дам собачонка, но так же
ухожена, из «порша» в общем, и он, мой
пес, тоже облизывается на это диво. И сто­
им мы двумя чаплиновскими копиями увы,
не нам, не нам!
Этим вечером я видел бомжа, он ря­
дом с витриной подобрал пустую бутыл­
ку, сунул ее в громадный свой мешок, и
собирался уже двинуться дальше неровной
своей походкой, как вдруг в ярко освещен­
ной витрине он ее увидел, женщину, сто­
явшую у столика с патефоном, задумчи­
вую, мечтающую под старую музыку, и,
подойдя, долго стоял перед этой витриной
бомж, поставив звякнувший бутылками
3
Поэма о Городе 103

мешок у ноги. Они стояли оба на уровне


тротуара — так низко начиналась витрина.
Он был молод еще, и бездомная жизнь еще
не вполне стерла черты его лица, когда-то
интересного. Он достал окурок и закурил.
Разделенные стеклом и вечностью, они в
ночной тишине смотрели друг на друга дол­
го, внимательно, изучающе. Кружилась ста­
рая мелодия на пластинке, хрипловатый
голос Утесова обольщал и манил любовью.
Медленно поднимался дымок сигареты. И
таял, как время, отпущенное нам на
жизнь...

Мир Парикмахерской (по украински


- Перукарня).
Парикмахер — Перукар — Куафер...
Вторая, наряду с «Ателье мод», осо­
бая территория нашей жизни. Отстранен­
ная и независимая область души. Все внеш­
нее оставалось за ее дверьми, — печальные
реальности сложного времени Здесь был
иной мир — мир обольстительных запахов
(в годы моей юности там пахло «шипром с
комсомолом»). Часто они имели два зала,
мужской и женский, и общий ожидатель­
ный зал. Стояли по периметру помещения
специальные кресла (только у геникологов
были еще свои особенные кресла) перед
большими зеркалами на стенах, рядом
умывальники, и слышался летящий звук
быстро щелкающих зубами ножниц (как I
крылья стрижа, внезапно проносящегося
рядом с твоей головой). И этот безостано­ I

вочный звук вплетался в такую же непре-


104 Александр Дорошенко

рывную речь. Парикмахер имел еще одну


важную профессиональную особенность -
он был говорящий.
Много лет меня стриг Яша в парик­
махерской на углу Екатерининской площа­
ди, и, пока стриг, успевал рассказать обо
всей своей и всех родственников жизни,
об Израиле, куда собирался ехать. Соответ­
ственно профессии, Яша был лысым. Для
парикмахера это полезно, так клиент себя
чувствует польщенным, сравнивая остав­
шиеся, свои. Яша устраивал из обыденного
этого дела мистерию-ритуал. Он вначале
осматривал меня, изучал с интересом, как
бы впервые увидев лысеющего и уже дос-
таточно вытертого жизнью мужчину, по­
ле! том он мыл мою голову, вне зависимости
от ее состояния, даже если я ее вымыл пе­
ред самым приходом, потом вытирал и су­
шил, и, наконец, приведенного в мораль­
ный требуемый градус, усаживал меня в
кресло и начинал священнодействовать. Я
уже к этому моменту вполне проникался
важностью происходящего со мной, и про­
падала где-то первоначальная суетливая
мысль — заскочить и поправить волосы, я
знал теперь, что это серьезно...
И это правильно, потому что все вещи
в мире имеют только ту цену, которую мы
им способны назначить. Ибо все они часть
нашей такой скоротечной жизни...
Перед праздниками устанавливались
длинные очереди, ожидающие сидели ряд­
ком на стульях, заглядывали новые кли­
енты, о постоянных парикмахер всех опо-
Поэма о Городе 105

вещал, что этот человек занимал очередь


еще утром, обычные пристраивались в хвост.
Заняв очередь и убедившись, что и за то­
бой ее заняли, можно было и отлучиться,
прикинув время...
Это был выход из будничного про­
странства, и для нас с парикмахерской все­
гда и так до сегодня, было связано с праз­
дником...

На старых фотографиях и открытках


видно невероятное обилие вывесок, иду­
щих не только по первым, но и по вто-
рым-третьим этажам, просто на окнах до­
мов, например, на третьем этаже на стек­
ле надпись — стоматолог, или венеролог (это
значит, что уже время Первой мировой,
обострившей интерес к этой нужной про­
фессии). Революция сняла вывески с домов
и стен, оставив минимальный и строгий
набором советский стандарт: Гастроном,
Парикмахерская, Хлеб, Ателье (мод или
индпошива), Ресторан, Кафетерий (рань­
ше в Городе это называлось Кофейня). Это
очистило и украсило наши дома, открыло
первоначальный их вид, как задумал его
архитектор. Теперь все стремительно верну­
лось на старые места — обилие вывесок, их
размеры, смешные и наивные «завлекалоч-
ки» для клиентов. Вывески поползли вверх,
не разместившись на первых этажах, влез­
ли на крыши, повисли над улицами, под­
нялись на привязанных за ногу воздушных
шарах в небо (и ночью пугаешься, увидев
106 Александр Дорошенко

внезапно сразу две луны в полнолуние и


долго высматриваешь настоящую!), осве­
тились громадными окнами на столбах
вдоль дорог, легли на тротуаре, вмурован­
ные в асфальт и освещенные изнутри...
Чем ближе к базарам, тем больше
вывесок, тем интереснее они и смешнее,
они там живой отголосок кипящей жизни...
Впрочем, так было всегда. Любитель­
ские дореволюционные снимки, сделанные
в Городе. Район какого-то базара (спиной к
снимку очень устойчивая «во весь экран»
фигура городового; с «селедкой», саблей,
принятой тогда на вооружение в России,
фигурой он коренаст и основателен - как
памятник Александру 111 в Питере). Уча-
1551 сток улицы метров в двадцать. Два снимка
одного и того же места, сделанные с неко­
торым смещением в пространстве улицы.
Половина высоты этих строений занимают
двух - трех - и четырехэтажные рекламные
щиты вывесок. Над окнами, во всю шири­
ну зданий, в межоконном пространстве,
на выносках в пространство улиц, над кры­
шами.
«Пекарня М.Я. Махлиса»; «Типогра­
фия. Хромо-литография»; что-то продает или
делает Питкус; «Литограф»; «Табачная»
(лавка); «Живописная (мастерская?) Голь­
дфарб»; «Дамский портной Бирман» («муж­
ской, женский и дамский портной Абрам
Пружинер»); «Русский базар» (что это та­
кое и кто это держал - нет фамилии, не­
ужели же тоже; на полуоткрытой двери
крупными буквами — «Писец» — и указу-
Поэма о Городе 107

ющий направление палец (нет такой боль­


ше профессии). И это далеко не все, что
можно было прочесть и всего на двух до­
миках. Много было в Городе предприимчи­
вых евреев. Это мелкие лавочники и ремес­
ленники, но, все же, свое собственное
дело!
Сегодня все вновь и очень похоже. Но
вместо евреев лица кавказской националь­
ности...
Написано: «Дом кутюр Владлена» и
продают там ткани...
Старая, родная и по старому просто
написанная вывеска: «Бытовые услуги»,
ключи там ремонтируют и швейные-сти-
ральные машины, починяют утюги и при­
мусы, сидят часовщик и холодный сапож­
ник (в такую жару то). А рядом, на свеже-
отремонтированном здании, вывеска, вы­
раженная одним словом, надо полагать на
итальянском, и, надо полагать, это каж­
дому и всем известное слово, поскольку
никаких нет к нему расшифровок:
«ВакНшш», и только перейдя дорогу, ви­
дишь, в витрине обувь, но какая обувь! И
действительно, «нужны ли тут слова?». !
I
«Плиткин дом», «Салон дверей» и
«Дом окон», но есть и «Белый квадрат»,
облицовка ванн и...
Магазин «Взятка» в Колодезном, и в
нем множество красивых и дорогих безде­
лушек — действительно, удобно...
«Мебельман» — не фамилия, но про­ :
филь работы — мебельный магазин на Ма­
лой Арнаутской для избранных заказчиков
с изыском (видимо от «меломан»).
108 Александр Дорошенко

«Атлант», «Атланта» (видимо, женс­


кая особь-обитательница легендарной Ат­
лантиды), «Атлантис» — не вполне ясно,
что это такое! А содержание под этими вы­
весками вовсе различное и даже иногда нео­
жиданное, от недвижимости до всякой мел­
кой движимости.
Вот нитяной и всяких обрезков мате­
рии и змеек магазин для женщин правиль­
но назван «Ариадной».
«Салон по изготовлению установки
(!?) камины, лестницы, подоконники и
все, что надо». Ну и что с того, что язык не
литературный — они дают натуральный
материал и качество! А если вам нужна ли­
тература, — так читайте себе Толстого и
недорого (буквальный ответ на мое им за­
мечание о литературных достоинствах над­
писи, а насчет недороговизны Толстого все
верно — прямо у их дверей стоит книжный
букинистический ларек и в нем «Война и
мир» в полном составе, она в три с поло­
виной раза дешевле томика «Анжелика —
маркиза ангелов». Вот бы Льву Николаеви­
чу это показать и затем дать почитать «Ан­
желику», для сравнения).
Декор-Испания «Дон Кихот», — в вит­
рине красавцы унитазы. Покойно на них
сидеть, как старому рыцарю в седле Роси­
нанта.
«Джоконда» — магазин стиральных и
моющих средств на Степовой.
Парикмахерский салон «РКОР1» дверь
в дверь с булочной «МР1Я» на Канатной.
Чуть дальше парикмахерская «ЛеДи». От-
:уда такой прононс?
Поэма о Городе 109

Похоронное бюро «Универсал» на углу


Преображенской и Малой Арнаутской.
Верю...
Между ритуальной конторой «Стикс»
(симпатичнейшие и видимо начитанные
люди держат это бюро путешествий в один
конец, и я давно заметил, что близость к
чужой смерти, возвышает душу и рождает
склонность к раздумьям) и круглосуточ­
ным «Секс-шопом», помещается заведение
«Шашлыки с Кавказа». Описание земной
жизни. Двое в ритуально черном, приказ­
чики от Харона, развязывая на ходу узлы
черных галстуков и снимая с лица имидж
печали, весело спускаются в подвальчик к
шашлыкам. Живым — живое!
В углу Второго кладбища, против
Красного Креста, теперь есть кафе-бар и у
бара название - «Под сенью гроба», надо
бы в очередной раз по дороге на кладбище
зайти, посидеть На этом углу когда-то был
рекламный щит кинотеатра и как-то, про­
езжая мимо, я прочел там о новом фильме
— «Никто не хотел умирать». Мистика!
Ну не прав я и поспешен в обличи­
тельных выводах об этой молодой поросли,
владельцев баров и магазинов, конечно,
лица и прически их мне непривычны, и
машины эти, самые дорогие в Европе, а к
каждой в сопровождение придан мощный, I
с охраной, джип, но что-то в них все же :
!
есть. Например, широкая сеть заведений с
игровыми автоматами под цифровым ко­
дом-названием «3, 7, 1», ~ это ведь «Пи­
ковая дама», старуха графиня и неверный,
110 Александр Дорошенко

свихнувшийся на русской почве немец и


военный инженер Германн (навсегда ос­
тавленный Пушкиным без имени), это ведь
ее замогильный голос, глухой и протяж­
ный, когда непослушные губы с трудом
растягиваются и выговаривают-выплевыва-
ют слова — «тройка, — семерка, — туз!». И
даже ирония в названии этом для игорно­
го дома заключена, ведь обманула же ста­
рая карга на последней карте и свихнулся
Германн!
«Он сидит в Обуховской больнице в
17-м нумере, не отвечает ни на какие воп-
росы и бормочет необыкновенно скоро:
«Тройка, семерка, туз! Тройка, семерка,
°*х*^°дама!». Пиковая, естественно, дама («пи-
1М ковая дама означает тайную недоброжела­
тельность» — гадательная книга).
Вот странность — играя в карты, вся­
кий раз когда открывается дама пик, я
вздрагиваю непроизвольно. Воля ваша, но
что-то здесь есть такое Она, эта карта, одна
такая в колоде, она живая и опасна! Ру­
кой, держащей ее, я ощущаю биение стра­
сти:

«Разыграешься только-только,
Л уже из колоды — прыг! —
Не семерка, не туз, не тройка —
Окаянная дама пик!»

Александр Галич. Песня исхода

Впрочем, «что русскому здраво, то


немцу карачун!».
Поэма о Городе 111

...Дама-дворник, формой и тяжестью


нефтяной бочки, в армейской кирзе, с мет­
лой и в некогда желтой фуфайке с надпи­
сью на спине крупно «ЖЭК «Ренессанс
ЬйЗ». А кто же учил их этому на русской
литературе уроках с закатыванием глаз и
придыханиями? Получите!
112 Александр Дорошенко

Опара
Оперный Театр вы ощущали задолго
до выхода к нему на театральную площадь.
В вечера представлений, он аурой своей зах­
ватывал пространства близлежащих улиц,
по которым шли к нему горожане — шли
по Дерибасовской, делая крюк, чтобы про­
длить праздничное ощущение от предстоя­
щего, шли по Ришельевской, по сумереч­
ной уже в это вечернее время из-за плата­
новых крон и всегда торжественной Пуш­
кинской, по Ланжероновской и Екатери­
нинской. И подойдя к Нему, без суетливо­
сти, так часто им присущей, с предупре­
дительностью друг к другу, так редко про­
являемой в повседневности, с высветлен­
ными праздничными лицами, они перего­
варивались тихо, почти шепотом, чтобы
никого не потревожить. Здесь на входе в
Театр и в его просторных, дугами идущих
Поэма о Городе 113

вестибюлях они становились иными. Что-


то передавали им эти стены, от их дедушек
и бабушек, приходивших сюда когда-то, от
их отцов и матерей. Непременно в костю­
мах и галстуках были мужчины, а дамы, •
Бог мой, какой ослепительной красоты
были дамы! И забывалось, что за стенами
этими пролетарский век, так позорно про­
игравший бой с костюмами и элегантнос­
тью. И язык общения становился иным здесь.
Диву даёшься, откуда у них такие слова и
обороты речевые появлялись — когда-то в
детстве так именно говорила бабушка сво­
ей внучке и так показывала жест, каким
нужно держать и обмахиваться веером.
И вот ведь запомнилось! Узнавая и
кланяясь знакомым (и где, как не здесь
чаще всего встречались, давно не видав­
шие друг друга) они сдавали вещи в гарде­
роб, и многие брали там театральные би­
нокли. Дворцовые марши парадных лестниц
изменяли их шаг, выпрямляя осанку и не­
ведомой тайной освещались их лица.
Обольстительные куртуазные мостики ви­
сели в высоте вестибюлей. Через затемнен­
ный вход (их много было и вели они на
разных этажах в ложи и галереи, но вход
всегда был как бы затемнен тяжелыми пор­
тьерами) вы внезапно (всегда сколько себя
помню, всегда была внезапность появле­
ния этого чуда) впадали в громадную чашу 1
Театра. И видели его из любой точки сразу
весь, мощноокруглый, с золотыми ребра­
ми лоджий и галерей, с соблазнительной
темнотой лож, с громким шелестом при-
9 418-4
114 Александр Дорошенко

глушенных голосов.
А музыканты уже начинали настраи­
вать инструменты и нестройные эти звуки
обольщали душу и что-то такое обещали,
что-то они предсказывали, никогда так и
не сбывшееся, и Бог с ним, но эта надеж­
да сладостью наполняла грудь и все каза­
лось возможным. Бог мой, как хорошо ста­
новилось, как хочется вернуться туда,
пусть хоть раз еще, в эту глубину затаив­
I
шего дыхания Театра, в этот шорох и ше­
лест, в словами не передаваемый звук под­
нимающегося тяжеленного занавеса. И пер-
вые в мертвой тишине звуки музыки. Ви-
'|р*' дишь, Господи, я тебя не прошу о мно-
гом> мне многое и не нужно, я прост и
1Й1 неприхотлив, Ты ведь знаешь это, но раз­
ве так тяжело для тебя сделать — вернуть
туда, пусть на чуть-чуть меня и их всех,
которые уже так далеко, вернуть ненадол­
го, чтобы вот так постоять, услышать и
увидеть это еще раз, пусть и последний, я
не возражаю. Улыбнутся, кланяясь, в со­
седних ложах друзья, которых давно не ви­
дел, и вот они всё такие же, как тогда, все
красивые и молодые. Невесомо опустится
мне на плечо рука женщины и я, скосив
чуть глаза попробую угадать кто, может быть
сразу и не узнаю, но пойму, как она, эта
рука прелестно легка и соблазнительно кра­
сива, как орден на груди, который все вок­
руг уже увидели и перешептываются в за­
висти, и поплывет легкой лодочкой куда-
то сердце, чуть дрогнут и могуче закаме­
неют плечи, надменно двинется бровь, а
Поэма о Городе 115

музыка будет все играть, а голоса родные


и такие теплые все будут звучать и воздух
будет напоен всеми запахами, казалось так
давно позабытого счастья. Благослови меня
этим, Господи!
Опера это конечно музыка и дирижер
с палочкой (смешной человечек с ласточ­
киным хвостом, вынужденный стоять спи­
ной ко всему залу, гордо ощущая величие
этой взаимной условности) и голоса пев­
цов или балет (всегда сравню балерину с
прелестью цирковой лошади — та же гра­
ция, и любовь к искусству, разве что ло­
шадь честнее, ей просто весело радовать
зрителей, и она не ждет, чтобы ее осыпали
корзинами с цветами или носили на ру-
*
ках), но главное в Опере — это мы, при­
шедшие в этот вечер друг к другу с любо­
вью! Просто так, потому что мы устроили
в этот вечер друг другу праздник и нам так
приятно это сознавать и любоваться друг
другом! Мы могли бы в этот вечер многое
полезного сделать — заработать еще денег,
вскопать огород под капусту, починить ке­
рогаз, да мало ли, как много могли бы, но
мы пришли сейчас друг к другу любовно и
бескорыстно. ... Как хорошо мы сделали и
какие мы молодцы!

Это второй у нас Театр, а первый, где


бывал Пушкин, сгорел зимней ночью в
январе 1873 года. Он был спроектирован
Тома де Томоном и выстроен в 1804-1809
годах под руководством Ф. Фраполли. Театр
был начинанием и мыслью герцога де Ри-
116 Александр Дорошенко

шелье, в стиле неоклассицизма, белый ви­


дом, он имел 6-тиколонный портик ко­
ринфского ордера. Стоял Театр на громад­
ной площади, высоко вознесенный над
морем и видимый издалека, как Парфенон
греческой древности. Мало того, что было
высоким само плато, но над ним еще воз­
вышается холм, на вершине которого и сто­
ял этот Театр. Портик заложили в 1872 году
для расширения внутреннего пространства
— в старом Театре была теснота вестибюлей
а в заложенном портике создали буфет. Ведь
нужен же, согласитесь, в театре хороший
буфет! Но колонны превратились в пиляс-
тры и здание Театра в обувную коробку.
~~ Боковой, в сторону Ришельевской, вход
5? был приделан позже, для удобства, и над
ним в чердачном помещении установили
освещаемые ночью газовым фонарем часы.
Вот от них и начался ночной пожар.
Всегда повторю, что часы есть изоб­
ретение вредное и источником своим име­
ет явно выраженный атеизм — неверие в
бессмертие нашей души!
Лицом и колоннами старый Театр об­
ращен был к Английскому клубу, и сто­
яли они в одну «линию». Я видел старую
открытку с реставрационным проектом, в
котором клуб был в сторону Театра нара­
щен колоннами, ответно старым театраль­
ным и палерояльным, а два параллельных
боковых ряда зданий ограничивали Теат­
ральную замкнутую площадь, развитием
идеи Пале-Рояля в сторону клуба, и здесь
тоже устроился плескаться фонтан. Полу-

*
Поэма о Городе 117

чался симметричный и как бы «сдвоенный»


Пале-Рояль. Так рисовался грандиозный
многоколонный ансамбль, как древний
греческий форум, а в его сердце помещен
был Театр. Жаль, не случилось!
Я как-то раньше не чувствовал — они,
старый Театр и Аглицкий клуб, были заду­
маны воедино и были братья, дополняя друг
друга, и, когда Театра не стало, осиротел
клуб. Он неприкаян, есть какая-то стран­
ность в его постановке, — просто вокруг
него не стало близких!

Новый Театр был выстроен в 1884-


1887 годах по проекту венских архитекто-
ров Ф. Фельнера и Г. Гельмера (ну и фами-
лии им подобрали в справочниках и путе­ 1
водителях!). Интересно, что часы на нем
устанавливать не стали. Театр теперь был
ориентирован в создавшейся уже схеме улиц
и лицом обратился к Ришельевской. Горо­
жане долго не могли позабыть свой старый
уютный Театр и этот новый, роскошно-от-
крыточный, венско-барочный, долго не
приживался в их душах. В нем много боль­
ше удобств, имперской и купеческой кра­
соты, но красив он только изнутри, амфи­
театром галерей и лож, окружающих сцену
и многоярусными галереями-гульбищами
(уж если так можно сказать о храме, то о
Театре вполне можно), а оболочка у него
— простая необходимость, техническая за­
дача и он, Театр, легко читается, просве­
чиваясь сквозь свою оболочку. У театра че­
стная, чуть приукрашенная внешность.
118 Александр Дорошенко

Центральная люстра там огромна и


весом она свыше тонны. Всегда я предпо­
читал партеру ложи. А сидя в партере, опас­
ливо поглядывал вверх, где на фоне рас­
писных плафонов с шекспировыми персо­
нажами, сияла миллионами ламп (или от­
свечивала в темноте миллионами хрусталь­
ных подвесок, но был еще промежуток,
когда медленно-медленно гасла люстра,
погружая зал в театральное волшебство) эта
страшная в падении штука. Это еще Веничка
Ерофеев прочувствовал: «Хорошая люстра.
Но уж слишком тяжелая. Если она сейчас
сорвется и упадет кому-нибудь на голову
- будет страшно больно. Да нет, наверно,
“'^^даже и не больно: пока она срывается и ле-
*
тит, ты сидишь, ничего не подозревая. А
как она до тебя долетела — тебя уже нет в
живых. Тяжелая это мысль: ты сидишь, а
на тебя сверху люстра. Очень тяжелая мысль».
В нашу жизнь Театр вошел единствен­
ным нам известным. Мы им гордились и
его любили, а он отвечал нам взаимнос­
тью — как много важного и счастливого
случилось с каждым из нас в его обольсти­
тельных круговых галереях. Бывало, закро­
ют уже доступ в зал опоздавшим, зазвучит
приглушенная тяжелыми портьерами му­
зыка, а молодые люди так и останутся в
опустевших переходах его галерей, среди
золота и лепнины и мягко приглушенных
огней. Они присядут на уютные расставлен­
ные повсюду диванчики, или будут идти о
чем-то говоря по его галереям, переходя с
лесенки на мостик и затем на новую лест-
Поэма о Городе 119

ницу, и вдруг выйдя к парадной, царской,


которую в эти мгновения старый Театр бро­
сит им под ноги. И в наступившей торже­
ственной тишине они спустятся по этой
величественной лестнице медленным ша­
гом, в удивлении осматриваясь и не веря,
что это все, царственность ступеней в ков­
рах, блистающие зеркала, горящие лампи­
оны и множество любопытствующих глаз
масок и маскаронов и скульптурных групп
— только для них одних устроил старый и
многое повидавший Театр. Однажды в на­
шей жизни он давал нам свое собственное
представление, им самим сочиненное,
только Он — только нам, без актеров и
музыки, без зрителей. Он знал, что такое
неповторимо, что только один раз в жизни
даровано такое человеку...
К Театру примыкает Пале-Рояль
(Ра1а15 Коуа1) — внутренний тенистый сад,
спрятавшийся внутри каре окружающих
зданий. Он наша тайна и посторонний, слу­
чайный в Городе человек, его не заметит.
Сад был построен на месте бывшего плац-
парада по Ланжероновской улице, который
переместили на Соборную площадь, про­ I
тив гауптвахты, а затем еще дальше — на
Куликовое поле.
По трем сторонам периметра этой пло­
щади, позади старого Театра, выделили
неширокую полосу земли, расчленили ее
на отдельные участки и отдали купцам под
лавки. А лавки эти построил единым ан­
самблем в виде П-образного каре зданий
Г.И. Торичелли в 1842-1843 годах. Фасады
120 Александр Дорошенко

лавок, обращенные к Екатерининской и


Ланжероновской улицам, стали непрерыв­
ной ордерной аркадой. Там было 16-ть гро­
мадных и светлых арочных окна к Екатери­
нинской, а торцы здания выделялись стро­
енными окнами в обрамлении плоских пор­
тиков. Ансамбль этот задуман был как рос­
кошное ожерелье, а кистью руки был ста­
рый Театр. На старой гравюре видны под­
вальные окна со стороны Екатерининской,
и сегодняшние дома, наверное, стоят на
этих старых фундаментах и подвалах. Под­
валы там глубокие, сухие и прохладные, с
мощными, средневековой красоты, ароч-
ными сводами. В конце века ансамбль раз-
рушили и окружили сад разномасштабны­
I ми зданиями случайной архитектуры. В них
располагались кафе и лавочные галереи с
выносными столиками, магазины и мас­
терские. Четвертой стороной сад примыка­
ет к Театру. Старому Театру он служил об­
рамлением и преддверием, новый стал по­
перек его продольной оси, лицом обратив­
шись к Ришельевской и задником к Теат­
ральному переулку, что немедленно сде­
лало этот переулок театральными задвор­
ками. А Пале-Рояль стал жить независимо
и автономно. Что осталось незыблемым от
строения Торичелли — это два высоких и
узких арочных входа с лестничными подъе­
мами к саду со стороны Екатерининской.
Мне кажется, что новые дома строили вок­
руг них, их непременно сохраняя, как сде­
лали и сегодня, при перестройке дома с
ближним к Ланжерновской входом.
Поэма о Городе 121

Сад имеет необычную диагональную


разбивку алей — Андреевским крестом — и
она определила такое расположение входов.
Идея его создания принадлежала Елизаве­
те Ксаверьевне Воронцовой. Сад этот, рас­
положенный в самом центре на пересече­
нии многочисленных городских магистра­
лей, и сегодня поражает внезапной тиши­
ной и отстраненностью от городской суеты.
Его украшают уютный и тихий фонтан,
устроенный еще в 1847 году, с печальной
бронзовой девушкой на самой вершине ска­
лы из дикого камня и обнимающаяся па­
рочка, Амур и Психея, на зелени газона, а
над ними и над всем этим садом сплош- "’Щ’'
ной ковер ветвей и листьев.
*
На противоположной от Пале-Рояля
стороне Театра, на перепаде высот, устро­
ена широкая и крутая лестница, гранит­
ной волной падающая к переулку Чайков­
ского (Театральному), с чугунной литой
решеткой, хранящей старый герб Города с
цепями. В верхнем его поле помещен сим­
вол империи — двуглавый орел, а в ниж­
нем, символ Города — якорь-кошка. Это
цепкий, надежный, с четырьмя мощными
лапами якорь. У самого подножия лестни­
цы высится могучий платан. Это самая кра­
сивая в Городе лестница из множества у
нас красивых!
122 Александр Дорошенко

В любой столице Европы такая лест­


ница стала бы главной красотой дворцово­
го парадного зала, поднимались бы по ней
монархи, сбегала бы наискосок Золушка,
а у нас она поместилась просто на улице,
на склоне холма, лицом к тупиковому пе­
реулку.
Так роскошны, так богаты, так само­
уверенны и горды когда-то мы были!

Старый городской театр


Поэма о Городе 123

БАЗАРЫ ЦСб

«Меня еда арканом окружила,


Она встает эпической угрозой,
И круг ее неразрушим и страшен...»
Эдуард Багрицкий. Встреча

С первоначальных дней и во все про­


тяжение жизни Города, важнейшей его ма­
териальной и духовной частью были и ос­
таются поныне многочисленные базары.
Греческий, на месте нынешней греческой
площади, Старый, на Александровском
проспекте, Новый, рядом со Сретенской
церковью и, позже возникший, знамени­
тый Привоз. По всему периметру площади
этих базаров окружали, как правило, одно-
и двухэтажные торговые здания, с откры­
тыми галереями и сплошной колоннадой
высотой в один, либо два этажа. Толстыми
и во всю высоту здания были эти колон­
ны, основательные, и в первом этаже за
124 Александр Дорошенко

ними зияли двери лабазов, а вдоль второго


шла вереница балконов. Остатки их видны
на Греческой площади и по всему периметру
Нового рынка.
Восточными коврами ручной работы,
сотканными из ярких красок и проверен­
ных тысячелетиями орнаментов, лежат на
площадях Города наши базары. Для всего
западного мира базар — продуктовые ряды,
для нас — средоточие и магия жизни. Это
наш клуб и поход на базар — праздник и
ритуал. Нам базар - как немцу-протестан-
ту воскресное совместное пение в церкви.
В городах всего мира рыночная пло-
щадь всегда соседствует с храмом. В Городе
|^°так было с Новым и Алексеевским рынка-
Сй! ми. Жизнь обывателя замыкалась двумя эти­
ми местами — для души — храм и для тела
- рынок. Они рядом и граница между ними
условна. В воскресный день люди, постояв
в храме, вновь встречались за его порогом
на рыночной площади. Тысячелетие обще­
ственная жизнь женщины всецело замы­
калась площадью храма и окружающего его
рынка. Рынок, поэтому, это не только и
не столько место продажи товаров, как ма­
газин, это место и среда общения. В храме
обывателя крестили и отпевали. Жизнь же
свою он мог в старые времена завершить
тут же, на рыночной площади, где стоял
эшафот. И был термин «базарная казнь».
Здесь царит торг. Он ожесточен — обе
стороны выгадывают в деньгах. Он добр -
им, сторонам, интересно общаться. Вот я
стою перед прилавком и вычитываю в за-
Поэма о Городе 125

писной бумажке, что еще должен купить.


Эту бумажку мне помогают расшифровать
базарные торговки — им понятна моя се­
мейная жизнь, и они знают, что в бумаж­
ке этой записано вовсе не «килограмм си­
них», а слова любви и тишина семейной
жизни. Они в ней, в моей семейной жиз­
ни, сейчас с интересом участвуют, помо­
гая выбрать и не забыть. Последнее они
уточняют на слух, задавая вопросы: «не за­
писаны ли там помидоры?».
В отличие от магазинов базар честен.
Здесь производитель и покупатель встреча­
ются лицом к лицу и уместен торг. Здесь
здороваются и купившему говорят: «На здо-
ровье». У нас на базарах не принято обве-
шивать, как в государственной торговле,
наоборот, принято немного «довешивать»,
— «с походом». Мы всегда доверяли нашим
базарам больше, чем нашему государству.
Базар это страна, здесь нужно знание
фарватера, акватории, необходимы компас
и карты. Его архипелаги разграничены и
нигде не соприкасаются. Они лежат каж­
дый в своих берегах. Пальма не растет на
севере, она растет там, где должна расти. И
поэтому вы идете за картошкой в карто­
течные ряды, где нет и не может быть ви­
нограда или яблок.
Картофельные ряды. Красок здесь
мало, но есть то, чем определяется жизнь
— надежность и уверенность. Продают кар­
тошку ведрами и в них она стоит на при­
лавке между продавщицей и покупателем.
Стоят три-пять ведер полных картошкой —
126 Александр Дорошенко

образцами товара. Она различна размером


и ценой. Клубни чистенькие и прозрачно
тепла их кожура. Цвет варьирует в широкой
гамме, от нежно-бежевого до всех оттен­
ков красного и тогда говорят — американ­
ка. Картошка основательна и серьезна. Она
эмигрантка и родина ее далеко в горах иных
континентов. Есть задумчивые картофель­
ные сорта. Их сердце — в горах.
Надо бы написать историю России,
опираясь не на привычные атрибуты ее
жизни — войны, захваты, пожары, царе- и
братоубийства, но на основы сдвигов, на-
пример, появление картошки и картофель-
Ж^ные бунты при Алексее Михайловиче
^ 1т0 пРинципиально изменили развитие страны,
1йг и именно клубень картошки, а не Петров­
ские реформы изменили Россию и ввели ее
в европейский дом. От реформ Петра в этом
смысле остался табак, и лица стали голы­
ми, появились индивидуальные черты.
Плотные, глянцевые, надменные и
налитые жизненным соком помидоры. Кто
назвал этот сорт «микадо»? В зеленых са­
латных листьях прячутся бронированные
тела огурцов и выглядывают из зарослей их
крокодильи пупырчатые головы. Их опасно
трогать рукой. Циркулем раскинулись ноги
кореньев петрушки. Развратница!
В строгом глянцевом блеске баклажа­
на есть верность и ярость Отелло, венеци­
анского мавра. И презрение к плебейскому
окружению. Крепка и тверда морковь. Это
крепость надежной семьи и скучноватой
верности. Нежен и обманчив бурак в гру-
Поэма о Городе 127

ботканной одежде. Надменен богато убран­


ный одеждами лук. Пленяют холодной чис­
тотой крепкие капустные головы. Они хру­
стят и сжимаются. Декадентствует цветная
капуста.
Глянцевые, короткоствольные перцы,
созданные по моделям и краскам Сезанна;
пучки редиса с королевской короной из
листьев; широкие и сочные скибки кабака
— молодая луна, но не девушка — молодая
и уверенная в себе женщина. Купи!
Чесночные головки — обоймы чесноч­
ных долек; память о Чапаеве (в моченом
виде о Шолохове, о «крепком многостволь-
ном затылке»).
Зелень, как специализация: реган (ба­
зилик), петрушка, сельдерей, салатный
лист. Это язык незнакомого народа, он тре­
бует переводчика, знатока. В нем легко заб­
лудиться. Венок из лавровых листьев — па­
мять об олимпийских героях и лысине Це­
заря.
Ну, хорошо, Цезарь прикрывал лав­
ром свою плешь, а что именно использо­
вали греки на своих статуях для прикрытия
ниже лежащей головки — лавр или виног­
рад? Да нет, вспомнил, фиговый лист. Ге­
ракл, например, и еще вопрос, как это
дело крепилось? И где росло — идешь там
осенью, а прямо на тебя слетает фиговый
лист...
Цыганка с корзиночкой и там биле­
тики. Непрерывно повторяет: «Боря гадает,
Боря гадает, а вот Боря гадает!». Боря тут
же привязан за лапку на корзинке — это
128 Александр Дорошенко

желтенький волнистый попугайчик. Он мо­


жет вытянуть билетик, а на билетике — по­
слание судьбы. Здесь важно, что гадает не
цыганка, а именно Боря гадает.
И вдруг вместо длинных прилавков
большие в ряд стоящие деревянные бочки
с квашеньями. В бочках капуста и ее надо
обязательно пробовать, из каждой бочки
взять горсть. Она хрустит и наполняет рот
свежестью. Хозяйка заботливо наблюдает
пробу и предлагает еще из рядом стоящей
бочки.
Маринованные огурчики, должны
быть невелики размером, одинаковы дли-
ной и упруги телом. Они пахнут водкой в
запотевшем от холода графинчике, дружес-
Iй! кой неторопливой беседой, доверием. Ма­
ринованные красные помидоры — это боль­
шая компания и пересуды. Маринованный
арбуз, как ощущение потери и отсутствие
надежды. Как пораженчество. Маринован­
ные яблочки, как утопленники в реке вре­
мени.
Улыбчивые, круглолицые и черногла­
зые кореянки продают острую наструган­
ную морковку, бобы, синие в кусочках,
морскую небываемую капусту и массу иных
неведомых, но явно вкусных и явно к за­
куске необходимых вещей. Все это лежит в
высоких круглых мисочках...
Связки сушенных грибов — тонкий
запах подземелий, тени ночных призраков.
Подозрительный шорох. Взгляд исподтиш­
ка наблюдательных и осторожных глаз. Ви­
сят они головками вниз. Висельники.
Олсссп.
Аркалш.
Ос1с55П.
АгклсИс.
Одесса, вышка кь
Ойезза. 01е Агкайеп 1Ш Рагк

РГТ
мнишяма

«-1-
' «а-'

оЩ Аркадй;

• ‘ •

Ш ’■
Одесса. — СМе^за. Хад:к1!бгопо1С1(\ Лчмлаъ. Курзаль. — СНпазсЫ-Веу-Ытяп. Кигвад!

'
Берегь Ланжерон*

С 'V- ' = Г. :• ч гоп. 'Ьап>8 <3с 1** с!азис

ЕИйдаВ$& 1 л :

/> 1
щ.
Г •—
И.» ТГК!
г V, » I

г ■ чф/ •

^ А:
-»Л5Е?

.
~ЛШ !
■'

О *»■
I Ой
т
м: о?. й-
Ь»Г«Й>
ЖЩЬ*. "*Ч
'*
Поэма о Городе 129

Какая сокрушительная аналогия!


Масса соленых грибных разновидно­
стей в банках. Здесь можно попробовать.
В лукошке бритоголовые налитые тя­
жестью и крепко сбитые близнецы — белые
грибы.
Гаврила Державин написал о наших
базарах:

«Багряна ветчина, зелены щи с желтком,


Румяно-желт пирог, сыр белый,
раки красны,
Что смоль, янтарь-икра, и с голубым пером
Там шука пестрая — прекрасны!»

И о фруктовых рядах, добавил: «Пло­


ды среди корзин смеются... «. Не всегда и не
все — есть застенчиво улыбающиеся. И гру­
бияны:

«Там яблок румяные кулаки


Вылазят вон из корзин;
Там ядра апельсинов полны
Взрывчатой кислотой».
Эдуард Багрицкий. Ночь

И хозяйка этих плодов стоит здесь же,


это плоды с ее деревьев (в роскошных су­
пермаркетах плоды эти происхождением
неизвестны, их красота безымянна). Сек­
суальны груши, плотоядны персики (перс,
перси и персик — нет ли связи?), серьезны
яблоки. В море черешен ощутимы строгие
ряды круглоголовых пехотинцев, они бе­
рут количеством и форма у них красна до

10 4,8-‘
130 Александр Дорошенко

черноты. Головные уборы с плюмажем —


покачиваются кивера гвардии. Романтичная
клубника тает на прилавках у продавщиц и
умирает на глазах от неразделенной любви.
Молодая вдова в соку. (Вдовы не бывают
пугливыми!).
Лиловая, как негр, слива. Плотная,
крупная, влекуще раздвоенная.
Вишня недолговечна (в Городе гово­
рят — «уже отошла вишня»; вообще вишня
есть определение времени — от «созрели
вишни в саду у дяди Вани» до «отошла» —
проходят стремительно считанные дни). Она
нежна и кисловата. Какие коктейли она
может украсить, на основе мартини и рома.
Барон стрелял в оленя вишневой косточ­
I кой и выросло вишневое дерево между ро­
гами оленя. Юрий Олеша искал в ней, ко­
сточке, средство от неразделенной любви.
Зачем-то и куда-то зарывал ее печальный
Окуджава. Вишневое варенье в хрустальной
вазочке, и каждая вишенка в нем сохране­
на особой, она тяжеленькая и плотная и
плавает в густо-вишневом сиропе зимним
холодным вечером рядом со стаканом рас­
каленного чая — Родина!
Родина — это на самом деле вареники
с вишнями! Тонкокожие, с женскими моч­
ками обольстительных и любопытных ушек,
с нежными симметричными холмиками. В
каждом варенике должно быть по две ви­
шенки, и все вареники плавают в собствен­
ном соку... Глубокая миска, полная до кра­
ев — только тебе! Господи Боже мой! Мож­
но многое выдержать, выстоять, но... пе­
ред такой тарелкой не устоять никому!
Позма о Городе 131

Вид человека, сидящего перед полной


миской вареников с вишнями, с ложкой в
руке, утратившего память обо всем, пока
есть еще там последний вареник, вид этот
поражает ощущением счастья. Пушкин не
знал вареников с вишнями, иначе, отку­
да же у него эти печальные и несправедли­
вые слова: «На свете счастья нет...»!
Желт и упруг абрикос, несущий в себе
косточку, по форме которой создавалась
наша галактика.
Вот продавец мандарин и гранатов,
восточный человек с «изюмными глазами»
и липкой, как паутина, завлекающей ре-
чью. Его обращение к тебе рождает обяза-
тельства. Он по-восточному нетороплив и *
жизнь его течет в иных измерениях. Он был
точно таким же тысячелетия в прошлом и
таким же пребудет вовек. Будет продавцом
гранатов и урюка.
(Укреплена рядом надпись — «Восточ­
ные сладости из Самарканда»).
Товар у него - изюм, кишмиш, ку­
рага. Поэзия и нега востока. Гарем с
обольстительными овалами, не вполне вы­
мытыми. Гранат индивидуален, но живет
плотно сбитым коллективом, зернышки его
кровоточат и весь он одет в мешочек с за­
вязкой над теменем. Мешочек надрезан, и
из него выглядывают любопытствующие
зернышки, полные взрывчатой кислотой.
Их вид рождает оскомину, и глядящий сгла­
тывает слюну. Гранада мавров. Альгамбра.
Виноградные гроздья сакральны, это
не товар, это сокровенная суть жизни, ос­
нова всех древних религий и рисунок его
132 Александр /Дорошенко

ветвей и листьев стал символом христиан­


ской церкви. Из виноградной лозы постро­
ен иконостас православного храма. Его гроз­
дья — основа плодородия всех живущих на
земле. Виноград — это призыв размножать­
ся! Цвет, форма, размер не подлежат опи­
санию — этим надо жить!

«И в этот день в Одессе на базаре


Я заблудился в грудах помидоров,
Я средь арбузов не нашел дороги,
Черешни завели меня в тупик;
Меня стена творожная обстала,
Стекая сывороткой на булыжник,
И ноздреватые обрывы сыра
Грозят меня обвалом раздавить.
Еще - на градус выше - и ударит
Из бочек масло раскаленной жижей
И, набухая, желтыми прыщами,
Обдаст каменья - и зальет меня.
И синемордая тупая брюква,
И крысья, узкорылая морковь,
Капуста в буклях, репа, над которой,
Султаном подымается ботва...»
Эдуард Багрицкий. Встреча

Надо бы где-нибудь в веселом и хо­


рошем месте поставить памятник Эдуарду
Багрицкому. По пути на базар, с собакой у
ноги, с птицей на плече... На прямоуголь­
ном простом и мраморном постаменте —
непременно монолите, а не облицованном
туалетной плиткой — на высокой и широ­
кой, скошенной к краям стилобатной сту­
пеньке, чтобы могли ставить на нее свои
тяжелые сумки пожилые и идущие с базара
Поэма о Городе 133

горожанки, а он мог бы послушать их раз­


говоры...
Боже мой, но эта простая строчка: «И
в этот день в Одессе на базаре...», да вспом­
нив ее случайно, где-нибудь на улицах,
например, Рима, можно, споткнувшись об
нее, утратить зрение и перестать видеть что-
либо в этом древнем городе. И вновь обре­
тя, протерев глаза от выпавших слез, более
ничего не захотеть в нем, в этом Риме,
видеть. Стать, вот так, перед Колизеем,
соляным столпом, к удивлению всяких по­
дыхающих от скуки туристов, и вспомнить,
на него, Колизей именно глядя, наш мае-
сив у Ланжерона ранним летним и солнеч-
ным днем, солнечные блики на прохлад-
ной утренней воде, волны, упрямо и косо \Ш
идущие к берегу и забрасывающие водой
плиты массива, лужицы воды на этих пли­
тах, ветер, бросающий в лицо мелочь мор­
ских брызг, корабли, высоко стоящие в
воде, вдалеке на рейде — и закачаться от
звериной непередаваемой тоски, потому
непередаваемой, что нельзя ее пояснить
случившимся здесь бесполезно-ненужным
людям.
Фантастическое изобилие наших ба­
заров рождено плодоносностью земли и
рождает жажду размножения. У любовного
ложа стоит ваза со смеющимися плодами,
бутыль вина из Шабо и на блюде крупны­
ми ломтями нарезанный пористый и хо­
лодный овечий сыр. Гармония мира!
И разливанное море всевозможных
вин. Молдавских, крымских, украинских.
Тяжки земные пути и велики потери, но
134 Александр Дорошенко

Херес Массандры - примирение с невер­


ной судьбой!

Любите ли вы Херес? ...Он рождается


четыре долгих года из изысканных виног­
радных сортов с испанскими именами Сер-
сиаль, Вердельо, Альбильо. Его выдержи­
вают в солнечном парнике и потом холо­
дят в глубоких подвалах. Это мужское вино
и родина его город Херес де ля Фронтера
на юге Испании.
От мужчины в нем лучшее — чувство
времени, терпкое и шероховатое чувство,
ставящее на правильные места все вещи
мира, мудрость, и, поэтому, терпимость,
и не поспешность в оценке (это надо ви-
1Й1 деть, как понимающий человек пробует
неизвестную ему породу Хереса!). И глуби­
на понимания, и отвага, спокойное и уве­
ренное чувство, растворено в этом напит­
ке, и ярость, холодная и ослепляющая
взрывом...
Херес родился на юге солнечной и
каменистой Испании, там днем солнце
выжигает все живое а ночью оно оживает,
там по каменистым крутым тропинкам идут
печальные ослики и у каждого глаза Осипа
Мандельштама. Наверное, к этому прило­
жили руку евреи там ведь было много ев­
реев, Испания была им два тысячелетия
родиной задолго до появления там испан­
цев. Наверное, евреи передали Хересу чув­
ство неизбывной тоски по родине, кото­
рой никогда не было и теперь не стало. По­
тому что у еврея нет родины на земле, по­
тому что родина ему она вся целиком...
Поэма о Городе 135

Утром с ним хорошо просыпаться,


солнечным полуднем хорошо смотреть на
море, поздним вечером в неторопливой
беседе с другом, сыр пармезан, вниматель­
ные собачьи глаза...
Надо иметь что-то поистине гранди­
озное, какой-то неведомый мне подарок
судьбы, чтобы заполнить пустоту жизни,
лишенной Хереса и собачьей любви!
Одно время, в веке, видимо, восем­
надцатом была распространена портретная
живопись, где лицо человека художник «ле­
пил» из плодов земли — овощей и фруктов.
Это была забава, изыск, но и смысл пря-
мой можно усмотреть в таком портрете — ‘‘рч’
из чего построена плоть человека, и глуб-
же, усмотреть в таком построении сакраль­ V
ную связь всего живого на Земле.
Встречаясь со знакомыми на базаре,
вы встречаете иных людей, и относитесь к
ним иначе. Это особая среда обитания, праз­
дничная — как в бане, или в театре. Базар —
это школа жизни и ее учение здесь — по­
нимать человека. Здесь, на воскресном ба­
заре, можно стряхнуть монотонность про­
шедшей недели. Это серьезное дело и вмес­
те отдых, развлечение и безделица.
Так только у нас, южан, на нашем
юге. Мы живем «с базара», ощущая мага­
зинную торговлю, как неизбежный при­
даток — только то, чего нет на базарах. В
стране, где нет базарной среды падает рож­
даемость и дети становятся счетоводами. Это
страна неврастеников и сексопатологов.
И красивыми девушки в этих странах
не вырастают.
136 Александр Дорошенко

Нас можно лишить многого — роди­


ны, правительства, страны, веры в завт­
рашний день, всего, многократно обещан­
ного нам, и не даденного ни разу, и Бог с
ним, но лишившись базаров, мы утратим
себя!
В храме нет тишины, в нем множе­
ство наблюдающих глаз. Есть у нас два ме­
ста, где глаза посторонних утрачивают гон­
чий блеск и теплеют внутренним чувством,
обращаясь вовнутрь человека. Это баня и
это наши базары.
Характерен вопрос: «Почем брали?».
-ЗаЁсег* На вопрос: «Почем помидора, хозя-
ин?», хозяин терпеливо и непрерывно на-
зывает три цены, в зависимости от круп-
1Ш ности трех лежащих на прилавке гор поми­
доров. Никто никогда еще не догадался про­
сто надписать три бумажки и всунуть их в
каждую горку. Необходимо прямое обще­
ние.
Это волнующее слово «Мужчина» —
к тебе обращаются торговки, и звучит оно
уважительно и зазывно, это зов женщины
(мелодично и чуть тягуче, с упором на бук­
ву «а», все остальные буквы при этом виб­
рируют!). Как же пройти мимо?
Урок психологии — независимо от воз­
раста тебя называют из-за прилавка: «Мо­
лодой человек». К пожилой горожанке на
базаре уместно обращение: «Мадам...». К
девушке обращаются осторожно: «Девуш­
ка...», видимо, боясь задеть. Слово «жен­
щина» стараются не употреблять вообще,
адресуясь нейтрально: «Вы...».
Позма о Городе 137

«Вот девушка с коровьими глазами...».


Это очень добрые и доверчивые глаза. Но,
может быть вам больше нравятся малень­
кие и бегающие глазки-буравчики? Ядови­
тые бусинки? Дело вкуса, но мне нравятся
широко открытые в мир глаза моего наро­
да. Девушку эту так легко обмануть, и она
рада обманываться. И опыт не идет ей на
пользу — сколько раз всякие мимо пробе­
гающие ее обманывали, вновь и вновь, а
она продолжает смотреть в наши глаза сво­
ими доверчивыми навсегда глазами. Легко
над ней посмеяться. Но тогда спросим себя,
откуда же берутся глаза наших зрелых, пе-
реживших многое женщин. Откуда они, вот
эти, случайные, спросив ее, никогда ра-
нее не виденную, где здесь купить петруш-
ку, и заглянув на мгновение в ее глаза,
изумишься — откуда же они такие, в них
знание мира людей, всех его обманов, всех
лжей и нарушенных клятв, всех этих клят­
вопреступлений и мук, но на самом дне
сокрушительно видна все та же доверчи­
вость, вопреки всему опыту, всему, что мы
с ними, с нашими женщинами сделали,
доверчивость, обмануть которую ты, по­
нимая как это просто и легко, по неведо­
мым причинам уже не сможешь.
Если вы ищите девушку для тела —
смотрите только на щиколотки ног, но если
для любви, тогда загляните ей в глаза...

Никто, спрашивая цену у первых в


ряду продавцов, покупать здесь не собира­
ется. Нужно прицениться.
138 Александр Дорошенко

Под ногами толпы рысачат базарные


собаки. Под прилавками и сверху прилав­
ков сидят раскормленные коты, у каждого
свой прилавок. Чем питается такой кот,
живущий в овощном ряду и почему не пе­
реходит в мясной корпус? Эта территория
расчленена, описана и поделена навсегда.
Как Англия, после захвата норманнами
Вильгельма. Здесь каждый метр учтен в
жизненных отношениях сторон.
И я заметил, что коты, живущие в
картофельно-луковых рядах бывают трех-
цветны.
Мясо-молочный корпус. Здесь обяза­
тельно предлагают попробовать и протяги­
вают тебе на острие ножа тонкий ломтик
копченой колбасы, подчеревка или сала.
Колбасы здесь домашние, копченные, кро­
вяные. Копченое мясо надрезается для про­
бы косым сегментом. Продавец наблюдает
реакцию и предлагает: «Берите весь кусо­
чек — я немного уступлю».
Пробовать дают далеко не всем: на
рынке есть много пробователей, никогда
ничего не покупающих. И потому стороны
торга вначале смотрят друг на друга: поку­
патель определяется — не перекупщик ли
перед ним, продавец - солиден ли покупа­
тель. О, где твоя тень, Зигмунд Фрейд! Ты
бы здесь многому научился и, может быть,
перестал бы бояться женщин!
Копченые свиные головы с пастью,
открывшейся в радостной улыбке. Копче­
ные ножки и копченые ребрышки.
Выпотрошенные и общипанные куры
со связанными ногами и горы яиц. Яйца
Поэма о Городе 139

бывают куриные и крестьянские. Последние


дороже, крупнее и их цвет бежево-корич­
невый. Ощущение невымытости. Обе сто­
роны торгового ряда выложены многоярус­
ной стеной из яиц и за ними не видно тор­
говок — это высятся стены Вавилона, пер­
возданной мощности зубчатые эти стены и
на них письмена судьбы.
И вдруг яростный зрачок петуха, при­
вязанного за ногу и выставленного на про­
дажу, но не утратившего любовь к свободе.
Боевая раскраска и презрение к окружаю­
щему миру рабов. Он стоит привязанный
среди выставленных на продажу живых кур дас<я
и цесарок, смирившихся с уделом неволь- ‘ЦЦ?’
ников, он тоже привязан, и куры эти по-
корны, жмутся друг к дружке, и вдруг среди
этой рабской испуганной толпы взрывает­
ся и длится яростный и негодующий пету­
шиный крик. Вождь неизвестного, но явно
кровожадного племени. Напоминание о на­
шем предательстве.
И дальше, сколько видит глаз, тела
ощипанных уток, головы их на длинных
ощипанных шеях беспомощно и трагичес­
ки свисают в проход между рядами. Повер­
женная армия в руках жестокого победите­
ля. Гора трупов. Жестокости ассирийские.
Тяжелые лепешки брынзы. Коровьей,
овечьей и смешанной. Брынза имеет до семи
градаций солености. Козья тоже лежит, она
самая полезная, если вы можете превозмочь
и даже полюбить козий запах и привкус,
так что выбирайте между удовольствием и
пользой. Правильно выбирать удовольствие,
а любовь, как известно зла!
140 Александр Дорошенко

«И если какой человек ест и пьет, и


видит доброе во всяком труде своем, то это
— дар Божий»
Еккл 3.13

О, где ты сейчас, тень бессмертного


Тиля Уленшпигеля, веселого и вечно го­
лодного странника, где ты плотоядный и
жизнеобильный Пантагрюэль и Йозеф
Швейк и Сэмюэль Уэллер, вместе со сво­
им другом и хозяином, любящим поесть и
выпить, Сэмюэлем Пиквиком, где вы? Вот
наши базары и их изобилие, радующее сер-
ДЦе и согревающее желудок, поспешите же
'Ц**' ко мне, мои любимые, мои братья, и мы,
все купив и расставив, сядем за накрытый
к празднику стол, чтобы, по справедливей­
шему выражению Полиграфа Шарикова вот
так, «по-настоящему», посидеть, игнори­
руя неверные мнения высоколобой и над­
менной профессуры (хотя вполне можно
согласиться и с профессором Преображен­
ским, что «оперировать нужно горячими
закусками»). Ах, не прав был знаменитый
профессор, предосудительные делавший
операции недостойным клиентам, не прав
— всему место и время, время и горячим
закускам, но и холодные уместны и так
вкусны где-нибудь весенним напоенным
солнцем днем на склоне Отрады с люби­
мой, так уютно облокотится на камень бу­
тылка сухого вина и на салфетке, положен­
ной сверху этого камня, лягут бутерброды
с ветчиной и разрезанный вдоль круто по­
соленный огурчик, и помидоры ярко заб-
аестят среди свежей травы, стремительно
Поэма о Городе 141

выросшей здесь в считанные часы первого


весеннего тепла, да и говорить можно на
разные темы и по-разному совершенно, в
зависимости от наличных закусок. Ах, ста­
рым уже был и многое подзабывшим про­
фессор Преображенский, в раздражении на
«певунов» отвергнувший холодные закус­
ки, вместе с пролетариями всех стран.

Я вижу его, этот наш праздничный


стол — вот в его самом центре стоит нехит­
рая, но поместительная посудина до краев
и сверх края наполненная зеленью, она
возвышается горой редиса и перьями лука,
в глубину ее зарылись тупорыло свежие
огурцы и пламенеющие твердобокие поми-
доры, и по салатному листу скатывается \М
слезинка желания, а вокруг глубокие та­
релки и в них, в центральной, колбасы,
копченная и кровяная, нарезанные толсты­
ми ломтями, по-крестьянски, и рядом та-
рель с зельцем, и там же тонко «настру­
ганный» подчеревок (он начинается крас­
ными прожилками мяса и переходит в дев­
ственную белизну просвечивающего счас­
тьем кошерного сала), а там брынза и сыр,
и головки маринованного чеснока среди
пламенеющей перцем корейской морков­
ки, и лимончик и ломти свежего хлеба, и
селедочка пересыпанная зеленью. Но вот
горделивой королевой стала на стол первая
бутылочка водки, она чиста «как слеза ком­
сомолки», она подлинно безотносительна,
она только сейчас из морозильной каме­
ры, и ее стенки запотели от внутреннего
холода и сосредоточенной горячей силы
142 Александр Дорошенко

взрыва, вот налита первая рюмка, и кто-


то из нас первым говорит, желая всем здо­
ровья и счастья, всегда начиная междоме­
тием «Ну...».
«Ну, со свиданьицем...», или «Ну,
чтобы все были нам здоровы», или «Ну, с
праздничком...»
И уже на третьей праздничной рюм­
ке, практически еще в самом начале засто­
лья, непременно раздастся стук и привле­
ченный нашими веселыми голосами и
взрывами смеха войдет первый гость и, по­
ставив на стол свою бутылку, станет сме-
яться вместе с нами своим и нашим шут-
*|р^кам, а там еще кто-то третий подвернет к
нашим дверям, и не будет хватать места, и
1/5? посуды не хватит, и мы потеснимся, и не
в посуде дело...
Где же вы сейчас, друзья мои, так ча­
сто делившие со мною радости, рассеян­
ные теперь по пространствам земли. Ведь
сегодня праздник, и надо бы нам, как ког­
да-то, собраться вместе и наполнить ком­
нату веселыми голосами...

Одинокий и сегодня богатый я праз­


дно стою посреди базара — передо мною
базар и смерть базара!

СТАРЫЙ БАЗАР

Он возник здесь в самом начале Го­


рода, став основным торговым центром в
1820 годах. На громадной Старобазарной
площади архитектор Г. Торичелли построил
по всему периметру двухэтажные торговые
Поэма о Города 143

корпуса со сплошными галереями по вто­


рым и аркадами в первых этажах, а в цент­
ре площади высокую четырехгранную ча­
совую башню. Такая прорва колонн бывала
только в античной Греции на форумах и
далеко не во всех городах. Башня сохраня­
лась долго и уже в советское время (в 1958
году) упала от ветхости и небрежения.
Как жаль — наибольшую жизненную
ценность имеют только здания лишенные
какого бы то ни было утилитарного назна­
чения!
На старой открытке Старобазарная
площадь. В центре снимка стоят весы на тре-
ноге, высотой метра два с половиной. К Ц**'
треноге подвешена крестовина весов и
плоские «тарелки», размером с квадратный
метр каждая. На правой тарелке гиря, ви­
димо, пудовая, а слева — корзина с кар­
тошкой. Смотреть вес можно, глядя на та­
релки, их горизонтальное равновесие, либо
на стрелку-указатель на треноге вверху, где
крепится коромысло. Так и видно на сним­
ке, пожилой интеллигентного вида чинов­
ник или преподаватель, усатый-бородатый
и в шляпе, глядит вниз, на тарелки, а сто­
ящие сбоку мужик и баба — на стрелку,
вверх. Этот в растительности на лице, ви­
димо, покупатель, а кто-то из рядом сто­
ящих, возможно, мужик слева, владелец
тачки и сейчас повезет груз к дому поку­
пателя. Эта тачка стоит тут же, на переднем
плане, пустая и ждет.
Рядом, как водится, пара бородатых :
евреев, старый, с большой седой бородой
и молодой, с умеренной растительностью
144 Александр Дорошенко

на лице. Он высок и одет во что-то мешко­


ватое, он заметил объектив фотографа и
смотрит на меня сквозь время. Во взгляде
и выражении лица немного любопытства и
скептицизм, врожденный и приобретенный
непростым опытом жизни. В Город евреи
приезжали из местечек черты оседлости,
необразованные, малограмотные, задавлен­
ные бесправием и нуждой, говорящие на
еврейском жаргоне и русский так никогда
и не могли приемлемо освоить, говорили
они с немыслимым акцентом, всегдашним
поводом для насмешек. И не успевали уже
измениться, но откуда брались у них такие
*Ц|Г дети? В первом же поколении, много во
ввь"“"’ втором, наученные в семье осторожности
и страху, копеечному расчету и торгаше­
ству, как смыслу жизни, как они станови­
лись такими, язык русский уже они не
только знали, но и любили, а многие зна­
ли его как родной и лучше, чем коренные
носители в массе. Если и были в конце века
у литературы русской ценители и почита­
тели, лучших, чем эти евреи, не было. Не
помню кто, возможно Блок, как-то с гру­
стью заметил, что ежели бы не еврейские
девушки, русская поэзия утратила бы боль­
шинство своих почитателей. Но это так, в
массе, и если уж всерьез вдаваться в оцен­
ки, что была русская интеллигенция от тех,
чеховских времен, и до развитых советских,
как не еврейская наполовину? Как мог при­
ехать из гетто Хаим Нахман Бялик и стать
в ряды мировой литературной элиты? И в
ней навсегда остаться...
Поэма о Городе 145

Нынешний Привоз был частью этого


рынка, просто площадью, где вся торговля
шла прямо «с колес» и назывался он, соот­
ветственно, Привозной площадью. Он был
придатком Старого базара.

НОВЫЙ РЫНОК

Здесь стояла Сретенская церковь, по­


строенная в 1842-1848 годах, и на церков­
ной площади, как водится в мире людей,
возник рынок, названный Новым, а пло­
щадь - Новобазарной. В 1896 году по про­
екту А.Д. Тодорова по линии Торговой ули- |
цы были поставлены два громадных корпу-
са крытых рынков. Высоченные залы, ме- °
таллические фермы и стеклянные потолки.
Эти здания не соответствуют малой шири­
не Торговой и общей высоте застройки.
Новый рынок, собственно, кипит за их
!
спиной.
К рынку я иду по Коблевской или
Садовой. Обе они в него упираются и ры­
нок виден издалека, брожением прилежа­
щего народа. Лежит Новый между Торго­
вой и Конной, и первая принадлежит Го­
роду, а вторая целиком рынку, являясь его
продолжением. Само название Конной оз­
начает наличие здесь в прошлом конного
рынка. Это память о присутствии благород­
ной лошади в нашей жизни. Поэтому Кон­
ных рынков и площадей в Городе было мно­
го, а в одежде мужчины весь девятнадца­
тый век ощущался всадник. Справа квар­
тал Княжеской (Баранова), а с левой сто-

11 4,8‘4
146 Александр Дорошенко

роны узкая улочка, превращенная в авто­


бусную станцию «идущую» от Рынка. Она
обслуживает частников — поставщиков то­
вара.
Колоннады сохранились и поныне во
многих местах давно исчезнувших Гречес­
кого и Старого базаров и существующего
Нового в обрамлении их площадей. Часто
арки заложены, превращая колонны в пи­
лястры, уродуя здания пристройками и над­
стройками, но вопреки времени и безвре­
менью, остановившись где-нибудь на углу
Нового рынка, чуть прикрыв глаза и от-
стран и в окружающую суету и шум, можно
увидеть, каким это было когда-то, услы-
шать иные голоса, молодого еще Города,
I ощутить запахи чумацких возов, идущих к
рынку и к постоялым дворам, расположен­
ным тут же, неподалеку, окрики биндюж­
ников и, во все времена легко узнаваемый,
характерный и неповторимый одесский
говор.
На днях я покупал елку на Новом
рынке. Мне объяснили, что надо ее поку­
пать за рынком, на Конной улице, а не
перед ним, на Торговой, что там, за рын­
ком, цены значительно ниже, чем со сто­
роны центра. Это именно так и оказалось,
причем разница эта колебалась чуть ли не
в двое, расстояние же между этими места­
ми продажи вряд ли превышает ста метров.
Приценившись к елкам, продававшимся со
стороны центра, и перейдя затем за рынок,
я купил на эти деньги ошеломляющих раз­
меров ель, целое дерево, и, купив, понял,
Поэма о Городе 147

что не донесу до дома, тем более, что со


мной был пес на поводке. Но где то здесь
непременно должен был процветать извоз,
и, глянув вокруг, я увидел группу мирно
беседующих мужиков с лицами, уж не знаю
по какой причине, но сразу определяемы­
ми как водительские. Я не ошибся, их ма­
шины стояли рядом, в основном, старые
легковушки, с характерными багажника­
ми на крышах, но, главное, лица уж очень
были характерны. Такими эти лица у Ново­
го рынка были и в начале столетия, с той
разницей, что неподалеку стояли вместо
машин их кони, мирно жуя сено (у деда
моего Гордея было таким лицо и биндюж­
ники звали его Григорием). И нас, меня с
псом и елью на крыше, заботливо и уютно
погрузив в свой транспорт, довез уже слег­
ка выпивший (был конец дня) и разго­
ворчивый специалист извоза, и, пока еха­
ли мы эти несколько кварталов к углу Спи-
ридоновской и Дегтярной улиц, мы успе­
ли побеседовать и сверить карты относи­
тельно семейных (что, мол, донимают
жены) и государственных дел (что, мол,
ворюги, и кто же мог этого ожидать в та­
кой ошеломляющей степени), и, доехав,
мы обменялись поздравлениями к празд­
никам и пожеланиями, а, насчет елки и ее
цены, он сказал, что мне сильно повезло
и что ель, что надо, и что я правильно сде­
лал, купив ель, а не сосну.
148 Александр Дорошенко

ПРИВОЗ

Он был первоначально преддверием,


частью Старого базара. Постепенно выде­
ляясь и обустраиваясь лавками, он стал с
1865 года самостоятельным и самым круп­
ным рынком Города. Стоит он в границах
Преображенской и Екатерининской улиц
и со стороны Екатерининской высится мяс­
ной и молочный корпус.
«Фруктовый Пассажъ» выходит на
Преображенскую. Он грузен, раздвоен про­
дольно и в нем ощущается дыхание появив-
шегося тогда модерна. Его как-то хотели
~~ вовсе снести и была в Городе целая компа­
ния с подписями, но тогда нам удалось его
сохранить. Во всю мою жизнь я никогда не
видел, чтобы там продавали фрукты. Сегодня
его проходы превратили в вещевой рынок. В
правом флигеле на Преображенской распо­
ложился магазин «Горшочш напо!» под на­
званием «НАПОЛЕОН», выведенным ги­
гантскими буквами, в треть высоты зда­
ния, и все это под короной и с вензелем
«ТЧ» для надежности впечатления! А в ле­
вом, симметрично, расположился продмаг
«КУТУЗОВ» и тоже, конечно, с водкой, и
так же крупно. Мемориал «грозы двенад­
цатого года» стоит на самом входе в наш
«Привоз»! Притом, единственный в мире,
где уравнены эти славные имена!
Со стороны старого кладбища и тепе­
решнего зоопарка, вдоль трамвайных пу­
тей, Привоз огорожен сплошной стеной
одноэтажных лавок, имеющих выходы-вхо­
ды со стороны улицы и изнутри Привоза.
Поэма о Городе 149

Здесь продают строительные товары, из­


весть, толь, керамическую плитку, скобя­
I- ные товары, сантехнику. Стоят мешки с
мелом и цементом. Лежат на прилавках и
! на земле никелированные смесители, пре­
:
: ступно выгибая длинные шеи. От проезжей
части узкий тротуар отделен шеренгой про­
I давцов с рук, в основном, это те же ско­
бяные товары, инструмент и лаки-краски.
И по самой обочине на асфальте тро­
туара — блошиный рынок Привоза. Какая-
то веселая женщина с трудной судьбой, «не
столько старая, сколько уже сильно пья­
ная», продает несколько томов Брокгауза-
Ефрона и канделябр в золоченной фран­
цузской бронзе с отломанным рожком. На
вопрос, где отломанная часть, поясняет:
пропала в революцию на допросах, били
подсвечником по голове. Очень похоже на
правду и какая связь времен! Разбитные и
уверенные в себе молодцы раскинули
книжный ряд, а в нем роскошью тиснен­
ных в коже и золоте переплетов представ­
лены столетней давности издания на фран­
цузском, английском и немецком и еще
на каких-то иных языках - классика про­
шедших и частично нынешних времен, ме­
дицина, астрономия и философия. И аст­
рология.
Библия раскрыта на пророке Ионе, но
этих людей, равнодушно идущих мимо стра­
ниц со словами Бога, никому уже не спас­
ти! Я, низко наклонившись к тысячелет­
ней странице, припорошенной пылью, чи­
таю, как пожалел Господь свой город, «где
множество скота и десять тысяч человек,
150 Александр Дорошенко

не умеющих отличить левую руку от пра­


вой». Меня толкают, я заслоняю проход всем
этим людям, шаркающей походкой идущим
мимо в небытие, и думаю, ведь пожалел
же Он Ниневию, не может быть такого,
чтобы теперь Он вновь позабыл своих ни в
чем неповинных детей! И кажется мне
вдруг, что Иона, это мое имя, и что по­
слан я в этот любимый до боли и ненави­
димый до отвращения Город, который Гос­
подь пожелал все же спасти...

«Мы переходим рыночную площадь,


Мы огибаем рыбные ряды ...»
Эдуард Багрицкий. Встреча

Когда-то был на Привозе рыбный


корпус, ближе к Екатерининской улице.
Мальчишкой по пути на Отраду я покупал
там донку (на пенопластовую дощечку на­
мотана была леска с крючками и грузило,
полностью готовая, нехитрая и смертельно
опасная снасть для бычков) и наживку. Те­
перь это длинные открытые ряды со сторо­
ны Базарной, идут они от угла Преобра­
женской на всю ширину улицы до Фрук­
тового корпуса вплоть. Рыбы там - да оста­
лась ли она, эта рыба в море? Не вся ли
она лежит здесь на прилавках? И все про­
странство прилежащих улиц навсегда про­
пахло свежей и копченой всеми известны­
ми способами рыбой. Лежат громадными
дирижаблями копченые рыбины, с просве­
чивающей золотистой кожицей и под нею
ощущается ласковая нежность тающей во
рту рыбы. И сразу хочется холодного пива!
Поэма о Городе 151

Начинается все бычками. Рыбаки дер­


жат на весу связки крупных бычков, этим
утром еще беззаботно гулявших по каме­
нистому дну. Основательные, плотные,
коренастые (так выглядит средних лет и
средней руки доцент в области обществен­
ных наук), темно-дымчатые, они висят
гирляндами на нитях, продетых под жабры.
Они еще пахнут морем, дном, крабами. Это
преддверие рыбного базара, все остальное
распределено по рядам, сортам и видам,
но бычки демократичный товар, их часто
продают стоящие рыбаки или сидящие пе­
ред маленьким столиком торговки.

«Бычок — это маленькое чудовище с


огромной головой, поистине бычачьей, но
с веерами возле ушей...» (Юрий Олеша).

Но вы, когда будете покупать бычки,


покупайте лучше у рыбаков. Это серьезные
и любящие выпить люди, а сейчас еще утро
и они только с моря и там они очень про­
дрогли, им надо бы выпить, покупайте у
них, и вам зачтется...
На картонных ценниках от руки на­
писано у каждой торговки свое, над ценой
— «тюлечка», или «супертюлька», и при­
писано, что самая-самая свежая и «только
у меня»(!), что «обалденно вкусная». Анчо­
ус, какое имя, к чему обязывает. Уж и не
знаю причин, но женщины, торгующие в
этом ряду - всегда веселые и доброжела­
тельные женщины. С ними весело шутить,
перебросившись несколькими словами о
жизни, но Боже упаси Вас их обидеть, или
152 Александр Дорошенко

просто задеть, во-первых, не за что (в смыс­


ле темы, а так они все очаровательно пол­
новаты на взгляд любителя крупных и пол­
новесных женщин), но, во-вторых, себе
дороже!
Но, конечно, если тебе хочется уз­
нать о себе что-нибудь новое и интерес­
ное...
Следующий ряд весомее, он солид­
нее и тише, здесь берут не числом и мас­
сой, и товар здесь штучный — поперек при­
лавков стройными параллельными рядами
дирижаблей выложена скумбрия и сельдь.
Норвежская, голландская, исландская.
Иногда такой ряд полностью обезглавлен
и написано — тушка. Как на Гревской пло-
1/51 щади при Конвенте.
И ряды копченостей — все золото
мира...
Здесь тоже есть свои плебеи — мойва,
хек, треска...
Грудами лежит на прилавках все зо­
лото и лучшее серебро мира. Роковая наша
страсть к мерцанию золота и серебра роди­
лась из этой красоты одежд, в которые Гос­
подь одел свои беззащитные творения и
которой разумно лишил нас. Так торжеству­
ющий пират, добравшийся до тайного под­
вала с кладом, дрожа от жадного возбуж­
дения, мечется от сундука к сундуку, и,
открыв первый, доверху наполненный се­
ребром, он жадно и до отказа набивает кар­
маны, и засовывает тяжелые монеты за па­
зуху, в отвороты рубашки, и сыпется се­
ребро мимо уже переполненных карманов,
но в следующем сундуке, старом и обитом
Позма о Городе 153

полосами металла и заклепок, вросшем от


времени и тяжести в землю, доверху насы­
пано золото, оно огненно-рыжее цветом,
и цвет этот благородно приглушен, так что­
бы сразу, на свету или в темноте, даже слу­
чайно увиденное, оно, без сомнений, было
золотом, и опьяненный и испуганный че­
ловек вытряхивает горстями и прямо на
землю подвала серебрянные тяжелые мо­
неты, чтобы наполнить их золотом. И оста­
навливается потрясенный ужасом, цепенея
! от мысли, что все это ему одному не унес­
ти, а взять только часть и оставить осталь­
ное, вот это все, все сундуки — он уже не
в силах!

Плоские диски камбал тяжело лежат


на пропахших навсегда рыбой столах. Их тело
двухцветно, и поверху оно защищено плот­
ным панцирем кожи, в колючих угрожаю­
щих наростах этот панцирь, а снизу, обра­
щенный ко дну, камбала хранит свой жи­
вотик, он нежно-кофейного цвета и, пе­
ревернув страшное чудище, с изумлением
видишь, до чего же оно беззащитно!
«Девочки — водочка, коньячок к
праздничку!». И все так вкусно, так ласко­
во, в этом манящем женском голосе, и
почему, собственно, только девочки, все
остальные тоже примут горячее участие!
Кипит работа неостановимо, вот торпеда­
ми на столе лежат толстолобики, такая в
них стремительность силы и мощь, а хозя­
ин, отложив бумажную тарелочку с горя­
чими варениками с раскаленной внутри
картошкой, густо политыми кровью кет-
154 Александр Дорошенко

чупа (стекает с тарелки и капает эта кровь


и сливается с кровью из ран толстолоби­
ка), и поставив ее подождать на тело рыби­
ны, обслуживает клиента. Холодно и мерз­
нут у него руки, но рядом с тарелочкой на
теле толстолобика уже устойчиво стал ста­
канчик с чем-то маняще прозрачным, и
чуть покачивается в стаканчике жидкость,
остывает в нем водка, к горячим варени­
кам на морозе, ледяная водка, и не раз­
врата ради, но чисто для души.
«Холодно, эх, холодно на морозе пес­
ню петь...»

«Мужчина, куда же вы уходите!? Це­


лый день ждешь, а он взял и ушел!». Это
ко мне, не оправдавшему надежд. Такое
разочарование в женском этом голосе, та­
кая обида, может быть, мне вернуться и
купить...
Все такое свежее, оно только из моря,
с глубин океанских попавшее прямо сюда,
на прилавки. Так говорят, ничуть не обма­
нывая торговки, так Хлестаков рассказы­
вал о французском супе, что он только что
и прямо из Парижа, в кастрюльке и уже
стоит в центре стола и еще дымится каст­
рюлька, а в ней суповая разливная ложка...

Ах, русская великая литература, что


сделала ты с нами, что делаешь еще и се­
годня, с остатками, еще не разучившими­
ся держать в руках книгу! Этот Хлестаков,
этот пустопорожний веселый мотылек и
цыган, насмешливый враль, каких поис­
кать, нас развеселил, во-первых, а во-вто-
Поэма о Городе 155

рых, что-то такое в нас и в себе увидел, и,


налету нам об этом сказал, смеясь и лука­
вя, и сказал ведь правду! Что-то такое было
в Александре Сергеевиче от Хлестакова (вот
удивился бы Гоголь, а, может быть, и вов­
се не стал удивляться) и во втором Алек­
сандре Сергеевиче тоже, как ни странно,
пусть и не всегда в его основательной ми­
нистерской жизни, но когда он писал бес­
смертное свое «Горе», реквием по себе, или
когда ухаживал за молоденькой девочкой
Ниной — тогда несомненно было...
Ну что это я приплел здесь, в рыб­
ных рядах стоя?!

Недоступная аристократия, их превос­


ходительства красная рыба, и балыки, и
красная икра Генералитет, в широченных
красных лампасах (немногие знают, что на
генеральском нижнем белье тоже есть лам­
пасы, чтобы в любой ситуации не наруша­
лось чинопочитание).
Военная профессия одномерна и ли­
шена сексуальных оттенков. И это правиль­
но, какой была бы армия, если бы каж­
дый, как ему вздумается и без приказа...
Опять же имеются в рыбных рядах и
проверенные рецепты: «Кальмар — мужс­
кая сила!».

И вновь к народу, высушенные му­


мии пивных рыб висят на бельевых верев­
ках головками вниз. Их нескончаемые гир­
лянды достигают земли, скрывают прилав­
ки и продавцов, здесь потеряться может
человек, но выйдя из этого лабиринта и,
156 Александр Дорошенко

дорвавшись наконец к пиву, себя он уж


наверняка потеряет. Либо найдет...
Кругом идет этот ряд и утрачен в нем
цвет. Подобное я видел на границе вели­
кой Сахары. Внезапно исчезла привычная
яркость и многоцветие мира, поглощенное
только одним господствующим цветом. Но
это ошибка — нужно отстраниться от при­
вычного и побыть одному в тишине, по­
скольку цвет всегда связан со звуком. И
тогда станут выступать оттенки — чем мень­
ше цвета, тем богаче палитра оттенков. Так
на старых черно-белых фотографиях с удив-
лением видишь иную глубину и красочность
мира, так люди иные на старых черно-бе-
лых и немых лентах. Они ближе нам, сегод-
1М няшним, жизнь которых окунута в густое
многоцветие красок...

(Рекламный щит гениален - «Дешевле


только в море!»).

Тяжелая плоть лобана, такой тяжес­


ти, что видно, как брошенное на плоскость
прилавка, тело рыбины «проседает» и рас­
плющивается. В сокрушающей мощи этих
хвостов источник морских волн. Кованная
серебряная чешуя, филигранной ковки, с
красно-золотым отсветом. Такая чешуя све­
тится в темноте морского дна как уличный
фонарь освещения.
Попробуйте подобное изготовить, с
применением всех самых новых технологий,
и вы поверите в бесконечную мощь и доб­
роту Творца...
Поэма о Городе 157

Не знаю, откуда берутся и где вырас­


тают такие громадные толстолобики (биб­
лейский Левиафан был взят примером
мощи от такого вот толстолобика). Недавно
ко мне заявился дворовый мой сосед. Он
промышляет рыбной ловлей, где-то вылав­
ливая этих самых толстолобиков. Он уходит
на промысел в ночной еще темноте, а ут­
ром, когда я его вижу, он уже весь улов
продал и успел выпить. Это крупный муж­
чина, с опаленным от солнечных бликов
на воде лицом, одет он в нечто простое,
как в естественную драпировку, и такого
же цвета. Так Господь одел всех нас при
рождении. Он такой, каким были рыбаки
на Галилейском озере, Андрей и его брат*^йр*
Петр, первыми встреченные и призванные
Иисусом. Наверное, Иисусу понравились их
лица и простая немногословная речь. Он
сродни окружающему ландшафту, являя
собой не часть человечества, но мир мине­
ралов, в разделе базальта и гранита. Я все­
гда его вижу выпившим. Мы раскланива­
емся. Пришел он ранним утром и приво­
лок чудовище в формах толстолобика, я
уже несколько дней никуда не выходя из
дому, заканчивал срочную работу.
Сцена была такая: на нашей откры­
той галерейной веранде (в старом Городе
много таких открытых веранд по вторым
этажам дворовых флигелей и на них выхо­
дят двери всех квартир) я стоял трехднев­
но небритый в распахнутом халате, не
скрывающем стройных и волосатых ног, на I
голой груди серебрился тельный крест. «Я
158 Александр Дорошенко

знаю, — сказал он, качаясь маятником пе­


редо мной, удерживаемый вертикально
только мощью толстолобика, упрямо упи­
рающегося своей громадной головой в пол
(замечали ли вы, что голова толстолобика
всегда указывает на центр земли, как маг­
нитная для рыб стрелка? Рыба обитает в
трехмерном пространстве, это мы, гордость
земли, ползаем по ее поверхности клопа­
ми, боясь свалиться) — я знаю, что ты про­
фессор, так говорят во дворе, и, конечно,
купить такую рыбу, я не хочу вас обидеть,
себе ты не можешь, так вот это подарок
тебе к празднику». ...Когда этот благород-
ный человек ушел во двор доругиваться с
соседкой, я, потрясенный, долго сидел на
1М кухне и рассматривал толстолобика. Он ле­
жал на кухонном столе, выходя далеко за
его границы, гордо неся задумавшуюся
свою голову с одной стороны стола и све­
шиваясь хвостом до самого пола с проти­
воположной. В его обводах, в крупной ло­
бастой голове, в доспехах чешуи, в рисун­
ке хвоста, ощущалась великая первобытная
мощь, свиток Библии с утраченными вре­
менем углами лежал передо мной и легко
читались его квадратные формой буквы: я
видел мировой океан, рассекаемый грудью
и плавниками древнего обитателя плане­
ты, первобытные берега океана читались в
замкнутом пространстве моей маленькой
кухни. Письмена Библии проступали сквозь
веселенький рисунок кухонных обоев и
рисунок этот веселеньким быть перестал.
Поэма о Городе 159

У нас все женщины в Городе делают


фаршированную рыбу, но чтобы она полу­
чилась настоящей фаршированной рыбой,
женщина должна быть непременно еврей­
кой. Еврейка же, это не национальность,
это предпочтение Бога.
Жене моей очень не понравится, что
я здесь написал...
И чтобы хорошо получились синие,
необходимо, чтобы, по крайней мере, уже
бабушка женщины-стряпухи была одессит­
кой, не говоря уже о фаршированной шейке!
Надо чтобы стояла у плиты рядом с бабуш­
кой маленькая девочка и что-то ей помо-
гала делать, своими, еще неумелыми ру-
чонками и слушала, что говорит ей бабуш-
ка, а это неважно что, даже и не вполне
относящееся к технологии фарширования I
шейки, главное, слышать теплоту делови­ '
того этого голоса и спрашивать, и в рав­
ной мере неважно, о чем спрашивать. Толь­
ко при этих условиях и, если повезло с ба­
бушкой, человечество не утратит умение
делать настоящую фаршированную шейку.
А бабушки наши — лучшие в мире бабуш-
ки!
А настоящий эклер!
Родиной эклеров является Питер,
кафе «Север» и еще кафе напротив агент­
ства аэрофлота на Невской перспективе, и
потому родиной эклеров стал этот умыш­
ленный город, что человек этого белесого
севера, этих прямоугольных душевредитель-
ных пространств и серых квадратов обман­
чивых зданий нуждался в утешении сердцу !
160 Александр Дорошенко

и сотворил это чудо, откровением, конеч­


но, пользуясь, он создал великое таинство
— эклер...
Эклер же должен быть не очень ве­
лик, в соотношении диаметра к его длине
один к четырем, и в сечении иметь чуть
сплюснутый эллипс — это форма длящего­
ся напряжения, готового разрешиться взры­
вом, корочка шоколадной глазури должна
покрывать эклер не чрезмерно, только по
верхней его части, она должна быть холод­
новата и тонка, как первый осторожно по­
хрустывающий под ногами, еще не окреп-
ший лед (и к этому льду так идет озорной
девичий смех и веселый собачий лай), но
^ под ней теплая нежность крема, и когда
Iй! его, такой эклер надкусываешь, он может,
это позволительно все же, хоть есть лица,
утверждающие недопустимость такого, он
может раскрываться кремом и с противо­
положной стороны от надкусанной, рас­
крываться как бутон цветка, как роза люб­
ви, как надежда...

СТАРОКОННЫЙ РЫНОК

В предыдущих веках мир был полон


лошадьми. Они служили безропотно и тру­
долюбиво человеку, тянули плуг, несли на
себе в будни, выносили из боя, тянули ка­
реты и экипажи, потом впряглись в кон­
ку, забавляли на скачках. Понятно, откуда
Джонатану Свифту пришла здравая мысль
о стране благородных гуингмов. Нужно,
конечно, не забывать, что и характер у
Поэма о Городе 161

Декана был тяжелый, да и мало любил Де­


кан своих двуногих современников.
Конных рынков поэтому в Городе
было много. Староконный образовался в
1832 году в границах Скидайловской, Пет­
ропавловской и Косвенной улиц. И когда
вблизи Большого вокзала образовался Но­
вый Конный рынок, этот получил прозви­
ще Старый. И так сохранился, а Нового
Конного пропал и след.
По выходным дням мы с моим псом
ходим к Староконному рынку. На всех при­
легающих к нему кварталах, вкруговую,
прямо на тротуарах улиц уже с шести утра дас<я
раскинут блошиный рынок. Это чужое на-
звание, наше же, родное, Толкучий
нок, Толчок, Толкучка. Он неистребим. Ш
Первый из известных в Городе был при
Старом базаре и был он современником
одесской жизни Пушкина. Где-то в вось­
мидесятых годах его удалось переместить на
Прохоровскую площадь. Сегодня при всех
городских базарах есть стихийные толкучие
рынки.
Торгуют, в основном, здесь женщи­
ны, они уже много лет знакомы, находят­
ся в приятельских отношениях и ведут не­
скончаемые беседы, вовлекая в них и про­
ходящих, да и зная уже в лицо постоянных
базарных ходоков. Как нас с моим псом,
например: они часто заговаривают с Дени-
ком и, если узнают меня, то заодно ко­
нечно с ним, его отголоском. Он характе­
рен внешне и запоминается легче. Даже и у
Деника здесь есть кореша — многие тор­
говки приходят сидеть вместе со своими
12 «'«-»
162 Александр Дорошенко

собаками, и даже с кошками (что напрас­


но!). Собакам, умирающим от жары и ску­
ки, Деник служит развлечением и обще­
ством. Они уже накоротке, знают друг друга
и нюхаются, пока я рассматриваю книгу.
Торговки сидят двумя параллельными ря­
дами, между ними сравнительно узкий
проход и по нему двумя встречными не­
скончаемыми потоками идут люди, при­
шедшие на базар. Эти пришедшие чаще все­
го, как и я, идут без определенной цели:
вдруг что-то попадется, дешево и сердито.
Есть и специализация: за самим рынком,
со стороны трамвайных путей, в опасной
близости к проходящему транспорту, тор-
гуют мастеровые своим товаром - мети-
1М зом, всякими кронштейнами и инструмен­
том. Несколько продавцов держат «анти­
кварные лавки» со всяким старым хламом,
но бывает, вдруг что-то проглянет среди
этого мусора, майолика кузнецовской ра­
боты, английский фаянс, статуэтка Гард­
нера. Сверкнет великолепием стекло рус­
ской работы императорского стекольного,
или эпохи модерна, или кувшинное стек­
ло вдовы Лютц с цветами побежалости. А
вот эта стеклянная посудина, невзрачная
видом и тусклого цвета, если, поняв, что
это такое, отмыть с любовью и бережно
принять в задрожавшие от волнения руки,
можно прочесть - братья Даум. Да мало ли!
Охота эта пуще неволи!
Мужик продает щипцы для снятия
нагара и поясняет покупателю, что это при­
бор для завивки усов. На мое разъяснение
реагирует обиженно и я не настаиваю, но,

! Поэма о Городе 163

возвращаясь и проходя мимо, вновь слы­


3
: шу его рекламный голос о щипцах для сня­
тия свечного нагара. Прогресс!
«Ундервуды» и «Мерседесы» на пол­
ном ходу, в родных футлярах. Их клавиши
по-прежнему готовы к работе и полны ожи­
дания, но так давно нет достойного текста.
Лицом к этим великолепным созданиям,
пальцами рук на их ждущих клавишах, мно­
жество вдохновенных часов провел чело­
век, верящий, что стук этих клавиш летит
в будущие времена, к нам и минуя нас,
еще дальше. Они, призванные слушать и
навечно закреплять найденные слова, те-
перь молчат, выставленные равнодушно­
му взгляду прохожих. Не достучаться...
Самовары лучших российских фабрик,
все в медалях по тулову, как многозаслу­
женная и широкая полковничья грудь. Ве­
черами их раскаленные стенки отражали
собравшуюся вокруг семью. Ручки у этих
старых самоваров (как и у чайников с ко­
фейниками) сделаны из слоновой кости,
из твердых пород дерева, и так же выпол­
нены все сочленения и переходы от раска­
ленной самоварной части к ручкам и кра­
никам, чтобы не ожегся человек металлом,
пышущим жаром. Странно позабытыми те­
перь оказались эти важные и простые вещи.
И форма у старых кофейников, кем-то ге­
ниально однажды найденная, останавли­
вающая радостью глаз, она также утрачена
и позабыта сегодня.
Книга с оторванной обложкой, «Жи­
тейская философш кота Мура», и я нагляд­
но убеждаюсь, что Эрнст Теодор Амадей
164 Александр Дорошенко

Гофман в России был любовно переведен


и издан еще в первой половине Х1Х-го сто­
летия! И популярен до сего дня разве это,
быть изданным в чужой стране на непо­
нятном самому тебе языке более ста пяти­
десяти лет назад (издаваться потом неоднок­
ратно в сборниках и в розницу), пройти
множество рук и душ, и лечь на торговом
пространстве блошиного рынка на Старо-
конке, продаваясь за смешную цену в один
рубль (с предложением, если будете брать,
об уступке в цене), разве это не счастливая
писательская судьба?! Мне бы такую, пусть
даже всего на несколько лет.
Староконный — это традиционный
городской «охотничий» рынок. В задней его
части стоят ряды крытых навесов и здесь
царство пернатых: клетки, всякая птичья
аммуниция и сами птички. В углу на стенах
рынка развешены клетки с кенарами. А в
обычных клетках сидят парочками неболь­
шие певчие птички. Сидят здесь и попугаи,
от громадных размерами, злобных и фан­
тастических расцветкой карибских (харак­
тером и богатством полутонов более всего
напоминают они мулаток благословенной
Кубы, «белых женщин с черным ртом»),
до маленьких, отечественных, волнистых,
1
если есть у нас в отечестве попугаи.
Масса аквариумов, сделанных для
предпродажной демонстрации рыбок и в них
море цветных огней. Рыбий корм, «живой»
- маленькие червячки. Эти маленькие де­
коративные трогательные морские фонари­
ки оказывается хищники! Черепашки всех
Поэма о Городе 165

размеров, лягушки всех цветов, до теле­


сного, и сразу очевидно — самый отврат­
ный цвет — наш, телесный. Аквариумные
водоросли, памятью об Офелии.
Правильное определение — невольни­
чий рынок. Здесь люди продают своих млад­
ших братьев за деньги. Ощутимо это в ко­
шаче-собачьей его части. Она вынесена за
границу рынка и обтекает его по перимет­
ру. Собаки очень чувствительны, одни из
них угнетены и печальны, другие агрессив- •
ны. Матери чувствуют возможную утрату
щенков. Основная продажа идет прямо из
машин, из их открытых багажников. Ме-
люзгу продают с рук. Малышам страшно и
холодно и они дрожат.
Не так давно все поле Староконного а
— земля его свободной от застройки части,
было занято торговцами сантехникой и
инструмента «с рук». На земле и на ящиках
лежат там краны, ручки, фитинги, инст­
рументы в наборе. Теперь торговая индуст­
рия в контейнерах раковой опухолью по­
глощает первобытную простоту Старокон­
ного рынка.
166 Александр Дорошенко

Эринии
«Уходя из дому, не оборачивайся, ибо
Эринии идут по пятам».
Пифагор

«Дикие тигры гнева мудрее смирных


коняг увещаний».
Уильям Блейк.
Союз небес и преисподней

«А спустя десяток мгновений... ворва­


лись полчища Эриний... Гремели бубны и ким­
валы... Волосы мои встали дыбом. Не помня
себя, я вскочил, затопал ногами. «Остано­
витесь девушки! Богини мщения, останови­
тесь! В мире нет виноватых!...». А они все
бежали».
Венедикт Ерофеев. Поэма «Москва-
Петушки»
Поэма о Городе 167

Эринии произошли от крови из раны


Урана (в иной версии это дочери Кроноса
и Эвриномы). Их имена: Тисифона (ярост­
но молящая), Алекто (неутомимо пресле­
дующая) и, самая нам известная, Мегера
(свирепая). Это свирепые и стремительные
женщины в черных одеждах, у них черные
крылья и разъяренные змеи клубятся вол­
нами на голове вместо волос. У них в руках
ножи, бичи и горящие факелы. Горе загля­
нувшему в их глаза! Они пронесутся мимо,
его не тронув, но лучше бы ему умереть
сразу!
Они преследуют нас ночью и, огля- ^
нувшись, всегда увидишь рассекающие
мрак факелы, несущиеся к тебе издалека,
но короток любой разделяющий нас путь.
Они проникают в наши сны, и сны наши
отравлены страхами и раскаянием.
Поверь, они идут по пятам, Богини
мщения.
Те, кто калечил, разрушал и уродо­
вал, понимая или не понимая, не суть важ­
но, будут наказаны жестоко, но и мы с
тобой будем. За все — за молчание и непро­
тивление, за соглашательство, за втянутую
голову в плечи, пусть и от стыда, за молча
проглоченные оскорбления. Нас, меня и
тебя, и их всех, все эти десятилетия нашей
жизни оскорбляли и унижали, калеча Го­
род, и саму суть нашей жизни, предписы­
вая правила для постыдной жизни, приучая
к соглашательству.
И мы оказались способными учени­
ками...
168 Александр Дорошенко

И позволили это с собою сделать,


привыкли жить по этим правилам чуждой
нам жизни, стали предавать и предали честь
наших предков и их достоинство, завещан­
ное нам от века. Мы, достойные горожане,
мы, для которых Город был создан, имен­
но мы виноваты — спрашивать можно толь­
ко с тех, кто способен ответить. Спраши­
вать нужно с тебя и меня, — с нас!

...за небрежение, за молчание, за по­


пустительство, за взвизгивающий смех над
останками матери.

Разве ты не видишь в далекой и


сплошной темноте факелы — это Эринии,
Богини мщения, они мчатся под звуки
кимвалов и бубен по улицам Города, они
несутся к тебе, ко мне, к нам. В руках у них
острые ножи и бичи. И от них никуда не
уйти!
Но может быть и хуже, может так
быть, что мы не достойны даже гнева, даже
мщения:

«... Здесь пред тобой те люди, чьи тела


. Там, на земле, прошли свою дорогу,
Не сотворив ни подвигов, ни зла, —

Рай выгнал их, чтоб дивной белизны


Не запятнал их жалкий отпечаток;
но и чертям такие не нужны»
Поэма о Городе 169

«В чем кара их? — спросил я. Что, сте­


ная, так
Отчаянно мятутся по земле?»
И молвил он: «Ответ мой будет краток.

Им кары нет. Но жизнь их в этой мгле


Так низменно слепа, так нестерпима,
Что предпочли б кипеть они в смоле.

Среди людей их память не хранима,


Их Божий Суд презрительно забыл.
Что говорить о них? Взглянул и мимо».

Владимир Жаботинский.
Из Данте. Нейтральные

Неужели это о нас!? ИГ


Нас ведь учили, мама и папа, и кро­
ме, учили, чего нельзя никогда делать,
например, врать, например, совершать
плохие поступки, и объясняли нам родите­
ли, какие поступки плохи. И среди множе­
ства назидательно плохих детских книжек,
у нас была одна великолепная, и мы ее
навсегда полюбили - история о деревян­
ном мальчишке с верным и трепетным сер­
дцем, о бессмертном навсегда Буратино. Как
мы могли позабыть данный нам завет, его
бессмертные слова, сказанные им в ответ
на требование Мальвины пойти и почис­
тить зубы, на что Буратино немедленно и
достойно ответил:
170 Александр Дорошенко

«Сдохните, — не дождетесь!»

Как же мы позабыли эти великолеп­


ные слова, этот завет, данный нам нашим
детством, сказать в нужный момент спо­
койным и тихим голосом, его никак не
повышая, в ответ на все, чего они от нас
хотели раньше и требуют сегодня:

«Сдохните, - не дождетесь!»

I
9

Одесское
пятиречье
172 Александр Дорошенко

# К БЛАГОСКЛОННОМУ ЧИТАТЕЛЮ
Нам целый мир — чужбина,
Отечество нам Царское село.

Александр Пушкин

Читатель!
Если говорить о сути мной написан­
ного, о жанре, которому это может соот­
ветствовать, — то это есть письмо, со­
*
держащее признание в любви.
Перед тем как взять перо в руки (по­
:
ложить их на клавиши компьютера), я на­
' чал видеть удивительные сны и в них ле­
тать. Говорят, что это бывает в детстве,
когда растет ребенок, но я этих детских
полетов не помню. В этих же, взрослых по­
летах, день за днем (ночь за ночью) я отры­
вался от земли и поднимался в воздух (так
тяжело и медленно отрывается от земли
Поэма о Городе 173

ракета) и затем начинался полет. Я хорошо


помню странное чувство преодоления зем­
ной тяжести и затем освобождение — сво­
бода парения и возможность полета. Гово­
рят опять же, что это бывает перед ухо­
дом. Может быть, все проще и мы летали
всегда, всю свою жизнь, но этого не заме­
чали? Или могли летать, но притяжение
земли, ее земных необходимостей, остано­
вило нас на тех детских взлетах, на пробе
сил, так ничем и не кончившейся. Я стал
думать над странностью этих цветных снов,
пришедших внезапно и явно к чему-то веду­
щих. И как-то вечером впервые взял в руки
перо — впервые после множества лет пере- ‘Ц**'
рыва.
%
О Городе я писать вовсе не собирался.
Но вдруг оказалось, что Город меня окру­
жает, что он замыкает меня в своих сте­
нах, улицах, перекрестках. Что, удерживая
меня в них, он постоянно что-то хочет мне
рассказать. Я стал слышать его голос. И
потом, постепенно, этих голосов оказалось
много. Они шли отовсюду, издалека, из ушед­
ших времен, возникали совсем рядом, сегод­
няшние. Но были и опережавшие мое время.
Их было много, и говорили они одновремен­
но. Каждый пытался привлечь мой слух, вой­
ти в мою память и в ней сохраниться.
У этой книги два автора — я и мой
маленький пудель именем Деник. Потому, на­
пример, что по Городу мы с ним ходим обя­
зательно вместе, и в местах, где он оста­
навливается подумать или пообщаться с со­
племенниками, я рассматриваю случив'
174 Александр Дорошенко

ся здесь дом, подъезд или висящий над голо­


вой балкон. Когда же я куда-нибудь иду сам,
торопясь по делам, то, находясь в есте­
ственном помрачении разума, вижу разве что
пустые глаза моих современников и в них от­
ражением афишные столбы и придорожный
мусор. И еще потому, что мой пес научил
меня любить и заботиться о ближнем, но,
главное, этого ближнего видеть и не торо­
питься со своими глупыми выводами на его
счет, относя всякую критику на свой пре­
имущественно.
Я все ходил, и смотрел, и записывал.
Но странные вещи и удивительные слова
писала моя рука. Это ведь Город, камни и
«
время, то есть имена и даты, что, кто и
когда сказал, построил или разрушил. И люди,
то есть вновь имена, и даты, и поступки.
Но есть у Города судьба и душа, и они тре­
буют иных слов и понятий. Мертвая нако­
лотая на булавку бабочка не летает, но глав­
ное, она уже вовсе не бабочка, так — чуче­
ло, пыль и обман. Так астрономия, изучен­
ная хорошо человеком и понятая им как ме­
ханика звезд, человеком всегда ложащимся
рано спать (чтобы днем хорошо изучить
предмет) и давно уже не видевшим звездно­
го неба, такая астрономия есть обман и ни
о чем не говорит сердцу. Так и справочная
книга по истории Города хранит затхлую
- пыль приведенных каталогом имен и дат, и
от чтения ее Город не возникает в сердце.
I
= Это все мертвые и потому не нужные кни­
ги. Истина рождается в слове — в числе вы­
ражены ошибки и заблуждения.
Поэма о Городе 175

Нам целый мир — чужбина, Отечество


нам — наш Город. Эта книга о том, как он
возник, стремительно вырос и возмужал, как
был остановлен на бегу, полным сил и уст­
ремлений, наш солнечный Город, наша един­
ственная и неповторимая Родина.
Нам было дано так много и сразу все­
го: впереди лет, надежд и упований, новых
стран и далеких путей ...Но много поубави­
лось лет, оказались конечными дороги, и все
чаще на их пересечениях усталые глаза ста­
ли видеть только собственное лицо. И ока­
залось, что наш так хорошо известный нам
Город так мало нами понят, оказалось при
знакомстве с великими красотами мировых
столиц, что самый красивый город был нам
дан наследством, что в нем «долго ясны не­
беса» и самое-самое красивое море тоже в
г
нем. Так странно и так хорошо!
Мы рождены Городом. Не в городе, как
все остальные жители земных городов, но
Городом, и мы только его дети. Только в
нем есть для нас воздух, и только здесь мы
у себя дома, на его улицах и перекрестках, в
его названиях и именах, в магических сило­
вых линиях его напряженного поля. Чужой
поле это не ощутит. Сравнения здесь впол­
не уместны, мы умеем видеть и сравнивать,
но что всем критерий выбора и многознач­
ности, для нас — единственная определен­
ность.
И потому критерии, подходящие всем,
нам бессмысленны и опасны. Как и иной опыт.
И все наши ошибки проистекают из заим­
ствования опыта окружающих нас народов
176 Александр Дорошенко

и населений земных пространств. Нужды


нет, не только все это есть у нас в Городе,
но в нем есть невостребованная нами осно­
ва всего нового для нас и поэтому для всех
землян. Мы можем исходить только из са­
мих себя, безоглядно — Город дал нам само­
достаточность.
Мне кажется, что это осталось не­
понятым и самое время понять!
Придя с прогулки, я включаю компью­
тер, наполняется светом экранная глубина
монитора, я кладу руки на клавиши, и на
экране возникают слова, строчки, текст,
экран их впитывает, поглощает и, удержи-
вая в своей глубине, что-то с ними там де-
лаем- Когда я возвращаюсь вновь к этому
\тексту, он уже иной, он живет вне меня, и
часто я сам удивляюсь так легшим на экра­
не словам. Этот диалог странен, и, когда я
пытаюсь изменить написанное, сократить
запись, убрать длинноты и избавиться от
мелочей, вкравшихся случайно, он, текст,
не дается, упрямо отстаивая себя. Мерца­
ющий голубым и прозрачным светом мони­
тор деловито урчит, он поглощает мои чув­
ства, связывает их, переделывает и гово­
рит со мной от имени кого-то третьего...
Может быть, это говорит со мною Город?
Может быть, это мы с тобой гово­
рим сейчас, в этот дождливый осенний ве­
чер или солнечным и радостным утром, ни­
когда неведомые друг другу? Я и ты — и вы­
сокое ночное небо над нашим с тобой Горо­
дом. Там, в бархатной его глубине, кто-то
рассыпал бриллиантики звезд (они как го­
ловки гвоздей, и гвоздиками этими приколо-
Поэма о Городе 177

чено небо, чтобы держалось), только для нас,


чтобы украсить наш разговор, чтобы, под­
няв голову, мы убедились в их подмигиваю­
щем участии в нашей с тобой беседе. И пол­
нощекая пышущая здоровьем луна, заслушав­
шись, остановила свое ночное кружение,
став прямо над высотой Кирхи, в самой вы­
сокой городской точке. Она покрывает се­
ребром городские крыши, бросая на них дол­
гие тени кирпичных труб и сидящих на тру­
бах котов. Лунная дорожка легла вдоль По­
лицейской направлением к Морю, серебрит­
ся купол Оперы, и ночные улицы Города ле­
жат развернутой картой, ладонью судьбы,
и на ней, с высоты оперной балюстрады,
читается наша жизнь: что было — что бу- ***—"
%
дет...
Я хочу восстановить, как все это было,
увидеть Город. Чистыми его улицы, целыми
дома и ворота, и балконы, и лепнину домов,.,
увидеть парадные входы, высокие резные две­
ри в два этажа, над ними круглые окна, как
горит вечером свет в парадном и падают
световые круги на тротуарную плитку,.,
увидеть людей, нарядно одетых, возвраща­
ющихся из театра или от друзей, где было
светло и красиво, на стенах висели карти­
ны, стоял рояль, и играли на рояле, может
быть, танцевали в большом и ярко освещен­
ном зале. Хочу подслушать их приглушенные
столетием времени и вечерним часом голо­
са...
Странным делом я увлечен. Я иду по
Городу, видя себя отражениями в его улицах
и стенах домов, спотыкаюсь о гранит мос-

|3 418-4
р
178 Александр Дорошенко
;'
товых, задеваю пленом углы решеток и за­
рисовываю детали, записываю отдельные
|| слова, фиксирую уходящее... И спешу, очень
теперь спешу, — они успевают быстрее меня,
разрушители, они ловки и деловиты. У них
Щ много денег и равнодушия, а у меня только
й любовь и обеспокоенность сердца. Но все,
что я запишу, сохранится и продолжит
а жизнь. Я начитан, и мне известна горькая
и истина «чего нет, того нельзя считать» —
но вот оно есть, сохраненное, не подлежа­ I

щее больше разрушению. Во мне и в тебе, и


' I пока живы наши дети. А наши рукописи,
как хорошо известно, не горят! I
Это опасное занятие — то, чем я за­
1 нимаюсь. Я вижу обломки зданий, детали и
фрагменты, но, много хуже, я вижу облом­
ки людей, великое и печальное множество,
1 искалеченных, потерявших канву жизни, ко­
выляющих вдоль стен, к мусорным бачкам,
покорно умирающих. Никого не обвиняя и не
I проклиная, сторонясь чисто одетых или про­
тягивая руку за подаянием...
Все они — мой личный народ, граждане
моей республики именем Город, все какие ни
есть — старые понятнее и ближе, молодые
:
I; загадочнее и дороже, богатые чрезмерно и в
1 равной чрезмерности бедные, веселые и пе­
чальные, верящие и не очень, в горе и радос­
ти, здесь, рядом, и в далеких пространствах
земли, и непонятно, где ближе, но... I
I!
— все мои, а «без меня мой народ не
полон!».
} ;
Поэма о Городе 179
I

ОТЕЧЕСТВО НАМ • • •
Есть город, который я вижу во сне,
О, если б вы знали, как дорог
У Черного моря явившийся мне
В цветущих акациях город.

Из песен Л. Утесова

Много солнца, открытое море и воз­


дух заморских стран, неостановимый ни­
какими граничными знаками, что-то сде­
лали с Городом, и он стал особенным, ни
на кого и ни на что не похожим. И детям
своим он дарил, в первых их шажках по его
плитам, какой-то особый легкий и узнава­
емый ритм — музыка ветра была в нем, и
синева неба, и все цвета его Черного моря.
Не по тротуарным плитам, как во всех ос­
тальных городах мира, ходили его дети, но
по плитам из вулканической лавы Везувия,
и память античной трагедии жила в его
I
180 Александр Дорошенко

звонких от ветров улицах и площадях. Он


любовно омывал своих мальчишек, впер­
вые удравших с уроков в школе и самосто­
ятельно прибежавших на его пляжи, морс-,
кой волной, а в ней было растворено солн­
це и был привкус песка и водорослей, и
мальчишки, выплыв и отдышавшись, на­
всегда чем-то заболевали. Им снились за­
морские страны и другие, лежащие еще
дальше моря. Их речь становилась иной, не
просто речью юга, но только один на зем­
ле — их Город так говорил, их шаг приобре­
тал невесомость полета, их глаза приобре-
тали отблеск солнца и иное видели вокруг
и иначе видели мир, привычно обыденный
1 для всех остальных. Ненастными осенними
ночами он убаюкивал своих детей, он на­
дежно укрывал их под своими старыми
1 крышами. Шумел ветер, зло хлестали в окна
5
4
I и неслись по водостокам струи дождя, и
всю ночь засыпающие его дети слышали, в
любом самом отдаленном месте города, вой
=
морских буев и знали, что это охранитель­
■г; ный вой и что идущие в ночи к городу ко­
рабли им защищены от бед.
И в отличие от всех городов мира, мы
всегда в непогоду и ураган помнили, что
; сейчас, в эти мгновения штормового вет­
ра, в море идут к берегу корабли, и думали
!. о них, чтобы дошли спокойно!
Г- ! И поэтому незыблемой традицией и
правилом стало у горожан, собравшись за
столом, в любой праздник третью рюмку
м поднимать торжественно и тихо говоря: «За
тех, кто в море» и добавляя к этому с лю-
I
I
Позма о Городе 181

бовью и надеждой: «кто далеко от нас сей­


час, в дорогах на опасных пространствах
земли, — пусть Господь охранит их!».
Форпостом в море выставил Город Во-
ронцовский маяк. Он встречает и зовет в =
гавань корабли, но для нас он был иное, =
более важное — однажды увиденный с При­ .
морского бульвара, с верхних ступеней По­
темкинской лестницы, он навсегда входил
в сердце и оставался занозой. Он означал
выход в открытое море (и родители гово­
рили нам впервые на катере в момент, ког­
да он, катер, завалившись чуть набок к
маяку и обдавая нас морем брызг, стреми- -^8^
тельно огибал его, чуть не задевая правым
бортом, — «теперь мы в открытом море»),
и сжималось сладко сердце и уже никогда,
никогда не отпускало.
Да, теперь мы в открытом море, и мы
вышли в него в тот день нашего детства. И
тебе, идущему сейчас по улицам Сан-
Франциско или Хайфы, пьющему пиво
где-нибудь на площадях Амстердама или
Берлина, покупающему какую-нибудь
ерунду в лавках Туниса, где бы ты ни был
сейчас, пусть тебе повезет в делах, и жен­
щины твои пусть тебя поменьше донима­
ют. Брат мой, мы были там, у этого маяка
в нашем детстве, на этом катере мы плыли
на наши Фонтаны, и каждый изгиб этих
берегов мы храним в сердце — мы ли не
братья, и есть ли иное братство на земле?
Город раскрывался в море, он не имел
обычных для других городов ограничений
земной твердью. Это ощущение незамкну-
тости впитывала кровь, и потому, навер-
р

182 Александр Дорошенко

ное, я неуютно чувствую себя в любых го­


родах мира, где нет моря, чуть легче ста­
новится, если есть все же река, текущая
сквозь город. Издавна человек селился по
берегам рек, а когда открыл моря, на их
берегах, не столько потому, что они обес­
печивали коммуникации, но потому, что
ему было так по душе. Ему так было хоро­
шо жить. Я уверен, что это очень разные
люди — одни из которых выросли у моря, а
другие в любом ином месте и моря не знав­
шие. Это первыми были открыты горизон­
ты видимого мира, вид моря, с детства вос-
■ ;
принятый родным и близким, позволил
иначе понимать расстояния и оценивать
опасности земли. Это изменяло характер. Вся
азиатская многотерпимость и фатализм
обусловлены вечным и косным существо­
ванием в бескрайних пространствах вели­
кой степи и суровой магией нескончаемой
суши. А море означает прерывистость про­
:п странства и надежду на новые и ни на что
доселе непохожие земли и в них — на но­
■р
вую жизнь.
в1 Оно зовет в путь!

:!•

;
Поэма о Городе 183

ПЯТИРЕЧЬЕ
Пятиречье полноводными реками не­
сет свои воды от истоков, от Приморского
ИГ
бульвара и Дерибасовской, к старому го­
родскому краю, к Привозу и вокзалу, где
когда-то были кладбище и тюрьма. В нашей
судьбе они как Тигр и Евфрат, только у
нас их больше, но, как и на нашей праро­
дине, в русле этих рек родилось и опреде­
лилось все, что выпало нам и еще предсто­
ит, пока мы живы...
Пять параллельных, прямых, как по­
лет стрелы, улиц пронизывают центр Го­
рода: Пушкинская, Ришельевская, Екате­
рининская, Александровский проспект и
Преображенская. Канатная и Маразлиевс-
кая прилежат к Морю. Так когда-то начер­
тил их на своем первом плане Города ин­
женерный подполковник (тогда правильно
говорили полуполковник) Франц де Во­
лан. Пятью стрелами они уходят от лежа-
184 Александр Дорошенко

щей в их основе, поперечной Дерибасовс­


кой, летят параллельно морю и заканчива­
ются вокзалом и центральным одесским
рынком — Привозом (когда-то там стояла
тюрьма, и была она, как и сменивший ее
вокзал, последней остановкой на пути, по­
скольку поезда идут у нас не через Город и
мимо, но к нему и от него, а ниже распо­
лагалось Первое кладбище, так что сходи­
лись в этом месте все пути жизни).

Каждая улица первоначально обсаже­


на была деревьями особой породы. Дериба-
сов-ская и Греческая — акациями, Пуш-
кинская — платанами, Екатерининская —
катальпами (в советских временах возник­
ла традиция, происходящая от кремлевских
стен, высаживать у «правящих» зданий се­
ребристые ели - у обкомов, райкомов и
исполкомов, у зданий КГБ. Так было не­
гласно принято, и никто не позволял себе
отсебятину в таком важном деле.
И чудные, ни в чем не повинные серебри­
стые ели, стали символом этой позорной
эпохи).
Улицы эти как пять рек, они рассе­
кают Город, и вдоль них течет история Го­
рода. В них течет наша жизнь. И как в на­
стоящей реке, здесь нельзя дважды войти
в одну и ту же воду.
Человек строил город. Он планировал
его на первобытной земле, учитывая ее по­
верхность, неровности рельефа, балки и
выбирая направление улиц. Он создавал
улицу Города и все на ней перекрестки
Поэма о Городе 185

впервые и навсегда. Вдоль размеченных ли­


ний грузно опускались в землю дома, тя­
нулись они непрерывной сплошной лини­
ей, ограничивая проезжую часть и тротуа­
ры. Изменялось все — старели первые по­
ставленные здесь дома, они перестраива­
лись, либо на их месте возводились новые,
взамен обветшавших, по-новому улица
могла теперь называться, изменялся облик
домов и их внешний вид в соответствии с
вкусами новых горожан, — улица же оста­
валась прежней, незыблемо проведенной
магической чертой на лице Города. Как река
в установившихся своих берегах. И транс-
порт менялся: первоначальные конные эки-
пажи заменила конка, потом она уступила
*
рельсы трамваю, и сегодня вдоль улицы
несутся рычащие стада автомобилей, да и
они уже много раз изменяли марки, тип и
внешний вид. Русла же этих рек, однажды
так установленные, оставались неизменны.
И в них мы лишь временные путешествен­
ники, пассажиры, оставляющие на ее бе­
регах свой багаж — построенные дома, вы­
вески магазинов, посаженные деревья по
берегам этих рек, и вещи, забытые в квар­
тирах домов. Когда-нибудь вдоль этих рек
мы поплывем в свой последний путь:

Река времен в своем стремленье


Уносит все дела людей
И топит в пропасти забвенья
Народы, царства и царей.

Гаврила Державин. 1816


р

186 Александр Дорошенко

Время нашей памяти ограничено, но


наш Город продлевает память о нас и объе­
диняет прошлых и будущих своих детей. Каж­
дая из этих улиц имеет свое лицо и душу.
Каждая — разный мир, и вы чувствуете себя
на каждой из них особо:
— дворцово-празднична и тяжеловес­
на платановая Пушкинская;
— парадна и величава Ришельевская,
имперская улица Города;
— легка и аристократична Екатери­
нинская;
— широка, и уютна, и покойна ос-
новная торговая магистраль — зеленое поле
Александровского проспекта — наши Ели-
сейские поля;
I — делова и простонародна Преобра­
женская, носящая имя городского Собора
и когда-то заканчивавшаяся на тогдашней
окраине Города печальной входной аркой
первого христианского кладбища.

ПУШКИНСКАЯ
>! Самая красивая улица Города, беря
з начало у Приморского бульвара, у здания
городской Думы и бронзового Пушкина,
:
ведет к вокзалу. Это Пушкинская, до Алек­
сандра Сергеевича называвшаяся Итальян­
ской. Улица эта накрыта сплошным наве­
сом платановых крон и вымощена велико­
лепным гранитным булыжником. Стволы
вековых платанов обрамляют обе ее сторо­
ны, скрывая за собой фасады дворцов и
особняков. В обжигающий зноем летний
Поэма о Городе 187

день эти кроны превращают тротуары и


брусчатку в непрерывно меняющийся вит­
раж, где тени ветвей и листьев плавают в
раскаленной солнечной плазме. Легок шаг,
светла голова и верны надежды у человека,
идущего в ранние часы по Пушкинской.
Здесь не следует торопиться и стоит замед­
лить шаг. Подняв голову, рассмотреть кро­
ны платанов, остановиться на углу, любу­
ясь наглого вида котом, куда-то вышед-
.шем по делам из родной подворотни, ска­
зать ему «привет», не рассчитывая, конеч­
но, на взаимность, улыбнуться своим мыс­
лям... &&Г* I
Здесь лучшая брусчатка Города. Она
II
уложена углом к центру, «елочкой», на бе- I"
тонной подушке. Ближе к Бульвару все 7й
больше стоят дворцы, тяжелые, с мону­
ментальными памятниками, прохладные и
торжественные...
В самом истоке Пушкинской, в доме
номер 4 на углу Дерибасовской в собствен­
ном двухэтажном особняке жил городской
голова Григорий Григорьевич Маразли. Его
память сохранена в названии одной из са­
мых живописных улиц Города, идущей вдоль
Александровского парка. Редчайшим ис­
ключением имя Маразли было дано улице
прижизненно. В этом тяжелом грузном доме
при Маразли практически был музей — хо­
зяин собирал всякую красоту, бессистемно.
На другом углу Пушкинской и Дери­
басовской, под номером 5, стоит один из
дворцов. Он тяжеловат формами и перегру­
жен декором. Его парадный вход просто-
188 Александр Дорошенко

рен, торжественен и величав. Там в колон­


нах и пилястрах стены и в них глубокие по­
местительные ниши. Стены и потолок были
покрыты яркими фресками, давно облетев­
шими, но сохранились детали: головка ан­
гела и крыло второго, и медальон кото-
рый они бережно несли в высоте парадной
лестницы, а в нем море, парусник и у руля
человек. Какие-то мраморные блоки валя­
ются на просторных полах вестибюля, ви­
дом античные руины..
Лет сто назад, в мае, таким же теп­
лым поздним вечером, когда над улицами
Города плыл сиреневый туман, а вся Пуш-
кинская превратилась в готический высо-
~ А кий зал бесконечной длины, трехнефный,
в двух рядах сплошных колонн из платано­
вых столбов (только тогда они были еще
совсем молодыми и тонкими, но кронами
уже могли перекрывать всю немалую ши­
рину Пушкинской), к этому подъезду воз­
вращались из Театра жильцы. Шли они пеш­
ком, никак не хотелось им уходить с улич­
ной вечерней прохлады, и по этой причине
они прошли Бульваром, посмотрели на
ночное море, белые паруса, встретились и
поговорили со знакомыми на углу Пуш­
кинской, у старой Биржи. И уже в ночной
тишине они подошли к своему дому и те­
перь говорили о детях, успели ли они зас­
нуть (дети всегда ожидали их возвращения).
Эти тяжелые и тогда еще легко поворачи­
вающиеся двери им открыл привратник. Он
пожелал им доброго вечера, и они прошли
к себе на второй этаж, где снимали квар-
Поэма о Городе 189

тиру, вот по этим самым ступеням из тог-


да еще целых мраморных плит, а сверху
копьями,
плит, схваченный бронзовыми
лежал ковер, и в вестибюле, когда они в
него вошли, в двух громадных керамичес­
ких вазах по краям первой ступеньки, сто­
яли тяжелые и влажные кусты свежей си-
рени . Они остановились ею полюбоваться,
а женщина наклонилась близко к ветвям
сирени и, опустив в них лицо, глубоко и
радостно вздохнула.
Так это было...
А нам достался запах мочи и безна­
дежности Я знаю, в доме этом великолеп-
ны и ухожены квартиры, там все сияет после
«евроремонта», как же они, теперешние
обитатели дома, входят в него и выходят и ’й
не боятся в темноте парадного поскольз­
нуться на мусорной блевотине?
На «тяжелом» перекрестке Пушкинс­
кой и Греческой стоят грузные массивы
двух банков, Общества взаимного кредита
и Учетного, а через дорогу, на углу, под
номером 9 стоит стилизованный под фран­
цузское барокко дом Рафаловича. Постро­
ил его в 1857 году Л. Ц. Оттон. Великолеп­
ный козырек над центральным входом вы-
полнен из тонкостенного чугуна фантас­
тически изящной и сложной работы. В Рос­
сии эту технику чугунного литья освоили
конце девятнадцатог° века и ПОразили ми
на Парижской Всемирной выставке чугун-
ньш кружевом з. знаменитого павильона,
Известна история, когда два встретивших-
ся на этой
выставке промышленника об-
190 Александр Дорошенко

менялись часовыми цепочками: француз


предложил свою, золотую, русскому за его,
выполненную из филигранной чугунной
паутинки. Он, француз, искушенный в тех­
нологии литья, поверить не мог, что такое
из чугуна возможно сделать. (В дальнейшем
возникла и долго держалась любовь и мода
на ажурное чугунное литье, в Германии в
стиле бидермейер и у нас на старых заводах
Касли).
Там такая лестница, дворцовая и мно­
гомаршевая, а вестибюль роскошен и про­
хладен в любую жару. На ступенях этой ле-
стницы иначе течет время...
Теперь в здании расположен прелест­
ный Музей западного и восточного искус­
ства и в нем работа Караваджо «Взятие Хри­
ста под стражу». В ночном саду Гефсимании
воины с факелами и в центре полотна фи­
гуры Христа и целующего его указующим
знаком Иуды из Кариота. Фонарь резко раз­
рывает темноту и выхватывает из нее фи­
гуры убегающих учеников, спасающих свою
жалкую жизнь, лицо Иоанна с открытым
в страшном крике ртом и два лица, скорб­
ное Христа и предающего его целованием
Иуды. Такая боль в этих двух лицах, и, не
знаю, в каком больше страдания. Время
остановлено на этом холсте и немилосерд­
но длится, как и эта, самая трагическая
ночь человечества. В мире существуют не­
многие творения человеческого духа, ради
которых стоит пересечь континенты и при­
коснуться душой. Таков Пергамон в Бер­
лине с воссозданными воротами Вавило-
Поэма о Городе 191

на, решетка Летнего сада в Санкт-Петер­


бурге и вот эта работа Караваджо. Вполне
нужно и следует приехать и постоять рядом.
Раз в жизни, по крайней мере, это следует
сделать.
На углу Греческой сохранилась высо­
кая круглая будка. Она старой работы и за­
вершается высоким куполом, увенчанным
короной. Будка эта утилитарного назначе­
ния, в ней живет и по временам недоволь­
но ворчит трансформатор, она имеет вне­
шним корпусом цилиндр крутящегося ба­
рабана. Он для какой-то мне неведомой цели
должен был крутиться и не так уж давно
по-прежнему крутился — я показывал это
чудо своему еще маленькому сыну. Там есть
%
ручки для этого и, надавив плавно и силь­
но на такую ручку, можно было стронуть
барабан с места и прокрутить. Усилие нуж­
но было лишь в начале — дальше барабан
шел легко.
Теперь он уже не крутится — что-то с
ним сделало время. Необходимо, надо, что­
бы он вновь мог крутиться - должны же
мы на чем-то стоящем учить своих детей!
На этом перекрестке сохранилась
вмонтированная в булыжник трамвайная
колея. Открытие этой линии видел малень­
кий Юрий Олеша. Когда я был мальчиком,
здесь бегал, направляясь к Строгановско­
му мосту, трамвай номер 23. По этим трам­
вайным рельсам через Строгановский мост
вели арестованного человека в страшный
расстрельный дом на Канатной в повести
Катаева «Уже написан Вертер».
192 Александр Дорошенко

Здание новой биржи, где теперь фи­


лармония, построил местный итальянец,
архитектор А. Бернардацци в 1894 — 1898
годах, как и расположенную через дорогу
гостиницу «Бристоль» («Красную»), а поз­
же и здание городского вокзала. Здание бир­
жи эклектично (этот стиль удачно назвали
Ильф с Петровым ассирийско-вавилонс­
ким), в нем так много красивого, но то ли
чего-то ему не хватает, то ли чего-то избы­
точно, — оно производит впечатление фраг­
мента, задуманного и оставленного неза­
вершенным прекрасного намерения. Долго !
и с любовью готовили всякие детали, про-
веряли их соразмерность, но в последний
момент нехватка времени спутала планы,
V и все слепили наспех, как пришлось.
Замечательна в нем великолепная па­
радная лестница, размещенная в открытой
гигантской арке, высотой во все здание.
Аркой этой здание раскрывается в про­
странство улицы, вовлекаясь в ее смысло­
вой объем, что придает зданию биржи ха­
рактер южный и темпераментный. Такие
гигантские открытые арки характерны для
Средней Азии, для медресе, например, в
Самарканде. Теплыми южными ночами
ярко освещена была арка, охватывая про­
странство улицы, сияли в куполе парадно­
го входа знаки зодиака, рассказывая печаль­
ную сказку о девочке-замарашке с удиви­
тельно маленькой ножкой (что, по верным
наблюдениям Пушкина и моим, у нас
было и есть редкостью). Ступени парадной
лестницы ведут прямо с улицы в зал, и две
;Г.
Одесса.
Берогь Ланжероиз—
Ос1е$$а.
1_а те Йе Ьапее*00,

Л
.
•.
тт
1ар?^
■л Ш
жЩм.
....
г
. - :•
г ш
% ■

V.

&
: ■

I.

О.ад-.е:..
ЕкатсрннскШ Яхтъ-Клубъ. Одесса.
'
Г

ът

\
ОДЕССА. Видъ порта съ мор!

!
:
Поэма о Городе 193

ростральные колонны несут не горящие


теперь в ночи фонари. Колонны тоненькие,
и корабельные ростры взяты архитектором
из детского игрушечного набора. Эти ко­
лонны сделаны, как и 30-метровый купол
лоджии, как и массив цоколя, из бетона,
притворяющегося гранитом. В пространстве
арки много лет — вывешенная для просушки
заштопанная рыболовная сеть. Многих де­
талей уже не стало (украли очаровательные
бронзовые ручки дверей на Пушкинскую),
а сделать новые мы не в силах. Глубокие
ниши поддерживают распростертыми кры­
льями орлы, и высокая многоцветная пи-
рамидальная крыша с легким и прозрач- "Ц**"
ным фонариком завершают ансамбль бир-
жи. Чудесен дворик, в нем угловые двор­ 1
цовые башенки манят тайной, а оскалив­
шиеся драконы готовы сорваться в полет
(но узок и мал для них двор для разбега и
не решаются они оторваться с насиженных
мест...).
А в гостинице «Красной», так памят­
ной нам в молодости (как часто и вкусно
мы там сиживали с друзьями и подругами!
Какими красивыми и молодыми выходили
мы, бывало, поздним ночным часом из этих
дверей, трезвея от свежего воздуха и пья­
нея от его вкуса!), есть некая противоре­
чивость и странность. В тех временах извес­
тна она была в Городе своими проститут­
ками (они обслуживали иностранцев и
КГБ) и, одновременно, «недержанием»
красного цвета, в который десятилетиями
непременно желали ее выкрасить, а она
14 418-4
194 Александр Дорошенко

никак не дается. И кто-то мраморный сто­


ит там всегда на балконе, стоит и машет
мне рукой, а я всегда, торопясь, пробегаю
мимо. Может быть остановиться и послу­
шать,.. может быть, это важно мне знать!?
Вечная женская профессия сильно по­
страдала в советский период. Народ был бе­
ден и норовил это получить даром. До ре­
волюции же в городе бордели располагались
сначала на Кривой (теперь Провиантской),
затем на Глухой, ставшей позже Запорожс­
кой улицах. Теперь кривая проституции уве­
ренно ползет вверх, вот бы Остап Бендер
порадовался!
На углу Почтовой (Жуковского) ули­

гцы высится мрачная глыба давно закрытой


Бродской синагоги, а в конце Пушкинс­
кой - не менее грузное тело поныне дей­
ствующей Ильинской церкви. Мы разним­
ся в судьбе, и творения человеческих рук
тоже, чему примером судьбы обоих храмов. (
Синагога существовала на этом месте с
1820 года (молитвенный дом №1) и была
перестроена на средства богатых переселен­
цев из города Броды (из Австрии и Гали­
ции). Здание строилось с 1863 года под ру­
ководством архитектора Ф. Коловича.
Тяжелый квадрат синагоги сурово зам­
кнут, насуплен и огражден от окружаю­
щего пространства улиц высокой решеткой,
а со стороны домов в уличном ряду незаст­
роенным пространством «рва». Литая решет-
пустотелых «прозрачных» колонках с
навершием у ворот и на углу улиц. На всем
протяжении праздничной Пушкинской
Поэма о Городе 195

улицы это единственное место, где лег-


кость восприятия и праздничность бытия
прерывается отчуждением и противостоя­
нием то ли в желании оградить веру, то ли
защитить прихожан от враждебных внешних
пространств. Суровостью веры и напоми­
нанием никогда не преходящего долга веет
от этих давно осиротевших стен, врастаю­
щих своей страшной тяжестью в землю.
Где взят был исходный образец этих
странных и пугающих сооружений, как воз­
ник он, чему подобием? Христиане и му­
сульмане всех конфессий свои храмы все­
гда устремляли высоко к небу, обращени- -^2^
ем и мольбой. И еще выше храмов подни-
мали острые пики колоколен и минаретов
и с этих высот звонили в колокола, чтобы V
докричаться. Чтобы непременно Бог их ус­
лышал. В этом чувствуется сомнение и страх:
не пусты ли их небеса, не глух ли Бог к
словам молитв?! Евреям это, собственно,
ни к чему: это их Бог, это их домашнее
дело, и наконец, в отличие от всех осталь­
ных в мире народов, к евреям Бог адресу­
ется сам, безо всяких просьб, в надежде,
что они наконец-то его захотят услышать.
В Бродской синагоге пел знаменитый
кантор П. Миньковский. С 1925 года здание
было передано еврейскому рабочему клу­
бу, в 1929-м — почему-то клубу обувной
фабрики. С 1944 года там областной архив.
Пушкин в мае 1821 года останавли­
вался в двухэтажном доме негоцианта Кар­
ла Сикара (отель дю-Норд) на тогда еще
Итальянской улице. В этом здании он за-
196 Александр Дорошенко

кончил, судя по дате, «Кавказского плен­


ника». Дом этот перестроен, а в пушкинс­
кое время по второму его этажу во всю
ширину центрального проема шел балкон.
Вся улица перестроена в конце века, и
Пушкин, конечно же, здесь ничего бы не
узнал.
На месте теперешнего ЦУМа стояло
здание табачной фабрики братьев Поповых
(эти табачные фабрики на Пушкинской и
Тираспольской проектировал вездесущий в
архитектуре Города А. Б. М инку с), откуда
родом наши знаменитые на весь мир па-
пиросы «Сальве», единственные тогда с
антиникотиновым фильтром-мундштуком.
В мое время их делали уже на табачной фаб-
рике на Тираспольской улице. «Сальвё» са­
мое удачное название табачных изделий из
всех известных миру от тех дней и до сегод­
няшних. Мимо этой фабрики я ежедневно
бегал с Молдаванки в холодильный инсти­
тут и, проходя мимо, всегда ощущал про­
питавший улицу табачный запах.
Высокие и мощные кроны платанов
в первых кварталах Пушкинской, у вокза­
I ла, у Центрального универмага, облюбо­
вали для своих сборищ вороны. В вечерней
темноте вся высота улицы наполнялась го­
моном этих птиц. И от их множества тем­
нела улица, рано сгущались на ней сумер­
ки. Они разговаривали, ругались, им не
сиделось на месте, и ходить по тротуарам
становилось опасным для одежды делом.
Помню осенний теплый вечер, прошелес­
тел кратковременный дождь, мокрые пла-
Поэма о Городе 197

тановые кроны подсвечены снизу уличны­


ми фонарями и полны этой птичьей жиз­
нью, блестит от дождя и фонарей асфальт,
и мы с мамой, смеясь, держась за руки,
перебегаем опасную зону тротуара, чтобы
успеть вбежать в спасительные двери уни­
вермага, не попав под «обстрел». Что-то мы
собирались там покупать...
Как много бы я отдал, чтобы на ми­
нутку вернуться туда, в этот вечер, посто­
ять, остановив ненужный этот бег, побыть
рядом с мамой, в ее смехе... Отдал бы сразу
все оставшееся, не считая.

РИШЕЛЬЕВСКАЯ

Она называлась при герцоге Ришелье


Театральной и по его отъезду в 1814-м ста­
ла называться Ришельевской. Отправная ее
точка — Оперный театр и миниатюрная Те­
атральная площадь. Напротив театра высится
башня Александровского полицейского уча­
стка. Ришельевская разрушена войной и
изуродована советскими обновителями,
давшими ей как центральной имя Ленина,
и теперь уже трудно представить, какой
красавицей была она в молодости. В основ­
ном это были здания конца века, эклекти­
ка, разбавленная модерном.
Это улица мансард — их здесь много,
они скворечниками устроились по скосам
крыш роскошных многоэтажных зданий с
квартирами для богатых. И поэтому крыши
Ришельевской и крыши Парижа неотличи­
мы, только в центре Парижа им больше
198 Александр Дорошенко

повезло и они уцелели и живут там по-пре­


жнему парижане. Окна мансард идут
сплошной чередой, там были маленькие
комнатки со скошенными романтично по­
толками, и потолки эти были невысоки.
Летом от крыши нагревалась комната, зи­
мой она выстужалась прежде всего дома.
...Мансарды всегда были квартирами для
бедных. Но не для всех — бедные и живу­
щие ради копейки на жизнь люди жили в
подвалах и, когда удавалось, поднимались
жить повыше. Эта часть бедных взлетала сра­
зу выше всех, к небу. И жили они в обла-
ках. Мансарды были для тех, кто вступал в
них с надеждой, для молодых и упрямых,
кто, войдя впервые сюда, подходил пер-
Ш вым делом к распахнутому окну и огляды­
вал лежащий внизу мир, как завоеватель,
— там лежала первобытная земля, которую
он пришел покорить.
Студенты, покорители и сотрясатели
мира, молодые мастера всех известных и
еще неведомых миру искусств, не признан­
ные никем, но верящие в свою высокую
цену (цена человеку именно та, которую
он дает себе однажды и которой руковод­
ствуется впредь!). Как много горячих и яро­
стных голосов слышали эти, теперь опус­
тевшие стены, гордых чрезмерно и ломаю­
щихся на срыве, чтобы вновь поверить и
вновь подняться! Как здесь любилось, —
это были дарованные только им, молодым
и талантливым, ночи, когда невидим и не­
различим был упавший в ночную пропасть
Город, а окно их мансарды было открыто в
Поэма о Городе 199

космос, в его размеченное звездами про­


странство, куда летел этот корабль любви
и надежды. И звезды пульсировали в такт
их сердцам.
Какими красивыми мы тогда были,.,
как наши дети сегодня, как будут непре­
менно красивыми наши внуки. От Соло­
моновой «Песни песней» и до моих этих
слов!
Несбыточных надежд не бывает.
Круты и трудны были лестницы на
мансарды, и были они самыми высокими
в доме, но и ноги у этих жильцов были им
под стать, самыми легкими и быстрыми в
этих домах. В объеме мансардных комнат
ощущалось напряжение кровельных балок-
стропил и звучали молодые голоса:

Выше стропила, плотники!

Входит жених, подобный Арею,


Выше самых высоких мужей!

Дж. Д. Сэлинджер — Сапфо

Как звучала' мелодия дождя на этих


крутых крышных скатах, как убаюкивала
она и утешала сердца своих детей. О чем
пели по утрам любопытные птицы на по­
доконниках этих мансард? Теперь навсегда
закрылись глаза мансард, кое-где в них от­
блескивают обломки стекол, как невыпла­
канные слезы, - остальные заколочены на­
глухо.
200 Александр Дорошенко

Но в городе Париже, я это видел, они


по-прежнему улыбаются утреннему солн­
цу и на их подоконниках множество цве­
точных горшков.

Войной выбиты именно углы Рише-


льевской, как углы старого красного дере­
ва шкафа, еще дедушкиного, от переездов
и переносок. Когда бомбили Город, он был
беззащитен и его дома не могли убежать и
спрятаться. Они трогательно стояли, взяв­
шись за руки, и ждали, доверчиво глядя в
небо.

Четыре дня они бомбили город,


и города не стало. Города
не люди и не прячутся в подъезде
во время ливня. Улицы, дома
не сходят в этих случаях с ума
и, падая, не призывают к мести

Иосиф Бродский.
Роттердамский дневник

Эрозией теперь размыты эти потерян­


а ные места: на углах Полицейской (И. Бу­
нина) выбиты два дома и заменены серы­
ми кубами зданий, справа расположена
школа; на углу Жуковского тоже пропали
два диагональных, и новый школьный угол
здесь отошел от «красной» линии улицы,
создавая странный ненужностью пятачок;
на Еврейской против главной синагоги воз­
никло здание-этажерка, с выдвижными
ящиками этажей, - Центр информации,
Поэма о Городе 201

где ее исключительно мало; на Успенской


выбиты оба угла; потом пенал гостиницы
«Черное море», а кроме этого, еще и в се­
рединах кварталов стоят эти сорняки. Их
цвет — это цвет нечистот (странно, ведь
модерн тоже серого цвета, но это живой и
прозрачный цвет и положен он на «рифле­
ное» основание стен). Улицу изувечили не
столько потери, сколько эти новые встав­
ки. Как немного нужно, чтобы изувечить
все! Именно, ложка дегтя...
И даже соседство сохранившихся ря­
дом старых настоящих домов, даже могу­
чие семисвечники платанов и их мощные
кроны, — ничто не смогло их очеловечить,
они этому процессу не поддаются, нет теп-
ла и нет чувства жившего и живущего здесь
человека!
На углу Ришельевской и Еврейской в
1850 году архитектором Ф.О. Моранди и ин­
женером Любенковым построено в роман­
ском стиле здание главной синагоги. Она
мрачна и замкнута. Синагога чужда всему
этому окружению. Когда-то, судя по гра­
вюре 1860 года, здание синагоги стояло
особняком в уличном пространстве, решет­
ки со стороны Ришельевской и Еврейской
были длинными, и за ними был сад. Он
окружал здание синагоги, выходя и в сто­
рону Еврейской улицы. Вход в синагогу те­
перь сделан со стороны Еврейской, но пер­
воначально он располагался в торце зда­
ния, из пространства окружающего его сада.
Дом 41-й настолько стар, что весь ис­
кривлен волной, как стоит, непонятно, как
202 Александр Дорошенко

местная Пизанская башня, — давно бы дол­


жен упасть. Он устал жить...
Мавританско-готический стиль дома
Нолли, так поразивший когда-то горожан
(керамическая плитка облицовки, набор­
ной камень в наличниках, спокойный при­
глушенный цвет), имеет развитие сегодня
— рядом, на углу Большой Арнаутской, в
этом же стиле теперь возвели мечеть. В ажур­
ной арке центрального входа дома Нолли
помещена шестиугольная звезда с расхо­
дящимися коваными лучами, а под аркой
выбили двери и вставили ворота от гаража,
глухие и убогие, как вход в бомбоубежи-
ИёГ ще...
Под номерами 60 и 66 двухэтажные,
середины XIX века, самые-самые типич­
ные городские дома, простые и уютные,
со скромным декором. У 60-го сделаны из
чугунной вязи решетки балконов, просто
срисуй, гравируй — и в любой элитный аль­
бом. А прямо перед 66-м стоят три «семи-
свечника», три красавца платана - силь­
ные, прямые, с вознесенными к небу мощ­
ными ветвями. Эркер у 66-го, как кубик-

шкатулка, с тремя окнами по фасаду.

ЕКАТЕРИНИНСКАЯ

Екатерининская (Карла Маркса) об­


сажена была изысканно — катальпами. Они
сохранились не везде, в местах потерь по­
чему-то стали высаживать каштаны и пла­
таны, но катальп все же осталось много.
Тротуар у основания катальп ограничен и
Поэма о Городе 203

оформлен литыми чугунными кольцами с


решетчатыми вставками. Летом катальпы
очень красивы: крупные хорошо очерчен­
ные листья и под ними пучки вертикаль­
ных и очень длинных стрел — стручки с
семенами. Вся листва дерева пронизана та­
кими пучками дикторских стрел, и они об­
разуют отдельные группы стрел и листьев,
это похоже на ожившие японские гравю­
ры, кем-то развешенные в высоте улицы и
подсвеченные ночными фонариками.
По утрам катальпы расчесывают свои
густые длинные волосы, низко свесив их
вниз, к головам прохожих. Как красавицы
у Пушкина, они «наклоняют кудри» и сами 'ЦЦ5'
ими любуются. Многоцветные гобелены ис-
кусной работы торжественно вывешивает 1
осень в пространстве Екатерининской ули-
цы.
Изысканность японских гравюр про­
никла в искусство Европы, напитав полот­
на импрессионистов новой эстетикой, но
кровь европейцев дала цвет и фактуру кра­
соте этого времени — так решена Екатери­
нинская в целом — это рубеж двух веков,
и несбывшиеся надежды предков здесь оче­
видны.
В высоте четвертого этажа ближайше­
го к Екатерининской площади здания под
номером первым между центральными ок­
нами, под великолепной ракушкой-балко­
ном, вделано в стену мозаичное панно с
естественным для Города сюжетом покро­ I
-
вительства промышленности и торговли. ■

Молодая и по-одесски полноватая дама об-


204 Александр Дорошенко

локотилась на облака. И под ней в обрамле­


нии ветвей и листьев расположен трехзвез­
дочный герб. Это городской въезд. Дама эта
теперь печальна и опущена ее торжествую­
щая труба — Город ждет утраченного на сто­
летие процветания!
На перекрестке с Ланжероновской, по
диагонали, стояли два знаменитых кафе —
«Фанкони», (СопПзепе Е1 СаГГе
РАМСОМ), в доме № 15 (там много лет
были авиакассы, дом построен в стиле рус­
ского модерна с элементами готики, но
даже не «псевдо», а еще ниже по уровню)
и «Робина» (Сопйзепе КОВШ АТ), в доме
> Григорьевой, тоже «в модерне», где затем
Щ многие годы был ресторан «Украина». (Ин­
тересно, что на дореволюционных вывес­
ках престижных «дорогих» магазинов боль­
шая часть надписей была на французском.
Русских надписей совсем немного, и они
явно вторичны, пояснительны. Сегодня в
Городе это повторяется: много магазинов в
центре для богатых покупателей, и надпи­
си на их вывесках английские, реже фран­
цузские. Русских теперь нет вообще, ввиду
запрета, наложенного на русский язык го­
родских надписей. Русский использовать
нельзя, но английский вполне можно, так
что много есть магазинов, где нет вообще
никаких украинских надписей на вывесках.
Интересно и то, что женщин наших это
иноязычие вовсе никак не смущает и смысл
= всех этих надписей и рекламы они понима­
1 ют «с лету», даже переходя, в увлеченно-
Позма о Городе 205

сти, на какие-то иностранные наречия).


Открытая веранда кафе «Робина» под
навесом (был он вынесен в пространство
улицы на литых легких столбиках, отстра­
нен от уличного пространства полосой тента
и сохранялся всю мою жизнь, летом там
продавали мороженное в шариках. Его, этот
навес, совсем недавно уничтожили), белее
снега скатерть, на ней фарфор и фаянс рус­
ских фабрик и русской работы столовое се­
ребро.
... Дождь в самом начале июля, в пер­
вых июльских числах, уже теплый, стреми­
тельно пробежавший улицей, как бы убе-
гая от кого-то, танцуя на пуантах, кокет-
ливо и любовно коснулся прохладой разго-
ряченного лица. ... Броситься в веселом ис-
пуге в здание, чтобы спрятаться от зале­
тавших на веранду дождевых брызг, не уби­
рая сам стол, и вновь через минуты выйти
на эту веранду, попросить для дамы плед.
Закурить, ощущая свежесть прошумевше­
го дождя. (Пепельница кузнецовской май­
олики в виде офицерской с кокардой фу­
ражки стоит на салфетке с вензелями кафе,
рядом с ней коробок спичек, точно такой
же формой и размером, как и сегодня, но
обольстительно красива на его передней сте­
ночке гравюрка: молодая пара на конной
прогулке или дама с детьми — девочками,
и каждая деталь одежды так хороша и хоро­
шо видна на этой миниатюре и сегодня,
спустя каких-то сотню лет!). И сквозь сига­
ретный поднимающийся вертикально дым,
сквозь влажную тяжесть намокшей листвы,
206 Александр Дорошенко

сквозь пароходные крики из порта, сквозь


множество предстоящих непростых лет, ус­
лышать шум времени и различить в нем
основное, что предстоит еще сделать, пе­
ред тем, как пройти на трап корабля...
Какие-то восточные совершенно люди
теперь обжились в Городе — армяне, азер­
байджанцы, арабы-левантийцы. Они заве­
ли здесь дела, купили и создали магазины,
открывают рестораны. Они встречаются ве­
черами друг с другом в центре, во вновь
открытом кафе, сидят, отдыхают, встреча­
ют проходящих и приходящих знакомых,
разговаривают на гортанных своих кавказ-
ских языках, обсуждают дела. Живут они
здесь привычной для себя жизнью, и, ви­
I димо, вызывают, обжившись в Городе, сво­
их родственников с Кавказских гор и под­
ключают к делам. Они сидят в тени от гус­
той кроны катальп за столиком, пьют ут­
ренний кофе (но даже и вечерами они его
пьют вместо привычной нам водки), что-
то не торопясь обсуждают, куда-то кому-
то звонят и иногда переходят на русский,
привычный для далекого телефонного со­
беседника или просто общий, межнацио­
нальный для этих разноплеменных дельцов
язык. Кто-то, выйдя на балкон второго эта­
жа квартиры над кафе, обращается к ним,
прямо в тротуарное пространство, и вид­
но, что и эта квартира теперь уже их квар­
тира. В Городе, нашем Городе, они вовсе не
гости, они здесь живут и работают. Подхо­
дят их полноватые молодые жены, катят
перед собою детские коляски, тоже приса­
живаются...
Позма о Городе 207

Какие-то опрятно одетые негры с мо­


бильными телефонами, с деловыми пап­
ками, идут, беседуя на русском, видимо,
единственно общем для них языке, воз­
можно, они из разных стран негры и друг
другу они далекие иностранцы, а здесь их
свели дела и жизнь, и идут они мимо му­
сорных бачков, где мои сограждане что-то
полезное ищут...
Группами ходят монголоиды — то ли
вьетнамцы, то ли китайцы, то ли еще ка­
кие-то черноволосые и по-буденновски
кривоногие, симпатичные и всегда моло­
дые люди, говорят на непостижимых певу-
чих языках, беззаботно смеясь и всему ‘Ц**'
удивляясь, рядом с ними идут их жучки-
дети, и иногда все они переходят на род- Ш
ной наш русский язык. Нравится им моя
собака, но я далеко не уверен в характере
их интереса...
Ну что ж, в Городе так было всегда, с
изначального времени, и пусть так будет.
Пусть эти пришельцы станут его детьми
вместе с нами. А уж эти малыши из коля­
сок, они вырастут в своем родном Городе,
коренными его жителями. !
Кафе в доме Вагнера под 14-м номе­ •I
ром, в первом этаже, с нынешним назва­
нием «У Ришелье». Портик входа обрамля­
ет всего одну дверь и два прилегающих к
ней окна и оформлен как резной в мрамо­
ре иконостас. Есть и подпись — «Мрамор-
щикъ Менцюне». Этот Менционе украшал
и стены новой биржи. На длинной и про­
стой плоскости стен это как вставная шка-
208 Александр Дорошенко

тулка, не под дом этот подстроенная, но


сделавшая его своим фоном. Парные девуш­
ки над окнами не столько держат антабле­
мент, сколько томно опираются на его угол.
Лев упрямо грызет кольцо, и маскароны с
головами летучей мыши удивленно тара­
щат глазки и маленькие ушки-дудочки на
прохожих. Что-то держали они во рту, те­
перь утраченное, — может быть, фонари?
Какой-то смешной и симпатичнейший
зверюга, с раскатанным в рулон телом и
насмешливой мордой, смотрит на прохо­
жих, свесив изящные свои лапы с парапета
и не боится упасть вниз. Но по морде его
*|рГ видно, что ночью, когда схлынет тротуар-
ная толпа и опустится на Екатерининскую
ночная прохлада, он легко и радостно спры­
гивает со своего насеста и стремительными
перебежками носится по улицам, ныряя в
подворотни и ливневые люки, вынюхивая
что-то, радостно пугая кошек и нюхаясь,
как свой, с местными собаками. Я знал ког­
да-то его название, но вот позабыл и бо­
юсь, что сегодня я остался последний из
знавших. И, если завтра меня не станет,
кто принесет ему холодной осенней ночью
или зимой, когда дует морской и злобный
ветер, что-нибудь вкусненькое, чтобы по­
есть и согреться?! Ведь холодно весь день
так лежать на карнизе! Но может быть, в
Городе снова вырастет мальчик, которого,
не испугается этот смешной кафейный
зверь, и как-нибудь ночью, когда маль­
чишка будет возвращаться с первого лю­
1 бовного свидания, проходя этим кусочком
Позма о Городе 209

Екатерининской, из-за подворотни вагне­


ровского дома выскочит смешной волоса­
тый зверек и ласково потрется мордочкой
о штанину его брюк Это и будет день, ког­
да возродится Город!
Не о мэре, хорошем-добром-честном
и умеренно ворующем следует мечтать с
упованием, что придет и наступит, а об
этом мальчишке! Я видел вчера на пере­
крестке Пастера и Торговой малыша, убе­
жавшего от заговорившейся мамы потро­
гать холодный и влажный нос потрясен­
ной овчарки. Может быть, он уже бегает по
улицам Города?! -о5.сс_сГ
Ах, эти девушки, так уютно устроив-
шиеся на стенах ришельевского кафе! Они *
молоды и по-южному чуть полноваты. Ка- \
ким томным манящим жестом заброшена
за голову обольстительная рука, а вторая
небрежно и лениво, жестом сокрушающе­
го соблазна, опущена, и в ней ветка со све­
жими плодами, у каждой своя. «Какая
грудь!», - воскликнул бы потрясенно Па-
никовский. «Какая нега!» — чуть шепчут мои
пересохшие губы. Ночная тень и полуден­
ное солнце легли, соперничая друг с дру­
гом, на эту нежную плоть и ласкают их
попеременно. Босые ножки чуть приоткры­
ты, и под ножками мягкая зелень молодой
травы. Ах, жестокие девушки, как часто это
было со мною, как манили они меня, что-
то насмешливо обещая. И пропал их след в
пыльной толще прошедшего времени, но
вот отыскался!.. Как же это я так часто про­
ходил мимо и не заметил, что они, мои
девушки, теперь стоят здесь, и по-прежне-
|5 418-4
210 Александр Дорошенко

му недосягаемы, и все так же надо мною


смеются!..
А в номере 18, в далекой глубине вто­
рого двора видна с улицы мраморная рез­
ная плита водопроводного крана и над ней
глубокая ниша в рустованном обрамлении
стен. Два эти двора частично залиты обжи­
гающим солнцем, а она так упоительно
прохладна, так маняща. Так хочется при­
жаться пересохшими губами к леденящей
прохладной струе, и даже не пить ее, но
чувствовать, как постепенно холодеют
губы, и рот, и щека в потоке бегущей
сквозь них воды...
я вижу, — если когда-нибудь мне еще
выпадет счастье идти пустыней Сахарой, по-
15? гибая от жажды, вытаскивая из вяжущего
песка ноги, падая на этот песок, раскален­
ный как чайник, молясь, ненавидя и про­
клиная, — я, упав напоследок на неров­
ную грудь пустыни, подниму голову и уви­
жу сквозь вибрирующее вязкое марево огня
и жара... этот кран в далекой и прохладной
глубине двора на Екатерининской улице,
в 18-м номере дома, и охватит меня про­
хлада дворовых переходов, и пересохшие
навсегда мои губы освежит самая вкусная
вода в моей жизни... и я умру спокойный и
никого за это не прокляну!
Самый-самый длинный в Европе ка­
менный балкон висит на угловом доме по
Полицейской. Этой балконной галереей,
видимо, можно ходить к соседям в гости. А
громадный двор разбит на защищенные
части, с внутренними воротами и перехо-
Поэма о Городе 211

дами, как территория укрепленного замка.


Ворота на Екатерининскую хороши — как
крылья бабочки рисунком и формой. Уви­
дев их, стоишь и любуешься: она, бабоч­
ка, пролетала мимо и ненадолго присела
здесь, распахнув крылья, и пока сидит, от­
дыхая, можно ею полюбоваться...
Под номером 22-м старый и уставший
от старости дом. В первом этаже этого не
заметить, он выработан много позже под
магазины, но, подняв глаза, удивишься
многочисленным львам на его стенах, все
они в картушах-медальонах, и вокруг оби­
лие лепнины, всякие рокайли с гирлянда-
ми, в крышу вставлены окна обитаемой и
сегодня мансарды, и две катальпы с вы-
мытыми и расчесанными волосами красу-
ются перед домом, как родные его дети,
которыми дом гордится.
Наша улица замкнута в своем прямо­
линейном пространстве, и перекрестки
выводят ее на городской простор. Здесь на­
рушается прямолинейная уличная монотон­
ность и ощутимым становится Город, здесь
можно прочесть его первоначальный рель­
еф. Дома, выходящие на перекрестки, как
правило, имеют срезанные углы или зак­
ругления этих углов. Так квадратная пло­
щадь перекрестка делается просторнее и
мягче читается его контур, так увеличива­
ется обзор и приятным становится поворот
пешеходу, идущему центром Города. Иног­
да на таком срезе здания, в высоте второ- !
го-третьего этажей устроен продолжением I
дома и компенсацией понесенной потери Ё
212 Александр Дорошенко

эркер. На скругленном углу Екатерининс­


кой и Полицейской вместо эркера висит
балкон, охватывающий сразу обе смежные
улицы и часть площади, а над ним «пло­
щади ый» балкончик третьего этажа. И точ­
но так же оформлен угол чуть дальше, на
перекрестке с Жуковского.
I
Уютный балкон на втором этаже но­ :
мера 32, и в его решетке в квадратной кар­
туше помещено «ЕВП 1872». Привет тебе,
кто бы ты ни был, «ЕВП», мужчина или
женщина, например вдова, построившая I
себе дом и сдававшая потом квартиры в ;
наем жильцам; образованный или не очень,
любящий читать наверняка, но вот что
именно, уже не узнать, горожанин, поже-
лавший оставить по себе след, память в Го­
роде, где она так коротка и ненадежна,
потерявший все: этот дом и на него права,
имущество, потомков, рассеянных в мире,
но главное — жизнь и память людей. Что с
того, что, порывшись в архивах, можно рас­
шифровать твое имя и уточнить всякие об­
стоятельства и даты. И написать об этом в
книге. Это, написанное, будут помнить
минуту чтения и забудут, потому что огра­
ничена человеческая память и злоба сию­
минутности вытесняет даже родных отцов,
не говоря о дальних собственных предках,
— кто будет помнить чужого?
Но вот так, поднять голову от троту­
ара и случайным взглядом прочесть выко­
ванное на решетке балкона «ЕВП 1872» И
что-то вздрогнет в воздухе, прошелестит не­
слышно, как привет, как пожатие руки да­
лекому другу...
Поэма о Городе 213

Чудь дальше видна решетка католи­


ческого кафедрального собора Города. Про­
ектировал (совместно с Ф. Моранди) и
строил его в 1849 — 1853 годах Ф. В. Гонси-
оровский. Собор занимал территорию меж­
ду Ришельевской, Екатерининской, Почто­
вой и Полицейской улицами. Он тяжелым
массивом высится в глубине дворовой пло­
щади, лицом к Екатерининской. Ребра кон­
трфорсов удерживают вертикали его стен.
Он ординарен, полон чужеродной сурово­
сти и католической скуки. Форма его тела
— латинский крест, украшенный италиан-
ской колокольней. Внутри он был отделан
под белый мрамор, ряды коринфских ко-
лонн делили его пространство на три нефа, ^
великолепны были мраморный алтарь и 1
образ Божьей Матери работы итальянца
Карло Дольчи. Прихожанами собора были
южнорусские католики-кол он исты, боль­
шей частью поляки и немцы, но также
французы и итальянцы. Позже на террито­
рии церковного двора, со стороны Поли­
цейской улицы, были созданы детский при­
ют и богадельня для католиков.
Человек, добровольно отдавший этой
суровости и скуке лучшие годы жизни, не
любит чужой и беззаботный смех, пони­
мая его как кощунство. А добродетель — как
тяжелый и обременительный долг. Но вера
радостна и легка. Решетка собора проста
рисунком и самая красивая в Городе. На
обеих ее сторонах стоят ворота такой же ков­
ки и строгости, в центре есть входная ка­
литка, и от нее в обе стороны два ряда по
четыре секции кованых решеток. Они ук-
214 Александр Дорошенко

реплены на круглых и высоких столбиках в


виде пушечных стволов. Это почетный ка­
раул, застывший в приветствии, со вски­
нутыми к плечу стволами ружей. Прямая и
короткая стрела караула. И каждый раз, про­
ходя мимо, я чуть поворачиваю голову в
ответном приветствии. И шаг мой стано­
вится строже.
Маленький и худенький поляк-като­
лик в сопровождении своей матери, суро­
вой дамы с молитвенником в руках, Юрий
Олеша ходил все свое детство в этот храм.
Он видел на Екатерининской краски и све-
тотень, ветви катальп, полные цветов и
листьев, на входе в суровую и незыблемую
%
прохладу и святость костела. Я уверен, в
красоте его слова, в фантастической и ра­
достной чувственности словесных сочета­
ний, из которых он вылепил свою бессмер­
тную «Зависть», отразились суровые и скуч­
ные стены нашего Костела на Екатеринин­
ской улице, окруженные летним зеленым
очарованием Города — все яркое и живое
на входе, с голосами любопытных птиц и
шепотом ветерка, который «был так мил и
ласков, что хотелось повязать ему голубую
ленточку», и суровые сумерки костела с да­
вящей назидательностью органного Баха. Он
не писал эту поразительную книгу слова­
ми, он ее лепил из света и тени, как Рем­
брандт создавал свои невероятные навсег­
да гравюры, из света, которым окружал его
в детстве наш Город, и ночных болезнен­
ных теней, которые составили его долгую
и печальную жизнь на советской земле...
Поэма о Городе 215

И когда он сказал о девушке, име­


=
нем и сутью являвшую собою любовь: «Вы
прошумели мимо меня, как ветвь, полная
цветов и листьев» и потом добавил: «Да,
она стояла передо мной, — да, сперва по-
своему скажу вам: она была легче тени, ей
могла бы позавидовать самая легкая из те­
-
ней — тень падающего снега; сперва по-
своему: не ухом она слушала меня, а вис­
ком, слегка наклонив голову; да, на орех
похоже ее лицо: по цвету — от загара, и по
I
форме — скулами, округлыми, сужающи­
мися к подбородку.... От бега платье ее при­
шло в беспорядок, открылось, и я увидел:
еще не вся она покрылась загаром, на гру- ~
ди у нее увидел я голубую рогатку вены»,
он вспоминал свою суровую мать, гордую
сверх человеческой меры польку, в облике
которой Катаеву виделась неукротимая
Марина Мнишек. Вера ее была страстной
— она единственная принадлежала Богу, ос­
тальных прихожанок воспринимая как из­
мену: Его - ей!
Наверное поэтому он отказался эмиг­
рировать в Польшу с родителями, выбрав
для себя прямой путь в мучения и бессмер­
тие На стене этого костела надо приколо­
тить табличку с именем гениального сына
нашего Города — Юрия Карловича Олеши!
Католический кафедральный собор
Города на всю жизнь моего поколения был
превращен в баскетбольную площадку. Если
с народом страны все благополучно, такой
народ нельзя увлечь игрой в мяч в святом
месте, пусть и насильственно опустевшем.
216 Александр Дорошенко

Вот уже столетие как с моим народом что-


то не так!
Где-то в земле Города лежит выбро­
шенный в 1949 году из Успенского като­
лического кафедрального собора граф, ге­
нерал от инфантерии, Александр де Лан-
жерон, новороссийский генерал-губерна­
тор, одесский градоначальник, строитель
Города. Он был на службе России с 1790
года, участник десятка компаний, в числе
которых Отечественная война, поход в Ев­
ропу 1813 — 1814 годов и ряд русско-турец­
ких войн (за взятие Измаила, где был кон-
тужен, получил золотые крест и шпагу).
Умер он в Санкт-Петербурге в 1831 году и
по его завещанию был торжественно похо-
ронен в католическом соборе родного ему
города. Нам надо восстановить на внутрен­
них стенах католического кафедрального со­
бора Города могильную плиту графа Лан-
жерона.
С обеих сторон собора стоят флигели
поздней постройки — торговые магазины с
большими арочными и праздничными ког­
да-то окнами вторых своих этажей. Как све­
тились они когда-то, как падал свет на тро­
туары и прохожих, как нарядны были эти
магазины и люди на Екатерининской ули­
це!
А на углу Жуковского высится самый
поздний постройкой, замыкающий этот ряд
зданий, доходный дом под номером 35-м,
один из лучших образцов городского мо­
дерна. В 1912 году его создал архитектор
Л. М. Чернигов. В нем пять этажей и ман-
Поэма о Городе 217

сарда, окна которой прорезаны в крутых


склонах высокой черепичной крыши. По
всему зданию в медальонах развешаны ка­
меи и совы. Эти совы бессонны и хранят
покой дома. На высоте второго этажа чере­
дуются на стенах, обращенных к Екатери­
нинской и Жуковского, скульптурные
группы из трех фигур, в каждой двое муж­
чин и между ними женщина. Одна группа
с фермерами-крестьянами, вторая с про­
мышленными рабочими. Впрочем, это раз­
личие определяется только по атрибутам
профессии, а женщина введена в эти ком­
позиции связующим и успокаивающим зве-
ном. Струятся орнаменты по плоскостям
серых стен, на фоне которых белеют панно
и выделяется зелень керамических вставок. Ш
Припухлость эркеров подчеркивает плос­
кость стены. Очаровательны входные с Ека­
терининской улицы двери. Они встали в
проеме стены, между полуколонками с ра­
стительным рисунком капители. Они дере­
вянные, с неглубокой резьбой характерно­
го для модерна рисунка и по периметру об­
биты латунными прочеканенными пласти­
нами. Эти пластины должны были защи­
тить древесину двери, и вот уже столетие
как действительно защищают. Удивитель­
но, как они могли сохраниться?!
Дом обезглавили, срубив под корень
высокую и стройную угловую башенку с
многоколонной ротондой. Она, вырастая из
крутых склонов крыши между двумя сим­
метричными эркерами, рождала стройность
и праздничность и улыбалась Городу. Утра-
218 Александр Дорошенко

ченную местами черепицу заменили лис­


тами кровельного железа. А сегодня я уви­
дел, как наглухо замуровали высокие ма­
газинные окна с зеркальными когда-то в
них стеклами в первом по Екатерининской
этаже. Выкололи дому глаза, и впервые за
свою столетнюю жизнь он перестал видеть
улицу, перестал отражать нас в своих вы­
соких и праздничных окнах. Его ослепили...
Поэма о Городе 219

Эти красавцы дома — нам обвинение,


не в нерадении даже, — они своей заду­
манной создателями красотой и тепереш­
ним состоянием говорят, что принадлежа­
ли иному народу, которого не стало. Надо
бы написать историю живших здесь когда-
то и создавших эту красоту людей! Эти люди
были талантливы и трудолюбивы, они с
великой любовью создавали свой город,
доставшийся недостойным потомкам.
Наконец-то установили памятную
табличку на доме № 47, где с 31 марта 1931
по 1 апреля 1932 года работал управдомом
Остап Сулейман Берта Мария Бендер бей
(Задунайский). **

АЛЕКСАНДРОВСКИЙ ПРОСПЕКТ

Наши Елисейские поля. Несостоявши-


еся...
Проспект носил имена: Большой,
Александровский — в честь императора
Александра 1 Благословенного, Петра
Шмидта, Иосифа Сталина, просто Мира и
вновь Александровский, но во всех горо­
дах мира он носил бы название «Маркет»
— Торговой улицы: когда-то два исторически
первых городских базара располагались по
оси этого проспекта — Греческий, на тепе­
решней одноименной площади (первона­
чально и сама эта площадь называлась :
Александровской), и Старый базар, на гро­ ■

мадной сохранившейся площади в средок-


рестии Александровского проспекта и Ба­
зарной улицы.
220 Александр Дорошенко

Это тихая и самая широкая улица Го­


рода. Была она улицей престижных торго­
вых фирм и магазинов мануфактуры и со­
единяла прелесть прогулки по широкой и
зеленой его центральной полосе с удоволь­
ствием от хождения по магазинам, непре­
рывной чередой идущим по обеим сторо­
нам проспекта и всему периметру площади
Старого базара. На многих окнах и высоких
входных дверях первых магазинных этажей
сохранились металлические жалюзи с фир­
менными бирками одесских заводов, и сто­
ят многие из них закрытыми — в первые
годы революции были закрыты, чтобы защ-
титится от грабежей эти жалюзи и, оказа-
лось, надолго, вплоть до сегодняшнего дня.
Стоят дома с закрытыми глазами и не хо­
тят поднимать веки, не хотят видеть про­
исходящее в этих долгих годах.
Проспект открывается (или закрыва­
ется со стороны Дерибасовской) цепочкой
круглых домов. Они стоят в самом начале
Александровского проспекта, и первый из
них, примыкающий к Дерибасовской, соб­
ственно, полукруглый (дом Торичелли). Он
стоит дополнением к выходящему на Де­
рибасовскую прямоугольному дому (теперь
в нем Дом книги) и круглым своим ли­
цом обращен в сторону проспекта, к не­
когда шумевшей здесь рыночной площади.
Дальше по проспекту стоял круглый (оваль­
ного периметра) дом статского советника
Маюрова постройки 1841 года, а за ним
уже, вновь полукруглое, со срезанным в
сторону Полицейской улицы сектором, со-
Поэма о Городе 221

временное и отвратительной архитектуры


здание ресторана «Киев». Дом Маюрова в
основе трехэтажный и к нему пристроены
в линию проспекта по обоим краям два дву­
хэтажных и полукруглых здания.
Вся эта композиция для Города пря­
мо-угольных очертаний удивительна.
Идешь, бывало, по кругу этих зданий, а
Город вращается вокруг тебя. Я не знаю,
как возникла сама эта очаровательная идея
округленности. Может быть, первое здание
скруглили, чтобы дать больший простор
площади рынка, больше света и воздуха. А
затем уже понравившуюся идею распрост-
ранили в глубину проспекта. Первоначаль-
но же проспект должен был начинаться
*
прямо от Дерибасовской. Эти дома — как
шестерни основных городских часов: солн­
це движется и вращает эти шестерни, и
меняются на стенах домов местами тени и
свет, отсчитывая время городской жизни.
Теперь овального здания в центре этой
композиции нет, его снесли. Долгое время
стоял здесь только заложенный фундамент,
сохраняющий контуры старого здания Ма­
юрова. И горожанам понравился вид про­
сторной образовавшейся площади, но се­
годня уже вновь строят это здание, и мно­
гоэтажной своей тяжестью, несомненно,
будет оно давить и сжимать пространство
городского Центра.
Сегодня уже построили его остов,
громадный «Титаник» из бетоно-стекла,
выскочивший на берег и застрявший среди
городских кварталов — не вытащить эту
222 Александр Дорошенко

кость из горла, но и не примириться Но по


его периметру восстановили стены дома
Маюрова, точно такими, как были они при
его жизни, с расположением окон, ворот
и подъездов, восстановили всю лепнину,
кариатид и маскароны, ампирные овалы с
гирляндами листьев. Это теперь второй дом-
фантом в Городе после дома в Воронцовс-
ком переулке. Подлинные в нем только не­
сколько уцелевших при стройке деревьев,
старых акаций, помнящих родные стены.
Когда-то давным-давно я бегал сюда в ма­
ленькое транспортное туристическое аген-
тство, расположенное в полукруглом доме
*|рГ со стороны проспекта и брал билеты на са-
молеты и поезда.
1 Вновь теперь стоят стены, надежные,
памятные и основательные, но, подняв
голову, с изумлением видишь, что это
только фасадные стены, но куда-то, и те­
перь уже навсегда, исчез старый дом. Как в
фантастическом романе, когда после дол­
гих блужданий в космосе, дети земли воз­
вращаются домой, хорошо зная, что на ней
все давным-давно разрушено и никаких
следов человека не осталось, но вот они
подходят к родному городу и, изумляясь,
видят родные стены, и улицы, и площади,
и идут, тихие и испуганные памятными
улицами, хорошо понимая, что это мираж,
фата-моргана в выжженной пустыне, ког­
да-то бывшей их родным домом...
В самом начале проспекта, лицом к
ресторану «Киев» стоял с протянутой ру­
кой отец народов (мудрые китайцы гово­
рили о Сыне Неба - отец и мать народа
Поэма о Городе 223

Поднебесной) Иосиф Сталин.


В туманную осень, если присмотреть­
ся, можно по правую руку разглядеть си­
луэт очаровательной Покровской церкви.
Заложена она была в 1812 году, освящена
через десять лет и, как водится, разрушена
в 1936-м. Она занимала целый квартал в
пределах проспекта. Из ее камней и на ее
месте построена была школа номер 119,
как, впрочем, были построены школы и
из камней Преображенского собора и Пет­
ропавловской церкви. Ну что ж, это не худ­
шее применение храмовым камням.
На этом участке проспекта в 1941 году
стояли виселицы, и всю суровую зиму рас-
качивал ветер тела невинно убиенных,
схваченных оккупантами случайных прохо­ V
жих и казненных ими в отместку за взрыв
здания НКВД на Маразлиевской улице.
По Троицкой от Преображенской, по
левую руку, на углу Александровского про­
спекта, низко, над самым тротуаром, ви­
сит угловой балкон. Решетка тончайшей
ковки, вся в переплетениях колец, вензель
«ГЕ» и дата 1851 год. И затканы ряды колец
сверху и снизу бегущим кованым меанд­
ром...

ПРЕОБРАЖЕНСКАЯ

Это дорога из города в пригород. Она,


начавшись у крутизны морского обрыва,
пересекает Центр, и упирается в кладби­
щенские ворота. Слева, у ее оконечности,
раскинулся Привоз.
224 Александр Дорошенко

На линии Преображенской (Совет­


ской Армии) ломается городская планиров­
ка. В сторону моря улицы идут от нее под
прямыми, а в противоположную — под ос­
трыми углами. Так возникли остроугольные
дома — на углах Торговой, Пастера (дом
Дурья на) и Садовой (дом Либмана выров­
нял свой угол благодаря пространству пло­
щади и, по этой причине, Садовая ломает­
ся углом), Новосельского и в глубине квар­
тала — на углу Кузнечной и Успенской. Эти
угловые дома, как бабочки, присевшие на
минуту отдохнуть и сложившие великолеп-
ные крылья. Как растры больших океанс-
'Щ**' ких кораблей, поставленные на прикол в
ряд у причалов Преображенской.
\М Начинается улица «тупичком» отрез­
ка от моря до развилки Преображенской и
Софиевской улиц, Преображенским скве­
ром. Под номером 2 у самого края обрыва
стоит длинный двухэтажный и очень ста­
ренький домик. «Домашний». На чугунные
колонки облокотились балкончики, легкие,
летние, а под балкончиками - входы мра­
морными ступеньками с тротуара. Там не­
высокие парадные входы, в их тесноте чу­
дом разместилась уютная лесенка на вто­
рой этаж. Летом они манят прохладой. Чу­
гунная литая вязь балконных решеток, узор
меандра, так любимый в Городе наследием
древних греков, устойчивая кладка мрамор­
ных прохладных ступеней. Патриархальная
провинция у моря — ее остаток — в евро­
пейском столичном городе. Из этих окон
хорошо виден Залив:
Поэма о Городе 225

Нынче ветрено и волны с перехлестом.

Понт шумит за черной изгородью пиний.


Чье-то судно с ветром борется у мыса.

Иосиф Бродский.
Письма римскому другу

Его бы восстановить с любовью к де­


талям, бережно, и тогда станет яснее, как
выглядел в юности Город и его обитатели...
В доме напротив, жил национальный
герой России и Болгарии, генерал от ин­
фантерии Федор Федорович Радецкий. Со
стороны моря у этого дома сделан двух-
этажный от земли идущий бастионный эр-
кер, а над ним решетка балкона — может в~
быть на балконе этом сиживал, отдыхая,
генерал Радецкий, смотрел на море, на да­
лекие болгарские берега, вспоминал...
На углу с переулком Некрасова (Ма­
лый Софиевский, мало что назван он пе­
реулком, так еще добавили «малый»), вы­
ходящем на треугольной формы площадь-
развилку и падающим к Надеждинской,
стоит старый, многое повидавший двухэ­
тажный вросший в землю и ограниченный
«рвом» по всему периметру дом. Впрочем,
с падением уровня в сторону Надеждинс­
кой, он вырастает в три этажа. Его выходя­
щий угол закруглен (и ров повторяет этот
широкий и покойный овал), и висит здесь
балкон полукругом на шестерке упрямых
кронштейнов. Лошадьми Большого театра
они смотрят во все стороны улиц, готовые

16 4184 *
226 Александр Дорошенко

сорваться в сумасшедшем беге. Тихий угол


старого Города. Улицы вокруг раскатаны
машинами и шумны, и только дом хранит
тишину. У ливневого «рва» глухой и про­
хладный парапет, - так приятно, присев
на него, выкурить сигарету-другую. Под
этим балконом в ночной тишине, или в
утренний прохладный час, или в вечер пер­
вого свидания гулко и торопливо, печаль­ I
но и радостно, звучали шаги горожан. И
унесли их далеко-далеко, в разные уголки
мира, и теперь он, старый дом, слушает
наши шаги. У него много лет наблюдений,
Щ* полтора столетия он видит и слышит нас,
^ нам вполне незаметный, разве вот я се­

г годня присел рядышком с ним, на старый


его парапет, покурить. Но вот с громким
лязгом проезжавший мимо меня самокат
остановился, и мальчишка, заинтересовав­
I

шись мной, что я наблюдаю, тоже присел


неподалеку на эти старые камни парапета,
вроде бы, рассмотреть проблемы своего са­
моката. Но он наблюдает за мной, и вот,
проследив направление моего взгляда, он
тоже впервые увидел этот красавец-балкон.
Сидит мальчишка недолго, и, исчерпав ко
мне интерес, вновь со скрежетом уносит­
ся, теперь уже вниз, к Надеждинской. Как
знать, у этого мальчишки такие славные и
внимательные глаза... Я увидел этот бал­
кон после пятидесяти прожитых лет впер­
вые, а он сейчас подросток. Он как-нибудь
вернется, годы спустя и вновь вниматель­
но посмотрит на старый дом, на балкон,
на уютную тень деревьев, легшую на сте­
ну дома.
.
Поэма о Городе 227

А на противоположном углу стоит


двух-этажка, самая-самая старая во всем
этом старом районе, уцелевшая чудом. Ког­
да-то, когда вокруг еще был пустырь, иду­
щий к берегу откоса, где росли над обры­
вом высокие степные травы, этот дом стал
здесь первым, обозначив Центр, опреде­
лив развилку Преображенской и Софиевс-
кой улиц, как краеугольный камень он
стал здесь, и, на него опираясь, люди стро­
или свой Город. Патриарх и основополож­
ник, маленький, перелицованный не-од-
нократно, покосившийся, с удивленными
седыми бровями над строенными, как тогда
полюбили, окнами...
Малый Софиевский, лег между двух
основных городских улиц, Надеждинской
и Преображенской, он стал просто переул­
ком, как бы посредником и придатком,
собственного значения не несущим. Так,
перейти, не глядя, не всматриваясь, про­
бежать, сокращая путь для удобства. Это
ошибка. Сама Надеждинская улица ведь не
намного длиннее, и лежат они рядом, в
самом-самом центре, где родилось начало
Города и где сходится все. Так что посмот­
реть ему в лицо, несомненно, стоит. Он на
углах Надеждинской начинается двумя ста­
риками, двухэтажными, одним мещанс­
ким, постарше и пониже, и другим, двор­
цовым, с дворцовой плоскостью стен и
высотой этажей. Этот многократно пере­
строен. И страшен состоянием. Но вот вече­
ром, например ранней весной, в первых
числах марта, обойти его угол и зайти к
228 Александр Дорошенко

нему в гости, во двор, когда сильно горят


огни непомерных для нас высотой окон,
когда в наступающих сумерках виден сухо­ I
ватый рисунок и контур, а не боль разру­
шения Когда видны спокойные плоскости
широких ступеней, а не выбитые их углы.
Вот тогда это можно увидеть, каким он
был, до всех этих искажений, старых и се­
годняшних, ежедневных, пока не опозда­
ли увидеть. Был это дворец, и им начинал­
ся подъем к Софиевской...
Во дворе пятого номера почему-то сто­
ят два колодца, метрах в десяти друг от друга.
И как принято было, в центре двора видна
приподнятая площадка для сада, огражден-
°в^^°ная тяжелыми гранитными тумбами, одна
из них сохранилась, и видно в ней место
крепления ограды, и было много у нее бра­
тьев, уже ушедших. Над высоким проездом
ворот — арка, в кованых письменах решет­
ки — какая красивая, как красивы, долж­
но быть, были сами ворота!
Там во дворе живет розовый каштан...
Угловые дома на перекрестке, в на­
чале Елисаветинской (Щепкина). Тяжелые,
грузные навершия, многочастные шлемы
и купола кому приснились они, кто их та­
кими выдумал? Характерно для всей Пре­
ображенской: здесь два угла, острый и ту­ I
пой. Здесь сопрягаются сетки наших квар­
талов под углом в 45 градусов, и это па­
мять о руке Бога, однажды так проведшей
на первоначальной карте земли дугу на­
шего залива. Когда континенты снова нач­
нут дрейфовать и берега Америк сойдутся
с африканскими берегами, эти два здания
Поэма о Городе 229

тоже сойдутся и станет видно, что они были


просто разлученные родные братья, кото­
рые теперь наконец обнялись...
Левый тупой угол занимает дом Им-
бера — у него настороженно распахнуты
крылья (как у бабочки, присевшей на го­
рячий цветок, нагретый утренним солн­
цем, и дрожат у нее от возбуждения коро­
левские крылья, продолговатые и готовые
в любое мгновение подняться в спаситель­
ный полет а мир вокруг так роскошен, так
многоцветен, так опасно заманчив) и во
всю высоту угла - впадина общих балко­
нов, а справа, симметрично — выступаю-
щий угловой эркер.
Этот правый — дом страхового обще­
ства «Жизнь». Крыша на его углу как голо­
ва древнего и хищного ящера. Расправлены
для нападения боковые крылья и высятся
над ними угрожающие панцирные нарос­
ты. Эти купола были когда-то в башенках и
колонках, их венчали высокие кованые гре­
бешки. Множество шпилей угрозой прон­
зало небо и на каждом, как боевой фла­
жок, вращался флюгер. Дракон только уви­
дел врага, но еще не наклонил страшную
свою голову для удара. Не успел.
Таким он был создан. Сегодня обри­
ли дракона — сняли все колонки и шпили
и решетки кованые куда-то девали. Заколо­
тили центральный вход. Теперь это мерт­
вый, оскальпированный дракон. Его тело
опускается, врастая в землю. Центрального
барабана шпиль еще сохранился, он висит,
накренившись, готовый упасть. И на обоих
)

230 Александр Дорошенко

перекрестках врыты в тротуар бетонные


столбы электропередачи, криво и косо и
ничему не параллельно — друг другу, сте­
нам зданий, нашей душе.
Перекресток этот стал очень красив и
празднично наряден с постройкой этих до­
мов. Это видно на многочисленных старых
открытках — Город гордился этими домами.
В Париже, если взять вправо от Елисейских
полей к мосту Александра III, стоят совре­
менники нашим — здания, построенные ко
Всемирной выставке, — с такими же купо­
I лами, решетками и лепниной, и стоят они,
I как были созданы, так же наряден их де-
; кор, так же все в них празднично. Наш
Й праздник, который мог бы быть и сегодня
IМ с нами, закончился в одночасье, и время
праздника для нас еще не определено!
! А в высоте дома два ангела несут на
V
щите навсегда потерянный родовой герб —
честь и гордость семьи горожан, их и наше
достоинство. Но нам сейчас не до чести...
и В самой середине квартала, в развил­
;; ке Садовой и Херсонской (Пастера), под
номером 21 сохранился дворцовый особняк.
3
й Когда-то плечом он упирался в здание га­
уптвахты, стоявшей на месте теперешнего
дома Либмана. Он чуть утоплен в глубину
и отстоит от красной теперешней линии
Преображенской. У него могучая высота и
простота стен, много колонн на въезде во
двор, да еще странный фронтон с колон­
нами входа сохранился на самом стыке с
домом Либмана. И во дворе их много. Там
есть выступающая во двор ротонда, мар-
Поэма о Городе 231

шевые лестницы ведут к бельэтажу, и даже


в самом углу устроилась винтовая во всю
его высоту.
На открытке начала века — дом Па-
пудова и вправо — начальные дома Поли­
цейской улицы. Они точно такие и сегодня.
Смешные и плотно сбитые трамвайчики,
трудолюбивые и неторопливые, как жуки,
парочкой поместились на фото по оси Пре­
ображенской улицы. Садик Полицейский,
я это сейчас вспомнил, имел высокую ли­
тую ограду, и ходить сквозь него было
нельзя. Тогда в нем обитала Лаокоонова се­
мья. В первом этаже дома Папудова по Пре-
ображенской на открытке видна сплошная
череда магазинчиков. Странность этой фо-
тографии в том, что дом Папудова на ней V
на три-пять «оконных» проемов в своей
протяженности выходит к красной линии
Преображенской. Этой части дома сейчас
нет, и всего фронтального корпуса по Пре­
ображенской тоже — дом Папудова срезан
вместе с угловым балконом, парным к со­
хранившемуся на втором этаже угла к Спи-
ридоновской. Оставлен срез боковых фли­
гелей, ступенчатым надрезом в левом, и
там устроился широкий балкон, а между
ними была сделана высокая арочная стена
дворовой ограды. Ее недавно тоже сняли,
вставив между флигелями стеклянную цве­
точную пирамиду. Как и когда это случи­
лось, не знаю, — говорят, взрывали поро­
ховые склады в Городе и корпус дома рух­
нул. Дом Папудова был замкнутым каре и,
видимо, самым большим домом Города. Он
232 Александр Дорошенко

виден на всех фотографиях городского цен­


тра. Он строился первоначально как гро­
мадный зерновой склад и лишь позже, в
процессе строительства, его назначение
изменили. Видимо, отсюда странная раз- *
новеликость его этажей, именно, второй
(по сути бельэтаж) очень невысок, задав­
лен страшной тяжестью основного масси­
ва, и над ним высятся, в дворцовую высо­
ту, третий и четвертый этажи. Это един­
ственное в Городе подлинно монументаль­
ное сооружение, не столько размерами,
сколько мощью крепостных стен, их наме-
ренной плоскосностью, подчеркнутой не-
, высокими и простыми наличниками окон.
^ нему бы мощь контрфорсов, поменьше
окон — и по сути, средневековый замок
стоит в самом центре Города — какие бы
мы сочинили легенды!
Самое большое количество труб в Го­
роде, конечно, на крышах папудовского
дома, там их сотни и тысячи, не считая
пропавших с рухнувшим корпусом. Если
глянуть с расстояния Дерибасовской на эти
крыши, то виден большой спокойный па­
роход, уходящий в плавание...
Треугольная Тираспольская площадь.
Ее сердцевинная площадка в развилке че­
тырех улиц была когда-то обнесена огра­
дой и полна ветвей и листьев. Это был ми­
ниатюрный садик. Так была оформлена и
Екатерининская площадь до установки там
памятника Екатерине. Когда пустили трам­
вай, в центре площади появилась трамвай­
ная станция бельгийской, как и сами трам­
ваи, постройки, а до нее там находилась
Поэма о Городе 233

станция конки. На старой фотографии от


угла Тираспольской и Нежинской рядом
стоят трамвайчик и конка. Конка изящна,
у нее вертикали ребер, на которых дугой
выгнулась легкая крыша, подножка сплош­
ная и идет вдоль всего вагончика, вагон­
чик конки — как изделие ювелира. А трам­
вайчик плотно сбитый, одиночный, с удив­
ленными и, как и у лошадок конки, чуть
печальными глазами-окнами — он как май­
ский трудолюбивый жук, только красного
цвета. Он номер 15-й, как и сегодня на этой
линии, и остановился на повороте на Не­
жинскую. Если бы сегодня он, такой, подъе-
хал к остановке на Тираспольской площа-
ди, никто бы особенно не удивился, разве
тому, что целы в нем все окна и чист пол. 1М

Ефим Ладыженский. Перекресток.


234 Александр Дорошенко

Конка была нам соразмерна, в одну-


две лошадиные силы, и можно было каж­
дую из этих сил погладить по голове, заг­
лянуть в ее печальные глаза. Перестук ее
копыт нам был близок, но натужный звук
ускоряющегося трамвая и скрип его пово­
рачивающихся колес калечит уличное про­
странство и нашу душу!
Не знаю, с какой целью убрали с пло­
щади эту трамвайную станцию, но теперь
она вновь пуста, с той разницей, что и гола,
никто не стал восстанавливать зеленый сад,
просто осталось голое опустевшее место...
В развилке Нежинской и Тираспольс-
^ кой улиц стоит позабытый судьбой дворец.
Строил его в 1834 (??) году Г. И. Торричел-
Тш! ли, и это здание — лучшее из созданного
архитектором. Анфилады дворцовых залов,
многоколонная полуротонда во дворе (как
у старой биржи и многих дворцов у При­
морского бульвара) Второй этаж и сейчас
роскошен и параден. И вся лепнина стоит,
и никто ее не укреплял в последнюю сот­
ню лет, так надежно сделали. Высокий кар­
низ весь, как тогда любили, в балясинах,
летят по широкому фризу ангелочки па­
рочками и несут гирлянды цветов, упорно
держат они эти торжественные гирлянды в
надежде, что снизу эту красоту наконец-
то заметят, бросятся спасать, пока не по­
здно. Не заметят, как уже столетие не за­
мечали, еще родители разучились видеть,
кому же было научить этому видению де­
тей? На Тираспольскую улицу глядят два
великолепных арочных дворцовых окна. Та-
Поэма о Городе 235

кие окна не могут, не должны выходить


на задворки.
Видимо, в этом месте самого что ни
на есть городского центра с давнишних вре­
мен пробовали строить Центр, — тогда, в
1834-м, и затем в самом начале века про­
шедшего, когда ко дворцу вплотную по­
ставили двух высоченных красавцев в рус­
ском модерне вдоль Нежинской, так на­
метив направление пути. И остановились.
А вокруг страшная мерзость запусте­
ния, влево-вправо и в глубину. Выбиты
стекла в первом дворцовом этаже и зако­
лочены досками может быть, со времен
войны? Приколочена ржавая охранитель­
ная доска на стену дворца, но некому боль­
ше его охранять, а обязалось государство,
которого не стало. Такой дворец привести в
порядок, водить бы к нему экскурсантов...
На остром и скошенном углу дома на
углу Новосельского балконная решетка,
кем-то когда-то с такой любовью создан­
ная, единственная, и неожиданные боро­
датые головы карликов в основаниях под­
порок балконов. А на стенах — оскаленные
волчьи морды, разъяренно глядящие во все
стороны света, - всего их 25 - волчьих ос­
каленных морд: 13 на Преображенскую, 12
на Новосельского, — вот пустить бы эту
хищную свору вдоль улиц. Серыми стреми­
тельными тенями, прижимаясь к асфальту
тротуаров, вдоль стен, они понеслись бы
во все городские концы — лови, не дого­
нишь! И берегись!..
236 Александр Дорошенко

РМяШ

б- •
■ &

.
I
Поэма о Городе 237

Торжественные стены Успенской цер-


кви Она спрятала свое грузное, с пупыр-
чатыми наростами-луковицами —. тело в глу-
бине жилых кварталов и вынесла на крас-
ную линию улицы стройную вертикаль ко-
локольни. Самой красивой в Городе. В на­
шей колокольне - грядущая память кос­
мических ракет. Не пропорциями совершен­
ства и мощи, но чувством отрыва от пла-
неты, напряжением рывка в космос, кото­
рый уже совершился. Она доминирует на
всей длине Преображенской. Такая велича-
вая торжественность есть только в пропор-
циях Смольного монастыря Варфоломея
Растрелли.
Передо мной - старая открытка, где
Ж
%
колокольня «взята» от угла Большой Ар­
наутской. Живыми остались только первые
несколько домов от угла Арнаутской, все
остальное вокруг церкви построено в пос­
левоенное время и изуродовало серым сво­
им и многоэтажным видом всю эту улицу
и вид на церковь. Раньше вся застройка
была двухэтажной, и колокольня выраста­
ла из этого монотонного ряда, как ракета
на первых секундах взлета, когда она, ото­
рвавшись от земли, как бы застывает на
мгновение в последнем прощании перед
яростным рывком в пространства вселен­
ной. Сохранившиеся домики так же обшар­
паны и сегодня, как на старых этих столет-
них фотографиях. Во втором от угла откры­
ты крайние во втором этаже окна, и сей­
час, сегодня, в солнечный летний день ав­
густа, когда я стою на этом углу с открыт­
кой в руке, сопоставляя, они так же от-
238 Александр Дорошенко

крыты настежь, как будто столетие их и не


закрывали. И рамы оконные те же (из хо­
рошо высушенного дерева делались в Го­
роде рамы и двери, так что столетие служат
они, нисколько не перекосившись).
Очень поднялся уровень тротуара —
растет культурный слой. Почему мусор,
бытовые отходы, были названы археолога­
ми «культурным» слоем? В «культурных»
слоях древности археолог находил обломки
керамических сосудов, на них говорящие
рисунки, монеты с именами древних го­
родов и лицами богов и царей, часть моза-
ичного фриза, голову статуи (без обезглав-
ленного тела), рельеф с надписью, при-
званный что-то важное запечатлеть и пере-
. нести к нам, рассказать о чем-то. Что най­
дут, если станут, конечно, искать, в на­
ших «культурных» слоях? — ржавую арма­
туру, пластиковые пузыри и использован­
ные презервативы со шприцами, слой шту­
катурки с кратким сочетанием ругательных
слов, которые на человеческую речь непе­
реводимы. Но «знавших нас», но желающих
нас узнать, «не будет слишком много»!
* * *

Любовь между домом и человеком —


глубоко интимное дело и касается только
этих двоих. Как и любовь между Городом и
человеком.
Они как мы. Разные возрастом и рос­
том, одеты по-разному, и сразу видно, кто
богат и кто не очень; характер виден — вот
это веселый нахал, а этот тих и застенчив,
Поэма о Городе 239

и долгие годы, ходя ежедневно мимо, его


не заметишь. И судьбой они так же разнят­
ся — этому повезло и его привели в поря­
док и приодели (ишь какой гордый!), а этот
всем на редкость хорош, да прохудилась
одежка, вся в заплатах и дырах.
И к нам они различно относятся, рав­
нодушно не замечают, либо, по непонят­
ным причинам, могут полюбить. Так, од­
нажды вот этот тяжелый и угловой уберег
меня от удара: споткнувшись, я падал, но
он чуть отстранил свой твердый угол и этим
смягчил удар...
Это как в семейной жизни, где все
одинаково в традициях предков, совсем
одинаково, но одинаковым никогда
бывает. Самое основное в каждой семье ш
свое, и его передать невозможно. Так и меж­
ду этими двумя, Городом и человеком. Он,
Город, был стар уже, когда они впервые
стали лицом к лицу, он и выбежавший
впервые в своей жизни на улицу мальчиш­
ка. Впервые сам, опасливо. Его всегда за руку
вела мама. А сегодня эту ручку взял в свои
старые ладони город. И осторожно погла­
див малыша по головке, он повел его сво­
ими улицами, внимательно осматриваясь
на перекрестках, и так вел до школы. А спу­
стя время, когда ребенок освоился и пере­
стал уже бояться, он впервые вывел его за
границы этой известной дороги, чуть в сто­
рону, на соседнюю улицу, и показал, что
это совсем не опасно, но интересно. И
мальчишка шел с широко раскрытыми гла­
зами, а Город, заглядывая в эти новые гла­
за, становился в них иным, себе удивляясь.
240 Александр Дорошенко

Он изменялся. Так они и знакомились. По­


степенно.
Впервые мальчишка сам пришел на
пляж Ланжерона и сам вошел в воду. Но
рука Города охранительно и бережно вела
его и оберегала. А выйдя из воды, гордый
собой, мальчишка, лег на горячий песок,
и Город ласково пригладил своей шерша­
вой ладонью нежные его волосы А потом
он подрос и перестал всего бояться. И Го­
род, удивленно наморщив брови своих мно­
гочисленных глаз, глазами своих домов все
следил за ним, прислушиваясь и гордясь —
такой рос этот мальчишка, небывалый для
Города, хотя и множество детей уже вы-
росло у него и разными они были, его зна-
менитые в мире дети. Он такими их сделал.
Вырастая, они от него уходили. В дру­
гие города земли, ненадолго вначале. И все­
гда возвращались к нему, взрослея и иначе
его любя. Они сидели ночами в аэропортах
перед окостеневшими в снежных заносах
самолетами в Москве, Питере и Новоси­
бирске, курили бессонной ночью, и виделся
им Город, родной, такой, о котором ни­
кому не расскажешь — только в сердце жи­
вет такая любовь, и у каждого из его бес­
численных сыновей к нему была любовь
иная, своя, особая. Он смог так их вырас­
тить, и его хватало на всех. Он никого не
обделял любовью.
Это поэма о блудном сыне, покинув­
шем дом и многое повидавшем, но насту­
пает день, и он возвращается, чтобы при­
коснуться и вспомнить, чтобы напиться
Позма о Городе 241

воды и отдышаться.
Такая любовь, как и браки, устанав­
ливается на небесах. Мы можем жить в лю­
бых уголках земли, в малых ее и больших
городах, в ее великих столицах, теперь рос­
кошных и богатых, но Город у нас один на
каждого, в нем каждому есть Родина: тебе
это Красный переулок, ему — Среднефон-
танская, мне - Михайловская на Молда­
ванке, нам всем - Фонтаны, и кладбища,
и базары, и платаны на Пушкинской, и
катальпы на Екатерининской, и режущий
лицо ветер с Залива из-под охранительной
руки герцога Эммануила де Ришелье
Он нам — единственная на земле Ро- лк
дина, мы можем жить от него вдали, пока°*|^5^
знаем, что он стоит и такой же, что мы Ш
можем всегда вернуться.
Настоящий мужчина не смутится ви­
дом своей старой и больной матери, но,
наоборот, бросится к ней, оберегая и му­
чаясь ее болезнью.
Настоящий...

17 418-4
242 Александр Дорошенко

ПАМЯТЬ I
Приветствую вас, господин БОФФО!
I
Тревожною стаей, слепой и шальной,
Крылатая память шумит надо мной...

Поль Верлен. Соловей

«Архитектор расстрелян»

Сергей Довлатов

Увидеть, как это будет, глядя на вы­ 1


сокое и чуть наклоненное к морю плато,
надрезанное глубокими балками, еще без­
людное и пустое, как лягут улицы и про­
спекты, где образуются площади, где бу­
дут работать и отдыхать люди, как они ста­
нут ходить по Городу, первыми смогли ин­
женеры Франц де Волан, П. Харламов и
Е. X. Ферстер.
Поэма о Городе 243

Книга стоит годами на полке и ждет,


когда ее откроют, и, если все же откроют,
она заговорит с тобой, — если заговорит.
Дом же стоит на перекрестке, в твою жизнь
он вошел «весомо, грубо, зримо», он го­
ворит с тобой всегда, даже когда ты ни о
чем и не догадываешься. Плоскость стены,
пропорции архитрава, вечерняя тень колон­
ны И, когда ты говоришь о родине, это
заученные слова, но только память сердца
есть Родина, все остальное — литература.
Здесь истоки лучшего в нас — в том, что
мы ходили в детстве и юношами по этим
улицам, — и пусть мы этого не замечали,
нас они, дома и стены, бородатые мужи­
ки, подпирающие плечами балкон, и
обольстительные кариатиды (самые краси­
вые в мире и самое большое их число, и,
возможно, это потому так красивы наши
женщины, что такие у нас образцы всегда
были и есть перед глазами!) наблюдали и
учили молча, примером, как это и должно
быть!
Я помню, мы гоняли мяч на дворо­
вой площадке в баскетбол, и, окончив игру,
я, вытирая пол и сидя на лавочке, случай­
но поднял глаза. Прямо напротив себя, на
балконе второго этажа, я увидел молодую
жен щи ну-кариатиду, насмешливо смотря­
щую на меня, смешного, взъерошенного,
некрасивого. И поразился нежности ее
взгляда, оттенку чувств, никогда таким
богатством еще не отмеченного мной в
женщине,., я увидел, что чуть приспущена
у плеча ее туника (я не знал в те годы та-
244 Александр Дорошенко

кого слова и сказал себе, почему-то вслух


произнеся, «платья»), и впервые мне что-
то перехватило горло от осязаемой нежнос­ ]

ти и формы ее правой обнажившейся груди.


И выступающую из-под складок платья
увидел я ее ножку, еще девичья была эта
трогательная ножка, как детская песенка
и как острый из-за угла нож у моего горла.
Вот почему все мои женщины были
красивы.
Архитекторами и строителями перво­
начальных времен у нас были:
— Члены Экспедиции строения гава-
ни и Города (еще именем Хаджибей): Франц
Сент де Волан, П. Харламов и Е. X. Ферстер.
Основу планировки создал де Волан, пре-
дусмотрев жилую зону на высоком плато,
порт на низменной прибрежной полосе, а
вдоль широкой долины Карантинной бал­
ки склады и торговую магистраль вдоль оси
Военной балки. Затем Город планировал,
опираясь на деволановский план, Ферстер;
— Ф. Фрапполи — городская больница
и старый Театр по проектам Тома де Томо-
на; галерейные многоколонные здания и
лавки на Греческой площади и у Нового
базара;
- Инженеры Ю. В. Гаюи, К. И. Потье
и Д. И. Круг;
- Тома де Томон — проекты городс­
кой больницы в начале Херсонской и на­
шего первого Театра;
- Ф. К. Боффо (1786 - 1867, городс­
кой архитектор в 1820 - 1861) проектиро­
вал и строил Воронцовский дворец; нашу
Поэма о Городе 245

Лестницу, и, совместно с Джакомо Ква­


ренги, здание Думы; Дом градоначальни­
ка на углу Ланжероновской и Ришельевс-
кой по проекту Мельникова; дворец Шид-
ловского на Бульваре; здание бульварной
части на углу Полицейской и Преображен­
ской; он строил полукруглое здание при­
сутственных мест и к нему симметричное
жилое, создав полукруглую нашу площадь
- будущее обрамление памятника Дюку;
Институт благородных девиц за старой чер­
той порто-франко;
- А. И. Мельников проектировал зда­
ние присутственных мест на Бульваре; он
спроектировал и постамент для памятника
Дюку - этот символ Города сделан совме­
стно тремя: Иваном Мартосом, создавшим
статую, Мельниковым, давшим ей вели­
колепный пьедестал, и Францем Боффо,
чуть его нарастившим и выбравшим точку
размещения памятника на краю обрыва —
и получилась одна из лучших в мире мону­
ментальных скульптур;
— Инженеры Г. С. Морозов и М. Т. Лю-
бенков, строители мощных подпорных стен
и контрфорсов, которые до сего дня дер­
жат тело Бульвара;
I
г
- К. О. Даллаква, с 1843 года испол­
няющий обязанности архитектора 1-й час­ .
ти Города; ■

— Г. И. Торичелли (1796 — 1843, го­ *


г
родской архитектор с 1818) — Английский
клуб; здание Музея истории и древностей;
торговые корпуса Пале-Рояля и Старого ба­
зара; дворец на Тираспольской площади, в
развилке Тираспольской и Нежинской улиц;
246 Александр Дорошенко

- А. С. Шашин - главный корпус Но­


вороссийского университета;
— Ф. О. Моранди (1811 — 1894, архи­
тектор городской управы), — дом барона
Маса на Екатерининской площади у Во-
ронцовского переулка;
— Л. Ц. Оттон — дом Рафаловича на
Пушкинской, 9; наш Музей западного и
восточного искусства;
Но Город, который мы знаем, был в
основном построен во второй половине и в
конце XIX века. В новом времени вплоть до
эпохи модерна строили Город:
— Л. М. Чернигов — лучшие в Городе
образцы русского модерна: 5-этажный дом
на углу Екатерининской и Почтовой, ря-
ш дом с Костелом, и громадный дом на углу
Пушкинской и Троицкой (вместе с Я. С.
Гольденбергом);
— Ф. В. Гонсиоровский (в Одессе с
1848 по 1890) — Шахский, в стиле англий­
ских замков, дворец на Надеждинской; зда­
ние музея и библиотеки на месте дома Об­
щества истории и древностей, Католичес­
кая церковь на Екатерининской;
— А. О. Бернардацци (1831 — 1907, го­
родской архитектор в 1878 — 1893, глав­
ный архитектор градоначальства в 1893 -
1907) — здание новой биржи (ныне — фи­
лармония), гостиница «Бристоль» («Крас­
ная»), Инвалидный дом на Внешней в
псевдорусском стиле; 5-этажное здание на
углу Пушкинской и Полицейской; здание
железнодорожного вокзала (по проекту В.
А. Шретера); водолечебница на Елисаветин-
ской (перестроил здание В. Ф. Мааса);
Поэма о Городе 247

- Э. Я. Мэснер — дом Либмана на углу


Садовой и Преображенской; здание немец­
кой школы на Толстого; здание Одесского
отделения русского технического общества;
- С. А. Ландесман - 5-этажный кра­
савец-модерн на углу Дерибасовской и Ри-
шельевской; частный театр Сибирякова (пе­
рестроен после пожара 1914 года М. И. Ли-
нецким);
— А. Б. Мин кус (строил в Городе с
1895 года) - здание Азовско-Донского ком­
мерческого банка; еврейское ремесленное
училище; дома Раухвергера на Пушкинс­
кой и Блюмберга на Преображенской; дома
в стиле модерн на углу Нежинской и Гуле-

— Л. Л. Влодек (архитектор строитель­ ’Ш


ного комитета в 1864 - 1867) - дом баро­
нов Фальц-Фейнов на Надеждинской; Пас­
саж;
— М. И. Линецкий — дома в стиле мо­
дерн на Маразлневской, 2; на Конной, 14;
здание кинотеатра в Колодезном переул­
ке, 9;
- В. И. Прохаска - дом на углу На­
деждинской и Сабанеевского моста; эскиз­
ный проект новой биржи на Пушкинской
• (переработал и построил А. О. Бернардац-
ци); грандиозное здание ломбарда на По­
лицейской и Польской (модерн в монумен­
тальных формах итальянского ренессанса);
— Ю. М. Дмитренко — гостиница
«Лондонская» на Приморском, в тяжелом
флорентийском стиле; здание Учетного
банка; бактериологическая лаборатория на =
Херсонской, напротив городской больни-
248 Александр Дорошенко

цы; психоневрологическая больница на


Слободке-Романовке; Мещанская (Возне­
сенская) церковь;
— В. М. Кабиольский — дом-особняку
Сабанеева моста 5, над самым урезом бал­
ки;
— В. А. Домбровский (архитектор при
градоначальстве с 1899) — комплекс об­
щегородской больницы на Слободке-Рома­
новке;
- Ф. П. Нестурх - городская библио­
тека на Херсонской;
— Фердинанд Фельнер (1847 — ? ) и
Герман Гельмер (1849 - 1919) - картин-
ная галерея графа М. М. Толстого (постро-
ил Г- К. Шеврембрандт) и наш новый опер-
1/51 ный Театр.
Можно расстрелять архитектора, но
то, что он успел сделать, остается с нами.
Мы их расстреливаем после смерти, унич­
тожая ими созданное.
Жаль только, что теперь издалека
мы будем видеть не нормальный купол,
а безобразно плоскую черту.
Но что до безобразия пропорций,
то человек зависит не от них,
а чаще от пропорций безобразья...

Иосиф Бродский.
Остановка в пустыне.

Человек зависит от пропорций красо­


ты, пропорции безобразья рождают чудо­
вищ!
Все закончилось в 1914 году, с нача^
пом войны...
Позма о Городе 249

«Я памятник себе воздвиг...» — эти спо­


койные и гордые слова Гаврилы Держави­
на, повторенные Пушкиным, сказал каж­
дый из них. Тем, что сделал, и тем, как это
сделал.
У каждого из них было свое видение
Города, которому отдали они все, что мог­
ли, — мысли и грезы, рисуя и проектируя,
в надежде, что это будут каменные стра­
ницы их личной книги и будут листать их
люди, когда остановится живое дыхание
мастера.
Все здесь переплеталось и гармониро­
вало — венецианская готика, романский и ^8^
флорентийский стили, нарышкинское ба-
рокко, псевдорусский стиль и купеческая
эклектика, — и каждый мастер, создавая
свое, ставил его в достойный ряд предше­
ственников, ряда этого не нарушая.
Чех Прохаска поставил своих велика­
нов, грузно и надежно, на многих городс­
ких углах, на Надеждинской, Гулевой и
Полицейской и дал им каменную русто­
ванную мощь оснований и облегчающую
легкость пустых плоскостей верха...
Русский Чернигов создал лучшие в Го­
роде образцы модерна — 5-этажный дом на
углу Екатерининской и Почтовой, рядом
с Костелом, и дом на углу Пушкинской и
Троицкой, придав им чарующую плоскость
громадных стен и устремленность ввысь.
Немец Меснер навсегда остался в са­
мой лучшей точке Города, на главном его
углу — Преображенской и Садовой — до­
мом немца Либмана...
250 Александр Дорошенко

Евреи Адольф и Михаил Минкусы,


отец и сын, свыше сорока лет строили в
Городе свои дома, меняя стили и приемы
(от псевдоклассики и эклектики к модерну
и дальше ко всему, что требовали, вплоть
до сталинского ампира, так что можно ска­
зать, начав ампиром русского модерна, они
завершали работу «ам-пиром во время
чумы»!), приноравливаясь к новым време­
нам, но всегда и вопреки многому они
строили надежно, пока могли - украшая
Город, когда было сложно — не портя!..
Итальянец Бернардацци тяготел к
формам древнерусского зодчества и барок-
ко, украинец Дмитренко — к суровым фор-
****%щ° мам флорентийского ренессанса. Леон Вло-
Ш дек создал кусочек Нидерландов на Надеж­
динской домом баронов Фальц-Фейнов и
вырастившие нас гулкие галереи Пассажа...
Но если бы захотеть, как это рисова­
ли на средневековых миниатюрах, и дать
портрет одного строителя Города, в рабо­
чем фартуке, с засученными рукавами, с
циркулем и линейками, склонившегося при
свете горящей свечи над чертежом — это
будет Франц Карлович Боффо, городской
архитектор. Могу выяснить имя, даты жиз­
ни и откуда родом. Где и у кого учился. Мо­
жет быть, сохранился портрет. Никогда уже
не узнаю, каким он был — худым или тол­
стым, высоким или низким, как ходил,
какая была походка, каких любил женщин
и какую еду, что предпочитал пить по ут­
рам? Как звучал голос? Где лежит его тело?
Неважно...
\
Поэма о Городе 251

Вот я стою перед воронцовским двор­


цом. Он поставлен в гордом одиночестве,
никогда ни с какими зданиями не сопри­
касаясь плечами. Он поставлен прямоуголь­
ной тяжестью тела на срезе холма, обра­
щен лицом к морю и углом к набегающе­
му Бульвару, и Бульвар, стремительно раз­
бежавшись, у его основания почтительно
замирает. Плоскости стен, упругий ритм
колонн...
Такое множество тяжелых и грузных
колонн, необычная ширина портика, иду­
щего закруглением, а вышел легкий и лет­
ний фасад, полный тени и тишины. Дворец
Воронцовых для Города как охранительная
фигура на носу судна, он всегда впереди и
грудью встречает набегающие тяжелые вол­ V
ны...
Когда Джакомо Кваренги строил
Смольный институт, где учились смолян­
ки и потом упражнялся Ленин, он, каж­
дое утро, проходя мимо Смольного монас­
тыря, созданного бессмертным Варфоло­
меем Растрелли, почтительно снимал шля­
пу. Так и я, никому из них не известный,
придя ко Дворцу и медленно обходя его
кубическое многогранное тело, снимаю
шляпу и почтительно говорю:
— Приветствую Вас, господин Боффо!

I
252 Александр Дорошенко

ТЕНИ ПРОШЛОГО
«Над городом тихо
накрапывает дождь...»

Артюр Рембо

«Я рано утром выйду из квартиры,


миную двор, пересеку проспект и... поша­
гаю». Углом, с Преображенской на Дери­
басовскую, я пройду гулкий Пассаж, мно­
гократно отразившись в вертикальных и
узких его зеркалах (ребенком с родителями
я отражался в них, с маленьким сыном
моим они запомнили меня, внучка моя в
них обольстительно улыбалась), и звук моих
летящих шагов откликом простучит по стек­
лянным панелям его фонарей. Углом с Де­
рибасовской, дворами, выйду тремя подъез­
дами на Екатерининскую и, сразу, ныр­
нув под арку, углом же пройду накрытый
кронами деревьев, весь в солнечных пят-
Поэма о Городе 253

нах, перемешанных с густой тенью ветвей,


Пале-Рояль между вечно обнимающейся и
развратно целующейся парочкой на цилин­
дрическом пьедестале и высохшим фонта­
ном с печальной девушкой и, выйдя к
Приморскому бульвару, увижу за бронзо­
вым профилем Пушкина мое Море.
Иногда, заработавшись, я поздней
ночью выхожу на прогулку. Иду по улицам
центра, у ноги семенит пес, мы никуда не
торопимся, даже если временами начинает
тихо накрапывать дождь. Улицы тихи, сво­
бодны от людей и вымыты дождем. Город
спит. Снится ему юность, и отблеском я ^§|Ц§^
прикасаюсь к его снам.
Вот на повороте с Екатерининской к
Сабанееву мосту, далеко впереди вижу бы­
стро и неровно идущую фигурку, в плаще
и шляпе, чуть размываемую то ли пеленой
дождя, то ли аберрацией зрения, и в ка­
кой-то миг вижу птичий профиль лица,
длинный нос и недовольно поджатые губы.
Странной, больной и чуждой птицей зале­
тел он в Город, Николай Васильевич. Ему
так хотелось тепла и синевы моря, его уби­
вал холод и туман севера, Город он назы­
вал Ниццой, ему так надо было, согрев­
шись от холодов родного севера, написать
радостное продолжение самой мрачной
книги людей, второй том своих «Мертвых
душ». Не написал, потому что немыслимо
это было сделать даже ему, великому мис­
тификатору радости человеческого бытия, 1
и о Городе он свидетельства оставить не за­
хотел.
254 Александр Дорошенко

Но часто, то здесь, то там, на разных


улицах и перекрестках, выходящим из рес­
торации, подзывающим извозчика, просто
бегущим и вертящим на ходу трость, исче­
зающим за углами зданий и сбегающим,
куда-то опаздывая, по ступенькам особня­
ков, вижу невысокого, светловолосого и
курчавого (как мой пудель, но светлее во­
лосом), с африканским оскалом человека,
не то чтобы неряшливо одетого, но как-то
небрежно и мешковато сидит на нем эта
одежда, и никак не могу догнать его и о
чем-то важном спросить. Я убыстряю шаг,
срезаю углы, пытаюсь махнуть рукой, по-
просить подождать. Ну что ему стоит чуть
задержаться, я поклонюсь, подойдя, пусть
не я, собака моя может вызвать у него ин­
терес и желание погладить и пошутить с
ней. Да и похожи они очень, оба курчавы и
походку имеют прелестной легкости и лег­
комысленности. Я постою рядом, помолчу
— он все как-то размыт в памяти своих со­
временников, нечеток внешне, я рассмот­
рю его и запомню, пусть и без слов даже,
просто лицо, внезапную улыбку, короткий,
гортанный смех, нервный жест и поворот
головы. Он все бегал в нашем Городе, —
светские вечера, театр давно сгоревший (вот
бы он увидел наш новый, и вообще, вот
бы поглядел на наш Город, лет этак через
пятьдесят!), кафе и ресторации, а ночами
он играл в карты. Когда же он мог писать,
где и как мог уединиться? Онегина писал
он у нас в Городе.
Я представляю себе: разошлись гости,
все убрано, а за окном прохладный утрен-
Поэма о Городе 255

! ний ветерок (открыто настежь окно, ухо­


дит из комнаты запах табака и вина) и на
стене здания, что напротив, через дорогу
Итальянской улицы, первые осторожные
мазки утреннего солнца. В комнате еще тем­
но, догорают в шандале свечи и он, сидя с
ногами в глубоком кресле, о чем-то заду­
мался. Тихо-тихо вокруг. Утренний воздух
холодноват, и он закутался в толстый и ста­
рый плед и ноги укутал в него же. Так он
| похож на что-то очень южное, смешную
всклокоченную обезьянку, профилем
лица, сухим абрисом рук. Рядом столик, на
нем стоит шандал в оплывших свечах и ле-
жит чистый бумажный лист. Чуть шевелит
ветерок пламя свеч, их огоньки стелятся
горизонтально. Перо у него в руке, и он Ш
все грызет и грызет его конец, не замечая,
как укорачивается перо, удлиняются сол­
нечные пятна на стене и остаётся чистым
бумажный лист, только несколько рисун­
ков на нем, но нет никаких слов, и я на­
прасно заглядываю через его плечо, пыта­
ясь подглядеть и запомнившееся унести в
вечность. Иногда, словно в полусне, он
начинает тихо бормотать слова каких-то
стихов, но слова эти вне смысла, их нет в
человеческой речи, есть только упругий
ритм. Ах, Александр Сергеевич, что это Вы
с нами сделали, как можно было это со­
творить с целой нацией, чтобы в основу
своего бытия она навсегда положила Вами
сказанное слово и Вами переданное чув­
ство?!
Ярко освещены галереи Пассажа, си­
яют витрины магазинов, и мимо идут пра?
256 Александр Дорошенко

днично одетые одесситы. Мы стоим в углу,


и пес мой, сидя у ноги, вытянул голову и
с недоверием принюхивается к запахам
ушедшего времени. Конец и начало века.
Пассаж только создан, и горожане любу­
ются им и гордятся. Такого нет в империи,
а в Европе никогда не будет. На стенах его
одни аллегории и в них истоки и будущее
Города, море и корабли, торговля с даль­
ними странами и всякие циркули и линей­
ки, символы промышленного расцвета. Гер­
мес в босоножках с крылышками и растры
торговых кораблей с якорями и символы
благосостояния — сосуды с непрерывно
льющейся водой в руках обольстительных
®^^^°дев. Начало века, полное надежд, предве-
1М щающее расцвет и благополучие. Эти на­
дежды записаны на стенах Пассажа: будут
уходить в моря груженные товарами кораб­
ли и благополучно возвращаться домой,
будет построен новый небывалый город,
торговая и культурная столица Европы
(как-нибудь, утром, днем или вечером,
зайдя в Пассаж, выбери минуту, когда кро­
ме тебя там никого не окажется, подойди
к стене* и, прикоснувшись ладонью к ней,
прислушайся: надо замерев, выждать мгно­
вение, и тогда ты услышишь нарастающим
потоком, вначале чуть слышным, но рас­
тущем в звуке, ты услышишь шум этих дав­
нишних волн, и крик пароходных, поки­
дающих порт, труб, и тяжесть падающих в
воду якорей, и крики матросов, — голоса
эти живут и сейчас на этих стенах, под эти­
ми прозрачными фонарями Пассажа)...
ЯШшир
•=

•Й'рнШ

■т
<
:
. ::
I
/'..ш :х
'•*. ш
■т
чш
' #
л
шж
й
•$Я
■у?

■■.<■ -

• .-•> ■* • - •
'4»' -^
%< .
I

•■» .&■
Николаевский бульвару|

;Щрг ' овская1 ул. (Новориолдя.)


Ж-V . & •*:

|*Р
I . <■
4
.йН«и»1ЮТ* '«Л *
г

11 Вт
шш
ШШ
!
1......,
1! а_а1

® с? г; ]
УШ в в в,*Д|

\
•~хзя

!|

р=
ейр—ь«л Т. л

в- I1-’
щ ш
шг ■

Л
I И

гГ,
I МА
■I

I
.

! “
: . ■

ЙЦЙ
5№
®Ч1
3
Ш V*'

Ш _-г

*
а

31 я
•Т ■Ш

В
>
,0,

■Ч*-ч
V

шг
Й?
.«ч щ&

й$

$4г«»Я^*йЗя .:-5^Г;- *

«а ^ — ^й:- • —

I
ООЕ55Л.
ОДЕССА. Стати и копкп. Тираспольская ул.
81а(10п 11а Тгатм-зу. Кис 'ПгаэроЫкая.

Одесса — Сабан-Ьовъ Мосгь, съ угла улициГого.


— РопЬ 8аЬатв1оЯ, гае с1е 1а гие До воде

: и. . ; ••• -
Поэма о Городе 257

В кафе Фанкони, на углу Ланжеро-


новской и Екатерининской улиц, Антон
Павлович пьет кофей, сидя за столиком у
самого окна. Весна. Еще прохладно, и на
открытой веранде никто не сидит. Он щу­
рит глаза на солнечные пятна, на проходя­
щую мимо толстую беременную кошку,
помешивает ложкой в чашечке, слушает. Он
слышит иную речь, видит иной народ, ему
непривычный. У этого народа странная и
вовсе иная жизнь, проблемы этой жизни
также иные, и их средоточие, на первый
взгляд, не сами эти люди, но среда вокруг ^
них. Это люди дела, расчета, это люди юж- ^
ной, незнакомой ему породы, люди
обольстительного юга, люди жесткой хват­
ки и удивительной легкости:
и
...Здесь и там
Бегут за делом и без дела,
Однако больше по делам.
Дитя расчета и отваги,
Идет купец взглянуть на флаги,
Проведать, шлют ли небеса
Ему знакомы паруса.
Какие новые товары
Вступили нынче в карантин?..

Упоительно одесское утро, лучше его


здесь бывает только вечер, когда все — воз­
дух, морской ласковый ветерок, все звуки
южной жизни, четкий ритм шага (нигде
более не бываемый этот шаг, нигде так уже
нам не ходить по тротуарам, пусть даже и

18 4,м
258 Александр Дорошенко

много более благоустроенных городов). Раб­


ское племя чиновников незаметно в этой
пестрой толпе свободных негоциантов,
авантюристов, игроков, морских волков и
обольстительных дам. Вы только прислушай­
тесь: — идет на глазах пьеса. Она в манере
речи (с оглядкой на случайных прохожих),
в походке (так выбегает на сцену Хлеста­
ков, вот сейчас он включится в игру акте­
ров, до него оказавшихся на сцене, слова
он знает, ему это всегда и с любого такта
хорошо знакомая пьеса, он только что, вот
несколько минут или часов назад, вышел
из игры, вот вернулся и готов продолжать
ее сразу, с листа, в репетициях ему нет
нужды), во врожденном артистизме, ког-
Ш да любой актер чувствует сценическое про­
странство, среду и другого актера, когда
учить его ничему не надо, можно только
испортить. И они с упоением играют, на­
слаждаясь этой общей игрой. Какого масте­
ра это произведение, кто был режиссером,
кто мог научить их этому? Кто их такими
выдумал?! А какова речь — полунамеком,
и всем понятно (но часы назад событие это
произошло в великой тайне, но вот, все о
нем уже знают, а большинство так и рас­
считывало, и не суть важно, каково собы­
тие, - партикулярной ли жизни, амурные
ли дела, или сорвавшаяся крупная сделка).
А о пространстве окружающего мира здесь
говорят как о своем домашнем простран­
стве, пригороде, в лучшем случае о чем-то
равном Городу, и так, как если бы все на­
значение всяких Берлинов и Марселей со-
Поэма о Городе 259

стояло исключительно в деловых отноше­


ниях с Городом и тем нацело исчерпыва­
лось. О своих же столицах на севере говорят
как о сопредельных и не вполне состоятель­
ных державах. Почему бы Вам, Антон Пав­
лович, навсегда не остаться здесь, с нами?
Прислушайтесь, как легко дышится, как
иначе думается. Бог с ними, с сестрами эти­
ми (да не попасть им в Москву никогда,
да и незачем) и дядей Ваней...
Пишите себе на здоровье, сидя в этом
кафе (и еще много других неплохих мест
есть в нашем Городе), пишите об их нераз-
решимых российских проблемах и вечных
слезах, и все сострадание отдайте им, туда,
на север, где в нем всегда есть и всегда
будет такая нужда. А мы Вам дадим взамен
наш веселый воздух, тугие паруса и синеву
моря и смех наших женщин и насмешли­
вую уверенность наших мужчин. |
Как упоительно солнечное августов­
ское утро! Уже не так жарко и кроны дере­
вьев в Пале-Рояле дают прохладу и тень.
Дома отгораживают шум Екатерининской
и Ланжероновской улиц, тихо журчит фон­
танчик вокруг печальной девушки, и пес
мой жадно пьет воду, перевесившись через
край фонтана. Я придерживаю его за хвост,
чтобы не упал в фонтан. Солнце, жара,
прохлада, тишина, уют. Дамы прячутся от
солнца под летними зонтиками, рассмат­
ривают витрины магазинчиков по кругу
Пале-Рояля и просто гуляют парами, тихо
о чем-то говоря между собою. Мне не
260 Александр Дорошенко =

слышно, да и зачем прислушиваться, как


и сегодня, они говорят все о том же, на
вечные женские темы, только иными сло­
вами и иногда на иных языках. Я присел на
край фонтанной ограды (она сохранилась
подлинной, незамысловатого рисунка из
овалов, края ее округлы и располагают вот
так уютно присесть) и любуюсь самыми
красивыми в мире женщинами, такие они
сегодня, но так было всегда в Городе, и
теперь я это вижу. Изменилось все, обвет­
шали стены домов, выросли деревья, по­
гнулась фонтанная ограда и устала цело-
ваться обнимающаяся парочка на пьедес-
вЦ!Г тале среди зеленой лужайки, а женщины
%
Города стали еще красивее. Что если бы сей­
час они смогли встретиться: эти, под зон­
тиками берегущиеся от загара дамы, и мои
загорелые современницы? Дамы в одеждах,
скрывающих все (широченные поля шляп,
платье до щиколоток и рукава до кистей, а
на руках летние перчатки) и мои совре­
менницы, скорее раздетые, чем одетые. Но
как обольстительно они раздеты, и как
К фантастична выкройка оставшихся скудных
I
деталей одежды! Вот бы они, внезапно
1 встретясь, изумились, и, думаю, умерли
бы обоюдно, от зависти. На удивление вре­
мени у них не осталось бы, где же тут удив­
ляться, когда надо все запомнить и ничего
не забыть. Потому что мелочей в этом деле
нет, здесь самое важное - мелочи!..

I Солнечное и весеннее утро. Еще рано


и по-утреннему холодновато, но день вско­
ре прогреется, это ощутимо в веселом сол-
Поэма о Городе 261
1
: нечном свете. Куприн сидит на открытой
- веранде кафе Либмана, на углу Преобра­
в
женской и Садовой, за столиком, на сол­
нышке, и пьет утреннюю рюмку коньяку.
Редкие утренние посетители уютно устро­
ились внутри кафе — им еще холодновато
на улице. Они пьют кофе с самыми вкус­
ными булочками в Городе и заодно наблю­
дают через уже по-летнему открытые ка-
фейные окна приезжую знаменитость. Им
интересно: — в такую рань и коньяк! Будет
что порассказать о спивающемся Куприне.
А он пьет маленькими глоточками отлич­
ный шустовский коньяк — перед ним сто-
ит пузатенький графинчик с изящным
стройным и высоким горлышком и на кон-
це горлышка круглый толстенький ободок, Ш
а на тулове графинчика эмалевыми крас­
ками сделана надпись о коньячной фабри­
ке в обрамлении цветочной гирлянды, его
тело изнутри граненное, и коньяк в нем
прозрачен и тепл, и так уютно брать за руч­
ку графинчик, так приятно подливать ко­
ньяк в рюмку на внимательных глазах пуб­
лики. Он с удовольствием щурит свои мон­
гольские глазки-щелочки — пусть наблю­ I
дают! Сейчас он похож на утреннего кота
- тих и уютен, и согревает утреннее сол­
нышко, а что там было ночью, ну какое
вам дело и к чему эти домыслы.
...Напротив, через дорогу, новое зда­
ние Пассажа, и он рассматривает скульп­
турную аллегорию — там, в высоте третье­
го этажа, на скошенном и выступающем
углу здания, представлена летящая моло-
262 Александр Дорошенко

дая женщина и озорной ангелок, несущий


то ли пучок ветвей и листьев, то ли цве­
точный букет, и вся эта сцена так свежа в
чистом солнечном свете, так легка, так гра­
циозна! Потом он подзывает официанта и
просит ручку и бумагу. А публика много­
значительно поднимает брови и понимаю­
ще переглядывается, кивая друг другу: они
живые свидетели акта творчества. Он пи­
шет несколько слов, чуть отпивает коньяк
и задумывается, потом, отставив рюмку,
пишет уже без перерывов, всплошную,
чуть наклонив набок круглую и крупную
голову и иногда откидываясь на стуле. А в
паузах он изредка поглядывает на летящую
молодую женщину на фронтоне Пассажа и
1Й1 чему-то улыбается. Он вспоминает и запи­
сывает, чуть напевая даже, стишок, вече­
ром вчерашним случайно услышанный в
ресторане — озорной и веселый:

Чижик, пыжик, где ты был?


— На Фонтанке водку пил,
Выпил рюмку, выпил две —
Зашумело в голове...

Это утро ему вспомнится множество


печальных лет спустя, в. вечернем парижс­
ком кафе. Он зайдет туда выпить рюмку
коньяку, сядет у оконного стекла, за ко­
торым все будет невидимым от потоков
дождя, долго будет пить эту маленькую
I рюмочку, на которую хватило денег, и бу­
дет вспоминать солнечное и весеннее одес­
ское утро и думать, что вот ведь такой же,
как когда-то, идет весенний дождь, он из
Поэма о Городе 263

капелек и струек воды, и как это странно:


он совсем иной, и идет он иначе, чем шел
когда-то, там, на родине. Вся эта заокон-
ная муть есть просто непогода и неуют, на
родине же дождь всегда о чем-то говорил
сердцу - тем, как начинался, внезапным
и торопливым перестуком каблучков по
тротуарным плитам, и всегда отзывался в
сердце печалью. И ему представится, что
там, в бесконечном далеке, в нереальном
городе у моря, сейчас светло от теплого
солнца, что там по-прежнему стоят уют­
ные столики и все так же, в очарователь­
ном полете над Городом, несет радость но- ^
вого дня молодая женщина. И весело ку-
выркается в солнечных лучах озорной ан-
гелок.
Господи, так хочется тепла, и иных,
своих, близких людей!

Он родился в Городе, где в те годы


каждый писал стихи, или, в худшем слу­
чае, прозу, он стал поэтом и переводил
Франсуа Вийона и Эдгара Аллана По, жур­
налистом, пристально вглядывающимся в
мир, и мир был прекрасен. Великий Хаим-
Нахман Бялик стал известен миру голосом
Владимира Зеева Жаботинского.
Но что-то случилось с ним на улицах
Города, может быть, Павел новых времен,
ослепленный, чтобы прозреть и услышать
далекий и страшный гул идущей вселенс­
кой беды...
И маленький Давид, созданный для
высоких искусств под покровительством
Аполлона, он сменил решительно поддан-
264 Александр Дорошенко

ство, и богов радости и веселья заменил в


своем сердце суровым богом Израиля и
Народа...
И имя себе взял второе - Зеев. И язык,
в котором родился и на котором талантли­
во писал, он заменил языком своего древ­
него народа. И само течение жизни, взятое
привычным разбегом слева направо, он
повернул и направил противоположно, как
отражено Богом в течении Библии — спра-
ва налево.
И спокойную жизнь, обещавшую так
и остаться спокойной и интересной жиз-
нью, он заменил предельным напряжени-
ем сердца, и напряженный нерв сердцеби-
ения он положил в основания всей своей
жизни и каждого отпущенного ему дня,
сделав их днями борьбы. Он метался по
миру, формировал в Англии еврейский ле­
гион, нанимал корабли для беженцев, вел
переговоры с бесчисленными великими
людьми всех континентов и народов, со­
здавал и вооружал боевые дружины, строя
| для своего Народа страну, дом и отчизну.
Ощутив приближение Катастрофы, он пер­
вым стал раскачивать колокол вселенской
беды, оповещая мир и пытаясь спасти На­
род от гибели, о которой знал, что она не­
минуемо грядет...
Нет чтобы как сверстники, «купить
чернил и плакать» и искать личной славы,
стать Ильфом-Петровым и Багрицким, Ба­
1 белем стать, наконец...
Мысль Леона Пинскера, одессита,
основателя новой веры народа евреев и боль
I

Поэма о Городе 265

еврейского погрома в родном Городе он


положил основаниями своей новой жизни,
зачеркнув все прожитое, как ошибку. Он
стал неукротим, как раненый, с переби­
тою лапой лев, он навсегда исключил из
словаря слова договоров и примирений,
оставив яростную непримиримость и на­
падение.
Так рождается однажды Пророк, что­
бы, утратив личную судьбу, повести за со­
бой Народ...
Рожденному в Париже — искать сла­
вы, в Лондоне рожденному — строить Оте­
чество, в Нью-Йорке — делать свой мил-
лиард. Все это можем мы, рожденные Го­
родом. Но где такое возможно — задумать и
создать новый Народ и вывести его, как
Моисей, из плена и изгнания, — Домой!

В небе моего Вифлеема


никаких не горело знаков,
никто не мешал
могилами
спать круглоголовым волхвам.
Был абсолютно как все
— до тошноты одинаков —
день
моего сошествия к вам.

Владимир Маяковский I
I

Дог — это собака в принципе и это


особая порода собак. Они жили с рыцаря­
:
ми, они шли у копыт их коней и лежали у ; !
I -
пылающих каминов их замков. С ними вы-
266 Александр Дорошенко

ходили на крупного зверя и ими травили


непокорных вассалов. Это собака-аристок­
рат. Их кровь столетие за столетием со сред­
невековых времен застоялась, и теперь те,
что живут в Городе, с нами, уже вырож­
денцы. Они сохранили рост, гордость по­
ходки и постановку тяжелой и крупной сво­
ей головы, но они печальны печалью ушед­
шего времени, пропавших хозяев и воль­
ного воздуха охотничьих лесов. Их голова
теперь стала слишком тяжела, ее трудно как
когда-то держать высоко. Их глаза не по-
человечески печальны. Они в новых време-
нах стали жить в узких и низких городских
квартирах, дышать книжной пылью, и го-
’ лоса, к которым они привыкли как к дос-
8й? тойным, сменились чепухой квартирных
разговоров и дрязг. Им остались лишь сны,
и там, в этих снах они вновь на бегу в хол­
мистых полях в гоне за уходящим славянс­
ким рабом или зверем. Упруг и стремите­
лен бег, податлива твердая земля и ясен
путь в высоком море травы — на запах ухо­
дящей добычи. Он, Владимир, был из этой
породы, и недаром подружка Лили, пусть
и глуповато, но проницательно, назвала его
«Щеном». От тех прошедших времен он был
полон мощью и силой, к этим же подлым
и подло наступившим подготовлен не был.
Он жил на границе, узкой гранью бытия и
сознания был его путь, а балансировать он
не хотел. Да и не смог бы, недаром так бо­
ялась за него, громадностью и силой пора­
жавшего всех, его стервозная подружка
Лили.
Поэма о Городе 267

В Городе есть много балконов, с ко­


торых он говорил. Он вообще любил гово­
рить под открытым небом, как пророки
древности. Он выходил на такой балкон,
под тяжестью его шагов прогибались пери­
ла балкона, там внизу, на углу улиц Пас­
тера и Преображенской, у дома и пекарни I
Дурьяна, уже ждала его появления толпа
(так ходят в цирк поглядеть, в страхе зад­
равши голову к куполу, на балансирующе­
го канатоходца, — вдруг сорвется?!); спе­
циально оповещенные быстро обрастали
случайным множеством, и он начинал го­
ворить. Так он говорил с народом, не с
эстетами и братьями по делу пера (ну, что
касается этих лесных братьев, так среди них
все больше щелкало зубами шакалье), но
с народом, вот сейчас остановленным на
ходу улицы его трубным гласом, шедшим
с небес. Его голос всегда, и когда он стоял
как и вы на земле, шел с высоты, и не
потому, что он всех и всегда был выше, но
так поставлен был этот голос, таким он
нам был дарован. Он останавливал своим
голосом случайных прохожих, впервые ус­
лышавших Слово, и их завораживал. Неза­
висимо - понимали ли они его слова, или,
много чаще, не понимали. Так рассказыва­
ла мне моя мама, студенткой слышавшая
его в Городе, вот так же, под открытым
небом. Он всегда волновался перед дверью
такого балкона, или рампы, или салонной !:
залы, он терял уверенность и силу, но когда
падали первые его, еше тихо произнесен­ :
I
ные слова, тяжестью своей поражавшие
268 Александр Дорошенко

притихшую толпу, энергией своей разъе­


динявшие эту массу случайностей и рас­
членявшие ее, толпу, на отдельного чело­
века, он обретал голос и силу. Он стано­
вился рупором судьбы, вселенной, вечно­
го в нас, о чем бы он не говорил. Страни­
цы Библии ложились под его перо, но сло­
ва он подбирал для агиток продукции Мос-
сельпрома. У его подружки были неплохие
предки, и среди них, вероятно, раввины,
вот к кому он мог обратиться. Мудрый и
старый раввин объяснил бы ему, что есть
Книга о вечном и вневременном в нас и
есть люди, посланные в мир, чтобы читать
и думать над ее страницами, что их имена с
начала времен записаны в этой книге и что
8 эти люди не должны заниматься сиюминут­
ностями человеческой жизни на земле.
Не может человек толпы, увидев ги­
ганта, спокойно продолжить жизнь. Даль­
ше ему либо погибнуть, либо низвести это
I
видение в границы обыденности. И поста­
рались.

Велосипед индивидуален. Он вовсе не


транспорт, как решили в Китае и Амстер­
даме, он образ жизни. В отличие от автомо­
биля, он открыт и демократичен, и чело­
век на нем ничем от окружающих про­
странств не отчужден. Предписанными и
ограниченными путями перемещается по
Городу автомобилист, но велосипед дорог
не выбирает. Для мальчишки он все — и
начало всех путей. (Упруго и плавно давила
нога на педаль, и колеса набирали неоста-
Поэма о Городе 269

новимую мощь. Давя на педаль, ты ощу­


щал рождающуюся скорость и силу маши­
ны. Только в движении машина приобрета­
ла и сохраняла устойчивость. Как часто, во­
едино слившись, мы неслись с тобой* двух­
колесный мой гений, с крутых городских
склонов! Прижавшись к рулю, взлетая на
пригорках и неровностях, плавно призем­
ляясь и вновь взлетая. Упругость шин ощу­
щалась, как прикосновения собственных
пальцев к земле, и ветер сердито свистел
нам вслед, отставая!). У нас с Юрием Оле-
шей, мальчишками, были собственные ве-
лосипеды. «А в ту эпоху, друзья мои, вело-
сипед являлся редкостью». Это Юрий Оле-
ша о своем дореволюционном детстве в ^ ^
Городе, но и в моем, послевоенном, вело­ Я
сипед оставался редкостью.
Он сидел за столом у себя в Москве,
невысокий и сутулый, рано постаревший
писатель, он вспоминал улицы Города,
потерянного навсегда в прошлом, и виделся
ему мальчишка, катящий Французским
бульваром на велосипеде ранним весенним
утром, катящий его любимым маршрутом,
- он видел на этом моем велосипеде себя
подростком и, когда вспоминал, это был я ;
в его давнишнем возрасте, на его машине
и на нашем общем Французском бульва­ :
ре, и мы сейчас с разных точек простран­
ства и времени видели там несущуюся че­
рез чередования света и тени машину и на :■!

ней себя, мальчишками, но каждому из А


нас, всматривающемуся в это веселое утро,
уже под шестьдесят, мне — здесь, ему —
270 Александр Дорошенко

там, а мальчишке этому тринадцать-пят­


надцать лет, и в наше будущее он смотреть
не станет, он видит несущуюся под пере­
днее колесо своей машины дорогу, он ус­
певает боковым зрением, не тормозя, рас­
смотреть самые красивые у человечества
решетки оград, сменяющие друг друга, он
чувствует дымный запах сжигаемой утрен­
ними дворниками прошлогодней травы —
и не надо ему нас видеть, нас, старых и
отношения к нему не имеющих никакого.
Но все, что мы смогли потом сделать
в жизни, все, что сумели, родилось этим
весенним и солнечным утром, когда каж-
дый из нас, неутомимо гнал все вперед и
вперед свой велосипед, вот так, вовсе без
задачи и дела, но просто захотев этим чуд­
ным утром смотаться накоротке на Золо­
той берег, глянуть там одним глазом на
I море и быстро вернуться домой (это надо
же: из центра Города — он с Греческой и
Польской, я — с Михайловской — глянуть
на море на Золотом берегу, и это когда ру­
кой подать до Ланжерона!).
Что-то они там увидели, эти беспеч­
. ные мальчишки, что-то, ставшее много
}
важнее всех долгих лет принудительного
обучения и натужного опыта жизни, что-
то сумевшее осветить всю предстоящую им
жизнь! Я всматриваюсь в стремительный
бег этой машины, мальчишка все гонит и
гонит ее вперед. Вот он уже на шестнадца­
той станции Большого Фонтана и легко в
крутом и длящемся очаровательном разво­
роте влево скатывается к пляжу Золотого
Поэма о Городе 271

берега. Машина на вираже положена на ле­


вый бок, а колено отставлено противове­
сом вправо. На пляже в этот утренний ве­
сенний час есть считанные и случайные
люди. Вот он спрыгнул с седла и, идя к
берегу, ведет свою машину за руль, как
коня под уздцы. Последние же метры песка
он, легко и привычно подняв ее плечом
под раму, бережно переносит и укладывает
отдохнуть на влажный и еще холодящий
песок у самого края волны. (Лежащий ве­
лосипед неуклюж и беззащитен, в холос­
тую вращается переднее его колесо, подра­
жая солнцу и солнечные блики отражаются
на никелированном ободе). Потом маль"
чишка садится сам, рядышком, на влаж-
ный песок, подтягивает колени к груди и,
обхватив их руками, так надолго замирает,
глядя в открытое море.
Что ему там видится?

На углу Степовой и Дальницкой улиц


стоит высокий и полный, молодой еще со­
всем человек. Он стоит в нерешительности *
(в глазах рябит от солнца, и кружится бес­
путная, хмельная голова) и размышляет,
в каком направлении ему сейчас надо идти.
Руки он глубоко засунул в карманы курт­
ки, голова склонена к плечу, брови сдви­ ! I
нуты и чуть прикрыты глаза. А день весен­
ний ясен (и ветер материнскою ладонью
растрепанные кудри развевает). Это он, ко­
нечно же, Птицелов, знающий язык и по­ лС
вадку птиц. Веселый странник. Идет он,
поглядывая на крыши, и чуть шевелятся
272 Александр Дорошенко

губы, читающие стихи. Улицами Антверпе­


на идет он на птичий рынок Одессы. Утро,
в домах раскрыты двери настежь, и он ос­
танавливается у кухни, где синий чад над
жарящимся мясом и легкий пар над супом
золотым. И, прислонясь к дверному кося­
ку, невнятно напевая, сочиняет слова еще
невыдуманной песни.
Я Тиля Уленшпигеля пою!

Внешне он был чисто кот. Невысок


ростом, плотен, подвижен и упруг, — уп­
ругостью до времени сжатой пружины. По-
рода таких котов есть в Городе, они живу-
чи необычайно, имеют помойную расцветку
и склонность к созерцательности. Внезап-
но, не торопясь, деловой походкой они
выходят из подворотни, оцарапав тебя, слу­
чайного прохожего, презрительным взгля­
дом. Морда у них широка, глаза круглы и
наглы, но, главное, в облике их и походке
всегда есть та целеустремленность, кото­
рая пугает и заставляет задуматься о соб­
ственной ошибочной жизни. Коты эти зна­
ют жизнь. В отличие от домашних псов, при­
вязанных к человеку и рабски зависимых
от него, эти коты свободны, и, видит Бог,
не было на земле более свободных существ.
Их территория - мир и удел их - вселен­
ная. Они знают себя и потому знают нас.
Удивить их нельзя. Вот таким он и был,
Исаак, родившийся и выросший в Городе,
московский затем писатель. Он ничего от
Москвы не взял, все унес из своей одес­
ской юности на смертоносный север, где
уже ничего не писал, зачем-то дружил с
Поэма о Городе 273

женами наркомов и ждал прихода судьбы.


Все эти северные годы, когда все, что суж­
дено и возможно было написать, уже было
написано, он просто ждал неизбежности,
моля Бога только об одном, чтобы, когда
возьмут, дали возможность писать там?! И
дождался.
Но до того он писал. Я не знаю где,
как, на какой бумаге, каким пером, в ка­
кой тишине, он написал свою «Конармию».
А тишина для этих кровоточащих строк ему
нужна была такой, как бывает среди дале­
ких звездных пространств, и когда он это
писал, обмакивая перо в черные чернила,
из-под его пера выплывали кроваво-крас-
ные слова и кровь капала с каждого напи-
%
санного им листа. Ему не было страшно пе­
речитывать исписанный лист?.. Мне расска­
зывал дед, пожарным инспектором быв­
ший в нашей лучшей гостинице «Красная»,
как приезжал в наш Город Семен Буден­
ный, и к его приезду гостиница запасалась
новыми зеркалами. Потому как, употребив,
маршал врубался саблей в пережитки бур­
жуазного прошлого, с которыми, казалось
ему, он покончил на полях гражданской
войны, а оно, это прошлое, настигало его
внезапно роскошью зеркал (или что-то че­
ловеческое внезапно замечал в усатом сво­
ем облике маршал?). А к утру зеркала дол­
жны были стоять на месте. Ах, не следова­
ло бы писать Исааку о героическом про­
шлом народных вождей!
Как он погиб? Просто ли, в длинном
подвальном коридоре Лубянки, скупо ос-

|9 418-4
274 Александр Дорошенко

вещенном через каждые двадцать метров


лампочками, взятыми напрокат из морга,
ему всадил в затылок пулю комсомолец из
органов, этим вечером идущий на свое пер­
вое свидание с любимой (какими родились
у них дети, у палача и идиотки, и кем они
сегодня живут на земле?), или приехал все
же поучаствовать маршал Буденный? И,
когда он упал, внезапно сраженный пулей,
что написалось на этой много раз окроп­
ленной кровью стене Лубянских застенков,
какие письмена написал там Господь о не­
винно убиенном? Может быть и сейчас,
много десятилетий спустя, этот коридор со-
хранился, им теперь редко пользуются, со­
храняя до времени, ведь палачи всегда есть
и будут, но в урочный час в мертвой ти­
шине и тусклом свете этих ламп, появив-
• шись из темноты, пишет на стенах рука
кровью всех здесь убиенных свои письмена.
Давно умерли в своих постелях палачи, ук­
рашенные наградами родины и любовью
сограждан, но все пишет и пишет кровью
свои письмена на этих стенах карающая
рука. И нет моющих средств, чтобы их
смыть!

Основная формула наших школьных


лет была:

Илья Ильф + Евгений Петров =


Остап Сулейман Берта Мария Бендер-бей.

■ Самая важная из всех, ключ к нашей


судьбе. В сгущенном воздухе эпохи, где
Поэма о Городе 275

миазмами клубились страх и ложь, нена­


висть и корысть, у нас, мальчишек, был
свой воздух, чтобы им надышаться. Это ста­
рая история, однажды использованная Джо­
ванни Боккаччо: в стране бытовала чу\1а,
она пропитала все, к чему ты был вынуж­
ден прикасаться, — воздух, который отве­
ден был властями страны для дыхания,
школьные учебники, лица учителей, ук­
лончивые или слишком громкие голоса
взрослых, любое сложенное из алфавита
кириллицы слово и матерчатые тряпки с
лозунгами. А эти двое ушли куда-то на обо­
чину, за город, уселись там на пикник,
прихватив бессарабское вино в пыльных
пузатых бутылках и к нему овечий сыр, и
стали рассказывать себе и нам всякие исто­
рии, чтобы вылетела из души вся эта муть,
но, главное, чтобы надышаться и нам дать
возможность подышать чистым воздухом
полей, и трав, и лесов, и горных вершин.
Мы дышали своим, чистым и не отравлен­
ным воздухом. Мы слышали их слова, и
поэтому крикливые и въедливые слова
большинства, которыми был наполнен воз­
дух, покрыты стены домов и все клочки
развешанных материй, нами вовсе не за­
мечались, а, замеченные, вызывали поче­
му-то улыбку, вовсе не будучи на такую
реакцию рассчитанными.
«Вас, как первую любовь», никогда
не забудет наше благодарное мальчишес­
кое сердце! Одесские мальчишки, нам бра­
тья и ровесники, Илья и Евгений, их ро­
дил Город, вырастил и наделил понима-
276 Александр Дорошенко

нием без назидательности, осторожностью


без подлости виляющего хвоста и открытой
честностью взгляда. Они одни в чумной
стране работали с голосу, а вокруг писала
густопсовая сволочь и, в основном, стро­
чила доносы. И на них, за неумеренный
смех в реконструктивный период, за не­
уместную и весьма подозрительную весе­
лость, за популярность (вот за это готовы
были линчевать!), спустили свору собак.
Есть такая немецкая сказка — там, иг­
рая на флейте, увел из города всех крыс
музыкант, но затем, обиженный магист-
ратом, он вернулся и увел за собой всех
городских ребятишек. Не станем задумы-
ваться над странностями немецкой бюргер-
155? ской морали. Но эти двое, они пошли впе­
реди, и веселая ими наигранная мелодия
увела нас, мальчишек, за ними в чистые
поля и спасла от вырождения и болезней. И
мы выросли здоровыми без комплексов,
помнящими без мстительности, веселыми
без надрыва добрыми вопреки злобе вре­
мени, честными вопреки обучению. И на­
учились смеяться, а доносы писать не на­
учились!

День сегодня странный, то моросит


дождем, то слепит солнцем, и ветер, вып­
рыгнув из-за угла, будто в спешке убегая
от кого-то, или пытаясь поймать собствен­
ный хвост, так внезапен, что забивает рот
и перехватывает дыхание. Он ощутим мате­
риально и, если рвануться к проносяще­
муся его хвосту, можно откусить кусочек
Поэма о Городе 277

и проглотить. Странен день, ни весна, ни


осень, трудно определить час и год, даже
и десятилетие трудно, но, если постарать­
ся, заметно, что это время нашей жизни.
Это видно в одежде, в лозунгах и транспа­
рантах, ощутимо в смехе и улыбках. Прав­
да, лозунги перепутаны и соседствуют ря­
дом, от прежних до новых времен, общее
же у них — всегдашняя лживость. И вот еще
странность: я иду, а они все, множество
лиц и глаз, они неподвижно выстроилирь
коридором, и всё смотрят на меня. По-раз­
ному, с укоризной и ободрением, с по­
хвалой и насмешкой, с восхищением и из-
девкой. Но многие с любовью. Как будто 'Ць'
бы парад, и я иду колонной, один в ней,
но чувствуя рядом плечи друзей, их как бы Ш
не видя, а вы все стоите рядами на тротуа­
рах, я не вижу, не могу разглядеть сквозь
пелену дождя и отсветы радуги, что там у
вас в руках, вы все киваете головами, и
вроде бы я слышу ваши голоса, не умея их
различить и понимая все. Трудно в этом
вибрирующем шуме различить отдельное
слово, я и не пытаюсь, отзвуком слова по­
нятна фраза и за ней все, бывшее непо­
нятным. Что за странный праздник, зачем
вы собрались все вместе, такие нарядные и
молодые, разные возрастом и появлением
в моей жизни, а сейчас собранные вместе,
одновременно, как будто вы всегда знали
друг друга и лишь мне являлись во време­
ни разрозненно и постепенно, искусно при­
творяясь незнакомцами? Выходили из-за
кулис на сцену моей жизни в разных мае-
278 Александр Дорошенко

ках, меняя слова и роли. Почему я это по­


нял только сейчас и сегодня, почему не
раньше? Почему стало вдруг все понятным,
раньше бывшее мучительным и неясным,
иллюзорность бед и потерь, и радость, ос­
тавшаяся не замеченной? Почему только
сейчас и сегодня? Не поздно ли?..
Поэма о Городе 279

НЕКРОПОЛЬ - ГОРОД МЕРТВЫХ


Когда-нибудь, когда не станет нас,
точнее — после нас, на нашем месте
возникнет тоже что-нибудь такое,
чему любой, кто знал нас, ужаснется.
Но знавших нас не будет слишком много.

Иосиф Бродский. Остановка в пустыне

ПЕРВОЕ ГОРОДСКОЕ КЛАДБИЩЕ


В самом конце Преображенской ули­
цы, на давнишней окраине молодого Го­
рода, были расположены рядом старые го­
родские кладбища - первые: христианское,
еврейское, караимское и мусульманское.
Здесь похоронена вся одесская знать, пер­
востроители Города и Порта. Здесь где-то,
и никому неведомо где, лежит брат Пуш­
кина, Лев Сергеевич. Лежат, лишенные
280 Александр Дорошенко

надгробий и эпитафий, суворовские гене­


ралы и герои двенадцатого года, герои
Шипки и первой мировой войны, участ­
ники всех без исключения кампаний рус­
ской армии, от суворовских походов до пер­
вой мировой и гражданской войн:
— бригадир И. С. Рибопьер (ок. 1750 —
1790, соратник А. В. Суворова, герой штур­
ма Измаила в 1790-м, где принял смерть);
— генерал от инфантерии И. В. Саба­
неев (1770 — 1825, участник русско-турец­
кой войны 1787 —1791 годов, Итальянско­
го и Швейцарского походов А. В. Суворова
(награжден орденом св. Анны 2-ой ст. с брил-
“ЦрГ лиантами и чином подполковника за храб-
рость), русско-французской 1806 — 1807
\ж (был ранен и получил золотую шпагу за
храбрость), русско-шведской 1808 — 1809
(был ранен и получил орден св. Георгия 3-
й ст. и золотую шпагу), русско-турецкой
1806 — 1812 (ордена св. Анны 1-й ст. с брил­
лиантами, св. Владимира 2-й ст., золотая
шпага с бриллиантами и чин генерал-лей­
тенанта), Отечественной войн и освободи­
тельного похода в Европу 1813 - 1814 (за
храбрость - ордена св. Александра Невско­
го с бриллиантами, св. Владимира 1-й ст. и
многочисленные иностранные ордена),
боевых действий на Кавказе, военного по­
хода во Францию 1815 года, многократно
израненный на этих войнах);
— генерал от инфантерии, граф Н. М.
Каменский (1776 — 1811, участник альпий­
ского похода А. С. Суворова, командующий
Дунайской (Молдавской) армией в 1810 —
?10;
Поэма о Городе 281

— генерал от инфантерии, граф (с


1862) А.Н. Лидере (1790 - 1874, участник
русско-французской 1805 и Отечественной
войн, русско-турецких кампаний 1806 —
1812, 1828 — 1829, Крымской компании
1853 - 1856, генерал-адъютант, орден св.
Андрея Первозванного с бриллиантами);
— генерал от артиллерии, граф А. Н.
Строганов (1795 — 1891, участник Отече­
ственной войны 1812 и освободительного
похода в Европу 1813 — 1814, Новороссий­
ский и Бессарабский генерал-губернатор в
1855 — 1862, президент Одесского обще­
ства истории и древностей, первый почет-
ный «вечный» гражданин Города);
— премьер-майор Феликс М. де Ри-
бас (1769 — 1845, брат основателя Города
Иосифа де Рибаса, первопоселенец Горо­
да, участвовал в ликвидации чумной эпи­
демии 1812 года, подарил Городу собствен­
ный сад, теперь Городской);
— генерал-майор Н. Р. Кантакузен
(1763 — 1844 (1?), участник штурма Изма­
ила 1790 года, где отличился и получил
орден св. Владимира 4-й степени, русско-
турецких кампаний 1787 — 1791 и 1806 —
1812, наказной атаман Бугского казачьего
войска в 1806-1818);
— генерал от артиллерии, граф Д. Е
Остен-Сакен (1789 - 1881, организатор
обороны Города в 1854 году, главный во­
инский начальник Бессарабской области и
Херсонской губернии);
— секунд-майор, первопоселенец и
первостроитель Города В. Я. (Витторио Ама-
део) Поджио (1767-1812, участник русско-
282 Александр Дорошенко

турецкой кампании 1787 — 1791, чин по­


лучил за храбрость при штурме Измаила,
отец декабристов А. В и И. В Поджио);
— контр-адмирал И.И. Завадовский
(1780 — 1837, командующий Дунайской
флотилией);
— генерал от инфантерии Н.Б. Кутне-
вич (1837 - 1915, участник русско-турец­
кой войны 1877 —1878, герой обороны
Шипкинского перевала);
— генерал от инфантерии Ф. Ф. Ра-
децкий (1820 - 1890, гордость и слава рус­
ского оружия, участник русско-турецкой
войны 1877-1878, награжден за оборону
Шипки орденами св. Георгия 3-й степени и
°*|*й^02-й степени, золотой шпагой с бриллиан-
1/5? тами и надписью «За оборону Шипки с 9-
го по 14 августа 1877 года», орден Белого
Орла с 1882, св. Александра Невского с
бриллиантами с 1888, национальный ге­
рой Болгарии и России);
— генерал от артиллерии Д. А. Гофман
(1828 - 1907, участник русско-турецкой
войны 1877 — 1878, награжден за оборону
Шипки орденами св. Владимира 3-й степе­
ни с мечами, Георгия 4-й степени и золо­
той саблей);
— генерал от кавалерии А. Д. Марты­

нов (1838 — 1913, участник русско-турец­
I кой войны 1877 -1878);
— генерал-лейтенант А. Г. Григорьев
(1847 - 1916, одесский градоначальник в
1905 — 1907, после произошедших при пре­
жних администраторах погромов, активно
противостоял черносотенцам; во время пер-
I
Позма о Городе 283

вой мировой войны координировал в Го­


роде оказание помощи раненым воинам,
организовывал лазареты);
— капитан II ранга П. Ф. Щеголев,
(отец прапорщика А. Щеголева, героя обо­
роны Города 10 апреля 1854 года);
— всех российских орденов кавалеры
от св. Анны 4-й степени до св. Андрея Пер­
возванного (с бантами, бриллиантами,
короной и без);
- рядовые, корнеты, (фендрики) и
штык-юнкера, унтер-лейтенанты, прапор­
щики и поручики, есаулы и сотники, рот­
мистры и капитаны, полковники и гене- -4^^
рал-майоры, погибшие в бою, а также
умершие в госпиталях от ран воины всех**^"
этих бесчисленных сражений России... I
...И цивильные горожане:
- археолог И. П. Бларамберг (1778 -
1831, организатор и первый директор Одес­
ского археологического музея);
- К. Я. Десмет (1751 - 1839, учреди­
тель и директор казенного ботанического
сада в Одессе, член-основатель Общества
сельского хозяйства Южной России);
— Н. Б. Герсерванов (1809 — 1871, член
Общества истории и древностей, член-уч­
редитель Общества сельского хозяйства
Южной России, генерал-майор, участник
обороны Севастополя 1854 -1855);
— М. М. Кирьяков (1810 — 1839, агро­
ном, член-учредитель Общества истории и
древностей, член Общества сельского хо­
зяйства Южной России);
— врач Э. С. Андреевский (1809 — 1872
эпидемиолог, организатор первой в Ев,г
284 Александр Дорошенко

пе грязелечебницы на Куяльницком лима-


не);
— Г. И. Маразли (1780 - 1851, него-
циант, член греческого патриотического
общества «Филики Этерия»);
— ресторатор Цезарь Л. Отон ( ? “
1860, герой «Путешествия Онегина» и доб­
рый знакомец А.С. Пушкина);
— историк А. А. Скалъковский (1808 —
1898, член-корр. Петербургской Академии
Наук, «Геродот Новороссийского края»);
— дипломат, инженер, ученый П. М.
Лессар (1851 — 1905, исследователь Цент-
ральной Азии, участник русско-турецкой
войны 1877 - 1878);
— барон Арис (Эрнст) Е. Мае (1807 —
I 1879, коммерции советник, председатель
городского биржевого комитета, барон с
1873 года (баронское достоинство получил
от короля прусского и императора герман­
ского и Российская империя позволила ему
принять этот титул), потомственный по­
четный гражданин ганноверский и гене­
ральный северо-германский консул в Одес­
се (свыше 30 лет), общественный деятель;
М. С. Воронцов назначил его в страшные
чумные годы комиссаром в 1-й квартал пер­
вой части и он получил золотую медаль за
это дело, а за развитие торговли южного
края был награжден орденами-Св. Станис­
лава 2-й и 3-й степени, Св. Владимира 3-й
и Св. Анны 2-й степени а также зарубеж­
ными орденами);
- В. И. Санценбахер (1832 - 1894, ку­
пец, фабрикант, член Брюссельской ака-
Поэма о Городе 285

демии наук и индустрии, построил к 100-


летию Города наш Цирк-варьете);
- Е. И. Шульц (1829 - 1909, предсе­
датель биржевого комитета купцов 1-й
гильдии, действительный статский совет­
ник, член многих благотворительных об­
ществ, потомственный почетный гражда­
нин);
- В. В. Навроцкий (1851 - 1911, вла­
делец, издатель и редактор «Одесского ли­
стка»);
— артистка Вера Холодная (1893 —
1919, королева русского немого кино);
- архитектор Л. Л. Влодек (1842 - ?,
построивший для Города дом баронов
Фальц-Фейнов на Надеждинской и Пас- *
саж);
— видные ученые России — профессо­
ра и академики, доктора богословия и фи­
зики, математики и психологии, права и
зоологии, медицины и механики, филоло­
гии и искусств, а также чистой математи­
ки; ректоры Новороссийского университе­
та и директоры Риш-ельевского лицея; дру­
зья и враги А. С. Пушкина и его родной
брат Лев; негоцианты и купцы; бароны,-
графы и князья, а также всевозможные раз­
ночинцы; тайные советники и патологоа­
натомы; археологи и нумизматы; консулы I
и владельцы корабельных контор; градона­
чальники (четверо) и городские головы;
российские дипломаты; архитекторы, стро­
ившие Город; артисты и директора театров;
литераторы и художники; артисты и ком­ I
позиторы...
286 Александр Дорошенко

...и многие среди них — потомствен­


ные и почетные граждане Города.
А всего там осталось лежать свыше 200
тысяч горожан.
И где-то в земле Города лежит выб­
рошенный в 1949 из Успенского католи­
ческого кафедрального Собора граф, гене­
рал от инфантерии Александр Ланжерон,
Новороссийский генерал-губернатор (1815
— 1822), Одесский градоначальник (1815 —
1820), строитель Города. На службе России
с 1790 года, участник десятка кампаний,
в числе которых Отечественная война, по-
ход в Европу 1813 - 1814 и ряд русско-
турецких войн (за взятие Измаила, где был
контужен, получил золотые крест и шпа­
ле! гу). Место, где лежат его кости, неизвест­
но благодарным потомкам.
К концу XIX века это кладбище стало
благоустроенным и зеленым парком, в нем
были устроены три бассейна с днестровс­
кой водой, вдоль кладбищенских стен раз­
мещались красивые и уютные богадельни.
Здесь были великолепные памятники из
лучших пород мрамора и гранита, кованые
ограды по рисункам талантливых художни­
ков. На могильных плитах и склепах были
высечены имена, навсегда ставшие гордо­
стью нации. Великолепной работы семей­
ные склепы графов Толстых, Потоцких,
Родоканаки, Маврокардато, Ралли, Завад­
ских, Пашковых, Бирюковых, часовня не­
гоцианта Анатра из шлифованного черно­
го и розового гранита, надгробия генерала
Сабанеева, графа Строганова и его сестры
И. Полетики из лабрадора и розового гра-
Поэма о Городе 287

нита, графа Петра Разумовского, памят­


ник графу Жаку Порро и чеканный шрифт
еврейских надписей — все поражало красо­
той отделки и значительностью имен в
судьбе и истории Города.
Кладбище часто служило местом про­
гулки горожанам, как Александро-Невская
лавра в Питере, кладбища Новодевичьего
и Донского монастырей в Москве. Здесь,
среди зелени благоустроенных аллей, мож­
но было часами, не торопясь, ходить, смот­
! реть, вспоминать, думать...

...Но как же любо мне


Осеннею порой, в вечерней тишине,
В деревне посещать кладбище родовое...

Александр Пушкин

После революции, в 1929 — 1934 го­


дах, кладбище уничтожили, разграбили па­
мятники, закатали в асфальт могилы, раз­
рушили кладбищенскую церковь Всех Свя­
тых (построенную в 1819 — 1820 годах, с
колокольней 1851 года), и теперь над их
телами разбит парк, с качелями-каруселя­
ми, забегаловками, жухлой истоптанной
травой и мусором, а части кладбищенской
территории стали зоопарком, стадионом и
выходящей на Водопроводную улицу шко­
лой, стоящей на еврейских могилах. Само
название храма говорит о том, что кладби­ -
ще возникло первоначально как военный
некрополь. Сохранились четыре тумбы из
двенадцати, когда-то окружавших громад­
ный из темно-красного гранита памятник
288 Александр Дорошенко

генералу Ф. Ф. Радецкому (на пятиметро­


вой скале из красного гранита, символи­
зирующей гору Св. Николая на Шипке,
был установлен крест и бронзовая статуя
генерала работы В. Шервуда). На этих тум­
бах были трофейные турецкие пушки кам­
пании 1877 - 1878, и их попирали орлы с
распростертыми крыльями, гордо смотря­
щие во все стороны света. Разлетелись с
потревоженных мест орлы, и кто-то выр­
вал с гранитным мясом трофейные пушки.
В городских достопримечательностях памят­
ник этот значился в одном ряду с памят-
никами Пушкину и Воронцову и мог бы
украсить лучшую площадь Города. Ведь ра-
боты В. Шервуда памятник гренадерам-ге-
*
роям Плевны и сегодня стоит в самом цен­
тре Москвы. Надгробная плита графа
А. Н. Строганова, первого почетного «веч­
ного» гражданина Города, уцелела и бла­
гополучно валяется где-то на территории
стадиона «Январец»*. Повезло генералу от
инфантерии И. Н. Инзову, ветерану суво­
ровских походов и Отечественной войны,
Новороссийскому генерал-губернатору. Его
прах стараниями болгарских колонистов
был перенесен в 1846 году со Старого клад­
бища в столицу «Новой Болгарии», город
Болград, где и поныне покоится в мире.
Хорошо, что основатель Города,
Иосиф де Рибас, в отличие от своего брата
Феликса, лежит на кладбище в Санкт-Пе­
тербурге!

* Т. Донцова. Молдаванка. Одесса, 2001


Поэма о Городе 289

Хорошо также и то, что первострои­


тель Города, инженерный генерал Франц
Сент де Волан, лежит на Волковом клад­
бище в Санкт-Петербурге!
Особенно хорошо, что герцог Арман
Эммануил дю Плесси де Ришелье, наш
незабвенный Дюк, в 1814 году вернулся
во Францию управлять тамошним кабине­
том министров и лег во французскую зем­
лю, в родовую усыпальницу в Сорбонне,
— страшно подумать, что было бы, если бы
его похоронили здесь, на родине, в земле
и среди народа, для которых он так много
сделал!

Но кладбище есть святое место и раз­


рушению не подлежит. Все они ведь там
остались лежать. Когда-нибудь покаяние
постучится в сердца горожан, и будет по­
ставлена на месте маленького уродца — в
виде шлагбаума изваянного карликового
Ленина — часовня, знаком покаяния, па­
мяти и примирения.

Какие кладбища у нас!


Их запустенье —
Отказ от жизни и отказ
От смерти, птичьих двух-трех фраз
В кустах оборванное пенье.
В полях загробных мы бредем,
Не в пурпур — в рубище одеты,
Глухим путем.
Резинку дай — мы так сотрем:
Ни строчки нашей, ни приметы

Александр Кушнер
20 418-4
290 Александр Дорошенко

Сразу за границей Старого кладбища


лежит Чумная гора — Чумка, как ее назы­
вают горожане, братское кладбище Горо­
да, где покоятся жертвы страшной чумной
эпидемии 1829 года (но начало этой горе
положила еще чума 1812 года). Здесь хоро­
нили всех — христиан, иудеев и мусуль­
ман, — и место это стало единственным
общим местом погребения горожан. Тела,
собранные в домах мертвых и на улицах,
свозили сюда хоронить. Везли их по всем
улицам Города, мимо теперешнего вокза­
ла, по Водопроводной улице к Чумной горе.
Стоит представить себе эти ночи, горящие
‘1Р1'’ факелы возчиков на неосвещенной дороге;
°^«|^сами возчики были в черных, пропитан-
Ш ных смолою одеждах с закутанными под
подбородок лицами и надвинутыми по глаза
капюшонами; дорога, густо политая смо­
лой, и скользящие в ней копыта вымучен­
ных печалью лошадей, а на телегах, на го­
лых нарах, брошенные в навал груды беле­
ющих под лунным светом тел! Только Дант
мог бы все это передать подлинным.
На нашей родной почве Данту хвати­
ло бы тем для иллюстраций своего Ада: по
этой же дороге, мимо Чумки, множество
лет спустя, в двадцатых революционных
годах, вот также шли подводы, тяжело и
до верху груженные грудами расстрелян­
ных тел, — их, врагов революции, каждую
ночь ликвидировали в Одесском ЧК под
шум работающего автомобильного мотора,
а утром везли на второе кладбище зарывать
в братскую могилу, и вся длина Канатной
Поэма о Городе 291

улицы, по которой шли эти траурные под­


воды, от дома на Канатной, 29, где это
ЧК угнездилось, была полита кровью не­
винно убиенных. На Чумке были в основ­
ном братские могилы, но и индивидуаль­
ные памятники тоже стояли. Затем много
лет на это место свозили строительные от­
ходы, превратив его в городскую свалку. Так
образовалась Чумная гора. Это высокий,
заросший густыми травами холм на «невы­
разимо печальной дороге, ведшей когда-то
от Города к кладбищу». Это написал Бабель
в рассказе «Король», имея в виду второе
еврейское кладбище. Характеристика этой
дороги верна и сегодня. На этом братском
кладбище, на вершине холма, ныне нет°**рй^
никакого памятного знака. \ш

ВТОРОЕ ХРИСТИАНСКОЕ

Более сорока лет, с тех пор как здесь


похоронен мой дед и устроилось наше се­
мейное место, я бываю на нем регулярно.
Сегодня это самое зеленое и уютное го­
родское кладбище. Там любят петь птицы и
бегают изумрудные ящерицы. Там очень
тихо, так тихо, что слышен шелест крылы­
шек стрекозки, осторожно садящейся на
кладбищенскую ограду. Теперь в старых ог­
радах лежат новые владельцы. Уже в три-
четыре ряда — кладбище это многослойно,
как пирог «Наполеон». Великолепны огра­
ды, кованные по лучшим рисункам луч­
ших художников Города. В решетках этих,
столетие позабытых, все стили оставшихся
292 Александр Дорошенко

жить — от классицизма и ампира до модер­


на. Старых памятников становится все
меньше, и некоторые из них несут новую
службу, поменяв хозяев и переехав. В новых
; временах - новые хозяева жизни, но и
I

смерти тоже. У них лучшие места — у цент­


ральных аллей, вокруг церковного пятачка.
Здесь в советское время отводилось властя­
! ми место для самых «главных» — ученых,
актеров, вождей. Здесь могилы академика
Филатова, видных ученых Города, и все
научные школы можно просмотреть на ко­
роткой кладбищенской стометровке знаме-
^2^ нитостей. Эти школы отжили в прямом и
переносном смысле. Теперь эти места для
самых богатых. На лучшем углу пятачка пе­
ред храмом похоронен местный «авторитет»,
прозвищем Карабас, погибший в бане на
Провиантской, и ангел с позолоченными
крыльями несет в руках его фотопортрет. Ну
что ж, неподалеку лежат и разбойники ре­
волюции - братья Кангуны.
Старой работы памятники хороши.
I!
Великолепная работа соответствует велико­
лепию материала. Символика только рели­
гиозна — мраморные ограненные кресты,
аналой с раскрытой Библией, а надписи —
только даты земного пути и цитаты из Но­
1
I вого Завета. Мощный ствол дерева, врос­
!
:! шего в землю и разбросавшего даже и на ее
поверхности выступы мощных своих кор­
ней, и только на срезах ветвей видно, что
это гранитный ствол, так отполирован гра-
ниг.
У женщин девичью (родовую) фами­
лию перестали указывать с наступлением
Позма о Городе 293

XX века. Но еще видны памятники, где


указано: «Анна Карловна Перозио, урож­
денная Клейгенихъ». И вокруг одни Клей-
генихи, явно немецкий выводок на рус­
ской почве, потому что у мужчин уже,
большей частью, русские имена под пра­
вославными крестами. Вот судьба, как мно­
го их, как долго жили в Городе и, видимо,
состоятельны были - рядом с храмом у
центральной аллеи они купили большой
участок земли. И в ней остались, отдав Го­
роду свои жизни, и, наверное, полезными
гражданами были. Достойными. Кем были,
что делали, чего достигли в своей долгой
родовой жизни — все стерто неумолимой
рукой времени, как с грифельной доски
ненужные уже слова жизни.
Что там Харон, перевозчик Вот эта
фигура страшна (даже не привычная ви­
дом, с косой) - в простой черной драпи­
ровке, совсем без страшных смертных ат­
рибутов, с влажной тряпкой в руке. Неумо­
лимо стирающая с лица человеческой па­
мяти пусть и совсем немногое, что успе­
ли, второпях и неправильно, в страхе и на­
дежде, со слезами и молча мы записать, в
надежде, что уцелеют наши слова, что кто-
нибудь их прочтет. А она идет по пятам, и в
щэуке У нее уже влажная тряпка...
Будь проклята, ненасытная и безжа-
остная!
Воинские звания бывали необычны —
^енерал-майорша (не писали — вдова, но
>т так именовали, и поневоле вспомнит-
капитанша Миронова из «Капитанской
>чки», реально командовавшая гарнизо-
294 Александр Дорошенко

ном крепости и своим мужем). Действитель­


ная статская советница...
Семейные склепы сделаны в филиг­
ранной кирпичной кладке с белокаменны­
ми резными колоннами и крестами, с вы­
соким куполом. С великолепной ковкой ог­
рад. Моделью храма. Они высятся сиротами
среди монотонной современной кладби­
щенской «застройки», их купола продавле­
ны и лишены крестов, многократно выло­
маны входные решетк,.. и вокруг них уст­
раиваются мусорные кучи — в месте, где
нет заботливой руки близких, немедленно
возникает на наших кладбищах мусорная
гора. Это так было при жизни — и так со-
храняется после смерти!
I Корнет 36-го драгунского Ахтырско-
го полка, Владимир Александрович Кубаш
(24. 08 1878 — 07. 12. 1903), двадцати пяти
лет, погибший на дуэли. Высокая и строй­
ная часовня черного мрамора поставлена
над склепом. Рассказывали мне множество
лет назад старушки, что поставила эту ча­
совню безутешная бабушка корнета. Часов­
ня резана в черном мраморе, пятикуполь­
ная, с мозаичной иконой Божьей Матери
(возможно, Владимирской, но скорее все­
го, сюжет был редким, и естественно пред­
положить, что была эта Ахтырская Божья
Матерь; сохранилась лишь «тень» иконы:
кто-то трудолюбивый с непостижимой це­
лью выковырял все мозаичные квадрати­
ки, и осталось их совсем немного, очаро­
вательно свежих и многоцветных), с биб­
лейскими текстами, золотом врезанными
Поэма о Городе 295

глубоко в мрамор. Кованая тяжелого метал­


ла ограда, рисунок ее в стиле модерн, ка­
литка со стилизованным вензелем «владель­
ца». Срублены кресты, выломана ограда,
вскрыт в поисках драгоценностей склеп по­
зади часовни и оставлен зияющим прова­
лом, исчезла входная в часовню решетка.
На католическом участке все меньше
остается католиков, их вытесняют время и
люди:

Теперь не стало греков в Ленинграде,


и мы сломали греческую церковь...

Православные греки тоже вытесняют- "Зр*'


ся, и старые греческие надгробия куда-то
пропадают. Исчезают памятники, видимо, Ш
меняя владельцев. Памятники здесь были
роскошны, в мраморах и гранитах, с пыш­
ными эпитафиями и многосложными гер­
бами — польские, в общем, «гонористые»
памятники. Великолепен гранитный склеп
с надписью над входом «1п тетопат А.
ВАСОЗСН». Вокруг высокая ограда на вы­
соком гранитном цоколе, и все здесь —
высокий модерн первых лет прошедшего
века. Форма склепа из укрупненных гра­
нитных блоков, стиль, рисунок решетки (а
подобную уровнем решетку в Городе - по­
искать!)... Сработано мастером и мастерами
— все стоит целым и невредимым. Только
двери входные выломаны, и склеп этот пре­
вращен в склад кладбищенского инвента­
ря - в сарай, где кладбищенские'дворни-
чихи хранят свои метлы, ведра и тряпки. И
296 Александр Дорошенко

то хорошо, притом склеп этот хорошо ох­


раняем — сидели вокруг с десяток кладби­
щенских крупных псов и смотрели они на
меня, вертящегося рядом, недружелюбно
Их подкармливают дворничихи (которым
так безопаснее на узких дорожках пустын­
ного и очень небезопасного в будни клад­
бища), и склеп этот польский стал родным
домом для голодных кладбищенских псов.
Доброволец Станислав Янчевский,
погиб под Тернополем в 1917 году в девят­
надцать лет! И мне трудно себе теперь пред­
ставить, за кого, за что, за какую правду
отдал жизнь этот храбрый мальчик!
Ангел скорби с отбитыми руками.
Стоит он на высоком постаменте, в пол­
ный рост, этот польский ангел, и чтобы
туда достать и обломать ему руки, надо было
особенно постараться.
Нынешние памятники вновь стали
роскошны, но только тоннажем мрамор­
ных и гранитных плит и «отхваченной» пло­
щадью. Это плоские гигантские мраморные
глыбы, положенные горизонтально, по­
ставленные вертикально, — самая упрощен­
ная геометрия крупных форм. Стоунхендж,
лишенный всякой идеи. И портреты усоп­
ших, нанесенные ремесленником по фо­
тографиям на поверхность плиты.

Когда человек умирает,


Изменяются его портреты.
По-другому глаза глядят, и губы
Улыбаются другой улыбкой.

Анна Ахматова. 1940


Поэма о Городе 297

В послевоенные десятилетия перед


фамилией писали, с гордостью: «Инженер»,
«Профессор», «Врач». Наивно, но ведь гор­
дились образованием, тогда редким и пре­
стижным. Есть только одна необычная про­
фессия, проставленная на могильной пли­
те: «Поэт». Это известный одессит Семен
Фруг.
Символика теперь прелестная: гене­
рал — в полной форме и всех орденах (за
каждый орден отдельная плата мастеру, и,
если представлен в рост, обязательно по­
казаны широкие лампасы); летчик - в лет-
ческом шлеме и с винтом-пропеллером;
моряк — с якорем и цепью (у Алексея Со-
ляника, капитан-директора китобойной
флотилии, на плите мрамора изображена
целиком китоматка «Украина»), притом
якоря подлинные, когда-то цеплявшиеся за
дно морей, а на одном памятнике изваян
даже спасательный круг, ярко раскрашен­
ный, как и положено такому кругу; врач в
белом халате и с медицинским символом
— чашей, в которую змея пускает целитель­
ный яд, хирург - с ланцетом в руке (ни
разу не попадалась могила гинеколога: мо­
жет быть, они бессмертны?); артист в луч­
ших ролях (то есть, показан в гриме и уз­
наваемом образе, часто в нескольких, и
путаешься с числом покойников — так
представлен любимец Города, опереточный
актер Михаил Водяной) и оперные дивы
представлены так же многолико (никогда
не имея собственного, как и положено на­
стоящему актеру); поэт — с томиком сти-
298 Александр 'Дорошенко

хов в руках и вдохновенной шевелюрой (и


только по надписи этой узнаешь, что был
такой поэт); у тренера на постаменте — бок­
серские перчатки; у олимпийского чемпи­
она — наградные медали; директор пред­
приятия с чем-то характерно производ­
ственным, со снежинкой, с криогенной
жидкостью, и только доценты и профессо-
ры даны «голыми» и без атрибутов.
Но «порвалась дней связующая нить»,
и утрачено теперь чувство чина — в советс­
кое время крупным военным чинам памят­
ники ставило министерство обороны: ге-
нерал-лейтенант памятник имел выше ге-
нерал-майора, ниже шел полковник и так
далее, потому что на чинопочитании стоит
1 армия и ничто временное не должно пре­
рывать незыблемость ее устоев. Теперь все
смешалось в армейском доме: больше де­
нег — выше монумент, и такие есть пол­
ковники, что не чета они даже и генерал-
полковникам...
Суворову было проще, не каждый за­
вещает написать на плоской плите, вмон­
тированной в пол, всего три слова: «Здесь
лежит Суворов».
...Но каким образом состоялась такая
фамилия: «Мезальянчик»?
Все до единой надписи за прошедшие
полтора столетия жизни кладбища — толь­
ко на русском языке (кроме католической
части) - на единственном языке, которым
всегда жил Город. Это так и на всех городс­
ких кладбищах.
Поэма о Городе 299

Какое множество — здесь лежит на­


род, достаточный на целое государство.
Идешь узкими дорожками, и вокруг лица
на снимках, вмонтированных в камни. Це­
лый народ, и всего несколько строчек от
каждого, оставшихся выжимкой короткой
ли, долгой ли жизни, но жизни ведь, жи­
вой, полной событий, праздников, надежд,
веры, любви. Как моя и твоя. За каждым
судьба. Сколько всего вместила их жизнь в
довоенные годы (страшно представить, что
там с ними было под датами смерти 1937 —
1938 годов) и потом в послевоенные, с
голодом, тяжелым трудом, надеждами Вот
молодое мужское лицо: умные глаза, губы 'Цр*'
чуть поджаты, галстук и белый воротничок
*
рубашки (такое чувство, что вчера я его
видел, где-то в коридоре, проходя мимо, и
мне чем-то запомнилось его лицо), и эти
живые глаза меня провожают взглядом, и
с поворота тропинки, обернувшись, я все
не перестаю видеть этот внимательный, о
чем-то пытающийся меня предостеречь,
взгляд. О чем?
Вид кладбища обостряет желание жи­
вой жизни. Об этом писал Экклезиаст: «Все
идет в одно место: все произошло из праха
и все возвратится в прах. Кто знает: дух сы­
нов человеческих восходит ли вверх, и дух
животных сходит ли вниз, в землю? Итак
увидел я, что нет ничего лучше, как на­
слаждаться человеку делами своими: пото­
му что это — доля его; ибо кто приведет его
посмотреть на то, что будет после него?».
До революции сулили ушедшим
«жизнь вечную», мы в надписях стали ос-
300 Александр Дорошенко

торожны и обещаем разве что «никогда не


забыть». Или исходим криком души на мо­
гильном камне: «За что?». А остальных за
что?
Кирпичный мавзолей, уже в стиле
модерн, и, как принято в Городе, он опо­
ясан лентами меандра. Кованая дверь, и в
ее центре сохранилось тяжелое литое коль­
цо — для гостей: постучи — и тебя встретит
на пороге радушный хозяин!
Так однажды уже было, и имя покой­
нику было Лазарь.
Но стучать следует в полночь! Опус-
тить с силой тяжелое это кольцо на обби-
тую металлом дверь, и тяжелый длящийся
в ночной тишине звук охватит тебя вибри­
I рующим кольцом Сначала будет тихо, про­
сто, испугавшись этого тяжелого могиль­
ного звука, ты замрешь неподвижно, что­
бы он отзвучал, чтобы этот страх пережить.
И когда уже отпустит сердце, когда успо­
коишься, что все миновало, вот тогда зас­
крипят нехотя и тяжело старинные петли и
с медленной торжественностью сдвинутся
створки дверей В мертвой глухой темноте
отворенного склепа сначала ты ничего не
увидишь, и только погодя, глубоко внизу
появится слабое синеватое мерцание колеб­
лющегося света похоронной свечи и разда­
дутся первые тяжелые шаги на нижних сту­
пеньках.
Этот свет, мертвенный, незнакомый
тебе в прожитой до того жизни, станет мед­
ленно подниматься, со ступеньки на сту­
пеньку, вторя шаркаюшим шагам. Уже не
суметь убежать.
Поэма о Городе 301

И не надо. Присядь на край ограды,


закури, тебе уже все равно не уйти. Инте­
ресно, какой он и что он скажет, когда
станет наконец на самой верхней ступень­
ке, в открытых настежь кованых дверях, с
тобою вровень. И откуда эти сырость и хо­
лод, подошедшие к испуганному сердцу?
(Я сделал это однажды, шестнадца­
тилетним, чтобы доказать себе самому Я
помню и сейчас, как бешено стучало серд­
це, как шелестел позабытый венок на мо­
гиле на узкой кладбищенской тропинке,
которой я шел. Я шел - не бежал - туда, к
могиле моего деда, чтобы прикоснуться
рукой к его ограде, и назад, к выходу на
Воронцовку, и я не позволил себе бежать!
Мертвые безобидны, кроме немно- \М.
гих, выходящих в полночь на промысел за
свежей кровью, но и здесь есть против них
надежное средство — съесть с молитвой
могильной земли, как завещал нам Пуш­
кин, или очертить вокруг себя мелом ма­
гический круг и не поднимать глаз, по ре­
цепту знавшего эти дела Гоголя, а уж кому
было и знать!
Ни в коем случае не поднимай глаз!).
Гранитная скала стопудовой тяжести,
ограненная в блоки, и на ней из гранита
вырубленный крест с якорем. От сослужив­
цев (вот ведь, это же немалые очень день­
ги, такой работы и веса памятник, но ни­
каких имен дарителей, просто и достойно
- «сослуживцы»!). Якорь висит на перекла­
дине креста, на канате, тяжелый, навсегда
здесь брошенный якорь. Военный дорево-
302 Александр Дорошенко

люционный моряк. В каких морях ходил, под


какими парусами? Что видел, с кем дру­
жил и с кем воевал? Что любил пить? Мо­
жет быть, как и я, он бывал на благосло­
венной Кубе и там полюбил ром — и встре­
тил мулатку. И потом, уже до конца его
отставочных лет, в наши осенние затяж­
ные глухие дожди ему все виделась набе­
режная Маликон, с нашего туманного и
сырого Бульвара виделись белая от пены
полоса прибоя, и ночное море Гаваны?
Надеюсь, что так, и тогда ему не о чем
горевать — есть что вспомнить!
Генерал-майор Симон Давидович
I
Рейзин. Прошел войну, и вся грудь его уве-
“ шана орденами и медалями с этой войны. В
I 1943-м сын ушел на фронт и не вернулся.
Каково это — отдать всю живую жизнь слу­
жению родине, которой не стало и, похо­
же, у него никогда здесь и не было. Растет
мальчишка и говорит с любовью: «мама»,
а она ему в ответ: «Пошел вон, кварти­
рант!».
Красногвардеец Нейман Борис Мен-
делевич с датами 1896 - 1917. Он погиб в }
21 год, а на плите надпись: «мужу, отцу,
дедушке». Как интересно, он окончил дав­ !
но земной путь бурной и яростной своей
жизни, а время все не отпускало его из дел
живых людей и сделало дедушкой. Он по
сути продолжал жить.
В старой кованой ограде простой хол­ 4
мик и на нем крепко сбитый из мореного
дуба крест. «Пантелеймон Полупьяное»,
проживший жизнь в послевоенных сорока (
Поэма о Городе 303

годах. А владелец ограды обозначен тут же


- рядом, но уже за оградой. Вдоль дорожки
лежит горизонтально и с отбитыми углами
мраморный параллелепипед с надписью,
глядящей в небо: «Статский советник Алек­
сандр Засадкевичъ». О чем они там беседу­
ют, покоясь в одной постели, статский со­
ветник, потомственный и почетный город­
ской гражданин и простой столяр, правда,
с золотыми руками, краснодеревщик?.. Ко­
нечно, пьющим человеком был Пантелей­
мон. По профессии и фамилии.
«Здесь покоится Рыбка» — и ниже,
заинтересовавшись, видишь, что это фа-
милия такая была у солидного видом чело-

Высокая ограда, старой хорошей ра­


боты, мраморный крест — Георгий Мели-
ТУ
сорато умер в 1903 году, но памятник его
смещен к самому краю ограды, а в центре
приютилась чета Меликянов. Он, Мелисо-
рато, их посмертно усыновил? И то ска­
зать, приличные попались постояльцы и —
не уничтожили память о хозяине дома!
За храмом, по правую руку, есть уча­
сток священнослужителей. Лежат там иереи,
протоиереи, и просто священники. Они зна­
ли профессионально, куда придут, где ока­
жутся. Почему же такое различие памятни­
ков: одни княжеские, другие чуть намече­
ны сиротской плитой. Почему эта необыч­
ная на них просьба, стандартная: «Прошу
всех молиться о душе моей» (прямо, как
военная команда — «прошу прибыть к..,
имея при себе.., за неявку...»)? А если я
304 Александр Дорошенко

кровавый разбойник и только что, прямо


на этой могиле, зарезал младенца, отобрав
у него игрушку, мне тоже помолиться об
усопшем протоиерее? И поможет ему моя
молитва!?
В конце продольной аллеи, слева у
выхода к Воронцовке есть могильная огра­
да. Выросшая сама собой, а не рук челове­
ческих дела, вся в тяжелых кованых цвет­
ках чертополоха, и согнут тяжестью каж­
дый стебелек с созревшим цветком. Чуть
качается головка цветка на ветру, и слыш­
на тихая мелодия Теперь уже не узнать,
чья здесь была могила.
^ Вдоль кладбищенской стены, у Люс-
^°тдорфской дороги, вправо от входа, тянет-
Ш ся узкая полоса еврейских захоронений.
Мальчишкой я всегда шел к могиле деда
Гордея этой аллейкой и читал непривыч­
ные имена на могильных камнях. Евреи
лежали направо, остальные — налево: два
мира, противостоящие (противолежащие)
и после смерти. Вечно! До архангельской
трубы, и, наверное, именно вдоль этой
аллеи придется идти архангелу Гавриилу,
поднимая их к жизни вечной.
Фамилии там написаны: Леви, Коген,
Эмельдеш, Айваз, Келеш, Шайн, Оксюз,
Мангуби, Зайд, Фуки, Ага, Рофе, Орнес
и Гешер - семья, Пастель Имена мужские
~ Гдаль, Янкель, Арон, Моисей, Исаак
(отчество написано правильно — Менделе­
вия, но сегодня я знаю людей с отчеством
Менделеевич — неужели их отца действи­
тельно звали Менделеев?!)... И имена жен-
Позма о Городе 305

ские - Эсфирь, Ида, Хоя, Рахиль (и муж­


ское - Рахмиль), Беба, Этя, Белла, Кла­
ра, Броня, Маня, Дора, Рива (но и Рив-
ка), Фрида, Роза - как много было этих
имен в Городе, как совсем их теперь не ста­
ло!
И единственное, вечное, неповтори­
мое, пресветлое имя — Мария! Почему Гос­
поду глянулась еврейская девушка с име­
нем Мария, почему не Сарра? Вот было
бы красивое национальное русское имя —
Сарра, как стали русскими и национальны­
ми еврейские имена Мария и Иоанн - Иван
да Марья! Машенька, Иванушка-дурачок, ^
- как стала русской и мировой евреями со-
зданная религия — христианство!
I
У многих могил устроен памятный
камень и на нем имена погибших в войну,
в оккупацию Города, по десять — пятнад­
цать имен у каждой могилы. Здесь лежит
Народ, и Библия записана на этих давно
осиротевших могильных камнях. Еврейские
могильные камни упрямы, они противо­
стоят земле, ее поглощению, они с ней не
сливаются — это противостояние и после
смерти...

ВТОРОЕ ЕВРЕЙСКОЕ

Новое еврейское кладбище располага­


лось через дорогу, напротив Второго хрис-
тианского по Люстдорфской дороге. Они
возникли задолго до революции, первых
кладбищ не хватало - город рос. Второе ев­
рейское кладбище было открыто в 1873 году.
306 Александр Дорошенко

Кладбищенская однокупольная синагога,


традиционно грузная и тяжелая, распола­
галась сразу за стеной кладбища и была по­
строена, видимо, одновременно и в еди­
ном архитектурном решении с монумен­
тальной кладбищенской стеной. Она похо­
жа была на странную скорбную птицу, и
крыльями боковых пристроек — распростер­
тыми этими крыльями — она как бы охра­
няла своих мертвых. В кладбищенской сте­
не, идущей параллельно телу синагоги, по
ее краям были сделаны парные монумен­
тальные ворота, соединенные высокой сте-
ной в колоннах, с лежащем на них архи­
травом, таким же, как и на воротах, но
чуть ниже расположенным. Пространство
межколонное было наглухо заложено, и
лишь в верхней части стены, у архитрава,
были сделаны зарешеченные встроенные
окна в каждом ряду колонн. В стене было
девять таких пролетов. Ворота были кова­
ные, «легкие» в тяжелом обрамлении мо­
нументальных с контрфорсами стен. А да­
лее по всему кладбищенскому периметру
шла более низкая каменная из неоштука­ !
туренного ракушника стена-ограда. Чекан­
ные буквы иврита над воротами о чем-то
говорили знающему язык Бога.
Когда снесли кладбище, уничтожили
и стену с воротами, но, поскольку у левых
ворот была расстреляна француженка Жан­
на Лябурб, коммунисты эти ворота, спох­
ватившись, восстановили, и теперь они,
наглухо заложенные, не ведущие никуда,
одиноко стоят на обочине пустыря, пре-
Поэма о Города 307
308 Александр Дорошенко

вращенные в памятник расстрелянной здесь


пропагандистке. Я не знаю, по какой при­
чине центральные ворота еврейского клад­
бища были парными, ведь через дорогу, у
христианского кладбища, есть только одни
центральные ворота. И, конечно, эта стена
с парой ворот, была роскошнее, много бо­
гаче и строже, чем противоположно сто­
ящие ворота и стены христиан. Стена эта
была высоким произведением искусства
работы архитектора А. Б. Минкуса и скорб­
ным знаком-памятником всем тем, кого
она была призвана охранять.
Памятники кладбища выполнены
были в роскошных мраморах и гранитах,
итальянской и иной работы и вид имели
1 пугающе суровый. Полотна братьев Якоба
и Соломона ван Рейсдалей напоминало это
кладбище суровостью памятников и густы­
ми зарослями деревьев и кустов и, как во­
обще все еврейские, оно было давяще пе­
чальным. Позади синагоги, вдоль централь­
ной аллеи и нескольких параллельных ей
боковых, лежала вся одесская знать — не­
гоцианты и промышленники, врачи и стро­
ители, ученые и музыканты. Стояли скле­
пы коммерсантов европейского уровня и
мирового размаха — они отправляли свои
корабли со своими товарами в любые пор­
ты земли, где был у них интерес и дело.
Они, «дети расчета и отваги» вместе с дру­
гими горожанами построили нам наш Го­
1! род.
«Столетняя история Одессы, покоя­
щаяся под гранитными плитами... памятни-
Поэма о Городе 309

ки и склепы экспортеров пшеницы, кора­


бельных маклеров и негоциантов, постро­
ивших русский Марсель на месте поселка
Хаджибей. Они лежали тут — лицом к воро­
там — Ашкенази, Гессены и Эфрусси, ло­
щеные скупцы, философические гуляки,
создатели богатств и одесских анекдотов.
Они лежали под памятниками из лабрадо­
ра и розового мрамора, отгороженные це­
пями каштанов и акаций...» (Исаак Бабель.
Конец Богадельни). У кладбищенской сте­
ны была Богадельня (купец суконным то­
варом Кофман когда-то воздвиг в память
жены своей Изабеллы богадельню рядом с
кладбищенской стеной). «Над этим сосед-
ством много потешались в кафе Фанкони»
— и напрасно, ведь и у Старого кладбища
по всему его периметру вот так же стояли
богадельни. Бабель в своем рассказе описал
закрытие богадельни, но, наверное, знал,
что выброшенные из нее призреваемые ка­
леки и старики просто погибли: «По дороге
им встретились старики и старухи, выгнан­
ные из богадельни. Они прихрамывали, со­
гнувшись под узелками, и плелись молча.
Разбитные красноармейцы сгоняли их в
I ряды».
Не правда ли, это что-то такое напо­
минает, состоявшееся в ином масштабе и
много позже. Как репетиция. Тогда были
закрыты навсегда и все богадельни Города.
И были эти богачи далеко не скупца­
ми, и не только анекдотами развлекались,
если построили и оставили нам такой го­
род, если, как Луиза Ашкенази, создали и
310 Александр Дорошенко

поддерживали работу Еврейской больницы


и многочисленных школ, сиротских домов.
Я застал юношей это кладбище, за­
долго до его разрушения. Уже тогда на нем
царил вандализм — разрушались и осквер­
нялись памятники, но это было заботой
любителей-одиночек. Чувства их были впол­
не близки властям, так что последующему
уничтожению кладбища удивляться не при­
ходилось.
Интересно, что румыны-оккупанты
это богатое кладбище не тронули, уничто­
жив живых евреев. Я в Германии видел не-
тронутыми еврейские кладбища в городах,
‘ЦрГ где уничтожили всех евреев. При самой вы-
сокой активности местного населения. У
161 немцев это, видимо, врожденное уваже­
ние к порядку (не было издано такого за­
кона — уничтожать кладбища евреев, и ни­
кому в голову такая самостоятельная мысль
прийти не могла) и к материальным цен­
ностям, за уничтожение которых, пожалуй,
придется и отвечать. Поэтому основы мо­
рали есть самое относительное в известном
своей относительностью мире людей.
В правом дальнем конце от кладби­
щенской синагоги стоял коллективный
';!
Памятник жертвам еврейского погрома 1905
года. Место прямоугольником и размером
пятнадцать на десять метров было обнесе­
но из коричневого мрамора выполненной
резной решеткой, в углах и по периметру
суровой и простой ограды стояли квадрат­
ной формы колонны и по внутренней их
стороне струилась благородная вязь еврей-
Поэма о Города 311

ского алфавита и перечислялись имена не­


винно убиенных. Все расположенные внут­
ри ограды могилы памятников особых не
имели — просто холмики над каждым захо­
ронением, но основой была братская мо­
гила на 250 убитых в погроме (всего по­
гибло в Городе свыше 500 человек при мно­
жестве раненых). Даже и личных надписей
эти могилы не имели — только надписи на
колоннах. И русских надписей здесь не было
вовсе (в основном, на памятниках кладби­
ща были, после еврейских, и русские над­
писи).
А в 70-х годах XX века погром повто-
рился — было полностью снесено кладби-
ще, как за него не боролись против влас-
тей (поддерживаемых и инициируемых 1ж
сверху) горожане. Родственники писали на
могильных камнях слово «Посетили» и ста­
вили дату. Не помогло. Снесли стены, си­
нагогу, завалили землей богатые склепы,
разграбили памятники из дорогих пород
мрамора и вновь нажились на этой крови.
Памятник Менделе Мойхер-Сфориму (он
жил рядом со мной, на Дегтярной) пере­
несли почему-то через дорогу, на Второе
христианское кладбище, и установили на
одной из его центральных аллей, у церк­
ви, видимо, в заигрывании с мировой об­
щественностью. Этот памятник, еще в быт­
ность его на еврейском кладбище, раз че­
тырнадцать разбивали на куски антисеми­
ты. Туда же перенесли прах Лазаря Карме­
на, профессора Бардаха и братьев Кангу-
нов. Очень немногие захоронения перенес-
312 Александр Дорошенко

ли на Третье еврейское кладбище. А горо­


жане, так много сделавшие для своего Го- .
рода, остались лежать в этой земле. Род­
ственников у большинства из них уже дав­
но не было, и некому было переносить их
тела. Теперь над ними какой-то разбит сквер
со странным и несколько двусмысленным
названием «Артиллерийский парк», растут
деревья, и хорошо растут на этой кладби­
щенской земле. Выгуливают там собак, и
летом в густой траве ночуют бомжи и без­
домные псы. А они лежат там, на века по­
ложенные, и я, часто проезжая мимо, ни-
когда не забываю отдать им поклон — за
‘ все: за работу и мысль при жизни, за нару­
шенный покой и посмертный погром, ко­
торого предотвратить не смог, за все сде­
ланное ими для моего Города.
Пусть эта земля будет вам на века
пухом, и простите нас!
В последний год на месте, где стоял
Памятник жертвам погрома 1905 года, кем-
то поставлен камень. Глыба мрамора поло­
жена в густой траве среди быстро вырос­
ших здесь деревьев, и в нее врезано только
одно короткое слово на иврите. Я не знаю
языка, но понимаю, что это слово памя­
ти, просьба о прощении — как рука не за­
бывшего друга,., чтобы было и мне где по­
ложить букетик цветов. Хорошо, что там нет
русских слов! И на отполированной повер­
хности видны следы пуль - памятью о мно­
гократном расстреле.
Евреи же, как водится, только выиг­
рали от происков христиан. Ведь на Втором
еврейском больше не хоронят и не «подсе-
Поэма о Городе 313

ляют новых жильцов» в старые могилы. Ле­


жат они — каждый в своем дому, в отдель­
ной квартире. Зеленеет над ними высокая
трава, и шумят на ветру молоденькие, бы­
стро выросшие здесь еврейские деревья. А
то, что нет над могилами усопших памят­
ных камней, так имена их записаны в па­
мятных книгах, там, в бесконечной высо­
те над нашим миром, куда никто не смо­
жет, дотянувшись, разбить эти надписи
или украсить их свастикой.
А через дорогу христиане теперь не­
прерывно «уплотняются» и «живут» они в
коммуналках, как жили при жизни!
Но каждому свое!
Люстдорфская дорога есть кладбище'
еврейских кладбищ, еврейская дорога скор­ 1
би — вдоль нее лежат первое еврейское клад­
бище, где нынче стадион и школа, второе,
где разрастается парк, и за площадью Тол­
бухина — место массовой гибели горожан в
октябре 1941 года, где в одночасье были
заживо сожжены двадцать пять тысяч евре­
ев и где на замусоренной площадке, в ок­
ружении мусорных баков с гаражами и жух­
лой травы, стоит окруженный домами и
ниоткуда не видный унылый каменный
пенек — памятная стела.
«Невыразимо печальная дорога вела
когда-то в Одессе от города к кладбищу».
С тех пор, когда Исааком Бабелем
были написаны эти слова, скорбь много­
кратно умножилась на этой дороге скорби!
Но известна страшная для нас формула:
состояние кладбищ есть нравственное лицо
общества!
314 Александр Дорошенко

ПДА Ж НАМ ПЛЫТЬ • • •


Но поздно. Тихо спит Одесса;
И бездыханна и тепла
Немая ночь. Луна взошла,
Прозрачно-легкая завеса
Обьемлет небо. Все молчит;
Лишь море Черное шумит...

Александр Пушкин. Евгений Онегин

Почему тебя назвали Даниилом ?


Все мне кажется — тебя терзают львы

Марина Цветаева

Я Городу должен. Он многократно со­


хранил мне жизнь: мальчишкой семи лет я
тонул на массиве, в районе Отрады, и он
протянул руку и умерил набегавшие злые
волны и дал мне выплыть и лечь на плиты
массива и отдышаться; в бедах моих я убе-
Поэма о Городе 315

гал ото всех в его потаенные уголки, по­


мышляя о смерти, а он утешил меня и ох­
ранил от крайностей. Меня, осиротело бе­
гущего его улицами и перекрестками, он
обволакивал своими туманами, он гладил
разгоряченное мое лицо, высушивал соле­
ный пот моего лба и нашептывал слова уте­
шения моему одинокому сердцу. А сегодня
его бросили выращенные им дети, он об­
ветшал, его здания рушатся и творится над
ним надругательство, длящееся без малого
век. Я не знаю, что могу для него сделать,
не знаю, что вы можете, но я ему должен,
как и все мы, его дети, должны. Не анек-
дотами же и песнями, им созданными, те-
шиться! Он нам дал кровь, кров и жизнь,
а мы «малое время хотели порадоваться при \&1
свете его».
Но ведь он погибает!
Странности происходят со мной в Го­
роде. Вечерами мы гуляем с псом, и я за­
метил, что взгляд мой стал иным, стены
Города притягивают его. Я и раньше все это
замечал — лепнину стен, эркеры угловых
зданий, кариатид с бородатыми мужика­
ми, совместно или порознь несущих бал­
коны. Но теперь я как бы иду сквозь строй
знакомых мне с детства зданий, я вижу все
иначе и впервые и все слышу в спину их
приглушенные временем и пространством
голоса. Он, Город, пытается привлечь мое
внимание, остановить: рукав мой вдруг
цепляет старый погнутый и поржавевший
кронштейн в стене — когда-то здесь кре­
пился ночной фонарь-висельник, качав­
шийся под порывами ветра и дождевых
316 Александр Дорошенко

струй; нога спотыкается — здесь была из­


разцовой плиткой мощенная перед мага­
| зином площадка, шляпный для женщин
был этот магазин, и внезапно, видением
сумасшедшим, я вижу женскую ножку там,
в давно ушедшем времени, покидающей
эту площадку. Вот это старый дом, угрю­
мый, тяжелый старик, мохнатые давно не
чесанные его брови сердито насуплены. Вок­
руг него молодежь, но и им уже каждому
столетие. А все равно и сейчас они задева­
! ют его, старика, гордость: они поставлены
выше его, многоэтажны и заносчиво разо-
деты лепниной стен и наличников. Но все
•1? же видно, что они поставлены были береж­
но, так, чтобы ничего не нарушить. А это
неровность в брусчатке — лучшими специ­
алистами в мире были когда-то положив­
шие ее, и многие страны, вплоть до дале­
кой Америки, переманивали их к себе.
И стоит до сего дня великолепная гранит­
ная мостовая, на большинстве улиц ее за­
I лили пошлым асфальтом, но вот прохудился
асфальт, не выдержав и малого воздействия
испытывающего времени, а брусчатка про­
глядывает сквозь эти выбоины, все такая
Г- же надежная и ровная необычайно. «Позо­
лота вся сотрется, — бычья кожа остается».
Лишь там, где ее потревожили ремонтни­
ки новых времен, она утратила первона­
М\\ чальные свойства.

аи Чего он от меня хочет?


I Может быть, это прощание? Может
быть, Город пытается поговорить со мной,
Позма о Городе 317

о чем-то важном для нас обоих предупре­


дить? О чем? Об одиночестве и покинутос­
ти? Что за истории рассказывает он мне не­
прерывно? Его стремительно создали из
небытия сумасшедшей энергии и гордости
люди, создали как европейский центр, рав­
нозначно важнейшим европейским столи­
цам и деловым городам, молодость его была
гордой и независимой, признание он по­
лучил сразу и в самых отдаленных уголках
мира. Никто не диктовал ему — он сам ре­
шал и выбирал пути. Потом внезапно слу­
чилась беда, и те, кто его создавал и стро­
ил, куда-то пропали, а на смену им при-
шли новые, нищие духом, со злобной и
сокрушительной завистью рабов к ушед-°^Эй&*
шим хозяевам. Строить Город они переста- \Ш
ли, взорвав чуждые им его соборы и па­
мятники. Беды безвременья и войн обру­
шились на него. И раны прошедшей войны
в самом его центре, эти, им овладевшие
вопреки завещанию, лечить не стали, они
латали его, как латают прохудившийся за­
бор случайно попавшими под руку доска­
ми, кое-как. Так изувечены были лучшие
его улицы — Ришельевская, и Екатеринин­
ская, и Преображенская. Так были разбиты
в щепы его памятники, так была попрана
его гордость и унижено достоинство.
И вновь изменилось время, и пришли
новые хозяева. Они криком наполнили воз­
дух, и кричали они о желании вернуть Го­
роду прежнее величие и его восстановить.
Но Город присмотрелся и увидел, что Это
все те же рабы, что власть, обращаемая в
волчью наживу, у них основное дело, что,
318 Александр Дорошенко

улицы переименовав, вернув им старые


названия, они ремонтировать их не стали,
оставив щербатым асфальт тротуаров, осы­
павшейся штукатурку домов и обваливши­
мися балконы. Гордости и достоинства они
были лишены вовсе, и Город, впервые со
своего основания, украсился витринами и
I
вывесками уже не на русском, от пеленок
создания родном ему языке. Они вывесили
I
на его улицах новой раскраски флаги, выб­
росив на его тротуары, посадив на асфальт
и поставив у каждых ворот и дверей его
магазинов нищими вчерашних своих горо-
жан, в старости ворюгами и бесталанной
■Ц** властью лишенных куска насущного хлеба.
И камень они положили в каждую протя­

нутую за подаянием руку.
А ведь это все его, Города, дети.
I Но молодых и сильных, которых он,
Город, ждал, на кого надеялся и растил, —
щ.
щ он их теперь стал терять ежедневно. Неза­
висимо надвинув на глаза шляпы, с болью
оглядываясь назад в отцовское прошлое и
презрительно в покидаемое навсегда насто­
ящее, они ступали на трап уходящих ко­
|яг
раблей и самолетов. Глаза их, в которые он,
Город, все пытался, прощаясь, заглянуть,
•Я
!:
уже видели не его, а далекие богатые стра­
ны, и ноги их уже шли по тротуарам за­
морских столиц. Так он стал терять после­
»г I днюю надежду и вдруг почувствовал себя
старым и уставшим, он, всегда и вопреки
81 всему бывший таким молодым и красивым.
« Чего же он от меня хочет, чем я могу по­
мочь ему? Чем?
Поэма о Городе 319

Но, может быть, мы уплывем?

Как чудесно было бы навсегда уплыть


от этих чужих теперь берегов. Он, Город,
привык к набегающей волне у нижних своих
ступеней. Да и не только, по всей своей про­
тяженности он стоит на краю вод, улицы
его круто сбегают вниз к морю и продол­
жаются причалами и пляжами. Сушей ведь
он никогда и не был, просто когда-то при­
шел и встал у причала безлюдной степи. Он
возвышается кораблем, чуть покачиваясь на
морской волне, когда-то поставленный
здесь нашими предками на якоря. Паруса
его чудных зданий еще целы, еще есть в
них ветер. Нам пора в путь!
Ясным и ранним, еще холодным ут­ V
ром весны, ровно в середине апреля, он,
чуть вздрогнув всем телом, землей и всем,
что он несет в ее глубине и на поверхнос­
ти, чуть повременив, плавно тронется в
путь. С сухим треском возникнет криволи­
нейный разлом, и останется позади суша,
высоко возвышаясь над линией моря, вся
из ракушечника, и в нем, в стене разлома
(белоснежной стене, доныне не освещав­
шейся еще солнцем), оборванные линии
катакомб. Он к морю привык, оно всегда
было рядом, набегая на берега, теперь оно
огибает его вокруг, любовно принимая в
глубины своих вод его тяжелое тело.
320 Александр Дорошенко

Ну что ж попробуем: огромный,


неуклюжий,
!
Скрипучий поворот руля. ?
Земля плывет...

Осип Мандельштам.
Сумерки свободы. 1918
I
Левиафаном, со всем своим драгоцен­
ным грузом бывших и теперешних жите­
лей, парками и кладбищами, лабиринтами
1'1
катакомб и памятниками, акациями и буль­
1
варами, он неторопливо поплывет к про-
I ливам. Только кошки и грызуны в страхе и

подлости убегут на покидаемую сушу, по-
чувствовав неладное, а наши псы останут­
«I ся с нами. С уверенной медлительностью,
величаво покачивая верхушками своих ко­
локолен, взвешенный упругостью вод, он
увидит на растущем расстоянии покидае­
мый берег степи, и, покачиваясь на волне,
отдаст этим унылым берегам прощальный
поклон.
1
Приморский бульвар развернется к
морю капитанским мостиком и на нем, как
1я • когда-то, встанет к штурвалу широколо­
1 ; бый Дюк. Он знает свой корабль и знает
дорогу домой. Слева возникнет Крым, и
I
Город, чуть подвернув, с любопытством
увидит знакомые очертания. За Босфором
и Дарданеллами он станет медленно и ос­
торожно лавировать, огибая бесчисленные

острова, сам похожий на остров в этом море


лазури и белизны. Здесь много солнца и теп­ I
ла, — может быть, стать еще одним остро­
вом и бросить вечные якоря? Или выйти
ОДЕССА. Европейская гостппмпца.
ООЕ55Я. НдЫ ^’Еигоре.

I |н*| *1'Г I. Гн>.|1.|||111'1


Одесса. Малый фонтанъ.

Щ. Щ “■

(&ЫЙ
р Прибой у малого фонтана. Одесса.

\\

.
I


т
Ш - _:
_■ Льт-Л* ' 0Шд&гЩ

«3
%УЮ>«
^ I Ч- '>
< ]
;
; х~-

:.<0

Й!

Ч
Я
;.! ■I
Люстдорфъ.

::
I
I
Поэма о Городе 321

на просторы Средиземного моря, куда он


отправлял свои корабли и вот теперь плы­
вет сам. Так много чудных берегов, так труд­
но выбрать. Напротив лежит Израиль, где
его ждут многочисленные родные дети, а
направо — юг Италии, но, главное, —
Франция и испанские берега. А там, вдале­
ке, Америки и Австралия. Он будет плыть
и плыть, к своим, покинувшим его детям,
рассеянным по всем широтам земли, со­
бирая их вновь. Они повзрослели без него и
живут благополучными сиротами в мире.
На всех берегах мира, на их высотах,
он увидит встречающих его радостных де­
тей и цветы в их руках и слезы на их лицах.
И среди них будет много выросших уже без'
него, детей его детей, и их детей, но на
всей бескрайности земли у них был и есть
только один родной дом, их солнечный
Город. А он будет плыть все дальше в бере­
гах мира, которые населил и которым от­
дал единственное, что можно отдать, -
своих гениальных детей. Пусть высохнут
слезы, ведь прошлое миновало. Теперь на­
всегда.
Куда ж нам плыть?

22 418-4
Кольцо Одессы
324 Александр Дорошенко

Автор
(ПОЭТ И МУЗА)

«Что до меня, то я решил никогда в


жизни не читать никаких книг, кроме моих
собственных»
Лоренс Стерн. «Жизнь и мнения
Тристрама Шенди, джентльмена»

Ночь, тишина, конус света на повер­


хности рабочего стола, на чистом бумаж­
ном листе, на зеленом сукне. Рядом лежат
лист бумаги, ручка, моя рука. Я сижу в
кресле, и ноги мне согревает пес. Над го­
ловой слышен мягкий и прохладный ше­
лест крылышек — это муза вдохновения (я
не знаю, что мною пишется, и, возмож­
но, это муза публицистики, или истории,
или муза странствий; если такие есть, или
какая-нибудь, мне посланная, специали-
Поэма о Городе 325

зированная муза, с функциями надзора и


вспомоществования). Она совсем малень­
кая (видимо мне и не положено большей,
но тогда у Александра Сергеевича над го­
ловой летала муза ошеломляющих габари­
тов). Мне вспоминается работа Анри Рус­
со, таможенника, полотно «Поэт и муза»,
вот хорошо бы с такой музой за плечами
нарисовать Пушкина! В ручке своей дер­
жит из лаврового листа плетенку по разме­
ру моей лысины. Пес мой, встав на задние
лапы и опершись передней на моё колено,
тянется к ней носом — принюхивается. Но
лист чист, не идут слова, не пишется мне,
и муза, устав ждать, в раздражении начи-
нает летать по комнате, под потолком, "
жужжа и задевая крылышками книжные К
шкафы и люстру. Звук жужжания мягок и
укоризнен. Пес, гоняясь за нею с задран­
ной кверху головой, налетает на мебель. Но
чист лист, но сухим лежит очиненное перо:
не идут слова.

Ночь, тишина, темнота вне конуса


света. Я в кресле, а на столе, в освещенном
его пространстве, сидит моя печальная муза.
Я рассматриваю воздушный наряд моей
маленькой девочки, придумываю ей имя в
ряду уже известных человеку имен для муз.
Глаза у нее разноцветны, и левый от меня
изумруден, а в правом мерцают алые смеш­
ливые огоньки. Рядом с нею, стоит мой
любимый тяжелый стакан, у него дно тол­
щиной в половину высоты и стенки брил­
лиантовой огранки, и в нем светлокашта­
новый цветом, прозрачный херес Массан-
326 Александр Дорошенко

дры. Я протягиваю руку, почти касаясь тка­


ни платья, беру стакан, и губы мои ощу­
щают тепло летнего и пыльного Крыма, эта
пыль с гор, и в ней растворен принесший
ее на виноградники ветер и шум начинаю­
щегося на горных высотах дождя. Я слышу
этот дождь, прибивший к земле пыль, под­
нятую жгучим дневным солнцем. Он еще
невидим и далек от меня, но верхушки де­
ревьев на горных склонах, ждущий его вла­
ги наклон трав, низкий и режущий ветер,
полет стрижа, — все нашептывает мне: еще
немного, погоди, вот сейчас он спустится
к нам с высоты гор, косыми струями пе­
речеркнет и заштрихует весь видимый мир
и принесет с собой внезапную прохладу и
тишину. Мир изменится, и ты в нем тоже
станешь иным. Прошумевший дождь как
состоявшееся объятие, освобождает душу. И
ты будешь долго смотреть на горы, а затем
повернешься и глубоко внизу увидишь
море в дожде, и стада барашков на иссиня-
черной воде. Я не знаю, какая здесь нужна
муза, она явно есть, ведь я чувствую все
это сразу, она есть, но ко мне ее не посла­
ли...
Я пишу о себе и о каждом из вас. Я не
знаю, кому адресовать эти строки. Я не
вижу кому. Можно ли адресоваться стране,
которой не было никогда и теперь не стало.
Народу? Где он, мой народ? Какого наро­
да я сын и можно ли быть сыном сразу не­
скольких народов? Остается Бог, и я пишу
ему на русском языке, в отношении кото­
рого у меня сомнений не возникает. Это
Поэма о Города 327

именно мой язык, в самой полной степе­


ни, в большей, чем у большинства его ко­
ренных носителей. И Он, Б-г евреев и со­
здатель всего остального на земле, пони­
мает наш русский язык и согласен, что это
самый подходящий для нашего с ним об­
щения.

« Человеческие губы,
которым больше нечего сказать,
Сохраняют форму последнего сказанного
слова,
И в руке остается ощущение тяжести,
Хотя кувшин
наполовину расплескался,
пока его несли домой».
%
Осип Мандельштам
Нашедший подкову.
Москва. 1923

Остальное же я исключил из представ­


лений — рознь государств, восток и запад,
кровь и невежество. Я замкнул слух, оста­
новил речь и ограничил ощущения. Я ни­
чего не выдумываю. Мне просто создавать
этот текст, это как дыхание. Вот упадет
ночь, отдалится злоба дня и все нерешен­
ные заботы заснут нерешенными до утра. Я
сяду к машине, включу экран монитора. Я
не стану искать слов и думать не стану. Все
это во мне давно уже есть. Я помолчу, но
кто-то иной во мне, мне не во всем извес­
тный и не всегда понятный, заговорит,
меня иногда удивляя. Это как плывущий
328 Александр Дорошенко

бумажный кораблик в бурном дождевом по­


токе. Его несет и бросает на камни, отбра­
сывая к берегам. А он плывет и плывет.

г**ммвя1 т

Анри Руссо. «Поэт и Муза»


Поэма о Городе 329

Кольцо В-ЕССЛ

(МОРЕ И СТЕПЬ)
«Любовь кольцо, а у кольца
нет ни начала, ни конца»
тг
Они вечно были рядом — иссушен­
ная жаждой степь с пожухлыми травами и
полное соленой влаги море. Лицом к лицу,
на береговой линии вечной вражды. Степь,
умирающая от жажды над океаном воды...
И ослепляющее солнце над ними, морем и
степью. И еще ветер, любопытный согля­
датай, не знающий границ...

«От жажды умираю над ручьем ...»


Франсуа Виньон

В степи была своя жизнь, в море —


своя, и вместе им не сойтись. Никогда не
приближаются к морской воде птицы зем-
330 Александр Дорошенко

ли. И, летя над морями, они летят над без­


водной для них пустыней. Над Сахарой им
проще — можно присесть и отдохнуть. У
моря же есть свои, отравленные его вода­
ми птицы, по сути, крылатые рыбы, лета­
ющие прибрежные лягушки...

Они несовместимы, и только сердце


человека способно их полюбить и объеди­
нить. Но и сам человек различен — в про­
странствах степи, в бескрайности моря и в
замкнутости городских улиц.
Поэма о Городе 331

Левая дуга •бр&ссу

(ЛИНИИ СТЕПИ)
I
Путь с Приморского бульвара на буль­
вар Искусств (Комсомольский) лежит че­
рез «тещин» мост, перекинутый с холма на
холм. Порода кошачьих видна в этом мяг­
ком и уверенном прыжке через пропасть
балки. Он легко висит, цепляясь своими
четырьмя лапами за крутизну склонов, и
под ним, под его поджарым животом, в
сумасшедшей глубине, пролит свинец мо­
стовой. Теперь это излюбленный в Городе
мост самоубийц (как до него был Строга­
новский).

«... Бьют часы — ведут темноту.


Дни бегут — я здесь, на мосту.

Слиты руки, и все еще сближены лица,


И под хрупким мостом
332 Александр Дорошенко

Двух ладоней — река будет литься,


Бег усталой воды — нескончаемо
длиться

И уходит любовь — как волна,


невозвратна,
И уходит любовь,
Словно целая жизнь, необъятна,
Как надежда последняя, невероятна.

Бьют часы — ведут темноту.


Дни бегут — я здесь, на мосту».

Гийом Аполлинер. Мост Мирабо

«И уходит любовь, словно целая


жизнь, как надежда последняя...». Любовь,
пока есть жизнь, никуда не уходит! Она и
есть сама жизнь. Если нам дан Ангел-хра­
нитель, почему же он не дежурит вечно на
этом мосту, почему не охраняет наших де­
тей? Приходят на этот мост мальчики и де­
вочки, вчера только ступившие первый
шаг, и вот сегодня — первый и последний
прыжок — им так нужно услышать несколь­
ко участливых слов - в этих бедах, — таких
страшных, — таких выдуманных...

Где же наши ангелы-хранители? По­


строить бы им здесь на мосту сторожевые
полосатые будки на въездах, посадить каж­
дого на длинную цепь, - пусть летают и
бегают по его сторонам...
Поэма о Городе 333
334 Александр Дорошенко

Я подумал: можно ведь таким же мо­


стом соединить Приморский с Александ­
ровским бульваром, идущим над обрывом
в Александровском парке. И Александров­
ский бульвар стал бы иным, не дневной
только дорогой к пляжам Ланжерона и От­
рады, но ночным и сверкающим ожерель­
ем Города. Этот мост перешагнул бы Тамо­
женную площадь, соединив, наконец, лю­
бимое с любимым. Я уверен, наша жизнь
сложилась бы иначе, образуйся раньше эта
бульварная ослепительной красоты дуга.

Вдоль спуска, в самой его глубине,


поставлен ряд домов, образуя искусствен-
~ ^ ный берега Военной балки. С моста видна
85? пугающая глубина узких двориков, зажа­
тых между домами и крутизной холма. Это
каньон и, как и положено каньону, он
виден только с высоты, с моста. Там ни­
когда не видно людей, в этих двориках,
там сыро и темно, солнце туда не попадает.
И людей там нет, потому что легко за ними
наблюдать с моста, — подсматривать.

Тыльная сторона Софиевской улицы


от бульвара Искусств тянется над обрывом
к морю. Это просто задворки, как и сам
этот бульвар. Три серые коробки новостро­
ек и пустопорожняя площадь. Есть такие
площади, которые при всех стараниях не­
возможно чем-то дельным заполнить. Там
непременно будет расти жухлая трава, сто­
ять сиротский памятник и даже собаки бу­
дут такую площадь пробегать не задержи-
Поэма о Городе 335

ваясь без особой нужды Здесь идя, надо


смотреть только вниз, на склоны и за ними
на Порт. И так идти до самого музея. Так
странно — лучшего места для создания
бульвара не найти. Спуски по склонам идут
серпантинными лестницами, стены у лес­
тниц круты, из ракушника, ступени из
синевы вулканических плит и все опущено
в густую влажную зелень травы и листьев.

ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ МУЗЕЙ7

Григорий Маразли подарил в 1889


году этот особняк Городу для создания му-
зея.

Он запоздалого усадебного типа, как


строили такие городские усадьбы на севе­
ре, в Санкт-Петербурге в веке восемнад­
цатом. Основной корпус стоит в глубине
двора, и его боковые флигели бережным
жестом объемлют пространство сада. Ши­
роким эллипсом раскинулась в саду клум­
ба с крепкими столбиками и развешенны­
ми на них цепями, мраморная чаша строй­
но и горделиво высится в ее зарослях. Сад
огражден от улицы решеткой на высоком
постаменте, литые секции ее вертикалей

'Экспозиция музея базируется на великолеп­


ном частном собрании А.П. Русова, лучшей картин­
ной галереи Города, от полотен Айвазовского и Шиш­
кина и до работ Костанди, Нилуса и Кандинского, а
также на его музее редкостей (миниатюры, табакер­
ки, часы и пр.), и музею нашему было бы правильно
носить его имя! {Прим, автора).
336 Александр Дорошенко

выстроились в линейку, как роты тяжело­


вооруженных пехотинцев, гоплитов, гото­
вых к атаке. Ворота расположены по кон­
цам решетки, соответственно въезду на
пандус обычному дворцовому въезду
под шестиколонным портиком.

Дворец хорошо виден с моря он


стоит на самой крутизне обрыва. Но это его
спина, — хорошо бы сделать ее такой же
дворцовой и многоколонной дугой. Полу­
круглая смотровая площадка заросла слу­
чайными растениями, но когда-то это был
великолепный сад. Высокая арка сиротливо
ведет проходом к Софиевской и по дороге
внезапен странный пустырь тюремного
^ двора в окружении глухих казематных стен.
Все это так просто изменить, так легко
вместо запустения устроить праздник!

Как и положено дворцу, здесь есть та­


инственный подземный ход, ведущий к
морю. И к нему множество легенд. Там, как
я помню, есть даже волчья яма-ловушка.
Глубокая, внезапно открывающаяся в глу­
хой темноте под ногами, а на дне ее ост­
рые пики копей - для верности! Мне, маль­
чишке, снилось, как в глухой темноте уз­
ких поворотов я убегаю от врагов, как об­
маном завлекаю их к этой ловушке...

В музее, как в памятном альбоме, есть


все: немного хорошей живописи, от неиз­
бежного казака Мамая (правда без пове­
шенного за ноги на дереве еврея, то есть в
Поэма о Городе 337

упрощении традиционного и излюбленно­


го народного сюжета), до живописи «се­
ребреного века».

Парный портрет великого князя Пет­


ра Федоровича и Екатерины Алексеевны от
1740-х годов — вполне немецкая молодая
пара с «нарисованными» парадными лица­
ми. Екатерина Великая в нескольких раз­
новременных видах и масштабах холстов
Рядом, следствием всей этой идиллии, им­
ператор Павел — несостоявшийся светлый
сон России, волевое честное прямое лицо,
первое в династии и последнее в ней. Един-
ственное.

Русские мастера начала века здесь


представлены лучшими именами: — везде­
сущими Рокотовым, Левицким и Борови­
ковским, портретами, писанными краси­
во и гладко, на западный хорошо усвоен­
ный манер, да и модели вполне соответ­
ствовали — в одежде, украшениях, лицах,
языке и понятиях. Как и литература этих
российских времен, все это «плохой пере­
вод с французского» Так, на крепком еще
мощью доме, сработанном надежно стары­
ми мастерами, устраивают модный ко вре­
мени фасад, и изменяется лицо дома, ве­
селенькие лепные цветочки и крендельки-
завитушки барокко украшают его строгие
стены и наличники окон, дорисовывают и
изменяют их первоначальную форму, но
пройдет капелька времени в полусотню лет,
и все это облетит, как румяна и пудра —

23 418-4
338 Александр Дорошенко

«позолота вся сотрется, бычья кожа остает­


ся!».

Это как в детстве, пока не вырастает


ребенок и не обретает собственный голос,
уже не прислушиваясь ученически к иным
голосам.

Неизвестный художник написал не­


известную молодую даму, времени первой
половины века Х1Х-го. В таких анонимных
портретах нет чувства модели, ее поглоще­
|
ния вечностью, нет пелены скрывающего
и изменяющего жизнь времени и потому
с|р^ так захватывают и долго не отпускают гла-
1 за эти женские глаза так печальны, так
они зовут и требуют внимания, и в чем-то
!

справедливо упрекают. Удивленный, отхо­


дишь прочь, но на пороге залы оборачива­
ешься, чтобы вновь быть захваченному
этим требующим и молящим взглядом.

Неизбежный, многописучий и везде­


сущий Айвазовский с двумя морскими по­
этическими Пушкиными, одним у наших
береговых скал и второй, у Гурзуфских, так
что морской пейзаж южного Крыма слу­
жит декорацией поэтического сюжета.

Женщины Тропинина. Кипренского


кисти молодой и неведомый никому чело­
век, с мягкими и как бы тающими черта­
ми лица Как много ему было дано, но так
хотелось нравиться и так мало было отпу­
щено времени.

!
Поэма о Городе 339

Шкафчики-витринки с русским фар­


фором (заводов императорского фарфоро­
вого, Батенина, братьев Гулиных) и рус­
ским стеклом (императорского стекольно­
го, Попова, Нечаева-Мальцева, братьев
Корниловых), неизбежными жанровыми
статуэтками и остатками российских орден­
ских сервизов Гарднера. Сервизы эти были
огромны по числу предметов, в среднем на
несколько сотен кувертов, и их остатки раз­
бросаны по всем музеям империи, от сто­
личных, до уездно-провинциальных горо­
дов. В Русском музее, Петергофе, Павловс­
ке, Калуге Немного разновременной и слу-
чайно попавшей сюда мебели. «Гроза две-
надцатого» представлена медальонами
дора Толстого, которые, равнозначно сер- \ш
визам Гарднера, тоже есть везде.
Музей напоминает богадельню, где
грустно доживают свой век вещи, при жиз­
ни несовместные. И ходят сюда досужие
скучающие люди, как в зверинец, рассмат­
ривать, тыкая пальцем в затравленного и
ошельмованного льва. Или много хуже,
группами ходят туристы, чтобы, отработав
необходимость, заняться главным, зачем
приехали в Город — пробежаться по мага­
зинам. Столетия соседствуют здесь, сходясь
и переплетаясь, и ты идешь сквозь них, эти
отшумевшие столетия, сейчас сданные в ис­
торию и притихшие. Высокие окна глядят
на залив, наборной паркет потрескивает под
ногами.
340 Александр Дорошенко

Новые времена представлены здесь


фантастическим изыском сумасшедшего
Врубеля, манерно Сомовым и Бенуа с Бак­
стом, Добужинского театральной декора­
цией. Чисто умытая Серебрякова в костю­
ме Пьеро, так ей идущем, всегда такая све­
жая и соблазнительно молодая. Русскими и
никогда не бывавшими видами представ­
лен догималайский Рерих. Еще реалистич­
ный, совсем ранний, наш Василий Кан­
динский...

Травоядный Репин эскизами, много-


численный Верещагин сценами востока,
поданными в достоверной фотографичес-
кой манере. Но и сумасшедший Суриков и
*
уютный Поленов, и пастельно-нежный
Борисов-Мусатов (светлые исчезающие
тени прошлого, с уже вытекшими и вып­
лаканными глазами), и Кустодиев, берез­
кой и женой на ее фоне. А в промежутках
настольные кучки литья Евгения Лансере,
кони и казаки с татарами, как пресс-папье
— избыточно, как скульптура трудно-
читаемо. Но до Паоло Трубецкого все это
было родом и назначением пресс-папье.

И, конечно есть наше, рожденное Го­


! родом — дачи и сирень Кирьяка К. Кос-
танди. Поискав, легко и сейчас найти эту
дачу, с которой он написал «На террасе»
Кисти К.К.К. есть там «Страстной четверг»,
— вечерние городские сумерки, ночное
небо, смотрящее сквозь ветви деревьев на
женщину с девочкой, бережно несущих в
Поэма о Городе 341

руках праздничные огоньки свеч из храма.


Так и я мальчиком шел в ночной уже тем­
ноте из храма и бережно нес бумажный
фонарик с зажженной внутри него свеч­
кой, и вся улица, темная в те далекие годы,
была в мягко покачивающихся таких же све­
чах — в их светящихся радостных огоньках
Я давно позабыл об этом и вот вспомнил
— рядом шла моя празднично одетая ба­
бушка, Ефросиния Михайловна. Я и поза­
был, какое красивое и древнее было у нее
имя...

Веранды фонтанских дач Дворнико-


ва, на них солнечная утренняя тишина,
дачи Браза. Наше море и наши молодые
предки на полотнах Нилуса. Работы Пас- \Ш
тернака-отца (но правильнее говорить —
Пастернака-сына стихи).

Напротив Музея переулок Ляпунова


(Софиевский, Библиотечный) открывает­
ся самым красивым в Городе эркером. Он
стоит на земле и в высоту первого этажа
под ним глухое полукружье каменной фи­
лигранной подставки. Как вазочка, а кры­
шечка на ней с шлемовидным навершием.
Летучий балкон обегает эркер и обе сторо­
ны дома. Переулком он стал не раньше
1904-1905 годов, и до этого времени за­
канчивался со стороны Херсонской тупи­
ком. У номера 4-го в узком этом переулке
уличная ограда сделана из самой легкой в
Городе решетки, из паутинки кованых со­
членений, из кованой нити снов... ювелира


342 Александр Дорошенко

работы (и самые глухо-листо-сварные во­


рота вбиты между невесомыми звеньями
паутинной решетки...). Номер 9-й выпол­
нен из кружева кирпичей, из кирпича при­
хотливо и манерно выложены арки и ароч-
ки и полуколонки, но рядом глухая плос­
кость ободранных стен бесконечных разме- .
ров, библиотечного хранилища, монстра,
изувечившего всю верхнюю часть беззащит­
ного переулочка. Переулок накоротке со­
единяет две параллельные улицы — Софи-
евскую и Пастера.

СОФИЕВСКАЯ

Софиевская (Короленко) тянется до


Ольгиевской, где падает крутой дугой На­
рышкинского спуска к Пересыпскому мо­
сту и дорога эта, как горный серпантин,
лежит в развале двух высоких подпорных
стен. В начале спуска стоит Арка парадных
ворот судоремонтного завода. Они, как во­
дится, заколочены.

На Софиевской когда-то было много


«усадебной» планировки домов, поставлен­
ных в глубине двора, огражденного от ули­
цы «прозрачной» решеткой. Их тыльная сто­
рона выходила к береговым откосам и смот­
рела на залив. Таких здесь сохранилось не­
сколько. В № 21 узкий и длинный дворик,
фонтанчик на зелени газона, с пирамид­
кой из морского камня, в зеленой тишине
узкая мощеная дорожка ведет к дому, а в
глубине дворика, у парадного входа, ветре-
Поэма о Городе 343

чают вас кариатиды, манящие тайной. Рука


у каждой томно заброшена за голову, не­
жно очерчен холмик груди, стройная нож­
ка случайно выступила в прорезь платья и
кокетливо выставлена. Такую ножку, уви­
дев, забыть уже невозможно... Ах, пели гу­
бительные Сирены Одиссею, но можно и
так вот, молча, но, в равной мере надеж­
но, погубить невинную и случайно прохо­
дящую душу!

И стоять там навечно Пигмалионом,


утратившим мастерство и окаменевшим от
невыразимой и недоступной любви... есл

Софиевская начинается угловым до­


мом под №23, с двумя башнями — донжо­
нами, поставленными в рост по краям для
ИГ
защиты от разбивающегося о его стены по­
тока Преображенской. Большая часть иду­
щих в ряд домов — эклектика в 3-5 этажей.
Здесь хороши только детали кованые
решетки балконов, ворота.

Щепкина (Елисаветинская) коротка,


от Преображенской до Конной, и, соот­
ветственно имени, аристократична. А имя
у нее в часть Елисаветы Ксаверьевны Во­
ронцовой. Под №16, в составе холодильно­
го института, числится двухэтажное здание,
в мавританском стиле, абсорбированном
русским модерном, водолечебница
(«Гидропатическое заведеше и санаторш»),
известная теперь, как «турецкая баня». Она
не столько вырастает из фундамента, сколь-
344 Александр Дорошенко

ко «проливается» сверху, изысканный ор­


намент покрывает стены, наличники сдво­
енных окон, балконную сень. Шесть высо­
ченных окон и входные двери обрамлены
сдвоенными колонками. Они высоки и
стройны, как и требует стиль мавров. Та­
кой же высоты окна в полуподвале и свет
для них обеспечивает идущий по всему пе­
риметру, глубокий, профилированный ко­
нусом, ров. Вход выделен в два этажа вы­
сотой дверьми, балконом и башенками над
крышей.

ш Летом 1921 года в этом подвале было


литературное кафе «Хлам» (художники, ли-
тераторы, артисты, музыканты), затем пе-
реименованное в «Мебос» (меблированный
остров). Мебели было - десяток стульев и
столов, буфетная стойка и расстроенное
пианнино над которым висела знаменитая
надпись: «В пианиста просят не стрелять —
делает, что может». А вокруг стояли мра­
морные ванны, и их использовали в каче­
стве раздевалки. Выступали здесь Багриц­
кий, Славин, Ильф, стены кафе украшал
художник Мифа (Михаил Файнзильберг,
брат Ильфа). Теперь я здесь читаю лекции...

Затем куда-то пропали мавры, зако­


лотили парадный вход, и вообще забыли,
что этот дом имеет фасад. Осыпается леп­
нина орнаментов, рушатся колонны, и две
мраморные ступеньки, ведущие в дом с
тротуара, забыли шаги человека.
Поэма о Городе 345

Пастера

! От Старопортофранковской вниз, к
Пересыпскому мосту, ведет широкая дуга
Херсонского спуска. А на городском плато
Херсонская улица характерно размечена
зданиями городской больницы, медицин­
ского городка, городской Библиотеки, ча­
стного театра Сибирякова на углу Конной
(теперь украинского театра, исполненного
в русском модерне в 1903 году архитекто­
ром С.А. Ландесманом), зданием проект­
ного института (Бессарабско-Таврический
банк, он многоколонный, парадный, под-
стать театру Сибирякова, в этом зале выс-
тупал Маяковский), и Новороссийского
Университета. \М.

Вся история Города течет этой широ­


кой улицей, накрытой арочной крышей из
ветвей и листьев. Иди, смотри, вспоминай,
или попросту, присядь за столик, накры­
тый белоснежной скатертью и поставлен­
ный для тебя прямо посреди тротуара в ус­
ловных стенах низкой ограды, спроси пива
и к нему маслин и сыру, и рассмотри ря­
дом поставленный дом, его ворота, дату
постройки и инициалы неведомого тебе
владельца, обязательную львиную морду у
ворот, или над ними, глубину манящего
прохладой двора, где в зелени кустов пря­
чется беломраморный колодец И, пока ты
выпьешь свое, леденящее гортань пиво,
непременно пара-тройка коллег пройдут
этим тротуаром мимо, направляясь в Уни-
346 Александр Дорошенко

верситет или холодильный институт, или


попросту, в рабочее время, на Новый Ры­
нок. И вы, улыбаясь, раскланяетесь. И,
может быть, кто-то, тебе приятный, при­
сядет с тобой выпить и поговорить: что в
институте жара и лень там ошиваться, —
что хорошо бы уже на дачу!

Сколько раз уже так бывало — июнь


и ранняя жара, и Город в эти утренние часы
уже опрокинут в сонную истому, в инсти­
туте еще занятия, экзамены, суета, но море
Черное, но молодая зелень листвы, но ма-
нящие легкие и убегающие к морскому го-
*^Р^ризонту облака, и само это сладкое слово
«дача», а женщины в доме уже перебирают
I летние платья и жалуются на купальник,
что он стал мал размером, и смотрят, что
взять для детей на дачу. У нас в Городе дач­
ное лето!

Городскую больницу по проекту Тома


де Томона построил в 1806-1808 годах ар­
хитектор Ф. Фраполли, причем построил
только центральный двухэтажный корпус.
От этих монументальных стен, от шести-
колонного портика, где колонны как бы
встали на канеллированные подставки, веет
200-летней древностью и основательностью.
Заканчивали здание уже в 1821 году, когда
и реализовалась томоновская идея крыльев
с павильонами. На высоком каменном за­
боре кованая решетка в андреевских неве­
сомых крестах.
Позма о Города 347

Медицинский городок построен в


формах ренессанса по проектам Н.К. Тол-
винского (достраивал А.О. Бернардацци).
Корпуса его клиник двухэтажны, между
ними зелень травы и деревьев, отстранен­
ная от улицы оградой прозрачных решеток,
— по всем корпусам на высоте первого эта­
жа вьется меандр Печаль сжимает сердце
воспоминаниями, связанными с этими
корпусами, с болезнью близких. Даже по­
лет птиц и их разговоры, даже зелень све­
жей листвы и голые ветви деревьев здесь
полны печали. Это особый город, отстра­
ненный от окружения мир, напряженных -т!;я
болезнью людей и привычно-равнодушных Ць'
белых халатов. Есть мир полнокровной жиз-
ни, обитатели которого о болезнях не по­
мнят вовсе, есть этот, переходный, где все
г
исполнено страха и надежды, и есть некро­
поль, город мертвых. Хорошо бы прямо из
первого в последний!

Две коринфского ордера колонны сто­


ят у входа в нашу Библиотеку, над ними
античный портик, античные фризы и шесть
кариатид парами над карнизом. 48 + 2-е
львиные головы скалятся со стен Библио­
теки во все возможные стороны света (но
возможно я плохо их сосчитал, и вы для
себя все же пересчитайте). Что и от кого
поставлены охранять эти львы? Книжная
пропись решеток и классическая память
ампирных ворот...

I
348 Александр Дорошенко

МОДЕРН, - АМПИР, - АНТИКА!


Этот Зал был построен архитектором
Ф. Нестурхом по заказу Города в 1907 году.
Деньги на Библиотеку не были потрачены
зря, и многим горожанам она стала колы­
белью и любовью. Когда-то она приняла
меня, долго ожидая, и в день, когда я
впервые переступил ее порог, и вошел в
громадный и торжественный читальный
Зал, мне показалось, что ветерок из от­
крытого зального окна пригладил и рас­
трепал мои волосы, но сегодня я знаю —
Зал приветствовал меня, наконец-то при-
шедшего.

По утрам, студентом, я убегал вмес­


то институтских занятий в Библиотеку. Под
ее высоким портиком я ожидал открытия
входных дверей. Распахивались тяжелые две­
ри, я проходил вестибюль, великолепный
куполообразный аванзал, брал отложенные
с вечера книги и входил в лучший зал Го­
рода, огромный читальный Зал. Он был
многократно высок и полон воздуха. Десять
громадных окон во всю высоту стен зали­
вали его светом. Масштабом своим и тор­
жественными пропорциями он определял
и изменял положение моей души. Зал за­
вершала полуротонда, обрамленная колон­
надой — когда-то это был дамский отдель­ I
ный зал. Поперек зала стояли два ряда сто­
лов, еще дореволюционных, и лампы на
этих столах тоже были старые, электричес­
кие, начала века. В сокрушительной и про-
Поэма о Городе 349

низанной солнечными лучами высоте чи­


тального зала, над его входными дверями,
висел грациозный балкончик, с дверцей,
ведущей из балконной галереи вестибюля.
Астрономические часы неторопливо отсчи­
тывали вселенское время.

Зал генерировал и держал звук. Ти­


шины, приглушенных человеческих голо­
сов, отодвигаемых стульев и чьих-то шагов
по проходу, но все не то, звук был в ином
и названием неизвестен — то ли шелест
книжных страниц, то ли шепот потрясен­
ного чувства, то ли вскрик удивления и
радости. Он нес сообщение, призыв и на-
поминание. Он говорил со мной, даже если
я ничего не читая, просто смотрел в его I1
солнечную высоту.

Основное в книге вовсе не прочитан­


ные в строчках слова, но отзвук, рожден­
ный этими словами и чем-то еще рожден­
ный, старинным кожаным переплетом,
следами жизни на страницах книги, отмет­
кой, сделанной кем-то множество лет на­
зад, и стоит дата конца девятнадцатого
века, и вот уже нет на земле этих двух,
написавшего и отметившего эти строки, но
есть я, с которым они сейчас, наконец-то
дождавшись, заговорили. Это непрерывае­
мая связь людей на земле, защита от тле­
ния и смерти, спасительная нить Ариадны.

Вверх по широкой лестнице и мрамор­


ным ее ступеням, чуть стершимся на краю,
350 Александр Дорошенко

на второй этаж — там в высоких и простор­


ных залах стояли вдоль стен старые дубо­
вые шкафы, а в них за стеклянными тяже­
лыми дверцами ряды кожаных тисненных
в золоте переплетов. Достань с полки, рас­
крой на столе, склонись над великолепием
отпечатанных строк и они заговорят с
тобой, ты услышишь их голоса. У каждой
книги различен голос, от высокого надлом­
ленного чувством дисканта, скороговорки,
чтобы успеть выговориться, рассказать, зах­
ватить врасплох и удержать над своими стра­
ницами, до спокойствия низких, уверен-
ных и потому неторопливых голосов. И
странное чувство — кто же кого выбирает,
ты ли, случайно привлеченный роскошью
I переплета, благородной потертостью его
кожи, или этот том, спокойно простояв­
ший на книжной полке столетие времени
и тебя вот сейчас впервые увидевший и
выбравший именно тебя.

И маргиналии на полях — чужая и уже


давно истлевшая рука, живой голос, обра­
щенный к тебе связью времени и простран­
ства — машина времени! Как прощальная
записка потерянного друга, как призыв о
помощи на краю пожирающей бездны. В
этом зале столетие назад сидел за этим же
■ старой работы столом человек, склонив­
! шийся над страницами этой книги. Была,
например, весна в Городе, деревья, обма­
нутые ранним теплом, доверчиво распус­
тили почки, еще был прохладен по-весен­
нему солнечный день. За окнами была ти-
Позма о Городе 351

хая Херсонская улица. Все, как сейчас, в


этом моем дне. Кроме цокота лошадиных
копыт пролетки, звука, которого не стало
в новой нашей жизни.

Сидел человек в сюртуке, стоячий во­


ротник с отогнутыми уголками чуть давил
ему шею, часы были у него не на кисти
руки, но карманными были часы, и читал
он о Вавилоне, о разрушенных его стенах,
о злобе варваров. А был это четырнадцатый
год, военный психоз и начало предстоящей
войны, о которой он, читающий эти строч­
ки, не мог представить себе всю ее разру-
шительную силу и варварство, сравнитель­
но с которым написанное в книге было
ребяческой шалостью молодого человече­
ства. И он записал на полях книги свой воп­
рос, адресованный небесам, о том,