Вы находитесь на странице: 1из 1232

Русск а я цивилиза ция

Русская цивилизация
Серия самых выдающихся книг великих русских мыслителей,
отражающих главные вехи в развитии русского национального
мировоззрения:
Св. митр. Иларион Лешков В. Н. Соловьев В. С.
Св. Нил Сорский Погодин М. П. Бердяев Н. А.
Св. Иосиф Волоцкий Беляев И. Д. Булгаков C. Н.
Иван Грозный Филиппов Т. И. Хомяков Д. А.
«Домострой» Гиляров-Платонов Н. П. Шарапов С. Ф.
Посошков И. Т. Страхов Н. Н. Щербатов А. Г.
Ломоносов М. В. Данилевский Н. Я. Розанов В. В.
Болотов А. Т. Достоевский Ф. М. Флоровский Г. В.
Пушкин А. С. Одоевский В. Ф. Ильин И. А.
Гоголь Н. В. Григорьев А. А. Нилус С. А.
Тютчев Ф. И. Мещерский В. П. Меньшиков М. О.
Св. Серафим Са- Катков М. Н. Митр. Антоний Хра-
ровский Леонтьев К. Н. повицкий
Муравьев А. Н. Победоносцев К. П. Поселянин Е. Н.
Киреевский И. В. Фадеев Р. А. Солоневич И. Л.
Хомяков А. С. Киреев А. А. Св. архиеп. Иларион
Аксаков И. С. Черняев М. Г. (Троицкий)
Аксаков К. С. Ламанский В. И. Башилов Б.
Самарин Ю. Ф. Астафьев П. Е. Концевич И. М.
Валуев Д. А. Св. Иоанн Крон­ Зеньковский В. В.
Черкасский В. А. штадтский Митр. Иоанн (Снычев)
Гильфердинг А. Ф. Архиеп. Никон Белов В. И.
Кошелев А. И. (Рождественский) Лобанов М. П.
Кавелин К. Д. Тихомиров Л. А. Распутин В. Г.
Шафаревич И. Р.
Константин Леонтьев

Славянофильство
и грядущие судьбы
России

Москва
Институт русской цивилизации
2010
Леонтьев К. Н. Славянофильство и грядущие судьбы России /
Сост., вступит. ст., указ. имен и коммент. А.  В. Белова  / Отв.
ред. О.  А. Платонов.  — М.: Институт русской цивилизации,
2010. — 1232 с.

В книге представлены главные труды великого русского мыс-


лителя и писателя Константина Николаевича Леонтьева (1831—
1891). Во многих своих духовных прозрениях он шел параллельно
славянофилам и Н. Я. Данилевскому. В современной западноевро-
пейской культуре с господствующими мещанством и посредствен-
ностью Леонтьев видел огромную опасность для России и мира.
Европа грозит заразить весь мир «либерально-эгалитарным про-
грессом», за ширмой которого христианскими народами управляют
самые зловещие антихристианские силы мирового зла. Россия как
опора христианской цивилизации может противопоставить Европе
свою традиционную духовную культуру, имевшую, по мнению Ле-
онтьева, византийские корни. Византийский культурный тип вполне
определен: византизм в государстве значит самодержавие, в рели-
гии — Православие, в нравственном мире — наклонность к разо-
чарованию во всем земном, в счастье, в способности человека в
полном нравственном совершенстве. Таков культурно-исторический
тип России, подлежащий охранению. Только сильная императорская
власть способна спасти Россию от агрессивного натиска Европы.
Православие является краеугольным камнем охранения Отечества.
Леонтьев призывал крепить силу и дисциплину национального духа
для утверждения ценностей великой русской цивилизации, бороться
за укрепление византийских начал в жизни России.

ISBN 978-5-902725-48-0

© Институт русской цивилизации, 2010.


ПРЕ Д ИСЛОВИЕ

Константин Николаевич Леонтьев родился 13  января


1831����������������������������
 ���������������������������
года в родовом имении отца ����������������
— селе Кудиново ������
Мещов�
ского уезда Калужской губернии, а умер 12 ноября 1891 года в
Сергиевом Посаде (четырьмя месяцами ранее приняв постриг
под именем Климента) и погребен в Гефсиманском скиту
Троице-Сергиевой лавры возле храма Черниговской Божией
Матери. В�����������������������������������������������
 ����������������������������������������������
его бренном теле, сызмальства иссушенном неду�
гами, клокотали смерчи энергии такой силы, которые дали
возможность за отпущенный срок бытия в шесть десятков лет
прожить несколько жизней.
Константин Леонтьев — студент-медик Московского
университета (1849—1854), сочинявший комедии и повести,
понравившиеся даже самому И.  С.  Тургеневу, заявившему:
«У  Вас большой талант!»; батальонный лекарь (1854—1857)
Белевского егерского полка, усердием своим добившийся на�
значения на должность младшего ординатора в Керчь — Ени�
кальский военный госпиталь в Севастопольской битве, где уже
сражался поручик Лев Толстой, который, правда, в будущем
станет объектом критики за свое собственное вероискание,
но всегда почитаемым как автор великих романов «Война и
мир» и «Анна Каренина»; домашний врач (1857—1859) в арза�
масском имении барона Д. Г. Розена, лечивший всю его право�
славную семью и его крестьян, но и обеспечивший досуг для
творческих занятий литературой; петербургский литератор
(1859—1862) — автор романов «Подлипки», «В  своем краю»,
«Река времени» и повести «Исповедь мужа».

5
Предисловие

С 1863 года К. Н. Леонтьев, освоивший курс дипломати�


ческой документации и консульских донесений, — секретарь
и драгоман на острове Крит. Но в обетованной земле древней
Эллады он пробыл недолго, так как нанес оскорбительный
удар хлыстом французскому консулу Дерше, позволившему
себе прилюдно непристойно отозваться о дорогой его сердцу
России, и был не отстранен Н.  П.�����������������������
 ����������������������
Игнатьевым от диплома�
тической карьеры, а переведен чуть ли не с почетом сперва в
Константинополь — цитадель православного христианства, а
потом и консулом в Андриаполь. В�������������������������
 ������������������������
1871��������������������
 �������������������
году за невозможно�
стью «управлять консульством по нездоровью» он поселился
на Афонской горе, где без малого провел почти год, лелея меч�
ту тут же постричься в смиренные монахи и жадно постигая
глубины монашеского Православия у афонских старцев.
К.  Н. Леонтьев — философ истории, разработавший
закон органической жизни всего сущего и пытавшийся при�
менить его к истории мировой культуры, Европы и России;
публицист консервативного направления русской мысли,
подвергший беспощадной критике теории (европейские и
наши, западнические) эгалитарно-либерального прогресса;
политолог, со знанием фактов о жизни греков, болгар, румын,
югославян, турок, выступавший против идей панславизма;
полемический журналист — автор передовиц газеты «Вар�
шавский дневник»; цензор, занимавшийся в течение семи лет
«стиркой и ассенизацией чужого, большею частью грязного
белья»; богослов, защищавший чистоту Православия, которо�
му выучился на Афоне и в Оптиной пустыни и даже пророк
триумфального шествия и «побед» эгалитарно-либерального
процесса как «орудия всемирного разрушения», участь кото�
рого «пророчествовать и не быть внимаемым, пока не свер�
шатся пророчества».
К. Н. Леонтьева называли то «чародеем», то «какою-то
бурею», то «вопиявшим в пустыне», то «диктатором без дик�
татуры», то «Кромвелем без меча». Его образ рисовался то
светлыми красками — «блестящий и парадоксальный», «не�
обычайно оригинальный, самобытный и смелый», «чистая

6
Предисловие

жемчужина», то темными — «жестокий и мрачный империа�


лист», «мракобес», «разочарованный славянофил», «Великий
Инквизитор». Сам Леонтьев, мысливший образами, называл
себя «художником мысли».
Считая себя «слабым в метафизике», он больше заботил�
ся о наглядности рассуждений, чем о строгой последователь�
ности изложения своих тезисов. Примеры, переживаемые им
чувства, живые образы той или иной мысли, как ее иллюстра�
ции, зачастую заменяли ему логическую доказательность.
«В Леонтьеве, — писал о нем В. В. Розанов, — поражает нас
разнопородность состава, при бедности и монотонности ли�
нии тезисов». В  самом деле, если выстроить в одну линию
леонтьевские тезисы: 1)������������������������������������
 �����������������������������������
«русские люди не созданы для свобо�
ды. Без страха и насилия у них все прахом пойдет»; 2) теперь
у нас «тихая сухотка», т. е. эпоха застоя, сменяется «холерой
демократии»; 3)  «…надобно подморозить Россию, чтоб она
не гнила», то вполне можно назвать воззрения К. Н. Леонтье�
ва, как это и сделал Н. А. Бердяев, «политическим реакцио�
нерством». Однако такая оценка совершенно несправедлива.
Ближе к истине оценка Вл. Соловьева, назвавшего нашего
художника мысли «принципиальным или идейным консер�
ватором». Что же касается «разнопородности состава» леон�
тьевских идей, то следует сказать, что они действительно не
составляют единой монолитной системы.
В мировоззрении К. Н. Леонтьева политические воззре�
ния о наиболее долговечном и крепком для развития сильных
характеров в монархическом государстве с сословным не�
равенством, прямая поддержка Православия, понимаемого с
византийски-аскетических позиций, но не с позиций так назы�
ваемого розового христианства Ф. М.��������������������������
 �������������������������
Достоевского и Л. Н.�����
 ����
Тол�
стого, критика эгалитарно-либерального прогресса как раз�
рушения христианской культуры, методология органицизма
сочетались с эстетикой жизни. Эстетический критерий им
прилагался ко всему: к минералам, растениям и животным, че�
ловеку и истории культуры. «Где много поэзии, — утверждал
он, — непременно будет много веры, много религиозности и

7
Предисловие

даже живой морали… Поэзия земной жизни и условия загроб�


ного спасения — одинаково требуют не сплошной какой-то
любви, не постоянной злобы, а гармонического… сопряжения
вражды с любовью», — писал К.  Н.  Леонтьев. При этом, как
он сам полагал, в его мировоззрении ничто ничему не меша�
ло: ни эстетике, ни патриотизму, ни философии, ни науке, ни
его любви к культуре. О значении красоты в истории культуры
наш художник мысли мог говорить, как никто другой в русской
философии: «Не ужасно ли и не обидно ли было бы думать, что
Моисей входил на Синай, что эллины строили свои изящные
Акрополи, римляне вели Пунические войны, что гениальный
красавец Александр в пернатом каком-нибудь шлеме перехо�
дил Граник и бился под Арбеллами, что апостолы проповедо�
вали, мученики страдали, поэты пели, живописцы писали, и
рыцари блистали на турнирах для того только, чтобы француз�
ский, немецкий или русский буржуа в безобразной и комиче�
ской своей одежде благодушествовал бы «индивидуально» и
«коллективно» на развалинах всего этого прошлого величия?»
Сам факт того, что европейский (и даже русский) горизонт уже
опасно румянился «заревом всемирного демократического и
безбожного пожара», приводил К.  Н.  Леонтьева в ужас, и он
никак не мог понять: отчего всюду и «везде ослепление фата�
листическое», отчего народы не желают спасти свой самобыт�
ный национальный облик от эгалитарности?
В леонтьевском мировоззрении, включавшим в себя
многие взгляды почвенников о кипучести жизни, ее отра�
жении в искусстве, о культурно-исторических «народных
организмах», противопоставленных общечеловеческому про�
грессу, согласно его собственному заявлению, «примирены
славянофилы, Данилевский с  Катковым и Герценом и даже
отчасти с Соловьевым. Для меня самого все это ясно и свя�
зано органической, живой нитью». Не ясно это было таким
критикам воззрений Леонтьева, как Вл.��������������������
 �������������������
Соловьев, П. Н.����
 ���
Ми�
люков, С. Н. Трубецкой и др., которые не раз указывали, что
одна его мысль зачеркивает другую. Оценивая мировоз�
зрение К.  Н.  Леонтьева, Б.  В.  Никольский верно подметил:

8
Предисловие

«Он не только понимал противоречия, но любил их… весь он


был противоречием, возведенным в систему».
В полемике между публиковавшимися на страницах
«Вестника Европы» статьями Вл. Соловьева и статьями
Н. Н.�������������������������������������������������������
 ������������������������������������������������������
Страхова из «Русского дела» К. Н.���������������������
 ��������������������
Леонтьев без колеба�
ний встал на сторону «одиноко и мужественно» звучавшего
голоса страховской оценки книги «Россия и Европа», даю�
щей нашему художнику мысли научный аппарат, которым
он пользовался для совершенно своеобразного построения.
Учение о культурно-исторических типах Н. Я. Данилевского
он оценивал как «твердый фундамент в Православии, в цар�
стве, в общине поземельной», не запрещающий «нам стро�
иться выше, по-нашему, на этом основании». В�������������
 ������������
отождествле�
нии законов природного и социального уровней организации
бытия К. Н. Леонтьев двигался вслед за Н. Я. Данилевским,
считая себя его «ревностным учеником». Как в природе
плодотворная гармония достигается в результате жестокой
борьбы, так и эстетическая гармония — это «деспотизм вну�
тренней идеи, не дающий материи разбегаться». Но и в обще�
стве «стягивающий» деспотизм, выражаемый разнообразием
в единстве, не исключает свободы, а дает ей положительное
содержание и выступает залогом рождения и развития ярких
индивидуальностей.
Для К. Н. Леонтьева развитие жизни — это «постепенный
ход от бесцветности, от простоты к оригинальности и слож�
ности», постепенное усложнение составляющих элементов,
увеличение внутреннего богатства и укрепление единства.
В соотношении обособленных частей сложного (т. е. развито�
го) организма каждая из них как бы обращена внутрь себя, и
внешняя грань, которой она отделяется от всех других частей,
имеет к ним враждебное отношение; они же стремятся преодо�
леть ее и смешаться с содержанием, которое за этой гранью на�
ходится. Здесь все сопротивляется, борется, но еще без уверен�
ности в победе. Будущий исход скрыт от всего, и, порываясь к
нему, все трепещет жизнью и блещет красотою. Поэтому «выс�
шая точка развития» жизни есть «высшая степень сложности,

9
Предисловие

объединенная таким внутренним деспотическим единством».


Для него развитие органического мира — это «восхождение от
простейшего к сложнейшему», постепенная индивидуализа�
ция, обособление, с одной стороны, от окружающего мира, а с
другой — от сходных и родственных организмов. Но Леонтьев
допускал и обратное: «близость разложения, выражающуюся
смешением того, что прежде было дифференцировано, а по�
том, при большой однородности положений, прав и потреб�
ностей, ослаблением единства, царившего прежде в богатой
разновидности составных частей. Распадение же на части,
как результат ослабления единства, есть конец всему». Рус�
ский мыслитель знал, что противоположные друг другу про�
цессы — жизни и смерти организма — вступают в борьбу, и
момент победы одного из них, совпадающий с наибольшей его
сложностью, есть начало упрощения другого. Смерть, как ис�
чезновение жизни в организме, — это превращение сложного в
однородное, разнообразного — в сходное, обособленного — в
смешанное. То, что силою жизни некогда сдерживалось в од�
них определенных границах, не сдерживаемое ничем более, —
сливается с окружающим: оно вступает на его место и входит
во все окружающее. Части (органы) организма, которые пре�
жде различались по своему виду и назначению, теперь разли�
чаются только по местоположению и величине; они перестают
быть качественными и становятся лишь количественными.
Но только на природном натурализме Леонтьев не оста�
навливался, а перебрасывал мостик от кратких, сухих форму�
лировок медика у постели умирающего к анализу развития
всемирной истории культуры. Это перебрасывание сродни вы�
явлению закона движения планет Ньютоном, который поднял
взор от падающего яблока к небесным светилам. Если история
есть высшее проявление органической жизни, то этому закону
«подчинены и государственные организмы, и целые культуры
мира». И в их развитии, как и в жизни растений, животных и
человека, К.  Н.  Леонтьев выделял три периода: a)  первичной
простоты, b)  цветущей сложности и c)  вторичного смеси-
тельного упрощения. Придание характера универсальности

10
Предисловие

своему закону можно объяснить фактом мучительных поис�


ков ответов на вопросы: как гибнут государства? при каких
признаках? существуют ли эти ужасные признаки в России?
Отвечая на эти вопросы, Леонтьев поэтически возвеличивал
разнообразие в единстве, цветущую сложность растительно�
го и животного организмов, отдельного человека и его духа,
судеб наций и государств.
Исходя из леонтьевского закона развития всего сущего,
жизнь организмов следует понимать слагающейся из двух диа�
метрально противоположных процессов: восходящей стадии
развития, когда возникшее обособляется, уединяясь, от всего
окружающего, и внутри его каждая часть обособляется, уеди�
няясь, от всех прочих; но это обособление касается лишь фор�
мы и функционирования: все части проникнуты единством
плана, который «разнообразит своею сложностью его части и
вместе удерживает их от распадения»; и нисходящей стадии
развития, когда все вторичное смешивается, сливается и ста�
новится однородным, как с окружающим через утрату внеш�
них границ своих, так и внутри самого себя через потерю гра�
ниц, которые в нем отделяли одну часть (орган) от другой. Но,
если любому живому организму свойственна не только стадия
рождения, становления и цветения, но и стадия разложения,
то и в культурных и государственных организмах вслед за вос-
ходящей стадией необходимо также видеть стадию пониже-
ния, смешения, а потом и распадения и гибели. Как растения и
животные, так и гибнущее государство становится внутренне
однообразнее, «сходнее» с другими государствами, а сходные
организмы, как известно, подвержены более легкому зараже�
нию эпидемиями. Следовательно, однообразие, унификация
мира — это знак его чрезмерного упрощения, разложения.
Если органически развившаяся форма государственности раз�
рушается, то это неминуемо ведет к гибели. Если же переса�
живают на чужую почву иную государственную форму, пусть
даже очень хорошую, то начинается вырождение националь�
ной общности. От разрушения и гибели не застрахованы ни го�
сударственный, ни культурный, ни религиозный организмы.

11
Предисловие

Что же делать русскому мыслителю, если он хочет не


вредить культурно-историческому организму, а приносить
ему пользу, способствуя его полному развитию? «До дня цве-
тения лучше быть парусом или паровым котлом; после этого
невозвратного дня достойнее быть якорем или тормозом для
народов, стремящихся вниз под крутую гору» — вот кредо оте­
чественного «принципиального или идейного консерватора».
Такой методологический прием ясно свидетельствует нам, что
до периода цветущей сложности методы исследования исто�
рии культуры либералов-прогрессистов К. Н. Леонтьев оцени�
вал как «правильные», способствующие развитию культурно-
исторического организма; и, наоборот, как «неверные» методы
консерваторов-охранителей, которые своим неверием в цвете�
ние сдерживали благотворное влияние этого процесса. Ситуа�
ция принципиально меняется с началом периода вторичного
смесительного упрощения. «Правильными» он считал мето�
ды охранителей, которые теперь «хотят лечить и укреплять
организм»; прогрессисты  же торжествуют на практике, ибо
легко плывут по течению, имея видимый успех, но «неверны»
ни их методы, ни их теории. Либерализм для него — «система
весьма легкая и незатейливая», а консерватизм, «охранение у
каждой нации свое: у турка — турецкое, у англичанина — ан�
глийское, у русского — русское». Все варианты консерватизма
более национальны, чем либерализм, который «у всех один».
По его мнению, стремление к усредненности — это стремле�
ние к прозе жизни и расстройству государственности.
Вот, например, Европа пережила период своей цвету-
щей сложности, после Французской революции там началось
пластическое искажение человеческого образа на демократи�
зируемой, т.  е.  опошляемой, земле. Начало византийской го�
сударственности — правление Константина (IV  в.). Первое
полутысячелетие Леонтьев характеризовал нерасчлененно�
стью и простотой отношений европейского Запада и Востока.
С  воцарением Карла Великого (с  IX  в.) началось выделение
германо-романцев из общевизантийской культуры, а после
распада его империи все явственнее обозначились призна�

12
Предисловие

ки особой европейской культуры (и, следовательно, пределы


европейских государств — Италии, Франции, Англии, Гер�
мании). Ее новые элементы — рыцарство, крестовые походы
и феодализм, «положивший основы чрезмерному самоува�
жению лица», а позднее и убеждениям в его беспредельных
правах. В  XV—XVII  вв. Европа достигла полного расцвета,
но это время (XV  в.) и полного падения византийской госу�
дарственности. Уже в IХ  в. Россия приняла христианство из
Византии. Это же самое ХV столетие — век гибели Византии,
но и «первого усиления России, век изгнания татар, сильней�
шего против прежнего пересаживания к нам византийской
образованности, посредством укрепления самодержавия, по�
средством установления придворных обычаев, мод, вкусов».
Однако Россия по многим причинам «не вступила тогда же
в период цветущей сложности и многообразного гармониче-
ского творчества». В период цветущей сложности Европы, в
эпоху Возрождения появились новые государственные формы,
укрепилось папство, объединившее всех католиков. Но после
Французской революции (конец XVIII в.), которая многим ка�
залась вожделенным благом для нации, умерла «поэзия жиз�
ни» Средневековья и эпохи Возрождения (но именно эти-то
цветущие периоды в истории европейской культуры и любил
Леонтьев), осталась «поэзия отражений». с  XVIII  столетия
вся Европа уравнивается постепенно, смешивается вторично.
Она была проста и смешанна до IX в.; ее культура хочет быть
опять смешанной в XIX в. За четыре десятилетия до «Заката
Европы» О.  Шпенглера К.  Н.  Леонтьев зафиксировал «нако�
пление усталости», «дряхлости во всем», угасание жизненной
энергии европейских государств и их граждан. Одним из пер�
вых он узрел, что Европа отрекается от своего «благородного»
прошлого и начинает ненавидеть собственную тысячелетнюю
культуру; и эта ненависть, передающаяся России, страшила
его. Пестрота и пышность стали уступать место блеклым и
уравненным формам жизни. Стали стираться сословные гра�
ницы, аристократия превращаться в однообразную граждан�
скую массу. Прекрасные и безобразные, высокие и низкие

13
Предисловие

стороны человеческого бытия постепенно окрасились серой


краской, поглотились пошлой посредственностью.
Рассматривая суждения европейских публицистов, исто�
риков и социологов: умеренных — Абу, Бастиа, Бокля, Шлос�
сера; желающих «упрощения» — Гизо, Кабе, Милля, Прудона,
Риля, Спенсера, которые «почти с математической точностью»
подтверждали выводы работы «Византизм и славянство»
(1875), К. Н. Леонтьев в неоконченной статье «Средний евро�
пеец как идеал и орудие всемирного разрушения» (1884) делал
следующие выводы: 1)  с 1789 года в социальных организмах
германо-романской культуры начался процесс вторичного
смесительного упрощения, ведущего нации к однообразию
культуры; 2)  это однообразие культурных форм приводит к
появлению в обществе всепоглощающей пошлой посредствен�
ности — «среднего» европейца; 3) это смешение однообразных
составных частей вместо большей солидарности, в свою оче�
редь, ведет к разрушению и гибели государств и культуры.
Эстетическому чувству Леонтьева претила грубая слож�
ность судебных порядков, современной ему механистической
науки и технологии, претенциозность газетного и книжно�
го мира, утверждаемая эгалитарно-либеральным прогрес�
сом для выработки «среднего» человека («мещанина» для
А. И. Герцена, «Грядущего Хама» для Д. С. Мережковского)
по образцу самодовольного и респектабельного европейского
буржуа. «Средний» человек — нездоровое существо, враж�
дебное миру, оторванное и обособленное от традиций своей
культуры и противостоящее ей в качестве «орудия всемир�
ного разрушения». На всех похожий, ни во что не верующий
и при этом еще на все изящное фыркающий «средний» че�
ловек — идеал нынешнего европейца. Для него нет истории
«священных ценностей», а есть только однообразное настоя�
щее и такое же будущее. Европейская культура периода эга�
литарности ведет «к понижению Духа и Красоты, упрощая
и человека, и его потребности, и структуру социума, и круг
интересов, занятий и целей, — характеризовал размышления
К. Н. Леонтьева Г. Д. Гачев. — А уж грядущий затем к власти

14
Предисловие

Работник — и того примитивнее: Красоту, Природу-землю не


знает, труда своего не любит (в отличие от земледельца), ис�
полнен зависти да злобы, — какой он может «рай земной»
установить, по своим-то понятиям»? «Средний» человек
менее всего «выразителен» и «эстетичен». Так зачем же, —
спрашивал К. Н. Леонтьев, — обнаруживать по этому поводу
«холопскую радость»? Совершенно по-гамлетовски он ставил
проблему «быть или не быть?» русской нации, увлеченной на
«антикультурный и отвратительный путь», по которому уже
двигались германо-романцы.
К.  Н. Леонтьев эстетически страшился не европейской
культуры, а ее антикультуры, грозящей распадом столетиями
вызревавших национальных культур Востока, Запада и Рос�
сии. Но объективность действия органического закона влекла
его к беспощадным выводам относительно их судеб. Он опа�
сался, как бы чрезмерное развитие материальных — механи�
стических и демократических — и нравственных сил в Европе
не помешало нашему самобытному развитию, ибо Европа для
многих российских либералов служила примером для подра�
жания. Русские западники оказались «слишком европейцы в
душе». У������������������������������������������������
 �����������������������������������������������
них было слишком мало своих смелых мыслей, ори�
гинальных вкусов, творчества. Леонтьев же желал замедлить
неминуемость скатывания России по пути европейского сме�
сительного упрощения, где растворяются краски националь�
ного своеобразия. «Неужели таково в самом деле попущение
Божие для нашей дорогой России?! Неужели, немного позднее
других, и мы с отчаянием почувствуем, что мчимся беспово�
ротно по тому же проклятому пути?!» — восклицал он, смотря
с тревогой, но и надеждой именно на Россию.
В чем сила и специфичность России, которая еще не мино�
вала стадии цветущей сложности? В Православии, безгранич�
ном самодержавии и сельском поземельном быте, т. е. общине.
А сформировались они под влиянием византийской культуры,
которую К. Н. Леонтьев ставил в один ряд с еврейской, эллин�
ской и римской культурами. Византия породила «небывалую
дотоле великую религиозную систему», «свое первое в мире

15
Предисловие

христианское государство». Более тысячи лет тому назад гре�


ки, преобладающая национальность в Византии, упорядочили
догматы, нравственное учение и обрядность восточного хри�
стианства; сами остались верными им в неизменной чистоте.
Подчеркивая культурное значение византийской религиозно�
сти, Леонтьев указывал на недосягаемые образцы ее церковного
искусства (зодчества, иконописи, пения), богатую и «самород�
ную», догматически-философскую, молитвенно-лирическую,
нравственно-аскетическую и церковно-историческую литера�
туру. Религиозную сторону византийской культуры русский
народ не произвел как национальный продукт, но усвоил как в
высшей степени нечто национальное. Россия ценна К. Н. Ле�
онтьеву как наследница византизма, как оплот охранения рус�
ской культуры от «эгалитарно-либерального прогресса».
В начальный период своего развития, в период первичной
простоты, который длился у нас с ���������������������������
IX�������������������������
 в. до реформ Петра, Рос�
сия испытала сильное влияние византизма, его дух насквозь
пронизал сложную ткань нервной системы великорусского ор�
ганизма: Православную веру, русское самодержавие, Правосла�
вием освящаемое, национальный темперамент, чисто психиче�
ский строй и их отражения в литературе, поэзии, архитектуре.
Русский народ не есть «европеец», но «византиец»; поэтому,
согласно Леонтьеву, нас по праву можно считать «чадами ви�
зантийской культуры». Византизм в нашем Отечестве «нашел
страну дикую, новую, едва доступную, обширную, он встретил
народ простой, свежий, ничего почти не испытавший, просто�
душный, прямой в своих верованиях». Соединившись с грубы�
ми патриархальными началами, система византийских идей и
чувств сплотила в одно целое полудикую Русь. К. Н. Леонтьев
предупреждал, что, «изменяя даже в тайных помыслах наших
этому византизму, мы погубим Россию».
Период цветущей сложности или единства в многооб-
разии русской культуры начал свой отсчет с XVII в. Деспотизм
Петра  I мыслитель называл «аристократическим», т.  е. опти�
мистически прогрессивным. До Петра в России было больше
однообразия в социальной жизни, а с него началось «резкое

16
Предисловие

расслоение нашего общества, явилось то разнообразие, без ко�


торого нет творчества у народов». Но подобно Н. Я. Данилев�
скому К. Н. Леонтьев всегда помнил о двойственности петров�
ских преобразований. Петр Великий более всех русских царей
укрепил принципы самодержавия, но он же обратил свой взор
и взгляд своих соотечественников к Европе. Вела Россию к
цветению, к творчеству и Екатерина  II, ибо еще глубже уси�
лила социальное неравенство. В наследии К. Н. Леонтьева мы
не найдем упоения родной стариной, а тем более преклонения
перед славянством. Для него важны не столько сами славяне,
сколько то славянское, что отделяет их от европейского. На�
шему художнику мысли, любившему Россию «прежнюю»:
«Россию Царя, монахов и попов, Россию красных рубашек и
голубых сарафанов, Россию Кремля и проселочных дорог, бла�
годушного деспотизма», любовь эта не мешала говорить о рус�
ском народе самые горькие и беспощадные истины.
В XIX в. не только в Европе, но уже и в России, — с сожа�
лением констатировал русский мыслитель, — налицо элемен�
ты периода вторичного смесительного упрощения: нашествие
техники, появление «среднего» человека, борьба за политиче�
ские права, гражданскую равноправность или бессословность,
тенденция эгалитарности, протестантский дух богословия
и  т.  д. «Мы прожили много, сотворили духом мало и стоим
у какого-то страшного предела», — восклицал он. Подчинит�
ся  ли Россия эгалитарно-либеральному прогрессу, который
господствует в Европе, или же устоит в своей отдельности? —
ставил вопрос К. Н. Леонтьев. Ответ русских людей, — дума�
лось ему, — все же «будет в пользу отдельности».
Для этого «надо крепить себя, меньше думать о благе
и больше о силе», — требовал автор «Византизма и славян�
ства», — «для России нужна внутренняя сила, нужна кре�
пость организации, крепость духа дисциплины». Но о какой
силе здесь идет речь? О своеобразии славянского характера,
которое было так дорого А. С. Хомякову и Н. Я. Данилевско�
му, или только о независимости и государственной силе? Надо
бы при этом спросить себя, — задавался вопросом К.  Н.  Ле�

17
Предисловие

онтьев: «Долго ли продержатся эта сила и независимость без


своеобразия культурного характера?» В  русском самосозна�
нии, полагал он, должно глубоко «вкорениться» представле�
ние о различии между консерватизмом политическим и кон�
серватизмом культурным, между политическим равенством
прав и положения славян со всеми и культурно-бытовым их
обособлением от эгалитарной Европы. Следует различать наш
культурно-национальный идеал от простого и грубого полити-
ческого идеала, — настаивал мыслитель, для которого русский
консервативный идеал, названный им «византизмом», состоял
в усилении Православия, незыблемости самодержавия, закре�
плении своеобразного сословного строя, сохранении неот-
чуждаемости крестьянских земель, сохранении в быту как
можно больше русского и создании новых форм быта, незави�
симости в области мышления и художественного творчества
от эгалитарно-либеральной культуры Запада. Процветание
«славяно-азиатской цивилизации» в будущем он связывал с
дальнейшим воздействием византизма на русский организм,
который еще не полностью заражен эгалитарным либера�
лизмом. В  уникальном сочетании свойств русской культуры
с византийскими началами виделась К.  Н.  Леонтьеву строго
оригинальная государственная идея православно-культурного
русизма. Он даже персонифицировал русский культурный иде�
ал в лице трех великих представителей современной ему эпо�
хи, назвав имена «трех великанов религии, государственности
и национальной поэзии — Филарета, Николая Павловича и
Пушкина. Эти великие имена русского Православия, самодер-
жавия и народности воистину суть наша ИМПЕРИЯ ДУХА.
Если Россия сохранит верность византийским началам,
то тем самым она утвердит «собственную целостность и силу»
и даже может обратить эту силу «на службу лучшим началам
европейской жизни». Если Россия подчинится эгалитарно-
либеральному прогрессу, то сильная политическая власть
будет разрушена, дворянство погибнет, с распространением
политических свобод исчезнут яркие индивидуальности, а в
конечном счете и все национальные особенности. «Россию

18
Предисловие

всякую, — заявлял К.  Н.  Леонтьев, — я могу разве по при�


нуждению выносить», ибо желал, чтобы «Отчизна моя до�
стойна была моего уважения».
«Русским в наше время, — настаивал он, — надо стре�
миться со страстью к самобытности духовной, умственной и
бытовой». И ближе к этому вовсе не наш образованный класс,
но русский народ. В чем состоит уникальное сочетание черт,
оттенков, устоев, отличающих русских людей от всех осталь�
ных? Отвечая на этот вопрос, К. Н. Леонтьев выявлял специ�
фические черты характера русского народа. Именно Правосла�
вие, считал он, придает русскому характеру «оптимистический
пессимизм», поэтому мужик в прогресс не верит, но знает, что
«все от Бога». Царя он чтит и уважает не рационально, но уже
потому, что он Царь! Такое мировоззрение К. Н. Леонтьев счи�
тал разумным, потому что оно формировалось в патриархаль�
ном мире русского народа, который держался на вере в Бога,
непоколебимом авторитете царя и чувстве общинности. И хотя
русский мужик в массе своей неграмотный, но он необыкно�
венно развит. Он отличается большой догадливостью от гра�
мотных — немецкого и французского — крестьян. Происходит
это потому, что беззаветная вера русского человека ведет к
послушанию и дисциплине, рождающих «независимость на�
ционального духа». Поэтому, «не нам надо учить народ», был
убежден Леонтьев, «а самим у него учиться».
Сравнивая русских со славянами, К. Н. Леонтьев находил
у своего народа больше сходства с азиатами, ибо «в нас больше
лени, больше фатализма, гораздо больше покорности властям,
больше распущенности, добродушия, безумной отваги, не�
постоянства, несравненно больше наклонности к религиозно�
му мистицизму <…> чем у сербов, болгар, чехов и хорватов».
Поскольку в состав России входят обширные азиатские про�
винции, и она давно уже полуазиатская, а не чисто славянская
держава, постольку ее задачей является создание своеобраз�
ной культуры, которая спасла бы человечество от эгалитарно-
либерального прогресса, подталкивающего мир к разложению
или к новым, ранее не виданным формам закрепощения. Идею

19
Предисловие

православно-культурного русизма Леонтьев считал действи�


тельно оригинальной, высокой, строгой и государственной.
Но какое же Православие К.  Н.  Леонтьев считал «на�
стоящим»: хомяковское или филаретовское? Византийскому
Православию выучили его верить и служить афонские старцы
Иероним и Макарий и оптинские духовники Макарий и Ам�
вросий. Из длительного общения с ними, глубокого изучения
православной литературы, наблюдения за жизнью афонских
и оптинских монахов и личной христианской веры он сделал
для себя твердый вывод и всякий раз убеждал своих читате�
лей, что катехизис Филарета вернее катехизиса Хомякова. Не
удовлетворяясь «сомнительным народно-бытовым, семейным
Православием» А. С. Хомякова с оттенком народничества, рус�
ский мыслитель считал его, «при неосторожных дальнейших
выводах, и весьма опасным». В  переживании ужаса и страха
перед личной смертью усматривал К.  Н.  Леонтьев сущность
Православия как религии искупления. Поэтому византийское
Православие для государства, общества, семьи он называл
«религией дисциплины».
Концепция Вл. Соловьева о Церкви для него несравненно
ближе и осязательнее, нежели хомяковская. Соловьевские про�
поведи о папе и соединении Церквей К. Н. Леонтьеву казались
даже в некотором смысле «полезными» в борьбе против край�
ностей нигилизма, против всемирной революции (в соловьев�
ской терминологии — против «пришествия антихриста» и
«страшного последнего Суда Божия»). Его пленяло своей воз�
вышенностью «до гениальности», привлекательной «потреб-
ностью ясной дисциплины духовной» широкое соловьевское
основание духовно-церковной пирамиды, вершина которой
должна быть в Риме. Но богобоязненное леонтьевское сердце,
искавшее в Православии спасения, смирения и послушания,
хотя и восторгалось своеобразием соловьевского освещения
фактов церковной истории, изумительной прелестью и тонким
философским остроумием его изящного изложения, все же
подсказывало ему искать аргументы (пусть и «с величайшей
осмотрительностью, чтобы не согрешить») против утопий

20
Предисловие

Вл.  Соловьева. И он их находил. Во-первых, для К.  Н.������


 �����
Леон�
тьева Вл. Соловьев вовсе «не собор восточных епископов», а,
во-вторых, вдруг «вершина эта отклонится скорее на восток,
чем на запад»? Эти аргументы порождали у него вопрос: «За�
чем я пойду в Рим за Соловьевым?», на который он сам же и
отвечал: «Мне ни для личного спасения, ни для процветания
нашей Отчизны этого не нужно. Если бы мне было категориче�
ски объявлено свыше, иерархически объявлено, что вне рим-
ской Церкви нет мне спасения за гробом, — и что для этого
спасения я должен отречься и от русской национальности моей
(которая так мне драгоценна), то я бы отрекся от нее <...> Я
пойду с Соловьевым безбоязненно, быть может, и до половины
пути его «развития»; но <...> боязнь согрешить не позволяет
мне идти с ним дальше. Епископы и старцы наши еще нейдут,
и я не пойду...» К. Н. Леонтьев восклицал: «Довольно с нас <...>
этой общей морали» смирения, всечеловеческой «гармонии»,
всех призывов к всеславянской «любви», как к благу «журав�
лей», несущихся над облаками славянского неба. В соловьев�
ской идее слияния чистоты православного предания, духовной
властности католичества и свободы протестантского движения
Леонтьев усматривал в высшей степени широкое требование
возвеличения христианской Церкви. Однако, когда в докладе
«Об упадке средневекового миросозерцания» тот сформули�
ровал идею прогресса в духе европейской демократии, а в по�
следующих произведениях развивал ее, К. Н.���������������
 ��������������
Леонтьев реши�
тельно разошелся во взглядах с ним, не переставая до конца
дней «лично и литературно» восхищаться Соловьевым и «во
всех отношениях» ставить его выше себя.
Соглашаясь с убеждением Н. Я.�����������������������
 ����������������������
Данилевского о необхо�
димости всяческого содействия формирующемуся славянско�
му типу культуры и с требованием Вл.  Соловьева, что «без
обновления теократических сил дальнейшая жизнь человече-
ства будет почти бессмысленна», К. Н. Леонтьев отмечал со�
гласованность их взглядов, по крайней мере, в практическом
выводе: «нужен новый культурно-исторический тип». Только
Леонтьев не был уверен в надежде Н.  Я. Данилевского, что

21
Предисловие

именно славяне разовьют его; не прельщало его и утвержде�


ние Вл. Соловьева, что эта теократия должна быть непременно
римско-католической. Критикуя «доверчивое славянолюбие» в
тесном смысле слова и веру в само славянское племя, К. Н. Ле�
онтьев был убежден сам и приводил своих читателей к выводу,
что в дальнейшем «лучшее» развитие русской культуры может
состоять в счастливом сочетании византийского христиан-
ства (Православия), плодотворности туранской привержен�
ности к своей национальности, чего у нас, русских, не хватает,
и отчасти властной и твердой немецкой крови в «примеси» со
славянской, т. е. всего «восточного (а кой в чем и западного),
которое заметнее в России, чем у других славян».
В отличие от Н.  Я. Данилевского К.  Н.  Леонтьев «опа�
сался, что, «сочувствуя слишком безусловно племени, можно
повредить Церкви и нечаянно». Целостность и цветение любой
культуры — России, Турции или же острова Крит — пленяли
его больше, чем абстрактное единение славян. Наш худож-
ник мысли боготворил не только Восток, но и блистательную
рыцарскую Францию с замками, средневековым папством;
иначе говоря, красоту всякой культуры — Востока, Европы
и России. В  великой культуре Европы любил он уже прой�
денное ею состояние цветущей сложности, а не ее состояние
эгалитарно-либерального прогресса. Он, в сущности, сам на�
шел точный термин своей привязанности вовсе не к славян-
ству, но к культуре — это «культурофильство» (дословно:
«любовь к культуре»), не имеющее никакого отношения ни к
политическому, ни к племенному панславизму, ибо последний,
по его мнению, лишь дитя унитарно-либеральной идеологии
с ее стремлением к революционному уравнению всех стран и
людей, в них живущих. Свое культурофильство он противопо�
ставлял «опрометчивому, чисто политическому панславизму».
Панславизм (хотя����������������������������������������
 ���������������������������������������
бы и самый постепенный) опасен, — пола�
гал он, — потому что большинство славянофилов конца XIX в.
гораздо меньше думали о том, чем бы славянам глубже от-
личаться от Запада для предохранения себя от неизлечимых
его недугов, чем о том, чтобы сравнять скорее славянство во

22
Предисловие

всех отношениях с ним. И он клеймил политику национальных


освобождений и объединений в XIX в. как «самообман». «Дело
не в славянстве, дело в самобытном славизме», — был убеж�
ден К.  Н.  Леонтьев. — Конечно, надо знать и в дальнейшем
изучать историю и жизнь современных славян, но не следует
им льстить и обманывать русское общество «слащавой идил�
лией» Всеславянского союза со столицей в Константинополе.
Не соглашаясь с утверждениями А. С. Хомякова и Н. Я. Дани�
левского, своих «знаменитых учителей», автор «Византизма и
славянства» призывал не к славянолюбию, но к славяномыс-
лию, к славянотворчеству, к славяноособию. Русскому народу
и образованному сословию надо стремиться к самобытности
духовной, умственной и бытовой; тогда и остальные славяне
пойдут со временем по нашим стопам. Пока же большинство
славян, братьев по крови слишком привыкло к европейским
формам свободы и равенства или слишком предано им.
Если в заключение к работе «Византизм и славянство»
Леонтьев опасался, что Россия может скатиться на «анти�
культурный» путь слияния европейских государств в «феде�
ративную, груборабочую республику», то спустя девять лет
в статье «Средний европеец как идеал и орудие всемирного
разрушения» ему с ужасом стало казаться «глубоко постыд�
ным», что российский организм будет принужден принять эту
же европейскую социальную форму, позволит втянуть себя
«огнем и мечом» в свою федерацию. А����������������������
 ���������������������
еще пятью годами поз�
же, в письме к Т. И. Филиппову от 3 сентября 1889 г. он указал
на три возможных пути будущего Отечества, «…что-нибудь
одно из трех: или 1) особая культура, особый строй, особый
быт, подчинение своему церковному единству; или 2) подчи�
нение славянской государственности римскому папству; или
3)  взять в руки крайнее революционное движение и, ставши
во главе его, — стереть с лица земли буржуазную культуру
Европы». Как видим, К.  Н.  Леонтьев воспроизводил здесь
мысль Н. Я. Данилевского о трех функциях, выпадающих на
долю разных народов: положительной деятельности самобыт�
ных культур, разрушительной деятельности так называемых

23
Предисловие

«бичей Божьих» или служение чужим целям в качестве этно�


графического материала. И, не мечтая о равноправном благо�
денствии, о всеобщей гармонии на земле, опять же вслед за
Н.  Я.  Данилевским стремился «заботиться об оригинальной
русской, славянской или нововосточной культуре». Предла�
гая методы совершенствования «оригинальной русской, сла�
вянской или ново-восточной культуры», К.  Н.�������������
 ������������
Леонтьев ру�
ководствовался чувством красоты духовного мира человека,
которое сильнее пылающей повсюду взаимной ненависти, и
уверенностью, что идеальное начало еще не утеряно русски�
ми людьми, способными понять смысл своей истории в насто�
ящее время. И все же в его голосе звучало сомнение: «Боюсь,
как бы история не оправдала меня…». Леонтьев отдавал себе
отчет, что остановить соскальзывание всего живого в небытие
невозможно, и, замечая совсем по-соловьевски, что «все, кру�
жась, исчезает во мгле», отчаянно пытался найти средства для
предотвращения этой беды.
Анатолий Белов

24
Раздел I

ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ


ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

О либерализме вообще1

Варшава, 9 января
В предыдущих статьях наших мы старались разъяснить,
что мы понимаем под словами русский консерватизм, русское
охранение*. Сегодня мы будем говорить о противоположном
принципе так называемого либерализма.
Мы говорим либерализм — просто, не прибавляя эпитета
русский. Это преднамеренно и понятно.
Все созидающее, все охраняющее то, что раз создано исто�
рией народа, имеет характер более или менее обособляющий,
отличительный, противополагающий одну нацию другим...
Все либеральное — бесцветно, общеразрушительно, бессодер�
жательно в том смысле, что оно одинаково возможно везде.
Английский прежний, аристократический конституциона�
лизм — консервативен, ибо он возможен только в Англии и обо�
*  Эти статьи принадлежали другому автору, которого я называть по име-
ни без его разрешения не имею права.  — Примечание К.  Н.  Леонтьева
1885 г.

25
К. Н. Леонтьев

соблен; во всех других государствах этот самый созданный Ан�


глией вид консерватизма принимает разрушительный характер,
ибо он демократизируется по условиям исторической почвы.
Охранение в странах католических иное, чем в нациях право�
славных; консерватизм турок не похож на охранение буддистов;
но либерализм везде одинаково враждебен тем историческим
началам, в дисциплине которых вырос тот или другой народ.
Либерализм есть отрицание всякой крайности, даже и самой
высокой, всякого стеснения, всякого стиля. Он везде один, везде
одинаково отрицателен, везде одинаково разлагает нацию мед-
ленно и легально, но верно... И чем честнее либерализм, чем он
искрен­нее, чем неподкупнее, — тем вреднее. С такими либера�
лами, которые ищут лишь в «мутной воде рыбу ловить», сладить
легко. Но что делать с людьми, искренно верующими в те «вели­
кие принципы <17>89 года»2, которые теперь распространились
везде и признаются аксиомой социальной жизни?..
Свобода! Освобождение!.. Но отчего и во имя чего? Во имя
каких это новых созидающих, т. е. стеснительных, принципов?
Христианство, например, способствуя столь сильно расторжению
стеснительных уз древнего гебраизма, римской государственно�
сти, эллинских преданий и обычаев, предлагало миру новую дис�
циплину, новые несравненно более суровые стеснения.
Где подобные организующие (т.  е. ограничивающие) за�
датки в современном космополитическом, равно всюду прило�
жимом либерализме? Их нет, этих задатков!
Свобода для свободы, habeas corpus3 и т. п., свобода делать
все, кроме зла... Но что такое зло — разве это так уж ясно?..
Законность?.. Но гражданский закон сам за собою не при�
знает незыблемого характера религиозного догмата... Он меня�
ется... И еще вопрос — лучше ли стали люди, выше, полнее ли
прежнего с тех пор, как осторожное и «постепенное» выветри�
вание и подмывание демократического прогресса разрушает
все больше и больше великолепные здания религиозных и со�
словных государств?
Или, может быть, люди, утратив некоторые старые добле�
сти, стали при новых порядках гораздо счастливее прежнего?

26
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

Нет! Они не стали ни лучше, ни умнее, ни счастливее!..


Они стали мельче, ничтожнее, бездарнее; ученее в массе, это
правда, но зато и глупее.
Ибо глупо, например, так слепо верить, как верит нын�
че большинство людей, по-европейски воспитанных, в нечто
невозможное, в конечное царство правды и блага на земле, в
мещанский и рабочий, серый и безличный земной рай, осве�
щенный электрическими солнцами и разговаривающий по�
средством телефонов от Камчатки до мыса Доброй Надежды...
Глупо и стыдно, даже людям, уважающим реализм, верить в
такую нереализуемую вещь, как счастье человечества, даже и
приблизительное... Смешно служить такому идеалу, несооб�
разному ни с опытом истории, ни даже со всеми законами и
примерами естествознания. Органическая природа живет раз�
нообразием, антагонизмом и борьбой; она в этом антагонизме
обретает единство и гармонию, а не в плоском унисоне. Если
история есть лишь самое высшее проявление органической
жизни на земле, то и тогда разумный реалист не должен быть
ни демократом, ни прогрессистом в нынешнем смысле. Нелепо,
оставаясь реалистом в геологии, физике, ботанике, внезапно
перерождаться, на пороге социологии, в утилитарного мечтате�
ля. Смешно, отвергая всякую положительную, ограничиваю�
щую нас мистическую ортодоксию, считая всякую подобную
веру уделом наивности или отсталости, поклоняться ортодок-
сии прогресса, кумиру поступательного движения...
Нет никаких верных, научных данных на то, что это
быстрое поступательное движение человечества, этот полет
стремглав, без тормозов и парашютов, не есть безвозвратное
падение в страшную бездну отчаяния...
Можно, пожалуй (при некоторой ограниченности ума и
при слабости общих познаний), верить сердцем в спаситель�
ность эмансипационного прогресса, охватившего человече�
ство с конца прошлого века, и можно не верить в пользу этого
либерального прогресса4. Но мы спрашиваем: где научный,
точный критериум, который давал  бы нам вполне надежные
основы для подобной утешительной веры?

27
К. Н. Леонтьев

Их нет для темного и страшного грядущего; их нет и в


настоящем.
В настоящем — гражданская равноправность и всеобщая
юридическая свобода хотя и чрезвычайно велики во всей Евро�
пе и в Америке, сравнительно с веками феодализма, религиоз�
ных стеснений и рабства, но действительного, ощутительного,
субъективного, так сказать, благоденствия или счастья — «ра�
венство и свобода» эти не дали никому.
Явилось новое зло, распространились новые страдания,
непредвиденные, нежданные, неизвестные, страшные. Все
человечество тоскует; оно «скучает», как «скучала», по сло�
вам Ламартина, либеральная (и только либеральная), мирная
Франция Людовика-Филиппа и Гизо. Люди, по мере развития
эмансипационного прогресса, становятся везде впечатлитель�
нее, требовательнее; претензий в толпе больше, но удовлетво�
рить всем этим претензиям еще не найдено средств и, вероят�
но, не найдется.
В газетах и книгах всех стран мы беспрестанно видим
слова: «благоденствие», «благо народа», «le bien-être matériel et
moral de 1’humanité»...5
Но если не считать венцом блаженства быстроту сообще�
ний, теплые вагоны, разные удобства и право, данное почти
везде депутатам, мешать своим правительствам делать дело,
то этого настоящего «bien-être»6, выражающегося не во внеш�
них только удобствах и не в одних правах на политическую
болтовню, а во внутреннем более или менее сознательном до�
вольстве судьбой, мы не видим нигде.
Разрушив все старое, подкопавшись под все прежние веро�
вания, демократический либерализм не дал взамен ничего сози�
дающего и прочного... Ибо хотя вечного на земле нет ничего, но
существуют явления сравнительно очень прочные. Прочно же
у людей именно то, что по существу своему противоречит де-
мократической свободе и тому индивидуализму, который она
обусловливает. Смесь страха и любви — вот чем должны жить
человеческие общества, если они жить хотят... Смесь любви и
страха в сердцах... священный ужас перед известными идеаль�

28
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

ными пределами; любящий страх перед некоторыми лицами;


чувство искреннее, а не притворное только для политики; бла�
гоговение при виде даже одном иных вещественных предме-
тов, при виде иконы, храма, утвари церковной...
Вот что созидает нации, вот что их единит, ведет к по�
бедам, славе и могуществу, вот что задерживает их падение
надолго далее и тогда, когда падение это вследствие развития
демократического индивидуализма становится неотврати-
мым в более или менее далеком будущем...
Но страха этого, страха вольного и принципиального не
хотят либералы; они его считают несовместным с достоин-
ством современного мещанина, и всякий, самый плачевный в
своей демократической ограниченности, свободный швейцар�
ский гражданин им кажется выше, чем император Феодосий
Великий, который в Милане не смел взойти в церковь, пока
ему не разрешил этого святой Амвросий...7
Хорошо достоинство, которое поставило идеалом че�
ловечеству современного европейского труженика средней
руки... и только!..
Жалкий идеал!.. Жалкие люди... И чем искреннее, чем
честнее, чем убежденнее, тем они хуже и вреднее в своей наи�
вной умеренности, в своей тихо и кротко разрушительной «по�
степеновщине». Их неловко карать, преследовать, казнить... Но
в «легальной безопасности» своей они для будущего опаснее
отъявленных злодеев, против которых у всякого государства
есть меч, есть каторга, изгнание...
Но что делать с невинными и честными разрушителя�
ми?.. Как их убедить?..

<II>

Варшава, 10 января
Выстрел повивальной бабки Засулич был действитель�
но роковым «выстрелом», как выразились тогда некоторые
из органов петербургской печати (кажется, «Голос»). Он был

29
К. Н. Леонтьев

сигналом поворота для многих; но поворот этот оказался


противоположным тому, которого ожидали восхищенные по�
клонники преступницы, присвоившей себе право казнить за�
служенных государственных деятелей. Борьба с тех пор стала
открытой и беспощадной. Правительство было вынуждено,
наконец, карать сурово отъявленных врагов государственно�
го порядка. Испуганные либералы стали осторожнее, многие
из них готовы даже считать себя консерваторами только по�
тому, что они враги преступных крайностей. Но (увы!) идеал
их все тот  же — идеал «постепенного» прогресса, т.  е. ле�
гального шествия к невозможному царству блага и всеобщей
правды на земле... Зло так же присуще нравственной природе
человека, как боль и страдания его телу. Но вера либералов
и мирных прогрессистов слепа. Иные из них, например, ду�
мают, что все было бы хорошо, если бы у нас, как везде, была
конституция: как будто  бы в других странах конституция
сделала людей добрее, умнее, честнее, здоровее и сытее!..
Другие жалуются на биржевую игру, на взятки в новой со�
временной форме, на ошибки администрации, на бездеятель�
ность того или другого земства, на «непроизводи­тельные»
затраты... на грубое господство денег... На что только не жа�
луются у нас люди!.. Но скажите этим «мирным» друзьям
свободы и равенства, что все эти явления, возмущающие их
«легальные» и европейские сердца, суть не что иное, как пло�
ды того «общечеловеческого эмансипационного» прогресса,
который они чтут столь ребячески и слепо, — они засмеются
над вами или вознегодуют на вас. Они скажут: «движение на�
зад невозможно»... и успокоятся опять на том же, допуская,
пожалуй, казни и всякие карательные меры против явных
анархистов и убийц и вместе с тем продолжая бессознательно
приготовлять почву будущего для их преступных действий.
Подобного рода люди (а их, к несчастью, великое множество
везде в наше время) похожи на дурно обученных или недо�
бросовестных врачей, которые прижигают, режут и вообще
лечат одними наружными средствами, не заботясь о внутрен�
нем худосочии, производящем ужасающие язвы...

30
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

Наставники юношества, профессора и педагоги продол�


жают, вероятно, по-прежнему, как ни в чем не бывало и без
необходимых оговорок, колеблющих доверие к самим основам
человеческой науки, толковать ученикам об этих веществен-
ных атомах, которых в сущности вовсе нет и быть не может,
и с ранних пор парализуют метафизический полет молодого
ума этою проповедью ложной атомистической теории. Ибо
стоит только юноше сказать себе: «я не знаю, что такое ве-
щество, и никогда не узнаю здесь на земле», чтобы шаг за ша�
гом, от сомнения в твердости и точности всех научных основ
он  бы скоро дошел до веры в дух, от веры в дух до веры в
личного Бога, от веры в личного Бога до искания форм сно�
шения с ним, до положительной религии; от положительной
религии до живого патриотизма, до «страха Божия», до любви
к предержащим властям; ибо истинное христианство учит,
что какова  бы ни была, по личным немощам своим, земная
иерархия, она есть отражение небесной. «И ангелы не рав�
ны между собою», — говорит Церковь8... Но атомистическая
теория вещества, предлагаемая не в виде только необходимой
для реальных наук метафизической уловки, а в виде чего-то
ясного и незыблемого, спускает надолго, если не навсегда,
перед мысленными очами молодого человека точно какую-то
завесу, какую-то грубую ткань из маленьких черных точек, за
которой он уже ничего далее не видит!
Конечно, материализм общего миросозерцания вовсе не
должен  бы влечь за собою неизбежно либеральных и прогрес�
сивных воззрений на социальную жизнь. Прямой и ясной ло­
гической связи нет между верою в Бюхнера и верою в испра�
вимость и счастье человечества, между поклонением одной
материи и желанием поставить всех людей в одинаковое поло�
жение умеренного и равноправного благополучия. Были матери�
алисты, которые ненавидели демократический прогресс и прези�
рали его прозаические надежды. Но это были почти всегда люди
высокого, изящного ума и обширных познаний, люди, до кото�
рых очень далеко не только большинству учащихся, но и многим
из ученых (но вовсе не особенно умных) наставников их...

31
К. Н. Леонтьев

Прямой и положительной, логической нити нет, сказали


мы, между материализмом и верою в прогресс; но есть (именно
вследствие слабости и несвязности мысли у большинства лю�
дей) между ними какое-то историческое совпадение. Излишнее
поклонение реальной науке влечет за собою чрезмерные надеж�
ды на всемогущество человеческого разума; а если разум все�
силен, то отчего же бы ему не довести людей на земле до воз�
можного совершенства и счастья? Надо только, если не вдруг
и не насилием, то постепенно, устранить все препятствия. Не
надо штурма! Штурм не расчетлив, он пробуждает уснувшую
реакцию, а нужен тихий, медленный, но верный подкоп.
Эгалитарная монархия лучше сословной, конституцион�
ное государство лучше абсолютного (где «живая воля, живая
душа», по прекрасной мысли Гоголя, стоит выше деревянного
закона)... К тому же большинство везде не мыслит, а движется
лишь каким-то смутным подобием мысли. Всякая идея тогда
только и господствует, тогда только именно и правит события�
ми, когда она перешла почти в инстинкт.
Умеренный либерализм оттого так и силен в XIX  веке,
что большинство либеральничает так же полусознательно, как
мужик полусознательно крестится и держит посты.
Но ни сила, ни успех — вовсе еще не искомая истина и
вовсе не благо. И холера — сила, и адвокаты революционного
стиля имеют у нас блестящий успех!.. Но ни в азиатской холе�
ре, ни в европейских речах каких-нибудь Александровых мы
не обязаны видеть ни блага, ни искомой истины.
«Так думает большинство...» Но большинство есть не
что иное, как «собирательная бездарность», сказал прекрасно
Дж. С. Милль, почитаемый сам за прогрессиста.
Еще одно обычное изречение этих умеренных людей: «Мы
против всяких крайностей, против всякого насилия, сверху ли
оно или снизу...».
Если это ваш личный темперамент, ваша кротость, ваша
доброта, — мы готовы чтить эти прекрасные личные свойства;
но не возводите, ради Бога, потребностей вашего сердца в го�
сударственный и общественный принцип.

32
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

Государство обязано всегда быть грозным, иногда же�


стоким и безжалостным, потому что общество всегда и везде
слишком подвижно, бедно мыслью и слишком страстно...
Вы возразите: «Что ж!.. Мы не мешаем карать и казнить
нарушителей закона и порядка. Дайте нам только в частном
покое и мирном труде постепенно готовить будущее царство
разума и правды...».
Готовьте! Готовьте, честные граждане, готовьте будущее!
Учите детей ваших роптать на власти, учите их тому, что пре�
жде всего надо быть каким-то «честным человеком», а рели�
гию, например, может иметь всякий свою... Учите их не лю�
бить никаких крайностей, учите набожность звать ханжеством,
возмущаться религиозным фанатизмом, преданность службе
царской и почтение к начальству считать низкопоклонством...
Пренебрегайте en principe9 чинами, орденами... В������������
 �����������
земских со�
браниях играйте в легкую, но все-таки оставляющую следы
свои на делах оппозицию...
Готовьте, готовьте будущее! Рассылайте поскорей по на�
родным школам анатомические атласы, чтобы крестьянские
дети, эти граждане прекрасного грядущего, узнали бы скорей,
что души у человека нет нигде, а все одни нервы и нервы (а если
все нервы — то зачем идти на исповедь и слушаться станово�
го?)... Беспокойтесь прежде всего о том, чтобы простолюдин не
думал, что «земля на трех китах стоит»... Это ведь такое пре�
ступление, такое несчастье, что мужик на вас еще не совсем
похож!.. Спешите, спешите скорее снять с него его яркую и
живописную рубашку и наденьте на него траурную, мрачную
блузу или серую жакетку европейского «уврие»...10
В судах по-прежнему старайтесь вести эту наглядную и
иллюстрированную «пропаганду свободы». Мировые судьи!
сажайте в тюрьмы хозяек, обруганных горничными, как вы
сделали с г-жою Энкен... Защитники юношей в политических
процессах! продолжайте говорить, что русским молодым лю�
дям можно потому простить нигилистические заговоры, де�
монстрации и бунты, что у них нет другой героической поэзии
(как будто не было и нет героической поэзии в наших кавказ�

33
К. Н. Леонтьев

ских битвах, в <18>12 году, и теперь, в Туркестане и Болгарии,


под царскими знаменами?!)...
Литераторы! пишите, пишите, пишите больше... и все в
том  же духе! Продолжайте, русские граждане, ваш труд «ле�
гального, постепенного и мирного разрушения»...
И что вам за дело до будущего?.. На ваш век, быть может,
хватит еще одного либерализма, чтоб не впасть в те резкие
крайности прогресса и реакции, которых вы так боитесь...
Après vous le déluge!..11
Повторяем еще: если вы наивны, то вы жалкие люди, глу�
пые люди, презренные люди! Если же вы лукавы, то вы гораз�
до вреднее и преступнее тех, которых вы сами теперь с испуга
соглашаетесь казнить...
Тонкий, медленный, неотразимый яд страшнее железа
и огня!

Византизм и славянство1

Гл а в а I

Византизм древний

Что такое византизм?


Византизм есть прежде всего особого рода образован�
ность или культура, имеющая свои отличительные признаки,
свои общие, ясные, резкие, понятные начала и свои определен�
ные в истории последствия.
Славизм, взятый во всецелости своей, есть еще сфинкс,
загадка.
Отвлеченная идея византизма крайне ясна и понятна. Эта
общая идея слагается из нескольких частных идей: религиоз�
ных, государственных, нравственных, философских и художе�
ственных.

34
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

Ничего подобного мы не видим во всеславянстве. Пред�


ставляя себе мысленно всеславизм, мы получаем только какое-
то аморфическое, стихийное, неорганизованное представле�
ние, нечто подобное виду дальних и обширных облаков, из
которых по мере приближения их могут образоваться самые
разнообразные фигуры.
Представляя себе мысленно византизм, мы, напротив
того, видим перед собою как бы строгий, ясный план обшир�
ного и поместительного здания. Мы знаем, например, что
византизм в государстве значит — самодержавие. В  религии
он значит христианство с определенными чертами, отличаю�
щими его от западных церквей, от ересей и расколов. В нрав�
ственном мире мы знаем, что византийский идеал не имеет
того высокого и во многих случаях крайне преувеличенного
понятия о земной личности человеческой, которое внесено в
историю германским феодализмом; знаем наклонность визан�
тийского нравственного идеала к разочарованию во всем зем�
ном, в счастье, в устойчивости нашей собственной чистоты,
в способности нашей к полному нравственному совершенству
здесь, долу. Знаем, что византизм (как и вообще христианство)
отвергает всякую надежду на всеобщее благоденствие наро�
дов; что она есть сильнейшая антитеза идее всечеловечества
в смысле земного всеравенства, земной всесвободы, земного
всесовершенства и вседовольства.
Византизм дает также весьма ясные представления и в
области художественной или вообще эстетической: моды, обы�
чаи, вкусы, одежду, зодчество, утварь — все это легко себе во�
образить несколько более или несколько менее византийским.
Византийская образованность сменила греко-римскую и
предшествовала романо-германской. Воцарение Константина
можно считать началом полного торжества византизма (IV век
по Р. ��������������������������������������������������������
X�������������������������������������������������������
.). Воцарение Карла Великого (�������������������������
IX�����������������������
 век), его венчание им�
ператорское, которое было делом папства, можно считать пер�
вой попыткой романо-германской Европы выделить резко свою
образованность из общевизантийской, которая до тех пор под�
чиняла себе, хотя бы только духовно, и все западные страны...

35
К. Н. Леонтьев

Именно вслед за распадением искусственной империи


Карла все яснее и яснее обозначаются те признаки, которые
составят, в совокупности своей, картину особой, европейской
культуры, этой в свое время новой всемирной цивилизации.
Начинают яснее обозначаться будущие пределы поздней�
ших западных государств и частных культур Италии, Фран�
ции, Германии, близятся крестовые походы, близится цвету�
щая эпоха рыцарства, феодализма германского, положившего
основы чрезмерному само­уважению лица (самоуважению, ко�
торое, перейдя путем зависти и подражания сперва в буржуа�
зию, произвело демократическую революцию и породило все
эти нынешние фразы о беспредельных правах лица, а потом,
дойдя до нижних слоев западного общества, сделало из вся�
кого поденщика и сапожника существо, исковерканное нерв�
ным чувством собственного достоинства). Вскоре после этого
раздаются и первые звуки романтической поэзии. Потом раз�
вивается готическое зодчество, создается вскоре католическая
поэма Данта и т. д. Папская власть растет с того времени.
Итак, воцарение Карла Великого (���������������������
IX�������������������
 век) — вот прибли�
зительная черта раздела, после которой на Западе стали более и
более выясняться своя цивилизация и своя государственность.
Византийская цивилизация утрачивает с этого века из
своего круга все обширные и населенные страны Запада, но
зато приобретает своему гению на Северо-Востоке югославян,
а потом и Россию.
Века ����������������������������������������������
XV��������������������������������������������
, ������������������������������������������
XVI���������������������������������������
, �������������������������������������
XVII���������������������������������
  суть века полного расцвета евро�
пейской цивилизации и время полного падения византийской
государственности на той почве именно, где она родилась и
выросла.
Этот же самый XV��������������������������������������
����������������������������������������
 век, с которого началось цветение Ев�
ропы, есть век первого усиления России, век изгнания татар,
сильнейшего против прежнего пересаживания к нам византий�
ской образованности посредством укрепления самодержавия,
посредством установления придворных обычаев, мод, вкусов
и  т.  д. Это пора Иоаннов, падения Казани, завоевания Сиби�
ри, век постройки Василия Блаженного в Москве, постройки

36
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

странной, неудовлетворительной, но до крайности своеобраз�


ной, русской, указавшей яснее прежнего на свойственный нам
архитектурный стиль, именно на индийское многоглавие, при�
ложенное к византийским началам.
Но Россия, по многим причинам, о которых я не нахожу
возможным здесь распространяться, не вступила тогда  же в
период цветущей сложности и многообразного гармоничного
творчества, подобно современной ей Европе Возрождения.
Скажу лишь кратко.
Обломки византизма, рассеянные турецкой грозой на За�
пад и на Север, упали на две различные почвы. На Западе все
свое, романо-германское, было уже и без того в цвету, было уже
развито, роскошно, подготовлено; новое сближение с Византи�
ей и через ее посредство с античным миром привело немедлен�
но Европу к той блистательной эпохе, которую привыкли звать
Возрождением, но которую лучше бы звать эпохой сложного
цветения Запада; ибо такая эпоха, подобная Возрождению,
была у всех государств и во всех культурах, эпоха многообраз�
ного и глубокого развития, объединенного в высшем духовном
и государственном единстве всего или частей.
Такая эпоха у мидо-персов последовала за прикоснове�
нием к разлагающимся мирам, халдейскому и египетскому,
т. е. эпоха Кира, Камбиса и особенно Дария Гистаспа, у эллинов
во время и после первых Персидских войн, у римлян после Пу�
нических войн и все время первых кесарей; у Византии во вре�
мена Феодосиев, Юстиниана и вообще во время борьбы против
ересей и варваров, у нас, русских, со дней Петра Великого.
Соприкасаясь с Россией в XV веке и позднее, византизм
находил еще бесцветность и простоту, бедность, неприготов�
ленность. Поэтому он глубоко переродиться у нас не мог, как
на Западе, он всосался у нас общими чертами своими чище и
беспрепятственнее.
Нашу эпоху Возрождения, наш �������������������������
XV�����������������������
век, начало нашего бо�
лее сложного и органического цветения, наше, так сказать, един�
ство в многообразии, надо искать в XVII веке, во время Петра I
или, по крайней мере, первые проблески при жизни его отца.

37
К. Н. Леонтьев

Европейские влияния (польское, голландское, шведское,


немецкое, французское) в XVII и потом в XVIII  веке играли
ту же роль (хотя и действовали гораздо глубже), какую играли
Византия и древний эллинизм в XV и XVI веках на Западе.
В Западной Европе старый, первоначальный, по преиму�
ществу религиозный византизм должен был прежде глубоко
переработаться сильными местными началами германизма:
рыцарством, романтизмом, готизмом (не без участия и араб�
ского влияния), а потом те  же старые византийские влияния,
чрезвычайно обновленные долгим непониманием или забве�
нием, падая на эту, уже крайне сложную, европейскую почву
XV и XVI веков, пробудили полный расцвет всего, что дотоле
таилось еще в недрах романо-германского мира.
Заметим, что византизм, падая на западную почву, в этот
второй раз действовал уже не столько религиозной стороной
своей (не собственно византийской, так сказать), ибо у Запада
и без него своя религиозная сторона была уже очень развита
и беспримерно могуча, а действовал он косвенно, преимуще�
ственно эллино-художественными и римско-юридическими
сторонами своими, остатками классической древности, со�
храненными им, а не специально византийскими началами
своими. Везде тогда на Западе более или менее усиливается
монархическая власть несколько в ущерб природному герман�
скому феодализму, войска везде стремятся принять характер
государственный (более римский, диктаториальный, монархи�
ческий, а не аристократически областной, как было прежде),
обновляются несказанно мысль и искусство. Зодчество, вдох�
новляясь древними и византийскими образцами, производит
новые сочетания необычной красоты и т. д.
У нас  же со временем Петра принимается все это уже
до того переработанное по-своему Европой, что Россия, по-
видимому, очень скоро утрачивает византийский свой облик.
Однако это не совсем так. Основы нашего как государствен�
ного, так и домашнего быта остаются тесно связаны с византиз�
мом. Можно бы, если бы место и время позволяли, доказать, что
и все художественное творчество наше глубоко проникнуто ви�

38
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

зантизмом в лучших проявлениях своих. Но так как здесь дело


идет почти исключительно о вопросах государственных, то я
позволю себе только напомнить о том, что Московский дворец
наш хотя и неудачен, но по намерению своеобразнее Зимнего и
был бы и лучше его, если бы был пестрее, а не белый, как снача�
ла, и не песочный, как теперь, потому что пестрота и своеобра�
зие более византийской (чем Петербург) Москвы пленяет даже
всех иностранцев. ������������������������������������������
Cyprien�����������������������������������
����������������������������������
Robert����������������������������
говорит с радостью, что Мо�
сква есть единственный славянский город, который он видел на
свете; Ch. De Mazade, напротив того, говорит с бешенством, что
самый вид Москвы есть вид азиатский, чуждый муниципально-
феодальной картине Запада, и т. д. Кто из них прав? Я думаю,
оба, и это хорошо. Я напомню еще, что наша серебряная утварь,
наши иконы, наши мозаики, создания нашего византизма, суть
до сих пор почти единственное спасение нашего эстетического
самолюбия на выставках, с которых пришлось бы нам без этого
византизма бежать, закрывши лицо руками.
Скажу еще мимоходом, что все наши лучшие поэты и
романисты: Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Кольцов, оба графа
Толстые (и Лев и Алексей) — заплатили богатую дань этому
византизму, той или другой его стороне, государственной или
церковной, строгой или теплой...

Но жарка свеча
Поселянина
Пред иконою
Божьей Матери*

Это точно так же русский византизм, как и возглас Пуш�


кина:

Иль русского царя бессильно слово?


Иль нам с Европой спорить ново?
Иль мало нас?...3

*  Кольцов2.

39
К. Н. Леонтьев

Семья?.. Но что ж такое семья без религии? Что такое рус�


ская семья без христианства? Что такое, наконец, христианство
в России без византийских основ и без византийских форм?..
Я удержусь и больше ничего здесь не скажу ни об эстети�
ческом творчестве русских, ни о семейной нашей жизни.
Я буду говорить несколько подробнее лишь о государ�
ственной организации нашей, о нашей государственной дис�
циплине.
Я сказал, что у нас при Петре принялось многое цивили�
зующее, до того уже по-своему переработанное Европой, что
государственная Россия как будто бы вовсе утратила не только
облик византизма, но и самые существенные стороны его духа.
Однако, сказал я, это не совсем так. Конечно, при виде
нашей гвардии (���La� ������������������������������������
guarde������������������������������
), обмундированной и марширую�
щей (marchieren) по Марсову полю (Champ de Mars) в Санкт-
Петербурге, не подумаешь сейчас же о византийских легионах.
При взгляде на наших флигель-адъютантов и камергеров
не найдешь в них много сходства с крещеными преторианца�
ми4, палатинами5 и евнухами6 Феодосия или Иоанна Цимис�
хия. Однако это войско, эти придворные (занимающие при
этом почти все политические и административные должности)
покоряются и служат одной идее царизма, укрепившейся у нас
со времен Иоаннов, под византийским влиянием.
Русский царизм к тому же утвержден гораздо крепче ви�
зантийского кесаризма и вот почему:
Византийский кесаризм имел диктаториальное проис�
хождение, муниципальный избирательный характер.
Цинциннат, Фабий Максим и Юлий Цезарь перешли по�
степенно и вполне законно сперва в Августа, Траяна и Диокле�
тиана, а потом в Константина, Юстиниана, Иоанна Цимисхия.
Сперва диктатура в языческом Риме имела значение за�
конной, но временной меры всемогущества, даруемого свя�
щенным городом одному лицу; потом посредством закон�
ной  же юридической фикции священный город перенес свои
полномочные права, когда того потребовали обстоятельства,
на голову пожизненного диктатора-императора.

40
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

В IV же веке христианство воспользовалось этой готовой


властью, привычной для народа, нашло в ней себе защиту и
опору и помазало по-православному на новое царство этого
пожизненного римского диктатора.
Естественность этой диктаториальной власти была тако�
ва, привычка народов к ней так сильна, что под властью этих
крещеных и помазанных Церковью диктаторов Византия пере�
жила западный языческий Рим на 1100 с лишком лет, т. е. почти
на самый долгий срок государственной жизни народов. (Более
1200 лет ни одна государственная система, как видно из исто�
рии, не жила: многие государства прожили гораздо меньше.)
Под влиянием христианства законы изменились во мно�
гих частностях; новое римское государство, еще и прежде
Константина утратившее почти все существенные стороны
прежнего конституционного аристократического характера
своего*, обратилось, говоря ны­нешним же языком, в государ�
ство бюрократическое (не в смысле народовластия, а в смысле
равенства; лучше  бы сказать эгалитарное). Уже Диоклетиан,
предшественник Константина, последний из языческих импе�
раторов, тщетно боровшийся против наплыва христианства,
был вынужден, для укрепления дисциплины государственной,
систематически организовать новое чиновничество, новую
лестницу властей, исходящих от императора (у  Гизо можно
найти в «Histoire de  la  Civilisation»7 подробную таблицу этих
властей, служивших градативно новому порядку).
С воцарением христианских императоров к этим новым
чиновническим властям прибавилось еще другое, несравненно
более сильное средство общественной дисциплины — власть
Церкви, власть и привилегия епископов. Этого орудия Древний
Рим не имел; у него не было такого сильного жреческого при�
вилегированного сословия. У христианской Византии явилось
это новое и чрезвычайно спасительное орудие дисциплины.
Итак, повторяю, кесаризм византийский имел в себе, как
известно, много жизненности и естественности, сообразной с
обстоятельствами и потребностями времени. Он опирался на
*  Я нарочно для ясности называю эти вещи по-нынешнему приблизительно.

41
К. Н. Леонтьев

две силы: на новую религию, которую даже и большая часть


нехристиан (т. е. атеистов и деистов) нашего времени призна�
ет наилучшей из всех дотоле бывших религий*, и на древнее
государственное право, формулированное так хорошо, как ни
одно до него формулировано не было (насколько нам извест�
но, ни египетское, ни персидское, ни афинское, ни спартан�
ское). Это счастливое сочетание очень древнего, привычного
(т. е. римской диктатуры и муниципальности) с самым новым
и увлекательным (т.  е. с христианством) и дало возможность
первому христианскому государству устоять так долго на по�
чве расшатанной, полусгнившей, среди самых неблагоприят�
ных обстоятельств.
Кесарей изгоняли, меняли, убивали, но святыни кесариз�
ма никто не касался. Людей меняли, но изменять организацию
в основе ее никто не думал.
Относительно византийской истории надо заметить еще
следующее. В нашей образованной публике распространены о
Византии самые превратные, или, лучше сказать, самые вздор�
ные, односторонние или поверхностные понятия. Наша исто�
рическая наука была до последнего времени незрела и лишена
самобытности. Западные писатели почти все долго страдали
(иногда и бессознательным) пристрастием или к республикан�
ству, или к феодализму, или к католичеству и протестантству,
и потому Византия самодержавная, православная и вовсе уже
не феодальная не могла внушать им ни в чем ни малейшего
сочувствия. Есть в обществе, благодаря известному складу
школьного обучения, благодаря известному характеру легко�
го чтения и т. п., привычка, недолго думая, чувствовать сим�
патию к иным историческим явлениям и почти отвращение к
другим. Так, например, и школа, и стихи, и множество статей

*  Шопенгауэр предпочитает буддизм христианству, и известный компиля-


тор Бюхнер поддерживает его в этом. Но интересно, что буддизм, не при-
знающий личного Бога, по словам его  же защитников, во многом другом
более, нежели всякая другая религия, приближается к христианству. На-
пример: учением кротости, милосердия к другим и строгости (аскетизма) к
себе. Христианство содержит в себе все, что есть сильного и хорошего во
всех других религиях.

42
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

и романов приучили всех нас с ранних лет с содроганием вос�


торга читать о Марафоне, Саламине и Платее8 и, отдавая все
сочувствие наше эллинским республиканцам, смотреть на
персов почти с ненавистью и презрением.
Я помню, как я сам, прочтя случайно (и у кого же? —
у Герцена!) о том, как во время бури персидские вельможи бро�
сались сами в море, чтобы облегчить корабль и спасти Ксерк�
са, как они поочередно подходили к царю и склонялись перед
ним, прежде чем кинуться за борт... Я помню, как, прочтя это,
я задумался и сказал себе в первый раз (а сколько раз прихо�
дилось с детства и до зрелого возраста вспоминать о класси�
ческой греко-персидской борьбе!): «Герцен справедливо зовет
это персидскими Фермопилами9. Это страшнее и гораздо вели�
чавее Фермопил! Это доказывает силу идеи, силу убеждения,
большую, чем у самих сподвижников Леонида10; ибо гораздо
легче положить свою голову в пылу битвы, чем обдуманно и
холодно, без всякого принуждения, решаться на самоубийство
из-за религиозно-государственной идеи!»
С этой минуты, я сознаюсь, стал на Древнюю Персию
смотреть уже не так, как приучили меня школа 40-х и 50-х го�
дов, поэзия и большинство исторических попадавшихся мне
сочинений. Я полагаю, что у многих есть какие-нибудь подоб�
ного рода воспоминания.
Мне кажется, главная причина тут в том, что Персия не
оставила нам таких хороших литературных произведений, как
оставила Эллада. Греки умели изображать все реальнее и ося�
зательнее, «теплее», так сказать, других своих соседей и со�
временников, и оттого мы их знаем лучше и любим больше,
несмотря на все их пороки и ошибки.
Молчание не всегда есть признак бессодержательности.
G.  Sand хорошо называла иных людей, исполненных ума и
души, но не одаренных уменьем выразить свою внутреннюю
жизнь, les grands muets11; к таким людям она причисляла и из�
вестного ученого G. St.-Hilaire, который, по-видимому, многое
понимал и предвидел глубже своего товарища и соперника
Кювье, но не мог никогда восторжествовать над ним в спорах.

43
К. Н. Леонтьев

Наука, однако, во многом впоследствии оправдала St.-


Hilair����������������������������������������������������
’���������������������������������������������������
a��������������������������������������������������
. Быть может, и Персия была, сравнительно с Греци�
ей, такой  же Grand Muet. Есть примеры и ближе к нам. Если
рассматривать жизнь России со времен Петра  I и до наших
времен, разве она многосложностью своих явлений не драма�
тичнее, не поэтичнее, не богаче хотя бы истории однообразно-
переменчивой Франции �����������������������������������
XIX��������������������������������
 века? Но Франция XIX�����������
��������������
 века гово�
рит о себе беспрестанно, а Россия до сих пор еще не выучилась
говорить о себе хорошо и умно и все еще продолжает нападать
на чиновников или заботиться о всеобщей «пользе».
Рим, средние века Европы и тем более Европа новейше�
го, более близкого к нам, времени оставили нам также такую
богатую, распространенную тысячами путей литературу, что
чувства, страдания, вкусы, подвиги и даже пороки римлян,
рыцарей, людей Возрождения, реформы людей пудры и фижм,
людей революции  и  т.  д. нам знакомы, близки, более или ме�
нее родственны. От времен Пизистрата или даже от Троянской
войны12 до времен Бисмарка и Седанского плена13 перед нами
проходит великое множество лиц привлекательных или анти�
патичных, счастливых и несчастных, порочных и добродетель�
ных, но, во всяком случае, множество лиц живых и понятных
нам. Один из нас сочувствует одному лицу, другой — друго�
му; один из нас предпочитает характер аристократической на�
ции, другому нравится демагогия; один предпочитает историю
Англии времен Елизаветы, другой — Рим в эпоху блеска, тре�
тий — Афины Перикла, четвертый — Францию Людовика XIV
или Францию Конвента14, но, во всяком случае, для большого
числа образованного общества жизнь всех этих обществ, жизнь
живая, понятна хоть урывками, но понятна сердцу.
Византийское общество, повторяю, напротив того, по�
страдало от равнодушия или недоброжелательства писателей
западных, от неприготовленности и долгой незрелости нашей
русской науки.
Византия представляется чем-то (скажем просто, как гово�
рится иногда в словесных беседах) сухим, скучным, поповским,
и не только скучным, но даже чем-то жалким и подлым.

44
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

Между падшим языческим Римом и эпохой европейского


Возрождения обыкновенно представляется какая-то зияющая
темная пропасть варварства.
Конечно, литература историческая уже обладает несколь�
кими прекрасными трудами, которые населяют мало-помалу
эту скучную бездну живыми тенями и образами. (Таковы, на�
пример, книги Амедея Тьерри.)
История цивилизации в Европе Гизо написана и издана
уже давным-давно. В  ней мало повествовательного, бытово�
го; но зато движение идей, развитие внутреннего нерва жиз�
ни изображено с гениальностью и силой. Гизо имел в виду
преимущественно Запад; однако, говоря о Церкви христиан�
ской, он должен был поневоле беспрестанно касаться тех идей,
тех интересов, вспоминать о тех людях и событиях, которые
были одинаково важны и для западного, и для восточно-
христианского мира. Ибо варварства, в смысле совершенной
дикости, простоты и бессознательности, вовсе не было в эту
эпоху, но была, как я вначале уже сказал, общая византийская
образованность, которая переступала тогда далеко за пределы
византийского государства, точно так же, как переступала го�
сударственные пределы Эллады когда-то эллинская цивилиза�
ция, как переступает еще дальше теперь европейская за свои
политические границы.
Есть и другие ученые книги, которые могут помочь нам,
если мы захотим восполнить тот недостаток представлений,
которым мы, люди неспециальные, страдаем, когда дело каса�
ется Византии.
Но искать охотников мало, и до тех пор, пока найдутся
хоть между русскими, например, люди с таким  же художе�
ственным дарованием, как братья Тьерри, Маколей или Гра�
новский, люди, которые посвятили  бы свой талант византиз�
му… пользы живой, сердечной пользы не будет.
Пусть  бы кто-нибудь, например, переделал или даже
перевел просто, но изящно, на современный язык «Жития
святых», ту старую «Четь-Минею» Димитрия Ростовского,
которую мы все знаем и все не читаем, и этого было бы доста�

45
К. Н. Леонтьев

точно, чтобы убедиться, сколько в византизме было искрен�


ности, теплоты, геройства и поэзии.
Византия — не Персия Зороастра; источники для нее есть,
источники, крайне близкие нам, но нет еще искусных людей,
которые сумели бы приучить наше воображение и сердца к об�
разам этого мира, с одной стороны, столь далеко отошедшего,
а с другой, вполне современного нам и органически с нашей
духовной и государственной жизнью связанного.
Предисловие к одной из книг Амедея Тьерри («Derniers
Temps de l’Empire d’Occident»15) содержит в себе прекрасно вы�
раженные жалобы на пренебрежение западных писателей к ви�
зантийской истории. Он приписывает, между прочим, много
важности пустой игре слов «Bas-Empire» («Нижняя империя»,
империя низкая, презренная) и называет летописца, который
первый разделил римскую историю на историю Верхней (ита�
льянской) и Нижней (греческой) империи, летописцем неудач�
ливым, неловким, несчастным (malencontreux).
«Не надо забывать, — говорит Тьерри, — что именно Ви�
зантия дала человечеству совершеннейший в мире религиоз�
ный закон — христианство. Византия распространила христи�
анство; она дала ему единство и силу».
«И между гражданами Византийской империи, — гово�
рит он далее, — были люди, которыми могли бы гордиться все
эпохи, всякое общество!»

Гл а в а I I

Византизм в России

Я сказал, что римский кесаризм, оживленный христиан�


ством, дал возможность новому Риму (Византии) пережить
старый Италийский Рим на целую государственную нормаль-
ную жизнь, на целое тысячелетие.
Условия русского православного царизма были еще вы�
годнее.

46
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

Перенесенный на русскую почву византизм встретил не


то, что он находил на берегах Средиземного моря, не племена,
усталые от долгой образованности, не страны, стесненные у
моря и открытые всяким враждебным набегам... нет! он нашел
страну дикую, новую, едва доступную, обширную, он встре�
тил народ простой, свежий, ничего почти не испытавший, про�
стодушный, прямой в своих верованиях.
Вместо избирательного, подвижного, пожизненного дик�
татора византизм нашел у нас Великого Князя Московского,
патриархально и наследственно управлявшего Русью.
В византизме царила одна отвлеченная юридическая
идея: на Руси эта идея обрела себе плоть и кровь в царских
родах, священных для народа.
Родовое монархическое чувство, этот великорусский ле�
гитимизм, был сперва обращен на дом Рюрика, а потом на дом
Романовых.
Родовое чувство, столь сильное на Западе в аристократи�
ческом элементе общества, у нас же в этом элементе всегда го�
раздо слабейшее, нашло себе главное выражение в монархизме.
Имея сначала вотчинный (родовой) характер, наше государство
этим самым развилось впоследствии так, что родовое чувство
общества у нас приняло государственное направление. Госу�
дарство у нас всегда было сильнее, глубже, выработаннее не
только аристократии, но и самой семьи. Я, признаюсь, не по�
нимаю тех, которые говорят о семейственности нашего народа.
Я видел довольно много разных народов на свете и читал, ко�
нечно, как читают многие. В Крыму, в Малороссии, в Турции,
в Австрии, в Германии — везде я встретил то же. Я нашел, что
все почти иностранные народы, не только немцы и англичане
(это уже слишком известно), но и столькие другие: малороссы,
греки, болгары, сербы, вероятно (если верить множеству книг
и рассказов), и сельские или вообще провинциальные францу�
зы, даже турки, гораздо семейственнее нас, великороссов.
Обыкновенно принято, что турецкая семья — не семья.
Это легко сказать и успокоиться. Другое дело сказать, что
христианский идеал семьи выше мусульманского идеала. Это,

47
К. Н. Леонтьев

конечно, так, и у тех христианских народов, у которых есть


прирожденный, или выработанный их историей, глубокий
фамилизм, как, например, у германских наций, он и выразил�
ся так сильно, твердо и прекрасно, как не выражался дотоле
ни у кого и нигде. Чтобы убедиться в этом нагляднее, надо,
с одной стороны, вспомнить несравненную ни с чем другим
прелесть семейных картин Диккенса или Вальтера Скотта и с
менее гениальной силой у всех почти английских писателей.
А с другой — германскую нравственную философию, которая
первая развила строго идею семейного долга для долга, даже
вне религиозной заповеди. Можно ли вообразить себе велико�
русского писателя, который догадался бы прежде немцев из�
ложить такой взгляд и изложить бы его хорошо, оригинально,
увлекательно? Будем искренни и скажем, что это, может быть,
грустная правда, но правда.
Что касается до художественных изображений, то пусть
только сравнит кто-нибудь самых даровитых писателей наших
с английскими, и он увидит тотчас  же, до чего я прав. Разве
можно сравнить семейные картины графа Л.  Н.  Толстого с
картинами Вальтера Скотта и особенно Диккенса? Разве те�
плота «Детства и отрочества» может сравниться с теплотою,
с каким-то страстным этическим лиризмом «Копперфильда»
<Ч. Диккенса>? Разве семейная жизнь «Войны и мира», семей�
ные (весьма немногосложные) идиллические оттенки в про�
изведениях Тургенева и Гончарова равны по обилию и силе
идиллических красот семейным картинам английской литера�
туры? Разве можно вообразить себе великого русского поэта,
который написал бы «Колокол» Шиллера? Сильны ли семей�
ные чувства (сравнительно с германским, конечно) у Пушкина,
у Лермонтова и у самого полумужика Кольцова?
Совсем ли был не прав Белинский, когда над предислови�
ем своим к стихам Кольцова поставил эпиграфом стихи Апол.
Григорьева?

…Русский быт,
Увы! совсем не так глядит, —

48
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

Хоть о семейности его


Славянофилы нам твердят
Уже давно, но, виноват,
Я в нем не вижу ничего
Семейного…16

Отчего широкий на все руки «Питерщик» Писемско�


го и угрюмый, пострадавший в семье «Бирюк» Тургенева
всем показались в свое время естественнее, правдивее всех
a la G. Sand сельских идиллий Григоровича? Григорович знал
хорошо язык крестьян, верно изображал многие типы, у него
было чувство несомненное, но он попал на ложную дорогу
слишком уже доброго и твердого фамилизма17, который —
увы — в удел великоруссу не достался!
Я знаю, что многим высоконравственным и благородным
людям больно слушать подобные вещи; я знаю, что сознавать
это правдой тяжело. Быть может, мне и самому это больно. Но
разве мы поможем злу, скрывая его от себя и от других?
Если это зло (и, конечно, зло большое), то лучше бес�
престанно указывать на него, чтобы ему противодейство�
вать сколько есть сил; а уверять самих себя, что мы семей�
ственны, потому только, что попадаются и у нас, там и сям,
согласные, строго нравственные по убеждению семьи, это
было бы то же, что уверять: «Мы очень феодальны в обще�
ственной организации, потому что и у нас есть древние кня�
жеские и боярские многовековые роды, потому что и у нас
было и есть еще отчасти богатое благовоспитанное дворян�
ство, недавно еще привилегированное, сравнительно с дру�
гими классами народа».
Это так; но ведь, чтобы судить верно общественный ор�
ганизм, необходимо сравнивать его с другими такими же орга�
низмами; а рядом с нами германские народы развили в течение
своей исторической жизни такие великие образцы аристокра�
тичности, с одной стороны, и фамилизма — с другой, что мы
должны же сознаться: нам и в том и в другом отношении до
них далеко! Если мы найдем старинную чисто великорусскую

49
К. Н. Леонтьев

семью (т. е. в которой ни отец, ни мать ни немецкой крови, ни


греческой, ни даже польской или малороссийской), крепкую
и нравственную, то мы увидим, во-первых, что она держится
больше всего Православием, Церковью, религией, византиз�
мом, заповедью, понятием греха, а не вне религии стоящим и
даже переживающим ее этическим чувством, принципом от�
влеченного долга, одним словом, чувством, не признающим
греха и заповеди, с одной стороны, но и не допускающим ли�
берального или эстетического эвдемонизма — с другой, не
допускающим той согласной взаимной терпимости, которую
так любило дворянство романских стран XVII и XVIII веков.
И которое у нас хотел проповедовать Чернышевский в своем
романе «Что делать?». Роман этот, отвратительный художе�
ственно, грубый, дурно написанный, сделал, однако, своего
рода отрицательную пользу: он показал впервые ясно, чего
именно хотят люди этого рода. И в этих людях сказался от�
части великорусизм, хотя на этот раз своими вредными сторо�
нами, своими разрушительными выводами.
Всякое начало, доведенное односторонней последо�
вательностью до каких-нибудь крайних выводов, не только
может стать убийственным, но даже и самоубийственным.
Так, например, если бы идею личной свободы довести до всех
крайних выводов, то она могла бы, через посредство крайней
анархии, довести до крайне деспотического коммунизма, до
юридического постоянного насилия всех над каждым или, с
другой стороны, до личного рабства. Дайте право людям вез�
де продавать или отдавать себя в вечный пожизненный наем
из-за спокойствия, пропитания, за долги и т. д., и вы увидите,
сколько и в наше время нашлось  бы крепостных рабов или
полурабов, по воле.
Слабосемейственность великорусизма сказалась ярко в
сочинениях наших нигилистов. Нигилисты старались повре�
дить и государству, но в защиту государственности со всех
сторон поднялись бесчисленные и разнородные силы, а в за�
щиту семейственности раздавались больше даровитые и бла�
городные голоса, чем поднимались силы реальные, фактиче�

50
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

ские... Я прошу только посмотреть внимательно и бесстрашно


на жизнь нашу и нашу художественную литературу*.
Если, например, некоторым известным славянофилам по�
счастливилось вырасти в крепких великорусских семьях, то,
во-первых, все эти семьи были крайне православными, а во-
вторых, имеем ли мы логическое право всегда верить в то, что
нам нравится, в то, что мы любим, находить и у других то, что
нам в самих нас дорого?
В этом-то смысле я, сам великоросс вполне, в прошлой
главе сказал: «Что такое семья без религии? Что такое религия
без христианства? Что такое христианство в России без право�
славных форм, правил и обычаев, т. е. без византизма?»
Кто хочет укрепить нашу семью, тот должен дорожить
всем, что касается Церкви нашей!
Дай Бог, чтобы я был не прав, утверждая, что семей�
ное начало у нас слабо! Я буду очень рад, если какая-нибудь
точная статистика докажет мне, что я ошибся, что я слиш�
ком пессимист в отношении нашего фамилизма. Но пока мне
этого не докажут, я буду стоять на своем и находить, что не
только у германских народов и у тех представителей роман�
ских, у которых было больше случайного германизма, но и
*  Архаический и антитеический, но крепко семейственный прудонизм мало
имел успеха в среде нашей молодежи; ей нравились более утопии сладо-
страстия, фурьеризм, вольные сходки в хрустальных дворцах, чем атеисти-
ческая рабочая семья Прудона. Прудон — француз немецкого умственного
воспитания — гегельянец.
Вспомним также о наших сектантах, что у них преобладает: семействен-
ность или общинность (т. е. нечто вроде государственности)? В собствен-
но же половом отношении они все колеблются между крайним аскетизмом
(скопчеством) и крайнею распущенностью.
Возможен ли в России социалист, подобный спокойному немцу Струве
(см. у Герцена «Былое и думы»), который так дорожил верностью и добро-
детелью своей будущей жены, что обращался к френологии для выбора
себе подруги? Еще пример: раз я прочел в какой-то газете, что одна мо-
лодая англичанка или американка объявила следующее: «Если женщинам
дадут равные права и у меня будет власть, я велю тотчас же закрыть все
игорные и кофейные дома, — одним словом, все заведения, которые отвле-
кают мужчин от дома». Русская дама и девица, напротив того, прежде всего
подумала бы, как самой пойти туда в случае приобретения всех равных с
мужчинами прав.

51
К. Н. Леонтьев

у малороссов, у греков, югославян, у турок даже, семейное


начало глубже и крепче нашего.
Я говорю, у турок. Идеал мусульманской семьи ниже
христианского; но личный ли темперамент турок, условия ли
их общественного развития сделали то, что они очень любят
свою семью, свое родство, свой род, свой очаг. У них есть боль�
шое расположение к семейному идиллизму.
Итак, родовое чувство, повторяю, выразилось сравни�
тельно у нас и в семье слабее, чем у многих других, в аристо�
кратическом начале то  же самое, всю силу нашего родового
чувства история перенесла на государственную власть, на мо�
нархию, царизм.
Когда я употребляю выражение «аристократическое на�
чало», надо понять, что я говорю в самом обширном смыс�
ле. Я  понимаю очень хорошо, что хотят сказать те, которые
утверждают, что у нас никогда не было аристократии, но на�
хожу, что этот оборот речи не совсем правилен, он не исчерпы�
вает явления вполне.
Аристократическое начало у нас было (и даже есть), как и
везде*, но родовой и личный характер у него был (и есть) выра�
жен гораздо слабее, чем во всех западных феодальных аристо�
кратиях или чем один родовой в муниципальной аристократии
древнеримских патрициев и оптиматов.
Привилегированные люди, единоличная власть, семья,
разные ассоциации, общины — все это есть везде, все это ре�
альные силы, неизбежные части всех общественных организ�
мов. Но они разнородно сопряжены и неравномерно сильны и
ярки у разных наций и в разные времена.
Так, я не ошибусь, я думаю, если скажу, что в начале раз�
вития государства всегда сильнее какое  бы то ни было ари�
стократическое начало. К  середине жизни государственной
является наклонность к единоличной власти (хотя  бы в виде
сильного президентства, временной диктатуры единоличной
демагогии или тирании, как у эллинов в их цветущем периоде),
*  Оно было и в Америке в лице южных рабовладельцев, южных помещиков-
демократов.

52
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

а к старости и смерти воцаряется демократическое, эгалитар�


ное и либеральное начало.
Смотря по тому, какой оттенок, какая реальная сила пре�
обладала в том или другом народе, и все другие окрашиваются
им, проникаются его элементами.
У нас родовой наследственный царизм был так крепок,
что и аристократическое начало у нас приняло под его влиянием
служебный, полуродовой, слабородовой, несравненно более го�
сударственный, чем лично феодальный и уже нисколько не муни�
ципальный характер. Известно, что местничество носило в себе
глубокослужебный государственный, чиновничий характер. Гор�
дились бояре службой царской своих отцов и дедов, а не древно�
стью самого рода, не своей личностью, не городом, наконец, или
замком, с которыми бы сопряжены были их власть и племя.
Усилия царей рода Романовых и самые резкие преобразо�
вания Петра изменили лишь частности, сущность не могла бы
быть изменена.
Ранги, введенные Петром, казалось бы, демократизировали
дворянство в принципе. Всякий свободный человек мог достичь
чинов, служа царю (т. е. государству). Но оказалось на деле иное,
дворянство этим больше выделилось из народа, фактически ари�
стократизировалось, особенно в высших своих слоях.
До Петра было больше однообразия в социальной, быто�
вой картине нашей, больше сходства в частях; с Петра нача�
лось более ясное, резкое расслоение нашего общества, явилось
то разнообразие, без которого нет творчества у народов. Петр,
как известно, утвердил еще более и крепостничество. Дворян�
ство наше, поставленное между активным влиянием царизма
и пассивным влиянием подвластных крестьянских миров (ас�
социаций), начало расти умом и властью, несмотря на подчи�
нение царизму.
Осталось только явиться Екатерине II�����������������
�������������������
, чтобы обнаружи�
лись и досуг, и вкус, и умственное творчество, и более идеаль�
ные чувства в общественной жизни. Деспотизм Петра был про�
грессивный и аристократический, в смысле вышеизложенного
расслоения общества. Либерализм Екатерины имел решитель�

53
К. Н. Леонтьев

но тот же характер. Она вела Россию к цвету, к творчеству и


росту. Она усиливала неравенство. Вот в чем главная ее заслу�
га. Она охраняла крепостное право (целость мира, общины по�
земельной*), распространяла даже это право на Малороссию
и, с другой стороны, давала льготы дворянству, уменьшала в
нем служебный смысл и потому возвышала собственно ари�
стократические его свойства — род и личность; с ее времени
дворянство стало несколько независимее от государства, но
по-прежнему оно преобладало и господствовало над другими
классами нации. Оно еще более выделилось, выяснилось, ин�
дивидуализировалось и вступило в тот период, когда из него
постепенно вышли Державин, Карамзин, Жуковский, Батюш�
ков, Пушкин, Гоголь и т. п.
Людовик XIV и Петр I были отчасти современниками. Но
самодержавие Людовика XIV значительно уравняло Францию:
оно стерло последние следы могучей, прежней феодальной не�
зависимости. Франция следующего века быстро пошла к демо�
кратизации и политическому смещению.
Самодержавие Петра, напротив того, расслоило крепче
прежнего Россию, приготовило более прежнего аристокра�
тические, разнообразные по содержанию эпохи Екатерины и
Александра  I. С  течением времени непрочное, малородовое
дворянство наше, отжившее свой естественный век, утратило
свое исключительное положение, которое могло бы, сохраня�
ясь, привести к какому-нибудь насильственному разгрому сни�
зу. Аристократическая роль дворянства кончилась не столько
понижением его собственных прав и вольностей, сколько да�
рованием прав и вольностей другим. Уравнение неизбежно
все-таки совершилось естественным ходом развития.
Мирный же характер этого уравнения произошел опять-
таки от силы и прочности нашего родового наследственного
царизма, от того прекрасного, так сказать, исторического вос�
*  Власть помещика была стеснительной, т. е. крепкой охраной для целости
общины. К внутренней организации прививалось и внешнее давление. От-
сюда прочность мира крестьянского, надо опасаться, чтобы, предоставлен-
ный только внутреннему деспотизму своему, он бы не разложился. В се-
верных губерниях, где помещиков не было, так, говорят, и случилось.

54
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

питания, которое он нам дал; ибо в созидании его соединились


три могущественных начала: римский кесаризм, христианская
дисциплина (учение покорности властям) и сосредоточившее
всю силу свою на царском роде родовое начало наше, столь
слабое (сравнительно) и в семье, и в дворянстве нашем, и, мо�
жет быть, в самой общине нашей*.
С самого начала истории нашей мы видим странные ком�
бинации реальных общественных сил, вовсе не похожие ни
на римско-эллинские, ни на византийские, ни на европейские.
Удельная система наша соответствует, с одной стороны (если
смотреть аналогически на начало всех государств, известных
истории), той первоначальной, простой по быту и понятиям,
отличной от народа аристократии, которую мы встречаем при
зарождении всех государств, грубым патрициям первого Рима
(и, вероятно, чему-нибудь подобному и у других итальянских
народов), германскому первоначальному рыцарству и т. д.
Подвижность относительно места, неподвижность и кре�
пость относительно рода, перевес родового начала и над лич�
ным, и над избирательно-муниципальным, которое представ�
лялось народным вечем городов.
Такова была наша удельная система, если ее рассматри�
вать как первобытную аристократию. Она таила в себе, однако,
глубокие монархические свойства, именно потому, вероятно,
что вне одного рода Рюрика, внезапно столь размноженного, не
было никакой другой сильной и организованной аристократии.
Самые вечевые конституции наши были, вероятно, так эгали�
тарны по духу своему, что их отпор централизующей власти
не мог быть силен, как только все боярство выразило вполне
*  Югославянские сельские задруги имели гораздо более семейный харак-
тер, чем наша община; в югославянских задругах заметнее родовой прин-
цип; в наших мирах — как бы государственный, общинный.
Вообще у югославян и у греков два начала, семейно-патриархальное и
юридическо-мунициальное, больше как-то бросаются в глаза, чем у нас.
Еще прибавлю: на каких идеалах, на семейных ли собственно или на ре-
лигиозных, сосредоточилась поэтическая деятельность нашего простого
народа? У малороссов, у греков, у сербов, у болгар нет мистических стихот-
ворений, а великороссы простого звания (у раскольников) весьма богаты
мистическими стихотворениями.

55
К. Н. Леонтьев

ясно и раз навсегда, что оно и не феодально (не слишком лич�


но), и не муниципально, а служебно и все государственно. Ари�
стократия наша приняла, наконец, чиновный характер: чинов�
ничество же, со своей стороны, — родовой, наследственный.
Служба давала наследственные права. Изгнанное историей из
дворянства, из аристократии начало рода разлилось по различ�
ным другим составным частям общества, проникло в купече�
ское сословие* и придало духовенству не бывший в Византии
наследственный левитизм.
Под влиянием внешних врагов и под влиянием друже�
ственного византизма кровная удельная аристократия пала и
перешла, вместе с новыми родами, в это простое служилое
дворянство. При всех этих передвижениях и переходах жизнь
России разнообразилась, развивалась; креп царизм централь�
ный, воспитанный византизм, и Русь все росла и все умнела.
Итак, у нас были всегда слабее, чем у многих других, муни�
ципальное начало, родовое, наследственно-аристократическое
и даже семейственное, как я старался это показать.
Сильны, могучи у нас только три вещи: византийское
Православие, родовое и безграничное самодержавие наше и,
может быть, наш сельский поземельный мир (так, по крайней
мере, думают многие о нашей общине; так думают наши охра�
нители Православия и самодержавия, славянофилы, и, с дру�
гой стороны, человек совершенно противоположный им, со�
циалист испанский, Эмиль Кастелар. Об общине я рассуждать
здесь не буду; цель моя иная).
Я хочу сказать, что царизм наш, столь для нас плодотвор�
ный и спасительный, окреп под влиянием Православия, под
влиянием византийских идей, византийской культуры.
Византийские идеи и чувства сплотили в одно тело полу�
дикую Русь. Византизм дал нам силу перенести татарский по�
гром и долгое данничество. Византийский образ Спаса осенял
на великокняжеском знамени верующие войска Дмитрия на том
бранном поле, где мы впервые показали татарам, что Русь Мо�
сковская уже не прежняя раздробленная, растерзанная Русь!
*  Законы о состояниях; сын почетного гражданина и т. п.

56
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

Византизм дал нам всю силу нашу в борьбе с Польшей,


со шведами, с Францией и с Турцией. Под его знаменем, если
мы будем ему верны, мы, конечно, будем в силах выдержать
натиск и целой интернациональной Европы, если бы она, раз�
рушивши у себя все благородное, осмелилась когда-нибудь и
нам предписать гниль и смрад своих новых законов о мелком
земном всеблаженстве, о земной радикальной всепошлости!
Г. Костомаров, несомненно, талантливый малоросс, но
кто же считает его особенно пристрастным к великорусизму?
Однако стоит раскрыть его «Историю смутного времени» (не
знаю, верно ли я помню заглавие этой книги18), чтобы убедить�
ся, до чего важен для нас византизм с тем двойственным харак�
тером Церкви и родового самодержавия, с которым он утвер�
дился на Руси. Поляки были в Москве; царя или вовсе не было,
или являлось несколько самозванцев в разных местах, один за
другим. Войска были везде разбиты. Бояре изменяли, колеба�
лись или были бессильны и безмолвны; в самих сельских об�
щинах царствовал глубокий раздор. Но стоило только поляку
войти в шапке в церковь или оказать малейшее неуважение к
Православию, как немедленно распалялся русский патриотизм
до страсти. Одно Православие объединяло тогда русских, —
говорит г. Костомаров.
Церковное  же чувство и покорность властям (византий�
ская выправка) спасли нас и в <18>12 году. Известно, что мно�
гие крестьяне наши (конечно, не все, а застигнутые врасплох
нашествием) обрели в себе мало чисто национального чувства
в первую минуту. Они грабили помещичьи усадьбы, бунтовали
против дворян, брали от французов деньги. Духовенство, дво�
рянство и купечество вели себя иначе. Но как только увидали
люди, что французы обдирают иконы и ставят в наших храмах
лошадей, так народ ожесточился, и все приняло иной оборот.
К тому же и власти второстепенные были тогда иные: они
умели, не задумываясь, обуздывать неразумные увлечения.
А чему же служили эти власти, как не тому же полуви�
зантийскому царизму нашему? Чем эти низшие власти были
воспитаны и выдержаны, как не долгой иерархической дисци�

57
К. Н. Леонтьев

плиной этой полувизантийской Руси? Что, как не Православие,


скрепило нас с Малороссией? Остальное все у малороссов, в
преданиях, в воспитании историческом, было вовсе иное, на
Московию мало похожее.
Что, как не сохранение в христианстве восточно-
византийского оттенка народом Белой и Южной Руси дало нам
ту вещественную силу и то внутреннее чувство права, кото�
рые решили в последний раз участь польского вопроса?
Разве не византизм определил нашу роль в великих, по
всемирному значению, восточных делах?
Даже раскол наш великорусский носит на себе печать
глубокого византизма. За мнимую порчу этого византийско�
го Православия осердилась часть народа на Церковь и прави�
тельство, за новшества, за прогресс. Раскольники наши счи�
тают себя более византийцами, чем членов господствующей
Церкви. И, сверх того (как явствует из сознания всех людей,
изучавших толково раскол наш), раскольники не признают за
собою права политического бунта; знакомые довольно близко
с церковной старой словесностью, они в ней, в этой византий�
ской словесности, находят постоянно учение о строгой покор�
ности предержащим властям. Лучше, нагляднее всех об этом
писал Василий Кельсиев. Я сам, подобно ему, жил на Дунае и
убедился, что он отлично понял это дело.
Если исключить из числа наших разнообразных сектан�
тов малочисленных молокан и духоборцев19, в которых уже
почти ничего византийского не осталось, то главные отрасли
нестарообрядческого раскола окажутся мистики: хлысты и
скопцы20.
Но и они не вполне разрывают с Православием. Они даже
большею частью чтут его, считая себя только передовыми
людьми веры, иллюминатами21, вдохновенными. Они вовсе
не протестанты. (Дервиши22 почти в том же духе относятся к
мусульманству; они не совсем оторванные сектанты; они, т. е.
дервиши, кажется, что-то среднее между нашими мистика�
ми — христовыми и Божьими людьми — и нашими православ�
ными отшельниками.)

58
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

Византийский дух, византийские начала и влияния, как


сложная ткань нервной системы, проникают насквозь весь ве�
ликорусский общественный организм.
Даже все почти большие бунты наши никогда не имели
ни протестантского, ни либерально-демократического харак�
тера, а носили на себе своеобразную печать лжелегитизма, т. е.
того же родового и религиозного монархического начала, кото�
рое создало все наше государственное величие.
Бунт Стеньки Разина не устоял, как только его люди убе�
дились, что государь не согласен с их атаманом. К  тому  же
Разин постоянно старался показать, что он воюет не против
крови царской, а только противу бояр и согласного с ними
духовенства.
Пугачев был умнее, чтобы бороться против правитель�
ства Екатерины, которого сила была несравненно больше сил
допетровской Руси; он обманул народ, он воспользовался тем
легитимизмом великорусским, о котором я говорил.
Нечто подобное же хотели пустить в ход и наши молодые
европейские якобинцы <18>20-х годов23.
Уверяют многие, что на подобных же монархических не�
доразумениях держатся и теперь еще политические взгляды
некоторых сектантов.
Что же хотел я этим сказать? Монархическое начало яв�
ляется у нас единственным организующим началом, главным
орудием дисциплины, и это же самое начало служит знаменем
бунтам? Да! Это так, и это еще невелико несчастье. Без вели�
ких волнений не может прожить ни один великий народ. Но
есть разные волнения. Есть волнения вовремя, ранние, и есть
волнения не вовремя, поздние. Ранние способствуют созида�
нию, поздние ускоряют гибель народа и государства. После
волнений плебеев Рим вступил в свой героический период; по�
сле преторианских вспышек24 и после мирного движения хри-
стиан Рим разрушился.
Протестантская ранняя революция Англии создала ее ве�
личие, укрепила ее аристократическую конституцию. А якобин�
ская поздняя революция французов стала залогом их падения.

59
К. Н. Леонтьев

После 30-летнего религиозного междоусобия в Германии


явились Фридрих II, Гёте, Шиллер, Гумбольдт и т. д., а после
ничтожной и даже смешной борьбы <18>48 года — Бюхнеры,
Бюхнеры и Бюхнеры! (Разве это не упадок?) Что касается до ге�
ниального Бисмарка, еще неизвестно, что он такое для Герма�
нии, действительный ли возродитель, или одно из тех шумных
и блестящих лиц, которые являются всегда у народов накануне
их падения, чтобы собрать воедино и израсходовать навсегда
все последние запасные силы общества. Мне кажется, вопрос
может быть спорным только на какую-нибудь четверть века,
т. е. можно спрашивать себя, что такое эпоха Бисмарка? Эпоха
Наполеона I или Наполеона III? Последнее, я думаю, вернее.
Германия не моложе Франции ни по годам, ни по духу,
ни по строю; если  же Пруссия была моложе, то где ж теперь
эта Пруссия?
До сих пор все наши волнения пришли вовремя, и с ними
именно потому и можно было справиться, что в душах бун�
тующих были глубокие консервативные начала, потому что
все наши бунты имели более или менее самозваннический или
мнимолегитимный характер.
Это раз. А с другой стороны, тут и неестественного ни�
чего нет. Если какое-нибудь начало так сильно, как у нас мо�
нархическое, если это начало так глубоко проникает всю на�
циональную жизнь, то понятно, что оно должно, так сказать,
разнообразно извиваться, изворачиваться и даже извращаться
иногда под влиянием разнородных и переходящих условий.
Русские самозваннические бунты наши доказывают
только необычайную жизненность и силу нашего родового ца�
ризма, столь тесно и неразрывно связанного с византийским
Православием.
Я осмелюсь даже, не колеблясь, сказать, что никакое
польское восстание и никакая пугачевщина не могут повре�
дить России так, как могла  бы ей повредить очень мирная,
очень законная демократическая конституция.
О демократических конституциях я скажу подробнее
позднее; здесь же остановлюсь немного на мусульманах.

60
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

Любопытно, что с тех пор, как мусульмане в Турции бли�


же ознакомились и с Западом, и с нами, мы, русские, несмотря
на столько войн и на старый антагонизм наш с Турцией, боль�
ше нравимся многим туркам и личным, и государственным ха�
рактером нашим, чем западные европейцы. Церковный харак�
тер нашей империи внушает им уважение; они находят в этой
черте много сходства с религиозным характером их собствен�
ной народности. Наша дисциплина, наша почтительность и по�
корность пленяют их; они говорят, что это наша сила, завиду�
ют нам и указывают друг другу на нас, как на добрый пример.
Если бы турецкое правительство ушло с Босфора, а турки бы
ушли не все за ним с Балканского полуострова, то, конечно,
они всегда бы надеялись на нас как на защитников против тех
неизбежных притеснений и оскорблений, которым бы подвер�
гались они от вчерашних рабов своих, югославян и греков, во�
обще довольно жестоких и грубых.
Турки и теперь, по личному вкусу, предпочитают нас и
болгарам, и сербам, и грекам. Чиновники наши на Востоке,
монахи афонские и раскольники дунайские (турецкие поддан�
ные) вообще туркам нравятся больше, чем европейцы запад�
ные и чем подвластные им славяне и греки.
Здесь нет мне больше места, но где-нибудь, в другой раз,
я опишу подробно любопытные разговоры, которые я очень
недавно имел о России с одним пашою25, знавшим довольно хо�
рошо русских, и еще с двумя простыми, но умными малоазиат�
скими старообрядцами. Эти последние удивлялись нечаевско�
му делу26 и с негодованием говорили мне о тех людях, которые
хотели бы в России республику сделать.
«Помилуйте! — сказали они мне с силой во взгляде и го�
лосе. — Да это все должны за царя встать. Мы вот и в Турции
живем, а и нам скверно об этом слышать».
Два приезжих из России монаха были при этом.
«Удивительно, — сказали они, — что с этими молодыми
господами двое никак из мещан студенты попались. Другое
дело, если господские дети сердятся на государя за освобож�
дение крестьян. А этим-то что?» Я из политического чувства

61
К. Н. Леонтьев

не стал их уверять, что между «господами» и «нигилистами»


нет ничего общего. (Это недоразумение тем спасительно, что
мешает сближению анархистов с народом.)
Что касается до умного паши, то он, прочтя Гоголя во
французском переводе, хотя и смеялся много, но потом важно
стал развивать ту мысль, что у всех этих комических героев
Гоголя одно хорошо и очень важно. Это их почтение к выс�
шим по чину и званию, к начальству и т. п. «Ваше государство
очень сильно, — прибавил он. — Если Чичиков таков, что же
должно быть умные и хорошие люди?»
«Хорошие люди, паша мой, — отвечал я, — нередко бы�
вают хуже худых. Это иногда случается. Личная честность,
вполне свободная, самоопределяющаяся нравственность мо�
гут лично же и нравиться, и внушать уважение, но в этих не�
прочных вещах нет ничего политического, организующего.
Очень хорошие люди иногда ужасно вредят государству, если
политическое воспитание их ложно, и Чичиковы, и городни�
чие Гоголя несравненно иногда полезнее их для целого («pour
l’ensemble politique»27, — сказал я)».
Паша согласился. Он говорил мне много еще поучитель�
ного и умного о русских, о раскольниках, о малороссах, кото�
рых он звал: «Ces bons Hohols. Je les connais bien les Hohols, —
говорил он, — mais les lipovanes russes sont encore mieux. Ils
me plaisent davantage*. Они отличные граждане, гораздо лучше
греков и болгар; и малороссы, и липоване ваши заботятся лишь
о религии своей. А�������������������������������������������
 ������������������������������������������
���������������������������������������
 ����������������������������������������
греков и у болгар только одно в уме обе�
зьянство политическое, конституция и т. п. вздор. Верьте мне,
Россия будет до тех пор сильна, пока у вас нет конституции.
Я боюсь России, не скрою этого от вас и, с точки зрения моего
турецкого патриотизма, от всего сердца желал бы, чтобы у
вас сделали конституцию. Но боюсь, что у вас государствен-
ные люди всегда как-то очень умны. Пожалуй, никогда не бу�
дет конституции, и это для нас, турок, довольно страшно!»

*  «Эти добрые хохлы. Я их хорошо знаю, этих хохлов… Но русские липова-


не еще лучше. Они мне нравятся больше» (франц.). Липоване — старооб-
рядцы, поселившихся на территории Османской империи.

62
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

К мнению паши и малоазиатских раскольников прибавлю


еще мнение глубокомысленного Карлейля о русском народе:
«Что касается до меня (писал он Герцену28), я признаюсь,
что никогда не считал, а теперь (если это возможно) еще мень�
ше, чем прежде, считаю благом всеобщую подачу голосов во
всех ее видоизменениях. Если она может принести что-нибудь
хорошее, то это так, как воспаления в некоторых смертных
болезнях. Я несравненно больше предпочитаю самый царизм
или даже великий туркизм чистой анархии (а я ее такой, по
несчастью, считаю), развитой парламентским красноречием,
свободой книгопечатания и счетом голосов. Вашу обширную
родину (т. е. Россию) я всегда уважал, как какое-то огромное,
темное, неразгаданное дитя Провидения, которого внутрен�
ний смысл еще не известен, но который, очевидно, не исполнен
в наше время; она имеет талант, в котором она первенствует и
который дает ей мощь, далеко превышающую другие страны,
талант, необходимый всем нациям, всем существам и беспо�
щадно требуемый от всех, под опасением наказания, — талант
повиновения, который в других местах вышел из моды, осо�
бенно теперь!»
И не только покорность, но и другие высокие и добрые
чувства выработались в народе нашем от долгой дисциплины,
под которой он жил.
Недавно я случайно встретил в одном православном жур�
нале следующее замечание:
«При решительном отсутствии всякой свободы и само�
бытности в жизни гражданской и общественной нашему про�
столюдину естественно было пытаться вознаградить себя са�
мобытностью в жизни духовной, самодеятельностью в области
мысли и чувства» («Христианское чтение», «О�������������
 ������������
русском про�
стонародном мистицизме» Н. И. Барсова29).
Правда, это привело к расколам и ересям, но зато приве�
ло, с одной стороны, к поэтическому творчеству, а с другой — к
равнодушию в политических внутренних вопросах, к высокой
слабости демагогического духа, именно к тому, чего хотело
всегда христианство: «Царство Мое не от мира сего»30.

63
К. Н. Леонтьев

Такое направление равно полезно и для практической


мудрости народов в политике, и для развития поэтических
наклонностей. Практическая мудрость народа состоит имен�
но в том, чтобы не искать политической власти, чтобы как
можно менее мешаться в общегосударственные дела. Чем
ограниченнее круг людей, мешающихся в политику, тем эта
политика тверже, толковее, тем самые люди даже всегда при�
ятнее, умнее.
Одним словом, с какой  бы стороны мы не взглянули на
великорусскую жизнь и государство, мы увидим, что визан�
тизм, т. е. Церковь и Царь прямо или косвенно, но, во всяком
случае, глубоко проникают в самые недра нашего обществен�
ного организма.
Сила наша, дисциплина, история просвещения, поэзия —
одним словом, все живое у нас сопряжено органически с ро�
довой монархией нашей, освященной Православием, которого
мы естественные наследники и представители во вселенной.
Византизм организовал нас, система византийских идей
создала величие наше, сопрягаясь с нашими патриархальны�
ми, простыми началами, с нашим, еще старым и грубым в на�
чале, славянским материалом.
Изменяя, даже в тайных помыслах наших, этому ви�
зантизму, мы погубим Россию. Ибо тайные помыслы, рано
или поздно, могут найти себе случай для практического вы�
ражения.
Увлекаясь то какой-то холодной и обманчивой тенью
скучного, презренного всемирного блага, то одними племен�
ными односторонними чувствами, мы можем неисцелимо и
преждевременно расстроить организм нашего царства, могу�
чий, но все-таки же свободный, как и все на свете, к болезни и
даже разложению, хотя бы и медленному.
Идея всечеловеческого блага, религия всеобщей поль�
зы, — самая холодная, прозаическая и вдобавок самая неверо�
ятная, неосновательная из всех религий.
Во всех положительных религиях, кроме огромной поэ�
зии их, кроме их необычайно организующей мощи, есть еще

64
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

нечто реальное, осязательное. В идее всеобщего блага реаль-


ного нет ничего. Во всех мистических религиях люди соглас�
ны, по крайней мере, в исходном принципе: «Христос, Сын
Божий, Спаситель»; «Рим — вечный священный город Мар�
са»; «Папа непогрешим ex cathedra»31; «Один Бог и Магомет
Пророк его» и т. д.
А общее благо, если только начать о нем думать (чего,
обыкновенно, говоря о благе и пользе, в наше время и не дела�
ют), что в нем окажется реального, возможного?
Это самое сухое, ни к чему хорошему, даже ни к чему
осязательному не ведущее отвлечение, и больше ничего.
Один находит, что общее благо есть страдать и отдыхать
попеременно и потом молиться Богу; другой находит, что
общее благо это — то работать, то наслаждаться, всегда и
ничему не верить идеальному; а третий — только наслаж�
даться всегда и т. д.
Как это примирить, чтобы всем нам было полезно (т.  е.
приятно-полезно, а не поучительно-полезно)?
Если космополитизм и всеобщая польза есть не что
иное, как фраза, уже начинающая в наше время наводить
скуку и внушать презрение, то про племенное чувство нель�
зя того же сказать.
Однообразно настроенное и блаженное человечество —
это призрак и вовсе даже не красивый и не привлекательный,
но племя, разумеется, — явление очень реальное. Поэтому
племенные чувства и сочувствия кажутся сразу довольно есте�
ственными и понятными. Но и в них много необдуманности,
модного суеверия и фразы.
Что такое племя без системы своих религиозных и госу�
дарственных идей? За что его любить? За кровь? Но кровь ведь,
с одной стороны, ни у кого не чиста, и Бог знает, какую кровь
иногда любишь, полагая, что любишь свою, близкую. И что
такое чистая кровь? Бесплодие духовное! Все великие нации
очень смешанной крови.
Язык? Но язык что такое? Язык дорог особенно как вы�
ражение родственных и дорогих нам идей и чувств. Антиев-

65
К. Н. Леонтьев

ропейские блестящие выходки Герцена, читаемые на фран-


цузском языке, производят более русское впечатление, чем
по-русски написанные статьи «Голоса» и т. п.
Любить племя за племя — натяжка и ложь. Другое дело,
если племя родственное хоть в чем-нибудь согласно с нашими
особыми идеями, с нашими коренными чувствами.
Идея  же национальностей в том виде, в каком ее ввел
в политику Наполеон III, в ее нынешнем модном виде, есть
не что иное, как тот же либеральный демократизм, который
давно уже трудится над разрушением великих культурных
миров Запада.
Равенство лиц, равенство сословий, равенство (т. е. одно�
образие) провинций, равенство наций — это все один и тот же
процесс; в сущности, все то же всеобщее равенство, всеобщая
свобода, всеобщая приятная польза, всеобщее благо, всеобщая
анархия либо всеобщая мирная скука.
Идея национальностей чисто племенных в том виде, в
каком она является в ��������������������������������������
XIX�����������������������������������
 веке, есть идея, в сущности, впол�
не космополитическая, антигосударственная, противорели�
гиозная, имеющая в себе много разрушительной силы и ни�
чего созидающего, наций культурой не обособляющая; ибо
культура есть не что иное, как своеобразие*; а своеобразие
ныне почти везде гибнет преимущественно от политической
свободы. Индивидуализм губит индивидуальность людей,
областей и наций,
Франция погубила себя окончательно этим принципом;
подождем хоть немножко еще, что станется с Германией! Ее
поздние лавры еще очень зелены, а организм едва ли моложе
французского.
Кто радикал отъявленный, т. е. разрушитель, тот пусть
любит чистую племенную национальную идею; ибо она есть
лишь частное видоизменение космополитической, разруши�
тельной идеи.
Но тот, кто не радикал, тот пусть подумает хоть немного
о том, что я сказал.
*  Китаец и турок поэтому, конечно, культурнее бельгийца и швейцарца!

66
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

Гл а в а I I I

Что такое славизм?

Ответа нет!
Напрасно мы будем искать какие-нибудь ясные, резкие
черты, какие-нибудь определенные и яркие исторические
свойства, которые были бы общи всем славянам.
Славизм можно понимать только как племенное этногра�
фическое отвлечение, как идею общей крови (хотя и не совсем
чистой) и сходных языков.
Идея славизма не представляет отвлечения исторического,
т. е. такого, под которым бы разумелись, как в квинтэссенции,
все отличительные признаки религиозные, юридические, бы�
товые, художественные, составляющие в совокупности своей
полную и живую историческую картину известной культуры.
Скажите: китаизм, китайская культура — всякому более
или менее ясно.
Скажите: европеизм, и, несмотря на всю сложность за�
падноевропейской истории, есть некоторые черты, общие всем
эпохам, всем государствам Запада, — черты, которых совокуп�
ность может послужить для исторической классификации, для
определения, чем именно романо-германская культура, взятая
во всецелости, отличалась и отличается теперь от всех других
погибших и существующих культур, от японо-китайской, от
исламизма, древнеегипетской, халдейской, персидской, эллин�
ской, римской и византийской.
Частные цивилизации: англо-саксонскую, испанскую,
итальянскую также не трудно определить в совокупности их
отличительных признаков. У каждой из этих частных цивили�
заций была одна общая литература, одна государственная фор�
ма выяснилась при начале их цветения, одна какая-нибудь ре�
лигия (католическая или протестантская) была тесно связана с
их историческими судьбами; школа живописи, архитектурные

67
К. Н. Леонтьев

стили, музыкальные мелодии, философское направление были


у каждой свои, более или менее выработанные, ясные, нагляд�
ные, доступные изучению.
Таким образом, не только германизм, англо-саксонство,
французская культура, староиспанская, итальянская культура
времен Данта, Льва X, Рафаэля и т. д., не только, я говорю, эти
отвлеченные идеи частных западных культур соответствуют
ясным историческим картинам, но и более общая идея евро�
пеизма, противопоставленная византизму, эллинизму, Риму
и т. д., кажется от подобного сравнения ясной и определенной.
Так, например, если бы на всю Европу, с прошедшим ее
и настоящим, смотрел какой-нибудь вполне беспристрастный
и наиболее развитой человек не христианского исповедания,
он бы сказал себе, что нигде он не видал еще такого сильного
развития власти духовной (а вследствие того и политического
влияния), как у одного старшего жреца, живущего в одном
из южных городов, нигде прежде не видел бы он, быть может,
такой пламенной, одушевленной религиозности у царей и на-
родов, нигде не видел  бы такого нежного, кружевного, вели�
чественного и восторженного, так сказать, стиля в постройке
храмов, нигде не видал бы он такого высокого, преувеличен�
ного даже понятия о достоинстве личности человеческой, о
личной чести, о самоуправляющейся нравственности, сперва в
одном сословии, а потом и в других, нигде такого уважения и
такой любезности к женщинам и т. д.
Потом увидал бы он атеизм, какого еще нигде не бывало,
демагогию страшнее афинской демагогии, гонения повсемест�
ные на прежде столь священного жреца, увидел бы небыва�
лые нигде дотоле открытия реальной науки, машины и т. д.
Итак, даже и столь общая идея европеизма ясна и соот�
ветствует одной, так сказать, органически связной историче�
ской картине.
Где  же подобная ясная, общая идея славизма? Где соот�
ветственная этой идее яркая и живая историческая картина?
Отдельные исторические картины славянских государств
довольно ясны (хотя в некоторых отношениях все-таки менее

68
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

ярки и богаты своеобразным содержанием, чем отдельные


исторические картины Франции, Германии, Англии, Испании);
но где же общая связь этих отдельных, положим и живых, при
близком рассмотрении, картин? Она теряется в баснословных
временах гостомыслов, пястов, аспарухов, любушей32 и т. д.
Истории древнеболгарского и древнесербского царств
очень бесцветны и ничего особенного, резко характерного,
славянского не представляют: они очень скоро вошли в поток
византийской культуры, «не бросивши векам ни мысли пло�
довитой, ни гением начатого труда»33; а с падением византий�
ского государства пресеклась и их недозрелая до своеобразно
культурного периода государственная власть.
Чехи? Чехи? О чехах говорить у нас очень трудно. У нас
принято за правило говорить им всякого рода лестные вещи*;
писатели наши считают долгом ставить чехов непременно
выше русских. Почему? Я  не знаю. Потому ли, что народ их
грамотнее нашего; потому ли, что у них когда-то были благо�
родный Гус и страшный Жижка, а теперь есть только «чест�
ные» и «ученые» Ригер и Палацкий?
Конечно, чехи — братья нам; они полезны, не гово�
рю, славизму (ибо, как я сказал, славизма нет), а славянству,
т. е. племенной совокупности славян; они полезны как передо�
вая батарея славянства, принимающая на себя первые удары
германизма.
Но, с точки зрения вышеприведенных культурных отли�
чий, нельзя ли чехов вообще назвать прекрасным орудием не�
мецкой фабрики, которое славяне отбили у немцев, выкрасили
чуть-чуть другим цветом и повернули против Германии?
Нельзя ли их назвать в отношении их быта, привычек,
даже нравственных свойств, в отношении их внутреннего
юридического воспитания, немцами, переведенными на сла�
вянский язык?
Если они братья, то зачем же с братьями эта вечная дипло�
матия, это гуманное церемониймейстерство, которое мешает
называть вещи по имени? У  нынешних чехов есть, пожалуй,
*  Теперь, слава Богу, не так уж! — Примечание К. Н. Леонтьева 1884 г.

69
К. Н. Леонтьев

самобытность, но вовсе нет своеобразия. Высшая ученость, на�


пример, есть большая сила, но уж, конечно, эта сила не исклю�
чительно славянская, она могла только способствовать к изу-
чению, к пониманию древнеславянских, хоть сколько-нибудь
своеобразных начал; но от понимания прошедшего и перехо�
дящего до творчества в настоящем и даже до прочного охране�
ния еще целая бездна бессилия. Грамотность простого народа
многие считают необычайным и несомненным благом; но ведь
нельзя же сказать, что это благо есть открытие славян или что
приобретение его славянам доступно более, чем другим наро�
дам и племенам? «Краледворская рукопись», «Суд Любуши»34
и т. п. — прекрасные вещи, но эти археологические драгоцен�
ности мало приложимы теперь к стране, в которой уже давно
тесно, которая обработана по-европейски, где, за отсутствием
родовой аристократии (она, как известно, онемечилась, хотя и
существует), духом страны правит вполне и до крайности со�
временно, по-западному правит ученая буржуазия. Где же Лю�
буше найти себе тут живое место?
Даже нравственными, личными свойствами своими чех
очень напоминает немца, быть может, с несколько южногер�
манским, более приятным оттенком. Он скромен, стоек, терпе�
лив, в семейной жизни расположен к порядку, музыкант*.
Политическая история сделала чехов осторожными, иску�
сными в либеральной дипломатии. Они вполне по-европейски
мастера собирать митинги, делать демонстрации вовремя и не
рискуя открытыми восстаниями. Они не хотят принадлежать
России, но крайне дорожат ею для устрашения Австрии. Од�
ним словом, все у них как-то на месте, все в порядке, все по-
модному вполне.
*  S����������������������������������������������������������������������
�����������������������������������������������������������������������
.-��������������������������������������������������������������������
R�������������������������������������������������������������������
�����������������������������������������������������������������
n�����������������������������������������������������������������
é Taillandier����������������������������������������������������
���������������������������������������������������������������
 — человек умеренно либеральный и потому, естествен-
но, молящийся на так называемый tiers-état35, везде, где он его встречает
или чует, к чехам очень расположен и умоляет их только быть подальше от
этой деспотической византийской России. «Вы не то, что поляки с их возвы-
шенными неосторожностями (imprudences sublimes); вы выработали у себя,
благодаря близости немцев, tiers-état; ваши добродетели более буржуазны.
Зачем же вам необдуманные поступки и слова? Не нужно более поездок в
Москву», — говорил чехам этот француз в <18>70 году в «Revue des deux
mondes»36. Я с ним, впрочем, согласен: на кой нам прах эти чехи.

70
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

Прибавим, что они все-таки католики, и воспоминания о


Гусе имеют у них, надо же согласиться, более национальный,
чем религиозный характер.
Я не говорю, что это все непременно худо или что это все
невыгодно для славянства. Напротив того, вероятно, глубокая
германизация не чувств и стремлений политических, а ума и
быта национального была необходима чехам для политической
борьбы против германизма.
Вставленной в германское море малочисленной славян�
ской нации нужно было вооружиться jusqu’aux dents* всеми
теми силами, которыми так богато было издавна это герман�
ское море; сохраняя больше древнеславянского в быте и уме,
она, может быть, не устояла бы против более зрелых и слож�
ных германских ресурсов.
Так как здесь главная речь идет не о том, что хорошо или
что худо, а лишь о том, что особенно свойственно славянам,
о том, что в них оригинально и характерно, то можно позво�
лить себе такого рода рассуждение если  бы поражение гуси�
тов, Белогорская битва37 и сдача Праги не сокрушили бы чеш�
скую нацию и не подчинили ее на столько веков католицизму
и немцам (т. е. Европе), то из соединения полуправославных,
полупротестантских стремлений гуситства с коммунизмом та�
боритов38 и с мощью местной аристократии могло бы вырабо�
таться нечто крайне своеобразное и, пожалуй, славянское, уже
по тому одному славянское, что такое оригинальное сочетание
и примирение социализма с византизмом и феодальностью не
было ни у кого видно дотоле.
Но история судила иначе, и чехи, войдя раньше всех сла�
вян и надолго в общий поток романо-германской цивилиза�
ции, раньше всех других славян пришли к ученому сознанию
племенного славизма, но зато, вероятно, меньше всех других
славян сохранили в себе что-либо бессознательно, наивно, ре�
ально и прочно существующее славянское.
Они подобны пожилому мужчине, который утратил
силы плодотворные, но не утратил мужества и чувства. Они
*  До зубов (франц.).

71
К. Н. Леонтьев

с восторгом создали бы, вероятно, что-нибудь свое, если бы


могли, если бы одной учености, если бы одного хорошего зна�
ния начал и судеб славянских было достаточно для творче�
ства, для организации.
Но, увы! Ученый австрийский консул Хан, который, дол�
го обитая в Эпире, записывал там греко-албанские старые и
недавно созданные эпические песни эпиров, сам не творил их!
А сочиняют их (и теперь еще, кажется, во всей их наивной све�
жести) горные паликары39, греки и арнауты40, полуграмотные
или безграмотные мужики в старых фустанеллах.
Своеобразное народное творчество (как показывает нам
вся история) происходило совокупными действиями созна�
тельных умов и наивных начал, данных жизнью: нуждами,
страстями, вкусами, привязанностями, даже тем, что зовут
обыкновенно невежеством. В  этом смысле можно позволить
себе сказать, что знание и незнание были (до сих пор, по край�
ней мере) равносильными двигателями исторического разви-
тия. Ибо под развитием, разумеется, надо понимать не одну
ученость, как думают (опять-таки по незнанию) многие, а не�
кий весьма сложный процесс народной жизни, процесс в зна�
чительной степени бессознательный и до сих пор еще не ясно
постигнутый социальной наукой. У чехов, повторяю, очень
сильно славянское сознание, но где у них, в Чехии и Мора�
вии, богатство и прочность древних или, напротив того, вовсе
новых славянских, чешских привычек, произведений, вкусов
и т. д.? Все европейское! Итак, я не знаю, кто может отвергнуть
то, что я выше сказал: Чехия есть орудие немецкой работы, об�
ращенное ныне славянами против германизма.
Где же тут славизм?
Теперь поговорим о болгарах.
Болгары воспитаны греками в том смысле, в каком чехи
воспитаны немцами. Вера у болгар с греками одна, привыч�
ки схожи; религиозные понятия до последнего времени были
одинаковы. В сельских обычаях, в поверьях, постройках и т. п.
есть отличия, но эти отличия так невелики (кроме языка), что
во многих отношениях между греком критским и греком эпир�

72
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

ским, греком-кефалонитом41 и греком фракийским есть больше


разницы бытовой и психической (личное то есть), чем между
греком фракийским и болгарином той  же страны или между
греком македонским и болгарином.
Это я говорю о сельском населении, которое еще гораздо
резче отличается одно от другого, чем городское. Тотчас же по
приезде моем на Восток умел я по физиономии, по приемам,
по одежде отличить фракийского грека от эпирота и грека-
островитянина, а потом и по характеру. Фракийский грек,
сравнительно с островитянином и эпиротом (албанцем), робок,
осторожен и тяжел, вообще не слишком красив, не особенно
смугл, одет как болгарин. Островитянин (критянин, например)
изящен, красив, отважен, горд, тонок и вместе добродушен, ла�
сков; он и по чувствам, не только по виду, романтичнее и фра�
кийского грека, и албанца; он моряк, наконец. Албанец, или
эпирот, вообще некрасив, очень бледен, худ, но обыкновенно
грациозен, самолюбив и подвижен донельзя, воинствен; ро�
мантизм его чисто военный; эротического романтизма у него
нет. Критянин влюбляется, эпирот никогда. Народные песни
Крита исполнены эротизма; песни Эпира сухи и строго воин�
ственны. Вот какая разница! Различать  же фракийского бол�
гарина, я сознаюсь, в 10 лет не выучился. Кто виноват: я или
данные самые, не знаю.
Что касается до городского населения, до лавочников,
ремесленников, докторов, учителей и купцов, которые состав�
ляют так называемую интеллигенцию и у греков, и у болгар,
то между ними нет никакой разницы. Те же обычаи, те же вку�
сы, те же качества и те же пороки. Крепкая, более или менее
строгая семейственность, удаление женщин на второй план в
обществе, во время сборищ и посещений, религиозность вооб�
ще более обрядовая, чем романтическая и глубоко сердечная,
если она искренна, или просто насильственная, лицемерная,
для поддержания национальной Церкви примером, чрезвы�
чайное трудолюбие, терпение, экономия, расположение даже
к скупости, почти совершенное отсутствие рыцарских чувств
и вообще мало наклонности к великодушию. Демагогический

73
К. Н. Леонтьев

и конституционный дух воспитан и в греках, и в болгарах, с


одной стороны, бессословностью Турции (или крайне слабою
сословностью, несравненно слабее еще русской сословности,
выраженной даже и в старой Турции), а с другой — тем по�
давленным свободолюбием, которое болезненно развивается в
народах завоеванных, но не слившихся со своими победителя�
ми. Вообще и у болгар, и у греков мы находим расположение
к так называемому прогрессу в делах государственных и силь-
ный дух охранения во всем, что касается семьи.
Выходит, что в политическом, государственном отно�
шении и югославяне и греки своим демагогическим духом
больше напоминают французов, а в семейном отношении —
германские народы; в этом отношении городские болгары и
греки, очень схожие между собою, составляют как бы антите�
зу психическую с великоруссами, которые в государственном
отношении до сих пор больше подходили, по здравому смыслу
и по духу дисциплины, к старогерманскому гению, а в домаш�
них делах, по пылкости и распущенности, к романцам (кото�
рым большинство из нас и теперь продолжает в этом отноше�
нии сочувствовать, вопреки всем справедливым увещеваниям
и урокам строго нравственных людей!).
Итак, болгарин, психически похожий на самого солид�
ного, терпеливого, расчетливого немца и ничуть не похожий
на веселого, живого, более распущенного, но зато и более до�
брого, более великодушного великоросса, воспитан греками
и по-гречески. Он точно так же орудие греческой работы, как
чех орудие немецкой, и точно так же обращен против новогре�
цизма, как чех направлен против германизма. Сходство между
чехами и болгарами есть еще и другое. Чехи — католики, но
католицизм у них не представляет существенного цвета на на�
родном политическом знамени, как, например, у поляков. Он
имеет пока еще у многих лишь силу личных привычек сове�
сти, он имеет силу религиозную без поддержки политической;
напротив того, даже католицизм в политическом отношении
связан у чехов с воспоминаниями горькими для национальной
гордости, с казнью Гуса, с Белогорской битвой, с беспощад�

74
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

ными распоряжениями императора Фердинанда II в 20-х годах


XVII������������������������������������������������������
 века. Демонстрация в честь Гуса, который боролся про�
тив католицизма, являются теперь в Чехии национальными
демонстрациями. И у новых болгар, как у нынешних чехов, ре�
лигия личной совести населения не совсем совпадает с рели�
гией национального интереса. Большинство болгар этого еще,
вероятно, не чувствуют по незнанию, но вожди знают это.
Подобно тому, как чехи кончили свою средневековую
жизнь под антикатолическими знаменами протестантства
и гуситизма и возобновляют нынешнюю свою жизнь опять
под знаменем последнего, болгары начинают свою новую
историю борьбой не только против греков, но и против Пра�
вославной церкви, воспитавшей их нацию. Они борются не
только против власти греческой константинопольской па�
триархии, но и против нерушимости церковных, весьма су�
щественных узаконений.
Рассматривая же вопрос с русской точки зрения, мы най�
дем у них с чехами ту разницу, что движение чехов в пользу
гуситизма приближает их хотя несколько к столь дорогому
для нас византизму вселенскому, а движение болгар может
грозить и нам разрывом с этим византизмом, если мы не осте�
режемся вовремя*.
Конечно, из нескольких народных праздников в честь
Гуса, из нескольких личных обращений в Православие нельзя
еще заключить, чтобы чехи склонялись к общему переходу в
Церковь восточную. Мы не имеем права всегда слепо веровать
в то, что нам было  бы желательно. Другое дело желать, дру�
гое — верить. Но все-таки мы видим в этом старейшем по об�
разованности славянском народе хотя и легкую, а все же бла�
гоприятную нашим основным началам черту. Мы не лишены
прав надежды, по крайней мере.
У болгар же, напротив того, мы видим черту, совершен�
но противоположную нашим великорусским основам. Самый

*  Теперь опасность разрыва русских с греками миновала; но зато болгары


обнаружили еще больше демагогического духа. — Примечание К. Н. Леон-
тьева 1882 г.

75
К. Н. Леонтьев

отсталый, самый последний из возродившихся славянских


народов является в этом случае самым опасным для нас; ибо
только в его новой истории, а не в чешской, не в польской и не
в сербской вступили в борьбу те две силы, которыми мы, рус�
ские, живем и движемся — племенное славянство и византизм.
Благодаря болгарам и мы стоим у какого-то Рубикона42.
Чтобы судить о том, чего может желать и до чего может
доходить в данную пору нация, надо брать в расчет именно лю�
дей крайних, а не умеренных. В руки первых попадает всегда
народ в решительные минуты. Умеренные  же бывают обык�
новенно двух родов: такие, которые в самой теории не хотят
крайностей, или такие, которые лишь на деле отступают от
них. Мне кажется, что все умеренные болгарские вожди уме�
ренны лишь на практике, но в идеале они все почти крайние,
когда дело коснется греков и патриархии.
Народ болгарский прост (не то, чтобы он простодушен
или добродушен, как думают у нас, и не то, чтобы глуп, как
ошибочно думают иные греки, а именно прост, т. е. еще не�
развит). Вдобавок он вовсе не так пылко и горячо религиозен,
как простой русский народ, который вообще гораздо впечат�
лительнее болгарского. Народ болгарский, особенно по се�
лам, я говорю, прост. Напротив того, малочисленная интел�
лигенция болгарская лукава, тверда, по-видимому, довольно
согласна и образована греками же, русскими, европейцами
и отчасти турками, именно настолько, насколько нужно для
успешной национально-дипломатической борьбы. Этого рода
борьба, пока дело не дошло до оружия, имеет в наше время
какой-то механико-юридический характер и потому не требу�
ет ни философского ума, ни высокого светского образования,
ни даже обыкновенной дюжинной учености, ни воображения,
ни возвышенных, героических вкусов и чувств. Хотя по всем
этим перечисленным пунктам и новогреческая интеллиген�
ция (за исключением патриотического героизма) занимает
далеко не первостепенное место во вселенной, но болгарская,
конечно, по незрелости своей и сравнительной малочислен�
ности, стоит еще много ниже ее, но это равенство борьбы не

76
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

слишком мешает; это имеет свои выгоды и свои невыгоды.


Простота  же болгарских селян, я думаю, очень выгодна те�
перь для болгарского дела*.
Дело в том, повторяю, что народ болгарский и прост, и
политически неопытен, и вовсе не так религиозен, как, напри�
мер, русский простой народ. Это сознают все и на Востоке. Ин�
теллигенция же его терпелива, ловка, честолюбива, осторожна
и решительна. Например: заметивши зимою <18>71 года, что
стараниями русской дипломатии (так говорят здесь многие и
даже иные более умеренные болгары) дело между патриар�
хией и болгарами идет к взаимным уступкам, увидавши на
вселенском престоле Афнима, который прослыл по известной
степени за человека, расположенного к болгарам, или к при�
мирению, вожди крайнего болгаризма, доктор Чомаков (веро�
ятно, материалист), какой-то поэт Славейков и, вероятно, еще
другие лица из тех солидных и богатых старшин, которые и у
*  Некоторые из этих сравнительных выгод и невыгод я перечислял в статье
моей «Панславизм и греки» (см. настоящее издание — Сост.). Скажу здесь
еще вот что:
1. Болгары все вместе под Турцией; греки разделены между двумя цен-
трами, Афинами и Царьградом, которые не всегда согласны.
2. Болгары против султана не бунтовали никогда; у них есть партия, меч-
тающая о султане как о царе болгарском, о турко-болгарском дуализме.
Загнанность народа послужила ему в пользу: он был непредприимчив и
робок, а вожди обратили эту слабость очень ловко в силу. Пока греки ры-
царски проливали кровь в Крите, болгары лукаво подавали адрес султану.
Это вдруг двинуло их дела.
3. Простолюдины болгарские менее развиты умом, чем греческие; при
ловкости старшин и это оказалось силой. Их легче обмануть, уверить, что
раскол — не раскол, что Россия сочувствует им безусловно, что весь мир за
них и т. п. У греков каждый больше мешается и шумит. У болгар меньше.
4. Греки образованнее и гораздо богаче, но за болгар мода этнографиче-
ского либерализма, за них должны быть все прогрессисты, атеисты, дема-
гоги, все ненавидящие авторитет Церкви, наконец все, не знакомые с уза-
конением Вселенской церкви или не вникающие в ее дух (а сколько этих не
вникающих!).
5. Оружие? Но оружия греков болгары не боятся: против этого есть турки,
в крайности нашлись бы и другие. Страх болгар отчасти притворный страх,
отчасти ошибочный. Можно было бы сказать и больше, но я пока воздер-
жусь. — Примечание К. Н. Леонтьева 1874 г. И через 10 лет мне приходится
мало что изменить в этом примечании <18>74 года. Сущность все та же. —
Примечание К. Н. Леонтьева 1884 г.

77
К. Н. Леонтьев

греков, и у югославян так влиятельны благодаря отсутствию


родовой и чиновной аристократии, и  т. п. люди уговорили и
принудили известных болгарских архиереев, Илариона, Па�
нарета и других, стать открыто против вселенского патриарха
и прервать с ним всякую связь. Они решились просить, ни с
того, ни с сего, позволения у патриарха, ночью, под 6 января,
разрешения отслужить на Крещенье поутру свою особую бол�
гарскую литургию, в виде ознаменования своей церковной не�
зависимости. Они предвидели, что патриарху греки не дадут
согласиться на это и что, наконец, и трудно вдруг, в несколько
часов, ночью, второпях, решиться на такой важный шаг, дать
позволение служить архиреям, которые были низложены Цер�
ковью и находятся теперь в руках людей, Церкви враждебных.
Чомаков и  К°  знали, что будет отказ, и требовали на�
стойчиво разрешения, чтобы в глазах несведущих людей сло�
жить всю вину на греков: «Греки нам не дают воли: чем  же
мы виноваты?»
Чомаков и К° знали, что они поставят этим поспешным
требованием патриарха между Сциллой и Харибдой. Если,
паче чаяния, патриарх благословит, то этим самым вопрос
разрешен, фирман султанский43 в пользу болгар признан Цер�
ковью, хотя в нем и есть вещи, дающие повод к новым ра�
спрям. Если же патриарх откажет: «coup d’état» 44 народный, и
«Бог даст» и раскол!
И патриарх отказал.
Этого только и желала крайняя болгарская партия.
Она понимала многое; она знала, например, что прямо на
опытную русскую дипломатию повлиять ей не удастся.
Она знала, с другой стороны, до чего заблуждаются мно�
гие греки, воображая, что болгары ни придумать ничего не
умеют, ни сделать ничего не решатся без указания русских.
Она предвидела, что греки все это припишут русским.
Болгарская крайняя партия предвидела, какое бешен�
ство против русских возбудит в греках поступок болгар 6
января и какие препирательства начнутся после этого между
греками и русскими.

78
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

Агитаторы болгарские предвидели, в какое затрудне�


ние поставят они и Синод, и дипломатию русскую. Они ду�
мали, сверх того, что для Турции выгодны и приятны будут
эти распри.
К тому же у греков кто в России? Купцы или монахи за
сбором денег, люди не популярные. У  болгар в России сту�
денты, профессора и т. п. люди, которые стоят ближе греков к
печати русской, к влиятельным лицам общества мыслящего, к
прогрессу, к моде, к дамам Москвы!
Студенты плачут о бедствиях угнетенного, робкого,
будто  бы простодушнейшего в свете народа. Жинзифовы,
Дриновы и подобные им пишут не особенно умно, но кстати
и осторожно...
Греки объявляют схизму45.
Греки в исступлении бранят русских, и русские отвечают
им тем же...
Турки, улыбаясь, склоняются то в ту, то в другую сторо�
ну... Это и нужно было болгарам.
«На русскую дипломатию, на русский Синод мы прямо
действовать не в силах (сказали болгары): мы подействуем
лучше на общество, менее опытное, менее понимающее, менее
связанное осторожностью, а общество русское повлияет, мо�
жет быть, потом косвенно и на двор, и на Синод, и на здешнюю
дипломатию... Когда нет сил поднять тяжесть руками, употре�
бим какой-нибудь более сложный, посредствующий снаряд!»
Так думали, так еще думают, конечно, болгарские дема�
гоги. И будущее лишь покажет, вполне ли они все предвидели,
или успех их был только временный.
Болгарские демагоги не ошиблись, однако, во многом.
Многое они предвидели верно и знали обстоятельства хоро�
шо. Например, они знали очень хорошо вот что: во-первых,
что национальная идея ныне больше в моде, чем строгость
религиозных чувств; что в России, например, всякий глупец
легче напишет и легче поймет газетную статью, которая бу�
дет начинаться так: «Долголетние страдания наших братьев,
славян, под игом фанариотского духовенства», чем статья,

79
К. Н. Леонтьев

которая будет развивать такую мысль: «Желание болгар вез�


де, где только есть несколько болгарских семейств, зависеть
не от местного ближайшего греческого архиерея, а непре�
менно от болгарского — потому только, что он болгарский,
есть, само по себе, желание схизмы, раскола, совершенное
подчинение церковных правил придирчивому национально�
му фанатизму. Это желание — поставить себя между греками
в положение столь же особое, как положение армян, католи�
ков, протестантов, русских старообрядцев и  т.  п. В Солуне,
Битолии, Адрианополе и других городах, по древним христи�
анским правилам, не могут быть два православных епископа
вместе, а могут быть армянский и греческий (т. е. православ�
ный), католический, и т. д.».
Эти люди (Чомаков и  К°) очень хорошо знают все эти
правила; они мудры, как змии46; но им дела нет до незыбле�
мости Православия. Если они дорожат им несколько, так раз�
ве только потому, что оно нашлось под рукою, в народе, а
не другая религия. Менять  же явно религию неудобно, по�
тому что в среде простого народа может произойти разрыв,
а народа всего не очень много, около 5 миллионов, положим.
И больше ничего!
Итак, болгарский народ, увлекаемый и отчасти обману�
тый своими вождями, начинает свою новую историю борьбой
не только против греков, но, по случайному совпадению, и
против Церкви и ее канонов.
У грека все национальные воспоминания соединены с
Православием. Византизм, как продукт исторический, при�
надлежит греку, и он, сознавая, что в первоначальном со�
зидании Церкви принимали участие люди разных племен:
итальянцы, испанцы, славяне, уроженцы Сирии, Египта,
Африки, помнит, однако, что преимущественно на эллин�
ском языке, с помощью эллинской цивилизации строилось
сложное и великое здание догмата, обряда и канона христи�
анских и что без сложности этой, удовлетворяющей разноо�
бразным требованиям, невозможно было  бы и объединить
в одной религии столь разнородные элементы: племенные,

80
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

сословные, умственные, и на столь огромном пространстве!


Последнее возрождение грецизма и революция <18>20-х
годов совершились также под знаменем Православия; ребе�
нок греческий слышит об этом в песнях с детства. «Диà ту
Христý тин пúстин тин агúан!» 47 — поет грек. А христиан�
ство, «Святая Христова Вера» (Пúсти агúа тý Христý) для
грека не значит голая и сухая утилитарная нравственность,
польза ближнего или так называемого человечества. Хри�
стианство для грека значит Православие, догматы, канон и
обряд, взятые во всецелости.
Неверующий грек и тот за все это держится, как за на�
родное знамя.
У болгарина, напротив того, половина воспоминаний, по
крайней мере, связана с борьбой против византизма, против
этих православных греков. У болгарского патриота в комнате,
рядом с иконой православных Кирилла и Мефодия, обучав�
ших болгар славянской национальной грамоте (это главное
для них, а не крещение), вы видите обыкновенно язычника
царя Крума, которому подносят на мече голову православно�
го греческого царя.
Ликург, епископ Сирский, посещая в <18>73 году Афон,
заехал и в богатый болгарский монастырь, Зограф, которого
монахи с патриархией связь прерывать не желали, а вели себя
очень осторожно между своими болгарскими комитетами и
цареградской иерархией. Однако и у них в приемной Ликург
увидал портреты отверженных Церковью болгарских еписко�
пов. На его вопрос: «Почему они держат их в почете?» — «Они
имеют для нас национальное значение», — ответили ему сухо
болгарские монахи.
Такова историческая противоположность греков и болгар
с точки зрения Православия. У греков вся история их величия,
их падения, их страданий, их возрождение связана с воспоми�
нанием о Православии, о византизме. У болгар, напротив того,
только часть; а другая часть, и самая новейшая, горячая, мод�
ная часть воспоминаний, в следующем поколении будет связа�
на со скептическим воспитанием, с племенным возрождени�

81
К. Н. Леонтьев

ем, купленным ожесточенной борьбой против Церкви, против


того византийского авторитета, который, если присмотреться
ближе, составляет почти единственную, хоть сколько-нибудь
солидную, охранительную силу во всей восточной Европе и в
значительной части Азии.
Если сравнить друг с другом все эти удачно возрожда�
ющиеся либо неудачно восстающие в XIX веке мелкие или
второстепенные народы, то окажется, что ни у одного из них,
ни у чехов, ни у сербов, ни у поляков, ни у греков, ни у ма�
дьяр, нет такого отрицательного, такого прогрессивного зна�
мени, как у этих отсталых, будто бы невинных и скромных
болгар.
Начало истории кладет всегда неизгладимую печать на
всю дальнейшую роль народа, и черта, по-видимому, не важ�
ная, не резкая вначале, разрастаясь мало-помалу, принимает, с
течением времени, все более и более грозный вид.
Для нас же, русских, эта черта, эта органическая особен�
ность новоболгарской истории тем более важна, что болгары
случайным и отчасти для большинства их самих неожидан�
ным поворотом дела вступили в борьбу не с авторитетом ка�
ким бы то ни было, а именно с тем авторитетом, который для
России так дорог, именно с той Вселенской церковью, прави�
ла и дух которой создали всю нашу великорусскую силу, все
наше величие, весь наш народно-государственный гений.
Дело не в том, сознательно ли все болгары вступили на
этот отрицательный, разрушительный путь или нет. Горсть
людей, руководящих сознательно, сказала себе и говорит и те�
перь во всеуслышание: «Пока не объединим весь народ от Ду�
ная до последнего македонского села, нет уступок никому, нет
примирения. Нам никто не нужен, кроме султана. И мы будем
сектантами скорее, чем уступим хотя что бы то ни было!» Но
большинство, конечно, обмануто, увлечено и не может даже
представить себе всех последствий подобного насильственно�
го разрыва с восточными Церквами.
Положим так, большинство не виновато; но дело идет
здесь не о нравственной свободной вменяемости, а о полу�

82
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

невольном, трудноисправимом политическом направлении


народной жизни.
Народ послушался своих вождей, поэтому и он ответ�
ствен; иначе нельзя было бы и войн вести, и восстания усми�
рять. Вот в чем дело!
У болгар поэтому мы не видим до сих пор ничего славян�
ского в смысле зиждительном, творческом; мы видим только
отрицание, и чем дальше, тем сильнее.
Повторим еще раз, что отрицание болгарское относится
именно к тому авторитету, который правит уже несколько веков
самой великой силой славянства — русским государством.
Что бы сталось со всеми этими учеными и либеральными
славянами, со всеми этими ораторами и профессорами, Риге�
рами, Палацкими, сербскими омладинами48, болгарскими док�
торами, если  бы на заднем фоне картины не виднелись  бы в
загадочной дали великорусские снега, казацкие пики и топор
православного мужика бородатого, которым спокойно и нето�
ропливо правит полувизантийский царь-государь наш?! Хоро�
ши бы они были без этой пики и этого топора, либералы эти и
мудрецы мещанского прогресса!
Для существования славян необходима мощь России.
Для силы России необходим византизм.
Тот, кто потрясает авторитет византизма, подкапывается
сам, быть может, и не понимая того, под основы русского го�
сударства.
Тот, кто воюет против византизма, воюет, сам не зная
того, косвенно и против всего славянства; ибо что такое пле�
менное славянство без отвлеченного славизма?..
Неорганическая масса, легко расторгаемая вдребезги,
легко сливающаяся с республиканской Всеевропой!
А славизм отвлеченный, так или иначе, но с византизмом
должен сопрячься. Другого крепкого дисциплинирующего на�
чала у славян разбросанных мы не видим. Нравится ли нам это
или нет, худо ли это византийское начало или хорошо оно, но
оно единственный надежный якорь нашего не только русского,
но и всеславянского охранения.

83
К. Н. Леонтьев

Гл а в а I V

Что такое славянство?


(Продолжение)

Я сказал о чехах и о болгарах, остаются еще словаки, сер�


бы, поляки, русские.
Словаков этнографически причисляют обыкновенно к
чешской нации, но исторически они связаны с мадьярами, с
судьбами Угорского царства и культурно, конечно, так проник�
нуты мадьярскими бытовыми началами, что их, в отношении
быта и привычек, можно назвать мадьярами, переведенными
на славянский язык*, точно так же, как чехи, по всей организа�
ции своей, переведены с немецкого, а болгары, по воспитанию
своему до последнего времени, переведены с греческого языка
на славянское наречье.
Теперь о сербах.
Ни один из славянских народов не раздроблен так и по�
литически и культурно, как сербский народ.
Болгары все райя султана, все считают себя и теперь
православными; все до последнего времени были воспитаны
греками и по-гречески. Поляки — все католики, все дети соб�
ственной падшей польской цивилизации, польской государ�
ственности. Хотя они политически и разделены между тремя
государствами, но все те из них, которые не онемечились и не
обрусели (т. е. большинство), схожи между собой по историче�
скому воспитанию, и вельможа, и шляхта49, и крестьяне; шлях�
та и крестьяне могут мало походить друг на друга; но я говорю
о том, что шляхта в России похожа на шляхту в Австрии, что
*  Я разумею здесь не политические симпатии или антипатии словаков, а
только их культурно-бытовые привычки. Многие смешивают это, и напрас-
но. Малороссы, например, доказали, что они предпочитают соединение с
Великороссией польскому союзу, но нельзя не согласиться, что в быту их,
в культурных привычках было всегда довольно много польского, с москов-
ским вовсе не схожего. Таких примеров много.

84
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

крестьяне польские, по всему пространству прежней собствен�


ной Польши, тоже более или менее схожи между собою.
Чехи с моравами тоже довольно однородного историче�
ского воспитания.
Что касается до сербов, то они разделены в государствен�
ном отношении, во-первых, на четыре части: 1)  независимое
княжество; 2) Черногория; 3) турецкие владения (Босния, Гер�
цеговина и Старая Сербия) и 4) австрийские владения (словен�
цы, хорваты, далматы и т. д.).
Они разделены еще и на три половины по религии: на
православную, католическую и мусульманскую.
У православных сербов две царствующих династии, в
Белграде и Цетинье.
Племя их довольно равномерно разделено пополам еще
и географически Дунаем и большими горами; на северо-
западе — австрийские сербы, на юго-востоке — турецкие.
Австрийские сербы, сверх того, разделены между собою
историей, хорваты соединены политически с Угрией и теперь
более еще, чем прежде, по причине дуализма50.
Словенцы и далматы находятся под непосредственным
влиянием залитавских немцев. Это в административном от�
ношении. По воспитанию вообще хорваты естественно име�
ют в себе много мадьярского, хотя их роль и характер менее
аристократические, чем у настоящих мадьяр. Далматы долго
были под культурным влиянием Италии, да и теперь еще под
ним находятся.
Граничары51 имеют в привычках своих и в организации
много казацкого. У них до последнего времени хранилась сво�
еобразная община (сербская задруга52).
При такой несоразмерной с численностью народа раз�
нородности исторического воспитания сербы не только не
могли выработать у себя каких-нибудь новых характерных
и особенных культурных признаков славизма (юридических,
религиозных, художественных и  т.  д.), но стали утрачивать
в последнее время и те славянские особенности, которые у
них существовали издревле. Они до сих пор не только не

85
К. Н. Леонтьев

явились творцами чего-либо новославянского, но были и сла�


быми хранителями древнесербского, своего. Они не доволь�
ствуются в княжестве старой скупщиной53 в одну палату, а
стремятся утвердить у себя две законодательные камеры, по
демократическим западным образцам. Они бросают вовсе
свои живописные одежды и пляски; военные одеваются поч�
ти по-австрийски, штатские и женщины по общеевропейским
образцам. Убичини уже давно писал, что сельская коммуни�
стическая задруга у турецких славян распадается постепен�
но, под влиянием того демократического индивидуализма,
того безграничного освобождения лица от всех стесняющих
уз, которому стремится, с половины прошлого века, образо�
ванный по-европейски мир.
В Австрии славянский охранительный коммунизм гра�
ничар поддерживался до последнего времени преимуществен�
но интересами немецкого монархического правительства.
По мере большого увлечения самой официальной Ав�
стрии на путь либерального всерасторжения и всесмешения
стала больше и больше расшатываться и эта знаменитая сла�
вянская коммуна. Немцы из собственных выгод были долго
лучшими хранителями древнеславянских особенностей.
Я здесь, точно так же, как по делу чехов, не убеждаю ни�
кого находить сразу, что это худо. Я только заявляю данные,
чтобы подтвердить ими ту общую мысль мою, что  есть сла�
вянство, но что славизма как культурного здания или нет уже,
или еще нет; или славизм погиб навсегда, растаял, вследствие
первобытной простоты и слабости своей, под совокупными
действиями католичества, византизма, германизма, ислама,
мадьяров, Италии и т. п., или, напротив того, славизм не ска�
зал еще своего слова и таится, как огонь под пеплом, скрыт
незримо в аморфической массе племенного славянства, как за�
родыш архитектуры живого организма в сплошном желтке, и
не доступен еще простому глазу.
Быть может, все быть может!
Но кто угадает теперь особую форму этого организован�
ного, проникнутого общими идеями, своими мировыми идея�

86
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

ми, славянства? До сих пор мы этих общих и своих всемирно-


оригинальных идей, которыми славяне бы отличались резко от
других наций и культурных миров, не видим. Мы видим вооб�
ще что-то отрицательное, очень сходное с романо-германским,
но как-то жиже, слабее все, беднее.
Это горько и обидно! Но разве это неправда?
Мы видим только общие стремления, отчасти общие пле�
менные интересы и действия, но не видим общих своеобраз�
ных идей, стоящих выше племенного чувства, порожденных
им, но после вознесшихся над племенем, для вящего всенарод�
ного, ясного руководства и себе, и чужим (человечеству).
Славянство есть, и оно численностью очень сильно; сла�
визма нет, или он еще очень слаб и неясен.
Мне возразят, что племенное чувство славянства, сбли�
жая славян письменно и политически между собою, может
способствовать выработке этого культурного славизма, этой
органической системы своеобразных идей, стоящих вне част�
ных, местных и личных интересов и над ними, но глубоко, ты�
сячами корней связанных с этими интересами.
Я  отвечу, что это возможно и даже крайне желательно;
ибо вовсе нелестно быть тем, чем до сих пор были все славяне,
не исключая даже русских и поляков: чем-то среднепропор�
циональным, отрицательным, во всем уступающим духовно
другим, во всем второсте­пенным.
Бывают примеры, что подобная отрицательность ста�
новится залогом чего-либо крайне положительного в сумме
именно потому, что оно было не совсем то, не совсем так ха�
рактерно и резко, как у других. Дай Бог!
Но вопрос здесь, во-первых, именно в том, что такое бу�
дет этот над славянством взвинченный славизм? Какие особые
юридические, государственные идеи послужат к политиче�
скому сближению и приблизительному объединению славян?
А,  во-вторых, в том, выгодны  ли будут эти общеславянские
идеи для русского государства, усилят ли они его мощь или бу�
дут способствовать его падению? Укрепят ли они его вековое
здание, купленное нашими трудами, кровью и слезами? Или

87
К. Н. Леонтьев

растворят они его почти бесследно в этой бледной и несолид�


ной пестроте современного неорганического славянства?
Вот два вопроса! И в сущности эти два вопроса лишь две
стороны одного и того же.
Если славяне призваны к чему-либо творческому, поло�
жительному, как особый ли мир истории или только как своео�
бразная часть европейской цивилизации, и в том и в другом
случае им нужна сила.
Сила государственная выпала в удел великоруссам.
Эту силу великоруссы должны хранить как священный за�
лог истории, не только для себя, но и для всеславянской не�
зависимости.
Быть может, со времен для пособия самой Европе, против
пожирающей ее медленной анархии.
И таким образом для всего человечества.

Гл а в а V

Продолжение о славянах

О Польше и России можно и не говорить здесь подроб�


но. О  противоположностях их истории, об относительном
своеобразии их государственных организаций, об их долгом,
естественном и неотвратимом антагонизме у нас так много
судили и писали в последнее время, что все русские люди, и
не занимавшиеся особенно политикой, знакомы теперь с эти�
ми вопросами недурно в общих, по крайней мере, чертах.
Из всех славян только поляки и русские жили долго неза�
висимой государственной жизнью, и потому у них и накопи�
лось, так сказать, и удержалось больше своего собственного,
чем у всех других славян (повторяю еще раз, что я не настаи�
ваю здесь, худо ли или хорошо это собственное; я только за�
являю, напоминаю реальные данные).
Уже одно существование своего национального дворян�
ства и у поляков, и у русских отличает их резко от всех других

88
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

славян. Русское служилое сословие и польская шляхта очень


несхожи своей историей, они лишены теперь почти всех сво�
их существенных привилегий, но впечатления исторического
воспитания в детях этих двух сословий проживут еще долго.
Аристократии истинно феодальной, наподобие западноевро�
пейской, не было ни у поляков, ни у русских; аристократии,
в смысле какого  бы то ни было резко привилегированного
класса, у них теперь вовсе нет, ни у русских, ни у поляков;
есть нечто общее, несмотря на все их противоположности и
несогласия: это сословное воспитание нации, которого следы
слабые у австрийских славян и которого вовсе нет в нравах у
славян турецких. Это будет яснее из сравнения.
Польское дворянское сословие, вельможи и шляхта,
остаются до сих пор представителями своей нации: они
свершают все национальные движения полонизма. В России
дворянство было гораздо слабее: оно зависело от монархии
настолько, насколько в Польше монархия зависела от дворян�
ства. Народ в России чтил дворянство только как сословие
царских слуг, а не само по себе. Мы привыкли зря шутить
над бюрократией, а народ наш смотрит на нее серьезно, не
комически, а трагически или героически. За границей мун�
дир чиновника русского глубоко радует русского простолю�
дина. Это я на себе и на других испытал. Но руководиться
во всем дворянством своим наш народ не привык; напри�
мер, в религиозных вопросах он уже потому не послушает
нас никогда, что мы господа, люди другого класса, другого
воспитания. Бедного дворянина Базарова русские крестьяне
не признавали своим, а ученого Инсарова простые болгары
слушались, ибо он был кость от костей их, такой же болгар�
ский мужик, как и они, но более мудрый. То же и у сербов.
Чешская аристократия не связала своих имен с народным
делом нашего времени. Она делает оппозицию Вене тогда,
когда замечает в ней демократические наклонности. Знамя
чешской знати более австро-феодальное, чем собственно
чешское, во что  бы то ни стало. Буржуазные вожди неоче�
хизма выходят из народа.

89
К. Н. Леонтьев

Вообще югославяне очень легко переходят, в быту и об�


щих понятиях своих, из простоты эпической в самую крайнюю
простоту современной либеральной буржуазности. Все они,
между прочим, вырастают в слепом поклонении демократи�
ческой либеральной конституции. Австрийские славяне при�
выкли действовать без помощи аристократии или какого бы то
ни было дворянства, ибо в одном месте господами у них были
немцы, в другом — мадьяры, в третьем — онемеченные или
омадьяренные славяне, в четвертом — враждебные поляки
(как, например, у малороссов в Галиции).
Они, особенно в делах чисто славянских, привыкли ру�
ководиться национальной буржуазией, профессорами, учите�
лями, купцами, докторами и отчасти священниками, которые,
впрочем, во всех подобных вопросах мало чем отличаются от
людей светских.
У турецких славян отсутствие сословного воспитания
еще заметнее; ибо привилегированное сословие представля�
ли и представляют еще до сих пор в турецкой империи му�
сульмане, люди вовсе другой веры, которые не слились с за�
воеванными христианами.
Уравнение, конечно, в Турции сравнительно с прежним
огромное; у мусульман против прежнего осталось очень мало
привилегий, и те скоро падут, но реформы нынешние состоят
не в том, чтобы часть христиан возвысить до положения ту�
рок и дать им привилегии относительно других соотчичей их,
но в том, чтобы турок приравнять к христианам, в том, чтобы
прежнюю, все-таки более аристократическую монархию, в ко�
торой все турки, равные между собою, составляли один класс
высший, а все христиане составили класс зависимый, низший,
чтобы эту аристократическую и весьма децентрализованную
прежнюю монархию превратить в эгалитарную и централизо�
ванную, в том, чтобы какую-то Персию Кира и Ксеркса, пол�
ную разнообразных сатрапий54, обратить в гладкую Францию
Наполеонидов. Таков идеал современной Турции, к которому
она иногда и против воли стремится, вследствие давления
внешних обстоятельств. Итак, у славян турецких нет ни в про�

90
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

шедшем, ни в настоящем (ни в будущем, вероятно) никаких ни


воспоминаний, ни следов, ни залогов ни аристократического,
ни общего монархического воспитания. Гораздо менее еще чем
у австрийских. У  болгар делами правит доктор, купец, адво�
кат, обучавшийся в Париже, учители. Епископы же болгарские
совершенно в руках этой буржуазии. Буржуазия эта, вышед�
шая отчасти из городского, отчасти из сельского народа Бол�
гарии дунайской, Фракии и Македонии, пользуется, как видно,
полным доверием народа. Эти люди: доктора, купцы и  т.  п.,
конечно, лично сами от деспотизма греческих епископов не
страдали; они действуют из побуждений патриотических, на�
циональных, но их патриотические идеи, их национальный
фанатизм, их желание играть роль в империи, в Европе, быть
может, и в истории, совпали как нельзя лучше с тем неудоволь�
ствием, которое справедливо мог иметь простой болгарский
народ против прежних греческих иерархов, сурово, по духу
времени, обращавшихся с народом*.
Лет 20—15 подряд болгарские доктора, учителя, купцы
твердили ежедневно народу своему одно и то же против гре�

*  Хотя и тут надобно заметить нечто, если не в полное оправдание грече-


ского духовенства, то, по крайней мере, для более ясного понимания бол-
гарского вопроса. Старые восточные епископы могли иметь свои пороки,
будучи не только духовными пастырями, но светскими начальниками над
всеми православными людьми Турции; они были поставлены в положение
трудное, часто опасное; за почет и вещественное вознаграждение, которым
они пользовались, они платили тяжкой ответственностью. Иные заплатили
и жизнью, и нередко без вины. Так, например, знаменитый патриарх Григо-
рий был повешен турками в <18>20-х годах, несмотря на все увещания не
бунтовать, с которыми он обращался к грекам. Понятно, что такое положе-
ние, развивая в епископах известного рода качества: силу воли, выдержку,
административный и дипломатический ум, развивало и соответственные
пороки: властолюбие, корысть (иногда для самосохранения, в случае беды),
жестокость. Но жестокость обращения направлена была у них столько же и
на греков, сколько на болгар. Национальной идеи при этой прежней жесто-
кости и в помине не было. Невежество, в котором они оставляли болгар,
никак нельзя считать плодом национального расчета. Напротив, это была
ошибка, или, скорее, бессилие, недостаток средств. Если  бы 50  лет тому
назад большинство болгар было обучено греческой грамоте (о болгарской
тогда никто и не думал), то болгарского вопроса не было бы вовсе. Боль-
шинство болгар было бы погречено по чувствам и убеждениям.

91
К. Н. Леонтьев

ков; молодое поколение все взросло в этом искусственно раз�


дутом чувстве; народ привык, проснулся, поверил, что ему бу�
дет лучше без греков; свое духовенство, избранное буржуазией
и руководимое ею, оказалось, конечно, во многом для народа
лучше греческого. Лучшим оно оказалось не потому, чтобы
по нравственному воспитанию оно было выше или по каким-
нибудь славянским душевным качествам, особенно мягким и
хорошим. Вовсе нет. Воспитание нравственное у болгар и у
греков, в глазах свежего, искреннего с самим собою челове�
ка, почти одно и то же (и это почти вовсе не в пользу болгар;
у греков несколько более романтизма, теплоты); а психически
не надо воображать себе упорного, тяжелого, хитрого болгари�
на похожим на добродушного, легкомысленного великорусса;
они также мало похожи друг на друга в этом отношении, как
южный итальянец и северный немец, как поэт и механик, как
Байрон и Адам Смит.
Болгарское духовенство вело и ведет себя против народа
лучше, чем вело себя греческое, лишь потому, что оно свое�
вольно создано самим этим народом, что у него вне народа нет
никакой точки опоры.
У русского духовенства есть вне народа могучее прави�
тельство. Греческое духовенство Турции более нашего, быть
может, свободное со стороны административного влияния,
менее нашего зато свободно от увлечений и страстей демаго�
гии, от тех поспешных и неисправимых ошибок, к которым
так склонны, особенно в наше время, толпы, считающие себя
просвещенными и умными. Это так. Но все-таки греческое ду�
ховенство привыкло издавна к власти, имеет древние, строгие
предания вселенской Церкви, за которые крепко держится, и,
наконец, в иных случаях может найти официальную поддерж�
ку то в турецком, то в эллинском правительствах, как нечто
давно признанное и крепко организованное.
Новое  же болгарское духовенство, не имея около себя
могучего единоверного правительства и начиная свою жизнь
прямо борьбой против преданий, находится поэтому вполне в
руках болгарского народа. И вследствие этой полной зависи�

92
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

мости от толпы оно ведет себя не то, чтобы лучше (это смотря
по точке зрения), а угоднее народу, несколько приятнее для
мужика и выгоднее для честолюбия архонта болгарского, чем
вела себя вне болгарской нации стоявшая греческая иерархия.
Что касается до лучшего и до худшего, то примеры на гла�
зах. Болгарская буржуазия могла заставить своих епископов
быть помягче, чем были нередко греческие, с селянами. Это,
быть может, лучше, но болгарская  же буржуазия принудила
своих епископов отслужить литургию 6 января и отложиться
от патриарха, вопреки основным, апостольским уставам Церк�
ви. Это худшее.
Я хочу всем этим сказать, что хотя болгарская нация не
сложилась еще ни в отдельное государство, ни даже в полу�
государственную область с определенной какой-нибудь авто�
номией*, но политические и социальные контуры этой новой
нации видны уже и теперь. Физиономия ее — крайне демокра�
тическая; привычки, идеалы крайне эмансипационные**.
Решись завтра султан на этот дуализм, которого бы жела�
ли иные пылкие болгары, объяви он себя султаном турецким
и «царем болгарским», вся область от южных границ до Дуная
устроилась бы скоро и легко с каким-нибудь советом во главе
крайне демократического характера и происхождения.
Подобно Соединенным Штатам и Швейцарии, никто и
ничто не будет стоять вне народа, кроме идеального и спаси�
тельного от соседей султанского верховенства.
«Это избавило бы нас от всякой иноземной династии, и
так как республика есть наилучшая форма правления, к ко�
торой стремится вся образованная Европа, то даже не очень
долгое время легкая подручная зависимость от султана для нас
была бы лучше всего; можно будет народ приучить до поры до
времени даже сражаться охотно за султана. Мы же с турками
несомненно одной почти крови. Это не велика беда! А на ре�
лигию кто через 10—20 лет будет смотреть? Религия — удел
*  Писано в 1873—<18>74-х годах.
**  Современные события оправдали меня. — Примечание К. Н. Леонтьева
1884 г.

93
К. Н. Леонтьев

невежества; обучим народ, и он все поймет. Под охраной без�


вредного султанского знамени нация созреет прямо для ре�
спублики и из самой отсталой станет самой передовой нацией
Востока!»
Вот что говорят себе не все, конечно, но самые смелые и
энергичные болгары.
Быть может, и воспитанники наших русских училищ не
прочь от этого.
Я впрочем, говорю, быть может... Вообще надо глубоко
различать то, что говорят болгары в России и при русских, и
то, что они думают и говорят в Турции.
Прибавим же вот что о Турции: хотя за последнее время
обстоятельства внешней и внутренней политики были довольно
благоприятны ей, но она все-таки очень расстроена и слаба.
Предположим же, что, паче чаяния, турецкое владыче�
ство в Европе пало скорее, чем мы ждем и даже желаем того,
и допустим, что соседи болгарам устроить республику не по�
зволили; в таком случае они пожелают иметь монархию с са�
мым свободным устройством, с самой ничтожной номиналь�
ной властью. Такова, по крайней мере, теперь их политическая
физиономия.
Сербы, нечего и говорить, все демократы; и у них эпиче�
ская патриархальность переходит как нельзя лучше в самую
простую буржуазную утилитарность. У них есть военные и
чиновники, сверх докторов и купцов и т. д. Но чиновники и
военные нигде не составляют родового сословия, которое
воспитывало  бы своих членов в определенных впечатлени�
ях; они набираются где попало, и между ними могут быть
люди всякого образа мыслей. Вчерашний чиновник или во�
енный — завтра свободный гражданин и член оппозиции или
даже явный предводитель бунта. Как воспитана вся интелли�
генция сербская, так воспитаны и служащие правительству
люди. Залогов для неограниченной монархии мы в Сербии не
видим. Сербы не сумели вытерпеть даже и того самовластия,
с которым патриархально хотел управлять ими их освободи�
тель и национальный герой, старый Милош. Еще при высшей

94
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

степени патриархальности народной жизни они уже захотели


конституции и взбунтовались. История показывает даже, что
революции, которые низвергли Милоша, возвели на престол
Александра Кара-Георгиевича, а потом низвергли этого по�
следнего опять в пользу Обреновичей, были революциями
чиновничьими. Это была борьба бюрократических партий за
преобладание и власть.
Итак, повторяю, у сербов нет, по-видимому, залогов для
крепкой монархии. Что касается до какой бы то ни было ари�
стократии родовой, до какого бы то ни было дворянства, то в
Сербии нет и следов ничего подобного. «Всякий серб — дво�
рянин!» — говорит с гордостью серб*. Это шляхетское чувство
собственного достоинства, распространенное на весь народ.
В турецких провинциях сербского племени было до по�
следнего времени местное мусульманское дворянство славян�
ской крови, но оно численностью ничтожно, и обстоятельства
ведут Турцию все больше и больше ко всеобщему уравнению
прав, и сами эти беи55 босанские, начиная несколько более про�
тив прежнего сознавать свое славянское происхождение, скоро
впадут в совершенное бессилие от внутреннего разрыва, от
противоположных влияний народности и мусульманизма на
их совесть и на их интересы.
Вообще этот дворянский элемент мусульманства славян�
ского не важен.
Черногория, быть может, очень важна в стратегическом
отношении для славян в случае борьбы с Турцией или с Ав�
стрией, но политически она так мала и государственно так
проста и патриархальна, что о ней можно бы здесь и вовсе не
говорить.
Дворянского элемента здесь тоже нет, воспитания ари�
стократического и тем более; власть князя очень ограничена.
Черногорцы привыкли к самоуправству, которому так  же не�
трудно перейти в демократическое самоуправление, как воин�
ственному горцу стать в наше время горцем утилитарным и
*  Из Дентона. — Дентон радуется этому. — Примечание К. Н. Леонтьева
1874 г.

95
К. Н. Леонтьев

буржуазным, из юнака56 или паликара сделаться, и не подозре�


вая ничего, самоуверенным демагогом-бюргером.
Орлиное гнездо Черногории очень легко может стать
каким-нибудь славянским Граубинденом или Цюрихом.
Итак, мы видим: 1) что ни у чехов, ни у хорватов и дал�
матов, ни у русских Галиции, ни у сербов православных, ни
у болгар, ни у черногорцев нет теперь никакого прочного и
национального привилегированного класса; 2)  что у всех у
них почти нет вовсе ни аристократических преданий, ни со�
словного воспитания; 3) что австрийские славяне во всех де�
лах собственно славянских руководятся национальной бур�
жуазией, купцами, учителями, докторами, писателями и т. д.;
ибо у чехов старые дворянские роды не соединили, подобно
польским вельможам, своих имен и своих интересов с делом
национальной оппозиции; оппозиция чешской знати, как я
уже сказал выше, имеет феодальную цель. Словаки смеша�
ны с мадьярами, трудно отделимы от них даже умственно,
если  же и отделимы умственно от общеугорской жизни, то
разве в виде элемента более демократического, чем элемент
мадьярский; у русских Галиции аристократия — враждебные
им поляки и т. д.; 4) что у турецких славян следы аристокра�
тического начала и сословного воспитания еще гораздо сла�
бее, чем у австрийских, и что вообще в Турции все христиане,
и славяне и греки, очень легко переходят из патриархального
быта в буржуазно-либеральный, из героев Гомера и Купе�
ра в героев Теккерея, Поль-де-Кока и Гоголя; 5)  ни у чехов,
ни у хорватов, ни у сербов, ни у болгар нет в характере той
долгой государственной выправки, которую дает прочное су�
ществование национальной популярной монархии. Они и без
парламента все привыкли к парламентарной дипломатии, к
игре разных демонстраций и  т.  п. У  всех у них уже крепко
всосались в кровь привычки и предрассудки так называемого
равенства и так называемой свободы.
Одним словом, общий вывод тот, что, несмотря на всю
разнородность их прежней истории, несмотря на всю запутан�
ность и противоположность их интересов, несмотря на раздро�

96
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

бленность свою и на довольно большое, хотя и бледное, раз�


нообразие тех уставов и обычаев, под которыми они живут еще
и теперь в Австрии и Турции (включая сюда, по их малости, и
оба княжества, Сербию и Черногорию), все юго-западные сла�
вяне без исключения демократы и конституционалисты.
Черта, общая всем, при всей их кажущейся бледной раз�
нородности, это — расположение к равенству и свободе, т. е. к
идеалам или американскому, или французскому, но никак не
византийскому и не великобританскому.
Разделять их может очень многое: 1.  Религия (католи�
чество, Православие, мусульманство в Боснии, быть может,
раскол у болгар, если он устоит). 2. Географическое положе�
ние, и через это торговые и другие экономические интересы;
так, например, в настоящее время австрийским подданным
выгодна свобода торговли в Турции и свободный ввоз ав�
стрийских мануфактурных контрафакций. А турецкие под�
данные, и славяне, и греки, постоянно на это жалуются и
желали  бы системы, покровительственной для укрепления
и развития местной промышленности. 3. Некоторые истори�
ческие и военные предания. Так, например, у сербов вся не�
нависть в народе сосредоточена на турках и немцах; против
греков они почти ничего не имеют, а с болгарами и говорить
даже разумно о греках нельзя. Православные сербы Турции
привыкли смотреть на немцев (Австрии), как на самых опас�
ных врагов, а католические сербы Австрии (хорваты, далма�
ты и др.) привыкли сражаться под знаменами Австрийского
государства. 4. Интересы чистого племенного преобладания.
Например, болгары, пользуясь тем, что они турецкие под�
данные, пытаются уже и теперь, посредством своего духо�
венства и своих учителей, оболгарить старую Сербию (про�
винцию турецкую, лежащую к югу от княжества). Сербы
княжества хотят отстаивать свою нацию в этой стране про�
тив болгар, но им не так удобно действовать, как болгарам,
ибо последним помогает, как своим людям, турецкая власть.
Сербам, сверх того, не может слишком нравиться быстрое
политическое созревание болгарской нации. В  статье моей

97
К. Н. Леонтьев

«Панславизм и греки» я старался доказать, что сохранение


Турции может казаться одинаково выгодным как для край�
них греков, так и для крайних болгар, ибо болгары хотят еще
укрепиться под духовно-безвредной для них властью турок,
а крайние греки хотели бы соединиться с турками на Босфо�
ре против панславизма.
Сербы в другом положении. Церковной распри у них с
греками нет, а болгар им бы удобнее было застать врасплох, без
войска, без столицы, без опытных министров, без династии,
без сильного народного совета и т. д. Сербам турки и Турция
менее нужны, чем болгарам и грекам. Понятно, что крайний
грек и крайний болгарин, оба для пользы, для охраны своей
национальности, могут считать полезным продление турецко�
го владычества, но крайний, пылкий серб воздерживается от
нападения на Турцию лишь из осторожности, из соображений
скорее военных, чем собственно политических*.
Не охрана национальности, а сознание сравнительно во�
енного бессилия своего — вот что удерживает Сербию по�
стоянно от несвоевременной войны с Турцией. Сербии очень
было  бы желательно стать славянским Пьемонтом как для
австрийских, так и для турецких славян. И правда, что поло�
жение Сербии очень похоже во многих отношениях на поло�
жение прежнего Пьемонта. Малые размеры ничего не значат
сами по себе: и Рим был мал, и Бранденбург был мал, и Мо�
сковское княжество было невелико. Нужна лишь благоприят�
ная перестановка обстоятельств, счастливое сочетание поли�
тических сил. Вот одним-то из таких счастливых сочетаний
сербы основательно могут считать (с точки зрения сербизма
своего) военное бессилие и государственную неприготовлен�
ность соседней, столь родственной, столь удобной для по�
глощения и так великолепно у Босфора и при устьях Дуная
стоящей, болгарской нации.
Болгары это чувствуют и сербам не доверяют; точно так
же, как мало доверяют их крайние и влиятельные деятели и
*  Не был ли я и в этом пророком? Через год после этой книги сербы вос-
стали. Они начали движение.

98
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

нам, русским, несмотря на все, доказанное делами, бескоры�


стие нашей политики на Востоке*.
Таких противоположных интересов мы найдем много и у
австрийских славян. 5.  У  православных сербов в Турции есть
две национальные династии — черногорская и сербская. И
хотя и у сербов, и у черногорцев не заметно той сознательной
привычки к безусловной покорности родным династиям, какая
видна у русских, у турок и была видна до последнего време�
ни у пруссаков, но привязанность, уважение к этим династиям
все-таки есть. Мы видим, что в настоящее время и черногор�
цы, и сербы свои династии чтут. По этому самому очень труд�
но решить, который из двух домов, Негошей  ли дом или дом
Обреновичей, решились бы принести в жертву православные и
независимые сербы задунайские? Оказывается, что даже и мо�
нархические, лояльные чувства, объединяющие народ в других
местах, у югославян способствуют некоторому сепаратизму.
Кажется, я перечел все те главные черты или историче�
ские свойства, которые могут препятствовать объединению
юго-западных единоплеменников наших.
Мы видим, что все у них разное, иногда противополож�
ное, даже враждебное, все может служить у них разъедине�
нию, все, религия, племенное честолюбие, предания древней
славы, память вчерашнего рабства, интересы экономические,
даже монархические чувства направлены у одних на князей
черногорских, у других — на потомство Милоша, у третьих —
на мечты о короне Вячеслава и Юрия Подебрадского, у иных,
*  Я боюсь, чтобы какой-нибудь тонкий мудрец не принял моих слов о бес-
корыстии России за фразу, за «придворную штуку» и не потерял бы доверия
к моей искренности. Разумеется, бескорыстной политики нет и не должно
быть. Государство не имеет права, как лицо, на самопожертвование. Но
дело в том, что на востоке Европы корысть наша должна быть бескорыстна
в том смысле, что в настоящее время мы должны бояться присоединений и
завоеваний в Европе не столько из человечности, сколько для собственной
силы нашей. И чем ближе к нам нации по крови и языку, тем более мы долж-
ны держать их в мудром отдалении, не разрывая связи с ними. Идеалом
надо ставить не слияние, а тяготение на рассчитанных расстояниях. Это
я надеюсь объяснить дальше гораздо подробнее. Слияние и смешение с
азиатцами поэтому или с иноверными и иноплеменными гораздо выгоднее
уже по одному тому, что они еще не пропитались европеизмом.

99
К. Н. Леонтьев

наконец, это чувство состоит просто в привычной, хотя и мно�


го остывшей уже, преданности Габсбургскому дому или оно
направлено на временное охранение власти султана.
Что  же есть у них у всех общего исторического, кро�
ме племени и сходных языков? Общее им всем в наше время
это — крайне демократическое устройство общества и очень
значительная привычка к конституционной дипломатии, к
искусственным агитациям, к заказным демонстрациям и ко
всему тому, что происходит ныне из смеси старобританского,
личного и корпоративного, свободолюбия с плоской равно�
правностью, которую выдумали в <17>89 году французы, пре�
жде всего на гибель самим себе.
Разделять югославян может многое, объединить же их и
согласить без вмешательства России может только нечто общее
им всем, нечто такое, что стояло бы на почве нейтральной, вне
Православия, вне византизма, вне сербизма, вне католичества,
вне гуситских воспоминаний, вне Юрия Подебрадского, вне
Крума, Любуша и Марка Кралевича, вне крайне болгарских
надежд. Это, вне всего этого стоящее, может быть только не�
что крайне демократическое, индифферентное, отрицательное,
якобински, а не старобритански конституционное, быть может,
даже федеративная республика. Заметим еще вдобавок, что
если бы такая республика* создалась по распадении Австрии

*  Не лишним, может быть, окажется здесь следующий рассказ, дошедший


до меня из верных источников. Один именитый русский человек, к тому же
и весьма ученый, имя которого известно и у нас, и на Востоке, и в Европе,
имел не так давно разговор с одним из главных народных чешских вождей
(так же, как нельзя лучше, известным и у нас и везде).
Чешский деятель рассыпался в разговоре с этим русским сановником в
похвалах народу русскому, особенно правительству нашему: он говорил о
своих симпатиях к нам, о глубоком уважении к нашей монархии.
«Но, разумеется, — прибавил он с уверенностью, — монархическая фор-
ма есть временное состояние; монархическая власть нигде в наше время
не имеет будущности».
Удивительно! Откуда у людей мыслящих и даровитых это ослепление,
вера в демократический прогресс как во что-то несомненно хорошее?
Как же не похвалить при этом Герцена за его насмешки над республикан-
ской ортодоксией! Противоречия Герцена самому себе в подобных случаях
делают ему великую честь.

100
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

и по удалении турок за Босфор, то она вышла бы не из тех по�


буждений, из коих вышли Соединенные Штаты Америки, а из
других, в охранительном смысле гораздо худших начал.
Люди, которые, ушедши из старой Англии, полагали
основы Штатам Америки, были все люди крайне религиоз�
ные, которые уступать своей горячей личной веры не хотели
и не подчинялись государственной англиканской епископской
церкви не из прогрессивного равнодушия, а из набожности.
Католики, пуритане, квакеры57, все были согласны в
одном — во взаимной терпимости, не по холодности, а по необ�
ходимости. И потому государство, созданное ими для примире�
ния всех этих горячих религиозных крайностей, нашло центр
тяжести своей вне религии. Была вынужденная обстоятель�
ствами терпимость, не было внутреннего индифферентизма.
Славяне, вступая в подобную федерацию, не внесли  бы
в нее тех высоких чувств, которые на просторе Нового Све�
та одушевляли прежних европейских переселенцев Северной
Америки. Они вступили бы в эту федерацию при иных услови�
ях. Там, в Америке, чтобы жить согласно, нужно было помнить
о недавних гонениях за личную веру. Здесь, и в Австрии, и в
Турции, никто уже не гонит серьезно ни католичества чехов и
хорватов, ни Православия сербов и болгар. Напротив того, в по�
следнее время даже турецкие министры, например, так изучи�
ли наш церковный вопрос, что делают нередко болгарам очень
основательные канонические возражения, когда те слишком
спешат. Туркам иногда, для спокойствия империи, приходится
защищать Православие от увлечения славянских агитаторов.
Итак, не религиозные  же гонения, не общие страдания
могут объединить в демократической федерации нынешних
югославян, а только общеплеменное сознание, лишенное вся�
кого положительного организующего содержания, лишенное
всякой сложной системы особо славянских идей.
В наше время легче всего помириться на Бюхнере, Дар�
вине и Молешотте. Передовые люди, зная штуку, не держась
черни, по незабвенному выражению Тредиаковского, могут,
для назидания тех соотчичей своих, которые к тому времени

101
К. Н. Леонтьев

будут еще верить в ту или другую Церковь, всегда притворить�


ся, сходить к обедне, причаститься, похвалить старину, даже
изредка и с трудом великим неделю попоститься58.
Так делают давно уже и теперь многие влиятельные люди
на Востоке, и греки и славяне одинаково. Есть такие, которые
на 1-й неделе Великого поста и на Страстной дома для детей и
слуг едят и постное, а потихоньку потом заходят в гостиницу и
подкрепляют мясом свои просвещенные и прогрессивные ку�
печеские, учительские и лекарские желудки.
То  же по-своему могут делать и католики, пока народ
прост, и то, если это занадобится для чего-нибудь.
Но, строго говоря, зачем и лицемерить долго? В наше вре�
мя, «при быстроте сообщений, при благодетельной гласности,
при обучении народа, при благородном, возвышенном стрем�
лении к полной равноправности всех людей и народов».
Увы! патриархальная и гомерическая поэзия православ�
ного Востока угасает быстро... Юнаки и паликары доживают
свой век, разбойничая в горах без идей. Христианскими общи�
нами самодержавно правит уже не бесстрашный гайдук59 Кара-
Георгий, не мудрый и стойкий свинопас Милош, не безграмот�
ные герои Канарис и Боцарис, не митрополиты черногорские,
которые умели сражаться и с турками, и с французами.
Нынешний христианский Восток вообще есть не что
иное, как царство, не скажу даже скептических, а просто неве�
рующих épiciers60, для которых религия их соотчичей низшего
класса есть лишь удобное орудие агитации, орудие племен�
ного политического фанатизма в ту или другую сторону. Это
истина, и я не знаю, какое право имеем мы, русские, главные
представители Православия во вселенной, скрывать друг от
друга эту истину или стараться искусственно забывать ее!
Двадцать лет тому назад еще можно было надеяться, что
эпические части народа у славян дадут свои окраску прогрес�
сивным, но теперь нельзя обманывать себя более!
Космополитические, разрушительные и отрицательные
идеи, воплощенные в кое-как по-европейски обученной интел�
лигенции, ведут все эти близкие нам народы сначала к поли�

102
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

тической независимости, вероятно, а потом? Потом, когда все


обособляющие от космополитизма признаки бледны? Что бу�
дет потом? Чисто же племенная идея, я уже прежде сказал, не
имеет в себе ничего организующего, творческого; она есть не
что иное, как частное перерождение космополитической идеи
всеравенства и бесплодного всеблага. Равенство классов, лиц,
равенство (т. е. однообразие) областей, равенство всех народов.
Расторжение всех преград, бурное низвержение, или мирное,
осторожное подкапывание всех авторитетов — религии, вла�
сти, сословий, препятствующих этому равенству, это все одна
и та же идея, выражается ли она в широких и обманчивых пре�
тензиях парижской демагогии или в уездных желаниях какого-
нибудь мелкого народа приобрести себе во что бы то ни стало
равные со всеми другими нациями государственные права.
Для нас знание подобных данных важно. Хотим  ли и мы
предаться течению, или желаем мы ревниво, жадно, фанатически,
сберегать все старое, для органического сопряжения с неизбеж-
но новым, для исполнения призвания нашего в мире, — призва�
ния, еще не выясненного нам самим; во всяком случае, мы долж�
ны знать и понимать, что такое эти славяне, вне нас стоящие.
Хотим ли мы, по идеалу наших нигилистов, найти наше
призвание в передовой разрушительной роли, опередить всех
и все на поприще животного космополитизма, или мы пред�
почитаем по-человечески служить идеям организующим, дис�
циплинирующим, — идеям вне нашего субъективного удо�
вольствия стоящим, объективным идеям государства, Церкви,
живого добра и поэзии, предпочитаем  ли мы, наконец, нашу
собственную целость и силу, чтобы обратить эту силу, когда
ударит понятный всем, страшный и великий час, на службу
лучшим и благороднейшим началам европейской жизни, на
службу этой самой великой, старой Европе, которой мы столь�
ко обязаны и которой хорошо бы заплатить добром? И в том и в
другом случае надо понять хорошо все окружающее нас.
Не льстить надо славянам, не обращаться к ним с вечной
улыбкой любезности: нет! надо изучить их и, если можно, если
удастся, учить их даже, как людей отсталых по уму, несмотря

103
К. Н. Леонтьев

на кажущуюся их прогрессивность и даже на ученость некото�


рых из них. Ученость сама по себе, одна, еще не есть спасение;
иногда она залог отупения.
Прежде всего не надо обманывать свое русское общество:
не надо оставлять его в приятном тумане из-за какой-то, вовсе
необязательной в литературе, льстивой политики!

Гл а в а V I

Что такое процесс развития?

Теперь мне предстоит оставить на время и славян, и наше


русское византийство и отвлечься от главного моего предмета
очень далеко.
Я постараюсь, однако, насколько есть у меня уменья,
быть кратким.
Я спрошу себя прежде всего: что значит слово «развитие»
вообще? Его недаром употребляют беспрестанно в наше вре�
мя. Человеческий ум в этом отношении, вероятно, на хорошей
дороге; он прилагает, может быть, очень верно идею, вырабо�
танную реальными, естественными науками к жизни психиче�
ской, к исторической жизни отдельных людей и обществ.
Говорят беспрестанно: «Развитие ума, науки, развиваю�
щийся народ, развитый человек, развитие грамотности, законы
развития исторического, дальнейшее развитие наших учреж�
дений» и т. д.
Все это хорошо. Однако есть при этом и ошибки; именно,
при внимательном разборе видим, что слово «развитие» иногда
употребляется для обозначения вовсе разнородных процессов
или состояний. Так, например, развитый человек часто упо�
требляется в смысле ученый, начитанный или образованный
человек. Но это совсем не одно и то же. Образованный, сфор�
мированный, выработанный разнообразно человек и человек
ученый — понятия разные. Фауст — вот развитый человек,
а Вагнер у Гёте — ученый, но вовсе не развитый.

104
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

Еще пример. Развитие грамотности в народе мне кажется


вовсе не подходящее выражение.
Распространение, разлитие грамотности — дело другое.
Распространение грамотности, распространение пьянства,
распространение холеры, распространение благонравия, трез�
вости, бережливости, распространение железных путей и т. д.
Все эти явления представляют нам разлитие чего-то однород-
ного, общего, простого.
Идея же развития собственно соответствует в тех реаль�
ных, точных науках, из которых она перенесена в историческую
область, некоему сложному процессу и, заметим, нередко вовсе
противоположному с процессом распространения, разлития,
процессу как бы враждебному этому последнего процессу.
Присматриваясь ближе к явлениям органической жизни,
из наблюдений которой именно и взялась эта идея развития,
мы видим, что процесс развития в этой органической жизни
значит вот что:
Постепенное восхождение от простейшего к сложнейше-
му, постепенная индивидуализация, обособление, с одной сто-
роны, от окружающего мира, а с другой — от сходных и род-
ственных организмов, от всех сходных и родственных явлений.
Постепенный ход от бесцветности, от простоты к ориги-
нальности и сложности.
Постепенное осложнение элементов составных, увеличе-
ние богатства внутреннего и в то же время постепенное укре-
пление единства.
Так что высшая точка развития не только в органиче�
ских телах, но и вообще в органических явлениях, есть выс-
шая степень сложности, объединенная таким внутренним
деспотическим единством.
Самый рост травы, дерева, животного и  т.  д. есть уже
осложнение; только, говоря «рост», мы имеем в виду преиму�
щественно количественную сторону, а не качественную, не
столько изменение формы, сколько изменение размеров.
Содержание при росте количественно осложняется. Тра�
ва, положим, еще не дала ни цветов, ни плода, но она подня�

105
К. Н. Леонтьев

лась, выросла, значит, если нам незаметно было никакого в ней


ни внутреннего (микроскопического), ни внешнего, видимого
глазу, морфологического изменения, обогащения, но мы имеем
все-таки право сказать, что трава стала сложнее, ибо количе-
ство ячеек и волокон у нее умножилось.
К тому  же ближайшее наблюдение показывает, что
всегда при процессе развития есть непрестанное, хоть какое-
нибудь изменение и формы, как в частностях (например, в ве�
личине, в виде самих ячеек и волокон), так и в общем (т. е. что
появляются новые вовсе черты, дотоле небывалые в картине
всецелого организма).
То  же и в развитии животного тела, и в развитии чело�
веческого организма, и даже в развитии духа человеческого,
характера.
Я сказал: не только целые организмы, но и все органи-
ческие процессы, и все части организмов, одним словом, все
органические явления подчинены тому же закону.
Возьмем, например, картину какой-нибудь болезни*. По�
ложим, воспаление легких (��������������������������������
pneumonia�����������������������
). Начинается оно боль�
шею частью просто, так просто, что его нельзя строго отли�
чить в начале от простой простуды, от bronchitis, от pleuritis61
и от множества других и опасных, и ничтожных болезней. Не�
домогание, жар, боль в груди или в боку, кашель. Если  бы в
эту минуту человек умер от чего-нибудь другого (например,
*  Я опасаюсь здесь упрека за длинноту и подробность того, что иные го-
товы счесть обыкновенным уподоблением. Уподобление не только красит
речь, но даже делает главный предмет более доступным и ясным, если оно
уместно и кратко. Длинные же, утомительные уподобления только путают и
отвлекают мысль. Но спешу сознаться, что я имею здесь претензию на нечто
гораздо большее, чем уподобление: я имею претензию предложить нечто
вроде гипотезы для социальной или для исторической науки. Прав ли я или
нет, хорошо ли я выразил мою мысль или худо, это другой вопрос. Я хочу
только предупредить, что дело здесь не в уподоблениях, а в желании ука-
зать на то, что законы развития и падения государств, по-видимому, в общих
чертах однородные не только с законами органического мира, но и вообще
с законами возникновения, существования и гибели (Entstehen, Dasein und
Vergehen) всего того сущего, что нам доступно. Всякий знает, что государ-
ство падает, но как? При каких признаках? И есть ли теперь такие ужас-
ные признаки? У кого? Вот цель! — Примечание К. Н. Леонтьева 1874 г.

106
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

если бы его застрелили), то и в легких нашли бы мы очень мало


изменений, очень мало отличий от других легких. Болезнь не
развита, не сложна еще и потому и не индивидуализирована
и не сильна (еще не опасна, не смертоносна, еще мало влия-
тельна). Чем сложнее становится картина, тем в ней больше
разнообразных отличительных признаков, тем она легче ин�
дивидуализируется, классифицируется, отделяется, и, с дру�
гой стороны, тем она все сильнее, все влиятельнее. Прежние
признаки еще остаются: жар, боль, горячка, слабость, кашель,
удушье и т. д., но есть еще новые: мокрота, окрашенная, смотря
по случаю, от кирпичного до лимонного цвета. Выслушивание
дает, наконец, специфический ronchus crepitans62. Потом при�
ходит минута, когда картина наиболее сложна: в одной части
легких простой ronchus subcrepitans63, свойственный и другим
процессам, в другой ����������������������������������������
ronchus���������������������������������
crepitans�����������������������
��������������������������������
(подобный нежному тре�
ску волос, которые мы будем растирать медленно около уха),
в третьем месте выслушивание груди дает бронхиальное ды�
хание souffle tubaire64, наподобие дуновения в какую-нибудь
трубку: это опеченение легких, воздух не проходит вовсе.
Наконец может случиться, что рядом с этим будет и нарыв,
пещера, и тогда мы услышим и увидим еще новые явления,
встретим еще более сложную картину. То же самое нам дадут
и вскрытия: 1) силу, 2) сложность, 3) индивидуализацию.
Далее, если дело идет к выздоровлению организма, то
картина болезни упрощается.
Если же дело к победе болезни, то, напротив, упрощается
или вдруг, или постепенно, картина самого организма.
Если дело идет к выздоровлению, то сложность и раз�
нообразие признаков, составлявших картину болезни, мало-
помалу уменьшаются. Мокрота становится обыкновеннее
(менее индивидуализирована); хрипы переходят в более обык�
новенные, схожие с хрипами других кашлей; жар спадает, опе�
ченение разрешается, т.  е.  легкие становятся опять однород-
ные, однообразные.
Если дело идет к смерти, начинается упрощение организ-
ма. Предсмертные, последние часы у всех умирающих сходней,

107
К. Н. Леонтьев

проще, чем середина болезни. Потом следует смерть, которая,


сказано давно, всех равняет. Картина трупа малосложнее кар�
тины живого организма; в трупе все мало-помалу сливается,
просачивается, жидкости застывают, плотные ткани рыхле�
ют, все цвета тела сливаются в один зеленовато-бурый. Ско�
ро уже труп будет очень трудно отличить от другого трупа.
Потом упрощение и смешение составных частей, продолжа�
ясь, переходят все более и более в процесс разложения, распа�
дения, расторжения, разлития в окружающем. Мягкие части
трупа, распадаясь, разлагаясь на свои химические составные
части, доходят до крайней неорганической простоты углерода,
водорода, кислорода, разливаются в окружающем мире, рас-
пространяются. Кости, благодаря большой силе внутреннего
сцепления извести, составляющей их основу, переживают все
остальное, но и они, при благоприятных условиях, скоро рас�
падаются, сперва на части, а потом и на вовсе неорганический
и безличный прах.
Итак, что бы развитое мы ни взяли, болезни ли (органи�
ческий сложный и единый процесс) или живое, цветущее тело
(сложный и единый организм), мы увидим одно, что разложе�
нию и смерти второго (организма) и уничтожению первой
(процесса) предшествуют явления: упрощение составных ча�
стей, уменьшение числа признаков, ослабление единства, силы
и вместе с тем смешение. Все постепенно понижается, меша-
ется, сливается, а потом уже распадается и гибнет, переходя в
нечто общее, не собой уже и не для себя существующее.
Перед окончательной гибелью индивидуализация как
частей, так и целого слабеет. Гибнущее становится и однооб�
разнее внутренне, и ближе к окружающему миру, и сходней с
родственными, близкими ему явлениями (т. е. свободнее).
Так, яички всех самок и внутренно малосложны, и ближе
к организму матери, чем будут близки зародыши, и сходней со
всякими другими животными и растительными первоначаль�
ными ячейками.
Разные животные зародыши отдельнее яичек, имеют
уже больше их микроскопических отличий друг от друга,

108
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

они уже менее сходны. Утробные зрелые плоды еще разно-


роднее и еще более отдельны. Это оттого, что они и сложнее,
и единее, т. е. развитее.
Младенцы, дети еще сложнее и разнороднее; юноши,
взрослые, люди, до впадения в дряхлость, еще и еще развитее.
В них все больше и больше (по мере и степени развития) слож�
ности и внутреннего единства и потому больше отличитель�
ных признаков, больше отдельности, независимости от окру�
жающего, больше своеобразия, самобытности.
И это, повторяем, относится не только к организмам, но
и к частям их, к системам (нервной, кровеносной и  т.  д.), к
аппаратам (пищеварительному, дыхательному и  т.  д.); отно�
сится и к процессам нормальным и патологическим; даже и к
тем идеальным, научным, собирательным единицам, которые
зовутся вид, род, класс и  т.  д. Чем выше, чем развитее вид,
род, класс, тем разнообразнее отделы (части, их составляю�
щие), а собирательное, целое все-таки весьма едино и есте�
ственно. Так, собака домашняя — животное, весьма развитое;
поэтому-то отделение млекопитающих, которое известно под
названием домашняя собака, — отделение весьма полное,
имеющее чрезвычайно много разнообразных представите�
лей. Род кошек (в широком смысле), четверорукие (обезья�
ны), позвоночные вообще — представляют, при всем своем
необычайном разнообразии, чрезвычайное единство общего
плана. Это все отделения весьма развитых животных, весьма
богатых зоологическим содержанием, индивидуализирован�
ных, богатых признаками.
То же самое мы можем наблюдать и в растительных орга�
низмах, процессах, органах, и в растительной классификации
по отделам, по собирательным единицам.
Все вначале просто, потом сложно, потом вторично упро�
щается, сперва уравниваясь и смешиваясь внутренно, а потом
еще более упрощаясь отпадением частей и общим разложени�
ем, до перехода в неорганическую «Нирвану».
При дальнейшем размышлении мы видим, что этот
триединый процесс свойствен не только тому миру, который

109
К. Н. Леонтьев

зовется собственно органическим, но, может быть, и всему


существующему в пространстве и времени. Может быть, он
свойствен и небесным телам, и истории развития их мине�
ральной коры, и характерам человеческим; он ясен в ходе
развития искусств, школ живописи, музыкальных и архитек�
турных стилей, в философских системах, в истории религии
и, наконец, в жизни племен, государственных организмов и
целых культурных миров.
Я не могу распространяться здесь долго и развивать под�
робно мою мысль. Я ограничусь только несколькими краткими
примерами и объяснениями. Например, для небесного тела:
а) период первоначальной простоты: расплавленное небесное
тело, однообразное, жидкое; б) период срединный, то состояние,
которое можно назвать вообще цветущей сложностью: планета,
покрытая корою, водою, материками, растительностью, обита-
емая, пестрая; в) период вторичной простоты; остывшее или
вновь, вследствие катастрофы, расплавленное тело и т. д.
Мы заметим то же и в истории искусств: а) период пер�
воначальной простоты: циклопические постройки, конусоо�
бразные могилы этрусков (послужившие, вероятно, исходным
образцом для куполов и вообще для круглых линий развитой
римской архитектуры), избы русских крестьян, дорический
орден и  т.  д., эпические песни первобытных племен; музыка
диких, первоначальная иконопись, лубочные картины  и т. д.;
б)  период цветущей сложности: Парфенон, храм Ефесской
Дианы (в котором даже на колоннах были изваяния), Страс�
бургский, Реймский, Миланский соборы, св.  Петра, св. Мар�
ка, римские великие здания, Софокл, Шекспир, Дант, Байрон,
Рафаэль, Микеланджело и т. д.; в) период смешения, перехода
во вторичное упрощение, упадка, замены другим: все здания
переходных эпох, романский стиль (до начала готического и
от падения римского), все нынешние утилитарные постройки,
казармы, больницы, училища, станции железных дорог и т. д.
В  архитектуре единство есть то, что зовут стиль. В  цвету�
щие эпохи постройки разнообразны в пределах стиля; нет ни
эклектического смешения, ни бездарной старческой простоты.

110
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

В поэзии тоже: Софокл, Эсхил и Еврипид — все одного стиля;


впоследствии все, с одной стороны, смешивается эклектически
и холодно, понижается и падает.
Примером вторичного упрощения всех прежних евро�
пейских стилей может служить современный реализм литера�
турного искусства. В нем есть нечто и эклектическое (т. е. сме-
шанное), и приниженное, количественно павшее, плоское.
Типические представители великих стилей поэзии все чрезвы�
чайно несходны между собою: у них чрезвычайно много вну�
треннего содержания, много отличительных признаков, много
индивидуальности. В них много и того, что принадлежит веку
(содержание), и того, что принадлежит им самим, их личности,
тому единству духа личного, которое они влагали в разноо�
бразие содержания. Таковы: Дант, Шекспир, Корнель, Расин,
Байрон, Вальтер-Скотт, Гёте, Шиллер.
В настоящее время, особливо после <18>48 года, все сме-
шаннее и сходнее между собою: общий стиль — отсутствие
стиля и отсутствие субъективного духа, любви, чувства. Дик�
кенс в Англии и Жорж-Занд во Франции (я говорю про ста�
рые ее вещи), как они ни различны друг от друга, но были оба
последними представителями сложного единства, силы, бо�
гатства, теплоты. Реализм простой наблюдательности уже по�
тому беднее, проще, что в нем уже нет автора, нет личности,
вдохновения, поэтому он пошлее, демократичнее, доступнее
всякому бездарному человеку и пишущему, и читающему.
Нынешний объективный, безличный всеобщий реализм
есть вторичное смесительное упрощение, последовавшее за те�
плой объективностью Гёте, Вальтер-Скотта, Диккенса и преж�
него Жорж-Занда, больше ничего.
Пошлые общедоступные оды, мадригалы и эпопеи про�
шлого века были подобным  же упрощением, понижением
предыдущего французского классицизма, высокого класси�
цизма Корнелей, Расинов и Мольеров.
В истории философии то же: а)  первобытная просто�
та: простые изречения народной мудрости, простые началь�
ные системы (Фалес и т. п.); б) цветущая сложность: Сократ,

111
К. Н. Леонтьев

Платон, стоики, эпикурейцы, Пифагор, Спиноза, Лейбниц,


Декарт, Кант, Фихте, Шеллинг, Гегель; в) вторичное упроще�
ние, смешение и исчезновение, переход в совершенно иное:
эклектики, безличные смесители всех времен (Кузен); потом
реализм феноменальный, отвергающий отвлеченную фило�
софию, метафизику: материалисты, деисты, атеисты. Реализм
очень прост, ибо он даже и не система, а только метод, способ:
он есть смерть предыдущих систем. Материализм  же есть
бесспорно система, но, конечно, самая простая, ибо ничего
не может быть проще и грубее, малосложнее, как сказать, что
все вещество и что нет ни Бога, ни духа, ни бессмертия души,
ибо мы этого не видим и не трогаем руками. В  наше время
это вторичное упрощение философии доступно не только об�
разованным юношам, стоящим еще, по летам своим, на сте�
пени первобытной простоты, на степени незрелых яблок, или
семинаристам циклопической постройки, но даже парижским
работникам, трактирным лакеям и  т.  п. Материализм всегда
почти сопровождает реализм; хотя реализм сам по себе еще
не дает права ни на атеизм, ни на материализм. Реализм от�
вергает всякую систему, всякую метафизику; реализм есть
отчаяние, самооскопление, вот почему он упрощен! На мате-
риалистические же выводы он прав все-таки не дает.
Материализм, со своей стороны, есть последняя из си�
стем последней эпохи: он царствует до тех пор, пока тот  же
реализм не сумеет и ему твердо сказать свое скептическое сло�
во. За скептицизмом и реализмом обыкновенно следует воз�
рождение: одни люди переходят к новым идеальным системам,
у других является пламенный поворот к религии. Так было в
древности; так было в начале нашего века, после реализма и
материализма XVIII столетия.
И метафизика, и религия остаются реальными силами, дей�
ствительными, несокрушимыми потребностями человечества.
Тому же закону подчинены и государственные организмы,
и целые культуры мира. И у них очень ясны эти три периода:
1) первичной простоты, 2) цветущей сложности и 3) вторично-
го смесительного упрощения. О них я повторю особо, дальше.

112
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

Гл а в а V I I

О государственной форме

Я кончил предыдущую главу следующей мыслью: «Три�


единый процесс: 1)  первоначальной простоты, 2)  цветуще�
го объединения и сложности и 3)  вторичного смесительного
упрощения, свойствен точно так же, как и всему существую�
щему, и жизни человеческих обществ, государствам и целым
культурам мира».
Развитие государства сопровождается постоянно выясне�
нием, обособлением свойственной ему политической формы;
падение выражается расстройством этой формы, большей об-
щностью с окружающим.
Прежде всего спрошу себя: «Что такое форма?» Форма во�
обще есть выражение идеи, заключенной в материи (содержа�
нии). Она есть отрицательный момент явления, материя — по�
ложительный. В каком это смысле? Материя, например, данная
нам, есть стекло, форма явления — стакан, цилиндрический
сосуд, полый внутри; там, где кончается стекло, там, где его
уже нет, начинается воздух вокруг или жидкость внутри сосу�
да; дальше материя стекла не может идти, не смеет, если хочет
остаться верна основной идее своей полого цилиндра, если не
хочет перестать быть стаканом.
Форма есть деспотизм внутренней идеи, не дающий ма-
терии разбегаться. Разрывая узы этого естественного деспо�
тизма, явление гибнет.
Шарообразная или эллиптическая форма, которую при�
нимает жидкость при некоторых условиях, есть форма, есть
деспотизм внутренней идеи.
Кристаллизация есть деспотизм внутренней идеи. Одно
вещество должно, при известных условиях, оставаясь само со�
бою, кристаллизоваться призмами, другое октаэдрами и т. п.
Иначе они не смеют, иначе они гибнут, разлагаются.

113
К. Н. Леонтьев

Растительная и животная морфология есть также не что


иное, как наука о том, как оливка не смеет стать дубом, как
дуб не смеет стать пальмой и т. д.; им с зерна предустанов-
лено иметь такие, а не другие листья, такие, а не другие цве�
ты и плоды.
Человек, высекая из камня или выливая из бронзы (из
материи) статую человека, вытачивая из слоновой кости шар,
склеивая и сшивая из лоскутков искусственный цветок, влагает
извне в материю свою идею, подкарауленную им у природы.
Устраивая машину, он делает то же. Машина рабски по�
винуется отчасти идее, вложенной в нее извне человеческой
мыслью, отчасти своему внутреннему закону, своему физико-
химическому строю, своей физико-химической основной идее.
Нельзя, например, изо льда сделать такую прочную машину,
как из меди и железа.
С другой стороны, из камня нельзя сделать такой есте�
ственный цветок, как из бархата или кисеи.
Тот, кто хочет быть истинным реалистом именно там,
где нужно, тот должен бы рассматривать и общества чело-
веческие с подобной точки зрения. Но обыкновенно делается
не так. Свобода, равенство, благоденствие (особенно это бла�
годенствие!) принимаются какими-то догматами веры, и уве�
ряют, что это очень рационально и научно!
Да кто же сказал, что это правда?
Социальная наука едва родилась, а люди, пренебрегая
опытом веков и примерами ими  же теперь столь уважаемой
природы, не хотят видеть, что между эгалитарно-либеральным
поступательным движением и идеей развития нет ничего ло�
гически родственного, даже более: эгалитарно-либеральный
процесс есть антитеза процессу развития. При последнем
внутренняя идея держит крепко общественный материал в
своих организующих, деспотических объятиях и ограничи�
вает его разбегающиеся, расторгающие стремления. Про�
гресс же, борющийся против всякого деспотизма — сословий,
цехов, монастырей, даже богатства и т. п., есть не что иное, как
процесс разложения, процесс того вторичного упрощения це-

114
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

лого и смешения составных частей, о котором я говорил выше,


процесс сглаживания морфологических очертаний, процесс
уничтожения тех особенностей, которые были органически
(т. е. деспотически) свойственны общественному телу.
Явления эгалитарно-либерального прогресса схожи с яв�
лениями горения, гниения, таяния льда (менее воды свободно-
го, ограниченного кристаллизацией); они сходны с явлениями,
например, холерного процесса, который постепенно обращает
весьма различных людей сперва в более однообразные трупы
(равенство), потом в совершенно почти схожие (равенство)
остовы и, наконец, в свободные (относительно, конечно): азот,
водород, кислород и т. д.
(«On est débordé»65, — говорят многие, это дело другое.
«On est débordé» и холерой. Но почему же холеру не назвать по
имени? Зачем ее звать молодостью, возрождением, развитием,
организацией!)
При всех этих процессах гниения, горения, таяния, хо�
лерного поступательного движения заметны одни и те же об�
щие явления:
а)  утрата особенностей, отличавших дотоле деспотиче�
ски сформированное целое дерево, животное, целую ткань, це�
лый кристалл и т. д. от всего подобного и соседнего;
б)  большее против прежнего сходство составных ча-
стей, большее внутреннее равенство, большее однообразие
состава и т. п.;
в)  утрата прежних строгих морфологических очертаний:
все сливается, все свободнее и ровнее.
Итак, какое дело частной, исторической реальной науке
до неудобств, до потребностей, до деспотизма, до страданий?
К чему эти ненаучные сентиментальности, столь выдо�
хшиеся в наше время, столь прозаические вдобавок, столь без�
дарные? Что мне за дело в подобном вопросе до самих стонов
человечества?
Какое научное право я имею думать о конечных причи�
нах, о целях, о благоденствии, например, прежде серьезного,
долгого и бесстрастного исследования?

115
К. Н. Леонтьев

Где эти не догматические, бесстрастные, скажу даже, в


прогрессивном отношении, пожалуй, безнравственные, но
научно-честные исследования? Где они? Они существуют, по�
ложим, хотя и весьма не совершенные еще, но только именно
не для демократов, не для прогрессистов.
Какое мне дело, в более или менее отвлеченном иссле�
довании, не только до чужих, но и до моих собственных неу-
добств, до моих собственных стонов и страданий?
Государство есть, с одной стороны, как  бы дерево, ко�
торое достигает своего полного роста, цвета и плодоноше�
ния, повинуясь некоему таинственному, независящему от нас
деспотическому поведению внутренней, вложенной в него
идеи. С другой стороны, оно есть машина, и сделанная людь�
ми полусознательно, и содержащая людей, как части, как
колеса, рычаги, винты, атомы, и, наконец, машина, выраба�
тывающая, образующая людей. Человек в государстве есть в
одно и то же время и механик, и колеса или винт, и продукт
общественного организма.
На которое  бы из государств древних и новых мы ни
взглянули, у всех найдем одно и то же общее: простоту и од�
нообразие в начале, больше равенства и больше свободы (по
крайней мере, фактической, если не юридической свободы),
чем будет после. Закрывши книгу на второй или третьей главе,
мы находим, что все начала довольно схожи, хоть и не совсем.
Взглянув на растение, выходящее из земли, мы еще не знаем,
что из него будет. Различий слишком мало. Потом мы видим
большее или меньшее укрепление власти, более глубокое или
менее резкое (смотря по задаткам первоначального строения)
разделение сословий, большее разнообразие быта и разноха-
рактерность областей.
Вместе с тем увеличивается, с одной стороны, богатство,
с другой — бедность, с одной стороны, ресурсы наслаждения
разнообразятся, с другой — разнообразие и тонкость (разви�
тость) ощущений и потребностей порождают больше страда�
ний, больше грусти, больше ошибок и больше великих дел,
больше поэзии и больше комизма; подвиги образованных —

116
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

Фемистокла, Ксенофонта, Александра — крупнее и симпатич�


нее простых и грубых подвигов Одиссеев и Ахиллов. Являются
Софоклы, являются и Аристофаны, являются вопли Корнелей
и смех Мольеров. У иных Софокл и Аристофан, Корнель и Мо�
льер сливаются в одного Шекспира или Гёте.
Вообще в эти сложные цветущие эпохи есть какая бы то
ни было аристократия, политическая, с правами и положением,
или только бытовая, т. е. только с положением без резких прав,
или еще чаще— стоящая на грани политической и бытовой. Эв�
патриды Афин, феодальные сатрапы Персии, оптиматы Рима,
маркизы Франции, лорды Англии, воины Египта, спартиаты Ла�
конии, знатные дворяне России, паны Польши, беи Турции.
В то же время, по внутренней потребности единства, есть
наклонность и к единоличной власти, которая по праву или
только по факту, но всегда крепнет в эпоху цветущей сложно�
сти. Являются великие замечательные диктаторы, императо�
ры, короли или, по крайней мере, гениальные демагоги и тира�
ны (в древнеэллинском смысле), Фемистоклы, Периклы и т. п.
Между Периклом — диктатором фактическим  — и
между законным самодержцем по наследству и религии поме�
щается целая лестница разнообразных единоличных власти�
тельств, в которых ощущается потребность везде в сложные и
цветущие эпохи для объединения всех составных частей, всех
общественно-реальных сил, полных жизни и брожения.
Провинции в это время также всегда разнообразны по
быту, правам и законам. Дерево выразило вполне свою вну�
треннюю морфологическую идею...
А страдания? Страдания сопровождают одинаково и про�
цесс роста и развития, и процесс разложения.
Все болит у древа жизни людской...
Болит начальное прозябание зерна. Болят первые всходы;
болит рост стебля и ствола, развитие листьев, и распускание
пышных цветов — (аристократии и искусства) — сопрово�
ждаются стонами и слезами. Болят одинаково эгалитарный
быстрый процесс гниения и процесс медленного высыхания,
застоя, нередко предшествующий эгалитарному процессу.

117
К. Н. Леонтьев

(Например, в Испании, Венецианской республике — во всей


Италии высыхание XVII и XVIII веков предшествовало гние-
нию XIX.) Боль для социальной науки — это самый последний
из признаков, самый неуловимый; ибо он субъективен, и верная
статистика страданий, точная статистика чувств невозможна
будет до тех пор, пока для чувств радости, равнодушия и горя
не изобретут какое-нибудь графическое изображение, какое-
нибудь объективное мерило, подобно тому, как, вовсе неожи�
данно, открыли, что спектральный анализ может обнаружить
химический состав небесных тел, отдаленных на бесконечные
от меня пространства!
Раскройте медицинские книги, о, друзья, реалисты! и вы в
них найдете, до чего музыкальное, субъективное мерило боли
считается маловажнее суммы всех других пластических, объ�
ективных признаков; картина организма, являющаяся перед
очами врача-физиолога — вот что важно, а не чувство непо�
нимающего и подкупленного больного! Ужасные невралгии,
приводящие больных в отчаяние, не мешают им жить долго и
совершать дела, а тихая, почти безболезненная гангрена сво�
дит их в гроб в несколько дней.
Вместо того чтобы или наивно, или нечестно становить�
ся, ввиду какого-то конечного блага, на разные предвзятые
точки зрения, коммунистическую, демократическую, либе�
ральную и т. д., научнее было бы подвергать все одинаковой,
бесстрастной, безжалостной оценке, и если  бы итог вышел
либо либеральный, либо охранительный, либо сословный,
либо бессословный, то не мы, так сказать, были бы виноваты,
а сама наука.
Статистики нет никакой для субъективного блаженства
отдельных лиц; никто не знает, при каком правлении люди
живут приятнее. Бунты и революции мало доказывают в этом
случае. Многие веселятся бунтом. Современные нам критя�
не, например, жили положительно лучше хоть бы фракийских
болгар и греков и несравненно веселее и приятнее небогатых
жителей каких бы то ни было больших городов. Человек до�
бросовестный, живой, неподкупленный политикой, не слепой,

118
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

наконец, был поражен цветущим видом критян, их красотой,


здоровьем, скромной чистотою их жилищ, их прелестной,
частной, семейной жизнью, приятной самоуверенностью и
достоинством их походки и приемов... И вот они, прежде дру�
гих турецких подданных, восстали, воображая себя самыми
несчастными, тогда как фракийские болгары и греки жили го�
раздо хуже и терпели тогда несравненно больше личных обид
и притеснений и от дурной полиции, и от собственных лука�
вых старшин; однако они не восставали, а болгарские старши�
ны, те даже подавали султану адресы и предлагали оружием
поддерживать его против критян.
Никакой нет статистики для определения, что в респу�
блике жить лучше частным лицам, чем в монархии; в ограни�
ченной монархии лучше, чем в неограниченной; в эгалитарном
государстве лучше, чем в сословном, в богатом лучше, чем в
бедном. Поэтому, отстраняя мерило благоденствия как недо�
ступное еще современной социальной науке (быть может, и
навсегда, неверное и малопригодное), гораздо безошибочнее
будет обратиться к объективности, к картинам и спрашивать
себя, нет ли каких-нибудь всеобщих, и весьма простых законов
для развития и разложения человеческих обществ?
И если мы не знаем, возможно ли всеобщее царство бла-
га, то, по крайней мере, постараемся дружными усилиями по�
стичь, по мере наших средств, что пригодно для блага того
или другого частного государства. Чтобы узнать, что организ�
му пригодно, надо прежде всего ясно понять самый организм.
Для гигиены лечения нужна прежде всего физиология.
Форма (сказал я выше) есть выражение внутренней идеи
на поверхности содержания. Идея шара, например, есть рав�
ное расстояние всех точек поверхности от центра. Разве не вы�
ражается эта идея на поверхности шара, разве не она придает
кости, дереву, капле, расплавленному небесному телу  и  т.  д.,
вообще содержанию, материи, эту форму?
Разумеется, в таком простом явлении, как шар, это ясно;
а в таком сложном явлении, как человеческое общество, оно
не так ясно.

119
К. Н. Леонтьев

Но, тем не менее, основа метафизическая одна и та же и


для маленького шара, и для великого государства.
Государственная форма у каждой нации, у каждого об�
щества своя; она в главной основе неизменна до гроба истори�
ческого, но меняется быстрее или медленнее в частностях, от
начала до конца.
Вырабатывается она не вдруг и не сознательно сначала;
не вдруг понятна; она выясняется лишь хорошо в ту среднюю
эпоху наибольшей сложности и высшего единства, за которой
постоянно следует, рано или поздно, частная порча этой фор�
мы и затем разложение и смерть.
Так, государственная форма Древнего Египта была резко
сословная монархия, вероятно, глубоко ограниченная жрече�
ской аристократией и вообще религиозными законами.
Персия была, по-видимому, более феодального, рыцарского
происхождения: но феодальность ее сдерживалась безграничным
в принципе царизмом, земным выражением добра, Ормузда.
История Греции и Рима больше обработана, и потому на
них все это еще яснее.
Афины именно в цветущий период выработали свой�
ственную им государственную форму.
Это — демократическая республика, однако с привилеги-
ями, с эвпатридами, с денежным цензом, с рабами и, наконец,
с наклонностью к фактической, неузаконенной, непрочной
диктатуре Периклов, Фемистоклов и т. д.
Форма эта, которой естественные залоги хранились, ко�
нечно, в самих нравах и обстоятельствах, выработалась имен�
но в цветущий сложный период, от Солона до Пелопонесской
войны. Во время этой войны началась порча, начался эгалитар�
ный прогресс.
Свободы было и без того много: захотелось больше ра�
венства.
Спарта, от эпохи Ликурга до унижения ее фиванцами, выра�
ботала также свою, чрезвычайно оригинальную, стеснительную
и деспотическую форму аристократического республиканского
коммунизма с чем-то вроде двух наследственных президентов.

120
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

Форма эта была несравненно стеснительнее, деспотич�


нее афинской, и поэтому жизни и творчества в Афинах было
больше, а в Спарте меньше, но зато Спарта была сильнее и
долговечнее.
Все остальные государства греческого мира колебались,
вероятно, между дорической формой Спарты и ионийской фор�
мой Афин. Потребность формы, стеснения, деспотизма, дис�
циплины, исходящей из нужд самосохранения, была и в этом
распущенном и раздробленном эллинском мире так велика,
что во многих государствах демократического характера (т. е.,
вероятно, там, где выразился слабее деспотизм сословный) вы�
рабатывалась тирания, т.  е.  дисциплина единоличной власти
(Поликрат, Периандр, Дионисий Сиракузский и другие).
Феодализм сельский, помещичий или рыцарский был, по-
видимому, всегда ничтожен в Элладе почти так же, как и в Риме;
все аристократии Эллады и Рима имели городской характер; все
они были, так сказать, муниципального происхождения.
История Македонии очень бедна, и сведений о первона�
чальной организации македонского царства у нас мало. Но не�
которые историки полагают, что у македонян был феодализм
выражен сильнее муниципальности (и действительно, о горо�
дах македонских почти нет и речи, а все слышно лишь о царях
и их дружине, о «генералах» Александра).
Ослабевший эллинский муниципальный мир, соединив�
шись потом с грубой, неясной (неразвитой, вероятно) феодаль�
ностью македонян, дошел до мгновенного государственного
единства при Филиппе и Александре и только тогда стал в
силах распространять свою цивилизацию до самой Индии и
внутренней Африки. Опять-таки, значит, для наибольшего
величия и силы оказалась нужной большая сложность фор-
мы — сопряжение аристократии с монархией.
Цветущий период Рима надо считать, я полагаю, со вре�
мен Пунических войн до Антонинов приблизительно.
Именно в это время выработалась та муниципальная, из�
бирательная диктатура, императорство, которое так долго дис�
циплинировало Рим и послужило еще потом и Византии.

121
К. Н. Леонтьев

То же самое мы видим и в европейских государствах.


Италия, возросшая на развалинах Рима, около эпохи
Возрождения, и раньше всех других европейских государств,
выработала свою государственную форму в виде двух самых
крайних антитез — с одной стороны, высшую централизацию,
в виде государственного папства, объединявшего весь като�
лический мир далеко вне пределов Италии, с другой же — для
самой себя, для Италии собственно, форму крайне децентра-
лизованную, муниципально-аристократических малых госу-
дарств, которые постоянно колебались между олигархией (Ве�
неция и Генуя) и монархией (Неаполь, Тоскана и т. д.).
Государственная форма, прирожденная Испании, стала
ясна несколько позднее. Это была монархия самодержавная и
аристократическая, но провинциально мало сосредоточенная,
снабженная местными и отчасти сословными вольностями и
привилегиями, нечто среднее между Италией и Францией.
Эпоха Карла V и Филиппа II есть эпоха цвета.
Государственная форма, свойственная Франции, была в
высшей степени централизованная, крайне сословная, но са-
модержавная монархия. Эта форма выяснялась постепенно
при Людовике ��������������������������������������������
XI������������������������������������������
, Франциске ������������������������������
I�����������������������������
, Ришелье и Людовике ��������
XIV�����
; ис�
казилась она в <17>89 году.
Государственная форма Англии была (и отчасти есть
до сих пор) ограниченная, менее Франции вначале сословная,
децентрализованная монархия, или, как другие говорят, ари�
стократическая республика с наследственным президентом.
Эта форма выразилась почти одновременно с французской при
Генрихе VIII, Елизавете и Вильгельме Оранском.
Государственная форма Германии была (до Наполеона I и
до годов <18>48 и <18>71) следующая: союз государств неболь-
ших, отдельных, сословных, более или менее самодержавных, с
избранным императором — сюзереном (не муниципального, а
феодального происхождения).
Все эти уже выработанные ясно формы начали постепен�
но меняться у одних с XVIII столетия, у других — в XIX веке.
Во всех открылся эгалитарный и либеральный процесс.

122
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

Можно верить, что польза есть от этого какая-нибудь, об�


щая для Вселенной, но уже никак не для долгого сохранения
самих этих отдельных государственных миров.
Реакция не потому не права, что она не видит истины,
нет! Реакция везде чует эмпирически истину; но отдельные
ячейки, волокна, ткани и члены организма стали сильнее в
своих эгалитарных порывах, чем власть внутренней органи�
зующей деспотической идеи!
Атомы шара не хотят более составлять шар! Ячейки и
волокна надрубленного и высыхающего дерева — здесь го-
рят, там сохнут, там гниют, везде смешиваются, восхваляя
простоту грядущей, новой организации и не замечая, что это
смешение есть ужасный момент перехода к неорганической
простоте свободной воды, безжизненного праха, не кристал�
лизованной, растаявшей или растолченной соли!
До времен Цезаря, Августа, св<ятого> Константина,
Франциска  I, Людовика  XIV, Вильгельма Оранского, Питта,
Фридриха II, Перикла, до Кира, или Дария Гистаспа и т. д. все
прогрессисты правы, все охранители не правы. Прогрессисты
тогда ведут нацию и государство к цветению и росту. Охрани�
тели тогда ошибочно не верят ни в рост, ни в цветение или не
любят этого цветения и роста, не понимают их.
После цветущей и сложной эпохи, как только начина�
ется процесс вторичного упрощения и смешения контуров,
т. е. большее однообразие областей, смешение сословий, под�
вижность и шаткость властей, принижение религии, сходство
воспитания и  т.  п., как только деспотизм формологического
процесса слабеет, так, в смысле государственного блага, все
прогрессисты становятся не правы в теории, хотя и торже-
ствуют на практике. Они не правы в теории, ибо, думая ис�
правлять, они разрушают; они торжествуют на практике; ибо
идут легко по течению, стремятся по наклонной плоскости.
Они торжествуют, они имеют громкий успех.
Все охранители и друзья реакции правы, напротив, в
теории, когда начнется процесс вторичного упростительного
смешения, ибо они хотят лечить и укреплять организм. Не

123
К. Н. Леонтьев

их вина, что они не надолго торжествуют; не их вина, что на�


ция не умеет уже выносить дисциплину отвлеченной государ�
ственной идеи, скрытой в недрах ее!
Они все-таки делают свой долг и, сколько могут, замед�
ляют разложение, возвращая нацию, иногда и насильственно,
к культу создавшей ее государственности.
До дня цветения лучше быть парусом или паровым кот�
лом; после этого невозвратного дня достойнее быть якорем
или тормозом для народов, стремящихся вниз под крутую го�
ру66, стремящихся нередко наивно, добросовестно, при кли�
ках торжества и с распущенными знаменами надежд, до тех
пор, пока какой-нибудь Седан, Херонея67, Арбеллы68, какой-
нибудь Аларих, Магомет  II или зажженный петролеем69 и
взорванный динамитом Париж не откроют им глаза на на�
стоящее положение дел.
Я предвижу еще одно возражение: я знаю, мне могут ска�
зать, что перед концом культурной жизни и перед политиче�
ским падением государств заметнее смешение, чем упрощение.
И в древности, и теперь. Но, во-первых, самое смешение есть
уже своего рода упрощение картины, упрощение юридической
ткани и бытовой узорности. Смешение всех цветов ведет к
серому или белому. А  главное основание вот где. Я  спраши�
ваю: просты ли нынешние копты, потомки египтян или арабы
Сирии? Просты ли были pagani70, сельские идолопоклонники,
которые держались еще после падения и исчезновения эллино-
римской религиозности и культуры в высших слоях общества?
Просты ли были христиане-греки под турецким игом до вос�
стания <18>20-х годов? Просты  ли гебры71, остатки огнепо�
клонников культурного персо-мидийского мира?
Конечно, все перечисленные люди, общины и народные
остатки несравненно проще, чем были люди, общины, нации в
эпоху цвета Египта, Калифата, греко-римской цивилизации,
чем персы во времена Дария Гистаспа или византийцы во
времена Иоанна Златоуста. Люди проще лично, по мыслям,
вкусам, по несложности сознания и потребностей; общины
и целые национальные или религиозные остатки проще по�

124
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

тому, что люди в их среде все очень сходны и равны между


собой. Итак, прежде смешение и некоторая степень вторич-
ного принижения (т.  е.  количественное упрощение), потом
смерть своеобразной культуры в высших слоях или гибель
государства, и, наконец, переживающая свою государствен-
ность вторичная простота национальных и религиозных
остатков. Теперь (в XIX  веке) эту болезнь предсмертную
хотят считать идеалом гигиены будущего! Идеал Прудонов
и Кабе — полнейшее однообразие людей по положению, по
воспитанию и т. д. — чего же проще по идеалу?

Гл а в а V I I I

О долговечности государств

Возвращусь теперь к тому, о чем я говорил мимоходом в


первой главе: о долговечности государств и культур.
Я сказал тогда, что наибольшая долговечность государ�
ственных организмов, это 1000 или много 1200 с небольшим лет.
Культуры же, соединенные с государствами, большею
частью переживают их. Так, например, эллинская образован�
ность и эллинская религия боролись с христианством еще дол�
го при византийских императорах, тогда как последние черты
эллинской государственности стерлись еще до Р. X., отчасти во
времена римского триумвирата, отчасти еще прежде.
Религия индусов и связанный с ней быт живут давно без
государства и в наше время, не поддаваясь англичанам.
Византии как государства нет давно, а некоторые визан�
тийские уставы, понятия, вкусы и обычаи даже под турецким
владычеством отстаивают себя до сих пор от натиска космо�
политического европеизма. В семейной жизни, в разговорах, в
литературе, в постройках, в одеждах, во взглядах на приличия
на Востоке еще много византийского. Уважение к званию, к
должности, к положению здесь гораздо заметнее, чем уваже�
ние к роду, и у турок, и у греков, и у славян, и у армян, почти

125
К. Н. Леонтьев

одинаково. Только у одних албанцев феодальное чувство лич�


ности и рода чуть-чуть заметнее, чем у других.
В самом церковном вопросе, если забыть об интересах и
увлечениях, а смотреть, для ясности, на людей и нации как на ору�
дия идей и начал, увидим, что греки олицетворяют между собою
в этой борьбе византийское начало, византийские идеи — подчи�
нения народа в церковных делах духовенству, а болгары — ново�
европейское демократическое начало личных и собирательных
прав. Греки олицетворяют в этой борьбе авторитет организован�
ной, а не личной и своевольной религии, а болгары суверенитет
самоопределяющегося народа. (Я  думаю, что ни друг, ни враг
болгар не может оспаривать этого объяснения.)
Итак, дело теперь не о культурах вообще, а лишь о го�
сударствах, о долговечности юридических организмов, произ�
водящих, определяющих эти культуры или отчасти произво�
димых ими.
Начнем с древнего юго-востока, и мы найдем то, что нам
нужно, даже во всяком учебнике:
I. Египет. Древний Египет и Китай могут, по-видимому,
своим примером опровергать ту мысль, что государство живет
вообще не более 12 веков. Египту иные писатели приписыва�
ют огромную долговечность, около 40 веков, например, у меня
теперь под рукою статья Бюрнуфа («La science des religions»*)
и еще книга Бюхнера: «L’homme selon la science»**, в которой
тоже говорится о древности Египта и приводятся ссылки на
многих ученых. Бюрнуф говорит о Египте вот что: «D’après des
documents hiéroglyphiques, les croyances de l’Egypte ne semblent
pas avoir été fixées et systematisées avant la fin de la IV-e dynas�
tie; elles durèrent jusqu’à la conquête de se pays par Cambyse et à
partir de ce temps elles tombèrent dans une décadence rapide»***.
*  Наука о религиях (франц.).
**  Человек в свете науки (франц.).
***  «Согласно иероглифическим документам, древнеегипетские верования
не обладали, как кажется, твердо определенной и систематической фор-
мой вплоть до конца правления 4-й династии. Об их существовании еще
можно говорить до завоевания Египта Камбизом, но вскоре после этого они
полностью сошли на нет» (франц.).

126
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

О 40 веках вероятных он говорил дальше. Но, во-первых, эта


продолжительность принята далеко не всеми учеными; во-
вторых, эти 4000  лет относятся к целой религиозной куль�
туре, а не к таким отдельным государственным организмам,
как Мемфис, царство гиксосов72, Фивы, Саис; в-третьих, при�
мер египетской государственности (принимая даже, что все
отдельные, сменявшие друг друга в этой стране государства
были очень сходны по строю, по форме) не может служить
один опровержением тому, что вообще государства живут не
более 12  веков. Мы увидим ниже, что это так — на Риме,
Греции, Персии и т. д. Египет Древний долго был одинок, в
стороне, он долго не имел соперников. Его поэтому трудно
приравнивать по долговечности к истории тех государств,
которые созидались позднее друг за другом и все на тех же
почти местах, не на девственной почве, а на развалинах
предыдущей государственности. Если  бы наука доказала,
что при вовсе других условиях динотериумы, птеродактили,
мегалосауры жили очень долго, то из этого не следует еще,
что нынешний слон, нынешний лев или бык могут столь�
ко же прожить. О Китае я скажу дальше. Он тоже ничего не
опровергает своим примером.
II. Халдейские и вообще семитические государства:
а)  Древний Вавилон вместе с Ассирией (ибо история
обыкновенно принимает, что если полумифический Немврод
и существовал, около 2100 до Р. X., то все-таки через 100 лет
после него Нин (около 2000 лет до Р. X.) соединил Ассирию и
Вавилон в одно государство, которое существовало до смерти
Сарданапала (т. е. до 606) 1394 года.
Разумеется, не следует забывать, что летосчисление это
может быть, по сравнительной бедности источников, и не�
точно. Что значит, например, Нин около 2000 лет? Отнимите
190  лет, например, или  200, останется  1800 до Р. ����������
X���������
., вычти�
те — 606, т. е. год падения — и на долю этой первой ассиро-
вавилонской государственности выпадет как раз 12  веков, те
12 веков, которые прожил классический Рим — вечный обра�
зец государственности.

127
К. Н. Леонтьев

б)  Новейший Вавилон, всего 68  лет (от распадения Ни�


невийского царства в 606  году до взятия Вавилона Киром в
538 году до Р. X.).
в) Карфаген, 668 лет (от Дидоны (814) до разрушения го�
рода римлянами, т. е. до 146 года до Р. X.).
г) Еврейское государство (исход из Египта около 1500 лет
до Р. X.).
Но я полагаю, что государственную жизнь евреев надо
считать не с номадной жизни времен Авраама и даже не со дня
пришествия евреев в Палестину, ибо это состояние их соот�
ветствует, мне кажется, состоянию германских народов во вре�
мя так называемого пересе­ления, состоянию эллинов в эпоху
Троянской войны, вторжению гераклидов, римской истории в
эпоху догосударственную. Разница в том, что о евреях, напри�
мер, и германцах у нас есть источники более достоверные, а об
эллинских, и еще более о римских, первоначальных движени�
ях нет таких достоверных источников.
Итак, если считать начало еврейской государственности
со времен Судей, то это приходится за 1300 лет до Р. X.
Распадение царства на израильское и иудейское произо�
шло за 980 лет до Р. X.
Стало быть, от основания до распадения всего только
310 лет.
От распадения до первого ассирийского пленения (т. е. до
падения израильского царства) 260 лет.
От распадения до второго или вавилонского пленения
(от 980 до 600 годов, после битвы Навуходоносора с Нехао, в
404 году?) иудеи прожили еще 376 лет.
С этого времени еврейское государство утратило само�
стоятельность навсегда, и Палестина стала областью сперва
Вавилона, потом Персии, потом греко-македонских царств и,
наконец, римского государства.
Поэтому, считая от Судей даже до конца более долговеч�
ной Иудеи, мы получим от 1300 до 600 всего только 700 лет.
Ибо называть жизнь евреев после пленения жизнью государ�
ственной, это то же, если бы мы жизнь нынешних Грузии, Поль�

128
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

ши, Чехии или Финляндии назвали так оттого, что они еще имеют
свою физиономию, местные, юридические и бытовые оттенки.
Что касается до волнений времени Маккавеев или до по�
следней борьбы евреев против римлян при Тите, то это были
лишь восстания подчиненных, бунты, но государственности
уже не было давно.
III. Персо-мидяне. От Деиока, освободившего мидийское
племя от владычества ассиро-вавилонского, т. е. от 707 года до
Александра Македонского или до сражения при Арбеллах (в
331 году до Р. X.). Итого только 376 лет первой персо-мидийской
государственности.
По-видимому, однако, македонское завоевание было не
очень глубоко, а религия Зороастра (маздеизм) была еще до�
статочно крепка; ибо персидское государство возродилось
впоследствии с той  же религией, при влиянии свежего и, ве�
роятно, родственного племени парфов, под династиями Арза�
сидов (от 250 до Р. X. — 226 по Р. X.) и Сасанидов, до 226 —
636 по Р. X., т. е. всего 886 лет.
Итак, если мы даже соединим всю мидо-персидскую и
парфянскую государственность в одно целое, несмотря на пе�
рерыв, то выйдет от Деиока (от 707 до Р. X.) до царя Иездегерда,
при котором царство Сасанидов было разрушено мусульмана�
ми (в 636 году по Р. X.), 1262 года.
IV. Греческие республики, греко-македонские царства,
греко-скифские, греко-сирийские, греко-египетские и т. д.
а) Афины от Кодра до Филиппа Македонского (1068
до 338), 730 лет.
б) Спарта от того же времени (ибо Кодр был убит во вре�
мя дорического вторжения в Аттику и Пелопоннес) до сраже�
ния при Мантинее (206), где Филопемен, предводитель Ахей�
ского союза, победил окончательно спартанцев, или до  (188)
уничтожения узаконений Ликурга, всего 880 или 860 лет.
в) Фивы. Основание фиванского государства, вероятно,
около того же времени дорийских переселений.
Падение ее, т. е. разрушение Фив Александром Македон�
ским в 335 году по Р. X. Всего 733 года.

129
К. Н. Леонтьев

г) Сиракузы основаны в 735 году, постепенное падение в


борьбе с Карфагеном века за три���������������������������
 ��������������������������
до Р. ��������������������
X�������������������
. Присоединение Си�
цилии к Риму в 212����������������������������������������
 ���������������������������������������
году после очищения Сицилии от карфаге�
нян. Всего 523 года.
Если же взять историю всех греческих республик от вре�
мен баснословных до Александра Македонского, т. е. от 1000
или от 1200 лет до Р. X. (что будет очень много) до 320 годов, то
выйдет и на всю, таким образом принятую, их государствен�
ную жизнь 870 лет (пусть будет 900 даже).
д) Царство сирийских Селевкидов.
От 323 года, т. е. от распадения кратковременной монархии
Александра, до 64 года (уничтожение царства Помпеем) 259 лет.
е) Пергамское царство от 282 до 133 года, т. е. до присое�
динения его к Риму под именем Азии, 149 лет.
ж) Египетское царство Птолемеев от того  же времени
(323  года) до присоединения к Риму в 30  году. Итак, менее
300 лет (293 года).
з) Македонское царство от самого начала до распадения
великой Александровой монархии, т.  е.  от Пердикки  I (около
700 года) до смерти Александра Великого (до 323 года), 377 лет.
Отдельное  же Македонское царство от распадения до
обращения Метеллом Македонии в римскую провинцию,
т. е. 148 года, только 175 лет. Итого 552 года.
Теперь, если возьмем всю государственную жизнь эллин�
скую и македонскую вместе и будем считать ее долготу весьма
произвольно, снисходительно, с самых баснословных и даже
почти вовсе неизвестных времен, т.  е. за 1100—1200  лет до
Р.  X. и до присоединения к Риму Египта, самого последнего
и счастливого в этом отношении из всех тех государств, где
царила эллино-македонская образованность, т. е. до 30 года пе�
ред Р. X., то у нас получится опять классическая цифра около
1200 лет, около 12 веков.
V. Рим. В этом государстве расчет легче. Оно было бес�
прерывно одно, от начала до конца. Здесь не было ни раздро�
бления и разновременности, как у греко-македонян, ни пере�
рывов, как у персо-мидян.

130
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

Считая от полумифических времен Ромула до Ромула-


Августула и Одоакра, получаем:
от 753 года до Р. X. до 476 года по Р. X. — 1229 лет.
Если  же считать от времен более известных, то око�
ло 1000, не более.
VI. Византия от перенесения столицы и торжества хри�
стианства до взятия Византии турками (от 325 года по Р. Х.
до 1453 года) — 1128 лет.
Прежде чем обратиться к вопросу о возрасте современ�
ных европейских государств, я нахожу необходимым сказать
здесь несколько слов о Китае.
Не знаю, имеем  ли мы право рассматривать историю
Китая, вдобавок столь еще темную, как историю одно�
го государства, непрерывно прожившего несколько тысяч
лет?
Китай справедливее, мне кажется, рассматривать, как
отдельный культурный мир, вместе с Японией и другими со�
седними краями, как особый исторический мир, стоявший
не на большой дороге народов, подобно государствам наше�
го Средиземного бассейна, и потому долее сохранившийся в
своей отдельности и чистоте.
К тому  же надо прибавить, что и в нем, по-видимому,
были смены государственные, но эти смены или еще мало
известны и мало понятны нам, или они и в самом деле не
представляют таких антитез и такого разнообразия, какие
представляет преемственная картина государств и цивили�
заций вокруг нашего Средиземного моря.
Там, в глубине восточной Азии, жило и волновалось
почти одно и то же племя долгие века; здесь, около нас, стал�
кивалось множество народов, принадлежавших к несколь�
ким породам (расам) и племенам: арийскому, семитическо�
му, эфиопскому, чудо-тюркскому, монгольскому и т. д.
Очень может быть, повторяю, что и долголетнюю исто�
рию китайской гражданственности можно было бы, при бо�
лее точном исследовании, разложить на несколько отдель�
ных государственных периодов по 1000 или 1200 лет.

131
К. Н. Леонтьев

Шесть тысяч лет могут относиться к общим племенным


воспоминаниям, а не к той сформированной гражданственно�
сти, о которой здесь идет речь.
Если  же на такую сформированную гражданственность
положить даже целых четыре тысячелетия, то эта цифра легко
разложится на несколько нормальных государственных перио�
дов, по 1000 лет приблизительно каждый.
О Египте я говорил уже прежде почти то же самое.
Я полагаю поэтому, что ни Египет Древний, ни современ�
ный Китай, вследствие своей обособленности, не могут слу�
жить опровержением того, что — в наших краях, по крайней
мере, и с тех пор, как у Древнего Египта явились образованные
соперники в лице халдеев и персо-мидян, — ни одно государ�
ство больше 12 веков жить не может.
Значительное же большинство государств проживало го�
раздо меньше этого.
Демократические республики жили меньше аристокра�
тических, Фивы меньше Спарты.
Более сословные монархии держались крепче менее со�
словных и восстановлялись легко после всякого разгрома.
Такова была, по-видимому, Персия Ахеменидов, возро�
дившаяся после погрома македонского и пережившая своих
минутных победителей на долгие века.

Гл а в а I X

О возрасте европейских государств

С какого века мы будем считать образование европейских


государств?
Неужели считать историю Франции с Хлодвига, т.  е. с
V века? Тогда Франция будет только одно из всех европейских
государств, беспрерывно существующих доныне с того вре�
мени. Германия тогда была в хаотическом состоянии, и кой-
как сколоченное арианское царство готов, разрушенное Хлод�

132
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

вигом, занимало значительную ее часть. В  Англии только в


IX  веке Эгберт принял название короля Англии. В  Испании
сначала долго господствовали аравитяне, и будущие испанцы-
христиане не знали еще почти ничего.
Италия была в совершенном разгроме. В ней готов сме�
няли вандалы. Воцарялся Одоакр; Одоакра убивал гот Теодо�
рих и т. д.
Следы Атиллы были везде еще свежи. Рим западный пал
всего за несколько лет до крещения Хлодвига.
Хлодвиг к тому  же был еще чистый германец, чистый
франк; с галло-римскими элементами не произошло еще того
слития, которым началась история Франции.
Пределы класть равно трудно везде и при всех иссле�
дованиях. Пределы, границы, отличительные признаки,
распределяющие что  бы то ни было на классы, роды, эпохи
и какие  бы то ни было отделы, всегда более или менее ис�
кусственны. Естественность  же приема при распределении
состоит именно в том, что можно назвать наглядностью, ху�
дожественным, так сказать, тактом. Так делают и в естествен�
ных науках*.
На основании подобной же наглядности я полагаю, что
весь период европейской истории до Карла Великого можно
считать соответственным истории Греции героических вре�
мен Троянской войны, похода аргонавтов; время Нибелунгов
соответствует временам Гомера. В римской истории этому пе�
риоду, мне кажется, соответствует время до основания Рима
или, если угодно, и весь приготовительный период первых
царей. Разница только в степени достоверности событий. Для
истории смутного, приготовительного времени Европы мы
имеем сравнительно много разнообразных, более или менее
достоверных свидетельств.
Для истории приготовительного периода Эллады у нас
есть только поэтическая истина гомерических стихов и  т.  п.
Для первобытной истории Рима еще того меньше.
*  Система Линнея — искусственна; система другого ботаника Bernard de
Jussieu — естественна по всецелости, по совокупности признаков.

133
К. Н. Леонтьев

Простирая аналогию дальше, я думаю, что период еврей�


ской истории от Моисея до Судей соответствует опять тому же
периоду странствий, вторжений, — приготовительной догосу�
дарственной борьбы. Здесь опять мы имеем, как для европей�
ской истории, свидетельства, которые иные могут оспаривать,
но которые, по крайней мере, последовательны и ясны.
Халдеи времен Немврода, иранцы до времен Астияга и
Кира — не то ли же самое?
Вся разница, во-первых, повторяю, в степени достоверно�
сти свидетельств, которые мы имеем об этих приготовитель�
ных эпохах, в количестве и качестве подробностей, дошедших
до нас; а во-вторых, в тех наиболее существенных, прирожден�
ных свойствах, которые имели при начале своего пробуждения
к исторической жизни различные народы и племена. Так, на�
пример, характер жреческий, феократический и вместе родо�
вой преобладал у евреев, муниципальный — у греков и римлян,
родственных по происхождению, сельско-аристократический
феодальный — у европейцев и, может быть, у иранцев.
Эти чуть брезжущие в первобытной простоте и бес­
цветности отличительные признаки определили впослед�
ствии весь характер их истории. Так, у римлян и греков и ре�
лигии, и аристократии, и монархическое начало получили все
муниципальный, градской оттенок. В Европе и аристократия
и монархия получили характер феодальный; и там больше,
где было слабее влияние муниципальных преданий Рима — в
Германии, в Англии.
Сама светская власть папы и его духовное могущество
косвенно определились влиянием германского феодализма.
Гениальный Гизо, в своей «Истории цивилизации», и
Пихлер, в своей книге «Папство и восточные церкви», оди�
наково развивают ту мысль, что на Востоке император был
один; аристократии не было, централизация была сильна, и
потому Церковь могла еще опираться на этого императора. Но
что было делать римскому епископу среди множества запад�
ных князей, полуцарей, полувельмож, полуразбойников, как
не увеличивать сперва свою политическую независимость для

134
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

бескорыстного служения Церкви, а позднее и стремиться уже


к власти и преобладанию?
Именно усиление власти папы, разрыв с византийским
Востоком, принятие Карлом Великим императорского титула
и набеги норманнов (последнее явление так называемого пере�
селения народов, по крайней мере, на Западе) — вот эпоха, с
которой впервые начинает ясно выделяться физиономия За�
падной Европы, с одной стороны, из германского, приготови�
тельного хаоса, с другой — из общей всему первоначальному
христианству византийской окраски.
Создав себе своего кесаря, в подражание Византии и вме�
сте с тем назло ей, Европа, сама того не подозревая, вступала
на совершенно иной путь.
IX����������������������������������������������������
и X������������������������������������������������
�������������������������������������������������
века поэтому, а никак не ����������������������
V���������������������
, надобно считать на�
чалом собственно европейской государственности, определив�
шей постепенно и самый характер западной культуры, этой но�
вой всемирной цивилизации, заменившей и эллино-римскую
и византийскую и почти современную последней непрочную
цивилизацию аравитян*.
Цивилизация европейская сложилась из византийского
христианства, германского рыцарства (феодализма), эллинской
эстетики и философии (к которым не раз прибегала Европа для
освежения) и из римских муниципальных начал.
Борьба всех этих четырех начал продолжается и ныне
на Западе. Муниципальное начало, городское (буржуазия), с
прошлого века победило все остальные и исказило (или, если
хотите, просто изменило) характер и христианства, и герман�
ского индивидуализма, и кесаризма римского, и эллинских как
художественных, так и философских преданий.
Вместо христианских загробных верований и аскетизма
явился земной гуманный утилитаризм; вместо мысли о любви
к Богу, о спасении души, о соединении с Христом  — заботы
о всеобщем практическом благе. Христианство же настоящее

*  Гизо предпочитает считать начало французской государственности еще


позднейшим, с Гуго Капета (987—996). Во всяком случае, я сказал — IX и
X века.

135
К. Н. Леонтьев

представляется уже не божественным, в одно и то же время и


отрадным и страшным учением, а детским лепетом, аллего�
рией, моральной басней, дельное истолкование которой есть
экономический и моральный утилитаризм.
Аристократические пышные наслаждения мыслящим
сладострастием, «бесполезной (!) отвлеченной философией и
вредной изысканностью высокого идеального искусства» —
эти стороны западной жизни, унаследованные ею или прямо
от Эллады, или через посредство Рима времен Лукуллов и Го�
рациев, утратили также свой прежний барский и царственный
характер и приобрели характер более демократический, более
доступный всякому и потому неизбежно и более пошлый, не-
красивый и более разрушительный, вредный для старого строя.
Личные права каждого, благоденствие всех (перерождение, де�
мократизация германского индивидуализма и христианская
личная доброта, обращенная в предупредительный безличный
сухой утилитаризм) и здесь играют свою роль. «И я имею те же
права!» — говорит всякий и по вопросу о наслаждениях, забы�
вая, что «quod licet Jovi, nоn licet bovi»73, — что идет Людови�
ку XIV, то нейдет Гамбетте и Руместану.
Монархическая власть на Западе, везде бывшая соче�
танием германской феодальности с римским кесаризмом,
повсюду ослаблена и ограничена силой муниципальной бур�
жуазии. Что касается до самого индивидуализма германско�
го, который делал так, что еще во времена Тацита германцы
предпочитали смерть телесному наказанию, то это начало,
служившее когда-то для дисциплины европейской (ибо тогда
оно было уделом немногих, обуздывавших всех остальных),
теперь стало достоянием каждого, и каждый говорит: «���� Mon�
sieur! Tous les hommes ont les mêmes droits!» (Вопрос, что это:
74

догмат веры или факт точной науки?)


Но, как бы то ни было, мы в истории Западной Европы
видим вот что:
Начиная с IX и приблизительно до XV, XVI и  XVII и
отчасти XVIII  веков она разнообразно и неравномерно раз-
вивается.

136
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

Со времен Карла Великого, с ������������������������


IX����������������������
и X������������������
�������������������
 веков, объединив�
шего под своим скипетром почти всю материковую Европу,
за исключением самых северных стран и самых южных ча�
стей ее, определяются приблизительнее прежнего будущие
границы отдельных европейских государств. Католическая
схизма выясняется резче.
Вскоре по смерти Карла Великого появились те норман�
ны, которых вмешательство в Англии, Италии и Франции
способствовало окончательному выяснению государствен�
ного строя, политической формы этих стран. Норманны
(именно те скандинавы Севера), которых недоставало им�
перии Карла, явились на юг сами, чтобы выполнить этот
недостаток, чтобы связать своим вмешательством более
прежнего воедино по духу всю Европу от полярных стран до
Средиземного моря.
С той поры частные европейские государства и общая ев�
ропейская цивилизация развиваются яснее, выразительнее.
После единой персо-мидийской цивилизации воцари�
лась в мире раздробленная эллино-македонская культура, эту
сменила опять единая римская; византийская (вселенская)
была отчасти (в восточной своей половине) продолжением
единой римской государственности, а отчасти на другой по�
ловине таила в недрах своих новую, опять как эллинская, но
по-своему раздробленную европейскую культуру.
Объединенная в духе, в идеалах собственно культурных
и бытовых, но раздробленная в интересах государственных,
Европа была тем разнообразнее и вместе с тем гармоничнее;
ибо гармония не есть мирный унисон, а плодотворная, чрева-
тая творчеством по временам и жестокая борьба. Такова и
гармония самой внечеловеческой природы, к которой сами же
реалисты стремятся свести и человеческую жизнь.
Я не буду распространяться здесь о юридическом, ре�
лигиозном, областном, сословном, этнографическом и худо�
жественном разнообразии Европы со времен Возрождения и
до половины XVIII  века. Это известно и, чтобы вспомнить
это лучше, достаточно открыть любое руководство или сочи�

137
К. Н. Леонтьев

нение по всеобщей европейской истории, например, Вебера,


Прево-Парадоля и других.
В этом разнообразии все историки согласны; об этом бо-
гатстве содержания, сдержанного деспотическими форма-
ми разнородной дисциплины, все одинаково свидетельствуют.
Многие писатели видят в этом лишь зло; ибо они стоят не на
реальной почве равнодушного исследования, а на предвзятой
какой-нибудь точке зрения свободолюбия, благоденствия, де�
мократии, гуманности. Они относятся к предмету ненаучно и
скептически говоря: «что выйдет — не мое дело»; они судят
все с помощью конечной цели, конечной причины (запрещен�
ной реалистам в науке), «они имеют направление», но факты
остаются фактами, и каковы бы ни были пристрастия писате�
лей, история дает у всех одно и то  же в этом случае явление
развития, процесс постепенного осложнения картин, как об�
щеевропейской, так и частных картин Франции, Италии, Ан�
глии, Германии и т. д.
Кого бы мы ни взяли: протестанта и консерватора Гизо,
прогрессиста Шлоссера, рационалиста и либерала Бокля, вига
и эстетика Маколея — относительно нашего предмета все они
окажутся согласными.
Тот  же итог дадут нам не только историки, но и рома�
нисты, и хорошие и худые, и поэты и публицисты, и самые
краткие учебники, и самые тяжелые монографии, и самые
легкие исторические очерки. Тот же итог с этой объективной
реальной точки зрения нам дадут и Вальтер Скотт, и Шек�
спир, и Александр Дюма-отец, и Гёте, и Дж. Ст. Милль (см.
книгу его «Свобода»), и Прудон, и Вильгельм фон Гумбольдт,
и тяжелая монография Пихлера о разделении Церквей, и лю�
бой хороший учебник.
От XIV����������������������������������������
�������������������������������������������
и XV�����������������������������������
�������������������������������������
до конца �������������������������
XVII���������������������
и кое-где до полови�
ны XVIII, а частью даже и в начале нашего века, Европа все
сложнеет и сложнеет, крепнет, расширяется на Америку,
Австралию, Азию; потом расширение еще продолжается, но
сложность выцветает, начинается смешение, сглаживание
морфологических резких контуров, религиозные антитезы

138
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

слабеют, области и целые страны становятся сходнее, со-


словия падают, разнообразие положений, воспитания и ха-
рактеров бледнеет, в теориях провозглашаются сперва: «les
droits de l’homme»75, которые прилагаются на практике бурно
во Франции в 89 и 93 годах XVIII��������������������������
�������������������������������
 века, а потом мирно и по�
степенно везде в Х���������������������������������������
I��������������������������������������
Х. Потом в теории же объявляется недо�
статочность этого политического равенства (упрощения) и
требуется равенство всякое, полное, экономическое, умствен-
ное, половое; теоретические требования этого крайнего вто�
ричного упрощения разрешаются, наконец, в двух идеалах:
в идеале анархического государственно, но деспотического
семейно — идеале Прудона и в распущенно-половом, но де�
спотическом государственном идеале коммунистов (напри�
мер, Кабе и другие).
Практику политического гражданского смешения Евро�
па пережила; скоро, может быть, увидим, как она перенесет
попытки экономического, умственного (воспитательного) и
полового, окончательного, упростительного смешения.
Не мешает, однако, заметить мимоходом, что без не�
которой формы (без деспотизма т.  е.) не могли обойтись
ни Прудон, ни коммунисты: первый желал  бы покрыть всю
землю малыми семейными скитами, где муж — патриарх ко�
мандовал  бы послушниками — женой и детьми, без всяко�
го государства. А коммунисты желали  бы распределить все
человечество по утилитарным киновиям, в которых царство�
вал бы свободно свальный грех, под руководством ничем не
ограниченного и атеистического конвента.
И тут и там возврат к дисциплине. Les extrêmes se
touchent!76
Итак, вся Европа с XVIII  столетия уравнивается посте�
пенно, смешивается вторично. Она была проста и смешанна
до IX  века: она хочет быть опять смешанна в XIX веке. Она
прожила 1000 лет! Она не хочет более морфологии! Она стре�
мится посредством этого смешения к идеалу однообразной
простоты и, не дойдя до него еще далеко, должна будет пасть
и уступить место другим!

139
К. Н. Леонтьев

Весьма сходные между собою вначале кельто-романские,


кельто-германские, романо-германские зародыши стали давно
разнообразными, развитыми организмами и мечтают теперь
стать опять сходными скелетами. Дуб, сосна, яблоня и то�
поль недовольны теми отличиями, которые создались у них в
период цветущего осложнения и которые придавали столько
разнообразия общей картине западного пышного сада; они
сообща рыдают о том, что у них есть еще какая-то сдержи�
вающая кора, какие-то остатки обременительных листьев и
вредных цветов; они жаждут слиться в одно, в смешанное и
упрощенное среднепропорциональное дерево.
«Организация есть страдание, стеснение: мы не хотим
более стеснения, мы не хотим разнообразной организации!»
Везде одни и те же более или менее демократизированные
конституции. Везде германский рационализм, псевдобритан�
ская свобода, французское равенство, итальянская распущен�
ность или испанский фанатизм, обращенный на службу той же
распущенности. Везде гражданский брак, преследования като�
ликов, везде презрение к аскетизму, ненависть к сословности
и власти (не к своей власти, а к власти других), везде надежды
слепые на земное счастье и земное полное равенство!
Везде ослепление фаталистическое, непонятное! Везде
реальная наука и везде не научная вера в уравнительный и гу-
манный прогресс.
Вместо того чтобы из примера <18>70-х годов видеть, что
демократия везде губительна, аристократическая и поэтиче�
ская Пруссия безумно расплывается в либеральной, растерзан�
ной, рыхлой и неверующей все-Германии; она забывает, что
если раздробление было иногда вредно единству порядка, то
зато же оно было и несподручно для единства анархии. Одно�
родные темпераменты, сходные организмы легче заражаются
одинаковыми эпидемиями!
Сложность машин, сложность администрации, судеб-
ных порядков, сложность потребностей в больших городах,
сложность действий и влияние газетного и книжного мира,
сложность в приемах самой науки — все это не есть опро-

140
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

вержение мне. Это все лишь орудия смешения — это испо�


линская толчея, всех и все толкущая в одной ступе псевдогу-
манной пошлости и прозы: все это сложный алгебраический
прием, стремящийся привести всех и все к одному знамена-
телю. Приемы эгалитарного прогресса — сложны, цель груба,
проста по мысли, по идеалу, по влиянию и т. п. Цель всего —
средний человек; буржуа спокойный среди миллионов точно
таких же средних людей, тоже покойных.

Гл а в а X

Продолжение того же

Один из предрассудков, наиболее сильных в наше вре�


мя, есть убеждение, что централизация безусловно вредна
сама по себе.
Обыкновенно нападают на централизацию Франции.
Но несчастье вовсе не в самой централизации власти; не�
счастье в смешении форм жизни, в равенстве прав, в однооб-
разии субъективного эвдемонического идеала и в более свобод-
ном через это столкновении интересов.
Чем однороднее темперамент, тем заразы опаснее, тем
требования однороднее.
Если рассматривать дело не с точки блага всеобщего, а
с точки зрения государственного охранения или порядка, то
мы видим, что ни давняя централизация Франции, ни раздро�
бленность Германии или Италии, ни провинциальные вольно�
сти прежней Испании, ни децентрализация великобританской
земли, ни разнородное горизонтальное (т. е. корпоративно со�
словное) расслоение всей прежней Европы не помешали всем
отдельным государствам Запада стоять долго неприкосновен�
ными и сотворить многое множество великого и бессмертного
для всего человечества.
Не централизация власти гибельна для страны сама по
себе; она спасительна, напротив, до тех пор, пока почва под

141
К. Н. Леонтьев

этой властью разнообразна; ибо бессознательное или полу�


сознательное: «Divide et impera»77 есть закон природы, а не
иезуитизм и вредная низость, как думают очень многие люди
нашего времени.
Пока есть сословия, пока провинции не сходны, пока вос�
питание различно в разных слоях общества, пока претензии
не одинаковы, пока племена и религии не уравнены в общем
индифферентизме, до тех пор власть больше или меньше цен�
трализированная есть необходимость. И тогда, когда все эти
краски начали бледнеть и мешаться, централизация власти
остается опять-таки единственным спасением от дальнейшей
демократизации жизни и ума.
Испания никогда не была так сосредоточена, как Фран�
ция, а разве ее положение лучше?
Италия? Разве она крепка? Разве дух ее плодуч?
Разве не ясно, что видимый кой-какой порядок в ней
держится не внутренним духом, а внешними условиями об�
щей политики. Разве, взирая неподкупленным глазом на без�
дарность, прозу, духовное бесплодие этой лжевозрожденной
Италии, не приходит на ум, что ее объединение свершилось
как бы не с целью развития сложного и обособленного в един�
стве итализма, а лишь для косвенного ослабления Франции и
Австрии, для более глубокого расстройства охранительных
сил папизма, для облегчения дальнейшего хода ко всеобще�
му западному уравнению и смешению? Италия стала похожа
на Францию Луи-Филиппа — и больше ничего. Только много
победнее умственной производительностью именно потому,
что все это старо.
А социалисты? Разве их нет в Италии? Если многослов�
ный и мечтательный период социализма прошел, тем хуже!
Значит, он гнездится глубже в бездарных, но могучих толпах!
Ясно одно: Европа в XIX  веке переступила за роковые
1000 лет государственной жизни.
Что же случилось с ней?
Повторяю, она вторично смешалась в общем виде своем,
составные части ее стали против прежнего гораздо сходнее,

142
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

однообразнее, и сложность приемов прогрессивного процесса


есть сложность, подобная сложности какого-нибудь ужасного
патологического процесса, ведущего шаг за шагом сложный
организм к вторичному упрощению трупа, остова и праха!
Вместо организованного разнообразия больше и больше
распространяется разложение в однообразие! Факт этот, ка�
жется, несомненен; исход может быть сомнителен, я не спо�
рю; я говорю только о современном явлении, и если я сравню
эту картину с картинами всех древних государств перед часом
их гибели, я найду и в истории Афин, и в истории Спарты, и
всей Эллады, и Египта, и Византии, и Рима одно только общее,
именно под конец: уравнение, всеобщее понижение, смешение,
круглые, притертые взаимно голыши вместо резких кристал-
лов, дрова и семена, годные другим новым мирам для топки и
для пищи, но не дающие уже прежних листьев и цвета.
Нынешний прогресс не есть процесс развития: он есть
процесс вторичного, смесительного упрощения, процесс раз�
ложения для тех государств, из которых он вышел или кото�
рыми крепко усвоился… Иногда... кажется и для всего мира —
Япония, например, тоже европеизуется (гниет).
Что же сделали над собою европейские государства, пе�
реступая за роковое 1000-летие?
Они все испортили у себя более или менее в частностях
ту государственную форму, которая выработалась у них в
период цветущей сложности. Они все постепенно изменили
той системе отвлеченных, вне личного субъективного удо�
вольствия постановленных идей, которые выработались у них
в эпоху морфологическую и вознеслись над ними как знамя,
как великая руководящая тень.
С конца XVIII века и в начале нашего на материк Европы
вторглись ложно понятые тогда англо-саксонские конститу-
ционные идеи.
Испания была самодержавной, но децентрализованной
монархией. Ее попытались сделать более конституционной,
ограниченной; попытались ослабить власть и усилить, сосре-
доточить представительство народа.

143
К. Н. Леонтьев

Приблизив Испанию более к этому лжебританскому


типу, упростили этим самым еще немного общую юридиче�
скую картину Европы.
И что ж мы видим?
Франция? Но говорить  ли о столь известной истории
Франции, которая так ясна и поучительна! Ее форма была
самодержавие централизованное, аристократическое и като�
лическое.
Обманчивое, пламенное величие <17>89  года изменило
все это. С тех пор Франция все больше и больше смешивалась,
уравнивалась всячески, пока <18>71  год не обнаружил, что у
нее много людей, но нет человека, вождя! Вождей создает не
парламентаризм, а реальная свобода, т.  е. некоторая свобода
самоуправства. Надо уметь властвовать беззастенчиво!
И заметьте, именно с <18>60-х годов, как только либе�
ральная партия жалких Жюль-Фавров и К°  начала брать верх,
как только Наполеону  III стали вязать руки, так и начались
ошибка за ошибкой, несчастье за несчастьем.
Не власть виновата, виновата непокорность!
Теперь Франция очень смешана и даже проста: она де�
мократическая республика. Прочна ли она?
Что делает Германия?
Во-первых, прежде всего напомним, что политически
умерли уже все государства средней и южной Германии, т. е.
те, в которых, особенно после <18>48 года, стало больше ра-
венства и свободы и больше рационализма. (Риль чрезвычайно
художественно описывает это смешение средней Германии.)
Только одна католическая Бавария еще обнаруживает при�
знаки жизни, благодаря своему своеобразию, своей отсталости
(тоже у Риля есть о баварских селянах прекрасные места).
Победила всех и все Пруссия, у которой были:
1) король набожный и почти всевластный; 2) конститу�
ция плохая, т.  е. дававшая возможность власти делать дело;
3) привилегированное и воинственное юнкерство. Итак, имен�
но все то, чего не было или чего было меньше у средней Герма�
нии в <18>66 и у Франции в <18>70 годах.

144
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

Но... дальше что?


Ренан, который был либералом, кажется, только в рели�
гии (что, конечно, хуже всего), после поражения французской
демократии, осрамившейся без императора еще хуже, чем при
нем, Ренан в отчаянии воскликнул, что без аристократии жить
нельзя государству, но так как назад не может возвратиться
никто, так пусть, говорит он, продолжается наше демократи-
ческое гниение! Мы постараемся отмстить нашим соседям,
заражая и их тем же.
Вскоре после этого газета «Times»78 напечатала следую�
щее: «Мщение Франции осуществляется — старая Пруссия
демократизируется» и т. д.
И вот мы видим, что влияние прусской аристократии в
округах уничтожено, католическая партия и Церковь пресле�
дуются так, что само протестантское духовенство смущено
(этот бессильный протестантизм!), вводится обязательный
гражданский брак (т. е. юридический конкубинат79).
Что касается до всеобщей грамотности, всеобщего опол�
чения и всеобщего единства, до железных дорог повсюду
и  т.  п., то это все вещи обоюдоострые, сегодня для порядка,
а завтра для разрушения удобны. Это все служит тому  же
вторичному смешению.
Внешняя политика скользка между славянами и Францией.
Либералы сильны лишь оппозицией и фразами в мирное
время. У либералов XVIII века были новые идеи, старые нена-
висти и материальные интересы на подачку простому народу.
Есть ли все это у нынешних либералов?
Австрия, побежденная под Садовой, вступила искренно
впервые в новую эру свободы и равенства и — распалась на­
двое, опасаясь со дня на день распадения на 5—6 частей.
Турция — даже и та едва держится, и держится она не
сама, но лишь внешними обстоятельствами и внутренними
раздорами христиан. С каких это пор? С тех пор, как она бо�
лее прежнего уравняла права и положение разноверных, с тех
пор, как демократизировалась по-своему. Если бы дать ей еще
парламент, как хотели англичане, чтобы парализовать влияние

145
К. Н. Леонтьев

России и генерала Игнатьева на самодержавного султана, то,


прибавив либеральную неурядицу к эгалитарной слабости,
Турция не простояла бы и нескольких лет.
Остается одна Англия. Здесь эгалитарный процесс не так
еще резко выразился*. Что касается до либерализма в тесном,
чисто конституционном или политическом смысле, то он уже
был издавна присущ естественной организации этой страны.
Если же расширить понятие свободы, то она в некоторых
отношениях непременно совпадает с равенством. А такой сво�
боды в Англии не было прежде.
Ни диссидентов Англии, ни католиков вообще, ни ир�
ландцев, ни бедные классы нельзя было назвать вполне сво�
бодными даже и политически. Свободные учреждения Англии
были до новейшего времени тесно связаны с привилегиями ан�
гликанской Церкви.
Равенства, в широком смысле понятого, в Англии было
сначала, пожалуй, больше, чем, например, во Франции, но по�
том, именно по мере приближения цветущего периода (Елизаве�
та, Стюарты, Вильгельм Оранский и Георгий) и юридического и
фактического равенства, стало все меньше и меньше. И Англия,
как всякое другое государство, как всякая нация, как всякий ор�
ганизм, даже более, как все существующее и в пространстве и
в сознании (как дерево, как человек, как философские системы,
как архитектурные стили), подчинилась всеобщему закону раз�
вития, которое состоит в постепенном осложнении содержа�
ния, сдерживаемого до поры до времени деспотизмом формы,
по тому закону, по которому все сперва индивидуализируется,
т.  е.  стремится к высшему единству в высшем разнообразии
(к оригинальности), а потом расплывается, смешивается, упро�
щается вторично и понижается, дробится и гибнет.
С первого взгляда кажется, как будто Англии посчастли�
вилось больше других стран Европы. Но едва ли это так. По�
смотрим, однако, повнимательнее.

*  Реформы Гладстона теперь и Англию почти сравняли с другими стра-


нами на пути разрушительного смешения. — Примечание К. Н. Леонтьева
1885 г.

146
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

Конечно, Англии посчастливилось сначала тем, что она


долго сбывала свои горючие материалы в обширные колонии.
Англия демократизировалась на новой почве  — в Соединен�
ных Штатах Америки.
Соединенные Штаты относятся к Великобритании в про-
странстве точно так же, как Франция XIX века относится во
времени к Франции XVII. Америка Вашингтона и Линкольна
и Франция Наполеона �����������������
I����������������
, Наполеона ����
III� —
�������������������
это одинаково де�
мократически смешанные страны, вышедшие посредством
процесса вторичного смешения, первая из Англии Елизаветы,
Вильгельма �����������������������������������������������
III��������������������������������������������
и Питта, вторая из Франции Франциска ������
I�����
, Ри�
шелье и Людовика XVI*.
При процессе вторичного смесительного упрощения я,
кажется, уже говорил: до полной первоначальной племенной
простоты и бледности государства и нации, прежде своего
окончательного разрушения или глубокого завоевания, никог�
да не доходят. Они всегда сохраняют до последней минуты не�
которые черты своего цветущего периода. Так, Спарта кончила
жизнь с двумя царями.
Рим — со своей законной диктатурой императора и даже
с тенью Сената.
Так, Афины умирали с фактическими излюбленными
демагогами во главе, с Демосфенами и Фокионами.
Византия пала с православным кесарем на стенах ново�
го Рима и т. д.
И дабы еще раз убедиться, что приведенные мною много�
кратно примеры из жизни не политической, а из явлений при�
*  Соединенные Штаты  — это Карфаген современности. Цивилизация
очень старая, халдейская, в упрощенном республиканском виде на новой
почве в девственной земле.
Вообще Соединенные Штаты не могут служить никому примером. Они
слишком еще недолго жили: всего один век. Посмотрим, что с ними будет
через 50—25 лет. (И у них было прежде больше прочного, не смешанного
разнообразия — было рабство, а теперь упрощение и смешение.) Если они
расширятся, как Рим или Россия, на другие несхожие страны, на Канаду,
Мексику, Антильские острова и вознаградят себя этой новой пестротой за
утраченную последней борьбой внутреннюю сложность строя, не потре-
буется ли тогда им монархия? Многие, бывшие в Америке, так думают.

147
К. Н. Леонтьев

роды и из истории духа человеческого употреблены были не


как риторическое уподобление, а в виде попытки объяснить
реалистическими всеобщими законами историю развития и
в особенности падения государств, упомяну здесь о том, что
и во всем существующем мы встречаем то  же. Именно мы
видим, что при процессе разложения и смерти остаются до
последней минуты некоторые черты, выяснившиеся в период
цвета или сложности.
Так, зародыши всех животных очень схожи между со�
бой, очень просты и разнообразны; плоды утробные всех
млекопитающих крайне однородны и схожи в начале; но
остатки разных животных довольно еще различны, пока не
распадутся в прах (например, внутренний скелет позвоноч�
ных, наружные покровы умерших суставчатых, раковины
моллюсков  и  т.  д.). Так, деревья, высохшие и лишенные ли�
стьев, хранят еще следы своей прежней организации: они
проще, однообразнее, малосложнее прежнего, но опытный,
внимательный глаз по рисункам коры, по общим контурам
ствола и ветвей, по росту различает, который дуб, которая
яблоня, который тополь или маслина.
Так, протестантизм, который был сначала не что иное,
как вторичное смесительное упрощение католицизма, сохра�
нил в себе, однако, некоторые черты римской церкви.
Кончив это необходимое замечание, я обращусь опять к
англо-саксонской истории.
Итак, Великобритания сначала смешалась и даже упро�
стилась вначале за океаном и тем спасла себя от внутреннего
взрыва и от насильственной демократизации дома.
Но она не спасла себя все-таки от частного разложения.
Насильственное отпадение упрощенной заатлантической Ан�
глии произошло почти в одно время с насильственным вну-
тренним смешением Франции. И то и другое событие относит�
ся ко 2-й половине прошлого века.
Обладая Индией, Австралией и другими колониями, за�
воевывая то Канаду, то Гибралтар, присоединяя то Мальту, то
Ионические острова, Великобритания вознаграждала, правда,

148
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

себя за эту потерю посторонним новым разнообразием вне сво�


их пределов, подобно Древнему Риму, который, смешиваясь и
отчасти в смысле однообразия и упрощаясь внутренне, но вме�
сте с тем присоединяя своеобразные и неравноправные с собою
страны, поддерживал долго свое существование.
Закон разнообразия, способствующего единству, и тут
остается в полной силе.
Завоевания оригинальных стран  — единственное спасе-
ние при начавшемся процессе вторичного смешения.
Однако с <18>20—<18>30-х  годов и в недрах самой Ан�
глии начался процесс демократический.
И у нее явились радикалы. И эти радикалы, как бы имен�
но для того, чтобы сблизить государственный тип Великобри�
тании с типами материка Европы, чтобы упростить в будущем
и уравнять в настоящем картину всего Запада, нередко бывают
централизаторами. Таков, например, во многих случаях и сам
Джон Стюарт Милль.
Разнородные и странные особенности английской ор�
ганизации понемногу сглаживаются, оригинальные обычаи
сохнут, быт разных провинций становится более однород�
ным. Права католиков уравнены, однообразия воспитания
и вкусов гораздо больше прежнего. Лорды уже не брезгу�
ют поступать директорами банков. Средний класс, как и в
других странах Европы, преобладает давно. Господство же
среднего класса есть тоже упрощение и смешение; ибо он по
существу своему стремится все свести к общему типу так
называемого буржуа.
Поэтому и Прудон, этот упроститель par excellence80, с
жаром уверяет, что цель всей истории состоит в том, чтобы
обратить всех людей в скромных, однородного ума и счастли-
вых, не слишком много работающих буржуа. «Будем крайни
теперь в наших порывах, — восклицает он, — чтобы дойти
скорее до этого среднего человека, которого прежде всего вы�
работал tiers état Франции!»
Хорош идеал! Однако во всех странах идут люди по
следам Франции. Недавние известия из Англии говорят, что

149
К. Н. Леонтьев

г. Брайт, например, в речах своих выражает нетерпение: «Ког�


да же Англия станет настоящей свободной страной?»
Любопытно сравнить с подобными речами передовых ан�
гличан вопли раскаяния многих, несомненно, умных францу�
зов, например, Ренана.
Жаль будет видеть, если англичанам придется брать уро�
ки поздней мудрости у безумных французов. Дай Бог нам оши�
биться в нашем пессимизме!
Мудрый постепенный ход эгалитарного прогресса, веро�
ятно, должен иметь на ближайшее будущее нации действие
иное, чем имеют на это ближайшее будущее перевороты бур�
ные, совершающиеся с целью того же эгалитарного процесса.
Но на будущее более отдаленное, я полагаю, действие бывает
сходное. Мирное смешение прежде, расстройство дисциплины
и необузданность после.
Однообразие прав и большее против прежнего сходство
воспитания и положения антагонизма интересов не уничто-
жает, быть может, усиливает, ибо потребности и претензии
сходные.
К тому же замечается, что везде под конец государствен�
ности усиливается неравенство экономическое параллельно и
одновременно с усилением равенства политического и граж�
данского.
Страданий не меньше прежнего; они другого рода, новые
страдания, которые чувствуются глубже, по мере того вторич�
ного уравнения в понятиях, во вкусах, в потребностях, кото�
рое настает по окончании сложного цветущего периода обще�
ственной жизни.
Гипотеза вторичного упрощения и смешения, которую я
пытаюсь предложить, имеет, конечно, значение более семиоло-
гическое, чем причинное (чем этиологическое).
Вторичное упрощение и вторичное смешение суть при�
знаки, а не причина государственного разложения.
Причину  же основную надо, вероятнее всего, искать
в психологии человеческой. Человек ненасытен, если ему
дать свободу. Голова человека не имеет формы гвардейско�

150
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

го павловского шишака, плоскую сзади в стороне чувств и


страстей, высокую, развитую спереди в стороне рассудка.
И, благодаря этому развитию задних частей нашего мозга,
разлитие рационализма в массах общественных (другими
словами, распространение больших против прежнего пре-
тензий на воображаемое понимание) приводит лишь к воз�
буждению разрушительных страстей вместо их обуздания
авторитетами. Так что наивный и покорный авторитетам
человек оказывается, при строгой поверке, ближе к истине,
чем самоуверенный и заносчивый гражданин уравненного и
либерально-развинченного общества. Русский безграмотный,
но богомольный и послушный крестьянин, эмпирически, так
сказать, ближе к реальной правде житейской, чем всякий ра�
циональный либерал, глупо верующий, что все люди будут
когда-то счастливы, когда-то высоки, когда-то одинаково
умны и разумны.
Разве реалисты не стали бы смеяться над тем, кто сказал
бы, что прямые углы были равны только по ошибке наших от�
цов, а отныне и впредь будет все иначе на этой бедной земле?..
Лукавые происки властителей и преобладающих классов
сделали то, что земля обращалась около солнца. Это невыгодно
для большинства. Мы сделаем то, что Земля будет обращаться
отныне около Сириуса! Прогресс нарушит все основные за�
коны природы... Животные будут мыслить печенью, варить
пищу легкими, ходить на голове!.. Все ячейки, все ткани будут
однородны, все органы будут совершать одинаковые отправле�
ния и в полной гармонии (не антитез, а согласие!).
Если и в Англии уже довольно ясно выразился процесс
демократического упрощения, то можно желать от всего серд�
ца, чтобы дальнейший ход этого процесса совершался в ней
как можно медленнее, чтобы она как можно дольше оставалась
поучительным примером сложности и охранения. Но можно ли
уверять себя, что Англия Гладстонов и Брайтов то же самое,
что Великая Британия Питтов и даже Роб<ертов> Пилей?
Р. Пиль был великий государственный муж: он крайне
неохотно уступал прогрессу смешения и уравнения. Он не

151
К. Н. Леонтьев

увлекался им, как наши политические деятели. Он говорил:


«Я не нахожу более возможным продолжать борьбу».
Повторяю еще раз: все государства Запада сначала были
схожи, потом стали очень различны друг от друга и внутренне
сложны, а теперь они опять все стремятся сойтись на почве
эгалитарной разнузданности. Серьезный, солидный психиче�
ский характер нации не поможет тут ничего.
Твердые и тяжелые вещества, сталкиваясь в беспоряд�
ке, действуют друг на друга еще разрушительнее мягких или
легких.
Все сливается, и все расторгается.

Гл а в а X I

Сравнение Европы с древними государствами

Здание европейской культуры было гораздо обширнее и


богаче всех предыдущих цивилизаций.
В жизни европейской было больше разнообразия, боль�
ше лиризма, больше сознательности, больше разума и больше
страсти, чем в жизни других, прежде погибших исторических
миров. Количество первоклассных архитектурных памятни�
ков, знаменитых людей, священников, монахов, воинов, пра�
вителей, художников, поэтов было больше, войны громаднее,
философия глубже, богаче, религия беспримерно пламеннее
(например, эллино-римской), аристократия резче римской,
монархия в отдельных государствах определеннее (наслед�
ственнее) римской; вообще самые принципы, которые легли
в основание европейской государственности, были гораздо
многосложнее древних.
Чтобы потрясти такое сложное по плану (см. об этом
предмете у Гизо, в «Истории цивилизации») и величественное,
небывалое здание, нужны были и более сильные средства, чем
в древности. Древние государства упрощались почти нечаян�
но, эмпирически, так сказать.

152
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

Европейские государства упрощаются самосознательно,


рационально, систематически.
Древние государства не проповедовали сознательно ре�
лигии прогресса; они эмансипировали лица, классы и народы
от старых уз цветущего периода и, отчасти, вопреки себе, во�
преки своему идеалу, который в принципе был вообще кон�
сервативен*.
Европа, чтобы растерзать скорее свою благородную ис�
полинскую грудь, поверила в прогресс демократический, не
только как во временный переход к новой исторической ма�
темпсихозе, не только как в ступень к новому неравенству, но�
вой организации, новому спасительному деспотизму формы,
нет! — она поверила в демократизацию, в смешение, в уравне�
ние как в идеал самого государства!
Она приняла жар изнурительной лихорадки за прорезы�
вание младенческих зубов, за государственное возрождение из
собственных недр, без помощи чуждого притока! Древность
поэтому не может представить той картины систематического,
рационального сме­шения, того, так сказать, научно предпри�
нятого вторичного упрощения, какое представляют нам госу�
дарства Европы с XVIII века.
У древности это движение менее ясно, менее резко, ме�
нее окончено; но можно убедиться, что и во всех древних го�
сударствах вторичное упрощение картины, — ослабление,
подвижность власти, расшатывание каст, и поэтому неорга�
ническое отношение людей, племен, религий, более однооб�
разное против прежнего устройство областей предшествова�
ли падению и гибели.
В некоторых случаях прошедшее служит примером и
объяснением настоящему; в других настоящее своей ясностью
и резкостью раскрывает нам глаза на что-либо более смутное
и темное в прошедшем.
Сущность явления та же; сила, выразительность его мог�
ла быть разная, при разных условиях времени и места.
*  Дж. Ст. Милль говорит о том, что все мыслители классической древности
были консерваторы; только теперь, мол, поняли, что есть прогресс.

153
К. Н. Леонтьев

Припомним кратко, как кончали свою жизнь различные


государства древности.
Отдельное Афинское государство было погублено де�
магогами. Это до того уже известно, что ученику гимназии,
который не знал бы о роли Клеона, о консервативном или ре�
акционном духе комедии Аристофана, о напрасных попытках
спартанцев, Крития, 30 тиранов, Пизандра и др. восстановить
аристократическое правление в анархическом городе, такому
ученику поставили бы на испытании единицу.
Устройство Афин, уже со времен Солона не слишком ари�
стократическое, после Перикла приняло вполне эгалитарный и
либеральный характер.
Что касается до Спарты, она шла другим путем, была
беднее и крепче духом, но и с ней случилось под конец то же,
что с нынешней Пруссией: государство бедное, более суровое
и более аристократическое победило другое государство, бо�
лее торговое, более богатое и более демократическое, но не�
медленно же заразилось всеми его недостатками.
Спарта под конец своего существования изменила только
одну существенную черту своего быта: она освободилась от
стеснительной формы своего аристократического сословного
коммунизма, по которому все члены неравных горизонталь�
ных слоев были внутри этих слоев равны между собою.
В ней стало больше политического равенства, но меньше
экономического.
Около 400—350-х  годов до Р. ����������������������
X���������������������
. общественные имуще�
ства были объявлены частными (как и в других местах), и вся�
кий стал волен располагать ими, как хотел, всякий получил
равное право богатеть и беднеть по воле.
Организация Спарты, дорийская форма, испортилась и
стала приближаться постепенно к тому общему среднему типу,
к которому стремилась тогда Эллада бессознательно.
Реакция царей Агиса и Клеомена в пользу Ликурговых за�
конов так же мало удалась, как и реакция афинских олигархов.
Что касается до общей истории эллинского падения, то
самое лучшее привести здесь несколько слов из руководства

154
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

Вебера. Для таких широких вопросов хорошие учебники —


самая верная опора. В них обыкновенно допускается лишь то,
что признано всеми, всей наукой.
«Мы видели, — говорит Вебер, — что греческий гений
уничтожил и разбил мало-помалу строгие формы и узкие
пределы восточной (я бы сказал не восточной, а просто перво�
начальной) организации, распространил личную свободу и
равенство прав для всех граждан до крайних пределов и, на�
конец, в своей борьбе против всякого ограничения личной сво�
боды, чем бы то ни было, традициями и правами, законом или
условиями, потерялся во всеобщей нестройности и непрочно�
сти». Далее я не выписываю (см. «Всеобщая история» Вебера,
заключение греческого мира, последние страницы).
Я привел отрывок из общепринятого немецкого руко�
водства.
Но можно найти почти то  же в сочинении Гервинуса
«История XIX века».
Гервинус начинает свою книгу с того, что находит боль�
шое сходство между последними временами павшей Эллады и
современностью торжествующей Европы.
И Гервинус верит в будущее: «Исторические размышле�
ния избавили меня от пламенных ожиданий, волнующих дру�
гих, и тем предохранили от многих заблуждений, но вместе с
тем эти размышления никогда не отказывали мне в утешении
и поддержке». Таковы слова знаменитого ученого. Он не гово�
рит, однако, на какие именно утешения он рассчитывает, на
всеобщее благо, хотя бы купленное ценою падения современ�
ных государств, или на долгую государственную жизнь совре�
менной демократии? А  различить это было  бы очень важно.
Вернее, что он думает о последнем.
Гервинус находит и в истории эллинизма и в современ�
ности следующие сходные явления.
«Везде, — говорит он, — мы замечаем правильный про�
гресс свободы духовной и гражданской, которая сначала при�
надлежит только нескольким личностям, потом распростра�
няется на большее число их и, наконец, достается многим. Но

155
К. Н. Леонтьев

потом, когда государство совершит свой жизненный путь, мы


снова видим, что от высшей точки этой восходящей лестницы
развития (я бы сказал разлития!) начинается обратное движе�
ние просвещения*, свободы и власти, которые от многих пере�
ходят к немногим и, наконец, к нескольким».
«В Элладе воцарилась перед падением тирания; в Европе
теперь (говорит он в издании 1852 г.) абсолютизм». Видимо, он
находился под впечатлением воцарения Наполеона �����������
III��������
и реак�
ции в Германии.
Но последствия доказали, что Наполеон  III еще больше
демократизировал Францию, а монархическая реакция Герма�
нии, рядом антитез политических, привела эту страну точно
так же к современному ее смесительному процессу.
К тому же я не вижу, чтобы тирания единоличная была в
Элладе везде в эпоху падения. Главные два представителя эл�
линизма, Афины и Спарта, пали в республиканской форме.
Если же считать и монархический македонский период
за продолжение эллинской государственности (хотя это будет
не совсем строго), то надо будет заключить вот что: абсолю-
тизм, на почве уже вторично смешанной и уравненной, конеч-
но, есть единственный якорь спасения; но действительность
его не слишком прочна без притока нового дисциплинирующе-
го разнообразия.
Греко-македонские монархии простояли очень недолго. На�
полеон III пал, и будущее объединенной и смешанной Германии,
по аналогии, должно быть сомнительным, по крайней мере.
Ясно, что и Гервинус не свободен от религии «des grands
principes de <17>89»81.
Причины падения Древнего Египта так  же хорошо из�
вестны, как и причины падения эллинских государств, хотя и
в более общих чертах, с менее осязательными подробностями.
И здесь мы увидим то же, что и везде. В  цветущем пе�
риоде сложность и единство, сословность, деспотизм формы;
потом еще большее, но мгновенное увеличение разнообра�
*  Разве в александрийском периоде количественное разлитие просвеще-
ния не было гораздо сильнее, чем в эпоху творчества?

156
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

зия посредством небывалого дотоле допущения иностранцев


(греков и финикиян при Псамметихе и Нехао; 200 000 воинов
выселились при виде такого прогресса), возрастание богатств,
торговли и промышленности, поэтому большая подвижность
классов и всей жизни, потом незаметное сразу уравнение, сме�
шение, слитие и... наконец, почти всегда неожиданное, внезап�
ное падение (Нехао—Лессепс, Камбиз и т. д.).
Говорить ли о Риме?
Его постепенная демократизация слишком известна.
Смешивался и уравнивался он не раз. Первый раз па�
триции смешались, уравнялись постепенно с плебеями в ма�
леньком, первоначальном Риме. Это придало Риму, как всегда
бывает, мгновенную силу, и он воспользовался этой силой для
завоеваний в Италии. При этих завоеваниях наставшее вну�
треннее уравнительное упрощение восполнилось новым раз�
нообразием, как бытом присоединяемых областей, так и не�
равномерными правами, даруемыми им.
Потом почти вся Италия смешалась, сравнялась в пра�
вах и, вероятно, в духе и быте. Начались завоевания на юге
и западе, на севере и востоке весьма разнообразных племен
и государств.
Все простые аристократические реакции Кориоланов,
Сулл, Помпеев, Брутов и здесь не удались надолго, хотя, ко-
нечно, и сделали свою долю пользы в смысле какой-нибудь еще
непонятной нам пондерации реальных сил общества.
Цезарь и Август еще более демократизировали госу�
дарство: они были вынуждены ходом развития сделать это, и
осуждать их за это нельзя.
Время от Пунических войн приблизительно до Анто�
нинов включительно есть время цветущей сложности Рима.
Упрощаясь в одном, развязывая себе руки, он еще более раз�
нообразился, вырастая до тех пор, пока силы, сменивающие
и упрощающие все существующее, не взяли и в нем верх над
силами осложняющими и объединяющими, над силами орга�
низующими. Каракалла (в III веке до Р. X.) уравнял права всех
граждан, рожденных не от рабов, по всей империи.

157
К. Н. Леонтьев

При Диоклетиане (который был сам сын раба) мы сто�


им уже у ворот Византии. Не находя около себя сословных на�
чал, он ввел сложное чиновничество (вероятно, по образцам
древневосточным, персо-халдейским; ибо все возвращается,
хотя и несколько в новом виде). После него Константин принял
христианство. Вместо политеистического, муниципально-
аристократического, «конституционного», так сказать, Рима
явилась христианская, бюрократическая, но все-таки муници�
пальная, кесарская Византия.
Старая эллино-римская муниципальность, старый рим�
ский кесаризм, новое христианство и новое чиновничество
на образец азиатский — вот с чем Византия начала свою
1000‑летнюю новую жизнь.
Как государство Византия провела, однако, всю жизнь
лишь в оборонительном положении. Как цивилизация, как ре�
лигиозная культура она царила долго повсюду и приобретала
целые новые миры, Россию и других славян.
Как государство, Византия была немолода. Она жила вто�
рую жизнь — доживала жизнь Рима.
Она была молода и сильна религией. И разнообразие ее
было именно на религиозной почве. Замечательно, что к X веку
были почти уничтожены или усмирены все ереси, придавав�
шие столько жизни и движения византийскому миру.
Торжество простого консерватизма оказалось для госу�
дарства так же вредно, как и слишком смесительный прогресс.
Весь Запад отложился от Церкви, и православные (уравненные)
болгары Симеона оказались опаснее болгар-язычников Крума.
Империя едва-едва справилась с ними. Церковь, приостанав�
ливаясь, была права для себя; она выработала главные черты
догмата, обряда и канона, предоставляя подробности разно­
образию времени и места.
Нравственная жизнь Церкви не ослабела. Святые отшель�
ники продолжали на Востоке действовать своим возбуждаю�
щим примером на паству; были и мученики; в дальней России
Православие росло под византийским влиянием. Ему предсто�
ял еще бесконечный путь. Но под этой осмысленно приостано�

158
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

вившейся философией Церкви продолжало скуднее прежнего


существовать слишком подвижное, смешанное в частях своих
государство. Права были до того уравнены, что простые мяс�
ники, торговцы, воины всяких племен могли становиться не
только сановниками, но даже императорами.
С IX—X веков зрелище Византии становится все проще,
все суше, все однообразнее в своей подвижности. Это процесс
какого-то одичания, вроде упрощения разнообразных садовых
яблок, которые постепенно все становятся одинаково дикими и
простыми, если их перестать прививать. Этот род вторичного
упрощения, падения господствовал также в Италии после бле�
стящей эпохи Возрождения; в Испании он настал после Филип�
па II; он грозил бы, вероятно, и Франции после Людовика XV,
если бы не произошла вспышка <17>89 года, заменившая при-
нижение застоя порывистым смешением прогресса; тихую
сухотку — восторженной холерой демократии и всеобщего
блага. Необходимы новые элементы, но элементы, почерпну�
тые из сил своего только народа или близкого нам племени,
страдающего, подобно нам, простотою или смешением, мало
полезны; они, конечно, предотвращают падение на несколько
времени и дают всегда период шумной славы, но ненадолго.
Упрощающий прогресс есть уже не одичание упрощающего
одностороннего охранения, а последнее плодоношение и бы�
строе гниение. Блеска много, прочности никакой. Примеры
Франции времен республики и I  империи, Италии <18>59—
<18>60  годов и, вероятно (для меня, сознаюсь, и несомненно
даже), Германии завтрашнего дня — на глазах.
Раз упростившись политически и сословно, неизбежным
ходом дел, государству остается одно: или разлагаться, или
сближаться с новыми чуждыми, несхожими элементами, —
присоединять, завоевывать новые страны, носящие в себе
условия дисциплины, и не спешить глубоким внутренним
единением всего, не становиться слишком однообразным,
простым по плану или узору.
Что скажет нам, наконец, великая Персия Кира и возрож�
денная держава Сасанидов?

159
К. Н. Леонтьев

Разумеется, несмотря на все усилия науки, несмотря на


клинообразные надписи и на многие другие археологические
открытия последнего времени, подробности персидской исто�
рии менее для нас осязательны, чем подробности истории эл�
линов, римлян и византийцев, дошедшие до нас в стольких
письменных документах. Однако индуктивно, исходя из дру�
гих примеров, мы можем и в этом государстве предполагать
движения, сходные с нынешним в общих чертах.
Начало до Кира: простота бытовая, простая религия огня,
простые феодальные вожди. Однообразие зеленых яблок. По�
том завоевание мидийских и халдейских стран. Присоедине�
ние Лидии, греков, египтян, евреев, чрезвычайная пестрота и
могучее царское единство.
Можно себе, без особенного труда и ошибки, вообра�
зить, как велико должно быть разнообразие быта, религии,
языков, разнородность прав и привилегий в этой обширной
империи после Камбиза и до Дария Кодомана. Все объеди�
нялось в лице великого царя, который был олицетворением
Бога на земле. Сатрапы, управлявшие довольно независимо
разнообразными областями, были, вероятно, большею ча�
стью, сначала иранского, феодального, происхождения. Но
двор царя, для объединения, должен был, конечно, опираться
не на одних природных феодалов иранцев, а для равновесия
и на разные другие, более смешанные, демократизирован�
ные, протестующие силы других народностей. Двор велико�
го царя, бывший центром сложного цветения, должен был
стать постепенно и исходной точкой постепенного смешения
и сравнительного уравнения людей, племен, религий. Мы
видели, что всякого рода люди проникали ко двору: халдеи,
греки, евреи. История еврея Мардохея и македонянина Амана
одна уже доказывает это.
Демократическое расстройство империи, однако, было,
вероятно, еще не глубоко в эпоху Дария Кодомана и Алексан�
дра Великого.
Несмотря на кажущуюся победу греко-македонян, по�
бедила, в сущности, Персия. Ибо после смерти Александра

160
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

о Греции, собственно об Элладе республиканской, и поми�


на уже нет; а македонские царства все кончили свою жизнь
через два или три столетия, все погибли под ударами Рима
еще до Р. X. К тому же видно по всему, что греки повлияли
гораздо меньше на персов, чем персы на них и на учеников
их — римлян. До столкновения с персами греки были свое­
образнее, чем стали после этого соприкосновения, и государ�
ственный дух персидского царизма повлиял не только на них,
но гораздо позднее и на римлян и еще более на переработан�
ных Востоком византийцев.
Греко-македонская государственность немедленно после
смерти Александра была отодвинута к северным и западным
окраинам Персии, и вскоре после этого мы видим в восточной
части прежней империи свежий приток парфян, снова простых,
снова феодальных, воинственных и, может быть, родственных
по племени древним иранцам.
Рим не может вполне победить их.
Под их влиянием воздвигается новое царство огнепо�
клонников с той  же религией, с теми  же (вероятно, в глав�
ных чертах) государственными принципами и проживает до
XII века по Р. X.
В этом веке древнее государство гибнет от руки му�
сульман, и самая религия Зороастра исчезает почти вовсе из
истории. Не знаю, существуют ли подробные ученые труды о
царстве Сасанидов. Мне они не известны. Но, продолжая на�
деяться на аналогию, я думаю, что те смешивающие причи�
ны, которые действовали при последних Ахеменидах, могли
в империи возобновленной (и потому уже все-таки не юной)
действовать еще глубже.
Может быть, и к тому сложному чиновничеству, кото�
рое, говорят иные, послужило отчасти образцом византий�
скому, цари Сасаниды должны были прибегнуть уже как к
подспорью парфянского феодализма. А сложное подвиж-
ное чиновничество, разумеется, при всех остальных равных
условиях, есть средство дисциплины для низших классов (и
для сталкивающихся интересов вообще) менее прочное, чем

161
К. Н. Леонтьев

соединение и взаимное равновесие родовой аристократии и


чтимой всеми монархии.
Граф Гобино, в своей книге «Histoire des Perses»82,
утверждает, что царство Сасанидов именно и создано было
разноплеменной демократией, низвергнувшей военный фео�
дализм парфян.
Из всего сказанного, мне кажется, позволительно за�
ключить следующее:
1. Что мы можем находить значительную разницу в сте�
пени упрощения и смешения элементов в последние годы
жизни у разных государств, но у всех найдем этот процесс,
сходный в общем характере с современным эгалитарным и
либеральным прогрессом Европы.
2. Что культуры государственные, сменявшие друг
друга, были все шире и шире, сложнее и сложнее: шире и
по духу, и по месту, сложнее по содержанию; персидская
была шире и сложнее халдейской, лидийской и египетской,
на развалинах коих она воздвиглась; греко-македонская на
короткое время еще шире; римская покрыла собою и пре�
творила в себе предыдущее; европейская развилась несрав�
ненно пространнее, глубже, сложнее всех прежних государ�
ственных систем.
Полумеры не могли ее расстроить: для ее смешения,
упрощения потребовалось более героическое средство, вы�
думали демократический прогресс — des grands principes de
<17>89 и т. д.
Вместо того чтобы понять прогресс так, как его вы�
думала сама природа вещей, в виде хода от простейшего к
сложнейшему, большинство образованных людей нашего
времени предпочли быть алхимиками, отыскивающими
философский камень всеблаженства земного, астрологами,
вычисляющими мечтательные детские гороскопы для буду�
щего всех людей, бесплодно и прозаично уравненных.
В самом же деле Запад, сознательно упрощаясь, систе�
матически смешиваясь, бессознательно подчинился косми�
ческому закону разложения.

162
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

Гл а в а X I I

Заключение

Неужели я хочу сказать всем этим, что европейская циви�


лизация уже теперь гибнет?
Нет! Я повторял уже не раз, что цивилизации обыкновенно
надолго переживают те государства, которые их произвели.
Цивилизация, культура есть именно та сложная система
отвлеченных идей (религиозных, государственных, лично-
нравственных, философских и художественных), которая
вырабатывается всей жизнью наций. Она, как продукт, при�
надлежит государству, как пища, как достояние, она принад�
лежит всему миру.
Некоторые из этих культурных плодов созревают в ран�
ние эпохи государственности, другие — в средней, зрелой,
третьи — во время падения. Один народ оставляет миру в на�
следство больше, другой меньше. Один по одной отрасли, дру�
гой по другой отрасли.
Европейское наследство вечно и до того богато, до того
высоко, что история еще ничего не представляла подобного.
Но вопрос вот в чем: если в эпоху современного, позд�
него плодоношения своего европейские государства сольются
действительно в какую-нибудь федеративную, грубо-рабочую
республику, не будем  ли мы иметь право назвать этот исход
падением прежней европейской государственности?
Какой ценой должно быть куплено подобное слияние?
Не должно ли будет это новое всеевропейское государство от�
казаться от признания в принципе всех местных отличий, от�
казаться от всех, хоть сколько-нибудь чтимых преданий, быть
может... (кто знает!) сжечь и разрушить главные столицы, что�
бы стереть с лица земли те великие центры, которые так долго
способствовали разделению западных народов на враждебные
национальные станы.

163
К. Н. Леонтьев

На розовой воде и сахаре не приготовляются такие корен�


ные перевороты: они предлагаются человечеству всегда путем
железа, огня, крови и рыданий!..
И, наконец, как бы то ни было, на розовой ли воде ученых
съездов или на крови выросла бы эта новая республика, во вся�
ком случае, Франция, Германия, Италия, Испания и т. д. падут:
они станут областями нового государства, как для Италии ста�
ли областями прежний Пьемонт, Тоскана, Рим, Неаполь, как
для все-Германии стали областями теперь Гессен, Ганновер и
самая Пруссия; они станут для все-Европы тем, что для Фран�
ции стали давно Бургундия, Бретань!..
Мне скажут: «Но они никогда не сольются!» Я же отвечу:
«Блажен, кто верует: тепло ему на свете!» Тем лучше и для
их достоинства, и для нашей безопасности; но имеем  ли мы
право не быть бдительными и убаюкивать себя тем, что нам
нравится? Чему учит здравый смысл? Чему учит практическая
мудрость? Остерегаться  ли худшего, думать о нем или отго�
нять мысль об этом худшем, представлять себе своего врага
(эгалитарную революцию) бессильным, так, как представляли
себе пруссаков французы?
Необходимо всегда иметь при подобных суждениях в
виду тот крайний идеал, который существует в обществах;
ибо люди непременно захотят испытать его. Необходимо
помнить, что нововводители, рано или поздно, всегда тор�
жествуют, хотя и не совсем в том смысле, которого они со�
знательно искали. Положительная сторона их идеала часто
остается воздушным замком, но их деятельность разруши�
тельная, ниспровергающая прежнее, к несчастью, слишком
часто бывает практична, достигает своей отрицательной
цели.
Для ниспровержения последних остатков прежнего го�
сударственного строя Европы не нужно ни варваров, ни во�
обще иноземного нападения: достаточно дальнейшего разли�
тия и укрепления той безумной религии эвдемонизма, которая
символом своим объявила: «Le bien-être matériel est moral de
l’humanité»83.

164
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

Необходимо помнить, что очень многие в Европе желают


слияния всех прежних государств Запада в одну федератив�
ную республику; многие, не особенно даже желающие этого,
верят, однако, в такой исход как в неизбежное зло.
Для низвержения монархического порядка в Германии
достаточно неловкого шага во внешней политике, неудачной
борьбы с соединенными силами славян и Франции...
Многие, сказал я, не желающие, быть может, слияния
всех нынешних государств Запада в одну республиканскую
федерацию, верят, однако, в такой исход. В  него верит Тьер,
хотя и сознается в одной из своих речей, что «рад бы был не
дожить до этой новой цивилизации».
Я полагаю: наш долг беспрестанно думать о возможно�
сти, по крайней мере, попыток к подобному слиянию, к подоб�
ному падению частных западных государств.
И при этой мысли относительно России представляются не�
медленно два исхода: или 1) она должна и в этом прогрессе под�
чиниться Европе, или 2) она должна устоять в своей отдельности.
Если ответ русских людей на эти два вопроса будет в
пользу отдельности, то что же следует делать?
Надо крепить себя, меньше думать о благе и больше о
силе. Будет сила, будет и кой-какое благо, возможное.
А без силы разве так сейчас и придет это субъектив�
ное личное благо? Падений было много: они реальный факт.
А где же счастье? Где это благо?
Что-нибудь одно: Запад или 1) устроится надолго в этой
новой республиканской форме, которая будет все-таки не что
иное, как падение всех частных европейских государств, или
2) он будет изнывать в общей анархии, перед которой ничтож�
ны покажутся анархии террора, или <18>48 года, или анархия
Парижа в <18>71 году.
Так или иначе, для России нужна внутренняя сила, нуж�
на крепость организации, крепость духа дисциплины.
Если новый федеративный Запад будет крепок, нам эта
дисциплина будет нужна, чтобы защитить от натиска его по�
следние охраны нашей независимости, нашей отдельности.

165
К. Н. Леонтьев

Если Запад впадет в анархию, нам нужна дисциплина,


чтобы помочь самому этому Западу, чтобы спасать и в нем то,
что достойно спасения, то именно, что сделало его величие,
Церковь, какую бы то ни было, государство, остатки поэзии,
быть может... и самую науку... (не тенденциозную, а суровую,
печальную).
Если же это все пустые страхи и Запад опомнится и воз�
вратится спокойно (пример небывалый в истории!) к старой
иерархии, к той же дисциплине, то и нам опять-таки нужны
будут иерархия и дисциплина, чтобы быть не хуже, не ниже,
не слабее его.
Поменьше так называемых прав, поменьше мнимого
блага! Вот в чем дело! Тем более что права-то, в сущности,
дают очень мало субъективного блага, т. е. того, что в самом
деле приятно. Это один мираж!
А долголетие!
Разве мы в самом деле так молоды?
С чего бы мы ни начали считать нашу историю, с Рюри�
ка ли (862), или с крещения Владимира (988), во всяком слу�
чае, выйдет ли 1012 лет или 886.
В первом случае мы нисколько не моложе Европы; ибо и
ее государственную историю надо считать с IX века.
А вторая цифра также не должна нас слишком обеспе�
чивать и радовать.
Не все государства проживали полное 1000-летие. Боль�
ше прожить трудно, меньше очень легко.
Заметим еще вот что.
Аристократию родовую считают ныне обыкновенно
каким-то болезненным, временным и ненормальным продук�
том или, по крайней мере, праздным украшением жизни, вроде
красивых хохлов или ярких перьев у птиц, вроде цветочных
венчиков у растений, в том смысле, что без хохла птица мо�
жет жить и без венчиков, без красивых лепестков есть много
растений, и больших. Но все это эгалитарные верования; при
ближайшем же реальном наблюдении оказывается, что имен�
но те исторические миры были и плодовитее и могуществен-

166
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

нее других, в которых, при монархических склонностях, сверх


того еще и аристократия родовая держалась упорнее.
Рим патрициев и оптиматов прожил дольше купеческо�
го Карфагена и больше сделал для человечества.
Спарта стояла дольше Афин и не раз крепила Афины
своим примером.
Древний Иран возобновили, после полнейшего разгро�
ма, феодальные парфяне, и после их влияния, до времен ара�
витян, жила великая империя Сасанидов, которой цивилиза�
ция несомненно повлияла на Византию, а через посредство ее
и на Европу, и на нас.
Сила и духовное богатство самой Европы, за все тече�
ние ее истории, пример тому  же наилучший. Она была соз�
дана феодализмом. Наша великорусская почва была всегда
ровнее; завоевание, вопреки мнению некоторых, было и у нас
(т.  е.  были насилия первых князей), но оно было неглубоко;
оно было слабее выражено, чем в других местах. И, может
быть, это не совсем благо.
Моя гипотеза — единство в сложности, кажется, оправды�
вается и здесь. Мы имеем три поразительных примера: Англию,
Турцию, Россию. В России (т. е. в ее великорусском ядре) было
сильно единство нации; в Турции было больше разнородности;
в Англии была гармония того и другого. В Англии завоевание,
чужое насилие, было глубоко и дало глубокие охранительные
корни стране. Завоеватели настолько слились с побежденными,
что составили одну нацию, но не составили одного с ними клас-
са. В Турции завоеватели вовсе не слились с христианами, по�
тому могли только создать сложное государство, но не единую
нацию, и, отняв мысленно турок (привилегированных поддан�
ных империи), мы получаем чистейшую демократию христи�
ан. В России завоевание было слабо, и слишком скорое слитие
варягов со славянами не дало возможности образоваться у нас,
в собственной Великороссии, крепким сословным преданиям.
Сообразно с этим и творчество, богатство духа трех степеней:
выше всех Англия (прежняя, конечно), гораздо ниже и беднее
ее умом Россия, всех бесплоднее Турция.

167
К. Н. Леонтьев

На Западе вообще бури, взрывы были громче, величавее;


Запад имеет более плутонический характер; но какая-то осо�
бенная, более мирная или глубокая подвижность всей почвы и
всего строя у нас, в России, стоит западных громов и взрывов.
Дух охранения в высших слоях общества на Западе был
всегда сильнее, чем у нас, и потому и взрывы были слышнее;
у нас дух охранения слаб. Наше общество вообще расположено
идти по течению за другими; кто знает, не быстрее  ли даже
других? Дай Бог мне ошибиться.
При таких размышлениях взор невольно обращается в
сторону наших братьев славян... Что готовят они нам?
Новое разнообразие в единстве, всеславянское цветение
с отдельной Россией во главе... Особую, оригинальную форму
союзного государственного быта, в которой один несоразмерно
большой член будет органически преобладать над меньшими,
чтобы именно вышло то приблизительное согласие, которого
вовсе недоставало на Западе до сих пор.
Или какое-нибудь быстрое однообразие: много шума,
много минутной славы, много криков, много кубков и здравиц,
а потом?.. Потом слияние, смешение, однообразие... а в однооб�
разии гибель! Надо знать, как сочетаются их и наши начала.
В способе сочетания весь вопрос. Из одинаковых дан�
ных мне линий я могу составить разнообразный геометриче�
ский чертеж, замыкающий или не замыкающий, например,
пространство.
Покойный славянофил Гильфердинг, в своем предисло�
вии к «Истории Чехии»84 (по поводу 1000-летия России), вы�
разился так: «Тысячелетие России является вполне знамена�
тельным историческим фактом только в сравнении с судьбою
других славянских земель. Мы, разумеется, отстраняем тут
всякий мистицизм (почему же это? Зачем так бояться мисти�
цизма или стыдиться его?); мы, подобно читателям нашим (?),
не видим, чтобы цифра 1000 сама по себе имела особое значе�
ние, вроде того, например, какое находили в ней древнеримля�
не, когда они с таинственным трепетом встречали тысячелетие
всемирной своей державы».

168
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

Нет! Но цифра эта представляется гранью, через кото�


рую не перешло ни одно из прежде бывших государств сла�
вянских.
«Государство чешское» и т. д. «семью годами не дожило
до 1000-летия, польское жило 935 лет, сербское 800, болгар�
ское с перерывами 725, хорватское менее 5 столетий».
И далее: «Отчего же в русской земле этого рокового цик�
ла, в которой вместилась вся жизнь других славянских го�
сударств, от колыбели до могилы, тысячелетия едва достало
на внешний рост и сложение государственного организма, и
на грани второго тысячелетия (?) ей предстоит еще только в
будущем фазис внутреннего самосознания, внутренней само�
деятельности?»
«Есть над чем задуматься...» — говорит покойный «уче�
ный», наш соотечественник.
И я скажу: «Есть над чем не только задуматься, но даже
ощущать и тот трепет, который знали римляне!»
Разве решено, что именно предстоит России в будущем?
Разве есть положительные доказательства, что мы молоды?
Иные находят, что наше сравнительное умственное бес�
плодие в прошедшем может служить доказательством нашей
незрелости или молодости.
Но так ли это? Тысячелетняя бедность творческого духа
еще не ручательство за будущие богатые плоды.
И что такое внутренняя самодеятельность! Если по�
нимать самодеятельность эту в смысле широком, орга-
ническом, то организм всякого государства, и Китайского,
и Персидского, самодеятелен; ибо живет своими силами и
уставами. И древняя Россия так жила. А если самодеятель�
ность понимать не иначе, как в нынешнем, узкоюридическом,
смысле, то мы незаметно и неизбежно придем и в идеале, и
на деле к тому эгалитарно-либеральному процессу, от кото�
рого надо бежать.
Потом, что такое внутреннее самосознание? Это говорит
славянофил. Вероятно, это значит общеславянское самосозна�
ние. Прекрасно!

169
К. Н. Леонтьев

Но общеславянское самосознание вовсе никак не значит:


вечное восхваление славян, великорусская угодливость югос�
лавянскому своеволию.
Надо, мне кажется, хвалить и любить не славян, а то, что
у них особое славянское, с западным несхожее, от Европы обо-
собляющее. Не льстить славянам надо, а изучать их дух и от�
делять в их стремлениях вредное от безвредного.
Не слития с ними следует желать — надо искать комби�
наций, выгодных и для нас, и для них (а через это, может быть,
и для охранительных начал самой Европы); надо искать, как я
уже раз сказал, искусного тяготения на почтительном рас-
стоянии, а не смешения и слития неорганического.
Но о чем же мы тревожимся? Не правда ли, Австрия и
Турция стоят?
Возможно ли бояться слияния, когда нет еще независимо-
сти у южных славян.
Стыжусь отвечать на это.
Пусть стоят Австрия и Турция. Австрия нам никогда не
была сама по себе страшна, а особливо теперь, при ее благо-
детельном (для кого?) вторичном демократическом смешении
и либеральной всеподвижности.
Существование Турции, пока, многие понимают, теперь
даже выгодно и нам, и большинству наших единоверцев на
Востоке (пока мы не готовы заменить ее на Босфоре).
Но разве одно государство за другое, также большое, го�
сударство может стать вечным поручителем?
Разве Европа не стоит перед нами во всеоружии?
Разве не видели мы вчера еще гораздо более неожи-
данных катастроф, чем распадение держав, в которых пле�
менного разнообразия достаточно, чтобы вредить единству
интересов и общей силе духа, и в которых, с другой сторо�
ны, сословного, горизонтального расслоения уже настолько
мало, чтобы не было большого страха и крепкой градатив-
ной дисциплины?
Пусть стоят Австрия и Турция (особливо последняя);
пусть стоят они, тем более что нам, русским, нужна какая-

170
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

нибудь приготовительная теорема для того, чтобы чисто


племенной, бессмысленно-простой славизм не застигнул нас
врасплох, как жених, грядущий полуночью, застал глупых
дев без светильника разума!..
Теорема эта, прибавлю, должна быть настолько сложна,
чтобы быть естественной и приложимой, и настолько про-
ста, чтобы стать понятной и чтобы не претендовать на уга�
дывание подробностей и разных уклонений, которых не толь�
ко столь незрелая еще социология, но и более точные науки
предвидеть не могут.
Иные у нас говорят: «Достаточно пока сочувствий, лите-
ратурного общения, поднятия всеславянского духа».
Да! Это не только желательно, это неизбежно. Поднятие
это уже совершилось, но вопрос: всегда ли и во всем это подня�
тие славянского духа сочувственно и полезно нам, русским?
Все ли движения племенного славянства безопасны для
основных начал нашей великорусской жизни?
Всем ли славянским стремлениям мы должны подчинять�
ся, как подчиняется слабый и неразумный вождь и наставник
страстям и легкомысленным выходкам своих питомцев или
последователей?
Молодость наша, говорю я с горьким чувством, сомни-
тельна.
Мы прожили много, сотворили духом мало и стоим у
какого-то страшного предела...
Окидывая умственным взором все родственное нам сла�
вянство, мы замечаем странную вещь: самый отсталый народ,
самая последняя из возрождающихся славянских наций, бол�
гары, вступают в борьбу, при начале своей новой исторической
жизни, с преданиями, с авторитетом того самого византизма,
который лег в основу нашей великорусской государствен�
ности, который и вразумил, и согрел, и (да простят мне это
охотничье, псарское выражение) высворил нас крепко и умно.
Болгары сами не предвидели вполне, может быть, того, к чему
их привело логическое развитие обстоятельств. Они думали
бороться лишь против греков: обстоятельства довели их до

171
К. Н. Леонтьев

разрыва с вселенской Церковью, в принципах которой нет ни�


чего ни греческого, ни специально славянского.
«Болгары слабы, болгары бедны, болгары зависимы,
болгары молоды, болгары правы», — говорят у нас... Наконец
скажут мне:
«Болгары молоды и слабы!..»
«Берегитесь! — сказал Сулла про молодого Юлия Цеза�
ря. — В этом мальчишке сидят десять Мариев» (демократов)!
Опасен не чужеземный враг, на которого мы всегда гля�
дим пристально исподлобья; страшен не сильный и буйный
соперник, бросающий нам в лицо окровавленную перчатку
старой злобы.
Не немец, не француз, не поляк, полубрат, полуоткрытый
соперник.
Страшнее всех их брат близкий, брат младший и как буд�
то бы беззащитный, если он заражен чем-либо таким, что, при
неосторожности, может быть и для нас смертоносным.
Нечаянная, ненамеренная зараза от близкого и бессиль�
ного, которого мы согреваем на груди нашей, опаснее явной
вражды отважного соперника.
Ни в истории ученого чешского возрождения, ни в движе�
ниях воинственных сербов, ни в бунтах поляков против нас мы
не встречаем того загадочного и опасного явления, которое мы
видим в мирном и лжебогомольном движении болгар. Только
при болгарском вопросе впервые, с самого начала нашей исто�
рии в русском сердце вступили в борьбу две силы, создавшие
нашу русскую государственность: племенное славянство наше
и византизм церковный.
Самая отдаленность, кажущаяся мелочность, бледность,
какая-то сравнительная сухость этих греко-болгарских дел как
будто нарочно таковы, чтобы сделать наше общество невни�
мательным к их значению и первостепенной важности, чтобы
любопытства было меньше, чтобы последствия застали нас
врасплох, чтобы все, самые мудрые люди наши, дали угаснуть
своим светильникам.
Довольно! Я сказал и облегчил себе душу!

172
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

Чем и как либерализм наш вреден?

В одном из последних номеров «Голоса» напечатана ста-


тья г-на Александра Градовского под заглавием «Смута».
Статья эта посвящена защите «либералов» против людей,
обвиняющих их в потворстве «революционным злодеяниям».
Г-н Градовский спрашивает: «Есть ли, однако, основание
к такому обвинению? Исследован ли не только вопрос о «соу�
частии» этого загадочного «либерала» со злоумышленниками,
но даже более простой вопрос: что такое русский либерал?»
«Посмотрим, в чем дело; разыщем этого загадочного
либерала, вносящего такую беду в наше поистине бедное
общество.
Происхождение наших «партий» относится ко времени
преобразовательной деятельности ныне царствующего госуда�
ря. После того как были произведены реформы крестьянская,
судебная и земская, как дарованы были льготы печати и уни�
верситетам, общество наше распалось на два лагеря. Спорны�
ми пунктами между ними явились:
1.  Вопрос о принципиальной годности реформ в приме�
нении к нашему быту.
2.  Вопрос о дальнейшем развитии совершенных преоб�
разований.
Люди, преданные делу реформы, получили кличку ли�
бералов; люди противоположного направления нарекли его
охранительным. Насколько оба эти названия оправдывались
существом дела, разбирать не будем.
По счастливому стечению обстоятельств русскому ли�
берализму не представлялось никакой нужды быть началом
оппозиционным. Напротив, при освобождении крестьян, равно

173
К. Н. Леонтьев

как и при последующих реформах, так называемые либералы


являлись вполне правительственною партией. Это все помнят
и знают. Конечно, не они подставляли ногу новым учреждени�
ям. Принципиальное неудовольствие совершившимися преоб�
разованиями принадлежало совершенно иной «партии».
Прекрасно.
Автор приводит далее тот параграф законоположений, в
котором говорится:
«Не вменяется в преступление и не подвергается на�
казаниям обсуждение как отдельных законов и целого зако�
нодательства, так и распубликованных правительственных
распоряжений, если в напечатанной статье не заключается
возбуждения к неповиновению законам, не оспаривается обя�
зательная их сила и нет выражений, оскорбительных для уста�
новленных властей».
Действию этого правила, очевидно, подлежат и те зако�
ны, которые так дороги «либералам». Но едва  ли согласно с
пользою государства и общества приводить эти законы в связь
с планами революционной партии и отождествлять сторонни�
ков этих законов со «служителями крамолы».
Так говорит г-н Градовский.
Это свидетельство закона здесь очень кстати. Руководясь
им, мы оба останемся на так называемой легальной почве.
Начнем прежде всего с того уверения, что никто не по�
зволит себе обвинять всех без исключения русских либера�
лов в сознательном и преднамеренном потворстве заговорам
и нигилизму.
Либерализм, как идея по преимуществу отрицательная,
очень растяжим и широк. В  России либералов теперь такое
множество и личные оттенки их до того мелки и многозначи�
тельны, что их и невозможно подвести под одну категорию,
как можно, например, подвести под таковую нигилистов или
коммунаров.
У последних все просто, все ясно, все исполнено особого
рода преступной логики и свирепой последовательности. У ли�
бералов все смутно, все спутано, все бледно, всего понемногу.

174
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

Система либерализма есть, в сущности, отсутствие всякой си�


стемы, она есть лишь отрицание всех крайностей, боязнь всего
последовательного и всего выразительного.
Эта-то неопределенность, эта растяжимость либераль�
ных понятий и была главной причиной их успеха в нашем по�
верхностном и впечатлительном обществе.
Множество людей либеральны только потому, что они
жалостливы и добры; другие потому, что это выгодно, пото�
му, что это в моде: «никто смеяться не будет!» К тому же и
думать много не надо для этого теперь. В <18>60-х и <18>70-х
годах быть умеренным либералом стало так же легко и выгод�
но, как было выгодно и легко быть строжайшим охранителем в
<18>30-х и <18>40-х годах.
В <18>30-х и <18>40-х годах только консерваторы поль�
зовались уважением; только они делали карьеру и составляли
себе состояние. Либералы в то время казались или слишком
опасными, или смешными. В то время, чтобы быть либералом,
действительно нужно было мыслить (правильно или нет — это
другой вопрос), ибо среда не благоприятствовала либерализму.
Тогда либерализм не был ни дешевым фрондерством земского
деятеля против губернатора, ни жестокостью мирового судьи
к старой помещице, выведенной из терпения слугами, ни фра�
зами адвоката в защиту бунтующей молодежи, ни завистливой
оппозицией «белого» священника монаху-епископу и т. д. Тог-
да либерализм был чувством личным и живым; он был тогда
великодушием, во многих случаях — отвагой. Теперь же либе�
ралами у нас, по выражению Щедрина, заборы подпирают...
Так их много и так мало нужно ума, познаний, таланта и энер�
гии, чтобы стать в наше время либералом! Либерализм в Рос�
сии есть система весьма легкая и незатейливая еще и потому,
что охранение у всякой нации свое: у турка — турецкое, у ан�
гличанина — английское, у русского — русское; а либерализм
у всех один (т. е. либерализм не британский исключительный,
особый, а общий — демократический либерализм).
Все можно было без долгой исторической работы за�
имствовать, и все слишком легко принялось. Хорошо ли нам

175
К. Н. Леонтьев

так близко подходить к Европе и прививать себе поспешно и


простодушно все ее худосочные начала?.. Что-нибудь одно —
или космополитизм, т.  е.  падение отдельных государств и
слияние их воедино, есть благая цель, или этот исход — есть
зло и опасность?..
Тому, кто находит это благом, здесь прямо возражать на
это я не буду, такое возражение вышло  бы слишком длинно.
Если же государственный космополитизм есть зло и опасность,
то, значит, и общеевропейский либерализм, как упорно прово�
димая система, облегчающая хотя бы и в далеком(?) будущем
подобное государственное слияние, есть также если не зло, то
по крайней мере ошибка и неосторожность.
Я говорю — «зло», заметьте; я не говорю — злонамерен-
ность. В жизни и любовь, и великодушие, и даже ложно поня�
тая справедливость могут порождать зло. Надо это понимать.
Я начал с того, что сказал: никто не позволит себе обви�
нять всех либералов в злонамеренности. Они, повторяю, очень
различны. Приведу еще несколько примеров; один — либерал
потому, что был либералом еще в <18>40-х годах, и ему больно
расстаться с любимым идеалом, которому он так долго и так ис�
кренно служил; другой остается на всю жизнь либералом пото�
му, что думает, будто бы честный человек непременно должен
быть всю жизнь свою верен прежним убеждениям, даже и вопре�
ки целому ряду разочарований. Этот род честного либерализма
весьма вреден, потому что им особенно расположены страдать
люди известные, влиятельные и на виду стоящие; раз связавши
свое имя с известного рода громкой деятельностью, с извест�
ным родом службы обществу, с определенным литературным и
политическим оттенком, им стыдно покаяться и сознаться, что
они ошибались так долго. Не у всех найдется умственное му�
жество Кельсиева и Герцена, решившихся публично каяться, —
первый в том, что находил социалистическую инсуррекцию1
полезной для России, а второй в том, что уважал в начале своей
жизни современный «мещанский» прогресс.
Этот род либерализма, говорю я, искренний сначала, а
впоследствии только твердый, но уже не искренний, есть са�

176
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

мый вредный род, ибо он серьезен и влиятелен. Вот как даже


и честность своего рода может родить нередко великое зло в
этой «юдоли плача» земного!
Самые безвредные либералы в наше время — это либера�
лы из выгод. Один, например, либерал оттого, что пишет для
пропитания в газете, защищающей «свободу и равенство». Этот
легко исправим; какая-нибудь ссора с редактором или хорошая
построчная плата в разумной газете сделает его охранителем
в одну неделю, лишь бы успеть примениться... Другой любит
свободу потому, что, состоя на службе, не угодил начальству;
третий — потому, напротив, что угодил либеральному санов�
нику; четвертый — пламенный боец за всевозможные «права»
человека потому, что он составил себе имя и состояние при
новых, либеральных судах и т. д.
Этого рода люди не так вредны и опасны, как люди бла�
городные и честные!.. Таких людей, неисправимых морально,
но политически очень легко исправимых, посредством какой-
нибудь мзды, — к счастью, у нас есть еще много. Политика
не этика... Что делать! Она имеет свои законы, независимые
от нравственных.
Есть у нас также помещики, либеральные только снизу
вверх; дела их расстроены эмансипацией, и они, не сочувствуя
эгалитарным реформам, либеральны только в оппозиционном
смысле, с досады.
Женщины, которые и у нас очень влиятельны, либераль�
ны большей частью по мягкости, по состраданию, по ложному
пониманию христианства или, наконец, потому, что никакой
raison d’état2 для них непонятен и т. д.
Какая  же во всем этом систематическая злонамерен�
ность?.. Есть, конечно, если хотите, в нашем обществе легкий
оттенок фрондерства; есть какая-то иногда невинная и пустая,
иногда зловредная дурь мелкой оппозиции. Но упорного и со�
знательного потворства злодеяниям мы у большинства либе�
ралов вовсе не видим.
У «большинства», я говорю; но нельзя сказать, что вовсе
нет подобного потворства.

177
К. Н. Леонтьев

Всякий может указать на факты такого рода, на факты


всем известные, но как-то кстати нынче вдруг забываемые.
Теперь я скажу два слова о либерализме учреждений, а
потом распространюсь побольше о либерализме лиц, действу�
ющих на почве этих учреждений, или под влиянием льгот, но�
выми учреждениями дарованных.
Я не стану много трактовать о самих реформах. Г-н Гра�
довский говорит основательно, что новые учреждения закон,
воля правительства и потому им надо подчиняться.
Это правда, и я не позволю себе здесь критиковать ре-
формы. Но замечу только одно: раз допустивши, что «равен�
ство и свобода» — гражданские идеалы, надо сочувствовать
реформам искренно и сознаться, что на этой почве (на почве
равенства и свободы) реформы наши проведены хорошо. Но
для меня еще вопрос: может ли долго, более каких-нибудь ста
лет простоять какое бы то ни было общество при равенстве
и свободе?.. Но об этом принципиальном сомнении после...*
А теперь о либерализме русских людей на почве новых учреж�
дений и под влиянием современных льгот.
Вот тут-то и начинается нечто подозрительное, и если не
всегда прямо злодейское, то или очень глупое и легкомыслен�
ное, или весьма коварное и нечистое.
Посмотрим, что делалось и делается до сих пор либераль-
ными людьми на почве либеральных учреждений. Посмотрим,
как служили эти «единомышленники» правительства... «Рос-
сии и государю», — говорит г-н Градовский. Моему монархи�
ческому педантству такой порядок слов не нравится: я пред�
полагаю говорить — государю и России; ибо я не понимаю
французов, которые умеют любить всякую Францию и всякой
Франции служить... Я  желаю, чтобы отчизна моя достойна
была моего уважения, и Россию всякую (например, такую, в
которой Градовский и Стасюлевич ограничивали  бы власть
министров) я могу разве по принуждению выносить... Г-н Гра�
довский судит, видимо, иначе.
*  Смотри статью «Византизм и славянство», главы о «Прогрессе и разви-
тии». — Примечание К. Н. Леонтьева 1885 г.

178
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

Итак, посмотрим, как люди русские либерального духа


служили государю и России на основании этих реформ.
Г-н Градовский упомянул о земстве, о судах, об универ�
ситетах, о печати, об эмансипации крестьян с землею.
Начнем хоть с земства. По нашему мнению, земская ре�
форма лучше новых судов. В ней есть все-таки что-то «почвен�
ное», солидное, а главное, то хорошо, что в устройстве земства
есть что-то свое, чего нет в судах, эклектически списанных с
западных образцов. Зато в судах европейское зло и сказалось
гораздо грубее и резче, чем сказывается в земстве.
Однако и в земстве заметен нередко такой дух, кото�
рый нельзя назвать правительственным или охранительно-
либеральным, т. е. не переходящим за черту дарованных льгот.
Приведу несколько примеров. В  одной губернии балло�
тируется некто в гласные — местный помещик, человек обра�
зованный как все, и никаких провинностей особых за ним не
числится. Почти все шары черные. Отчего? За что это?..
Он близок губернатору; он ему, кажется, друг; мы не же�
лаем, чтобы администрация знала все, что мы делаем, и влия�
ла бы тут...
Что такое администрация? Это не что иное, как само пра�
вительство en detail3. Что такое губернатор? Это не становой,
это лицо по порядку власти третье после государя, так как в
обыкновенное время (т.  е.  при отсутствии военных генерал-
губернаторов) губернатор зависит только от министра, а ми�
нистр есть ближайший выразитель верховной воли.
Положим, это еще не велика беда. И земство тоже пра�
вительственный орган особого рода. Можно позволить ему в
некоторых случаях быть в маленьком виде тем, чем бывает в
Англии оппозиция, т.  е., с одной стороны, министерство ее
Величества, а с другой — оппозиция тоже ее Величества.
Я знаю, что на это мне могут возразить весьма основательно
еще следующее: «Оппозиция может быть охранительного и
даже глубоко реакционного характера»... Да, теоретически
это верно; но на практике, в России, мы этого почти вовсе
не видим...

179
К. Н. Леонтьев

Для пояснения нашей мысли вообразим себе следующий


состав земского уездного собрания: богатые помещики — по�
койный Иван Васильевич Киреевский и недавно скончавший­
ся престарелый граф Игнатьев (1-й), у которого в Петербурге
была домовая церковь; один очень умный молодой человек
самого новейшего, последнего стиля, которому уже в Мо�
сковском университете опротивели более чем либеральные
товарищи (они ведь так неинтересны), он любит Шопенгауэ�
ра и Гартмана, поэтому пессимист для всего человечества и
в благоденствие не верит; потом три купца — староверы; не�
сколько бедных помещиков, в душе озлобленных либералов,
но желающих быть членами управы, потому что им нужны
деньги. В угоду первым трем лицам они прикидываются охра�
нителями; потом крестьяне, представители общин, и между
ними несколько начетчиков; два представителя монастырей,
несколько отставных военных, желающих покоя и уважающих
дисциплину и т. д. Весь состав в этом роде...
Разумеется, что такое земство не злоупотребляло  бы
правами и часто делало  бы оппозицию в правую сторону, а
никак не в левую... Но так ли обыкновенно бывает у нас? По�
хож  ли состав нашего земства на подобную картину? И  что
случается обыкновенно, когда администрация и земство в
чем-нибудь несогласны?..
Когда эти два органа — администрация и земство (по�
ложим, оба правительственные по источнику)  — вступают в
свою глухую борьбу, то обнаруживается вот что. Правитель�
ство, выделив из себя, так сказать, земство и даровав ему из�
вестные льготы, находит в данную минуту, что этих льгот
довольно и больших оно не находит полезным дать... Поэтому
администрации поручается наблюдать за тем, чтобы в зем�
ской деятельности либерализм духа не переходил за черту
либерального закона. Земство, по чувству естественному и
присущему всякому человеческому учреждению, постоянно
стремится перейти эту черту не по форме, а именно по духу,
т. е. ослабить местное действие той самой власти, которая
даровала ему права... И так как в России большинство до сих

180
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

пор еще наивно верит, что все наши бедствия происходят от


отсталости, а не от прогресса, от недостатка европеизма и со�
временности, а не от излишней подражательности, то все эти
стремления перейти черту льгот, вся эта петая оппозиция при�
нимает большей частью не реакционный и консервативный
характер, а эгалитарно-либеральный, усиливающий сперва
общее расслабление, а потом и разнузданность.
Из оппозиции его Величества этот мелкий, но постоян�
ный отпор легко, сам того не замечая, перерождается в оппози�
цию его Величеству.
Все это очень сложно, конечно, но надо постараться, на�
сколько есть сил, разобрать эту сложность. Дворянство наше,
например, что оно: «консервативно» или нет? Вот важный во­
прос, ибо хотя дворянство как сословие уже почти не существу�
ет de facto4 с 1861 года, но оно в провинции продолжает играть
первенствующую роль: во-первых, как «интеллигенция», а во-
вторых, как крупный землевладельческий класс. Что такое это
нынешнее дворянство?
Дворяне — это, прежде всего, русские европейцы, вы�
росшие на общеевропейских понятиях ����������������������
XIX�������������������
 века, т. е. на по�
нятиях смутных, на основах расшатанных, на чтении таких
книг и газет, в которых все критикуется и многое отверга�
ется, а непреложными аксиомами считаются только прин�
ципы либерально-эгалитарного прогресса, т.  е. les droits de
l’homme... Эти русские европейцы в большинстве случаев
очень лояльны, они готовы идти за государя на войну или по�
сылать на смерть за родину сыновей своих; они готовы жерт�
вовать и деньги... В среде дворянской несравненно больше,
чем во всяком другом классе, найдем мы людей благородных,
великодушных и честных. Но личная мораль (я уже говорил
это) и даже личная доблесть, сами по себе взятые, не имеют в
себе еще ничего организующего и государственного. Органи�
зует не личная добродетель, не субъективное чувство чести,
а идеи объективные, вне нас стоящие, прежде всего религия.
Религиозно  ли наше дворянство? Набожно  ли оно или нет?
Нет сомнения, крестьяне наши нравственно несравненно

181
К. Н. Леонтьев

ниже дворян, они часто жестоки, до глупости недоверчивы,


много пьют, недобросовестны в сделках, между ними очень
много воров; но у них есть определенные объективные идеи;
есть страх греха и любовь к самому принципу власти. На�
чальство смелое, твердое, блестящее и даже крутое им нра-
вится... Архиереев, генералов, командиров военных мужик
наш не только уважает, они нравятся его византийским чув�
ствам... Кресты царские он любит и глядит на них с уваже�
нием, почти мистическим. Таково ли нынешнее дворянство?..
Будем искренни... Многим дворянам Гамбетта или Брайт нра�
вятся больше, чем Муравьев (Виленский) или Паскевич...
Понятно, что из этого выходит? Возьмем один при�
мер еще из одной губернии... Возникает вопрос о том, до�
пускать ли представителей белого духовенства на выборы в
гласные или нет. В Петербурге решают: «допускать, ибо они
могут иметь нравственное влияние». Дворянство отвечает
сдержанной улыбкой на это замечание о нравственном влия-
нии духовенства. Священники баллотируются в гласные. Все
не избраны. Что ж это такое? Легальность соблюдена, свобода
выбора... Хорошо! Свобода выбора, но зачем же этот дух сво�
боды и прогресса? На подобный вопрос мне отвечают: зем�
ство — дело, прежде всего, хозяйственное, экономическое; на
что священники?
Мне кажется, что крестьяне и старые купцы взглянули бы
на участие священников серьезнее.
Пусть будет так; пока это еще вовсе не злонамеренность,
не крамола, это просто тот  же самый дух времени. Это, ско�
рее, европейское легкомыслие, современная потребность пере�
ходить за черту хотя бы обходом и непременно не направо, а
налево. Это все еще довольно безобидная и с виду вполне за�
конная оппозиция, и больше ничего.
Но вот близится важный, почти страшный вопрос о шко-
лах... Земству дано право открывать школы, содержать их и
руководить ими, при соблюдении определенных формально�
стей. Школы эти поставлены под надзор особых директоров
и инспекторов, от земства не зависящих; кроме того, суще�

182
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

ствуют высшие училищные советы, в которых заседают раз�


ные члены-наблюдатели, директор гимназии, например, гу�
бернский предводитель и т. д. И что же? Несмотря на весь этот
надзор, на все легальные препоны, положенные, по-видимому,
как неосторожностям наивного прогресса, так и злонамерен-
ности... в школы проникало до самого последнего времени
столько нежелательного... что понадобилось удвоенное к ним
внимание; являются даже таблицы зоологические, во вкусе
Дарвина, опережающие, заметим, и самую науку. Ибо на таких
таблицах изображена с торжественным и выразительным
безмолвием лестница прямого восхождения существ от инфу�
зории до человека: тогда как в самой отрешенной от всяких
нравственных стеснений заграничной науке идет еще вопрос
о том: как понимать дарвинизм (или родство животных ти�
пов) — как родство действительное, физиологическое, или как
родство идеальное, подобное родству кристаллических форм
или архитектурных стилей?
Бывали, говорят, в педагогической деятельности земств и
такие примеры. Священников просят не беспокоиться, а при�
ходить только на экзамены, и если успехи в Законе Божьем
окажутся хорошими, то священникам земство дает денежную
награду. Священники бедны, к тому  же многие из них сами
полулибералы, уже из-за того одного, что подчинены черно�
му духовенству («этим тунеядцам-монахам, достающим епи�
скопского сана»). Священники молчат, а к детям приближают�
ся большей частью люди, по крайней мере, сомнительные.
Случались еще и вещи иного рода; я знаю, что в доме
одного предводителя учитель народного училища публично
проповедовал следующие вещи:
«Роскошь! Кто говорит против комфорта и роскоши? Вот
здесь (в доме помещика) хорошо, красиво. Но надо более ровное
распространение всего этого. Посмотрите, как живут крестья�
не, посмотрите и на церковь. В церкви роскошь: золото, сере�
бро; все это накопление богатства можно обратить на другое,
более полезное. Если крестьяне в силах поддерживать церковь,
то они были и в силах вместо этой церкви поддерживать и

183
К. Н. Леонтьев

клуб, в котором они привыкали бы постепенно к опрятности, к


удобствам жизни, читали бы газеты» и т. д.
Все слушают, и никто не находит даже эти речи зло�
намеренными. Все это — приятная беседа и больше ничего.
В этом данном случае мы слышим всю гамму либерального
концерта, мы видим все оттенки либеральной окраски от яв�
ного нигилизма (злонамеренности) в лице учителя до просто�
душного и невнимательного потворства со стороны земских
деятелей, и даже до снисходительности полицейских властей.
Как именно? А вот как: земские деятели слушают и молчат,
может быть, не находя это серьезным, а может быть, и со�
глашаясь с учителем в том, что рано или поздно это и долж-
но быть так, «нельзя только вдруг сдирать с народа старую
кору суеверий». Это я и не называю явной злонамеренностью,
а просто — прогрессивной пустотой, просветительным про�
стодушием, европейской глупостью...
Но дело, положим, дошло до губернатора; учителя схва�
тили; схватили, отправили куда-то, подержали где-то и выпу-
стили опять... И он опять в той же губернии. Немного пого�
дя, вероятно, будет учить. Вы спросите, что же делать со всем
этим? Не скажу — не знаю, а скажу — подождем еще об этом
говорить...
А пока «Голос» в другой статье («Невеселые наброски»)
говорит следующее: «Единственное у общества средство об�
судить положение и изыскать меры к противодействию злу —
печать. Что  же сказала она нам? Ничего, кроме фраз. Ино�
странные газеты несравненно обстоятельнее наших, русских,
разберут положение дела, укажут исход из него, предложат
меры. А мы? Почему же мы не могли бы так же всесторонне,
глубоко исследовать вопрос, нам столь близкий? Какая в этом
опасность, если б при этом и были высказаны мысли неверные,
предложены меры невозможные. Польза же была бы великая:
и правительство, и общество знали бы все те элементы, среди
которых оно живет и с которыми должно считаться; наконец,
и печать стала  бы серьезнее относиться к своим задачам и к
важным вопросам, волнующим отчизну».

184
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

Послушайте! Да разве с людьми либеральными можно


рассуждать глубоко и всесторонне?.. Вы покроете безмолв�
ным презрением того, кто позволит себе выйти из круга об�
щепринятых понятий... Прежние славянофилы пробовали это
сделать. И что же вышло? Где следы их учения?.. Они стали
влиятельны только тогда, когда, оставив в стороне свои за�
ветные мечты о славянском своеобразии, стали заботиться
лишь о самой несвоеобразной стороне дела, т.  е. о славян-
ской свободе. Пока дело шло о своеобразии, все смеялись над
«шапкой мурмолкой», несмотря на то, что изменение внеш-
них форм быта есть самый верный и могучий признак глубо-
кого изменения в духе. А  когда вся Россия встрепенулась на
зов их? Тогда, когда речь зашла об освобождении славян от
всего того именно, что мешало им до сих пор стать самыми
обыкновенными европейскими мещанами! До национального
своеобразия и творчества, до национальной самобытности
нам дела нет; мы просто утратили способность понимать, что
это такое — своеобразие творчества и т. п. и каким это обра�
зом выходит, что даже рабство и всякие стеснения, во многих
случаях, развивают личность — и народную, и единичную —
больше (т.  е. выразительнее), чем общеевропейская нынеш�
няя свобода?.. Другими словами, как же это так выходит, что
право и возможность жить самобытно есть не что иное, как
право и возможность — стать такими, как все?
В силах ли, например, г-н Градовский или дружественная
ему редакция принять серьезно вот такую мысль:
«Эгалитарный индивидуализм погубил индивидуальность
характеров?»
Не просто ли это набор слов и фраза? Должно быть, что
так!..
Или разве с либералами можно рассуждать «глубоко и
всесторонне» хоть бы о народном образовании?
Попробуй кто-нибудь с прямотой и полной искрен�
ностью усомниться в самых основаниях школьного дела
где  бы ни было, а не в одной России? Осмелься напомнить
Вл. И. Даля! Попробуй сказать, что еще неизвестно, нужно ли

185
К. Н. Леонтьев

и полезно ли, в самом деле, много учить народ, хорошо ли на�


вязывать ему наши общеевропейские понятия, наши вкусы,
наши идеалы, наши предрассудки и наши ужасающие ошиб�
ки?.. Чем ответят на это человеку прямому и не боящемуся
самобытной мысли? Смехом или молчанием.
Или пусть попытается кто-нибудь выразить такую
мысль: «знание и незнание  — суть равносильные средства
развития»!.. «Это еще что за вздор» — не правда ли?..
«Что за проповедь невежества!.. Что за новый прием об�
скурантизма!..»
Но довольно! В другой раз я постараюсь доказать, что
на всех поприщах «либералы» переходили далеко налево за
черту новых учреждений и служили государю и России, если
не всегда коварно, то, во всяком случае, чрезвычайно легко�
мысленно и не умно... Тут вот какая Сцилла и Харибда5 для
друзей «свободы»... Кто из них был коварен, тот был умен,
ибо достигал своей цели — расстройства общего... А  кто
был прям и честен в своих увлечениях, тот или ошибался
горько, или просто ничего государственного не понимал.
Государство держится не одной свободой и не одними
стеснениями и строгостью, а неуловимой пока еще для со�
циальной науки гармонией между дисциплиной веры, вла�
сти, законов, преданий и обычаев, с одной стороны, а с дру�
гой — той реальной свободой лица, которая возможна даже
и в Китае при существовании пытки... «Не делай того, что
запрещено, если боишься пытки... А если не боишься — как
знаешь». Этот выбор возможен был во все времена, и люди
действительно выбирали... Если можно жить и действовать
при подобных условиях, то как  же было  бы не жить и не
действовать спокойно при учреждениях новых и столь мяг�
ких?.. Однако мы видим, что нигде люди на этих мягких
учреждениях остановиться не могут, и все цивилизованное
человечество теперь несметной толпой стремится в какую-
то темную бездну будущего... бездну незримую еще, но бли�
зость которой уже на всех мало-помалу начинает наводить
отчаяние и ужас!..

186
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

II

В первой статье моей я старался объяснить, какими путя�


ми и в каких случаях свободолюбие и фрондерство наше нахо�
дят возможность вредить государству даже и в земской среде,
сравнительно столь солидной и близкой к национальной «по�
чве» нашей! Я сказал, что они вредят тем, что по духу перехо�
дят беспрестанно за черту легальных форм далеко налево, т. е.
не в организующую, а в эмансипационную сторону.
Перейдем к другому новому учреждению, к открытым
и гласным судам.
Я сказал еще в этой первой статье, что, несмотря на
разрешение цензурным уставом критики самих реформ и
новых учреждений, я здесь заниматься этой стороной во�
проса не буду...
Я уже упомянул раз, что если принять только совре-
менные европейские принципы за непреложные истины со�
циологии, то разумеется, все наши реформы проведены пре�
красно; т. е., если цель демократизировать и эмансипировать
общество русское есть цель безусловно полезная, то эта цель
достигнута новыми учреждениями вполне.
Но я не могу никак заставить себя смотреть на дело так
односторонне и пристрастно.
Я позволю себе, по крайней мере, подозревать такого
рода социологическую истину: что тот слишком подвижный
строй, который придал всему человечеству эгалитарный и
эмансипационный прогресс �������������������������������
XIX����������������������������
  века, очень непрочен и, не�
смотря на все временные и благотворные усилия консерватив�
ной реакции, должен привести или ко всеобщей катастрофе,
или к более медленному, но глубокому перерождению человече-
ских обществ на совершенно новых и вовсе уж не либеральных,
а, напротив того, крайне стеснительных и принудительных
началах. Быть может, явится рабство своего рода, рабство
в новой форме, вероятно, — в виде жесточайшего подчинения

187
К. Н. Леонтьев

лиц мелким и крупным общинам, а общин государству. Будет


новый феодализм — феодализм общин, в разнообразные и не-
равноправные отношения между собой и ко власти общегосу-
дарственной поставленных.
Я говорю из вежливости, что я подозреваю это; в са�
мом  же деле я в этом уверен, я готов пророчествовать это.
Впрочем — все это вовсе и не ново, а только забыто. Об этом
много думали и писали еще в <18>40-х годах. Быть просто
консерватором в наше время было  бы трудом напрасным.
Можно любить прошлое, но нельзя верить в его даже при�
близительное возрождение.
Примеров полного возобновления прожитого история
не представляет, и обыкновенно последующий период — есть
антитеза предыдущего, в главных чертах; побочные же черты
сохраняют связь с прошедшим или даже возвращаются к очень
дальним векам. В прогресс верить надо, но не как в улучшение
непременно, а только как в новое перерождение тягостей жиз�
ни, в новые виды страданий и стеснений человеческих. Пра-
вильная вера в прогресс должна быть пессимистическая, а не
благодушная, все ожидающая какой-то весны... В этом смыс�
ле я считаю себя, например, гораздо больше настоящим про�
грессистом, чем наших либералов. И вот почему. Они видят
только завтрашний день, т. е. какую-нибудь конституционную
мелочь и т. п. Они заботятся только о том, как бы сделать еще
несколько шагов на пути того равенства и той свободы, кото�
рые должны ускорить разложение европейских обществ и до�
вести их, шаг за шагом, до такой точки насыщения, за которой
эмансипировать будет уже некого и нечего и начнется опять
постепенное подвинчивание и сколачивание в формах еще
невиданных воочию, но которые до того понятны, по одному
контрасту со всем нынешним, что их даже и прозревать в об�
щих чертах не трудно.
Каковы бы ни были эти невиданные еще формы в подроб�
ностях, но верно одно: либеральны они не будут. Я берусь даже
определить с приблизительной точностью эту уже близкую точ�
ку поворота. Она должна совпасть со следующими двумя со�

188
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

бытиями: социалистическим бунтом в Париже более удачным,


чем прежние, и взятием славянами Царьграда, volens-nolens6.
Значение Парижа и Европы будет с этой минуты умаляться; зна�
чение Босфора и вообще чего-то другого — расти. Очень может
быть, что это другое примет вовсе не тот вид, в котором оно
представлялось московскому воображению Хомяковых и Акса�
ковых, и не тот, в котором оно и нам представляется; но уж, во
всяком случае, эта новая культура будет очень тяжела для мно�
гих и замесят ее люди столь близкого уже XX века никак не на
сахаре и розовой воде равномерной свободы и гуманности, а на
чем-то ином, даже страшном для непривычных...
Итак, для того, кто верит в близость подобного буду�
щего, какое значение могут иметь наши новые суды? Очень
малое и очень большое, — в одно и то же время. Очень малое
в том смысле, что это только один из призраков не только
русского, но и всеобщего современного миража (миража бла-
годенствия земного, производимого равноправностью); очень
большое значение в том отношении, что у нас в России глас�
ные суды стали, благодаря духу интеллигенции нашей, одним
из орудий медленного и по приемам легального разрушения
всего старого. Заметим, что либерализм правительства и ли�
берализм общества нашего в этом случае совершенно проти�
воположны. Великая разница: либеральный господин, осво�
бождающий своего раба, и либеральный вольноотпущенный,
начинающий из благодарности тотчас же фрондировать. Ба�
рин великодушен, и если не прав, то лишь тем, что слишком
поверил в человечество; барин в своем либерализме, сверху
вниз, все-таки рыцарь, возбуждающий глубокое почтение и
самое пламенное участие, а вольноотпущенный, зазнавшийся
на воле, — что такое!? Вот разница между правительством
нашим и так называемым обществом...
Итак, эти независимые суды наши — несравненно боль�
ше, чем земство, способствовали тому «таянию» России, ко�
торое теперь всех ужаснуло и которое одним репрессивным
подмораживанием без некоторых ретроградных реформ
вполне и приостановить нельзя.

189
К. Н. Леонтьев

Земство глухо, суды эффектны и громогласны. Деятель�


ность земства опаснее скорее в будущем, чем в настоящем;
оно опасно только посредством умножения школ, в которых
искажается будущий мужик и мещанин, по жалкому образу
и подобию нашему. Но суды действуют быстро и наглядно.
Деятельность новых судов была в течение 15  лет блестящей
и самой ловкой демократической пропагандой, какую толь�
ко можно себе вообразить! В своем роде это было совершен�
ством! Никаких точек над буквой «�������������������������
i������������������������
»; ни одной слишком гру�
бой иллегальности!7
Перед этими важными председателями, настойчивыми
обвинителями, пламенными защитниками и легкомысленной,
жадной до эффектов, граждански уже давно развращенной пу�
бликой, какой ряд высокопоставленных юридических жертв!
Игуменьи, баронессы, генералы, городские головы, отцы и ма�
тери семейств, Гартунг, Трепов, Шумахер, Митрофания.
Какое нескрываемое злорадство, какая веселая разнуз�
данность речей... И как это все выходило ловко и кстати! Про�
куроры кстати слабы, кстати беспощадны...
Перед нами, например, две женщины, игуменья Митро�
фания (вдобавок и баронесса) и акушерка Засулич. Митрофа�
ния виновата, а Вера Засулич права. Пожилую заслуженную
женщину, увлекшуюся деятельным характером и желанием
обогатить любимое ею религиозное учреждение, никто не жа�
леет; Веру Засулич, решающуюся на политическое убийство
из-за коммунистических сочувствий, жалеют все и делают ей
безумную овацию!
Но вообразим себе иное настроение русской интеллиген�
ции, к которой принадлежали бы и судьи, и адвокаты, и обви�
нители, и публика, и часть присяжных.
Вообразим себе, что настроение общества было бы кон-
сервативное, представим себе, что великодушие правитель�
ства, давшего такие свободные суды, обращено было  бы на
людей солидных, умно скептических, т. е. в Европу и в благо
демократии не очень влюбленных, и даже из знания европей�
ской истории извлекающих совсем не то, что обыкновенно у

190
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

нас извлекается... Вообразим себе, что было бы тогда?.. Прежде


всего, нашлись бы люди, которые поспешили бы по собствен�
ной инициативе убедить высшее духовное начальство Москов�
ской епархии — наказать поскорее игуменью духовным стро�
гим судом и избежать всячески публичного скандала...
Светский суд медлил бы нарочно, для избежания огласки.
Публика боялась бы, чтобы игуменья не попала на скамью под�
судимых. Но положим — приостановить дело, замять его с не�
которой формальной несправедливостью и с большим государ-
ственным тактом — оказалось бы невозможным. Игуменью
судят гласным судом... Но как?..
Все смущены (хотя бы и притворно — и то хорошо; ибо
притворство в этом случае доказывает только почтение к из�
вестному принципу)... Председатель ведет сессию, по возмож­
ности, в пределах закона, благоприятно для подсудимой; он
не позволяет адвокатам и прокурорам говорить против мона-
стырей вообще. Судьи не обращаются к набожной старушке,
сказавшей — «матушка так мне приказала» (или «благослови�
ла»), с насмешливым вопросом: «А разве у вас своего разума
нет?»... Никто не позволяет себе таких публичных возгласов:
«Монастыри отделяют себя от мира высокими стенами, но
обществу надо себя ограждать от них (т. е. от их злоупотребле�
ний)...» Так, кажется, воскликнул кто-то из обвинителей.
Личное самолюбие ораторов, обвиняющих игуменью
или защищающих ее противников, оставляется немного (хоть
немного) в стороне до другого случая — из гражданского,
охранительного чувства; защита удачна, обвинение мягко и
уклончиво. Преступление признано недоказанным... Публика
ликует. Вот что случилось бы, если бы дух общества русского
не любил бы переходить налево за черту новых учреждений,
если бы большинство, начиная от руководящих судей и кончая
праздными зрителями, любило бы, чтило бы Православие, ве-
рило бы в святость сана, независимо от личных немощей.
И если бы в таком обществе и осудили бы Митрофанию,
по невозможности оправдать ее, то это  бы сделали так, как
сделали Иафет и Сим, т. е., отвернувшись, покрыли бы наготу

191
К. Н. Леонтьев

отца, а наша интеллигенция поступила при этом процессе, как


цинически глумящийся, гнусный Хам8.
«Так ее и надо! Так! Вот так! Она баронесса! Она игуме�
нья! Так ее! Так!»
Игуменью Митрофанию за подлог юридически «травят».
Вере Засулич, посягавшей на энергического градоначальника,
устраивают апофеоз.
За что же стреляла она в градоначальника? Влюблена она
была, что ли, в того политического арестанта, которого гене�
рал Трепов высек за дерзость в тюрьме? Не была ли она с ним
в любовной связи? Ничуть! Тогда бы к ней, вероятно, были бы
построже. Но она не имела никаких личных отношений с этим
арестантом и хотела убить градоначальника во имя «равенства
и свободы». Ее оправдали, ей сделали блистательную овацию.
В петербургских газетах писали, что выстрел ее из револьве�
ра будет иметь значение как поворотная точка, после которого
политических арестантов или совсем не будет, или они будут
иметь право грубить безнаказанно начальству. Речь защитни�
ка Александрова, даже в ораторском и литературном смысле
вовсе не замечательная, размазанная, аляповатая, лубочная,
нравится петербургской публике и увлекает ее... Судят вовсе
не убийцу, не Веру Засулич, а жертву ее, т. е. судят генерала
Трепова... Веру Засулич выносят на руках и т. д.
Один из г-д Градовских напечатал тогда в «Голосе» вос�
торженный фельетон, и все это из такого пустяка, что генерал
Трепов высек какого-то дерзкого арестанта...
Тут уж, во всем этом, нельзя никак видеть либерализма
наивного, а надо видеть именно тот злонамеренный либера-
лизм, против которого г-н Александр Градовский протестовал
так умильно и даже робко в статье «Смута».
Любопытно было бы вообразить тех же самых двух жен�
щин: игуменью Митрофанию и акушерку Засулич перед судья�
ми неевропейского духа, перед судом мужиков или старинных
купцов Островского. Такие судьи, имеющие не либерально-
европейский, а свой собственный русско-византийский обще�
ственный идеал, отнеслись бы к делу совсем иначе. Игуменью

192
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

Митрофанию они бы поняли и, осуждая ее, быть может, стара�


лись бы смягчить ее наказание; и ни в каком случае они бы не
срамили ее сана с низким злорадством неверующих людей...
Веру Засулич они  бы просто и понять  бы не могли, и навер�
но — или сослали на каторгу, или  бы жестоко наказали ее
телесно... Из двух зол мужики и купцы Островского скорее бы
поняли подлог, чем эту ненависть к властям предержащим,
которую обнаружили в деле Засулич и действующие лица, и
публика, и печать петербургская... Почему  же общественное
мнение самого нерусского из всех городов России должно быть
непременно правильнее мнения стольких миллионов истинно
русских людей, оттертых от непосредственного соприкосно�
вения с правительством своим?..
И если мы, сопоставив эти два знаменитых процесса двух
столь противоположных женщин, сблизим еще, с другой сто�
роны, процесс Веры Засулич с делом Гартмана и с объясне�
ниями, представленными республиканцем Энгельгардтом, то
окажется вот что:
В наше время все роды преступлений наказываются
строго, кроме антигосударственных преступлений... Веру
Засулич оправдали в Петербурге потому, что она стреляла
(по выражению одного московского простолюдина) «в заслу�
женного царского слугу как в какого-нибудь пса!»; Гартма�
на не выдали именно оттого, что он хотел убить не частное
лицо, а государя.
Итак, жизнь обеспечена всем гражданам, исключая ца-
рей и ближайших помощников их. Только монархи и верные
слуги их поставлены вне закона, по понятиям новейшего пра�
ва, которое так нравится либеральным деятелям петербург�
ской печати.
Как же может г-н Градовский притворяться таким невин�
ным и обиженным доносчиками-консерваторами, когда он сам
пишет в той газете, где то защищается Вера Засулич, то оправ�
дывается республиканское правительство Франции?.. Неуже�
ли это тот наивный либерализм, о котором я говорил в моей
первой статье «Чем и как либерализм наш вреден»?..

193
К. Н. Леонтьев

Литератору петербургскому и специалисту, так сказать,


быть наивным в подобных случаях стыдно. Простодушие
было бы здесь доказательством уж слишком жалкой бездар�
ности...
Возвращаюсь к судам... Признаюсь, мне тяжело и гово�
рить о них много, потому что меня самого до такой степени
глубоко поражали, в течение последних 10 лет, все эти слиш�
ком известные процессы, что мне все представляется, будто и
все их помнят и будто все должны возмущаться ими...
Положим, errare humanum est9. Есть также русская пого�
ворка, которая гласит: где суд — там и неправда... Поговорка не
говорит этим, будто всякий суд непременно несправедлив, но
так как во всех человеческих учреждениях есть наклонность
к неправде, то некоторая часть судебных решений должна
быть по духу несправедлива. Ведь наш народ (и всякий народ,
не сбитый еще с толку демократическими идеями) в царство
правды на земле не верит...
Все в том же «вашем» «Голосе» (№ 60 от 29 февраля) был
приведен с похвалами отрывок из речи Высокопреосвященного
Макария, произнесенной им при открытии военно-окружного
суда в Вильне 15 октября 1869 года.
«Законы и совесть — вот ваши руководители!» — так об�
ращается проповедник к «людям-судьям».
«Законы... Но что пособят нам самые лучшие законы,
когда мы не знаем достаточно того, к чему следует приложить
их? Законы, как бы ни были подробны, не в состоянии обнять
всех частнейших и необычайных случаев, какие бывают в
жизни и с которыми не раз, быть может, вам придется встре�
титься. Законы самые точные и ясные могут подлежать раз�
личному пониманию, подвергаться различному применению,
особенно в случаях сомнительных и неопределенных, и бес�
сильны предохранить судью от разных ошибок. Совесть —
драгоценнейший из всех даров Божиих человеку, лучший
и ближайший из всех наших руководителей. Но и совесть,
даже самая чистая и твердая, всегда имеет нужду в опоре для
своих приговоров и без достаточного выяснения дела может

194
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

заблуждаться. А  что  ж еще, если совесть наша помрачена


или ложно направлена воспитанием  ли или образом нашей
жизни? Что, если совесть наша до того слаба, что способна
увлекаться влиянием наших страстей или господствующим
духом времени? Увы! не спасет тогда судью и совесть от мно�
гих и многих ошибок».
Вот я о чем говорю, об этом духе времени  — и только.
Никто не позволит себе утверждать, что большая часть ре�
шений новых уголовных судов была неправильна или не�
справедлива… Это даже и подумать было  бы смешно; даже
не имея в руках никакой статистики этих решений, можно
сказать a priori10, что они были недурные и даже очень хоро�
шие!.. Ссылали даже и нигилистов... Весь вопрос в том, куда
чаще располагает дух времени склонять весы правосудия —
левее или правее?.. Я  нахожу, что левее... И из двух зол это
зло вреднее, потому что оно гораздо противогосударствен-
нее. Государство устроилось на известных понятиях и фор�
мах дисциплины, и потому-то, если уж необходимо, если уж
по человеческой слабости неизбежно от времени до времени
кого-нибудь обидеть, то лучше обидеть Веру Засулич, чем
игуменью Митрофанию или генерала Трепова...
Я говорю это прямо — ибо я не верю, чтобы жизнь мог�
ла  бы когда  бы то ни было стать храмом полного мира и аб�
солютной правды... Такая надежда, такая вера в человечество
противоречат евангельскому учению; Евангелие и апостолы
говорят, что чем дальше, тем будет хуже, и советуют только
хранить свою личную веру и личную добродетель до конца...
Все человечество мы от бед не избавим; беды разнородные
и неожиданные таятся даже и во всех успехах науки, точно
так же, как и в невежестве, во всех открытиях, во всех изо-
бретениях, во всех родах учреждений и реформ... И  потому
с этим ужасным Ариманом11 не справиться ни нам, ни санкт-
петербургским и парижским Ормуздам в очках и гадких фра�
ках... А своему русскому государству, как столбу настояще-
го недемократического христианства, мы должны стараться
сделать пользу, как умеем.

195
К. Н. Леонтьев

Вот в этом-то православном, русском или, если хотите,


византийском духе воспитанное общество дало  бы иной ре�
зультат, даже и при введении англосаксонских судов. В эту ли�
беральную форму оно внесло бы иное содержание, иной дух...
Никто, повторяю я, не позволит себе утверждать, что
все решения политических и вообще уголовных процессов
нашими новыми судами были нехороши, а тем более предна-
меренно вредны.
Я говорю только о наклонности, о сильном течении, о
«чумном» веянии все того же духа времени.
Для лучшего уяснения того, что я хочу сказать, возь�
мем еще пример из прошлого. Крепостное право было в свое
время великим и спасительным для России учреждением.
Только с утверждением этого особого рода феодализма, вы�
званного необходимостью стянуть, расслоить и этим дисци�
плинировать слишком широкую и слишком однообразную
Россию, государство наше начало расти. Но и это столь по�
лезное учреждение имело, как известно, свои невыгоды. По�
мещики злоупотребляли данной им властью. Это известно.
Но кто  же станет утверждать, что они злоупотребляли этой
властью все одинаково? Это было бы ошибкой или ложью. У
многих крестьяне жили лучше нынешнего. Но многие поме�
щики все-таки производили насилия ни с чем не сообразные,
совершали безнаказанно преступления и т. д. Это правда. Те-
чение духа времени было в эту сторону, и некоторые люди
из учреждения разумного и необходимого извлекали не то,
чего бы желало правительство.
Вот так и новые суды.
Строгое понимание государственного дела настраива�
ло бы мысль следующим образом: правительство, установляя
новую форму судов, более свободную, доверялось, так ска�
зать, обществу. Учреждая эти более свободные суды, прави�
тельство передвигало значительно центр тяжести государ�
ственной налево; мы поэтому, для сохранения равновесия,
если уж неизбежно склонять весы и т. д., будем склонять их
на противоположную правую сторону, т.  е., скажу прямо, в

196
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

пользу старших, генералов, игуменов, помещиков, отцов, ма�


терей, хозяев, а не в сторону младших и младших, будто бы
слабейших. Эти слабейшие легко могут стать слишком силь�
ными; не надо отучать ни народ, ни молодежь, ни детей от по�
виновения: это противно тому духу Православия, на котором
взросло наше монархическое государство...
Но на деле выходит у нас иначе. Без всякого поголовного
злоумышления, без всякой коварной дальновидности, а только
вследствие ложного идеала земной прудоновской «justice»12,
новые суды усилили (быть может, и бессознательно) либераль�
ное наше расстройство. Публика наша легкомысленна, пуста,
впечатлительна и дурно воспитана, а нашим адвокатам и про�
курорам нужно сделать карьеру, обнаружить ораторские спо�
собности (между прочим, ввиду воображаемой возможности
громить ответственных министров, ибо никому так консти�
туция невыгодна, как ораторам); судьи подвергаются давлению
«среды»; присяжные или сбиты с толку многосложностью во�
просов, если они из простых, или подкуплены либеральными
симпатиями, если они из интеллигентных.
Зачем же тут непременно злонамеренность? И без всякой
злонамеренности результат печален. Что ж делать с этим?
Я бы и сказал — но на уста мои «положена дверь ограж�
дения».
Что может позволить себе сказать человек, запертый в
тесную рамку «местной» газеты. Кто станет его слушать?..
А впрочем — два слова не долго.
Разумеется — надо, в относительном безмолвии, обду�
мать медленно и строго проект иных судов, и может быть, без
присяжных, без публики и с меньшим простором для ритори-
ческих упражнений. Положим даже, что до сих пор человече�
ство никакой формы судов выше и развитее этой англосаксон�
ской формы не выдумало. Но не всегда именно высшая форма
той или другой отрасли человеческих учреждений пригоднее
для всякой страны. Как войско — английское войско ниже кон�
тинентальных форм военного устройства; но она, эта низшая
форма — пригоднее для английского государственного строя.

197
К. Н. Леонтьев

Протестантство как религия, в глазах всякого понимающего,


что такое Церковь, есть религия — низшая, сравнительно с
Православием и папством, однако она оказалась пригоднее до
сих пор для германских стран. Так и во всем... Репрессивные
меры не могут быть сами по себе целью; они только времен�
ный прием для того, чтобы люди «не мешали» приготовить
что-нибудь более прочное в будущем. По крайней мере, и по�
пытка подобного рода была бы полезна.

Средний европеец как идеал и орудие


всемирного разрушения1

<...> Теперь посмотрим, не подтвердит  ли наше мнение


сама Европа устами самых знаменитых своих писателей2.
Все эти писатели на разные лады подтверждают наше
мнение; все согласны в том, что Европа смешивается в дей�
ствительности и упрощается в идеале. Разница в том, что иные
почти довольны той степенью смешения и упрощения, на ко�
торой находилась или находится в их время Европа; другие на�
ходят, что смешение еще очень недостаточно и хотят крайнего
однообразия, думая в этом оцепенении обрести блаженство; а
третьи негодуют и жалуются на это движение.
К первым относятся более или менее все люди умеренно
либеральные и умеренно прогрессивные. Иные из них не прочь
от крайнего упрощения, но боятся бунтов и крови и потому же�
лают, чтобы равенство быта и ума пришло постепенно.
Таков, например, Bastiat в своих «Harmonies économiques»3.
Его книга дорога именно тем, что она пошла и доступна
всякому. Он говорит: «Мы не сомневаемся, что человечество
придет ко всеобщему одинаковому уровню: материальному,
нравственному и умственному», — и очень, по-видимому,

198
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

рад этому; желает только постепенности в этом упрощении и


формы его не предлагает.
Таков Абу в своей книге «Le progrès»4.
В ней вы найдете тоже очень ясное расположение ко
всеобщему однообразию. В одном месте он смеется над про�
винциальным собственником, который робеет в присутствии
префекта, забывая, что префект одет хорошо и живет хорошо
на подати, платимые этим собственником; смеется над мате�
рями, которые хотят одеть сыновей своих в мундиры, вместо
того чтобы учить их торговать или хозяйничать... (И  мы го�
товы смеяться над мундирами, но не за то, что ими поддер�
живается хоть какое-нибудь отличие в правах и быте, а за то,
что они пластически безобразны и европейски опошлены.)
В другом месте Абу говорит: «Конечно, храбрый генерал, ис-
кусный дипломат (un diplomate malicieux) и  т.  п. полезны, но
они полезны для мира в том виде, в каком он есть теперь, а
придет время, в которое они не будут нужны». Вот и еще две-
три формы людского развития, человеческого разнообразия,
психического обособления индивидуумов и наций уничтожают�
ся. Не позволены уже более ни Бисмарки, ни Талейраны, ни
Ришелье, ни Фридрихи и Наполеоны... Царей, конечно, нет и
подавно. Про духовенство Абу прямо в этом месте не говорит,
но он во многих других местах своей книги отзывается или с
недобросовестностью, или даже с ненавистью о людях верую�
щих. «Пускай себе, кто хочет ходит в синагогу, кто хочет —
в протестантскую церковь и т. д.». Подразумевается: «Это не
страшно; с этим прогресс справится легко!»
Кто же ему нужен?
Ему для прогресса нужны: агрономы (смотри дальше об
излишней обработке земного шара у Дж.  С. Милля и Риля),
профессора, фабриканты, работники, механики и, наконец, ху­
дожники и поэты... Прекрасно; понятно, что механик, агроном,
ученый могут, как сыр в масле, кататься, обращая пышный шар
земной в одну скучную и шумную мастерскую... Но что делать
поэту и художнику в этой мастерской?.. Они и без того задыха�
ются больше и больше в современности. Не лучше ли сказать

199
К. Н. Леонтьев

прямо, что и они вовсе не нужны, что без этой роскоши че�
ловечество может благополучно прозябать. Есть люди, кото�
рые и решались так говорить; но не таков Абу. Любопытно бы
проследить, о чем именно писали все современные поэты и
романисты и какие сюжеты выбирали живописцы нашего вре�
мени для своих картин. Такого рода исследование о писателях
XIX��������������������������������������������������������
 века покажет нам, что лучшие из них, если и брали сюже�
тами своими современную жизнь, то лишь потому, что в ней
много еще было остатков от прежней Европы и что то плоское,
повальное, буржуазное просвещение, о котором заботится Абу,
даже и для землепашца и работника еще в действительности и
не существовало. Во всех романах найдем интересные, завле�
кательные встречи и столкновения людей различного воспи�
тания, противоположных убеждений, разнообразной психи�
ческой выработки, крайне различного положения в обществе,
людей с несходными сословными преданиями (а иногда и нра�
вами; например, в тех сочинениях, в которых изображается
время реставрации, пэрства и т. п.). Посмотрите романы Занд:
«Индиана», «Валентина», «Мопра», «Жак», «Жанна» и другие,
и вы убедитесь, что на каждом шагу остатки социального нера�
венства, религия, простота и грубая наивность сельского быта,
и изящные потребности людей, имеющих при имени своем ча�
стицу «де», дают пищу ее таланту. Даже война, о которой соб�
ственно, она мало писала, соприсутствует, так сказать, органи�
чески каждому ее сюжету. Так, например, полковник Дельмар,
муж Индианы, был бы, вероятно, несколько иного характера,
если бы он не был полковник. Мопра из семьи феодальных раз�
бойников, и весь роман наполнен сценами опасности и битв.
Герой уезжает с Лафайетом на войну за независимость Амери�
ки и т. п. В кротком пастушеском романе «La petite Fadette»5 вы
встречаете такую фразу в устах крестьянина: «les belles guerres
de l’empereue Napoléon»6. Сверх того, в этом сельском романе и
в других сходных с ним мы встречаемся с другими наследиями
разнообразного и сложного прошедшего Европы — с религией,
с уважением к церковному браку и с христианской семьей и, с
другой стороны, с чрезвычайно грациозными и милыми полу�

200
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

языческими верованиями в колдунов, ведьм, в так называемых


«farfadets»7 и т. п. Во всех романах, одним словом, больше или
меньше опасностей физических, борьба с сословными и граж�
данскими препятствиями, встреча и любовь героев, принадле�
жащих к совершенно различным классам и кругам общества
(князь Кароль и дочь рыбака Лукреция; графиня Валентина
и сын крестьянина Бенедикт; философски образованная ари�
стократка XVIII века Эдмея и дикий юноша Мопра; верующая
крестьянка Жанна и молодые люди высшего круга — англи�
чанин и два француза, которые за нее спорят и т. д.); антитезы
богатства и бедности, суеверий и философского ума, церков�
ной христианской поэзии и поэзии сладострастья... К тому же
прибавим и национальные антитезы: англичане, немцы и ита�
льянцы играют в творениях Занд немалую роль, и она всегда
прекрасно обозначает у этих иноземных героев те черты их,
которые развились в них лично или наследственно под впечат�
лениями прежней, более обособленной нациями и областями,
более сложной и разнообразной Европы.
То же самое, более или менее, мы найдем у Alf. de Musset,
у Бальзака, у английских писателей, например у Диккенса.
Если бы в романе «Копперфильд» не был замешан энер�
гический, блестящий и благородный, несмотря на свои пороки,
Стирфорт, если бы не было его гордой и несчастной матери,
если  бы не было, одним словом, аристократического элемен�
та, — выиграл роман или проиграл бы?.. Я думаю, что много
проиграл�����������������������������������������������
 ����������������������������������������������
бы. Беранже вдохновлялся военной славой респу�
блики и 1-й империи. Шатобриан — религией и томительной
романтической тоской разочарования, до которого агрономам
и фабрикантам не должно быть и дела. Ламартин, которого
вместе с живописцем Yngres, Абу считает необходимым для
своего прогресса, столько же необходимым, сколько лучшего
химика и механика, вдохновлялся подобно Шатобриану цер�
ковной поэзией, верой, и аристократический дух в нем силен;
такой поэт прогрессистами должен бы считаться или вредным,
если он влиятелен, или ничтожным и презренным. На что же
он и ему подобные господину Абу?

201
К. Н. Леонтьев

Абу в одном месте очень жалуется на грубость француз�


ских крестьян; описывает, как мужик бьет крепко ломовую ло�
шадь свою; как молодые крестьяне грубо ухаживают за девуш�
ками... Он желает, чтобы прогресс сделал их поскорее похожими
на него самого, буржуазного наследника прежней барской лю�
безности. Об этом у него целый (немного хамовато-любезный)
разговор с дамой. Крестьяне кое-где во Франции, конечно, еще
грубы и наивны; еще более их, разумеется, были грубы и наи�
вны южноитальянские рыбаки в начале этого века. Однако в
среде этих рыбаков Ламартин встретил свою «Грациеллу», изо�
бражение которой считается одним из лучших созданий его.
Что касается до живописи Yngres и до других художников
XIX века, то и они вдохновлялись не буржуазным вечером или
обедом, на котором Абу любезничал бы о прогрессе с какой-
нибудь мещанкой нашего времени, но все такими явлениями
жизни, которые без разнообразия убеждений, быта и харак-
теров немыслимы. Один изображал чудесный переход евреев
через Красное море; другой — борьбу гуннов с римлянами;
третий — сцены из войн консульства и империи; четвертый —
сцены из ветхозаветной и евангельской истории...
Если то, что в XIX веке принадлежит ему исключительно
или преимущественно: машины, учителя, профессора и адвока�
ты, химические лаборатории, буржуазная роскошь и буржуазный
разврат, буржуазная умеренность и буржуазная нравственность,
полька tremblante8, сюртук, цилиндр и панталоны, — так мало
вдохновительны для художников, то чего же должно ожидать от
искусства тогда, когда по желанию Абу не будут существовать ни
цари, ни священники, ни полководцы, ни великие государствен�
ные люди... Тогда, конечно, не будет и художников.
О чем им петь тогда? и с чего писать картины?..
Книга Абу — книга легкая и поверхностная; но поэтому
самому многолюдной читающей бездарности весьма доступ�
ная, и она теперь переведена даже и по-русски.
Поэтому мы и остановились на ней несколько дольше,
чем бы она заслуживала при тех серьезных вопросах, которые
нас занимают.

202
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

Напоследок заметим и еще одно.


Абу посвящает книгу свою г-же  Ж.  Занд. Преклоняясь
перед ее гением, он говорит: «Я������������������������������
 �����������������������������
сознал, что я уже человек не�
молодой, великим человеком никогда не буду (еще  бы!); но я
не лишен здравого смысла и предназначен собирать крошки,
упавшие со столов Рабле и Вольтера».
Г. Абу точно не лишен той мелкой наблюдательности, ко�
торая часто свойственна умам ничтожным, и определил верно
род своего таланта. Действительно, по легкости и ясности язы�
ка, по некоторому довольно веселому остроумию, вообще по
духу своему он может несколько напоминать Вольтера и Рабле.
Но это сходство только наглядно доказывает упадок француз�
ского ума. При Рабле, беспорядочном, грубом и бесстыдном,
Франция XVI  века только зацветала; в  XVII и  XVIII  — она
цвела и произвела великого разрушителя Вольтера, которого
с наслаждением может читать за глубину его остроумия — и
враждебный его взглядам (конечно, зрелый) человек, подобно
тому, как атеист может восхищаться еврейской поэзией псал�
мов. Франция в половине нашего века дала в этом легком роде
не более, как Абу! Крупные литературные продукты Франции
XIX века совсем иного рода. Они известны. Он сам смиренно
упоминает в своем предисловии, что Ж. Занд сказала ему: «Вы
всегда пропускаете гений сквозь пальцы».
Дальше.
Бокль. Бокль громоздит целую кучу фактов, цитат, по�
знаний для того, чтобы доказать вещь, которую в утеху уста�
ревшему западному уму доказывали прежде его столь многие.
Именно, что разум восторжествует над всем. (Что же тут ори�
гинального? Разуму поклонялись уже в Париже, в XVIII веке.)
Он, подобно многим, нападает на всякую положительную ре�
лигию, на монархическую власть, на аристократию.
Но положим, однако, Бокль прав, утверждая, что в исто�
рии человечества законы разума восторжествуют, наконец,
над законами физическими и нравственными. Человечество
(говорит он вообще о законах физических) видоизменяет при�
роду, природа видоизменяет человека; все события суть есте�

203
К. Н. Леонтьев

ственные последствия этого взаимодействия (с. 15; т. 1. «Исто�


рия цивилизации в Англии»). О  законах нравственных он,
напротив того, утверждает, что они в течение истории вовсе
не изменяются, а изменяются законы (или истины) умствен�
ные (см. с. 133—135 и т. д.).
Итак, по мнению Бокля, изменение в идеях, во взглядах
людей влечет за собою изменение в их образе жизни, в их лич�
ных и социальных отношениях между собой.
По мере открытия и признания разумом новых истин —
изменяется жизнь. «Умственные истины составляют причину
развития цивилизации».
Пусть так. Но, во-первых, говоря о развитии (т. е. не о
самосознании собственно, но об увеличении разнообразия в
гармоническом единстве), можно остановиться прежде всего
перед следующим вопросом: как понимать это слово? И не
мог ли бы мыслящий человек нашего времени (именно наше-
го) выбрать себе предметом серьезного исследования такую
задачу: знание и незнание не суть ли равносильные орудия или
условия развития! Про картину развития государства или об�
щества, нации или целого культурного типа (имеющего как и
все живое свое начало и свой конец) нечего и говорить: до сих
пор, по крайней мере, было так, что ко времени наисильней�
шего умственного плодоношения — разница в степени по�
знания между согражданами становилась больше прежнего.
Конечно, никто не станет спорить, что во времена царя Кодра
степень умственной образованности (степень знания) у афин�
ских граждан была равномернее, чем во времена Платона и
Софокла. И франко-галлы времен Меровингов были ровнее в
умственном отношении между собой, чем французы во дни
Боссюэта и Корнеля. Незнание дает свои полезные для раз�
вития результаты; знание — свои; вот и все. И не углубляясь
далеко, не делая из этой задачи предмет особого серьезно�
го исследования, можно вокруг себя найти этому множество
примеров и доказательств. Упомяну только слегка о некото�
рых. Гёте, например, не мог бы написать «Фауста», если бы
он имел меньше познаний; а песни Кольцова были  бы, на�

204
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

верно, не так оригинальны, особенны и свежи, если бы он не


был едва грамотным простолюдином. И опять, если с дру�
гой точки зрения взять того  же «Фауста»... Для того чтобы
какой  бы то ни было художник, хотя  бы самый сильный по
дарованиям, мог бы изобразить живой характер, — разве не
нужны ему впечатления действительной жизни? Конечно,
необходимы. И в наше время, особенно в эпоху реализма,
кто же станет это отвергать?
Итак, для того, чтобы Гёте мог изобразить невежествен�
ную и наивную Маргариту, нужно было ему видеть в жизни
таких невежественных и наивных девиц. Незнание простых
немецких девушек, сочетаясь со знанием Гёте, дало нам клас-
сический в своем роде образ Маргариты. Эпические стихи гор�
цев, старые былины, песни, слагаемые и в наше время кое-где
мало знающими простолюдинами, с любовью разыскиваются
учеными и дают им возмож­ность составлять интересные и по�
учительные сборники; а другими словами — незнание предков
и более современных нам простолюдинов способствует дви-
жению науки, развитию знания у людей ученых, знающих.
И дальше: человек знающий и с поэтическим даром про�
читывает этот сборник, составленный ученым из произведе�
ний незнающих или малознающих людей. Он, в свою очередь,
вдохновляется им и производит нечто такое, что еще выше и
простенькой былины или песни, и ученого сборника. Люди,
знающие толк в простонародной поэзии, все без исключения
даже с ненавистью отвращаются от так называемых фабрич�
ных или лакейских стихотворений; а нельзя же отвергать, что
фабричный знает больше земледельца, и некоторыми умствен�
ными сторонами своими грамотный лакей городской в этом же
смысле ближе к профессору, чем его брат, никогда не покидав�
ший степи, леса или родных своих гор. Я мог бы привести та�
ких примеров великое множество (даже из самой книги Бокля;
например, развитие архитектуры в Индии и Египте; знание
высших каст и невежество народа и  т.  п.), но для моей цели
и этого довольно. Положим, что Бокль прав: истины разума и
его законы определяют ход цивилизации. Я готов в этом согла�

205
К. Н. Леонтьев

ситься; но, во-первых, ведь и незнание есть состояние разума;


незнание значит малое накопление фактов для обобщения и
выводов. Это есть отрицательное состояние разума, дающее,
однако, положительные плоды, не только нравственные, — в
этом никто не сомневается, — но и прямо умственные же. (И в
среде образованной именно какое-нибудь частное незнание
нередко наводит мыслящих людей на новые и блестящие мыс-
ли. Это факт всеми, кажется, признанный.)
А, во-вторых, разве не может случиться, что именно даль�
нейший ход цивилизации приведет к тому, что наука государ�
ственная, философская, психология и политико-социальная
практика признают необходимым поддерживать предна-
меренно наибольшую неравномерность знания в обществе?
Я полагаю, судя по разрушительному ходу современной исто�
рии, что именно высший разум принужден будет выступить,
наконец, почти против всего того, что так популярно теперь,
т.  е. против равенства и свободы (другими словами, против
смешения сословий, конечно), против всеобщей грамотности
и против демократизации познаний. Вероятно, даже против
злоупотребления машинами и против разных прикладных
изобретений, «балующихся», так сказать, весьма опасно со
страшными и таинственными силами природы.
Машины, пар, электричество и т. п., во-первых, усилива�
ют и ускоряют то смешение, о котором я говорил в моих гла�
вах «Прогресс и развитие»*; и дальнейшее распространение
их приведет неминуемо к насильственным и кровавым пере�
воротам, вероятно, даже и к непредвидимым физическим ка-
тастрофам, во-вторых, все эти изобретения выгодны только
для того класса средних людей, которые суть и главное орудие
смешения, и представители его, и продукт... Все эти изобре�
тения невыгодны: для государственного обособления, ибо они
облегчают заразу иноземными свойствами; для религии, ибо
они увлекают малознающих и незнающих людей ложными на�
деждами все на тот же разум (односторонне в прямолинейном
смысле понятом, надежд<ами>, к<ото>рые могут привести к
*  См.: «Византизм и славянство».

206
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

совершенно иным результатам); они невыгодны привилегиро�


ванному дворянству уже по тому самому, что усиливают влия�
ние и преобладание промышленного и торгового класса, кото�
рый, по словам самого  же Бокля, «естественный враг всякой
аристократии». Они невыгодны рабочему классу, который бун�
товал при первом появлении машин и непременно разрушит
их и постарается даже, вероятно, запретить их драконовскими
законами, если только хоть на короткое время действительная
власть будет в руках людей этого класса или под их страхом и
влиянием. Машины и все эти изобретения враждебны; надол�
го примирить нельзя утилитарную науку и поэзию; со сторо�
ны поэзии теперь настала пора усталости и уныния в неравной
борьбе, а не внутреннее согласие. Все эти изобретения, повто�
ряю, выгодны только для буржуазии; выгодны средним людям,
фабрикантам, купцам, банкирам, отчасти и многим ученым,
адвокатам, одним словом, тому среднему классу, который в
книге Бокля является главным врагом царей, положительной
религии, воинственности и дворянства (о рабочих и земледель�
цах Бокль молчит с этой стороны; но заметим, именно там,
где все дела в руках этого среднего класса, сами рабочие зато
говорят все громче и громче о своей к нему ненависти!).
Бокль весьма наивно благоговеет перед тем эгалитарно-
либеральным движением, которое, начавшись с конца
XVIII����������������������������������������������������
 века, продолжается еще до сих пор с небольшими роз�
дыхами и слабыми обратными реакциями и не дошло еще
настолько до точки своего насыщения, чтобы в жизни раз�
разиться окончательными анархическими катастрофами, а в
области мысли выразиться пессимистическим взглядом на
демократический прогресс вообще и на последние выводы за�
падной романо-германской цивилизации. Но только этот род
пессимизма может вывести разум человеческий на истинно
новые пути. Эгалитарно-либеральный процесс называется,
смотря по роду привычки, по точке освещения, разными име�
нами. Он называется стремлением к индивидуализму, когда
хотят выразить, что строй общества нынешнего ставит лицо,
индивидуум прямо под одну власть государства, помимо всех

207
К. Н. Леонтьев

корпораций, общин, сословий и других сдерживающих и по�


средствующих социальных групп, от которых лицо зависело
прежде; или то, что направление политики и законодатель�
ства должно окончательной целью иметь благо и законную
свободу всех индивидуумов; зовут это движение также демо-
кратизацией в том смысле, что низший класс (демос) получа�
ет все больше и больше не только личных гражданских прав,
но и политического влияния на дела. Иные зовут осторожное
и благонамеренное обращение властей и высших классов с
этим движением «полезными и даже благодетельными ре-
формами»; а Прудон со своей грубостью ученого французско�
го мужика ставит точку над «i» и зовет этот процесс прямо
революцией; т. е. под этим словом Прудон разумеет вовсе не
бунты и не большую какую-нибудь инсуррекцию, а именно
то, что другие зовут так вежливо демократическим прогрес�
сом, либеральными реформами и т. д.
Я же потому предпочитаю всем этим терминам мой тер�
мин вторичного упрощающего смешения, что все поимено�
ванные названия имеют смысл гораздо более тесный, чем мое
выражение, они имеют смысл — политический, юридический,
социологический, пожалуй, не более, не шире и не глубже.
Мой  же термин имеет значение органическое, естественно­
историческое, космическое, если угодно, и потому может легче
этих других перечисленных и несколько подкупающих терми�
нов раскрыть, наконец, глаза на это великое и убийственное
движение людям в его пользу по привычке предубежденным.
Бокль хочет прежде всего разума; хорошо! Будем  же и
мы разумны в угоду ему, не будем подобно ему наивны и про-
стодушны; постараемся назвать вещь по имени!.. Движение
это есть; оно несомненно, и резкой поворотной точки на иной
путь мы еще ясно теперь не видим (т.  е. или мы этой точки
не миновали еще, или не сознали поворота, не приметили,
быть может); пусть это движение неотразимо, даже и навсег�
да (допустим это на минуту), но поймем же именно разумом,
суровым разумом, чуждым всяких иллюзий, всякой сердечной
веры даже и в это знаменитое человечество и, поняв, назовем

208
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

его откровенно и бесстрашно — предсмертным смешением


составных элементов и преддверием окончательного вторич-
ного упрощения прежних форм...
Это, я полагаю, более разум, чем добродушная вера в
средний класс и в промышленность!
Теперь мы обратимся к историку Шлоссеру.
Вслед за политэкономом �����������������������������
Bastiat����������������������
 — последователем тео�
рии «laisser faire, laisser passer»9 в экономических вопросах, а
следовательно, объявленным представителем индивидуализ�
ма и легальной средней, так сказать, личной свободы в поли�
тике, за беллетристом Абу, который, видимо, любя прекрасное
и желая сохранить его в искусстве, надеется в то  же время,
что главные условия вдохновения для художников: мистиче-
ская религия, война, социально-государственное обособление
и простонародная свежая грубость (т. е. все не среднее) исчез�
нут с лица земли; вслед за Боклем, историком, претендующим
как будто бы на объективность и беспристрастие, а между тем
не только явно расположенным к торгово-промышленному
направлению современной жизни, но местами весьма страст�
но и враждебно относящемуся ко всему тому, что этому ути�
литарному направлению не благоприятно и не сродно (т.  е.
опять-таки к религии, аристократии, войне, самодержавию и
простонародной наивности), другими словами, после Бокля,
которого мы вправе причислить без околичностей к людям
весьма тенденциозным, все в том  же среднем, либеральном
духе, мы изберем в среде западных писателей Шлоссера,
одного из самых серьезных, из самых дельных и даже тяже�
лых, но несомненно заслуживающего почетного эпитета бес-
пристрастного или объективного. Я начну с того, что сделаю
большую выписку из предисловия г. Антоновича, русского
переводчика его «Истории XVIII столетия»...
<…>10
Таков взгляд г. Антоновича как на дух исторической дея�
тельности Шлоссера, так и на характер самого историка.
Шлоссера, действительно, нелегко обличить в резкой
тенденциозности. Можно, конечно, заметить, что он не рас�

209
К. Н. Леонтьев

положен ни к аристократии, ни к той или другой ортодоксии,


ни к поэзии мало-мальски чувственно-аристократической,
но, с другой стороны, нельзя его назвать, безусловно, демо�
кратом или либералом, он охотно отдает справедливость и
Наполеону I, и русским самодержцам, и английской знати —
там, где речь идет об энергии, способностях, силе, умении
управлять, с другой — неблагоприятно относится к цинизму,
издевающемуся над религиозной искренностью, не опровер�
гает, конечно, и поэзии, там, где она не оскорбляет его нрав�
ственного чувства. Действительно, уже самая трудность, с
которой надо разыскивать нити этих личных взглядов Шлос�
сера в чрезвычайно густой ткани его умного и тяжелого тру�
да, туманность общего впечатления, выносимого из чтения
его «Истории», доказывают, что с этой стороны переводчик,
пожалуй, прав, говоря, что если есть направление у Шлос�
сера, то оно скорее всего общенравственное, чем политиче�
ское или какое-нибудь еще другое, одностороннее. Но это
общенравственное начало, эта чистая этика, освобожденная
от всякой ортодоксии, от всякого мистического влияния, —
не есть ли именно этика все того же среднего, буржуазно�
го типа, к которому хотят прийти нынче многое множество
европейцев, сводя к нему и других посредством школ, пу�
тей сообщения, демократизации обществ, веротерпимости,
религиозного индифферентизма и  т.  п.? Это я постараюсь
позднее доказать понагляднее, а теперь для начала спрошу,
откуда же взял г-н Антонович, будто из «Истории ����������
XVIII�����
 сто�
летия» Шлоссера можно вывести, что «истинно полезными
двигателями истории должны (читатели Шлоссера) признать
людей простых и честных, темных и скромных, каких, слава
Богу, всегда и везде будет довольно».
Ни из сочинения Шлоссера, ни из другой какой-нибудь
мало-мальски здравой книги нельзя вывести, что «люди про�
стые и честные, темные и скромные» ведут за собою историю
рода человеческого! Вернее сказать было бы, что история вела
за собой и двигала толпу этих «простых и честных» людей.
Или можно было  бы сказать, например, что «прогресс ведет

210
ЛИБЕРАЛИЗМ КАК РАЗРУШЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

человечество к безусловному торжеству этих простых и чест�


ных, темных и скромных людей».
Это и думают многие. И хотя и на это можно было бы воз�
разить многое, но так как подобная мысль есть все-таки более
надежда на будущее, чем вывод из фактов прошедшего, то она
могла  бы иметь еще за себя шансы какого-нибудь правдопо�
добного или удачного пророчества, но как же можно утверж�
дать, что до сих пор было так, что известную нам историю
прошлого вели или двигали «простые и честные люди». Прав�
да, вооружившись эпитетом «полезные» двигатели, г-н Анто�
нович дает возможность свести рассуждения с вопроса о сте�
пени влияния «честной посредственности» на вопрос — кто
именно полезный человек и что такое сама польза! — но самая
неясность и даже, пожалуй, неразрешимость этого вопроса для
истинно мыслящего ума лишает мысль г-на Антоновича этого
оружия, сильного только для неопытных, мало живших и мало
знающих людей. И в самом деле — кто истинно полезный чело-
век? Остается п