Вы находитесь на странице: 1из 241

1

«Победы сразу же входят в светлый рок-пантеон. Пять звёзд». «Q»

Чарлз Р. Кросс

2
Чарлз Кросс был редактором «Rocket», ведущего музыкального журнала северо-западной
Америки, с 1986 по 2000 годы. В настоящее время он - внештатный автор и журналист,
пишущий для разнообразных изданий от «Times» до «Rolling Stone», от «Playboy» до
«Guitar World». Его новая книга, «Комната, Полная Зеркал: Биография Джими
Хендрикса», была выпущена издательством «Sceptre» в 2005 году. Он живёт в Сиэтле со
своей семьёй.

ТЯЖЕЛЕЕ НЕБЕС
Биография Курта Кобэйна
(перевод Ольги Фёдоровой)

Моей семье, Кристине


и Эшлэнду

ПРИМЕЧАНИЕ АВТОРА 4
Пролог ТЯЖЕЛЕЕ НЕБЕС 6
1. СПЕРВА ВОПЯ ВО ВСЁ ГОРЛО 9
2. НЕНАВИЖУ МАМУ, НЕНАВИЖУ ПАПУ 16
3. ЗАНУДА МЕСЯЦА 24
4. МАЛЬЧИК С СОСИСКОЙ «PRAIRIE BELT» 31
5. ВОЛЯ ИНСТИНКТА 42
6. НЕДОСТАТОЧНО ЕГО ЛЮБИЛ 54
7. СУПИ СЭЙЛЗ В МОЕЙ ШИРИНКЕ 59
8. СНОВА В ШКОЛЕ 62
9. СЛИШКОМ МНОГО ЛЮДЕЙ 73
10. РОК-Н-РОЛЛ ЗАПРЕТЯТ 85
11. КОНФЕТЫ, ЩЕНКИ, ЛЮБОВЬ 95
12. ТАК ТЕБЯ ЛЮБЛЮ 103
13. БИБЛИОТЕКА РИЧАРДА НИКСОНА 113
14. СЖИГАТЬ АМЕРИКАНСКИЕ ФЛАГИ 121
15. КАЖДЫЙ РАЗ, КОГДА Я ПРОГЛАТЫВАЛ 130
16. ЧИСТИ ЗУБЫ 139
17. МАЛЕНЬКОЕ ЧУДОВИЩЕ ВНУТРИ 149
18. РОЗОВАЯ ВОДА, ЗАПАХ ПОДГУЗНИКОВ 159
19. ТОТ ЛЕГЕНДАРНЫЙ РАЗВОД 169
20. ГРОБ В ФОРМЕ СЕРДЦА 178
21. ПОВОД УЛЫБНУТЬСЯ 187
22. БОЛЕЗНЬ КОБЭЙНА 197
23. КАК ГАМЛЕТ 207
24. ВОЛОСЫ АНГЕЛА 217
Эпилог ЗАГРОБНЫЙ МИР ЛЕОНАРДА КОЭНА 227
ПРИМЕЧАНИЯ ОБ ИСТОЧНИКАХ 233
БЛАГОДАРНОСТИ 240

3
ПРИМЕЧАНИЕ АВТОРА

Менее чем в миле от моего дома находится здание, которое может заставить
кладбищенский холод бежать по моей спине с такой же легкостью, как какой-нибудь
фильм Альфреда Хичкока. Это серое одноэтажное сооружение окружено высоким
забором из цепей, необычная защита в районе закусочных и квартир, относящегося к
среднему классу. За этой оградой три компании: парикмахерская, офис «State Farm
Insurance» и «Стэн Бэйкер, Стрелковый Спорт». Именно в этой третьей компании 30 марта
1994 года Курт Кобэйн с другом купили винтовку «Ремингтон». Владелец впоследствии
рассказал в интервью какой-то газете, что он удивлялся, зачем кому-то покупать такое
ружьё, когда не было «охотничьего сезона».
Каждый раз, когда я проезжаю мимо магазина Стэна Бэйкера, я чувствую, будто я
был свидетелем ужасного несчастного случая на обочине, и в некотором смысле со мной.
События, последовавшие за приобретением Курта в оружейном магазине, оставили мне и
глубокое волнение, и желание навести справки, которые, как я знаю по самой их природе,
непостижимы. Это вопросы относительно духовности, роли безумия гениального актёра,
разрушительных действий злоупотребления наркотиками на душу и желания понять
пропасть между внутренним и внешним миром человека. Эти вопросы слишком реальны
для любой семьи, которую затронула наркомания, депрессия или самоубийство. Для
семей, погружённых в такую темноту - включая и мою - эта потребность задавать
вопросы, на которые нельзя ответить – что-то вроде своей собственной охоты.
Эти тайны питали эту книгу, но в некоторой степени они возникли за несколько лет
до этого во времена моей юности в маленьком вашингтонском городке, где ежемесячные
посылки с «Columbia Record» и «Tape Club» предлагали мне рок-н-ролльное спасение от
обстоятельств. Отчасти вдохновлённый теми присылаемыми по почте альбомами, я
оставил тот сельский пейзаж, чтобы стать автором и редактором журнала в Сиэтле. В этом
штате и несколько лет спустя, Курт Кобэйн обнаружил подобную трансцендентность
через тот же самый клуб звукозаписей и превратил тот интерес в карьеру музыканта.
Наши пути пересеклись в 1989 году, когда мой журнал сделал первую статью о «Нирване»
с фото на обложке.
«Нирвану» было легко полюбить, потому что независимо от того, как велика их
известность и слава, они всегда казались неудачниками, и то же самое можно было
сказать о Курте. Он начал свою жизнь в искусстве в передвижном трейлере, копируя
иллюстрации Нормана Рокуэлла и продолжая развивать дар рассказчика, который придаст
его музыке особую красоту. Будучи рок-звездой, он всегда казался неудачником, но меня
воодушевляло то, как он сочетал подростковый юмор со старческой сварливостью. Видя
его в Сиэтле – невозможно не заметить его смешную кепку с откидными створками на
ушах - он был личностью в индустрии, где было немного истинных личностей.
Много раз при написании этой книги тот юмор казался единственным маяком света в
сизифовом труде. «Тяжелее Небес» охватывала четыре года исследований, 400 интервью,
многочисленные картотеки документов, сотни музыкальных звукозаписей, множество
бессонных ночей и многие мили езды между Сиэтлом и Абердином. Это исследование
заносило меня в такие места - и эмоциональные, и физические – куда, как я думал, я
никогда не пойду. Были моменты большого восторга, как тогда, когда я впервые услышал
неизданную «You Know You’re Right», песню, которую я отношу к категории лучших
песен Курта. Однако, несмотря на все радостные открытия, были времена почти
невыносимой печали, как тогда, когда я держал в руке предсмертную записку Курта,
заметив, что она хранилась в шкатулке в форме сердца рядом с локоном его белокурых
волос на память.
Моя цель в книге «Тяжелее Небес» состояла в том, чтобы воздать дань Курту
Кобэйну, беспристрастно рассказав историю его жизни – этих волос и этой записки. Такой
подход был возможен только благодаря великодушной помощи самых близких друзей
4
Курта, его семьи и его товарищей по группе. Почти все, у кого я жаждал взять интервью, в
конце концов, поделились своими воспоминаниями – за единственным исключением
нескольких лиц, планирующих написать свои собственные истории, и я желаю им успеха
в этой работе. Жизнь Курта была сложной головоломкой, ещё более запутанной, потому
что он скрывал столько деталей, и такое дробление было и конечным результатом
наркомании, и благодатной почвой для этого. Порой я представлял себе, что я изучаю
шпиона, искусного двойного агента, который овладел искусством убеждения в том, что ни
один человек не знает всех деталей его жизни.
Одна моя подруга, сама излечившаяся наркоманка, однажды рассказала о том, что
она называла «негласным» правилом таких семей, как у неё. «Мы росли в семье, - сказала
она, - где нам говорили: «не задавайте вопросов, не говорите и не рассказывайте». Это
был код секретности, и из-за этих секретов и лжи мной владел сильный стыд». Эта книга -
для всех тех, у кого есть смелость, чтобы говорить правду, задавать наболевшие вопросы
и избавиться от теней прошлого.

- Чарлз Р. Кросс
Сиэтл, Вашингтон,
апрель 2001 года

5
Пролог
ТЯЖЕЛЕЕ НЕБЕС
Нью-Йорк, Нью-Йорк
12 января 1992 года

Тяжелее Небес
- Лозунг, используемый британскими концертными
промоутерами для описания тура «Нирваны» 1989 года
с группой «Tad». Это обобщало и «тяжёлый» саунд
«Нирваны», и вес 300-фунтового Тэда Дойла.

В первый раз он увидел небеса спустя ровно шесть часов и пятьдесят семь минут с
того самого момента, когда в него влюбилось целое поколение. Это была, видимо, его
первая смерть, и лишь самая ранняя из последовавшего множества маленьких смертей.
Для поколения, которое было от него без ума, это была страстная, сильная и
объединяющая преданность - такая любовь, которая, как ты знаешь ещё в самом начале,
предопределена разбить тебе сердце и закончиться, как греческая трагедия.
Было 12 января 1992 года, ясное, но прохладное воскресное утро. Температура в
Нью-Йорке в итоге повысилась до 44 градусов, но в 7 утра, в маленьком номере
гостиницы «Омни» было почти морозно. Окно оставили открытым, чтобы проветрить из-
за смрада сигарет, и манхэттенское утро похитило всё тепло. Сам номер выглядел так,
словно его поглотила буря: на полу, с хаотичностью слепого на распродаже подержанных
вещей, были разбросаны груды платьев, рубашек и обуви. Возле двустворчатых дверей
номера стояло полдюжины подносов с остатками еды, подаваемой в номер, за несколько
дней. Поверх подноса были разбросаны наполовину съеденные булочки и протухшие
ломтики сыра, и над увядшим салатом летало несколько мух-дрозофил. Это состояние
номера четырёхзвёздочной гостиницы было нетипичным - это было последствием того,
что кто-то предупреждал обслуживающий персонал, чтобы те держались подальше от
номера.
Надпись на табличке: «Не беспокоить» была изменена на: «НИКОГДА Не
Беспокоить! Мы Трахаемся!».
Этим утром никаких половых контактов не было. В огромной кровати спала 26-
летняя Кортни Лав. На ней была старинная викторианская комбинация, и её длинные
белокурые волосы разметались по простыне, как локоны героини волшебной сказки.
Рядом с ней на постели был глубокий след, где недавно лежал какой-то человек. Как в
начальной сцене из «чёрного кино», в номере был труп.
«Я проснулась в 7 утра, а его не было в постели, - вспоминала Лав. – Мне никогда
не было так страшно».
Исчезнувшим из постели был 24-летний Курт Кобэйн. Менее семи часов назад у
Курта и его группы «Нирвана» было музыкальное выступление на «Saturday Night Live».
«Их выступление в этой программе оказалось переломным моментом в истории рок-н-
ролла: впервые грандж-группу вживую показывали по национальному телевидению.
Именно в тот же самый уикэнд дебютный альбом «Нирваны» на ведущей студии
звукозаписи, «Nevermind», выбил Майкла Джэксона с первого места в чартах «Billboard»,
став самым продаваемым альбомом в стране. Хотя это был не совсем мгновенный успех -
группа была вместе четыре года - способ, которым «Нирвана» захватила музыкальную
индустрию врасплох, был беспрецедентным. Практически неизвестная год назад,
«Нирвана» стремительно ворвалась в чарты со своей «Smells Like Teen Spirit», которая
стала самой узнаваемой песней 1991 года, её вступительный гитарный рифф возвещал об
истинном начале рока девяностых.

6
И рок-звезды, подобной Курту Кобэйну, никогда не было. Он был больше
антизвездой, чем знаменитостью, отказавшись ехать на лимузине на «Эн-Би-Си» и
привнося чувствительность магазина поношенных вещей во всё, что он делал. На
«Saturday Night Live» он был в той же самой одежде, что и в предыдущие два дня:
полукеды «Converse», джинсы с большими дырами на коленках, футболка,
рекламирующая неизвестную группу, и свитер-кардиган в стиле Мистера Роджерса. Он
неделю не мыл голову, но покрасился земляничным «Кулэйдом»*, из-за которого его
белокурые локоны стали выглядеть так, словно они были покрыты запёкшейся кровью.
Никогда раньше в истории прямых телетрансляций не было исполнителя, уделявшего так
мало внимания своему внешнему виду или гигиене, или так казалось.
Курт был сложным, противоречивым мизантропом, и то, что порой казалось
случайным оборотом, демонстрировало намёки точной гармонии. Он открыто
признавался во многих интервью, что терпеть не может то, каким его показывает «MTV»,
однако он неоднократно звонил своим менеджерам, чтобы пожаловаться, что этот канал
отнюдь недостаточно крутит его видео. Он одержимо - и с маниакальной настойчивостью
- планировал каждое музыкальное или карьерное направление, полностью прописывая
идеи в своих дневниках за несколько лет до того, как он их осуществлял, однако когда ему
воздавали те почести, к которым он стремился, он вёл себя так, будто это было
неудобство, из-за которого надо вставать с постели. Он был человеком с впечатляющей
энергией, однако в равной степени управляемым сильной ненавистью к самому себе. Даже
те, кто знал его лучше всех, чувствовали, что они вообще его не знают – об этом
свидетельствуют события того воскресного утра.
После окончания «Saturday Night Live», не приняв участия в вечеринке
исполнителей, объяснив, что это «не его стиль», Курт дал двухчасовое интервью одному
радиожурналисту, которое закончилось в четыре часа утра. Его рабочий день, наконец,
закончился, и по всем меркам он был исключительно удачным: он был ведущим
исполнителем на «Saturday Night Live», узнал, что его альбом – хит номер 1, и «Жуткий»
Эл Янкович попросил разрешение сделать пародию на «Teen Spirit». Эти события, вместе
взятые, несомненно, ознаменовали апогей его короткой карьеры, такое признание, о
котором большинство исполнителей только мечтают, и о чём сам Курт грезил, когда был
подростком.
Когда Курт рос в маленьком городке на юго-западе штата Вашингтон, он никогда
не пропускал «Saturday Night Live» и хвастался своим друзьям в неполной средней школе,
что когда-нибудь он будет звездой. Десятилетие спустя он был самой знаменитой
личностью в музыке. Всего лишь после своего второго альбома его провозгласили
величайшим автором песен своего поколения; всего за два года до этого его не приняли на
работу по чистке собачьих конур.
Но в те предутренние часы Курт не чувствовал ни подтверждения, ни побуждения
для празднования; даже наоборот, это внимание усилило его обычное недомогание. Он
чувствовал себя физически больным, страдая от того, что он описывал как
«периодическая жгучая ужасная боль» в желудке, усугублённая стрессом. Слава и успех,
казалось, только заставляли его чувствовать себя хуже. Курт и его невеста, Кортни Лав,
были самой обсуждаемой парой в рок-н-ролле, хотя некоторые из этих разговоров были о
злоупотреблении наркотиками. Курт всегда полагал, что признание его таланта снимет
многие эмоциональные боли, которыми была отмечены его юные годы; то, что он стал
успешным, доказало глупость этого и увеличило стыд, который он чувствовал оттого, что
его резко растущая популярность совпала с обостряющейся наркоманией.
В своём гостиничном номере в эти предрассветные часы Курт взял маленький
полиэтиленовый мешочек с китайским белым героином, заправил его в шприц и сделал
укол себе в руку. Это само по себе не было необычно, так как Курт регулярно принимал
героин в течение нескольких месяцев, когда Лав присоединилась к нему за те два месяца,
когда они стали парой. Но именно в эту ночь, когда Кортни спала, Курт опрометчиво -

7
или преднамеренно – принял гораздо больше героина, чем было допустимо.
Передозировка придала его коже оттенок морской волны, остановила его дыхание и
сделала его мускулы такими же неэластичными, как коаксиальный кабель. Он
соскользнул с кровати и упал лицом вниз на кучу одежды, напоминая труп, случайно
брошенный серийным убийцей.
«Не то чтобы у него была передозировка, - вспоминала Лав. – Дело в том, что он
был МЁРТВ. Если я не проснулась в семь... я не знаю, возможно, я это почувствовала. Это
было так хреново. Это было больно и истерично». Лав отчаянно предприняла попытку
реанимировать его, которая в итоге стала для неё обычной: она облила своего жениха
холодной водой и ударила его кулаком в солнечное сплетение, чтобы заставить работать
его лёгкие. Когда её первые действия не помогли, она снова совершила этот цикл, как
решительный спасатель, оказывающий помощь пострадавшему от сердечного приступа.
Наконец, после нескольких минут усилий, Кортни услышала, что он задыхается, что
означало, что Курт снова дышит. Она продолжала приводить его в чувства, брызгая водой
ему в лицо и массируя его лёгкие. Не прошло и нескольких минут, как он сидел,
разговаривал, и хотя он по-прежнему был весьма невменяемым, спокойно ухмылялся,
почти как будто он гордился своим подвигом. Это была его первая почти смертельная
передозировка. Она случилась в тот самый день, когда он стал звездой.
В течение одного-единственного дня Курт родился на глазах публики, умер в
уединении своей собственной тьмы и был воскрешён силой любви. Это был
экстраординарный трюк, невероятный и почти невозможный, но тот же самое можно было
сказать очень о многом в его нестандартной жизни, начиная с того, откуда он был родом.

8
1. СПЕРВА ВОПЯ ВО ВСЁ ГОРЛО
Абердин, штат Вашингтон
февраль 1967 - декабрь 1973 года

Он заведомо добивается того, что хочет, сперва вопя во всё горло, потом плача,
если первый приём не срабатывает.
- отрывок из доклада тёти о восемнадцатимесячном Курте Кобэйне.

Курт Дональд Кобэйн родился двадцатого февраля 1967 года, в больнице на холме
с видом на Абердин, штат Вашингтон. Его родители жили в соседнем Хокуиэме, но было
уместно, что Абердин указан в качестве места рождения Курта - он проведёт три четверти
своей жизни в пределах десяти миль от больницы и будет навеки тесно связан с этим
пейзажем.
Тот, кто выглядывал в тот дождливый понедельник из Муниципальной Больницы
Грэйс-Харбор, видел землю суровой красоты, где леса, горы, реки и могущественный
океан пересекались в величественной перспективе. Покрытые деревьями холмы окружали
это пересечение трёх рек, которые впадали в близлежащий Тихий океан. В центре всего
этого был Абердин, самый большой город в округе Грэйс-Харбор, с населением 19 000
человек. Сразу же к западу был город поменьше, Хокуиэм, где в крошечном одноэтажном
домике жили родители Курта, Дон и Венди. А южнее за рекой Чехэйлис находился
Космополис, откуда родом была семья его матери, Фрэйденберги. В тот день, когда не
шёл дождь – что было редкостью в регионе, где выпадало более 80 дюймов осадков в год,
в девяти милях можно было увидеть Монтесано, где вырос дедушка Курта Лиланд
Кобэйн. Это был довольно маленький мир, со столь маленькими степенями разобщения,
что Курт, в конце концов, станет самым известным продуктом Абердина.
Этот вид из трёхэтажной больницы доминировал в шестом самом оживлённом
рабочем порту на Западном Побережье. В Чехэйлисе плавало столько кусков древесины,
что можно было представить, чтобы использовать их для перехода через двухмильное
устье. Восточнее был центр Абердина, где торговцы жаловались, что постоянный грохот
лесовозов отпугивает покупателей. Это был рабочий город, и эта работа почти полностью
зависела от превращения дугласовых пихт с окрестных холмов в коммерцию. Абердин
был домом 37 различных лесопильных, целлюлозных, гонторезных заводов или лесопилок
- их дымовые трубы затмевали самое высокое здание города, которое было всего лишь
семиэтажным. Вниз по холму от больницы находилась гигантская дымовая труба Завода
Ренье, самая большая вышка из всех, которая простиралась на 150 футов в небеса и
извергала бесконечное восхитительное облако потока древесной целлюлозы.
Однако поскольку Абердин бурлил, в то время, когда родился Курт, его экономика
медленно сокращалась. Этот округ было одним из немногих в штате, где уменьшалась
численность населения, поскольку безработный пытал счастья где-нибудь в другом месте.
Деревообрабатывающая промышленность начала испытывать последствия оффшорной
конкуренции и чрезмерной лесозаготовки. Пейзаж уже демонстрировал явные признаки
такого злоупотребления: просеки лесов со сплошной рубкой на окраине города, теперь
просто напоминание о ранних поселенцах, которые «пытались всё это вырезать», согласно
названию местной исторической книги. Безработица требовала более мрачную
социальную цену на сообщество в форме увеличивающегося алкоголизма, домашнего
насилия и самоубийств. В 1967 году существовало 27 таверн, и в самом центре города
было много заброшенных зданий, некоторые из которых были борделями до того, как они
закрылись в конце пятидесятых. Город имел такую дурную репутацию из-за публичных
домов, что в 1952 году журнал «Look» назвал его «одной из горячих точек в битве
Америки против греха».

9
Однако деградация центра Абердина была соединена со сплочённым социальным
сообществом, где соседи помогли соседям, родителей привлекали в школы, и семейные
узы оставались сильными среди разнообразного иммигрантского населения. Церкви
численно превосходили таверны, и это было место, как и большая часть провинциальной
Америки в середине шестидесятых, где детям на велосипедах давали свободу действий в
своих окрестностях. Весь город стал двором Курта, когда он рос.
Как и большинство первенцев, Курт был выдающимся новорожденным и для его
родителей, и для этой большой семьи. У него было шесть тёть и дядей со стороны матери;
два дяди со стороны отца; и он был первым внуком для обоих генеалогических деревьев.
Это были большие семьи, и когда его мать отправилась печатать объявления о рождении,
ей понадобилось 50 прежде, чем она связалась по телефону с близкими родственниками.
Строка в разделе о рождениях в «Aberdeen Daily World» 23 февраля сообщила о
появлении Курта остальному миру: «У мистера и миссис Дональд Кобэйн, 2830 '/2
Абердин-авеню, Хокуиэм, 20 февраля, в Муниципальной Больнице, сын».
При рождении Курт весил семь фунтов и семь с половиной унций, и его волосы и
цвет лица были тёмными. За пять месяцев его младенческие волосы стали белокурыми, и
цвет его кожи стал светлым. У семьи его отца были французские и ирландские корни – в
1875 году они иммигрировали из Скей-Таунлэнда графства Тирон в Ирландии - и Курт
унаследовал свой заострённый подбородок с этой стороны. От Фрэйденбергов со стороны
матери - которые были немцами, ирландцами и англичанами – Курту достались розовые
щёки и белокурые локоны. Но, безусловно, его самой выдающейся особенностью были
его поразительные голубые глаза; даже медсёстры в больнице судачили об их красоте.

Были шестидесятые, во Вьетнаме бушевала война, но помимо редких сводок


новостей, Абердин чувствовал себя больше похожим на Америку 1950-х. В день, когда
родился Курт, «Aberdeen Daily World» сопоставляла важные новости об американской
победе в Куанг Нгай-сити с местными сообщениями о размере лесозаготовок и
рекламными объявлениями «Джей Си-Пенни», где на распродаже в День Рождения
Вашингтона были представлены фланелевые рубашки за 2.48 $. В тот день «Кто Боится
Вирджинии Вулф?» получил тринадцать номинаций на «Оскара» в Лос-Анджелесе, но в
абердинском кинотеатре для автомобилистов демонстрировали «Девушек на Пляже».
21-летний отец Курта, Дон, работал механиком на станции «Шеврон» в Хокуиэме.
Дон был красив и атлетичен, но со своей стрижкой ёжиком и очками в стиле Бадди Холли
он был странноват. 19-летняя мать Курта, Венди, напротив, была классической
красавицей, которая выглядела и одевалась почти как Марша Брэйди. Они познакомились
в средней школе, где у Венди было прозвище «Бриз». В июне прошлого года, всего через
несколько недель после того, как она окончила среднюю школу, Венди забеременела. Дон
взял на время седан своего отца и придумал предлог, чтобы пара смогла отправиться в
Айдахо и пожениться без родительского благословения.
Когда родился Курт, молодые жили в крошечном доме во дворе другого дома в
Хокуиэме. У Дона был режим удлинённого рабочего дня на станции техобслуживания, в
то время как Венди ухаживала за ребёнком. Курт спал в белой плетёной переносной
кроватке с ярко-жёлтым бантом наверху. С деньгами было туго, но через несколько
недель после рождения сына они сумели достаточно накопить, чтобы оставить
крошечный дом и переехать в дом побольше на Абердин-авеню, 2830. «Арендная плата, -
вспоминал Дон, - была больше всего на пять долларов в месяц, но в те времена пять
долларов – это была уйма денег».
Если и было предзнаменование неприятностей в доме, оно началось с финансов.
Хотя Дон был назначен «главным» на «Шевроне» в начале 1968 года, его зарплата
составляла всего 6 000 $ в год. Большинство их соседей и друзей работало в
лесозаготовительной индустрии, где труд был тяжёл физически – одно исследование
рассказывает об этой профессии как о «более убийственной, чем война» - но зато с более

10
высокой заработной платой. Кобэйны изо всех сил пытались укладываться в бюджет,
однако в отношении Курта они заботились о том, чтобы он был хорошо одет, и даже
раскошелились на профессиональные фото. В одной серии фотографий того периода Курт
одет в белую рубашку и серый костюм с чёрным галстуком-бабочкой, напоминая
Маленького Лорда Фаунтлероя - он ещё по-младенчески пухлый и круглолицый,
толстощёкий. В другой серии он одет в сочетающиеся между собой синий жилет и пиджак
от костюма, и шляпу, больше подходящую Филипу Марлоу*, чем полуторагодовалому
ребёнку.
В мае 1968 года, когда Курту было пятнадцать месяцев, четырнадцатилетняя сестра
Венди, Мари, написала доклад по домоводству о своём племяннике. «Его мать почти всё
время заботится о нём, - написала Мари. - [Она] проявляет своё внимание, обнимая его,
хваля его, когда он этого заслуживает, и принимая участие во многих его действиях. Он
реагирует на своего отца так, что, когда он видит отца, он улыбается, и ему нравится,
когда папа обнимает его. Он заведомо добивается того, что хочет, сперва вопя во всё
горло, потом плача, если первый приём не срабатывает». Мари записала, что его любимой
игрой была игра в прятки, его первый зуб прорезался в восемь месяцев, а его первой
дюжиной слов были: «кокос, мама, папа, мяч, тост, пока, привет, малыш, я, люблю, хот-
дог и киса».
Мари перечислила его любимые игрушки – губная гармоника, барабан,
баскетбольный мяч, машинки, грузовики, кубики, дробилка, игрушечный телевизор и
телефон. Об обычном распорядке дня Курта она написала, что «его реакция на сон
состоит в том, что он плачет, когда его укладывают, чтобы он уснул. Он так заинтересован
в семье, что не хочет их покидать». Его тётя подытоживает: «Он - счастливый,
улыбающийся малыш, и его личность развивается, поскольку это из-за внимания и любви,
которые он получает».
Венди была заботливой матерью, читала книги по образованию, покупала карточки
с текстом и картинками и с помощью своих братьев и сестёр старалась, чтобы за Куртом
присматривали надлежащим образом. Вся большая семья участвовала в восхвалении этого
ребёнка, и Курт расцветал в этом внимании. «Я не могу даже передать словами ту радость
и оживление, которые Курт принёс в нашу семью, - вспоминала Мари. - Он был таким
маленьким человечком, который был таким живым. У него даже в детстве была харизма.
Он был забавным, и он был смышлёным». Курт был достаточно сообразительным, и когда
его тётя не смогла разобраться, как опустить его кроватку, полуторагодовалый ребёнок
просто сделал это сам. Венди была в таком восторге от проделок своего сына, что взяла
напрокат камеру «Super-8» и снимала фильмы с его участием - расходы, которые семья с
трудом могла себе позволить. Один фильм демонстрирует счастливого, улыбающегося
маленького мальчика, разрезающего торт на его второй день рождения и напоминающий
центр вселенной его родителей.
К своему второму Рождеству Курт уже проявлял интерес к музыке. Фрэйденберги
были музыкальной семьёй – старший брат Венди, Чак, играл в группе под названием
«Beachcombers» («Бездельники»); Мари играла на гитаре; а двоюродный дедушка Делберт
сделал карьеру в качестве ирландского тенора, даже снялся в фильме «Король Джаза».
Когда Кобэйны гостили в Космополисе, Курт был восхищён семейными джэм-сейшнами.
Его тёти и дяди записали, как он поёт «Hey Jude» «Beatles», «Motorcycle Song» Арло Гатри
и тему к телевизионному шоу «Monkees». Курт любил сочинять свои собственные стихи,
даже будучи малышом. Когда ему было четыре года, вернувшись с прогулки в парке с
Мари, он сел за фортепьяно и наспех сочинил песню об их приключении. «Мы ходили в
парк, мы купили конфету», - был текст. «Я была просто поражена, - вспоминала Мари. - Я
должна была включить магнитофон – это, возможно, была его первая песня».
После того, как ему исполнилось два года, Курт придумал воображаемого друга,
которого он назвал Бодда. Его родители, в конце концов, стали беспокоиться по поводу
его привязанности к этому призрачному приятелю, поэтому, когда его дядю послали во

11
Вьетнам, Курту сказали, что Бодду тоже призвали в армию. Но Курт совершенно не
купился на эту историю. Когда ему было три года, он играл с магнитофоном своей тёти,
который был настроен на «эхо». Курт услышал эхо и спросил: «Этот голос говорит со
мной? Бодда? Бодда?».
В сентябре 1969 года, когда Курту было два с половиной года, Дон и Венди купили
свой первый дом на Ист-Фёрст-стрит, 1210, в Абердине. Это был двухэтажный дом
площадью в 1,000 квадратных метров с внутренним двором и гаражом. Они заплатили за
него 7 950 $. Жилище периода 1923 года было расположено в районе, который иногда
называли унизительным прозвищем «квартиры тяжких преступлений». Севернее дома
Кобэйнов находилась река Уишка, которая часто выходила из берегов, а юго-восточнее
был лесистый утёс, который местные жители прозвали «Холм Думай обо Мне» – на
рубеже веков на нём красовалась реклама сигарет «Думай обо Мне».
Это был дом среднего класса в относящемся к среднему классу районе, о котором
Курт впоследствии рассказывал как о «белых отбросах, изображающих из себя средний
класс». На первом этаже находились гостиная, столовая, кухня и спальня Дона и Венди.
Наверху было три комнаты: маленькая детская и две спальни, одна из которых стала
спальней Курта. Другая была запланирована для брата или сестры Курта - в том месяце
Венди узнала, что она снова беременна.
Курту было три года, когда родилась его сестра Кимберли. Она даже в детстве
была необыкновенно похожа на своего брата, с такими же гипнотизирующими голубыми
глазами и светло-русыми волосами. Когда Кимберли привезли домой из больницы, Курт
настаивал на том, чтобы он сам принёс её в дом. «Он так её любил, - вспоминал его отец. -
И сначала они оба были прелестны». Их разница в возрасте в три года была идеальной,
поэтому забота о ней стала одной из главных его тем для разговоров. Это положило
начало индивидуальной особенности, которая сохранится у Курта до конца его дней - он
был чувствителен к потребностям и страданиям других, иногда даже чересчур.
Наличие двух детей изменило динамику домашнего хозяйства Кобэйнов, и то
немногое свободное время, которое у них было, отнимали визиты к семье или интерес
Дона к внутренним спортивным соревнованиям. Зимой Дон был занят в баскетбольной
лиге, а летом играл в бейсбольной команде, и большая часть их общественной жизни была
связана с игровыми или послеигровыми событиями. Благодаря спортивным
соревнованиям Кобэйны познакомились и подружились с Родом и Дрес Хёрлинг. «Они
были добропорядочными семейными людьми, и они со своими детьми занимались
многими вещами», - вспоминал Род Хёрлинг. По сравнению с другими американцами
шестидесятых они были также весьма консервативными: в то время никто в их
социальном круге не курил траву, а Дон и Венди редко выпивали.
Однажды летним вечером Хёрлинги играли в карты у Кобэйнов, когда Дон вошел в
гостиную и объявил: «У меня крыса». Крысы в Абердине были обычным явлением из-за
низкой высоты и обилия воды. Дон стал наскоро мастерить копьё, прикрепив нож для
рубки мяса к ручке от метлы. Это вызвало интерес у пятилетнего Курта, который
последовал за своим отцом в гараж, где грызун был в мусорном ведре. Дон велел Курту
стоять в стороне, но это было невозможно для такого любопытного ребёнка, и мальчик
медленно подходил поближе, пока не ухватился за штанину своего отца. План состоял в
том, чтобы Род Хёрлинг поднял крышку ведра, после чего Дон воспользовался бы своим
копьём, чтобы заколоть крысу. Хёрлинг поднял крышку, Дон швырнул ручку от метлы, но
в крысу не попал, и копьё вонзилось в пол. Пока Дон безуспешно пытался выдернуть
метлу, крыса - спокойно и смущённо - поползла по ручке от метлы, стремглав пронеслась
по плечу Дона вниз на землю, и пробежала по ногам Курта, когда он выходил из гаража.
Это случилось за какую-то долю секунды, но сочетание выражения лица Дона и размера
глаз Курта заставило всех рыдать от смеха. Они несколько часов смеялись над этим
инцидентом, и он стал частью семейного фольклора: «Эй, помнишь, как тогда папа
пытался пронзить копьём крысу?». Громче всех смеялся Курт, но в пятилетнем возрасте

12
он смеялся надо всем. Это был красивый смех, звучавший так, словно малыша щекочут, и
он был постоянным рефреном.

В сентябре 1972 года Курт пошёл в детский сад в Начальной Школе Роберта Грея в
трёх кварталах севернее его дома. В первый день Венди отвела его в школу, но после
этого он стал ходить туда сам; район вокруг Фёрст-стрит стал его территорией. Он был
известен своим преподавателям как не по годам развитый, любознательный ученик с
коробкой для завтрака «Snoopy». В его табеле успеваемости в том году его преподаватель
написал «очень хороший ученик». Он не был застенчивым. Когда на урок «покажи и
расскажи» привели медвежонка, Курт был одним-единственным ребёнком, который
позировал с ним для фото.
Предмет, в котором он больше всего отличался – это рисование. Когда ему было
пять лет, было уже ясно, что у него необыкновенные художественные навыки: он рисовал
картины, которые выглядели реалистическими. Тони Хиршман познакомился с Куртом в
детском саду и был поражён способностями своего одноклассника: «Он умел рисовать
всё, что угодно. Однажды мы рассматривали картинки с оборотнями, и он нарисовал
картину, которая выглядела в точности так же, как это фото». Серия, которую Курт
нарисовал в том году, изображала Водяного, Существо Из Чёрной Лагуны, Микки Мауса
и Плуто. На каждый праздник или день рождения его семья дарила ему различные
принадлежности, и его комната стала напоминать художественную студию.
В искусстве Курта поощряла его бабушка по отцу, Айрис Кобэйн. Она
коллекционировала сувениры Нормана Рокуэлла в форме тарелок фирмы «Franklin Mint»
с иллюстрациями из «Saturday Evening Post». Сама она воссоздавала образы Рокуэлла,
вышивая гарусом по канве - а его самая известная картина, «Свобода От Нужды»,
изображающая наиболее типичный американский обед Благодарения, висела на стене её
передвижного трейлера из двух секций в Монтесано. Айрис даже убедила Курта
присоединиться к ней в любимом ремесле: наспех вырезать зубочистками репродукции
образов Рокуэлла на шляпках недавно собранных грибов. Когда эти огромные грибы
высыхали, царапины от зубочистки оставались, как захолустная резьба.
Муж Айрис и дедушка Курта, Лиланд Кобэйн, не имел отношения к творчеству -
он водил асфальтовый каток, который стоил ему большей части слуха - но он на самом
деле научил Курта деревообработке. Лиланд был неприветливым и грубым человеком, и
когда его внук похвастался картиной с Микки Маусом, которую он нарисовал (Курт
любил персонажи Диснея), Лиланд обвинил его в том, что он снял рисунок на кальку. «Я
этого не делал», - сказал Курт. «Нет, делал», - ответил Лиланд. Он дал Курту новый лист
бумаги и карандаш и потребовал: «Ну-ка, нарисуй мне ещё один и покажи мне, как ты это
сделал». Шестилетний ребёнок сел и без всякой модели почти идеально нарисовал
Дональда Дака и ещё один рисунок, Гуфи. Он оторвался от бумаги с улыбкой во весь рот,
получив такое же удовольствие, смутив своего дедушку, как и рисуя своего любимого
утёнка.
Его творческий потенциал всё больше и больше распространялся на музыку. Хотя
он никогда не брал официальные уроки фортепьяно, он мог сыграть простую мелодию по
слуху. «Даже когда он был маленьким, - вспоминала его сестра Ким, - он мог сесть и
просто сыграть то, что он услышал по радио. Он мастерски был способен воплощать всё
то, о чём он думал, на бумаге или в музыке». Чтобы поощрить его, Дон и Венди купили
ударную установку «Микки Маус», по которой Курт энергично колотил каждый день
после школы. Хотя он любил эти пластмассовые барабаны, ему больше нравились
настоящие барабаны в доме своего дяди Чака, так как с ними он мог создавать больше
шума. Он также любил надевать гитару тёти Мари, хотя она была такой тяжёлой, что у
него подгибались колени. Он бренчал на ней, сочиняя песни. В том году он купил свой
первый альбом, сентиментальный сингл Терри Джэкса под названием «Seasons in the
Sun».

13
Он также любил просматривать альбомы своих тёть и дядей. Однажды, когда ему
было шесть лет, он гостил у тёти Мари и рылся в её коллекции пластинок в поисках
какого-нибудь альбома «Beatles» - они были одними из его фаворитов. Внезапно Курт
вскрикнул и в панике бросился к своей тёте. У него в руках был альбом «Beatles»
«Yesterday and Today» с ужасной «обложкой Мясника», с рисунком, демонстрирующим
группу с имеющимися на них кусками мяса. «И я поняла, каким впечатлительным он был
в том возрасте», - вспоминала Мари.
Он был также чувствителен к возрастающему напряжению, которое он видел
между своими родителями. В течение первых нескольких лет жизни Курта в доме не было
особенных ссор, но также не было свидетельств большой любви. Как и многие пары,
которые поженились молодыми, Дон и Венди были двумя людьми, которых подавляли
обстоятельства. Их дети стали центром их жизни, и тот маленький роман,
существовавший короткое время, пока у них не было детей, было трудно заставить
разгореться вновь. Финансовые трудности обескураживали Дона; Венди была поглощена
заботой о двоих детях. Они стали больше спорить и кричать друг на друга на глазах у
детей. «Ты понятия не имеешь, как много я работаю», - кричал Дон на Венди, которая
повторяла жалобу своего мужа.
Однако у Курта в раннем детстве было много радости. Летом они отдыхали в
семейной лачуге Фрэйденбергов на Уошэуэй-бич на Вашингтонском побережье. Зимой
они ходили кататься на санках. В Абердине редко шёл снег, поэтому они ездили на восток
на маленькие холмы за городом лесозаготовок Портером, и к горе Фаззи Топ. Их поездки
для катания на санях всегда проходили по одному и тому же образцу: они парковались,
доставали сани для Дона и Венди, серебряную тарелочку для Ким и санки Курта «Flexible
Flyer», и готовились скатываться с холма. Курт хватал свои сани, разбегался и бросался
вниз с холма, словно легкоатлет, начинающий прыжок в длину. Как только он
приземлялся, он махал своим родителям, сигнал, что он успешно завершил свой рейс. Вся
остальная семья следовала за ним, и они вместе поднимались обратно на холм. Они
повторяли этот цикл снова и снова на протяжении нескольких часов, пока не становилось
темно, или пока Курт не падал от усталости. Когда они возвращались к машине, Курт брал
с них слово, чтобы они вернулись в следующий уикэнд. Впоследствии Курт вспоминал
эти времена как самые тёплые воспоминания своей юности.
Когда Курту было шесть лет, семья отправилась в фотостудию в центре города и
позировала для официального рождественского портрета. На этом фото Венди сидит в
центре с лучом света за своей головой, создающим сияние; она восседает на огромном
деревянном кресле с подголовником, одетая в длинное викторианское платье в бело-
розовую полоску с кружевными манжетами. Вокруг её шеи – чёрная бархотка, и её
рыжевато-белокурые волосы до плеч разделены на прямой пробор и нет ни одной
выбивающейся пряди. Со своей идеальной осанкой и манерой, в которой её запястья
лежат на ручках кресла, она напоминает королеву.
Трёхлетняя Ким сидит у мамы на коленях. Одетая в длинное белое платье и чёрные
лакированные туфли, она кажется миниатюрной версией своей матери. Она смотрит
прямо в камеру, и у неё вид ребёнка, который может расплакаться в любой момент.
Дон стоит за креслом, достаточно близко, чтобы попасть в кадр, но он растерян. Его плечи
немного ссутулены, и он выглядит больше смущённым, чем по-настоящему
улыбающимся. На нём светло-фиолетовая рубашка с длинными рукавами и
четырехдюймовым воротником, и серый жилет - это снаряжение, в которых можно было
представить себе Стива Мартина или Дэна Эйкройда, пародирующих «диких и
сумасшедших парней» на «Saturday Night Live». У него отсутствующий взгляд, как будто
он задается только одним вопросом - зачем его притащили в эту фотостудию, когда он мог
бы сыграть в бейсбол.
Курт стоит слева, перед своим отцом, в одном-двух футах от кресла. Он одет в
двух тонах - полосатые синие брюки с соответствующим жилетом и красная, как

14
пожарная машина, рубашка с длинными рукавами, которая ему слегка велика, рукава
частично закрывают его руки. Как истинный эстрадный артист в семье, он не просто
улыбается, а смеётся. Он выглядит очень счастливым - маленький мальчик, веселящийся в
субботу со своей семьёй.
Это необыкновенно красивая семья, и их внешний вид намекает на типично
американское происхождение – чистые волосы, белые зубы и выглаженная одежда
настолько стилизована, что они могли быть вырезаны из каталога «Сирз» начала
семидесятых. Однако при более тщательном рассмотрении обнаруживается динамика,
которая, должно быть, была до боли очевидна даже фотографу: это фото семьи, но не
фото брака. Дон и Венди не трогательны, и между ними нет и намёка на любовь; будто
они даже не в одном и том же кадре. Что касается Курта, стоящего перед Доном, и Ким,
сидящей на коленях Венди, можно было легко взять ножницы и разрезать эту фотографию
- и семью - посередине. Получились бы две отдельные семьи, по одному взрослому и
одному ребёнку, у каждого – гендерные особенности - старомодные платья с одной
стороны, и парни с широкими воротниками - с другой.

15
2. НЕНАВИЖУ МАМУ, НЕНАВИЖУ ПАПУ
Абердин, штат Вашингтон
январь 1974 - июнь 1979 года

«Ненавижу Маму, Ненавижу Папу.»


- из стихотворения на стене спальни Курта.

Напряжение в семье увеличилось в 1974 году, когда Дон Кобэйн решил поменять
работу и освоить лесозаготовительную промышленность. Дон не был крупным мужчиной,
и он не испытывал большого интереса к рубке 200-футовых деревьев, поэтому он стал
работать в офисе «Mayr Brothers». Он, в конце концов, понял, что мог бы заработать
больше денег на лесе, чем работая на станции техобслуживания; к сожалению, его первая
работа относилась к начальному уровню, с зарплатой 4.10 $ в час, даже меньше, чем он
получал, будучи механиком. Он подрабатывал, проводя инвентаризацию на заводе по
уикэндам, и он часто брал с собой Курта. «Он катался по двору на маленьком
велосипеде», - вспоминал Дон. Курт впоследствии высмеивал работу своего отца, и
утверждал, что сопровождать Дона на работу было сущим адом, но в то время он
наслаждался тем, что он в этом участвовал. Однако всю свою взрослую жизнь он провёл,
пытаясь доказать обратное, благодарность и внимание своего отца было крайне важно для
Курта, и он желал этого больше, а не меньше. Он впоследствии признавался, что детство в
своей нуклеарной семье вызывало у него радостные воспоминания. «У меня было очень
хорошее детство, - рассказал он в интервью журналу «Spin» в 1992 году, правда, добавив,
- пока мне не исполнилось девять лет».
Часто Дону и Венди приходилось занимать деньги, чтобы оплатить свои счета,
один из главных источников их споров. Лиланд и Айрис хранили купюру в 20 $ у себя на
кухне - они шутили, что это была двадцатка-путешественница, потому что каждый месяц
они одалживали её своему сыну на продукты, и сразу же после того, как он их возвращал,
Дон занимал их снова. «Он обходил всех, оплачивал все свои счета, а потом приходил к
нам, - вспоминал Лиланд. - Он возвращал нам наши 20 $, а потом говорил: «Чёрт возьми, я
довольно хорошо поработал на этой неделе. У меня осталось 35 или 40 центов». Лиланд,
которому никогда не нравилась Венди, потому что он чувствовал, что она ведёт себя
«лучше, чем Кобэйны», вспоминая, что потом молодая семья отправилась в закусочную
для автомобилистов «Блю Бикон» на Бун-стрит, чтобы потратить эту мелочь на
гамбургеры. Хотя Дон прекрасно ладил со своим тестем, Чарлзом Фрэйденбергом -
который работал в округе водителем грейдера - Лиланд и Венди так и не нашли общий
язык.
Напряжение между этими двоими достигло апогея, когда Лиланд помогал
реконструировать дом на Фёрст-стрит. Он соорудил для Дона и Венди стилизованный
камин в гостиной и установил новые высокие и длинные кухонные столы, но в этом
процессе он и Венди сражались всё больше и больше. Наконец, Лиланд велел сыну
заставить Венди прекратить придираться к нему, или он уйдёт и бросит работу
незавершённой. «Я впервые слышал, чтобы Донни с ней спорил, - вспоминал Лиланд. -
Она жаловалась на то и на сё и, наконец, он сказал: «Закрой свой чёртов рот, или он
заберёт свои инструменты и уйдёт домой». И на этот раз она замолчала».
Как и его отец обращался с ним, Дон жёстко обращался с детьми. Одна из жалоб
Венди состояла в том, что её муж ожидал, чтобы дети всегда вели себя - недостижимый
уровень - и требовал, чтобы Курт вёл себя, как «маленький взрослый». Иногда, как и все
дети, Курт был сорванцом. Большинство инцидентов, выраженных вовне, были в то время
несущественными - он что-то писал на стенах, хлопал дверью или дразнил сестру. Из-за
этих поступков его часто шлёпали, но более обычное - и почти ежедневное - физическое
наказание Дона - бить Курта двумя пальцами в висок или в грудь. Это причиняло мало

16
боли, но психологический вред был глубок - это заставляло его сына бояться большего
физического вреда, и это служило для укрепления господства Дона. Курт стал прятаться в
шкафу в своей комнате. Такие замкнутые, закрытые пространства, вызывающие у
остальных панику, были именно теми местами, в которых он искал убежища.
И было от чего прятаться: оба родителя могли быть язвительными и
насмешливыми. Когда Курт был достаточно юн, чтобы верить им, Дон и Венди
предупредили его, что он получит на Рождество большой кусок угля, если он не будет
хорошим, особенно если он будет драться с сестрой. В шутку они оставляли кусочки угля
в его чулке. «Это была просто шутка, вспоминал Дон. - Мы делали это каждый год. Он
получал подарки и всё такое – мы всегда дарили ему подарки». Однако такой юмор не
прошёл для Курта даром, по крайней мере, когда он рассказывал эту историю чуть позже.
Он утверждал, что целый год ему обещали подарить игрушечное ружьё «Старски и Хатч»,
подарок, который так и не подарили. Вместо этого, утверждал он, он только получил
большой кусок аккуратно упакованного угля. Рассказ Курта был преувеличением, но в
своём внутреннем воображении он начал создавать собственное впечатление о семье.
Иногда Ким и Курт ладили и изредка играли вместе. Несмотря на то, что у Ким
никогда не было артистической жилки Курта - и она всегда ощущала соперничество из-за
того, что остальные члены семьи уделяют ему столько внимания - она совершенствовала
свою способность имитировать голоса. Особенно ей удавались Микки Маус и Дональд
Дак, и эти выступления от души развлекали Курта. Её вокальные способности даже
положили начало новой фантазии Венди. «У моей мамы была мечта, - признавалась Ким, -
что мы с Куртом окажемся в Диснейлэнде, мы оба будем там работать, он будет рисовать,
а я - озвучивать».
Март 1975 года был наполнен большой радостью для восьмилетнего Курта: он,
наконец, посетил Диснейлэнд, и он в первый раз летал на самолёте. В 1974 году Лиланд
ушёл на пенсию, и он с Айрис провели зиму того года в Аризоне. Дон и Венди отвезли
Курта в Сиэтл, посадили его в самолёт, а Лиланд встретил мальчика в Юме, прежде чем
они достигли Южной Калифорнии. За этот безумный двухдневный период они посетили
Диснейлэнд, «Нотс Бери Фарм», и «Юнивёрсал Стьюдиос». Курт был очарован и
настаивал, чтобы они три раза побывали у «Пиратов Карибского моря» в Диснейлэнде. На
«Ноттс Бери Фарм» не испугался гигантских американских горок, но когда уходил с
аттракциона, его лицо было бледным, как у привидения. Когда Лиланд сказал: «Хватит?»,
цвет его лица снова стал румяным, и он снова отправился кататься на горках.
Путешествуя по «Юнивёрсал Стьюдиос», Курт высунулся из поезда перед акулой из
фильма «Челюсти», побудив охранника крикнуть его бабушке и дедушке: «Вам лучше
придержать этого маленького светленького мальчика, или ему откусят голову». Курт не
обратил внимания на этот приказ и сделал снимок пасти акулы, когда она проплывала в
нескольких дюймах от его фотоаппарата. Позже в тот же день, пока они ехали по
автостраде, Курт заснул на заднем сиденье, что было единственной причиной, по которой
его бабушка и дедушка смогли украдкой проехать мимо Волшебной Горы, иначе он
настаивал бы, чтобы они также её посетили.
Из всех своих родственников Курту была наиболее близка его бабушка Айрис; они
разделяли и интерес к искусству, и иногда некую грусть. «Они обожали друг друга, -
вспоминала Ким. - Я думаю, что он интуитивно понимал, через какой ад она прошла». И у
Айрис, и у Лиланда было трудное воспитание, оба были травмированы бедностью и
ранней смертью их отцов на работе. Отец Айрис был убит ядовитыми парами в
Целлюлозном Заводе «Районир»; папа Лиланда, который был шерифом округа, погиб от
случайного выстрела собственного ружья. Когда погиб его отец, Лиланду было
пятнадцать лет. Он пошёл в морскую пехоту, и его послали в Гуадалканал, но после того,
как он избил офицера, его поместили в больницу для проведения психиатрической
экспертизы. Когда его выписали, он женился на Айрис, но боролся с выпивкой и злостью,
особенно после того, как их третий сын, Майкл, родился умственно отсталым и умер в

17
учреждении в возрасте шести лет. «В пятницу вечером он получал зарплату и приходил
домой пьяным, - вспоминал Дон. - Он обычно бил мою маму. Он бил меня. Он бил мою
бабушку и бил приятеля бабушки. Но так было в те времена». Когда Курт был юным,
Лиланд стал мягче, и его самым серьёзным оружием было сквернословие.
Когда Лиланда и Айрис не было, ребёнка нянчил кто-то из многочисленных
братьев и сестёр Фрэйденберг - три тёти Курта жили в пределах четырёх кварталов.
Младшему брату Дона Гэри также несколько раз поручали обязанности по заботе о
ребёнке, и однажды это привело к первой поездке Курта в больницу. «Я сломал ему
правую руку, - вспоминал Гэри. - Я лежал на спине, а он – у меня на ногах, и я
подбрасывал его в воздух ступнями своих ног». Курт был очень активным ребенком, и со
всей его беготнёй родственники удивлялись, что он не сломал больше конечностей.
Сломанная рука Курта зажила, и эта травма, казалось, не удерживала его от
занятий спортом. Дон поощрял его сына играть в бейсбол почти как только он смог
ходить, и обеспечивал его всеми мячами, битами и перчатками-ловушками, которые были
нужны мальчику. В детстве Курт считал, что биты больше годятся в качестве ударных
инструментов, но, в конце концов, он стал принимать участие в соревнованиях по лёгкой
атлетике, начинающихся в районе, а потом в организованной игре. В семь лет он играл в
своей первой команде Детской Лиги. Его папа был тренером. «Он был не самым лучшим
игроком в команде, но он не был плохим, - вспоминал Гэри Кобэйн. - Он не очень хотел
играть, мысленно, как я думаю. Я думаю, что он делал это из-за своего папы».
Бейсбол был примером, когда Курт искал одобрения Дона. «Курт и мой папа
хорошо ладили, когда он был молод, - вспоминала Ким, - но Курт оказался не таким,
каким его хотел видеть папа».
И Дон, и Венди столкнулись с противоречием между идеализированным ребёнком
и реальным ребёнком. Так как у обоих были неудовлетворённые потребности, оставшиеся
с их собственного детства, рождение Курта выявило все их личные ожидания. Дон хотел
отношений отец/сын, которых у него никогда не было с Лиландом, и он думал, что
совместное участие в спортивных соревнованиях обеспечит эту связь. И хотя Курту
нравился спорт, особенно когда его отца не было поблизости, он интуитивно связывал
любовь своего отца с этой деятельностью, то, что оставит неизгладимый след на всей его
жизни. Его реакция состояла в том, чтобы участвовать, но делать это помимо своей воли.
Когда Курт был во втором классе, его родители и преподаватель решили, что его
нескончаемая энергия может иметь большую медицинскую основу.
Проконсультировались с педиатром Курта, и из его рациона удалили Красный Краситель
Номер Два. Когда не наступило никакого улучшения, его родители ограничили
потребление Куртом сахара. Наконец, его врач прописал риталин, который Курт
принимал в течение трёх месяцев. «Он был гиперактивным, - вспоминала Ким. - Он
прыгал на стены, особенно если ему давали сахар».
Другие родственники предполагают, что Курт, возможно, страдал от синдрома
дефицита внимания с гиперактивностью (СДВГ). Мари вспоминала, как она пошла в гости
к Кобэйнам и обнаружила, что Курт бегает по району, стуча в походный барабан и крича
во всё горло. Мари вошла в дом и спросила свою сестру: «Это что же, чёрт возьми, он
делает?». «Не знаю, - был ответ Венди. - Я не знаю, что сделать, чтобы он остановился - я
всё перепробовала». В то время Венди предполагала, что так Курт сжигал свою
избыточную мальчишескую энергию.
Решение давать Курту риталин даже в 1974 году было спорным, когда некоторые
учёные приводят доводы, что он создаёт у детей условный рефлекс и увеличивает
вероятность склонности к употреблению наркотиков в более позднем возрасте; другие
полагают, что, если детей не лечить от гиперактивности, они могут впоследствии лечить
себя при помощи запрещённых наркотиков. У каждого члена семьи Кобэйн было своё
мнение относительно диагноза Курта, и помог ли короткий курс лечения или причинил
ему вред, но по мнению самого Курта, как он впоследствии сказал Кортни Лав, этот

18
препарат был важен. Лав, которой самой прописали в детстве риталин, сказала, что они
оба часто обсуждали эту проблему. «Когда ты - ребёнок, и ты принимаешь этот препарат,
который заставляет тебя испытывать это чувство, куда ещё тебе деваться, когда ты –
взрослый? – спрашивала Лав. – Когда ты был ребёнком, это была эйфория - разве от этого
воспоминания тебе есть куда деваться?».
В феврале 1976 года, спустя всего неделю после девятого дня рождения Курта,
Венди сообщила Дону, что хочет развестись. Она заявила это вечером буднего дня и
стремительно умчалась в своём «Камаро», оставив Дона объясняться с детьми, что ему не
особенно удавалось. Хотя во второй половине 1974 года супружеские конфликты Дона и
Венди увеличились, её заявление застало Дона врасплох, так же, как и остальную семью.
Дон впал в состояние отрицания и ушёл в себя, поведение, которое годы спустя зеркально
отобразит его сын во времена кризисов. Венди всегда была сильной личностью и
склонной к периодическим приступам гнева, однако Дон был потрясён, что она хочет
разбить семью. Её главная жалоба состояла в том, что он бесконечно участвовал в
спортивных соревнованиях - он был рефери и тренером, вдобавок играл в нескольких
командах. «В душе я не верил, что это произойдёт, - вспоминал Дон. – Тогда разводы
были не очень распространены. Я тоже не хотел, чтобы это случилось. Она просто хотела
уйти».
1 марта именно Дон переехал и снял комнату в Хокуиэме. Он ожидал, что гнев
Венди утихнет, и их брак сохранится, поэтому он снял её на неделю. Для Дона семья
олицетворяла огромную часть его личности, а его роль папы ознаменовала один из первых
периодов в его жизни, когда он чувствовал себя нужным. «Он был подавлен мыслью о
разводе», - вспоминал Стэн Таргас, лучший друг Дона. Этот разрыв был сложным, потому
что семья Венди обожала Дона, особенно её сестра Джэнис и её муж Кларк, которые жили
рядом с Кобэйнами. Некоторые братья и сёстры Венди спокойно размышляли, как она
выживет без Дона в материальном отношении.
29 марта Дон был вызван в суд повесткой и заявлением о расторжении брака.
Последовала масса правовых документов; Дон часто был не в состоянии отвечать,
несмотря ни на что, надеясь, что Венди передумает. 9 июля он был обвинён в неявке в суд
в ответ на заявления Венди. В тот же день по окончательному соглашению дом
предоставлялся Венди, но Дону давалось право удержания 6 500 $, причитающиеся в тех
случаях, когда дом будет продан, Венди снова выйдет замуж, или Ким исполнится
восемнадцать лет. Дону предоставлялся его полутонный «Форд»-пикап 1965 года; Венди
позволили оставить семейный «Камаро» 1968 года.
Опека над детьми предоставлялась Венди, но с Дона взыскали плату по 150 $ в
месяц на содержание каждого ребёнка, плюс расходы на их медицинское и
стоматологическое обслуживание, и предоставлялись права на «обоснованное
посещение». Таков был провинциальный суд семидесятых, специфические особенности
посещения не были разъяснены, и соглашение было неформальным. Дон переехал к своим
родителям в их трейлер в Монтесано. Он по-прежнему надеялся, что Венди передумает,
даже после того, как были подписаны последние документы.
Венди ничего такого не испытывала. Когда она с чем-то разделывалась, она с этим
кончала, и она не могла больше разбираться с Доном. Она быстро увлеклась новым
приятелем, красивым портовым грузчиком, который зарабатывал вдвое больше, чем Дон.
Её новый кавалер был также склонен к насилию и гневу, и Венди ничто так не любила,
как видеть, что этот гнев переносится на Дона. Когда новые водительские права Дона
были случайно отправлены в дом Венди, кто-то открыл конверт, натёр фото Дона
фекалиями, снова запечатал его и отправил Дону. Это был не развод - это была война,
наполненная ненавистью, злобой и реваншем родовой вражды.
Для Курта это было эмоциональной катастрофой - никакое другое событие в его
жизни не оказало большего влияния на формирование его личности. Он усваивал развод
так, как делают многие дети. Глубина конфликтов его родителей первоначально была

19
скрыта от него, и он не мог понять причину этого разрыва. «Он думал, что в этом виноват
он, и он брал на себя большую часть этой вины, - замечала Мари. - Это травмировало
Курта, поскольку он понимал, что всё, во что он верил - его безопасность, семья и его
собственная поддержка – рушилось на его глазах». Вместо того, чтобы внешне выразить
свою боль и печаль, Курт ушёл в себя. В июне того года Курт написал на стене своей
спальни: «Ненавижу Маму, Ненавижу Папу. Папа ненавидит Маму, Мама ненавидит
Папу. И от этого просто очень грустно». Это был мальчик, который в детстве был так
привязан к своей семье, что боролся со сном, как Мари написала в своём докладе по
домоводству семь лет назад, потому что «он не хочет их оставлять». Теперь, безо всякой
его собственной вины, оставили его. Айрис Кобэйн однажды описала 1976 год как «год
Курта в чистилище».
Также это было физически трудно для Курта. Мари вспоминала, что в это время
Курт лежал в больнице; её мать сообщила ей, что он оказался там в результате
недоедания. «Я помню, что Курт лежал в больнице из-за недоедания, когда ему было
десять лет», - говорила она. Курт рассказывал своим друзьям, что ему приходилось пить
барий и делать рентген желудка. Возможно, то, что считали недоеданием, было первым
симптомом расстройства желудка, который будет мучить его в более позднем возрасте.
Его мать страдала от болей в желудке, когда ей исполнилось двадцать лет, после его
рождения, и когда у Курта впервые начались боли в желудке, предполагалось, что у него
было то же раздражение, что и у Венди. Приблизительно во время развода у Курта также
непроизвольно подёргивались глаза. Семья предполагала, что это связано со стрессом, и,
по-видимому, так и было.
Пока его родители разводились, его жизнь в предподростковом возрасте, со всеми
её внутренними проблемами, продолжалась. Переходя в четвёртый класс, он стал
замечать, что девочки - сексуальные существа, и интересовался социальным статусом. В
июле того года его фотография появилась в «Aberdeen Daily World», когда его
бейсбольная команда завоевала первое место в Абердинской Лесозаготовительной Лиге
после сводной таблицы из четырнадцати побед и одного поражения. Другим ярким
моментом лета было то, что он приютил чёрного котёнка, который скитался по
окрестностям. Это было его первое домашнее животное, и он назвал его Пафф («Дымка»).
Спустя три месяца после того, как процедура развода был закончена, Курт выразил
заинтересованность в том, чтобы жить со своим отцом. Он переехал в трейлер к Дону,
Лиланду и Айрис, но к началу осени отец и сын арендовали свой собственный
односекционный трейлер напротив. Курт навещал Венди, Ким и Паффа по уикэндам.
Проживание с отцом удовлетворило некоторые эмоциональные потребности Курта
– снова он был в центре внимания, был единственным ребёнком. Дон очень плохо себя
чувствовал из-за развода, который он с лихвой компенсировал существенными
подарками, купив Курту мини-байк «Yamaha Enduro-80», который стал привлекать
соседей. Лайза Рок, которая жила в нескольких кварталах от него, впервые встретилась с
Куртом той осенью: «Он был тихим, очень симпатичным ребёнком. Всегда улыбался. Он
был немного застенчив. Было такое поле, где он катался на своём мини-байке, и я ехала
рядом на своём велосипеде».
Замечание Рок, что девятилетний Курт был «тихим», повторило слово, которое
будет неоднократно использоваться, чтобы рассказывать о нём во взрослой жизни. Он мог
долго сидеть в тишине, не испытывая потребности вести светскую беседу. Курт и Лайза
родились в один день, и когда им обоим исполнилось десять лет, они отметили праздник
вечеринкой у неё дома. Курт был рад, что его пригласили, однако он был осторожен, и
ему было неудобно от этого внимания. В четыре года он был бесстрашен; в десять лет он
был удивительно робким. После развода он вёл себя сдержанно, всегда ожидая, когда
другой сделает первый шаг.
После развода и с началом полового созревания Курта его отец взял на себя
повышенную роль. После школы Курт оставался у бабушки и дедушки, но как только Дон

20
возвращался с работы, остаток дня они проводили вместе, и Курт был счастлив делать всё,
что хотел Дон, даже если это означало спорт. После бейсбольных матчей двое мужчин-
Кобэйнов иногда обедали вместе в местном магазине солодовых напитков. Это была
связь, которой оба наслаждались, но каждый из них не мог не чувствовать потерю семьи -
это словно отрезанная конечность, и хотя они могли без неё жить, они всегда о ней
думали. Их любовь друг к другу в том году была сильнее, чем это было до этого или
после, но, тем не менее, и отец, и сын были глубоко одиноки. Боясь, что он может
потерять своего папу, Курт попросил Дона пообещать не вступать в повторный брак. Дон
дал своему сыну эту гарантию и сказал, что они оба всегда будут вместе.
Зимой 1976 года Курт перевёлся в начальную школу Бикон в Монтесано. Школы
Монтесано были меньше, чем в Абердине, и в течение нескольких недель перехода он
обрёл популярность, которая раньше ускользала от него, и его бесстрашие, казалось,
возвращалось. Несмотря на его внешнюю уверенность, он по-прежнему испытывал горечь
по поводу своих обстоятельств: «Можно было сказать, что он был измучен разводом
своих родителей», - вспоминал одноклассник Дэррин Нитэри.
К тому времени, когда он пошёл в пятый класс, осенью 1977 года, Курт надолго
обосновался в Монте – так местные жители называли город – все ученики в этой
маленькой школе знали его, и большинству из них он нравился. «Он был красивым
ребёнком, - вспоминал Джон Филдс. - Он был смышлёным, и все им восхищались». Со
своими белокурыми волосами и голубыми глазами Курт стал любимцем девочек. «Можно
было без всякого преувеличения сказать, что он был одним из самых популярных детей, -
замечала Рони Тойра. - Была группа примерно из пятнадцати детей, которые тусовались
вместе, и он был важной частью той группы. Он был очень симпатичный, с белокурыми
волосами, большими голубыми глазами и веснушками на носу».
За этой внешней привлекательностью скрывалась борьба за идентичность, которая
вышла на новую стадию, когда, в октябре 1977 года, Дон начал ходить на свидания. Курту
не понравилась первая женщина, с которой познакомился Дон, и его отец её бросил. Со
своей самовлюблённостью десятилетнего ребёнка Курт не понимал желания его отца
дружеского общения со взрослыми, или почему Дон не был счастлив просто с ним
вдвоём. В конце осени Дон познакомился с женщиной по имени Дженни Уэстби, которая
и сама была в разводе, с двумя детьми: Минди, на год младше Курта, и Джэймсом, на пять
лет младше. С самого начала это ухаживание было семейным делом, и их первым
свиданием была прогулка со всеми своими детьми вокруг озера Сильвия. Курт был
любезен с Дженни и её детьми, и Дон подумал, что нашёл себе пару. Он и Дженни
поженились.
Сначала Курту нравилась Дженни - она обеспечила его женским вниманием,
которого ему не хватало - но его положительные чувства к своей новой мачехе были
сведены на нет внутренним противоречием: если он её полюбит, он предаст свою любовь
к матери и своей «настоящей» семье. Как и его отец, Курт ещё надеялся, что этот развод
был просто временной катастрофой, дурным сном. Повторный брак его отца и теперь
ставший крайне тесным трейлер рассеяли эту иллюзию. Дон был немногословным, и его
собственное окружение затрудняло выражение чувств. «Ты говорил, что никогда больше
не женишься», - жаловался Курт Дону. «Ну, понимаешь, Курт, всё меняется», - ответил
его отец.
Дженни пыталась достучаться до него, но безуспешно. «Вначале он ко всем
испытывал много любви», - вспоминала Дженни. Впоследствии Курт непрерывно
ссылался на обещание Дона не вступать в повторный брак, и продолжал замыкаться в
себе. Дон и Дженни попытались компенсировать это, сделав Курта центром внимания в
доме - он первым открывал подарки, и его освободили от повседневной работы по дому -
но эти маленькие жертвы только способствовали увеличению его эмоциональной ломки.
Он время от времени получал удовольствие от игры со своими сводными братом и

21
сестрой, но он также дразнил их и был жесток по отношению к Минди из-за её
неправильного прикуса, беспощадно подражая её голосу при ней.
Всё временно наладилось, когда семья переехала в собственный дом на юг Флит-
Стрит, 413 в Монтесано. У Курта была своя комната, в которой были круглые окна,
напоминая корабль. Через некоторое время после переезда Дженни родила ещё одного
сына, Чэда Кобэйна, в январе 1979 года. Теперь двое остальных детей, мачеха и ребёнок -
все соперничали за внимание, которое когда-то принадлежало одному Курту.
У Курта было раздолье в парках Монте, на дорожках и полях. Это был такой
маленький город, что едва ли требовались транспортные средства; в четырёх кварталах
оттуда было бейсбольное поле, школа была как раз прямо по дороге, и ко всем его
друзьям можно было ходить пешком. В отличие от Абердина, Монте казался чем-то из
пьесы Торнтона Уайлдера, более простой и более дружелюбной Америкой. По средам в
доме Кобэйнов проходили семейные вечера. Мероприятия включали настольные игры
вроде парчизи* или монополии, а Курт был в таком же восторге от этих вечеров, как и все
остальные.
С деньгами было туго, поэтому большинство каникул были связаны с
туристическими походами, но Курт залезал в машину первым, когда они готовились. Его
сестра Ким ездила с ними в походы, пока Дон и Венди не подрались из-за того, означают
ли каникулы уменьшение пособия на ребенка; после этого Ким меньше виделась со своим
отцом и братом. Курт продолжал гостить у своей матери по уикэндам, но вместо тёплых
встреч эти времена обычно только бередили старую рану развода; Венди и Дон с трудом
вели себя вежливо, поэтому поездки в Абердин означали необходимость наблюдать, как
его родители сражаются из-за графика посещений. В один из уикэндов у него случилось
ещё одно несчастье: убежал Пафф, его любимый кот, и больше его не видели.
Как и все дети, Курт жил по определённому распорядку и наслаждался укладом
вещей вроде семейного вечера. Но даже это маленькое утешение приводило к
противоречивым чувствам: он тосковал по близости, хотя боялся, что сближение кончится
тем, что в будущем его бросят. Он проходил стадию половой зрелости, когда
большинство юных мужчин начинает дифференцироваться от своих родителей, находить
свою собственную идентичность. Однако Курт всё ещё оплакивал потерю
первоначального семейного гнезда, и отделение было чревато и нищетой, и ужасом. Он
имел дело с этой массой противоречивых чувств, отделяя себя эмоционально от Дона и
Венди. Он говорил самому себе и своим друзьям, что он их ненавидит, и в этой
язвительности он мог оправдать своё собственное отдаление. Но после того, как днём он
тусовался со своими приятелями и рассказывал о том, какие у него мерзкие родители, он
снова оказывался участником семейных вечеров и являлся единственным в доме, кто не
хотел, чтобы вечерние торжества заканчивались.
Праздники всегда были проблемой. День Благодарения и Рождество 1978 года
предвещали курсирование Курта по полдюжине разных домов. Если его чувства к Дженни
были смесью любви, ревности, и предательства, его чувства к приятелю Венди были
неподдельной злобой. Однажды вечером этот приятель сломал Венди руку – Ким была
дома и видела этот инцидент - и Венди была госпитализирована. Когда она поправилась,
она отказалась предъявлять обвинения. Её брат Чак угрожал этому приятелю, но мало что
можно было сделать, чтобы изменить отношение к нему Венди. В то время многие
думали, что Венди живёт с ним из-за финансовой поддержки, которую он обеспечивал.
После развода она стала работать в «Пирсоне», абердинском универмаге, но именно
благодаря заработку этого портового грузчика они могли себе позволить роскошества
вроде кабельного телевидения. До появления портового грузчика Венди была в таких
долгах по оплате своих счетов, что ей едва не отключили электричество.
Курту в том году было одиннадцать лет, и он был маленький и худой, но он
никогда не чувствовал себя таким беспомощным или слабым как тогда, когда поблизости
был приятель Венди. Он был не в силах защитить свою мать, и стресс от того, что он

22
видел эти драки, заставлял его бояться за её жизнь и, возможно, за свою. Он и жалел мать,
и ненавидел её за необходимость её жалеть. Его родители были его божествами, когда он
был моложе - теперь они были падшими идолами, фальшивыми божествами, и им нельзя
было доверять.
Эти внутренние конфликты начали выражаться в поведении Курта. Он дерзил
взрослым, отказывался выполнять работу по дому и, несмотря на свой небольшой рост,
начал измываться над другим мальчиком с такой силой, что жертва отказывалась идти в
класс. В это оказались вовлечены преподаватели и родители, и все удивлялись, почему
такой милый мальчик стал таким отвратительным. Дойдя до последней черты, Дон и
Джонни, наконец, отвели Курта на консультацию. Была попытка провести семейную
терапию, но Дону и Венди так и не удалось придти на совместный приём. Однако врач
провёл несколько сессий, разговаривая с Куртом. Он пришёл к выводам, что Курту нужна
одна семья. «Нам сказали, что если он будет с нами, нам нужно получить законную опеку
над ним, чтобы он знал, что мы признаём его членом нашей семьи, - вспоминала Дженни.
- К сожалению, всё это на самом деле вызвало проблемы между Доном и Венди, когда они
это обсуждали».
Дон и Венди развелись несколько лет назад, однако их злоба друг на друга
сохранилась, и фактически усугублялась из-за их детей. Это была трудная весна для
Венди - её отец, Чарлз Фрэйденберг, умер от внезапного сердечного приступа спустя
десять дней после своего 61-летия. Мать Венди, Пэгги, всегда была затворницей, и Венди
волновалась, что это увеличит изоляцию матери. Поведение Пэгги, возможно, было
результатом зловещего инцидента детства: когда ей было десять лет, отец Пэгги ударил
себя ножом в живот на глазах своей семьи. Джэймс Ирвинг выжил в этой попытке
самоубийства и был помещён в ту же Вашингтонскую психиатрическую больницу, где
впоследствии назначат шоковую терапию актрисе Фрэнсис Фармер. Он умер от своего
первоначального ранения два месяца спустя; когда он оказался без присмотра
больничного персонала, он распорол свои ножевые раны. Как и многие из трагедий этой
семьи, душевная болезнь прадеда Курта обсуждалась только шепотом.
Но даже муки семьи Фрэйденберг были не в состоянии примирить Дона и Венди в
общем горе. Их споры о Курте закончились, как и все их разговоры, ссорой. Венди,
наконец, подписала документ, который гласил: «Дональд Лиланд Кобэйн должен
единолично отвечать за заботу, поддержку и содержание вышеупомянутого ребёнка». 18
июня 1979 года, за три недели до трёх лет со дня даты развода Дона и Венди, Дону
предоставили законную опеку над Куртом.

23
3. ЗАНУДА МЕСЯЦА
Монтесано, штат Вашингтон
июль 1979 - март 1982 года

«Его любимое блюдо и напиток - пицца и кока-кола. Его


любимое высказывание – «прощаю»
- из очерка в «Puppy Press».

В сентябре 1979 года Курт пошёл в седьмой класс неполной средней школы в
Монтесано. Это была важная веха, и школа начала играть большую роль в его жизни. Он
стал ходить на занятия по музыке в пятом классе, а к седьмому классу он играл на
ударных в школьной группе, успех, которое он стремился преуменьшить перед своими
друзьями, несмотря на то, что также смаковал его. В основном он учился и репетировал на
ударных в маршевой группе или на маленьких барабанах в ансамбле, учебном малом
барабане и басовом барабане песни вроде «Louie, Louie» и «Tequila». Эта группа из Монте
редко маршировала – в основном, они играли на собраниях или на баскетбольных матчах -
но Курт неизменно присутствовал на любом событии, где они выступали.
Руководитель его группы, Тим Нелсон, вспоминал его как «аккуратного,
обыкновенного ученика, обучающегося музыке. Он не был экстраординарным, но он
также не был ужасным». В том году Курта сфотографировали для монтесанского
ежегодника «Sylvan» игравшим на малом барабане на каком-то собрании. У него была
стрижка «паж», и он слегка напоминал юного Брэда Питта. Он одевался как учащийся
дорогостоящей частной школы – типичная экипировка включала расклешённые джинсы
«Hash», полосатая рубашка для регби «Izod», и спортивные тапочки «Nike». Он одевался,
как все остальные двенадцатилетние мальчики, хотя он был слегка невысокий и
маленький для своего возраста.
Как одного из наиболее популярных детей в школе, его выбрали для очерка в
выпуске от 26 октября 1979 года печатной студенческой газеты, «Puppy Press». Эта статья
вышла под заголовком «Зануда Месяца», и в ней говорилось:
Курт учится в седьмом классе нашей школы. У него белокурые волосы и голубые
глаза. Он думает, что школа – это нормально. Любимое занятие Курта - группа, а его
любимый преподаватель - мистер Хепп. Его любимое блюдо и напиток - пицца и кока-
кола. Его любимое высказывание – «прощаю». Его любимая песня – «Don’t Bring Me
Down» «E.L.O.», а его любимая рок-группа – «Meatloaf». Его любимое телешоу – «Такси»,
а его любимый актёр - Бёрт Рейнолдс.
Это высказывание «прощаю» было вывертом Курта на «прости» Стива Мартина.
Это соответствовало его противоречивому, саркастическому чувству юмора, которое
включало перестановку фраз или задавание абсурдных риторических вопросов –
представьте себе Энди Руни в подростковом возрасте. Типичными такими шутками было
то, что он кричал на костёр: «Как можно портить вполне приличный огонь, дымя?».
Будучи маленьким мальчиком, его метод выживания в пределах подростковой мужской
культуры состоял в том, чтобы по-своему подшучивать над конфликтами и умалять
любых мучителей своим превосходным интеллектом.
Курт часами смотрел телевизор. Это было бесконечное сражение с Доном и
Дженни; они хотели ограничить его время, проводимое перед экраном, но он умолял и
кричал, чтобы ему позволили ещё. Когда его лишали этой свободы, он просто шёл в гости
к своему лучшему другу, Роду Маршу, который жил в квартале от него, и смотрел
телевизор там. Хотя «Saturday Night Live» было после того, как он ложился спать, он
редко пропускал неделю, и в следующий понедельник в школе он пародировал все
лучшие скетчи. Он также делал отличную пародию на Лэтку, персонаж Энди Кауфмана из
«Такси».

24
Летом прошлого года Курт бросил Детскую Лигу, но когда наступила зима, он
вошёл в юниорскую университетскую команду по борьбе, которая нравилась его отцу.
Дон присутствовал на каждом соревновании и бесконечно справлялся о достижениях
Курта. Тренером был Киничи Кэнно, преподаватель рисования в Монте, и Курт стал
членом этой команды, чтобы и проводить больше времени с Кэнно, и заниматься борьбой.
В Кэнно Курт нашёл мужчину - пример для подражания, который поощрял его
творческий потенциал, и он стал любимым учеником Кэнно. Один из рисунков Курта был
представлен на обложке «Puppy Press» на тот Хэллоуин: на нём был изображён бульдог,
талисман Монтесано, вытряхивающий свой рождественский мешок в конуру. В типичной
для Кобэйна манере он спрятал среди конфет банку пива. Для рождественской открытки в
том году Курт нарисовал пером маленького мальчика, который пытался ловить рыбу, но
зацепил себя рыболовным крючком за спину – она была так же хороша, как большинство
открыток «Холмарк». Как об этом вспоминала одноклассница Никки Кларк, рисунки
Курта были «всегда очень хорошими. Кэнно никогда не приходилось ему помогать,
поскольку он казался продвинутым учеником». Даже когда он не был на уроке рисования,
вспоминала Кларк, Курт никогда не расставался с ручкой: «На каждом уроке он
постоянно что-то машинально рисовал».
Он рисовал в основном автомобили, грузовики и гитары, но также начал
изготавливать собственную грубую порнографию. «Он однажды показал мне такой
набросок, который нарисовал, - говорил одноклассник Билл Бёрхардт, - и это было
совершенно реалистическое изображение влагалища. Я спросил его: «Что это?», а он
засмеялся». В то время Курт никогда не видел влагалище вблизи, разве что в книгах или
взрослых журналах, которыми обменивались мальчики. Ещё одним его фирменным
рисунком был Сатана, персонаж, которого он рисовал в своей записной книжке на каждом
уроке.
Рони Тойра была подружкой Курта в седьмом классе, но это было первое невинное
увлечение, которое так и не стало серьёзным. Он подарил ей свою картину, чтобы
скрепить их союз. «В школе были дети, которые явно были проблемными, или были
изгоями, но он не был одним из них, - говорила она. – Почти единственное, в чём он
отличался, было то, что он был спокойнее большинства детей. Он не был необщительным,
просто тихим».
Дома он был вовсе не тихим, громко жалуясь на то, что он чувствовал, что Дон или
Дженни несправедливо к нему относятся. Немногие вторые браки с детьми когда-либо в
полной мере объединяются, но этот брак всегда существовал на хрупкой основе, и
проблемы фаворитизма и справедливости будут преследовать эту семью. Жалобы Курта
обычно приводили к спорам между Доном и Дженни или увеличивали злобу его
родителей, которая продолжала кипеть по поводу вопросов посещения и пособия на
ребенка. Дон жаловался, что Венди заставляла Ким звонить, если его чек на ребёнка
опаздывал на день.
К концу седьмого класса позвонила школьная медсестра и сказала, что параметры
Курта таковы, что они считают, что они на грани сколиоза или искривления
позвоночника. Дон и Дженни отвели Курта к врачу, и после тщательной экспертизы врач
решил, что Курт не страдает от этого синдрома – у него просто были более длинные руки,
чем у большинства детей его роста, что заставляло первоначальные размеры казаться
кривыми. Но это не убедило Венди. Через семейную систему связи - которая напоминала
плохую версию детской игры в испорченный телефон - она услышала, что у Курта
сколиоз. Она была потрясена, что Дон не встревожен, и что Курт не в гипсовом корсете.
Курт решил поверить диагнозу своей матери, и в более поздние годы утверждал, что у
него был «незначительный сколиоз в неполной средней школе». Хотя его утверждение
расходится с фактами, Курт использовал это как ещё один пример того, как его отец его
подвёл.

25
Как и многие дети развода, Курт мастерски стравливал родителей друг с другом. В
1980 году Венди работала в Монте в Правлении Окружного Уполномоченного, и Курт
часто приходил к ней после школы, только чтобы сообщить о какой-нибудь новой пытке,
которой его подвергли Дон или Дженни. Поскольку для Курта положение дел в Монте
ухудшилось, он надеялся, что Венди его заберёт. Но у его матери в то время были
собственные проблемы со своим приятелем. Она говорила Ким, что боится, что если Курт
увидит эту дисфункцию у неё в доме, он станет геем. Спустя несколько лет, когда Курт
завёл разговор на эту тему с Венди и Ким, его мама сказала ему: «Курт, ты даже не
знаешь, что это такое. Ты закончишь в колонии для несовершеннолетних или в тюрьме».
Одна из повторяющихся жалоб Курта Венди заключалась в том, что дети Дженни
пользовались в доме преимуществом. Когда бывший муж Дженни дарил подарки Минди и
Джэймсу, Курт чувствовал зависть. Курт предполагал, что та дисциплина, которую ему
определяли, была из-за того, что он не был биологическим ребёнком Дженни. Он говорил
своим друзьям, что ненавидит Дженни, жаловался на её стряпню и утверждал, что она по
норме определяет, сколько газировки разрешать ему пить. Он заявлял, что Дженни могла
бы «услышать, как открывается банка «Пепси», находясь на расстоянии трёх комнат», а на
ланч ему разрешали «всего два ломтика ветчины «Карл Баддиг» на бутерброд, и два
«Грандмаз Кукиз».
Лиланд Кобэйн отчитывал Дона по поводу того, что, как он тоже думал, было
предубеждением против Курта: «На столе могли лежать фрукты, и Минди или Джэймс
могли подойти, взять яблоко и начать его есть. Если это делал Курт, Донни устраивал ему
за это головомойку». Лиланд предполагал, что Дон так боялся, что Дженни уйдёт от него,
как ушла Венди, что он поддерживал Дженни и её детей. Дон признавался, что с
дисциплиной было больше проблем у Курта, чем у детей Дженни, но утверждал, что это
было из-за личности Курта, а не из-за фаворитизма. Но Дон действительно волновался,
что Дженни уйдёт от него, если Курт станет причинять слишком много неприятностей: «Я
боялся, что дойдёт до того, что «или уходит он, или уходит она», а я не хотел её
потерять».
Отношения Курта со своими родными и сводными братьями и сёстрами стали
более сбалансированными, поскольку он становился старше. Он обожал своего
единокровного брата Чэда, потому что любил младенцев. Он бил Минди, но иногда, когда
не было занятий, он целый день играл с ней. Однако когда одноклассники Курта говорили
о его семье - некоторые его приятели считали, что Минди хорошенькая - он тут же
поправлял их, если они называли её его «сестрой». Он рассказывал о Минди своим
друзьям, что она «не моя сестра - дочь новой жены моего папы», говоря эти слова, будто
она была какой-то пыткой, которую он был вынужден выносить.
С Джэймсом он уживался лучше, возможно потому что этот мальчик помладше
никогда не затмевал Курта. Когда другой мальчик бил Джэймса, который был подающим
в одной из бейсбольных команд Курта, Курт вмешивался и угрожал нападавшему. Они
оба также интересовались кино. Летом семья отправлялась в кинотеатр для
автомобилистов с двумя экранами. И Дон, и Дженни брали по машине, потом парковали
одну машину с детьми перед экраном, где показывали фильм для просмотра детей только
в присутствии родителей, пока они смотрели фильм для взрослых на другом экране. Курт
учил Джэймса, что вместо того, чтобы досматривать до конца очередную комедию Дона
Ноттса, они могли бы пойти в туалет и посмотреть взрослую программу вроде «Хэви-
металл», которую любил Курт - стоя прямо у парковки. Курту нравилось рассказывать
своему младшему сводному брату о фильмах, которые он уже видел. В прошлом году он
смотрел «Близкие Контакты Третьего Вида» и мог воспроизвести весь диалог из этого
фильма. «Он обычно за обедом играл со своим картофельным пюре и превращал его в
гору из того фильма, - вспоминал Джэймс.
В 1981 году, в четырнадцать лет, Курт стал снимать свои собственные
короткометражные фильмы, воспользовавшись родительской камерой «Super-8». Одним

26
из первых его произведений был тщательно разработанный плагиат «Войны Миров»
Орсона Уэллса, который изображал инопланетян – их играли персонажи, которых Курт
вылепил из глины – приземляющихся во дворе Кобэйнов. Он показал этот фильм об
инопланетянах Джэймсу, успешно постаравшись убедить этого мальчика помладше, что
их дом захвачен. Ещё один фильм, который он снял в 1982 году, показывает гораздо более
тёмную сторону его души: он назвал его «Курт Совершает Кровавое Самоубийство», и в
нём Курт, играя на камеру, которую держит Джэймс, притворяется, что режет свои
запястья краем наполовину разорванной банкой газировки. Этот фильм наполнен
спецэффектами, фальшивой кровью, а Курт эффектно доигрывает заключительную сцену
собственной смерти в манере, которую он, должно быть, видел в немых фильмах.
Этот ужасный фильм просто добавил арсенала к беспокойствам, которые его
родители уже испытывали по поводу того мрака, который они видели у него внутри.
«Было что-то не так, - утверждала Дженни, - что-то не так в его мыслительном процессе
уже с самого начала, что-то неустойчивое». Он мог спокойно обсуждать такие события,
которые вызывают кошмары у большинства подростков: убийство, насилие,
самоубийство. Он не был единственным в истории подростком, заводившим речь о
самоубийстве, но то, как грубо он шутил по этому поводу, казался его друзьям странным.
Однажды они с Джоном Филдсом шли из школы домой, когда Филдс сказал Курту, что он
должен быть художником, но Курт мимоходом объявил, что у него другие планы: «Я буду
музыкантом-суперзвездой, покончу с собой и уйду в блеске славы», - сказал он. «Курт, это
самая глупая вещь, которую я когда-либо слышал - не говори так», - ответил Филдс. Но
Курт был непреклонен: «Нет, я хочу быть богатым и знаменитым и покончить с собой, как
Джими Хендрикс». Ни один из мальчиков в то время не знал, что смерть Хендрикса не
была самоубийством. Филдс был не единственным другом Курта из Монте, который
рассказывал такую историю - полдюжины других знакомых рассказывает похожие версии
того же самого разговора, всегда с таким же мрачным итогом.

То, что Курт спокойно говорил в четырнадцать лет о самоубийстве, никого в семье
не удивляло. Двумя годами ранее двоюродный дед Курта, 66-летний Бёрл Кобэйн, самый
старший брат Лиланда, с помощью короткоствольного пистолета 38 калибра выстрелил
себя и в живот, и в голову. Тело обнаружил Лиланд. Утверждали, что Бёрла якобы
собирались обвинить в сексуальном домогательстве. Бёрл не был так близок к этой семье,
как другие дяди Курта, но Курт постоянно говорил об этом со своими друзьями. Он
вскользь пошутил, что его дядя «покончил с собой из-за смерти Джима Моррисона», хотя
Моррисон скончался за десять лет до этого.
То, что было шуткой для Курта, было сокрушительным ударом для Лиланда. За год
до самоубийства Бёрла, в 1978 году, брат Лиланда, Эрнест, умер от кровоизлияния в мозг.
Хотя смерть Эрнеста, в 57 лет, официально не была вызвана самоубийством, она
наступила после того, как его предупредили, что он умрёт, если продолжит пить. Он
упорствовал и, в конце концов, упал с лестницы, что привело к аневризме, которая убила
его.
Эти смерти были не единственными, которые повлияли на Курта. Когда Курт был в
восьмом классе, один мальчик из Монтесано повесился возле одной из начальных школ.
Курт был знаком с этим мальчиком; это был брат Билла Бёрхардта. Курт, Бёрхардт и Род
Марш обнаружили труп, висящий на дереве, когда они шли в школу, и полчала смотрели
на него прежде, чем служащие школы, наконец, не прогнали их. «Это была самая
гротескная вещь, которую я когда-либо видел в своей жизни», - вспоминал Марш. Из-за
семейной истории самого Курта и из-за этого инцидента самоубийство стало концепцией
и словом, которое больше не было неприличным. Напротив, оно было просто часть
окружающей его среды, точно так же как, алкоголизм, бедность или наркотики. Курт
говорил Маршу, что у него «самоубийственные гены».

27
Экспериментирование Курта с наркотиками началось в восьмом классе, когда он
начал курить марихуану и принимать ЛСД. Он стал курить траву на вечеринках, потом со
своими друзьями, и, наконец, каждый день стал курить один. К девятому классу он был
настоящим наркоманом. Марихуана в Монте была дешёвой, и её было видимо-невидимо –
в основном, самосад - и она помогала Курту забывать свою домашнюю жизнь. То, что
началось как социальный ритуал, стал предпочитаемым им обезболивающим средством.
В то время, как он стал употреблять наркотики, он также начал регулярно
пропускать занятия. Когда он пропускал школу со своими друзьями, они покупали травку
или крали выпивку из бара чьих-нибудь родителей. Но Курт начал пропускать школу
один, или ходить в школу, но уходить после первого урока. Он меньше виделся со своими
друзьями и казался отчуждённым от всего, кроме собственного гнева. Тревор Бриггс
столкнулся с Куртом в новогоднюю ночь 1980 года, он сидел один в парке Монте, качался
на качелях и свистел. Тревор пригласил Курта в дом своих родителей, и оба кайфовали,
смотря по телевизору Дика Кларка. Год закончился тем, что обоих стало тошнить от того,
что они выкурили чрезмерное количество самосада.
То, что всего несколькими годами ранее казалось идиллическим местом, чтобы
ходить в школу, вскоре стало для Курта чем-то вроде тюрьмы. В разговорах со своими
друзьями он теперь ругал Монте наряду со своими родителями. Только что прочитав
«Убить Пересмешника» Харпер Ли, он провозгласил эту книгу точным описанием города.
К началу 1981 года начал появляться другой Курт, или, точнее, не появляться: он
проводил всё больше и больше времени в уединении. В доме на Флит-стрит он переехал в
реконструированную спальню в подвале. Курт говорил своим друзьям, что чувствует, что
этот переезд стал ссылкой. В своей комнате в подвале Курт проводил время со своим
автоматом для игры в пинбол «Монтгомери Уорд», которую ему подарили на Рождество,
стереомагнитофоном, который ему отдали Дон и Дженни, и кучей альбомов. Эта
коллекция пластинок включала Элтона Джона, «Grand Funk Railroad» и «Boston». В том
году любимым альбомом Курта был «Evolution» «Journey».
Его конфликты с Доном и Дженни достигли предела. Все их попытки сделать его
членом своей семьи провалились. Он начал бойкотировать семейные вечера и, внутренне
чувствуя себя покинутым, решил внешне покинуть свою семью. «Мы делали за него
работу по дому, просто типичная вещь, но он её не делал, - вспоминал Дон. - Мы стали
пытаться стимулировать его при помощи карманных денег, но если он не делал
определённую работу по дому, мы вычитали у него карманные деньги. Но он отказывался
что-либо делать. Это кончилось тем, что он нам задолжал. Он буянил, хлопал дверьми и
нёсся вниз по лестнице». Также у него, казалось, стало меньше друзей. «Я заметила, что
некоторые из его друзей ушли, - говорила Дженни. - Он гораздо больше был дома, но он
не был с нами, даже когда он был дома. Он, казалось, становился гораздо больше
сосредоточенным на самом себе. Он был тихим и угрюмым». Род Марш вспоминал, что в
том году Курт убил соседского кота. В этом инциденте подросткового садизма - который
был крайней противоположностью его взрослой жизни - он заманил ещё живое животное
в дымоход своих родителей и смеялся, когда он сдох, и во всём доме неприятно пахло.
В сентябре 1981 года Курт поступил на первый курс средней школы в Монтесано.
Той осенью, пытаясь приспособиться, он оказался в футбольной команде. Он одержал
первую победу, несмотря на свой маленький рост – признак, более, чем что-либо
демонстрирующий, какой крошечной была школа Монтесано. Он тренировался две
недели, но потом бросил, жалуясь, что там слишком много работы. В том году он также
вошёл в легкоатлетическую команду. Он метал диск – удивительная ловкость, учитывая
его телосложение - и он улетел на 200 ярдов. Он был отнюдь не лучшим спортсменом в
команде - он пропускал много тренировок - но он был одним из самых быстрых
мальчиков. Он был снят на фото команды для ежегодника, щурясь от солнца.

28
В феврале того года, в момент интуитивной прозорливости, дядя Чак сказал Курту,
что тот может получить на своё четырнадцатилетие или велосипед, или электрогитару.
Для мальчика, который рисовал рок-звёзд в своей записной книжке, вообще не было
выбора. Курт уже сломал гавайскую лэп-гитару Дона; он её разобрал, чтобы изучить её
внутреннее устройство. Гитара, которую купил ему Чак, была не намного лучше: это была
дешёвая, подержанная ручная японская модель. Она часто ломалась, но для Курта это был
воздух, которым он дышал. Не зная, как поставить на неё струны, он позвонил тёте Мари
и спросил у неё, как их натянуть в алфавитном порядке. Как только гитара с его помощью
заработала, он постоянно играл на ней и носил её в школу, чтобы похвастаться. «Все
спрашивали его о ней, - вспоминал Тревор Бриггс. - Я увидел его с ней на улице, а он мне
сказал: «Не проси меня играть на ней песни; она сломана»». Это не имело значения – это
был не столько инструмент, сколько идентичность.
Лёгкая атлетика тоже была частью его идентичности; он продолжал заниматься
борьбой, перейдя, как первокурсник, в университетскую команду. Бульдоги Монтесано в
том году выиграли чемпионат лиги, с показателем в двенадцать побед и три поражения,
хотя Курт не играл важную роль в этом успехе. Он начал пропускать больше тренировок и
соревнований, а в университетской команде его рост был огромной помехой. Отношение к
юниорской команде двумя годами ранее было таким, что борьба была забавным способом
подраться; университетская команда, напротив, была в высшей степени серьёзной, и
тренировки требовали, чтобы он боролся с мальчиками, которые сразу же сваливали его.
В конце сезона Курт позировал для фото команды, одетый в полосатые носки до колена -
среди бегемотов команды он был больше похож на тренера, чем на члена команды.
Именно на университетском борцовском ковре Курт устроил одно из своих самых
больших сражений со своим отцом. В день матча за звание чемпиона, как об этом
рассказывал Курт, он вышел на ковёр, намереваясь послать сообщение Дону на дешёвых
местах на открытой трибуне. Как Курт впоследствии рассказывал об этом Майклу
Азерраду, «я ждал, когда раздастся свисток, просто глядя прямо в лицо [Дону], а потом я
сразу же замолчал – я сложил руки и позволил тому парню свалить меня». Курт
утверждал, что сделал это четыре раза подряд, каждый раз сразу же падая, и Дон
разозлился и ушёл. Дон Кобэйн утверждал, что эта история - ложь; одноклассники Курта
этого не помнят и утверждают, что того, кто проигрывал специально, избегали, а то и
избивали, его товарищи по команде. Но Лиланд Кобэйн вспоминает, как Дон рассказывал
ему эту историю после состязания, говоря: «Эта маленькая дрянь просто легла там. Он не
сопротивлялся».
Курт был мастером преувеличивать истории, рассказывая эмоциональную, а не
фактическую правду. Вероятнее всего, произошло вот что - у Курта было состязание с
противником, который был лучше него, и он решил не сопротивляться, чего было
достаточно, чтобы разозлить своего отца-перфекциониста. Но то, как Курт рассказывал
эту историю, и его описание того взгляда, который промелькнул между ним и его отцом,
является свидетельством того, насколько испортились их отношения за эти шесть лет
после развода. Когда-то они проводили вместе каждый свободный час, а в тот день, когда
Дон купил мини-байк, Курт никого никогда не любил больше. Прямо по улице от средней
школы Монтесано был ресторан, где они обычно сидели – только вдвоём, единый
организм, семья - и тихо вместе обедали, объединённые своим одиночеством; маленький
мальчик, который просто-напросто хотел провести остаток жизни со своим папой, и отец,
который только хотел, чтобы кто-то любил его любовью, которая не исчезнет. Но шесть
лет спустя отец и сын закрепились в состязании по борьбе титанов и, как и все великие
трагедии, ни один из борцов не чувствовал, что он мог позволить себе уступить. Курт
отчаянно нуждался в отце, а Дон нуждался в том, чтобы его сын нуждался в нём, но ни
один не мог это признать.
Это была трагедия шекспировских масштабов; независимо от того, как далеко Курт
удалялся от того борцовского ковра, краем глаза он всегда смотрел прямо на отца, или -

29
точнее, с тех пор как его отношения с отцом фактически умерли для него после этого
момента – глядя на призрак своего отца. Спустя почти десятилетие после его поражения в
борьбе на первом курсе, Курт выпалил горький текст в песне под названием «Serve the
Servants» («Служить Слугам»), эти слова - очередной шаг в его нескончаемой схватке со
своим самым большим противником: «Я всячески старался иметь отца, но вместо этого у
меня был папа».

30
4. МАЛЬЧИК С СОСИСКОЙ «PRAIRIE BELT»
Абердин, штат Вашингтон
март 1982 – март 1983 года

«Не бойся ожесточённо спорить, просто приложи старания».


- из комикса «Познакомьтесь с Джимми, Мальчиком
С Сосиской «Prairie Belt»»

Именно по его собственному настоянию в марте 1982 года Курт покинул Флит-
стрит, 413, и заботу своего отца и мачехи. Курт провёл следующие несколько лет,
слоняясь по метафорической дикой местности Грэйс-Харбор. Хотя он сделал две
остановки, которые были длиной в год, следующие четыре года он проживёт в десяти
разных домах, в десяти разных семьях. Ни в одной из них он не чувствовал себя как дома.
Его первой остановкой была знакомая территория - трейлер его бабушки и дедушки
по отцу возле Монтесано. Оттуда он мог ездить на автобусе в Монте каждое утро, что
позволило ему оставаться в той же самой школе и классе, но даже его одноклассники
знали, что этот переход был трудным. У бабушки и дедушки он получал благосклонность
и расположение своей любимой Айрис, и были моменты, когда он был близок к Лиланду,
но он проводил большую часть времени один. Это был ещё один шаг к большему,
абсолютному одиночеству.
Однажды он помогал своему дедушке мастерить кукольный домик на день рождения
Айрис. Помощь Курта состояла в том, что он методично скреплял миниатюрную черепицу
из кедра на крыше строения. Разделавшись с деревом, Курт наспех смастерил шахматы.
Он начал с того, что нарисовал очертания фигур на дереве, а потом усердно вырезал их
ножом. На полпути этого процесса дедушка показал Курту, как работать лобзиком, потом
оставил пятнадцатилетнего мальчика одного, наблюдая из-за двери. Мальчик взглянул на
своего дедушку, чтобы тот посмотрел, и Лиланд сказал ему: «Курт, ты молодец».
Но Лиланд не всегда говорил такие тёплые слова, и Курт снова оказался в той же
самой динамике отец/сын, которую он испытывал с Доном. Лиланд был скор на то, чтобы
приправлять критикой свои указы Курту. В защиту Лиланда, Курт действительно мог
достать кого угодно. Когда он стал подростком, он постоянно испытывал его на
прочность, и имея так много разных родительских фигур - и ни одну с максимальной
властью над ним – он, в конце концов, утомил своих стариков. Его семья рисовала
картину упрямого и своевольного мальчика, которому было не интересно слушать
взрослых или работать. Раздражительность, казалось, была важной частью его характера,
также, как и лень, в отличие от всех остальных в его семье - даже его младшая сестра Ким
помогала оплачивать счета, разнося газеты. «Курт был ленивым, - вспоминал его дядя
Джим Кобэйн. - Было ли это просто потому, что он был типичным подростком или потому
что он был подавлен, никто не знал».

Летом 1982 года Курт уехал из Монтесано, чтобы жить с дядей Джимом в Южном
Абердине. Его дядя был удивлён, что на него возложили эту ответственность. «Я был
потрясён, что ему разрешили жить со мной, - вспоминал Джим Кобэйн. - Я в то время
курил траву. Я не обращал внимания на его потребности, не говоря уж о том, что, чёрт
возьми, я делал». По крайней мере, по своей неопытности Джим не был деспотичным
педантом. Он был на два года младше своего брата Дона, но был гораздо более
продвинутым, с большой коллекцией пластинок: «У меня была очень хорошая
стереосистема и много пластинок «Grateful Dead», «Led Zeppelin» и «Beatles». И я громко
врубал эту штуку». Самой большой радостью Курта за те несколько месяцев, что он жил с
Джимом, было восстанавливать усилитель.

31
У Джима и его жены была маленькая дочь, и по причине нехватки места Курта
вскоре попросили уехать. После этого Курт жил у братьев и сестёр Венди. «Курта
передавали от родственника к родственнику», - вспоминал Джим. Он был типичным
безнадзорным ребёнком. Он лучше уживался со своими дядями и тётями, чем со своими
родителями, однако его преследовали проблемы власти. Его дяди и тёти были менее
строгими, однако в более свойских домах было меньше попыток структурированной
близости семьи. У его родственников были собственные проблемы и сражения – ни у кого
не находилось места для него, и физически, и эмоционально, и Курт это знал.
Курт провёл несколько месяцев со своим дядей Чаком, где он стал брать уроки игры
на гитаре. Чак играл в группе с парнем по имени Уоррен Мэйсон, одним из самых
популярных гитаристов в гавани. Всякий раз, когда они репетировали у Чака дома – на
репетициях всегда была трава и бутылка «Джэка Дэниелса» - Курт наблюдал из угла,
уставившись на Уоррена, как голодный смотрит на бутерброд с фрикаделькой. Однажды
Чак попросил Уоррена обучать мальчика, и так началось формальное обучение Курта
музыке.
Как рассказывал эту историю Курт, он взял всего один или два урока, и за тот
короткий период он научился всему, что ему нужно было знать. Но Уоррен вспоминал,
что это обучение растянулось на несколько месяцев, и Курт быть серьёзным студентом,
который пытался заниматься часами. Первое, с чем пришлось иметь дело Уоррену, это
гитара Курта – она больше подходила для того, чтобы хвастаться в школе, чем играть.
Уоррен нашёл Курту «Ibanez» за 125 $. Сами уроки стоили 5 $ за полчаса. Уоррен задал
Курту вопрос, который он задавал всем своим юным студентам: «Какие песни ты хочешь
выучить?» «Stairway to Heaven», - ответил Курт. Курт уже умел играть сырую версию
«Louie, Louie». Они работали над «Stairway», а потом перешли к «Back in Black»
«AC/DC». Эти уроки закончились, когда плохая успеваемость Курта заставила его дядю
пересмотреть этот выбор дневного развлечения.
Курт продолжал ходить в школу в Монте в течение второго месяца второго курса, но
потом он перевёлся в абердинскую среднюю школу Уэзервэкс. Это была та же школа,
которую закончили его мать и отец, но, несмотря на семейные корни и близость к дому
матери – в десяти кварталах - он был там чужаком. Построенный в 1906 году, Уэзервэкс
растягивался более чем на три городских квартала, с пятью отдельными зданиями, а в
классе Курта было 300 учеников – в три раза больше, чем в Монте. В Абердине Курт
оказался в школе с четырьмя группировками - стоунеры, спортсмены, выпускники
дорогих частных подготовительных школ и ботаники - и он сперва не вписывался ни в
одну из них. «В Абердине было полно клик, - замечал Рик Гэйтс, ещё один мальчик из
Монте, который перешёл в Уэзервэкс. – Ни один из нас на самом деле никого не знал.
Хотя Абердин был Хисквиллем по сравнению с Сиэтлом, всё же это был большой шаг
вперёд по сравнению с Монте. Мы никогда не могли понять, куда мы относимся». Смена
школы, будучи второкурсником, была трудна для самых уравновешенных подростков; для
Курта это было мучительно.
Хотя в Монте он был популярен – выпускник дорогой частной школы в своих
рубашках «Izod», спортсмен из-за того, что он участвовал в спортивных соревнованиях - в
Абердине он был чужаком. Он продолжал общаться со своими друзьями в Монте, но,
несмотря на тот факт, что он виделся со своими приятелями почти каждый уикэнд, его
чувство одиночества увеличивалось. Его спортивных навыков было недостаточно, чтобы
получить известность в большой школе, поэтому он бросил спорт. Сочетаясь с его
собственной неуверенностью в себе из-за своей разрушенной семьи и кочевого образа
жизни, его отдаление от мира продолжалось. Впоследствии Курт неоднократно
рассказывал истории о том, что в Абердине его избивали, и о том, что он страдал от
постоянных оскорблений со стороны школьников-деревенщин. Однако его одноклассники
в Уэзервэксе не помнят подобных инцидентов - он преувеличивал эмоциональную
изоляцию, которую он чувствовал, в выдуманных историях о физическом насилии.

32
В его занятиях была, по крайней мере, одна искупающая милость: в Уэзервэксе была
превосходная программа по рисованию, и на этом уроке Курт продолжал превосходить
других. Его преподаватель, Боб Хантер, считал его экстраординарным учеником: «У него
была способность к рисованию в сочетании с замечательным воображением». Хантер
позволял своим студентам слушать радио, пока они работали - он сам был художником и
музыкантом - и поощрял их быть творческими. Для Курта он был идеальным
преподавателем и, как и мистер Кэнно до него, он оказался одним из немногих взрослых
образцов для подражания, на которых мальчик мог смотреть с уважением.

В тот первый год в Уэзервэксе Курт занимался промышленным дизайном и


полиграфией, пятым и шестым уроками. Эти два 50-минутных урока – по расписанию
сразу после ланча - были единственным периодом, когда он точно был в школе каждый
день. Его способности производили впечатление на Хантера и иногда шокировали его
одноклассников. Для задания нарисовать карикатуру Курт изобразил Майкла Джэксона, с
одной рукой в перчатке в воздухе, а другой держась за свою промежность. На другом
уроке класс попросили нарисовать какой-нибудь объект в развитии: Курт изобразил
сперму, превращающуюся в эмбрион. Его способности к рисованию были образцовыми,
но его извращённый ум был тем, что привлекало внимание его одноклассников. «Та
сперма была для всех нас шоком, - вспоминала одноклассница Териза Вэн Кэмп. - Это
было какое-то другое состояние рассудка. Люди начали судачить о нём, размышляя: «О
чём он думает?»». Когда Хантер сказал Курту, что рисунок с Майклом Джэксоном не
может быть подходящим для показа в школьных актовых залах, вместо этого он
нарисовал нелицеприятную картинку Роналда Рэйгана с лицом, похожим на изюм.
Курт всегда одержимо рисовал, но теперь, при поддержке Хантера, он начал
воображать себя художником. Его каракули стали частью его образования. Он был
искусен в рисовании комиксов, и таким образом он впервые начал изучать искусство
рассказчика. Один комикс с продолжением этого периода был приключениями «Джимми,
Мальчика С Сосиской «Prarie Belt»», названный в честь мясных консервов. Эти истории
документировали трудное детство Джимми – плохо завуалированного Курта - который
был вынужден терпеть строгих родителей. Одна полноцветная, многопанельная версия не
очень тонко рассказывала историю конфликтов Курта с отцом. В первой панели отец
выговаривает Джимми: «Это масло загрязнённое. Я могу чувствовать в нём запах бензина.
Принеси мне гаечный ключ на 9 мм, ты, мерзкий маленький подонок. Если ты
собираешься здесь жить, ты должен жить по моим правилам, а они так же серьёзны, как
мои усы: честность, лояльность, преданность, честь, доблесть, строгая дисциплина, Бог и
страна, вот что делает Америку Номером Один». Ещё одна панель изображает, как мать
кричит: «Я рожаю твоего сына и делаю аборт, не рожая твою дочь. Родительский комитет
в семь, занятие по гончарному делу в 2:30, бефстроганов, собаку к ветеринару в 3:30,
стирка, да, да, м-м-м милый, как приятно заднице, м-м-м, я люблю тебя».
Непонятно, подразумевалась ли под этой матерью в комиксе Дженни или Венди, но
решение посещать Уэзервэкс также повлекло за собой переезд обратно к матери на Ист-
Фёрст-стрит, 1210. Он был так же близок к постоянному дому, который был у Курта,
поскольку его комната наверху осталась нетронутой, святыня раннего детства в
нуклеарной семье. Он иногда проводил здесь уикэнды, продолжая украшать стены
постерами групп, многие из них теперь были нарисованы от руки. Конечно, самой лучшей
частью его комнаты и его жизни была его гитара. Дом Венди был более пуст, чем другие
его остановки за эти годы, позволяя ему репетировать, не отвлекаясь. Но домашний фронт
был только слегка улучшен; его мама, наконец, освободилась от портового грузчика,
однако Курт и Венди по-прежнему ссорились.
Венди стала совершенно другой мамой, не такой, от которой Курт ушёл шесть лет
назад. Теперь ей было 35 лет, но она встречалась с мужчинами помоложе и переживала
стадию, которую можно только описать как своего рода кризиса среднего возраста,

33
типично ассоциирующийся с недавно разведёнными мужчинами - одна из главных
причин, по которой Курт не был сразу же принят обратно под её опеку после того, как он
ушёл от Дона. В том году она мимоходом стала встречаться с 22-летним Майком
Медаком. В течение первых нескольких месяцев, когда они виделись, Венди даже не
сказала Медаку, что у неё есть дети; главным образом, она жила у него в доме, и он не
видел её детей до тех пор, пока не прошло несколько месяцев с начала их отношений.
«Казалось, что она была незамужней женщиной, - вспоминал он. – Мы не ждали вечера
пятницы, чтобы пришла няня – казалось, будто не было никаких детей». Свидания с
Венди не слишком отличались от свиданий с 22-летней девушкой. «Мы ходили в
ближайшую таверну или на танцы. И мы развлекались». Венди жаловалась, как её
последний приятель сломал ей руку, как она боролась в финансовом отношении, и о
равнодушии Дона. Одна из немногих историй, которые она рассказывала о Курте, было
то, как в пять лет он вошёл в гостиную, выставив напоказ эректирующий член перед
Доном и компанией его друзей. Дон смутился и вынес сына из комнаты. Этот инцидент
стал семейной легендой; рассказывая об этом, Венди всё ещё хихикала.
Как 22-летний парень, встречающийся с 35-летней женщиной, Медак делал это
главным образом по физическим причинам; для него Венди была привлекательной
женщиной постарше - идеальная партнёрша, если не ищешь обязательств. Даже
пятнадцатилетний Курт мог это чувствовать, и он был скор на суд. Курт обсуждал
ухажёров мамы со своими друзьями, и его слова были резкими, хотя они не касались
психологического конфликта, который он, должно быть, чувствовал, видя, как его мать
завела любовника, который был всего на семь лет старше него. «Он говорил, что
ненавидит свою маму, - вспоминал Джон Филдс. - Он не одобрял её образа жизни. Она
вообще ему не нравилась, и он поговаривал о побеге. Курт покидал дом, если она была
там, потому что она много на него кричала».
Братья и сёстры Венди вспоминают, как были обеспокоены тем, что она выпивает,
но поскольку стиль общения их семьи был неконфронтационным, это редко обсуждалось.
Привлекательность его матери также, как оказалось, смущала Курта. Все его друзья
потеряли из-за неё голову, а привычка Венди загорать в бикини на заднем дворе
заставляла их подглядывать через забор. Когда друзья у него ночевали, они шутили, что
если бы места было недостаточно, они с удовольствием согласились бы спать с Венди.
Курт бил кулаком любого, кто так шутил, и он на самом деле много дрался. Венди также
казалась привлекательной этим молодым парням, потому что она иногда покупала им
спиртное. «Мама Курта несколько раз покупала нам выпивку, - вспоминал Майк Бартлетт.
- Это было с условием, что мы будем выпивать в доме». Однажды Венди заплатила за
пиво для ребят и разрешила им смотреть видео «Pink Floyd» «The Wall». Один раз, когда
друзья Курта ночевали у него, они вышли за выпивкой и, вернувшись, обнаружили его
мать на диване с приятелем. В ответ на это пьяный пятнадцатилетний Курт завопил на
любовника своей мамы: «Завязывай, чувак! У тебя ничего не выйдет. Иди домой!». Это
была шутка, но в его желании иметь более традиционную семью не было ничего
смешного.
В то Рождество главной просьбой Курта был альбом «Oingo Boingo» «Nothing to
Fear». На праздновании Рождества у Фрэйденбергов его тётя сфотографировала его с этим
альбомом в руках. Со своими по-прежнему короткими волосами и мальчишеским видом
он кажется намного моложе, чем пятнадцатилетний парень. Тётя Мари подарила ему
альбом «Tadpoles» «Bonzo Dog Band», включавший новую песню «Hunting Tigers Out in
Indiah». Той зимой это была любимая песня Курта, и он учился её играть на гитаре. Перед
самым Рождеством он был в гостях у Мари, которая переехала в Сиэтл, чтобы поискать
музыкальные магазины. Один из пунктов в списке желаний Курта был альбом-саундтрек к
телешоу «H. R. Pufnstuf», которое он обожал. О ещё одном альбоме, который он искал, его
тётя никогда не слышала: «Hi Infidelity» «REO Speedwagon».

34
В феврале того года ему исполнилось шестнадцать, и он сдал на водительские права.
Но самым большим событием той весны было нечто гораздо более важное для него, чем
его ученические водительские права - это было ключевое событие, о которой он
постоянно говорил в своей юности, хотя никогда - во взрослой жизни. 29 марта 1983 года
Курт совершил путешествие в «Сиэтл Сентер Колизеум», чтобы увидеть Сэмми Хэгара и
«Quarterflash», свой первый концерт. Будучи большим фэном сиэтлской радиостанции
«KISW» - сигнал явно ловился ночью - Курт любил «батт-рок» Хэгара, и он также
испытывал нежность к хиту «Quaterflash», «Harden My Heart». Он ездил с Дэррином
Нитэри, старшая сестра которого их отвезла. «Это было важное событие, потому что это
был первый концерт, который мы оба видели, - говорил Нитэри. – Почему-то мы купили
упаковку из шести банок «Schmidt». В пути мы с Куртом сидели на заднем сиденье и
прекрасно проводили время. Когда мы добрались на концерт, я помню, как мы стояли на
полу внизу сзади, где зажигали огни, после того, как отыграли «Quarterflash». Мы просто
испытывали благоговение перед этим всем: огни и выступление. Потом с самого верха
прилетела бутылка виски и разбилась прямо возле нас. Мы чуть в штаны не наложили.
Поэтому мы вылезли оттуда и нашли место на балках повыше, чтобы посмотреть на
Сэмми. Я купил футболку, и Курт тоже». Курт впоследствии переписал историю и
утверждал, что его первым концертом была панк-группа «Black Flag». Однако все его
одноклассники в Уэзервэксе вспоминали, что шестнадцатилетний Курт на следующий
день пришёл в школу в футболке необъятных размеров с Сэмми Хэгаром и говорил, как
паломник, который только что вернулся из святой земли.

Когда 1983 учебный год закончился, Курт открыл панк-рок, и футболка с Сэмми
Хэгаром была засунута на дно ящика комода и так никогда оттуда не доставалась. Тем
летом он видел «Melvins», и это было событие, которое изменило его жизнь. Он написал в
своём дневнике:

«Летом 1983 года ... Я помню, как тусовался в «Трифтуэе» в Монтесано, штат
Вашингтон, когда тот коротко стриженый служащий-разносчик, слегка смахивающий на
парня из «Air Supply», вручил мне листовку, которая гласила: «Фестиваль «Тэм». Завтра
вечером на автостоянке за «Трифтуэем». Бесплатная живая рок-музыка». Монте был
местом, где не привыкли к живым рок-концертам в их маленькой деревне, с населением в
несколько тысяч лесорубов со своими подобострастными жёнами. Я пришёл в фургон с
друзьями-стоунерами. И там стоял тот парень-разносчик «Air Supply», держащий «Les
Paul» с картинкой из журнала с изображением сигарет «Кул». Они играли быстрее, чем,
по моим представлениям, надо было играть музыку, и с большей энергией, чем на моих
пластинках «Iron Maiden». Это было именно то, что я искал. А, панк-рок. Другие стоунеры
скучали и покрикивали: «Сыграйте «Def Leppard». Боже, я ненавидел тех козлов больше,
чем когда-либо. Я прибыл в обетованную землю парковки гастронома и нашёл свою
особую цель».

Он дважды подчеркнул: «Это было именно то, что я искал».


Это было его крещение – тот момент, когда его маленький мир внезапно стал
больше. Тем «парнем-разносчиком «Air Supply»» был Роджер «Базз» Осборн, которого
Курт знал как надменного парня постарше в средней школе Монтесано. Когда Курт
выразил восхищение Базу после концерта, он сыграл на тщеславии Осборна, и вскоре Базз
играл в наставника, передавая панк-рок-пластинки, книгу о «Sex Pistols» и журналы
«Creem» с загнутыми уголками страниц. Несмотря на запись в своём дневнике, это не
было полной трансформацией – Курт, тем не менее, видел, как «Judas Priest» играли в
«Такома Доум» тем летом. Как и другие дети в Абердине, он смешал свой панк с массой
хэви-металла, хотя он не хвастался об этом перед Баззом и теперь одобрял панк-футболки.

35
«Melvins» образовались за год до этого, с издёвкой назвавшись в честь другого
служащего в «Трифтуэе». Базз утверждал, что научился играть на гитаре, слушая первые
два альбома «Clash». В 1983 году у «Melvins» не было никакой настоящей фэн-базы – их
прерывали и высмеивали большинство металлоголовых в Грэйс-Харбор. Однако дюжина
впечатлительных мальчиков собиралась вокруг их репетиционной точки за домом
ударника Дэйла Кровера на Уэст-Секонд, 609, в Абердине. Эту пёструю команду фэнов
прозвали Цеплялами – название, придуманное Баззом, чтобы описать и их ярый фанатизм,
как в «Звёздном Пути» и привычку цепляться за каждое слово, которое он произнес. Сам
Базз больше напоминал Ричарда Симмонса, со своей причёской в стиле афро белого
мужчины, чем парня из «Air Supply».
Базз раздавал Цеплялам советы, записывал им плёнки и вёл себя, как Сократ из
Монтесано, как старейшина, излагая свои взгляды на всё земное для группы своих
последователей. Он решал, кого допускать на репетиции, а кому запрещать, и он
придумывал прозвища всем принятым. Грег Хокансон стал Кокансоном. Джесси Рид, с
которым Курт познакомился на занятиях в Уэзервэксе и быстро подружился, стал Блэком
Ридом в честь группы «Black Flag», хотя, как и вся компания, он был белым парнем. У
Курта никогда не было постоянного прозвища. Его друзья с того периода времени всегда
называли его Кобэйн. Отсутствие у него прозвища не был признаком того, что ему был
предоставлен какой-то специальный статус. На самом деле было наоборот – у него не
было прозвища, потому что о нем думали как о таком коротышке, который не заслуживал
опознавания.
Как и Курт, «Melvins» географически простирались от Монте (где Базз жил со
своими родителями) до Абердина (репетиционная точка Кровера). Басистом «Melvins»
был Мэтт Лакин, также из Монте, с которым Курт познакомился благодаря борьбе и
Детской Лиге, и вскоре они стали друзьями. Всякий раз, когда Курт ездил в Монте, он,
вероятнее всего, навещал Базза или Лакина, чем гостил у своего отца.
Одна особенная поездка в Монте тем летом была подпитана вовсе не его новой
любовью к панк-року - это было из-за девушки. Андреа Вэнс была младшей сестрой друга
Курта Дэррина Нитэри и работала приходящей няней в Монте, когда как-то днём
неожиданно появился Курт. «Он был прелестный, - вспоминала она. – У него были просто
прекрасные голубые глаза и потрясающая улыбка. Его волосы были очень приятными и
мягкими. Средней длины. Он много не говорил, а когда говорил, то тихо». Они смотрели
«Семейку Брэди», и Курт играл с детьми в «сок-энд-ботс». Ровно в то же время он
вернулся на следующий день, и Вэнс вознаградила его поцелуем. Он приходил снова
каждый день в течение недели, но этот роман так и не зашёл дальше объятий. «Он был
очень милым и очень вежливым, - вспоминала Вэнс. - Я не чувствовала, что у него играли
гормоны».

Но под этой внешностью его гормоны бушевали. Тем же летом у Курта было то, о
чём он впоследствии расскажет как о своём «первом сексуальном опыте» с
неполноценной в развитии девушкой. Как он рассказывал в своём дневнике, он
преследовал её только после того, как стал настолько угнетён состоянием своей жизни,
что он планировал покончить с собой. «В том месяце произошла эпитомия моего
умственного террора со стороны моей матери, - писал он. - Оказалось, что трава уже не
слишком помогает мне избежать своих проблем, и мне на самом деле нравилось делать
бунтарские вещи вроде кражи выпивки и битья витрин магазинов... Я решил, что в
течение следующего месяца я не буду сидеть на собственной крыше и думать о том, как
спрыгнуть, но я действительно покончу с собой. И я не собирался покидать этот мир, не
узнав на деле, что значит перепихнуться».
Его единственным путём к этому казалась эта «полуотсталая девушка». Однажды
Тревор Бриггс, Джон Филдс и Курт проследили за ней, когда она шла домой, и украли
спиртное её отца. Они сделали это несколько раз, но на этот раз Курт остался после того,

36
как его друзья ушли. Он сел на коленях у девушки и коснулся её грудей. Она пошла в
свою спальню и разделась перед ним, но он почувствовал отвращение и от себя, и от неё.
«Я пробовал трахнуть её, но я не знал, как, - написал он. – Мне стало так преотвратно от
того, как пахло её влагалище, и от неё воняло потом, поэтому я ушёл». Хотя Курт
отступил, стыд не покинул его до конца своих дней. Он ненавидел себя за то, что
использовал её, однако он также ненавидел себя, что не довёл до конца этот план
сексуального контакта, почти больший позор для девственного мальчика шестнадцати
лет. Отец этой девушки заявил в школе, что к его дочери приставали, и Курт упоминался
как подозреваемый. Он написал в своём дневнике, что только немного интуитивной
прозорливости спасло его от судебного преследования: «Они пришли с ежегодником и
собирались заставить её указать на меня, но она не могла, потому что в том году я не
фотографировался». Он утверждал, что его отвели в полицейский участок Монтесано и
допросили, но он избежал осуждения, потому что девушке было больше восемнадцати
лет, и по правовому статусу она «не являлась умственно отсталой».

Вернувшись в Абердин, Курт перешёл на третий курс в Уэзервэксе, завязав


романтические отношения с пятнадцатилетней Джэкки Хагара. Она жила в двух кварталах
от его дома, и он рассчитывал время так, чтобы они ходили в школу вместе. Он так
отставал в математике, что был вынужден ходить на занятия по математике с первым
курсом, где они познакомились. Хотя многие из детей в классе думали, что Курт был
странным из-за того, что отстаёт, Джэкки нравилась его улыбка. Однажды после школы
он показал ей рисунок, на котором он изобразил рок-звезду на необитаемом острове. Этот
человек держал гитару «Les Paul» с усилителем «Marshall», подключённым к пальме. Так
шестнадцатилетний Курт представлял себе рай.
Джэкки сказала, что ей нравится этот рисунок. Два дня спустя он подошёл к ней с
подарком; он ещё раз нарисовал тот же образ, но размером с постер, распылителем
краски. «Это тебе», - сказал он, потупившись. «Мне?» - спросила она. «Я бы хотел когда-
нибудь с тобой встречаться», - объяснил он. Курт был только слегка разочарован, когда
Джэкки сказал ему, что у неё уже есть приятель. Они продолжали ходить в школу вместе,
иногда держась за руки, и как-то днём перед её домом он притянул её поближе и
поцеловал. «Я подумала, что он такой милый», - сказала она.
На своём основном третьем курсе даже его внешность стала преобразовываться от
того, что было универсально описано как «милый» до того, что некоторые из его
одноклассников в Уэзервэксе назвали «жутким». Он отрастил длинные волосы и редко их
мыл. Его рубашки «Izod» и пуловеры для регби ушли в прошлое; теперь он носил
самодельные футболки с названиями панк-групп. На одной, которую он часто носил, было
написано «Organized Confusion» («Организованный Беспорядок») - лозунг, который он
придумал для того, чтобы он был названием его первой группы. В качестве верхней
одежды у него всегда было длинное пальто - он носил его круглый год, был ли на дворе
дождь или 90-градусный летний день. Той осенью Андреа Вэнс, его подруга из Монте с
того лета, столкнулась с Куртом на вечеринке и даже не узнала его. «Он был в своём
чёрном длинном пальто, в хай-топ-полукедах, а его волосы были выкрашены в тёмно-
красный цвет, - вспоминала она. - Он был не похож на того прежнего мальчика».
Его круг друзей медленно менялся от своих приятелей в Монте до абердинских
друзей, но в обеих группах их главной деятельностью, так или иначе, становилось
опьянение. Когда они были неспособны совершить набег на запасы родительского
спиртного, они использовали одного из многих бездомных Абердина, чтобы помочь им
купить пиво. Курт, Джесси Рид, Грег Хокансон и Эрик и Стив Шиллингеры наладили
систематическое общение с колоритным персонажем, которого они окрестили Толстяком,
безнадёжным алкоголиком, который жил в ветхой гостинице «Морк» со своим отсталым
сыном Бобби. Толстяк желал покупать им спиртное, если они заплатят и помогут ему
добраться до магазина. Это был трудоёмкий процесс, который по существу немного

37
напоминал пародию Бастера Китона и мог занимать весь день: «Сначала, - говорил
Джесси Рид, - нам приходилось толкать в «Морк» тележку для покупок. Потом мы
поднимались к нему в номер и будили его. Он был в своём покрытом коростой нижнем
белье, оно воняло, и там были мухи, и это было ужасно. Нам приходилось помогать ему
надеть такие широкие брюки. Потом нам приходилось помогать ему спускаться вниз, а он
весил около 500 фунтов. Он был слишком толстый, чтобы идти всю дорогу к винному
магазину, поэтому мы сажали его в тележку и толкали. Если мы просто хотели выпить
пива, мы толкали его к гастроному, который, к счастью, был ближе. И всё, что мы должны
были сделать для него, это купить кварту самого дешёвого солодового напитка».
Толстяк и Бобби, на редкость странная парочка, бессознательно стала первыми
персонажами историй, рассказанных Куртом. Он писал о них короткие рассказы,
придумывал воображаемые песни об их приключениях и зарисовывал их в своём
дневнике. Его карандашный рисунок Толстяка напоминал Игнэйшеса Джея Рейли,
антигероя из «Сговора Остолопов» Джона Кеннеди Тула. Курт ничто так не любил, как
подражать писклявому голосу Бобби, вызывая у своих друзей взрывы кудахтающего
смеха. Его отношения с Толстяком и Бобби были не лишены любви; был уровень
сочувствия, который Курт ощущал к их, по-видимому, безнадёжной ситуации. В том году
на Рождество Курт купил в «Goodwill» Толстяку тостер и альбом Джона Денвера. Схватив
эти подарки своими гигантскими кулачищами, Толстяк недоверчиво спросил: «Это мне?».
Он расплакался. Толстяк провёл следующие несколько лет, рассказывая всем в Абердине,
что Курт Кобэйн - отличный парень. Это был маленький пример того, как иногда, даже в
мрачном мире Курта, появлялось добродушие.
С бесперебойным снабжением выпивкой от Толстяка, Курт продолжал той весной
злоупотреблять алкоголем, и его конфликты с матерью в результате увеличились. Эти
ссоры становились хуже, когда Курт был обкурен или под кислотой, что стало
происходить регулярно. Грег Хокансон вспоминал, как пришёл домой к Курту с Джесси
Ридом и в течение часа слушал, как Венди кричит на Курта, пока Курт кайфовал от ЛСД,
совершенно не реагируя на её крики. Как только они втроём смогли убежать, они ушли из
дома и полезли на водонапорную башню на «Холме Думай обо Мне». Джесси и Хокансон
добрались до вершины, но Курт застыл на полпути на лестнице. «Он очень боялся», -
вспоминал Хокансон. Курт так и не сумел взобраться на башню.
Тревор Бриггс вспоминал, как однажды вечером у Кобэйнов ссора между Куртом и
Венди шла весь вечер: «Я думаю, что она была слегка пьяна, и она поднялась наверх в его
комнату. Она пыталась развлекаться и оттягиваться с нами. Он из-за этого на неё
разозлился. И она сказала: «Смотри, Курт, не то я расскажу твоим друзьям то, что ты
рассказывал мне». А он громко закричал: «О чём ты говоришь?». В конце концов, она
ушла. И я спросил его, о чём она собиралась рассказать. Он сказал: «Ну, я сделал ей
однажды замечание, что только потому, что у парня вырастают волосы на яйцах, не
означает, что он - взрослый или зрелый мужчина!». Эта особая проблема – наличие волос
на яичках - было монументальным вопросом, смущающим Курта. Его лобковые волосы
появились позже, чем у большинства мальчиков, и он ежедневно одержимо осматривал
свои яички, неоднократно наблюдая, как его друзья переступают этот порог до него.
«Волосы на лобке», как он это называл, были частой темой в его дневнике. «Волос на
лобке ещё недостаточно, - писал он. - Потерянные годы. Приобретённые идеалы. Ещё не
развитые. Прошло много времени, когда наши волосы на лобке не в состоянии расти». На
уроке физкультуры он одевался в душевой кабинке, а не открывался до осмотра в
раздевалке для мальчиков. Когда ему было шестнадцать лет, волосы на лобке, наконец,
появились, хотя, поскольку они были светлыми, даже они не были столь же заметны, как у
других мальчиков.
Примерно в то время, когда Курту исполнилось семнадцать лет, Венди увлеклась
Пэтом О'Коннором. О'Коннор был ровесником Венди и зарабатывал 52 000 $. Как и её
предыдущий приятель, O'Коннор тоже работал портовым грузчиком, хотя он не был

38
жестоким, как тот парень, который сломал ей руку. Его заплата стала вопросом
публичного акта, потому что вскоре после того, как он и Венди стали встречаться, Пэт
стал субъектом одного из первых судебных процессов об алиментах сожительнице в
Вашингтоне. Такой иск был подан его бывшей подружкой, которая обвиняла его в том,
что он убедил её бросить работу на местной атомной электростанции, а потом бросил её
из-за Венди. Это было отвратительное дело, растянувшееся на следующие два года. В
судебных документах Пэт перечислил своё имущество: маленький домик, несколько
тысяч долларов в сбережениях и стойка для оружия с тремя ружьями - эти ружья, по
странному стечению обстоятельств, сыграли роль в карьере Курта. Бывшая Пэта одержала
победу, выиграв 2500 $ наличными, машину и оплату затрат на своего адвоката.
Той зимой Пэт переехал в дом Венди. Никому из детей Венди не нравился О'Коннор,
а Курт постепенно его возненавидел. Так же, как он поступил со своим биологическим
отцом и предыдущим приятелем, Курт сделал Пэта объектом насмешек во многих своих
песнях и комиксах. И почти с самого начала у Пэта и Венди были ссоры, которые
заставили сражения между Доном и Венди казаться спокойными по сравнению с этими.
Одна из ссор послужила предоставлением одного из краеугольных камней
музыкальной мифологии самого Курта. После крупной ссоры Венди отправилась на
поиски Пэта и нашла его, по словам Ким, «изменяющим ей. Он был, как обычно, пьян».
Венди стремительно ворвалась в домой в припадке гнева, бормоча, что она может убить
Пэта. В панике она велела Ким собрать оружие Пэта в большой полиэтиленовый пакет.
Когда Пэт вернулся, Венди заявила, что она собирается его убить. Курт утверждал,
рассказывая эту историю сам, что Венди пыталась застрелить Пэта, но не смогла понять,
как зарядить оружие; его сестра не помнит такого поворота. Когда Пэт ушёл, Венди и Ким
протащили мешок с оружием за два квартала от их дома к берегам реки Уишки. Когда они
раскладывали оружие по земле, Венди продолжала повторять про себя: «Надо избавиться
от них, или я кончу тем, что убью его». Она бросила ружья в воду.
Несмотря на то, что Пэт и Венди помирились на следующее утро, Курт выпытал у
Ким местоположение оружия. Когда его тринадцатилетняя сестра показала дорогу, Курт и
двое его друзей выудили винтовки. Когда Курт впоследствии рассказывал эту историю, он
говорил, что обменял ружья на свою первую гитару, хотя на самом деле у него была
гитара с четырнадцати лет. Курт никогда не был тем, кто позволял правде быть помехой
хорошей истории; рассказ о том, что он заложил оружие своего отчима, чтобы купить
свою первую гитару, был просто слишком хорош, чтобы воздержаться от своего таланта
рассказчика. В этой истории были все элементы того, как он хотел, чтобы его
воспринимали как артиста - того, кто превратил мечи деревенщины в панк-рок-орала. На
самом деле, он действительно закладывал оружие, но использовал эти доходы для
приобретения усилителя «Fender Deluxe».
Этот инцидент «оружие в реке» был просто одной из многих ссор Пэта и Венди.
Способ Курта избегать этих ссор - или избегать, чтобы стать их предметом, поскольку Пэт
ничто так не любил, как отчитывать Венди по поводу того, что нужно делать с её
заблудшим сыном – это быстро пробираться от входной двери в свою комнату. Такое
поведение было типично для большинства подростков, хотя его входы и выходы
происходили в бешеном темпе. Когда ему нужно было появиться для какой-то работы по
дому – вроде звонка по телефону или совершения набега на кухню - он пытался выбрать
время своих экскурсов, чтобы избегать Пэта. Его комната стала его убежищем, и его
описание несколько лет спустя в своём дневнике поездки домой было как
эмоциональным, так и физическим:

Каждый раз, когда я возвращаюсь, это - те же самые воспоминания дежа вю, которые
вызывают дрожь в моей спине, полную депрессию, полную ненависть и обиды, которые
длились сразу несколько месяцев, старые тетради «Pee Chee», состоящие из рисунков
чуваков-рокеров, играющих на гитарах, монстров, и высказываниями на обложке вроде

39
«Этот «Бад» для тебя», или «Кайфани», замысловатыми эскизами кальянов, изменения
сексуальных каламбуров по поводу счастливой играющей в теннис девушки. Гляжу
вокруг и вижу постеры «Iron Maiden» с рваными и дырявыми уголками, гвозди в стенах,
где сейчас всё ещё висят кепки с трактором. Вмятины в столе от пяти лет игры с пивом
под называнием «скачущая четвертушка». Испачканный ковёр от пролитых от нечего
делать плевательниц, я смотрю вокруг и вижу всё это чёртово дерьмо и вещь, которая
напоминает мне большую часть моей никчемной юности, каждый раз, когда я вхожу в эту
комнату, я провожу пальцем по потолку и чувствую липкий осадок от скопления дыма
травы и сигарет.

Весной 1984 года его конфликты со взрослыми в доме достигли критической точки.
Он ненавидел Венди за её слабость к мужчинам, так же, как он оспаривал желание своего
отца снова жениться. Он ненавидел Пэта даже больше, поскольку этот мужчина постарше
давал советы в манере, предназначенной для того, чтобы указать на недостатки Курта.
Эти двое мужчин в доме также отличались в том, как, по их мнению, надо относиться к
женщинам. «Пэт был бабником, - говорила Ким, - а Курт - нет. Курт очень уважал
женщин, хотя у него было немного подружек. Он искал ту, в которую можно влюбиться».
Лекции Пэта о том, что «мужчина должен быть мужчиной и вести себя, как мужчина»,
были бесконечны. Когда Курт неоднократно был не в состоянии жить по стандартам Пэта,
его называли «педиком». Однажды в воскресенье в апреле 1984 года оскорбления Пэта
были особенно резкими: «Почему ты никогда не приводишь домой девушек? - спросил он
Курта. - Когда я был в твоём возрасте, в моей постели всё время были девушки - то одна,
то другая».
С этой крупицей совета мужчины Курт отправился на вечеринку. Там он столкнулся
с Джэкки Хагара. Когда она и её подруга хотели уходить, Курт предложил им уединиться
у него дома - возможно, он увидел возможность проиллюстрировать этот момент Пэту.
Однако он украдкой провёл их наверх, не потревожив взрослых. Шэннон была
совершенно пьяна и предпочла отключиться на односпальной кровати в детской возле
спальни Курта. Поскольку её подруга отрубилась и не могла идти, Курт сказал Джэкки:
«Вы можете переночевать здесь».
Внезапно наступил тот момент, которого ждал Курт. Он давно жаждал оставить свои
подростковые сексуальные фантазии и честно объявить своим одноклассникам в школе,
что он больше не девственник (на самом деле, как и большинство мальчиков его возраста,
он лгал по этому поводу в течение нескольких лет). Взрослея в мире, где до мужчин редко
дотрагивались, разве что изредка шлёпали по попе, он жаждал ощутить кожу на коже. В
Джэкки он нашёл союзницу, которая желала этого не меньше, чем он. Хотя ей было всего
пятнадцать лет, она уже была опытной, и в ту ночь, когда она оказалась в спальне Курта,
так случилось, что её постоянный приятель был в тюрьме. Она знала, что произойдёт
дальше, когда они перешли в комнату Курта. Был, как вспоминала Джэкки, момент, когда
они посмотрели друг на друга, и страсть заполнила комнату всей силой оборотов
обжигающего внутреннего двигателя.
Курт выключил свет, оба стянули одежду, и они взволнованно прыгнули в постель и
обнялись. Впервые Курт обнимал полностью обнажённую женщину, момент, о котором
он долго мечтал, момент, который многими ночами подростковой мастурбации, в этой
самой постели, он представлял. Джэкки стала его целовать. В тот момент, когда их языки
соприкоснулись, дверь неожиданно распахнулась, и вошла мать Курта.
Венди была, по какому-то полёту фантазии, не рада видеть своего сына в постели с
голой девушкой. Её также не порадовало то, что она увидела другую девушку в отключке
в прихожей. «Убирайтесь ко всем чертям!» - закричала она. Она поднялась наверх, чтобы
показать Курту молнию снаружи – того факта, что бушевала большая гроза, юные
любовники не заметили – только чтобы обнаружить своего сына в постели с девушкой.
Шагая вниз по лестнице, Венди кричала: «Убери эту суку из моего дома!». Пэт, со своей

40
стороны, хранил полное молчание по этому поводу, зная, что любые его комментарии ещё
больше разозлят Венди. Услышав суету, из соседней комнаты прибежала сестра Курта
Ким. Она увидела Курта и Джэкки, надевавших ботинки на девушку, которая была в
отключке. «Что за чёрт?» - спросила Ким. «Мы уходим», - сказал Курт сестре. Он и
Джэкки стащили другую девушку вниз по лестнице и вышли из дома в одну из самых
больших гроз года.
Когда Курт и две его сопровождающие начали путь по Фёрст-стрит - свежий воздух
привёл в себя пьяную подругу - начался дождь, и хотя это походило на зловещий знак,
ещё до восхода солнца Курт потеряет свою девственность. Он уже заметно дрожал, его
бушующие гормоны смешивались с гневом, стыдом и страхом. Было унизительно
одеваться перед Джэкки, всё ещё эректируя. Как в его первом опыте с отсталой девушкой,
страсть и стыд были одинаково сильными стимулами внутри него, безнадёжно
переплетёнными и перепутанными.
Они направились к дому подруги Джэкки. Но как только они вошли, то же сделал и
друг Джэкки, только что выпущенный из тюрьмы. Джэкки предупредила Курта о крутом
нраве её любовника и, чтобы избежать конфронтации, Курт притворился, что он - парень
другой девушки. Когда Хагара и её приятель ушли, Курт и эта девушка закончили тем, что
провели эту ночь вместе. Это не был самый замечательный секс или что-то в этом роде,
как она впоследствии рассказывала Джэкки, но это была связь, которая была для Курта
очень важна. Он, наконец, вошёл через эту дверь, великий вагинальный рубеж, и он
больше не вёл жизнь, которая была сексуальной ложью.
Курт ушёл рано утром, чтобы погулять по Абердину в слабом свете зари. Гроза
прошла, щебетали птицы, и всё в мире, казалось, ожило. Он гулял несколько часов, думая
обо всём об этом, ожидая, когда начнутся занятия в школе, наблюдая, как всходит солнце,
и задаваясь вопросом, как сложится его жизнь.

41
5. ВОЛЯ ИНСТИНКТА
Абердин, штат Вашингтон
Апрель 1984 - сентябрь 1986 года

«Меня поражает эта воля инстинкта»


- текст из «Polly», 1990 год.

Тем ранним утром понедельника Курт ходил по улицам Абердина, ощущая запах
её секса на своих пальцах. Для человека, который был одержим запахом, это был
опьяняющий опыт. Чтобы вновь пережить этот акт, всё, что ему нужно было сделать, это
потереть пальцами собственную промежность, и когда он нюхал их, её запах ещё
оставался на них. Он уже забыл о том факте, что его сексуальное посвящение было едва
ли не полным провалом, и вместо этого в своей памяти он превращал его в триумф.
Фактические обстоятельства не имели значения – дрянной был секс или нет, он больше не
был девственником. Будучи романтиком в глубине души, он также полагал, что этот
первый сексуальный контакт было только началом многих приятных сексуальных игр с
этой девушкой; это было началом его взрослого сексуального опыта; бальзам, на который
он мог рассчитывать, такой, как пиво или трава, чтобы помочь ему избежать своей участи.
По пути в Уэзервэкс он украл из какого-то сада цветок. Джэкки увидела Курта, робко
направляющегося к курилке за школой с этой красной розой в руке - она подумала, что
это для неё, но Курт вручил её девушке, с которой он переспал, на которую это не
произвело впечатления. Что Курт был не в состоянии понять, это то, что именно Джэкки
была сильно им увлечена. Другая девушка, напротив, была смущена из-за своего
неблагоразумного поступка, а потом смущена из-за цветка. Это был горький урок, и для
такого чувствительного парня, как Курт, это ещё больше смешало его потребность в
любви со сложностями взрослой сексуальности.
После школы были ещё более неотложные дела, первым из которых было
подыскать место для жизни. Базз поехал с ним, чтобы забрать его вещи. Как правильно
предполагал Курт, эта размолвка с его матерью отличалась от прочих; они приехали,
обнаружив, что она всё ещё в гневе. «Его мама всё это время просто бесилась, говоря ему,
что он – абсолютный чёртов неудачник, - вспоминал Осборн. - Он просто твердил:
«Правильно, мама. Правильно». Она ясно дала понять, что даже не хочет, чтобы он
находился в доме». Собрав свою драгоценную гитару и усилитель, положив свою одежду
в несколько мешков для мусора «Hefty», Курт предпринял свой окончательный
эмоциональный и физический побег из своей семьи. Были и другие побеги, и его
уединение как привычка началось вскоре после развода, но большинство этих шагов было
его. На сей раз он был бессилен перед очень реальным страхом того, как он сможет о себе
позаботиться. Ему было семнадцать лет, он был на третьем курсе в средней школе, но
пропускал большую часть занятий. Он никогда не работал, у него не было денег, а всеми
его вещами были четыре мешка «Hefty». Он был уверен, что уходит, но понятия не имел,
куда он идёт.
Если развод был его первым предательством, а повторный брак своего отца -
вторым, этот третий отказ был в равной степени существенным. Венди бросила его. Она
жаловалась своим сёстрам, что она «уже не знала, что делать с Куртом». Их сражения
обостряли её конфликты с Пэтом, за которого она планировала выйти замуж, и она с
трудом могла позволить себе лишиться этих отношений, разве что по экономическим
причинам. Курт чувствовал, возможно, правильно, что снова один из его родителей
предпочитает ему нового партнёра. Это была маргинализация, которая останется с ним:
смешанный с его более ранними эмоциональными ранами, опыт изгнания из дома был
тем, к чему он неоднократно возвращался, так полностью и не освободившись от этой
травмы. Она просто скрывалась внутри, боль, которая обволакивала остаток его жизни

42
страхом нужды. Нельзя иметь достаточно денег, достаточно внимания, или – что самое
важное - достаточно любви, потому что он знал, как быстро это всё могло исчезнуть.
Семь лет спустя он напишет песню об этом периоде и назовёт её «Something in the
Way» («Что-то на Пути»). Это «что-то» не объясняется в косвенном тексте, но были
некоторые сомнения, что он был тем, кто был на этом пути. Песня подразумевает, что
певец живёт под мостом. Когда Курта просили это прояснить, он всегда рассказывал
историю о том, как его выгнали из дома, он бросил школу и жил под мостом на Янг-стрит.
Это, в конечном счете, стало одним из камней преткновения его культурной биографии,
одной из его единственных наиболее сильных отрывков из мифотворчества, было
очевидно, что этот один отрывок из истории Курта появится в любом описании его жизни
длиной в один параграф: этот парень был настолько нежеланным, что жил под мостом.
Это был сильный и мрачный образ, получивший ещё больший резонанс, когда «Нирвана»
стала известной, и в журналах стали появляться фотографии нижней стороны моста на
Янг-стрит, его мерзкая зловонная природа очевидна даже на фотографиях. Он выглядит
так, что под ним мог жить кто-то вроде тролля, а не ребёнок. Этот мост был всего в двух
кварталах от дома его матери, расстояние, как об этом рассказывал Курт, которое никакая
любовь не могла бы преодолеть.
Однако эта история «жизни под мостом», точно так же, как и история о «ружьях в
обмен на гитары» до этого, была сильно приукрашена Куртом при её рассказе. «Он
никогда не жил под тем мостом, - утверждал Крист Новоселич, который в том году
познакомился с Куртом в школе. - Он там тусовался, но нельзя жить на тех грязных
берегах, когда вода то прибывает, то убывает. Это был его собственный ревизионизм».
Его сестра повторила то же самое мнение: «Он никогда не жил под этим мостом. Там
была тусовка, куда все окрестные дети приходили, чтобы покурить траву, вот и всё». А
если Курт когда-либо проводил одну-единственную ночь под каким-то абердинским
мостом, местные жители утверждают, что это был мост на Сикс-стрит, значительно
больший пролёт моста в полумиле оттуда, простирающийся по маленькому каньону и
любимый абердинскими бездомными. Даже такую обстановку трудно представить,
потому что Курт был нытиком мирового класса; немногие нытики могли пережить
абердинскую весну под открытым небом, где погода – почти что ежедневный сезон
дождей. Однако в этой истории с мостом есть смысл, разве что потому, что Курт
эмоционально рассказывал её так много раз. В тот момент он, должно быть, сам начал
верить в это.
Правдивая история о том, где он проводил дни и ночи в течение этого периода,
более трогательна, чем даже представление Куртом этих событий. Его путешествие
началось на веранде Дэйла Кровера, где он спал в картонной коробке из-под
холодильника, свернувшись, как котёнок. Когда он надоел хозяевам, и его выгнали
оттуда, его изобретательность и хитрость его не подвели: в Абердине было много старых
многоквартирных домов с центральным отоплением в коридорах, и именно там он
прятался большинство ночей. Он прокрадывался туда поздно ночью, находил широкий
коридор, откручивал верхний свет, расстилал свой спальный мешок, засыпал и старался
встать до того, как жильцы дома начинали свой день. Это была жизнь, которая лучше
всего подытоживалась строчкой, которую он напишет несколько лет спустя в одной из
песен: «Меня поражает эта воля инстинкта». Его инстинктивные навыки выживания
хорошо ему послужили, и его воля была сильна.
Когда всё прочее не удавалось, Курт и ещё один парень по имени Пол Уайт
поднимались по холму в Муниципальную Больницу Грэйс-Харбор. Там они спали в зале
ожидания. Курт, более смелый из них двоих, или, возможно, более отчаянный, дерзко
проходил через очередь в больничный кафетерий и набирал еды еду по придуманным
палатным номеркам. «В зале ожидания был телевизор, и мы могли смотреть его весь день,
- вспоминал Уайт. - Люди всегда думали, что мы ждём пациента, который был болен или
умирал, и никогда не задавали вопросов насчёт этого». Это была реальная история за

43
эмоциональной правдой, зафиксированной в «Something in the Way» и, возможно, самый
большой парадокс в его жизни – Курт в итоге вернулся туда, где начался его путь, обратно
в больницу с видом на территорию гавани, туда, где он родился семнадцать лет назад. Он
был там, засыпая в зале ожидания, как беглец, крадя булочки из кафетерия, притворяясь
скорбящим родственником кого-то, кто был болен, но единственной настоящей болезнью
было одиночество, которое он чувствовал в своей душе.
Спустя приблизительно четыре месяца проживания на улице Курт, наконец,
вернулся жить к своему отцу. Для Курта это было нелегко, и то, что он даже рассматривал
переезд обратно к одному из родителей, демонстрирует степень его отчаяния. Дон и
Дженни слышали, что Курт был бездомным, и нашли его спящим на старом диване в
гараже как раз напротив переулка от дома Венди. «В то время он был очень зол на всех и
хотел, чтобы все думали, что его никто не берёт, что в значительной степени было
правдой», - вспоминала Дженни.
В Монтесано Курт вернулся в свою комнату в подвале в доме на Флит-стрит. Его
сражения за свои права с отцом обострялись – словно время, проведённое вдали от Дона,
только сделало его решимость сильнее. Все участники знали, что присутствие Курта не
было долговременной мерой - они вместе переросли их потребности или желания в
отношении друг друга. Гитара Курта сделала жизнь терпимой, и он часами репетировал.
Его друзья и семья начали замечать, что он становился искусным в игре на ней. «Он мог
сыграть любую песню, прослушав её всего один раз, что-нибудь от «Air Supply» до Джона
Кугара Мелленкампа», - вспоминал его сводный брат Джэймс. Семья взяла напрокат «Это
– «Spinal Tap»», а Курт и Джэймс смотрели его пять раз подряд – вскоре он стал
цитировать диалоги из этого фильма и играть песни этой группы.
В то время как Курт вернулся к Дону и Дженни, в семье случилось ещё одно
самоубийство. Кеннет Кобэйн, единственный оставшийся брат Лиланда, был подавлен
смертью своей жены и выстрелил себе в лоб из пистолета 22 калибра. Эта утрата была
почти чрезмерной для Лиланда: суммарное действие трагических смертей его отца, его
сына Майкла и троих его братьев сменило взрывы его гнева серьёзной меланхолией. Если
считать смерть Эрнеста самоубийством из-за алкоголя, все трое братьев Лиланда погибли
от собственной руки, двое из них застрелились.
Курт не был близок к этим дядям, но дом окутывала мрачная атмосфера; казалось,
будто семью прокляли на всех фронтах. Его мачеха прилагала усилия, чтобы найти Курту
работу по стрижке газонов, поскольку это была единственная работа, которую можно
было найти в Монте, помимо заготовки леса. Курт подстриг несколько газонов, но ему
быстро это надоело. Он пару раз просмотрел газетные объявления о работе, но в
Монтесано было немного вакансий. Самое большое экономическое предприятие округа –
атомная электростанция «Satsop» - разорилось до того, как было полностью построено,
оставив безработными пятнадцать процентов, в два раза выше, чем в остальном штате.
Всё достигло критической точки, когда Дон объявил, что если Курт не будет ходить в
школу или работать, ему придётся пойти служить. На следующий вечер Дон пригласил
флотского рекрутера поговорить с его сыном.
Вместо сильного, своевольного человека – который впоследствии в его жизни мог
бы сграбастать моряка за воротник и выставить его головой вперёд в двери – рекрутер
обнаружил грустного и подавленного мальчика. Курт, к всеобщему удивлению, выслушал
эту речь. В конце вечера, больше для того, чтобы утешить отца, Курт сказал, что он
подумает об этом. Для Курта служба казалась адом, но это был ад с другим почтовым
индексом. Как Курт сказал Джесси Риду, «по крайней мере, флот может предоставить
горячее три раза в день и койку». Для парня, который жил на улицу и спал в больничных
залах ожидания, гарантия крова и еды, чтобы это не оплачивали родители, казалась
заманчивой. Но когда Дон попытался убедить его позволить рекрутеру вернуться на
следующий вечер, Курт сказал, чтобы он забыл об этом.

44
Отчаянно нуждаясь в чём-то, он обрёл религию. Он и Джесси в 1984 году стали
неразлучны, и это распространилось на то, что они вместе стали ходить в церковь.
Родители Джесси, Этель и Дэйв Рид, были ревностными христианами, и семья посещала
баптистскую церковь в Централ-парке, как раз между Монте и Абердином. Курт стал
регулярно посещать воскресные службы, и даже появлялся в Молодёжной Христианской
Группе вечером по средам. В октябре того года он крестился в этой церкви, хотя при этом
не присутствовал ни один из его членов его семьи. Джесси даже вспоминал, что Курт
переживал поворотный период обращения к христианству: «Однажды вечером мы шли по
мосту через реку Чехэйлис, и он остановился, и сказал, что принял в свою жизнь Иисуса
Христа. Он попросил Бога «войти в его жизнь». Я отчётливо помню, как он говорил о тех
откровениях и спокойствии, о которых говорят все, когда они принимают Христа». В
следующие несколько недель Курт говорил в манере пылкого ревностного христианина.
Он начал отчитывать Джесси за то, что тот курил траву, пренебрегает Библией и является
плохим христианином. Религиозное обращение Курта совпало с одним из его
многочисленных периодов трезвости; его история с наркотиками и алкоголем всегда
состояла из загула, за которым следовало воздержание. В том месяце он написал письмо
своей тёте Мари, касающееся своих взглядов относительно марихуаны:
Меня просто убил просмотр «Безумия Марихуаны» по «MTV».... Это было снято в
тридцатых годах, и если люди делали одну затяжку этого дьявольского наркотика,
марихуаны, они повсеместно балдели, убивали друг друга, заводили романы, сбивали
машинами невинных жертв. Они послали того подростка, похожего на Бивера, на
убийство. Ничего себе, это – самое волнующее, с чем я мог столкнуться. Это казалось
большим сверхпреувеличением. Но я согласен с той идеей, которая за этим стоит. Трава -
отстой. Я знаю это по личному опыту, потому что какое-то время я стал почти таким же
вялым, как заплесневелый кусок сыра. Я думаю, что это было большой проблемой для
моей мамы и для меня.

Однако почти сразу же, как Курт отправил это письмо и казался образцом
церковной жизни, он отказался от своей веры, как от пары брюк, из которых он вырос.
«Он жаждал этого, - говорил Джесси, - но это был кратковременный момент страха».
Когда страх утих, Курт снова стал курить траву. Он посещал Баптистскую Церковь в
Централ-парке ещё три месяца, но то, что он говорил, как вспоминал Джесси, «было
больше направлено против Бога. После этого он рассуждал об антибожественных вещах».
Родители Джесси стали привязываться к Курту, и поскольку он очень часто бывал
у них дома, они предложили ему к ним переехать. Они жили у реки Норт, в сельской
местности в четырнадцати милях от Абердина. В то время эти два мальчика, казалось,
давали друг другу то, что отсутствовало в их собственной жизни. Риды проанализировали
возможность переезда Курта на реку Норт, а Венди, Дон, и Дженни - все согласились, что
стоит попробовать. Венди сказала Ридам, что она «просто не знает, что делать», то же
повторили Дон и Дженни. «К нам приходил Дэйв Рид, - вспоминала Дженни, - и сказал,
что он думает, что может что-то сделать для него. Они были религиозной семьёй, и Дэйв
чувствовал, что может обуздать его, раз больше никто не мог». «Мы очень любили Курта,
- объясняла Этель Рид. - Он был таким милым парнем; он только казался потерянным». В
сентябре Курт ещё раз упаковал свои вещи - на сей раз у него была большая спортивная
сумка - и переехал на реку Норт.

Риды жили в доме в 4 000 квадратных метров, и мальчики могли бегать по


огромной лестнице. Возможно, самым лучшим в этом доме была то, что он был настолько
изолированным, что они могли врубать свои электрогитары так громко, как хотели. Они
играли весь день. Хотя Дэйв Рид был консультантом Христианской Молодёжи - он
напоминал Неда Фландерса из «Симпсонов» со своей короткой стрижкой и усами - он не
был обывателем. Рид играл рок-н-ролл двадцать лет, и был членом группы

45
«Beachcombers» с дядей Курта Чаком, поэтому его знали в этой семье. Дом был набит
усилителями, гитарами и альбомами. Риды также были менее строгими, чем Дон: они
позволили Курту поехать в Сиэтл с Баззом и Лакином, чтобы посмотреть на
плодотворную панк-группу «Black Flag». «Rocket» назвала этот концерт вторым лучшим в
1984 году, но для Курта он был всего вторым после концерта «Melvins» на парковке. В
каждом интервью, которое он давал впоследствии в его жизни, он утверждал, что это был
первый концерт, который он когда-либо видел.
Именно здесь, в доме Ридов, Курт впервые джемовал с Кристом Новоселичем.
Новоселич был на два года старше Курта, но в Грэйс-Харбор его было невозможно не
заметить: ростом в шесть футов семь дюймов, он напоминал молодого Авраама
Линкольна. Крист был хорватом по происхождению, из семьи, в которой произошёл
развод, и он мог соперничать с Куртом по поводу дисфункции (Крист был известен в
Абердине как Крис; в 1992 году он сменил написание своего имени на своё
первоначальное хорватское имя, данное при рождении).
Курт познакомился с Кристом в средней школе и на репетиционной точке
«Melvins», но их жизни также пересеклись в одном месте, о котором никто из них больше
никогда не упоминал – в Баптистской Церкви в Сентрал-парке. Крист посещал эту
церковь, но даже старшие вроде мистера Рида знали, что он был там «только из-за
девушек». Джесси однажды пригласил Криста к себе домой, и эти трое джемовали. Крист
в то время играл на гитаре, как Джесси и Курт, поэтому эта сессия звучала как «Wane’s
World», записанный на плёнку, когда они прогоняли обычные подражания Джимми
Пэйджу. Крист и Джесси одно время менялись гитарами; левша Курт был просто привязан
к своей собственной. Они на самом деле играли некоторые из оригинальных песен Курта в
атаке на три гитары.
Как только Курт переехал к Ридам, он предпринял несколько кратких попыток
вернуться в школу в Уэзервэксе. Он уже настолько отставал в своих занятиях, что так или
иначе он бы не окончил школу со своим классом. Курт говорил своим друзьям, что он мог
бы притвориться умственно отсталым, чтобы ходить на коррекционно-компенсирующие
занятия. Джесси дразнил Курта и прозвал его Тупоголовым из-за его
неудовлетворительных оценок. Его единственным реальным участием в школе были
уроки рисования, единственное место, где он не чувствовал себя некомпетентным. Он
участвовал в одном из проектов своего класса на Региональной Художественной Выставке
Средних Школ 1985 года, и его работа была включена в постоянную коллекцию
Управляющего Общественного Обучения. Мистер Хантер сказал Курту, что если он
постарается, он сможет получать стипендию в художественном училище. Стипендия и
колледж требовали окончания Уэзервэкса, то, что Курту не представлялось возможным,
если только он не останется ещё на один год (в более поздние годы он неправильно
утверждал, что ему предлагали несколько стипендий). В конце концов, Курт совершенно
забросил учёбу, но незадолго до того, как он сперва поступил в альтернативную Среднюю
Школу Для Взрослых в Абердине. Учебный план был похож на план в Уэзервэксе, но
никаких формальных занятий не было: студенты работали с преподавателями один на
один. Майк Пойтрас обучал Курта примерно неделю, но мальчик следовал этому
недостаточно долго, чтобы закончить ориентацию. Две недели спустя Курт бросил эту
школу тех, кто не закончил школу.
Как только Курт совершенно перестал ходить в школу, Дэйв Рид нашёл ему работу
в ресторане «Lamplighter» в Грэйленде. Платили по 4.25 $ в час, и он работал мойщиком
посуды, помощником в приготовительной школе, помощником повара и помощником
официанта, убирающим со стола грязную посуду. Был зимний сезон, и ресторан обычно
был пустынным, что отлично подходило Курту.
Именно через общение с Дэйвом Ридом, наряду со своим дядей Чаком и тётей
Мари, Курт впервые стал представлять себе, что когда-нибудь у него может быть будущее
в музыкальном бизнесе. В юности Дэйв и Чак записали сингл с «Beachcombers» - «Purple

46
Peanuts», с «Wheelie» на обороте - и это была ценная вещь в доме Ридов. Курт и Джесси
постоянно крутили эту пластинку, подражая ей на своих гитарах. Сам Курт точно писал
песни – у него было несколько тетрадей «Pee Chee», наполненный листками с текстами.
Некоторыми из названий были «Wattage in the Cottage» («Потребляемая Мощность в
Коттедже»), «Samurai Sabotage» («Саботаж Самурая») и песня о мистере Риде под
названием «Diamond Dave» («Алмазный Дэйв»). Курт даже написал песню,
высмеивающую одного из абердинских одноклассников, который покончил с собой.
Этого мальчика звали Бо; песня называлась «Ode to Beau» («Ода Бо») и пелась в стиле
кантри.
Один из бывших членов «Beachcombers» продолжил свою карьеру, став
промоутером «Capitol Records» в Сиэтле. Как только Курт узнал об этом факте, он
отчаянно уцепился за это. Он привязался к Дэйву, чтобы тот их познакомил, не зная в то
время, что промоутер – это не искатель талантов. «Он всегда хотел познакомиться с ним,
потому что он думал, что это катапультирует его карьеру», - вспоминал Джесси. Это было
самым началом появления Курта Кобэйна, профессионального музыканта, и то, что он
постоянно просил об этом знакомстве – которое так и не состоялось – доказательство
того, что в семнадцать лет он представлял себе карьеру в музыке. Если бы Курт признался
в своих амбициях по поводу ведущих студий звукозаписи в лачуге для репетиций
«Melvins», его сочли бы еретиком. Он держал своё честолюбие при себе, но никогда не
прекращал искать пути выбраться из своей среды.
Жизнь с Ридами была близка к воссозданию семьи, которою он потерял при
разводе. Риды обедали вместе, группой посещали церковь, а музыкальные таланты
мальчиков поощрялись. Настоящая привязанность и любовь были очевидны и ощутимы
среди всех членов этого дома, включая Курта. Когда в феврале 1985 года Курту
исполнилось восемнадцать лет, Риды устроили ему праздник в честь дня рождения. Его
тётя Мари послала ему две книги: «Молот Богов» - биографию «Led Zeppelin», и собрание
иллюстраций Нормана Рокуэлла. В благодарственном письме, которое Курт написал
своей тёте, он рассказал о празднике в честь дня его рождения: «Пришли все ребята из
церковной Молодёжной Группы, принесли торт для меня и Джесси, потом мы играли в
глупые игры, и пастор Ллойд пел песни (он просто вылитый мистер Роджерс). Но приятно
знать, что люди о тебе заботятся».
Но даже с церковной молодёжной группой, пастором Ллойдом и суррогатной
семьёй Ридов Курт не мог в психологическом отношении избежать чувства отторжения,
которое он чувствовал со стороны своей собственной разрушенной семьи, откуда он был
родом. «Для него это было потрясением», - замечал Дэйв Рид. Хотя Курт немного
общался со своей матерью, Дэйв Рид ежемесячно информировал Венди о последних
событиях. В августе 1984 года она вышла замуж за Пэта О'Коннора, а к следующей весне
она была беременна. Во время её беременности Курт однажды заглянул к ней, и когда
Венди увидела, каким потерянным он выглядит, она не выдержала и расплакалась. Курт
встал на колени, обнял мать и сказал ей, что он будет хорошим.
И он был, по крайней мере, в тот момент, но потом кризис вернулся. В марте 1985
года Курт порезал палец, моя посуду на работе и уволился в приступе паники. «Ему
пришлось накладывать швы, - вспоминал Джесси, - и он сказал мне, что если бы он
потерял палец и не смог бы играть на гитаре, он покончил бы с собой». Без работы и с
травмой, которая не давала ему играть на гитаре, Курт бездельничал дома. Он убедил
Джесси пропускать школу, и они вдвоём проводили весь день, выпивая или принимая
наркотики. «Он отдалялся всё больше и больше, - вспоминала Этель Рид. - Мы пытались
разговорить Курта, но просто не могли. Со временем мы решили, что не помогаем ему, и
всё, что мы делали, это обеспечивали для него место, чтобы ещё дальше отдаляться от
людей».
Диссоциация Курта достигла апогея в апреле, когда однажды он забыл свой ключ и
выбил окно, чтобы войти. Это переполнило чашу терпения Ридов, и они сказали Курту,

47
что ему придётся искать другое место для проживания. В том году апрель в Грэйс-Харбор
был дождливым, и в то время как большинство детей его возраста готовились к
школьному балу или вручению дипломов, Курт снова искал приют.

Снова вернувшись на улицы, Курт возобновил бесконечный цикл ночёвок в


гаражах у друзей или в коридорах. Отчаявшись, он, наконец, воззвал к милости
правительства и начал получать 40 $ в месяц на продовольственные талоны. Через
местную контору для безработных, он нашёл работу в Молодёжной Христианской
Организации, начиная с 1 мая. Это была работа на неполный день и обеспечивалась
местным грантом «Работа для Молодёжи», но он рассказывал об этой недолгой работе как
о своей любимой. Работа была на прославленной вакансии дворника, но если другие
служащие заболевали, он замещал спасателя или тренера. Курт любил работу, особенно
работу с детьми. Хотя Курт сам был не очень сильным пловцом, ему нравилось замещать
спасателя. Кевин Шиллингер, который жил в квартале от Молодёжной Христианской
Организации, наблюдал, как Курт учит пяти- и шестилетних детей играть в бейсбол для
детей – во время всего урока на лице Курта была широкая улыбка. Работая с детьми, он
мог обрести чувство собственного достоинства, которого ему не хватало в других сфера
его жизни: ему было хорошо с ними, и они никого не осуждали.
Он также нашёл вторую работу на неполный рабочий день, хотя он редко её
обсуждал. Это было место уборщика в средней школе Уэзервэкс. Каждый вечер он
надевал коричневый комбинезон и драил шваброй коридоры школы, которую он бросил.
Хотя к тому времени, когда он начал работу, учебный год почти закончился, контраст
между его сверстниками, готовящимся к поступлению в колледж, и его собственными
данными заставлял его чувствовать себя таким же слабым, как он чувствовал себя всегда в
своей жизни. Он выдержал два месяца, а потом уволился.
Как только Курт ушёл из дома Ридов, Джесси последовал за ним. Некоторое время
оба жили в доме бабушки и дедушки Джесси в Абердине. Потом, 1 июня 1985 года, они
переехали в квартиру на Норт-Мичиган-стрит, 404. По всем стандартам эта крошечная
квартира-студия за 100 $ в месяц - стены которой были выкрашены в розовый цвет и
поэтому заслужили название «розовая квартира» - была трущобой, но это была их
трущоба. Квартира сдавалась со скромной мебелью, которую они дополнили
аксессуарами для газонов, мотоциклами с коляской «Big Wheel» и дворовыми креслами с
откидной спинкой, украденными у соседей. Венецианское окно выходило на улицу, и
Курт использовал его для своего публичного мольберта и писал мылом на стекле «666» и
«Сатана Рулит». Раздутая кукла висела в петле и была покрыта гелем для бритья.
Повсюду в квартире был гель для бритья «Edge»; пробы продавались в окрестностях, и
Курт и Джесси обнаружили, что можно вдыхать пары из банок и кайфовать. Однажды
вечером они приняли несколько доз кислоты, когда шериф округа Грэйс-Харбор постучал
в дверь и велел им убрать эту куклу. К счастью, офицер не вошёл в их квартиру: он бы
заметил посуду за три недели, сложенную стопкой в раковине, многочисленные предметы
украденной садовой мебели, Гель Для Бритья «Edge», стёртый со всех стен, и трофеи их
недавних проделок - украденные кресты с надгробных камней кладбища и раскрашенные
узором в горошек.
Это была не единственная стычка Курта с законом летом 1985 года. Курт, Джесси и
их приятели, как оборотни, ждали сумерек, а потом отправлялись терроризировать
окрестности, крадя садовую мебель или расписывая спреем здания. Хотя Курт
впоследствии утверждал, что его послания-граффити были политическими («Бог – Гей»,
«Выкинь Христа», он перечислял несколько своих лозунгов), на самом деле, большинство
из того, что он писал, было бессмыслицей. Он привёл в бешенство соседа, у которого
была лодка, написав красными буквами на корпусе судна «Катер»; с другой стороны он
начертал: «Лодочники, идите домой». Однажды вечером он написал граффити на стене

48
Молодёжной Христианской Организации; без малейшего проявления идеальной
справедливости на следующий день ему поручили это стирать.
Ночью 23 июля 1985 года детектив Майкл Бенс патрулировал Маркет-стрит - всего
в квартале от Абердинского Полицейского Участка - когда он заметил в переулке троих
мужчин и белокурого мальчика. Мужчины сбежали, когда подъехала машина Бенса, но
белокурый мальчик застыл, как олень в свете фар, и Бенс увидел, что он выбросил маркер
для граффити. На стене позади него было пророческое утверждение: «Непонятно
какбишьего». С типографской точки зрения это было произведение искусства, поскольку
прописные и строчные буквы были написаны в произвольном порядке, и каждое «T» было
в четыре раза больше, чем другие буквы.
Внезапно мальчик пустился наутёк и пробежал два квартала, прежде чем его
догнала патрульная машина. Как только она это сделала, он остановился, и ему надели
наручники. Он назвался Куртом Дональдом Кобэйном и был воплощённой вежливостью.
В участке он написал и подписал заявление, в котором было полностью написано:
Сегодня ночью, стоя позади банка «SeaFirst» в переулке у библиотеки,
разговаривая с тремя другими людьми, я писал на здании «SeaFirst». Я не знаю, почему я
это сделал, но я сделал. На стене я написал: «непонятно какбишьего». Теперь я понимаю,
как глупо с моей стороны было так поступать, и я сожалею о том, что сделал. Когда
полицейская машина въехала в переулок, я увидел её и выбросил красный маркер,
которым я пользовался.
У него сняли отпечатки пальцев, его сфотографировали для полицейского досье, а
потом отпустили, но потребовали явиться в суд на слушание дела несколько недель
спустя. Он получил 180 $ штрафа, 30 суток условно, и его предупредили, чтобы он
больше не попадал ни в какие переделки.
Для восемнадцатилетнего Курта было легче сказать, чем сделать. Однажды
вечером, когда Джесси был на работе, как обычно, пришли Цеплялы, и все джемовали со
своими гитарами. Один из соседей, крупный мужчина с усами, постучал кулаком в стену
и велел им вести себя потише. Когда Курт впоследствии рассказывал эту историю, он
говорил, что сосед несколько часов беспощадно избивал его. Это была одна из многих
историй, которые Курт рассказывал о том, как его постоянно мучили абердинские
деревенщины. «Это было совсем не так, - вспоминал Стив Шиллингер. – Этот парень
действительно пришёл, велел ему вести себя тише, а когда Курт посмеялся над ним, этот
парень ударил его пару раз кулаком и велел ему «заткнуться к чёртовой матери»». Джесси
в тот вечер там не было, но за всё то время, что он знал Курта, он вспоминал только одну
драку: «Он был обычно слишком увлечён тем, что смешил людей. Я был всегда рядом,
чтобы защитить его». Джесси был невысоким, как Курт, но он толкал штангу и имел
плотное телосложение.
В течение периода в розовой квартире Джесси, вероятно, совершил бы из-за Курта
убийство, тот факт, которым Курт пользовался на полную катушку. Однажды Курт
объявил, что они оба сделают себе ирокез. Они спустились к Шиллингерам, соорудили
машинку для стрижки волос, и вскоре у Джесси был ирокез. Когда пришла пора бриться
Курту, он заявил, что это глупая идея. «Однажды Курт сказал, что если он сможет что-
нибудь написать у меня на лбу, я мог бы написать что-нибудь у него на лбу, - вспоминал
Джесси. - Он взял стойкие чернила и написал на мне «666», а потом удрал. Я был всегда
кретином, на котором все обычно экспериментировали. Если были какие-нибудь
химикаты или выпивка, они всегда хотели, чтобы я первым это попробовал». В мучении
Куртом своего лучшего друга была тёмная сторона. Несмотря на все свои дурачества,
Джесси сумел той весной окончить школу. Однажды вечером, когда Джесси был на
работе в «Бургер-кинг», Курт вырвал фотографии из ежегодника Джесси, наклеил их на
стену и поставил на них красные кресты. Это было больше проявлением его ненависти к
самому себе, чем отражением его чувств к Джесси. Возможно, в приступе стыда из-за
своего гнева Курт решил выгнать Джесси из квартиры. Неважно, что именно Джесси внёс

49
за неё первый взнос. Вскоре Джесси жил у своей бабушки, а Курт – сам по себе. В любом
случае Джесси планировал пойти во флот, и Курт чувствовал угрозу от этого. Это была
модель, которой он следовал всю свою жизнь: вместо того, чтобы потерять того, о ком он
беспокоился, он сначала отдалялся, обычно создавая какой-то смешной конфликт как
способ уменьшить отторжение, которое, как он чувствовал, было неизбежно.
Проживая в розовой квартире, Курт продолжал писать песни, и хотя большинство
из них было по-прежнему плохо замаскированными историями о людях и событиях
вокруг него, многие были юмористическими. Тем летом он написал песню под названием
«Spam» («Спэм»), о мясном продукте, и ещё одну под названием «Class of 85» («Класс
85»), который был атакой на Джесси и выпускной класс, который он пропустил. В ней
были слова: «Мы все одинаковые, просто мухи на дерьме». Хотя его песни были о
замкнутом мире, даже на этой стадии Курт мыслил широко. «Я собираюсь записать
альбом, который будет круче «U2» или «R.E.M.», - хвастался он Стиву Шиллингеру. Курт
любил обе эти группы, и он беспрестанно говорил о том, какими замечательными были
«Smithereens», однако это были влияния, о которых он старался не упоминать в
присутствии Базза из страха нарушить панковский кодекс, что вся популярная музыка
несущественна. Он читал все фэнзины или музыкальные журналы, которые он мог найти,
которых в Абердине было немного; он даже полностью писал длинные воображаемые
интервью с самим собой для несуществующих публикаций. Курт и Стив говорили об
основании собственного фэнзина, зайдя так далеко, что составили проект пробного
экземпляра; Стив оставил проект, когда понял, что Курт писал положительные отзывы на
альбомы, которые он никогда не слышал. Курт также говорил об основании его
собственной студии звукозаписи, и однажды вечером он и Стив записали, как один их
друг по имени Скотти Кэрейт произносит монолог. Как из большинства его идей того
времени, из этого так ничего и не вышло.
Для публикации фэнзина или для студий звукозаписи не было денег, и даже
заплатить за квартиру было трудно. Спустя два месяца после ухода Джесси Курта
выселили. Его домовладелец пришёл в квартиру, когда Курта не было дома, упаковал в
коробки те немногие вещей, которые у него были, включая украденные кресты и «Big
Wheels», и оставил их на улице.
В третий раз за два года Курт оказался бездомным. Он ещё раз подумал о флоте.
Туда на службу записался Тревор Бриггс и убедил Курта воспользоваться парной
флотской системой, чтобы их поместили в учебный лагерь вместе. Безработица в Грэйс-
Харбор стала ещё выше, и варианты для восемнадцатилетнего бездельника были
ограничены. Курт отправился на флотский призывной пункт на Стэйт-стрит и провёл три
часа, проходя тест на профпригодность «ASVAB». Он его прошёл, и флот был готов его
принять; впоследствии Курт утверждал, что получил самый высокий балл, когда-либо
зарегистрированный за этот тест, но в это с трудом верится, поскольку этот тест включал
математику. В последнюю минуту, как и раньше, когда пришла пора служить, Курт
отказался.
Большинство ночей Курт спал на заднем сиденье видавшего виды седана
«Вольво», принадлежащего матери Грега Хокансона, в шутку прозванного «вульвой». К
тому времени, как наступил октябрь, и погода испортилась, ночи на автомобильном
сиденье были жалкими. Вскоре Курт нашёл нового покровителя в семье Шиллингеров,
который, после сильного давления со стороны Курта, согласился его принять.
Лэмонт Шиллингер был преподавателем английского в Уэзервэксе и, как и Дэйв
Рид, он был родом из религиозной семьи. Хотя Лэмонт покинул Церковь мормонов
несколько лет назад, он по-прежнему пытался быть, как он об этом рассказывал,
«свободным порядочным человеком». Были и другие сходства с жизнью у Ридов:
Шиллингеры вместе обедали, проводили время семьёй, и поощряли своих сыновей играть
музыку. Курт был принят как их собственный сын и помещён в ротацию работ по дому,
которые он выполнял без жалоб, благодарный за то, что он в этом участвует. В доме

50
Шиллингеров комната была чуть поменьше – у них было шестеро своих детей - поэтому
Курт спал на диване в гостиной, днём убирая за него свой спальный мешок. Он провёл с
Шиллингерами День Благодарения и рождественское утро 1985 года. Лэмонт купил Курту
весьма необходимую новую пару джинсов «Ливайс». Позже днём на Рождество Курт
зашёл в дом Венди - она только что родила его единокровную сестру Брайэнн.
Новорожденная сделала дом O'Конноров более счастливым местом, однако о
возвращении Курта обратно вообще не говорили.
В декабре 1985 года Курт начал репетировать некоторые из песен, которые он
написал, с Дэйлом Кровером на басу и Грегом Хокансоном на ударных. Он назвал эту
группировку «Fecal Matter» («Фекалии»), и это была его первая настоящая группа. Он
убедил Кровера поехать вместе с ним к тёте Мари, чтобы записать на пленку некоторые
песни. «Он приехал, - вспоминала Мари, - с огромной записной книжкой, полной текстов.
Я показала ему, как отрегулировать некоторые вещи, как делать запись на катушечный
магнитофон, и он сразу же приступил к ней». Курт сначала записал свой голос, а потом он
и Кровер записали гитару, бас и партии ударных на вокал. Мари была обеспокоена
текстом «Suicide Samurai» («Покончивший С Собой Самурай»), но списала его на
типичное подростковое поведение. Мальчики также записали «Bambi Slaughter»
(«Убийство Бэмби») (история о том, как мальчик заложил обручальные кольца своих
родителей), «Buffy’s Pregnant» («Баффи Беременна») (Баффи из телешоу «Дела
Семейные»), «Downer» («Транквилизатор»), «Laminated Effect» («Эффект Расслоения»),
«Spank Thru» («Несись Сломя Голову») и «Sound of Dentage» («Зубовный Скрежет»).
Когда Курт вернулся в Абердин, он воспользовался магнитофоном Шиллингеров, чтобы
сделать копии. То, что у него в руках была реальная плёнка, было для него явным
доказательством, что у него есть талант - это было первое физическое проявление чувства
собственного достоинства, которое он обрёл через музыку. Тем не менее, «Fecal Matter»
распались, так и не сыграв ни одного концерта.
Несмотря на свои внешние обстоятельства, внутренняя артистическая жизнь Курта
стремительно росла. Он продолжал снимать фильмы при помощи камеры «Super-8». В
одном коротком немом фильме того периода Курт идёт по заброшенному зданию в
футболке «KISW» «Лучший Рок Сиэтла» и пытаясь выглядеть как Жан-Поль Бельмондо в
«На Последнем Дыхании» в своих полусферических солнцезащитных очках. В другом он
надевает маску мистера Ти и притворяется, будто нюхает огромное количество того, что
напоминает кокаин, спецэффект, который он создал при помощи муки и пылесоса. Эти
фильмы, все без исключения, были изобретательными и – как и всё, что создавал Курт –
волнующими. Той весной он попытался организовать свой бизнес, украшая скейтборды
граффити. Он зашёл так далеко, что развесил по городу листовки, но его нанял всего один
подросток, попросив взрывающуюся голову. Курт с удовольствием её нарисовал - это
была его профессия - но клиент так и не заплатил, и бизнес рухнул.
18 мая 1986 года Курт снова попал под опеку и надзор Абердинского
Полицейского Управления. В 12:30 утра полицию вызвали к заброшенному зданию на
Уэст-Маркет, 618, и офицер Джон Грин обнаружил Курта карабкающегося на крышу, по-
видимому, пьяного. Грин вспоминал, что Курт был «славным парнем, разве что немного
испуганным». Курта обвинили в противоправном нарушении владения и в том, что,
будучи несовершеннолетним, владел алкоголем путём его употребления. Когда
полицейские обнаружили, что у него был неоплаченный ордер за злонамеренное
причинение вреда имуществу (он был не в состоянии заплатить штраф за арест за
граффити), плюс более ранний арест за алкоголь из Сиэтла, и он не мог найти поручителя,
его посадили в тюрьму. Камера, в которой он сидел, была в точности из старого фильма
про гангстеров: железные решётки, бетонный пол, никакой вентиляции. В своём
заявлении Курт указал «больную спину» в «заболеваниях», и описал себя как «19 лет, 135
фунтов, пять футов девять дюймов, каштановые волосы и голубые глаза». В описании он
преувеличил и свой рост, и вес.

51
Курт воспользовался своим правом на один телефонный звонок, чтобы позвонить
Лэмонту Шиллингеру и попросить его поручиться за него. Лэмонт решил, что его
воспитание Курта Кобэйна зашло достаточно далеко, и что Курту придётся выручать себя
из беды самому. Лэмонт на самом деле пришёл на следующий день, и даже при том, что
это было против религии Лэмонта, он принес Курту блок сигарет. Неспособный собрать
сумму залога, Курт пробыл там восемь дней.
Спустя несколько лет Курт использовал этот опыт для создания фольклора,
который подчеркивал его остроумие и адаптируемость. Он утверждал, что за время,
проведённое в тюрьме, он рисовал порнографию для других заключённых, чтобы те
мастурбировали. Его кустарное порно было в таком ходу, как он рассказывал, что он
менял его на сигареты, и вскоре он собрал все сигареты в тюрьме. На тот момент он стал,
согласно этой истории, «человеком», который «управлял тюрьмой». Он отваживался
рассказывать эту историю только тем людям, которые его не знали - его абердинские
друзья вспоминают, что он так боялся всех этих образов из тюремных фильмов, которые
он видел за эти годы, что за всё время пребывания там он не сказал ни слова другому
заключённому.
Вскоре жизнь у Шиллингеров для Курта закончилась. Он прожил там год и в
девятнадцать лет – что значительно выходит за пределы возраста эмансипации - он не был
ни их близким родственником, ни официальным воспитанником. Он также начал
ссориться с Эриком Шиллингером, который думал, что Курт злоупотребляет его
гостеприимством. В один из уикэндов семья Шиллингеров отправилась на каникулы без
Курта, и по возвращении обнаружила, что он принудил двух их собак испражняться на
кровати Эрика. Но даже эта проделка не была последней каплей; она наступила однажды
вечером в августе 1986 года, когда Эрик и Курт подрались из-за мини-пиццы «Тотиноз».
В соответствии с всеми рассказами, это была самая серьёзная драка, в которой Курт когда-
либо участвовал, и Курт пытался ударить Эрика толстой палкой. «Я видел Эрика на
следующий день, - вспоминал Кевин Шиллингер, - и у него был подбит глаз. Я видел
Курта, и у него было подбито два глаза». В тот вечер Курт ушёл, обхватив руками
опухшее лицо, и укрылся в комнате для репетиций «Melvins». На следующий день он
заплатил Стиву 10 $, чтобы притащить все его оставшиеся вещи к Кроверу. Его жизнь
превратилась в слишком знакомый образец близости, конфликта и изгнания с
последующей изоляцией.
Одно из единственных радостных событий появилось, когда Крист Новоселич
казался заинтересованным в создании группы. Крист был одним из первых людей,
которым Курт подарил свою плёнку «Fecal Matter». «У него была такая маленькая демо-
кассета, и на ней была «Spank Thru», - вспоминал Крист. - Я подумал, что это очень
хорошая песня». Шелли Дилли, подружка Криста, дружила с Куртом со средней школы, и
они стали предоставлять ему ночлег за их домом, чтобы он спал в фургоне
«Фольксваген», принадлежавший Кристу. «Я всегда проверяла, что у него достаточно
много одеял, чтобы он не замёрз до смерти», - говорила Шелли. Она также бесплатно его
кормила всякий раз, когда он заходил в «Макдоналдс», где она работала.
В начале сентября 1986 года Хилари Рикрод, библиотекарь абердинской
библиотеки «Тимберлэнд» однажды услышала стук в дверь своего дома. Она посмотрела
в замочную скважину и увидела высокого мальчика с красными глазами и Курта,
которого она узнала: он часто проводил дни в библиотеке - читал или спал. Увидев этих
двух странных личностей у себя на пороге - в городе, где кража и грабеж были частью
жизни - она ощутила приступ страха из-за того, что она открыла дверь. Её тревога
усилилась, когда Курт полез себе под пальто. Но то, что он вытащил, было крошечным
голубем со сломанным крылом. «Он ранен и не может летать», - сказал Курт. Рикрод на
мгновение растерялась. «Вы орнитолог, не так ли?» - спросил Курт почти раздражённо.
Она на самом деле была орнитологом, руководя Абердинской организацией по спасению

52
диких птиц, но обычно люди звонили ей, если птица была ранена. Никто никогда раньше
не появлялся у её двери, и уж конечно не двое кажущихся обкуренными подростков.
Курт сказал ей, что нашёл голубя под мостом на Янг-стрит, и они пятнадцать
минут шли к её дому, как только его увидели. Как они узнали, что она - орнитолог, они
так и не объяснили. Но они внимательно наблюдали, как она начала ухаживать за птицей.
Разгуливая по дому, они заметили гитару, которая принадлежала мужу Рикрод, и Курт
немедленно определил: «Это - старый «Les Paul». Это - копия, но очень ранняя копия». Он
предложил её купить, но Рикрод сказала, что она не продаётся. Она на мгновение
подумала, что они могут её украсть.
Однако единственное, что их интересовало, это уход и помощь крошечному
голубю. Вернувшись на кухню, эти двое наблюдали, как Рикрод медленно двигает крыло
птицы, пытаясь определить, насколько сильно оно сломано. «Он ранен, да?» - спросил
Курт. На кухне у Рикрод было два козодоя, две единственные птицы этого вида в неволе,
и она рассказала им, что эти птицы даже попали в газету на первую полосу «Aberdeen
Daily World».
«Я играю в группе, - ответил Курт, сообщив об этом факте так, будто это было
всем известно. - Но даже я никогда не попаду на первую полосу «Daily World». Те птицы
ужасно меня озадачили».

53
6. НЕДОСТАТОЧНО ЕГО ЛЮБИЛ
Абердин, штат Вашингтон
сентябрь 1986 – март 1987 года

Я явно недостаточно его любил, как люблю теперь.


- Из записи в дневнике в 1987 году.

1 сентября 1986 года Венди одолжила Курту 200 $ - достаточно для первого взноса
и арендной платы за первый месяц - и Курт переехал в свой первый «дом». Это легальное
описание строения на Ист-Секонд-стрит, 1000 ½ в Абердине было слишком щедрым; это
была лачуга, которая во многих других муниципалитетах, возможно, была бы признана
непригодной для жилья по любым надлежащим строительным нормам и правилам.
Крыша прогнивала, доски на парадном входе обвалились, и не было никакого
холодильника или кухонной плиты. План здания был причудливо разбит на пять
крошечных комнат: две гостиных, две спальни и отдельная ванная. Этот дом располагался
за другим домом, вот почему у него был такой странный адрес.
Однако это местоположение – в двух кварталах от дома своей матери - было
идеальным для девятнадцатилетнего юноши, который не был полностью свободным от
психического контроля Венди. За последний год их отношения улучшились. Когда Курт
ушёл из дома, они стали ближе эмоционально; он по-прежнему очень нуждался в
одобрении и внимании Венди, хотя и скрывал эту уязвимость. Она иногда приносила ему
еду, а он мог придти к ней в дом, чтобы постирать, воспользоваться телефоном или
совершить набег на холодильник, всё это при условии, что его отчима не было
поблизости. Эта лачуга находилась возле Армии спасения и за небольшим
продовольственным магазином. Поскольку в доме не было холодильника, Курт хранил
пиво в холодильнике чёрного хода, пока его не обнаружили соседские ребята.
В качестве соседа по комнате Курт выбрал Мэтта Лакина из «Melvins». Курт всегда
хотел быть членом «Melvins»; проживая с Лакином, он почти что добился этого. Главным
вкладом Курта в дом было то, что он установил ванну, полную черепах, в середине
гостиной, и просверлил отверстие в полу, чтобы черепаший поток подтекал под
половицы. Лакин, по крайней мере, воспользовался своими строительными навыками,
чтобы попытаться перестроить стены. В качестве дополнительного бонуса Лакину был 21
год, поэтому он мог покупать пиво. Толстяк вскоре стал далёким воспоминанием.
Это был и дом для вечеринок и, в конце концов, дом группы. Поскольку Лакин был
соседом по комнате, часто приходили Базз Осборн и Дэйл Кровер, и поскольку гостиная
была заполнена аппаратурой группы, там проходили импровизированные джэмы.
Разношёрстная компания Цеплял «Melvins» стала населять эту лачугу. Хотя большая
часть этой связи была сосредоточена вокруг цели опьянения, это безмятежное время на
Ист-Секонд-стрит, 1000 ½, было самым компанейским в жизни Курта. Курт даже стал
любезен с соседями, или, по крайней мере, с их детьми-подростками, которые были
жертвами плодного алкогольного синдрома - который не удерживал его от угощения их
пивом. Ещё один сосед, дряхлый пожилой человек по прозвищу «Хиппи «Lynyrd
Skynyrd»», каждый день заходил послушать экземпляр Курта «Greatest Hits» «Lynyrd
Skynyrd», где он барабанил.
Чтобы платить арендную плату, Курт устроился слесарем-ремонтником на Курорт
Полинезийского Кондоминиума в близлежащем «Ocean Shores». Он садился на автобус и
проезжал 25 миль на этот прибрежный курорт. Это была лёгкая работа, поскольку его
главная обязанность состояла в том, чтобы ремонтировать вещи, а курорт на 66 номеров
не нуждался в ремонте. Когда там появилось место горничной, он порекомендовал
подружку Криста, Шелли. «Он обычно спал в автобусе, вспоминала она. - Было забавно,
потому что на самом деле он вообще не был слесарем-ремонтником. Он спал в номерах

54
мотеля или ходил и совершал набеги на холодильники в номерах после того, как люди
уходили». Единственная польза от этой работы, помимо стартовой платы 4 $ в час,
состояла в том, что ему всего лишь надо было носить коричневую рабочую рубашку, а не
ужасную униформу.
Он хвастался друзьям, какой лёгкой была эта работа – рассказывая о ней, как о
«ремонтном мальчике для битья» - и как он мог проводить большинство дней, украдкой
проникая в номера и смотря телевизор, но он никому не говорил, что ему также
приходилось иногда убирать номера. Курт Кобэйн, который был таким плохим
домохозяином, что он должен был попасть во что-то вроде зала славы, должен был
работать горничной. Каждое утро в автобусе на курорт, обычно с похмелья, Курт мечтал о
будущем, которое не включало бы в себя мытьё туалетов и уборку постелей.
О чём он на самом деле думал, всё время, это о том, чтобы создать группу. Это
было постоянным рефреном в его голове, и он проводил бесконечные часы, пытаясь
понять, как это можно сделать. Базз сделал это - а если Базз это понял, он был уверен, что
тоже сможет. Много раз в 1987 году он путешествовал с «Melvins» в качестве тур-
менеджера на концерты в Олимпию, колледж-город в часе на восток, где он обратил
внимание на восторженных зрителей панк-рока, хотя и мало. Он думал об этом на
протяжении всего пути в Сиэтл с группой, и хотя это означало, что ему придётся таскать
аппаратуру, а на следующее утро идти на работу, вообще не спав, это был вкус большего
мира. Быть тур-менеджером «Melvins» не было приятной работой: не шло речи ни о
деньгах, ни о поклонницах, а Базз был печально известен за то, что относился ко всем, как
к слугам. Но это жёсткое обращение Курт охотно сносил, поскольку он мало чего избегал
в своей учёбе. У Курта развивалась гордость, особенно когда это касалось его игры на
гитаре; когда он нёс усилитель База, он представлял себе, что роли поменялись. Он
занимался каждую свободную минуту, и тот факт, что он становился лучше, был одним из
единственных средств к уверенности в себе, которую он обретал. Его надежды были
вознаграждены, когда Базз и Дэйл попросили его поджэмовать с ними в Олимпии, в
заключительный вечер в клубе под названием «Gessco». Хотя этот концерт видели всего
около двадцати человек - плакат объявлял их как «Brown Towel» («Коричневое
Полотенце») но их название, как предполагалось, было «Brown Cow» («Бурая Корова»*) –
тот вечер ознаменовался его дебютным выступлением перед аудиторией, которая платила.
Однако вместо того, чтобы играть на гитаре, Курт читал стихи, пока Базз и Дэйл молотили
по своим инструментам.
Многие из саморазрушительных привычек, которыми он баловался в розовой
квартире, по-прежнему были очевидны в лачуге. Трэйси Мэрандер, которая
познакомилась с ним в тот период, говорила, что то количество ЛСД, который он глотал,
было значительным. «Курт принимал много кислоты, иногда пять раз в неделю», -
вспоминала она. По крайней мере, отчасти причиной его увеличивающегося употребления
наркотиков была, как ни странно, верность профсоюзу; забастовка абердинских
бакалейщиков в то время означала, что приходилось или ездить в Олимпию, чтобы купить
пиво, или пересекать кордон пикетчиков, и обычно Курт вместо этого предпочитал
принимать кислоту. Когда он на самом деле покупал пиво, обычно это было «Animal
Beer» («Звериное Пиво»), названное так, потому что на банках «Шмидта» были
изображены дикие животные. Когда у него было больше денег, Курт раскошеливался на
«Роллинг Рок», потому что, как он говорил друзьям, «это - почти как «рок-н-ролл»,
написанный наоборот».
Тот год в лачуге был одним из самых длинных и самых экстремальных периодов,
когда Курт злоупотреблял наркотиками. Раньше он сперва неумеренно пил, а потом
завязывал, но, проживая в лачуге, он предпочёл превращаться в настоящего наркомана,
как он мало что предпочитал. «Он всегда этим торговал, - вспоминал Стив Шиллингер, -
принимая просто чуть больше всех остальных, и принимая больше, как только он больше
не был под кайфом». Когда у него не было денег на траву, кислоту или пиво, он

55
возвращался к вдыханию баллонов с аэрозолем. «Он на самом деле увлекался тем, что
становился удолбанным; наркотики, кислота, любой вид наркотиков, - замечал Новоселич.
- Он напивался в середине дня. Он был просто никакой».
Он также продолжал говорить о самоубийстве и ранней смерти. Райан Эгнер жил в
квартале от него, и с того момента, когда он познакомился с Куртом, он вспоминал
ежедневные разговоры о смерти. Однажды Райан спросил Курта: «Что ты будешь делать,
когда тебе будет тридцать?». «Меня не волнует, что будет, когда мне исполнится
тридцать, - ответил Курт тем же самым тоном, которым он обычно обсуждал
испорченную свечу зажигания, - потому что я никогда не добьюсь успеха в тридцать лет.
Знаешь, что такое жизнь после тридцати – я этого не хочу». Эта идея была настолько
чужда Райану, который на всё смотрел с чувством перспектив молодого человека, что он
на мгновение онемел. Райан мог распознать мучение в душе Курта: «Он был образцом
самоубийцы. Он выглядел, как самоубийца, он ходил как самоубийца, и он говорил о
самоубийстве».
К концу весны Курт ушёл с работы на курорте. Отчаянно нуждаясь в деньгах, он
иногда работал укладчиком ковров с Райаном. Супервайзерам компании по укладке
ковров нравился Курт, и Райан дал ему знать, что возможно работать полную рабочую
неделю. Но Курт отказался от этой перспективы, потому что идея относительно серьезной
работы была для него анафемой, и он боялся повредить ту руку, которой он играл на
гитаре, обоюдоострыми ножами, использующимися для резки ковра. «Эти руки для меня
слишком важны, - утверждал Курт. - Я мог испортить свою карьеру гитариста». Он
говорил, что если бы он порезал руки и не смог играть, это стало бы концом его жизни.
Сам факт, что Курт даже использовал слово «карьера», чтобы рассказывать о своей
музыке, демонстрирует единственное место, где существовал оптимизм. Те непрерывные
часы репетиций начинали окупаться. Он писал песни в необыкновенном темпе, наспех
нацарапывая тексты на страницах своей записной книжки. Он учился так быстро и
впитывал так много из тех концертов, которые он видел, и альбомов, которые он слушал,
что можно было почти видеть, как в его голове строятся планы. Особой фиксации на
«группе» не было, поскольку в то время не существовало ни одного её элемента; вместо
этого, поглощённый своей плодовитостью к написанию музыки, он организовал
одновременно три или четыре группы. В одной из первых группировок, которые
репетировали в лачуге, Курт играл на гитаре, Крист на басу, и был местный ударник по
имени Боб МакФэдден. В другой Курт играл на ударных, Крист на гитаре, а Стив
«Инстант» Ньюмэн - на басу. Даже называть их группами, как делал Курт впоследствии,
было несколько преувеличенным: они были реальными только в голове Курта, и он
складывал их так, как кто-то мог бы разрабатывать состав идеальной воображаемой
бейсбольной команды. Заметив, что однажды вечером «Melvins» заплатили 60 $ за
концерт, Курт и Крист организовали группу под названием «Sellouts» («Продажные»),
которая репетировала только песни «Creedence Clearwater Revival», зная, что они будут
иметь большой успех в абердинских тавернах. Курт обсуждал эти группы, как будто у них
были длинные карьеры, когда большинство просто играли на репетициях. Только
ансамбль, который они назвали «Stiff Woodies», выступал перед публикой на пивной
вечеринке ребят из средней школы, которые их игнорировали.
Пока Курт продолжал заниматься джэм-сейшнами и вечеринками, к началу 1987
года он уже постепенно приобретал неугомонность в Абердине. Его друзья заметили, что
пока они довольствовались тем, что использовали музыку как забавное средство, чтобы
провести вечер пятницы, Курт репетировал гитарный рифф или писал какую-нибудь
песню в субботу утром. Всё, чего ему не хватало, это средство передачи своего
творческого видения, но это изменилось. Он и Крист начали играть с окрестным
ударником по имени Эрон Бёркхард в группе без названия; Крист играл на басу, Бёркхард
барабанил, а Курт играл на гитаре и пел. Это была инкубация «Нирваны» и первое
исследование Курта того, чтобы быть музыкальным вожаком стаи. Они репетировали

56
почти каждый вечер в течение первых нескольких месяцев 1986 года, пока Курт не
считал, что за вечер они сделали достаточно. После репетиции они ехали в «Кентакки
фрайд чикен». «Курт любил «чикен литтлз» из «KFC», - вспоминал Бёркхард. - Однажды
Курт взял с собой изоленту и сделал перевернутый крест на динамике автокафе. Мы
смотрели из фургона, просто помирая со смеху, пока служащим не пришлось придти и
снять его».

В начале весны Базз объявил, что он переезжает в Калифорнию, и «Melvins»


распадаются. Это был важный момент в истории абердинской группы и, наблюдая за
этим, Курт, должно быть, думал, что видел Иуду в своём окружении. «Случилось то, -
вспоминал Лакин, - что меня не взяли. Группа будто бы распадалась, что было просто
способом от меня избавиться. Базз сказал: «О, нет, я даже не собираюсь играть в группе. Я
просто переезжаю в Калифорнию». А потом спустя всего месяц после того, как они
переехали, они снова играли как «Melvins». Это было трудно, поскольку точно таким же
способом Базз заставил меня выгнать нашего предыдущего ударника».
Это отделение соседа по комнате от «Melvins» ознаменовало главный этап в
развитии самого Курта: все встали на чью-то сторону в этой размолвке, а Курт впервые
осмелился бросить вызов Баззу. «В тот день Курт отдалился от «Melvins» артистически и
эмоционально», - вспоминал Райан. Курт уже мог понимать, что его собственная
навеянная попом музыка никогда не будет оправдывать ожидания Базза. Хотя он
продолжал говорить о своей любви к «Melvins», он начал перерастать Базза как образец
для подражания. Это был шаг, который должен был произойти, если он собирался
развивать свой собственный голос, и хотя это было болезненно, это освободило его
творчески и предоставило ему артистическое пространство.
Курт и Лакин также действовали друг другу на нервы – Курту не нравились
некоторые друзья Лакина. Ведя себя прямо как в каком-то эпизоде из комедийного
сериала «Я люблю Люси», он взял клейкую ленту, протянул её по центру дома и сказал
Лакину и его друзьям, что они должны оставаться на своей стороне. Когда один из
приятелей Лакина пожаловался, что ему нужно пересечь ленту, чтобы пойти в уборную,
ответ Курта был: «Иди в уборную во дворе, потому что уборная находится на моей
стороне». Лакин отселился. Курт некоторое время жил без соседа по комнате, пока туда не
въехал друг из Олимпии, Дилан Карлсон. С длинными каштановыми волосами и
нечёсаной бородой Дилан слегка напоминал Брайана Уилсона из «Beach Boys» в течение
его потерянных лет, но то, что выходило из его уст, это возмутительные убеждения
относительно религии, народа и политики. Дилан был оригиналом, но он был ярким,
талантливым и дружелюбным - все качества, которыми Курт восхищался. Они
познакомились на концерте «Brown Cow» и подружились.
Дилан переехал в Абердин, якобы работать с Куртом по укладке ковров. Эта работа
оставляла желать лучшего: «Наш босс был таким абсолютным алкоголиком, - вспоминал
Дилан. - Мы пришли утром на работу, а он лежал в отключке на полу в офисе. Однажды
он отрубился перед дверью, и мы не могли её открыть, чтобы войти и разбудить его».
Работа развалилась, но дружба между Диланом и Куртом крепла. С группой, новым
лучшим другом и несколькими замечательными песнями, это был более положительный
Курт, который встретил 1987 год и своё двадцатилетие. А вскоре даже его сексуальная
жизнь неожиданно расцвела, когда его подружкой стала Трэйси Мэрандер.
Они сдружились из-за грызунов - и у Курта, и у Трэйси были домашние крысы. Он
встретил её в первый раз два года назад возле панк-клуба в Сиэтле - это было место
одного из его алкогольных арестов. Он и Базз пили в машине, когда Трэйси подошла,
чтобы поздороваться, и Курт был так восхищён, что был не в состоянии заметить
остановившуюся полицейскую машину. Они сталкивались друг с другом в следующем
году, а в начале 1987 года они укрепили отношения. «Я флиртовала с ним долгое время, -

57
говорила Трэйси. - Я думаю, что он сильно переживал, поверив, что он действительно
нравится девушке».
Трэйси была идеальной подружкой для двадцатилетнего Курта, и она выражала
главный признак на его пути к взрослой жизни. Она была на год старше него, была на
сотнях панк-рок-концертах и многое знала о музыке, огромное сексуальное возбуждение
для Курта. С тёмными волосами, соблазнительным телом и большими глазами, которые
были такими же удивительно карими, как его глаза - голубыми, она была красива
грубоватой красотой и имела практичную позицию. Все, кого она встречала,
превращались в друзей; в этом и во многом другом, она, возможно, не слишком
отличалась от него. Он был сразу же ею очарован, хотя с самого начала он никогда не
чувствовал, что достоин её. Даже в начале их отношений проявлялись эти внутренние
раны и его отстранённая манера поведения. В один из первых раз, когда они спали вместе,
они лежали в приятной истоме после секса, когда она прокомментировала, увидев его
обнажённым: «Боже, ты такой худой». Хотя Трэйси этого не знала, она не могла сказать
ничего более болезненного. Ответ Курта состоял в том, что он набросил одежду и
стремительно выбежал вон. Тем не менее, он вернулся.
Трэйси решила, что она достаточно его любит, поэтому его страх исчезнет; она
любила его так, что он мог даже быть способен полюбить себя. Но для Курта это было
ненадёжным основанием, и в каждом углу сидело оправдание за неуверенность в себе и
страх.
Единственное, что он той весной любил больше, чем Трэйси, это его любимая
крыса Китти. Он с самого рождения растил этого самца крысы, кормя его из пипетки
первые несколько недель. Крыса обычно жила в своей клетке, но в особых случаях Курт
позволял ей бегать вокруг дома, чтобы экскременты крысы не испортили грязный ковёр.
Однажды, пока Китти бегал вокруг лачуги, Курт нашел паука на потолке и убеждал Китти
поймать его. «Я сказал: «Видишь этого придурка, Китти? Поймай его, убей его, поймай
его, убей его», - написал Курт в своём дневнике. Но Китти отказался нападать на паука, и
когда Курт вернулся с баллончиком дезодоранта «Брат», пытаясь убить паука, он услышал
душераздирающий звук и посмотрел вниз, чтобы увидеть:
Моя левая нога ... на макушке моей крысы. Он подпрыгнул, визжа и истекая
кровью. Я крикнул «прости» раз 30. Завернул его в пару грязных трусов. Положил его в
мешок, нашел кусок толстой палки, вынес его наружу и стукнул, и положил её ему на бок
и наступил на весь мешок. Я чувствовал, как дробятся его кости и кишки. Потребовалось
минуты две, чтобы избавить его от страдания, а потом я впал в страдание на весь остаток
ночи. Я явно недостаточно его любил, как люблю теперь. Я вернулся в спальню и увидел
пятна крови и паука. Я закричал ему: «Пошёл ты» и подумал о том, чтобы его убить, но
оставил его там, чтобы, в конце концов, он ползал по моему лицу, когда я лежал без сна
всю ночь.

58
7. СУПИ СЭЙЛЗ В МОЕЙ ШИРИНКЕ
Рэймонд, штат Вашингтон
март 1987 года

«В Моей Ширинке Супи Сэйлз*».


- Курт компании из пятнадцати человек на первом концерте «Нирваны».

Карьера Курта Кобэйна в качестве лидера группы была почти закончена до того,
как даже началась. Дождливым вечером в начале марта 1987 года группа, наконец,
выехала из Абердин в автофургоне без окон, набитом аппаратурой, направляясь на свой
первый концерт. У этой группы всё ещё не было названия, хотя Курт провёл несметное
количество часов, рассматривая многие варианты, включая «Poo Poo Box» («Коробка С
Каками»), «Designer Drugs» («Модные Наркотики»), «Whisker Biscuit» («Нитевидное
Печенье»), «Spina Biffida»(«Ращщелина Позвоночника»), «Gut Bomb» («Бомба В
Животе»), «Egg Flog» («Взбитое Яйцо»), «Pukeaharrea»(«Рвотарея»), «Puking
Worms»(«Рвотные Черви»), «Fish Food» («Корм Для Рыбы»), «Bat Guana» («Моргающая
Игуана)», и «Imcomponent Fools» («Нисведущие Дураки») (умышленно с
орфографической ошибкой), среди многих других. Но с марта 1987 года ему всё же
пришлось остановиться на одном.
Они отправились в Рэймонд, в получасе к югу от Абердина, но он был больше
похож на Абердин, чем сам Абердин, это был действительно город лесорубов и
деревенщин, поскольку едва ли не каждая работа была связана с древесиной. Выбор
Рэймонда для их дебютного концерта напоминал премьеру бродвейской постановки в
горах Катскилл - это был шанс опробовать вещи на зрителях, воспринимаемых как не
очень проницательных или искушённых.
Готовил этот концерт Райан Эгнер, который благодаря общительному нраву на
короткий период стал их менеджером. Он изводил Курта, чтобы тот выступил на публике,
и хотя его друг отнекивался, Райан запланировал концерт на вечеринке без
предварительного разрешения Курта. Райан позаимствовал на своей работе фургон для
ковров, загрузил их аппаратуру и собрал Курта, Криста, Бёркхарда, Шелли и Трэйси,
которым пришлось сидеть среди рулонов с коврами. Во время поездки Курт постоянно
жаловался, что группа – которая уже должна играть где угодно, только не в его
крошечной лачуги - заслуживает чего-то получше, чем этот концерт, за который им не
заплатят. «Мы играем в Рэймонде, - говорил он, произнося название этого города, как
будто это было пятном на репутации. – Вдобавок, в чьём-то доме. Они даже до сих пор не
знают о том, что такое радио. Они нас возненавидят». «Теория Курта, - замечал Райан, -
состояла в том, или эта компания будет их ненавидеть, что они примут, или зрители их
полюбят, что также будет прекрасно. Он был готов и к тому, и к другому». Это был
классический пример приёма, который Курт применял на всём протяжении своей
остальной карьеры: недооценивая успех и, в сущности, сообщая о самом худшем
возможном сценарии, он представлял себе, как он мог защититься от настоящего провала.
Если фактическое событие, которого он боялся, не становилось полным провалом, он мог
бы объявить о своего рода триумфе, что он снова обманул судьбу. Однако на этот раз его
предсказание оказалось точным.
Этот дом был расположен на Нассбом-роуд, 17, на гравийной дороге в семи милях
от Рэймонда посреди поля. Когда они приехали, в 21:30, Курту сразу же стало страшно,
когда он увидел аудиторию молодёжи, с которой он не был знаком. «Когда я увидела, как
выглядит эта группа, - вспоминала Вэйл Стивенс, которая была на этой вечеринке, - я
сказала: «О-о». Они выглядели совсем не так, как та компания, с которой мы тусовались».
Точно такая же мысль посетила и Курта, когда он внимательно осмотрел дюжину
подростков в футболках «Led Zeppelin» и со стрижками «рыбий хвост». Напротив, Крист

59
был босой, в то время как на Курте была футболка «Munsters» и браслет с металлическими
гвоздями и зубцами, который, возможно, был прямо с Кинг-роуд в 1978 году.
Они вошли в дом, украшенный постером «Ernest», большим журналом с альбомом
«Metallica» и постером самого последнего альбома «Def Leppard». К балке были прибиты
несколько краденых уличных вывесок, включая дорожный указатель «Миля 69». Ударная
установка «Tama» неизменно располагалась в одном углу маленькой гостиной, как и
усилитель «Marshall», а возле кухни находился бочонок.
Группе понадобилось некоторое время, чтобы установить свою аппаратуру, и в это
время эти приезжие точно не снискали расположения тех, кто их принимал. «Он не сказал
ни слова, - сказала о Курте Ким Мэйден. – У него были распущенные волосы, такие
сальные, и они были у него на лице». По крайней мере, своей чопорностью Курт
отличался от Криста, который направился прямо в уборную и стал мочиться, несмотря на
тот факт, что она уже была занята девушкой. Крист открыл аптечку, обнаружил пузырёк с
фальшивой кровью на Хэллоуин, которой он обычно покрывал свою голую грудь,
определил местонахождение клейкой ленты, чтобы надеть её на соски, и начал рыться в
лекарствах, отпускаемых по рецепту. Он вышел из уборной, игнорируя тот бочонок,
подошёл к холодильнику и, обнаружив «Микелоб Лайт», закричал: «Эй, тут хорошее
пиво!». В этот момент Курт начал играть, и Кристу пришлось бежать и хватать свой бас,
потому что начался самый первый концерт «Нирваны».
Они начали с «Downer», одной из первых песен, которые когда-либо написал Курт.
Она перечисляла классические жалобы Кобэйна на прискорбное состояние человеческого
существования. «Раздайте лоботомии / Чтобы спасти маленькие семьи», - пел Курт. Этот
мрачный текст полностью потерялся для компании из Рэймонда, которая не смогла ничего
расслышать, кроме коротких риффов гитары и баса. Курт быстро сыграл её, хотя эта
песня, как и другие, которые последовали за ней, были удивительно профессиональны. К
своему самому первому публичному концерту всё уже было в порядке, именно эта
«Нирваны» завоюет мир в последующие годы: звук, отношение, неистовство, слегка
несбалансированные ритмы, удивительно мелодичные гитарные аккорды, заводные
партии баса, которые гарантировали, что ваше тело придёт в движение и, самое важное,
гипнотизирующее сосредоточение внимания на Курте. Он ещё не был полностью
реализованным исполнителем - и на самом деле те, кто был на той вечеринке, не помнят,
чтобы он когда-либо поднимал голову или смахивал волосы со своего лица - но все сырые
основные конструктивные блоки были на месте. Он заслуживал того, чтобы на него
смотрели, хотя бы потому, что он казался таким глубоким.
Не то, чтобы зрители это заметили, потому что они делали то, что делает каждая
компания подростков на вечеринке – выпивает и общается. Безусловно, самым
поразительным в том концерте было то, что компания не хлопала, когда они закончили
свою первую песню. Единственным, кто казался возбужденным, был Крист, который
объявил: «Отсюда это звучит довольно хорошо», возможно, чтобы удержать нервное
самолюбие Курта от разрушения. Райан, который был пьян, ответил: «Это звучит гораздо
лучше, чем обычно!». «Я думаю, вы, парни, могли бы купить приличный усилитель», - это
было единственным комментарием Курта после окончания своей первой оригинальной
песни перед зрителями. «У нас на самом деле есть приличный усилитель, - утверждал
Тони Поуккьюла, который жил в этом доме, - просто он всё время взрывается». Шелли
крикнула Кристу, чтобы он не снимал штаны - они были единственной одеждой, которая
ещё была на нём надета - в то время как Курт шутил: «в моей ширинке Супи Сэйлз».
««Beastie Boys», - выкрикнула одна женщина. «Скотские* Мальчики», - ответил Курт.
Когда они настраивались между песнями, Курт увидел, что Поуккьюла, у которого
была репутация крутого гитариста района, надевает свой «Fender» и подходит к группе.
Чего Райан не сказал Курту, это то, что об этом вечере Поуккьюле рассказали как о джэм-
сейшне. Курт выразил ужас, поскольку, даже на этой ранней стадии своей карьеры, он не
хотел делить всеобщее внимание. «Будет круто поджэмовать, - тактично соврал Курт

60
Тони, - но ты не возражаешь, если мы сыграем наш концерт? Я на самом деле не знаю
вообще никаких попсовых песен, и импровизировать круто, но мне нравится
импровизировать, только когда я пьян – так мне всё равно». Поуккьюла послушался и сел.
Тогда настал момент для Курта развлечь компанию, а ни Бёркхард, ни Крист, теперь
лежащий на вершине напольного телевизора, казалось, не были готовы. «Давайте просто
врубим эту, - нетерпеливо приказал Курт. - Давайте просто сообразим, как мы будем её
играть». И с этим он начал вступительное гитарное соло к «Aero Zeppelin», предположив,
что его товарищи по группе присоединятся, что они и сделали. Как только песня грянула в
полную силу, она звучала такой же законченной, как и год спустя, когда они её
записывали.
Когда закончилась «Aero Zeppelin», местные стали возбуждаться. Снова не было
никаких аплодисментов, и на этот раз Курта прервали, хотя, откровенно говоря, большая
часть этого прерывания исходила от Криста и Райана, оба были настолько пьяны, что едва
могли стоять на ногах. Группе удалось, как и на многих своих ранних концертах,
успокоить компанию посредством громкости во время песен; им не настолько везло в
перерывах этих песен.
- Эй, кто выкурил всю траву? - вопил Крист.
- Кислота. Я хочу кислоту! - кричала Шелли.
- Тебе просто надо выпить, - сказала одна женщина из Рэймонда.
- Всё, что я хочу – это хорошая трава, - ответил Крист.
- Я вам за пять минут всё завалю, - пригрозил Райан. – Сыграйте какие-нибудь
каверы. Сыграйте что-нибудь. Я устал от того, что вы, парни, прикидываетесь дураками,
такими чёртовыми умственно отсталыми. Вы дураки.
- Давайте сыграем «Heartbreaker» - вопил Крист, когда он врубил вступительный
басовый рифф.
- Вы, парни, пьяные? - спросил какой-то человек.
- Сыграйте как «Zeppelin», - кричал другой человек.
- Сыграйте как Тони Йомми, - вопил ещё один человек.
- Сделайте «Black Subbath», - кричал кто-то из кухни.
И всё почти разваливалось; Курт балансировал на грани срыва. Крист продолжал
вопить: «Играем «Heartbreaker»», на что Курт голосом, который звучал очень юно,
прокричал: «Я её не знаю». Но они, тем не менее, начали песню «Zeppelin», и Курт
прекрасно играл на гитаре. Эта интерпретация разрушилась на полпути, когда Курт забыл
текст, но в тот момент, когда он остановился, зрители подгоняли его, крича: «Соло». Он
изо всех сил старался подражать Джимми Пэйджу на «Heartbreaker», и добавил отрывки
из «How Many More Times», но когда это закончилось, аплодисментов по-прежнему не
было. Курт мудро объявил: «Для всех - «Mexican Seafood»», и они начали этот оригинал.
За ней последовали «Pen Cap Chew», а потом «Hairspray Queen». К концу этого
номера Крист стоял на вершине телевизора, языком имитируя «Kiss». В то время как Курт
и Эрон продолжали играть, Крист выпрыгнул в окно дома. Напоминая трёхлетнего
ребёнка, бегающего с пульверизатором в летний день, он вернулся в дом, а затем проделал
всё это снова. «Это было потрясающе, - вспоминал Крист. - Вместо того, чтобы просто
играть концерт, мы подумали, почему бы не устроить событие? Это было событие».
То, что случилось дальше, гарантировало, что эта вечеринка запомнится. Шелли и
Трэйси решил присоединиться к этому цирку, растирая руками грудь Криста и целуя друг
друга. Курт быстро представил следующую песню: «Она называется «Breaking the Law»
(«Нарушая Закон»)». Они играли то, что впоследствии будет названо «Spank Thru»
(«Мчаться Во Весь Опор»), песню о мастурбации. Эта компания из Рэймонда, возможно,
была не самой искушённой аудиторией, но у них стало возникать ощущение, что они
были объектом какой-то шутки.
Шелли, которая пыталась стащить несколько драгоценных «Микелобов», не
повезло, потому что её ожерелье зажало дверью холодильника. Когда Вэйл Стивенс

61
закрыла дверь и сломала ожерелье, последовала драка. «Ты толстая, грёбаная сука», -
закричала Шелли, и они с Вэйл выскочили драться на дорогу. «Мы просто нарочно вели
себя непристойно, - вспоминала Шелли. – Для нас они были деревенщинами, а мы не
хотели быть деревенщинами».
Курт, видя, что его первый концерт превращается в хаос, отложил свою гитару и
вышел на улицу, в равной степени чувствуя изумление и отвращение. Возле дома к Курте
подошла привлекательная молодая женщина, и когда она приблизилась, он, должно быть,
чувствовал, что его юношеские мечты о том, чтобы стать рок-звездой и привлекать
поклонниц, наконец, осуществились. Но вместо того, чтобы быть обожающей фанаткой,
эта блондинка с начёсом хотела узнать текст «Hairspray Queen». Очевидно, она думала,
что эта песня написана о ней, возможно, прямо на месте. Это был только первый из
многих примеров, когда тексты Курта были неверно истолкованы. Даже на этом первом
концерте Курт не отнёсся благожелательно к зрителям, неправильно истолковавшим его
истинное намерение. «Я те скажу текст, - сказал он ей, казавшись оскорблённым. – Вот:
«чёрт, сука, придурок, козёл, дерьмоед, сукин сын, анальный зонд, ублюдок...»». Девушку
как ветром сдуло.
Курт отправился искать Криста и нашёл его наверху фургона, мочащимся на
машины других гостей. Видя это представление, и всегда сильно беспокоясь о
самосохранении, Курт сказал всем, что пора уезжать. Они собрали свою аппаратуру и
уехали, ожидая, что их отступлению помешают кулаки и ноги их хозяев. Но компания из
Рэймонда, несмотря на всё безумие и оскорбления, которые они вынесли, и несмотря на
то, что их воображали деревенщинами, на самом деле оказалась более благосклонной, чем
многие зрители, которые будут платить за то, чтобы увидеть «Нирвану» за следующие
несколько лет. Некоторые даже предложили комментарий: «Вы, парни, великолепны».
Слышать такие слова было для Курта панацеей. Видеть своё отражение в аудитории, даже
в такой, которая не была полностью восторженной, было гораздо привлекательнее, чем
его самокритика, которая постоянно была жестокой. Если бы эта компания сделала что-то
меньшее, чем повесила его на ближайшем фонарном столбе, это был бы триумф. Зрители
– отвлеченные, когда были ссоры между женщинами, ссоры из-за пива, и полуголый
человек выпрыгивал из окон - предложили ему непродолжительный вкус того, что он
жаждал больше всего в жизни: наркотик внимания.
Когда все они втиснулись в фургон, произошёл некоторый спор о том, кто в группе
был меньше всех пьян, и хотя Курт был самым трезвым, никто не доверял ему вести
машину. Он сидел сзади, в то время как за руль сел Бёркхард. «Все вышли на дорогу
посмотреть, как они уезжают, - вспоминал Джефф Фрэнкс, который жил в этом доме. -
Они все сидели сзади в фургоне, с по-прежнему открытой задней дверью, сидя на рулонах
с коврами. Можно было увидеть, как они опустили раздвижную дверь, когда они
помчались, так, что от их шин отлетал гравий».
В фургоне не было окон, и с закрытой раздвижной дверью был непроглядный мрак.
Это было за несколько месяцев до того, как они будут снова играть перед зрителями, но
они уже смотрели в их будущее, с маленькой частью их уже сформированной легенды.

62
8. СНОВА В ШКОЛЕ
Олимпия, штат Вашингтон
апрель 1987 – май 1988 года

«Чёрт, я снова в школе! Я хочу переехать обратно в Абердин».


- выдержка из письма к Дэйлу Кроверу.

Через два месяца после концерта в Рэймонде Курт предпринял ещё одну
знаменательную поездку: он навсегда уехал из Абердина. Он провёл там первые двадцать
лет своей жизни, но, уехав, он редко возвращался. Он собрал свои вещи, которые в то
время включали немногим более, чем мешок «Hefty» с одеждой, корзину с альбомами, и
его теперь опустевшую клетку для крысы, и загрузил их в машину Трэйси для 65-мильной
поездки в Олимпию. Хотя Олимпия была всего чуть-чуть побольше, чем Абердин, это
был город-колледж, столица штата, и одно из самых причудливых мест к западу от Ист-
виллидж, со странной коллекцией панк-рокеров, художников, потенциальных
революционеров, феминисток и просто явно экстравагантных типов. Студенты в
Колледже Вечнозелёного Штата – который всюду звали Гринерами* - создавали свой
собственный учебный план. У Курта в планах не было колледжа, но он был, по крайней
мере, в надлежащем возрасте, чтобы с ними сойтись. У него должны были быть
противоречивые отношения с компанией этого города с претензией на художественность -
он очень хотел, чтобы они его приняли, однако он часто чувствовал, что не соответствует
их требованиям. Это была периодически повторяющаяся тема в его жизни.
Курт переехал в Олимпию, чтобы жить с Трэйси в однокомнатной квартире в
старом доме, превращённом в «трёшку» на Пир-стрит, 114 1/2. Она была крошечной, но
арендная плата была всего 137.50 $ в месяц, включая коммунальные услуги. И
расположение, всего в нескольких кварталах от центра города, было идеальным для
Курта, который редко имел возможность пользоваться действующим транспортным
средством. В первый месяц он без особого успеха искал работу, в то время как Трэйси
содержала его, работая в кафетерии авиационного завода «Боинг» в Сиэтле. Она работала
с полуночи до раннего утра, и это длинное ежедневное расстояние означало, что она
уезжала на работу в десять вечера и не приезжала домой до девяти утра. Эта работа
действительно приносила устойчивый доход - то, чего, как они оба знали, нельзя было
ожидать от Курта - и она могла красть еду, чтобы добавить к своему заработку. Из-за
своих необычных смен Трэйси начала оставлять Курту списки того, что он должен
сделать, и эта форма общения превратилась в ритуал их отношений. Один такой список,
который она написала в конце 1987 года, гласил: «Курт: подмети кухню, за кошачьим
туалетом, мусорным ведром, под кормом кота. Вытряси коврики, положи грязную посуду
в раковину, приберись в закутке, подмети пол, вытряси коврики, пропылесось и
приберись в гостиной. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста». Эта записка была
подписана сердечком и улыбающимся лицом. В ответ Курт написал: «Пожалуйста,
поставь будильник на 11. Тогда я помою посуду. Хорошо?».
Сперва Курт помогал с работой по дому, мыл посуду и даже иногда мыл пол. Хотя
квартира была крошечной, ей требовалась постоянная уборка из-за их зверинца из
домашних животных. В то время как фактический перечень менялся за следующие два
года в зависимости от продолжительности жизни, у них были пять кошек, четыре крысы,
австралийский попугай, два кролика и черепахи Курта. В квартире был запах, который
гости часто неблагосклонно сравнивали с зоомагазином, но можно сказать, что это был
дом. Курт назвал их кролика Стю.
Он также покрасил ванную в алый цвет и написал на стене «РЕДРАМ», ссылаясь
на «Сияние» Стивена Кинга. Поскольку у Курта была склонность писать на стенах, они
благоразумно были покрыты в основном рок-плакатами, многие повернуты обратной

63
стороной, поэтому у него было больше места для творчества. Немногие плакаты,
демонстрирующие лицевую сторону, все были, так сказать, некоторым образом
видоизменены. Огромный плакат «Beatles» теперь мутировал в афро, и очки были на Поле
Маккартни. Над кроватью был плакат «Led Zeppelin», к которому Курт добавил
следующую прозу: «Неудачник, пьянь, алкоголик, мразь, подонок, дегенерат, вошь,
струпья, инфекции, пневмония, диарея, кровавая рвота, моча, дисфункциональная
кишечная мышца, артрит, гангрена, психотическое умопомешательнство, неспособный
строить фразы, ожидая быть предоставленным самому себе в коробке в снегу». Рядом с
этим перечислением был рисунок бутылки креплёного вина «Сандербёрд» и карикатура
на Игги Попа. На холодильнике красовался фотоколлаж, который он сотворил из
изображений мяса, смешанных со старыми медицинскими иллюстрациями патологически
изменённых влагалищ. «Он был неравнодушен к тем вещам, которые были грубы», -
вспоминала Трэйси. И хотя сам Курт редко говорил о религии – «я думаю, что он верил в
Бога, но больше в дьявола чем на самом деле в Бога», говорила Трэйси – на стенах были
кресты и прочие религиозные экспонаты. Курту нравилось воровать с кладбища
скульптуры Девы Марии и рисовать кровавые слёзы под её глазами. Трэйси росла в
лютеранской семье, и большинство их религиозных дискуссий касалось того, мог ли Бог
существовать в мире, наполненном таким ужасом, и Курт принимал позицию, что Сатана
более силён.
Побыв пару месяцев домохозяином, Курт устроился на недолгую работу за 4.75
долларов в час в «Обслуживание Зданий Лемонс», маленький семейный бизнес по уборке.
Он заявлял своим друзьям, что он убирал кабинеты врачей и стоматологов и использовал
эту возможность, чтобы красть лекарства. Но, по словам владельца бизнеса, на маршруте,
где работал Курт, были главным образом промышленные здания, где было немного
шансов что-нибудь украсть. Он использовал кое-что из того, что он заработал, чтобы
купить ржавый старый «Датсан». Одно было несомненно по поводу этого обслуживания
зданий: и физически, и эмоционально оно оставляло Курту мало энергии, чтобы уже не
заниматься уборкой своей собственной квартиры, что создало первый конфликт между
ним и Трэйси. Даже после того, как он бросил эту работу, он явно желал, чтобы больше
никакой уборки за всю его жизнь ему не требовалось.
В Олимпии его внутренняя художественная жизнь развивалась так, как никогда
ранее. Будучи безработным, Курт пустил в ход определённый режим, которому он
следовал до конца своих дней. Он вставал около полудня и у него был, так сказать,
поздний завтрак. Его любимой едой были макароны и сыр «Крафт». Пробуя другие марки,
его тонкий вкус определил, что, когда доходило до плавленого сыра и макаронных блюд,
«Крафт» заслужил свою роль лидера рынка. После еды он проводил остальную часть дня,
занимаясь одной из трёх вещей: смотрел телевизор, что он сделал беспрерывно; занимался
на своей гитаре, что он делал по нескольку часов в день, обычно смотря при этом
телевизор; или создавал какой-нибудь художественный проект, будь то картина, коллаж
или трёхмерная инсталляция. Эта последняя деятельность никогда не была формальной -
он редко называл себя художником - однако он проводил часы в этой манере.
Он также писал в своих дневниках, хотя внутренний диалог, который он вёл, был не
столько прямым репортажем его дня, сколько терапевтическим одержимым / навязчивым
методом, с помощью которого он давал волю своим сокровенным мыслям. Эти записи
были образными и порой тревожащими. Его песни и дневниковые записи иногда
сочетались, но и то, и другое было одержимо отправлениями человеческого организма:
рождение, мочеиспускание, дефекация и сексуальность были темами, в которых он достиг
совершенства. Один маленький отрывок иллюстрирует эти легко узнаваемые темы, к
которым он возвращался снова и снова:

Шеф-повар Бойярди* более скуп более силён менее восприимчив к болезням и


более влиятелен, чем самец гориллы. Он приходит ко мне ночью. Специально открывая

64
замки и сгибая решётки на моём окне. Обходясь мне в жуткие суммы денег за
консультации по поводу домашних ночных вторжений. Он приходит ко мне в мою
спальню. Голый, бритый и пьяный. Покрытая гусиной кожей толстая чёрная рука волосы
встают дыбом на его коже. Стоя в накопителе жира для пиццы. Блюя мукой. Она попадает
в мои лёгкие. Я кашляю. Он смеется. Он взбирается на меня. Я бы хотел пнуть его горячо
воняющую чёртову задницу мачо.

Эти сокровенные мысли, порой полные насилия, резко отличались от внешнего


мира Курта. Впервые в жизни у него была постоянная подружка, которая любила его до
безумия и брала на себя каждую его потребность. Иногда то внимание, которое уделяла
ему Трэйси, граничило с материнской заботой, а он в некоторой степени нуждался в
материнской заботе. Он говорил своим друзьям, что она «лучшая подружка в мире».
Будучи парой, они проявляли признаки общественного порядка. Они вместе ходили в
прачечную самообслуживания, и когда они могли себе это позволить, брали пиццу на
вынос в Таверне на Четвёртой авеню (они жили по соседству с пиццерией, но Курт
утверждал, что она обслюнявленная). Курт любил готовить, и он часто делал Трэйси своё
фирменное первое блюдо, «ванильный цыплёнок», или домашнюю лапшу Альфредо. «Он
ел такие вещи, которые заставляют людей прибавлять в весе, но он так в весе и не
прибавил», - замечала Трэйси. Его размеры всегда были предметом беспокойства, и он
посылал заказы порошков для увеличения веса по объявлениям в конце журналов, но у
них был небольшой эффект. «У него просматривались тазовые кости, и у него были
выпуклые колени, - вспоминала Трэйси. - Он не носил шорты, пока не становилось очень
жарко, потому что он был очень застенчив по поводу того, какие тощие у него ноги». В
одну поездку на пляж Курт поехал одетым в длинные бриджи, пару «Ливайс», вторая пара
«Ливайс» была одета поверх первой пары, рубашку с длинным рукавом, футболку и две
фуфайки. «Он хотел сделать так, чтобы он казался больше», - говорила Трэйси.

Единственное в его жизни, что успешно заставляло его чувствовать себя больше,
была его музыка, и к лету 1987 года группа была в расцвете сил. Они по-прежнему не
остановились на постоянном названии, как только ни называясь - от «Throat Oyster»
(«Створка Устрицы») до «Ted, Ed, Fred» («Тед, Эд, Фред»), в честь приятеля мамы Грега
Хокансона. Они сыграли на нескольких вечеринках в начале 1987 года, а в апреле они
даже выступали на колледж-радиостанции «KAOS» в Олимпии. Трэйси дала плёнку этого
радиошоу Джиму Мэю из Любительского Народного Театра (ЛНТ) в Такоме и убедила
Джима пригласить их. Трэйси и Шелли содействовали группе в те ранние дни способами,
которые нельзя недооценивать: они играли неофициальные роли пресс-агентов,
менеджеров, бухгалтеров и рекламистов-продавцов, в дополнение к их работе по
обеспечению того, чтобы их мужчины были сыты, одеты и репетировали.
В мае состоялся первый концерт группы не на вечеринке, который они играли под
названием «Skid Row»(«Городское Дно») – в то время Курт не знал, что у лайт-металл-
группы из Нью-Йорка такое же имя. Это не имело значения; они меняли названия на
каждом из ранних концертов, так, как светский лев мог бы примерять шляпы. Это
выступление, хотя и немного позже вечеринки в Рэймонде, показало группу стремительно
растущей. Даже Трэйси, которая была пристрастна, поскольку она была влюблена в певца,
была поражена тем, насколько они развились: «Когда они начали играть, у меня широко
открылся рот. Я сказала: «Эти парни хороши!».
Может, они звучали и хорошо, но они, несомненно, странно выглядели. На этом
концерте Курт попытался быть эффектным. Он был одет, как и на многих концертах в
этом году, в расклешённые брюки, шёлковую гавайскую рубашку и четырёхдюймовые
туфли на платформе, чтобы казаться выше. Музыкант Джон Пёрки оказался в ЛНТ в тот
вечер и, несмотря на их странное одеяние, вспоминал, что «просто обалдел. Я слышал, как
пел этот человек, и это меня совершенно поразило. Я никогда раньше не слышал такого

65
голоса, как у него. Он был очень индивидуальный. Была одна песня, «Love Buzz», которая
явно выделялась».
«Love Buzz» было одной из недостающих частей, необходимых группе. Крист
обнаружил эту песню на альбоме голландской группы под названием «Shocking Blue», и
Курт сразу же принял её и сделал их фирменной песней. Она начиналась с барабанного
бита в среднем темпе, но быстро превращалась в кружащийся гитарный рифф. Их
исполнение этой песни смешивало равные части психоделического транса с глухой,
замедленной тяжеловесностью партии баса Криста. Курт играл гитарное соло, навзничь
лёжа на полу.
Они начали регулярно играть в ЛНТ, хотя предполагать, что они формировали
аудиторию, было бы преувеличением. Сам театр был бывшим порно-кинотеатром, и
единственным источником тепла был пропановый вентиляторный воздухонагреватель,
который громко работал даже во время концертов группы. Курт высказывался, что в этом
месте был «вездесущий запах мочи». Большинство в толпе на их ранних концертах
приходило посмотреть на другие группы – вечером накануне выступления Курта играли
«Bleeder», «Panic» и «Lethal Dose». «Джим Мэй пригласил тех парней, несмотря на то, что
больше никто с ними не соприкасался, - объяснял Базз Осборн. – Именно там они
приобрели свой первый жизненный опыт». Курт, всегда учившийся у Базза, понимал, что
даже концерт перед своими друзьями был шансом на рост. «Я мог рассчитывать на них,
чтобы они сыграли в любое время, вспоминал Мэй. - Курт никогда не брал денег, что
было также для меня хорошо, потому что я делал только около двенадцати концертов в
месяц, и только два приносили деньги». Курт мудро оценил свою ситуацию и понял, что
группа получит больше концертов и больше опыта, если они будут играть бесплатно.
Зачем им нужны деньги? У них были Трэйси и Шелли.
Шелли, как и Трэйси, устроилась на работу в кафетерий «Боинга». Она и Крист
переехали в квартиру в Такоме, в 30 милях к северу от Олимпии. Из-за этого переезда
группа ненадолго распалась. Раньше, когда и Крист, и Эрон жили в районе Абердина,
Курт ездил на репетиции на автобусе. Но поскольку Крист был в Такоме и работал на
двух работах (в «Сирзе» и в качестве промышленного художника), единственным, у кого,
казалось, было время на группу, был Курт. Он написал Кристу письмо, чтобы уговорить
его вернуться назад в группу. «Оно было забавным; оно было похоже на рекламное
объявление, - вспоминал Крист. – «В нём было написано: «Давай, присоединяйся к
группе. Никаких обязательств. Никаких обязанностей (ну, кое-какие)». И я позвонил ему и
сказал: «Да, давай сделаем это снова». То, что мы сделали, это соорудили репетиционную
точку внизу, в подвале нашего дома. Мы курсировали по стройплощадкам, собирали
отходы и обустроили его старыми деревянными брусами и старым ковром». Курт и Крист
некоторое время были друзьями, но это второе создание группы глубже сплотило их
отношения. Хотя ни один особенно не славился разговором о своих эмоциях, они
выковали братские узы, которые казались сильнее всех прочих отношений в их жизни.
Но даже имея репетиционную точку в Такоме, когда 1987 год подходил к концу,
они снова столкнулись с проблемой ударника, которая будет изводить их в течение
следующих четырёх лет. Бёркхард жил по-прежнему в Грэйс-Харбор, и с новой работой
помощника менеджера в абердинском «Бургер-Кинге» он больше не мог с ними играть. В
ответ Курт поместил объявление «Требуются Музыканты» в номере «Rocket» за октябрь
1987 года: «ТРЕБУЕТСЯ СЕРЬЁЗНЫЙ УДАРНИК. Ориентация на андеграунд, «Black
Flag», «Melvins», «Zeppelin», «Scratch Acid», Этель Мёрман. Подвижный, как чёрт. Курдт
352-0992». Они не нашли никаких серьёзных соискателей, поэтому к декабрю Курт и
Крист начали репетировать с Дэйлом Кровером, который вернулся из Калифорнии, и они
начали говорить о записи демо. В 1987 году у Курта было множество песен, и он жаждал
их записать. Он увидел объявление «Reciprocal», студии, которая запрашивала всего 20 $ в
час за запись, и заказал январскую сессию с подающим надежды продюсером Джэком

66
Эндино. Эндино понятия не имел, кто такой Курт, и он записал «Курта Ковэйна» в свой
график.
23 января 1988 года друг Новоселича привёз группу и всю их аппаратуру в Сиэтл в
покрытом гонтом доме на колёсах, обогреваемом дровяной печью. Он напоминал
захолустную лачугу, размещённую в пикапе, каковой он и был. Направляясь в большой
город, они напоминали «Beverly Hillbillies» с дровяным дымом, выходящим из задней
части дома на колёсах; их грузовик был так перегружен, что задевал все ухабы на дороге.
«Reciprocal» управлялся Крис Хэнжек с Эндино. «Mudhoney», «Soundgarden» и
«Mother Love Bone» - все там работали, и к 1988 году она уже была легендарной. Сама
студия была всего 900 квадратных футов, с диспетчерской, такой крошечной, что три
человека сразу не могли располагаться в ней удобно. «Ковры были потёртыми, все
дверные рамы разваливались и чинились несколько раз, и это показывало их возраст, -
вспоминал Хэнжек. – Можно было увидеть, что в этом месте были подписи 10 000
музыкантов, которые ошивались в этом месте». Однако для Курта и Криста это было
именно то, что они искали: наряду с желанием записать демо-кассету они стремились
находиться в той же лиге с этими другими группами. Они быстро обошлись без
официального знакомства и почти сразу приступили к записи. Менее чем за шесть часов
они записали и смикшировали девять с половиной песен. Последняя песня, «Pen Cap
Chew», была не завершена, поскольку катушка с плёнкой закончилась во время записи, и
группа не хотела выкладывать дополнительные 30 $ на ещё одну катушку с лентой.
Группа произвела впечатление на Эндино, но не слишком. В конце дня Курт оплатил счёт
на 152.44 $ наличными, деньги, которые, как он сказал, он сэкономил, занимаясь своей
работе по уборке.
Потом дом на колёсах был снова загружен аппаратурой, и группа направилась на
юг - в этот день у них также был запланирован концерт в Любительском Народном Театре
Такомы. За час езды они дважды прослушали демо. Эти десять песен были, по порядку,
«If Yoy Must», «Downer», «Floyd the Barber», «Paper Cuts», «Spank Thru», «Hairspray
Queen», «Aero Zeppelin», «Beeswax», «Mexican Seafood» и половина «Pen Cap Chew».
Когда пришло время концерта, они сыграли те же самые десять песен по порядку. Для
Курта это был день триумфов, его первый день в качестве «настоящего» музыканта. Он
был на студии в Сиэтле, и он сыграл ещё один концерт перед обожающей компанией из
двадцати человек. В тот вечер в программе в другой группе играл Дэйв Фостер и
вспоминал это выступление как особенно вдохновенное: «Они были замечательными.
Кровер был просто великолепен, хотя было тяжело расслышать его из-за пропанового
вентиляторного воздухонагревателя, поскольку был очень холодный вечер».
За кулисами произошёл инцидент, который охарактеризовал этот вечер такими
способами, которых Курт не мог предвидеть. По сравнению с Кристом и Куртом Кровер
был ветераном, и он с «Melvins» играли в ЛНТ несколько раз. Он спросил Курта, сколько
они заработали за этот концерт, и когда Курт сказал ему, что они играли его бесплатно,
Кровер выразил несогласие. Мэй объяснил, что он пытался заплатить группе за несколько
их последних концертов – дела у клуба, наконец, пошли чуть получше) - но что Курт
постоянно отказывается брать деньги. Кровер начал кричать до тех пор, пока Курт,
наконец, не сообщил: «Мы не берём никаких денег». Кровер утверждал, что, даже если
плата была всего каких-то жалких 20 $, на карту поставлен принцип: «Ты никогда не
должен делать этого, Курт. Эти парни просто вас обманывают. Вас всегда будут
обманывать. Вы должны получать свои деньги». Но Курт и Крист понимали реальность
ситуации Мэя. Мэй, наконец, придумал компромисс, который позволял Курту сохранить
свою честность и осчастливить Кровера: он убедил группу взять 10 $ на бензин. Курт
положил эту купюру в 10 $ себе в карман и сказал: «Спасибо». В тот вечер он ушёл из
клуба впервые в жизни профессиональным музыкантом, трогая пальцем купюру по пути
до самого дома.

67
Месяц спустя Курт отпраздновал своё 21-летие, наконец, испытав американский
обряд посвящения, который означал, что он мог легально покупать спиртное. Они с
Трэйси напились – на этот раз покупал Курт - и поели пиццы. Отношения Курта с
алкоголем были то продолжающимся, то прекращающимся флиртом. Будучи с Трэйси, он
меньше пил и принимал меньше наркотиков, чем в те дни, которые он провёл в
абердинской лачуге. Никто из его друзей не помнил, чтобы он был самым пьяным в их
группе – эта особенность обычно выпадала Кристу или Дилану Карлсону, который к тому
времени жил по соседству с Куртом на Пир-стрит - и иногда Курт казался совершенно
воздержанным. Ещё один их сосед, Мэтью «Слим» Мун, бросил пить два года назад,
поэтому рядом были примеры воздержания. Бедность Курта в 1988 году означала, что он
едва мог позволить себе еду, поэтому такая роскошь, как алкоголь, приберегалась на
праздники, или когда он мог совершить набег на ещё чей-то холодильник.
К тому времени, когда Курту исполнился 21, он временно бросил курить и был
твёрд по поводу того, чтобы люди не курили рядом с ним (он подписал записку одному
другу в том году как «заносчивая рок-звезда, которая жалуется на дым»). Он чувствовал,
что курение вредит его голосу и его здоровью. Курт всегда был странной смесью
самосохранения и самоуничтожения, и встретив его однажды вечером, можно было с
трудом представить себе, что он был тем же самым человеком, если бы вы столкнулись с
ним две недели спустя. «Однажды мы ходили на вечеринку в Такоме, - вспоминала
Трэйси, - и на следующее утро он спрашивал меня, что он делал, потому что он был очень
пьян. А я сказала ему, что он курил сигарету. Он был шокирован!».
Его сестра Ким приезжала примерно в то время, когда Курту исполнился 21 год, и
они были связаны так, как не были связаны в течение многих лет, пересказывая во всех
подробностях их общую травму детства. «Он изводил меня лонг-айлендским чаем со
льдом у себя дома, - вспоминала Ким. - Я заболела, но было весело». К 1988 году Курт
перестал пить перед концертами – он всегда был сосредоточен на группе, исключая всё
остальное. В 21 год он исключительно серьёзно относился к музыке. Он жил, спал и
дышал группой.
Даже до того, как у группы появилось постоянное название, Курт был уверен, что
получить видео на «MTV» было их билетом к славе. С этой целью Курт убедил группу
играть в абердинском «Радио-шэке*», в то время как один из друзей снимал это
выступление на видеокамеру с маленькой платой за аренду, используя разнообразные
спецэффекты. Когда Курт посмотрел законченную плёнку, даже он понял, что это больше
похоже на любителей, притворяющихся рок-звёздами, чем на профессиональных
музыкантов.
Вскоре после их выступления в «Радио-шэке» Кровер бросил работу в группе,
чтобы вернуться в Калифорнию с «Melvins». Они всегда знали, что Кровер был только
временным решением их проблемы с ударником. Массовое переселение «Melvins» было
признаком того, во что в то время верили многие с Северо-Запада: прошло так много
времени с тех пор, как какая-нибудь группа с Северо-Запада совершала прорыв –
последним большим успехом была «Heart» - что переезд в более густонаселённый центр
казался единственной дорогой к славе. Потеря Кровера добавилась к расстройству Курта,
но это также помогло ему найти себя, и о его группе можно было думать как о чём-то
другом, чем как об ответвлении «Melvins». Ещё в середине 1988 года больше людей в
Олимпии знало Курта как тур-менеджера «Melvins», чем как лидера его собственной
группы.
Всё поменялось. Кровер порекомендовал Дэйва Фостера, трудно стучащего и
трудно живущего абердинского ударника. Однако снова иметь ударника в Грэйс-Харбор
оставляло логистическую проблему, к тому времени у Курта был его «Датсан» для
помощи. Когда машина работала, что было нечасто, он ездил в Абердин, заезжал за
Гролом, отвозил его в Такому на репетицию, а потом полностью повторял свой путь в
обратном направлении позже тем же вечером или утром, тратя на дорогу несколько часов.

68
Их первый концерт с Фостером был на вечеринке в одном доме в Олимпии по
прозвищу «Лачуга Кэдди*». Одной из странностей Олимпии было то, что каждый
студенческий дом в восьмидесятых имел какое-нибудь прозвище – «Лачуга Кэдди»
находилась возле поля для игры в гольф. Помимо их радиошоу на «KAOS» и концерте
«Brown Cow» в «Gessco», это было первое публичное выступление Курта в Олимпии, и
это было сегментом трудной кривой роста. Играть в гостиной, полной студентов
колледжа, было культурным шоком. Курт попытался одеться поприличнее - он был в
своей разорванной джинсовой куртке с гобеленом «Тайной Вечери», пришитой на спине,
с пластмассовой обезьяной, Чим-Чим, из мультфильма «Гонщик Спиди», приклеенной к
эполету. Фостер был в футболке, варёных джинсах и с усами. Прежде, чем у группы даже
появилась возможность начать, один парень со стрижкой ирокезом схватил микрофон и
крикнул: «Ударники из Абердина определённо выглядят странно». Хотя парень
критиковал именно Фостера, этот комментарий также очень обидел и Курта: он просто
хотел, чтобы о нём думали как о каком-то ироничном парне из Олимпии, а не об
абердинском провинциале. Классовые предрассудки были борьбой, которую он будет
вести всю свою жизнь, потому что независимо от того, как далеко он уходил от Грэйс-
Харбор, он чувствовал на себе клеймо деревенщины. Большинство Гринеров были из
больших городов – как многие дети из привилегированных колледжей, их предубеждение
по отношению к людям из сельских общин резко отличалось от того либерализма,
который они выражали по отношению к другим расам. Концерт в «Лачуге Кэдди» был
спустя почти год с того дня вечеринки в Рэймонде, и он застал Курта в парадигме,
которую он не ожидал: его группа была слишком стильной для Рэймонда, но здесь, в
Олимпии, они были недостаточно стильными.
Он обсудил это со своими товарищами по группе, надеясь что, если бы они
выглядели более современно, к ним отнеслись бы более серьёзно. Курт велел Фостеру
сократить свою ударную установку с двенадцати барабанов до шести, а потом он напал на
внешний вид Фостера: «Ты не должен быть таким старомодным, Дэйв». Фостер сердито
ответил: «Это нечестно - высмеивать меня как парня с короткой стрижкой – я устроился
на работу. У нас могут быть зелёные волосы и, тем не менее, мы будем выглядеть как
деревенщины». Несмотря на тот факт, что он говорил полную противоположность в
интервью, Курт был очень озабочен тем, что люди о нём думали. Если это означало
избавление от своей варёной джинсовой куртки с белым воротником из овечьей шерсти,
которая теперь находилась в гардеробной его квартиры, так тому и быть. Одежда Фостера,
кроме усов, ничем не отличалась от одежды Курта два года назад, возможно, поэтому
Курт воспринял эту критику так лично. Курт обнаружил, что панк-рок, несмотря на то,
что был провозглашён раскрепощённым жанр музыки, пришёл со своими собственными
социальными нравами и стилями, и что они были значительно более ограничены, чем те
соглашения, против которых они будто бы бунтовали. Существовал дресс-код.
Возможно, в какой-то слабой попытке оставить позади своё прошлое и те
ассоциации с Абердином, которые были у группы, Курт придумал окончательное
название для группы. Фостер впервые услышал о новом названии, когда увидел
рекламную листовку «Нирвана» дома у Курта. «Кто это?», - спросил он. «Это мы, -
ответил Курт. - Это означает достижение совершенства». В буддизме нирвана – это место,
достигаемое, когда кто-то выходит за пределы бесконечного цикла возрождений и
человеческих страданий. Отвергая желания, после Восьмеричного Пути и через
медитацию и духовную практику верующие пытаются достичь нирваны и таким образом
получить освобождение от боли жизни. Курт в то время считал себя буддистом, хотя
единственное, в чём он придерживался этой веры – это смотрел ночную телевизионную
программу.
Именно под названием «Нирвана» группа впервые добилась внимания в Сиэтле,
городе с населением в полмиллиона, где, как был убеждён Курт, его куртка с «Тайной
Вечерей» хорошо подойдёт. Джэк Эндино повторно смикшировал сессию от 23 января на

69
кассете, которую он передал нескольким своим друзьям. Одна отправилась к Дон
Андерсон, которая писала для «Rocket» и издавала фэнзин «Backlash»; другая – к Ширли
Карлсон, которая была ди-джеем-волонтёром на «KCMU», радиостанции Вашингтонского
Университета; а третью он передал Джонатану Поунмэну, совладельцу «Sub Pop»,
независимой студии звукозаписи Северо-Запада. Все три кассеты очень повлияли на
будущее «Нирваны». Андерсон эта кассета понравилась настолько, что она планировала
статью; Карлсон передавала «Floyd the Barber» на «KCMU», их первая трансляция в эфир;
а Поунмэн получил от Эндино номер Курта. Когда он позвонил, Курт был дома с
приехавшим к нему Дэйлом Кровером.
Это был разговор, которого Курт ждал всю свою жизнь. Впоследствии он
переделал эти события, чтобы намекнуть, что слава пришла без какого-либо
подталкивания с его стороны, но это не могло быть далеко от истины. Как только он
получил это демо, он начал делать копии и рассылать их на студии звукозаписи по всей
стране, присматриваясь, чтобы заключить контракт. Он посылал длинные, написанные от
руки письма на каждую студию, о которой он знал, и тот факт, что он не знал о «Sub Pop»,
был единственным показателем скромного статуса студии. Курт больше всего был
заинтересован в том, чтобы быть на «SST» или на «Touch and Go». Грег Джинн, один из
владельцев «SST» и член группы «Black Flag», вспоминал, что получил ту раннюю демо-
кассету по почте: «Моё мнение о них было таким, что они не были очень оригинальными,
что они были механически альтернативными. Это было неплохо, но также не было
замечательно». Хотя Курт послал массу демо на «Touch and Go» в 1988 году, и он даже
зашёл так далеко, чтобы озаглавить эти песни «Демо «Touch and Go» в своей записной
книжке, эта кассета произвела такое слабое впечатление, что никто на студии не помнил,
что они её получали.
Эта плёнка наделала больше шума с Поунмэном, который дал кассету своему
партнёру Брюсу Пэвитту на его основной работе - на «Muzak Corporation», компании,
занимающейся музыкой, звучащей в лифтах. Странно, но комната для дублирования
плёнок «Muzak» была предпочтительной основной работой для многих членов рок-элиты
Сиэтла, и Поунмэн прослушал эту плёнку с теми, кто там присутствовал, включая Марка
Арма из «Mudhoney». Они не одобрили её, поскольку Арм отверг её как «похожую на
«Skin Yard», но не такую хорошую». Однако Поунмэн смог включить «Нирвану» в конец
программы в маленьком клубе Сиэтла под названием «Vogue» одного из ежемесячных
шоу «Sub Pop Sunday». В этих шоу за 2 $ участвовали три группы, хотя скидки на пиво
было столь же большой частью приманки для зрителей, как и музыка. Поунмэн спросил,
может ли «Нирвана» сыграть в «Vogue» в последнее воскресенье апреля. Курт, пытаясь
казаться не слишком восторженным, быстро согласился.
«Vogue» был крошечным клубом на Первой авеню Сиэтла, славившимся своим
барменом-трансвеститом. В прежние времена в нём недолго был клуб новой волны, а до
этого – бар геев-байкеров. В 1988 году самой большой приманкой была ночная дискотека
и скидки на пиво, например, три бутылки «Бир Бир» за три доллара. В этом отношении
«Vogue» был отражением в целом плохого состояния сиэтлской клубной сцены клуба в то
время, где было немного мест для игры новых групп. Как Пэвитт писал в «Rocket» в
декабре 1987 года: «Несмотря на отчаянную нехватку хорошего клуба, Сиэтл редко видел
столько групп». В «Vogue» не было такого сильного запаха мочи, как в Любительском
Народном Театре, но в нём на самом деле был слабый аромат ванили, остаток от
множества разбитых ампул с амилнитритом на полу во время ночной дискотеки.
Тем не менее, Курт Кобэйн не мог дождаться, чтобы выйти на ту сцену. Как
пожилой гражданин, собирающийся на приём к стоматологу, группа позаботилась о том,
чтобы приехать пораньше на этот крайне важный концерт - прибыв за четыре часа до
начала концерта. От нечего делать и зная мало людей в этом городе, они бесцельно
разъезжали на машине. Перед проверкой звука Курта стошнило на парковке возле места
их выступления. «Это было только из-за того, что он нервничал, - вспоминал Фостер. - Он

70
не был пьян». До того, как их позвали, им пришлось ждать в своём фургоне, поскольку
Фостер был несовершеннолетним.
Когда пришло время играть, Курт стал, по описанию Фостера, «довольно
взволнованным». Когда они вышли на сцену, они были удивлены, увидев аудиторию, в
точности такую же маленькую, как на их обычных концертах в ЛНТ. «Там почти никого
не было, - вспоминала ди-джей Ширли Карлсон. – Те немногие люди, которые там были,
все знали Трэйси или Курта по вечеринкам или слышали плёнку. Мы даже не знали, кто
поёт».
В лучшем случае это было тусклое выступление. «Мы не очень облажались, -
вспоминал Фостер, - типа, нам не приходилось останавливаться в середине песни. Но это
было очень устрашающе, потому что мы знали, что это было для того, чтобы получить
контракт на звукозапись». Они сыграли четырнадцать песен без всякого вызова на бис,
начиная с «Love Buzz», которая в то время была необычна. Курт счёл благоразумным
поставить свой лучший материал первым на тот случай, если люди уйдут.
Несколько зрителей на самом деле ушли, и Карлсон была одной из немногих, кто
сказал что-то хорошее о группе, сравнивая их с «Cheap Trick»: «Я помню, как думала, что
Курт не только умел петь и играть на гитаре, хотя вместе не очень хорошо, но у него был
необыкновенный голос, как у Робина Зэндера». Большинство членов сиэтлского рок-
эстэблишмента думали, что эта группа никуда не годится. На фотографа Чарлза
Питерсона они настолько не произвели впечатления, что он не тратил зря на них плёнку и
спросил Поунмэна, благоразумно ли подписывать контракт с этой группой.
Возможно, самым суровым критиком этого выступления группы, как всегда, был
сам Курт. Когда фотограф Рич Хансен снимал группу после концерта, Курт, теперь
потягивая спиртное, кричал: «Мы облажались!». «Они были очень самокритичны по
поводу своего концерта, - вспоминал Хансен. - Казалось, был какой-то разговор о том, что
они пропустили несколько аккордов. Я был поражён тем, какими они были ещё очень
неопытными. У них была абсолютная наивность».
Фотографии Хансена с того вечера дают большее понимание этому выступлению-
паноптикуму группы. Крист, ростом в шесть футов семь дюймов, кажется гигантом рядом
с Куртом и Фостером; у него длинные бакенбарды и вьющиеся волосы средней длины.
Фостер, ростом всего пять футов пять дюймов, доходит до груди Криста и одет в такую
экипировку, за которую, как можно себе представить, его отчитывал Курт: варёные
джинсы, белая футболка с силуэтом горы, выполненным шелкографией, и бейсбольная
кепка задом наперёд с логотипом пива «Корона». Он, кажется, держится на некотором
расстоянии, возможно, помня, что он должен быть на работе в семь утра. Курт, которого
Хансен убедил сесть на колено к Кристу для нескольких кадров, одет в джинсы, серую
фуфайку, вывернутую наизнанку, и тёмный свитер. Его белокурые волосы отросли до
длины на три дюйма ниже плеч. Со своей отросшей пятидневной щетиной он имеет
поразительное сходство с некоторыми изображениями Иисуса Христа. Даже выражение
лица Курта на одной из фотографий - страдальческий и отсутствующий взгляд, как будто
он отмечает этот момент во времени – похож на образ Христа на «Тайной Вечере»
Леонардо да Винчи.
По дороге домой Курт обсуждал этот концерт как их первую настоящую неудачу и
клялся, что они больше никогда так не оконфузятся. Было четыре утра, прежде чем они
вернулись домой, и в этой долгой поездке Курт обещал своим товарищам по группе и
самому себе, что он будет больше репетировать, писать новые песни, и они больше не
облажаются. Но когда Поунмэн позвонил ему через пару дней и предложил им вместе
записать альбом, внезапно собственные воспоминания Курта об этом концерте
изменились. Две недели спустя Курт написал письмо Дэйлу Кроверу, озаглавив его: «О, и
наше окончательное название – «Нирвана»». Цель письма состояла в том, чтобы и
похвастаться, и чтобы посоветоваться. Это было одно из многих писем, которые он
написал, но так и не отправил, и его содержание подробно описывает те детали того

71
вечера, которые он предпочёл вспомнить, и те детали, которые он предпочёл забыть или
восстановить на свой собственный вкус. Он написал полностью следующее:
Итак, в течение последних пары месяцев наше демо своровали, записали и
обсуждали все светила Сиэтлской Сцены. И тот чувак, Джонатан Поунмэн (помнишь того
парня, который мне звонил, когда ты последний раз был у меня?) Мистер-Наследник
бешеных денег, правая рука Брюса Пэвитта, а также финансовый инвестор «Sub Pop
Records», устроил нам концерт в «Vogue» на «Sub Pop Sunday». Важное Событие. Но я
думаю, что, возможно, помогли навязчивая реклама и то, что нас регулярно передавали на
«KCMU». Столько людей, которые пришли, чтобы ОЦЕНИТЬ нас, не сидеть в баре,
напиваться, смотреть на какие-то группы и получать удовольствие, а просто смотреть
концерт. 1 час. Там было по представителю от каждой сиэтлской группы, чтобы просто
посмотреть, мы чувствовали себя так, словно у них должны были быть карточки с
оценками. И вот после выступления Брюс взволнованно пожимает нам руки и говорит:
«Ничего себе, хорошая работа, давайте делать альбом», потом защёлкали вспышки камер,
и та девушка из «Backlash» говорит: «Вот это да, мы можем сделать интервью», да,
конечно, почему бы и нет. А потом люди говорят - хорошая работа, вы, парни,
потрясающие, и теперь от нас ожидают, что мы будем целиком и полностью светскими
людьми, встречаясь, знакомясь и т.д. ЧЁРТ, Я СНОВА В ШКОЛЕ! Я хочу переехать назад
в Абердин. Нет, Олимпия точно такая же скучная, и я могу с гордостью сказать, что я был
только в «Смитфилде» [кафе] раз 5 в этом году. И вот из-за этого беспорядочного события
мы, по крайней мере, получили контракт на сингл с 3 песнями, который выйдет к концу
августа, а в сент. или окт. выйдет EP. Мы попытаемся уговорить их на LP. Теперь
Джонатан - наш менеджер, он устраивает нам концерты аж в Орегоне и Ванкувере. Он
оплачивает всю запись и издержки, связанные со сбытом, и теперь у нас не должно быть
чрезмерно больших счетов за телефонные разговоры. Дэйв работает хорошо. Когда-
нибудь в следующем году «Sub Pop» собирается отправить в тур фургон с 2 или 3
сиэтлскими группами. Да, посмотрим. Исходя из ваших прошлых опытов, как ты
думаешь, разумно ли будет требовать квитанции на запись, урезая затраты? Хватит о
записях. О, кроме того единственного вечера в прошлом месяце мы с Крисом приняли
кислоту и смотрели последний концерт (содрали с Джонни Карсона), и там были Пол
Ревир и «Raiders». Они такие чёртовы тупицы! Усатые, выплясывают, пытаясь изображать
из себя смешных и бестолковых. Это нас так взбесило, и я спросил Криса: у тебя есть
какие-нибудь альбомы Пола Ревира и «Raiders»?
Даже на этой ранней стадии своей карьеры Курт уже начал процесс пересказа
своей собственной истории в манере, которая формировала другого себя. Он начинал
создание своего самого замечательного персонажа, мифического «Курдта Кобэйна», когда
он начал писать с ошибкой своё имя. Он показывал этот тщательно очищенный фантом,
когда ему нужно было дистанцироваться от своих собственных действий или
обстоятельств. Он преувеличил каждый аспект концерта, который был, по его
собственному признанию, лажей: компания была слишком маленькой, чтобы там были
«представители от каждой сиэтлской группы»; вспышки камер были главным образом
метафорическими, поскольку Хансен снял всего несколько кадров. Рассказывая о боссах
«Sub Pop», которые подходили к нему, Курт даже пытается изображать себя как
невольного участника своего собственного успеха. Но в тот момент он был начинающим
актёром, и он признаёт, что планировал «уговорить [«Sub Pop»]» на полнометражный
альбом. Стоит отметить, что фактически каждое деловое ожидание, которое было у Курта
по поводу «Sub Pop», по крайней мере, в ближайшей перспективе, оказывалось
невыполненным.

72
9. СЛИШКОМ МНОГО ЛЮДЕЙ
Олимпия, штат Вашингтон
май 1988 - февраль1989 года

«Too Many Human» («Слишком Много Людей»)


- первоначальное название «Bleach».

«Sub Pop Records» была основана осенью 1987 года, среди своих первых релизов
выпустив альбомы «Green River» и «Soundgarden». Двадцативосьмилетний совладелец
Джонатан Поунмэн напоминал более молодого и с более тяжелыми веками Рубена
Кинкэйда, менеджера из телешоу «Семья Партридж», и его схемы раскрутки были прямо
из бизнес-плана Кинкэйда, особенно его идея рассылать группы в фургоне «Sub Pop».
Большинство групп на этой студии отмечало его хитрый нрав. Он использовал маленькое
наследство, чтобы основать студию, представляя, что это будет северо-западный
эквивалент «Stax» или «Motown». У него было много сил в качестве промоутера – среди
них не было невысокого мнения и действия в рамках бюджета.
Партнер Поунмэна, Брюс Пэвитт, был давним завсегдатаем на сцене Северо-
Запада, которая переехала в Эвергрин*. В Олимпии Пэвитт оказывал поддержку многим
группам, основал фэнзин под названием «Subterranean Pop» (впоследствии сокращенный
до «Sub Pop»), и начал выпускать сборники на кассетах. Он перестал издавать фэнзин, но
между 1983 и 1988 годами писал популярную у читателей колонку в «Rocket», которую
Курт изучал с сосредоточенным вниманием, которое большинство мальчиков уделяло
только таблице очков в бейсболе. Пэвитт был артистическим выдумщиком «Sub Pop» и
выглядел соответственно: со своими глазами безумца, испуганным выражением лица и
склонностью к необычным бородам он имел более чем случайное сходство с безумным
русским монахом Григорием Распутиным.
К 1988 году «Sub Pop» выпускала горстку синглов и EP каждый квартал, главным
образом групп с Северо-Запада. В этих проектах было мало делового чутья, поскольку
стоимость изготовления сингла была почти так же высока, как полнометражный альбом,
однако они продавали в розницу намного меньше. У «Sub Pop» был небольшой выбор с
количеством своих групп - многие были настолько неопытны, что не написали достаточно
материала, чтобы заполнить полнометражный альбом. С самого своего основания студия
прожгла свой капитал, подобно запуску Интернета, однако они наткнулись на маленькую
рыночную нишу: независимые синглы обратились к элитарным коллекционерам
пластинок, а в панк-роке эти знатоки были законодателями мод. Развивая печать на своей
студии - и придумывая последовательный дизайнерский стиль для всех своих релизов -
они заставляли группы требовать находиться на «Sub Pop», хотя бы чтобы произвести
впечатление на своих друзей. Как сотни других молодых музыкантов, которые были
слабы в математике, у Курта была грандиозно романтичная концепция того, что значит
записываться на студии.
Юношеские иллюзии Курта были быстро разрушены. Первая деловая встреча
группы лицом к лицу с Поунмэном - в «Café Roma» в Сиэтле - была просто чем-то вроде
бедствия. Крист появился, потягивая вино из бутылки, которую он прятал под столом;
Курт сперва был застенчив, но рассердился, когда понял, что Поунмэн предлагает им
гораздо меньше, чем хотела группа. Это был не столько вопрос денег – все знали, что их
мало - но Курт надеялся на то, что группе дадут толчок, выпустив массу альбомов, EP и
синглов. Поунмэн предложил им начать с сингла «Love Buzz» и посмотреть, как он
пойдёт. Курт признавал, что «Love Buzz» была их самой сильной живой песней, но как
автор песен он чувствовал лицемерие в том, что их первым релизом будет кавер. Тем не
менее, в конце встречи все участники согласились, что «Нирвана» запишет сингл, Эндино

73
спродюсирует, а «Sub Pop» оплатит затраты на запись. Для Курта идея относительно
выпуска своего собственного сингла была осуществлением мечты.
А в Грэйс-Харбор происходили события, грозящие разрушить эту мечту. Спустя
некоторое время после концерта в «Vogue» Дэйв Фостер имел несчастье избить сына мэра
Космополиса. Он провёл две недели в тюрьме, лишился своих водительских прав, и ему
пришлось платить тысячи долларов за лечение. Это не могло случиться в худшее время
для «Нирваны», которая репетировала для предстоящей сессии звукозаписи, поэтому Курт
решил уволить Фостера. То, как он провернул это увольнение, многое говорит о том, как
он решил конфликт, то есть не решил. Курт всегда немного боялся Фостера, который был
ниже Курта, но сильным, как Попай. Сначала группа вернула Эрона Бёркхарда, но когда
всё кончилось тем, что его задержали за вождение машины Курта в нетрезвом состоянии,
они снова стали искать ударника по объявлению. Когда они нашли одного, Курт написал
Фостеру письмо: «На наш взгляд, группе нужно репетировать как минимум пять раз в
неделю, если группа надеется когда-нибудь чего-то достичь.... Чтобы не врать тебе, что
мы распались, или продолжать и дальше в том же духе, мы должны признаться, что у нас
есть другой ударник. Его зовут Чэд ... и он просто может репетировать каждый вечер.
Самое важное, что мы можем находить с ним общий язык. Согласись, ты совершенно
другой культуры. И мы чувствуем себя очень дерьмово, что нам не хватает смелости
сказать тебе лично, но мы не знаем, насколько ты рассердишься». По всей видимости,
Курту не хватило смелости отправить это письмо: оно осталось неотправленным. Фостер,
конечно, не был «совершенно другой культуры», чем Курт - он был той же самой
культуры, однако это было прошлое, от которого Курт стремился убежать. Фостер понял,
что его уволили, когда увидел объявление в «Rocket» о предстоящем концерте
«Нирваны».
Курт и Крист нашли Чэда Чэннинга на концерте в Любительском Народном
Театре. «Курт был в таких больших ботинках на высоком каблуке и в широких синих
блестящих стильных брюках», - вспоминал Чэд. То, что Курт и Крист заметили по поводу
Чэда, это его гигантские барабаны «North» - эта ударная установка была самой большой,
которую они когда-либо видели, уменьшив Чэда, который был ростом в пять футов шесть
дюймов, с длинными волосами, сделав слегка похожим на эльфа. Прямота не была
сильной стороной Курта: вместо того, чтобы попросить Чэда примкнуть к группе, он
просто продолжал приглашать ударника на репетиции, пока не стало очевидно, что он -
член группы.

После одной из этих репетиций, теперь снова намеченных в Абердине над


парикмахерской матери Криста, поэтому они могли играть весь вечер, ветераны
«Нирваны» решили показать своему новому ударнику здешние места. Чэд был родом с
острова Бэйнбридж, и до того, как примкнуть к «Нирване», он никогда не был в Абердине.
Эта экскурсия была шоком, особенно район, в котором рос Курт. «Это было похоже на
прогулку по южной стороне Бронкса, - вспоминал Чэд. - Я подумал про себя: «Ё моё»!
Там было очень плохо. Это, возможно, самый бедный район во всём Вашингтоне.
Внезапно получаешь такие настоящие трущобы».
Чад был больше поражён, когда они проезжали мимо выглядящей готически
средней школы Уэзервэкс. Они также показали ударнику пятиэтажный заброшенный
Финч-билдинг; Курт сказал, что подростком он принимал там кислоту, хотя это можно
было сказать о многих местах в Абердине. Они показали Старый Магазин Сэконд-Хэнда
«Dils», где стеллаж с альбомами за 25 центов стоял рядом с двадцатифутовой бензопилой.
Они пошли за пивом в таверну «Poorhouse», где Крист, казалось, знал всех. «Это был
город деревенщин, - замечал Чэд. – Там было полно чуваков со «Скоулом» во рту, в
кепках «Скоул» и в неоновых розовых футболках, в фургонах с брызговиками, и с усами».
Когда они покинули таверну, эти двое аборигенов планировали отвезти Чэда в дом
с привидениями на холмах над городом. Крист направил фургон на север и поехал туда,

74
что составляло дорогой район Абердина: склон холма с величественными
викторианскими домами, построенных первыми лесозаготовительными магнатами. Но на
вершине холма Крист направил фургон в лес, а Курт начал рассказывать историю об
абердинском доме с привидениями, месте, которое местные жители прозвали Замком. Он
сказал, что люди заходили туда и больше никогда не выходили; в одной комнате на стене
были кровью нарисованы изображения клоунов. Пока он говорил, на склоне холма
возникали густо засаженные деревья, нависающими над узкой дорогой.
Когда они достигли Замка, Крист выехал на подъездную дорогу и погасил фары, но
оставил двигатель работающим. Перед ними было строение, которое было трёхэтажным
домом, прежде чем обветшание привело к его обрушению. Крыша поросла мхом, веранда
осела, и все комнаты казались разрушенными, вероятнее всего, маленькими кострами. В
темноте, укрытое ветвями деревьев, оно действительно очень напоминало руины
разрушенного замка в какой-нибудь отдалённой трансильванской местности.
Пока фургон работал на холостом ходу, Чэд удивлялся, почему ни Крист, ни Курт
трогаются с места, чтобы выйти. Они просто сидели там, уставившись на дом, как они
могли бы смотреть на привидение. Наконец, Курт обратился к Кристу и сказал: «Ты
действительно хочешь туда пойти?». Крист ответил: «Не, ну его на хрен. Я туда не
пойду».
Как впоследствии вспоминал Чэд, он убеждал их рискнуть, поскольку рассказы
Курта вызвали у него любопытство: «Я весь горел от нетерпения проверить его и увидеть
то, что было так страшно. Но когда мы добрались туда, они просто сидели на подъездной
дороге, уставившись на дом, не в состоянии двигаться». Чад думал, что это вызов для
него, часть тщательно продуманного испытательного обряда, чтобы проверить его
храбрость. Он решил, что независимо от того, насколько устрашающим был этот дом – а
он был весьма страшный - он не собирался быть слишком напуганным, чтобы туда войти.
Но когда он посмотрел на лицо Курта, он увидел настоящий страх. «Ну, там люди
умерли», - объяснил Курт. За те пятнадцать минут, которые потребовались, чтобы
проехать от таверны до этого дома, Курт рассказал такие убедительные страшные
истории, что он начал верить своим собственным преувеличениям. Они повернули и
поехали обратно в город, и экскурсия Чэда по Абердину закончилась. Крист принял
двойственность Курта за чистую монету, но для Чэда страх на лице Курта было одной из
первых улик, которые у него были, что этот лидер группы был более сложен, чем казался.
Когда новая сессия звукозаписи была запланирована на вторую неделю июня,
Курта переполняли предвкушение и волнение. В мае он не мог говорить фактически ни о
чём другом, сообщая о предстоящей дате всем знакомым и некоторым незнакомым - как
молодой отец, переполняемый гордостью, он рассказывал об этом почтальону или
продавцу гастронома. Группа в том месяце сыграла несколько концертов, чтобы
привыкнуть к Чэду, включая ответный визит в «Vogue» и вечеринку в «Ведьминском
Доме» в честь музыканта из Олимпии Джилли Хэннер. Хэннер исполнялся 21 год 14 мая
1988 года, и друг пригласил их в качестве развлечения. «Они были непохожи ни на одну
группу из Эвергрин, - вспоминала она. - Их саунд задевал тебя. Ты думал: «Я слышал это
раньше», но ты не слышал. Это был больший рок-н-ролл, чем большинство материала
того периода, без всякой бесцельной импровизации». На этой вечеринке Курт
присоединился к Джилли, чтобы спеть версию «The Greatest Gift» «Scratch Acid», и Курт
играл версию «Love Buzz», лёжа навзничь на полу. В то время «Love Buzz» была лучшей
на их концертах - Курт всё ещё изо всех сил старался привести в порядок оригинальный
саунд, который был достаточно сырым, чтобы ссылаться на его панк-чувствительность и
всё ещё демонстрировал свои всё более и более сложные тексты. Слишком часто
концерты группы превращались в громкие фидбэк-сессии, где фактически ни слова Курта
нельзя было расслышать на фоне шума.
В то время как надежды Курта на сингл росли, финансовые проблемы на «Sub Pop»
почти обрекли проект на неудачу. В один из майских дней Курт подошёл к телефону,

75
только чтобы услышать, что Пэвитт просит одолжить 200 $. Это было так смешно, что не
разозлило Курта, однако привело в ярость Криста, Чэда и Трэйси. «Мы были шокированы,
- вспоминал Чэд. - В тот момент мы стали подозревать тех парней». Курт был бы более
расстроен, если бы знал, что «Sub Pop» засомневалась в группе в творческом отношении.
Студия хотела ещё раз на них посмотреть, поэтому Поунмэн впопыхах устроил концерт в
«Central Tavern» 5 июня, в воскресенье вечером. Джэн Грегор, который заказал клуб,
поместил «Нирвану» в середину вечера, где играли три группы. За вечер до концерта
Поунмэн позвонил Грегору и спросил, нельзя ли «Нирване» передвинуться в программе и
выйти первой. Объяснение Поунмэна: «Это воскресный вечер - мы не хотим засиживаться
так поздно». Когда группа вышла, в зале было шесть человек. Одним из них был Крис Нэб
с «KCMU»: «Брюс и Джон стояли перед сценой, тряся головами туда-сюда. Они, должно
быть, видели то, что больше никто видеть не мог, потому что я думал, что они – отстой»».
Этот особенный концерт - и многие последующие - мучили проблемы со звуком, которые
портили Курту настроение и ставили под угрозу его выступление. Несмотря на дрянной
звук и тусклый живой концерт, Поунмэн и Пэвитт решили продолжать сингл.
11 июня «Нирвана» вернулась на «Reciprocal» на сессию. На сей раз продюсер
Эндино знал, как пишется имя Курта, но быстрый и лёгкий студийный опыт их первого
демо не был повторён. За пять часов они закончили только одну песню. Отчасти проблема
возникла, потому что Курт принёс кассету со звуковым коллажем, которую он хотел
поместить на сингле. Единственным способом для того, чтобы это произошло, с грубой
аппаратурой студии, состоял в том, чтобы нажимать кнопку «воспроизведение» на
кассетном магнитофоне в нужный момент во время микширования.
Группа вернулась 30 июня ещё на пять часов, и сделала заключительную сессию 16
июля, которая состояла из трёх часов микширования. В конце концов, тринадцатичасовой
период произвёл четыре трека: «Love Buzz»; новую версию «Spank Thru»; и два оригинала
Кобэйна, «Big Cheese» - который должен был быть обратной стороной – и «Blandest».
«Sub Pop» наняли Элис Уилер, чтобы сфотографировать группу для обложки
пластинки, и в последнюю неделю августа они поехали в Сиэтл в фургоне Криста, чтобы
заехать за ней. Их первая официальная фотосессия была настолько предвкушаемой, что
все они взяли выходной. Крист вернул всех в Такому, где они снялись в нескольких
местах, включая «Вымышленную страну» в Парке Поинт-Дефайнс, и у опоры моста
Такома Нэрроуз. Крист был одет в парадную белую рубашку с короткими рукавами и
возвышался над двоими своими крошечными товарищами по группе на всех фотографиях.
На Чэде была футболка «Germs», берет и круглые солнцезащитные очки, которые
придавали ему такой вид, словно он был лидером группы. Курт был в беззаботном
настроении, улыбаясь на большинстве фотографий. Со своими длинными, как у девушки,
волосами и в футболке «Харлей-Дэвидсон» с надписью «Живу, Чтобы Ездить», он
выглядит слишком юным, чтобы водить, гораздо меньше – чтобы играть в рок-группе.
Неделю назад у него неожиданно появилась угревая сыпь, то, с чем он боролся со средней
школы, и которая вызывала у него приступы смущения. Уилер сказала ему, что она
снимает на инфракрасную плёнку, поэтому его прыщи не будут видны. К тому времени,
когда группа ехала обратно в Сиэтл, они потратили столько же времени на фотосессию,
сколько у них было в студии.
В конце августа Курт получил ещё один необычный телефонный звонок от
Поунмэна и, как и его предыдущие разговоры, он не мог не чувствовать, что его подводят.
Поунмэн сообщил Курту, что «Sub Pop» начинает оказывать новую услугу - синглы
только по подписке, и они планируют использовать «Love Buzz» как дебютный выпуск в
своём «Клубе Синглов». Курт не мог поверить своим ушам; впоследствии обсуждая это со
своими товарищами по группе, он был возмущён. Мало того, что на сингл ушло несколько
месяцев больше, чем планировалось, но теперь он даже не будет продаваться в магазинах.
Казалось, что это вряд ли стоило усилий. Будучи коллекционером, Курт оценил идею с
клубом, но он не был заинтересован видеть свою группу в качестве пробного варианта. Но

76
поскольку у него не было контракта, а «Sub Pop» заплатила за запись, у него также не
было особого выбора.
Через некоторое время после апрельского концерта в «Vogue» Курту позвонила
Дон Андерсон, желая взять интервью у группы для своего фэнзина «Backlash». Вместо
того, чтобы провести это интервью по телефону, Курт предложил подъехать в Сиэтл,
сделав вид, будто у него уже есть там дело, которого не было. Хотя Курт ждал этого
момента много лет - и подготовился к этому с помощью мнимых интервью с самим собой,
которые он написал в юности - в своём первом взаимодействии с прессой он стал нервным
и застенчивым. Большая часть этого часового интервью в итоге получилась о «Melvins»,
тема, которая казалось Курту более удобной, чем своя собственная группа. Читая
расшифровку, можно было почти подумать, что он был членом «Melvins», а не
«Нирваны». «Он боготворил «Melvins»», - замечала Андерсон, то, что много лет было
очевидно в Грэйс-Харбор.
Но, как и сингл «Sub Pop», который снова задерживался в конце августа, эта статья
была отложена на несколько месяцев. С таким количеством задержек, которые он не мог
контролировать, Курт чувствовал себя так, словно он единственный в мире был готов к
своей музыкальной карьере. Статья в «Backlash», наконец, вышла в сентябре, и даже Курт
был удивлён, увидев, что в повествовании Андерсон из 500 слов название «Melvins»
появлялось вдвое больше, чем «Нирвана». «Я видел сотни репетиций «Melvins», - говорил
Курт. - Я водил их фургон в туре. Кстати, все их ненавидели». Эта статья была лестной и
была полезна для привлечения внимания к предстоящему синглу «Love Buzz», однако
когда Курт говорил: «Наш самый большой страх вначале состоял в том, что люди могли
подумать, что мы были каким-то плагиатом «Melvins»», легкомысленный читатель мог бы
придти к подобному выводу. Курт объяснял их дебют в «Vogue»: «Мы были зажаты.…
Мы чувствовали, словно нас оценивают; будто у всех должны были быть карточки с
оценками».
Эта строчка о «карточках с оценками» в этом первом интервью для прессы
повторяла те образы, которые Курт предложил в своём письме к Кроверу; он также
использовал её в более поздних интервью. Она появилась из-за его раздвоенной личности,
той самой личности, которая сказала, что его имя пишется «Курдт Кобэйн». Что его
интервьюеры - и фэны, которые читали эти истории – так и не узнали, это то, что почти
каждое слово, которое он произнёс, было отрепетировано: в его голове, когда группа
разъезжала в фургоне или, во многих случаях, фактически полностью выписано в его
дневниках. Это не было просто хитростью с его стороны или желанием предложить
наиболее ходовой и привлекательный имидж - хотя, несмотря на все панковские идеалы, о
которых он разглагольствовал, он, как и любой другой человек, был, по существу,
виновен в этом - но большая часть его предусмотрительности происходила инстинктивно.
Он представлял себе эти моменты с тех пор, как он начал отступать от внешнего мира
после развода своих родителей, проводя всё время в своей комнате, и писать в записных
книжках «Pee Chee». Когда мир похлопал его по плечу и сказал: «Мистер Кобэйн, мы
готовы к твоему крупному плану», он планировал, как будет идти к камерам, зайдя так
далеко, что даже репетировал то, как он пожмёт плечами, будто создавая впечатление, что
он только неохотно уступил.
Нигде предусмотрительность Курта не была более очевидной, чем в биографии
группы, которую он написал тем летом, чтобы рассылать с демо-плёнкой Эндино. Он
давал этой плёнке много названий, но то, которое использовалось чаще всего, было «Safer
Than Heaven» («Безопаснее Небес») - что это означало, знал только Курт. Он написал
множества проектов этой биографии, и каждая переработка становилась более
преувеличенной. Один из многих примеров был примерно таким:
«Нирвана» - из Олимпии, штат Вашингтон, 60 миль от Сиэтла. Гитара/вокалист
«Нирваны» Курдт Кобэйн и бас[ист] Крис Новоселич жили в Абердине в 150 милях от
Сиэтла. Население Абердина состоит из крайне фанатичных, неотёсанных, жующих

77
порошок, охотящихся на оленей и убивающих гомиков лесорубов, которые «не должны
относиться с предубеждением к извращенцам новой волны». Чэд Чэннинг [ударник] - с
острова богатых деток, злоупотребляющих ЛСД. «Нирвана» - это трио, играющее
тяжёлый рок с панковскими обертонами. Они, как правило, не работают. Поэтому они
могут гастролировать в любое время. «Нирвана» никогда не джэмовали на «Gloria» или
«Louie, Louie». И при этом они никогда не переписывали эти песни и не называли их
своими собственными.
Другая, только немного отличающаяся версия, посланная на «Touch and Go»,
добавляла следующую нижайшую просьбу: «Мы готовы оплатить большинство
выпущенных 1000 копий нашего LP и все затраты на запись. Мы просто хотим быть на
вашей студии. Как вы думаете, вы не могли бы ПОЖАЛУЙСТА послать нам ответ
«достали» или «не заинтересованы», и мы не должны больше впустую тратить деньги,
посылая плёнки?». На обратной стороне плёнки он сделал запись коллажа, который
включал отрывки из песен Шер, «Семьи Партридж», «Led Zeppelin», Фрэнка Заппы, Дина
Мартина и ещё множество несопоставимых артистов.
Предложение Курта заплатить студии за выпуск своей пластинки показывает его
увеличивающийся уровень отчаяния. Он написал черновик письма Марку Лэйнгану из
«Screaming Trees», прося о помощи (Лэйнган был одним из многих его кумиров, которым
Курт регулярно писал в своём дневнике, редко отправляя эту корреспонденцию). Он
написал: «Мы чувствуем, что мы ничего не достигаем.... Оказывается, наш сингл выйдет в
октябре, но в ближайшем будущем нет большой надежды на EP, потому что у «Sub Pop»
финансовые проблемы, и обещание выпустить EP или LP в течение года было просто
ерундовым предлогом для Поунмэна, чтобы удержать нас от поиска других студий». Курт
также написал своему другу Джесси Риду, объявив, что группа собирается выпускать сама
свой LP, поскольку они очень устали от «Sub Pop».
Несмотря на разочарования Курта, у группы, как ни странно, всё становилось
лучше, чем у них было одно время - хотя для Курта это никогда не могло быть достаточно
быстро. Шелли рассталась с Кристом, из-за чего у Криста было больше времени на
репетиции. Курт был счастлив, что у него, наконец, есть ещё два товарища по группе,
которые так же играли в группе, как и он. 28 октября они устроили свой на тот момент
самый престижный концерт, играя на разогреве у «Butthole Surfers» на Юнион-стэйшн в
Сиэтле. Курт боготворил Гибби Хэйнса, ведущего вокалиста «Surfers», поэтому этот
концерт был для него очень важен. Проблемы со звуком снова помешали «Нирване» дать
своё лучшее выступление, но сам факт, что теперь Курт мог сообщить своим друзьям:
«Моя группа играла на разогреве у Гибби Хэйнса», был ещё одним доказательством
повышения своего чувства собственного достоинства.

Два дня спустя они играли один из своих самых бесславных концертов, и тот,
который тронул сердце Олимпии. Это была вечеринка в студенческом общежитии «К» в
Эвергрин за день до Хэллоуина, и Курт и Крист загримировались для этого случая, полив
фальшивой кровью свои шеи. Перед «Нирваной» играли три группы: группа Райана
Эйгнера «Cyclods», последняя группа Дэйва Фостера «Helltrout», и новая группа,
возглавляемая соседом Курта Слимом Муном под названием «Nisqually Delta Podunk
Nightmare». В середине концерта «Nisqually» ударник ударил Слима кулаком в лицо, и
последовала драка. Был такой дикий грохот, что Курт задавался вопросом, что же, в самом
деле, могла бы сделать «Нирвана», чтобы затмить такое событие. У него почти не было
такой возможности, поскольку появилась полиция университетского городка и остановила
эту вечеринку. Райан Эйгнер выступил вперёд и убедил полицейских позволить сыграть
«Нирване», но им велели поторапливаться.
Когда «Нирвана» наконец вышла на сцену, или более точно, перешла в угол зала,
служащий сценой, они сыграли всего 25-минутный концерт, но это было выступление,
которое превратило их из абердинских провинциалов в самую любимую группу Олимпии.

78
Энергия Курта - то, чего не было в других выступлениях – обрела новую глубину, и ни
один человек в зале не мог отвести от него глаз. «Когда он был за сценой, он был
замкнутым, - вспоминал Слим Мун, - когда он хотел быть на ней, он полностью
выкладывался. И в тот вечер он играл с энергией, которую я никогда не видел». Это были
те же самые песни и риффы, которые группа исполняла некоторое время, но с
дополнительной привлекательностью энергичного ведущего вокалиста, они
завораживали. Удивительно, но у него теперь была уверенность перед микрофоном,
которой у него больше нигде в жизни не было. Возросшая энергия Курта, казалось,
настолько пробила Криста, который скакал вокруг, что он шлёпнул нескольких членов
компании своим басом.
Но должен был последовать смертельный удар. В конце их короткого концерта, как
раз после того, как они сыграли «Love Buzz», Курт поднял свою относительно новую
гитару и разбил её оземь с такой яростью, что куски разлетелись по залу, как орудийные
снаряды. Он подождал пять секунд, поднял остатки в воздух и держал их там, разглядывая
толпу. Лицо Курта казалось невозмутимым и зловещим, будто вы взяли маску Каспера –
Дружелюбного Привидения на Хэллоуин и приклеили на тело 21-летнего мужчины.
Гитара подлетела вверх и с размаху она ещё раз ударилась об пол. Курт бросил её и
вышел из зала.
Раньше он никогда не разбивал гитару, возможно, даже никогда не думал о таком
поступке, поскольку гитары были дорогие. «Он никогда не объяснял, почему он бесился, -
вспоминал Джон Пёрки, - но он улыбался. В этом была завершённость - это было похоже
на его собственный маленький личный праздник. Никто не пострадал, но когда он разбил
гитару, это было как будто ему на самом деле было всё равно, ушибёт ли он кого-то. Это
было совершенно неожиданно. Я говорил с ним после этого концерта, а гитара лежала там
на полу, и люди продолжали хватать её куски». Теперь Гринеры могли получить
достаточно «Нирваны».
Три недели спустя Курту позвонили с «Sub Pop», сказав ему, что сингл «Love
Buzz», наконец, готов. Он и Крист поехали в Сиэтл, чтобы забрать его, и Дэниел Хаус с
«Sub Pop» вспоминал, что он настаивал на том, чтобы его прослушали на офисной
стереосистеме: «Мы поставили его для них, и я не думаю, что я когда-нибудь видел Курта
счастливее». И Курт, и Крист были особенно довольны по поводу внутренних шуток на
релизе: имя Курта было написано «Курдт», навеки запутав критиков и фэнов, а на
дополнительной виниловой канавке было нацарапано крошечное сообщение, которое
гласило: «Почему бы вам не поменять свои гитары на лопаты?». Это была строчка,
которую отец Криста часто кричал им на своём ломаном английском с хорватским
акцентом во время их абердинских репетиций.
Гитары на лопаты, ружья на гитары, из Абердина на «Sub Pop». Это казалось чем-
то неясным теперь, когда Курт держал в руке свою собственную пластинку. Вот
окончательное ясное доказательство, что он - настоящий музыкант. Как и его гитара,
которую он обычно таскал в школу в Монтесано, даже когда она была сломана, выход или
успех сингла имели мало значения: само его физическое существование было тем, к чему
он стремился многие годы.
Группа оставила почти 100 из 1 000 экземпляров сингла «Love Buzz», и пока ещё
Курт был в Сиэтле, он забросил один экземпляр на колледж-радиостанцию «KCMU». У
него были большие надежды на этот сингл, он рассказывал о нём на этой станции как о
«чудно мягком и нежном, проникновенном, усыпляющем джангле. Невероятно
коммерческом». Он ожидал, что «KCMU» сразу же добавит этот трек в ротацию, поэтому
он продолжал слушать её весь день. Трэйси приехала в Сиэтл, чтобы отвезти Курта
обратно в Олимпию, и когда они готовились ехать домой, песню ещё не передавали.
Когда они поехали к югу и достигли дальнего диапазона сигнала «KCMU», Курт просто
не мог больше ждать: он велел Трэйси остановиться у бензоколонки. Там он
воспользовался телефоном-автоматом, чтобы позвонить и заказать свой собственный

79
сингл. Относительно того, подумал ли ди-джей станции, что это странно – получить от
группы сингл, а потом иметь, видимо, случайного слушателя, заказывающего его два часа
спустя - неизвестно. Курт ждал более получаса в машине, а потом, наконец, станция
передала «Love Buzz». «Он сидел там, слушая, как его передают по радио, - вспоминала
Трэйси, - с широкой улыбкой на лице».

Курт начал декабрь 1988 года почти в самом лучшем настроении в своей жизни.
Этот сингл приободрил его настроение, и люди всё ещё говорили о концерте в общежитии
«K». Когда он ходил в кафе «Smithfield» или в кофейню «Spar», ребята из колледжа
перешёптывались, когда он входил. Люди начали просить, чтобы он сыграл на их
вечеринках; они всё ещё не предлагали ему платить, но они просили. А «Rocket» сделала
группе их первую рецензию, назвав сингл «отличным первым достижением». Статья в
«Rocket» была хвалебной, но предупредила, что со всем вниманием, которым пользуются
другие группы с «Sub Pop», «Нирвану» могли бы затмить, и на сцене, и на их студии.
«Просачиваются серьёзные следы музыкальности, - писал Грант Олден. – «Нирвана»
отчасти находится на грани современного северо-западного саунда - слишком чистого для
трэша, слишком насыщенного для металла, слишком хорошего, чтобы его игнорировать».
Это было первым доказательством чего-то, что Курт подозревал, но не мог подтвердить
без внешнего утверждения: группа становилась лучше.
Внутри «Sub Pop», где товарищи по студии «Soundgarden» и «Mudhoney» явно
были фаворитами, акция «Нирваны» поднялись. «Этот «Клуб Синглов», тем не менее,
оказался разумным маркетинговым ходом – первый тираж «Love Buzz» был распродан, и
хотя группа не заработала на нём ни гроша, он звучал впечатляюще. Были и другие
хорошие новости: Поунмэн и Пэвитт наметили включить ремикшированную версию
«Spank Thru» в сборник из трёх EP «Sub Pop 200», пока самый выдающийся релиз студии.
И теперь «Sub Pop» были заинтересованы в том, чтобы говорить с Куртом о
полнометражном альбоме. Была одна большая оговорка: поскольку студия была разорена,
«Нирване» пришлось оплатить авансом затраты на запись. Это противоречило тому, как
работало большинство студий звукозаписи, и противоречило тому, как «Sub Pop»
управлялась с другими своими группами. Хотя Курт так и не отправил ни одно из своих
писем «мы готовы вам заплатить за выпуск нашего альбома» на «Sub Pop», его
комбинация голода и неосведомлённости была очевидна более толковому Поунмэну. С
чековой книжкой в руке группа возбуждённо планировала снова вернуться в студию с
Джеком Эндино в конце декабря.
Как только Курт смог сосредоточиться на альбоме, он сразу же начал
дистанцироваться от сингла «Love Buzz», который всего две недели назад был его самым
драгоценным имуществом в мире. Он говорил об этом со Слимом Муном, который
говорил, что у него создалось впечатление, что «Курту в нём ничего не нравилось, кроме
того факта, что теперь у них есть что-то опубликованное». Курт послал экземпляр этого
сингла Джону Пёрки и добавил следующий комментарий: «Вот наш очень
коммерциализированный рок-звёздный / глупый, туманный, с иллюстрацией «Sub Pop» на
обложке, сингл ограниченным тиражом, с Курдтом Кобэйном спереди и сзади. Я рад, что
отпечатали всего 1000. LP будет другим. Совсем другим. Более сырой продукт и более
вульгарные песни». Даже в письме другу он говорил о себе в третьем лице. Его
отношения любви/ненависти с этим синглом отражали его подход ко всей своей работе.
Ничто из того, что когда-либо делала группа, в студии или на сцене, не соответствовало
тому, как это звучало в его голове. Ему нравилась идея относительно альбома, пока он не
выходил, а потом сразу же ему приходилось обнаруживать, что с ним что-то не так. Это
было частью ещё большей неудовлетворённости.
Это было наиболее очевидно в его отношениях с Трэйси. Она беззаветно любила
его, однако он отвергал её сентиментальность и говорил ей, что она не должна так его
любить. Обмены записками продолжались, как их главный метод общения, и её списки

80
того, что нужно сделать, становились более длинными, поскольку он редко делал то, что
она просила, даже при том, что он был безработным и жил за её счёт. В декабре 1988 года
она оставила ему следующую записку: «Привет, Курт! Я буду дома в 2:30 или в 3.
Прежде, чем включить телевизор, не мог бы ты убраться в спальне? Ты мог бы сложить
мою одежду и положить в мой комод или просто в шкаф слева. 1) Вынь свежие газеты, 2)
вытряси ковры в ванной и кухне, 3) Вычисти ванну, раковину и туалет. Прости меня,
прости, прости, я в последнее время - ворчунья и сука. Я люблю тебя, давай напьёмся (не
совсем) и трахнемся сегодня вечером. Люблю тебя».
Курт и Трэйси боролись с аморальным разрывом между Кристом и Шелли. С точки
зрения Курта, это давало Кристу больше времени для группы, но для Трэйси этот разрыв
устранил лучшую пару их приятелей: будто Люси и Рикки приходилось наблюдать развод
Этель и Фреда*. Оказалось, что Трэйси часто волнуется, будут ли она и Курт
следующими, хотя бы потому, что она знала, что разрыв позволит ему посвящать каждый
час своей жизни группе. Она решила проверить, что он выберет, угрожая разрывом. На
самом деле она не хотела расставаться; она просто хотела, чтобы он сказал ей, что он
решил. Но любое испытание силы воли с Куртом было ошибкой. Упрямый, он ответил
практически, когда она сказала, что ему придётся съехать. «Если ты хочешь, чтобы я
съехал, я пойду жить в свою машину», - сказал он. Он и раньше жил в машинах, и будет
жить там снова. Она, конечно, сказала ему, что это ерунда. Но Трэйси по ошибке начала
игру «Кто моргнёт первым?» с первым чемпионом Грэйс-Харбор.
Даже когда группа, наконец, существовала, жизнь для Курта пошла почти как
раньше: он вставал поздно и проводил весь день, сочиняя песни или играя на гитаре, пока
он смотрел телевизор. Однажды днём Трэйси пожаловалась, что он написал песни почти
обо всём в его мире - от мастурбации до персонажей «Mayberry R.F.D.» («Floyd the
Barber») - кроме неё. Он посмеялся над этим предложением, но размышлял над ним в
своём дневнике: «Я хотел бы написать для неё прелестную песню, хотя я не имею
никакого права говорить за неё». На той же самой странице он был менее романтичен,
когда изображал себя персонажем без рук: «Я жестикулирую и ворчу ради твоей
привязанности, орудуя своими плавниками, как кругами ветряной мельницы; мой
нагрудник запачкан напрасными попытками войти в контакт с тобой через слюнную
систему, слюна присохла к моей груди». Одной из его многих навязчивых идей были
«младенцы с плавниками», младенцы, рождённые без рук; он постоянно писал об этой
теме и рисовал странные картинки того, как он представлял себе, как они выглядят.
Неделю спустя он написал песню о своей подружке. Припев был: «Я не могу
видеть тебя каждую ночь за просто так», что прямо относилось к их ссоре. Как ни
странно, хотя он репетировал и играл песню при ней, он так и не признался, что это о ней.
Вместо этого он сказал ей: «Я просто пишу то, что приходит в мою голову, и я ничего не
пишу о тебе или о ком-то ещё». Конечно, он лгал, но тот факт, что он создал этот подарок
для неё, но не желал рисковать интимностью её представления, многое говорит об их
отношениях и его верности им. Словно мальчик из неполной средней школы, который
оставляет валентинку для девочки, но не отваживается подписаться. Когда он сыграл эту
песню для Чэда и Криста, она им сразу же понравилась, и они спросили, как она
называется. «Понятия не имею», - сказал Курт. «О чём она?», - спросил Чэд. «Она о
девушке», - сказал Курт, и они решили, что это подходит для названия. Всё равно
большинство названий Курта имело только второстепенное отношение к текстам.
«About a Girl» была важной песней в развитии Курта как автора - это была его
первая простая любовная песня, и даже если текст был навороченным, она была настолько
беззастенчиво мелодична, что на ранних живых выступлениях «Нирваны», зрители
ошибочно принимали её за кавер «Beatles». Курт сказал Стиву Шиллингеру, что в день,
когда он написал «About a Girl», он крутил «Meat the Beatles» три часа напролёт, чтобы
придти в настроение. Это вряд ли было необходимо: с тех пор, как он был маленьким, он
изучил их работу, хотя в панк-кругах их считали устаревшими.

81
К концу 1988 года музыкальными влияниями Курта было странное попурри панка,
который он усвоил от Базза Осборна, хэви-металла, который он слушал подростком, и
поп, который он открыл в раннем детстве, где было мало рифмы или причины для их
группировки. Было огромная масса музыкальной истории, которую он пропустил просто
потому, что он не был им подвергнут (он ещё не слышал Пэтти Смит или «New York
Dolls»), однако в других небольших областях, как когда это касалось «Scratch Acid» он
был в некотором роде экспертом, который мог рассказать о каждом треке, который они
выпустили. У него была склонность влюбляться в группу и предпочитать их музыку всем
остальным, обращая в свою веру друзей, как ходящий по домам проповедник. У Криста
было лучшее понимание большего рок-наследия, единственная причина, по которой
Крист оставался необходим группе - Крист знал то, что такое китч, в то время как Курт
иногда заблуждался в этой категории. В конце 1988 года Курт позвал своего друга
Дэймона Ромеро к себе в квартиру, сказав ему: «Я обнаружил такой отличный альбом,
который ты должен послушать». Когда Ромеро приехал, Курт вытащил альбом «Knack»
«Get the Knack» и пошёл с ним к проигрывателю. Ромеро был хорошо знаком с этим
релизом 1979 года, который не мог считаться большим мэйнстримом, однако Курт был
саркастичен и осведомился: «Ты серьёзно?». «Нет, тебе надо его послушать - это -
потрясающий поп-альбом», - был невозмутимый ответ Курта. Курт поставил этот альбом,
и Ромеро с неудобством высидел обе стороны диска, всё время задаваясь вопросом,
наступит ли когда-нибудь кульминация. Но Курт закрыл глаза и хранил молчание, пока он
крутился, играя руками на воздушных барабанах в тихом почтении.
Вскоре после выхода «Love Buzz» Курт записал смешанную плёнку для своей
подруги Тэм Орманд, которая демонстрировала его любимую современную музыку.
Сторона А включала песни Редда Кросса, Оззи Осборна, «Queen», «Bay City Rollers»,
«Sweet», «Saccharine Trust», «Velvet Underground», «Venom», «Beatles» и «Knack»; он
переименовал «My Sharona» («Моя Шарона») в «My Scrotum» («Моя Мошонка»). Сторона
B включала треки таких непохожих друг на друга групп, как «Soundgarden», «Blondie»,
«Psychedelic Furs», «Metallica», «Jefferson Airplane», «Melvins» и «AC-FUCKING-DC», как
он написал это название. На запись такой плёнки ушло несколько часов, но как раз время
у Курта было.
Этим подарком он надеялся заинтересовать Орманд в руководстве «Нирваной».
Понимая, что «Sub Pop» не уделяет внимания его интересам, он думал, что Орманд, у
которой не было никакого предшествующего опыта, но была коммуникабельность, могла
бы лучше их представлять. Тогда он и Трэйси решили переехать в Такому с Тэм. После
просмотра нескольких домов Курт отказался от этой идеи, когда увидел в стене след от
пули.
Вместо этого Орманд переехала в Сиэтл, что для Курта казалось единственным
условием, необходимым для того, чтобы быть менеджером группы. В тот день, когда они
забирали сингл «Love Buzz», они остановились у неё, и Курт сообщил, что она - их новый
менеджер. Он дал ей кипу пластинок и попросил её отправить их на «Touch and Go» и
кому-то ещё, кто, на её взгляд, возможно, будет заинтересован. Она собрала черновую
пресс-подборку, которая включала фотографии с концерта в общежитии «K» и их
незначительные газетные заметки. Даже в день выхода сингла, вспоминала Орманд, «Курт
вёл себя так, будто он ненавидит «Sub Pop»».
Той осенью Курт заказал в библиотеке книгу Дональда Пассмана «Всё, что Вы
Должны Знать О Музыкальном Бизнесе». Прочитав её и поделившись информацией с
Кристом, он стал с большим подозрением относиться к своей студии и решил, что им
нужен контракт. На следующей неделе Крист поехал в Сиэтл и, будучи пьяным, стал
колотить в двери Брюса Пэвитта, крича: «Вы, придурки, мы хотим контракт!». «Sub Pop»
составила короткий проект контракта, который вступил в силу 1 января 1989 года. Он
обязывал к трём альбомам более чем за три года – график, который Курт счёл слишком

82
медленным - и студия должна была заплатить группе 6 000 $ за первый год, 12 000 $ за
второй и 24 000 $ за третий.
Группа провела большую часть декабря, репетируя для предстоящей сессии.
Поскольку их репетиционная точка находилась в Абердине, путешествие могло занимать
большую часть дня. Чэд только иногда брал машину, а транспортное средство Курта едва
ли заслуживало доверия. Обычно Крист ехал на своём фургоне из Абердина в Олимпию,
чтобы забрать Курта; направлялся на север к Сиэтлу, чтобы забрать Чэда, который
переправлялся на пароме из Бэйнбриджа; а потом они все ехали назад в Абердин. В конце
дня маршрут полностью повторялся в обратном направлении. Иногда они проезжали
целых 400 миль, чтобы совершить трёхчасовую репетицию. Однако в этих поездках туда-
сюда была польза: они начали способствовать чувству единства и предоставляли им
время, чтобы непрерывно слушать музыку. «Мы слушали «Mudhoney», «Tad», «Coffin
Break», «Pixies» и «Sugarcubes»», - вспоминал Чэд. Список групп, которые они слушали –
почти такое же хорошее описание саунда «Нирваны» в 1988 году, как и любое другое.
Они умудрились звучать и банально, и оригинально, иногда в одной и той же песне. Но
Курт учился, и учился быстро.
21 декабря 1988 года группа вернулась, чтобы дать свой первый официальный
концерт в родном городе Грэйс-Харбор как «Нирвана». Хотя они начинали собирать
толпы в Олимпии и Сиэтле, это выступление они дали перед компанией из двадцати
человек, главным образом, перед Цеплялами. Они играли в зале «Hoquiam Eagles», всего в
двух кварталах от станции «Шеврон», где когда-то работал отец Курта. Крист разделся до
нижнего белья и снова вымазался кровью. Они играли «Immigrant Song» «Led Zeppelin» на
концерте в первый и единственный раз, и кавер вызвал больший отклик, чем любой из
оригиналов Курта. Этот концерт был отмечен тем, что в первый раз сестра Курта, которая
ещё училась в школе, увидела своего брата на концерте. «Я сидела на краю сцены,
подпевая, - вспоминала Ким. - Я потеряла голос. Мне надо было вставать на следующий
день на занятия и делать сообщение, но я не смогла».
На той неделе Курт послал своим дедушке и бабушке Лиланду и Айрис рождественскую
открытку «Холмарк». В открытку он включил записку, сообщая им последние новости о
своём профессиональном прогрессе:
Дорогие бабушка и дедушка: я давно вас не видел, очень по вас скучаю. Нет мне
прощения за то, что я к вам не приезжаю. Я очень занят, живя в Олимпии, когда я не на
гастролях с моей группой. Мы только что выпустили сингл, и его уже раскупили. В этот
понедельник мы записываем дебютный LP, который выйдет в марте. В феврале мы снова
едем на гастроли в Калифорнию, а потом мы вернёмся только в апреле, чтобы сделать
перерыв. Потом снова в дорогу. Я так счастлив, как никогда в жизни. Было бы здорово,
если бы и вы дали о себе знать. С Рождеством, с любовью, Курт.
Курт преувеличил гастрольный график группы - их концерты были всё ещё
нерегулярными, но их темп увеличивался. Но он не преувеличивал, когда рассказывал о
себе, что он «так счастлив, как никогда». Предвкушение предстоящего этапа карьеры
было всегда для него более радостным, чем фактическое событие, и идея относительно
того, чтобы иметь свой собственный полнометражный альбом – что-то гораздо более
существенное, чем сингл, полагал он - наполняла его достаточным количеством
легкомыслия, чтобы он нехарактерно говорил о своих внутренних эмоциях. Он редко
признавался, как он чувствует себя – однако ещё реже он говорил, что счастлив.
Спустя два дня после концерта в Хокуиэме группа поехала в Сиэтл, чтобы записать
свой альбом. Был Рождественский сочельник. «Нам было нечего делать», - объяснял
Крист. Они провели предыдущий вечер в доме Джэйсона Эвермана, друга Чэда и Дилана.
Что было типично для Курта, он написал мелодии, но мало текстов, поэтому он не спал
большую часть ночи, заканчивая слова. Он сказал своим товарищам по команде, что он в
любом случае не мог спать.

83
Они приехали на студию на следующий день и работали до глубокой ночи. Во
время этой сессии они наложили основные треки для десяти песен, но Курту не
понравились его вокальные дубли. Единственный трек, который ему очень понравился,
был «Blew», который стал жертвой некоторой интуитивной прозорливости: Крист забыл,
в какой он играет тональности, и по ошибке настроился на лад ниже «Drop-D» в которой
была написана песня*. Результатом был звук, который был тяжелее и глубже, чем то, что
они делали раньше, превосходная ошибка. Как многие из ранних песен, которые написал
Курт, текст к «Blew» не имел смысла - он был, как впоследствии объяснял Курт, просто
«крутой вещью для пения» - но мелодия и текст эффективно сочетали безнадёжность и
отчаяние, темы, которые были превалирующими в большинстве песен Курта.
Около полуночи группа решила, что пора завязывать, и отправилась обратно в
Абердин. В долгой дороге домой они слушали эту сессию шесть раз подряд. Крист
подбросил Курта назад в Абердине в дом Венди в 1:30 утра на Рождество 1988 года. Он
планировал провести праздник там до того, как поехать назад, чтобы повидать Трэйси. На
первый взгляд казалось, что отношения Курта и Венди улучшились. Той осенью он
написал в своём дневнике: «Теперь, когда я съехал, мы отлично ладим. Я сделал то, что
хочет моя мать. Она думает, что у меня есть приличная работа, подружка, машина, дом. Я
должен забрать кое-какие старые вещи, которые я оставил в доме, в моём старом доме, в
моём настоящем доме, теперь просто в доме моей матери».
Курт обычно делал рождественские подарки для своей семьи своими руками,
исходя и из художественных предпочтений, и из экономической необходимости; в 1987
году он смастерил брелки для ключей. Но подарки в 1988 году были простейшими: он
подарил всем, включая своих тёть и дядей, по экземпляру сингла. Иметь созданный
альбом для него было своего рода возвращением домой - теперь у него было
доказательство, чтобы доказать родственникам, что он сделал что-то сам. Венди
прокрутила этот сингл на семейном стерео, но было ясно, что на неё он не произвёл
впечатления. Она сказала, что ему нужно «обратиться к чему-то ещё». Курт ничего не
хотел об этом слышать.
Более захватывающим, чем Рождество, был ещё один выдающийся концерт,
который группа играла 28 декабря в «Underground» в Сиэтле в честь выпуска бокс-сета
«Sub Pop 200». Даже стараясь изо всех сил платить своим группам, «Sub Pop» устраивали
кутежи, и это событие вовсе не было исключением: это было мероприятие на два дня с
восьмью группами в клубе «U-District». «Нирвана» играла в первый вечер и была
представлена Стивеном Джесси Бернстайном как «группа с лиофилизированным
вокалом». Этот концерт был отмечен тем, что это был один из первых раз, когда
«Нирвана» была на равном счету с остальными из списка «Sub Pop» - ранее их считали
детской группой. Они остались в Сиэтле и в течение следующих трёх дней провели ещё
пятнадцать часов в студии с Эндино. Работая до наступления вечера в новогодний
сочельник, Курт, наконец, уехал в Олимпию, чтобы встретить 1989 год с Трэйси.
Во вторую неделю января группа снова вернулась к работе над ещё двумя сессиями
микширования, и с этим они были близки к завершению. После почти 30 часов в студии у
них было девять треков. Они предпочли использовать три из демо Кровера на альбоме, и
они их повторно смикшировали. Курт решил, что альбом будет называться «Too Many
Humans», это не было названием какой-то отдельной песни, но оно подвело итог мрачной
теме его работы. Но в начале февраля группа отправилась на гастроли в Калифорнию и,
проезжая через Сан-Франциско, Курт увидел плакат по предотвращению СПИДа, который
показался ему забавным: он гласил: «Дезинфицируйте Свои Шприцы». ««Bleach»
(«Дезинфицирующий Раствор»)», - сказал он двум своим товарищам по группе, когда
фургон ехал по улице. – Так будет называться наш новый альбом».

84
10. РОК-Н-РОЛЛ ЗАПРЕТЯТ
Олимпия, штат Вашингтон
февраль 1989 - сентябрь 1989 года

«Если рок-н-ролл запретят, брось меня на хрен в тюрьму».


- Строчка, которую Курт написал на гитаре, 15 июля 1989 года.

За день до того, как Курту исполнилось 22 года, он написал письмо своей матери, в
котором было написано: «Сейчас дождливый воскресный день и, как обычно, особо
нечего делать, поэтому я подумал, что напишу маленькое письмо. По правде говоря,
поскольку каждый день дождлив и медлителен, я в последнее время много написал.
Полагаю, это лучше, чем ничего. Я пишу или песню, или письмо, и пока я устал писать
песни. Ну, завтра – мне исполнится 22 (а я всё ещё не могу это написать по буквам)». Он
не закончил письмо и не отправил этот фрагмент.
Несмотря на скуку, выраженную в этом письме, внутренняя художественная жизнь
Курта процветала. Его 22 год был почти полностью посвящён творчеству - в форме
музыки или живописи. Он давно отказался от стремлений стать промышленным
художником, но в некотором смысле эта свобода позволила его искусству свободно
развиваться. Большую часть 1989 года у него не было работы, если только не считать
работой руководство «Нирваной». Трэйси стала его покровительницей, роль, которую она
взяла на себя в отношении большей части их отношений.
Входя в его квартиру в любой день в 1989 году, вы бы наверняка застали его или с
кистью в руке, или с гитарой. Но на самом деле он был не столько художником, сколько
творцом. Он использовал любой инструмент, который был перед ним, в качестве кисти, и
любой плоский предмет, который он находил в качестве холста. Он не мог позволить себе
настоящий холст или даже качественную бумагу, поэтому многие из его работ были
выполнены на обратной стороне старых настольных игр, которые он находил в магазинах
подержанных вещей. Вместо красок - которые он мог редко себе позволить - он
использовал карандаш, ручку, древесный уголь, «волшебный маркер», аэрозоль, и иногда
даже кровь. Однажды соседка, Эми Мун, зашла только для того, чтобы Курт
приветствовал её у двери с усмешкой безумного ученого, который недавно породил своё
первое творение. Он только что закончил картину, сказал он ей, на сей раз выполненную
акриловой краской, но с одним особым дополнением, «моим секретным ингредиентом».
Он сказал Эми, что он добавляет его ко всем своим картинам в качестве последнего
штриха, совершившегося факта, когда работа была в его вкусе. Этой секретной
изюминкой, объяснил он, была его сперма. «На этой картине моё семя, - сказал он ей. –
Смотри, видно, как оно блестит!», жестом показал он. Эми не отважилась спросить, какой
метод использовал Курт, чтобы приложить своё «семя», но поблизости она не заметила ни
кисти, ни палитры.
Этот необычный ритуал не удержал Эми от того, чтобы заказать Курту нарисовать
для себя картину; это был единственный заказ, который он когда-либо брал. Она
рассказала сон и попросила его изобразить. Он принял этот заказ, и она заплатила 10 $ за
материалы. Получившаяся картина была грубо нарисована, но настолько напоминала её
сон, что Эми с трудом могла себе представить, что Курт нарисовал её по её описанию.
«Ночь, - рассказывала Эми, - и действует какая-то зловещая сила. На заднем плане -
нечёткие деревья, только тени. На переднем плане - фары машины, и только что сбитый
олень. Можно видеть, как животное испускает дух, и его тело остывает. Впереди очень
тонкая женская фигура, поедающая плоть животного, которое, вероятно, ещё не умерло.
Его картина – в точности то, что я видела во сне».
Большинство творений Курта были тревожащими, иногда на самом деле
поразительно тревожащими. Многие были на те же самые темы, которые он исследовал на

85
уроке рисования в школе, но теперь они были более мрачными. Он по-прежнему рисовал
инопланетян и взрывающиеся гитары, но в его альбомах также были пейзажи в стиле
Дали с тающими часами, порнографические части тела на существах без голов, и рисунки
отрезанных конечностей. Всё больше и больше в течение 1989 года его искусство стало
приобретать объёмные черты. Он каждую неделю ходил по множеству магазинов
подержанных вещей, и нечто дешевое и причудливое, вероятно, находило себе место в
одной из его конструкций. На обороте альбома «Iron Butterfly» он нарисовал Бэтмэна,
присоединил к нему голую куклу Барби петлёй вокруг её шеи, и подарил это Трэйси на
день рождения. Он начал коллекционировать кукол, модели машин, коробки для завтрака,
старые настольные игры (некоторые он сохранял в целости, как игру с его любимым
Ивелом Канивелом), игрушечных знаменитостей и другие различные предметы,
найденные на барахолке. Эти предметы коллекционирования не хранились как сокровища
или не ставились на полку, они могли быть расплавлены на заднем дворе во время
барбекю или быть приклеены к обратной стороне настольной игры. Трэйси жаловалась,
что куда бы она ни повернулась, везде на неё таращилась какая-нибудь кукла. Вся
квартира начинала приобретать вид придорожного музея китча, но такой, который
находится в постоянном состоянии и сооружения, и разрушения. «У него был такой
беспорядок, - вспоминал Крист. – Весь его дом был загромождён, и повсюду были вещи.
Однако он был серьёзным художником, и это был один из способов, которым он себя
выражал; как он фильтровал мир. Это проявлялось многими способами, и некоторые из
них были патологическими и извращёнными. Между прочим, всё искусство декадентское
и извращённое. Его тема была довольно последовательна. Всё было просто слегка
удолбанным и мрачным».
Одним из любимых извращений Курта было переставлять половые органы на
фигурах, которых он рисовал. У мужских тел вместо голов были влагалища, у женщин
также могли быть члены в качестве грудей. Одна работа того периода изображает четырёх
обнажённых женщин, сидящих вокруг огромного Сатаны, который выставляет напоказ
громадный эректирующий член. Хотя изображение нарисовано карандашом, женские
головы приклеены из рекламных объявлений в журнале «Домашний Очаг». Фигуры
соприкасаются друг с другом в одной массивной человеческой цепи: одна женщина
испражняется; другая держит руку в своём влагалище; рука третьей в заднем проходе
женщины рядом; а из матки последней женщины появляется ребёнок. У всех бесовские
рога, и они нарисованы так реалистично, что напоминают работу художника Купа из Сан-
Франциско эпохи девяностых.
Большинство художественных работ Курта так и не были озаглавлены, но одна
отдельная картина того периода действительно содержит тщательно выведенное название.
Нарисованная чёрной пастелью на белой двадцатифунтовой купюре, она изображает
контурограмму с огромным улыбающимся лицом вместо головы, отрубающую свою
левую ногу топором. Название гласит: «Мистер Саншайн* Совершает Самоубийство».

Хотя Курт жаловался на скуку, 1989 год был одним из самых загруженных
периодов для группы. К концу 1988 года «Нирвана» дала всего две дюжины концертов за
всю свою двухлетнюю историю, под различными названиями, и используя четверых
разных ударников (Бёркхард, Фостер, Кровер и Чэннинг). Но только в 1989 году они
сыграли 100 концертов. Жизнь Курта превратилась в обычную жизнь действующего
музыканта.
Их первым туром в 1989 году была поездка по Западному Побережью, которая
привела их в Сан-Франциско, где они видели вывеску «Дезинфицируйте Свои Шприцы».
В то время они гастролировали на основе сингла, неслыханное суждение, производящее
расчёт их возможной суммы фэнов; с меньше чем тысячей синглов, проданных во всём
мире, возможность для компании, например, в Сан-Хосе, услышать о них и достаточно их
полюбить, чтобы пойти на их концерт, была более чем абсурдна. Некоторые из этих

86
первых концертов привлекли аудиторию буквально в полдюжины человек, обычно
музыкантов, интересующихся «Sub Pop», поскольку эта студия была большей приманкой,
чем группа. Дилан Карлсон тоже был в этом туре и помнил разочарование Курта. «Это
было чем-то вроде фиаско, - говорил он. - Много концертов были отменены». Кислород
всегда перекрывали владельцы клубов, поскольку группа желала играть для бармена и
швейцара. Самая большая толпа была, когда «Нирвана» играла на разогреве у «Living
Color», более мэйнстримной рок-группы с хитом из Топ-40, в присутствии 400 человек.
Эта аудитория их ненавидела.
Самое худшее среди прочего плохого в этом первом туре началось в Сан-
Франциско. Там группа играла на разогреве у «Melvins» в «Covered Wagon»,
воссоединение, которого Курт долго и с нетерпением ждал. Но когда он обнаружил, что
«Melvins» не были большей приманкой в Калифорнии, чем они были в Грэйс-Харбор, его
вера была убита. Как и во всех прочих концертах тура, они изо всех сил пытались найти
деньги на бензин, пол, чтобы переночевать, и еду, чтобы поесть. Трэйси последовала за
группой в Калифорнию в своей машине, взяв друзей Эми Мун и Джо Престона. В
окружении группы было семь человек, и никому их них не по карману было и буррито*.
Кто-то на улице рассказал им о бесплатной благотворительной столовой. «Возможно, ею
руководило Движение Кришны; Курт с трудом приходил в себя после неё», - вспоминала
Эми. В то время как все остальные жадно глотали бесплатный суп, Курт просто хмуро и
пристально смотрел в свою тарелку. «Он это не ел, - говорила Эми. – Наконец, он просто
встал и ушёл. Это его угнетало». Пища Движения Кришны, компании из десяти человек,
выпрашивание денег на бензин, «Melvins» в качестве коммерческих неудач, звонок для
заказа вашего собственного сингла – это олицетворяло уровень деградации, которую Курт
не представлял себе или к которому не был готов. Той ночью все семь человек спали на
полу в однокомнатной квартире у друга.
Они вернулись в Сиэтл, чтобы сыграть более успешный концерт 25 февраля в
Вашингтонском Университете. Разрекламированная как «Четыре Группы За Четыре
Бакса», это была до настоящего времени самая большая толпа у «Нирваны», аудитория
приблизительно в 600 человек. Они играли с «Fluid», «Skin Yard» и «Girl Trouble», все из
которых были лучше известны, но именно во время выступления «Нирваны» толпа
неистовствовала. Сиэтлские зрители начали танцевать слэм в конце восьмидесятых: это
влекло за собой своего рода неистовое, безумное вращение, обычно исполняемое перед
сценой кружащейся массой подростков. Когда толпа была довольно большой, волны
людей начинали обрушиваться друг на друга, будто в зале разразился ураган. Неистовый
саунд «Нирваны» создавал прекрасный саундтрэк для того, чтобы танцевать слэм,
поскольку они никогда не замедлялись, и даже редко делали паузу между номерами.
Когда случайный фэн взбирался на сцену, а потом прыгал обратно в зал – это называлось
нырком со сцены - ритуальный танец заканчивался. Курт спокойно пел и играл, пока
массы ребят прыгали со сцены, только чтобы тут же прыгнуть. Иногда со сцены
спрыгивало так много ребят, что казалось, что Курт стоит в середине какого-то воздушно-
десантного учебного помещения для парения парашютистов. Это был организованный
беспорядок, но это было именно то, о чём мечтал Курт: использовать свою музыку для
создания хаоса. Многие другие группы привлекали подобную танцующую слэм
аудиторию, но немногие музыканты были способны апатично стоять в самой гуще этих
сценических вторжений так, как Курт. Он производил впечатление, что он привык играть,
в то время как аудитория завладевает сценой; а в Сиэтле это стало таким же привычным,
как и он.
В тот день Курт провёл короткое интервью с «Daily», студенческой газетой
Вашингтонского Университета, в котором он исследовал Северо-Западную сцену, называя
её «последней волной рок-музыки», и «окончательной переформулировкой». Курт сказал
автору Филу Уэсту, что у музыки группы есть «мрачный, мстительный элемент,
основанный на ненависти». Эта статья была первым случаем того, что станет одним из

87
любимых шуток Курта: выплёскивание мифологии на легковерных журналистов. «В
Абердине я люто ненавидел моих лучших друзей, потому что они были идиотами, - заявил
Курт. - Многое из той ненависти всё ещё проявляется». Курт действительно воздал
должное Трэйси за то, что она его содержала, но поклялся, что однажды он будет «жить
на доходы группы». В противном случае, уверял он, «я просто удалюсь в Мексику или
Югославию с несколькими сотнями долларов, буду выращивать картофель и изучать
историю рока по старым номерам «Creem»».
Той весной группа добавила Джэйсона Эвермана в качестве второго гитариста,
впервые сделавшись квартетом. Курт хотел, чтобы Джэйсон делал каверы гитарных
партий, которые, как он чувствовал, он не сможет осилить, поскольку его песни стали
более сложными. Джэйсон играл в более ранних группах с Чэдом и имел репутацию
модного гитариста. Он также сам снискал расположение группы, одолжив Курта 600 $,
которые использовались для оплаты счёта за запись «Bleach». Никаких дополнительных
условий не было – Эверману, между прочим, так деньги и не вернули - но Курт указал
Джэйсона на обложке альбома «Bleach», хотя он не играл на этих сессиях.
С Джэйсоном в своём составе «Нирвана» играла на «Lamefest» «Sub Pop» 9 июня, в
театре «Moore» в Сиэтле. Там они играли разогреве у «Mudhoney» и «Tad», двух самых
крутых групп «Sub Pop», и это ознаменовало официальный выпуск «Bleach». «Нирвана»
играла первой - их концерт был заурядным, если бы Курт не зацепился струнами своей
гитары за волосы. Кульминация вечера наступила, когда Курт увидел, как дети
выстроились в очередь, чтобы купить «Bleach».
К середине 1989 года музыкальная сцена Северо-Запада начала добиваться
международного внимания, подмазанное несколькими разумными поступками Пэвитта и
Поунмэна, которые показывали, что их настоящий блеск был не столько в управлении
студией, сколько в управлении маркетингом. Сама их концепция назвать их ежегодное
представление «Lamefest» было гениальным приёмом: это немедленно обезоружило
любую возможную критику, обращаясь к недовольным музыкальным фэнам, которые
носили футболки с надписью «Неудачник» (студия продала их столько же, сколько и
альбомов). Несмотря на плохое состояние банковского счёта «Sub Pop», в начале 1988
года они оплатили билеты на самолёт для нескольких британских рок-критиков, чтобы те
провели отпуск в Сиэтле. Эти деньги были потрачены не зря: в течение нескольких недель
группы с «Sub Pop» были в английских музыкальных еженедельниках, а такие группы, как
«Mudhoney», стали звёздами «грандж»-движения, по крайней мере, в Великобритании.
Этот термин был предназначен для описания громкого, искажённого панка, но вскоре он
использовался для характеристики фактически каждой группы с Северо-Запада, даже
такой, как «Нирвана», которая была, по правде говоря, больше попсовой. Курт ненавидел
этот термин, но рекламная машина была запущена всерьёз, и Северо-Западная сцена
росла. Хотя в Сиэтле было немного мест для выступлений, каждый концерт становился
событием, и толпы росли в геометрической прогрессии.
Вспоминая спустя несколько лет, почему эта сцена взорвалась, когда это
произошло, Курт размышлял в своём дневнике: «Множество льстивой рекламы со
стороны многочисленных профессиональных английских журналистов…
катапультировали режим «Sub Pop» в мгновенную славу (просто добавь воды или
рекламы)». «Нирвана» обычно упоминалась в ранней волне прессы 1989 года, но в
большинстве статей – таких, как статья в «Melody Maker» в марте 1989 года,
озаглавленная «Сиэтл: Рок-Город» - их отнесли к крошечной вставке на полях как
аутсайдеров. Когда Курт впервые прочёл немного английской прессы о себе, он был,
вероятно, больше всего потрясён, увидев размышление Эверетта Трю о том, что бы делала
группа, не будь они музыкантами: «Речь идёт о четверых парнях ... которые, если бы они
этого не делали, работали бы в супермаркете, или на складе лесоматериалов, или чинили
бы машины». Два из этих трёх перечисленных мест работы были теми, на которых
работал отец Курта; третье было старой работой Базза.

88
«Bleach» многое сделал для того, чтобы «Нирвана» вышла из тени своих
современников. Это был противоречивый альбом, поместивший песни, которые Курт
написал четыре года назад, прямо по соседству с новой «About a Girl», но у него были
вспышки вдохновения. На грязных номерах вроде «Sifting» аккордовая прогрессия была
груба, в то время как фактические тексты - когда их можно было расслышать – были
дерзкими и умными. Когда «Rocket» рецензировала этот альбом, Джиллиан Гаар указала
разные направления, которыми увлекалась группа: ««Нирвану» кренит от одного конца
молотящего спектра к другому, намекая на гаражный грандж, альтернативный шум и
яростный металл без клятв верности какому-то из них». В своём дневнике примерно во
время этого релиза Курт выражал похожие чувства: «Мои тексты – это большая груда
противоречий. Они делятся на очень искренние мысли и чувства, которые у меня есть, и
саркастические, обнадёживающие, забавные развенчания клише, богемных идеалов,
которые с годами поблёкли. Я хочу быть страстным и искренним, но также мне нравиться
веселиться и вести себя, как придурок»».
Курт точно описал «Bleach» как смесь искренних и банальных чувств, но каждого
из них было достаточно, чтобы он передавался в эфире различных колледж-радиостанций.
На обложке группа использовала одну из фотографий Трэйси, напечатанную как обратное
изображение на негативе, и этот взгляд соответствовал чрезвычайному контрасту между
мрачными песнями и поп-мелодиями. Дуализм Курта был ключом к успеху группы: было
достаточно звучащих по-разному песен, чтобы станции могли крутить несколько номеров,
не изнуряя группу. Этот альбом выстроен медленно, но в конце концов такие песни, как
«Blew», «School», «Floyd the Barber» и «Love Buzz» стали основными элементами на
радиостанции колледжа в стране.
Группе всё ещё предстоял длинный путь. На следующий день после «Lamefest»
группа выступила в качестве замены в последний момент вместо «Cat Butt» на концерте в
Портленде. К группе примкнул восемнадцатилетний Роб Кэйдер, фэн, который был на
каждом их концерте, и Кэйдер побуждал группу радостно петь тему из «Семейки Брэди»,
пока они ехали в фургоне. Но когда они приехали на концерт, билеты купили всего
двенадцать человек, все они – фэны «Cat Butt». Курт в последний момент принял решение
отказаться от концертного репертуара и заявил Кэйдеру: «Мы просто будем спрашивать
тебя в конце каждой песни, что ты хочешь послушать, а потом мы будем это играть».
Когда каждая песня подходила к концу, Курт подходил к краю сцены и указывал на
Кэйдера, который выкрикивал следующий номер. Кроме Кэйдера – который представал во
всём своём блеске - зал оказывал группе холодный приём, за исключением одной песни
«Kiss», «Do You Love Me?», которую «Нирвана» недавно записала для альбома каверов, и
которую Кэйдер благоразумно заказал.

В конце июня 1989 года группа загрузилась в фургон «Додж» Криста для своего
первого важного тура, намеченной на два месяца поездки, в ходе которой они проехали по
США. Кэйдер и группа друзей устроили им проводы. Кэйдер принес 24 упаковки
«Маунтин Дью»* в качестве прощального подарка, всегда любимый группой из-за
возбуждающего кофеина. Они набили фургон футболками со своей новой группой, на
которых было написано: ««Нирвана»: Кое-Как Упакованные, Курящие Крэк,
Поклоняющиеся Сатане Сволочи». Крист и Шелли как раз на днях помирились, и их
расставание было слёзным. И даже Курт был слегка не в себе из-за того, что покидает
Трэйси - это была самая длинная их разлука с тех пор, как они начали встречаться.
У них не было менеджера, поэтому Крист начал брать на себя больше работы по
организации концертов, и фургон был исключительно его областью, регулируемой
жёстким сводом правил. В фургоне висела одна инструкция: «Не пользоваться услугами
любой бензиновой корпорации, кроме «Экссон» - без исключений». Чтобы сэкономить
деньги, нельзя было включать кондиционер, и никому не разрешалось вести машину на
скорости более чем 70 миль в час. В этом первом туре они определили очерёдность

89
вождения машины, но Курт редко попадал в эту ротацию: его товарищи по группе думали,
что он водит слишком медленно. «Он водил, как старушка», - вспоминала Трэйси. Это
было просто одним из многих противоречий в характере Курта; он мог испытывать
желание вдыхать пары со дна банки Геля для Бритья «Edge», но он не собирался попадать
в автомобильную катастрофу.
Их первый концерт был в Сан-Франциско, где оказалось, что они играют перед
маленькой аудиторией, но достаточной, чтобы избежать благотворительной столовой.
Хотя они теперь гастролировали после выхода альбома, дистрибуция «Sub Pop» была
настолько ограничена, что они редко находили свой альбом в продаже. Когда они играли
в магазине в Лос-Анджелесе на «Rhino Records» два дня спустя, в магазине было всего
пять экземпляров альбома на складе. В Лос-Анджелесе у них взял интервью фэнзин
«Flipside», и хотя имя Курта в напечатанной статье было написано с орфографической
ошибкой как «Кёрк», они чувствовали, что эта заметка дала им панк-доверие. В этой
статье автор спросил Курта о наркотиках: «Я почти что достиг в этом совершенства, так
же, как в кислоте, траве и тому подобном, - ответил Курт, кажущийся явно воздержанным.
- Я просто достиг максимума в этом деле. Сперва ты проходишь процесс обучения, потом
ты идёшь по наклонной. Я никогда не принимал наркотики в качестве ухода от
реальности, я всегда принимал наркотики для обучения».
Когда они направились на восток к Среднему Западу и Техасу, они играли для
постепенно уменьшающихся компаний – крошечных, не больше дюжины людей –
главным образом, музыканты, которые ходили на любую группу. «Мы оценивали наши
концерты не столько по тому, сколько людей там было, - вспоминал Чэд, - но больше по
тому, что говорили люди. И много людей говорили, что мы им понравились». Они
совершенствовались как живые исполнители, располагая к себе зрителей, которые не
были с ними знакомы. Как и «Velvet Underground» до них, вскоре они обнаружили, что
аудитория в тысячу музыкантов сильнее, чем 10 000 случайных фэнов. По возможности
они связывались с другими панк-группами, с которыми они были знакомы, чтобы спать у
них на полу, и эти личные связи были столь же важны в том, чтобы они воспряли духом,
как и концерты. В Денвере они гостили у Джона Робинсона из «Fluid», который уже
заметил застенчивость Курта. «Все были на кухне и ели, довольные, что у них есть
домашняя пища, - говорил Робинсон. - Я спросил Криста, где Курт. Он сказал: «О, не
беспокойся о нём; он всегда куда-нибудь уходит». Мой дом был не таким большим,
поэтому я пошёл его искать и нашёл его в комнате моей дочери с выключенным светом,
уставившимся в пространство».
Проезжая Чикаго, Курт приобрёл большое распятие на распродаже в гараже –
вероятно, первый религиозный артефакт, который он не украл. Он высовывал это
распятие из окна фургона, тряся им перед пешеходами, потом делал снимки их
выражений лица, когда он уезжал. Всякий раз, когда Курт находился на пассажирском
сиденье фургона, он держал в руке это распятие, будто это было какое-то оружие, которое
могло ему понадобиться в любой момент.
Много ночей группа спала в фургоне или располагалась лагерем у дороги, поэтому
уединение было редким. Они изо всех сил пытались найти достаточно денег на бензин и
еду, поэтому о том, чтобы останавливаться в мотеле, не было и речи. Единственный
способом, каким они могли купить бензин, было продать достаточно футболок – эти
майки, «кое-как упакованные», спасали тур. Однажды вечером в Вашингтоне, округ
Колумбия, они приехали поздно и остановили фургон за бензоколонкой, планируя там
заночевать. Спать в фургоне было слишком жарко, поэтому они все спали снаружи на том,
что, как они думали, было участком травы в микрорайоне. На следующее утро они
обнаружили, что разбили лагерь на середине скоростного шоссе.
«У нас обычно был выбор – покупать еду или бензин, и нам приходилось выбирать
бензин, - вспоминал Джэйсон. - Большинство из нас были весьма этим довольны, но Курт
это ненавидел. У него, казалось, была слабая конституцию - он легко заболевал. И как

90
только он заболевал, это делало всех несчастными». Желудочная болезнь Курта снова
вспыхнула в дороге, возможно, от нечастой еды, вдобавок он, казалось, последовательно
простужался, даже летом. Его проблемы со здоровьем были не из-за беззаботности; в 1989
году он был самым заботящемся о здоровье членом группы, нечасто пил и даже не
позволял своим товарищам по группе курить рядом с ним из страха утратить свои
вокальные способности.
Когда группа достигла Ямайка-Плэйн, штат Массачусетс, они жили в доме
фотографа Джей Джей Гонсон и её друга Слагго из группы «Hullabaloo». Концерт группы
в тот вечер на Грин-стрит-стэйшн был одним из нескольких, когда Курт играл без гитары:
он разбил свой инструмент накануне вечером. Он был зол на эту гитару, страдая от такой
боли в желудке, что он пил «Строберри Куик»*, чтобы смягчить воспаление, и он
тосковал по дому. После концерта он позвонил Трэйси и сказал ей, что хочет вернуться
домой. На следующее утро Гонсон сделала снимок группы, спящей у неё на полу: они
делили один матрац, и Курт и Крист ночью прижимались друг к другу, как два щенка.
У Слагго на стене висела сломанная гитара, и Курт спросил, не мог ли он её взять.
«Гриф даже не был сломан, поэтому я мог его починить», - заметил Курт. Он поменялся
со Слагго старой гитарой «Mustang», впервые поставив автограф на «Mustang»: «Эй,
Слагго, спасибо за обмен. Если рок-н-ролл запретят, брось меня на хрен в тюрьму». Он
подписал её «Нирвана», думая, что его собственный автограф ничего не значит.
Позже в тот же день Курт создал новую гитару. Она была собрана вместе, как
Франкенштейн, как раз вовремя успев к своему следующему концерту, который сам по
себе был чем-то из страшной истории. Они согласились играть на студенческой вечеринке
в Массачусетском технологическом институте, потому что там платили лучше, чем на их
клубных концертах. Перед концертом Курт лёг на бильярдный стол и брыкался, как
двухлетний ребёнок в припадке, крича: «Я не играю! Это глупо. Мы выше этого. Мы зря
тратим время». Его истерика утихла только тогда, когда Крист сказал ему, что без этого
концерта у них будет недостаточно денег на бензин, чтобы добраться домой. Будто назло
компании группа сыграла энергичный концерт, хотя Крист демонтировал вывеску,
которая растолковывала название студенческого братства костями, вручая кости
аудитории. Члены братства настаивали, чтобы Крист принес извинения и привёл в
порядок вывеску. Новоселич никогда не отказывался от драки, даже если силы были явно
неравными, но он робко схватил микрофон, попросил компанию вернуть кости и сказал,
что он извиняется. Аудитории студенческого братства в итоге концерт понравился.
Также в штате Массачусетс был первый внешний конфликт между Куртом и
Джэйсоном. Джэйсон совершил ошибку, пригласив домой одну девушку после концерта,
то, что остальная группа считала дурным вкусом. И у Курта, и у Криста были удивительно
старомодные отношения к верности и поклонницам. Музыканта, который играет в группе
ради девушек - большая категория, но та, к которой не относился Джэйсон - они считали
компрометирующим.
По правде говоря, Курт и Джэйсон никогда здорово не ладили, потому что во
многом они были слишком похожи. Оба были склонны к задумчивости и проведению
времени в одиночестве, и каждый чувствовал угрозу одиночества другого. У Джэйсона
были длинные, вьющиеся волосы, которыми он тряс, когда играл, и Курт утверждал, что
он находит это раздражающим, хотя он был виноват в тех же самых движениях головой.
Как и Фостер до него, Джэйсон олицетворял ту сторону Курта, о которой певец не хотел
размышлять. Хотя Курт писал все песни, он жаловался на это давление, однако никогда не
позволял другим членам группы вносить много вклада. «Он не хотел уступать любой
контроль. Все знали, что это «шоу Курта»», - замечал Чэд. Курт попросил Джэйсона
придумать несколько новых гитарных соло, но когда Джэйсон сделал то, что требовалось,
Курт вёл себя так, как будто он переступил границы своей роли. Вместо того, чтобы
поговорить об этом, или даже накричать друг на друга, оба стали сердитыми и

91
невосприимчивыми. Как и во многих конфликтах в его жизни, Курт превратил
профессиональное в персональное, и началась своего рода кровная месть.
В Нью-Йорке группа играла концерт в «Pyramid Club» в рамках Семинара Новой
Музыки. Это был их самый выдающийся до настоящего времени концерт, перед
компанией из индустрии, включая кумиров Курта «Sonic Youth». Однако выступление
было подорвано, когда на сцену влез пьяный, вопя в микрофон и сваливая аппаратуру
группы. Джэйсон вышвырнул этого парня со сцены и прыгнул в зал, чтобы его догнать.
На следующий день Курт решил уволить Джэйсона. Они жили в квартире Джэнет
Биллиг в Элфабет-Сити, который был известен в Нью-Йорке как панк-рок-мотель 6.
Джэйсон и Чэд ушли осматривать достопримечательности, а Курт и Крист использовали
свои оставшиеся деньги, чтобы купить кокаин, прервав воздержанность Курта на всём
протяжении тура. Курт решил выгнать Джэйсона из группы, хотя, что было типичным для
своего неконфронтационного стиля, он был не в состоянии сообщить об этом кому-то
другому, кроме Криста. Он просто сказал другим членам группы, что тур закончен, и они
едут домой, и, как обычно, никто ему не перечил. Группа отменила концерты за две
недели - впервые, когда они когда-либо отказывались от участия в концертах. Поездка в
фургоне домой была просто невыносимой. «За всё время поездки никто не сказал ни
слова, - вспоминал Джэйсон. - Мы ехали без остановок, останавливаясь только для
дозаправки». Они добрались домой из Нью-Йорка в Сиэтл, проехав почти 3 000 миль,
меньше чем за три дня. Курт так на самом деле и не сказал Джэйсону, что тот уволен - он
просто больше не позвонил.
Курт тепло встретился с Трэйси после разлуки. Он сказал ей, что скучал по ней
больше, чем он думал, и хотя он никогда не был тем, кто говорит о своих чувствах,
Трэйси была одной из немногих людей, которым он открывался. В том августе Курт
написал письмо Джесси Риду и хвастался, какая замечательная у него подружка: «У моей
подружки теперь есть новая модель «Тойота Тёрсел» `88, микроволновая печь, кухонный
комбайн, блендер и машина для приготовления кофе эспрессо. Я - совершенно
избалованный, испорченный лодырь». «Тёрсел» казался Курту машиной высшего класса.
С возвращением Курта в их отношения вернулось чувство романтики, хотя после
того, как он жил один почти два месяца, угрюмость Курта не привлекала Трэйси. Она
чувствовала, что они переросли крошечную однокомнатную квартиру, особенно с
привычкой Курта к коллекционированию. В начале августа она написала ему записку
следующего содержания: «Я не останусь здесь, в ЗАПЛЕСНЕВЕЛОМ АДУ, дольше чем
до пятнадцатого. Это чертовски грубо». Хотя на Северо-Западе была середина лета, их
квартира страдала от заражения плесенью.
Можно было только удивляться, что кто-то замечал плесень, поскольку со всеми их
животными квартира приобрела запах, по словам Дэймона Ромеро, «вивисекционной
лаборатории». Там были, конечно, черепахи, крысы и кошки, но самый сильный запах
исходил от кролика. Стю была крольчихой, и она служила Курту и Трэйси суррогатным
младенцем, которую они баловали, как единственного ребёнка. Стю часто умудрялась
убегать из клетки, из-за чего Курт или Трэйси вывешивали предупреждение,
информирующее гостей, что они могут наступить на фекалии кролика. Однажды в начале
августа Курт говорил по телефону с Мишель Власимски, импресарио, которую они
наняли, чтобы помочь перенести их отменённые концерты, когда телефон неожиданно
отключился. Курт перезвонил ей минуту спустя и объяснил: «Телефон отключил кролик».
Он шутил, что его квартиру прозвали Зоофермой. Несколько недель спустя Слим Мун
видел, как Курт неистово выпускал своих животных из клеток. «Я размораживал
морозильник ножом и проделал в нём дыру, и я не хочу, чтобы фреон убил животных», -
объяснил он.
Когда в том же доме освободилась двухкомнатная квартира, они перевезли
передвижной музей Кобэйна. Она стоила более 50 $ в месяц, но она была больше и прямо
напротив гаража дома, который занимал Курт. Он оборудовал рабочее место для починки

92
гитар, которые он уже разбил, и чтобы отрезать побольше деревянных грифов для гитар,
которые он ещё должен был разбить. В течение недели, гараж был заполнен сломанными
усилителями, разбитыми колонками и другими остатками гастрольного выступления
«Нирваны».
В середине августа Курт сделал свою первую попытку обратиться за медицинской
помощью из-за проблем с желудком и за консультацией относительно увеличения веса.
Его худоба стала для него навязчивой идеей, настолько, что он покупал много средств из
ночных телевизионных объявлений и безуспешно всех их пробовал. Он показывался
специалисту в Медицинском Центре Cент-Джозефа в Такоме, в здании Клиники Пищевых
Расстройств, но несмотря на всесторонние исследования, какую-то физическую причину
его боли в желудке было невозможно определить. Позже тем летом Курт отправился к
другому врачу, но Трэйси обнаружила его дома спустя десять минут после приёма.
Объяснение Курта: «Они хотели взять кровь, а я ненавижу иглы, поэтому я ушёл». Трэйси
вспоминала, что он «ужасно боялся игл». Его проблемы с желудком приходили и
уходили, и было много ночей, когда его рвало всю ночь. Трэйси была убеждена, что это
из-за его рациона, который, несмотря на рекомендацию его врача, состоял из жирной и
жареной пищи. В то время Крист и Чэд считали так же, как она – они всегда убеждали
Курта есть овощи, категория, которой он совершенно избегал. «Я не буду есть ничего
зелёного», - заявлял он.
В первую неделю августа группа отправилась на «Music Source Studio» с
продюсером Стивом Фиском, чтобы записать EP для продвижения предстоящего тура по
Европе. Сессии продолжались два дня и группа восстанавливалась после потери
Джэйсона, хотя их аппаратура была немного потрёпана из-за гастролей. «У них были
такие большие барабаны «North», - вспоминал Фиск, - и басовый барабан, скрепленный
двумя рулонами клейкой ленты, потому что он очень часто трескался. Они шутили, что
это был «барабан Колокол Свободы»».
Они записали пять новых композиций Кобэйна: «Been a Son», «Stain», «Even in His
Youth», «Polly» и «Token Eastern Song». Качество этих песен представляло собой
огромный скачок вперёд в развитии Курта как автора. Там, где многие из его ранних
мелодий были одномерными разглагольствованиями - обычно рассуждениями о
плачевном состоянии общества – для такой песни, как «Polly» Курт взял газетные вырезки
и сотворил эмоциональную предысторию, сопровождающуюся заголовком. Эта песня,
первоначально названная «Hitchhiker» («Путешествующий автостопом»), имела свои
корни в реальном инциденте 1987 года, когда молодую девушку похитили, жестоко
изнасиловали и мучили паяльной лампой. Удивительно, но песня была написана с точки
зрения и от лица преступника. Курт сумел зафиксировать ужас насилия («дай мне
обрезать твои грязные крылья»), однако в то же время тонко указал на человечность
нападавшего («ей просто так же скучно, как и мне»). Его литературная сила была в том,
что она интересовалась внутренним диалогом, аналогично манере Трумэна Капоте,
который нашёл меру сочувствия для убийц в своей книге «Хладнокровно». Сюжет этой
песни резко отличается от мелодии, которая, как «About a Girl», приятная, медленная и
мелодичная, почти как будто она была задумана, чтобы усыпить бдительность слушателя,
и в результате слушатель бессознательно поёт приятную мелодию об ужасном
преступлении. Курт заканчивает песню строчкой, которую можно понять как эпитафию
насильнику, жертве или самому себе: «Воля инстинкта поражает меня». Спустя годы,
впервые увидев «Нирвану» на концерте, Боб Дилан выбрал «Polly» из всего репертуара
«Нирваны» как самую смелую песню Курта, и та, которая вдохновила его на замечание о
Курте: «У этого парня есть сердце».
Другие мелодии, записанные на этой сессии, были в равной степени
впечатляющими. «Been a Son» - песня о том, что Дон Кобэйн предпочёл бы, чтобы сестра
Курта была мальчиком. И «Even in His Youth», и «Stain» - также автобиографические
песни о Доне, обращающиеся к чувствам Курта по поводу отторжения. В «Even in His

93
Youth» Курт пишет о том, как «папе было стыдно, что он был ничем», в то время как в
«Stain» у Курта есть «озлобленность» и он - «пятно» на семье. «Token Eastern Song» была
единственной забракованной песней - она о творческом кризисе, по существу, песенная
версия неотправленного письма в день рождения, которое он написал своей матери.
Эти песни были также самыми сложными музыкальными композициями Курта до
настоящего времени с рифами, которые были улучшенными и варьирующими. «Мы хотим
крутой рок-саунд», - сказал Курт Фиску, и они его достигли. Когда они прокручивали
плёнку, Курт взволнованно объявил: «Мы на крутой студии, и у нас крутой саунд
барабанов, как на Топ-40». Чтобы отпраздновать, группа спросила, могут ли они забраться
на столы. «Это казалось таким кайфом, таким важным в некоторой степени, и достойным
празднования», - вспоминал Фиск. Он присоединился к Курту, Кристу и Чэду, когда они
влезли на столы и прыгали на них от радости.
Позже в том августе Курт создал ответвлённую группу с Марком Лэйнганом из
«Screaming Trees», Кристом на басу и с ударником «Trees» Марком Пикерелом на
ударных. Курт и Лэйнган писали песни друг с другом в течение нескольких месяцев, хотя
большую часть проведённого вместе времени они говорили об своей любви к Лидбелли.
Группа несколько раз репетировала на репетиционной точке в Сиэтле, которое «Нирвана»
арендовала над автобусной станцией «Континентал Трейлуэйз». «Наша первая репетиция
должна была быть посвящена исключительно Лидбелли, - вспоминал Пикерел. - И Марк,
и Курт принесли плёнки Лидбелли, и мы слушали их на таком маленьком бум-боксе».
Курт и Крист хотели назвать новую группу «Lithium» («Литий»), в то время как Пикерел
предложил «Jury» («Жюри»), название, которое они, в конце концов, выбрали. Но когда
группа отправилась в студию 20 августа, с Эндино в качестве продюсера, проект не
удался. «Будто и Марк, и Курт слишком уважали друг друга, чтобы говорить другому, что
делать, или даже вносить предложения о том, что они должны были делать, - говорил
Пикерел. – Никто из них не хотел занимать положение того, кто принимает решения». Эти
двое вокалистов даже не могли решить, кто должен какую песню должен петь. В конце
концов они записали «Ain’t It a Shame, «Gray Goose» и «Where Did You Sleep Last Night?»,
все песни Лидбелли, но они так и не закончили эту запись. Курт отвлёкся на другой
проект, не связанный с «Нирваной»: он ненадолго ездил в Портленд, чтобы сыграть с
группой Дилана Карлсона «Earth» на студийной сессии.
Потом «Нирване» пришлось вернуться в тур и отыграть две недели концертов на
Среднем Западе. В этой поездке, больше к их изумлению, толпы были чуть больше и
более восторженными. «Bleach» стали передавать в эфире колледж-радио, и на некоторых
концертах они собирали целых 200 фэнов, которые, казалось, знали эти песни. Они
продали много футболок и фактически заработали деньги впервые в своей истории. Когда
они приехали обратно в Сиэтл, они подсчитали свои доходы и расходы и поехали домой с
несколькими сотнями долларов. Курт был изумлён, хвастаясь Трэйси своим доходом,
будто заработанные 300 $ восполняли годы финансовой поддержки, которую она ему
оказывала.
«Sub Pop» запланировали первый тур «Нирваны» по Европе на лето того года.
«Bleach» был выпущен в Великобритании, распалив критиков. Курт никогда не был за
границей и был убеждён, что группа в Европе будет более знаменитой. Он обещал Трэйси,
что вернётся домой с тысячами долларов, и что он будет посылать ей открытки из каждой
страны, которую он посетит.

94
11. КОНФЕТЫ, ЩЕНКИ, ЛЮБОВЬ
Лондон, Англия
октябрь 1989 – май 1990 года

В магазине рядом с вами:


Нирвана. Цветы. Духи. Конфеты. Щенки. Любовь.
- из воображаемого рекламного объявления
для второго альбома «Нирваны».

20 октября 1989 года Курт приехал в Лондон. У него было три выходных дня перед
первым концертом, и он хотел посетить Британский музей, однако он заболел, поэтому
довольствовался тем, что сфотографировался на входе. Его товарищи по команде
исследовали британские пабы, а Курт - который в то время не пил и не курил траву из-за
своих проблем с желудком - остался в гостинице с бронхитом, что периодически
повторялось. Пытаясь вылечиться, он бил себя кулаком в грудь, думая, что такое насилие
высвободит его мокроту.
Группа гастролировала по Европе с «Tad», ещё одной группой с «Sub Pop»,
которую возглавлял Тэд Дойл, 300-фунтовый бывший мясник из Айдахо. Поскольку у
этих двух групп был глубокий и тяжёлый саунд, и из-за почти нелепой тучности Тэда
один умный британский промоутер разрекламировал один концерт как «Тяжелее Небес».
Эта игра слов стала официальным названием тура, используясь на постерах и в газетных
объявлениях. Это была подходящая совокупность звуковой атаки, которую создавали обе
группы: если весь уровень громкости не подавлял, то мрачные темы таких песен, как
«Downer» «Нирваны» и «Cyanide Bath» «Tad», конечно, подавил бы. Они планировали
вместе быть ведущими исполнителями, попеременно играя друг у друга на разогреве, на
братском концерте.
Курт ожидал в Европе славы и богатства: вместо этого он оказался в
низкобюджетном туре, который требовал от группы сыграть 37 концертов за 42 дня в
девяти разных странах, маршрут, который был возможен, если только они ехали бы всю
ночь. Их транспортным средством, арендованным у «Sub Pop», был сморщенный
десятиместный фургон «Фиат», который должен был перевозить их аппаратуру, товары
тура, троих членов «Нирваны», четверых членов «Tad» и двоих членов команды.
Учитывая объём Тэда, рост Криста и тот факт, что ударник «Tad» настаивал на том, чтобы
стоять в фургоне, ежедневная погрузка могла занимать час и напоминала что-то из сценки
Братьев Маркс. А перед отъездом, из-за многих желудочно-кишечных проблем, Тэду
Дойлу приходилось претерпевать почти ритуальную ежедневную рвоту. Этот последний
недуг был таким регулярным, что его можно было вписывать в гастрольный график: «10
утра - загружаем фургон; 10:10 – Тэда рвёт».
Курт был околдован внутренними функциями Тэда. Он страдал от собственных
болей в желудке, но его рвало только желчью или кровью. Рвота Тэда, заявлял Курт,
напоминала произведение искусства. «Прежде, чем Тэд садился в фургон, Курт держал
такой пластмассовый таз, - вспоминал Курт Дэниэлсон из «Tad». - Он терпеливо стоял
там, держа эту пластмассовую ванночку, с восхищённым блеском в глазах. Он
выжидающе смотрел на Тэда и, наконец, Тэда рвало, и это просто извергалось
великолепным, красочным потоком, а Курт всё это ловил. Больше никто не стремился
держать эту ванночку; это была работа Курта, и это был его восторг». У Тэда также часто
были туалетные аварии, что означало поездки на обочину дороги, к немалому изумлению
английских водителей, которые проезжали мимо 300-фунтового мужчины,
облегчающегося на разделительной полосе. В некотором смысле, желудочно-кишечная
система Тэда стала той осенью музой Курта: он написал песню «Imodium» о лекарстве
Дойла от диареи.

95
Элиминация продолжалось в качестве лейтмотива, когда группа исследовала
печально известный район красных фонарей Гамбурга и его порно-супермаркеты. Сам
Курт был в некотором роде порнографом-любителем: одержимый женской задницей, он
неоднократно фотографировал зад Трэйси. Он находил вульгарное сексистское порно, но
был восхищён девиантным порно, как антрополог, ищущий неизвестные племена.
Особенно его увлекали журналы, изображающие то, что он называл «дерьмовой
любовью», сексуальный фетиш, более формально называемый скатофилией. «Курт был
очарован всем неординарным: всем аномальным, в психологическом отношении
странным или необычным, физически или социально странным, - замечал Дэниелсон. -
Если это касалось отправлений организма, тем лучше. Вместо того, чтобы пить или
курить траву, он кайфовал, наблюдая специфические особенности человеческой натуры,
открывающиеся вокруг него». Курт был слишком беден, чтобы приобретать какое-либо
порно, но Тэд на самом деле купил один журнал с Чиччолиной, звездой секс-индустрии,
которая привлекла международное внимание после избрания в итальянский парламент. На
одной из иллюстраций была изображена Чиччолина, выходящая из лимузина в процессе
мочеиспускания в рот какому-то мужчине. Каждое утро в фургоне «Фиат» Тэд доставал
этот журнал и объявлял: «Библиотека открыта», после чего вожделенный журнал
передавали по кругу.
Эти подростковые выходки были единственными развлечениями в графике,
который был ошеломляющим и деморализовывающим. «Мы ездили в Париж, но у нас не
было времени посмотреть на Эйфелеву Башню», - вспоминал Чэд. Этот график, утверждал
Курт, казалось, был предназначен для того, чтобы физически и психологически их
сломать. Этот лихорадочный темп стал сказываться на их концертах: иногда они играли
исключительно хорошо (как в Норидже, где неистовая толпа вызывала их на бис), а
иногда всё разваливалось (как в Берлине, где Курт разбивал свою гитару на шести песнях
за концерт). «Они были или феноменальны, или почти что отвратительны, - вспоминал
тур-менеджер Алекс МакЛеод. - Но даже когда они были отвратительными, вокруг них
была энергия». Большинство толп были восторженны и знакомы с их песнями, и многие
концерты были аншлаговыми – впервые для «Нирваны». Но поскольку эти места были
маленькие, ни одна группа не заработала много денег.

О них на самом деле много писали в прессе, и это, наряду с обширными


трансляциями влиятельного ди-джея Джона Пила, продвинуло «Bleach» в Топ-Десятку
британских чартов независимых студий. Будучи в Берлине, «Нирвана» впервые очутилась
на журнальной обложке, в Сиэтле на «Rocket». Курт рассказал автору Нилсу Бернстайну,
что его текущими влияниями были «прелестные группы» вроде «Shonen Knife», «Pixies» и
«Vaselines», его последняя и величайшая страсть. Он также обратил внимание на то, что
он описал как предубеждение, которое, как он чувствовал, сиэтлские неформалы имели
против «Нирваны»: «Я чувствую, будто нас заклеймили как неграмотных деревенских
парней, трахающих кузин, которые понятия не имеют, что вообще происходит. Это
полностью неверно».
Хотя Курт, наконец, играл перед обожающими зрителями, им овладела ужасная
меланхолия. В тех случаях, когда они могли позволить себе гостиницу, он часто делил
номер с Куртом Даниэлсоном, и эти двое всю ночь не ложились спать в темноте своего
номера, уставившись в потолок, и говорили о том, что их привело в этот чёртов фургон
«Фиат». Курт рассказывал фантастические истории о своей юности, о Толстяке, об
абердинской тюрьме и о странной религии, которую создал Дилан Карлсон, смешав
сайентологию и сатанизм. Но самые странные истории, которые он рассказывал, были о
его собственной семье: истории о Доне и Венди, о ружьях в реке, о его школьных
приятелях, пристающих к его матери. Во время одной бессонной ночи Курт признался,
что ему жаль, что он не дома. «Я хотел вернуться домой с первой недели этого тура, -
говорил он, лёжа на своей гостиничной кровати. – Знаешь, я мог бы. Я мог бы поехать к

96
моей маме прямо сейчас, если бы захотел – она мне разрешила. Она послала мне деньги».
Его голос дрогнул, будто он искусно врал. «Понимаешь, у неё был бы я».
Спустя несколько дней в Риме Курт потерял самообладание на сцене. Первым
играли «Tad» и разогревали толпу скандированиями «Трахни Папу Римского», что всегда
было популярно у панк-рокеров в Италии. К тому времени, когда вышла «Нирвана»,
аншлаговая аудитория была раздражена. Но проблемы с акустической системой привели
Курта в бешенство, и отыграв 40 минут, он залез на 30-футовую стойку с колонками и
крикнул толпе: «Я собираюсь покончить с собой!». Никто в зале, даже Крист, Чэд или
Поунмэн и Пэвитт (которые заглянули на этот концерт), не знали, что и думать. Не знал и
Курт, который внезапно оказался перед аудиторией, кричащей «прыгай» на ломаном
английском языке. Он всё ещё бренчал на своей гитаре - остальные члены группы
перестали и наблюдали - и казался неуверенным в том, что делать дальше. «Он сломал бы
себе шею, если бы прыгнул, и в какой-то момент он это понял», - заметил Дэниэлсон. В
конце концов, Курт спустился вниз, но его умопомрачение не закончилось. За кулисами
промоутер жаловался, что разбили микрофон. Тур-менеджер МакЛеод спорил с этим и
демонстрировал, что микрофон работает прекрасно - они с трудом могли позволить себе
его заменить. Курт схватил микрофон, крутанул его, как Роджер Далтри, и разбил его об
пол. «Вот теперь он разбит», - воскликнул он, уходя.
Он достаточно отдохнул, чтобы сыграть ещё пять концертов в Европе, и тур
закончился в Лондоне очередным «Lamefest». Курт выложился целиком на этом
последнем концерте, подпрыгивая на сцене, пока не разбил в кровь колени. Но в
психологическом отношении после Рима тур для Курта закончился. У него не было
больше гитаристов, чтобы уволить, поэтому на этот раз он, по существу, уволил свою
студию. Пэвитт и Поунмэн полетели в Рим; Курт не смог удержаться от сравнения
состояния фургона с элитным самолётом, в котором путешествовали эти двое. Хотя
«Нирвана» продолжала работать на «Sub Pop» ещё год, в постепенно ухудшающемся
союзе, Курт уже в эмоциональном отношении отверг свою студию.

К тому времени, когда «Нирвана» в начале декабря вернулась в Америку, Крист и


Шелли объявили о своей помолвке, со свадьбой, назначенной на Рождество у них дома в
Такоме. Курт и Трэйси присутствовали, хотя путь из Олимпии в Такому был одним из
самых худших 30 минут в их отношениях. Трэйси не могла видеть свадьбу Шелли, не
обсуждая тему обязательств с Куртом, пусть даже она и знала, что это была тема,
предназначенная, чтобы причинять ей боль. Во время европейского тура Крист часто
звонил Шелли; всё, что Трэйси получила от Курта, это редкая открытка, хотя в одной из
них двадцать раз было написано «я тебя люблю». Но по пути в Такому единственное, что
он говорил о браке, это шутки о том, что она выйдет замуж за кого-то другого. «Я всё ещё
хотел бы занимать с тобой сексом, потому что мне это очень нравится», - сказал он ей,
думая, что делает ей комплимент. На свадьбе Курт провёл большую часть вечера на
крыше один, нехарактерно напившись, встречая Новый Год.
В то Рождество Курт и Трэйси праздновали почти три года близости. Хотя он с
трудом мог себе это позволить, он вручил ей в подарок «Искусство Рока», подарочное
издание за 100 $. Внешне они казались устойчивой парой, но что-то в Курте изменилось, и
это понимал и он, и Трэйси. Когда он вернулся с гастролей, ему понадобилось больше
времени, чтобы улучшить свои отношения с ней, и контраст между тем временем, которое
они провели врозь, и временем, проведённым вместе, был её испытанием на прочность.
Она чувствовала, что теряла его из-за остального мира.

И в некотором смысле она его потеряла. Поскольку для «Нирваны» всё


продолжало улучшаться, группа всё больше и больше обеспечивала ему чувство
собственного достоинства и финансовую поддержку, которая ранее исходила от неё. К
началу 1990 года у Курта был связанный с группой бизнес, которым нужно было

97
заниматься каждый день, и Трэйси знала, что не надо проверять, где она окажется при
сравнении. Но, по правде говоря, она также отдалялась от него. Она была рассудительной
девушкой, а Курт просто продолжал становиться всё более и более странным. Она
задавалась вопросом, когда это всё могло бы закончиться. В феврале того года он сделал
запись в своём дневнике, полуфантазию и полуреальность, которая обеспокоила бы
любую любовницу: «Я - парень 23 лет, а у меня лактация. Моя грудь никогда не была
такой воспалённой, даже после того, как меня сильно били в грудь одноклассники-
хулиганы. Я не мастурбировал месяцами, потому что потерял воображение. Я закрываю
глаза и вижу своего отца, маленьких девочек, немецких овчарок, комментаторов
теленовостей, но никаких чувственных, с надутыми губами, обнажённых сексуальных
кошечек, вздрагивающих в экстазе. Я вижу ящериц и младенцев с плавниками». Эта и
другие записи вроде этой заставляли её волноваться по поводу его душевного состояния.
Курт всегда плохо спал, скрипя ночью зубами и жалуясь на периодически
повторяющиеся кошмары. «С тех пор, как он себя помнил, ему всегда снились сны о
людях, пытающихся его убить, - вспоминала Трэйси. - В этих снах он пытался отбиваться
от этих людей бейсбольной битой, или от людей с ножами, которые шли за ним, или от
вампиров». Когда он просыпался, иногда со слезами на глазах, Трэйси утешала его так,
как мать успокаивает маленького мальчика, обнимая его и гладя его по голове. Она всегда
будет заботиться о нём, говорила она ему; она никогда не уйдёт. Однако он лежал там,
смотря в потолок, пропитанный потом. «Ему всё время снились эти сны». Она
беспокоилась о том, как он успокаивался, когда был в туре.
Внешне, в течение дня, он выглядел замечательно, никогда не рассказывая о
дурных снах, вместо этого производя впечатление того, кому снится только группа.
«Нирвана» начала год с краткой студийной сессии, где они записали песню «Sappy». Ещё
в европейском туре они уже говорили о новом альбоме к лету. Впервые в карьере Курта
он не единственный прилагал усилия к новому релизу - теперь «Sub Pop», пресса,
колледж-радио и даже растущие кадры фэнов спрашивали у него о новой музыке. Он по-
прежнему писал с непомерной скоростью, и песни продолжали становиться лучше. Никки
МакКлюр переехала в квартиру по соседству с ним и обычно слушала, как он через стены
постоянно играет на своей гитаре. Однажды днём той зимой она нечаянно услышала
красивую мелодию, проникающую через вентиляционное отверстие; он то начинал, то
прекращал песню, как будто он сочинял её на месте. В тот вечер она настроила радио на
«KAOS» и услышала, как Курт играет ту песню, которую он репетировал в тот день,
вживую в эфире.
19 января 1990 года «Нирвана» играла ещё один концерт в Олимпии, который
вошёл в книги по истории, хотя этот - по причинам, отличным от других. Этот концерт, в
фермерском зале за городом, соединил «Нирвану» с «Melvins» и «Beat Happening». В
качестве костюма Курт использовал сценическую кровь, чтобы нарисовать у себя на руках
следы от иглы. Он точно не знал, как выглядит героинщик, поэтому он преувеличил эти
следы, которые придали ему омерзительный вид, больше похожий на зомби из фильма
Эда Вуда, чем на наркомана. «У него были короткие рукава, и на обеих руках от запястий
до этих рукавов были такие кровоподтёки, - замечал Гарт Ривс. – Казалось, что он чем-то
заболел». Тем не менее, попытка Курта пошутить имела непредвиденные последствия: его
пародию не так поняли многие в толпе, и стали распространяться слухи, что он на самом
деле героинщик. Однако концерт представлял собой в некотором роде переломный
момент: хотя «Melvins» были ведущими исполнителями, «Нирвана» теперь была
популярнее своих наставников. «Melvins» закончили своё выступление динамическим
кавером Нила Янга «Rockin' in the Free World». Курт был в первом ряду, поднимая свой
кулак с остальным залом, однако он не мог не заметить, что треть толпы ушла после
выступления «Нирваны».
Нечто ещё более отвратительное случилось следующим вечером, когда «Melvins» и
«Нирвана» играли в Такоме в зале под названием «Legends». Концерт был полностью

98
аншлаговым и заработал «Нирване» дневную зарплату в 500 $, один из их самых больших
чеков до настоящего времени. Со сцены ныряли сотни людей, создавая хаос. Одним из
самых несносных был Мэтт Лакин из «Mudhoney», который воспользовался своим
проходом за кулисы, чтобы выйти на сцену, потом нырнуть головой вниз в зал. Концерт
«Нирваны» пришлось останавливать три раза, чтобы прекратить драки между Лакином и
вышибалами. «Он - наш друг», - постоянно говорил Курт вышибалам, казавшись и
обеспокоенным, и смущённым. К концу выступления «Нирваны», которое включало
номер «Sweet Home Alabama» «Lynyrd Skynyrd», перед группой стояло пять охранников.
Это не казалось Курту странным, но что явно его поразило, это видеть, как Марк Арм из
«Mudhoney» стоял справа на сцене, тряся головой туда-сюда во время всего концерта
«Нирваны».
Марк Арм, настоящим именем которого было Марк МакЛафлин, был определённо
законодателем мод сиэтлского панк-рока. В то время как Пэвитт и Поунмэн умело нажили
на грандже капитал, Арм со своей группой «Mudhoney» и своей предыдущей группой
«Green River» фактически изобрёл этот музыкальный стиль и даже придумал термин
«грандж», написанный в сиэтлском фэнзине в начале восьмидесятых. Арм был ярким,
саркастическим, талантливым, печально известным своими кутежами, и он излучал такую
уверенность, которая убеждала людей в том, что он был создан для славы. Короче говоря,
он был всем тем, чем, как представлял себе неуверенный парень из Абердина, он никогда
не сможет быть. То, что Арм появился на вашем концерте и был замечен получающим
удовольствие, было словно Жаклин Кеннеди Онассис приехала на вашу свадьбу и
танцевала всю ночь. Обожание Куртом Арма было заметно всем, но это должно было
быть больше всего заметно Баззу Осборну, который видел, что его бывший подопечный
продвигается вперёд.
Курт пытался завязать дружбу с Армом со скромным результатом. Будучи в
Сиэтле, он часто заглядывал в квартиру Арма, где его напугала коллекция панк-рок-
синглов Арма - окончательный символ статуса в их круге. «Он явно боготворил Марка, -
вспоминала Кэрри Монтгомери, подружка Арма. – На Марка, конечно, это вовсе не
производило впечатления». В то время «Mudhoney» оставались в приоритете у «Sub Pop»
и королями сцены Северо-Запада. Множество ведущих студий звукозаписи
интересовалось ими, но они обещали держаться «Sub Pop» благодаря дружбе Арма с
Пэвиттом.
Но даже для «Mudhoney» эта дружба подверглась испытанию в течение 1990 года,
когда финансовые проблемы «Sub Pop» угрожали потопить студию и все группы на ней.
Хотя альбомы «Tad», «Нирваны», и «Mudhoney» были стойким ходовым товаром, их
продажи нигде не приближались к тому уровню, который требовался для финансирования
большой операции, построенной Пэвиттом и Поунмэном. ««Sub Pop» фактически
попросили одолжить половину нашего первого европейского аванса», - вспоминал Стив
Тёрнер из «Mudhoney». Студия была так бедна, что предлагала группам акции вместо
взятых в долг гонораров. «Мы сказали: «В чём дело?»» - вспоминал Мэтт Лакин.
Особенно трудно для Лакина было наблюдать, как «Sub Pop» относились к его друзьям из
«Нирваны». «Я видел, как долго Брюс обещал выпустить им ещё один альбом, и он
продолжал откладывать его, - вспоминал Лакин. – Им приходилось отодвигать его на
задний план».
Деньги, которые Курт заработал на гастролях, были быстро потрачены. Той весной
он снова начал обращаться с заявлениями о приёме на работу, ходя кругами перед
объявлениями в «Daily Olympian» по поводу таких профессий, как уборка квартир и
помывка насосом собачьих конур у ветеринара; он претендовал на эту последнюю
позицию, но ему отказали. Он и Крист решили открыть свой собственный бизнес по
уборке, который они назвали «Pine Tree Janitorial». Это была одна из схем Курта по
быстрому обогащению, и он зашёл так далеко, что нарисовал рекламные листовки их
нового бизнеса с рисунками Курта и Криста со швабрами. Это объявление агитировало:

99
«Мы специально ограничиваем количество наших коммерческих офисов, чтобы убирать
лично, экономя своё время». Несмотря на то, что эти листовки были расклеены по всей
Олимпии, ни один клиент так их и не нанял.
Когда он не был генеральным директором «Pine Tree Janitorial», Курт писал песни
и гастролировал. Они оставили первую неделю февраля для тура по Западному
Побережью с «Tad», который пока был у них самым успешным, собирая большие
восторженные толпы в Портленде и Сан-Франциско (на концерте в День святого
Валентина, который разрекламировал эти группы как «сексуальные амбалы»). Даже в
циничном Голливуде люди старались попасть на их концерт в «Raji’s». «Это был вечер,
когда они завоевали Лос-Анджелес, - вспоминала Плезант Джеман, которая заказывала
зал. - Люди просто трепетали. Этот клуб вмещал всего 200 человек, но я клянусь, что там
было 400». В Лос-Анджелесе они гостили у Дженнифер Финч из группы «L7», которая
рассказывала об их выступлении в то время как «похожее на выступление в цирке
Датского Дога и Пуделя: Чэд был крошечный, его волосы спускались до его задницы, и у
него были дикие глаза; Курт был чуть выше Чэда, но его волосы были волокнистыми и
длинными; а потом был Крист, который был таким высоким, что, глядя на него, можно
было свернуть шею».
Этот тур также отметил воссоединение Курта со своим старым приятелем Джесси
Ридом, который теперь жил возле Сан-Диего. Они встретились в «Макдоналдсе» в Сан-
Исидро, бесславном из-за того, что оттуда была видна кровавая перестрелка, и Курт
настаивал на том, чтобы сделать это место частью их путешествий. Джесси поехал с
группой в Тихуану на концерт, и позже в тот вечер, за несколько дней до 23-летия Курта,
два старых друга отпраздновали, выпив полгаллона спиртного и нюхая метамфетамин.
Несмотря на непрерывные проблемы с желудком, к началу 1990 года Курт снова начал
пить, и хотя он ещё нечасто употреблял алкоголь, когда он выпивал, он напивался до
чёртиков.
Когда Курт вернулся в Олимпию, у него было всего три недели перед отъездом в
очередной длительный тур, который должен был включить остановку в Висконсине,
чтобы записать продолжение к «Bleach». Курт и Трэйси пытались вновь разжечь их
роман, но это напряжение было очевидно всем вокруг них. «Они больше так открыто не
влияли друг на друга», - вспоминал Слим Мун. Курт жаловался Слиму, что Трэйси хочет
заниматься сексом чаще, чем он. Для неё это было частью укрепления их отношений; для
него это означало эмоциональное обязательство, которое он больше не мог давать.
В марте того года однажды вечером заглянул Дэймон Ромеро, и они взяли
напрокат видео, частая деятельность для домоседа вроде Курта. Курт выбрал новый
фильм Алекса Кокса под названием «Прямиком в Ад» - в нём снимались Джо Страммер и
Элвис Костелло. Во время просмотра фильма Ромеро указал на одну актрису и сказал:
«Эй, это та девушка из той группы из Портленда». Ромеро указывал на Кортни Лав.
Несмотря на жестокие рецензии, которые этот фильм собрал от критиков, Курту нравился
этот фильм. «В нём просто было достаточно китча, чтобы Курту он понравился», -
вспоминал Ромеро.
20 марта группа прокралась в один из классов Эвергрин с несколькими друзьями,
чтобы снять то, что, как предполагал Курт, стало бы его собственным официальным
видео-релизом. План Курта состоял в том, что группа будет выступать, пока эпизоды,
которые он записал с телевизора, будут проецироваться на заднем плане. «У него было
несколько часов этого идиотского дерьма, - вспоминал режиссёр Джон Снайдер. - Он
записал «Star Search» со старыми сценками Донни и Мари, кусочки из «Острова
Фантазии» и все эти безумные рекламные ролики поздно ночью с «Lee Press-On Nail». На
первой песне, «School», группа играла, пока Донни и Мари танцевали позади них чечётку.
На «Big Cheese» изображения на заднем плане взяли из немого фильма о ведьмах,
который заказал Курт, наряду с несколькими фильмами Курта «Super 8» из его детства.
«Он ломал кукол, поджигал кукол или что-то вроде «Истории Игрушек», где все куклы

100
неправильно собраны», - вспоминал Алекс Костелник, который управлял одной из камер.
Курт обсуждал распространение записи и поездку в Абердин, чтобы добавить ещё
отснятого материала из его детских пристанищ. Как и многие из его идей, она так и не
воплотилась.
Спустя неделю они снова упаковались в фургон и снова поехали в тур. Трэйси
спала, когда Курт уехал, но она написала записку в его дневнике: «До свидания, Курдт.
Хорошего тура и прекрасной записи. Держись. Увидимся через семь недель. Скучаю по
тебе. С любовью, Трэйси». Это покоряло, но даже в её любви можно было ощутить
поражение. Даже Трэйси теперь писала его имя как его второе «я» «Курдт». Своего Курта
она потеряла.
В Чикаго 2 апреля группа впервые исполнила «In Bloom». После концерта они
ехали всю ночь, чтобы прибыть в Мэдисон, штат Висконсин, обитель «Smart Studios» и
продюсера Батча Вига. У них была всего неделя, чтобы записать свой альбом, но Курт
напомнил всем о том, сколько треков они сумели сделать в течение пяти часов для своего
первого демо. Большинство их новых песен были всё ещё эмбриональными, тот факт,
который Курт пытался сгладить. Однако все были в полной уверенности, что Виг -
который работал с сотнями альтернативных рок-групп - мог преобразовать их идеи. Виг
на самом деле произвёл впечатление на группу; сам будучи ударником, он сумел
зафиксировать саунд ударных, который, как думал Курт, исчез из их прочих продуктов.
Работая в бешеном темпе, они записали восемь песен, включая кавер «Velvet
Underground» «Here She Comes Now», записанный для альбома-сборника. Они сделали
пять новых песен и перезаписали две старые только через несколько дней. Курт был,
конечно, разочарован, что они не сделали больше. Пять из тех песен, которые они
записали на «Smart», в итоге вышли на альбоме «Nevermind».
Новые песни показали Курта измеряющим эмоциональные глубины своей
собственной жизни для материала, и пишущим о персонажах вокруг него. «In Bloom» был
тонко замаскированным портретом Дилана Карлсона, в то время как «Pay to Play» шутила
над практикой клубов, заставляющих группы платить, чтобы играть. «Breed» была самой
сложной песней сессии: она начиналась под названием «Imodium» из-за средства от
диареи Тэда, однако немногое в версии, записанной на «Smart», связывало её с Тэдом;
вместо него Курт использовал это название, чтобы предложить то, что пришло ему в
голову. Более замысловатая, чем ранние монотонные речи Курта, она закачивалась
строчкой: «Она сказала», подразумевая, что песня была записанным диалогом, и добавив
ещё один пласт повествования для расшифровки.
Курт придумал название альбома: «Sheep» («Овцы»)*. Это название было его
внутренней шуткой по поводу масс, которые, как он был убеждён, будут покупать его
следующее достижение. «Не потому, что вы хотите или нет; потому что хотят все
остальные», написал он в фальшивом анонсе для «Sheep». В этом анонсе было написано:
«Пусть женщины правят миром. Выкинь Христа. Уничтожьте большее и меньшее из двух
зол. Укради «Sheep». В магазине рядом с вами. Нирвана. Цветы. Духи. Конфеты. Щенки.
Любовь. Солидарность Поколений. И Убийство Ваших Родителей. «Sheep»». Примерно в
это же время он написал ещё одну фальшивую биографию группы, ту, которая окажется
странно пророческой, пусть даже она была наполнена подростковыми шутками. Она
рассказывает о группе как о «трижды Лауреатах Премии Грэнни**, Номер 1 в Топ 100
«Billbored»*** 36 хиляков****подряд. Дважды на обложке «Bowling Stoned»*****,
провозглашенная самой оригинальной, провокационной и важной группой нашего
десятилетия «Thyme»****** и «Newsweak»*******».
Через несколько часов после окончания их завершающего микширования на
«Smart» они вернулись в тур, и Виг послал мастер-кассеты на «Sub Pop», хотя у группы
были серьёзные сомнения относительно того, хотят ли они, чтобы студия выпустила эту
сессию. Спустя две недели, в штате Массачусетс, Курт позвонил Трэйси, и последовал
длинный телефонный разговор – тот, который, как они оба понимали, последует, но тот,

101
который она надеялась отложить или избежать. Он говорил ей о том, в чём в их
отношениях не удавалось разобраться и что, возможно, они больше не должны жить
вместе. Это не был тотальный разрыв; честность не была тем путём, которым Курт решал
конфликты. «Он думал, возможно, что мы должны какое-то время пожить отдельно,
потому что нам нужно место побольше», - вспоминала Трэйси. Предложение Курта
изобиловало словами «может быть» и смягчалось заверением, что «даже если мы не будем
жить вместе, мы по-прежнему будем встречаться». Но они оба понимали, что всё кончено.
В течение следующего месяца Курт во время путешествия спал с одной молодой
женщиной. Это был единственный случай неверности, который когда-либо видели его
товарищи по группе. К тому же, секс был паршивым, и Курт ненавидел себя за то, что был
настолько слаб. Он рассказал об этом Трэйси, когда вернулся; у него было множество
возможностей для того, чтобы быть неверным за эти годы, и выбор времени для этого
эксцесса наводит на мысль, что он пытался эмоционально дистанцироваться, чтобы дать
ей повод его ненавидеть, чтобы сделать разрыв проще.
Как и во всех турах «Нирваны» после приблизительно месяца в дороге, группа – и
Курт – казалось, распадаются. На концерте в «Pyramid Club» почти в конце апреля, у них
был очередной приступ проблем со звуком. Настроение Курта поднялось, когда в толпе
нью-йоркских неформалов он увидел одного человека, который подпрыгивал, даже во
время их длинных настроек; он не мог поверить своим глазам, когда понял, что это Игги
Поп. Но его восторг длился всего мгновение, прежде чем превратиться в смущение: Курт
был одет в футболку с Игги Попом. Другие люди, возможно, могли бы посмеяться над
этим случайным совпадением, но для Курта это подтверждало рок-идолопоклонство,
которое он отчаянно хотел скрыть. Он закончил концерт, уничтожив ударную установку
Чэда.
Чэду пришлось уделять более пристальное внимание капризам Курта, чтобы
распознать, когда он мог бы торпедироваться на барабаны. Это было и самобичевание, и
акт агрессии - Курт становился всё более неудовлетворённым игрой Чэда на ударных. В
Бостоне Курт бросил в Чэда кувшин, полный воды, который пролетел в нескольких
дюймах от уха ударника.
К тому времени, как группа приехала обратно на Северо-Запад в конце мая, почти
ничего не пришлось говорить, что Чэд не соответствует группе. Ничего, конечно, не было
сказано. Но примерно через две недели после окончания тура Чэд, выглянув из окна
своего дома на острове Бэйнбридж, увидел фургон, двигающийся по длинному проезду и,
как обречённый персонаж какой-нибудь новеллы Эрнеста Хемингуэя, понял, что конец
близок. Он на самом деле был удивлён, что Курт даже не зашёл - это было доказательство
того, насколько Курт любил Чэда, несмотря на то, что он вскоре будет утверждать, что
Чэд «не вписывается в группу». Много раз все они трое спали в одной постели, Курт и
Чэд с обеих сторон от Криста, чтобы они могли укрываться одним одеялом. Крист вёл
этот разговор; Курт почти не сказал ни слова и провёл большую часть разговора,
уставившись в пол. Но даже Чэду это принесло некоторое облегчение: «Я провёл
последние три года с этими парнями бок о бок, - вспоминал Чэд. - Мы вместе прошли
через ад. Мы вместе переживали неприятности, в маленьких фургонах, играли, не получая
денег. Не было никакого крутого папика с крутыми баксами, чтобы нас выручать». Курт
крепко обнял Чэда на прощание. Чэд знал, что была дружба, но он также понимал, что
теперь она кончилась. «Когда мы попрощались, я знал, что я долго их не увижу».

102
12. ТАК ТЕБЯ ЛЮБЛЮ
Олимпия, штат Вашингтон
май 1990 – декабрь 1990 года

«Так тебя люблю, что меня тошнит»


- из «Aneurysm», 1990 год

На той же неделе, когда Курт уволил Чэд, он также расстался с Трэйси. Это тоже
было своего рода увольнением, и он плохо справлялся со всеми подобными
расставаниями. Эдикт Курта для Трэйси состоял в том, что они не должны жить вместе:
однако, сказав это, у него не было ни денег, ни возможности в своей апатии для того,
чтобы съехать. А поскольку она потратила все свои деньги, оплачивая их счета, она не
могла позволить себе съехать. Они продолжали жить в одной квартире до июля, когда она
нашла новое место в Такоме. Эти три месяца они жили в альтернативных мирах, в одном
физическом пространстве, но в эмоциональном отношении очень далеко друг от друга.
Его мир также был миром измены, потому что наряду с тем, что Курт сообщил
Трэйси о своей неверности в Техасе, он не счёл нужным рассказать ей о ещё большей
измене, что он полюбил другую женщину. Этим новым объектом его страсти была
двадцатилетняя Тоби Вэйл, музыкант из Олимпии. Курт был знаком с Тоби два года, но
только в начале 1990 года у него была возможность провести с ней весь вечер. На
следующий день он сказал Дилану, что встретил первую женщину, которая заставила его
так нервничать, что его стошнило. Он вставил это переживание в песню «Aneurysm», с
текстом: «Так тебя люблю, что меня тошнит». Хотя она была на три года моложе, она
была более образованной, чем он, и он часами слушал болтовню Тоби и её подруги
Кэтлин Ханна по поводу половой дискриминации и об их планах по созданию группы под
названием «Bikini Kill». У Тоби был свой собственный фэнзин, и на его страницах она
придумала фразу «восставшая девшшшка», чтобы рассказать о модели панк-феминизма
1990-х. Она была, главным образом, барабанщицей, но умела играть на гитаре; у неё была
обширная коллекция панк-рок-альбомов; и она была, как представлял себе Курт, его
двойником в женском обличье. «Ты просто никогда не встречал девушку, которая столько
знает о музыке», - замечал Слим Мун.
Однако, несмотря на их общие музыкальные интересы, Курт увлёкся той, кто
никогда не смогла бы полюбить его так, как Трэйси, и которая, что более важно, никогда в
нём не нуждалась. У Тоби был более легкомысленный взгляд на отношения, чем у Курта;
она не искала мужа, а также не относилась к нему по-матерински. «Дружки для Тоби
больше походили на модные аксессуары», - замечала Элис Уилер. То, что Курт искал в
отношениях, это своего рода семейная близость, которой ему не хватало с раннего
детства; но Тоби отвергала традиционные отношения, которые он искал, будучи
женофобом.
Даже слово «подружка» означало нечто иное в панк-рок-сообществе Олимпии, где
немногие признавались, что они – пара. Вести себя так, будто вы постоянно встречаетесь -
означало принять традиционные образцы общества, чтобы избавиться от которых все
приезжали в Олимпию. «В Олимпии никто не ходил на свидания», - замечал Дилан.
Согласно этим стандартам, отношения Курта с Трэйси были совершенно старомодными;
его союз с Тоби не соответствовал таким стереотипным ролям.
Их роман начался тайно - он по-прежнему жил с Трэйси, когда он впервые
переспал с ней. Но даже после того, как Трэйси съехала, их связь, казалось, не развивалась
дальше разговоров в кафе и редкого секса поздно ночью. Он всё время одержимо думал о
ней и нечасто уходил из квартиры, боясь, что она может позвонить. Она звонила редко.
Их отношения, главным образом, влекли за собой походы на концерты, работу над
фэнзином или разговоры о политике. Он начал интерпретировать её взгляды на панк-рок,

103
пропуская их через себя, что вдохновляло его на написание списков того, во что он верил,
того, что он ненавидел, и альбомов, которые он должен послушать. Был один лозунг,
который он повторял снова и снова: «Панк-рок - это свобода». Он начал решительно это
заявлять в каждом интервью, хотя никогда не объяснял, свободы от чего он ищет: это
стало мантрой для решения всех противоречий в его жизни. Тоби думала, что это звучит
здорово.
Однако, несмотря на их интеллектуальное единение, многие в Олимпии так и не
узнали, что они были парой. «Всё то время, когда они встречались, - говорил Слим, - меня
сбивало с толку, официально ли они встречались. Возможно, для неё это было неудобно,
когда он расстался с Трэйси, в некотором смысле, потому что это ставило её в
затруднительное положение. Я не думаю, что она на самом деле намеревалась быть с ним
длительный период времени». Курт узнал, что у Тоби аллергия на кошек, поэтому на его
зооферму обычно вход был воспрещён. К этому времени там также было грязно: как
только Трэйси уехала, вся квартира приобрела вид мусорной свалки, с нагромождением
немытой посуды, грязной одежды, разбросанной на полу, и изуродованными куклами
Курта, следящими за этим местом своими безумными сломанными глазами.
Годом ранее Курт жаловался, что феминистки ему угрожают. Но как только Курт
начал спать с Тоби, феминизм восставшей девшшшки ему было легче переварить, и
вскоре он принял это, будто это была недавно обнаруженная религия. Тот же мужчина,
который читал порнографию с Чиччолиной, теперь употреблял такие слова, как
«женоненавистничество», и говорил о политике угнетения. В своей записной книжке Курт
записал два правила рока, которые были цитатами Тоби: «1: научись не играть на своём
инструменте; 2: не причиняй боль девушкам, когда танцуешь (или в любое другое
время)». Это «научись не играть» было одним из многих идей Кэлвина Джонсона,
который утверждал, что музыкальность всегда вторична по отношению к чувству.
Курт впервые встретил Тоби, играя с «Go Team», группой из Олимпии,
сосредоточенной вокруг Кэлвина, но тогда большая часть музыкальной сцены Олимпии
была сосредоточена вокруг Кэлвина. Со своей мальчишеской короткой стрижкой и
склонностью носить белые футболки Джонсон напоминал своенравного новобранца из
морской пехоты. Но когда речь заходила о панк-роке, он принимал манеру, если не вид,
диктатора, творя политику так, как недавно коронованный деспот готовит конституцию.
Он был лидером «Beat Happening», совладельцем «K Records», ди-джеем на «KAOS» и
промоутером местных рок-концертов. Он проповедовал низкокачественную, независимую
рок-этику, и он управлял Олимпией так, как Базз Осборн командовал Грэйс-Харбором.
«Кэлвин был очень нероковым, - вспоминал Джон Гудмэнсон. - Шутка была в том, что,
если в вашей группе был басист, вы не могли быть на «K»». У последователей Кэлвина
даже было своё собственное имя: «кальвинисты». Тоби была не только кальвинистской,
она когда-то была подружкой Джонсона.
Каждая стадия отношений Курта и Тоби представлял собой сомнения в его чувстве
собственного достоинства. Курту было достаточно трудно вписаться в космополитичную
сцену Сиэтла, но даже в крошечной Олимпии он чувствовал, будто он был участником
панк-рок-версии конкурса «Рискни!»*, и что один неправильный ответ отправит его назад
в Абердин. Для парня, который рос, нося футболку с Сэмми Хэгаром, он считал, что ему
придётся постоянно использовать своё второе «я», «Курдта» в качестве маскировки,
чтобы защитить своё истинное прошлое. Он так и признавался в редкий момент
саморазоблачения в своём дневнике: «Всё, что я делаю – чрезмерно сознательная и
нервная попытка попробовать доказать другим, что я по крайней мере интеллектуальнее и
круче, чем они думают». Когда его попросили назвать его влияния в пресс-интервью в
1990 году, он перечислил совершенно иной список музыки, чем у него был годом ранее:
он постепенно понял, что в мире панк-рок-элитизма чем группа неизвестнее и
непопулярнее, тем стильнее употреблять её название. Друзья стали больше замечать это

104
раздвоение личности: когда Курт был рядом с Тоби, он мог критиковать ту группу,
сторонником которой ранее в тот же день он был.
Тем летом и Крист, и Курт привередливо копировали демо-кассеты со «Smart
Studios», но они не тратились впустую на почтовые расходы, посылая их на «Touch and
Go»; они послали их на «Columbia Records» и «Уорнер Бразерс». После всех проблем с
«Sub Pop» Курт и Крист попытались заключить контракт с какой-нибудь ведущей студией
звукозаписи, хотя бы для того, чтобы получить приличную дистрибуцию. Для Тоби это
было анафемой. Она объявила, что её группа никогда не будет на ведущей студии
звукозаписи. Находясь под влиянием её позиции, Курт умерил свои аппетиты
относительной ведущей студии звукозаписи, говоря интервьюерам, что «Нирвана»
подпишет контракт с такой студией, обналичит авансовый чек, распадётся, а потом
выпустит альбом на «K». Это была великолепная фантазия и, как и многие замечательные
идеи, которые приходили ему в голову, он не собирался вести себя так глупо, чтобы
рисковать своим шансом на славу и богатство.

Сразу же после короткого сотрудничества с Тэм Орманд «Нирвана» была сама себе
менеджером, используя Мишель Власимски в качестве импресарио, а Крист занимался
большинством финансовых расчётов. «Я был единственным членом «Нирваны», который
закончил школу», - объяснял Крист. В мае 1990 года «Sub Pop» послала группе новый
проект контракта - он был на 30 страницах и предоставлял студии многочисленные
недвусмысленные права. Курт понимал, что он не хочет подписывать этот документ. Он и
Крист обратились к Сьюзен Силвер, уважаемому менеджеру «Soundgarden». Она бросила
один взгляд на контракт и сказала, что им нужен адвокат.
Силвер была удивлена тем, как они были непреклонны, не желая больше
находиться на «Sub Pop». Они жаловались, что «Bleach» не получил никакой раскрутки, и
что эта студия никогда не предоставляла им отчётность о том, сколько продано
экземпляров. Курт объявил, что он хочет сделку на бешеные деньги на ведущей студии
звукозаписи с силой большой корпорации позади него, хотя у группы по-прежнему не
было ударника. Подобное заявление было основанием для публичного повешения на суде
Кэлвина, но это даже было в контрасте с большинством групп Сиэтла. Это также
противоречило тому, что Курт говорил в прессе не далее как тремя неделями ранее. 27
апреля, когда радиостанция «WOZQ» спросила, не думает ли группа подписывать
контракт с ведущей студией звукозаписи, он ответил: «Нас вообще не интересует никакая
ведущая студия. Было бы хорошо иметь дистрибуцию получше, но всё остальное, что
выходит на ведущих студиях – просто куча дерьма».
Но через некоторое время после того интервью его разрыв с Трэйси лишил его
своей благотворительницы. Теперь он заявлял, что хочет «сделку на миллион долларов»,
но, возможно, намекая на влияние Тоби, он объявил, что, даже когда «Нирвана» получит
свою огромную сделку, они будут «по-прежнему гастролировать в фургоне». Курт
слышал о Питере Патерно, одном из самых сильных адвокатов индустрии, и спросил, не
могла ли Сьюзен замолвить за них слово. «Завтра я еду в Лос-Анджелес, - сказала она. -
Если вы как-нибудь приедете, пока я там буду, я вас отведу и познакомлю с ним». Крист
ответил: «Мы начнем путь сегодня вечером и увидимся через несколько дней».
Два дня спустя они встретились с Силвер в Лос-Анджелесе. Силвер представила их
Дону Маллеру, известному агенту, и когда Патерно не смог выкроить время в своём
графике, она связала их с адвокатом Эланом Минтцем. Он счёл их «наивными, но
честолюбивыми». Специализацией Минтца была новые группы, но он обнаружил, что
даже в качестве новых артистов «они явно были среди самых неопрятных из тех, кто
когда-либо входил в эту дверь». «Sub Pop» также говорила с адвокатами, пытаясь
использовать растущую репутацию «Нирваны», чтобы заставить какую-нибудь ведущую
студию вкладывать в них капитал. Минтц сказал об этом группе, намекнув, что они могли
бы получить дистрибуцию, которую они хотят, на «Sub Pop». Курт подался вперёд и

105
решительно ответил: «Избавьте меня от этой студии!». Курт заявил, что хочет продать
много альбомов. Поражённый их плёнкой, с этого дня Минтц начал работать, чтобы найти
им сделку.
Это было нетрудной работой. Даже к середине 1990 года «Нирвана» выступала в
качестве динамичных живых исполнителей, и многообещающий успех «Bleach» на
колледж-радио привлёк интерес агентов «артистов и репертуара», служащих, нанятых
студиями для заключения контрактов с группами. Первым заинтересованным агентом
A&R был Брет Хартман с «MCA», который в начале 1990 года обсуждал их контракт с
Поунмэном и Пэвиттом. Хартман боялся, что его интерес не передастся группе, поэтому
он получил домашний номер Курта и начал оставлять сообщения на автоответчике Курта.
Когда они вернулись в Сиэтл из Лос-Анджелеса, Крист и Курт снова направились в
студию, 11 июля, записывать сингл «Sliver», чтобы выпустить перед очередным
британским туром. На этот концерт они наняли Дэна Питерса, ударника «Mudhoney», хотя
они по-прежнему прослушивали ударников. Это была их последняя дешёвая и сердитая
студийная сессия, записанная в середине альбома «Tad», пока эта группа была на
обеденном перерыве. Это название было ещё одним сочинением Кобэйна, не имеющее
отношения к тексту, но на сей раз это название было единственной непонятной вещью в
этой песне: это было откровенным и творческим прорывом. В качестве темы Курт добыл
то, что он знал лучше всего - свою семью. Как Ричард Прайор, который пробивался в
своей комедийной карьере, пока не начал шутить о том, что вырос в публичном доме,
Курт, наконец, открыл свой уникальный голос, который развился, когда он написал о
своей семье. Он открыл свой дар автора почти случайно.
«Sliver» рассказывает историю о мальчике, которого привезли к его бабушке и
дедушке, и он не хочет, чтобы его родители уходили. Он просит свою бабушку отвести
его домой, но тщетно. Он ест пюре на обед. У него проблемы с перевариванием мяса. Он
катается на своём велосипеде, но ушиб ногу. Он пытается смотреть телевизор, но
засыпает. «Бабуля, отведи меня домой / Я хочу побыть один», - вот неприукрашенный
припев. Эта песня кончается, когда мальчик просыпается на руках у своей матери.
«Возможно, это самая откровенная песня, которую мы когда-либо записывали», -
объяснял Курт «Melody Maker». Она также была одной из первых песен «Нирваны»,
использующая контрастную динамику, которая станет характерной чертой группы: тихие
и медленные куплеты, но припев вступает как оглушительная стена звука. После её
выпуска Курт насмехался над её смыслом, и он имел дерзость утверждать, что она не
автобиографичная. Но никто, конечно, ни один из тех, кто его знал, в это не верил: «Она о
жизни маленького мальчика и желании быть дома с мамой и нежелании, чтобы за ним
присматривали его бабушка и дедушка», - объясняла его сестра Ким.
В августе «Нирвана» отправилась в короткий тур по Западному Побережью, играя
на разогреве у «Sonic Youth», с Дэйлом Кровером в качестве их временного ударника.
Этот тур был шансом для Курта познакомиться с Тёрстоном Муром и Ким Гордон из
«Sonic Youth», которых он считал чуть ли не членами королевской семьи. Его чувство
собственного достоинства повысилось, когда он обнаружил, что они относятся к нему как
к равному. Эти две группы тут же подружились, и лучше всего Мур и Гордон давали
деловые советы, предложив «Нирване» подумать об их управляющей компании, «Gold
Mountain».
Им, несомненно, нужна была помощь. Несмотря на оказанную им честь тура, им
мало платили, они следовали за огромным автобусом «Sonic Youth» в своём нелепом
маленьком фургоне «Додж», больше напоминая испытывающих благоговение фэнов, чем
самих звёзд. На концерте в Лос-Анджелесе Брет Хартман с «MCA» и его босс Пол
Эткинсон пришли за кулисы, чтобы побеседовать с группой после их концерта, и
обнаружили Курта и Криста, пакующих свою аппаратуру; они были слишком бедны,
чтобы позволить себе тур-менеджеров. Эткинсон пригласил группу съездить на «MCA»,
но Крист сказал, что они должны ехать обратно, потому что ему надо на работу. Разговор

106
приостановили, когда Крист объяснил, что ему надо идти продавать футболки – им нужны
деньги на бензин, чтобы уехать из города.
Когда тур достиг Северо-Запада, интерес к парням из родного города был больше,
чем к «Sonic Youth». В Портленде и Сиэтле они были восходящими звёздами; после
каждого концерта растущее число фэнов воздавало им хвалу. Однако индивидуальность
Курта, казалось, не изменялась из-за этого внимания, замечала Сэлли Бэрри, которая
играла в одной из разогревающих групп в этом туре. «Он был первым человеком из тех,
кого я когда-либо видела бросающимся в толпу со своей гитарой, и ему было пофиг, -
вспоминала она. – Что касается других людей – можно было видеть, что у них это
продумано. Но что касается Курта - это было мгновенно и искренне». Почти каждый
концерт заканчивался тем, что Курт прыгал к зрителям, или зрители прыгали к нему. В
этом туре Курт избавился от своего ударника, поскольку Кровер заявил, что он изобьёт
Курта до полусмерти, если его ударная установка будет испорчена.
Кроверу пришлось вернуться в «Melvins», поэтому «Нирвана» наняла Дэна
Питерса в качестве своего нового ударника, и они стали планировать британский тур. Но
даже когда Питерс стучал на барабанах в группе на концерте 22 сентября, в зале был ещё
один кандидат, которого Курт и Крист готовили к прослушиванию. Этот концерт,
который Питерс сыграл хорошо, был его первым и единственным концертом с
«Нирваной».
Этим приезжим ударником был 21-летний Дэйв Грол. Будучи родом из Вирджинии, Грол
играл в группах «Scream» и «Dain Bramage». Переставления букв в фамилии, возможно,
было достаточно, чтобы расположить к себе Курта, поскольку это показывало, как ничто
другое, что Грол разделяет его чувство юмора. Именно Базз связал Грола с «Нирваной»,
отступив от своей роли наставника, и это, возможно, был самый большой подарок,
который он когда-либо даровал. Как только Курт и Крист стали репетировать с Гролом,
они поняли, что они наконец-то определились с ударником.
Всего через двадцать дней Дэйв Грол играл свой первый концерт с «Нирваной»,
едва знакомый с названиями песен, ещё меньше - с партиями ударных. Но относительно
Грола это едва ли имело значение: как обнаружили Крист и Курт, он был зверем за
ударной установкой. В прошлом Курт боролся с ударниками, его перфекционизм
возникал из-за того, что он сам играл на ударных. Во время большинства проверок звука
Курт регулярно пересаживался за ударную установку и стучал на нескольких песнях
забавы ради. Но Грол был таким ударником, который сделал Курта довольным, что он
выбрал гитару.
Первый концерт Грола был в клубе «North Shore Surf» в Олимпии. Этот вечер
ознаменовался чем-то вроде самого худшего технического бардака за всю истории
«Нирваны»; электрический сбой был причиной неоднократных перебоев с питанием, и
группе пришлось наполовину убавить свои усилители, чтобы избежать дальнейших
отключений. Единственное доступное освещение исходило от зрителей, держащих
фонарики, создавая зловещий эффект, как нечто из дешёвого независимого фильма. Играя
на крошечной ударной установке, Грол слишком перестарался: он так сильно стучал по
ней, что разбил малый барабан.
Неделю спустя группа гастролировала по Англии, раскручивая сингл «Sliver»,
который в типичной манере не вышел, пока тур не закончился. Кроме того, они играли
для неистовых зрителей, их слава в Англии была намного больше, чем в США. Будучи в
Лондоне, Курт ходил на концерт «Pixies», одну из своих любимых групп. На следующий
день он позвонил менеджеру «Pixies» Кену Гоузу и спросил, не хочет ли он управлять
«Нирваной». Гоуз не был знаком с Куртом, но согласился встретиться.
Когда они встретились в вестибюле гостиницы, Гоуз обнаружил, что Курта больше
интересовал разговор о «Pixies», чем раскрутка своей собственной группы. «Он не был
вашим обыкновенным фэном, того типа, которых мы всегда видим у двери на сцену, -
вспоминал Гоуз. – На самом деле, он был не очень-то фэном; он был учеником этой

107
группы. У него явно было невероятное количество уважения к тому, что они делают. Он
об этом только и говорил». Во время их разговора последовала суета, когда в гостиницу
вошёл Чарлз Томпсон, ведущий вокалист «Pixies». Гоуз предложил представить Курта
своему кумиру, но Курт оцепенел от этого предложения. «Не думаю, - сказал Курт, слегка
попятившись. - Я, м-м-м, я не могу». А потом Курт поспешно удалился, ведя себя так,
будто он был недостоин даже находиться рядом с таким талантом.
Когда «Нирвана» вернулась из Англии, Дэйв Грол решил переехать в квартиру на
Пир-стрит - он жил с Кристом и Шелли. На той же неделе «MCA» послала билеты для
Курта и Криста, чтобы они прилетели в Лос-Анджелес, чтобы пройтись по их офисам. Эта
студия была не первым выбором группы – прошло столько времени с тех пор, как «MCA»
была популярна, люди шутили, что их название расшифровывается как «Musical Cemetery
of America» («Музыкальное Кладбище Америки») - но они не могли отказаться от
бесплатных билетов. Студия поселила их в гостинице «Шератон Юнивёрсал», и после
того, как они приехали, Брет Хартман зашёл, чтобы выяснить, удовлетворяют ли их
условия. Он обнаружил приоткрытый минихолодильник, а Курт и Крист сидели на полу в
окружении крошечных бутылок со спиртным. «Кто поставил эту штуку в наш номер?» -
спросил Курт. Несмотря на тот факт, что группа пять раз гастролировала по США и
дважды по Европе, Курт никогда не видел мини-бара с возможностью заказа
дополнительных товаров. Когда Хартман объяснил, что в его холодильнике может быть
всё, что угодно, а «MCA» заплатит, Курт недоверчиво посмотрел на него. «Я понял, -
вспоминал Хартман, - что, возможно, эти парни не так опытны, как я думал».
Они не видели мини-баров, но они знали, что к ним будут равнодушны на
следующий день, когда они прогуливались по «MCA». Хартман и Эткинсон
распространили экземпляры «Bleach», наряду с памяткой, убеждающей персонал быть
сердечным и обходительным. Однако, когда они сопровождали группу по зданию,
оказалось, что все важные шишки были на ланче. Энджи Дженкинс, которая руководила
отделом рекламы, недолго поговорила с ними и подбодрила их, так же, как и ребята из
отдела обработки корреспонденции, которые были среди нескольких служащих «MCA»,
которые слышали «Bleach». Самое смешное произошло, когда группа приехала в офис
Ричарда Палмезе, который быстро пожал им руки, прежде чем пробормотать: «Очень
здорово познакомиться с вами, парни. Мне очень нравится ваша музыка, но у меня через
пять минут назначен ланч. Я должен извиниться». Курт даже не был уверен, с кем он
познакомился, поэтому он повернулся к Эткинсону и спросил: «Кто этот парень?». «Это
президент «MCA»», - с гримасой ответил Эткинсон. И из-за этого у «MCA» не было
шансов на успех. Будучи в Лос-Анджелесе, Курт и Крист связались с «Sonic Youth»,
которые снова предложили Руководство «Gold Mountain» и сказали им, что они должны
подписать контракт с их студией, «DGC», частью «Geffen Records», одной из немногих
студий, которая пока не выражала интереса.
К тому времени, когда Курт вернулся на Северо-Запад, Грол переехал к нему, и его
присутствие временно подняло Курту настроение. Жизнь в одиночестве никогда не шло
на пользу умственному здоровью Курта, и его уединение достигло пика летом 1990 года.
У него были все признаки ребёнка, который пережил серьёзную травму: он перестал
разговаривать, разве что когда говорили с ним, и он каждый день проводил несколько
часов, только и делая, что, поглаживая клок своей бороды, уставившись в пространство.
Он и Тоби так долго не виделись, а когда они на самом деле встретились, он, казалось, не
мог перевести эти отношения на следующий уровень. Он горько замечал в своём
дневнике: «Единственная разница между «друзьями, которые время от времени
трахаются», и «приятелем/подружкой» - это официально дающиеся названия».
Когда Грол переехал к нему, всё временно улучшилось; он был настолько
добродушным, насколько Курт был замкнутым. «Этот дом, - вспоминала Никки
МакКлюр, - стал страной парней. Теперь у Курта был тот, с кем он всё время тусовался.
Отчасти в этом было некоторое ощущение мужа и жены». Поскольку Курт был

108
практически неспособен что-то прибирать, Грол делал такие вещи, как стирка одежды
Курта. Немногие другие могли бы справляться с таким состоянием квартиры, но Грол
провёл последние несколько лет в дороге. «Дэйв был воспитан в фургоне волками», -
объясняла Дженнифер Финч. Он научил Курта создавать самодельные татуировки при
помощи иглы и туши. Однако когда Курт решил запечатлеть у себя на руке логотип «K
Records» - «К» внутри щита - он однажды отправился в тату-салон в Олимпии с Кэндис
Педерсен из «K». Будучи начинающим, Курту пришлось делать себе уколы несколько раз
и наливать чернила в рану.
Эта татуировка была очередной попыткой произвести впечатление на Тоби – и на
Кэлвина. Тем, кто был незнаком с «K Records», Курт объяснял, что эта татуировка
провозглашает его любовь к «Vaselines». Любопытно, что «Vaselines» не были на «K»,
хотя эта студия их распространяла. «Кто знает, что он хотел сказать этой татуировкой, -
говорил Дилан Карлсон. - Я думаю, что ему нравились те альбомы, которые
распространяла «K», больше, чем те альбомы, которые они выпускали. Он должен был
сделать татуировку с надписью «K Distribution» («Дистрибуция «К»).
Запечатлеть у себя на руке «Vaselines» было бы идеей получше. С тех пор, как
Курт добавил песню этой группы «Molly’s Lips» к репертуару «Нирваны», он пел этой
группе дифирамбы. Для Курта они были прекрасной группой. Они были несерьёзными,
непрофессиональными и неизвестными за пределами Великобритании и небольшого
количества поклонников в США. Вскоре после того, как Курт услышал «Vaselines», он
начал в своих дневниках одну из своих многовариантных кампаний по написанию писем,
пытаясь подружиться с Юджином Келли из этой группы. Эти письма были всегда
непринуждёнными (в одном Курт упоминает о своём «нелепом бездеятельном графике,
куда я удаляюсь в предрассветные утренние часы и успешно избегаю любого намёка на
дневной свет») и неизбежно заканчивались какими-нибудь хвалебными комментариями о
том, какими выдающимися являются «Vaselines»: «Не пытаясь быть слишком смущающее
слащавым, я должен сказать, что те песни, которые написали ты и Фрэнсис – вообще одни
из самых красивых песен».
Грол разделял музыкальный вкус Курта, но не его одержимость искать
расположения легенд. Он гораздо больше интересовался девушками, а они
интересовались им. Он стал встречаться с Кэтлин Ханна из «Bikini Kill» - Дэйв и Курт
тогда делали то, что являлось версией свидания вчетвером в Олимпии с Кэтлин и Тоби;
они пили пиво и составляли списки самых важных панк-рок-альбомов. Большинство
развлечений Дэйва и Курта были подростковыми, но рядом с Тоби и Кэтлин все были
более общительными. Эта ситуация сделала Курта более привлекательным для Тоби,
поскольку перспектива тусоваться компанией была менее серьезна, чем личные свидания.
«Тоби и Кэтлин буквально говорили: «Давай встречаться с «Нирваной»», - вспоминал
сосед Йэн Диксон. Во время одной бурной ночи тусовки в доме Курта Ханна написала
спреем: «Курт пахнет подростковым духом» на стене спальни. Она намекала на
дезодорант для девушек-подростков, поэтому её граффити были не без намёка: «Teen
Spirit» пользовалась Тоби и, написав это на стене, Кэтлин поддразнивала Курта из-за того,
что он спит с ней, намекая, что он был отмечен её ароматом.
Однако, несмотря на редкую ночь кутежа, Курт был одинок и разочарован - он
провёл несколько ночей, тайно заглядывая в окно Тоби с улицы, как застенчивый Сирано.
Впервые за много лет он чувствовал себя менее оптимистичным по поводу своей карьеры,
хотя студии продолжали звонить. Странно, но после многих лет ожидания, когда он
фактически приблизился к подписанию контракта, он был полон неуверенности в себе. Он
потерял ту близость, которая у него была с Трэйси, и их дружбу. Через несколько недель
после того, как Трэйси съехала, Курт, наконец, признался, что он всё это время спал с
Тоби, и Трэйси пришла в ярость. «Если ты врал об этом, ты врал обо всём», - кричала она,
и он отчасти верил ей.

109
Он на самом деле, очень недолго, подумывал о покупке дома в Олимпии. Он
фактически не мог совершить никакой покупки, пока не получил авансовый чек, но он
был достаточно уверен, что заключит крупную сделку, поэтому он заплатил взнос, чтобы
раздобыть список имеющейся в наличии доступной недвижимости. Он ездил со своим
другом Майки Нелсоном из «Fitz of Depression» смотреть на обветшалые коммерческие
здания, планируя построить студию звукозаписи спереди, а жить сзади. «Казалось, что его
интересуют только те здания, которые выглядели как фирмы, - говорил Нелсон. – Он не
хотел жить в обычном доме».
Но эта идея и все прочие фантазии, которые у него были по поводу будущего,
улетучились в первую неделю ноября, когда Тоби порвала с ним. Он был опустошён;
когда она сообщила ему эту новость, он был едва способен подняться. Его никогда не
бросали, и он воспринял это ужасно. Он и Тоби встречались меньше шести месяцев. Это
были легкомысленные свидания, легкомысленный секс и легкомысленный роман, но всё
это время он надеялся, что более глубокая близость была не за горами. Он вернулся к
своему старому образцу усваивать то, что его бросили, и снова ненавидеть самого себя.
Она ушла от него не потому, что была юной; она ушла от него, представлял себе он,
потому что он её не заслуживает. Ему было так тошно, что, помогая Слиму переезжать
неделю спустя, ему пришлось остановить машину, чтобы его вырвало.
Как следствие этого разрыва Курт стал более угрюмым, чем когда-либо. Он
заполнил целую записную книжку разглагольствованиями потоком сознания, по большей
части жестокими и страдальческими. Чтобы выразить своё отчаяние, он использовал
письмо, музыку и живопись, и со своей болью он писал песни. Некоторые из них были
безумными и злыми песнями, но они представляли собой ещё один уровень его
мастерства, поскольку эта злость больше не был шаблонной и теперь имела ту
достоверность, которой не хватало его ранним работам. Эти новые песни были полны
гнева, раскаяния, мольбы и полного отчаяния. За эти четыре месяца после их разрыва
Курт написал полдюжины своих самых незабываемых песен, и все они были о Тоби Вэйл.
Первой была «Aneurysm», которую он написал в надежде вернуть её. Но вскоре он
отчаялся, и вместо этого использовал свои песни так, как раньше делали многочисленные
авторы песен, чтобы выразить всю глубину его боли. Одна песня называлась «Formula»,
но, в конце концов, она получила новое название «Drain You». «Один ребёнок сказал
другому: «Мне повезло, что я встретил тебя»», - гласил текст, цитируя слова, которые
сказала ему Тоби. «Теперь мой долг - выпить тебя до дна», - был припев; это было и
подтверждение силы, которую она имела над ним, и обвинение.
Были и другие песни, вдохновлённые Тоби, иногда не так ясно связанные с ней, но
все - с её призраком. ««Lounge Act» - это о Тоби», - замечал Крист. Одна строчка в песне
ссылается на татуировку Курта: «Я приостановлю сам себя, я надену щит». Ещё одна
подытоживает, что их отношения больше напоминали учёбу, чем любовь: «Мы заключили
договор учиться у того, кого хотим, без новых правил». В более раннем незаписанном
тексте «Lounge Act» Курт более прямо обращался к своей бывшей возлюбленной: «Я
ненавижу тебя, потому что ты так похожа на меня». «Lithium» была написана до Тоби, но
текст со временем изменился и, в конце концов, изобразил её. Впоследствии Курт
рассказал Крису Моррису из «Musician», что эта песня включала «некоторые из моих
личных впечатлений, вроде расставаний с подружками и плохих отношений, ощущение
той смертельной пустоты, которую ощущает человек в этой песне - очень одинокий,
уставший».
Хотя Курт никогда специально к ней не обращался, его самая известная песня,
«Smells Like Teen Spirit», не могла быть о ком-то другом, с текстом: «Она скучающая и
самоуверенная». «Teen Spirit» была песней, навеянной многим - его злостью на своих
родителей, его скукой, его вечным цинизмом - однако несколько отдельных строчек
напоминают о присутствии Тоби. Он написал эту песню вскоре после их разрыва, и
первый вариант включал строчку, вырезанную из заключительной версии: «Кто будет

110
королём и королевой подростков-изгоев?». В тот момент в его воображении был ответ -
это Курт Кобэйн и Тоби Вэйл.
Его песни были самым плодотворным аспектом этого разрыва; его письма и
рисунки демонстрировали более бешеный и патологический результат. Один рисунок
изображает инопланетянина, с которого медленно срывают кожу, на другом женщина в
шляпе Ку-Клукс-Клана задирает свою юбку и выставляет напоказ своё влагалище; ещё
один изображает мужчину, пронзающего женщину своим членом; а ещё один показывает
мужчину и женщину, занимающихся сексом поверх надписи: «Насилуй, Насилуй». Таких
рисунков было множество, и несметное количество страниц с историями,
оканчивающимися трагически, и с тревожными образами. Типично следующее
перечисление:

Когда я рос, я хотел быть педиком, черномазым, сукой, шлюхой, евреем,


латиносом, фрицем, макаронником, женоподобным, белым хиппи, жадиной, делающим
деньги, здоровым, потным, волосатым, мужественным, странным сторонником новой
волны, сторонником правого крыла, сторонником левого крыла, крылом цыплёнка,
шестёркой, агрессором, глупым придурком, ядерщиком, консультантом Анонимных
Алкоголиков, психиатром, журналистом, вонючим кулаком, писателем-романистом, геем,
чёрным, калекой, героинщиком, заражённым СПИДом, гермафродитом, ребёнком с
плавниками, с избыточным весом, страдающим анорексией, королём, королевой,
ростовщиком, брокером, курильщиком травы (всё шикарно, лучше меньше, да лучше, Бог
– гей, гарпунь добычу) журналистом, рок-журналистом, сердитым, своенравным, средних
лет, ожесточённым, маленьким, тощим, самоуверенным, старым, импресарио и
редактором фэнзина, который выделяет маленький процент в ещё меньшем проценте.
Держите их порознь, обособленными, в единении сила, не уважайте чувства других. Убей
себя убей себя убей убей убей убей убей убей насилие насилие насилие насилие насилие
насилие – это хорошо, насилие – это хорошо, насилуй убей насилуй жадность жадность
это - хорошо, жадность – это хорошо насилие да убей

Тем не менее, большая часть гнева была направлена внутрь. Если той осенью и
была одна центральная тема в его творчестве, то это ненависть к самому себе. Он
представлял себя «плохим», «испорченным», «больным». На одной странице
рассказывалась сумасшедшая история – полностью вымышленная – о том, как ему
нравится пинать ноги пожилых женщин, потому что «в этих лодыжках была пластиковая
бутылка, полная мочи, привязанной к ним, и трубка, ведущая в старое изношенное
мускулистое влагалище; повсюду разлетаются жёлтые пятна. Потом он искал «50-летних
гомиков, имеющих такую же мускульную дисфункцию, но в другой впадине…. Я пинаю
их резиновое нижнее бельё, и коричневое вещество впитывается в их бежевые слаксы».
Но эта беспокоящая история, в конце концов, превращается в насилие над автором:
«Потом люди без специфических фетишей пинают меня по всему телу и голове и смотрят,
как красное дерьмо брызгается, и бежит, и впитывается в мои синие джинсы и белую
рубашку». История заканчивается тем, что он несколько раз пишет: «Я - плохой», а потом,
двадцать раз большими буквами, размером с те, что он использовал для написания спреем
на стенах Абердина: «Я, Я, Я», пока он, наконец, не исчерпал место, заполнив каждый
дюйм страницы. Он писал это, изо всех сил нажимая ручкой на бумагу. Он не
предпринимал никаких усилий, чтобы прятать эти истории, и напротив, его дневники
валялись раскрытыми по всей квартире. С Гролом стала встречаться Дженнифер Финч, и
она прочитала некоторые из записей, оставленных на кухонном столе, и заметила его
мучения. «Я беспокоилась за Курта, - вспоминала она. - Он был просто неуправляем».
Та ненависть, которую он испытывал к другим, была умеренна по сравнению с той
жестокостью, с которой он характеризовал себя. Часто темой становилось самоубийство.
Одна из этих обличительных тирад описывала во всех подробностях, как он мог бы

111
превратиться в «Хелен Келлер*, проткнув свои уши ножом, потом вырезав свою гортань».
Он неоднократно фантазировал о рае и аде, охвывая и идею духовного начала как
спасения после смерти, но так же часто искренне отвергая её. «Если ты хочешь узнать, на
что похожа жизнь после смерти, - размышлял он, - то надень парашют, сядь в самолёт,
вколи себе в вены изрядное количество героини, а потом сразу же дозу закиси азота,
потом прыгай или подожги себя».
Ко второй неделе ноября 1990 года в дневниковых заметках Курта стал появляться
новый персонаж, и эта фигура вскоре пробила себе дорогу почти в каждый образ, песню
или историю. Он умышленно писал с орфографической ошибкой его название, и при этом
он жертвовал ему собственную жизнь. Странно, но он употреблял его в женском роде, но
поскольку он стал его большой любовью той осенью - и даже вызывал у него тошноту, в
точности так же, как Тоби – в этом выборе рода была справедливость. Он называл его
«героиней».

112
13. БИБЛИОТЕКА РИЧАРДА НИКСОНА
Олимпия, штат Вашингтон
ноябрь 1990 - май 1991 года

«Возможно, мне пора в Клинику Бетти Форд или в Библиотеку Ричарда Никсона, чтобы
спастись от дальнейшего надругательства над моим анемичным грызуноподобным
телом».
- из письма Тоби Вэйл, май 1991 года.

«Героиня», незаконнорожденная самим Куртом форма слова «героин», впервые


появилась ещё в его грубых комиксах в восьмом классе. Когда он рос, очарованный рок-н-
роллом, он хорошо понимал, что многие музыканты, которых он боготворил, стали
жертвой наркомании. И хотя он привык курить траву, часто слишком много выпивал и,
как известно, вдыхал пары со дна банок с кремом для бритья, он клялся, что его никогда
не постигнет подобная участь. В 1987 году, во время одного из очистительных периодов
трезвости Курта он отчитал Джесси Рида, когда его друг предложил, чтобы они
попробовали героин. «После этого Курт со мной не тусовался, - вспоминал Джесси. - Я
пытался найти героин, наркотик, который я никогда не пробовал, и он никогда не
пробовал, а он мне выговаривал: «Почему ты хочешь убить себя? Почему ты хочешь так
ужасно умереть?». В своей личной истории с наркотиками, которую он сочинил позже в
жизни, Курт написал, что впервые принял героин в Абердине в конце восьмидесятых; его
друзья это опровергают, поскольку в то время он испытывал страх перед иглами, и в его
кругу нельзя было найти никакого героина. Он действительно иногда принимал в
Абердине перкодан, наркотик, отпускаемый по рецепту; он, возможно, романтизировал и
преувеличил этот опиат, вспоминая об этом позже.
Осенью 1990 года, когда у Курта было разбито сердце из-за Тоби, те же самые
вопросы, которые он ранее задавал Джесси, можно было задать ему самому. В начале
ноября он преодолел свой страх перед иглами и впервые укололся героином с одним
другом в Олимпии. Он находил, что эйфорические влияния этого наркотика помогают ему
временно избавиться от свой душевной боли и боли в желудке.
На следующий день Курт позвонил Кристу. «Эй, Крист, я принимал героин», -
сказал Курт своему другу. «Круто! На что это было похоже?», - спросил Крист. Курт
сказал: «О, нормально». Потом Крист сказал ему: «Ты не должен этого делать. Посмотри
на Энди Вуда». Вуд был ведущим вокалистом «Mother Love Bone», подающей надежды
группы из Сиэтла, который умер от передозировки героина в марте 1990 года. Новоселич
ссылался на других друзей из Олимпии, которые умерли от героиновой зависимости.
Ответ Курта: «Да, я знаю». Новоселич, играя роль старшего брата, предупредил Курта,
что героин не похож на другие наркотики, которые он принимал: «Я точно помню, как
сказал ему, что он играет с динамитом».
Но это предупреждение было пропущено мимо ушей. Хотя Курт обещал Кристу,
что он больше не будет пробовать этот наркотик, он нарушил это обещание. Чтобы
избежать разоблачения Кристом или Гролом, Курт принимал этот наркотик в домах у
друзей. Он нашёл дилера по имени Хосе, который продавал его многим Гринерам в
Олимпии. По случайному совпадению, той осенью Дилан Карлсон впервые
экспериментировал с героином, однако не с Куртом. Но вскоре их связь также
распространилась на героин - обычно они принимали его всего один раз в неделю
вследствие нескольких факторов, включая их бедность и нежелание стать наркоманами.
Но они изредка продолжали кутежи, как в тот раз, когда они снимали дешёвый
гостиничный номер в Сиэтле, чтобы дремать при закрытых дверях, чтобы не тревожить
своих друзей или соседей по комнате.

113
Но друзья Курта были встревожены тем, что он употребляет наркотики. Трэйси,
наконец, простила Курта, и они изредка тусовались. Когда Шелли сказала ей, что Курт
принимает героин, она не могла поверить своим ушам. На той неделе Курт позвонил
Трэйси поздно ночью, явно под кайфом, и она прямо бросила ему вызов: «Он сказал мне,
что принимал это несколько раз. Он сказал, что это ему очень понравилось, и что это
делает его более общительным. Но он сказал, что не собирался всё время это принимать.
Я пыталась идти по тонкой грани, говоря ему, он не должен этого делать, не заставляя его
плохо себя чувствовать из-за того, что он делает это». Неделю спустя они провели вместе
вечер, побывав на нескольких вечеринках. Между этими мероприятиями Курт настоял,
чтобы они зашли к нему, чтобы он смог сходить в туалет. Когда он не вернулся, Трэйси
пошла его искать и нашла его на полу, с бутылкой дезинфицирующего раствора рядом с
ним и с иглой в его руке. Она была в ярости: Курт превратился в то, что Трэйси не могла
себе представить даже в своём самом худшем кошмаре. Шутка по поводу названия
первого альбома «Нирваны» больше никому не казалась забавной. Но героин для Курта
был только маленькой частью 1990 года, и почти всегда он держал своё обещание
принимать его только иногда. Его отвлекал от всего остального тот факт, что его карьера
взлетела, как никогда. Осенью он подписал контракт с «Virgin Publishing», который
принёс ему его первый большой чек. Кэз Атсуномия, президент «Virgin», прилетел на
Северо-Запад, чтобы подписать контракт. Хотя Кэз был давним ветераном индустрии и
работал со всеми от «Clash» до «Queen», он был потрясён, увидев убогость квартиры
Курта. Они говорили о влияниях Курта, особенно о «Clash»; Курт сказал, что «Sandinista!»
был одним из первых альбомов, что у него были, которые были далеко не панковскими.
Первая доля договора Курта на публикацию облеклась в форму чека на 3 000 $. Он
заплатил за квартиру, а потом поехал в Торговый Комплекс Саут-Саунд с Майки
Нелсоном и Джо Престоном. Курт потратил почти 1 000 $ в «Тойз-Ар-Ас»* на систему
«Nintendo», две видеокамеры «Pixelvision», два автоматических пневматических ружья,
напоминающих винтовки M16, и несколько пластмассовых моделей Ивела Канивела. Он
также купил фальшивые собачьи фекалии, фальшивую рвоту и резиновые отрубленные
руки. «Он бросил всё это в корзину, - вспоминал Престон. - Это была просто куча хлама,
которую он мог уничтожать». Будто восьмилетнему мальчику дали свободу в магазине и
сказали, что он может брать всё, что захочет. Курт использовал пневматическое ружьё,
чтобы сразу же пострелять по окнам здания Лотереи Штата Вашингтон на другой стороне
улицы. Он также купил за 20 $ подержанный детский велосипед «Swinger», модель,
которая в то время была явно немодной: он был настолько крошечным, что для того,
чтобы крутить педали, ему приходилось прижимать колени к плечам. Курт радостно ездил
на велосипеде, пока не стемнело.
Он всё ещё ездил на этом велосипеде спустя несколько дней в самом разгаре того,
что в то время было самой важной деловой встречей, которая у него когда-нибудь была.
По рекомендации Тёрстона Мура группа связалась с Руководством «Gold Mountain». Этой
фирмой управляли Дэнни Голдберг и Джон Силва. Силве, как более молодому менеджеру,
поручили работу по ведению переговоров с «Нирваной». Это была лёгкая задача - из-за
его связи с «Sonic Youth» он уже имел одобрение Курта. Силва и его подружка Лиза
Фэнчэр приехали в Сиэтл, чтобы встретиться с группой лицом к лицу и пригласили их
пообедать. Курт любил, когда его приглашают на обед главы музыкальной индустрии,
потому что только так он мог гарантированно прилично пообедать. Но в этот вечер Силва
и остальные члены группы несколько часов сидели без дела, пока Курт ездил по кругу на
своём велосипеде «Swinger» на автостоянке Лотереи. «Все мы решили, что он что-нибудь
себе сломает», - вспоминала Фэнчэр. Хотя эта долгая задержка казалась просто ещё одной
детской забавой, более циничный наблюдатель мог бы предположить, что это был первый
шаг Курта в том, что станет битвой характеров с тем, кто вскоре станет его менеджером.
Курт отложил свой велосипед, чтобы пойти на обед, но впоследствии сообщил, что
в городе играют «Beat Happening». Это было испытание интереса Силвы, и как любой

114
хороший бизнесмен, Силва сделал вид, что он в восторге, и пошёл с Куртом на концерт.
Силва впоследствии возражал Фэнчер, что он терпеть не может группу Кэлвина (она
также вспоминала, что вначале он ненавидел «Sonic Youth», жалуясь на их «большое
самомнение»). Однако он прошёл серьёзное испытание Курта, и в течение недели
«Нирвана» подписала контракт с «Gold Mountain».
25 ноября «Нирвана» играла концерт в «Off Ramp» в Сиэтле, который привлёк
больше представителей A&R, чем любой концерт в истории Северо-Запада.
Представители «Columbia», «Capitol», «Slash», «RCA» и нескольких других студий
сталкивались друг с другом. «Эти парни A&R оказывали жёсткий прессинг», - замечал
Дэймон Стюарт из «Sony». Огромное количество представителей A&R изменило то, как
группу воспринимали в Сиэтле. «К тому времени, - объясняла Сьюзен Силвер, - вокруг
них происходил конкурентный ажиотаж».
Сам концерт был замечательный – впоследствии Курт рассказал другу, что это
было его любимое выступление «Нирваны». Во время концерта из восемнадцати песен
группа сыграла двенадцать невыпущенных мелодий. Они начали с мощной «Aneurysm», в
первый раз она игралась публично, и толпа танцевала слэм и дрейфовала, как на сёрфинге
без доски, пока не разбила лампочки на потолке. «Я думал, что концерт был
удивительный, вспоминал Ким Тэйл из «Soundgarden». - Они сделали кавер «Here She
Comes Now» «Velvet Underground», который, как я думал, был блестящим. А потом, когда
я услышал «Lithium», он мне хорошо запомнился. Бен, наш басист, подошёл ко мне и
сказал: «Это хит. Это – прямо хит из Топ-40»».
На тех людей A&R это также произвело впечатление. Когда концерт закончился -
после перерыва из-за пожарной тревоги - Джефф Фенстер с «Carisma Records» сумел
убедить группу, что его студия – это самый лучший выбор. Спустя два дня позвонил
адвокат «Нирваны», Элан Минтц, и сказал, что группа будет подписывать контракт с
«Charisma». Контракт был на 200 000 $, крупный, но не безумный аванс. Но прежде чем
Фенстер смог подготовить контракт, группа решила, в последний момент, вместо этого
подписать контракт с «DGC», отпечатком «Geffen Records». Хотя представитель A&R
«DGC» Гэри Джёрш не был одним из ранних претендентов, одобрение «Sonic Youth», в
конце концов, оказалось решающим фактором. В «Geffen» также был сильный промо-
отдел, возглавляемый Марком Кэйтсом, и «Gold Mountain» знали, что промоушн был
ключом к прорыву группы. Контракт с «Geffen» обязывал заплатить «Нирване» 287 000 $,
в то время один из самых больших авансов для группы с Северо-Запада. Минтц освободил
группу из остатков их контракта с «Sub Pop»: в качестве части соглашения с «Geffen»,
«Sub Pop» заплатили 75 000 $ и получали 2 процента с продаж следующих двух альбомов.
Хотя Курт читал книги по музыкальной индустрии, даже он был не готов к тому,
как долго придётся согласовывать это соглашение - контракт не был подписан до апреля -
и как мало денег первоначально предназначалось ему. К тому времени, как были
удержаны расходы на адвокатов, менеджеров, налоги, и долг, «Gold Mountain» установили
ему предварительный гонорар в 1 000 $ в месяц. Он сразу же задолжал по своим счетам и
жаловался, что он может позволить себе только корн-доги* - теперь на полу в квартире
валялись палочки от них.
Грол вернулся на восток на большую часть декабря, и без своего соседа по комнате
Курт стремился избавиться от скуки всеми необходимыми средствами. Он много
тусовался с Диланом, и вскоре преодолел ещё один барьер, который он поклялся никогда
не пересекать. Дилан был страстным поклонником оружия, а Курт последовательно
проповедовал то, что оружие - это варварство. Несколько раз Курт соглашался пойти с
Диланом в лес, но он не дотрагивался до оружия, а однажды даже отказался выходить из
машины. Но, в конце концов, Курт начал позволять Дилану показывать ему, как целиться
и стрелять. Это было безопасно: проделывание дыр в банках при помощи винтовок или
стрельба по художественным проектам, которыми Курт решил пожертвовать.

115
Курт также начал много тусоваться с Майки Нелсоном, чтобы отовариваться в
магазинах подержанных товаров. «Там всегда был какой-нибудь альбом, который он
надеялся отыскать, - говорил Нелсон. – В одном из его любимых была куча
дальнобойщиков, говорящих по радиосвязи. У него был альбом «Lie» Чарлза Мэнсона. И
он был большим фэном «H. R. Pufnstuf». Даже в конце 1990 года Курт всё ещё
рекламировал достоинства «Get the Knack» «Knack». «Он сказал мне, что все
замечательные песни на этом альбоме – это те, о которых люди не слышали».
Джон Пёрки в том месяце заходил в эту квартиру и помогал Курту покупать
рождественские подарки. Самым большим приобретением Курта в том году был большой
сделанный на заказ аквариум для своих черепах. Перед шоппингом они курили
марихуану, но Пёрки был удивлён, когда Курт спросил: «Ты не знаешь, где я могу достать
героин?». Пёрки ответил: «Ты же не колешься, правда?». «О, нет, - соврал Курт. - Я
просто что-нибудь покурю». Во многих отношениях его скудный бюджет помог
сдерживать его страсть к наркотикам: он просто не мог позволить себе стать наркоманом.
11 декабря Курт снова обратился за медицинской помощью из-за своей боли в
желудке, показавшись врачу в Такоме. На сей раз диагнозом был синдром раздражённой
толстой кишки, и Курту прописали лидокс, форму клидиниума. Это лекарство, казалось,
не предотвращало его боль, и он прекратил принимать его две недели спустя, когда он
заболел бронхитом.
Год закончился концертом в канун Нового года в Портленде в «Satyricon». Слим
ездил с группой и видел то, что он вспоминал как сногсшибательный концерт, несмотря
на факт, что Курт напился виски и кока-колы вопреки предписаниям его врача. Теперь
было заметно, что Курт привлекает поклонниц. Слим видел, как одна молодая женщина
весь концерт не сводила с него глаз: «Её поведение говорило: «Я – та девушка из зала,
которая хочет трахнуть тебя сегодня вечером!». Однако Курт не обратил внимания и, как
и в большинство вечеров, пошёл домой один.
Они начали 1991 год с трёхчасовой ночной поездки из Портленда, поскольку на
следующий день у них была запланирована студийная сессия. Они закончили две песни,
«Aneurysm» и перезапись «Even In His Youth». Они также отработали несколько песен,
которые Курт только что написал, включая раннюю «All Apologies». «У них была куча
идей, которые они хотели низвергнуть, - вспоминал Крэйг Монтгомери, который
продюсировал эти треки. - Но их аппаратура была в ужасном состоянии, и все они были
довольно окосевшие».
Друг Курта Джесси Рид вернулся на Север-Запад на праздники, и на следующий
день после сессии звукозаписи они отправились в Абердин, чтобы навестить родителей
Джесси. В пути Курт говорил о своём будущем со старым другом, и когда машина
въехала в округ Грэйс-Харбор, он признался в любви к этому пейзажу и этим людям,
опровергая всё, что он говорил в своих интервью. Когда они проезжали несколько ферм у
Сэтсоп - идиллической долины, несмотря на заброшенную атомную электростанцию -
Курт сказал Джесси, что он мечтает использовать свой студийный аванс, чтобы купить
ферму. Он увидел большое роскошное ранчо и указал на него: «Что ты думаешь о том
доме вон там? Если я его куплю, то мы сможем играть так громко, как захотим,
устраивать классные вечеринки, приглашать туда людей, и никому не будет до этого
дела». Этот дом не продавался, а у Курта ещё не было денег, но он поклялся Джесси, что,
если он когда-нибудь прославится, он вернётся в гавань и купит ранчо, «в точности как у
Нила Янга в Калифорнии».
В начале 1991 года Курт сделал телефонный звонок, который он откладывал много
лет: он позвонил своему отцу. С тех пор, как он переехал в Олимпию, он общался с Доном
в основном через бабушку и дедушку.
Этот разговор - как было типично для общения между двумя стоическими
мужчинами-Кобэйнами - был коротким. Курт главным образом говорил о группе,
рассказывая Дону, что он подписал контракт с ведущей студией звукозаписи; Дон не знал,

116
что это означает, но когда он спросил Курта, достаточно ли у него денег, его сын сказал
«да». Курт спросил о других детях Дона, и они вкратце поболтали о новой работе Дона
детективом в Патруле Штата Вашингтон. Курт рассказал отцу, что он много выступает;
Дон сказал, что был бы рад как-нибудь зайти к нему. Разговор длился всего несколько
минут и был больше примечателен тем, что эти двое мужчин не говорили ни о чем, кроме
того, чем они занимались. Дон был неспособен говорить о том страдании, которое он
испытывал оттого, что его первенец скитается, а Курт был неспособен говорить ни об
одном страдании, которое он испытывал: ни о разводе, ни о повторном браке или об их
многих других сражениях.
Со своей матерью у Курта оставались отношения получше; её заинтересованность
в его карьере и её одобрение его как музыканта, казалось, увеличивались, как и его слава.
Вдобавок Курт и Венди стали ближе в том году, когда произошла ещё одна семейная
трагедия 2 января 1991 года - брат Венди Патрик умер от СПИДа в Калифорнии в 46 лет.
Гомосексуализм Патрика в семье Фрэйденберг всегда был глубокой тайной; он был так
красив и так нравился девушкам, что его родители, казалось, были неспособны в это
поверить, когда он сообщил, что он – гей. Ещё до своего диагноза он страдал клинической
депрессией, но когда у него обнаружился СПИД, это повергло его в душевную панику.
Его злость на своих родителей была так велика, что он планировал написать трактат о его
пожизненной сексуальной истории - включающий то, что над ним надругался его дядя
Делберт - и послать его в «Aberdeen Daily World», чтобы поставить в неудобное
положение свою семью. В этой ситуации семья решила не включать причину смерти в его
некролог и указать его близкого друга, с которым он жил, в качестве «закадычного друга».
Курта пригласили на поминки, но он не пришёл, сославшись на то, что ему надо работать
над своим будущим альбомом.
На этот раз Курт не врал, чтобы избавиться от семейного обязательства. Он
действительно готовился к своему альбому, и когда начался 1991 год, он придирчиво
работал. «Нирвана» сняла новую репетиционную точку в Такоме, и каждый день они
часами репетировали. Частью их прогона было научить Грола песням из их репертуара, но
в основном это было для оттачивания нового материала, который писал Курт. В январе
«Sub Pop» выпустили свой последний официальный сингл «Нирваны», живую запись
«Molly’s Lips» «Vaselines». На дополнительной канавке студия выгравировала прощание
из одного слова: «Пока».
В феврале Курту исполнилось 24, и по такому случаю он сел и начал писать
историю своей жизни, одна из множества коротких попыток, которые он предпринял за
несколько лет. Эта версия заняла три страницы, прежде чем иссякнуть. «Привет, мне 24
года, - писал он. - Я родился белым мужчиной, представителем класса мелкой буржуазии
неподалёку от побережья Штата Вашингтон. У моих родителей была компактная
модульная стереосистема в корпусе, имитирующем древесину и бокс-сет на четыре
пластинки с модными хитами радио AM начала семидесятых под названием «Good
Vibrations» «Ronco». Там были такие хиты, как Тони Орландо и «Tie a Yellow Ribbon»
«Dawn» и «Time in a Bottle» Джима Кроса. После моих многолетних просьб мне, наконец,
купили мне жестяную ударную установку с бумажными барабанами с конца каталога
«Сирз». Не прошло и недели, как моя сестра продырявила эти барабаны отвёрткой».
Курт продолжил рассказ записью, что он помнит, как его мать играла на
фортепиано песни «Chicago», и что он навеки будет признателен своей тёте Мари за то,
что она подарила ему три альбома «Beatles». Он писал, что одним из его первых
разочарований было, когда он выяснил, в 1976 году, что «Beatles» распались шесть лет
назад. Развод его родителей, казалось, повлиял меньше: «Мои родители развелись,
поэтому мы с папой переехали в трейлерный парк в ещё меньшее сообщество
лесозаготовителей. Папины друзья уговорили его вступить в Колумбийское общество
«Грампластинки – почтой», и вскоре в моём трейлере раз в неделю стали появляться
пластинки, накопилась довольно большая коллекция». И на этом попытка рассказать

117
историю его жизни закончилась. Он вернулся к своей любимой теме дневника в то время:
написанию аннотаций на обложку будущего альбома. Он написал много разных версий –
в альбом, в конце концов, не вошла ни одна - но один черновой вариант посвящения для
этого альбома рассказал больше о его детстве, чем его попытка в биографии: «Спасибо
неободряющим родителям повсюду, - писал он, - за то, что дали своим детям желание их
разоблачить».

В марте «Нирвана» играла канадский тур из четырёх концертов, а потом сразу же


вернулась к репетициям. После большого спора со своими менеджерами и студийными
боссами они снова остановились на Батче Виге в качестве продюсера, используя «Sound
City», студию возле Лос-Анджелеса. Эта студия понесла расходы, однако их вычли из
аванса «Нирваны».
Прежде чем отправиться в Калифорнию, у группы был ещё один концерт в Сиэтле,
17 апреля, в гостинице «O.K.». Курт организовал его после того, как услышал, что у его
друга Майки Нелсона было столько неоплаченных вызовов в суд из-за автотранспортных
происшествий, что он рисковал сесть в тюрьму. Состав исполнителей включал «Bikini
Kill» и «Fitz Of Depression», и Курт настаивал, чтобы все доходы отдали Нелсону. Этот
концерт был не полностью аншлаговым из-за того, что в тот же вечер была вечеринка в
честь фильма «Одиночки». Выступление «Нирваны» включало каверы «Turnaround»
«Devo», «Wild Thing» «Troggs» и «D7» «Wipers», но когда группа сыграла новую
композицию, произошёл сюрприз. Курт невнятно произносил вокал, возможно, даже не
зная все слова, но гитарная партия уже была на месте, как и потрясающий заводной ритм
ударных. «Я не знала, что они играют, - вспоминала Сьюзи Теннант, промо-представитель
«DGC», - но я понимала, что это было удивительно. Я помню, как подпрыгивала и
спрашивала всех рядом со мной: «Что это за песня?»».
Слова Теннант копировали то, что Новоселич и Грол сказали всего три недели
назад, когда Курт принес на репетицию новый рифф. «Это называется «Smells Like Teen
Spirit», - объявил Курт своим товарищам по группе, украв граффити Кэтлин Ханна. В то
время никто в группе не знал об этом дезодоранте, и только когда песня была записана на
мастер-диск, все отмечали, что она содержит в себе название продукта. Когда Курт
впервые принёс эту песню на студию, у неё был более быстрый ритм и меньше
концентрации на связке. «Курт играл только припев», - вспоминал Крист. Именно Крист
предложил замедлить мелодию, а Грол инстинктивно добавил мощный ритм.
В гостинице «O.K.» Курт просто напел несколько куплетов. В этот период он
менял тексты на всех своих песнях, и «Teen Spirit» имела около дюжины версий. Одна из
этих первых версий включала припев: «Отрицание и от чужих / Возрождение и от
одобрения / Вот и мы, мы так известны / Мы так глупы и из Вегаса». Другая начиналась:
«Выйди и поиграй, установи правила / Развлекись от души, мы знаем, что проиграем».
Позже в той же версии была строчка без всякого рифмованного куплета: «Самый
прекрасный день, который когда-нибудь у меня был, это когда завтра так и не наступило».
Неделю спустя группа отправилась в Лос-Анджелес. По дороге Курт заехал на
«Universal Studios» и катался на тех же самых аттракционах, где он был со своими
бабушкой и дедушкой пятнадцать лет назад. Группа въехала в Оуквудские апартаменты)
на следующие шесть недель, неподалёку от «Sound City Studios». Виг навестил их во
время подготовки к записи и обнаружил хаос. «На стенах были граффити, - вспоминал он,
- и диваны были вверх тормашками. Каждую ночь они не ложились спать и доходили до
Венис-бич до шести утра». Та нервозность, которую чувствовала группа из-за записи,
снималась пьянством, что все трое членов группы делали сверх меры. Однажды ночью
Крист был арестован за вождение в нетрезвом виде; Джону Силве пришлось бороться за
то, чтобы выручить его и вернуть в студию.
Большинство сессий начиналось в три часа дня и продолжалось до полуночи. Во
время перерывов Курт блуждал по залам студии и пялился на золотые пластинки

118
альбомов вроде «Rumours» «Flitwood Mac» и «Damn the Torpedoes» Тома Петти, однако
больше всего на него произвёл впечатление альбом Ивела Канивела, записанный здесь.
Облегчённо-металлическая группа «Warrant» арендовала эту студию до «Нирваны»; когда
эта группа вернулась, чтобы забрать аппаратуру во время сессии «Нирваны», Курт
завладел студийной системой оповещения и начал кричать: «Принеси мне «Вишнёвый
Пирог»(«Cherry Pie»), так назывался хит «Warrant». Однажды ночью Курт украл
оригинальные мастер-плёнки альбома Ивела Канивела и отвёз их домой в Олимпию.
Они провели ту первую неделю, пытаясь записать основные треки, главным
образом концентрируясь на саунде ударных, который был специальностью Вига. Спустя
две недели они наложили десять песен, хотя большинство из них не имело больше трёх
дублей, потому что голос Курта пропадал после такого крика. Многие из этих песен были
теми, которые они предварительно записали во время сессий на «Smart Studio», и это была
больше техническая, чем творческая работа.
По сравнению с другими сессиями группы, проблем было мало. Во время записи
«Lithium» Курт изо всех сил пытался записать свои гитарные партии правильно и
постепенно становился всё более и более расстроенным, в конце концов, разбив свою
гитару об пол студии. В итоге Виг решил использовать дубль, записанный во время
нервного срыва Курта; его назвали «Endless, Nameless» и записали на компакт-диск в
качестве скрытого трека.
Самой большой проблемой сессии было промедление самого Курта: он всё ещё не
определился с текстами для многих песен, хотя несколько мелодий, таких, как «Polly» и
«Breed», группа играла много лет. Когда он действительно закончил тексты, большинство
были столь же парадоксальны, как и изобличительны. Многие строчки оставляли
слушателя в недоумении относительно того, поёт ли он о внешних или внутренних
обстоятельствах, игнорируя объяснение при сообщении эмоционального тона. В своих
дневниках Курт написал письмо давно умершему критику Лестеру Бэнгсу, жалуясь на
состояние рок-журналистики – профессии, которая и очаровывала, и отталкивала его –
спрашивая: «Какого чёрта журналисты настаивают на том, чтобы придумывать
второразрядную фрейдистскую оценку моих текстов, когда 90 процентов времени они
расшифровали их неправильно?». Несмотря на мудрость в вопросе Курта, он часами
пытался понять песни своих кумиров. Он также трудился над своими собственными
композициями, попеременно вставляя сообщения или редактируя себя, когда он думал,
что был слишком откровенен.
Так обстояло дело с «Something in the Way», последней песней, записанной во
время этих сессий. Текст во всех подробностях рассказывал о мифическом периоде
проживания Курта под мостом. Он написал эту песню год назад, но он скрывал её от
своих товарищей по группе. В своём первом представлении об альбоме Курт хотел
«девичью» сторону (составленную изо всех песен о Тоби) и «мальчишескую» сторону
(чтобы включить среди прочих «Sliver», «Sappy» и «Polly», все песни о своей семье или о
своём внутреннем мире). Он всегда планировал закончить альбом «Something in the Way»,
однако он никогда не говорил об этом своему продюсеру. Вместо этого он сочинил эту
песню во время сессий на «Sound City» как сюрприз в последний момент и написал тексты
в студии, появившиеся перед всеми так, как будто он сочинил их тут же, тогда как он
работал над ними годами. Несмотря на своё письмо Лестеру Бэнгсу, ни один индивидуум
не анализировал фрейдистские значения его текстов больше самого Курта, и он очень
хорошо знал, что выпуск песни, намекающей на то, что он жил под мостом, причинит
много боли его семье.
Когда они закончили эти сессии, пришёл друг Грола и предложил Курту пари, что
в течение шести месяцев он будет на обложке «Rolling Stone». Курт ответил: «А, не
будем». Майки Нелсон и его товарищи по группе «Fitz of Depression» также появились и
жили с «Нирваной» в Оуквуде, также, как и «Melvins» - во время одного уикэнда в их
трёхкомнатной квартире спали 22 человека. «Fitz» столкнулся с гораздо большим

119
невезением: один клуб обещал весьма необходимый концерт, но в последний момент
отменил. «Перезвоните ему, - настаивал Курт, - и скажите, что мы тоже будем играть».
Спустя два дня после завершения своего альбома «Нирвана» играла в крошечном лос-
анджелесском клубе под названием «Jabberjaw» и дебютировала с «On a Plain» и «Come
As You Are» перед изумлённым залом. Они настаивали, чтобы всю плату за вход отдали
Нелсону. В письме Тоби Курт рассказывал об этом концерте о «неописуемо обломанном
выпивкой и наркотиками, нестройном, и довольно, м-м-м, небрежном. Мне потребовалось
более пятнадцати минут, чтобы заменить струну на своей гитаре, в то время как люди
прерывали меня и обзывали пьяным. После концерта я выбежал наружу, и меня вырвало».
В клубе Курт заметил в зале Игги Попа, и на сей раз на Курте не было в смущающей
рубашке. «Это был, возможно, самый лестный момент в моей жизни», - замечал он.
Однако самой откровенной частью письма Курта было его признание об
увеличении наркотической зависимости, включая куаалюд, который он глотал, как
конфеты. «Я в последнее время принимал много наркотиков, - писал он Тоби. –
Возможно, мне пора в Клинику Бетти Форд или в Библиотеку Ричарда Никсона, чтобы
спастись от дальнейшего надругательства над моим анемичным грызуноподобным телом.
Я не могу дождаться, когда снова буду дома (где бы он ни был) в кровати, невротичный,
истощённый и жалующийся, какая дерьмовая погода, и в этом вся причина моего
страдания. Я скучаю по вам, «Bikini Kill». Я всей душой люблю вас». Он подписался -
«Курдт».
Это письмо – как и многие другие, которые он написал - осталось неотправленным,
возможно, из-за женщины, с которой он столкнулся за две недели до концерта в
«Jabberjaw». Она сыграла в его жизни гораздо большую роль, чем Бетти Форд, Ричард
Никсон, или Тоби Вэйл. Он запомнил её по маленькой роли в фильме «Прямиком в Ад».

120
14. СЖИГАТЬ АМЕРИКАНСКИЕ ФЛАГИ
Олимпия, штат Вашингтон
май 1991 – сентябрь 1991 года

«Может, мы сможем вместе гастролировать по Штатам и сжигать


на сцене американские флаги?»
- из письма Юджину Келли, сентябрь 1991 года

Курт Кобэйн и Кортни Лав впервые заметили друг друга в одиннадцать вечера в
пятницу, 12 января 1990 года, и в течение 30 секунд они дрались на полу. Местом
действия был «Satyricon», маленький, тускло освещенный ночной клуб в Портленде, штат
Орегон. Курт был там из-за концерта «Нирваны»; Кортни пришла с подругой, которая
встречалась с членом разогревающей группы с чудесным названием «Oily Bloodmen»
(«Масляные Кровожадные Люди»). Уже будучи в Портленде личностью с дурной
репутацией, Лав в окружении своих поклонников заседала в кабинке, когда она увидела
Курта, проходящего мимо за несколько минут до начала выступления его группы на
сцене. Кортни была в красном платье в горошек. «Ты похож на Дэйва Пёрнера», - сказала
она ему, сделав так, чтобы это замечание звучало как маленькое о