Вы находитесь на странице: 1из 299

S

kA
.c
om
Рациональное
мышление
Что не измеряют тесты способностей
om
.c
kA
S
СОДЕРЖАНИЕ

Предисловие xi

Слова признательности xvii

ГЛАВА 1

Что там в голове у Джорджа У. Буша: чего не видят IQ-тесты 1

ГЛАВА 2

Дисрационализм: как отделить рациональность от интеллекта 10

ГЛАВА 3

Мышление рефлективное, алгоритмическое и автономное 24

ГЛАВА 4

Как урезать интеллект 53

ГЛАВА 5

Умные люди делают глупости — но стоит ли удивляться? 69

ГЛАВА 6

Когнитивная скупость: как избежать необходимости думать 82

ГЛАВА 7

Когнитивный скряга и фрейминг 101


om
.c
kA
S
СОДЕРЖАНИЕ

ГЛАВА 8

Эгоцентрическое мышление:
орел — я выигрываю, решка — тоже я! 118

ГЛАВА 9

Еще одна ловушка для когнитивного скряги:


думал-лумал, но проиграл 135

ГЛАВА 10

Дефицит умственных программ 152

ГЛАВА 11

Зараженные программы 179

ГЛАВА 12

Раз — ошибка, два — ошибка.


Классификация тенденций иррационального мышления
и его связь с интеллектом 203

ГЛАВА 13

Что выиграет общество от роста рациональности


и уменьшения иррациональности 231

Примечания 255
Библиография 289
Об авторе 329
om
.c
kA
S
ПРЕЛИСЛОВИЕ

В
2002 голу психолог-когнитивист Дэниел Канеман из Принстона по­
лучил Нобелевскую премию по экономике за работу, проделанную
совместно со своим старым коллегой Амосом Тверски (умершим в 1996
голу). В пресс-релизе, выпущенном по этому поводу Швелской королев­
ской академией наук, особое внимание улелялось лежащему в основе ра­
боты «анализу человеческих суждений и процесса принятия решений,
рассмотренных когнитивными психологами». В цитате говорилось, что
Канеман выяснил, «каким образом выносящий суждение человек опускает
те или иные шаги, опираясь на эвристику и систематически упуская ба­
зовые принципы вероятности. Благодаря его работе исслелователи ново­
го поколения, работающие в области экономики и финансов, лополнили
экономическую теорию предоставленной когнитивистами информацией о
внутренних мотивациях человека».
Вкратце говоря, работа Канемана и Тверски была посвящена тому,
каким образом человек делает выбор и оценивает вероятность тех или
иных событий. Исслелователи обнаружили рял основных ошибок, регу­
лярно случающихся в процессе принятия решения. В работу вошло не­
сколько наиболее серьезных и часто цитируемых исслелований из самых
разных областей психологии, и в конце концов Канеман получил за нее
Нобелевскую премию. Одна из причин столь высокой популярности этой
работы заключается в том, что авторы изучили самые основные аспекты
om

человеческой рациональности. Как было сказано в заявлении Нобелев­


.c
kA
S
ского комитета, присудившего премию, «Канеман и Тверски продемон­
стрировали, как суждение в ситуации неуверенности систематически от­
клоняется от принципа рациональности, постулируемого традиционной
экономической теорией». Таким образом, обнаруженные Канеманом
и Тверски ошибки мыслительного процесса нельзя считать обычными
огрехами камерного характера. Рациональный человек — этот тот, кто
достигает собственных целей в жизни, используя для этого оптимальные
способы. Поэтому нарушение правил мышления, исследованных Кане­
маном и Тверски, имеет вполне практические последствия — мы доволь­
ны жизнью меньше, чем могли бы.
Работа Канемана и Тверски наряду с работами многих других иссле­
дователей продемонстрировала, каким образом сама структура когни­
тивного процесса у человека подталкивает нас к ошибкам
при вынесении суждений и принятии решений. Однако подобная пред­
расположенность еще не означает, что мы делаем эти ошибки всегда и
везде. В некоторых случаях каждый из нас бывает способен преодолеть
тенденцию к совершению подобных ошибок и отреагировать на ситуа­
цию вполне рационально. Мы не обязаны беспрестанно ошибаться. Бо­
лее того, ученые продемонстрировали, что разные люди в разной степени
склонны совершать ошибки при вынесении суждений или принятии ре­
шений. Группа исследователей, с которой я работаю, попыталась выяс­
нить, каким же образом можно спрогнозировать этот индивидуальный
показатель.
По сути, наличие систематических индивидуальных различий в про­
цессе вынесения суждений и принятия решений, изученных Канеманом
и Тверски, означает, что важнейший атрибут человеческого когнитивно­
го процесса в области рациональности — эффективность достижения
целей, — также различен от человека к человеку. Любопытный факт: ни
один из этих важнейших атрибутов человеческого мышления не оцени­
вается при проведении IQ-тестов (или таких их аналогов, как SAT-тест).
Интересно это по двум причинам, которые тесно связаны между собой.
Во-первых, большинство не имеющих отношения к психологии людей
склонны считать, что с помощью IQ-теста мы проверяем, насколько у
om

человека, так сказать, «хорошая голова». И ученые, и простые смертные


.c

скорее всего согласятся с тем, что «хорошая голова» означает умение вы­
kA
S
носить суждения и принимать решения — то есть осуществлять те самые
функции, которые помогают нам достигать поставленных целей. «Хоро­
шая голова», которую изучали Канеман и Тверски, считалась настолько
важным фактором, что работа на эту тему лаже была улостоена Нобелев­
ской премии. И все же оценить «качественность» головы IQ-тесты не в
состоянии.
Вторая причина связана с первой и заключается в том, что, когда люли
используют термин «интеллект» (и тут мы вновь говорим и об обывате­
лях, и о психологах), они вкладывают в него смысл тесной связи интеллек­
та с рациональностью. К примеру, многие концепции интеллекта вклю­
чают в это понятие принятие решений в соответствии со сложившейся
ситуацией. Подобное принятие решений составляет квинтэссенцию ра­
циональности, олнако вопросы, используемые для оценки интеллекта с
помощью широко распространенных тестов, не имеют ни малейшего от­
ношения к рациональному принятию решений. Тут возникает олин любо­
пытный феномен, который мы нерелко замечаем. Мы вилим, что «умные
люли совершают глупые поступки», и лаже не слишком удивляемся это­
му. Олнако, если учитывать способы, традиционно использующиеся для
оценки интеллекта, удивляться тут булет и вовсе нечему. Если считать,
что умный человек — это обладатель высоких результатов по IQ-тестам,
а глупая вещь — это неудачно принятое решение, сразу становится ясно,
откуда растут ноги у проблемы. IQ-тесты не предназначены для оценки
способности к принятию решений в конкретной ситуации. Поэтому если
нас удивляет, что обладатель высокого IQ ведет себя глупо, это говорит
лишь о том, что мы считаем, будто высоким умственным способностям
непременно сопутствует высокий интеллект — или, в данном случае, что
к высокому интеллекту обязательно прилагается рациональное мышле­
ние. Однако исслелователи все чаше подвергают подобные выводы сомне­
нию. Те навыки рационального мышления, которые исследовали Канеман
и Тверски, демонстрируют лишь невысокую или среднюю корреляцию с
результатами тестов на интеллект — и неудивительно, потому что послед­
ние не предназначены для непосредственной оценки первых.
В этой книге я рассматриваю вопрос о том, должна ли подобная связь
om

существовать. Навыки вынесения суждений и принятия решений — на­


.c

выки рационального мышления, — как минимум не менее важны, чем


kA
S
характеристики, оцениваемые с помощью IQ-тестов. Подобно интеллек­
ту, навыки рационального мышления связаны с достижением целей в ре­
альном мире. Однако мы не прививаем эти навыки в школе и не привле­
каем к ним всеобщее внимание. Нет, учебные учреждения по-прежнему
пользуются тестами на интеллект, оценивая с их помощью всех подряд,
от приготовишки до старшеклассника. Корпорации и военные органи­
зации тоже ориентируются исключительно на показатели IQ-тестов.
Чрезмерное внимание, уделяемое интеллекту (работа над его развитием,
гордость за него, переживания по поводу низких показателей и т. д.), вы­
глядит пустой тратой сил в ситуации, когда мы практически полностью
игнорируем другие ментальные навыки, имеющие не менее серьезное со­
циальное значение.
Навыки мышления, исследованные Канеманом и Тверски, в реальной
жизни обеспечивают человеку поведение, влияющее на его собственное
счастье и благополучие. По важности они ничуть не уступают когнитив­
ным навыкам, оцениваемым с помощью IQ-тестов. Поэтому тесты на ин­
теллект нельзя считать исчерпывающим средством оценки когнитивных
функций. Будучи общепринятыми, IQ-тесты как явно, так и исподволь
указывают и простым смертным, и психологам на то, какие когнитивные
навыки следует ценить. Да, никто не спорит, эти навыки действительно
важны, однако тесты оставляют за кадром огромный пласт когнитивного
функционирования. Чтобы увидеть важнейшие недостатки этих тестов,
нам нет нужды переходить в некогнитивную область — например, при­
влекать понятия эмоционального или социального интеллекта. Это оз­
начало бы хотеть слишком многого. Пришлось бы признать, что тесты
достаточно успешно охватывают когнитивный блок, однако нам нужно
выйти за его пределы или хотя бы разобрать его на составляющие (эмо­
ции, творческий потенциал, эстетическое чувство, межличностные на­
выки), чтобы отыскать белое пятно IQ-тестов. Я считаю, что так далеко
нам забираться не стоит. Основой рационального мышления и рацио­
нального действия являются навыки вынесения суждений и принятия ре­
шений, а в IQ-тестах соответствующие задания отсутствуют.
Эта книга — попытка подробно разобрать научные и социальные
om

последствия иронического факта из области исследования повеления:


.c

Нобелевская премия была присуждена за исследования когнитивных ха-


kA
S
рактеристик, которые полностью выключены из поля зрения наиболее
распространенного в исследовании поведения (бихевиористике) инстру­
мента оценки умственных способностей — IQ-теста.
om
.c
kA
S
а помощь в работе над этой книгой я обязан очень многим, в том
З числе авторам книг, которые я во множестве цитирую. Однако особо
я хотел бы отметить тех, кто оказал наиболее серьезное влияние на эту ра­
боту. Работы Дэниела Канемана и Амоса Тверски несколько десятилетий
назад возбудили во мне интерес к вопросам рационального мышления,
которые были в новинку для тогдашней психологии. Потом были работы
Джонатана Эванса и Дэвида Овера, заставившие меня внести собствен­
ный вклад в теорию двойственных процессов. В неизменное восхищение
меня приводит умение Джонатана Бэрона использовать литературную
эвристику и предрассудки для освещения вопросов государственной по­
литики. Благодарю Дэвида Перкинса, которому принадлежит честь изо­
бретения термина «умственные программы», — этот термин я использую
направо и налево. Интерес к индивидуальным различиям в области когни­
тивных процессов породила во мне работа Роберта Стернберга. Несколь­
ко важнейших моментов, о которых говорится в этой книге, появились
под влиянием его теоретических и эмпирических разработок — и при
этом я всецело сознаю, что некоторые мои доводы Стернбергу придутся
не по душе. И все же я благодарен ему за неустанное изучение структуры
интеллекта и за то, что десять лет назад он согласился на совместную ра­
боту в области изучения концепции нерациональных поступков.
Я благодарен своему литературному агенту Сюзен Ареллано, которая
om

терпеливо помогала мне разработать центральные темы этой книги. Она


.c
kA
S
помогла мне понять, что должно стать стержнем книги, а что — лишь
небольшим штрихом. Благодарю редактора из Yale University Press Кейт
Кондон, которая отнеслась к проекту со всем энтузиазмом и сделала ряд
важных предложений по структуре книги. Честь редактирования руко­
писи принадлежит Сюзен Лейти, а с техническим редактированием бли­
стательно справилась Кэтрин Шейер.
Работая над этой книгой, я наслаждался прекрасными вилами в самых
разных уголках мира. То я работал в офисе на девятом этаже, выходив­
шем на Торонто и озеро Онтарио; то ехал в Сент-Ивс (Корнуолл) на бере­
гу Атлантики, то обосновывался на побережье Орегона с видом на Тихий
океан. И все это время со мной были два человека. Олин из них — Ри­
чард Вест, мой коллега, который работает со мной вот уже тридцать лет
и выслушивает все мои идеи. Полуночные беседы на балконе в Торонто
и озарения на заре дарили мне новые силы для работы. А моей путевод­
ной звездой во всех делах была и остается Пола Станович — именно она
помогла мне устроить жизнь так, чтобы в ней нашлось место для этой
книги.
Дэвид Овер из университета Дарема, Мэгги Топлак из университе­
та Йорка и анонимный рецензент прочли рукопись книги и сделали
множество ценных комментариев. Крайне плодотворное и подробное об­
суждение изложенных в ней идей стало возможным благодаря трем кон­
ференциям: Четвертой международной конференции по вопросам мыш­
ления (Дарэм, Англия); организованной Джонатоном Эвансом и Кейт
Френкиш конференции по теории двойственных процессов мышления
и рациональности (Кембридж, Англия) и семинару по теории двойствен­
ных процессов, организованному в университете Виргинии Тимом Вил-
соном и Джонатоном Эвансом.
Бесценную административную поддержку в работе над этой книгой
оказали заведующие кафедрами Дженет Астингтон и Эстер Гева, а также
деканы Майкл Фуллан и Джейн Гаскелл. Администратор кафедры Мэри
Макри с неизменной готовностью помогала в решении всех технических
и снабженческих вопросов, и не меньшую готовность проявляли мои се­
кретари Диана Робинсон и Мариса Фрейр. Эмпирические исследования
om

по ряду вопросов, обсуждаемых в книге, были проведены при поддержке


.c

Совета по социальным и гуманитарным исследованиям Каналы, а также


kA
S
Программы поддержки сети исследовательских кафедр Канады. И моя
команда личной и интеллектуальной поддержки была бы неполна без Мэ­
рилин Кертой и Энн Каннингем.
В исследованиях, проводившихся нашим университетом и приве­
денных в этой книге, за последнее десятилетие приняли участие прак­
тически все сотрудники лаборатории Становича/Веста (это совместная
лаборатория, поддерживаемая университетом Торонто и университетом
Джеймса Мэдисона). Среди ведущих сотрудников, на сегодняшний мо­
мент давно уже завершивших обучение в постдокторантуре, можно упо­
мянуть Каролину Хо, Робина Макферсона, Уолтера Са и Мэгги Топлак.
Кроме того, я благодарю за участие в работе всех прочих сотрудников
лаборатории — Марию Грюнвальл, Кэрол Келли, Джули Кокис, Элеанор
Диу, Расса Мезерва, Дауру Пейдж, Джорджа Потворовски, Джейсона Ри-
иса, Рэчел Райерсон, Робина Силху, Рона Стрингера, Ребекку Уэллс-Джо-
плинг и Джоан Волфорт.
om
.c
kA
S
ГЛАВА 1

Что там в голове у Джорджа У Буша:


чего не видят IQ-тесты

Я не слишком склонен к самокопанию. Знаете, я не очень-то люблю


раздумывать о том, почему я такой, какой есть, и поступаю так, как
поступаю.
Президент Ажордж У. Буш, борт номер один, 4 июня 2003 г.

поры об интеллекте Джорджа У. Буша идут уже не первый год. Много­


С численные противники не устают выискивать все новые доказатель­
ства недалекости президента. Рубленые фразы, дурацкие высказывания
(«Из бизнеса ухолит слишком много талантливых ребят. В стране слиш­
ком много гинекологов, которые не могут заниматься любовью с жен­
щинами» — 6 сентября 2004 года) и недостаток познаний по множеству
вопросов позволяют недоброжелателям утверждать, что интеллект у пре­
зидента ненамного выше плинтуса. Даже сторонники Буша порой кос­
венно подтверждают подобное мнение, доказывая, что, хотя президенту
не хватает «школьных знаний», он восполняет их «знаниями уличными».
Поэтому, когда результаты вступительных экзаменов в разные колледжи
и тесты Вооруженных сил, пройденные президентом в прошлом, были
преобразованы в результат по шкале IQ, все были просто поражены. По­
казатель IQ у президента составил около 120 пунктов — примерно столь­
ко же, сколько у противника Буша по президентским выборам 2004 года
Джона Керри (результаты экзаменов, пройденных им с подросткового
om
.c
kA
S
возраста, были преобразованы в показатели 1Q при помощи тех же са­
мых формул)1.
Результаты эти удивили многих недоброжелателей президента (и лаже
многих сторонников), однако я, как ученый, изучающий индивидуаль­
ные различия в области когнитивных способностей, удивлен не был.
Практически все комментаторы, так или иначе отзывавшиеся об ум­
ственных способностях президента (и лаже такие его сторонники, как
бывший спичрайтер Буша Дэвид Фрум), признают, что мыслительный
процесс у президента неидеален. Однако они совершают ошибку, пред­
полагая, что все недостатки интеллекта находят свое отражение в более
низкой оценке 1Q.
Изображая президента в целом позитивно, Фрум тем не менее от­
мечает, что «он нетерпелив, его легко разозлить, иногда он рассуждает
вполне бойко, а иногда впадает в догматичность; зачастую не проявляет
интереса и потому бывает плохо информирован» (2003, с. 272). Ком­
ментатор-консерватор Джордж Уиллс соглашается с этой характеристи­
кой, утверждая, что, работая с Верховным судом, президент «не имеет
ни желания, ни способности тонко судить о таких сложных вешах, как
противоречивые толкования Конституции» (2005, с. 23).
Вкратце говоря, все соглашаются с тем, что у президента Буша есть
несколько проблем: он не слишком склонен к интеллектуальной деятель­
ности, не обладает когнитивной гибкостью, стремится к скорейшему
принятию решения, упорен в своих убеждениях, предвзят, не чувствует
логических нестыковок. Все эти черты давно изучены психологами и мо­
гут быть достаточно точно измерены. Однако все они относятся к сти­
лям мышления, которые невозможно обнаружить с помощью тестов IQ.
Неудивительно поэтому, что обладатель подобных когнитивных проблем
может иметь достаточно высокий показатель интеллекта по IQ-тестам.
Когнитивные проблемы Буша не являются свидетельством завышен­
ной оценки по IQ-тестам, однако указывают на недостаток рациональ­
ного мышления. В их основе лежит «дисрационализм» (по аналогии с
«дислексией») — этот термин я придумал в середине 1990-х голов, что­
бы привлечь внимание к вопросам, остающимся за пределами IQ-тестов.
om

Дисрационализмом я называю неспособность мыслить и вести себя раци­


.c

онально, невзирая на наличие адекватного интеллекта. Президент наш,


kA
S
по сути, вовсе не страдает отсутствием интеллекта, олнако это не мешает
ему быть лисрациональным.
И в этом он не олинок. Есть множество людей, которые систематиче­
ски демонстрируют неспособность к рациональному поведению, при том
что обладают более чем нормальным IQ. Одна из причин, по которым
многие из нас в той или иной мере дисрациональны, может заключаться
в том, что так или иначе мы переоцениваем навыки мышления, измеря­
емые IQ-тестами, и недооцениваем прочие крайне важные когнитивные
навыки, например способность к рациональному мышлению.
Многие сказали бы, что способность рационально мыслить — явный
признак высочайшего интеллекта, однако в стандартных IQ-тестах нет
раздела для оценки рационального мышления, как понимают его ученые-
когнитивисты. Мыслить рационально значит ставить выполнимые цели,
предпринимать необходимые шаги с учетом этих целей и собственных
убеждений, а также сохранять убеждения, имеющие под собой отчетли­
вую основу. А IQ-тесты хоть и оценивают способность к концентрации
на сиюминутной цели при наличии отвлекающих факторов, однако не в
состоянии показать, склонен ли человек ставить перед собой в первую
очередь рациональные цели. Точно так же IQ-тесты позволяют успешно
оценить, насколько хорошо человек сохраняет в кратковременной памя­
ти убеждения и работает с ними, однако те же самые тесты не в состо­
янии проверить, склонен ли человек рационально создавать убеждения
при наличии доказательств. И еще одно: с помощью IQ-тестов можно
оценить эффективность обработки информации, которую получил чело­
век, олнако невозможно узнать, воспринимает ли человек информацию
критически, когда получает ее из окружающего мира.
Итак, IQ-тесты позволяют измерить лишь малую толику аспектов
человеческого мышления, которые необходимы людям, — но тем бо­
лее удивительно, что они приобрели такой вес. Результаты тестов на
интеллект в значительной степени влияют на учебу и карьеру милли­
онов жителей США. При приеме в университет комиссия смотрит на
показатели, являющиеся аналогом результатов IQ-теста (даже если и не
осмеливается назвать их именно так). Хваленый тест SAT сменил мно­
om

жество различных названий (сначала он назывался тестом на проверку


.c

академических достижений, потом — тестом на проверку академических


kA
S
склонностей, затем — тестом на оценку академических способностей, а
потом от названия остались только первые буквы — SAT), дабы скрыть
факт, оставшийся неизменным во всех этих пертурбациях: SAT-тест явля­
ется не более чем аналогом IQ-теста2. В школах юриспруденции, бизне­
са, медицины та же картина — инструментарий для оценки абитуриен­
та зачастую является лишь слегка замаскированным аналогом IQ-теста.
Детишки проходят IQ-тесты в самом раннем возрасте, чтобы попасть в
элитную подготовительную школу. Став постарше, они проходят IQ-тест,
чтобы быть принятыми в программу для одаренных детей. Корпорации
и военные организации тоже опираются на инструменты оценки и отбо­
ра, лишь немногим отличающиеся от замаскированных IQ-тестов. Даже
Национальная футбольная лига США и та предлагает претендентам на
место квотербека тест на интеллект3.
Возможно, в некоторой степени подобное внимание к интеллекту
и оправданно, однако за всем этим мы постоянно игнорируем способ­
ности, имеющие как минимум не меньшее значение, — способности,
связанные с рациональным мышлением и деятельностью. Нелепость ка­
кая — общество уделяет так много внимания оценке интеллекта, однако
не обращает практически никакого внимания на рациональное мышле­
ние, хотя социальные последствия нерационального мышления вполне
очевидны. И все же я обнаружил, что, как ни странно, идея признания
ценности умственных способностей, отличных от интеллекта, встречает
сильнейшее сопротивление. К примеру, когда я читаю лекцию о том, что
общество переоценивает такие характеристики, как интеллект, и недо­
оценивает другие важные вещи, например рациональность, в аудитории
обязательно найдется слушатель, который задаст риторический вопрос
вроде: «А вы бы хотели видеть хирурга с IQ в 92 балла?» Я отвечаю в та­
ких случаях, что, пожалуй, не хотел бы — однако не хотел бы и видеть в
судьях человека с коэффициентом рациональности (RQ) в 93 пункта или
законодателя с RQ 91, не доверил бы инвестирование своего пенсионно­
го фонда обладателю RQ 76, не обратился бы к риелтору с RQ 94 и не
отвел бы своих детей к районному консультанту по выбору профессии,
имеющему RQ в 83 пункта.
om

Конечно, на данный момент методов оценки коэффициента рацио­


.c

нальности не существует — в отличие от методов оценки IQ, — и этим


kA
S
можно хотя бы в некоторой степени объяснить тот факт, что интеллект
приобрел значительно больший вес, нежели прочие, не менее важные
когнитивные способности. В нашем обществе ценится то, что поддается
измерению. А если бы мы могли все изменить? Если бы сумели создать
тесты на определение коэффициента рациональности? Собственно го­
воря, в книге пойдет речь о том, что знаний для этого у нас уже доста­
точно, поэтому теоретически мы могли бы оценивать рациональность
точно так же, как оцениваем интеллект. Да, Psychological Corporation
еще не опубликовала векслеровскую шкалу или тест Стэнфорда—Вине
для оценки коэффициента рациональности. Теста на RQ в природе не
существует. Олнако он мог бы существовать и был бы основан на тех
же критериях, с помощью которых в настоящее время мы оцениваем
интеллект (психометрические критерии, такие как надежность изме­
рений и возможность прогнозирования соответствующего поведения).
Если бы не профессиональная инертность и не преданность психоло­
гов концепции IQ, мы уже завтра могли бы заняться более формальной
оценкой навыков рационального мышления, уделять больше сил соот­
ветствующему обучению и перестроить окружающий мир таким обра­
зом, чтобы нерациональное мышление не обходилось его обитателям
столь дорого.
Тридцать лет назад мы знали об интеллекте куда больше, чем о ра­
циональном мышлении, однако за последние десятилетия ситуация не­
много выправилась благодаря замечательным работам в области теории
принятия решений, когнитивистики и граничащих с ними областей пси­
хологии. За последние двадцать лет ученые-когнитивисты разработали
лабораторные тесты и выделили проявляющиеся в реальной жизни инди­
каторы, позволяющие оценить склонность к рациональному мышлению,
например разумному распределению приоритетов в выборе целей, реф­
лексии, умению реально оценивать факты. Выяснилось, что у каждого
человека эти свойства выражены в разной степени. Кроме того, ученые
обнаружили, что перечисленные процессы отличаются от когнитивной
деятельности, оцениваемой с помощью IQ-тестов. Интересно, что не­
которые обладатели весьма высокого IQ могут демонстрировать почти
om

полное отсутствие способности мыслить рационально.


.c
kA
S
Чего вы не найдете в этой книге
На этом месте читатель, вероятно, ожидает заявления: в этой книге бу­
дет говориться о важной роли эмоций (так называемом эмоциональном
интеллекте), или о важной роли социальных навыков (так называемом
социальном интеллекте), или о важной роли креативности или иных нал-
когнитивных характеристик. Более того, многие будут ожидать, что я за­
явлю, будто то, что измеряется с помощью IQ-тестов, не имеет никакого
значения, или что интеллект бывает разный, или что все люди по-своему
умны.
Увы, ничего из этого я говорить не собираюсь — более того, в ряде
случаев я буду утверждать совершенно обратное. Во-первых, эта книга
посвящена отнюдь не социальным или эмоциональным навыкам. Да,
в начале главы я поставил под сомнение универсальность IQ-тестов,
и кое-кто мог решить, что после этого я удалюсь в области, не имеющие
отношения к когнитивности. Подобную стратегию чаще всего исполь­
зуют критики интеллекта в том понимании, в каком он оценивается
с помощью стандартных IQ-тестов. Те, кто критикует идею интеллекта
в ее традиционном понимании, зачастую указывают на то, что IQ-тесты
не позволяют оценить многие важные области психической деятельно­
сти человека. К примеру, тесты на когнитивные способности практиче­
ски полностью игнорируют такие крупные некогнитивные области, как
социоэмоциональные способности, мотивацию, эмпатию, межличност­
ные навыки. Однако подобная критика зачастую исподволь намекает на
то, что, хотя тесты на интеллект и упускают кое-какие важные некогни­
тивные способности человека, они все же охватывают практически все
важные когнитивные факторы. Вот это утверждение я и намерен оспа­
ривать. По сути, традиционная идея интеллекта в том виде, в каком его
оценивают тесты, не включает в себя важнейшие когнитивные области —
собственно говоря, мышление как таковое. И некоторые неохваченные
области относятся к способности принятия оптимальных решений в си­
туации важного выбора.
Если говорить коротко, в поисках не охваченного IQ-тестами неза­
чем выходить за пределы когнитивистики. Однако, говоря, что интеллект
om

в том его виде, который измеряют стандартные IQ-тесты, не включает в


.c
kA
S
себя важные факторы, я вовсе не хочу отбросить традиционный взгляд на
интеллект, как это часто делается в популярной литературе. Нынче модно
утверждать, что-ле интеллект не имеет никакого отношения к реальной
жизни или что показатели IQ — это не более чем психологическая забава
исключительно для «умников». Десятилетия исследований в области пси­
хологии полностью опровергают этот подход. С помощью IQ-тестов мы
измеряем вполне реальные когнитивные факторы, имеющие отношение
к реальной жизни.
На самом деле достаточно уже посмотреть, как мы используем термин
«интеллект» в повседневной жизни, чтобы убедиться, что мы придаем
этому явлению весьма большое значение. Характеризуя человека, мы го­
ворим, что он «умный», «сообразительный», «толковый», то есть явно
говорим не о его социальных или эмоциональных качествах. Кроме того,
эти термины используются часто, и почти всегда — в положительном
смысле. Слова «умный», «сообразительный» и «толковый» используют­
ся в повседневном дискурсе для того, чтобы указать именно на те каче­
ства, которые оценивают с помощью стандартных IQ-тестов (в психоло­
гической литературе их иногда называют «подвижным интеллектом g»).
Возможно, воспевать интеллект за вечерним коктейлем и некрасиво, од­
нако все потягивающие коктейль родители предпочли бы, чтобы у их
ребенка этот интеллект был. Когда у ребенка появляются поведенческие/
когнитивные проблемы, родители куда спокойнее воспринимают диа­
гноз, в котором не значится «низкий IQ»4. Короче говоря, интеллект для
нас — очень волнительная тема. Втайне мы его ценим, однако на людях
ни за что в этом не признаемся.

Почему возникли сомнения в интеллекте Буша


Поговаривают, что показатели IQ Буша удивили его сторонников ни­
чуть не меньше, чем противников. И те и другие никак не ожидали от
президента столь высоких результатов. Это означает, что обе группы не
имели прелставления о том, что показывают и чего не показывают тесты
на интеллект. Противники Буша обвиняли его в том, что он ведет себя
om

абсолютно иррационально, и, похоже, считали, что за этими действия­


.c

ми стоит слабый интеллект, на который и укажут результаты IQ-тестов.


kA
S
В противном случае высокие результаты президента не удивили бы их
так сильно. Получается, что противники Буша предполагали, будто ум
(склонность к рациональному мышлению) можно измерить с помощью
тестов, в то время как тесты ни для чего подобного не предназначены.
Сторонники Буша, напротив, одобряли его действия, однако призна­
вали за ним скорее «уличные знания» (то есть здравый смысл), нежели
«школьные знания». Утверждая, что «школьные знания» президента не­
высоки, и предполагая, что IQ-тесты позволяют оценивать только эти
«школьные знания», сторонники Буша также были удивлены высоким по­
казателем его IQ. Таким образом, сторонники Буша упустили из внимания
тот факт, что у президента есть сильные стороны, которые тест позволя­
ет измерить. Его сторонники предполагали, что тест позволяет оценить
только «школьные знания», являясь чем-то вроде викторины («кто напи­
сал «Гамлета»?»), а потому IQ-тесты заслуживают лишь осмеяния и не
имеют ничего общего с реальной жизнью. И уж никак не предполагалось,
что тест позволит оценить реальные достоинства Буша. Итак, сторонники
президента тоже не имели представления о том, что именно можно изме­
рить с помощью IQ-тестов, хотя ошибались в этом по-своему, не так, как
противники Буша.
Но и это еще не все. Люди не просто не имеют понятия о том, что
может и чего не может оценить IQ-тест. Люли не могут точно сказать, что
есть интеллект. На бытовом уровне (в повседневных беседах) понятие
интеллекта запутано донельзя и представляет собой ликую мешанину из
неверно использованной терминологии, политизированного применения
термина и неспособности усвоить имеющиеся у ученых данные о приро­
де когнитивных способностей человека. Движимый желанием прояснить
эту ситуацию, я и изобрел термин «дисрационализм».
Важно отметить, однако, что Буш не является типичным лисрацио-
налом — в том смысле, что первым на ум приходит вовсе не он. Дис­
рационализм — это неспособность мыслить и вести себя рационально,
невзирая на наличие достаточно высокого показателя интеллекта. Узнав
об уровне IQ Буша, люди были удивлены. В более явных случаях дис-
рапионализма люди абсолютно уверены в том, что лисрационал облада­
om

ет высоким уровнем интеллекта. Они бывают потрясены и изумлены


.c

именно тем, что явно умный человек совершает очевидную глупость, и


kA
S
ищут этому объяснения. Это и есть наиболее явный пример лисрацио-
нализма.
В следующей главе я расскажу о подобных явных случаях и объясню,
почему они встречаются достаточно часто. Наше удивление в подобных
случаях говорит о том, что мы не представляем себе истинную приро­
ду интеллекта и не знаем, что именно измеряют IQ-тесты, — а кроме
того, недооцениваем рациональность, поскольку превыше всего ценим
интеллект.
om
.c
kA
S
ГЛАВА 2

Дисрационализм: как отделить


рациональность от интеллекта

Рациональность помогает нам лучше знать и успешнее контролировать


наши собственные действия и эмоции и мир вокруг нас... С ее помощью
мы преображаем себя и таким образом отдаляемся от образа человека
как животного — и реально, и символически.
Роберт Нозик. Природа рациональности, 1993

жон Аллен Паулос — человек умный. Он профессор математики,


Д он преподает в университете Темпла, он написал несколько попу­
лярных книг, в том числе бестселлер «Математическая безграмотность».
Пройдя любой из существующих тестов на интеллект, профессор Паулос
получил бы крайне высокий результат. И все же Паулос совершил глупей­
шую вещь — и лаже не одну. Началось все с поступка, который сам по
себе еще мог и не быть достаточно глупым: в начале 2000-х профессор
Паулос купил акции WorldCom по 47 долларов за штуку.
Было это глупо или нет — неизвестно, но в том же году профессор по­
полнил свой запас акций после того, как они упали до 30 долларов. Как
рассказывает сам Паулос в своей книге «Математик играет на фондовой
бирже», на тот момент уже становилось очевидным, что в долгосрочной
перспективе рынок телефонных компаний будет перегружен. Однако, как
говорит Паулос, он «постарался посмотреть на ситуацию пол положитель­
ным углом и изучить мнение аналитиков, избегая не слишком радужных
om
.c
kA
S
прогнозов», и в конце концов равнодушно признается, что «приобретая
акции, я вел себя не совсем рационально» (с. 13).
В октябре 2000 гола он повел себя еще менее рационально, продолжив
покупать акции, которые на тот момент упали ло 20 долларов («Я был
осмотрителен, но все же прикупил еще акций»,— пишет он на с. 24),
хотя очень многое свидетельствовало о том, что акции эти нужно было не
покупать, а продавать («Когда я нажимал на кнопку «купить», мозг у меня
явно отключался», с. 24). Положение продолжало ухудшаться, и Паулос
так и не признался своей жене в том, что приобретает акции «на марже»,
то есть фактически на взятые в долг деньги. После того как цена на ак­
ции упала еше в два раза, Паулос начал забрасывать президента WorldCom
электронными письмами, отчаянно пытаясь взять ситуацию в свои руки
(он даже предложил переслать эти же письма в компанию, чтобы более
эффективно «изложить свои соображения» по части инвестиций).
К концу 2001 гола профессор Паулос проверял курс своих акций каж­
дый час. В апреле 2002 гола он все еще истово верил в то, что будет поку­
пать акции по низкой стоимости, а потом частично отыграется, когда их
курс вновь вырастет. Когда акции стоили всего 5 долларов, он продолжал
покупать. Но 19 апреля цена акций поднялась ло 7 долларов с лишним,
и Паулос наконец решил их продать. Однако дело было в пятницу, и к
тому времени, как он вернулся с лекции, которую читал на севере Нью-
Джерси, фондовая биржа уже закрылась. К понедельнику акции потеря­
ли треть своей цены, и профессор наконец избавился от мучений, продав
их с огромным для себя убытком. Затем компанию WorldCom уличили
в велении «черной» бухгалтерии, и стоимость акций упала до 9 центов.
В своей прекрасной книге Паулос внимательно изучает настроения, вы­
нудившие его пойти против всех принципов разумного инвестирования
(диверсификации и т. д.), и честно признается, что повел себя глупо, да­
ром что сам является человеком умным (он пишет, что «и по сей день
одна мысль об акциях частенько выбивает меня из колеи», с. 150).
История Дэвида Дэнби выглядит еще более странно. Дэнби тоже
очень умный человек. Он работает штатным писателем и кинокрити­
ком в журнале The New Yorker, а кроме того, написал очень хорошо рас­
om

ходившуюся книгу «Великие книги», этим самым книгам и посвящен­


.c

ную. В Нью-Йорке у него была дорогая квартира, и он хотел остаться в


kA
S

11
ней и после развода. Это означало, что бывшей жене придется дать от­
ступного. Закавыка была только в цифрах — квартира стоила 1,4 мил­
лиона долларов. Были и другие трудности, и в конце концов в 2000 году
Дэнби решил попробовать заработать миллион долларов на фондовой
бирже. Разумно звучит, правда? Любой умный человек поступил бы так
же, верно?
В уморительно смешной книге «Лох американский» Лэнби расска­
зывает, как в конце 1999 — начале 2000 гола ликвидировал все свои
консервативные инвестиции (акции паевых фондов, облигации, стра­
ховки) и вложил средства в фонды изучения технологий и в акции дот­
комов. Все его сбережения по страховому плану 401 (к) перекочевали
в фонд, инвестировавший исключительно в недолговечные компании
Национальной ассоциации фондовых дилеров. Напомним, что дело
было в конце 1999 — начале 2000 года (в марте 2000-го индекс На­
циональной ассоциации фондовых дилеров превысил 5000 пунктов —
в мае 2004-го он составил уже менее 2000 пунктов, а в мае 2007 года
по-прежнему не дотягивал до 3000). И все это было проделано, несмо­
тря на то что, как признается Дэнби, «я совершенно ничего не знал
о фондовом рынке — так, разве что самые азы. В новых коммуника­
ционных технологиях я не понимал вовсе... Я прекрасно понимал, что
нынешний бум — это в значительной степени дутые акции, особенно
когда речь заходит об интернет-компаниях... Олнако надежда перевеси­
ла все тревоги» (с. 18, 28). Весь 2000 и 2001 гол он продолжал покупать
акции компаний, имевших бизнес-«модели», олнако ничего не зарабаты­
вавших, не продававших и не приносивших.
Поначалу Дэнби везло, и он признается, что некоторые фанаты рынка
ясно советовали ему «сбросить кое-что», потому что курс принадлежав­
ших ему акций был безбожно завышен, олнако Дэнби проигнорировал
их советы. Он рассказывает, как тщательно обдумывал, но затем решил
отвергнуть совет специалиста по инвестициям из Уортонской школы
бизнеса — тот отметил, что курс Национальной ассоциации фондовых
дилеров вырос за последние пять месяцев вдвое, при том что прогнозы
по прибылям у нее остались прежними. Успех длился недолго. Дэнби го­
om

ворит, что уже в октябре 2002-го, понеся убытков на 900 тысяч долларов,
.c

он подумал: «Я что, с ума сошел два года назад?» (с. 320).


kA
S
И Дэвил Дэнби, и Джон Аллен Паулос длительное время совершали
поступки, не приносившие им ничего, кроме убытков. Ни высокие вер­
бальные когнитивные способности (у Дэнби), ни выдающиеся числен­
ные когнитивные способности (у Паулоса) их не спасли. Дэнби и Паулос
являются прекрасными примерами умных людей, делающих глупости.
Такие случаи всегда удивляют. Мы бываем потрясены, когда узнаем, что
врач лишился своего пенсионного фонда, ввязавшись в биржевые фи­
нансовые авантюры. Нас поражают образованнейшие ученые, которые
придерживаются теории креационизма. Мы не можем понять, почему об­
разованный профессионал отказывается от проверенных методов меди­
цины и отправляется лечиться к знахарю в Мексику. Мы удивлены, когда
слышим, что некоторые университетские профессора, имеющие степень
по истории, утверждают, будто холокоста не было. Предложение живу­
щих по соседству школьных учителей поучаствовать в пирамиде продаж
нас ошарашивает. Вкратце говоря, когда умные люди верят в абсурдные
вещи и совершают глупейшие поступки, нам это кажется совершенным
парадоксом.
Но удивляемся мы зря. В том, что умные люди ведут себя глупо, нет
ничего особенного — достаточно лишь перевести это разговорное вы­
ражение на язык современной когнитивистики. Наша склонность видеть
в этом феномене нечто необычное является не более чем отражением
слабых мест бытового языка, которым мы описываем психологические
явления, а слабые места эти своим существованием обязаны путанице,
которую порождают психологи, рассуждая о таких вещах, как интеллект.

Как же это называть?


Аля случаев, которые описаны выше, существует множество народных
названий. Например, Роберт Стернберг однажды редактировал книгу
под названием «Почему умные люди бывают так глупы», поразмыслил
над смыслом фразы и решил, что она просто глупа! Типичное словарное
определение прилагательного «умный» — «обладающий острым умом,
сообразительный» или «имеющий или демонстрирующий способность
om

быстро мыслить или хорошие умственные способности». Если верить


.c

словарю, то выходит, что ум имеет много общего с интеллектом. Стерн­


kA
S
берг отмечает, что, согласно тем же словарям, глупый человек «медленно
обучается или усваивает информацию; имеет недостаточно высокий или
крайне невысокий уровень интеллекта». Выхолит, умный человек имеет
интеллект, а глупому интеллекта не хватает — значит, в соответствии с
законом противоречия, невозможно одновременно обладать и не обла­
дать интеллектом, то есть словосочетание «глупые умные люди» не имеет
смысла.
Однако, если взглянуть на дополнительные определения к этим по­
нятиям, мы поймем, откуда взялось утверждение про «умного человека,
ведущего себя глупо». На сайте Dictionary.com под номером два стоит
определение глупого человека: «склонный принимать неудачные решения
или совершать ошибки по небрежности». Смысл исходной фразы уже не
настолько дик, правда? То же самое происходит и если мы анализируем
слово «дурак», чтобы проверить, есть ли смысл во фразе «умный дурак».
Первое определение слова «дурак» по сути сводится к антониму понятия
«умный», и противоречие тут же встает во всей красе. Однако когда мы
говорим о решениях или действиях, например «что за дурацкий посту­
пок!», всплывает второе значение слова, очень похожее на второе опре­
деление прилагательного «глупый», — «склонный принимать неудачные
решения или совершать ошибки по небрежности». В приведенных сло­
восочетаниях используются совершенно конкретные значения слов «глу­
пый» или «дурак», но не в первом своем значении.
Поэтому Стернберг предложил более удачную формулировку: умные
люди, которые делают глупые веши1. Гарвардский ученый-когнитивист
Дэвид Перкинс по той же причине предпочитает использовать для опи­
сания «глупости» из этих примеров термин «безрассудство». Глупый че­
ловек — этот тот, кто «не в состоянии сулить здраво; не демонстрирует
здравого смысла; неумен; не отличается рассудительностью». Здесь ясно
просматривается тот аспект понятий «глупый» и «дурак», которому нам
хотелось бы уделить особое внимание: имеющий отношение не к интел­
лекту («умный» вообще), а скорее к способности принимать обдуманные
(точнее, необдуманные) решения.
Я не собираюсь устраивать дискуссию о терминологии. Как бы мы
om

ни сформулировали исходную фразу — «умный дурак», «умные люди,


.c

которые делают глупые вещи» или любой другой ее вариант, — для нас
kA
S
важно лишь то, что эта фраза отражает обсуждаемый нами феномен ум­
ных людей, которые ведут себя безрассудно или выносят необоснованные
суждения.

Интеллект в широком и в узком смысле слова


Тут, правда, есть еще одна проблема. Согласно некоторым концепциям,
интеллект если не сводится, то как минимум отчасти основывается на
умении приспособиться к окружающему миру2. Олнако склонность при­
нимать взвешенные решения в соответствии с поставленными целями
входит в то, что мы понимаем под умением приспосабливаться к окру­
жающему миру. Опять противоречие! Если мы говорим об умных людях,
которые принимают глупые (не соответствующие их целям) решения,
а интеллект включает в себя склонность принимать соответствующие це­
лям решения, нестыковка налицо — умный человек просто по определе­
нию не может иметь скпонности к глупым поступкам (в целом)3.
Мы вызвали к жизни старое противоречие из области изучения когни­
тивных способностей — разницу между теориями интеллекта в узком и в
широком смысле слова. Теория интеллекта в широком толковании вклю­
чает в себя аспекты деятельности, которые привносит в толкование интел­
лекта бытовое понимание термина (умение приспосабливаться к окруже­
нию, демонстрация мудрости и творческого подхода и т. д.), независимо
от того, можно ли оценить их выраженность с помощью существующих
на сегодня тестов интеллекта. Теории же интеллекта в узком смысле слова
сводят понятие интеллекта к набору умственных способностей, оценивае­
мых с помощью имеющихся на данный момент IQ-тестов. В этих теориях
используется то понятие интеллекта, которым оперируют в психометри­
ческих исследованиях интеллекта, нейрофизиологических исследованиях
работы мозга и исследованиях мозговых нарушений. Данное определе­
ние предполагает статистическую оценку результатов имеющихся тестов
и индикаторов когнитивных способностей. Оно с успехом используется
в рамках научной концепции интеллекта вообще, обычно обозначаемого
буквой g, а также в случаях применения теорий текучего (GO и кристалли­
om

зованного интеллекта (Gc). Я буду называть это теорией интеллекта Кет-


.c

телла—Хорна—Кэрролла, которая наиболее близка к тому, с чем могли


kA
S
бы согласиться все исследователи интеллекта4. Порой ее именуют теорией
текучего и кристаллизованного интеллекта (теорией Gf/Gc), и согласно
ей, тесты на определение умственных способностей затрагивают лишь
небольшое число важных факторов, среди которых основными являются
два. Под текучим интеллектом (GO понимаются мыслительные способ­
ности в самых разных областях, особенно новых. Этот тип интеллекта
оценивается с помощью заданий на абстрактное мышление, в которых
нужно сказать, на что похожа та или иная фигура, поработать с матри­
цами Равена и закончить последовательности (например, назвать следую­
щее число в последовательности 1, 4, 5, 8, 9, 12...). Кристаллизованный
интеллект (Gc) отвечает за декларативные знания, приобретенные в холе
обретения культурных навыков. Оценивается он с помощью заданий на сло­
варный запас, понимание слов и общую осведомленность. За этими двумя
важнейшими факторами теории текучего/кристаллизованного интеллек­
та стоит долгая история выявления двух аспектов интеллекта: интеллект-
как-процесс (GO и интеллект-как-знание (Gc).
Последователи теории интеллекта в узком смысле слова берут эти вы­
явленные конструкты — g, Gf и Gc — и проверяют их в холе изучения
повреждений мозга, образовательной подготовки, когнитивной нейро­
науки, тенденций развития и обработки информации. Эти конструкты
теории интеллекта в узком смысле основываются на тех умственных спо­
собностях, которые можно измерить с помощью стандартных тестов на
интеллект.
Пожалуй, нам будет удобнее обсуждать теорию интеллекта в узком
и в широком смысле слова, если мы будем называть эти способности лег­
ко запоминаемой аббревиатурой УСОПТИ (умственные способности,
оцениваемые с помощью тестов на интеллект). Теория интеллекта в уз­
ком смысле слова рассматривает интеллект как УСОПТИ и отличается
от теории интеллекта в широком смысле тем, что не включает в исход-
но.е определение множество аспектов, включенных в конкурирующую
теорию: это и адаптация к окружающему миру, и принятие решений в
реальной жизни, и демонстрация мудрости и творческого подхода, и про­
чее. Заметим, что противоречия, о которых мы говорили выше примени­
om

тельно к фразам «умный дурак» или «умные люди, которые делают глу­
.c

пые вещи», не возникают, если использовать теорию интеллекта в узком


kA
S
смысле, однако при использовании теории интеллекта в широком смысле
встают во весь рост. Если смотреть с точки зрения первой из упомянутых
теорий, феномен «умного дурака» будет вполне распространенным явле­
нием. Почему? Да очень просто. С этой точки зрения ум и глупость — аб­
солютно разные вещи. Ум — это умственные способности, оцениваемые
IQ-тестами (УСОПТИ, скорее всего, GO- УСОПТИ не включают в себя
качества, пол влиянием которых мы совершаем так называемые дурац­
кие, глупые или бестолковые поступки; за рамками УСОПТИ остается
способность к рассудительному принятию решений, адекватному пове­
дению, разумной приоретизации целей, достаточной глубокомысленно­
сти или адекватной оценке доказательств. Если ум связан с показателями
УСОПТИ, а глупость — с набором характеристик, в УСОПТИ не входя­
щих, тогда словосочетание «умный дурак» просто описывает ситуацию
с запороговым значением двух разных умственных характеристик, одна
из которых выражена сильно, а другая — слабо.
Если же мы будем опираться на теорию интеллекта в широком смысле
слова, с интерпретацией фразы будут проблемы. С этой позиции трудно
даже объяснить, что так привлекает наше внимание во фразе «умный
дурак». В рамках этой концепции «ум» (интеллект) представляет собой
всестороннюю адаптацию к окружающему миру или способность выно­
сить обоснованные суждения, то есть умный человек по определению не
может раз за разом действовать глупо (неадаптивно, неразумно, неумно).
Умный человек, который постоянно совершает глупые поступки, просто
не так умен, как нам казалось.
Почему этот вывод людей не устраивает? Почему бытовая психология
не может отказаться от концепции «умного человека, который ведет себя
глупо» и просто решить, что такой человек умен? Я предполагаю следую­
щую причину: мы видим, что подобные люди обладают массой качеств,
которые можно оценить с помощью существующих IQ-тестов («узкий»
подход), и что доморощенные психологи научились замечать и ценить
эти свойства.
Я хочу сказать лишь, что взгляд народных психологов на интеллект
страдает непоследовательностью. Исследование бытовых теорий интел­
om

лекта показало, что люди склонны воспринимать понятие ума в широком


.c

смысле слова5. И те же самые люди видят что-то странное в феномене


kA
S
«умного дурака». Можно предположить, что подобный феномен воспри­
нимается как нечто из ряда вон выходящее потому, что бытовая психоло­
гия выделяет УСОПТИ. Таким образом, люди удивляются тому, что выра­
женность этого качества (УСОПТИ) сильно отличается от выраженности
адаптивного поведения. Это означает, что так называемая g-модель при­
сутствует в бытовой теории интеллекта в широком смысле слова — то
есть в модели, благодаря которой все аспекты умственной деятельности
должны находиться на более-менее схожем уровне (если высок один, то
высок и другой).
Вкратце говоря, бытовая психология переоценивает УСОПТИ, воспри­
нимая как нечто странное, когда при высоких показателях УСОПТИ по­
казатели других умственных способностей не так велики. Таким образом,
бытовая теория недооценивает прочие умственные способности, посколь­
ку для определения «странного» берет за точку отсчета УСОПТИ. Более
того, некоторые психологи дополнили эту тенденцию бытовой психологии
широким определением интеллекта, что, по иронии судьбы, мешает нам
проявлять должное уважение к прочим вилам умственных способностей.
Ирония же заключается в том, что многие из этих психологов использова­
ли расширенное понимание термина в отчетливой попытке снизить зна­
чение «тех аспектов интеллекта, которые могут быть измерены с помо­
щью IQ-тестов». Олнако, вводя более широкое определение, они добились
ровно противоположного — позволили концепции интеллекта захватить
единоличную власть в понимании умственных способностей. Не самая
лучшая стратегия для науки — да и для общества тоже.

Рациональность — утерянный элемент


В рамках широкого понимания интеллекта мы объединяем два раз­
личных фактора, упомянутые во фразе «умный дурак», в единую кон­
цепцию. «Умный» отсылает нас к УСОПТИ. «Дурак» — это к вопросу
о склонности принимать взвешенные или невзвешенные решения, вести
себя разумно, действовать в соответствии с ситуацией. Широкое понима­
ние интеллекта объединяет эти два фактора (УСОПТИ и принятие обо­
om

снованных решений) в единое понятие «интеллект». Подобное широкое


.c

понимание интеллекта ведет к тому, что УСОПТИ приобретают большую


kA
S
ценность, в то время как все не относящиеся к ним качества девальвиру­
ются. Связано это с тем, что УСОПТИ имеют собственное название (IQ),
могут быть точно измерены (с помощью IQ-тестов) и имеют столетнюю
историю, о которой люди наслышаны хотя бы краем уха. Если бы мы
лали названия (и придумали бы, как оценивать) другим характеристикам
(и не называли бы их просто составляющей интеллекта), было бы про­
ще привлечь к ним необходимое внимание. Собственно, единое название
для этих характеристик у нас есть. Адаптивное поведение, обоснованное
принятие решений, эффективное управление поведением, разумная рас­
становка приоритетов, рефлективность, способность правильно оценить
доказательства — это именно то, чего не хватает человеку, совершающе­
му «глупые», «дурацкие», «неразумные» поступки, а также все то, что пе­
речисляют ученые-когнитивисты, изучающие рациональное мышление.
Предлагаемые словарем определения «рациональности» неполны
и неконкретны («состояние или качество, возникающее при разумном
повелении»), а некоторые критики, стремящиеся занизить важность этой
характеристики, распространили взгляд, согласно которому рациональ­
ность сводится к таким искусственным навыкам, как решение логиче­
ских задач из учебника. Что касается современных ученых-когнитиви-
стов, они воспринимают рациональность как функциональное явление
и признают ее важную роль6.
Когнитивисты различают два типа рациональности: инструменталь­
ную и эпистемическую. Простейшее определение рациональности — то,
где основной акцент делается на практической стороне жизни, — звучит
так: такое повеление в жизненных ситуациях, которое позволяет полу­
чить человеку наиболее желанное при условии наличия физических и
умственных ресурсов. Другими словами, мы можем назвать инструмен­
тальную рациональность оптимизацией достижения целей человеком.
Экономисты и когнитивные психологи уточнили понятие оптимизации
достижения целей, придав ему технический смысл ожидаемой полезно­
сти. Модель рационального суждения, которую используют специалисты
по принятию решений, заключается в том, что человек выбирает вариант
повеления, исходя из того, какой вариант обладает наибольшей ожидае­
om

мой полезностью7. Одно из открытий современной науки о принятии ре­


.c

шений заключается в том, что если в своих предпочтениях люди следуют


kA
S
определенным паттернам (так называемым аксиомам выбора), тогда они
увеличивают полезность своего повеления, то есть стремятся получить
желаемое. Именно поэтому степень рациональности человека поддается
измерению экспериментальными методами когнитивной науки. Показа­
телем рациональности поведения является величина его отклонения от
паттерна оптимального выбора.
Еще один изучаемый когнитивистами аспект рациональности назы­
вается эпистемической рациональностью. Суть его в соответствии убеж­
дений структуре реального мира8. Эти два типа рациональности связаны
между собой. Важно помнить, что критической характеристикой убеж­
дений, задействованных в инструментальных вычислениях (то есть неяв­
ных вычислениях), является вероятность существования того или иного
положения дел. Хотя многие люди (справедливо или ошибочно) считают,
что могут прожить и без умения решать логические задачки из учебника,
ни один из них не пожелал бы отказаться от эпистемической и инстру­
ментальной рациональности, если бы точно знал, что это такое. Прак­
тически все люди хотят, чтобы их убеждения так или иначе соответство­
вали действительности, и стараются вести себя так, чтобы максимально
успешно достигать поставленных целей.
Рациональность и УСОПТИ — вещи разные. В рамках концепции уз­
кого понимания интеллекта заявление о том, что умные люли ведут себя
глупо, не представляет никакой проблемы. В широком же понимании
интеллекта — том, которое включает в себя рациональность, — умные
люди, постоянно совершающие глупые поступки, на самом деле просто
не так умны, как кажется. Нежелание называть таких людей умными
и привело меня к мысли, что, усвоив широкое понимание интеллекта,
мы не сможем переломить тенденцию завышения значимости УСОПТИ.
Я выбираю другую стратегию — продвигать узкое понимание интеллекта
и таким образом противостоять ситуации, когда интеллект единолично
правит бал, когда речь заходит об умственных способностях человека.

Дисрационализм как насос для интуиции


om

Рациональность — это не то же самое, что интеллект в своем узком


.c

значении УСОПТИ. Неудивительно поэтому, что рациональность и ин­


kA
S
теллект никак не связаны между собой — человек может иметь высо­
кий показатель по одному из этих критериев и низкий по другому. Аля
одной такой диссоциации я придумал название, которое опубликовал
в двух статьях начала 1990-х. В этих работах я подобрал название для
нарушения, основанного на фундаментальной идее, лежащей в осно­
ве концепции расстройства обучаемости в психологии образования, а
именно идее избирательной когнитивной недостаточности, оценивае­
мой в соответствии с величиной отклонения от показателя интеллекта.
Практическое применение этого отклонения можно пронаблюдать в
диагностических критериях избирательного нарушения способности к
чтению, приведенных в «Диагностическом и статистическом руковод­
стве по расстройствам психической деятельности IV» (DSM IV) Аме­
риканской ассоциации психиатрии. Критерии нарушения способности
к чтению таковы: «Навыки чтения значительно более низкие, нежели
можно ожидать, учитывая биологический возраст, уровень интеллекта
и наличие соответствующего возрасту образования» (с. 48). Идея опре­
деления разнообразных расстройств через несоответствие должным
навыкам/способностям (демонстрация навыков того или иного плана,
имеющих значительно более низкий уровень, чем ожидается) была ши­
роко распространена в первые годы развития концепции расстройства
обучаемости. Заметим, что идея несоответствия включает в себя пред­
положение о том, что все полезные явления связаны с высоким интел­
лектом. Когда обладатель высокого 1Q демонстрирует несостоятель­
ность в какой-либо иной области, это «удивляет», а появление новой
категории «расстройства» служит выражением этого удивления. Точно
так же диагностический критерий для расстройства способности к сче­
ту (порой именуемого лискалькулией), приводимый в DSM IV, звучит
как «навыки счета значительно более низкие, нежели можно ожидать,
учитывая биологический возраст, уровень интеллекта и наличие соот­
ветствующего возрасту образования» (с. 50).
Благодаря созданию основанной на отклонении от результатов IQ-
тестов классификации возник прецедент, а значит, мы просто обязаны
им воспользоваться, чтобы создать новую категорию расстройств, ког­
om

да степень выраженности важного навыка не соответствует интеллекту.


.c

Именно этой логикой я и руководствовался, выделяя новую категорию


kA
S
расстройств — дисрационализм. Опрелеление этому термину я предла­
гаю следующее:

«Дисрационализм — это неспособность демонстрировать раци­


ональное мышление и поведение при наличии адекватного уров­
ня интеллекта. Это общий термин, объединяющий группу гете­
рогенных расстройств, симптомами которых являются серьезные
затруднения в формировании убеждений, в оценке состоятельно­
сти убеждений и/или в выявлении способа достижения цели. Хотя
дисрационализм может сопутствовать различным инвалилизирую-
щим расстройствам (например, слепоте, глухоте), он не является
следствием этих расстройств. Основным диагностическим крите­
рием дисрационализма является уровень рациональности, демон­
стрируемый в мышлении и повелении и являющийся значительно
сниженным по сравнению с интеллектуальными способностями
индивида (оцениваемыми в соответствии с результатами индиви­
дуального IQ-теста)».

Нетрудно догадаться, что подобное определение создано для прове­


дения лингвистических и концептуальных параллелей с определениями
расстройств, приводимыми Объединенным национальным комитетом по
расстройствам обучаемости и Американской ассоциацией психиатрии9.
Моя цель заключалась в том, чтобы сделать из концепции дисрационализ-
ма «интуитивный толчок». Термин «интуитивный толчок» принадлежит
философу Дэниелу Деннетту, который называл так «средство пробужде­
ния ряда интуитивных соображений за счет произведения мысленного
эксперимента в различных вариациях. Как правило, интуитивный толчок
не влечет за собой открытий, однако является инструментом убеждения
и педагогического воздействия, поскольку с его помощью можно помочь
людям посмотреть на мир с точки зрения другого» (1980, с. 429). Дис­
рационализм — это мой интуитивный толчок, который помогает людям
понять, что рациональность и интеллект — разные вещи и что не следует
удивляться, если они не совпадают между собой.
om

Но зачем же нам этот толчок? Большинство психологов прекрасно по­


.c

нимают, что IQ-тесты не в состоянии охватывать все важные направле­


kA
S
ния умственной деятельности. Спросите об этом прямо работников об­
разования, и они скажут то же самое. И все же я убежден, что большую
часть времени люби просто не помнят об этом. Вкратце говоря, я считаю,
что IQ-тесты обманывают большинство людей большую часть време­
ни — и лаже психологов, хотя уж они-то могли бы быть поустойчивее.
Признав, что лиерационализм встречается не так уж редко, мы создадим
концептуальное пространство, в котором принято будет ценить способ­
ности как минимум не менее важные, чем УСОПТИ, — способности
к формированию рациональных убеждений и совершению рациональ­
ных действий.
om
.c
kA
S
ГЛАВА 3

Мышление рефлективное, алгоритмическое


и автономное

Мы совершаем положенное количество достаточно бессмысленных ру­


тинных дел, однако в важных поступках зачастую руководствуемся не­
вообразимым количеством хитроумных и сложных целей, поставленных
под влиянием необъятного количества информации о мире.
Аэниея Аеннетт. Опасная идея Аарвина, 1995

В
качестве концепции культурного дискурса интеллект не исчезнет еще
лолго. Да и незачем ему исчезать. В то же время многие длящиеся уже
не первый год споры вокруг него постепенно затухнут. Это происходит
уже сегодня. Больше десяти лет назад Ричард Дж. Херрнстайн и Чарльз
Мюррей опубликовали книгу под названием «Гауссова кривая», ставшую
сенсацией. Во второй раз подобному не бывать. Посвященная интеллекту
книга никогда больше не вызовет подобной сенсации, потому что — хотя
люди еще этого не осознали, — казавшийся бесконечным спор об IQ
закончен. Все основные вопросы об интеллекте в первом приближении
решены1. К примеру, нам известно, что интеллект наследуется примерно
в 50 процентах случаев (генетически), а еще примерно на 50 процентов
определяется разнообразными факторами окружающей среды. Нам из­
вестно, что значительная доля различия результатов в жизни (почему
одни люди преуспевают больше других) связана с интеллектом, однако
преобладающая доля различий имеет иные причины. Сегодня споры
om

идут об умственных способностях, выходящих за рамки определяемого


.c
kA
S
IQ-тестами, в частности, о тех, отсутствие которых приводит клисра-
ционализму.
Некоторые критики концепции интеллекта любят заявлять, что IQ-
тесты — это не более чем забавная игрушка, не оценивающая ничего
особо важного. Иные утверждают, что в концепции интеллекта, возмож­
но, что-то и есть, олнако «все мы по-своему интеллектуальны» — то есть
в конечном счете это означает то же самое. Не правы и те и другие. Кро­
ме того, критики часто утверждают, что результаты IQ-теста не позво­
ляют прогнозировать повеление человека в реальной жизни. И это тоже
ошибка2. Олнако и убеждения некоторых из наиболее ярых сторонников
традиционной концепции интеллекта нельзя назвать безупречными. Так,
некоторые сторонники IQ любят указывать на то, что IQ-тесты охваты­
вают основную часть наиболее важных аспектов когнитивного процесса.
В этой книге булут процитированы результаты множества исследований,
опровергающих это утверждение. Вкратце говоря, результаты исследова­
ний показывают, что взгляды самых ярых критиков IQ-тестов устарели
ничуть не менее, чем взглялы их противников — активных защитников
традиционной концепции IQ.
Обсуждение вопроса интеллекта зачастую ухолит в сторону в самом
начале, когла спорщики оказываются не в состоянии определить эту
концепцию в общем контексте когнитивной деятельности и потому вы­
двигают ошибочное утверждение, что-ле интеллект является основной
характеристикой разума. Я постараюсь оспорить эту обычную ошибку,
изобразив в общих чертах модель разума, а затем указав, какое место за­
нимает в нем интеллект. За последние лвалцать лет ученые-когнитивисты
совершили настоящий прорыв и стали значительно лучше прелставлять
себе основы работы мозга. Да что там — лесять лет назал когнитивист
Стивен Пинкер назвал свою программную книгу «Как работает разум».
За лвалцать лет ло того подобное название показалось бы не более чем
потешным преувеличением. Впрочем, сеголня мы тоже еще не знаем все­
го о разуме. Олнако обобщенные молели разума, разработанные учены-
ми-когнитивистами, зачастую позволяют в общих чертах ответить на во­
прос, который интересует общественность больше всего, — как и почему
om

получается, что люли думают по-разному. Чтобы ответить на этот вопрос,


.c

я познакомлю читателя с общей моделью разума, которая соответству­


kA
S
ет взглядам современных когнитивистов, олнако по-новому высвечивает
аспект индивидуальных различий. Моя модель основана на современном,
выработанном общими усилиями взгляде на процесс познания, именуе­
мом теорией дуальных процессов.

Процессы первого и второго вида


Современная когнитивная нейронаука и когнитивная психология сходятся
в том, что работу мозга можно охарактеризовать как два различных вида
когнитивных процессов, имеющих различные функции и различные силь­
ные и слабые стороны. Масса свидетельств подтверждает существование
этих процессов, и ученые-теоретики из различных областей науки (в том
числе когнитивные психологи, социальные психологи, нейробиологи-ког-
нитивисты и специалисты по теории принятия решений) предложили раз­
делить происходящие в мозгу процессы на две группы, отнеся их к перво­
му или второму типу3.
Основной характеристикой процессов первого типа является их ав­
тономность. Процессы первого типа называются автономными потому,
что: 1) они происходят быстро, 2) они происходят вынужденно, при
наличии определенных стимулов, 3) они не нагружают центр, ответ­
ственный за обработку информации (то есть не требуют сознательно­
го внимания), 4) они не зависят от систем контроля высшего уровня
и 5) они могут проходить параллельно с другими процессами первого
или второго типа, не затрагивая их. Процессы первого типа включают
в себя управление поведением эмоциями; инкапсулированные модули
для решения специ-фических адаптивных проблем, выявленных эволю­
ционными психологами; процессы неявного научения; а также автома­
тический выброс заученных ассоциаций4. Ввиду простоты обработки
процессы первого типа идут как бы по умолчанию. Иногда их имену­
ют «адаптивным бессознательным», чтобы полчеркнуть, что процессы
первого типа отвечают за множество важных вещей — распознавание
лиц, ориентацию в пространстве, разрешение проблем речевой много­
значности, пространственное восприятие и т. л., — которые проис­
om

ходят неосознанно. Процессы первого типа часто называют эвристи­


.c

ческой обработкой, то есть процессами, которые происходят быстро,


kA
S
автоматически, при минимальной затрате сил и не требуют всесторон­
него анализа всех возможных вариантов.
Процессы второго типа отличаются от процессов первого типа по
всем важным характеристикам. Процессы второго типа протекают срав­
нительно медленно и трулозатратно — нам приходится напрягать все
свое внимание. Многие процессы первого типа могут идти параллель­
но, однако процессы второго типа могут идти лишь по одному или в
очень малом количестве одновременно. Таким образом, процессы вто­
рого типа сводятся к последовательной обработке данных. Процессы
второго типа, как правило, основаны на языке и на правилах. Психологи
называют их контролируемой обработкой, и именно этот тип обработ­
ки данных бывает задействован в том, что мы называем «сознательным
решением задач».
Одной из наиболее важных функций процессов второго типа являет­
ся их преобладание над процессами первого типа. Порой это необходи­
мо, потому что процессы первого типа протекают «быстро и неточно».
Так называемая эвристическая обработка нужна нам для того, чтобы при
обдумывании задачи или при принятии решения мы угодили примерно в
цель, однако ей не под силу тонкий анализ, необходимый в крайне важ­
ных ситуациях (финансовые решения, вопросы справедливости, реше­
ние о приеме на работу, вынесение судебных решений и т. д.). Эвристи­
ческие процессы полезны в благоприятной обстановке. Во враждебном
окружении они могут привести к печальным результатам.
Все разнообразные процессы первого типа (эмоциональное регули­
рование, дарвиновские модули, процессы ассоциативного и скрытого
научения) могут вызывать нерациональный в конкретном контексте
или даже преувеличенный отклик. В следующих главах мы поговорим о
«когнитивной скупости» при подмене приписываемых свойств, то есть
замене сложных характеристик более легко оцениваемыми, даже если
последние менее точны. К примеру, когнитивный скряга с готовностью
подменяет сложные для понимания подборки актуальных данных более
легкими, четкими и не требующими усилий характеристиками. Однако
при оценке рисков в важных для нас областях — например, связанных
om

с определенными вилами деятельности или с риском, которому подвер­


.c

гаются в определенных условиях или в ходе определенного повеления


kA
S
лети, — мы не желаем жертвовать тщательным анализом ситуации рали
недоказуемой очевилности. В подобных ситуациях мы склонны задей­
ствовать процессы второго типа, блокирующие полмены, происходя­
щие вслелствие когнитивной скупости.
Для того чтобы блокировать процессы первого типа, процесс второго
типа лолжен обладать как минимум двумя взаимосвязанными свойства­
ми — во-первых, быть в состоянии прервать процесс первого типа, а во-
вторых, подавить продуцируемые им отклики. Таким образом, процессы
второго типа подразумевают наличие механизмов подавления того типа,
который был описан в нелавно вышелшей работе о функции управле­
ния5.
Олнако способность полавлять процессы первого типа — это только
половина лела. Подавление реакции бесполезно, если отсутствует более
улачная замещающая реакция. Откула же она берется? Олин из отве­
тов — появляется в процессе гипотетического мышления и когнитив­
ной симуляции, являющихся уникальным элементом процессов второго
типа6. Размышляя гипотетически, мы создаем временные модели мира и
проверяем на этом вымышленном мире свои действия (или рассматрива­
ем альтернативные варианты).
Однако для того, чтобы мыслить гипотетически, мы должны иметь
одну важную когнитивную способность, а именно — умение не сме­
шивать представление о реальном мире с представлением о вообража­
емых ситуациях. Так, представляя себе альтернативную цель, отличную
от имеющейся у нас, мы должны четко понимать, какая из целей стоит
перед нами на практике, а какую мы рассматриваем как альтернативу.
Точно так же надо уметь отличать действия, которые будут предприняты
в ближайшем будущем, от возможных альтернативных действий, кото­
рые мы воображаем, проигрывая ситуацию в уме. Последние не должны
накладываться на первые, при том что мы будем продолжать размыш­
лять над воображаемой ситуацией. В противном случае мы перепутаем
реальные действия с альтернативными, существующими лишь в нашем
воображении.
Ученые-когнитивисты называют смешивание репрезентативных со­
om

стояний «репрезентативным нарушением». Именно эти нарушения


.c

являются основным предметом рассмотрения психологов, спениализи-


kA
S
руюшихся на развитии, которые пытаются разобраться в природе при­
творства и в символических детских играх (когда, например, ребенок
говорит «это не банан, а мой телефон»), Аля того чтобы играть в теле­
фон бананом, необходимо отчетливо развести в сознании репрезентацию
банана и телефона, не смешивая их. В своей знаменитой статье психолог-
левелопменталист Алан Лесли смоделировал логику притворства, предло­
жив так называемую теорию разделения, изображенную на рисунке 3.17.
На этом рисунке первичной репрезентацией является та, которая служит
для описания мира и/или непосредственно связана с откликом. Аля мо­
делирования притворства Лесли создал так называемую вторичную ре­
презентацию, которая является копией первичной, однако отделена от
мира и потому поддается манипуляциям, то есть является механизмом
моделирования (симуляции).
Как отмечает Лесли, симуляция не влияет на отображение мира пер­
вичной репрезентацией: «В то же время исходная первичная репрезен­
тация, с которой была сделана вторичная копия, продолжает четко и
om
.c

Рис. 3.1. Когнитивное отделение (приводится по Leslie, 1987)


kA
S
подробно отображать мир, истину и текущие связи. Отображение про­
должается, независимо от того, какое влияние оно оказывает на текущие
процессы» (1987, с. 417). А вот работа со вторичными репрезентация­
ми — сохранение их в отрыве от мира, — с точки зрения когнитивной
деятельности является затратной. Эволюция не зря назначила за отде­
ление от мира весьма высокую цену. Человек стал первым существом,
во многом полагающимся на когнитивное моделирование, и потому ему
было особенно важно не «отрываться» от мира надолго. Таким образом,
работа с первичными репрезентациями мира для нас всегда особенно
важна. Индикатором же сложности отделения от мира является такое
поведение, как, например, закрывание глаз при размышлении (либо
взгляд в небо или в сторону). Проделывая это, человек пытается поме­
шать изменениям в первичной репрезентации мира повлиять на вторич­
ную репрезентацию, с которой сейчас работает его мозг.
Согласно концепции Лесли, у нас имеется механистическая модель
того, каким образом происходит притворство и умственное моделиро­
вание (симуляция) и почему они не дестабилизируют первичные репре­
зентации. Другие исследователи, говоря о ментальном пространстве, где
происходит моделирование, не затрагивающее связи между миром и пер­
вичными репрезентациями, назвали его «ящиком вероятностного мира».
Для наших целей здесь важно то, что отделение вторичных репрезента­
ций от мира и поддержание отделения в процессе моделирования вы­
полняется с помощью процессов второго типа. Это требует серьезных
усилий и значительно ограничивает способность человека к проведению
каких-либо других процессов второго типа. Собственно говоря, опера­
ция разделения может считаться важным фактором, обеспечивающим
наличие у процессов второго типа такого характерного признака, как
серийность.

Основанная на дуальных процессах временная модель разума


и индивидуальных различий
На рисунке 3.2 изображена предварительная модель разума, основан­
om

ная на только что изложенных фактах. Я уже говорил, что, обособив


.c

ранние репрезентации, возникшие за счет процессов первого типа, мы


kA
S
зачастую можем оптимизировать свои действия. Процессы второго типа
(медленные, серийные, являющиеся нагрузкой на разум) нужны для
того, чтобы подавить процессы первого типа и произвести когнитив­
ное разделение, необходимое для обеспечения процесса воображения,
в холе которого мы моделируем альтернативные реакции в созданных
на некоторое время моделях мира. На рисунке изображена функция
подавления, которую мы только что обсуждали, а также процесс мо­
делирования, относящийся ко второму типу. Кроме того, следует от­
метить стрелку, указывающую на то, каким образом процесс второго
типа получает вводные данные от процесса первого типа. Подобные так
называемые прелвнимательные процессы определяют содержание боль­
шинства процессов второго типа.
Так где же в этой модели интеллект? Чтобы ответить на этот вопрос,
я должен привлечь внимание читателя к весьма важному фактору. Про­
om

цесс может быть важнейшей составляющей когнитивного процесса, ол-


.c

нако не являться источником индивидуальных различий (поскольку раз­


kA
S
личия в этом процессе у людей не так уж велики). Это верно для многих
процессов первого типа. Они помогают нам обрабатывать огромное ко­
личество полезной информации и обеспечивают адаптивное повеление
(пространственное восприятие, распознавание лиц, оценку частотности,
понимание языков, распознавание чужих намерений, распознавание
угрозы, эмоциональный отклик, восприятие цвета и т. л.) — однако мно­
гие из этих процессов протекают у разных людей лишь с небольшими ин­
дивидуальными различиями. Тут-то и кроется часть причины, по которой
термин «интеллект» в когнитивистике имеет настолько неопределенное
значение.
В журнальной статье или в учебнике по когнитивной психологии ав­
тор может описать великолепные механизмы, с помощью которых мы
можем распознавать лица, и назвать их «примечательным аспектом чело­
веческого интеллекта». Точно так же в научно-популярной книжке могут
быть описаны механизмы понимания синтаксиса, с помощью которых
мы обрабатываем речь, и автор назовет их «великолепным продуктом
эволюции человеческого интеллекта». И наконец, в книге по эволюцион­
ной психологии могут описаны крайне развитые интеллектуальные ме­
ханизмы распознавания родичей, имеющиеся у многих животных, в том
числе и у человека. Все эти процессы — распознавание лиц, понимание
синтаксиса, определение направления взгляда, распознавание родичей —
являются частью работы мозга. Еще их часто называют составляющими
человеческого интеллекта. Однако ни один из этих процессов лаже не
затрагивается в тестах на интеллект. Как же так получается? Нет ли тут
противоречия?
На самом деле противоречия здесь никакого нет, при условии, что мы
понимаем: тесты на интеллект оценивают лишь те аспекты когнитивного
функционирования, которые значительно различаются от человека к чело­
веку. Это значит, что в норме тест на интеллект не оценивает все аспек­
ты когнитивного функционирования. Существует множество процессов
первого типа, которые важны для нас как для вила, олнако они более-менее
одинаково протекают у всех людей. Примерами подобных процессов могут
служить распознавание лиц, понимание синтаксиса, определение направ­
om

ления взгляда, распознавание родичей8. Именно поэтому подобные про­


.c

цессы не оцениваются в тестах на интеллект. IQ-тесты чем-то напоминают


kA
S
объявления о знакомствах — они посвящены тому, что отличает одного
человека от другого, а не тому, в чем они одинаковы. Вот почему в таких
объявлениях пишут что-нибудь вроде «люблю музыку Майлса Дэвиса»,
а не «люблю пить, когда чувствую жажду».
По этой же причине тесты на интеллект не ориентированы на про­
исходящие в мозгу автономные процессы первого типа и уделяют ос­
новное внимание процессам второго типа. В значительной степени эти
тесты посвящены операции, которую я описывал выше, — когнитив­
ному разделению. Подобно всем процессам второго типа разделение
является сложной когнитивной операцией. Благодаря процессу разде­
ления человек способен мыслить гипотетически. Этот процесс должен
постоянно протекать параллельно с любой умственной симуляцией,
или моделированием, а сама по себе способность принимать подобную
симуляцию и при этом отделять рабочую репрезентацию является од­
ной из основных составляющих вычислительной мощности мозга, ко­
торую и оценивают в процессе оценки интеллекта. Это становится по­
нятно при проведении смыкающихся работ, посвященных функциям
управления и рабочей памяти, — корреляция обоих этих факторов с
интеллектом достаточно высокад. Высокий уровень совпадений в инди­
видуальных различиях кратковременной памяти/функции управления
и индивидуальных различиях интеллекта, вероятно, связан с тем, что
для работы во всех перечисленных областях требуется постоянно под­
держивать операцию разделения. Подтверждают это и исследователи-
нейрофизиологи .
Я сказал, что важным аспектом интеллекта является способность под­
держивать когнитивное разделение, однако на самом деле следовало бы
сказать «важным аспектом текучего интеллекта»10. Это отсылка к тео­
рии интеллекта Кеттелла—Хорна—Кэрролла, о которой шла речь в пре­
дыдущей главе. Текучее мышление (GO включает в себя мыслительные
способности в различных областях — в частности, при освоении ново­
го. Кристаллизованный интеллект (Gc) включает в себя декларативное
знание, полученное в ходе научения и усвоения культуры. Таким обра­
зом, процессы второго типа ассоциируются с Gf. О том, каким образом
om

в нашей модели представлен Gc, мы поговорим вскоре, однако сначала


.c

рассмотрим еще более важный осложняющий фактор.


kA
S
Свойства мышления и когнитивные способности
На этом этапе нам нужно задуматься о том, как мы объясняем происходя­
щее в мире. Возьмем, к примеру, женщину, гуляющую у обрыва, и пред­
ставим себе три истории о ней. Истории будут сплошь грустные, и во
всех трех случаях женщина умрет. Наша задача здесь — задуматься, как
мы объясним смерть в каждом конкретном случае. История А: женщина
прогуливается у обрыва, под которым плещется океан; тут налетает не­
ожиданный и очень сильный порыв ветра, сдувает женщину с края, она
падает на скалы и погибает. История В: женщина прогуливается у обры­
ва, ступает на камень, но это оказывается не камень, а край расщелины;
женщина падает в расщелину и погибает. История С: женщина решает
совершить самоубийство, прыгает с обрыва, разбивается о камни внизу
и погибает.
Если мы зададимся вопросом, отчего умерла женщина, во всех трех
случаях простейшие ответы будет одинаковы. Физические законы, дей­
ствующие в случае А (сила притяжения, под воздействием которой жен­
щина разбилась о камни), действуют и в случае В, и в случае С. Олнако
мы понимаем, что сила притяжения как-то не очень полно объясняет
произошедшее в случаях В и С. И правильно понимаем. Если мы хотим
дать исчерпывающее объяснение истинной причины смерти, в каждом
случае нам придется придумывать объяснение на новом уровне.
Очевидно, что в истории А для объяснения достаточно будет приве­
сти физические законы (сила ветра, земное притяжение, удар о поверх­
ность). Научные объяснения на этом — физическом — уровне важны,
олнако для наших целей не особо интересны. А вот разница между слу­
чаями В и С крайне важна для понимания дальнейших доводов, приво­
димых в этой книге.
Анализируя историю В, психолог обязательно скажет, что при об­
работке стимула (расщелины, которая казалась камнем) мозг женщины
ошибся и послал неверную информацию механизмам, отвечающим за
принятие решения, что и привело к неверной моторной реакции, оказав­
шейся фатальной. Ученые-когнитивисты называют этот уровень анализа
алгоритмическим11. Применительно к искусственному интеллекту это
om

обозначало бы уровень инструкций на абстрактном компьютерном язы­


.c
kA
S
ке, вводимых для программирования компьютера (FORTRAN, COBOL и
т. д.). Именно с этим уровнем и работают в основном когнитивные пси­
хологи, демонстрируя, что причины человеческой деятельности можно
объяснить, постулировав наличие у человека в мозгу определенных ме­
ханизмов обработки информации (кодирования вводимых данных, ре­
гистрации восприятия, краткосрочной и долгосрочной памяти и т. д.).
К примеру, для того чтобы только назвать букву, нужно закодировать
эту букву, поместить ее в краткосрочную память, сравнить с данными,
хранящимися в долгосрочной памяти, в случае обнаружения совпаде­
ния принять решение об ответе, а затем произвести собственно ответ
на моторном уровне. Злополучную гибель женщины из истории В объ­
яснять следует именно на алгоритмическом уровне. Ее подвел механизм
регистрации ощущений и механизм классификации, подавшие неверную
информацию в отвечающие за принятие решения центры, и в результате
женщина шагнула в расщелину.
А вот случай С не имеет никакого отношения к ошибкам обработки
информации на алгоритмическом уровне. Перцепционный аппарат жен­
щины прекрасно распознал край обрыва, а центры управления мотори­
кой вполне корректно велели ее телу прыгнуть вниз. На алгоритмическом
уровне анализа вычислительные процессы были проведены практически
идеально. На этом уровне не произошло ни елиной ошибки, которая мог­
ла бы объяснить, почему женщина из истории С погибла. Причиной ее
смерти стали ее собственные цели и взаимодействие этих целей с убеж­
дениями о мире, в котором она жила.
В 1996 голу философ Дэниел Деннетт написал книгу о том, в каких
областях человеческий разум схож, а в каких — не схож с разумом дру­
гих животных. Он назвал свою книгу «Вилы ума», тем самым намекнув,
что контрольные системы у люлей бывают очень разными — практи­
чески разные вилы ума. Если говорить в духе этой книги, то женщину
в истории В полвело алгоритмическое мышление, а причиной гибели
женщины из истории С стал сбой рефлективного мышления. Термино­
логия заставляет нас обратить внимание на тот факт, что лля понима­
ния случаев, подобных истории С, мы начинаем анализировать цели,
om

желания и убеждения. На алгоритмическом уровне нет исчерпывающе­


.c

го объяснения повелению женщины из истории С, поскольку на этом


kA
S
уровне мы получаем данные о том, каким образом мозг выполняет ту
или иную задачу (в данном случае — задачу спрыгнуть с обрыва), однако
ничего не знаем о том, почему мозг выполнил именно эту задачу. Чтобы
ответить на вопрос о цели обработки информации системой (то есть о
том, что и почему вычисляет система), мы обращаемся к рефлективному
мышлению. Вкратце говоря, рефлективное мышление рассуждает о це­
лях системы, о связанных с этими целями убеждениях, а также о выборе
действий оптимальных с учетом целей и убеждений системы. Вопросы
рациональности появляются только на этом уровне и никак не раньше.
Важно помнить, что алгоритмическое мышление может оцениваться с
точки зрения эффективности, но не рациональности.
Отражением подобного акцента на эффективность обработки
информации в противовес ее рациональности являются наши тесты на
интеллект. Они оценивают эффективность, но не рациональность — это
становится очевидно, если взглянуть на давным-давно существующее
в психометрике разделение рабочих ситуаций на два вила. Специали­
сты по психометрике давно разграничили типичные рабочие ситуации
и оптимальные рабочие ситуации (их еще называют максимально рабо­
чими)12. Типичные рабочие ситуации не ограничены явными требова­
ниями добиться максимально высокой эффективности, а интерпретация
задачи до некоторой степени производится самими участниками. Иногда
участники даже могут сами определять цели, которых следует достичь
в ходе выполнения задачи. Вопрос в том, каким образом поведет себя
средний человек в подобной ситуации с минимумом ограничений. В ти­
пичных рабочих ситуациях оценивается рефлективное мышление — ча­
стичная оценка расстановки целей по приоритетам и эпистемического
упорядочивания. В оптимальных же рабочих ситуациях интерпретация
задач задана извне. Выполняющему задачу человеку велят максимально
увеличить эффективность работы и указывают на то, каким образом это
можно проделать. Таким образом, в оптимальной рабочей ситуации оце­
нивается эффективность достижения целей — то есть эффективность
работы алгоритмического мышления. Все тесты для проверки интеллек­
та или когнитивных способностей являются оценкой эффективности
om

в оптимальных условиях, в то время как критическое или рациональное


.c

мышление обычно оценивается в типичных рабочих условиях.


kA
S
Разница между алгоритмическим и рефлективным мышлением ото­
бражена еще в олном хорошо известном различии в оценке индивиду­
альных различий — в разнице между когнитивными способностями
и типом мышления. Как мы только что говорили, первые позволяют оце­
нить эффективность алгоритмического мышления. Последние же имеют
в психологии множество имен, среди которых наиболее популярны «тип
мышления» или «когнитивный стиль». Многие типы мышления вклю­
чают в себя убеждения, структуру убеждений и, что важно, отношение
к формированию и изменению убеждений. Некоторые другие известные
типы связаны с целями и иерархией целей человека. К изученным психо­
логами типам мышления относятся, например, активное открытое мыш­
ление, потребность в когнитивном процессе (склонность много думать),
умение учитывать последствия, потребность в завершении, суеверность
и догматичность13.
Данным типам мышления посвящено множество книг, однако я не
собираюсь здесь их перечислять. Важно лишь отметить, что подобные
критерии свойств мышления отражают следующие типы когнитивных
свойств: склонность к предварительному сбору информации перед при­
нятием решения, склонность к изучению различных точек зрения перед
приходом к тому или иному выбору, склонность тщательно обсуждать
проблему перед тем, как на нее реагировать, склонность соотносить сте­
пень убежденности с количеством доказательств, склонность заранее ду­
мать о последствиях, склонность тщательно оценивать плюсы и минусы
ситуации перед принятием решения и склонность искать нюансы и избе­
гать абсолютизма. Вкратце говоря, индивидуальные различия в свойствах
мышления оцениваются при рассмотрении управления целями, эписте-
мических ценностей и эпистемического управления собой — то есть
различий в работе рефлективного мышления. Все эти психологические
характеристики лежат в основе рационального мышления и действий.
Тесты на интеллект позволяют оценить совсем иные когнитивные
способности — не личные цели высокого уровня и управление ими, не
склонность менять убеждения при наличии веских доказательств, не вну­
треннее управление приобретением информации в отсутствие внешнего
om

контроля. Как мы увидим в следующей главе, определения интеллекта,


.c

охватывающие все эти характеристики, все же существуют. Теоретики


kA
S
зачастую лают интеллекту определения, включающие в себя склонность
к рациональным действиям и убеждениям, однако, несмотря на все их
разговоры, существующие способы оценки интеллекта позволяют оценить
только когнитивные способности алгоритмического уровня. На данный мо­
мент не существует сколь-либо широко используемого теста на интел­
лект, который действительно оценивал бы склонность к рациональному
мышлению или повелению.
Алгоритмическое мышление, оцениваемое с помощью существующих
IQ-тестов, позволяет определить, что произошло с женщиной в истории
В, которую мы рассматривали выше, однако объяснить историю С оно
не сможет. Чтобы понять, что произошло с женщиной в истории С, мы
не должны ограничиваться информацией о том, какие процессы шли в
ее памяти и с какой скоростью происходило распознание визуальных об­
разов. Нам нужно знать, каковы были ее цели и убеждения относительно
мира. А главное, что мы должны знать о женщине из истории С, — был
ли смысл в ее прыжке с обрыва. Мы не хотим знать, был ли этот прыжок
совершен максимально эффективно (вопрос алгоритмического уровня).
Мы хотим понять, рационапьно ли она поступила, когда прыгнула.

Переход к тройственной модели разума


Итак, мы разделили процессы второго типа на две категории — реф­
лективное мышление и алгоритмическое мышление. Если же присвоить
напрашивающееся название «автономное мышление» процессам перво­
го типа, мы получим тройственный взгляд на мышление, который не­
сколько отличается от существовавших прежде дуалистических взглядов,
поскольку они, как правило, игнорировали индивидуальные различия и
потому не указывали на важнейшие различия в процессах второго типа.
Пунктирная горизонтальная линия на рисунке 3.3 указывает, где про­
ходила важнейшая граница в старом, дуальном взгляде на мышление.
На рисунке отображена классификация индивидуальных различий с
позиции тройственного взгляда, а также указаны различия в текучем
интеллекте (GO с вариациями в эффективности работы алгоритмиче­
om

ского мышления. Индивидуальные же различия в свойствах мышления,


.c

напротив, являются отражением индивидуальных различий рефлектив­


kA
S
ного мышления. Рефлективное и алгоритмическое мышление характе­
ризуются наличием устойчивых индивидуальных различий. В области
автономного мышления устойчивых индивидуальных различий очень
немного. Нарушения автономного мышления зачастую отражают по­
вреждение когнитивных модулей и приводят к таким крайне дискрет­
ным когнитивным дисфункциям, как аутизм, агнозии или алексии14.
На рисунке 3.3 отображен важный фактор, делающий рациональ­
ность более всеобъемлющей концепцией, нежели интеллект. Чтобы быть
рациональным, человеку нужно иметь взвешенные суждения и вести
себя в соответствии с этими суждениями для достижения целей — и то и
другое качество лежат в области рефлективного мышления. Разумеется,
om
.c
kA
S
этому человеку потребуются механизмы алгоритмического уровня, по­
зволяющие ему производить действия и обрабатывать информацию об
окружающей среде таким образом, чтобы корректировать нуждающиеся
в коррекции убеждения и подстраивать свои действия. Таким образом
могут проявляться индивидуальные различия в рациональном мышлении
и поведении, связанные с индивидуальными различиями интеллекта (ал­
горитмическое мышление) или с индивидуальными различиями в свой­
ствах мышления (рефлективное мышление). Проще говоря, концепция
рациональности охватывает два аспекта (свойства мышления, относящи­
еся к рефлективному мышлению, и эффективность работы механизмов
алгоритмического уровня), в то время как концепция интеллекта — по
крайней мере, в традиционном ее применении, — включает в себя почти
исключительно эффективность работы механизмов алгоритмического
уровня.
Концепция, отображенная на рисунке 3.3, имеет два серьезных до­
стоинства. Во-первых, она позволяет сформулировать концепцию ин­
теллекта, используя явления, оцениваемые тестами на интеллект. Все
имеющиеся на сегодня подобные тесты оценивают различные аспекты
алгоритмической эффективности (в том числе уже упоминавшуюся мной
важную способность к поддержанию когнитивного разделения). Олнако
больше они не оценивают ничего. Ни один из тестов не предназначен
для непосредственной оценки эпистемической или инструментальной
рациональности, ни один не позволяет исследовать какие-либо свой­
ства мышления, связанные с рациональностью. Включение в интеллект
рациональности кажется совершенно неестественным — ведь ни один
из существующих IQ-тестов не позволяет эту рациональность оценить!
Вторым же достоинством модели, представленной на рисунке 3.3, явля­
ется то, что она объясняет существование того, что признает народная
психология, — умных людей, делающих глупые вещи (лисрационализма).
Рисунок 3.3 наглядно показывает, почему рациональность и интел­
лект могут существовать по отдельности, порождая дисрационализм.
Если вариации в свойствах мышления не совсем коррелируют с интел­
лектом, существует статистическая вероятность нарушения взаимосвязи
om

между рациональностью и интеллектом. Наличие большого количества


.c

эмпирических данных указывает на то, что идеальной корреляции между


kA
S
индивидуальными различиями в свойствах мышления и в интеллекте не
наблюдается. Согласно результатам различных исследований, в которых
были задействованы тысячи исследуемых, степень выраженности интел­
лекта умеренно или мало (обычно менее 0,30) коррелирует с некоторы­
ми свойствами мышления (например, активным открытым мышлением,
потребностью в познании) и практически никак не коррелирует с про­
чими (например, сознательностью, любопытством, усердием)15.
Психолог Милтон Рокич в своем классическом исследовании догма­
тизма был озадачен тем, что его модель демонстрировала практически
нулевую корреляцию с показателями теста на интеллект. Он размышлял
о том, что «кажется, будто здесь мы имеем дело с интеллектом, однако это
не тот интеллект, который можно измерить с помощью соответствующих
современных тестов. Очевидно, тесты на интеллект не рассматривают те
вилы когнитивной деятельности, которая описана в данной работе. Это
кажется парадоксальным, поскольку данная работа посвящена тем же
самым когнитивным процессам, для работы с которыми, предположи­
тельно, и создавались тесты на интеллект» (1960, с. 407). Отмеченный
Рокичем парадокс сводился к крупному несоответствию между тем, что
входило в концепцию интеллекта по утверждению специалистов и теми
когнитивными процессами, которые измерялись тестами на практике.
С современной точки зрения критерии догматизма Рокича являются важ­
ным свойством рефлективного мышления, однако нет никаких причин
считать их аспектом интеллекта. Догматизм/открытость являются аспек­
том рефлективного мышления, связанного с рациональностью.
Важно заметить, что свойства рефлективного мышления являются
теми самыми психологическими механизмами, которые лежат в основе
рационального мышления. Усиление этих свойств само по себе не являет­
ся критерием рационального мышления. Рациональность подразумевает
максимальное увеличение достижения целей путем принятия взвешенных
решений и наибольшего соответствия убеждений имеющимся доказатель­
ствам. Добиться этого и позволяют свойства рационального ума. Разуме­
ется, для рационального мышления и рациональных действий требуется
сильная выраженность таких широкоизвестных свойств, как склонность
om

к размышлениям и гибкость убеждений. Однако «сильная выраженность»


.c

не обязательно означает максимальный уровень. К примеру, увеличивать


kA
S
АО максимума склонность к рефлексии не стоит потому что в этом случае
человек может обдумывать ситуацию бесконечно и так и не принять ника­
кого решения. Точно так же никто не станет доводить ло максимального
уровня гибкость взглядов, поскольку в этом случае можно заполучить па­
тологически нестабильную личность. Склонность к размышлениям и гиб­
кость взглядов — это «хорошие» когнитивные стили (и, учитывая, что
большинство людей демонстрируют невысокие показатели по этим ста­
тьям, можно сказать, что «чем больше, тем лучше»), олнако ло максимума
их доводить совершенно не обязательно.

Свойства мышления как факторы прогнозирования


рациональности мышления и действий
Существует еще одна причина вооружиться предлагаемой мной трой­
ственной структурой, и причина эта носит эмпирический характер. Аля
того чтобы статистически прогнозировать рациональность мыслей и
действий в максимально далекой перспективе, необходимо учитывать не
только интеллект, но и свойства рефлективного мышления. Допустим,
важным аспектом эпистемической рациональности является способность
соотносить доказательства с убеждениями. Олно из правил такого соот­
несения заключается в том, что неоднозначные доказательства приведут
к нестойким убеждениям. Люли нередко нарушают эту структуру, осо­
бенно когла в ход идут эгоцентрические предубеждения. Исследования
показали, что склонность к соблюдению этой структуры наиболее сильно
связана с лвумя свойствами ума — тенденцией верить в определенную
информацию и потребностью в познании — то есть с интеллектом.
В моей собственной лаборатории мы разработали задание по оценке
доводов, в холе которого мы определяем показатель степени связи оцен­
ки аргументов с качеством аргументов, независимо от прежних сужде­
ний16. Выяснилось, что интеллект действительно коррелирует со спо­
собностью избегать предубеждений в холе выполнения задания. Олнако
мы раз за разом обнаруживали, что даже после статистического кон­
троля интеллекта индивидуальные различия по предложенному нами
om

показателю обработки данных на основании аргументов можно было


.c

спрогнозировать на основании самых разных свойств мышления, в том


kA
S
числе степени догматизма и абсолютизма, категоричности мышления,
гибкости мышления, идентификации убеждения, противоречащего
фактам мышления, суеверности и активного открытого мышления.
То же самое можно сказать и о прочих аспектах рационального мыш­
ления. Так, исследователи изучали ситуации, в которых люди демонстри­
ровали определенный тип иррационального суждения — были излишне
подвержены влиянию ярких, но не показательных личных свидетельств
«очевидностей» и гораздо хуже воспринимали более репрезентативные и
статистически выверенные данные17. Мы изучили множество подобных
ситуаций у себя в лаборатории и неизменно обнаруживали, что свойства,
говорящие об активном открытом мышлении, тесно связаны с доверием
к статистическим, а не «красивым» доказательствам. Более того, эта связь
сохранялась и в большой статистически значимой выборке. Аналогичные
результаты были получены и для других изучавшихся нами тенденций ра­
ционального мышления18.
После оценки интеллекта можно спрогнозировать не только уровень
рациональности мышления (исходя из свойств мышления), но и результа­
ты рационального мышления (на основании ряда характеристик рефлек­
тивного мышления)|д. В своем программном исследовании Ангела Дакворт
и Мартин Селигман обнаружили, что после выделения вариаций, связан­
ных с уровнем интеллекта, в группе учеников восьмого класса средние
оценки можно было спрогнозировать на основании данных о самодисци­
плине (то есть при учете показателей регулирования и подавления реак­
ций на рефлективном уровне). Аонгитюлный анализ показал, что данные
по самодисциплине позволяют предсказать изменения в средних оценках
в течение гола лучше, нежели данные по интеллекту. Такая переменная,
как сознательность, — показатель, указывающий на высокоуровневую
регуляторную способность рефлективного мышления, — как оказалось,
позволяет независимо от интеллекта прогнозировать уровень академи­
ческой успеваемости и эффективности труда. Занимающийся проблема­
ми политики психолог Филип Тетлок собрал данные по ряду экспертов
в области политических прогнозов (причем все эксперты имели доктор­
скую степень, то есть предположительно обладали высоким интеллектом)
om

и обнаружил, что иррационально высокая уверенность была связана со


.c

свойствами мышления, имевшими отношение к эпистемическому регули­


kA
S
рованию. Венли Брюн де Брю с коллегами собрали выборку из 360 чело­
век, состав которой соответствовал демографическим характеристикам
населения США по данным Бюро переписи США за 2000 гол, и пред­
ложили испытуемым ряд задач на рациональное мышление, аналогичных
тем, которые описаны в данной книге. Затем исслелователи вычислили
общий показатель, отражающий навыки рационального мышления, и
обнаружили, что он коррелирует (отрицательно) с общим показателем
результатов неверных решений (таких, как неоплаченные чеки, аресты,
лишение водительских прав, долги по кредитным картам, лишение иму­
щества по суду). Брюн де Брю с коллегами отметили еще одну важную
вещь: показатель «правильности» решения мог быть спрогнозирован на
основании показателя навыков рационального мышления после выделе­
ния варианты, связанной с когнитивными способностями.
Эффективность выполнения всех заданий на рациональное мышле­
ние, которые я рассматривал в этой книге (и еще рассмотрю в следую­
щих главах), лишь умеренно коррелировала с интеллектом. Тем не ме­
нее море ассоциаций с когнитивными способностями оставляет массу
возможностей для объяснения систематических вариаций свойствами
мышления. Более того, если уж на то пошло, исследования, с которыми
я ознакомился, переоценивают связь интеллекта с рациональным мыш­
лением. Причина заключается в том, что в холе многих исследований ис­
пытуемые получали полезные инструкции — к примеру, отказаться от
уже сложившегося мнения и приводить непредвзятые доводы. В темати­
ческой литературе указано, что если испытуемые не получают подобных
инструкций — то есть могут рассуждать как предвзято, так и непредвзя­
то, по собственному выбору (как в реальной жизни), — то корреляция
между непредвзятым мышлением и интеллектом становится практически
нулевой (сравним это с корреляцией 0,30—0,40, возникающей в случае
получения инструкций)20.
К примеру, в серии исследований психолог Пол Клачински, занимаю­
щийся вопросами развития, продемонстрировал, что при оценке доказа­
тельств в отсутствие четкой инструкции леконтекстуализации — то есть
приказа отказаться от прежнего мнения, — корреляция между интеллек­
om

том и склонностью мыслить непредвзято минимальна21. Подтвердила это


.c

и моя собственная исследовательская группа. В одном из исследований


kA
S
мы с Мэгги Топлак предложили испытуемым привести доводы за и про­
тив для вещей, вызывающих двоякое мнение (следует ли позволить че­
ловеку продавать его внутренние органы?). Кроме того, мы подсчитали,
сколько опрошенных придерживались заданной темы. Обнаружилось,
что в ходе выполнения задания ярко проявилась предвзятость (люди
склонны были приводить в защиту своей позиции больше доводов, чем
в защиту противоположного мнения), олнако степень этой предвзятости
не коррелировала с когнитивными способностями.
Вкратце говоря, результаты наших исследований вполне согласуют­
ся с мнением других исследователей, указывающих, что в ситуациях не­
формального мышления, когда люли не получают инструкции отказаться
от своих прежних убеждений, интеллект никак не влияет на склонность
приводить непредвзятые доводы. Большое количество столь неопреде­
ленных ситуаций (отсутствия инструкции быть непредвзятым) в реаль­
ной жизни означает, что описываемое в литературе влияние интеллекта
на рациональность может быть завышено, поскольку многие задания в
посвященной экспериментам литературе содержат четкие инструкции,
касающиеся выполнения задачи и хода мысли, необходимого в процессе
выполнения. Обладатели более высокого интеллекта, как правило, при­
водят доводы успешнее, только когда вы заранее сообщаете им, в чем за­
ключается правильное мышление! Учитывая приводимую на рисунке 3.2
структуру, это неестественно. Олнако если мы возьмем расширенную мо­
дель, представленную на рисунке 3.4, объяснить это будет проще.
Способность к переключению является свойством алгоритмического
мышления; на рисунке 3.4 она отмечена стрелкой с буквой А. Однако
старые теории дуальных процессов, как правило, отвергали высокоуров­
невую когнитивную функцию, которая в основном и запускает функцию
переключения. Это характерное свойство рефлективного мышления,
связанное с рациональностью. На рисунке 3.4 оно отмечено стрелкой
В, которая, если говорить в терминах искусственного интеллекта, ото­
бражает отданную алгоритмическому мышлению команду подавить от­
клик первого типа за счет его отключения. Эта функция отличается от
собственно способности к переключению (стрелка А), причем я привожу
om

доказательства того, что две эти функции характеризуются различными


.c

вилами индивидуальных отличий — способность к подавлению реакции


kA
S
первого типа определяется с помощью критериев текучего интеллекта,
а склонность к запуску подавляющих операций определяется через такие
свойства мышления, как склонность к размышлению (рефлективность)
и потребность в познании.
На рисунке 3.4 отображен еще один аспект познания, порой опуска­
емый старыми теориями дуальных процессов. Функция подавления за­
нимает в теории дуального процесса важное место, однако гораздо мень­
ше внимания уделяется процессу моделирования, с помощью которого
просчитываются альтернативные результаты и обеспечивается польза от
подавления. На рисунке 3.4 ясно изображена функция моделирования, а
также указано, что приказ о начале моделирования отлает рефлективное
мышление. Операция разделения (стрелка С) выполняется алгоритмиче-
om
.c
kA
S
ским мышлением, а приказ начинать моделирование (отмеченный стрел­
кой D) отлается рефлективным мышлением. Таким образом, два разных
типа индивидуальных различий оказываются связаны с приказом о нача­
ле процесса и с осуществляющим разделение оператором — а именно со
свойствами рационального мышления в первом случае и со свойствами
текучего интеллекта — во втором. И наконец, алгоритмическое мышле­
ние получает вводные данные от осуществившего все расчеты автоном­
ного мышления, для чего в ход идут так называемые предвнимательные
процессы (стрелка Е).

Не забываем об умственных программах


Термин «умственные программы» был введен гарвардским ученым-ког-
нитивистом Дэвидом Перкинсом для обозначения правил, знаний, про­
цедур и стратегий, которые человек может извлекать из памяти для об­
легчения процесса принятия решений и решения задач22. Используя этот
термин, Перкинс проводит аналогию между работой компьютерной про­
граммы и работой/вычислениями, производимыми мозгом. На каждом
уровне тройственной модели ума происходит оценка информации, не­
обходимая для выполнения соответствующих операций, — это отобра­
жено на рисунке 3.5. Как следует из рисунка, рефлективное мышление
оценивает не только структуру общих знаний, но и взгляды, убеждения
и приобретенную благодаря размышлениям систему целей человека. Ал­
горитмическое мышление оценивает микростратегии для когнитивных
операций и системы создания правил соответствия поведения и мыслей.
И наконец, автономное мышление не только оценивает возникшие в ходе
эволюции «встроенные» базы знания, но и возвращает информацию, ко­
торая на этот момент плотно компилирована и доступна автономному
мышлению вследствие избытка обучения и в результате практики.
Важно отметить, что на рисунке 3.5 отражены базы знаний, которые
у каждого мозга свои. Процессы на алгоритмическом и рефлективном
уровне также подпитываются вычислениями автономного мышления
(см. стрелку Е на рис. 3.4). Ответственные за возврат информации про­
om

граммы, особенно относящиеся к рефлективному мышлению, отчасти


.c

являются продуктом опыта обучения в прошлом. И здесь мы наблюдаем


kA
S
Структуры знания

ВБЗ = встроенная база знаний

ПКПИ = плотно компилированная полученная информация


Рис. 3.5. Структура знания в тройственной модели

непосредственную связь с теорией интеллекта Кеттелла—Хорна—Кэр­


ролла, о которой уже говорили раньше. Структуры знаний, доступные
для извлечения рефлективным мышлением, представляют собой Gc, кри­
сталлизованный интеллект (интеллект-как-знание). А теперь вспомним,
что Gf, текучий интеллект (интеллект-как-процесс), уже представлен на
рисунке. Он-то и является основной вычислительной силой алгоритми­
om

ческого мышления — в качестве немаловажного примера можно приве­


.c

сти способность к поддержанию когнитивного разделения.


kA

Теория Gf/Gc является наиболее полной теорией интеллекта из всех


S

имеющих обширную научную валидацию. Поэтому важно понять, каким


образом два ее основных компонента упускают важнейшие аспекты ра­
ционального мышления. Текучий интеллект, конечно, имеет некоторое
отношение к рациональности, поскольку является показателем вычис­
лительной мощности алгоритмического мышления, поддерживающего
разделение. Операции подавления и моделирования важны для рацио­
нального мышления, поэтому Gf, безусловно, отвечает за рациональное
повеление в некоторых ситуациях. И тем не менее и склонность к запуску
процесса подавления (стрелка В на рис. 3.4), и склонность к запуску про­
цесса моделирования (стрелка D на рис. 3.4) являются аспектами реф­
лективного мышления и не оцениваются при этом тестами на интеллект,
а значит, являясь составляющими рациональности, остаются за предела­
ми внимания этих тестов.
Что касается Gc, то тут ситуация несколько иная. Да, преобладаю­
щую часть умственных программ рационального мышления можно аб­
страктно отнести к кристаллизованному интеллекту. Но оценивают ли
тесты именно эту разновидность кристаллизованного интеллекта? Про­
граммы рационального мышления довольно сильно специализированы
(они концентрируются в областях вероятностных рассуждений, при­
чинного осмысления и научного мышления — об этом мы поговорим
в следующих главах). Кристаллизованные же знания, оцениваемые с по­
мощью IQ-тестов, намеренно неспециализированы. Чтобы обеспечить
справеллш*ую и непредвзятую выборку Gc, создатели тестов намеренно
разработали широкую выборку для словарного запаса, область общей ос­
ведомленности и область понимания. Обширная выборка обеспечивает
непредвзятость теста, олнако неизбежно приводит к тому, что базы спе­
цифических знаний, имеющие большое значение для рациональности,
остаются неоцененными. Вкратце говоря, при традиционном измерении
Gc не оцениваются индивидуальные различия в рациональности, a Gf по­
зволяет оценить их лишь косвенно и неполно.
Итак, обсудив умственные программы, мы установили, что для ра­
циональности необходимо наличие трех различных классов умственных
характеристик. Во-первых, необходима когнитивная способность алго­
ритмического уровня, позволяющая поддерживать процессы подавления
и моделирования. Во-вторых, рефлективное мышление должно обладать
om

склонностью к подавлению неоптимальных откликов, порождаемых ав­


.c

тономным мышлением, и к инициации процессов моделирования, приво-


kA
S
лящих к более удачным результатам. И наконец, во время моделирования
необходимо наличие и доступ к умственным программам, с помощью
которых происходит обработка рациональных откликов. Тесты на интел­
лект позволяют оценить только первую из трех перечисленных характе­
ристик, отвечающих за рациональное мышление и действия. Для оценки
рационального мышления этого явно недостаточно.

Так что там с президентскими мозгами?


Итак, усвоив в общих чертах состоящую из трех частей модель мозга, мы
можем вернуться к примеру из самого начала книги — к мыслительным
процессам президента Джорджа У. Буша. Правда, американская политика
настолько отчетливо разбивается на два лагеря, что тут необходимо сде­
лать краткое примечание. Когда речь заходит о политике, люди склонны
подвергать все данные сомнению. Однако я могу утверждать, что в на­
стоящее время — спустя восемь лет власти Буша — мы обладаем столь
обширным набором однозначных свидетельств и комментариев, что уче­
ные назвали бы это «конвергенцией доказательств».
По сути, никто — даже сторонники президента — не оспаривает на­
личия у него тех аспектов когнитивного процесса и тех характеристик,
которые я перечислю ниже. Сторонники Буша написали множество книг,
в которых описаны именно эти характеристики. В первой главе я при­
водил отзывы о президенте, сделанные Дэвидом Фрумом и Джорджем
Биллом, двумя консервативно настроенными комментаторами, в целом
одобряющими многие из начинаний Буша. Мнение Фрума, некогда быв­
шего спичрайтером президента («иногда он рассуждает вполне бойко, а
иногда впадает в догматизм; зачастую не проявляет интереса и потому
бывает плохо информирован», с. 272), полностью совпадает с отзывом
Джона Маккейна, сенатора от республиканцев, которого Буш обошел на
выборах в 2000 голу и который был одним из сильнейших противников
президента по вопросу войны в Ираке. Маккейна спросили, интересовал­
ся ли Буш когда-нибудь его мнением. «Нет, — ответил Маккейн, — ни
разу. Он вообще не слишком любознателен» (Woodward, 2006, с. 419).
om

Репортеры Эван Томас и Ричард Волф из журнала Newsweek дополнили


.c

историю о том, какие образом Буш вел войну в Ираке. Один из прел-
kA
S
ставителей властей в Багдаде наблюдал Буша на различных видеоконфе­
ренциях и отметил в президенте «очевидное отсутствие интереса к дол­
гим подробным обсуждениям, производящее эффект холодного душа»
(с. 37). Как заметили репортеры, «как ни крути, а любознательным его
не назовешь. Посторонние люди, случайно попадавшие в «поле Буша»,
считают, что при принятии решений он руководствуется убеждениями,
а не доказательствами» (с. 37). Аналогичные отзывы можно слышать от
множества других комментаторов23.
Тем не менее многие из тех, кто критикует стиль мышления Буша,
утверждают, что с интеллектом у него все в порядке. Аруг Буша со времен
учебы в Неле Рональд Маккалдум говорит, что Буш обладал «выдающим­
ся интеллектом, олнако интересовался учебой лишь в тех случаях, когда
она имела практическую ценность» (Kessler, 2004, с. 27). Премьер-ми­
нистр Великобритании Тони Блэр счел, что Буш обладает надежностью,
которой не хватало президенту Клинтону, а кроме того, Блэр много раз
говорил своим коллегам, что Буш «очень умен» (Barnes, 2006, с. 56).
Говоря, что Буш «очень умен», Блэр фактически имеет в виду теку­
чий интеллект (GO, который и помог Бушу показывать в молодости столь
высокие результаты IQ-тестов24. Олнако наличие текучего интеллекта не
помешало ему продемонстрировать хорошо знакомую психологам склон­
ность к иррациональному мышлению. У президента имеется лишь одна
из трех характеристик, необходимых для рационального мышления, а
именно когнитивные способности алгоритмического уровня. Два дру­
гих важных фактора — умственные программы для поддержания раци­
онального мышления, а также свойства рефлективного мышления, под­
держивающего рациональное мышление, у него отсутствуют. Собственно
говоря, этот случай прекрасно демонстрирует всю важность тех сторон
интеллекта, которые остаются за рамками IQ-тестов.
Для большинства характеристик мышления, предположительно име­
ющихся у Джорджа Буша, существует множество глубоко изученных
и описанных в литературе критериев или задач. Технология оценки ра­
циональности продвинулась так далеко, что можно представить себе, к
примеру, тестирование президента Буша (задолго до его превращения в
om

президента) и последующее прогнозирование именно тех характеристик


.c

мышления, которые, как нам теперь известно, столь полно его описывают.
kA
S
При использовании показателей по соответствующим шкалам и приводи­
мых в литературе заданий формальные тесты на рациональное мышление
могли бы показать, что президент обладает повышенной уверенностью в
себе; как правило, отличается слабой склонностью к умственной деятель­
ности; закрыт для нового опыта; упорен в своих убеждениях; склонен
выбирать доказательства, подтверждающие уже сложившуюся у него точ­
ку зрения; очень верит интуиции; весьма импульсивен; обладает выра­
женным однобоким мышлением; слабо склонен к познанию; закрыт для
приобретения опыта; не склонен к мышлению, обыгрывающему факты,
противоречащие друг другу; рассматривает убеждения как истину (име­
ет высокую склонность к сохранению убеждений); испытывает высокую
потребность в завершенности ситуации; обладает негибким мышлением.
Показатели по всем этим свойствам мышления у Буша лежат в об­
ласти низкой рациональности25. Текучий интеллект — не панацея от
проблемных характеристик интеллекта. Да, президент Буш умен — если
верить показателям тестов и мнению близких к нему людей. Однако ра­
циональным человеком его назвать нельзя.
om
.c
kA
S
ГЛАВА 4

Как урезать интеллект

В американском обществе когнитивные навыки стали отчасти приравни­


ваться к интеллектуальным, являющимся умственной основой интеллек­
та. Это в корне неверно.

Роберт Аж. Стериберг. Синтез мудрости, интеллекта и творческих


способностей, 2003b

Я
полностью согласен с теми словами Роберта Стернберга, которые вы­
несены в эпиграф к этой главе. Считая, будто интеллект вбирает в себя
все когнитивные способности, мы упускаем из виду нечто важное. При­
мерно десять лет назад я придумал термин «дисрационализм», надеясь при­
влечь внимание к крупному блоку когнитивной деятельности (рациональ­
ному мышлению), которая не оценивается тестами на интеллект. Мысль
о том, что IQ-тесты оценивают не все важные человеческие способности,
не нова. Теоретики, изучающие интеллект в широком смысле слова1, ука­
зывали на это в течение многих лет, поэтому я в некотором смысле стою на
стороне критиков, стремящихся остановить раздувание важности УСОПТИ
(умственных способностей, оцениваемых с помощью тестов на интеллект).
Однако моя стратегия по снижению значимости УСОПТИ отличается
от стратегии, предлагаемой такими критиками, как Говард Гарднер и Ро­
берт Стернберг2. Они хотят расширить понимание термина «интеллект»
(практический интеллект, телесно-кинестетический интеллект и т. д.) и та­
om

ким образом показать, что УСОПТИ не охватывают весь спектр интеллек­


.c
kA
S
туальных способностей. Однако, хотя некоторые цели этих критиков мне
близки, я считаю, что стратегия их ошибочна, и вот почему.
Теоретики, изучающие интеллект в широком смысле слова, раздувают
саму концепцию интеллектуальности. Говоря «раздувают», я имею в вилу
то, что они вкладывают в этот термин гораздо больше компонентов, не­
жели измеряют IQ-тесты. Олной из сильнейших тенденций в этой среле
является использование прилагательных для проведения различий между
новыми явлениями, которые они включают в концепцию интеллекта, и
той части интеллекта, которую измеряют IQ-тесты. Такие крупные тео­
ретики, как Стернберг и Гарлнер, говорят о практическом интеллекте,
творческом интеллекте, межличностном интеллекте, телесно-кинестети­
ческом интеллекте и т. л. При таком употреблении слово «интеллект»
приобретает значение «оптимального или экспертного повеления в
определенной области». То есть, когда Стернберг говорит о высоком
практическом интеллекте, это можно перевести как «оптимальное по­
веление в области практической деятельности», а когда Гарлнер говорит
о высоком телесно-кинестетическом интеллекте, он имеет в вилу не бо­
лее чем эффективное функционирование в телесно-кинестетической об­
ласти. Слово «интеллект» начинает употребляться слишком часто. Оно
оказывается нужным лишь для того, чтобы добавить важности изучаемой
области (то есть поднять ее на ту же высоту, что и УСОПТИ). Стратегия
вырисовывается примерно следующая: поскольку интеллект в обществе
ценится, а мы хотим, чтобы телесно-кинестетические таланты тоже це­
нились, пристегнем-ка мы к ним термин «интеллект», чтобы придава­
емая ему ценность отчасти перешла и на телесно-кинестетические спо­
собности. Собственно, именно поэтому в образовании так любят идею
«множественных интеллектов». Научное значение слова никого не вол­
нует — оно используется как инструмент лля мотивации, для того, чтобы
показать, булто «каждый умен по-своему». То же самое верно и лля таких
построений, как социальный или эмоциональный интеллект*.
Впрочем, у этой стратегии имеются и некоторые непрелвиленные по­
следствия — порой довольно смешные и пользующиеся слишком скром­
ной известностью. Когда мы присваиваем олно и то же название различ­
om

ным умственным характеристикам, это способствует распространению


.c
kA

именно того убеждения, против которого сражаются многие общие те­


S
оретики — а именно раздуванию важности УСОПТИ. Можно сказать,
что теоретики, изучающие интеллект в широком смысле слова, стремят­
ся нарушить правило валидности конструкта и пойти против злравого
смысла, гласящего, что одинаково именуемые веши связаны между со­
бой. Если на самом леле они представляют собой различные умственные
способности и если мы хотим подчеркнуть их раздельность, не слелует
добиваться обратного, называя их все «интеллектами». А вот бросаясь
термином «интеллект» направо и налево, теоретики, изучающие интел­
лект в широком смысле слова, подрывают собственную деятельность,
направленную на признание «оцениваемой с помощью IQ-тестов части
интеллекта» (УСОПТИ) лишь одним из когнитивных аспектов, которые
мы можем пожелать оценить (помимо способности ориентироваться в
пространстве, способностей к творчеству, умения эффективно действо­
вать в практических вопросах). Олнако люли по-прежнему булут лелать
вывод, что УСОПТИ коррелируют с этими и другими вещами (в области
психометрии такое мнение преоблалает нал прочими)4.
Раздувая понятие интеллекта, увязывая его со все новыми и новы­
ми ценимыми вилами умственной деятельности и повеления, теоретики
добиваются результата обратного тому, к чему стремятся, — уменьшить
важность «оцениваемой с помощью IQ-тестов части интеллекта». Разлув
само понимание интсмекта, вы раздуете и все с ним связанное — а сто­
летняя история измерения интеллекта лелает неизбежным тот историче­
ский факт, что наиболее близким соседом термина «интеллект» является
IQ-тест.

Диктатура интеллекта
Комментируя историю о своей теории множественных интеллектов,
Говарл Гарлнер признается, что поначалу он намеревался использовать
лругие термины — «навыки», «возможности», — олнако потом понял,
«что каждый из этих терминов имеет в себе скрытые ловушки. Тогла я
наконец решил совершить смелый шаг, позаимствовав психологический
термин и представив его пол новым углом... Я намеревался расширить
om

понятие интеллекта так, чтобы оно включило в себя множество характе­


.c

ристик, прежле находившихся за его пределами» (1999, с. 33, 34). Точно


kA
S
так же и Роберт Стернберг утверждает, что «возможно, пришло время
расширить наше и всеобщее понимание того, что значит быть умным»
(2003b, с. 69). Отчетливо видно, что одной из целей здесь является под­
черкивание наличия аспектов когнитивной жизни, имеющих важное
значение и не входящих в УСОПТИ. Такова моя цель и цель многих те­
оретиков интеллекта в широком смысле слова5. Однако я не понимаю,
почему нужно именовать «интеллектом» практически все стороны че­
ловеческой натуры (когнитивной ее части) — особенно в тех случаях,
когда для некоторых сторон (рациональности, творческого потенциала,
мудрости, критического мышления, открытости мышления, рефлексии,
внимания к доказательствам) уже имеются готовые названия (научные
или народные).
В целом я считаю, что, если тенденция именования «интеллектом»
всех положительных когнитивных характеристик сохранится, она будет
лить воду на мельницу неоправданного обожествления обществом спо­
собностей УСОПТИ — то есть способствовать тому, что мы со Стернбер-
гом и Гарднером осуждаем. Давайте вообразим себе один эксперимент.
Допустим, некто возражает против того, какое значение придается лоша­
диной силе (как средству оценки двигателя) при оценке мощности авто­
мобиля. Этот человек считает, что лошадиная сила занимает неоправдан­
но много места в человеческом мышлении. В попытке снизить значение
понятия «лошадиная сила» этот человек начинает изобретать названия
для других характеристик автомобиля — «лошадиная сила тормоза»,
«лошадиная сила угловых скоростей», «лошадиная сила комфортности».
Поможет ли такая стратегия избавить людей от привычки считать мощ­
ность двигателя показателем «хорошести» автомобиля? Вряд ли. Думаю,
она скорее подчеркнет те самые характеристики, важность которых че­
ловек стремился притушить. И я утверждаю, что, называя «все хорошие
когнитивные характеристики» интеллектом, мы лишь будем способство­
вать возвеличиванию УСОПТИ6.
Подобная стратегия будет препятствовать попыткам познакомить лю­
дей с другими когнитивными характеристиками. К примеру, навыки кри­
тического мышления окажутся погребены под широкими определения­
om

ми интеллекта. Все оценки критического мышления или рациональности


.c

станут частью интеллекта, если будет принята широкая концепция по-


kA
S
слелнего. И, опять же, активные сторонники тестов лля проверки интел­
лекта лишь выиграют от происходящего, поскольку люди по-прежнему
будут ассоциировать общую концепцию интеллекта именно с этими те­
стами. А что им остается? Эти тесты помечены ярлыком «интеллект», и
те, кто их продвигает, вовсе не будут стремиться разрушить ассоциацию
с общими теориями. К примеру, Аэвил Векслер в своей книге с заме­
чательной дерзостью определил интеллект как «совокупная или общая
способность личности действовать в соответствии с целью, рациональ­
но мыслить и эффективно взаимодействовать с окружающим миром»
(1958, с. 7), при том что носящий его имя IQ-тест ничего подобного из­
мерить не позволял!

Альтернативная стратегия: использование дисрационализма


для укрощения концепции интеллекта
Предлагаемая мною стратегия отличается от стратегии теоретиков ин­
теллекта в широком смысле слова. Я предлагаю позволить УСОПТИ из­
влечь все, что можно, из научных терминов, поименовать это интеллектом
и установить четкие границы интеллекта. В бытовой психологии укротить
понятие интеллекта можно, указав на наличие специальных научных и бы­
товых терминов лля других важных частей когнитивной жизни, а также
на то, что некоторые из них поддаются оценке. Подобная стратегия позво­
ляет извлечь пользу из факта, который заставляет рыдать многих критиков
IQ-тестов, — а именно из того, что тесты на интеллект в ближайшем буду­
щем вряд ли изменятся7. Тесты эти уже ассоциируются с интеллектом, и
потому УСОПТИ в бытовой психологии интеллекта всегда будут занимать
ведущее место. Я считаю, что игнорировать этот факт было бы ошибкой.
Моя стратегия заключается в том, чтобы создать в психологическом
лексиконе нишу для рациональности, и тем самым укротить концеп­
цию интеллекта. Предлагая идею дисрационализма, я намеревался по­
мешать концепции интеллекта поглотить концепцию рациональности,
которую не измерить никаким IQ-тестом. Пусть интеллект сводится
к УСОПТИ — подобная практика имеет то неоспоримое достоинство,
om

что понятие интеллекта будет использоваться в реальности, в области


.c

измерения и тестирования. У нас имеются согласованные и хорошо от­


kA
S
работанные концепции рациональных действий и формирования убеж­
дений. У нас есть согласованная и хорошо отработанная концепция
УСОПТИ. Никакого научного смысла в смешении этих концепций нет,
поскольку между собой они различаются очень сильно. Напротив, на­
учный прогресс происходит за счет разделения понятий. Существование
и нередкое проявление лисрационализма подчеркивает тот факт, что
«все хорошие вещи» (в данном случае рациональность) вовсе не обяза­
тельно связаны с УСОПТИ.
Широкое понимание интеллекта, благодаря которому это название
было присвоено ряду прочих конструктов, отчасти вызвано желанием
уменьшить ценность и престиж IQ-тестов. Стратегия, похоже, выстро­
ена на том, чтобы принизить важность IQ-тестов за счет расширения
определения интеллекта таким образом, чтобы эти тесты оказались лишь
малой долей обшей концепции. Это стратегия разжижения. Однако рас­
ширение концепции интеллекта за счет включения в нее ряда прочих
ценных явлений не поможет разорвать ассоциацию с IQ-тестами. На то
есть две причины. Во-первых, влияние столетней истории связи УСОП­
ТИ с концепцией интеллекта так просто не перешибешь. А во-вторых,
даже при расширении концепции УСОПТИ остаются самым простым
для измерения компонентом — а самые измеряемые компоненты всегда
будут доминировать над всеми прочими независимо от широты или ох­
вата концепции.
Если я прав, стратегия теоретиков интеллекта в широком смысле сло­
ва даст наихудший из возможных результатов — концепция интеллекта
станет престижнее, чем когда-либо (поскольку теперь с ней связаны все
хорошие вещи), а ценность УСОПТИ еще вырастет вследствие ассоци­
ирования их с новым обширным взглядом на интеллект! Еше важнее то,
что концепция рациональности тоже долго не протянет, поскольку не
имеет отдельного названия (но вместо этого будет поглощена концеп­
цией интеллекта и потеряется в ее недрах). Не будет настоятельной не­
обходимости оценивать рациональность, поскольку ее семантическое
поле будет поглощено расширенной концепцией интеллекта. Указать на
то, что УСОПТИ не включают в себя показатели рационального мышле­
om

ния, будет еще сложнее, чем сейчас. Хотя большинство людей понимает,
.c

что тесты на интеллект не включают в себя полный набор важных ум­


kA
S
ственных характеристик, мы зачастую ведем себя (и говорим) так, буд­
то напрочь забыли об этом. Наше удивление при виде умных людей,
совершающих глупые поступки — откуда оно происходит, если не из
внутренней убежденности в том, что рациональность и интеллект не­
разделимы? Концепция дисрационализма (и эмпирические доказатель­
ства, указывающие на то, что подобные случаи нередки) призвана по­
мочь нам меньше удивляться этому феномену и создать концептуальное
пространство для признания ценности свойств как минимум не менее
важных, чем УСОПТИ, а именно — способности формировать рацио­
нальные убеждения и рационально действовать.

УСОПТИ: паровоз без машиниста


Профессиональные психологи немедленно отметят, что мое предложе­
ние свести понятие интеллекта к УСОПТИ является одной из версий
малоизвестного высказывания И.Аж. Боринга — и подобное совпаде­
ние, возможно, заставит их отклонить эту мысль. Боринг предлагал счи­
тать интеллектом только то, что можно измерить с помощью тестов на
интеллект. Однако возражения вызвало то, что ни Боринг, ни кто-либо
из его современников (1932 год) не знал, что именно измеряют эти те­
сты. Вследствие этого определение интеллекта, предложенное Борин-
гом, оказалось закольцовано само на себя. Сегодня дело обстоит совсем
иначе. Теперь нам известно, что именно — с точки зрения обработки
информации и когнитивной нейронауки — можно измерить с помощью
IQ-тестов.
В отличие от некоторых критиков традиционной концепции интел­
лекта я считаю, что инертность специалистов по психометрии в том, что
касается изменений в IQ-тестах и концепции интеллекта (в узком пони­
мании), имеет под собой некоторые основания. Традиционно интеллект
исследовался с помощью прогрессивных программ исследования (в том
смысле, который вкладывают в этот термин специалисты по философии
науки). Есть все данные за то, что традиционная парадигма позволяет
четко разложить все по полочкам8. Во-первых, в данной области имеет­
om

ся общепринятая модель, принявшая облик теории текучего и кристал­


.c

лизованного интеллекта. Была проделана немалая работа по выявлению


kA
S
составляющих текучего интеллекта. Нам известно, что вариабельность
Gf и вариабельность критериев емкости рабочей памяти частично пере­
секаются0. Важно отметить, что вычислительные способности рабочей
памяти были определены тогда же. Важнейшим открытием стало то, что
центральной когнитивной функцией, действующей при поддержке за­
дач рабочей памяти, является когнитивное разделение — способность
работать со вторичными репрезентациями, копирующими мир неточно,
в отличие от первичных.
Когнитивное разделение является главной когнитивной операцией,
отвечающей за индивидуальные различия в Gf. Вследствие роли, которую
разделение играет в процессах моделирования и гипотетического мыш­
ления, когнитивное разделение является важнейшей способностью ума.
Таким образом, традиционные тесты на интеллект — и УСОПТИ — кон­
центрируются на важном аспекте работы мозга. Они прелставляют собой
плоды научно-исследовательской программы, которая постепенно вгрыза­
ется все глубже в точно подобранную и важную лля человека как живого
существа область10.
Я не хочу преуменьшать важность процесса когнитивного разделе­
ния — основного компонента УСОПТИ, обеспечивающего индивидуаль­
ные различия. Операции разделения помогают нам проводить когнитив­
ную реформу: оценивать наши собственные убеждения и критиковать
собственные желания. Тем не менее оцениваемое с помощью тестов
когнитивное разделение все же является свойством алгоритмического
мышления, оцениваемого в максимально комфортных, а не в обычных
условиях. Подобные способы оценки не позволяют определить, насколь­
ко типичным является процесс разделения лля конкретного человека.
Они не оценивают предрасположенность рефлективного мышления к
использованию разделения в целях когнитивной самокритики. Они не
оценивают склонность к использованию гипотетического мышления лля
решения задач. Способность к поддержанию когнитивного разделения не
является залогом рационального поведения или мышления. Оценивая Gf,
мы оцениваем важнейший аспект нашего умственного двигателя, но ни­
как не способности управляющего им машиниста.
om
.c
kA
S
Интеллект и адаптация — перепуганные понятия
Одна из разновидностей широких определений интеллекта, имеющих
тенденцию захватывать умы, представлена определениями, которые счи­
тают интеллект «адаптацией к окружающему миру», в полном соответ­
ствии с приводившимися выше словами Векслера. Определение интел­
лекта как адаптации к окружающему миру при том, что самые известные
тесты на интеллект не оценивают ничего подобного, создает прекрасную
почву для путаницы.
Подобная путаница особенно очевидна в дискуссиях о так называ­
емом «аффекте Флинна» в области изучения интеллекта. Двадцать лет
назад Джеймс Флинн систематически документировал явление, которое
едва ли было отмечено при рестанлартизации IQ-тестов, а именно — по­
степенный рост IQ. Он продемонстрировал, что за десять лет начиная с
1930 гола общий 1Q вырос примерно на 3 пункта. Gf вырос больше, чем
Gc. Психологу-когнитивисту Ульрику Найссеру пришлось редактировать
книгу, изданную Американской ассоциацией психологов, рассматривав­
шей различные объяснения эффекта Флинна. Среди возможных причин
роста IQ называли изменившееся питание, урбанизацию, обучение, теле­
видение, дошкольные голы в семье и другие факторы11. Интересно, что
в написанной им главе к книге Флинн не отлает предпочтения ни олно-
му из этих факторов. Сам он считал, что рост интеллекта в некотором
роле «нереален». Вкратце говоря, он утверждал, что вырос, по его словам,
только показатель IQ, а не собственно интеллект. Обосновывая свою по­
зицию, он указывал на то, что культурного расцвета, которого можно
было бы ожидать при реальном интеллектуальном росте, не наблюдается.
Происходит обратное, утверждал Флинн, «количество запатентованных
изобретений на практике указывает на отчетливое паление уровня интел­
лекта у последних поколений» (1998, с. 35), а справочник «Кто есть кто в
мире науки» что-то не разбухает от обилия новых имен.
Непонятно, впрочем, почему кто-то ожилает подобных последствий
от увеличения показателей УСОПТИ. Тесты не позволяют оценить ра­
циональность или склонность к творчеству — то есть факторы, которые
действительно могли бы повлечь за собой культурный взрыв, которого
om

ожидал Флинн. По сути, Флинн автоматически использовал определение


.c
kA
S
интеллекта, в том или ином виде включающее в себя адаптацию к окру­
жающей среде и не имеющее отношения к УСОПТИ. Таким образом, то,
что некоторые могли бы счесть парадоксом, возникшим за счет эффекта
Флинна (рост IQ последних поколений не сопровождается параллельны­
ми общественными достижениями), я лично парадоксом не считаю. Мы
удивляемся ему лишь потому, что нам трудно помнить, что, хотя народная
концепция интеллекта и включает в себя адаптацию к окружающей сре­
де, тесты, показатели которых выросли, адаптацию оценить не позволяют.
С помощью этих тестов можно измерить УСОПТИ — когнитивную спо­
собность к разделению, являющуюся важнейшей умственной способно­
стью, однако не более чем одной из трех составляющих, необходимых для
рационального мышления и повеления. Две другие составляющие — это
умственные программы и свойства мышления, способствующие рацио­
нальному мышлению. Якобы возникающая в результате эффекта Флинна
загадка лишь показывает нам, как трудно не обожествлять интеллект, рас­
ширяя его определение и включая в него неизмеряемые с помощью тестов
факторы.

Темная сторона обожествления интеллекта


Подобное обожествление интеллекта может иметь совершенно извра­
щенные моральные последствия, которых мы зачастую не замечаем, —
а именно принижение обладателей низких показателей УСОПТИ. Подоб­
ное принижение идет со времен создания психометрии как предприятия.
Сэр Фрэнсис Гальтон практически отказывал обладателям низкого IQ в
способности ощущать боль: «Способность к различению ощущений у
идиотов удивительно низка; они с трудом отличают холодное от горяче­
го, а чувство боли у них настолько притуплено, что некоторые наиболее
выраженные идиоты вряд ли даже имеют о нем представление. В их одно­
образной жизни причиняемая им боль может ощущаться как приятная
неожиданность в буквальном смысле слова» (1883, с. 28).
В более сдержанном и менее выраженном ключе подобное приниже­
ние продолжается и по сей день. В 2004 голу Майкл Л’Антонио опублико­
om

вал книгу под заголовком «Восстание городских мальчишек», посвящен­


.c

ную плохому обращению с мальчиками в школе Уолтера И. Ферналла для


kA
S
слабоумных и рассказывавшую о том, как группа живших в школе маль­
чиков восстала против подобного обращения. Олнако отзывы на кни­
гу оказались довольно тревожными — они были посвящены историям
мальчиков, у которых позже оказался нормальный IQ. Один из обзоров,
появившийся в The New York Times Book Review 27 июня 2004 года, так и
назывался: «Счет за сломанные руки: ложные диагнозы и унижения в
школе лля “слабоумных” 50-х голов». Хочется спросить, с какой стати
к вопросу о дурном обращении с воспитанниками подобных заведений
приплели тему ложных диагнозов? Что бы там ни имелось в виду, созда­
ется впечатление, что лля обладателей «правильных диагнозов» ситуация
была гораздо менее трагичной. Над рецензиями на эту книгу так и реет
тень Гальтона. Это и есть темная сторона обожествления интеллекта.
Отмеченная Робертом Стернбергом историческая тенденция «при­
равнивать показатели IQ-тестов к показателям тех или иных личных до­
стоинств» (2003b, с. 13) имеет множество обличий в современном мире.
Как предполагает Стернберг, интеллект стали считать чем-то вроде осно­
вы личности, неким показателем того, чего человек стоит. Обожествле­
ние IQ и принижение обладателей низкого интеллекта дошло сегодня до
того, что человек предпочитает высокий IQ почти любым физическим
или умственным достоинствам. Заметим, например, что за последние
30—40 лет почти вдвое сократилось количество выставляемых диагнозов
«умственная неполноценность», а также произошел всплеск заболева­
ний, определения которых — в особенности предназначенные для роди­
телей — подчеркивают наличие нормального IQ (например, сложности
с обучением, СДВГ, синдром Аспергера)12. Все это следствие социальных
перемен, влияния консьюмеризма на диагностические категории, а так­
же свидетельство наличия предрассудков, имеющихся у школ, врачей и
родителей. Так, например, многие родители с гораздо большей готовно­
стью принимают диагноз ребенка, если в нем нет указания на «низкий
IQ». Никого не волнует то, что некоторые эмоциональные и поведенче­
ские нарушения порождают гораздо больше проблем в жизни, нежели
нарушения, связанные с небольшим/средним снижением интеллекта. Как
отмечает врач Лж. Роберт Аелонг, «в своей работе я сталкиваюсь с деть­
om

ми, умственные задержки у которых минимальны по сравнению с их же


.c

тяжелыми расстройствами поведения. В конце концов, семью разрушают


kA
S
именно поведенческие расстройства, а не сниженный интеллект. Таким
образом, можно предположить, что концепция снижения интеллекта
имеет существенный изъян: “умственная” жизнь состоит не только из
интеллектуальных способностей (в том виде, в каком они измеряются
IQ-тестами)» (2004, с. 515).
После знакомства с этим комментарием так и хочется продолжить
рассказ о принятии широкого опрелеления интеллекта логичным, но за­
бавным следствием. Если широкое определение интеллекта, в особенно­
сти то, которое включает в себя критерий «адаптации к окружающему
миру», будет принято, тогда все вилы заболеваний, появившихся в по­
следние голы, прилется рассматривать в новом свете. Многие обладатели
эмоциональных и поведенческих расстройств и СДВГ будут также при­
знаны людьми со сниженным интеллектом, поскольку едва ли не опреде­
ляющей чертой этих расстройств является плохая адаптация к окружаю­
щему миру. Интересно было бы поразмыслить, приобрели бы некоторые
из этих заболеваний такую популярность сегодня, если бы несколько де­
сятилетий назад на коне оказалось бы широкое определение интеллекта.
Прелставим себе, что в бытовой психологии повеление ребенка с СЛВГ
считалось бы признаком «низкого интеллекта». Возможно, в результа­
те мысленного эксперимента мы сможем уловить «некоторую разницу»
между гиперактивным (или эмоциональным) ребенком и ребенком с ум­
ственной отсталостью. Если вам хочется ответить именно так, подумайте,
что это может означать. А значит это, что мы можем отследить и выде­
лить УСОПТИ в бытовой психологии. Как я уже говорил выше в этой гла­
ве, ученые сходятся в том, что УСОПТИ прелставляют собой достаточно
важную разновидность умственной деятельности. Проблема лишь в том,
что бытовая психология ценит именно эту деятельность — и используе­
мые лля ее оценки тесты — слишком высоко. Gf — это механизм, но не
краеугольный камень всего.

Разница между интеллектом и рациональностью


в бытовой психологии
om

И наконец, я утверждаю, что мы ценили бы УСОПТИ меньше, если бы


.c

взяли на себя трул подобрать название лля явлений, в них не входящих


kA
S
(рациональности) и не позволили бы термину «интеллект» подмять эти
явления пол себя. Я думаю, что сегодня бытовая психология в некоторой
степени различает рациональность и интеллект, однако можно добиться
еще более четкого разделения.
Моя убежденность в том, что бытовую психологию можно видоизме­
нить для того, чтобы провести более четкую границу между интеллектом
и рациональностью, основывается на исследовании, которое мы провели
много лет назад вместе с моим давним коллегой Ричардом Вестом. Мы
предложили исследуемым достаточно свободно написать о том, что, по
их мнению, входит в интеллект. Затем мы попросили их порассуждать
на следующую тему: «Когда говорят, что у человека умные мысли или
что человек ведет себя умно, что имеется в виду? Объясните, что такое,
по-вашему, ум? Чем характеризуются умные мысли и умное поведение?»
Результаты в точности повторяли результаты более ранних исследований
понятия интеллекта в бытовой психологии — студенты пользовались
расширенным пониманием интеллекта, зачастую включавшим в себя не­
которые аспекты рациональности. Однако понятие интеллекта зачастую
сужалось, если исследуемым уже приходилось излагать собственную те­
орию рациональности, отвечая на вопросы: «Когда говорят, что человек
мыслит или ведет себя рационально, что имеется в виду? Объясните, что
такое, по-вашему, рациональность? Чем характеризуются рациональное
мышление и рациональное поведение?»
Еще более убедительные результаты дала третья часть опроса. Уже
давшим свои определения интеллекту и рациональности участникам
(половина из них описывала сначала интеллект, потом рациональность,
а вторая половина — наоборот) было предложено ответить на вопрос
о том, видят ли они разницу между интеллектом и рациональностью.
В частности, им был предложен следующий вопрос: «Связаны ли между
собой рациональность и интеллект? Обоснуйте свое мнение». В преоб­
ладающем большинстве случаев исследуемые видели разницу между яв­
лениями и нередко упоминали феномен «умного человека, делающего
глупые вещи» (лисрационализм), о котором я уже говорил. Вот как вы­
глядели типичные ответы.
om
.c
kA
S
Исследуемый номер 9:
Рациональность и интеллект однозначно связаны, поскольку их
определения во многом пересекаются. Оба они включают в себя
способность приводить доводы или логически мыслить. Они свя­
заны в том смысле, что рациональный человек обычно умен. В
противоположном случае наблюдается резкая разница. К приме­
ру, человек может иметь высокий интеллект (быть умным, сооб­
разительным), но не отличаться рациональностью (вести себя не­
приемлемым или неразумным образом). Многие считают умным,
но нерациональным человеком Саддама Хусейна. Разница между
этими понятиями заключается и в их выражении. Рациональность
или отсутствие рациональности видна, как правило, в действиях и
поведении, а не при наблюдении за ходом мысли.

Исследуемый номер 10:


Рациональность и интеллект и связаны между собой, и не связаны.
Мне кажется, что для того, чтобы вести себя рационально, челове­
ку нужен интеллект, позволяющий задуматься о своем повелении.
Рациональным повелением управляет голова, поэтому интеллект
тоже играет в нем определенную роль. А не связаны эти веши, я
думаю, потому, что очень умные люди могут вести (и часто ведут
себя) нерационально. Чаще всего это происходит под влиянием
эмоций, когда люди действуют, не задумываясь о своих чувствах.

Исследуемый номер 13:


Рациональность и интеллект в некотором смысле связаны. Одна­
ко человек может быть и рациональным, и не очень умным одно­
временно, и наоборот. Есть много практичных, здравомыслящих
людей, которых можно назвать рациональными, однако многие из
них не слишком интеллектуальны. С логикой, мышлением и пове­
дением у них все в порядке, но им может быть трудно понимать,
воспринимать и обрабатывать информацию (то есть они могут не
иметь книжных знаний, зато иметь знания «уличные» или хорошо
om

справляться с повседневными ситуациями). И напротив, у многих


.c

умных людей, легко усваивающих информацию или улавливающих


kA
S
стимулы, смекалки не хватит и для того, чтобы выбраться из об­
увной коробки. Я считаю, что рациональность и интеллект — это
совершенно точно разные веши; порой они связаны между собой,
однако человек запросто может иметь одно и не иметь другого.

Исследуемый номер 17:


Рациональность и интеллект связаны, поскольку оба основаны на
мышлении и понимании. Однако я считаю, что интеллект, или спо­
собность приобретать знания, является врожденным свойством, в
то время как рациональности человек учится. Научиться рацио­
нальному повелению можно в случае, когда человек взаимодей­
ствует с окружающим миром и с его ожиданиями. Мне кажется,
что рациональность и интеллект связаны, поскольку если человек
обладает интеллектом [sic!], он может быстрее научиться рацио­
нальному повелению. Он будет улавливать концепции, усваивать
опыт и осваивать прочие аспекты не так, как человек, лишенный
интеллекта.

Исследуемый номер 30:


Рациональность и интеллект очень тесно связаны между собой. Оба
этих свойства требуют способности смотреть на вещи с разных то­
чек зрения, разбирать явления и анализировать каждую их часть...
Однако рациональностью можно в первую очередь назвать способ­
ность в определенный момент отделить процесс принятия решения
от эмоций. В этом случае умный человек может порой поступать
иррационально. Точно так же рациональный и даже сдержанный
человек может быть способен обдумать вещь, однако быть не в со­
стоянии понять, как его решение повлияет на будущее. В некотором
смысле рациональность и интеллект связаны между собой, однако в
ряде областей они отделены друг от друга.

Все эти ответы показывают, что в житейской психологии дисраци-


онализм выделяется достаточно отчетливо, а это значит, что разница
om

между интеллектом и рациональностью тоже признается. Разумеется, это


.c

свойство могло быть выражено в эксперименте больше, чем в реальной


kA
S
жизни, поскольку предыдущие вопросы заставляли человека задумать­
ся о концепции рациональности и, возможно, лаже подталкивали его к
мысли об отделении рациональности от интеллекта. Олнако это не более
чем мнение. Когда испытуемым предложили термин «рациональность»
(об этой теме они не склонны были задуматься самостоятельно), они без
трула отделили рациональность от интеллекта и с минимальными усили­
ями объяснили свои наблюдения о том, что умные люли ведут себя глупо.
Нахеюсь, теперь название этой главы — «Как урезать интеллект» — об­
рело смысл. Урезать следует наше понимание интеллекта — нашу склон­
ность включать в это понятие все важные умственные способности либо
применять его к любой ценной способности ума, которую мы хотели бы
похвалить или выделить. Нам слелует свести интеллект к УСОПТИ. Огра­
ничив понимание термина «интеллект», мы создадим концептуальное
пространство лля других качеств (рационального мышления), которые
ныне не пользуются популярностью, поскольку не измеряются с помо­
щью IQ-тестов. Зацикленность нашей культуры на концепции интеллек­
та отодвинула в тень иные умственные способности, которые ничуть не
менее необходимы обществу. Неспособность развить эти умственные
способности велет к лиерационализму. В следующих нескольких главах
мы познакомимся с причинами возникновения лиерационализма и узна­
ем, почему он встречается так часто — вкратце говоря, увилим, почему
интеллект не является помехой лля иррационального мышления и по­
веления.
om
.c
kA
S
ГЛАВА 5

Умные люди делают глупости —


но стоит ли удивляться?

Моего противоречивого, вдумчивого предка-мыслителя съел бы лев,


а вот его не особо задумывающийся, но быстро реагирующий двоюрод­
ный братец сбежал бы и нашел себе укрытие... Жизнь показывает, что
мы думаем куда меньше, чем нам кажется.
Нассим Николас Талеб. Черный лебедь, 2007

В результате жестокий естественный отбор заставляет животных быть


как можно глупее, лишь бы только сбежать от хищника.

Питер Ричерсон и Роберт Бойд. Не генами едиными, 2005

то бы найти примеры дисрационализма, далеко ходить не придется.


В области личных финансов вполне типичны примеры Джона Пау-
лоса и Дэвида Денби, о которых мы говорили в главе 2. Теперь мы знаем,
почему такие умные люди, как Паулос и Денби, часто теряют на фондо­
вых биржах большие суммы в трудные времена, а также почему даже в
хорошие времена умные люди зарабатывают не так уж много. Возьмем,
к примеру, переменчивый для фондовой биржи период с начала 1998 по
конец 2001 года. В это время инвестиционный фонд Firsthand Technology
Value показал очень хорошие результаты. Общегодовая его выручка со­
ставляла 16 процентов — то есть средняя прибыль за этот период равня­
лась 16 процентам в год. Однако средний инвестор этого фонда потерял
om
.c
kA
S
за тот же четырехлетний период 31,6 процента своих денег1. С 1998 по
конец 2001 года, когда прибыли составляли по 16 процентов в год, инве­
сторы, вкладывавшие средства в этот фонд, потеряли в общей сложности
1,9 миллиарда (да, это не ошибка — миллиарда) долларов. Как же так?
Почему инвесторы теряли деньги, если фонд, в который они их вклады­
вали, за то же самое время получал по 16 процентов в год?
Ответ приходит после минутного размышления. Инвестор получил бы
те самые 16 процентов прибыли в год, если бы вложил деньги в фонд в
начале 1998 года и не трогал бы их вплоть до конца 2001. Однако боль­
шинство инвесторов столько не выдерживали. Они инвестировали в фонд
на различных этапах и забирали свои инвестиции в разное время — за­
частую один и тот же инвестор вкладывал и забирал деньги по нескольку
раз. Дела у Firsthand Technology Value в то время шли очень неровно. Если
он выигрывал, то по-крупному, если проигрывал, то и терял немало. Так
что наш якобы парадокс имеет легкое объяснение (косвенным образом
свидетельствующее о широком распространении дисрационализма). Ин­
весторы теряли огромные деньги потому, что инвестировали и забирали
средства в самое неподходящее для этого время. Иными словами, они по­
купали акции фонда, когда они стоили дорого, и продавали их, когда их
стоимость падала. А поскольку в хорошие времена акции были очень не­
дешевы, а в плохие — падали в цене очень сильно, подобное поведение
приводило к крайне высоким потерям для тех, кто его практиковал.
Подобное самовредительство происходило не только в этом фонде.
К примеру, в тот же период фонд Janus Mercury имел общегодовую при­
быль в 13,9 процента, однако его инвесторы потеряли деньги (в среднем
7,4 процента в год); Fidelity Aggressive Growth получил 2,8 процента
общегодовой прибыли, а его инвесторы потеряли 24,1 процента в год;
общегодовая прибыль Invesco Dynamics составила 7 процентов, но ин­
весторы тем не менее лишились 14,4 процента общегодовых. Сообщая
о результатах исследования 700 инвестиционных фондов за период с
1998 по 2001 год, финансовый репортер Джейсон Цвейг заметил, что
«инвесторы замечательно неудачно не сумели получить заявленные фон­
дами прибыли, порой достигавшие 75 процентов в год» (2002, с. 112).
om

Цвейг рассказывает, что среди 700 фондов средняя общегодовая при­


.c

быль составила 5,7 процента, однако средний инвестор получил лишь


kA
S
1 процент. Цвейг цитирует Лоренса Зигеля из Фонда Форда, заявившего,
что «если бы инвесторы получали прибыль, которую декларирует фонд,
мы бы все разбогатели. Так почему мы еще не богачи? Потому что люди
плюют сами себе в кашу» (с. 113). «Плюющие себе в кашу» люди ведут
себя иррационально. А поскольку большинство инвестирующих в фонды
имеют высокий доход, а высокий доход ассоциируется с более высоким
уровнем образования, можно с уверенностью утверждать, что сей поис-
тине гаргантюанский пример неоптимального поведения (инвесторы по­
теряли более 200 миллиардов долларов потенциальной прибыли) являет­
ся масштабнейшим примером дисрационализма.
Сегодня ученым-когнитивистам многое известно о психологических
процессах, лежащих в основе столь распространенного дисфункцио­
нального поведения. К примеру, многие люди страдают переизбытком
уверенности в своих знаниях. Они считают, что знают больше, нежели
на самом деле, и убеждены, что могут обрабатывать новую информацию
быстрее и лучше других. Для тех, кто инвестирует в фондовый рынок,
эта черта крайне вредна, поскольку крупные рынки прямо-таки кишат
талантливыми людьми, анализирующими финансовые данные с помо­
щью сложных технологий. Значительная часть того, что эти аналитики
выясняют о рынке вообще и о конкретных ценных бумагах в частности,
уже отражено в рыночной цене на те или иные акции. Со стороны инве­
сторов, которые уделяют вопросам инвестирования пару часов в выход­
ные, крайне безрассудно полагать, будто бы они могут узнать о рыночной
обстановке для тех или иных акций что-либо упущенное аналитиками и
выиграть за счет этого. И все же тысячи инвесторов (многие — с высо­
ким IQ) именно так и считают, и ведут себя абсолютно нерационально.
В результате они демонстрируют инвестиционное поведение, которое
снижает итоговые результаты, а именно — слишком часто продают и по­
купают акции. Частые покупки и продажи влекут за собой дополнитель­
ные операционные издержки, а поскольку в своих действиях такие инве­
сторы не руководствуются какими-то сверхзнаниями, попытки «поймать
рынок» (то есть раз за разом продавать и вновь покупать акции) снижают
их прибыль. Забавно, что менее уверенные в себе инвесторы склонны
om

скорее держать акции до последнего, практикуя тем самым стратегию,


.c

которую специалисты в области финансов считают более предпочтитель­


kA
S
ной. Психологи разработали инструменты для оценки этой черты харак­
тера — склонности к излишней самоуверенности, - которая столь сильно
влияет на инвестиционное поведение.
Вторая психологическая характеристика, вследствие которой люди
совершают ошибки в инвестировании, нередко бывает даже полезна.
Наш мозг устроен таким образом, чтобы непрерывно искать в окружаю­
щем мире закономерности. Мы выискиваем взаимосвязи, объяснения и
смысл для всего, что происходит вокруг. Это, конечно, повышает нашу
адаптивность, но одновременно заставляет нас тратить силы на попытки
объяснить совершенно случайные события. Именно это и происходит
со многими инвесторами, играющими на фондовой бирже. И рынок в
целом, и каждая отдельная компания в частности подвержены влиянию
мелких непредсказуемых событий, которые заставляют стоимость акций
колебаться, однако на практике никак не влияют на способность компа­
нии выплачивать дивиденды в долгосрочной перспективе (именно этот
фактор является важнейшим для определения ценности акций). Искать
объяснения этим событиям и как-либо реагировать на них не следует, од­
нако некоторые инвесторы именно этим и занимаются (излишне активно
реагируют на случайности). Склонность искать объяснения для случай­
ных событий заставляет людей слишком часто покупать и продавать ак­
ции, а значит, снижает их доходы в долгосрочной перспективе (посколь­
ку влечет за собой высокие операционные расходы).
Третьим фактором, ведущим к излишне активным покупкам и про­
дажам, является так называемая близорукость с боязнью потерь. Имен­
но ей посвящена часть работы, за которую когнитивист Дэниел Канеман
получил в 2002 году Нобелевскую премию по экономике. В рамках про­
спективной теории вынесения суждений и принятия решений Канеман
и его коллега Амос Тверски предположили, что ожидаемое субъективное
ощущение от потери оказывается вдвое острее, чем ожидаемое ощуще­
ние от приобретения. Это значит, что перспектива потерять сто долларов
переживается людьми вдвое сильнее, чем перспектива получения тех же
ста долларов. В рамках этой теории и возник термин боязни потерь2. Под
близорукостью же имеется в виду наша склонность отслеживать инвести­
om

ции на временной шкале, не связанной с жизненным циклом инвести­


.c

ции. К примеру, женщина сорока лет, инвестирующая средства ради уве­


kA
S
личения пенсии, продемонстрирует близорукость, если будет проверять
состояние своих инвестиций ежечасно или ежедневно (или даже еже­
недельно). Специалисты рекомендуют подобным людям проверять свои
инвестиции не чаще чем раз в месяц (а лучше 4—5 раз в год).
Погодите, но ведь чем больше информации, тем лучше, так ведь? Зна­
чит, проверять инвестиции часто — правильно! Нет, не правильно. Фон­
довая биржа подвержена колебаниям. Спады на ней чередуются с подъ­
емами. Боясь лишиться денег (вспомним о боязни потерь), люди резко
реагируют на снижение цен. При падении стоимости акций они всякий
раз испытывают соблазн избавиться он этих акций, чтобы избежать по­
терь или уменьшить их. При частой проверке таких соблазнов становит­
ся больше, и неудивительно, что люди поддаются им чаще, нежели те,
кто проверяет состояние своих активов реже. Продав же акции, люди,
склонные к частым проверкам, скорее заметят момент, когда шумиха
уляжется и цены снова пойдут вверх — то есть когда ситуация обретет
видимость стабильности. Тогда они вновь купят акции за эту цену, и вот
она, готовенькая иллюстрация на тему «чего нельзя делать на фондовой
бирже» — продавать при падении цен и покупать при росте.
Факторы, о которых мы здесь говорили, — излишняя уверенность
в себе, слишком резкая реакция на случайные события и близорукая бо­
язнь потерь, — являются признанными причинами неадаптивного по­
ведения в области личных финансов. Когнитивные психологи доказали,
что каждый человек демонстрирует эти признаки по-своему и что разли­
чия в способах демонстрации можно оценить с помощью лабораторных
экспериментов. Более того, различия эти, как известно, мало связаны с
интеллектом — а значит, мы имеем грандиозный пример дисрационализ-
ма: миллионы инвесторов теряют миллиарды долларов потенциальной
прибыли. Дисрационализм торжествует. Но почему?

Человек как когнитивный скряга


Человеческий мозг имеет два свойства, крайне отрицательно сказываю­
щиеся на рациональности. Одно из этих свойств связано с проблемами
om

обработки информации, а второе — с проблемами содержания. И ника­


.c

кой интеллект этим проблемам не помеха.


kA
S
Проблема обработки данных заключается в том, что все мы — ког­
нитивные скряги. Такая человеческая черта, как когнитивная скупость,
занимает психологов и когнитивистов последние тридцать лет3. При
столкновении с любой задачей наш мозг имеет наготове различные вы­
числительные механизмы, позволяющие справиться с ситуацией. Однако
механизмы эти имеют встроенный дефект, сводящийся к компромиссу
между властью и расходами. Некоторые механизмы имеют более серьез­
ные вычислительные способности — они могут быть задействованы при
решении большого числа задач, причем задачи будут решены крайне точ­
но. Однако такая возможность дается не задаром. Работа этих механиз­
мов требует массы внимания, происходит медленно, препятствует другим
мыслительным процессам и действиям, которые мы выполняем, и требу­
ет высокой концентрации, которая порой вызывает неприятие. Другие
же механизмы, напротив, обладают более скромными возможностями по
части вычислений, однако их работа обходится дешевле. Они позволяют
решить ограниченное количество задач и не обеспечивают высокой точ­
ности, однако работают быстро, не мешают другим когнитивным про­
цессам, требуют минимум сосредоточенности и не вызывают неприятия.
Это процессы первого типа, о которых мы говорили в третьей главе; ино­
гда их еще называют эвристическими процессами.
Человек считается когнитивным скрягой потому, что, как правило,
склонен по умолчанию выбирать механизмы процессов первого типа,
требующие минимум затрат на обработку информации. Если мы задей­
ствуем меньше вычислительных способностей для одной задачи, зна­
чит, у нас останется больше для другой, если выполнять обе придется
одновременно. Это кажется адаптивным качеством. И все же сильная
склонность к выбору простейших когнитивных механизмов — склон­
ность к когнитивной скупости — означает, что человек зачастую бывает
нерационален. В современном мире мы все чаще сталкиваемся с реше­
ниями и задачами, которые требуют более точной работы мозга, нежели
та, которая происходит в ходе эвристических процессов. Процессы пер­
вого типа зачастую выдают нам быстрое решение, представляющее со­
бой первое приближение к оптимальному ответу. Однако современная
om

жизнь часто требует более точных решений. Современные технологиче­


.c

ские общества, по сути, враждебны для человека, полагающегося лишь


kA
S
на автоматические реакции, порождаемые простейшими процессами.
Возьмем хотя бы мультимиллионную рекламную индустрию, которая
создана для эксплуатации этой тенденции. В современном обществе все
больше и больше ситуаций, в которых простейшей обработки данных
оказывается недостаточно для достижения максимального личного сча­
стья — в частности, потому, что многие структуры рыночных обществ
специально созданы для эксплуатации этих тенденций. Когнитивная
скупость очень мешает человеку в достижении его целей.

Почему человек — когнитивный скряга


Мы, люди, склонны изобретать множество способов для облегчения ког­
нитивных задач и уменьшения обрабатываемой информации, но именно
поэтому мы бываем менее рациональны, чем могли бы быть. Но откуда в
нас эта конгнигивная скупость, заставляющая нас быть нерациональны­
ми? Ответ прост — дело в эволюции. Наши когнитивные механизмы воз­
никли в результате эволюции, а эволюция вовсе не намеревалась создавать
абсолютно рационального человека. Она может быть описана как выжи­
вание более приспособленных, а не как выживание самых приспособленных.
Существует множество причин, по которым не следует ожидать, что
в результате эволюции должен появиться идеально рациональный чело­
век4. Одна из причин заключается в том, что рациональность — это, по
сути, максимальное увеличение (например, если брать практическую
рациональность, она будет сводиться к максимальному увеличению по­
лезности действий). Естественный же отбор опирается не на максималь­
ный результат, а на принцип «хуже-лучше». Как пишет Ричард Докинс,
«Естественный отбор сводится к выбору лучшей из имеющихся на дан­
ный момент альтернатив... Возникшее в результате животное не является
ни самым лучшим из всех, ни достаточно хорошим, чтобы худо-бедно вы­
жить. Оно является продуктом цепочки изменений, каждое из которых, в
идеале, является лучшим из доступных на тот момент вариантов» (1982,
с. 46). Вкратце говоря, вариативная и селективная логика сохранения ка­
честв, на которые опирается эволюция, «работает» над репродуктивным
om

преимуществом одного организма перед другим, а не над оптимальным


.c

развитием отдельных характеристик (и рациональности в том числе).


kA
S
Эволюция, как говорится, это выживание более приспособленного, а не
самого приспособленного из всех.
Живые организмы со временем улучшили репродуктивные свойства
генов, однако не увеличили человеческую рациональность. Большая
приспособленность отнюдь не всегда подразумевает большую рацио­
нальность. Возьмем, к примеру, убеждения. Чтобы человек был более
приспособлен к миру, ему не обязательно нужны убеждения, которые
максимально точно отражают мир (см. эпиграф к этой главе из Нассима
Николаса Талеба). Поэтому эволюция вовсе не гарантирует человеку вы­
сочайшей эпистемической рациональности. К примеру, эволюция может
оказаться не в состоянии провести селекцию эпистемических механизмов
по степени их точности, если эти механизмы используют значительную
долю ресурсов организма (например, памяти, энергии или внимания).
Еще одна причина, по которой механизмы формирования убеждений
могут отражать истину не максимально полно, заключается в том, что
«развившаяся стратегия крайней осторожности и избегания риска, го­
товность заявлять об опасности при наличии мельчайших ее признаков,
как правило, чаще порождает ложные убеждения и реже — истинные,
являясь в этом противоположностью более рискованной стратегии, тре­
бующей больше информации перед вынесением решения. И все же в ре­
зультате естественного отбора может восторжествовать именно ненадеж­
ная, подверженная ошибкам стратегия избегания рисков. Естественному
отбору нет дела до истины; он нацелен лишь на успешное воспроизведе­
ние» (Stich, 1990, с. 62).
Аналогичным образом обстоят дела в области целей и желаний. Уве­
личение человеческого счастья в задачи эволюции отнюдь не входило.
Как показали недавние исследования в области аффективного прогнози­
рования, люди крайне плохо умеют выбирать то, что делает их счастли­
выми5. Оно и неудивительно. Центры удовольствий в мозгу нужны нам
лишь затем, чтобы побуждать нас совершать вещи, которые способству­
ют передаче наших генов (выживать, воспроизводиться, заботиться о
потомстве), а вовсе не затем, чтобы мы как можно дольше испытывали
ощущение счастья.
om

Эволюция не гарантирует практической рациональности человека


.c

еще по двум причинам. Во-первых, многие генетически заложенные в


kA
S
нашем мозгу цели уже не работают, потому что мир изменился. Так, не­
сколько тысяч лет назад человек стремился накопить как можно больше
жира — это было необходимо для выживания. Чем больше было жира,
тем дольше человек мог прожить, а поскольку мало кому удавалось со­
хранить жизнь после завершения репродуктивного периода, продолжи­
тельность жизни обозначала не что иное, как увеличение возможностей
передачи генов потомству. Вкратце говоря, наши механизмы хранения и
использования энергии возникли во времена, когда накапливание жира
в организме было оправданно. Однако в современном технологическом
обществе, где на каждом углу торчит по «Макдоналдсу», эти механизмы
уже не выполняют своих задач — их цели оказались оторваны от эво­
люционного контекста. И наконец, культурная эволюция рациональных
стандартов идет значительно быстрее, нежели эволюция человека как
вида, тем самым способствуя отделению механизмов максимального уве­
личения пользы от максимального увеличения генетической пригодно­
сти6. С такой эволюционной историей, как наша, нельзя требовать встро­
енной рациональности мозга.
Как я уже говорил в главе 3, исследования многопроцессных теорий
мозга все чаще указывают на то, что некоторые процессы в нашем мозгу
враждуют с другими процессами. Часть нашего разума ориентирована в
первую очередь на практическую рациональность, то есть на достижение
наших человеческих целей. И напротив, некоторые процессы мозга боль­
ше связаны (и даже тесно увязаны) с выполнением древних генетических
целей, которые могут не совпадать с нашими нынешними личными це­
лями (таковы, к примеру, многие процессы первого типа). Некоторые
наклонности когнитивного скряги возникли у человека по умолчанию
в ходе эволюции. Они были «достаточно хороши» в свое время (для сре­
ды, в которой проходила эволюционная адаптация тысячи лет назад), од­
нако могут не слишком удачно служить нам в условиях изменившегося
мира.

Почему дисрационализм так распространен


om

Если говорить коротко, человеческий мозг — лентяй. Поэтому в обыч­


.c

ных ситуациях, не включающих в себя особого указания на необходи­


kA
S
мость отказа от обработки информации простейшим образом (напри­
мер, при участии в тестах), люди ведут себя иррационально, поскольку
выступают в роли когнитивных скряг. Однако стратегии обработки ин­
формации, принятые для когнитивных скряг, существуют во множестве
вариантов. Это означает, что люди могут различаться по степени раци­
ональности так же, как по практически любой другой когнитивной/по­
веденческой характеристике. Более того, мы еще увидим, что подобная
вариабельность очень мало коррелирует с интеллектом.
В этой главе уже говорилось, что для человеческого мозга характерны
две масштабные черты, делающие его менее рациональным, — проблема
из области обработки информации и проблема содержания. С обработ­
кой информации проблема в том, что человек — когнитивный скряга.
Проблема же содержания связана с тем, что нам необходимо приобретать
крайне специфические структуры знаний для того, чтобы мыслить и ве­
сти себя рационально. Ситуацию, когда необходимые для поддержания
рационального поведения структуры отсутствуют, я называю проблемой
умственных программ, вслед за Перкинсом относя этот термин к прави­
лам, информации, процедурам и стратегиям, которые человек может из­
влекать из памяти для содействия процессу принятия решений и решения
задач. В главах 10 и 11 мы поговорим о проблемах умственных программ,
порождающих значительную долю человеческой иррациональности.
Рациональные стандарты для оценки человеческого поведения являют­
ся социальными и культурными производными, удерживаемыми и сохра­
няемыми независимо от генов. Развивавшиеся веками теория вероятно­
сти, концепция эмпирического подхода, логика и научное мышление дали
человеку концептуальный инструментарий, помогающий формировать и
пересматривать убеждения и размышлять о действиях. Все эти явления
представляют собой достижения культуры, а при установке их в качестве
умственной программы они способствуют повышению человеческой ра­
циональности. По мере своего развития всякое общество производит все
новые и новые культурные инструменты рациональности, которые затем
получают широкое распространение. Если бы студент-первокурсник, ос­
воивший азы статистики, оказался перенесен на несколько столетий на­
om

зад, в европейском обществе он мог бы «разбогатеть сверх всякой вероят­


.c

ности» за счет азартных игр (или страхования, или лотерей).


kA
S
Инструменты рациональности — вероятностное мышление, логика,
научное мышление — представляют собой умственную программу, кото­
рая нередко оказывается освоена не полностью или не освоена вовсе. По­
добное незаконченное знание порождает один из классов иррациональ­
ности, который я называю «дефицитом умственной программы». Еще
одна проблема умственных программ связана с тем, что не все програм­
мы одинаково полезны — как для достижения целей (практическая раци­
ональность), так и для формирования точных суждений (эпистемическая
рациональность). По сути, ряд приобретенных программ может быть не­
посредственной причиной иррациональных действий, мешающих дости­
жению наших целей. Эту проблему я называю «зараженные программы».
Когнитивная скупость — это универсальное свойство человеческой
психологии, характерное для мышления каждого из нас7. Практически то
же самое можно сказать и о проблемах умственных программ — до неко­
торой степени они характерны для большинства людей. Вкратце говоря,
все люди — когнитивные скряги и у всех программы отягощены теми
или иными проблемами. Поэтому иррациональное поведение и мышле­
ние в некоторой степени также характерны для всех нас. Однако не все
люди в одинаковой степени проявляют когнитивную скупость при об­
работке информации и поддаются воздействию зараженных программ.
Эту вариабельность ни один из IQ-тестов не оценивает. Обладатели бо­
лее высокого IQ лишь с немного меньшей вероятностью являются когни­
тивными скрягами или имеют проблемы с умственными программами8.
Сточки зрения статистики, именно этот факт обеспечивает широкую
распространенность феномена дисрационализма. Говоря иными слова­
ми, если иррациональность широко распространена и лишь умеренно
коррелирует с интеллектом, значит, иррациональное поведение у облада­
телей высокого интеллекта должно встречаться не так уж редко.

Ошибки мышления и рациональное мышление


Хотя эта книга посвящена рациональности — психологии оптимально­
го мышления, — несколько следующих глав будут посвящены причинам
om

ошибок мышления. Дело в том, что рациональность — очень разносто­


.c

ронняя концепция. Для рациональности необходимо наличие различ­


kA
S
ных видов умственных программ. Человек должен усвоить различные
свойства рефлективного мышления, помогающие избегать предлагаемых
автономным мышлением простых решений, когда они неоптимальны.
Оценить оптимальное функционирование всех этих составляющих —
то есть определить, достиг ли человек «идеальной» рациональности, —
трудно. Исследователи обнаружили, что проверить, не нарушается ли
конкретная рациональная структура, то есть не совершает ли человек
ошибок мышления, гораздо проще, чем выяснять, достиг ли он идеаль­
ных показателей мышления. Тут все как в спорте — сложно понять, была
ли подача нападающего идеальной, однако плохая подача распознается
безошибочно.
По сути, такова ситуация в самых разных областях жизни. Порой
трудно понять, как вести себя лучше всего, однако куда легче отследить
ошибочное поведение. Эссеист Нил Постмен утверждал, например, что
работники в области образования и прочие пропагандисты идеи хороше­
го мышления могли бы усвоить точку зрения, более характерную для вра­
чей или юристов9. Он отмечает, что врачу трудно определить «идеальное
здоровье», однако при этом медик довольно успешно замечает болезнь.
Юристу же гораздо проще заметить несправедливость и несоблюдение
гражданских норм, нежели дать определение идеальной справедливости
или идеальному гражданскому сознанию. По мнению Постмена, работ­
ники образования, так же как врачи и адвокаты, могли бы сконцентри­
роваться на случаях неудачного мышления, которые выявить куда проще,
если не пытаться отыскать пример идеального мышления. Эта же логи­
ка лежит в основе работ по психологии рациональности, эмпирическая
часть которых посвящена выявлению ошибок мышления, подобно тому
как медицина посвящена выявлению заболеваний.
Следующие несколько глав будут посвящены разнообразным услови­
ям, необходимым для достижения рациональности. Человек, обладающий
эпистемической и практической рациональностью, должен демонстри­
ровать рассудительность при принятии решений, адекватное управление
собственным поведением, мудрую расстановку целей по приоритетам,
достаточное глубокомыслие и умение верно оценивать факты. К при­
om

меру, эпистемическая рациональность — формирование суждений, со­


.c

ответствующих действительности, — требует овладения вероятностным


kA
S
мышлением и способности соотносить теорию с фактами. Практическая
рациональность — максимально успешное достижение целей — требу­
ет соблюдения всех аксиом рационального выбора. Люди не в состоянии
реализовать множество различных структур рационального мышления
потому, что являются когнитивными скрягами, испытывают недостаток
критичных умственных программ и имеют зараженные программы. Этих
ошибок можно избежать, усвоив программы рационального мышления
и свойства мышления, препятствующие излишне частому использованию
стратегий когнитивной скупости.
om
.c
kA
S
ГЛАВА 6

Когнитивная скупость:
как избежать необходимости думать

Похоже, все люди на свете следуют одному правилу: включать мозг, толь­
ко когда все остальное уже не помогает. А иногда не включают и в этом
случае.
Дэвид Халл. Наука и селекция: эссе о биологической эволюции
и философии науки, 2001

В
озьмем залачку из работы Гектора Левеска. Эту задачу изучала моя
исследовательская группа. Прежле чем читать дальше, ответьте на во­
прос:
Джек смотрит на Анну, а Анна смотрит на Джорджа. Лжек женат,
Ажорлж - холостяк. Можно ли утверждать, что тот, кто состоит в браке,
смотрит на того, кто в браке не состоит?

а) Да; б) Нет; в) Невозможно определить.

Выберите олин из ответов (а, б или в), и только потом читайте дальше.
Больше 80 процентов людей, которым предлагают эту задачу, лают
неверный ответ. Подавляющее большинство выбирает ответ «в» («не­
возможно определить»), хотя на самом деле правилен ответ «а» («да»).
Отыскать ответ совсем несложно, если мы задействуем то, что в психо­
логической литературе называется абсолютно дизъюнктивным мышлени­
om
.c
kA
S
ем1. Абсолютно дизъюнктивное мышление включает в себя рассмотрение
всех возможных состояний мира при выборе из имеющихся вариантов
или при выборе решения путем рассуждения. Дизъюнктивное мышление
отличается замедленностью и систематичностью и относится к процессам
второго типа, о которых мы говорили выше.
Для решения проблемы необходимо рассмотреть оба варианта с Ан­
ной — что будет, если она замужем и если незамужем, - а затем делать
выводы. Если Анна состоит в браке, ответ будет «да», потому что она смо­
трит на неженатого Джорджа. Если же Анна не состоит в браке, ответ
все равно будет «да», потому что на незамужнюю Анну смотрит женатый
Джек. Рассмотрев все варианты (то есть воспользовавшись стратегией аб­
солютно дизъюнктивного мышления), мы приходим к выводу, что, незави­
симо от семейного положения Анны, человек, состоящий в браке так или
иначе смотрит на человека, в браке не состоящего. Отсутствие указаний
на семейное положение Анны заставляет людей предполагать, что дать
точный ответ невозможно. Это простейшее заключение. К сожалению,
оно же является неверным. Характерное для когнитивного скряги поверх­
ностное мышление первого типа — а именно отсутствие желания искать
информацию, которая может быть не высказана прямо, однако содержит­
ся в условии задачи, - и приводит к тому, что большинство опрашиваемых
дает ответ «невозможно определить». Аюди делают простейший (некор­
ректный) вывод из полученной информации и не делают более сложного
(но верного) умозаключения, которое является результатом абсолютно
дизъюнктивного мышления.
Для того чтобы пользоваться абсолютно дизъюнктивным мышлением,
человеку следует перебороть склонность к когнитивной скупости, то есть
избегать ответов, получаемых в результате поверхностной обработки ин­
формации. Истина заключается в том, что большинство людей способны
демонстрировать абсолютно дизъюнктивное мышление в ситуации, когда
им явно сказано, что это необходимо. Верно и то, что автоматически мы
на дизъюнктивное мышление не переключаемся. Можно ожидать, что об­
ладатель высокого 1Q будет демонстрировать прекрасное дизъюнктивное
мышление, если ему известно, что это необходимо для успешного выпол­
om

нения задачи. Однако обладатели высокого 1Q лишь немногим чаще склон­


.c

ны спонтанно обрабатывать информацию подобным образом в ситуациях,


kA
S
где не прослеживается явная необходимость дизъюнктивного мышления.
Заметьте, в условии задачи про Анну отсутствовало указание на то, что
мыслить нужно абсолютно дизъюнктивно. Моя исследовательская группа
обнаружила, что обладатели высокого интеллекта решали задачу про Анну
и аналогичные задачи ничуть не успешнее менее интеллектуальных лю­
дей. Если требовалось обдумать все варианты, интеллектуал делал это более
продуктивно. Однако если подобной инструкции ему дано не было, он ав­
томатически задействовал простейшие мыслительные процессы и демон­
стрировал ту же когнитивную скупость, что и все остальные. Интеллект
и склонность к спонтанному дизъюнктивному мышлению могут быть не
связаны между собой.
Мы часто не замечаем свою неспособность мыслить дизъюнктивно
(то есть обрабатывать все возможные варианты) потому, что процессы
первого типа происходят очень быстро. Дэниел Канеман и его коллега
Шейн Фредерик описывают простой эксперимент, в холе которого лю­
дям была предложена следующая задача2:
Бейсбольная бита и мяч стоят вместе 1 доллар 10 центов. Бита на
1 доллар дороже мяча. Сколько стоит мяч?
Многие лают первый пришедший на ум ответ — мяч стоит десять
центов, — не задаваясь дальнейшими вопросами и не сознавая своей
ошибки. Если бы их ответ был верен, бита стоила бы 1 доллар 10 центов,
а вместе бита и мяч обошлись бы не в 1 доллар 10 центов, а в 1 доллар
20 центов. Часто бывает, что человек не задумывается нал задачей и не
исправляет столь простую ошибку — лаже многие студенты весьма силь­
ных университетов дают неверный ответ и переходят к следующей задаче
прежде, чем поймут, что поверхностные суждения привели их к непра­
вильному решению. Они так и не узнают, что мышление второго типа
не сумело победить в них процессы первого типа. Фредерик обнаружил,
что большое количество блестящих студентов из Массачусетского техно­
логического института, Принстона и Гарварда оказываются точно такими
же когнитивными скрягами, как и все мы, когда дело доходит ло этой и
аналогичных задач.
om
.c
kA
S
Подмена характеристик: фирменный фокус
когнитивного скряги
Канеман и Фредерик описывают фокус, который когнитивные скряги
постоянно используют для облегчения когнитивных процессов. Называ­
ется этот фокус подменой характеристик и происходит, когда человеку
нужно оценить характеристику А, однако характеристика Б (связанная
с А) с когнитивной точки зрения проще, а потому человек оценивает ха­
рактеристику Б. Проше говоря, при подмене характеристик происходит
подмена сложного вопроса простым.
Подмена характеристик как когнитивная стратегия очень часто не вле­
чет за собой каких-либо проблем. Если прийти к ответу можно с помо­
щью двух разных стратегий, почему бы не выбрать ту, что попроще, и не
ломать голову? Лаже если подменяющая характеристика не вполне соот­
ветствует исходной, она может полвести нас так близко к правильному от­
вету, что использование более дорогостоящей с точки зрения мыслитель­
ных ресурсов характеристики А будет вовсе не оправданно. Однако в ряде
реальных жизненных ситуаций излишне частое использование стратегии
подмены характеристик может повести человека по ложному пути.
Одна из подобных довольно серьезных ошибок заключается в нару­
шении доминантных отношений. Это специальный термин, принятый
в теории принятия решений, однако разобраться в его значении и в том,
почему подобное нарушение является ошибкой, несложно. Допустим, я
говорю, что лам вам сто долларов, если вы с первой попытки вытащите
из колоды карту пиковой или червовой масти. Однако вы отказывае­
тесь от моего предложения и соглашаетесь сыграть с другим человеком,
который обещает вам сто долларов, если вы вытащите червовую масть.
Отказавшись от игры со мной и приняв другое предложение, вы, бе­
зусловно, приняли в корне неверное решение. Ваша ошибка заключает­
ся в том, что вы нарушили доминантные отношения. Мое предложение
предпочтительнее другого, поскольку выигрыш в той, другой игре был
бы выигрышем и у меня, однако я предлагаю вам дополнительные ва­
рианты выигрыша.
Доминантные отношения возникают в ситуации, когда один набор ре­
om

зультатов включает в себя второй. Нарушение доминантных отношений


.c
kA
S
происходит, когда люди решают, что вероятность или ценность меньшего
набора результатов выше, чем вероятность или ценность большего набо­
ра. Канеман и Фрелерик приводят ряд примеров того, как подмена харак­
теристик приводит к нарушению доминантных отношений. Вот один из
простейших примеров. Одну группу исследуемых попросили прикинуть
количество убийств, произошедших в Мичигане в определенный гол. За­
дача оказалась непростой, люди не сумели отыскать у себя в памяти эту
информацию. Однако для выполнения задания им следовало воспользо­
ваться рядом необходимых фактов (численность населения штата, слухи
о преступлениях в Мичигане и пр.), чтобы затем сложить их вместе и
дать примерный результат. Можно предположить, что люди не слиш­
ком старались припомнить информацию, на основании которой могли
бы дать примерную оценку (то есть были когнитивными скрягами), по­
скольку другая группа исследуемых, которых попросили оценить количе­
ство убийств в Детройте за гол, выдала оценку, которая вдвое превышала
предложенный первой группой показатель лля Мичигана!
Разумеется, мы имеем дело с нарушением доминантных отношений
(Детройт находится в штате Мичиган, поэтому произошедшие в нем убий­
ства относятся и к Мичигану), и причина этого ясна. Дюли не слишком
стараются извлекать из памяти необходимые данные и выдают высокую
или низкую оценку на основании примитивного, возникшего под влияни­
ем эмоций образа тех или иных географических точек. Детройт больше
ассоциируется с убийствами, нежели Мичиган, и потому оценка количе­
ства убийств в нем оказывается выше, несмотря на то что с точки зрения
логики или эмпирики это нонсенс. Точно так же, делая прогнозы, люди
считают «землетрясение в Калифорнии и последующее за ним наводне­
ние, в котором погибнут более 1000 человек» более вероятным событием,
чем «наводнение в одном из регионов США, в котором погибнут более
1000 человек». Образ Калифорнии прочно увязан с землетрясениями, и
доступность этой информации влияет на суждение о вероятности того или
иного события3.
В холе большого количества исследований, посвященных принятию
решений, было отмечено, что одной из характеристик, регулярно под­
om

меняемых при детальной оценке плюсов и минусов решения, является


.c

эмоциональная оценка имеющихся перспектив4. Замена зачастую оказы­


kA
S
вается весьма полезна, поскольку эмоции подают нам полезные сигналы
о плюсах и минусах возможного результата. Олнако в случае, если эмо­
циональная оценка не дополнена аналитическим процессом и не дора­
ботана должным образом, могут возникнуть проблемы. Так, опираясь
исключительно на эмоциональную оценку, человек может не замечать
вероятностей и количественных характеристик результатов, при том что
эти характеристики нужно учитывать в холе принятия решения. Одно из
исследований продемонстрировало, что, оценивая ситуацию, в ходе кото­
рой можно получить потрясение, люди не обращают внимания на вероят­
ность потрясения, поскольку мыслительный процесс заглушается эмоци­
ональной оценкой ситуации. За избежание однопроцентной вероятности
получения потрясения люди готовы заплатить почти столько же, сколько
за избежание потрясения, которое вероятно на 99 процентов. Очевидно,
что эмоциональная реакция на мысль о возможном потрясении подавляет
способность к оценке вероятности этого потрясения.
Экономисты, специализирующиеся в области ресурсов, провели
исследования, посвященные оценке людьми вредного воздействия на
окружающую среду, и также обнаружили, что эмоциональные реакции
препятствуют оценке важных численных данных. Было обнаружено,
что люди готовы платить за спасение 200 ООО птиц от смерти в нефтя­
ных пятнах лишь немногим более (около 88 долларов), чем за спасение
2000 птиц (80 долларов). Авторы отмечают, что определяющей является
эмоциональная реакция на мысль о гибнущих в нефтяном пятне птицах,
то есть реальное количество птиц становится вторичным по сравнению
с эмоциональным образом. Кристофер Хеи и его коллеги подтвердили
это с помощью исследования, в холе которого предлагали испытуемым
следующую гипотетическую ситуацию: группа университетских иссле­
дователей обнаружила в отдаленном азиатском регионе популяцию панд.
Испытуемым предлагалось ответить, сколько они готовы пожертвовать
на спасение четырех панд. Другую группу спросили, сколько они готовы
пожертвовать на спасение одной панды. Членам обеих групп был предло­
жен небольшой текст без дополнительной визуальной информации. По­
скольку цифры были меньше, чем в исследовании, посвященном птицам,
om

испытуемым было проще понять их и обдумать, поэтому они согласились


.c

пожертвовать на спасение четырех панд больше (в среднем по 22 дол­


kA
S
лара), чем на спасение олной (в среднем по 11,67 доллара). В аналогич­
ных условиях лве группы определяли размер пожертвований на спасение
панл, имея перел глазами изображение симпатичных панлочек. В ситуа­
ции, когда информация была подкреплена эмоционально заряженными
фотографиями, на четырех панл стали жертвовать столько же, сколько на
олну. Количественный аспект мышления был утрачен, поскольку сужде­
ния выносились исключительно на основе эмоциональной оценки.
Проблемы соблюдения стандартного правила фондовой биржи — ку­
пить по низкому курсу, пролать по высокому — также связаны с подме­
ной характеристик. Когла фондовый рынок переживает подъем, на нем
царит эйфория и позитивные эмоции — это заставляет непрофессиона­
лов (и лаже многих профессионалов) покупать акции пол влиянием эмо­
ций. Когла рынок палает, происхолит обратное — люди теряют деньги, и
в атмосфере витает страх потерять еще больше. Негативное отношение
к фондовому рынку влечет за собой эмоциональные реакции, и люди не
покупают акции, более того — поддаются соблазну их пролать. Таким
образом, эмоциональная оценка вынуждает людей покупать акции по
высокой цене и продавать по низкой, то есть поступать совершенно не
так, как следовало бы. В этой области когнитивная скупость обходится
дорого. Иллюстрацией могут послужить инвестиционные фонды, о кото­
рых шла речь в предыдущей главе, — люди теряли миллиарды долларов
упущенных прибылей в период с 1998 по 2001 гол потому, что покупали
акции задорого, а пролавали задешево. В основе этого крайне затратного
и иррационального повеления лежит такая когнитивная характеристика,
как эмоциональная подмена (а также неприятие потерь, излишняя уве­
ренность в себе и склонность объяснять случайности).

Инструментарий когнитивного скупца: яркость,


выразительность, доступность
На когнитивного скупца крайне легко воздействовать с помощью яр­
кого преподнесения информации. Неспособность противостоять вли­
янию ярких, пусть и нерепрезентативных данных вновь и вновь стано­
om

вится причиной лисрамионального повеления и убеждений в реальном


.c

мире. Вот пример. Друг везет вас за двадцать миль в аэропорт; оттула
kA
S
вы полетите на самолете еще на 750 миль. Вполне вероятно, что, про­
щаясь, друг пожелает вам «удачного полета». Какая грустная ирония —
ведь вероятность того, что ваш друг погибнет в аварии, возвращаясь за
двадцать миль домой, втрое выше, чем вероятность вашей гибели во время
путешествия в 750 мыль по воздуху. Водить автомобиль вообще опаснее
почти всего, что мы делаем в жизни, однако гибель людей в автомо­
бильных авариях преподносится куда менее ярко и выразительно, чем
новость о палении авиалайнера5. Так вот и получается, что за счет более
ярко преподнесенной информации мы смотрим на вещи предвзято, и
потому А поступает совершенно иррационально и желает В безопас­
ного путешествия, в то время как сам находится в большей опасности.
После теракта 11 сентября 2001 гола количество пассажиров на авиа­
линиях уменьшилось, потому что люди боялись летать. Конечно, они не
сидели лома, а все равно ездили туда-сюда, но выбирали при этом другие
виды транспорта — чаще всего автомобиль. Однако поскольку автомо­
биль значительно опаснее самолета, можно точно сказать, что по ста­
тистике количество погибших увеличилось, и случилось это вследствие
смены самолета на автомобиль. Да что там, исследователи подсчитали,
что в последние месяцы 2001 гола умерло триста лишних человек, ко­
торые предпочли автомобиль самолету. Одна исследовательская группа
сумела собрать наглядные статистические доказательства опасности пу­
тешествий на автомобиле. Ее сотрудники подсчитали, что для того, что­
бы полеты стали так же опасны, как езда на автомобиле, происшествия,
подобные теракту 11 сентября, должны происходить ежемесячно!
Впрочем, в других областях люди ничуть не реже выносят ошибочные
суждения, основанные на созданных СМИ ярких образах. Так, вероят­
ность развития диабета тревожит людей меньше, чем, к примеру, вероят­
ность заболевания стафилококком в больнице — при том, что диабет по­
ражает 45 миллионов американцев в год, а стафилококк — только 1500.
И вдобавок мы можем как-то повлиять на ситуацию в первом случае (из­
менить рацион, заняться физкультурой), но ничего не можем сделать во
втором.
Когнитивные скряги полагаются на простые и наиболее очевидные
om

выводы, однако порой эти выводы заводят скрягу в тупик. Некоторые


.c

способы преподнесения информации производят больше впечатления,


kA
S
чем другие. Кимихико Ямагиси в своих исследованиях продемонстри­
ровал аналогичный феномен, доказав, что люли считают заболевание,
ставшее причиной смерти 1286 человек из 10 ООО, более опасным, не­
жели то, которое уничтожило 24,14 процента всего населения. Нагляд­
ная цифра — 1286 живых люлей! — оказалась гораздо более ярким
ловолом, нежели обезличенные проценты, и породила эмоциональный
отклик, приведший к неверной оценке. Чтобы подчеркнуть возможные
важные практические следствия своего открытия, Ямагиси озаглавил ста­
тью «Когла 12,86% смертности опаснее, чем 24,14%: влияние способов
информирования о рисках»6.
Еще более выразительным средством воздействия на человека является
рисунок или фотография — с их помощью статистические данные об­
ретают человеческое лицо. Когнитивист Пол Словик опубликовал отчет
об исследовании, в холе которого людям было предложено жертвовать
деньги благотворительной организации «Спасем ребенка». В одной ситуа­
ции, носившей кодовое название «Статистические данные», испытуемым
давали следующие статистические данные: «От нехватки пищи в Малави
страдает более 3 миллионов детей; засуха в Замбии повлекла за собой сни­
жение объема выращиваемого маиса на 42% по сравнению с 2000 голом;
по оценкам экспертов, вследствие этого в Замбии голодает более 3 мил­
лионов человек; более чем 11 миллионам жителей Эфиопии требуются
немедленные поставки пищевых продуктов». Испытуемых просили по­
жертвовать средства на решение этих проблем. В другой же ситуации, на­
званной «Лицо жертвы», исследуемым показывали фотографию ребенка
и рассказывали о нем примерно следующее: «Семилетняя Рокия из Мали
(Африка) живет в крайне бедной семье, получает недостаточно пищи и
даже голодает. Пожертвовав денег, вы сделаете ее жизнь лучше». В ситуа­
ции «Лицо жертвы» испытуемые жертвовали вдвое больше, нежели в си­
туации «Статистические данные».
Экономисты-бихевиористы изучали и такой эффект, как «иллюзия
денег», также связанный с наглядностью преподнесения информации7.
Иллюзия денег возникает, когла люди оказываются слишком сильно под­
вержены гипнозу номинальной ценности денег. Проше говоря, в подоб­
om

ной ситуации когнитивный скряга реагирует только на номинальную


.c

ценность денег, не соотнося ее с такими влияющими на покупательную


kA
S
способность факторами, как инфляция, время, курс валюты. Наиболее
выразительный пример иллюзии денег был получен при исследовании, в
холе которого обнаружилось, что люди тратили меньше иностранной ва­
люты, если на единицу валюты их страны приходилось несколько единиц
иностранной (например, 1 доллар США = 4 малайзийским ринггитам), и
больше — если на единицу валюты их страны приходилось менее едини­
цы иностранной (например, 1 доллар США = 0,4 бахрейнского динара).
Таким образом, можно говорить о влиянии условной стоимости валюты:
товар кажется дорогим, если при выражении в цифрах его цена в ино­
странной валюте кажется выше, нежели в привычной покупателю валюте
(и потому человек покупает меньше), и дешевым, если при выражении
в цифрах его цена в иностранной валюте кажется ниже (и тогда человек
тратит деньги свободнее). Очевидно, что люди не могут подавить харак­
терную для когнитивного скряги склонность реагировать на цифровое
значение стоимости товара, даже зная, что эта стоимость выражена в
иностранной валюте и не переведена в привычные им деньги.
Иллюзия денег порождает ряд вполне реальных последствий в об­
ласти государственной политики. В 2006 и в начале 2007 года амери­
канцы были испуганы (и требовали вмешательства государства), когда
стоимость галлона бензина небывало выросла и составила 3 доллара за
галлон. Одна бела — цена эта вовсе не была такой уж небывалой. В 2006
и в начале 2007 года цена была ниже, чем в 1981 году, если учитывать
инфляцию. Если же говорить о доступности (соотношении цены и до­
хода), в 2006 голу бензин стоил значительно меньше, нежели в 1978—
1981 голах.

Эвристические процессы: роль качества и количества


в принятии решений
Приводя примеры поверхностного мышления и ошибок когнитивно­
го скряги, я вовсе не хочу сказать, что поверхностное мышление всег­
да ведет к ошибке. Напротив, существует масса трудов по психологии,
демонстрирующих пользу эвристических процессов в самых разных
om

ситуациях8. Эвристическими процессами нередко называют процессы


.c

первого типа — быструю автоматическую обработку информации, не


kA
S
требующую большого количества мыслительных ресурсов и не включаю­
щую в себя экстенсивный анализ всех имеющихся возможностей. Таким
образом, чтобы описать повеление когнитивного скряги, можно сказать,
что он в значительной степени полагается на эвристическую обработку
информации.
Итак, я не намерен отрицать полезность эвристических процессов и
намерен сделать совсем другую вещь — указать на опасности, связанные
с излишне широким применением эвристики, в том числе и на ловушки,
специально созданные современным обществом для когнитивных скряг.
Излишне часто прибегая к эвристической обработке информации, мы
теряем личную автономность. Когнитивную скупость легко эксплуати­
ровать. Мы позволяем думать за нас тем, кто манипулирует окружающим
миром, мы отдаем себя на откуп людям, создающим стимулы, наилучшим
образом запускающие привычную нам поверхностную обработку дан­
ных. Мы подчиняем свою жизнь тем, кто контролирует символическую
среду. Вот почему слишком частое применение эвристики является обо­
юдоострым мечом. Когнитивный скряга приберегает возможности свое­
го ума для выполнения других задач, но при этом эвристический подход
заставляет его слишком поверхностно смотреть на ситуации, требующие
не быстрой оценки, а детального анализа.
Эвристика заводит нас в тупик не так часто, однако порой это про­
исходит в крайне важных ситуациях. Аля определения важности роли
той или иной стратегии мышления недостаточно подсчитать количество
случаев, когда она использовалась. Нельзя отказаться от сознательного
аналитического мышления на том основании, что эвристика лает «до­
статочно точный» ответ в 98 процентах случаев — ведь в оставшихся
2 процентах эвристика поведет нас по ложному пути, и это может ока­
зать значительное влияние на нашу жизнь. Это отметил в своем интервью
журналу Money Magazine Ральф Вангер, менеджер ведущего инвестицион­
ного фонда. Вангер говорит: «Суть в том, что 99 процентов всего, что мы
делаем в жизни, я называю стиркой. Стирка — это то, что необходимо
делать, однако вы делаете это ничуть не лучше всех прочих, да и работа
эта практически ничего не стоит. Однако порой вы совершаете нечто ме­
om

няющее вашу жизнь. Вы решаете жениться, у вас рождается ребенок —


.c

или, в случае инвестора, вы покупаете акции, которые дорожают в лвад-


kA
S
цать раз. Вот такие редкие события обычно и влияют на жизнь сильнее
всего» (Zweig, 2007, с. 102).
Короче говоря, малая лоля решений, которые мы принимаем в жизни,
может оказаться важнейшим фактором, определяющим степень удовлет­
воренности этой жизнью. Когла мы оглядываемся назад, то видим, что
выбор образования, профессии, спутника жизни, срелств инвестирова­
ния, места жительства, условий жизни, выбор между ролительством и
бездетностью опрелелили всю нашу жизнь. Говоря языком цифр, этих
решений бывает всего 20—30 против тысяч других, которые нам дово­
дилось принимать за эти голы. Однако те тысячи — это не более чем
«стирка», по выражению Вангера. А вот два десятка важных решений
определяют все. Двадцать решений, не относящихся к «стирке», могут
быть весьма непростыми, и эвристика здесь может оказаться бесполезна
по двум причинам. В редких, неповторяющихся ситуациях мы не можем
бессознательно задействовать механизмы научения и получить инфор­
мацию для эвристической обработки. И кроме того, если эти решения
уникальны, они вполне могут оказаться беспрецедентны с точки зрения
эволюции, а значит, нет надежды на бессознательное использование эво­
люционных адаптивных механизмов. И та и другая причины заставляют
усомниться в пользе эвристики. «Быстрые и небрежные» ответы, кото­
рые она ласт в ситуациях, не относящихся к «стирке», могут завести нас
в сущие лебри.

Когнитивные упрощения и личная независимость


Посмотрите, как некоторые полезные эвристические процессы могут
быть запросто обращены против нас просто потому, что слишком лег­
ко поддаются управлению. Несколько десятилетий назад Амос Тверски и
Дэниел Канеман открыли так называемую эвристику привязки и коррек-
тировкид. Процессы привязки и корректировки запускаются тогда, когла
нам нужно в цифрах оценить неизвестное количество. В этом случае мы
«привязываем» или «заякориваем» наиболее легко определяемое из из­
вестных нам чисел и передвигаем якорь тула-сюла в соответствии с воз­
om

можными известными нам фактами.


.c
kA
S
В целом вроде бы неплохо, однако, когла наиболее доступное для при­
вязки число невозможно вычислить сразу же, начинаются проблемы.
Тверски и Канеман провели классический эксперимент, продемонстри­
ровавший, что склонность к привязке свойственна преимущественно
когнитивным скрягам, поскольку в этом случае человек практически не
учитывает реальные факты. Испытуемые должны были наблюдать за вра­
щением колеса с цифрами, а когда оно остановилось и указатель показал
на конкретную цифру (исследователи специально позаботились о том,
чтобы это был номер 65), испытуемых спросили, каков процент афри­
канских стран в ООН — выше или ниже этого числа? Ответив на вопрос,
испытуемые затем должны были самостоятельно назвать предполагаемую
долю африканских стран в ООН. Аля другой группы указатель устано­
вили на число 10, после чего также попросили ответить, какова доля
африканских стран в ООН — выше или ниже десяти процентов, — и
назвать собственный показатель. Очевидно было, что при использовании
вращающегося колеса число, упоминавшееся в первом вопросе, не имеет
никакого отношения ко второму вопросу. И все же выпадавшее на колесе
число повлияло на ответ на второй вопрос. Средняя оценка, данная чле­
нами первой группы (у которых колесо остановилось на (65), оказалась
значительно выше (45), нежели средняя оценка второй группы (25).
Нетрудно понять, что именно произошло. Обе группы использовали
эвристику привязки и корректировки. Получившие высокий показатель
корректировали «якорь», передвигая его вниз, а получившие низкий по­
казатель — вверх, однако далеко отойти от первоначального показателя
не смогли. Они не сумели правильно откорректировать ответ потому, что
не учли тот факт, что якорь был выбран абсолютно случайным образом.
Оказалось, что эвристика привязки и корректировки вполне в духе ког­
нитивных скряг, полагающихся на привязку независимо от того, насколь­
ко она связана с действительностью.
Даже в случаях, когда привязка задается не случайным образом, ког­
нитивный скряга, как правило, полагается на нее чересчур сильно, по­
скольку это проще, чем пытаться извлечь из памяти актуальные факты,
касающиеся происходящего. Ученые обнаружили, что даже опытные
om

риелторы, оценивая реальную стоимость лома, излишне поддаются гип­


.c

нозу заявленной цены. В продаже новых автомобилей привязка и коррек­


kA
S
тировка также играют важную роль. Продавец хочет, чтобы клиент «по­
ставил якорь» на MSRP (рекомендуемой розничной цене производителя)
и исходил из этого показателя, когда станет торговаться. Продавцу пре­
красно известно, что якорь окажется «липучим», то есть покупатель под­
падет пол влияние MSRP и не сможет достаточно далеко отойти от этой
суммы. Потребительские же журналы и веб-сайты, напротив, рекомен­
дуют покупателю поинтересоваться, сколько заплатил производителю за
автомобиль сам дилер, и плясать от этой цифры, понемногу повышая
предлагаемую сумму. То же самое касается и подержанных автомобилей.
Продавец хочет начинать торг с заявленной в рекламе цены, а потреби­
тельские журналы рекомендуют торговаться от цены производителя. И
продавец, и автор статьи в журнале совершенно правы. Оба они прекрас­
но знают, что цифра, с которой начинается торговля, имеет сильнейшее
влияние на исход торга. Кроме того, они знают, что тот, кто держит в
руках якорь, держит в руках всю сделку.
Было доказано, что расчет на эвристические «якоря» влияет на челове­
ка и в таких серьезных ситуациях, как вынесение судебного решения или
присуждение награды. В случае получения травмы размер запрашиваемой
компенсации влияет и на судебный процесс, и на присуждаемую постра­
давшему компенсацию. Было также доказано, что статистически просьба
обвинения о том или ином приговоре влияет на решение судьи и размер
залога. Оказывается, судьи тоже бывают когнитивными скрягами — они
полагаются на простую эвристику, которая может облегчить их когнитив­
ное бремя.
Эффекты привязки связаны и с бездумным использованием точек от­
счета. Подобная же бездумная обработка информации может повлечь за
собой совершенно абсурдное поведение. К примеру, человек порой пред­
почитает получить меньше, а не больше (например, пять долларов вместо
шести). Как так? Словик и его коллеги провели показательное исследова­
ние и обнаружили, что люди предпочитают азартные игры, где имеют ве­
роятность 7/36 выиграть 9 долларов и 29/36 — потерять 5 центов, другим
играм, в которых вероятность выиграть 9 долларов составляет 7/36, а ве­
роятность не выиграть ничего — 29/36. Более того, последний вариант
om

считается даже менее предпочтительным, чем игра с 7 шансами из 36 на


.c

выигрыш 9 долларов и 29 из 36 — на проигрыш 25 центов. И пятицен­


kA
S
товый, и лвадцатипятицентовый проигрыши становятся точкой отсчета,
по сравнению с которой сумма в 9 долларов выглядит просто огромной.
Беспроигрышная же игра не содержит готовых точек отсчета, представ­
ляющих собой небольшую сумму, и потому не рассматривается как пред­
почтительная. Заметим, что субъекты исследований нарушили лежащий в
основе рационального выбора принцип доминантной структуры, о кото­
ром уже говорилось выше10.

Предрассудки статус-кво: эвристика по умолчанию


Еще одна характерная для когнитивных скряг тенденция, лишающая
нас личной свободы, сводится к излишнему увлечению так называемой
эвристикой по умолчанию11. Эта разновидность эвристики подчиняется
простому правилу: если есть выбор по умолчанию, так тому и быть. На­
личие у человека подобной эвристики подтверждается двадцатилетними
трудами ученых, занимавшихся вопросом предрассудков относительно
статус-кво в области принятия решений. Люли используют эвристику
по умолчанию лаже тогда, когда это мешает им максимально успешно
достичь поставленных целей, — и это тоже было продемонстрирова­
но теми же исследованиями. Люли, излишне часто прибегающие к эв­
ристике по умолчанию, несамостоятельны, они передают управление
своей жизнью тем, кто имеет власть устанавливать варианты по умол­
чанию.
Эвристика по умолчанию действует во многих реальных ситуациях эко­
номического или политического выбора. Группа исследователей опубли­
ковала данные об исследовании, проведенном компанией Pacific Gas and
Electric в 1980-х. Ввиду различных географических факторов (городская и
сельская местность и т. д.) надежность обслуживания клиентов компании
в различных регионах разнилась. Где-то перебои с электричеством бывали
чаще, где-то — реже. Клиентов, которых компания обслуживала менее
успешно, спросили, готовы ли они платить за более надежное обслужи­
вание, и если да, то согласны ли они на ряд вариантов, подразумевавших
повышение оплаты на определенное количество процентов. Клиентов,
om

которые проживали в регионах качественного обслуживания, спросили,


.c

согласились бы они на менее надежное обслуживание с тем, чтобы пла­


kA
S
тить на сколько-то процентов меньше (процент был назван тот же, что и
для первой группы, только первая группа должна была бы его заплатить,
а вторая — получить). Представители этих двух групп имели одинаковый
доход, однако ни одна из групп не пожелала перемен. Преобладающее
большинство опрошенных хотели оставить все как есть. Уровень обслу­
живания первой и второй группы серьезно разнился — обитателям нена­
дежных районов свет отключали 15 раз в гол в среднем на 4 часа каждый
раз, а обитателям районов с хорошим обслуживанием — всего 3 раза в
гол в среднем на 2 часа каждый раз, но лишь очень немногие клиенты по­
желали что-то изменить!

Благоприятные и неблагоприятные условия для эвристики


Конечно же я не хочу сказать, что эвристика всегда ведет нас по ложному
пути. Как уже говорилось выше, она зачастую позволяет нам приблизить­
ся к оптимальному решению в той или иной ситуации, не снижая при
этом наши когнитивные возможности. По сути, эвристика может быть
настолько полезна, что некая группа влиятельных ученых-психологов
признала за ней ряд преимуществ вплоть до преуменьшения пользы от
применения формальных правил рациональности12. Впрочем, большин­
ство психологов, хоть и признают полезность эвристики, считают, что
это уж чересчур. И вот почему.
Когнитивные скряги видят пользу эвристики в том, что она позво­
ляет им облегчить когнитивное бремя — однако тут все зависит от бла­
гоприятности среды. Пол благоприятностью среды я понимаю условия,
в которых человек получает полезные подсказки, которые могут быть
использованы различными вилами эвристики (это могут быть явления,
пробуждающие эмоции, яркие и заметные составляющие стимулов, удоб­
ные привязки). Кроме того, среда считается благоприятной, если в ней
отсутствуют другие лица, эксплуатирующие чужую склонность полагать­
ся на эвристику. И напротив, среда неблагоприятна для эвристики, если
в этой среде отсутствуют подсказки, которые могут быть использованы
в эвристическом процессе. Кроме того, среда может быть враждебна для
om

когнитивного скряги в случае, если другие лица начинают располагать


.c

подсказки таким образом, чтобы обратить их в свою пользу (например,


kA
S
создают рекламу или используют хитроумную схему расстановки това­
ров лля получения максимальной прибыли).
Возьмем в качестве примера главу из находящейся сейчас в процессе
издания книги, превозносящей пользу так называемой эвристики узна­
вания13. Ползаголовок главы звучит так: «Как незнание лелает человека
умным». Суть «принятия решений на основе незнания», как называет
ее автор, заключается в том, что при принятии решения можно исполь­
зовать некоторые неизвестные летали. Вкратце говоря, обработка отве­
та «ла» или «нет» уже может лать подсказку лля суждения. К примеру,
новички-фанаты тенниса верно предсказали победителей 72 процентов
всех мужских матчей в Уимбллоне (2003), опираясь на простую эвристи­
ку узнавания: если имя этого игрока ты слышал, а другого — не слышал,
утверждай, что побелит известный. Такая эвристика сыграла не хуже экс­
пертов теннисного спорта.
Построив оригинальную молель, Герл Гигеренцер и его коллеги про­
демонстрировали, каким образом определенная информационная сре-
ла может породить эффект «меньшее лучше»: тот, кто меньше знает о
ситуации, может более точно сулить о ней на основе логики. Прочитав
книгу вроле этой, человек убедится, что эвристика в некоторых ситуа­
циях бывает эффективна, — олнако тут же начнет испытывать тревогу,
раздумывая о том, как эвристика связана с рыночной средой, созданной
специально лля ее эксплуатации. Если бы я прожил завтрашний лень, по­
лагаясь только на эвристику узнавания, я вполне мог бы:

1. Купить кофе за три доллара, хотя меня вполне устроил бы кофе


за лоллар с четвертью;
2. В олин присест съесть такое количество жиров, которое я ем за
лень;
3. Заплатить самую высокую банковскую комиссию;
4. Влезть в долги по кредитной карте вместо того, чтобы заплатить
наличными;
5. Купить акции паевого фонда с комиссией в 6 процентов вместо
того, чтобы купить акции фонла без комиссии.
om
.c
kA
S
Ни один из этих поступков не соответствует моим долгосрочным це­
лям. Олнако эвристика узнавания заставит меня совершить их и массу
прочих, которые заставят меня выбирать ошибочные пути в лабиринте
современного общества. Городская реклама — не самая лучшая срела лля
когнитивного скряги.
Опасная склонность к подобному повелению и необходимость при
рассуждении о личных финансах опираться на процессы второго типа
проистекает из известного открытия, гласящего, что покупатели финан­
совых услуг в большинстве своем приобретают дорогостоящие продукты,
которые проигрывают в прибыльности по сравнению с дешевыми страте­
гиями, рекомендуемыми настоящими экспертами (к примеру, регулярным
инвестированием определенных сумм в паевые фонлы, не взимающие ко­
миссии). Причина, разумеется, в том, что дорогостоящие продукты и ус­
луги, за использование которых взимается комиссионное вознаграждение,
заявляют о себе на рынке очень громко, в то время как более дешевые
стратегии придется еще поискать в финансовых и потребительских пе­
чатных изланиях. В олной из британских статей это прекрасно проил­
люстрировано вопросом: «Может ли быть так, что 70 процентов люлей
ошибаются?» — и ответом «Да, похоже на то». В статье говорится о том,
что на настоящий момент семь из лесяти англичан держат свои деньги на
текущих счетах со ставкой в 0,10 процента в четырех крупнейших банках
(Barclays, HSBC, Lloyds TSB и Royal Bank of Scotland), в то время как в раз­
деле Best Buy ведущих потребительских изданий то и лело рекомендуют­
ся возможности получения процентных ставок, превышающих их в 30 с
лишним раз. Миллионы люлей теряют миллиарды долларов процентов по
вполне понятной причине — крупнейшие четыре банка у всех на слуху, и
когнитивный скряга выбирает их по умолчанию. Область личных финан­
сов к таким не благоволит. Чтобы лобиться успеха, инвестор лолжен пере­
стать вести себя как когнитивный скряга и начать сознательно — а порой
лаже придирчиво — обдумывать имеющиеся варианты14.
Иллюстрацией того, как легко эксплуатировать склонность скряги
полагаться на простые в обработке стимулы, может послужить работа
Мервина Синесера и его коллег15. Ученые предлагали испытуемым следу­
om

ющую гипотетическую ситуацию: «Представьте себе, что вы только что


.c

пообедали. На обел у вас были полуфабрикаты из говялины, купленной


kA
S
в ближайшем супермаркете. Слушая по телевизору вечерние новости,
вы узнаете, что, съев этот полуфабрикат, вы, возможно, заразились че­
ловеческой разновидностью губчатой энцефалопатии крупного рогатого
скота». После этого испытуемым было предложено отметить на шкале из
семи пунктов ответы на следующие вопросы: «Насколько реже вы ста­
нете покупать эту разновидность фасованной говядины?» и «Насколько
сильно вы измените свои пищевые предпочтения, сократив потребление
красного мяса и увеличив потребление других видов пищи?». Неудиви­
тельно, что, ознакомившись с предложенной гипотетической ситуацией,
испытуемые решили, что сократят потребление говядины. Однако была
еще и вторая группа, которая даже с большей готовностью решила со­
кратить потребление говядины после того, как услышала ту же самую
историю слово в слово, за исключением того, что в конце вместо «челове­
ческой разновидностью губчатой энцефалопатии крупного рогатого ско­
та» говорилось «человеческой разновидностью коровьего бешенства».
Причина этого вполне понятна — мы опять имеем дело со старой доброй
выразительностью информации. Услышав слова «коровье бешенство»,
человек воображает себе страшные картины болезни, которую животные
передают человеку, в то время как при словах «губчатая энцефалопатия»
ничего подобного не возникает. Вкратце говоря, когла мы ведем себя как
когнитивные скряги, для воздействия на наши мысли и повеление доста­
точно слегка изменить фразу, так чтобы она оказалась достаточно выра­
зительна и заставила нас эмоционально отреагировать требуемым обра­
зом. Налоги по социальному страхованию наверняка были бы куда ниже,
если бы службу социального страхования переименовали бы в службу со­
циальной поддержки престарелых.
Другими словами, когнитивный скряга, буквально говоря, думает не
своей головой. Мозг его обрабатывает те стимулы, которые преподнесены
ярче, наиболее легкоусвояемые факты или самые сильные сигналы. Когни­
тивный скряга легко поддается манипуляциям тех, кто управляет ярлыка­
ми, контролирует яркость изображения и держит в руках якоря. Мы еше
познакомимся с наиболее яркими примерами того, как излишняя зависи­
om
.c

мость от поверхностных процессов первого типа угрожает нашей авто­


kA

номности в роли независимо мыслящих существ, — об этом речь пойдет в


S

следующей главе, когда мы будем обсуждать эффекты фрейминга.


ГЛАВА 7

Когнитивный скряга и фрейминг

Люди, принимающие решения, в большинстве своем довольно пассивны


и потому склонны принимать любые предложенные им рамки.
Ашиея Канеман. Выбор, ценности и фрейминг, 2000

рофессор юриспруденции и экономики Эдвард Маккафери и ког­


П нитивный психолог Джонатан Бэрон совместно провели обшир­
ное исследование, темой которого было отношение людей к различным
аспектам системы налогообложения1. Обнаружили они, если говорить
простыми словами, что, размышляя о налогах, люди демонстрируют не­
последовательность. Мы возьмем олин из видов изученной ими непосле­
довательности, поскольку он является прекрасным примером ловушки
лля когнитивного скряги.
Давайте задумаемся о том, как бы мы устроили идеальную систему
налогообложения в воображаемой стране. Допустим, в этой стране без­
детная семья получает 35 ООО долларов лохола и платит налог в 4ООО дол­
ларов, а бездетная семья с лохолом в 100 ООО долларов платит 26 ООО дол­
ларов налога. Некто предлагает снизить на 500 долларов налог лля семей
с летьми, имеющих лохол в 35 ООО лолларов. Таким образом, при появле­
нии первого ребенка семья начинает платить налог не в 4000 лолларов, а
в 3500. Внимание, вопрос: а лля семьи с лохолом в 100 000 лолларов на­
лог должен быть снижен на эту же сумму? Пусть они платят 25 500 дол­
om
.c
kA
S
ларов вместо 26 ООО — или, учитывая их больший лохол, из налога тоже
надо вычесть большую сумму?
Лауреат Нобелевской премии экономист Томас Шеллинг отмечает,
что есть ряд доводов в пользу последнего варианта (увеличить налоговый
вычет для семей с более высоким доходом): «Можно посмотреть на во­
прос так: семья с более высоким уровнем дохода тратит на детей больше
и воспитание ребенка обходится ей дороже» (1984, с. 19). Вкратце гово­
ря, семья с более высоким уровнем дохода больше вкладывает в воспита­
ние детей, а потому заслуживает более серьезного снижения налогов. Вам
этот довод, вероятно, покажется неубедительным — как и большинству
людей. Чаще всего люди не соглашаются с ним и выдвигают контрловод:
налоговый вычет для семей с низким доходом должен быть не меньше, а
то и больше, чем для семей с высоким уровнем дохода.
Тут-то на сцене и появляется экономист Шеллинг, который объясняет
нам, что мы недостаточно хорошо обдумали логику ситуации — в част­
ности, не рассмотрели альтернативные варианты установления рамок,
то есть фрейминг. Он указывает на то, что в качестве отправной точки
для рассуждений мы произвольно выбрали размер налогов, уплачивае­
мых бездетной семьей. А можно было бы начать обдумывать ситуацию с
другой позиции — взять, например, для начала «типичную» семью из че­
тырех человек (двое взрослых и двое детей). Дети, конечно, по-прежнему
влияли бы на уровень налогов, поэтому нам пришлось бы определить
справедливый размер налогов для семей с одним ребенком, для бездет­
ных семей, для семей с тремя, четырьмя и более детьми.
Допустим, в нашей воображаемой стране семья с двумя детьми и до­
ходом в 35 ООО долларов платит 3000 долларов налогов, в то время как
семья с двумя детьми и доходом в 100 000 платит 25 000 долларов на­
логов. Какую установить ставку для семей с одним ребенком? А для без­
детных? Размер налога придется увеличить, потому что бездетная семья
может позволить себе заплатить больше. Вместо того чтобы рассуждать
о налоговых вычетах для тех, у кого дети есть, можно было бы назвать
новую схему «налогом на бездетность». И вот тут я слегка намекну на то,
что говорит Шеллинг о фрейминге и налоговой политике (и на то, что
om

эмпирически изучали Маккафери и Бэрон): любое «уменьшение» нало­


.c

га (налоговый вычет, налоговый возврат) для семей определенного типа


kA
S
(имеющих детей, владеющих собственным домом, фермеров, предпри­
нимателей и прочих разновидностей, перечисленных в налоговом кодек­
се) становится не чем иным, как дополнительным налоговым бременем
лля тех, кто не входит в упомянутую группу (поскольку стоимость рабо­
ты государственного аппарата представляет собой фиксированную сум­
му, которую необходимо заплатить, лаже если ради этого правительству
придется занимать средства).
Итак, допустим, что лля семьи с лохолом в 100 ООО и одним ребен­
ком размер налога составляет 26 ООО долларов, а лля такой же семьи, но
без летей — уже 27 ООО долларов. Таким образом, государство берет по
1000 долларов за каждого не имеющегося у семьи ребенка. А как быть с
менее обеспеченной семьей, которая получает 35 000 долларов и не име­
ет летей, — должна ли она платить те же 2000 «штрафа», что и богатая
семья, то есть 5000 долларов вместо 3000 (ведь лля богатой семьи налог
вырос с 25 000 ло 27 000 долларов)?
Большинство люлей инстинктивно чувствуют здесь какую-то ошиб­
ку. Они считают, что 2000 долларов «штрафа» за бездетность лля ме­
нее обеспеченной семьи окажутся гораздо более тяжким бременем, чем
лля богатой. Но это ведь противоречит тому, что те же люли лумают об
олинаковом налоговом вычете лля богатых и белных семей. Люли хотят,
чтобы и богатые, и белные получали за рождение летей одинаковый «бо­
нус», олнако не желают, чтобы «штраф» за отсутствие летей лля семей с
разным уровнем лохола был одинаков. Это непоследовательность в чи­
стом виде — ведь и бонус, и штраф здесь — одно и то же явление, толь­
ко носящее разные названия лля того, чтобы отразить различную точку
зрения. Собственно, пример, ла и вся глава, именно об этом — о том,
что когнитивные скряги позволяют другим управлять своим вниманием.
Когнитивные скряги позволяют структуре окружающего мира управлять
своими мыслями. Когнитивные скряги соглашаются с любым способом
отображения проблемы и исходят из заданной точки, никогда не задумы­
ваясь о том, что, будь вопрос преподнесен по-лругому, они слелали бы
иные выводы.
В когнитивистике склонность человека по-разному решать задачи,
om

которые с вилу различны, олнако по сути идентичны, называется эффек­


.c

том фрейминга. Эффект фрейминга — это нарушение структуры раци­


kA
S
онального выбора на самом базовом уровне. В литературе, посвященной
теории принятия решений, нарушенная структура называется дескрип­
тивной инвариантностью — это та структура, которая остается преж­
ней и не изменяется в результате простого переформулирования задачи2.
Когда участникам экспериментов, посвященных фреймингу, демонстри­
ровали различные версии одной и той же ситуации выбора, они обычно
соглашались с тем, что различные способы преподнесения одной и той
же проблемы не должны влиять на их выбор. Если смена точки зрения
была связана с теми характеристиками задачи, которые сами испытуемые
считали маловажными, в этом случае участники могли сказать, что не
имеют четких оправданных предпочтений. Если же испытуемый менял
мнение вследствие переформулирования задачи, суть которой при этом
не менялась, его действия не могли считаться направленными на получе­
ние максимальной ожидаемой пользы. Таким образом, подобная ошибка
дескриптивной инвариантности оказывает значительное влияние на вос­
приятие человека как рационального или нерационального субъекта.
Налоговая политика представляет собой удобную область для на­
блюдения за эффектами фрейминга, поскольку рефрейминг произвести
легко, однако возможность рефрейминга зачастую остается незаметной.
Сама идея о «налоговом вычете» кажется большинству людей такой од­
нозначно положительной инициативой, что любая связанная с ней по­
литическая деятельность, как правило, пользуется всеобщей поддержкой.
Редко кто, помимо экономистов, замечает, что предоставление налого­
вого вычета гражданам, попадающим в определенные группы, является
эквивалентом штрафа для тех, кто в эти группы не попадает. Как описы­
вают ситуацию сами экономисты, «субсидии влекут за собой повышение
налогов, а значит, обложение штрафом всего остального... Суть в том,
что эти приемы пользуются широчайшей популярностью лишь потому,
что преподносятся как «налоговый вычет», однако в качестве самостоя­
тельной политики они не протянули бы и дня» (Slemrod and Bakija, 1996,
с. 113, 141). Эта цитата привлекает наше внимание к тому факту, что, ка­
кой бы объем государственной деятельности (оборона, здравоохранение,
дороги, пенсии старикам) ни был адекватен с нашей точки зрения, для
om

оплаты всех этих благ так или иначе нужно собрать определенную сумму
.c

денег — либо сейчас, либо в будущем (если правительство берет заем


kA
S
лля оплаты этой леятельности). Таким образом, снижая налог лля олних
налогоплательщиков, мы фактически повышаем его лля всех тех, кто не
вхолит в число льготников.
Возьмем налоговый вычет лля выплаты процентов по ипотечному кре-
литу. С вилу это вполне полезная инициатива, олнако, если мы назовем ее
«штрафом лля съемщика», она резко потеряет в привлекательности. По­
няв, что фактически мы имеем лело с рефреймингом, мы осознаем, что
сама формулировка вопроса «Слелует ли прелоставлять налоговый вычет
лля выплаты процентов по ипотечному крелиту?» полталкивает нас к со­
вершенно опрелеленному ответу. Если перефразировать вопрос, чтобы
он звучал как «Слелует ли заставить съемщиков жилья платить больше,
чтобы ломовлалельцы могли платить меньше?», он булет означать то же
самое, олнако полтолкнет нас к иному ответу. Та же самая история и со
снижением налоговой ставки лля прибыли на инвестированный капи­
тал — илея кажется горазло менее привлекательной, если посмотреть на
нее с лругой стороны и лобавить «за счет тех, кто получает заработную
плату».

Фрейминг и автономия личности


Тот факт, что наше отношение к налоговой политике легко изменить за
счет простого рефрейминга, ясно показывает, что, действуя как когни­
тивные скряги, мы утрачиваем личную самостоятельность и буквально
позволяем первому встречному выбирать рамку и решать за нас.
Ученые, занимающиеся вопросами принятия решений, изучают так
называемую эвристику равенства при принятии решений3. В стандарт­
ном эксперименте из этой области проводится сравнение двух групп
испытуемых. Одной группе предлагают определить размеры прибыли
каждого партнера в фирме, гле кажлый партнер приносит фирме разный
лохол — кто-то больше, кто-то меньше. Чаще всего эти испытуемые на-
леляют каждого из партнеров равной лолей прибылей. Стандартное обо­
снование звучит как «но они же работают вместе».
На непролуманность этого обоснования указывают результаты, ко­
om

торые показывает вторая группа испытуемых. Им также предлагают


.c

определить, как распределяется прибыль среди партнеров в фирме, гле


kA
S
каждый приносит разный доход. Однако на этот раз испытуемых про­
сят исходить не из размера доходов, а из размера издержек фирмы за год
(съем площадей, оплата секретарей и т. д.). Члены этой группы чаще
всего приписывают каждому из партнеров одинаковую долю в расходах.
Разумеется, равномерное распределение расходов означает неравный
размер получаемой прибыли. Члены первой группы действуют аналогич­
но — равномерно распределяя доходы, они неявно подразумевают не­
равномерные расходы. Уравнять оба показателя невозможно. Интересно,
что члены второй группы, неравномерно распределившие прибыль за
счет уравнивания расходов, дают своим действиям то же самое объясне­
ние, что и члены первой группы («но они же работают вместе»)!
Результат заставляет предположить, что люди не слишком тщатель­
но задумывались о том, что же влекут за собой равные прибыли (в пер­
вом случае), либо же о том, справедливо ли равномерное распределение
расходов (во втором случае), а вместо этого следовали не требующему
особых размышлений эвристическому выводу «делить поровну справед­
ливо». Уравнивая партнеров в доходах или расходах, участники экспери­
мента не задумались над вопросом достаточно глубоко и потому не поня­
ли, что решение затрагивает сразу несколько слоев проблемы, и уравнять
все показатели невозможно. Но нет, они предпочли уравнять показатели
на том уровне, который был предложен им при формулировании про­
блемы тем или иным образом.
Нет никаких сомнений в том, что люли, использующие эвристи­
ку «делить поровну справедливо», считают, что принимают благое для
общества и справедливое решение. Олнако сам эксперимент разработан
таким образом, что принятое людьми решение не оказывается ни обще­
ственно полезным, ни этичным. Подумайте, что получилось из этого
эксперимента? Одна группа людей (первая) превратилась в марксистов,
вторая стала, по сути, поддерживать редактора, ведущего свою колонку
на первой странице Wall Street Journal, — и все это только потому, что во­
прос был задан чуть-чуть по-разному. Это лишний раз доказывает, что я
был прав, утверждая, что эффект фрейминга (как и прочие тенденции в
области когнитивной скупости) представляет угрозу для личностной ав­
om

тономии. Одно из следствий этого эксперимента, а также экспериментов


.c

Маккафери и Бэрона, заключается в том, что тот, кто формулирует —


kA
S
то есть устанавливает рамки (фрейм) — вопрос, может контролировать
ваше повеление в области политики и экономики вместо вас.
За всем этим кроется тревожная подспудная мысль: человеческие
предпочтения формируются извне (теми, кто определяет структуру
окружающей среды и ставит вопросы), а не изнутри, самим человеком
на основании его индивидуальных психологических характеристик и
предпочтений. Поскольку большинство ситуаций можно преподнести
несколькими разными способами, выходит, что не человек имеет ста­
бильные предпочтения, которые могут быть выявлены тем или иным об­
разом, а, напротив, процесс выявления может всецело определять струк­
туру предпочтений!
Процессор медицины Питер Убель изучал вопрос о том, каким об­
разом излишне частое использование эвристики равенства приводит к
иррациональному фреймингу решений о распределении дефицитных
медицинских ресурсов. Испытуемых просили распределить 100 пред­
назначенных для трансплантации печеней между 200 ожидающими пе­
ресадки печени детьми4. Когла детей делили на две группы, А и Б, по
сто человек в каждой, испытуемые в большинстве случаев отдавали по
50 трансплантатов каждой из этих групп. Здесь эвристика равенства вро­
де бы себя оправдывала. Принцип деления на группы не разглашался,
однако можно было предположить, что дети из разных групп проживали
в различных районах мира, находились в различных больницах, принад­
лежали к разным полам и расам или различались еще по каким-либо де­
мографическим характеристикам. Однако при проведении еще одного
эксперимента, ставившегося Убелем совместно с его коллегой Джорджем
Ловенштейном, эвристика равенства уже не казалась столь верным вы­
бором. Оказалось, что некоторые испытуемые пользовались ею и тогда,
когда детей делили на группы в соответствии с прогнозом течения забо­
левания. В группу А вошли 100 детей с 80-процентной вероятностью вы­
живания после трансплантации, а в группу Б — 100 детей, вероятность
выживания которых после пересадки печени составила бы всего 20 про­
центов. Более трети участников эксперимента, поставленного Убелем,
распределили материал трансплантации поровну — половину группе А,
om

половину — группе Б. Это решение привело бы к смерти тридцати детей,


.c

которые могли бы выжить (из 80 детей, которые выжили бы, если бы все
kA
S
100 печеней были переданы группе А, вычитаем 50, переданных в группу
на основании эвристики равенства).
Однако прежде чем порицать эвристику равенства, следует задаться
вопросом о том, как обосновывали свое решение сами испытуемые. Воз­
можно, они исходили из иных принципов, полагаясь не только на коли­
чество спасенных жизней? Выяснилось, что многие испытуемые никак
не обосновали деление материала поровну. Стандартное оправдание при­
менения эвристики равенства звучало как «належла нужна лаже тем, у
кого почти нет шансов» и «тот, кому нужна трансплантация, должен ее
получить независимо от вероятности выживания». Следует, олнако, за­
думаться нал тем, является ли это логическим рассуждением или просто
рационализацией первого пришедшего в голову решения, основанного на
эвристике равенства. Эксперимент Убеля позволяет подозревать второй
вариант. Убель отметил, что, когла кандидатов на трансплантацию рас­
пределили по степени убывания вероятности выживания, получив при
этом список с номерами с первого по двухсотый (то есть не стали де­
лить люлей на группы), «испытуемые сравнительно спокойно распреде­
лили органы между первой сотней пациентов... хотя, когла первую сотню
назвали группой 1, а вторую — группой 2, очень немногие согласились
вовсе не передавать во вторую группу материалы лля трансплантации»
(2000, с. 93). Это заставляет заподозрить, что одно только слово «группа»
служило кнопкой лля запуска эвристики равенства у некоторых испытуе­
мых. Кроме того, можно предположить, что обоснование «належла нужна
лаже тем, у кого почти нет шансов» является не более чем рационализа­
цией, поскольку аналогичное обоснование не всплывает, если пациенты,
у которых «почти нет шансов», не выделены в «группу». Опять-таки бела
с эвристикой заключается в том, что она заставляет нас менять повеление,
мнение, позицию в зависимости от того, каким образом проблема была
преподнесена нам другими люльми.

Ты выбираешь — я выбираю. Исследования, посвященные


эффектам фрейминга
om

Рассматривая механизмы возникновения эффектов фрейминга, Дэниел


.c

Канеман заявил, что «базовым принципом фрейминга является пассив­


kA
S
ное принятие заданной формулировки» (2003, с. 703). Предложенная
субъекту рамка (фрейм) воспринимается как основной элемент картины,
и в своих дальнейших рассуждениях человек отталкивается именно от
него, поскольку поиск альтернатив требует большего напряжения мысли.
Согласно этому утверждению, эффекты фрейминга являются следствием
склонности к когнитивной скупости, олнако оно же содержит и рецепт
избежания подобных эффектов.
В лабораторных экспериментах, посвященных изучению эффектов
фрейминга, испытуемым, получившим первоначальный инструктаж и
разъяснения относительно эксперимента, нередко предлагают несколько
альтернативных вариантов задания. Так, если брать пример с налогами,
который мы обсуждали выше, им предложили бы и версию «налогово­
го вычета за детей», и версию «штрафа за бездетность». Практически
всегда после получения первоначального инструктажа испытуемые заме­
чают, что оба варианта идентичны, и понимают, что было бы ошибкой
(и непоследовательностью в политических вопросах) реагировать на эти
варианты по-разному просто из-за разного оформления. Это позволяет
предположить, что людям нужно просто научиться смотреть на веши бо­
лее чем с одной точки зрения, то есть самостоятельно производить ре-
фрейминг. Результаты, показанные после инструктажа, свидетельствуют
о том, что, научившись этому, люди начинают замечать, что отвечают на
вопрос по-разному в зависимости от его постановки, и предпринимают
шаги для исправления. Можно предположить, что люди считают после­
довательность ценным качеством интеллекта, олнако не привыкли посто­
янно искать другие углы зрения, чтобы заметить собственную непоследо­
вательность мышления. За счет этого они и оказываются легкой жертвой
эффектов фрейминга — нарушения дескриптивной инвариантности,
свидетельствующей о базовой иррациональности паттернов выбора.
В некоторых наиболее ранних и программных исследованиях, посвя­
щенных эффектам фрейминга, испытуемые вполне закономерно прихо­
дили к пониманию того, что различные варианты задачи на самом деле
идентичны — идентичность вообще легко заметить, если на нее вам ука­
жут. Одна из наиболее убедительных демонстраций этого приводится в
om

ранней работе Тверски и Канемана5. Ответьте на вопрос 1:


.c
kA
S
Задача 1. Предположим, что в США ожидается вспышка необыч­
ного инфекционного заболевания, от которого умрут 600 людей.
Существует две альтернативные программы борьбы с этим забо­
леванием. Допустим, ученым удалось точно оценить последствия
внедрения каждой из программ. Если задействовать программу А,
спасти удастся 200 человек. Если задействовать программу Б, то с
вероятностью 1/3 будет спасено 600 человек, а с вероятностью 2/3
умрут все. Какую вы выбрали бы программу, А или Б?

Большинство людей, которым была предложена эта задача, выбрали


программу А — верное спасение для двухсот человек. Сам по себе этот
выбор отнюдь не плох. Странный эффект возникает при его сочетании с
ответами на вторую задачу. Испытуемым (иногда той же группе, иногда
другой — эффект проявлялся в обоих случаях) предлагали еще одну за­
дачу. Попробуйте быстро дать на нее ответ:

Задача 2. Предположим, что в США ожидается вспышка необыч­


ного инфекционного заболевания, от которого умрут 600 человек.
Существует две альтернативные программы борьбы с этим забо­
леванием. Допустим, ученым удалось точно оценить последствия
внедрения каждой из программ. Если задействовать программу В,
умрет 400 человек. Если задействовать программу Г, то с вероятно­
стью 1/3 в живых останутся все, а с вероятностью 2/3 все 600 чело­
век умрут. Какую вы выбрали бы программу, В или Г?

Большинство опрошенных выбирали программу Г. Итак, в качестве от­


вета на обе задачи чаще всего фигурировали программы А и Г. Вот только
задачи-то по сути совершенно идентичны — это одна и та же ситуация,
описанная по-разному. Программа А и программа В совершенно идентич­
ны — в программе В, по условию, умрет 400 человек, а значит, 200 чело­
век будут спасены, и столько же (200 человек) окажется спасено по усло­
вию программы А. Точно так же вероятность в 2/3 за то, что 600 человек
умрут в программе Г, — это та же самая вероятность в 2/3 за гибель всех
om

600 человек («умрут все») в программе Б. Тот, кто выбрал в первой задаче
.c

программу А, должен был бы выбрать во второй программу В. Однако


kA
S
многие испытуемые продемонстрировали непоследовательность выбора и
меняли ответ в зависимости от формулировки задачи.
Этот пример показывает, что испытуемые стремились избегать риска
в контексте выигрыша и стремились к риску в контексте проигрыша.
В первой задаче они предпочли двести спасенных жизней рискованной
игре с аналогичным возможным выигрышем. Во второй же задаче по­
теря 400 жизней оказалась непривлекательным вариантом по сравнению
с рискованной игрой с аналогичным возможным выигрышем. Разумеет­
ся, «верная потеря» 400 жизней, которая так не понравилась испытуе­
мым, — это тот же самый «верный выигрыш» в 200 жизней, который
они сочли предпочтительным в первой задаче! И ведь равноценность
этих задач заметить нетрудно. Когда их предлагают людям одновремен­
но, большинство опрошенных соглашается с тем, что задачи идентичны
и что перефразирование условия никак не должно влиять на решение.
Как уже говорилось выше, подобные ошибки дескриптивной инвариант­
ности являются веским доказательством того, что человек не запрограм­
мирован на достижение максимальной пользы — то есть не может быть
рационален в том смысле, в каком понимают это слово ученые-когнити-
висты.
Теория, объясняющая возникновение подобных рамочных эффек­
тов, фрейминга, вошла в созданную Канеманом и Тверски теорию пер­
спектив — ту самую, за которую, в числе прочих, Канеману присудили
Нобелевскую премию в области экономики в 2002 году. В задаче о бо­
лезни опрошенные рассчитывали результат, исходя из нынешней по­
зиции, то есть вычисляли прибыли и убытки с нуля (хотя эта нулевая
точка была им задана). Таково одно из основных положений теории
перспектив. Еще одно ключевое положение состоит в том, что график
функции выгоды падает гораздо круче (в отрицательном направлении)
для утрат, нежели лля выигрышей6. Вот почему люди порой рискуют
даже в игре с ожидаемым положительным результатом. Давайте под­
бросим монетку — если выпадет орел, вы платите мне 500 долларов,
если решка — я плачу вам 525 долларов. Большинство людей отказыва­
ется от такой выгодной ставки, поскольку потенциальная потеря, хоть
om

и не достигающая уровня потенциального выигрыша, психологически


.c

кажется серьезнее.
kA
S
Возьмем серию исследований, проведенных Николасом Эпли и его
коллегами. Испытуемого поздравляли в лаборатории и вручали ему чек
на 50 долларов'. Объясняя, за что был выдан чек, одной группе ученые
сказали, что это «бонус», а другой — «компенсация стоимости обуче­
ния». Эпли и его коллеги предположили, что бонус будет воспринят как
положительное изменение статус-кво, в то время как компенсация ста­
нет лля испытуемых возвращением к прошлому уровню благополучия.
Ученые ожидали, что преподнесенные в качестве бонуса деньги будут по­
трачены быстрее, нежели «компенсированные», поскольку трата денег в
ситуации статус-кво скорее воспринимается как некоторая потеря. Так
оно и произошло. В одном из экспериментов с испытуемыми связались
неделю спустя и обнаружили, что группа получивших «бонус» потратила
больше денег. По условиям другого эксперимента испытуемым было раз­
решено приобрести в университетском магазинчике товары (в том числе
чипсы, батончики и т. л.) с хорошей скидкой. И получатели «бонуса»
опять-таки потратили в магазине, продававшем для лаборатории товары
со скидкой, больше денег.
Профессор Эпли из Высшей школы бизнеса при университете Чи­
каго, продемонстрировал актуальность своего открытия в публицисти­
ческой статье, вышедшей на страницах The New York Times 31 января
2008 года. После кризиса субстандартного ипотечного кредитования
2007—2008 голов конгресс и президент искали способы стимуляции
слабеющей экономики. В качестве средства стимулирования потребле­
ния рассматривались налоговые вычеты (аналогичные вычеты использо­
вались в 2001 голу, и тоже как механизм стимуляции). В своей статье
Эпли указал на то, что, если цель правительства заключается в том, что­
бы заставить людей тратить заработанное, деньги следует преподнести
пол ярлыком налоговых бонусов, а не налоговых вычетов. Вычет — это
деньги, которые тебе вернули, восстановив таким образом определенное
статус-кво. Теория перспектив гласит, что деньги, являющиеся частью
статус-кво, человек тратит менее охотно. А вот если преподнести те же
самые деньги как налоговые бонусы, они будут восприниматься как не­
что «сверх программы», выходящее за пределы статус-кво. «Бонус» люди
om

потратят куда скорее. Исследование программы 2001 года показало, что


.c
kA
S
потрачено было лишь 28 процентов полученных средств, и причина это­
го отчасти заключалась в неудачном ярлыке «налоговый вычет».
Эпли наглядно показывает, что при анализе политики специалисту
следует лучше разбираться в эффектах фрейминга. А вот рекламщики,
наоборот, прекрасно сознают всю важность фрейминга. В рекламе всегда
говорят «обезжирено на 95%» и никогда — «содержит 5% жира». Созда­
тели рамок понимают их ценность. Вопрос в том, сможете ли вы, потре­
битель этих рамок, понять, насколько они важны, и начать принимать
решения более независимо?
Экономист Ричард Талер пишет о том, как несколько лет назад компа­
нии, выпускающие кредитные карты, активно пробивали разницу в стои­
мости товара при оплате картой и наличными, требуя, чтобы это называ­
лось скиской за использование наличных, а не дополнительным сбором за
использование кредитной карты8. Они прекрасно понимали, что любые
дополнительные сборы в сознании людей превратятся в утрату и повлекут
за собой мощный отрицательный результат. Скидка же, напротив, будет
восприниматься как выигрыш. Поскольку функция выгоды для выигрыша
более полога, чем для утраты, согласиться на скидку легче, чем смириться
с дополнительным сбором. Разумеется, и то и другое было двумя сторо­
нами одной экономической медали. Заставив же людей воспринимать бо­
лее высокую пену как нечто нормальное, производители кредитных карт
создали рамку, в которой сборы за использование карты оказались более
приемлемы.
Легкость, с которой фрейминг влияет на выбор, влечет за собой се­
рьезные социальные последствия. Джеймс Фридрих и его коллеги опи­
сывают исследование отношения к позитивной дискриминации по ра­
совому признаку при приеме в университет*. Двум группам испытуемых
была предоставлена статистическая информация о том, какой эффект
возымеет отказ от позитивной дискриминации и внедрение расово ней­
тральной политики в ряде университетов. Данные были весьма точными
и полностью соответствовали действительности. Одна группа — «про­
центная» — получила информацию о том, что при переходе к расово
нейтральной политике приема в университет вероятность поступления
om

чернокожего студента упадет с 42 до 13 процентов, а вероятность посту­


.c

пления белого студента возрастет с 25 до 27 процентов. Другой группе,


kA
S
«частотной», сообщили, что при соблюдении расово нейтральной поли­
тики приема в университет количество чернокожих студентов снизится
на 725 человек, а лля белых — вырастет на те же 725 человек. С точки
зрения математики эти данные были совершенно аналогичны и представ­
ляли собой описание одной и той же политики в разном ключе (в разных
рамках). Разница в процентном соотношении (снижение на 29 процен­
тов для чернокожих студентов и рост на 2 процента лля белых) связана
с тем, что среди абитуриентов наблюдается значительное преобладание
белых.
В процентной группе политика позитивной дискриминации пользо­
валась гораздо большей поддержкой, нежели в частотной. При изучении
процентных показателей ущерб, наносимый чернокожим студентам ра­
сово нейтральной политикой (42 процента поступлений превращаются в
13 процентов), кажется значительно более серьезным, нежели выигрыш
белых студентов (25 процентов поступлений увеличатся ло каких-то 27).
А вот в абсолютном выражении отчетливо заметен тот факт, что соотно­
шение тут один к одному, то есть каждый принятый в соответствии с по­
литикой позитивной дискриминации чернокожий студент не лает посту­
пить одному белому. Оба условия описывают один и тот же набор фактов
с разных точек зрения, однако именно точка, с которой рассматривается
ситуация, оказывает сильнейшее влияние на выбор политики.
Многие политические разногласия в значительной степени бывают
связаны с альтернативным фреймингом вопроса, поскольку всем сторо­
нам известно: тот, кому удалось поставить свои рамки, фактически вы­
игрывает игру без единого выстрела. Многие реформаторы стремятся
показать, что общепринятая точка зрения — это просто рамка по умол­
чанию, с которой все соглашаются по привычке. Когнитивный психолог
Джордж Лакофф написал несколько известных работ, посвященных ана­
лизу фрейминга в политической терминологии. Он особо указал на не­
изменное упорство, с которым сотрудники Белого лома времен Джорджа
У. Буша проталкивали термин «облегчение налогового бремени». Лакофф
отмечает, что после распространения этого термина споры о размерах
налогов практически сошли на нет. Начнем с термина «облегчение». Ла­
om

кофф отмечает, что «для того, чтобы что-либо можно было облегчить,
.c

нужно, чтобы имелась тяжелая ситуация, пострадавшая сторона и тот,


kA
S
кто облегчит страдания и станет героем. Если же кто-то попытается оста­
новить героя, этот кто-то станет негодяем, стремящимся помешать лю­
дям жить лучше. Если же к «облегчению» добавить «налоговое бремя»,
получится метафора: налоги — это тяжкое бремя. Тот, кто избавит людей
от этого бремени, — герой, кто попытается помешать избавлению — не­
годяй» (Lakoff, 2004, с. 34). Еще одним известным примером является,
конечно, налог на наследование, который демократы предпочитают име­
новать «налогом на наследуемую земельную собственность» (большинство
людей не причисляют себя к владельцам земельной собственности), а ре­
спубликанцы называют «налогом на смерть» (подразумевая — ошибоч­
но, — что каждого облагают налогом после смерти).

Фрейминг равных возможностей


Конечно, фрейминг не представлял бы лля нас таких проблем, не будь мы
когнитивными скрягами. Возможно, для политики отказа от рамок и об­
суждения всех вопросов в соответствии с их реальным значением время
еще не пришло. Олнако принимать собственные решения и не зависеть
от влияния рамок может каждый. Освоить умственные операции, необ­
ходимые, чтобы избегать порождаемой рамками нестабильности, совсем
нетрудно.
Эффекты фрейминга являются источником множества дисрациональ-
ных действий, поскольку склонность к пассивной реакции на рамки уди­
вительно мало связана с интеллектом. Здесь нужно вкратце упомянуть
о необходимой методике исследования. Эксперименты, посвященные
фреймингу, — как и большинство экспериментов, посвященных раци­
ональному мышлению, — могут проводиться как в отдельных группах,
так и в одной. Так, в эксперименте с оценкой смертности от болезни, о
котором мы говорили выше, исследовались группы — одна группа по­
лучила вариант выигрыша («будут спасены 200 человек»), а другая —
вариант проигрыша («400 человек умрут»). Случайное распределение
испытуемых по группам гарантирует приблизительное сходство обеих
групп и позволяет сравнивать полученные от каждой группы характер­
om

ные ответы. Если же эксперимент проводится в одной группе, то каждый


.c

из участников должен будет решить оба варианта задачи. Как правило,


kA
S
межлу решением первого и второго вариантов проходит некоторое вре­
мя, поэтому связь межлу задачами не вполне очевидна. Конечно, в случае
одной группы работа идет в противофазе — одна половина группы полу­
чает сначала версию выигрыша, а вторая начинает с версии потери.
Неудивительно, что использование двух групп позволяет продемон­
стрировать значительный эффект фрейминга — лело в том, что испыту­
емые и не логалываются, что на самом леле тут оценивается такое каче­
ство, как последовательность суждений. Что интересно, выраженность
эффекта фрейминга в этом случае вовсе не зависит от интеллекта10. Ког­
ла люлям специально не указывают, что им необходимо быть последо­
вательными, обладатели высокого IQ точно так же оказываются подвер­
жены влиянию фрейминга и иррелевантного контекста, что и их менее
интеллектуальные сотоварищи11. Когла же в эксперименте задействована
олна группа, результаты получаются несколько иные. Эффект фрейминга
возникает, олнако он выражен слабее, нежели при использовании двух
групп. Кроме того, при использовании олной группы возникает стати­
стически значимая связь межлу выраженностью эффекта фрейминга и
интеллектом — обладатели более высокого IQ несколько реже этот эф­
фект демонстрируют.
Вкратце говоря, облалатели высокого интеллекта несколько менее
склонны к иррациональным эффектам фрейминга, когла у них есть
основания подозревать (исхоля из лвух полученных вариантов задачи),
что идет оценка последовательности их суждений; однако в отсутствие
признаков этого они подвержены влиянию фрейминга не менее прочих.
Здесь стоит остановиться и задуматься об одном факторе, связанном с
тем, что мы узнали об интеллекте из экспериментов с использованием
одной/двух групп. Чтобы обнаружить этот фактор, мне придется описать
полученные результаты более разговорным языком. Когнитивистика все
чаще приходит к шокирующему выводу, причем вывод этот так важен,
что заслуживает отдельного рассмотрения.
Обладатель высокого интеллекта справляется лучше только тогда,
когда ему говорят, что надо делать!
Тут я имею в виду в первую очередь область рационального мышления
om

и действия. Если вы скажете обладателю высокого интеллекта, каковы ра­


.c

циональные требования — если расскажете ему о структуре рациональ­


kA
S

116
ного мышления на конкретных примерах (избегать интранзитивности,
избегать фрейминга, не переоценивать свои познания и т. л.), — а затем
лалите ему задание, требующее применения именно этой структуры, че­
ловек с более высоким IQ станет соблюдать изложенные правила лучше
того, кто обладает более низким интеллектом. Если же вы разладите за­
дания, не предупредив о том, что при выполнении требуется соблюдать
конкретные принципы рациональности, — если люди должны будут сами
заметить, что для решения требуется рациональность, - люди с высоким
интеллектом покажут себя ненамного лучше, чем их товарищи с более
низким IQ.
Статистически значимая связь между уровнем интеллекта и избегани­
ем фрейминга в исследованиях с одной группой существует, однако она
весьма невелика и оставляет большое пространство для лисрационализма
в этой области. То же самое можно сказать и о некоторых характеристи­
ках когнитивного скряги, которые мы обсуждали в прошлой главе, —
подмене характеристик, эффекте выразительности преподнесения,
неспособности к дизъюнктивному мышлению. Ни одна из этих характе­
ристик не обнаруживает сколь-либо значительной связи с интеллектом12.
Все характеристики, обсуждавшиеся в этой и предыдущей главе, необ­
ходимы для рационального мышления и действия, однако IQ-тесты не
позволяют оценить ни одну из них. Буль все иначе, кое-кто считался бы
умнее, а кое-кто — глупее, чем считается сейчас. Почему? Вследствие тех
эмпирических данных, которые я только что упомянул, — эти характе­
ристики обработки данных практически не связаны с интеллектом. То же
самое, безусловно, верно и для одного из наиболее характерных свойств
когнитивного скряги — эгоцентрического мышления. Об этом свойстве
мы поговорим в следующей главе.
om
.c
kA
S
ГЛАВА 8

Эгоцентрическое мышление:
орел — я выигрываю, решка — тоже я!

При малейшей возможности ваш мозг интерпретирует вопрос так, как


удобнее всего вам.
Корделия Файн. Своя голова, 2006

едавно мы с моим коллегой Ричардом Вестом провели исследова­


Н ние, в холе которого предложили одной группе испытуемых залачу
со следующим условием:

«В результате сложных исследований, проведенных министер­


ством транспорта США, немецкие автомобили определенной
молели в восемь раз чаще служат причиной смерти водителей и
пассажиров лругих машин в авариях, нежели обычные семейные
автомобили. Американское министерство транспорта рассматри­
вает вопрос о ввелении запрета на пролажу немецких автомобилей
этой марки».

Затем испытуемым было предложено лва вопроса, ответ на которые


следовало отметить на шкале согласия/несогласия: 1) Считаете ли вы, что
слелует запретить пролажу автомобилей этой марки в США? 2) Считаете
ли вы, что автомобили этой марки могут ездить по американским ули­
цам так же свободно, как все прочие? Мы обнаружили, что значительное
om

количество опрошенных (78,4 процента) поддержало запрет на ввоз ав­


.c
kA
S

118
томобилей этой марки, в то время как еше 73,7 процента сочли, что эти
автомобили не должны ездить по американским улицам так же свободно,
как прочие.
Статистические данные, которые мы приводили, вполне реальны, вот
только они не имеют никакого отношения к немецким автомобилям. Это
данные по автомобилю Ford Explorer, который, как выяснилось, весьма
опасен лля пассажиров других машин1. В только что приведенном сцена­
рии опрошенные оценивали социальную политику, касавшуюся недопу­
щения на американские улицы опасных немецких автомобилей. Второй
же группе опрошенных была предложена противоположная задача —
оценить возможность допуска американского автомобиля на немецкие
улицы. Испытуемым предложили следующую задачу:

«В результате сложных исследований, проведенных министер­


ством транспорта США, автомобили Ford Explorer в 8 раз чаще
служат причиной смерти водителей и пассажиров других машин
в авариях, нежели обычные семейные автомобили. Министерство
транспорта Германии рассматривает вопрос о введении запрета
на пролажу Ford Explorer в Германии. Как вы думаете, следует ли
немцам запретить продажу автомобилей Ford Explorer? Считаете
ли вы, что автомобили Ford Explorer могут ездить по немецким
улицам так же свободно, как все прочие?»

Аля ответа испытуемые использовали ту же самую шкалу. Обна­


ружилось, что 51,4 процента опрошенных поддержали запрет на Ford
Explorer, а 39,2 процента сочли, что этот автомобиль нельзя допускать на
улицы Германии. С помощью статистических тестов мы выяснили, что
этот процент значительно ниже того, когда речь идет об аналогичном
немецком автомобиле на дорогах США.
Наше исследование иллюстрирует явление, которое в литературе на­
зывается эгоцентрическим предубеждением. Смысл его в том, что люди
склонны рассматривать любую ситуацию исходя из собственного поло­
жения. Они обдумывают факты, выносят суждения морального характе­
om

ра и оценивают окружающих с позиции, обусловленной их собственной


.c

ситуацией. В данном случае они сочли, что опасный немецкий автомо­


kA
S
биль заслуживает запрета в Америке скорее, нежели опасный американ­
ский автомобиль — в Германии.
Эгоцентрическое предубеждение — явление повсеместное, не раз
всплывавшее в самых разных хитроумных психологических эксперимен­
тах. Арю Вестен и его коллеги придумали интересную задачу для изучения
эгоцентрического предубеждения при выявлении противоречий2. Испы­
туемым было предложено прочесть материалы, в которых указывалось на
несоответствие слов человека его же действиям. Некоторые материалы
были посвящены политическим фигурам. К примеру, в них приводилось
высказывание Джорджа У. Буша относительно главы Enron Кена Аея. Буш
произнес эти слова в 2000 голу, когла был еше только кандидатом в пре­
зиденты: «Первое, что я хочу сказать: Кен Аей мой верный сторонник.
Я люблю этого человека. Мы познакомились много лет назад, и он щедро
жертвовал средства на мою кампанию. Когда я стану президентом, я пла­
нирую управлять страной так же, как генеральный директор управляет
своей компанией. И образцом мне послужат Кен Аей и Enron». Затем
испытуемым сообщали о шагах (на тот момент — текущих), предприня­
тых Бушем по отношению к Лею. В тексте говорилось: «Теперь господин
Буш избегает упоминаний о Кене Лее и критически отзывается об Enron,
когла его об этом спрашивают». Затем испытуемых просили определить,
противоречат ли заявление и реальные действия друг другу. Ответ следо­
вало отметить на четырехбалльной шкале, где цифра 1 означала «абсо­
лютно не согласен с тем, что слова и действия противоречат друг другу),
а 4 — «полностью согласен с тем, что слова и действия противоречат
друг другу».
В аналогичных материалах упоминались и другие политические фи­
гуры. К примеру, испытуемым сообщали: «Во время избирательной кам­
пании 1996 года Джон Керри заявил репортеру Boston Globe, что систе­
ма социального обеспечения должна быть пересмотрена. Он сказал, что
конгресс должен будет рассмотреть проекты повышения пенсионного
возраста и льготы, связанные с социальным положением. «Я знаю, что это
будет непопулярной мерой, — сказал он. — Однако мы просто обязаны
рассмотреть эти важнейшие проблемы». Затем испытуемым сообщалось,
om

что действия Керри полностью противоречили его же словам. «В этом


.c

голу Керри, по данным Meet the Press, заявил, что он никогда не станет
kA
S
облагать налогом или лишать льгот лиц старшего возраста, поскольку это
идет вразрез с системой социальной зашиты». После этого испытуемые
должны были вновь с помощью той же шкалы указать, считают ли они,
что действия Керри шли вразрез с тем, что он заявлял ранее.
При выявлении этого противоречия были зафиксированы сильней­
шие эгоцентрические предубеждения. Способность испытуемого к об­
наружению противоречий зависела от его собственных политических
убеждений. К примеру, оценивая высказывания и действия Буша, подоб­
ные приведенным выше, испытуемые, считающие себя демократами, в
среднем давали оценку в 3,79 балла («полностью согласен с тем, что сло­
ва и действия противоречат друг другу»), в то время как считающие себя
республиканцами выставляли Бушу в среднем 2,16 балла («не согласен
с тем, что слова и действия противоречат друг другу). С оценкой вы­
сказываний и действий Керри все обстояло наоборот — считавшие себя
республиканцами выставляли ему в среднем примерно 3,55 балла («пол­
ностью согласен с тем, что слова и действия противоречат друг другу), а
считавшие себя демократами, напротив, выставляли в среднем 2,6 балла
(«не имею выраженного мнения о том, противоречат ли слова и действия
друг другу»). Короче говоря, люди подмечали противоречия в повелении
кандидатов партии соперника и не замечали противоречий в повелении
кандидатов собственной партии.
Люди не только предвзято оценивают доводы — конструируют они
их тоже предвзято. Мы с моими коллегами Мэгги Топлак и Робином
Макферсоном предложили испытуемым оценить аргументы за и против
различных предложений в области государственной политики. Когда ис­
пытуемым было велено судить взвешенно и непредвзято либо когда они
не имели заранее крайне выраженного мнения по вопросу (например,
«человек должен иметь право продавать свои внутренние органы»), они
приводили примерно равные по количеству и качеству доводы как за, так
и против. Однако в случае, если опрашиваемые (студенты университета)
имели ярко выраженное мнение по тому или иному вопросу (например,
«оплату обучения следует повысить, чтобы она полностью покрывала
стоимость обучения в университете»), то лаже после получения явных
om

инструкций сохранять непредвзятость в суждениях они приводили боль­


.c
kA
S
ше доводов в защиту собственной позиции, нежели в защиту противопо­
ложного мнения.
Эгоцентрические предубеждения влияют на нашу способность к
оценке и приведению доводов. В ряде исследований Пол Клачински и
его коллеги проводили гипотетические эксперименты, а затем сообщали
испытуемому, что результат либо соответствует, либо не соответствует
существовавшему у него на тот момент мнению или суждению3. Среди
испытуемых были представители разных возрастов, от молодежи до лиц
пожилого возраста. Затем испытуемому предлагалось раскритиковать не­
достатки эксперимента (чаще всего они были вполне очевидны). Эффект
эгоцентрических предубеждений был весьма выражен — в эксперимен­
тах, результаты которых не соответствовали имевшемуся у испытуемого
мнению, было обнаружено гораздо больше недостатков, нежели в экс­
периментах, результаты которых соответствовали мнению и убеждениям
испытуемого.
Нам довольно давно известно, что обработка информации с позиции
другого человека — это процесс, создающий немалую когнитивную на­
грузку4. Неудивительно, что люди не желают проделывать ничего подоб­
ного, как неудивительно и то, что мышление сквозь призму эгоцентри­
ческих предубеждений является неотъемлемым качеством когнитивного
скряги. И все же порой мы недооцениваем потери, которые несем из-за
приверженности к подобному типу мышления и/или оказываемся не в
состоянии понять, что эгоцентрические предубеждения являются источ­
ником массы иррациональных мыслей и действий. И наконец, как мы
увидим, даже интеллект не спасает от опасностей, порождаемых мышле­
нием сквозь призму эгоцентрических предубеждений.

Избыточная самоуверенность: думаем, что знаем то,


чего не знаем
Начнем с небольшого теста. Дополните каждое утверждение цифрами,
которые, по вашему мнению, с вероятностью 90 процентов являются гра­
ницами, между которыми находится верный ответ. Запишите их:
om
.c
kA
S
1. Я на 90 процентов уверен в том, что на момент смерти возраст
Мартина Лютера Кинга составил от до лет.
2. Я на 90 процентов уверен в том, что Ветхий Завет включает в
себя от до книг.
3. Я на 90 процентов уверен в том, что год рождения Вольфганга
Амадея Моцарта лежит между и годом.
4. Я на 90 процентов уверен в том, что период беременности самки
азиатского слона составляет от до дней.
5. Я на 90 процентов уверен, что глубина глубочайшей из
известных нам точек океана составляет от до футов.

Эти вопросы имеют отношение к еще одному важному аспекту ког­


нитивного процесса, в котором люди также демонстрируют привержен­
ность эгоцентрическим предубеждениям. Этот аспект связан с оценкой
людьми собственной уверенности в правоте своих суждений. Психологи
провели множество исследований, посвященных так называемой пара­
дигме оценки знаний5. В рамках этой парадигмы выносится множество
вероятностных суждений об уверенности в имеющихся знаниях. Разуме­
ется, одно-единственное вероятностное суждение само по себе оценке
не поддается. Вы скажете, допустим, что с вероятностью 95 процентов
ваш племянник женится в течение гола, — но откуда мне знать, правы ли
вы? А вот большой набор подобных суждений может быть оценен, по­
скольку в целом должен соответствовать определенным статистическим
критериям.
К примеру, если синоптик утверждает, что с вероятностью 90 процен­
тов завтра пойдет дождь, однако на следующий день вовсю светит солн­
це, он, возможно, не был не прав в своей оценке. Вполне вероятно, что
синоптик обработал всю имевшуюся у него информацию, причем сделал
это корректно. Просто так уж получилось, что день выдался солнечным.
А вот если окажется, что, когла этот синоптик с 90-процентной веро­
ятностью прогнозирует дождь, в половине случаев дождем и не пахнет,
вы можете вполне закономерно усомниться в истинности его прогнозов.
Вы ожидаете, что дождливыми будут 90 процентов дней, в которые си­
om

ноптик обещает 90-процентную вероятность дождя. Вы понимаете, что


.c

синоптик не в состоянии сказать, в какие именно 10 дней из ста дождя не


kA
S
будет (иначе он говорил бы о 100-процентной точности прогноза), одна­
ко в целом вы ожидаете, что если в течение нескольких лет наш синоптик
предсказывал «90-процентную вероятность ложля» пятьдесят раз, то в
45 случаях из 50 лождь все-таки шел.
Выявление способности люлей к оценке собственных знаний проис­
ходит точно так же, как и оценка работы синоптика. Человек отвечает на
разнообразные вопросы с множеством вариантов ответа или выбирает
только «верно/неверно» и в каждом случае указывает степень субъектив­
ной уверенности в собственной правоте. Эпистемическая рациональ­
ность наблюдается только в случае точного совпадения оценки и действи­
тельности — то есть если субъективная оценка правоты составила 0,7,
то и количество правильных ответов должно равняться 70 процентам;
при субъективной опенке правоты в 0,8 количество правильных ответов
должно составлять 80 процентов и т. л. Это и есть качественная оценка
знаний. Если подобного соответствия достичь не удается, значит, человек
не отличается эпистемической рациональностью, поскольку его убежде­
ния не позволяют выстроить лостоверную картину мира. Подобная не­
качественная эпистемическая оценка мешает человеку выбирать наилуч­
шие возможные способы действовать.
В холе массы разнообразных экспериментов, посвященных оценке
знаний, раз за разом всплывал вопрос излишней уверенности в себе.
Субъективная оценка вероятности оказывается значительно выше реаль­
но наблюдаемой. К примеру, когла человек на 100 процентов уверен в
правильности своих ответов, на леле они верны лишь в 88 процентах
случаев. Когла человек утверждает, что он уверен на 90 процентов, он
обычно прав в 75 процентах ответов, и т. л. Очень часто люди говорят,
что уверены в своей правоте на 70—80 процентов, но при оценке от­
ветов «верно/неверно» выясняется, что правильные ответы были ланы
лишь примерно в половине случаев.
Считается, что излишняя уверенность в себе при оценке собствен­
ных знаний отчасти происходит от нашей склонности хватать первый от­
вет, который прилет в голову, «присваивать» его себе и отсекать лишние
мыслительные процессы за счет дальнейшего отнесения этого ответа к
om

категории «наших собственных». Первый пришедший в голову ответ ста­


.c

новится главной гипотезой (сролни личному предубеждению), после чего


kA
S
испытуемый концентрируется на этой главной гипотезе, не улеляя особо­
го внимания альтернативным, «неглавным» ответам. Вкратце говоря, «од­
ной из причин излишне высокой уверенности в своей правоте является
неспособность размышлять о причинах, по которым ты можешь быть не
прав» (Baron, 2000, с. 132). Уверенность в правоте ответа оценивается на
основании доказательств, имеющихся лля каждой альтернативы, однако
испытуемый и не подозревает о том, что выбирал доказательства исходя
из предубеждений и подбирал те, которые соответствуют предпочтитель­
ному варианту. В результате испытуемый демонстрирует излишне высо­
кую уверенность при ответе.
Чтобы узнать, подвержены ли вы излишней уверенности в себе, може­
те посмотреть на ответы к вопросам, приводившимся в начале раздела6:

1. 39 лет
2. 39 книг
3. 1756 год
4. 645 дней
5. 36 198 футов

Вспомним, что название этой главы уже несет в себе предупреждение о


существовании феномена излишней уверенности в себе. Поскольку вы от­
вечали на вопросы с 90-процентной вероятностью правильности ответа,
в 9 случаях из 10 ваши ответы должны были быть верны и лишь в одном
случае из 10 вы могли указать неверный интервал, не включающий в себя
требуемое число. А поскольку отвечали вы всего на пять вопросов, вы
должны были оказаться правы пять раз — или, в самом крайнем случае,
допустить не более одной ошибки. Олнако исследования говорят нам, что,
по всей вероятности, вы промахнулись более одного раза, а значит, судили
о собственной правоте с излишней уверенностью, как и большинство лю­
дей (несмотря на предупреждение в заголовке).
Излишняя уверенность влияет на область восприятия и моторики, а
также на парадигму оценки знаний. Влияние это не относится к числу
лабораторных феноменов — оно обнаружено в самых разных областях
om

реальной жизни, например, в прогнозировании результатов спортивных


.c

состязаний, предсказаниях относительно поведения или итогов жизни


kA
S
человека, в экономических прогнозах. Излишняя уверенность является
признаком так называемой ошибки планирования — именно ею объяс­
няется такое широко распространенное явление, как склонность челове­
ка недооценивать сроки, которые потребуются для выполнения какого-
либо проекта в будущем (например, подготовки тезисов для диссертации,
заполнения налоговых деклараций за год, окончания архитектурного
проекта). Нобелевский лауреат Дэниел Канеман рассказывает забавную
историю о том, насколько сильно влияние ошибки планирования лаже
среди специалистов, которые, казалось бы, не должны быть ей подверже­
ны. Много лет назад Канеман вместе с группой специалистов по приня­
тию решений работал в комитете по разработке плана преподавания кур­
са вынесения решений и принятия суждений в старших классах. Группа
эта встречалась еженедельно для работы над планом и лля написания
учебника. На одной из встреч Канеман спросил у членов группы, среди
которых был и председатель комитета по образованию, как скоро, по их
мнению, группа сможет разработать план и закончить учебник. Оценки,
данные членами группы, в том числе председателем и самим Канеманом,
гласили: от полутора до двух с половиной лет. Тут Канеман сообразил,
что, поскольку на дворе стояло самое начало семидесятых и масса народу
вокруг писала учебники, не худо бы расспросить председателя о работе
других аналогичных групп, которые он возглавлял в прошлом. Канеман
попросил председателя припомнить группы, работавшие нал аналогич­
ными проектами, — сколько у них ушло времени? Председатель задумал­
ся, а потом удивленно ответил, что примерно 40 процентов таких групп
в прошлом вовсе не заканчивали начатое! Заметив тревожные взгляды
членов группы, Канеман спросил председателя — а те, что довели дело
до конца, сколько времени им потребовалось? И председатель, опять-та-
ки удивленно, сообщил комитету, что не может припомнить ни единой
группы, которая потратила бы на работу менее семи лет!7
Такая когнитивная черта, как излишняя уверенность при оценке зна­
ний, имеет множество вполне практических последствий. Люли, которые
думают, что знают больше, чем на самом деле, менее склонны учиться или
исправлять ошибки в собственных познаниях. Люли, которые считают,
om

что их моторные навыки или навыки восприятия идеальны, критично от­


.c

носятся к чужим результатам, однако не склонны критиковать себя. Так,


kA
S
исследования постоянно показывают, что большинство люлей считают,
будто волят машину лучше среднего. По данным исследования, прове­
денного Советом безопасности Канады, 75 процентов водителей призна­
лись, что за рулем говорят по телефону, едят, бреются или накладывают
макияж. Интересно, что те же 75 процентов заявили, что их раздражают
и пугают другие водители, которые едят или говорят по телефону, будучи
за рулем! Точно так же тысячи люлей излишне самоуверенно полагают,
будто разговоры по сотовому телефону никак не сказываются на каче­
стве их вождения. Такой недостаток эпистемической рациональности (то
есть убеждений, соответствующих действительности) обходится нам все
дороже — растет количество автомобильных аварий «по невниманию»,
поскольку у водителя появляется все больше различных технических
устройств, отвлекающих его от дороги. Неспособность адекватно оце­
нить вероятности приводит к широкому распространению эпистемиче­
ской иррациональности, которая может влиять на самые разные области.
Так, повсеместную и действительно серьезную проблему представляет
собой излишняя самоуверенность медиков8.
Неадекватная оценка собственных водительских навыков относится
к более обширной области социопсихологических исследований, посвя­
щенных предубеждению при самооценке. Люди систематически ошиба­
ются, оценивая себя, причем зачастую (но не всегда) завышают оценкуТ
При выполнении упражнения на самооценку, в котором участвовало
800 ООО студентов, сдававших тест SAT, менее 2 процентов оценили
собственные лидерские навыки ниже среднего по сравнению со своими
товарищами. Более 60 процентов указали, что по способности ладить с
окружающими относятся к «ведущим» 10 процентам. В исследовании,
проведенном Джастином Крюгером и Дэвидом Даннингом, обнаружи­
лось, что люди, показавшие низшие 25 процентов результатов в тестах на
логическое мышление, считали, что в среднем относятся к 62 процентам.
Вкратце говоря, даже те, кто показал самые плохие результаты, считали,
что имеют уровень выше среднего!
И вот ту г мы наконец возвращаемся к теме мышления через при­
зму эгоцентрических предубеждений. Принстонский психолог Эмили
om

Пронин изучила результаты исследований, показывающих, что люди


.c

демонстрируют предвзятую самооценку еще в одной области, и область


kA
S
эта — оценка их собственных предубеждений10. Пронин суммировала
данные исследований, в которых испытуемые должны были оценивать
себя и других в области подверженности различным когнитивным и со­
циопсихологическим предубеждениям, описываемым в психологической
литературе, — например, «эффект гало» и самополлерживаюшиеся атри­
бутивные прелубежления (признание успехов и отказ от ответственности
за неулачи). Пронин и ее коллеги обнаружили, что, работая с восемью
различными предубеждениями, люди чаше всего считали, что отличают­
ся меньшей предубежденностью, нежели их товарищи. Вкратце говоря,
люли признавали, что психологи правы насчет предвзятого мышления —
за тем лишь исключением, что не относили этого к себе.
Объясняя причины существования так называемого слепого пят­
на предубеждений, Пронин доказывает, что при оценке степени пред­
убежденности окружающих люли опираются на профанную психологи­
ческую теорию. Олнако оценивая собственные прелубежления, они, по
мнению Пронин, возвращаются к мышлению через призму эгоцентриче­
ских предубеждений и отслеживают собственные сознательные интро­
спекции. Современная бытовая психологическая теория допускает су­
ществование предубеждений, значит, слелует предположить, что другие
люли предубеждены. Олнако большинство социальных и когнитивных
предубеждений, обнаруженных в результате исследований, поддержива­
ются человеком бессознательно. Таким образом, когда человек начинает
копаться в себе в поисках процессов, предопределяющих его предубеж­
денность, он ничего не нахолит. Благодаря механизму интроспекции мы
нахолим в себе куда меньше предубеждений, чем обнаруживаем в окру­
жающих, экстраполируя на них психологическую теорию.
Еще олним важным аспектом мышления через призму эгоцентриче­
ских предубеждений является излишняя уверенность в собственной спо­
собности контролировать события. Психолог Эллен Лэнгер изучала так
называемую иллюзию контроля — склонность считать, что личные каче­
ства способны влиять на случайные результаты. В одном из исследований
лва сотрудника лвух разных компаний продавали своим товарищам по
работе лотерейные билеты. Олним покупателям билет давал продавец,
om

другим было позволено выбирать билет самостоятельно. Разумеется, в


.c

ситуации случайного выбора совершенно не важно, выбирает ли чело­


kA
S
век свой билет сам или получает его от кого-то еще. На следующий лень
сотрудники, продававшие билеты, подходили к каждому покупателю и
предлагали выкупить билет обратно. Те, кто выбирал билеты собствен­
норучно, запрашивали за них вчетверо больше, чем те, кому билеты
выдавал продавец! Проведя еще несколько экспериментов, Лэнгер под­
твердила гипотезу о том, что подобные результаты связаны с ошибочной
убежденностью людей в собственной способности влиять на случайные
события.
Люли, которые подвержены сильной иллюзии контроля, склонны в
своих действиях исходить из неверных причинно-следственных связей и
потому не в состоянии добиться оптимальных результатов. Связь этого
практического результата с сохранением иллюзорного чувства контро­
ля была прекрасно продемонстрирована Марком Фентоном-О’Криви и
его коллегами. Они изучили 107 трейдеров четырех различных инвести­
ционных банков лондонского Сити и оценили степень веры в иллюзор­
ный контроль для каждого из них с помощью следующего эксперимента.
Испытуемым предлагалось нажимать кнопки, которые могли влиять, а
могли и не влиять на изменения показателя. То, насколько испытуемый
верил, что нажатие кнопки влияет на изменения показателя, и было кри­
терием оценки его подверженности иллюзии контроля в холе мыслитель­
ного процесса. Фентон-О’Криви с коллегами выяснили, что вера в ил­
люзорный контроль связана (отрицательно) с несколькими показателями
эффективности работы трейлера. Трейлеры, демонстрировавшие высо­
кую веру в иллюзорный контроль, получали в гол меньше, чем те, кто
демонстрировал низкий уровень веры в это явление. Среднеквадратич­
ное отклонение в сторону увеличения иллюзии контроля влекло за собой
снижение годового заработка на 58 ООО фунтов стерлингов11.

Мышление сквозь призму эгоцентрических предубеждений:


эгоцентризм в общении и оценка познаний
Эгоцентрические предубеждения могут губительно влиять на общение,
особенно в определенных обстоятельствах. Крюгер с коллегами изуча­
om

ли проблему эгоцентризма в коммуникациях с помощью электронной


.c

почты12. Разумеется, лля изучения письменных коммуникаций требует­


kA
S
ся определенная гибкость, поскольку нам известно, что в этом случае
отсутствуют такие нормальные составляющие, как тон, выражение и
интонационные ударения. В этом отношении электронная почта осо­
бенно опасна, поскольку простота, неформальность и интерактивность
общения с ее помощью могут заставить нас считать это менее опосредо­
ванной коммуникацей, нежели на самом деле. В первом своем исследо­
вании Крюгер с коллегами предложили группе испытуемых отправить
электронные письма другой группе испытуемых, после чего получатели
должны были интерпретировать сообщения. Половина отправленных
сообщений были выдержаны в саркастическом тоне («Обожаю свида­
ния — так приятно краснеть и смущаться!»), а половина — нет. По­
лучателям было предложено определить, в каких письмах содержался
сарказм, а в каких его нет; отправители же должны были сообщить,
считают ли они, что получатель правильно воспримет каждое конкрет­
ное сообщение. Отправители были настроены весьма оптимистично и
считали, что получатели поймут практически все письма — по оценкам
отправителей, письма должны были быть правильно классифицирова­
ны в 97 процентах случаев. На самом же деле получатели корректно
интерпретировали только 84 процента писем. Отправителям трудно
было подстроить эгоцентрические убеждения с тем, чтобы понять, что
в отсутствие средств выражения экспрессии и интонации распознать
сарказм получателям будет трудновато.
Трудность оценки вероятности неверного понимания электронного
письма связана с эгоцентризмом — такая версия возникла в холе другого
эксперимента. Отправителям было предложено прочесть свои электрон­
ные письма вслух, однако запись звучащей речи к отправителю не по­
ступала. Как и в предыдущем эксперименте, получатель интерпретиро­
вал только текст электронного письма. Аудиозапись производилась лишь
затем, чтобы понизить эгоцентрический настрой в олной из групп от­
правителей. Одна группа отправителей зачитывала электронные письма
в манере, соответствующей их содержанию, — саркастические письма
читались с сарказмом, серьезные — с серьезными. А вот другая группа
делала все наоборот — саркастические сообщения читались с серьезным
om

видом, а серьезные — с сарказмом. Как объяснили Крюгер и его кол­


.c

леги, «мы подошли к делу просто. Если излишняя уверенность люлей в


kA
S
своей способности общаться с помощью электронной почты связана с
трудностями выхода за пределы их видения мира, тогда принудительный
взгляд на мир с иной точки зрения должен понизить градус уверенности.
В результате участники, которые читали сообщения в тоне, не соответ­
ствовавшем их содержанию, должны были продемонстрировать мень­
шую самоуверенность, нежели те, кто читал сообщения так, как это и
предполагалось содержанием» (с. 930).
Как и в более ранних исследованиях, группа читавших «как положе­
но» показала очень высокую степень самоуверенности. Получатели смог­
ли корректно интерпретировать лишь 62,2 процента писем, в то время
как отправители считали, что верно будет понят 81,9 процента сообще­
ний. Группа же читавших «наоборот», напротив, была гораздо менее
оптимистична в своих оценках доли корректно понятых писем. По их
прогнозам (которые оказались точны), доля верно интерпретированных
писем должна была составить 62,6 процента.
Полученные Крюгером результаты служат иллюстрацией того, на­
сколько автоматически мы включаем эгоцентризм, когда оцениваем по­
зиции других людей. Олнако толчком к проведению исследований по­
служила еще более яркая демонстрация данной тенденции. Крюгер с
коллегами описывают исследование, проводившееся при написании док­
торской диссертации Элизабет Ньютон. В ходе исследования участникам
было предложено отстучать лля слушателя ритм популярной песенки, а
затем определить, какое количество людей правильно угадает песню, если
отбитый им ритм будет прослушан большой группой людей. Отбивавшие
ритм участники предположили, что песню угадает примерно 50 процен­
тов слушателей. На практике угадать, какую именно песню они отстуча­
ли, удалось лишь 3 процентам слушателей. Этот феномен известен всем.
Песня у нас в голове звучит так четко, что мы не можем поверить, будто
она не включится тут же у слушателя, которому мы промычали мотив­
чик или отстучали ритм. И лаже знание о подобных эгоцентрических
предубеждениях не лишает нас этой иллюзии и не помогает понять, что
яркие образы в нашей голове вовсе не так же ярки для окружающих, как
для нас самих.
om

Мышление сквозь призму эгоцентрических предубеждений связано


.c

с феноменами «насаждения возможностей» и «усталости от возможно­


kA
S
стей», которые обсуждаются в потребительской литературе, посвящен­
ной электронной технике1 \ По мере того как электроника обретает все
новые и новые хитроумные возможности, сами приспособления стано­
вятся все менее полезны, поскольку у пользователя просто не хватает
времени освоить все имеющиеся функции. Исследование, проведенное
компанией Philips Electronics, показало, что половина возвращенных по­
купателями товаров была совершенно исправна. В половине случаев про­
блема заключалась в том, что покупатель не мог разобраться в способе
использования техники.
Многие компании разрабатывают электронику с дополнительными
функциями, из-за чего товар в конце концов теряет в полезности. Писа­
тель Лжеймс Суровецки приводит такой очевидный пример, как програм­
ма Microsoft Word 2003, содержавшая 31 панель инструментов и более
1500 команд. Откуда все эти излишества? Корень проблемы заключается
в том, что дизайнеры этих товаров неизбежно следуют своим эгоцентри­
ческим предубеждениям. Эти их предубеждения хорошо описаны ког-
нитивистом Чипом Хитом, который пишет: «На пульте для моего DVD-
проигрывателя 52 кнопки, и каждая из них своим появлением обязана
какому-то инженеру, который знал, для чего она нужна, и думал, что я
тоже буду ее использовать. Все веши такого рола разрабатываются специ­
алистами... а специалисты и представить себе не могут, что на свете есть
такие глупые люди, как мы, неспециалисты» (Rae-Dupree, 2007, с. 3)и.

Интеллект и мышление сквозь призму эгоцентрических


предубеждений
В этой главе мы поговорили лишь о малой части всех тех способов, с по­
мощью которых психологи изучают тенденции мышления сквозь призму
эгоцентрических предубежденийПредубеждения существуют всегда и
везде. Защищает ли от них высокий интеллект?
В ходе некоторых исследований, посвященных эгоцентрическим
предубеждениям (например, уже упоминавшегося в начале главы опроса
про Ford Explorer), мы с моим коллегой Ричардом Вестом не обнаружи­
om

ли никакой корреляции между выраженностью предубеждений и интел­


.c

лектом. Участники, обладавшие интеллектом выше среднего для своей


kA
S
группы, демонстрировали подобные предубеждения так же, как и обла­
датели интеллекта ниже среднего. Аналогичный результат наблюдался и
в эксперименте с подбором доводов, о котором тоже говорилось выше
(«Стоимость обучения должна быть повышена, чтобы полностью покры­
вать расходы на высшее образование»). Склонность подыскивать больше
аргументов в свою пользу нежели в пользу противника не была связана с
интеллектом10. В нескольких исследованиях Клачински с коллегами обна­
ружили, что обладатели более высокого интеллекта оценивали предлагае­
мые им факты не менее предвзято, чем обладатели более низкого IQ. Ре­
зультаты нескольких исследований показали, что излишняя уверенность
связана с интеллектом очень мало. Обладатели высокого интеллекта де­
монстрируют лишь чуть меньший уровень излишней самоуверенности.
Связь эта статистически значима, однако крайне невелика и оставляет
массу пространства для диссоциации, определяющей дисрационализм в
данной области (излишне высокая неоправданная самоуверенность об­
ладателей высокого интеллекта).
Большинство ситуаций, в которых наиболее ярко демонстрировалось
отсутствие связи между эгоцентрическими предубеждениями и интел­
лектом, относятся к тому, что мы с Уэстом называем естественной пара­
дигмой эгоцентрических предубеждений. Пол этим мы понимаем ситуа­
ции, в которых люди демонстрируют склонность к оценке предложений с
собственной точки зрения, если им не были даны прямые или косвенные
инструкции избегать подобной позиции. Следует, вероятно, отметить,
что в ходе перечисленных исследований испытуемые не получали явной
инструкции избегать эгоцентрических предубеждений или смотреть на
ситуацию с разных точек зрения. Можно предположить, что обладатели
более высокого интеллекта сумели бы выполнить эти инструкции лучше.
Результаты приведенных выше исследований, посвященных эгоцен­
трическим предубеждениям, вновь и вновь подводят нас к тому же пол­
ному иронии выводу, который мы сделали в предыдущей главе, посвящен­
ной эффектам фрейминга. Обладатели высокого интеллекта справ,\яются
лучше только в случаях, когла получают инструкции по поведению. Если
вы перечислите обладателю высокого IQ рациональные требования — в
om

данном случае велите ему избегать эгоцентрических предубеждений, а


.c

в ситуациях, описанных в предыдущей главе, велите избегать эффекта


kA
S
фрейминга, — а затем дадите ему задачу, для выполнения которой требу­
ется соблюдение этих ограничений, обладатель более высокого интеллек­
та будет соблюдать ограничения лучше, нежели те, у кого интеллект ниже.
Важно отметить, что в работах, посвященных вопросам образова­
ния и делающих акцент на критическое мышление, на практике упор
делается на избегание естественных эгоцентрических предубеждений.
Неудивительно тогда, что среди, скажем, студентов университета кри­
тическое мышление часто просто отсутствует. В большинстве случаев
студентов отбирают с помощью инструментов, заточенных на интеллект,
однако не включающих в себя способов оценки критического мышле­
ния подобного рода. Заметим, что теоретически в тесты можно было бы
включить соответствующие задания. Мы обсудили лишь малую долю из­
бранных образцов задач, использующихся для опенки мышления сквозь
призму эгоцентрических предубеждений. На самом же деле таких задач
гораздо больше. С их помощью можно проверить важнейшие аспекты
рационального мышления, не оцениваемые тестами на интеллект. И этот
аспект мышления — эгоцентрические прелубежления — является важ­
ной частью когнитивного процесса, остающейся за пределами тестов на
интеллект.
om
.c
kA
S
ГЛАВА 9

Еще одна ловушка для когнитивного скряги:


думал-думал, но проиграл

Процветание современной цивилизации все больше входит в противо­


речие с очевидно иррациональным, извращенным поведением людей,
поведением, которое делает многих из нас несчастнее самого бедного
охотника или собирателя. С помощью технической смекалки мы по­
бедили голод, холод, болезни и даже скуку, однако готовность человека
разрушать собственные цели на этом фоне выступает лишь ярче. В боль­
шинстве случаев причиной этого поведения становятся не ошибки по
глупости, а грубые мотивы, которые делают свое дело несмотря на то,
что мы понимаем, во что нам это встанет.

Джордж Эйнсяи. Крах воли, 2001

ак-то вечером, в июле 1999 гола, Джон Ф. Кеннеди-младший отпра­


К вился на небольшом самолете в Марта-Виньярл, взяв с собой жену
и ее сестру. В нескольких милях от пункта назначения Кеннеди потерял
ориентацию в темноте и тумане и направил самолет прямиком в океан.
Журналист Малькольм Глалуэлл называет совершенные Кеннеди ошиб­
ки сбоем в системе подавления1. Кеннеди не сумел подавить склонности
первого типа мыслительными процессами второго типа. Он не сумел за­
глушить естественный ход мысли и придерживаться известных ему пра­
вил управления самолетом. В частности, он не сумел выровнять машину,
когда понял, что не видит огней на горизонте, не осознал, что самолет
om

кренится набок, и в конце концов послал машину в штопор.


.c
kA
S
Если горизонт не вилен, почувствовать крен самолета с помощью
силы гравитации невозможно, поэтому пилоту кажется, будто машина
идет ровно. В таких-то ситуациях и бывает нужно, чтобы сознание взя­
ло дело в свои руки — подсистемы мозга предлагают неоптимальные
решения, которые должны подавляться приобретенными знаниями.
В описываемом случае неоптимальным было решение дергать самолет
вверх-вниз в попытке выйти из облаков и тумана, чтобы увидеть гори­
зонт. Правильным было бы решение, которому учат всех пилотов, —
выравнивать самолет с помощью приборов, — олнако Кеннеди не смог
последовать этому алгоритму. По словам Гладуэлла, «Кеннеди следовало
задуматься, сконцентрироваться на показаниях приборов и ни в коем
случае не полагаться на инстинкты, служившие ему в условиях видимого
горизонта» (с. 90). А вместо этого выученные навыки полета по прибо­
рам проиграли бой с базовыми инстинктами восприятия, которые были
неприменимы в данной ситуации. В конце концов «он вновь положился
на инстинкты — на ощущения, которые испытывая в полете, — однако
в темноте от инстинктов, разумеется, нет никакого толка» (с. 90). В по­
дробно описывающем маневры самолета в последние несколько минут
до крушения отчете Национального комитета безопасности перевозок
говорится об отчаянной попытке отыскать видимый горизонт. Это есте­
ственное стремление любого человека. Однако в условиях ночного по­
лета его следует превозмочь и воспользоваться выученным поведением.
В предыдущих главах я много раз описывал ситуации, в которых ког­
нитивный скряга оказывается не в состоянии сознательно обработать ин­
формацию и бездумно использует режимы обработки «по умолчанию»,
что в ряде случаев приводит к иррациональному повелению. Случай
Кеннеди не укладывается в эту схему. Кеннеди не стал пассивно при­
нимать предложенную ему рамку (глава 7) или давать бездумный ответ
на задачу с неизвестными, типа приведенной в шестой главе задачи Ле­
веска («Джек смотрит на Анну, Анна смотрит на Джорджа. Джек женат,
Джордж холост»), Кеннеди не был когнитивным скрягой, если считать
скрягой того, кто вовсе не в состоянии мыслить. Более того — он знал,
что следует делать. Его учили правильному поведению в подобных ситу­
om

ациях, и, учитывая, что на кону стояла его жизнь и жизнь других люлей,
.c

он наверняка много думал в сложившейся ситуации. Случилось же с ним


kA
S
вот что: правильные поведенческие шаблоны уступили неправильным.
Правильный ответ, вероятно, хранился у Кеннеди в памяти (в отличие от
ответа на задачу Левеска), однако уступил свои позиции неверному отве­
ту. Кеннеди думал, однако правильный ход мысли оказался подавлен — и
тут возникает закономерный вопрос: чем? Учитывая, что весь мыслитель­
ный процесс протекал в одном мозгу, можно предположить, что в одном
и том же мозгу может иметься несколько видов мышления — в точности
по трехчастной модели, о которой шла речь в главе 3. В мозгу существу­
ет масса подсистем, которые находятся за рамками сознания и зачастую
побеждают рефлективную, сознательную часть нашего мозга2. В случае с
Кеннеди пилот проиграл древним, возникшим в ходе эволюции модулям
равновесия, восприятия и ориентации. Это случается не так редко, одна­
ко еще чаще случается, что рациональный ответ уступает набору эволю­
ционных модулей, связанных с эмоциональным регулированием.

Задача про вагонетку: как победить эмоции


Чтобы приготовиться к разговору об эмоциях, давайте подумаем об убий­
стве. Нет-нет, не надо лишней драмы — это будет убийство из благих по­
буждений. Я предложу вам подумать нал гипотетической ситуацией, ко­
торая часто используется в моральной философии и называется «задача
про вагонетку». В литературе существует масса вариантов этой задачи3,
однако в исходном виде она звучит так. Допустим, вы видите мчащуюся по
рельсам вагонетку, у которой отказали тормоза. Перед ней на путях стоят
пять человек, которые наверняка погибнут при столкновении. Избежать
трагедии можно только нажав на переключатель стрелки. В этом случае
вагонетка поедет по другому пути, где стоит всего один человек, который и
погибнет. Правильно ли будет нажать на переключатель?
Многие люди отвечают — да, правильно, лучше пожертвовать одним
человеком и спасти пятерых.
А теперь возьмем другой вариант той же задачи, изучавшийся гар­
вардским психологом Джошуа Грином, рассматривавшим моральные ре­
шения с точки зрения когнитивной нейронауки. Этот вариант называет­
om

ся «задача про мост». Как уже было сказано, по рельсам мчится вагонетка
.c

без тормозов, которая вот-вот убьет пятерых человек на путях. Но на этот


kA
S
раз вы смотрите на происходящее с моста, который находится между ва­
гонеткой и людьми на рельсах. Рядом с вами стоит, опираясь на перила,
крупный незнакомец. Если вы столкнете его вниз, он упадет на рельсы,
остановит вагонетку своим телом и спасет пятерых человек. (Никто не
увидит, что это вы его толкнули.) Следует ли вам его толкнуть? Большин­
ство людей говорят — нет, не слелует.
Все мы, конечно, понимаем, почему отвечающие склонны говорить
«нет» во втором случае. Второй вариант задачи, в отличие от первого,
как-то... неприятен. То есть мы признаем наличие таких вот подспудных
чувств. Проблема возникает, когда некоторые люли пытаются обосновать
эти чувства, то есть сказать, что оба эмоциональных решения верны — то
есть в первом случае правильно спасти пятерых, а во втором правиль­
но пожертвовать пятью людьми. Как отмечает Грин, «было предприня­
то множество попыток последовательного, основанного на принципах
обоснования этих интуитивных решений, однако все предложенные обо­
снования неочевидны и в целом проблематичны... Эти интуитивные ре­
шения сложно обосновать... Если выбор делается не на основании каких-
либо уже имеющихся моральных принципов, в его основе должно лежать
интуитивное решение. Но откуда оно берется?» (2005, с. 345).
Чтобы разрешить этот вопрос, Грин с коллегами провели исследования,
в холе которых участникам предлагалось решить самые разные дилеммы
того же характера, что и «задача про вагонетку» (они называются менее
личными дилеммами), а также другие, похожие на «задачу про мост»
(называемые более личными дилеммами). Одновременно с этим ученые
сканировали мозг отвечавшего. Результаты сканирования подтвердили
тот факт, что более личные дилеммы влекли за собой более выраженные
эмоции и активнее задействовали заднюю часть поясной извилины, мин­
далевидное тело, срединную префронтальную кору и височную верхнюю
борозду - области мозга, отвечающие за эмоции и социальное познание.
Менее личные дилеммы же, напротив, «порождали сравнительно более
выраженную активность нейронов в классических «когнитивных» обла­
стях мозга, связанных с функцией рабочей памяти — нижней теменной
дольке и дорсолатеральной префронтальной зоне» (Greene, 2005, с. 346).
om

Считается, что эти области мозга связаны с подавлением бессознательных


.c

решений.
kA
S
Одна из интересных находок ученых касалась испытуемых, которые
отказывались действовать в соответствии с распространенным шабло­
ном — в задаче про мост и аналогичных давали ответ «да», то есть го­
товы были пожертвовать одним человеком ради пяти даже в условиях
крайне личной дилеммы. Для ответа им требовалось необычно лолгое
время. Грин и коллеги исслеловали этот случай более тщательно и срав­
нили изображения мозга при выполнении задачи теми, кто лумал более
медленно и отвечал «да» при решении залачи про мост и аналогичных
(решал спасти пятерых), и теми, кто лумал более быстро и давал стан­
дартный ответ на залачи подобного плана («нет», то есть не спасать пя­
терых). У ответивших «ла» мозг выглядел иначе, демонстрируя большую
активность областей, связанных с подавлением эмоционального мыш­
ления — дорсолатеральной префронтальной зоны и нижних теменных
лолей. Эти испытуемые позволили процессам второго типа преодолеть
процессы первого типа, берущие свое начало в регулирующих эмоции
центрах мозга. Испытуемые понимали, что если направить вагонетку на
одного человека ради спасения пятерых правильно, значит, правильно
булет и столкнуть стоящего на мосту толстяка и спасти пятерых люлей.
Большинство испытуемых, однако, пошло по другому пути, не сумев
преодолеть эмоции при решении залачи про мост. Их разум бился как
мог, олнако проиграл эмоциям. Неудивительно, что позже эти же испы­
туемые не могли привести принципиальных причин, по которым нельзя
было толкать человека с моста рали спасения пяти жизней — еще бы,
вель они и не думали о таких причинах. Та часть мышления, которая
работает с принципами, проиграла эмоциональному мышлению. Люли
прелпринимали отчаянные попытки уместить лва противоречивых ре­
шения в одинаковую рамку — рамку, без которой их сознание при реше­
нии задач обошлось.
В когнитивистике общеизвестен тот факт, что испытуемые зачастую
не сознают, что их решения принимаются бессознательно, поэтому
участники эксперимента зачастую многословно уверяют, булто их ре­
шение было принято сознательно, на основании неких принципов. Как
правило, мы стараемся создать последовательное описание своего пове­
om

ления, невзирая на то, что на самом леле мы понятия не имеем о том,


.c

какие из протекающих в мозгу процессов породили большую его часть. В


kA
S
результате мы часто высасываем объяснения из пальца и приводим дока­
зательства сознательного выбора лля повеления, которое в значительной
степени обусловлено бессознательными процессами. Этому явлению по­
священо немало научных работ4. Склонность выдумывать причины свое­
го повеления может препятствовать когнитивным реформам, продвиже­
ние которых возможно лишь в случае, если мы осознаем автономность
определенных подсистем нашего мозга.

Борьба со склонностью к «холодной» эвристике — и снова


проигрыш
Психологи проводят различие межлу мыслью, возникшей пол влиянием
аффекта, и мыслью, на которую аффект практически не влияет. Когла
человек пытается думать, преодолевая тлетворное влияние эмоций, пси­
хологи говорят о горячем когнитивном процессе. Однако сознательное
мышление может проиграть даже в тех случаях, когда эмоции оказывают­
ся не задействованы — то есть во время холодного когнитивного процес­
са3. По сути, мы порой отлаем наше повеление на откуп бессознательным
процессам, даже когда сознаем, что этого делать не следует. Что бы вы,
например, выбрали: десятипроцентную вероятность выиграть доллар или
восьмипроцентную вероятность выиграть доллар? Думаете, тут и гово­
рить не о чем? Но если вы похожи на многих участников экспериментов
психолога Сеймура Эпштейна и его коллег, вы выберете второй вариант6.
Да, Эпштейн действительно обнаружил, что вполне возможно заста­
вить испытуемых выбрать восьмипроцентную вероятность получения
доллара, пожертвовав ради этого десятипроцентной вероятностью. Вот
как он это сделал. В нескольких его экспериментах испытуемым давали
два горшка фасоли. В первом горшке было девять белых фасолин и одна
красная. Во втором было 92 белых фасолины и 8 красных. Испытуемый
должен был выбрать один из горшков и взять из него фасолину; если та
оказывалась красной, испытуемый получал доллар. Горшок испытуемый
выбирал самостоятельно. И хотя вероятность вытащить красную фасо­
лину из первого горшка составляет десять процентов, а из второго —
om

только восемь, значительное количество испытуемых выбрало горшок с


.c

сотней фасолин, снизив тем самым свои шансы на выигрыш. Большин­


kA
S
ство испытуемых, правда, выбирало десятипроцентный горшок, однако
значительная доля участников эксперимента (30—40 процентов) выби­
рала горшок с 8 процентами красных бобов. Все эти люди прекрасно
понимали, что с точки зрения статистики второй горшок является более
проигрышным вариантом, но в нем было больше выигрышных красных
фасолин — целых восемь штук. Многие участники испытывали непре­
одолимое желание попытать улачи с горшком, в котором было больше
красных фасолин, хотя и логалывались о том, что в этом случае выигрыш
менее вероятен. Предположить, что многие участники понимали, что
при выборе второго горшка вероятность победы ниже, олнако не сумели
противостоять соблазну, позволяют комментарии некоторых из них: «Я
выбрал горшок, в котором было больше красных фасолин, потому, что
мне казалось, булто так у меня больше шансов вытянуть выигрыш, хотя я
и понимал, что белых фасолин там тоже больше и шансы играют против
меня» (Denes-Raj and Epstein, 1994, с. 823). Вкратце говоря, склонность
реагировать на абсолютное количество выигрышных билетов преололела
в этих испытуемых формальное правило (выбрать горшок с наилучшим
соотношением красной и белой фасоли), хотя они знали, что это правило
ласт лучший результат.
Возможно, вы думаете, что слелали бы правильный выбор в пользу
меньшего горшка (скорее всего, так оно и случилось бы — большинство
испытуемых выбрало именно его). Быть может, вам кажется, что подоб­
ная задачка с привлечением хололного когнитивного процесса не соста­
вила бы лля вас никакой проблемы. Что ж, возможно, вы ощутите всю
полноту борьбы сознательного и бессознательного — борьбы, которую
вы вполне можете проиграть, — на следующем примере.
Перел вами силлогизм. Спросите себя, верен ли он, то есть слелует ли
вывол из посылок.

Посылка 1. Всем живым существам нужна вола.


Посылка 2. Розам нужна вола.
Слеловательно, розы — живые существа.
om

Ну что? Решите, верен ли силлогизм с логической точки зрения, а по­


.c

том читайте дальше.


kA
S
Если вы схожи с 70 процентами студентов университета, решавших
эту задачу, вы решите, что вывод верен. Но, назвав его верным, вы оши­
бетесь7. Посылка 1 гласит, что всем живым существам нужна вола, что
вовсе не означает, будто бы все, кто нуждается в воле, являются живыми
существами. Поэтому нельзя утверждать, что розы живые, на том лишь
основании, что они нуждаются в воле, — это не является верным вы­
водом из посылки 1. Если вы пока что не в состоянии понять, как так
получается, возможно, вам будет проще разобраться на примере следую­
щего силлогизма, структура которого совершенно идентична структуре
первого.

Посылка 1: Всем насекомым нужен кислород.


Посылка 2: Мышам нужен кислород.
Следовательно, мыши — насекомые.

Теперь становится совершенно очевидно, что из посылок полобный


вывод не следует.
Но почему же задачка про розу оказывается такой сложной, если ло­
гически эквивалентный ей силлогизм про мышей решается без труда? Ну,
во-первых, вывод (розы — живые существа) кажется весьма логичным
и, насколько вам известно, соответствует действительности. Вот тут-то
и зарыта собака. Логическая валидность это не то же самое, что истин­
ность вывода, — нет, чтобы проверить логическую валидность, нужно
выяснить, следует ли вывод из предложенных вам посылок. Именно по­
этому задача про мышей решается гораздо легче, чем задача про розы.
Утверждение «мыши — насекомые» не соответствует действительности
в окружающем нас мире, а потому нам легче понять, что этот вывод не
является логическим следствием двух приведенных посылок.
При решении обеих задач имеющаяся у нас информация о реальном
мире (розы — живые, мыши — не насекомые) оказывается задействована
при вынесении суждений, которые не должны быть связаны со смыслом
вопроса — в суждениях о логической валидности. При решении задачи
про розу имеющаяся заранее информация нам мешала, а в задаче про
мышей — помогала. Силлогизм про розу является примером холодного
om

когнитивного процесса, содержащего в себе конфликт межлу естествен­


.c
kA
S
ным ответом и более взвешенным ответом на основании правил. Лаже
если вы ответили на задачу правильно, конфликт этот вы наверняка ощу­
тили. Если же вы дали неверный ответ, значит, вы только что пережили
ситуацию, в которой вы думали много, однако все равно проиграли более
естественной склонности нашего мышления реагировать не на валид­
ность, а на достоверность факта.
Силлогизмы, содержащие в себе конфликт между валидностью и
имеющимся знанием, позволяют оценить важный навык мышления —
способность при решении задачи концентрироваться на логическом
мышлении, не поддаваясь естественному желанию использовать при
обработке информации простейшие ходы (то есть естественной чело­
веческой склонности к когнитивной скупости). Эти задачи проверяют
нашу склонность опираться на подмену характеристик в случаях, когда
инструкция велит этого не делать. Простейший способ решения подоб­
ного силлогизма заключается в том, чтобы оценить, верен ли вывод ддя
реального мира. Валидность оценить сложнее, однако концентрировать
внимание следует именно на ней, в то время как более простых ходов
(оценки достоверности вывода в реальном мире) нужно избегать и/или
подавлять их.
Важно понять, что силлогизмы, подобные задаче про розу, в тестах на
интеллект не встречаются. Подобные задачи характерны скорее для те­
стов на критическое мышление, предназначенных для оценки тенденций
мышления и когнитивных стилей. Неясность относительно того, на чем
следует концентрироваться (на достоверности вывода или на валидности
довода), будет уместна в тесте на критическое мышление, где целью оцен­
ки вполне может быть определение соотношения между логическим и
контекстуальным мышлением. В тесте на интеллект подобная неясность
никому не нужна, поскольку этот тест ориентирован (якобы) исключи­
тельно на способность к мышлению, а составляющие оптимальной эф­
фективности определены жестко и однозначно. В тесте на интеллект (или
в любом другом тесте, позволяющем определить уровень когнитивных
способностей) силлогизм не будет содержать утверждения «все А являют­
ся Б». В нем будут использованы неизвестные тестируемому слова — как,
om

например, в этом силлогизме, построенном в той же форме, что и задача


.c

про розу.
kA
S
Посылка 1. Все животные класса капюшончатых кровожадны.
Посылка 2. Мумрики кровожадны.
Следовательно, мумрики относятся к классу капюшончатых.

Подобные задачи не порождают конфликта между различными типа­


ми мышления, который является отличительным признаком силлогизма
про розу. Задачи, в которых этот конфликт отсутствует, позволяют оце­
нить только алгоритмическое мышление и не могут использоваться лля
работы с важными аспектами рефлективного мышления. Так, исследо­
вания показали, что правильность решения задачи про розу некоторым
образом связана с интеллектом. Олнако на основании свойств мышле­
ния, связанных с рефлективным мышлением, — таких, как когнитивная
гибкость, открытость, независимость от контекста и потребность в по­
знании, - можно спрогнозировать разброс в решении содержащих кон­
фликт силлогизмов, в то время как показатель интеллекта ничего об этом
не скажет8.
И наконец, хотя силлогизм про розу может показаться детской игрой,
на самом деле он позволяет оценить когнитивный навык, который в со­
временном обществе приобретает все более важную роль — способность
мыслить на основании предоставленной информации, откладывая, пусть
на время, все то, что мы полагали до получения новых данных. К при­
меру, во многих областях современной юридической системы совершен­
но необходимо уметь отбрасывать все имеющиеся убеждения и знания о
мире, чтобы они не влияли на процесс опенки фактов. Странные судеб­
ные решения, не имеющие никакого отношения к фактам и основанные
лишь на знаниях и личном опыте тех, кто их выносит, не раз вызывали
у людей справедливое возмущение. В качестве классических примеров
можно привести два случая из 1990-х. Если верить результатам опросов,
значительная доля американцев была возмущена тем, что суд оправдал
О.Дж. Симпсона (американского футболиста, обвиненного в убийстве
бывшей жены и ее друга). Не менее сильный отклик вызывало и решение
суда в первом процессе над полицейскими, избившими Родни Кинга (аф­
роамериканца, ставшего жертвой превышения полномочий со стороны
om

полицейских). В обоих случаях судьи не сумели отделить факты от соб­


.c

ственных сложившихся убеждений.


kA
S
Необходимость отделения знания и убеждений от текущей ситуации
является характерной чертой многих рабочих ситуаций в современном
обществе. Возьмем хотя бы традиционное правило розничной торговли
«клиент всегда прав». Порой под это правило подпадают лаже ситуации,
когда клиент незаслуженно оскорбляет сотрудника. Понимание того, что
клиент в данном случае не прав, должно быть отставлено в сторону, и со­
труднику, дабы не быть уволенным, приходится следовать заковыристой
логике, действующей в области розничной торговли. Сотрудник должен
вести себя вежливо, изъявлять готовность помочь и сознавать, что он на­
ходится в социально обусловленной ситуации рыночной сделки. Сотруд­
нику приходится помнить, что он не вступает с клиентом в реальные со­
циальные отношения, а находится в особой, довольно-таки искусственной
среде, в которой действуют иные правила.
Я вовсе не хочу сказать, что игнорировать имеющуюся информацию
правильно и что так нужно делать всегда. Очевидно, что в большин­
стве случаев для решения задачи мы мобилизуем все накопленные нами
знания. Я лишь хочу указать на тот факт, что в современном мире по­
является все больше ситуаций, требующих неестественного лля чело­
века отхода от контекста. Современные технологические сообщества
построены на науке, которая зачастую требует «игнорировать то, что
мы знаем или во что верим». Тестируя контрольную группу в ситуации,
когда есть все основания предположить, что ее результат будет ниже,
чем у экспериментальной, мы в некотором роде игнорируем то, в чем
убеждены. Области, в которых необходим отказ от накопленных пре­
жде знаний, не ограничиваются наукой и юриспруденцией. В современ­
ном мире от нас все чаше требуется отход от контекста в виде отказа
от наших собственных «знаний», поскольку сегодня акцент все чаще
делается на такие вещи, как справедливость, соблюдение правил неза­
висимо от контекста, беспристрастность, недопустимость кумовства,
отсутствие предрассудков, универсальность, толерантность, обуслов­
ленное контрактом признание равных прав, отказ от дискриминации
по семейному, расовому и религиозному признакам.
om
.c
kA
S
Сиюминутные побуждения и сила воли: думаем чертовски
много, и все равно проигрываем!
Наша склонность к когнитивной скупости при обработке информации
зачастую бывает незаметна лая нас самих. Если задать человеку задачу, он
нередко даже не поймет, что та же самая задача могла бы быть сформули­
рована по-другому. Он не поймет, что думает значительно меньше, чем
мог бы. Мысля сквозь призму эгоцентрических предубеждений, люди за­
частую не видят альтернативных способов обработки информации. Ис­
пользуя привязки или подмену либо позволяя яркости преподнесения
фактов влиять на умственный процесс, мы не видим альтернативных спо­
собов мышления. Это вполне логично. Когнитивно простые решения для
когнитивного скряги — это способ получить ответы не вдумываясь. Если
мы вдумаемся и поймем, что можем сделать выбор между альтернатив­
ными стратегиями, «простым решением» это назвать уже будет нельзя!
Если мы сознаем наличие альтернативных способов принятия решения
и решения проблем, цель простого решения оказывается не достигнута.
Однако в данной главе описаны совсем иные ситуации. Если вы ре­
шили, что в эпштейновском эксперименте выбрали бы горшок с восе­
мью процентами красных фасолин, вы, по крайней мере, осознали, что
ставить на десять процентов было бы разумнее. Если вы решили, что в
вариации задачи про вагонетку толкать человека с моста нельзя, вы, по
крайней мере, поняли, что своим бездействием обрекаете на смерть еше
четырех человек. Если вы неверно решили силлогизм про розу и, увидев
фразу «розы — живые существа», просто сказали «вывод верен», потому
что так было проще, вы, вероятно, поняли, что просто поленились и не­
достаточно внимательно думали над задачей. В подобных ситуациях люди
чувствуют наличие конфликта между тем, что можно было бы назвать
сложным и легким мышлением. Они смутно сознают, что сложное мыш­
ление тянет их в одну сторону, а легкое — в другую.
Есть и другие ситуации, в которых люди без труда понимают, что
пользуются различными типами мышления. По сути, практически опре­
деляющей чертой таких ситуаций является противостояние различных
типов мышления. Так бывает, когда нам приходится противостоять ис­
om

кушению: встать и приготовить завтрак вместо того, чтобы спать дальше;


.c
kA
S
после обела отказаться от лишнего кофе за три доллара, потому что бюд­
жет в этом месяце трещит по швам; перекусить морковкой, а не чипсами,
потому что мы на диете; прибраться в гараже субботним вечером, хотя
по телевизору как раз будет идти финал кубка мира; готовиться к сессии
вместо того, чтобы в выходные пойти по вечеринкам; пойти в казино, по­
обещав себе не тратить больше 100 лолларов, но проиграно уже 107 дол­
ларов, и надо бы остановиться, но...
В подобных случаях мы очень хорошо понимаем, что разные части
нашего мозга вступили в схватку меж собой. В нашем языке есть даже
специальный термин лля описания попытки преобладания трудного
мышления нал легким в подобных ситуациях: «сила воли». Это разговор­
ное выражение, олнако в последние двадцать лет ученые-когнитивисты
начали рассматривать его с научных позиций9.
Пример с крушением самолета Кеннеди, который я приводил в начале
этой главы, был примером ситуации, в которой следует подавить базовые
процессы восприятия и базовые когнитивные процессы. Однако в подоб­
ных ситуациях мы редко говорим о силе воли. Расхожее понимание силы
воли обычно включает в себя способность откладывать удовольствие или
превозмогать реакции организма, побуждающие нас совершить выбор,
идущий вразрез с нашими интересами в дальней перспективе. Неспособ­
ность должным образом оценить немедленное и отложенное вознаграж­
дение является источником иррациональности, которая мешает многим
людям максимально полно добиться своих целей. Иллюстрацией могут
послужить разнообразные вилы зависимости — алкоголизм, обжорство,
шопинг в кредит. В долгосрочной перспективе человек однозначно пред­
почтет трезвость, диету и минимальную задолженность по кредитной кар­
те. Олнако, столкнувшись с непосредственным стимулом, побуждающим
его к отказу от подобных предпочтений — будь то алкогольный напиток,
десерт, товар в магазине, — человек позволяет сиюминутным желаниям
подавить эти долгосрочные предпочтения. В этот разряд попадают самые
разные так называемые проблемы самоконтроля: наркомания, курение,
переедание, растраты, склонность к азартным играм, прокрастинация.
Для изучения этого вопроса психологи использовали парадигмы от­
om

ложенного вознаграждения, в которых люди демонстрировали ирраци­


.c

ональную черту, называемую интертемпоральным обращением предпо-


kA
S
чтений10. Этот тип предпочтений иррационален, поскольку, слелуя ему,
мы не получаем того, чего хотим больше всего в долгосрочной перспек­
тиве. Представьте, например, что у вас есть выбор: получить 100 долла­
ров сию минуту или 115 через нелелю (прелполагается, что леньги на­
ходятся на сохранении у федерального правительства, так что вопросы,
касающиеся вероятности получения денег, в мысленном эксперименте
исключаются). Далеко не все люди, оказавшись перед таким выбором,
выбирают 115 долларов. Некоторые, по самым разным причинам, дела­
ют выбор в пользу 100 долларов сейчас же. После этого всем прошед­
шим первый тест предлагают еще один выбор: получить 100 долларов
через 52 недели или 115 через 53 недели. В этом случае практически все
испытуемые, независимо от принятого в первом случае решения, вы­
бирают 115 долларов. Но ведь если в первый раз человек сделал выбор в
пользу сотни, значит, он ведет себя непоследовательно. Через 52 недели
он окажется в точности в той же ситуации, что и была ему предложена
прежде, — получить 100 долларов сразу же или подождать еще неделю
и получить 115 долларов.
Почему же в одном случае неделя ожидания кажется достаточно се­
рьезным сроком (настолько серьезным, что человек готов заплатить
15 долларов, лишь бы не ждать), а в другом — совершенно не значи­
мым временным промежутком (когла человек принимает решение за
гол)? Объяснение подобной непоследовательности заключается в том,
что у человека есть так называемые гиперболические кривые обесцени­
вания— функции, определяющие, насколько быстро мы обесцениваем
отложенное вознаграждение. Гиперболичность этих функций объясня­
ется эволюционными причинами. Проблема лишь в том, что, как бы
ни хорошо служили нам эти функции, когда речь шла о генетической
приспособляемости, лля человека, пытающегося добиться максимальной
личной пользы, они являются отнюдь не оптимальным рациональным
выбором (лля оптимального выбора человеку следовало бы воспользо­
ваться кривой экспоненциальной зависимости). Гиперболические функ­
ции заставляют нас излишне высоко ценить близкие во времени награды
и потому порой пренебрегать более отдаленными целями. Под влиянием
om

этих функций мы меняем свои предпочтения со временем. С точки зре­


.c

ния любого, кто планирует какие-либо проекты или действия, подобные


kA
S
свойства далеки от оптимума. Проект, спланированный раньше, будет за­
брошен позже — а еше позже человек горько об этом пожалеет!
Наши гиперболические функции обесценивания являются причиной
того, что многие искушения, которым мы поддаемся, дисфункциональны.
Ложась спать в полночь, мы выставляем будильник на семь утра, потому
что думаем, будто лучше будет не валяться до девяти, а встать пораньше и
заняться делами. Но когда в семь утра раздается звон будильника, мы хло­
паем по кнопке «выкл», отменяем предыдущее решение — а позже жа­
леем об этом. Мы забиваем холодильник дорогостоящими диетическими
продуктами, когла хотим сбросить вес, а потом вдруг обнаруживаем себя
у стойки в забегаловке с фастфудом и понимаем, что только что заказали
пятиэтажный гамбургер. В подобных ситуациях нам необходимо уметь
бороться с сиюминутными реакциями, а неумение это делать в бытовой
психологии зовется «слабоволием».
Возьмем пример слабоволия из журнала Newsweek. Рассказывая о жене
сенатора Лжона Эдвардса Элизабет Эдвардс, журналист припоминает
байку времен президентских выборов 2004 года. Миссис Эдвардс изо
всех сил пыталась соблюдать специальную диету для похудания. По сло­
вам журналиста, когла жена сенатора летела чартерным рейсом, стюард
подошел к ней с подносом десертов и спросил, не желает ли она шоко­
ладного кекса. «Желаю, — ответила миссис Эдвардс. — Но если вы уне­
сете эти кексы отсюда, в будущем я стану куда счастливее» (Henneberger,
2004, с. 31). Миссис Эдвардс продемонстрировала так называемую силу
воли, однако, возможно, воспользовалась при этом особым когнитивным
инструментом, представляющим собой образчик умственной програм­
мы, поддерживающей рациональные решения. Она могла призвать на
помощь так называемую стратегию накопления, прекрасно описанную
психологами Джорджем Эйнсли и Говардом Рэклином11. Мы хотим до­
биться цели в будущем (похудеть с помощью диеты), однако в настоящем
испытываем сиюминутные соблазны (шоколадный кекс). Мы знаем, что
не должны есть кексы каждый день. Это помешает нам добиться постав­
ленной прежде цели — похудеть с помощью диеты. С другой стороны,
мы обнаруживаем, что в угаре сиюминутного желания реакция организ­
om

ма на сиюминутное искушение оказывается доминирующей. У поддав­


.c

шегося всегда есть в запасе довод — но ведь можно съесть кекс сейчас,
kA
S
а на диету сесть завтра! Короче говоря, почему не получить всю выгоду
от кекса сейчас, а всю будущую выгоду от диеты — завтра? Ответ на это
дает наша способность создавать альтернативные миры — ключевая ха­
рактеристика процессов второго типа, управляемых алгоритмическим и
рефлективным мышлением: завтра мы окажемся в том же самом положе­
нии, что и сегодня, и снова выберем кекс, а потом еще раз, и еще, и еще...
На этом этапе мы можем крепко задуматься и сделать еще один шаг.
Мы можем придумать правило, которое поможет нам по-новому взгля­
нуть на то, что значит съеденный сегодня кекс: съесть кекс сегодня зна­
чит съесть его завтра, и послезавтра, и в любой другой лень в будущем.
Тут-то и становится ясно, что, съев сегодня кекс, мы убьем на корню по­
ставленную предварительно цель — сесть на диету. Если я съем кекс —
пусть лишь один, — все мои планы похудания окажутся под угрозой.
Таким образом итоговый проигрыш предстает перед нами во всей красе
и может как минимум конкурировать с краткосрочной выгодой от съе­
денного кекса, которую мы к тому же слишком переоцениваем.
Итак, мы провели рефрейминг проблемы, которая имеет достаточ­
ную мотивационную силу для того, чтобы как минимум конкурировать
с краткосрочными примитивными желаниями (это, конечно, не значит,
что с получившимся правилом мы обязательно побелим, но у нас будет
возможность сразиться с этими желаниями в открытую, и если уж про­
играть, то не «всухую», как говорят в спорте). Благодаря способности
к речи мы можем конкретизировать эти правила, позволяющие достичь
эффекта накопления поведенческих моделей, которые следует приме­
нить в будущем, чтобы те приобрели мотивационную силу лля подавле­
ния действий, которые угрожают нашим отдаленным целям прямо сейчас.
Приведенный здесь пример затрагивает важную тему, а уж та под­
водит нас к следующей главе. Подавление реакций, идущих от нашего
бессознательного, — это процесс, который задействует содержание. Во
время процесса подавления включаются декларативные знания и стра­
тегические правила (лингвистически кодированные стратегии). Эта
умственная программа зачастую является основанным на речи предло­
жением, обладающим мотивационной силой, которая может запустить
om

систему реагирования. Мы можем накапливать подобную информацию


.c

в виде таких простых и практически повсеместно понятных пословиц —


kA
S
«копейка рубль бережет», «с лица волу не пить», — и все лля того, чтобы
подавить реакции, поступающие от модуля сиюминутных желаний или
эмоционального модуля.
Олнако когда человек еще не владеет необходимой в какой-либо ситу­
ации умственной программой, возникает проблема — у него нет альтер­
нативной системы контроля, которая могла бы повлиять на повеление.
Таким образом, существуют ситуации, когда человек, может, и хотел бы
преодолеть автоматические реакции, олнако не располагает соответству­
ющей программой. Эта проблема мышления порождает иррациональное
поведение. Я назвал ее дефицитом умственных программ.
om
.c
kA
S
ГЛАВА 10

Дефицит умственных программ

Споры о рациональности ведутся исключительно вокруг когнитивных


стратегий; из виду упускается, что, возможно, базовым стандартом ра­
циональности является решение использовать инструментарий высшего
уровня.

Ричард Ларрик. Блэку э.ял: справочник по вынесению суждений


и принятию решений, 2004

Невозможно спорить с законами вероятности, потому что они заключа­


ют в себе важные истины о жизни.

Амос Тверски иАэниел Канеман. Суждение в условиях неопределенности:


эвристика и предубеждения, 1982

В
предыдущих главах я вкратце описал ряд характеристик когнитив­
ного скряги. Олнако причиной плохого мышления служит не толь­
ко когнитивная скупость. Люли бывают не в состоянии достичь постав­
ленных целей из-за проблем с умственными программами. Понятие
умственных программ объединяет в себе правила, знания, процедуры и
стратегии, которые человек может извлечь из памяти и применит!) при
принятии решений и решении проблем. Человек может оказаться не
способен мыслить успешно, потому что не накопил необходимых ум­
om

ственных программ — не имеет в запасе правил, стратегий и знаний,


.c
kA
S
поддерживающих рациональное мышление. Вторая проблема умствен­
ных программ возникает в связи с тем, что некоторые знания могут сами
по себе быть причиной иррационального поведения и мышления. Эта
глава будет посвящена первой проблеме, которую я назвал дефицитом
умственных программ. Вторую, зараженные программы, мы обсудим в
следующей главе.

Проблемы умственных программ в реальной жизни: два


трагических примера воздействия дефицита программ
Аутизм — это заболевание, возникающее вследствие порока развития и
характеризующееся снижением способности к реципрокному социаль­
ному взаимодействию, задержкой развития речи и ограничением спектра
деятельности и интересов. Некоммуникативность многих внешне совер­
шенно нормальных, но страдающих аутизмом детей сильно осложняет
принятие диагноза их родителями. Нетрудно поэтому вообразить себе
радость родителей летей-аутистов, когла в конце 1980-х — начале 1990-х
они узнали об изобретенной в Австралии технике, делающей возможным
общение лля неговорящих летей-аутистов.
Техника раскрытия коммуникативных возможностей у неговорящих
больных аутизмом называлась метолом облегченной коммуникации. Ее
громко воспевали такие широко популярные СМИ, как 60 Minutes, жур­
нал Parade, газета Washington Post. Авторы методики заявляли, что аутисты
и прочие дети с проблемами развития, прежде не говорившие ни слова,
могли печатать весьма выразительные сообщения на клавиатуре в случае,
если их кисти и локти поддерживал симпатичный им «помощник». Не­
удивительно, что столь ошеломляющая вербальная деятельность летей-
аутистов, прежде демонстрировавших крайне ограниченное лингвисти­
ческое поведение, породило в их родителях огромные надежды. Было
также заявлено, что методика эта работает лля неговорящих людей с
тяжелыми умственными заболеваниями. Радость родителей понять было
нетрудно, и окружающие сочувствовали вспыхнувшей в них надежде.
Увы, хеппи-энла не произошло. В начале 1990-х ученые-бихевиори-
om

сты всего мира, страдая от ужасных предчувствий, смотрели, как смотрят


.c

на аварию в замедленном кино, на разворачивавшуюся перед их взгляда­


kA
S
ми вполне ожидаемую трагедию — ожидаемую потому что исследова­
тели имели немалый опыт восполнения (через обучение) дефицита ум­
ственных программ, который и делал эту трагедию неизбежной.
В данном случае дефицит умственных программ заключался в неспо­
собности оценить некоторые наиболее важные характеристики научного
мышления — в первую очередь проверка альтернативных объяснений
путем использования контрольной группы. Заявления об эффективности
метода облегченной коммуникации были преподнесены обнадеженным
родителям до проведения каких-либо контролируемых исследований.
Однако в этой ситуации проведение контролируемых исследований было
совершенно необходимо ввиду наличия множества очевидных альтерна­
тивных объяснений наблюдаемого феномена. Помощник, почти всегда
милый человек, озабоченный успехами ребенка, имел массу возможно­
стей сознательно или бессознательно направлять детскую руку на кла­
виатуре. Вероятность незаметного воздействия со стороны помощника
подкреплялась тем наблюдением, что дети порой печатали сложные тек­
сты, не глядя при этом на клавиатуру. Кроме того, лети создавали весьма
изысканные тексты на английском языке при том, что никто и никогда
не учил их азбуке.
В настоящее время, спустя десятилетие с лишним, были проведе­
ны контролируемые исследования с использованием соответствующих
средств экспериментального контроля. Задача их заключалась в том, что­
бы проверить, насколько обоснованы заявления изобретателей метола
облегченной коммуникации1. И раз за разом исследования давали совер­
шенно однозначный результат: результаты работы ребенка зависели от
тактильного воздействия помощника. В ряде исследований воспроизво­
дилась ситуация, в которой ребенку и его помощнику демонстрировали
по картинке, однако каждый видел только свою картинку. Когла и ребе­
нок, и помощник получали одну и ту же картинку, ребенок правильно
печатал название изображенного на ней предмета. Когла же картинки
у ребенка и у его помощника были разными, ребенок печатал название
предмета с картинки помощника, а не со своей собственной. Таким об­
разом, содержание ответа определял не ребенок, а его помощник. Не бу­
om

дет преувеличением, если я скажу, что метод облегченной коммуникации


.c

привел к настоящей трагедии. Так, занимавшиеся по методу облегченной


kA
S
коммуникации в некоторых центрах лети с помощью напечатанных по­
сланий сообщали, что в прошлом подвергались сексуальным домогатель­
ствам со стороны кого-либо из родителей. После этого ребенка сразу же
забирали из семьи и возвращали лишь после того, как была доказана не­
состоятельность обвинения.
Авторы приведшего к трагедии метода были отнюдь не глупыми людь­
ми. И все же их убеждения и поведение отличались иррациональностью
и причинили людям массу вреда вследствие наличия у авторов дефицита
умственных программ. Им не хватало стратегий критического мышле­
ния, которые помешали бы установлению ошибочных причинно-след­
ственных связей. Эти умные люди повели себя глупо, а всему виной де­
фицит умственных программ.
Есть и еще более свежий пример столь же трагических последствий
возникновения дефицита программ. В 2003 году английского юриста
Салли Кларк освободили из тюрьмы после того, как суд снял с нее обви­
нение в убийстве двух ее детей. Пять месяцев спустя точно так же была
оправдана и освобождена Трапти Пател из Мейденхеда (Англия), кото­
рую тоже обвиняли в убийстве собственных детей2. У миссис Кларк и
миссис Пател было много общего. В семьях обеих несколько раз умирали
младенцы. Обеих обвинили в убийстве собственных детей. Доказатель­
ства обвинения были довольно смутными в обоих случаях. И наконец,
обвинительный приговор был вынесен обеим женщинам потому, что су­
дья, присяжные и, что особенно примечательно, привлеченный в каче­
стве свидетеля эксперт страдали дефицитом умственных программ.
Выступавший на обоих процессах эксперт был педиатром. Согласно
его теории, обе матери страдали синдромом Мюнхгаузена — заболевани­
ем, при котором родитель подвергает ребенка ненужным медицинским
процедурам. Однако наиболее убедительным для присяжных оказался
подсчет вероятностей, который произвел эксперт во время процесса. Пе­
диатр пол присягой заявил, что вероятность смерти двух младенцев из
одной и той же семьи от «смерти в колыбели» (так называют синдром
внезапной младенческой смерти в Британии) составляет 73 миллиона к
одному. Цифра произвела на присяжных большое впечатление, поскольку
om

в таком случае вероятность естественной смерти детей оказывалась очень


.c

низкой. Вот только педиатр позабыл об основном правиле исчисления


kA
S
вероятностей, которое применимо к подобным случаям. Чтобы получить
цифру 73 ООО 000:1, он просто возвел вероятность единичной смерти в
колыбели в квадрат. Однако это корректно лишь в том случае, если смерти
никак не были связаны между собой. Вывод неверен для ситуации внезап­
ной младенческой смерти, за которой могут стоять различные изученные
исследователями генетические факторы и факторы окружающей сре­
ды — в этом случае вероятность повторения младенческой смерти в одной
и той же семье возрастает.
Вскоре после того, как миссис Кларк была осуждена, журнал British
Medical Journal опубликовал статью под заголовком «Приговор из-за
ошибки в подсчетах?» Автор статьи указывал на ошибки при подсчете ве­
роятностей педиатром, выступавшим на суде. С одной стороны, ошибка
в определении вероятностей — вещь обычная. Как правило, если указать
человеку на эту ошибку, он поймет, в чем она заключается. Правило, со­
гласно которому «квадрат вероятности» применим только для никак не
связанных друг с другом событий, особо подчеркивают все преподавате­
ли, читающие введение в статистику. Однако, с другой стороны, пробле­
ма эта серьезнее, чем кажется. Умственная программа базовой теории ве­
роятности имеется далеко не у всех. Педиатр-свидетель не смог овладеть
этой программой; вероятно, ничего не знали о ней и присяжные с судьей.
Большинство выпускников школы так и не усваивают правила умножения
вероятностей, и лишь немногие студенты университетов проходят соот­
ветствующий курс. В тестах на интеллект это знание не оценивается. Ис­
следования в области когнитивной психологии показали, что наши есте­
ственные шаблоны мышления (лучшие друзья когнитивного скряги) не
способны дать правильную оценку вероятности при обработке подобной
информации3. Ряд важнейших правил теории вероятности не хранится в
умственных программах большинства людей потому, что они не изучали
эту тему положенным образом. Короче говоря, недостаток знаний о те­
ории вероятности представляет собой дефицит умственных программ,
который, ввиду своего широкого распространения, является источником
значительного количества иррациональных мыслей и действий.
На этих двух примерах (метода облегченной коммуникации и осуж­
om

дения на основании неверного подсчета вероятностей) я продемон­


.c

стрировал иррациональные суждения и действия, проистекающие из


kA
S
отсутствия умственных программ. Эти две разновидности дефицита
программ — правил научного мышления и вероятностного мышления
соответственно, — были выбраны намеренно, поскольку именно они
лежат в основе множества случаев иррационального мышления. Нали­
чием или отсутствием этих программ определяется рациональность или
нерациональность человека. Эти программы часто отсутствуют даже у
обладателей высокого интеллекта (вследствие того, что они не получали
соответствующих инструкций) и потому становятся причиной дисраци-
онализма. Связано это с тем, что, поскольку тесты не позволяют оценить
вероятностное мышление, многие обладатели высокого, по меркам те­
стов, интеллекта могут быть подвержены иррациональному вероятност­
ному мышлению. Хотя многие IQ-тесты позволяют проверить, обладает
ли человек теми или иными вилами фактической информации (напри­
мер, оценить его словарный запас), умственные программы научного
мышления и теории вероятности они не оценивают. В противном случае
кое-кто считался бы умнее, чем гласят нынешние тесты, а кое-кто был бы
признан менее умным.

Всех спасет преподобный Томас Байес!


Принцип научного мышления, проиллюстрированный в примере с ме­
толом облегченной коммуникации, — необходимость рассмотрения
альтернативных гипотез, — может применяться в огромном количестве
случаев. Простейшая форма подобной стратегии мышления — ее можно
назвать «подумай о противном», — является, по сути, умственной про­
граммой, которую можно использовать для решения самых разных по­
вседневных проблем. Допустим, неподалеку от вас расположен заманчи­
вый с виду ресторан, где вы никогда еще не были. Вы не ходили в этот
ресторан потому, что кое-кто из ваших разборчивых друзей поел там и
сказал, что кухня в ресторане слабовата. Верно или неверно (ваши друзья
могут не дать полной картины — а вы можете излишне полагаться на
живость их описаний) вы (неявно) считаете, что этот ресторан хорош с
вероятностью 0,5, то есть 50 процентов. В том же месяце вы стрижетесь
om

в парикмахерской, и рядом с вами оказывается владелец ресторана. Он


.c

узнает в вас сосела и спрашивает, почему вы никогда к нему не заходите.


kA
S
Вы придумываете какие-то глупые оправдания. Заметив ваше сопротив­
ление, владелец говорит: «Да в чем же дело? Девяносто пять процентов
моих клиентов ни на что никогда не жалуются!»
Вам станет проще? Захотите теперь пойти в ресторан? Можно ли счи­
тать слова владельца доказательством того, что ресторан хорош?
Разумеется, на все три вопроса ответ один — нет. Собственно говоря,
слова владельца если как-то на вас и подействовали, то лишь укрепили
вас в ваших сомнениях. И уж конечно вы не стали считать, что вероят­
ность того, что ресторан хорош, составляет более 50 процентов. Чем же
плохи доводы владельца ресторана? Почему он не прав, считая, будто
бы его слова доказывают, что ресторан хорош и что вам следует его по­
сетить?
Вычислить ответ на этот вопрос можно с помощью теоремы, открытой
в восемнадцатом столетии преподобным Томасом Байесом (Танбридж-
Уэллс, Англия)4. В формуле Байеса используются всего две фундаменталь­
ные концепции: исследуемая гипотеза (А) и набор данных, актуальных
лля данной гипотезы (В). В приведенной ниже формуле встретится еще
один символ, ~А (не путать с А). Это всего лишь обозначение альтерна­
тивной гипотезы, то есть одного из двух взаимоисключающих вариантов,
который должен быть верен, если основная гипотеза (А) ошибочна. Та­
ким образом, согласно правилам, вероятность истинности альтернатив­
ной гипотезы ~А равняется один минус вероятность истинности основ­
ной гипотезы А. К примеру, если я утверждаю, что рыба, попавшаяся ко
мне на крючок, с вероятностью 0,6 является форелью, то заявление «с
вероятностью 0,4 рыба у меня на крючке не является форелью» совер­
шенно эквивалентно моему утверждению.
Здесь следует остановиться и сказать, что мы подошли к наиболее
математической и технической части этой книги. Впрочем, лля нас
важна не собственно математика, а концепции, которые следует четко
понять для дальнейшего обсуждения, лаже если вы боитесь математи­
ки как огня и охотно плюнули бы на цифры и формулы. Но тут есть
одна важная вещь. Чтобы мыслить как Байес, вам нужно лишь освоить
особый способ мышления, несколько правил, имеющих вербальное вы­
om

ражение. Формальная байесовская статистика, разумеется, требует вы­


.c

числений, однако для того, чтобы избежать ошибок мышления, связан­


kA
S
ных с теорией вероятности, достаточно будет освоить концептуальную
логику корректной обработки вероятностей.
Итак, в приведенной ниже формуле Р(А) — это априорная опенка
истинности основной гипотезы до сбора данных, а Р(~А) — априорная
опенка истинности альтернативной гипотезы до сбора данных. Кроме
того, здесь замешано некоторое количество условных вероятностей. Так,
Р(А/В) — это вероятность истинности основной гипотезы вследствие на­
блюдаемой комбинации данных, а дополняющая ее Р(~А/В) — апосте­
риорная вероятность истинности альтернативной гипотезы в условиях
наблюдаемых данных. Р(В/А) — это вероятность наблюдения определен­
ной комбинации данных при условии истинности основной гипотезы, а
Р(В/~А) (впоследствии станет ясно, что это очень важный показатель) —
вероятность наблюдения определенной комбинации данных при усло­
вии истинности альтернативной гипотезы. Важно понимать, что Р(В/А)
и Р(В/~А) не являются дополняющими (их сумма не равна 1). Появление
определенных данных может быть вероятно и при истинности основной,
и при истинности альтернативной гипотез — или маловероятно и при
истинности основной, и при истинности альтернативной гипотез.
Сейчас мы возьмем так называемый вероятностный вариант формулы
Байеса — на его примере легче всего проследить теорию:

Читая эту формулу — вероятностный вариант — слева направо, мы


встретим три члена: апостериорную вероятность, свидетельствующую в
пользу основной гипотезы (А) после получения новых ланных (В); так на­
зываемое отношение правлополобия (ОП), равное вероятности появле­
ния ланных при условии истинности основной гипотезы, поделенной на
вероятность ланных при условии истинности альтернативной гипотезы;
а также априорную вероятность, говорящую в пользу основной гипотезы.
Вот они:

апостериорная вероятность = Р(А/В) / Р(~А/В)


om

отношение правлополобия = Р (В/А) / Р(В/~А)


.c

априорная вероятность = Р(А) / Р(~А)


kA
S
Согласно формуле, вероятность истинности основной гипотезы (А)
после получения данных можно вычислить, перемножив лва других чле­
на — отношение правдоподобия и априорную вероятность основной ги­
потезы:

апостериорная вероятность основной гипотезы = ОП х априорная вероятность

Крайне важно, впрочем, понимать: незнание правила Байеса не делает


человека иррациональным. Знать эту формулу никто не обязан. Напро­
тив, вопрос заключается в том, соответствует ли естественная человече­
ская оценка вероятности правилам, содержащимся в теореме. Очевидно,
что, вынося суждения о вероятности, люди спонтанно начинают играть в
«угадайку» — и с помощью эксперимента можно выяснить, учитываются
ли в этих спонтанных суждениях какие-либо ограничения вероятностей,
содержащиеся в теореме Байеса. Увидев падающего человека, мы можем
сказать, что его тело ведет себя в соответствии с одним из законов Ньюто­
на. Палая, никто не занимается сознательными расчетами по закону Нью­
тона, однако паление вполне можно описать так, как если бы мы соблюдали
этот закон. По аналогии можно задаться вопросом — а можно ли описать
людские суждения как соблюдение модели рационального мышления в со­
ответствии с правилом Байеса? Вероятностные суждения человека могут
быть описаны как соответствующие правилу Байеса, при том что сам че­
ловек понятия не имеет о формуле и не подсчитывает ничего сознательно.
Существует несколько вариантов отклонения мышления от правила
Байеса, однако в данном разделе мы рассмотрим только олно^:

Зачастую при оценке диагностики фактов, [Р(В/А) / Р(В/~А)], люди


не способны осознать важную роль члена в знаменателе [Р(В/~А)].
Они не видят необходимости в опенке вероятности получения на­
блюдаемых данных в случае, если основная гипотеза ложна.

Такова формальная причина серьезных ошибок мышления, порожда­


емых принципом «думать о противном». Вернемся к владельцу рестора­
на, о котором шла речь. Аюбой, кто считает, что доводы владельца доста­
om

точно весомы, делает именно эту ошибку. Владелец не прав, и вот почему.
.c
kA
S
По Байесу, владелец в этом случае предоставляет вам информацию о
Р(В/А) [вероятность менее чем 5 процентов жалоб в случае, если ресто­
ран хорош] и игнорирует Р(В/~А) [вероятность менее чем 5 процентов
жалоб в случае, если ресторан плох]. Владелец хочет, чтобы вы повысили
оценку вероятность, поскольку он дал вам высокий показатель Р(В/А), од­
нако вы не хотите этого лелать, потому что (справедливо) видите, что для
оценки критической апостериорной вероятности данных недостаточно.
Вы, в свою очередь (при правильном ходе мысли), делаете некоторые
предположения о показателе, который владелец не привел — Р(В/~А), —
и понимаете, что приводимые им доводы не слишком хороши. В этом
простом примере вы понимаете, как важно получить данные о Р(В/~А).
Иными словами, какова вероятность того, что, если ресторан не слишком
хорош, всего 5 процентов клиентов пожалуются на это непосредственно
владельцу?
Если считать по Байесу, выйдет вот что. Вспомните предыдущую фор­
мулу. По сути, она сводится к:

апостериорная вероятность = отношение правдоподобия х априорная вероятность

Предположим, что априорная вероятность того, что ресторан хорош,


для вас составляет 0,5 — и те же самые 0,5 за то, что ресторан плох.
Таким образом, априорная вероятность того, что ресторан хорош, со­
ставляет 0,5/0,5, или один к одному — говоря языком букмекеров, баш
на баш.
Каково же здесь будет отношение правдоподобия (ОП)? Если принять
слова владельца за чистую монету, факты таковы: 95 процентов клиентов
никогда не жалуются. Значит, отношение правдоподобия выглядит так:

Р (минимум 95 процентов клисм юв никогда не жалуются/ресторан


хорош) делить на Р (минимум 95 процентов клиентов никогда не
жалуются/ресторан плох)

Если ресторан хорош, высока вероятность того, что 95 процентов по­


om

сетителей жаловаться не будут. Собственно говоря, и 5 процентов жалоб­


.c

щиков — неплохой результат для любого ресторана и вовсе не приговор,


kA
S
поэтому имеется вероятность минимум 0,99 за то, что в хорошем ре­
сторане более 95 процентов клиентов будут ухолить без единой жалобы.
Ошибка владельца кроется в знаменателе Р(В/~А): если ресторан плох,
какова вероятность того, что более 95 процентов клиентов не станут жа­
ловаться? Тут возникает множество проблем. Большинство плохих ресто­
ранов плохи не постоянно, а время от времени. Кроме того, большинство
плохих ресторанов плохи не потому, что клиентов после еды тошнит (та­
кие рестораны быстро закрываются), а потому, что имеют средний или
хуже среднего уровень по сравнению со всеми ресторанами округи. Они
не слишком привлекательны, но посетителей не травят. Добавим к этому
и то, что по ряду социальных причин люди, будучи недовольны, редко
жалуются на публике. Вполне вероятно, что, если ресторан плох — от­
равиться в нем нельзя, но идти в него не хочется, — большинство посе­
тителей уйдут без единой жалобы. Вот почему показатель в 95 процентов
выглядит не особо убедительно.
Если ресторан плох, вероятность того, что минимум 95 процентов
клиентов уйдут без единой жалобы, может составлять 0,9. Так что же
произойдет, если мы подставим эту цифру в теорему Байеса в качестве
отношения правдоподобия?

апостериорная вероятность = отношение правдоподобия х априорная вероятность

апостериорная вероятность = (0,99/0,9) х (0,5/0,5)

апостериорная вероятность = 1 , 1

Вероятность того, что ресторан хорош, составляет всего 1,1 к 1 (то


есть вероятность того, что это хороший ресторан, изменилась с 50 про­
центов на 52,4 процента)6. Таким образом, при самой лучшей интерпре­
тации вероятность того, что ресторан хорош, по-прежнему не слишком
высока.
Владелец ресторана попытался заманить нас в умственную ловушку.
Его фокус состоял из трех частей:

1. Привести данные В, обеспечивающие высокий показатель


Р(В/А);
om
.c

2. Понадеяться, что мы не возьмем в расчет Р(В/~А);


kA
S
3. Сделать вил, будто высокий показатель Р(В/А) сам по себе
означает высокую вероятность истинности основной гипотезы.

Существует множество исследовательских работ, демонстрирующих,


что склонность игнорировать вероятность фактов при условии, что вер­
на альтернативная гипотеза — Р(В/~А), — является широко распростра­
ненной психологической тенденцией. Так, психолог Майкл Догерти и его
коллеги использовали простую парадигму, в рамках которой испытуемые
должны были вообразить себя врачом, осматривающим пациента с крас­
ной сыпью7. Участникам показали четыре блока данных и предложили
выбрать те из них, которые потребуются, чтобы определить вероятность
наличия у больного заболевания под названием «краснотуха». Четыре
блока данных выглядели так:

Процент людей, страдающих краснотухой.


Процент людей, не страдающих краснотухой.
Процент людей, которые страдают краснотухой и имеют красную
сыпь.
Процент людей, не страдающих краснотухой, но имеющих крас­
ную сыпь.

Эти блоки соответствовали четырем членам формулы Байеса: Р(А),


Р(~А), Р(В/А) и Р(В/~А). Р(А) и Р(~А) являются дополняющими, поэтому
для вычисления апостериорной вероятности достаточно трех блоков ин­
формации. Показатель Р(В/~А) — процент людей с красной сыпью среди
не страдающих краснотухой, — должен быть выбран обязательно, по­
скольку он является важнейшей составляющей отношения правдоподо­
бия в формуле Байеса. Олнако 48,8 процента участников исследования,
проводившегося Догерти и коллегами, не выбрали блок Р(В/~А). Таким
образом, значительное количество решавших задачу сочли, что инфор­
мация о доле люлей, имеющих красную сыпь, но не страдающих красно­
тухой, не нужна лля решения задачи, — то есть информацию (ошибочно)
отнесли к маловажной.
om

Понимание важной роли Р(В/~А) не относится к автоматически уста­


.c

навливаемым в мозгу программам, и потому абсолютно необходимая


kA
S
информация порой кажется противоречащей здравому смыслу. Необхо­
димо учить людей распознавать важную информацию или хотя бы соб­
ственную склонность игнорировать эту информацию. Таким образом,
лля многих неспособность понять важность обработки Р(В/~А) является
случаем дефицита умственной программы.

Серьезный дефицит умственных программ — игнорирование


альтернативной гипотезы
Неумение изучить альтернативную гипотезу — знаменатель отношения
подобия при сборе фактов — не относится к тривиальным ошибкам
мышления. Вероятность наблюдения фактов при условии истинности
альтернативной гипотезы является важнейшей составляющей клиниче­
ской оценки в медицине и многих лругих прикладных науках. Именно
поэтому мы используем контрольные группы. Исследователю необхо­
димо знать, что произошло бы, если бы интересующая его переменная
не была изменена. Наличие информации только о прошедшей лечение
группе ставит пол серьезное сомнение полученные клинические и на­
учные выводы.
В этом и заключалась олна из крупных ошибок метола облегченной
коммуникации, создатели которого не осознали необходимость про­
верки альтернативных гипотез. Психологи провели массу исследований,
посвященных человеческой склонности игнорировать важнейшую ком­
паративную информацию (результаты, показываемые контрольной груп­
пой). Так, в многократно изученной парадигме выявления ковариации
испытуемым показывали ланные эксперимента, изучающего связь между
лечением и его воздействием на пациента8. Испытуемым могли, напри­
мер, сказать, что:

200 человек получили лечение, им стало лучше


75 человек получили лечение, им не стало лучше
50 человек не получили лечение, им стало лучше
15 человек не получили лечение, им не стало лучше
om
.c
kA
S
Эти данные являются разверткой четырехклеточной матрицы, в ко­
торой суммируются результаты эксперимента. При изучении парадигмы
выявления ковариации испытуемых просили определить, дало ли лече­
ние эффект. Многие сочли, что в этом примере лечение оказалось эф­
фективным. Они уделяли основное внимание большому количеству (200)
случаев, в которых за лечением следовало улучшение самочувствия. Затем
они обращали внимание на тот факт, что среди получавших лечение было
больше тех, чье самочувствие улучшилось (200), чем тех, кому лучше не
стало (75). Поскольку такая вероятность (200/275 = 0,727) казалась им
высокой, испытуемые склонялись к мысли, что лечение было эффектив­
но. Их рациональное мышление дало сбой.
При подобном подходе испытуемые проигнорировали вероятность
улучшения самочувствия при отсутствии лечения. Поскольку эта веро­
ятность оказывается еще выше (50/65=0,769), можно заключить, что
тестировавшееся в данном случае лекарство абсолютно неэффективно.
Склонность игнорировать результаты в условиях отсутствия лечения и
обращать внимание лишь на большое количество людей, входящих в
группу лечившихся и выздоровевших, заставляет многих людей считать
лечение эффективным. Настораживает, однако, то, что подобный неоп­
тимальный способ работы с фактами встречается лаже в среде таких спе­
циалистов, как врачи, занимающиеся клинической диагностикой.

Еще одна умственная программа научного мышления:


возможность опровержения
Оценка данных с учетом альтернативной гипотезы — не единственная
сложная тема. Не менее тяжко людям приходится и при обработке фак­
тов и тестов, которые могут опровергнуть основную имеющуюся гипо­
тезу. В этом случае человек склонен скорее искать доказательства своей
теории, нежели признавать ее несостоятельной. Весьма выразительной
иллюстрацией может служить одна из наиболее активно исследовав­
шихся в последние сорок лет проблем мышления. Задача была приду­
мана Питером Вейсоном, одним из наиболее изобретательных ученых
om

среди современных исследователей человеческой рациональности. Она


.c

использовалась в десятках, если не в сотнях исследований. Прежде чем


kA
S
читать дальше, попробуйте ответить сами: допустим, у вас есть четыре
прямоугольника — лежащие на столе карты. На каждой карте с одной
стороны написана цифра, а на другой — буква. Правило таково: если на
карте написана гласная, значит, на обороте у нее четное число. Две карты
лежат вверх буквой, а две — вверх цифрой. Ваша задача заключается в
том, чтобы догадаться, какую карту или карты слелует перевернуть, что­
бы выяснить, соответствует ли правило действительности. Так что же вы
перевернете? На картах, которые лежат перед вами, написано: К, А, 8 и 5.
Задача эта называется «выбором из четырех карт» и активно исполь­
зуется в исследованиях по двум причинам — большинство людей непра­
вильно понимают задачу, но понять, почему это так, бывает чертовски
сложно. Ответ кажется вполне очевидным. Правило, которое нужно под­
твердить или опровергнуть, звучит так: если на карте написана гласная,
значит, на оборотной стороне у нее четное число. Следовательно, нужно
перевернуть карту с буквой А и карту с цифрой 8. На оборотной сторо­
не карты с цифрой А, предположительно, должна быть четная цифра, а
на оборотной стороне карты с восьмеркой — гласная буква. Проблема
же заключается в том, что ответы, даваемые примерно 50 процентами
опрошенных, оказываются неверны. Второе по популярности решение
заключается в том, чтобы перевернуть только карту с буквой А (и про­
верить, есть ли у нее на обратной стороне четное число). Этот ответ дают
примерно 20 процентов опрошенных, олнако он неверен. Еще 20 про­
центов респондентов предлагают другие комбинации (например, К и 8),
что тоже является ошибочным решением.
Если вы мыслите так же, как 90 процентов людей, решавших эту за­
дачу в ходе десятков исследований, проводившихся в последние десяти­
летия, то, по всей вероятности, вы тоже дали неправильный ответ (да к
тому же пропустили мимо ушей намек, который содержался в рассказе
об опровержении гипотезы!). Посмотрим, почему ошибается большин­
ство решавших. Во-первых, при выборе между картами К и А ошибки
редки. Большинство людей не выбирает карту К, а выбирает карту А.
Поскольку в правиле ничего не сказано о том, что должно быть написано
на оборотной стороне карт с согласными, карта с буквой К никакого от­
om

ношения к нему не имеет. А вот А — имеет. На оборотной стороне у нее


.c

может быть четное или нечетное число, и, хотя в первом случае правило
kA
S
будет соблюдено, второй вариант является не менее важным потенциаль­
ным результатом, поскольку может помочь доказать, что правило оши­
бочно. Вкратце говоря, лля того, чтобы пролемонстрировать истинность
правила, следует перевернуть карту А. Тут большинство решающих по­
ступает правильно.
А вот с картами 8 и 5 возникает проблема. Большинство решающих
поступает неверно, ошибочно прелполагая, что следует выбрать карту с
цифрой 8. Аюли решают перевернуть ее, прелполагая, что нужно прове­
рить, есть ли на другой стороне карты гласная буква. Олнако если на обо­
ротной стороне этой карты окажется, к примеру, буква К, это не станет
доказательством ошибочности правила. Правило гласит, что на оборот­
ной стороне карты с гласной должно находиться четное число, олнако в
нем ничего не сказано про то, что на оборотной стороне карты с четным
числом должна быть гласная. Даже если на обороте карты с восьмеркой
стоит согласная буква, это ничего не говорит нам о том, верно ли пра­
вило. А вот карта с цифрой 5, которая остается за пределами внимания
большинства опрошенных, крайне важна. На оборотной стороне у нее
может стоять гласная — в этом случае правило неверно, поскольку на обо­
ротной стороне карт с гласными должны быть четные числа. То есть лля
того, чтобы доказать истинность правила, карту 5 необходимо перевер­
нуть.
Итак, в правиле содержится условие «если Р, то Q», и доказать ошибоч­
ность правила можно лишь продемонстрировав случай, когла Р сопутствует
не-Q. Таким образом, лля определения истинности или ложности правила
требуются только Р и не-Q карты (в нашем примере это А и 5). Если на них
обнаружится сочетание Р и не-Q, правило ложно. Если это сочетание отсут­
ствует, правило истинно.
Почему же большинство люлей отвечают на вопрос неправильно —
вель после объяснения залача оказывается такой простой! Есть много те­
орий, олнако олна из самых старых, явно объясняющих ошибку хотя бы
отчасти, гласит, что люли в первую очерель стремятся подтвердить пра­
вило. Именно поэтому они переворачивают карту с восьмеркой (налеясь
найти на оборотной стороне гласную и заключить, что правило верно) и с
om

буквой А (стремясь найти там четное число). А вот искать опровержение


.c

правилу они не стараются — в этом случае они сразу логалалисъ бы, что
kA
S
карта с пятеркой очень важна (поскольку может иметь на другой стороне
гласную и тем самым опровергнуть правило). Как я уже говорил, есть
множество теорий, объясняющих неверное выполнение задания, олнако
независимо от того, какую из них мы выберем, чтобы объяснить ошибку,
готовность опровергнуть правило могла бы уберечь от этой ошибки от­
вечающего.
Как бы ни был полезен принцип опровержения лля мышления в це­
лом, существует множество доказательств того, что подобная стратегия
для человека неестественна. Дело в том, что когнитивный скряга не ста­
нет автоматически конструировать альтернативные модели мира, а ско­
рее промоделирует ситуацию в соответствии с заданным условием. Вот
почему большинству людей необходимо специально учиться ради обре­
тения умственной программы, подразумевающей поиск опровергающих
теорию фактов.
Еще одной парадигмой, иллюстрирующей проблемность опровер­
жения лля человека, является так называемая «задача 2-4-6» - еше одно
известнейшее изобретение Питера Вейсона, предназначенное для иссле­
дования мышления10. Испытуемым говорят, что экспериментатор знает
некое правило, лежащее в основе наборов из трех целых чисел (три­
плетов). Триплет 2-4-6 этому правилу соответствует. Затем испытуемые
должны предлагать собственные триплеты, а экспериментатор говорит
им, соответствуют ли эти триплеты правилу. Участники должны предла­
гать триплеты и получать обратную связь до тех пор, пока не решат, что
разгадали правило, и не назовут его.
Правило, которое держит в голове экспериментатор в ходе работы,
звучит как «любой набор из трех последовательно увеличивающихся чи­
сел». Как правило, участникам очень трудно выявить это правило, по­
скольку они изначально строят излишне ограниченную гипотезу о том,
в чем заключается правило. Они придумывают такие правила, как «ра­
стущие четные числа» или «числа, увеличивающиеся с одинаковыми
интервалами», и продолжают придумывать триплеты, соответствующие
этой излишне ограничивающей гипотезе. Экспериментатор постоянно
подтверждает соответствие их триплетов правилу, участники объявля­
om

ют свою гипотезу и зачастую бывают удивлены, узнав, что она неверна.


.c

К примеру, типичными для участников являются триплеты со слелую-


kA
S
тими последовательностями: 8-10-12, 14-16-18, 40-42-44. Получив три
подтверждения, участник объявляет, что правило гласит «каждое следу­
ющее число больше предыдущего на два». Узнав, что ответ неверен, они
могут продолжать, придумывая последовательности типа 2-6-10, 0-3-6,
1-50-99 — и вновь получат подтверждение. Тогда участник заявляет, что
правило гласит «разница между каждой парой чисел одинакова» — и
вновь ошибается. Не распространен среди участников лишь один ход —
придумывать последовательности, противоречащие гипотезе, чтобы по­
пытаться ее опровергнуть, — например, 100-90-80 или 1-15-2.
Предположение о том, что участники не предпринимают сколь-либо
серьезных попыток опровергнуть основную гипотезу, подтверждается
олним ходом, который, как выяснилось, значительно увеличивает ко­
личество верных решений. Райан Твини и его коллеги провели экспе­
римент, в котором участникам было сказано, что экспериментатор зна­
ет два правила — одно касается группы триплетов, названной DAX, а
другое — группы триплетов MED. Всякий раз, когда участник называл
триплет, ему говорили, относится ли он к DAX или к MED. Участникам
было сказано, что триплет 2-4-6 относится к DAX, после чего экспери­
мент проводился так же, как в первом случае. Правило лля группы DAX,
как и в первом случае, гласило «любой набор из трех последовательно
увеличивающихся чисел», а к MED относились «все остальные после­
довательности». В подобной ситуации участникам было гораздо легче
решить задачу, зачастую чередуя положительные результаты на соот­
ветствие DAX и MED. Разумеется, теперь подтверждение соответствия
триплета MED было попыткой опровергнуть DAX. Испытуемый был
вынужден опровергать DAX, поскольку имелась еще одна позитивная,
четкая и очевидная гипотеза, на которой можно было сконцентриро­
ваться (MED). Альтернатива сокращает спектр гипотез и является взаи­
моисключающей по отношению к старой основной гипотезе, и потому
всякий раз, когда участник эксперимента получал подтверждение соот­
ветствия одному варианту, одновременно опровергалось соответствие
второму варианту. Таким образом, участников заставили сделать то,
чего они обычно не делали, — сконцентрироваться на альтернативной
om

гипотезе, опровергая основную. Разумеется, тот факт, что на этот хи­


.c

троумный путь их пришлось специально заманивать, лишь свидетель­


kA
S
ствует лишний раз о том, как трудно сконцентрироваться на ложности
основной гипотезы.
Выходит, у нас есть плохая новость — человеку трудно думать о фак­
тах, опровергающих его основную гипотезу. Есть и хорошая — этому
можно научиться. Все ученые проходят учебный курс, включающий в
себя массу практических упражнений по опровержению основной гипо­
тезы, и автоматически задают себе вопрос: «Какие альтернативные вари­
анты следует рассмотреть?»

Исходный уровень: еще немного байесовских умственных


программ
Вычисление правильной вероятности события в будущем является еще
одним критическим аспектом рационального мышления. Что интересно,
согласно результатам исследований люди достаточно успешно обрабаты­
вают вероятностную информацию неявным образом (задействуя только
автономное мышление), однако испытывают значительные трудности в
случае, когда решение следует сформулировать явно. Возьмем задачу об
оценке медицинского риска, которая использовалась в значительном ко­
личестве исследований, в том числе с привлечением медиков":

Допустим, что вирус XYZ вызывает серьезное заболевание, которо­


му подвержен 1 человек из 1000. Допустим также, что существует
анализ, который всегда верно указывает на человека, который яв­
ляется носителем вируса XYZ. И наконец, допустим, что в 5 про­
центах случаев анализ дает ложноположительный результат. Это
значит, что в пяти процентах случаев анализ ошибочно указывает,
что человек является носителем вируса XYZ, при том что на самом
деле вирус у этого человека отсутствует. Мы берем случайно вы­
бранного человека, проводим анализ и получаем положительный
результат (человек является носителем вируса XYZ). Какова веро­
ятность (в процентах, от 0 до 100) того, что человек действительно
является носителем вируса, при условии, что у нас отсутствуют
om

какие-либо сведения о его жизни и клинический анамнез?


.c
kA
S
Дальше пока не читайте — попробуйте решить задачу самостоятель­
но. Не стоит пытаться вычислить ответ как можно точнее (хотя, если
вы на это способны, попробуйте). Попробуйте просто угадать поточнее.
Смысл не в том, чтобы дать как можно более близкий к истине ответ, а в
том, чтобы понять, что вы движетесь в правильном направлении. Боль­
шинство люлей, кстати, ошибаются. Они склонны придавать излишнее
значение конкретной и образной информации о единичных случаях, ког­
ла ее следует сочетать с более абстрактными вероятностными ланными.
Наиболее часто в качестве ответа на эту задачу называют 95 процен­
тов. Настоящий же ответ — около двух процентов! Люди в большинстве
своем переоценивают вероятность того, что положительный результат
анализа действительно является доказательством наличия вируса XYZ.
И хотя корректный ответ следует вычислять опять-таки по правилу Бай­
еса, проиллюстрировать сильнейшее влияние исходного уровня на ве­
роятность можно с помощью небольшого логического упражнения. Мы
знаем, что из 1000 человек носителем вируса XYZ на самом деле является
только один. Если провести анализы остальным 999 (у которых вируса
нет), некорректный результат (вирус обнаружен) будет получен примерно
лля 50 из них (0,05 умножить на 999), поскольку анализ дает ложнопо­
ложительный результат в 5 процентах случаев. Таким образом, из 51 па­
циента с положительным диагнозом реальным носителем вируса будет
только 1 человек (около 2 процентов). Короче говоря, исходный уровень,
что подавляющее большинство людей носителями вируса не являются.
В сочетании со сравнительно высокой частотой ложноположительных
результатов можно заключить, что в абсолютном выражении большин­
ство положительных результатов будет принадлежать тем людям, у кото­
рых вируса нет.
При решении этой залачи люди демонстрируют склонность придавать
излишне большой вес фактам о единичных случаях и недооценивать ста­
тистические данные. Факты (результаты анализа) кажутся большинству
люлей «четкими» и «конкретными» — то есть они более наглядны. В то
же время вероятностные данные — ну, они вероятностные и есть! Разу­
меется, подобные доводы ошибочны, поскольку факты сами по себе всег­
om

да вероятностны. Клинический анализ может дать ошибочный результат


.c

с определенной вероятностью. В этом случае для получения правильного


kA
S

171
решения необходимо сочетать две вероятности — вероятность диагно­
стической ошибки (факты) и исходную вероятность. Существуют верные
и неверные способы сочетания этих ланных, причем чаше — особенно
когда факты дают иллюзию конкретности, — люди сочетают данные не­
правильно.
Не могу не повторить снова и снова — говоря о Байесовом мышле­
нии, я не хочу сказать, что мы проводим или должны проводить в уме
специальные вычисления с использованием формулы Байеса12. Будет
вполне достаточно, если мы научимся «мыслить по Байесу» в качествен­
ном смысле, то есть обзаведемся чем-то вроде «Байесова инстинкта», а не
будем зазубривать правило — вот уж в этом нет никакой необходимости.
Достаточно будет, к примеру, понять важность исходного уровня. Таким
образом человек сумеет проникнуть в суть задачи про вирус XYZ и по­
нять, что в случае, когда анализ с высоким уровнем ложноположительных
результатов используется для диагностики болезни с очень низким исход­
ным уровнем, большинство получивших положительный результат ока­
жутся здоровы. Вот и вся необходимая нам байесовская программа при­
менительно к исходному уровню (конечно, чем глубже мы разберемся в
вопросе, тем будет лучше). Подобное общее понимание вопроса поможет
человеку строить догадки достаточно точно, не совершая серьезных оши­
бок в повседневной жизни. Вот и с Р(В/~А) так же. Если человек хорошо
умеет думать, ему незачем вычислять отношение подобия. Достаточно
просто понимать саму концепцию, чтобы было понятно, почему владе­
лец ресторана приводит несостоятельный довод.

Умственные программы для оценки вероятностей


Возьмем еще одну задачу, которая часто упоминается в трудах по когни­
тивной психологии, — так называемую «задачу про Линду» п.
Динде 31 год, она незамужем, прямолинейна и очень умна. Она специ­
ализировалась на изучении философии. В студенческие годы ее глубоко
волновали вопросы дискриминации и социальной справедливости, а кро­
ме того, она участвовала в демонстрациях за ядерное разоружение. Опре­
om

делите, пожалуйста, вероятность следующих утверждений, пометив наи­


.c

более вероятные варианты цифрой 1, а наименее вероятные — цифрой 8.


kA
S
1. Линла преподает в начальной школе_________
2. Линла работает в книжном магазине и занимается йогой___________
3. Линла является активисткой феминистического лвижения___________
4. Линла — социальный работник, работает с психически
больными люльми______
5. Линла является членом Лиги женщин-избирателей США__________
6. Линла работает с клиентами в банке_________
7. Линла пролает страховки________
8. Линла работает с клиентами в банке и является активисткой
феминистического лвижения_______

Решая эту залачу, большинство люлей совершают так называемую


«ошибку сопряжения». Поскольку вариант 8 («Линла работает с кли­
ентами в банке и является активисткой феминистического лвижения»)
является сочетанием вариантов 3 и 6, вариант 8 не может быть веро­
ятнее варианта 3 («Линла является активисткой феминистического лви­
жения») или варианта 6 («Линла работает с клиентами в банке»). Все
феминистки работают с клиентами в банке, поэтому вариант 8 не может
быть вероятнее варианта 6 — и все же более 80 процентов опрашивае­
мых нерелко считают, что восьмой вариант вероятнее шестого, совершая
таким образом ошибку сопряжения. Специалисты зачастую утверждают,
что, лавая неправильный ответ, опрашиваемые совершают полмену ха­
рактеристик. Вместо того чтобы внимательно полумать и оценить залачу
как вероятностный сценарий, опрашиваемые пользуются более простой
оценкой схожести (по их мнению, феминистка — работник с клиентами
банка больше совпадает с описанием Линды, нежели просто работник с
клиентами банка).
Разумеется, логика говорит нам, что, когла речь заходит о вероятно­
сти, отношения полгруппы (феминистка — работник с клиентами банка)
и налгруппы («работник с клиентами банка») должны перекрывать оцен­
ку схожести. В случае, когла отношения вероятности хорошо схвачены,
оценка схожести вылает когнитивного скрягу. И наоборот, если актуаль­
ные правила вероятности изучены недостаточно хорошо и человек не в
om

состоянии рассматривать эту проблему с позиций вероятностной логики,


.c

тогла ошибку мышления можно считать случаем дефицита умственных


kA
S
программ (а не подмены характеристик на основании схожести и ярко­
сти примера).
Еще одной ошибкой при работе с вероятностями — причем ошиб­
кой, влияющей на принятие решений в реальной жизни, - является ин­
версия условных вероятностей. Инверсионная ошибка вероятностного
мышления заключается в том, что человек считает, булто вероятность А
при наличии В равна вероятности В при наличии А. А и В — совершенно
разные факторы, олнако зачастую их считают идентичными. К примеру,
Робин Дейвс обнаружил в калифорнийской газете заголовок, гласивший,
что по данным исслелований использование марихуаны приводит к ис­
пользованию тяжелых наркотиков. Из заголовка становилось ясно, что
исслелование было посвящено изучению вероятности использования тя­
желых наркотиков студентами, прежде курившими марихуану. Олнако
на самом леле автор статьи совершил инверсию вероятности и написал о
вероятности курения марихуаны в прошлом студентами, использующи­
ми сейчас тяжелые наркотики. Проблема злесь в том, что эти лве вероят­
ности абсолютно различны. Вероятность того, что студент употребляет
тяжелые наркотики при условии, что прежде он курил марихуану, значи­
тельно, значительно ниже вероятности того, что студент курил мариху­
ану при условии, что в настоящее время он использует тяжелые нарко­
тики. Суть в том, что большинство куривших марихуану не использует
тяжелые наркотики, олнако срели использующих тяжелые наркотики
большинство курило марихуану в прошлом.
Важнейшей областью, в которой нерелко происходит инверсия услов­
ных вероятностей, является медицинская диагностика. Исслелователи
обнаружили, что и пациенты, и мелики порой инвертируют вероятности,
ошибочно полагая, что вероятность наличия заболевания при условии
проявления определенных симптомов аналогична вероятности проявле­
ния этого симптома при условии наличия заболевания (пациента, конеч­
но, больше волнует первый вариант).

Стратегические умственные программы


om

Основная лоля умственных программ, о которых мы говорили ло сих


.c

пор, относится к декларативным знаниям. Кое-что когнитивные психо­


kA
S
логи отнесли бы к процедурному знанию — это стратегии и склонности
к определенным способам обработки информации. Так, многие принци­
пы вероятностного мышления, о которых я написал выше, относятся к
декларативным знаниям, в то время как склонность к дизъюнктивному
мышлению является примером стратегической умственной программы.
Изменение тенденций лля регулятивного мышления, сбора информа­
ции и соотнесения убеждений с действительностью относится к свой­
ствам рефлективного мышления и иногда (но не всегда) может быть оце­
нено с помощью тестов14. Такое свойство мышления, как потребность в
познании, влияет на нашу склонность привлекать к решению проблем
рефлективное мышление. Оценить его можно с помощью вопросов те­
ста, в которых человеку предлагают согласиться или не согласиться с
такими утверждениями, как: «Я склонен к абстрактному мышлению» и
«Я предпочту интеллектуальную, сложную и важную задачу той, кото­
рая достаточно важна, олнако не требует особых размышлений». Моя
исследовательская группа провела исследование свойства мышления под
названием «идентификацияубеждений», выясняя, что является более важ­
ной целью: изменять свои убеждения так, чтобы они соответствовали
действительности, или сохранять имеющиеся убеждения в неприкосно­
венности. Оценить эту характеристику позволяют вопросы, в которых
опрашиваемый должен согласиться или не согласиться с утверждениями
типа: «При появлении новой информации или фактов убеждения долж­
ны быть пересмотрены» и «Важно сохранять свои убеждения даже тогда,
когда факты говорят против них».
Некоторые характеристики мышления оцениваются с помощью задач
на эффективность. К примеру, такое свойство, как склонность к размыш­
лениям/импульсивность, оценивается по эффективности выполнения те­
ста «Сравнение похожих рисунков» (MFFT). Выполняющим тест предла­
гается эталонное изображение предмета, после чего они должны выбрать
соответствующее ему изображение из шести довольно похожих картинок.
Оценивается время ответа и количество ошибок. Склонные к размышле­
нию люди думают дольше и ошибаются реже, в то время как у людей им­
пульсивных время ответа меньше, а ошибок больше.
om

К другим характеристикам рефлективного мышления, оцениваемым


.c

с помощью опросников или задач на эффективность, относятся: стан-


kA
S
лартная интеллектуальная вовлеченность, потребность в завершенности,
сохранение убеждений, предвзятость подтверждения, избыток уверенно­
сти в себе, открытость новому опыту, вера в интуицию, контрафактное
мышление, категорийное мышление, суеверность и догматизм. Все эти
умственные программы имеют одну общую черту — они ближе к стра­
тегиям, тенденциям, процедурам и установкам, нежели к структурам де­
кларативного знания.

Дисрационализм как следствие дефицита умственных


программ
Иррациональное мышление, являющееся следствием дефицита умствен­
ных программ, имеет место в случаях, когла при рассуждении и приня­
тии решений не удается использовать подходящие программы (когнитив­
ные правила, стратегии, систему убеждений). Однако дисрационализм
возникает лишь тогда, когла подобный дефицит наличествует у облада­
теля достаточно высокого интеллекта. Насколько вероятен такой рас­
клад? Чаше всего причиной дефицита умственных программ является
недостаток обучения или опыта. Неудивительно поэтому, что существует
положительная корреляция между приобретением некоторых видов об­
суждавшихся выше программ и интеллектом15. Впрочем, корреляция эта
далеко не всегда однозначна. У многих обладателей высокого интеллекта
отсутствуют важнейшие умственные программы, в то время как многие
обладатели скромного интеллекта используют умственные программы
лля того, чтобы рационально реагировать на ситуацию. Так, если мы
возьмем подгруппу студентов университета, имеющих показатель по те­
сту SAT выше среднего для своего учреждения, то обнаружим, что менее
половины из них способны корректно использовать данные об исходном
уровне в таких случаях, как, например, при решении задачи с вирусом
XYZ, о которой мы говорили выше.
Итак, хотя некоторая корреляция межлу программами рационально­
го мышления и интеллектом существует, по-прежнему остается масса
места для диссоциации этих признаков, в результате чего мы и можем
om

говорить о лисрационализме. И хотя обладатели высокого интеллекта


.c

действительно знают больше, чем обладатели низкого интеллекта, в деле


kA
S
есть множество прочих факторов16. Специальное обучение некоторым
вилам программ, о которых мы говорили в этой главе, происхолит эпи­
зодически, урывками. Подобное отсутствие целенаправленной работы
означает, что некоторые обладатели достаточно высокого интеллекта так
и не усваивают подобные важные аспекты критического мышления. В
исследованиях, показывающих, что люли зачастую бывают не способны
обдумать альтернативные варианты событий, игнорируют Р(В/~А), со­
вершают ошибки сопряжения, не умеют использовать данные об исход­
ном уровне и инвертируют условные вероятности, зачастую использу­
ются студенты университетов, в большинстве своем предположительно
обладающие высоким интеллектом. Вероятно, то же самое верно и для
примера, который я приводил в самом начале главы, рассказывая о пе­
диатре, который неверно подсчитал вероятность возникновения синдро­
ма внезапной младенческой смертности (хотя, вероятно, у него имелись
проблемы мышления, которые в сочетании давали дефицит умственных
программ и склонность к излишней уверенности в себе).
Даже во взрослой жизни людей редко обучают подобным програм­
мам. Как пишет ученый-юрист Джеффри Раклински, «в большинстве
профессий людей обучают терминологии и навыкам, необходимым для
понимания работы, однако далеко не всегда обучают принятию реше­
ний, которые им придется принимать в качестве специалиста в данной
области. И хотя некоторые психологи доказывают, что определенным
видам мышления можно обучать быстро и просто, подобное обучение —
огромная редкость. Представляется недоступным и более общий вил
обучения, благодаря которому люли могли бы избежать огромного ко­
личества когнитивных ошибок» (2006, с. 220). Итак, хотя можно было
бы ожидать, что умственные программы будут проявляться у обладателей
высокого интеллекта реже, многие люли, независимо от уровня когни­
тивных способностей, зачастую недостаточно хорошо овладевают или
вовсе не овладевают мощными программами, позволяющими избегать
иррациональных мыслей и действий.
Программы рационального мышления — стратегии работы с вероят­
ностями, установления причин, создания выводов из тех или иных до­
om

водов, — в тестах на интеллект в настоящее время не оцениваются. Если


.c

бы эти стратегии оценивались, некоторые люди считались бы умнее, чем


kA
S
считаются сейчас, а некоторые — менее умными, чем нынче. Тесты на
интеллект позволяли бы оценить рациональность поведения, а рацио­
нальность вошла бы в УСОПТИ (умственные способности, оцениваемые
с помощью тестов на интеллект). Однако в нынешнем своем виде тесты
ни для чего подобного не пригодны, а значит, своим лисрационализмом
мы обязаны дефициту умственных программ.
om
.c
kA
S
ГЛАВА 1 1

Зараженные программы

Никогда еще не было и не будет так, чтобы цивилизация успешно дви­


галась вперед, не имея огромного количества достоверной фактической
информации. Не может цивилизация процветать и тогда, когда она пере­
гружена опасными и заразными ошибочными убеждениями.

Гарри Франкфурт. Об истине, 2006

Все мы люди, иррациональные животные, отличающиеся от прочих жи­


вотных своей способностью истово верить в причудливые конструкции,
которые сами же и создаем.
Роберт Фогеяин. На канате разума, 2003

а протяжении многих десятилетий в Албании царила коммуни­


Н стическая диктатура. Албания была одной из самых бедных стран
Европы, олнако в 1991 —1992 годах она начала преображаться и давать
своим гражданам больше личных и экономических свобод. С 1992 по
1997 гол экономическое развитие шло семимильными шагами. Откры­
вались рынки, ВВП рос, инфляция падала, бюджет переставал быть де­
фицитным, иностранные инвестиции увеличивались, а Международный
валютный фонд пел стране осанну. Олнако в начале 1997 года все эти
социальные и экономические изменения окончились пшиком — эконо­
мика рухнула, наступили времена беззакония, армейские склады были
om
.c
kA
S
разграблены бандформированиями, а правительство потеряло власть над
значительной частью страны. В 1997 году в Албании наступил коллапс,
виной которому был в первую очередь массовый дисрационализм.
Крах албанского общества в 1997 году наступил потому, что на тот
момент более половины населения страны участвовало в финансовых пи­
рамидах, а в первые месяцы года эти пирамиды — как и положено — рух­
нули1. Финансовая пирамида подразумевает крайне высокие процентные
ставки для первых вкладчиков. Организатор пирамиды не имеет реаль­
ных активов (то есть она с самого начала несостоятельна), однако при
этом первые вкладчики все же получают обещанную прибыль. По сути,
им выплачиваются деньги, вложенные следующими вкладчиками. Весть
о высоких процентах, которые получают первые вкладчики, привлекает
(обычно через сарафанное радио) приток новых вкладчиков, которые,
в свою очередь, порождают еще больший ажиотаж. В течение какого-то
времени система существует, подпитывая сама себя. Разумеется, в конце
концов математика срабатывает, и на каком-то этапе пирамида рушит­
ся — обычно после того, как ее основателям удается получить за счет
доверчивых вкладчиков солидный куш.
Как правило, будущим вкладчикам приводят сложные причины по­
явления столь высоких ставок. Кое-кто из албанских аферистов объяснял
инвесторам, что высокие процентные ставки обусловлены спекуляциями
с иностранной валютой; иные утверждали, что все построено на сложных
схемах в области добычи полезных ископаемых, а один даже заявил, буд­
то бы проценты выплачиваются за счет инвестирования средств в кали­
форнийские отели. Зачастую бывает так, что чем сложнее и экзотичнее
схема получения прибылей, тем более заманчивой кажется пирамида по­
тенциальным вкладчикам.
Финансовые пирамиды существуют по всему миру, однако размах их
деятельности в Албании заслуживает особого упоминания. Они обре­
ли популярность, когла начали предлагать инвесторам 30 процентов на
вложенные средства ежемесячно — и это при том, что обычные банки и
обычные компании предлагали вкладчикам во много раз меньше. После
того как первые пирамиды обрели популярность, новые пирамиды стали
om

расти как грибы. Аля того чтобы привлечь инвесторов, новые пирамиды
.c

предлагали еще более выгодные ставки. В конце 1996 гола многие пи-
kA
S
рамилы (разумеется, скрывавшиеся под вполне солидно звучащими на­
званиями компаний) предлагали вкладчикам 50—60 процентов в месяц,
а олна так лаже целых 100 процентов. Разумеется, чем выше ставка, тем
скорее рухнет пирамида, поскольку в конце концов она не сможет боль­
ше привлекать достаточно новых ленег, чтобы выплачивать обещанное
тем, кто вложил деньги раньше.
К 1997 голу в подобных пирамилах участвовало не менее полови­
ны взрослого населения Албании! Рали участия в них люли закладыва­
ли лома, продавали, многие жертвовали всеми своими сбережениями.
На пике деятельности пирамил вложенные в них средства составляли
50 процентов ВВП страны. Прежде чем схема рухнула, она стала конку­
рировать с лохолом в форме заработной платы и деформировала эконо­
мику. Так, влалелец некоего бизнеса обнаружил, что его штат сократился
со 130 ло 70 человек, поскольку люли решили, что инвестировать в пи­
рамиды удобнее, чем работать за зарплату.
Финансовые пирамилы напоминают пирамиды иного плана, в ко­
торых участникам (заплатившим вступительный взнос) прелоставляют
вознаграждение за привлечение новых участников — которые затем
приводят новых, и так далее. Комбинаторный взрыв неизбежен, схема
исчерпает себя через несколько итераций, и примерно 80 процентов
участников (последних присоединившихся) понесут убытки. В подоб­
ной пирамиде зачастую существует некий номинальный продукт, кото­
рый пролают участники, олнако основной акцент делается не на про-
лажи, а на привлечение новых участников. Финансовая же пирамила
не подразумевает поощрения за вовлечение новых участников. Продукт
в ней отсутствует как класс. Она всего лишь выплачивает первым ин­
весторам проценты за счет средств, полученных от новых вкладчиков.
На каком-то этапе обещанные средства не могут быть выплачены всем,
кому они обещаны, и тогла основатели пирамилы обычно стараются
скрыться с остатком ленег.
Почему же люли полагали, будто подобная система будет продолжать
действовать, когла к ней присоединятся абсолютно все? Как можно иг­
норировать математику, которая легко позволяет подсчитать, что прои­
om

зойдет, когла пятнадцать человек привлекут еще пятнадцать и так лалее?


.c
kA
S
(После седьмого привлечения в пирамиде должно оказаться больше по­
ловины всего населения США!)
Люди не обращают внимания на математику потому, что становят­
ся заложниками зараженных умственных программ. И финансовые, и
прочие пирамиды построены на одном и том же принципе: обладатели
зараженных программ начинают верить, будто законы экономики — за­
коны, которые они могут наблюдать вокруг себя и по которым жили всю
жизнь, — можно обойти. Люди начинают верить, что есть какой-то спо­
соб вложить деньги и получить на порядок более высокую прибыль, не­
жели предлагают традиционные финансовые инструменты. Они верят,
что пирамида абсолютно надежна. Обычно работу пирамиды объясняют
умными словами, однако, как бы солидно ни звучало объяснение, вера в
финансовые и прочие пирамиды объясняется в первую очередь вредны­
ми умственными программами. Именно это заставляет люлей совершать
действия, о которых им позже придется сожалеть.
Когда система рухнула, тысячи албанцев потеряли все свои сбереже­
ния и дома. Вспыхнули восстания. Страна погрузилась в хаос. Прави­
тельство не могло обеспечить выплату средств вкладчикам, поскольку на
момент краха у пяти крупнейших пирамид имелось 49 миллионов дол­
ларов активов и на 475 миллионов долларов обязательств — последняя
цифра вдвое превышала ВВП страны. Как оно и бывает в подобных слу­
чаях, значительное количество реальных денег осело в иностранных бан­
ках, а многие мошенники бежали либо попали в тюрьму, олнако заявили
о собственном банкротстве наряду со вкладчиками.
Поскольку в пирамидах участвовала большая доля населения, мы мо­
жем с уверенностью утверждать, что истерическое стремление к обога­
щению охватило и многих весьма умных люлей, которые таким образом
продемонстрировали дисрационализм2. Они усвоили иррациональные
экономические убеждения, их дисрациональное поведение объяснялось
зараженными умственными программами. Разумеется, не обошлось и без
дефицита программ, однако причины их я уже изложил в прошлой главе
и теперь хочу привлечь ваше внимание к ситуациям, когда программа у
человека имеется, однако является неадаптивной.
om

Зараженные программы могут передаваться и охватывать целый на­


.c

род, как эпидемия. В конце 1980-х многие пациенты психотерапевтов


kA
S
под влиянием своих врачей, попавших в ловушку неких сложных про­
грамм, начали вспоминать, что в летстве испытали сексуальное насилие,
как правило со стороны членов семьи. Психотерапевты, поощрявшие по­
добные открытия, создали рял теорий, объяснявших, почему эти случаи
оказались забыты, а затем снова вспомнились после прохождения тера­
пии. Наибольшей популярностью пользовалось диссоциативное объяс­
нение, повлекшее за собой эпидемию диагнозов расщепления личности.
Как объясняет Элейн Шоувальтер:

«По утверждению терапевтов, с болью, страхом и шоком вслед­


ствие сексуального насилия лети справлялись за счет расщепления,
или диссоциации. Память о насилии сохранялась, олнако была от­
несена к иному личностному фрагменту или фрагментам — по­
рожденным травмой «другим» личностям. Используя гипноз и
«внутреннего помощника», терапевты могли общаться с лично­
стью, бывшей посредником межлу различными фрагментами. По­
сле этого терапевт мог установить контакт с личностью, которая
могла подтвердить факт сексуального насилия, а также рассказать
о других слерживаемых или подавляемых аспектах личности паци­
ента» (1997, с. 159).

Профессиональные ассоциации распространяли подобные идеи, не


имея никаких подкрепленных исслелованиями доказательств коррект­
ности идеи. Этот клубок теорий, увязывающих возвращенную память с
расщеплением сознания, довольно быстро был растиражирован различ­
ными мелицинскими сообществами. До 1970 гола в США было диагно­
стировано менее дюжины случаев расщепления личности за пятьдесят
лет. Этот диагноз вплоть ло 1980 гола не был официально признан лаже
Американской ассоциацией психиатров. Олнако в 1990-х голах счет вы­
ставленным диагнозам пошел на тысячи3.
По мере того как этот феномен, названный «возвращением памя­
ти», набирал обороты, заявления пациентов во время терапевтических
сессий становились все более и более ликими. Некоторые утверждали,
om

что в летстве не только полвергались сексуальному насилию, но и были


.c

жертвами сатанинских ритуалов. Шоувальтер описывает случай с соро­


kA
S
калетней пациенткой С.Р.Б., получившей степень по биохимии в Йеле.
После терапии она уверилась в том, что ее родители входили в кружок
любителей детской порнографии и использовали детей в ритуалах сата­
нинского свойства. Она вспомнила, как ее вынуждали к проституции,
мучили с помощью электрического тока и наркотиков. Кроме того, она
считала, что в седьмом классе была беременна, а затем ее вынудили
сделать аборт.
В литературе описана масса подобных случаев, многие из которых
еше отвратительнее вышеописанного, причем практически лля всех ха­
рактерна та же проблема, что и лля случая с С.Р.Б.: отсутствие независи­
мых свидетельств того, что подобные события происходили. До терапии
пациенты не помнили о пережитом насилии. Именно так и вышло с
С.Р.Б. Она долгие годы безуспешно лечилась от разнообразных фобий,
однако ло 1986 года ни разу не сообщала, что переживала и запомни­
ла сексуальное насилие. В 1986 голу она посетила семинар лля пере­
живших насилие в детстве, и в холе терапии у пациентки обнаружились
три разные личности. Тут-то и пошли истории о сексуальном насилии
и сатанистских ритуалах. Достоверность историй С.Р.Б. не подвергли
сомнению — несмотря даже на отсутствие каких-либо доказательств.
Причина была в том, что система, которой пользовались терапевты, не
подразумевала поиска независимых доказательств («если пациент счи­
тает, что пережил насилие, значит, так оно и есть»). Программа, про­
явлением которой являлась эта система убеждений, требовала, чтобы в
историю поверили только двое — пациент и его психотерапевт. Однако
истории были вовсе не невинными. На их основании стали выдвигаться
обвинения в насилии.
И пациенты, и терапевты, захваченные эпидемией возвращенной па­
мяти 1980—1990-х пали жертвами зараженной программы, ведущей к
неалаптивным действиям, однако не поддающейся оценке. Оба приве­
денных примера — и про возвращенную память, и про финансовые пи­
рамиды — служат иллюстрацией того, что не все программы одинаково
полезны. Обсуждая дефицит программ, можно поверить, что чем больше
будет программ, тем лучше. Примеры с финансовыми пирамидами и с
om

эпидемией возвращенной памяти говорят о том, что человек может об­


.c

завестись программами, которые не только не способны помешать ему


kA
S
совершать иррациональные действия, но и, хуже того, являются причиной
этих иррациональных действий.

«Будь у этого человека два мозга, он был бы вдвое глупее!»


Заголовок этого раздела является финальной фразой ирландского анек­
дота, который рассказал мне Десмонд Райан. Целиком анекдот я припом­
нить не могу, олнако заключительные его слова представляют собой кви-
тэссенцию последствий лисрационализма — наличие большого мозга, то
есть интеллекта, отнюдь не является гарантией рационального поведе­
ния. И это особенно верно для иррациональных действий, вызванных
зараженными программами.
Зачастую мы усваиваем зараженную программу потому, что она фор­
мулируется с помощью увлекательного рассказа, порой даже довольно
сложного. Сложность рассказа, вероятно, является не самой лучшей при­
манкой для обладателей невысокого интеллекта. А вот для тех, кто может
похвалиться средним или выше среднего интеллектом, сложность про­
граммы может оказаться самой эффективной приманкой. Поищите, к
примеру, в Интернете данные о теории заговоров, схемы уклонения от
налогов, стратегии быстрого обогащения, способы «обыграть» фондо­
вую биржу и советы, как выиграть в лотерею. Вы быстро поймете, что
для многих из них характерна заманчивая сложность. Так, многие стра­
тегии быстрого обогащения включают в себя сделки с недвижимостью,
сложным образом сочетающиеся с системой налогообложения. В бесчис­
ленных книгах о том, как выиграть в лотерею, приводятся объяснения
(неверные!) с применением математики и расчета вероятностей. Те, кто
лает советы по «обыгрыванию» фондовой биржи, зачастую привлекают
математику и графики так называемого технического анализа.
Предположение о том, что люди, увлекающиеся мошенническими
схемами инвестирования, вероятно, имеют не самый низкий интеллект,
подтверждается результатами исследования, проведенного Националь­
ной ассоциацией дилеров по ценным бумагам4. В ходе исследования
были рассмотрены убеждения и демографические данные 165 людей,
om

потерявших более 1000 долларов на мошеннической схеме инвестирова­


.c

ния; затем полученные данные сравнивались с данными группы лиц, не


kA
S
павших жертвой финансового мошенничества. Исследования показали,
что жертвы мошеннических схем были более образованны, нежели чле­
ны контрольной группы, — у 68,6 процента этих жертв имелась как ми­
нимум степень бакалавра, при том что в контрольной группе этим могли
похвалиться лишь 37,2 процента люлей. Доля обладателей дохода более
30 ООО долларов в группе жертв составляла 74,1 процента, а в контроль­
ной группе — 56,4 процента. Опираясь на данные об образовании и до­
ходах, мы можем заключить, что вероятность более низкого интеллекта
у жертв мошеннических схем невысока. Подобные зараженные програм­
мы являются более — или лаже наиболее — привлекательными лля об­
ладателей высокого интеллекта.
Множество действительно мошеннических программ, поддержива­
ющих иррациональное поведение и наблюдаемых в обществе, создают­
ся и подхватываются обладателями среднего и высокого интеллекта. В
результате можно вспомнить массу известнейших интеллектуалов, про­
демонстрировавших абсолютно иррациональное поведение. Философ
Мартин Хайдеггер, мыслитель мирового масштаба, был нацистом и для
обоснования своих убеждений приводил весьма запутанные объяснения.
Он возил своих студентов в военные лагеря и часто ставил в конце пись­
ма слова «Хайль Гитлер». Известнейший ученый Вильям Крукс, перво­
открыватель таллия и член Королевского общества, раз за разом оказы­
вался жертвой обмана со стороны «мелиумов»-спиритуалистов, олнако
продолжал верить в спиритизм. Создателя Шерлока Холмса Артура Ко­
нан Дойля тоже не раз оставляли в дураках различные «медиумы». Поэт
Эзра Паунд (виртуоз слова) значительную часть Второй мировой войны
вел активную пропаганду фашизма по итальянскому радио. Примерам
несть числа, и перечислять их можно бесконечно5.
Обладатели выдающегося интеллекта породили множество гнусней­
ших идей. Кое-кто из нацистских преступников, которых судили во время
Нюрнбергского процесса, прошел тесты на IQ и показал результат выше
125 баллов, а восемь из четырнадцати авторов «Окончательного реше­
ния еврейского вопроса» имели докторские степени. Ученые, изучавшие
известнейших лиц, отрицающих существование холокоста, обнаружили
om

среди них обладателя магистерской степени по европейской истории,


.c

присужденной университетом Индианы; автора ряда известных био­


kA
S
графий выдающихся людей времен Второй мировой войны; профессора
литературы из университета Лиона; автора учебников, использующихся
в университетах Лиги плюща; профессора английского языка из универ­
ситета Скрэнтона; профессора Северо-западного университета и так да­
лее6. Разумеется, среди сторонников креационизма тоже немало облада­
телей университетских дипломов.
Ученые-когнитивисты обнаружили несколько причин, по которым
умный человек может иметь убеждения, идущие вразрез с реальностью.
Одно из объяснений заключается в так называемой тенденции проеци­
рования знаний. Суть в том, что в природной среде, где большинство ис­
ходных убеждений верны, обработка новых данных с помощью фильтра
из уже имеющихся убеждений приведет к более быстрому накоплению
знаний7. Этот довод используется для объяснения эффекта предвзятости
убеждения в силлогическом мышлении. Когнитивист Джонатан Эванс и
его коллеги доказали, что, поскольку пересмотр убеждений оказывает
интерактивный эффект на значительную долю структуры убеждений в
мозгу, лля этого могут потребоваться серьезные вычислительные мощ­
ности. Таким образом, утверждают они, когнитивный скряга должен
быть склонен выбирать выводы, с которыми можно согласиться без при­
влечения логического мышления. Лишь столкнувшись с выводами, в ко­
торые невозможно поверить, человек начинает логически обдумывать
исходные посылки. Ученые считают, что подобная стратегия может быть
вполне действенна лля областей, в которых наши убеждения в основном
верны.
Однако это условие — наличие области, в которой наши убеждения
в основном верны, — является крайне важным. Мы используем имею­
щиеся структуры знаний лля того, чтобы быстрее усвоить новые знания.
И все же, когла набор убеждений, на которые опирается человек, вклю­
чает в себя значительное количество ложной информации, проецирова­
ние знаний оттянет момент усвоения корректной информации. Здесь
и кроется ключ к пониманию хода мысли креациониста или сторонника
отрицания холокоста. Тенденция проецирования знаний, в целом будучи
эффективна, может изолировать некоторых людей на «островках ложных
om

убеждений», которые те не в состоянии покинуть. Короче говоря, изоля­


.c

ция знаний может дать эффект, при котором проецирование происходит


kA
S
в крайне неблагоприятных обстоятельствах. Таким образом, проециро­
вание знаний, которое в целом может привести к более быстрому усвое­
нию новых истинных убеждений, может стать и ловушкой в случаях, ког­
да люди раз за разом запускают руку в мешок преимущественно ложных
убеждений и используют эти убеждения для выработки оценки фактов,
после чего быстрее усваивают новые неверные убеждения и используют
их для будущих проекций.
Проецирование знаний с островка ложных убеждений может служить
объяснением феномену, когда умные во всех прочих отношениях люди
попадаются в паутину лжи в той или иной области и вследствие тенден­
ций проецирования не способны из нее вырваться. Подобные люди не­
редко используют свои немалые мыслительные способности лля раци­
онализации своих убеждений и отражения доводов скептиков8. Когда
проекция знаний исходит с островка ложных убеждений, в результате
возникает сеть убеждений еще более отличных от убеждений людей, не
подпавших под эту проекцию или имеющих более скромные мыслитель­
ные способности. Возможно, именно в этом заключается причина, по
которой некоторые наиболее вредоносные вилы зараженных умственных
программ были изобретены и усвоены наиболее выдающимися интеллек­
туалами («будь у этого человека два мозга, он был бы вдвое глупее!»).
Что ж, да — у этих людей и впрямь «оказалось два мозга, и они поглупели
вдвое».

Скептики о зараженных программах


Но послушайте, не кроется ли в самой идее зараженных умственных про­
грамм какая-то ошибка? С какой стати люди стали бы верить в то, что для
них плохо? Разве не все убеждения служат какой-то положительной цели?
Все это вполне разумные вопросы, отражающие реакцию нормаль­
ного здравомыслящего человека на саму идею зараженной программы.
Тревога здравомыслящих по поводу этой идеи порой находит свое от­
ражение и в научной литературе. К примеру, некоторые философы дока­
зывали, что человеческая иррациональность концептуально невозможна,
om

а кое-кто из теоретиков утверждал, будто эволюция гарантирует рацио­


.c

нальность человека.
kA
S
Сегодня уже всем известно, что второе из этих утверждений несосто­
ятельной Эволюция гарантирует, что человек заточен пол оптимизацию
генетической эффективности в своей локальной окружающей среле, а
вовсе не пол максимальное увеличение истинности или полезности, как
того требовала бы рациональность. Убеждения не всегда позволяют вос­
принимать мир наиболее точно, повышая тем самым эффективность.
Таким образом, эволюция вовсе не является гарантией превосходной
эпистемической рациональности. Не гарантирует эволюция и того, что
человек достигнет оптимальных стандартов инструментальной рацио­
нальности. И наконец, концептуальные ловолы философов, задающихся
вопросом о вероятности человеческой иррациональности, в некотором
смысле к вопросу не относятся, поскольку буквально сотни исследований,
проведенных специалистами но изучению решений, когнитивистами и
бихевиористами-экономистами за последние сорок лет, показывают, что
человеческие действия и приобретение убеждений отрицательно влияют
лаже на довольно широкие ограничения, налагаемые рациональностью10.
Почему же нам так трудно поверить, что порой человек может систе­
матически демонстрировать иррациональность — верить во что-либо, не
имея никаких доказательств, или вести себя так, чтобы это шло во врел
собственным интересам? Я предполагаю, что причина такова: в боль­
шинстве своем мы верим в бытовую теорию приобретения умственных
программ, в одном из важнейших аспектов которой имеется изъян. На
ошибку эту указал в заголовке своей работы психолог Роберт Абельсон:
«Убеждения как имущество». Эта фраза содержит возможное объясне­
ние того, почему людям трудно понять причины, по которым они (или
другие люли) сохраняют убеждения (или иные программы), не соответ­
ствующие их интересам. Если не вдаваться в популярную нынче критику
избыточного потребления, то можно сказать, что в большинстве своем
мы считаем, что приобретаем материальные блага по вполне реальным
причинам. Одна из этих причин заключается в том, что то, чем мы вла­
деем, так или иначе служит нашим целям. То же и с убеждениями. Мы
считаем, что приобретаем убеждения по собственному выбору, точно так
же, как любой материальный товар.
om

Вкратце говоря, мы привыкли считать, что: 1) мы приобретаем ум­


.c

ственные программы осознанно и 2) это приобретение лелается во имя


kA
S
наших интересов. Идея зараженных программ идет вразрез с обоими эти­
ми утверждениями. Если мы решим, что первое утверждение неверно —
что порой мы приобретаем программы непроизвольно и не по собствен­
ной воле, — тогда и второе утверждение станет менее вероятным, а идея
зараженных программ окажется более правдоподобной. Именно в этом
и заключается важная теоретическая позиция ученых-когнитивистов, ка­
сающаяся приобретения убеждений. Немалое количество мыслителей в
последнее время заняты изучением последствий одного ошеломляющего
вопроса: что, если не мы владеем убеждениями, а убеждения — нами?

Почему люди подхватывают зараженные программы?


Практически все мы считаем, что наши убеждения, вероятно, служат
какой-то положительной цели. Но что, если это совсем не наша цель?
Разобраться с этой вероятностью нам помогают теория культурной ре­
пликации и наука меметика. Термин «культурная репликация» обозначает
элемент культуры, который может передаваться негенетическим спосо­
бом. Кроме «культурной репликации» можно использовать альтернатив­
ный термин «мем», введенный Ричардом Докинзом в его знаменитой
книге «Эгоистичный ген»11, вышедшей в 1976 году. Термин «мем» ино­
гда используется более широко, для обозначения так называемого мем-
плекса — набора взаимообусловленных мемов, копируемых комплексно
в виде набора взаимосвязанных идей (например, понятие демократии
является комплексом взаимосвязанного набора мемов — мемплексом).
Напрашивается закономерный вопрос — с какой стати мы должны
пользоваться этим новым обозначающим культурную единицу термином,
если уже существует ряд дисциплин (например, культурная антропология),
работающих с диффузией культуры? Я считаю, что термин «мем» поле­
зен потому, что новая незнакомая терминология имеет децентрализую­
щую функцию и упрощает понимание концепции зараженных программ.
Благодаря ей можно несколько потеснить метафору «убеждения как иму­
щества», которая прослеживается в словосочетаниях «мои убеждения» и
«моя идея». Поскольку словосочетание «мой мем» не имеет такого широ­
om

кого распространения, оно не указывает на аналогичное владение путем


.c

приобретения. Вторая причина, по которой термин «мем» нам полезен,


kA
S
заключается в том, что он (по аналогии с термином «ген») вызывает в со­
знании универсальную концепцию дарвинизма и преподносит идею при­
обретения и изменения убеждений этим путем. Универсальная концепция
дарвинизма, в частности, гласит, что живые организмы созданы в инте­
ресах генов (воспроизведения), а не ради каких-либо собственных инте­
ресов. Аналогичным образом это утверждение означает, что мемы могут
воспроизводиться в ущерб интересам носителя.
Таким образом, концепция мемов подводит нас к важнейшему откры­
тию: убеждения могут распространяться даже тогда, когда они ложны или
вредны для носителя. Теоретики меметики зачастую приводят в пример
«письма счастья»: «Если вы не перешлете это письмо пяти знакомым, вас
ждет бела». Это и есть пример мема, идеи. Это инструкция по поведению,
которую можно копировать и хранить в мозгу. Это удачный мем, при­
чем его эффективность понятна. Однако у него есть две примечательные
характеристики. Во-первых, он не соответствует действительности. Тот,
кто прочтет письмо, олнако не передаст его дальше, не испытает каких-
либо бел. И во-вторых, тот, кто сохранит этот мем и передаст его дальше,
не получит от этого никакой пользы — не станет ни богаче, ни умнее,
ни здоровее. И все же этот мем живуч. Причина живучести кроется в
его собственной способности к самовоспроизведению (ведь по сути этот
мем всего лишь гласит «скопируй меня, не то...»). Вкратце говоря, мемы
не обязательно существуют для того, чтобы помогать своему носителю.
Они существуют потому, что в ходе меметической эволюции продемон­
стрировали наилучшую плодовитость, долгожительство и способность к
точному воспроизведению, то есть определяющие характеристики, не­
обходимые лля успешной репликации.
Меметическая теория оказала мощнейшее влияние на наше отноше­
ние к идеям, поскольку полностью перевернула наши представления об
убеждениях. Социопсихологи традиционно задаются вопросом, отчего
у люлей возникают те или иные убеждения. По умолчанию считается,
что человек сам решает, какие убеждения ему иметь. Меметика же задает
другой вопрос: какая характеристика тех или иных мемов позволяет им
заполучить множество «носителей». Вопрос не в том, как люди обретают
om

убеждения (это епархия социальной и когнитивной психологии), а в том,


.c

как убеждения обретают люлей!


kA
S
Если подобный поворот стандартного образа мышления поначалу
покажется вам странным, подумайте вот о чем: ученые выяснили, что
участие в политических движениях зависит от желания находиться в
окружении разделяющих ту же позицию людей, нежели от каких-либо
психологических факторов12. То же самое и с религиозными объедине­
ниями — они зависят в первую очередь от географической близости, не­
жели от специфических психологических характеристик.
Традиционный взгляд на причину распространения той или иной идеи
звучит так: идея X распространяется потому, что она верна. Но как же
тогда быть с идеями, которые верны, олнако не распространены, либо рас­
пространены, но неверны? В подобных случаях меметическая теория со­
ветует нам опираться на третий принцип. Идея X широко распростране­
на потому, что является хорошим репликатором — эффективно добывает
носителей. Меметика рассматривает характеристики идеи как репликато­
ра, а не характеристики люлей, усваивающих эту идею. Это единственная
отличительная функция, выделяемая концепцией мема — и она же явля­
ется определяющей.
Помня об этом основном положении меметики, мы можем погово­
рить о более полной классификации причин, по которым сохраняются и
распространяются умственные программы. Первые три вида причин от­
ражены в традиционной позиции бихевиористов и биологов. Четвертая
отражает новый взгляд с позиции меметики.

1. Умственная программа сохраняется и распространяется потому,


что она полезна для люлей, у которых хранится.
2. Определенные умственные программы эффективно
распространяются потому, что хорошо приспособлены к
существующим генетическим предрасположенностям или
существующим в той или иной области эволюционным модулям.
3. Определенные умственные программы распространяются
потому, что способствуют воспроизведению генов, создающих
носители, являющиеся хорошей площадкой лля определенных
видов программ (к этой категории можно отнести религиозные
om

убеждения, заставляющие люлей иметь много детей).


.c
kA
S
4. Умственная программа сохраняется и распространяется
вследствие неотъемлемых свойств самой программы.

Первая, вторая и третья категории практически не противоречат друг


другу. Под номером один приведено стандартное положение культурной
антропологии, в которой, как правило, подчеркивается функциональность
убеждения. Сторонниками второй причины являются эволюционные пси­
хологи. В третьей указывается результат, выделяемый теоретиками, дела­
ющими акцент на коэволюции генов/культурып. А вот причина номер
четыре содержит новое отношение к убеждениям как к символическим ин­
струкциям, которые с большей либо меньшей успешностью колонизируют
человеческий мозг. Разумеется, конкретная программа может относиться
к нескольким категориям одновременно. Она может распространяться по­
тому, что полезна своему носителю и ввиду собственных неотъемлемых
свойств. Однако четвертая категория подразумевает существование дей­
ствительно инфицированных программ — программ, которые не прино­
сят пользы носителю, поскольку способствуют иррациональному повеле­
нию.
Некоторые виды умственных программ (определяемые в соответствии
с их стратегиями саморепликации) из четвертой категории стали пред­
метом обсуждения многочисленных теоретиков14. К примеру, существу­
ют паразитические программы, которые имитируют структуру полезных
идей и заставляют носителя ошибочно считать, что он может извлечь
из этих идей пользу. Опытными создателями таких паразитов являются,
безусловно, рекламщики, придумывающие убеждения, которые присте­
гиваются к другим убеждениям и образам. Продуманно сочетая идеи и
образы, рекламшик старается создать именно неанализируемое обуслов­
ленное убеждение вроде «если я куплю эту машину, то заполучу красивую
девушку». Еще одна самосохраняюшаяся меметическая стратегия подра­
зумевает смену когнитивной среды. Так, многие религии эксплуатируют
страх смерти лля того, чтобы обещание загробной жизни выглядело еще
более заманчиво.
Более зловеще выглядят так называемые противительные стратегии,
om

которые влияют на культурную среду и делают ее более враждебной для


.c

конкурирующих мемов либо заставляют своих носителей нападать на


kA
S
носителей альтернативных умственных программ. Многие умеренные
члены фундаменталистских религиозных сообществ воздерживаются от
критики своих собратьев-экстремистов из страха, что стоящий рядом
человек может оказаться носителем программы наподобие описанной
ниже.
Из интервью с Омаром Бакри Мухаммадом, главой «Аль-муха-
джирун» — радикальной исламистской группировки, штаб-квартира
которой находится в Лондоне. Журналист Паоло Мура, ежедневная пор­
тугальская газета Publico, 5 апреля.

В: Как можно оправдать намеренное убийство тысяч невинных


граждан?
О: Мы не проводим разницы между гражданскими людьми и воен­
ными, невинными и виноватыми. Для нас есть то