Вы находитесь на странице: 1из 879

Александр  Берник

Речники
 
 
http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=42240954
SelfPub; 2019
 

Аннотация
Степная сказка для взрослых. Написана в стиле
ненормативной лексики, но без применения мата, хотя он
подразумевается со стороны читателя. Итак… Жили-были во
времена давние люди речные. Не то чтобы в реках плавали,
словно рыбы невиданные. Нет, конечно же. Хотя в сказках
и такое дозволено. А эти были люди как люди. Ничем не
отличались от нынешних. Две ноги, две руки, голова бестолковая.
Просто на берегах воды проточной селились семьями, оттого
и звались речниками, так сказать, по месту проживания…
Содержит нецензурную брань.
1. Присказка.

Жили-были во времена давние люди речные. Не то чтобы


в реках плавали словно рыбы невиданные. Нет, конечно же.
Хотя в сказках и такое дозволено. А эти были люди как лю-
ди. Ничем не отличались от нынешних. Две ноги, две руки,
голова бестолковая. Просто на берегах воды проточной се-
лились семьями оттого и звались речниками, так сказать по
месту проживания.
Большими родами жили, да не по-нашему теперешнему.
Бабы с детьми малыми бабняком [1] обустраивались с нра-
вами жёсткими да порой не по-человечьи лютыми. Мужики
отдельно сами по себе – артелью [2] вольною никем окро-
мя атамана выбранного, почитай непуганые. Промышляли
по мясу разному да по делам важным шастали, куда важней
чем за подолы бабьи держаться да сопли утирать подрастаю-
щему поколению.
В те времена далёкие, благодать была для рода мужицко-
го. Не то что нынче случается. Куда не плюнь – мужик оби-
женный. Никто им тогда на мозги не капал, да и не выносил
их с помоями за порог в канаву сточную. До жён своих ха-
живали как положено по великим праздникам, а в простые
дни и не бывали почитай в бабьем селении, чтоб не мозолить
лишний раз глаза их похотливые, да ещё чего натирать из
того что хоть сотрись на «нет», всё равно не за мозолится.
Правда, на зимы снежные да морозные стойбища поближе к
 
 
 
баймакам [3] устраивали. Ну, там уж сам бог велел, как во-
дится. Там уж в холода не до вольностей.
Таким «Макаром» в те времена давние почитай все жили
без исключения. Так было принято да предками заповедано.
Давненько то дело было. Так давно, что даже тех, кто из уст
в уста об этих временах сказывал и тех за десятки поколений
забыли напрочь, как и не было. Как теперь бы мужи учёные
поведали с умными лицами, было то ещё в веке каменном.
Почему не в деревянном? Да Бог его знает. Им видней учё-
ным-то. Только железа калёного тогда люди и впрямь не ве-
дали, а медное что в руки попадало, так это от соседнего на-
рода арийского. [4]
Жили мирно, никого не трогали да меж собой по пустя-
кам ни цапались. Друг на друга войнами не хаживали, ибо
места всем хватало раздольного, да и делить-то особо было
нечего. К тому же жили-то далече друг от друга. Пока до со-
седей доберёшься дотопаешь, так и забудешь к маньякам [5]
непуганым за каким лядом припёрся в края дальние. Какие
уж там войны с захватами.
Не жировали, но и не пухли с голода. Мужики стадам ди-
ким, загоны обустраивали да при тех запрудах артелью охо-
тились. Из года в год те загоны суживали, завалы по лесам
устраивали, рвы в полях копали змеиные [6] для себя халяву
обустраивая. [7] Как не прискорбно признавать, но именно
лень человеческая да погоня за дармовой добычей сладост-
ной сделала людей шибко разумными да сообразительными
 
 
 
для своего выживания. И то, правду сказать. Чего за зверем
съедобным по просторам гоняться немереным коль его из-
начально загнать можно в нужное место да там потреблять
по надобности.
Земля кормила от пуза. Грех жаловаться. А грибы в ле-
су как пойдут, так ступить некуда. Ягоды ковром сплошным,
орехи валом сыплются да диким мёдом баловались, жизнь
подслащивая. Артель мясом, рыбой снабжали с дичью вся-
кою. Порой столько набьют что девать некуда. Рыбы в реке,
хоть руками вычерпывай. Сколь ни пытайся – всю не выло-
вишь. Про стада загонные вообще помалкиваю. Там ни ло-
вить, ни ходить особо даже не требовалось.
Бабы с детьми жили многодетными семьями в землянках
с бревенчатыми стенами катаными, на берегу рек с водой
чистой для питья пригодной. По праздникам положенным,
мужей встречали-привечали что в гости наведывались. При
каждом куте [8] бабьем, огород был немаленький. Почитай
на каждое дитё пола женского свой кусок прикапывали, обу-
страивали грядками рядными да кустами ягодными с дере-
вьями. Вот на тех огородах вскопанных, почитай весь тёплый
сезон девки спины и гнули с малолетства самого. То сажали,
то пололи, то мух ловили с жуками разными.
В бабняке с работами огородными, дело строго было по-
ставлено, не забалуешь, да и отлынивать не получалось как
ни пробовали. Бабы взрослые не давали. За раз мордовали
ленивую. Хотя весь приплод рода женского на удивление в
 
 
 
теле вырастал добротном да ладно сложенном. Было мужи-
кам на что посмотреть да за что подержаться при случае.
Девки с рождения самого растились здоровыми да работя-
щими. Гонялись по хозяйству и в хвост, и в гриву, так что о
другом о чём и подумать было некогда. Ибо взрослые бабы
по себе знавали-ведали, что коль девка от безделья о чём за-
думается, почитай там в «мечталках» своих и пропадёт сду-
ру, толком бабой не вырастя.
Баня при каждом куте имелась прикопанная, ибо в те вре-
мена давние, баня была делом особенным. Не для помывоч-
ных дел предназначена, а для дел оккультных их верой за-
поведана. [9] А зародилась та вера в Святую Троицу, [10]
говорят, ещё со времён древнее древнего, когда Мать Сыра
Земля подо льдами Валовыми почивала почитай совсем без
просыпа. Учёный люд называет те времена Великое Оледе-
нение. Вот так и жили не тужили речные жители.
Но пришла беда на земли речников горести не знающих.
Завелась в степи напасть шибче мора повального. Зверьё за-
велось невиданное, лютое, всё живое ненавидящее. И по-
вадилась напасть пришлая баймаки речные разорять. Да не
просто лиходейство устраивать, а подчистую сносить саму
жизнь на корню выкорчёвывая…

2. По праву сильного у бессильного все права в обязан-


ность затолканы…

 
 
 
Словно скалы мхом покрытые, звери странные с шерстью
чёрною неслись клином степь вытаптывая. Это нежить [11]
чёрная, лиходейская в свой очередной набег направилась.
Числом четыре девятки без малого. Издали на вид все оди-
наковые. Неслись по сухой земле поднимая пыль завесой се-
рым облаком. Но в отличие от облака небесного, это по земле
стелилось да ползло в след чудовищам словно хвост расфу-
фыренный.
Жути зрелищу страшному добавлял гром с грохотом, что
шёл от их поступи по земле солнцем высушенной. Грохот
каждого по отдельности в гул единый сливался, нагоняя
страх на всё живое да мёртвое. Не похож он был на небес-
ный гром, а пробирал до костей своей глухостью. Будто вы-
рывался из мрачных недр земли да глубин мира подземного,
заставляя спину холодеть да каждый волосок на теле подска-
кивать у всех, кто имел эти волосы…
Вкруг костра прогорающего, собрались люди отдыхаю-
щие. Все как один, мужики здоровые. Так сказать, артель
Нахушинская в полном сборе. Опосля обеда сытного мерно
пищу переваривали да жирок на пузе завязывали. Кто сидел,
кто в траве валялся мух от себя отпугивая. Мужики с живо-
тами полными предгрозовой духотой разморённые негром-
ко о чём-то переговаривались. Атаман их бравый тут же в
траве пузо в небо выставил да ковырял в зубах травиной со-
рванной. Глядел хмуро в ту сторону откуда тучи чёрные на-
двигались да сверкали всполохи, запугивая громом дальним
 
 
 
раскатистым. Наверняка думал о грозе наползающей, но сла-
бину себе давал, понимая, что времени ещё предостаточно
до того, как придётся по шалашам прятаться. О чём атаман
конкретно думал тогда? Да, какая разница.
Мужики что вповалку раскинулись не пацаны чай были
зелёные. Мясом на теле не обиженные, да и жизнью артель-
ной калённые. Почитай все как один, звероловы искусные.
И глаз намётан вроде бы. И нюх не потерян на опасности.
Только в этот раз не заладилось. Подвела их чуйка охотничья
вместе с ними от пуза обожравшаяся да где-то рядом в траве
прикорнувшая. Не почуяли горе-охотники зверя лютого на-
летевшего стайным клином супротив ветра свежего.
Крики ужаса, вопли страха да отчаяния вперемешку с ма-
том яростным захлебнулись в громовом раскате гула звери-
ного. Налетели твари вихрем нежданно-негаданно да втоп-
тали мужиков в сухую землю пыльную, перемешав остатки
человеческие с головешками костра догорающего. Закружи-
лись в танце смерти убийцы лютые, смерчем чёрным жизни
охотников в себя всасывая. Кровь по степной траве размазы-
вая да обрывки тел по сторонам разбрасывая, перемешивая
всё в кашу единую.
А пыль поднятая, зверем разбушевавшимся, тут же отно-
силась в сторону ветром крепчающим. Вместе с отлетающим
пыльным облаком, отлетали и жизни охотников так не во-
время попавших в это место и времечко. Вот так звероловы
всю жизнь зверя ловившие, зверем были убиты-растоптаны.
 
 
 
Но кровопийцы лохматые на том не успокоились. Покру-
жив немного на месте, перемалывая трупы с чем не попа-
дя, они вновь в боевой порядок выстроились и клин их без-
жалостный дальше рванул на грозу нацелившись. Видно не
хватило им крови, не насытились, оттого за очередной жерт-
вой направились…
В травяном бурьяне за околицей, где полынь с крапивой
плели заросли с коноплёю дикой да вьюнами крепкими, по
проторённой дорожке в узкий проход вытоптанный с высо-
ченными травяными стенами, как гусята друг за дружкой ва-
тага [12] пацанов вышагивала, растянувшись длинной цепью
на тропе петляющей. Впереди атаман ватажный как долж-
ное. В след за ним шли дружки его, ленно палками помахи-
вая, подрубая стебли трав на тропу вылезшие. Эти шли мол-
ча, степенно, не утруждаясь разговорами, а вот «мясо» ма-
лолетнее следом семенившее, громко о чём-то спорили.
Крики, визг, препинания с «наездами», но до драки не до-
ходило и то дело хорошее. Лишь языками цеплялись друг за
дружку, не более. Что делили? Не понятно, но галдели знат-
но на тонах, как всегда, повышенных, стараясь заорать собе-
седника.
Отобедав в родных кутах да собравшись на окраине шла
ватага сытая в свою берлогу секретную, что оборудовали на
холме высоком, считавшимся у народа Горкой Красною. [13]
Но дойти до логова не суждено им было. Пацаны зверя не
почуяли, а гром им издаваемый поначалу за раскаты грозо-
 
 
 
вые приняли, что из-за речки натягивало. Даже, когда загро-
хотало уж совсем отчётливо, обернулись в сторону туч на-
двигающихся, и всей толпой уставились в черноту неба за-
речного. Но когда поняли, что шум идёт с другой стороны,
было уж поздно куда-либо кидаться.
С высоты холма на них другая чернота нахлынула, мгно-
венно накрывая пустотой забвенья. Одни мальцы глаза за-
крыли ладошками с перепуга замерев столбиком, где и бы-
ли настигнуты. Другие в траву нырнули куропатками. Тре-
тьи думали, что, присев на корточки прямо на тропе, спря-
тались.
Но свора нелюдей не стала их выискивать, а всех под-
ряд перемолола вместе с травяным бурьяном не останавли-
ваясь. Будто вовсе не заметив жизни под собой загублен-
ные. Нежить чёрная рвалась куда-то дальше ни перед чем не
останавливаясь. Лишь выскочив на баймак обжитой, зверю-
ги стали притормаживать да расправлять атакующий клин в
разные стороны, обхватывая бабье селение словно огромная
птица крыльями. И когда крайние прижались к реке да куты
бабьи оказались окружёнными, замерла стая страшная, гото-
вая за один присест заглотить людское поселение вместе со
всеми его постройками да огородами.
Лишь один вожак не останавливался. Он, стремглав стоп-
тав огороды наружные, своротил да расшвырял тыны заго-
родок низенькие, ворвался на площадь меж землянок нако-
панных. По пути на развороте у самого берега сбив какую-то
 
 
 
вековуху [14] грузную, что сдуру на него от реки выскочила
да от удара улетела в воду куклой изломанной.
Крутанулся вожак, развернулся к своей стае передом, что
полукольцом весь баймак к реке прижала – не выскочишь,
остановился от гона долгого. Но не замер как вкопанный, а
продолжил топтаться на месте, нервно похрапывая.
Лишь теперь рассмотреть можно было, что зверь казался
большим оттого, что тянул за собой коробку тележную, той
же шерстью покрытой чёрною, во что и сам был облачён пол-
ностью. Та коробка на двух колёсах больших пристроена, а
в ней ехали два зверя поменьше, шибко на людей ряженых,
смахивая.
Один из них на землю спрыгнул, разминая плечи могучие.
С виду бер, [15] но только больно уродливый. Сзади вро-
де как похож на косолапого, а глянешь в морду – кровушка
льдом становится. Вместо нижней челюсти провал бездон-
ный, будто там внутри ночь кромешная. Да в провале том два
огонька поблёскивали, напоминая глаза человеческие. Толь-
ко от глаз тех веяло лютой яростью, ледяным бешенством да
читалось в них жажда крови дикая.
Вот чудовище косолапя вразвалочку да держа в одной ла-
пе дубину увесистую, что окована была блестящим металлом
горя золотом, прошагал к одной из землянок выбранных, да
застыл перед входом, прислушиваясь. В баймаке стояла ти-
шина мёртвая. Даже птицы как одна петь не отваживались.
Бабы с малыми детьми по кутам забились-попрятались, от
 
 
 
чего всё вокруг казалось вымершем. С треском громким со-
рвал он шкуру с входа узкого да закрывал собою свет белый
в проёме единственном, хищно вглядываясь в темноту жи-
лища бабьего.
Поначалу по ушам резанул визг девичий, словно плетью
кто стегнул в тишине нетронутой. Визг пронзительный, тон-
кий да на голоса разные. Только оборвался так же резко, как
и начался, перейдя в надрывистый плач деток маленьких,
где-то там в глубине норы человеческой. Ревели двое, при-
том один из них судя по голосу грудничок крохотный.
Чудовище внутрь протиснулось, не обращая на истерику
внимание. Там на входе, прям у ног его, валялась кутырка
на подросте [16] уж совсем без чувств да каких-либо жиз-
ненных признаков. Чуть поодаль на травяном полу, прова-
лившись в канавку для ног [17] развалилась вторая такая же,
только чуть постарше, но в том же состоянии. А в дальнем
углу, что за очагом спрятан был, сидела баба на корточках
с маской ужаса на лице обезумевшем. Забилась она к сте-
ночке, вминаясь в угол пола сеном стеленного, пытаясь стать
для врага невидимой, прижимая к себе двух малых деточек.
Один ребёнок стоял на ножках своих крохотных, а вторым,
голосившим истошно да заливисто был действительно груд-
ничок. Его баба на руках прятала.
Уродливый бер вглубь ступил уверенно, через первую ку-
тырку перешагивая, а дойдя до второй стал медленно осмат-
риваться. Та что лежала подле его, уткнулась лицом в соло-
 
 
 
му седалищную да кажись совсем не дышала, бедная. Валя-
лась словно мёртвая. Зверь тело подхватил безжизненное, на
плечо взвалил мешком бесформенным. Встряхнул поклажу
поудобней устраивая, да столь же неспешно наружу вышел,
унося добычу, облюбованную…

3. Заела бытовуха плесенью, от безделья не знаешь куда


кинуться, серость жизни ни мила хоть вешайся? Пойди сдай-
ся в полон ворогу…

Как пришла в себя Зорька от беспамятства, так враз и по-


няла, что валяется по рукам-ногам пленённая. Локти за спи-
ной за ломаны, босы ноги вязаны травяными путами. И ле-
жит не пойми на чём. Только место больно ровное по ощу-
щениям да густой шкурой беровой устелено.
Шкура жёсткая, словно иглами колется да кем-то у ко-
го руки из зада выросли плохо выделана. Оттого работа его
скверная воняла жутко, будто её не в соли, а в отхожем ме-
сте вымачивали. Ещё глаза с перепуга не распахивая, она
эту шкуру носом учуяла. Не с чем бы ни перепутала зловон-
ность крепкую да за нос прищепкой хватающую, норовящую
до нутра достать да то нутро наружу вывернуть.
Где-то рядом совсем говор мужицкий послышался, но
негромкий и оттого неразборчивый. Голоса гудели грубые,
приглушённые, для её уха незнакомые, да и говорили они
странно слова коверкая. Потому девка решила ещё немно-
 
 
 
жечко, рыбой дохлой по прикидываться да глаз вовсе не от-
крывать, кабы не увидеть, чего непотребного. Но при этом
прислушалась. Лучше б она этого не делала.
Хотя, чего на девку-то пенять. Ведь не она даже так по-
решила, а страх её животный непонятно откуда змеюкой вы-
ползший да сковавший сознание скудное так решил за девку
пугливую, у самой хозяйки на то разрешения не спрашивая.
А как только уши навострила, так и за правду чуть со страха
не окочурилась. Потому что где-то рядом совсем, почитай
прямо над головой девичьей, с треском жутким да грохотом
оглушающим, разорвалась грозовая молния. Зорька аж, лё-
жа подпрыгнула. И как только умудрилась, горемычная. Вся
при этом в клубок съёжилась. Но вместо того чтоб совсем за-
жмуриться, распахнула зенки свои бешеные, что раскрыть-
ся раскрылись, а как смотреть – позабыли напрочь со страха
животного.
Лишь когда очухалась да понимать начала во что глаза
уставились, сообразила, что везде докуда взгляд дотягивал-
ся, видела только шкуру берову, будто была она безразмер-
ная. Лежит, таращится, глазами ворочает, ничего понять не
может, бестолковая, а тут ещё то на чём валялась вдруг дрог-
нуло да начало вертеться по кругу в сторону. В кружении
карусельном её последние мозги жалкие, изнутри по черепу
размазывая.
Мужицкий говор разом загудел встревоженно, но о чём
гудел, Зорьке разобрать не суждено было. Оттого что на неё
 
 
 
кто-то воду начал лить кадками. Только таким образом голо-
ву охладив да мозги остудив от горячности, сообразила де-
вонька, что это дождь хлынул как с водопада гремячьего и
голоса чужие утонули в шуме воды с неба льющейся.
Капли тяжёлые от души лупцевали пленницу по телу да
голове немилостиво, пробивая пышную, но резко вымокшую
шевелюру рыжую. Рубаха в раз промокла и прилипла к спине
холодом. Только ноги до того времени от чего-то горящие,
восприняли прохладу мокрую с облегчением.
Тут накрыло чем-то сверху, будто крышку захлопнули и
стало совсем темно, но и лить перестало. Хотя куда уж бо-
лее. И так была совсем мокрая, да и шкура под ней водой
напилась и при малейшем движении чавкала. Лежала словно
порося в луже, только что не хрюкала.
Крышка сверху не только воду небесную перекрыла, но
и звуки наружные поубавила. Зорька полежала так, прислу-
шиваясь да осмелев осторожно подняла голову, оглядывая
с острасткой западню собственную. Изнутри она оказалась
коробкой с бортами высокими со всех сторон шкурами усте-
ленной. Шкуры всё беровы да как девка поняла ни один и ни
два на неё зверя были израсходованы.
Только в ногах стенки не было, но разглядеть в пустой ды-
ре что-либо, невозможно было. Ибо стояла там стена сплош-
ная из дождя скошенного, чуть ли не ураганом трёпаного. Да
и вообще снаружи было хмуро как-то, да и страшно стало
деве молоденькой во всякую чушь сразу поверяющей. А тут,
 
 
 
ещё раз где-то рядом сверкнуло да грохнуло и её пристани-
ще в очередной раз закружило в неистовстве.
Зорька пискнула, телом дёрнула да со страха принялась
извиваться, выползая к выходу. Только тело затёкшее, не
очень-то хозяйку слушалось. А руки так вообще принялись
колоться колючками внутренними. Так всегда бывает коли
отлежать поначалу, а затем выпустить. Оттого замерла де-
вонька, пережидая внутренние неприятности.
А что просто так лежать? Тут поневоле ни с того ни с сего
задумаешься. Понять где она, что стряслось да кто те мужи-
ки неместные, ярица естественно знать не знала, ведать не
ведала. Ничего не помнила и спросить не у кого. А послед-
нее что помнила, как опосля обеда стол убирала. Деревян-
ные миски да чашки в кучу складывала.
Вспомнила, как земля задрожала гулко, а откуда-то от
землянок соседних, визг послышался да бабьи крики тре-
вожные. Домашние окромя братьев двух, что при ватаге ша-
стали, почитай все в куте сиживали. Тут словно морок [18] к
ним в землянку вполз. Всех до одного за душу схватил цеп-
кими лапами, разлив как туман страх да смятенье с оцепе-
нением на ужасе замешанное. Даже посикухи несмышлёные
притихли в рот воды набрав да за маму [19] ручонками вце-
пились словно нутром беду предчувствуя.
Затем разом стихло всё, только кони храпели где-то на
площади. Зорька тогда ещё подумать успела про тех коней
неведомых. Мол, откуда взялись эти звери брыкастые?
 
 
 
Недобрая такая тишина разлилась вокруг, на себя как на
живца беду приманивая.
– Пойду, гляну? – прошипела Милёшка шёпотом сдавлен-
ным.
То была сестра Зорькина что на два лета [20] её позже
уродилась да как раз собиралась на выход с объедками.
– Цыц, – на неё мама шикнула, как отрезала, а сама в даль-
ний угол за очаг нырнула, посикух с собой утаскивая.
Милёшка застыла у шкуры входной столбом вкопанным,
лохань с огрызками выпуская на пол да ухом вперёд вытяги-
ваясь, стараясь уловить звуки наружные. Да так и замерла в
позе кверху задом к чему-то прислушиваясь.
– Ой, маменьки, – давя в себе ужас шевелящийся, тихо да
плаксиво девка выдохнула, выпрямляясь да прижимая к ли-
цу ладошки, задом попятилась прям на Зорьку у стола рас-
корячившуюся, – сюда кто-то топает…
А вот опосля этого Зорьке память как обрезало.
Пока дождь хлестал да ливнем с неба лил пленница ва-
лялась на шкуре да мучила тяжёлую голову пытаясь дойти
до понимания иль придумать хоть какую захудалую версию
для всего вокруг происходящего. Но как ни пыталась раз-
ное придумывать, во всех придумках упиралась лишь в одно
заключение – это нежить чёрная степная, будь она трижды
проклята.
Об этой напасти на род людской давно слухи множились.
Налетает мол это отродье нечеловеческое на баймаки мир-
 
 
 
ные, мужиков бьёт подчистую от мала до велика чуть ли не
вниз головой в землю втаптывая, а баб с девками куда-то уво-
лакивают в своё логово подземное. Утаскивают с концами да
бесследно, словно по воздуху. Никто из тех подземелий ни
вертался, ни объявлялся. Потому никому было не ведомо,
что там с бабами да девками делают?
Сказывали о том по-разному. Но Зорька до выпученных
глаз всем доказывала, что их там съедают заживо. Хотя дев-
ки про них врали, кто во что горазд, кто дурней придумает,
но в бабняке бабы согласны с Зорькой были, вернее она с ни-
ми соглашалась от скудности собственной фантазии. Да и по
поводу заживо съедения картинка у неё пред глазами вста-
вала как настоящая, от чего мурашки табунами по щуплой
спине бегали холодом внутренности вымораживая. Опосля
как всё это себе представила, в другое уже ни в какую не ве-
рила, потому что пугаться пуще этого не получалось как ни
пробовала.
Долго ль, коротко ль ливень кончился. Грозовой наскок
всегда явление скорое и ярица притихшая, вновь отчётли-
во различила голоса человеческие. «Нежить молвит челове-
чьим голосом?», – мелькнул в её голове вопрос вкрадчивый,
от чего в раз живот противно заболел кишки скручивая да
моча наружу запросилась предательски. Еле сдержала, зажи-
мая ноженьки.
Голова шла кругом, дурнота припёрлась невесть откуда, за
нутро Зорьку схватила, мразь тошнотворная. Ярица по наи-
 
 
 
тию поняла, что вот-вот простится с сознанием да с перепуга
принялась дышать полной грудью да притом с голосом, гор-
лом присвистывая. Извернулась-вывернулась да выставила
лицо белое уж без единой кровиночки в дырку свободную,
откуда свежесть пробивалась в коробку вонючую.
Только не успела она насладиться свежестью воздуха гро-
зой напоенного. Откуда не возьмись перед ней возникла
морда страшная, зверя невиданного. Словно бер огромен,
только лохмы чёрные. А челюсть нижняя с мясом выдрана.
И с той раны кровавой, чернота текла струями, заменяя со-
бой кровь привычную.
Зорька на всё это безобразие глянула. Сглотнула в горле
ком с громким бульканьем да опять сбежала от сознания в
закрома снов спасительных на прощание издав ни то стон
предсмертный, ни то свист улетающей души в пятки мозо-
листые …
Приходила она в себя медленно. Сначала Зорька не могла
понять никак почему трясут её безостановочно. Ни сильно
так потряхивают, как бы ни желая пробудить спящую, но и
при этом в покое не оставляя, будто издеваются. Глаза от-
крывать не стала. Побоялась, помня прошлое пробуждение.
Но поняла даже через веки сомкнутые, что вокруг светло да
благоухает ароматом степного разнотравья.
Наконец к ней вернулся слух, вернее осознание того что
слышит звуки разные да по шороху тележных колёс поня-
ла, что везут её в этой коробке будто в телеге нагруженной.
 
 
 
Только телега эта больно чудная, на телегу совсем непохо-
жая.
Зорька глаза приоткрыла до щёлок узеньких. Перед ли-
цом была всё та же шкура берова. Поняла, что лежит лицом
к стеночке. И тут рядом совсем, прям за спиной собствен-
ной, голос мужской кому-то небрежно указывал:
– Чуть правей держи. В обход пойдём меж холмами, ни-
зиною.
– Хорошо, атаман, – отозвался другой мужик.
Сердце Зорьки зайцем пуганым, заскакало как сумасшед-
шее. От чего девка зажмурилась, да попыталась вдавиться
телом в подстилку ворсистую. Эта нежить говорила языком
человеческим! Никогда ещё Зорька не слышала, как сила по-
тусторонняя меж собой общается. И вообще никто не рас-
сказывал, чтоб нежить вслух разговаривала.
Пацаны сказывали, а они от мужиков артельных слышали,
будто говорит нежить не разевая рта. Даже губами не дёргая.
А голос, вроде как сам собой звучит, будто нежить в голо-
ву залазит да там речи изнутри ведёт. Поразило это ярицу
до глубины души девичьей. И ни сколько напугалась, сколь
обиделась, поняв, что пацаны и тут её обманывали…
Время шло неспешной поступью. За спиной разговоров
больше не было. Трясучка мерная – успокоила. Пленница,
пригретая солнцем ласковым, разморилась, да расслабилась.
Лёжа на боку да всякого в голове передумав разного, тупо в
ворс мохнатый уставилась, шерсть разглядывая да забыв про
 
 
 
своё положение улыбалась, грустью светлой объятая. Навея-
ла шкура вонючая на приятные воспоминания – прошлогод-
ние Дни Девичьи, [21] что были в аккурат по осени …

4. Сколь плодится род людской, столь и спорят меж собой


люди «знающие» чего можно молодёжи, чего нельзя пока, да
до коих пор это «пока» растянуть надобно, саму молодёжь
не спрашивая. Вот и молодняк их не спрашивая берёт да де-
лает…

Ещё загодя Девятка – атаман ватажный со своими това-


рищами все леса здешние облазили в поисках пчелиных за-
кладок на зиму, грабя бедных мух кусачих без зазрения со-
вести. Пчёлы к времени тому уже на зимовку за конопати-
лись. Оттого вели себя вяло словно сонные. Из ульев не ле-
тели, только ползали. Воров не кусали, будто все остались
без жальные.
Водил ватагу по сладким местам в лесах запрятанных,
приставленный к ним мужик артельный, что Коптырём кли-
кали. Главный знаток по медовым делам в артели давно на
том промышляющий. Он во всей земле рода Нахушинского,
почитай каждую семью пчелиную в «лицо» знавал иль, что
там у них, вместо лица имеется. Ну не морда же!
Коптырь не только ведал, где эти «мухи» водятся, но и с
кого сколько мёда можно взять, не навредив полосатым бес-
тиям. Бабы поговаривали что он как мужик пропащий со-
 
 
 
всем. Мол, с самой Лесной Девой [22] договором повязан-
ный, а значит для баб здешних, в общем-то, как супружник
потерянный.
Был он с виду неказист. Ни ростом не вышел, ни плечами
не выдался, да и отросток мужицкий так себе, как знающие
бабы сказывали. Ну, в общем, ни одна хозяйка по-хорошему
не позарится. А вот как стал для них недоступен, так давай
ему кости мыть да помыв, заново перемывать с таким видом,
что и прям подумать можно «эх, какого мужика потеряли
ценного». Ну вот что бабы за народ. Сама ни ам и другим
не дам.
Пацаны по указке Коптыря гребли мёд от души да всегда
чуть больше, чем велено. Жадность – она ещё та дрянь па-
губная. А как тут не будешь жадным коли знаешь, что мёд
на медовуху пойдёт да не для кого-то там, а для себя люби-
мого. Натаскают девкам мёда, те наварят пойла пьяного да
совместно его же и приговорят, прям как взрослые.
Гонянье Кумохи [23] праздник был особенный. Целых
три дня сплошной пьянки никем не контролируемой, да ещё
в бане с голыми девками. Мечта любого мужика нынешне-
го. Вообще этот праздник один из немногих, когда девки па-
цанов звали сознательно, не то что на другие куда приходи-
лось вечно с боем прорываться иль хитростью. А тут ещё ко
всему прочему на Девичьи Дни никого из баб для присмот-
ра да старшинства из бабняка не ставили. На всех девичьих
праздниках за главную снаряжалась «смотрящая» из бабня-
 
 
 
ка, большухой девичьей поставленная, а на эти дни никогда
не ставили.
Старшую выбирали девки из своих самостоятельно. Как
уж они там это делали? Доходило ль до склок с драками? Па-
цаны ни знали, ни ведали. Почему на эти три дня пьянки да
разврата никакого присмотра не было, пацаны тоже не веда-
ли. Хотя врут. Знали, конечно, но помалкивали.
Когда весь молодняк буквально в шею из баймака вытал-
кивался, ну, окромя посикух, конечно, куда их выгонишь, к
бабам мужики артельные с загона наведывались почитай в
полном составе во главе с атаманом выбранным. Да не как
попало, а каждый мужик ещё на Положении [24] отмечен-
ный шёл к конкретной бабе аль молодухе, что обрюхатил на
дни Купальные. [25] В реалии только бабы знали, кто от кого
понёс, а мужикам так лишь полоскали мозг обманами. Ещё
до Положения меж собой договариваясь, кто кого «своим»
звать будет на год следующий, а мужики и рады дураки об-
манываться.
Бабы особо и не стремились за девками да пацанами в эти
дни приглядывать вовсе ни из-за того, что мужик выбранный
притащит в её кут вычищенный свой уд вонючий да будет
там перед ней им похваляться во всех его состояниях. По
большому счёту мало кто из них мог похвастаться. А ждали
бабы этих дней из-за того, что каждый из «бычков» с воло-
сатой грудью нёс подарочек. Да подарочек не простой, а до-
рогой, особенный.
 
 
 
Для самих мужиков эти подарки были головной болью
ежегодною. Именно для этого они на Трикадрук [26] к арий-
цам хаживали. Именно там искали подарок невиданный,
украшение «блестючее». Чтоб от одного вида коего у сосед-
ских баб глаза на лоб повылазили, да так там и полопались
от завести.
Хотя по правде сказать настроение у беременных к то-
му времени улучшилось. Мутить прекратило, еда вроде как
прежде съедобной сделалась. Да ещё ожидание долгождан-
ного подарочка… Всё это повышало настроение настолько,
что откуда-то, мать её, и желание с мужиком потискаться
всё же появлялось как себя не обманывай. В общем, пода-
рок подарком, а мужика на три ночи тоже не помешало бы.
Какая ни какая ласка. Какая ни какая услада. Пусть вонюче-
го, пусть с огрызком, но своего снизу доверху. Как от такого
бабу оторвать да за девками караулить отправить. Да никак.
Вот и гулял молодняк эти дни сам по себе. Хотя на самом
деле всё не так было просто, как кажется.
Бабы провожая молодняк грузили воз посудой резной из
дерева, продуктами огородов да заготовками из припасов на
зиму. Артельные мужики снабжали шкурами да мясом, мё-
дом, пацанами собранным.
Нагрузили два воза доверху что молодняк тащил вручную
по слякоти, тягая да толкая их с песнями да прибаутками.
Тащили это всё ребятушки на слияние двух рек большой да
маленькой, где на песчаной косе из года в год гуляла моло-
 
 
 
дёжь с размахом да каждый раз как в последний раз.
Именно в прошлом году Зорька была девками за большу-
ху избрана. Кутырок-одногодок что навыдане было четверо,
но выбрали именно её, потому что была шустрая, шебутная
да не раз с пацанами дралась по-настоящему да при том не
всегда проигрывала. А в этот праздник именно за пацанами
и нужен был глаз да глаз. Их следовало в рамках держать как
на привязи, а это у Зорьки лучше всех получалось из круга
девичьего.
Погодка правда подвела. Было слякотно, мерзопакостно.
Мелкий дождь зарядил моросью. Ветер хоть и не сильно
дул, но лез под шкуры да до дрожи выхолаживал. Потому в
первую очередь решили костёр для обогрева запалить, а уж
потом приниматься за приготовления к празднику.
Девки стали свои костры складывать, готовить мёд да чем
его закусывать. Пацаны на косе откопали от песка да мусо-
ра большую «каменюку» плоскую, что на трёх камешках по-
меньше была устроена. Этот банный камень здесь стоял ис-
покон веков. Просто по весне при половодье его топило, за-
носило илом да мусором, а яму под ним, где огонь разводи-
ли, песком сравнивало. Было необходимо привести его в по-
требное состояние да развести основной огонь, чтоб начинал
греться до каления. А это дело не быстрое.
Затем пацаны таскали жерди с брёвнами из леса местно-
го, где всё это аккуратно было сложено ещё с года прошлого.
Опосля чего устанавливали большой шалаш над камнем тем,
 
 
 
что и был по сути банею. Застилали его лапами ели да ёлки
мохнатой. Осина уже облетела полностью, берёза с клёном
тоже лист сбрасывали, так что пришлось обходиться лишь
игольчатыми. Снаружи всё это сооружение завалили шкура-
ми туровыми да кабаньими, а внутри все пристенки да пе-
сок вдоль них шкурами мягкими: заячьими, лисьими, бели-
чьими. На место большухи постелили шкуру бера лохматую.
Вот почему Зорька и вспомнила те дни. Навеяла, так сказать,
ассоциация.
Командовать особо было не кем, да и не зачем. Песча-
ная коса напоминала муравейник в разгар дня рабочего, где
каждый муравей чётко знал, что ему делать полагается. Дев-
ки сами как-то разделились по котлам да вертелам. Никому
объяснять ничего не требовалось. Они готовке пищи с мало-
летства обучены, аж чуть ли не с посикух несмышлёных при
кутах маминых, потому всё знали и умели не хуже Зорьки,
это дело не хитрое. Она, конечно, прохаживалась туда-сюда
по кухне импровизированной, с гордым видом да надменной
поступью, но исключительно для значимости себя любимой
да собственной важности.
Делала ничего не значащие замечания на что все плевать
хотели, но помалкивали. Так же хаживала и по пацанским
работам строительным. В отличие от неё их атаман Девятка,
как и все трудился в поте лица, а может быть и старательней.
Пацаны тоже знали кому что делать и ходить над ними над-
зором никакого резона не было.
 
 
 
Атаман с кругом ближним занимался обустройством ша-
лаша банного, самой сложной, трудоёмкой работой, ответ-
ственной. Ватажное «мясо» таскали из леса берёзовый суш-
няк поваленный, хотя сушняком его назвать было затрудни-
тельно, так как опосля затяжных дождей осенних этот суш-
няк валяющийся, было хоть выжимай от воды впитанной.
Один из ближников атамана по кличке Моська поставлен
был на колку этого «сушняка-мокряка». Дубиной али топо-
ром ему лично артелью выделенным, который он, тем не ме-
нее, применял редко, так как берёг и буквально трясся над
ним, ломал стасканные из леса деревья на мелкие поленья в
костёр годные. Для общей бани поленья отбирались особен-
ные. Два пацанёнка следившие за костром таскали мокрые
поленья внутрь да на плоский камень сушиться складывали.
Другие пацанята с телег шкуры да шкурки таскали. В общем,
все были делом заняты.
Как только Зорька на обходе возле Девятки оказывалась,
так тот бросал работу, да принимал позу важную, напыщен-
ную, что соответствовала как он считал его положению. И
каждый раз между ними случался один и тот же диалог, как
правило:
– Ну, как? – вопрошала она, задрав свой носик в надмен-
ности да от атамана смотря в сторону.
– Ладно всё, – отвечал он, утирая о штаны руки натружен-
ные, – скоро управимся. А у вас?
– То ж ни чё. Проголодались чё ль?
 
 
 
– А то.
– Потерпите.
И с этими словами не торопясь уходила на круг следую-
щий. Девятка, проводив ухмылкой да взглядом масляным,
заинтересованный её задом девичьим вновь брался за рабо-
ту общую.
Наконец последняя шкура закрепилась как положено.
Входной полог погрузил баню праздничную в полумрак и
внутри как-то сразу потеплело да запарило.
Малышня пацанская натаскав валежника достаточно от
безделья да голода принялась проказничать, пытаясь украд-
кой что-нибудь стащить съедобного. То там, то сям слыш-
ны стали девичьи окрики грозные, гонявшие воришек нера-
дивых подальше от костров кухонных. К самому большому
котлу с мясной кашей пацаны не лазили. Что там делать? Там
стащить не чего. Не будешь же из варева голыми руками кус-
ки вылавливать. Вертела тоже обходили стороной дальнею.
Ни оторвёшь, не укусишь от куска целого.
А вот Милёшке, младшей сестре Зорькиной не повезло
по-крупному. Она пекла лепёхи на сале кабаньем. Пеклись
они на стенках котла смазанного. Стряпались споро, не успе-
вали вынимать да закладывать, ароматом на всю округу во-
няя вкусностью. Готовые лепёхи в большую корзину склады-
вала да накрывала волчьей шкурой от дождя да выветрива-
ния.
Вот это то и было основным предметом воровства маль-
 
 
 
чишеского. Девченюха, что Берёзкой кликали, лет восьми от
роду, напросившаяся Милёшке в помощницы больше зани-
малась охраной продукции да отгоном мелкого ворья при-
мерно её же возраста, что пытались во что бы то ни стало
стащить готовую выпечку из корзины неусыпно охраняемой.
Пацаны словно мухи вокруг навоза вертелись, всячески
стараясь отвлечь внимание лютого стражника. Кто-то с ви-
дом, типа, просто так мимо прохаживал как можно ближе
пытаясь пройти с корзиною. Кому-то срочно потребовалось
поговорить с кутыркой о чём-то важном не терпящим отло-
жения. Кто-то пробовал даже с тыла по-пластунски запол-
зать. Но отважная охранительница сокровенного всегда бы-
ла начеку да не подвержена обманному говору. Быстра да
глазаста для крадущихся. Её голосок визгливый с разухаби-
стостью бабы матёрой то и дело слышался над общим гулом
работающих.
– А ну, кыш, я сказала, шелупонь голозадая, – голосила
девка грозным писклявым окриком,  – а ну ползи обратно
червяк жопный…
Ну, и так далее и тому подобное.
Но похоже это только подзадоривало пацанов голодных да
без дела шатающихся, и они всё активнее напирали на Бе-
рёзку со всех сторон. Наконец не мудрствуя лукаво, пацаны
ухватили голосистую в охапку да оттащили в сторону. По-
ка трое держали, четвёртый заграбастал лепёх горячих что
сверху схватил да припустил в лес бежать, унося награблен-
 
 
 
ное. Девченюха визжала будто порося недорезанная и только
опосля того как начала их кусать с остервенением за что не
попадя, пацаны, завизжав с ней за компанию бросили «зве-
рюгу бешену». Отбежали, покричали, обозвали, как сумели
да со всех ног рванули в лес, где ждала их добыча желанная.
Этот шум привлёк всеобщее внимание, и Зорька как стар-
шая поспешила к его источнику. Милёшка с двумя кутырка-
ми, что по соседству кабанчика жарили, катались со смеху
до истерики, а Берёзка сидела на песке сыром да громко ре-
вела турицой не до доенной.
– Чё случилось? – принялась пытать Зорька сестру свою
младшую, стараясь при этом как можно строже выглядеть,
но у неё это не очень получалось, так как смех девичий будто
зараза легко цепляемая, заставлял её, не желая того посте-
пенно расплывалась в улыбочке.
Ничего не добившись от девок постарше, истерикой за-
ходящихся да вповалку валяющихся, держащихся при этом
животы сведённые, Зорька подошла к Берёзке рыдающей.
– Чё случилось Берёзка? Ты чё ревёшь белугой недоби-
тою?
Девка, рёв не прекращая, сквозь слёзы проголосила еле
разборчиво:
– Они… лепёхи… стырилииииии.
– Она их покусала! – сквозь смех безудержный прореза-
лась Милёшка на песке валяющаяся.
– Она грызла их да чавкала! – прокричала сквозь истерику
 
 
 
ещё одна из валяющихся соседок-девонек.
Последняя фраза сказанная их повергла в очередной при-
падок хохота, ещё больше животы скручивая.
– Вот же дуры, —фыркнула Зорька, а сама расплылась в
ухмылке нескрываемой, и уже обращаясь к Берёзке на песке
рассиживающейся грозно повелела зычным голосом, подра-
жая большухе бабняка общего, – а ну-ка, вставай, девонька!
Неча на холодном сидеть. Жопу застудишь потом рожать за-
мучишься. Вона садись на корзину со своими лепёхами. И
заду тепло и лепёхи из-под тебя не вытащат.
Опосля чего старшая тряхнула её за плечи щуплые, под-
няла, да развернув лицом к корзине обворованной, легонько
подтолкнула девку уж напрочь зарёванную. Инцидент как-
то сразу затих сам собой.
Берёзка, забравшись на корзину да размазывая по личику
сопли со слезами солёными, злобно посверкивая глазёнками
злющими, в раз реветь перестала, лишь озлобилась. Девки
тоже от смеха отошли, утерев лица мокрые да руками отма-
хиваясь, проветривая влажность слёзную, принялись за свои
дела привычные. Всё пошло своим чередом как давеча…
А в тёмном лесу промозглом дальше по берегу прячась
за лапами ёлки раскидистой, стояла девка с ликом уродли-
вым. Смотрела на всё издали да поскуливала. Лохмотья гряз-
ные еле скрывали тело белое, бескровное, изнурительной бо-
лезнью высушенное. Сосульки грязных волос лицо прятали,
прикрывая глаза впалые да губы раскисшие, язвами разъ-
 
 
 
еденные. Пальцы сухие крючковатые в трясучке болезнен-
ной за мокрые метки цеплялись, то и дело спасая больную
от падения.
Но, несмотря на своё плачевное состояние она не спешила
покидать своего укрытия и выходить к людям на обозрение.
Она скрывалась и ждала, будто какого-то знамения…
Наконец всё готово было к празднику. Как по заказу пре-
кратил дождик нудный накрапывать, и даже кое-где проби-
валось солнышко. Мутно, блекло, но показывалось. Настро-
ение и так приподнятое, повысилось до своих приделов в
ожидании. Оно ведь как бывает. Ни сам праздник радует,
сколь его ожидание.
Все расселись на брёвна натасканные да девки принялись
кормить работников. А там и сами пристроились, только по
привычке в сторонке своею кучкою. Но это было лишь в на-
чале праздника.
Опосля того как атаман ватажный как из пацанов старший
с ковшом медовухи в руках поздравил девок с праздником да
предложил выпить за каждую назвав всех до одной не про-
стецкой кличкой, [27] а по полному, [28] все дружно встали
да выпили.
Ещё закусить не успев, девки завели песнь величествен-
ную – восхволялку [29] Матери Сырой Земле. Песнь невесё-
лая, но торжественная. Обо всём бабьем племени людей на
свет рожающих. Пока девки пели, пацаны ели.
Опосля второй да третьей среди ватажных, говор пошёл
 
 
 
живее. Языки расплелись, полегчали да голоса повысились.
Шутки, прибаутки, рассказики в виде слухов «проверен-
ных», да и просто выдумок откровенных и не всегда скром-
ных да не при детях сказанных. Девки пацанов нагнали быст-
ренько. Много ли им надо худосочным да не раскормлен-
ным.
Зорька, она же по полной Заря Утренняя, пила мало, ела
не больше выпитого. Требовалось статус блюсти, следить за
правильностью происходящего. Только несмотря на это она
всё же упустила одну деталь существенную. Нежданно-нега-
данно в их коллективе прибавилось. Появилась девченю-
ха неприметная. Подсела явно под мороком. Оттого на неё
невзрачную никто не обратил, внимания, а коли и видели то
тут же забывали о её существовании. Она не пила ни ела, а
лишь сидела скромницей ликом поникшая.
Когда все поели да разогрев пошёл, Зорька, не стараясь
даже переорать гомон, что творился вокруг, просто завела
песенки. Эдакие шутейки-прибаутки [30] короткие про зло-
дейку Кумоху ненавистную. А вскоре уж все как один гор-
ланили эти прибаутки незамысловатые знакомые каждому с
детства раннего. Рифмованные и не очень, ругательные да
частенько матерные четверостишья складные про «Кумоху
– кривожопу, чтоб ей пёрнув улететь».
Наконец Зорька вскочила с бревна звонко выкрикнув:
– Айда Кумоху гонять!
Девки разом завизжали, пацаны свист устроили да с этим
 
 
 
гомоном оглушительным все бегом, вприпрыжку через брёв-
на под ногами перескакивая, кинулись в банный шалаш
устраивать праздника продолжение.
Внутри уж было жарко натоплено. Девки с малышнёй сво-
ей кучкой в глубине строения устроились. Пацаны по краям
у входа «кости бросили», прихватив с собой медовуху с за-
куской что смогли унести.
Шкуры-куртки сразу скинули. Ватажные лишь по пояс
оголились, но штанов снимать не спешили. Так уселись, на-
супились. Девки разделись до рубах нижних тоненьких.
Зорька на камень банный семена конопли высыпала заго-
дя запасённые. Те зашипели, запрыгали и от них заклубил-
ся пар пахучий вперемешку с дымом берёзовым. Веселушки
завели по новой, но уж с танцами вокруг камня нагретого.
Девоньки резвились все без исключения в составе полном от
мала до велика. Пацаны вокруг них прыгали только малень-
кие.
Девятка со своими ближниками сидел, где сидел, не дёр-
гался. Хоть и поглядывал нет-нет искоса на девок резвящих-
ся, но старательно делал вид что его это не волнует ни ка-
пельки. Что его задача главная напиться с пацанами до визга
поросячьего аль до скулёжки собачьей безудержной. Атаман
как гуляка опытный на таких праздниках, прекрасно знал,
что сейчас начнётся да откровенно этого побаивался. Пото-
му спешил с опьянением, понимая, что это его единственный
шанс спасти свою честь с достоинством.
 
 
 
И тут началось как по писаному. С девок последние руба-
хи слетели, что значительно прибавило им задора да весёло-
сти, будто спали оковы последние с их наглой бесстыжести.
Атаман с ближниками разом притихли, потупились, скучко-
вались поближе друг к другу, налили молча, выпили не за-
кусывая.
Это было ещё то испытание. Ну, что казалось в этих воб-
лах особенного. Ни жоп не откормили, ни сисек не вырас-
тили, а ведь как дряни действуют на суровую натуру пацан-
скую. А они, лет четырнадцати от рождения, без году как му-
жики артельные, авторитеты их мира пацанского могли сей-
час опозориться да при том по полной и на всю жизнь остав-
шуюся. Мало кто перенёс бесчестья этого. Нормальные па-
цаны опосля позора руки на себя накладывали, топились да
резались. Таковы были устои давешние, законы речных лю-
дей незыблемые: баня и до баб желание вещи несовмести-
мые. Возбудиться мужику в бане – позор и вечное осмеяние.
А эти гадины задками щуплыми перед ними виляют-по-
трясывают, передками своими как ножом по глазам режут, а
у старших, щёлки уж волосиками покрываться начали. Тьфу
ты Вал [31] их изнасилуй не милостиво. Грудки острые, как
прыщи опухшие, смотреть не на что, а от всего этого в шта-
нах нет-нет да позор зашевелится.
Вот и пьют ватажные, заливают зенки честные, чтоб не
видеть разврата этого ведущего их молодых да сильных к по-
гибели. И в штанах от того сидят не снимают да не скидыва-
 
 
 
ют и ни скачут с голыми дурами. Борются пацаны с соблаз-
ном не на жизнь, а насмерть лютую. А в бане и так напари-
ли да от жара внутреннего вообще жизнь нестерпимой стала
для пацанов в одёжах тёплых рассевшихся. Атаман поднял-
ся, всем видом показывая, мол устал отдыхать да пустыми
забавами тешиться. Накинул шкурку на плечи мощные да
пошёл неспешно охладиться наружу, подышать свежим воз-
духом аль ещё по каким делам, не терпящим отлагательства.
Ближники как один гуськом за предводителем следом вы-
скочили. Не успели они отойти от входа в сторону, как полог
распахнулся да вся эта шобла развратная голышом в клубах
пара мутного, с визгом да улюлюканьем вылетела из бани да
рванула в реку студёную охлаждаться да друг в друга брыз-
гаться.
Вышла со всеми и дева неприметная докрасна распарен-
ная с глазами бешеными. Вошла в воду студёную, пала туда
пластом будто теряя сознание, да и сгинула в той воде слов-
но растаяла. Никто не обратил на этот инцидент внимания и
потерю своих рядах ни заметил за общим сумасшествием.
Беспрестанный визг, смех да ор с плесканием. Вода в
мёрзлой реке аж вскипела от такого безобразия. Куда уж там
заметить, как какая-то нежить топится. Тут вся эта орава
рванула обратно, сверкая жопами. Только кутырки что на-
выдане, все четыре гадины не побежали, а важно так слов-
но на показ мимо пацанов прошествовали. А Зорька, дрянь
бесстыжая, мимо проходя свои лохмы рыжие так на плечико
 
 
 
небрежно закинула да нежным голоском воркующим, давай
Девятку провоцировать:
– Чё атаман, запарился? Так нырни, охладись. Чай не са-
харный.
Ну, просто издевается над пацаном авторитетным, охаль-
ная. Ну, нельзя же так по живому-то голым станом своим
резать мозг пацанский. Но атаман мужик-кремень, на авось
не взять. Он нашёл что ответить да ответить достойно, как
положено:
– Ни чё. Успеем ещё.
Проговорил Девятка важно, многозначительно, смотря не
на вихлявую рыжуху бесстыжую, а куда-то за реку.
Она хмыкнула вызывающе да прошла мимо атамана стоя-
щего, да как бы невзначай скользнув по нему бедром голым,
скрылась за пологом.
– Вот же сука, – ругнулся кто-то из ближников.
– Спокуха, пацаны, – атаман одёрнул его тоном бывалого
да всего на свете навидавшегося, – прорвёмся, не в первой.
И ни такие щели видели. И ни на такие жопы поплёвывали.
Все ватажные одобрительно забурчали головами покачи-
вая да плечи расправляя для вида пущего. Кто-то даже смач-
но сплюнул под ноги.
Охладившись и ещё хлебнув пойла пьянящего, что уже не
лезло внутрь, потому что было некуда, они вернулись на свои
места насиженные, сделав вид что ничего не было.
А девки к тому времени не на шутку распотешились. То-
 
 
 
ли конопли нанюхались, толи ещё медовухи добавили, толи
и той хватило, просто развезло в жаре да в пару уже слабо
просматриваемом. Они принялись распевать веселушки по-
хабные да при этом выгибаться да хватать себя за места раз-
ные. Каждая норовила выпендриться пред атаманом с ближ-
никами. Тьфу ты, позорище блудливое!
Но атаман ватажный крепился да виду не показывал,
что хоть что-нибудь привлекло его внимание. Так, улыбал-
ся небрежно их сальным шуточкам, но взгляда на их крив-
ляньях не задерживал. Ближники, поначалу во всём атама-
на поддерживали, подражая его поведению. Но Неупадюха,
один из ближников, пацан уж взрослый по меркам их воз-
раста, первым не выдержал издевательств девичьих.
Красавцем назвать его даже спьяну невозможно было. Ро-
стом не вышел. От корешка два вершка. Девки красоту его
не могли рассмотреть даже в том состоянии, в котором на-
ходились в данное времечко. Лопоухий до безобразия. Уши
поперёк головы даже сквозь гриву волос торчали мохнатую,
что он сознательно расфуфыривал в разные стороны. Морда
рябая, глазки рыбьи, маленькие, да всё это при носе огром-
ном уродливом. Да и весь он какой-то нескладный был. Боль-
ше всего его руки уродовали. При росте маленьком они были
длинными чуть ли не до колен висли, с ладонями-лопатами.
И вот при всём при этом, несмотря на недостатки внеш-
ности, девкам он нравился. Чем? Да остёр был на язык слов-
но камень точенный, да и умом Троица не обидела. Сообра-
 
 
 
жал быстро, изворотливо, благодаря чему ещё с детства за-
бил для себя правило: не хочешь, чтоб над тобой смеялись,
смейся над собой в первую очередь.
Но не только слово острое да меткое примечали девки в
пацане уродливом. Была у него ещё одна вещь для них ин-
тересная. Уд у пацана был в глазах девок длины немереной.
Наградила же природа не пожадничала. Ни у одного мужика
в артели таких размеров не было. Потому несмотря на всю
внешнюю непривлекательность всё же кой-на-чё можно бы-
ло посмотреть глаза выпучив, и уродец, зная это не раз при
девках показами пользовался.
Так вот Неупадюха языкастый не выдержал подначек де-
вичьих. И дойдя до определённой кондиции опьянения со-
скочил с места насиженного, скинул махом штаны уж развя-
занные да крутя своим мужским достоинством словно кус-
ком змеи где-то пойманной, пустился в пляс, девок тощим
задом распихивая да горланя ответную похабщину.
Девки мигом навалились на него будто только и ждали
этого. Принялись по очереди ввинчивать ему веселушки по
заковыристей, а он так же шустро каждой отвечал не жад-
ничая. То шлёпая их по задам голым распаренным, то пыта-
ясь ущипнуть за прыщи на груди набухшие, то припечатывая
удом почему-ни-попадя.
От хохота баня шаталась только что не разваливалась.
Девки закатывались до слёз с коликами. Каждую уколол, в
чём ни попадя вымазал, но при том никого не обидел. Как
 
 
 
умудрился? Неведомо. Неупадюха он и есть Неупадюха. Вот
за это он и был интересен девкам его знающим.
Зорька захмелев да забыв о своём статусе вертела всем
что удавалось напоказ выставить. Голосила матершинщину
налево и направо как заправская матёрая. А что с оторвы
взять? Такой уж она выросла. Как не прячь сущность, ни мас-
кируй от глаз порядочностью один хрен всё наружу вылезет.
Она уж Неупадюхе дала да выдала. Он конечно огрызался,
но побаивался с Зорькой палку перегнуть. Оттого осторож-
ничал.
Зорька кутырка была видная, красивая. К ней все пацаны
дышали неровно, а то и с придыханием и он из них не был
исключением, но все же пару раз в куплетах сальных по её
заду выпукло заманчивому хлопнул да не щадя особо, ибо
звонко шлёпнулось. Правда она в долгу не осталась да в «от-
ветке» последующей за волосы его так дерганула, что искры
из глаз высекла, да и растительность головную кажись, про-
редила изрядным образом.
Так в бесчинстве всеобщего разгула Зорька даже не заме-
тила, как в их девичьем круге появился сам атаман пьянень-
кий и всё его голожопое окружение. «Бесиво» пошло на но-
вый заход.
Перегревшись, всей толпой с визгом да воплями ныряли в
ледяную реку и тут же с ором обезумившим, неслись обрат-
но в пар греться заново. Девченята с пацанятами, что по мо-
ложе были уже давно забились в шкуры вдоль стенок и пре-
 
 
 
спокойненько посапывали, наплевав на ор да визг со смехом
оглушительным.
Но, а те, что навыдане, Кумоху гоняли до утра до само-
го. Только тогда выбившись из сил повалились каждый на
своё место приготовленное, да одевшись в нижнее, распа-
ренные и взмокшие, раскинулись на шкурах постеленных.
Как-то разом все затихли и так же быстро заснули беспро-
будным сном.
Следующий день проспали до вечера. А потом девки разо-
грели что не доели давеча, медовуху приняли на закваску
вчерашнюю и веселье началось по-новому. На вторую ночь
Кумоху не гоняли. Вроде как в первую выгнали. Только б
знали о том дети малые, как близка она была к их телам щуп-
леньким, только руку протяни, и зараза прицепится. Но не
вынесла Кумоха к себе такого безобразного отношения да
утопилась в реке, так и не прилипнув ни к кому из них.
На другую ночь забава была новая. Оттого похабных пе-
сен ни орали, голых танцев не выплясывали. Игры банные
они затеяли. Да такие заводные, что краснели не только от
жара банного. Творили такое что сказать ни описать. Стыд-
но до непристойности.
И тут задумаешься, а зачем всё это распутство было на-
добно? Что это, беспредел от бесконтрольности со стороны
матерей да общества? Но ведь это было из года в год, из по-
коленья в поколение. И веселушки эти непотребные переда-
вались из уст в уста и играм бесстыжим учились по наслед-
 
 
 
ству. Не могло всё это быть за просто так, и не было.
Жили тогда люди коротко. Взрослели рано непогодам ны-
нешним. Умом да опытом приходилось вживаться быстрей
чем тело с его потребностями.
Меньше чем через год все эти кутырки навыдане четырна-
дцати лет от роду, оставленные атаманом артельным в роду
собственном на расплод под мужиков лягут уже взрослыми.
Эти девки ещё только-только созрели телом для материнства
будущего, но внутренней своей сутью заматерели да обаби-
лись. А иначе было нельзя. Не сдюжили бы.
Все девичьи праздники периода холодного хоть и выгля-
дели как игрища бесшабашные, но на самом деле имели в
себе хоть и подготовительную, но суровую школу жизни да-
вешней, реальной да безжалостной. Все они в той или иной
степени учили девок выживать не в очень ласковом сообще-
стве, а порой и просто жестоком в нашем понимании.
Пацанов приучали к жизни во всеобщей агрессии не толь-
ко их круга общения, но и всего мира окружающего. А вот
так проходило половое воспитание. Это не про то как поль-
зования половыми органами, хотя и этому учили, не то что
нынешних, а в первую очередь правилам отношения меж по-
лами. Между мужиками да бабами.
Девятке и всем его ближникам также на год следующий,
на седмицу Купальную предстоит поход в лес к еби-бабам
[32] хаживать да в свои пятнадцать лет отрываться от мамки-
ной рубахи с подолами. Да со всего маха окунаться в жизнь
 
 
 
взрослую, где гладить по головке больше никто не будет. Бу-
дут только бить да приговаривать. Там слёз обиды с униже-
нием всех не вы реветь да переглотать водицей солёною.
Вот и ставил молодняк себе прививки заранее этими
праздниками бесшабашными, чтоб не убиться, ударившись
о жизнь взрослую со всего-то маха в неё плюхнувшись. На-
добно было не обижаться, когда обидели. Не унижаться, ко-
гда унизили. Ни быть злопамятным, но и не забывать пло-
хого что тебе сделано. Да перед бабами не робеть коль где
прижать придётся-представится. Дети речников всегда были
сильней духом, чем физически, а коли силушка не подводи-
ла, то это уже были не люди, а камни железные заточенные
под жизнь со всеми её закидонами.
Под утро, когда игры на убыль пошли от усталости, где-то
рядом совсем волчий вой из леса донёсся пугающий. При-
том вой семейный, а не одиночки заблудившегося. Все рез-
вящиеся как один играться бросили да наружу высыпали. В
эту ночь не парились, оттого и на реку не бегали, потому и
не заметили, что снег повалил, да такой густой, с огромными
лохматыми хлопьями.
– Вот и первый снег, – с горечью да тревогой в голосе про-
говорила Зорька сама себе.
В раз большуха пробудилась в ней выбранная. Вспомнила
рыжая о своей ответственности, да о том, что уже почитай
взрослая, а на ней детворы куча целая. Задрала девка голову
к небу пасмурному да с досадой кому-то попеняла голосом:
 
 
 
– Ну, не мог ты чуток повременить со своими покровами?
Но тут и Девятка вспомнил, что он атаман ватажный, а
ни посикуха мамкина. Почуял он себя хоть невеликой, но
единственной защитой тех, кто рядом был. Осмотрелся да
громко скомандовал:
– Так. Припасы все собрать да стаскать в укрытие. Мелюз-
га! Все в шалаш забились и носа наружу не кажете.
Но никому ничего объяснять не требовалось даже самым
маленьким. Быстро, молча сносили еду, что нашли да в ша-
лаше спрятались. Пацаны изнутри укрепили полог да по оче-
реди стали зверя караулить. Остальные спать попадали.
Волк не только самым злейшим был врагом в те времена
далёкие. Волк единственный зверь – людоед по своему пред-
почтению. Мужика побаивался, коли тот ведёт себя как му-
жик. Баб взрослых и так, и эдак. Как получится. Кого боялся
да не подходил лишь издали приглядывая. Кого не боялся,
пусть та хоть из орётся, хоть из машется. Как волк понимал
кого бояться из баб стоит, а кого нет одному ему ведомо.
А вот детей волк не боится никогда. Зорька на всю жизнь
запомнила слова Данавы – колдуна родового: «Человеческий
детёныш для серого – главное лакомство. На детей, коли най-
дёт, нападает всегда, начиная с самых маленьких. И даже ко-
ли будет много вас, то это не остановит, а только порадует».
Зорька знала и то что волчица, глава семьи в этом лесу
обитающая, с первым снегом свой приплод последний ставит
«на тропу походную». И вся семья волчья: дядьки да тётки,
 
 
 
переярки агрессивные до того времени на краю земель родо-
вого логова державшиеся да на днёвки свои морды не совав-
шие, где она растит своё потомство последнее, объединяют-
ся. С первым снегом у волков начинается время походов да
рейдов охотничьих. Время кочевой жизни до самых волчьих
свадеб, [33] чтоб им провалиться людоедам проклятым.
Знала Зорька и то что эта семья конкретная, невдалеке от
артельных загонов жившая, [34] по специализации «козлят-
ники», то есть охотились они на козлов-оленей исключитель-
но, но от этого спокойней не становилось на душе у ярицы.
Спала она чутко, просыпаясь постоянно от каждого шо-
роха, но Вал, да будет он вечно сыт да обласкан девами, ми-
новал их карой лютою. Волчья семья повыла, повыла, да и
ушла, не показав ушей серых, оставив на этот раз детей в
спокойствии.
Днём, пока девки перекус готовили, пацаны шалаш разо-
брали до мелочи. Стаскали брёвна с жердями обратно в лес,
где брали давеча. Шкуры со шкурками на телеги сложили.
Все поели, но без распития медоварного, что ещё ночью кон-
чилось. Отдраили котлы закопчённые, «приспособы» повар-
ские, посуду в реке вымыли, загрузили это всё на возы да по-
тащили их обратно в селение. Праздник кончился. Кумоха
выгнана. Уставший да опустошённый праздником, но шибко
довольный ночами бессонными, возвращался домой молод-
няк речной …

 
 
 
5. Кому на роду написано сгореть в синем пламени в во-
де не утонет, выплывет. Кому суждено утонуть не сгорит, из
любого пожара выскользнет. Ну а коли угораздило тебя ба-
бой родиться, вообще бояться нечего. Хрен чем убьёшь жи-
вучую…

Вот не задался у Данухи день почитай с самого пробужде-


ния. Да и какое это к маньякам ссаным пробуждение? Коль
ни свет ни заря разоралась Воровайка – ручная сорока Да-
нухина, что при её куте приживалкой устроилась. Эту пти-
цу за беспредел да лютость звериную боялся весь баймак пу-
ще самой большухи бабняка Нахушинского. Была она слов-
но сучка злобная. Но в отличие от последней не кусалась, а
щипалась болезненно да клевалась исподтишка, абсолютно
границ не ведая, в своих бесчинствах необузданных.
Большуха сорочьи выходки прилюдно хаяла неодобрени-
ем. Уговорами Воровайку укоряла, кулачищем грозила сво-
им увесистым, но и решительно не пресекала её беспутное
поведение, мотивируя это тем, что она, видите ли, тварь при-
родная, а знать без повода ни клюнет, ни обсерит мимохо-
дом нечаянно, а раз случилось от неё чего непотребного, то
поделом тебе да за дело видимо, наперёд будешь знать.
Так вот эта засеря пернатая ещё до рассвета бойко по полу
прыгая, шурша сеном словно боров перекормленный, злоб-
но лаяла как собака спесивая на входную шкуру турову. Ве-
ковуха на неё спросонок цыкнула, потом наотмашь бросила,
 
 
 
что попало под руку, только чем не помнит, запамятовала.
Помнит только, что промазала. А та всё равно не успокаива-
лась, словно нежить какая в неё вселилась да там буйствует.
Баба, кряхтя, попыталась встать на свои больные ножень-
ки, но клюка к лежаку приставленная качнулась, да рухну-
ла на ступни опухшие, вдобавок покалечив и без того «хо-
дилки» испорченные. Большуха в ярости громко выругалась,
притом матюки подобрала на загляденье аж сомой понрави-
лись. Лишь заслышав мат забористый, хозяйки разгневан-
ной, сорока быстрыми скачками до входной шкуры допры-
гала, а там юркнула в щель не понять откуда взявшуюся. Вот
и лови эту дрянь теперь по всей площади.
В жилище ещё темно было, лишь огни очага мерцали
тускло светом малиновым. Вековуха всё же встала. В раско-
ряку до очага до топала грузно с ноги на ногу перевалива-
ясь да при этом руками по сторонам размахивая. Покормила
огонь домашний сухими чурками. Подула на угли ласково.
От чего Данухина нора просторная осветилась молодым ог-
нём. Он запрыгал язычками пламени из стороны в сторону
в отличие от хозяйки своей радостный.
Осмотрелась баба внимательно, выискивая, что могло это
крылатое отродье так вы бесить. Ничего не нашла необычно-
го. Верталась к лежаку травяному, подобрала клюку старую
покряхтывая да тяжело, с трудом переставляя ноги пухлые
поковыляла вслед за «сорочьим наказанием».
Время было предрассветное, тихое. Весь баймак погру-
 
 
 
зился в пелену тумана лёгкого, плывшего вдоль реки медлен-
но, от чего мерещилось будто сама земля за рекой плывёт в
равномерном движении. Огляделась Дануха вокруг, прислу-
шалась. Идиллия была полная, безмятежная, ничем не пу-
ганная.
Она глаза прикрыла да воротить начала голову. Сначала
справа налево, затем слева направо, проверяя округу кол-
довским умением. Все бабы ведьмы на белом свете. Кто бы
спорил с этим утверждением. Только большуха Нахушин-
ская даже среди отродья ведьменного была особенной. Глаза
с прищуром открыла в туман на реке всматриваясь. Опять
закрыла да резко носом зашмыгала, будто собака угол обню-
хивая. Наконец громко хрюкнула, смачно плюнула, глаза от-
крыла да в сердцах злобно выдала:
– Убью, дрянь хвостатую, – да стала шарить взглядом по
земле в поисках всех бед виновницы, но от сороки уж след
простыл, оттого прошипела злобно в тишину туманную гро-
зя кулаком увесистым, – поймаю, дрянь. Перья повыдёрги-
ваю. Затолкаю во все дыры, что найду. Особливо в глотку
твою мерзкую.
Но сорока на ругань никак не отреагировала, даже не
огрызнулась, что до этого случалось обязательно. Раствори-
лась в сумраке будто её и не было.
Воровайка объявилась в полдень, как в поселении отобе-
дали. Скача по площади, что в центре баймака меж бабьих
кутов устроена да стрекоча во всю сорочью глотку лужёную
 
 
 
поднимая тревогу нешуточную.
Дануха её услышала, когда по краешку прибрежной воды
расхаживая. Босыми ногами поднимая муть мелководную да
шепча при этом заговоры на излечение отёкших во все сто-
роны конечностей. А как опознала истеричный ор сожитель-
ницы, так встрепенулась будто кто под зад пинка поддал.
С силой глаза зажмурила, переключаясь на колдовской
режим восприятия. Дёрнула головой как от удара в лоб, глаза
распахивая. Пошатнулась от головокружения. Повертелась в
поисках клюки, что была в песок воткнута у самой кромки
воды в двух шагах да схватив подмогу ручную для хождения
на пригорок кинулась, валом отделявший реку от поселения.
Подъём был в общем-то не крут, но больной на ноги, пока-
зался чуть ли не стеной отвесной, скалой обрывистой. Спус-
калась да поднималась Дануха чуть дальше по берегу, где
подъём был пологим, да ещё и тропа наискось, но теперь об-
ходить было некогда, оттого напрямик ломанулась без раз-
бора особого.
Предчувствие погибели неминуемой кротчайшим путём
гнало бабу под зад, на карачках бугор штурмующую. Одной
рукой на клюку опираясь, другой за траву ухватываясь. От-
того даже заслышав грохот неведомый, почитай перед самым
носом где-то рядышком, Дануха ничего разглядеть была не в
состоянии. Потому что выползала на холм чуть ли не кверху
задницей, а там у неё глаз не было. Лишь одолев подъём, за-
пыхавшись до присвиста, смогла кое-как разогнуться в спи-
 
 
 
не и первое что увидела, заставило её бедную вообще забыть
о дыхании, будто подавилась увиденным.
На неё неслось огромное страшилище издающее тяжёлый
топот с грохотом, от чего даже Мать Земля в испуге дрожью
пошла. Чудище налетело на Дануху да в одно мгновение по-
глотило в безмерную пустоту чёрную, где повисла баба в па-
утине липкой намертво. Почему в паутине именно? Большу-
ха не задавалась такими вопросами, чай по возрасту уже не
любопытная. Баба просто поняла, что попала в путаницу па-
учью, размера необъятного. Вот и всё объяснение.
Помнила также, как во что бы то ни стало пыталась откле-
иться от этих липких сетей. Но те хоть и поддавались нако-
ротке, держали крепко, не вырваться.
А затем большуха увидела себя в пустоте мрака кромеш-
ного, но от чего-то точно знала, что стоит на пороге кута
собственного. Перед ней в черноте склонив голову, в той же
пустоте Тихая Вода сгорбилась, одна из двух прошлогодних
невестушек.
Данухин сын – родовой атаман Нахуша купил их в про-
шлом году в каком-то дальнем баймаке большухе не ведо-
мом. Особых нареканий на молодух не было, а на эту тем бо-
лее. Забеременела как положено. Под сыном не брыкалась,
зубы не скалила. Приняла его с почтением. Нормально вы-
носила, родила, словно не первородка, а баба рожавшая. Вот
уж год поскрёбыша выкармливает. Хорошенький растёт ре-
бёночек, ничего не скажешь, здоровенький. Не плохой бабой
 
 
 
станет, послушной да покладистой. Подумала тогда Дануха
про неё принимая из рук невесты ярко-красное яйцо разри-
сованное.
И тут же на ощупь почуяла какую-то странность, непра-
вильность. Пригляделась. Ба! Эка безделушка затейливая.
Дануха хоть и числилась вековухой, но на глаза не жалова-
лась. Зубов вот было мало, что да то да, а глаза на место
вставлены. И остры, и зорки, как по молодости. Потому мно-
го труда не составило ей разглядеть на яйце подарочном тон-
кую ажурную сеточку. А как покрутила в пальцах да рас-
смотрела подарочек, поняла, что на яйцо обычное искусно
паутинка приклеена. Да так ладно, что ни разрыва не видать,
ни стыка. Всё ровненько.
– Лепо, – похвалила её баба главная, продолжая поделку
разглядывать, – кто эт тебя науськал до этого?
–  Сама, Матерь рода,  – елейным голоском мягко стеля-
щим ответствовала невестушка, – правда не с первого раза
получилось, но я упорная.
–  Глянь-ка на неё. Сама она. Ну, чё ж, упорная, ступай
на Моргоски. [35] Приглашаю тебя, – отвечала ей большуха
на подарок затейливый да при этом кивнула слегка, намекая
наподобие поклона снисходительного.
– Благодарствую тебе, Матерь рода, – буквально пропела
Вода Тихая, резво кланяясь низко в пояс до земли рукой как
полагается.
«Подмазала, как подлизала», – подумала тогда про неё Да-
 
 
 
нуха грозная расплываясь в хищной улыбке людоеда голод-
ного, ничего молодухе в будущем не предвещая хорошего,
да опять поклон изобразила лишь наклоном головы еле ви-
димым. Тут невестка испарилась будто не было…
Вот Дануха уж сидит во главе стола праздного прямо на
поляне накрытого да всё вертит в пальцах яйцо подарочное,
а вокруг в безмолвии будто весь бабняк её в полном составе
трапезничает. Справа увидела Сладкую, подругу свою ближ-
нюю, что без зазрения совести всё ела да ела. Жрала да жра-
ла руками обеими. «Скоро лопнет», – Дануха подумала, аб-
солютно беззлобно сей факт констатируя, – «и куда это всё
внутри складывает? Наверно в жопу свою безразмерную».
Тут у Данухи от чего-то по всему телу широкому мураш-
ки табуном забегали и большухе вроде бы как стало холодно.
Оглядела она поляну взглядом увесистым да на краю трёх
просительниц в бабняк заприметила, что на коленях замер-
ли, ожидая её решения. Позвала для начала Сирень Раски-
дистую. Молодуха была из своих, доморощенных. Ей, как и
двум невестам купленным, предстояло пройти проверку по-
следнюю для посвящения из молодух бесправных в бабы за-
конные.
Пройти это испытание плёвое на «бабье право» желанное
было с одной стороны проще репы пареной, а с другой порой
и вовсе неисполнимое. Хоть в лепёшку расшибись не полу-
чится. Задание-то с виду простенькое. Большуха каждой мо-
лодухе по очереди вручала посудину деревянную почернев-
 
 
 
шую от времени. Что-то вроде миски глубокой из цельного
куска вырезанной да отправляла на родник просительницу
принести ключевой воды. Ей видите ли пить хочется. Та бе-
жала к источнику, воду в миску зачерпывала да большухе
доставляла с превеликим почтением. Вот и всё испытание.
Но коли было бы так просто как сказано то молодухи бы не
топились опосля этого, а такое случалось порой. Хотя редко
да метко. До смерти. Во-первых, родник не простой, а самый
что не наесть «змеиный», особенный. Охраной ему была га-
дюка белая. Не знаю сколь живёт обычная тварь ползучая, но
эта пережила уж не одно людское поколение. Ни одну боль-
шуху видывала да не одного человека на тот свет спровади-
ла. По какому принципу гадюка людей отбирала точно ни-
кому не ведомо, но местные верили, что худого не подпустит
к роднику священному. Либо ещё на подходе пугнёт, либо
укусит, когда тот пьёт о беде не думая.
Во-вторых, родник для чужого хоть и был с виду обыч-
ным источником, но только не для бабняка Нахушинского
да тем более для большухи его секретами ведающей. С этой
водой, что приносили молодухи Дануха делала три вещи на
вид странные. Поначалу нюхала. Хотя вода эта хоть занюхай-
ся, не пахла ничем. Обычная, кристально чистая, роднико-
вая. Потом щупала её своими пальцами толстыми, растирая
сырость между большим да указательным. Будто выискивая
там попавшие песчинки иль мусор какой, иль на жирность
да скользкость проверку устраивала. И в конце концов её на
 
 
 
вкус пробовала да притом не с миски пила, а все те же мок-
рые пальцы облизывала.
Итогом трёх простых, но непонятных деяний ведьменных,
считался приговор непререкаемый, что бывал только двух
разновидностей. Первый и для молодух желанный: «тебя во-
дица приняла в бабняк», опосля чего хватала молодуху, на
коленях пред ней стоящую, за косу плетёную да кремние-
вой пластиной острой без всякого зазрения совести букваль-
но отпиливала красоту девичью, укорачивая волос по плечи
самые. Вот и всё. Нет больше косы девонька. Вставай с ко-
лен баба новоиспечённая да садись за стол и со всеми вместе
пропивать утраченную молодость.
Второй вариант приговора большухинского для любой
молодухи был как серпом… ну, не ведаю я по какому там
месту девкам серпом надобно, чтоб было побольней да обид-
нее. Большуха говорила те слова ласково, беззлобно, как ди-
тя малому: «Иди ка ты девка погуляй годок, а на другие Мор-
госки неси подарочки. Глядишь и пригласим, коль не скур-
вимся».
Такое зачастую молодуха слышала и год, и два, и три, и
детей не одного успевала нарожать, а всё в невестах бесправ-
ных да молодухах хаживала, а право бабье так и не получала
из года в год. Хотя, как говорилось ранее такое бывало боль-
шой редкостью, чтоб родовой источник змеёй охраняемый
девку наотрез принимать отказывался. Вот по этой причине
кой у кого нервишки и не выдерживали.
 
 
 
Именно поэтому молодухи все как одна, что невестились
при баймаке Нахушинском к этому источнику как на рабо-
ту хаживали. Чуть ли не каждый день тропу натаптывали. И
кормили то они его яствами. И поили то они его кто во что
горазд. А какие беседы с ним вели, да сколько слёз солёных
утопили в нём вообще не счесть. Никому не ведомо…
Тут сознание Данухи скакнуло в сторону, и она уже уви-
дела себя как бы на пьянке в разгар праздника. По ощущени-
ям даже опьянела чуток, но странные дела творились в мире
том неведомом. Чем больше пила пива пьяного, тем больше
мёрзла от непонятного холода…
Очухалась она в первый раз в реке плавая кверху пузом
надувшемся. Уткнувшись головой в камыши прибрежные,
колыхаясь в мелководье телом грузным перекормленным.
Озноб колотил трясучкой крупною. Зубы последние друг
дружку добивали безжалостно. И тут светлая мысль вдруг
мелькнула в голове болезненной: «Хорошо, что во мне говна
много, а то б утопла к едреней матери».
Но то была единственная мысль незатуманенная, а все
остальные осознавались не то кошмарным мусором, не то
кошмаром мусорным. С разбега и не разберёшь такие тон-
кости. Вот будто спишь и сны один на другой карабкаются,
с кондачка наскакивают, а какая-то сволочь тебя постоянно
будит да никак не добудится. И уснуть не можешь толком,
чтоб один сон посмотреть, как положено, потому что тормо-
шат, сбивая концентрацию и проснуться не можешь потому
 
 
 
что эта сволочь тебя не «дотормашивает».
Она хотела было отмахнуться от этой дряни назойливой,
что будит еле-еле. Врезать ей промеж разлёта бровного, чтоб
те вообще разлетелись в разные стороны. Дёрнула рукой и…
проснулась окончательно.
Резануло от локтя до кисти так, что аж искры с того света
увидала. Разлепила зенки заплывшие, а в них всё вертится,
плывёт, качается. Да хорошо так укачивает, аж рвать тянет
немилостиво. Поняла, что в реке плавает да что на берег на-
до бы. Уразумела что нужно бы зад утопить, чтоб о дно упе-
реться ножками, а тот не тонет ни в какую хоть ты тресни
сволочь жирная.
И так она топила этот «шар спасательный» и сяк под воду
толкала да куда там, ничего не получается. Не тонет «говно-
хранилище» и ни чего ты с ним не сделаешь. Потом толи Да-
нуха сообразила, толи туловище и без неё справилось, толи
случайно получилось, но нащупала она дно не двумя нога-
ми, как старалась по первому, а одной и только зацепившись
за траву подводную, смогла наконец утопить задницу безраз-
мерную да почувствовать под ногами опору долгожданную.
Встать не встала, да она и ни пробовала. Лишь ногами пе-
ребирая еле-еле, цепляясь за траву водную, отталкиваясь от
дна песчаного она проталкивала своё туловище сквозь ка-
мыш к берегу. Но лишь спина на песок тёплый выползла,
задница опять протест затеяла. Застряла она и Данухе, как
баба не корячилась вытолкать седалище округлое на сушу не
 
 
 
удалось никакими стараниями.
Ноги буксовали в песке речном, канавы выкапывая, а эта
хрень упёрлась и из воды вылезать наотрез отказывалась,
хоть на самом деле отчекрыживай да выбрасывай. Тут Дану-
ха поняла, что устала, притомилась бабонька. Только глаза
закрыла да почуяла тепло песка нагретого широченной спи-
ной во все стороны, особливо по бокам куда пузо расплю-
щилось, тут же заново провалилась сознанием во тьму кро-
мешную…
Вновь сидит на Моргосках за поляной накрытою, да в оче-
редной раз посылает молодух на родник. Лишь на этот раз
пихает в бок Сладкую, что всё жрёт без перерыва да проды-
ху.
– Хватит жрать, жопа безразмерная, айда-ка разомнись,
повесели народ. Глянь за девкой. Да смотри не переусерд-
ствуй мне!
– Да ты ж меня знаешь, подруга лепшая, – обиженная на
неправомерный наезд большухи пробурчала баба со ртом на-
битым, непонятно чего-то не пережёванного.
– Да я-то тебя знаю, подруга лепшая, – ехидно Дануха её
передразнивала, – коль Сладкая в лес по грибы пошла, так
«звиздец» настал и зайцам, и «охотничкам».
Бабы пьяно загалдели, добавляя хмельных реплик по это-
му поводу да снабжая слова свои комментариями с картин-
ками. Сладкая на всё это никак не отреагировала будто и не
слышала, потому что ей было некогда. Жевала она с усерди-
 
 
 
ем, а это было для неё куда важней. Поначалу хотела было
выплюнуть на стол, то что зубами перемалывала, но тут за-
мерла задумавшись, прикинула что-то в уме жиром пропи-
танным, да и проглотила натужно до конца не дожёванное.
Жалко видать стало выплёвывать.
Кряхтя да громко поминая зайцев с охотниками нелас-
ковыми словами заковыристыми сначала взгромоздилась на
карачки иль на пузо устроилась. Не понятна со стороны бы-
ла эта поза ей принятая. Отдышалась да рывком землю от
себя отталкивая поднялась на колени могучие. Вот. Полдела
сделано. Потянулась поочерёдно руками обеими, поправила
мешки с грудями на пузо сложенными. Вот одна нога упёр-
лась в землю твёрдую. Рывок со взмахом рук обеих словно
птица крыльями… и вот она во всей красе. Поднялась пре-
восходно, легко, аки пушинка лебяжья, даже поляна не дрог-
нула. И пошла, разбрасывая тумбы ног в стороны да залих-
ватски себе по тому месту почёсывая, где должна была быть
шея лебединая, но, где уж давно никакой не было.
Сладкая, дело своё знала с лёгкостью. Не одну зассыху
подкосила на этом поприще. Как девка бежит да скачет до
источника, ей плевать было с высокого дерева. Как и о чём
она там с ним разговаривает, ей было тем же концом в то же
место налаженное, а вот на обратном пути с миской полною
молодуха не имела права на звук ни из какого отверстия. Ибо
вода должна быть принесена «тихая».
Бабы, для пригляда посланные вместо того, чтоб следить
 
 
 
за тихостью приношения, изгалялись над бедными девками
как сучки последние, прости их Троица. А под кожу залезть
да нагадить туда, да в придачу ещё харкнуть смачно в душу
чистую, при этом всю дорогу ей мозг поклёвывая это ж каж-
дая баба умела с самого рождения. Самой Матерью Сырой
Землёй в неё эта способность заложена. А тут такой случай
представился. Ну ведь грех не воспользоваться.
Единственный «недочёт» в устое был. Дозволялось всё, но
только без рукоприкладства недозволительного. Сладкую за-
прет этот всегда доводил до нервного почёсывания всех мест
телесных докуда ручищи дотягивались. Притом не только
бить, касаться нельзя было. Да что касаться, наотмашь руки
подступаться ближе запрещалось категорически. Тьфу! Как
это бесило Сладкую! Хотя она баба тёртая и одним языком
да словесным нахрапом могла ухайдакать так, что мало не
покажется.
Вот молодуха до источника сбегала, на коленках лбом
оземь постукалась, чашку зачерпнула доверху да семенит
дорогой обратною стараясь воды не пролить ни капельки.
Сладкая не спеша на встречу вышагивала. А куда торопить-
ся тяжеловесу эдакому? Чай не от неё бежит, а на неё торо-
питься. Где столкнутся там и начнёт издевательства.
Не ходила от поляны с бабами далеко ещё и по потому
разумению, что для представления ей задуманного зритель
нужен был благодарный да понимающий. А без зрителя шут
– рукоблудник-баламут, в чём баба была абсолютно уверена.
 
 
 
Только Сладкая отродясь таким пороком не страдала. Нет,
пороков в ней хоть отбавляй было, больше чем живого веса
собственного, вот только таким, точно не страдала бабонька.
– Дай сюды! – рявкнула ближница во всю глотку лужёную,
семенящей к ней молодухе зашуганной.
Ну, а дальше началось как положено. Со всеми вывиха-
ми да завихреньями. Обозвав по-разному такой-сякой и про-
чее да такими словечками обидными, что молодуха отродясь
не слышала, начинала награждать её эпитетами один краше
другого, один другого непристойнее. Девка от ора неждан-
ного каждой частью тела вздрогнула по отдельности. Проли-
ла воду на руки. Перепугалась до смерти округлив глазён-
ки в животном ужасе, да хотела было рот открыть, но спо-
хватилась вовремя. Насупилась, уткнулась в миску злобным
взглядом мстительным да просеменила не останавливаясь,
мимо глыбы жира разъярённого.
– Стоять! – взревела ближница из-за спины девичьей ис-
теричным воплем оглушающим.
Далее посыпались новые обвинения, мол такую важную
да грозную какая-то девка мелко сложенная да дурно пахну-
щая отходами прокисшими, её игнорирует! Молодуха только
вздрогнула лишний раз от окрика, но услышав впереди смех
заливистый всего бабняка Данухинского, потопталась пару
шагов в нерешительности, а затем состроив на губах ухмыл-
ку злобную зашагала к бабняку быстрее прежнего.
– Да я тебя… – продолжала визжать в раж вошедшая ба-
 
 
 
ба жирная, матом [36] кружевным да забористым, уже не по-
спевая за шагом быстрым молодки резкой да сноровистой.
Дальше Сладкая принялась описывать действия, что
непременно проделает с этой не послушницей при том все
действия обещанные, почему-то были сексуального характе-
ра с применением колов заточенных да брёвен берёзовых.
Непременно что-то ей порвать обещала да при том не в од-
ном месте, а во множестве.
И тут Сладкая не выдержала взрыва таланта собственно-
го, да сама подключилась к веселью общему, со слезами па-
дая на четвереньки пузом об землю стукаясь, визжа при этом
да хрюкая, как свинья зажравшаяся.
У молодухи испытуемой чуть «хмык» через нос не выско-
чил, и она просто чудом удержалась, чтоб не издать этого
звука мерзкого. Девка тут же до крови закусила губу ниж-
нюю. Боль не дала заразиться весельем безудержным да бук-
вально бегом донесла миску Данухе, что в истерике покаты-
валась. Та, как и все на испытуемую не смотрела, а залива-
лась слезами над представленьем дурашливым.
Ну, а Сладкая уже сама так билась в припадке веселья
неуёмного, что даже стоя на карачках ползти уж была не в
состоянии…
Дануха вновь очнулась от наваждения, но уже с улыбкой
на губах почему-то высушенных, хотя половинкой тела до
сих пор в воде плавала. А только что заразный хохот бабий
заливистый сам по себе перетёк в сорочье воркование, где-то
 
 
 
совсем рядом у уха правого. Она повернула болезную голову
да всё также лыбясь дурою скрипуче из себя выдавила:
– Воровайка, дрянь эдакая…
Сорока встрепенулась враз, по песку запрыгала, запричи-
тала, затрещала, меняя звуки безостановочно. Птица радо-
валась как дитя малое.
Дануха оперлась на локоть, превозмогая боль в руке пока-
леченной, да с огромным трудом села на пузо наваливаясь.
Опять расцвела в улыбке беззубой вспоминая дуру Сладкую,
да принялась корячиться, как и та на поляне примерещив-
шейся.
Сперва на колени, а затем и на ноги. Только сначала у неё
не получалось как ни тужилась. Голова болела будто вонзил
в неё кто-то вичку заточенную. Опосля закружилось всё пе-
ред глазами не понять: где низ, где верх, где какие стороны
да рвать бабу начало будто чего съела непотребного. До му-
ти в глазах выполаскивало. Куда плевала уж себя не контро-
лировала. Оттого у хряпалась баба сверху донизу. Утереться
не смогла, руки не слушались. Только стало полегче значи-
тельно, видать вышла желчь в голову вдарившая. А как от-
дышалась да пришла в себя окончательно, кое-как удалось
ей встать на ноги. Расставив широко «ходилки» в стороны
да качаясь поплавком на воде с волнами мерными, она сжа-
ла три зуба оставшихся да прорычала матерно, что-то вроде
себе стоять приказывая.
По «мотылявшись» так время недолгое Дануха первый
 
 
 
шаг сделала. Затем ещё, и ещё и так далее. Каждый ша-
жок маленький отзывался ударом колющим, в голове да ру-
ках болезненных безжизненными плетьми повисшими. Одна
лишь мысль сверлила отупевшее сознание: «Идти надобно».
Не думала куда идти, зачем, но только знала уверенно, что
непременно куда-то надобно.
Прошагала вдоль бугра, что от буйства реки баймак ого-
раживает, куда взбиралась давеча штурмуя по тревоги со-
рочьей его кручу неподъёмную. Только дальше прошла до
подъёма пологого, где сподручней было карабкаться. Шла в
ту сторону скорей по привычке обыденной, чем осознано.
Забралась наверх да замерла при виде картины увиден-
ной. Так обмерев она долго стояла ветерком качаемая. Сто-
яла да плакала. Дануха почитай до этого дня думала, что уж
вовсе разучилась творить это безобразие. Ан нет, оказыва-
ется.
Баймака больше не было. Головёшки чёрные прогорев-
шие чадили в небо дым белёсый на месте кута каждого. Все
до одной землянки сожжены были да разрушены.
Воровайка и та заткнулась на плече у неё посиживая.
Только время от времени головой вертела бестолковой из
стороны в сторону, наклоняя то направо её, то налево закла-
дывая. Будто не веря в то что одним глазом видела, перепро-
веряла другим. Но тут же, не соглашаясь с увиденным, начи-
нала процесс заново.
Наконец вековуха вздохнула горестно с надрывами всхли-
 
 
 
пывая. Подобралась, выпрямилась перестав как-то резко
слёзы лить горькие.
–  Чё эт я?  – вопрошала она не пойми кого да к сороке
своей поворачиваясь, добавляя убитым голосом, – слышь ты,
дрянь пархатая. Меня вроде как исток кликает. Чуешь ли?
На что птица наклонилась глубокомысленно, заглядывая
бабе в лицо с видом как бы спрашивая: «а не сбрендила
ли ты, хозяюшка?» да звонко клювом щёлкнула чуть нос не
прищемив Данухе, перед ней маячивший. Баба на инстинкте
головой дёрнула, боль опять по лбу вдарила с искрами. От
чего большуха обозлённая сквозь три зуба шипя, сплюнула:
–  Тьфу, тупая. Чё с тобою балакать бестолковая? Айда,
давай.
Развернулась, да тяжело ногами двигая пошагала к источ-
нику змеиному.
Хоть недалече был родник, только больно долго до него
добиралась парочка. Путь-дорога показалась длинною. Толи
она действительно плелась как улитка обожравшаяся, толи
время в самом деле было к вечеру, а она не приметила, но до
родника добралась, когда уж смеркаться начало. Дануха ведь
понятия не имела сколь в реке проплавала да провалялась на
песочке тёпленьком. Но куты, дотла выгоревшие говорили,
что времени прошло значительно.
Упав на колени перед лужей как слеза прозрачною, отку-
да ручей утекал да в высокой траве прятался, баба вымерила
взглядом расстояние нужное, а затем повалившись с живота
 
 
 
на огромные груди мягкие больно ударившись культяпками
рук своих о землю голую, нырнула с размаха лицом пылаю-
щим, в воду родника холодного, чуть ли не целиком головой
под воду скрываясь да лужу разбрызгивая.
Запрокинулась назад, широко раскрыв рот беззубый да
воздух схватывая, а затем уж медленно припав лишь губа-
ми пылающими, принялась пить с жадностью до ломоты не
только в трёх зубах оставшихся, но и во всей челюсти. Вновь
отпрянула мокрых глаз не распахивая, отдышалась чуток да
опять принялась упиваться будто впрок её в себя вливая на
долгие дни последующие.
Наконец ломота от холода нестерпимой сделалась и Дану-
ха вынырнула окончательно. Одна из её кос седых распле-
лась да по воде разбросалась в стороны. Только теперь по-
няла баба пластом лежащая, что положение её было хуже не
придумаешь. Встать-то она из него не могла никоим обра-
зом, а извернуться страх не давал за руки переломанные, что
валялись плетьми вдоль туловища. Дануха на бок повернула
голову. Так удерживать её на весу было легче, да в таком по-
ложении и замерла «отпыхиваясь», саму себя успокаивая:
– Вот чуток передохну. Соберусь да сяду на задницу.
Но только веки прикрыла для отдыха, как совсем рядом
почуяла силу немереную за версту колдовством пропахшую.
Сила та была столь огромною, что её обладателем могла быть
только нежить природная, почитай с ближнего круга самой
Троицы. Баба резко глаза распахнула да дышать перестала
 
 
 
прислушиваясь.
Тут Дануха собралась с силами последними, да стараясь
не подмять под себя руку сломанную, для чего изогнулась,
как смогла изворачиваясь, крутанулась, но не получилось
без боли движение. Она вскрикнула. В глазах потемнело, но
на этот раз лишь на мгновение. Подвывая прискорбно ма-
терно она глаза открыла медленно. Прям над ней чуть в на-
клоне, как бы со стороны заглядывая восседала в луже Дева
Водная. [37]
Не молодая нежить, но и не вековуха древняя. Дануха аж
дух перевела, воздав хвалу Троице, что не матёрая Черта за
ней явилась с бездонным глазом своим чёрным, а лишь Во-
дяница, вся прозрачная из воды сотканная. Волос её цвета
травы спелой от палящего солнца в тени выращенной шеве-
лился да путался сам с собой, живя в отрыве от своей хозяй-
ки могущественной. Лик Девы был не то серьёзным до без-
образия, не то спокойным словно гладь водная, Дануха сразу
не поняла, ни задумалась.
– Я уж думала ты не придёшь, – начала нежить грудным
голосом, приятным для слуха и сознания, что при её губах
сомкнутых, в голове у бабы зазвучал переливами да, когда
речь вела, то по телу её водному пробегала рябь в унисон
словам сказанным.
– Будь здрава, Дева – вод хозяюшка, – поприветствовала
её Дануха с почтением, валяясь на спине да кося ко лбу глаза
прищуренные, ибо дело это было до ломоты болезненное.
 
 
 
Наконец бросила она нежить разглядывать. Терпеть уж боль
больше мочи не было, да закрыв глаза расслабилась.
– Прихворнула я маленько, Святая Водяница. Ручки сло-
маны – не упрёшься. Ножки больны – не побегаешь. Башка
дырява, то и дело спать просится.
– Это не беда, Дануха. Это дело поправимое.
– Да будь уж добра, Дева дивная, – устало, будто собралась
помирать на её глазах, еле шевеля губами начала Дануха по-
прошайничать, но Водяница и без её причитаний уже начала
своё действо волшебное.
Одной рукой нежить коснулась лба большухи и бабе по-
чудилось, будто ледяная сосулька проросла от её прикосно-
вения куда-то прямо внутрь головы раскалывающейся да там
замерла, заморозив заодно все мозги её с мыслями жалкими,
и обездвижив тело полностью, сделав словно вовсе не своим.
Ни чему совсем нечувствительным.
Затем Водяница её по голове погладила, но уже другой
рукой ото лба к затылку оледеневшему. Будто тёплая вода
подогретая, от руки её колдовской через кожу, сквозь череп
в голову просачивалась, растекаясь внутри да сосульку рас-
тапливая. В мозгах прояснилось, полегчало в раз, наступило
спокойствие безмятежное.
Так же поступила Дева с культяпками переломанными.
Сначала одной рукой их заморозила, от чего Дануха как-то
сразу перестала их чувствовать, а затем другой оживала да
оттаяла, приводя их к привычному состоянию.
 
 
 
Большуха лёжа на спине головой край лужи захватывая,
подняла к глазам обе руки «новые», сжала пальцы в кулаки,
разжала опробовав, и так как с ней больше ничего Водяница
не делала, то слова благодарности сказывала:
– Благодарствую тебе, Святая Дева Водная.
Дануха уже без боли повернулась да встала пред родником
на колени голые, задрав подол да подоткнув его меж ляжек,
друг от друга уж давно не раздвигаемых.
Прямо пред ней по центру ванночки родниковой восседа-
ла баба её роста, как бы вытекая вверх из воды сделанная.
Водяница улыбалась, с удовольствием свою работу разгля-
дывая.
– А с ножками как же, Хозяюшка Вод Святых? Замуча-
лась я с ними, – начала канючить Дануха с детской непосред-
ственностью, – никакого с ними слада нет с окаянными. Со-
всем меня толстые не слушаются.
–  А что с ножками?  – игриво вопрошала Дева, как ди-
тю малому подыгрывая да при этом чуть наклоняя голову, –
ножки у тебя как ножки. Ни сломаны в костях, не перелома-
ны.
– Так, Святость ты моя благоверная, ходить то они болез-
ные не могут совсем.
– Они ни ходить не могут, Дануха, а таскать твою тушу
замучились. Ничего. Скоро жирок подъешь да запрыгаешь
как козочка.
Но при этом всё ж живой рукой намочила ноги страдали-
 
 
 
цы, и та с облегчением почуяла и силу в ляжках, и напряг в
ягодицах.
– Век в долгу буду не забуду милость твою, Водяница.
Дева колдовская улыбаться перестала в раз. Чесанула
пальцами волосы зелёные с одной стороны, затем и с другой
пригладила да уж на полном серьёзе с неким укором в го-
лосе, как Данухе показалось-пригрезилось, проговорила хо-
лодно:
– Ты на век-то баба не рассчитывай. Не дано тебе. А что
долг на себя берёшь, любо-дорого. Только за тобой должок
был ещё и до этого. А за «теперь» почитай в двойне спрошу.
Дануха глазки округлила будто девка несмышлёная при-
кидываясь дурой полною. Потому что эта часть беседы ей
откровенно начинала не нравиться, а Дева тем временем
прикрыв очи с кристаллами водяными да подняв гордели-
во прозрачную голову принимая вид торжественный, приня-
лась изрекать наставления:
– Река течёт, вода меняется, а за тобой Дануха долги во-
дятся. У речной жизни старой, русло высохло. Степь пожа-
ром охвачена. Человечьими телами устилается. Всё сгорит.
Опустеют речные земли исконные. И тебе со своим семенем
надлежит родить жизнь новую. Только не так как давеча. То-
му что было не бывать более. Соберёшь да засеешь новое.
Все, кто к тебе пристанет – твоим сделается. Забудь, что зна-
ла о жизни бабняцкой. Но не забывай, что тебе как бабе да-
но от Троицы. Породишь три закона простых да понятных
 
 
 
всем, но их нарушившие жить не должны никоим образом.
На том сама стоять будешь да семя строить в узде железной
да без жалости. Нет больше родства крови, есть родство за-
коны твои принявших. Пусть не коснуться они веры, но усто-
ям прежней жизни не бывать до века вечного. Отречёшься
от всего. По-человечьи жить откажешься, станешь лютовать
по-звериному. Накормишь жизнями злыдней то что сроднит
вас. Очищая землю, засевайте новой. От реки уйдёшь. Но
из своих земель тебе хода нет пока, а разносить новое будут
сёстры твои наречённые. Ты же столпом станешь собираю-
щим. А теперь иди да про долги не забывай свои.
Дева форму враз теряя потоком воды вниз рухнула, рас-
сыпаясь брызгами, расплёскиваясь волнами в луже источни-
ка змеиного. Вот она была и нету.
Крепко тут Дануха призадумалась. Уж больно любят Де-
вы излагаться заковыристо. Толи в пень тебя имела, толь в
колоду сунула. Как хошь, на того и похож. Зачерпнула в ла-
донь влаги живительной, побулькала во рту да проглотила
набранное, утерев рукавом лицо мокрое. Встала, покрутила
головой в сером сумраке ища свою сороку блудливую, явно
от нежити затаившуюся да вслух запела тихим голосом:
– Куда пойти, куда податься, кого прибить, кому отдаться?

6.  Народ простой по простоте душевной от безделья не


мается, потому что когда совсем уж делать нечего он просто
 
 
 
что-нибудь празднуют…

Дануха вернулась к куту своему сожжённому, улеглась ря-


дом на бугре-завалинке, на мягкой травке под кустом сморо-
дины да принялась случившееся переваривать, тут же вспо-
миная свои былые промахи…
На Святки [38] то дело было. Мужики артельные уж за-
мучились дороги торить, вешки откапывать да поправлять
санный путь чуть ли каждый день. Всю седмицу снег валил
нескончаемый. То с ветром да метелью, то тихим сапом. То
большими хлопьями, то мелкой крупой колючею.
Баймак с жилищами бабьими да шатровый постой му-
жиков артельных, тут же за огородами пристроившийся, уж
давно слились в один настил снежный, большими буграми
искристыми. Коли бы не дымки очагов, повсюду струящие-
ся в небо мутное, хмурое да беспросветное, можно было по-
думать, что эта идиллия бескрайнего пейзажа зимнего, дев-
ственно чиста да никем не обитаема. В монотонность плав-
ную бугров белых влился даже некогда чёрный лес с хвойной
зеленью, что стоял чуть поодаль баймака да теперь казался
сугробом пористым.
В каждом куте бабьем поутру раным-ранешенько одна и
та же рутина делается. Изо дня в день. Из года в год. Хозяй-
ка как всегда продирала зенки первою. Подбрасывала дров
в очаг, что погаснуть за ночь не должен ни при каких обсто-
ятельствах. Коль огонь в очаге погаснет да не раздуть, то это
 
 
 
беда верная для кута бабьего. Тут и весь бабняк встаёт на
уши. Как-никак чрезвычайная ситуация. О таких делах Да-
нуха слышала, конечно, но на её памяти подобного ещё не
было в баймаке Нахушинском.
Она баб своих за содержание огня держала в строгости да
каждый очаг как родной знала во всём поселении. К этому
её ещё мама приучила с детства раннего. Потому очаг был
первым, кого будила да кормила хозяйка каждая, а уж потом
только за себя бралась да за дела домашние.
Умывалась в ушате с водой нагретой, что тут же стоял у
очага горящего, прибирала волосы в две косы бабьи да меж-
ду делом травяной отвар для детворы варганила с молочной
кашей болтушкою, наполняя её чем-не-попадя. У каждой ба-
бы свои вкусы, свои предпочтения, что от мам к дочерям
уходили родовыми секретами. Кто орехом толчёными да се-
менами сдабривал, кто листом сухим перетёртым с коренья-
ми, кто с леченым сбором коли хворь какая случалась с дет-
ками.
В этом отношении Дануха единых правил не устанавлива-
ла. Носа длинного в бабьи котлы не засовывала. Бабы знают,
что делают и влезать ещё в эту шелуху обыденную большуха
никогда себе не позволяла, хотя нет-нет да проверяла, кто
там чем детей пичкает.
Но это так, для других целей подкожно-задиристых. Надо
же было повод большухе иметь кого за волосы потаскать да
по мордасам похлестать по случаю. Дануха доброй не имела
 
 
 
права быть по определению. Большуху бабы должны как од-
на уважать, а значит, как огня побаиваться. От этого зависе-
ла спайка бабняка да его единение, а стало быть и лёгкость в
управлении поселением. Бабам ведь только дай слабину, так
каждая из себя большуху корчить начнёт и тут уж не только
на голову усядутся да там нагадят, чего доброго, так ещё и
меж собой пере цапаются. А коли бабы сцепятся по-настоя-
щему, то даже нежить с полу житью топиться кинуться. Так
что уж пусть лучше дружат супротив неё, чем дерутся меж
собой до смерти.
Особо большуха придиралась к облику внешнему самих
баб да детей их, на возраст скидки не делая. Имела та-
кую слабость-привередливость. Сама чистоплюйкой была
пожизненной и бабняк приучила к этому. Поэтому баба каж-
дая поутру прибирала себя с такой тщательностью, что хоть
гостей принимай да на смотрины себя выпячивай. Окромя
того, хозяйка каждая за детей своих пред бабняком держа-
ла ответ. Что-что, а лени да непотребства в убранстве Да-
нуха терпеть не могла до бесчинства лютого и это все бабы
знали, как облупленные. Любая неопрятность с неаккурат-
ностью, замызганность иль не дай Святая Троица грязь ка-
кая-нибудь, бесила большуху доводя до белого каления, а
доводить её до такого состояния было себе дороже в любом
случае. Поэтому убранству утреннему придавали все особое
значение, а с годами так привыкали к хорошему, что и не
мыслили себя без этого.
 
 
 
Лишь закончив с собой да столом утренним, начинала ма-
ма поднимать ребятню разоспавшуюся. Те, как всегда из-под
нагретых шкур вылезали с неохотою, толком сразу из грёз не
вываливаясь. Кто глазки сонные протирал, щурясь на очаг
полыхающий, кто вовсе их не открывал, продолжая досыпать
да сны досматривать.
Пацаны всегда вставали первыми. Кто сам вылезал, ко-
го девченята выпихивали. И вот уж молодцы, пошатываясь
кружком стоят у помойной лохани скобленной, да задрав до
пупа рубахи нижние выуживают из-под них свои брызгалки.
Покачиваясь словно берёзки на ветру из стороны в сторо-
ну, досыпая свои сны последние, поливали кому-куда-взду-
мается. Кто-то точно, кто-то мимо, у кого-то вообще струя
вверх задирается. Мама, конечно, помогала им целиться пу-
тём затрещин да за уши дёргая. Словцом крепким фиксируя
их шаткие положения, из коих «кривоссыха» было самым
ласковым.
Ну, а за ними щебеча голосами писклявыми, дружно, но
выстраиваясь в очередь вставали девченята лохматые. Кучей
общей как пацаны давеча им было несподручно лохань оби-
хаживать, оттого начинали с самой малой посикухи на долб-
лёнке пристраиваться. Они как одна корча рожицы, смешно
подражали маме, «кривоссых» обругивая, что намочили всю
солому напольную, отчего им бедным ступить не куда.
Пока девки зады голые, посудине помойной демонстриро-
вали, пацаны подвергались сущему наказанию. Они умыва-
 
 
 
лись принудительно. Верней, кого мама умыла, тот умылся,
считай. Кого не достала, тот не очень, естественно, а кое-кто
у очага пригревшись вновь засыпал беспробудным сном.
Но, в конце концов, безобразие «побудное» заканчива-
лось и наступало «завтра» долгожданное, то есть завтрак на
столе, малышня пред ним в канавках сиживая. Здесь уже ни-
кого уговаривать не требовалось. Правила простыми были,
но жёсткими. Не успел, проболтал аль проспал, клюя носом
значит сам виноват. Поделом тебе. До стола следующего, что
в обед накроется, никто подкармливать не будет нерадиво-
го. Куска не перехватить, «червячка не заморить» просяще-
го. Никто не даст, никто не сжалится, хоть ложись в ногах у
мамы да помирай с голоду. Всё равно не даст, ещё и по шее
обломится.
Затем начинались сборы тех пацанов ватажных, что по-
старше значились. Им работать да трудиться в первую оче-
редь. Надо вход откопать от снега за ночь навалившего, про-
ход отрыть тот что за зиму превратился в стены снежные,
высотой больше роста мужика взрослого. Очистив проходы
кутовы, пацаны делились на группы разные, но делились уже
собравшись всей ватагой на площади. Там ватажный атаман
Девятка сам уже определял, кому воду по домам да баням
таскать с проруби, кому в лес за дровами путь держать.
Лично Девятка всегда в лес хаживал, притом через артель-
ных мужиков обязательно. Там кто-нибудь из ближников са-
мого атамана артельного, а иногда и лично Нахуша коль был
 
 
 
в настроении, отряжал в помощь мужиков-охотников. Без
них пацанам в лес в ту пору ходу не было. В любое другое
время они бы сами не спрашивали, но только не теперь в по-
ру лютую.
К Святкам волк доходил в своём зверстве до самых страш-
ных беспределов в деяниях. В это время лютовал он, страх
теряя, порой доходя до безумия. Волчьи семьи совсем за зи-
му оголодавшие, а значит и в корень обнаглевшие, не толь-
ко вплотную подходили к зимнему лагерю стада артельного,
прижавшемуся к становищу мужицкому, но бывало и на сам
лагерь наскакивали, а то и вовсе на баймак, где лишь бабы
да дети малые.
Мужики знали да пацанов науськивали, что это есть по-
следний да самый важный бой с волками за зиму. В ту пору
было не до хитростей, не до откупов с подачками. Теперь су-
постатов серых бить надо было да истреблять безжалостно.
Убивать да калечить нещадно в большом количестве. Зверь
ополоумел совсем, бояться перестал, к тому ж чем больше
его убудет, тем меньше наплодится в будущем.
Буквально опосля Святок атаки волчьи на убыль пойдут.
У волчиц, что в семьях заправляют, гон начнётся и стаи, да и
сами их семьи развалятся. Но сейчас пацанов прикрыть на-
добно, да и серых, что подобрались шибко близко погонять,
пострелять да подальше в лес отогнать, припугнув как сле-
дует.
Отправив пацанов на работы каждодневные, хозяйки на-
 
 
 
чинают собирать посикух с кутырками-девченятами. Этих
требовалось гулять спровадить, чтоб под ногами не меша-
лись да ни путались. Вся эта шантрапа писклявая вывалива-
ясь кучей общею на площадь селянскую, рыла норы в сугро-
бах, играла в куклы самосвязанные да шумно носилась, за-
тевая игры нехитрые.
Дануха всегда в это время выбиралась из своего логова
подышать воздухом. Так как детей у неё на воспитании не
было, [39] то откапывалась баба сама без сторонней помощи.
И кут, и двор содержала руками собственными, ни на кого
сей труд не перекладывая. На огород свой, правда, девок на-
гоняла порой, когда надобно. Да и ватажный атаман пацан-
ский следил за наличием дров да воды в хозяйстве большухи
привередливой, но двор с кутом никому не доверяла. Мела
да чистила самостоятельно. Эта работа, что называется для
души была.
Большуха по площади средь мелюзги расхаживала, улы-
баясь ласково да разглядывая каждого ребёночка. Для них
она была вековушка добрая. Говорила ласково, не дралась
да ни задиралась попусту. Не ругалась ни по-простому, ни
матерно. А главное в игры не вмешивалась. Хотя кутырки,
что постарше при виде Данухи тихарились, побаиваясь. Иг-
ры бросали да вид делали, что только и делают то, что во все
глаза за посикухами следят да присматривают. А то, что кук-
лы плохо прячутся под тулупами тёплыми, так это не страш-
но совсем. Дануха древняя уж не видит сослепу. Ничего ж
 
 
 
не говорит, а значит и не приметила.
Большуха не любила Святки да чем старше становилась,
тем больше ненавидела это время зимнее. И всё вот из-за
этих посикух ещё совсем махоньких. С каждым летом в сво-
ей жизни проникаясь к ним всё большей жалостью. Вот к
бабняку с летами только злее всё становится да привередли-
вей, а с этими наоборот. Так глядишь и до слёз дойдёт. Да,
вот что значит векование.
К Святкам начинали забивать излишний скот, уменьшая
поголовье стада полудикого, чтоб на кормах оставшихся,
до весны дотянуть без падежа ненужного. Поэтому столы
праздничные от мяса ломились разного. Начиналось время
«мясоедное», для животов раздольное.
Кормились все от пуза, окромя вот этих маленьких со-
зданий человеческих! Для них начиналась седмица голоду-
хи безжалостной, но так было нужно да притом не большу-
хе-кровожадной, а для мальцов самих в качестве обучения.
Через это их пропустить надобно обязательно да как мож-
но жёстче, со строгостью. Хотя у самой большухи это в по-
следние лета не получалось, ни хватало строгости. Что-что, а
с посикухами лютовать, не сподручна она была. Сердце они
смягчали быстро, паршивцы маленькие. Но ни Дануха эту
традицию завела во времени, оттого не ей ломать да переме-
ны устраивать. К тому ж умом-то понимала всё, а вот серд-
цем…
Надо было обучить их выживанию. Посикухи в кучки сби-
 
 
 
вались по возрасту да ходили от кута к куту, от стола к столу
еду выпрашивая, становясь «поберушками» да попрошайка-
ми. Никто не имел право кормить их за просто так. Мамам
так вообще на этой седмице своих детей кормить запреща-
лось категорически. Совсем. Ни воды попить, ни крошек с
пола собрать. На ней лежала обязанность учить как лучше
да сподручней выпрашивать эту еду в других кутах по сосед-
ству вырытых.
В этом жестоком со стороны обычае было своё зерно ра-
зумности с рациональностью. В любой момент эти милые ко-
мочки жизни могли остаться совсем одни. Без мамы, а ино-
гда и без рода всего, и единственный способ выжить для них
было попрошайничество. Где угодно, у кого угодно лишь бы
с голоду не окочуриться. И чем лучше да «профессиональ-
ней» они это делали, тем больше шансов у них было выжить
в этой жизни немилостивой.
Что бы там не говорили, обеляя старину да в идиллию рас-
писывая, в лихие годы чужие дети никому нужны не были.
Своих бы поднять да выкормить. Сердобольные да жалост-
ливые не только были не в почёте, но и считались сродни
полоумным да свихнувшимся, от коих и сами держались по
далее и детей укрывали-прятали.
Ходила Дануха по площади, мерным шагом расхажива-
ла да беззаботных деток разглядывала. По домам в это вре-
мя большуха нос свой вездесущий не засовывала. Ну, коль
только какую непотребность иль явное упущение в убран-
 
 
 
стве найдёт, но это бывало редко, тем более в пору зимою.
Недогляда в одеянии ребятишек пред выпуском на морозы
лютые бабы не допускали, как бы заняты не были да бестол-
ковы от рождения.
А в самих кутах Дануха и так знала, что творится-делает-
ся. Кутырки на подросте да навыдане с ярицами свою красо-
ту наводят, по дому работают. Помойную лохань надо выне-
сти, опорожнить в нужном месте да вычистить. Солому под
ней поменять, а то и во всём куте заодно. Посуду опорож-
нить, отдраить, убрать да за готовку приниматься под при-
смотром маминым. К обеденному столу орава нагуляется,
пацаны натрудятся, соберутся голодные их кормить надобно.
А у посикух стол сегодня особенный, праздничный, послед-
ний на этой седмице в родном куте подаваемый. В общем,
все при деле как обычно каждый день зимой.
К вечеру Дануха собрала бабий сбор в своей норе вмести-
тельной. Жилище у неё было просторным, как раз весь баб-
няк по лавкам рассаживался, притом строго по ранжиру за-
ведённому. Баба каждая своё место знала не путала. Ника-
ких ссор, передряг с перебранками. Идиллия прямо сказоч-
ная.
Приходили к ней в кут несмотря на то что самой большу-
хи в землянке не было. Так заведено было с тех самых пор,
как большухой стала в селении. Прежде чем собраться баб-
няку Дануха из кута уходила заранее. То на реку уйдёт, то по
огороду шастает, то в бане отсиживается, давая возможность
 
 
 
бабёнкам рассесться да словом обмолвиться.
Нельзя сказать, что бабы целыми днями друг друга в глаза
не видели. Хотя в куте у каждой дел невпроворот да у каж-
дой как не спроси, по горло булькает, но и друг к дружке бе-
гали да просто по-соседски балакали новостями да сплетня-
ми обмениваясь. А как же бабам без этого?
Но вместе вот так собирались редко. Тут и толки други-
ми были да разговоры более приличные. Блядских [40] да
непотребных здесь не заводилось в принципе, ибо большуху
как одна все побаивались. За такие вещи и ближниц своих
не щадила Дануха языки быстро укорачивая да своей клю-
кой по чему не попадя охаживая. Хоть и считалась их боль-
шуха вековухой да больная на ноги, но матёра была, ни-дать-
ни-взять, ни отобрать силою. Хоть сама себя за матёрую не
считала, ибо не положено, но взглядом одним могла любую
в хворь уложить не по тужившись.
Дануха в бане сидела собственной и всё что говорилось в
куте через шкуру-загородку слышала. Тогда-то и пошёл сре-
ди баб впервые пустозвон о некой чёрной нежити. Только
тогда это в виде сплетен от кого-то прилетело, а сплетня, она
ж ещё хуже сказки будет вымыслом. Так размалюет естество,
что не только до не узнаваемости, но порой и переворачивая
всё с ног на голову.
Большуха послушала, послушала, да и решила пресечь это
блядство на корню выползая из укрытия. Все говоруньи за-
молкли, словно в рот воды понабирали да пустым местом
 
 
 
прикинулись. Вышла она на средину меж ними опираясь на
клюку старую. Каким-то мутным взглядом глаз полуприкры-
тых осмотрела каждую снизу доверху, почесала свою седелку
да еле слышно, чтоб все прислушались, начала беседу вос-
питательную:
– Хватит воду в реку лить, пугалки девичьи пережёвывать.
Делом надобно заняться.
Бабы замерли, даже подолы теребить перестали. Большуха
продолжила:
– Вот чё бабоньки я скажу для вас. Этой ночью снег утих-
нет за долбавший нас за время последнее. Небушко прояс-
ниться да к нам на несколько деньков Вал Морозный заявит-
ся. Сразу предупрежу, злой аки волчара с края голодного.
Знать Мороз не мужик. За жопу схватит, бабью душу не со-
греет, а за чё хватит, то и отвалится. В аккурат на Святки
припёрся. Надо ж как… Встретить надобно как заповедано.
Закормить, задобрить. Злым он нам, ой, как не нужен тепе-
реча.
Бабы дружно закивали, забубнили, создавая мерный гул
как в дубле с пчёлами. Тут Дануха брякнула клюкой об пол
земляной, но от чего-то гулко у неё это вышло, словно Слад-
кая своей ножкой топнула. Замолчали в раз, лишь одеж-
ды шелест с тихим потрескиванием в очаге создавал нер-
возность да насторожённость, мешком тяжёлым повисшим в
воздухе. Они помнили разнос большухи на Святки прошло-
годние, да тут ещё Дануха им напомнила:
 
 
 
– Да вы сучки не скупитесь, как, то было в прошлу зиму,
принесли как обосрали.
Злобный взгляд её блеснул грозовым всполохом по по-
притихшим бабам, что глаза в солому тупили, свою вину в
полной мере сознавая да раскаиваясь.
– Чуют жопны мои кости, – продолжила большуха тихим
голосом да скрипуче старческим, – зима лютой будет да не
короткой как прошлая.
Затем ещё раз обвела бабняк весь взглядом немилости-
вым да уже привычным тоном своим ледяным заморажива-
ющим, словно раздавая подзатыльники закончила:
– Дров запасти более обычного. Пацанов отрядить в лес да
чтоб ни по одному разу сбегали. Атаману скажу, мужичков в
помощь даст, никуда не денется. Брат Данава в аккурат к по-
ловине дня заявится. Детей всех, да и самим жиром мазать-
ся. Мне ещё отморозков на завтра не хватало. Всё поняли?
И на следующий же день, что Дануха предсказывала,
оправдалось в полной мере, да ещё с довесочком. Небо про-
яснилось за раз, даже тучки не видать нигде. Воздух с самого
утра точно зазвенел от мороза лютого. В дымке низкой солн-
це блёклое на краю неба светит тускло, будто снегом выма-
зано. Ветер стих, как и не было у природы стихии такой, а
снег под ногами заскрипел до противного. Мерзко, громко, с
хрустом по ушам режущим. Пацаны в отличие от дня обыч-
ного в лес по две ходки сделали, натаскав дерева горючего
и для бабьих кутов, и для бань, и для костра общего, что в
 
 
 
центре площади складывали…

7. Когда из тебя мужик вроде бы как не мужик, а в бабу


наряжаться ещё совестно иди народу проповедовать истины.
Там как раз все собрались не от мира сего…

К полудню со стороны источника змеиного, пробираясь


сквозь заносы снежные пожаловал родной брат Данухи Да-
нава – родовой колдун Нахушинский. По летам он не мо-
лод был, чуть моложе сестры своей, но лицом казался древ-
нее древнего, а кто лично не водил знакомства с ним близко-
го, для тех страшен был из-за росписей колдовских его лик
украшающих.
Хоть и шёл он не издалека по местным меркам речным,
всего лишь из леса соседнего, но такая дорога далась тяжело
бедному. По крайней мере, выглядел он уставшим да изряд-
но измотанным. На нём шкура бера рыжего, мехом внутрь
завёрнута. Шапка волчья с волчьей же башкой поверх шапки
нахлобученной, от чего мерещилось народу издали будто у
Данавы две головы, одна на другую посажена. Ноги кутаны
в мех бобровый по самые «эти самые». На ступнях решётка
из прутьев вязана, эдакие «говноступы» укороченные. Руки
в варежках-мешках с когтями зверюги неведанной.
Во всём этом одеянии колдун казался большим да гроз-
ным созданием, хотя без одежды худосочен был словно дрищ
заморенный, за что Дануха над братцем вечно потешалась да
 
 
 
ни упускала момент по стебаться над немощным. Но лишь
один на один без свидетелей. Тот на неё, как водится, по мяг-
кости своего характера никакой обиды не держал за пазухой,
каждый раз всем видом показывая, что вовсе не обращает
внимания. С малолетства привык к её колкостям. Хотя, ко-
гда весел бывал, что случалось порой и то по великим празд-
никам, нет-нет да огрызался, пройдясь мельком по её теле-
сам перекормленным, во всех местах жиром пышущих.
Колдун ко всему прочему тащил за спиной мешок боль-
шой самотканый из травяной нити суровой вязаный, кой
обычно под рыбный улов использовали, а в руках тягал по-
сох увесистый с белым словно снег черепом какого-то зверя
странного в качестве набалдашника.
Весь род вывалил встречать Данаву разодетого, даже ата-
ман Нахуша – глава рода с мужиками пожаловал. Пацаны
помогли колдуну на бугор вскарабкаться, тропку пред ним
протаптывая да освобождая колдуна от ноши отяжеляющей.
Тот устало взобрался, смачно плюнул на плечо левое [41]
да опёршись на посох руками обоими, согнувшись от устало-
сти в три погибели, оглядел народное собрание. Затем обнял
сестру подошедшую, с атаманом персонально здоровался да
со всеми присутствующими, покивав им головами обеими.
Никого не спрашивая, и ни с кем не разговаривая, прямиком
прошлёпал на своих вязанках в кут большухи, что в аккурат
крайним к реке пристроился.
Там с себя шкуры скинул прямо на пол в церемониях не
 
 
 
расшаркиваясь, да в баню прошмыгнул натопленную, про-
блеяв на ходу своим тонким голоском вибрирующим, даже
не оборачиваясь:
– Данух, дай чё горячего внутри погреть.
Большуха зачерпнув в ковш варева парящего стоящего в
глиняной миске у очага пылающего, подала знак бабам, за-
полнявшим вслед за ней жилище просторное, мол, готовь-
тесь бабоньки, и нырнула вслед за братом под полог в баню
вход прикрывающий.
– Есть чё будешь? – вопрошала она, ковш протягивая с
травяным отваром колдуну замёрзшему.
– Нее. Не голоден, – отвечал Данава, ноги к камню банно-
му протягивая да шумно прихлёбывая пойло горячее, – как
тут у вас? Всё ль спокойно вокруг?
Судя по гримасе лица его исписанного да исчерченного
шрамами ритуальными, да по напряжённости вопроса задан-
ного, большуха в раз почуяла что-то не ладное и это бабу на-
сторожило нешуточно.
– Тихо всё, – ответила она на брата уставившись, – ты б не
припёрся, так вообще благодать была. Волки и то не дерзят
как давеча, а чё случилась-то?
Колдун, как и не услышал будто иль сделал вид, что сест-
ра ничего не спрашивала. Не меняя позы расслабленной да
продолжая отвар прихлёбывать, опять задался вопросом как
бы между прочим, как бы невзначай на ум пришедший, от-
куда-то:
 
 
 
– Чужие не забредали к вам?
Дануха прежде чем отвечать подумала. К чему это клонит
гость родственный? Но решив не пытать пока, прошуршала
в своей памяти чужих вспоминая да ответила:
– На Гостевой седмице [42] народ бывал. Как без этого.
Из трёх баймаков соседских, люди наведывались. А от Гра-
бовских атаман лично гостевал два дня. Волк его изрядно
в эту зиму погрыз, вот и приезжал по загонному зверю до-
говариваться. Три арийца были в сопровождении, то ж торг
вели. В общем, как обычно. Да чё случилось-то? Говори уж,
малахольный наш!
Но ответить колдун не успел. Шкура входная рывком рас-
пахнулась да в баню ввалился сам атаман артельный, персо-
ной собственной, грузно на полог плюхаясь да тулуп свой
толстенный распахивая.
– Чё смурной такой, Данава? – встрял Нахуша в разговор
снимая шапку беличью остроконечную да ноги свои в сторо-
ны разбрасывая, – аль окоченел по пути? Ты ж колдун, как-
никак. Тебе ль от мороза мучиться?
Но Данава опять-таки никак не среагировал на вопрос ему
заданный, продолжая хлебать из ковша пойло горячее. На-
ступила тягучая пауза. Хозяева молчали на гостя уставив-
шись. Тот молчал, не отрываясь от ковша горячего. Нако-
нец колдун напился, поставил ковш на полог рядышком, да
взглянув пристально на атамана спросил главу рода Наху-
шинского:
 
 
 
– Атаман. А тебе «охотнички» ничего подозрительного не
сказывали?
–  Ты о чём?  – переспросил Нахуша вроде бы как без-
различным голосом, откидываясь спиной широкой на стену
бревенчатую.
–  Чужие тут по твоим землям нигде не шастали? Я не
имею в виду гостей да торговых людей. Может где по лесам
попадались нечаянно заблудившиеся иль где на дальних под-
ступах натоптали, кто такие неведомо?
Атаман оторвался от стены, да всем телом мощным по-
давшись к колдуну щуплому.
– Какой дурак в это время по лесам шастает, да ещё далеко
так от жилья людского? Не мути Данава. Говори чё не так.
– Чёрная нежить степная в краях завелась, – выдал кол-
дун полушёпотом, показывая всем своим видом напуган-
ным, весь ужас в его голове поселившийся и вместе с тем
волнующее любопытство с заинтересованностью.
– Тьфу, ты отрыжка турова, – сплюнула Дануха в сердцах
расстроено, – и этот малахольный туда же кинулся. Только
давеча бабам языки укорачивала. Братец, ты эт с каких пор
в девкины страшилки играться принялся?
– С тех пор Данушка, как только по нашему берегу четыре
баймака поубивали начисто.
Дануха переглянулась с сыном-атаманом да оба на кол-
дуна в недоумении уставились. Тот же продолжал, нагоняя
страх на собеседников:
 
 
 
–  Я тоже давеча по гостям хаживал. Заглянул к своему
приятелю давнему, что на два с гаком перехода назад [43] от
нас жил-поживал. Колдун он там родовой… был когда-то до
поры до времени. Так вот он один от всего рода и остался
в живых. Мужики артельные побиты-порублены, пацаны по-
топтаны-закопаны. Дети малые пола мужицкого по кутам со-
жжены все до единого. Большуху с ближнецами тоже, кста-
ти, в кутах зажарили, – молвил он запугивающим голосом,
сделав ударение на «кстати» да на Дануху уставившись, как
бы намекая на веские обстоятельства по её поводу, – а что
по моложе, да детей всех пола бабьего, утащили в степь ши-
рокую.
Наступило молчание гнетущее. Каждый думал о своём.
Атаман с большухой об услышанном, колдун видно о недо-
сказанном.
– Ну, говори уже, колдун, – не выдержался Нахуша мол-
чания,  – чё зайца за яйца потягивать? Что ещё за нежить
хренова?
– Пацанёнка он нашёл недобитого, хоть тот и помер всё
равно погодя чуток, но успел про лиходеев поведать прия-
телю. Большие, чёрные. Все как один страшные да не одна
нежить, а стая целая.
– Ох, ё. Чё за напасть творится-то? —в этот раз уже вспо-
лошилась Дануха встревоженная.
– Так вот приятель мой тоже в сказки не верит, чай не па-
цан сопли размазывать. Схоронил мальца да следы почитал,
 
 
 
как следует. А натоптали они изрядно там, не скрываясь, в
наглую. Нежить, как известно следами не пачкает. Отсюда
следует, что ни нежить это вовсе, а люди лиходейские. Душе-
губы местные под нежить ряженые. Следы эти нелюди оста-
вили конские. Кони парные, будто друг к другу чем привя-
занные. Таскает эта пара за собой шкуру волокушею. Шкуры
разные, большие, сшитые. В основном туровы да лосиные,
толстые. На этих шкурах ездят по два человека. Следы чёт-
кие, мужицкие. Голов больше, чем двадцать раз по три. На-
летели, всех побили, баб с детьми на шкуры побросали да на
тех волокушах упёрли волоком.
– Арийцы, – злобно прошипел Нахуша меж зубов сомкну-
тых.
– Мой приятель так не думает, – поставил колдун атамана
в недоумение, – арийцы на такое ни за что не пойдут. Им так
мараться не пристало по канонам их. [44] На такое только
гои [45] способные, да и то до ручки доведённые либо созна-
тельно арийцами подкупленные.
– Гои то здесь откель? – в раз опешил атаман от такого
предположения,  – они ж в лесах с другой стороны земель
арийских селятся. Как они могли сюда-то попасть? Через все
земли городов [46] проехали?
– Эх, – прокряхтел Данава на пологе задом ёрзая, как бы
устраиваясь поудобнее,  – ещё летом до меня дошли слухи
проверенные, о некой стае пацанов-переростков из гоев вы-
гнанных, да в беглых значатся, – продолжил Данава поник-
 
 
 
шим голосом,  – устроили они себе логово прям под горо-
дом, что Манла у них называется. Укрылись в лесу неболь-
шом. Сам лес ловушками запечатали да завалами законопа-
тили, ни войдёшь не пролезешь в него. Живут там по-волчьи.
Поговаривают, много их там. Взрослых нет. Бабы с детьми
тоже отсутствуют. Промышляют тем, что отбирают у людей
заработанное, беря не силой да умением, а большим коли-
чеством. Городских да пригородных не трогают, а лишь по-
одаль безобразничают. Обозы у народа отбивают да так по
мелочи, – затем колдун помолчал чуть-чуть, как бы обдумы-
вая да решая для себя рассказывать далее иль и этого до-
статочно, но подумав да посмотрев на смурных родственни-
ков, продолжил рассказывать, – приятель два дня по их следу
шёл, пока степь не заровняло пургой. Туда следы ведут, чуть
левее города. Ватага это паршивая бесчинствует. Ни богов у
них нет, ни святостей. Обделённые да злые как волчата го-
лодные. Бугаи уж выросли силы немереной. Кровь кипяток,
а ума с корешок, да и тот какой-то хитро вывернутый.
–  Ну, к нам то они не сунутся,  – самонадеянно атаман
констатировал, – а полезут так мои мужики им кровушку-то
быстро остудят да рога повыломают.
–  Данав, а ты чё про чужих-то спрашивал?  – встряла в
разбор большуха, вспомнив с чего начали.
– Так судя по тому как напали да как ловко баймак раз-
дербанили, не в слепую налёт делали, а по чьему-то науще-
нию. Слишком уж всё хорошо было да слажено. Что артель-
 
 
 
ные мужики, что ватажные перемолоты словно и понять ни-
чего не успели, ни то что дать отпор. А значит, соглядатай
впереди у них был, иль кто из своих науськал да указал паль-
чиком.
– Так ты думаешь и к нам заявятся? – вопрошал атаман,
о чём-то сильно задумавшись.
–  Не ведаю я Нахуша их дел пакостных, но ты уж му-
жиков-то настропали, как положено, – посоветовал колдун,
вставая с полога, – а по поводу облома рогов им, не думаю.
Сам Масаку помнишь. Атаманом он не хилым был, да и му-
жики у него не хуже нашенских, а их как пацанов сопливых.
Они и не пикнули. Ладно, идти надобно народ готовить. Вре-
мя уходит, поспешать требуется.
– Ох, ё – проскрипела Дануха, поднимаясь следом да но-
вость обдумывая.
Атаман из своего угла не тронулся. Сидел отвалившись на
стену да думу думал, о чём-то соображая да прикидывая…

8. Ни верь глазам своим, ибо всё что видишь – мерещится.


Ни верь ушам своим, ибо всё что слышишь лишь чудится.
Ни верь рукам, коли щупаешь. И себе не верь, ибо врёшь ты
всё…

Вот так впервые по-настоящему узнала Дануха про эту


«нежить чёрную». И теперь валяясь на траве у кута догора-
ющего, костерила себя на чём свет стоит за всё что случи-
 
 
 
лось давеча. Не доглядела, не до чувствовала она беду смер-
тельную. И чего опосля этого стоит она как большуха всего
лишившаяся?
А ведь тогда на обряде Кормления кольнуло её предчув-
ствие, что нежить колдуном вызванная, так бесновалась, как
никогда до этого. Да отмахнулась она от знамения, будто от
мухи назойливой увидав в них лишь страхи собственные. И
тут большуха попыталась припомнить всё, что тогда было
при кормлении Вала Морозного. [47]
Дануха-то, как из бани вышла в кут да баб своих увидела,
так из головы вся тревога разом улетучилась, а «пугалки»
братца забылись-выветрились. Бабняк время даром не терял
да подготовился к действу честь-по-чести, по совести. Так
как маски напяливать бабам строго воспрещалось устоями,
то они себе на лицах устраивали роспись витиеватую. Рас-
пустили волосы да, намазали краской белою, что на тёртом
меле с жиром замешана. От корней до кончиков на всю дли-
ну у кого до какой обстрижены. Этой же мазнёй друг дружке
рожи расписали будто иней узорчатый. Ресницы убелили с
бровями, губы выпачкали. Вид у баб такой получился, что
сам Мороз бы глаз не отвёл, залюбовался бы. Какой уж тут
спрос с Данухи растерянной?
Бабы все подобрались, спины выпрямили. Красота на за-
гляденье. Данава тем временем пацанов рядил ватажных.
Правда только атамана их Девятку да дружков его, что по-
старше бегали. В том мешке большом, что приволок колдун
 
 
 
маски были деревянные сложены в страшилки жуткие рас-
писанные. Накидки из волчьих шкур да так мелочь всякая
для действа нужная.
Дубины пацаны себе сами наломали позаковыристей.
Неупадюха, паразит эдакий, на свою палку кусок говна тогда
наколол, чтоб девок пугать да пачкать, только ведь пока до
того дошло какашка та замёрзла-задубела. Об такую не за-
мажешься. [48]
Мелочь вся пузатая во главе с девками кутырками, ярица-
ми да молодухами с невестками по краю площади собралась
вокруг сложенных шалашом поленьев из леса натасканных.
По сугробам расселась в ожидании зрелища. Тогда Данава
для них целое представление устроил феерическое. Надев на
себя всё своё колдовское одеяние, он сначала попрыгал, как
козлик вкруг дров шатром сложенных стуча да потрясывая
своим посохом с черепушкой-набалдашником, в коем что-
то брякало да тренькало. А затем присел, руками помахивая,
пошептался с дровами и заструился от них дымок тоненький
от самого края шалаша дровяного, хотя пламени видно не
было.
Отошёл шагов на девять нарочито отмеривая каждый
шаг голосом да швырнул в дымок вроде камень неболь-
шой. И бабах! Как по волшебству для селян неведомому, ко-
стёр вспыхнул разом весь, ярко-голубым пламенем да таким
огромным, да глаза слепящим, что шалаша дров из-за него
не видно сделалось.
 
 
 
Ребятишки, что в сугробах наваленных, восседали по кра-
ям площади, от такого зрелища да от неожиданности завали-
лись на спины ноги к верху задрав. Визг да ор вокруг, да все-
общее ликование. Тогда Данава посикух малолетних впечат-
лил своим фокусом. Да и девки молча в стороне не отсиде-
лись, визжали как не дорезанные. Для всех это было громом
средь неба ясного. Смог тогда братец даже Дануху уж всего
в жизни повидавшую удивить, ничего с этим не поделаешь.
Когда голубой огонь спал, а костёр обычным пламенем за-
нялся, большуха вывела своих баб побеленных, да то ж не
просто так, а с песнями да танцами. Дети мамок не призна-
ли! Вид у них был такой растерянный, что большуха даже
расплылась поначалу в улыбке да такой, что щёки чуть не
треснули. Шире чем от уха до уха собственного.
Она вприпрыжку, грузно пританцовывая, скакала впере-
ди баб размалёванных, что по ранжиру змейкой следом ше-
ствовали да выли воем волчицы одногодки, отощавшей на-
прочь, оттого помирать собирающейся. Пели бабоньки кто в
лес, кто по дрова, кто просто так прогуливался. Дануха тогда
чуть не подавилась со смеху да от стыда не провалилась от
позорища этого, а Сладкая за спиной, скотина жирная, даже
не пела, тварь, а лишь курлыкала. «Курлы, курлы да раскур-
лы, курлы».
Большуха и так еле сдерживалась, чтоб не завалиться,
надрывая живот от хохота, а эта дура толстая так и подна-
чивала. У неё все слова в песне «курлы» были. Эта сучка,
 
 
 
да прости её Святая Троица, с самого начала действа приня-
лась шутовать да паясничать и сбила с Данухи весь настрой
серьёзности. Да, Сладкая. Где-то ты теперь подруга верная?
Заведя вкруг костра вереницу баб, сцепила их в карагод
[49] крутящийся, а сама внутри круга из мешка кожаного,
что в рукаве припрятан был, стала баб опаивать зельем заго-
ворённым. Набирала себе в рот да в поцелуе сцеживала, как
птичка птенчиков подкармливала. Когда Сладкой сцежива-
ла, прошипела, угрозу в голосе выдавливая:
– Я тебе курлы жирна, опосля устрою вечером.
Та лишь растянулась в блаженной улыбочке, мол стращай,
стращай беззубая. Боялась я тебя словно баба отростка му-
жицкого, по мужику изголодавшаяся.
А затем зелье подействовало да карагод, что окромя смеха
ничего до этого не вызывавший, изменился резко до неузна-
ваемости. Бабы и так размалёванные да не пойми во что
разодетые, вообще перестали на себя походить, даже коль
признаешь кого по лику да строению. Лица их застыли мас-
ками в умиротворении расслабленном, раскраснелись, от че-
го узоры белые на ликах рисованные, проявились резко да
контрастно, как бы даже светом морозным вспыхнули, пре-
вращая лица человеческие в нечто не земное, сказочное.
Блики огненные заблистали, поигрывали на их лицах жи-
ром мазанные колдовскими всполохами. Цепь задвигалась
как нечто единое целое. Чёткий ритм поступи, след в след.
Качаясь да колыхаясь будто одна другой тень аль отражение.
 
 
 
Вид их общий завораживал да приковывал к себе взгляды
восхищённые.
Голоса и те изменились словно всем глотки переделали.
Вместо «леса по дрова» зазвучал хор стройностью, только
запели бабы высоким голосом, словно комары пища, отчего
слов их пения не разобрать было, но песнь мотивом выводи-
ли без помарочки.
Зрители, что в сугробах мягких устроились, находясь в
дурмане гипнотическом от зрелища ритуального вдруг взо-
рвались отчаянным визгом девичьим вперемежку с детским
рёвом закатистым. Как из-под земли аль снега белого, отку-
да-не-пойми, прям пред ними стая серой мохнатой «нежи-
ти» выскочила со страшными мордами масок рисованных да
палками в лапах вида ужасающего.
Посикухи со страха в сугробы нырнули да зарылись там,
молотя мягкий снег своими ручками да ножками и пропа-
хивая в нём колею носами сопливыми. Девки что постарше
от визжав да наоравшись на пацанов-дураков, что напугали
чуть ли не до рубах подмоченных, принялись посикух из су-
гробов вылавливать, отряхивать да успокаивать, утирая слё-
зы с соплями да снег на их лицах растаявший.
А ряженые продолжали носиться как угорелые вдоль ря-
дов девичьих, кривляясь да пугая малышню и без того пере-
пуганную, голося как им казалось рыки устрашающие.
Но тут на помощь детворе родовой колдун заявился с по-
сохом. Лихо стал ловить «нежить беснующуюся» да поймав
 
 
 
каждого поить из узкого сосуда принялся. Опосля заталки-
вал напоенного под руки карагода бабьего широко расстав-
ленные, к костру поближе в объятия большухи их там дожи-
дающейся.
Те, поначалу попрыгав вокруг её для вида да мерзко дёр-
гаясь, замирали в ступоре да принимались раскачиваться
словно пьяные, а затем как один на карачки попадали да
башками в снег уставились. Вроде как уснули к верху жопа-
ми.
Переловив всех пацанов ряженых, да затолкав их внутрь
карагода кружащего, Данава и сам за ними следом нырнул,
и здесь началось главное, ради чего затевалось всё это пред-
ставление.
Ряженые мало-помалу оживать начали. Продолжая стоять
на четвереньках, принялись шевелиться да поползли кто ку-
да как слепошарые, постоянно друг с дружкой сталкиваясь,
от чего кто-то резко взвизгивал пугающе, кто-то рыкал ба-
сом в оскале озлобленном, словно каждое их столкновение
доставляло боль нестерпимую или жутко обижало непонят-
но чем.
Постепенно шутовство-дурачество переросло в естество
реальное. Их движенья стали резкими, агрессивными. Голо-
са огрубели до низких тембров кровь выхолаживая. В один
миг пацаны разодетые, стали походить на зверя лютого, за-
бивая бабий хор с их фальцетом, воем, леденящим душу да
рыком наполняя округу баймака Нахушинского.
 
 
 
Ещё б чуть-чуть и вцепились бы друг другу в глотки устро-
ив грызню с дракою. Дануха уж всего навидавшаяся в сво-
ей жизни немаленькой и то поначалу опешила, а вот Дана-
ва наоборот, вместо ступора задёргался да быстро взял под
контроль беснующихся, хотя сделал он это скорее со страха,
чем осознано. Это видно было по лицу его обескураженно-
му, что изуродовало татуировки да шрамы ритуальные гри-
масами паники безвыходной.
Дануха давно не видала братца в таком испуге нешуточ-
ном. Он накинулся на них и давай орать, переходя в своих
воплях на визг девичий, и при этом лупил их без разбора
посохом, вернее черепом, что был на его оконечности.
Получив по башке вот такое «благословение» нежить впа-
дала в некое оцепенение. Лишь опосля того, как огрел каж-
дую, а кой кого и не по разу «пригладил» с перепуга трясу-
щегося, восстановился у костра порядок мало-мальски при-
емлемый. Только бабий карагод на всё это безобразие ни-
как не среагировал, продолжая всё так же мерно шествовать
с отречёнными от всего мира лицами, да так же распевать
свою песнь странную да никому не понятную.
Брат с сестрой посмотрели друг на друга, но каждый
взглядом по-разному. Дануха с тупым непониманием про-
исходящего, Данава с выражением обессилившего. Один в
один похож он был на мужика опосля Кокуя [50] тяжкого,
умоляюще на бабу смотрящего в блаженной надежде сбе-
жать от неё проклятущей быстрее своих ножек резвых ку-
 
 
 
да-по-далее.
– Чё эт с ними? – спросила большуха колдуна в полголоса.
– Я бы знал, – так же тихо отвечал ей Данава взмокший
от усердия, – только кажется мне, ничего хорошего. Как ты
думаешь, круг удержит коли кинутся? Кабы не разбежалась
нежить по баймаку да делов не наделала.
– Ты меня спрашиваешь, ***? [51] Кто у нас тут колдун?
*** ***.
– А-а, – отмахнулся Данава на слова её матерные.
Так стояли они на пару да смотрели молча на нежить при-
битую, что была в некой дрёме иль колдовском мороке. По-
лагалось, по сути, с каждой дрянью побеседовать по очереди.
Сначала узнать кто вселился в живую куклу пацана ряжено-
го. Затем в зависимости от содержимого, как следует по рас-
спрашивать эту нежить в той области из коей тварь вырва-
лась. Например, коли в кукле волкодлак [52] сидит, то мож-
но спрашивать о волках всё что вздумается, притом ответит
нежить на любой вопрос и не сможет отмолчаться, как бы ни
артачилась.
Коли в пацана маньяк полевой [53] подселился, то его пы-
тают о погоде на всё лето грядущее, да об урожаях можно эту
нежить спрашивать: что лучше по весне сажать да в каком
количестве. Ну и так далее да по тому же месту, как из года
в год делалось.
– Ну. С кого начнём? – спросил колдун с выражением на
лице изрисованном, мол лучше бы совсем не начинать эту
 
 
 
затею пагубную.
– Да, ***, братец, – всё так же насторожено отвечала ему
сестра старшая, – давай чё ли с этого.
Она указала на ближнего. Колдун набрал пойла в рот из
сосуда узкого, пополоскал да выплюнул. Затем встал на ко-
лени перед указанным да с шумом дунул в маску разрисо-
ванную. Тут же отскочил назад, схватив посох наизготовку
да приготовился.
Нежить дёрнулась. Не спеша, поднялась на ноги. Осмот-
релась медленно. Не успела большуха ей вопрос задать, мол
кто такая, чудо дивное, как та на Дануху рыкнула да резво
рванула в сторону, но налетев на стоящих «сестёр» своих,
споткнулась да на снег рухнула. Завизжала барахтаясь, но
ползком словно вплавь по воде миновала своих соплеменни-
ков устремляясь на место свободное. Лишь из стада ряженых
выбравшись да в бабий круг упёршись модою, нежить замер-
ла к прыжку приготавливаясь, жадно малышню меж баб раз-
глядывая да низким, утробным голосом возликовала торже-
ственно:
– Кровь! Корм! Жрать!
У Данухи от такого рёва лаконичного аж внутри что-то ёк-
нуло да оборвалось к едреней матери. Ужас по всему телу ба-
бьему разлился сверху донизу вязким варевом. Но большего
прорычать ему не дал колдун, вслед за ним скакавший, через
ряженых перепрыгивая. Подбежал он к озверевшей нежи-
ти да с размаха по башке брякнул набалдашником посоха.
 
 
 
Нежить дрогнула, обмякла да повалилась на бок, клубочком
устраиваясь, зачем-то громко хрюкнув при этом, как бывало
Сладкая делала.
Такое поведение нежити не укладывалась в головах старо-
жил рода Нахушинского. Те, кого Данава вынимал из небы-
тия да в куклы рассаживал, всегда были сонными. В это вре-
мя года почитай вся эта нежить спит. Потому общение с ней
подобно было тому, когда говоришь с поднятым, но не раз-
буженным. Нежить куксилась на вопрос держа ответ. Жалко
хныкала недовольная, что тревожат попусту да спать не да-
ют досыта. Все движения были вялые, сумбурные. Постоян-
но мямлила иль языком едва ворочала. Но проснуться пол-
ностью не могла по природе своей в это время заповедное.
Что творилось теперь, Дануха никак объяснить была не в со-
стоянии.
Непонятная тревога грызла бабу изнутри словно зверь ка-
кой. Сердце ухало в ушах, куда сбежало из груди прятаться.
Но Данава тогда разрядил «непонятку» с лёгкостью, признав
вину свою сразу и безоговорочно. Убедив большуху встре-
воженную, что непотребность эта по его промашке, бестол-
кового. Мол, напортачил что-то с пойлом заваренным. Толь
неправильно сварил, толь заговорил наискось. И Дануха, ду-
ра, поверила. Потому что это было самое простое объясне-
ние. Потому что в это ей хотелось верить тогда. А вот во что-
то страшное, верить не хотелось категорически.
–  Ну, чё?  – вопрошал её Данава до смерти перепуган-
 
 
 
ный, – будем ещё кого будить да спрашивать?
– Да ну тебя на хрен мелко порубленный, – злобно рявк-
нула большуха рассержено, – ты и так уж накуролесил, кри-
ворукий мой. Того и гляди самим в глотки вцепятся. Отправ-
ляй-ка ты их обратно в дырку вонючую. Недоделанное ты
создание.
Колдун будто только и ждал этого. С нескрываемой ра-
достью дела сделанного, торопясь чтоб сестра не передума-
ла, стал подтаскивать по одному к костру ряженых, да начал
«разряжать их куклы» от нежити. На этот раз он не дул в
маски, а высасывал да резко выдувал на огонь, будто сплё-
вывая. Опосля чего срывал личину рисованную и пацан ва-
лился на снег тушкой безвольною, не то в обморок, не то в
крепкий сон проваливаясь…
Дым драл горло несусветно, спину припекло от земли го-
рячей почти. Села Дануха, в темноту кромешную всматри-
ваясь да тут же поняла, что задыхается. Ветра не было и дым
от жилищ догорающих, едкий, мерзкий, с каким-то против-
ным привкусом, будто мясо сгорело что до костей сожгли,
заполнял округу плотным облаком.
Нестерпимо глаза защипало, аж до слёз болезненных. В
голове промелькнула мысль паническая: «надо задницу от-
сель уносить по-быстрому, а то задохнусь тут к едрёной-ма-
тери».
Дануха встала да на ощупь, лишь ориентируясь по памя-
ти обошла кадящий баймак огородами да полезла на холм,
 
 
 
что у них звался Красной Горкой испокон веков. Лишь про-
дравшись сквозь бурьян травяной наверх, да задышав пол-
ной грудью расправленной, остановилась баба, утирая слёзы
рукавом да дыша как загнанная.
Обернулась да вниз уставилась, стараясь рассмотреть в
этой черноте хоть что-нибудь да опять заплакала, непонятно
от чего на этот раз. Толь от дыма глаза продолжало есть, толь
от обиды за то, что случилось непоправимого, толь от того
и другого вместе взятого.
Вновь помянула она Святки последние с кормленьем Мо-
розовым.
Тогда пацанов ватажных так и не пришедших в себя на ру-
ках разносили мужики артельные. Баб своих вспомнила всех
до одной, как наяву представляя каждую. Как тогда опосля
карагода охранного разводила бабью цепочку с «хвоста» по
очереди, так по очереди и вспомнила.
Никто тогда из баб по выходу из дурмана опоенного, не
смог устоять на ногах, все попадали. Первые, что по моложе
был, так вообще срубленным деревом в сугроб рушились без
сознания. Те, кто постарше, лишь садились на задницы, те-
ряя равновесие с устойчивостью.
Ей припомнилась малышня посикушная, что мамок тогда
почитай бесчувственных по родным углам растаскивала, где
в банях домашних отогревали их да приводили в сознание.
А как вспоминая дошла до Сладкой, подруги своей с девства
самого, с коей прошла её жизнь горемычная, разревелась в
 
 
 
голос да навзрыд словно кутырка сопливая.
Та как вышла из дурмана лишь качнулась слегка да растя-
нула харю в улыбке радостной. Хрюкнула громко словно по-
рося молоденькая, как всегда это делала, да со всего маха на
спину рухнула, раскидав руки в разные стороны. И опять то-
гда её выходка бесшабашная стёрла всю серьёзность проис-
ходящего в Данухином сознании. Она Сладкую отматькала,
как следует. Не со зла, конечно, да и не в серьёз, естествен-
но. А та в ответ принялась дурачиться, смешно пытаясь из
сугроба выбраться, что у неё не получалось как не пробова-
ла. При этом она издавала звуки различные, непотребные да
громко хохотала до слёз размазывая краску по харе жиром
намазанной…

9. Была Варвара мужиком, да любопытство подвело. Ото-


рвали Варваре на базаре…

Зорьку выбросило из воспоминаний сладостных, когда


тряхнуло крепко это несуразное средство транспортное. То-
ли кочка большая попалась там, толи колесом на камень на-
ехали, притом в аккурат с её стороны лежания. Тушку яри-
цы по рукам ногам вязаную вверх подкинуло да на край ко-
робки бросило, там, где у неё борта не было. Она край тот,
ногами почуяла. Тело затормозило на животе, что позволило
приподнять голову да украдкой осмотреться вокруг подроб-
нее.
 
 
 
Увидала сразу две пары ног. Одни, что впереди стояли
обуты были в мужские сапоги кожаные, а вторые, что ближе
– лапы беровы, но ни те, ни другие не смотрели в её сторо-
ну, что позволило ей осмелеть да поднять глаза на нежить
чёрную.
Тут кутырка и обалдела аж челюсть на пол выронив. Оба
оказались людьми арийского роду племени! Эту народность
ей знакомую ни с кем не спутаешь. Один, конями управлял
длинными верёвками, а другой облокотившись на борт лишь
обувку имел в виде лап беровых, притом сапоги высокие, вы-
ше колена ноги закрывающие. А так мужик мужиком только
раза в два здоровей первого.
Оба стояли, не смотря в её сторону. Сердце ярицы за-
трепетало в груди так, что казалось, наружу выскочит. «Бе-
жать», – мелькнуло в голове девичьей, – «в траву да схоро-
ниться тетёркой малою».
Оглянулась Зорька. Коробка катилась по степи прямё-
хонько, дорог не выбирая торёных. И пусть трава в местах
этих, рост не набрала как за их огородами, но укрыться в ней
можно было, коль пластом лежать да задницу не выпячивать.
Принялась она извиваться телом связанным, аккуратно
сползая на край нащупанный, да украдкой поглядывая на за-
хватчиков. Наконец соскользнула со шкур в траву степную,
при этом чуть головой о землю не шмякнувшись. Быстро от-
катилась в сторону да замерла, уткнувшись носом в пучок
травы.
 
 
 
Но не успела ярица обрадоваться побегу удачному, как
рывок резкий чуть ноги не выдернул. Крутануло Зорьку, раз-
вернуло. Нещадно потащило по стерне жёсткой да мелким
камешкам. Как назло, трава по пути попадалась колючая, да
и камешки в земле далеко не покатые. А потом вообще на
какие-то кусты наехала. Ни трава, а деревья целые.
Обе рубахи почти сразу задрались на голову, так как та-
щило её вперёд ногами бедную и оттого скребла землю аб-
солютно голая. Сложилось стойкое ощущение, что ей на го-
лову мешок накинули. Света белого не видно, да и дышать
резко стало затруднительно.
Ужас девку обнял, паника, от чего забилась она в молча-
ливой истерике, головой мотая из стороны в сторону в руба-
хах закутанных, да мыча носом, будто кто рот зажал ладонью
широкою. Зорька тела своего не чуяла. Даже не понимала
тогда, что голышом по земле едет кверху задницей. Вернее,
ярица не помнила о своих ощущениях в тот момент от стра-
ха панического, хотя её естество нежное буквально протира-
лось на тёрке каменной, сдирая тонкую кожицу да до мяса
тело царапая. И вообще, даже опосля ничего не помнила из
того, как поранилась.
Только тут перестали тащить. Всё вокруг резко замерло.
И тогда осознала Зорька умом своим от страха парализован-
ным, что её притащили на гибель верную. В аккурат в кост-
рище непогашенное. Потому что тело девичье с головы до
ног в раз зажгло безжалостно. Завертелась девонька рыбой
 
 
 
жареной, что на раскалённом камне к обеду готовится. За-
кусила кубки алые, чтоб от боли нестерпимой не заняться
криком предательским.
А тут кто-то ещё ухватил её волосы чрез «мешок набро-
шенный». Грубо дёрнул, вверх подкидывая словно пушин-
ку невесомую. Она и вовсе потеряла ориентацию, заблудив-
шись, где земля с небом находится, но не успев уж в кото-
рый раз испугаться как следует, тут же стукнулась ногами о
землю твёрдую.
Голова закружилась от такого выверта, но Зорька прило-
жила старание, чтоб удержать равновесие да не упасть опять
в костёр воображаемый. Рубахи, что мешком на голове были
собраны, в раз расправились, да и приняли привычное поло-
жение. Глаза ярицы ослепил диск солнечный, оказавшийся
прямо перед лицом её вверх задранным.
Ничего ни понимая в этой жизни грёбанной да соображая
с трудом где находится, не видя пред собой ничего в упор
глазами прищуренными, все же заметалась взглядом беше-
ным по сторонам осматриваясь, тяжело дыша с голосом. Дев-
ка так и не успев понять «что-здесь-где» да «какого пса во-
нючего», направилась в очередной полет оказавшись в воз-
духе, только пред глазами замелькало небо с облаками, да
ещё что-то непонятное.
Лишь когда её больно брякнули об пол коробки уже нена-
вистной по запаху, ярица сориентировалась в своём про-
странственном положении да не осознано вдавилась в стенку
 
 
 
мехом обитою, поджав колени к груди да пытаясь за ними
спрятаться.
Её бестолковый взгляд мечущийся, упёрся в морду мужи-
ка в сапогах беровых. Тут на Зорьку ступор напал глаза рас-
пахивая, да и рот вместе с ними в одном движении, а по
башке словно кто бревном оприходовал. Перед ней стоял не
обычный мужик! Его лицо было чем-то вымазано чёрным с
подтёками оттого казалось страшным до безобразия. Един-
ственно что Зорька поняла, мужик был молод, судя по толь-
ко что отрастающей бороде с усиками.
Ариец был вида здоровенного, широченный в плечах, да
и сам весь какой-то с крупной кости сложенный, но видно не
жиром заплыл, а весь из мяса свит слово вожак туровый. Ли-
цо похитителя суровым сделалось, но глаза при этом смея-
лись хохотом. Зорька молча на него пялилась быстро по лику
его глазками бегая, даже не думая о чём-либо спрашивать.
Ей самой было не понятно потом почему она так старалась
в тот момент голос не показывать.
Рыжий мужик наклонился над одуревшей ярицей, сцапал
в ладонь волосы пучком охватывая, но не больно как в про-
шлый раз, а где-то даже ласково. Настойчиво наклонил го-
лову, сунул её меж колен в подол. Второй рукой её руки вы-
простал, что в локтях за спиной были стянуты.
Зорьке как с крыльев путы скинули. Такая нега разлилась
по телу с облегчением, что даже жжение всего переда со-
дранного, отпустило боль да забылось на время короткое.
 
 
 
Только захватчик и не думал выпускать на свободу птичку
пойманную. Вновь связал ей руки, только в этот раз спереди
за запястья тонкие. Она не сопротивлялась, даже не пытаясь
противиться. Ей и в голову не приходило артачиться. Будто
всё вот так и было изначально задумано.
Сделав дело своё, он выпрямился, отвернулся от Зорь-
ки на него во всю глазевшую да отойдя на другую сторону,
опять на борт упёрся даль разглядывая. А кутырка узрела на
борту, что напротив был, перекинутую шкуру берову, башка
коего в аккурат оказалась прямо перед ней на одном с лицом
уровне. Зорька вздрогнула, ещё больше съёжилась да толь-
ко тут по-настоящему почуяла боль жгучую всего тела изо-
дранного.
Кони тронулись, и коробка затряслась на неровностях. И
чем больше Зорька приходила в себя от ужаса пережитого,
тем больней становились раны на теле истерзанном да так
всё зажгло, что ярица закусила губу до привкуса солонова-
того да глаза зажмурила только б не заорать голосом.
Дальше молча ехали. Нудно как-то пленницу потрясывая.
Сначала девка похитителей разглядывала, но те постоянно
к ней спиной стояли и со временем ей надоело это заня-
тие. Стала степь рассматривать, что видна была позади че-
рез борт отсутствующий. Там за ними целая вереница таких
же парных коней с похожими повозками ехали, только за со-
бой тащили волокуши, гружённые барахлом награбленным.
Наконец и это надоело ярице. Выбрав тогда позу поудобнее,
 
 
 
чтоб не так было больно трястись на ухабинах с кочками она
уставилась на облака далёкие.
Тут её взгляд привлекло море клевера красного, разре-
зая который их повозка двигалась, мерно шелестя по густым
травяным зарослям. И стало вдруг грустно девоньке оттого
что вспомнила, уж чего забыть не могла теперь, как всего не
так много дней назад гуляла с девками Семик [54] на полно-
луние…
Большухой на Семик, бабняк для девок Сладкую выде-
лил. Бабу опытную, не вековуху, к слову, но и просто бабой
назвать её как-то язык не поворачивался. Единственная да
почитай самая любимая при Данухе ближница. Баба автори-
тетная во всех направлениях. С ней не забалуешь, да и не
соскучишься. Матом стелет, как песнь выводит, можно за-
слушаться. Такие выкрутасы выдаёт с перлами, сама Дануха
иной раз плюнет да не связывается.
К тому ж ручищи у неё были тяжеленые, да и с размахом
никогда не задерживалась. Как что не так она уж их распу-
стила во все стороны. Давая волю своим «махалкам» не раз-
думывая. А телесами так вообще Дануху переплюнула. Жо-
па не объедешь, титьки ни титьки – два мешка с рыбой вы-
ловленной, чуть ли не до пупа висят, а на плечи не закиды-
ваются лишь оттого, что веса немереного, да объёма необ-
хватного. Может быть, и до лобка бы отвисли, кабы не пузо
много складчатое. Чтоб до низа достать, им вокруг живота
ещё раза в два растянуться требовалось.
 
 
 
Бабы Сладкую побаивались, ну, а девки так подавно ки-
пятком писались. Особливо невестки с молодухами. Те во-
обще обделывались от ужаса, прости эту зверюгу Святая
Троица. Зорька вспомнила, как в позапрошлый год атаман
где-то невесту купил. Так при первом же знакомстве со
Сладкой та девка от страха жуткого на себе все подолы об-
мочила с ляжками. Хорошо Дануха заступилась да за собой
пригляд оставила, а то бы ближница её бедную довела до
омута. А девка оказалась неплохая, в общем-то. Зорька с ней
чуть ли не подружилась опосля этого. Вот это-то местное пу-
гало и собрало кутырок на Семик, что в начале лета празд-
новали.
Поначалу все сильно струсили, как узнали кто большухой
идёт. Особливо они четверо, что гуляли навыдане да уж на-
значены были на будущее в бабняк молодухами. Зорька не
была исключением. Ведь ей с подружками уж совсем скоро
на седмицу Купальную [55] первых мужиков на себя прини-
мать, становиться беременными, а знать под пригляд Слад-
кой идти. Тут никак не отвертишься.
Сколько помнила Зорька эти праздники, раньше эта баба
грозная никогда на Семик в большухах не хаживала. Зачем в
этот раз вызвалась? Кто её знает, что баба удумала, но Зорь-
ка для себя порешила тогда, что к этой бабище как-то под-
ход искать надобно. Как-то понравиться что ли, приблизить-
ся, чтоб та не лютовала над ней два лета последующих. Од-
но лето пока ребёночка вынашивает, да второе пока растит
 
 
 
да выкармливает, чтоб в бабы косы подрезали да в бабняк
приняли.
Но понимала она и то, что коли испортит с ней отноше-
ния то конец наступит её существованию. Зорьке можно бу-
дет топиться в омуте, не дожидаясь Купального праздника.
Жизни всё равно не будет, не даст Сладкая, не отпустит её
на тот свет своею дорогою.
Перепуганная с начала самого, она лихорадочно приня-
лась вспоминать обряды нужные да ритуалы праздника, чтоб
не опозориться да ни сконфузиться. Но, как и всегда бывает
в таких случаях со страха забыла всё. Напрочь. Как отрезало.
И Семик начался у Зорьки с того, что рыдала она в истерике
в своём углу сеном застеленным, пока посикухи за мамой не
сбегали да ни напугали её своими воплями малопонятными.
Та, прибежала, бросив все дела да застрекотала, как соро-
ка над птенчиком, тряся Зорьку бедную за плечи хрупкие.
А как узнала в чём дело, так хохотала до слёз с покатами, а
отсмеявшись, выдала:
– Дура ты, Зорька, бестолковая. Ни чё она баба не страш-
ная. Просто Сладкая с виду ершистая, а внутри она даже доб-
рая, да и вовсе она не злопамятна. Не трясись ты дурёха да
перестань реветь. Вот чужие пусть боятся её зверства люто-
го. За своих детёнышей порвёт любого на полоски драные,
а вас малявок ни то, что не тронет, наоборот станет облизы-
вать. Ещё нахлебаетесь её слюней по самое «не хочу» к кон-
цу праздника.
 
 
 
Тирада эта не особо Зорьку успокоила, но реветь всё же
перестала до поры до времени. Да и мама права оказалась,
что не говори. Всю седмицу Сладкая крякала над ними как
утка над утятами, и даже её мат витиеватый забористый, да
вечные затрещины с поджопниками воспринимались в кон-
це седмицы праздничной как нечто родное да душевное. Хо-
тя поначалу была грозная, стараясь нет-нет да сердитой сде-
латься, что у неё потом не очень получалось, как ни звер-
ствовала.
Собрала она девчат у реки на площади. Злобно зыркну-
ла из-под бровей мохнатых, что кустами пушились раскиди-
стыми, но увидев на лицах неподдельный страх, а кой у кого
и блеск слезинок на щёчках пухленьких, как-то в раз обмяк-
ла, подобрев к подрастающему поколению.
– Значит так, убогие, – начала втолковывать она инструк-
таж девкам перепуганным, перед ней как по струночке тя-
нувшихся, – никаких чё б пацанов духу не было.
Вообще-то запрета прямого бывать на девичьих праздни-
ках для пацанов как такового не было. Даже были такие, ку-
да их звали сознательно и без них там было уж совсем ни-
как. Были и такие куда не звали, но они сами являлись без
приглашения и без них те праздники были бы не праздники.
Но вот на Семик, ватажных не только никогда не звали, но
и хоронились насколько возможно было, потому что на эти
дни они были не нужны безоговорочно. Это было девичье
таинство.
 
 
 
Но пацаны пройдохи из кожи лезли вон, чтоб узнать, где
девки гулять станут эти дни заповедные да во-чтобы-то не-
стало старались подмазаться к празднику. Коль ватага нахо-
дила их пристанище скрытое, а те оказывали активное со-
противление с непременным гоненьем с побоями, то упорно
старались мешать таинству, несмотря на то, что иногда до-
ставалось по-взрослому. Били-то чем попало, куда попало да
со всей дури девичьей.
Коли же на них гуляющие плевали с берёзы раскидистой
да не обращали никакого внимания, то и пацаны по выделы-
ваясь для собственного самоуважения, тихонько в сторон-
ке пристраивались да были лишь простыми наблюдателями,
находясь на этом празднике в роли тех же берёз, что вокруг
росли. Интереса в этом было мало, почитай вообще не было.
Девятка, как атаман ватажный, был уже без двух лун как
мужик артельный, потому ватагу за девками подглядывать
он не повёл в принципе и не собирался изначально им пор-
тить праздник девичий. Авторитет атамана не позволял за-
ниматься хренью всякою. Так что Сладкая зря шифроваться
девок заставила, хотя излишняя таинственность, в прочем,
не помешала праздничности, наоборот, добавила мурашек
на спины девонек с самого начала ритуального действия.
Рано поутру, лишь стало светать да за рекой заря зароди-
лась красная, из разных щелей на площадь общую стали вы-
ползать украдкой фигурки девичьи, теребя в руках узелки
маленькие. По одной, по две тихо-тихо на цыпочках, соби-
 
 
 
рались у реки, где их ждала Сладкая. Она на чём-то сидела
у самой воды, но на чём, из-за её размеров видно не было.
Девки сбивались в кучки да о чём-то перешёптывались,
и чем больше становилось их, тем щебетание становилось
громче да явственнее.
– Цыц, – приструнила их баба грозная.
Все замолкли и замерли.
Зорьке помнится тогда было любопытно до крайности, на
чём же там сидит эта туша необъятная, но даже когда Слад-
кая поднялась кряхтя, чтоб оглядеть собравшихся, из-за ши-
рины её седалища Зорька так и не смогла рассмотреть, на
чём там эта «жира» рассиживала. Хотя девка точно знала,
что у воды в этом месте раньше ничего не было и сидеть там,
соответственно, было не на чем.
– Всё, – сказала тихо Сладкая, – более никого не ждём.
Кто проспал, пусть спит далее.
Девки суетно за озирались, высматривая кого нет, да кто
проспал, а затем двинулись за грузно шагающей большухой
девичьей вдоль реки по тропе натоптанной и Зорька, так и
забыла посмотреть на чём же там сидела бабища грозная.
Не успели они дойти ещё до Столба Чурова, [56] как сзади
послышался топот да два жалких девичьих голоса запищали
в разнобой:
– Подождите нас.
Большуха резко встала, словно в дерево врезалась, развер-
нулась и приняла вид устрашающий. Чуть-чуть сгорбилась
 
 
 
да надулась будто. Хотя, казалось, куда ещё надуваться с её-
то комплекцией. Руки полукругом словно лапы у бера скрю-
чила. Глазки сузила. Остатки зубов оскалила. Жуть кромеш-
ная.
Все, кто шёл за ней в стороны кинулись, а прямо на Слад-
кую две сестрички выскочили, дочурки бабы Бабалы, Ли-
зунька да Одуванька, бедные. Девченята погодки девяти да
десяти лет отроду. Добежав до чудища бабьего, вытаращив
глазёнки круглые да запыхавшись от бега быстрого, они что-
то хотели сказать в своё оправдание, но не успели горемыч-
ные. Сладкая резко, не говоря ни слова в их обвинение, од-
ной справа в ухо, второй слева заехала. Обе отлетели в раз-
ные стороны. Одна в кусты, задрав ноги к небу из подолов
торчащие, другая в камыш речной, словно крупная рыбина
булькнула.
– Цыц, я сказала, – прошипело толстозадое чудовище, –
только вякните мне ещё, мелкожопые. От кого голос ещё
услышу ***, голосявку выдерну, в жопу затолкаю да там по-
ворочу, чё б застряла на век.
На тех словах она наглядно показывала безразмерной ру-
чищей, как она это сделает. Девки и так молчавшие от гре-
ха подальше всю дорогу недолгую, от такой картинки доход-
чивой не только языки проглотили, но и головы в плечи по-
прятали.
Начало праздника было многообещающим и Зорька, как
не настраивала себя на лад с этой жирной зверюгою, тем не
 
 
 
менее страха натерпелась столько, что не могла себя заста-
вить даже рядом идти, как одна из старших девок, а прята-
лась в общей толпе среди мелочи.
Наконец прошагав за Сладкой, в раскорячку топающей
вдоль берега довольно неблизкое расстояние, уж солнце из
земли вылезло, они остановились на поляне у берега, где ре-
ка делала заводь потаённую, а над этой заводью прямо в воду
опускала свои ветви ракита старая. Вокруг лесок берёзовый,
светлый без травы высокой да кустов разросшихся. Большу-
ха постояла молча, оглядываясь и наконец кивнула, не то
здороваясь с кем-то, не то соглашаясь сама с собой.
– Всё. Дотопали, – гаркнула она неожиданно, да так что
пичуги с дерева ближайшего рванули стайкой в лес подальше
по добру по здоровому, – седайте у берёз по краю поляны да
готовьтесь к своей кончине неминуемой.
Сладкая, с видом свиньи обожравшейся теребя свои
«мешки с рыбою» с трудом от пуза отлепляя да проветри-
вая, расплылась в улыбке хищника безжалостного, продол-
жая девок запугивать. А те, не обращая на неё внимания ки-
нулись в рассыпную занимать места поудобнее.
Не сговариваясь, все сгруппировались кучками отдельны-
ми по возрастам, естественно. Все четыре ярицы во главе с
Зорькой-предводительницей, устроились у старой берёзы с
ветвями корявыми, что росла недалеко от той ракиты рас-
кидистой. Только тут Зорька осмотрелась вокруг. Странно
стало ей. Вроде бы как земли местные вдоль да поперёк из-
 
 
 
лазила, а этого места не припомнит. Она явно была впервые
здесь.
Заводь тихая, не проточная, в воде угадывалось лишь сла-
бое круговое движение, притом вода двигалась как бы вся,
одновременно по всему кругу заводи. Зорька смотрела на
гладь воды плавно крутящую как загипнотизированная, буд-
то всем телом, всеми внутренностями почуяла нечто такое,
что выходило за рамки естественного.
Словно озарение посетило её голову. Пришло осознание
того, что в этой заводи чудной как раз и должны обитать те
полужити, ради коих они собрались праздновать – Речные
Девы, [57] настоящие. Вот как-пить-дать в этом месте, да не
в каком другом должны были жить эти речные красавицы.
И вода здесь колдовская, да и ракита вон точно, как мама в
детстве сказки сказывала да даже берёза эта где сидела, бы-
ла не обычная. Листики на ней совсем маленькие, молодень-
кие, светлые и от того берёза старая вся корявая да несураз-
ная покрывалась неким свечением загадочным, будто сияла
изнутри зеленью.
«Так вот он какой, зелёный шум!» – подумала девка, да
задрав голову принялась разглядывать этот нежный туман
молодой зелени.
С глазами распахнутыми да открытым ртом она замерла
и не заметила, как к ней подковыляла Сладкая да не громко
буркнула:
– Рот закрой, а то мухи насерут хлебало полное, не по-
 
 
 
брезгуют.
Зорька аж вздрогнула от неожиданности и захлопнув рот
с зубным цоканьем, непонимающе уставилась на большуху
противную. Та стояла перед ней широко раскидав ноги в сто-
роны да уперев руки в боки, где-то под грудями теряющиеся.
– Чё сидим, мелкожопые? – вопрошала баба издеватель-
ски, – чё ждём ***? А готовиться за вас я чё ли буду? Поче-
му волосы ещё в косе? Сидим тут, словно жабы говноедок
ловим языками липкими.
И с этими словами «душевными» она двинулась дальше
вдоль берёз, подходя к каждой группе девок щебечущих, да в
издевательстве подзуживая каждую. Никого не пропустила.
На каждой отвела душу мерзкую.
Зорька мигом с небес спустилась на землю грешную.
Шкурную безрукавку скинула, верхнюю рубаху с поясом то
ж долой, косу расплела, свою копну рыжую растребушила
пальцами, по плечам раскинула. Развязала узелок. Яйца пе-
чёные, солонины кусок. Отдельно свёрнуты в лист лопуха то-
ненькие волосяные верёвочки, плетённые жгутом да в раз-
ный цвет окрашенные. Всё. Приготовилась. Стала ждать пер-
вого действия – девичьего кумления. [58]
Оно было почитай таким же, как у баб с молодухами, что
на Сороки [59] устраивали. Только коли бабы порождали Ку
[60] Матушку, то девки сей процесс колдовской просто ими-
тировали, путём порождения некой Кукуши-девоньки. [61]
Силы в ней никакой не было в отличие от бабьей Ку, но она и
 
 
 
не требовалась, так как Семик был праздник-обучение. Всё
в нём было как у баб на Сороках только как бы не по-насто-
ящему. На Сороках куманились всерьёз, но учить там было
некому, да и некогда. К нему уже полагалось знать всё что
положено, уметь да быть готовой полностью. Вот в этой под-
готовке и состоял весь Семик девичий.
Было ещё одно отличие. На Сороках большуха куклу, [62]
то есть, то куда Ку закладывали, делала всегда по-разному.
Почему? Да кто её знает? Поди разбери. Лишь большуха и
знала, как на эти роды куклу делать полагается. Когда из гли-
ны смоченной слюной каждой бабы по кусочку во рту жёва-
ной, когда смачивала кусочки глины у баб в другом отвер-
стии, когда только из их волос, тут же на карагоде у каж-
дой надёрганных. Иногда волосики щипала из бородки лоб-
ковой с болезненными «ойками». В общем, по-разному, в
разных интерпретациях да в разных последовательностях.
Лишь большуха знала у кого где выдрать да у кого где намо-
чить надобно. А бывало, и до пуска крови доходило, правда,
обходились лишь на руках порезами.
А у девок это делалось всегда одинаково. Кукла у них бы-
ла травяная, не телесная. Никаких человеческих вложений в
неё не делали, никакой силой общности эта полужить не на-
делялась. Зорька всё это знала прекрасно, не первый год се-
митует как никак, но на этот раз большуха удивила их своим
поведением. Хотя ярица и ждала от Сладкой, подвоха како-
го-нибудь.
 
 
 
Она как-то быстро успокоилась, расчёсывая лохмы паль-
цами словно граблями огородными да сама, не ожидая от се-
бя запела песню на сбор да плетение венков праздничных.
При этом её нисколько не покоробило то обстоятельство, что
она без веления большухи захватила лидерство. Это полу-
чилось, как бы само собой, будто так и должно было быть
по определению. Сладкая, до этого с грозным видом неради-
вых девок чихвостившая, вдруг перестала шипеть, обмякла
да повернувшись к Зорьке расцвела в улыбке по-доброму.
Зорька встала, продолжая петь да начала собирать для
венка цветы с травинами. Тут же песню подхватили осталь-
ные девоньки, и вот уже нестройный хор в свободном хож-
дении да в таком же свободном «песне излиянии» расползся
по поляне да по лесу светлому к нему прилегающему.
Песнь короткой была да всякий раз как заканчивалась, на-
чиналась заново. Её повторяли аж несколько девяток раз, до
оскомины, пока все не собрались под своими деревьями да
не закончили с плетением веночков с цветочками. Те, кто за-
канчивал плести, и петь заканчивал. А как песнь постепен-
но утихла, на поляну вышла Сладкая. Действо началось кол-
довское, умы девичьи захватывающее.
Откуда-то у неё в руках появилась миска с молоком. Зорь-
ка готова была об заклад биться, что Сладкая ничего с собой
не принесла. Она бы увидела. Баба пришла сюда пустая, на-
легке. Откуда взялась эта миска деревянная? Да ещё и моло-
ком наполненная.
 
 
 
Большуха праздника, как и девки то ж опростоволосилась,
расплела обе свои бабьи косички жидкие, скинула шкуру,
рубаху верхнюю да босиком выйдя в центр поляны начала
что-то себе под нос выговаривать, постоянно кланяясь так
низко, на сколь позволяло её телосложение, вернее жироот-
ложение. Зорька ничего не разбирала в её говоре, только по-
няла, что большуха к Матери Сырой Земле обращается. То-
ли с просьбой какой о разрешении, толи славя её да благо-
дарствуя.
Наконец плеснув на землю молока, склонилась с глазами
закрытыми, да стояла долго так, будто ожидая знака како-
го-то иль ещё чего, Зорька не ведала. Через какое-то время,
постояв так согнутой, Сладкая ещё раз резко поклонилась да
выпрямилась, принимаясь водить носом что-то вынюхивая.
Нанюхала, определилась, развернулась в том направлении.
Как Зорька решила туда, откуда ветер дул, хотя он абсолют-
но не чувствовался и как баба его носом унюхала ярице не
понятно было.
Большуха задрав голову к небу синему опять начала что-
то бубнить да себе под нос выговаривать. Зорька поняла из
этого, что она обращается теперь к Отцу Неба, Валу Всесиль-
ному. Зачерпнув из миски молоко своей ладонью-лопатою,
Сладкая на отмажь его разбрызгала да опять поклонилась на
сколь пузо позволило.
Затем пошла к воде, где проделала то же самое да остатки
молока в заводь вылила. И запела… Зорька аж рот приот-
 
 
 
крыла от удивления. Голос у бабы оказался столь красивый
да чистый, что заслушаться можно было. Чего-чего, а такого
от Сладкой явно не ожидал никто. Зорька поймала себя на
мысли, что никогда раньше не слышала, как поёт Сладкая.
Песнь её была торжественная, как и положено было
«сборной» быть. Этой песней большуха начала собирать ка-
рагод девичий. В ней не было постоянных слов, не было ни
рифмы, ни размера единого. Большуха пела обо всём, что
сама делала, да что делалось вокруг неё. Вернувшись в центр
поляны, о чём тут же пропела, начала по очереди персональ-
но вызывать девонек. Притом в отличие от бабьего карагода
на Сороках, на Семик почему-то вызывали не по старшин-
ству да близости к большухе, а наоборот, как раз. Начала
Сладкая с самых маленьких, а закончила ярицами, притом
Зорька оказалась самой крайней из всех.
Когда вызванная девка подходила к большухе, неся в ру-
ках свой венок вязаный, Сладкая отщипывала от него стеб-
лей несколько, да одев венок на голову подошедшей целова-
ла её в губы мелкие, при этом обо всём продолжала петь да в
песне рассказывать. Затем отводила кутырку на место опре-
делённое, и оставив её там, принималась за следующую.
Когда очередь дошла до Зорьки ожидающей, круг почи-
тай был собран полностью. Девченята с венками на головах
держались за руки да были поставлены таким образом, что
рядом друг с другом стояли девки разного возраста. Её по-
други ярицы были разбросаны по всему кругу, а для самой
 
 
 
Зорьки оставалось лишь одно место единственное.
Она подошла к большухе. Вот тут-то её и ждал сюрприз.
Сладкая, окромя травин из венка выдранных, что подала
Зорька с почтением, как-то внезапно рванула волосины ры-
жие из её роскошной копны растрёпанной. Зорька от неожи-
данности да боли вздрогнула, непонимающе на большуху вы-
лупилась. Та мягко да подобному улыбнулась, подмигивая
заговорщицки, да ввязала всё это в куклу тут же приготов-
ляемую. Травины из венка с волосами закончили компози-
цию. Опосля чего водрузила венок Зорьке на голову, крепко
впилась в губы девичьи, буквально засосав их в свои губищи
пухлые, да отвела обалдевшую девку на место свободное.
Опосля поцелуя этого губы Зорькины гудели да пылали
пожарищем, и ещё чувствовался на них какой-то привкус за-
гадочный. Девка инстинктивно облизала их. Странный вкус.
Неведомый.
Песнь дальше продолжилась, указывая, что делать и ка-
рагод девичий пришёл в движение. Разноголосый хор стал
нестройно повторять за Сладкой слова заговора нехитрого.
Большуха довязала куклу, усадив её в чашку пустующую,
что стояла на земле посерёдке всех. Сделала она это встав
на колени пухлые, что при её габаритах стоило бабе усилий
неимоверных со старанием. Особенно тяжело было ей потом
подниматься с них, но при этом петь она не перестала, хо-
тя в тот момент бабий голос скорее напоминал нечто сред-
нее между скрежетом да стоном страдальческим. Но всё же
 
 
 
поднявшись с отдышкою, опять запела чисто, самозабвенно,
неистово. Обряд кумления продолжился.
Сначала Зорька зациклилась на том вкусе непонятном,
что оставила ей на губах Сладкая. Что-то совсем незнакомое,
вместе с тем на что похожее, но на что хоть убей не помни-
ла. Машинально повторяла всё, о чём большуха пела торже-
ственно. И в один прекрасный момент вдруг заметила, что
голос неприятно завибрировал где-то внутри головы под че-
репом, отчего та начала кружиться да в висках побаливать.
К этому ощущению неприятному, тошнота добавилась да
живот закрутило болезненно. По всему телу прошла волна
онемения. Началась где-то внутри и на кончиках пальцев
рук кончилась. С этим все неприятные ощущения отпусти-
ли ярицу. Голова уже не болела, а кружилась в лёгком опья-
нении. Краски стали ярче, насыщенней. В голове появилось
странное чувство не то раздвоенности, не то даже «растро-
енности». Так сразу словами и не выскажешь. Будто внутри
неё сидели люди разные да сами с собой разговаривали. И в
общей каше не понятно было сколько их там сидит, и кто о
чём думает. Она лишь смогла определить, что это были де-
вы, притом разные.
Затем они начали менять друг друга, выходя на первый
план по очереди, то полностью, то лишь частями вылезали.
Потом начали переливаться друг в друга. В голове творил-
ся полный кавардак. Ни на чём не удавалось сосредоточить-
ся. Зорька даже петь перестала, потому что не могла уже,
 
 
 
язык не слушался. Она вообще ничего понять не могла. Её
взор затуманенный, воспринимавший всё исключительно в
ярких, но размытых пятнах, блуждал по траве, по которой
с трудом продолжала вышагивать. Да коли б не держали за
руки да не вели насильственно, давно бы уже рухнула.
Взор то перескакивал на «зелёный шум» лесной, то на яс-
ную до рези в глазах синеву неба далёкого. Наконец её взгляд
блуждающий, мазнул по стороне противоположной и в пят-
нах девок размазанных, что напротив ходил, абсолютно чёт-
ко проступила фигура Елейки, её подруги, одной из яриц на-
выдане.
Та не то с ужасом, не то с высшей степенью удивления
смотрела на неё в упор словно не на подругу лучшую, а в
первый раз голого мужика увидела. И тут с Зорькой произо-
шло нечто вообще неописуемое. Она вдруг отчётливо почув-
ствовала подругу, притом где-то внутри себя. Верней ей по-
казалось, что она и есть Елейка худосочная!
Зорька даже с перепуга хотела за груди схватиться соб-
ственные, потому что точно почуяла, что те другими ста-
ли, вернее вовсе пропали, как у Елейки, плоской от рожде-
ния. Но руки сцепленные, не дали ей проделать этого унизи-
тельного жеста панического. Тут ей передалось и Елейкина
взволнованность, и такое же непонимание происходящего,
только как-то по-другому, по Елейкиному.
Зорька посмотрела направо, будто кто позвал, да в мути
круга девичьего увидела Краснушку резко проявившуюся,
 
 
 
свою вторую подругу хорошую да точно так же её почувство-
вала. Та растеряно лыбилась, Зорька тут же улыбнулась в от-
вет. Только теперь поняла она, что в ней проснулась сила
единения самой Ку – Матушки. Это Сладкая, вплетя их во-
лосы выдранные, в куклу вязаную, сделала так, что их четве-
рых накрыло единение, какая-то общность сознания да общ-
ность чувств человеческих. Состояние это было настолько
необычное, что от эйфории у Зорьки аж дух захватило, а ра-
дость так и пёрла наружу её не спрашивая.
Ярица налево метнула взгляд, где стояла подруга четвёр-
тая – Малхушка-жирная, и та цвела улыбкой растерянной.
Лишь у неё от эмоций перехлёстывающих, ещё и слёзы в гла-
зах заблестели блёстками. Зорька её восторг почувствовала
да у самой глаза на мокром месте сделались.
Раздался хлопок в ладоши. Громкий. Звонкий. От чего
это марево рассеялось да девки пришли в себя полностью.
Круга уже не было, а все кутырки к воде кинулись, где тол-
пились у прохода камышового, а на поляне стояли лишь они
четверо, да чуть поодаль стояла Сладкая довольная до без-
образия.
– Ну, чё, мелкожопые, прочуяли силу бабьего единения? –
хитро спросила она у девок ошарашенных.
Но ярицы словно бревном прибитые, всё ещё не отойдя
от шока ощущений невиданных, ничего не ответили, лишь
обернулись на голос жадно на большуху уставившись, будто
видели в первый раз это недоразумение.
 
 
 
Сладкая, как оказалось, тоже вплела частичку себя в эту
куклу плетёную и потому они не просто её видели, а также
почуяли весь мир этой бабы бывалой многоликий да мно-
гоопытный. Всю доброту её огромную да ласку безмерную
под оболочкой страшилки «вреднопакостной». Всю её лю-
бовь безмерную ко всем малым детям без исключения, всю
её тонкость да хрупкость души, в массивном да безобразном
туловище упрятанной.
Зорьке вдруг во что бы то ни стало захотелось подбежать к
ней да прижаться крепко-крепко, и она не стала себя сдержи-
вать, рванула да повисла на могучей руке «чудовища». Ещё
миг и Сладкую облепили с разных сторон подруги её по кум-
лению.
–  Ну, ладноть, будя,  – булькала баба растроганная, не
очень настойчиво стараясь от прилипших к ней девонек из-
бавиться, и они почувствовали, что проявление любви спон-
танной ей очень нравится.
Сладкая ещё немного понежилась, по умилялась их лас-
кой открытой, да не поддельно естественной, а как почуяла
к горлу слёзы подкатывающие, вдруг резко встряхнулась да
какой-то силой внутренней в раз девок настроила на рабо-
чий лад.
– Так, девоньки. У нас тут дел – полная помойка недоеден-
ная. Вон молодняка сколь беспризорного побросали. Того и
гляди подерутся да перетопят друг дружку, зассыхи криво-
ногие.
 
 
 
У воды действительно творилось невообразимое. Подход
к заводи был узкий, заросший с двух сторон камышом гу-
стым и у этой водной тропы куча-мала барахталась, с виз-
гом да криками. Толкаясь и пихаясь, каждая норовила впе-
рёд вылезти. Вот раздался плюх с травяным шелестом. Ко-
го-то напор девичий окунул с головой в камыш прибрежный,
опосля чего над поляной раздался рёв обиженный, нерасто-
ропной девоньки.
– А ну стоять! – взревела Сладкая турицей раненной.
Все четыре ярицы, как по команде рванули к клубку тел
девичьих, хитро сплетённых руками да ногами зацепленны-
ми, да шустро начали растаскивать эту кучу-малу, выдёрги-
вая по одной обратно на поляну твёрдую.
– Мозги вышибу, у кого найду! – продолжала орать Слад-
кая взбешённая, грузно ковыляя к примолкшим кутыркам
вздрогнувшим, – а ну, встали в очередь, засранки вичконо-
гие. Всех Речных Дев распугаете, горлопанки поносные.
Девченята всё ещё толкаясь да попискивая, тем не менее
образовали что-то похожее на очередь, и большуха по одной
выстраивала их в одну линию тычками да затрещинами.
И тут произошло диво-дивное. Одно из тех событий жиз-
ненных, что остаётся неизгладимым следом на всю жизнь
оставшуюся. В центре заводи вода кругами пошла, да по-
явилось любопытное личико рыжее. Увидев вереницу девок
мелких, пищащих да щебечущих меж собой без устали, ли-
цо речной красавицы расцвело в улыбке елейной обворожи-
 
 
 
тельной, словно свет от неё заструился приятной мягкости.
И тут же Дева в раз из воды по пояс вынырнула, словно по-
плавок при поклёвке рыбой отпущенный.
Одеяние на ней было волшебное, неописуемо лёгкое, про-
зрачное. Полужить была в тончайшей рубахе, плотно тело её
стройное облегающей, сотканное не то из света лунного, не
то из кристально чистой воды, но при этом изнутри подсве-
ченной. Покров её хоть и казался прозрачным, но источая
непонятное свечение холодное, создавал туманное замутне-
ние.
Это была сама Дева Речная! Настоящая! Молодая да пре-
красная ликом на загляденье. У Зорьки разом дыхание пере-
хватило от восторга картинки увиденной, и она упала перед
ней на колени в мокрый ил прибрежный взбаламученный.
Сладкая уже стояла на своих коленных тумбах да кланялась,
то и дело плюхаясь руками в жижу да что-то щебеча под нос
да горлом булькая.
Зорька не слышала, что говорит большуха, но ей этого и
не требовалось. Она всё прекрасно чувствовала и осознавала
в мельчайших подробностях. Баба благодарствовала Речной
Деве за явление, а та, продолжая радоваться кутерьме деви-
чей, расцветая колдовской улыбкой на обворожительном ли-
чике медленно выплывала к берегу.
Её рыжие длинные волосы, где-то в глубине водной глади
прятались. Какой длины они были, неведомо. Несмотря на
то, что Дева вышла уж из воды настолько, что показались
 
 
 
её ноги ровные, прикрытые тканью призрачной, волос по-
прежнему уходил вглубь реки, притом медленно да плавно
шевелился, словно колыхаясь на ветру, но ветра-то никакого
не было.
Волосы Речной Девы были живыми, притом живыми по-
настоящему и жили сами по себе, как мама в сказках и ска-
зывала. Только тут Зорька мельком осмотревшись поняла,
что Деву малышня не видит совсем. Её лицезрят лишь они –
закуманенные. А вот Речная Дева наоборот, казалось их не
замечая, только девченят видела, топчущихся да галдящих
в очереди.
Неожиданно за её спиной показалась ещё одна, за ней ещё
и ещё. Вскоре Девы Речные заполонили собой всю заводь
тихую да ни одна на другую, лицом не была похожая. Они
были все разные, узнаваемые, каждая со своими чертами и
все удивительно красивые одна прекрасней другой на загля-
денье. Девы начали между собой переговариваться, явно в
голос смеясь, но ни звука от них слышно не было.
Большуха всё кланялась да причитала. Девки в очереди
нетерпеливо ёрзали, но без команды Сладкой к воде больше
не лезли. Побаивались.
Речная Дева, та что вышла вперёд, подошла почитай к са-
мому берегу, где воды ей было по щиколотку и по колыха-
нию прозрачной рубахи, что по-прежнему в воду спускалась,
Зорька поняла, что Дева все-таки не плыла, а шла, мелко
перебирая ножками. Полужить колдовская остановилась да
 
 
 
протянула руку к девченюхе стоявшей ближайшей в очереди.
Сладкая встрепенулась будто кто ей скомандовал, да не
поднимаясь с колен, в пол-оборота, как смогла, повернулась
к девонькам. Погладила рядом по спине стоящую да ласково
тихим голосом проговорила:
– Иди. Только осторожна будь, – и уже в спину входящей в
воду кутырке самой маленькой напряжённо добавила, – опу-
сти свой веночек да вертайся тихонечко. Речная Дева прям
пред тобой стоит да на тебя смотрит пристально.
Девченюшка по кличке Желтявонька, семи лет отроду,
до этого уверенно шлёпавшая меж камыша вытоптанного,
высоко задирая свои ноженьки кривые да худющие, вдруг
вздрогнула да за озиралась по сторонам пристально. Но ни-
чего не заметив приметного движение вперёд продолжила,
но уже с опаской настороженной. Странный для девки голос
большухи сделал своё дело пугливое. Зайдя в воду по кале-
но, она сняла с головы венок приготовленный, пустила на
воду да легонько толкнула, отправляя в плаванье.
Речная Дева стояла совсем рядом с ней и улыбалась, про-
вожая венок взглядом радостным. Кольцо из трав да цветов
сплетённое медленно дрейфовало вдоль берега. Девченюха
поклонилась, как положено и о чём-то тихо попросила полу-
жить. Речная Дева явно её услышала, потому что плавно пе-
ревела взгляд на кутырку просящую и кивнула утвердитель-
но, продолжая мило лыбиться.
Желтявонька, не видя Девы перед собой, ещё раз про-
 
 
 
бежала взглядом по водной глади в поисках чего-нибудь
необычного и спокойно держа руки в стороны для равнове-
сия, пошлёпала обратно. Очередь двинулась.
С каждой последующей просительницей, опускающей
свой венок перед Девою, происходило примерно то же самое.
Только когда в воду вошла первая из яриц, а то была Крас-
нушка-долговязая, картина изменилась несколько. Когда ку-
тырка венок опустила на воду, да смотря в глаза водные Реч-
ной Девы – красавицы, стала о чём-то просить шёпотом, Де-
ва не кивнула ей как остальным делала, а заговорила губами
двигая. Но, несмотря на то, что губы её шевелились, а Зорька
стояла совсем близко от них, тишина стояла полная. Но по
ощущениям, что рыжая получила от подруги за счёт кумле-
ния, та прекрасно её слышала и то, что слышала, Краснушку
не радовало. Какое-то беспокойство забилось внутри её.
Речная Дева не просто знала судьбу всякого, а являясь вот
таким образом могла изменить иль исправить предначертан-
ное, перечертить всё будущее человека в принципе. Беспо-
койство, что получила от Краснушки, переросло мгновенно
в страх, но уже собственный. Что-то Дева скажет ей, как-то
её судьбу изменит и изменит ли?
Примерно то же самое произошло и с Елейкой, и Малхуш-
кой жирною. Наконец и до Зорьки дошла очередь, послед-
ней из всего этого балагана девичьего. Ноги подкашивались,
не слушались, будто травой набитые. Руки тряслись, но кос-
нувшись ступнями вод прохладных, поняла, что не только
 
 
 
руки трясутся, трясучка колотила тело от макушки до самых
пяточек.
Вошла в воду настороженно, не спуская глаз с лика по-
лужити. Как заворожённая подошла к ней вплотную. Беспо-
койство волной нахлынуло и снаружи, и изнутри, заколыха-
лось в гулком биении сердца захлёбывающегося. Дыхание
сбилось. Зорька даже рот открыла, глотая воздух недостаю-
щий всё больше и больше, да лишь когда в глазах очертания
Девы поплыли да образ её стал расплываться в слезе высту-
пившей, Зорька выдохнула.
Как оказалось, она всё это время только вдыхала до пре-
дела наполняя лёгкие. Опосля того как выдохнула, Зорька
очнулась от наваждения и взяла себя в руки крепкие. Ры-
жая сразу вспомнила все, что делать надобно да от осозна-
ния этого постепенно начала успокаиваться.
Опустив глаза на воду чистую, её отпустило окончательно,
будто оторвав взор от лика завораживающего да сверкающих
блеском ледяным кристаллов водяных, глаз Речной красави-
цы, она прервала жуткой силы давление на своё бедное со-
знание.
Зорька сняла венок с головы да медленно поклонившись,
опустила на воду. Только подталкивать не стала. Тот и сам
поплыл. У неё в голове вдруг отчётливо прозвенела мысль
безрадостная, «будь-что-будет», от чего остатки страха неиз-
вестности сдуло, словно дым свежим ветерком утренним.
Зорька спокойно выпрямилась да уже без паники да ка-
 
 
 
ких-либо признаков беспокойства мучительного, прямо да
не мигая уставилась в глаза Девы, что блеском заворажива-
ли.
Только теперь заметила, что лик речной красавицы преоб-
разился до неузнаваемости. Она не улыбалась более. Полу-
жить перед ней стоящая была серьёзная, но не злая, как мог-
ло показаться с взгляда первого. Она просто стала какой-то
монументальной, торжественной. Дева улыбалась с того мо-
мента самого как показалась из воды и улыбалась всем на
протяжении всего обряда девичьего, а теперь улыбка с её ли-
ка исчезла будто не было. Зорька не успела осознать переме-
ны разительной да тем более встревожиться иль напугаться
осознано, так как Дева заговорила нежным, мягким, журча-
щим голоском:
– Не проси меня ни о чём, Заря Утренняя. Я бы рада те-
бе помочь, да не могу, не в силах я. Твоя судьба особенная
и будущее предначертано осознано и нам запрещено менять
суть его. Да и не будет из нас никто делать этого, ибо пони-
маем мы, что именно так нужно для дела нашего.
При этих словах Дева взор потупила, кристаллы глаз её
помутнели и весь вид её показывал, как ей жаль, что не мо-
жет поменять что-то страшное в судьбе Зорькиной и за это
просит прощения. Её живые волосы рыжие пришли в волне-
ние жуткое. За извивались да полезли Деве на лик чистый,
обворожительный. Она мягким, но уверенным движением
расчесала их пальцами тоненькими, от чего капли воды с них
 
 
 
мелкими брызгами разлетелись в разные стороны.
Часть из них попала Зорьке на лицо пылающее, но дев-
ка даже не дёрнулась, продолжая стоять истуканом вкопан-
ным, не понимая, толи радоваться от того, что у неё судьба
особая, толи тут же плюхнуться в воду да утопиться с горя
великого. Речная Дева встрепенулась, протянула руки свои
прозрачные да взяла Зорьку за плечи хрупкие, от чего руба-
ха ярицы моментально вымокла, но неприятных ощущений
от этого она не почувствовала. Дева, тем временем смотря
Зорьке в глаза округлившиеся, уверенным, волевым тоном
добавила:
– Ты станешь началом конца времени прежнего да поло-
жишь конец его полному разрушению, не дав миру нашему
рухнуть в небытие забвения. Только ты это сможешь сделать
и ни у кого окромя тебя не получится. Будет больно, нестер-
пимо больно во времени, но я верю, ты справишься. Ты силь-
ная.
С этими словами полужить притянула Зорьку к себе,
лишь не понятно, как руки из воды сотканные смогли проде-
лать подобное, да в буквальном смысле утопила девку в сво-
их объятиях. Зорька от неожиданности зажмурилась, входя
в тёплую да приятную стихию водную, да чудом успела за-
таить дыхание, чтобы не хлебнуть воды в лёгкие. Но омы-
ваемая нежным объятием умиротворяющего прикосновения
чуда невиданного всё же позволила себе набрать в рот одея-
ния Речной Девы и даже успеть проглотить, тут же про себя
 
 
 
порадовавшись, как ребёнок удачно нашкодивший, коего не
поймали на озорстве да шалости. Вода оказалась как вода,
чистая да вкусная. Речная Дева отпустила Зорьку да опять,
как и раньше мило да ласково улыбнулась ей.
– Иди милая. Только живи, пожалуйста.
Но Зорька с места не тронулась, будто присосалась ко дну
трясиною. У неё вдруг не с того ни с чего потекли слёзы со-
лёные, а Речная Дева отдалялась медленно, да печально улы-
баясь девице, продолжала смотреть в глаза Зорькины. Ярице
показалось, нет, она была просто уверена в том, что Дева,
несмотря на улыбки подобие, тоже плачет слезами водными.
Так и стояла Зорька, пока Дева Речная не отошла обратно в
заводь, где вода достигла её пояса. Затем резко кувырнулась
да нырнула в глубину, порождая на поверхности тихой заво-
ди волну, расходящуюся кругом в разные стороны. А Зорь-
ка всё стояла да плакала, сама уж не зная, по какому пово-
ду. Голова была пуста, без единого проблеска мысли хоть ка-
кой-нибудь.
Из пустоты её вырвала рука чья-то на плечо опустившая-
ся. Мокрая до кончиков волос, Зорька обернула лицо слеза-
ми залитое да увидела Сладкую не на шутку встревоженную,
что тут же развернула её силой да прижала к грудям своим,
как к подушкам пухом напичканным. И тут Зорька разры-
далась голосом. Невыносимая тяжесть рухнула с её хрупких
плеч девичьих. Стало с одной стороны легко и свободно, а с
другой нестерпимо жаль себя любимую.
 
 
 
Зорька смутно помнит то что происходило дальше на
празднике. Как обедали, как собирались в обратный путь.
Она начала приходить в себя лишь у самого баймака к вече-
ру. Никто не приставал к ней с расспросами, наоборот дер-
жались от неё отстранённо, даже как бы побаиваясь.
Только потом Зорька узнала, что все просто с ума сходили
от любопытства съедаемого, но «жирное страшилище» стро-
го-настрого запретила девкам не то что спрашивать, близко
к Зорьке подходить да серьёзность сказанного подкрепляла
затрещинами да словами крепкими.
Краснушку даже норовила пнуть ногой толстенной, но та
оказалась «вертлявой ***», как Сладкая обозвала её матерно
и увернулась от ноги бабы неповоротливой. Кстати сказать,
именно этот эпизод с громким смехом девичьим да отбор-
ным матом большухи осерчавшей от промаха и вывел Зорь-
ку из состояния прострации с оцепенением и вернул к обыч-
ной жизни девичьей…

10. Коль хочешь жить, то медицина бессильна тут. Только


пьяному хирургу об этом молчок. Ему наплевать и на меди-
цину, и на твои желания…

Ох, далеко далече в небе зорька разгорается… А Дануха


всё сидела на травке склона высокого, чуток до верхотуры
не докарабкавшись. Сидела сиднем, разведя коленки в сто-
роны, уронив меж ними руки усталые на пузо откормленное.
 
 
 
Но лишь в сознании её одурманенном, блудившим где-то по
завалам памяти, наконец созрело понимание, что именно пе-
ред собою видит, не моргая уставившись, то тут же вспом-
нила Зорьку-проказницу.
Эту, в общем-то, кутырку обычную, каких она в жизни
повидала немерено. Живую непосредственность, что все ба-
бы то и дело обзывали «оторвою». Да какая она оторва? Нор-
мальная девка, как и многие. Только зря Нахуша, наверное,
не послушал её просьб с доводами да оставил при родном
баймаке на расплод. Глядишь, осталась бы целою.
Дануха знала о родовом проклятии этой крови баймака
соседнего, где большухой некая Хавка хаживала, да прости
Святая Троица это отродье рода бабьего. Та из-за напасти
этой свою родную дочь, маму Зорькину продала в них бай-
мак за бесценок лишь бы избавиться.
С Хавкой-то они хоть подругами и не были, но регуляр-
но виделись. Их сводили вместе интересы бабняцкие в боль-
шей степени, чем чисто бабские. Встретившись, они вечно
меж собой подтрунивали, «обчёсывая» друг дружку языка-
ми колкими, но обиды никогда не затаивали, но и любви меж
ними особой не было. Так, хорошие знакомые. Притом очень
хорошие и очень давние.
Получилось так, что одновременно стали большухами
каждая в своём бабняке лишь с малой разницей в одно ле-
то по времени. Притом на лето раньше стала Хавка, ведь-
ма старая. Поэтому в знакомство первое, это «чучело высу-
 
 
 
шенное» надув щёки для пущей важности учила уму разуму
«зассыху малолетнюю».
Дануха поначалу обманулась даже, признав в ней бабу ма-
тёрую, но быстро раскусила самозванку худосочную. Вот так
они всю жизнь и общались встретившись, обнимались да зу-
боскалили. Хавка надменно эдак свысока больше придури-
ваясь, чем по-настоящему, а Дануха «клала на её авторитет
большой да толстый» не заморачиваясь. Но надо признать,
что общение меж ними всегда проходило без напряжения да
с необременительной непринуждённостью. Хотя, разойдясь
в разные стороны, каждая поносила собеседницу за глаза на-
чём-свет-стоит, но также беззлобно да с улыбкой лёгкою.
Обе стали большухами будучи по меркам бабняков мо-
лодками, по крайней мере и та, и другая имели ещё детей на
воспитании. И когда Хавка сплавляла дочь свою к Данухе в
баймак Нахушинский, то по пьяни разболтала о проклятии
их рода бабьего. Дануха как полагалось в эти россказни не
поверила, но, тем не менее в голове отложила для памяти. А
когда Зорька по зиме заярилась, совет дала атаману твердо-
лобому продать её подобру-по-здоровому, но тот упёрся как
бычок с писюном застоявшимся и ни в какую не соглашался
на её увещевания. Козёл старый, глаз на дитё положил, ви-
дите ли.
Да и Дануха, по правде сказать, не очень-то тогда настаи-
вала. Уж больно самой захотелось посмотреть воочию, как
мать с дочерью грызться начнут не на жизнь, а смерть лютую
 
 
 
да насколько права была Хавка – вонючка старая, что огова-
ривала девку такими страшилками.
Вспомнила Дануха и последнюю Зорькину выходку, ко-
их эта срань малолетняя в своей жизни непродолжительной
целую кучу на выделывала. «Припахала» её как-то по весне
на своём огороде с работами. Так эта дрянь подучила паца-
нов ватажных во главе с атаманчиком, ей дохлых сусликов
да кротов натаскать мешок из-под рыбы кожаный. А она их
на грядках прикопала, чтоб тухли там да воняли со време-
нем. Но Воровайка, как собака-ищейка всех по выкопала да
к порогу кута стаскала на входной тропе разбрасывая. Вот
ещё дрянь одна, из всех дряней самая дрянная дрянь, а не
птица пернатая.
Дануха встрепенулась. А где, кстати, Воровайка блудли-
вая? Её нигде не было ни видно, ни слышно, что настора-
живало. И тут как по заказу раздался дикий сорочий треск
встревоженный. Большуха задёргалась, заметалась сидя на
траве задницей, зашарила руками по земле в поисках клю-
ки, но тут же вспомнила, что её внизу оставила, да поднима-
лась уж с пустыми руками на гору высокую. Видимо бросила
клюку у кута догорающего.
Тут нащупав камень наполовину в земле прикопанный
она с силой его выцарапала да в ладонь примерила. Камень
был размером с репу спелую, неровный, но увесистый. Такой
далеко не кинешь, а в руке им махать, тяжеловато, не по её
силушке. Но выбора другого не было. Больше вообще ниче-
 
 
 
го вокруг не было окромя травы, торчащей пучками бугри-
стыми.
Она, торопясь торопыгою, поднялась на ноженьки тол-
стые да развернулась в ту сторону, откуда доносилось стре-
котанье неистовое, Воровайки до смерти перепуганной.
Вглядываясь в направлении ора птичьего, Дануха наконец её
заприметила. Та шустро металась в воздухе, кружась у самой
земли низёхонько, но совсем низко не опускалась постоянно
вверх взбрыкивая.
Сорока не нападала. Она кого-то стращала своим вихля-
нием, а не нападала оттого, что сама была перепугана. Дану-
ха её как саму себя знала да всеми её выкрутасами ведала, во
всех жизненных ситуациях. Кого так неприветливо сопро-
вождала Воровайка, Дануха не видела. Мешал бугор впереди
да трава наверху высокая, но тот, кого сорока гнобила шёл
прямиком в её сторону.
Первое что в голову скакнуло – испуг объял её не-пой-
ми-перед-чем неведомым. Она лишь переложила камень в
руке, схватив его поудобнее. Бежать по любому не собира-
лась. Некуда. Осмотрела ещё раз место, где стояла растопы-
рившись, с прищуром вглядываясь в пучки травы топорщив-
шейся, да пытаясь найти, ну хоть что-нибудь убойное. Палку
какую, иль нечто в этом роде. Но ничего не приметила.
Тогда резко наклонилась да пучок травы вырвала с ком-
ком земли на корневище разросшемся. Только от такого ору-
жия в драке пользы не было, коли только в рожу кинуть да
 
 
 
землёй глаза запорошить, а там и «каменюкой» приложить
пока враг опешит сослепу.
Она ожидала видеть кого угодно во врагах нежданных, но
лишь не того, кто высунулся. Раздвинув траву высокую, на
холм прямо пред ней, всего в шагах девяти не более вылез
здоровенный волк вида старого. Он огромен был словно тур
откормленный, по крайней мере, Данухе так показалось с
взгляда первого.
Зверь непрерывно скалился, вертя мордой огромною, то
и дело зубищами клацая в попытках поймать сороку приста-
вучую. У бабы сердце в пятки рухнуло, гулко шмякнулось да
там замело, не подавая больше никаких о себе признаков.
Волк, увидев бабу тоже обмер от неожиданности. Пере-
став обращать внимание на птицу бешеную, в упор на Дану-
ху уставился. Низко зарычал, оголяя клыки жёлтые да при-
жимая уши к прыжку приготовился.
Что сделалось с Данухой в тот момент, она позже не смог-
ла объяснить даже самой себе, как ни пробовала. Испуг при
виде зверя лютого сначала вогнал её в страх панический, а
за тем как-то резко накатил на неё волной обиды за всю эту
жизнь грёбанную. Она даже завыла от досады за своё невезе-
ние. Только скулёж её был похож больше на вой кота болот-
ного, а обида быстро нарастая захлестнула кипятком ярости.
Разом тело напряглось дурной силою, да три зуба сжались
с таким остервенением, что мышцы на лице глаза до щёлок
сузили. Дануха уж себя не помня, сама пошла в нападение
 
 
 
шагнув зверю на встречу камнем замахиваясь.
Волк оказался какой-то неправильный. В подобном слу-
чае зверь нормального поведения нападать на эту бабу дур-
ную никогда б не стал по волчьим правилам. Правильный
волк пугал бы как это сорока делала, стараясь заставить по-
бежать добычу, показав беззащитную спину хищнику. Каж-
дый волк нюхом чует два вида страха еды будущей. Когда
она удирает и тогда её поймать надобно да сожрать чтоб не
бегала. И когда добыча сдуру нападать кидается, сама набра-
сываясь на охотника, при этом ополоумев до безумия. Та-
кую добычу неправильную лучше не трогать первому, а коль
один да без подмоги «товарищей», так не трогать вообще по-
добру-поздорову.
Волк даже самый голодный никогда на жертву не накинет-
ся, коли та своими действиями, ополоумевшими может на-
нести ему хоть какую-нибудь рану иль увечье. Волк не трус,
но он зверь умный, с пониманием. Зверюга знает, что ране-
ный он иль покалеченный тут же станет добычей своих же
собратьев да родственников. Таков волчий закон ими же за-
поведанный. Волк израненный – слабый волк, кровью пах-
нущий, а значит должен умереть да пойти на съедение. По-
тому каждый зверь, что по волчьим живёт понятиям, очень
рьяно следит за целостностью шкуры собственной. Эта сво-
лочь оказалась совсем неправильной. Он оказался обнаглев-
шим да вовсе без башки на туловище. Зверь, не задумываясь
на бабу кинулся одним прыжком с пастью распахнутой.
 
 
 
От такой неожиданности Дануха вперёд руку вытянула
прям перед собой пучком травы заслоняясь от неизбежно-
го и даже глаза зажмурила, ожидая страшного, а хищник со
всей дурости заглотил кусок корней в пасть открытую, при-
том заглотил «по самые свои внутренности». Но волк был
тяжёлый словно боров по осени, а прыжок столь стремитель-
ный сверху вниз, что толстую да грузную бабу растопырен-
ную, он снёс как пушинку-пёрышко. И покатились они по
склону травяному кучей-малой перемешанной.
Дальше Дануха плохо помнила происходившее. Помнила,
что орала во всю глотку лужёную почитай в самое ухо зверя
матёрого, то и дело срываясь на визг истерический да моло-
тила ему морду «каменюкой» увесистым. Умудрилась даже
укусить за нос пса шелудивого, но беззубый рот старческий
никаких увечий зверю принести не смог по определению.
Сколько так они катились вниз, иль просто на месте ело-
зили, она не ведала, совсем потерявшись во времени. Пом-
нила, что сначала он сильно брыкался лапами да извивался,
будто рыба живая на раскалённом камне жарится. Но хоро-
шо запомнила самый конец побоища, когда уже сидела вер-
хом на его боку, да схватив двумя руками «каменюку» от
крови липкую, плющила его башку бестолковую.
Помнила, что Воровайка, дура пернатая, постоянно меша-
ла её расправе праведной, суясь всё время под руку горячую,
клюя да щипая хищника окровавленного. Потом перестала
летать, а лишь по земле прыгая, в перерывах между прикла-
 
 
 
дыванием «каменюки» на волчью морду разбитую, стреми-
лась во что бы то ни стало клюнуть в кровавое месиво.
Наконец Дануха остановила побоище. Потому что устала.
Притомилась, видите ли. И только тут поняла, что зверь дав-
но подох её стараниями. Тяжело дыша, посмотрела на сороку
глазами обалдевшими, что от азарта схватки аж на лоб вы-
лезли. Та скакала вокруг одно крыло подтаскивая, но также
перестала кидаться на убитого. Видимо от Данухи ей всё же
«прилетело». Дометалась под горячей рукой, «помощница».
Баба, продолжая сидеть на туше волка дохлого, резко
обернулась будто кто окликнул нежданно-негаданно, и уви-
дела на вершине холма вторую тварь серую да тут же как
есть поняла, что второй не волк, а волчица молоденькая. Вот
прям по морде признала суку серую. Зверюга так же, как и
кобель её конченый, стояла на том же месте да также скали-
лась, всякий раз издавая на выдохе сиплое рычание, но в от-
личие от «муженька» вниз не кидалась.
Дануха всё ещё не остыв от горячки боя скоротечного,
медленно да по-ухарски поднялась с вызовом. Поудобней
взяла камень окровавленный, да зачем-то ухватив за хвост
волка дохлого, стала грозно наступать на нового противни-
ка, медленно поднимаясь по склону с травой укатанной, да
волоча тушу за собой за хвост то и дело его дёргая.
Дело это было не из лёгких, как понимается, но она упор-
но почему-то не хотела отпускать дохлятину. Вот спроси за-
чем, так сама не знает, ни ведает. Тащила да волокла будто «с
 
 
 
ума съехала». Сделав несколько шагов натруженных, Дануха
внутренним чутьём поняла отчётливо, что волчица наверху
оказалась правильная и нападать на неё не собирается.
Сука перестала рычать, лишь изредка клыки оскаливая.
Опустила морду к земле будто ей так было сподручней рас-
сматривать да поджала между лап хвост к животу впалому.
Баба тоже столбом встала чуть наклонившись вперёд. Набы-
чилась, злобно зыркая на соперницу из-под бровей раскиди-
стых и только тут наконец-то бросила хвост убитого.
– Ну, чё, сучка серая, – злобно прорычала Дануха осип-
шим голосом, при этом поигрывая в руке «каменюкой»
окровавленным, – съела, зверюга злобная? Теперь, тварина
мохнатая, я вами питаться буду до скончания века собствен-
ного. Я вам *** покажу у кого подол ширши: у меня иль у
маменьки.
Волчица перестала скалиться, подняла морду прислуши-
ваясь, затем дёрнула головой вверх и сторону да тут же ис-
чезла в густой траве. И только тут Дануха с концами поняла,
что всё для неё закончилось. Она победила в этой схватке
полностью. Азарт отпустил, но злость лютая всё на том же
месте осталась, вскипая кровушкой.
– Так молвите дикой стать надобно? – совсем уж охрип-
шим голосом вопрошала баба у кого не ведомо, смотря при
этом себе под ноги, но ничего там не рассматривая, – ну так
я вам покажу, что значить баба дикая. Вы у меня все кровя-
тиной ссаться будете.
 
 
 
Стало совсем светло. Дануха оглянулась на горизонт за
рекой далёкий до бесконечности. Там шевелясь да дёргаясь
будто живое, вылезало из-под земли солнышко. На бабу как-
то резко навалилась усталость да апатия. Бесчувственное те-
ло до этого, неожиданно заныло болью во всех местах. На ле-
вой груди рубаха была разодрана когтями волчьими да силь-
но кровью пропитана.
Она аккуратно отлепила рубаху за разрез ворота да загля-
нула за него, раны рассматривая. Рваные следы когтей чёт-
ко прослеживались в чернеющей мазне крови запекающей-
ся. Похоже, сильно зацепил, пока лапами размахивал.
– Плохая рана, – грустно проговорила баба, обращаясь к
притихшей сороке своей, – когти грязные. Может и сгнить в
*** к едреней матери.
Наконец отпустила камень окровавленный, да осмотрела
руки израненные. Они были тоже все исполосованы, обгры-
зены да изодраны. Спина ныла, но туда не заглянуть, а на за-
тылке глаз не было. Осмотрела рубаху, вернее то, что оста-
лось от одеяния. Грязная, драная, вся в крови только не по-
нятно в чьей. Хотя, похоже, и в своей, и в волчьей в одина-
ковой степени.
Подобрала на руки сороку смирно сидевшую, да двину-
лась, как и положено любой бабе поутру приводить себя в
порядок, но пошла не на реку, а дальше на источник запове-
данный. Она не думала, что непременно встретит там Водя-
ницу, что тут же, как и в прошлый раз излечит всё это без-
 
 
 
образие, но где-то в глубине души все же на это надеялась.
Девы на источнике не оказалось, поэтому пришлось ле-
читься самостоятельно. Осмотрела сороку взором внутрен-
ним, пронюхала. Пришла к выводу, что крыло не сломано, а
просто ушиблено. Дануха не знала, бывают ли у птиц синяки
с подтёками, но заморачиваться с ней не стала, считая за ме-
лочь пущую. Это не рана. Само образуется. Потому поставив
Воровайку на кочку, принялась за себя любимую.
Разделась догола, рубахи в родник отмокать бросила. За-
нялась сбором трав, главной из которых подорожник был.
Затем стоя на коленях, осторожно смыла кровь запёкшую-
ся, с тела белого. Опосля чего разжевав травы горькие впе-
ремежку с водой родниковой, аккуратно запечатала ранки,
докуда дотянулась ручищами.
К полудню она уже шагала вдоль берега в рваных рубахах
с клюкой в руке, на том месте найденной, где спала давеча, в
направлении берлоги своего братца Данавы непутёвого. Во-
ровайку оставила на берегу у баймака. Как ни странно, легко
уговорив птицу покалеченную, не ходить с ней в соседний
лес. Сорока и не пошла с удовольствием.
До логова колдуна, в общем-то, было рукой подать. Вер-
нулась, когда по солнцу ещё середины дня не дошло. Вот
только сходила зря. Данавы на месте не было. Опять ушёл
бродить куда-то, непутёвое создание. Следов чужаков видно
не было. Значит до него не добралась нежить чёрная, но и
его, судя по жилищу запущенному, не было уже почитай с
 
 
 
седмицу, не менее.
В том, что он жив остался Дануха была уверенна, но, когда
этот непутёвый изволит вернуться, никому не ведомо. Хотя
должен появиться в ближайшие дни. Как-никак на носу сед-
мица Купальная, а к ней он заявится обязательно.
Следующие живые души, о ком Дануха вспомнила – это
её еби-бабы родовые, что по лесам посажены, но к ним ид-
ти не хотелось по понятным основаниям. Все эти бабы боль-
шуху ненавидели. Это ж она их сослала со свету. И таких
по местным урочищам аж пять штук сиживало. Вспомни-
ла каждую. Последнюю уволокла и луны не минуло. У этой,
ненависть совсем свежая да временем не притушена. Да, лю-
бить им всем её было не за что. Особенно последней, Сике-
ве взбалмошной. Детей отобрала, правда, уж большеньких.
Оба пацана на подросте в ватаге бегали. Да и другие вряд ли
забыли её «благоденствия».
Дануха мучительно думала, что делать с ними. Пойти пре-
дупредить, прибрать к себе иль пусть пропадают пропадом?
Ведь коль сказать, то та же Сикева может и драться кинуться,
коль узнает, что за большухой больше защиты нет. Притом
драться на смерть будет, тварь, а Дануха изранена, может и
не сдюжить бабу рассвирепевшую.
Она сидела на горячей земле у своего кута тлеющего,
с подветренной стороны да мучительно думала. Вдруг как
гром средь неба ясного из-за бабьих огородов со склона хол-
ма памятного раздался бабий вопль душераздирающий. Да-
 
 
 
нуха соскочила, сквозь дым всматриваясь, но разглядеть, кто
там так орёт не смогла, не видела. Лишь поняла, что это кто-
то из своих, но не смогла определить по голосу.
Неужто кто сбежал? Она, схватив клюку, огородами рину-
лась вокруг пожарища чуть ли не бегом на вопли отчаяния.
Но, не добежав шагов несколько, вдруг резко остановилась
и прислушалась.
Баба уже не вопила, а причитала вполголоса и Дануха враз
узнала Сикеву только что вспомненную. И то, о чём она голо-
сила где-то впереди в бурьяне разросшемся, большуху про-
сто подкосило да вместо того, чтоб бежать к ней она в траву
на задницу рухнула.
– Родненькие вы мои, – ныла Сикева слезами захлёбыва-
ясь, – что ж я дура наделала?! Они же обещали не трогать
вас. Мне обещали свободу да власть. Что большухой в баб-
няке сделают. Я б одного из вас атаманом поставила. Что же
я наделала? Я же им всё про вас поведала. Они же обеща-
ли только атамана с ближниками да Дануху со Сладкой при-
бить. Троица Святая, что ж я сотворила, проклятая?!
– Ах ты, сука продажная, – прошипела в ярости Дануха,
закипая от ярости.
Злость кровью в глаза брызнула. Тело мгновенно переста-
ло чувствовать что-либо да напрягаясь, налилось дурной си-
лою. Рука так сжала клюку, что готова была переломить де-
рево крепкое. Она медленно встала, да так же медленно дви-
нулась сквозь травяные заросли к изменнице. Большуха со-
 
 
 
всем недавно думала, что Сикева узнав о злодеянии, будет
драться с ней до смерти, а сейчас была уверена, что никакой
драки не будет, потому что Дануха просто прибьёт эту мразь
без всякой церемонии.
Она тихо вышла на большую прогалину утоптанную. По-
всюду были разбросаны как куклы переломанные пацаны ва-
тажные. У одного из них она увидела виновницу, всего что
здесь сделалось. Сикева валялась на земле да рыдала без
устали. Дануха подошла почитай вплотную, пылая от ярости
праведной да свирепо прорычала волком оскаленным:
– Встань ***, отродье сучье да глянь мне в глаза, *** туск-
лая.
Сикева вздрогнула, резко прекратив рыдать, словно пода-
вилась чем. Встать не встала, а лишь медленно да боязли-
во, шавкой зашуганной подняла на Дануху глаза зарёванные.
Растрёпанная, грязная, страшная, до смерти напуганная, она
с ужасом посмотрела на большуху, будто саму Смерть [63]
узрела в её образе.
И тут резко вдохнув грудью полной, как завизжит свиньёй
недорезанной! Дануха будто только и ждала этого. Резко под-
скочила да со всего размаха могучего, врезала клюкой ей по
башке растрёпанной. Та, издав неопределённый звук тявка-
ющий, повалилась на бок да обмякла мёртвою.
Дануха слабо соображая, что делает, стянула через голо-
ву с её рубахи, оголив бабу полностью. С трупа пацана бли-
жайшего сняла пояс да связала Сикеве руки узлами сильны-
 
 
 
ми. Снятой рубахой ноги спутала. Большуха была уверена,
что не убила гадину, а лишь оглушила и что это мразь ско-
ро придёт в сознание. Так и вышло. Как только та зашеве-
лилась, Дануха схватив её за волосы сильно дёрнула, усажи-
вая на задницу. Сикева взвизгнула от боли, скрючилась да
попыталась опять упасть на бок, но Дануха не дала ей рас-
слабиться. Намотав на руку уж кровью волосы вымазанные,
она вновь усадила предателя, да задрав её лицо кверху, чтоб
видела, зарычала неистово:
– Сказывай, сука! Кто таки? Да откуда пришли *** ***?
Но Сикева прибывала в безмолвии. На её лице застыла
паника с ужасом, что сковали не только тело хрупкое, но и те
процессы, что в голове делались. Дануха поняла, что в таком
состоянии, даже коль захочет ничего сказать будет не в со-
стоянии и сплюнув на землю, отпустила волосы. Та момен-
тально на бок рухнула да свернулась калачиком. Большуха
сделала глубокий вдох, снимая с себя напряжение да села на
траву рядом с пленницей.
Сменив тон на спокойный и даже безразличный как будто
бы. Вековуха начала обрисовывать изменнице всю картину
происшедшего, то и дело указывая на пацанов переломан-
ных, вокруг валяющихся да давя на жалость материнскую,
поняв, что этот способ более действенный что-либо узнать
от одуревшей еби-бабы свихнувшейся.
Опыт всё же дело великое. Он не подвёл Дануху и на этот
раз. Сикева сначала лежавшая, уткнувшись лицом в груди
 
 
 
собственные, со временем начала всхлипывать. Потом про-
сто реветь и наконец её прорвало на признание. Правда, мно-
го Данухе узнать не удалось, но всё-таки.
Пару седмиц назад опосля того, как Дануха её в еби-бабы
спровадила, появился сначала один гость неведомый. Моло-
дой ариец. Красивый да ласковый. Говорил, что заплутал.
Отбился от обоза, а по месту открытому, в чужих землях ид-
ти побаивался, вот и брёл лесами, скрываясь от стороннего
наблюдателя. Добрый был, обходительный. А у Сикевы тогда
всё кипело в душе за несправедливость с нею сотворённую.
Всю обиду свою на всех выложила, а он возьми да пообещай
помочь по случаю.
Седмицу назад он опять пришёл, но уже с другом-товари-
щем. Тот всё расспросил, кого убивать надобно, кого не на-
добно. Кто, где, когда бывает да всех по головам посчитал
для верности. Пожалел её, пообещал, что большухой сдела-
ет, потому что за ними силы немерено. Согнут в бараний рог
любую артель мужицкую, а взамен просил мясо с рыбой по-
дешевле давать на будущее.
Окромя того, из её рассказа Дануха услышала, что в про-
даже её рода на заклание, участие принимали все пять еби-
баб рода в разной степени. Вот оказывается, кто был у них
за соглядатаи.
Дануха не стала сразу добивать эту мразь. Перегорела ви-
димо. Вместо этого развязала да велела придать воде всех
ватажников, решив отложить пока вопрос, что с ней делать,
 
 
 
на потом. До вечера. Сама же пошла разбирать завалы куто-
вы да хоронить по закону всех, кого там нашла.
Она видела, как Сикева пронесла убитых пару раз, а по-
том как в воду канула. Дануха ни сразу искать кинулась, а
когда пошла, то искать уже было некого. Обойдя склон с па-
цанами побитыми, большуха поняла, что эта тварь безмозг-
лая похоронила лишь своих детей, а других бросила. И куда
она опосля делась было ей не ведомо. Толь сбежала, но ку-
да бежать ей дуре от заговора на сидение? Толь сама в реку
бросилась, что всего вероятнее.
Дануха плюнула на еби-бабу пропащую, и даже на душе
как-то стало легче от этого. Оставлять эту сволочь в живых
не хотелось ей, а убивать рука не поднималась. Трупов и без
неё было предостаточно. Хотя прибить всё же нужно было.
Заслужила, мразь смерть позорную.
Баба залила, затушила останки жилищ тлеющие. Разгреб-
ла да раскопала, где нашла трупики деток маленьких, кого
прибили иль сожгли прямо в кутах заживо. Ближницу свою
Сладкую то ж нашла. Вернее, то, что от неё осталось под за-
валами. Сильно сгорела баба, до костей обугленных. Дануха
даже не признала, она ли это. Но обгоревший костяк был в
её куте, других там не было, потому гадать не приходилось
да разбираться с опознанием.
Да и как Данава сказывал, таких, как она да Сладкая не
брали бандиты ряженые, а прибивали на месте, не задумыва-
ясь. Других взрослых баб не нашла. Только детки маленькие
 
 
 
полу мужицкого. Сносила всех к реке. Схоронила, по обы-
чаю. [64] Ватагу пацанскую перемолотую сначала в кучу сно-
сила. Все разбросаны были на том же склоне, где Дануха вол-
ка мутузила лишь чуть ниже да в стороне от их побоища.
Из утвари мало что нашлось, и продуктов не было. Что
упёрли с собой, что погорело в пожарищах. Нашла большой
котёл глиняный. Горячий, но не лопнувший. Запасы соли на-
шла да те припасы, что долго не портятся. Такие заначки хо-
зяйки в земляных приямках прятали, а вороги видать про
эти бабьи хитрости слыхом-ни-слышали. Нигде приямки по
кутам не тронули.
Вечером, первое, что она сделала, это развела костёр пря-
мо на площади под котлом на камни установленным. Раз-
делала да сварила в крапиве с вонючими травками, всякий
мерзкий запах перебивающими, две задние ляхи от волка
убитого.
Разделка волка само по себе дело неблагодарное. Со сла-
бым желудком там вообще делать нечего. А разделка старо-
го волка, каким был тот урод неправильный, на изуверскую
пытку тянула мерзостью. Мясо серого воняло нестерпимым
запахом, будто он ещё при жизни сдох и давно уж протух по-
трохами сгнившими, а на Дануху кинулся, лишь решив по-
кончить с этой жизнью сраной полуразложившейся уж ни на
что более не годной окромя самоубийства быстрого.
Ей казалось, что она свой нос сунула в чей-то рот гни-
лой, что вместо того, чтобы проветриться со временем, изда-
 
 
 
вал запах ещё крепче да устойчивей. Несколько раз раздел-
ку останавливали позывы рвотные, но она почему-то как за
должное восприняла свою «пугалку» сказанную, пообещав
волчице питаться её собратьями. Раз сказала, что волков бу-
дет грызть, так тому и быть. Поэтому стиснув зубы оставши-
еся, упорно продолжала резать тушу вонючую.
Именно тогда опосля очередного порыва наизнанку вы-
вернуться, а до самого полоскания дело не доходило, ибо
нечем было, желудок был девственно чист и уж давно выпо-
лоскан, в голове её сверкнула догадка на загадку Девину. Да
так, что первый раз в жизни дух как-то перехватило по-осо-
бенному. «Вот он!» – озарилась она мыслью истины.
Так родила Дануха закон первый: «не блядить». Так он
значился. Коль сказала, то делай обязательно. А не можешь
сделать обещанного, то и жить незачем.
Мясо хоть и варилось время долгое, но не по зубам при-
шлось едоку беззубому. Отвара похлебала, а мясо пилила
ножом каменным, в виде широкой пластины кремниевой,
кусочками маленькими да дожаривая их на углях тлеющих.
Только так и съела. Морщилась, но ела.
Хороня в реке кого нашла по кутам да на склоне холма вы-
сокого, она не проронила более ни одной слезинки, даже ка-
пельки. Опосля драки с волком как обрезало. Только злость
осталась непонятная. Раздражало всё, даже погода хорошая.
Воровайка чуя настрой хозяйки, что был хуже некуда, дер-
жалась от неё поодаль да молчала, как онемела от всего это-
 
 
 
го. Усевшись где-нибудь на верхотуре, ветке дерева, вертела
головой на полный круг, изображая из себя на стрёме сторо-
жа при исполнении.
Дануха, только как закончив все дела в баймаке порушен-
ном, пошла по прибитому травяному следу в степь широкую
в поисках артели да сына единственного. Место их погибе-
ли нашла сразу почитай, а вот из мужиков уже никого, толь-
ко кости обглоданные да разбросанные огрызки голов во все
стороны.
Лагерь у них был временный, кибиток не было. Остались
лишь шалаши разваленные да шкуры с жердями разбросан-
ные. Сложила жерди, что нашла в одну поленницу. Сносила
на эту кучу дров все останки человеческие. Пересчитала по
головам. Оказалось, что артель была полная. Никто не спас-
ся от ворога лютого. Запалила. Поныла песнь похоронную,
отправляя мужиков своих на небеса к Валу Вседержителю.
Вот и всё что смогла. Прощай сынок. Прощайте мужики ар-
тельные.
Вернувшись напоследок в баймак. Подрыла Столбы Чуро-
вы. Уронила в реку да пустила плыть к Дедам-покойничкам,
навсегда расставаясь со старой жизнью привычною. Волка
она доела всё-таки. Шкуру оскоблила как смогла, солью из-
нутри натёрла, выдержала, а потом как накидку на плечи
пристроила. Было не холодно, даже жарковато под солныш-
ком, а накидку сделала просто от того, что захотелось так.
Да хвост от зверя отрезала, приделав на клюку в виде
 
 
 
украшения. Этот хвост обладал для неё странным колдов-
ством неведомым. Как только брала его в руки старческие, в
раз вскипала от непонятно откуда берущейся злобы с нена-
вистью. Так злыдней и ходила все дни погребальные, нет-нет
да затеребит в руке серый огрызок от волка оставшийся.
Воровайка так вообще к хозяйке близко подлетать наот-
рез отказывалась, куда там на плечо усаживаться, как бывало
ранее. Как Дануха накидку на себя набросила, так эту дрянь
все эти дни молчавшую, прорвало на понос говорливый без
умолку. Как уж она только не причитала бедная. Как толь-
ко не драла свою глотку сорочью да не возмущалась увиден-
ным. Выкрутасами в небе психовала, скакала, прыгала. Даже
пучок травы в припадке злобы весь исклевала да выщипала.
Опосля истерики припадочной, за которой Дануха с интере-
сом смотрела посмеиваясь, сорока улетела на берёзу да там
усевшись на ветку, нахохлилась, затаив обиду смертную, от-
вернулась от хозяйки да замерла чучелом.
Дануха ещё маленько позубоскалила на выплеск её пти-
чьих чувств, собрала пожитки, что нашла в мешок заплеч-
ный, что смастерила из уцелевшей шкуры найденной. Взяла
клюку, вечно с собой таскаемую, хотя теперь она была как
бы и не к чему ей с её ногами помолодевшими, но от при-
вычки иметь её под рукой просто не смогла избавиться.
За долгие годы эта деревяшка старая стала чем-то вроде
части тела собственного. К тому же Дануха не бросила ещё
и потому, что чуяла себя с ней словно при оружии. И отма-
 
 
 
хаться можно, и врезать как следует. Так что посчитала пал-
ку вещью полезною.
И вот лишь опосля того, как собралась полностью, подо-
шла к берёзе той, где сидела сорока «надутая» да впервые за
эти дни с ней заговорила, как, бывало, ранее:
– Слышь Воровайка. Ухожу я отсель. Нет у нас с тобой
более ни баймака, ни кута прежнего. Да и жизни старой то-
же нет более. Хочешь айда со мной. Только птица ты моя,
я теперь другая сделалась. Вижу тебе не по нраву пришлись
во мне изменения. А коли нет, ты сорока взрослая. Края эти
знаешь как облупленные, чай ни пропадёшь, не потеряешь-
ся. Так что сама решай, как станешь жить далее. Чай не ма-
ленькая. Не пойдёшь, я в обиде не останусь. Пойму, как-ни-
как. На кой пень тебе привыкать к новой-то хозяйке взбал-
мошной. Хотя к другой жизни привыкать всё одно придётся.
Хоть со мной, хоть без меня, оно ведь без разницы, – Дануха
замолчала, как бы ожидая, что ответит сорока обиженная, но
та сидела всё так же на ветке, ничего не собиралась отвечать
видимо, – ну, как знаешь. Спасибо тебе за всё Вороваюшка
и прощай на добром слове. Не знаю, свидимся ли.
С этими словами перехватила лямку на плече поудобнее
да пошла вдоль реки в сторону леса чёрного. Пошла даже ни
разу не оглянувшись на бывший баймак.
Сорока как сидела, так и осталась сидеть на дереве…

11. Все мы пикаперы, когда зубы сводит от желания и все


 
 
 
мы мастера пикапа, когда и тебе и ей хочется…

Грубый голос мужика конями правящего, вырвал Зорьку


из воспоминаний сладостных вот на самом интересном ме-
сте по «закону подлости». По его словам, поняла пленница,
что они куда-то не то прибыли, не то приехали.
Она огляделась, головой вертя с рыжими лохмами, но в её
сидячем положении ничего особо видно не было. Всё та же
степь что и ранее лишь повозки за ними следовавшие, стали
круто забирать правее, таща свои волокуши куда-то в сторо-
ну. Они были далеко от них, и ярица не смогла разглядеть
как следует, что же они там тащили такого ценного. Только
виднелись кучи большие непонятно чего наваленного.
Их повозка остановилась, и атаман громким окриком ко-
го-то там из своих оставив чем-то командовать, чем Зорь-
ка не поняла естественно, велел ехать в логово. «Ну, вот и
всё», – обречённо девка констатировала, – «сейчас начнётся
что-то плохое, кажется».
Через время недолгое въехали в лесные заросли, и она
увидела пацанов, вооружённых луками. Они главаря своего
приветствовали криками восторженными. Хотя сами паца-
ны были обычные, только явно постарше, чем их ватажные.
Все как один, мужики молоденькие. Атаман небрежно под-
нимал руку в знак приветствия да не останавливаясь продол-
жал движение всё глубже заезжая в заросли тенистые по уз-
кой дороге накатанной.
 
 
 
В глубине чащобы их ещё одна группа встретила, так же
проявившая восторг при их приближении и наконец, опосля
третьей засады над головой вновь засветило солнышко. Кро-
ны деревьев кончались, и повозка выкатила на место откры-
тое. Но то была уже не степь, что была давеча. За бортом по-
явились землянки, кибитки с шалашами разными и поняла
Зорька, что они прибыли в какое-то поселение.
Повозка встала, проехав небольшое расстояние. И похи-
титель её, спрыгнув наземь да заложив на груди руки пере-
мазанные, стал пристально Зорьку рассматривать. Было жут-
ко неудобно от этого взгляда мерзкого, будто на менах на
неё приценивается. Да с такой рожей кислой словно изъяны
отыскивает, чтобы цену сбить на неё как на товар не первой
свежести.
Она сжалась вся, губу надула обиженно, обхватив колени
руками да почуяла, как щёки загорелись румянцем преда-
тельским. А в его руках сверкнул нож из металла блестяще-
го. Срезал он узел, что был на повозке завязанный да намо-
тав верёвку на руку грозно рявкнул на неё, запугивая:
– Слазь! Приехали!
От этого рыка звериного по всему телу девки щупленькой
пробежало стадо мурашек испуганных, и она оцепенела от
ужаса. Почему-то именно теперь ей вспомнились все расска-
зы о «чёрной нежити», что питается исключительно бабами
да такими как она девками худосочными, и Зорька была уве-
рена, что её прямо тут начнут грызть, даже не варя и не жаря
 
 
 
предварительно.
Пока мысли в голове скакали зайцами, что-то очень силь-
но за ногу дёрнуло, и ярица оказалась на земле в одно мгно-
вение, со свистом проскользнув по шкуре беровой да больно
боком стукнулась о дорогу пыльную. Сердце из груди выско-
чило, заметалось где-то в голове, в висках бухая. Она вско-
чила на четвереньки неосознанно, резанула боль в коленях
изодранных. Девка тут же поднялась на корточки, да при-
няв позу сидячую в ожидании неминуемого, уткнула голову
в колени, руками обхваченные, стараясь в размерах умень-
шиться иль вообще стать для «зверя» не видимой. И тут яри-
ца описалась. Толь от страха тело сковавшее, толь от натуги
сжатости позы скрюченной.
– Запомни, – услышала она голос «пленителя» возле са-
мой макушки, где зашевелились волосы, – я никогда не по-
вторяю дважды своего повеления, не делая при этом никому
исключения.
«Зверь» замолчал, но его дыхание тяжёлое, Зорька чуяла
своим темечком даже сквозь толстый слой грязи, коим были
покрыты волосы. Какое-то время недолгое он молчал да ды-
шал ей в голову. А она никак не могла понять, что эта сво-
лочь ждёт от неё да чего ему надо, проклятому.
Страх ознобом колотил тело девичье да больше всего по-
чему-то голову, что тряслась болванчиком во все стороны. В
ней и так сердце долбилось, как ненормальное да к тому ещё
добавилась «трясучка страховая», отчего Зорька получила
 
 
 
сотрясение, наверное. По крайней мере было у рыжей, такое
предположение, ибо голова вдруг резко разболелась аж «до
не могу» до самого. Несмотря на ужас, что сковал её бедную
где-то на границе между паникой обезумевшей, толкающей
бежать куда глаза глядят да обморочным состоянием.
Зорька зачем-то медленно подняла голову, глаза приот-
крыла щёлками, да искоса посмотрела на мужика над ней на-
висшего. Меж грязных паклей волос собственных, лицо за-
крывающих, прямо пред собой она увидела лезвие ножа бле-
стящее. Зенки резко распахнулись, да так в распахнутом со-
стоянии и замерли, застыв как у дохлой рыбы на берег вы-
брошенной. Всё поплыло, закружилось в глазах перепуган-
ных. Она в очередной раз теряла сознание, но его голос низ-
кий с нотками грубости удержал девку от падения во мрак
восприятия.
– Если я сказал тебе что-то сделать, то ты это сразу дела-
ешь, не раздумывая. Поняла ты меня?
К ней опять вернулся колотун-озноб, что затряс ярице го-
лову в знак её понимания и вода не только снизу, но и сверху
хлынула из глаз в три ручья, как показалось Зорьке, аж под
напором брызнула.
– Встань, – проговорил он властным голосом.
Зорька собрала свои силы последние и кинулась испол-
нять повеление, но получилось это нерасторопно как-то,
неуклюже медленно. Тело предательски не слушалось, оно
будто не её было вовсе, а чужого хозяина. Но поднявшись
 
 
 
кое-как на ноги, ей разом полегчало от чего-то, да за дыша-
лось свободней в первую очередь. Озноб утих, только ноги
подрагивали. Нахлынула усталость дикая, а с ней и силы по-
следние покидали тело вялое. Хотелось просто упасть и не
вставать более, вот только вместо этого Зорька прижала ру-
ки к груди да уронила в ладошки голову, не в силах больше
держать её тяжеленую. В тот момент она уже ничего не виде-
ла, ничего не слышала и шатаясь из стороны в сторону, лишь
следила зачем-то за своим дыханием, стараясь во что бы то
ни стало восстановить его и выровнять.
– Руки вытяни, – потребовал мучитель вымазанный.
Кутырка исполнила повеление безропотно, сдавшись на
милость победителя. Ей было уже наплевать на всё что во-
круг делалось. Зорька даже обрадовалась в глубине души,
что кто-то ещё её телом командует, ибо сама это делать уже
не могла ни какими усилиями. Рывок и руки стали свобод-
ными. Он срезал ей путы туго вязанные. И тут в онемевшие
кисти хлынула кровь горячая, а в кожу впились тучи острых
иголок от ёжика. Зорька замерла всем телом, особливо рука-
ми болезными, чтоб не усугублять колючки противные. За-
мерла при этом в несуразной позе, неестественной. Вся сгор-
билась, скукожилась, руки пред собой вытянув. Глаза зарё-
ванные, на них уставила будто отродясь никогда своих рук
не видела.
Атаман кого-то позвал по имени, велел баню готовить
ему, да ещё давал какие-то указания. Зорька тогда ещё успе-
 
 
 
ла подумать вскользь в глубине сознания: «Баня! Вот баньку
бы теперь, а опосля и сдохнуть не жаль от всего этого». Тупо
продолжая смотреть на пальцы сами себя кусающие, она бо-
ялась пошевелиться вся. Даже глазами не моргала, а то вдруг
чего. Из этого оцепенения её вновь вывел голос грубый с вы-
зовом:
– Ну. Ты видела?
«Что видела? Где видела? Ну вот, опять просмотрела всё.
Теперь снова больно сделает». Все эти мысли сами по себе
рождённые словно вихрь пронеслись в голове ярицы, и она
в очередной раз вся сжалась, ожидая недоброго. Но вопрос
оказался риторическим, и ей отвечать не потребовалось. Он
сам ответил, не нуждаясь в собеседниках:
– Я сказал и все метнулись выполнять мои повеления. Это
всех касается, потому что Я здесь самый главный. Главнее
некуда.
Она вновь закивала головой болванчиком, опуская нако-
нец-то руки в чувства пришедшие да облегчённо вздыхая с
радостью, что на этот раз всё обошлось без грубости.
– Ну если поняла, то иди за мной, – проговорил мужик
спокойным голосом и зашагал к большой кибитке, пёстрой
как поляна цветочная, отчего-то сразу в глаза бросившейся.
Зорька хотела пойти за ним в след не раздумывая, но ка-
жется забыла, как это делается. Она только мелко затопта-
лась на месте, даже успев испугаться, что не догонит «пле-
нителя». Но потом как-то само собой получилось, и она за-
 
 
 
семенила в след, не дав натянуться верёвке к ноге привязан-
ной.
Атаман нырнул в эту кибитку пёструю, придерживая ру-
кой шкуру входную, но её с собой не потащил и верёвку не
натягивал. Зорька остановилась в нерешительности и огля-
делась по сторонам, находясь в полной прострации. Но ни-
чего особо не успела рассмотреть, окромя того, что это по-
ляна огромная, окружена со всех сторон лесом тёмным, так
как мужик из кибитки вынырнул и протянул ей ковш питей-
ный с кровью человеческой, как поначалу Зорька подумала.
Сердце снова забилось как у зайца концы отдающего.
– Пей, – потребовал он грозно зыркая.
Дева подчинилась безропотно, а куда деваться было в её-
то положении. Протянула руки к ковшу, а сама заметалась
мыслями. Как же она будет пить эту хрень несусветную? Хо-
тя пить хотелось невтерпёж, будто с прошлого лета не пое-
на. Думая о том, как будет ей противно глотать чью-то кровь
выпущенную, как её стошнит всеми внутренностями, тем не
менее страх пред ним был больше да увесистей, оттого Зорь-
ка исполнила волю «тут самого главного» да пригубила алое
содержимое.
Но лишь испив чуть-чуть лицо скрививши, рыжая тут же
волей-неволей принюхалась. «Кровь» оказалась вкусной до
безумия. Почмокала языком да поняла с запозданием, что
это не кровь вовсе, а напиток ягодный, причём такой вкус-
нятины кажись, отродясь не пробовала! Зорька, аккуратно, в
 
 
 
себе торопыгу приструнивая, чтоб не торопилась да ни про-
лила влагу живительную одним махом осушила ковш увеси-
стый, но ей оказалось мало этого.
Он как будто прочитав мысли пленницы на её лице бес-
хитростном начертанные, и обрезал коротко:
– Ну и хватит с тебя, а то лопнешь тут, да всё обрызгаешь.
И отобрал рывком вожделенный ковш из её цепких паль-
чиков, на что у девки в раз лицо сквасилось. Ариец повесе-
лел от увиденного. Видать, вид её сморщенный, изрядно по-
радовал душегуба кровавого. Он повёл её дальше к огороду
конопляному, что стеной возвышался невдалеке от кибитки
всего в девяти шагах. Что не дикие то были заросли, а на-
саждения искусственные, Зорька сразу поняла, лишь взгля-
нув в их сторону. Указав на ряды аккуратные, он небрежно
проговорил безразличным голосом:
– Гадить сюда. И никуда более.
Ощутив сырость между ног позорную, Зорьке стало
нестерпимо стыдно за себя нерадивую, и она, потупившись,
промолчала вслух, а про себя выдала: «Не хочу уже». Но он
как будто снова слышал речь не высказанную:
– Ну, как знаешь. Было бы предложено.
Атаман бесстыже распустил штаны прямо пред девицей,
мужиками непуганой, да доставав свой уд руками грязными
показательно полил зелёные насаждения. Только для Зорь-
ки-оторвы это не было чем-то не виданным. Нашёл чем уди-
вить кутырку навыдане. Она много раз подобное видела.
 
 
 
Притом не только у пацанов ватажных, но и у мужиков ви-
дала, но, чтобы вот так напоказ…
Хотя, чего кочевряжиться. На показ тоже видела. Как-то
раз, Неупадюха своим отростком размахивая, за ними бегал
да целил струёй в девок скачущих, а они как дуры визжали
радостно да увёртывались. И любопытно было «до-ни-мо-
гу», как у пацанов это устроено, но и вонять опосля него бы-
ло не радостно.
Неупадюха, гадёныш эдакий, прекрасно знал, что разме-
ром своего достоинства ему не придётся стыдиться в буду-
щем, а потому всякий раз им хвастался, как выпадала воз-
можность для этого. Атаман же сейчас не напоказ делал
своё деяние, показывать то там было нечего, насколько Зорь-
ка успела высмотреть. Он делал это абсолютно естественно,
будто для него это само собой разумеющиеся и другого не
подразумевается в принципе.
Отлив да смешно потрясся «недоразумением», он не стал
завязывать штаны, а лишь их поддерживая, чтобы вовсе не
упали, зашагал в обратную сторону. Его походка со штанами
спущенными, даже повеселила пленницу, забывшую о сво-
ей привязи. Но пошёл он не туда, откуда пришли, а на дру-
гую сторону, где Зорька увидела большой шатёр, пёстро от-
деланный шкурами разными. А из верхушки шатра дымок
белёсый струился столбиком.
– Тряпьё сбрасывай, – велел мужик, подходя к какой-то
насыпи с её роста высотой на вид глиняной.
 
 
 
Он, не оборачиваясь скинул с себя шкуры верхние да шта-
ны снял приспущенные и на Зорьку уставились две массив-
ные ягодицы цвета молочного да широкая спина мускули-
стая, в отличие от задницы загорелая. От этого зрелища во-
пиющего, ей вновь подурнело как давеча.
Вцепилась она в рубахи свои грязные да начала их ком-
кать отчаянно да теребить неистово. Нет, она не была застен-
чивой и не страдала скромностью, как можно было подумать
со стороны глядя на кутырку растерянную. Она не умела это-
го делать в принципе. С посикух голышом сверкала, чем не
попадя. За что от мамы получала частенько тем, что попада-
ло под руку по заду голому выпячиваемому, а уж теперь, в
ярицах и подавно стыда не ведала. Ей наоборот нравилось
тело собственное, и она всегда при любой возможности кра-
соту свою демонстрировала всем да без разбора особого, ло-
вя взгляды пацанские восхищённые. Зорька осознавала пре-
восходно силу тела молодого да стройного со всеми его до-
стоинствами и без единого изъяна во всех местах…
Вот в этом то и было её замешательство. Лишь взглянув
на коленки ободранные, кутырка поняла с ужасом, что кра-
сота её девичья вся ободрана как кора с мёртвого дерева. Ка-
кое уж тут к червям совершенство природное? Зорька вдруг
почуяла каждую ссадину, каждую царапину мерзкую и как
скажите на милость показать пред мужиком такие непотреб-
ности. Пусть даже он и людоед с кровопийцей в одном лице.
Всё равно кошмар полный да жалкое унижение.
 
 
 
К тому же она вся грязная и вонючая. Руки не поднима-
лись у девицы обнажиться в такой ситуации да пред глазами
мужика представиться. Позор-то какой невиданный. Лучше
б он сожрал её вместе с рубахами, не так обидно было бы
за вид свой ободранный, но увидев в его руке нож блеснув-
ший, тут же всё закидоны забыла, как не было, и рубахи по-
летели на землю через голову, успев при этом одним движе-
нием утереться меж ног. Ну, хоть какое-то облегчение. Ари-
ец присел на корточки, воткнул в землю нож да тихо позвал
пленницу:
– Подойди ко мне.
Под ногами оказалась стерня жёсткая от травы недавно
срезанной, что впивалась в ступни голые клыками зверины-
ми. Хоть ноги и привыкли босиком ходить, и кожа тонко-
стью не страдала с детства раннего, но идти всё равно было
несподручно и болезненно. Это не по травке вышагивать да
не по песочку бегать подол подворачивая. Смотря под ноги
да руками балансируя, сгорая от стыда за вид свой отврати-
тельный, грязный и буквально порванный, она шагала к му-
чителю.
И чем ближе подходила к мужику голому, тем более дур-
ные чувства овладевали ей. Не дойдя чуток до атамана ожи-
дающего, она остановилась, взмолилась Святой Троице, чтоб
не учуял он проклятый, как от неё воняет нечистотами.
– Ближе, я сказал, – он скомандовал, вынимая нож из зем-
ли да в руке поигрывая.
 
 
 
Тут она забыла и о вони в носу копошащейся, и о сво-
ём виде неподобающем для кутырки до «навыдане» вырос-
шей, и резко переключилась на прощание со своей жизнью
загубленной. Такой короткой, такой любимой да сладостной
и вместе с тем несчастной хоть плачь по ней. Подошла в
плотную безропотно. Отворотила лик от участи неминуемой
да принялась себя жалеть всеми силами. Ком к горлу под-
катила, приготовилась, но зареветь не успела, как не пыжи-
лась. Атаман верёвку срезал с ноги ободранной, да в том ме-
сте, где она была привязана, зачесалось зверски зудом неми-
лостивым. Так зачесалось, что жуть какая-то. Зорька маши-
нально ногу подняла, чтоб почесаться как следует, а он возь-
ми да схвати её своими ручищами. Поднял как пушинку, да
с размаха швырнул за насыпь глиняную вариться в котёл ки-
пящий, как она осознала последними мыслями.
Сооружение из глины слепленное, было устроено подоб-
но котлу варочному, кипятком наполненное. Посудина была
настолько глубока да вместительна, что Зорька с головой ту-
да нырнула, не вякнула и даже умудрилась о дно не ударить-
ся. Тело охватила боль жгучая да такая, что изначально по-
казалось девице, что она сварилась сразу и заживо. Оттолк-
нувшись от дна скользкого уже не помня-чем, да наружу вы-
нырнув, кутырка заорать попыталась в панике, что было мо-
чи, но не смогла родимая. Перехватило горло спазмами. Тут
что-то большое да грузное рядом с ней в котёл плюхнулось,
поднимая волну тягучую, от которой чуть не захлебнулась
 
 
 
отваром собственным.
Ничего не соображая, руками размахивая, глаза вытара-
щив так, что от чрезмерного усердия они уже ничего не ви-
дели, забарахталась к краю спасительному. Только то, не во-
да была, а бульон тягучий да наваристый, быстро пеной по-
крывающейся, от её брыканий беспорядочных.
Ноги дно учуяли, но оно было скользким да вогнутым,
будто салом изнутри вымазанным, и ей никак не удавалось
вцепиться в край спасительный до которого рукой подать да
не дотянешься. Она бултыхалась из последних сил, захлёбы-
валась тем в чём плавала, только тщетны все были усилия.
Не давался ей край в руки скрюченные. Видать, умный шиб-
ко был строитель тот, кто придумал эту посудину. Всё сделал
правильно, чтобы мясо само собой из супа не вылезло.
Наконец Зорька рывком дотянулась до края желанного да
судорожно в него вцепилась из последних сил, замирая и ре-
вя безголосо от безысходности. Наружу вылезти да сбежать
из варева мочи не было. Напрасны были усилия. Это был ко-
нец жизни девичьей. Ярица даже в жутком сне с кошмарами
не представляла себе подобного, как это страшно вариться
заживо, когда ты всё это чувствуешь, каждым кусочком тела
собственного. И безысходность с болью невиданной слились
в кусок обиды безмерной жалости к себе любимой да един-
ственной, такой молодой да такой красоты неписаной. И тут
у неё, наконец, голос прорезался для рёва от всей души без-
удержного.
 
 
 
– Что щиплется? – услышала она голос мучителя.
– Да, – прокричала она, не задумываясь, но голос вместо
крика отчаяния издал лишь нечто странное, на писк похо-
жее.
– Значит заживает. Не пищи. Ничего с тобой не сделается.
«Какой к *** заячьим, «не пищи». Сволочь ***. Людоед
обоссанный, чтоб ты усрался этим супом до смерти». Руга-
лась девка про себя без удержи, стиснув зубы да пальцы за
край уцепившиеся, но терпела, как могла из последних сил.
Собирая все маты да гнусности, какие только знала да при-
помнила.
Тут боль от первого ошпаривания утихать начала вроде
бы. И ярица сквозь клокотанье сердечное вдруг про себя по-
думала: «Так это что получается? Чем дольше варишься, тем
меньше боль становится? Мясо варёное не чувствует? А по-
чему я ещё не умерла тогда?». Но тут нежданно-негаданно
голос за спиной с надменностью высказал:
– Да, расслабься ты дура бешеная. Пощиплет чуток да пе-
рестанет. Отмокай пока.
Она как будто от забытья очухалась. Отцепила одну руку
от края котла глиняного да медленно поворотила голову. Её
мучитель сидел, нет, лежал, пожалуй, в том же вареве и, судя
по его морде мерзкой, получал от этого наслаждение!
И только тут она почуяла, что жижа, в кой плавая варилась
– холодная! Тут же и спина почуяла прохладу и задница. Нет,
не холод родника и не речной воды. Жижа была чуть про-
 
 
 
хладней тела пылающего, что для измученного долгим путе-
шествием туловища даже приятно было в какой-то степени.
А пекло и горело только спереди, там, где всё было ободрано.
И тут она всё поняла, и на неё накатил отходняк бессилия.
Хват руки ослаб, а пальцы, обезумевшие от напряжения, за-
ломило до нестерпимости. Она опрокинулась на скользкую
стенку котла спиной, но не сползла вниз только потому, что
зацепилась там попой за какое-то углубление, будто только
для этого и предназначенное.
В голове, отупевшей мысли кончились, а в ушах звон сто-
ял оглушающий, там и сердце где-то между ними колоти-
лось, да так, что норовило выскочить. Зорька осмотрела по-
судину. Жижа, где она сидела по плечи утопленная, была гу-
стой да пахла пивом с терпкими травами. Девка носом пове-
ла, принюхалась. Приятный запах, едой пахнущий. Отчего
слюной рот наполнился да живот заурчал весело, будто кто
его кормить собирался ни с того, ни с чего да запросто так.
Вся поверхность была усеяна мелкими листьями. Плавали
травинки, корешки, веточки. То там, то сям была накроше-
на кора дерева да знакомые семена трав в степи собранные.
Тут вдобавок поняла кутырка, что коли не двигаться, то тело
вовсе боль не чувствует, наоборот, прохлада жар снимает и
оно погружается в негу приятную. Голова закружилась будто
в опьянении, и глаза закрылись от усталости…
Зорька дёрнулась. Уснуть да утонуть во сне в этой жиже
месива непонятного ей не хотелось решительно. Хотя вражи-
 
 
 
на, что напротив устроился, похоже, уже крепко спал мерно
посапывая. Поняв, что всё не так ужасно, как мерещилось,
она принялась с любопытством мелочёвку разглядывая, что
вокруг плавала. Вот листок смородины, вот вишняк моло-
денький, а вот мелкий крестик травы-силы всем ведомый.
Она так увлеклась этой ботаникой занимательной, что го-
лос атамана прозвучал настолько неожиданным, что она от
испуга чуть не сиганула из котла этого, из коего ещё недавно
не могла вылезти. Зорька испугалась и устыдилась в равной
степени, будто её застали за непристойным деянием, поймав
с поличным на месте преступления.
–  Это пивас,  – проговорил мужик, хитро прищурив-
шись, – что-то с чем-то на пиве с квасом замешанное. А ещё
травы всякие, кора тёртая, ягоды даже есть и ещё что-то, на-
верное. Я не разбираюсь в этом. У меня вон, знатоки есть,
помощники.
Он колыхнул волну поднимаясь на ноги, да окрикнул ко-
го-то смотря в сторону:
– Диля! Где ты лодырь прохлаждаешься?
– Да тут я атаман, – ответил голос мальчишеский.
– Ну что там с баней, бездельник эдакий?
– Так готова давно. Тебя дожидается.
Нагоняя волну тягучую, он подошёл к пленнице, не стес-
няясь вида голого. Бесцеремонно вынул её из котла, но не
махом как закидывал, а осторожно за руки придерживая спу-
стил за край на покатый отвал глиняный.
 
 
 
Она коснулась земли ногами да оглядела себя безобраз-
ную всю покрытую мутной плёнкой чего-то непонятного, с
всюду прилипшими листочками да семечками. Ощущение
было таким, что говном жидким измазали, и она брезгливо
начала обтираться от налипшего, отлепляя всю эту дрянь что
в котле плавала.
Ну, а дальше и сам мучитель выпрыгнул, да, особо не ин-
тересуясь её мнением потащил в цветастый шатёр за руку,
где темно было и жарко до изнеможения. В нос ударил с дет-
ства ведомый банный запах берёзовый. Сидя в котле с про-
хладной жижей, она уж начала подмерзать чуть-чуть, и бан-
ный жар был как нельзя желанным в данном случае.
Войдя во мрак опосля солнца яркого, она замерла, опу-
стив голову, как учили бабы в бабняке Данухином. Раз му-
жик в баню завёл, то тут и понимать нечего, значить и вести
себя надо подобающе. Атаман о чём-то шептался с пацана-
ми мелкими. Зорька их не слышала, о чём они там секрет-
ничали. Она стояла и просто блаженствовала, аромат дыма
берёзового в себя втягивая. Ярица и не заметила, как мужик
подошёл, потому в очередной раз вздрогнула, когда тот взял
её за подбородок и поднял голову, да так что его взгляд ока-
зался супротив её лица испуганного.
Глаза к темноте привыкли, и лик арийца виделся отчётли-
во. Хоть и было оно ещё не отмытое, а всё в подтёках черных,
что с волос текли ручьями волнистыми. Какая-то суетли-
вость да внутреннее возбуждение овладело девкой от непри-
 
 
 
вычности происходящего. Он смотрел спокойно, не мигая,
будто внутрь заглядывал. Она же извелась вся под его взо-
ром пристальным, не находя себе ни места, ни выхода, отто-
го провалиться сквозь землю готовая.
В ней отчаянно боролась кутырка вчерашняя, с кем себя
никто не вёл подобным образом да молодуха завтрашняя,
как ей казалось уж ко всему готовая. Пока никто из этих
половинок внутренних не мог победу одержать противобор-
ствуя. Молодухой быть хотелось, конечно же, но кутырка
внутри упиралась, дура несмышлёная, вцепившись в ярицу
словно посикуха в рубаху мамину.
Зорька нежданно испытала стыд, давно забытый за нена-
добностью за то, что неумёха такая неуклюжая. Она не зна-
ла, что делать надлежит в таких случаях. Их другому учили
да о другом рассказывали. И мужик по её понятиям не так
себя вести обязан при обладании девицей. А он, как назло,
стоит да ничего не делает. Держит её за подбородок и в глаза
заглядывает, да так мучительно долго, что невыносимо ста-
новится. Зорька от стыда сгорала лучиной высушенной, не
понимая, с какой стати стыд тут взялся, да ещё у неё – ото-
рвы общепринятой. Ничего подобного она раньше не испы-
тывала. Это было что-то новое, непонятное, оттого возбуж-
дающее и вместе с тем страшное.
Наконец отпустив Зорьку, он указал на скамью, шкурка-
ми зайца крытую да повелевая лечь на неё без слов одним
движением. Она как одурманенная, битая дрожью мелкой в
 
 
 
раскалённом воздухе, еле доковыляла до лежанки, по песку
нагретому. Улеглась, отодвигаясь к краю дальнему в ожида-
нии, что он возляжет рядом с ней да с ней сделает наконец
то, чего так боялась девонька и так нестерпимо хотела уж всё
время последнее.
Но он не лёг, а повелел лечь на ближний край и на спину.
Она послушалась. «Ну, вот теперь уже точно», лихорадочно
девка подумала, пребывая вся в предвкушении, да чтоб не
выдать своего волнения, а тем более желания предательско-
го, зачем-то сильно зажмурилась. А он всё ни начинал, будто
издевался над девицей. Но тут его насмешливое «Расслабь-
ся, дура. Я просто полечу твои царапины», выдернуло её из
сладостных грёз вожделения.
Это был облом. И воспринято было как унижение. Только
тут рыжая поняла, что не только зажмурилась, но и напряг-
ла все мышцы тела до последней жилочки, да так, что паль-
цы на ногах заныли от усталости да перенапряжения. В воз-
духе пахнуло коноплёй привычной на камне сгорающей, а
«пленитель»-зверь страх нагоняющий, начал омывать её те-
ло с нежностью, чем-то мягким да тёплым словно пухом бе-
личьим.
Было так приятно, что девка в раз забыла обо всём и рас-
слабилась, разомлев от неги да благодати деяния. Зорька да-
же глаза прикрыла от удовольствия, только что не поскули-
вала. Опосля мягкого да тёплого, он начал щекотать раны
пальчиком, нанося что-то вязкое да липкое, судя по ощуще-
 
 
 
ниям. Ранки чуть пощипали вначале прикосновения, а затем
чесаться принялись. И чем дальше, тем больше распаляться
начали.
Вскоре нега с блаженством, словно дым улетучилась, и на-
чались мучения нестерпимые. Нет, пытка сущая. Чесаться
хотелось неимоверно, аж до «не могу» крайнего, но Зорька
терпела стоически. Лишь когда он закончил экзекуцию да
зашебаршил в сторонке, что-то делая, она глаза распахнула
да принялась оглядываться и, извиваясь потихоньку почёсы-
ваться.
Мужик мылся. Смывал с себя краску чёрную да то, что
налепил в котле, плавая. Она осмотрела себя сверху донизу
всю покрытую полосами зелёными. Зорька в раз поняла, что
целебной мазью намазана. Только какай-то неведомой. У них
бабы такой не делают. Вот от этого-то щиплет да чешется.
Кожа просто заживает, затягивается.
Она бросила рассматривать себя непутёвую да с непод-
дельным интересом принялась рассматривать похитителя.
Мужик стоял к ней спиной да был занят собой исключитель-
но, совершенно не обращая на неё внимания. Правда пара
в шатре нагнал много так, что она едва видела его силуэт
мелькающий. «Интересно», – вдруг подумала ярица, – «а как
его зовут по-ихнему?». Все, кто к нему обращался при ней,
только «атаманом» кликали и по-другому никак не обзыва-
ли более.
Она осторожно на лавку села делая вид, что втирает мазь
 
 
 
нанесённую, а сама продолжала его откровенно рассматри-
вать. Он оттирался, плескаясь в ушате, поддавая пару сво-
им плесканием и, в конце концов, воздух стал настолько об-
жигающим, что Зорька, хоть с рождения к бане привыкшая,
но из-за содранной кожи не выдержала и тихонько сползла
вниз, устроившись за лавкой на прохладном песке возле сте-
ночки.
Раздалось громкое шипение головёшек водой залитых, и
пар превратился беспросветный туман, такой, что не видно
было руки протянутой. Тут неожиданно он позвал её по пол-
ному Зарёй Утренней. И её в тот момент даже не насторо-
жило, не заставило задуматься, откуда он знал её. Ведь она
не представлялась похитителю, да и вообще с ним не разго-
варивала. Зорька лишь пропищала, откликаясь на зов хозя-
ина, закрывая при этом лицо руками обеими от жара нестер-
пимого.
Атаман звал выходить, но куда? В какую ползти сторону?
Кутырке было абсолютно не ведомо. Зорька вообще не сооб-
ражала, где тут выход может быть, а он ещё источник света
залил, собака вонючая. Идти на четвереньках она не могла
– колени содраны. Встать, поднять голову – жар кусается. И
тогда девка ничего лучше не придумала, как встать на руки
да на ноги, выставив попу вверх да придерживаясь стенки
шатра как ориентира единственного, шустро двинулась впе-
рёд на четырёх конечностях.
– Утренняя Заря, – заорал он откуда-то спереди, почитай
 
 
 
рядом совсем, – выходи оттуда, пока не задохнулась и не пре-
вратилась в рыбу дохлую.
И тут же через пару шагов Зорька увидела мутный свет
спасения и вот в этой позе вызывающей, буквально наружу
выскочила и замерла, глотая воздух освежающий. Вдруг от-
куда-то с неба ясного на неё хлынул поток ледяной воды. Ры-
жая не то взвизгнула, не то хрюкнула от неожиданности да
резко вскочила на ноги.
Всё вокруг плавало да качалось, словно в реке отражение.
Но холодный душ привёл в какое-то сознание, хоть и пьяное.
Кутырка убрала с лица волосы мокрые да узрела пред собой
двух мальцов, лет по десять, что в упор на её промежность
уставились, да так и оцепенели с глазами распахнутыми.
Зорька, не спеша и даже где-то величаво с надменной улы-
бочкой, прикрыла лобок ладошками, а затем из одной скру-
тила фигу смачную, изобразив на лице ухмылку злобную.
Мальчишки разом встрепенулись, пришли в себя и засму-
щались застенчиво. Заметались на одном месте из стороны в
сторону, не зная куда себя деть да где сквозь землю провали-
ваться поблизости, моментально покраснев до самой маков-
ки. Зорька тогда ещё подумала: «Какие странные пацаны тут
водятся. Они что ни разу девку голую не видели?» Откуда
ей было знать тогда, что в этом логове девок нет попросту,
и самое главное – никогда не было. И если эти мальчики и
видели когда-нибудь девочку голую, то это было для них так
давно, что они и не помнили.
 
 
 
Но Зорьке её выходка понравилась, и она была собой до-
вольная. Пока рыжая издевалась над пацанами-малолетка-
ми, атаман окатил себя водой из большого ведра долблёно-
го, выхватил шубу из рук пацанов, совсем потерявшихся да
грозно на них рявкнул, явно наигранно:
– Пожрать накрыли, дармоеды, бездельники?
– Всё готово атаман. Осталось только горячее.
И тут оба с пробуксовкой по траве сырой, рванули куда-то
за шатёр ляписный. Зорьку от души порадовала их ретивость
поспешная. Как-то смешно у них получилось это убегание.
Но тут руки сильные подхватили её тело голое и понесли,
не понять куда. У кутырки заново внутри всё встрепенулось,
задёргалось. Дыхание перехватило, и она поняла неожидан-
но, что покраснела так же, как и пацаны давеча.
Он донёс её до входа в жилище странное, резко поставив
на ноги. Проделал это грубо как-то, непочтительно. Не по-
ставил, а небрежно бросил, что ли. По крайней мере, ярице
показалось так, и она, забыв про то, в каком положении на-
ходится, умудрилась даже обидеться.
– Залазь, – гаркнул он, не обращая внимания на кутырку
надувшуюся.
Рыжая на волне короткой забывчивости злобно на него
зыркнула, поджав губки в стервозности, но упёрлась в ещё
более злобный взгляд, от чего тут же стушевалась, запанико-
вала, резко вспомнив, кто она теперь да где находится. Дев-
ка, не мешкая в кибитку юркнула, понимая чувством внут-
 
 
 
ренним, что ничего хорошего в дальнейшем ждать не при-
ходится. Вернулся страх пред этой сволочью. Она опять бо-
яться стала этого зверя безжалостного.
Прошла куда велел, да взгляд потупила, уставившись в
пол соломой застеленный. Даже не стараясь оглядеться да
рассмотреть помещение. К ней вернулся ужас сковывающий,
что был в самом начале, когда он сбросил её с повозки в
пыль придорожную. Похититель стал снова злым, и от него
повеяло смертельной опасностью. «Неужели та безобидная
шалость с мальчишками, его так разозлила да из себя выве-
ла?» – спрашивала она себя, вспоминая фигу выкрученную.
Атаман велел сесть на лежак. Она села, не смея ослушать-
ся. Небрежно кинул одеяло мехом шитое, и Зорька тут же
в него закуталась, чуть ли не с головой зарылась в меха мяг-
кие, почувствовав при этом хоть какую-то защиту эфемер-
ную. Ну, или, по крайней мере, возможность в него спрятать
тело зеленью изрисованное.
– Поешь пока. Голод не баба, в шею не вытолкать. И го-
лову не забивай мыслями разными. Говорить опосля будем,
как насытимся.
– О чём мне с тобой говорить? – машинально да не заду-
мываясь, ляпнула Зорька с вызовом, что больше походило:
«да пошёл ты, мразь поганая».
Тут раздался мерзкий хруст костей дичи жареной, что
пред ним лежала на доске тёсаной, и мужик взревел в звери-
ной ярости:
 
 
 
–  Я тебя предупреждал, кажется, что дважды, тварь, не
повторяю сказанного!
В мановение ока, паника без разборная, накрыла Зорьку
с головой лохматой вместе с одеялом из меха тонкого, куда
она юркнула полностью, спрятавшись да в ужасе не только
зажмурилась, но и втянула в плечи голову. Ярица была уве-
рена, что её сейчас будут бить и, похоже, чем ни попадя…
Время шло, но ударов не было. Он в неё даже не швырнул
ничем. Видать «зверь» подумал, что, ударив пигалицу, при-
бьёт ненароком. А она ему зачем-то живой нужна. Зорька
поняла, что избиение откладывается, но и высовывать свой
нос из-под меха не решилась всё-таки.
Было слышно, как он ест. Молча. С жадностью. А у ры-
жей, аж бока подвело от запахов да осознания того, что он
ест, сволочь, а она голодная. Есть хотелось очень, но выле-
зать из своего укрытия кутырка побаивалась.
Просидев весь обед принюхиваясь, да прислушиваясь к
любому шороху, осталась девонька голодной, на слюну изой-
дя полностью. Зорька ни о чём не думала. Она просто сиде-
ла, трясясь как мышь да плакала.
Почему-то вспомнился кут родной, мама, сёстры с подру-
гами. Что с ними стало? И где они теперь родные? Молоду-
ха, что пёрла из неё в бане куда-то запропастилась и нару-
жу вылезла кутырка зарёванная. Именно такой она себя и
представила. Не нужны ей стали ни арийцы, не свои мужики.
Ни нужна стала жизнь взрослая. Она к маме хотела, как по-
 
 
 
сикуха мелкая. В беззаботное детство прежнее. Она уже не
прислушивалась к звукам окружающим, не следила за этим
«зверем» да оттого не заметила, как он поел, встал да пошёл
к выходу. Лишь когда мужик заговорил со стороны, Зорька
снова вздрогнула, да как бы ни хотелось ей, вернулась в этот
мир кошмаров с мученьями.
– Слушай меня внимательно.
«А куда я денусь», – обречённо она подумала, – «зверюга
ты тошнотная».
– Я помылся, наелся и поэтому стал добрый на загляденье.
Параллельно тому, как он говорил фразы растягивая, с
некой сытой леностью в голосе девка про себя его слова ком-
ментировала, постепенно из покорной да зашуганной, пре-
вращаясь в сущую язву да «в бесшабашную дрянь с ото-
рвою». А кто запретит? Она же сама с собой разговаривает, а
эта сволочь мыслей её не слышит да лица с гримасами не ли-
цезрит под мехами спрятанное. Почитай на каждое его сло-
во сказанное, она вкручивала какое-нибудь гнусное оскорб-
ление да при этом ещё рожи корчила. Вот только поначалу
было бедно с фантазией, и все гадости были какие-то одно-
бокие – говнистые. И помылся то он говном, и наелся того
же в неимоверных количествах…
– Я даю тебе выбор. Притом не один, а несколько.
«А я тебе высер», – продолжала язвить про себя кутырка
злобная, – «и то ж хоть завались с горой выше темечка».
– Даю слово атамана, что исполню то, что ты выберешь.
 
 
 
«Да засунь ты его себе в жопу белую».
– Первый выбор. Ты жить отказываешься.
«Ага, размечтался, *** толстожопый».
– Я с удовольствием порублю тебя на мясо и суп сварю.
От такого поворота речей его, даже внутренняя язва за-
пнулась обо что-то да подавилась на выдохе. Зорька глаза
вытаращив сначала не поверила в услышанное.
– Мясо у тебя молодое. Суп отменный получится.
«Мама!» – прошептала ярица одними губами в панике.
– Выбор второй. Следующий.
Тут она уж прислушалась.
–  Жить ты хочешь, но не здесь. Знаю я о твоих мечтах
арийской женой заделаться.
«Что? Откуда?»
– Я продам тебя первому встречному в арийский коров-
ник [65] на расплод да разведение.
«Ну, так ещё куда не шло. В арийский коровник я ни про-
тив. А то ишь, в суп он меня захотел, *** ***».
– Девка ты молодая и не дурна собой. К тому же как по-
гляжу не пользованная. А значит продать можно будет хоро-
шо и за золото.
«Да, я молодая и красивая, не то что ты урод с огрызком
укороченным. Я даже рассмотреть его не смогла как следу-
ет».
– К каким бабам в загон попадёшь, и к какому хозяину,
мне плевать. Продам кто дороже выкупит.
 
 
 
«Фу! А вот это мне как-то не нравится».
– Третий выбор.
«Так, что ещё ты мне предложишь говнюк ***».
– Ты хочешь жить среди арийцев доблестных, но не хо-
чешь, чтоб тебя продавали кому не попадя, тогда остаёшься
при мне со своей злобой и ненавистью.
«Да разбежавшись трахнись оземь, вонючка облезлая. На
кой ты мне сдался, зверюга сраная».
– Я посажу тебя на поводок укороченный, и ты станешь
коровой атаманскою.
«Ух ты!»  – она скорчила ехидную мордочку и даже ти-
хонько плюнула в его сторону, но, не вылезая из-под одеяла,
естественно.
– Корова атамана – высокое звание.
«Да я прям рухну с этой высоты, шелудивый пёс».
– Среди других коров логова ты будешь вроде как стар-
шая.
«Ну, с другой стороны, я чё ли большухой сделаюсь? Ну,
это уже не плохо, как мне кажется». Зорька тут впервые при-
задумалась, что-то в голове начиная прикидывать.
– Подчиняться будешь только мне – своему хозяину. Бу-
дешь делать, что велю по первому требованию, притом, как,
где и сколько мне будет надобно, и не приведи боги, ослу-
шаешься.
«А вот *** тебе с поленницу, глиста жопогрызная. Я на
такое несогласная. Чай не в помойке себя нашла любимую».
 
 
 
Она так вошла в роль беспредельщицы, что, напрочь забыв-
шись, даже выпрямилась от гордости, высоко задрав голову.
– Выбор следующий.
«Да пошёл ты полем со своими выборами, недосерок ***,
чтоб тебя кабан ***».
– Ты желаешь жить в достатке, властью обласкана.
«Ещё бы не желать, и ты мне в том деле не помеха, жопа
ушастая».
– Не хочешь продаваться, а желаешь сама продавать.
«Да», – шепнула она, глубоко кивнув, с таким видом, что
это уже решено как должное и пусть только кто посмеет
оспорить это утверждение.
– Меняешь злобу на доброту сердечную, а ненависть свою
на обожание и становишься мне женой законною.
Зорька в раз перестала дышать, глаза выпучив, да замерла
с открытым ртом, где застряло зубоскальство матерное.
– Первой и пока единственной.
«Женой!?» – недоумённо переспросила она сдавленным
шёпотом, не веря в слова услышанные.
– Рожать и воспитывать детей моих станешь да обо мне
заботиться.
Это осталось без комментариев, потому что, впав в ступор
заклинивший, Зорька молча пустила слезу одинокую.
– И наконец, осталось последнее.
Она продолжала слушать, но уже как-то рассеяно.
– Ты забываешь всё, что говорил до этого. Одеваешь ру-
 
 
 
бахи свои грязные. Они валяются там, где их бросила, и я
вывожу тебя из этого леса за засаду последнюю. После чего
ты как ветер в поле свободная.
«Воля?». Глаза ярицы округлились да чуть не вылезли,
сердце заколыхалось, словно на ветру тряпка порванная. Та-
кого она вообще не ожидала от людоеда-похитителя.
–  Притом свободна совсем. Не только от меня, но и от
всего, что тебя раньше связывало.
«Что значит от всего?»
– Рода твоего больше нет, девонька. Я их всех продал за
золото.
Зорька закусила губу до соли во рту, но боли не почуяла.
– Баймака тоже нет, я его пожёг до основания.
Сжала кулачки впивая ногти, ладоней не чувствуя.
– Что с тобой будет за пределами леса моего, мне не ве-
домо.
Ярица вскипела от услышанного. Хотела вскочить на но-
ги, но удержалась вовремя.
– Забуду, как сон. Найду другую. Не велика беда.
А вот это был уже удар ниже пояса. Говорить такое кутыр-
ке, всё равно что обозвать самовлюблённую уродиной. Ка-
кая бы девка не была, с какими изъянами, любую должны
хотеть просто их по определению. Какой бы образиной ни
казалась она другим, сама же в своём отражении любая оты-
щет неоспоримые достоинства.
И вообще. Любую бабу любить полагается хотя бы за то,
 
 
 
что есть куда. Даже дуру можно полюбить за то, что местами
умная, а за её богатый мир внутренний, так подавно все му-
жи должны с ума сходить. Тут Зорька не была исключением
и её кипучее возмущение моментально на себя переключи-
лось любимую. «Это как это забуду? А как же я?»
– Время на выбор даю тебе до утра завтрашнего. И отны-
не, Заря Утренняя – это имя твоё, а не кличка позорная. Ты
человек, а не собака прирученая. Моё же имя – Индра. За-
помни на будущее.
Он замолчал. А потом она услышала, как атаман поки-
нул кибитку, на землю спрыгивая. Зорька ещё посидела при-
слушиваясь, да тихонько выглянула из-под одеяла шкурно-
го. Никого. Ушёл.
И тут начался разбор на кости белые, как положено помыв
при этом каждую. «Какова морда наглая. А? Нет, вы гляньте
на него. Прямо *** с горы, круче не было. Жопу он отрас-
тил… Да тьфу на неё! Вот сдалась же мне его жопа сраная.
Прям глаза намозолила. Род он продал, баймак сжёг, сволочь
***. Куда идти? В степь голую? Податься в соседний баймак?
Только чем там лучше будет, чем здесь теперь? А коли он и
его сожрёт, как нас? Бежать-то выходит некуда, это ж смерть
голимая. Лучше уж в суп пойти на съедение. Небось, зару-
бит быстро, а там глядишь, этим супом отравится. Я хоть и
вкусная, но ядовитая… Нет, вы только подумайте, суп он за-
хотел из меня сварить, да чтоб я на это согласилась словно
дура набитая. Мудак жопастый. Тьфу! Опять я про его жопу
 
 
 
вонючую. И имя он мне дал, видите ли. Ну, я тебе устрою
ещё кошмары в жизни будущей».
Всю эту тираду внутреннюю, Зорька буквально прошипе-
ла через зубы сомкнутые, сидя на лежаке, в меха укутавшись
да постоянно раскачиваясь взад-вперёд болванчиком, тупо
уставив взгляд на накрытый стол с яствами. Наконец подве-
дя итог разборов мыслью осознанной, что жопа у него всё ж
ничего и ей нравится, порешила, прежде чем думать о буду-
щем не мешало бы пожрать, как следует. Зорька скинула с
себя одеяло сшитое, да с дикостью зверька голодного на еду
накинулась…

12. Ничего не даётся за просто так. За всё счета приходят


с суммами соответствия. Даже халява у нас, и та платная…

Ну, а в прошлом году вся седмица Купальная на редкость


прохладной выдалась, но без дождя, почитай, и за то спаси-
бо Валу Небесному. В Травник, [66] Зорька по лесу носи-
лась как угорелая. Поутру раннему, росу собирала с трава-
ми. Сцеживала росу в сосудик глиняный, что плотно проб-
кой затыкался для хранения. Мимоходом травы ломая нуж-
ные да скороговоркой бубня заговоры заветные.
Девонька спешила. Торопыгой бегала. Надо было до вос-
хода солнца красного, успеть ещё и на реку к Столбу Чуро-
ву, там, где с вечера подруги закадычные, четыре кутырки
навыдане припрятали ушат огромный в секретных кустиках,
 
 
 
с помощью которого намеревались девоньки провести «об-
ряд» потаённый, на прирост Славы [67] девичьей.
Четыре дурёхи малолетние сговорились да порешили меж
собой: «А вдруг?». Вдруг у них всё получится, и их молодых
да красивых, на кого не глянь, учуют мужики завидные из
высокородных родов городских арийского происхождения.
Тогда прощай баймак постылый да здравствуй город с со-
блазнами роскоши да удовольствия все от жизни особ при-
вилегированных.
Какая же девка речная не мечтала о сказке бесхитрост-
ной: выйти замуж за дородного да богатого, ну ещё за одно
и красивого, а как же без этого, но обязательно арийского
горожанина. А коль Славой под себя подмять суженого, так
он ещё и мягким как пух сделается. На все прихоти её с ка-
призами станет чутко реагировать да подолом рубахи управ-
ляться, словно поводком укороченным. Не жизнь – сказка
на ночь для счастливого сновидения. Ходишь себе, цветёшь,
ни хрена не делаешь и получаешь за это всё, что хочется.
Хотя «сговорились» громко сказано. Заводилой Зорька
была, естественно – командирша их четвёрки не-разлей-во-
да. Подружки лишь округлив глазёнки блестящие, поразе-
вав рты губу раскатывая, кивали заговорщицки, будто дя-
тел о дерево. Выражения лиц у подруг в тот момент име-
лось неопределённое, странным образом на нём перемеша-
лось разное, словно Зорька предложила им что-то из рук вон
запретное да постыдное, но при этом жутко любопытное да
 
 
 
до чесотки в одном месте заманчивое. В общем, «и хочется
и колется и от мамы в лоб отколется». Но хотелось всё же
больше, чего кривить душой да на девок наговаривать.
Вот и спешила Зорька росу да травы собрать к тому вре-
мени. А для трёх «веников Славы» ей нужно было наломать
предостаточно. Это ж почитай: три веника из девяти трав
разного соцветия да по три травины в каждом одного назва-
ния. Это ж сколько получится? Много, ведомо! Зорька до
стольких и считать не умела, да и не пробовала, но точно
знала, какие травы нужны для веника, а там по три травины
на три веника срывай, не ошибёшься как-нибудь.
Ярица себя любила очень, а местами даже больше этого
и считала, что её красота небывалая да грязными мужицки-
ми ручищами не тисканная заслуживает лучшей доли в бу-
дущем, чем при родном баймаке горбатиться почитай всю
жизнь свою оставшуюся. Стелиться под вечно грязных да
вонючих мужланов доморощенных, да беспрестанно рожать
детей от них в перерывах меж огородными работами. Прав-
да всё это она про мужиков слыхала лишь от баб взрослых,
что меж собой иногда по пьяни судачили, ну, а рожать так
тем более не приходилось пока, но уже по наслушалась.
Кутырка считала себя девкой заманчивой. С большим за-
пасом Славы от рождения. Не то что у подруг её жизнью оби-
женных. Елейка – худоба костлявая. На неё ни один мужик
за просто так не позарится. Ни один глазастый не увидит её
за граблями огородными. Краснушка – страшилка длинно-
 
 
 
носая. Та своим видом не только ни приманит мужика, на-
оборот пугнёт любого куда по далее. Её только пугалом на
огороды пристраивать, а не мужиков дородных привлекать
да облапошивать. И тем более Малхушка – толстушка, поро-
ся толстожопая. С её телесами вообще хоть плач да топись
в слезах. Даже атаман ватажный, Девятка со своими ближ-
никами все как один западали лишь на Зорьку-красавицу, а
остальных девок и в «подпорки не ставили».
Да, избаловала её жизнь всеобщим вниманием. Ну и что?
Коль родилась красивой да ладно сложенной, почему бы
этим не пользоваться. В замухрышках ещё на старости на-
сидишься, коль до этого дотянешь да от зависти на молодух
наплюёшься ртом беззубым да слюной высохшей.
Собрав охапку травы в росе намоченной, кинув за пазуху
сосуд плотно заткнутый, она со всех ног бежала к песчаному
берегу. Наполнить ушат, загодя припрятанный, речной во-
дой необходимо было лишь с всходящим солнышком. Дру-
гая вода для этого дела была непригодная.
Прискакала ярица в место условленное. Подружек ещё
видно не было, а уже совсем светло сделалось. Солнце вот-
вот из-за бугра покажется. Кинула на берег свой сноп травы,
туго перевязанный шнурком плетёным заговореным, выта-
щила из-за пазухи сосуд драгоценный, тут же рядом на земле
пристроила.
Скинула пояс, рубаху верхнюю да нырнула в кусты за кад-
кой припрятанной, что оказалась тяжеленой сама по себе, от-
 
 
 
чего пришлось тащить её за ухо волоком. И только тут Зорь-
ка подумала: «Что ж они дуры наделали? Ну, притащили пу-
стой ушат, кое-как. А когда водой заполнят? Была же воз-
можность поменьше взять. Так нет. Схватили самый боль-
шой от жадности. А всё эта Малхушка, дрянь, глаза завиду-
щие. Всё-то ей мало. Всё-то ей побольше надобно».
Не успела Зорька с кадушкой управиться как из тума-
на редкого, предрассветного выпорхнула Елейка запыхав-
шаяся. Дыша ртом широко распахнутым, она кинула свой
сноп травы на песок сырой да заметалась, будто приспичило.
Зорька поначалу хмыкнула, наблюдая за её мельтешением,
но оно так и оказалось в действительности. Елейка ломану-
лась к кустам, задрала подол, резко испугав кусты жопой го-
лою, да зажурчала водичкой, тут же застрекотав, как сорока
оголтелая.
– Ой, мама! Думала, что последняя. Так бежала, так бежа-
ла, чуть на ляхи не вылила. А остальные где? Неужто опоз-
дают, козы драные? Ан, нет. Вон Краснушка чешет, тропы не
разбирая, как лосиха перепуганная. А Малхушка-свинюшка,
опоздает как должное. Вот помяните моё слово веское.
Тут она, наконец, сделала своё дело нехитрое, оправила
подолы широкие на ней как на шесте висевшие да кинулась к
Зорьке с помощью, на ходу рубаху с поясом скидывая. Хотя
с её-то вичками вместо рук натруженных, толку было, как от
рыбы в реке при сборе навоза на пастбище.
Когда ушат уже плавал, на волнах покачиваясь, а три ку-
 
 
 
тырки вооружившись ковшами деревянными для забора во-
ды солнечной, молча стояли по пояс в реке утренней, ожидая
восхода светила с нетерпением, откуда-то издалека с бере-
га до них донеслось жалобное блеяние Малхушки запыхав-
шейся:
– Девки! Меня подождите! Я быстрень…
Тут она резко заткнулась, споткнувшись да грохнувшись.
– Давай быстрей, – крикнула Зорька в ответ, даже не обо-
рачиваясь да тут же тихонько добавила,  – толстожопка ты
наша неповоротливая.
Стоящие рядом кутырки, уже до костей промёрзшие,
прыснули в губы синюшные. Зорька взглянула на них
мельком да ужаснулась от увиденного, Подумав про себя:
«Неужто, и я такая же?» За спинами послышался всплеск во-
ды. Это Малхушка с разбегу в реку кинулась. До кадки волна
дошла, и та взбрыкнулась да так, что Зорька её державшая,
чуть бадью из рук не выпустила.
Ушат и без волны постоянно норовил опрокинуться. То-
ли неустойчивый был по своему строению, толи три руки, в
края вцепившиеся, тянули его на раскоряку без за зренья со-
вести, от чего он никак не мог сообразить, деревяшка долб-
лёная, кому подчиняться да в какую сторону кидаться.
– Да тише ты, – рявкнула на подругу Зорька замёрзшая,
оттого обозлённая.
Но опоздавшая будто и не слышала. Пёрла напролом,
словно лодка под парусом, продолжая создавать волны вели-
 
 
 
кие. Только уцепившись за ушат да в очередной раз, чуть не
опрокинув его к едреней матери, остановилась, тяжело дыша
аж с голосовым присвистом.
– Хватай ковш, дура, – зашипела на неё Краснушка си-
нюшная, – вон уж показалось солнце краешком.
И тут закипела работа чародейственная. Девки пригиба-
лись к воде текущей, так что груди под рубахами нижними
ныряли в воду холодную, да всматриваясь в отражение слов-
но в зеркало, ловили восходящий диск светила в ковши де-
ревянные, как бы зачерпывая его вместе с водой речной. Вы-
лив «пойманное» в  ушат плавающий, опять мочили груди
девичьи, вылавливая очередное отражение.
Зорьку уже колотило от холода. Дрожало всё тело, но по-
чему-то руки особенно. Да и ноги чего греха подкашивались.
К тому ж пальцы так окоченели, что едва ковш удерживали.
Она то и дело внутрь ушата поглядывала, но тот, как назло,
набирался медленно. Ещё нырнув пузом пару раз, она поня-
ла, что больше не выдюжит. Коли задержится в реке хоть ещё
на чуть-чуть, то попросту околеет, как рыба мороженная.
– Всё, кончаем девки, – проговорила она с явной дрожью в
голосе, с трудом разжимая челюсти непослушные, а те толь-
ко разомкнувшись, тут же принялись зубами стучать позвя-
кивая.
Никто возражать не стал. Все дружно покидали ковши в
ушат, да потащили его к берегу. Зорька глянула на Елейку
рядом выплывающую да от испуга аж вздрогнула. Не Елейка
 
 
 
это вовсе была, а Смерть ходячая. Лицо без единой крови-
ночки. С синей аж до черноты полоской губ безжизненных.
С остекленевшими глазами ледяными да уж в предобмороч-
ном состоянии. Она передвигалась, не толкая посудину, а
держась за её руками обеими, схватившись мёртвой хваткой
побелевшими пальцами да тащилась из воды в нагрузку к
ушату полному. Елейка бы давно запросилась на берег, но
замёрзла так, что и «кыш» сказать была не в состоянии.
Дотащив наполненный ушат до мелководья песочного,
они брякнули его на дно реки да сами на берег выскочили.
Правда, не все. Елейку пришлось сначала отцеплять от по-
судины, а затем под руки выволакивать. Но тут оказалось,
что в воде ещё было тепло! Бриз утренний схватил Зорьку за
все внутренности ледяной хваткой безжалостной. По край-
ней мере, ей так показалось-померещилось. Зубы застучали
так, что голова задёргалась, отчего девка никак не могла со-
брать в кучу глаза да сфокусировать их хоть на чём-нибудь.
Ярица обхватила себя руками да запрыгала, пытаясь хоть
маленько согреться движением, но мокрая рубаха прилипла
к коже как банный лист и высасывала последнее тепло из те-
ла окоченевшего. Она скинула её не раздумывая, и приня-
лась растирать конечности посиневшие, да плохо уже что-
либо чувствующие. Девки по её примеру кинулись делать то
же самое. Высказав что-то невнятное себе под нос, Зорька
принялась искать свою рубаху верхнюю. Она точно знала,
что та была ещё сухой, не намоченной. Резкими движеньями
 
 
 
дёргаными кое-как натянула найденное да принялась опять
прыгать как полоумная.
– Надо было хоть костёр развести, – пробурчала Малхуш-
ка недовольная, в воде, между прочим, просидевшая мень-
ше всех.
– Ага, – огрызнулась Зорька скачущая, – все мы умные,
когда задним умом думаем.
Четыре охватившие себя руками кутырки замёрзшие пры-
гали на берегу, то и дело что-то обидное выговаривая, да тяв-
кая друг на друга, как лисята дикие, чем-то жизнью обижен-
ные. Ну, кто бы мог подумать, смотря со стороны на эту кар-
тинку идиотскую, что четыре замёрзшие пигалицы так Славу
в себе выращивают. И мечтают, что все мужики при взгля-
де на них, красавиц невиданных будут падать в любовном
оцепенении да ползти, протирая колени да задирая руки к
ним протянутые. При этом плакать от умиления слезами с
кулак, выпрашивая как подачку хоть капельку их божествен-
ного внимания.
Четыре дурёхи скакали так до тех пор, пока Краснушка
синюшная не разразилась визгом душераздирающим, смот-
ря куда-то на реку. У Зорьки аж сердце в пятки выпало.
Она резко перестала прыгать и с ужасом окинула взором
рябь водную. Зорька почему-то была уверена, что Краснуш-
ка узрела нежить водную. Притом, как минимум их боль-
шуху матёрую – Черту чёрную, от одного взгляда коей быть
ей молодой да красивой бледно-синей помирашкой утоплен-
 
 
 
ной. Но обрыскав взглядом реку спокойную, не переставая
дрожать от страха, спросила, как выстрелила, продолжая гла-
зами выпученными, отыскивать погибель водную:
– Где?
– А я откуда знаю? – отвечала ей визгля, рукой на реку
показывая, – видишь же, нет ни хрена.
– А раз нет, чё визжишь, дура синюшная?
– А кого нету? – тут вмешалась в диалог Малхушка вечно
непонятливая.
– Ушата нету, – заорала на неё паникёрша, на реку рукой
тыкая.
Только тут Зорька поняла, по поводу чего переполох
Краснушка устроила. Пока они как четыре козы взбесивши-
еся, скакали по берегу, перекапывая речной песок, посудина
благополучно уплыла вниз по течению. Все кинулись обрат-
но в воду ледяную, задирая подолы рубах по самое горло да
чуть ли не на голову. Ушат уплыл не далеко, так как рывками
двигался, постоянно цепляясь за дно реки да за водоросли.
Отважная четвёрка его поймала да притащила на место
прежнее. Только в этот раз вытащили на берег, чтоб не сбе-
жала в очередной побег посуда деревянная. Притом волоком
тащили, оставляя в прибрежном песке канаву глубокую. И
тут, похоже, все задались одним и тем же вопросом мучи-
тельным: «И как же мы его попрём далее?»
– Ни чё, – тут же отвечала им заводила на их вопрос невы-
сказанный, – зато согреемся.
 
 
 
Малхушка улыбнулась, Краснушка хмыкнула, Елейка ни-
как не среагировала, тупо в кадку уставившись.
– Так, девоньки, – начала командовать Зорька нахрапи-
стая, – Елейка с Краснушкой по бокам, Малхушка спереди,
как самая здоровая. Ну, а я сзади пристроюсь так и быть. Бе-
рём за дно. Несём вон к той берёзе, что на развилке дорож-
ной выросла.
Место, куда было надобно доставить ушат тяжеленный,
было недалеко и ста простых шагов не было. Вон она оди-
нокая берёза старая на поляне пристроилась, а перед ней в
аккурат развилка тропы, что для их задумки обязательна.
Нести всего нечего, да и берег пологий. Не в гору лезть. Но
девки, то поглядывая друг на друга, то на кадку неподъём-
ную явно сомневались в своих способностях. Елейка, тупо
на воду смотрящая вдруг подняла глазки жалостливые да вы-
дала:
– Может, отчерпаем малёк? Станет полегче тащить, как-
никак.
–  Я отчерпаю кому-то,  – тут же рявкнула Малхушка до
всего жадная, прекращая все её панические измышления да
указывая большим пальцем себе за спину, проговорила ре-
шительно, – там, каждая капля будет на вес золота. Ещё ма-
ло набрали, как бы хватило на всех, а ты «вычерпать».
Елейка обречённо понурила голову, понимая, что приго-
вор окончательный и её здравое предложение единогласно
похоронено.
 
 
 
– Так, хватит пересудов пустых, – поставила точку коман-
дирша бравая, – глаза пугливы – ручки шаловливы. Подка-
пывайтесь под него, чтоб ухватиться, как следует.
Все четыре кутырки на коленки брякнулись да принялись
рыть песок речной, словно не подкоп под ушат делают, а бер-
логу для бера обустраивают.
Наконец все подкопы были сделаны и Зорька, заговор-
щицки на подруг поглядывая, напомнила самое главное:
– Воду несём молча. Чтоб ни единого звука не было.
–  Может в рот воды набрать,  – предложила Краснушка
мысль дельную, – так вроде как с гарантией.
Сказано, сделано. Было бы предложено. С огромным тру-
дом приподняли кадку неподъёмную, но, когда Малхушка
стала перехватываться, чтобы взять её за спину, из уст Зорь-
ки с Краснушкой послышалась осколки слов матерных в но-
совом исполнении. Только Елейка стояла молча, глаза вы-
пучив да зачем-то надув щёки бледные. Вода в кадке колы-
халась словно взбесившаяся, отчего ушат норовил кувырк-
нуться в руках девичьих. Ну, наконец, Малхушка перестро-
илась, вода в ушате успокоилась, да и девки утихомирились,
вроде даже как полегче сделалось.
–  Гу-гу,  – прогнусавила командирша, типа «пошли, да-
вай».
И «несуны» в путь тронулись.
Елейка продолжала глаза таращить да щёки дуть от нату-
ги перекашиваясь. По виду её замершему, поняла Зорька,
 
 
 
что эта дурёха вообще не дышит. Ещё подумала про себя, не
задохнулась бы с дуру-то, «недоношенная». Но тут худыш-
ка резко выдохнула через носик крохотный, да так же резко
только с голосом, похожим больше на скрип колеса несма-
занного, вдохнула грудью полною, вновь задержав дыхание,
будто перед нырком под воду при купании. Зачем-то снова
щёки надула, сжав губки до невидимости. Зачем? Да кто её
знает? Наверное, ей так нести было сподручнее.
Краснушка моментально варёным раком сделалась. Та, в
отличие от первой, наоборот дышала часто да поверхност-
но. Притом с каждым шагом её шумное сопение становилось
громче, словно в гору карабкалась. Какая морда лица была
у Малхушки толстой, Зорька не видела. Да не очень-то и хо-
тела любоваться подобным зрелищем. Не раз лицезрела, как
эта «жира» тужится. Приснится ночью, так во сне и похоро-
нят увидевшего.
Далеко им кадку упереть не представилось. Буквально че-
рез несколько шагов сделанных со стороны Малхушки раз-
дался громкий «Пук!!» нежданно-негаданно. Так как трое за
ней несущие в тот момент вперёд смотрели, то есть в её сто-
рону, то все трое разом водой выстрелили, что была у них
во рту кляпами, прямо по Малхушке пукнувшей. Те, что по
бокам несли, в уши плюнули, а Зорька в аккурат по макушке
врезала.
Скукоженная под безмерной тяжестью да частично взва-
лившая часть ноши себе на спину Малхушка от такой
 
 
 
нежданности резко выпрямилась, а Зорьку от приступа хохо-
та наоборот сложило вперёд, на бочку заваливая. В резуль-
тате сам ушат и всё что было в нём набрано, оказалось на
голове у командирши с гривой рыжею. Отчего та, усевшись
на траву мокрою, верещала что-то гулким ором из-под уша-
та опустевшего, да на башку нахлобученного.
Утренний берег взорвался от звонкого хохота. Больше
всех заливалась Зорька с пустой посудиной, куда не только
голова пролезла, но и плечи по локти втиснулись. Проняло
рыжуху так, что от истерики закатившейся, растратила силы
все свои до полного бессилия. Даже не было мочи от плена
избавиться. И то, что ей не удавалось снять с башки ушат
нахлобученный, да собственный хохот оглушающий, внутри
посудины, только ещё больше ввергал девку в приступ хохо-
та.
Наконец обессилив вовсе, кутырка на траву рухнула, да
только тогда на четвереньках задним ходом выползла. Дев-
ки уж ревели белугами, по траве катаясь живыми брёвна-
ми. Лишь когда истерика отпускать начала, а живот болел уж
до «не могу более», короткой судорогой изредка схватывая,
Зорька, завалилась на спину да глядя сквозь слёзы на облака
белые, проговорила тогда, тихо, не обращаясь ни к кому:
– Хорошо то как.
Словно с этой истерикой безудержной вылетело из неё су-
матошное утро ранее всё в бегах да припрыжку суетную. А
вместе с ней затерялся в памяти и леденящий холод реки,
 
 
 
пробиравший до зубовного лязганья. Забылись и неимовер-
ные усилия, что пришлось приложить к этому ушату прокля-
тущему. Всё куда-то улетучилось. Осталась только лёгкость
во всём теле да радость в голове, вымокшей…
И теперь, сидя далеко от родимых мест в чужом краю пу-
гающем, она вдруг почувствовала себя так же легко и весело.
Зорька, на лежанке удобно пристроившись, укуталась в мяг-
кое одеяло пушистое и при этом тихо улыбалась, и плакала.
Плакала от умиления, упиваясь былыми воспоминаниями о
счастье таком простом и таком не оценённом вовремя.
Тогда таща домой пустой ушат с мокрыми рубахами, они
хохотали до слёз всю дорогу недалёкую, не раз и не два ещё
роняя на землю посудину несчастную. А Краснушка тогда
ещё в шутку упрекнула её, что, мол Зорька всю Славу со-
бранную, на себя одну израсходовала. Куда теперь арийским
мужикам деваться, как за Зорькой ни бегать да в жёны не
выпрашивать.
– Как в воду глядела, – тихо прошептала ярица не без удо-
вольствия.
Как бы она ни хорохорилась. В какую бы позу не встава-
ла гневную, но её положение было таким же, как у родствен-
ников за одним исключением. У неё был выбор между раб-
ством и значимостью, и она выбрала последнее. Мечта лю-
бой девки речной – выйти замуж за арийца дородного. Пусть
этот не такой, как ей грезился, но она про арийцев вообще
мало что ведала. Только то, что девки врали меж собой, кому
 
 
 
что вздумается. А этот вон хоть и лют как зверь, а добром в
жёны зовёт. Грех от такого отказываться.
Про другие выборы уж позабыла да вспоминать не хотела,
чего таить. А тут ещё вспомнила Нахушу, атамана мужиц-
кого, что примерялся к ней молодой, кабель старый дурно
пахнущий, отчего совсем перестала жалеть баймак загублен-
ный. Хотя окромя него и других вспомнила в те дни Купаль-
ные…
Следующий за Травником, Купала [68] был. Мама ещё с
вечера для Зорьки с Милёшкой баню приготовила. Зорьке,
Славу напаривать было не в новинку. Дело привычное. А вот
Милёшку мама загнала впервой. У неё, правда, тогда ещё
ничего и не выросло, но мама посчитала, что уж пора и ей
заняться, как следует.
По-хорошему, для такого дела звали колдуна, но глава их
семьи почему-то Данаву недолюбливала и никогда не звала к
себе да ни о чём не просила лысого. Зорька не знала почему,
да никогда интереса о том не высказывала. Какая крыса про-
бежала меж ними, Зорьке было не ведомо. Просто знала, что
мама колдуна сторонится и когда он в баймаке объявлялся,
что бывало редко всё-таки, она всегда от него пряталась. Ко-
ли мама сама колдовала, значит так было нужно. Ей виднее.
Она же мама, всё-таки. Зорька как-то спросила её, почему
она всё делает сама, на что та ответила, мол лучше мамы де-
тям никто не наколдует, так как кровь одинаковая и ближе
её всё равно не сыщется. [69]
 
 
 
Для бани за водой Зорька бегала с Милашкой на три ис-
точника. Вместе вязали «веники Славные» из трав собран-
ных. Ярица при этом себя взрослой чувствовала да всё зна-
ющей, обучая младшую сестру этому, в общем-то, делу не
хитрому. Мама парила дочерей по очереди, делала это кра-
сиво, торжественно. Зорька всегда любила смотреть на кол-
довство мамино. Её всегда это буквально завораживало.
А опосля торжества да восторга всё настроение испорти-
ла, заставив Зорьку мокрую рубаху стирать, что с утра при-
тащила с берега да всю в зелёной траве у стряпала. Пурхалась
с ней девка до глубокой ночи, а когда добралась до лёжки
шкурами заваленной, уснула так, будто потеряла сознание.
На следующее утро все встали, как обычно, окромя Зорь-
ки не выспавшейся. Та просыпаться наотрез отказывалась.
Даже когда мама рявкнула в её сторону, кутырка лишь села,
спустив ноги на сено напольное, но продолжала сидя сны до-
сматривать. И только получив воды ледяной порцию, глаза
её распахнулись, и ярица была из сна нещадно выгнана.
Дел было невпроворот, а когда в баймаке отдых был. Весь
этот день она обязана была возиться с мелюзгой кутовой.
Это их день по праву был. У малышни праздник великий, а
у Зорьки сплошное наказание. Для начала надо было опять
баню греть, воду натаскивая. Мама в этот день проводила
«слив поскрёбышу». В былые годы и других мальцов «сли-
вала», но на тот год решила только им обойтись, других не
трогая. Зорька даже помнила, как и её пару лет назад «сли-
 
 
 
вала» мама, когда она где-то хворь подцепила заразную.
«Сливать» ребёнка собственного дело, в общем-то, не
хитрое. Мама садилась на полог, а под себя меж ног поскрё-
быша усаживала. Воду грела до тепла, поливала ею на себя,
а та, стекая с тела, попадала на ребёночка. Напрямую лить
на дитё нельзя, оказывается. На него должна попадать вода
только с тела мамы, ибо только такая вода будет полезная
для него да лечебная.
Грудничков только так и купали, и никак по-другому не
делали, а в грудничках поскрёбыши ходили годков до трёх, а
то и более. Бабы, нарожав детей полный кут, старались гру-
дью кормить как можно дольше, чтоб матёрая не доставала
их с последующей беременностью. Остальных детей «слива-
ли» лишь по маминому усмотрению.
К тому времени как солнце над головами поднялось, ма-
ма ушла на бабьи сборы общие. У одной на Роды [70] наро-
дился ребёнок увеченный. Сам худой, живот большой и пла-
чет безостановочно. Вот большуха и решила переродить его
в Матери Сырой Земле по ритуалу древнему. Для того весь
бабняк и собирался для общего мероприятия. Зорьке очень
хотелось на это действо взглянуть хоть одним глазком. Слухи
ходили по баймаку с самой Троицы. [71] Такое не часто де-
лалось. Любопытно было до «не могу», но мама не пустила.
Надо было готовить на всю семью чистое, а малышне и вовсе
новое одеяние. Доставать из закромов, собирать да аккурат-
но укладывать. Это был день смены белья всего поселения.
 
 
 
Посикухи достигшие семи лет от роду переходили в раз-
ряд пацанов с кутырками, но в их семье посикухи были ещё
малы и не дотягивали до переходного возраста. Они и даль-
ше ходили посикухами. А вот маме, как бабе бабняка Дану-
хиного да Зорьке с Милёшке, как девкам в возрасте в реку
лезть придётся, не открутишься. От одной этой мысли ры-
жую аж передёрнуло.
Зорьке второй день Купальной седмицы не нравился.
Скучный был. Одно слово – детский день. Вот перерождение
в Матери Сырой Земле она никогда не видела, потому было
жутко любопытно до нетерпения, как это грудничка в землю
закапывают, ну опосля вынимают уже здоровеньким, словно
заново народившимся?
А то, что с посикухами делается – тоска зелёная. Ну, вый-
дут все на реку к берегу низкому. На песок рубахи новые
разложат аккуратной стопочкой. И с нудными песнями по-
прутся в воду холодную, там разнагишаются догола да ста-
рые рубахи пустят по течению. Зорька почему-то не очень
верила в то, что отпущенная по реке одежда уплывает к Де-
дам. Хотя… Говорят, ни конца, ни края у этой реки не было.
Она, конечно, так далеко не проверяла, не бегала, но даже
взрослые меж собой на полном серьёзе гуторили, что проще
помирашкой стать да оказаться в Дедах праведных, чем по
реке до них добираться вплавь в любую сторону. Может и
правда это. Зорька это и проверять не думала.
Затем все от посикух до самой древней вековухи поселе-
 
 
 
ния, что в их роду Дануха значилась по возрасту, голышом
выходят из реки да одевают рубахи новые. Для всех это дей-
ство рутинное, из лета в лето привычное, ну окромя поси-
кух кому это в первый раз. Посикухи рода женского впер-
вые в жизни одевают не посикушную одежду бесполую, а на-
стоящие рубахи, бабьи, хоть и размера маленького. С это-
го момента становятся они кутырками. Только пока самыми
малыми – девченятами. Мамы заплетают им косу первую, в
ушах дырку колют да вставляют первое украшенье девичье,
как правило, из пуха гусиного.
Зорька сама до сих пор такие «пушки» в ушах носит, не
брезгует. Очень они уж ей нравятся. Другое конечно тоже
пробовала, но другое – не по вкусу пришлось. Из украшений
только бусы носила из речной ракушки мелко крошеной да
браслеты змеиные на запястьях. Да и все, в общем-то. Осо-
бенно украшать себя было нечем, да и в отличие от той же
Краснушки, что на всё блестящее была падкая, не очень-то
и любила всё это украшательство.
А вот Краснушка, та, да. На себя цепляла дрянь всякую,
что хоть как-то в глаза бросается. И в уши толкала, и на шею
вешала, и на руки с ногами да всего побольше, да в разно
масть, без разбору в сочетании. А коли рожу ещё красками
распишет, вообще хоть стой, хоть падай в обморок от пест-
роты да ряби в глазах мелькающей. Кстати, Краснушкой её и
прозвали как раз за роспись охровую, что с посикух ещё се-
бя мазала. Уж больно она её любила, не понять за что. Иной
 
 
 
раз распишет так себя, что нежити не надобно, всех своей
мордой красной насмерть перепугать могла, за что мама её –
Москуха, от бабняка не раз награждалась взбучкою.
Да, в бабняке не забалуешь с всякою непотребностью. Ка-
кой бы ты себя взрослой не считала про себя, а пока ярицей
не станешь, за твой внешний вид пред бабняком мама ответ-
ствует. Сама Зорька ярицей стала лишь по зиме нынешней.
Вспомнила она сейчас и о том, как маму донимала вопроса-
ми, мол, «когда кровить начну, да, когда начну кровить». На
что мама всегда отшучивалась:
– Жри нормально да скачи поменьше, блоха ошпаренная,
глядишь тогда и вес наберёшь положенный.
–  Я чё жирная должна стать? Малхушкой сделаться?  –
окрысилась тогда Зорька на её замечание, – не хочу я такую
жопу отращивать. И причём тут вес да бабье дело кровавое?
–  А при том,  – осекла её тогда мама без шуточек,  – ты
природу-то за дуру не считай, девонька. Прежде чем детей
рожать ты сама для начала должна из них вырасти. Так уж мы
бабы Матерью Сырой Землёй устроены, что в первую оче-
редь для этого должна жопа вырасти. [72]
– Фу, мама. А может как-нибудь без этого?
– Не-а. Вес, конечно, можно набрать костями с мясом, ко-
гда вырастешь, а всё равно рожать без жопы, ну, никак не
получится. Жопна кость не разойдётся, ни ребёнку света не
видать белого, ни тебе боле не ходить под этим солнышком.
Иль вовсе не родишь, иль вся порвёшься да изойдёшь на
 
 
 
кровь.
А как перед Волчьими Свадьбами кровя замазала, так
весь бабняк припёрся праздновать. Пьянку затеяли. Это они
так рождение ярицы отмечали всем сборищем. Зорька тогда
ещё подумала, ну что бабы за народ такой. По любому пово-
ду предлог найдут, чтоб загулять да напиться пьяными. Мя-
са в дом натащили столь, что они всей семьёй потом седми-
цу целую этим мясом только и питались. Аж до тошноты с
отвращением.
Рубаху с кровавым пятном с неё стянули, чуть не оторвав
голову. Дануха лично её долго рассматривала, с кем-то из
очага перешёптываясь. Потом своими грязными, ручищами
засаленными, ей меж ног залезла да испачканные пальцы вы-
нюхивала. Фу! Дальше Зорька смутно помнила, что твори-
лось тем вечером. Помнила, что пьяные бабы плясать её на
этой рубахе заставили. Помнила, что стирали её, да мама
воду грязную, выносила куда-то из кута, да ещё так торже-
ственно. А, в конце концов, Дануха пьяная затащила Зорьку
в баню да подмыться заставила, разъяснив по ходу как это
делается, будто она сама не знала эти мелочи и закрыла её
на всю ночь со словами непонятными:
– Молодись девка как следует.
Вышла да заперла Зорьку снаружи, завязав чем-то шкуру
входную, чтоб не вылезла. Ох, сколько страха она тогда на-
терпелась за ночь. Лучше не вспоминать… Ну его к банни-
ку. [73]
 
 
 
А в Купалу опосля девичьего купания начинались забавы
пацанские. Зорька откровенно их считала тупыми до безоб-
разия. Посикухам мужицкого пола семи лет отроду мамы да-
вали пуповину высушенную, на узел завязанную. Ту, что ре-
зали им ещё при родах их собственных. И посикухи долж-
ны были развязать тот узел. Вот и все развлечения. Узел-то
простецкий до безобразия, любая девка-посикуха ещё в лет
пять его бы развязала с лёгкостью, а эти пыжатся, репы че-
шут языки высунув. Кто с узлом справляется, того сам ата-
ман артельный чествует, какие-то погремушки дарит, клич-
кой одаривает.
Кстати, кутыркам тоже клички давали опосля купания с
уменьшительно-ласкательным суффиксом. Ну, а кто с узлом
не справляется, отправляют дальше посикушничать до лета
следующего. Прошедших испытание атаман нарекал разум-
ными да говорил, что теперь они становились человеками. А
девки что? Не люди что ли по его разумению?
Зорьку всегда бесило это мероприятие, потому она на них
никогда и не хаживала. Но окромя того, была ещё одна при-
чина веская, по которой Зорька терпеть не могла эти мужиц-
кие сборища. Причина та была в самом атамане. Этого хрена
старого она на дух не переваливала да вместе с тем до мок-
рых ляжек побаивалась. Он уж года два, наверное, зыркал на
неё своими глазками замасленными. Всё ждёт, не дождётся,
когда Зорька вырастет. И на предстоящий Крес [74] в эту
седмицу летнею она бы уже точно под него угодила, не от-
 
 
 
вертелась бы. Атаман всегда и на Крес и на Кокуй [75] толь-
ко кутырок пользовал, отгрызи ему овца да по самые яйца.
Зорьку, аж передёрнуло от воспоминаний нерадостных. Ка-
кая мерзость эти мужики вековые со своей похотью. В об-
щем, не нравился ей день Купальный. Хоть тресни, не нра-
вился.
А вот третий день, что Яром кликали, совсем другое дело.
Нечета остальным. С того дня и начинался для неё праздник
по-настоящему. Главным в этот день, а вернее в ночь был ко-
стёр особый – колдовской костёр. Огонь для него добывался
руками, вернее сухими деревяшками. Этим действом зани-
мался Данава-колдун по ритуалу особому. Костёр разжига-
ли на Красной Горке в аккурат на закате, чтоб впитал в себя
солнце заходящее. По мере того, как солнце за горизонтом
тухло, костёр разгорался с большею силою. Огонь его так и
кликали – Яр-яростный. И огонь тот был не простой даже
среди прочих священных по другому поводу. Он даже не был
костром в привычном понимании, а являлся куклой для све-
тила небесного, то есть эдакой ловушкой для его сущности.
Поговорить с солнцем с глазу на глаз невозможно было,
и считалось дуростью. Даже коли человек дойдёт до его зем-
лянки, что за краем земли выкопана, то лишь одним глазом
узрев светило, тут же сгорит заживо. А поймав солнце в кук-
лу в виде костра Ярого, с ним можно запросто поговорить и
вполне безопасно для шкуры собственной. К тому же солнце
в этом костре всячески задаривали.
 
 
 
Поили, кормили, веселили от всей души, принимали све-
тило как самого дорогого гостя в селении. Ведь от него во
многом зависела жизнь каждого, да и всего живого, что ж тут
не понятного. Потому тут кабы как нельзя было в принципе.
Надо было с душой да совсем радушием, а то светило могло
обидеться и тогда…
Зорька сама не знала, что будет тогда, но то, что ниче-
го хорошего, догадывалась. Это был единственный праздник
летом у жителей Страны Рек, когда собирался весь род от
мала до велика в единое собрание. Весь день уходил на при-
готовления. Бабья половина еду готовила да чем запить при-
готовленное. Мужики поставляли мясо разное да таскали на
Красную Горку валежник для куклы Яровой.
К вечеру, к закату, когда всё было приготовлено. Во всех
жилищах очаги гасили домашние. Что делали только раз в
году и то на время короткое. Даже в артельных загонах в ла-
герях огонь гасился весь без исключения. При отсутствии лу-
ны на небе земля погружалась в полный мрак и только кост-
ры Яровы на Красных Горках баймаков по рекам разбросан-
ных указывали небесам, что жизнь на земле продолжается.
Наутро, лишь солнце с рассветом будет выпущено из кук-
лы Яровой на волю вольную, горящим колесом с горы катя-
щимся, угли костров Яровых до конца не затушенных, ста-
нут предтечами очагов обновлённых, во всех речных посе-
лениях.
А вначале праздника опосля того, как костёр разгорается,
 
 
 
а солнце полностью за горизонтом пряталось, взрослые на-
чинали какие-то не понятные для Зорьки действия. Собира-
лись в кучу, о чём-то спорили. Мужики даже, бывало, дра-
лись меж собой, непонятно что, деля, таким образом, но мо-
лодёжь не интересовали их разборки непонятные. Для них
эта ночь была ночью обжорства да бесшабашных игрищ дух
захватывающих. Взрослые, наконец, поделившись парами,
рассаживались за едой да принимались за бурное гуляние.
Наевшись да напившись, тоже начинали чудить как дети
малые. Раздевались догола да через Яров костёр сигали пря-
мо через пламя буйное. Бабы волосы на голове тканью кута-
ли, чтоб лысыми не сделаться. Мужики маски страшные на
морду натягивали, чтоб бород своих не лишиться. По край-
ней мере, так Зорька думала. А все волосы, что на теле рос-
ли, сгорали к едреней матери. Смешно было смотреть, как
какой-нибудь мужик с воплями из огня выскакивает, а на
нём всё искрится, дымится, словно головешка обгорелая. А
он прыгает да скачет, свой отросток с яичками колотит ла-
дошками, а там порой аж пламенем всё занимается. Маску
сбросит, ругается, а сам доволен, словно хряк в тёплой луже
обожравшийся.
Бабы снизу вообще обгорали на лысо. Ни одного волоска
не оставалось на бабьем органе. Зорька тогда ещё подума-
ла, зачем они это делают? Кому они мешают? Кутырка тут
же залезла себе под рубаху нижнюю. Ощупала мелкую, но
жёсткую растительность. Странно, но Зорьке они не меша-
 
 
 
ли. Наоборот, так со стороны красивее даже, а то лысая – она
страшная какая-то. Но вспомнив мамино «ничего просто так
не делается, а коли делается, то для «надобно»», перестала
заморачиваться на эту тему непонятную да побежала дальше
играть с девками да пацанами ватажными.
Под утро самое как заря кровью наливалась светлою, ва-
тажные пацаны, достигшие пятнадцатилетнего возраста, на-
чинали со всеми прощаться по очереди. Это ритуал так и зва-
ли – «прощание». Отправлялись они все в особое путеше-
ствие, в леса местные, к еби-бабам посаженным, становить-
ся мужиками полноценными. Притом каждый своей тропин-
кой к еби-бабе намеченной, предварительно прощаясь с ма-
мами, братьями, сёстрами, со всей ватагой, друг с другом да
со всеми девками. Трогательно было до слёз. Возвращались
они оттуда уже в артель, а не в родимый кут, переставая быть
сыном мамкиным, а становясь вольным человеком – мужчи-
ною.
Утром, как солнце с колесом отпускалось на небо синее,
взрослые, попарно взявшись за руки, разносили угли от ко-
стра по кутам поселения. Рожали новые очаги с новыми се-
мьями, а вся молодёжь под Данухиным присмотром непо-
средственным, дружной гурьбой направлялись в летние ла-
геря загонов артельных, где им предстояло прожить целых
два дня и две ночи, ночуя у костров на стогах травы свеже-
скошенной. Верней, один день да две ночи, так как первый
день опосля праздника придя в лагерь дети дрыхли до само-
 
 
 
го вечера. Никто не будил. Никому это нужно не было. А к
вечеру молодняк выспавшись, стекался к кострам для них
приготовленным. Посикухи с мамками [76] во главе с Дану-
хой у одного костра, посикушного. Девченята с ватажным
мясом у другого пристраивались. А те девки, что на подро-
сте, с остальными пацанами, у третьего. Там, кстати, без ата-
манные пацаны тогда Девятку в атаманы и выбрали.
Главным при их костре в прошлый год был мужик один
из артели Нахушинской с громкой кличкой Ломай Гора. Хо-
тя по виду мужик сначала Зорьке показался так себе. Из се-
редняка будет. Ни высотой не вышел, ни вширь не раздался.
Но когда рубаху скинул да остался сидеть с голым торсом на
обозрение, Зорька мысли свои о его среднем виде обратно
взяла. Тело его, всё из клубков мышц связанное производи-
ло должное впечатление.
Ломай Гора, был из разряда неприкасаемых и бабы бабня-
ка от него шарахались, так как был он мужиком самой Девы
Водной, а тот, кто с ней договором на сезон повязанный, дру-
гих баб иметь не мог целый год до следующих выборов. Да и
какой бабе жизнь недорога, переть поперёк нежити, зная её
нрав да ревнивость жуткую. Артель в начале сезона рыболо-
вецкого, сезона охоты на живность водную да дичь водопла-
вающую заключала договор со Святой Водой на пользование
всеми водами на их землях отмеренных. Мужик, определён-
ный по жребию на дела эти нужные, ходил к нежити «заклю-
чать договор-прошение».
 
 
 
Разговоры-переговоры всегда «постелью мокрой» закан-
чивались с одной из Дев из их круга выбранных. Так сказать,
для закрепления договорённости. На всё время действия до-
говора с нежитью эти мужики выпадали из конвейера демо-
графического. Уж больно ревнивы были эти зелёноволосые
бестии. Вот и оставлен был Ломай Гора при лагере и на стаде
пасущимся, а в придачу ещё и молодняк ему на голову пове-
сили. Правду сказать, он всю ночь с ними не сиживал, спать
уходил, но вечерами туго мужику приходилось. Молодняк
любопытный до ужаса всё норовил спросить что-нибудь эда-
кое, на что отвечать ему не хотелось категорически.
Взрослый мужик о связи с Водной Девой никогда не спро-
сит, не принято, а эти весь мозг своими пальцами вытянут
любопытными. Правда их интересовала не сама связь как та-
ковая, а Девы в общем, как нечто сказочное для многих со-
бравшихся. Никогда ничего подобного ещё не видевшие. И
тут уж он страху на них нагонял без стеснения, только дер-
жись да под себя не пачкай…
Забравшись на лежак с ногами да в меховое одеяло заку-
тавшись, Зорька, вспоминая все те страшилки мужика Ло-
май Гора, как тот в воду ходил, как с Чертой переговаривал,
не смея глаз поднять на неё страшную, как последняя неве-
ста в бабняке только что купленная. Вспомнила, как над ним
Шутовки изгалялись да Уроки жизнь «выламывали», она по-
неволе вдруг захотела из себя водичку слить, только тут по-
няв, что давно уже хочет сделать это дело естественное.
 
 
 
Соскочила с лежака. Прокралась на цыпочках к выходу,
там прислушалась. Из-за шкуры выглянула. Тьма кромеш-
ная. Только где-то в стороне большой костёр горит да у него
народ шумит голосами мужицкими, но возле кибитки тиши-
на стояла полная лишь сверчки самозабвенно потрескивали.
Сначала хотела прямо с одеялом вылезти, но повозившись
с ним время долгое пытаясь прибрать как подол, плюнула на
это занятие. Бросила его у выхода, а сама в чём мама роди-
ла, из кибитки выскочила. Недолго думая, тут же присела в
темноте головой вертя, сделала, что хотела да юркой белоч-
кой вновь нырнула внутрь к одеялу мягкому. Добралась до
пригретого лежака, по дороге ещё нащупав на столе тушку
лебедя да отломав целую лапу и недолго думая, на ходу при-
нялась её обгладывать. Над ухом комар запищал, за ним дру-
гой пристроился.
«Ну, вот. Напустила зверья писклявого»,  – в сердцах
Зорька буркнула. Она плотней в меха укуталась, поедая мясо
захваченное. Ещё хотелось повспоминать дни былые, весё-
лые, но мелкие кровососы у лица зудящие, всё же заставили
вернуться к реальности да заняться насущными вопросами.
Комаров оказалось не два, как она думала. Толи шкуру за
собой не прикрыла как следует, толи всю эту толпу на себе
принесла, но на этом воспоминания кончились.
С началом комариного нытья над ухом, невольница пол-
ностью пришла в себя от грёз памятных. Вернулся не то ис-
пуг, не то тревожность какая-то, но именно это чувство ку-
 
 
 
тырку заставило серьёзно подумать о дне сегодняшнем.
Осознавая всю критичность своего положения, она тут же
задалась наиважнейшим вопросом в данной ситуации, коим
каждая девка задаётся: «Так, как я выгляжу?». Руки маши-
нально вскинулись к голове взлохмаченной, нащупав шеве-
люру растрёпанную. В мозгу тут же вспыхнула паника, вы-
тесняя и выпихивая из мозгов все прочие мысли самым бес-
пардонным образом и руки на автомате с лихорадочной ско-
ростью принялись за наведение порядка в этом гнезде «со-
роки бешеной».
Волосы спутались узлами связавшись, сбились клубками
сплетаясь с травой. В них то и дело пальцы проворные что-
то мелкое да жёсткое вылавливали. Поначалу пыталась их к
ногтю прижать, испугавшись что наловила живности, но те
не давились словно каменные. Только опосля того, как раз-
гадала, что это семена из той бадьи глиняной, где отмока-
ла, немножко успокоилась. Сбросила одеяло с себя. Села на
край опустив голову да начала вычёсывать волосы пальчика-
ми, освобождать себя от мусора.
Наконец привычный, каждодневный тренинг сделал всё
как должное. Волосы были кое-как прибраны, очищены да
заплетены в косу девичью. [77] Благодаря тому, что они бы-
ли всё же вымыты да к этому времени высушены в произ-
вольном состоянии, коса получилась на редкость толстенная
и это пока единственное что порадовало. Она ощупала ранки
на теле истерзанном. Те уже покрылись корками жёсткими
 
 
 
да мерно кожу стягивали. Не больно, но нудно подзуживая.
Одежды по-прежнему не было. Прикрыть это уродство
нечем было окромя всё того же одеяла мехового пушистого.
Недолго думая, Зорька схватила накидку мохнатую да быст-
ро принялась соображать, как её пристроить на своём теле
по выгодней. Требовалось скрыть кожу изодранную и вместе
с тем подчеркнуть все свои достоинства в выгодном для неё
представлении.
Она спешила, будто её показательные выступления вот-
вот начнутся, и она уж опаздывает. Зорька пробовала обер-
нуться в тот мех и так, и эдак, и через эдак с «таком», по-
всякому. Там, где должна была быть талия, приталила, там,
где груди округлые, округлила, шкуру выпятив. Косу вперёд
пустила, чтоб сразу в глаза бросалась, как лисица бешеная.
Всё. Приготовилась да на том успокоилась.
Надменный томный взгляд уставился во тьму кромешную
на воображаемую жертву своей атаки соблазнения. Она бы-
ла сыта, отмыта, спать вовсе не хотелось в азарте предвку-
шения. Дышалось легко, свободно. Тут рыжуха почуяла, как
из неё вовсю заструилась Слава девичья. Мощная, ослепи-
тельная да всех мужиков давящая. Она настолько в себя по-
верила да в роль вошла выдуманную, что начала даже разго-
варивать с предполагаемой добычей своего соблазна всё по-
жирающего.
– Ну, чё беложопый?
Начала рыжая наглым да развязным обхождением, но тут
 
 
 
же осеклась, посчитав общенье с гонором уж чрезмерно на-
храпистым. Потому речь свою притомила, добавив в голос
обворожительности, по крайней мере, так ей показалось в её
понимании. На самом деле это больше походило на разврат-
ность вызывающую.
– Ты не бойся меня, молодец. Как там тебя? Индра, ка-
жется.
Такая маска ей больше понравилась, и она ещё добавила
мягкости в свой голос с томной желанностью. Теперь он за-
звучал даже для того времени, откровенно непристойно и
вызывающе:
– Ты будешь моим мужем. Позволяю тебе это деяние.
И тут неожиданно призадумалась. «А что это значить
быть женой арийца непонятного?». Волна мурашек прока-
тилась по загривку, шевеля волосы. До неё нежданно-нега-
данно дошло очевидное, что она не знает, что это такое да
как это делается. В голове всплывали только сказки девичьи
да небылицы откровенные. А Зорька, окунувшись с головой
в арийские реалии, в раз перестала верить в то, что раньше
слышала.
Она тут же вспомнила своего «пленителя». Властного, мо-
гучего, люто страшного. Такому ничего не стоило её убить,
сожрать живьём иль отправить в суп. Что значить быть же-
ной такого чудовища? И как себя вести с ним, да по каким
правилам? К тому ж у арийцев, говорят, очень строгий обряд
свадебный. Девки в баймаке про него все уши прожужжали
 
 
 
своими сплетнями. Да и мама как-то, помнится, сказывала,
что-то такое же, с затаённым восхищением. А Зорька о нём
ничего не знает! Опозорится, дура. На весь белый свет опо-
зорится!
Кутырка в очередной раз упала в панику, то есть на лежак
в меха, где в них закуталась. Она принялась вспоминать от-
чаянно всё, что было ей известно об арийцах да их обыча-
ях. Почему-то вспомнились те торгаши последние, кого она
видела на Волчьих Свадьбах в разгар зимы. Трое дородных
да богато ряженых, приезжали к ним в баймак по своим де-
лам торговым, что-то у Нахуши выменивая. Один по возрас-
ту как их атаман артельный, только толстый да с пузом ба-
бьем, как у Сладкой в складочку. А вот те двое, что с ним
– моложе были. Ходили по баймаку, будто у себя в городе.
Смотрели по сторонам да на Зорьку тогда пялились. Невест
они не купили, а верней – атаман не продал. Наотрез отка-
зался менять Зорьку с её подругами, преследуя свои интере-
сы меркантильные.
По всем лесам гуляли волчьи свадьбы к тому време-
ни. Волчицы матёрые пару уж себе выбрали, да скрылись
от остальных родственников по далее. Очередь дошла до
остальных волчиц, молоденьких.
Волки перестали охотиться окончательно. Ну, окромя
старых да ущербных, кто на волчиц уж не зарился. Другим
же не до охоты было, другие проблемы мучили. Еть видно
хотелось пуще голода. Старые да больные откололись от драк
 
 
 
свадебных, но опасность от них не великой была, так как
охотились парами да в основном по мелочи. Так, где украсть,
что плохо положено аль на одинокую да больную живность
напасть, коль сдачи не даст. Зимняя война с волками почи-
тай закончилась.
Коли первые рейды серых ещё пугливые да неуверенные
напрягали артели мужицкие, но не более. То каждый после-
дующий становился всё напористей да нахрапистей. Каждая
отбитая атака волчья делала их голоднее, а значит и злее чем
давеча.
Вконец оголодавшие семьи начинали стаиться. Где в две,
где в три, а то и более семей в одну шайку сколачиваться.
Вот тут уж война начиналась по-настоящему, да не всегда
человек выходил из неё победителем. Но самыми страшны-
ми были стаи бешеные, что по каким-то причинам неведо-
мым меняли свою специализацию со зверя определённого,
что был основным рационом, на человечину!
С этими-то людоедами было тяжелей всего. И умней они
были, и хитрей, и коварство проявляли, будто сами очелове-
чивались. Интеллектом такой зверь ничем не уступал люд-
скому разумению. И самое страшное – такой зверь переста-
вал бояться охотника. Хотя бы потому, что и мужики с ору-
жием становились для них кормом обыденным.
Охоту на человечину вели изощрённо, с выдумкой. Род
речников, попавший под такую стаю людоедскую, в обяза-
тельном порядке нёс потери, да и в каком-то смысле обре-
 
 
 
чён был иль на голод, иль на вымирание. Звери прижимали
людей к баймакам, где они, по сути дела, как в блокаде на-
ходились полной и безвыходной. Стада в загонах зачастую
бросались на произвол и, как правило, вырезались другими
волчьими семьями. Коли баймак допускал до превращения
волков в людоедов да не смог отпор организовать своевре-
менный, то впоследствии, обрекал себя на планомерное по-
едание иль голодное вымирание.
Окончив войну очередную с волками лютыми полною по-
бедою, артельный атаман Нахуша первым делом провёл ре-
визию кормов оставшихся, да посчитал, сколь до весны оста-
вить в стадах голов требуется, чтоб не попадало до первых
трав с голода. Избыток поголовья, что запасался с осени и
для волчьего прокорма, в том числе, шёл под нож иль на про-
дажу тем же торгашам арийским иль в соседние стойбища.
Эта зима прошла удачно для баймака Зорькиного. Наху-
ша ещё с начала зимы расчётливо да регулярно волкам под-
брасывал подачки мелкие, не давая им совсем озвереть с го-
лоду, но и лишая их возможности собираться в стаи да резать
стада в большем количестве. Пару раз артельные мужики са-
ми в атаку хаживали да в засадах приговорили пару круп-
ных семей, невесть откуда забежавших в их края к полному
истреблению. Потому к Волчьим Свадьбам в баймаке мяса
было завались и ещё оставалось столько же.
А вот ближним соседям, что сверху по реке, не повезло
зимой. Пару волчьих атак они прозевали, видимо. Хоть вол-
 
 
 
ков в обоих случаях побили, но двух мужиков зверь порвал,
и стада порезал основательно. Да, не всем с волками везло,
где-то и волкам везло с человечиной.
На Волчьей седмице как раз обмены затевались да торги
меж родами у кого что есть, да кто чем богат. У кого скота
да мяса было в избытке, как у Нахуши в пример, а у кого
лишь кутырки навыдане на обмен и остались бедные. На эти
дни в Зорькин баймак гости отовсюду наехали. Три делега-
ции речников, притом от пострадавшего рода сам атаман по-
жаловал, персоной собственной да одна делегация от города
арийского.
Зорька догадывалась, да и бабы меж собой судачили, что
невест Нахуша покупать не будет, а продавать тем более. Он
так решил, видите ли. Хотя Дануха, говорят, и заикалась, мол
хоть одну невестушку в бабняк для молодой крови прику-
пить было бы не плохо, но сынок её, атаман артельный, пре-
сёк бабьи разговоры на корню отдавая скот соседу лишь за
золото, приговаривая: «Ни чё. Пущай лучше свою кубышку
растрясёт. Ни всё ему откупаться девками».
Дануху понять можно было. Любая большуха была заин-
тересована в бесправном «мясе». Надо ж было бабам на ком-
то отрываться да пар спускать. Да хоть с такими понятиями
как «генетика» народ тогда знаком ещё не был, но по более
сегодняшних учёных людей разбирались в смешении кровей
для потомства здорового. Да в крови разбирались и с кем
попадя не смыкались да не скрещивались. С другой сторо-
 
 
 
ны, чем больше бабняк, тем круче статус. Тем легче жизнь
всему роду немалому.
Очень часто у равных соседей шёл простой обмен неве-
ста на невесту без довеска мясом, шкурой да живым поголо-
вьем. Соседи, конечно, они соседи, люди близкие, почитай
родные, но всё же главными покупателями были арийцы за-
езжие. Притом, как местные из степных городов, так и даль-
ние, с моря далёкого, говорят когда-то и такие заглядывали.
Хотя на Зорькиной памяти дальних арийцев она не припом-
нила. Говорили будто те совсем чудные. На местных вовсе
не похожие. А вот городские постоянно к ним в баймак за-
глядывали на Гостевой седмице [78] как и положено.
Именно тогда-то шли торги да договоры крепили зарока-
ми. Этим можно было продать ту же невесту за то, что у со-
седа и отродясь не было. А именно за «продукцию высоких
технологий»: орудия труда и быта из металла медного, раз-
личные украшения, не пойми из чего сделанные, в том чис-
ле и из золота. Атаманам всем без исключения такой товар
был по душе куда ближе, чем мены с соседями. Кроме то-
го, арийцы скупали мясо, шкуры, как стада загонного, так и
зверя, охотой в лесу добытого. Заготовки грибов, ягод, мёда
душистого. Брали рыбу да скот живьём и многое другое, что
всегда у речников в избытке запасалось по осени.
На этой седмице проходил самый противный для кутырок
обряд – невестование с обязательными банными атрибута-
ми. Баня невесты – действо святое, не открутишься. К по-
 
 
 
мывке никакого отношения не имеющий. Дело это было не
только противным, но и слезливо грустным как похоронное.
Одно слово – прощание. Хоть Зорька и оставалась при род-
ном бабняке да в невесты никуда не продавалась на сторону,
но всё же они с мамой наревелись тогда до опухших глаз.
Хоть ей в невестах и не хаживать, но участи обрядной не из-
бежать было.
Весь бабняк собирался у невесты будущей. Она просила у
большухи благого слова «на прощание». Опосля получения
благословения Зорьке накинули на голову тряпку нарядно
вышитую, и она превратилась в невесту. Так как самостоя-
тельно она под этим покрывалом на голове ходить не могла,
ничего перед собой не видя, её таскали за руку как слепую,
будто ничего не ведающую.
Ярица должна была упираться да реветь. Вот и все её обя-
занности. С «упиранием» Зорька без труда справилась, а вот
слезы с причитаньями не очень получались как не выдавли-
вала. Выходило явно не естественно да наиграно. Потому что
вместо рёва ржать хотелось, как лошади. Так как с упорством
девка перестаралась даже, то бабам пришлось таскать её, аж
за обе руки, за одну не получалось у них. Первым делом по-
тащили её по всему баймаку.
Зорька ничего не видела окромя ног собственных да ма-
ло что слышала, потому что реветь приходилось в голос, но
она отчётливо вычленила из бабьего гомона противный го-
лос Данавы-колдуна. Этот «немужик» в бабьих рубахах был
 
 
 
тут как тут. Его тонкий, раздражающий и вместе с тем напы-
щенно-надменный голос ни с кем не перепутаешь. Она зна-
ла, что это скоморошное таскание невесты из кута родного
через весь баймак в их же баню собственную, возглавлял не
кто иной, как родовой колдун. Так было положено.
Вот коли бы её продавали на сторону, то колдун бы был из
того рода куда продавали девицу. Коли бы её покупал ариец,
то вёл бы в баню самолично за руку. Данава постоянно бле-
ял что-то своим мерзким голосом. Постоянно запугивая ко-
го-то да по сторонам «кышкая», будто он и впрямь мог ко-
го напугать. К тому ж Зорька точно знала, что в это время
снежное вся нежить с полужитью спит мертвецким сном. И
кого тогда гонял колдун, было ей не ведомо.
Единственно кого в то время бояться следовало, так это
волка-оборотня – волкодлака [79] лютого. Страшилок да пу-
галок по этому поводу среди девок было предостаточно и что
самое интересное сами девки верили в эту чушь безогово-
рочно. А как не поверишь? Коль именно в это время у зве-
ря гон шёл нешуточный, и волк язык высунув, метался по
лесу себе пару отыскивая. А там постоянно драться требо-
валось. Либо соплеменников своих драть, либо самому быть
ободранным.
Не найдя себе волчицу иль, не дотянувшись до неё зубами
слабыми, обезумев от желания, кидался он к Деве Лесной на
поклон. Та всегда входила в положение, так сказать, влезала
в шкуру серую, потому что сама была вечно озабоченная.
 
 
 
Оборачивала она волка мужиком человеческим, отправляя
прямиком к людям на торги девичьи.
Купит такой волкодлак себе невесту первую попавшуюся,
притащит в лес глухой, раскорячит там меж сугробов глубо-
ких, обернувшись обратно в зверя лютого, вцепится зубища-
ми девке в загривок и ну её обихаживать. А сам рычит, куса-
ется, кровь девичью ручьём пускает в белый снег. От этого у
него вожделение ещё больше напрягается. И борются в нём
два желания: и съесть охота и еть невтерпёж. А как дело своё
похотливое кончит, так невеста к тому времени и не живая
почитай. Кровью напрочь истекает бедная. Вот тут-то он её
и добивает. Всю сгрызает вместе с косточками.
Поговаривали «бабы знающие», что некоторые волки на
свои волчьи торги даже не носа не кажут, а сразу к челове-
ческим девкам напрямик бегут. Ибо там и поеть, и поесть
вдоволь можно, да и грызться с другими волками не прихо-
дится.
Для каждой ярицы, в пору невестину, все эти небылицы в
один миг в быль превращаются. На словах верили, не вери-
ли, а на деле все как одна боялись этого аж до мокроты по
ляхам растекающейся. Правда, бабы бабами бы не были ко-
ли во всех этих страшилках не нашли бы подсластёнку-ягод-
ку. Как говаривали «знающие», смерть от тех волков совсем
неболезненная, а наоборот. Девка от него такое колдовское
блаженство да удовольствие отхватывает, что до самой поте-
ри сознания доходит от услады немереной. Ни одному мужи-
 
 
 
ку так бабу не пронять, как волкодлаку лютому. Так в беспа-
мятстве да в радужных судорогах с жизнью-то и прощается.
У Зорьки на этом месте страшилок почему-то всегда волосы
на голове шевелились да дыбом вскакивали, разгоняя мура-
шек по всему телу в разные стороны. Жуть какая-то.
Когда Зорьку протащив по кругу, вновь подвели к куту
собственному. Ей уже надоело не только реветь, но и упи-
раться ноженьками, потому что замёрзла просто в одних ру-
бахах по морозу разгуливать. Зато в бане было тепло, даже
жарко натоплено. Банька у мамы была маленькая, семейная,
от силы человека три взрослых залазило. Поэтому внутрь
протиснулись только Данава – дрищ, сама Зорька, да Дануха
до безобразия толстая, непонятно как протолкавшая свои те-
леса в проём предбанника. Вообще-то, по правилам, невесту
должны были раздеть, но большуха со своим братцем посчи-
тали эту процедуру ниже своего достоинства, поэтому баба
просто рявкнула:
– Давай сама оголяйся, да на пологе раскорячивайся.
Зорьку уговаривать и не надо было. Она быстренько ски-
нула с себя рубахи холодные с заледенелым покрывалом.
Огляделась. Лучше бы она этого не делала. Первое, что она
увидела перед собой – это мерзкую Данавину голову. Лысую,
без единого волоска где-либо. Без бороды, усов и кажись
без бровей даже начисто срезанных. Сама голова маленькая,
глазки птичьи, ехидные да вечно бегающие. Ухмылка мерзо-
пакостная на губах узеньких. Всё лицо с лысиной густо из-
 
 
 
рисовано татуировками. Свои ручонки сцепил на груди, по-
стоянно шевеля высохшими пальчиками, как паучок на сво-
ей паутине в ожидании мухи залётной вкусненькой. Зорька
от увиденного скривилась в отвращении, но тут же получила
от большухи под ребро тычок:
– Ну-кась, сдрисни наверх. Нам ещё твоих подружек дол-
банутых оприходовать надобно. Некогда тут с тобой рассу-
соливать.
Дальше началась процедура мерзкая, о которой Зорьке да-
же вспоминать не хочется. Брат с сестрицей разложив её на
пологе, ноги раздвинули, чуть не выломав, да начали меж
них ковыряться своими ручищами. Тьфу! Матёрая её пару
раз больно по ляхе шлёпнула, рыча, чтоб не зажималась, ви-
дите ли. Затем резкая боль острая. Но ярица выдержала, не
издав ни звука, ни скрежета. Она знала, что с ней будут де-
лать и к чему готовиться. Кто-то из этой парочки одобри-
тельно по животу похлопал, скорей всего это был колдун,
уж больно ласково. Матёрая бы приложилась по-другому.
Опосля чего оба выперлись из бани, оставив Зорьку в оди-
ночестве.
Только тут она с облегчением вздохнула да позволила себе
расслабиться. Всё, что колдун с большухой с ней делали бы-
ло элементарной проверкой на наличие девственности. Ну,
нисколько проверкой, сколько её лишением специальной ко-
лотушкой деревянной сильно похожей на уд мужской длин-
ной с ладонь взрослую. Таким образом, колдун «выменивал
 
 
 
красу девичью» у банника на её плодовитость будущую.
Девственность у речников как таковая особо не береглась,
но приветствовалась. Коли б Зорька была не девственной,
матёрая с колдуном и слова бы не высказали. Данава нашёл
бы там, что подрезать да кровь пустить, а Дануха врезала
бы маме за недосмотр. Хотя, зная эту бабу мерзопакостную,
скорей всего оторвалась бы она на ней от всей души своей
гадкой, на полную.
На сторону, как правило, продавали девственниц, если,
конечно, не шёл разговор о какой-то девке конкретной, что
приглянулась до «невтерпёж». Там уж извини, какая есть.
Хотя и в этом случае арийские покупщики, например, могли
потребовать цену скостить. Очень уж их волновала чистота
крови собственной да непорочность при зачатии.
Кроме того, они товарку осматривали да проверяли по
полной. Не то что свои доморощенные. Груди мяли, ягодицы
тискали, руки, ноги щупали. В рот заглядывали, придирчиво
зубы пересчитывая. Трепали за волосы, проверяя на проч-
ность. Покупатель порой ковырял в каждой дырке, даже там
опосля которой палец приходилось мыть. Зачем? Зорьке по-
нятно не было. Что они там искали? В общем, эта «обяза-
ловка» для невест была противна до омерзения и длилась,
как им казалось, вечность целую.
Зорька от процедуры прощупывания да проверки отвер-
стий была свободная. Данухе это было не нужно, «в *** ко-
выряться», как она выражалась, а Данаву интересовали боль-
 
 
 
ше мужики и Зорькины прелести его не впечатляли, как не
заманивай.
Вообще в отличие от покупщиков арийских, речные кол-
дуны особо над невестами не изгалялись. Они же все как
один, мужиками были лишь снаружи, а по сути своей бабы
бабами. Зорька никогда не понимала, как они вместо баб с
мужиками живут? Или у них там всё как-то по-другому было
устроено? Это для неё была загадка неразгаданная, отгадку
которой, она даже знать не хотела.
Для самой Зорьки с этого момента начинался кошмар в
сорок дней невестования. Вернее, сорок дней считались в
чистом виде, без этого дня – начала да дня выхода из этого
жестокого поста морального воздержания. Для неё эти шесть
седмиц были не просто испытанием, а сущим наказанием. На
глазах у бабы любой ей вообще запрещалось издавать зву-
ки какие-либо, не то что разговаривать. Ей глаз нельзя бы-
ло поднять, когда с ней кто-нибудь из баб разговаривал, да-
же с мамой собственной! Все шесть седмиц она имела право
только слушать да подчиняться безропотно, выполняя всё,
что этим бабам проклятущим взбредёт в голову.
На время она становилась самой бесправной единицей ба-
бьего общества. Но Зорька знала, что экзамен этот сдать на-
добно. Никуда от него не денешься. И за любую оплошность
будут бить и в первую очередь её мама собственная. Конеч-
но, до смерти не забьёт, лишь для поучения, ломки, так ска-
зать, нахрапистости с гонором, а вот другие бабы, особенно
 
 
 
из круга Данухиного и до смерти забить могут, коль норов
на показ выставишь да не обломаешься, когда нагибать бу-
дут ниже нижнего.
Переламывали девок по-взрослому. Всё. Детство у них
кончилось. Хотя в родном бабняке всё же делалось снисхож-
дение не то что чужачкам купленным. Невесты пришлые на-
матывали сопли со слезами на кулак не сорок дней как они,
а с Волчьих Свадеб и аж до самой Купалы – макушке года
летнего. Кое-кто не выдерживал, руки на себя накладывал,
хотя это было большой редкостью.
Большуха, как правило, брала всех чужих под своё покро-
вительство, не допуская особого беспредела со стороны баб
бесчинствующих, у коих руки чесались на бесправных дев-
ках злость сорвать собственную. Справедливости ради Зорь-
ка всё ж про себя отметила, что в их бабняке бабы относи-
лись к чужачкам с пониманием, как к бедолагам, даже где-
то жалея, но и не давали от рук отбиться полностью. Коли
невеста хоть своя, хоть со стороны вела себя подобающе, то
её особо не задирали, не трогали. Кто и мог «пригнуть», так
это сама большуха иль на худой конец Сладкая. И Зорьку
всем бабняком тоже начали готовить к Купале уже всерьёз
да чуть ли каждодневно своими придирками.
Тех трёх арийцев, что приехали торговаться зиму про-
шлую, новоиспечённая невеста на следующий же день увиде-
ла. В первый раз встретила, когда с Милёшкой тащили ушат
воды с реки. Зорька заметила, как все трое её глазами ели
 
 
 
оценивая. Второй, в тот же день ближе к вечеру, когда с по-
ленницы у бани дрова набирала. Они втроём совсем близ-
ко тогда подошли, к самому заборчику да самым наглым об-
разом пялились. Даже вдоль заборчика прошлись, раздевая
ярицу глазами со всех сторон.
У Зорьки тогда ещё возникли какие-то двойственные
ощущения. Во-первых, было неприятно такое дотошное
внимание, а во-вторых, приятно было ощущать повышенную
заинтересованность чужих мужиков на своей персоне осо-
бенной.
И какое из этих ощущений преобладало у ярицы, тоже бы-
ло непонятно. В общем, мура какая-то. С одной стороны, её
радовало, что атаман оставил при родном бабняке, как бы
все свои, все знакомые, с другой, вдруг забрезжил лучик ма-
ленький надежды на лучшую долю бабью с возможностью
вырваться из этого бабняка постылого в городскую сказку со
всеми её прелестями.
Мешанина в башке была полная. Чего-то хотелось, а непо-
нятно чего именно…

13. Старики, что дети малые. Только дети ПОКА не ра-


зумные, а старики УЖЕ из ума выжили.

Через день перехода неспешного почитай уж к концу вто-


рого к вечеру, Дануха вышла к баймаку рода соседнего в ко-
ем Хавка, её знакомая, две луны как из большух была раз-
 
 
 
жалована да в каком-то лесу еби-бабой посажена.
Ребятня вековуху с восторгом встретила, особливо восхи-
тила их накидка серая да хвост на палке в виде украшения, а
вот большуха новая, что вышла на ор малышни радостный,
к гостье отнеслась настороженно, а то и вовсе с неприязнью
нескрываемой. Всем видом Данухе показывая, мол, явилась,
не запылилась соседка непрошенная, припёрлась тут учить
уму разуму.
Но только лишь Дануха коротко да как-то запросто, почи-
тай по-будничному, да никаких чувств не выказывая, но, тем
не менее, с жуткими подробностями изложила свою историю
страшную последних дней существования, конечно, только
то, что той знать следовало, с большухи новой бабняка со-
седского, спесь как рукой сняло. Проняла бабу её история.
Стушевалась, залебезила, принялась в гости звать. Дану-
ха её благодарила за то, но отказалась от приглашения, со-
славшись, мол идти ей ещё, ой, как далече по дню светло-
му. А сюда заглянула лишь так, с кем знакома была попро-
щаться пред дорогой дальнею, но мимоходом испросила дать
ей пацана какого-нибудь, чтоб до Хавки сводил, коль жива
ещё, ведьма старая. Попросила вежливо, почтительно, ста-
раясь не обидеть главную, а даже наоборот, выражая честь да
уважение. Новая большуха тут же отрядила ей провожатого
да на том и расстались расцеловавшись, по обычаю.
Недолго плутая, добралась до лесной избушки еби-бабы
посаженной, отослав пацана лишь завидела в глуши «хоро-
 
 
 
мы» на пнях поставленные.
Хавка Дануху встретила, будто ждала, уж который день.
Стояла у самой избы, навалившись спиной на сосну могу-
чую. Маленькая, щупленькая, руки в боки воткнуты, с чуть
на бок головой заваленной, презрительно да с вечно ехидной
улыбочкой на иссушенной временем мордочке. Всем видом
своим как бы говоря гостю незваному: «вот не было печали
– принесла ж нелёгкая».
Дануха за ответным жестом не полезла за пазуху, а, как
всегда, бывало, при их встречах редкостных, самым хамским
образом хозяйку игнорировала. Спокойно, ничего не выра-
жая не видом ни действием, демонстративно мимо вековухи
прошлёпала, как мимо пустого места, в упор не видя мелочь
хозяйскую, да уселась на бревно с другой стороны избы слу-
жащее здесь чем-то вроде лавки, видимо.
Ни одна из вековух при столь «тёплой» встрече ни сло-
вом, ни полусловом не обмолвились. Хавка, правда, оберну-
лась, проследив за гостьей наглеющей, внимательно разгля-
дывая её странную одёжу сверху донизу. Дануха же разбро-
сав по сторонам ноги уставшие, да положив возле себя клю-
ку с мешком, пристально свой волчий хвост разглядывала.
Видно думала, а не потрепать ли его для озверения, но, ре-
шив, что пока не стоит делать этого тяжело вздохнула да пе-
ревела взгляд опечаленный, куда-то прямо пред собой в глу-
бину леса тёмного, сделав такой вид, что сидит уже так веч-
ность целую аж устала ждать не-пойми-кого. Птички пели,
 
 
 
ветерок шуршал кронами. Покой да благодать вокруг миро-
творная.
Немая сцена продолжалась время недолгое. Нарушила её
Хавка на правах хозяйки выселки. Она медленно ушла в из-
бушку, чем-то там брякнула. Вышла тут же с двумя деревян-
ным мисками. А проходя мимо бабы, без разрешения рас-
севшейся, принялась нудно ворчать себе под нос, но доста-
точно громко, чтоб гостья слышала:
– Э-хе-хе. Ну, чё за жизнь нынче прёт говённая? Никако-
го покою под старость лет хоть ты вы***. Ходют тута всяки
засранки-оборванки вонючие. Зверьё да комариков пугають,
векову еби-бабу объедають.
Со словами этими подошла она к пню широкому, чья по-
верхность была ровно стёсана и служила в хозяйстве вроде
стола обеденного. Пень стоял у того же бревна чуть по да-
лее от того места, где Дануха телеса пристроила. Чуть ли, не
бросив миски на стол вроде как в озлоблении, она обратно
пошаркала, продолжая своё ворчание:
–  Ладноть, мужик бы заглянул ни с того ни с сего. То-
го-то хоть отодрать от грязи да отмыть можно в луже какой.
А там глядишь на лежак затащить да всласть натешиться. А
с этих вон сраных попрошаек и взять-то нечего? О-хи-хи.
Одни убытки с объедками.
– Я тоже тебя рада видеть, червячина ты жопная, – отве-
чала гостья усталым говором, по-прежнему смотря куда-то в
сторону и ничего не выражая ни лицом, ни голосом, – тебя
 
 
 
объесть – только пользу принесть. Ведьму дохлую кормить
– лишь добро переводить. Ты ж в себе ни чё не задержива-
ешь. Титьки и те вона внутрь растут, ишь как-спину-то вы-
гнуло, а жопы у тебя отродясь не было, видно всё насквозь
летит, да ещё небось со свистом злобно пахнущим. А насчёт
мужичков залётных, эт ты зря мечтами тешишься. На тебя ж
мужика палкой не загнать, даже силой да в наказание. Мно-
го их к тебе наведывалось-то, к гнилушке, высушенной? А
без пригляда ты ж совсем плесенью покроешься. Тута где-
нибудь под деревцем и протухнешь. Вот я и думаю. Схожу,
навещу мохнатку злобную, *** кусачую, может быстрее по-
дохнет от завести, да яда собственного при виде меня моло-
дой да одарённой статью во всех местах.
Только тут Дануха повернула голову да узрела в доволь-
ной улыбке рожу беззубую, всю изрезанную морщинами –
бороздами времени, но вместе с тем сволочно-хитрую. Го-
стья тоже в долгу не осталась как полагается, улыбнулась в
ответ своим трезубым ртом на обозрение. Встала. Обнялись,
прижавшись щеками, будто две подружки закадычные, но
тут же расцепившись, скривили лица от наигранной против-
ности да вселенской брезгливости по поводу мерзкого при-
косновения.
– А я б тебя ещё век ни видывала, рвань полстожопую, –
ответила Хавка на речь приветственную, – ну, вот и поздо-
ровкались. А ты эт чё, Данух, таки телеса богатые, в таком
замухрыжном виде выгуливаешь? Никак и тебя из бабника
 
 
 
пнули под задницу?
При этих словах она слегка присела, разведя руки в сто-
роны да распахивая свой беззубый рот в широченной улыбке
злорадства торжествующего.
– А чё я тебе не приглянулась-то? – поинтересовалась Да-
нуха наигранно, ощупывая да разглядывая своё одеяние, –
ну, не знаю. Мужикам нравиться. Каждый встречный-по-
перечный приставал да норовил в кусты затащить, обещая
услады «по самое не хочу» да подарков золотом.
Хавка противно закаркала. Это она так смеялась, будто
ворона перепуганная. Указала рукой на бревно, куда они
совместно и устроились.
– Так эт они со страху, бабонька. В кусты тащили с глаз
долой. Прибить тебя там, да спрятать чё б ни пугала честной
народ.
Она и дальше пыталась развить тему убийства зверского,
но Дануха перебила её языкастость змеиную:
– А вот с бабняком угадала, как в воду глянула, ведьма
старая. Только не он меня под зад, а сам в эту дырку канул
со всеми причиндалами.
Хавка в спине выгнулась, изображая видом всем и осо-
бенно лицом полное недоумение. И начала Дануха свой рас-
сказ по новой. Почитай все, как и её сменщице, лишь теперь
с переборным матом от души да с «картинками». Хавка по-
мрачнела враз да ни с одним вопросом не влезла, пока баба
рассказывала. И опосля того, как закончила, какое-то время
 
 
 
сидела молча, переваривала. Затем тяжело вздохнув, прого-
ворила встревоженно:
– Данавка-то твой ко мне заглядывал. Поди, как пару сед-
миц уж тому назад. К моему полудурку Ладу захаживал, –
и она указала пальцем большим скрюченным, куда-то себе
за спину, – со мной посидел. Потрещали, посорочились. В
аккурат про эту нежить чёрную был у него интерес нешуточ-
ный да потому же интересу куда-то дальше убёг. Но уж дол-
жен вот-вот вертаться взад по времени.
Она замолчала, задумчиво смотря куда-то в сторону, туда
же куда Дануха уставилась, что-то там выискивая. Обе веко-
вухи сидели в одинаковых позах скрюченных. Обе смотрели
в одно и то же место непонятное, да обе не смотрели нику-
да, а скорей внутрь себя. Тут Хавка встрепенулась, будто что
вспомнила, да толкнув локтем гостью радостно выдала:
– Так эт, слышь, Данух? Поначалу-то он сюда притопает.
Так тут и встретитесь. Идти тебе всё равно некуды. Со мной
покуда поживёшь. Чай хоромы просторные.
– Меня в еби-бабы не саживали, – тут Дануха улыбнулась,
на Хавку поглядывая, – да и некогда мне у тебя рассиживать.
Хотя раз брательник мой, говоришь, сюда заявится, то, по-
жалуй, дождусь, коль накормишь да не выгонишь.
– Ой, да, чё эт я, – всплеснула Хавка руками тонкими, с
бревна вскакивая, – давай за стол.
Дануха поднялась да к пню пересела. Неспешно, с досто-
инством, держа себя в рукавицах ежовых, несмотря на голод
 
 
 
зверский, приступила к трапезе. Хавка металась от стола в
избу, из избы в баню пристроенную, из бани куда-то за избу,
не-понять-куда. Натаскала на пень похоже все, что нашла да
на чёрный день прятала. Мельтешила, пока Дануха не пре-
секла её забег нескончаемый:
– Да хватит тебе мельтешить, аки муха над говном оголо-
давшая. Сядь, посиди со мной. Успеешь ты ещё набегаться.
– А чё ж ни побегать-то. Без тебя совсем заскучала тут,
а ты как припёрлась, вот тепереча бегаю, радуюсь, – но хо-
дить всё же перестала да рядом пристроилась, потирая руки
какой-то тряпицей оборванной, – слышь, Данух? Вот бегаю,
я бегаю, да думку думаю. Как эт ты опосля нежити, что тебе
вломила как следует, чё еле с реки выкарабкалась, ещё и с
волком дралась? Чё т у меня в башке ни складывается. А где
***, ни пойму. Прояснила бы.
–  Ну, чё ж ты за гнида вездепролазная. Вот до всякого
до*** как банный лист. Всё-то ей скажи да выложи, – она
сделала паузу, обдумывая, а затем тихо пробурчала себе под
нос тоном пацана нашкодившего, – Водяница меня залечила.
Понятно, небось? А вот о чём с ней речи держала, расслабься
да подотрись. Не твоего ума это дело, старая.
– Вот, – оживилась Хавка радостно, задирая к небу паль-
чик скрюченный, – тепереча другое дело. Складное. Тепе-
реча, вижу, чё ни ***, а лишь при***. От лучшей подруги
правду ныкаешь. Я тебя тут пою, кормлю. Баню вона зато-
пила. Прям все удовольствия.
 
 
 
– Хавка, – назидательно погрозила ей пальцем гостья се-
рьёзная, – от***. Не дура ведь. Больно непогодам любопыт-
ная.
– Так тем и живу Дануха, – состроив детское лицо оби-
женное, да выпятив губу нижнюю, прогнусавила Хавка без-
зубая, – больше знаю, меньше сплю. Меньше сплю, больше
дел делаю. А без этого, я б давно сдохла от безделья тухлого.
Тут она резко стала серьёзной, продолжая уже, как бы го-
воря сама с собой:
– А то, что ты неспроста живой осталась, я ещё при твоём
сказе скумекала. Чай не дура последняя. Я хоть и сижу в ле-
су да не просто так зад просиживаю. Да, еби-баб они не тро-
гают. Колдунов наших – ни рыбу ни мясо, то ж по лесам ни
гоняют, не вылавливают, а остальных кого продать ни смо-
гут, никого ещё в живых не оставили. Ты вроде как первая,
получается. А я слыхала уж об восьми бабниках загублен-
ных. Значит, ваш девятый будет по реке. И ты единственная,
кому посчастливилось живёхонькой опосля них остаться, да
ещё и с Водяницей свидеться. Нет, эт ни счастье привали-
ло, да ни случай выгорел. Это значит, колёсико судьбы твоей
покатилось по тропке особенной. И чует моя ведьмина зад-
ница, ко мне ты припёрлась тоже ни за просто так. Помочь
я тебе чем-то должна, да пока ни разумею, чем… Давай-ка
подруга вредная, колись, орех ты двухстворчатый. Одна го-
лова хорошо, а двухголовые они всяко лучше думают. Я ж
знамо, как эти Девы мокрые, воду водой разводят да ту во-
 
 
 
ду мутью взбалтывают. О чём сказала? Подол проссышь да
два просеришь. С разбегу ни поймёшь, да вприпрыжку ни
проглотишь.
Хозяйка замолчала, давая время гостье обдумать предло-
жение.
– Да, уж, – начала Дануха в глубокой задумчивости, – Де-
ва узлов навязала до вязаной вязанки. Вязать эту вязь не пе-
ревязать, да ещё до останется. А помощь, пожалуй, не поме-
шает мне.
И Дануха решилась рассказать всё, не утаивая. Стала рас-
сказывать ещё и потому, что слова Девы всплыли в памяти,
словно кто их из головы их вытолкал. Мол, не отталкивай
никого кто «к тебе придёт». Хоть не Хавка к ней пришла, а
она к ведьме наведалась, но Дануха разницы в том не видела.
Да к тому же держать язык за зубами Дева запрета не накла-
дывала. А так глядишь сторонним взглядом и подскажет что.
На этот раз Хавка слушала по-другому. Постоянно дёр-
гая вопросами чуть ли не через слово каждое. Как смотрела?
Как лыбилась? Чё руками делала? При этом всякий раз, по-
лучая ответ от Данухи, издавала «Ага» загадочное да кива-
ла, словно вот теперь ей понятно всё. Но то, что один закон
Дануха «родила», всё же умолчала. Почему? Сама не веда-
ет. Она пока вообще не могла понять, что ей делать далее.
Что значит «сёстрами обзаводиться»? Как это будет выгля-
деть? Только теперь Хавке всё это рассказывая, баба, по су-
ти, впервые об этом задумалась. А тут ведьма старая возьми
 
 
 
да ошарашь, будто мыслей её наслушалась:
– Молодняк тебе вокруг собирать надобно супротив этих
мразей-нелюдей, – вдруг выдала вековуха мелкая, – наших
«колдунков» немощных по рукам вязать. Пускай тоже в по-
мощь идут. Чё им теперь по лесам отсиживаться.
Хавка и так по жизни вся сгорбленная, а тут ещё больше
скрючилась, став комком ни пойми-чего. Голову понурила
повыше колен, да вперёд-назад качается, будто в дрёме-по-
лусне находится. Голос тихий стал да на распев ровным сде-
лался.
–  Ладноть,  – неожиданно резко закончила Хавка, вска-
кивая, – обождать надобно. Додумать думку каверзную. Да-
вай-ка сымай свою шкуру с рубахами, а сама в баньку сту-
пай отмокать пока. Я попозже примочку сделаю секретную.
Рубах на твоё пузо безразмерное у меня нет, естественно.
Придётся эти латать как-нибудь. Давай, давай, отрывай свою
жопу от бревна насиженного, ишь пригрела-насидела, того и
гляди зацветёт коряга дохлая да листья выпустит в разные
стороны.
Дануха с радостью приняла приглашение да долго угова-
ривать себя не заставила. Скинула все одёжки на бревно, где
сиживала. Они тут же на пару рассмотрели грудь когтями
распоротую, где борозды набухли, налились багрянцем вос-
палительным да заметно стали болезненней, на что Хавка,
потыкав пальчиком скрюченным, в больную титьку Данухи-
ну, сморщилась как от противности, покачала головой да по-
 
 
 
шла в избу, видно примочку колдовать секретную.
Дануха тем временем пошлёпала в баню пристроенную.
Распласталась на пологе, растеклась телесами да мыслями по
дереву горячему и не приметила, как с усталости, недосыпа
да сытного ужина, задремала, а там и вовсе уснула глубоким
сном…
И видит Дануха сон, будто на дворе седмица Дедова. [80]
Странный сон. Небывалый до этого. Но не в том смысле, что
снилось, а как это делалось. Будто всё на наяву, как в дей-
ствительности. Вместе с тем Дануха знала, что это сон по-
настоящему. С ней такого раньше никогда не было. Она вро-
де как в реальном сознании, а вот всё вокруг иначе как во
сне и не привидится.
Баба в куте своём была да накрывала стол для предков
разносолами. Что будто вот-вот заявятся Деды Данухины:
мама, её мама с мамой маминой. Должна ещё большуха за-
глянуть прежняя с той, что пирог рыбный пекла [81] на баб-
няк становясь большухою. Бабы из бабняка старого, где сама
в молодухах числилась, да кого уж нет в живых давно. Все к
Дедам уплыли по реке в дали неведомые. Откуда знала, кто
в гости заявится? Это вы у себя во сне спросите как-нибудь.
Откуда о таких вещах знаете. Просто знаешь и всё. Что тут
сложного.
Реалистичность картинке виденной, придавала Воровай-
ка – «подруга закадычная». Эта дрянь скакала по столу на
земле устроенном да чуть не в каждое блюдо свой клюв со-
 
 
 
вала, хозяйку не спрашивая. Тут она в грибочки солёные,
хвост свой длинный сунула, да лапами как собака зарывать
принялась, будто туда нагадила. Не выдержала такого непо-
требства Дануха обиженная да веником её со стола смела, да
так смачно сороке попало по заднице, что аж перья из бед-
ной по вылетели. Та в поленницу «припечаталась», соскочи-
ла, ощетинилась да как заорёт на хозяйку человеческим го-
лосом:
– Я вот всё твоей маме наябедничаю, как ты тут со мною
обходишься!
На что Дануха ни дивясь, ни капельки её говору, недолго
думая, отправила и веник следом за птицей горланящей, то-
же заорав на неё нахраписто:
– Это я твоей маме нажалуюсь, засеря ты, дрянь пернатая.
Скажу в какую гадкую птицу ты выросла.
Тут сорока пропала будто не было, а на вместе её объяви-
лась Сладкая. Худая словно жердь. Лицо чёрное. Не то гряз-
ное, не то закопчённое. Дануха и этому не удивилась виде-
нию. Не напугал её вид подруги, наперёд зная, что это Слад-
кая и что она за столом будет плакальщица. [82]
Сладкая Дануху как увидела, так и давай рыдать с причи-
таньями да слезами заливаться по погрому последнему. Всех
помянула да каждого. Начиная с поскрёбышей с посикуха-
ми, что в кутах сожжёнными были заживо, пацанов ватаж-
ных да мужиков артельных вспомнила. Кончила всеми баба-
ми рода кровного, кого сама Дануха помнила. А все бабы,
 
 
 
что из Дедов уж за столом сидят да все как одна на Дануху
глядят глазами немигающими. Тут мама молодая да краси-
вая тихонько говорит, как дитя баюкает:
– Данушенька-девченюшенька. Ты к Сладкой-то прислу-
шайся. Она от нас всех тебе в помощь назначена. Она ведь
нам родная как-никак через колено третье кровное. Вот баба
Кубушка ваша общая, – и она показала на бабу незнакомую
одинаковых габаритов, что она, что Сладкая.
–  Будь здрава Кубушка,  – поздоровалась с ней Дануха,
кланяясь.
– Да как же мне здравствовать, коль я своё отжила дав-
но? – весело спросила баба Дедова.
Данухе вдруг стыдно стало за свой ляп несознательный.
Она лихорадочно заметалась мыслями, вспоминая, как мож-
но ещё поздороваться в этом случае, но Кубушка, родня ко-
лена третьего прервала её мытарства бесполезные.
– Да ты не тужься баба. Лучше на двор выгляни.
Дануха руки о подол утёрла будто мокрые, а на Дедовой
седмице воды касаться-то грех хуже не куда. Вспомнила об
этом да опять стушевалась, словно молодуха перед бабами
зрелыми.
Стремглав из кута выскочив, поднялась из землянки вы-
рытой, да так и встала столбом от увиденного. Вокруг было
лето вместо ранней зимы. Да повсюду куда глаз дотягивал,
Деды стояли: мужики, бабы, дети малые, колдуны белые с
посохами.
 
 
 
Вся площадь, огороды за кутами, весь склон Красной Гор-
ки и весь берег реки был сплошь забит Дедами. И на том бе-
регу реки количество несметное. Дануха и представить себе
не могла такого множества. Все молча стояли столбами вко-
панными, смотря Данухе прямо в душу, что колыхалась тре-
петом. У неё аж мурашки по спине забегали. Глаза слезами
заполнились, и она низко поклонилась им всем на все четы-
ре стороны.
А тут пока кланялась, услыхала в тишине полнейшей, вро-
де как, кто в реке плещется, но удивиться тому, что кто-то в
эти дни воды касается, не успела, так как глянув на реку она
сама столбом сделалась.
По реке скакали кони аки посуху. Прямо по спокойной
водной глади словно пополю, только не пыля копытами, а
брызгая. Да кони сами не простые, а водные. А вместо голов
у них были тела по пояс девичьи. А у дев тех и руки были
мускулистые да в них они держали луки натянутые. Подска-
кали эти кони-девы к берегу и тоже встали как влитые. Так
же Данухе в душу заглядывая.
– Вы что, тоже мои Деды будете? – настороженно их Да-
нуха спрашивала.
– Конечно, – отвечала ей та, что стояла ближняя, – откуда
же нам взяться, коль не от тебя, родимая?
Дануха вновь за озиралась, и её повело в сторону. Голова
закружилась, в глазах муть белёсая. И тут вдруг всё пропало,
как не было. А она будто уже в бане собственной. Развали-
 
 
 
лась на широком пологе, отдыхает в разопрелом состоянии.
А по бане туда-сюда переваливаясь словно кадка-долблёнка
под соления, вышагивает голая Сладкая в своих прежних те-
лесах немереных.
Дануха расцвела в улыбке по-доброму, глядя на подругу
жопастую, а тут откуда не возьмись Воровайка – дрянь пер-
натая, вскочила на грудь раненую, и давай её когтями скре-
сти да клювом поклёвывать. Баба обложила её матом закру-
ченным, но согнать не смогла с тела истерзанного. Орёт, ру-
гается, даже плюнула в неё пару раз, а вот руки прогнать не
поднимаются. Вроде машет ими, но где-то под лавкой, пони-
зу. Хотела было попросить Сладкую о помощи, голову-то к
ней обернула, да чуть не окочурилась.
У самого входа стояла кукла огромная как на Сороки из
глины лепленная. Только кукла эта в виде Сладкой сделана.
То есть по её телесам копия. Вот только вид у неё был пугаю-
щий. Ноги плотно вместе сомкнуты. Сладкая бы ни в жизнь
их так не свела. Они у неё отродясь наружу вывернуты. И
ступней у этих ног не было. Вся она висела в воздухе. Руки
спрятаны на животе под груди огромные. И волос на голове
толи не было, толи так туго были в косы утянуты. Но лицом
один в один Сладкая, только не живое, а каменное.
– Ну, – прогрохотало это страшное создание, – теперь по-
няла, как сестрить станешь дев-воительниц?
И тут Дануха словно прозрела в понимании. И опять, как
и в тот раз, когда волка разделывала, как-то по-особому ды-
 
 
 
хание расправилось.
– Ку-Матёрая, [83] – расплываясь в улыбке озарения, про-
шептала Дануха восхищённая.
– Верно Данушка, – похвалила Сладкая, не то с глины ме-
шана, не то с камня резана, но тут же принимая свои фор-
мы обычные да в раскорячку ноги разбрасывая, подошла к
Данухе распаренной, – наступают «времена лютые». Чай не
рожать придётся человечков маленьких, а на охоту в похо-
ды ходить на человечину. Как поход объявишь своим сёст-
рам будущим, так и меня в кукле вылепишь, а как поход
окончишь, так обратно выпустишь. Да будь осторожна, по-
друженька. Я ж не простая родовая, а матёрая. Питаться бу-
ду только самым вкусным да дорогим – жизнями. А ты мои
запросы на «пожрать» сама ведаешь. Коль жизнями врагов
не прокормишь, за вас возьмусь с голода, но и никому с мо-
ей помощью не одолеть вас будет во веки вечные. И сёстрам
защиту дам, да и точность убоя прибавлю в разы.
Лицо её скривилось в злобе яростной, и она со всего маха
по щеке врезала, от чего баба в раз из сна вылетела. Перед
ней колыхалось тельце щуплое с занесённой рукой для уда-
ра следующего. Дануха с перепуга, а больше с непонимания,
ногами забрыкалась, руками замахала да дико взревела: «А-
а-а!». От чего Хавку как волной отбросило.
– Тьфу ты срань. Замолкни жопастая, – завизжала Хавка
перепуганная, стараясь визгом перебить её ор обезумевшей.
Вскочила Дануха, по сторонам озирается бешено, понять
 
 
 
ничего не может. Где она да что тут с ней делают? Да почему
так темно и жарко вокруг?
– Заткнись, – заверещала хозяйка, принимающая позу во-
инственную, она ещё больше сгорбилась, ощетинилась, буд-
то вот-вот запрыгнет на бабу жирную. Руки крыльями пу-
стила в стороны, того и гляди в волосёнки вцепится, – сядь,
отродье, говорю тебе. Воды хлебни. Отдышись, бешеная.
Только тут Дануха пришла в себя, и сразу вернулось пони-
мание происходящего. Сердце колотилось как сумасшедшее.
По лицу пот полил струями. Она утёрлась да грузно брякну-
ла свой зад на полог устроенный, продолжая тяжело дышать
словно опосля бега долгого.
– Вот так-то лучше, – проговорила Хавка, сама успокаи-
ваясь, но подходить к взбесившейся гостье не спешила из
опасения, – чё пугаешь, ***, чуть ни обделалась тут под ста-
рость-то лет.
– А чё случилось-то? – недоумённо её Дануха спрашивала.
– Это ты меня спрашиваешь? Да я тебя дуру вообще ***
б тут. Уж две лучины бужу да не могу растрясти в сознание.
И по мордасам хлестала, и водой обливала, думала, уж по-
дохла ты сдуру ни с того ни с сего да на радость мне. А как
плеваться начала, так я чуть ляжки ни обмочила от ужаса.
Первый раз вижу, чтоб человек во сне плевался по-настоя-
щему. Ну, всё думаю, нежить тебя прибрала, как пить дать
вселилась зараза какая-то.
Дануха глаза прикрыла в усталости да как-то само собой
 
 
 
перешла в изменённое зрение. Не то, чтобы колдовать чего.
Просто, чтоб успокоиться. Но тут же почуяла нежить в уг-
лу да вместо того, чтоб успокоиться, встрепенулась насторо-
женно. Но глаз не открыла, а лишь принюхалась. Это оказа-
лась ни нежить лютая, а две полужити перепуганные, притом
какие-то мелкие.
В одной она учуяла банника местного, а в другой Девку
Банную, ту, что Хыней [84] в народе кликают. Только тут
Дануха расслабилась. Глаза открыла да посмотрела хитрым
прищуром на Хавку замершую, не понятно, чего ожидаю-
щую.
– Хавка, – спросила она вековуху, ухмыляясь презритель-
но, – ты ж вроде как помирать собиралась давеча?
– Ну, – опешила та от вопроса нежданного.
– Так зачем тогда Хыню завяла, пердушка старая?
–  Де?  – прикинулась Хавка дурочкой, округляя глазки
невинные.
– Да вон в углу сидит перепуганная. Чё тут такого было
страшного, что она бедная коли б смогла, то полный угол со
страха навалила бы.
– И чё? – тут же взбрыкнула ведьма сушёная, переходя в
лучшую оборону – нападение, – может я красивой помереть
хочу. Тебе-то чё, завидно сделалось?
– Ох, ё, – нараспев Дануха подытожила их разговор корот-
кий ни пойми о чём, утирая пот с лица льющийся, – да, бабы
они и в еби-бабах, бабы. Ничего не меняется.
 
 
 
С этими словами гостья встала покряхтывая, да не давав
хозяйке опомниться, прошагала мимо Хавки пристыженной
на выход из бани на свежий воздух проветриться.
Выскочила на поляну весёлая, да так и замерла на выхо-
де. В лесу стемнело к тому времени и у бревна-сидушки уж
костёр разгорается. А у костра на бревне два мужика сидят,
пялятся.
Она как баба порядочная сначала опешила от неожидан-
ности. Но в свою очередь, как баба опытная тут же пригляде-
лась повнимательней. Скривилась, состроив на лице криво-
лыбочку. Это были не мужики, оказывается. Это были «му-
жицкое недоразумение», «колдунки», как их Хавка кликала.
Лад, да Данава мордами собственными. Оба тощие как две
жерди от забора огородного. Сидят, как два гуся шеи вытя-
нули да на Дануху голую глядят парализовано. В наглой ба-
бе кровь взыграла на незлобное издевательство. Не снимая
с лица ухмылки ехидненькой, раскорячила ноги в стороны,
сунула руку под пузо отвисшее, да зазывно почесала волоса-
тый пучок.
Лад, что был самый старший из всех, даже старше Хавки,
наверное, с длинными седыми космами да бородой до пупа
выращенной, не вынес такого непотребства наглого, да от-
вернувшись, смачно сплюнул в сторону. Данава же заёрзал
на бревне, будто кто снизу поджаривал да блеющим голос-
ком запинающимся, принялся поучать свою сестру старшую:
– Ну… ты эт… вот чё. Кончай… баба. Мерзость тут вся-
 
 
 
кую …
– Ох, ё, – пропела Дануха любимое, хлопая себя по ляж-
кам ладошками да обрывая его речь пламенную,  – никак
мужская половинка, взъерошилась? Зашевелился отросток
коим под дерево мочишься?
– Кончай Дануха придуривать. Не хорошо это. Меру знай.
– А я чё? – всё так же нагло да вызывающе баба продол-
жила разглагольствовать, подходя к колдунам без стыда да
совести, – вышла я тут с бани. Вас, не ждавши, а вы припёр-
лись тут. Да ты к тому ж на моей одёжке расселся, мне и
прикрыть нечем свои телеса роскошные.
С этими словами баба подошла да с силой дёрнула шкуру
волчью, на кой действительно Данава пристроился. От рез-
кого рывка он чуть в костёр с бревна не угодил да коли б не
Лад, его полёт перехвативший, то точно бы ему жариться.
– Ну, хватит, баба, – зашипел в его защиту Лад, продолжая
воротить глаза, да на голую стараясь не пялиться.
Но Дануха и не думала представление заканчивать. Хотя
телеса свои прикрыла шкурой найденной, а вот рубах своих
с подолами нигде не находила, как не рыскала вокруг бревна
седалищного.
– А куда рубахи мои дели, недоделанные? – рявкнула она
так, что оба вздрогнули.
– Да не пугай ты их малахольных, – встряла тут в разборки
со спины еби-баба сушёная, выходящая, наконец, из бани, но
в отличие от Данухи одетая, – я твои рубахи в бане отмокать
 
 
 
бросила. За раз такое точно не отстирывается.
– А мне чё? – гостья вскинулась в недоумении, оборачива-
ясь к «колдункам» притихшим, увесистым задом своим вы-
пяченным, – глаза мозолить кому ни попадя да пытаться со-
блазнить вот этих недоделанных? Иль ты решила между де-
лом своих комариков мной накормить досыта?
– И то дело, – подхватила Хавка игру весёлую, баба не ме-
нее наглая да похлеще Данухи бессовестная, направляясь в
избу свою на пнях поставленную да продолжая кричать от-
туда своим тонким голосом, – глядишь, обожрутся да пере-
дохнут писклявые. Так мне хоть какое никакое облегчение.
Глядишь и кровушку мою некому будет пить последнюю.
Еби-баба вынырнула из избы с большим одеялом из меха
заячьего да бросая его гостье язвительно буркнула:
– На-кась, прикрой срамоту-то, распутная.
– Ох, ё, – только и пропела Дануха распаренная, завора-
чиваясь в меха поданные.
Затем подошла к колдунам уж опять зады на бревно при-
строившие, да командным тоном рявкнула:
– Ну-кась, двигай, – и устелив шкуру волка на место преж-
нее, откуда не так давно сдёрнула, плюхнулась к костру да
притихла на времечко.
Наконец наступило перемирие.
–  Здорово подружки худосочные,  – обращаясь к колду-
нам, начала своё приветствие хозяйка местной поляны да
двух строений неказистых вокруг неё, стоявшая в гордом
 
 
 
одиночестве с другой стороны костра разведённого,  – чё
припёрлись на ночь глядя? Сразу говорю, жрать нечего. Го-
стья всё сметала подчистую. Разорила вековуху начисто.
Тут Данава встрепенулся, поднимая голову.
– Так мы ж не с пустыми руками, хозяюшка. Вон и мясо
принесли, – и он указал куда-то в сторону.
Хавка сделала несколько шагов в указанном направлении
да горестно вздохнула, руками всплёскивая:
– Так и знала, дармоеды-бездельники. Им даже лень себе
пожрать приготовить, лодыри. Нашли где-то дохлого кузне-
чика да притащили вековушке, чё уж при смерти. Бабонька
приготовь да покорми деток маленьких, – подражая посику-
хам несмышлёным юродничила вековуха скрипучая.
Настроение у всей четвёрки на подъёме было. Хорошее.
Круг был узкий, так сказать, все свои, чужих не было. У
баб настрой появился ни понять откуда по изгаляться вдо-
воль над горе-колдунками да с языков пену сдуть. Видно,
соскучились по общению. Представителям культа местного
тоже ничто человеческое чуждым не было. Они перегляну-
лись, выправились. Растянули морды в улыбках да огрызать-
ся приготовились…
Но тут нежданно-негаданно всё их веселье рухнуло. Из-
за спины сидящих послышался волчий рык сдавленный. На-
род резко оглянулся, а Дануху как под зад кто коленом пнул.
Она вскочила словно ошпаренная, сбросив с себя одеяло на-
кинутое, да заметалась по бревну в поисках клюки да хвоста
 
 
 
волчьего. Её оружие лежало там же, где и было оставлено.
Баба ухватила палку невзрачную да со злорадным удовле-
творением прижала волчий хвост к древку гладкому. Тут же
тело налилось силою да злостью на всё окружение. Она даже
стала в темноте лучше видеть, но рассматривать особо и не
требовалось. Две пары глаз светились огоньками красными,
и не увидеть их было разве что только сослепу.
До волка первого, а это были они родимые, было шагов
три по десять, не более, но самих серых туш видно не было.
Дануха глаза прикрыла, принюхалась. Впереди стояла вол-
чица матёрая. Кабель был моложе да стоял поодаль в девяти
шагах. Открыла Дануха глаза свои обозлённые, уставившись
на суку хищную.
Понимая, что из этой парочки она главная. Перехвати-
ла клюку двумя руками, переступила бревно шагом медлен-
ным, да ещё пару шагов сделала в направлении гостей непро-
шенных.
– Ты чё припёрлась, сучка серая? – зарычала Дануха на
соперницу, – я чё звала тебя чё ли, мразь вонючая?
Волки в раз заткнулись, перестав рычать, и сложилось та-
кое впечатление, что они к траве как бы припали на лапы
передние. А вот Дануха рычать не перестала, а только разо-
шлась пуще прежнего:
– Я волчатиной обожралась, давеча. Как оголодаю, клик-
ну. А ну, пошли отсель, псы шелудивые!
Выкрикнув фразу последнюю, она вскинула резко клюку
 
 
 
старую. Тут же пара глаз звериных будто выключилась. Сле-
дом и вторая погасла, как и не было. Дануха в темноте их не
видела, но отчётливо чуяла, как парочка неспешной рысью в
лес удаляется. Опустила Дануха клюку медленно, выпуская
хвост из рук болтаться на привязи да неспешно к бревну во-
ротилась, накидывая на плечи одеяло пушистое.
Отчего-то руки у неё вдруг окоченели, и она протянула
их к огню, растирая пальцы замёрзшие. Только тут осмотре-
лась, да так и уставилась на троицу в недоумении. Те стояли
с другой стороны костра, и все как один, глаза выкатив.
–  Чё?  – убирая руки от огня да запахиваясь, Дануха их
недовольно спрашивала.
Ни один из троицы не шелохнулся, да и в лице не изме-
нился. Как стояли пришибленными, так и остались стоять
чурбанами окаменевшими.
– Расслабьтесь, – продолжала баба вяло да при этом вид
делая, что ничего не произошло сверхъестественного, – я че-
ловечину не ем, тем более такую старую, даже укусить вас не
могу по малости зубов, а очень хочется.
Первой отошла Хавка от ступора.
–  Ну, баба ты дала, так выдала,  – выдавила из себя она
шёпотом перепуганным, будто сдулась опосля чрезмерного
надувания, – коли б не слышала твоего рассказа давеча, то
уж, верно, в баню бежала мыть подолы с задницей.
Постепенно обмякли и колдуны перепуганные, но возвра-
щаться на свои места прежние не спешили, а топтались на
 
 
 
месте, прячась за костром как за спасением. Дануха глянула
на них жалостливо да пояснила «колдункам» зашуганным:
– Большухой я у них тепереча. Или что-то вроде этого.
– С каких это пор, сестра, – недоверчиво да не смело так
пробубнил Данава лысый, пугливо по сторонам оглядываясь.
– Да с тех пор, как драку за волчий круг взяла, почитай
последним зубом выдрала да волчатиной питаться начала по
слову данному.
Хавка тем временем подтащила к костру то, что «колдун-
ки» принесли в качестве мяса к ужину. То была косуля мо-
лоденькая. Похоже волки как раз на её запах крови и пожа-
ловали. Прямо по следу пришли, никуда не сворачивая. Па-
рочка колдунов тут же ожили, найдя себе дело отвлечённое,
да принялась с энтузиазмом резать да обдирать косулю мо-
лоденькую. Хавка же куда-то скрылась в сторону, но тут же
из темноты вынырнула, волоча по траве котёл глиняный.
Работая над мясом, «колдунки» очухались, осмелели, но-
жами орудуя. Даже вечно молчаливый Лад как бы невзначай
интерес проявил:
– Это они тебе начертали на груди ритуальные борозды?
– Вот эта сволочь, – подтвердила большуха волчья, хлопая
по шкуре серой, на которой сиживала.
– Ах, ты ж мать мою, – встрепенулась вдруг хозяйка по-
селения, бросая котёл обустраивать, да кидаясь в темноту в
сторону своего жилища убогого.
– А в каких лесах ты с ним встретилась? – продолжал бес-
 
 
 
печно Лад допытывать, стараясь делать вид, что вообще-то
это его интересует в последнюю очередь.
– Да в каких лесах?! У нас на Красной Горке за огородами.
Оба бросили косулю, выпрямились, встав столбами вко-
панными. Тут и Хавка вернулась с деревянной посудиной,
бултыхая в ней тонкой шкуркой непонятного зверя серого.
– На-кась, промокни примочку, – велела Хавка, подавая
миску бабе раненой, – пощиплет маленько, ну ни чё, потер-
пишь, чай ни целка сопливая.
Дануха расправила шкурку мокрую на груди расцарапан-
ной, да тут же скривилась, последние зубы стискивая. При-
мочка обожгла раны неистово нестерпимым огнём, будто ки-
пяток вылили. Баба сжалась вся, замерла, зажмурилась, тут
же улетев в изменённое состояние. Отчего боль притупилась
сначала, а там и отступила, становясь терпимою. Она откры-
ла глаза чрез пелену слезы, осматриваясь. Только тут сооб-
разила, что её кто-то о чём-то спрашивает, вот только не по-
нятно кто и тем более о чём.
–  Слышь?  – недовольно Данава куксился, на которого
сестра не реагировала, но тут осекла его Хавка руганью.
– Да *** ты от неё *** на всю голову. У бабы искры с глаз
летят, да дым с ушей валит аки от мокрого валежника. Она
вас ни видит, ни слышит, ***. А я б вас вообще ни видела,
да ни слыхала жизнь целую. Режьте мясо ***. Ночь уж на
дворе. До утра чё ль собираетесь разделывать?
Те оставили болезную в покое да вновь принялись за ра-
 
 
 
боту кровавую. Только опосля того, как котёл был заправлен
доверху, вся четвёрка расселась на брёвнышке и тут уж Да-
нава не вытерпел.
– Данух. Так с чего это волки посередь лета в баймак-то
захаживали?
– Как с чего? – устало переспросила она братца бестол-
кового, – так за свежей человечиной, молоденькой. Весь же
склон пацанвой переломанной усеян был, и ступить не куда.
Вся ватага во главе с Девяткой. Вот они крови нанюхались
да припёрлись на угощение.
– Ты брось Данух таки шутки шутить, – заканючил Дана-
ва, обидевшись, что его и вовсе уж в серьёз воспринимать
отказываются.
– А чё с тобой шутить? Теперь уж не до шуток Данавушка.
Нет больше баймака. Нет рода нашего. Да никого нет. Сиро-
ты мы с тобой братец. Как есть сироты.
Колдун скривился весь, а по его щекам исколотым, потек-
ли слёзы двумя дорожками. Он всё понял. Он догадлив был.
– Когда это случилось, Данух? – сочувственно вступил в
разговор Лад в один момент тоже сникшим став.
– Так почитай уже четыре дня как я по лесам шастаю.
– Как же так? – почти шёпотом задал Лад вопрос ритори-
ческий, скорее сам себе, чем кому-либо.
– Жопой об сосняк, – огрызнулась баба, отродясь сопли-
вость мужиков не переваривая,  – налетели, перебили всех
людей пола мужицкого. Девок повязали, куты разграбили, а
 
 
 
чё не забрали, то сожгли к едреней матери.
– Значит, скоро к нам пожалуют, – заключил седой кол-
дун, теребя бороду.
– Нет, – пропищал вдруг Данава, уже ревя на полную и
размазывая слёзы по щекам расписанным, но вместе с тем
и прекращая это безобразие, утираясь рукавом от плеча са-
мого, – им теперь долго ни до кого не будет дел. У них там
другие нашлись забавы, поинтереснее.
Данава утёр подолом рубахи лицо полностью, оголяя ноги
тощие. Попросил у хозяйки воды испить. Колдун прекрас-
но понимал, что три пары глаз на него уставившихся, ждали
объяснения утверждению, ибо дал понять, что знает что-то о
враге им неведомое. Но Данава выдачу своих знаний оттяги-
вал, видимо набивая цену своему самомнению. Он ожидал,
что на него с расспросами накинуться, глотая жадно всё, что
он будет рассказывать. Но вместо этого услышал лишь ёмкое
да злобное рычание Хавкино:
– Ухайдакаю, убогий! А ну выкладывай!
Колдун по-ребячьи надулся, обиделся, что недооценили
его собеседники, даже нижнюю губу поджал, но говорить всё
же принялся:
–  Был я у них в логове. Оттуда и путь держу. Ну, не в
самом, конечно, поблизости. Мы туда свою бабу пристроили
лекаркой.
–  Кто эт мы?  – тут же Хавка принялась давить на него
бестией агрессивно настроенной.
 
 
 
– Не важно, – встрял в защиту Данавы Лад, делая при этом
харю недовольную да отмахиваясь от еби-бабы как от мухи
назойливой.
– Ладноть, – резво подытожила Хавка их объяснения с ви-
дом «ну, вы оба у меня ещё получите».
–  Гои [85] они. Даже и не просто гои, а изгои из гоев,
так сказать. Все как один молодняк. Молодые да здоровые.
Да много их там. Один ближний круг три по десять, да ещё
три довеском значится. Атаман у них – коровий сын. [86] И
ближники его видно оттуда же. Вроде даже как одной ватагой
росли, да видать от рук отбились окончательно. Отцом у них
был вроде как жрец из города Мандалы, что поблизости при-
том не рядовой какой, а в старших значился. Но толи неко-
гда ему было за подростом приглядывать, толи какая дру-
гая причина приключилась неведомо, толи изначально всё
так было задумано. Бежали пацаны в леса поначалу, а там и
озверели до непотребности. Построили себе в дебрях лого-
во да за конопатились со всех сторон. Не войдёшь в тот лес,
ни выйдешь, коль тропы не ведаешь. К ним пацаны беглые
бегут со всех арийских коровников. Поначалу промышляли
разбоем да воровством по мелочи, а как в силу вошли, так
и по-крупному принялись проказничать. А с прошлого года
придумали себе забаву новую – рода речников бить да девок
наших продавать за золото. Скорей всего не сами дошли, а
кто науськал да надоумил из властителей. Баб да детей полу
женского продают дорого. Тем и живут, безбедно купаясь в
 
 
 
роскоши. Арийцы хорошо видно за такой товар платят, не
скупятся да всецело подкармливают. Потому и этих пацанов
никто не трогает. Видать по договору они к самим арийцам
не лезут, а речников не только продают коровами, но и зем-
ли освобождают для арийского расширения. Польза для го-
родских двойная получается. Тележки они изобрели хитрые
да быстрые. Коней к таким тележкам двухколёсным подвя-
зывают по паре на каждую да на них катаются. Словно ветер
по степи носятся. Два больших отряда лучников имеется да
большая артель охотников. Пацанвы в логове вообще неме-
рено. В придачу целая орава лазутчиков. Следопыты толко-
вые, да и не только следы читать могут, но и к бабам сердо-
больным, что у нас по лесам рассажены в души без всякой
смазки пролазят. Для наводки разбоя лютого наших же еби-
баб используют. Вот и всё, что она пока выведала.
– Ну, и, – подгоняла его Хавка изведясь вся от нетерпе-
ния, – почему ж они к нам-то ни прилетят на своих тележ-
ках, сколоченных?
– Да погодь ты, – её Дануха одёрнула, и обращаясь уже к
Данаве ласково, словно дитё успокаивает, – да ты сказывай
братик, сказывай.
– Ну, так я же сказываю. В аккурат на день следующий,
как наша баба у них пристроилась, эти гои вертались с налёта
лиходейского да в логове закатили свадьбу. Даже две.
– Свадьбу? – переспросила Хавка, глаза на лоб выпячи-
вая.
 
 
 
– Ну, да, – ни с того, ни с чего подтвердил колдун обра-
дованно, – их атаман женился на богине их арийской – Заре
Утренней.
– Зорьке?! – в один голос одновременно вскрикнули Да-
нуха с Хавкою.
– Какой Зорьке, на богине своей я сказываю… – обеску-
раженно пролепетал Данава, но тут же осёкся, не договорив,
будто понял-что.
–  Нашей Зорьке, ***,  – припечатала его Дануха веским
эпитетом, – это ж в аккурат они вертались опосля налёта на
наш баймак.
Данава бедный глаза выпучил, рот открыл, как рыба пой-
манная, пытаясь возразить, но тут будто сдулся да поник го-
ловой лысой, да бестолковой от рождения.
– Точно. Зорька да Тихая.
– Какая такая Тихая?
– Да Тихая Вода. Одна из невесток прошлогодних, куп-
ленных.
– И эта там?
Дануха непонятно почему вдруг закипела от негодования.
Лицо её красным сделалось и на скулах желваки заиграли от
злости немереной.
– Да, похоже, – ответил колдун, понурив голову да гово-
ря уж еле слышно себе под нос, – свадьба у них двойной бы-
ла. Атаман на Утренней Заре по их обряду в круг костра хо-
дил, а его «рука правая» с  Тихой Водой оженились. Наша
 
 
 
баба Зорьку собирала к действию ритуальному. Там у них
ещё одна баба в знахарках имеется, так вот та другая одевала
Тихую.
– Вот сучки мелкожопые, – вдруг взорвался Лад ни с того
ни с сего, сидевший до этого словно его и не было.
– Э! Сучёк-дристачёк. Ты на Зорьку то ни рычи ***. Ни
знаем, как-дело-то было. Чай ни бегом бежала, тащили воло-
ком, – заступилась за свою кровиночку Хавка рассвирепев-
шая.
– Да эти вертихвостки спят и видят, как из родных бай-
маков сбежать в города арийские. Мёдом им видать там на-
мазано?
–  А я-то все мозги сломала про загадку Зорькину,  – не
обращая внимания на их перебранку бестолковую да уходя
в глубокую задумчивость Дануха себе под нос выговорила.
– Какую такую загадку? – по-змеиному зашипела на неё
Хавка, мгновенно переключаясь на бабу, будто с Ладом толь-
ко что не зубоскалила, а только и делала, что к Данухе при-
слушивалась, – почему ни ведаю. Данух, ты ж знаешь я за
Зорьку глазки-то по выцарапаю да волоски на *** у любой
по одному повыдергаю.
– Не шипи, – столь же злобно шикнула на неё Дануха сер-
дитая, – на Семик то было, а потом тебя пнули в еби-бабы.
Мы и не виделись. Когда ты у меня в последний раз гостила?
По осени?
– Давненько, – остывая, согласилась Хавка с доводами и
 
 
 
сделала вид, что успокоилась.
– Сладкой, что девок водила в карагод тогда померещи-
лось. Хотя уж коли всё так вышло, то может и не померещи-
лось. Может она и правду тогда сказывала. Ладноть, потом
потолкуем, – заговорила она примиряюще да вновь перевела
стрелки на Данаву-рассказчика, – ну чё дальше-то? Расска-
зывай.
– А чё дальше? – переспросил он с видом, мол, а что вам
ещё от меня надобно, – праздник у них там. Загулы с пьян-
ками.
– А остальные? – как на допросе пытала его Хавка неуго-
монная.
– А чё остальные? – не понимая, пожал колдун плечами
узкими.
– Ну, двое оженились, а ты блядишь их там тьма целая.
Кто ещё из наших девок там имеется?
– Да я почём знаю. Никого там больше не видели. Только
эти две да две бабы на всё логово.
– Значит скоро в гости ждать надобно, – грустно конста-
тировал всё в том же ключе Лад взволновано.
– Не, вряд ли, – тут же на автомате отвечал ему Данава
разошедшийся.
–  Раздолбай ты в одно место и то заднее,  – обречённо
выдохнула Хавка взъерошенная да как дитю непонятливо-
му начала вдалбливать всем понятные истины, – они, наобо-
рот, кинутся по примеру атамана любимого, мокрощёлок се-
 
 
 
бе разыскать и тут им одного баймака маловато будет, как
мне кажется. Им с девяток, и то может не хватить с их аппе-
титами.
– Пока атаман Зорькой не наиграется, они никуда не дви-
нутся, – набычившись, упрямо стоял на своём Данава оби-
женный, – а это дело молодое, может и надолго. Как полу-
чится.
– И у трёх по десять ближников яйца дымиться начнут к
тому времени? Он ведь наверняка ни туп, раз столь большим
народом командует, а значит, понимать должён, что может
доиграться до бунта мужицкого. Соберутся ближники да раз
скинут с места насиженного.
– Нее, – протянул колдун в довольствии, – в том-то и де-
ло, что там у них всё не так как у нас устроено. Он у них с
детства несменяемый. Там на нём всё держится. Этот атаман
у них какой-то особенный. Все как один не только его боятся
да уважают как мужика авторитетного, они на него молятся
как на бога собственного. Ни один даже подумать о бунте
не смеет, не то что всерьёз поднять голову. Я думаю, что до
осени они из своего логова не вылезут.
– А осенью степь дождями напитается, как они на колёсах
по ней ездить станут? – встрял в разговор Лад.
– Значит, и осенью не полезут.
– Они раньше прискачут, – задумчиво проговорила Дану-
ха, отлепляя примочку от груди раненой, да макая шкурку в
миске для новой пытки мучительной, – а помнишь на Свят-
 
 
 
ках, чё творилось Данава?
Колдун враз погрузнел, осунулся.
– Помню.
– Огрызок ты ни понять-чего, братец ***, – беззлобно руг-
нулась Дануха на лысого да гротескно передразнивая, доба-
вила, – отвар он попутал. Так бы и дала б в лобешник-то.
Надо было тогда всю нежить выслушать, глядишь, отвели б
беду от рода Нахушинского.
– Так, – опять влезла хозяйка наглая, – а там чё было?
– Да вон пускай колдун недоучка покается, а я пойду ру-
бахи простирну да высушу.
И утопив шкурку в миске с примочкою, Дануха направи-
лась в баню тёмную.

14.  Незваный гость хуже… лучше… да какая разница.


Лишь бы подарки тащил дельные…

Гостеприимную Хавку покинули только к полудню дня


следующего. На этот раз подруги «непримиримые» чуть ли
слезу не пустили, прощаясь трогательно, даже глумились на
прощание друг над дружкой ласково да местами аж с любо-
вью какой-то странной, застенчивой.
Данава с Ладом всё время их прощания о чём-то бурно
перешёптывались, энергично маша руками да посохами. Со
стороны могло показаться в их действиях, что они ругались,
на грани драки неминуемой. Только ругались отчего-то шё-
 
 
 
потом. Когда же время уходить пришло, то резко успокои-
лись, обнялись и долго молча стояли, друг друга поглаживая.
И стояли так, пока Хавка не рявкнула, обозвав их «бабами
недоделанными», обматерила Данаву смачно да чуть ли не в
шею выгнала.
Добравшись до лесной норы, где обитал колдун родовой
Нахушинский, они побросали мешки с поклажею, что с со-
бой несли да то, что Хавка добавила и по Данавиной прось-
бе настоятельной пошли на место баймака бывшего. Инте-
рес сходить туда, как ни странно, оказался обоюдным жела-
нием. С интересом Данавы тут понятно всё. Лучше раз уви-
деть глазами собственными, чем кучу раз внимать разговоры
сторонние, а вот Данухин интерес был не понятен, казалось
бы, но лишь добравшись до развалин с головешками, стало
всё на свои места без объяснения.
Ещё на подходе к баймаку бывшему отвесив поклон ро-
довому источнику, их встретила настоящая истерия птицы
взбесившейся. Воровайка от их прихода да радости уви-
дев хозяйку старую, похоже, голову свою сорочью потеря-
ла напрочь в сумасшествии. Она выписывала такие завихре-
ния замысловатые, что уследить глазами за её выкрутасами
невозможно было попросту. При этом то, что она выдавала
голосом, вообще не поддавалось описанию.
На все увещевания Данухи замолчать да успокоиться, ни-
как, ненормальная, ни реагировала. Лишь опосля того, как
Дануха не вынесла истерики нескончаемой да обложила её
 
 
 
матюгами со всех сторон, замахиваясь клюкой с волчьим
украшением, сорока заткнулась и, отлетев к берёзе на ветку
плюхнулась. Всё равно при этом, скача нетерпеливо по ветке
туда-сюда, бурчала что-то себе под клюв невнятное.
– Воровайка, – устало начала Дануха общение, – я тоже
тебя рада видеть, дрянь ты эдакая. Вот гляди, даже шкуру
волчью скинула, чтоб тебя не бесить, ни расстраивать.
Она развела руками, как бы показывая вот, мол посмотри
на меня да мои старания. Потом похлопала себя по плечу
правому да ласково позвала по-доброму:
– Подь сюды. Я тебя потреплю засранку пернатую.
Сорока замерла. По наклоняла голову из стороны в сторо-
ну. Затем вспорхнула и с размаха буквально шлёпнулась на
плечо хозяйское. Та погладила её по головке пальчиком, по
спине провела, прошлась рукой по хвосту длинному, от чего
тот резко вверх вздёрнулся. Птица заурчала довольная, за-
цокала, забулькала и в сочетании с её блестящими глазками
масляными, сложилось полное впечатление, что сорока ти-
хо плачет от радости. Примирение сторон состоялось к обо-
юдному удовлетворению. Данава стоял в сторонке от них да
как дитё радовался, по крайней мере, слезу уж точно пустил
сентиментальную.
Они медленно поднялись на площадь да встали словно
вкопанные, как оказалось каждый по своей причине друг от
друга независящей. Данава хмуро руины оглядывал, а Дану-
ха настороженно взглядом вперилась в небольшой шалаш,
 
 
 
что пристроился с противоположной стороны площади. Сна-
чала бабу посетила мысль щемящая, что кто-то, бежав из
плена, вернулся к баймаку по старой памяти, но присмот-
ревшись к жилищу внимательней, да осознав, что он совсем
чужой поняла, что это не пленники.
Шалаш был инородный, совсем незнаемый. Таких не
только в роду, вообще на реке не делали. Это-то и заставило
её насторожиться да замереть посередь площади. Где-то там
совсем рядом чужак спрятался.
Она спешно глаза прикрыла, но от волнения не сразу уда-
лось понять, что искать собирается, а когда сообразила, то
быстро начала принюхиваться. В шалаше никого не было.
Баба и глазами видела, что он пуст по зеву распахнутому, а
вот пронюхав чуть в стороне камыши прибрежные, учуяла
человека притом девку, кутырку по возрасту, но пахнущую
для неё неведомо.
Первый раз за всю жизнь такое чуяла, что немало уди-
вило бабу опытную. Запах девки, был совершенно неведо-
мый, незнакомый ей до сей поры не встречаемый. Она от-
крыла глаза, в камыш всматриваясь. Данава стоял к ней спи-
ной да смотрел в сторону. Баба хлёстко шлёпнула его клю-
кой по месту мягкому, колдун аж подпрыгнул от неожидан-
ности да резко обернулся в полном недоумении, почёсывая
место ушибленное, собираясь уж в очередной раз обидеться.
Дануха медленно подняла клюку, указывая на шалаш зага-
дочный.
 
 
 
– Ты видал такие штуки? – спросила она вполголоса.
Данава повернул голову в направлении клюки указующей,
и его лицо приняло гримасу недовольства с раздражением.
– Видал, – прошипел он, перехватывая посох удобнее да
готовясь к драке неминуемой,  – это охотники арийские с
приграничья [87] вольного. Быстро они наши земли к рукам
прибирают, спешат видимо.
– Это не охотник, – тут же остудила его пыл сестра стар-
шая, – это девка притом совсем молоденькая. И сидит она не
в шалаше, а в воде прячется. Вон в тех камышах у берега.
Перевела она конец клюки поднятой в сторону реки, ука-
зывая направление. Тут с плеча оттолкнувшись с силою да
красиво распахнув крылья пёстрые, Воровайка в полёте бре-
ющем, про скользила через площадь баймачную да усевшись
на центральную жердину шалаша инородного, завертела го-
ловой из стороны в сторону. Она, коротко клювом цокая,
будто потеряв кого, отчего находилась в недоумении. Нако-
нец вновь взмыла в воздух, закружив над камышами при-
брежными, да застрекотала тревогою.
– Вон она где, – проговорила баба уверенно, да пошла бы-
ло в том направлении.
Но тут сорока чуть ли не взвизгнула, круто к земле спи-
кировав да замелькав крутыми дугами у самой травы, за бу-
гор спряталась, по земле скоком запрыгала, хоронясь за куст
смородины.
Дануха увидев сорочью выходку, остановилась мгновен-
 
 
 
но, будто налетела на стену невидимую, резко к земле при-
саживаясь да рукой Данаве показывая сделать следом то же
самое. Хозяйка знала сороку как себя и все эти вихляния го-
ворили о том, что кто-то в птицу целится, и для сороки на-
стала угроза реальная.
– Эй, девка, как там тебя, а ну не балуй, – громко Дануха
выкрикнула в сторону камышей замерших и, смягчив голос,
понижая его до спокойного уже по-доброму добавила, – не
надо на мою Воровайку охотиться. Она сорока не дикая все
ж, а ручная, домашняя. Чай с птенца со мной выросла. Жал-
ко будет вековушке хоронить подругу пернатую.
Опосля паузы затишья недолгого камыш затрепетал с ше-
лестом да расступился в стороны, и на берег вышло юное
создание, вот только по виду пацан это был, а не девка как
Дануха сказывала.
Короткая курточка кожаная на завязках-бантиках умело
рукой мастера сшитая, такие же штаны кожаные плотно нож-
ки облегающие. Обуто в короткие сапожки с узорами. На го-
лове ничего не было даже волос почитай. Верней, они были
там, но очень короткие. В руках у этого чуда был лук увеси-
стый, Недетский явно, к тому ж со стрелой наложенной.
– Так это ж пацан, – удивился Данава голосом, выпрямля-
ясь в полный рост и не страшась оружия.
– Ох и дурачина же ты братец, – весело его Дануха под-
трунила, – она не более пацан, чем некоторые. Ты у нас тоже
с виду вроде как мужик значишься.
 
 
 
– Да ладно тебе, Данух, что ты, в самом деле, опять нача-
ла, – замялся колдун обиженный.
Этот непосредственный диалог двух родственников одно-
временно успокоил гостью и порадовал. Дануха громко да
насмешливо крикнула:
– Воровайка, лети сюды, – и уже обращаясь к гостье неве-
домой, голосом вековушки доброй-при-доброй спрашива-
ла, – ты ж не будешь её стрелять, девица?
Охотница ничего не ответила, но стрелу из лука вынула и
убрала за спину, ловко сунув её в коробку кожаную. Сорока
не полетела, как было велено, а смешно полу боком проска-
кала по траве утоптанной, обходя гостью по кругу дальнему,
видимо для надёжности и только доскакав до хозяйки таким
образом, вспорхнула да уселась ей на плечо, шею вперёд вы-
тянув да разглядывая лучницу. Та улыбнулась вполне доб-
рожелательно. Сорока её явно радовала.
– Ну, здрава, будь, гостья незваная, – поздоровалась Да-
нуха с радушием, – как тебя звать-величать и чё эт ты в на-
ших краях делаешь?
Девочка стала серьёзной и о чём-то задумалась. Медленно
как бы время оттягивая, перекинула лук через голову, одела
его за спину наискось да вместо ответа спросила неожидан-
но:
– А это точно сорока твоя? Не обманываешь?
Дануха удивлённо посмотрела на птицу и ответила:
– А ты думаешь, она к любому на плечо усядется? – и об-
 
 
 
ращаясь к колдуну, спросила лысого, – Данав ты хочешь Во-
ровайку на плаче поносить?
Тот аж отпрыгнул от них как от змей нападающих.
– Да ну её зверюгу лютую. Мне мои уши дороги, да и на
спину насерит обязательно, знаю я её птицу мерзкую.
Дануха с девочкой засмеялись расковано.
– А отчего это тебя так занимает, милая? – спросила Да-
нуха, скрывая за своей весёлостью до сих пор не пропадаю-
щее напряженье с тревогою.
– Я её уже второй день вылавливаю. Она скачет вокруг,
смешно так разговаривает, даже, кажется, ругается, а в руки
не даётся, как не пробовала.
Пока девочка говорила это, Дануха к шалашу вышагива-
ла, по пути окрестности осматривая. Только тут она поняла
с ужасом, что не прощупала округу до этого, а ведь девка-то
может быть, не одна пряталась. Она остановилась, глаза при-
крыла веками да медленно повертелась из стороны в сторо-
ну. Девочка тем временем, ни обращая внимание на стран-
ное поведение бабы в старом одеянии, продолжила безмя-
тежно щебетать тонким голосом:
– Было велено мне прийти в края здешние да найти бабу с
сорокой прирученой. Я почему-то сразу поняла, как увидела,
что эта сорока та самая, вот только тебя всё не было и не
было.
Дануха услышав ответ загадочный да ничего вокруг не об-
наружив криминального, заволновалась ещё больше в душе,
 
 
 
но волнение то было другое какое-то, словно доброе пред-
чувствие чего-то важного. Она дошла до шалаша. Осмотрела
кострище залитое, с двумя лапами от утки вырезанных, что
похоже пытались приготовить для съедения, но были они со-
всем сырые даже не опалённые. Из чего Дануха заключила,
что их варили в какой-то посудине и этим отваром как раз
и залили костёр притом, только-что. Рассматривая мокрые
головешки, она тихо спросила охотницу:
– И кто сказывал?
Девчонка промолчала будто не услышала. Дануха удив-
лённо иль вопросительно на неё глянула. Та потупила глазки
да жёстко ответила:
– Неважно это.
Дануха подошла к ней вплотную и смотря в лицо, что по
сути своей было совсем детское, вновь спросила, меняя тему
да стараясь разговорить пришелицу:
– Так как тебя звать-то, охотница?
Девочка напряглась, губку нижнюю покусывая, и вновь
выдавила из себя то же самое:
– Неважно это.
– Ладноть, – усмехнулась Дануха, – будем звать Неважной
тебя. Нам-то какая разница? А меня кличут Дануха – баба с
сорокою, а это, – указала она на лысого, – мой брат Данава.
Без сороки, но с посохом.
– Он колдун? – спросила девочка почему-то шёпотом, и в
глазах её блеснул интерес неподдельный, нешуточный.
 
 
 
– Колдун, – печально Дануха выдохнула, показывая всем
видом своим, что, к сожалению, от колдуна там одно назва-
ние.
– Настоящий?
– А вот это вряд ли, красавица, – засмеялась баба, на брат-
ца оборачиваясь, – коли б был настоящий…
– Настоящий, – встрял Данава обиженный прекрасно слы-
шавший все их перешёптывания да пытаясь произвести эф-
фект значимости стукнул посохом о землю, принимая гор-
дый вид заносчивый.
– Ох, ё, – только и пропела Дануха издевательски, и обни-
мая плечи хрупкие гостьи-охотницы, обращаясь уже к деви-
це, проговорила ласково, – я смотрю, ты без обеда осталась,
деточка. Собирайся, пойдём к нам, накормим голодную.
Реакция охотницы удивила Дануху и вместе с тем порадо-
вала. Она засуетилась, забегала, собирая пожитки нехитрые
в такой же мешок кожаный, как и вся одежда её умело по-
шитая. Порыскала в траве высокой ближе к берегу, выдер-
нув оттуда небольшой котелок металла жёлтого да сложив в
него лапки недоваренные, что валялись в головешках зали-
тых, последовала за Данухой вполне уверенно.
– Выбрось, – сказала ей баба вперёд шагающая, при этом
даже не оборачиваясь.
– Что выбрось? – переспросила охотница, явно не пони-
мая о чём разговор идёт.
– Лапы эти выбрось грязные, а котелок свой роскошный
 
 
 
вон в реке сполосни, – указала она рукой в сторону, – у нас
мяса валом, голодной не останешься.
Девочка в котелок глянула, задумалась, скорей всего жа-
лея добро выбрасывать, но затем, перевернула его решитель-
но, высыпая на землю содержимое, и быстро метнулась к
берегу ополаскивать котелок испачканный. Вскоре так же
быстро догнала парочку неспешно по тропе идущую.
Впервые за всё время своего одиночества да скрытной
жизни от людей по лесам с перелесками, она боялась отстать
от них да потеряться в неведении. Они шли по узкой тропке,
хорошо протоптанной среди высокой травы по пояс залив-
ных лугов. Впереди шла Дануха, как старшая. За ней колдун
семенил, то и дело крутясь из стороны в сторону. Замыка-
ла вереницу молодая охотница. Воровайка летала кругами
широкими словно орлица гордая, осматривая окружение да
охраняя этот отряд маленький.
Наконец Дануха вышла к источнику змеиному да встала,
в воду вглядываясь. Рядом колдун пристроился непонимаю-
ще. Вышла к роднику и девочка. Увидев ключ и перед ним
людей замерших, тоже встала, рассматривая окружение вни-
мательно, ища то, что так могло заинтересовать её попутчи-
ков.
– Неважна, – загадочно проговорила баба, – ты котелок
сполоснула, как сказывала?
Молодая охотница встрепенулась, лишь сейчас поняв, что
это к ней обращаются.
 
 
 
– Сполоснула, – ответила она непонимающе, свой пови-
давший время котелок разглядывая.
– Зачерпни-ка воды да подай мне испить, девонька.
Охотница изобразила недоумение на своём личике, не по-
нимая, с чего бы это она сама не может подойти к воде да
напиться коль хочется. Дануха посмотрела в глаза, да улыб-
нувшись ласково, объясняя свою прихоть добавила:
– Так надобно, девонька.
Неважна пожала плечиками, как бы всем видом показы-
вая «ну, надо так надо, она от этого не переломится» и за-
черпнув из чаши родниковой, почитай котелок доверху, про-
тянула бабе привередливой. Та аккуратно взяла его руками
обеими, закрыла глаза да к воде принюхалась, резко своим
носом фыркая. Затем обняла его левой рукой, прижала к
груди увесистой да обмакнула в воду пятерню свою пухлую.
Намочив, принялась растирать пальцы мокрые, поднеся их
прямо к глазам, будто что-то высматривая. Наконец сунув
в рот да облизав пальцы мокрые, при этом смачно губами
причмокивая, закрыла глаза, выражая удовольствие. Опосля
выплеснула воду на траву да вернула котелок охотнице, а по-
том притянув её к себе, нежданно поцеловала её в лоб ис-
пачканный.
– Вот и первая ласточка, – проговорила она торжествен-
но, – ну, здравствуй Неважна, сестра моя.
Девочка зарделась от такого приветствия да проявления
чувств для неё не ведомых. Ей вдруг стало как-то неудобно
 
 
 
перед этими людьми добрыми, и она стыдливо попыталась
представиться:
– Меня зовут…
–  Неважна,  – быстро прервала Дануха её откровение,  –
знаю, как вы трясётесь со своими именами [88] настоящи-
ми. Не хочу, чтоб ты себя уязвимой чуяла. Потому, отныне
все мы будем звать тебя Неважною. Так будет лучше. Поверь
мне. Ты ж не против, скиталица?
–  Угу,  – кивнула облегчённо лучница, её такое вполне
устраивало.
Шагая дальше от родника к берлоге Данавиной, Неважна
шагала посерёдке меж сестрой да братом назваными и без-
остановочно треща словно Воровайка при встрече радост-
ной. Сказывалось долгое воздержание от общения, и теперь,
казалось, охотница навёрстывала упущенное. Рассказывала
она свою жизнь, но не всю, естественно, а последних пару
лет как минимум. Рассказывала, эмоционально руками раз-
махивая да котелком, что несла в руке за край придерживая.
Да так махала выразительно, что шедший за ней Данава при-
отстал чуток, чтоб ненароком не схлопотать этой медной по-
судиной в свой любимый лоб изрисованный.
Была она, что называется из простого народа арийского.
Не знатных кровей, не из городских, а из приграничного по-
селения. Росла в семье охотника свободного и была ребён-
ком единственным. Почему? Сама не знала, а родителей ни-
когда не спрашивала. Проживала на землях Аркозы-города,
 
 
 
что далече был от земель Нахушинских. Дануха о таком го-
роде даже не слышала. Жили хорошо, в достатке, в доволь-
ствии. Отец её был один из лучших охотников. Только вот
две осени [89] назад поменялось всё.
–  Есть у нас там лес один. Зачарованный. От города на
полночь [90] почти день пути. Его чёрным люди назвали не
понятно, за что, хотя никакой черноты в нём и в помине не
было. Обычный лес, зелёный как положено. Вот только не
хожен людьми оттого и дикий своей первозданностью. А не
ходил туда никто, потому что боялись его до паники. Гово-
рили, богами он проклятый. Все, кто туда ходил, назад не
возвращались, как сквозь землю проваливались. Отец мой
тоже туда не ходил, побаивался, но в тот год совсем плохо со
зверьём сделалось. Как он говорил, и зверь ни уродился, и
охотников прибавилось. В лесах стало легче с человеком по-
встречаться, чем с кабаном иль косулей какой-нибудь. Вот и
решили они с Апаном, другом отца, что по соседству жил, в
тот чёрный лес наведаться. Мама тогда переживала сильно,
но он успокоил, что они в сам лес не собираются, а лишь по
краю походят да посмотрят, что чего. А на самом деле вглубь
пошли. Мой отец хоть и кормил жрецов местных да одари-
вал, но в богов не очень сильно верил, как мне кажется. За-
то он верил в Душу Леса волшебную, потому что он в лесу
почти жил всё время и очень много о нём знал разного. До
того времени я вообще его редко видела.
–  А сколько тебе лет Неважночка?  – спросила впереди
 
 
 
идущая Дануха, не оборачиваясь.
– Что значит лет? – непонимающе спросила охотница.
– Ну, осеней, по-вашему.
– А, – протянула охотница, – так, пятнадцать… будет в
скором времени.
Девочка помолчала, ожидая, что на это скажет провожа-
тая и видя, что та идёт дальше в лес, как ни в чём не бывало
и ничего больше не спрашивает, рассказ продолжила:
– Ну, вот. Я тогда не знала, что они задумали. Маме отец
тоже ничего не рассказывал. Как оказалось, он прослышал
от людей ведущих, что охотиться в тех местах можно, но для
этого надо заключить договор с хозяйкой леса этого. Дану-
ха резко встала как вкопанная и Неважна со всего размаха
ткнулась в спину ей. Баба повернулась медленно и с трево-
гой посмотрела в глаза девочки.
– Мама-то жива? – неожиданно спросила провожатая.
Охотница глаза опустила печальные и ответила:
– Нет. В прошлом году умерла. Заболела по осени да будто
сгорела лучиною.
– Кто бы сомневался, – с какой-то грустью баба прошам-
кала, развернулась да пошла дальше по тропе еле топтаной.
– Ну вот, – продолжила Неважна свой рассказ прерван-
ный, пускаясь вдогонку за спиной широкою, – пошли они в
тот лес нашли Хозяйку волшебную. Она с отцом договор за-
ключила, а с Апаном, похоже, не сладилось.
– А чё с ним стало? – спросила Дануха не оборачиваясь.
 
 
 
– Так не знает никто. Не вернулся он. Отец говорил, что
он потерял его, как только в чащу сунулись, а как только по-
терял Апана из виду, так сразу и наткнулся на Хозяйку Ле-
са чёрного. С тех пор зверя он бил немерено. Сколько на-
до было, столько и брал не жадничая. Какого надо было, та-
кого и добывал, даже редкого. Жизнь у нас совсем налади-
лась, а тут мама померла в аккурат. Меня одну в пустом до-
ме не стал оставлять. Поселенцы его удачи завидовали, все
недобро на нас поглядывали. Знаю, что даже жрецам жало-
вались, но отец всегда жрецами хорошо отдаривался, оттого
не трогали они его, даже защищали перед селянами. Говори-
ли всем, что ведёт отец жизнь богам угодную. С тех пор как
мама умерла, он стал меня с собой забирать да учить всему.
Про жизнь, про лес много рассказывал. Мы почти всё время
в лесу жили безвылазно, выходили к дому лишь добычу об-
менять да продать за золото. Он хотел много золота для ме-
ня собрать, чтоб завидной женой стала со временем и в го-
роде жила как высокородная, а я не хотела этого. Мне в лесу
нравилось. А этой весной он решил без перекупщиков сам в
город съездить и все шкурки зимние, что добыли и выделали
обменять на торгах на золото, а заодно жениха присмотреть
по дороднее. Я же на это время в лесу заповедном в шатре
жила. Ждала его. Но он обратно не вернулся уже.
Она затихла, и какое-то время шла помалкивая.
– А ты знаешь, что с ним стало? – не выдержал Данава,
позади шагающий.
 
 
 
– Знаю. Не доехал он до города. Убили его люди лихие,
разбойные. Лук то он свой в шалаше оставил, а из оружия
один нож охотничий с собою забрал. Их всех стрелами в за-
саде перетыкали. Весь обоз поселковый, что шёл до города.
Сам обоз с добром угнали, а убитых всех там, на дороге бро-
сили.
– Откуда ты узнала? – не успокаивался колдун участливо.
– Душа Леса рассказала. А потом я тайком в поселение
сбегала. У меня там подружки остались. Вот они и поведали,
что всех нашли убитыми. Привезли в поселение. Схоронили,
по обычаю. Много тогда народа побили и не только торгово-
го. Рассказали, что жрецы меня искали, спрашивали. Но я
как представила зачем, недолго думая опять сбежала к себе
в лес и больше в селение не хаживала.
Теперь и Данава замолчал, понурив голову. Колдуну ль не
знать, кого она Хозяйкой Леса кликала. То была никто иная
как Лесная Дева – нежить могучая.
– А как ты с ней увиделась? – теперь уже спросила Дануха
любопытствуя.
– С кем увиделась?
– Да с Девой Лесной.
– С какой ещё Девой? Ни с какой я девой не виделась
– С той, что ты зовёшь Хозяйкой Леса заповедного. Мы
их называем Девы Лесные иль Душа Леса, как ты уже обмол-
вилась.
– Так их что много у вас?
 
 
 
– Почитай в каждом лесу имеется да не каждому честь с
ней свидеться.
– Ну, – продолжила Неважна, скомкано, – как отец уехал,
так на следующий же день она ко мне наведалась и расска-
зала тогда, что случилось с отцом и с людьми обозными.
– Неважна, а как она выглядела? – влез Данава в разго-
вор, – Красивая?
На что Дануха только крякнула, а Неважна, расплылась
в улыбке благостной, да упиваясь воспоминаньями, восхи-
щённо подтвердила Данавины предположения:
–  Очень, Данава. Я такой красоты не видывала. Даже и
не знала, что такая красота водится. Как я хочу быть не неё
похожею. А ты Данава видел её?
– Ну, – замялся колдун, и не зная, толь соврать, толь, при-
знаться.
– Не видел он, – ответила за него Дануха, посмеиваясь, –
он у нас вообще ничего не видит. Колдун-самоучка, недоде-
ланный.
Дануха смачно сплюнула. Данава лишь насупился, поджал
губки узкие да отстал, ничего не отвечая на оскорбления.
– Наказал же Вал таким созданием, – завелась было ба-
ба по случаю, не забыв свои замашки старые, но потом толи
вспомнила, что уж не большуха более, толи просто потеря-
ла всякий смысл кости брату мыть, от чего махнула рукой в
пустоту да обречённо добавила, – а!
Так и пошли дальше молча. Каждый о своём думая. Паузу
 
 
 
в разговорах прервала Дануха притом неожиданно:
– Неважна, так это она тебя ко мне отправила?
– Да, – зашугано ответила лучница, будто Дануха непо-
нятным образом проникла да раскрыла её тайну сокровен-
ную, что кроме неё никому знать не положено.
– Да ты не боись, девка. Лесная Дева не отправит к воро-
гам да к плохим людям на поругание. Она чё наказывала?
– Наказывала, – тихо пробубнила охотница, явно не желая
о том рассказывать.
Дануха встала, развернулась размашисто да сурово взгля-
нула на девку упрямую, ожидая от неё подробностей.
– Она велела найти тебя и передать умения. Все, чем меня
наградила за время последнее.
– Какие такие умения?
Неважна глаза потупила. Ей очень не хотелось делиться
подарком редкостным. Она перебирала мысленно все вари-
анты возможные как бы утаить награду, но и при этом остать-
ся здесь. Она уж решила, что расскажет обязательно, но по-
том как-нибудь. Пауза затягивалась.
– Неважна, – тихо да вкрадчиво заговорила Дануха, вгля-
дываясь прямо в лицо собеседницы, уловив её заминку
нескрываемую да нежелание рассказывать самого главно-
го, – ты хоть понимаешь, с каким огнём заигрываешь, деточ-
ка? Ты же вроде большая по возрасту да к тому же смотрю
сообразительная. Дайка я перескажу твой сказ вкоротке да
без картинок с выкрутасами, а ты поправь меня, ежели, где
 
 
 
ошибусь. И так. Ты живёшь в семье ребёнком единственным.
Ни братьев не имеешь, ни сестёр разновозрастных. Как толь-
ко вырастешь ты до нужных лет, жизнь толкает твоего отца
в заветный лес к нежити. Опосля того как заключает он до-
говор с Лесной Девою, ты теряешь маму, и отец ведёт тебя в
тот лес заколдованный. А как только ты попадаешь в место
нужное, нежданно-негаданно и он покидает жизнь твою, а
Дева приходит к тебе лично, награждая даром невиданным
с одним условием, чтоб ты доставила его по назначению. Я
ничего пока не перепутала?
Тут она сделала паузу, внимательно охотницу разгляды-
вая, а затем, сменив тон на грустный, продолжила:
–  Ты что ж думаешь, деточка, Дева Леса – волшебни-
ца сказочная? Ты хоть понимаешь, что для Девы человечьи
жизни, что для нас комариные. Только мы комариков ладо-
шкой шлёпаем, а она наши судьбы на узел вяжет с концами
развязными.
Молодая охотница была в шоке от услышанного. Глаза её
распахнулись до размеров невиданных, рот может быть, то-
же распахнулся, но она прикрыла его ладонями, уронив при
этом котелок под ноги.
– Ты решила поиграться в прятки с силами, что решают в
людской жизни всё, сами с нами играючи?
Охотница младая замерла столбиком, не издавая не еди-
ного звука, даже дыханием, а по её щекам текли две слезин-
ки одинокие. Дануха сжалилась над ней, смягчила лицо да
 
 
 
тон в голосе, обняла, прижав к груди больной и продолжила:
– У каждого своя судьба, своё назначение. Вы все под Лес-
ной Девой изначально были положены. У твоей мамы судь-
ба была родить тебя да вырастить. Вот она выполнила с че-
стью, что было предначертано, и Дева прибрала её как бо-
лее не нужную. Судьба твоего отца была научить тебя тому,
чему научил да свести с самой Девой для твоего продолже-
ния. Он с честью выполнил своё назначение и тоже был изъ-
ят из твоей жизни как помеха дальнейшему. Ей была нужна
ты девонька, и она тебя получила как должное. Твоя судь-
ба не кончается на этом тем, что надобно принести секреты
какие-то. Она у тебя только начинается. Долгая твоя дорога
жизни да цели её мне не ведомы. Твоя судьба накрыта самой
Лесной Девой и наша встреча оттого тоже неспроста выда-
лась.
Девчонка уже навзрыд рыдала голосом, но всё же через
рёв вопросила отчаянно:
– За что?
Слёз горьких излияние да утешенья сироты безутешной
продолжались долго да бес толку. Дануха даже усадила её на
травку под берёзкой молоденькой, и сама рядом пристрои-
лась, всякую муть, нескончаемо рассказывая в качестве уте-
шения да успокоения. Данава подсуетился, да пробежав по
лесу, насобирал лесной ягоды пригоршню. А когда охотница
перестала реветь и даже улыбнулась при виде ладони протя-
нутой, Данава тут же похвастал что он лучший знаток леса и
 
 
 
с ним не пропадёшь. На что Дануха «причесала» его языком
в который раз и Неважна совсем успокоилась.
– Ладноть, айда до стойбища, – скомандовала баба непо-
воротливая, еле поднимая зад с травы, чуть не сломав при
этом берёзку хлипкую,  – а то мы с этим знатоком лесным
можем и помереть с голоду.
Но идти у Данухи не получилось, так как её остановила
охотница.
– Стойте, – сказала она уверенно, – я должна рассказать,
что велела передать Душа Леса чёрного.
Дануха встала, обернулась, приготовилась, хотя пока не
понимала, чего ждать от подарочка.
– Я должна научить вас делать луки со стрелками и метать
их колдовским образом без промаха.
– И всё? – дивился колдун простоте подарочка, недоумён-
но с Данухой переглядываясь.
– Странные вы какие-то, – удивлённо проговорила охот-
ница, округляя глазки зарёванные, – такое ощущение, что вы
вообще луков в жизни не видели?
– Говна такого завались. Насмотрелись всякого, – отмах-
нулась баба как от запаха, она явно ждала нечто особого, –
у нас почитай вся шантрапа бесштанная с гнутой палкой по
лесам бегает да стреляет вичками куда ни попадя.
– А я-то думаю, почему вы на мой лук не обратили вни-
мания? – загадочно улыбнулась охотница.
– А с чего ты взяла, что мы все тут безглазые, – не пере-
 
 
 
ставала Дануха ехидничать, – отцов знамо лук. Ну, и чё тут
хитрого? Один хрен палка да верёвка вот и все премудрости.
– Это мой лук, собственный, – огрызнулась кутырка, кри-
вясь в улыбке презрительной, – отцов я похоронила вместе с
тулой и стрелами. У него был обыкновенный, охотничий. Да,
лук его хорош был, но не до такой степени. Этот же лук не
охотничий. Душа Леса сказала мне, что он боевой. То есть
для боя предназначенный. Поэтому я не охочусь с ним, а зве-
ря бью, притом любого и одной стрелой, да и делать это с
ним в разы легче, чем охотиться. Таких больше нет. Он един-
ственный.
Дануха недоверчиво покосилась на хвастунью, чуть на-
клонив голову да всем видом как бы спрашивая, «а не врёшь
ли ты, кутырка сопливая?». Охотница торопливо со спины
сняла своё оружие да протянула бабе неверующей.
– Посмотри на него внимательней, разве ты такой раньше
видела?
Дануха брать в руки лук не стала, но присмотрелась вни-
мательней. Даже глаза закрыла да иным взором глянула,
но ничего сверхъестественного не обнаружила. Данава тоже
стоял рядом, разглядывая тупо странную загогулину.
– Я в них не больно разбираюсь, – подытожила просмотр
Дануха с интонацией «да на кой оно мене надобно», – ну,
красивый, сложней, чем наши устроены. Явно мастером сво-
его дела сделанный. Ишь сколь загогулин разных налеплено.
Наверное, каждая для чего-нибудь нужная.
 
 
 
– Данава, а ты? – уже упрашивая, спросила она колдуна,
скребущего лысину.
Тот поморщился и ответил пристыжено:
– Да я тоже по этим «тыколкам» не мастак. Не моё это.
– А как же ты на зверя охотишься? – неподдельно удиви-
лась охотница.
–  А он его красотой сражает, девонька,  – съехидничала
баба, держа ответ за братца младшего, – лишь рожу скорчит
умную, тот со смеха и давиться.
Неважна звонко засмеялась да сквозь смех из себя выда-
вила:
–  Вот те на. Да меня с этим луком если б поймали лю-
ди знающие, то на огне бы пытали или сулили горы золота,
лишь бы секрет его выведать. Вы посмотрите на меня. Разве
во мне сила есть, чтоб из лука охотиться, да ещё из такого
огромного? А я с него со ста шагов лося через сердце про-
биваю. Притом навылет бью. А стрелки видели? – и она тут
же лук на плечо накинула да достала две стрелы из коробки
кожаной, – смотрите. Разве вы такие видели?
Неважна протянула их колдуну, но тот тут же от них руки
попрятал за спину, зато Дануха взяла да каждую рассмотрела
в отдельности.
– Хорошие стрелы, ровные, а чё в них не так? – недоумён-
но баба расспрашивала, ничего в них не видя особенного.
– Да вы что притворяетесь? – вдруг не на шутку рассер-
дилась охотница, – вы колдуны или врёте всё?
 
 
 
Дануха почуяв подвох, взяла по стреле в руку каждую, да
закрыв глаза, решила проверить подарок по-своему, да, как
только перешла в иное состояние, резко распахнула зенки
бешеные, да оставив пред собой лишь одну стрелу, удивлён-
но выдохнула:
– Ох, ё. Эт чё это такое? Это какая ж в ней дрянь сидит?
– Вот это и есть стрелка. А эта, – Неважна забрала вторую
и показывая наконечник, – стрела обычная.
С этими словами она ловко сунула её в коробку за спину.
–  А это,  – Неважна забрала у Данухи оставшуюся,  – не
стрела, а стрелка называется. Душа Леса говорит, что у лю-
бой обычной бабы сил на такую стрелку предостаточно. У
некоторых и две получится, а у особенных, таких как я, и
три. Я, когда вырасту, то и на четвёртую, сил хватит внут-
ренних. Вот смотри.
Охотница вдруг поняла, что лучше раз показать этим без-
дарям, чем до вечера объяснять то, что всё равно не пой-
мут своим вековым разумом. Она подняла с земли зелёный
листочек маленький да послюнявив его, к молодой берёзке
приклеила. Затем отошла шагов на пять, в лук стрелку вста-
вила, да отвернувшись от той берёзки в другую сторону, пу-
стила её в просвет между кронами деревьев в небо синее.
Опосля чего медленно повернулась и замерла неестественно.
На её лице играла странная мимика. Она будто тужилась
по большому, челюсть зачем-то перекашивая да с силой от-
водя её в сторону. Глаза полузакрытые, под веки закати-
 
 
 
ла словно припадочная. Дануха с Данавой с любопытством
смотрели на девку рожи корчащую, ничего не понимая и с
интересом ждали разъяснения, что же она им хочет показать
своими кривляньями.
Вдруг раздалось нарастающее шелестение да тут же глу-
хой шлепок за спинами, даже не желая того они обернулись
в ту сторону да от увиденного у обоих глаза навыкат сдела-
лись, и беззубые рты распахнулись одинаково. В листочек,
что Неважна к берёзке приклеила, точно в его середину бы-
ла стрела воткнута.
Данава аж дар речи потерял, издавая звуки нечленораз-
дельные, то и дело тыкая рукой то в небо, куда стрела была
пущена, то в саму стрелу, что была в дерево воткнута. Тут
молодая охотница гордо прошествовала между ними с важ-
ным видом победительницы, выдернула стрелку из дерева,
поцеловала кончик да аккуратно в коробку засунула.
– Теперь понятно надеюсь? – с явной бравадой спросила
лучница, с высоты своего колдовского умения.
Первый отошёл колдун.
– Это как же ты?
– Что? – переспросила Неважна, требуя уточнения немно-
гословной риторики Данавы «красноречивого».
– Как ты это? – и он изобразил потуги на лице с отворо-
том челюсти, – управляла чё ли? Да ведь точно так. Как же
знаешь, куда летит?
– Весь секрет в том, что на наконечнике стрелки мои вто-
 
 
 
рые глаза пристроены. Я, когда её пускаю в цель, то от своих
глаз отказываюсь, а начинаю смотреть теми, что на стрелке
мной порождённые. Я как будто лечу на ней. Хорошо, аж дух
захватывает. Я не только вижу, но и двигать могу, направляя
её в место нужное, правда, не очень много, сил пока недо-
статочно, но сначала и этого не могла, а теперь сами видели.
Я её в другую сторону пустила, в небе развернула и точно в
цель.
– Ох, ё, – только и смогла Дануха из себя выдать, посте-
пенно переходя из ступора в состояние ликования на эйфо-
рии замешанном, – ты даже не представляешь себе деточка,
насколько поняла. Ай да Дева Лесная, ай да благодарствую
за подарочек.
С этими словами она повернулась в сторону да поклони-
лась в пояс Душе Леса невидимой.
Они весело шагали по лесной тропе к стойбищу и почи-
тай дошли до норы, что Данава гордо называл колдовским
пристанищем, как шедшая за Данухой, Неважна неожидан-
но спросила в задумчивости:
– Дануха, я вот только не пойму никак. Я, конечно, тебя
научу всему, но зачем вам всё. Вы же старые.
Дануха в ответ только хмыкнула весело.
– Какие твои лета, сестра, поймёшь ещё. А учиться у тебя
я и не думала. Без этого жила да уж как-нибудь и помру без
твоей помощи. Учить ты будешь других, таких же как и ты
молодых да дерзких в стремлениях.
 
 
 
– А где они?
– Они? – переспросила Дануха и сделала паузу, видно что-
то обдумывая, – они, сестра, идут сюда. Со всех концов идут.
Скоро нас будет много, я чувствую.
Она ещё что-то хотела сказать возвышенного да торже-
ственного, но её перебил братец не по делу выступивший:
– А я хочу. Научишь меня?
– Конечно, – ответила охотница.
– Ох, ё, – взревела Дануха смехом раскатистым, – тебе-то
в какое место упёрлось это учение?
– А чё? Вещь полезная, – не сдавался колдун.
– Любая вещь полезная в дурных руках – беда поломан-
ная. К тому ж сказано тебе, что это только бабы могут, а ты
чё у нас баба чё ли от рождения?
Так весело припираясь да смеясь по-доброму, добрался
маленьких отряд до своего нового поселения, на Чуровом
Столбе которого их дожидалась Воровайка нетерпеливая,
мотая длинным хвостом сверху-вниз да без устали стрекоча
какую-то свою, наверное, тоже песню радостную…

15. Гадкий утёнок вырастает в лебедя. Баба дура стано-


вится женой начальника. Карга старая и та может лишить на-
следства ценного. Ну что за жизнь пошла? Даже поглумить-
ся не над кем…

Небольшое стойбище в лесной глуши в скором времени


 
 
 
обжилось, обустроилось, и потекла в нём жизнь размерная,
неторопливая. Дануха с Неважной не сговариваясь, наотрез
отказались жить в земляной норе, подобной той, где обитал
колдун «недоделанный». Младая охотница, отыскав невда-
леке местечко свободное от деревьев разных да подлеска
проросшего, устроила там шатёр свой походный, Данухой до
селей невиданный.
Девка во всей красе расписала его простоту с удобства-
ми. Он из шкур был шит, тонких, мехом внутрь заправлен-
ных. Стенки круглым конусом с остроконечным навершием.
Только на полу шкура была цельной да толстой – беровой,
а на стенах шкурки мелких зверьков всяческих. В основном
белка с зайцем зимние, не линялые. Притом шкурки были с
сознанием дела подобраны для получения узора красивого.
В одном месте шкуры сшиты не были, а образовывали проём
входной, наверх откидываясь.
Весь шатёр собирался на трёх палках в лесу подобранных,
упирающихся в края пола с трёх сторон, да завязанных свер-
ху треногою. Но самое интересное, что понравилось старо-
жилам без исключения, его можно было для сна использо-
вать даже не раскладывая, да не ища палок для этого. Стои-
ло просто разложить на земле да залезть туда как в мешок
вместительный, прикрываясь откидной дверью, закупорива-
ясь, что Неважна тут же продемонстрировала.
Дануха тщательно изучив шатёр сверху донизу, в собран-
ном да разобранном состоянии, изъявила желание иметь та-
 
 
 
кой же только большими размерами. И так как она не со-
биралась никуда таскать его, а поставить на постоянное, так
сказать, место жительства, то сделать его захотела весь из
толстых шкур. Притом из шкур зверя единого, не любя вид
ляписный в глаза кидающийся, а по центру в крыше обяза-
тельно дыру круглую, так как Дануха во что бы то ни стало,
возжелала иметь очаг в куте собственном.
В конечном итоге что-то подобное они и соорудили со
временем. Шатёр получился просто огромный, хоть хоровод
води. Пришлось валить деревья, пни выкорчёвывать, делая
целую поляну с землёю ровною. И получился он у них не ост-
рым, как у охотницы, а какой-то непонятной конфигурации.
Сначала установили стены круглые выше роста человеческо-
го, только потом свели крышу покатую, где по центру дыру
проделали. Только получилась она не круглой, как заказыва-
ла, а скорей многоугольной, но это хозяйку не расстроило.
Ей вообще-то плевать было на геометрию.
Местный лес являлись лосинным урочищем, потому ос-
новным материалом шкурным для строительства был есте-
ственно лось величественный. Неважна охотилась, как в иг-
рушки поигрывала. С такой лёгкостью добывала зверя раз-
ного, что Дануха с Данавой всякого повидавшие только ди-
ву давались да друг на друга поглядывали, не успевая за ней
по лесу бегать да шкуры сдирать, а потом дни-на-пролёт их
выделывать. А мясо как жалко было! Сердце кровью обли-
валось в три ручья, но куда его было девать-то столь? Кладо-
 
 
 
вые и так им забиты были сверху донизу.
Дануха изворчалась вся да извелась на «нет» из раза в
раз бросая горы добра съедобного, но зверя, как не стран-
но, от этого не становилось меньше прежнего. Тогда, кста-
ти, вскрылась ещё одна особенность гостьи пришлой не-пой-
ми-откуда появившейся. Во-первых, она не могла заблудить-
ся в лесу в принципе, даже дивилась непонимающе, как это
вообще делается, ведь в лесу нет двух деревьев одинаковых
и как вообще можно сбиться с направления.
Во-вторых, что ещё больше удивило старожил речных,
она всегда знала, как должное, в каком направлении идти на-
добно, чтобы попасть в место нужное. Неважна, даже похва-
сталась, что может прийти куда угодно. Хоть с глазами за-
крытыми. На что Данава азартом охваченный побился с дев-
кой об заклад, не веря в бахвальство пустозвонное, но завя-
зывать глаза ей не стал, а надел целый мешок на голову да
раскрутил, чтоб та не смогла запомнить увиденное. Неваж-
на потопталась чуть-чуть на месте, как бы выбирая куда дви-
нуться, а затем, вытянув руки вперёд, деревья прощупывая,
уверенно пошла к роднику за водой ключевой, что и потре-
бовал Данава по уговору заключённому.
Как выяснилось опосля этого, именно таким образом она
и пришла сюда, пробираясь по землям неведомым, по лесам,
перелескам маленьким да через степные участки открытые,
где пряталась в траве высокой да пробираясь балками. Ей,
оказывается, даже знать не надо было те места, куда направ-
 
 
 
лялась посланница. Достаточно было думать о них и какое-то
чутьё внутреннее безошибочно направляло девку в нужном
направлении. И это касалось не только людей да искомых
мест, например, таких, как источник Нахушинский.
Чтобы лося бить на шкуру да пропитание младая лучни-
ца просто думала о великане лесном и тут же волшебным
образом отыскивала, где тот находился, шла туда, заставля-
ла выйти сохатого на близкое расстояние да убивала одной
стрелой, сердце пронизывая.
Кутырка самым естественным образом удивлялась тому,
что другим это не дано было. Она почему-то была уверенна,
что это обычное для людей умение, потому что легко да за-
просто. Что здесь могло быть сложного? И это оказался не
дар Лесной Девы, а её дар от рождения. До того, как отец её в
лес забрал, она по лесам почитай не шастала, но и не боялась
их сроду. А став охотиться с отцом она всегда так делала, и
отец нисколько этому не дивился, наоборот хвалил. А может
просто делал вид, что не удивляется…
Неважна добывала из леса всё что требовалось. Дануха
еду готовила, мыла за ними «засранцами», прибиралась в
куте большом. В общем хозяйничала. Ходила драть крапиву
волокнистую, да чесала её, нить заготавливая. Окромя до-
машних дел, что Данухе выпали, она регулярно на развали-
ны наведывалась, проверяя, не появился ли ещё кто-нибудь
из сестёр обещанных, и ходила туда каждый день, превратив
это в ритуал обязательный.
 
 
 
Данава наловчился работать со шкурами. Он выделывал
их да сшивал жилами. Притом не только обшивал Данухин
шатёр, но и стал шить одежду сменную и делал это с таким
азартом да удовольствием, что Дануха как-то похвалила его
даже, чего раньше сроду не было, притом выразив сожале-
ние, что такое умение мастера, оказывается, раньше пропа-
дало в лесу бес толку.
Он сшил для Данухи рубаху кожаную, так как от распаш-
ной куртки как у Неважны, она отказалась категорически.
Ну, естественно, подол к рубахе, шире некуда. Штаны даже
предлагать не стал, зная на то её реакцию. Себе тоже сшил,
но лишь примерив, отложил в сторону. Не положена была
одёжка такая по статусу.
И наконец, четвёртый член поселения – Воровайка, а то,
как же без неё засери пернатой да горланящей, взяла на себя
самые важные обязанности. Она регулярно снимала пробы с
хозяйских шедевров кухонных да зорко следила за окруже-
нием, охраняя покой да безмятежность лесного лагеря. Со-
рока, наверное, сильно переживала-расстраивалась, что не
может никак отличиться на этом поприще. Ей так хотелось
подать тревогу пусть хоть пустяшную, чтоб всем показать ка-
кая она сторожиха замечательная, но никто не покушался на
их границы да жизнь безмятежную. Однако птица ни уныва-
ла и зоркости не убавляла от этого.
Так продолжалось почитай до лета бабьего. К тому време-
ни селение обжилось окончательно. Шатёр Данухи был до-
 
 
 
строен полностью, погреба для хранения запасов нарыты в
большом количестве, а сами запасы в них набиты доверху.
Данава достроив Данухин дом, загорелся и для себя такой
же выстроить да тут же приступил к созданию второго ше-
девра «шатёростоения». Дануха каждый день уходя к байма-
ку старому, надеялась, что вот сегодня точно придёт кто-ни-
будь, но день шёл за днём, а никого не было.
И в тот тёплый день солнечный ничего не предвещало
особенного. Дануха обед сготовила. Поели. Она прибирать
принялась. Остальные разбрелись по своим делам. И тут как
гром средь неба ясного прогремело яростное стрекотание со-
роки-охранницы. Тревога! Да тревога не шуточная. Все, по-
бросав дела собрались у шатра бабьего. И настороженно ста-
ли следить за птицей беснующейся, но та не кидалась на вра-
га невидимого, а металась от леса к шатру от шатра к лесу
как сумасшедшая. Дануха первая поняла, что она орёт-над-
рывается:
– Она кличет нас куда-то за собой следовать, – прогово-
рила баба уверенно и определив, что сорока зовёт в сторону
баймака старого, радостно добавила, – никак пришёл кто-то
к нам?!
Дануха тут же кинулась собираться на вылазку, хотя все
сборы заключались лишь в отыскании клюки несменяемой
да быстро, почитай бегом пустилась за постоянно мельтеша-
щей средь деревьев Воровайкой указующей. Все за ней по-
следовали. Данава вооружился своим посохом, Неважна лу-
 
 
 
ком, соответственно.
Всю дорогу до баймака Дануху грызла тревога странная и
решив прислушаться к этому чувству непонятному, она по-
вела отряд не напрямую через родовой родник, а в обход,
выходя на баймак со стороны Красной Горки на возвышен-
ности. Решив сначала издали глянуть на гостей, и в случае
чего обратно в лес бежать, прятаться. Данава поддержал её
настороженность, Неважне было всё равно, лишь Воровайка
была против категорически. Она отчаянно орала, таща хо-
зяйку по прямой, но получив в ответ порцию мата задири-
стого разъярённым шёпотом, с показательными помахива-
ниями волчьего хвоста на клюке привязанным, заткнулась и
стала лишь сопровождать отряд, летая чуть в сторонке и, как
ни странно, замолчав на время долгое.
Выскочив из леса на лысину холма высокого, Дануха при-
гнулась к земле в три погибели да рассекая траву высокую
стала пробираться на край с осторожностью, чтоб оттуда рас-
смотреть, как следует, что же в сожжённом баймаке делает-
ся. На всякий случай прижала шкурку серую, рукой к древку
полированному, да как следует пожулькала пальцами, отче-
го по телу прошлась волна горячая лютой ненависти ко все-
му окружающему да злости внутренней ко всему живому, в
частности, а также появилось чувство безоговорочное о на-
личие врага впереди как должное. Она всегда в этом состоя-
нии врагов видела, даже коли никого и не было, но это были
мелкие издержки дара волчьего, с коими смириться получа-
 
 
 
лось вполне безболезненно.
Ещё по пути к краю склона крадучись она глаза прикры-
ла да принюхалась, но ничего не поняла из того, что учуя-
ла. Там внизу было что-то с чем-то, необъяснимое. Какая-то
помесь несоединимого. Подкравшись к спуску, Дануха при-
подняла голову… и тут же клюку из рук выронила, выпрям-
ляясь в полный рост, забыв об осторожности.
То, что вековуха увидела, её буквально шокировало, да
так, что она дышать забыла-как. По площади шёл конь в сто-
рону реки хвостом потрясывая, а вместо головы отчётливо
различалась спина девичья и голова с косой длинной до по-
яса. Ведения сна наяву проявились, порождая в голове Да-
нухиной целый рой мыслей перепутанных, заставляя бабу на
миг поверить в сказки девичьи.
Но тут всю эту картинку нереальности, как всегда, Воро-
вайка изгадила. Пока Дануха во все глаза пялилась на фигу-
ру мистическую к реке уходящую, эта дрянь слетела шуст-
ро вниз, орлом пикируя, да закружилась над девой-конём, да
при том даже не скрывая бурной радости. В ответ волшебное
создание повернулось боком к наблюдающим, и Дануха раз-
глядела и коня целого, и сидевшую на его спине девку-на-
ездницу.
– Воровайка, – прокричала гостья радостно, протягивая к
ней руки тощие, при этом конь под ней закружил, заплясал,
будто тоже несказанно обрадовался.
Тут наездница лихо соскочила с четырёх ножного зверя
 
 
 
ретивого, да задрав руки к птице, кружащей да вихляющей,
залилась звонким смехом девичьем. Только тут Дануха вы-
шла из ступора. Она в раз узнала молодуху-наездницу. Это
была Елейка – дочь Кунихи, одной из баб её бабняка преж-
него. Вечно маленькая, вечно щупленькая никак не желаю-
щая в рост идти, хоть по возрасту и была навыдане. Баба,
забыв о клюке потерянной, сломя голову припустилась вниз
бежать, не обращая внимания на траву высокую да оря во
всю глотку лужёную:
– Елейка! Елеечка!
Молодуха как услышала, так навстречу кинулась. Встре-
тились они на бывших огородах за обгорелыми кутами. Да-
нуха прижала её к себе одной рукой, второй безостановочно
по голове поглаживая, а та рыдала, уткнувшись в её груди
пухлые. Рыдала навзрыд, при этом что-то, пытаясь, выска-
зать, но не получалось ничего связного. С боку Елейку и Да-
нава обнял, наконец, нагнавший Дануху непогодам прыткую.
Девка, узнав колдуна, кинулась и с ним обниматься растро-
гавшись.
Это, наверное, могло продолжиться долго ещё, коли б не
конь бешеный. Эта зверюга четырёх копытная подскочила к
обнимающимся да грозно заржала, оголяя ряд зубов размера
угрожающего, вставая на дыбы да всем своим видом показы-
вая, что сейчас кого-то треснет копытом по башке, а осталь-
ных закусает до смерти.
Елейка тут же из объятий вырвалась, что-то громко шик-
 
 
 
нула с присвистом и конь, буквально шарахнулся в сторо-
ну, но и там продолжал нервно крутиться да копытом бить,
выказывая своё недовольно фырканьем. Девка быстро слёзы
утёрла, да сказав лишь «подождите» подбежала к жеребцу
разъярённому, и обхватив его за шею могучую, что, то и де-
ло норовила из её рук вырваться, но не очень настойчиво,
принялась коню что-то на ухо нашёптывать. Тот как-то рез-
ко успокоился. Ну, почти. И Елейка, как человеку всех со-
бравшихся представила:
– Это Дануха, – матерь рода нашего. Она большуха. Тут
главная. Дануха хорошая и мне ничего плохого не сделает.
Мы просто давно не виделись и слёзы мои не от боли, от
радости.
Конь недоверчиво покосился на бабу растерянную, свои-
ми глазами огромными, да как бы говоря, что понимает ска-
занное, мотнул головой с фырканьем. А Елейка продолжила:
– А это, – указала она на колдуна лысого, – Данава – наш
родовой колдун. Он тоже хороший и тоже ни тебе, ни мне
плохого не сделает.
Конь повторил процедуру принятия. Тут Елейка, наконец,
заметила Неважну скромную и замялась, увидев в ней не
только незнакомого, но и пацана явно чужеродного, по край-
ней мере, таких раньше не видела. Дануха заметила её заме-
шательство и тут же незнакомца представила:
– А это Неважна, то ж девка хорошая. Я думаю вы даже
подружитесь.
 
 
 
– Она девка?! – изумилась Елейка искренне, недоверчиво
незнакомку рассматривая, что в отличие от старожил, спу-
стилась с горы неспешной походкой охотницы, – да она ж в
штанах? И косы напрочь нет.
– Да эт ни чё, – успокоила её Дануха, покряхтывая, – она
с краёв дальних, для нас совсем чужих. Нашим обычаям да
нравам не обучена. Но девка чё надо. Проверено.
Дануха сознательно не стала раскрывать её арийского про-
исхождения, так как была абсолютно уверена в Елейкиной
реакции для неё вполне предсказуемой, и чтобы как-то раз-
рядить обстановку наряжённую, постаралась тему эту поме-
нять в принципе:
– Ты, деточка, с дороги-то оголодала, небось. Мы-то толь-
ко отобедали, но и тебя найдём, чем подкрепить.
– Хорошо бы, – ответила на приглашение Елейка голод-
ная, но напряжение в голосе никуда не улетучилось.
У неё в голове не укладывалось, как это девка посмела
одеться в одёжу мужицкую, и что это случилось с большухой
лютою. Раньше она б за такое, забила до смерти и не спро-
сила бы как звать да какого племени.
Разрядила обстановку Воровайка вездесущая. Она лихо, с
маха широкого плюхнулась на спину коня как на плечо Да-
нухино, да так и застыла присев, задрав хвост в позе побе-
дителя. Конь шарахнулся, округлив глаза от такой наглости.
Сорока вспорхнула да издевательски зацокала. Но далеко не
улетела, а сделав небольшой вираж попыталась снова осед-
 
 
 
лать скакуна могучего, но конь зорко следил за её выкрута-
сами и в момент подлёта резко отскочил в сторону пытаясь
схватить птицу зубами как собачонка злющая.
– Ох, ё, – пропела, веселясь Дануха да поддерживая пе-
реключение внимания, – никак у Воровайки в жопе детство
разыгралось на старости. Смотри подруга до балуешь с мо-
лодым да ретивым. Он тебе хвост-то твой красивый по вы-
щиплет.
Елейка тоже расцвела в улыбке расслабляющей, и коню
крикнула:
– Злыдень! Это она играет с тобой, – и тут же обернув-
шись к людям, добавила, – я коня так кличу, но он не злой,
а так, иногда психованный.
Но конь сообразил и без её увещевания, что сорока не
противник, а игрушка занятная и с лёгкостью ребёнка бес-
шабашного принялся с ней играть в игру навязанную. Он
прыгал, скакал, изворачивался да на задние ноги вскакивал,
стараясь поймать птицу назойливую, а та, ликуя, наслажда-
ясь своей неуязвимостью, порхала как молодая бестия.
Уже через несколько мгновений они с шумом носились по
площади, туда-сюда, вызывая в зрителях радость неподдель-
ную. Как эти два абсолютно разных создания так быстро на-
шли друг в друге души родственные? Непонятно. Лишь ото-
гнав при помощи Воровайки преданной от Елейки эту зве-
рюгу охранную, Дануха смогла спокойно подойти к молоду-
хе да приобнять за плечо щуплое:
 
 
 
– Пойдём, моя хорошая. У нас теперь новое поселение и
мы больше люди лесные, чем речники давешние. Но я наде-
юсь, тебе понравится.
Вот только повела она всех не через Горку Красную как
сюда прибыли, а напрямик через источник змеёй охраняе-
мый. Конь с сорокой догнали людей быстро, как только те
вышли из баймака разорённого. Жеребец, похоже, за игрой
вовсе про хозяйку забыл, но Воровайка себе этого позволить
не могла по возрасту. Она хоть и бесилась как дитя малое,
но опыт да невзгоды прожитые, просто так не проигрывают-
ся. Они стрелой пролетели мимо вереницы людей, рассекая
траву высокую, да там и пропали где-то, притаившись в за-
рослях.
Когда Дануха дошагала до родника заветного, то увидела
картину для неё радостную. Конь, набегавшись, жадно воду
пил из лужи, что родник образовывал. Сорока скакала ря-
дом, будто науськивала.
– Ах, какой молодец, только глянь на него, – похвалила
коня Дануха удовлетворённая, – вот и ты приобщился к нам,
зверь степной.
Злюка, услыхав позади голос чужой, брыкнулся, да скак-
нув в траву, пустился дальше носиться в зарослях, поднимая
тучи мошкары облаком.
Дануха подошла к роднику да задумчиво на него устави-
лась. Затем посмотрела на вновь прибывшую. Елейка сразу
поняла, что от неё большуха требует, но почему-то неуве-
 
 
 
ренно за озиралась во все стороны.
–  Поднеси мне девица водицы напиться,  – проговорила
большуха Елейке, да ласково при этом улыбаясь девице.
– А чаша где? – неуверенно и скорей испуганно спросила
её молодуха, не видя сосуда священного.
– Так нету, – не меняя на лице выражения, отвечала ей
вековуха хитрая.
– А как же? – хотела было возразить соискательница, но
тут же осеклась, подумала, что-то про себя хмыкнула да ша-
гом уверенным, подошла к роднику и задрав подол на коле-
ни бухнулась.
Зачерпнула в ладони воды и повернулась в сторону Дану-
хи ожидающей. Та, сделав два шага торжественных, накло-
нилась к поднесённым ладоням лодочной. Принюхалась, за-
крыв глаза, пальцы вымочила, потёрла воду, что-то выиски-
вая да облизав, наконец, вынесла решение:
– Не, – сказала Дануха наигранно на что молодуха вдруг
вся сжалась настороженно, но не успев даже испугаться по-
настоящему услышала продолжение, – не буду я тебе косу
пилить пущай болтается.
С этими словами она взяла Елейку за руки да подняла с
колен, перед собой выставив.
– Нет, и не будет у нас больше бабняка, девонька. Нынче
мы не баб сборище, а сёстры меж собой для дела великого, –
тут она обняла молодуху опешившую, да трижды на крест
приложилась щека к щеке, – ну, здрава, будь Елейка – сестра
 
 
 
моя.
Молодуха непонимающе улыбалась, но тихо ответила:
– Здрава будь, сестра Дануха.
– Вот и умница. Только, чур, я сестра старшая, – шутли-
во пробурчала вековуха, поднимая в воздух палец указатель-
ный, – поздоровкайся и с сестрой Неважной – нашим пер-
венцем.
Охотница подошла застенчиво, и они повторили ритуал
«прищёчивания».
– А Данава? – радостно спросила молодка, на колдуна по-
сматривая.
– А Данава облезет, – с шутливой напыщенностью отре-
зала Дануха, махнув на него рукой пренебрежительно и на-
правляясь по тропе дальше в лес, – у него для сестры титьки
не выросли.
Елейка зачем-то посмотрела на свои, вздохнула тяжко, да
ни к кому не обращаясь, констатировала:
– У меня тоже не растут проклятые.
– И у меня, – подхватила тем же грустным тоном, Неважна
разочарованная.
– Отрастут ещё. Замучитесь за плечи закидывать, – успо-
коила их Дануха продолжая шествовать, но вдруг резко вста-
ла как вкопанная.
Когда она обернулась к спутникам, на лице её была трево-
га нешуточная. Все напряглись, а Данава в панике выпалил,
по сторонам осматриваясь:
 
 
 
– Чё опять не так?
Дануха посмотрела на Неважну, состроила физиономию
жалостливую и столь же слёзно покаялась:
– Клюку-то я свою потеряла, Неважночка. Сестричка, ты
бы сбегала. Я её на Красной Горке обронила, кажись.
–  Хорошо,  – ответила охотница с готовностью и тут же
пустилась назад, больше ни о чём не спрашивая.
– Мы тебя здесь подождём, – прокричала в след убегаю-
щей Дануха хитрая.
– Не надо, – в ответ послышалось, – я и так вас найду, куда
бы вы ни двинулись.
– Ну, ладноть, – пробурчала Дануха в полголоса и обра-
щаясь к Елейке ничего не понимающей, – ну как тебе арий-
цы сестра? Нагостилась, я думаю?
– Ненавижу, – злобно скрежеща зубами, прорычала моло-
духа мелкая.
– Я так почему-то и думала. Потому хочу сразу предупре-
дить тебя, чтоб до драки не дошло по неведенью. Неважна –
арийка чистокровная.
– Что?! – ощетинилась Елейка, сжимая кулачки крохот-
ные.
– А то, – рявкнула не неё Дануха грозным окриком, вы-
пуская из себя большуху до поры до времени спрятанную,
что моментально остудило бесшабашный пыл молодой да
уже нахлебавшейся, – теперь она сестра наша. К тому же си-
рота полная. Её отца опосля смерти матери убили те же са-
 
 
 
мые скоты вонючие, что перебили род наш да баймак выжгли
с землянками. Потому она с нами отныне. Поняла, козявка
мелкая?
– Да, – ответила ей сухо Елейка недовольная, – только то
зверьё не арийцы, а гои бесхозные. Хотя даже и гои их бы не
приняли. Они там сами по себе как не-пришей-кобыле-хвост
болтаются. Арийцы их не принимают, но толи боятся словно
Лихорадки [91] убийственной, толи нарочно до поры до вре-
мени не трогают. Я про них в коровнике уже успела столь-
ко наслушаться. Бабы про них говорят разное, но правдивей
всего, что городские высокородные их содержат сознатель-
но, чтоб речников повывести, прибрать земли себе да баб
речных рассадить по коровникам.
– Не знаю, не знаю. Может быть, – проговорила Дануха
задумчиво,  – ладноть пошли уже, а по дороге расскажешь
свои злоключения.
– Да рассказывать-то особо нечего, – отмахнулась моло-
духа, скривившись как от кислого, но они пошли дальше, а
Елейка всё же хоть и нехотя, но начала рассказывать.
Начала вяло, малословно, будто заставляла себя с усили-
ем. Как напали, как хватали, как вязали да кидали на воло-
куши шкурные. Потом тащили по степным ухабам, пересчи-
тывая кочки телами связанными, а когда привезли куда-то,
то на ней уж живого места не было. Вся побита, перебита си-
няк на синяке. И сбежать не получится. Их не только по ру-
кам да ногам запутали, но всех меж собой какой-то странной
 
 
 
петлёй за шеи накинутой. Из неё не выскользнешь. Верёвка
не ослаблялась, но и не затягивалась. Словно обруч-поводок
только из толстой плетёнки вязанной.
Всех расставили по поляне. Тут пришли арийцы высоко-
родные. Дородные такие, важные, как свиньи перекормлен-
ные. Походили, посмотрели да разделили всех на кучки ма-
лые. Елейка попала вместе с бабой Ухтиной, мамой Зорь-
киной, ещё бабой Разавой да тремя кутырками: Лебяжкой,
Красавкой да Невеличкой – дочкой Калухиной.
Потом ариец что их прибрал, опять сцепил такой же ве-
рёвкой, только ноги выпростал и погнал их пешком к городу.
Но до города не дошли, а где-то свернули на полпути, и при-
шли в селение, высокими кольями огороженное. Как позже
выяснилось, то был коровник жреца Агнидха – главного в
том городе по огню их священному.
– Важная такая сволочь, – описала его Елейка с отвраще-
нием, – перед ним все спины гнули без исключений, а ба-
бы, то бишь коровы тамошние, как пришёл так все на ко-
лени пали да мордой в землю уткнулись безропотно и стоя-
ли так кверху задом пока он не скрылся в строении. Нас он
всех осмотрел по одной, облапал своими ручищами да велел
по клетям рассадить как зверей каких. Сидели мы там пять
дней безвылазно. Кормили плохо, а маму Зорькину так во-
обще морили голодом, только воду давали и то по капель-
ке. Как я потом узнала от баб тамошних, нравились старому
пердуну девочки маленькие да бабы что по моложе, но обя-
 
 
 
зательно худые до безобразия. Баб в теле он не признавал,
урод. Потом Ухтину повязали да куда-то вывели. А на сле-
дующий день весь коровник построили да гуськом повели в
город на издевательства. Я единственный раз этот город из-
нутри и видела. Век бы не видеть эту мерзость скотскую.
Тут она замолчала, а Дануха спиной почуяла, что Елей-
ка плачет, но ни останавливаться, и успокаивать её не стала
сознательно. Через время некоторое, молодуха продолжила,
уже слезами захлёбываясь:
– Нас всех согнали на площади чисто убранной, среди на-
рядных домов не понять для кого выстроенных, вокруг ко-
стра большого из одинаковых поленьев сложенного и в тот
костёр Ухтину бросили. А нас заставили смотреть да запо-
минать, как следует. Ариец, что за коровником надсматри-
вал, орал, что их богам, видите ли, жертвы требуются и коли
мы не хотим стать следующими, то надобно беспрекословно
слушаться повелителя. Коли ему что не понравится, то ми-
гом окажемся на костре в наказание. Потом рассадили об-
ратно в клети деревянные. Я так и прожила всё время за ре-
шёткой вязанной. Только опосля этого нас запирать переста-
ли ни пойми за что, наказывая. Там на ночь во двор собак
голодных спускали, так что мы сами запирались, как могли.
Собаки эти какие-то ненормальные. Злые как мелкие нежи-
ти голодные. На клеть прыгают, рычат, лают без устали, мор-
ды меж жердин просунуть норовят зубами клацая. Сами эти
жерди грызут, рвутся до тебя добраться. Глаза бешеные. Ох,
 
 
 
и натерпелась я страху ночи первые. Глаз сомкнуть не мог-
ла, чуть там не сбрендила. Только опосля того, как не смог-
ла уж держаться да уснула, иль потеряла сознание, они пе-
рестали грызть мою клеть и с ночи следующей, вообще не
обращали на меня внимание. Странные какие-то собаки. Я
так и не поняла их поведения. А потом приехала из города
большуха коровника, главная жена жреца-хозяина. Ни чё так
баба не злая хотя девки тамошние, а в коровнике у него по-
читай лишь молодухи да кутырки разного возраста, преду-
преждали, что б с ней была поосторожнее. Мол, мягко сте-
лет да жёстко прикладывается и лучше всего прикидываться
при ней дурочкой да несмышлёной от рождения. Ну, я так
и сделала.
Тут она состроила придурковатую мордочку, показывая
Данаве идущему сзади, какой дурой она там притворялась
по случаю. Колдун хмыкнул, но не улыбнулся на дурашли-
вость, думая о незавидной судьбе баб их рода бывшего. Тем
временем Елейка продолжила:
–  Нас новеньких всех обмыли водой вонючей цветами
пахнущей, переодели, а опосля началось жизнь кошмарная.
Там в коровнике дом большой из стволов деревьев сложен-
ный. Девки его еби-избой называли-кликали. Жили в нём
постоянно три семьи арийских. Из простых, не родовитых,
но к нам относились хуже скота загонного. Работа у них была
такая – коровник содержать в добротности. Мужики арий-
ские за нами пригляд вели, да так чё починить, что поло-
 
 
 
мано. Собак держали да натаскивали. Они только их слуша-
лись. Жёны их, нас кормили, мыли да одевали в тряпки раз-
ные. Самим нам ничего не позволялось правилами. Какую
бурду сварят, то и жрали как свиньи голодные. Какие тряпки
кинут, то и одевали не выпендриваясь. Баб, у которых детки
были, на молоко сдаивали да это молоко куда-то отвозили
в специальной посудине. Ну и дом содержали тот большой.
Владыка-то шибко брезгливый был до грязи любой. Чисто-
плюй, обосранный. Так вот в тот дом и стали нас таскать по
очереди, а когда и в не очереди по хозяйскому желанию. Этот
старый хрыч чуть ли не ночь каждую из города наведывал-
ся. Поначалу мрак, как больно было, а потом ни чё, вроде
притерпелась, наплевать стало, что со мной делали. Ну а как
обжилась немножко стали меня на работы гонять общие, как
они завывали это – «в поля отдыхать от бездельного лежа-
ния». Поля у них, как наши огороды только огромные. Со
временем тот старый уд ездить перестал, видать насытился
иль убыл куда из города, я не ведаю. Говорили разное. Где-
то седмицу назад я на поле корень дёргала да в самый разгар
дня иду я по гряде к верху задницей, и вдруг чую, впереди
кто-то стоит на моём пути. Я спину-то распрямила да тут же
ляжки со страху стали мокрые. Всякого, казалось, видела, но
такое… Стоит эдак боком ко мне жмур [92] страшнее не ку-
да, уже почитай разложившийся. На костях белых куски мя-
са тухлого. Высоченный такой в два моих роста, наверное. Я
дышать не могу. Орать хочу – тоже не получается. Бежать,
 
 
 
ноги-руки как не мои, не слушаются. А он стоит и куда-то
смотрит в сторону. Я тогда подумала: «а может, не заметил
сослепу?». Даже не смогла сообразить, что не стою, а сижу
на заднице. Но помню, что только собралась на четверень-
ки встать по-тихому да дёру дать, куда глаза глядят, а оно
вдруг возьми да спроси бабьим голосом: «Как аукнется, так
откликнется. Что это, по-твоему?». Тут меня вообще бабай
[93] обнял выше пояса. Чую что уж вся мокрая не только
между ног. С головы до пяток пот прошиб, аж в раз холод-
но сделалось. Трясучка началась, да живот со страха скру-
тил так, что коли б голодной не была, вся бы обделалась. И
понять то ничего не могу. Где это «что»? И причём тут эта
загадка детская? И тут меня как по морде кто съездил пощё-
чиной. Загадка детская! В раз поняла, кто предо мной стоит.
Лишь Степная Дева [94] напугав до смерти, может загадки
задавать-загадывать. Ты не поверишь Дануха, но я пока ко-
ренья дёргала, одними мыслями была занята. Искала путь к
побегу. Хоть к волку в зубы, только подальше от всего этого.
Знала я, что поле собаками отцеплено, но почему-то была
уверенна, что только отсюда бежать возможность есть. Ку-
да бежать да что делать потом, не думала. Но вырваться из
проклятого места желала всей душой да лишь об этом дума-
ла. И знала, что поможет только чудо вырваться. И до меня
тогда дошло про загадку-то. Я в раз поняла, что вот оно чу-
до-то. Откуда? Не знаю, не спрашивай, но уверовала я, что
жмур этот – Дева Степная и она мне поможет обязательно.
 
 
 
Тут и живот отпустило. Бояться-то я не перестала. Волосы
дыбом стояли аж больно сделалось. А она стоит, молчит да
ждёт ни пойми-чего. Ну, я возьми да ответь, мол, эхо это. В
горле всё высохло. Вот ни капли слюны не было, а она раз и
повернулась ко мне передом. Мама роди меня обратно. Луч-
ше б она этого не делала. Она оказывается, из двух полови-
нок склеена. Одна живая как баба обычная, а вторая – ске-
лет обглоданный. Половина черепа голая. Вместо глаза ды-
ра огромная. На теле рёбра с кусками мяса тухлого, а вто-
рая часть – тело стройное девичье в облако одетое. Ну, или
как туман в виде рубахи с подолами. Дева меня опять спра-
шивает: «Все её топчут ногами, а она от этого только лучше
становится. А это что?» А говорит она странно, будто ей всё
равно, всё равно. И рот закрыт, губы не шевелятся. Я тут со-
всем осмелела и даже встала на ноги только колени подраги-
вали, и всё тело колотит, будто в реке пересидела лишнего.
Только я зубы стиснула, кулаки сжала, а себе думаю, долж-
на, другого случая не представится. Отвечаю, мол, тропинка
протоптана. А она уж раз и стоит ко мне правым боком, что
совсем нормальный, вроде как живая вся. Как повернулась,
хоть убейте меня, не приметила, хотя никуда не отворачи-
валась и даже не моргала, кажется. Смотрит куда-то вдаль
поверх меня да задаёт мне загадку следующую. «Скачет по
степи красиво, разметалась ветром грива», – говорит, – «кто
это?». «Конь», – отвечаю не задумываясь. И тут она раз и
вновь ко мне лицом стоит, а мёртвой-то половины у неё и во-
 
 
 
все нет. Вся нормальная стала, только светится, так что лица
толком не разобрать от свечения. Будь здрава, Елейка, гово-
рит, а сама как не живая только в глазах зайчики солнечные.
Так и прыгают, так и слепят, не давая лик разглядеть. Здра-
ва будь Дева Степная – сестра Облачная, [95] отвечаю, а у
самой аж в зобе всё спёрло, как же с ней говорить-то трудно,
оказывается. Я почему-то тогда зареветь захотела от обиды,
что плохо получается, но удержалась. А она протягивает мне
вот это.
Елейка вытянула из-за пазухи блинчик каменный изу-
мрудно цвета зелёного, размером с яйцо перепелиное. По-
средине дырка проделана. В неё продета плетёнка хитрая
притом плетёнка та была свита из конского волоса, а не из
травы соткана.
– Какой красивый, – восхищённо проговорила Неважна,
касаясь камня пальчиком.
Елейка и не заметила, как та их нагнала да рядом при-
строилась. Каждый потрогал странный камешек. Он был на-
столько гладко вылизан, что в него можно смотреться как
в зеркальце. Дануха даже взяла его в руку да пронюхала, и
произнеся лишь: «вот оно как» тут же от него отпрянула.
–  Ну ладно вам, хватит,  – пробурчала Елейка набычив-
шись, упрятывая подарок Степной Девы поглубже себе за па-
зуху.
– А что дальше? – полюбопытствовала Неважна рассказом
захваченная.
 
 
 
– Что было, то было, – огрызнулась молодуха, явно не же-
лая общаться с арийским выродком.
– Елейка, – проговорила на распев Дануха с интонацией в
голосе, как бы грозя непутёвой девке пальчиком.
Они стояли на тропе посреди леса светлого, окружив
Елейку и ожидая продолжения. Та огляделась хмуро, явно
не желая рассказывать.
– Ну, вот, – наконец сдалась она, – подаёт она мне этот
камень и говорит повелительно: «С этим змеиным камнем
пойдёшь к роднику, где воду черпаете», а я думаю про себя,
как же я пойду, коль вокруг охрана зубастая. Сама-то огля-
нулась вкруг себя да обмерла. Все пластом на земле валяют-
ся. И девки, и надсмотрщики и даже собаки словно дохлые.
А она продолжает: «Найдёшь там коня старого. Напоишь его
через этот камень да сделаешь все, что он велит тебе».
– Это как? – не удержалась молодая охотница.
– Да жопой об косяк, – съехидничала Елейка самодоволь-
ная, – ты слушай, не перебивай. Хотя я тоже поначалу ниче-
го не поняла. Хотела было её спросить, а та повернулась ко
мне спиной да поплыла по воздуху. Даже не двигая ни одной
частью тела, не своим одеянием. А спины-то у неё и вовсе
не было. Весь зад – от не догнившего жмура остаточки. И
смрад такой от неё пахнул. Брр. Меня чуть не вырвало.
– И ты за ней пошла? – не успокаивалась молодая охотни-
ца в охватившем её азарте любопытства немереного.
– Растворилась она, – ответила Елейка на это раз спокой-
 
 
 
но без злобы да раздражения, – отплыла на несколько шагов
и как туман развеялась. И хорошо, а то пока я смотрела, как
она плывёт, у меня самой всё в глазах поплыло. Голова по-
шла кругом. Чуть не потерялась там. А как пропала, так в
раз очухалась да бегом к роднику кинулась. Он был за лес-
ком, недалеко, в общем-то. К тому же пить самой хотелось
аж невтерпёж, всё высохло. Прибегаю, а там действительно
конь стоит.
– Злыдень? – в очередной раз влезла Неважна с вопроса-
ми.
– Нет. Старый такой. Спина седая. Стоит, голову понурил,
будто спит. Я подбежала, воды похлебала, камень в руках
верчу, да только тогда задумалась, а как же мне через него
коня-то напоить?
И тут на самом интересном месте рассказ прервался
неожиданно. Откуда-то из леса, перепрыгивая через буре-
лом, с треском жутким на них вылетел, вернее, выскочил
Злыдень разбесившийся. А сверху, широко раскинув кры-
лья, брякнулась на плечо Данухи Воровайка довольная.
– О срань пархатая заявилась, не запылилась, – пробурча-
ла хозяйка, тем не менее, птицу по голове поглаживая.
Елейка подбежала к коню и тоже по морде его погладила,
что-то как змея «нашикивая». Злыдень довольно пофырки-
вал, переступая с ноги на ногу.
– Ну, Елейка, – чуть не плача взмолилась охотница, – ну,
что дальше-то?
 
 
 
Елейка в ответ тяжело да звонко выдохнула, всем видом
показывая, как ей уже надоела эта чужачка назойливая.
– Да с ладошек она его напоила, Неважночка. Так же как
и мне воду подала на источнике, – раскрыла секрет Дануха
и, махнув клюкой, что уже была у неё, скомандовала, – айда
домой, а то сестру совсем заморим с голоду.
– Правильно, – хлопая Злыдня по боку да отправляя гу-
лять, подтвердила наездница, – вложила камень в ладони, за-
черпнула воды да под морду сунула. Тот шустро так, неожи-
данно зачерпнул губами всю воду вместе с камешком, но не
успела я напугаться, как он камень в ладони выплюнул да
мордой так машет мне, мол, надень на шею. Ну, я и надела.
Думала, что тут страшного. А как надела так по конскому и
запела кобылою. Я, когда к роднику-то бежала, ещё думала,
что с каким-то колдовским конём буду разговаривать, что он
заговорит со мной человеческим голосом, а оказалось, на-
оборот. Это я заговорила по-ихнему. Нет, я, конечно, ржать
не стала лошадью, но сразу поняла, что их говор разумею
словно свой. Я на каком-то странном зверином языке нача-
ла разговаривать. Ни на кого не похоже получается. А когда
он говорит, то будто у меня в башке сидит да там талдычит
мужицким голосом, только «соображалка» у него детская.
Дальше она рассказала, что поведал ей старый конь сек-
рет из секретов для людей неведомый, как с помощью кам-
ней змеиных, таких как тот, что подарен был, с конями кума-
ниться. Затем кликнул он Злыдня да назначил его половин-
 
 
 
кой Елейкиной, коли сумеет сделать то, что сказывал. Она
тут же ритуал провела и всё у неё сладилось. Легко получи-
лось, даже сама не ожидала что просто так. Снимет с шеи
камушек, она как была Елейка так ей и остаётся и конь как
конь, а стоит камушек одеть, толи она наполовину конём ста-
новится, толи конь наполовину ею оборачивается.
– Так я не поняла? – спросила Дануха задумчиво, вышаги-
вая впереди отряда пёстрого, – кто из вас кем повелевает-то?
– Я им, – недоумённо высказалась наездница, – он же во-
обще не говорит. Он же просто конь. Это я, когда с ним раз-
говариваю, то на язык перехожу неведомый. Притом про се-
бя в голове говорю словами нормальными, а звуки получа-
ются какие-то странные. Стоит мне прислушаться к себе, всё
колдовство пропадает, как и не было. Поэтому, когда я с ним
говорю, себя не слушаю. А его просто чувствую, как руку
вот, ногу. Ну, понимаете?
– Я лично ничего не понимаю, – встряла Неважна с то-
ном ребёнка капризного, раскусившего, что водят его за нос
небылицами, – колдовство какое-то. Так не бывает по-насто-
ящему.
–  Ох, ё,  – пропела своё любимое Дануха впереди иду-
щая, – кто б пел да ты б не плясала, девонька.
Тут она остановилась. Развернулась, уперев руки в боки
да ехидно так подначила:
– Ну-ка, охотница, закажи-ка сестре своё, которое «так не
бывает по-настоящему».
 
 
 
Неважна растянулась в улыбке довольствия, понимая, что
про неё можно тоже сказать, что она про Елейку только что.
Обмякла сразу, но не стала артачиться. Сняла со спины лук,
наслюнявила да приклеила листик к дереву… Ну, а дальше
всё как в первом выступлении показательном. Опосля че-
го глаза выпучивать да поднимать челюсть отпавшую, при-
шлось уже Елейке в это не верящей.
– Вот, – удовлетворённо Дануха констатировала, – теперь
вам есть о чём меж собой разговор вести. Пошли, а то мы
так до вечера не доберёмся до стойбища.
С этого момента для Елейки с Неважною вообще все пе-
рестали существовать окромя их двоих. Дануха только по-
ражалась, как девки стрекоча одновременно в два голоса,
умудрялись при этом понимать друг дружку безоговорочно.
Она слушала их со стороны, слушала. Ничего не смогла разо-
брать, о чём трещат. Сплошной перезвон из обрывков слов.
Эта парочка не заметила, как пришли в поселение, как Да-
нуха обеих усадила за стол да накормила досыта. Притом
Неважна, набила живот уже повторно за день сегодняшний, а
затем чуть ли не взашей выгнала, потому что сами они, тре-
ща без умолку уходить из её шатра не собирались, кажется.
Ну, толкать она их, конечно, не стала. Не в шею, ни в ка-
кое другое место мягкое. Просто ненавязчиво предложила
Неважне-охотнице показать сестре свой шатёр походный, и
девок как ветром сдуло, найдя себе очередную тему для сло-
воблудия.
 
 
 
Они трещали весь день безостановочно. Даже Злыдень
возле хозяйки отиравшийся, сначала ревниво, затем с удив-
лением и в конечном итоге принимая как должное, смирился
с тем, что чужачка и хозяйка ни обращают на него никакого
внимания, даже когда совместно его чесали да гладили.
Неважна попросила её научить колдовству конскому, и
тут неожиданно выяснилось, что такое проделать можно
лишь раз в году притом в особый день. В самом конце ле-
та на полнолуние, но зато разрешила на Злыдне проехаться,
правда, долго на пару коня уговаривая. Тот ершился, арта-
чился, недовольно храпел, норовил даже куснуть охотницу,
но, в конце концов, согласился, не выдержав напора двух де-
вок бешеных.
Елейка валялась по траве, держась за живот от хохота, за-
катываясь до слёз да одури, смотря, как её подруга новая с
диким воплем «А-а-а» колотится задницей о круп коня спе-
сивого. Затем перейдя в лежачее положение да стараясь об-
хватить жеребца за шею могучую начала биться о его хре-
бет уже другими местами разными. И, в конце концов, под
звонкий визг Елейки, Неважна в траву грохнулась, будто с
коня мешок сбросили. Злыдень же, как ни в чём не бывало,
продолжал гарцевать по поляне, задрав хвост победителем.
Но вскоре они поменялись местами. От смеха в припад-
ке умопомрачения и вся в слезах от бессилия уже каталась
охотница, а Елейка тужась да сопя старательно, пыталась вы-
стрелить из лука охотницы. В первый раз она вообще не из
 
 
 
лука стрельнула, а луком себе по лбу заехала. Ну, в общем, у
неё с оружием получалось не лучше, чем у Неважны с конём
да катанием.
Вечером девки завалились спать в шатёр охотницы и ещё
долго не могли угомониться, про хихикав чуть ли до утра
самого. Дануха тоже не могла уснуть. Всё ворочалась. Но во-
все не от того, что ей мешали девки неугомонные. Она дума-
ла об их общем будущем. Баба впервые за много-много лет
мечтала, словно кутырка навыдане…

16. Человек скотина неблагодарная. Добра не помнящая


– зла не забывающая…

То событие, что арийцы свадьбой чествовали, пролетело


для Зорьки как дурной угар в полусне с кошмарами. Опосля
ночи бессонной в мечтах просиженной, весь день прошёл
будто не в этом мире, а в дрёме пришибленной. И вообще
столько навалилось на её бедную голову, что она попросту
прекратила не только переваривать, но вообще принимать
в себя какую-либо информацию. Отупела, словно мозгов не
имела от рождения. Но вот то что одели красиво да увеша-
ли в золото, это Зорька точно помнила, а вот как её таскали
вкруг огня да о чём спрашивали, хоть убейте не сознается,
оттого что голова дырявая. Вроде что-то мямлила на вопро-
сы какие-то. С чем-то даже соглашаясь то и дело «дакая», но
по какому поводу, Хыня её знает не мытая.
 
 
 
В логове лесном, народу было немерено да все как один,
рода мужицкого. Как на подбор мужички молоденькие, а ве-
ковых даже видать не было. А из баб вообще только две име-
лись на всю ораву мужицкую, и то бабой назвать лишь од-
ну могла по-настоящему. Из их же речного народа бабонь-
ки, вернее, из коров беглых пристроились. Хабарка, так во-
обще не так давно в молодухах хаживала, а вторая – Онежка,
возрастом как мама, наверное. Обе в знахарках при логове
числились. Наряжала Зорьку да прихорашивала одна Онеж-
ка без помощников, а Хабарку лишь мельком видела.
Из всего знакомства с бабами лишь одно въелось в память
дырявую, что смотрели на неё косо да не по-доброму. Непо-
нятно за что на ярицу и так запуганную обозлились ещё и
бабы местные, а может они такими были от рождения. Зорь-
ка тогда не знала ни той, ни другой, но не приятный осадок
осел в душе трепетной.
Ещё в логове два мужика заприметила в возрасте. Два
брата, вроде бы из высокородных арийцев выходцы, но они
в логове совсем не командовали, а тут мастеровыми числи-
лись на все руки умельцами, как ей потом пацаны сказывали.
Странные по слухам мужики были. Явно ни от мира этого.
Окромя своей работы ничего-то им жизни не надобно. Они
и с камнем мастера были и с деревом, но самое главное – по
металлу умельцы знатные. И плавить могли, и кузня при них
была, чего Зорька отродясь не видывала.
Все последующие дни для молодухи новоявленной, про-
 
 
 
шли словно пытка в заточении. Окромя угла своего она по-
читай ничего не видела, выходя до кустов конопли лишь по
потребностям. Два пацана, что при атамане жили в помощ-
никах: Диля да Ероля, вот и всё её общение. Пацаны лет по
десять-одиннадцать, а точнее прожитого они и сами о себе не
ведали. Оказались они из каких-то далёких краёв, для Зорь-
ки совсем неведомых. Из коровьих детей беглых, как и всё
население логова.
Пацаны поначалу Зорьку стороной обходили-прятались, а
затем, ни чё, подружились, нашли, так сказать, общей язык
для единения. Вот они-то и поведали пленнице про жизнь
местную, про устои логова да его обитателей.
Индра – муж её, в общем-то, мужик нормальный был, по
их пацанским понятиям. Не обижал, и они за ним как за ка-
менной стеной сиживали. Даже из круга атаманского не за-
дирал никто, обходясь с пацанами почтительно. Только всё
было хорошо до поры до времени. До того, как перепьёт ата-
ман «молока бешеного», что арийцы величают Сомою. [96]
Тогда враз в зверя лютого превращается. А в том не адекват-
ном состоянии и убить ненароком может в беспамятстве.
Поначалу Зорьке тяжко пришлось исполнять свои супру-
жеские обязанности. Он трепал её естество девичье днями и
ночами безвылазно, будто волкодлак оголодавший, не в со-
стоянии ею насытиться. Жизнь казалась сном или полусном
нескончаемым. Постоянные недосыпы да полное непонима-
ние, что вокруг неё творится-делается.
 
 
 
Зорька прибывала в странном состоянии, ни то во сне гре-
зила, ни то наяву спала. Все границы сознания потёрлись, за-
мешались в кучу однородную. Девка давно не ведала, сколь-
ко дней уж минуло со дня пленения. Потеряла счёт. Хотя, по
правде сказать, она и не пыталась считать. Не умела Зорька
до стольких пальцы гнуть. Но со временем муж насытился.
Покидать стал молодую жену да подолгу отсутствовать. По-
началу до вечера каждый день, а потом и вовсе стал пропа-
дать сутками, давая роздых её телу до боли «залюбленному».
Зорька высыпаться стала. В себя пришла полностью. На-
чала выходить на свежий воздух проветриться, вкруг кибит-
ки да бани прогуливать. Диля с Еролем про хозяина своего
ей много сказывали. Насколько тот был важный да отваж-
ный душегуб безжалостный. Для всех остальных он не про-
сто атаман выбранный, а почитай бог, на землю спущенный
и оттого все пацаны на него не на шутку молятся. И ей вну-
шили, что она как избранница бога местного, тоже не пустое
место в логове, а как по законам арийского общества, так
вообще его вторая половинка, как-никак. Зорьке поначалу
в это мало верилось, но почтенное отношение к ней Диля с
Еролем своё дело сделали.
Вот в одно утро прекрасное своего безвылазного сидения,
она впервые спросилась у мужа законного прогуляться с ним
по лесному логову. Индра отпустил её сразу, и как показа-
лось с радостью. Только сам с ней не пошёл, а завалился
спать, прошлявшись всю ночь, непонятно где и послав про-
 
 
 
вожатым Диля с Еролем по выбору. Только выбора не полу-
чилось между помощниками, ибо, наплевав на веление ата-
мана сурового, оба кинулись логово ей показывать, бросив
дрыхнуть в одиночестве своего хозяина.
Зорька нарядилась в одежды арийские, как по ней, так
просто роскошные, увешалась золотом с головы до ног да
знакомиться пошла с логовом, на обитателей поглазеть, ну и
себя показать естественно.
Нет, не пошла, а по-царски прошествовала. Важно щёки
надув, задрав нос на высоту своего самомнения да погля-
дывая свысока на пацанву мелкую повсюду суетящуюся да
непонятно чем занятую. Почему-то в основном по логову
бегала малышня не подросшая. Копошились, как муравьи в
муравейнике да все чем-то были заняты. Таскали, хлопали
тряпками, шкурами, плескали воду в бадьях, будто стирали
что, колотили тут и там да стукали. Она не очень понимала,
чем они были заняты.
Мальчуганы, как один завидев её вскакивали, замирали
сторожевыми сусликами да восхищённо провожали взгляда-
ми. Даже кое-кто рот разевал да глаза выпучивал. У Зорьки
собственное «Я» буквально зашкаливало.
Единственного мужика из круга атаманского повстречала
она у деревянной коробки с колёсами. Молодуха в ней при-
знала точно такую же, в которой атаман её привёз в логово,
только на этой, шкур не было. Молодой мужик ковырялся с
колесом большим, чем-то там постоянно постукивая.
 
 
 
Он явно заприметил Зорьку издали, только вида не подал
на её присутствие. Полностью проигнорировав безразличи-
ем, её такую всю из себя красивую. Даже когда прошествова-
ла в шаге от него, не обернулся и не прекратил своего заня-
тия. Такое пренебрежение к её величию несколько обидело
«атаманшу» самозваную, как её Диля восхвалял-чествовал.
Небольшая тень наползла на настроение лучезарное, но она
тут же про себя смачно плюнула на этого мужлана неотёсан-
ного, как-то кратко обозвав его «по матери» и тень исчезла,
будто не было. Зорька заблистала дальше в своём гулянии.
Дорога шла кругом большим, окольцовывая поляну
огромную, что позволяло осмотреть всё логово, но явно ни
всех обитателей. Вокруг была малышня, притом только па-
цанская! Вот тут ей стало неуютно, и вся спесь улетучилась.
Диля ей, конечно, рассказывал, что в логове девок не было,
только Зорьке в баймаке выросшей, никак в это не верилось.
А то, что среди пацанов любознательных, что вокруг зами-
рали столбиком, были ещё и такие «сокровища», кто вооб-
ще в своей жизни убогой ни одной девки отродясь не виды-
вал, у молодухи такое в голове не укладывалось. Только тут
она поняла, во что вляпалась, осознавая с ужасом, шевеля-
щим волосы, что здесь совсем одна из рода девичьего. Стало
Зорьке не по себе от этого открытия, захотелось опять спря-
таться в свою ставшую уже родной берлогу на шести колёсах
да с коноплёй за ней.
Но тут же вспомнила неожиданно, что где-то были здесь
 
 
 
ещё две бабы взрослые, которых она видела. Да пацаны ска-
зывали должна быть ещё невеста из её селения, что ближник
Индры, его рука правая себе прибрал в качестве доли от на-
грабленного да толи в тот же день играл свадьбу с ней, толь
на следующий, Зорька не запомнила. Девку распирало лю-
бопытство неуёмное. Кто такая? Ведь только ради этого она
и напросилась в прогулку по логову.
По щебетанию Диля с Еролем Зорька так и не смогла по-
нять, что за девка, из чьей семьи. Ни на одну из её подруг не
походила в описании. Но то, что девка из её баймака, пацаны
в один голос утверждали уверенно.
Молодуха перестала себя всем показывать да принялась
разглядывать жилища разномастные, в надежде найти хоть
мельком кого-нибудь на девку похожую. Притормаживала у
землянок вырытых, стараясь украдкой заглянуть в проём, но
шкуры закрытые, не давали её любопытству выхода, а ло-
миться в чужой кут гостем непрошенным, Зорьке было не с
руки, не по правилам.
Наконец, дойдя до кибитки колёсной, что сильно походи-
ла на Индрову, она остолбенела идолом. У самого угла стоя-
ла молодуха знакомая. Та тоже застыла как вкопанная, при-
жимая к груди тряпицу какую-то и в отличие от Зорьки по
сторонам глазеющей, похоже, давно гуляющую заприметила
да ждала с особым напряжением. Они стояли да молча друг
на друга пялились, будто не зная, что делать дальше в таком
случае.
 
 
 
Это была не одна из её подруг, на что Зорька надеялась,
хотя враз признала молодуху знакомую. Девкой оказалась
Вода Тихая. Та самая невеста, что атаманом родовым пол-
тора года назад была куплена, да при знакомстве со Слад-
кой описалась. Та самая, с кем Зорька опосля почитай по-
дружкой сделалась, так как девка она оказалась, в общем-то,
непривередливой. К тому же старше была чуть-чуть да зна-
ла то, чего ни Зорька сама, ни подруги её закадычные ещё
не ведали, и Тихая с удовольствием делилась тем, через что
проходила при их бабняке, приживаясь в новом для неё об-
ществе.
Зорька первая вышла из ступора да почитай бегом под-
скочила к молодухе замершей. Та тоже встрепенулась, бро-
сив тряпицу в ушат с водой да трижды облобызав друг другу
щёки, они обнялись как приятельницы.
– Тихая, – чуть ли не шёпотом, в полголоса признала её
Зорька, растрогавшись, разглядывая лицо молодухи, в раз
повзрослевшее, да вместе с тем осунувшееся.
Она похудела за эти дни значительно. Под глазами зацве-
ли тени синюшные. Глаза красные будто ревела только что.
– Как ты? – спросила Зорька в золото разодетая, понимая
почему-то, что у Тихой всё ещё хуже, чем у неё жизнь скла-
дывается.
Та в ответ лишь вздохнула горько да глаза потупила.
– Тебе очень плохо? – продолжила шептать рыжая, беря
молодуху за руку.
 
 
 
Тихая взглянула на неё глазами печальными да ответила:
–  Устала я просто. Меж двух разрываюсь, а силы-то не
бездонные.
Зорька сначала впала в недоумение, не представляя себе о
каких двоих говорит Тихая. Но тут будто услышав её мысли
вопросительные со стороны шатра ляписного, что, похоже,
как и при их жилье баней был, послышалось натужное всхли-
пывание грудничка-поскрёбыша, и Зорька тут же вспомни-
ла, что у Тихой же был ребёночек, что родила весной ны-
нешней. Вот именно это обстоятельство и развело их тогда
в разные стороны, так и не сделав подругами.
Зорька увидела Тихую, пожалуй, впервые за время долгое
чуть ли не с зимы самой, а когда в последний раз и не пом-
нила. Молодая мама засуетилась в раз, глянула на Зорьку да
быстро проговорила тихим голосом:
– Кормить надобно.
Она обняла Зорьку столбиком стоящую да торопливо по-
шла в шатёр к детёнышу. На входе оглянулась да неуверенно
добавила:
– Будет время – заходи. А у меня как видишь ни дня, ни
ночи не хватает. Спать некогда.
Зорька всё поняв, закивала в ответ.
– Обязательно зайду, Тихая.
Молодая мама скрылась внутри шатра, и рёв малыша за-
хлебнулся титькою…
Как-то само собой течение жизни Зорькиной вошло в рус-
 
 
 
ло для неё привычное. Дни стали днями, ночи ночами, как и
положено. Она сначала каждый день к Тихой наведывалась,
но подружиться они не смогли, как Зорька не пробовала. На-
оборот, от чего-то отдаляясь с каждым разом словно раззна-
комились.
О том, что в баймаке случилось при налёте Индры, Тихая
отвечала скудно да без особого желания. Об участи осталь-
ных ничего якобы не ведала, потому что, как и Зорьку, её
отдельно от всех везли. У рыжей ещё тогда зародилось по-
дозрение, что Тихая чего-то не договаривает. А попросту не
верит в её бессознательность. Она явно думала о ней плохое,
а то и с обвинением.
Зорька не раз ловила себя на этой мысли ею нескрывае-
мой. Да что говорить, хоть почитай уж полтора года Тихая
прожила в их роду, а так и осталась чужою невестою. Не при-
жилась к роду новому. Вскоре им вообще стало говорить не
о чём. Отношения были натянутые. Тихая не стремилась из-
ливать сокровенное, а Зорька и подавно ничего не расска-
зывала. Она стала ходить к ней всё реже, а вскоре и вовсе
перестала, как обрезало. Так, коли встретятся, где нечаянно,
здоровались, да и только-то.
С Онежкой – знахаркой в возрасте, отношенья были при-
мерно такие же. Баба обходилась с ней настороженно да с
опаской непонятной всячески старалась проявить заботу ма-
теринскую. Но всё это Зорьке казалось ненастоящим, наиг-
ранным.
 
 
 
А вот с Хабаркой, второй бабой логова, они как-то быстро
сдружились-сладили, не пойми даже по какому поводу. По-
началу эта баба почитай молодуха по возрасту тоже пыталась
проявить какие-то старшинские поползновения строя из се-
бя чуть ли не бабу матёрую. Но ей это быстро надоело, да и
не очень-то получалась роль. Не хватало у неё на это опыта.
Хабарке куда более пришлось по душе общение с Зорькой
как с равной себе, что случилось опосля совместной попой-
ки втихаря от всех на Положение. [97]
Этот праздник души, таясь от всех, устроили они себе на
бане-землянке за кузницей, где трудились братья-мастеро-
вые арийские, один из которых Хабаркиным мужем числил-
ся. А опосля этого «попоища» вообще стали подружками не
разлей вода.
Зорька беременной сделалась. Узнав о том на девятый
день. [98] Только поначалу сама себе не поверила. А как
«грязные дни» не пришли совсем, так рванула первым делом
к Хабарке с этой новостью. Та, обтерев о подол руки мокрые,
раздвинула веко, что-то в глазу у Зорьки выискивая. Опосля
чего заявила уверенно:
–  Точно. Как есть беременная. Ну, Зорька готовь мужу
«благодарственную».
– Ой, – вскинулась молодуха новоиспечённая, – да как же
так. У меня ни очага, ни продуктов никаких. Не идти же на
поклон к кашеварам попрошайничать?
– Не боись молодуха, чё-нибудь придумаем.
 
 
 
Ну и придумала на свою да на Зорькину голову.
Хабарка, следуя указаниям атамана божественного, ещё
на свадьбе Зорькиной опоила одного из братьев мастеровых,
что по моложе был, окрутила да «пристегнула» к  себе его
об этом не спрашивая. Да так крепко вцепилась, что тот и
вырвался. Да так мягко и умно постелила себя, что тот и не
пытался вырваться. Очень уж ему понравилось, когда баба
всё за него сделала.
В отличие от Онежки, что второго братца всё потихоньку
да помаленьку обихаживала, корча из себя девку несмышлё-
ную, эта сразу взяла быка за рога. Нахрапом, без зазрения
совести впёрлась в жилище братьев не от мира сего да там
и поселилась, будто жила испокон веков, по сути, выселив
второго братца из его законного обиталища. Тот поначалу в
кузне жил, вокруг которой кружила Онежка в нерешитель-
ности, пока обнаглевшая Хабарка чуть ли не силой затолка-
ла его к Онежке в землянку обустроенную, так сказать, по-
гостить, попить, поесть, разговоры поразговаривать. Так он
там впервые и заночевал к всеобщему удовлетворению.
Хабарка не стала бабу расспрашивать, что они там этой
ночью делали, да и делали что-нибудь аль всю ночь просиде-
ли за разговорами друг против друга в нерешительности. Ей
было наплевать с высокого дерева. Главное, что с этой но-
чи памятной он в «новом» её доме больше не показывался.
Опосля работы ходил к Онежке спать. А видя харю знахарки
счастливую и вовсе не стала расспрашивать, ибо там было
 
 
 
предельно всё ясно нарисовано.
Кстати, братья тоже повеселели, прочуяв жизнь семей-
ную, орлами за глядели, соколами. Атаман даже похвалил
Хабарку, что не часто случалось с ним, да за свадьбу заик-
нулся, мол, не плохо бы, но Хабарка отшутилась лишь на
его хотение, типа не пришло ещё время то, когда бабы му-
жиков начнут за замуж звать. Посмеялись все, отшутились
по-разному, но на этом всё и закончилось. Замуж так и не
позвал разбитную бабу младший брат. Хабарка много ещё
тогда атаману шуток навешала, а для себя всё же зарубку на
душе сделала. Телок телком, но замуж позовёт, никуда не
денется. Только бы палку ни перегнуть, не упустить добычу
в руки пойманную.
В Хабарке, откуда не ведомо проснулась дремавшая в ней
оторва давешняя, чем-то очень на Зорьку похожая. Имен-
но схожесть их разгильдяйских характеров да одинаковость
«шкодливых наклонностей» сроднила их, не столкнув лба-
ми, а взаимно дополнив до нечто единого целого. Обе оказа-
лись легки на подъём в вопросах чего-нибудь непотребного.
Разбирали мужиков своих без зазрения совести, не смеясь,
а похваляясь по случаю. И Зорьке от этого стыдно не было,
а как-то даже легко да обыденно.
Странно, но у них всегда было о чём потрещать с обо-
юдными интересами. Зорька запросто делилась с подругою
сокровенным мыслями. Хабарка отвечала взаимностью. Её
будто прорвало за годы долгие одинокого воздержания от по-
 
 
 
носа словесного, и она облегчала душу молодухе появившей-
ся. По крайней мере, Зорька на то надеялась.
Хабарка тянулась к молодухе сознательно. Как она гово-
рила, с ней она забывала свои невзгоды да как та станови-
лась молодкой интересной для пола мужицкого. В общем, за
молодилась она с Зорькой и это как нельзя вовремя. Имен-
но этим сразила мастерового отшельника. Молодой задор да
кой-какой опыт в делах постельных, супротив такого оружия
ни один бы мужик не устоял, а Рибху-младший так тем бо-
лее. Он, как и следует телку неопытному, в раз переключил
мысль с головы на головку торчащую, да безропотно таскал-
ся за ней как на привязи.
Две дурёхи чуть ли не бегом прошвырнулись по логову.
Зацепили по дороге небольшой котёл для готовки съедобно-
го. В схроне нахватали продуктов, что смогли унести вдво-
ём да всё это притащили в кузницу, выгнав оттуда обоих
братьев самым наглым образом. Рибху-младший подчинил-
ся безропотно, придурковато лыбясь бросил молот, обмяк да
пошёл к выходу. Его старший брат хотел было огрызнуться
на наглость бабскую, но его обломала Зорька в этом стрем-
лении, мило улыбаясь да зависая на его руке, как «из ума вы-
жившая», «абсолютно стыд потерявшая», при этом жалобно
упрашивая. Тот тут же растаял, махнул рукой и сдался «ба-
бам проклятущим» со словами:
– И то, правда, брат. Пойдём, посидим с тобой да выпьем
чего-нибудь. А то в последнее время всё никак ни соберём-
 
 
 
ся да не потолкуем спокойно без свидетелей. Так обняв друг
друга за плечи могучие, они и подались, оставив двух про-
ныр, что-то замышляющих у горна непогашенного.
Сначала Зорька переживала сильно, боясь сознаться Ха-
барке опытной, что не знает, как эти «благодарности» гото-
вятся, но как тут же выяснилось между делом, печь их Зорь-
ка умела чуть ли ни с малолетства самого. Только вот не
знала, что лепёхи незатейливые, который перепекла в своей
недолгой жизни сотнями и были теми самыми «благодарно-
стями», что принято было дарить на Положение. Оттого ра-
бота пошла у них споро аж в четыре руки умелые.
Вместо очага использовали горнило кузнечное. Но оказа-
лось, что продуктов нахапали больше, чем требовалось, при-
том зачем-то и не понятно кем из них была притащена со-
лонина в изрядном количестве, хотя она совершенно была
не нужна для лепёх подарочных. Хабарка оглядела продукты
задумчиво, тут же вспыхнула, как огонёк да куда-то унеслась
с видом загадочным. Появилась скоро, держа в руках боль-
шой мешок кожаный и с лучезарной улыбкой на лице свер-
кающей, как зайчик солнечный.
Ближе к вечеру младший Рибху подвыпивший, глупо улы-
баясь ни понять-чему, сидел на брёвнышке у входа в куз-
ницу. Именно в таком растёкшемся состоянии его и застал
разъярённый атаман, пробегая мимо с шипованной дуби-
ною. Индра наконец-то потерял свою жену новоиспечённую
да со злобным видом двинулся на её поиски. Но спрашивать
 
 
 
у Рибху о своей пропаже ему не понадобилось, так как ещё
на подходе услышал бабью песню пьяную, доносившуюся от-
куда-то из-за кузницы.
Песня была нудная да жалостливая и, судя по голосам за-
вывающим, они её несколько пели, сколько ревели голосом.
Атаман, подойдя к мастеровому, спросил в недоумении:
– Что тут происходит, Рибху?
Тот ничего не ответил, лишь подняв с травы да показав
остатки котла расплавленного, по-прежнему продолжая при
этом придурковато лыбиться. Индра решительно двинулся
на песнь пьяную. Там за кузней была баня-землянка полу
закопанная, где на крыше насыпан холм земляной, уж дав-
но поросший травой густой, а на этом холме на расстелен-
ной шкуре тура мохнатого сидели и ревели две в умат дуры
пьяные. Растрёпанные, в чём-то испачканные, да уже похоже
ничего пред собой не видящие и ничего не понимающие.
Индра поднялся на холм, подошёл к столу. Они даже не
обратили на него внимания, продолжая уныло завывать свою
песнь страдальную.
– Не понял! – грозно рявкнул атаман, сверкая глазищами.
Хабарка хотела было повернуться, но вместо этого на-
бок рухнула да как кадушка покатилась с холма под гороч-
ку. Зорька лишь икнула оглушительно, широко улыбнулась
с глазами закрытыми, да тут же завалилась на спину, раски-
дывая руки в стороны, да тяжело из себя выдавив:
– Ооой, маманьки.
 
 
 
Индра оглядел стол импровизированный. Заглянул в пу-
стой мешок, принюхался. Хмыкнул, улыбнувшись невесело.
Посмотрел на Хабарку на четвереньках стоящую и даже в
таком виде шатающуюся. Посмотрел на жену. Та уже спала
посапывая. Лютый «бог» этого поселения поиграл желвака-
ми на скулах мужественных, поднял «неживое» тело жены
молоденькой, закинул на плечо, словно мешок с ворохом да
понёс домой, задумавшись…
Проснулась она утром поздно. Солнце уж высоко стояло
над логовом. Лежала на своём лежаке одетая полностью и
даже вся при золоте, что прибавляло тяжести её состоянию.
Было очень плохо и болело всё, кажется. С огромным тру-
дом села постанывая, опустив ноги на солому напольную, да
только тут поняла, что ещё до сих пор пьяная.
В грудях что-то мешалось, сдавливало. Приложила руку,
нащупала комок чего-то непонятного. Нехотя сунула туда
руку, вынула свёрток белой материи. Сначала просто сидела
да тупо его разглядывала, пытаясь сообразить, что это такое
может быть. Соображать не получалось. Притом совсем. Раз-
вернула, фокусируя взгляд. Улыбнулась радостно. В тряпи-
це лежали лепёшки благодарственные. Сразу вспомнила по
поводу чего приготовленные. Медленно, руками мелко тря-
сущимися, старательно завернула обратно подношение.
Попыталась подняться на ноги да с грохотом обратно
плюхнулась. В голове грохнуло, да так, что Зорька зажму-
рилась. Тут она поняла, что очень пить хочется. Это была
 
 
 
первая мысль ясная, что тут же овладела разумом, ну и те-
лом в какой-то степени. Такое единение не только позволи-
ло подняться на ноги, но и целенаправленно двинуться к вы-
ходу, где при входе стоял жбан напитка ягодного. Но, толь-
ко выглянув за занавеску тканую, замерла словно вкопанная,
резко забыв, куда да зачем следовала. На своём лежаке пря-
мо перед ней сидел сердитый муж. Сидел мрачнее тучи гро-
мовой, уткнувшись взглядом в пол да тяжеленной конской
плёткой в руках поигрывая. Зорька сразу поняла, что её сей-
час будут бить, кажется, но почему-то нисколько не напуга-
лась этого, а приняла подобное как должное.
Молодуху за её жизнь недолгую били довольно часто да
по-разному поводу. Это не было связано с её каким-то осо-
бым шкодливым характером, что тянул задницу девкину в
различные приключения, детей пороли всех без исключе-
ния. Принято так было в воспитании подрастающего поко-
ления. Ну, может Зорьке в виде того же исключения доста-
валось чуть больше, чем сверстникам.
Мама порола за закидоны да за ослушание. Соседские ба-
бы лупили на пойманном безобразии, в качестве коллектив-
ного воспитания. Даже пару раз большуха приложилась лич-
но к её седалищу, зажав девичью голову меж ног толстенных,
чуть не раздавив черепок своими ляхами, правда Зорька уже
не помнила за что. Да какая разница. Было бы за что, убили
бы к едреней матери.
Так что, несмотря на то, что выросла до звания жены мужа
 
 
 
арийского, а вскоре даже станет сама мамою, Зорька не забы-
ла, как жопу дерут да какого потом. Но мысль эта пролетела
словно стрела пущенная. Вжик и нет её. А свёрток в руках
стиснутый, тут же заставил о другом подумать. Она со всего
маха на колени брякнулась, сильно о пол ударившись даже
через солому настеленную, да низко опустив голову, протя-
нула на обеих руках подношение, жалобно при этом пробле-
яв не своим голосом:
– Благодарствую тебе муж мой за подарочек.
Атаман всё утро себя настраивавший на воспитательное
избиение совсем отбившейся от рук жены, обескуражен был
подобным её поведением. Он искоса глянул на жену, на ко-
ленях стоящую да недовольно пробурчал, стараясь закипеть
от ярости:
– Что это?
– Тебе благодарственная, – тихо пропищала она, не смея
головы поднять.
Он резко вырвал свёрток протянутый. Прощупал. Развер-
нул. Достал оттуда лепёшки остывшие, зачем-то понюхал их,
пожулькал, хмыкнул, ничего не понимая, но есть не стал, от-
ложив в сторону.
– С чего это вы вчера напилась? – спросил он грозно, но
уже без особой ярости, примеряясь плёткой к её спине скрю-
ченной, в ожиданье ответа и пока не решаясь на применение.
– Я с радости великой. Хабарка с горя неуёмного, – всё
так же тихо попискивая, ответила она, склоняясь в три по-
 
 
 
гибели.
– Эко вас разбросало в разные стороны, – буркнул он уже
с насмешкой расслабленной, – объясняй толком да не уви-
ливай.
Только сейчас Зорька подняла на него глаза до сих пор
ещё пьяные да в полном недоумении выпалила, указывая ру-
кой на тряпицу с лепёшками:
– Так Положение же.
Индра перестал поигрывать плетью и ничего не понимая
уставился на подношение, будто не на съестной продукт, а
невиданную диковину. А Зорька не унималась тем време-
нем:
– Вчера ж Положение было по луне и тебе как мужу мое-
му, благодарность положена.
При этих словах она расплылась медленно в придурко-
ватой улыбке, благодаря лицу пьяному. При виде этого зре-
лища атаман вскипел как молоко убежавшее, посчитав, что
из него дурака хотят сделать круглого. Он соскочил с лежа-
ка, наливаясь яростью да со всего маха протянул её плетью
вдоль хребта щуплого.
– Толком объясняй, я сказал, дрянь пьяная!
Зорька взвизгнула. В клубок сжалась, закрывая руками
голову. Вдоль всего позвоночника боль жгучая вспыхнула.
Слёзы брызнули из глаз, отрезвляя голову. За горло схватил
обиды комок, придушивший дыхание, сквозь который она
запричитала жалостно:
 
 
 
– Я беременна. И будет у меня ребёночек.
Только Зорька себя спросила: «За что?», как в голове
мелькнула мысль ясная, что Индра может просто не знать их
обычаев и молодуха тут же решила исправить оплошность
допущенную:
– У нас баба как узнает, что забеременела, так на Положе-
ние, так седмица называется, отцу ребёнка будущего прино-
сит в благодарность подарочек.
И тут она разревелась по-настоящему. В голос, с рёвом
коровы не доенной. Прямо перед ней зашуршало сено, и она
вздрогнула. С опаской зыркнула туда да сквозь слёзы льющи-
еся, рассмотрела плеть тяжёлую на полу валявшуюся. Ата-
ман толи выронил её, толи выбросил, но она поднять голову
всё же побоялась от греха по далее.
Руки сильные ухватили её за плечи хрупкие, подняли с
пола, поставив на ноги. Прямо перед собой Зорька увидела
абсолютно спокойный взгляд атамана лютого, что впился в
глаза её слезами залитые, ещё и опухшие с похмелья нешу-
точного.
Наконец муж улыбнулся, в который раз обозвав её дурою,
только на этот раз ласково да крепко обнял, напомнив о спи-
не располосованной. Она вскрикнула. Индра тут же раздел
жену, побрякушки снял да уложил к верху задом на лежак
собственный. Напоил отваром ягодным, затем лечил мазью
кожу рассечённую. Гроза миновала на этот раз, обошла сто-
роной Зорьку непутёвую.
 
 
 
Лепёшки съев, совсем повеселел мужик. А когда узнал,
что за горе у Хабарки сделалось, даже до слёз хохотать при-
нялся. Горе её заключалось в том, что баба очень хотела за-
муж хоть за кого-нибудь. Ей был нужен не мужик сам по се-
бе. Как она выразилась, «он ей и в титьку не упёрся свои-
ми причиндалами», а нужна была свадьба красивая да статус
жены по законам обвенчанной.
Опосля того как Индра отсмеялся в своё удовольствие они
обе у него стали дурами, на что Зорька лишь похрюкива-
ла да прыскала смешками короткими, повернув на бок голо-
ву и смотря на то, как он заливается. Только после каждого
её вздрагивания смешок отдавал жгучей болью вдоль позво-
ночника, но и это ей казалось пустяком нестоящим, вызыва-
ющий лишь дополнительный приток весёлости. «А жизнь-то
кажись, налаживается», – подумала Зорька тогда, растягивая
губы от уха до уха на всё личико.
А потом был круг большой, куда ушёл атаман набычив-
шись. Был он для него какой-то особенный. Долго народ шу-
мел у своего огня священного. Она, выйдя из кибитки, тща-
тельно прислушалась о чём ближники спорили, но ничего не
могла разобрать. Сборище проходило далеко от неё, особо не
прислушаешься. Но то, что там ругались да спорили, моло-
духа определила с особой точностью. Зорька ни с того, ни с
сего начала переживала за мужа законного и даже в какой-то
момент времени в голову закралась мысль крамольная, что
эти мужики ругают атамана как раз из-за неё и почему-то
 
 
 
сразу о плохом подумалось.
Она не знала тогда об особом отношении атамана с ватаж-
ными. Не знала, что все мужики там кричащие, лишь меж
собой могли горячиться да глотку драть, а мужа её боялись
намного больше, чем она горемычная, тогда ещё совсем ма-
ло зная своего избранника. У Зорьки в голове до сих пор бы-
ли речные понятия: о ватаге, артели и потому с опаской себе
представила, что Индру снимут с атаманов, лишат власти в
логове, что он такого не переживёт позорища, а она так тем
более превратится в «ни пойми кого».
Всплакнула даже, мечтая о том, как вместе с ним хлебнёт
горюшка. Но он пришёл с круга вполне довольный собой и
её плохие мысли как-то сразу улетучились. Зорька, как поло-
жено, даже не стала расспрашивать. Коль надобно будет, из-
вестит, может быть. Порадоваться только за него не получи-
лось, как следует, так как он тут же объявил, что ему уехать
надобно на несколько дней по делам ватажным и Зорька тут
не на шутку встревожилась. Она не сомкнула глаз всю ночь.
Чего только за неё не передумала.
Сначала о нём думала. Он как узнал про дитё, ласковым
сделался. Много о себе по ночам рассказывал, а Зорька ре-
вела от души, жалея его бедного. Потом о себе думала. Мама
вспомнилась, опять всплакнула. Затем размечталась о буду-
щем, да так размечталась, что до утра так и не сомкнула глаз.
А утром он уехал, и почитай на десять дней она одна оста-
лась в этом логове. Несмотря на то, что отъезд атамана сде-
 
 
 
лал её свободной в своём поведении, это свобода преврати-
лась в сущее наказание. Сначала молодуха отсыпалась, а по-
том наступило безделье. Она просто не хотела себя занимать,
опосля чего наступила вторая часть безделья – она уже и не
знала, чем себя занять.
Зорька бездельно шаталась по логову, в лес, что был во-
круг её не пускали, за пределы леса тем более. Хабарка с
Онежкой в отличие от рыжей наоборот были все в делах, и
им даже поболтать с молодухой было некогда. Они были за-
няты заготовками на зиму из того, что малышня таскала из
лесов да лугов поблизости. В помощь Зорьку не звали, она не
напрашивалась, но, в конце концов, всё же к ним пристрои-
лась и с отрешённым видом начала помогать. Затем втяну-
лась несколько. Настроение ей это не подняло, разговоры с
бабами не поддерживала, но за делом хоть время быстрей
полетело. И то хорошо.
Индра вернулся странный какой-то, неузнаваемый. Зорь-
ка не могла эту странность объяснить ничем. От расспросов
уклонялся, всё на потом откладывая. Сначала думала, что
просто устал с дороги. В первую ночь муж был с ней ласков,
мил, как, бывало, когда у него настроение было хорошее. У
неё от души отлегло, но на утро стал совсем замкнутым, хму-
рым и даже грубым сделался, как в первые дни пребывания
её в логове. Она старалась не лезть под руку горячую да не
докучать лишними расспросами, хотя чуяла, как что-то гло-
жет его изнутри. Ни то мысли не хорошие, ни то беды не раз-
 
 
 
решимые. Со временем она совсем перестала быть для него
интересною и это неожиданно сильно её обидело…

17. Две бабы – базар, три – ярмарка. Дальнейшее увели-


чение их количества на квадратный метр ведёт к апокалип-
сису…

Почитай сразу опосля появления Елейки в лесном посе-


лении Данава покинул лагерь девичий, упросив Неважну от-
дать ему временно шатёр её походный для дела нужного,
предложив взамен пожить в его жилище, пускай ещё не до
конца обустроенном. Неважне не очень хотелось расставать-
ся с жильём привычным излюбленный, но подумав, решила
всё-таки, что ходить с ним теперь вроде некуда, да и вообще
пора бы себе новый сшить – лучше прежнего, потому отдала
его колдуну без особого сожаления. К тому ж она теперь жи-
ла в нём с Елейкой, а походный шатёр для двоих становился
тесным спальником.
Данава к Ладу направился, а от него хотел пройти ещё
к одному знакомому, ну а дальше наведаться в стан врага.
Уж очень ему хотелось новостей набрать, зная тем более,
что девки рода Нахушинского прижились там в качестве жён
узаконенных, притом самых значимых нелюдей логова.
Прикинув свой путь по времени, колдун собирался назад
прийти к первому снегу, не задерживаясь до того, как вол-
ки местные встанут на тропу походную. Но он не вернулся
 
 
 
к первому снегу, а притопал по второму. Объявился он спу-
стя почитай луну целую. Вообще без каких-либо вестей из
логова, но привёл с собой двух бег