Вы находитесь на странице: 1из 403

Григорий

Потанин

Избранное
Григорий Потанин

Избранное

Томск–2014
УДК 821.161.1-32
ББК 84(2Рос=Рус)6-44
П64

Г. Н. Потанин. Избранное. — Томск:, 2014. — 400 с. Соста-


витель и автор предисловия А. П. Казаркин.

Томская писательская организация благодарит


депутата Законодательного собрания Томской области
Льва Фёдоровича Пичурина
за финансовсую помощь в издании этого тома.

© А. П. Казаркин:
составление, предисловие, 2014
ISBN 5-902350-01-8 © Томская писательская
ISBN 5-902350-10-7 организация: переиздание, 2014
Почётный гражданин
Сибири

«Русский народ заложил здесь основы своего будуще-


го», — так о северной Азии прежде никто не говорил. Для
Г.Н. Потанина слово Сибирь знаменовало новый этап исто-
рии: «Если представить в будущем Сибирь так же населён-
ную, как ныне европейская Россия, то нельзя не подумать,
что центр тяготения русского государства должен перейти
на неё». Но к чему нас, сибиряков, эти слова обязывают?
Много ли сейчас искренних последователей выдающегося
сибиреведа?
Жизнь Григория Николаевича Потанина (1835—1920) как
будто на виду, но глубоко ли понимаем мы его наследие?* За

* При жизни Потанина были изданы его книги: Материалы для истории
Сибири. М., 1867; Очерки Северо-Западной Монголии: В 4 вып. СПб., 1881,
1883; Тангутско-тибетская окраина Китая и центральная Монголия: В 2 т.
СПб., 1893; Восточные мотивы в средневековом европейском эпосе. М., 1899;
Сага о Соломоне. Томск, 1912; Тибетские сказки и предания. Пг., 1914; Ерке.
Культ сына неба в Северной Азии. Материалы к тюрко-монгольской мифо-
логии. Томск, 1916; Круговое движение ночного неба и грозовое явление в
монгольских преданиях, иконописи и пластике. Семипалатинск, 1919.
Брошюрами (отдельными оттисками) вышли его статьи: Юго-западная
часть Томской губернии в этнографическом отношении. СПб., 1864; Не-
сколько вопросов по сравнительному изучению животного и мифического
эпоса у народов севера Сибири. СПб., 1880; Несколько вопросов по изучению
поверий, сказаний, суеверных обычаев и обрядов у сибирских инородцев.
СПб., 1881; Монгольское сказание о Гэсэр-хане: По вопросу о происхожде-
нии русских былин. СПб., 1890; Руская девица Дарига в киргизской сказке.
М., 1890; О происхождении географического имени Сибирь. Иркутск, 1890;
К сказке о Марке Богатом. Казань, 1895; Отголоски сказки об Еруслане. М.,
1900; Святой Касьян и сказка о больной царевне. М., 1902; Областническая
тенденция в Сибири. Томск, 1907; Монгольский Алтай между Булугуном и
Барлыком. Томск, 1915.
Потанин редактировал сборники: Верхоянский сборник. Якутские
сказки, песни, загадки и пословицы, а также русские сказки и песни, за-
писанные в Верхоянском округе И. А. Худяковым. Иркутск, 1890; Балаган-
ский сборник. Бурятские песни и сказки, собранные М. Хангаловым. Томск,
1903; Аносский сборник. Алтайские легенды и сказки, собранные Н. Ники-
форовым. Омск, 1915.

5
последние годы ХХ века изучение его заметно продвинулось
вперёд, изданы книги о нём, в Томске состоялись «потанин-
ские чтения», подробно описан путь исследователя. Но мно-
го ли сейчас настоящих преемников его, и где они — убеж-
дённые потанинцы? И что надо сделать для расширения их
круга? В Павлодаре, на родине исследователя (ныне это Ка-
захстан), изданы «Избранные сочинения» в трёх томах, это
почти сплошь подборка материалов о казахах. Но и Томск
ведь не чужой для исследователя город: здесь складывалась
областническая идея, здесь закончилась жизнь Потанина,
здесь перед революцией, в 10-е годы, вышли его книги «Са-
га о Соломоне» и «Ерке». Сложилась парадоксальная ситуа-
ция: издана потанинская переписка, извлечено из архива и
опубликовано раздутое «Дело об отделении Сибири от Рос-
сийского государства», но работы выдающегося сибиреведа
по этнографии и фольклористике широкому читателю недо-
ступны. Наследие Потанина начнёт новую жизнь, когда сиби-
ряки будут читать его в районных библиотеках, цитировать
на уроках в школе.
Наиболее известная часть его наследия — областнические
статьи, но и они не издавались отдельной книгой. И все они,
включая поздние «Воспоминания», — часть курса «концен-
трического родиноведения»: село, его окрестности и история,
уезд, область, Сибирь, Россия. Даже в конце ХIХ века культур-
ное наследие Сибири многим казалось ничтожным, здесь не
видели серьёзной проблемы. Потанин же основным для Си-
бири считал «инородческий вопрос»: «безучастие к инород-
цам — глубокий порок державной расы». И все вопросы вы-
водят к масштабной проблеме — колонизация Сибири. Какие
традиции замещала здесь русская культура? Какое духовное
богатство отложилось здесь за тысячелетия и как сохранить
его? Что внесли в общую копилку человечества степные ко-
чевники и таёжные охотники? В чём русские превосходят их
и в чём проигрывают? Полтора века назад эти вопросы мно-
гим казались нелепыми.
Мир постепенно принял мысль Потанина об особой мис-
сии Сибири: не «каторжный край» или «запасное простран-
ство», нет — новая глава истории. Сибирь не должна во всём
повторять путь европейской России, а России не надо копи-
ровать Европу: климат, история — всё здесь другое. Это обо-
снование идеи культурной автономии. Раньше О. Шпенглера
сделал он вывод о новом всемирно-историческом типе куль-
туры, русско-сибирском. Марксисты, не придававшие значе-
ния природно-климатическим факторам истории, были не-
справедливы к нему, и мы должны их поправить: Потанину
чужд не историзм, а доктрина линейного прогресса.

6
Разносторонностью своих интересов Потанин поразил
многих современников, и нельзя не согласиться с мнением
Г. И. Пелих: «Г. Н. Потанин был человеком выдающегося ума».
Верно, но не полно, тут главное — притяжение исключитель-
ной личности. Об этом и говорят А. М. Сагалаев и В. М. Крю-
ков: «жизнь и творчество Потанина — яркий пример универ-
сализма былых времён». Универсализм — это больше, чем
«ум», это избранничество, особая судьба. Потанин — выдаю-
щийся публицист? Несомненно. Географ-путешественник?
Один из главных в российской истории. Этнограф и исто-
рик Сибири? Да, один из основоположников. А ещё идеолог
российской демократии, политический деятель и писатель.
Теперь для комментирования полного собрания трудов его
(оно составит не менее 20 томов) надо привлечь специали-
стов в разных областях знания — нужны историки, ботаники,
климатологи, лингвисты, географы, этнографы и фолькло-
ристы. Поэтому научное наследие Потанина и рассматрива-
ют «в розницу»: вот очерки путешествий, вот этнография…
А надо видеть единую концепцию, а за нею — универсализм
возрожденческого типа. Но в чём же его главная заслуга? По-
танин разносторонне поставил проблему колонизации Сиби-
ри, центральную для понимания судеб северной Азии. Вехи
истории расставили давно: «доермакова Сибирь», Сибирь от
Ермака до Потанина (появление самосознания), современная
Сибирь. Это — грани актуальнейшей и масштабной темы ре-
гиональной идентичности.
С недавних пор модным стало словосочетание «сибирский
текст», хотя немногие понимают, к чему оно обязывает. Пота-
нин понимал эту проблемную область конкретно: сибирский
текст начинается с мифов аборигенов, а мифы отложились в
топонимах (названиях мест) и даже в именах светил. Здесь
и вехи истории, и наставления далёких предшественников,
как жить на этой земле. Позицию европоцетристов (западни-
ков) выдающийся исследователь назвал «арийским высоко-
мерием»: «сибирские инородцы» обрекались ими на скорое
исчезновение. Имперское толкование «инородческого во-
проса» — выравнивание, ассимиляция, поглощение малых
народов. Коренное население Зауралья — это, мол, народы,
не давшие общечеловеческих плодов культуры. Приоритет
самоуправления, сбережение местного колорита — вот пер-
вый импульс областничества.
Идея сибирской автономии вызвала испуг власти, и По-
танин осуждён был на каторгу и в ссылку. Но лозунг об-
ластничества — избавить Сибирь от колониального состоя-
ния — понимали даже гимназисты-сибиряки. «Естественное
богатство Сибири есть достояние местного населения» —

7
простой принцип, самоочевидный… да только воз-то и ныне
там же. Если из недр, лесов и рек выжимают всё, а населе-
нию региона возвращают процентов десять, — «что же это,
как не своекорыстная колониальная политика?». Широко
распространённое словосочетание «субъекты федерации»
звучит ныне издевательски: это же безгласные объекты воз-
действия, не властные над своей судьбой. И мрачноватый по-
танинский вывод, раздражающий певцов империи: «област-
ническая тенденция будет существовать, пока существует
Сибирь», — звучит всё так же актуально.
Первичный жанр в наследии Потанина — путевые очер-
ки. По генам — казачьим — он был не теоретик, а путник,
на каторге и в ссылке мечтал о седле и степной воле, после
помилования рванулся в экспедиции — в Монголию, в Китай
и Тибет. В отличие, скажем, от Н. М. Пржевальского, на мате-
риал он смотрел глазами этнографа и фольклориста. Ещё мо-
лодым казачьим офицером записал он около 300 казахских
и татарских песен и легенд, затем опубликовал «Материалы
для истории Сибири» и стал членом Русского географиче-
ского общества. Заступничество РГО помогло сократить срок
ссылки (после каторги, которую он отбывал по «Делу об от-
делении Сибири от Российского государства»). Он погрузил-
ся в героический эпос кочевников, и его потрясло сходство
богатырских песен-поэм о Гэсэре с русскими былинами.
Потанин-этнограф чтил неповторимое в культурах, их
жизнестойкость — в приспособлении к ландшафту и кли-
мату: «Главный фактор в природе, который обусловливает
физиономию страны, — климат. Он обусловливает флору
страны и её пейзаж, фауну и, наконец, культуру человека».
Этот природно-климатический подход настраивал на скеп-
тическое отношение к идее революционного скачка в исто-
рии: если народ разрывает связь с многовековым укладом,
он обречён на выморочное существование, ибо «всё, что не
имело для народа религиозно-практического значения, вы-
падало из народной памяти». Долгие годы боролся он за от-
крытие Сибирского университета, но сразу же предостерёг:
схоластический уклон может свести на нет смысл его откры-
тия: «Наука, не справляясь с симпатиями народа, рискует об-
ратиться в академическую, унестись в заоблачные простран-
ства или превратиться в слугу буржуазии».
Все мемуаристы отмечают: Григорий Николаевич отли-
чался чрезмерной, какой-то гипертрофированной скром-
ностью. Так, он совсем не говорит о своём вкладе в област-
ническую идею, во всём отдаёт первенство Н. М. Ядринцеву.
Но сам-то Ядринцев говорил о решающем влиянии на него
Потанина: «В беседах с Потаниным я не только сходился, но

8
увлекался его умом, его планами, и он был для меня первым
ментором, наставником; он же определил моё призвание.
Я фактически следовал его патриотической идее, и мы нача-
ли развивать мысль среди товарищей о необходимости груп-
пироваться». Правда, после каторги и ссылки Потанин, став
путешественником, уступил Ядринцеву первенство в газет-
ной полемике. Об этом он сказал в своих «Воспоминаниях»:
«Я стал путешествовать, и всё бремя сибирской публицисти-
ки исключительно легло на его плечи». И как-то между про-
чим Потанин подарил другу открытие мирового уровня. Он
сказал Ядринцеву, что глиняный холм в верховьях реки Ор-
хона (рядом с монастырём Эрдени-цзу, о котором он писал не
раз), возможно, и есть остатки Каракорума, столицы ханов-
чингизидов. И Ядринцев, прежде не бывавший в Монголии,
прямо выехал к этому месту и занялся раскопками. Правда,
позднее доказали, что город этот, Харахорин, основан ещё в
эпоху Уйгурского каганата, за пятьсот лет до Чингисхана.
Но где же, в какой области главный вклад Потанина-
исследователя? Известный историк и публицист А. Н. Пыпин
посвятил ему раздел в своей «Истории русской этнографии»,
назвал его главой сибирской этнографической школы. Это
правильно: Потанин собрал обширный материал и система-
тизировал его в книгах «Очерки северо-западной Монголии»
(тома второй и четвёртый — «материалы этнографические»)
и «Тангутско-тибетская окраина Китая и центральная Мон-
голия» (2-й том также — фольклорные записи и этногра-
фические зарисовки), напечатал множество статей о быте и
верованиях народов алтайской языковой семьи. Конечно, он
был первым сибирским этнографом, однако обобщающего
труда по этнографии не создал. Совсем другое дело — фоль-
клористика, здесь он продвинулся дальше всего. Его книги
«Восточные мотивы в средневековом европейском эпосе»
(1899), «Сага о Соломоне» (1912) и «Ерке. Культ сына неба в
северной Азии» (1916) вызвали продолжительную полемику.
Нашлись критики его «восточной» теории с громкими име-
нами (академики В. В. Бартольд и Н. Я. Марр), но и заступники
были авторитетные — востоковед С. Ф. Ольденбург, географ
П. П. Семёнов-Тян-Шанский. А в ХХ веке появились продолжа-
тели — евразийцы.
«Ближайшая наша задача состоит в определении того ле-
гендарного достояния, с которым должны были приходить в
южную Россию пришельцы из Азии», — эта потанинская уста-
новка стала воплощаться с опозданием на целый век. И, как
ни странно, наименее изученными остаются труды Потанина
в области фольклористики. Главный и бесспорный вклад его
в науку — изучение «ордынских» сказаний: «Вот какая исто-

9
рическая ретроспекция мне представляется: в Центральной
Азии возник из шаманства сложный культ с храмами, леген-
дами, жрецами, обрядами и паломниками к святыням; наро-
ды, потянувшиеся на Запад, понесли с собой и этот культ с
легендами». Как объяснить непобедимое шествие гуннов и
монголов, — на этот вопрос западники не смогли дать вразу-
мительного ответа. Ордынский эпос — дух цельной и мощ-
ной культуры, за ним твёрдая самоорганизация, а извне её
принимали за стихийную лавину.
Став секретарём Восточно-Сибирского отделения Русско-
го географического общества, Потанин сколачивал большие
и малые общества изучения фольклора, рассылал вопросни-
ки по уездам Сибири. В письме академику С. Ф. Ольденбургу
(1908 г.) он сообщил, что для собирания алтайских сказок
создал компанию из грамотных алтайцев. Результат — зна-
менитый «Аносский сборник», первое собрание сказаний и
песен алтайцев. Удачный опыт уже был: Потаниным вдохнов-
лён «Балаганский сборник», одно из первых изданий бурят-
ского фольклора. Без настойчивости Потанина не вышел бы
и «Верхоянский сборник» (якутский фольклор, собранный
ссыльным И. А. Худяковым). Этот материал — лишь малая
часть его наследия, но даже он позволяет видеть в нём осно-
вателя сибирской школы в фольклористике.
Итак, больше всего уделил он внимания фольклору. Даже
Ядринцев, друг и ближайший единомышленник, удивлялся:
«Как Вам охота столько времени возиться со своими леген-
дами и филологическими измышлениями?» (письмо 1878 г.).
А здесь был передний край тогдашней науки. Заслугу рус-
ской фольклористики Потанин видел ясно: героический
эпос собран и систематизирован. Но «записывание былин за-
вершилось», говорит он, последние фрагменты их найдены
в Сибири. Иное дело — героические песни кочевников, вот
тут была целина. И какие толщи традиции, какие напласто-
вания! Образ Гэсэра вырос из культа зверя-предка и перво-
начально был в репертуаре шамана, путешественника в цар-
ство умерших. В особую группу выделил Потанин «звёздный
эпос», развившийся из архаичного космогонического мифа:
священные звери, дав названия звёздам, вошли в более позд-
ние героические сказания. По его убеждению, «темы эпоса
идут из первобытчины», возникли задолго до принятия хри-
стианства славянами. Он проследил связь былинных песен с
архаичными мифами Евразии и придал особое направление
теории заимствования: «целый мифологический организм
был перенесён на нашу почву, здесь он рассыпался, части его
раскрошились, отчасти растерялись, отчасти подмалёваны и
подправлены в новом стиле».

10
Как главную задачу фольклористики Потанин выделил
«историю расселения сюжетов, совпадающую с историей
культурных заимствований», при этом указывал на преиму-
щественное движение сюжетных схем с Востока на Запад.
Воздействие Востока не было одноразовым ураганом, оно
длилось века, и «мы имеем в русском эпосе цельный орга-
низм», «мы должны указать свидетельства органической
комбинации, а не механической». В полемике с западниками
Потанин выдвинул «монголоцентристскую» гипотезу, кото-
рая не нашла поддержки у фольклористов-современников,
но вызвала длительную научную полемику. Самая спорная
его гипотеза — о зарождении евангельских мотивов в север-
ной Азии: «несторианство монгольское, которое называло
Христа Ерке <…> есть не секта, занесённая с Запада, а начало
христианства. Легенда о мессии, о сыне Божьем, страстотерп-
це, явилась в Сибири» (письмо Ядринцеву 1879 г.). Это можно
объяснить как перегиб в полемике с европоцентристами. Мо-
тив казни сына Неба на земле варьируется у разных народов
Евразии.
В письмах друзьям Потанин называл себя фольклористом-
«простецом» и не сразу решился на широкие обобщения: «Я
принялся сам за сопоставление найденных в степях Азии
сюжетов с западными собраниями, чтобы поддержать в себе
энергию при дальнейшем сборе фольклора. Иначе я потерял
бы вкус к собиранию подобного материала». Сопоставления
вывели к замыслу книги «Восточные мотивы в средневеко-
вом европейском эпосе» (893 стр.). И как уточнение частных
аспектов появились «Сага о Соломоне» и «Ерке». Исходная
идея обобщающих книг его — «идея о единстве средневеко-
вого, западного и восточно-ордынского эпоса».
В поисках великого «эпического периода» можно усмо-
треть консервативный романтизм. Арийское предубеждение
против «ордынского» наследия Потанин считал нетерпимым,
и последующие исследования подтвердили его правоту. Так
или иначе, «монголофильская» доктрина обсуждается поны-
не: теперь это противостояние глобалистов и регионалистов.
В ХХ веке её завершают книги Льва Гумилёва. «Потанинской»
можно считать его книгу «Древняя Русь и Великая степь».
Оба, этнограф и этнолог, скептически относятся к идее про-
гресса: «...судьба всех этносов — постепенный переход к эт-
ноландшафтному равновесию» (Л. Н. Гумилёв). А лозунг
«У пролетариата нет отечества» стимулирует подрыв корней
и готовит национальную катастрофу. Советская литература,
в сущности, героизировала «победу над природой», самолик-
видацию сибирских народов, разрыв с наследием предков.
А результат нагляден — экологический котлован, из которо-

11
го каждый регион будет выбираться наособицу, вспоминая
обычаи живших здесь «инородческих» племён. Вот где прак-
тическая сторона проблемы региональной идентичности:
стала ли эта земля родной или всё ещё считаем её «запасным
пространством».
При жизни Потанина называли «большим сибирским де-
душкой», а Сибирская дума удостоила уникального звания —
Почётный гражданин Сибири. Устарела совсем не большая
часть его наследия. За полтора столетия успехи «землеведе-
ния» (географии, геологии, ботаники) отодвинули в прошлое
некоторые наблюдения нашего земляка, сильно изменилась
политическая карта: Монголия была провинцией Китайской
империи, а теперь — независимое государство, напротив, не-
зависимый Тибет стал частью Китая. Наиболее интересны
здесь, и в научном смысле, и в литературном, этнографиче-
ские описания и фольклорные материалы. Они устареть не
могут. И «неосновательная», на взгляд некоторых современ-
ников Потанина, гипотеза оказалась весьма перспективной,
что и позволяет видеть в нём основателя сибирской школы в
фольклористике.

А. Казаркин

12
I
О себе

Родился в 1835 году в Ямышевской станице на берегу Ир-


тыша. Отец мой был казачий есаул.
Ямышевская станица замечательная. В прошлом столетии
это было торговое местечко, сюда приходили караваны из
западного Китая, здесь была сосредоточена администрация
края. Впоследствии значение местечка упало. Это жалкая ка-
зачья станица. Она лежит в местности, где на 150 вёрст кру-
гом ещё недавно не было хлебопашества и население этой
страны было истовое казачество. Казаки щеголяли киргиз-
скими костюмами, ходили в парчовых бешметах и халатах,
в киргизских лисьих бёрках (шапках), барышни казачьи го-
ворили по-киргизски, и вообще в семейных разговорах кир-
гизский язык был почти на равных правах с русским. Ямы-
шевская станица особенно славилась примесью киргизской
крови; здесь между казаками были новокрещёные из киргиз.
О Ямышевской станице в шутку рассказывали, что в ней на
девичьих хороводах будто бы вместо: «во саду ли в огороде
девица гуляла собой не величка, лицом круглоличка» пели:
«во саду ли в огороде кыз юнаб джурёды кызын боин таепака
(буквально: «стан у девы, как у черепахи»), лицом круглолич-
ка». Песня кончалась: «Возьми в ручки кулмултук (пистолет),
прострели ж ты грудь мою».
Детство своё я, впрочем, провёл не в Ямышевской, а в
другой станице, именно Пресновской, куда был перевезён
полугодовалым ребёнком. Потом поступил в Сибирский ка-
детский корпус, что в Омске, из которого вышел хорунжим.
В казачьем войске прослужил семь лет, после чего вышел в
отставку затем, чтоб ехать в университет. Казачьи офицеры
были тогда обязаны 25 лет служить, и ранее этого срока от-
ставки не полагалось. Это было крепостное право.
Приехал в Сибирь Пётр Петр. Семёнов; услышав обо мне,
отыскал меня и первый пробудил во мне мысль ехать в уни-
верситет. Ранее того я не смел и думать о подобном как о
деле возможном для казачьего хорунжего. Семёнов написал
письмо своему дяде, который через свои связи мог устроить
так, что меня прикомандировали бы к Управлению каза-
чьих войск в Петербурге и дозволили посещать лекции. Но
из этого письма последствий не вытекло, а напомнить о се-
бе Петру Петровичу я не умел. Между тем войсковое началь-
ство начало меня притеснять; к счастью, в Омске служил в
это время полковник Слуцкий, зять генерал-губернатора,

14
хороший человек. До тех пор не знавший и не видавший ме-
ня ни разу, а только слышавший обо мне от П. П. Семёнова,
услыхав о неприятностях моих с войсковым начальством,
он исхлопотал мне другое место: мне поручили разбор ар-
хива в штабе. За это время я порядочно свыкся с мыслью о
поездке в Петербург, но терялся в способах, как выполнить
своё намерение.
Был как-то частный вечер в одной казачьей семье. Были
тут и важные казачьи полковники. Разговорились о правах,
и я поднял занимавший меня вопрос о моей свободе. Как раз
только что вышел приказ по войскам, что полковые коман-
диры получают право исключать офицеров из службы за
проступки без изъяснения причин, и что такие исключённые
офицеры впредь не могут быть нигде принимаемы на служ-
бу. Я при полковниках сказал: «Нельзя ли мне воспользовать-
ся этим приказом? Я бы мог сделать какой-нибудь проступок,
полковой командир пусть меня исключит из службы без объ-
яснения причин. А я бы после того поехал в университет».
Один из полковников заметил мне, что этот приказ на каза-
чьи войска не распространяется.
Фраза эта «на казачьи войска не распространяется» была
нам, казакам, очень хорошо известна, потому что её прихо-
дилось очень часто слышать. Какая бы льгота ни вышла вой-
скам российской империи, на запросы войскового начальства
из Петербурга вечный ответ: «Это на казачьи войска не рас-
пространяется».
У меня был приятель, казачий офицер, юморист и очень
честный человек. Он был полковым казначеем. Полковой
командир вынул из полкового ящика несколько сот рублей
и потом не вложил, забыл или захотел украсть, неизвестно.
Обвинили моего приятеля. Я был уверен, что его дело право,
и настаивал, чтоб он хлопотал, подавал прошения, надоедал
высшему начальству. «Помнишь, говорил я, что в евангелии
сказано: толкитесь и отворится! просите и дастся вам!» Мой
приятель возразил: «Евангелие на казачьи войска не распро-
страняется».
Однако на том же вечере полковник, который завёл со
мною этот разговор, уверил меня, что я имею лазейку, сквозь
которую могу выйти из службы, — это по болезни. Действи-
тельно, я знал один случай, что казачий офицер по болезни
вышел в отставку, но, рассказывали, заплатил за это доктору
100 рублей жалованья. Откуда мне было взять эту сумму, ког-
да я всего получал в год 40 рублей жалованья. «Вздор! — ска-
зал полковник. — Доктор ничего с вас не возьмёт!» «Завтра
же подам прошение!» — решил я и на другой день пошёл к
войсковому наказному атаману.

15
Генерал Кринский был из московских студентов, читывал
в молодости Сен-Симона и Фурье и был приятелем Спасови-
ча. Он похвалил меня за решимость и любовь к просвещению
и обещал лично попросить войскового доктора сочинить мне
болезнь.
И вот с ложным свидетельством доктора, с выдуманной
болезнью я получил отставку и отправился в Петербург, где
и поступил вольнослушателем в университет.
А в Петербург я приехал с так называемым «золотым ка-
раваном», который приходит обыкновенно несколько раз
в зиму из Барнаула. Пристроил меня к этому каравану и не-
большую сумму денег на дорогу добыл Мих. Ал. Бакунин, на-
ходившийся в то время в ссылке и живший в Томске, куда я
выехал из Омска, получив отставку. Он же снабдил меня ре-
комендательным письмом к своим сёстрам, одна из которых
меня познакомила с К. Д. Кавелиным.
Походив два года в университет, я расстался с ним вслед-
ствие известных «студенческих историй» 1862 года. Я по-
сидел в Петропавловской крепости и <был> присуждён к
отсылке на родину, но под поручительство одного учителя
гимназии я остался в Петербурге.
В 1864 году я принял участие в экспедиции Карла Струве в
киргизские степи, на границе с китайской империей. Мы по-
сетили южный заграничный Алтай и прошли вдоль хребта
Тарбагатая. Поездку нашу я описал в Записках Географиче-
ского общества.
После того был приглашён на службу в Томск. Хотели меня
сделать секретарём статистического комитета, но пока пору-
чили вести дела по освобождению кабинетских крестьян от
обязательных повинностей. В то же время меня пригласили
читать общественную историю в мужской и женской гимна-
зии. Но это благополучие продолжалось не долго. Новое по-
литическое дело, и я высидел 3 года в тюрьме под судом, по-
том 3 года в Свеаборгской крепости в каторге, затем 2 года в
ссылке в Никольске Вологодской губернии.
По возвращении из ссылки я отправился в двухлетнюю
экспедицию в северо-западную Монголию (1876 и 1877 го-
да); вернувшись и напечатав «Очерки северо-западной Мон-
голии», выпуски I и II, я вновь отправился в 1879 году опять в
северо-западную Монголию. Результатом этой поездки были
«Очерки северо-западной Монголии», выпуски III и IV.
После того третья экспедиция — в Амдо, т. е. северо-
западную провинцию Тибета; Кронштадт оставили в 1883 г.
В Кяхту прибыли в октябре 1886 года.
Ещё во время студенчества я напечатал ряд статей в
«Русском слове»: 1) «Полгода на Алтае», 1859 год, в двух

16
книжках; 2) О рабочем народе в ближней тайге, «Русское
слово»; 3) Об экономическом положении остяков в Томской
губернии;в «Русском же Слове»; точное название статьи не
помню. Не позже 1862 года.
Кроме того «Этнографические сведения об юго-западной
части Томской губернии» в «Этнографическом сборнике», из-
дание Географического общества, т. VI.
В «Деле» 1866 или около — «Экономическое положение
Сибири».
В «Чтениях Московского общества российских древностей
и истории»: 1) «Материалы для истории Сибири» (выпи-
ски из омского областного архива сделаны мною, из архива
Томскoго Алексеевского монастыря — покойным учителем
гимназии Дм. Льв. Кузнецовым; редактировано и приготов-
лено к печати покойным Сер. Сер. Шашковым); 2) «Домовая
летопись капитана Андреева», 3) «О торговле Сибири с Джун-
гарией в прошлом столетии», статья.
В «Неделе» помещены две статьи: «Где наш рынок сырья?»,
«Колоссальная тюрьма».
В «Камсковолжской газете» несколько статей, касающиеся
Сибири и вопроса об областном развитии, под псевдонимом
Авесова.
В газете «Сибирь» в начале издания было много моих ста-
тей, между прочим «Крымские письма».

1887

17
Роман и рассказ в Сибири*

I. «Шаг за шагом (Светлов)», роман Омулевского


В последнее время появилось несколько беллетристиче-
ских произведений сибирских писателей. Некоторые из них
появились уж лет пять тому назад, и наша статья может по-
казаться запоздалой; но нашей газете, посвящённой разра-
ботке местных вопросов и критическому обсуждению явле-
ний местной общественной жизни, должно высказаться об
этих первых опытах сибирских беллетристов. Прежде всего
нам нужно решить вопрос, отчего до сей поры мы были так
бедны в этом отношении. Причина этого обстоятельства,
как нам кажется, заключается в особом строении сибирского
общества. Как известно, в нём не было никогда дворянства,
и оно состояло только из крестьян, мещан и, частью, куп-
цов. Место дворянства, которое в России является главной
движущей силой в умственном отношении, здесь занимало
чиновничество; его мы обыкновенно разумели под именем
образованного общества в Сибири; но только часть его и то,
собственно, мелкое чиновничество, не отличающееся вы-
соким образованием, вполне принадлежало к местному на-
селению по своему происхождению; остальная часть была
слишком удобоподвижна и так слабо привязана к краю, что
не могла в отношении его играть ту же роль, какую играло
в провинциях европейской России прочно привязанное к
своим усадьбам дворянство. Пока в европейской России бел-
летристика не захватывала низших слоёв общества и опи-
сывала только жизнь «дворянских гнёзд», — трудно было
ожидать появления беллетристики в Сибири. Зная состав

* Приступая к печатанию этого ряда статей нашего уважаемого со-


трудника, мы должны сделать оговорку. Автор, очевидно, относит начало
беллетристики в Сибири только к нашему времени. Но это ошибка. Уже в
тридцатых годах Калашников и Щукин издали несколько романов и по-
вестей из сибирской жизни, а Соколовский написал обличительный роман
«Одна и две», скупленный Асташевым; в сороковых годах печатались по-
вести и рассказы А. А. Мординова и С. И. Черепанова; наконец, в 1862 г. в
Иркутске была издана книжечка «Сибирских рассказов» под редакцией по-
койного Н. С. Щукина. Мы не говорим о литературных достоинствах этих
произведений, а только приводим факт. — Редакция газ. «Сибирь».

18
сибирского общества, можно было предвидеть, что на си-
бирской почве может обильно развиться тот род беллетри-
стики, который посвящён описанию народного быта; но так
как этот род в европейской России возник только в недавнее
время, то понятно, почему и Сибирь до последнего времени
не принимала никакого участия в создании русской белле-
тристики. Понятно и то, почему некоторые опыты сибирских
беллетристов, посвящённые описанию быта образованного
сибирского общества, были лишены всякого интереса для
местного населения, если в них не было местных портретов
и местных урочищ.
Прежде всего мы хотим рассмотреть роман «Шаг за ша-
гом», написанный Омулевским. В романе этом описывает-
ся эпизод из жизни одного молодого сибиряка — Светлова.
Светлов родился на Камчатке. Отец его был исправником в
Камчатке и затем прокурором в Иркутске. Автор старается
изобразить его человеком неподкупной честности, никогда
не бравшим взяток; но когда купцы присылали ему как знат-
нейшему чиновнику в городе так называемое «празднич-
ное» — ящики чаю, головы сахару и тому подобное, — старик
Светлов не отказывался от этих добровольных приношений,
смотрел на них просто как на заявление почтения к нему,
благодарил и принимал. Взяток он не брал не страха ради, а
по принципу, как говорит автор; называл он их «кривой ми-
лостыней», и получил отставку после тридцатипятилетней
службы не потому, что был уличён в чём-нибудь противоза-
конном, а по старости: такое было время — старых чиновни-
ков, годись он ещё, не годись, сменяли и заменяли молоды-
ми. Вернее, надо полагать, что отец Светлова был таким же
взяточником, как и другие его товарищи, но выдавался из их
ряда своим добродушием. Кто знаком с Сибирью, тот знает,
как в те времена было физически невозможно исправнику не
брать взяток. Отец Светлова, по словам автора, начал свою
службу со скромной должности копииста и получал два с
полтиной на ассигнации в месяц; при всём том сумел не толь-
ко не быть в тягость бедствовавшей семье, но ещё ухитрялся
каким-то чудом помогать ей из этого микроскопического за-
работка. Правда, в то блаженное время, говорит автор, в том
захолустье цены на жизненные припасы стояли баснословно
дешёвые; но всё же и тогда два рубля с полтиной ассигнация-
ми вряд ли могли обеспечить кого бы то ни было. Человек,
вышедший из такой школы жизни, едва ли мог остаться без-
грешным в течение всей своей жизни. Это, впрочем, нисколь-
ко не препятствует нам верить автору, что отец Светлова был
симпатичный человек и полезный чиновник, что изгнание
его из службы было несправедливостью. Хотя взятки и зло,

19
но мы в Сибири имеем немало примеров, что оно не вконец
же делает чёрствым человеческое сердце. Басаргин в своих
записках рассказывает, как в Каинске, когда его с товарищами
везли в ссылку, явился городничий с огромной корзиной, на-
полненной винами и разными съестными припасами, и, мало
того, с деньгами и упрашивал их взять всё это с собой на до-
рогу. «Эти деньги, — говорил он, — я нажил не совсем чисто,
взятками; в наших должностях, господа, приходится делать
много против совести: и не хотелось бы, да так уж заведено
исстари. Возьмите эти деньги себе, на совести у меня сдела-
ется легче. Лучшего употребления я не могу из них сделать.
Право, избавьте меня от них; вы сделаете доброе дело»*. Мы
можем напомнить также читателю о Геденштроме, которого
барон Корф в своей биографии Сперанского называет отъяв-
ленным взяточником и который, однако ж, по словам одного
английского путешественника, Котреля, горячо любил Си-
бирь и, будучи под конец жизни удручён болезнями, находил
утешение в размышлениях о благоденствии Сибири и её луч-
шем будущем. Таких чиновников в Сибири, по всей вероятно-
сти, было немало, и отец Светлова, вероятно, принадлежал к
этому типу. Как бы то ни было, отец Светлова из «заявлений
почтения», как он сам выражался, всё-таки сумел составить
себе состояньице. В Ушаковске у него был дом в пять окон со
службами; в Камчатке у него был самый большой винный по-
греб; сыну он дал такое воспитание, какое получают только
дети самых высших чиновников Сибири. По всей вероятно-
сти, молодой Светлов немало был обязан этим «заявлениям
почтения»: ими его вскормили в пору раннего детства, ими
оплачивались потом расходы на игрушки и лакомства для
него, на них нанимались учителя и получались книжки.
Оставив гимназию, Светлов отправился в Петербург, что-
бы слушать лекции в университете. Роман начинается воз-
вращением из Петербурга в Ушаковск. Можно было думать,
что, въезжая в родной город, он вспомнит, что он вскормлен
«заявлениями почтения», что он обязан отплатить теперь
тем, которые некогда «заявляли», а ещё лучше тем, остав-
шимся в неизвестности, с которых «заявлявшие» выручали
с процентами «праздничное», казавшееся ребёнку Светлову
невинным знаком уважения к его отцу. Но первые его думы
при въезде в город были не те. С забавным высокомерием он
думал в это время, какая пропасть лежит между тем миро-
созерцанием, с каким он покидал некогда этот город, и тем,
с каким он въезжал в него теперь; другими словами, между
миросозерцанием ушаковцев и его собственным. Подобно

* «ХIХ век», изд. Бартенева, книга 1-я, с. 119.

20
Чичикову, который любил сравнивать свою аккуратно вы-
бритую физиономию с небритым рылом Петрушки, молодой
Светлов самодовольно поглаживал свою бороду и думал: «Ка-
кая, однако ж, разница между человеком благородного про-
исхождения и слугой?». Он думал, по свидетельству автора,
как-то он уживётся ещё с обществом, от которого успел со-
вершенно отвыкнуть и мелкие интересы которого должны
непременно рано или поздно стать вразрез с его личными,
далеко не будничными, интересами.
Итак, он с самого въезда в Ушаковск начинает относиться
к местному обществу свысока, и эта черта проходит по всему
роману. Ушаковск представлялся ему средой узкой для него;
всё здесь было головой ниже его, и он не стеснялся высказы-
вать это в оскорбительной для ушаковцев форме. В первые
же дни своего пребывания в городе, увидев сестру за чтением
журнала «Роurtоus», он сказал ей: «Как тебе не скучно читать
такую дребедень!». На это оскорбление обиженная девушка
должна была ответить: «А я вот уже третий год читаю эту
дребедень!». В первый же визит к кузине Анюте он говорит
ей дерзости, вроде того, что она ничего не вынесла из своей
школы, что он уверен, что она не умеет правильно писать по-
русски, что голова её набита одной ненужной дребеденью.
Он заставил и других думать, что он слишком велик для того,
чтоб посвящать свой труд какому-то глухому, заброшенному
в трущобы, Ушаковску.
Доктор Ельников, старый товарищ Светлова, говорит ко-
му-то о Светлове: «Не здесь бы у вас действовать этой бла-
городной голове». Посмотрим теперь, имел ли основание
Светлов кичиться; посмотрим, что это у него были за личные,
далеко не будничные, интересы, которые поздно или рано
должны были непременно пойти вразрез с мелкими интере-
сами местного общества. На первый раз он устраивает бес-
платную школу для детей, в которую потом начинают ходить
и взрослые — кузнецы, столяры и другие рабочие. Некто г.
Варгунин достаёт денег на первое обзаведение, Ельников
берётся преподавать в ней. Ученики ходят в школу охотно.
Но Светлов смотрит на свою школу только как на средство к
чему-то, как он сознаётся в этом одной своей знакомой даме,
Лизавете Михайловне Прозоровой. Также и литература, кото-
рой он занимался, и всё, что он ни делал теперь, всё это было
только средство. За этим делом была какая-то цель, которую
он назвал только по секрету Лизавете Михайловне и скрыл от
читателя. Лизавета Михайловна, оставшись одна, бросилась в
постель и сначала плакала, потом долго читала Евангелие, на
одной странице замерла и вдруг встала, вся воодушевлённая;
лицо пылало, неутолимая жажда света, простора, кипучей

21
деятельности выразилась на нём. Читатель понимает, что у
Светлова в голове есть какой-то проект и что на всё, что он ни
встречал на пути, он смотрел только как на материал к вы-
полнению этого проекта. Может быть, и сами мужики, кото-
рые ходили в школу к Светлову, были только средством для
выполнения какого-то проекта. Да откуда бы у него явилась
потребность смотреть на них, как на нечто большее, чем про-
стое орудие? Он был сын важного чиновника, вырос поодаль
от простого народа, рано уехал в университет; те юношеские
годы, когда человек начинает задумываться о своих обязан-
ностях, когда возникает в его голове вопрос о долге и служе-
нии обществу, когда образуется нравственная связь между
ним и средой, в которой он живёт, эти-то годы он и провёл
вдали от Ушаковска.
Понятно, что у него не могло образоваться никакой любви
к этому захолустью; он собирался действовать, в Ушаковске
или в другом месте, это ему было всё равно; в Ушаковск он
приехал только потому, что тут жила его семья. Как живут
ушаковцы, какие у них местные нужды, об этом он никогда
не размышлял, — «глуповцы, как везде», думал он. Когда он
въезжал в город, говорит автор, ему казалось, что если бы он
мог приподнять в настоящую минуту крыши всех этих до-
мов и проникнуть в самые задушевные помыслы их обита-
телей, — «немного бы нового он узнал и увидел». В столице
Светлову наговорили о каком-то деле, дали ему программу, и
вот он едет в свой Ушаковск выполнять её. Принимается он за
свою деятельность не потому, что он долго жил рядом с уша-
ковцами, вместе с ними долго думая одну думу, долго мучил-
ся одними и теми же неудовлетворёнными потребностями,
а только потому, что так обязывает программа. Устраивает
он школу, но долго с этим делом он возиться не намерен; со-
знаётся Лизавете Михайловне, что, как только школа прочно
встанет на ноги, он передаст её в другие надёжные руки; сам
же он, вероятно, принялся бы за какое-нибудь другое благо-
детельное товарищество или артельную сыроварню.
Приезд Светлова в Ушаковск легко мог произвести впечат-
ление на ушаковское общество, на ту часть его, которая чита-
ла книги и газеты, имела кой-какие хорошие стремления, но
чувствовала себя без руководителя. Светлов вёл обширную
переписку; очень может быть, что из разных углов Сибири
просили у него советов и указаний, видели в нём человека,
способного сосредоточить в себе умственное движение в
крае. Но такую роль Светлов не был способен исполнить; он
думал, что под крышами ушаковских домов он не много бы
нового узнал и увидел, и потому не захотел заглянуть под них.
Мозг его был занят одним — совершить те дивные подвиги,

22
о которых он мечтал, въезжая в Ушаковск. Автор скрыл от
нас полный их список, и мы знаем теперь только два: школа
и эмансипация женщины. Эту последнюю Светлов проделал
над Лизаветой Михайловной; он вошёл к ней в дом учителем
её детей, вскоре сделался другом и кончил тем, что внушил
Лизавете Михайловне отвращение к её теперешней жизни;
она решилась бросить мужа, которого автор рисует гнусным
животным, и ехать в Цюрих. Кстати случилось маленькое
недоразумение по поводу каких-то беспорядков на Ельцин-
ской фабрике, и начальник края приказал Светлову выехать
немедленно из Сибири. Две тройки вместе помчались по мо-
сковской большой дороге: в одной Лизавета Михайловна с
детьми, в другой Светлов. «Там-то, дальше, как-то лучше», —
выговаривали медные язычки колокольцев, и такая же, веро-
ятно, была дума у обоих изгнанников из Ушаковска. По всему
видно, что Светлову вовсе не тяжело было бросать эту стра-
ну: не дали здесь найти материал для исполнения проекта, он
будет его искать в другом месте. Через пять лет читатель на-
ходит Светлова вместе с Лизаветой Михайловной в Цюрихе,
где они, по-видимому, блаженствуют. Лизавета Михайловна
пишет в Ушаковск из Цюриха: «Всё было бы хорошо и я мог-
ла бы считать себя — как бы это сильнее выразиться? — ну
хоть дерзко счастливой, что ли, если б не одно... Как будущий
доктор и физиолог, я бы, пожалуй, и решилась сказать вам,
чего недостаёт мне; но... лучше уж подожду заграничного ди-
плома и тогда покаюсь, если не исчезнет к тому времени моё
загадочное “если б”. Сейчас подошёл ко мне Светлов и, не по-
дозревая, что я с вами секретничаю, прочёл последние стро-
ки. Качает головой. Пусть качает! Я всё-таки прежде всего л...
Посмотрите же, какое варварское насилие! Писать не даёт...».
Отвоевание у одного из ушаковцев жены кончилось, как
видно, полным успехом. Теперь читатель видит ясно, что это
за «личные, далеко не будничные интересы», которые рано
или поздно должны непременно встать вразрез с мелкими
интересами местного общества.
В заключение романа автор рассказывает, что через пять
лет после отъезда Светлова из Ушаковска в этом городе
почти ничто не изменилось, всё осталось по-старому, за ис-
ключением одной новости, не крупной, но очень приятной:
Анюта, кузина Светлова, на оставленные им деньги устроила
школу в одном из переулков города; портрет Светлова висит
на почётном месте, и Анюта часто указывает на него детям,
объясняя, что ему первоначально они обязаны своей грамот-
ностью. «Иногда такие объяснения стоят у милой девушки
любого урока». В действительности всей этой истории мож-
но положительно сомневаться. Такие люди, как Светлов, не

23
оставляют обыкновенно никакого наследства в крае, в ко-
тором им приходилось действовать; они наполняют край
шумом своих деяний, основывают библиотеки, артели; лег-
комысленно порхают от одного учреждения к другому, но ис-
чезают из края бесследно.
Всё, что они ни заводят, всё это не прочно, не вызвано са-
мой потребностью местной жизни и разрушается тотчас, как
человек, устроивший эти учреждения, оставляет край. Проч-
но только то, что основано на сознании самого общества; и
вот для этого-то следовало бы Светлову, скромнее относясь
к своей личной персоне и не преувеличивая значения своих
небудничных интересов, заглянуть под ушаковские крыши и
прислушаться к той жизни, которая там бьётся. Человек, при-
нимающийся за дело без тщеславия, сознаёт, что он не боль-
ше как слуга того общества, которому служит; Светлов же хо-
тел только поскорее настроить хороших учреждений; а вести
их далее, чёрную, скучную и трудную работу хотел взвалить
на других, вроде Анюты. Себе он назначал лёгкое и ведущее к
известности занятие — давать тон, махать палочкой капель-
мейстера, раздавать награды, делать выговоры. И всё это не
потому, что он сильнее, глубже, чем кто-нибудь другой, пере-
жил в своей голове ту жизнь, те интересы, которые скрыва-
ются под крышами ушаковских домов, а только потому, что
он побывал в Петербурге.
Отказываясь согласиться с автором, что Светлов оставил
после себя хорошие следы в Ушаковске, я нахожу верной дру-
гую черту, записанную самим же автором. На Ельцинской фа-
брике жило семейство Жилинских, состоявшее из старика и
его дочери Христины. Светлов бывал у них. Через пять лет,
когда Светлов уже был в Цюрихе, Жилинские продолжали
жить на фабрике. На коленях Христины играл в это время
прекрасный пятилетний мальчик, русые кудри которого на-
поминали цвет волос Светлова. Вот этому я верю; подобные
следы действительно остаются от шумной деятельности
Светловых, и это единственные следы, которые они оставля-
ют после себя в далёких окраинах.
Сказанного достаточно, чтоб оценить с местной точки зре-
ния значение таких деятелей, как Светлов. Мы вовсе не хотим
выставить его человеком нечестным; он только бесполезен.
Мы не поставим ему в вину и того, что он, вскормленный всё-
таки ушаковскими приносителями «праздничного», с прене-
брежением отнёсся к местным вопросам, которые ему каза-
лись мелкими, или, лучше, были совсем не известны. Он не
подозревал их существования, не додумался до них и потра-
тил своё время на отбивание чужой жены. Поднимать граж-
данскую тяжбу о том, сколько человек съел хлеба у ушаков-

24
цев во время своего детства и всё ли возвратил им обратно,
значило бы унижать народное дело, ограничивать любовь к
народу тесными пределами торговой экспертизы и подчи-
нять её суждению простого гражданского суда. Светлов мо-
жет сказать, что, если он съел здесь что чужое, он возвратит
другим в другом месте, и его нельзя будет осудить за это. Со-
знание долга, которого недоставало Светлову по отношению
к ушаковцам, основывается не на денежных или хлебных
расчётах; оно воспитывается, так сказать, физиологически,
совместной жизнью, постоянной думой об окружающей сре-
де. Для того, чтоб оно воспиталось в душе Светлова, ему не-
доставало жизни вблизи ушаковцев именно в ту пору, когда
складывались его симпатии и определялось направление его
мыслей. Живи он в это время в Ушаковске, он сросся бы с ним
всеми своими помыслами, всеми корнями своей умственной
жизни. Не таким бы счастьем и довольством своей судьбой
несло тогда от цюрихских писем; он чувствовал бы тогда, рас-
ставаясь с Ушаковском, что он оставляет в нём не одно своё
имя, наклеенное сверху какой-нибудь игрушки, вроде его
бесплатной школы, а часть своей души, вложенную в самую
внутренность ушаковского общества; он оставил бы тогда в
Ушаковске более существенное потомство, а не пятилетнего
мальчика с русыми кудрями.
Таков первый опыт сибирского романа. Автор, заставляю-
щий своего героя, — которого он вовсе не имел намерения
изобразить в карикатуре, — с высокомерием относиться к
тому, что живёт и думается под ушаковскими крышами, сам,
очевидно, смотрит на ушаковский мир с теми же чувствами,
какие вложил в своего Светлова, и, видимо, живёт интере-
сами какого-то другого, отдалённого мира. Сибирский чи-
татель чувствует, что роман писан не для него собственно.
И это понятно: сибирские интересы ещё мало затронуты; мы
не знаем собственных наших потребностей; мы не знаем, за
что приняться, если внутренний голос и зовёт нас на доброе
дело. Хорошие, честные личности, появляющиеся в нашей
среде, не умеют ещё полнее жить местной жизнью, местными
умственными интересами. Прибавьте к этому, что мы воспи-
тываемся всегда вдали от своей родины, и сделается понятно,
что мы являемся домой отголосками чужого голоса, утратив
свою оригинальность и самостоятельность. Поэтому и пер-
вый сибирский беллетрист вовсе не чувствовал внутренней
потребности попытаться написать роман для местной си-
бирской публики; он только позаимствовал из местной жиз-
ни несколько портретов, сцену действия и, может быть, не-
которые эпизоды в фабуле; словом, воспользовался местной
жизнью как материалом, вовсе не думая служить ей самой.

25
II. «Николай Негорев, или Благополучный
россиянин». Соч. Ив. Кущевского

В прошлом очерке мы имели дело с произведением, в ко-


тором действие происходит в Сибири и герой сибиряк; в про-
изведении, которое мы теперь хотим рассматривать, место
действия не указывается, так что самое намерение наше по-
святить ему статью, предназначенную в сибирскую газету,
может показаться странным и требующим разъяснения. По-
этому скажем предварительно несколько слов, чтобы устра-
нить недоразумение. Хотя автор и скрыл, в какой области
происходит дело, но мы имеем некоторые данные думать,
что оно происходит в Сибири. Как ни искусно автор сумел не
обмолвиться о том, где находится гимназия, жизнь которой
он описывает, — для сибирского читателя легко догадаться,
что это сибирская гимназия. В первом томе автор описывает
жизнь гимназистов; во втором мы видим тех же гимназистов
уже в университете, однако в том же городе, где была и гимна-
зия, университета в Сибири нет, следовательно, история про-
исходит в европейской России. Но читатель сразу чувствует,
что только каприз автора слепил вместе жизнь сибирского
губернского города с жизнью в университетском городе.
Гимназические порядки, какие описываются в первом
томе, невозможны в университетском городе. В описывае-
мой гимназии учат не педагоги, а какие-то унтер-офицеры,
как выражается автор; гимназисты засиживаются на школь-
ной скамье до 33-летнего возраста, пьянствуют, разбивают
полицейские разъезды, крадут ризы с образов, поджигают
гимназию, переворот в составе гимназического начальства
и в правах учащихся производит приезд нового губернато-
ра — обстоятельство невозможное в университетском горо-
де, где есть попечитель учебного округа. Далее: в романе г.
Кущевского рассказывается такой случай: входит в классы
губернатор и видит на кафедре учителя, Ивана Капитоныча.
«Вы ещё здесь?» — резко крикнул губернатор. — «Здесь, ва-
ше превосходительство», — едва в силах был ответить Иван
Капитоныч: так дрожал он весь и так дрожал его голос. «Вам
давно сказано, чтобы вы подавали в отставку. Я с вами рас-
поряжусь иначе». После этого гимназисты никогда не видели
Ивана Капитоныча в гимназии. Это вмешательство губерна-
тора в учебную часть в гимназии несомненно уже переносит
сцену в Сибирь и притом в те времена, когда здесь не были
ещё учреждены должности главных инспекторов учебных
заведений и эти заведения состояли под единственным кон-
тролем губернаторов.

26
Из всего этого легко догадаться, что автор взял эпизод из
сибирской жизни и потом окружил его чертами несибирского
быта; отец героя (Николая Негорева) из чиновника, живуще-
го в своей сельской резиденции, — каким бы ему следовало
явиться, если б автор не хотел таить, в какой области нашего
отечества происходит его роман, — преобразован г. Кущев-
ским в помещика; старый недоучившийся гимназист делает-
ся управляющим именья; наконец, университет, лекции, сту-
денты — всё это не сибирские явления и лица (присутствие
которых в городе, кстати заметить, в первом томе вовсе не за-
метно, а едва ли вероятно, чтоб на гимназии, существующей
в одном городе с университетом, не отражалась близость сту-
денческого общества). Догадка наша ещё больше усилится,
если вы знакомы были с порядками одной сибирской гимна-
зии, которые и послужили, вероятно, материалом для романа
г. Кущевского. Наконец, когда вы узнаете, что автор — сиби-
ряк, догадка представится окончательно утверждённой.
Это маленькое судебное следствие, на которое, может
быть, мы не имели бы права, если б имели в виду рассматри-
вать произведение г. Кущевского с художественной точки
зрения, нам было нужно — в интересах нашей задачи —рас-
смотреть вопрос, отчего нет беллетристов в Сибири. В этом
отношении произведение г. Кущевского для нас так же ин-
тересно, как и роман г. Омулевского, хотя в первом о Сибири
нет ни слова. При всём несходстве этих двух произведений в
их содержании и исполнении, в них есть одна черта сходства,
весьма для нас важная, — оба они представляют, по отноше-
нию к области, в которой авторы родились и выросли, так
сказать, абсентеизм мысли. Разница только та, что у Омулев-
ского абсентеирует герой романа, непризнанный местным
обществом, во втором абсентеирует всё содержание романа:
автор взял отрывок из сибирской жизни, пересадил его в ев-
ропейскую Россию и постарался, насколько было возможно,
затереть, уничтожить с внешней стороны сибирскую почву
романа.
Причина обоих этих обстоятельств, нам кажется, одна и та
же: оба автора писали не для сибирской публики, а для рус-
ской вообще. Правда, есть род произведений, которые, будучи
написаны для обширного круга читателей, в то же время не
лишены особенного интереса для той небольшой среды, из
жизни которой заимствован материал для рассказа. Таковы,
например, очерки быта простого народа или произведения,
имеющие целью представить картину нравов купечества или
чиновничества какой-нибудь местности. В этом случае автор
не боится местных черт; напротив, чем их больше, тем он
будет ближе — правде. Произведения же, рассматриваемые

27
нами, имеют целью не описание местных нравов, а изобра-
жение характера и деятельности некоторых представителей
молодого поколения; подобные произведения только тогда
могут иметь значение для отдельной местности, когда они,
собственно, для неё пишутся; рассчитанные же на больший
круг читателей, они остаются для неё только в той же мере
интересны, как и для других областей русского мира, никак
не больше. В рассказе г. Кущевского описание быта одной
из сибирских гимназий, конечно, придаёт этому произве-
дению местный интерес; но в другой части этого романа, а
также и в целом романе г. Омулевского, ничего нет, за что бы
можно было назвать эти произведения первыми сибирски-
ми беллетристическими произведениями. Оба автора, как
мы сказали, имели в виду русского читателя вообще; и это,
как мы увидим, отразилось на их произведениях невыгод-
ным образом. Г. Омулевскнй рисует юного сибиряка; но он не
желал показать, в чём заключаются обязанности сибирского
юноши, которому посчастливило получить университетское
образование; он хотел просто изобразить идеального пред-
ставителя молодого поколения. Юноша возвращается в свой
родной город Ушаковск не потому, чтобы чувствовал обязан-
ность возвратиться и служить ушаковцам, на «праздничные»
приношения которых он вырос и воспитался; не потому, что
он вспомнил, что когда-то в детстве ел хлеб, выращенный
сибирским крестьянином, что все эти праздничные прино-
шения, на которые ему покупались пряники, игрушки и, на-
конец, книжки, и которые его отец принимал как невинный
знак уважения, может быть, были бессердечно вытянуты
купцом, подносившим их, у бедной крестьянской семьи и не
обошлись без слезы последней. Ещё менее герой Омулевско-
го был способен понять, что кроме этих юридических прав
ушаковского общества на человека, вышедшего из его среды
в люди, может родиться ещё более серьёзное право на него,
когда человек знает своё общество, сжился с ним и изучил
его интересы. Человек, понимающий ясно нужды своего ма-
ленького местного общества, хотя бы и обязанный своим
воспитанием только своим собственным усилиям, нашёл бы
нравственно невозможным не идти на помощь местному об-
ществу. Герой Светлов понимал своё служение ушаковскому
обществу чисто внешним образом: он думал служить ему, не
зная его; дело своё он ограничил эмансипацией одной угне-
тённой дамы и появлением в толпе во время беспорядков на
Ельцинской фабрике. Фабрика, в которой происходило дело,
единственная в крае, три тысячи рабочих, находящихся на
ней, — вот и весь фабрично-рабочий народ в целом генерал-
губернаторстве; живут они, судя по описанию самого автора,

28
в довольстве; ради интересов этой-то небольшой группы лю-
дей Светлов рисковал своей свободой и едва-едва отделал-
ся одной высылкой из края. Почему он занялся интересами
этой небольшой группы людей вместо того, чтобы посвятить
свою деятельность на пользу сибирского крестьянства, кото-
рое, по всей вероятности, больше нуждалось в помощи умно-
го человека, я отказываюсь объяснить иначе, как тем, что
Светлов предпочитал либеральные фейерверки серьёзному
труженичеству на общественную пользу. Правда, человек с
нечёрствым сердцем может пожертвовать собою, спасая и
одно лицо, но если б Светлов в самом деле самостоятельно
трудился над вопросом о нуждах сибирского крестьянства,
это непременно сказалось бы в его разговорах, но ничего по-
добного в романе нет. Вот насчёт женской эмансипации Свет-
лов говорит много и говорит такое, чего ни от кого другого,
пожалуй, не услышишь; так и видно, что он этим много за-
нимался, над бытом же сибирских крестьян, очевидно, он не
делал никаких наблюдений; можно поклясться, что эта часть
для него была неродившейся наукой. Светлов вовсе не знал
края и не старался узнать его; без знания немыслима любовь
к краю, а без любви к людям, во имя которых делается дело,
всякая деятельность является пустым шумом, либеральным
фатством.
Кущевский также не имел в виду сибирских читателей;
мало того, он обошёлся с материалом, который ему дала си-
бирская жизнь, совершенно без церемонии. Черты и воспо-
минания из сибирской жизни он перенёс на почву европей-
ской России, все местные черты, которые могли бы выдать
это перемещение, он постарался тщательно сгладить, так что
человеку, не имеющему в руках ничего, кроме самого рома-
на, решительно невозможно узнать, где в действительности
происходила описываемая история. Конечно, власть автора
в перетасовке событий и сцен велика, но ей всё-таки есть
предел, и переход за него вредит произведению; в произве-
дении, имеющем психологическую цель, автор может широ-
ко пользоваться этой властью, но в сочинении, посвящённом
описанию быта какого-нибудь сословия или общества, как,
например, в романе «Николай Негорев», где половина романа
занята описанием быта гимназистов, такой произвол автора,
по нашему мнению, неуместен.
Итак, оба произведения, написанные сибиряками, пред-
назначены не для сибирского читателя. Невольно напра-
шивается вопрос, отчего сибирский писатель не пишет для
сибирской публики? Причины этого обстоятельства, как мы
уже сказали выше, лежат, по нашему мнению, в особенных
условиях, в которых живёт сибирское общество. Последнее,

29
включая в него всё сибирское население, может быть на-
звано местным, как мы же ранее говорили, только в низших
своих слоях; образованный же класс сибирского общества по
большей части не местного происхождения, и потому весь-
ма естественно, что он не имел особенных местных инте-
ресов, а жил теми же, какими жило образованное общество
в европейской России; в среде его не могла образоваться и
получить развитие потребность в особенной местной белле-
тристике. Потребность в чтении в Сибири удовлетворялась
произведениями Тургенева, Гончарова, гр. Толстого, Остров-
ского, Писемского и т. д. Этих же авторов читала и та часть си-
бирского общества, которая состояла из местных уроженцев:
других писателей и другого чтения у них не было. Мы вос-
питывались на фигурах Рудина, Инсарова, Елены Стаховой,
Ольги Ильинской; художественность делала произведения
столь привлекательными, что мы знали жизнь в Петербурге,
Москве, в помещичьих усадьбах, в губернских городах евро-
пейской России лучше, чем в Иркутске или в сибирских де-
ревнях.
Нас поражали описания этой жизни, которая не была по-
хожа на нашу по своей более развитой культуре и больше-
му комфорту. Я помню, как я, будучи мальчиком, прочитав в
первый раз «Ревизора», должен был составлять первое пред-
ставление о гостинице, в которой жил Хлестаков, руководясь
одним воображением и не имея под рукой ничего подходя-
щего из окружающей действительности: в то время в горо-
де, где находилась наша школа, не было ни одной гостиницы
и ни одного трактира, а город был резиденцией генерал-
губернатора. Но больше всего нас, конечно, поражали эти
Рудины, Инсаровы, Елены, Ольги, которым мы не видели ни-
чего соответствующего в нашей Сибири; мы не видели око-
ло себя лиц, которые были бы поглощены общественными
интересами, вопросами о будущности человечества, о зада-
чах жизни. Человек талантливый, родившийся в этой среде,
должен был чувствовать, что он окружён обществом, в кото-
ром нет других интересов, кроме мизерных чиновничьих: он
видел кругом себя только одно завсегдашнее, буколическое,
пошлое. Стоит ли быть художником этой жизни, в которой не
бродит никаких высших идей и стремлений? — спрашивал
он себя. Не вдохновляться же ему будничными интересами
местного чиновничества!
Правда, в крае всегда существовали важные интересы
местного крестьянства; но нужно было, чтоб они были под-
няты, чтоб в крае народилась местная интеллигенция, ко-
торая задумывалась бы над ними; тогда только был бы воз-
можен тенденциозный роман, предназначенный собственно

30
для неё. Или сам автор должен усмотреть эти интересы и
поднять вопрос об удовлетворении их.
К сожалению, оба автора, о произведениях которых мы
говорим, прошли мимо этих интересов, не заметив их. Чтоб
заметить местные интересы, нужно быть оригинальным и до
известной меры свободным от могущественного давления
общего потока русских умственных сил; нужно не увлекаться
заманчивой славой писателя, читаемого повсюду; нужно об-
речь себя на скромную роль провинциального писателя. Ма-
ло того: нужно побороть убеждение, что, отдаваясь служению
местному обществу, замыкаешься в узкий круг тривиальных
идей. Написать роман исключительно для сибирских читате-
лей — не будет ли это профанация литературы и поэзии?
И вот, подобно тому, как сибирский поэт Ершов выска-
бливал некогда из своих стихов слово «Сибирь», современ-
ный беллетрист-сибиряк не хочет сказать, что он описывает
сибирскую жизнь, и в сибирские сцены вводит помещиков,
чтоб перенести их на иную почву.
Я уверен: не отнесись автор «Негорева» так неуважитель-
но к местной жизни, его произведение выиграло бы в своём
содержании; ограничься он описанием только действитель-
ной жизни, не делая над ней никаких авторских эксперимен-
тов, — и мы имели бы верную, талантливо написанную кар-
тину её. Первая часть, где описывается быт одной сибирской
гимназии, именно и отличается этими достоинствами: фак-
ты, описываемые в ней, так естественны, правдоподобны,
что эта часть читается с тем же доверием, с каким читаешь
обыкновенно хронику, и с таким увлечением, что от книги
нельзя оторваться. Но автор не остановился на этом; ему хо-
телось создать что-то более грандиозное; он начал вымыш-
лять события и людей, и произведение во многом потеряло:
он принуждён недоговаривать или переиначивать те собы-
тия, какие наблюдал в действительной жизни, и таким об-
разом пожертвовал правдой своей претензии на роль более
громкую, чем роль простого писателя быта. Для того, чтоб
написать настоящий тенденциозный роман, нужен сильный
талант; но у нас за это хватаются все без разбора, и многие
сочиняют уродливые произведения, хотя могли бы написать
вещи неглупые, если бы скромнее меряли свои силы.

31
III. Н. И. Наумов. «Сила солому ломит. Рассказы
из быта сибирских крестьян». СПб., 1874

В двух предыдущих статьях мы довольно долго останав-


ливались на том обстоятельстве, что роман из жизни интел-
лигентных людей в Сибири не имеет до настоящего времени
необходимой для него почвы, что попытки создать его неиз-
бежно будут неудачны, — по крайней мере, пока не возникнет
в крае местной интеллигенции, что по особенному составу
сибирского общества беллетристика в Сибири могла начать-
ся только рассказом из народной жизни. Так как развитие об-
щественной жизни идёт с запада, из европейской России, то
понятно, почему рассказ из народного быта не мог появить-
ся в Сибири ранее, чем в европейской России; но как скоро
рассказ из народного быта появился в европейской России,
то можно уже было предвидеть, что вскоре он возникнет и в
Сибири. Так оно и случилось: мы имеем теперь целую книжку
рассказов из жизни сибирских крестьян Н. И. Наумова — уро-
женца Западной Сибири, и случаи, рассказываемые им, про-
исходят или у подошвы Алтая, в Томской губернии, или в ни-
зовьях Оби, в Тобольской губернии. Между появлением этих
рассказов и появлением первых рассказов из жизни русского
крестьянства прошёл порядочный ряд годов, и, присматри-
ваясь к истории рассказов этого рода, нельзя не заметить,
что географическая область, в которой они возникают, по-
степенно раздвигается из центра к окраинам. Первые очерки
крестьянского быта, т. е. «Записки охотника» Тургенева, за-
имствованы из жизни крестьян в самом сердце России, чуть
не под самой Москвой.
С увеличением интересов публики к жизни простого наро-
да стали являться описатели простонародного быта и из бо-
лее восточных частей нашего отечества. В течение последних
10—15 лет восток дал одного за другим: Левитова, Железно-
ва, Решетникова, Стахеева, Наумова. Замечательно, что появи-
лись они в правильном географическом порядке: прежде всего
из краёв более западных, позднее из восточных. Н. И. Наумов,
самый позднейший, есть в то же время самый восточный из
беллетристов, описывающих народный быт. Причина ясна:
восток только начинает принимать участие в умственной
жизни России; до сих пор, пока Россия была крепостною, пока
умственная её жизнь сосредоточивалась в одном привилеги-
рованном классе, который в главных своих представителях
жил преимущественно в столицах, пока массе не было доступ-
но просвещение и когда жизнь её интересовала разве только в
виде аксессуара или фона в картине жизни высшего сословия,

32
естественно, что недворянский восток не мог ни привлечь к
себе своими картинами внимание интеллигенции, ни выдви-
нуть в ряды её своих представителей. Только в будущем, с раз-
витием просвещения в простонародной массе, восток примет,
вероятно, настоящее участие в русской литературе и в жизни
русской мысли и искусства вообще.
Главное достоинство рассказов Наумова — верное изобра-
жение крестьянской жизни. Язык, которым говорят герои на-
умовских рассказов, замечателен по близости к подлиннику,
какой до Наумова достигал только один Глеб Успенский; это
не тот обобщённый для всего простонародного мира жаргон,
которым говорят простолюдины в рассказах Горбунова и в
последних произведениях Максимова, в котором не только
всякие индивидуальные, но даже областные особенности
исчезают, — жаргон, доведённый до последней бледности
рассказчиками вроде Немировича-Данченко. Той же правди-
востью и добросовестным отношением к делу отличаются и
изображения типов; мироеды Наумова неподражаемы, и всё,
что пишется в этом роде после Наумова, представляется уже
только копиями с наумовских портретов. Эта реальность рас-
сказов Наумова ставит критика в особые отношения к ним
сравнительно с произведениями вроде «Шаг за шагом» или
второй части романа «Николай Негорев». Правда, критика
найдёт что сказать по поводу последних; но интерес, ими
возбуждаемый, —отрицательный; задача критики в отно-
шении к ним заключается в объяснении причин их неудач-
ности и того, почему всё-таки они появляются, несмотря на
их неудачность; здесь объектом критики являются не герои
рассказа, а сам автор; критика старается отыскать в жизни
общества причины появления сочинителя, пишущего по-
добные произведения, подобно тому, как натуралист изуча-
ет аномалии в природе. Реальные представления народной
жизни, вроде очерков Наумова, задают совсем другую задачу
для критики, объектом её здесь бывает не сам автор, а герои
его рассказов и их жизнь. Критик имеет перед собою самую
жизнь, верно отражённую в зеркале искусства, и задача его
состоит в том, чтобы объяснить те общественные явления,
которые составляют содержание рассказов.
Мы не будем распространяться о художественности рас-
сказов Наумова, ни передавать содержания их, ни делать ци-
таты из них, как последнее ни было бы заманчиво для нас. По
всей вероятности, все сибиряки, от гимназиста до дряхлого
седого старика, прочли давно эти прекрасные рассказы. Мы
говорим здесь только о тех чертах, какими обрисовывает си-
бирские нравы наш талантливый рассказчик. Черты эти не
привлекательны. Он вводит нас в мир, где господствуют ми-

33
роеды, сухие, чёрствые, безжалостные к страданиям бедня-
ков. Не один Наумов находит эти непривлекательные черты
в сибирском обществе. Н. Ядринцев со слов сибирских бродяг
рисует господствующий тип сибиряка — сравнительно с ве-
ликороссийским — невежественным, суеверным, близким к
типу азиатского дикаря, с развитыми внешними чувствами,
ловким в обращении с конём и винтовкой, далее — чувствен-
ным, склонным к скорой наживе, со слабо развитыми гуман-
ными чувствами, более любящим деньги, чем людей. Другой
сибирский писатель, А. П. Щапов, в этом же роде характеризу-
ет сибирское общество. «Вообще, — пишет он, — в сибирском
населении, по-видимому, гораздо более, чем в великорусском
народе, заметно преобладание эгоистических, своекорыст-
но-приобретательных и семейно-родовых чувств и наклон-
ностей над нравственно-социальными и гуманными чув-
ствами и стремлениями» («Отечественные записки», 1872,
октябрь). Итак, и публицисты, и беллетрист единодушно схо-
дятся в своём мнении относительно господствующего тона
в сибирской жизни: симпатические и общественные инстин-
кты слабы и не развиты, идеи человечности убиты отчасти
звероловным промыслом, отчасти борьбой с штрафной коло-
низацией, отчасти разложением общины; ставши белковщи-
ком или соболёвщиком, сибиряк сделался индивидуалистом,
он стал вести одинокую жизнь в «промышленной избушке»,
часто по десяти лет вдали от общины и семьи, он отвыкал от
всяких общественных и семейных обязанностей, приучался
надеяться только на свои собственные силы. Требуя много-
летних отлучек от семьи и общины и вознаграждая их бо-
гатой добычей, соболиный промысел отучал соболёвщика
фиксировать своё чувство на одной известной женщине и на
одной известной местности, семейная жизнь заменена распу-
щенностью, любовь к родине страстью к альпийской жизни,
чувство удовольствия, испытываемое при виде возрастания
и процветания общины, заменено чувством удовольствия от
удачного промысла при виде умножающихся сорочков собо-
лей. Если к этому прибавить отсутствие в крае общественной
жизни, отсутствие учреждений, которые обобщили бы инте-
ресы и мнения и, сосредоточивая на себе любовь населения,
влияли бы на него воспитательно, образуя в нём социальные
наклонности, — этих причин будет достаточно, чтобы объяс-
нить господство в сибирском обществе указанных черт.
Однако не следует думать, что сибирское общество только
и состоит, что из двух мартынов, которых гоголевский Тен-
тетников, прогуливаясь по своим владениям, видел стояв-
ших на берегу реки — одного державшего рыбу во рту, дру-
гого без рыбы, смотрящего на мартына с рыбой. Сибирское

34
общество, конечно, не состоит исключительно из людей,
стремящихся к наживе, из которых одни, нажившись, чванят-
ся своими «тышшами», подобно наумовскому Вежину, и счи-
тают себя «преизвышенными фортуной», другие остаются в
бедности, но с завистью смотрят на первых и только выжи-
дают случая тоже сделаться «преизвышенными фортуной».
В среде сибирского населения, без всякого сомнения, най-
дутся типы привлекательные; что Наумов описывает только
кулаков, нужно, конечно, объяснить до некоторой степени
свойствами его таланта; что другие писатели остановились
исключительно на эгоистических чертах сибирского населе-
ния, объясняется тем, что пробудившаяся в Сибири местная
мысль остановилась прежде всего на тёмной стороне сибир-
ской жизни. И это естественно. Что наперёд всего бросается
в глаза человеку, вновь приехавшему в Сибирь, или туземцу,
который задумывается над окружающей средой? Его прежде
всего поражает отсутствие общества в Сибири; он видит пе-
ред собой население, живущее разрозненными интересами,
не встретит он здесь ни кружков, объединённых интересами
ума и чувства вроде хоть слабого подражания кружку Введен-
ского в Петербурге, Чаадаева или Станкевича в Москве или,
по крайней мере, кружку Второва в Казани, ни отдельных
личностей, проникнутых любовью к краю, руководящею их
трудами в течение всей их жизни, ни общественных учреж-
дений вроде университета, на которых могли бы останавли-
ваться с любовью хорошие люди, на которые они могли бы
нести пожертвования. Общественные предприятия соверша-
ются здесь только на бюрократической инициативе; мест-
ное общество, участвуя в них взносами, не участвует нимало
нравственно. Словом, он встретит здесь хилое, безжизнен-
ное, скучное общество. Эта жизнь, точно в пустыне, на чело-
века с душой более чем заурядной наводит глубокую тоску, и
немудрено, что у Щапова вырвалась такая филиппика против
сибирского общества, которую многие приняли за пасквиль.
Одно место у Наумова в рассказе «Юровая» может служить
прекрасной символизацией недеятельного состояния сибир-
ского общества. Бедный крестьянин Кулёк задолжал кулаку
Вежину; последний хочет забрать весь его улов рыбы; у бед-
ного крестьянина не хватает духу своими руками отдать ры-
бу кулаку, потому что это был «кус малых ребят»; жена отво-
рила амбар и заплакала, прикрывшись передником, а «Пётр
Матвеевич не уставал тем временем хозяйничать: опытной
рукой выбирал он зарытых в снег осётриков, чалбышей,
нельм. Попадал ли ему под руку крупный муксун, он брал и
муксуна. Выйдя из избы и прислонясь к косяку избы, Кулёк
молча глядел, как Семён и Авдей нагружали полы своих полу-

35
шубков отборной рыбой и складывали её в розвальни. Лицо
его горело, в глазах выражалась бессильная злоба...». Осталь-
ное общество присутствовало при этом тяжёлом событии в
лице волостного головы Романа Васильевича, присутствова-
ло апатично, с одним недеятельным соболезнованием.
Было бы несправедливо сказать, что чужое горе ни в ком
не находит чувства сострадания. Те же рассказы Наумова ука-
зывают на случаи, когда из среды самих крестьян выступают
адвокаты за общее дело. В крестьянских «выборах» таким
мирским адвокатом выступает крестьянин Бычков, в «Юро-
вой» — крестьянин Калинин, в рассказе «Ёж» — старый ра-
бочий, известный в тайге под этим именем, в «Учёте» — кре-
стьянин Ознобин. Речи их представляют образец истинно
крестьянского красноречия, в них слышится смелый голос
правды. Если бы кто-нибудь вздумал составить хрестоматию
для сибирских училищ, эти речи составили бы в ней лучшие
пьесы. Появление защитников крестьянской массы из самих
же крестьян очень характерно для Сибири, если не ошибаюсь,
подобное явление столь же часто можно встретить только на
севере европейской России. Объяснение этому явлению, мне
кажется, следует искать в следующем: сибирское крестьянство
было издавна присуждено само заботиться о многих своих
нуждах. Отдалённость края от метрополии и государственной
власти вызывала необходимость местному обществу брать на
себя такие заботы, от которых население европейской России
было избавлено. Таким образом, в Сибири возник и долго го-
сподствовал самосуд. Отдельные малочисленные русские по-
селения, окружённые враждебными инородцами, отдалённые
от центров страны на большие расстояния, — с осенью притом
сообщения прерывались полным отсутствием искусственных
путей, — принуждены были часто постановлять решения и
присваивать себе власть, законами не допущенную.
Так, я читал в одном архиве, что не далее как в конце про-
шлого столетия жители города Охотска казнили самосудом
несколько человек коряков, предводителей мятежа, отгова-
риваясь в донесении своём в Якутск, что тюрьма в Охотске, в
которой они содержались, слишком плоха, потому оставлять
мятежников в живых в ожидании решения суда было опасно,
особенно ввиду готовности окрестного коряцкого населения
взять тюрьму насилием. В свою очередь, и большие города
присваивали себе такую власть, которую им Москва не дава-
ла; они иногда, доведённые до крайности гнётом воеводско-
го произвола, бесполезно взывая к московскому правитель-
ству, сами своим судом ссаживали воевод, как это было в Таре
или два раза в Иркутске, после чего нередко ставили во главе
города излюбленное выборное начальство; в Иркутске, чтоб

36
придать подобному соuрd’etаt <государственному акту (фр.)>
в своём роде вид законности, воеводой объявляли несовер-
шеннолетнего сына ссаженного воеводы и действительному
городскому управлению давали значение регентства. В горо-
дах это самоуправство с введением улучшенного городско-
го благоустройства прекратилось, но в деревнях ещё долго
господствовало в самых крайних видах — в видах смертных
приговоров. Сибирь, наводнённая толпами бродяг, однако ж
не имевшая соответствующего персонала полиции, должна
была сама позаботиться если не о решительном отвращении
этого зла, то по крайней мере о смягчении его последствий;
действительно, сибирское крестьянство само верхом на ло-
шади и с винтовкою в руках дисциплинировало несколько
бродячую массу; известный декабрист Д. Завалишин выска-
зал как-то в «Московских ведомостях» мнение, что зло и пре-
ступления, которые могли бы покрыть Сибирь при громад-
ном числе бродячего штрафного населения, не развились до
чудовищных размеров только благодаря варварской истре-
бительной войне сибирских крестьян с бродягами. Охота на
горбунов была не что иное, как искажённые остатки старо-
го сибирского самоуправления. По мере того, как устройство
полиции развивается, устраняется и это самоуправство дере-
венских общин в деревнях. В то время, как в окрестных де-
ревнях ещё существовал самосуд, город Томск, как рассказы-
вает г. Ядринцев в своей книге «Русская община в тюрьме и
ссылке», два раза был осаждаем бродягами до такой степени,
что деятельность городской полиции была парализована и
жители были принуждены встать чуть не на военное поло-
жение, и тем не менее город ограничился только прошения-
ми и иеремиадами в газеты о бездействии местной полиции,
не умея даже глубже взглянуть на причины зла в своих кор-
респонденциях, сваливая всю беду на тогдашний персонал
полиции. На всю историю Сибири можно смотреть, как на
постепенный переход от древнего общинного самоуправле-
ния к постепенному ограничению его, и нельзя не пожелать,
чтоб кто-нибудь из сибирских писателей взялся изучить этот
предмет; его книга и была бы настоящей историей сибирско-
го народа, а не те компиляции, которые теперь составляют
по актам о походах и грабительских набегах Хабарова, Пояр-
кова, Атласова и прочих землепроходцев.
Отсутствие в крае полиции в достаточном количестве и
надлежащего качества вызвало самоуправство и самосуд, от-
сутствие местной интеллигенции послужило причиной дру-
гого параллельного явления.
Предоставленное своему собственному уму, не встречая
помощи со стороны интеллигенции, сибирское крестьянство

37
принуждено было в собственной среде искать и находить ад-
вокатов за мирское дело, за угнетённую мироедами голытьбу.
Нужда вызывает к жизни из самих крестьян такие личности,
которые принимают на себя, иногда даже не без фанатиз-
ма, защиту этих бедных людей, которые трудятся на чужой
карман, разоряются, кабалятся и гибнут. Собственно сибир-
ской интеллигенции, которая могла бы принять на себя его
защиту, нет, а чиновничество сибирское (хотя, разумеется,
не без исключений, которые, впрочем, ограничиваются сфе-
рой, самой близкой к генерал-губернаторам) рекрутируется
обыкновенно из тех рядов европейско-русского, которые не
нашли себе места в Европе. И вот на помощь безграмотному,
бедному, замотавшемуся в долгах крестьянству являются ма-
лообразованные люди, не местная интеллигенция, которой
в Сибири нет, а простые крестьяне вроде Ознобина, Бычкова,
Калинина или приискового рабочего Ежа. «За мужика, ваше
почтение, некому стоять, — говорит Ёж управляющему при-
иска, — у него нет защитников, всякий только норовит из его
же овчинки шубку сшить». Но вся сила этих мирских адвока-
тов в их красноречии, которого, оказывается, недостаточно
для того, чтоб их дело выиграло, и они нередко попадают за
своё красноречие в острог. А Светловы, выкормленные осе-
тринами, чалбышами и нельмами этих несчастных Кульков?..
Светловы в это время любуются на свои собственные убеж-
дения, измеряют пропасть, отделяющую их миросозерцание
от миросозерцания ушаковцев, и думают о себе, что не здесь
бы, в захолустье, действовать их благородной голове!
Рассказами Наумова начинается сибирская беллетристи-
ка, и мы горячо приветствуем это начало. Твёрдо надеемся,
что пример Н. И. Наумова не останется без подражания, и в
среде его земляков найдутся продолжатели дела, которому
он положил начало. Думаем, что и сам Н. И. Наумов ещё не
одним рассказом подарит нас; не можем удержаться, однако
ж, от того, чтоб не высказать при этом желания, чтоб автор
книжки «Сила солому ломит», живущий теперь в Петербурге,
получил возможность снова поселиться на своей родине, в Си-
бири, чтоб сцены, оставившие свои впечатления на его памя-
ти, не могли потерять свою живость вдали от мест, где автор
провёл детство и юность. Правда, талант нашего рассказчика
не падает. Первый его рассказ «Деревенский торгаш» был по-
мещён в апрельской книжке «Дела» за 1871 г. Затем им были
напечатаны рассказы «Юровая» в «Деле» за 1872 г., «Учёт» в
«Отечественных записках» 1873 г., нюнь, «Ёж» в «Отечествен-
ных записках» 1873 г., июль, наконец, «Крестьянские выбо-
ры» в «Деле» 1873 г., в четырёх книжках с апреля по июль.
После двухгодичного молчания Н. И. Наумов поместил новый

38
рассказ «Из летописей кулачества» в милютинском «Сборни-
ке» в 1875 г. Последний рассказ если не превосходит досто-
инствами прежних, то и не ведёт к заключению, что талант
автора начинает оскудевать. Несмотря на это, мы боимся, что
автор «Юровой», долго не подновляя своих старых впечатле-
ний видом своей родины, перестанет совсем работать. Оста-
новка в развитии таланта с переездом в столицу у писателей,
вышедших из отдалённых окраин, была уже замечена петер-
бургскими критиками. Причина этого оскудения, конечно, не
лежит в скудости крестьянской жизни любопытными явле-
ниями. Будь оно скудно ими, один писатель мог бы сразу ис-
черпать весь материал, не оставив другим; между тем писа-
тели из народного быта являются один за другим, открывая
всё новые и новые стороны для описания. Очевидно, причи-
ны оскудевания талантов лежат ближе к личностям писате-
лей. Один из петербургских критиков объясняет это тем, что
«рутинное прозябание какого-нибудь городишка, села или
местечка (где вырос писатель), полное отсутствие всяких ум-
ственных интересов в уездной глуши делают невыносимою
жизнь среди этой обстановки» и гонят молодого писателя в
столицу. Но здесь, «приобретя одно, он утрачивает другое. Он
найдёт в столице мыслящих людей, литературную работу;
пока впечатления, вынесенные из простой жизни, ещё свежи,
он создаст несколько очерков, полных свежести, жизни, ино-
гда и страсти, но затем воспоминания детства начнут слабеть
и темнеть, впечатления, вынесенные из родины, начнут из-
менять писателю» («Наша современная беллетристика», —
«Азиатский вестник»).
Мы совершенно согласны с автором, что разлука с роди-
ной гибельно действует на писателей. Мы можем взять три
примера для подтверждения этого, примеры Гоголя, Шевчен-
ки, Решетникова; эти три примера представляют три различ-
ные судьбы областного писателя. Первый от бытовых картин
местной сельской и старосветской жизни переходит сначала
к историческим картинам своей области, а потом к изображе-
нию жизни общерусской интеллигенции, быта помещицкого.
Если он сохранил силу своего таланта до последнего време-
ни, то это объясняется тем, что он принадлежит к дворянско-
му сословию, и разлука с родиной для него ознаменовалась
только переходом к другому роду беллетристики. Шевченко
до смерти остаётся исключительно поэтом своей области;
но, утратив живые сношения с ней, под конец должен был
медленно увядать и выцветать. Решетников, оставив свою
область, делал над собой героические усилия, чтоб привить
свой талант к чужой среде, нанимался рабочим при построй-
ке железной дороги, проводил жизнь на одних нарах с рабо-

39
чими и мужиками, но всё напрасно. Эти примеры показывают,
что разрыв с средой, в которой провёл писатель своё детство
и юность, всегда отзывается крайне неблагоприятно к даль-
нейшему развитию таланта. Детские впечатления, утвержда-
ет современная психология, самые важные в жизни отдель-
ного человека; они кладут свою печать на образование его
инстинктов, на его метод, на способ образования представ-
лений; его наклонности общественные, нравственные и учё-
ные, его мир образов и вымыслов — всё, если не прямо, то по-
средственно зависит от жизни его мозга во времена детства.
Как часто случается читать, что какое-нибудь замечательное
произведение, написанное писателем в зрелых годах, задума-
но им ещё в лета самой ранней юности. Печорин Лермонтова
уже сложился в Демоне, а «Демон» был начат им ещё на пят-
надцатом году жизни; антипатия к окружающему обществу,
которой отмечена вся поэзия Лермонтова, уже встречается в
его детских тетрадях. Если так важны детские впечатления,
то понятно, что талант будет крепнуть и становиться богаче
силами, если он не будет порывать своих сношений с средой,
в которой прошло его детство.
Правда, условия провинциальной жизни часто складыва-
ются так тяжело, что писатель принуждён бежать из провин-
ции в столицу и оставаться вдали от тех мест, жизнь которых
он изображает. В таком случае нам остаётся пожелать, чтобы
поскорее исчезли эти условия.

1876

40
Завоевание и колонизация
Сибири

Ряд картин
Забытой Богом стороны:
Суровый господин
И жалкий труженик-мужик
С понурой головой...
Как первый властвовать привык!
Как рабствует второй!
Н. Некрасов

Человечество обязано цивилизациею двум центрам, ле-


жащим на двух противоположных концах материка Старого
Света. Европейская цивилизация зародилась на берегах Сре-
диземного моря, китайская — на восточных окраинах матери-
ка. Эти два мира, европейский и китайский, жили отдельной
жизнью, едва зная о существовании друг друга, но не совсем
без сношений между собою. Произведения этих отдельных
стран, а может быть, и идеи передавались с одного конца ма-
терика на другой. В промежутке между двумя мирами лежал
путь международных сношений, и это общение Востока с За-
падом вызывало вдоль пути большие или меньшие успехи
оседлости и культуры несмотря на то, что самый путь прохо-
дил по местам пустынным, где плодородные участки встре-
чаются урывками и разъединены безводными пространства-
ми. Сибирь, более удобная, чем эти пустыни, для оседлости и
культуры, лежала в стороне от этого международного пути и
потому до позднейших веков не получила никакого значения
в истории развития человечества.
Обоим цивилизованным мирам Старого Света она оста-
валась даже почти вовсе неизвестною, потому что пределы
этой страны были обставлены такими затруднительными
условиями, что проникновение в страну представляло се-
рьёзные препятствия.
На севере устья её больших, подобных морским рукавам,
рек заслонены льдами Северного океана, по которому только
в последнее время проложен путь. На востоке она примыка-
ет к туманным, бурным и мало посещаемым Охотскому и Бе-
рингову морям. От цивилизованного юга Азии она отрезана
степями. На западе запирал вход в неё лесистый Урал. При

41
таких условиях сношения с соседними странами не могли
развиться, цивилизация не проникала сюда ни с запада, ни
с востока, и сведения об этой обширной стране были самые
сбивчивые, сказочные. От отца истории Геродота почти до
знаменитого имперского посла Герберштейна, вместо до-
стоверных сообщений о Сибири, передавались только басни.
Или рассказывали, что на крайнем северо-востоке живут од-
ноглазые люди и грифы, стерегущие золото; или передавали,
что там люди заключены за горами, имеющими только одно
отверстие, через которое они выходят раз в год для торгов-
ли; или, наконец, уверяли, что они на зиму погружаются в
спячку, как животные, примерзая к земной поверхности по-
средством жидкости, которая вытекает из их носа. Сказоч-
ность известий свидетельствует, что во всё время, пока скла-
дывалось Русское государство, сношения с Сибирью были
очень затруднительны и редки, вследствие непроходимости
лесистого Урала. Перевал через этот хребет, по которому те-
перь перекинут рельсовый путь, в отдалённые времена был
настоящим международным барьером. Ещё в прошлом сто-
летии ехавший через Урал в Берёзов, для наблюдений, астро-
ном Делиль заявлял, что всякий, кто претерпит путь через
Урал, станет удивляться, что есть люди, не решающиеся при-
нять Урал за границу между Европой и Азией.
В XVI столетии попытка образовать в Сибири государство
была сделана туркестанцами. Путь из Туркестана в Сибирь
лежал через степь, обитаемую киргизами, народом, зани-
мавшимся скотоводством и набегами на соседей. Это было
хищническое, подвижное население, не знавшее над собой
никакой власти. Сюда убегали недовольные из соседних
туркестанских оседлых государств, как простые люди, так
и принцы, и нередко какой-нибудь способный авантюрист
сплачивал вокруг себя значительную шайку удальцов, с ко-
торою и делал набеги на оседлые местности, сначала для
грабежа, а потом и для завоеваний, — набеги, кончавшиеся
иногда основанием новой и сильной династии. Вероятно,
такими-то удальцами и были основаны первые зародыши та-
тарской, собственно туркестанской, колонизации в Сибири.
Сначала возникло несколько отдельных княжеств. Одно
из них, самое древнее, было Тюменское, другой князь жил
в Ялуторовске, третий в Искере. Вдоль рек была заложена
прочная колонизация из татарских поселений. В поселени-
ях, бывших резиденциями князей, были устроены крепости
или городки, в которых жили дружины, обязанные собирать
князю дань с окрестных бродячих племён. Эти колонисты по-
ложили начало земледелию и ремёслам. Из Туркестана явля-
лись сюда хлебопашцы, кожевники и другие мастера, а также

42
купцы и проповедники ислама; муллы принесли сюда грамо-
ту и книгу. Отдельные князья, конечно, не жили между собою
мирно; время от времени появлялись между ними личности,
стремившиеся объединить край под своею личною властью.
Первое объединение удалось совершить князю Едигеру.
Тотчас же это новое царство сделалось известно на западной
стороне Урала. До тех пор, пока Едигер не образовал из всех
мелких татарских поселений целого Сибирского царства, За-
уралье не привлекало к себе взоров ни государственных лю-
дей России, ни простых промышленников. Мелкие народцы
Сибири жили в своей глуши, не давая о себе знать. При Еди-
гере же столкновения между пограничными жителями пове-
ли к сношениям между Москвой и Сибирью, — и в 1555 году
явились в столицу Московского государства первые сибир-
ские послы. Может быть, те дары, которые были привезены
в Москву, указали на богатство Сибирского края пушниной,
и тогда же явилась мысль завладеть этим краем. Участь За-
уральского края в умах московских государственных людей
была решена; московский царь стал сноситься, путём посоль-
ства, с Сибирью. Едигер признал себя данником и ежегодно
присылал по тысяче соболей. Но эта дань была внезапно пре-
кращена. Степной наездник Кучум с толпою татарской орды
напал на Едигера и завоевал его царство. Разумеется, москов-
ские воеводы заставили бы и Кучума признать московскую
власть, но их предупредила банда вольницы под предводи-
тельством Ермака. Одна из сибирских летописей инициативу
приписывает именитому гражданину Строганову; народная
же песня — самому Ермаку.
Песня намекает, что волжскую вольницу стеснили со всех
сторон и не давали ей простора разгуляться, и вот собрались
казаки на астраханской пристани «во единый круг думати
думушку со крика ума, с полна разума». — «Куда бежать и
спасаться?» — спрашивает Ермак:

А на Волге жить? — ворами слыть...


На Яик идти? — переход велик.
Во Казань идти? — грозен царь стоит.
Во Москву идти? — быть перехватанными,
По разным городам рассаженными
И по тёмным тюрьмам разосланными...

Надумал Ермак идти в Усолье, к Строгановым, взять у них


запасу хлебного и ружейного и напасть на Сибирь. Летопись
рассказывает, что Ермак прибыл в земли Строгановых осенью
1579 года. Строгановы были богатые крестьяне, разжившие-
ся на добывании соли из варниц. Они скупали у инородцев

43
большие земли, завели городки, держали в них гарнизоны и
пушки. Максим Строганов, тогдашний глава этой фамилии,
был напуган появившейся шайкой Ермака на Урале, но дол-
жен был смириться и исполнить всё, что от него потребовал
решительный атаман; он снабдил дружину Ермака свинцом,
порохом, сухарями, крупой, дали ему пушки и вожаков из зы-
рян. В первое лето Ермак забежал на судне из Чусовой не в
ту речку, в которую следовало, и потому ему пришлось тут
зимовать. Только в 1580 году Ермак явился на сибирском
склоне Уральского хребта; он поднялся в лодках по Чусовой и
Серебряной и спустился в Туру.
Первые туземцы встретились ему в юртах княжца Епанчи,
где ныне город Туринск. Тут было дано первое сражение. Раз-
дались казачьи выстрелы; татарское население, не видавшее
прежде огнестрельного оружия, разбежалось. Отсюда Ермак
спустился в лодках вниз по реке до Тобола и Тоболом до впа-
дения его в Иртыш. Здесь был татарский город Сибирь или
Искер, т. е. небольшое селение, окружённое земляным валом
и рвом; оно служило резиденцией сибирского царя Кучума.
Ермак предварительно напал на небольшой городок Атикин,
который лежал вблизи от Сибири. Татары были разбиты и
бежали. Эта битва решила участь татарского владычества в
стране. Татары не решились более противостоять казакам и
бросили город Сибирь. На другой день казаки были удивле-
ны тишиной, царствовавшей за городским валом, — «и нигде
никакого гласа». Казаки долго не смели войти в город, боясь
засады. Кучум укрылся в южных степях Сибири и из оседлого
царя обратился в кочевника. Ермак стал обладателем края.
Он ударил челом московскому государю.
Песня говорит, что он явился в Москву и предварительно
подкупил московских бояр собольими шубами, чтобы доложи-
ли о нём царю. Царь принял подарок и простил Ермаку и его
товарищам убийство персидского посла. Тотчас было послано
в Сибирь царское войско под начальством воеводы Болховско-
го. Оно заняло город Сибирь, но вследствие утомительных пе-
реходов, недостатка в съестных припасах и нераспорядитель-
ности воеводы, в войсках начался мор от голода и сам воевода
умер. Ермак вновь стал главным правителем края, но не на-
долго. В это время он услышал, что вдоль Иртыша идёт в Си-
бирь бухарский караван. Ермак пошёл к нему навстречу, но на
пути был окружён татарами и погиб в этой свалке.
Это случилось в 1584 г. Песня говорит, что с ним было все-
го только две коломенки; Ермак хотел перескочить с одной
коломенки на другую, чтоб помочь своим товарищам. Он сту-
пил на конец переходки; в это время другой конец доски под-
нялся и опустился на его «буйну голову» — и он упал в воду.

44
Казаки бежали из Сибири. Все завоёванные города были
снова заняты татарскими князьями, и в Искер явился князь
Сейдяк. В Москве ещё ничего не знали об этом и послали в
Сибирь новые войска для продолжения и укрепления заво-
евания. Поэтому казаки не успели ещё дойти до Урала, как
встретили идущего в Сибирь воеводу Мансурова с войска-
ми и пушками. Мансуров не остановился в Сибири, проплыл
вниз по Иртышу до впадения его в Обь и тут основал городок
Самарово, в стране пустынной, занятой невоинственными
остяками. Только следующие воеводы стали строить города
в более важных местах, занятых татарами.
В течение нескольких лет русские не были единственны-
ми хозяевами в крае. Рядом с ними жили татарские князья и
собирали ясак на себя. Татарские крепости перемежались с
русскими. Воевода Чулков в 1587 г. основал город Тобольск,
в нескольких верстах от Сибири, следы которой сохраняются
и до сих пор около Тобольска. Взять татарский город силой,
как сделал Ермак, воевода не решился. Однажды, рассказы-
вает летопись, татарский князь Сейдяк с двумя другими кня-
зьями, Салтаном и Карачей, и со свитой в 400 человек выехал
из татарского города на ястребиную охоту и подъехал под
стены русского города. Воевода Чулков пригласил их в свой
город. Когда татары хотели войти с оружием в руках, — вое-
вода остановил их словами, что «так в гости не ходят». Кня-
зья оставили оружие и с немногочисленной свитой вошли в
русский город. Гостей привели в дом к воеводе, где были уже
готовы столы.
Начался длинный разговор о «мирном поставлении», т. е.
миролюбивом разделении власти над Сибирью и о заключе-
нии вечного мира. Князь Сейдяк сидел задумавшись и ничего
не ел; тяжёлые мысли и подозрения приходили ему в голо-
ву. Воевода Данило Чулков заметил смущение и сказал ему:
«Княже Сейдяк! Что зло мыслиши на православных христи-
ан, ни пития, ни брашна вкуси». Сейдяк ответил: «Аз не мыс-
лю на вас никакого зла». Тогда московский воевода взял чашу
с вином и сказал: «Княже Сейдяк, аще не мыслиши зла ты и
царевич Салтан и Карача на нас, православных христиан, и
вы выпейте сие за здравие». Взял Сейдяк чашу, начал пить —
и поперхнулся. Стали пить после него царевичи Салтан и Ка-
рача — и тоже поперхнулись, — «Бог бо обличающе их. Ви-
девшие же сие, воевода и воинстии людие, яко зло мыслиша
на них князь Сейдяк и прочие, хотят их смерти — и помахав
рукою воевода Данило Чулков, воинстии же люди начаша по-
бивати поганых». Сейдяк с лучшими людьми был схвачен и
отправлен в Москву. Это произошло в 1588 году. С этого вре-
мени власть московского воеводы утвердилась в Сибири.

45
До открытия Сибири Волга была каналом, через который
выходили из государства так называемые опасные элемен-
ты. Сюда бежали и неплательщик податей, и преступник; сю-
да же уходил энергический человек, который искал широкой
деятельности; сюда бежали не только крепостные крестьяне,
бродяги и гулящие люди, но и личности из простого народа,
выдающиеся умом и характером, которым не было должного
хода в жизни. Когда Ермак вывел часть волжской вольницы
за Уральский хребет, всё, что прежде бежало на Волгу, броси-
лось в Сибирь. Вместо грабежа торговых караванов на Волге
эмиграция на новой почве принялась завоёвывать бродячие
племена и облагать их ясаком из соболей в пользу московско-
го государя, причём, конечно, значительная доля перепада-
ла самим завоевателям. Но чтобы отнять соболя у инородца,
надо иметь перевес в силе, надо обладать храбростью и дру-
гими условиями. Поэтому часть эмиграции обратилась не-
посредственно к промыслу за соболями. Слухи о несметном
количестве соболей в Сибири, рассказы, быть может, преу-
величенные, о том, что инородцы за железный котёл дают
столько собольих шкур, сколько в котёл вместится, вызвали
усиленную эмиграцию не только из крепостной Москвы, но
и из свободного населения древней Новгородской области.
Жители нынешних Олонецкой, Вологодской и Архангельской
губерний, издавна знакомые с звериными промыслами, пу-
стились в Сибирь добывать дорогого зверя. Все эти эмигран-
ты, начиная с военной дружины Ермака, шли в Сибирь или на
лодках, или пешком. Поэтому и первый разлив эмиграции по
новой стране совершился по лесной полосе, путём речных со-
общений. В южные степи эмиграция не шла, потому что у неё
не было лошадей, чтобы делать набеги на живущих в степях
кочевников; да притом у кочевников ничего не было, кроме
скота, а эмигрантам нужны были дорогие собольи шкуры, —
и эмиграция забиралась далеко на север, ближе к Ледовито-
му океану. Ввиду этого в XVII и начале XVIII столетия север
Сибири был гораздо оживлённее, чем теперь. Северные го-
рода Сибири основаны раньше южных. Особенно славился в
старой Сибири город Мангазея (песни придают ему эпитет
«богатая»), лежавший чуть не у берегов Ледовитого океана и
теперь вовсе не существующий. География северной Сибири
и даже Таймырского полуострова была известна русским XVII
столетия лучше, чем в позднейшее время. Но когда соболь и
другие дорогие звери были истреблены на севере, народона-
селение начало подниматься вверх по рекам и основывать
южные города.
Распространение русской власти в крае шло таким поряд-
ком. Укрепившись на Тоболе и его притоках, русские стали

46
распространять свои владения в Сибири вниз по Иртышу и
Оби. В 1593 году был основан город Берёзов на нижнем те-
чении Оби. В том же году русские поднялись по Оби вверх от
устья Иртыша и основали другой город, Сургут. Через год, в
1594 г., отряд из полутора тысяч военных людей поднялся
по Иртышу выше устья Тобола и основал город Тару. У Тары
военные предприятия вверх по Иртышу прекратились и на-
чались вновь в этом направлении только после того уже, как
вся Сибирь, вплоть до Тихого океана, была завоёвана и были
завоёваны Камчатка и Амур. Омская крепость, лежащая всего
в 400 верстах к югу от Тары, основана была только в 1817 г.,
следовательно, через 224 года после основания Тары.
Единственное завоевание, сделанное при помощи Тары,
заключается в земле барабинских татар. Напротив, партии
из северных городов заходили гораздо дальше на восток. Бе-
рёзовцы в 1600 году основали город почти у самого Ледови-
того моря, на реке Таз, и назвали его Мангазеею; сургутские
казаки пошли вверх по Оби и основали на её притоке, реке
Кети, Кетский острог; поднявшись ещё выше по Оби, встре-
тили реку Томь, и на ней, в 60 верстах выше устья, был осно-
ван в 1604 году город Томск; на четырнадцать лет позже, т. е.
в 1618 году, был основан город Кузнецк на той же реке Томи,
но выше Томска.
Тут завоеватели Сибири впервые дошли до южно-
сибирских гор, которые отделяют её от Монголии. Основани-
ем Кузнецка закончилось занятие обширной системы реки
Оби; треть Сибири была занята; далее на восток оставались
ещё две такие же большие речные системы: Енисейская, к за-
нятию которой тотчас же после завоевания Обской системы
и было приступлено, и Ленская, лежащая восточнее Енисей-
ской.
Занятие Енисейской системы началось с крайнего севе-
ра. В один год с тем, как в Обской системе был основан го-
род Томск, мангазейские казаки, или промышленные люди,
завели на Енисее зимовье, где ныне стоит город Туруханск.
К 1607 году самоеды и остяки, жившие на Енисее и реке Пя-
сине, были обложены ясаком; а в 1610 году русские, спускаясь
вниз по Енисею на судах, достигли до его устья, т. е. вышли в
Ледовитое море. Средние части Енисейской системы были
открыты кетскими казаками, которые, облагая остяков вверх
по Кети, в 1608 году дошли до Енисея в том месте, где ныне
стоит город Енисейск, и оттуда поднялись до окрестностей
нынешнего Красноярска. Около Енисейска они нашли остя-
ков, которых за то, что они знали кузнечное дело, прозвали
кузнецами. Вскоре после обложения ясаком остяки кузнеч-
ной волости подверглись нападению тунгусов, пришедших

47
с реки Тунгуски. Русские, находившиеся в волости за сбором
ясака, были также побиты. Это была первая встреча русских
с новым племенем — тунгусами. Неприязненные действия
последних против обложенных ясаком остяков вызвали по-
строение около 1620 года города Енисейска на берегу реки
Енисей. После этого, в течение двух лет, были приведены в
покорность как тунгусы, жившие по реке Тунгуске, так и та-
тары, обитавшие вверх по Енисею, и обложены ясаком. В 1622
году было получено первое известие ещё о новом народе —
бурятах.
Именно енисейцы услышали, что на реку Кан, впадаю-
щую в Енисей справа, пришли буряты в числе 3000 человек.
Это известие заставило русских подумать о более прочном
положении на верхнем Енисее, против Кана. С этой целью в
1623 году был заложен на Енисее, в землях, принадлежащих
татарам-аринам, при устье Качи, в 300 вер. выше Енисейска,
новый город — Красноярск. Сфера действия красноярцев
обращена была преимущественно на юг, где они встретили
кочевое татарское племя киргизов, с которым уже ранее ве-
ли упорную борьбу томские казаки. На востоке красноярцы
ограничились только исследованием долин рек Кан и Мана, в
которых они нашли звероловные самоедо-остяцкие племена:
камашей, котовцев, мозоров и тубинцев.
Открытия в восточном направлении были развиты с бо-
лее существенными последствиями из среднего и нижнего
Енисея. Одна из енисейских партий, отправленная вверх по
Тунгуске и Ангаре, под начальством Перфирьева, дошла до
устья Ишима; другая, под начальством сотника Бекетова,
поднялась ещё выше, она перебралась через опасные по-
роги, дошла до реки Оки и обложила ясаком живущих тут
тунгусов. Река Ишим, впадающая в Ангару выше Оки, от-
крывала русским путь в новую, более восточную область, в
систему большой реки Лены. В 1628 году десятник Бугор с
десятью казаками поднялся по Ишиму вверх, переволочил-
ся в долину реки Куты и по ней спустился в реку Лену, по
которой проплыл до устья реки Чаи. Высокое качество собо-
лей, вывезенных этой партией в Енисейск, было заманчиво
для енисейцев. Они в том же году отправили другую партию
на Лену под начальством атамана Галкина; а в 1632 году по-
слали прославившегося уже ловкостью и умением вести по-
добные предприятия Бекетова с наказом построить город
Якутск в землях, занимаемых якутами. Эти партии, спуска-
ясь по Лене, нашли уже здесь русских промышленных людей
из города Мангазеи, которые через Туруханск достигли до
Лены и до земли якутов десятью годами раньше енисейцев.
Через пять лет после основания Якутска, именно в 1637 году,

48
казаки под начальством десятника Бузы, спускаясь по Лене,
впервые дошли до её устья и вышли в Ледовитое море; отсю-
да они входили в реки Оленёк и Яну, чтоб обложить ясаком
живущих на них тунгусов и якутов. Года через два, в 1639 го-
ду, следовательно, спустя шестьдесят лет после взятия Сиби-
ри Ермаком, партия томских казаков, пришедших в Якутск
с атаманом Копыловым, разыскивая новые земли и облагая
инородцев ясаком, поднявшись вверх по Алдану и Мае, впер-
вые увидела волны Тихого океана. Они вышли на берег там,
где в океан впадает небольшая речка Улья.
Ещё оставались не занятыми в Сибири: Прибайкальская
страна, Забайкалье, Амур и крайний северо-восток, с Кам-
чаткою. К северным берегам Байкала русские подошли, по-
степенно расширяя свою власть вверх по реке Ангаре. В 1654
году на Ангаре был построен Балаганский острог, где ныне
город Балаганск, 200 вёрст ниже Иркутска; а в 1661 году был
построен и Иркутск в 60 верстах от берегов Байкала. На юж-
ный берег Байкала русские явились, обойдя озеро с востока.
Первый острог в Забайкалье — Баргузинский — был основан
в 1648 году, т. е. за 13 лет ранее Иркутска и за 6 лет ранее
Балаганска. Отсюда русская волна постепенно разлилась по
Забайкалью на запад и юг, до Кяхты и Нерчинска. Партии, хо-
дившие по южным притокам Лены, т. е. по Олёкме и Алдану,
узнали о существовании большой реки Амур, протекающей
за хребтом с южной стороны. Первый отважился перевалить
через хребет Поярков, в 1643 году. Он спустился по реке Зее,
проплыл вдоль реки Амур до её устья, вышел в море и, проби-
раясь на север возле берега, дошёл до реки Ульи, откуда пере-
шёл на Алдан по той самой дороге, по которой томские казаки
первые открыли Тихий океан. После 1648 г. промышленник
Хабаров, набрав на Лене дружину из охотников, явился на
Амур, поднявшись по Олёкме и Тугиру. Он вышел на Амур да-
леко выше устья Зеи и отсюда спустился до устья Сунгари и
старой дорогой воротился назад с огромной добычей. Таков
был в общих чертах географический ход завоевания Сибири.
Завоевание это было более делом мужиков, чем воевод.
Дело обыкновенно происходило таким образом. Прежде,
чем появится в новой стране казачья партия, посланная из
ближайшего острога или города, в ней появляются соболе-
промышленники и заводят в ней зимовья или звероловные
избушки. Наловив соболей собственными ловушками или
набрав их у местных жителей под предлогом сбора в ясак,
они приносили добычу в город или острог, чтобы сбыть то-
вар московским купцам. Известие о новой богатой соболями
стране доходило до воеводы или до атамана, заведывавшего
острогом, и он посылал во вновь открытую страну казачью

49
партию. Таким именно образом, задолго до появления каза-
чьих партий, были открыты Енисей и Лена. Когда казачьи
отряды явились в этих местах, они нашли уже мангазейцев,
которые позаводили здесь свои зимовья и ловили соболей.
Под конец завоевательного периода Сибири походы для от-
крывания новых земель обратились в очень выгодный про-
мысел. Стали формироваться из частных лиц, из простых
зверопромышленников небольшие партии с целью откры-
тия земель, покорения их под государеву руку и обложения
ясаком. Такие партии, набрав соболей с инородцев, меньшую
часть отдавали казне, а большую часть, как об этом свиде-
тельствуют сибирские летописцы, удерживали в свою пользу.
В конце концов партии эти стали становиться многолюдны-
ми; простые зверопромышленники начали являться в каче-
стве завоевателей обширных стран. Хабаров, простой зверо-
промышленник с реки Лены, занимавшийся варкою соли на
Киренге, собрал дружину из полуторых сот добровольцев и с
нею погромил почти весь Амурский край. Казачьи поисковые
партии, надо полагать, формировались не столько по почину
воевод, сколько по собственной охоте казаков. Казаки осно-
вывали артель, приступали к воеводе с просьбами снабдить
их порохом, свинцом и припасами и отправлялись в поход в
надежде вынести значительное число соболей и на свой пай.
Казачьи завоевательные партии были по большей части не-
многолюдные: в 20 и даже 10 человек.
Итак, главная роль в занятии и колонизации Сибири при-
надлежит простому народу. Крестьянство выделило из своей
среды всех главнейших руководителей дела. Из его же среды
вышли: первый завоеватель Сибири — Ермак, завоеватель
Амура — Хабаров, завоеватель Камчатки — Атласов, казак
Дежнёв, обогнувший Чукотский нос; простые промышленни-
ки открыли мамонтову кость. Это были люди отважные, хо-
рошие организаторы, самой природой созданные для управ-
ления толпой, находчивые в затруднительном положении,
умевшие в случае нужды обернуться малыми средствами и
изобретательные.
Первые партии русских переселенцев в Сибирь принес-
ли с собой на новую почву первичные формы общественной
организации: казаки — военный круг; соболепромышлен-
ники — артель, землепашцы — общину. Рядом с этими фор-
мами самоуправления в Сибири устраивалось и воеводское
управление. Его вынужден был призвать Ермак; он сознавал,
что без присылки новых людей и «огненного боя», словом,
без поддержки Московского государства, ему со своей мало-
численной казачьей артелью не удержать Сибири. В Сибири
одновременно развивались две колонизации: вольнонарод-

50
ная, шедшая впереди, и правительственная, руководимая
воеводами.
В первое время сибирской истории казачьи общины со-
храняли своё самоуправление. Особенно они были незави-
симы вдали от воеводских городов, на сибирских окраинах,
где они содержали гарнизоны острогов, заброшенных среди
враждебных племён. Если они сами, без воеводского почина
отправлялись на поиски новых данников, то всё управление
вновь занятым краем находилось в их руках. Первые сибир-
ские города были не что иное, как оседлые казачьи дружины
или артели, управлявшиеся «кругом». Эти оседлые казачьи
артели поделили между собой ясачную Сибирь, и каждая из
них имела свой район для сбора ясака. Иногда выходили спо-
ры, кому сбирать ясак с того или иного племени, и тогда один
казачий город ходил на другой войной. Старшим в ряду си-
бирских городов считался Тобольск, который настаивал, что
он один имеет право принимать иноземных послов. В позд-
нейшее время свобода и инициатива этих артелей и общин
сократились; но ещё в ХVIII столетии многие дела, даже уго-
ловные, отдалённые казачьи общины решали сами. В случае
открытия заговора гарнизон отдалённого острога собирал
сход, присуждал преступников к смертной казни и исполнял
её, давая потом только знать в ближайшую воеводскую кан-
целярию. Так, например, поступили жители города Охотска с
мятежными коряками в конце прошлого столетия. Это само-
управление и самосуды, однако, постепенно исчезали перед
распространившейся воеводской властью. Но изредка вспы-
хивали попытки восстановить сибирскую старину. Так, оста-
лись рассказы о низложении воевод в Иркутске и Таре. Следы
этой борьбы сохранились в сибирских архивах в небольшом
числе, но в действительности их было больше. К прошлому
столетию самоуправление в сибирских городах окончатель-
но пало. Остатки самоуправления уцелели лишь в деревнях,
заброшенных в тайгах, вдали от большого тракта.
Не только первые завоеватели, пришедшие с Ермаком, —
казаки и сброд волжской вольницы, — но и позднейшие эми-
гранты, более мирные зверопромышленники, были люди
или нерасположенные к занятию земледелием, или никог-
да им не занимавшиеся. Эти партии занимались провизией,
складывали её на сани или так называвшиеся чуницы, кото-
рые нужно было тащить на себе, и уходили на восток одна
за другой. Зачатки местного земледелия они нашли только
там, где были заложены поселения татарской колонизацией.
Разумеется, эти зачатки были ничтожны и не могли удовлет-
ворять прибывавшие один за другими звероловные арте-
ли. Кроме хлеба, эти последние нуждались ещё в «огненном

51
бое». Оба эти обстоятельства ставили звероловные артели в
зависимость от отдалённой метрополии. Так как соболиный
промысел тотчас же был оценён Москвой по достоинству, то
Московское государство приняло на себя заботу о снабжении
промышленников провизией и снарядами. Вообще же, увле-
чение соболиным промыслом было для государства выгодно.
Вся добыча зверовщиков была обращена в государственную
казну. Соболь, как впоследствии золото, был признан госу-
дарственной регалией; велено было, чтоб весь соболь, улов-
ленный в Сибири, сдавался в казну. Часть соболей поступала
в неё как ясак; но и те соболи, которые поступали от инород-
цев в продажу или были изловлены русскими промышлен-
никами и потом куплены скупщиками, не могли миновать
казны. Скупщики, под строгим наказанием, обязаны были
привезти их в Москву и сдать в Сибирский приказ, из кото-
рого им выдавали по оценке деньги, как теперь выдают их
золотопромышленнику, когда он ссыпет добытое им золото в
плавильную печь в Барнаул или Иркутск. В своих наказах или
инструкциях сибирским воеводам московское правительство
настаивало — всеми мерами стараться, «чтоб во всей Сибири
соболи были в одной его Великого Государя казне». В Китай
был дозволен вывоз только худых мехов; бухарским купцам
было вовсе запрещено вывозить меха в Туркестан; самим во-
еводам было строго-настрого запрещено носить собольи шу-
бы и собольи шапки. Как невыделанные шкуры, так и сшитые
меха воеводы должны были выбрать из края и отправить в
Москву. Для этого им из Москвы присылали товар, который
они должны были выдавать остякам, якутам и тунгусам под
добычу; им было разрешено также торговать от казны вод-
кой по улусам, чтоб выменивать на неё пушнину.
Стараясь обратить всю добычу от собольего промысла в
пользу казны, правительство должно было исполнить две
задачи: обеспечить продовольствие промышленных партий
и побороть контрабанду. Чтоб русские купцы не провозили
соболей тайно, были учреждены таможенные заставы в горо-
дах по большому Московскому тракту. Но, кроме русских куп-
цов, контрабандой в Сибири занимались бухарские купцы.
Последние состояли частью из потомков тех туркестанцев,
которые поселились в Сибири до Ермака, частью из выход-
цев, явившихся в Сибирь уже после завоевания её русскими.
Они имели в Сибири земли и были единственными землев-
ладельцами в ней. Ещё до появления русских они уже вели
оживлённую торговлю с сибирскими инородцами, — брали
у них соболей, а им давали бумажные ткани. Русские купцы
в обмен на соболей стали предлагать сибирским жителям
русский холст и крашенину; но русская материя была и ху-

52
же, и дороже, так что конкуренция с бухарцами была трудна.
Кроме того, что товар бухарца был выгоднее для инородца,
бухарец брал перевес над русским и давностью своих сноше-
ний с Сибирью; бухарцы имели в инородческих стойбищах
жён и семейства, входили в родственные связи с местными
князьками; наконец, они были более образованны, чем рус-
ские пришельцы. В XVII столетии они были единственными
людьми в Сибири, в руках которых была книга. В XVIIIVIII
III сто-
летии иностранцы, попавшие в Сибирь, нашли у них редкие
рукописи. Так, например, пленный швед Страленберг у одно-
го из тобольских бухарцев открыл туркестанскую летопись,
написанную хивинским принцем Абульгази, под названием
«Родословная о татарах». Русским нужно было выдержать
в Сибири конкуренцию с ловкими в торговом отношении
туркестанцами, славящимися древностью своей культуры,
восходящей за христианскую эру. Борьба эта продолжалась
в течение XVII и XVIII столетий и отчасти даже и в XIX веке.
Отатарение инородцев продолжало совершаться и при рус-
ском владычестве; обращение язычников в ислам шло рядом
с обращением в христианство, и некоторые племена, как, на-
пример, барабинские татары, только в половине прошлого
столетия перешли из шаманства в магометанство, — и тщет-
но раздавались голоса тобольских архиереев о принятии
мер против мусульманской проповеди. Не менее была труд-
на борьба с бухарцами и в торговом отношении. Бухарцы в
XVII столетии держали в руках всю внутреннюю торговлю
в Сибири; в XVIII столетии в их руках осталась только ази-
атская торговля; но и вытесненные из внутреннего рынка,
бухарцы представлялись серьёзными соперниками устюж-
ским купцам, державшим в своих руках торговлю Сибири с
европейской Россией. Сибирские жители, как инородцы, так
и русские, любили азиатские ткани более, чем русские. В про-
шлом столетии вся Сибирь, по словам известного Радищева,
одевалась в бельё из азиатской бязи, а в праздники надевала
шёлковые рубахи из китайской фанзы. Крестьянки по вос-
кресеньям ходили в платках и чепцах из китайской шёлко-
вой материи — голи; священнические ризы также шились
из китайской голи; вся корреспонденция с Сибири писалась
китайской тушью; ею писал в Москву челобитную иркутский
купец, ею же писались все бумаги в полковых канцеляриях
на Иртыше.
И устюжскому купцу, и московскому правительству не мог-
ло нравиться это заполонение сибирского рынка азиатскими
товарами и первенство бухарцев. Правительству оно тем ме-
нее могло нравиться, что бухарец за свои ткани требовал у
инородцев мехов. Вопреки указам правительства, в Сибири

53
велась обширная контрабандная торговля мехами. Местной
администрации трудно было уследить за ней, потому что всё
население было заинтересовано существованием контрабан-
ды. Населению хотелось носить шёлковые, а не холщовые ру-
башки, и потому все — и русские, и инородцы, и купцы, и ка-
заки — занимались тайной продажей мехов бухарцам. Чтобы
положить конец контрабанде и вывозу соболей в Туркестан,
правительство совсем запретило въезд бухарцам в Сибирь.
Такою мерою в начале XIX столетия правительству удалось
дать перевес русскому купцу над бухарцем и водворить в Си-
бири русский фабрикат. Уже в конце прошлого столетия ста-
ла заметна эта перемена. Не только ввоз азиатских бумаж-
ных товаров в Сибирь уменьшился, но начался вывоз русских
бумажных тканей в Китай и Туркестан. А в первой половине
XIX столетия вывоз этого товара взял перевес над ввозом.
Другая забота правительства по отношению к Сибири
заключалась в снабжении её продовольствием. Эти заботы
продолжаются через всё XVIII столетие, а частию и в нынеш-
нем столетии. Зверопромышленники, увлекаясь лёгкостью
наживы от собольего промысла, не желали браться за соху.
Правительство стало заводить в Сибири деревни, устраи-
вать дороги, учреждать почтовые ямы, вербовать в России
хлебопашцев и селить их вдоль сибирских дорог. Каждый
переселенец, по царскому указу, должен был взять с собой
положенное количество скота и домашней птицы, а также
земледельческие орудия и семена. Воз переселенца походил
на маленький Ноев ковчег. Иногда правительство вербовало
в России лошадей и отправляло в Сибирь для раздачи пере-
селенцам. Но этих мер было недостаточно. Правительство
заводило казённые пашни в Сибири, обязывало крестьян об-
рабатывать их, заставляло их же строить дощаники и сплав-
лять на них хлеб в бесхлебные места.
Заведение пашен, скотоводства, оседлых поселений тре-
бовало умножения женщин в Сибири, а в новую страну шло
преимущественно мужское население. От недостатка жен-
щин в первое время Сибирь не отличалась нравственностью.
За неимением русских женщин, русские заводили жён из ино-
родок и, по обычаю бухарцев, заводили их по нескольку, так
что московский митрополит Филарет должен был пропове-
довать против сибирского многожёнства. Жёны-инородки
добывались или покупкой, или захватом. Многочисленные
бунты инородцев, которые вызывались несправедливыми
поборами и притеснениями сборщиков ясака, давали повод
к многочисленным военным походам в инородческие стой-
бища, причём мнимых ослушников избивали, а жён и детей
забирали в плен и затем продавали их в сибирских городах

54
в рабство. Голод от бесхлебицы и неулова зверя заставлял
часто и самих инородцев продавать своих детей в рабство.
Кочевое племя киргизов, занимавшее южные степи Сибири,
делая набеги на соседних с ними калмыков, всегда возвраща-
лось с пленными и пленницами, и также иногда сбывало их в
сибирских пограничных городах.
Царским указом 1754 года было ограничено право вино-
курения одним сословием дворян; купцам курить вино было
запрещено. Но так как в Сибири дворянства не было, то этот
закон сначала не распространялся на Сибирь. Неожиданно в
Иркутск, спустя года два, является некто Евреинов, доверен-
ный генерал-прокурора Глебова, и требует сдачи винокурен-
ных заводов, или, по-сибирски, «каштаков», во владение Гле-
бову, которому они бы будто отданы казной в аренду. Купцы
не поверили; сам иркутский вице-губернатор Вульф принял
это за ошибку. Но это не была ошибка. Генерал-прокурор Гле-
бов действительно снял в аренду кабаки и каштаки в Сибири,
чтобы заняться прибыльною торговлею вином.
В следующем после приезда Евреинова году в Иркутск яв-
ляется присланный сенатом по ходатайству Глебова следо-
ватель Крылов. Прежде, чем начать следствие, Крылов укре-
пляется в своей квартире; он устраивает у себя гауптвахту,
окружает себя солдатами, стены своей спальной комнаты
обвешивает разным оружием, спать ложится не иначе, как
с заряженным пистолетом под подушкой. Всё показывало,
что Крылов замышляет против городского общества что-то
недоброе, способное вызвать народную месть, и заблаговре-
менно укрепляется в своей квартире.
Пока эта домашняя крепость не была готова, Крылов, по-
являясь в обществе, был очень ласков и приветлив; но потом
внезапно изменился и начал с того, что весь магистрат за-
ковал в кандалы и посадил в тюрьму. Началось вымогатель-
ство с купцов денег; под пытками и плетями их заставляли
признаться в злоупотреблениях по городскому управлению
и в противозаконной торговле вином. Не только члены ма-
гистрата, но и множество других лиц из городского общества
было припутано к этому делу посредством ложных доносов.
Сделать это в Сибири всегда было легко. Стоило только че-
ловеку, облечённому властью, показать наклонность выслу-
шивать доносы, как услужливых людей всегда оказывалось в
количестве, превосходящем запрос начальства. Особенно не-
добрую память о себе оставил один из иркутских купцов —
Елезов. Он с самого начала подслужился к Крылову и потом
указывал ему, с кого и какую сумму можно получить посред-
ством застенка и пыток. Устойчивее других оказался купец
Бичевин. Это был богатый человек, который вёл торговлю на

55
Тихом океане и тем нажил большое состояние. Едва ли он, ес-
ли судить по характеру его торговых занятий, был причастен
к злоупотреблениям иркутского магистрата по виноторгов-
ле; но богатство его было приманкой для Крылова, и потому
он был привлечён к делу и подвергнут пыткам. Его подняли
на дыбы, или виску: т. е. к его ногам был привязан обрубок
дерева или сырая колода вроде той, на которой наши мяс-
ники рубят говядину, весом от 5 до 12 пудов. Мученика под-
нимали по блоку кверху за верёвки, привязанные к кистям
рук, и быстро опускали, не давая бревну удариться о землю;
потом с вывернутыми суставами в руках и ногах несчастный
висел в продолжение времени, определённого мучителем, по
временам получая по телу удары плетью. Подвешенный на
виске, Бичевин крепился и отказывался признать за собою
вину. Не сняв его с виски, Крылов уехал к купцу Глазунову на
закуску. Там он пробыл три часа. Бичевин всё это время про-
висел на дыбах. Когда Крылов вернулся, Бичевин почувство-
вал приближение смерти и дал согласие подписаться в 15000
рублей. Его сняли с дыбы и отвезли домой. И здесь Крылов не
оставил его в покое. Он приехал к нему в дом и перед смертью
ещё вымучил такую же сумму. Подобным зверским образом
было вымучено с иркутских купцов и мещан около 150000
рублей. Кроме того, Крылов, под предлогом вознаграждения
казны за убытки, конфисковал купеческие имущества. Осо-
бенно же отбирал драгоценные вещи, которые частью прямо,
без околичностей, присваивал себе, частью продавал с аук-
циона, причём сам был и оценщиком, и продавцом, и покупа-
телем. При таком порядке, разумеется, всё ценное и лучшее
переходило в сундуки самого следователя совсем за бесце-
нок. Эти вымогательства и грабёж частных имуществ сопро-
вождались оскорбительным обращением Крылова с иркут-
скими жителями. В заседание Крылов являлся всегда пьяный
и неистовствовал: бил купцов по лицу кулаками и тростью,
вышибал им зубы, таскал за бороды. Пользуясь своей вла-
стью, Крылов посылал за дочерями купцов своих гренадеров
и бесчестил их. Когда же отцы жаловались вице-губернатору
Вульфу, — тот только разводил руками и говорил, что Кры-
лов прислан сенатом и ему не подчинён. Ни возраст, ни не-
достаток красоты не гарантировали иркутских женщин от
насилий Крылова. Он хватал десятилетних девочек. Старухи
также не были избавлены от его преследований. Один из си-
бирских бытописателей рассказывает, как Крылов вынуждал
любовь купчихи Мясниковой. Её хватали гренадеры, приво-
дили к Крылову, били, заковывали в кандалы, запирали; но
женщина геройски переносила побои и отказывалась от его
ласк. Наконец Крылов призвал мужа этой женщины, дал ему

56
в руки палку и заставлял бить свою жену — и муж бил, угова-
ривая собственную жену нарушить брак...
Сибирское купечество вело себя в этой истории невероят-
но трусливо. Никто не решался пожаловаться и разоблачить
перед высшим начальством насилия бешеного человека, ко-
торому случайно попала в руки власть над краем вследствие
корыстолюбия такого важного государственного чиновни-
ка, как генерал-губернатор Глебов. В Иркутске был богатый
купец Алексей Сибиряков, слывший законником в городе.
Он любил изучать законы, собирал указы и инструкции по
управлению Сибирским краем, так как свода законов тогда
ещё не существовало, и составил полное собрание этих госу-
дарственных актов. Вместо того, чтобы, вооружась знанием,
выступить на защиту своего города, Сибиряков бежал и где-
то в глухой деревне или просто в лесу проживал в зверопро-
мышленной избушке. Крылов испугался, подумав, что Си-
биряков укатил в Петербург с доносом, и послал нарочного
вдогонку, чтобы воротить беглеца. Нарочный доехал до Вер-
хотурья и возвратился ни с чем. Беглец бросил в городе свою
жену с семейством и брата. Тотчас же Крылов заковал их в
кандалы и потребовал указания, куда скрылся Сибиряков. Но,
несмотря на плети, ни жена, ни брат беглеца ничего не могли
сказать, потому что Сибиряков бежал украдкою даже от сво-
их домашних. В довершение надругательств над иркутским
обществом Крылов предложил иркутским купцам отправить
депутацию в Петербург, с целью просить у Глебова милости-
вого снисхождения к обвинённым купцам, в числе которых
было много и мнимо виновных, — и депутатом, по желанию
Крылова, был избран его любимец и изветчик Елезов.
Два года Крылов бесчинствовал таким образом в крае.
Представитель власти, вице-губернатор Вульф, молчал и не
имел мужества не только собственной властью остановить
его, но даже и донести о бесчинствах. Архиерей Софроний
также притаился и старался сделать своё существование не-
заметным для Крылова, который начал вмешиваться во все
части управления. Однажды, подгуляв на одном собрании,
Крылов в пьяном виде хотел пощеголять перед Вульфом сво-
им могуществом и стал распекать его за упущения по службе.
Хотя Вульф возражал ему робко, стараясь опровергнуть обви-
нение, но Крылов под влиянием опьянения разгорячился, при-
казал отобрать у Вульфа шпагу, объявил его арестованным и
отставленным от должности и сам вступил в управление кра-
ем. Только тогда, испугавшись за свою свободу, а может быть,
и жизнь, Вульф решился известить своё начальство о событи-
ях в Иркутске. Втихомолку он и архиерей Софроний обдумали
это дело. Архиерей написал донос, а Вульф с секретным на-

57
рочным отправил его в Тобольск. Из Тобольска последовало
приказание арестовать Крылова. Вульф, однако, не решился
сделать это открыто; он предпринял это дело с большими
предосторожностями. Ночью команда из двадцати отборных
казаков подступила к квартире следователя, захватила снача-
ла ружья, стоявшие в сошках перед гауптвахтой, потом смени-
ла караул. Затем казачий урядник Подкорытов, славившийся
своей удалью, вошёл с несколькими товарищами в комна-
ту буйного администратора. Крылов, увидев его, схватил со
стены ружьё и хотел защищаться, но Подкорытов предупре-
дил его и одолел. На Крылова надели кандалы и отправили
в тюрьму, а затем, по распоряжению высшего начальства, в
Петербург, где он должен был предстать перед судом. Импе-
ратрица Елисавета, узнав об этом деле, приказала, чтоб с «сим
злодеем не смотря ни на какие персоны поступлено было».
Сенат, игнорируя все злодеяния Крылова, вменил ему в вину
только арестование Вульфа и оскорбление государственного
герба, который Крылов имел неосторожность прибить к во-
ротам своей квартиры вместе с дощечкой, на которой было
выставлено его собственное имя, и лишил его чинов. «Через
сто лет даже, — говорит один сибирский бытописатель, —
трудно судить хладнокровно об этом отвратительном собы-
тии, особенно нам, сибирякам, предки которых умерли или
разорились под кнутом Крылова; но чем должен был казаться
этот палач для тех, кто испытал его пытки и насильства?..»
Беспорядки в Сибири росли; известия о них чаще стали
доходить до верховной власти. Чтобы помочь делу, увеличи-
ли полномочия главного начальника края. Таким обширным
полномочием был облечен генерал-губернатор Селифонтов,
кончивший опалою, — увольнением от службы с запрещени-
ем въезда в столицы. Затем генерал-губернатором в Сибири
является Пестель. Это был болезненно подозрительный че-
ловек. При самом назначении на этот высокий пост Пестель
трепетной рукой написал, между прочим, Государю: «Боюсь,
Государь, этого места. Сколько моих предшественников было
сломлено сибирской ябедой! Не надеюсь и я благополучно
оставить эту должность; лучше отмените Вашу волю, — си-
бирские доносчики меня погубят». Государь не согласился
отменить свой приказ, и Пестель должен был отправиться в
Сибирь. По вступлении в должность он заявил, что приехал
сокрушить ябеду. Впрочем, он непосредственно не управлял
Сибирью: он передал дела управления в руки своих ближай-
ших родственников и фаворитов, а сам уехал в Петербург и
больше не возвращался. Одиннадцать лет управлял он Си-
бирью, живя в Петербурге, переиначивал высочайшие пове-
ления, обходил их и подменял сенатскими распоряжениями.

58
С одной стороны, он обманывал правительство ложными
представлениями; с другой — обманывал местное население
запугиваниями, что в Петербурге от него отвернулось выс-
шее начальство и презирает его за ябедничество.
Наконец противникам Пестеля удалось убедить Государя
произвести ревизию Сибири. Рассказывают, что однажды им-
ператор Александр I смотрел из окна Зимнего дворца и за-
метил на шпице Петро-Павловского собора что-то чёрное. Он
подозвал славившегося своим остроумием графа Растопчина
и спросил, не рассмотрит ли он, что это такое. Растопчин от-
вечал: «Надо позвать Пестеля. Он отсюда видит, что делается
в Сибири». А в Сибири действительно творилось нечто ужас-
ное. Государь послал в Сибирь Сперанского. При одном слухе
об этом сибирская администрация обезумела от страха. Один
из самодурных деспотических воротил Сибири впал в дикое
сумасшествие, от которого вскоре и умер; другой разом осу-
нулся и состарился; третий повесился перед самым началом
следствия Сперанского.
Явился Сперанский в Сибирь. Его управление было соб-
ственно только «административное путешествие» по Сиби-
ри. Через два года он оставил край и вернулся в Петербург. На-
страдавшаяся Сибирь встретила его, как посланника Божия.
«Бысть человек послан свыше!» — писал его современник,
образованный сибиряк Словцов. И сам Сперанский понимал,
что его приезд в Сибирь — эпоха для сибирской истории. Он
называл себя вторым Ермаком за то, что он открыл обще-
ственно живущую Сибирь, или, как он выражался: «открыл
Сибирь в её политических отношениях».
Один из сибирских писателей, г. Вагин, рассказывает та-
кой анекдот. В каком-то глухом городе в Забайкалье ждали
Сперанского. Чиновники были в сборе, а генерал-губернатор
не едет. Компания соскучилась, уселась за карты, подвыпи-
ла, потом и заснула. Генерал-губернатор приехал ночью и
разбудил это общество словами: «Се жених грядет в полуно-
щи!». Результаты были таковы: генерал-губернатор, два гу-
бернатора и шестьсот чиновников подлежали суду за злоу-
потребления; сумма расхищенных денег простиралась до
трёх миллионов рублей! Представляя свой отчёт о ревизии,
Сперанский ходатайствовал перед Государем ограничиться
наказанием только наиболее крупных виновников. К это-
му побуждала, во-первых, необходимость, так как изгнать
шестьсот чиновников из службы значило оставить Сибирь
без чиновников; во-вторых, в злоупотреблениях сибирских
чиновников не столько были виноваты люди, сколько самая
система управления. Пострадали только двести человек; из
них только сорок человек постигла более суровая кара.

59
Обнаружив злоупотребления чиновничества и покарав
важнейших виновников, Сперанский изменил самую систему
управления Сибири, даровав ей известное особое «Сибирское
Уложение». К каждому сибирскому губернатору и генерал-
губернатору приставлен совет, состоящий из чиновников, на-
значаемых министерствами. Ввести в эти советы выборных
от местного общества помешала Сперанскому аракчеевская
партия. Практика последующих лет доказала, что это новое
«Уложение» весьма мало способствовало уменьшению адми-
нистративного произвола в Сибири.
Благодетельные последствия пребывания Сперанского в
Сибири заключаются скорее в том обаятельном впечатлении,
которое он произвёл на местное население своей личностью.
«В вельможе,— говорит Вагин, — сибиряки в первый раз
увидели человека». Вместо прежних правителей в Иркутск
явился человек простой, доступный, приветливый, высоко
образованный, с широким государственным взглядом, —
словом, человек, какого Сибирь никогда раньше не видала.
Сперанский держал себя в обществе чрезвычайно просто. Он
входил в приятельские отношения с старожилами; выказы-
вал любовь и покровительство к наукам. Правитель обшир-
ного края, реформатор его, заваленный делами по ревизии,
забрасываемый тысячами прошений, составляющий разом
несколько проектов по управлению отдельными частями, —
он в то же время с живейшим интересом следит за текущею
русскою литературою, изучает немецкую литературу, учится
английскому языку и сам преподаёт латинский язык одно-
му молодому студенту. Пребывание Сперанского в Сиби-
ри — светлый эпизод в истории этой страны, сплошная, так
сказать, картина торжества правды над произволом. Кара,
постигшая виновников злоупотреблений и, главное, личное
влияние Сперанского, — сделали на некоторое время невоз-
можными беспорядки в прежних размерах. Потом развитие
просвещения в метрополии, откуда являлись управители
края, изменение взглядов на управление вообще и управле-
ние окраинами в частности, смягчение нравов правителей —
сделали наконец совершенно невозможным повторение в
Сибири крыловщины и пестелевщины. Особое «Сибирское
Уложение» имело целью ослабить беспорядки управления,
происходившие от отдалённости края, ограничением вла-
сти начальников края посредством советов, думали, что это
ограничение сделает сибирские порядки похожими на рус-
ские. Однако этого равенства «Сибирское Уложение» не до-
ставило. Сибирские порядки всё-таки постоянно хуже тех,
которые существуют в европейской России. Правда, они луч-
ше тех, которые были до Сперанского, но и люди в Сибири не

60
те уже. Сибирь, вступившая уже в четвёртое столетие своего
существования под владычеством России, ждёт новой, более
коренной, реформы в управлении.
По поводу трёхсотлетнего юбилея Сибири с высоты трона
раздалось державное слово, дающее право надеяться, что в
недалёком, вероятно, будущем, те реформы, которыми поль-
зуется европейская Россия, будут распространены и на Си-
бирь. О безотлагательной важности и необходимости этого
заявлено наконец сибирскою администрациею, и к этому за-
явлению высшая правительственная власть отнеслась с осо-
бенным вниманием и заботливостью.
Действительно, приведение Сибири в одно целое с евро-
пейскою Россиею установлением единства в системе управ-
ления обеими этими русскими территориями — это первое,
что необходимо для того, чтобы сделать Сибирь не толь-
ко окончательно русскою страною, но и органическою ча-
стью государственного нашего организма — в сознании как
европейско-русского, так и сибирского населения. Затем не-
обходимо окончательно закрепить связь Сибири с европей-
скою Россиею железнодорожным путём, пролегающим через
всю сибирскую территорию. Тогда само собою, совершенно
естественно установится должный прилив населения из ев-
ропейской России в Сибирь и обилие естественных богатств
сибирских получит соответствующий сбыт на русском и за-
падноевропейском рынках. Только при этом условии и может
явиться для Сибири возможность оправдать свою старинную
репутацию «золотого дна».

1884

61
Инородческий вопрос
в Сибири
Недавно в № 23 «Восточного обозрения» мы помести-
ли заметку о французской Кохинхине, причём говорилось о
благородной политике Франции по отношению к этой отда-
лённой её колонии на крайнем востоке Азии. Политика эта и
способы отношения к инородцам наводят на многие мысли
о перемене политики по отношению к нашим многочислен-
ным инородцам, взамен той боязливой и бесплодной, кото-
рой мы уже много лет держимся почти без изменения. Эта
часть нашей государственной жизни остаётся совершенно
неразработанной. В газетах, может быть, и часто приходит-
ся наталкиваться на советы, каких правил держаться, но все
они одного свойства: рекомендуется обыкновенно политика
против азиатов, разумея под последним именем вероломную
расу, испорченную азиатским деспотизмом и в милости и
гуманности видящую только слабость власти. Уже одно то,
что политика эта рекомендуется повсюду — и на Кавказе, и в
Туркестане, и в Киргизской степи, и на Амуре, — свидетель-
ствует, что она ложная политика. Как будто племена, населя-
ющие Азию, одни и те же, одной расы, одной веры, одинако-
вого общественного развития и политического воспитания,
жившие под одними и теми же условиями и учреждениями.
Что есть общего между жителями горных ущелий Кавказа и,
например, киргизской ордой, состоящей из мирных пастухов,
или бурятским народом, не говоря уже об остяках и тому по-
добных северных инородцах?
Кавказ причисляется к Азии, по крайней мере здесь пре-
имущественно, до завоевания Туркестана, ковалась и шли-
фовалась наша азиатская политика; но что же в нём типи-
чески азиатского? Языки кавказские, правда, не арийские,
но отчего же тогда к баскам, с языком которых сходен один
из языков кавказских, французы не применяют азиатской
политики? Раса? Но разве кавказские горцы не считаются
красивейшими представителями инородческого племени;
разве не здесь русские поэты находили краски, чтобы созда-
вать гигантские образцы сильного человеческого духа? И не
скорее ли было видеть следы испорченности от деспотии в
русском крестьянстве, жившем несколько столетий в неволе,
когда этот народ никогда не видел над собой никакой вла-
сти? В прошлом столетии киргизский хан Аблай на просьбы

62
комендантов русских пограничных крепостей унять разбой-
ничающих батырей отвечал жалобами, что батыри плохо его
слушаются, в свою очередь просил комендантов наказывать
своими силами неспокойных батырей и рассчитывал толь-
ко при помощи русских комендантов усилить свою ханскую
власть. Киргизы жили на полной свободе, скоплялись около
любимых батырей и биев и по личному капризу оставляли их
и переходили к другому.
Батыри и бии своим возвышением были обязаны исклю-
чительно своим личным качествам, точно так же и султаны,
будучи сословием потомственным, становились правителя-
ми поколений только по приглашению, и под рукой умного
султана толпились тысячи, а султан, не отличавшийся спо-
собностями, оставался без управляемых.
А что сказать об инородцах Сибири, где, кроме небольшой
территории древнего Кучумова царства, нигде не было ника-
кой организованной власти и где жили только звероловы и
рыболовы? Вопрос этот заслуживает подробного рассмотре-
ния; у нас же, кажется, кроме статьи покойного г. Григорьева
о том, как нам смотреть на кочевников Средней Азии, не было
посвящено ему ни одного литературного труда. Что же каса-
ется до этого писателя, то не думаем, чтобы за его знаменем
можно было сейчас же двинуться без рассуждений и огово-
рок. Покойный ориенталист, конечно, знал азиатцев, так как
управлял киргизами в течение многих лет, но что он знал в
них? Что преимущественно изучил в них? вот вопрос. При ис-
следовании инородческой среды важнее, чем во всякой дру-
гой среде, проникнуть дух народа, узнать его живую душу,
изучить нравы, обычаи и миросозерцание этого народа, вос-
питанное веками. Необходимо в инородце видеть человека,
полюбить его, а не видеть в нём одного варвара. На эту точку
зрения не мог стать ни прежний завоеватель, ни торговец, ни
бюрократ-чиновник, занятый внешними регламентаторско-
административными проектами. Если вы отправляетесь про-
поведовать слово Божие к дикарям, вы, конечно, посоветуе-
тесь с торгашом, ведущим с ними дела, и разузнаете от него,
какие у них права и какие они имеют пороки, но не поручайте
ему составить программу вашей деятельности среди них.
Полагаем, что читателю не безынтересно будет, если мы
по памяти соберём несколько фактов из бедного прошлого
этого вопроса. Начнём с бурят. В них мы имеем значительный
народ, говорящий одним языком и исповедующий одну веру
с соседним многочисленным монгольским народом, занима-
ющим громадную территорию. Если бы мы в состоянии были
переменить свою боязливую политику на более смелую, мы
бы устроили более правильную систему народного образова-

63
ния; через двадцать лет мы имели бы армию учителей из бу-
рят и трёх, четырёх человек, может быть, удалось бы прове-
сти через гимназию и университет. И так постепенно в среде
бурят возникла бы небольшая интеллигенция, началось бы
изучение истории, древнего общественного и религиозного
быта, наконец, современных нужд народа и проч. Свет этого
умственного возрождения должен непременно проникнуть
и в соседнюю Монголию; начались бы поездки образованных
или даже учёных бурят в пределы Китайской империи. Таким
образом, мы приобрели бы духовное влияние на Монголию.
В 1860 годах появилась было живая струя в бурятском во-
просе, заговорили об учреждении школ в бурятских улусах, в
Иркутске составился комитет для рассуждений об этом деле,
подняли вопрос о создании учебной литературы на бурят-
ском языке, об избрании наречия для этой литературы, по-
ручили одному природному буряту (Болдонову) переводить
необходимые классные книги, и русскую книжку, изданную
для народа, «О мироздании», успели перевести и издать, но
на этих бедных начатках дело и покончилось; новая полити-
ка была прекращена, старая, боязливая опять воцарилась,
заведённые школы, оставленные без покровительства, поза-
крывались, и какие же результаты достигнуты в продолже-
ние прошедших с той поры 20 лет?
Светочи духовной жизни бурятского народа, как и прежде,
горят к югу от границ с Монголией. Там их святыни, там их
храмы, чудеса ламайской архитектуры и скульптуры; туда
едут поклонники из бурятского народа и туда направляют-
ся их пожертвования; оттуда идут к ним книги, лекарства
и оттуда к ним приезжают учителя и медики. Сердце бурят
привязывается к заграничным картинам более, чем к род-
ным, где они видят только запустение и необходимость мол-
чать и скрываться, потому что исповедание их соединено с
ограничениями. Ламаистам не только затруднена постройка
новых дацанов, но даже и исправление старых. Буряты не
имеют права без разрешения полиции прибить новый кар-
низ вместо обвалившегося старого; сами размеры поправок
ограничены — они могут сделать в течение года поправок
в дацанном здании только на сумму не свыше 200 р. Даца-
ны ветшают; внутри их не видать ни драгоценностей, ни
искусно сделанных произведений набожного трудолюбия;
один только хлам. Само собой разумеется, что духовные очи
набожного бурята обращаются на юг, где храмы имеют бле-
стящую внешность, где проявления покорности ламайским
богам совершаются открыто. И, конечно, бурят не может
не сравнивать нашей политики в отношении к ламайству с
политикой соседнего государства. В то время, как китайцы

64
предоставляют ламайству полную свободу, мы стремимся
всех более и менее явных поклонников Будды превратить в
тайных. И если у бурят возникнет тайная организация для
сбора подаяний на заграничные монастыри и для поддержа-
ния сношений с заграничными единоверцами и т. под., то за
это мы должны винить нашу собственную политику.
В заключение обзора инородческого вопроса в Сибири пе-
рейдём к киргизам. Это тоже большой народ, также говоря-
щий языком одним с соседними независимыми государства-
ми и исповедующий одну с ними, мусульманскую, религию.
И здесь в 60-х годах задумывали устроить школьную систе-
му; киргизы охотно соглашались на расходы, но просили,
чтобы преподавание шло на киргизском языке, между тем
наша политика не хотела этого допустить. Таким образом,
эти школы тогда и не осуществились. Позже были устроены
для киргиз интернаты, т. е. закрытые школы, — это для де-
тей, которые выросли в кочевом быту, постоянно находясь на
вольном воздухе. Дети богатых киргиз, всё-таки хотя зимой
живущих в домах, и те, попадая в закрытые заведения, или
мрут до выхода из училища, или наживают чахотку; что же
будет с детьми простых киргиз? Одно из непременных усло-
вий в интернатах — обучение на русском языке; даже разго-
вор допускается только на русском языке. Религия с умыслом
замалчивается — ни мулла, ни православный священник в
интернат не допускаются. Разумеется, киргизы с недовери-
ем взглянули на эти школы. Они увидели в них тайный под-
коп под их религию и народность и келейные тюрьмы для
их детей, в которых здоровые дети будут превращаться в
больных. И так, вместо школ, которые были бы любимы на-
родом, мы создали заведения, ненавидимые им. Результаты,
которых мы здесь достигли, так же печальны, как и в бурят-
ском народе; мы дискредитировали школьное дело в глазах
киргиз. В то время, как европейская наука не может найти
дверь в сердце киргизского народа, староверческие взгляды
татарских мусульманских мулл и начётчиков, приходящих в
степь из Бухары и Казани, всё более и более распространяют-
ся между киргизами. Считаем нелишним указать на следую-
щее явление, замечаемое в степи. Знакомство с русскими вос-
питало несколько лиц из киргиз в уважении к европейской
науке, они научились ценить её благодеяния и привыкли
мечтать об усвоении её своим народом, или по крайней мере
питать готовность откликнуться на подходящий призыв. Но
так они и прожили с 60-х годов до 80-х, дождавшись только
приглашения пожертвовать на интернаты и не вмешивать-
ся более в это дело. Достигши старости и видя, что европей-
ская цивилизация за всё время их уважения к ней являлась

65
к ним только мачехой, они охладели к ней, а от народности
своей они, конечно, отделиться не могут, и вот они поневоле,
на склоне лет своих начинают приходить к мысли, что правы
были муллы, которые проповедовали против их увлечения
русской цивилизацией, что они изменяли своему народу и
что примирение с последним заключается в строгом и фана-
тическом мусульманстве.
И вот мы слышим жалобы русских, что такой-то султан
прежде был настоящий европеец, а под старость испортился,
стал подделываться к муллам и обращаться в святошу. Упре-
кающие забывают, что для того, чтобы сохранить веру в ев-
ропеизм, не видя его благ, нужно немало сил; для этого нуж-
но чуть не с молоком матери воспитать в себе любовь к нему,
что нужно по крайней мере пройти школу, какую проходит
европеец, а киргизу этой-то школы и не дают.
Факт, что киргизы всё более и более становятся
мусульманами-фанатиками, уже заявлен в печати. А какой и
теперь ещё это народ целый, здоровый, поэтический! Из всех
наших мусульман это наименее фанатичный народ. Башки-
ры, те уже более испорчены, а казанские татары вконец от-
равлены мусульманством.
Говорят, что в Казанский университет ещё поступают баш-
киры и киргизы, но студентов из казанских татар не бывает.
Ограниченная политика к тому же приведёт и те два народа.
Смотришь на эти факты и спрашиваешь: неужели нам легче
будет впоследствии жить с тупыми и злыми врагами евро-
пейского просвещения, чем с людьми, имеющими на своём
языке европейские учебники? Вывести казанских татар из
их ложного и опасного положения — трудная задача; хуже
всего то, что, если в среде их является человек с задатками
для общественного служения, отдающийся служению не сво-
им личным интересам, а интересам ближних, ему нет выхо-
да, нет возможности разорвать с фанатическими муллами;
только в мире с ними он может быть слугою своего народа,
а став сторонником европейского просвещения, он лишает
себя почвы для общественной деятельности. Таким образом,
честные, серьёзные умы этого народа для нас потеряны; они
враждебны нам; и если встречаются люди из этого народа с
европейским лоском, усвоившие европейскую внешность,
выписывающие русские журналы, читающие газеты, посе-
щающие театр, то это не находка — это бонвиваны, кутилы,
вообще люди, ставшие либералами, чтобы оправдать свои
вольные нравы.
Рассуждая о школьной системе для инородцев,необходимо
остановиться на вопросе, должны ли создаваемые для них
школы быть приноровлены к проведению учеников от низ-

66
ших школ до высших, вплоть до университета, или всё дело,
как советуют некоторые, должно ограничиться учреждени-
ем школ в роде реальных училищ? К чему, говорят, кочевни-
кам классические науки, знакомство с Софоклом, Эсхилом и
Аристофаном? что им в этом знании? не лучше ли им дать
реальные знания, способные более пригодиться в их быту?
С этим нельзя не согласиться, пока тут не заключается скры-
той мысли удержать кочевников искусственно на низшей
ступени просвещения. Мы имеем дело не с дикарями какого-
нибудь Белуджистана, а с киргизами, среди которых есть уже
немало лиц, знакомых с европейцами и с европейским ком-
фортом. Народ уже делится на два класса, богатых и бедных,
и первые, конечно, не удовлетворятся, если вы их детям огра-
ничите карьеру званием фельдшера или сельского учителя.
Необходимо кончающих курс в училищах, учреждаемых в
степях, снабдить по возможности правами по службе, так как
на первых порах киргизы учиться будут не просто ради про-
свещения, а ради или куска хлеба, который может доставить
ему профессиональное знание, или ради положения на служ-
бе. Это последнее относится, конечно, к богатому классу, а за-
бывать его интересы нам не следует. В киргизской степи мас-
са ещё слепо следует за своими так называемыми «лучшими
людями», т. е. за богачами, султанами и биями. С этим сосло-
вием нам необходимо пока считаться, так как оно всё-таки
руководит чувствами массы; создать средства для просвеще-
ния последней и оставить верхние слои народа напитывать-
ся мусульманским фанатизмом и нелюбовью к науке — бы-
ло бы с нашей стороны ошибкой. Необходимо разом создать
для киргиз два рода училищ — один для низшего, другой для
среднего образования; и в училищах последнего рода давать
те же знания, которые считается необходимым иметь рус-
скому чиновнику. Сами киргизы уже начинают говорить об
учреждении среднего училища, или пансиона для степных
учеников, который мог бы соединить школьные порядки с
условиями кочевой жизни, чтобы дать возможность киргиз-
ским детям отправляться за получением окончательного об-
разования в русских оседлых училищах уже в таком возрасте,
когда организм более окрепнет и будет более способен вы-
нести затворническую жизнь.
Теперь нам остаётся сказать несколько слов об остальных
сибирских инородцах. Буряты и киргизы имеют значение для
нашей внешней политики, так как их единоплеменники и
единоверцы находятся и за пределами нашей империи. Дру-
гие инородцы Сибири — алтайцы, остяки, самоеды, тунгусы,
якуты и проч. — не имеют этого значения, потому прилагать к
ним ту же боязливую политику имеет ещё менее оснований.

67
Здесь сведения наши крайне скудны; в печати встречает-
ся очень мало известий о школах для этих инородцев, и есть
ли светские школы для них, мы не знаем. Известно, что для
некоторых из этих племён учреждены христианские миссии,
при которых есть и школы. Издано и несколько книг на этих
языках — исключительно духовного содержания, т. е. молит-
венники или рассказы из св. истории. Можно наверно ска-
зать, что для них не существует никакой учебной литературы
(её, впрочем, не существует ни у киргиз, ни у бурят). Нечего
и говорить, что намёк на другой род литературы вызывает у
политиков инородческого вопроса только улыбку. Зачем, го-
ворят, искусственно вызывать явления, в которых эти люди
не нуждаются, не имеют об них понятия и без них могут про-
жить спокойно? не лучше ли позаботиться о более серьёзных
нуждах их? Совершенно верно! Но ведь никто и не собирается
писать какую-нибудь поэму в стихах на остяцком языке. Де-
ло идёт только о том, чтобы не мешали пробиваться росткам
умственной жизни инородцев. У иных, более крупных, ино-
родческих племён, может быть, явятся свои поэты, у других,
мелких, письменность остановится на послугах материаль-
ным потребностям; но пусть пришибают эти ростки мороз и
иней истории, а не мы с своей политикой. Для оценки раз-
вития промышленности в стране обыкновенно справляются,
сколько в ней потребляется серной кислоты. Для оценки раз-
вития педагогических средств в народе можно бы смотреть
на число, до которого доходят популярные мировые произве-
дения. Полагаем, что ни на одном из яыков наших инородцев
не имеется перевода «Робинзона Крузо».

1884

68
Города Сибири

Города Сибири —это точки на общественном теле Сибири,


которыми оно воспринимает лучи света, идущие с Запада. В го-
родах исключительно сосредоточены все интеллигентные си-
лы этого края. В европейской России города не стоят в таком
привилегированном положении относительно деревень, как
в Сибири. Земство в европейской России обогатило деревен-
скую среду интеллигенцией; оно усеяло эту среду учителями,
докторами и техниками. В Сибири, вследствие отсутствия зем-
ских учреждений, деревня живёт без интеллигенции. Поэтому
вся умственная и культурная жизнь в Сибири ограничивается
городами, в деревнях же сплошная умственная пустота.
Самые крупные города в Сибири — Иркутск и Томск: каж-
дый теперь насчитывает до 70.000 жителей. В течение про-
шлого, девятнадцатого столетия жизнь этих двух городов
протекала под столь различными условиями, что теперь они
резко отличаются друг от друга. Иркутск до открытия уни-
верситета в Томске считался умственной столицей Сибири,
тогда как Томск всегда признавался её торговым центром.
Писатель семидесятых годов Максимов делил русские горо-
да на два типа, на города буржуазные и города бюрократиче-
ские или, как он выражался на славянофильском жаргоне, на
«излюбленные» и «не излюбленные». Одни создаются торго-
вой жизнью страны, вырастают спонтанейно и процветают на
прочном основании; другие же насаждаются администрацией,
и бытие их зависит от каприза бюрократии. Буржуазные го-
рода отличаются каменными купеческими домами с цепными
собаками на дворе, с тяжёлыми замками на амбарах, с воро-
тами, которые запираются в 9 часов вечера, с необитаемыми
комнатами, с хозяевами, теснящимися в задних апартамен-
тах, воздух которых насыщен смесью запахов от лампадного
масла и рыбного пирога. Жизнь таких городов не нуждалась в
умственных развлечениях; она довольствовалась именинами,
свадьбами, попойками, рысаками и кулачными боями. Бюро-
кратические, или чиновничьи, города имеют тщедушный вид,
иногда сплошь состоят из деревянных домиков; но здесь бы-
вают любительские спектакли, иногда даже концерты, эти го-
рода являются рассадниками мод. В исключительных случаях
оба типа сливаются в одном городе, и тогда происходит взаим-
ное влияние двух элементов, буржуазного и чиновничьего.
Такое деление городов на два типа можно заметить и в
Сибири. Яснее всего это выразилось в Тобольской губернии,

69
где губернский город, чиновничий Тобольск, совсем захудал
бы, если бы его немного не поддерживали рыбопромышлен-
ники, тогда как уездный город Тюмень прочно устроил своё
сущеcтвование, окружив себя заводами. В Тобольске проявля-
лось хоть какое-нибудь влечение к просвещению и науке, Тю-
мень довольствовалась эмпирическим знанием, которое ей
приносили мастера кожевенных и других заводов. Не было в
Сибири города, который бы так соответствовал буржуазному
«излюбленному» типу характеристики Максимова; это был
классический «излюбленный» город. Жизнь в Тюмени — это
был театр Островского, импровизированный самою жизнью.
Почти такой же контраст представляли два города Ени-
сейской губернии: чиновный Красноярск и буржуазный, зо-
лотопромышленный Енисейск. Если взять западную полови-
ну Сибири во всём её объёме, то из двух крупнейших городов
её Омск нужно признать представителем бюрократических
городов, а Томск буржуазных. И как нет в Сибири города, в ко-
тором сильнее выразился буржуазный характер, как Тюмень,
так нет чище представителя бюрократических городов, как
Омск. В восточной половине был до недавнего прошлого
один крупный город, Иркутск, в котором счастливо соедини-
лись оба элемента —и бюрократия, и буржуазия.
Хотя сибирские чиновники вносили в Сибирь большею ча-
стью показную цивилизацию, но между ними попадались ино-
гда и подлинно просвещённые люди, которые имели на мест-
ное общество благотворное влияние, особенно в резиденциях
генерал-губернаторов. В этом отношении судьба благоприят-
ствовала Иркутску более, чем другой генерал-губернаторской
резиденции, Омску. Иркутск имел двух выдающихся генерал-
губернаторов: Сперанского и Муравьёва-Амурского; список
омских генерал-губернаторов не может представить ни одно-
го имени в уровень с этими двумя иркутскими администрато-
рами. Оба они, и Сперанский, и Муравьёв-Амурский, выдвига-
ли местные силы; Сперанский был связан личной дружбой с
тогдашним инспектором училищ всей Сибири, сибирским уро-
женцем Словцовым; деятельного помощника по составлению
сибирских административных проектов он нашёл в другом та-
лантливом сибиряке — Батенькове, извеcтном декабристе.
Муравьёв-Амурский уступал Сперанскому в силе обаяния,
произведённого на сибирское общество. Сперанский в своих
взглядах на реформы более руководился интересами общества,
Муравьёв — интересами государства. Сперанский, по мнению
Муравьёва, сделал непростительное упущение, не поднявши
во время своего управления Сибирью вопроса о присоедине-
нии Амура к России, и приравнивал это упущение к государ-
ственной измене. Подобно Сперанскому, Муравьёв также не

70
брезговал местными сибирскими силами, но, расположенный
отдавать больше предпочтения нуждам государства, чем об-
щества, он оставил в тени более выдающихся сибиряков и вы-
двигал тех, которые по своим способностям и благодаря своей
честности могли оказать ему услуги в узко-административной
сфере. Так, он заметил способности в одном молодом топогра-
фе, Ваганове, который выдвинулся из простых казаков омской
казачьей линии и потом, отправленный Муравьёвым на Амур,
был убит тунгусами, и в Шишмарёве из забайкальских казаков,
который впоследствии был консулом в Урге. Таких любимцев
Муравьёв быстро двигал по службе и давал им приют и стол
в генерал-губернаторском доме. Но начинавшие становиться
популярными в сибирском обществе писатели Вагин и Заго-
скин остались для Муравьёва не замеченными. Позднее граф
Л. Игнатьев также старался пользоваться услугами сибиряков,
как, напр., Загоскина и Ядринцева.
Ни один город в Сибири не был поставлен в такие условия,
как Иркутск; ни в Томске, ни в Омске никогда не было такого хо-
рошего подбора чиновников, какой был в Иркутске благодаря
его генерал-губернаторам; нигде местное богатое купечество
не подвергалось такому сильному воздействию чиновничьей
среды, как в столице Сибири; эти чиновники, иногда с универ-
ситетским образованием, наезжавшие из европейской России,
поднимали в местном обществе не только запросы внешней
культуры, но приучили его интересоваться и русской литера-
турой, и вопросами общественной и государственной жизни.
Другое обстоятельство, ещё более важное в смысле куль-
турного воздействия, заключалось в интеллигентной ссылке.
В жизни Иркутска было два момента, когда он в своей среде
увидел блестящую и немалолюдную ссыльную интеллиген-
цию. Первый момент —это появление в Иркутске группы дека-
бристов; в Иркутске поселились князья Трубецкой и Волкон-
ский, а также Поджио. В 20 верстах от Иркутска, в селе Урике,
отбывал свой срок ссылки декабрист Лунин. Кроме того, в
одной из ближайших к городу деревень проживал сосланный
по независимому от декабристов делу, но родственный им по
духу Раевский, который имел значительное воспитательное
значение для иркутского общества. Ссыльные князья жили
в собственных домах: их дома были самыми просвещёнными
салонами, какие когда-либо были в Иркутске; у них собирался
цвет образованного иркутского общества. В Петербург посы-
лались из Иркутска доносы на вредное влияние декабристов;
из какой среды шли доносы, из среды ли уроженцев Иркут-
ска или из среды пришлых чиновников, неизвестно, но до-
носы отпугивали иркутское общество от посещения салонов;
чтобы устранить этот страх, генерал-губернатор Муравьёв

71
сделал визиты сосланным князьям, и салоны сохранили своё
влиятельное положение. Декабрист Поджио давал уроки в ир-
кутских семьях, и из его учеников можно назвать братьев Бе-
логоловых, Андрея и Николая, известного доктора, друга док-
тора Боткина и литераторов Щедрина-Салтыкова и Елисеева.
В конце пятидесятых годов, с воцарением императора
Александра II, декабристы получили свободу выезда из Си-
бири и оставили Иркутск. Через десять лет после их отъезда
в Иркутске появляется не менее блестящая плеяда интелли-
гентных и даже учёных ссыльных, состоящая из польских по-
встанцев; тут были зооолог Дыбовский, геологи Чекановский
и Черский, ботаник Ксиенжепольский, археолог Витковский.
Дыбовский во время ссылки прославился промерами Байкала
и изучением фауны этого озера, особенно фауны ракообраз-
ных и моллюсков; впоследствии он занимался исследования-
ми фауны в Камчатке и, наконец, получил кафедру в Кракове.
Чекановский за время своей ссылки сделал своё имя извест-
ным своими геологическими исследованиями и путешестви-
ями около Байкала, в системе среднего течения Енисея и на
отдалённом севере восточной Сибири. Черский подробно
изучил горы по обе стороны Байкала и заложил фундамент
геологического изучения этого озера. Все члены этой груп-
пы послужили украшением Географического общества в Ир-
кутске, оживили его деятельность и своими трудами создали
блестящий эпизод в истории этого общества. Многие сибир-
ские города испытали на себе благотворное влияние интел-
лигентных ссыльных, но ни в одном из них подобное влияние
не достигало таких значительных размеров, как в Иркутске.
В особенности был свободен от этой просветительной заразы
другой генерал-губернаторский город Сибири — Омск.
Города восточной половины Сибири в торговом отношении
отличались от городов западной тем, что последние отвозили
в европейскую Россию громоздкие сырые материалы для за-
водской обработки, так называемый жировой товар и другие
произведения сельской промышленности, тогда как города
восточной половины Сибири доставляли в европейскую Рос-
сию дорогие и удобные для перевозки предметы: золото, ме-
ха и чай. Иркутск был центром меховой торговли; через не-
го тянулись чайные обозы из Кяхты; он был также центром,
где жили золотопромышленники; последнюю роль он делил
с другими городами, а именно: с Красноярском, Енисейском
и Томском, но ни в каком другом городе не жило столько и
таких золотопромышленных тузов, как в Иркутске. Купцы за-
падной половины Сибири со своими тяжёлыми и громоздки-
ми, но дешёвыми товарами ездили сбывать их на Ирбитскую
ярмарку, где и покупали для своей половины Сибири продук-

72
ты московской мануфактуры; купцы же восточной половины
Сибири проезжали со своими лёгкими для провоза, но доро-
гими мехами и чаями до Нижегородской ярмарки и здесь за-
купали фабрикаты. Таким образом, иркутские купцы имели
случай ежегодно проезжать на тысячу вёрст дальше на запад,
чем купцы западных сибирских городов, и очень близко подъ-
езжать к столицам государства, особенно к Москве. Для усвое-
ния если не духовной, то, по крайней мере, внешней культуры
иркутские отправители сибирских товаров были поставлены
выгоднее, чем жители западных сибирских городов.
Все эти приведённые обстоятельства содействовали куль-
турной шлифовке иркутского купечества и имели своим ре-
зультатом то, что ни один город Сибири не мог похвалиться
такой блестящей, такой просвещённой буржуазией, как Ир-
кутск, прославивший себя крупными денежными пожертво-
ваниями на общественные учреждения и в нисходящих по-
колениях давший ряд просвещённых деятелей на поприще
науки, литературы и общественной деятельности.
Ни один сибирский город не может представить такого
длинного списка замечательной буржуазии, как Иркутск,
в котором находятся имена Сибиряковых, Трапезниковых,
Басниных, Белоголовых, Пономарёвых. Фамилия Сибиря-
ковых, раньше других выдвинувшаяся из рядового иркут-
ского купечества, после своего выступления в первые ряды
насчитывает три поколения. Один из Сибиряковых старше-
го поколения был вождём оппозиции против всесильного
иркутского губернатора Трескина и вёл с ним смертельную
борьбу. В последнем своём поколении, современном нам, эта
фамилия выставила трёх братьев: Александра, Константина
(скульптора), Иннокентия, и сестру Анну. Все они стали из-
вестны как крупные жертвователи на общественные цели.
А.М. Сибиряков пожертвовал 800.000 руб. на содержание, в
память его покойной сестры Кладищевой, народной школы
в Иркутске, которая теперь и существует под названием Кла-
дищевской школы, 100.000 руб. на учёновспомогательные
средства для Томского университета и 50.000 руб. для выда-
чи премий за лучшие сочинения по истории Сибири. Кроме
того, А. М. Сибиряков сделал своей специальностью изучение
путей сообщения в Сибири; с этою целью он изъездил Сибирь
от Печоры до верховьев Амура, принимал участие в расходах
по снаряжению экспедиции Норденшельда и т. д. Сестра Си-
биряковых, А. М. Сибирякова, щедро помогала учащейся в
Петербурге сибирской молодёжи, но особенно крупные сум-
мы жертвовал на нужды просвещения младший брат, Иннок.
М. Сибиряков: кроме того, что он пожертвовал крупные сум-
мы — 400 000 руб. на курсы Лесгафта и 400.000 на основание

73
фонда, из которого должны выдаваться пенсии рабочим на
золотых приисках, потерявшим способность работать; нет в
Сибири просветительного предприятия, которое обошлось
бы без пособия И. М. Сибирякова; на его средства сделаны
пристройки при музеях в Иркутске, Минусинске и Томске;
при его денежной помощи строились в Сибири школы, от-
крывались библиотеки, издавались книги о Сибири; он суб-
сидировал бедных сибирских литераторов, щедрой рукой
раздавал стипендии сибирякам-студентам и курсисткам.
Другая делающая честь городу Иркутску купеческая фами-
лия — Трапезниковы. Основатель богатства Трапезниковых
оставил в наследство своему городу на открытие и содержа-
ние ремесленного училища капитал около миллиона рублей;
позднейший Трапезников кончил курс в медицинской школе
в Париже и состоит профессором в институте эксперимен-
тальной медицины в Петербурге. Третий не менее знамени-
тый торговый дом в Иркутске прежнего времени — Баснины.
Трапезников и Баснин, современники сибирского генерал-
губернатора Пестеля, возмущённые беспредельным произ-
волом иркутского губернатора Трескина, составили против
него заговор и добились того, что петербургское правитель-
ство назначило ревизию сибирского управления, поручив
её Сперанскому, ревизия которого составила эпоху в жизни
всей Сибири. Баснины отличались своей просвещённостью.
Библиотека Басниных была известна как самая богатая в Си-
бири в своё время. В их доме были собраны и коллекции по
естественной истории; первый список полужесткокрылых
был составлен энтомологом Ошаниным по коллекции Бас-
нина. Из братьев Белоголовых Андрей вместе с другим ир-
кутским купцом Поповым издавали первую частную газету
в Сибири — «Амур»; другой брат, Николай, был доктором и
литератором. Иркутский купец Пономарёв завещал милли-
он на нужды просвещения в городе и Иркутской губернии.
Завещание его представляет любопытный памятник по тем
предосторожностям, которые завещатель принимает, чтобы
оградить жертвуемый городу капитал от посягательства род-
ственников. Завещание Пономарёва — гордость иркутской
буржуазии; ни в каком другом городе в Сибири в среде бур-
жуазии понимание своего долга в отношении родного города
не доходит до той высоты, как в Иркутске, как об этом сви-
детельствует завещание Пономарёва, и ни один сибирский
город не имеет такой славной буржуазии.
Духовные запросы в иркутском обществе появились ра-
нее, чем где-либо в Сибири. Уже в тридцатых годах прошло-
го века в Иркутске был дом купца Дудоровского, в котором
собирались лучшие люди в городе. Кроме того, в Иркутске

74
организовался кружок для бесед о политике и литературе,
имевший председателя. По классификации того времени это
было, конечно, тайное общество. Такой же кружок органи-
зовался позднее, в шестидесятых годах; председателем его
был чиновник Юрьев, одно время занимавший должность
вице-губернатора, сибиряк; секретарём кружка был Заго-
скин, впоследствии редактор либеральной иркутской газеты
«Сибирь». Кружок устраивал заседания, содержание которых
заносилось в протоколы. Хотя на заседаниях обсуждались
вопросы литературы и политики только в пределах акаде-
мических, тем не менее существование кружка в те времена
могло быть только подпольным. В области просветитель-
ных предприятий иркутское общество шло впереди других
сибирских городских обществ. В Иркутске появилась первая
частная газета «Амур»; в Иркутске купцом Шестуновым была
открыта первая в Сибири публичная библиотека. В Иркутске
прежде, чем в каком-либо другом месте в Сибири, появилось
и стало развиваться общественное мнение. Иркутская газета
«Сибирь» сделала первую попытку объединить всю Сибирь,
привлекая внимание к областным вопросам. Нигде в Сиби-
ри обыватель не питает такого уважения к местной старине,
как в Иркутске; более, чем какой другой горожанин, иркутя-
нин чтит имена своих общественных деятелей и заботится
о реноме своего города. Иркутск первый в Сибири перестал
выбирать в городские головы купцов-толстосумов и выбрал
Сукачёва, эстетика, составившего первую картинную галерею
в Сибири, человека с университетским образованием. В хоре
сибирских городских дум, протестовавших против ссылки в
Сибирь, голос иркутской городской думы был всегда энергич-
нее других. Иркутское общественное собрание самое чувстви-
тельное в Сибири к своему достоинству. История местного
учёного общества (Отдел Русского географического обще-
ства) есть история постоянной глухой борьбы с местной выс-
шей властью за достоинство науки, история постепенного за-
воевания автономии учёного общества и превращения его из
бюрократического придатка к генерал-губернаторской кан-
целярии в действительное собрание учёных, не признающее
другого авторитета, кроме авторитета науки. Нигде в Сибири
административная власть не дисциплинирована так чувстви-
тельно общественным мнением, как в Иркутске, по крайней
мере, нигде в другом месте она не обращается с обществен-
ным мнением с большей осторожностью, чем здесь. Иркутску
льстили, называя его сибирскими «Афинами», и философ-
ботаник Коржинский, профессор Томского университета, уви-
дев Иркутск и присмотревшись к иркутскому обществу, вы-
сказывал мнение, что открытие университета в Иркутске, а

75
не в Томске, для сибирского университета было бы выгоднее;
находясь в Иркутске, коллегия профессоров нашла бы скорее
нравственную поддержку в отзывчивом к просвещению и сво-
боде иркутском обществе, тогда как в томской индифферент-
ной среде университетская семья чувствует себя сиротой.
По внешнему виду Иркутск —один из лучших городов в Си-
бири. Город расположен на правом берегу реки Ангары, в 60 вер.
от выхода из озера Байкал (т. е. в том же расстоянии, как Петер-
бург от выхода Невы из Ладожского оз.). Горная речка Ушаковка
с прозрачной водой, струящейся по камешкам, бежит по север-
ной окраине города и отделяет его от Знаменского предместья.
На южной окраине города Ангара отделяет город от Глазков-
ского предместья. Московский поезд, следуя по левому берегу
Ангары, в 5 верстах от города минует Иннокентьевский мона-
стырь, где лежат мощи сибирского святого Иннокентия, при-
влекавшие к себе паломников из дальних углов Сибири, потом
переходит по мосту через р. Иркут и пробегает через всё Глаз-
ковское предместье. В это время зритель из окна вагона видит,
как на противоположном берегу Ангары перед его глазами про-
бегает вся линия набережной города. Городская набережная
обращена лицом на юг, облита светом, и потому впечатление
получается такое, будто поезд проходит под парадным фасадом
города, и зритель сразу получает представление о величине го-
рода. Но выгодное положение набережной, обращённой лицом
на юг, портится тем, что линия набережной образует не вогну-
тую линию, как набережная в Генуе, а выпуклую; поэтому набе-
режная Ангары в Иркутске не могла сделаться местом торговой
жизни и любимым местом фланирующей толпы; городская на-
бережная безлюдна и плохо отстроена. Удачнее выгнута линия
набережной в Глазковском предместье; она хотя и обращена на
север, но образует вогнутую линию, и впоследствии, если бы
она обстроилась богатыми каменными домами, составила бы
самый красивый участок города, но она искалечена тем, что по
ней проведено полотно железной дороги, и всё полотно набе-
режной отошло в полосу отчуждения.
Внутри город производит сенсацию своей магистральной
улицей, которая носит банальное имя Большой. Она недурно
отстроена, обставлена торговыми магазинами и вся сплошь
состоит из каменных построек, так как после пожара 1879 года
деревянные постройки на ней запрещены, а которые существо-
вали до пожара,были уничтожены огнём. Благодаря пожару,
истребившему деревянный хлам, иркутская Большая является
самой шикарной улицей в Сибири. Две, три параллельные ули-
цы уже далеко уступают Большой; несколько лучше их отстро-
ена Амурская улица, пересекающая Большую. В Большой улице
сконцентрирован весь архитектурный блеск города.

76
Большая улица сильно выигрывает от своей прямиз-
ны. Упираясь одним концом в набережную Ангары, другим
в Ушаковку, она делит город на две половины; к западу от
Большой улицы, в пространстве, ограниченном с одной сто-
роны дугою берегов Ангары и Ушаковки, с другой — хордой
этой дуги, которую образует Большая, заключается самая
старая часть города. Это древний иркутский острог, когда-то
обнесённый деревянными стенами и башнями, иркутский
«Кремль». Здесь самые старые здания, старый собор, мона-
стырь, архиерейский дом.
Монументальные новые здания в городе: новый собор,
театр и музей Географического общества. Театр и музей со-
ставляют гордость города. Театр, самый большой в Сибири,
построен на средства жертвователей, собранные генерал-
губернатором Горемыкиным; он вмещает до тысячи зрите-
лей, находится в ведении городского самоуправления; репер-
туаром театра заведует театральная дирекция —институт,
какого нет ни в каком другом городе Сибири. Музей построен
по проекту архитектора барона Розена на сборы, частью со-
бранные местной администрацией, частью по инициативе са-
мих жертвователей. Иркутск выделяется из семьи сибирских
городов своими больницами; он имеет три больших больни-
цы: городскую, построенную на средства богача золотопро-
мышленника Кузнецова, больницу для хронических боль-
ных — на средства Медведниковых, и детскую — на средства
золотопромышленника Базанова; по величине зданий, по
числу кроватей и по внутренней обстановке этих больниц ни
в одном сибирском городе ничего нет подобного.
Исторических монументов, за исключением деревянных
«Амурских ворот», построенных по случаю возвращения в го-
род графа Муравьёва после Амгунского договора, т. е. после
присоединения Амура к России, в городе нет, но собирается
сбор на постановку памятника гр. Сперанскому, а также сре-
ди бурят идёт подписка на памятник учёному буряту Дорчжи
Банзарову.
Из просветительных учреждений самое сильное влияние
на воспитание иркутского общества имели отдел Географи-
ческого общества со своим музеем и театр. Первый служил
пропаганде научных знаний, воспитывал уважение к науке,
а также был единственной ареной для выражения полити-
ческих симпатий и мнений; театр развивал артистические
вкусы в населении; благодаря дирекции Иркутск имел всегда
хороший драматический театр с такими исполнительницами,
как Горева и Киселёва, и ни один сибирский город не имел
такой оперы, как Иркутск, что сделало Иркутск самым музы-
кальным городом в Сибири в смысле разборчивости вкусов.

77
В 1901 г. отдел Географического общества праздновал пятиде-
сятилетний юбилей своего существования; это был праздник
не только учёной семьи, но всего города и даже целой обла-
сти. Торжественное юбилейное собрание учёного общества с
его гостями, с речами делегатов, с чтением адресов и привет-
ственных телеграмм, было устроено в театре. Это гостепри-
имство, оказанное дирекцией театра сеятелям научных зна-
ний в Сибири, эмблематизировало союз науки и искусства.
Томск представляет противоположность аристократиче-
скому Иркутску. Характер томской жизни плебейский: это го-
род Тит-Титычей и задолженных им мещан. Здесь не было тех
благотворных для перевоспитания местного общества усло-
вий, какие сложились для Иркутска. Список томских губер-
наторов состоит из самых заурядных имён; в нём не было ни
одного имени вроде таких, например, тобольских губернато-
ров, как Арцимович и Деспот-Зенович. Не было и такой плея-
ды интеллигентных ссыльных, как в Иркутске; это особенно
справедливо по отношению к старому времени; Томск видел
трёх интересных ссыльных: декабриста Батенькова, петра-
шевца Толя и М. А. Бакунина, но все они имели в Томске крат-
ковременное пребывание, особенно Толь, а Бакунин столько
же прожил потом и в Иркутске, сколько в Томске. Средства
воздействия на местное общество в Томске были другого до-
стоинства или другой силы, да и природа воспринимателя
воздействий другая. Иркутский купец — поставщик на Запад
элегантных продуктов Востока: золота, соболей, чая; томский
купец отправляет кожи, сало, шерсть, щетину. Иркутянин —
негоциант, томич — прасол, он ходит в фартуке. Негоциант
ищет удовольствий в чтении книг, в беседе с учёными, в пу-
тешествии с просветительной целью; выскочка из прасолов
находит их только в удовлетворении своих животных потреб-
ностей; первый видит удовольствие в употреблении своих де-
нежных средств на просветительное предприятие; выскочка
из прасолов — в сжигании сторублёвых бумажек на свечке.
В томском купечестве не образовалось таких традиций, кото-
рые мы находим в Иркутске и которые побуждают к большим
пожертвованиям на пользу местного населения.
Блестящий расцвет томской золотопромышленности в
тридцатых годах прошлого столетия прошёл для города поч-
ти бесследно. В городе появилось несколько миллионеров,
но единственная память о их существовании осталась толь-
ко в названии одной Миллионной улицы, да и эта память по
злой иронии судьбы или по недоразумению осталась не за
тем концом улицы, на котором находились их дома. Все эти
томские золотопромышленные тузы тридцатых годов — Фи-
лимоновы, Отопковы, Сосулины, Гороховы — прожгли свои

78
капиталы на пирах и на безвкусных затеях, теша только своё
тщеславие случайно разбогатевших выскочек. Исключение
составил один только Попов, пожертвовавший городу для
основания городского банка с тем, чтобы прибыли банка
шли на женское образование. Позднейшее поколение ещё
менее оставило следов в Томске: старики, по крайней мере,
проживали свои капиталы если и глупо, то в родном городе;
молодое же поколение прокучивало свои деньги в Монако и
других подобных притонах кутящей буржуазии за границей.
Вследствие такой некультурности томской буржуазии
томский список пожертвований на городские общественные
нужды поразительно мал сравнительно с иркутским. Один
капитал Кладищевской народной школы покроет всю сум-
му пожертвований томских купцов на пользу своих горожан.
200.000 Попова, положенных в основание городского банка,
единственная крупная жертва; томский золотопромышлен-
ник Цибульский пожертвовал 100.000 на Томский универси-
тет, но это последнее пожертвование нельзя относить к чести
томской буржуазии: Цибульский был не настоящий томич; это
был такой же чужестранный жертвователь в пользу Томска,
каким чужестранцем для Иркутска был Хаминов, на средства
которого основаны две женские гимназии в Иркутске. Перед
тремя солидными больницами Иркутска томская буржуазия
парадирует со своей миниатюрной больницей Некрасова, ко-
торая при том же открыта только два года назад. Все учебные
заведения (за исключением женской гимназии) основаны или
на счёт казны, или на счёт самоуправления. Нет ни одного, ко-
торое было бы обязано своим существованием какому-нибудь
одному лицу, как, например, школа Кладищевой или Понома-
рёвская школа в Иркутске. Одно только коммерческое училище
построено на сборы, сделанные томским купечеством; только
в этом одном случае это купечество проявило свою деятель-
ность, но и в этом случае Томск не был впереди; промышлен-
ное училище в Иркутске было создано также частной агитаци-
ей, но за тридцать лет до открытия коммерческого в Томске.
Есть в Томске ремесленное училище, устроенное на средства
купца Королёва, но в параллель этому в Иркутске имеется два
ремесленных училища, содержимых на купеческие пожертво-
вания: одно содержится на средства Медведниковского банка,
другое на капитал Трапезникова. Вот результат тех условий,
в которых жило томское общество до открытия университета
в 1888 г. Теперь эти условия изменились; в двух высших учеб-
ных заведениях, в университете и технологическом институте,
Томск получил органы, воздействие которых должно приве-
сти томское общество к такому же духовному преображению,
какое испытало на себе иркутское общество. Или даже преоб-

79
разование томского общества должно совершаться глубже,
серьёзнее, потому что томская коллегия профессоров облада-
ет более могущественной силой духовного воздействия, чем
штаб генерал-губернатора или чиновников. Но воздействие
томской высшей школы ещё молодо, а воспринимающая сре-
да слишком заскорузла; поэтому следы воздействия слабы,
почти незаметны. До какой степени не влиятельна в Томске
интеллигенция и до чего неподатлива ещё к духовному преоб-
ражению томская толпа, показали октябрьские дни 1905 года;
в Иркутске, где сила общественного мнения способна прину-
дить и высшую власть в крае, и некультурные низы населения
подчиняться голосу рассудка, никогда бы не случилось того,
что произошло в Томске. Удары озверевшей томской толпы
были направлены не против только неправильно распреде-
лённого богатства; ясно было, что руководители томских ван-
далов вдохновлялись ненавистью к просвещению и науке; они
разграбили дом городского головы А. М. Макушина, который
в своей муниципальной деятельности придерживался либе-
ральной демократической партии в думе и старался поднять
школьное дело в городе; они разгромили общество книгопе-
чатников, растрепали и развеяли по улице библиотеку обще-
ства; они грозились разгромить технологический институт и
заставили всех профессоров бежать из здания института.
Чтобы не оказаться несправедливым и не преувеличить
вину томской буржуазии, необходимо отметить разницу в экс-
плуатации природных богатств, более благоприятную для ир-
кутян, чем для томичей. Меховая торговля, золотопромышлен-
ность, чайная торговля имеют дело с привилегированными
товарами, дающими большие барыши. Эти товары давали ба-
рыши, о которых томские торгаши хлебом и кожами не могли
мечтать, и доставляли иркутянам важные связи в Петербурге
и в Москве, в среде бюрократии и столичной буржуазии. До-
ставители товаров для иркутской торговли — тунгус-соболёв-
щик, рабочий на золотых приисках, чайный торговец из Май-
мачена — не пользовались защитой русских законов в той же
степени, как крестьяне, поставщики на томский рынок, и это
давало иркутской буржуазии возможность составлять капита-
лы, какие и не снились томичам. Поэтому томская жизнь всег-
да была более серою, бледною, более провинциальною, чем в
Иркутске, а томич был плебеем сравнительно с щеголеватым
иркутянином. Сообразно с этим и томская филантропия име-
ет мещанский, грошовый характер. Просветительные учреж-
дения Томска построены на мелкие кружечные сборы. Самый
величественный памятник томской филантропии — здание и
учреждения школьного общества или, как оно официально на-
зывается, Общество попечения о начальном образовании. Зда-

80
ние общества построено на деньги, пожертвованные томским
купцом Валгусовым и И. М. Сибиряковым. Сумма в 15 000 р., по-
жертвованная Валгусовым, мизерна сравнительно с пожертво-
ваниями, которые отваливали на городские нужды иркутские
купцы. Более существенное значение для расцвета деятель-
ности этого общества имела дружная работа его почтенных
членов. Основателем и долгое время искусным руководите-
лем общества был томский книгопродавец П. И. Макушин.
Для объединения томской интеллигенции и для воспитания
гражданской солидарности это общество сыграло такую же
роль, как для Иркутска отдел Географического общества с его
музеем, для Минусинска Мартьяновский музей, для Красно-
ярска — книжный склад. Общество просуществовало около
двадцати лет, воодушевляемое девизом, написанным на его
знамени: «Ни одного неграмотного». Его праздники нередко
обращались в праздники городской интеллигенции; в жизни
общества были моменты подъёма гражданских чувств. Реак-
ционеры иронически называли это общество «трёхрублёвым
парламентом», и оно действительно было демократическим
учреждением. В зрительном зале здания общества устраива-
лись спектакли для народа, народные чтения, музыкальные
утра, на рождественских праздниках ёлки для городских школ,
балы для рабочих, наконец, лекции для народа, и один год да-
же целые курсы. Здание общества было народной аудиторией.
Общество содержало в городе две бесплатные библиотеки для
народа. Это общество было первое в Сибири; по его примеру
возникли подобные общества и в других городах Сибири. Ау-
дитория этого общества служила местом единения городской
интеллигенции с городской массой и воспитывала интелли-
генцию служить народу; общество имело много искренних
друзей, у которых иногда привязанность превращалась в культ
учреждения.
Другое такое же демократическое учреждение в Томске,
Общество физического развития детей, обязано своим суще-
ствованием энергии доктора Пирусского, который в этой об-
ласти является для Сибири таким же новатором, каким был
П. И. Макушин в истории обществ попечения о народном об-
разовании.
Демократизация интеллигенции в Иркутске запоздала
против Томска; там также появилось общество распростране-
ния народного образования, но гораздо позднее, чем в Томске.
Появилась деятельность и в направлении доктора Пирусско-
го, но в самое недавнее время. Да и успехов таких иркутские
учреждения этого рода не достигали, как в Томске. Хорошо
развивалось в Томске и дело воскресных школ, их посеща-
ло более тысячи человек взрослых и детей. Как на внешние

81
свидетельства благородной деятельности интеллигенции
Томска могут указать, хотя бы и скромные по величине, «на-
родные дворцы»: здание общества попечения о начальном
образовании, в котором помещаются бесплатная народная
библиотека, музей прикладных знаний и зал для театраль-
ных представлений, детский манеж, построенный Обществом
физического развития, и Гоголевский дом с тремя большими
залами для воскресных школ, четырёхэтажное здание, обо-
шедшееся в 80.000 руб. Постановкой внешкольного образова-
ния Томск счастливо отличился от Иркутска. Томск обладает,
кроме того, институтом, которого нет или по крайней мере
долго не было ни в каком городе Сибири — при городской ду-
ме состоит училищная комиссия, в состав которой входят все
учительницы и учителя городских народных школ. Томское
самоуправление всегда было качеством ниже иркутского;
томские головы никогда не отличались самостоятельным го-
лосом, не умели говорить с высшей властью с достоинством,
как это иногда случалось в Иркутске. Только за несколько лет
до конституции дело несколько стало изменяться; была вы-
брана «интеллигентная дума», и городским головой был из-
бран доктор А. И. Макушин, о котором можно сказать, что это
был самый деловитый голова в Сибири, служивший городу
не из-за тщеславия, а по любви к городскому делу, добросо-
вестно изучивший его во всех деталях. Новая дума наметила
ряд улучшений по городу: снабжение города водой, замоще-
ние улиц, электрическое освещение, канализация и т. п. Часть
намеченной программы удалось исполнить: устроен водопро-
вод, магистральная улица вымощена и уставлена электриче-
скими фонарями. Новая дума и новый голова особенно забо-
тились о распространении образования в городе.
Подобно Иркутску, Томск имеет более торговое, чем про-
мышленное значение. Впрочем, промышленность в Томске
немного значительнее. Тогда как в Иркутске заводы (пивова-
ренные и пр.) обслуживают только город, заводы Томска рас-
сылают свои продукты в округ, как, напр., спичечный завод
Кухтерина, стеклянный г-жи Королёвой. Торговое значение
Томска в прежнее время заключалось в том, что он служил
складочным местом, из которого снабжались необходимыми
товарами золотые промыслы Восточной Сибири. В настоя-
щее время через Томск идут продовольственные продукты
богатого приалтайского края и южной части Тобольской губ.
в бедную продовольствием Иркутскую губернию. Торговое
значение Томска определилось его положением в такой точ-
ке меридиана, которая является наилучшим пунктом для
провоза товаров из западной половины Сибири в восточную,
ибо всякое пересечение томского меридиана к югу от Томска

82
встретит скалистые горы, всякое к северу от города — лес-
ные трущобы, зыбуны и болота. Поэтому торговое значение
Томска в будущем незыблемо до известной степени. К не-
счастью для города, положение его в отношении и водного,
и рельсового пути не вполне счастливое: пароходы, идущие
в город из Оби, в малую воду несколько вёрст не доходят до
города и останавливаются у пристани Черемошники, а позд-
ней осенью и ещё ранее — у дер. Гладкой. Железная дорога
не проходит через город, и он сообщается с нею посредством
ветки в 80 вёрст длиной, которая упирается в сибирскую ма-
гистраль у станции Тайга.
Город расположен на правом берегу Томи, частью на низ-
менности, частью на возвышенностях, прорезанных долиной
р. Ушайки, разделяющей город на две половины: северную и
южную. Благодаря неровности земной поверхности, на кото-
рой стоит город, внутри его виды калейдоскопично разно-
образны и местами живописны, и в то время, как общий вид
со стороны не производит впечатления, из центра города,
с Воскресенской горы, узким мысом вдающейся в середину
города, открывается пространственная панорама на север-
ную половину города с поднимающимся в середине новым
собором. Собор ни извне, ни внутри не представляет ничего
оригинального; в нём нет ничего местного ни в общем за-
мысле, ни в исполнении подробностей; это не продукт про-
буждённого местного творчества, а шаблонное произведе-
ние клерикально-бюрократической воли.
В 1888 г. открыт Томский университет, а в 1900 г. техно-
логический институт. Это обстоятельство превратило Томск
в умственную столицу Сибири и изменило физиономию го-
рода. До этого вся сибирская молодёжь уезжала довершать
своё образование в европейскую Россию, и это в сибирскую
жизнь вносило дисгармонию; в городах отсутствовала моло-
дая жизнь. С открытием университета эта постылая черта ис-
чезла, особенно в Томске. В настоящее время насчитывается
студентов в университете и в институте около 3 000.
Присутствие высшей школы с персоналом из профессоров
должно плодотворно повлиять на местное общество. Это пере-
рождение Томска в европейский город ускорится, когда высшая
школа перестанет играть роль постороннего тела в обществен-
ном организме Сибири, перестанет быть бюрократическим
учреждением, не связанным с местной средой взаимными сим-
патиями, а, напротив, обратится в орган общественного тела
Сибири, который правильно функционирует, когда тело здоро-
во, и недомогает, когда оно находится в угнетённом состоянии.
Омск, третий по величине город в Сибири, до настояще-
го времени, которое можно назвать эпохой преобразования

83
городской жизни в Сибири, уступал городам Томску и Ир-
кутску как в просвещении, так и в богатстве. Он не имел тех
счастливых условий, в каких жили другие два города. Список
омских генерал-губернаторов не блещет именами; из адми-
нистраторов наибольшую память о себе оставил Капцевич;
нездоровая традиция о нём прожила с двадцатых годов до
шестидесятых, и в шестидесятых ещё живо чувствовалась в
Омске. Это был узкий аракчеевец, пытавшийся эксперимен-
тами над подчинённым ему народом доказать возможность
осуществления безрассудных планов Аракчеева — превра-
тить Россию в сплошное военное поселение. Хорошее вос-
поминание оставил только генерал-губернатор Казнаков,
которому Сибирь обязана открытием Томского университе-
та; эта заслуга делает его имя симпатичнее сибирякам, чем
имя Муравьёва-Амурского. У неблестящих администраторов
и свита их была неблестящая; поэтому омское население
осталось без тех благодетельных воздействий, какие выпали
на долю Иркутска. Да если бы и были в Омске интеллигент-
ные генерал-губернаторские свиты, они не нашли бы здесь
восприимчивой почвы. Омск был всегда бедным городом,
лишённым всякого торгового значения. Богатого купече-
ства в городе совсем не было, да и мещанское общество было
сравнительно с другими городами не большое. Значитель-
ный процент городского населения составляли отставные
чиновники и отставные офицеры и солдаты. В Омске была
самая дешёвая жизнь на всём расстоянии от Петербурга до
Иркутска, и в то же время благодаря генерал-губернаторской
резиденции здесь было веселее, чем в каком-нибудь другом
губернском городе; здесь бывали концерты, спектакли, балы
и фейерверки. Поэтому омские чиновники, вышедшие в от-
ставку, никуда не уезжали и оставались здесь жить; из других
городов Сибири, даже из Иркутска и Оренбурга, отставные
чиновники съезжались сюда доживать свой век на пенсию.
Это обилие чиновников служащих и отставных превращало
Омск в город Акакиев Акакиевичей. Солидной торговли в го-
роде не было; магазины торговали только офицерскими ве-
щами, эполетами, портупеями да дамскими блондами, лента-
ми и кружевами. Было всего два, три свечных завода, занятых
поставкой свеч в омские канцелярии. Каменные здания все
были казённые; это были канцелярии, казармы, лазареты и
дома с квартирами для офицеров. Все остальные постройки
были деревянные, и в шестидесятых годах был всего один
каменный купеческий дом. В клубе из буржуазии был всего
один только член — винный откупщик. Нигде в Сибири не
было такого отчуждения интеллигентного общества от мас-
сы, как в Омске; интеллигенция здесь не служила местному

84
населению. В омском клубе была Ядринцевым произнесена
первая публичная речь о необходимости открытия сибирско-
го университета, и эта речь при тогдашнем составе омского
общества прозвучала как диссонанс. В Омске никогда не бы-
ло такого общественного учреждения, которое концентри-
ровало бы на себе симпатии населения целого округа, вроде
томского школьного общества или вроде иркутского музея
Географического общества.
Теперь, когда жизнь в Сибири повсюду перекраивается на
новый лад, когда характеры сибирских городов изменяются,
и Омск на пути к преобразованию. В шестидесятых годах это
был глухой город в торговом отношении; на Иртыше, на кото-
ром стоит город, не было никакого судоходства, между Семипа-
латинском и Омском не ходило ни одного парохода, и омские
цены не уравнивались с семипалатинскими; в Семипалатинске
была одна цена на пшеницу, в Омске другая. Обозы из Москвы
в Иркутск проходили в 50 верстах мимо Омска. Теперь через
Омск проведена железная дорога, и пароходы стали ходить
между Омском и Семипалатинском. За Омском начинает упро-
чиваться слава будущего торгового центра. Московские купцы
избрали его складочным местом своих товаров, а иностранные
фирмы устроили здесь свои конторы, отчасти для продажи
сельскохозяйственных машин, отчасти для покупки масла. Из
военного лагеря Омск стремится превратиться в купеческий
пакгауз, дробь барабана хочет смениться щёлканием счёт.
Губернский город Тобольск был когда-то административ-
ным центром всей Сибири, когда Сибирь составляла одну гу-
бернию. Это «матерь» сибирских городов; если Томск за его
торговое значение можно назвать сибирской Москвой, то То-
больск — это сибирский Киев; как и в Киеве и Новгороде, в
Тобольске есть Софийский собор, в котором хранятся самые
старые немногочисленные сибирские церковные реликвии;
эта своя сибирская «София» должна напоминать, что Тобольск
после Киева и Новгорода — третий этап в истории распро-
странения русского христианства. Тобольск давно утратил
своё первенствующее в Сибири значение и превратился бы
в заурядный губернский город, если бы не находился вблизи
от района крупной северной рыбопромышленности. В начале
сибирской истории Тобольск был административным, тор-
говым и умственным центром; такое значение он приобрёл
ещё во время татарского господства. Здесь была резиденция
сибирского хана; сюда направлялись торговые караваны из
китайского Туркестана с произведениями городов Кашгара
и Яркенда; здесь начинала завязываться татарская цивили-
зация. Это значение Тобольск удерживал за собою некоторое
время и после занятия Сибири русскими, но потом и торговая,

85
и умственная жизнь Сибири ушла на юг. Тобольск утратил
значение центра даже для Тобольской губернии, но он нахо-
дится на южной границе обширного северного края, рыбное
и лесное богатства которого лежат пока мёртвым капиталом;
необходимо создать сбыт продуктов этого богатства, и тогда
города и сёла в низовьях Иртыша и Оби, Тобольск, Самарово,
Берёзов и Обдорск обратятся в промышленные центры. Эко-
номическое будущее Тобольска и прилегающего к нему север-
ного края зависит от разрешения порто-франко в устье Оби.
Тюмень — самый заводский город в Сибири; начало тю-
менской заводской промышленности относится ещё ко вре-
мени татарской, доермаковской культуры Сибири. Ещё в пе-
риод татарского господства в Сибири тюменские жители уже
занимались выделкою кож; тогда же, вероятно, было поло-
жено и начало коврового производства. Положение города в
том пункте московского тракта, где начинается длинный во-
дный путь (по Туре, Тоболу, Иртышу и Оби) послужило к то-
му, что эти зачатки не заглохли, а развились. Тюмень лежит
на границе между земледельческим степным югом губернии
и северной местной её частью, т. е. в таких же условиях, как
и центральный мануфактурный округ в европейской России.
Тюмень — самый типичный буржуазный город Сибири; как
Омск чистейшей воды Акакий Акакиевич, так Тюмень чи-
стейшей воды Тит Титыч. Ядринцев в своём фельетоне сри-
совал портрет одного своего знакомого тюменца под именем
Кондрата, и сделал это имя нарицательным для всей Сибири.
К науке тюменский заводчик относился, как Тарас Бульба: от-
правляя сына в университет, он требовал, чтобы тот вернул-
ся с дипломом, иначе грозил лишить наследства, а когда сын
возвращался со знанием новых способов обработки, отец не
давал ему возможности применить знания и настаивал, что-
бы он возвратился к старосветской тюменской культуре.
Как Тюмень — представитель обрабатывающей промыш-
ленности в Сибири, так Курган, лежащий к югу от Тюмени,
типичный производитель сибирского сырья. Юго-западный
угол Тобольской губернии, в котором расположен город Кур-
ган, представляет самый густой по населению район во всей
Сибири. Вследствие густоты населения Курганский уезд ещё
до отмены ссылки в Сибирь был освобождён от ссылки. В на-
стоящее время Курган служит центром местного района мас-
лоделия; город в этом отношении является передовым для
всей маслодельной Сибири, он находится на западном конце
линии городов, которые принимают участие в сбыте масла
(Курган, Омск, Барнаул и Бийск). В Кургане живёт А. Н. Балак-
шин, который успешно пропагандирует маслодельные артели;
организация, во главе которой стоит г. Балакшин, покрыла юг

86
Тобольской губернии артельными маслодельными заводами,
издаёт ежегодный отчёт об успехах этого дела и хлопочет о не-
посредственном сбыте масла на рынки Лондона и Парижа.
Лежащий рядом с Курганом Петропавловск, равно как и
Семипалатинск, расположенный на берегу Иртыша в 700 вер-
стах выше Омска, имеют одно общее — это города с большим
татарским населением. Петропавловск и Семипалатинск об-
разуют крылья фронта, которым Сибирь обращена к мусуль-
манскому миру Туркестана. В эти два города выходили тур-
кестанские караваны на верблюдах из Ташкента и Кашгара.
Петропавловск одно время падал; когда была проведена же-
лезная дорога из Екатеринбурга в Тюмень, продукты киргиз-
ской степи и туркестанские товары пошли на пароходах по Ир-
тышу в Тюмень, а путь на Петропавловск и Курган закрылся,
потому что оказался дороже; многие татары выселились тог-
да из Петропавловска в Акмолы и другие города; многие дома
в Петропавловске долго стояли с заколоченными ставнями.
Но когда сибирская железная дорога прошла через Петропав-
ловск, город снова оживился и уехавшие возвратились.
Эти два города — колонии казанских татар с примесью
сартов из Туркестана. В этих двух пунктах происходит обще-
ние татарского мира с киргизским, результатом которого
оказывается только усвоение киргизами татарского образа
жизни; напр., киргизские женщины, обыкновенно не скры-
вающие лица от мужчин, начинают носить чадру. Прогрес-
сивные идеи через этот проводник, т. е. через татарский мир,
не могли проникать в киргизскую среду, потому что татары
до последнего времени были самыми закоснелыми старо-
верами в русском государстве. Только в последние два года
появилась журналистика на татарских наречиях, распростра-
няющая прогрессивные идеи, которые усваиваются теперь и
жителями двух сибирских городов с татарским населением.
Самый большой город на Оби, Барнаул, лежит в верхней
части течения этой реки, в 200 верстах от северных предгорий
Алтая. В нём насчитывается до 30.000 жителей. Современная
жизнь в Барнауле резко отличается от той, какую вело бар-
наульское общество в прошлое время. Некогда это был центр
алтайских горных инженеров; здесь находилось управление
Алтайского горного округа, которое заведывало алтайскими
металлическими заводами, рудниками и золотыми промысла-
ми. Алтайский округ имел своего рода конституцию; раз в год
начальники заводов, рудников и золотых промыслов съезжа-
лись в Барнаул и составляли «горный совет»; на совещаниях
этого совета вырабатывалась смета на предстоящий год гор-
ных работ и смета повинностей, налагаемых на крестьянское
население в пользу заводов. Совещания эти были не что иное,

87
как тайный заговор инженеров для обкрадывания казны и
обирания сельского населения. Жилось инженерам тогда
очень весело. Барнаульское общество делилось тогда на три
яруса; самый верхний ярус занимали инженеры, которые в
свою среду принимали только немногих горных чиновни-
ков; в этот верхний ярус допускались лишь лица, кончившие
курс в горном институте. Средний ярус занимали горные и
уездные чиновники, купцы и пехотные офицеры; наконец,
нижний ярус составляли горные урядники; это были люди с
самым низким образовательным цензом, но люди с хороши-
ми доходами. Как хорошо жили инженеры, об этом свидетель-
ствуют предания. Путешественник конца восемнадцатого
столетия Паллас с удивлением рассказывает, что он за столом
нашёл здесь артишоки. Мебель, экипажи, костюмы и стол —
всё здесь было изысканно, как нигде в Сибири. Инженерные
дамы не только в Париже заказывали себе шить платья, даже
посылали в Париж мыть бельё. Даже у урядников за столом
зимой подавались апельсины. В салонах инженеров следили
не только за модами, но и за новостями в науке и литературе.
До пяти раз в год из Барнаула отправлялся в Петербург кара-
ван с золотом под начальством одного из инженеров, который
возвращался из столицы со всякого рода новостями. Ни один
город в Сибири не имел с Петербургом таких частых и пра-
вильных, обновляющих местную жизнь сношений, и эта осо-
бенность давала право барнаульским инженерам говорить,
что Барнаул — уголок Петербурга. Инженеры имели и благо-
родные увлечения; кто-нибудь собирал коллекции аквамари-
нов, другой увлекался конным спортом и рисовал портреты с
конских перлов; третий набивал руку в архитектурном вкусе
и т. д. В шестидесятых годах уже можно было встретить в го-
стиных Барнаула сочинения Герцена, но влияние Герцена на
мозги барнаульских инженеров было так же поверхностно,
как влияние Вольтера на придворных Екатерины II.
В шестидесятых годах горное хозяйство Кабинета в Алтае
было ликвидировано; казённые заводы и рудники закрыты,
и управление округа вместо горного богатства начало экс-
плуатировать земельный фонд; из серебросплавильщика оно
превратилось в помещика, сдающего свою землю в аренду. Ин-
женеры получили отставку. Вместо псевдолюбителей науки и
литературы округ населялся псевдоагрономами, людьми, буд-
то бы знающими помещичье хозяйство, заштатными Ноздрё-
выми и Собакевичами. И блеск барнаульской жизни потух.
Как раз в это время построилась тюменская железная до-
рога; это дало выход алтайским запасам хлеба в европейскую
Россию. Быстро развилась хлебная торговля; внезапно вырос
хлебный туз в Барнауле — купец Жернаков. В районе между

88
устьем Томи и Бийском на Оби образовались хлебные при-
стани, в числе которых главное место занял Барнаул; некото-
рые сёла, как, напр., Бердское, Камень, Усть-Чарыш, выросли
в селения с десятью, пятнадцатью тысячами жителей. Не-
сколько позднее появилось маслоделие, а также стала разви-
ваться торговля сельскохозяйственными машинами. Барна-
ул из горнопромышленного города обратился в склад хлеба,
масла и сельскохозяйственных машин. Обозы с углём и рудой
исчезли, а пристани завалены бочонками, мешками, жнеями,
сенокосилками и плугами.
Бийск лежит при слиянии рек Бии и Катуни, составляю-
щих Обь, в 100 верстах выше Барнаула. Это самый южный
на Оби центр маслоделия и продажи сельскохозяйственных
машин; кроме того, Бийск играет значительную роль в тор-
говле с Монголией. Из Бийска по долине Алтая идёт путь в
Монголию — так называемый «Чуйский тракт», получивший
название от р. Чуи, по долине которой тракт достигает грани-
цы Китая. Тракт ведёт в города Хобдо и Улясутай, в которых
бийские купцы имеют лавки и приказчиков; каждое лето и
сами хозяева выезжают в Монголию. Торговля эта выгодна, и
бийские купцы, ведущие её и известные в Бийске под именем
«чуйцев», занимают в этом городе самое выдающееся поло-
жение. Их каменные дома главным образом придают Бийску
городской вид; они главные жертвователи на бийские учеб-
ные заведения. Но так как эти чуйцы по большей части разбо-
гатевшие приказчики, люди, не компетентные в педагогиче-
ском деле, то они ограничиваются только тем, что жертвуют,
не вмешиваясь в жизнь созданных на их деньги учреждений.
А между тем такие города, как Бийск, Минусинск и Троицко-
савск, лежащие близ границы Монголии, могли бы для мон-
голов сыграть роль «окон в Европу».
Минусинск, расположенный близ южной границы Енисей-
ской губернии, подобно Бийску, ведёт торговлю с Монголией,
но в условиях менее благоприятных; во-первых, он соединён
дешёвым водным путём только с Красноярском, тогда как
Бийск имеет по воде сношение до Тюмени; во-вторых, от Мон-
голии Минусинск отделён горами, через которые и в настоя-
щее время товары перевозятся только по вьючным тропам;
Чуйский тракт, соединяющий Бийск с Монголией, разделён в
тележный путь, и бийские телеги теперь доходят до китай-
ских городов Хобдо и Улясутая, тогда как тракт, соединяющий
Минусинск с Монголией, вероятно, ещё долго будет оставать-
ся вьючным. Вследствие этого участие Минусинска в монголь-
ской торговле менее значительно сравнительно с Бийском.
В Минусинске находится знаменитый Мартьяновский му-
зей, обязанный своим началом и развитием трудам и энергии

89
одного частного лица — Н. М. Мартьянова, подобно тому, как
школьное общество, основанное П. И. Макушиным в Томске,
послужило сигналом для открытия подобных обществ в дру-
гих сибирских городах, и успех Мартьяновского музея вызвал
подражания в других местах Сибири; были основаны музеи в
Красноярске, Тобольске, Нерчинске, Чите и др. Подобно школь-
ному обществу в Томске и отделу Географического общества
в Иркутске, и минусинский музей стал центром местных сим-
патий с тою, однако, разницей, что ему удалось сосредоточить
в себе не только симпатии ближайшей среды, но и симпатии
всей Сибири. Ото всех концов Сибири слали Мартьяновскому
музею пожертвования и деньгами, и коллекциями. Сибирская
журналистика, будировавшая общество к пожертвованиям на
общественные учреждения, старалась оттенить своё преиму-
щественное внимание к Мартьяновскому музею сравнитель-
но с иркутским, пользовавшимся покровительством иркут-
ского генерал-губернатора. И действительно, нельзя указать
ни на одно учреждение в Сибири, которое бы так всецело, так
исключительно было обязано своим существованием обще-
ству, без содействия администраций, как Мартьяновский
музей. Сам сибирский университет не мог собрать столько
симпатий, благодаря тому, что он отчасти — создание адми-
нистрации. Мартьянов потратил тридцать лет своей жизни на
организацию своего музея, который в настоящее время явля-
ется первым в Сибири по полноте своего плана. К сожалению,
музей находится в малолюдном захолустном городе; если бы
он находился в большом городе, его воспитательное значение
было бы шире. В настоящее время город Минусинск насчиты-
вает не более 15 000 жителей и, несмотря на существование
в нём такого учреждения, общественная жизнь в нём не отли-
чается от вялой жизни других городов. И во время агитации в
пользу Мартьяновского музея сочувствие к нему сильнее вы-
ражалось в красноярском обществе, чем в минусинском.
Губернский город Енисейской губернии Красноярск, ле-
жащий на 300 вёрст севернее Минусинска, принадлежит
к числу городов, расцвет которых в значительной степени
обязан золотопромышленности; в то время, как золотой
промысел, питавший Томск, упал и уже для Томска не имеет
значения главного источника, в тайге южной части Енисей-
ской губернии прииски ещё работают и поддерживают Крас-
ноярск. Лучшими своими общественными учреждениями
Красноярск обязан своим золотопромышленникам. Город-
ская лечебница, женская гимназия, городская библиотека,
музей, Пушкинский народный дом построены при значи-
тельном содействии красноярских золотопромышленников
Кузнецовых.

90
Ещё более северный город Енисейск до падения золото-
промышленности в северной тайге был богаче Красноярска,
но теперь с каждым годом беднеет. По своему положению на
южном краю сибирской тундры Енисейск должен бы выпол-
нить ту же миссию по отношению Туруханского севера, какая
предстоит Тобольску в отношении Обдорского края.
Из городов Забайкальска самое оригинальное по значе-
нию и характеру поселение — город Троицкосавск с торго-
вой слободой Кяхтой, находящейся в 5 верстах от города.
Мощь этого местечка заключалась собственно в Кяхте. Кяхта
состоит из десяти-пятнадцати домохозяев; каждый из них
почти миллионер; это комиссионеры по чайной торговле. До
проведения сибирской железной дороги все чаи, предназна-
ченные для России, китайские караваны вывозили в Кяхту,
и кяхтинские купцы направляли их отсюда далее, в Москву.
Площадь в 50 сажен шириной отделяет русскую слободу Кях-
ту от Маймачена, т. е. от такой же торговой слободы, только
населённой китайцами. Кяхта и Троицкосавск прежде име-
ли общего градоначальника; впоследствии градоначальник
был заменён полицеймейстером. В настоящее время чаи из
китайских портов направляются на устье Амура и во Влади-
восток и поднимаются на пароходах вверх по Амуру; вслед-
ствие этого чайные конторы пришлось перевести из Кяхты в
Сретенск. Кяхта стала падать.
Во время расцвета чайной торговли идейной жизни в Кях-
те не было. Нажитые капиталы тратились только на шампан-
ское. От этого богатства не осталось бы никаких следов, если
бы граф Муравьёв-Амурский не назначил градоначальником
в Кяхту Деспота-Зеновича. Этот последний побудил кяхтин-
ских богачей открыть в Троицкосавске реальное училище и
женскую гимназию; он привил в некоторых домах вкус к чте-
нию журналов, основал даже газету «Кяхтинский листок».
Особенно память и привитые Деспотом-Зеновичем вкусы
долго сохранялись в кяхтинском семействе Лушникова.
Китайский Маймачен, расположенный в 50 саженях от
Кяхты, находится уже на территории Китайской империи. От-
сюда идёт тележная дорога в Калган, и можно через всю Мон-
голию проехать в тарантасе. Чаи из Калгана только частью
идут в Кяхту на верблюдах, значительная же часть их везётся
на монгольских и китайских телегах. Такая доступность Мон-
голии в этом пункте даёт Кяхте преимущество перед Бийском
и Минусинском, из которых доступ в Монголию не так лёгок;
равными условиями может похвастаться только Зайсанск в
верховьях Иртыша, но этот городок не имеет равного ни тор-
гового, ни просветительного значения. Для умственного об-
щения русского мира с монгольским лучше всего поставлена

91
Кяхта; к сожалению, просветительная деятельность в Кяхте
началась только в последнее время; здесь открыто филиаль-
ное отделение Географического общества, которое благода-
ря своему сочлену доктору Талько-Грицевичу является очень
деятельным учреждением; оно нередко издаёт свои «Изве-
стия» и посылает учёные экскурсии в Монголию.
В Якутской области самый большой город Якутск имеет
только 7 000 жителей. Как во всех других северных городах, в
противоположность южным сибирским, население в Якутске
слабо возрастает. Половина населения города якуты; многие
из них самостоятельно занимаются торговлей; на базаре го-
рода Якутска есть ряды, в которых торгуют якуты. Якутский
язык часто слышен и на улице, и в домах; многие русские
говорят по-якутски. Прежде якутский язык был ещё распро-
странённее; были случаи, что русские крестьяне, переселив-
шиеся в Якутскую область, забывали родной язык и усвоили
якутский. И в самом Якутске в старое время по-якутски го-
ворили в гостиных чиновников; даже в немецких семействах
барышни научались говорить по-якутски. Якутск по справед-
ливости может быть назван якутской столицей; здесь сосре-
доточивается якутская интеллигенция. В Якутске есть якут-
ский клуб, члены которого якуты. В этом клубе якуты-купцы
играют в карты, а молодёжь танцует кадриль и остальные,
самые новейшие танцы.
Якуты редко переодеваются в европейское платье, и в
лавках сидят, и в русские дома в гости ходят в национальном
костюме; женщины также предпочитают якутский костюм
европейскому и в клубе танцуют в родном костюме.
В якутском клубе иногда давались спектакли на якутском
языке. Так, однажды было дано представление из нескольких
актов, в котором была передана история одного якутского эпи-
ческого героя Маньчара. Другое представление заимствовало
своё содержание из народной сказки, так как в нём много было
пения, то якуты называли его якутской оперой. Клуб времена-
ми выпускал листок, составленный из произведений якутских
литераторов; листок этот назывался «Речь якутского клуба».
Две другие крупные народности Сибири, киргизы и буря-
ты, может быть, более затронуты русским просвещением, и в
их среде больше лиц, прошедших курс высшей школы, но эти
исключительные личпости рассеяны среди своих соплемен-
ников; нет у них концентрации, нет ни киргизского, ни бу-
рятского умственного центра. Из всех сибирских инородцев
только одни якуты как будто разрешили этот вопрос или, по
крайней мере, имеют задатки разрешить его.

1908

92
Нужды Сибири

В нуждах Сибири нужно различать нужды общие у области


с остальными частями империи и нужды местные, предъяв-
ляемые только одной сибирской жизнью. В издании, посвя-
щённом изложению нужд Сибири, первое место следует усту-
пить выяснению местных областных нужд, а нужды общие
могут быть отодвинуты на второй план. Вопрос о местных
нуждах раскалывает сибирскую журналистику на два лагеря.
Под сибирской журналистикой в этом случае я разумею все
газеты и журналы, издающиеся в Сибири или для Сибири, без
различия, кто издаёт их, уроженец Сибири или не уроженец.
Одна часть сибирской журналистики первостепенное значе-
ние придавала общерусским вопросам, а специально сибир-
ские вопросы считала маловажными, а иногда даже отрицала
самое существование их.
Другая часть отдавала предпочтение изучению чисто мест-
ных вопросов. Журналистов первой категории можно назвать
централистами, второй — автономистами. Голос последней
группы почти всегда тонул в общей сибирской журналистике,
и это всякому будет понятно, если он обратит внимание на со-
став сибирской интеллигенции: она в подавляющем количе-
стве состоит из пришлых, не сибирских элементов.
Особенные местные нужды вызываются особенностями
во внешнем быте и в народном духе местного населения.
Поэтому в сибирской прессе временами дебатировался во-
прос: «Имеет ли Сибирь особенности в сравнении с евро-
пейской Россией?». По отношению к этому вопросу Сибирь
делится на две части, на Сибирь инородческую и на Сибирь
русскую. Относительно инородческой Сибири централисты
не спорят; они признают существование у них бытовых осо-
бенностей, признают за инородцами право на дальнейшее
развитие этих особенностей и на культурное обособление от
остальной империи. Не столь бесспорным кажется им вопрос
о русских жителях Сибири. Отличается ли русское населе-
ние Сибири какими бытовыми особенностями, вызывается
ли этими особенностями необходимость для русской Сиби-
ри особого законодательства, требуется ли для неё особый
законодательный корпус? Сибирские автономисты решают
этот вопрос в положительном смысле, централисты оспари-
вают такое решение.
Опираясь на отсутствие этнографических особенностей
русского населения Сибири от великорусского населения ев-

93
ропейской России, противники сибирских автономистов допу-
скают необходимость особых законодательных учреждений
для некоторых крупных инородческих племён, для киргиз,
бурят, якутов и пр., но русское население Сибири, по их мне-
нию, не довольно выделяется из великорусского племени во-
обще и должно жить общею с ним законодательной жизнью.
Автономисты, не оспаривая мнения, что для русского племени
в Сибири не существует особого национального вопроса, тем
не менее настаивают на существовании особенностей в эко-
номической и общественной жизни Сибири. Эти особенности
существуют одинаково как для русского племени, так и для
инородцев, почему сибирские автономисты и настаивают на
необходимости учреждения одного общего законодательно-
го корпуса для всей Сибири с подчинением ему инородческих
учреждений, снабжённых сравнительно с общей сибирской
думой ограниченной законодательной властью, а появивший-
ся в сибирской журналистике проект снабдить законодатель-
ными учреждениями только инородческие племена, русских
же жителей Сибири оставить в ведении центральной государ-
ственной думы, находят лишённым органической симметрии.
Особенности сибирской жизни частью временные, пото-
му что устранение их зависит от центральной законодатель-
ной власти, другие постоянные, коренящиеся в организме
сибирского населения. К временным относятся обращение
Сибири в штрафную колонию, ужасающая отсталость в про-
свещении и в экономической жизни, постоянная потеря мо-
лодых умственных сил вследствие отсутствия в крае высших
специальных учебных заведений и т. п. Эти отрицательные
стороны сибирской жизни устранимы, и если не в близком,
то в отдалённом будущем Сибирь будет уравнена с другими
областями России, но какая бы полная нивелировка ни бы-
ла достигнута, этим не будет уничтожен залог обособления
Сибири. Сибирь слишком большой придаток к территории
европейской России; русские люди, обитающие на этом при-
датке, не могут не чувствовать, что они живут в особых усло-
виях. У территории Сибири, как ни сходна она во многих чер-
тах с европейской Россией, собственно с северной её частью,
всё-таки свой физический организм, и люди, живущие в зави-
симости от этого особого организма, должны чувствовать со-
лидарность между собой и в то же время чувствовать, что эта
солидарность связывает их между собой прочнее, чем с жите-
лями других областей империи. Цементом для такого сплоче-
ния областных жителей могут служить одни экономические
и культурные интересы без национальной подкладки.
У инородческих племён эта солидарность усиливается, ко-
нечно, национальными особенностями. Пробуждённые рус-

94
ским освободительным движением инородческие племена
Сибири предъявляют свои права на культурное самоопреде-
ление. У русских в Сибири право на такое самоопределение
централистами отрицается. Об отдельно русско-сибирской
жизни и о литературе для удовлетворения её потребности
гадать не полагается. Проблески сепаратизма в области ли-
тературы и искусства кажутся детскими фантазиями, лишён-
ными реальной почвы, причём под реальной почвой разуме-
ется традиция, принесённая из метрополии в колонию, а не
та новая обстановка, в которой очутились колонисты на но-
вой родине.
Известная теория, что потребности тела и духа формиру-
ются под влиянием физических условий населяемой страны,
должна быть применена и к Сибири. Если физические усло-
вия Сибири те же, что в европейской России, то сибирская
культура и сибирское искусство должны создать тождествен-
ные произведения с произведениями европейской России, но
если эти внешние влияния другие, то и творческая деятель-
ность сибирского ума и воображения должны пробить осо-
бое русло.
Главный фактор в природе, который обусловливает фи-
зиономию страны, — климат. Он обусловливает флору стра-
ны и её пейзаж, фауну и, наконец, культуру человека. Изуче-
ние сибирского климата показало, что разница между ним
и климатом европейской России громадна. Климат Сибири
в высшей степени континентальный, сухой, тогда как в ев-
ропейской России сильно чувствуется влияние океана, хотя
и не так, как в Западной Европе. Контраст между климатом
Сибири и европейской России если и не более, то по крайней
мере не менее, чем между климатом европейской России и
Западной Европы.
Правильное понятие о сибирском климате и о разнице
между климатом Сибири и Европы впервые дал К. Веселов-
ский в его капитальном сочинении «Климат России». Весь
север нашего полушария получает влагу из Атлантического
океана; дождевые тучи и в России, и в Сибири приносятся
юго-западными ветрами, т. е. со стороны Атлантики. Воздух,
густо насыщенный океаническими испарениями, вступив с
юго-западным ветром на материк и следуя далее внутрь, по-
степенно начинает осаждать свою влагу на земную поверх-
ность, и чем далее проникает он в глубь материка, тем беднее
становится он испарениями, тем он суше. В Москве воздух
суше, чем в Петербурге, в Казани суше, чем в Москве, в Том-
ске суше, чем в Казани, ещё суше он в Иркутске, и, наконец,
самый сухой климат мы находим в Якутске. Эта особенность
сибирского климата сильно и разнообразно отражается на

95
природе и на человеке. Вымытое бельё, вновь построенный
дом в Сибири скорее просыхают, чем к западу от Урала. Фор-
тепьяно, завезённые в Иркутск, вскоре рассыхаются, и осо-
бая столярная мастерская специально занята переборкой
рассыпающихся инструментов. Периоды цветения растений
более сжаты, весна протекает в Сибири быстро, и вообще рас-
тительный сезон короче. Цветения различных видов более
сближены, и весенний ковёр Сибири пестрее.
Малое содержание паров в сибирском воздухе делает его не-
обыкновенно прозрачным. Миддендорф, путешествовавший
в северо-восточной Сибири в 1843 и 1844 годах, рассказыва-
ет, что, вернувшись в Петербург, он заметил, что он не видит
в телескоп, который он возил в Сибирь, тех звёзд, которые он
видел в Сибири; он подумал, что стёкла в телескопе попорче-
ны, и отправил инструмент к оптику, чтобы заново отшлифо-
вать стёкла; но оптик возвратил телескоп назад; оказалось,
что шлифовка стёкол была в полной сохранности, и всё дело
объясняется тем, что небо другое, что ранее Миддендорф смо-
трел на прозрачное якутское небо, а теперь перед ним было ту-
склое петербургское. Этой же прозрачностью сибирского неба
Миддендорф был склонен отчасти объяснить и пресловутый
анекдот, который рассказывает другой путешественник, Вран-
гель, — как во время наблюдения астронома над покрытием
Юпитером одного из своих спутников юкагир, посмотрев в ту
часть неба, куда был направлен телескоп, простым глазом уви-
дел явление и закричал: «Большая звезда съела маленькую!».
Морской офицер, которому было поручено расставить маяки
по берегам Байкала, имел возможность расставить их на рас-
стояниях, о которых на других морях не мечтают; в прозрачном
воздухе этого озера свет маяка виден на расстоянии 60—70
вёрст. Вследствие той же прозрачности пейзаж в Сибири яснее,
очертания гор отчётливее; литератор Серошевский, возвраща-
ясь в Россию из Якутской области из своей тринадцатилетней
ссылки, проезжая через Урал, был удивлён неотчётливостью
его горных видов по сравнению их с якутскими; сначала он
думал, что горы подёрнуты туманом, но потом убедился, что
такой пейзаж — постоянное здесь явление, и причина этому
здешний воздух, менее прозрачный, чем в Якутске. Сибирское
небо если уступает в глубине лазури южному небу, то во всяком
случае превосходит по своей красоте небо казанское, москов-
ское и пр., словом, небо в пунктах, лежащих на одной широте с
Сибирью к западу от неё. Гости Сибири, явившиеся в неё с за-
пада, находят её вечерние зори и лунные ночи красивее запад-
ных. Звёзды ночного неба в Сибири кажутся крупнее.
По теплопрозрачности сибирский климат до некоторой
степени приближается к альпийскому. В Иркутске во время

96
декабря поверхность предметов испытывает такую силу сол-
нечных лучей, что снег на крышах тает и образуется капель.
Альпийские растения спускаются здесь в долины ниже, чем
в Швейцарии. В ближайших окрестностях города Иркутска в
лесу растут рододендроны, а на полях альпийский палевый
мак, который спонтанно засевается и в садах самого города.
Некоторые наблюдатели находят, что цветы сибирских полей
роскошнее и окраска их ярче. И действительно, троллиусы в
Сибири окрашены в оранжевый цвет, а не в жёлтый, как в ев-
ропейской России; на эту разницу указывают и их сибирские
названия: «огоньки», «жарки цветы» и «рудо-жёлтые цветы»,
т. е. кроваво-жёлтые.
Также и жёлтый козлобородник (Тrаgopogon) в Сибири
переходит в оранжевый. Отличные фотографические сним-
ки с сибирских видов не всегда обязаны своим отчётливым
исполнением только искусству мастеров; сибирский фото-
граф имеет добросовестного помощника в лице прозрачного
сибирского воздуха. Дань удивления могуществу сибирского
солнца А. П. Чехов уплатил очаровательным художествен-
ным описанием одной сибирской картинки. Он следил, как
сибирская женщина месила тесто; солнце через окно облива-
ло своими лучами и тесто, и её руки, и художнику-писателю
казалось, будто сибирячка месит тесто на солнечных лучах.
Сибиряки привыкли к яркому свету своего солнца и любят
солнцепёк; деревянные дома в Иркутске и Томске поражают
своим обилием окон, простенки между окнами у́же самих
окон — типическая черта томских и иркутских деревянных
построек; новые люди в Сибири, пришедшие из-за Урала,
протестуют против этого солнцепоклонничества туземцев,
но томский врач-гигиенист Макушин становится на сторону
сибиряков и находит такие изрешеченные окнами сибирские
фасады гигиеничными. Этот гелиотропизм ещё сильнее вы-
ражается у детей. Сибирские дети, завезённые в туманный
Петербург для помещения в образцовые учебные заведения
столицы, сильно жалуются на слабость петербургского света
и в первые дни одолевают мать жалобами: «Мама, здесь не
славно! Солнца нет!».
Как для глаза ощущения тонов красок, теней и деталей
рисунка, так для уха сибирский воздух делает более отчётли-
выми ощущения звука. Свистки пароходов и паровозов в си-
бирском воздухе раздаются чище. Миддендорф говорит, что
в якутском зимнем воздухе шаги человека, идущего по снегу,
слышны на расстоянии двух вёрст.
Особенности сибирского климата неизбежно должны от-
разиться на искусстве, если оно возникает на сибирской по-
чве. В живописи, надо предполагать, Сибирь даст хороших ко-

97
лористов. В том же направлении скажется влияние природы
и на сибирской музыке, как в композиции, так и в технике.
Но не только русское творчество, подчиняясь влиянию си-
бирских физических условий, даст новое видоизменение, а и
сам русский человек в своей физической природе на новой
родине, несомненно, должен видоизмениться. Веру в то, что
из русского человека в Сибири образуется новый этнографи-
ческий тип, уже высказывал Пыпин. Воздействие сибирского
климата уже отмечено на организмах культурных растений.
Относительно пшеницы наблюдатели открыли, что зерно
сибирской пшеницы вырабатывает более клейковины, чем
русской. О клевере пишут, что в сибирских условиях клевер
теряет в развитии листьев, но зато сибирское семя клевера
ядрёнее, почему агрономы рекомендуют сибирским крестья-
нам культуру клевера не в расчёт на умножение корма для
скота, а для продажи семян, так как немецкие сельские хозяе-
ва предпочитают семена клевера из восточных частей России
своим. Если растения испытывают влияние сибирского кли-
мата, то, вероятно, подчиняются ему и животные, а вместе с
ними и человек. Сделано наблюдение, что в сухих климатах у
людей развивается нервная раздражительность и слабее бы-
вает развита лимфатическая система.
В климате Сибири прочный залог обособления сибирского
населения как в физическом, так и в духовном отношениях.
Некоторые публицисты, принимавшие участие в сибирской
полемике о культурном самоопределении Сибири, выдвига-
ли против своих противников-автономистов идею о нивели-
рующем влиянии цивилизации, особенно о влиянии желез-
ных дорог, стирающих влияние культурных и национальных
особенностей. Но смена азиатского халата на европейский
сюртук ещё не означает упразднение национальности, и
можно быть узким националистом в сюртуке и благородным
космополитом в халате. Правильнее та мысль, что цивили-
зация нивелирует народы только во внешней культуре и то,
может быть, только в известной степени, но в области духа
ведёт к расхождению типов; цивилизация даёт выход нару-
жу скрытым богатствам народного духа. Клевету на желез-
ные дороги, будто они уничтожают народные особенности,
а не развивают их, уже отпарировал в своё время покойный
украинский публицист Драгоманов (в своей книге «Россия и
Польша»).
Когда проводят дорогу через сибирскую тайгу, то делают
просеку, и чтобы осушить полотно дороги, и справа и слева
от неё роют рвы для стока воды; выброшенная из рвов зем-
ля образует два вала, которые тянутся непрерывно и спра-
ва, и слева вдоль дороги. На этих отвалах земли вырастает

98
высокая и густая трава, во время цветения превращающая
оба отвала в непрерывные цветники. Восхищение, в которое
приводят роскошь и блеск этой растительности, подало по-
вод сибирскому поэту Омулевскому написать стихотворение,
которое начинается словами:
И направо цветы, и налево цветы,
Будто зашёл я в запущенный сад...
Но стоит ступить два шага в сторону от этих цветников,
т. е. в тайгу, оставшуюся в прежней неприкосновенности, и
вы не увидите ничего, кроме зыбуна и мочагов, мхов и осо-
ки; а между тем семена для придорожных отвалов дала тай-
га, т. е. растения тех же видов, роскошно окрашенные цветы
которых превращают отвалы в «запущенный сад». Но в тай-
ге они рассеяны отдельными былинками между мочагами,
разъединены большими расстояниями и потому не заметны.
Улучшение путей сообщения и проведение их в захолустья,
не затронутые просвещением, делают с интеллектуальными
силами населения то же самое, что дорога, проложенная че-
рез тайгу, делает с таёжной флорой.
Что же касается до нивелирующего действия дорог, то,
конечно, никакая железная дорога не в состоянии отменить
воздействий климата на человека. Климат — самый упор-
ный, самый закоснелый сепаратист, и ничто не помешает ему
вопреки шовинистским, обрусительным и т. п. вожделениям
образовывать расу, если в нём самом есть особенности.
Буквально, а не иносказательно «в воздухе висит» сибир-
ский сепаратизм. Это вполне бесспорная истина, если раз-
говор идёт не о политическом, а о культурном сепаратизме.
Всякая область, как бы скромны ни были её размеры, в пре-
делах культуры, искусства и умственной жизни имеет право
на самостоятельное, независимое от остальных частей госу-
дарства развитие своих сил. Если область мало чем отличает-
ся от других, то и это немногое не должно заглохнуть, и оно
должно получить обработку, должно быть сделано годным
для всеобщего употребления. Тем более право это имеют
области с такой обширной территорией, как Сибирь, отли-
чающейся многими физическими и общественными особен-
ностями. Относительно инородческих племён Сибири этот
вопрос стоит иначе, противники сибирских автономистов не
возражают против культурного и даже национального само-
определения этих племён. Это право за нерусским населени-
ем нужно признать, во-первых, в узких интересах самих этих
племён; для них необходимо общественное возрождение
для своей защиты в борьбе за существование; во-вторых, ум-
ственная и общественная деятельность этих племён, разви-
ваясь оригинально, внесёт что-нибудь новое в общую сокро-

99
вищницу человеческого духа. Если эта производительность
не будет плодовита, то всё-таки её плоды будут интересны;
это будут оригинальные произведения, продукты сибирско-
го ума, воспитанного картинами тундры и тайги.
Если мы верим, что для человеческого общества будут ин-
тересны своеобразные решения инородческого ума, то поче-
му не думать, что будет иметь свою ценность и то, что будет
выработано в сибирской атмосфере русским умом? Что будет
создано, изобретено, продумано и прочувствовано русским
человеком, переодевшимся в остяцкую малицу и якутские
торбаса, или русским человеком, превратившимся в горца в
алтайских и саянских ущельях?
В уме русского жителя Сибири живёт неизгладимое созна-
ние, что он живёт не на родине того ядра русского народа, ко-
торое создало русское государство, русскую литературу, рус-
скую политическую жизнь, и ему не побороть в себе желание
продолжать творческую работу русского племени в формах
не старых, а новых, соответствующих его новой обстановке.
Это преломление русского народного духа под лучами сибир-
ского солнца не обеднит, а только обогатит русскую жизнь.
Ничего нет удивительного в том, что с распространением
просвещения в Сибири и с пробуждением чувства граждан-
ского долга у русских уроженцев Сибири появились сепара-
тистские идеи, т. е. что они стали выделять свои обязанности
перед сибирским населением от обязанностей перед русским
государством. Чувство обособленности, которое неизбежно
должно было явиться на новой территории, должно было
вызвать законное и полезное стремление к соревнованию
с другими русскими областями. Должна была появиться
местно-патриотическая пресса, свои «литературные мечта-
ния»; желание, чтобы народились свои поэты, свои худож-
ники, свои музыканты, свой театр. Вместе с этим литера-
турным и артистическим сепаратизмом должен сказаться и
сепаратизм в публицистике; должно появиться обсуждение
местных экономических и общественных нужд, обнаружение
отрицательных сторон местной жизни, раскрытие неравно-
правия с другими областями и затем защита интересов мест-
ного населения, стремление достигнуть уравнения в правах
и культурных успехах с другими областями, протест против
всякой несправедливости, учиняемой в отношении области.
В этих формах, действительно, и проявилась областная
центробежная сила Сибири. В тридцатых годах появляются
первые литераторы-сибиряки; в это время появляются пове-
сти из сибирской жизни, и некоторые из них написаны уже
сибиряками. Эти первые сибирские повести почти лишены
общественного значения и совсем лишены художественного

100
и потому для историка русской литературы не имеют ника-
кого интереса, но история развития самосознания Сибири
должна упомянуть о них, как о первых приступах сибирской
мысли к работе. Время с тридцатых годов до шестидесятых
было периодом литературного пробуждения Сибири, но ко-
личество литературных произведений за этот тридцатилет-
ний период было ничтожно, и достоинство того, что Сибирь
поставила на книжный рынок за это время, очень низко. Ли-
тературная весна Сибири не похожа на весну сибирской при-
роды. Эта литературная нищета Сибири и такие длинные
роды этой литературы легко объясняются составом сибир-
ского общества. Сибирь — «мужицкое море», так называл
её уроженец публицист Г. 3. Елисеев; крестьянство образует
широкие низы сибирского общества, над ним слой интелли-
генции, которая не прикреплена к области, так как она не
вырастает из недр местного общества, а пополняется из ев-
ропейской России, и потому чувствует себя чуждой области;
значительнейшая часть этой интеллигенции, состоящая из
чиновников, через каждые десять лет сменяется, переводит-
ся в европейскую Россию, на свою старую родину. Купечество
также не отлагает прочную интеллигенцию, не даёт устой-
чивых фамилий. Промышленных предприятий, которые бы
надолго прикрепляли богатую фирму к области, в Сибири
мало.
Сибирская буржуазия преимущественно состоит из лиц,
занимающихся торговлей, а капризы торговли то внезап-
но возводят фамилию из низов общества в самые верхи его,
то после двух, трёх поколений снова возвращают её в низы.
Вследствие этой неустойчивости сибирской интеллигенции
некому было пробудить в сибирском крестьянстве интерес к
просвещению, и оно, богатое, обеспеченное сравнительно с
крестьянством европейской России, до сих пор не выделило
интеллигенцию из своих собственных рядов.
В шестидесятых годах, вместе с Ядринцевым, нарождает-
ся сибирская публицистика; начинают выходить патриоти-
ческие газеты: «Сибирь» в Иркутске, «Восточное обозрение»
в Петербурге, редактируемое самим Ядринцевым, и «Сибир-
ская газета» в Томске. Ядринцев поднимает ряд областных
сибирских вопросов, протестует против приниженного и
подчинённого положения области, протестует против ссыл-
ки, которая оскорбляет чувство сибирского патриота, про-
тив эксплуатации областного богатства в исключительно
государственном интересе, против колониальной политики
правительства. Ядринцев создал сибирскую журналистику,
сообщил ей серьёзный тон, поставил её на путь обществен-
ного служения. В это время сибирская литература обогати-

101
лась беллетристикой нового характера (роман «Шаг за ша-
гом» Омулевского, роман «Николай Негорев» Кущевского,
рассказы из народного быта Наумова). В них уже отражается
брожение общественной мысли, чего в произведениях преж-
него периода не было, но дрожжи и на этот раз были не свои,
не сибирские. Сибирская интеллигенция ещё жила исключи-
тельно общими интересами с остальной Россией, местные
вопросы только впервые ставились Ядринцевым, а потому
отражения чисто местных желаний, чисто местных забот и
печалей в сибирской беллетристике той эпохи нечего было
и ждать.
Ядринцев имел друзей, которые около него составили
кружок сибирских сепаратистов. Исповедание этого кружка
главным образом заключалось в культурном сепаратизме;
молодые друзья Ядринцева ставили своей задачей проводить
мысль о выделении Сибири в области искусства и в кругу
общественных идей. Они мечтали осуществить сепаратизм
в живописи, музыке, в театре, литературе, в патриотизме, в
материальной культуре и в духовной жизни. Такой культур-
ный сепаратизм не только не вредит для общего отечества,
напротив, он желателен, потому что превращает безжизнен-
ную мёртвую область в живой организм, одарённый творче-
ством.
Культурный сепаратизм, при известных обстоятельствах,
может привести, конечно, к идее о полном отделении обла-
сти от государства. В отношении интересов человеческого
прогресса вообще и политический сепаратизм ничего не за-
ключает в себе пагубного, но с точки зрения государственной
власти, наблюдающей за целостью государства, он правильно
представляется опасным. Есть грань, которая, с точки зрения
государственной власти, отделяет в областном сепаратизме
легальное от нелегального.
Молодые друзья Сибири шестидесятых годов не умели
отделить культурный сепаратизм от политического или не
хотели из чувства брезгливости к голосу рассудка в граждан-
ском деле; в своих думах о будущем Сибири они не могли рас-
сортировать легальное и нелегальное. В первые же дни суще-
ствования кружки сибирских сепаратистов были омрачены
судебным преследованием.
В 1864 г. правительство открыло существование сепарати-
стов в Омске, Томске, Красноярске и Иркутске. Найдены были
две рукописные прокламации, в которых говорилось об отде-
лении Сибири от России и сибирское общество приглашалось
даже к вооружённому восстанию. Одна была найдена в Омске,
другая в Иркутске. Первою была открыта омская, с неё и сыр-
бор разгорелся. Омский кадет Г. Усов нашёл в письменном сто-

102
ле своего старшего брата, казачьего офицера Фёд. Ник. Усова,
завалявшийся между бумагами листок почтовой бумаги, на
котором был набросан проект воззвания к сибирскому насе-
лению. Кадет унёс прокламацию в кадетский корпус, как лю-
бопытную вещицу, ничего не сказав своему брату. Корпусное
начальство случайно нашло прокламацию в кармане кадета
и передало её жандармам. Было назначено следствие, после-
довал ряд обысков, во-первых, в квартире казачьего офице-
ра Усова; во-вторых, у его друзей в Томске; затем ряд арестов
лиц, имена которых были найдены в захваченной переписке,
а также в Красноярске и Иркутске. При обыске в одной квар-
тире в Иркутске была найдена другая прокламация. Более
десятка молодых людей было арестовано и свезено в Омск,
где была образована следственная комиссия. Громко пронес-
лось по сибирским городам известие о деле, которое преуве-
личенно было озаглавлено: «Дело о злоумышленниках, возы-
мевших намерение отделить Сибирь от России и основать в
ней республику на манер северо-американских штатов».
Самое преступное, что было открыто следствием в этом
деле, это были, конечно, прокламации. Кто их автор, оста-
лось для судей невыясненным. Об иркутской прокламации
Шашков рассказал, что он привёз её из Петербурга. Впослед-
ствии в кругу сепаратистов появилось предание, что эта про-
кламация, написанная в сильно грубых выражениях, была
сочинена иркутским купцом Степаном Поповым, который в
молодости был либералом, вместе с Андреем Белоголовым
был пайщиком в издании первой частной в Сибири газеты
«Амур», выходившей в Иркутске, а окончил свою карьеру
ханжой и сотрудником епархиальных ведомостей. Об омской
прокламации, может быть, знал что-нибудь Ядринцев, кото-
рый был знаком с Ф. Н. Усовым и часто бывал у него в Омске,
но я никогда не имел с ним разговора об этом.
Прокламации не были напечатаны, остались в рукописи,
и никто не распространял их, кроме кадета, самовольный по-
ступок которого нельзя вменять в вину составителям про-
кламации и приравнивать к серьёзной политической пропа-
ганде.
Другое обвинение, тяготевшее над сепаратистами, состоя-
ло в том, что они распространяли устно, в разговорах со свои-
ми знакомыми, <мнение> о возможном в будущем отделении
Сибири от России. Конечно, никаких активных действий, ни-
какого подготовления к этому отделению не предпринима-
лось; кроме разве стараний приобресть шрифт для того, что-
бы напечатать прокламации. Разговоры об отделении велись
не в виде конспирации, а для того, чтобы сделать общеиз-
вестной, широко распространённой мысль, что в отдалённом

103
будущем Сибирь может существовать особо от европейской
России. Сепаратисты хотели привлечь внимание сибирского
общества к местным областным нуждам, хотели пробудить в
нём местный патриотизм.
Казалось, что какую картину будущего благополучия об-
ласти ни нарисуй, она не увлечёт сибирского общества, не
заставит его задуматься над судьбой своей области. Пред-
ставление же о независимом сибирском государстве вызовет
радикальный переворот в умах, сдвинет их с места и заставит
их работать. Даже и самые прокламации, конечно, были напи-
саны исключительно с целью произвести только сенсацию в
сибирском обществе. Сепаратисты думали: пусть сибирское
общество сразу отвергнет идею об отделении Сибири, но воз-
никнет громкое дело, обратит внимание общества на идею,
и оно задумается об униженном положении своей области,
а это-то и главное. Одно дело написать на знамени только:
отмена ссылки, освобождение от экономического порабоще-
ния фабричной Москвой и прекращение абсентеизма моло-
дых людей, словом, только перечесть сибирские вопросы, и
другое дело — приписать к этим требованиям ещё отделение
Сибири; совсем иное впечатление: воззвание как будто про-
изнесено более мужественным голосом. На эти рукописные
сибирские прокламации ни историк, ни судья не могут смо-
треть как на подготовление к отделению Сибири от России;
это было подготовление к возбуждению в сибирском обще-
стве критического отношения к положению колонии.
И ещё было одно обвинение, но его нужно совсем снять с
сепаратистов. Их обвиняли в составлении тайного общества
под названием «Сибирский кружок». Повод к обвинению был
такой. В шестидесятых годах сибиряков, выехавших учиться
в Петербург, почти не было, но в 1859 г. в Петербурге уже был
небольшой кружок Щукина, у которого он и собирался раз в
неделю. Собиралось человек шесть-семь, в том числе сибиря-
ков было только четыре. С отъездом Щукина в Сибирь кру-
жок рассыпался и возобновился с приездом Ядринцева. На-
звать этот Ядринцевский кружок тайным обществом было
большим преувеличением. Это были обыкновенные, в поли-
тическом отношении невинные студенческие журфиксы, на
которые студенты собирались выпить пива и попеть студен-
ческие песни. Были приложены старания, чтобы соединить
на этих журфиксах всех сибиряков из всех высших учебных
заведений; не набралось и тридцати.
Так как привлекали всех, каких бы кто взглядов ни дер-
жался, лишь бы сибиряк был родом, то большинство кружка
состояло из беспечных в гражданском отношении буршей.
Правда, все они были настроены революционно, но это на-

104
строение имело исключительно лирический, преходящий
характер. Два, три человека старались занять эту весёлую
компанию общественной задачей, но эта задача не была не-
легальной; ставили в обязанность каждому вернуться на ро-
дину, посвятить свою жизнь на изучение её нужд, на распро-
странение в Сибири прогрессивных идей и на создание в ней
новых условий жизни, выработанных наукой Запада. Да и это
всё совершалось исключительно в области разговоров. Един-
ственная попытка перейти от разговоров к делу заключается
в проекте издать, как начало издательской для Сибири дея-
тельности, особый сибирский календарь, не подпольный, а
подцензурный, политически благонадёжный календарь. Впо-
следствии, в восьмидесятых годах Ядринцев устраивал такие
будто бы «тайные общества» еженедельно; в его квартире в
Петербурге по четвергам сибиряки, преимущественно моло-
дёжь, собирались на журфиксы, и настроение собиравшейся
тогда молодёжи было, разумеется, гораздо революционнее,
чем в шестидесятых годах.
Дело сепаратистов кончилось судебным приговором; один
из них был присуждён на 5 лет на каторгу, остальные пошли
в ссылку с лишением прав; ссылаемые были размещены по
уездным городам Архангельской и Олонецкой губерний. Так
поплатились сибирские сепаратисты за своё увлечение слу-
жением Сибири, за своё стремление к изучению нужд Сибири
и их удовлетворению. До ссылки сибирские сепаратисты бы-
ли почти совсем не сведущи в местных сибирских делах; ли-
тература о Сибири только что ставила вопросы о сибирских
нуждах, и разработка их вся ожидалась только в будущем.
Можно сказать, что Ядринцев и его друзья потерпели кару
исключительно за одну свою любовь, выразившуюся в одних
только помыслах. Лет через пять Ядринцев получил свободу,
возвратился из ссылки в Петербург, и только тогда началась
его работа по выяснению сибирских нужд. Он начал подни-
мать один сибирский вопрос за другим и детально их разра-
батывать. Политический сепаратизм был оставлен в стороне,
но после ряда лет работы Ядринцева над сибирскими вопро-
сами сепаратизм в области взаимных отношений метропо-
лии и колонии оказался проведённым глубже и патриотизм
колонии стал лучше вооружённым для борьбы с эгоизмом
метрополии.
Самая главная нужда Сибири, к удовлетворению которой
больше всего стремился Ядринцев, заключается в установле-
нии правильных взаимных отношений между метрополией и
колонией. Отношения между европейской Россией и Сибирью
исторически установились так, что властная метрополия по-
стоянно эксплуатировала покорную и безгласную колонию.

105
Ценные и негромоздкие продукты Сибири, удобные к вы-
возу, как соболи, золото, были обращены в государственную
регалию. Колония обращена в место ссылки для преступных
элементов европейской России; таким образом метрополия
очищала себя от неудобных членов за счёт колонии. В угоду
московским фабрикантам колония обратилась в рынок для
потребления московских фабрикантов; конкуренция с Мо-
сквой местных промышленников была невозможна ввиду
могущества московского капитала; конкуренция иностран-
цев устранялась правительственными мерами; разрешения
порто-франко на морских берегах Сибири всегда вызывали
отчаянные протесты московских биржевиков; колония оста-
ётся вечно в плачевном положении рынка сырья для европей-
ской России, промышленность в ней в застое. Правительство
ни само не принимает мер к устранению наживательства мо-
сковских богачей за счёт сибирского жителя, и не устраивает
на местах колонии органов, которые могли бы устранить или
ослабить эту эксплуатацию. Край управляется чиновниками,
присылаемыми из европейской России, и хотя для пополне-
ния сибирской интеллигенции уроженцами Сибири открыты
технологический институт и два факультета университета,
но и в настоящее время верхние слои сибирского общества
чуть не сплошь состоят из пришлых элементов; как низшие
слои сибирского общества правительство пополняло подон-
ками общества европейской России, так и в верхние слои оно
вливало элементы по большей части недоброкачественные.
Аристократические фамилии высылали в Сибирь своих не-
удачных сыновей, страдавших идиотизмом или пьянством,
или несносных по буйному характеру, бретёров, шулеров и
т. п., предполагая, что в такой отдалённой и невежествен-
ной провинции и эти дегенераты русской аристократии бу-
дут терпимы и начальством, и обществом, и если не сдела-
ют карьеры, то будут получать жалованье, ничего не делая.
Такие еnfants terribles <ужасные дети (фр.)> навязывались
петербургскими фамилиями даже золотопромышленным
администрациям. Дефектные экземпляры нередко встреча-
лись и между губернаторами; сиживали на губернаторских
местах — и подолгу — сошедшие с ума генералы, как, напри-
мер, Лохвицкий в Якутске или Зарянко в Томске.
Как европейская Россия сбывала в Сибирь брак своих ма-
нуфактурных произведений, так она колонизовала Сибирь
забракованными жизнью людьми. И эти дары свои метропо-
лия посылала своей колонии взамен того, что Сибирь отдава-
ла ей или, по крайней мере, продавала по принудительным
низким ценам свои лучшие товары: дорогие меха и золото, а
также и свои лучшие молодые силы. За отсутствием высших

106
специальных училищ в крае сибирские молодые люди долж-
ны были уезжать учиться за тысячи вёрст в университеты и
институты европейской России — дефект сибирской жизни,
который в настоящее время устранён только отчасти; и те-
перь ещё сибиряки едут в европейскую Россию для изучения
многих специальных знаний, которых высшая школа г. Томска
не даёт. Оставив родину в молодые годы, не успев втянуться
в местную общественную жизнь, молодые люди, очутившись
в чужой области, вовлекаются в общественные интересы но-
вой среды, от оставленной родины отвыкают и сродняются
с новой средой. Кроме того, их приковывают к новому месту
и лучшие культурные условия жизни, и они остаются там, не
возвращаются на родину. Вследствие этого Сибирь, выделяя
в ряды русской интеллигенции своих питомцев, оставалась
без образованных слуг для удовлетворения своих потребно-
стей и вместо своих собственных сынов получала чиновни-
ков, учителей, техников, инженеров из европейской России.
Вполне будет справедливым сказать, что метрополия из при-
роды мёртвой и живой всё своё дурное отправляла в коло-
нию, а всё лучшее в колонии забирала себе.
Проработав более десяти лет над сибирскими вопросами,
Ядринцев все свои взгляды на нужды Сибири и решения си-
бирских вопросов, к каким он пришёл, изложил в своей книге
«Сибирь как колония», которая первым изданием вышла в
1882 г. После того прошло 25 лет. Главное всё было сделано
Ядринцевым, который трудился над сибирскими вопросами
почти одиноко, без видных помощников; последующим по-
колениям предоставляется разработка подробностей.
Многообразные нужды Сибири обобщаются одной иде-
ей — уравнение колонии с метрополией во всех областях
жизни. Правительственные меры, искусственно подавляю-
щие интересы колонии в угоду метрополии, должны быть
упразднены; против условий, исторически сложившихся в
ущерб колонии и к выгоде метрополии, правительство долж-
но принять покровительственные для колонии меры. Неко-
торые шаги в этом направлении были уже сделаны прави-
тельством, и некоторые сибирские вопросы уже лишились
той болезненной остроты, которую они имели при жизни
Ядринцева. Так, например, самый кричащий вопрос при
Ядринцеве был вопрос о ссылке. Теперь ссылка отменена,
но отменена не радикально; она осталась для преступлений
против веры и для политических преступлений. Так как раз-
лагающее действие людей, подвергающихся этой ограничен-
ной ссылке, направляется только на убеждение населения,
а на сибирские нравы развращающего действия иметь не
могут, то Сибирь могла бы мириться с этой ссылкой, но как

107
бы то ни было, это всё-таки для Сибири опасный прецедент,
который может соблазнить правительство опять расширить
ссылку. Эта возможность для правительства частично рас-
ширить ограниченную ссылку до сих пор окончательно не
устранена. Лазейку для этого представляют построенные в
Сибири тюрьмы для каторжных работ; правительство может
расширить тюрьму; наплыв ссыльных в каторгу в сибирские
тюрьмы увеличится; по окончании срока работ ссылаемые
будут, конечно, поселяемы в Сибири. Поэтому ссылка и те-
перь висит дамокловым мечом над Сибирью.
Другой больной вопрос в Сибири — абсентеизм молодё-
жи. Как меру против этого зла Ядринцев пропагандировал
в сибирском обществе идею об открытии университета. И в
этом вопросе правительство пошло навстречу нуждам Сиби-
ри; оно открыло университет и, кроме того, технологический
институт. Но так как сибирский университет состоит только
из двух факультетов и технологический институт не охва-
тывает всех отраслей техники, то томские высшие школы не
могут снабжать Сибирь филологами, математиками, истори-
ками, натуралистами, агрономами, лесничими и т. д., и уро-
женцам Сибири за многими знаниями приходится уезжать в
европейскую Россию. В одном Петербурге насчитывается до
500 сибиряков, учащихся в высших учебных заведениях.
Третий крупный сибирский вопрос — экономическое по-
рабощение Сибири московской мануфактурой — был менее
других затронут Ядринцевым, так как он придерживался уче-
ния социалистов и не находил нужным много отдавать вни-
мания вопросу, в котором больше всего заинтересована была
сибирская буржуазия. Это самый сложный, самый мудрёный
сибирский вопрос, способный вызвать партийные разно-
гласия, и для правительства наиболее трудно разрешимый.
Отмена ссылки затруднялась только финансовыми сообра-
жениями; с прекращением ссылки надо было строить новые
тюрьмы; в обществе же метрополии решение этого вопроса в
пользу колонии особенно сильного протеста не возбуждало;
протестовало в журналистике только несколько голосов во
имя гуманности; эти журналисты отстаивали ссылку потому,
что находили её менее жестоким насилием над человеком,
чем одиночное заключение в пенитенциарной тюрьме. Пра-
вительство не придавало значения этим заступникам за пра-
во метрополии спускать общественные отбросы в колонию;
у него было одно затруднение — денежный расход. Другой
вопрос, открытие высшей школы в колонии, тоже смущал
правительство только вопросом о средствах. Тут требование
сибирского населения никакого протеста в метрополии не
вызывало; много что два, три обскуранта подали свой голос

108
против; большая часть общества метрополии доброжела-
тельно отнеслась к решению правительства в пользу Сиби-
ри.
Иной вопрос — улажение столкновения экономических
интересов московской биржи и Сибири. Здесь затрагиваются
карманы московских биржевиков и промышленников. Вся-
кая попытка расположить голоса в правительственных сфе-
рах в пользу открытия порто-франко в устьях океанических
рек Сибири или уничтожение перелома железнодорожного
тарифа в Челябинске поднимает на московской бирже и в ря-
дах аграриев и хлеботорговцев ропот, который оказывается,
понятно, гораздо могущественнее голосов гуманистов, про-
тестовавших против отмены ссылки, или обскурантов, кри-
чавших против сибирского университета.
Своекорыстие метрополии проявилось и в вопросе о по-
земельном фонде Сибири, который возник недавно в связи
с вопросом о переселенцах. Когда Ядринцев начинал свою
публицистическую деятельность в шестидесятых годах, этот
переселенческий вопрос — четвёртый крупный по счёту
из сибирских вопросов — имел совсем другое значение. До
шестидесятых годов переселение в Сибирь было ничтож-
но; крепостное право не давало крестьянам свободы пере-
селения; тогда население в Сибири было жидко, расстояния
между деревнями были большие, торговые сношения были
вялы, реки были мертвы и не оживлены судоходством, горо-
да были немноголюдны; жидкость и рассеянность населения
считались причиной, задерживающей успехи культуры в Си-
бири. Отсутствие переселений, которые могли бы сгустить
население в Сибири, составляло печаль и заботу сибирских
патриотов того времени, и когда крепостное право пало и
крестьянская масса двинулась в Сибирь, сибирские патрио-
ты радостно приветствовали начало новой колонизации. Но
правительство стало принимать меры, чтобы сдерживать
переселенческую волну; жандармы высаживали переселен-
цев из вагонов и возвращали назад. Сибиряки не сочувство-
вали этой политике правительства, проводимой в интересах
аграриев, и даже протестовали в журналистике. Позднее, ког-
да переселенческая волна усилилась, отношение сибирской
публицистики к переселенческому движению изменилось;
начались конфликты между старожилами и новосёлами, по-
явились жалобы на утеснение в земле и, наконец, вырос во-
прос о правах и претензиях на сибирский поземельный фонд.
Оказывается, что вопрос о сибирском поземельном фонде за-
интересовал русских аграриев; политика метрополии, руко-
водимая её аграриями, думает в использовании сибирского
поземельного фонда найти решение вопроса о малоземелье

109
в метрополии. Прежде правительство ставило переселенче-
скому движению рогатки, скупилось отпускать деньги в по-
собие переселенцам, делало секрет из этих ассигновок, чтобы
не подзадорить крестьян к переселению, издавало книжки о
Сибири, которые имели целью тенденциозным описанием
страны расхолаживать крестьян, стремящихся в Сибирь. При
новом курсе политики, наоборот, администрация муссирует
переселение.
Справедливость требует, чтобы при решении вопроса об
эксплуатации сибирского поземельного фонда принимались
в расчёт не одни интересы метрополии, желающей снабдить
землёй безземельных крестьян, ослабить земельную нужду в
метрополии, уменьшить опасность погромов для аграриев, а
также и интересы сибирских старожилов, как русских жите-
лей Сибири, так и сибирских инородцев. Непременно должен
быть выслушан по этому вопросу голос сибирского населе-
ния, потому что в будущем под создаваемыми новым поло-
жением условиями придётся жить населению колонии, а не
населению метрополии.
В Мариинском уезде поселилась в тайге община старооб-
рядцев; община состояла из людей, сошедшихся из разных
мест; они здесь жили по паспортам, не приписанные к ново-
му месту жительства. Они построили деревеньку, расчистили
тайгу под пашни и создали культурный уголок. Но явился чи-
новник, которому было поручено нарезать участки для пере-
селенцев. Он проводит межи для нового переселенческого
посёлка и замежёвывает в надел этому посёлку и всю ту зем-
лю, которую старообрядцы расчистили, удобрили и уже не
раз засевали, оставив в их пользовании одни их усадьбы. Вот
точная копия той судьбы, которая постигает инородческие
племена в их столкновении с переселенцами; разница только
в том, что история обезземеления инородцев разыгрывает-
ся в грандиозных размерах. То самое, что этот чиновник со-
вершил над бедными старообрядцами, злой гений сибирских
инородцев совершает со всеми инородческими племенами.
Инородцы как старинные обитатели Сибири считали все
сибирские земли своим владением. Частной земельной соб-
ственности не было. У бродячих инородцев, т. е. у зверолов-
ческих племён, не было понятия и о родовых землях; у ското-
водов существовало понятие о праве рода на землю; каждый
род имел право на определённые зимовки и летовки; пере-
кочёвки рода ограничивались известным пространством, но
и у скотоводов не было межевых знаков. Явились русские.
Правда, они тоже не принесли в Сибирь институт частной по-
земельной собственности, а если и принесли, то очень позд-
но и притом в небольших размерах, но с приходом русских

110
появились в Сибири общинные земли. Разница, внесённая
русской колонизацией, заключается, во-первых, в том, что
участки общинных земель, состоящие из пашенных земель,
выгона и сенокосных лугов, меньше, чем при родовом зем-
лепользовании; во-вторых, в том, что границы участка точно
оформлены межевыми знаками.
История Сибири собственно есть история колонизации её,
т. е. история заселения её русскими, а история колонизации
Сибири есть не что иное, как история постепенного захвата
русскими земель у инородцев. Сначала количество земли,
захваченной русскими колонистами у инородцев, было, ко-
нечно, не велико, но с годами оно постепенно увеличивалось
с постоянным ростом русской колонизации; а в последнее
время, когда приток русских переселенцев внезапно уси-
лился, захват инородческих земель стал принимать голово-
кружительные размеры. Значительная часть переселенцев
селится в районах, занятых уже давно русским племенем, и,
селясь между старожильскими селениями, они теснят старо-
жилов, но часть переселенцев надвигается также и на стой-
бища инородцев; они теснят киргизов, бурят в Забайкалье,
алтайцев в Алтае, остяков в Тобольской и Томской губ. При
столкновении с этими двумя средами, с средой инородческой
и средой русских старожилов, переселенцы встречают сопро-
тивление не одинаковой силы. В районах, занятых русскими
старожилами, они натыкаются на межевые знаки, ограждаю-
щие наделы селений. У земель, занятых под стойбища и паст-
бища кочевников, межевых знаков нет. Новосёлы, селясь в
районе, занятом русскими старожилами, чувствуют, что они
могут своего земельного конкурента, этого старожила, по-
теснить немножко, но сдвинуть его с места, прогнать не мо-
гут. Старожилы уменьшат разбросанность своих пашен, стя-
нут их ближе к своему селению, приблизятся к деревенскому
порядку европейской России, из пашни селения образуют
одно сплошное пахотное поле, окружающее деревню, но они
не бросят своей деревни и не уйдут на другое место; правда,
бывали такие случаи, что старожилы при наплыве новосёлов
переселялись даже не в одиночку, а целым селением в другие
места, но эти случаи редки. В инородческих же стойбищах,
напротив, это общее правило. Палатка, в которой живёт ко-
чевник и которую он еженедельно или ежемесячно перено-
сит на новую землю, не может внушить переселенцу мысль о
том, что земля, на которой стояла вчера палатка, составляет
такое же прочное достояние этого кочевника, как и сама па-
латка. Русский старожил потому менее уступчив, чем иноро-
дец, что ему не так-то легко перенести свою избу на новое
место, тогда как кочевник без особенного труда перемещает

111
свою палатку с места на место и при напоре переселенцев
удаляется в более отдалённые части страны. Таким образом,
под конец оказывается, что вся территория, которая когда-
то была занята инородцами, оказывается в руках русских, а
инородцы оказываются загнанными в пустыню. Положение
их хуже, чем старообрядцев: там чиновник всё-таки остано-
вился перед усадьбами; здесь нет никакого задерживающего
захват обстоятельства. Загнанные в неудобные для культу-
ры части страны, инородцы беднеют, страдают от болезней
и вымирают, некоторые молча, без протеста, другие издавая
крик отчаяния вроде, например, телеграммы, которую ны-
нешним летом послали министру внутренних дел западные
дючины алтайцев и смысл которой был: «Нам нет места на
земном шаре».
Разработкой перечисленных пяти вопросов (отмена ссыл-
ки, университетский вопрос, защита от московской эксплуа-
тации, вопросы переселенческий и инородческий) Ядрин-
цев положил начало общественному самосознанию Сибири.
В публицистике Ядринцева впервые раздался голос Сибири,
обращённый к метрополии. В настоящее время главная по-
требность Сибири — усилить этот голос, сделать его более
ощутительным и внушительным. Ядринцев дифференциро-
вал чувство общерусского патриотизма на чувство к общему
отечеству и на чувство к своей области Сибири; его публици-
стическая деятельность не упраздняла в сердцах сибиряков
общего русского патриотизма, внутри этого патриотизма он
только отпочковал новое чувство местного патриотизма. Это
местное чувство Ядринцев воспитывал в своих земляках по-
средством критики отрицательных сторон сибирской жизни.
Некоторые из желаний Ядринцева исполнились, но много
ещё осталось впереди, и это составит работу следующих по-
колений. Так как дело рук человеческих несовершенно, то и
в будущем всегда найдутся отрицательные факты, и сибир-
ским поколениям предстоит много дела в смысле развития
культурного сепаратизма Сибири. Результаты, достигнутые
сибирской публицистикой, состояли или в устранении де-
фектов сибирской жизни (отмена ссылки) или в создании не-
обходимых для страны учреждений (университет).
Ядринцев оставил следующим поколениям не одни толь-
ко образцы разрушительной критики сибирской жизни, но
завещал также руководящую идею созидательной деятель-
ности. Он пропагандировал самостоятельность сибирского
общества. Оно не должно только получать с благодарностью
новые блага, оно должно само создавать новые условия, са-
мо должно открывать полезные учреждения, само украшать
сибирскую жизнь и стараться сделать Сибирь не только для

112
жизни сносной, но и соблазнительной. Он был не доволен та-
ким положением, при котором прогрессивные формы жизни
проникают в Сибирь помимо воли и сознания местного об-
щества; про такой прогресс он говорил, что это не прогресс,
а эндосмоз.
Для концентрирования творчества умственных сил си-
бирского общества могут служить два учреждения: универ-
ситет и орган для законодательной работы (областная дума).
На долю последнего выпадает практическое решение наме-
ченных жизнью сибирских вопросов; автономная сибирская
дума должна создать материальное благоденствие Сибири,
а университет — её духовную жизнь. Эти два учреждения
должны стремиться к завершению культурной независимо-
сти Сибири от метрополии; они должны сделаться целью и
любимыми детищами сибирского общества, которое должно
все силы употребить, чтобы довести их до возможно высшей
степени процветания и могущества.
Но чтобы университет действительно стал душою сибир-
ского общества, нужно, чтобы он сделался представителем
всей науки во всём её целом, а не представлял собою только
половину науки, как Томский университет, состоящий толь-
ко из двух факультетов: медицинского и юридического, т. е.
факультетов более утилитарного характера. Факультеты
же физико-математический и историко-филологический,
т. е. факультеты, которые могут смягчить утилитарный ха-
рактер университета, до сей поры ещё не открыты. Вопрос
о двух факультетах уже поднят в журналистике, в наказах
депутатам в Государственную думу и в министерстве народ-
ного просвещения. Мотивом к ходатайству об открытии не-
достающих факультетов должны служить не столько прак-
тические соображения о нуждах средне-учебных заведений,
сколько духовные нужды самого университета. Университет
должен быть школой не только юношества, но всего обще-
ства в данной области; он должен стать руководителем ин-
теллигентных сил области, а для этого он должен стать хра-
мом всестороннего знания, соответственно разносторонним
духовным запросам окружающей среды. Неполный универ-
ситет не может охватить всю жизнь области, а потому и
связь его с областью будет не полная и не прочная.
Идея о сибирской областной думе впервые была высказа-
на на совещании пяти бюро пяти томских просветительных
и учёных обществ, занимавшихся обсуждением вопросов о
введении земских учреждений в Сибири; пожелание учреж-
дения областной думы было вставлено в проект положения
о введении земства, выработанном на этом совещании. Та
же мысль об областной думе заявлена и в основных поло-

113
жениях «Сибирского областного союза», который был орга-
низован в Томске одновременно с земским совещанием. Поз-
же эта идея вызвала обсуждение этого вопроса в сибирской
прессе и между прочим в «Сибирских вопросах», издаваемых
г. Сукачёвым в Петербурге. Она была затронута в статье
П.А. Голубева «Томский проект земского положения для Си-
бири» (Сиб. вопр. 1905 г. № 1) и потом в статье редактора
журнала П. М. Головачёва «Сибирская областная дума» (Сиб.
вопр. 1907 г. № 14). Г<-н> Головачёв совершенно правильно
утверждает, что Государственная дума тесна для того, чтобы
представить в себе всё многообразие интересов такой пё-
строй по культуре и по языку страны, как Сибирь. В первую
Думу, кроме киргиз, не было избрано ни одного инородца;
был один, но это был не настоящий инородец, а самый за-
правский русский крестьянин, числящийся в администра-
тивных списках в звании инородца. Не имели представителя
ни сибирские татары, ни алтайцы, ни остяки, ни буряты и т. д.
Во вторую Думу попал один алтаец, но не было ни остяка, ни
самоеда, ни тунгуса. И если бы законное право на представи-
тельство инородцев было бы удовлетворено, то что бы эти
представители стали делать в Думе, которая вот уже в тре-
тий раз собирается обсуждать только общегосударственные
вопросы. Ни в первой, ни во второй Думе не обсуждался ни
сибирский вопрос в частности, ни вопрос о русских областях
вообще, и та часть сибирских депутатов, которые вошли в
Думу защищать не программу партий, какие существуют в
сибирских городах среди городской интеллигенции и в бо-
лее низких примыкающих к ней городских рядах, а интере-
сы колонии от натиска метрополии, чувствовали себя в Го-
сударственной думе праздными зрителями и слушателями.
Они чувствовали, что их настоящее место не в Государствен-
ной думе, а в областной; только в этой последней они мог-
ли бы обнаружить во всей полноте свою работоспособность
и, только обращаясь к метрополии из областной думы, они
могли бы заговорить внушительно.
Для разработки специальных нужд Сибири необходимо
учреждение сибирской областной думы, общей для всей Си-
бири. В отдельных частях Сибири, на которые она расчле-
няется, должны быть учреждены более мелкие, более или
менее автономные органы. Такие же органы необходимы и
для инородческих племён, причём интересы каждого пле-
мени должны быть объединены учреждением для каждого
племени одной общей думы. Так, все бурятские «ведомства»
и «степные думы» должны быть объединены одной общей
бурятской думой, киргизы должны получить свою думу для
целого киргизского народа; алтайские дючины, рассеянные

114
как в Бийском, так и Кузнецком уездах, должны слиться в ли-
це одной алтайской думы.
В доконституционное время выразителем нужд Сибири
была одна только журналистика. В Сибири не было даже зем-
ского представительства, и потому предъявлять свои нужды
через посредство представителей Сибирь не имела возмож-
ности. Со введением конституции явилась возможность до-
водить свои желания до всеобщего сведения посредством
наказов депутатам Государственной думы. Пользуясь, между
прочим, как пособием этими наказами, можно составить сле-
дующий перечень пожеланий, заявляемых правительству
сибирским населением.
На первый план и журналистикой, и некоторыми наказа-
ми выдвигается дарование Сибири самого широкого само-
управления. Выдвигается требование учреждения в Сибири
автономной областной думы с соответствующими испол-
нительными органами и с выделением сибирских финансов
из финансов государственных, с предоставлением этому об-
ластному парламенту заведывать всем хозяйством колонии.
Областной думе должно быть передано заведывание лесным,
горным и водным богатством области. Ей же передаётся рас-
поряжение поземельным фондом Сибири. Аграрный вопрос,
так сильно волнующий метрополию, касается Сибири толь-
ко рикошетом; существенно в Сибири его нет. Сибирское
крестьянство единодушно протестует против разрешения
вопроса усиленным переселением в Сибирь; крестьяне бо-
ятся, что чрезмерное переселение создаст и в Сибири мало-
земелье; областная интеллигенция, идя следом за сибир-
ским крестьянством, видоизменяет вопрос в вопрос о том,
кому ведать областным земельным фондом, центральному
ли правительству или местному самоуправлению, и склоня-
ется к решению в последнем смысле, или по крайней мере
требует соглашения центрального правительства с мест-
ными органами распоряжения народным хозяйством. Соот-
ветственно с этим и переселенческое дело должно вестись с
участием местных органов, за которыми в этом случае сле-
дует признать решающий голос. Кабинетские земли должны
быть возвращены в крестьянское пользование, относитель-
но другой поземельной собственности, в небольших разме-
рах существующей в Сибири, вопрос в будущем должен быть
решён областной думой. Земли и угодья, неразумно щедро
розданные прежним государственным режимом и ханже-
скими городскими управами церквам, монастырям и архие-
рейским домам, подлежат экспроприации и возвращению
к прежним владельцам. Чулышманский монастырь в Алтае
должен быть лишён земельных владений, которые должны

115
вновь поступить в пользование местных инородцев. Равным
образом горячие воды в долине Турки должны быть изъяты
из владения иркутского духовенства.
Все искусственные меры, придуманные метрополией к
тому, чтобы помешать стремлениям колонии сравнять свою
торговлю и промышленность с метрополией, необходимо
упразднить, как, например, челябинский перелом железно-
дорожного тарифа, учреждённый с целью воспрепятствовать
сибирскому хлебу конкурировать с хлебом метрополии на
всемирном рынке, или, например, закрытие порто-франко на
устьях Оби и Енисея в угоду владельцам русских фабрик сте-
ариновых свеч, опасающихся ввоза свеч из Англии. Сибири
должно быть предоставлено право пользоваться известным
процентом с доходов государственной казны от золотопро-
мышленности, с таможен, устроенных на сибирско-азиатской
границе, и с других регалий и государственных монополий.
Дальний восток Сибири, т. е. амурско-приморский край,
представляет аванпост Сибири против Японии, он нуждается
в учреждениях, которые обеспечили бы краю самый быстрый
и верный успех в процветании культуры. Поэтому Дальний
Восток должен быть снабжён политическими учреждения-
ми, более свободными, чем остальная Сибирь.
По отношению к интересам сибирских инородцев учреж-
дение сибирской областной думы выгодно, во-первых, по-
тому, что в Государственной думе трудно устроить пред-
ставительство всех мелких сибирских племён, тогда как в
областной могут быть представлены и немноголюдные вы-
мирающие племена, а это необходимо потому, что мелкие
племена часто отличаются своеобразными условиями жизни
и нуждаются в неотложном рассмотрении их нужд под стра-
хом скорого исчезновения племени. Во-вторых, интересы
инородцев будут лучше ограждены, если над ними будут на-
блюдать две думы, Государственная и областная, а не одна
Государственная. Когда будет существовать областная дума,
к ней перейдёт почти всё народное хозяйство; в сибирской
областной думе большинство будет принадлежать русскому
племени, и потому нужно ожидать, что в случаях, где инте-
ресы инородцев столкнутся с интересами русских, русское
большинство не всегда окажется на стороне справедливости.
Тогда инородцам представляется возможность апеллировать
к центральной думе, которая, не заинтересованная в экспло-
атации богатств, находящихся на территории, занятой ино-
родцами, так как всё хозяйство колонии отойдёт к областной
думе, разрешит конфликт колонии со своими инородцами в
пользу последних. При отсутствии же областной думы всё
народное хозяйство будет в ведении Государственной думы,

116
и та своекорыстная политика, которая пугает в будущей об-
ластной думе, сделается возможной, вернее сказать, сделает-
ся неизбежной в Государственной думе, но в этом последнем
случае инородцы уже не будут иметь защиты в другой, по-
ставленной выше, коллегии.
Вторая важнейшая потребность Сибири — широкое распро-
странение просвещения. До японской войны Сибирь не имела
международного значения. Никому до неё не было дела, она
жила в углу, отгороженном со всех сторон. С одной стороны
неприступный северный океан, с другой — такою же непри-
ступностью отличавшиеся два государства, Китай и Япония, со
своею политикою закрытых дверей, наконец, с третьей — ме-
трополия со своей дворянской политикой, которая смотрела
на Сибирь как на неважный придаток к империи, полезный
только как место, отведённое для государственных отвалов;
Сибирь, писал некогда Сперанский из Сибири, интересна толь-
ко как место ссылки и разработки некоторых полезных ис-
копаемых. Острог и рудники — этим исчерпывается значение
Сибири для России. Мировая жизнь происходила на западе,
Россия была обращена фронтом к Европе, Сибирь находилась
у неё в тылу, ограждённая своими неприступными границами,
и ленивая русская политика думала, что можно безнаказанно
держать Сибирь в состоянии вечного жалкого прозябания, не
пробуждая в ней гражданской жизни и умственной самодея-
тельности. Но японская война изменила положение вещей. Си-
бирь получила международное значение. Она предназначена
играть роль буфера между европейской Россией и Японией.
Но для того, чтобы служить надёжным буфером, она должна
преобразиться из безжизненного тела в живой, деятельный
организм, способный к самозащите. Таким может его сделать
только широкое распространение просвещения. Между тем,
старый режим все свои силы тратил на насильственную ру-
сификацию инородцев, а просвещение русской массы всеми
мерами задерживалось. Сибирь, как область, находившаяся в
тылу государства, менее всего пользовавшаяся заботами ми-
нистерства народного просвещения, оказывается теперь са-
мой невежественной, самой малограмотной провинцией в им-
перии. Куломзин во время своего проезда через Сибирь собрал
сведения о народных школах в Сибири и представил доклад о
состоянии народного просвещения в ней. Доклад был напеча-
тан, но для распространения в публике не допущен и остал-
ся секретом, доступным только для государственных людей
высшего ранга, как будто печальное состояние просвещения
в Сибири может быть оценено и оплакано только ими одними.
В числе характеризующих это положение фактов в докладе
указывается, что на целую Енисейскую губернию из государ-

117
ственного казначейства отпускалось всего 900 рублей. Удив-
ляться ли после этого, что «русская Америка» безграмотна.
Ввиду своего нового положения Сибирь должна употре-
бить героические усилия, чтобы наверстать потерянное вре-
мя. Она должна затратить все свои силы, чтобы умножить
средства народного образования, покрыть Сибирь правиль-
ной непрерывной сетью сельских школ, а также создать
многочисленные средства для внешкольного образования,
общества попечения о начальном образовании в сёлах, раз-
вить систему сельских библиотек, народных чтений в де-
ревнях и пр., учредить стипендии при гимназиях и высших
школах для крестьянских детей, словом, направить все свои
силы к тому, чтобы сделать университет и вообще высшую
школу учреждениями, предназначенными для крестьян.
Только когда сибирский университет превратится в «мужиц-
кий университет», только когда исполнится эта заветная
мечта Ядринцева, Сибирь получит свою подлинную интел-
лигенцию, неподкупно преданную интересам местного на-
селения. В настоящее время в средних учебных заведениях
Сибири и в её высшей школе большинство учащихся — дети
сибирских чиновников и купцов, а крестьянских детей ни-
чтожный процент. Поэтому естественно, что высшая школа
выпускает очень мало сибирских патриотов, ставящих себе в
обязанность служить сибирскому крестьянству. Необходимо
создать условия, при которых масса крестьянских детей про-
ходила бы через сибирские средние учебные заведения, что-
бы юноши из деревень заполнили скамьи университета, и
вот только тогда Сибирь не будет иметь предателей, а будет
получать из высшей школы образованных, бескорыстных и
непоколебимых защитников её интересов, воодушевлённых
благородною любовью к сибирскому крестьянству.
Высшая школа Сибири должна быть пополнена отдела-
ми, которых в ней недостаёт, так чтобы классификация наук,
чистых и прикладных, была представлена в ней во всю свою
длину, без пробелов, и в первую голову должны быть откры-
ты два философских, отсутствующих в Сибири факультета:
физико-математический и историко-филологический.
Русификаторским мерам в отношении сибирских инород-
цев нужно положить конец. Православные миссии должны
существовать исключительно на средства жертвователей,
преданных церкви; правительство должно быть освобож-
дено от субсидирования духовных миссий. На инородческих
территориях должны быть основаны правительственные
школы с преподаванием на инородческом языке; особенное
внимание должно быть обращено на распространение обра-
зования инородческих женщин.

118
Для крупных народностей, для киргизов и бурят, должны
быть основаны гимназии с преподаванием на родном для
детей языке. Сибирской жизни нужно придать такой строй,
чтобы всякое племя, как бы мало оно ни было, татары, бу-
ряты, остяки, самоеды, имели бы шансы на общественное и
культурное возрождение и самоопределение.
Учреждением областной думы и передачей в её заведыва-
ние областных финансов будет достигаться уравнение коло-
нии с метрополией в области промышленности; учреждени-
ем обширной системы учебных заведений с университетом
во главе достигнется уравнение с метрополией в области
просвещения. Необходимо также не забыть и об уравнении
колонии с метрополией в области судебных учреждений. Не-
обходимо введение суда присяжных, института выборных
судей и независимых от администрации судебных следовате-
лей, упразднение крестьянских начальников с передачей их
судебных функций судебной власти, а хозяйственных — зем-
скому самоуправлению. Ссылка должна быть окончательно
упразднена; для каких бы то ни было преступлений не долж-
но быть исключений; ссылка в Сибирь за политические дея-
ния и за деяния против веры должна быть так же прекращена,
как и за деяния уголовные. Тюрьмы сибирские должны быть
рассчитаны только на сибирский процент преступников; они
не подлежат расширению сообразно метрополии.
Университет и областная дума должны создать новую Си-
бирь. В настоящее время Сибирь представляет бесформен-
ную массу, которая питается соком европейской цивилизации
посредством политического и культурного эндосмоза. Уни-
верситет и областная дума должны оформить эту аморфную
массу и оживить её, обратить её в «критически мыслящий»
коллективный организм, преследующий определённые це-
ли, управляющий своим собственным прогрессом.
Сибирское общество ещё не организовано. Интересы рус-
ского населения Сибири за триста лет пребывания его на но-
вых местах обособились от интересов метрополии, но это обо-
собление осознано немногими умами в Сибири; инородческие
племена не сцементированы с русским населением Сибири
сознанием общих интересов, которые объединяют все части
населения, обитающего в Сибири. В Сибири образовались за
последние два, три года политические партии, но это отголо-
ски политического брожения, происходящего в метрополии;
и в Сибири процесс образования партий происходит только в
пришлой среде, образующей верхний слой сибирского обще-
ства. В Сибири есть социал-демократическая партия, но не
только верхние, а и нижние ряды этой партии составляются
из железнодорожных рабочих, прибывших в Сибирь из ме-

119
трополии, и только там, где есть большие железнодорожные
мастерские. Число адептов социал-демократического учения
среди народной массы в Томске значительно меньше, чем в
Омске, Красноярске и Иркутске, но только томский состав
партии можно назвать зародышем будущей действительно
сибирской социал-демократической партии.
Опыт организовать сибирское общество, объединить его
на почве местных интересов колонии посредством учреж-
дения «Областного сибирского союза», сделанный в Томске
в 1905 г., оказался преждевременным; часть сибирской ин-
теллигенции, состоящая из уроженцев Сибири, оказалась
для этого слишком малочисленною и рассеянною по терри-
тории, а масса сибирского населения, ограждённая от воз-
действия интеллигенции полицейскими мерами, не могла
принять участия в этом опыте, хотя идея союза должна бы
встретить в ней сочувствие. Сепаратизм не чужд сибирскому
крестьянству; но его сепаратизм не идейный, как сепаратизм
сибирской интеллигенции, а стихийный. Сибирские крестья-
не отличают себя от «рассейских», как они называют жите-
лей метрополии; случается им иногда относиться к «рассей-
ским» и враждебно, когда бывают столкновения на почве
права собственности, напр., земельной, но они не обобщают
своих чувств и не возводят их в протест против метрополии,
как это делает сибирская интеллигенция. Сибирским кре-
стьянам ещё чужда идея о сибирской областной думе, и вы-
ражение «автономия Сибири» вызовет в сибирском крестья-
нине протест, потому что автономию он пока не может иначе
понять, как полное отделение от государства. У сибирского
крестьянства нет стремления к политическому сепаратизму,
а культурный — он может смешать с политическим. Это неу-
менье отличить культурный сепаратизм от политического и
непонимание значения слова «автономия», которое замеча-
ется даже и в верхних слоях городского населения, есть явле-
ние только времени; в будущем, с развитием политической
свободы, городские массы и крестьянство примкнут к своей
областной интеллигенции.
Что может ожидать Россия, если Сибирь будет обращена в
самоуправляющуюся колонию? Какие результаты получатся
для русской жизни вообще от применения к Сибири полити-
ческой свободы, от свободного развития социальных особен-
ностей Сибири? Давно уже установлены главные особенности
Сибири: отсутствие дворянства, крепостного права и тради-
ций, которые ещё живут в метрополии. Сибирь — рай мужи-
ков. Демократический состав сибирского общества заключал
в себе некоторую угрозу дворянской политике, которая го-
сподствовала в метрополии, и потому правящие классы Рос-

120
сии косо смотрели на Сибирь. Страх, как бы на демократиче-
ской почве Сибири не пробудился демократический дух и не
развился до импозантных размеров, заставлял власть урезы-
вать сибирскую жизнь и затруднять свободное её развитие,
отказывая в удовлетворении её назревающих нужд. Идея си-
бирского университета встретила протест со стороны стол-
пов дворянской партии; и это понятно. В мужицкой области
университет должен быть мужицким. Ядринцев думал, что
сибирский университет силою вещей сделается мужицким, и
когда однажды он это высказал в разговоре с Г. З. Елисеевым,
то этот демократ-писатель сказал ему: «Как же, позволят вам
устроить мужицкий университет!». И действительно, журна-
лист дворянской партии кн. Мещерский поднял голос против
учреждения сибирского университета.
В той же дворянской политике Сибирь встречала помеху
и в введении земского самоуправления. Боялись, что дарова-
ние земских учреждений создаст из Сибири такой же опасный
пример такого же быстрого развития крестьянской массы,
какой Россия уже имеет в лице вятского земства. В дворян-
ской среде высказывалось опасение, как бы сибирское зем-
ство, — так как дворянский надзор в нём будет отсутство-
вать, — не превратилось бы в убежище оппозиционных сил
России и всех недовольных существующим режимом и в очаг
общей русской революции. Тем более господствующий класс
несочувственно относится к мысли дарования большей по-
литической свободы, чем какая существует в метрополии.
Конечно, демократический кабинет, который, не долго
ждать, должен встать во главе России, отнесётся к Сибири
иначе; он не только не замедлит введение самоуправления
в Сибири, но и даст их в размерах, не стесняемых временны-
ми условиями общественного слоя метрополии, потому что
в противном случае значит предоставить сибирскому обще-
ству продолжать чувствовать себя в положении человека, ко-
торый должен идти в гору, скованный наручнями с рахити-
ком. Опасности от дарования Сибири широкой политической
свободы не может быть. Метрополия достаточно могуще-
ственна, чтобы во всякое время воспрепятствовать активно-
му вмешательству колонии во внутренние дела метрополии
и ограничить деятельность колонии только нравственной
поддержкой демократическим элементам метрополии.
Общественный быт Сибири ещё не сложился в определён-
ные формы; он находится ещё в периоде брожения; какую
кристаллическую форму примет её быт — об этом можно
только гадать. В этом отношении интересно сравнить си-
бирское общество с уральской казачьей общиной, которая
также продукт творчества русской демократии, как и Си-

121
бирь, продукт вольно-народной колонизации. Общинный
дух, проникающий жизнь великорусского племени, покрыл
лицо русской земли бесконечным числом земельных общин,
но ни одна из них не достигла такого совершенства, такой
кристаллизации, как уральская казачья община. В лице её
мы имеем общину с населением в 100.000 душ обоего пола,
с территорией в 600 вёрст длиной, земли и угодья которой
находятся в нераздельном пользовании всех этих ста тысяч
душ, с огромным рыбным богатством реки, которое эксплуа-
тируется общиной только в полном сборе, а не вразбивку, с
хозяйственным управлением, которое регулирует эксплуата-
цию природы, регламентирует рыбную ловлю, сенокошение,
даже сбор ягод, устраивает конъюнктуры, благоприятные
для отдельных лиц, и мешает появлению капиталистических
парвеню. Уральская казачья община представляет замеча-
тельное создание руссконародного социализма. Это шедевр
в музее, в котором собраны образчики творчества великорус-
ского племени в области социальных построений.
Сибирь представляет полный контраст этой реликвии
русской общественности, реликвии, которая является самым
консервативным общежитием на Руси. Уральская казачья
община — довершённая кристаллизационная форма. Си-
бирь — раствор; её кристаллизация в отдалённом будущем.
Великорусский общинник, перевалив через Урал, не принёс с
собой тогда же поземельной общины; простор земли сделал
то, что русская община при переходе через Урал рассыпалась.
Из земледельца коллективиста сибирский крестьянин обра-
тился в земледельца индивидуалиста. Кроме того, в первое
столетие по занятии Сибири большинство колонистов за-
нялось звероловством; частью для этого промысла люди
соединялись в артели, и иногда в значительные артели, как
это было на северо-востоке Сибири (так называемые «чуны»,
от слова «чуны» — сани для перевозки припасов), но многие
уходили в одиночку и проводили по нескольку месяцев в тай-
ге, черни или урмане, не имея общения с остальным миром.
Один исторический памятник XVIII в. сохранил рассказ о тар-
ском жителе, который удалился в долину р. Убы на Алтае, по-
строил избу и прожил в нейтральной пустыне этой долины,
в 200 верстах от ближайшего русского селения, около десяти
лет, только временами прерывая своё одиночное заключе-
ние выходами в деревню купить соли. Такие схимники зве-
ропромышленности, звероловы-молчальники и звероловы-
столпники были, несомненно, не редкость в старой Сибири.
Индивидуализм сибирских крестьян был давно отмечен на-
блюдателями; кажется, впервые это подметил наблюдатель-
ный глаз Бакунина; по крайней мере, я впервые это мнение

122
слышал от Бакунина в конце пятидесятых годов, когда встре-
тился с ним в Томске. С тех пор эта аттестация сибирского
крестьянина стала общим местом.
Для развития областного самосознания уральская каза-
чья община и Сибирь каждая имеют свои выгоды и невыго-
ды. Уральская община имеет небольшую территорию (срав-
нительно с Сибирью), это дало ей возможность жить плотнее
и скорее кристаллизоваться. Население общины, кроме того,
объединяется сборами в г. Уральске для рыболовства, для на-
ёмки на полевую службу и т. д.; этих сборов бывает несколько
в году. Вследствие этих сборов члены общины приобретают
солидарность и вместе с тем сильнее воспитываются в чув-
стве обособленности от остального русского мира. Ураль-
ский сепаратизм сильнее сибирского. В противоположность
этому Сибирь при своей громадной территории сильно раз-
бросана, солидарности между её частями в народной массе
нет, и объединение происходит только в интеллигенции, а
не в народной массе, как на Урале. Но те же небольшие раз-
меры территории или, что почти то же, небольшие размеры
общины имеют и свою невыгоду; община выделяет из себя
интеллигенцию, молодые люди уезжают в университетские
города для приобретения знаний, получают их и становят-
ся специалистами, по окончании же курса не находят на кро-
шечной территории своей общины применения своих зна-
ний; они размещаются по заводам, госпиталям и гимназиям
вне уральской России; вследствие этого община постоянно
теряет самых способных своих членов. Община страдает та-
ким же абсентеизмом свежих умственных сил, как и Сибирь,
но последняя в этом отношении менее безнадёжна. Большие
размеры Сибири дают ей в этом отношении преимущество;
ранее и она теряла свои таланты, такие, напр., как Менделе-
ев, но с открытием университета и технологического инсти-
тута и с развитием промышленности терять она в прежней
мере уже не будет. Менее облагодетельствованная в смысле
объединения народной массы, Сибирь поставлена в лучшие
условия относительно объединения интеллигенции.
Взгляд на Сибирь как на среду, где русский творческий
дух может свободно развернуть свои крылья, не связанные
традициями, которыми они были связаны в метрополии,
нередко подавал повод сравнивать Сибирь с северо-амери-
канскими штатами. Действительно, Сибирь по отношению к
европейской России играет роль, до некоторой степени сход-
ную с ролью штатов в отношении Англии, — конечно, исклю-
чительно в области экономических условий. В области же по-
литики громадное несходство. Английские колонисты сразу
получили хорошие политические учреждения и вскоре раз-

123
вили небывалую в свете политическую свободу; может быть,
поэтому они не развили своего искусства; нет американской
школы живописи, американской музыки, американского
театра; Америка пробавляется произведениями искусства
Западной Европы; в Америке искусство всегда было только
предметом развлечения, а не средством политической борь-
бы; оно в этой службе искусства не нуждалось. В Европе ис-
кусство, как и наука, было орудием, иногда скрытым оруди-
ем, для завоевания лучших условий жизни. Так как в жизни
искусства Россия пошла по пути Европы, то и артистическая
жизнь Сибири построится, вероятно, по европейскому типу.
Сходство же заключается в том, что и английские, и рус-
ские колонисты нашли на новых местах земельный простор:
в Сибири, конечно, поземельный фонд меньше, потому что
значительная часть территории занята тундрой. Жизнь в
колонии сделала англичан более выраженными индивидуа-
листами, чем они были на старой родине; в том же смысле
Сибирь повлияла на русских колонистов; русский общинник
превратился в индивидуалиста, хотя, конечно, в индивидуа-
листа в русском духе, у которого склонность к коллективиз-
му сохранилась в скрытом виде; при наступлении известных
условий он опять становится коллективистом, каким был на
родине.
Как и американцам, развитию политической свободы в
русской колонии также мало мешают традиции и внутрен-
ний состав общества, и единственным препятствием к заво-
еванию свободы служит только невежество народной массы,
на которое опирается враждебная свободам власть.
Сибирь — подарок, который народная масса поднесла Рос-
сии. Её завоевал не генерал, не воевода, а атаман казачьей
вольницы. Довершили завоевание тоже выходцы из народа,
Поярковы, Похабовы, Хабаровы, Атласовы и т. п. землепро-
ходцы. Затем хлынула в Сибирь «вольнонародная колониза-
ция». Правительство шло в хвосте народного предприятия.
Воеводы являлись уже на насиженное атаманами завоева-
тельных ватаг место. Правительственная колонизация также
запоздала сравнительно с вольнонародной. В этой последней
слились представители вольнолюбивого севера и вольнолю-
бивого юга: казаки с Волги и с Дона. Южане господствова-
ли, по-видимому, в верхних слоях, они представляли боевой
элемент колонизации, играли выдающуюся роль в городах и
сообщали им конструкцию казачьего круга, но главная мас-
са колонизационной волны шла из прежних народоправств,
на что указывает наречие, которым говорит сибирское кре-
стьянство. В этой колонизационной толпе был всякий народ,
были здоровые элементы, были и люди с тёмным прошлым,

124
не только среди первых, но и между вторыми было много лю-
дей с общественной инициативой, с организаторскими спо-
собностями, людей находчивых и изобретательных.
С течением времени вольнонародная Сибирь сменилась
воеводскою, хотя вольнонародная Сибирь сдалась не без
борьбы; местами города бунтовали против назлевшего во-
еводы, хватали его, заковывали в кандалы, бросали в тюрь-
му, объявляли круг, избирали временное правительство, а
в Москву отписывали, что крамолу против царя истребили.
Однако воеводский режим укрепился и потом перешёл в гу-
бернаторский. На составе колонизации укрепление власти
отразилось так: колонизирование Сибири здоровыми эле-
ментами было совершенно прекращено, а колонизация тём-
ных элементов усилена.
Следовало бы ожидать, что русский народ построит на но-
вом месте здание более стройное, какое-нибудь усовершен-
ствованное народоправство. Но он этого не сумел сделать.
Для того, чтобы сооружать жизнь на новых началах, ему не-
доставало просвещения, его отписки в Москву показывают,
как мизерен был политический ценз этих сибирских quasi-
республиканцев.
Строительная работа народной массы в Сибири потерпе-
ла фиаско. И это, вероятно, потому, что масса не вполне осво-
бодилась от традиционных вкусов. То, что она должна была
сделать, предстоит исполнить будущим поколениям Сибири,
которые будут для этого вооружены и воспитаны лучше. Их
работа пойдёт, конечно, параллельно с работой в других ча-
стях государства, но им предстоит выдающаяся роль в раз-
работке одной специальной идеи, выдвинутой современным
политическим брожением России, — идеи об автономии об-
ластей. Идея эта зародилась, наиболее разработана и наи-
более распропагандирована в областях, где существует на-
циональный вопрос. В центральных областях обширной
Великороссии этот вопрос возник только в самое последнее
время; исключение составляет Сибирь, где он поднят значи-
тельно раньше. В центральных областях, очевидно, стремле-
ние к автономии не может исходить из национального нача-
ла, а будет опираться на другое основание. С этой стороны
Сибирь представляет большой интерес; в её русской части
нет национального вопроса, а потребность в автономии чув-
ствуется сильнее, чем в какой-либо другой части Великорос-
сии. Поэтому Сибирь в развитии автономистского движения
в великорусских областях будет передовым застрельщиком.

1908

125
Областническая тенденция
в Сибири

1. Местная тенденция в Сибири до 60-х годов


Термин «областничество» появился около 15 лет тому на-
зад, но тенденция, которая понимается под этим именем, за-
долго до этого уже жила в Сибири, только обозначалась она
другим именем; она называлась сибирским местным патрио-
тизмом.
Первым сибирским патриотом всегда считали Словцова,
автора большого сочинения в двух томах: «Историческое
обозрение Сибири». Словцов не был щедр на патриотиче-
ские фразы, в которых выражалось бы его особое чувство к
Сибири, но сибирские читатели его книги не сомневались,
что она была написана в сознании необходимости дать зем-
лякам чтение, которое бы привлекало их внимание к своей
родине. Поэтому образованные сибиряки смотрели на со-
ставление этой книги как на патриотический подвиг. План
для книги был придуман красивый: Словцов разделил исто-
рию Сибири на периоды и за каждый период отдельно даёт
очерк расширения географических пределов колонизацион-
ного захвата и культурных успехов и экономических изме-
нений, претерпеваемых населением. Таким родом автор дал
своим землякам энциклопедию исторических и географиче-
ских сведений о Сибири. Хотя труд Словцова не отмечен яр-
ким чувством сибирского патриотизма, чтение этой книги
воспитывало всё-таки в сибиряках интерес к своей родине.
Словцов был инспектором училищ в Сибири; по-
нынешнему, это был попечитель учебного округа, ведение
которого простиралось на всю Сибирь, и западную, и вос-
точную. Это был попечитель, воодушевлённый не только
любовью к просвещению и науке, но и любовью к той части
империи, которая была его родиной, и в этом роде это был
единственный попечитель на всём протяжении сибирской
истории. Попечитель, пишущий историческую энциклопе-
дию края, — это импонировало на сибирские школы, и из
школ, в которых он насаждал любовь к научным занятиям,
вышли люди, которые потом с гордостью называли себя его
учениками, как, например, Абрамов в Тобольске, Ананьин в

126
Томске и два брата Щукины в Иркутске. Абрамов и один из
Щукиных известны своими многочисленными статьями по
сибирской этнографии, истории и статистике; другой Щу-
кин составлял большие гербарии в сибирских горах и отсы-
лал в Европу; одно сибирское растение названо в честь его
щукинией (Stsсukiniа). Если Словцов едва выдавал своё не-
равнодушие к Сибири, то эти его ученики в своих сочинени-
ях и вовсе не высказывали привязанности к своей родине,
но это не значит, чтобы у них её не было: у людей, которые
усердно собирали сведения о стране и работали для её по-
знания, не могла не зародиться привязанность к ней, но это
чувство было стихийное, не разработанное умом, не дораз-
витое ещё до потребности будировать подобное же чувство
в других.
К одному времени с учениками Словцова принадлежат
сибирские писатели Мордвинов и Ершов; были ли они так-
же учениками Словцова, мне не известно, но об них можно
сказать, что это были первые сибиряки, которые манифе-
стировали сибирский патриотизм. Мордвинов заявил о нём
в одной крохотной статейке, которою он возражал на за-
метку Герсеванова, появившуюся в 40-х годах в «Отечеств.
записках» Краевского. Герсеванов утверждал, что Сибирь —
страна с бедной природой, лишённая надежды на расцвет
культуры и экономического богатства в будущем, а потому
правительство будет поступать неразумно, если будет тра-
тить на эту страну свои труды и деньги. Мордвинов в том
же журнале горячо заступился за Сибирь, настаивая, что она
имеет такое же право на заботы правительства, как и всякая
другая область империи. Это был первый случай, когда си-
бирское сердце заявило, что оно способно чувствовать оби-
ду. Но это был только протест обиженного чувства, который
обнаружил существование зародившегося местного патрио-
тизма в стране, однако этот патриотизм ещё не оформился в
ряд практических замыслов.
Эту последнюю стадию мы находим связанною с именем
Ершова. У Ершова впервые появляются патриотические пла-
ны и увлеченья, но не в печати, а в мечтах молодости, не от-
лившихся в литературную форму. Ершов, уроженец Тоболь-
ска, автор известной сказки «Конёк-горбунок», кончая курс
в Петербургском университете, составлял обширный план
служения интересам Сибири. О том, что он увлекался такими
мечтами, сибиряки узнали не из собственных сочинений Ер-
шова, а только из его биографии, написанной его товарищем
по школьной скамье Ярославцевым. Юноша строил самые
необузданные фантазии о своей будущей деятельности во
благо Сибири: он надеялся совершить грандиозные подвиги

127
и в литературе, и в общественной жизни, он давал себе слово
положить начало сибирской литературе, пробудить жизнь в
спящей стране, создать сибирскую интеллигенцию, вызвать
духовную жизнь в Сибири. Всё это оказалось не более, как
«литературными мечтаниями», какими тогда не один толь-
ко сибирский патриот увлекался; в том же роде развивал
литературные проекты и Гоголь относительно Малороссии.
Литературная производительность Ершова почти ограни-
чилась одной сказкой «Конёк-горбунок». Всю жизнь свою
он потратил на педагогическую деятельность в Тобольске
сначала учителем гимназии, а потом директором её, оставил
по себе память в очень ограниченном кругу. Кроме «Конька-
горбунка», вернувшись из Петербурга в Тобольск, он написал
поэму в стихах «Сузгэ», в которой рассказал судьбу татарской
царевны, дочери Кучума, и, кажется, ещё другую поэму «Си-
бирский пушкарь», но они, кажется, не были напечатаны при
его жизни и не получили большого распространения. Широ-
кие планы, которые Ершов лелеял на студенческой скамье,
остались благими намерениями. Он не имел ни темперамен-
та, ни гения, чтоб встать в центре возрождения Сибири, что-
бы верно угадать темы, которые объединили бы Сибирь от
Тобольска до Нерчинска. Романтические затеи Ершова были
не к лицу Сибири, история которой представляла сплошные
будни без красивых эпизодов, без индивидуальных героев.
Меркантильное сибирское общество можно было тронуть
только заговорив о его реальных нуждах; что могла совер-
шить только проза публициста, Ершов хотел сделать посред-
ством версификаторского искусства.
Момент для литературного выступления сибирских па-
триотов наступил только в начале 60-х годов или в конце
50-х. К этому времени вкусы в столичной литературе из-
менились, и молодые сибиряки, усвоившие новые тенден-
ции столичной литературы, вернулись на родину подго-
товленными к общественной деятельности. Невыгодное
положение Ершова и в том ещё заключалось, что в его время
сознательное отношение сибиряков к интересам своей об-
ласти только что начиналось, и он не мог рассчитывать на
большое число соратников. Молодые сибиряки 60-х годов,
«молодая Сибирь», как их называет Пыпин, были счастли-
вее. Зародыши идей, которые они потом развили, уже носи-
лись в сибирском воздухе до их выступления в литературе.
Семевский в статье о петрашевцах, помещённой в сборнике
«На славном посту», сообщает, что в 1848 г., по свидетель-
ству генерал-губернатора Западной Сибири кн. Горчакова, у
сибирской молодёжи появилась опасная с государственной
точки зрения идея, что золото, пушнина, лесное богатство,

128
рыбные оброчные статьи должны составлять достояние об-
ласти и не должны подвергаться расхищению государствен-
ными сановниками. Идея появилась, следовательно, в такое
время, когда «Молодая Сибирь» ещё не сидела на скамьях
средне-учебных заведений.
Чувство, вызвавшее эту идею, нужно искать в умах си-
бирского крестьянства. Оно первое стало выделять себя из
остального крестьянского мира, а уже за ним следом и си-
бирская интеллигенция, выходящая из сибирского народа,
начала выделять себя из общерусской интеллигенции. Обо-
собление сибирского крестьянства покоится исключительно
на территориальной основе. Сибирь представляет террито-
риальную приставку к европейской России с востока, и си-
бирское население не могло не чувствовать, что оно живёт
вдали от остального русского мира. Оно не входило в район
той сложной системы взаимных общений, которую экономи-
ческая жизнь создала в европейской России. До постройки
сети железных дорог общение крестьянства в европейской
России происходило посредством обозных движений и отхо-
жих промыслов; движение обозов совершалось по радиусам
к центру и от центра; ветви этих радиусов, перекрещиваясь с
речными путями, представляли очень сложную сеть, связы-
вавшую юг европейской России с севером и запад с востоком.
Европейская Россия представляла компактную, симметрич-
но организованную торговую сферу, в состав которой Сибирь
не включалась. Сибирь входила в общение с этой округлён-
ной сферой только по одному направлению — с востока на
запад (и обратно с запада на восток). Самый обмен товаров
у Сибири с Россией не отличался тем равноправием, которое
до некоторой степени замечалось в обмене между областями
внутри европейской России; из России на восток везлись фа-
брикаты, на запад из Сибири только сырьё. В составе обмена
уже скрывалась мысль о противоположении, о контрасте. Во-
обще сношения Сибири с европейской Россией должны были
представляться как сношения с посторонним миром. Если в
Сибири тоже была сеть перекрещивающихся торговых пу-
тей, то это была самостоятельная сеть, независимая от сети
европейской России, потому что у Сибири был свой север, от-
дельный от севера европейской России, и свой юг, отдельный
от юга европейской России.
Общение сибирского крестьянства с крестьянством ев-
ропейской России этим путём было невелико. Более чув-
ствительное соприкосновение этих двух миров вызывалось
ссылкой и переселением; эти нашествия, направляющиеся
только с одной стороны, также вызывали противопостав-
ление двух областей: одна только высылала колонистов,

129
другая только принимала их. Волна колонистов периоди-
чески напоминала сибирским крестьянам о существовании
где-то какого-то постороннего мира, если сходного по языку
и вере, то отличного по степени культуры. Это противопо-
ставление усиливалось ещё тем, что интересы старожилов с
колонистами приходили в столкновение со ссыльными, и в
довольно враждебное. В силу этих обстоятельств сибирское
население не могло не чувствовать, что оно живёт в стороне
от русского мира, на отбросе. В этом чувстве отдалённости
от центра и заключалось для простого сибирского обывате-
ля сознание его обособленности.
Каждая область должна иметь интеллигенцию, которая
обязана служить местному населению. Если у области нет
своей интеллигенции, вышедшей из рядов местного насе-
ления, приходится служение возложить на пришлые силы.
Хотя и пришлая, эта интеллигенция должна признавать
своё служение крестьянству той области за свой долг перед
этим крестьянством. Тем более туземная интеллигенция,
вышедшая из местного крестьянства, должна ставить себе
за священный долг служение своему родному крестьянству.
Сознание этого долга не могло не возникнуть и в сибирской
интеллигенции. «Эпоха великих реформ», решившая ряд
вопросов русской общественной жизни, заставила и сибир-
скую интеллигенцию обратить внимание на недостатки
общественной жизни в Сибири, на её отсталость в просвеще-
нии, на приниженное положение в ряду других областей им-
перии. Непосредственно перед началом реформ в столичных
журналах появились две статьи, которые для сибиряков не
могли пройти не замеченными. Пейзын поместил в «Совре-
меннике» статью о ссылке в Сибирь. Рассматривая ссылку со
стороны интересов колонии, Пейзын рассказывает о проте-
стах американцев против английской политики и о том, чем
эти протесты кончились. В статье был указан памфлет Пен-
на, который писал: «Что бы мы, англичане, сказали, если бы
мы собрали в Америке всех наших ядовитых змей, скорпио-
нов, москитов, перевезли через океан и высадили бы на бе-
рег Великобритании?». Другая статья Березина о колониях
была помещена в «Отеч. записках»; она была составлена, по-
видимому, по книге Рошера. Автор проводит разницу между
двумя типами колоний, земледельческими и торговыми, и
говорит, что история земледельческих колоний кончается
тем, что они отделяются от своих метрополий. Я не помню,
отнёс ли Березин Сибирь к числу земледельческих колоний,
но такое заключение легко вытекало из статьи и без подска-
зывания автора.

130
2. Первое выступление областников
в 60-х годах

Когда в конце 50-х или в начале 60-х годов сибирская мо-


лодёжь стала съезжаться в столичные университеты, сто-
личную интеллигенцию волновали не те идеи, которые вос-
принимал здесь 10 лет тому назад Ершов. Согласно с этим
углублением требований в столичной интеллигенции и
молодые сибиряки серьёзнее отнеслись к своему будущему
служению, чем Ершов. Столичная журналистика в лице Пей-
зына и Березина указала им на два сибирских вопроса, кото-
рые им предстояло разрабатывать: вопрос о ссылке и вопрос
о колониальной политике; третий вопрос об университете и
абсентеизме молодёжи подсказало им то их личное чувство,
которое привело их на университетскую скамью.
Я приехал в Петербург в 1859 г. уже сибирским патриотом;
здесь я нашёл небольшую колонию молодых учащихся сиби-
ряков, окружавших студента Щукина, сына директора иркут-
ской гимназии. У Щукина были еженедельные журфиксы для
сибиряков. В Щукине я нашёл уже сибирские симпатии, кото-
рые он вывез с собою из Иркутска. К кружку Щукина принад-
лежал молодой художник Песков, тоже сибирский патриот,
носившийся с темой об Ермаке, что он потом и осуществил;
Песков давал обещание, если ему удастся прославиться и вы-
ручить за картины большие суммы, основать на эти деньги
школу живописи в Иркутске. Вскоре этот кружок рассеялся;
Щукин уехал в Томск, а Песков умер. В Томске Щукин позна-
комился с гимназистом Ядринцевым и завёл журфиксы на
манер петербургских. Эти томские вечера длились только
одну зиму; Щукин уехал в Иркутск, Ядринцев в Петербург.
В столице Ядринцев возобновил собрания сибиряков. Были
предприняты меры, чтобы на этих собраниях соединить всех
сибиряков, учащихся в высших школах в Петербурге; они на-
шлись, кроме университета, и в военно-медицинской акаде-
мии, и в духовной академии, и в горном, и даже в морском
корпусах. Всего собралось на вечерах Ядринцева двадцать
человек или немного более того. В числе их были — Черем-
шанский, впоследствии известный психиатр, и Шашков, друг
Щапова, будущий публицист.
В то время в Сибири издавались только официальные гу-
бернские ведомости и всего одна частная газета «Амур» в Ир-
кутске. «Амур» издавался в либеральном духе, но это был ша-
блонный либерализм, не отмеченный никакими местными
особенностями. В газете принимали участие два видных си-
бирских писателя, Загоскин и Вагин, но, тем не менее, газета

131
не поднимала никаких специально сибирских вопросов. Хотя
газета деловито писала по частным вопросам, однако номе-
ра её, попадая в руки сибиряков, учившихся в Петербурге, не
тревожили их патриотического чувства. Сибирское печатное
слово не было голосом колонии, импонирующей метрополии.
Поэтому прибытие номеров «Амура» в Петербург не оживля-
ло сибирское землячество, и оно жило не сибирскими, а сто-
личными интересами, жило жизнью, оторванной от родины.
Впрочем, некоторые столичные влияния и инциденты не
были безразличны для сибиряков. В это время в столице два
русских историка проводили идею федерализма, один, Ко-
стомаров, с кафедры и в литературе, другой, Щапов, только
в литературе. Умы молодых сибиряков были почвой, на кото-
рой семена этой идеи должны были хорошо приняться.
Не мог для сибиряков пройти также бесследно инцидент
в одном из столичных учёных обществ. Заседание общества
было посвящено вопросу о колониях. Член общества Мейен-
дорф (управляющий кабинетом Его Величества) высказал
убеждение, что меры, предпринимаемые правительством
для более густого заселения Сибири, для насаждения в ней
гражданственности и просвещения, угрожают государству
опасностью в будущем: если колония разовьёт свои умствен-
ные и материальные силы, в ней появится стремление к от-
делению от России. Мейендорфу возражал академик Бэр; он
сказал, что отделение земледельческих колоний от метропо-
лий естественное историческое явление и что в этом ника-
кой беды ни для колонии, ни для метрополии нет. Великий
князь Константин поспешил затушевать остроту возраже-
ния; по его мнению, Сибирь совсем не колония, это только
расширение государственной территории.
Капля за каплей скоплялись элементы для составления
сибирской областной программы; к отъезду Ядринцева из
Петербурга главные пункты этой программы были намече-
ны. На первую очередь ставится вопрос об отмене ссылки;
молодые сибиряки думали, что это такой же основной во-
прос для Сибири, как отмена крепостного права для евро-
пейской России, что отмена ссылки составляет почин осво-
бодительного движения в колонии. Затем ставился вопрос о
мануфактурном иге, которое налагает на Сибирь московский
фабричный район. Третий вопрос, почитавшийся одинаково
важным с двумя предыдущими, это был вопрос о сибирской
интеллигенции. Молодые сибиряки сознавали, что Сибирь
была бедна интеллигенцией; образованных сибиряков было
очень мало, контингент сибиряков в университетах и вооб-
ще в высших школах не превышал нескольких десятков чело-
век; ввиду такого печального положения колонии казалось,

132
что юноша, окончивший курс и не желающий возвратиться
на родину, обнаруживает отсутствие чувства гражданского
долга; патриотически настроенные юноши давали себе обе-
щание возвратиться на родину и трудиться только на родине.
Считали за необходимое вести борьбу против абсентеизма
молодых сил Сибири; это приводило к мысли об учрежде-
нии сибирского университета. До отъезда же из Петербурга
было уделено внимание и инородческому вопросу, который
ценили как средство гуманизировать сибирское общество.
Что же касается до вопроса о переселенцах, то так как тогда
переселение в Сибирь совершалось в скрупулёзных дозах, то
переселенческий вопрос исчерпывался одним пожеланием
увеличения переселенческой волны.
Главные нужды края сознаны, программа работы набро-
сана, но в самом сибирском обществе не замечалось никакой
деятельности в соответствии с этой программой. Единствен-
ное учёное общество (географическое в Иркутске) занима-
лось разысканием каменноугольных залежей, описанием
скотопрогонных путей, описанием реки Амура и т. п.; местная
литература и журналистика также игнорировала патриоти-
ческую тенденцию петербургских сибиряков, лелеявших во-
прос о положении колонии.
В 1864 г. несколько сибиряков оставили Петербург и вые-
хали в Сибирь. Ядринцев очутился в Омске, Шашков в Крас-
ноярске.
Подобно Ершову, новое поколение патриотов, возвратив-
шись на родину, было смущено вопросом, как приступить к
исполнению своей задачи — изучать родину и пропагандиро-
вать свои взгляды и чувства. Накопленные администрацией
сведения хранились в недоступных архивах; чтобы изучать
родину по её живому телу, надо было жить среди народа и
путешествовать по стране, на что нужны большие средства.
В ожидании улучшения материальных условий оставалась
одна деятельность: пропагандировать свои взгляды и чув-
ства. Юноша, только что оставивший студенческую скамью,
из трёх главных сибирских вопросов лучше всего сознавал,
конечно, вопрос о нуждах просвещения в стране. И вот пер-
вым выступлением Ядринцева перед сибирским обществом
была лекция о сибирском университете, прочитанная им в
Омске.
Устная проповедь имеет свои преимущества перед печат-
ным словом, но случаи говорить с кафедры представляют-
ся редко; гораздо регулярнее можно вести агитацию путём
периодической печати. Поэтому у молодых сибиряков ещё в
Петербурге зародилась мысль об издании сибирской газеты.
Эта мысль могла осуществиться только в отдалённом буду-

133
щем, но обстоятельства помогли если не вполне осуществить
это намерение, то сделать хотя бы пробу осуществления идеи.
Пробыв в Омске не более года, Ядринцев перебрался в Томск,
где редактор неофициальной части «Томских губернских ве-
домостей» предложил ему и его друзьям принять участие в
газете. Это была первая газета, в которой «Молодая Сибирь»
выступила печатно. Ядринцев поместил в ней свою омскую
лекцию об университете, потом статьи: «Сибирь перед судом
столичной печати» и «Сибирь та ли же Русь?». Две последние
статьи написаны по поводу статей: «Сибирь по большой до-
роге» Шелгунова и «Сибирь та же Русь» Бориса Милютина.
Шелгунов описывает впечатления, полученные им на пути
из Петербурга в Нерчинск; сибирский патриот, прочитав ста-
тью одного из самых бойких публицистов, был обескуражен
тем, что автор ограничился изображением отрицательных
явлений сибирской жизни и не обнаружил ни малейшего
предчувствия, что в стране могут появиться признаки зарож-
дающегося самосознания.
Статья Милютина, помещённая в иркутской газете «Си-
бирский вестник», была вызвана разговорами, которые, по-
видимому, велись в то время в Иркутске; она как будто была
написана в подкрепление мнения великого князя Констан-
тина и в опровержение мнения сибиряков, будто Сибирь и
сибирская жизнь имеют свои особенности. Ядринцев, конеч-
но, должен был указать Милютину на особенности, которые
он замалчивал. Кроме того, в газете была помещена статья о
климате Сибири, в которой был указан контраст между кли-
матом Сибири и климатом европейской России, и ещё статья о
доходах и расходах Томской губернии, в которой посредством
цифровых данных было засвидетельствовано, что львиную
часть доходов с губернии берёт государство и только неболь-
шая часть остаётся на нужды самой губернии.
Этим участием в официальной газете и ограничивалась
пока почти вся деятельность молодых сибирских патриотов.
Научная разработка сибирских вопросов даже и не начина-
лась. Они не знали даже, как взяться за разработку главного
сибирского вопроса, вопроса о ссылке, который скорее, чем
какой другой, мог взбунтовать чувство колонии против не-
справедливой метрополии, вскрыв глубокую пропасть между
интересами колонии и метрополии. Они хорошо понимали,
что в их руках окажется такой аргумент, перед которым пра-
вительство не устоит и будет принуждено отменить ссылку.
Именно в ссылке скрывался стимул, который вечно подогре-
вал бы в стране идею о сепаратизме.
В то время в Томске был чиновник для особых поручений
при губернаторе Классовский, который ранее служил над-

134
зирателем над ссыльно-поселенцами, знал их быт и их отно-
шения к местному населению; он рассказывал интересные
факты об антагонизме сибирских крестьян со ссыльнопосе-
ленцами. Из его рассказов сибирские патриоты поняли, как
много они могли бы сделать для освещения вопроса о ссыл-
ке, если бы они могли лично наблюдать отношения сибир-
ских крестьян к недобровольным колонистам.
Пока они обдумывали план, как устроить эти наблюдения,
стряслось обстоятельство, которое вырвало их из общества и
прекратило их деятельность как пропагандистов сибирского
патриотизма, но относительно добывания материала по во-
просу о ссылке поставило в такие условия, лучше которых и
желать было нельзя.
В Омске, в квартире одного казачьего офицера, была най-
дена прокламация, в которой говорилось об отделении Сиби-
ри от России. Друзья офицера, рассеянные по городам Сиби-
ри, были арестованы, привезены в Омск и заключены в ост-
рог. В числе этих друзей офицера попал в острог и Ядринцев.
К великому своему удовольствию он нашёл здесь ту среду,
которая была нужна ему для наблюдений. Население острога
состояло частью изсибирских крестьян, но преимуществен-
но из бродяг. Антагонизм, который существовал между эти-
ми двумя фракциями населения в сибирской деревне, про-
должался и в остроге. Ядринцев завёл знакомство и с теми, и
с другими и целые часы проводил в беседе с ними. Перед ним
ясно обрисовались две борющиеся фигуры: крестьянин, вер-
хом на лошади, с винтовкой в руке, и бродяга, с котомкой и
туяском, представитель колонии и представитель метропо-
лии. Часто приходилось Ядринцеву присутствовать при пи-
кировке этих соперников. Обе стороны имели случай долго
наблюдать друг друга и составили себе друг о друге опреде-
лённые характеристики, которые и высказывались во время
пикировки. Злобное чувство, с которым стороны говорили
друг о друге, придавало характеристикам артистическую от-
чётливость. Из речей бродяги-чалдонофоба отлично выяс-
нялся портрет чалдона, т. е. сибирского крестьянина, педан-
та порядка и домовитости, мало просвещённого, отлично
ориентирующегося в дремучей тайге, но в мире культур-
ных представлений способного заблудиться в трёх соснах,
а потому легко подвергающегося обману и издевательству.
Из-под резца крестьянина перед глазами Ядринцева вста-
вала фигура «ташкентца» в опорках, шаткого в понятиях о
нравственности, но твёрдого в уверенности о своём превос-
ходстве над чалдоном, не менее г. Азанчевского уверенного
в своём назначении «дилать рифма» в сибирской деревне.
Наблюдения в омском остроге послужили материалом для

135
книги Ядринцева «Община в тюрьме и ссылке», которая
представляет первый протест сибирского жителя против
ссылки в Сибирь.
После трёхлетнего сиденья в тюрьме друзья и соратники
Ядринцева были изгнаны из своей родины. Ядринцев очу-
тился в Шенкурске. Председатель учреждённой в Петербурге
комиссии по тюремной реформе гр. Сологуб, мнение которо-
го склонялось в пользу отмены ссылки в Сибирь, выхлопо-
тал Ядринцеву свободу, вызвал его в Петербург и пригласил
сотрудничать в комиссии. На новой позиции Ядринцеву при-
шлось вести упорную и продолжительную борьбу со своими
противниками. Это было для него тем труднее, что его про-
тивники исходили из чувства человеколюбия к преступнику
и этим косвенно бросали тень сомнения на гуманность за-
щитника отмены ссылки и превосходили Ядринцева своей
эрудицией. Защитнику сибирских интересов пришлось поле-
мизировать с известным юристом Спасовичем. Противники
Ядринцева спрашивали его: «Куда же с отменой ссылки де-
вать преступников?». «Неужели запирать их в пенитенциар-
ные тюрьмы?» — с ужасом спрашивали у сибирского патрио-
та столичные гуманисты вроде г. Ремезова, поместившего
статьи в одном московском журнале. Положение Ядринце-
ва было затруднительное: во всех либеральных журналах
шла дружная пропаганда против пенитенциарных тюрем,
которые изображались, как жестокое изобретение XIX века.
Ядринцеву задавали вопрос: «Куда же девать наших Гамзей
Гамзеичей?», — но не позволяли ограничиться ответом: «Это
уже ваше дело». От него требовали, чтобы, раскрыв вредные
последствия ссылки для Сибири, он же и указал бы русско-
му обществу место, куда девать свои подонки. Боковым дав-
лением вызывали его на защиту пенитенциарной системы.
Спасович спрашивал его: если ссылка такое зло для Сибири,
почему же мы не слышим протестов сибирского общества?
К утешению Ядринцева, года через два после выхода его
книги его идеи были настолько усвоены сибирским обще-
ством, что целый ряд сибирских городских дум послал в Пе-
тербург протесты против ссылки. Спасович по-рыцарски от-
казался от прежнего своего мнения. В обществе и в сферах
также стали появляться противники ссылки. Профессор Фой-
ницкий постоянно выражал сочувствие идеям Ядринцева.
Впоследствии против ссылки заявили себя Саломон и Дриль.
Наконец ссылка была отменена царским указом.
Правда, сказанная хотя бы устами младенца или устами
дикаря, побеждает.
Самая глубокая эрудиция бессильна против декларации
неподдельного чувства. Смелость в борьбе с учёными юри-

136
стами Ядринцеву придавало сознание, что его устами гово-
рит население области; он с гордостью смотрел на себя как
на посла Сибири к русскому обществу, отправленного не учё-
ные споры вести, а заявить о желании сибирских жителей.

3. Завершение разработки сибирского


областничества

Отмена ссылки, последовавшая уже после смерти Ядрин-


цева, была одною из крупных заслуг его перед своей роди-
ной. Другая агитация Ядринцева по не менее важному вопро-
су, по вопросу об университете, увенчалась успехом ещё при
его жизни.
Идея о сибирском университете стоит в связи с вопро-
сом об абсентеизме сибирской молодёжи, об отливе свежих
умственных сил из области. Вследствие отсутствия высших
образовательных заведений в крае сибирская молодёжь на-
правлялась в умственные центры европейской России, преи-
мущественно в столицы. Студенческие годы — это та пора у
человека, когда он начинает впервые интересоваться обще-
ственными вопросами и когда он начинает принимать уча-
стие в общественной жизни. Если университет, в котором он
учится, находится не на его родине, то он примыкает к новой,
чужой ему по рождению, среде, увлекается её интересами, а
связь его с его родиной ослабевает. Дело кончается полным
разрывом с родиной, что совершается тем легче, чем меньше
развита гражданственность на его собственной родине, чем
меньше население его родины воспитано в идеях местного
патриотизма. Из этих соображений для сибирских патриотов
вытекали две задачи: 1) агитация в пользу снабжения Сибири
высшими учебными заведениями, в особенности в пользу от-
крытия университета, и 2) пробуждение в областном населе-
нии интереса к местной общественной жизни, заботливости
о местных нуждах, словом, воспитание местного населения
в идеях местного патриотизма. В целях последнего необхо-
димо было положить начало местной прессе с определённой
местно-патриотической окраской.
За осуществление университетской идеи взялся вновь
назначенный в Сибирь генерал-губернатор Казнаков; ещё
до отъезда генерала из Петербурга Ядринцев подал ему за-
писку о необходимости открытия университета в Сибири, и
генерал пригласил Ядринцева на службу в Омск. В истории
открытия сибирского университета Ядринцев сыграл значи-

137
тельную роль; Флоринский в своих воспоминаниях отрицает
инициативу Ядринцева в этом деле, приписывает её себе, но
в кругу сибирских патриотов сохранилось совершенно про-
тивоположное предание. Так или иначе было дело, во всяком
случае вне сомнения, что Ядринцев был самым неутомимым
популяризатором этой идеи в литературе и обществе. Он по-
сылал статьи об университете в столичные журналы, писал
статьи в газету «Сибирь», которая издавалась в Иркутске,
помогал генералу Казнакову, руководил, по его поручению,
собиранием статистических сведений о просвещении в Си-
бири, старался расположить в пользу сибирского универси-
тета влиятельных лиц, как П. П. Семёнов и Деспот-Зенович,
отбивал возражения тех, которые находили опасным с госу-
дарственной точки зрения основание университета в мужиц-
кой области без поместного дворянства. Мысль о сибирском
университете появилась задолго до литературного дебю-
та Ядринцева, но его заслуга состоит в том, что он выяснил
остроту потребности открытия университета в Сибири, рас-
толковал, от какого местного зла это заведение спасёт стра-
ну, указал те обстоятельства, которые вопрос об универси-
тете из общепросветительного обращали в узко-областной,
сибирский вопрос.
Университет открыт, мечта Ядринцева исполнилась. Ис-
полнилось и ещё одно желание Ядринцева — возникла мест-
ная патриотическая пресса.
Ещё в Шенкурске, во время ссылки, Ядринцев принял дея-
тельное участие в «Камско-Волжской газете», издававшейся
в Казани. Он писал в ней по вопросам, находящимся в связи с
областнической тенденцией: о местном патриотизме, о важ-
ности провинциальной печати, о децентрализации умствен-
ной деятельности, о гибельном влиянии сосредоточения
всей государственной жизни в Петербурге. В видах привле-
чения сибирских подписчиков редакция щедро давала место
и статьям о Сибири, так что плодовитое перо Ядринцева пре-
вратило казанскую газету едва ли не наполовину в печатный
орган Сибири.
По закрытии «Камско-Волжской газеты», когда уже Ядрин-
цев получил свободу и жил в Петербурге, иркутские друзья
Ядринцева купили иркутскую газету «Сибирь» и пригласи-
ли Ядринцева участвовать. На страницах «Сибири» молодые
сибиряки, друзья Ядринцева, сотрудничали вместе с людь-
ми предшествующего поколения, с Вагиным и Загоскиным.
С приобретением газеты «Сибирь» пропаганда сибирских
патриотических идей попала в лучшие условия, чем в каких
она была в «Камско-Волжской газете». Во-первых, газета из-
давалась на территории самой Сибири, во-вторых, вопросы

138
и события обсуждались только сибирские. Это был первый
печатный орган сибирских патриотов. Патриоты писали без
вознаграждения; гонорар газета платила только политиче-
ским ссыльным (вероятно, не всем).
Когда генерал Казнаков оставил свой пост в Омске, и
Ядринцев переселился из Омска в Петербург. Здесь он стал
издавать газету «Восточное обозрение», предназначенное
для Сибири. В этой стадии развития сибирской журналисти-
ки сибирский публицист очутился в условиях, которые были
настолько благоприятнее прежних, насколько положение ре-
дактора лучше положения сотрудника. Тут он был не только
свободен в употреблении своего пера, но мог по своему усмо-
трению располагать в газете посторонний материал.
Это был особенный редактор. До той поры Сибирь ничего
подобного не знала. Это не был капитан, который управлял
судном, но самого его не было видно за бортами; это был ко-
мандир, который вёл своё судно, стоя на вахтенном мости-
ке. Ядринцев открыто позировал перед своей аудиторией во
весь свой рост; он делился с аудиторией своими печалями,
своими радостями и своим негодованием; читатель видел,
когда редактор блаженствовал, когда он терялся в смущении,
когда негодовал и когда впадал в уныние. Он чувствовал себя
Парсивалем, везущим своей родине будущее, сознавал своё
исключительное положение и гордился им. Для него не суще-
ствовало других интересов, кроме интересов Сибири; он жил
только для Сибири и приносил себя в жертву её интересам
целиком. Он так был неотделим от Сибири, так срощен с нею
всеми своими фибрами, что никто из его современников не
имел права претендовать на ту же позицию, какую он зани-
мал в отношении к Сибири, подобно тому, как никто не впра-
ве становиться в середину между сыном и матерью. Когда же
находился дерзкий человек, который обнаруживал претен-
зию на такую же позицию, Ядринцев считал своим законным
правом, изобличив ложную претензию, предать самозванца
бичеванию, что он и сделал в одном случае. Справедливо ска-
зал в своей заметке об Ядринцеве Викт. Острогорский, что од-
на из важнейших его заслуг перед Сибирью та, что он первый
дал сибирскому обществу почувствовать значение и могуще-
ство печатного слова.
В Томске издавался одновременно третий сибирский ор-
ган — «Сибирская газета». В ней принимали главное участие
политические ссыльные: Клеменц, Волховской и Чудновский.
Сибирский тон поддерживался её редактором Адриановым,
да сотрудники и сами не рознили с двумя другими патриоти-
ческими газетами и иногда становились на одну почву с сибир-
скими патриотами. Чудновский, впадая в роль оскорблённого

139
сибиряка, взывал в газете: «Dеlеndа еst Сarthаgо <Карфаген
должен быть разрушен (лат.)>! Ссылка ещё не отменена!».
В том же Томске была основана другая газета — «Сибир-
ский вестник». Редакция новой газеты заявила, что она своей
задачей ставит защиту русского дела в Сибири; под этим она
разумела полемику с тремя патриотическими газетами, т. е.
с «Восточн. обозрением», с «Сибирью» и с «Сибирской газе-
той». Три патриотические газеты дружно поддерживали друг
друга, отбиваясь от инсинуаций «Сибирского вестника», ко-
торый не стеснялся прибегать и к тайным доносам. По его
доносу «Сибирь» была закрыта; та же участь постигла вскоре
и «Сибирскую газету». Тогда Ядринцев перенёс «Восточное
обозрение» в Иркутск, но, удручённый смертью жены, по на-
стоянию друзей оставил газету и уехал в Петербург. Сначала
газету редактировал Ошурков, потом Ушаков, оба продолжа-
ли вести её в ядринцевском направлении. После Ушакова ре-
дакция попала в руки политического ссыльного, Демьянов-
ского, при котором главным сотрудником и вдохновителем
газеты стал Зайчневский, также политический ссыльный.
Зайчневский повёл газету в узко-партийном направлении;
он из органа областных сибирских интересов превратил её
в орган той партии, к которой сам принадлежал в европей-
ской России. Сибирские вопросы из газеты исчезли; вместо
них внимание сибиряков занималось длинными рассказами
о движении бельгийских рабочих. Содержание газеты ни-
сколько не приноравливалось к потребностям сибирского
читателя, как их понимал Ядринцев. Задачей газеты стало
не пробуждение областного самосознания, а воспитание от-
дельных лиц в духе партии и рекрутирование последней си-
бирскими юношами.
Так кончился золотой век патриотической печати. Все три
патриотические газеты прекратили своё существование или
превратились в партийные, перейдя в руки не-сибиряков.
Теперь нет ни одной патриотической газеты, а есть газеты
социал-демократов, партии народной свободы, союза 17
октября и т. д.
Под давлением этих фактов у редакции существующих
газет сложилось отрицательное мнение об областнической
идее. Думают, что областническое движение в Сибири было
временным явлением, коренившимся только в отрицатель-
ных фактах сибирской жизни, но теперь законодательная
деятельность русского правительства устранила условия,
питавшие сибирское областничество, и нет надобности под-
держивать идею об нём. Поддерживать её был смысл, когда
существовала ссылка, а сибирский университет отсутство-
вал, но теперь ссылка отменена, а университет сибирскому

140
населению дарован. Остаётся один только отрицательный
факт — на Сибирь не распространена земская реформа; толь-
ко за этим дело стало; как только будут введены земские
учреждения, недовольство сибирского общества должно
окончательно прекратиться, а тогда и совсем конец сибир-
скому областничеству.
После Ядринцева никто не проповедывал о сибирском об-
ластничестве; не значит ли это, спрашивали, что это было
явление временное? Жизнь развернулась и сделала эту идею
праздною, а те, которые ещё и теперь настаивают на ней, впа-
дают в заблуждение, принимая временное за постоянное.
Но если мы добросовестно разберёмся в этих фактах, вни-
мательнее отнесёмся к вопросам, действительно ли сибир-
ское областничество коренится только в отрицательных фак-
тах сибирской жизни и действительно ли законодательная
деятельность русского правительства устранила условия, пи-
тавшие сибирскую областническую тенденцию, то убедимся,
что заблуждение заключается не в том, что временное тече-
ние принято за постоянное, а в том, что временное затишье,
временный застой приняты за нормальный порядок.
Действительно ли сибирское областничество коренится
только в отрицательных фактах сибирской жизни?
Высказана была мысль, что тенденция, которую теперь
называют областничеством, а прежде называли местным
патриотизмом, возникла в Сибири только в 60-х годах, когда
впервые появились признаки общественного самосознания
в Сибири, когда сибирская интеллигенция впервые замети-
ла униженное положение своей родины сравнительно с ме-
трополией, и что провозглашённое ею областничество пред-
ставляло протест против несправедливостей, тяготевших
над Сибирью.
Это неправда. Сибирский патриотизм проявился, как чи-
татель убедился из первой главы нашего труда, задолго до
60-х годов; известно, что уже в 40-х годах в Сибири выска-
зывалась мысль, что естественное богатство Сибири есть
достояние местного населения. Сибирские же патриоты
появились ещё ранее: имена Словцова, Ершова, Мордвино-
ва отодвигают начало этого течения к 30-м годам прошлого
века. Тенденция вышла из чувства обособленности, которую
бессознательно чувствовало сибирское крестьянство и кото-
рая покоилась на территориальной базе. За тридцать лет до
Ядринцева она уже жила в умах интеллигентных сибиряков,
но в виде смутного чувства, без практического применения.
В 60-х годах, когда русская мысль политически значительно
созрела, сибирская тенденция облеклась в более определён-
ные формы. В 60-х годах патриоты пристальнее вгляделись в

141
условия сибирской жизни, нашли в ней отрицательные сто-
роны и указание на них поняли как средство для пропаганды
тенденции. И до этого момента тенденция уже жила в умах и
иногда проявлялась в литературе, но патриоты не сознавали
тех отрицательных фактов, которые теперь хотят выдать за
источник тенденции. Очевидно, не в них дело. Дело в том, что
население всякой территории, особенно если она крупная,
желает не только устранить недостатки своей общественной
жизни, но и вообще быть самотворцом собственной судьбы.
Теперь ответим на другой вопрос: действительно ли законо-
дательная деятельность русского правительства устранила
условия, питавшие областническую сибирскую тенденцию?

4. Пять сибирских областных вопросов


Три вопроса, около которых главным образом вращалась
мысль сибирских областников:
1) Ссылка уголовных в Сибирь.
2) Экономическая зависимость Сибири от московского ма-
нуфактурного района и
3) Абсентеизм молодёжи или отлив умственных сил из Си-
бири в европейскую Россию.
Кроме того, ещё два вопроса: переселенческий и инород-
ческий.
Первые три вопроса надо выделить: это те вопросы, кото-
рыми Сибирь импонирует европейской России как колония
своей метрополии, поднятием которых Сибирь протестует
против политики метрополии. Эти вопросы можно назвать в
отношении к Сибири внешними, в отношении к европейской
России колониальными, центробежными. Два последних во-
проса будут внутренними. Впрочем, в связи с переселенчес-
ким вопросом стоит вопрос о поземельном фонде в Сибири, где
интересы колонии сталкиваются с интересами метрополии.
Из трёх главных интересов законодательная власть дей-
ствительно один упразднила, это вопрос о ссылке, но и то не
совсем. Подобно тому, как рассказывается в одной легенде, че-
ловек, обладающий волшебным искусством врачевания, исце-
ляет больного, тело которого покрыто коростой, но оставля-
ет нетронутым небольшой участок коросты, который потом
вновь распространяется по всему телу, и русское правитель-
ство, врачуя больное тело русского государства, не уничтожа-
ет болезнь до корня, не отменяет старый порядок без следа,
а в виде исключения оставляет частицу зла, чтобы потом,
если понадобится, к этому исключению прибавить другое и

142
т. д. Это со ссылкой и случилось: когда японские войска всту-
пили на Сахалин, города и волости Сибири были наводнены
сахалинскими каторжными. Возвращение ссылки на этом не
остановилось; в газетах появилось известие, что есть проект
Берёзовский и Туруханский края обратить в место ссылки. Не
следует ли отсюда вывод, что если бы отрицательные факты
сибирской жизни были законодательной властью устранены,
областное население всё-таки должно быть готово к возврату
старых зол, должно постоянно поддерживать себя в оборони-
тельном положении, и местный патриотизм должен неустан-
но бодрствовать. Подобные опасения прекратятся только в
том случае, когда область получит такое широкое самоуправ-
ление, которое могло бы явиться действительной могуще-
ственной поддержкой общественному мнению.
Ещё в менее и значительно в менее удовлетворительной
степени разрешены другие сибирские вопросы.
Под университетским вопросом сибирские публицисты
разумели не открытие только университета, а прекращение
отлива молодых сил из края; на университет смотрели как
на одно из средств к тому. Если открытие университета не
устранило этого зла, то нельзя и говорить, что с открытием
университета этот сибирский вопрос упразднился. И в самом
деле, университет, если он даже и состоит из полного числа
факультетов, не может дать всего разнообразия научных зна-
ний и профессий, в которых нуждается область, и потому мо-
лодёжь в поисках специальных знаний в значительной степе-
ни будет отливать в другие культурные не местные центры.
В деле насаждения высшего образования сибирскому обще-
ству предстоит ещё очень много работы, и много ещё време-
ни пройдёт, когда в Сибири наступит более нормальное по-
ложение, когда процент туземной интеллигенции к пришлой
будет такой же, какой существует в других областях империи.
Ввиду всего этого этот сибирский вопрос можно считать едва
затронутым, и полного его разрешения надо ожидать в очень
отдалённом будущем.
Ещё менее затронут или, вернее, почти совсем не затронут
сибирскими областниками 60-х годов третий вопрос — эко-
номический, потому что между ними не было финансиста.
А между тем это самый главный сибирский вопрос: только
с разрешением его могут разрешиться в желательном смыс-
ле и все другие вопросы. Это вопрос об устройстве сибирских
финансов, вопрос о правильном областном хозяйстве, о защи-
те естественных богатств Сибири от государственного расхи-
щения и защите сибирского труда от эксплуатации в пользу
московской мануфактуры. Судьба этого вопроса зависит от
колониальной политики государства в отношении к Сибири.

143
Обыкновенно метрополии усваивают своекорыстную по-
литику в отношении своих колоний. Это понятно: метропо-
лия занимает какую-нибудь страну, населённую дикарями, с
целью обогащения на счёт естественного богатства этой стра-
ны. К судьбе дикарей, прежних хозяев страны, завоеватель
относится безучастно, как к чужому племени, и природное
богатство, откуда дикарь черпал средства своего существо-
ванья, объявляет достоянием не туземцев, а метрополии. По-
том страна населяется колонистами из метрополии, дикари
уменьшаются в числе или совсем исчезают, но своекорыст-
ная политика метрополии остаётся.
Кроме трёх главных вопросов, охватывающих интере-
сы целой области, сибирскими областниками выдвигались
ещё два отдельных вопроса, касающихся только некоторой
части сибирского населения. Это вопросы переселенческий
и инородческий, — вопрос об упорядочении переселения,
о правильном размещении переселенцев и пр., и вопрос об
улучшении быта инородцев и о борьбе с вымиранием некуль-
турных племён. Хотя эти вопросы относятся только к части
сибирского населения, но разрешением их заинтересовано и
остальное население.
Перед освобождением крепостных крестьян массовых
переселений в Сибирь не было; в год едва ли переходили в
Сибирь из-за Урала более 2000 человек добровольных пере-
селенцев. Это огорчало сибирских патриотов, которые нахо-
дили жидкость населения условием неблагоприятным для
развития культуры. С падением крепостного права в Сибирь
ринулась масса переселенцев. Правительство, в лице мини-
стра Дм. Толстого, ставило препятствия этому движению;
сибирские патриоты протестовали против министерских
мер. Когда появились известия о бедствиях переселенцев,
Ядринцев принял горячее участие в освещении их положения
путём журналистики и сам ездил в переселенческие районы.
Но когда массовые переселения ещё более увеличились и ког-
да возникли конфликты между новосёлами и старожилами,
Ядринцеву пришлось взять под свою защиту старожилов. Ес-
ли нашлись литераторы, которые в этих столкновениях не
могли сохранить беспристрастие и клеветали на сибирского
крестьянина, то в среде чиновников такого нелицеприятия,
конечно, было ещё более. Бой из-за новосёлов и старожилов
произошёл даже в Петербурге в Вольно-экономическом об-
ществе: Ядринцев выступил в диспуте с одним чиновником-
статистиком, проявившим сильную ненависть к сибирскому
крестьянству, которое на том же заседании нашло себе защит-
ника, кроме Ядринцева, в лице А. А. Кауфмана. В последнее
время конфликт между старожилами и новосёлами ещё более

144
увеличился, превратившись в острый вопрос о поземельном
фонде Сибири. Вопрос этот дебатировался в томских комисси-
ях, обсуждавших основные положения областного сибирского
союза и положения введения земства в Сибири, а также шум-
но обсуждался выборщиками-крестьянами на предвыборных
собраниях перед выборами в первую Государственную думу.
Инородческий вопрос так интересовал Ядринцева, что
он посвятил ему отдельную книгу «Сибирские инородцы».
Ядринцев написал три книги: «Сибирь как колония», «Об-
щина в тюрьме и ссылке» и «Сибирские инородцы». В этих
трёх книгах сибирского публициста отразилась симметрия
сибирских вопросов. В первой он занят общими вопросами
Сибири; он делает в ней закладку будущего колонии, имеет
в виду судьбу всего населения Сибири, является адвокатом
не какой-нибудь одной расы или класса, а адвокатом области
как целого. Вторую книгу он посвящает ссыльному элемен-
ту сибирского населения, в большинстве принадлежащему
к русскому, т. е. господствующему в колонии племени, но не
имеющему шансов на участие в строительстве будущего ко-
лонии; по крайней мере, участие этого элемента в этом деле
сомнительно. В третьей книге Ядринцев занимается судьбой
инородческого элемента, чуждого русскому племени, но не
лишённого права участвовать на равных правах с русским
элементом в устроении будущей судьбы колонии. Эти по-
следние два элемента, по природе своей совершенно различ-
ные, имеют одно общее: это два оселка, на которых пробует-
ся степень гуманности сибирского патриотизма. И ссыльные,
и инородцы одинаково несчастные люди. Чувства, вызы-
ваемые ими, ставят сибирского патриота в величайшее за-
труднение. Гуманные криминалисты европейской России,
писавшие о ссылке в радикальных журналах, говорили, что
только чёрствое, жестокое сердце может настаивать на отме-
не ссылки, потому что отмена подразумевает замену ссылки
ужасным одиночным заключением в тюрьме. В то же время
в тех же радикальных журналах публицисты-дарвинисты,
вернее, мальтузианцы, писали, что будущее принадлежит ис-
ключительно высшим расам, какова, например, благородная
арийская раса, а низшие неблагородные расы самой приро-
дой обречены на вымирание, и что всякие усилия наивных
гуманистов отменить этот печальный роковой приговор бес-
сильны; природа не сантиментальна.
Эти противоречия ставили сибирского патриота в нераз-
решимое затруднение. С одной стороны — подонки русско-
го общества, попорченные, нередко озверевшие люди или
дегенераты; они разоряют крестьянские дворы, совершают
грабежи, зверские убийства, насилуют женщин, иногда тер-

145
роризируют население целых волостей, а сибирским патри-
отам внушали: «Не выталкивайте их из своей страны. Ведь
это только больные люди. Покорите их своим милосердием,
перевоспитайте гуманным отношением к ним, и они будут
добрыми гражданами вашей родины».
С другой стороны — дикари, которые смотрят на вас крот-
кими детскими глазами, которые поражают путешественни-
ков своей феноменальной честностью и своими райскими
правилами общественной жизни, уважением чужой собствен-
ности, отсутствием запоров и замков на дверях амбаров и ма-
газинов и общностью имущества; голодный и разорившийся
свободно идёт к чужому котлу и чужому гардеробу. А сибир-
ским патриотам говорили: «Плюньте на них! Предоставьте
их той жестокой участи, какая им предназначена. Вам не из-
менить железного закона истории, который против них. Им
не суждено иметь будущего, им предоставлено только по-
служить удобрением почвы, на которой должна возникнуть
и развиться жизнь более счастливой расы».
В камерах сердца сибирского патриота давалась очная
ставка петербургскому гуманисту-криминалисту с петер-
бургским мальтузианцем.
Итак, из трёх основных сибирских вопросов один — эко-
номический — ожидает разрешения только в отдалённом
будущем, другой вопрос, о сибирском абсентеизме, далеко
не разрешён открытием университета и технологического
института, и только третий, вопрос о ссылке, упразднён, да
и то не вполне. Такая последовательность в разрешении со-
впадает с мерой остроты вопросов. Самый острый вопрос, на-
правленный против явления, наиболее оскорблявшего чув-
ства сибирского населения, — вопрос о ссылке. Абсентеизм
также явление, оскорбительное для Сибири; страна не имеет
своей интеллигенции, ею управляют и руководят чиновни-
ки, присылаемые из других областей; это аттестует сибир-
ское население как бездарное и невежественное. Явление,
вызывающее третий вопрос, — экономическая зависимость;
сложность этого явления замаскировывает обиду, которая в
нём заключается, и потому отрицательное отношение к не-
му сибирского публициста не так направлено. Первые два
вопроса, о ссылке и абсентеизме, разрешаются юридическим
гением; стоит только сознать несправедливость этих явле-
ний, и всякому уму станет ясно, что явления должны прекра-
тить своё существование. Не то с экономическим вопросом;
здесь можно прекратить экономическое порабощение, но
остаётся экономическое соревнование или соперничество с
другими областями. Поэтому вопросы о ссылке и абсентеиз-
ме будут питать областническую тенденцию до тех пор, по-

146
ка будет существовать хотя бы тень этих явлений, но эконо-
мический вопрос будет всегда её поддерживать, потому что
всегда будет экономическое соревнование областей. Отсюда
вывод: областническая тенденция будет существовать, пока
существует Сибирь.
Относительно Сибири долго вёлся спор — колония ли
она. Вел. кн. Константин утверждал, что Сибирь не колония,
а расширение империи к востоку, т. е. составляет с другими
частями империи однородное целое. Но вопрос решается не
смежным или отдалённым от метрополии положением стра-
ны, а тем, входила ли страна в состав метрополии в момент
образования государства в метрополии, и если не входила,
а присоединена после, то после присоединения страны при-
менялась ли к ней так называемая колониальная политика.
Мы знаем, что русское государство прожило 700 лет прежде,
чем присоединилась к нему Сибирь. Мы знаем далее, что во
всякую эпоху самый драгоценный продукт Сибири объяв-
лялся изъятым из использования колонистами, подвергался
энергическому извлечению из страны в пользу государства
и исчезал из страны, не принесши ей никаких благих послед-
ствий. В начале сибирской истории был объявлен государ-
ственной регалией соболь (ни один соболь не поступал на
свободный рынок, весь поступал в государеву казну), потом
такой же регалией стало золото; теперь благодаря г. Ники-
тину сибирские леса вырубаются в пользу казны, игнорируя
связанные с ними интересы будущих поколений Сибири; мы
знаем, что Васильчиков собирается использовать в интере-
сах метрополии земельный фонд Сибири, не справляясь с
чувствами сибирских крестьян. Что же это, как не своеко-
рыстная колониальная политика?
Для сибирского населения, конечно, не то важно, как на-
зовут Сибирь, колонией или расширением, а важно то, какая
политика к ней применялась, своекорыстная или великодуш-
ная. И если сибирские публицисты настаивали на том, что
Сибирь — колония, если того же мнения был и Ядринцев, отме-
тивший это тем, что главный свой труд, в котором он обозрева-
ет все сибирские вопросы, он назвал «Сибирь как колония», то
это значит только то, что сибирские публицисты чувствовали,
что эта фраза: «Сибирь не колония, а расширение» говорится
для того, чтобы устранить мысль, будто русская политика не
делала различий между метрополией и колонией.
Вопрос об эксплуатации естественного богатства Сибири
намечен давно, раньше вопросов о ссылке, университете и
др.; ещё в сороковых годах появилась мысль, что естествен-
ное богатство Сибири есть достояние области; но сибирская
публицистика ушла главным образом на разрешение вопро-

147
сов о ссылке и об университете, а экономическому вопро-
су уделила внимания значительно менее. Это прежде всего
потому, что этот вопрос сложнее и для разрешения труднее,
чем другие, и требует от публициста специальной подготов-
ки. Тут сибирское население вступает в конфликт не только
с правительством, но и со своекорыстной и могущественной
московской буржуазией; тут открывается отсутствие соли-
дарности интересов сибирского крестьянина с интересами
московского рабочего. Разрешение этого вопроса — длинная
история, и странным представляется мнение, заявленное в
сибирской прессе, будто все сибирские вопросы, питавшие
областническую тенденцию, разрешены. Вопрос этот разре-
шится только передачей заведывания народным хозяйством
и эксплуатацией естественных богатств Сибири местному
населению, т. е. коллегии из выборных чинов, областной ду-
ме. Время этой передачи не близко, и существование област-
нической тенденции в крае будет длиться, пока не совершит-
ся эта передача.

5. Будущее сибирской областнической


тенденции

Областническая тенденция — то же, что и местный патри-


отизм. Отрицать её — это значит лишать сибиряков права на
местный патриотизм, на сибирефильство. Термин «местный
патриотизм» упразднился бы только в том случае, если бы
Сибирь стала независимым государством; но перестал бы
существовать термин, а тенденция осталась бы. Отпал бы
только эпитет «местный»; стали бы вместо «местный патри-
отизм» говорить просто «патриотизм», вместо «областная
тенденция» стали бы говорить «государственная тенден-
ция». Но верящие, что политический гений русского народа
создаст такие законодательные нормы, которые доставят
областям возможность развивать энергию свойственной им,
и особенно колониям, центробежной силы, не теряя солидар-
ности с другими областями империи, не нуждаясь в отпаде-
нии от общегосударственного тела, должны признать, что
областническая тенденция, покоящаяся на экономическом
соревновании частей государства, имеет право на столь же
долгий срок существования, как само государство.
Существует заблуждение, будто областническая тенден-
ция имеет оправдание только в тех случаях, если область вы-
деляется из состава государства своими этнографическими

148
особенностями и историческими традициями. В то же время
сибирским областникам указывали, что жизнь человечества
идёт к уничтожению этнографических клеток, на которые
оно разбито, а не к заведению новых, вроде той, которую буд-
то бы сибирские областники хотят сделать из Сибири. Таким
образом, одни и те же люди только за этнографической клет-
кой признают право на пропаганду областнической идеи, и
эту самую клетку обрекают на смерть.
Обширная империя не может не расчлениться на отдель-
ные области, хотя бы связь между ними и продолжала сохра-
няться. Это расчленение должно установиться не на этногра-
фических, а на экономических особенностях в силу того, что
физические условия в разных областях империи различны.
Сибирь в ряду других областей, в которых проявляется стрем-
ление к областничеству или автономии, выделяется тем, что
в ней эта идея не связывается и не связывалась с националь-
ной идеей. Основа сибирской идеи чисто территориальная.
Первый крик нарождающегося сибирского областничества,
раздавшийся в 40-х годах: «Естественное богатство Сибири
есть достояние области!» удачно сразу наметил область эко-
номических интересов как базу сибирского областничества,
и эти слова станут главным лозунгом сибирских патриотов.
Да и в обособленных этнографически областях, как Поль-
ша и Малороссия, обособление зиждется главным образом на
почве экономических интересов, а этнографические особен-
ности служат только побочным средством для пропаганды.
И если мы пробежим ряды областей русского государства, в
которых более или менее интенсивно выразилось местное
чувство, то мы увидим, что этнографические особенности
выступают не везде одинаково выпукло, и что бывает, что об-
ласть этнографически ничем не отличается от господствую-
щего великорусского племени, а местное чувство достаточно-
таки в ней интенсивно. Всех далее от государственного
племени отстоит Финляндия; язык даже не арийский, рели-
гия лютеранская, история области шла независимо от им-
перской до Александра I. Польша уже ближе: язык, хотя и не
русский, но всё же славянский; религия католическая, более
близкая к православию; к империи страна присоединилась
ранее Финляндии. Ещё ближе Малороссия: язык русский, хо-
тя и не великорусский; вера та же, православная; независимая
от империи история короче, общих исторических преданий
много. Наконец маленькая область уральских казаков; язык,
вера, историческая жизнь те же самые, но своеобразный эко-
номический быт резко отмежёвывает эту область от осталь-
ного русского мира. Всё природное богатство области, земля,
луга, рыба в реке, соль и пр., состоит в общем пользовании

149
всего населения, нераздробленном по селениям: это пользо-
вание регулируется старым записанным обычаем и новыми
постановлениями войскового круга (по нынешней термино-
логии, казачьего хозяйственного собрания). Это сплачива-
ет население, изолирует от остальной империи и выделяет
местный патриотизм из общерусского не менее сильно, чем
в Малороссии. Уральский казак также резко противопостав-
ляет своё местное остальному русскому, как и украйнофил, а
между тем этот сепаратизм чувства образовался без всяких
этнографических и традиционных источников.
Хотя в области уральских казаков выделение местных
финансов из общегосударственного хозяйства не проведе-
но вполне, но как бы признано в принципе. Тот же принцип
следует провести и в Сибири, которая также живёт в эконо-
мическом и административном обособлении. Отсутствие
дворянства, оторванность от великорусских традиций, инди-
видуализм в сельском мире, распыление земельной общины
и tаbula rаsа <чистый лист (лат.)> в сфере землеустройства,
нахождение в крае многочисленных некультурных рас, дру-
гие физические условия, другое направление рек, другие
морские берега и другие заграничные соседи — всё это по-
воды к тому, чтобы сибирское хозяйство, сибирские финансы
были выделены из общеимперских. Сибирская мысль долж-
на сосредоточиться на разработке вопроса о местных финан-
сах, и кафедра финансового права в сибирском университете
должна привлечь на себя особенное внимание сибирского
общества. Для контроля над расходованием местных финан-
сов должен быть создан местный законодательный корпус,
областная дума. Это выделение сибирских финансов отрази-
лось бы на развитии колонии в высшей степени благопри-
ятно. Децентрализация государственных финансов повлекла
бы децентрализацию всей общественной жизни. Централи-
зация власти, распоряжающейся финансами, стягивает в од-
ну точку весь класс людей, правящих производительностью
страны, сюда сбегаются все предприниматели, а за ними и все
профессиональные работники, художники и производители
умственного труда. Здесь скопляется громадное умственное
богатство, высшие учебные заведения, библиотеки, музеи
промышленности, искусства и науки, здесь сосредоточива-
ется вся издательская деятельность, вся журналистика, вся
артистическая деятельность. Чем обширнее территория, тя-
готеющая к одному центру, тем остальное пространство обе-
здоленнее и пустыннее в культурном и духовном отношениях.
Единственное спасение окраин от опустошающего действия
централизации заключается в учреждении областных дум
с передачей им распоряжения местными финансами. Тогда

150
предприниматели не будут уезжать за тысячи вёрст от своей
области и жить вдали от неё для проведения в центральных
канцеляриях своих хозяйственных проектов; держатели де-
нежных фондов будут оставаться в области вблизи от учреж-
дений, заведывающих областным хозяйством; собираемое с
областной территории богатство будет скопляться в области.
Это вызовет потребность в лицах, создающих культурную об-
становку; изобретатели, художники, артисты и всякие талан-
ты не будут иметь нужду отправляться в столицы и там ис-
кать оценки и фортуны. В областях разовьются свои центры,
способные соперничать со столицами. Культурное движе-
ние в областях получит независимость от государственного
центра и будет развиваться в большем согласии с местными
условиями. Некоторые области находятся в исключительных
условиях, которые дают им надежду легче установить спра-
ведливые экономические отношения, чем в других областях,
удручённых традициями. В этих условиях счастье этих ис-
ключительных областей, но, не обладая свободой для того,
чтобы самим устраивать свою судьбу, они не могут овладеть
этим счастьем. Сибирь принадлежит к числу этих счастливых
областей. Её молодое общество представляет открытое поле
для реформ и законодательных экспериментов, которые мо-
гут быть произведены без ломки укоренившихся понятий,
обычаев и привычек, потому что ломать нечего. Но развитие
жизни в Сибири происходит не в соответствии с благопри-
ятными для прогресса местными условиями, а в зависимости
от темпа жизни в метрополии.
На сельскохозяйственной выставке в Кургане я имел слу-
чай обменяться фразами с Богдановичем, бывшим тоболь-
ским губернатором, убитым потом в Уфе. Я высказал пожела-
ние введения в Сибири какой-то прогрессивной меры, хотя
она в европейской России ещё не введена по причине, уважи-
тельной только для европейской России. «Ишь вы, — сказал
он мне, — захотели, чтобы колония пользовалась лучшими
условиями жизни, чем метрополия!» Сибирское общество,
развиваясь политически, не может не сознавать, что про-
гресс области замедляется условиями, стоящими вне обла-
сти, а это ведёт только к излишнему раздражению. А между
тем, если б развитие жизни в областях было бы поставлено
в более независимое от центра положение, Сибирь в некото-
рых случаях могла бы послужить почвой для полезных поли-
тических опытов, стать примером для других областей и сде-
латься опорой для развития демократических учреждений в
европейской России.

1907

151
О происхождении
географического имени
Сибирь
В «Известиях Императорского Томского университета»
В. М. Флоринский поместил «Заметку о происхождении слова
Сибирь»; заключения автора были тогда же распропаганди-
рованы в сибирской публике местною прессою. Прежде, чем
приступить к изложению находящихся в наших руках дан-
ных, которые, по нашему мнению, могут служить к разъяс-
нению затронутого автором «Заметки» вопроса, мы итожим
вкратце выводы почтенного автора.
Вот что говорит В. М. Флоринский. В первый раз имя Си-
бирь, кажется, встречается у персидского историка Рашид-
эддина (род. 1247, ум. 1318). Именно у него упоминаются
области Ибир и Сибир; это имя, по-видимому, относится к
нынешней Западной Сибири, так как рядом говорится о реке
Иртыше, о киргизских степях и о башкирах (Башкурт). Те же
названия Ибир и Сибир находятся и у другого позднейшего
восточного писателя Абульгази; у последнего эти имена, по-
видимому, относятся к стране, смежной со страною киргизов,
по-видимому, где-то в пределах нынешней Восточной Сиби-
ри (le pays de Quirghiz avait d'un autre cote pour limite des deux
provinces appelees Ibir et Shibir <другая часть страны кир-
гизов граничит с двумя провинциями, Ибирью и Шибирью
(фр.)>). В именах этих провинций буквально повторяются те
же самые географические термины, на которые уже указы-
вал Рашид-эддин; те и другие, очевидно, относятся к одной
и той же местности, по-видимому, продолжавшей носить это
имя вплоть до наших дней.
Русские узнали имя Сибирь задолго до Ермака и придава-
ли его не к становищу только Кучума или к речке Сибирке,
как думали летописцы, а к целой области. В грамотах 1554 и
1556 уже упоминаются «сибирския земли», а о существова-
нии сибирского царства русским стало известно ещё с конца
XV века.
Ещё до Фишера явилось предположение, что слово Сибирь
славянского корня и происходит от «север», и Фишер старал-
ся опровергнуть его, но его соображениями нельзя удовлет-
вориться. Шафарик производил слово Сибирь от гуннского
племени сабиры или себеры, которое первоначально жило за

152
Уралом, а потом переселилось на Дон и Волгу. Существовав-
ший в X веке в Камской Болгарии город Сивар был памятью
о расселении этого племени с востока на запад. В числе пле-
мён Поволжья, перечисленных в письме хозарского царя Ио-
сифа, упоминаются сувар, север. Нет достаточных оснований
разуметь под именем сувар не северян наших летописей, а
какое-нибудь другое, не славянское племя. Если мнение, что
гунны были славяне, окажется доказанным, то затруднение
к объединению сабиров, которые принадлежали к гуннам,
с северянами будет устранено. Тогда выяснится и вопрос о
происхождении слова Сибирь; тогда не останется сомнения,
что оно взято от славянского слова север и было присвоено
народу северянам, переиначенному по инородческому про-
изношению в сабиров.
Итак, автор занимающей нас «Заметки» ясно высказыва-
ется за славянское происхождение имени Сибирь; это сла-
вянское слово север. На востоке г. Флоринский подходящего
материала не ищет; он думает, по-видимому, что там его и
нет. По поводу рашид-эддиновского Ибир-Сибир г. Березин,
переводчик книги персидского историка, припоминает, что
есть монгольское Ибыр-Ябыр, «болтовня». Если г. Березин,
ориенталист, не нашёл ничего другого для сближения с эти-
ми формами, то не значит ли это, что в корнях монгольского
языка нет другого слова для объяснения имени Сибирь. Из
этого, быть может, следует заключить, продолжает г. Фло-
ринский, что г. Березин не признавал слово Сибирь монголь-
ским словом, так как в противном случае он, вероятно, указал
бы для него настоящий монгольский или татарский корень,
а не пустые звуки, напоминающие слово Сибирь лишь по от-
далённому созвучию.
Едва ли, однако, одно то обстоятельство, что один из ори-
енталистов, хотя и большой эрудиции, не нашёл в своей памя-
ти ничего, кроме пустых, не идущих к делу созвучий, может
служить поводом, чтобы отказаться от поисков подходящих
форм на Востоке. Наша заметка имеет целью представить но-
вый материал по тому же предмету, собранный на Востоке,
собственно, в сибирско-монгольском фольклоре. Разъясне-
ния же этимологии имени Сибирь мы касаться не будем, пре-
доставляя её филологам-ориенталистам.
Но прежде чем перейти к нашему материалу, остановимся
немного на рашид-эддиновских Ибир и Сибир. Чтобы точнее
приурочить это рашид-эддиновское географическое имя,
приведём здесь примечание, сделанное по его поводу фран-
цузским ориенталистом Катрмером (Соllесt: оriental, Hist.
Моngоls <Восточная коллекция. История монголов (фр.)>.
Т. I, р. 413). Катрмер думает, что Рашид-эддин помещает стра-

153
ну Abir-ou-Sibir около Ангары. Ebn-Arabschah говорит, что
Кипчак граничит на севере с Абир-у-Шибир. Автор Меsаlеk-
аlаbsаr называет Sibir-оu-Аbаr и говорит, что здесь царству-
ет крайний холод, что снег падает в продолжении шести ме-
сяцев постоянно и покрывает горы, реки и дома, что скота
мало и средства к жизни скудны. Баварец Шильтбергер, слу-
живший в армии Тамерлана, упоминает обширную страну
Bissibur или Ibissibur, о которой он даёт обширные подробно-
сти (Sсliltbеrgеr’sRеisе indеn Оriеnt <Путешествие на Восток
(нем.)>, München, 1814, р. 93—99). В Маlta-аj-Sааdеn можно
прочесть, что Мirsа-аlа-еldаulаh имел резиденцию в стране
Abаr-оu-Sаbir, расположенной на конце страны узбеков.
Утверждение Катрмера, что Рашид-эддин помещает Абир-
у-Сибир около Ангары, основано, конечно, только на том, что
это имя стоит в тексте Рашид-эддина рядом с Ангарой, но с
этим утверждением легко согласиться. Вот как изложен текст
Рашид-эддина в переводе г. Березина: «Колена ветви их (тюр-
ков) обитали в степях, горах, лесах страны Дешт-и-Кипчак», —
и после этого имени перечисляются другие географические
имена, в числе которых является и Ибир-Сибир. Это послед-
нее стоит в таком соседстве: Талас, Сайрам, Пула, Ибир-Сибир,
Ангара. Первые два имени указывают на Туркестан, Пула не
известно, что такое; затем текст как будто делает скачок в Вос-
точную Сибирь. Далее Рашид-эддин продолжает, как бы пояс-
няя предыдущее новыми подробностями: «…в пределах Турке-
стана и Уйгуристана, на степях и реках, которые принадлежат
племенам найманов, Кук-Иртыш, река Иртыш, Кара-курум,
на горах большого Алтая, на реке Оргон, в стране кыргызов и
т. д.». Все дальнейшие имена, как и только что перечисленные,
относятся к северной и северо-восточной Монголии. О За-
падной Сибири Рашид-эддин, по-видимому, не имел никаких
представлений, по крайней мере, он не знает рек Оби, Ишима,
Тобола и других крупных притоков Иртыша, и под встречаю-
щимся у него именем Иртыш следует видеть, вероятно, только
верхнюю часть этой реки, которая входит в состав Монголи-
стана. Таким образом, только семь имён, стоящих в начале пе-
речня перед названием Ибир-Сибир (мы не находим нужным
приводить их), относятся к западным странам, всё остальное
указывает на более или менее отдалённый Восток.
Из других восточных писателей, указанных Катрмером,
один приурочивает Ибир-Сибир к с. от Кипчака, другой по-
мещает её на конце страны узбеков. Тут, конечно, можно ви-
деть Западную Сибирь, но можно и не видеть. Одно общее
впечатление производят все эти показания, что под именем
Ибир-Сибир, Абир-Сабир разумелась страна где-то на севере;
может быть, под ним разумелся вообще отдалённый север.

154
Теперь я перехожу к тому, что дают нам по данному пред-
мету предания, поверья и сказки южной Сибири и Монголии.
В одной сказке качинских татар и в одной кызыльцев, по-
мещённых во II томе Prоbеn <Образцов (нем.)> г. Радлова (нем.
перев., стр. 604 и 617) встречается гора Subur. Молодой ори-
енталист г. Катанов сближает это имя с рашид-эддиновским
Сибир (Алфавитный указатель собств. имён, встречающ. во II
т. Образцов, собран. В. Радловым, СПб., 1888, стр. 70). В первой
сказке к богатырю Ай-Канату прибегает лошадь от Молочно-
го озера (сють-коль), от горы Subur; во второй жеребец пьёт
воду Молочного озера, ест траву на горе Subur.
В монгольских и бурятских сказках и поверьях встреча-
ется гора Сымыр или Сумбыр. Ориенталисты видят в этом
имени искажённую гору Сумэру индийских сказаний. Кова-
левский даёт такие монгольские версии этого имени: Сумир,
Сумэр, Сумбэр, Сумбур (Монгольская хрестоматия, т. I, стр.
267 и 337). Если это имя не местного происхождения, а за-
несено из Индии, то оно сделалось чрезвычайно популярно
в монгольском народе, проникло в монгольские сказки и
приурочилось к некоторым горам Монголии как географиче-
ское имя. По книжным монголо-буддийским сказаниям, гора
Сумэру находится в центре вселенной; на вершине её дворец
бога Хормусды, который живёт вместе с 33 подчинёнными
ему тэнгэриями (Ковалевский. Монгол. хрестом. I, 266—267).
Это представление усвоено и народом, как видно из расска-
зов, записанных от простых неграмотных людей, но в послед-
них иногда вершина горы Сумбыр сближается с Полярной
звездой, которая по-монгольски называется Алтын-хатасун,
«золотой кол» (у тюрков Темир-казык, «железный кол»). Так,
одна версия просто говорит, что Полярная звезда, «золотой
кол», находится на вершине горы Сумбыр; по другой Поляр-
ная звезда есть золотая маковка (ганджир) храма, который
построен на вершине горы Сумбыр (см. Сказания бурят, в За-
писках Восточно-Сиб. отд. Имп. Русск. геогр. общ. по этн., т. I,
в. 2, стр. 140). Такое сближение неизбежно должно повлечь за
собой новое приурочение горы Сумбыр, именно народное во-
ображение должно помещать её на севере, где видна Поляр-
ная звезда. Народ, конечно, не мог заметить противоречия
в подобных представлениях, которое бросается в глаза нам:
центральное мировое положение и северное легко могли
отождествляться в народном воображении. Полярная звезда
находится близ центра звёздного мира нашего полушария, и
в то же время она служила северным народам указателем се-
вера во время перекочёвок.
Народные сказки иногда начинаются фразой: «Когда море
Сум-далай (молочное море) было ещё болотной лужей, когда

155
гора Сумер-ула была ещё кочкой…» (Очерки с.-з. Монголии, IV,
391, 429; Сказания бурят в Зап. Вост.-Сиб. отдела Имп. Русск.
геогр. общ. по этн., в. 2, стр. 1). Может быть, под влиянием этих
народных выражений в одном рассказе о сотворении мира,
по-видимому, книжного происхождения, говорится, что когда
земли ещё не было, из воды высовывались только две горы,
Сумер-ула и Дорчжи-тан (мои Оч. с.-з. Монг. IV, 223). Формы
Сум-далай и Сумер-ола и в других случаях являются вместе.
В бурятском предании дети моря, которыми хочет овладеть
шаманка Асухан, взывают: «Мать наша Хун-далай (молочное
море) и отец наш Хомор-ула, отнимите нас!». (Сказания бурят,
Иркутск, 1890, стр. 825). В сказаниях и молитвенных призы-
ваниях сибирских тюрков точно так же: весной урянхайцы
совершают обряд, во время которого будто бы призывают
Сумор-улан-тайгу (т. е. белок или снежную гору Сумер-улан)
и Суть-куль (молочное озеро: Очерки, IV, 372).
Места в сказках, в которых упоминается Сумбур-ола, мы
приводить не будем, потому что в сказках она не является в
ясно-мифологическом значении. В одной она служит местом
конного бега: богатыри пускают своих коней в бег вокруг её
подошвы; в других она служит местом жительства богатыря
или героев рассказа. Подобно тому, как в наших былинах гора
Фавор или река Сафат взяты из христианской номенклатуры,
так и гора Сумбур могла в монгольских и тюркских сказках
явиться позднейшим заимствованием. Более на древность
указывает приурочение этого имени к некоторым горам в
Монголии. В одном месте (Сказания бурят, Иркутск, 1890,
стр. 134) мы указали на две такие горы; одна, гора Сумбур,
находится к з. от оз. Косогола, другая, Баян-цумбур, указы-
вается Пржевальским в Алашане. Вместе с этим мы высказа-
ли подозрение, не то ли же имя явилось и в названии горы
Субурган-хаирхан или Субур-хаирхан, находящейся в верши-
не р. Орхона. Субурганами в Монголии называются башни
или колонны особого вида, которые строятся возле мона-
стырей; это могло бы вполне устранить предлагаемое сбли-
жение, если бы гора вместо Субурган не называлась иногда
Субур, что очень близко к форме, приведённой нами выше из
сказки у Радлова. Соответствующие монгольским субурга-
нам сооруженья у китайцев называются тха, у тибетцев чор-
тэн, по-санскритски чайтия. Слово субурган, по-видимому,
местного, монгольского происхождения. Выше мы указали
на сближение между горой Сумбыр или Сумбур и Полярной
звездой, которое делают народные рассказы и поверья; при-
менение подобного имени к постройке в виде колонны не бу-
дет противоречить такому сближению. Полярная звезда, как
то было уже указано выше, представлялась у многих народов

156
в виде золотого или железного столба или кола. Такие назва-
ния показывают, что первобытные народы северо-восточной
Азии в этом виде (колонны или кола) и представляли себе
Полярную звезду. Не были ли самые субурганы графическим
изображением этих представлений?
Эсхатологические темы, связанные с Полярной звездой
(я указывал на них в Очерках, IV, 736), могут служить подпо-
рой этому сближению. По-видимому, в этой звезде первобыт-
ные люди видели основу мира; в её неподвижности заключа-
лась прочность мирового порядка. Мы думаем, что и легенды,
рассказывающие о колонне, с падением которой должно раз-
рушиться и всё здание, под этой колонной подразумевают По-
лярную звезду. В подобных легендах часто бывает чудо: из-
под колонны вынут основной камень, но здание не упало, и
колонна осталась висеть в воздухе, не достигая нижним кон-
цом до земли. Если под зданием здесь представляется мир,
то колонна больше всего, конечно, соответствует Полярной
звезде. В алтайском рассказе Ульгень, творец мира, имеет
своё пребывание на горе Алтын-ту, которая находится на не-
бе, свесилась над землёй и только на человеческое колено не
достигает до неё (о. Ландышев. «Космогония и теогония ал-
тайск. язычников» в Правосл. собеседн., 1886, март, стр. 7)*.
Другие легенды, также, по-видимому, эсхатологического
характера, рассказывают о камне, брошенном богом на от-
верстие, из которого вытекала вода, угрожая залить землю.
Подобная легенда приурочена и к Байкалу. Сын неба, убегая
от наводнения, взбирается на гору Сумбур и оттуда бросает
камень (Бурятские сказки и поверья, Иркутск, 1890, стр. 100)**.
В книжных монголо-буддийских сказаниях гора Сумбур так-
же, по-видимому, связана с эсхатологическими представле-
ниями. При новом (судя по контексту, последнем) мироразру-

* Имя Алтын-ту (Алтын-тау) прилагается и к одной горе на земле


(к ю.-з. от Телецкого озера: Землевед. Азии, т. IV; Дополнения к III т., стр.
416); почитание этой горы местными жителями говорит за то, что земная
Алтын-ту есть отражение небесной. И в Монголии имя Полярной звез-
ды, Алтын-хатасун, придаётся к горам; один Алтын-хатасун находится в
северо-западной Монголии в долине Букони (мои Очерки), другой указы-
вается в вершинах Жёлтой реки.
** В тангутской версии сказания о Гэсэре Кала-мамбыр падает в море
и здесь превращается в скалу, стоящую на берегу и удерживающую море в
его пределах. Рассказчик, от которого я записывал это сказание, прибавил
к этому, что эту скалу и теперь указывают на дороге богомольцев, идущей
из Амдо (из Гумбума) в Лхасу. Действительно, на этой дороге близ истоков
Жёлтой реки китайские источники называют гору Алтын-кадасу, т. е. «Зо-
лотой кол» (Полярная звезда).

157
шении и гора Сумэру подвергнется сожжению (Ковалевский.
Монгол. хрестом., I, 337).
Если действительно в представлениях народов Восточ-
ной Азии существовало отношение между Полярной звездой
и именами Сумбыр, Сумэр, Субур, Subur, то эти имена легко
могли связаться с представлением о севере или о странах, ле-
жащих на север от Средней Азии, и жители Хангая и долин
Орхона и Селенги не нуждались в заимствовании с Запада,
чтобы произвесть форму Ибир-Сибир или Абир-Сибир как
географический термин*. Отсюда, из хангайской страны или
из северной Монголии, этот термин распространился на за-
пад, в Туркестан, попал в сочинения мусульманских писате-
лей и мог также очень рано зайти и в степи южной России, а
не наоборот, как представляет дело г. Флоринский.
Первое упоминание этого термина встречается у Рашид-
эддина. Персидский историк писал свою книгу по рассказам
монголов, которые жили при персидском дворе Гулагидов;
он сам говорит в книге, что пользовался их услугами. Эти
рассказчики были, по-видимому, родом главным образом из
страны между Алтаем, Саянами и Хангаем; это видно из того,
что лучшие и более подробные географические сведения в
книге Рашид-эддина относятся к этой стране. Он верно пе-
реименовывает все реки, составляющие вершины Хуа-хема;
он так изложил систему рек, сливающихся с северного скло-
на Хангая, что в них легко узнаются нынешние их названия.
О других частях Монголии он не даёт таких подробностей.
Из Хангая, вероятно, он получил и сведение о стране Ибир-
Сибир.
Фактические данные, приведённые г. Флоринским в его
статье, могут быть вполне согласованы с этим предположе-
нием. «Заметка» г. Флоринского выдвигает факт, что русские
знали имя Сибирь до Ермака. Очень вероятно также, что го-
роду Искер имя Сибирь придано русскими. Они знали сна-
чала имя страны, а потом, узнав о существовании в ней ад-
министративного центра, и к городу приложили то же имя.
Что это имя было известно к западу от Урала, показывает ка-
таланская карта (1375 г.), на которой назначены горы Sеbur
(lоsmountsdе Sеbur); они положены на карту в том месте, где
проходит Уральский хребет; из них течёт вершина Волги;

* С прилагаемыми к мифической горе названиями сходны формы, при-


меняемые к одному виду Саnis <собак, — лат.>, живущему на высоких го-
рах близ снежной линии. Вот версии этого термина: цобр, чобр, сёбр, сибр,
субр, шобори, шонгбори, шойбори, чопору (см. мои Очерки, IV, 156). В одном
бурятском сказании Сибэр — имя чудовищной собаки, выходящей из моря
(Сказания бурят, Иркутск, 1890, стр. 103).

158
ниже вершины назначен город Sеbur; на более ранней карте
Пицигани (1367) обозначен только город Sеbur в вершинах р.
Еdil на том же месте, как и на каталанской, т. е. выше всех дру-
гих волжских городов и на восточной (уральской) вершине
Волги (Брун. Матер. для ист. Сугдеи. Одесса, 1861).
Имя Sеbur могло прийти на берега Иртыша с запада, с бе-
регов Волги, но на Волгу оно пришло с востока, его принесли
кочевые племена из дальней Азии. Перекочевав на юг Рос-
сии, в низовья Волги, эти племена стали старый знакомый
термин применять к соответствующей ему новой стране, ле-
жащей на отдалённом севере, откуда текла Волга. Если они
принесли сюда свои старые представления о горе Сумбур
(Subur, Субур), то они должны были искать её где-нибудь за
верхним течением Волги; знакомясь с верховьями Волги, они
добрались до Уральского хребта или услышали об нём; тут
они и поместили горы Sеbur; братья Пицигани и составитель
каталанской карты, вероятно, получали свои географические
познания о течении Волги от купцов, торговавших в Крыму и
в Тане, и известие о Sеbur могли услышать от тюркских пле-
мён, обитавших в степях южной России, а не от русских.
Такая история распространения этого имени должна ме-
нее возбуждать возражений, чем предположение г. Флорин-
ского. Распространение могло совершаться двояким обра-
зом: или передачей имени и связанных с ним представлений
от племени к племени, от соседа к соседу так называемым
маятным порядком; в таком случае мы бы должны встретить
его на всём промежуточном пространстве между русской
землёй и Хангаем, откуда, несомненно, получил его Рашид-
эддин. Между тем, сибирские инородцы Западной Сибири
его не знали; не знали его и киргизы, конечно, до прихода
русских. Или оно распространилось благодаря переселению
какого-нибудь племени с востока на запад, или с запада на
восток; переселяющееся племя, оставив на родине главную
часть своих соплеменников, могло быстро пройти промежу-
точное пространство, не оставляя здесь своего следа; только
при таком условии и должно случиться, что на отдалённых
пунктах, как Хангай и низовья Волги, могли жить одинако-
вые термины, которые остались неизвестны в промежуточ-
ном пространстве. Но история не даёт нам свидетельств о
переселении хотя бы одного племени с запада на восток, а о
переселениях в обратном направлении она знает довольно.
Невозможно себе представить, чтоб русское слово север,
применённое русскими к ближайшему Зауралью, могло рас-
пространиться по всей Сибири до Ангары и сделаться до
Рашид-эддина известным жителям Хангая. Сам г. Флорин-
ский, по-видимому, не думает этого. Русские нигде не нашли

159
в Сибири инородцев, которые бы называли свою родину Си-
бирью. Остаётся тогда предположить, что русское слово се-
вер прошло до Хангая югом, через Туркестан. Но это только
в том случае можно допустить, если б русские со словом се-
вер соединяли не одно отвлечённое понятие о стране света,
а придавали бы ему реальное содержание, более говорящее
народному воображению; без такого же багажа трудно пред-
ставить, чтоб соседние к нам туркестанцы могли усвоить чу-
жой термин.

1890

160
II
Восточные параллели
к некоторым русским
сказкам
Настоящая статья имеет целью свести некоторые русские
сказки, а именно: о злой мачехе, о женщине, обращённой в
рысь или в птицу, и о матери, брошенной вместе с сыном в
море, — со сказками восточной Азии, имеющими сходное со-
держание. Так как одна из этих восточных сказок, именно
сказка об Эрдени-Харалике, переведённая ещё в 1829 г. с мон-
гольского на немецкий язык, выдаёт своего героя за вопло-
щение буддийского бодисатвы Арья-Бало (это отождествле-
ние делается самим текстом сказки), то нами в начале статьи
помещена краткая характеристика этого бодисатвы, которая
пригодится и для следующих двух приготовляемых к печати
статей, имеющих служить продолжением настоящей. После
этой характеристики мы приступаем к настоящему пред-
мету нашей статьи: сначала излагаем, по Шмидту, сказку об
Эрдени-Харалике и потом сходную с нею тангутскую сказку
об Ег-таму-нцо; затем переходим к русским сказкам и закан-
чиваем статью сопоставлением найденных в них параллелей.
Под именем Арья-Бало, или Авалокитешвара, известен один
буддийский бодисатва. Он почитается в Непале, Тибете, Китае,
Монголии, Манчжурии и Японии. Южным буддистам он не из-
вестен. Краткая характеристика его была сделана И. П. Минае-
вым*. В несчастиях буддисты обращаются более всего к заступ-
ничеству этого бодисатвы. Он исцеляет от болезней**, он спасает
от гибели путешественников, заблудившихся в пустыне (что,
например, рассказывает о себе китайский паломник Сюань-
цань), спасает мореплавателей от кораблекрушения (случай
с другим китайским паломником, Фа-сяном). Есть рассказы о

* Она помещена в статье Минаева под названием: «Буддийские молит-


вы», в Записк. Вост. отд. И<мп.> Р<усск.>археол. общ., т. II, вып. I и II (1887
г.), стр. 125.
** У Минаева приведена непальская легенда о брахмане, который был
поражён проказою и оставлен всеми родными и друзьями. Авалокитешва-
ра явился ему в образе ребёнка, прикоснулся до его тела и исчез. Больной
выздоровел и стал звать ребёнка. Тогда раздалось таинственное слово и
возвестило брахману, кто был ребёнок, а затем сам милосердый явился ему
в славе и сиянии.

162
чудесах, совершённых его статуями. Такие чудотворные статуи
были в Кабульской долине и в Магаде. Ниже мы приведём рас-
сказ о чуде статуи Арья-Бало, в котором бог является другом
бедной, несчастной невесты. Могущество и святость Арья-Бало
таковы, что произнести один только раз его имя равносильно
по благим последствиямтому, если бы верующий постоянно по-
клонялся такому количеству будд, сколько песку в 66 Гангах.
В V—VII веке, говорит Минаев, Авалокитешвару чтили по
всей Индии. Почитание его началось, вероятно, задолго до
времени Фа-сяна и Сюань-цаня; эти китайские паломники,
совершившие хождение в Индию, упоминают о нём. Авало-
китешвара явился впервые на горе Потала; это, по-видимому,
мифическая гора, не существующая на земле. Верующие, од-
нако, указывают горы этого имени на земле. Гора Потала есть
в Лхасе (в Тибете); на ней находится дворец далай-ламы, ко-
торый считается воплощением Авалокитешвары. Арья-Бало
является верующим всегда в блеске и сиянии, из его уст исхо-
дят разноцветные лучи; посредине венца (на его голове) бле-
стит камень чинтамани, — говорится в книге Карандавьуxа
(Минаев, II, стр. 120). Драгоценный камень будет нередко фи-
гурировать также в легендах, которые мы будем приводить*.
В Китае этот бодисатва почитается в виде женщины, китай-
цы дают ему имя Гуань-ин-пуса; английские миссионеры и си-
нологи называют это божество обыкновенно gоddеssе оfmerci
<богиней милосердия>. В Тибете и Монголии Арья-Бало изо-
бражается стереотипно или в виде сидящей с поджатыми но-
гами фигуры, или в стоячем положении; иногда ему придаёт-
ся 11 голов, иногда только 3, иногда он имеет 8 рук, у других
статуй 4, но есть и только с двумя руками; наконец, даётся ему
неограниченное число рук; эти последние статуи называются
«тысячерукими Арья-Бало». В руках он держит священные или
символические предметы, но в средней правой и в средней ле-
вой всегда лук и стрелы. Через плечо переброшена звериная
шкура или, может быть, тело зверя. У китайцев Гуань-ин-пуса
изображается в стереотипном тибетско-монгольском виде,
а также в виде женщины в китайском одеянии. Встречаются
статуэтки глиняные, фарфоровые и из агальматолита. На кар-
тинах, нарисованных на бумаге или шёлковой материи, Гуань-
ин-пуса изображается стоящею на берегу моря под сенью бам-
бука, перед нею среди волн на листе водяного растения стоит

* В легенде о чуде статуи Арья-Бало (XI гл. Шиддикура) тоже


является драгоценный камень (см. ниже). Не к тому ли же богу
Арья-Бало относилась первоначально легенда о ворах, выковыри-
вающих драгоценный камень из лба статуи, по теперешней редак-
ции — статуи Будды?

163
дитя и протягивает к ней руки. В воздухе к богине летит птица
(белый голубь или лебедь), несущая чётки. Встречаются так-
же статуэтки или картины, представляющие Гуань-ин-пусу
держащею ребёнка на руках. Как будто есть легенда, что она
выходит на берег моря или озера и находит ребёнка или ищет
ребёнка, брошенного в воду, находит его и ловит. Изображения
Гуань-ин-пусы очень разнообразны; особенно многочисленны
сцены, представляющие её спасительницей от кораблекруше-
ния и других бед. От изображения Гуань-ин-пусы в виде китай-
ской дамы в китайской причёске до стереотипного тибетско-
монгольского Арья-Бало в китайской живописи существует
постепенный переход, и можно собрать интересную коллек-
цию из этих переходных изображений. Китайцы как монголо-
тибетскую стереотипную фигуру с 11-ю головами и 8-ю руками
с луком и стрелами, так и китайскую даму с ребёнком на руках
одинаково называют Гуань-ин-пуса, и обе формы считают жен-
ским божеством. Монголы и тангуты различают Арья-Бало и
Гуань-ин-пусу; они имя Арья-Бало дают только стереотипной
фигуре с луком и стрелами и принимают её за мужчину; изо-
бражения же Гуань-ин-пусы в виде дамы монголы называют
Дара-экэ, тангуты — Джолма или Долгар. Сами монголы и ти-
бетцы изображают Дара-экэ только стереотипически в виде
женщины, сидящей с поджатыми ногами, и около каждого её
плеча поднимается вертикально цветок. Называют ли китай-
цы эти монголо-тибетские изображения Гуань-ин-пусой, мне
не известно. Китайские фарфоровые изображения Гуань-ин-
пусы в Монголии также встречаются, но очень редко.
Итак, мы имеем три типа изображений: 1) Арья-Бало со
множеством рук, вооружённый луком и стрелами, 2) Гуань-
ин-пуса в виде китайской дамы и 3) Дара-экэ, женщина с под-
жатыми ногами и цветами по бокам. Китайцы имеют только
№№ 1 и 2, оба называют одним именем и оба принимают за
фигуру женского пола Гуань-ин-пуса. Монголы и тибетцы
имеют только 1 и 3; они знают также и Гуань-ин-пусу, но не
смешивают её с Арья-Бало, а называют её Цаган-дара-экэ (по
крайней мере, к этим изображениям так относится неучёный
народ). Следовательно, они отождествляют Гуань-ин-пусу с
Дара-экэ, но последнюю они не смешивают с Арья-Бало. В ка-
кие отношения они ставят Дара-экэ к Арья-Бало, из легенд
не ясно, но какая-то связь между богом и этой богиней есть.
Дара-экэ, как и Арья-Бало, на ладонях рук имеет глаза.
Легенды и прославления Авалокитешвары в санскрит-
ской литературе содержатся в книгах «Каrаndа-viuсhа» и
«Sаddhаrmа-Рundarika»; первая издана в Калькутте, но не пере-
ведена, только Кауэлль перевёл из неё легенду о нисхождении
Авалокитешвары в ад и напечатал в «Тhе JournalоfPhilоlоgу»,

164
vоl. VI, стр. 222. Вторая переведена Бюрнуфом на французский
язык под заглавием: «Lе Lоtusdе lа bоnnе lоi <Лотос высшего
учения>». На тибетском языке легенды об Арья-Бало собраны
в книге Мани-Гамбум; эта книга переведена на монгольский
язык, но переводов на европейские языки нет. Есть ли на ки-
тайском языке особые сочинения о Гуань-ин-пусе, мы не зна-
ем; D’EscuracdeLauture (Memoiressurla Chine <Воспоминания
о Китае (фр.)>, стр. 69) упоминает книгу Су-шен-цзи, а Edkins
(ChineseBuddhist, стр. 382) книгу Ping-shu-pi-t’an.
Сказка об Эрдени-Харалике, перевод которой сделал
Шмидт, взята монголами из тибетского сочинения Norwu-
p’rengwa. Её монгольский текст напечатан в Монгольской
хрестоматии И. Ковалевского. Вот её содержание:
К северу от Энедкека, у народа Беде был царь Тегус-Дзокту,
жена его называлась Тегус-Геген; у них была единственная
дочь Саман-Табадри, при ней были две служанки. Эти послед-
ние позавидовали почёту, который все оказывали царевне, и
придумали средство унизить царевну и устроить так, чтобы им
отдавали тот почёт, который ранее оказывался царевне. Они
убедили царевну отправиться с ними в лес мыть бельё и взять
с собою тазы. У царевны был таз золотой, у служанок медные.
Придя в лес, они опустили медные тазы в воду и предложили
царевне сделать так же, как сделали это они со своими. Снача-
ла царевна отказывалась, но, когда увидела, что медные тазы
служанок плавают и не тонут, она опустила и свой золотой таз;
он ушёл в воду. Служанки стали ругать царевну. Тогда царевна
велела одной из них пойти к царю-отцу и спросить: будут ли
родители сердиться, если она вернётся домой, или уж ей ехать
в другое государство, не надеясь на прощение. Когда служан-
ка пришла к царю, он сказал ей: «Золотых тазов у меня много,
а дочь одна: пусть вернётся домой!» — и дал служанке коня,
на котором царевна должна приехать. Но служанка нагрузила
лошадь припасами, приехала к царевне и сказала: «Царь осер-
дился за потерю золотого таза, прислал лошадь с припасами
и велел ехать в чужое царство». Встретив одного человека,
служанка упросила его распустить слух, будто все три девицы
утонули. Потом все трое сели на лошадь: служанки сели впе-
реди, царевну посадили сзади и поехали. Их встретил молодой
царь Амуголанг-ябукчи и спросил их, кто они такие. Служан-
ки ответили: «Мы две царские дочери, а третья — наша слу-
жанка». — «Куда вы едете?» — спросил их царь. — «Мы едем
искать себе молодого царя в женихи». «Молодой царь — я, —
говорит царь. — А вы к чему пригодны?» Тогда одна служанка
говорит, что она может горстью лоскутьев одеть сто человек;
другая служанка обещает горстью муки накормить сто чело-
век; когда царь спросил царевну, она сказала, что родит ребён-

165
ка с золотою грудью. Царь берёт царевну в жёны, а служанок
заставляет служить ей. Приближаются роды; царь едет искать
мамок. В его отсутствие царица родит золотогрудого царевича
(Erdeni-Charalik); тогда служанки дают царице питьё, от кото-
рого она впадает в безумие, а ребёнка её прячут под порог и
оставляют только послед. Царь возвращается с мамками, ду-
мает, что царица обманула его, удаляет её, а приближает к себе
служанок. Когда он проходит в дверь и шагает через порог, он
всякий раз чувствует, что кто-то его дёргает; он велит иссле-
довать почву под порогом, тогда служанки помещают ребёнка
над верхним косяком двери; тогда что-то трогает волосы царя,
когда он проходит в двери. Служанки последовательно пере-
мещают ребёнка под трон, в хлев и наконец зарывают в саду.
Тут вырастает дерево с жёлтыми ветвями; это дерево пор-
тят овцы, от одной овцы родится необыкновенный ягнёнок,
превращающийся потом в принца Erdeni-Charalik, который
открывает царю всю историю своей матери. После этого слу-
жанки были прогнаны. Этот Эрдени-Харалик был воплощение
Арья-Бало. Эрдени-Харалик сначала едет к своему деду Тегус-
Дзокту, потом едет доставать сердце быка Rakscha-Kurin и, на-
конец, достаёт себе невесту Dakini-Dschnana-Goschja. На пути к
невесте он проезжает через непроходимое озеро с чёрной во-
дой, потом бом, или притор, под которым течёт вода, так что
проезда подле бома нет, потом проезжает через непроходимые
горы и через заставу ассуров. Непроходимое озеро превраща-
ется перед Ердени-Хараликом в сухую площадь, неприступные
горы расступаются и т. п. После всего этого Эрдени-Харалик
проезжает через местопребывание Rakschasas, которые жили
во дворце, окружённом семью железными стенами; при входе
во дворец стояло озеро человеческой крови, а на берегах озера
лежали кучи человеческого мяса.
Сказка сама говорит, что её герой Эрдени-Харалик есть
воплощение бога Арья-Бало. Насколько это утверждение не
случайно, т. е. действительно ли сюжет этой сказки органи-
чески связан с именем Арья-Бало, покажут будущие труды
фольклористов среди монголов и близких им кочевников.
Чтобы указание монгольской (или монголо-тибетской, что,
вероятно, вернее) редакции подтвердилось, нужно, чтобы
были записаны другие сказки и легенды, в которых отража-
лись бы черты того же сюжета или в прямой связи с именем
бога, или с намёками на его атрибуты.
В Амдо, т. е. в северо-восточной части Тибета, от того же ста-
рика тангута, от которого я записывал тангутскую версию Гэ-
сэра, я записал также тангутскую сказку об Ёг-таму-нцо. У царя
были две дочери: Нгулыггун (серебряная царевна) и Ксэрлыг-
гун (золотая царевна); у царевен была служанка Ёг-таму-нцо.

166
У серебряной царевны было серебряное ведро, у золотой золо-
тое, у служанки — деревянное. Служанка уговорила царевен
играть, бросая ведро на воду. Царевны согласились; их вёдра
утонули, одно деревянное ведро плавает. Царевны посылают
служанку к царю спросить его, что ему дороже, дочери или вё-
дра. Царь сказал служанке, что вёдра он может велеть снова
сковать, а дочерей уже не наживёт. Он дал ей лошадь и припа-
сов и велел поскорее привезти дочерей. Но служанка сказала
царевнам, что царь осердился на них и велел им уезжать из его
царства. Теперь служанка заставляет царевен отдать ей своё
платье; переоделись, царевны надели платье служанки. Сели
все трое на лошадь, впереди Ёг-таму-нцо, сзади её царевны, и
поехали. Встретил их царский сын. Ёг-таму-нцо спрашивает
его, которой из них варить ему пищу. Царевич говорит: зад-
ней. Сзади всех сидела Ксэрлыг. Тогда Ёг-таму-нцо рассаживает
царевен иначе и опять спрашивает царевича: которой варить
пищу? Выбор царевича опять пал на Ксэрлыг. Потом царевич
пускает стрелу: подле которой девушки стрела ляжет, той и
варить ему пищу. Он стреляет три раза, и стрела всякий раз
ложится подле Ксэрлыг. Тогда царевич выбрал её варить ему
пищу. Продолжая путь, они подъехали к царской ставке. Тут
было озеро. Ёг-таму-нцо схватила Ксэрлыг и бросила в озеро,
сама сделалась царицей, а Нгулыг заставила пасти овец. Нгулыг
каждый день, прогоняя стадо, подходила к озеру и пела своей
сестре песенку. Утопленная сестра, услышав песенку, выходи-
ла из воды, выносила сестре хлеба и мяса, но приказывала всё
съедать в поле, а не носить во дворец. Однажды, по забывчи-
вости, она принесла кусок во дворец; там нашла у неё Ёг-таму-
нцо, начала допрашивать Нгулыг, и та созналась, что получает
пищу от утопленной сестры. Тогда Ёг-таму-нцо пошла сама па-
сти овец, подошла к озеру и спела такую же песенку, какую пела
Нгулыг. Когда Ксэрлыг вышла из воды, Ег-таму-нцо рассекла ей
голову раскалённым сошником После того Ксэрлыг перестала
выходить на зов сестры. Нгулыг родила полузолотого, полу-
серебряного ребёнка. Ёг-таму-нцо велела подбросить его под
овец, чтоб они растоптали его, но овцы разбежались. Точно так
же разбежались и лошади, и коровы. Тогда Ёг-таму-нцо прика-
зала на овечьем дворе вырыть яму, положить в неё ребёнка и
завалить навозом; к матери ребёнка велела подкинуть щенка
и сказала царю, что Нгулыг родила щенка. На могиле закопан-
ного ребёнка вырос цветок, овца съела цветок и родила пегого
ягнёнка. Ягнёнок говорит Нгулыг: «Мать, не ходи в степь! я бу-
ду пасти овец». Ягнёнок стал пасти стадо. Потом ягнёнок учит
Нгулыг, чтобы она пожаловалась царице Ёг-таму-нцо, что пе-
гий ягнёнок заводит стадо то в горы, то в воду, и посоветовала
бы приказать убить ягнёнка; когда зарежут ягнёнка, Нгулыг

167
должна собрать все косточки и положить в пещере. Нгулыг жа-
луется мнимой царице Ёг-таму-нцо, но та ей не верит и идёт
сама пасти овец; пегий ягнёнок, действительно, заводит стадо
в разные опасные места, и рассерженная Ёг-таму-нцо прика-
зывает зарезать ягнёнка. Нгулыг собирает косточки и кладёт
в пещере, через семь дней вместо костей в пещере является ди-
тя лама. Нгулыг стала ловить его, поймала, но он развалился;
опять стали кости. Через 7 дней в пещере опять появился ла-
ма, уже постарше летами. Нгулыг опять ловит его, и он опять
развалился, снова стали только кости. Через третьи семь дней
в пещере появился взрослый лама. Нгулыг стала ловить его и
поймала. На этот раз лама остался живым. Лама говорит Нгу-
лыг: «Мать, иди к царю и скажи ему, что в пещере народился
лама». По зову Нгулыг царь пришёл в пещеру вместе с царицей
Ёг-таму-нцо. Царь и царица садятся рядом с ламой, а Нгулыг у
дверей. Лама приглашает последнюю сесть поближе, но царица
противится, чтобы нечистоплотная Нгулыг села рядом с нею.
Лама протягивает к Нгулыг свою ладонь, просит её плюнуть,
глотает её слюну и говорит, что эта слюна показалась ему вкус-
ною, как молоко матери. Царица предлагает ламе и свою слюну,
уверяя, что её слюна вкуснее, но лама отказывается. Потом ла-
ма подбрасывает вверх тарелку и спрашивает у неё: «Когда вы
ехали в царскую ставку, кто бросил Ксэрлыг в озеро?». — «Ёг-
таму-нцо», —отвечает тарелка. — «Кто ей разрубил голову?» —
«Ёг-таму-нцо». — «Когда у Нгулыг родился полузолотой, полу-
серебряный ребёнок, не велела ли Ёг-таму-нцо закопать его в
землю?» — «Велела», —отвечает тарелка. — «Когда на могиле
вырос цветок, не съела ли его овца?» — «Съела». — «Не прика-
зала ли Ёг-таму-нцо зарезать ягнёнка?» — «Приказала». — «Не
положила ли Нгулыг кости ягнёнка в пещеру?» — «Положи-
ла». — «Не народился ли из этих костей лама, который теперь
сидит рядом с царицей?» — «Народился». Истина раскрылась,
и царь велел Ёг-таму-нцо привязать к семи лошадям и размы-
кать. Конец этой сказки другой, чем у переведённой Шмидтом:
последняя форма, которую принимает гонимое лицо, не царе-
вич, а лама. Эта форма как будто оправдывает показания мон-
гольской редакции, что под этим лицом скрывается бог Арья-
Бало. Может быть, такое изменение в редакции произошло уже
под влиянием буддизма.
В Урге я слышал, но, к сожалению, не успел записать, третий
вариант этой сказки. Я спросил у одного халхасца, не слыхал ли
он сказки о Бэгэр-Меджите? В ответ на это он переспросил меня:
«О трёхжённом Бэгэр-Меджите?» — и рассказал сказку, краткое
содержание которой следующее: У царя Бэгэр-Меджита три
жены. История приобретения жён, — смутно припоминаю, —
кажется, та же, что и в предыдущих сказках. Младшая жена в

168
отсутствие царя родит чудесного ребёнка; две старшие жёны
кладут его в золотой ящик, золотой ящик запирают в серебря-
ный, серебряный в железный, железный в деревянный, и за-
рывают под порог, но им приходится переместить этот клад в
другое место: они прячут его под престол, но и здесь его пребы-
вание обнаруживается; тогда они бросают ящик в море. Ящик
найден кем-то, вскрыт, и ребёнок спасён. Он приходит в возраст
и обличает своих врагов. Эпитет «трёхжённый», приписанный
Бэгэр-Меджиту, показывает, что появление этого имени тут не
было произволом моего рассказчика и что редакция сообщае-
мой сказки давно свыклась с именем Бэгэр-Меджит.
Перейдём теперь к русским сказкам.
В «Белорусском сборнике» г. Романова (Витебск, 1887, вып.
3) помещена следующая сказка: «У батьки было три дочки, го-
лос в голос, волос в волос. Они пошли по грибы; пошёл дождь,
и девицы сели под берёзу; дождь был такой сильный, что по-
текла речка и дотекла до царского двора, царь послал узнать,
откуда взялась речка. Посланный слуга увидел трёх девиц и
подслушал их разговор; одна говорит: если бы царь взял её за-
муж, она всё войско бы одела, другая бы всё войско накорми-
ла, а третья берётся родить царю сына — во лбу месяц, на по-
тылице зорьки. Царь женился на последней. Пожили немного,
и царь поехал на дальнюю границу. Без него царица родила
чудесного сына и отправила царю письмо со слугой. Слуга за-
шёл дорогой к её сестре; сестра подменяет письмо; она пишет,
что царица родила не то собаку, не то лягушку. На обратном
пути новый обмен письма и новый подлог, в подложном пись-
ме был приказ заделать ребёнка в бочку и бочку опустить в
море. Мальчик вышел из бочки, выстроил от острова до земли
мост и повёл свою мать по мосту к царю, который собрался
праздновать свою свадьбу с другой сестрой. Его допустили во
дворец как искусного скрипача. Царь выносит коробку с оре-
хами и говорит, что отпишет тому полцарства, кто отгадает
эти орехи. Мальчик берётся отгадать. Царица говорит, что ему
не отгадать, но все требуют, чтобы он начал отгадывать. И вот
он отгадывает: «Было у батьки три дочки: чёт — пара ореш-
ков! Голос в голос, волос в волос, чёт — пара орешков!». Таки-
ми короткими фразами пересказывается вся сказка до конца;
после каждой фразы прибавляется: «Чёт — пара орешков!».
Повторение сказки кончается фразами: «Царь внёс коробку
орешков, чёт — пара орешков! Кто эти орехи отгадает, отпи-
шу половину царства, чёт — пара орешков! Никто не взялся,
только я взялся, чёт — пара орешков». Кончив гаданье, маль-
чик снял шапку, а у него во лбу звезда, на потылице — зорьки.
Тогда тётку его, сестру его матери, привязали к конскому хво-
сту и разорвали на части (стр. 302—304).

169
Дождь в связи с темой о трёх сёстрах является и в одной
урянхайской сказке, записанной мною в долине верхнего Ени-
сея в китайских пределах. Она помещена в моих Очерках с.-з.
Монголии, IV, 343. Три девицы сидели на вершинах трёх елей
и играли на музыкальных инструментах. Ехали три охотника,
услыхали игру и подъехали под деревья. В это время на головы
молодцов полилась вода; они подумали, что идёт дождь; по-
смотрели вверх, увидели девиц и предложили им спуститься
и стать их жёнами. На другой день старший из охотников, от-
правляясь на охоту, спрашивает свою жену, что она ему сдела-
ет. Та обещает ему сшить доху из шкуры «джалбана» (вероятно,
небольшое животное, какой-нибудь грызун). Другая девица
обещает своему мужу сшить чехол на брус из кожи вши; тре-
тья — родить мальчика с серебряною шеею, золотою головой.
Уехали мужья; третья сестра родила мальчика, какого обеща-
ла; старшие позавидовали, бросили мальчика в озеро, а вместо
него подложили крота. Вернулись мужья; у старших обещания
исполнены, а у младшей в колыбели крот. Муж этой последней
изломал у неё руки и ноги и выколупал глаза; потом все три
охотника с двумя другими сёстрами укочевали с этого места.
Оставленная искалеченная женщина видит, как крыса лечит
себя корнями трав; она перенимает это искусство у крысы и
возвращает себе и руки, и глаза. Затем она идёт к озеру и кли-
чет своего сына. Он вышел из воды и стал бегать кругом озера;
мать хотела поймать его, но не могла, хотя и обращалась к озе-
ру с таким воззванием: «Мать-озеро, отец-озеро, поймайте!».
Мальчик ушёл в воду. Мать пришила к лоскуту белого войлока
лучок и стрелку*, пошла по берегу и снова стала кликать сы-
на, озеро заиграло, мальчик вышел и стал бегать. Мать опять
взмолилась озеру, но поймать опять не могла, мальчик снова
ушёл в воду. Только когда она в третий раз вышла на озеро, ей
удалось схватить мальчика. Мальчик сказал ей: «Если ты моя
мать, то дай мне грудного молока и пусти свои слёзы в мои гла-
за». Она дала ему молока и напустила слёзы. «Теперь вижу, что
ты моя мать», — сказал мальчик. Мальчик этот получает по-
том имя Ер-Сару (ер по-тюркски — витязь, муж).
В том же «Сборнике» г. Романова помещена сказка о сы-
не Хороборе (стр. 298—301). У одного короля три дочери, а
у другого сын. Королевич хочет жениться на младшей; стар-
шие завидуют ей и хвастаются: одна обещает из одной «ку-
жалинки» (волокна) выткать тридцать поставов с поставом,
другая — из одной пшеничинки испечь тридцать пирожков с
пирожком; младшая говорит, что она родит тридцать сынов
и сына Хоробора — во лбу звезда, в потылице месяц, по по-

* На изображениях Арья-Бало ему даются в руки лук и три стрелы.

170
яс в золоте, по колени в серебре. Далее история с подложны-
ми письмами. Царю написали, что его жена родила тридцать
щенят и одного щенка шелудивого. Мать с детьми в желез-
ной бочке брошены в море. Хоробор (или Хыробор) думает:
«Господи! взялся бы ветер и прибил бы нас к берегу, а бочку
разбил бы!». Поднимается ветер, пригоняет бочку к острову
и разбивает её. Хоробор выходит с матерью на берег. Тут, по
желанию Хоробора, появляется город. Шли мимо города кора-
бельщики, увидели город; увидели тридцать сынов, как они
катают золотое ядро. Хоробор подарил им кота. Корабельщи-
ки возвратились домой и рассказали царю, какое они видели
диво на острове; царь хочет ехать смотреть, но новая царица
отговаривает его, это, говорит, не диво: есть коза обапол озе-
ра, на одном рогу мельница, на другом мост. Кот слышал этот
разговор и передаёт его Хоробору. По желанию Хоробора яв-
ляется у него такая дивная коза. Её опять видят корабельщки
и доносят о том царю. Царица сказывает о существовании ещё
большего дива — о чудесном вепре (воперь-загуберь), но, по
желанию Хоробора, является у него и этот вепрь. Потом точно
таким же образом рассказывается, что у него явился перстень:
потрёшь его — выскочат двенадцать молодцов, которые всё
доставляют, что человеку понадобится. Царица, наконец, го-
ворит: если Хоробор такой сильный, то пусть сделает мост с
острова до царского двора. Кот передаёт эти слова Хоробору;
двенадцать молодцов строят мост. Царь проехал по мосту на
остров, узнал свою жену и своих детей, а своячину разорвал
на конских хвостах.
Тот же сюжет был записан Адриановым в Бийском округе
в Томской губернии от русской крестьянки. К сожалению, я
не имею теперь под рукою рукописи Адрианова и не могу пе-
ресказать её целиком, а должен ограничиться помещением
того краткого изложения сказки, какое было сделано в моих
Очерках с.-з. Монг., IV, 924. Царский сын подслушивает раз-
говор трёх девиц и женится на младшей, жена родит ему трёх
золоторуких мальчиков, но Ягишна подменяет их котёнком,
щенком и «сыном Коростой»; царский сын велит заключить
их в бочку и кинуть в море; бочку прибивает к острову, Коро-
ста вышибает ногами дно у бочки. Едут мимо купцы; Короста
прячется на корабль, приезжает ко двору царского сына, под-
слушивает рассказ Ягишны о трёх золоторуких мальчиках,
находящихся в заточении у медведя в норе, освобождает их,
обманывая медведя, и приводит мальчиков к матери. Кроме
того, он добывает борова и кота, который по столбу ходит.
Царский сын узнаёт об острове и живущей на нём матери с
тремя мальчиками, возвращает её в свой дом, а Ягишну при-
казывает расстрелять на воротах.

171
У Рудченка (Южно-русские сказки, II, 51) помещена сходная
сказка под названием: «Богатырь з бочки». Чудные предметы,
добываемые богатырём по указаниям лжецарицы: 1) кот, ко-
торый ходит кругом столба и рассказывает сказки, 2) золотой
мост через море, на нём церковь: идут в церковь — деревья
цветут, выходят — плоды поспевают; за церковью мельница,
на 12 каменьев мелется, из-под каменьев горячее молоко бе-
жит; 3) восемь сынов-соколов, голос в голос, волос в волос, по
локти золотые руки, по колена золотые ноги, на головах золо-
тые чубы, у каждого на лбу месяц, а по краям звёзды.
С тем же началом записана сказка на севере европейской
России г. Барсовым. Царь, подслушав разговор трёх девиц, вы-
бирает третью, похваставшуюся золотою и серебряною ступ-
нёй. Одна баба обратила царицу в утку, а на её место поставила
свою дочь. Царь во время охоты видит утку. Когда он плюнул,
утка подхватила его слюну. Два раза она это исполнила вполне
удачно, в третий не совсем, потому что царь хотел поймать её, и
она испугалась. Она родит двух мальчиков-самобратов, Бориса
и Глеба, и третье — яйцо. Царь приглашает их к себе на пир,
мать даёт им яйцо, которое должно предостерегать их от коз-
ней мачехи, но они не соблюли наставления матери, как беречь
яйцо; яйцо, ранее предупреждавшее их о грозящей опасности,
замолчало, и они погибли (Древняя и новая Россия, 1879, № 9,
стр. 403). У Худякова (Великорусск. сказки, III, 89) сказка про-
должается дальше: утка, которая здесь золотая, приносит жи-
вой и мёртвой воды и оживляет детей; в это время царь ловит
её, она принимает прежний вид и становится вновь женою ца-
ря. Мальчиков двое, как и у Барсова, но имён нет.
У Афанасьева эта сказка в пяти вариантах под общим на-
званием «По колени ноги в золоте, по локоть руки в серебре»
(Нар. русск. ск., в. VI, изд. 1861 г., стр. 336 и след.). Отметим в
них интересное. Младшая сестра родит иногда трёх сыновей
с указанными приметами, иногда семь сыновей в трёх брюхах
(т. е. сначала трёх, потом ещё трёх, и наконец одного), иногда
девять. Ранее рождённые мальчики подменяются котятами и
щенками, последний — простым ребёнком; этот же послед-
ний и попадает в бочку вместе с матерью, освобождает бра-
тьев и восстановляет мать на прежнем месте. В варианте d
этот будущий освободитель родился от той же гонимой мате-
ри; так же и в варианте b: мать девятого сына, родивши, пря-
чет его в рукав. В вариантах a и b ясно выражена божествен-
ная особенность героя, сбывчивость его желаний. «Сударыня
матушка! — говорит он своей матери, находясь вместе с нею
в бочке, — когда б по моему веленью, по щучьему прошенью,
по божьему благословенью, мы пристали к берегу!» Когда
он с таким же присловьем высказывает желание, чтобы боч-

172
ка лопнула, бочка рассыпается. Находят мать с сыном, или
купцы, или нищие. Разговор царя с царицей передаётся или
через нищих, или сам герой летает к царю под видом мухи,
или комара, или пчелы. О добывании необыкновенных пред-
метов рассказывается только в одном варианте: добывают-
ся, во-первых, зелёный сад, в саду — мельница, сама мелет,
сама веет и пыль на сто вёрст мечет; возле мельницы столб,
на столбе — золотая клетка, ходит по столбу учёный кот;
во-вторых, золотая сосна, на ней сидят птицы райские, поют
песни царские; в-третьих, три братца родных, похищенных
злою лжецарицей. В остальных вместо этого только одно
добывание братьев, иногда простое воссоединение с ними.
В варианте d подменённые три братца обращены в голубей.
Они родились отдельно друг от друга, но сказка заставляет
их, когда родился последний и обращён злой царицей в го-
лубя, слетаться и улетать вместе. Родится четвёртый брат,
который и находит их.
В варианте a мать ослеплена. Сын (подкидыш) моет мать
с пожеланием, чтобы явились глаза, и зрение матери возвра-
щается. В том же варианте сын-подкидыш молоко матери
употребляет как средство узнать родство. В дом, где живут
три сына гонимой женщины, он относит три лепёшки, заме-
шанные на молоке матери. Дети едят и узнают вкус молока
матери. В варианте b то же действие производят хлебцы на
молоке матери. В варианте d — три просвиры, но значение их
забыто. Гонимая женщина в варианте b называется Марфой;
в остальных у неё имени нет. Её гонительница тоже без име-
ни; в варианте b она названа Ягой-бабой.
У Афанасьева также есть сказка о царевне, обращённой в
серую птицу (№ 17, вып. 8, изд. 1863). Дмитрий-царевич при-
возит свою сестру к Ивану-царевичу. Нянька велит ей ски-
нуть драгоценное платье и бьёт её по телу; полетела Марья-
царевна серой утицей. В платье царевны нянька нарядила
свою дочь. Дмитрия-царевича за обман посадили в темницу.
Утица прилетает навещать брата в темницу, при входе в ко-
торую оставляет свои крылья. Иван-царевич подкарауливает,
сжигает крылья и ловит девицу. Она оборачивается разными
гадами, но он не пугается, из рук не выпускает. Она обращает-
ся в веретено, царевич переломил веретено надвое, один ко-
нец бросил впереди себя, другой назад и сказал: «Стань пере-
до мной красная девица, а за мной белая берёза» (стр. 169).
Последние варианты уже представляют переход к новой
группе сказок, в которых введена тема обращения женщины
в зверя или птицу. Начинаются эти сказки большею частью
так: вдовец, имеющий дочь, женится на вдове, которая за со-
бой приводит тоже дочь. Мачеха не любит падчерицу и зава-

173
ливает её работой. Каждый день, высылая её пасти скот, она
задаёт ей большие уроки прясть и ткать. Падчерицу выруча-
ет бык или корова, животное приходит к плачущей девочке,
спрашивает её о горе и потом даёт ей совет, что делать. Де-
вочке приходится или влезть к корове в одно ухо и вылезть в
другое, или только посмотреть в ухо корове; как только она
это сделает, весь урок, заданный мачехой, готов.
Пересмотр этих сказок мы начнём с белорусского вари-
анта, который записан г. Романовым не дословно, а только в
виде пересказа (Белорусск. сборн., в. 3, стр. 292). У деда были
дочь и сын. Мачехины поручения исполняет бык. По требова-
нию мачехи бык зарезан. Падчерица, промывая кишки, нашла
в них два зерна — одно золотое, другое серебряное, и, как со-
ветовал ей бык, посадила их в землю. Там явилась медовая
криница, две яблони — одна с золотыми, другая с серебря-
ными яблоками, и кони — золотая и серебряная шерстинка.
Скоро пасынок, напившись воды из овечьего следа, сделался
«бараньком». Проезжий купец женился на падчерице и повёз
к себе; за ним потекли реки медовые, пошли кони — золо-
тая и серебряная шерстинка, пошли чудесные яблоки и по-
бежал баранька. Через три года падчерица с мужем, ребёнком
(родившимся у них) и бараньком приехали в гости к мачехе.
Мачеха раздела падчерицу, обшила её в «рысьсю скуру» и вы-
гнала, а свою дочь нарядила в её платье. Купец не заметил
обмана и поехал домой. Когда ребёнок начинал плакать, ба-
ранька выносил его на двор и кричал: «Рыся, рыся! молодзён
плачець, есьци хочець!». Рысь прибегала и кормила ребён-
ка. Подслушав это, купец сделал облаву, поймали рысь, она
сделалась женщиною, баранька сделался мальчиком. Бабину
дочку привязали к лошадиному хвосту и пустили в поле.
В другом белорусском варианте, помещённом на той же
странице того же сборника и также переданном в виде крат-
кого пересказа, падчерица также обращена в рысь. Когда ма-
чеха и падчерица пошли в баню, мачеха оборотила её рысью,
а свою дочь послала с ребёнком к Ивану Васильевичу, коро-
левскому сыну. Ночью ребёнок захотел есть и начал кричать.
Нянька вынесла его на крыльцо и стала звать мать: «Ры-
ся Марыся! и гуси спяць, и куры спяць, только сын твой не
спиць: трёх дзён молодзён — есци хочець!». Мать прибежала,
накормила ребёнка и опять убежала в лес. На третью ночь
Иван Васильевич, королевский сын, по наущенью няньки
схватил рысь, когда она хотела бежать в лес. Она скинулась
мухой, он её разорвал; сделалась иглою, он её переломил; тог-
да она сделалась молодицей. Мачеху с её дочерью привязали
к лошадиным хвостам и разнесли по чистому полю.
В третьем варианте Романова падчерица обращена в ли-

174
ску; г. Романов в примечании догадывается, что лиска —
позднейшая замена рыськи.
Жили дед с бабой, у них была дочка. Баба умерла, дед го-
ворит дочке: «Будем с тобой, дочушка, жениться!». Дочь отка-
зывается, хочет наперёд спросить мать, приходит на могилу
матери, плачет и рассказывает, что отец хочет, чтобы она за
него замуж пошла. Мать говорит: «Пусть он тебе (наперёд)
справит платье, как на небе звёзды, как на небе месяц». Отец
справил всё это и опять хочет жениться на своей дочери. Дочь
снова идёт на могилу матери за советом. И так дочь ходит на
могилу матери, мать научает её, что требовать от отца, и отец,
кроме платья, справляет ей повозку, как звёзды и как месяц,
и таких же коней. В последний визит дочери мать говорит ей:
«Пусть он женится на вдове с тремя дочерьми». Он и женился
на вдове. Мачеха невзлюбила падчерицы, заваливает её ра-
ботой, но падчерицу выручает «коровка Бурёнка». Девушка
в одно ухо дунет, в другое протянет — и работа готова. Ма-
чеха посылает свою дочь подсмотреть, кто помогает падче-
рице. Падчерица опять идёт на могилу матери, и мать ей со-
ветует предложить мачехиной дочке поискать у неё вшей и
во время исканья приговаривать: «Спи, вочко, спи, другое!».
Мачехина дочка засыпает и не видит, как коровка Бурёнка ис-
полняет работы. Мачеха догадалась и вставила своей дочке
третье око, которым та усмотрела секрет падчерицы. Мачеха
требует, чтобы дед зарезал коровку Бурёнку. Падчерица, по
совету матери, стала перебирать кишки, нашла зерно и по-
садила под окном. Выросла яблоня — одно яблоко золотое,
другое серебряное, но яблоки никому не даются. В святой
день мачеха отправилась с тремя дочерьми в церковь, а пад-
черицу оставила дома, насыпала золы в мак и велела ей мак
очистить. Падчерица надела платье, как звёзды и месяц на
небе, справленное ей отцом, села в справленную им же повоз-
ку на таких же чудных лошадях и тоже поехала в церковь. Там
увидел её царский сын, захотел её взять замуж. Он разлил на
её пути растопленную смолу, один черевик в смоле и остался.
Стал ездить царский сын по всему царству примеривать че-
ревик; мачеха подсекла пальцы своим дочерям, чтоб черевик
пришёлся, а падчерицу спрятала под корыто. Однако царе-
вич нашёл её и женился на ней. Когда родился ребёнок, они
поехали к мачехе. Мачеха повела родильницу в баню, обер-
нула её лисицей, а свою дочку поставила на её место. Баба-
пупорезница, когда дитя захочет есть, вынесет его на улицу и
скажет: «Лиска, лиска! дитя плачет, есть хочет!». Муж подка-
раулил лисицу, и когда она скинула свои лисьи шкуры, чтобы
покормить ребёнка, он сжёг их. Потом мачеху и её дочь при-
вязали к конскому хвосту.

175
К этому варианту близка сказка о Строевой дочери у Ху-
дякова (Великор. ск., II, 71—75). Её особенности: пряжа не
кладётся в ухо корове, а корова жрёт её и выпускает готовую
ткань; зарываются не зёрна, а требуха и ножки, и на этом
месте вырастает сад с золотыми яблоками; превращение со-
вершается в бане; злая мачеха стала парить падчерицу и при-
говаривать: «Чтоб тебе отныне и до веку рысью бегать!». Ня-
ня ходит с плачущим ребёнком в поле и поёт: «Ой рысь-поле
нарыскалось, твоё дитя наплакалось!». Когда приходит рысье
стадо, Строева дочь выходит, снимает шкуру и кормит ребён-
ка; муж сжигает шкурку, схватывает жену поперёк тела; она
обращается ужом, жабой, веретеном; он ломает веретено и
бросает перед собой, —она становится по-прежнему.
В варианте Кулиша (Записки о южной Руси, II, стр. 24) па-
рубок, который носит плачущее дитя на болото к обращён-
ной в козу матери, поёт:
Ой рись коза! твий син плаче,
Твий син плаче, исти хоче.

В четвёртом варианте Романова (стр. 289) нет ни обраще-


ния падчерицы в животное, ни могилы матери. Работы за пад-
черицу исполняет корова Буреня. Подстерегает её сам отец
падчерицы, и он первый подаёт мысль зарезать корову. Как
поступить в этом случае, учит падчерицу сама корова Буреня.
Падчерица собрала все её кости и зарыла под окном, на этом
месте разливается крыница и вырастает яблоня. Никто не мо-
жет ни яблока сорвать, ни воды зачерпнуть, а царь увидел это
чудо и требует. Мачеха спрятала падчерицу под корыто, но её
нашли. Падчерица достала яблоко и зачерпнула воды. Царь
взял её с собой, и яблоня с крыницей пошли вслед за ними.
Царь женил на этой девице Марее своего сына. Мачеха хочет
погубить Марею и зовёт её к себе в гости. Марея приехала к
мачехе и здесь родила. Мачеха отсекла ей руки, «куксы ей по-
заверчивала», подвязала ей ребёнка и пустила в белый свет, а
свою дочку на её место выправила. Подошла Марея к самому
синему морю, наклонилась напиться, обмочила свои «куксы»
в воде и стала вновь с руками. Пошла она от моря, дошла до
царского двора и спряталась с сыном за печку. Царь услышал
голос её мальчика и вызвал из-за печки. Мальчик рассказыва-
ет историю своей матери. Сказка повторяется, в конце расска-
за мальчик обращается к царскому сыну: «Здравствуй, отец
мой родимый!». Снял с себя шапку и обнаружил звезду на те-
мени. Мачеху привязали к конскому хвосту.
Эти два последние варианта г. Романова интересны для
нас тем, что в них находятся темы, в одном — отец, желаю-
щий жениться на собственной дочери, в другом — отсечён-

176
ные руки. Эти две темы в некоторых западных сказаниях
встречаются вместе и именно в такой связи: отец, овдовев,
хочет жениться на своей дочери и целует её руки; это возму-
щает чувства дочери, она сама отрубает себе руки, которые
целовал отец, и отсылает ему; или отец получает отказ, сер-
дится, велит отрубить руки дочери; в обоих случаях он при-
казывает посадить её в лодку и отпустить на море. Та же тема
в несколько изменённом виде рассказывается о китайско-
буддийской богине Гуань-ин-пусе, которая китайскими буд-
дистами считается воплощением Арья-Бало, или Авалоки-
тешвары. Гуань-ин-пуса была девица, желавшая остаться
девственницей; но отец принуждал её выйти замуж. Девица
бежала из родительского дома в отдалённый монастырь (на
остров Путо), сделалась монахиней и затем прославилась как
целительница болезней. Между тем отец заболел; гонцы его,
искавшие искусного врача, дошли и до острова Путо; Гуань-
ин-пуса отрубает себе руки и из них делает лекарство для ис-
целения отца (Annalesdemusée Guimet*. Т. XI, p. 196).
В южно-русских вариантах, собранных Чубинским (Труды
этногр.-стат. экспед. в Западно-Русский край. СПб., 1878, т. II,
138, 139, 140, 141, 142), падчерица обращается большею ча-
стью в птицу, и в одном варианте — в щуку. В варианте № 138
(стр. 448) падчерице помогает вол; яблоня вырастает от ка-
мешка, найденного падчерицей в кишках вола; на падчерице
женится царь, но её обращают в гусыню. Когда она купалась,
дочь мачехи стала бить её розгою, приговаривая: «Лети, рисю,
гускою!». Она обратилась в гусыню и улетела. С оставшимся
её ребёнком нянчится, вместо няньки, зайчик. Он носит ре-
бёнка в лес и поёт: «Рисю, рисю, дитя плаче, исти хоче». Кон-
чается тем, что пан подкарауливает мать, пришедшую кор-
мить ребёнка, набрасывает ей на шею «стёнжку» (ленту) от
сорочки, и она принимает прежний вид. В № 139 падчерица
обращена уточкою, в 140 — гускою, в 142 — птицею. В № 139
обращение в утку производится так же, как и в № 138, во вре-
мя купанья, посредством битья розгою, но отворачивание
в старый вид накидыванием на шею «чирвоной стёнжки» в
№ 140 и обращение в птицу и отворачивание равно соверша-
ются посредством накидывания на шею обращаемой той лен-
ты, которою её рука была связана с рукою её жениха во время
венчанья. В варианте № 140 не сразу совершается обращение
в утку: сначала она перекидывается мышью, потом котом, со-
бакою, волком и всяким другим зверем, но по совету знахарки
нужно было продолжать бить, пока она не перекинется пти-
цей, тогда нужно отпустить. № 139 переходный: обращенья

* Записки музея Гиме <музея азиатского искуства> (фр.). — Ред.

177
кошкой и собакой упоминаются при возвращении в прежний
вид. В варианте № 141 (стр. 459) падчерица обращена щукой.
Яблоня вырастает из закопанной в землю головы коровы. На
падчерице женится царевич; когда он увозит её, следом за ни-
ми уходит и яблоня. Когда царевича не было, мачеха ночью
сделала падчерицу щукою и пустила в море, а свою дочь одела
в платье обращённой. Один лакей каждый день носит остав-
шееся сиротою дитя к морю и причитает: «Оленице, сестри-
це! Приплинь, приплинь до берега, дитя твоё умирае». Щукой
же обращена мать в варианте Рудченка (II, 51). Тем не менее,
нянька, носящая дитя на реку к щуке, поёт:

Рисю, рисю! молодюк плаче,


Молодюк плаче, йисти хоче.

У Афанасьева подобный вариант записан в самой краткой


редакции. Сказка названа «Арысь-поле» (VII, 218). Старик
имел дочь красавицу и женился на ведьме. Ведьма обратила
падчерицу «зверем Арысь-поле» и выгнала в дремучий лес,
а в падчерицыно платье нарядила свою дочь. Старая мамка
носит ребёнка падчерицы в лес и поёт:

Арысь-поле! дитя крич