Вы находитесь на странице: 1из 242

Министерство образования и науки

Российской Федерации
ФЕДЕРАЛЬНОЕ АГЕНТСТВО ПО ОБРАЗОВАНИЮ
ИРКУТСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ТЕХНИЧЕСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ

СОЦИОГЕНЕЗ В СЕВЕРНОЙ АЗИИ

Материалы 3-й научно-практической конференции


(Иркутск, 29 марта — 1 апреля, 2009 г.)

Иркутск, 2009
УДК 930.26
ББК Т4 (2Р55) - 434

Рецензенты:
доктор ист. наук, профессор М.В. Константинов
доктор ист. наук, профессор Г.И. Медведев

Ответственный редактор:
доктор ист. наук, профессор А.В. Харинский

Редакционная коллегия:
канд. ист. наук В.С. Николаев
науч. сотр. А.В. Луньков

Социогенез в Северной Азии: материалы 3-й научно-практической кон-


ференции (Иркутск, 29 марта — 1 апреля, 2009 г.) — Иркутск: Изд-во ИрГТУ,
2009. — 241 c.
Сборник охватывает широкий круг проблем археологии, древнейшей исто-
рии, этнологии и культурной антропологии Северной Азии. Хронологический
диапазон публикаций от эпохи палеолита до периода средневековья. Особое
внимание уделено категории «Археологическая культура» в формировании на-
учного знания и исследованиям знаково-символических аспектов в археологии
и этнологии.
Издание предназначено археологам, этнологам, историкам, культурологам,
краеведам и всем интересующимся проблемами формирования общества в Се-
верной Азии.

ISBN 978-5-8038-0564-9 © Иркутский государственный


технический университет, 2009
© Коллектив авторов, 2009
Содержание

Археологическая культура

Н.П. Гуляева
О методике палеодемографических реконструкций . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 6
Е.М.Данченко
Об археологической культуре. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 7
Б.Б. Дашибалов
Культура Хори (Курыкан) и Хунну: к вопросу о Дунхусских корнях . . . . . . . . . 12
Д.А. Иванова
Эволюция социальной структуры в эпоху Дземон
по данным археологии. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 17
Инешин Е.М.
О практике использования понятия
«археологическая культура»в археологических исследованиях . . . . . . . . . . . . . . 21
Н.Н.Крадин
Археологические культуры, этнические
общности и проблема границы. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 23
П.В. Мартынов
Неолит Тибета: особенности генезиса и эволюции культур . . . . . . . . . . . . . . . . . 27
Н.Н. Серегин
Проблема выделения локальных вариантов
тюркской культуры Саяно-Алтая. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 28
А.В. Табарев
Северо-восточная Азия и заселение американского
континента: современное состояние проблемы и новые подходы. . . . . . . . . . . . 33
А.В.Тетенькин
К вопросу о культурных механизмах
трансляции артефактов в пространстве. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 37
С.А. Федосеева
Биокультурная адаптация человека
к экстремально холодным условиям Северо-восточной Азии . . . . . . . . . . . . . . . 44
А.В. Харинский
Курумчинская культура: миф и реальность. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 49
А.Д. Цыбиктаров
Хэнтэйская культура эпохи раннего
металла севера центральной Азии . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 62
Д. Эрдэнэбаатар, А.А. Ковалев
Археологические культуры Монголии в Бронзовом веке. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 70
Знаково-символические аспекты в археологии
С.А. Васютин
Социальная атрибутика тюркского «мужа-воина»
по археологическим источникам . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 84
С.А. Васютин, А.С. Васютин
Состав оружия как маркер военно-социальной иерархии
(по материалам погребений с кремациями верхнеобской культуры). . . . . . . . . 88
В.М. Ветров
Ложечковидная подвеска из Иркутска. Некоторые проблемы
интерпретации, определения возраста и культурной
принадлежности предметов и археологических комплексов. . . . . . . . . . . . . . . . . 92
А.В. Гарковик
Неутилитарные артефакты в комплексах позднего
неолита — раннего палеометалла Приморья и их значение
для реконструкции древних социумов. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 101
О.И. Горюнова, А.Г. Новиков
Образ змеи в изображениях Бронзового века Прибайкалья. . . . . . . . . . . . . . . . 107
С.В.Данилов
Стационарные городища и поселения хунну
(к вопросу о типологии поселенческих комплексов) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 113
П.К. Дашковский
Начальный этап формирования религиозной элиты у кочевников
Центральной Азии: к постановке проблемы . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 119
П.К. Дашковский, И.А. Усова
Реконструкция женского головного убора из могильника
Пазырыкской культуры Ханкаринский дол . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 125
П.В. Дриевский
Ориентировочные знаки — указатели охотников в тайге . . . . . . . . . . . . . . . . . . 129
Ю.А. Емельянова
К проблеме изучения керамики Северобайкальского типа. . . . . . . . . . . . . . . . . 131
Томор-Очир Идерхангай
«Стелы в оградках» Западной Монголии. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 137
А.М. Илюшин
Погребальный обряд как символический язык культуры
средневекового населения кузнецкой котловины. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 149
А.А. Кильдюшева
Семантика керамического сосуда. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 154
Д.Е. Кичигин
Шнуровая керамика периода позднего бронзового —
раннего железного веков западного побережья озера Байкал. . . . . . . . . . . . . . . 158
Н.А. Клюев, Я.Е. Пискарева
Открытие ритуального комплекса раннего железного века в Приморье. . . . . 165
Е.В. Ковычев
О некоторых знаковых аспектах изучения Шилкинских городищ. . . . . . . . . . . 170
А.М. Коростелев
Хронология и типология изделий, выполненных в зверином стиле,
с территории Прибайкалья. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 177
А. А. Крупянко
Культурно-сырьевая стратиграфия литокомплексов
эпохи камня долины реки зеркальной. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 183
А.А. Кубан
Престижные технологии и социальная структура древних
сообществ северной Азии и тихоокеанского бассейна . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 188
П.В. Мандрыка, Е.В. Князева, П.О. Сенотрусова
Использование речных галек древним населением
красноярской лесостепи (по материалам городища Пакуль). . . . . . . . . . . . . . . . 192
Л.В. Мельникова
Шишкинская писаница: семантика образов, сюжетов
и объекта в целом (неолит, бронзовый век). . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 196
В.С. Николаев, Л.В. Мельникова
Погребальные комплексы xii – xiv вв. н.э. как отражение
мировоззренческих взглядов кочевников Предбайкалья
в эпоху средневековья. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 201
Ю.И.Ожередов, А.Ю.Ожередова, Ч. Мунхбаяр
Древнетюркский поминальник со скульптурой в долине реки
Улан-Даваны в баянульгийском аймаке Западной Монголии.. . . . . . . . . . . . . . 207
Л.К. Полоцкая
Территориальные маркеры в культуре эвенков Байкальской Сибири . . . . . . . 213
Г.М. Саввинова
Палинологическая характеристика палеолитической стоянки Тимир-Хая. . . 217
В.И. Ташак
Проявления символизма в каменных артефактах Подзвонкой. . . . . . . . . . . . . . 218
А.А. Тишкин, В.В. Горбунов, Н.Н. Серегин
Металлические зеркала как показатели археологических
культур Алтая поздней древности и средневековья
(хронология и этнокультурные контакты). . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 224
Г.В.Туркин
Культурные процессы в Приольхонье в течение позднего
бронзового – раннего железного веков: современное
состояние проблемы и перспективы исследований. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 231
И. Фрайзер-Шапиро
Пересмотр образов на петроглифах Саган-Забы, динамическое
взаимодействие между экологией и образами. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 235

5
Археологическая культура

Н.П. Гуляева

Сибирский федеральный университет, г.Красноярск, Россия

О методике палеодемографических
реконструкций
В настоящее время накоплен массовый материал, полученный в результате
раскопок погребальных памятников, специалисты все более проявляют интерес
к построению социальных реконструкций на его основе. Однако разнообразие
применяемых методик, отсутствие единого алгоритма приводит к тому, что для
сопоставления результатов исследований, проведенных различными авторами,
необходимо проведение дополнительных корреляций. При этом необходимость
междисциплинарного подхода осознается весьма отчетливо.
Первым шагом при построении моделей социальной структуры древних
обществ, как правило, является реконструкция половозрастной структуры на-
селения, проводимая по антропологическим данным, полученным при иссле-
довании погребальных комплексов. Однако, к сожалению, достаточно часто
встречается прямая экстраполяция результатов половозрастных определений
на демографическую структуру древних обществ. То есть, зафиксировав сре-
ди костных останков долю населения в возрасте Х равную n процентов, иссле-
дователь полагает, что и в структуре изучаемого древнего общества население
соответствующего возраста составляло указанные n процентов. Увы, но это не
соответствует действительности, так как первичные половозрастные определе-
ния показывают только соотношение возрастов смертности, но отнюдь не демо-
графическую структуру живых.
Для того чтобы получить хотя бы приближенную модель половозрастной
структуры, необходимо выполнить ряд преобразований.
В первую очередь следует помнить, что антропологические определения
по полу и возрасту дают лишь числа умирающих в возрасте х (в демографии
этот параметр обозначается как dх). В то же время dх есть разница между двумя
смежными lx-числами доживающих до возраста х и х+1. Соответственно, с пере-
ходом от возраста х к возрасту х+1 число доживающих lx будет последовательно
уменьшаться на величину числа умирающих в возрасте х, т.е. dx: lx + 1 = lx-dx.
Если суммировать все dx от некоторого возраста и старше, то мы получим
совокупность всех доживших до этого возраста и умерших в более старших воз-
растах (до предельного), что и будет составлять lx. Таким образом,
w−1
l x = ∑ dj , (1)
j=x

Где w-1 — возраст, предшествующий предельному.


Точно так же считаются все последующие возрастные группы: lx+1, lx+2…
lx(w-1).
Показатель lx, таким образом, определяет числа доживающих до возраста
х. Понятно, что при таком подходе, lx всегда больше lx+1, а lx+1 больше, чем lx+2

6
и т.д., так как дожившие до возраста х умирают и в этом возрасте, и в после-
дующих возрастах. Для того чтобы определить количество людей в возрасте х
(Lx) необходимо «отсечь» верхние этажи возрастной пирамиды, то есть тех, кто
миновал возраст х и дожил до следующих возрастов lx+1, lx+2 и т.д. То есть
w−1
Lx = l x − ∑d
i = x +1
i . (2)

При этом следует помнить, что в итоге мы получим не реальную проекцию


населения, фактически проживавшего на некоторой территории и оставившего
тот или иной археологический памятник, ту или иную археологическую культу-
ру, а лишь приближенную модель половозрастной структуры, априорно приняв
зафиксированный порядок вымирания как нормальный.

Е.М.Данченко

Омский государственный педагогический университет,


Г. Омск, Россия.

ОБ АРХЕОЛОГИЧЕСКОЙ КУЛЬТУРЕ
Судя по выходящим публикациям, интерес к обсуждению теоретико-
методологических аспектов использования такой категории как «археологи-
ческая культура» в отечественной археологии непостоянен, и большинство
ученых предпочитает заниматься конкретными исследованиями, нежели дис-
кутировать по данному поводу. Тем не менее, наверное, любому, даже самому
закоренелому практику рано или поздно приходится задумываться над тем,
ради чего в ходе раскопок уничтожаются памятники, насколько получаемые
результаты соответствуют первоначальным целям, что стоит за выделяемыми
«культурами» и какова в целом достоверность археологических реконструкций.
Ранее, по разным поводам, мне доводилось обращаться к данной проблематике,
однако тема нынешней конференции дает основания собрать воедино выска-
занные до этого соображения, что трудно сделать без некоторых повторов.
Не имея возможности непосредственно наблюдать объект изучения, ис-
следователи прошлого вынуждены пользоваться информацией доступных ис-
точников. В археологии ими служат материальные остатки, сохранившиеся до
наших дней в процессе превращения некогда «живых» культур в ископаемые
«мертвые», то есть археологические. Основанием для выделения последних
обычно становится фиксируемое на определенной территории сходство типов
поселений, жилищ, погребального обряда, инвентаря, керамики и т. п. И хотя
в силу целого ряда факторов процессы археологизации на каждом конкретном
памятнике могли протекать по-своему, многие полагают, что однородность и
повторяемость их результатов в локальных ареалах отражает реально суще-
ствовавшие в прошлом культурные общности.
Главным средством упорядочивания непрерывно растущего объема ар-
хеологических данных является их систематизация, подразумевающая оценку
морфологических признаков исследуемых объектов, их группировку в типы,
эволюционные ряды, а также выделение культур с локальными вариантами и
хронологическими этапами. Такая стратегия в археологии формировалась с се-

7
редины XIX в. в условиях господства естественнонаучного подхода и позити-
вистской философии, главным постулатом которой была идея единства законов
развития природы и общества. Применение методов естествознания призвано
было поставить социальные науки на прочный фундамент доказательности,
придать выводам необходимую строгость, избавить от произвольного теорети-
зирования и умозрительных оценок. Взаимодействие с естественными науками
позволяет получать из источников намного больше информации, что в 1960 –
1970 гг. в США и Великобритании убедительно показал опыт «новой археоло-
гии», сторонники которой ставили целью реконструировать по материальным
остаткам различные сферы жизни и модели поведения представителей изучае-
мых сообществ (Binford, 1972; 1983; Clarke, 1978).
Сложности, возникающие при создании подобных реконструкций, отме-
чались неоднократно (Клейн, 1995; Шнирельман, 2002). Прежде всего, археоло-
гические источники являются незначительной по объему и репрезентативно-
сти выборкой элементов древних культур. При их оседании в грунт нарушаются
взаимосвязи, ранее придававшие им системную целостность. Факторы, влияю-
щие на процессы отложения в почве остатков растений и животных, системно
изучает тафономия, являющаяся разделом палеонтологии. Возможности ре-
конструкций и здесь напрямую зависят от имеющихся в распоряжении данных:
одно дело исследовать полный скелет ископаемого, залегающий in situ, и совсем
другое – ничтожно малый набор костей, не сохранивших анатомического по-
рядка, включающих останки особей разного возраста вперемешку с костями
животных других видов. Второй вариант более всего сопоставим с элементами
«давно умершей», то есть археологической культуры, которая, по сравнению
с живой, «…гораздо менее системна, или, другими словами, ее «системность»
имеет совершенно другой характер, чем у первой, а ее облик гораздо более слу-
чаен» (Шнирельман, 2002: 20). «Видовая идентификация» изучаемых явлений в
подобной ситуации становится крайне сложной задачей и обычно осуществля-
ется на уровне гипотез.
В 1980-е недостатки позитивистского подхода стали подвергаться критике
со стороны представителей контекстуальной археологии, сформировавшейся
под влиянием философии постмодернизма. Одним из главных упреков стало
то, что опора на внешние, морфологические признаки элементов культуры не
учитывает многозначности, которая присуща вещественным источникам в не
меньшей степени, чем языковым. В различных ситуациях назначение и смысл
элементов культуры могут меняться, подобно тому, как в зависимости от кон-
текста изменчивы значения одних и тех же слов. Это многократно отмечалось
этнографами, которые благодаря непосредственному общению с носителями
«живых» культур имеют возможность оценить многофункциональность пред-
метов, орнаментов, обрядовых действий и т. п. при неизменности их внешней
формы (Данченко, 2008).
Согласно современной постмодернистской антропологии, культура чут-
ко реагирует на смену обстановки. Ее носители, адаптируясь к изменяющим-
ся природным и социально-историческим условиям, а также с учетом позиции
сторонних наблюдателей, постоянно «обыгрывают» имеющийся природный
фон и элементы «культурного фонда», создавая различные «экспозиции» куль-
туры, чтобы представить ее в наиболее выгодном для данной ситуации свете.
При этом стремление подчеркнуть свою самобытность может оцениваться как

8
способ самосохранения и альтернатива растворению в инокультурной среде
(Шандыбин, 1998: 20-25).
Подобная «комбинаторика» элементами культуры, в ходе которой то одни
из них, то другие способны обретать культурно-показательное значение, означа-
ет, что диагностирующие маркеры изменчивы и носят не абсолютный, а скорее
относительный, ситуативный характер. Археологи, обычно лишенные знания
историко-культурного контекста, вынуждены опираться на выделяемые ими
самими типологические характеристики, а не на представления носителей из-
учаемых сообществ о классификациях и маркерах, обозначающих социальные,
культурные или этнические границы. В результате происходит искусственное
конструирование типов, вариантов, этапов, выделяемых на основе весьма субъ-
ективно выбранных критериев. Наиболее радикальные высказывания против
подобной практики принадлежат Я. Ходдеру, который утверждал, что археоло-
гическая культура – «глубоко реакционная концепция» (Долуханов, 2000: 24).
Именно критика позитивистской методологии, причем, во многом спра-
ведливая, является наиболее сильной стороной контекстуального подхода. Го-
раздо сложнее для его представителей оказалось избежать недостатков при раз-
работке альтернативной стратегии исследований. Думается, мало кому придет
в голову отрицать значение историко-культурного контекста, но в большинстве
случаев он безвозвратно утрачен. Отношение к археологическому источнику,
как к тексту, заставляет задуматься над выводом специалистов о том, что при
разрушении последнего более чем на треть он становится невразумительным
(Клейн, 1995: 114). Остается добавить, что, по подсчетам Д. Кларка, до археоло-
гов может дойти не более 15% элементов изучаемых культур (Clarke, 1978: 377).
Кроме того, безграничное следование принципу релятивизма делает чересчур
зыбкой почву под ногами, а спастись в такой ситуации, как известно, можно не
иначе, как вытягивая себя за косу собственного парика.
При попытке определить, какую часть методологического спектра сегодня за-
нимает западносибирская археология, складывается неоднозначное впечатление.
Подавляющее большинство специалистов, на мой взгляд, прочно остается
на позициях традиционного позитивистского подхода, который, однако, далеко
не всегда реализуется последовательно, особенно на этапе выявления и обра-
ботки источников. Примерами могут служить попытки классификации оборо-
нительных систем городищ, не подвергавшихся раскопкам; определение границ
микрорайонов на основании одних лишь топографических съемок; констатация
сходства керамических комплексов без опоры на результаты статистического
или технологического анализа; гендерные исследования по материалам погребе-
ний без должных половозрастных определений костных останков и т. п. Повсед-
невная, рутинная источниковедческая работа не всегда проводится в достаточ-
ном объеме, значительно отставая от темпов накопления полевых материалов.
Вместе с тем, сказанное порой нисколько не мешает широким обобщениям,
основанным на допущениях, а не фактах, то есть вопреки важнейшему принци-
пу позитивистов: «Когда молчат тексты, молчит историк». Причем, именно на
интерпретационном уровне влияние позитивистской, естественнонаучной ме-
тодологии ощущается особенно сильно.
Об этом, в частности, свидетельствует убежденность многих археологов в
том, что по внешним, морфологическим признакам или с помощью трасологи-
ческого анализа можно безошибочно определить назначение элементов культу-

9
ры, несмотря на то, что, как показывает опыт этнографии, им могли быть при-
сущи различные функции – как утилитарные, так и сакральные. В этом смысле
не только поделки бронзового литья, но и любые предметы, обряды, орнаменты,
жилые или погребальные сооружения можно рассматривать как «переверты-
ши» (Труфанов А.Я., Труфанова Ж.Н., 2002), подразумевая их многофункцио-
нальность.
Еще одной показательной чертой является представление о том, что архео-
логические типы и культуры имеют четко определяемые по морфологическим
признакам пространственные ареалы и периоды бытования. Вместе с тем, уже
в работах М.П.Грязнова и В.Н.Чернецова обращалось внимание на сохранение
«антикварных» элементов в культурах Западной Сибири на протяжении дли-
тельных периодов (Грязнов, 1956: 113, 114; 137; Чернецов, 1957: 136, 137).
Придавая тем или другим элементам значение культурно-показательных,
а тем более этнических маркеров, нельзя забывать об уже упоминавшейся спо-
собности представителей традиционных обществ подчеркивать то одни, то дру-
гие черты своей культуры в зависимости от того, кому адресована ее очередная
«презентация».
Хотя археология, казалось бы, преодолела характерное для более ранних
этапов своего развития отождествление исследуемых памятников и культур с
древними этносами, термины «этнический», «этнокультурный», «этногенез»
можно без труда встретить едва ли не в каждом археологическом сборнике. Со-
временная этнология не знает универсальных и надежных этнопоказательных
признаков, отводя наибольшую роль этническому самосознанию, хотя и оно не
у всех людей выражено достаточно четко. Что касается элементов культуры, ре-
лигии, языка, антропологического типа и т. п., то они могут становиться этниче-
скими маркерами лишь в том случае, если представители этноса сами осознают
их таковыми. Поскольку этничность проявляется только в условиях межэтни-
ческих контактов, всякий раз при разграничении «своих» и «чужих» в качестве
отличительных критериев могут использоваться разные черты. Следовательно,
этнические признаки являются не абсолютными, объективно определяемыми, а
относительными, субъективными категориями, функции которых не вытекают
напрямую из формальных особенностей элементов культуры и зависят прежде
всего от того, какой смысл вкладывают в них ее носители. Применяемые в тра-
диционной археологии методы, включая типологию и статистику, дают лишь
внешнюю оценку некоторым культурным элементам, не раскрывая их внутрен-
него смыслового содержания и функций. Это ставит под сомнение попытки эт-
нической интерпретации археологических комплексов.
Археологи нередко рассматривают процесс формирования культур как не-
кую механическую сумму компонентов, существовавших в предшествующее
время. Такой гипертрофированно «естественнонаучный» подход едва ли мож-
но принять, поскольку известно, что даже в генетике природный механизм на-
следования может приобретать весьма разнообразные и причудливые формы,
при которых передача определенных признаков происходит через несколько
поколений. В археологии же можно привести достаточно примеров временного
исчезновения и последующего возрождения культурных традиций, наподобие
некой синусоиды. В некоторых случаях это может объясняться реинтерпрета-
цией традиций и символики более ранних культур, при которой традиционные
значения могут приписываться новым культурным элементам, а новые цен-

10
ности способны изменять смысл прежних форм. Наглядными образцами при
этом могут выступать орнаменты на керамике с заброшенных поселений пред-
шественников, стилистика их культового литья и т. п. В сочетании с историче-
ским фольклором и религиозными представлениями такой «подъемный мате-
риал» мог становиться образцом для воссоздания ушедшей «старины» на свой
лад. Поэтому истоки некоторых культурных традиций, по-видимому, следует
искать не только в комплексах, непосредственно предшествовавших формиро-
ванию изучаемой культуры (Данченко, 2007: 93, 94).
Одним из примеров может служить распространение орнаментальных
мотивов степной по происхождению андроновской культуры до таежной зоны
Западной Сибири и их сохранение в культуре обских угров вплоть до совре-
менности – речь, таким образом, идет о явлении огромного пространственно-
временного масштаба. Трудно допустить, что оно не повлекло за собой пе-
реосмысления семантики андроновских геометрических узоров таежным
населением, в силу чего попытки напрямую связать этногенез хантов с андро-
новскими миграциями лишь на основании внешнего сходства орнаментальных
композиций нельзя считать оправданными (Данченко, 2007: 94).
Подводя итог, следует сказать, что западносибирская археология, на наш
взгляд, твердо стоит на позитивистских позициях, хотя потенциал позитивизма
неодинаково используется на разных этапах исследования. На источниковедче-
ском уровне порой явно ощущается недостаток позитивистской методологии, в
то время как на интерпретационном, когда особенно важно учитывать различ-
ные варианты объяснения фактов, — ее избыток.
Думается, между позитивистским и контекстуальным подходами нет не-
преодолимых противоречий, если рассматривать их не как взаимоисключаю-
щие явления одного уровня, а как последовательные этапы исследовательской
процедуры. Это согласуется с провозглашаемым постмодернистами плюрализ-
мом методологических подходов, интегрированных для решения конкретных
исследовательских задач.

Литература
Грязнов М.П. История древних племен Верхней Оби по раскопкам близ с.
Большая Речка. — М.; Л.; Изд-во АН СССР, 1956. — 227 с.
Данченко Е.М. К изучению процессов культурной динамики по археологи-
ческим данным // Интеграция археологических и этнографических исследова-
ний. — Одесса; Омск, 2007. — С. 93-95.
Данченко Е.М. Проблемы изучения процессов культурных изменений в
археологии Обь-Иртышья // Время и культура в археолого-этнографических ис-
следованиях древних и современных обществ Западной Сибири и сопредельных
территорий: проблемы интерпретации и реконструкции: Материалы Западно-
Сибирской археолого-этнографической конференции. — Томск: Аграф-Пресс,
2008. — С. 239-243.
Долуханов П.М. Истоки этноса. — СПб., 2000.
Клейн Л.С. Археологические источники. — СПб.: ФАРН, 1995. — 352 с.
Чернецов В.Н. Нижнее Приобье в I тыс. н. э. // Культура древних племен
Приуралья и Западной Сибири // МИА — 1957 — № 58. — С. 136-245.
Шандыбин С.А. Постмодернистская антропология и сфера применимости
ее культурной модели // ЭО. — 1998. — № 1. — С. 14-30.

11
Шнирельман В.А. Археологическая культура и социальная реальность
(проблема интерпретации керамических ареалов) // Этнографо-археологические
комплексы: Проблемы культуры и социума. Т. 5. — Омск, 2002. — С. 19-38.
Труфанов А.Я., Труфанова Ж.Н. Кулайские перевертыши // Барсова гора:
110 лет археологических исследований. — Сургут: МУ ИКНЦП «Барсова гора»,
2002. — С. 133-140.
Binford L.R. An archaeological perspective. — New York, 1972.
Binford L.R. In Pursuit of the Past. Decoding the Archaeological Record. — New
York, Thames and Hudson, 1983.
Clarke D. Analytical Archaeology. — New York: Columbia University Press,
1978.

Б.Б. Дашибалов

Институт монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН,


г.Улан-Удэ, Россия

Культура Хори (Курыкан) и Хунну:


к вопросу о Дунхусских корнях1
Вопросы этнической интерпретации курумчинской культуры и ее связи
с предшествующими археологическими древностями постоянно находятся в
центре внимания исследователей (Харинский, 2001: 43-58). Г. Н. Румянцев счи-
тал, что кури и фури арабских сочинений не что иное, как племена хори; совре-
менные хоринские буряты — это потомки средневековых хори (1962). К этому
можно добавить: граница распространения курумчинской культуры входит в
земли расселения племен хори; поздние археологические памятники курумчин-
ской культуры датируются ХI–ХIV вв., а средневековые хори упоминаются в ис-
точниках этого же времени (Дашибалов, 2005: 75-80).
И.В. Кормушин, занимаясь вопросами тюрко-монгольских языковых свя-
зей, выявил сильный монгольский субстрат в тюркских языках Средней Азии и
Сибири, причем этот субстрат имеет более древнее происхождение, чем влия-
ния «монгольского времени» XIII–XIV вв. Ставя проблему этнической принад-
лежности данного субстрата в Прибайкалье, Туве, Алтае и Западной Монголии,
высказывается в плане предположения идея, весьма созвучная мыслям, из-
лагаемыми выше. Этимологизируя название курыкан, И.В. Кормушин пишет:
«…очень соблазнительно сопоставление их с бурятами-хоринцами». Далее иссле-
дователь указывает на древний этноним тоба, имеющийся в названиях народов
региона, и связывает его с монголами сяньби. Им же высказана мысль: «…нельзя
ли думать, что первоначальным субстратом протоякутов и прототувинцев были
именно монголоязычные племена Западного Прибайкалья?» (2000: 61).
Синолог Ю.А. Зуев также признает тождество имен курыкан и хори. Он
пишет: «Вместе с тем это тождество позволяет, кажется, найти «третий» эркин
(эркин — это род или племя. — Б.Д.) курыкан, отмеченный в тексте памятника в
честь тюркского князя Тоньюкука и «потерянный» в Танхуйяо; им мог быть род
________________________________
1
Работа выполнена при поддержке гранта РГНФ № 08-01-00390а и Программы фундаментальных
исследований Президиума РАН.

12
кэ-ли (кори), вошедший впоследствии, по словам Гу Цзу-юя, в состав киданей»
(1960: 102, 103).
Опыт реконструкции древних этнонимов в иероглифической надписи был
предпринят Э.В. Шавкуновым. Применяя фонетико-семантический метод, он
предлагает такое чтение имени «гулигань»: «Этому этнониму весьма созвучны
древнетюркское qoriyan — «стан, военный лагерь» — и монгольское xoriya(n)
xoruya(n) в том же значении. Перевод иероглифов, с помощью которых транс-
крибирован этноним, может быть примерно таким: «остов из заостренных
стволов». Если принять во внимание то, что военный лагерь мог обноситься
частоколом из заостренных плах, то перевод будет вполне соответствовать по-
нятию «стан, военный лагерь» (1976: 54, 55).
Исследователь проводит параллель между названиями курыкан и кориган
и полагает, что соответствия имени кориган обнаруживаются как в тюркском,
так и монгольском языках, поэтому вопрос о происхождении этого этнонима
требует дальнейшей разработки (Шавкунов, 1976: 63).
Г.Н. Румянцев привел материалы и о древних хорах. Он согласен с Минь-
чжул Хутухта, который писал, что этноним хор «испорчен» китайцами в ху
(Румянцев, 1962: 127). Это же подтверждает российский востоковед В. П. Васи-
льев, указывающий на то, что ху это есть хор — название, издавна служившее
в Китае для обозначения монгольских племен (по Грумм-Гржимайло, 1926: 91,
144). Ю.Н. Рерих по этому поводу писал: «Тибетское племенное название хор —
не что иное, как тибетская транскрипция китайского ху — названия, которым
обозначались центральноазиатские племена иранского и тюрко-монгольского
корней» (1999: 89). Таким образом, монголовед Г.Н. Румянцев, синолог В. П. Ва-
сильев и тибетолог Ю.Н. Рерих выявили общность и связи между этнонимами
ху, дунху и хор.
Родственные связи дунху (хор) и хунну отчетливо просматриваются в
письменных источниках (Дашибалов, 2003). Мнение о близости и родствен-
ности этих народов и принадлежности их к монгольским языкам отстаивали в
своих работах Г. Сухбаатар (1976) и М.В. Воробьев (1994: 182).
В изучении древней истории тюрко-монгольских народов также могли
бы помочь тибетские исторические сочинения, в которых довольно много ин-
формации по интересующей нас проблеме. Известный тибетолог Р.Е. Пубаев
писал: «Однако, то обстоятельство, что Сумба-Хамбо (Сумба-Хамбо — тибет-
ский историк XVIII века. — Б.Д.) под этнонимом «хор» подразумевает гуннов
(сюнну), заслуживает исключительного внимания, ибо это, насколько известно,
впервые встречается в тибетской историографии» (1981: 204).
Теперь рассмотрим археологические данные, указывающие на связи ку-
румчинской культуры хори монголов с хуннскими древностями.
Важным для понимания сложения дальневосточных элементов в культур-
ном комплексе курумчинской культуры являются связи с хуннскими традиция-
ми. Надо отметить, что в Прибайкалье еще не известны хуннские поселения и
могильники, все они в основном исследованы в южных районах Бурятии. Но на-
ходки вещей хуннского облика отмечены. В 1981 г. иркутским археологом В.И.
Смотровой на Ангаре были найдены типично хуннские ажурные бляхи: одна
со сценой борьбы зверей, вторая с геометрическим орнаментом (1982). Нами
в 1988 г. при обследовании дюнных стоянок Баргузинской долины в урочище
Хасхал были обнаружены фрагменты серой хуннской керамики (1989).

13
Отметим характерную черту, сближающую захоронения хуннов и населе-
ния курумчинской культуры. Обеим культурам присущи грунтовые могильни-
ки, причем, по нашему мнению, совершенно не случайно, что грунтовые мо-
гильники хунну и курумчинской культуры располагались на песчаных почвах.
Выбор места для могильников у населения этих культур определялся общими
принципами, возможно, когда-то сложившимися на песчаных лессах Южной
Маньчжурии. Не случайно, что хунну копали глубокие могильные ямы — цар-
ские захоронения более 10 м глубиной и рядовые до 3 м. Данный обычай мог
сложиться в основном на мягких для копания грунтах лессового происхожде-
ния. Поэтому, когда хунну вышли в области Цетральной Азии и Сибири, они по
возможности старались подобрать под могильники соответствующие почвы.
Хотя это не всегда соблюдалось. Если в Забайкалье хуннские памятники преи-
мущественно связаны с песчаными почвами и сосновыми борами, то знамени-
тая Ноин-Ула, исследованная экспедицией П.К. Козлова в Монголии, находится
совершенно в других условиях — это влажные почвы с березовыми лесами.
С хунно-уйгурскими традициями связаны некоторые планиграфические
особенности ряда курумчинских городищ. Мы имеем в виду городища с оборо-
нительными сооружениями в виде четырехугольников. Особенностью курум-
чинских городищ является то, что они чаще всего сооружались на мысах, хотя
имеется одно городище четырехугольной формы — Барономухинское, соору-
женное в пойме р. Куды. Хуннские и уйгурские городища, как правило, воздви-
гались в поймах рек (Кызласов, 1969: 59; Давыдова, 1985: 10).
Ряд вещей, характеризующих облик курумчинской культуры, имеет анало-
гии в инвентаре хуннских памятников. Некоторые типы курумчинских нако-
нечников зародились, видимо, в хуннской среде. В частности, это трехлопастные
ромбовидные, удлиненно-ромбовидные, пятиугольные узкие стрелы. Длинные
концевые накладки курумчинских луков весьма схожи с подобными накладка-
ми, полученными при раскопках хуннских памятников в Ильмовой и Черему-
ховой падях; некоторые отличия наблюдаются в изогнутости накладок — хунн-
ские накладки менее изогнуты, чем курумчинские. Колоколовидные бронзовые
подвески, распространенные у курыкан, известны в материалах Дэрестуйского
могильника. Сближает эти подвески и то, что сбоку у них пробиты небольшие
отверстия. В курумчинских погребениях и поминальниках были найдены пред-
меты из кости, которые имеют признак, сближающий их, это наличие круглых
высверленных лунок. Внешне они очень похожи на хуннские детали прибора
для разжигания огня (Коновалов, 1976: табл. XVIII, 11, 12).
Весьма своеобразны курыканские серьги и височные кольца, украшенные
спиральным орнаментом. Серьги в виде проволочной спирали известны и у
хуннов (Коновалов, 1976: 193). Спиральный орнамент обнаружен на хуннском
войлочном ковре в кургане № 6 Ноин-Улы, хуннском головном уборе и поду-
шечной наволочке (Руденко, 1962: 57. табл. IX, XVII, 1). На хуннской керами-
ке довольно часто встречается арочный узор, который в дальнейшем получил
широкое распространение на курумчинской посуде. Находят аналогии среди
хуннской керамики и вазовидные сосуды, найденные в курумчинских могилах
и поминальниках.
Дальневосточные истоки культуры хунну и близость ее к оседлым центрам
Южной Маньчжурии выявлены достаточно убедительно (Миняев, 1987). Зна-
чительная часть приведенных нами аналогий, сближающих культуру хунну с

14
курумчинской, в основном связана с восточноазиатскими древностями. Пред-
меты курумчинской и бурхотуйской культур типологически сопоставимы с
корейскими и японскими древностями (Tian Likun, 1998: 334, 339; Pak Yangjin,
1996: 46). Среди находок курумчинской культуры с солярным культом связаны
бронзовые подвески с шестью бубенчиками. Они напоминают сходные бронзо-
вые бубенчики «пхальджурен» в древностях Кореи (Воробьев, 1961: Рис. XIV,
10; Тихонов, 2003: 84. ил. 26). Профессор отделения археологии Пекинского
университета Shuicheng Li, ознакомившись с нашими находками, подтвердил,
что подобные подвески считаются типично корейскими вещами. Аналогичные
подвески-бубенчики известны в материалах зоргольской культуры Восточного
Забайкалья (находка была показана нам Е.В. Ковычевым). Традиция этих бу-
бенчиков в пережиточном виде доживает до XIX в. в культуре ульчей (Ульчи:
Каталог 2004: 73).
Следует сказать, что антропология курумчинского населения сопоставима
с хунну Монголии и Забайкалья (Бураев, 2000: 69). По мнению исследователей,
в антропологическом облике хунну присутствуют примеси дальневосточной
расы (Алексеев, Гохман, 1984). Возможно, эти примеси проявляются в антро-
пологии населения курумчинской культуры, так как отмечается их сходство с
современными народами Нижнего Амура — ульчами и негидальцами (Бураев,
1993: 17, 18; 2000: 91, 92).
Таким образом, мы имеем основания рассматривать курумчинскую куль-
туру в одном ряду с дальневосточными археологическими комплексами сред-
невекового времени, но хочется подчеркнуть, что это и центральноазиатское
явление, включающее в себя традиции степного юга. В этом она схожа с культу-
рой хунну и является естественной ее преемницей. Культура любого народа —
сложное явление, включающее в себя множество пластов, отражающих проти-
воречивую и непростую историю ее развития, ведь абсолютно изолированных
«чистых» народов не было (Арутюнов, 1989). Выделение дальневосточного или,
если рассматривать широко, восточноазиатского субстрата в курумчинской
культуре позволяет видеть в них монгольские корни.

Литература
Алексеев В.П., Гохман И.И. Антропология азиатской части СССР. — М.,
1984. — 208 с.
Арутюнов С.А. Народы и культуры: развитие и взаимодействие. — М.,
1989. — 243 с.
Бураев А.И. Краниология средневекового населения Прибайкалья и За-
байкалья: Автореф. дис... канд. ист. наук. — М., 1993.
Бураев А.И. Средневековое население Прибайкалья и Забайкалья по дан-
ным краниологии. — Улан-Удэ, 2000. — 128 с.
Воробьев М.В. Древняя Корея: Историко-археологический очерк. — М.,
1961. — 147 с.
Воробьев М.В. Маньчжурия и Восточная Внутренняя Монголия (с древ-
нейших времен до IX в. включительно). — Владивосток, 1994. — 408 с.
Грумм-Гржимайло Г.Е. Западная Монголия и Урянхайский край. — Л.,
1926. — Т. 2. — 416 с.
Давыдова А.В. Иволгинский комплекс (городище и могильник) — памят-
ник хунну в Забайкалье. — Л., 1985. — 111 с.

15
Дашибалов Б.Б. Археологические исследования в Прибайкалье // Вопросы
социально-экономического и культурного развития общества: исторический
опыт и современность. — Улан-Удэ, 1989. — С. 27-29.
Дашибалов Б.Б. О происхождении этнонима «хори» // Язык. Миф. Этно-
культура. — Кемерово, 2003. — С. 67 — 68.
Дашибалов Б.Б. На монголо-тюркском пограничье (этнокультурные про-
цессы в Юго-Восточной Сибири в средние века) .— Улан-Удэ, 2005. — 202 с.
Зуев Ю.А. «Тамги лошадей из вассальных княжеств» // Тр. Института исто-
рии, археологии АН Казахской ССР. — 1960. — Т. 3. — С. 93 — 140.
Коновалов П.Б. Хунну в Забайкалье. — Улан-Удэ, 1976. — 221 с.
Кормушин И.В. О тюрко-монгольских связях древнего периода // Влади-
мирцовские чтения IV. — М., 2000. — С. 58 — 62.
Кызласов Л.Р. История Тувы в средние века. — М., 1969. — 211 с.
Миняев С.С. Происхождение сюнну: состояние проблемы // Проблемы ар-
хеологии степной Евразии. — Кемерово, 1987. — Ч. II. — С. 124 — 125.
Пубаев Р.Е. «Пагсам-чжонсан» — памятник тибетской историографии
XVIII века.— Новосибирск, 1981.
Рерих Ю.Н. Тибет и Центральная Азия. — Самара, 1999. — 359 с.
Руденко С.И. Культура хуннов и Ноинулинские курганы. — М.; Л., 1962. — 205 с.
Румянцев Г.Н. Происхождение хоринских бурят. — Улан-Удэ, 1962.
Сухбаатар Г. К вопросу об этнической принадлежности хуннов // Пробле-
мы Дальнего Востока. — 1976. — № 1.
Тихонов В.М. История Кореи. С древнейших времен до 1876 года. — М.,
2003. — Т. 1. — 461 с.
Ульчи: Каталог коллекции Музея истории и культуры народов Сибири и
Дальнего Востока Института археологии и этнографии СО РАН. — Новоси-
бирск, 2004. — 86 с.
Харинский А.В. Предбайкалье в кон. I тыс. до н.э. — сер. II тыс. н.э.: гене-
зис культур и их периодизация. — Иркутск, 2001. — 199 с.
Шавкунов Э.В. Опыт реконструкции древних этнонимов в иероглифиче-
ской записи // Новейшие археологические исследования на Дальнем Востоке
СССР. — Владивосток, 1976.
Pak Yangjin. Archaeological evidence of Puyo society in Northeast China //
Korea Journal. — 1996. — Vol. 36, № 4.
Tian Likun. The Comparison between Three Yans Cultures and the Archaeological
Remains of Gaogoliao // Collected works for the Tenth anniversary of the archaeology
department of Jilin University. — Jilin University, 1998. — P. 328 — 341.

16
Д.А. Иванова

Новосибирский государственный педагогический университет,


г.Новосибирск, Россия

Эволюция социальной структуры в эпоху


Дземон по данным археологии
Эпоха Дземон была названа так после обнаружения керамики, декориро-
ванной веревочным орнаментом, которая изготовлялась в огромном количе-
стве по всему архипелагу. Она датируется временем от конца последнего ледни-
кового периода, примерно 15 тыс. лет назад, и до начала культивирования риса,
около 3 тыс. лет назад. Однако в датировках периода дзёмон существует опреде-
ленный разнобой, связанный со спорами об абсолютном возрасте первых об-
разцов керамики. Так, согласно результатам радиоуглеродного анализа, наибо-
лее ранние образцы фрагментов японской керамики имеют возраст 13 тыс. лет,
что делает японскую керамику самой древней в мире (в Китае — 10 тыс. лет).
В японской исторической науке принято выделять в эпохе Дземон следующие
периоды: изначальный (Incipient), начальный (Initial), ранний (Early), средний
(Middle), поздний (Late) и финальный (Final).
С началом эпохи Дземон связывают изменения в образе жизни людей на
Японских островах — проживание их на равнинах и строительства домов. Эти
изменения были связаны с развитием первых урегулированных поселений,
чьи жители жили на одном месте на протяжении всего года, этот образ жизни
археологи называют оседлым или относительно оседлым образом жизни. Он
весьма отличался от образа жизни людей, живущих в эпоху палеолита. Вместо
того чтобы оставаться на одном месте на длительный срок, они часто перемеща-
лись из одного временного лагеря к другому, что было характерно для кочевого
образа жизни. Они сооружали простые убежища, биваки и палатки, чтобы за-
щитить себя от природных условий. Использовав все, что у них было из про-
довольствия, они могли затем быстро перейти на следующее место, при этом
экономили время на строительстве, так как не было необходимости в детальной
разработке конструкций. Поскольку эти постройки были однодневными, они
не оставили каких-либо археологических следов.
В эпоху Дземон условия жизни очень отличались от условий жизни палео-
лита. Казалось, что пещеры, которые до эпохи Дземон не столь часто исполь-
зовались, стали любимыми местами для обитания. Также среди новых условий
данного периода было наличие постоянных ресурсов пищи. Использование ке-
рамики позволило людям развивать новые кулинарные навыки, включая варку,
которая открыла много новых возможностей, особенно в приготовлении расти-
тельной пищи. Все это означает, что люди могли оставаться на одном месте на-
много дольше, так как не было необходимости в передвижении для поиска еды.
К тому же без больших усилий пещеры могли превращаться в более теплые ме-
ста, вследствие чего они стали более желанными для жизни. Также благодаря та-
кому образу жизни начался демографический рост. В связи с этим пространство
пещеры стало непригодным для жизни, так как его было мало. Это заставило лю-
дей выйти из пещер на открытое пространство и вернуться к речным террасам,
которые были очень популярны у их предшественников эпохи палеолита.
Что же касается типов архитектуры данного периода, то в большинстве это

17
были так называемые pit buildings (полуземлянки). Они представляли собой
выбранный пол глубиной около 50-60 см с отверстиями под столбы. Столбы
изготавливались с помощью каменных топоров. После закрепления столбов
между ними устанавливались перекладины и балки, которые служили опорой
для крыши. Крыша, в свою очередь, покрывалась соломой. Солома также подго-
тавливалась при помощи каменных орудий. Сооружение такого типа требовало
затраты большого количества времени и труда, который во много раз превышал
труд обычных охотников и рыболовов. С появлением этих прочных сооружений
в эпоху Дземон у людей начинает формироваться понимание различия между
внутренним и внешним. Впоследствии это понимание внутреннего и внешнего
переросло в традиционную японскую концепцию soto (снаружи) и uchi (дом).
Эти первые дома эпохи Дземон очень часто строились 2-3 группами. Вероят-
но, эти три группы семей жили вместе в пещере, а после того как они ее покинули,
эта связь осталась, вследствие чего данная группа имела большую независимость.
Все дома в поселении обычно были аккуратно расположены вокруг цен-
тральной площади (plaza), открытого пространства в центре поселения, кото-
рое, вероятно, имело важное общественное значение. Это пространство в цен-
тре было под защитой социальных норм, что обеспечивало его неизменность на
протяжении всего существования поселения.
Одно из наиболее знаменитых поселений эпохи Дземон — это поселение в
Nishida префектуры Iwata. Оно было обнаружено во время строительства ско-
ростной железной дороги Tohoku, в 1970 г., которая создавалась как высокоско-
ростная железнодорожная связь между Токио и севером Хонсю. Несмотря на
то, что была исследована только линия рельсовых путей, включающая участок
на другой стороне, археологам все же удалось реконструировать план поселе-
ния, который стал новым классическим примером поселения эпохи Среднего
Дземона. Внутри и вокруг центральной площади было найдено около двух со-
тен могильных ям (grave pit), окруженных строениями с приподнятым полом
(raised-floor structures), а за ними располагались землянки (pit building) и кладо-
вые (storage pits). Из всего вышесказанного следует, что территория поселения в
Nishida представляет собой серию зон, имеющих форму круга.
Такая форма устройства деревни эпохи Дземон, являлась основной формой
социального объединения. Люди, которые жили в таких деревнях, поддержива-
ли так называемые отношения лицом-к-лицу с членами своей семьи и другими
членами общества, возможно через деятельность и общение на площади (plaza),
как центре общественной деятельности в деревне. Кроме того в социальных
нормах было несколько правил относящихся к строительству жилища. Это спо-
собствовало закреплению жилища на определенном участке по отношению к
другим постройкам в поселении.
Люди эпохи Дземон не ограничивались только строительством полуземля-
нок (pit buildings). Археологами также были обнаружены постройки, пол у кото-
рых располагался на поверхности земли, так называемые наземные дома (surface
buildings). Другим архитектурным стилем являются каркасно-столбовые кон-
струкции (post-build). Эта форма становится общераспространенной в период
Раннего Дземона, во многих регионах она использовалась в соединении с по-
луземлянкой. Другой характерной формой здания эпохи Дземон, которая была
популярна в регионах Kanto и Chubu в конце Среднего Дземона, это здания с
вымощенным плоскими камнями полом и каменной кладкой вокруг очага. Так-

18
же в некоторых зонах были найдены большие дома, сочетающие в себе как тип
полуземлянки, так и каркасно-столбовой конструкции. Многие археологи счи-
тают, что эти здания слишком большие, чтобы рассматривать их как обычные
жилища. Вероятно, их следует интерпретировать как общественные дома для
решения различных вопросов, также они могли использоваться как место ис-
полнения ритуала либо как место для принятия жителей из другого поселения.
Также, возможно, что они принадлежали нескольким семьям, которые жили
вместе под одной крышей. В этих случаях большие строения, вероятно, были
обычным семейным жильем, которое включало братьев-сестер, родителей и ку-
зенов, а не разные семьи, состоящие только из родителей и детей.
Как мы видели выше, некоторые поселения включали в себя только полузем-
лянки или дома каркасно-столбового типа, а другие более поздние поселения были
сочетанием разных архитектурных форм. Некоторые поселения были большими,
а некоторые маленькими. Имелись два типа поселений: зимние и летние, а также
основные лагеря, в которых хранились все ресурсы и которые были пригодны для
проживания в различные сезоны. Главный метод, по которому археологи рекон-
струируют поселения, это анализ каменных орудий труда из различных поселений
в данном регионе, таких как наконечники стрел, ступки и скребки для приготовле-
ния еды и выделки животной кожи, и керамики для приготовления еды. Все ору-
дия эпохи Дземон можно классифицировать по следующим одиннадцати катего-
риям: 1) наконечники стрел (arrowheads), 2) скребки с насадом (stemmed scrapers),
3) шилья (awls), 4) оббитые каменные топоры (chipped stone axes), 5) полирован-
ные каменные топоры (polished stone axes), 6) галечные орудия (pebble tools), 7) ка-
менные ступки (stone mortars), 8) камни для шлифовки (grinding stones), 9) грузила
(net sinkers), 10) украшения (ornaments), 11) все остальные (others).
В основном места поселения были обусловлены наличием определенных
продуктов в данном сезоне. Также помимо лагерей имелись охотничьи угодья,
и места, где добывались важные ресурсы (обсидиан). Некоторые или все из них
были частью поселений эпохи Дземон в разные времена.
Еще одним важным структурным принципом социального мира эпохи
Дземон было наличие двойственности. Первым поселением, где двойствен-
ность стала очевидной, была классическая деревня периода Среднего Дземона
в Togariishi в префектуре Nagano, одно из многих мест, которое располагалось
на террасе вулканического горного массива Yatsugadake. Это поселение было
раскопано археологом-любителем Miyasaka Fusakazu в 1930 г., до начала Второй
мировой войны. Во время раскопок он сделал два очень важных наблюдения.
Во-первых, полуземлянки, которые он обнаружил, были сформированы двумя
индивидуальными группами, северной и южной. Во-вторых, эти две группы до-
мов были разделены открытым пространством, в центре которого находился
каменный блок, что, вероятно, являлось общественным центром поселения.
Впоследствии на разных территориях Японского архипелага также была про-
слежена двойственность в пространственной структуре поселений. При этом
двойственность наблюдается на протяжении всей эпохи Дземон.
Однако этот двойственный принцип не был ограничен лишь миром живых,
так как при более глубоком исследовании кладбищ эпохи Дземон можно прийти
к феномену двойных похорон. Впервые всесторонние исследования по этому во-
просу были проведены Otsuka Kazuyoshi, который исследовал структуру похо-
ронных обрядов от Начального до Финального Дземона. Он выделил две формы

19
погребений — вытянутые и скорченные. Otsuka предположил, что эти две формы
погребений указывают на наличие покойников двух социальных групп на одном
кладбище. Еще одним примером двойственности может служить наличие разных
форм могил. Так, например, выделяются могилы, имеющие овальную форму и
квадратную. При этом эти могилы имели разное расположение. Цилиндрические
могилы располагались с севера на юг, а квадратные с востока на запад. К тому же
они отличались и по богатству инвентаря в могилах. Также в погребальном обря-
де имеют важное значение каменные круги и земляные насыпи вокруг могил. Из
всего вышесказанного можно предположить наличие двух различных групп как в
поселениях, так и на кладбищах, образец которых, вероятно, также был повторен
в каменных кругах и могилах, огражденных земляными насыпями.
Это дуалистический принцип, который лежал в основе существования
двух групп внутри одного поселения, и наличие двух особых групп на кладби-
ще также может быть рассмотрено и в других областях. Одним из наиболее по-
разительных олицетворений этого принципа является появление сосудов двух
разных стилей на одной территории. Выделяют два стиля керамики: первый —
стиль Kitashirakawa, второй — стиль Moroiso. Эти два стиля заметно отличались
друг от друга начиная с формы сосудов и их украшения, толщины стенок и цве-
та готовых сосудов, даже по типу используемых инструментов для декорирова-
ния. Например, отличие по способу нанесения веревочного оттиска: для стиля
Kitashirakawa характерен оттиск, выполненный тремя сравнительно короткими
скрученными шнурами. В стиле Moroiso оттиск представляет собой два скру-
ченных шнурка, однако они были длиннее, чем те, которые использовались в
стиле Kitashirakawa. Заметные различия в способе украшения сосудов говорят
об огромной разнице между этими двумя стилями.
Еще одним ярким примером поселений данной эпохи является стоянка Sannai
Maruyama в префектуре Aomori. Данное поселение занимало довольно большую тер-
риторию и датируется периодами Раннего и Среднего Дземона. Стоянка была об-
наружена во время строительства стадиона для игры в бейсбол. Раскопки проводи-
ли Министерство Образования префектуры Aomori и Министерство Образования
города Aomori с 1977 по 1999 г. По данным раскопок было обнаружено более 700
полуземлянок, также огромное количество каркасно-столбовых сооружений и мо-
гил двух типов: квадратной и округлой формы. От каркасно-столбовых сооружений
осталось лишь по шесть углублений, каждое из которых в глубину около 1,8 — 2 м, а
диаметром от 75 до 95 см. В качестве материала для столбов использовался каштан.
Кроме сооружений было обнаружено большое количество различных изделий, ис-
пользуемых для охоты и приготовления пищи, таких как наконечники стрел, скреб-
ки, каменные ступки. Изобилие находок, сделанных из органических материалов,
— кость и дерево, различные типы изделий, сделанных из слоновой кости, украше-
ния, деревянные емкости, изделия покрытые лаком, корзины, канатно-веревочные
изделия и текстильные. Наконец, огромное количество экзотических материалов: не-
фрит, янтарь, битум и обсидиан. Большинство находок представляют собой черепки
керамики. Также было найдено около 1500 глиняных фигурок и их фрагментов.

Литература
Habu J. Ancient Jomon of Japan. — Cambridge University Press, 2004. — 332 p.
Kobayashi T. Jomon Reflection. — Oxbow Books, 2004. — 240 p.

20
Инешин Е.М.

Иркутский государственный технический университет,


г Иркутск, Россия.

О ПРАКТИКЕ ИСПОЛЬЗОВАНИЯ ПОНЯТИЯ


«АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КУЛЬТУРА»
В АРХЕОЛОГИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЯХ

Надо давать вещам правильные имена.


Конфуций
По справедливому замечанию выдающегося логика ХХ и начала ХХI в.
А.А.Зиновьева такое определение как «культура», употребляемое в гумани-
тарных науках, выглядит многозначным и многосмысленным и поэтому не со-
ответствует критериям, предъявляемым к научному понятию с точки зрения
логики и методологии науки. Такое положение вещей сложилось не только с
понятием «культура», в этот ряд можно поставить и определения, как «капи-
тализм», «демократия», «государство», «общество» и т.д. (Зиновьев, 2000). Бо-
лее того, в каждом из научных направлений, дающих материал для построения
объяснительных моделей в археологии — этнографии, социологии, истории др.,
сложились свои понимания, свои определения культуры. В таком состоянии по-
нятие «культура» не может эффективно работать в теоретическом плане, какой
требуется в нашем конкретном направлении — археологии.
Обращаясь к истории появления понятия «археологическая культура»,
мы неизбежно наталкиваемся на имя выдающегося археолога Гордона Чайлда.
Именно им это понятие было сформулировано и введено в практику археологи-
ческих исследований. Причём введение в практику этого понятия было обуслов-
лено совершенно определённой целью — увидеть за группировками археологи-
ческого материала конкретные древние общества, народы, этносы. Он писал:
«…мы находим, что определенные типы материальных памятников — сосудов,
орудий, украшений, похоронных обрядов и форм домов — постоянно воспро-
изводятся. Такой комплекс связанных между собой черт мы назовем «культур-
ной группой» или только «культурой». Мы предполагаем, что такой комплекс
— материальное выражение того, что сегодня мы назвали бы «народ» (цит. по:
Клейн Л.С. Археологическая типология, 1991). К понятию, чтобы подчеркнуть
его предметную специфику, было добавлено прилагательное «археологическая».
Однако это не внесло в его содержание логическую основу, так оно и транспор-
тировало всю неопределённость свойственную родовому определению в новую
предметную реальность. Не случайно, что языковая форма понятия максималь-
но близко напоминала понятие «культура», использовавшееся историками, со-
циологами, этнографами и вообще всеми занимающимися изучением человече-
ских обществ. Вообще для первой половины ХХ в. была характерна некоторая
иллюзия, особенно в среде историков-марксистов, что, вооружившись «передо-
вой» научной методологией, они смогут напрямую по материальным остаткам
восстановить основные аспекты социальной и этнической истории древних об-
ществ, государств и народов. Позже от таких иллюзий учёные в основной своей
массе отказались, но, однако, понятие «археологическая культура» осталось.

21
Таким образом, понятие «археологическая культура» в сущности находит-
ся на дологическом или псевдологическом уровне, свойственном обычному, но
не научному языку. Оно так и не прошло специальной логической обработки.
И это не случайно — ведь само материнское понятие культуры находится в ана-
логичной ситуации. Представляется, что такое состояние стало возможным
благодаря отсутствию онтологической проработки, соответствующей логике и
методологии науки той реальности, которую авторы пытаются описать и опре-
делить в археологии.
Испытывая трудности, связанные с применением понятия АК, научное со-
общество неоднократно предпринимало попытки внести ясность, строгость в
употребление понятия. Основные попытки в этом направлении принимались в
рамках гносеологического подхода. Наиболее ярко и развёрнуто гносеологиче-
ский подход был реализован Л.С.Клейном в «Археологической типологии» (Ар-
хеологическая типология, 1991), который писал: «…совершенно очевидно, что
археологическая культура — основная ячейка археологической группировки
(классификации в широком смысле) на уровне, соответствующем выделению
обособленных групп человечества — отдельных обществ, социальных организ-
мов, государств, этносов, религий и т.п.». Однако попытка анализа и суммирова-
ния ранее полученных знаний в этом направлении, без логической их обработки,
включающей помимо онтологических картин экспликацию применяемых поня-
тий и определений, проверки истинности сделанных умозаключений, не может
считаться шагом на пути разрешения проблемы. Часть исследователей, интуи-
тивно или осознанно понимающих всю абсурдность, возникающую с массовым
практическим применением понятия АК в археологии, отказывались видеть
за ним непременно народы, этносы, древние сообщества и предлагали ограни-
чить содержимое понятия лишь искусственной группировкой каких-либо ар-
хеологических объектов, отображающей уровень наших знаний (см. например:
Сорокин, 2006). Но и на этом направлении не удавалось достигать чёткости и
однозначности в определении, а последующие «потребители» археологических
знаний поступали с этими искусственными группировками археологических
объектов как с некогда существовавшими реальными обществами, народами.
Рассуждали о «генезисе и взаимодействии культур», миграциях и т.д.
Более того, в археологической практике мы сталкиваемся с явлениями раз-
личного класса и различной степени полноты. Одно дело работать с набором
простых утилитарных вещей со стоянки или огромным массивом отходов ка-
менного расщепления, другое дело - с остатками ритуала погребения человека
определённого социального уровня в виде отдельного захоронения в составе
могильника или раскопками дворца или сооружения какого-то вождя или
царя. В одном случае это фрагменты орудий, в другом — это фрагменты знако-
вых систем, сознательно сформированных людьми.
Когда мы делаем попытки, как это часто можно прочесть в научной ли-
тературе, «…реконструировать древнее общество» по материальным остат-
кам, то надо понимать, прежде всего, для самих себя, а с каким объединени-
ем людей, оставивших вещественные следы мы имеем дело. По разработанной
А.А.Зиновьевым социологической теории, общество возникает тогда, когда воз-
никает государство, а то, что мы часто обозначаем понятием «общество», осо-
бенно когда мы анализируем догосударственные древние образования, были, в
сущности, «предобществами», имеющими другие признаки, другую структуру,

22
другие необходимые условия существования. Осмысление этого ещё ждёт сво-
их исследователей.
Интересная практика возникает уже после того, как археологи заканчива-
ют свою работу. Все последующие специалисты, использующие их результаты
в своих построениях, напрямую отождествляют описанные и выделенные ими
АК с определёнными этносами, народами, реальными или мифическими куль-
турами. Ошибка продолжает удваиваться.
Возвращаясь в начало статьи к её эпиграфу — «вещам надо давать пра-
вильные имена», следует особо отметить: не привычные, не традиционные, не
удобные, а правильные. Правильное определение на основе онтологической
проработки ископаемой реальности есть начало предвнесения в археологию
логических, а значит, и научных основ. Это путь, ведущий к истинному понима-
нию сущности древних, исчезнувших, но оставивших нам следы человеческих
сообществ, миров.

Литература
Зиновьев А.А. Логика науки. — М.: Наука, 1972.
Зиновьев А.А. На пути к сверхобществу. — М.: Центрполиграф, 2000. – 638 с.
Клейн Л.С. Археологическая типология. — Л.: Изд-во АН СССР, 1991. — 447 с.
Сорокин А.Н. Мезолит Оки. Проблема культурных различий. Труды отде-
ла охранных раскопок. Т.5. — М.: Институт археологии РАН, 2006. — 312 с.

Н.Н.Крадин

Институт истории, археологии и этнографии ДВО РАН,


г.Владивосток, Россия

Археологические культуры, этнические


общности и проблема границы1
Понятие археологическая культура (далее АК) является одним из ключе-
вых концептов отечественной археологии. Над его разработкой трудились мно-
гие выдающиеся отечественные археологи (историографию вопроса см.: Ганжа,
1988; Кудрявцева, 1988; Клейн, 1991; Ковалевская, 1995). Иногда зарубежные (в
первую очередь американские) археологи пеняют на то, что российские ученые
используют устаревшую чайлдовскую терминологию. Однако дело не только в
названии (кстати, термин АК по прежнему используется в Европе; его также не-
трудно найти и в произведениях заокеанских коллег [Фаган, ДеКорс, 2007: 550]).
Можно перестать употреблять термин и заменить его чем-то более политкор-
ректным. Но менталитет так просто заменить нельзя.
Ключевой вопрос понятия АК — это его природа. Существующие точки
зрения можно свести в две большие группы. Первая позиция предполагает, что
АК есть материальное выражение реальных общественных групп и народов.
Сторонников этой точки зрения есть смысл назвать онтологистами. Их среди
археологов подавляющее большинство. Согласно другой точке зрения, АК — это
________________________________
1
Работа выполнена в рамках фундаментальной программы РАН — Программа фундаментальных
исследований Президиума РАН «Историко-культурное наследие и духовные ценности России».

23
аналитическая категория, предназначенная для описания типологически близ-
ких между собой групп памятников. Иными словами, это интеллектуальная аб-
стракция, продукт мышления исследователя. В известном смысле, это «идеаль-
ный тип» в том значении, как использовал данный термин М.Вебер. Наиболее
последовательно данная точка зрения была разработана в трудах Л.С.Клейна
и его учеников (Клейн 1978; 1991). Сторонников этого подхода можно назвать
эпистемологистами.
Для онтологистов АК соответствовала конкретным этническим общностям
(для примера, см.: Генинг, 1988). Эпистемологисты занимали более осторожную
позицию. Согласно эпистемологистам, прежде чем выходить на уровень исто-
рических и этногенетических реконструкций, археологу необходимо разобрать-
ся с собственно археологическими источниковедческими вопросами. Однако
ни для кого не было сомнением, что эти этнические общности существовали
реально. Фактически едва ли не до конца 1960-х было принято считать, что эт-
нические коллективы являются объективным отражением культурных норм
— языка, традиций, происхождения, занимаемых территорий. Этническая при-
надлежность считалась имманентной характеристикой.
С тех пор многое изменилось. Мы живем в другой стране. В зарубежной
науке прошла постмодернистская революция. На первый план в социальных
науках вышли новые темы — гендер, расы, этничность, национализм, мир-
системы. Не обошли эти изменения и археологию. Указанная выше новая тема-
тика быстро вошла в лексикон археологических публикаций (Jones, 1997; Nelson,
1997; Díaz-Andreu et all., 2005; Insoll, 2007; Kardulias, Hall, 2008 etc.). Старый до-
брый процессуализм (более знакомый отечественным археологам как «новая»
археология) оказался в значительной мере потесненным постпроцессуализмом
(Hodder, 1991). Однако отечественную археологическую науку эти изменения
затронули пока очень мало.
В свете данных трансформаций вопрос о применимости археологических
источников к изучению этнических процессов следует рассматривать вообще
в другой плоскости. Для этого необходимо обратиться к кругу наиболее акту-
альных и активно обсуждаемых вопросов в современных общественных науках
— проблематике этничности и национализма. Эта тематика активно стала раз-
рабатываться с начала 1980-х гг. Интерес к ней были спровоцирован следствием
глобализационных процессов. Наиболее важную роль в осмыслении национа-
лизма сыграли работы Э. Геллнера, Э. Хоббсбаума, Б. Андерсона. Особенное ме-
сто в оценке археологических и исторических процессов занимает книга бри-
танского антрополога Б. Андерсона «Воображаемые сообщества» (2001).
Согласно Андерсону формирование наций не было обусловлено естествен-
ными демографическими и этногенетическими процессами. Нация — это идео-
логически сконструированное сообщество. На закате средневековья наций не
существовало. Существовали, в основном, монархии, в которые в форме раз-
личных владений были включены разные народы, этнические и диалектные
группы. В Европе предпосылками складывания национальных идеологий по-
служил кризис латыни и книгопечатание на национальных языках. Это способ-
ствовало к формированию общегосударственных языков и увеличению дис-
танции между разными народами. Далее введение школьного образования на
местных языках, пропаганда, милитаризм, переписывание истории привели к
тому, что постепенно из воображаемых этнических сообществ появились ре-

24
альные национальные государства.
В Новом Свете национализм возник как следствие политической мобили-
зации масс местными лидерами и борьбы за независимость против Испанской
короны. В результате из вчерашних переселенцев из Европы, насильно вывезен-
ного из Африки негритянского населения и коренных американских жителей
сформировались аргентинцы, боливийцы, бразильцы, мексиканцы, уругвайцы
и т.д. Можно представить, сколько сложностей у археологов, которые занима-
ются изучением материальной культуры эпохи колониализма (Voss, 2008). Впро-
чем, их коллегам, занимающимся дописьменными культурами, едва ли проще.
Работа Андерсона стала предметом бурных дискуссий и явилась основой
для формирования такого направления как конструктивизм. Становление кон-
структивизма подтолкнуло к мобилизации противников этой точки зрения, ко-
торые считают, что нации сформировались из реально существующих народов.
Это направление назывется примордиализмом. Нетрудно заметить, что здесь
можно проследить известное сходство с двумя противоположными точками
зрения на природу АК и соотношение АК и так называемых этносов.
Для историков и археологов конструктивизм значим тем, что он раскрыва-
ет одно существенное заблуждение. Люди начинают принимать за реальность
схемы, которые были созданы для описания реальности. Отсюда следует
важный вывод, который необходимо помнить в ходе любого археологического
и/или исторического исследования. Любые этнонимы представляют собой кон-
структы. Эти конструкты были созданы современниками для описания народов
в соответствии с их собственными представлениями.
В качестве примера можно сослаться на правила представления кочевых
народов в китайских летописях (Крадин, 2002; Di Cosmo, 2002). Китай представ-
лялся ханьцам «Срединным государством», центром мироздания, окруженным
со всех сторон варварскими народами. Недобродетельные кочевники, не обла-
дающие качествами благородного человека (цзюньцзы), это силы Тьмы — инь. В
китайской астрологической системе им даже была отведена планета Меркурий
(чэнь-син), которая ассоциировалась с севером, зимой, с военными действиями.
Номады предстают в описаниях китайских хронистов неотесанными и жадны-
ми варварами, имеющими «лицо человека и сердце дикого зверя». Они едят сы-
рое мясо и с пренебрежением относятся к старикам, не заплетают волосы по ки-
тайскому обычаю и запахивают халаты на противоположную сторону. Наконец,
они женятся даже на своих собственных матерях (!) и вдовах братьев.
Конструктами являются не только этнонимы, но и выделяемые археолога-
ми АК. Археолог не столько выделяет границы АК, сколько создает их. После
этого он сам и его коллеги начинают верить в реальность, объективность вы-
деленной культуры. Следующим шагом обычно является наделение АК чертами
этнической группы. Границы наносятся на карты. Так создаются народы. Среди
археологов широко распространено мнение, что каждый настоящий археолог в
своей жизни должен открыть АК. Для некоторых открытые (точнее созданные)
АК становятся знаменем всей жизни. Если с течением времени накапливает-
ся новый материал, позволяющий сконструировать другие, более корректные
на данный момент аналитические категории, они ревностно встают на стражу
утвержденных раз и навсегда принципов. Другие, дабы закрепиться на археоло-
гическом пространстве, находят свой памятник, объявляют его отдельной куль-
турой и таким образом легитимизируют профессиональную идентичность.

25
Обычно среди наиболее важных признаков народа называют территорию,
язык, схожие обычаи и культуру. Однако в конце 1960-х гг. норвежский антро-
полог Ф. Барт высказал точку зрения, согласно которой этничность имеет си-
туационный характер. Только в очень редком случае антрополог имеет дело с
изолированной группой (условно говоря, «племенем на острове»). В реально-
сти любая группа связана различными социальными отношениями с другими
коллективами. При этом не различия между группами ведут к установлению
границ, а создание границ устанавливает различия. «Между этническими еди-
ницами также поддерживаются границы, а следовательно, можно определить
природу непрерывности и сохранности таких единиц… этнические границы
поддерживаются с помощью ограниченного набора культурных признаков.
Поэтому устойчивость этнических единиц зависит от устойчивости этих куль-
турных различий» (Барт, 2006: 48).
Иными словами, этническая идентичность непостоянна и зависит от на-
личия или отсутствия культурной границы с соседней этнической группой. Раз-
личные отличительные маркеры, которые приписывают той или иной этниче-
ской группе (одежда, язык, обычаи и т.д.), в одних ситуациях могут послужить
символами идентичности, в других случаях их значимость может быть не на-
столько велика. Так, саамы арктического побережья Норвегии по своей культу-
ре практически ничем не отличаются от норвежцев. Занимаются теми же вида-
ми хозяйственной деятельности, носят ту же одежду, живут в таких же домах,
даже публично говорят на диалекте норвежского языка. Их идентичность имеет
скрытый характер, что обусловлено наличием негативных этнических стерео-
типов восприятия саамов со стороны титульной нации — норвежцев (Эйдхейм,
2006: 51-52). По этой причине бессмысленно пытаться установить этническую
принадлежность группы на основе разделяемых ей культурных признаков.
Казалось бы, если невозможно выявить особые этнические черты отдельных
групп, то с археологическими интерпретациями ситуация просто безнадежна. Од-
нако это далеко не так. Там где есть границы, маркерами границы могут выступать
различные культурные символы, символизирующие принадлежность к группе
(Muller-Scheessel, Burmeister, 2006; Curta, 2007). Однако вероятность их актуализа-
ции ситуативна и может зависеть от самых разнообразных факторов. Причем это не
значит, что символика идентичности и ее проявление в археологических источни-
ках не поддается осмыслению. Это задача конкретно-исторических интерпретаций,
наличия репрезентативных категорий источников и исследовательской удачи.

Литература
Андерсон Б. Воображаемые сообщества. Размышления об истоках и рас-
пространении национализма. — М.: КАНОН-пресс-Ц, 2001.
Ганжа А.И. Историография проблемы «археологической культуры» в оте-
чественной науке: Автореф. дис. … канд. ист. наук. — Казань, 1988.
Генинг В.Ф. Этническая история Западного Приуралья на рубеже нашей
эры (пьяноборская эпоха III в. до н.э. — II в. н.э.). — М.: Наука, 1988.
Клейн Л.С. Археологические источники. — Л.: Изд-во ЛГУ, 1978.
Клейн Л.С. Археологическая типология. — Л.: АН ССР, 1991.
Ковалевская В.Б. Археологическая культура — практика, теория, компью-
тер. — М.: Изд-во НПБО «Фонд археологии», 1995.
Крадин Н.Н. Империя Хунну. — 2-е изд. — М.: Логос, 2002.

26
Кудрявцева О.М. Проблема выделения археологических культур: (на при-
мере археологических культур эпохи бронзы юга Восточной Европы): Автореф.
дис. … канд. ист. наук. — М., 1988.
Фаган Б., ДеКорс К. Археология. В начале. — М.: Тохносфера, 2007.
Эйдхейм Х. Когда этническая идентичность становится социальным сиг-
матом? Этнические группы и социальные границы / Отв. ред. Ф. Барт. — М.:
2006.
Baxter J.E. The Archaeology of Childhood: Children, Gender, and Material
Culture. — Oxford etc.: Altamira Press, 2005.
Curta F. Some remarks on ethnicity in medieval archaeology. // Early Medieval
Europe — 2007. — 15(2). — р. 159–185.
Díaz-Andreu M., S. Lucy, S. Babic, and D. N. Edwards (eds.). The Archaeology
of Identity: Approaches to Gender, Age, Status, Ethnicity, and Religion. New York:
Routledge, 2005.
Di Cosmo N. Ancient China and Its Enemies: The Rise of Nomadic Power in East
Asia. — Cambridge: Cambridge University Press, 2002.
Hodder I. Reading the Past. 2nd. Ed. — Cambridge: Cambridge University
Press, 1991.
Insoll T. (ed.) The Archaeology of Identities: A Reader. — New York: Routledge,
2007.
Jones S. The Archaeology of Ethnicity. — London: Routledge, 1997.
Kardulias N., Hall T. Archaeology and world-systems analysis. // World
Archaeology — 2008. — 40(4). — р. 572 583.
Muller-Scheessel N., Burmeister S. Soziale Gruppen — kulturelle Grenzen: Die
Interpretation sozialer Identitaten in der Prähistorischen Archäologie. Munchen etc.:
Waxmann Munster, 2006.
Nelson S. Gender in Archaeology: Analyzing Power and Prestige. — London
etc.: AltaMira, 1997.
Voss B. The archaeology of ethnogenesis: race and sexuality in colonial San
Francisco. — Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 2008.

П.В. Мартынов

Институт археологии и этнографии СО РАН, г. Новосибирск, Россия

Неолит Тибета: особенности генезиса


и эволюции культур
На сегодняшний день китайскими специалистами выделяется три неоли-
тических культуры, существовавших на территории Тибета. Кроме того, изве-
стен ряд памятников, культурная принадлежность которых пока не определена
или вызывает сомнения.
На основании этих материалов можно сформулировать следующие выводы:
1. Наиболее ранние датировки неолитических памятников в Тибете коле-
блются в пределах 5500 лет назад. Это обстоятельство заставляет предполо-
жить, что ранненеолитические памятники региона либо ещё не открыты, либо
не определены в качестве таковых.

27
2. Первые признаки производящего хозяйства в регионе прослеживаются
по материалам культуры кажо. Прососеяние, скорее всего, было заимствовано.
Эту гипотезу подтверждают находки крашеной керамики (пусть и весьма не-
многочисленной) и шлифованных жатвенных ножей, характерных для неоли-
тических культур Ганьсу-Цинхая. В то же время по ряду признаков (преобла-
дание массивных грубо оббитых каменных орудий, наличие морских раковин)
можно предположить наличие хоабиньских контактов.
3. В финальном неолите человек обживает район среднего течения р.
Цангпо (в том числе и район Лхасы). Начинается доместикация яка, овцы и
выращивание эндемичного для региона голозёрного ячменя. Прослеживается
сакрализация грифа и обезьяны, что до сих пор сохранилось в духовных пред-
ставлениях тибетцев. На позднем этапе существования цюйгун вероятен пере-
ход к эпохе палеометалла.
4. В Северном Тибете существовала культура, близкая к кругу «микролити-
ческих» культур Северного Китая и Сибири. Отсутствие следов жилищ, немно-
гочисленность керамики и небольшие размеры каменных орудий заставляют
предположить, что население культуры цзяжитан вело кочевой образ жизни.
Вопрос о том, была ли это культура кочевых охотников-собирателей или же в
ней существовали зачатки земледелия, остаётся невыясненным.

Н.Н. Серегин

Алтайский государственный университет, г.Барнаул, Россия

Проблема выделения локальных вариантов


тюркской культуры Саяно-алтая
Углубленное изучение различных аспектов существования обществ древ-
ности и средневековья приводит к их дроблению, выделению более мелких
частей, отличающихся особенностями развития. Подобная специфика может
быть обусловлена целым рядом причин природного и исторического характера
и находит отражение в погребальном обряде, предметном комплексе, мировоз-
зрении, антропологическом составе населения и т.д. В этом случае в исследова-
тельской практике фиксируется использование таких обозначений, как локаль-
ные группы, локально-территориальные общности, региональные варианты,
локальные варианты и т.д. Обилие терминов, отражающих своеобразие, особен-
ность развития определенной группы древнего или средневекового населения,
не всегда является положительным моментом в описании конкретных явлений
и процессов прошлого. Безусловно, у исследователей появляется возможность
учета различных нюансов в ходе их характеристики. Однако последнее утверж-
дение справедливо только при условии тщательной проработки и обоснования
каждого обозначения. При этом важно учитывать хронологическую и терри-
ториальную детерминированность значения дефиниций. В подобной ситуации
правомерно целенаправленное рассмотрение конкретных терминов примени-
тельно к определенной области и периоду.
Обозначение «локальный вариант археологической культуры» по отноше-
нию к территории Саяно-Алтая использовалось применительно к памятникам

28
начиная от эпохи энеолита — ранней бронзы и до позднего средневековья. В
большинстве случаев авторы не останавливались на осмыслении специфики са-
мого явления, однако имеются и работы теоретического плана (см обзор: Тиш-
кин, Дашковский, 2002). Одним из вариантов решения ряда вопросов можно
считать целенаправленное изучение конкретных обществ.
Впервые термин «локальный вариант» при рассмотрении раннесредневе-
ковых культур кочевников северных районов Азии встречаем в работе М.П.
Грязнова (1960: 24). Четыре локальных варианта сросткинской культуры, по
его мнению, могут быть соотнесены с конкретными племенными объединения-
ми. Опыт известного специалиста был достаточно широко использован в по-
следующие годы многими авторами. Особенности существования различных
этнических образований в рамках одной общности рассматривались исследо-
вателями через выделение локальных вариантов сросткинской, кыргызской и
верхнеобской культур периода раннего средневековья. Вопрос об обоснованно-
сти подобной интерпретации, на наш взгляд, требует отдельного рассмотрения.
В настоящей работе остановимся подробнее на опыте выделения локальных
вариантов тюркской культуры Саяно-Алтая.
Одной из важных особенностей изучения культуры тюрок периода ранне-
го средневековья является то, что в большинстве обобщающих работ памят-
ники различных районов распространения общности, за редким исключени-
ем (Овчинникова, 1990; Савинов, 2005), рассматривались отдельно (Кызласов,
1969; Худяков, 2004; Кубарев, 2005; и др.). Поэтому и вопрос о выделении ло-
кальных вариантов поднимался по отношению к конкретным территориям.
Систематизация материалов раскопок в Туве позволила Г.В. Длужневской и Б.Б.
Овчинниковой (1980: 81) выделить четыре локальных варианта памятников тю-
рок. В основу подобного разделения было положено рассмотрение характери-
стики внутримогильных конструкций объектов. Зафиксированные отличия в
их оформлении, по мнению авторов, свидетельствуют о специфике обряда кон-
кретных групп племен. Подчеркнув своеобразие погребальных объектов тюрк-
ской культуры в рассматриваемом регионе, Д.Г. Савинов (2005: 227) согласился
с выделением центрально-тувинского варианта погребений с конем, характер-
ным признаком которого является наличие подбоя. Другие памятники, упомя-
нутые в работе Г.В. Длужневской и Б.Б. Овчинниковой, исследователь посчитал
возможным обозначить как «локальный вариант культуры алтае-телеских тюр-
ков» (Савинов, 2005: 227).
Упоминались также особенные черты памятников тюркской культуры на
территории Горного Алтая. А.П. Бородовский обратил внимание на своеобра-
зие погребальных объектов Центрального Алтая. Автор отметил, что обозна-
ченную территорию следует рассматривать как локальный район расселения
определенной группы тюрок. В качестве основной характеристики памятников
различных хронологических этапов исследователь назвал специфику надмо-
гильных сооружений, представляющих собой кольцевые конструкции (Боро-
довский, 1992: 21–22).
Пристальное внимание археологи обращали на особенности памятников
тюркской культуры в Минусинской котловине. Подробная историография
основных аспектов изучения и интерпретации раннесредневековых комплексов
на обозначенной территории приведена в монографии Ю.С. Худякова (2004).
Среди различных суждений, в научной литературе представлен и опыт рассмо-

29
трения памятников Среднего Енисея в рамках локального варианта тюркской
культуры.
Возможность подобной интерпретации обозначена в автореферате канди-
датской диссертации О.А. Митько (1996: 20–21). Отметив этническую целост-
ность тюрок на территории Минусинской котловины, археолог предположил,
что их памятники можно отнести «к локальному варианту кочевнических
культур второй половины I тыс. н.э. — курайской либо кимако-сросткинской»
(Митько, 1996: 21). Впоследствии эти наблюдения были представлены в расши-
ренном виде в совместной статье указанного автора с Ю.В. Тетериным (1998).
Воздержавшись на этот раз от каких-либо точных определений, исследователи
обратили внимание на отличительные черты памятников тюрок Среднего Ени-
сея. Наиболее существенными, по мнению авторов, являются такие признаки,
как почти полное отсутствие «поминальных» объектов, особенности плани-
графии курганов, специфика надмогильных сооружений, западная ориентация
умерших, использование огня в погребальной практике, наличие сопроводи-
тельных захоронений по обряду трупосожжения, а также частое нахождение
глиняных сосудов (Митько, Тетерин, 1998: 403). В монографии Ю.С. Худякова
(2004: 89) погребения с конем на Среднем Енисее четко обозначены как «мину-
синский локальный вариант культуры древних тюрок». Автор представил раз-
вернутое обоснование своей позиции по поводу особенностей появления и су-
ществования группы номадов на территории Минусинской котловины, а также
расширил перечень характерных признаков памятников, обратив внимание на
такую черту обряда, как частая замена в погребении лошади на овцу (Худяков,
2004: 48). Кроме того, исследователь подчеркнул периферийность «минусинско-
го варианта культуры тюрок», что, по мнению Ю.С. Худякова (2004: 78), нашло
отражение в отсутствии оригинальных сюжетов в орнаментации предметов то-
ревтики.
Соглашаясь с заключениями, приведенными в работах О.А. Митько, Ю.В.
Тетерина и Ю.С. Худякова, представим некоторые дополнительные наблюде-
ния, связанные с рассмотрением специфики погребальных памятников тюрок
на территории Минусинской котловины.
В рамках изучения основных характеристик погребального обряда тюрк-
ской культуры нами учитывалось около 300 объектов, исследованных на тер-
ритории Горного Алтая, Тувы и Минусинской котловины. В связи с тем, что не-
обходимые признаки известны далеко не для всех памятников, на различных
этапах работы в анализ было включено от 257 до 267 погребений. Основной
причиной подобной ситуации стало отсутствие необходимых сведений в связи
с сильной ограбленностью памятника. Кроме того, многие комплексы не введе-
ны в научный оборот или опубликованы лишь частично. Ниже в кратком виде
изложены основные наблюдения, дополняющие выводы археологов о специфи-
ке развития культуры тюрок на Среднем Енисее.
Среди памятников Минусинской котловины достаточно высок процент
впускных погребений (16,5%). Распространение подобных объектов может
иметь различное объяснение. К примеру, отмечена концентрация впускных
погребений в периоды, характеризующиеся сложной политической обстанов-
кой. Среди других причин называется такой фактор, как стремление пришлого
населения утвердиться на новой территории (Матренин, 2001: 101–102). При-
веденные возможные трактовки вполне согласовываются с представлениями о

30
появлении носителей традиции «погребения с конем» на Среднем Енисее (Не-
стеров, 1985; Худяков, 1979; 2004). При этом можно уверенно утверждать, что
впускной характер погребений в нашем случае не является признаком низкого
социального статуса умерших. Напротив, некоторые подобные объекты на тер-
ритории Минусинской котловины отличаются богатством сопроводительного
инвентаря (Савинов, Павлов, Паульс, 1988).
Характерной чертой погребального обряда тюрок во всех районах распро-
странения культуры является приступка по одной из стенок могильной ямы.
Этот конструктивный элемент зафиксирован при исследовании памятников
раннесредневековых номадов Горного Алтая (23,7%), Тувы (14,3%) и Минусин-
ской котловины (35,4%). Отличие обряда тюрок на Среднем Енисее в том, что
приступка почти в половине случаев (15%) сооружалась для помещения туда
человека, в то время как на других территориях она предназначалась для лоша-
ди. Подобная ситуация не зафиксирована в Туве, единична в Горном Алтае и
встречается в погребальной практике тюрок Тянь-Шаня (Табалдиев, 1996: 21).
Другим вариантом оформления могильной ямы являлся подбой, традици-
онно считавшийся отличительным признаком погребений тюркской культуры
Тувы (Овчинникова, 1983, 1984; Савинов, 2005). Подобный элемент встречен в
20% погребений на указанной территории. Однако, как оказалось, почти столь
же часто (около 18%) подбой сооружался номадами тюркской культуры в Ми-
нусинской котловине.
Интересным компонентом обряда кочевников было помещение в могилу
каменной «подушки». Подобная ситуация характерна для погребальной прак-
тики кочевников раннего железного века, а в период раннего средневековья
наиболее часто фиксируется в памятниках тюрок Среднего Енисея (9%).
Важными показателями ритуала населения тюркской культуры являлась
ориентация умершего и сопровождавшего его животного, а также соотноше-
ние их расположения в могиле. При изучении особенностей обозначенных ком-
понентов погребальной практики раннесредневековых номадов Саяно-Алтая
было выделено две группы памятников, различающихся по ряду показателей,
причем выявлена их территориальная обособленность. Для первой группы ха-
рактерна ориентация человека в восточный сектор горизонта, противополож-
ное направление лошади (овцы) и расположение животного слева от погребен-
ного. Подобный набор признаков можно считать стандартом погребального
ритуала для тюрок Горного Алтая (53%) и Тувы (60,8%). К первой группе также
относится большинство памятников, исследованных на территории Монголии.
Вторая группа отличается тем, что человек и животное ориентированы на за-
пад с отклонениями, причем лошадь (овца) находится справа от погребенного.
Подобная ситуация является характерной для кочевников Минусинской котло-
вины (49,25%).
Особенностью погребальной практики тюрок на Среднем Енисее является
отсутствие «классических» кенотафов (Серегин, 2008). При этом на отдельных
памятниках зафиксированы объекты, которые могут быть отнесены к «пустым»
могилам либо условно обозначены как ритуальные сооружения (Поселянин,
Киргинеков, Тараканов, 1999: 97). По сравнению с другими территориями рас-
пространения тюркской культуры, в Минусинской котловине зафиксировано
большое количество детских погребений. Редкость подобных объектов в Гор-
ном Алтае и Туве может объясняться сложностью их фиксации в связи с осо-

31
бенностями ритуала для членов общества, еще не получивших социальный ста-
тус (Кубарев, 2005: 21–22).
Отдельного рассмотрения заслуживает предметный комплекс тюрок на
Среднем Енисее. При очевидной унификации материальной культуры кочевни-
ков в эпоху средневековья, специальный анализ сопроводительного инвентаря
позволяет выявлять особенные черты, характерные для отдельных групп нома-
дов. Важность подобной работы применительно к памятникам Минусинской
котловины определяется также необходимостью прояснения вопросов, связан-
ных с дискуссионностью датировки комплексов.
Итак, в период раннего средневековья существовала единая тюркская
культура. Это было сложное, полиэтничное объединение, что нашло отраже-
ние, в том числе, в специфике погребальных и поминальных комплексов на
различных территориях и в отдельных районах. Интерпретация фиксируемых
своеобразных черт в развитии общности будет способствовать реконструкции
сложных этногенетических и историко-культурных процессов, происходивших
во второй половине I тыс. н.э. В настоящее время представляется возможным
рассматривать погребальные комплексы тюрок на Среднем Енисее в рамках ло-
кального варианта тюркской культуры.

Литература
Бородовский А.П. Территориальное распространение «древнетюркских» по-
гребальных сооружений с кольцевой конструкцией и проблема этнических особен-
ностей населения Центрального Алтая // Этническая история тюркоязычных наро-
дов Сибири и сопредельных территорий (по данным археологии). — Омск: Изд-во
ОмГУ, 1992. — С. 19–24.
Длужневская Г.В., Овчинникова Б.Б. Кочевое население Тувы в раннем сред-
невековье // Новейшие исследования по археологии Тувы и этногенезу тувинцев. —
Кызыл: ТНИИЯЛИ, 1980. — С. 77–94.
Кляшторный С.Г., Савинов Д.Г. Степные империи древней Евразии. — СПб:
Филологический факультет СПбГУ, 2005. — 346 с.
Кубарев Г.В. Культура древних тюрок Алтая (по материалам погребальных па-
мятников). — Новосибирск: Изд-во ИАиЭ СО РАН, 2005. — 400 с.
Кызласов Л.Р. История Тувы в средние века. — М.: Изд-во МГУ, 1969. — 211 с.
Матренин С.С. Впускные погребения Горного Алтая // Историко-культурное
наследие Северной Азии. — Барнаул: Изд-во Алт. ун-та, 2001. — С. 98–106.
Митько О.А. Население территории Среднего Енисея в эпоху средневековья
(VI–XVI вв.) (по данным погребальной обрядности): Автореф. дис. … канд. ист. наук.
— Новосибирск, 1995. — 23 с.
Митько О.А., Тетерин Ю.В. О культурно-дифференцирующих признаках древ-
нетюркских погребений на Среднем Енисее // Сибирь в панораме тысячелетий. —
Новосибирск: Изд-во ИАиЭ СО РАН, 1998. — Т. I. — С. 396–403.
Нестеров С.П. Таксономический анализ минусинской группы погребений с ко-
нем // Проблемы реконструкций в археологии. — Новосибирск: Наука, 1985. — С.
111–121.
Овчинникова Б.Б. К вопросу о захоронениях в подбоях в средневековой Туве //
Этногенез и этническая история тюркских народов Сибири и сопредельных террито-
рий. — Омск: Изд-во ОмГУ, 1983. — С. 60–68.
Овчинникова Б.Б. Древнетюркские захоронения в подбоях в Центральной Туве

32
// Древний и средневековый Восток. История, филология. — М.: Наука, 1984. — С.
215–223.
Поселянин А.И., Киргинеков Э.И., Тараканов В.В. Исследование средневеко-
вого могильника Белый Яр-II // Евразия: культурное наследие древних цивилизаций.
— Новосибирск: Изд-во НГУ, 1999. Вып. 2. — С. 88–116.
Савинов Д.Г., Павлов П.Г., Паульс Е.Д. Раннесредневековые впускные погре-
бения на юге Хакасии // Памятники археологии в зонах мелиорации Южной Сибири
(по материалам раскопок 1980–1984 гг.). — Л.: Наука, 1988. — С. 83–103.
Серегин Н.Н. Традиция сооружения кенотафов кочевниками тюркской куль-
туры // Археология степной Евразии. — Кемерово: Изд-во КузГТУ, 2008. — С. 144–
153.
Тишкин А.А., Дашковский П.К. К вопросу о выделении локальных вариантов
пазырыкской культуры // Степи Евразии в древности и средневековье. — Кн. II. —
СПб: Изд-во ГЭ, 2002. — С. 166–168.
Худяков Ю.С. Древние тюрки на Енисее. — Новосибирск: Изд-во ИАЭТ СО
РАН, 2004. — 152 с.
Худяков Ю.С. Кок-тюрки на Среднем Енисее // Новое в археологии Сибири и
Дальнего Востока. — Новосибирск: Наука, 1979. — С. 194–206.

А.В. Табарев

Институт археологии и этнографии СО РАН, г. Новосибирск, Россия

Северо-восточная Азия и заселение


американского континента: современное
состояние проблемы и новые подходы1
Проблема первоначального заселения Американского континента, без
преувеличения, один из наиболее интригующих и сложных научных вызовов.
Постоянно нарастающий объем самой разнообразной информации (археоло-
гической, антропологической, палеогенетической, палеогеографической, линг-
вистической) сопровождается огромным количеством научно-популярных ста-
тей, регулярных сообщений о «сенсационных» находках, острыми дискуссиями,
полемикой и поиском все новых направлений для решения этой загадки.
Основные аспекты этой проблемы — к какому времени (до 12 тыс.л.н. или
после) относится начальный этап заселения, по какому маршруту оно проис-
ходило, является ли культура кловис древнейшей на Американском континен-
те, сформировались ли ее технологические основы уже в Новом Свете или их
истоки реально зафиксировать в Азии или Европе?
Ход дискуссий, построение аргументации, ответы на критику, терминоло-
гическая полемика, соотношение значения прямых и косвенных доказательств
— все это представляется исключительно интересным и касательно самой про-
блемы, и в общетеоретическом плане в целом.
На сегодняшний день существует несколько основных гипотез (моделей)

________________________________
1
Работа выполнена при поддержке гранта РГНФ (проект № 07-01-00417а) «Генезис и периодизация
стратифицированных верхнепалеолитических комплексов Северной Монголии и Забайкалья».

33
о времени и путях первоначального заселения Нового Света (Табарев, Гнесь,
2007). Все они основаны на обновляющемся комплексе археологических и пале-
огеографических данных, все отличаются оригинальностью, все, без исключе-
ния, уязвимы для критики, и все имеют реальные перспективы для дальнейшей
разработки.
Берингийская модель (внутриконтинентальная) предполагает продвиже-
ние групп мигрантов из Северо-Восточной Азии по сухопутному перешейку
на территорию Аляски и далее, по т.н. свободному ото льда коридору (Free Ice
Corridor) в глубь североамериканского континента (Табарев, Стрикалов, 2007).
Физическая возможность такого маршрута, однако, не вполне стыкуется с хро-
нологией — если воспользоваться перешейком можно было лишь в периоды
низкого уровня океана во время похолоданий, то пройти через коридор на юг
— лишь в период потепления (не ранее 11,5 тыс.л.н.), что несколько позднее
датировок по стоянкам культуры кловис в Северной Америке и памятников на
тихоокеанском побережье Южной Америки. Более того, наиболее ранние ком-
плексы на Аляске (например, Ненана) не обнаруживают сходства с археологи-
ческими материалами Чукотки или Камчатки, оно проявляется уже позднее —
около 11,2 — 11 тыс.л.н. (Vasil’ev, 2008). И наконец, на Крайнем Северо-Востоке
Азии пока нет данных о памятниках древнее 11,5 тыс.л.н. Весьма любопытной
в этой связи представляется версия о том, что свободный ото льда коридор мог
преодолеваться не с севера, а с юга, или — во встречном направлении.
Прибрежно-островная модель в качестве исходного района также предпо-
лагает северо-восток Азии, но с движением не по внутренней части, а по южной
кромке Берингии с выходом на тихоокеанское побережье Аляски, Британской
Колумбии и далее — Калифорнии, Мексики и Южной Америки. Привлека-
тельность этой модели в большей комфортности (отсутствие оледенения, раз-
нообразие ресурсов, температурные параметры) для мигрантов (Табарев, 2003;
Dixon, 1999; Erlandson et al., 2002; Fladmark, 1979). Однако фактических следов
этого процесса — стоянок древнее 11 тыс.л.н. на побережье или свидетельств
использования водного транспорта в это время — в Северной Америке пока не
выявлено. Это может быть, в первую очередь, связано с мощной трансгрессией
уровня Мирового океана в постледниковье. Тем не менее, целый ряд финаль-
ноплейстоценовых (11,5 — 10,5 тыс.л.н.) памятников в прибрежной части Эк-
вадора (культура Лас-Вегас), Перу (Кебрада Хагуай), Чили (Монте Верде) явно
связан с использованием акватических ресурсов (Табарев, 2002, 2006).
Увеличение числа ранних памятников на тихоокеанском побережье Юж-
ной Америки даже позволило ряду исследователей предложить т.н. южнотихоо-
кеанскую версию — заселение через южную часть Тихого океана из Австралии.
Никаких реальных археологических подтверждений этой гипотезе пока нет.
Наибольший резонанс среди археологов вызвало появление в конце 1990-х
гг. атлантической (солютрейской) модели. Ее авторы — американские архео-
логи Д. Стэнфорд и Б. Брэдли эффектно (статьи, интервью, лекции, фильмы)
презентировали широкой публике версию о том, что носители солютрейской
культуры на ее позднем этапе (18-17 тыс.л.н.) могли из прибрежных районов
Иберийского полуострова мигрировать в Северную Америку вдоль кромки
Гренландского ледника (Bradley, Stanford, 2004). По мнению авторов гипотезы,
финальнопалеолитические каменные индустрии северо-восточной Азии не
обнаруживают никакого технологического сходства с индустриями палеоин-

34
дейцев (в Сибири — микропластины, а в Северной Америке — бифасиальные
наконечники), тогда как изготовление тонкоретушированных наконечников у
солютрейцев практически аналогично технологии изготовления наконечников
с желобком у носителей культуры кловис (Not from Siberia but from Iberia!).
Гипотеза разделила специалистов на два лагеря, и скептики активно кри-
тикуют Д. Стэнфорда и Б. Брэдли за «умозрительность» и «поверхностность»
представленной модели (Straus, 2000). К чести авторов атлантической версии от-
метим, что они вполне успешно выдерживают удар, методично отвечают на во-
просы и скрупулезно наращивают свою аргументацию (Bradley, Stanford, 2006).
Наиболее существенным (если не единственным) возражением против
данной гипотезы является большой хронологический разрыв между самыми
древними датировками культуры кловис (11, 5 тыс.л.н.) и самыми «молодыми»
датами по солютре (около 17 тыс.л.н.). В то же время, именно на восточном по-
бережье Северной Америки известно наибольшее число т.н. «пре-кловисных»
памятников (Мидоукрофт, Кактус Хилл и др.), возраст которых по радиоугле-
роду 19-16 тыс.л.н. Эти даты вызывают полемику, стратиграфическая ситуация
на памятниках неоднозначна, но число таких памятников неуклонно растет.
Момент перехода количества в качество близок. По нашему убеждению, есть
все основания внимательно следить за дальнейшим развитием атлантической
модели и не впадать сразу в категоричное отрицание.
С другой стороны, было бы грустно ограничиться лишь ролью наблюдате-
лей в этой интереснейшей проблеме. Она в не меньшей степени актуальна для
отечественной (сибирской, в первую очередь) археологии, чем для североаме-
риканской. К сожалению, после пика публикаций и информации, сопровождав-
шей совместные советско-американские исследования на Алеутских островах
(Табарев, 2008; Okladnikov, 1979) в середине 1970-х гг., принципиально нового
прорыва в этом направлении в последующие годы не наблюдалось. Количество
статей по данной тематике существенно сократилось, а монографические иссле-
дования вообще единичны (Березкин, 2007; Васильев, 2004).
Традиционный интерес американских специалистов к территориям Чу-
котки, Камчатки и Якутии как возможных районов для поиска истоков ранних
миграций через Берингию в последние десятилетия в должной мере не удовлет-
ворялся, бесспорных стоянок древнее 12-11 тыс.л.н. в последние годы там так
и не было обнаружено. Отсюда и скепсис ряда североамериканских коллег от-
носительно самой перспективы позднеплейстоценовых связей Азии и Америки
(Bradley, Stanford, 2004; Seonbuk, Clark, 1985).
Вместе с тем, еще в 1970-1980-х гг. именно сибирские археологи (А.П.
Окладников, А.П. Деревянко, Р.С. Васильевский) неоднократно указывали в
своих работах на то, что географическая зона поиска корней ранних миграций в
Новый Свет значительно шире, она включает в себя не только Крайний Северо-
Восток Азии, но и Дальний Восток (Приамурье, Приморье, Сахалин, Японский
архипелаг).
В этой связи, по нашему мнению, особый интерес представляют такие
районы, как Хоккайдо, север Хонсю и юг Сахалина. Именно там известно зна-
чительное число памятников с развитой каменной индустрией, широчайшим
орудийным диапазоном, следы сезонных поселений и крупных жилищ, источ-
ники обсидиана. В период постледниковья (17-14 тыс.л.н.) на этих территориях
развивались самобытные культуры охотников-рыболовов, шел интенсивный

35
обмен сырьем и технологиями, активное освоение островной части и акватории
океана в широтном и меридиональном направлениях.
Не менее интересен и вопрос об истоках самих дальневосточных культур.
Судя по последним археологическим находкам в Северной Монголии (страти-
фицированные памятники Толбор-4, Толбор-15) мощные индустрии пластин-
чатого типа существовали там уже около 40-38 тыс.л.н. (Derevianko et al., 2007).
Именно этот очаг мог стать источником периодических технологических им-
пульсов в районы Среднего Амура, а оттуда на Нижний Амур, в Приморье и на
островную часть (Gillam, Tabarev, 2006).
Именно островная часть в таком случае оказывается конечной точкой се-
рии таких импульсов (пластинчатая техника, микропластинчатая техника, ран-
няя керамика) и благодаря благоприятным климатическим условиям, а также
исключительно богатой сырьевой базе районом формирования культур с вы-
сочайшим уровнем приморской адаптации и потенциальными возможностями
для дальних миграций. Таким образом, прибрежно-островная модель заселения
Америки в лице дальневосточной версии обретает более конкретную «старто-
вую площадку».
Естественно, что дальневосточная версия нуждается в детализации, все-
сторонней аргументации и наполнении фактическим материалом (палеогео-
графическими данными, технологическими реконструкциями, анализом но-
вейших археологических материалов), но само ее выдвижение по сравнению с
берингийской или солютрейской моделями абсолютно корректно.

Литература
Березкин Ю.Е. Мифы заселяют Америку. — М.: ОГИ, 2007. — 360 с.
Васильев С.А. Древнейшие культуры Северной Америки. — СПб.: Петер-
бургское востоковедение, 2004. — 144 с.
Гнесь А.А., Табарев А.В. Последние сибиряки — первые американцы: к дис-
куссии о первоначальном заселении Нового Света // Российско-американские
связи: схожие проблемы — различные взгляды. — СПб.: Академический проект,
2007. — С.9-16.
Табарев А.В. Древнейшие памятники тихоокеанского побережья Южной
Америки: истоки приморской адаптации // Проблемы археологии, этнографии,
антропологии Сибири и сопредельных территорий: Материалы итоговой годо-
вой сессии в ИАЭТ СО РАН.— Новосибирск, 2002.- С.203-206.
Табарев А.В. Водный транспорт в древнейших культурах маргинальной
Пасифики // Проблемы археологии и палеоэкологии Северной, Восточной и
Центральной Азии: Материалы междунар. конф. «Из века в век».- Владивосток,
2003. — С. 453-456.
Табарев А.В., Стрикалов И.Ю. Древняя Берингия // Сибирь. Атлас Азиат-
ской России. — Новосибирск; М.: Изд-во Феория, 2007. — С.388-389.
Табарев А.В. Академик А.П. Окладников и отечественная американистика //
Окно в неведомый мир. — Новосибирск: Изд-во ИАЭТ СОРАН, 2008. — С.87-90.
Табарев А.В. Введение в археологию Южной Америки. Анды и тихоокеанское побе-
режье: Учеб. пособие. — Новосибирск: Изд-во «Сибирская научная книга», 2006. — 244 с.
Bradley B., Stanford D. The North Atlantic Ice-Edge Corridor: a Possible
Paleolithic Route to the New World // World Archaeology. — 2004. — Vol.36 (4). —
P.459-478.

36
Bradley B., Stanford D. The Solutrean-Clovis Connection: Reply to Staraus,
Meltzer and Goebel // World Archaeology. — 2006. — Vol.38 (4). — P.704-714.
Derevianko A.P. et al. The Technology of Early Upper Paleolithic Lithic
Reduction in Northern Mongolia: The Tolbor-4 Site // Archaeology, Ethnology and
Anthropology of Eurasia. — 2007. — N.1 (29). — P.16-38.
Dixon E.J. Bones, Boats and Bison: Archaeology of the First Colonization of
Western North America. — Albuquerque, NM: University of Mew Mexico Press,
1999. — 322 p.
Gillam J.C., Tabarev A.V. Geographic Information Systems and Predictive
Modeling: Prospects for Far East Archaeology // Archaeological Education of the
Japanese Fundamental Culture in East Asia. — 21 COE Program Archaeology Series.
— 2006. — Vol. 7. — P.63-72.
Erlandson et al. Anatomically Modern Humans, Maritime Voyaging, and the
Pleistocene Colonization of the Americas // The First Americans: The Pleistocene
Colonization of the New World. — Ed by N. Jablonski. San Francisco, CA, 2002. —
Memoirs of the California Academy of Sciences. — V. 27. — P.59-92.
Fladmark K.R. Routes: Alternate Migration Corridor for Early Man in North
America // American Antiquity. — 1979. — Vol. 44. — P.55-69.
Okladnikov A.P. The Ancient Bridge // The Alaska Journal. — 1979. — Vol.9
(4). — P.42-45.
Straus L.G. Solutrean Settlement of North America? A Review of Reality //
American Antiquity. — 2000. — Vol.65. — P.219-26.
Vasil’ev S.A. Asia-America: The Oldest Alaskan Assemblages Variability //The
Current Issues of Paleolithic Studies in Asia. — Novosibirsk: Institute of Archaeology
and Ethnography, 2008. — P.159-164.
Yi Seonbok, Clark G.A. The «Dyktai Culture» and New World Origins // Current
Anthropology. — 1985. — Vol. 26. — N.1. — P.1-20.

А.В.Тетенькин

Иркутский государственный технический университет, г.Иркутск, Россия

К вопросу о культурных механизмах


трансляции артефактов в пространстве
Изучение всякого нового археологического объекта включает в себя такую
обязательную процедуру как типологическая характеристика входящих в него
артефактов. Она имеет специфику отнесения к морфологически соответствую-
щим культурным типам и далее к выделенной на их основе археологической
культуре (АК). В результате происходит известная ориентация объекта во вре-
менной и территориальной позициях. Объект становится координированным в
региональной культурно-хронологической схеме, и происходит перенос на него
научной проблематики, соответствующей позиции в целом.
При этом выявленные корреляционные связи предметов, как правило, тер-
риториально и хронологически неравнозначны. Широко известно, например,
бытование в каменном веке чопперов, бифасов, торцовых микронуклеусов. С
другой стороны, есть примеры узколокальных типов: усть-каренгская керамика

37
Верхнего Витима и др. Собственно, сами археологические объекты редко бы-
вают полностью тождественны друг другу в типологии артефактов. Обычно
берутся во внимание какие-то отдельные, «руководящие» типы. Степень тожде-
ства уменьшается по мере удаления от классического ядра АК. Четко очерчен-
ных границ смены ареалов АК не существует. Рассмотрение каждого из типов
вещей даст ряд ареалов их проявления, лишь частично совпадающих друг с дру-
гом и взаимоналагаемых в точке местонахождения артефактов.
Этнический смысл, вкладываемый в содержание АК, особенно в археоло-
гии поздних разделов, является, по сути, самым употребимым. Это происходит,
во-первых, потому что за всякой АК стоит некое множество или группа людей
— ее носителей. Во-вторых, потому что в случаях выделения АК (или «тради-
ции») по типам погребальных комплексов, за ней стоит ископаемая человече-
ская популяция. Имя собственное для АК становится собственным именем для
ее носителей. Например, так появились китойцы, глазковцы, пазырыкцы. Упо-
требление собственных имен стирает видимые различия между ними (глазков-
цами и прочими) и собственно этносами — кетами, эвенками и др. Происходит
перенос на глазковцев, китойцев всей суммы отношений, свойственных этносу-
социуму. Это, в частности, отношения социальной стратификации, брачные,
хозяйственные, идеологические.
Но прежде чем приложить к АК социологические схемы, следует обра-
титься к определению самого социума. Для археологии принципиальным будет
определение социума как территориальной человеческой группы, популяции,
самодеятельной в воспроизводстве ряда обязательных отношений: а)демогра-
фическом воспроизводстве, б)воспроизводстве в сфере власти и управления,
в)экономической сфере, в)идеологической сфере, обеспечивающей осознание
людьми естественной легитимности социума, которому они принадлежат (Зи-
новьев, 2000). Эта легитимация происходит благодаря фиксации коллектива в
мифологической, религиозной, космогонической картинах мира. Этой же цели
служит механизм идентификации социума, определяющий границы «свой-
чужой», закрепляемый этнонимами и политонимами.
Но совпадают ли, тождественны ли названные сферы в территориальных
границах своего проявления? Если взять во внимание идеологическую сферу,
то можно увидеть существование различных — и локальных, и трансрегиональ-
ных уровней. Таковы, например, религии, в том числе и первобытные шама-
нистические верования. Они, по сути, не удерживаются политическими, этни-
ческими границами, границами локальных социальных групп. Если говорить
о локализации экономического воспроизводства, то следует вспомнить, что
единые национальные рынки и экономики возникают на очень позднем уровне
политического и социально-экономического развития обществ. Так, например,
известно, что натуральное хозяйство было одним из факторов феодальной раз-
дробленности, то есть поля политических и экономических отношений в этом
случае не совпадали.
Применительно к археологии Сибири должен быть поставлен вопрос о том,
что следует считать единицей экономического воспроизводства, скажем, таеж-
ных охотников-собирателей? Должна ли это быть кочующая группа из одной
или нескольких малых парных семей, группа, к которой принадлежат охотники,
входящие в кооперацию в коллективных видах охоты? В любом случае следует
признать несовпадение полей реализации сфер экономического воспроизвод-

38
ства и этнического идентифитета. Тождественны ли в территориальных гра-
ницах сферы хозяйственная и политическая (власти и управления)? В аспекте
управления экономическим воспроизводством субъекты хозяйствования само-
стоятельны. Но кроме этого сфера власти и подчинения-управления включает в
себя также военные отношения, брачные отношения. И те и другие шире экзо-
гамных хозяйственных коллективов и часто являются элементом политики уве-
личения престижа. Этой же цели служит престижная, символическая торговля,
устанавливающая межэтнические связи (Hayden, 1995).
Эти сравнения можно продолжить с тем же результатом: очевидно, что
поля демографических, политических, хозяйственных, идеологических отноше-
ний на догосударственном уровне развития обществ территориально не совпа-
дают и не образуют закрытой системы. Лишь государство становится собирате-
лем этих связей в рамках своего политического поля. Какой же тип социальных
связей фиксирует АК? Очевидно, что все типы социальных отношений, так или
иначе, проявлены в материальной культуре и в ее археологических остатках.
Применительно к археологическим ансамблям приходится констатировать
разницу и несовпадение большей части ареалов обнаружения тех типов арте-
фактов, которые были найдены в данном ископаемом случае. И отталкиваясь
от этого обстоятельства, следует вопрос: каковы механизмы трансляции вещей
в пространстве, каким образом могут быть они обусловлены различием полей
социальных отношений в культуре? Какую роль в них играют барьеры идентич-
ности, удерживающие в рамках этноса «все русское» или «все бурятское»?
Описание существующих в культуре процессов для археологии есть онто-
логическая работа, определяющая характер конечных знаний-интерпретаций.
Наши онтологические представления охватывают культурные остатки и их ге-
незис, взятые в процессуальном представлении. Конкретные знания, дающие
частные процессуальные изображения объекта как статичного, остаточного
результата некогда осуществленного события, по характеру модельны и ретро-
спективны, поскольку в археологии, как и вообще в науках исторического типа,
эти процессы в живую не наблюдаемы. Их онтологические картины берутся с
современных — аналоговых процессов. На этом стоит принцип актуализма.
Знания этого типа всегда предположительны относительно собственных иско-
паемых объектов оперирования. Во-первых, потому что априори был сделан до-
пуск тождественности идеального объекта современного и древнего (и, в част-
ности, однозначности процессов, их формировавших). Во-вторых, поскольку
сами ущербные объекты оперирования (культурные остатки) не могут дать
целостного знания, и последнее, напротив, не выведено из них, а сконструиро-
вано и введено в ситуацию с целью объяснения объекта — интерпретации, объ-
яснения его возникновения и развития. Отсюда модельный, конструктивный
или инженерный характер знания (Тетенькин, 2003б).
Попытаемся очертить в общем виде механизмы трансляции артефактов
в культуре. Трансляция артефактов происходит как аспект поведения людей
в пространстве либо в рамках процессов коммуникации-обмена (коммуника-
тивная трансляция), либо как следствие территориальной мобильности но-
сителей (мобильная трансляция). В пространстве транслированы могут быть:
а)собственно вещи, б) люди, носители и создатели вещей, в) идеи, то есть типы
и технологии изготовления вещей — технологии воспроизводства типа. Вещи
могут быть транслированы такими путями (каналами) как: а) торговля, обмен

39
экономического и престижного характера, б) военный захват, добыча, в) пере-
селение людей-носителей вещей.
Люди-носители вещей могут быть перемещены в результате: а) брачных
связей, б) как военнопленные, г) маргиналы-изгои, д) как торговые и полити-
ческие агенты, е) в результате переселения социальной группы, становящейся
на новом месте е-1) большинством, е-2) меньшинством, е-2.1) меньшинством
господствующим, е-2.2) меньшинством подчиненным.
Идеи могут быть заимствованы: а) через контакты людей в пограничных
районах, б) через контакты с людьми, перемещенными на данную территорию,
в) в обществах с развитыми средствами передачи информации через знаковые
носители идей-технологий. Общение, знакомство с чужим опытом, обучение
через совместную деятельность являются механизмами передачи технологий
изготовления артефактов.
Распространение вещей собственно и опосредованно через людей и идеи
имеет диффузный характер. Можно вновь вспомнить примеры широкого
трансрегионального бытования вещей и технологий их изготовления. Это, на-
пример, торцовые нуклеусы для снятия микропластин. Широкое распростране-
ние артефактов пронизывает, проходит сквозь культурные границы локальных
человеческих популяций. Иначе эти границы можно определить как барьеры на
пути трансляции технологий и артефактов.
Суть этих культурных границ лежит в механизме идентифитета: выставле-
нии для своего поля границ «свой — чужой». Наибольшее предпочтение стать
«своими» имеют те артефакты, что стали интериоризованы. Это возможно, по-
видимому, когда: а) артефакты данного типа здесь изобретены либо модифици-
рованы, б) стали «своими» в силу длительного их обращения в деятельности, в)
имеют знаково-символический характер в культуре, играют определенную роль
в идеологической сфере, по А.К. Байбурину (1989) обладают высоким семиоти-
ческим статусом.
Для иноэтничного окружения артефакты становятся «чужими» в обстоя-
тельствах восприятия их как символов, репрезентирующих собой чужой этнос,
социальную группу. Это могут быть намеренные маркеры-индексы либо нена-
меренные символы — вещи, исторически ассоциирующиеся с данной чужой
группой. Большую вероятность стать таковыми имеют, по-видимому, предметы
экстраутилитарного, знаково-символического назначения.
Перевод артефактов через границу «свой — чужой» происходит благодаря
ряду условий. А) Оценка получаемой с употреблением артефакта пользы, ко-
торая перевешивает все возможные негативные последствия и которая выше
эффективности собственных, местных аналогов. Б) В результате предпринятых
мер по интериоризации артефакта. Например, это может быть модификация его
формы. Сохраняя свойства артефакта, необходимые для выполнения основной
его функции (денотат), люди изменяют форму, имеющую дополнительные зна-
чения (коннотат). Часто такая модификация выражается в нанесении на форму
знака-индекса, маркирующего принадлежность к новой социальной группе. В)
Экспорт артефакта в иную социальную среду возможен также, если получатели
способны к восприятию и воспроизводству технологий получения артефактов
и их употребления. Чем ближе уровни развития культуры обоих, принимающей
и транслирующей сторон, тем больше шансов для реализации этого условия.
Отсутствие надлежащей сырьевой базы может стать препятствием для усвое-

40
ния инновации. Г) Какая-то группа предметов имеет своей основной функцией
обеспечение пограничной коммуникации. По-сути, это артефакты — комму-
никативные медиаторы. Это, например, верительные грамоты, подарки. Д) Им-
портные предметы рассматриваются как средства поднятия социального пре-
стижа новых обладателей.
Большинство артефактов в каждом ансамбле местного происхождения,
произведено и употреблено в местной системе жизнедеятельности, являются
элементами локальной культуры. Исходя из этого утверждения, можно, по-
видимому, полагать, что воспроизводство импортированных артефактов есть
технологическое воспроизводство типа. Сам процесс коммуникативной транс-
ляции, следовательно, имеет два этапа: 1) знакомство с самим артефактом-
вещью, 2) воспроизводство типа. Единичные, экзотичные предметы в ком-
плексе свидетельствуют об остановке трансляции на первом этапе. Напротив,
признаки местного производства заимствованных вещей, например, китайских
бронзовых зеркал в Южной Сибири, свидетельствуют о завершенном процессе
трансляции. Успешность заимствования может также выражаться в использо-
вании элементов технологии, приемов, шаблонов в изготовлении совершенно
иных артефактов, т.е. в распредмечивании технологии.
Трансляция артефактов внутри единого поля социальных отношений про-
ходит легче, чем через поля, вынужденно пересекая их границы — преодолевая
барьеры идентичности.
Описав различные пути трансляции вещей и их технологий, мы должны
подчеркнуть, что в культуре они работают одновременно, и в той или иной
мере могут рассматриваться как причины появления каждого из артефактов.
На разных этапах трансляции задействованы могут быть различные механизмы
территориальной и временной трансляции. Обозначим это явление как реде-
терминация.
Существует также ряд случаев конвергентного происхождения вещей. Так,
постулируется, что сходные социокультурные условия жизни могут стать осно-
вой для возникновения независимо друг от друга в разных регионах сходных
орудийных форм. Таковы, например, ориньякоидные скребки высокой формы,
зубчато-выемчатые скребла мустьерского облика, разного рода орудия «с че-
решком», «с ушками», «с обушком» и т.п. Как правило, эти явления объясня-
ются сходством технического уровня рассматриваемых разных культур, сход-
ством свойств сырья, однотипностью хозяйственной деятельности в рамках
одного хозяйственно-культурного типа.
Первый вывод, который мы должны сделать из предпринятых рассужде-
ний, состоит в том, что археологическое восприятие АК как гомогенной, цель-
ной социальной группы — этноса значительно редуцировано или упрощено
против мыслимой действительности. Однако, может быть, это имеет резон, по-
тому что социология доисторических обществ эволюционно и логически проще
нынешнего ее состояния? Можем ли мы отсюда редуцировать наши построения
до уровня существования гомогенных одноклеточных групп-этносов?
На наш взгляд, фактором, ведущим к гомогенизации культурного про-
странства, то есть к соответствию границ различных полей социальных отноше-
ний (идентификационного и идеологического, политического, хозяйственного,
демографического), является политогенез, в пределе ведущий к образованию
закрытого в государственных границах общества с самодеятельной единой эко-

41
номикой и с национально-государственно ориентированной идеологической
сферой. Оседлость населения является перспективным условием развития по-
литогенеза. По сути, это процесс обратный нашему предположению в смысле
этно-культурного развития от простого к сложному.
Следующий вопрос на тему факторов диверсификации / гомогенизации
границ культурных полей — роль в них плотности населения. В первобытных
обществах с присваивающей экономикой плотность населения есть величина
производная от концентрации пищевых ресурсов на территории. Чем больши-
ми пищевыми ресурсами обладает экологическая ниша, тем выше плотность на-
селения. Рост ее идет как за счет воспроизводства автохтонного населения, так и
за счет пришлых групп, привлеченных благоприятными условиями жизни. Соб-
ственно большая плотность населения вместе с оседлостью и правами доступа и
контроля за пищевыми ресурсами всегда являлись факторами социальной стра-
тификации и политогенеза (Hayden, 1995). Возникающие вслед за этим конку-
ренция и конфликты в борьбе за ресурсы становились барьером для свободного
обмена культурным опытом. Межгрупповые браки и трансрегиональная пре-
стижная торговля, являясь способами мирного решения конфликтов интересов,
наоборот, становились каналом обмена вещами, технологиями, людьми.
Низкая плотность населения, обусловленная низкой пищевой продук-
тивностью территории, порождает такие особенности социальной жизни как
территориальная рассредоточенность популяции (этнической группы). Отсю-
да напряженность поддержания экзогамных брачных отношений побуждает к
открытому и толерантному отношению к пришельцам. Дисперсное расселение
группы становится причиной низкой сопротивляемости к инокультурным ин-
новациям. Сопутствующим и побуждающим мотивом здесь должен быть низ-
кий барьер идентифитета, слабая степень осознанного противопоставления эт-
нически «своего» «чужому». Индивидуальное, в течение значительного времени
года изолированное хозяйствование побуждает в борьбе за существование к
активному заимствованию эффективных адаптационных, технологических ин-
новаций. Отсутствие четких политических, родовых границ для населения тер-
риторий низкой продуктивности, кочевые миграции значительного диапазона
также ведут к культурной открытости, прозрачности культурных границ для
инноваций. В целом, можно утверждать, что низкая плотность населения явля-
ется фактором, благоприятствующим культурному обмену. Кроме того, следует
также признать, что описанный выше полиморфизм полей социальных отноше-
ний облегчает трансляцию артефактов, имеющую характер диффузии.
Факторами, замедляющими культурный обмен, очевидно, являются так-
же такие географические особенности, как изрезанность береговой линии,
орографические или пустынные барьеры, границы различных ландшафтно-
климатических зон и агрегативность биоресурсов, концентрированных в дис-
кретных экологических нишах.
Мы полагаем, что уже одно только введение категории АК в научную прак-
тику канализирует познание в определенном направлении реконструкции со-
циокультурных феноменов, стоящих за ней в каждом случае. Этническая вер-
сия лишь одна из немногих возможных для объяснения. И вслед за дискуссией
«Чем АК не этнос?» неизбежно встает вопрос: а каковы в принципе существую-
щие механизмы трансляции артефактов, их типов (технологий)? Что приводит
к территориально широкому распространению типов артефактов? Описание

42
этих процессов, наблюдаемых в живой культуре, во-первых, задаст эпистемо-
логические пределы для реконструкций-моделей. Во-вторых, стимулирует раз-
витие в искомом направлении научных методов. В-третьих, обеспечит мето-
дологическую легитимность исследованиям. Приведенные рассуждения носят
эскизный характер. Но их постановка, мы считаем, должна показать перспекти-
вы для детальных исследований в означенном направлении и поиска в научном
культурно-антропологическом багаже таких разработок, что могут быть с успе-
хом применены в интерпретации социокультурного содержания формальных
археологических культур.
Во всяком случае, следует признать, что бытующая в археологии точка
зрения существования артефактов подобно биологическим организмам, а ти-
пов — биологическим видам, ошибочна. (Например: «как в процессе эволюции
живого, так и в процессе эволюции вещей сохранение или изменение набора
признаков определяется закономерностями, общими для всех процессов мно-
гоэтапной передачи информации» (Маршак, Маршак, 1981: 35). «При рассмо-
трении характера связи вещей внутри системы культуры может оказаться по-
лезным изучение структуры отношений организмов внутри системы природы»
(Лихтер, 1994: 34). Более ранним примером этой точки зрения является работа
«Типологический метод» В.А. Городцова (1927).)
Употребление термина «археологическая культура» или иных понятий ана-
логичных по смыслу оперирования археологическим материалом востребовано
и необходимо в задаче описания групповой специфики и единства археологи-
ческих ансамблей, т.е. в суждениях регионального масштаба. При этом процесс
познания лишь начинается с выделением АК, поскольку готовых, предзаданных
социокультурных значений термина нет. А значит, путь научного исследования
должен лежать в направлении поиска конкретного содержания в каждом случае
выделения АК. С одной стороны, следует признать, что фрагментированность
культурных остатков, помноженная на фрагментарность их изученности, плюс
множественность путей трансляции артефактов и технологий стоят преградой,
подчас непреодолимой, на пути реконструкции социокультурного содержания
АК. С другой стороны, возможности для реконструкции появляются с понима-
нием существования стадиальной и географической (хозяйственно-культурной,
экологической) специфики трансляции, развития культурных полей и проеци-
рования их в феномене АК.
Проработка схем онтологии культуры должна идти в ногу с конкретной
археологической практикой. Оценки ситуаций по типу текущей недостаточно-
сти количества полевых материалов для обобщений и теоретической работы
должны быть признаны неудовлетворительными. Пока не будут сформирова-
ны, прописаны и схематизированы предметные онтологические представления,
знания в искомом ключе или парадигме не возникнут.

Литература
Байбурин А.К. Семиотические аспекты функционирования вещей // Этно-
графическое изучение знаковых средств культуры. — Л.: Наука, 1989. — С.63-88.
Городцов В.А.Типологический метод в археологии. — Рязань, 1927. — 10 с.
Зиновьев А.А. На пути к сверхобществу. — М.: Центрполиграф, 2000. — 638 с.
Лихтер Ю.А. Логическая система знания о вещи // История и эволюция
древних вещей. — М.: Изд-во МГУ, 1994. — С.33-43.

43
Маршак Б.И., Маршак М.И. Сходные информационные процессы в раз-
витии вещей и эволюции живых организмов // Количественные методы в гума-
нитарных науках. — М., 1981. — С.35-42.
Тетенькин А.В. К вопросу о выборе способа изображения объекта архео-
логического исследования // Известия Лаборатории древних технологий. — Ир-
кутск: Изд-во ИрГТУ, 2003б. — Вып. 1. — С.26-33.
Hayden B. 1995. Pathways to Power Principles for Creating Socioeconomic
Inequalities Foundations of social inequality. Edited by T.D.Price, G.M.Feinman. —
New York; London: Plenum Press. — P. 15-86.

С.А. Федосеева

Центр арктической археологии и палеоэкологии человека АН РС(Я),


г. Якутск, Россия

Биокультурная адаптация человека


к экстремально холодным условиям
Северо-восточной Азии
Основными проблемами якутской археологии являются изучение меха-
низмов биокультурной адаптации человеческих коллективов к экстремаль-
но холодным условиям окружающей среды, изучение различных этапов
расселения человеческих коллективов по дискомфортной зоне обитания,
проблема внетропической прародины человечества.
С этой точки зрения крайне важно понять, какое содержание нами
вкладывается в понятие «Северо-Восточная Азия». Это понятие следует
воспринимать не только как географическое, по направлению стрелки ком-
паса, а скорее, как особую природную зону, отличную от других природ-
ных зон своеобразными условиями существования всего живого. Наиболее
показательными природными факторами этой зоны являются минусовые
среднегодовые температуры и распространение ископаемой вечной мерз-
лоты (рис. 1, 2).
Территория Якутии, входящая составной частью в понятие «Северо-
Восточная Азия», по мнению крупнейшего географа современности И.П.
Герасимова (Герасимов, 1985), сохранила вплоть до настоящего времени
послеледниковый характер во многих особенностях своей современной
природы — в климате, геоморфологии, почвах, растительности. В Якутии
отмечается несколько своеобразных природных феноменов, помогающих
определить влияние холода на всю органическую эволюцию. Эта террито-
рия являлась центром формирования арктических флор и фаун, в том числе
формирования арктического адаптивного типа человека.
Адаптивный тип представляет собой норму биологической реакции на
комплекс условий окружающей среды. По В.П. Алексееву и Т.И. Алексее-
вой (Алексеев, 1979; 1989; Алексеева, 1975; 1977; 1986) адаптивные типы не
являются экологически специализированными формами. Они выражаются
в виде тенденции к изменению физиологических и морфофизиологических
черт в направлении, наиболее благоприятном для существования в опреде-

44
ленной среде, и не препятствующих возможности существования в других
экологических нишах. Адаптивный тип — это биологическая форма при-
способительной реакции у человека. Адаптивные типы, судя по их геогра-
фической приуроченности, формировались на протяжении всей истории
человечества.
Адаптация человека к условиям среды обитания состоит из двух равно-
правных частей: физиологической и социально-культурной адаптации. Яв-
ление биологической адаптации наследственно обусловлено и представляет
собой длительный исторический процесс.

Рис. 1. Тундролесье и смежные зоны СССР (по Ю.П. Пармузину,


1981: с 51; с добавлениями). Условные обозначения: 1: 1 — холодные пу-
стыни и льды, 2 — тундра, 3 — тундролесье, 4 — тайга; 2: I — умеренно-
континентальная зона, II — континентальная, III — резко-континентальная,
IV — экстраконтинентальная, V — муссонная зона; 3: криолитозона
У коренного населения Арктики, независимо от этнической принад-
лежности, выявляется много общих физиологических черт. Есть основание
считать эти особенности нормой реакции на воздействие климатических
условий Крайнего Севера (Бартон, Эдхолм, 1957; Данишевский, 1968). В чис-
ле определяющих характеристик этой нормы такие как особая плотность
тела, большое развитие костно-мускульной массы, прочный скелет, почти
полное отсутствие астенического типа телосложения, повышенное содер-
жание гемоглобулина крови, усиленные энергетические и терморегуляци-
онные процессы, более высокая стабильность уровня метаболизма в усло-
виях переохлаждения. По мнению ряда ведущих российских антропологов
(Золотарева, 1969; Шереметьева, Рычков, 1978), коренное население Аркти-
ки, обладающее повышенной способностью к терморегуляции и окислению
жиров, повышенной скоростью кроветворения, специфическими призна-
ками тела, уменьшающими теплоотдачу в условиях арктического климата,
имеют преимущества перед теми, кто не отличается этими качествами.

45
Рис. 2. «Области, в которых человек либо совсем не может жить, либо живет
в очень тяжелых условиях» (по Дж. Хоррабину, 1924: с. 12)
Реконструкция палеогеографических условий Северо-Восточной Азии
свидетельствует, что природные условия, способствующие развитию холо-
доустойчивых арктических флор и фаун, хорошо фиксируются уже в плио-
цене (Ю.П. Баранова, С.Ф. Биске, Гончаров и др., 1968). Г.И. Лазуков (1973)
уточняет, что временем формирования арктических флор и фаун надо
считать вторую половину плиоцена — начало плейстоцена. Своеобразие
континентальной области Якутии состоит в том, что она не покрывалась
сплошными ледниками, не затоплялась и обладала наиболее низкими тем-
пературами. Именно эта область и могла быть основным центром формиро-
вания голарктических флор и фаун (Шер, 1976).
С открытием древнейшего палеолита на Диринг-Юряхе и подобных
ему памятников дирингской культуры древнейшего палеолита, ашельских
и мустьерских памятников на территории Якутии и постановкой на их фак-
тической основе проблемы внетропической прародины человечества, мы
склонны считать, что наиболее древним, исходным адаптивным типом яв-
ляется арктический тип, который исторически сформировался с конца эо-
плейстоцена в экстремально холодной среде Северо-Восточной Азии.
Важную роль в адаптации человека к условиям Северо-Восточной Азии
играет питание, так как увеличиваются энергетические затраты организма
(Агаджанян, Петрова, 1996). Фактор питания сыграл решающую роль в эво-
люции человека, поскольку осуществлял прочную связь между организмом
и окружающей средой.
Суровые климатические характеристики диктуют необходимость соз-
дания хозяйства с высокой калорийностью питания, что должно способ-
ствовать сохранению гомеостаза популяции в экстремальных условиях
среды. Сложение соответствующего хозяйственно-культурного типа — это
социальная реакция популяции на воздействие экологических факторов.
В условиях повышенного холодового стресса сформировался тип хо-

46
зяйства с высококалорийной диетой, высоким содержанием белков и жиров
в рационе. Такими типами хозяйства являлись охотничье хозяйство, рыбо-
ловство, охота на морского зверя, позднее — оленеводство. С понижением
холодовой экстремальности среды обитания в рационе питания увеличи-
вается удельный вес продуктов с высоким содержанием углеводов. Такой
рацион характерен для земледельческих типов хозяйства.
Одним из основных направлений изучения формирования адаптивно-
го типа является соотнесение адаптивного типа как нормы биологической
реакции на среду обитания с хозяйственно-культурным типом, как нормы
социальной реакции. Чем совершеннее хозяйственно-культурный тип, тем
большее число связей со средой осуществляется через социальные каналы.
В.П. Алексеев (1989) связал в первобытной истории популяционное деление
человечества с его хозяйственной деятельностью и определенными природ-
ными условиями, объединив их в понятие антропогеоценоза. Что же касает-
ся социально-культурной сферы, то видное место в культуре как основном
механизме внебиологической адаптации занимает этнически специфиче-
ская культура, присущая тому или иному этносу. Определяя место этноса в
экологии, С.Н. Артановский (1975) утверждал: «В отличие от экологии дру-
гих живых существ в экологии человека основными единицами выступают
не популяции, зависящие от условий места обитания, а этнические сообще-
ства, взаимодействие которых с окружающей средой в ходе истории приоб-
ретает все более активный и выгодный для человека смысл. Придав этносам
значение экологических единиц, зависящих от экологической среды, легко
впасть в биологизацию процессов этногенеза и всей этнической истории,
как это произошло с Л.Н. Гумилевым.»
Жизнеобеспечение человека как социально-биологического существа
означает удовлетворение его социальных и биологических потребностей.
При рассмотрении соотношения хозяйственной деятельности людей с при-
родной средой обращают на себя внимание сильные адаптационные спо-
собности человека, обеспечиваемые развитием и дифференциацией его
материальной культуры, чаще всего в ее этнических вариантах. Именно в
результате этой небиологической адаптации люди смогли приспособиться
к самым разнообразным условиям, в том числе и к экстремально холодным
условиям Арктики.
К настоящему времени в результате полувековой деятельности При-
ленской археологической экспедиции открыто и исследовано более тысячи
археологических памятников различных эпох, особенно многослойных сто-
янок, погребений, могильников, наскальных изображений, материалы ко-
торых несут громадную информацию как о природной среде обитания, так
и хозяйственно-социальной направленности отдельных человеческих по-
пуляций, территориально и хронологически объединенных в самобытные
археологические культуры. На территории Якутии открыта последователь-
ная цепь из десятка археологических культур, хронологически распростра-
ненных от древнейшего палеолита (3/2,5 — 1,8 млн лет) до периода раннего
железа включительно (2,5 — 0,5 тыс. лет). За понятием «археологические
культуры» стоят этнические сообщества.
Опираясь на конкретные археологические материалы, можно утверж-
дать, что на протяжении большей части истории человечества до 10,5 тыс.

47
л. т. н. население Якутии развивалось автохтонно и не отставало по уровню
культуры от остальных заселенных регионов Земли.

Литература
Агаджанян Н.А., Петрова П.Г. Человек в условиях Севера. — М.: Кроун,
1996.
Алексеев В.П. Адаптация и наследственность // Окружающая среда и здо-
ровье человека. — М., 1979.
Алексеев В.П. Историческая антропология и этногенез. — М.: Наука,
1989.
Алексеева Т.И. Биологическая адаптация населения Арктики к экстре-
мальным условиям Крайнего Севера (антропологический аспект) // Географи-
ческие аспекты экологии человека. — М., 1975.
Алексеева Т.И. Географическая среда и биология человека. — М.: Мысль,
1977.
Артановский С.Н. Общественно-культурные аспекты экологии человека
// Вопр. философии. — М., 1975. — № 3.
Баранова Ю.П., Биске С.Д., Гончаров В.Ф. и др. Кайнозой Северо-Востока
СССР. — М., 1968.
Бартон А., Эдхолм О. Человек в условиях холода. — М., 1957.
Герасимов И.П. Экологические проблемы в прошлой, настоящей и буду-
щей географии мира. — М., 1985.
Данишевский Т.М. Патология человека и профилактика заболеваний на
Севере. — М., 1968.
Золотарева И.М. Распределение групп крови у народов Северной Сибири
// VII МКАЭН. — М., 1969. Т. I.
Лазуков Г.И. Берингия и проблема формирования холодовыносливой (ар-
ктической) флоры и фауны // Берингийская суша и ее значение для развития
голарктических флор и фаун в кайнозое. — Хабаровск, 1973.
Мочанов Ю.А. Древнейший палеолит Диринга и проблема внетропиче-
ской прародины человечества. — Новосибирск, 1992.
Мочанов Ю.А., Федосеева С.А. Археология, палеолит Северо-Восточной
Азии, внетропическая прародина человечества и древнейшие этапы заселения
человеком Америки. — Якутск, 2002.
Пармузин Ю.П. В холодном коридоре планеты // Химия и жизнь. — 1981.
— № 11.
Хоррабин Дж.Ф. Очерк историко-экономической географии мира. — М.,
1924.
Шер А.В. Роль Берингийской суши в формировании фауны млекопитаю-
щих Голарктики в позднем кайнозое // Берингия в кайнозое. — Владивосток,
1976.
Шереметьева В.А., Рычков Ю.Г. Популяционная генетика народов Северо-
Восточной Азии. — М., 1978.

48
А.В. Харинский

Иркутский государственный технический университет, г. Иркутск, Россия

Курумчинская культура: миф и реальность


Впервые вопрос о выделении самобытной археологической культуры «ран-
ней железной эпохи» Прибайкалья был поставлен в статье Б.Э. Петри «Доисто-
рические кузнецы в Прибайкалье» (1923). Источниковую основу работы соста-
вили материалы, полученные в результате археологических раскопок 1912, 1913
и 1915 гг. в окрестностях улуса Шохтой Курумчинского ведомства в долине р.
Мурин. Практически весь комплекс находок Б.Э. Петри отнес к выделенной им
«культуре курумчинских кузнецов», которая предшествовала «поздней желез-
ной эпохе», датируемой XII-XVI вв. Курумчинскую культуру Б.Э. Петри соот-
нес с предками якутов, что вызвало серьезную критику со стороны некоторых
ученых (Стрелов, 1926).
В 1937 г. А.П. Окладников первым из исследователей определяет время су-
ществования «курумчинской культуры» VI-X вв. н.э., однако обходит стороной
вопрос о ее сближении с древними гулиганями-курыканами (1937). Развитие
идеи о соотношении курумчинцев с курыканами отмечается лишь в последу-
ющих его работах (Окладников, 1948, 1955). Время существования культуры
определяется им на основании датируемых событий, зафиксированных в пись-
менных источниках, в контексте которых упоминались курыканы.
Современный анализ археологических материалов, полученных Б.Э. Пе-
три во время раскопок в долине р.Мурин, позволяет говорить о их смешанном
характере. Время бытования муринских артефактов определяется VIII-XIV вв.
(Дашибалов, 1994), а если учесть, что в состав коллекции вошли также кури-
тельная трубка-ганза и подкова, то верхнюю дату муринских находок можно
отодвинуть до XVII в. (Харинский, 1995). Провести достоверную хронологиче-
скую дифференциацию этих вещей затруднительно. На этом основании одно-
значно выделить среди них комплекс вещей, имеющих культуроопределяющее
значение, невозможно. Его «расплывчатость» поставила под сомнение право-
мерность употребления понятия «курумчинская культура» в существовавшем
до 90-х гг. XX в. контексте (Харинский, 1997).
Во многом облик вещевого комплекса, на основании которого Б.Э. Петри
и была выделена «культура курумчинских кузнецов», определяет керамика с
пальцевыми защипами (Харинский, 2001б). Именно эту керамику и было пред-
ложено считать культуроопределяющим элементом «курумчинской культуры»
(Харинский, 2001: 58). Основным районом ее распространения была Ангаро-
Ленская область, где она появляется вместе с погребениями долоновского типа
в VIII в. Поэтому период в истории Ангаро-Ленской области, соотносимый с
VIII-XII вв., было предложено именовать курумчинским этапом (Харинский,
2001: 114).
Несмотря на значительное расширение за последние двадцать лет фактоло-
гической базы по древней истории Прибайкалья, однозначного представления о
«курумчинской культуре» среди археологов до сих пор не сложилось. Основыва-
ясь на высказываниях некоторых из них, попытаемся разобраться в том, что же
такое «курумчинская культура»? С этой целью обратимся к монографиям И.В.
Асеева (2003) и Б.Б. Дашибалова (2005), затрагивающим эту проблематику.

49
И.В. Асеев о курумчинской культуре
По мнению И.В. Асеева какая-то часть «северных гуннов» в III-II вв. до
н.э. проникла в пределы западного побережья озера Байкал и в Прибайкалье,
где были обнаружены памятники с вещами, идентичными гуннским. «Однако
погребения по своему устройству и положению костяков резко отличались от
гуннских, сохраняя, видимо, местные обрядовые традиции» (Асеев, 2003: 120).
К числу этих погребений И.В. Асеев отнес захоронения Куркутского комплекса
с обрядом трупоположения — КI-133; КII-4; КII-19. По мнению исследовате-
ля, гунны, проникшие в Прибайкалье, растворились в общей массе носителей
курумчинской культуры — курыкан, потомков культуры плиточных могил и
местных племен (Асеев, 2003: 122). Следовательно, истоки курумчинской куль-
туры следует искать во взаимодействии носителей культуры плитчных могил
и местных племен. В результате их взаимодействия сформировались курыкане,
с которыми и связывается курумчинская культура. В наиболее ранних погре-
бениях курумчинской культуры, как считает И.В. Асеев, умерший располагал-
ся на боку с подогнутыми ногами и был ориентирован головой на юго-юго-
восток, восток или север. Надмогильная конструкция сложена из каменных
плит в виде шатра или юрты. «Шатровые погребения относятся к культуре
кузнецов-скотоводов под этнонимом курыкан, или уч-курыкан в средневеко-
вых летописях. В связи с находками в них гуннских вещей можно определенно
говорить о каком-то влиянии гуннов на материальный и духовный мир куры-
кан…» (Асеев, 2003: 125). Судя по всему, представления И.В. Асеева за более
чем двадцатилетний срок не изменились, о чем признается и сам автор, отсы-
лая читателей к своей монографии 1980 г.
Рассматривая этническую принадлежность носителей курумчинской
культуры, И.В. Асеев приходит к выводу, что этнический союз трех племен,
или уч-курыкан, в орхонских надписях могли составлять:
— местные племена, потомки глазковцев;
— забайкальская группа племен — носителей культуры плиточных мо-
гил;
— часть гуннских племен, которая под ударами сяньби-хунну или южных
хунну, в начале I тыс. н.э. продвинулась далеко на запад, включая Прибайка-
лье.
В ходе взаимодействия различных по своему происхождению общностей,
в I тыс. н.э. в Прибайкалье складывается племенной союз Уч-Курыкан, т.е. три
курыкана тюркских надписей. «Этот племенной союз, видимо, был достаточ-
но сильным, если в 552-553 гг.н.э. курыканские послы в числе представителей
других народов явились на погребальное торжество в честь родоначальника
орхонских ханов Бумын-Кагана. Курыканы вели комплексное хозяйство: зани-
мались скотоводством, земледелием с применением искусственного орошения,
рыболовством, охотой (Асеев, 2003: 173).
Активно привлекая данные антропологии для решения вопросов, связан-
ных с формированием курыканской «этнической общности», исследователь,
тем не менее, указывает, что при рассмотрении происхождения и генезиса
средневекового населения Прибайкалья и Забайкалья, основной упор им дела-
ется на сходство в материальной культуре носителей сопоставимых культур-
ных традиций, но не их генетических контактов, как это принято в палеоан-
тропологических исследованиях (Асеев, 2003: 166).

50
Рис. 1. Сравнительная схема плиточных могил и елгинских захоронений

51
Б.Б. Дашибалов о курумчинской культуре
По мнению Б.Б. Дашибалова, курумчинская культура является естествен-
ной преемницей культуры хунну, причем, ее следует рассматривать в одном
ряду с дальневосточными археологическими комплексами средневекового вре-
мени. Носителями курумчинской культуры были гулигани (курыканы). В даль-
нейшем этот термин трансформировался в кури и фури арабских сочинений,
которые являлись не кем иным, как племенем хори — предками современных
хоринских бурят (Дашибалов, 2005: 80). Рассматривая вопросы расселения гу-
лигань, Б.Б. Дашибалов приходит к выводу, что «переводы (китайские. — А.Х.)
дают основания для определения местонахождения гулиганей и южнее Байкала.
Исходя из этого, думается, что следует согласиться с теми исследователями, ко-
торые размещают их вокруг Байкала» (Дашибалов, 2005: 81).
Подробно рассматривая историю изучения памятников курумчинской
культуры, Б.Б. Дашибалов заключает, что «…материалы Б.Э. Петри не могут
служить аргументами для выделения курумчинской археологической культу-
ры…» (Дашибалов, 2005: 60), тем не менее, сам исследователь не указывает, что
может быть основой для ее выделения. В связи с этим, становится непонятным,
какие археологические объекты, исследованные Байкальской археологической
экспедицией, организованной в 1984 г., являются курумчинскими и на основа-
нии чего. Правда, останавливаясь на особенностях погребального обряда, рас-
пространенного в Прибайкалье во второй половине I — первой половине II тыс.
н.э., автор относит к курумчинской традиции каменные ящики, сооруженные
в могилах; способ положения на правом боку с поджатыми ногами; северо-
восточная ориентировка умерших (Дашибалов, 2005: 182).
Курумчинские захоронения Б.Б. Дашибалов разделил на содержащие ка-
менные надмогильные конструкции и погребения без надмогильных конструк-
ций. В захоронениях без надмогильных конструкций большая часть умерших
укладывалась в яму без всяких внутримогильных сооружений. В остальных
случаях фиксируются остатки гроба-рамы. Умершие лежали на спине с разво-
ротом на правый бок; на спине, ноги согнуты и завалены направо; на правом
боку, скорчено. Головой умершие ориентированы на север и северо-восток. В
погребениях с кладками умершие чаще всего находились в каменных ящиках
или же над покойниками сооружалась двускатная деревянная крыша, покрытая
сверху камышом. Трупоположение скорченное, на правом боку, реже вытянутое
на спине с подогнутыми и заваленными направо ногами (могильники Черен-
хын I, Бодон I). Преобладает северо-восточная ориентировка захоронений (Да-
шибалов, 2005: 64). Курумчинская культура датируется V-XIV вв. (Дашибалов,
2005: 178).

Генезис погребальных традиций обитателей Предбайкалья


в конце I тыс. до н.э. — начале I тыс. н.э.
Любая культура предполагает наличие носителей. И если есть представите-
ли одной культуры, то должны быть и представители других культур. Разница
между ними заключается, прежде всего, в идентификации. Для «живых» куль-
тур основную роль играет самоидентификация носителей, то есть приписыва-
ние себе тех черт, которые характеризуют ту культуру, представителем которой
ты являешься. Для «мертвых» культур структурирующую роль играет внешняя

52
идентификация. При этом, чем старше культура, тем меньше шансов у иссле-
дователей представить ее в целостном виде со всеми слагающими ее компонен-
тами. Зачастую эти недостающие компоненты приходится реконструировать,
основываясь на исторических и этнографических параллелях. Дошедшие до ар-
хеологов компоненты одной культуры не всегда сопоставимы с компонентами
другой культуры, поэтому реконструируя ту или иную общность, исследователь
основывается на данных разного порядка. Это приводит к тому, что террито-
риальные и временные границы создаваемых археологами культур зачастую не
совпадают с ареалом общности, культурный компонент которой использовался
для исторических построений. Понимая это несоответствие, исследователи все
равно продолжают работу по созданию новых культур, объясняя этот процесс
необходимостью систематизации археологического материала.
Обращаясь к проблеме генезиса курумчинской культуры, вначале опреде-
лимся с вопросом ее временной и территориальной локализации. В зону рас-
пространения курумчинской культуры И.В. Асеев и Б.Б. Дашибалов включают
лесостепное Предбайкалье, побережье озера Байкал и низовья р.Селенги. От-
носительно начальных этапов культуры у исследователей нет единого мнения.
И.В. Асеев определяет их III-II вв. до н.э., основываясь на материалах захороне-
ний КI-133; КII-4; КII-19, и связывает с вторжением хунну. Б.Б. Дашибалов да-
тирует начало культуры V в., подтверждая их материалами с могильника Черен-
хын I и Баянгол. Разобраться в правомерности предложенных исследователями
хронологических рамок курумчинской культуры было бы проще, если бы они
четко определили один или несколько компонентов (элементов), являющихся
для неопределяющими. Но такая процедура в работах И.В. Асеева и Б.Б. Даши-
балова не проведена, что создает определенные сложности в отнесении тех или
иных археологических объектов к курумчинской культуре.
Процесс сопоставления предполагает наличие у каждой из сторон хотя бы
по одному компоненту, имеющему схожие по объему и содержанию показатели.
В археологических культурах такими показателями может быть керамика, ору-
жие, конское снаряжение, погребальный обряд и т.д. Какие же компоненты вы-
брать для сопоставления курумчинской культуры с ее окружением? Обратимся
к мнению Б.Б. Дашибалова. Он считает, что погребальный обряд — достаточно
консервативная и медленно меняющаяся черта культуры. «Сопоставительные
аналоги здесь в методическом плане более правомерны, чем, например, выявле-
ние сходства предметов материальной культуры, которое может быть обуслов-
лено территориальной близостью, торговыми или иными контактами. А схо-
жесть погребальных обрядов свидетельствует о более существенных и глубоких
связях и общности духовных представлений, очевидно, имевших единые исто-
ки» (Дашибалов, 2005: 63). Разделяя точку зрения исследователя, остановимся
на погребальном обряде как на компоненте (элементе) культуры, который мож-
но использовать для межкультурных сопоставлений.
По мнению И.В. Асеева, курыкане, носители курумчинской культуры, яв-
лялись потомками культуры плиточных могил и местных племен. Следователь-
но, погребальный обряд, фиксируемый у них по большинству показателей, дол-
жен совпадать. Самые ранние захоронения курыкан, отмеченные И.В. Асеевым,
сверху перекрывались конструкцией, сложенной из каменных плит в виде ша-
тра или юрты. Умерший располагался на боку с подогнутыми ногами и был ори-
ентирован головой на юго-юго-восток, восток или север. Наличие «шатровой

53
конструкции» над могилами, вероятно, способствовало тому, что исследователь
отнес эти погребения к курумчинской культуре. По мнению И.В. Асеева, во вто-
рой половине I тыс. н.э. курыканские племена сформировались как этническая
общность с самобытной материальной и духовной культурой (1980: 143). Их за-
хоронения представлены «шатровыми» могилами с обрядом трупосожжения.
Правда, ни в одной из них не обнаружены остатки человеческих захоронений,
что привело к тому, что в настоящее время большинство исследователей, за-
нимающихся средневековой археологией Прибайкалья, считают, что шатровые
конструкции Приольхонья не являются захоронениями (Свинин, Зайцев, 1982;
Зайцев и др., 1986; Дашибалов, 1992, 1995; Бердникова, Яковлева, Горюнова,
1989; Харинский, 2002а; Бородина, Сукнева, 2005; Авраменко, 2007). Эти соору-
жения трактуются или как ритуальные, или как поминальные конструкции. Ка-
кое же тогда отношение имеют захоронения, датируемые концом I тыс. до н.э.
— началом I тыс. н.э., к поминальным кладкам VI-X вв.? Если основываться на
материалах И.В. Асеева, то никакого.
Исследования последних лет сняли завесу таинственности с периода, дати-
руемого II-IV вв., и долго остававшегося белым пятном в истории лесостепного
Предбайкалья. В это время в регионе распространяются захоронения елгинско-
го типа, характеризующиеся расположением умершего на боку, с подогнутыми
ногами и ориентированного головой на юго-восток (Горюнова, 1993; Горюнова,
Пудовкина, 1995; Харинский, 2001, 2002, 2003). Одной из характерных черт ел-
гинского погребального обряда является плоская каменная кладка, перекры-
вающая сверху могильную яму. Преобладают четырехугольные и овальные
кладки, но встречаются и конструкции, имеющие обрамление из крупных плит
и внутреннее заполнение из мелких камней. К их числу относятся захоронения
Куркутский комплекс II — 4 и Цаган-Хушун II — 14 и 15. По периметру их кла-
док располагались крупные камни размером от 0,3 х 0,9 м до 0,8 х 1,0 м. В центре
надмогильной конструкции Цаган-Хушун II — 14 и 15 уложены более мелкие
камни, такие же, как и в большинстве елгинских кладок. Единичным пока яв-
ляется и случай сооружения над могилой кладки шатрового типа (Куркутском
комплексе I — 133), наличие которой позволило И.В. Асееву сопоставить елгин-
ские захоронения с шатровыми поминальными конструкциями и отнести их к
курумчинской культуре (Асеев, 1980). Следовательно, считать шатровые кон-
струкции характерной чертой курумчинских погребений не правомерно. В за-
хоронении рубежа эр они являются единичными, а среди археологических объ-
ектов второй половины I тыс. они сооружались только над поминальниками.
Каким же образом елгинские захоронения, к которым относятся и погре-
бения КI-133; КII-4, раскопанные И.В. Асеевым, связаны с плиточными могила-
ми? Исследователь прямо указывает на то, что носители курумчинской культу-
ры являются потомками культуры плиточных могил. Так ли это?
Имеющиеся к настоящему времени данные позволяют считать, что елгин-
ский погребальный обряд начал формироваться в Южном Забайкалье в V-III
вв. до н.э. на основе культурной общности, оставившей захоронения сотников-
ского типа (Харинский, 2006). Сотниковцы хоронили умерших на боку с подо-
гнутыми ногами. Погребенные располагались, преимущественно, на правом
боку (два захоронения на левом боку), головой на восток или северо-восток.
Захоронения были впущены в плиточные могилы (Цыбиктаров, 1998: 107).
В III-II вв. до н.э. сотниковцы мигрируют в Предбайкалье, Баргузинскую

54
котловину, район Еравнинских озер, в долины Онона и Ингоды. С конца I тыс.
восточнозабайкальская и предбайкальская группы сотниковцев развиваются
самостоятельно. Первая из них становится основой для формирования носите-
лей дарасунского погребального обряда, а вторая — для елгинцев и пришедших
им на смену на побережье Байкала черенхынцев (Харинский, 2001: 106-107).
Изменение погребального обряда, фиксируемое у потомков сотниковцев
в Предбайкалье, вероятно, было обусловлено влиянием на них со стороны но-
сителей бутухейских погребальных традиций (Туркин, Харинский, 2004), с ко-
торыми они в Приольхонье соседствовали около ста лет. Под их воздействием
восточная ориентировка сотниковцев меняется на юго-восточную, а надмо-
гильные кладки тех и других стали практически одинаковыми — овальная или
подпрямоугольная плоская конструкция из камней. Изменения, произошедшие
с сотниковцами на западном берегу Байкала, привели к формированию новой
культурной общности — елгинской.
Попробуем сравнивать погребальный ритуал культуры плиточных могил и
елгинских захоронений по трем основным показателям (табл. 1).
Таблица 1. Сравнения элементов погребального ритуала
плиточных могил и елгинских захоронений

Элемент погребального Елгинские


Плиточные могилы
ритуала захоронения

Надмогильная кладка оградка из вертикально плоская каменная кладка


или наклонно установлен- четырехугольной или
ных плит, укрепленных с овальной формы; еди-
внешней стороны кладкой ничные случаи обрам-
из горизонтально уложен- ления кладки крупными
ных камней плитами
Положение вытянуто, на спине на боку, с подогнутыми
погребенного ногами
Ориентировка головой на юго-восток головой на юго-восток
погребенного

Из проведенного анализа видно, что погребальный ритуал предбайкаль-


ских плиточных могил и елгинских захоронений совпадает только по одному
показателю — ориентировка погребенного (рис. 1). Это сходство является при-
мером влияния на елгинцев бутухейских погребальных традиций, с носителями
которых они на протяжении значительного периода времени сосуществовали
(Харинский, 2004, 2005). Взаимодействие же с плиточниками у елгинцев было
минимальным. Оно практически никак не повлияло на передачу погребальных
традиций от одних другим.
В настоящее время елгинские захоронения отмечены в четырех районах
Предбайкалья: в Ангарской долине; на Верхней Лене; на Северном Байкале; в
Приольхонье. Время существования елгинских захоронений на побережье Бай-
кала можно определить III в. до н.э. — IV в. н.э. Для других районов Предбайка-
лья верхняя граница елгинского этапа пока остается открытой. Предварительно
время бытования погребений елгинского типа в Приангарье определяется II в.
до н.э. — VII в. н.э. (Харинский, 2006а)
Возвращаясь к работам И.В. Асеева и Б.Б. Дашибалова, хотелось бы отме-
тить, что оба автора, обобщая материалы по истории Прибайкалья, подходят к

55
Рис. 2. Сравнительная схема хуннуских могил и черенхынских захоронений

56
их подбору выборочно. В монографии И.В.Асеева совершенно не упоминает-
ся огромный пласт данных, полученный Б.Б. Дашибаловым во время раскопок
на могильниках Черенхын I, Баянгол, Бодон I. В свою очередь, Б.Б. Дашибалов
обходит молчанием ранние захоронения Куркутских комплексов I и II, как и
остальные елгинские погребения. Складывается впечатление, что авторы иг-
норируют отдельные археологические материалы, которые не вписываются в
их концепцию культурно-исторического развития Прибайкалья в I-II вв. н.э.
Чтобы не создавать дополнительные трудности в понимании исторических пе-
рипетий, происходивших на территории Предбайкалья, предлагаю, как и ранее,
именовать курумчинским этапом или культурой период в истории Ангаро-
Ленской области, соотносимый с VIII-XII вв, так как именно материал из этого
региона послужил основой для выделения Б.Э. Петри культуры курумчинских
кузнецов. Для побережья Байкала можно выделить два этапа, соотносимые с
концом I тыс. до н.э. — I тыс. н.э. — елгинский (III в. до н.э. — IV в.н.э.) и че-
ренхынский (V-VIII вв.) (Харинский, 2005), тем более, что в археологической
литературе пока не публиковались критические высказывания по поводу этой
периодизации.

Этническая интерпретация погребений второй половины I тыс. н.э.


с западного побережья озера Байкал
И.В. Асеев и Б.Б. Дашибалов считают, что носителями курумчинской куль-
туры являются гулигани (курыканы) — представители одного из телеских (га-
огюйских) племен. В дальнейшем, по мнению Б.Б. Дашибалова, этот этноним
трансформировался в «кури» и «фурии», которые явились не кем иным, как
племенем хори. Если обратиться к китайским хроникам, из которых исследо-
ватели черпают основную долю информации об обитателях Южной Сибири в I
тыс. н.э., станет ясно, что до III в. до н.э. теле жили к западу от Ордоса. В конце
IV в. они переселились на север (Бичурин, 1950: 213-214) и в V-VI вв. кочевали
на обширных пространствах от Большого Хингана до Тянь-Шаня. Вероятно, к V
в. следует отнести проникновение теле на юг Сибири — в верховья Енисея, Тун-
кинскую долину, низовья Селенги и Поононье. В этих районах поселились пле-
мена дубо, гулигань, хусье и байегу. Появление в Приольхонье представителей
одного из телеских племен — гулигань (курыкан), вероятно, относится лишь
к VIII в. и знаменуется распространением на западном берегу Байкала нового
типа захоронений — куркутского (Харинский, 2001: 114).
Исходя из исторических реалий, гулигань не могли быть носителями елгинских
погребальных традиций, в том числе и захоронений КI-133; КII-4; КII-19, исследован-
ных И.В. Асеевым. Как мы выяснили. елгинский погребальный ритуал сформиро-
вался задолго до их появления в Южной Сибири. В V в. он претерпевает определен-
ную трансформацию на западном побережье Байкала. Юго-восточная ориентировка
погребенных сменяется на северо-восточную, исчезают четырехугольные надмо-
гильные кладки. В регионе распространяется новый погребальный обряд — черен-
хынский, генетически связанный с захоронениями елгинского типа. О причинах,
повлиявших на изменение елгинского погребального обряда в Приольхонье, можно
только догадываться. Возможно, они связаны с культурным влиянием, распростра-
нявшимся из Баргузинской долины, где умерших уже в начале I тыс. н.э. хоронили
головой на северо-восток. Но вполне вероятны и другие факторы, способствовавшие
формированию черенхынского погребального обряда (Харинский, 2001: 113).

57
Если черенхынцы, которых Б.Б. Дашибалов относит к числу носителей ку-
румчинской культуры, явились продолжателями елгинских погребальных тради-
ций, то тогда они не имеют никакого отношения к гулиганям (курыканам). Об-
ращаясь к происхождению курумчинской культуры, Б.Б. Дашибалов считает, что
она является естественной преемницей культуры хунну. В чем же заключается эта
преемственность? Чтобы разобраться в этом вопросе попытаемся сравнить захо-
ронения рядовых хунну с черенхынскими захоронениями Приольхонья (табл. 2).
Таблица 2. Сравнение элементов погребального
ритуала хунну и черенхынцев.

Элемент погребаль-
Захоронения хунну Захоронения черенхынцев
ного ритуала
Надмогильная плоская каменная кладка сплошная плоская каменная клад-
кладка круглой кольцевой формы ка круглой или овальной формы
иногда встречается обкладка ямы
Внутримогильная
деревянный гроб вертикально установленными
конструкция
плитами (каменный ящик)
Положение на правом боку, с подогнутыми
вытянуто, на спине
погребенного ногами
Ориентировка головой на север, иногда на головой на северо-восток или
погребенного северо-восток северо-восток-восток

Практически ни по одному из показателей погребальный ритуал хунну и черен-


хынцев не совпадает, что свидетельствует об отсутствии преемственности между
этими погребальными традициями (рис. 2). В конце I тыс. до н.э. — начале I тыс. н.э.
на территории Предбайкалья не фиксируются захоронения с хуннуским погребаль-
ным ритуалом. Распространенные в это время на территории лесостепного Пред-
байкалья могилы относятся к елгинской группе погребений, характеризующейся
расположением умершего на боку, с подогнутыми ногами и ориентированного го-
ловой на юго-восток. В формировании елгинских погребальных традиций также не
отмечается хуннуского влияния.
Обращаясь к погребальному ритуалу черенхынцев, хотелось бы обратить вни-
мание и на использование в нем каменного ящика, по мнению Б.Б. Дашибалова, яв-
ляющегося одним из важнейших элементов курумчинской погребальной традиции.
Каменные ящики не встречаются в захоронениях Баргузинской котловины, относи-
мых исследователем к курумчинской культуре. Они фиксируются лишь в Приоль-
хонье на могильнике Черенхын I. Из 19 погребений могильника, датируемых второй
половиной I тыс. н.э., они встречены только в 8 (могилы № 13, 16, 18, 34, 35, 41, 43.
54), т.е. меньше, чем в половине. Поэтому этот элемент погребального ритуала не
может быт возведен в число признаков, характеризующих черенхынские захороне-
ния, а лишь как фиксируемый в них. Он имеет значительное распространение как в
хронологическом, так и в культурном отношении (Харинский, 2001а: 39).

Выводы
До настоящего времени среди археологов нет единого мнения о том, что
же такое курумчинская культура. От ее первоначального толкования исследо-
ватели отошли так далеко, что настало время вновь возвращаться к первоис-
точнику. Культуру курумчинских кузнецов Б.Э. Петри сопоставляет с ранней
железной эпохой Прибайкалья, прекратившей свое существование под нати-

58
ском монголов. К памятникам этой культуры он отнес поселения, в том числе и
пещерные, а также стоянки. Но для этого периода в истории края не выделены
никакие типы захоронений. Лишь с поздней железной эпохой Б.Э. Петри связы-
вает шатровые конструкции Приольхонья, которые он считает захоронениями
по обряду трупосожжения (Петри, 1928).
После повторных анализов материалов Б.Э. Петри из долины р. Мурин пред-
ложено остановиться на керамике уту-елгинского типа как на определяющем
элементе культуры курумчинских кузнецов, ареал культуры ограничить Ангаро-
Ленской областью, а возраст — концом I тыс. н.э. (Харинский, 2001: 114).
Погребальные и ритуальные комплексы I тыс. н.э. на побережье озера, для
предотвращения путаницы, предлагается исключить из числа объектов курум-
чинской культуры. В зависимости от их датировки, они могут рассматриваться
в рамках елгинского, черенхынского и харанцинского этапов Прибайкалья.
Данные археологии не дают оснований включать побережье Байкала и
Приангарье в состав хуннуской державы. Если в этот регион и заходили хунну,
то ненадолго, возможно, для сбора нерегулярной дани и совершения торговых
операций. Наличие в материалах археологических памятников Предбайкалья
вещей, имеющих центральноазиатское происхождение или их прототипов, сви-
детельствует о тесных культурно-экономических связях его обитателей с дер-
жавой хунну (Харинский, 2004а). Распространенный в конце I тыс. до н.э. —
начале I тыс. н.э. в лесостепном Предбайкалье елгинский погребальный обряд,
вопреки мнению И.В. Асеева (Асеев, 2002: 11; Асеев, 2003: 125), не мог принадле-
жать ни гуннам, ни курыканам, так как сформировался до того, как эти народы
появились на юге Сибири.
Елгинский погребальный ритуал оформился в V-IV вв. в Забайкалье, отку-
да в III в. до н.э. проникает на западный берег Байкала. С завоеванием хуннами
Южного Забайкалья процесс миграции предков елгинцев на север и северо-запад
усилился. Но в него не были вовлечены потомки плиточников, бурхотуйцы и
раннемонгольские племена (Асеев, 2002: 11). Первые из них к этому времени уже
растворились в Южном Забайкалье среди предков елгинцев — протодарасун-
цев. А бурхотуйская и раннемонгольская культуры лишь находились в стадии
сложения, формируясь на территории Восточного Забайкалья и Барги. Следы их
влияния не отмечаются на западном берегу Байкала в конце I тыс. до н.э. Хунны
не оказали влияния на елгинский погребальный ритуал, как и на формирование
погребальных традиций последователей елгинцев — черенхынцев.
Ни носителей елгинского погребального ритуала, ни черенхынцев нельзя
сопоставлять с гулиганями (курыканами). Их появление в Приольхонье отно-
сится лишь к VIII в. и связано с появлением на западном берегу Байкала новых
типов захоронений — куркутских. Районами, из которого в Приольхонье пере-
селяются носители куркутского погребального обряда, вероятно, были Тункин-
ская долина и низовья Селенги. Именно в этой области проживал с середины I
тыс. н.э. народ гулигань-курыкан. Своих умерших куркутцы хоронили вытяну-
то, на спине, головой на восток — северо-восток. Иногда могила перекрывалась
камнями или продольными жердями. Надмогильная конструкция представля-
ла собой плоскую каменную кладку овальной или круглой формы.
Каждый год наши знания о далеком прошлом Прибайкалья пополняются
новыми материалами, полученными в результате археологических исследова-
ний. Порой эти данные подтверждают уже сформировавшиеся в умах ученых

59
гипотезы, но зачастую заставляют по-новому взглянуть на устоявшиеся в науке
взгляды. Этого процесса не стоит бояться, так как только благодаря постоянной
работе мысли мы сможем приблизится к истинному пониманию прошлого.

Литература
Авраменко В.Н. К вопросу о «шатровых могилах» Этноистория и археоло-
гия Северной Евразии: теория, методология и практика исследования: Сб. науч.
тр. — Иркутск; Эдмонтон: Изд-во ИрГТУ, 2007. — С.124-125.
Асеев И.В. Прибайкалье в средние века. — Новосибирск, 1980. — 149 с.
Асеев И.В. Этнокультурные процессы в Юго-Восточной Сибири в раннее
средневековье // Народы Байкальского региона: древность и современность. —
Новосибирск: Изд-во Ин-та археологии и этнографии СО РАН, 2002. — С.4-18.
Асеев И.В. Юго-Восточная Сибирь в эпоху камня и металла. — Новоси-
бирск: Изд-во Ин-та археологии и этнографии СО РАН, 2003. — 208 с.
Бердникова В.И., Яковлева В.В., Горюнова О.И. Жертвенные комплексы
Приольхонья ( VI-XIX вв. ) // Этнокультурные процессы в Юго-Восточной Си-
бири в средние века. — Новосибирск, 1989. — С.71-78.
Бичурин Н.Я. Собрание сведений о народах, обитавших в Средней Азии в
древние времена. — Ч.1. — М.; Л., 1950. — 381 с.
Бородина М.Л., Сукнева С.В. Шатровые сооружения Елги II // Социогенез
в Северной Азии: Сб. науч. тр. — Иркутск: Изд-во ИрГТУ, 2005. — Ч.1. — С.205-
211.
Горюнова О.И. Ранний железный век на территории Предбайкалья: (со-
временное состояние проблемы) // Этносоциальные общности в регионе Вос-
точной Сибири и их социально-культурная динамика: Тез. и материалы науч.
конф. — Улан-Удэ, 1993. — С.76-80.
Горюнова О.И., Пудовкина Е.А. Могильник Елга VII и его место в перио-
дизации железного века Приольхонья // Байкальская Сибирь в древности. —
Иркутск, 1995. — С.154-174.
Дашибалов Б.Б. Поминальные сооружения курумчинской культуры в
Прибайкалье // Археологические памятники эпохи средневековья в Бурятии и
Монголии. — Новосибирск, 1992. — С.56-87.
Дашибалов Б.Б. Находки культуры «курумчинских кузнецов» из раскопок
Б.Э.Петри // Этнокультурные процессы в Южной Сибири и Центральной Азии
в I-II тыс. н.э. — Кемерово, 1994. — С.190-207.
Дашибалов Б.Б. Археологические памятники курыкан и хори. — Улан-Удэ,
1995. — 189 с.
Дашибалов Б.Б. На монголо-тюркском пограничье: (Этнокультурные про-
цессы в Юго-Восточной Сибири в средние века). — Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО
РАН, 2005. — 202 с.
Зайцев М.А., Свинин В.В., Харинский А.В. Археологические исследо-
вания ритуальных комплексов железного века на северо-западном побережье
Байкала // Археологические и этнографические исследования в Восточной Си-
бири (итоги и задачи). — Иркутск, 1986. — С.123-126.
Окладников А.П. Очерки из истории западных бурято-монголов. — Л.,
1937. — 481 с.
Окладников А.П. Древняя тюркская культура в в верховьях Лены // КСИ-
ИМК. — 1948. — № 19. — С.3-11.

60
Окладников А.П. История Якутской АССР. Якутия до присоединения к русскому
государству. — М.; Л., 1955. — Т.1. — 432 с.
Петри Б.Э. Доисторические кузнецы в Прибайкалье. К вопросу о доисторическом
прошлом якутов // Изв. Ин-та нар. образования. — Чита, 1923. — № 1. — С.21-39.
Свинин В.В., Зайцев М.А. К вопросу о так называемых «шатровых моги-
лах» // Проблемы археологии и перспективы изучения древних культур Сибири
и Дальнего Востока: Тез. докл. — Якутск, 1982. — С.138-140.
Стрелов Е.Д. К вопросу о доисторичесом прошлом якутов (по поводу бро-
шюры проф. Б.Э.Петри «Доисторические кузнецы в Прибайкалье») // Сб. тр. /
Исследовательское общество «Саха Кескиле». — Якутск, 1926. — Вып. 3. — С.5-
25.
Г.В.Туркин, А.В.Харинский Могильник Шаманка II: к вопросу о хроно-
логической и культурной принадлежности погребальных комплексов неолита-
бронзового века на Южном Байкале // Известия Лаборатории древних техноло-
гий. — Иркутск: Изд-во ИрГТУ, 2004. — Вып. 2. — С. 124-158.
Харинский А.В. О появлении курительных трубок и табака в Прибайкалье
// Байкальская Сибирь в древности. — Иркутск, 1995. — С.207-217.
Харинский А.В. Культурно-историческая обстановка в Предбайкалье в I
тыс. н.э.: от общего к конкретному // Дуловские чтения 1997 года: Секция ар-
хеологии и этнографии: Мат. докл. и сообщ. — Иркутск, окт. 1997. — Иркутск,
1997. — С.96-98.
Харинский А.В. Предбайкалье в кон. I тыс. до н.э. — сер. II тыс. н.э.: гене-
зис культур и их периодизация. — Иркутск, 2001. — 198 с.
Харинский А.В., 2001 Приольхонье в средние века: погребальные комплек-
сы. — Иркутск, 2001а. — 238 с.
Харинский А.В. Погребальный обряд населения Приольхонья на рубеже
эр // Археология и культурная антропология Дальнего Востока и Центральной
Азии. — Владивосток, 2002. — С.112-125.
Харинский А.В. Поминальные конструкции приольхонья I тыс. н.э.: неко-
торые вопросы типологии и хронологии // Центральная Азия и Прибайкалье в
древности: Сб. науч. тр. — Улан-Удэ — Чита, 2002а. — С.161-166.
Харинский А.В. Могильник Цаган-Хушун-II на западном побережье Бай-
кала // Археология и социокультурная антропология Дальнего Востока и со-
предельных территорий. Третья междунар. конф. «Россия и Китай на дальнево-
сточных рубежах». — Благовещенск: Изд-во БГПУ, 2003. — С. 248-254.
Харинский А.В. Погребальный ритуал населения Северного Прибайкалья
в середине I тыс. до н.э. — начале I тыс. н.э.: по материалам могильника Байкаль-
ское XXXI // Центральная Азия и Прибайкалье в древности. — Вып. 2. — Улан-
Удэ: Изд-во БГУ, 2004. — С.134-150.
Харинский А.В. Престижные вещи в погребениях байкальского побе-
режья конца I тыс до н.э. — начала II тыс н.э. как показатель региональных
культурно-политических процессов // Комплексные исследования древних и
традиционных обществ Евразии: Сб. науч. тр.. — Барнаул: Изд-во Алт. ун-та,
2004а. — С.108-114.
Харинский А.В. Западное побережье озера Байкал в I тыс. до н.э. — I тыс.
н.э. // Известия Лаборатории древних технологий. — Иркутск: Изд-во ИрГТУ,
2005. — Вып. 3. — С. 198-215.
Харинский А.В. Лесостепное Предбайкалье в хунну-сяньбийское время //

61
Народы Внутренней Азии: этносоциальные процессы в геополитической и ци-
вилизационной динамике. — Улан-Удэ: Изд. Бурят. гос. ун-та, 2006. — С.11-15.
Харинский А.В. Население лесостепного Предбайкалья и его соседи в кон-
це I тыс. до н.э. — начале I тыс. н.э. // Современные проблемы археологии Рос-
сии: Сб. науч. тр. — Новосибирск: Изд-во Ин-та археологии и этнографии СО
РАН, 2006а. — Т.2. — С.96-98.
Цыбиктаров А.Д. Культура плиточных могил Моноголии и Забайкалья. —
Улан-Удэ, 1998. — 286 с.

А.Д. Цыбиктаров

Бурятский государственный университет, г. Улан-Удэ, Россия

Хэнтэйская культура эпохи раннего


металла севера центральной Азии
Южное Забайкалье располагается на стыке Центральной Азии с горнотаеж-
ными районами Восточной Сибири. На его территории степи центральноазиат-
ского типа по долинам рек вклиниваются далеко на север, а таежные массивы
восточносибирского типа уходят по горным системам региона на территорию
Монголии. Одной из таких систем является Хэнтэй-Чикойское нагорье на стыке
Бурятии, Забайкальского края и Монголии. Если памятники степных культур
начали изучаться еще со времен Великих академических экспедиций XVIII в.,
то культура таежного населения была выявлена лишь в 70-х гг. XX в. благодаря
исследованиям М.В. Константинова и его коллег. Обследованная ими область
Хэнтэй-Чикойского нагорья получила название Чикойско-Мензенской провин-
ции. Материалы памятников II — первой половины I тыс. до н.э. были освеще-
ны в работах М.В. Константинова, Л.В. Семиной и других исследователей.
Л.В. Семина разработала региональную периодизацию Чикойско-
Мензенской провинции. Она выделила этапы ранней и поздней бронзы, ко-
торые датировала XVIII-VIII и VIII-III вв. до н.э. Ею были охарактеризованы
основные особенности этих периодов: каменная индустрия, металлургическое
и керамическое производство, хозяйственные занятия, связи обитателей регио-
на (Семина, 1986: 7, 10-15).
Этап «ранней» бронзы Чикойско-Мензенской провинции представлен на
следующих памятниках. На поселении Студеное около с. Нижний Нарым Крас-
ночикойского района Забайкальского края к нему относится горизонт 1 б. Обна-
ружены капельки бронзы, бронзовая бляшка-пуговица, многочисленные фраг-
менты орнаментированной и неорнаментированной керамики, разнообразный
каменный инвентарь (скребки разных форм с дугой рабочего края от 90° до
360°, наконечники стрел, микропластинки, торцовые клиновидные нуклеусы,
крупные скребла, рубящие орудия и т.д.). Жилищно-хозяйственные объекты
представлены остатками очагов. Материалы опубликованы (Константинов, Не-
меров, 1978; Константинов, Семина, 1980; Константинов, 1994; Семина, 1985,
1986). На поселении Нижняя Еловка в устье р. Нижняя Еловка, левого притока
Чикоя, в Красночикойском районе Забайкальского края раннебронзовое вре-
мя представлено слоями 1, 2. Выявлены остатки двух жилищ полуземляночно-

62
го типа, яма для обжига древесного угля, мотыгообразное орудие для добычи
руды, фрагменты керамики и каменный инвентарь (микропластинки, скребки,
фрагмент абразива и др.). Материалы опубликованы (Семина, 1984, 1986; Семи-
на, Грешилова, 1988; Филимонов, Непомнящих, 1989; Константинов, 1994).
В устье р. Мензы, левого притока Чикоя, в Красночикойском районе За-
байкальского края было выявлено несколько многослойных памятников. На
поселение Усть-Менза 1 материалы ранней бронзы залегали в слоях 2, 2б, 2д.
Находки представлены фрагментом литейной формы для отливки шила, абра-
зивным инструментом, многочисленными фрагментами керамики, нуклеусами,
вкладышами, остриями, проколками, сверлами, резцами, наконечниками, из-
готовленными из микропластинок, орудиями на отщепах — скребками, скобе-
лями, проколками, ножами, сверлами. Среди находок присутствовали крупные
рубящие орудия. Обнаружены хозяйственные ямы, очажные галечные выклад-
ки, прокаленные углистые сажистые пятна. Материалы опубликованы (Семина,
1985, 1986; Семина, Пинскер, 1986; Константинов, 1994). На Усть-Мензе 2 к эпохе
ранней бронзы относится слой 2. Коллекция находок представлена абразивны-
ми инструментами для заточки металлических предметов, многочисленными
фрагментами орнаментированной и неорнаментированной керамики, фраг-
ментом керамической плитки, клиновидными, карандашевидными нуклеусами,
микропластинками, скребками разных форм, наконечниками стрел, остриями,
резцами, скреблами, долотовидными инструментами, отбойником. Материалы
опубликованы (Семина, 1985, 1986; Константинов, Князева, 1986; Константи-
нов, 1994; Гребенщикова, Сухопарова, 1989). В поселении Усть-Менза 3 к ран-
небронзовому периоду относится слой 2. Выявлено 10 очагов в виде неглубоких
ямок, обложенных камнями. В зоне очагов найдены микронуклеусы, микропла-
стинки, скребки, угловые резцы, проколки, скобели, долотовидные инструмен-
ты, грузила, чопперы, фрагменты орнаментированной и неорнаментированной
керамики. Материалы опубликованы (Семина, 1985, 1986; Базарова, Васильев,
Конюхов, 1986; Семина, Пинскер, 1988; Константинов, 1994).
Поселение Алтан в Красночикойском районе Забайкальского края в устье
одноименной реки, правого притока Мензы, содержало 5 культурных горизон-
тов эпохи бронзы, слои 4-8. Выявлены очаги, обложенные камнями, сажистые
прокаленные пятна. Коллекция находок представлена кусочками окислившейся
руды, небольшим оселком со следами заточки металлических предметов, абра-
зивным инструментом, разнообразным каменным инвентарем, изготовленным
как на пластинах, так и на отщепах (скребки разных типов, резцы, проколки,
микропластинки, скобели, клиновидные нуклеусы, крупные орудия на гальках,
на одном из которых имелись следы заточки металлического изделия), много-
численными фрагментами орнаментированной и неорнаментированной кера-
мики. Материалы опубликованы (Семина, 1985, 1986; Базарова, Семина, Сурин,
1987; Семина, Грешилов, 1988; Константинов, 1994).
В Кристинкиной пещере в Красночикойском районе Забайкальского края
в окрестностях одноименного села на левом берегу р. Мензы были выявлены
остатки захоронения двух человек, бронзовые изделия, тщательно оформлен-
ные каменные орудия, абразивный инструмент, костяной инвентарь и фрагмен-
ты двух сосудов. Материалы опубликованы (Семина, 1983, 1985; Семина, Фила-
това, 1982). Два погребения бронзового века были выявлены при обследовании
местности рядом с раскопом поселения Усть-Менза 3. Остатки одного из них

63
находились в яме овальной формы внутри кольцевой выкладки из камней. Дру-
гое представляло собой вторичное захоронение в неглубокой ямке, засыпанной
охрой. Инвентарь в погребениях был бедным. Материалы опубликованы (Ба-
зарова, Васильев, Конюхов, 1986). При вскрытии верхней части отложений на
памятнике Усть-Менза 5 было выявлено еще одно погребение. Под разрежен-
ной каменной выкладкой в могильной яме, засыпанной охрой, лежал костяк
женщины среднего возраста с явными монголоидными признаками. Инвентарь
отсутствовал. Материалы опубликованы (Родникова, Селин, 1986).
На северной окраине Хэнтэй-Чикойского нагорья в Хилокском районе За-
байкальского края в окрестностях с. Дуты на р. Арей, притоке р. Хилок был вы-
явлен петроглиф Шаман-гора. В ландшафтном отношении местность представ-
ляет собой участок горной тайги с высотной отметкой около 1000 м над уровнем
моря. Наскальные рисунки обнаружены в 5 пунктах скального массива, один из
них располагается в гроте. Все изображения нанесены красной охрой. Сюжеты
представлены антропоморфными фигурками разных типов, в том числе одна
из них с бубном (вероятно изображение шамана), вертикальными прямыми и
дугообразными линиями (многие из которых группированы в ряды), рисунком
кабана (Константинов, Константинов, Васильев, Екимова, Разгильдеева, 2003).
Авторы публикации предварительно датировали рисунки временем позднего
неолита — ранней бронзы (Там же: 7-8).
Таким образом к эпохе «ранней» бронзы Чикойско-Мензенской провин-
ции относится по одному горизонту поселений Студеное, Нижняя Еловка, Усть-
Менза 2, 3, три культурных горизонта Усть-Мензы 1, пять слоев Алтана, а также
несколько погребений из Кристинкиной пещеры и из Усть-Мензы 3, 5. Материалы
поселений демонстрируют облик материальной культуры, хозяйственные заня-
тия, образ жизни лесного населения горнотаежных районов севера Центральной
Азии. Немногочисленные пока захоронения и петроглифы характеризуют неко-
торые стороны погребального обряда и духовной культуры таежного населения.
Л.В. Семина, как было отмечено выше, датировала эпоху бронзы на Хэнтэй-
Чикойском нагорье XVIII-II вв. до н.э., разделив ее на два периода: ранний, в
пределах XVIII-VIII вв. до н.э., и поздний — VIII-II вв. до н.э. Обращает внима-
ние сильно растянутое во времени определение хронологических границ эпо-
хи бронзы в целом и раннего его периода в частности. Хронологически этап
поздней бронзы в интерпретации Л.В. Семиной относится, по существу, к эпохе
раннего железа. Ее периодизация отчасти напоминает устаревшую хронологию
бронзового века Забайкалья Н.Н. Дикова, ошибочность которой в настоящее
время стала очевидной.
Поскольку материалы раскопок перечисленных выше памятников опубли-
кованы пока недостаточно полно, то с разрешения М.В. Константинова и Л.В.
Семиной мы познакомились с ними в лаборатории археологии и палеоэкологии
Забайкальского ГГПУ (г. Чита), за что приносим им глубокую благодарность.
Знакомство с материалами позволяет отметить следующее. В коллекциях па-
мятников «ранней бронзы» Чикойско-Мензенской провинции в металлическом
инвентаре хорошо просматриваются типологические особенности изделий вре-
мени как ранней, так и поздней бронзы. Как справедливо отметила Л.В. Семина,
два пластинчатых наконечника стрелы треугольной формы из Кристинкиной
пещеры, изготовленные методом ковки, поразительно напоминают свои ка-
менные прототипы. Методом ковки были изготовлены и два фрагмента ножей

64
(Семина, 1983: 67; 1986а: 153). Этими особенностями перечисленные изделия
близки к изделиям глазковской культуры времени энеолита и ранней бронзы
соседнего таежного Прибайкалья. Наряду с ними в коллекциях Усть-Мензы 1
(горизонт 2 д), Студеного (горизонт 1 б) имеются фрагмент литейной формы, по-
лушарная бляшка-пуговица с петелькой на обороте, фигурная нашивная бляшка
карасукского типа с петелькой на обороте. Оба последних изделия отлиты в дву-
створчатых формах (Семина, 1983: 67; 1986а: 153, рис. 23 — 17; 59 — 9; коллекции
материалов поселений Усть-Менза I и Студеное в лаборатории археологии и па-
леоэкологии ЗабГГПУ). Такие изделия характерны для эпохи поздней бронзы.
Приведенные примеры дают, как нам представляется, возможность для
более дробной периодизации бронзового века Хэнтэй-Чикойского нагорья, по
крайней мере, на два, ранний и поздний, периоды. При этом ранний период,
судя по немногочисленным металлическим предметам, характеризующимся
типологическими особенностями энеолитическо-раннебронзовых изделий,
изготовленных методом ковки, следует, вероятно, синхронизировать с ран-
неглазковским временем таежного Прибайкалья и временем раннего металла
лесостепного Забайкалья, т.е. концом III тыс. — сер. II тыс. до н.э., а поздний,
по аналогиям из инвентаря карасукского типа, — XII-VIII вв. до н.э. При этом
каменный инвентарь и керамика обоих периодов бронзового века обнаружи-
вают значительную типологическую близость, что, собственно, и послужило,
видимо, для Л.В. Семиной основанием для объединения их материалов в один
этап «ранней» бронзы. Однако это обстоятельство не должно служить препят-
ствием для выделения двух периодов в бронзовом веке Чикойско-Мензенской
провинции. Такая своеобразная «законсервированность» и чрезвычайно слабая
изменчивость во времени вообще характерна для многих памятников бронзо-
вого века лесной зоны Восточной Сибири.
Отмеченная особенность является лишь дополнительным подтверждением
закономерности, выявленной при обобщении огромных в целом материалов по
бронзовому веку таежной зоны Восточной Сибири. Так, Л.П. Хлобыстин отмечал:
«Бронзовый век лесной полосы Восточной Сибири, будучи обязан своим развитием
влиянию южных культур II — начала I тыс. до н.э., не смог достичь сколько-нибудь
высокого расцвета. Несмотря на существование у восточносибирских таежных
групп собственного бронзолитейного производства, последнее не подавило изго-
товление орудий из других видов сырья и не определило в должной мере колорит
эпохи. … Охотники и рыболовы восточносибирской тайги и тундры вынуждены
были в основном довольствоваться получением готовых бронзовых изделий от
южных соседей. Поэтому здесь нет возможности выделить развитой период брон-
зового века. Однако исторические процессы, обусловленные этническими пере-
движениями и контактами, позволяют наметить два периода в развитии восточ-
носибирских культур бронзового века: ранний, в общем синхронный культурам
турбинско-сейминской эпохи (XVI-XIII вв. до н.э.), и заключительный, совпадаю-
щий со временем распространения бронзовых изделий карасукского облика (XII-
VII вв. до н.э.)» (Хлобыстин, Студзицкая, 1987: 340). Таким образом своеобразная
законсервированность культуры лесного населения Хэнтэй-Чикойского нагорья,
выразившаяся в слабой изменчивости, пережиточности черт предшествующих
эпох, объясняется спецификой протекания культурно-исторических процессов
в среде таежного населения. Исследования памятников глазковской культуры в
Прибайкалье показали, что эта энеолитическо-раннебронзовая культура продол-

65
жала существовать и в период развитой бронзы (см., например, Горюнова О.И.,
Воробьева, 1993). Таким образом можно заключить, что археологическая культура
лесного населения Хэнтэй-Чикойского нагорья развивалась в контексте общих за-
кономерностей бронзового века зоны восточно-сибирской тайги.
Обнаруженные при раскопках памятников Чикойско-Мензенской провин-
ции немногочисленные изделия из металла были изготовлены только из брон-
зы, изделия из меди отсутствовали. На этом основании вопрос об энеолитиче-
ском периоде был оставлен открытым (Семина, 1986: 10,13). Слои бронзового
века содержали разнообразные изделия из камня, керамику и другие находки.
Каменный инвентарь был представлен торцовыми, клиновидными, призмати-
ческими нуклеусами, микропластинками, вкладышами, пилками, проколками-
остриями, наконечниками стрел с прямым, вогнутым или выгнутым основани-
ем, скребками разных типов, скреблами, ножами, долотами, топорами, теслами,
пестами и др. изделиями (см. Семина, 1986а). Орудия характеризовались вы-
соким качеством и мало чем уступали неолитическим аналогам. Но, вместе с
тем, в технике обработки камня в эпоху ранней бронзы произошли некоторые
изменения, обусловленные вступлением в новую эпоху. Падает количество из-
делий на пластинах, хотя по-прежнему ведущая роль остается за ними, и, соот-
ветственно, увеличивается количество орудий на отщепах. Доля пластинчатых
изделий составляет 59,1 %, а орудий на отщепах — 35,7 %. Растет число крупных
инструментов, пестов, молотков, отбойников, чопперов, часть которых была
связана, видимо, с бронзолитейным производством (Константинов, Семина,
1980: 98-102; Константинов, Семина, Константинов, 1986: 62; Семина, 1984: 129-
130; Семина, 1986: 10-11; Семина, 1986а: 146; Семина, Пинскер, 1988: 64; Семина,
Пинскер, 1988: 67-68; Сухопарова, Непомнящий, Семина, 1990: 189, рис. 19).
Глиняная посуда изготавливалась техникой выколачивания колотушкой, обмо-
танной нитями. Появляется стремление к заглаживанию и легкому лощению внеш-
ней поверхности сосудов. Наряду с посудой, имеющей округлое и приостренное дно,
начинает использоваться плоскодонная посуда. Венчики стали слегка отгибаться на-
ружу, обозначая зону шейки. Используется овальное оформление среза венчика или
дополнение его карнизиками. Более разнообразным и богатым становится орнамент.
Он покрывает зону венчика и тулова, а иногда и донышко. Украшается внутренняя
сторона венчика и его торец. Орнаментальные пояса располагаются в линию, череду-
ясь со свободными пространствами, или под углом друг к другу. Орнамент наносит-
ся накольчатой, отступающей и прочерченной техникой. Используются лопаточки с
разными конфигурациями рабочего конца, гребенчатые штампы. При орнаменти-
ровании некоторых сосудов практикуется использование нескольких видов штам-
па. Кроме глиняной посуды встречаются фрагменты плоских керамических плиток
подпрямоугольной формы с заоваленными концами длиной 15-20 см (Семина, 1985:
113-119; 1986: 11; Семина, Пинскер, 1988: 64, 68; Гребенщикова, Семина, 1990).
Костяные изделия представлены предметами охотничьего вооружения (за-
готовка наконечника дротика), инструментами для плетения или вязания сетей,
украшениями. Судя по публикациям, в целом изделий из кости найдено немного
(см. Константинов, Семина, 1980; Семина, 1986а). Это объясняется, видимо, пло-
хой сохранностью кости в поддерновой супеси, залегающей на небольшой глуби-
не и повышенной увлажненностью почв в горнотаежных районах Забайкалья.
Культурные горизонты рассматриваемого времени поселений Алтан, Студеное
1, Усть-Менза 2, Нижняя Еловка содержали материалы, указывающие на добычу

66
руды, выплавку металла и изготовление изделий из бронзы. Они включали кусок
окисленной медной руды (малахит), кусочки шлака и капельки бронзы, каменную
мотыгу, использовавшуюся как кирка при добыче руды, фрагмент литейной формы
для отливки орудий типа шильев. Была расчищена яма глубиной до 1,5 м, предна-
значенная для обжига древесного угля. Не раз встречались абразивные инструмен-
ты, которые могли употребляться для заточки металлических изделий. Таким об-
разом здесь мог существовать очаг бронзолитейного производства, основанный на
местной сырьевой базе (Константинов, Семина, 1980: 98; Семина, 1984: 130; Семина,
1986: 10, 13; 1986а; Семина, Пинскер, 1986: 64; Семина, Пинскер, 1988: 67; Констан-
тинов, Князева, 1986: 67; Базарова, Семина, Сурин, 1987: 177; Филимонов, Непом-
нящих, 1989: 33; Сухопарова, Непомнящий, Семина, 1990: 188-189). Однако среди
редких металлических изделий не оказалось ни одного, изготовленного из чистой
меди. Даже кованые пластинчатые наконечники стрел из Кристинкиной пещеры
были изготовлены из оловянистой бронзы (Семина, Филатова, 1982: 77). Это указы-
вает, возможно, на то, что первые навыки металлургического производства обита-
телями Чикойско-Мензенской провинции были получены от соседей-степняков. В
целом, как справедливо отмечают Л.В. Семина и ее коллеги, металлические орудия
лишь в незначительной степени потеснили камень, который по-прежнему играл
ведущую роль в сфере производства в рассматриваемое время (Семина, 1986: 10;
Константинов, Семина, 1980: 102, 104; Сухопарова, Непомнящий, Семина, 1990:
189). Поэтому можно полагать, что бронзолитейное производство в горнотаежных
районах Южного Забайкалья и Северной Монголии не получило широкого рас-
пространения и развития. Металла было очень мало, и вещи, изготовленные из
него, очень берегли. В силу этого они чрезвычайно редко попадали в культурные
слои поселений. При раскопках были найдены лишь полушарная бляшка-пуговица
и фигурная бляшка карасукского типа. Пластинчатые треугольные наконечники
стрел, фрагменты ножей и шило происходят из погребения.
По культурно-хозяйственному типу обитатели Хэнтэйского нагорья яв-
лялись охотниками, рыболовами и собирателями. Объектами охоты и рыбной
ловли служили представители богатейшей фауны горной тайги, рек и озер.
Таежные пространства и прибрежные угодья изобиловали дикорастущими
съедобными растениями. По сравнению с неолитом увеличивается толщина
культурных слоев на поселениях, более сложной становится планировка памят-
ников. Наряду с жилищами легкого переносного типа, наподобие шалашей и
чумов, на Нижней Еловке выявлены две полуземлянки. Это свидетельствует о
более длительном характере оседлости (Семина, 1984: 130; 1986: 12; 1986а: 156).
На это же указывает увеличение толщины культурного слоя на поселениях.
О погребальном обряде лесных жителей Хэнтэй-Чикойского нагорья брон-
зового века можно судить по материалам нескольких погребений. Одно из них
было выявлено при раскопках поселения Усть-Менза 5. Оно было обозначено
однорядной неплотной каменной выкладкой овальной формы размерами 1,7 х
2,45 м. Под ней находилось могильное пятно размером 1,1 х 0,64 м, глубиной
1,05 м. Костяк женщины монголоидного типа среднего возраста лежал на левом
боку1 в скорченном положении с сильно подогнутыми, почти перпендикулярно
________________________________
1
Авторы публикации Е. А. Родникова и В. В. Селин указывают на плотную каменную кладку и поло-
жение костяка на спине (Родникова, Селин, 1986: 74). Однако на приведенных в публикации рисунках
хорошо видно, что кладка неплотная (см. Родникова, Селин, 1986: рис. 8-а), а костяк лежит на левом
боку (Родникова, Селин, 1986: рис. 8-б).

67
к позвоночнику, коленями. Руки были согнуты в локтевых суставах. Ориента-
ция головой на восток. Яма густо посыпана красной охрой. Инвентарь отсут-
ствовал (Родникова, Селин, 1986: 74, рис. 8). Еще два захоронения были обнару-
жены на поселении Усть-Менза 3. Одно из них представляло собой вторичное
погребение лицевой части черепа, берцовых и некоторых других костей в не-
глубокой яме размерами 1,2 х 0,8 м, засыпанной охрой. Другое было обозначено
кольцевой кладкой диаметром 5 м, состоящей из небольших камней. В центре
находилось пятно овальной формы размерами 1,2 х 0,8 м, ориентированное по
линии С — Ю. От костяка сохранились только трубчатые кости. В заполнении
был найден обломок шлифованного ножа (Базарова, Васильев, Конюхов, 1986:
69). Как видно из описания, находки в могилах практически отсутствовали. Да-
тировка ранним бронзовым веком была осуществлена на основании стратигра-
фической привязки залегания кладок в подпочвенных горизонтах, связанных
со временем ранней бронзы Чикойско-Мензенской провинции (Родникова, Се-
лин, 1986: 74; Базарова, Васильев, Конюхов, 1986: 69). В погребальном обряде
лесного населения раннебронзового времени горнотаежных районов Хэнтэй-
Чикойского нагорья, с одной стороны, прослеживается сохранение типично
неолитических восточнозабайкальских и восточномонгольских черт, а с другой
— появление новых особенностей. К числу первых относится помещение невы-
разительного инвентаря, обильное использование охры, сильно скорченное по-
ложение костяка. Новации выразились в сооружении каменных надмогильных
выкладок, увеличении размеров могильных ям, появлении богатого инвентаря
в некоторых могилах. В Кристинкиной пещере были выявлены остатки разру-
шенного погребения двух человек. Их сопровождал весьма выразительный и
разнообразный по сравнению с неолитом инвентарь: 2 бронзовых наконечни-
ка стрелы, 2 фрагмента бронзового ножа, литое четырехгранное шило, 45 ка-
менных наконечников стрел, 4 тщательно обработанных ретушью вкладыша,
11 скребков, 12 орудий из ножевидных пластин, костяные изделия — заготовка
наконечника дротика, заколка, вязальный инструмент (Семина, 1983).
Единственно известное местонахождение петроглифов на скальном мас-
сиве Шаман-гора по набору сюжетов близка петроглифам охотничьего стиля,
выделенных А.И. Мазиным, и гармонирует хозяйственным занятиям и образу
жизни охотников, рыболовов и собирателей таежной зоны.
Таким образом, население горнотаежных районов севера Центральной
Азии, судя по материалам исследований памятников Хэнтэй-Чикойского на-
горья, в эпоху бронзы, несмотря на вхождение в обиход изделий из металла
и зарождение местного очага бронзовой металлургии, сохраняло во многом
неолитический уклад. Оно, проживая в условиях таежной зоны, использовало
преимущественно каменные орудия труда, занималось присваивающим хозяй-
ством и вело относительно подвижный образ жизни, чередуя его, вероятно, с
остановками в некоторых местах на длительное время в зависимости от каче-
ства промысловых угодий. Переходу на оседлый образ жизни каких-то групп
населения, безусловно, способствовало появление очага бронзолитейного про-
изводства, основанного на эксплуатации местной сырьевой базы.
Археологическая культура бронзового века Хэнтэй-Чикойского нагорья до
сих пор не имеет названия, хотя она была выделена Л.В. Семиной более пятнад-
цати лет назад (Семина, 1986: 14). Предлагаем назвать ее «хэнтэйской» по наи-
менованию горной системы, расположенной на территории как Забайкалья, так

68
и Монголии. Это обстоятельство, как и в случае с селенгинско-даурской культу-
рой степных и лесостепных районов, позволит избежать двойного названия и
параллельного толкования. Возможно, со временем выявятся более многочис-
ленные памятники наскального искусства данной культуры, подобные петро-
глифам лесного охотничьего стиля Восточного Забайкалья и верховий Амура,
выделенным там А.И. Мазиным (Мазин, 1994).

Литература
Базарова Л.Д., Васильев С.Г., Конюхов А.Ю. Усть-Менза 3: проблемы страти-
графии и поиск палеокультуры // Четвертичная геология и первобытная археоло-
гия Южной Сибири: Тез. докл. Всесоюз. конф. Ч. 2. — Улан-Удэ: Изд-во БФ СО АН
СССР, 1986.
Базарова Л.Д., Семина Л.В., Сурин Ю.П. Алтан — многослойный памятник
позднего антропогена Забайкалья // Природная среда и древний человек в позднем
антропогене. — Улан-Удэ: Изд-во БФ СО АН СССР, 1987.
Горюнова О.И., Воробьева Г.А. Археология и палеогеография развитого
бронзового века Предбайкалья // Культура народов евразийских степей в древно-
сти. — Барнаул: Изд-во Алтайск. гос. ун-та, 1993.
Гребенщикова О.И., Семина Л.В. Динамика развития керамического декора
в неолите — палеометалле Юго-Западного Забайкалья // Палеоэтнология Сибири:
Тез. докл. XXX РАЭСК. — Иркутск, 1990.
Гребенщикова О.И., Сухопарова С.А. Новые материалы по эпохе бронзы
(поселение Усть-Менза 2) // Археологические исследования в Сибири: Тез. докл. к
конф. — Барнаул, 1989.
Константинов М.В., Немеров В.Ф. Древности реки Чикой // Археология и эт-
нография Монголии. — Новосибирск: Наука, Сиб. отд., 1978.
Константинов М.В., Семина Л.В. Таежные племена на восточной окраине
скифо-сибирского мира // Скифо-сибирское культурно-историческое единство. —
Кемерово, 1980.
Константинов М.В., Семина Л.В., Константинов А.В. Археологические ис-
следования в Западном Забайкалье: достижения и проблемы // Четвертичная гео-
логия и первобытная археология Южной Сибири: Тез. докл. Всесоюз. конф. Ч. 2.
— Улан-Удэ: Изд-во БФ СО АН СССР, 1986.
Константинов А.В., Князева И.И. Усть-Менза 2: возраст и характер культур-
ных горизонтов // Четвертичная геология и первобытная археология Южной Сиби-
ри: Тез. докл. Всесоюз. конф. — Ч. 2. — Улан-Удэ: Изд-во БФ СО АН СССР, 1986.
Константинов М.В. Каменный век восточного региона Байкальской Азии. —
Улан-Удэ; Чита, 1994.
Константинов М.В., Константинов А.В., Васильев С.Г., Екимова Л.В., Раз-
гильдеева И.И. Под покровительством Большого Шамана: археологическое путе-
шествие по Забайкалью. — Чита: Экспресс-типография, 2003.
Мазин А.И. Древние святилища Приамурья. — Новосибирск: Наука, Сиб.
изд/ фирма, 1994.
Родникова Е.А., Селин В.В. Усть-Менза 5: погребение бронзового века // Чет-
вертичная геология и первобытная археология Южной Сибири: Тез. докл. Всесоюз.
конф. Ч. 2. — Улан-Удэ: Изд-во БФ СО АН СССР, 1986.
Семина Л.В., Филатова Т.И. Исследования Кристинкиной пещеры // Пробле-
мы археологии и этнографии Сибири: Тез. докл. регион. конф. — Иркутск, 1982.

69
Семина Л.В. Кристинкина пещера — памятник раннего металла Южного За-
байкалья // По следам древних культур Забайкалья. — Новосибирск: Наука, Сиб.
отд-ние, 1983.
Семина Л.В. Исследования эпохи неолита и бронзы в Юго-Западном Забай-
калье // Проблемы исследования каменного века Евразии: Тез. докл. краевой конф.
— Красноярск, 1984.
Семина Л.В. Керамика эпохи неолита и бронзы Юго-Западного Забайкалья
// Древнее Забайкалье и его культурные связи. — Новосибирск: Наука, Сиб. отд.,
1985.
Семина Л.В. Эпоха неолита и палеометалла Юго-Западного Забайкалья: Авто-
реф. дис. ... канд. ист. наук. — Л., 1986.
Семина Л.В. Эпоха неолита и палеометалла Юго-Западного Забайкалья: Дис.
... канд. ист. наук. Рукопись. — Л., 1986а.
Семина Л.В., Грешилова Г.И. Металл в жизни обитателей таежной зоны За-
байкалья // Проблемы археологии Северной Евразии: Тез. докл. XXXVIII РАЭСК.
— Чита: Читин. обл. типография, 1988.
Семина Л.В., Пинскер М.П. Усть-Менза I: от финального палеолита до позд-
ней бронзы // Четвертичная геология и первобытная археология Южной Сибири:
Тез. докл. Всесоюз. конф. Ч. 2. — Улан-Удэ: Изд-во БФ СО АН СССР, 1986.
Семина Л.В., Пинскер М.П. Памятники эпохи ранней бронзы Усть-
Мензенского комплекса // Хронология и культурная принадлежность памятников
каменного и бронзового веков Южной Сибири: Тез. докл. — Барнаул: Изд-во ИИ-
ФиФ и АГУ, 1988.
Сухопарова С.А., Непомнящий А.С., Семина Л.В. Металл и камень Чикойско-
Мензенской тайги в эпоху ранней бронзы // Палеоэтнология Сибири: Тез. докл.
XXX РАЭСК. — Иркутск, 1990.
Филимонов А.В., Непомнящих А.Н. Нижняя Еловка — новый многослойный
памятник в долине р. Мензы // Археологические исследования в Сибири: Тез. докл.
к конф. — Барнаул, 1989.
Хлобыстин Л.П., Студзицкая С.В. Бронзовый век Восточной Сибири // Ар-
хеология СССР. Бронзовый век лесной полосы СССР. — М.: Наука, 1987.

Д. Эрдэнэбаатар, А.А. Ковалев

Улан-Баторский государственный университет, г. Улан-Батор, Монголия


Санкт-Петербургский государственный университет, г. С.-Петербург, Россия

Археологические культуры Монголии


в Бронзовом веке
В соответствии с соглашением о сотрудничестве между Институтом исто-
рии АН Монголии, Улан-Баторским университетом и Санкт-Петербургским го-
сударственным университетом с 2001 года в рамках проекта «Археологическое
исследование Центральной Азии» на территории Монголии ежегодно проводит
работы Международная Центральноазиатская археологическая экспедиция под
руководством А.А. Ковалева и Д. Эрдэнэбаатара. Работы экспедиции проводи-
лись в Кобдоском, Баян-Ульгийском, Завханском, Баянхонгорском, Убсунур-

70
ском, Южногобийском аймаках. В общей сложности экспедицией раскопано
более ста погребальных и поминальных сооружений. Основной целью этих ис-
следований было создание культурно-исторической схемы Западной Монголии
и Гобийского региона в III — I тысячелетиях до н.э.
В результате работ МЦАЭ были достигнуты следующие основные резуль-
таты.
1. В Северо-Западной Монголии (Баян-Ульги аймак) были впервые обна-
ружены курганы афанасьевской культуры. Один из курганов, относящийся к
первой половине III тыс. до н.э., был раскопан.
2. В предгорьях Монгольского Алтая впервые обнаружены памятники че-
мурчекской культуры (около 2800-1800 гг. до н.э.). Раскопаны 6 курганов в Ховд
аймаке и 4 кургана в Баян-Ульги аймаке.
3. Открыта новая культура эпохи средней бронзы (около 1700-1300 гг. до
н.э.) — мунх-хайрханская, погребения которой были раскопаны в Ховд, Завхан
и Хубсугул аймаках.
4. В Булган сомоне Ховд аймака раскопаны 8 погребений эпохи поздней
бронзы (около XII-X вв. до н.э.), относящихся к неизвестной до сего времени
культуре, предварительно названной нами байтагской культурой.
5. В результате раскопок погребальных конструкций в Гобийском Алтае
(Увэрхангай, Баянхонгор, Южногобийский аймаки) выделена новая культура
Тэвш, эпохи поздней бронзы (около XIII-X вв. до н.э.), к которой относятся так-
же ранее исследованные Советско-Монгольской археологической экспедицией
несколько «фигурных» могил у горы Тэвш-уул Богд сомона Увэрхангайского
аймака.
6. На основе раскопок, радиоуглеродного датирования и картографирова-
ния памятников установлены абсолютная и относительная хронология извест-
ных ранее типов погребальных сооружений Монгольского Алтая эпохи поздней
бронзы и раннего железного века (XIV-III вв. до н.э.).
7. Впервые проведены полные научные раскопки ритуально-погребальных
и ритуальных комплексов — «оленных камней» в Ховд и Хубсугул аймаках и
выявлены две различные, синхронно существующие на соседних территориях
традиции ритуального использования оленных камней — западно-монгольская
и центрально-монгольская.
8. Определена территория распространения в Монгольском Алтае памят-
ников пазырыкской культуры (VI-III вв. до н.э.).
9. Атрибутирована крепость Баян-Булак в Номгон сомоне Южногобийско-
го аймака — это крепость Шоусянчэн, построенная по приказу ханьского импе-
ратора У-ди в 105 г. до н.э.
10. С помощью радиоуглеродного датирования наконец установлено время
сооружения т.н. стены Чингисхана длиной около 800 км, идущей с запада на
восток по территории Южногобийского аймака Монголии и далее по террито-
рии АР Внутренняя Монголия — начало XIII в. н.э. Эта стена была построена
тангутским государством Си Ся как рубеж обороны от войск Чингисхана.
Основные результаты работ Международной Центральноазиатской экспе-
диции в Монголии под руководством А.А. Ковалева и Д. Эрдэнэбаатара изло-
жены в следующих работах: Варенов А.В., Ковалев А.А., Эрдэнэбаатар Д., 2004;
Ковалев А.А., 2005; Ковалев А.А., Эрдэнэбаатар Д., 2007; Ковалев А.А., Эрдэнэ-
баатар Д., 2007а; Ковалев А.А., Эрдэнэбаатар Д., Зайцева Г.И., Бурова Н.Д., 2008;

71
Ковалев А.А., 2008.
Как уже говорилось выше, МЦАЭ были открыты памятники ряда культур
бронзового века, до сих пор не выявленных на территории Монголии (алтай-
ская, афанасьевская, чемурчекская), обнаружены памятники неизвестных до-
селе культур (мунх-хайрханская, байтагская), вперые научно атрибутированы
памятники типа «фигурных могил», распространенные в Гобийском Алтае
(культура Тэвш).
1. Афанасьевская культура. В 2004 г. нами был раскопан курган афанасьев-
ской культуры Кургак-гови (Хуурай говь) 1, расположенный на первой террасе
левого берега р. Кара-Джамат-гол (Уланхус сомон Баян-Ульги аймака). Курган
представлял собой плоскую круглую каменную платформу диаметром 16 м, вы-
сотой около 1 м с крепидой из вертикальных каменных плит. С восточной сто-
роны кургана, на расстоянии около 2 м от него, была вертикально вкопана еще
одна такая плита. В центральной части кургана была устроена подпрямоуголь-
ная могильная яма глубиной более 2 м, в которой головой на восток, на спине
были погребены мужчина и ребенок. Перекрытием погребения служило днище
кузова деревянной повозки, на которое и был уложен инвентарь: бронзовые
нож и шило, костяной наконечник стрелы, глиняный сосуд вытянутых про-
порций, типичный для алтайского афанасьева, альчики мелкого рогатого скота.
Конструкция кузова повозки типична для ямной и новотитаровской культур
ранней бронзы восточноевропейской степи. Бронзовый нож аналогичен наход-
ке из кургана на р. Тарлышкин в Туве, где такой брозовый предмет был обнару-
жен в могиле вместе с яшмовым жезлом, увенчанным головой быка.
Датировка, проведенная в лаборатории радиоуглеродных исследований
ИИМК РАН (здесь и далее ссылки на даты лаборатории ИИМК РАН с учетом
калибровки) по углю, дереву и костям погребенных (всего 7 дат), показала, что
наиболее вероятное время сооружения кургана — вторая четверть III тыс. до
н.э.
Два афанасьевских кургана меньших размеров с крепидой из вертикаль-
ных плит были обнаружены нами в том же сомоне на первой террасе левого бе-
рега р. Согог-гол, близ раскопанного нами чемурчекского кургана Кумди-гови
(Хундий говь).
2. Чемурчекская культура. Как установлено работами нашей экспедиции,
с середины III тыс. до н.э. на территорию монгольской части Монгольского Ал-
тая начинают проникать чемурчекские племена. Ранее памятники этой культу-
ры исследовались только лишь за пределами Монголии. Нами были раскопаны
шесть чемурчекских курганов близ центра Булган сомона Ховд аймака (могиль-
ники Ягшийн ходоо, Хэвийн ам, Буурал Харын ар), а также четыре прямоуголь-
ные погребальные ограды в Уланхус сомоне Баян-Ульги аймака (Кулала-ула
(Хул уул), к. 1, Кургак-гови (Хуурай говь), к. 2, Кумди-гови (Хундий говь), Кара-
тумсик (Хар хошуу) (еще один чемурчекский курган такого типа был обнару-
жен нами на левом берегу р. Цаган-гол).
Исследованные нами курганы в Баян-Ульги представляли собою прямоу-
гольные ограды с земляными ямами, вытянутые по оси запад-восток (Кулала-
ула — север-юг). Две из четырех оград сопровождались каменными стелами,
установленными с восточной стороны, а стела у кургана Кулала-Ула, установ-
ленная с южной стороны, была подработана для придания антропоморфности.
В кургане Кара-Тумсик одна из таких стел стояла в пределах ограды с восточной

72
стороны могилы и была выкрашена красной охрой.
Чемурческие памятники Баян-ульги напоминают раскопанные в собствен-
но Чемурчеке погребальные сооружения, которые также представляли собой
прямоугольные ограды, вытянутые, как правило, в направлении восток-запад и
реже — север-юг, у середины восточной стороны (либо, соответственно, южной)
которых была установлена статуя или стела; в пределах ограды, по ее длинной
оси, располагались ящики из крупных плит с коллективными захоронениями.
Булганские памятники представляют собой ориентированные длинной
осью по линии восток-запад огромные ящики из массивных плит для коллек-
тивных захоронений (до 10 человек), в большей или меньшей степени утоплен-
ные ниже уровня древнего горизонта. Снаружи ящик укреплен прямоугольной
в плане каменной наброской, в свою очередь, окруженной земляной насыпью,
прямоугольный периметр которой выложен рядами светлых валунов. С восточ-
ной стороны кургана Ягшийн ходоо №3 была установлена лицом на юг типичная
чемурчекская статуя, изображающая мужчину с обнаженной грудью в шлеме(?),
держащего в руках «посох» и лук, а с востока от кургана Хэвийн ам 1 был про-
слежен ритуальный «вход», образованный тонкими вертикальными плитками
и вымостками из валунов. Стенки булганских склепов были в древности рас-
писаны красной краской. Наши наблюдения говорят о том, что ареал распро-
странения подобных погребальных сооружений охватывал и бассейны нижнего
течения р. Ховд и р. Буянт (Ковалев, 2005). В 2006 г. А.А. Тишкиным были обна-
ружены новые чемурчекские ящики в нижнем течении р. Буянт (Тишкин и др.,
2006: 111), один из которых был раскопан в 2007 г., а два — в 2008-м (Тишкин,
Грушин, Мунхбаяр, 2008). Раскопки здесь также выявили наличие ритуальной
выкладки со стелой с восточной стороны. Такие же погребальные склепы, пла-
ниграфически связанные с каменными статуями, обнаружены и в бассейне Чер-
ного Иртыша (в том числе осмотрены А. Ковалевым в долине Чемурчека). Более
того, аналогичный каменный ящик с периметральными насыпями был обнару-
жен С.П. Грушиным и раскопан С.П. Грушиным и А.А. Ковалевым в 2006 г. в
Третьяковском районе Алтайского края (Россия).
Находки из чемурчекских курганов Монголии показывают широкие куль-
турные связи населения Монгольского Алтая этого периода. Керамические сосу-
ды, обнаруженные в курганах Ягшийн ходоо 1, 3, представляют различные тра-
диции керамического производства: причем плоскодонный сосуд, найденный в
кургане 3, аналогичен керамике елунинской культуры раннего бронзового века
Степного Алтая (??). Аналогичны найденным в елунинских памятниках свинцо-
вым украшениям и свинцовые височные кольца из этих двух курганов. Камен-
ные сосуды, обнаруженные в курганах Ягшийн ходоо 2, Хэвийн ам 1 и Буурал
харын ар, представляют собой изделия, типичные для «китайского» чемурчека.
Баночный керамический сосуд из кургана Кара-Тумсик, сплошь орнаментиро-
ванный отпечатками гребенчатого штампа, аналогичен керамике раннего этапа
окуневской культуры. Столь же характерны для окуневской культуры и камен-
ные шары с отверстием типа найденных нами в курганах Кулала ула 1 и Кумди
гови. Костяные изделия для обработки кожи — так называемые «трепала», най-
денные нами в курганах Кулала ула 1, Кургак гови 2 и Кумди гови, во множестве
обнаружены на поселениях елунинской культуры. Кроме перечисленных нахо-
док, из чемурчекских комплексов Баян-Ульги происходят два четырехгранных
бронзовых шила и два костяных наконечника стрелы оригинальной формы.

73
Согласно заключению сотрудников кафедры антропологии и археологии
Монгольского национального университета, все поддающиеся определению ко-
сти черепов из чемурческих погребений проявляют европеоидные черты.
Результаты радиокарбонного анализа по костям, углю и дереву из чемур-
чекских курганов Монголии (всего 27 определений), указывают, что эти памят-
ники сооружались в период как минимум со второй четверти III по I века II тыс.
до н.э. Курган Кургак-гови 2 вместе с афанасьевским курганом Кургак-гови 1
образовывал обособленную группу памятников; две радиоуглеродные даты, по-
лученные в лаборатории ИИМК по углю из первоначальной культовой (?) ямы
чемурчекского кургана 2 приходятся на тот же период, что и четыре даты по
углю из афанасьевского кургана 1, что может указывать на то, что на раннем
этапе своего пребывания на Алтае чемурчекское население могло сосущество-
вать с афанасьевским. В пользу этого свидетельствуют и установленная с вос-
точной стороны афанасьевского кургана стела, а также находка в этом афана-
сьевском кургане костяного наконечника стрелы, аналогичного обнаруженным
в курганах Кулала-ула 1 и Кара-тумсик.
К чемурчекской культуре необходимо отнести также и три округлые риту-
альные выкладки, исследованные нами в 2001 г. в высокогорном урочище Хар
говь (Мунх-Хайрхан сомон Ховд аймака), возле более позднего херексура. Здесь
были обнаружены шлифованные каменные орудия, аналогичные найденному в
1999 г. в казахстанском чемурчекском кургане Айна-Булак 1/2. Кроме того, при
строительстве ограды херексура была переиспользована каменная стела с вы-
деленной миниатюрной «головой», наподобие стелам из чемурчекских курганов
Копа 2 (Казахстан) и Кулала-ула.
Полевые исследования памятников ранней бронзы Джунгарии и Монголь-
ского Алтая начались в первой половине 60-х гг. Вслед за разведкой Ли Чжэна
1961 г., в отчете о которой были впервые отображены различные типы погре-
бальных сооружений бассейна Черного Иртыша и связанные с ними каменные
статуи, в 1963 г. И Маньбай в долине р. Чемурчек (Чемерчек, Кэрмуци) (уезд Ал-
тай, СУАР) раскопал десять прямоугольных оград с каменными ящиками. В 90-е
гг. XX в. памятники этого типа в Северной Джунгарии были предметом иссле-
дований Ван Бо и Ван Линьшаня, в результате визуальных наблюдений Ван Бо
предпринял попытку классификации и датировки погребальных сооружений,
а также различных видов каменных изваяний. В статье 1996 г. Ван Бо впервые
предложил термин «чемурчекская культура» для характеристики памятников
бронзового века севера Синьцзяна. В 1998 г., в ходе ознакомительной поездки
в долину Чемурчека, А. Ковалеву удалось обнаружить остатки раскопанных И
Маньбаем сооружений и связать раскопанную И Маньбаем ограду М2 с опу-
бликованной впервые Ван Линьшанем и Ван Бо в 1996 г. статуей «Кайнарл 2
№2» (Kovalev, 2000: 140-141). Это обстоятельство окончательно подвердило вы-
вод А. Ковалева о синхронности большинства каменных изваяний и основных
погребений в каменных ящиках чемурчекских могильников, датирующихся по
аналогиям в погребальном инвентаре второй пол. III — первой третью II тыс. до
н.э. (Kovalev, 2000: 160). В статье, вышедшей в 2000 г. в Германии (Kovalev, 2000:
150, 152, 157, 167), были определены в качестве чемурчекских изображения бы-
ков с двумя ногами и S-видными рогами, а также каменный сосуд из Угловского
района Алтайского края и стела из окрестностей с. Иня (Горный Алтай), что
позволило определить пределы распространения чемурчекского населения. В

74
1998-2000 гг. организованная А. Ковалевым Международная Центральноазиат-
ская археологическая экспедиция (Российско-Казахстанский отряд, совместно
с Институтом археологии НАН Республики Казахстан при участии Алтайского
госуниверситета) произвела раскопки 12 прямоугольных оград эпохи ранней
бронзы в бассейне р. Алкабек (Курчумский район Восточно-Казахстанской об-
ласти) (могильники Ахтума, Айна-Булак I, II, Копа, Булгартаботы). Исследован-
ные нами курганы из долины р. Алкабек имели подквадратную ограду из плит,
от восточной стороны которой внутрь сооружения, к могиле — земляной яме
с одним-двумя погребенными, вел каменный коридор, выложенный плоскими
плитками. Как правило, стенки этого коридора окружали и могильную яму, либо
здесь устраивалась каменная выкладка на заплечиках. Во всех без исключения
курганах могильная яма была «сдвинута» в восточную сторону, к вышеописан-
ному входу, от центра кургана на 2-5 м. С востока от ограды кургана 2 мог. Копа
была установлена каменная стела, подработанная с одной из сторон в древности
для придания сходства с человеческой фигурой. Имеющиеся радиоуглеродные
датировки по костям и дереву говорят о синхронности казахстанских памятни-
ков вышеуказанным.
Результаты работ говорят о большом разнообразии в формах погребаль-
ных сооружений, видах погребений и погребального инвентаря в рассматрива-
емую эпоху. В то же время можно говорить об определенном единстве культуры
населения Джунгарии и Монгольского Алтая вследствие проявления культур-
ного компонента, принесенного на эти земли мигрантами из Западной Европы
(Франции?) не позднее середины III тыс. до н.э.
Все описанные виды погребальных сооружений сохранили основные при-
знаки коридорных гробниц Западной Европы. «Казахстанские» ограды имеют
коридор, окружающий погребальную камеру, и асимметричное расположение
склепа (наиболее похожее сооружение см. в Plouscat (Бретань); дериватом того
же погребального коридора нужно считать и вытянутые пропорции «баян-
ульгийских» и «чемурчекских» оград, а также ритуальные «входы». Конструк-
ция ящиков и периметральных насыпей «булганских» курганов аналогична
устройству неолитических памятников бассейна Луары (напр. Tumulus des
Musseaux, La Josseliere Dolmen, Le Dolmen des Erves). Восточная ориентация
«входов» и традиция установки с той же стороны статуй и стел объединяет как
все алтайские, так и западноевропейские мегалитические памятники. Иконо-
графия известных чемурчекских скульптур, как было показано А.А. Ковалевым
еще в 1998 г., может восходить только лишь к изобразительной традиции евро-
пейского неолита-энеолита, причем наиболее близкие каменные статуи обна-
ружены в Лангедоке (напр., Mas de l’Aveugle, Collorgues). Западноевропейское
происхождение имеют также формы и орнамент чемурчекских каменных и ча-
стично керамических сосудов, каменных шлифованных орудий (Ковалев, 2005).
Росписи красной охрой, сохранившиеся на стенках каменных ящиков Ягшийн
ходоо 1, 3, находят аналогии в рисунках на стенах гробниц кеми-обинской куль-
туры, Нальчикской гробницы, из Поднепровья и т.п. Тщательный визуальный
осмотр выявил на одной из плит из Ягшийн ходоо 3 рисунок, который можно
интерпретировать как композицию копья, овального щита с выступами и лука.
Если это действительно так, то напрашивается аналогия с новосвободненским
курганом 28 мог. Клады и гробницы из Ляйне-Хелих (Германия).
3. Мунх-хайрханская культура. Эпоха средней бронзы представлена на

75
Монгольском Алтае мунх-хайрханской культурой, памятники которой были
открыты впервые нашей экспедицией в 2003 г. на территории Мунх-Хайрхан со-
мона Ховд аймака. Курганы этой культуры снаружи представляют собой совер-
шенно плоские каменные насыпи, как правило, однослойные. В центре кургана
находится могильная яма овальной формы, размерами в плане не более 1,3 х 1
м (рядовая), широтной ориентации. Погребенный уложен в сильно скорченном
положении, на левом боку, головой в восточный сектор. Могильная яма над по-
гребенным забита необработанными уплощенными глыбами и плитками кам-
ня, образовывавшими в древности некое подобие свода в один или два слоя.
Рядовые курганы в алтайском регионе — круглые, около 3 м в диаметре.
Нашей экспедицией по берегам р. Дунд-Цэнхэр-гол были раскопаны 4 курга-
на, определенно относящихся к мунх-хайрханской культуре, с сохранившими-
ся костями взрослых погребенных in situ: Хотуу даваа 1, Артуа, Улаан говийн
удзуур 1 и Улаан говийн удзуур 2. В единый комплекс с курганом Улаан говийн
удзуур 2 входили детские (?) курганы 3 и 4, погребения в которых не сохрани-
лись. Из каждого взрослого погребения были отобраны образцы кости чело-
века для радиоуглеродного анализа. Полученные четыре даты по памятникам
на территории Ховд аймака наибольшей вероятностью укладываются в период
1800-1600 л. до н.э. В кургане Хотуу даваа 1 был обнаружен обломок бронзовой
булавки (?) с округлым навершием, а в неграбленом кургане Улаан говийн удзу-
ур 1 — бронзовые четырехгранное шило и однолезвийный нож — треугольного
сечения по всей длине, с невыделенным черешком, а также костяной черпак.
Три кургана того же типа были обнаружены нами в ходе разведки с севера от
центра Мунх-Хайрхан сомона.
В 2006 г. наша экспедиция открыла памятники мунх-хайрханской культуры
на территории Хубсугульского аймака, где рядовые курганы имели, в отличие
от Западной Монголии, подквадратную форму. Было раскопано два рядовых
кургана, в одном из которых найдены перламутровые дисковидные нашивки
для украшения одежды. Здесь же был исследован «элитный» мунх-хайрханский
могильник Галбагийн удзуур, в который входил плоский каменный курган,
сложенный в один слой камня, диаметром 30 м, квадратный каменный курган
размерами 8 х 8 м, а также две прямоугольные выкладки. Дисковидная насыпь
большого кургана была выложена двумя видами камня — черным сланцем и
розовым гранитом таким образом, чтобы сверху представить своеобразную
мозаику, где на розовом фоне была изображена черная лапа хищной птицы с
четырьмя когтями, охватывающая могильную яму. В квадратном кургане нами
были найдены бронзовые нож с оттянутым кончиком лезвия (так же, как и вы-
шеописанный, треугольного сечения по всей длине, с невыделенным черешком)
и шило.
Еще один элитный могильник мунх-хайрханской культуры, видимо, нахо-
дится в верхнем течении р. Ховд (Кобдо) на территории Цэнгэл сомона Баян-
Ульги аймака, где А.А. Ковалев и А.В. Варенов в ходе разведки 2004 г. обнаружи-
ли плоскую каменную насыпь в один слой диаметром около 30 м, сложенную из
черного и белого камня.
В сезоне 2007 г. в Баян-Тэс сомоне Завханского аймака нами были иссле-
дованы два одиночных кургана мунх-хайрханской культуры диаметром 5-6 м и
погребально-ритуальный комплекс Хух хушоны бом 1, в который входили три
погребальных кургана — два круглых и один квадратный, также до 6 м в по-

76
перечнике, а также две прямоугольные каменные выкладки, две стелы и круг из
двенадцати небольших каменных стел, в который была вписана полукруглая ка-
менная выкладка. Из находок в погребениях необходимо упомянуть два брон-
зовых четырехгранных шила, три костяных цилиндро-конических наконечника
стрелы с расщепленным насадом длиной до 15 см, а также ожерелье-гривну пря-
моугольной формы из квадратных костяных бусин с вырезами.
Радиоуглеродные даты по костям погребенных в мунх-хайрханских кур-
ганах из Завхан и Хубсугул аймаков укладываются в XVI-XIV века до н.э., что
может говорить о более позднем проникновении этой культуры на восток.
Происхождение и связи мунх-хайрханской культуры пока неясны. Воз-
можно, металлургическая индустрия этой культуры берет начало в Средней
Азии или Казахстане, где известны находки аналогичных бронзовых обушко-
вых ножей. Несколько таких бронзовых ножей были обнаружены в памятниках
культуры Цицзя. Формы перламутровых украшений являются продолжением
традиций местного неолита, схожие перламутровые диски недавно были обна-
ружены на Российском Алтае. Погребальный обряд носителей этой культуры,
как и форма квадратных бусин с вырезами, восходит к восточноевропейскому
энеолиту.
4. Культура Тэвш. Материалы наших исследований 2005-2007 гг. говорят о
том, что южная часть современной Монголии в XIII-X вв. до н.э. входила в ареал
своеобразной культуры эпохи поздней бронзы, которую мы предлагаем имено-
вать культурой Тэвш. Курганы этой культуры уже раскапывались в Богд сомоне
Уверхангайского аймака (близ горы Тэвш уул, у бывшего центра Ховд сомона)
В.В. Волковым: в 1964 г. были раскопаны 2 кургана (Волков, 1967: 37) и в 1971 г.
— 3 кургана, однако многие исследователи включали их в круг памятников типа
плиточных могил (Цыбиктаров, 1998: 126-128).
Нами были раскопаны четыре кургана в Баянлиг сомоне Баян-Хонгорского
аймака (Барун гялат 1, 2, 3, Дзамын буц), четыре кургана в Богд сомоне Увэрхан-
гайского аймака (Хар удзуур I — 1, Хар удзуур II -1,2, Шар толгой), а также два
кургана в Номгон сомоне Южногобийского аймака (Хурмэн цаган уул I — 3, 4), а
также в ходе разведок обнаружены многие курганы такого типа в Гобийском Ал-
тае и Заалтайской Гоби. Результаты наших исследований показали следующее.
Все исследованные памятники имеют одинаковую конструкцию. Они пред-
ставляют собой каменную ограду, забитую внутри камнем, образовывающим
плоскую платформу. Восточная и западная стенки ограды построены из верти-
кальных плит. Особенно важно, что северная и южная стенки всегда сложены из
камней, уложенных плашмя в несколько слоев. В середине устраивалась узкая
могильная яма, где находился уложенный вытянуто ничком скелет человека го-
ловой на восток. Яма с трупом после погребения засыпалась землей.
Имеются две различные формы оград:
— с вогнутыми сторонами, расширяющиеся к востоку (похожие на «фигур-
ные» могилы);
— почти «полукруглые», с выпуклыми северной и южной сторонами, с ши-
рокой прямой восточной стенкой и маленькой прямой западной.
Судя по единству конструкции, погребального обряда и соседству в одних
и тех же могильниках, курганы одной и другой форм одновременны и одно-
культурны. Поскольку в плиточных могилах никогда не встречены погребения
ничком, «полукруглые» ограды, а также выложенные горизонтальной много-

77
слойной кладкой стенки оград (плиточные могилы окружены оградами из вер-
тикальных камней), все вышеуказанные курганы мы относим к особой культуре
Тэвш, а появление среди плиточных могил Забайкалья и Центральной Монго-
лии курганов с вогнутыми стенками считаем результатом влияния культуры
Тэвш на северный регион.
Естественно, что сделать такие выводы ранее было невозможно, поскольку
раскопки «фигурных» могил у горы Тэвш проводились, как показал осмотр мест
прежних раскопок В.В. Волкова, без зачистки каменных конструкций, шурфом
в середине насыпи.
Все исследованные нами курганы этой культуры были ограблены, причем
чаще всего отсутствовала только верхняя часть скелета. В курганах Баруун гялат
2, 3 нами были обнаружены ожерелья из сердоликовых, лазуритовых и аргилли-
товых бусин на шее погребенного (в кургане Баруун гялат 3 в ожерелье входило
золотое колечко), а в кургане Дзамын буц — низки аргиллитового бисера, наши-
того, видимо, на одежду погребенного. Единственное неграбленое погребение
такого типа было найдено В.В. Волковым в 1971 г. у горы Тэвш. В инвентарь
погребения входили золотые украшения, увенчанные головками баранов. Они
были неоднократно опубликованы. По своему виду эти предметы схожи с изде-
лиями северокитайской скотоводческой культуры эпохи Шан-Инь (XIV-XII вв.
до н.э.), которую А. Ковалев предложил именовать культурой Чаодаогоу (Кова-
лев, 2004). Ножи, черпаки и кинжалы, выполненные в похожем стиле, хорошо
датированы, поскольку многократно найдены в комплексах Центральной Рав-
нины (Сentral Plane). Радиоуглеродные определения по костям погребенных в
курганах культуры Тэвш, полученные в лаборатории ИИМК, укладываются в
промежуток с XIII по X века до н.э.
Судя по опубликованным материалам, к этой же культуре относится кур-
ган, раскопанный Алонсо Пондом в 1928 г. в ходе экспедиции Эндрюса около
озера Tairum nor в восточной части Внутренней Монголии. Курганная насыпь
имела характерную полукруглую форму. Здесь было обнаружено погребение
человека ничком, головой на восток, захороненного в одежде, расшитой более
чем 5000 белыми аргиллитовыми бусинами. «Фигурные» могилы с вогнутыми
стенками были зафиксированы в 30-х г. XX в. во Внутренней Монголии и Дж.
Марингером. Для решения вопроса о происхождении культуры Тэвш необхо-
димо исследование памятников центральной части Внутренней Монголии, по-
скольку традиция сооружения сложных каменных конструкций и погребения
ничком могли иметь корни в неолитических культурах Северного Китая.
5. Байтагская культура. В ходе наших исследований в Булган сомоне Ховд
аймака на р. Улястайн-гол в горах Байтаг-Богдо, в километре от границы с КНР,
в 2005 г. был обнаружен могильник (Улястайн гол III), состоящий из семи коль-
цевых оградок диаметром около 1,7 — 2,2 м, сложенных из лежащих плашмя
камешков в один слой. В центре такой оградки размещалась овальная в плане
могильная яма, ориентированная строго по линии запад-восток, длиной не бо-
лее 1,2 м. Несмотря на ограбление, по сохранившим свое первоначальное поло-
жение костям погребенных удалось установить, что они были уложены головой
на восток, на спине, с коленями, поднятыми вверх. Обнаруженные в могилах
артефакты: свернутые из листовой бронзы пронизки, аргиллитовый бисер, две
литые выпуклые бляхи, височное кольцо в 1,5 оборота, свидетельствуют в поль-
зу отнесения этих памятников к эпохе поздней бронзы (аналогии имеются как

78
в инвентаре карасукской культуры, так и в материалах эпохи поздней бронзы
района Хами и культуры Сыва). Кроме того, такое же по обряду захоронение
женщины, сопровождавшееся отломанным кончиком бронзового однолезвий-
ного ножа, было совершено в заполнении каменного ящика чемурчекского кур-
гана Хэвийн ам 1 в 200 км к северу от Байтага. Радиоуглеродные датировки по
костям погребенных укладываются в период с XII по X в. до н.э.
Черепа из кургана Улястайн гол III-7 и из впускной могилы кургана Хэвийн
ам имеют явно выраженные европеоидные признаки.
Южная часть Ховд аймака Монголии, где мы работали, видимо, представ-
ляет лишь северный край ареала всей культуры. Именно этой культуре принад-
лежат, скорее всего, бронзовые предметы «карасукских» типов, обнаруженные
китайским археологами на кладбищах земледельцев в оазисах Синьцзяна.
Характерные для Монгольского Алтая памятники позднего боронзового
века — безынвентарные курганы с захоронениями в ямах и цистах на горизонте
— входят в типологически и хронологически еще недостаточно разграничен-
ный массив так называемых памятников «монгун-тайгинского типа» и «херек-
суров», распространенных также в Туве, Центральной Монголии и Забайкалье
(см. обзор в: Цыбиктаров, 2004). Как уже указывалось (Ковалев, Эрдэнэбаатар,
2007: 82-84), топография размещения различных типов курганов в могильниках
Монгольского Алтая может указывать на то, что курганы с вытянутыми на боку
костяками, ориентированными головой в западный сектор, — как в ямах, так и
в цистах на горизонте — сооружались в одно и то же время, в целом более ран-
нее, чем четырехугольные курганы с камнями-маяками по углам, содержащие
погребения в низких цистах.
С целью уточнения культурной ситуации в Западной Монголии в позднем
бронзовом — раннем железном веке МЦАЭ проведены раскопки нескольких
характерных погребальных и поминальных памятников: нескольких курганов
с плоскими насыпями и погребениями в положении вытянуто на боку, кургана
с трапециевидной оградой и камнями-маяками по углам, херексура «с лучами»
Хар говь, сопровождавшегося четырьмя оленными камнями, кургана с куполо-
образной насыпью, поминального сооружения с оленными камнями Сурртийн
дэнж.
По костям погребенных из курганов с вытянутыми на боку костяками по-
лучено шесть дат: пять — по погребениям в узких ямах (Тэлэнгэдийн ам 3, Хух
толгой 3, 9, Кулала ула 2, Худжиртын гол 2-1), одна — по погребению в цисте на
горизонте (Хаалгатын ам). Дата по погребению в цисте на горизонте (Le-6945:
1620-1200 calBC) оказывается одной из самых ранних в этой группе, что под-
тверждает сомнения в справедливости гипотезы об эволюции погребального
обряда монгун-тайгинского населения от погребений в ямах к погребениям на
горизонте, высказанной Вл. А. Семеновым, К.В. Чугуновым и поддержанной Д.Г.
Савиновым (Семенов, Чугунов, 1987: 74; Чугунов, 1994; Савинов, 1994: 58-59;
Савинов, 2002: 14-15). Вл. А. Семенов впоследствии высказал мнение о «единов-
ременности» захоронений в ямах и цистах (2000: 142-143). Полученный по этим
пяти датам комбинированный радиоуглеродный возраст — 1390-1120 calBC —
указывает на достаточную компактность во времени бытования погребений с
вытянутыми на боку костяками — XIV-XII вв. до н.э. Кстати, это еще раз опро-
вергает доводы Вл. А. Семенова о «переживании» окуневской культуры в Туве
до XII в.: в его культурно-хронологической схеме появление монгун-тайгинских

79
памятников из-за этого «переживания» датируется не ранее XII-XI вв. (Семе-
нов, 1997а: 26). В то же время радиоуглеродное и типологическое датирование
курганов с высокой многослойной цистой и скорченными на боку костяками,
включая херексуры с лучами и оленными камнями, приводит к выводу об их
датировке уже скифским временем — начиная самое раннее с рубежа X-IX вв.
до н.э. (Семенов, 2000: 145, Ковалев, Эрдэнэбаатар, 2007: 84, Ковалев А.А., Эрдэ-
нэбаатар, 2007а).
Временной разрыв минимум в два века между этими типами памятников в
Монгольском Алтае, вероятно, заполняют многочисленные курганы с четыре-
хугольной крепидой или оградой с камнями-маяками по углам и низкой цистой
на горизонте. Однако МЦАЭ был раскопан только один памятник такого типа
(Хотуу даваа 2/1), который дал минимум костного материала. Дата получилась
чрезвычайно размытая (Le-6943: 1700-900 calBC). Этот курган представлял со-
бой каменную платформу с крепидой трапециевидной формы, в центре его
насыпь была сложена из более крупных камней, наваленных на однослойную
каменную цисту из нескольких глыб. Углами насыпь была ориентирована при-
близительно по сторонам света, юго-восточная сторона ее была на 1,5 м длинее
северо-западной. Такая же трапециевидная форма и ориентация крепиды ши-
рокой стороной в юго-восточный сектор была зафиксирована МЦАЭ при об-
следовании других курганов с камнями-маяками Монгольского Алтая.
Трапециевидные ограды (крепиды) с широкой юго-восточной или
восточной-юго-восточной стороной характерны для курганов («херексуров»)
Центральной Монголии (Allard, Erdenebaatar, 2005: 554-556, Takahama Shu et al.,
2006). Центральномонгольские курганы такого типа имеют каменные насыпи
или вертикальные камни по углам и, судя по результатам пока еще немного-
численных раскопок, наземную одно-двуслойную цисту из каменных глыб
(Takahama Shu et al., 2006: 64-65). Известные на сегодняшний день радиокар-
бонные даты по костям лошади из сопровождающих такие курганы (в долине р.
Хануй) ритуальных насыпей указывают на их датировку скорее всего XII-IX вв.
до н.э.: 1040-850 BC («херексур» KYR 1), 975-680 BC (KYR 1), 1390-910 BC (KYR
57), 930-785 BC (KYR 119) (все с вероятностью 95,4%) (Allard, Erdenebaatar, 2005:
551, 553, Erdenebaatar, 2007: 203). Представляется, что эту датировку можно рас-
пространить и на курганы с «маяками» Западной Монголии.
В связи с изложенным А. Ковалев пришел к выводу об отсутствии гене-
тической связи между курганами, содержащими вытянутые костяки на боку,
и четырехугольными курганами с камнями-маяками, а этих последних, в свою
очередь, с куполообразными курганами, содержащими многослойную цисту
(включая херексуры с «лучами»). Распространение на Монгольском Алтае четы-
рехугольных курганов с «маяками» связано, скорее всего, с проникновением на
запад центральномонгольских культурных традиций, а появление здесь позже
купольных круглых курганов с многослойной цистой (включая херексуры с лу-
чами) эволюцией четырехугольных курганов с маяками объяснить невозможно.
Поэтому все варианты типолого-хронологической группировки безыинвентар-
ных курганов бронзового века Саяно-Алтая, предложенные за последнее время
различными исследователями (Чугунов, 1994; Савинов, 1994: 60-61; Семенов,
2000: 141-149; Савинов, 2002: 14-16; Цыбиктаров, 2004), нуждаются в коррек-
тировке. Так нет никаких оснований объединять в одну культуру все типы без-
ынвентарных курганов позднего бронзового века и уж тем более причислять к

80
этой культуре все так называемые «херексуры» — собственно, любые курганы
с оградами. Нет оснований и говорить о культурном и хронологическом един-
стве центральномонгольских «херексуров»-курганов с четырехугольной или
круглой оградой (иногда с коридором от насыпи к восточной стенке ограды) и
«херексуров», представляющих насыпь, соединенную с оградой радиальными
перемычками — лучами. Нет оснований объединять в одну общность («шан-
чигский тип» по Савинову) курганы с цистой из уложенных в один-два слоя ка-
менных глыб (Шанчыг, к. 15, 16 — см.: Кызласов, 1979: 36-37) и курганы с эллип-
совидной в плане гробницей, составленной из нескольких слоев уплощенных
камней, уложенных длинной осью, как правило, по радиусу насыпи (Чарга, к. 4
— см. Семенов Вл. А., 2000, с. 145, рис. 5). А.А. Ковалев полагает: 1) корректным
будет применить название «монгун-тайгинской культуры» для характеристики
насыпей-платформ с крепидой, содержащих костяки погребенных, уложенных
вытянуто на боку в ямах или низких цистах на горизонте, с предварительной
датировкой этой культуры XIV-XII веками до н.э. (при естественном наличии
инокультурных влияний, как, например, четырехугольные ограды курганов в
Эрзинском могильнике: (Кызласов, 1979: 46-47); 2) различные типы курганов с
одно-двухслойными цистами, погребенными, уложенными скорченно на боку,
вытянуто на спине, с внешней оградой или без таковой, обнаруженные в Запад-
ной Монголии, Туве и Забайкалье, необходимо рассматривать как проявления
традиций центральномонгольской культурной общности финального периода
бронзового века; 3) куполовидные курганы с высокой цистой типа раскопанно-
го в Туве на могильнике Чарга или исследованного МЦАЭ в Монголии кургана в
курганной группе Адууг 2 (Ковалев, Эрдэнэбаатар, 2007: 84) вместе с ритуально-
погребальными комплексами, состоящими из херексуров с перемычками-
«спицами» и оленных камней, относятся к особой культуре, господствующей в
Западной Монголии в скифское время (Ковалев, Эрдэнэбаатар, 2007а).

Литература
Волков В.В. Бронзовый и ранний железный век Северной Монголии. —
Улан-Батор, 1967
Цыбиктаров А.Д. Культура плиточных могил Монголии и Забайкалья. —
Улан-Удэ, 1998.
Варенов А.В., Ковалев А.А., Эрдэнэбаатар Д. Разведка пазырыкских кур-
ганов в Северо-Западной Монголии // Проблемы археологии, этнографии, ан-
тропологии Сибири и сопредельных территорий: Мат. Годовой сессии Ин-та
археологии и этнографии СО РАН). Т. X, ч. 1. — Новосибирск: Изд-во Ин-та
археологии и этнографии СО РАН, 2004. — С. 211-216.
Ковалев А.А. Древнейшая миграция из Загроса в Китай и проблема праро-
дины тохаров // Археолог: детектив и мыслитель. — СПб., 2004. С. 249-292.
Ковалев А.А., Дашковский П.К., Самашев З.С., Тишкин А.А., Горбунов
В.В., Грушин С.П., Варенов А.В., Омаров Г., Сунгатай С. Изучение археоло-
гических памятников в Восточном Казахстане // Комплексные исследования
древних и традиционных обществ Евразии. — Барнаул, 2004. — С. 183-190.
Ковалев А.А. Чемурчекский культурный феномен: его происхождение
и роль в формировании культур эпохи ранней бронзы Алтая и Центральной
Азии // Западная и Южная Сибирь в древности: Сб. науч. тр., посвящ. 60-летию
со дня рождения Юрия Федоровича Кирюшина. Барнаул : Изд-во Алт. гос. ун-та,

81
2005. С. 178-184.
Ковалев А.А., Эрдэнэбаатар Д. Монгольский Алтай в бронзовом и раннем
железном веках (по результатам работ Международной Центральноазиатской
археологической экспедиции Санкт-Петербургского государственного универ-
ситета, Института истории АН Монголии и Улан-Баторского государственного
университета) // Алтае-Саянская горная страна и история ее освоения кочевни-
ками. — Барнаул. 2007. — С. 80-85.
Ковалев А.А., Эрдэнэбаатар Д. Две традиции использования оленных
камней Монголии // Каменная скульптура и мелкая пластика древних и средне-
вековых народов Евразии Тр. САИПИ. — Барнаул. 2007а. — С. 99-105.
Ковалев А.А. Чемурчекский культурный феномен (статья 1999 года) // «А.В.».
Сб. науч. тр. в честь 60-летия А.В. Виноградова. — СПб., 2007. — С. 25-76.
Ковалев А.А., Эрдэнэбаатар Д., Зайцева Г.И., Бурова Н.Д. Радиоуглерод-
ное датирование курганов Монгольского Алтая, исследованных Международ-
ной Центральноазиатской археологической экспедицией, и его значение для
хронологического и типологического упорядочения памятников бронзового
века Центральной Азии // Древние и средневековые кочевники Центральной
Азии. — Барнаул, 2008. — С. 172-186.
Ковалев А.А. Великая тангутская стена. К интерпретации неожиданных
данных радиоуглеродного датирования // Теория и практика археологических
исследований. Выпуск 4. — Барнаул, 2008. — С. 103-117.
Савинов Д.Г. Оленные камни в культуре кочевников Евразии. — СПб.:
Изд-во Санкт-Петерб. ун-та, 1994. — 208 с.
Савинов Д.Г. Ранние кочевники Верхнего Енисея. Археологические куль-
туры и культурогенез. — СПб.: Изд-во Санкт-Петерб. ун-та, 2002. — 202 с.
Семенов В. А. Монгун-Тайга (археологические исследования в Туве в 1994-
1995 годах). — СПб., 1997а.
Семенов В.А. Этапы сложения культуры ранних кочевников Тувы // Ми-
ровоззрение. Археология. Ритуал. Культура: Сб. ст. к 60-летию Марка Лазареви-
ча Подольского. — СПб., 2000. — С. 134-157.
Семенов В.А., Чугунов К.В. Роль субстрата в сложении культур скифского
облика в Туве // Проблемы археологии степной Евразии: Тез. докл. — Ч. 2. —
Кемерово, 1987. — С. 73-76.
Тишкин А.А., Нямдорж Б., Дашковский П.К., Нямсурэн Л., Мунхбаяр Ч.
Археологические изыскания в Ховдском аймаке (предварительные изыскания)
// Эколого-географические, археологические и социоэтнографические исследо-
вания в Южной Сибири и Западной Монголии. — Барнаул : Изд-во Алт. гос.
ун-та. 2006. — С. 107-114.
Тишкин А.А., Грушин С.П., Мунхбаяр Ч. Археологическое изучение объ-
ектов эпохи бронзы в урочище Улаан худаг (Ховдский аймак Монголии) // Тео-
рия и практика археологических исследований. — Вып. 4. — Барнаул, 2008.
— С. 85-92.
Цыбиктаров А.Д. Культурное и хронологическое соотношение херексуров
и памятников монгун-тайгинского типа Горного Алтая, Тувы, Монголии и Юж-
ного Забайкалья // Центральная Азия и Прибайкалье в древности.- Улан-Удэ,
2004. — Вып. 2. — С. 35-49.
Чугунов К.В. Монгун-тайгинская культура эпохи поздней бронзы Тувы
(типологическая классификация погребального обряда и относительная хро-

82
нология) // Петербургский археологический вестник. № 8. — СПб., 1994. — С.
43-53.
Кызласов Л.Р. Древняя Тува (от палеолита до IX в.). — М., 1979. — 207 с.
Allard F, Erdenebaatar D. Khirigsuurs, ritual and mobility in the Bronze Age of
Mongolia // Antiquity. — 2005. Vol. 79, № 305. — P. 547-563.
Erdenebaatar D. Funeral and Sacrifice Ritual of the Horse in the Bronze Age of
Mongolia // Этноистория и археология Северной Еразии: теория, методология и
практика исследования. — Иркутск., 2007. — С. 201-209
Kovalev A. Ьberlegungen zur Herkunft der Skythen aufgrund archдologischer
Daten // Eurasia Antiqua. — 1999. Bd. 4 (1998). — S. 247-271.
Kovalev A. Die дltesten Stelen am Ertix. Das Kulturphдnomen Xemirxek //
Eurasia Antiqua. — 2000. Bd. 5 (1999). — S. 135-178.
Takahama Shu, Hayashi Toshio, Kawamata Masanori, Matsubara Ryuji,
Erdenebaatar D. Preliminary Report of the Archaeological Investigations in Ulaan
Uushig I (Uushgiin Цvцr) in Mongolia // Bulletin of Archaeology, the University of
Kanazava. — 2006. Vol. 28. — P. 61-102.

83
Знаково-символические аспекты
в археологии

С.А. Васютин

Кемеровский государственный университет, г. Кемерово, Россия

Социальная атрибутика тюркского


«мужа-воина» по археологическим
источникам
В кочевых социумах одним из важных элементов общественной жизни была
героизация, которая охватывала, как правило, представителей власти и воинов.
Особенно ярко этот мотив представлен в раннесредневековых рунических надписях
Центральной Азии и эпических произведениях номадов, где ментальные установки
кочевников находят отражение в стереотипных описательных формулах, устно-
поэтических «клише», устойчивых образах. Культ воинской славы в целом пред-
стает как архетип, как важный сегмент традиционного мировоззрения. Создание
степных империй, противостояние с земледельцами и другими кочевыми сообще-
ствами, миграции порождали устойчивую ментальную среду, где военная культу-
ра с культом воинов-героев, мужей-воинов играла центральную роль (Шер, 1966:
62–64; Юматов, 1997: 3, 5–7, 11–12; Ермоленко, 2004: 13–15, 57–65 и др.). Героическое
поведение «воспитывалось» не только социальной средой (честью и престижем кла-
на), духом военной культуры, но и религиозными убеждениями (Войтов, 1996: 76;
Мотов, 2001; Васютин, 2006 и др.).
Детальнее всего образ воина-героя («мужа-воина») был прописан в работах
С.Г. Кляшторного. По его мнению, социальное и правовое единство в кочевых го-
сударствах древних тюрок находило отражение в применении ко всем взрослым
мужчинам наименования «эр» (er) — «муж-воин». Мужами-воинами становились
все юноши по праву рождения, достигшие определенного возраста, прошедшие об-
ряд инициации и получившие «мужское» (героическое, воинское) имя. Реальное
место «эра» определялось его титулом, саном и положением структурной единицы
(племя, род, семья), в которую он входил (Кляшторный, 1986а: 221–222; 1986б: 323–
324; 2003: 473–476; Кляшторный, Савинов, 2005: 153–155). В целом представления
о высоком социальном статусе мужей-воинов в кочевых обществах Центральной
Азии в период раннего средневековья нашли отражение в погребальной практике,
поминальных памятниках, изваяниях, наскальных изображениях. Наряду с руни-
ческими текстами это позволяет комплексно рассмотреть социальную атрибутику
мужей-воинов.
Исследованные на сегодняшний день погребальные памятники, идентифици-
рованные как захоронения тюрков, дают весьма различную информацию о соци-
альной престижности захоронений взрослых мужчин (Худяков, 1980; 1985: 92–93;
1989: 26; 1994: 86–87; Кубарев Г.В., 1997; 2005; Кубарев Г.В., Кубарев В.Д., 2003; Длуж-
невская, 2000; Митько, 2000; Тетерин, 2000; Горбунова, 2003; Молодин, Новиков, Со-
ловьев, 2003; Эрдэнэбаатар, Тубат, Худяков, 2004: 175–178 и др.).

84
«Социальный язык» воинских погребений тюрок весьма разнообразен. Это
прежде всего оружие, сопроводительные захоронения коней с набором упряжи,
седлом, стременами, пластинчатый панцирь, престижные вещи (украшения, доро-
гая посуда, монеты и пр.). Наглядно эту картину демонстрирует элитное погребение
в кургане № 11 могильника Балык-Соок (Кубарев Г.В., Кубарев В.Д., 2003; Кубарев
Г.В., 2005: 308–316). Особое место среди погребального инвентаря занимает пояс
(его детали). Как полагает В.Н. Добжанский, далеко не все воины могли или имели
право украшать свои пояса различными накладками и наконечниками, даже пряжки
встречались не во всех захоронениях. Исследователь допускал, что и у тюркоязыч-
ных кочевников золото наборного пояса подчеркивало социальное происхождение
и военное положение владельца (Добжанский, 1990: 73–74, 77–78). Вероятно можно
допускать, что пояс служил социо-диагностирующим предметом. В рамках тради-
ционной культуры номадов он давал всестороннюю информацию о его владельце.
Важность этого компонента подчеркивает и обязательное изображение поясов на
тюркских каменных скульптурах (Кубарев В.Д., 1984; 1997 и др.). Аналогичным со-
циальным маркером были халаты (Кубарев Г.В., 2001: 83–86).
Прямой иллюстрацией к образу «мужа-воина» были не только надписи (на-
пример: «мое мужское имя Адыг…» — Кляшторный, 2001а: 214), но и наскальные
рисунки, на которых изображены воины-всадники с разнообразным оружием, за-
щитными доспехами, экипировкой коней. Эти рисунки можно трактовать как ри-
туальные и эпические сюжеты, прославляющие героев (изображения вооруженных
воинов, батальные сцены). Образы изобразительных памятников почти исключи-
тельно мужские. Причем рисунки актуализируют тему престижности ратного тру-
да, прославляют подвиги героев, составляющие славу мужчины — воина и охотника
(Кубарев В.Д., 2001: 98; Черемисин, 2002: 46 и др.).
В центре внимания авторов наскальных изображений — битва героя с про-
тивником, его триумф. На голове у героя конический шлем, на теле длиннополый
панцирный кафтан, лук на правом боку, колчан на левом. Воспроизведены в деталях
внешний вид (борода, усы, особенности лица), одежды и воинской экипировки (об-
увь, штаны, куртки, кафтаны с панцирями, пояса, налучья, шлемы, флажок на копье
и т.п.), а также конской упряжи (сбруя с подвесками, седла, попоны, стремена, плю-
мажи, подшейные кисти и др.). Достойны богатырей-воинов и их лошади — высо-
копородные, боевые, с выстриженными гривами, экипированные и украшенные на-
чельниками, кистями; одна из лошадей отмечена тамгой (Черемисин, 2004: 43–46).
С.Г. Кляшторный интерпретировал изображения всадников на камнях-валунах
Кочкорской долины как образы обожествляемых воинов-героев. По его мнению,
сидящий на правой руке всадника павлин выступает как атрибут божества побе-
ды (Кляшторный, 2001а: 214). Кочкорские изображения также связаны с культом
воинов-героев и олицетворяют героизацию умерших и «путь воина-героя» к «не-
бесным пастбищам». Распространенный среди тюркоязычных групп раннего сред-
невековья обряд сожжения в таком контексте был еще одним вариантом перехода в
«небесный мир» «мужей-воинов».
Не менее важную информацию о культе воинов-героев дают исследования по-
минальных памятников и, прежде всего, единого поминального комплекса оград-
ка — изваяние — балбалы (Ермоленко, 2004: 15, 48–57). Они представляют ценный
«материал» для реконструкции религиозных структур менталитета кочевого на-
селения древнетюркской эпохи. Так «героизация» воинов была ярко выражена в
древнетюркских изваяниях. Меч или кинжал были показателями воинской добле-

85
сти. Сосуд на изваяниях давал возможность покойнику «как бы участвовать в по-
минальных обрядах, принимать жертвоприношения сородичей в его честь» (Юма-
тов, 1997: 14–15). В самой триаде оградка — изваяние — балбалы мы видим один из
вариантов воспроизведения обряда героизации. Он проходит в сакральном месте
(оградка-мандала — Войтов, 1996: 76–79, 116–120). Изваяние играло роль изобра-
жения покойного (его «заместителя») (Юматов, 1997: 14), а балбалы (ориентирован-
ные опять же в восточном направлении) — символизировали и врагов (по другой
версии балбалы символизировали жертву в лице убитых врагов, который умерший
приносил божеству воины — Ермоленко, 2004: 60–61), и поклонение со стороны со-
родичей (концепция «коновязей» — Кубарев В.Д., 2001: 38–41), и даже жизненный
цикл героя (как правило, высота балбалов убывала по мере удаления от оградки,
и в обратной проекции она отражала этапы «взросления» героя — Войтов, 1996:
91). Изваяние увековечивало «бессмертную» воинскую славу героя. Согласно точ-
ке зрения К.В. Юматова, в изваянии древние «скульпторы» пытались выразить два
основных канона восприятия воина-героя: 1) «военное» — защитника сородичей,
неистового борца с врагами; 2) «мирное» — участника воинских пиров и сакрально-
ритуальных процедур (Юматов, 1997: 16–17).
«Картина» социальной престижности мужей-воинов может быть существенно
детализирована конкретными данными. Однако даже приведенных материалов до-
статочно для определенных выводов по рассматриваемому в данной статье вопросу.
В целом проведенный анализ позволяет говорить о том, что в менталитете кочевого
населения образ воина-героя занимал ключевое место, а археологические источни-
ки содержат много подтверждающих это свидетельств и дают возможность нари-
совать социальный облик тюркского мужа-воина. Культ воина-героя возникал еще
при его жизни, но оформлялся окончательно только после смерти, когда муж-воин
превращался в обожествляемого кланового героя. Его имя и подвиги сохранялись в
надписях, а героический образ фиксировался в наскальных рисунках, изваяниях и
поминальных памятниках.

Литература
Васютин С.А. Культ воина-героя («мужа-воина») и его религиозные мотивы
в кочевых обществах древнетюркской эпохи // Сибирь на перекрестье мировых
религий: Мат-лы Третьей межрегион. конф. — Новосибирск: Изд-во НГУ, 2006. —
С. 79 — 82.
Войтов В.Е. Древнетюркский пантеон и модель мироздания в культово-
поминальных памятниках Монголии VI–VIII вв. — М.: Государственный музей
Востока, 1996. — 152 с.
Горбунова Т.Г. Социальная значимость украшений конской амуниции (по
материалам сроскинской культуры) // Социально-демографические процессы на
территории Сибири (древность и средневековье). — Кемерово: КемГУ, 2003. — С.
109 — 113.
Длужневская Г.В. Комплекс древнетюркского времени на могильнике Улуг-
Бюк II // Памятники древнетюркской культуры в Саяно-Алтае и Центральной
Азии: Сб. науч. тр. — Новосибирск: Новосиб. гос. ун-т, 2000. — С. 178 — 188.
Добжанский В.Н. Наборные пояса кочевников Азии. — Новосибирск: Изд-
во НГУ, 1990. — 164 с.
Ермоленко Л.Н. Средневековые каменные изваяния казахстанских степей
(типология, семантика в аспекте военной идеологии и традиционного мировоз-

86
зрения). — Новосибирск: Изд-во ИАЭ СО РАН, 2004. — 132 с.
Кляшторный С.Г. Основные черты социальной структуры древнетюркских
государств Центральной Азии (VI–X вв.) // Классы и сословия в докапиталисти-
ческих обществах Азии: проблема социальной мобильности. — М.: Наука, 1986а.
— С. 217 — 228.
Кляшторный С.Г. Формы социальной зависимости в государствах кочевни-
ков Центральной Азии (конец I тыс. до н.э. — I тыс. н.э.) // Рабство в странах Вос-
тока в средние века. — М.: Наука, 1986б. — С. 312 — 339.
Кляшторный С.Г. Всадники Кочкорской долины // Евразия сквозь века. —
СПб.: Филологический факультет Санкт-Петербургского государственного уни-
верситета, 2001а. — С. 213 — 215.
Кляшторный С.Г. История Центральной Азии и памятники рунического
письма. — СПб.: Филологический факультет СПбГУ, 2003. — 560 с.
Кляшторный С.Г., Савинов Д.Г. Степные империи древней Евразии — СПб.:
Филологический факультет СПбГУ, 2005. — 346 с.
Кубарев В.Д. Древнетюркские изваяния Алтая. — Новосибирск: Наука, 1984.
— 230 с.
Кубарев В.Д. Каменные изваяния Алтая: краткий каталог. — Горно-Алтайск:
Ак-чечек, 1997. — 184 с.
Кубарев В.Д. Изваяние, оградка, балбалы (о проблемах типологии, хроноло-
гии и семантике древнетюркских поминальных сооружений Алтая и сопредель-
ных территорий) // Алтай и сопредельные территории в эпоху средневековья: Сб.
науч. тр. — Барнаул: Изд-во Алт. гос. ун-та, 2001. — С. 38 — 41.
Кубарев В.Д. Сюжеты охоты и войны в древнетюркских петроглифах Алтая //
Археология, этнография и антропология Евразии. — 2001. — № 4. — С. 95 — 107.
Кубарев Г.В. Культура древних тюрок Алтая (по материалам погребальных
памятников): Автореф. дис. канд. ист. наук. — Новосибирск, 1997. — 23 с.
Кубарев Г.В. Халат древних тюрок в Центральной Азии по изобразительным
материалам // Археология, этнография и антропология Евразии. — 2000. — № 3.
— С. 81 — 88.
Кубарев Г.В. Культура древних тюрок Алтая (по материалам погребальных
памятников). — Новосибирск: Изд-во ИАиЭт, 2005. — 400 с.
Кубарев Г.В., Кубарев В.Д. Погребение знатного тюрка из Балык-Соока (Цен-
тральный Алтай) // Археология, этнография и антропология Евразии. — 2003. —
№ 4. — С. 64 — 82.
Митько О.А. Древнетюркский могильник на реке Таштык // Памятники
древнетюркской культуры в Саяно-Алтае и Центральной Азии: Сб. науч. тр. —
Новосибирск: Новосиб. гос. ун-т, 2000. — С. 55 — 64.
Молодин В.И., Новиков А.В., Соловьев А.И. Погребальные комплексы
древнетюркского времени могильника Кальджин-8 (некоторые технологические и
этнокультуные реконструкции) // Археология, этнография и антропология Евра-
зии. — 2003. — № 2. — С. 71 — 86.
Мотов Ю.А. К изучению идеологии раннесредневекового населения Алтая
(по материалам могильника Кудыргэ) // История и археология Семиречья: Сб. ст.
и публикаций. — Алматы: Фонд «Родничок», Фонд XXI век», 2001. — Вып. 2. — С.
63 — 85.
Тетерин Ю.В. Древнетюркские погребения могильника Маркелов Мыс I //
Памятники древнетюркской культуры в Саяно-Алтае и Центральной Азии: Сб.

87
науч. тр. — Новосибирск: НГУ, 2000. — С. 27–54.
Худяков Ю.С. Типология погребений VI–XII вв. в Минусинской котловине
// Археологический поиск (Северная Азия). — Новосибирск: Наука, 1980. — С.
193 — 205.
Худяков Ю.С. Типология и хронология средневековых памятников Табата //
Урало-алтаистика (Археология. Этнография. Язык). — Новосибирск: Наука, 1985.
— С. 88 — 102.
Худяков Ю.С. Половозрастная дифференциация погребальной обрядности
кок-тюрок Среднего Енисея // Исторический опыт социально-демографического
развития Сибири: Тез. докл. и сообщений науч. конф.: Палеодемография и демо-
графические процессы в Сибири в эпоху феодализма и капитализма. — Новоси-
бирск: Изд-во НГУ, 1989. — Вып. I. — С. 25 — 26.
Худяков Ю.С. Тюрки и уйгуры в Минусинской котловине // Этнокультурные
процессы в Южной Сибири и Центральной Азии в I–II тысячелетие н.э. — Кеме-
рово: Кузбассвузиздат, 1994. — С. 85 — 95.
Черемисин Д.В. Результаты новейших исследований петроглифов древне-
тюркской эпохи на юго-востоке Российского Алтая // Археология, этнография и
антропология Евразии. — 2004. — № 1. — С. 39 — 50.
Шер Я.А. Каменные изваяния Семиречья. — М.; Л.: Наука, 1966. — 138 с.
Эрдэнэбаатар Д., Тубат Ц., Худяков Ю.С. Древнетюркское впускное погре-
бение на памятнике Эгин-гол в Северной Монголии // Центральная Азия и При-
байкалье в древности: Сб. науч. тр. — Улан-Удэ: Изд-во Бурят. гос. ун-та, 2004.
— Вып. 2. — С. 175 — 178.
Юматов К.В. Отражение мотивов героического эпоса в археологических па-
мятниках степей Евразии (на примере каменных изваяний): Автореф. дис.канд.
ист. наук. — Кемерово, 1997. — 23 с.

С.А. Васютин, А.С. Васютин

Кемеровский государственный университет, г. Кемерово, Россия

Состав оружия как маркер


военно-социальной иерархии
(по материалам погребений
с кремациями верхнеобской культуры)
Носители верхнеобской культуры представляли собой одну из социокуль-
турных общностей на лесостепной периферии кочевого мира. Тесные контакты
с кочевниками, давление с юга обусловили усложнение общественной системы
и милитаризацию «верхнеобцев» в конце I тыс. н.э. В данной статье сделана по-
пытка обосновать наличие среди взрослого мужского населения Верхней Оби
военно-социальной иерархии на основе изучения состава оружия в сопрово-
дительном инвентаре погребений с кремациями.
Верхнеобское население, исходя из отсутствия свидетельств о сословном
делении, следует отнести к одному из типов досословных традиционных со-
циумов. В таких обществах решающее значение имели следующие факторы
социальной дифференциации: возраст; пол; принадлежность к знатному / не-

88
знатному клану, роду; выполнение престижных функций (воина, охотника,
служителя культа); обладание властью; приближенное положение к правителю;
имущественное положение и другие. Также следует указать, что в досословных
обществах большое значение имела социальная мобильность, особенно в во-
енной сфере. Человек более низкого статуса мог его повысить благодаря своим
личным качествам и военным заслугам. Нередко в окружении правителей наря-
ду с родственниками и аристократами присутствовали люди, добившиеся воз-
вышения путем совершения военных подвигов. В связи с этим дружинная среда
оставалась достаточно открытой для рядовых воинов. На этом основании мож-
но предположить, что положение каждого конкретного воина в верхнеобском
обществе определялось не только его возрастной категорией, родовитостью, но
и личными качествами, а его воинский статус находит отражение в составе со-
проводительного оружия, в котором можно выделить три условных комплекса:
«всаднический», «копейщика» и «лучника». Выбор методических подходов для
социального ранжирования погребений с полными сожжениями по возможно-
сти должен быть адаптирован к состоянию источников. Они, в свою очередь,
должны основываться на некоторых общих положениях относительно погре-
бальной символики в рассматриваемую эпоху. Ниже будет предложен вариант
палеосоциологического анализа, на основе учета долевого соотношения полных
и неполных наборов вооружения и других видов инвентаря в мужских захоро-
нениях.
Сложность изучения стратификации верхнеобского общества связана с
тем, что значительная часть захоронений представлена сожжениями. Тем са-
мым мы практически не можем осуществить тот палеосоциологический анализ,
который возможен в отношении памятников с погребенными по обряду трупо-
положения (ингумации). В последнем случае антропологи могут установить пол
и возраст, а это дает возможность сопоставить отдельные половозрастные груп-
пы погребенных с инвентарными наборами, погребальными традициями и т. д.
С сожжениями такая процедура исследований мало возможна (иногда удается
определить пол и возраст в том случае, если кости сгорели не полностью). Поэ-
тому в случае с сожжениями говорить о половой принадлежности погребенно-
го можно лишь гипотетически на основе состава сопровождающего инвентаря.
Но, как показывает опыт, идентификация пола по инвентарю не всегда возмож-
на и не всегда верна. Тем не менее, все имеющиеся данные позволяют говорить
о том, что кремированные погребения верхнеобской культуры с оружейными
наборами принадлежали преимущественно взрослым мужчинам.
В настоящее время отсутствует общепринятая методика палеосоциологи-
ческого анализа погребений с полными сожжениями. Погребения по обряду
полного сожжения — наиболее трудно интерпретируемая категория погребаль-
ных памятников. Для поздних этапов развития верхнеобской культуры эта про-
блема наиболее актуальна, что обусловлено отсутствием единой классификации
погребального обряда. В свою очередь, это значительно ограничивает возмож-
ности социальных реконструкций на материалах верхнеобских памятников и
их группировку по определенному социально значимому списку признаков.
На материалах погребений верхнеобской культуры удалось выявить ряд
закономерностей. Для ранних этапов существования культуры характерны
одиночные курганы с одиночными захоронениями, как правило, взрослых лю-
дей. В тех случаях, когда в кургане сочетаются кремации и ингумации, погре-

89
бения по обряду сожжения, как правило, находились в центре кургана и со-
провождались оружейными наборами. Захоронения же удаленные от центра
кургана, как правило, содержали трупоположения, среди которых преобладали
захоронения детей и подростков (очень часто женского пола). Такая картина
установлена в верхнеобских курганах могильников Калтышино-II (курган № 3),
Озерки-I (курган № 3 и № 8). Вероятно, взрослые, как мужчины и женщины,
чаще всего погребались по обряду трупосожжения, а дети и подростки (не ис-
ключен сопровождающий характер их захоронений) хоронились на периферии
курганной площади по обряду ингумации.
В кургане № 8 могильника Озерки-I находились две большие ограды-
срубы. В южной половине кургана в пределах такой ограды размером 6,4 (З–В)
х 5,8 (С–Ю) м было найдено погребение с сожжением на берестяной подстилке,
которое сопровождалось богатым оружейным инвентарем (копье, топор, на-
бор стрел, нож, пластинчатый доспех — Бобров, Васютин, Васютин, 2006: 115).
Мужская идентификация данного захоронения не вызывает сомнения. В дан-
ном случае мы сталкиваемся практически с полным набором вооружения, ко-
торый и определяем как «всаднический».
Обработка первичных данных по кремированным и ингумированным по-
гребениям из верхнеобских курганов проводилась с учетом вышеизложенных
ограничивающих условий. Основанием для группировки погребений и жерт-
венных комплексов послужил различный характер их укомплектованности
оружием ближнего боя — сабли, палаши, копья, кинжалы, топоры, кистень и
дальнего боя — луки, колчаны, стрелы, а также защитным вооружением, пан-
цирями и кольчугами разного типа. Удельный вес таких групп и вариантов во-
инской атрибутики различен, как те, так и другие выделяются по ведущей ка-
тегории оружия. Условность такой группировки очевидна, так как во многом
зависит от состояния источников (качества и сохранности изделий из железа),
и от специфики обряда кремации, в процессе которого под воздействием огня
часть инвентаря деформировалась и утратила свои первоначальные формы.
При социальной интерпретации выделенных таким образом групп погре-
бений с оружием необходима разнообразная информационная основа, вклю-
чающая социально значимые признаки. Перечень социально значимых призна-
ков для кремированных погребений включает: поясные наборы или их детали,
независимо от материала, за исключением привозных поясов; сосуды или их
детали из серебра; монеты (это только импортные китайские, древнеиранские и
среднеазиатские); головные и нагрудные украшения; детали конского снаряже-
ния (удила, стремена), включая сбруйные украшения.
Соотнесение групп погребений с оружием с социально значимыми при-
знаками позволило установить не только их взаимовстречаемость в конкретных
комплексах, но и оценить значимость таких взаимосвязей. Дополнительно произ-
веден планиграфический анализ выделенных групп погребений в пределах курга-
нов и всей площади могильников, что также позволило существенно дополнить
имеющиеся наблюдения по структуре погребений и их социальной иерархии.
В Новосибирском Приобье, где зафиксировано наибольшая концентрация
верхнеобских кладбищ (Троицкая, Новиков, 1998), среди 67 погребений (без
учета жертвенных комплексов) первая, наиболее экипированная группа погре-
бенных составляет не менее 13 %, а группа «лучников» представляет основную
массу захоронений — 87 %.

90
По материалам четырех могильников из Кузнецкой котловины наблюда-
ется определенный порядок в комплектовании оружием как погребенных, так
и жертвенных комплексов. Это относится ко всем выделенным вещевым груп-
пам. Кремированные погребения, оснащенные всеми видами оружия ближнего
и дальнего боя, составляют 9 % от общего количества.
Ведущим видом оружия в этой группе являются палаши (12,6 %), иногда в
сочетании с копьем (6,8 %) или топором (2,2 %). Вторая и третья группы погре-
бенных укомплектованы преимущественно оружием дальнего боя, в связи с чем
их можно условно назвать «лучниками». В их погребениях обязательно присут-
ствие одной из деталей лука (костяные накладки), футляр для него (берестяной
колчан) или костяные обкладки и наконечники стрел из железа и кости.
Суммарно «лучники» составляют 79,3 % погребенных мужчин. Эта группа
является наиболее массовой как внутри отдельных могильников, так и в целом
по Кузнецкой котловине (VIII — первая половина X в.). Особо следует отметить
выделение в самостоятельную группу погребений, где копье является ведущим
видом оружия (3,4 %). Их небольшая численность не может быть препятствием
для их выделения и использования в реконструкциях военной организации и
структуры верхнеобского общества в целом. Проведенный анализ особенно-
стей укомплектования погребений оружием свидетельствует о наличии трех-
частной структуры и соответствующей ей военной иерархии «верхнеобцев».
Элитарная воинская прослойка представлена в могильниках Кузнецкой
котловины погребениями с копьями и палашами. Их доля около 20 %. Это чет-
ко обособленная группа воинов-профессионалов, входивших в окружение во-
енных предводителей. В социальном отношении они имели наиболее высокий
статус, если предположить, что военная иерархия в значительной степени отра-
жала социальную структуру. Основным и наиболее многочисленным социаль-
ным слоем являлись «лучники» (свыше 70 %).
При выявлении социальной структуры общества «верхнеобцев» также
необходимо учитывать связь этнополитической и этнокультурной ситуации с
демографическими и социальными процессами во второй половине IX–X вв.
В этот период происходит сокращение ареала верхнеобской культуры за счет
Барнаульско-Бийского Приобья, в связи с формированием под непосредствен-
ным воздействием кочевников алтайских предгорий и восточно-казахстанских
степей новой этнокультурной общности (носители сросткинской археологиче-
ской культуры).
В это время верхнеобское население в своей основной массе переходит к
обряду полного сожжения. Этот ритуал становится доминирующим на юрт-
акбалыкском этапе развития верхнеобской культуры. В этот период повсемест-
но функционируют курганные кладбища с кремированными погребениями
в Кузнецкой котловине — Ваганово I, Сапогово, Сапогово II, Саратовка, Ур-
Бедари; в Новосибирском Приобье — Красный Яр I, Умна III, Каменный Мыс,
Крохалевка-13, Старобибеево-6; в Томском Приобье — Архирейская Заимка и
Могильницкий, Тимирязевский I и II. Появляются и функционируют обосо-
бленные кладбища с группами погребений, отличающихся всаднической воин-
ской экипировкой погребенных. Получают массовое распространение на пло-
щади курганных могильников жертвенные комплексы и святилища с воинским
инвентарем и предметами снаряжения верхового коня.
Воинская идея оформилась в культ героя и героический эпос. Так у «верх-

91
необцев» широко распространяются изображения пеших и конных воинов
(Чиндина, 1991). В средневековой графике и пластике зафиксированы образы
близкие мифическим Тяляхынг-Кан-Туп-Хуле — человек в остроконечном шле-
ме или Мир-Сусна-Хум — небесный всадник, этот образ широко известный в
угорской мифологии.
Таким образом, палеосоциологический анализ позволил выявить три группы
погребенных, различающихся своим статусом в военно-социальной иерархии.

Литература
Бобров В.В., Васютин А.С., Васютин С.А. Проблемы культурной иденти-
фикации кремированных погребений конца I тыс. н.э. на Верхней Оби // Совре-
менные проблемы археологии России: Сб. науч. тр. Мат. Всерос. археол. съезда.
— Новосибирск: Изд-во ИАЭ СО РАН, 2006. — С. 114 — 117.
Троицкая Т.Н., Новиков А.В. Верхнеобская культура в Новосибирском
Приобье. — Новосибирск: Изд-во ИАЭ СО РАН, 1988. — 152 с.
Чиндина Л.А. История Среднего Приобья в эпоху раннего средневековья
(релкинская культура). — Томск: Изд-во ТГУ, 1991. — 182 с.

В.М. Ветров

Иркутский государственный педагогический университет, г. Иркутск, Россия

Ложечковидная подвеска из Иркутска.


Некоторые проблемы интерпретации,
определения возраста и культурной
принадлежности предметов
и археологических комплексов

Введение
В 1997 — 1998 гг., в связи с началом реставрации Николо-Иннокентьевской
церкви г. Иркутска в районе железнодорожного вокзала в пределах ее огра-
ды, были предприняты разведочные, затем спасательные археологические
изыскания (Белоненко, Ветров, Игумнова и др., 1998). Как археологический
памятник данное местонахождение под названием «Глазковская церковь»
известно с 1897 г., когда иркутским краеведом М.П. Овчинниковым там
было обнаружено погребение человека вместе с расщепленными клыками
кабана, половинкой кольца из белого нефрита и клинками медных ножей
(Овчинников, 1904). Найденный им объект явился частью грандиозного
разновременного некрополя, известного в настоящее время как могильник
«Локомотив».
В раскопах 1997 — 1998 гг., заложенных с северной, южной и западной
стороны храма, древних захоронений не обнаружено, но под современным
набросом выявлено четыре стратиграфически разделенных слоя, вмещающих
культурные остатки от раннего неолита до периода строительства и функцио-
нирования церкви. Слой 2 определен как относящийся к эпохе палеометалла.

92
Материалы
Материалы представлены каменным, керамическим, костяным инвента-
рем. Самой яркой находкой является бронзовая ложечковидная подвеска.
Подвеска состоит из резервуара 0,6х0,5 см, овального в сечении стержня —
3,3 см, круглой плоской петли с диаметром по внешнему краю 1,0 см и квадрат-
ного с закругленными углами выступа — навершия 0,1х0,1 см. Общая длина из-
делия — 5,1 см. Верхняя часть навершия, расширяющегося в сторону петли, на
протяжении 1,4 см украшена десятью поперечными рубчиками с обеих сторон.
При этом рубчики не распространяются на его торцы. Отверстие петли бико-
ническое (рис.1).

Обсуждение
Ложечковидные подвески являются ярким, хотя и относительно редким
явлением в археологии эпохи палеометалла. Они нестандартные, различные по
размеру и деталям оформления. Объединительными элементами является на-
личие продолговатого резервуара, стержня (часто рифленого), отверстия (пе-
тельки) для крепления на конце, лицевым или торцовым; сделаны из бронзы.
География распространения подобных изделий довольно обширна. Подве-
ски в виде ложечки известны в курганах бронзового века Ставрополья (Коре-
невский, Романовская, 1989), в Монголии (Волков, 1967; Новгородова, 1970), в
Хакасско-Минусинской котловине (Липский, 1963; Новгородова, 1970; Сергее-
ва, 1981). Принимая во внимание срез по правому бортику резервуара ложечки
одного из женских погребений Федоровского могильника, А.Н. Липский опре-
делил ее как «керамическое скребло карасукской женщины» или как керамиче-
ское лощило — ложечку, использующуюся долгое время левой рукой.
Ближайшими к иркутской подвеске являются, прежде всего, изделия из
Забайкалья, где несколько предметов подобного типа связаны с могильниками
дворцовской культуры эпохи палеометалла: Дворцовский, Александровский,
Жигуржинка. Памятники культуры расположены в остепненных участках до-
лин рек Ингоды, Читы, Шилки, Аргуни (Кириллов И., 1979, 1981, 2004; Молот-
ков, 1979; Окладников, Кириллов И., 1980; Кириллов И., Кириллов О., 1985; Ки-
риллов О., 1988; Кириллов И., Ковычев, Кириллов О., 2000; Асеев, 2003). Одно
изделие относится к категории случайных находок (Гришин, 1981), группа из
трех подвесок обнаружена на Посольской стоянке при впадении Большой речки
в Посольский сор озера Байкал (Сергеева, Хамзина, 1975; Сергеева, 1981; Хам-
зина, 1982), обломок ложечки с отверстием для подвешивания на конце ручки
найден в долине Баргузина (Асеев, 2003) (рис. 2 — 1-20).
Хронология и культурная принадлежность дворцовской культуры, сле-
довательно, и найденных в относящихся к ней погребениях подвесок пробле-
матична. Памятники культуры, первоначально соотнесенные с карасукским
временем XII — VIII вв. до н.э. (Кириллов И., 1979, 1981), в дальнейшем были
ограничены рамками его каменноложского этапа IX — VII вв. до н.э. (Кириллов
О., 1988; Асеев, 2003). Для одного из погребений (№25) могильника Жигуржин-
ка близ Дарасуна, содержащего ложечковидную подвеску с гофрированным узо-
ром по краям стержня и рифленым ёлочным орнаментом по его центру с обеих
сторон читинскими археологами допускались даты VII — VI вв. до н.э. Более
поздний период (VI / V — IV вв. до н.э.) для части погребений был предложен
Н.Л. Членовой (Кириллов И., Ковычев, Кириллов О., 2000). А это, по мнению

93
Рис.1. Ложечковидная Рис. 3. Ложечковидная подвеска. Забайкалье
подвеска. Иркутск (по И.И. Кириллову, О.И. Кириллову, 1985)

большинства исследователей, уже время существования в Забайкалье культуры


плиточных могил скифского времени, с которой дворцовские памятники имеют
ряд общих черт, в том числе в виде ложечковидных подвесок. По крайней мере,
одна из таковых опубликована среди инвентаря плиточных могил (Кириллов
И., Кириллов О., 1985) (рис. 3). Такая ситуация не противоречит мнению Н.Л.
Членовой (1972, 1992), что памятники дворцовского типа, в целом, несмотря на
присутствие в них карасукских элементов, «в лучшем случае» относятся к одно-
му из вариантов культуры плиточных могил, который может соответствовать
начальным этапам скифской эпохи.
В этой связи опять же следует остановиться на дискуссии по поводу хроно-
логических рамок культуры плиточных могил, которую в последние годы отраз-
ил, проанализировал и развил А.Д. Цыбиктаров (1989, 1998, 1999, 2003). В своих
работах автор определил взгляды приверженцев «узкого» варианта датировки
культуры, которые соотносят ее в основном со скифо-тагарским периодом VII
— III вв. до н.э. (Г.И. Боровко, Г.П. Сосновский, С.В. Киселев, Л.Р. Кызласов, Н.Н.
Диков, Л.А. Евтюхова, В.В. Волков, М.И. Рижский, И.И. Кириллов, О.И. Кирил-
лов, Н. Сэр-Оджав, В.В. Свинин), и сторонников «широкого» варианта датиров-
ки плиточных могил от ранней или развитой бронзы до хуннского времени, т.е.
от середины II тыс. до н.э. до II в. до н.э. (А.П. Окладников, Ю.С. Гришин, Д. На-
ваан и др.). Выявив «слабые места обоих вариантов и их несоответствие истори-

94
ческой действительности», применив три метода определения хронологических
границ, А.Д. Цыбиктаров определил период существования культуры плиточ-
ных могил от позднебронзового века до раннескифского времени, т.е. от XIII до
VI в. до н.э. В эти же хронологические рамки автор включил и находящиеся в
зоне распространения плиточных могил своеобразные памятники дворцовского
типа уже «отмененной» им самостоятельной дворцовской культуры с оригиналь-
ным выходом из довольно сложной и спорной ситуации: могильники дворцов-
ского типа есть одна из разновидностей погребений культуры плиточных могил,
принадлежащая знатным «плиточникам» с высоким материальным достатком и
социальным рангом, следовательно, плиточные могилы как таковые — рядовым
членам общества. При этом, судя по опубликованной «хронологической таблице
по периодизации культуры плиточных могил Монголии и Забайкалья», интере-
сующие нас ложечковидные подвески, по крайней мере, некоторые из них, от-
носятся к ее чулутскому этапу и датируются XIII — VIII вв. до н.э.
Нет определенной точки зрения на хронологию дворцовских памятников и
их место в схеме развития археологических культур Забайкалья и у Ю.С. Гриши-
на. Считая, что «более надежна их датировка скифо-тагарским и гунно- сармат-
ским временем», автор не исключает появление «известной части» дворцовских
погребений (как и плиточных могил) в карасукское время. Вместе с тем, Ю.С.
Гришиным акцентируется внимание на то, что «возникновение дворцовских по-
гребений связано с появлением в Восточном Забайкалье где-то в последних ве-
ках до нашей эры пришлого населения с юга, образовавшего путем вытеснения
и частичного подчинения и ассимиляции прежних племен культуры плиточных
могил новую бархотуйскую культуру… при этом захоронения дворцовского
типа могут быть наиболее характерными памятниками. Они являются как бы
гибридными» (Гришин, 1984: 39).
Наконец, в одной из последних статей И.И. Кириллова (2004) хронологи-
ческие рамки дворцовской культуры определяются с середины III до середины
I тыс. до н.э., хотя в подписи под фотографией дворцовского инвентаря приво-
дятся даты X–III вв. до н.э.
Что касается Федоровского могильника в Хакасско-Минусинской котло-
вине, то А.Н. Липский (1963) весь погребальный комплекс относит к карасук-
ской эпохе. Н.Л. Членова (1972), считая этот могильник относящимся к лугав-
ской культуре, заключает его в соответствующие хронологические рамки XIV/
XIII — XI вв. до н.э. С каменноложским этапом связанно погребение с ложечкой
могильника у улуса Федоров в периодизации бронзы Минусинской котловины
Г.А. Максименкова (1975). К карасукскому же времени относит значительную
серию украшений из музеев Монголии, в том числе «привески-амулеты в виде
ложечек», В.В. Волков (1967). Однако, при этом, автор оговаривается, что ручка
ложечки из среднегобийского музея украшена фигуркой козла, выполненной в
характерной для скифского звериного стиля манере.
Вопросы хронологии ложечковидных подвесок осложняются еще и тем, что
некоторые исследователи привлекают для сравнения с ними ложечковидные из-
делия совершенно другого плана и назначения (Кириллов И., Кириллов О., 1985;
Асеев, 2003). Речь идет о широко известных бронзовых, реже железных, ложечко-
видных застежках поворотного типа для пряжки или наконечниках ремней, встре-
чающихся в погребальных комплексах хуннского времени II — I вв. до н.э. в Юж-
ной Сибири и Монголии (Давыдова, 1985; Полосьмак, 1987; Данилов, Коновалов,

95
Рис. 2. Ложечковидные подвески:
1 — Могильник у хут. Веселая Роща (по С.Н. Кореневскому, М.А. Романовской,
1989); 2, 3 — Среднегобийский аймак (по В.В. Волкову, 1967); 4 — Федоровский
могильник (по А.Н. Липскому, 1963); 5 — ст. Ключи; 6 — ст. Табат, Минусин-
ского района (по Н.Ф. Сергеевой, 1981); 7 — 17 — погребения дворцовского типа
(по И.И. Кириллову, О.И. Кириллову, 1985; И.И. Кириллову, Е.В. Ковычеву, О.И.
Кириллову, 2000; И.В. Асееву, 2003); 18 — Забайкалье (по Ю.С. Гришину, 1971,
1981); 19 — Посольская стоянка (по Н.Ф. Сергеевой, Е.А. Хамзиной, 1975); 20 —
долина р. Баргузин (по И.В. Асееву, 2003)

1988; Коновалов, Цыбиктаров, 1988). Подвески же дворцовской культуры были ин-


терпретированы как накосницы (Кириллов О., 1988). В одном из погребений (№ 10)
могильника Жигуржинка они фиксировались на кончике ремешка на левой сторо-
не грудной клетки погребенного «на манер аксельбантов» (Кириллов И., 1979).
Что же касается иркутской подвески, то на данном этапе анализа инвентаря
2-го слоя следует воздержаться от его привлечения для определения ее более или
менее точного возраста. Слой может быть компрессионным в пределах всей эпохи
палеометалла. Все-таки следует отметить присутствие в нем фрагментов керамики
с налепными валиками с наискось нанесенными по ним «личиночными» оттисками
или же ногтевыми двусторонними вдавлениями. Фрагменты сосудов с подобным ор-
наментом на соседнем побережье Байкала принято соотносить с рамками скифского
времени (Горюнова, Лыхин, 1985; Харинский, 2005). Этим же периодом датируют-
ся найденные в слое фрагменты «шнуровой» керамики с треугольными в сечении
налепными или выдавленными поясками-валиками, имитирующими валики литых
бронзовых сосудов скифского типа. На последний факт в свое время обратил внима-
ние А.П. Окладников (1958), рассматривая материалы с островов р. Ангары между
Иркутском и Байкалом. К этой же серии предметов следует отнести и обломок кера-
мического поддона, аналогии которому также известны на Байкале (Свинин, 1966).

96
Таким образом, в датировке ложечковидных подвесок среди исследователей
нет единого мнения, вопрос остается открытым. При этом следует отметить, что
серединой всех периодизаций является пограничье между карасукской и скиф-
ской эпохами.
Справедливости ради следует добавить, что ложечки с отверстием для под-
вешивания на конце рукояти отмечены и в памятниках средневековья, разбро-
санных от Красноярского края (Мандрыка, 1992) до Ладожского озера (Финно-
угры и балты…, 1987).

Заключение
Ложечковидные подвески являются лишь одним из элементов культуры,
свидетельствующим о тесном взаимодействии племен степных, лесостепных и
лесных массивов в эпоху палеометалла. Как в карасукское, так и в скифское вре-
мя эти связи прослеживаются более отчетливо, о чем свидетельствует, прежде
всего, проникновение характерных для южных районов металлических предме-
тов искусства и вооружения, котлов далеко на север. В этой связи для Восточной
Сибири заслуживающими внимания следует считать вещи из карсуковского
клада: шаровое навершие с шариком внутри, «шумящее» навершие с фигурами
лосей в позе «на цыпочках», навершия в виде кошачьих хищников, крюкподве-
ску, изображающую «змия» (дракона) с фигурами на его теле кошачьего хищни-
ка и хватаемого им лося, и вмещающий эти шедевры котел скифского типа. К
этой же группе скифо-сибирского звериного стиля можно отнести «шумящее»
навершие в виде козла с р. Илим, фигурки оленей с ангарского острова близ г.
Балаганска, бляшку в виде кошачьего хищника с р. Баргузин, шаровое навершие
с р. Куды близ поселка Усть-Орда (Бердникова В., Ветров, Лыхин, 1991). Ярки-
ми представителями скифо-сибирского мира являются предметы отонконского
клада со стилизованными S-видными головками грифов (Окладников, 1955),
«локтайская» бляшка со сценой борьбы тигра или барса с горным козлом с р.
Манзурка (Окладников, 1946), S-видные бляшки со стилизованными головками
грифонов и кинжал с навершием из двух полых голов кошачьих хищников из
погребения в бухте Курла близ Северобайкальска (Шмыгун, Сергеева, Лыхин,
1981), застежка с изображением свернувшегося в кольцо хищника из плиточ-
ной могилы на острове Ольхон близ Хужира (Зайцев, Свинин, 1978), бляшка с
двумя фигурками «зубастых» хищников из района д. Шивера (Константинов,
1928) и бляшки с изображениями зверей из района Добчурского расширения р.
Ия в бассейне Ангары (Инешин, 1984).
Разнообразие в группу типичных для карасукского и особенно скифского
времени вносят бронзовые изделия, найденные в различных местах лесной зоны:
ножи, мечи, кельты, котлы, стрелы, копья и т.п. (см. например: Отчет Восточно-
Сибирского отдела…, 1913; Петри, 1928; Окладников, 1951, 1978; Максименков,
1960; Борисов, 1961; Андреев, 1971; Гришин, 1971; Федосеева, 1970, 1974; Леско-
ва, Федосеева, 1974; Хлобыстин, 1987; Фролов, Ветров, 1990; Алексеев, Гоголев,
Зыков, 1990; Эртюков, 1990, 1992, 1996, 1999; Алексеев, 1996; Степанов, 2008).
Проблемы хронологии и происхождения этих вещей не один раз обсужда-
лись в специальной археологической литературе, и все-таки многие моменты
остаются дискуссионными, требующими уточнения.
Проникновение образцов бронзовых, а затем и железных изделий по линии
юг — север могло быть вызвано многими процессами: импортом, эпизодическим

97
проникновением отдельных групп кочевых племен и освоением ими остепнен-
ных участков, подражанием южным образцам, миграциями. В любом случае это
не могло не отразиться на идеологических представлениях и изменениях в мате-
риальной и духовной культуре населения лесной зоны, пусть даже в ходе транс-
формации новаций применительно к местным условиям и традициям.

Литература
Алексеев А.Н. Древняя Якутия: неолит и эпоха бронзы. — Новосибирск:
Изд-во Ин-та археологии и этнографии СО РАН, 1996. — 144 с.
Алексеев А.Н., Гоголев А.И., Зыков И.Е. Археология Якутии (эпоха палео-
металлов и средневековья). — Якутск: Изд-во Якут. ун-та, 1990. — 111 с.
Андреев Г.И. Памятники I тысячилетия до н.э. на Подкаменной Тунгуске //
КСИА, 1971. — Вып. 128: Памятники железного века на территории СССР. — С.
44 — 47.
Асеев И.В. Юго-Восточная Сибирь в эпоху камня и металла. — Новоси-
бирск: Изд-во Ин-та археологии и этнографии СО РАН, 2003. — 208 с.
Белоненко В.В., Ветров В.М., Игумнова Е.С., Корягин Е.В., Ребриков
П.Н., Савельев Н.А. Новое в археологии Иркутска // Археология и этнография
Сибири и Дальнего Востока: Тез. докл. XXXVIII регион. археолог.-этнограф.
студ. конф., посвящ. 90-летию Алексея Павловича Окладникова. — Улан-Удэ:
Изд-во Бур. гос ун-та, 1998. — С. 140 — 142.
Бердникова В.И., Ветров В.М., Лыхин Ю.П. Скифо-сибирский стиль в ху-
дожественной бронзе Верхней Лены // СА. — 1991. — №2. — С. 196 — 205.
Борисов В.Г. Меч и копье из Якутии // СА. — 1961. — №2. — С. 239 — 241.
Волков В.В. Бронзовый и ранний железный век Северной Монголии. —
Улан-Батор: Изд-во АН МНР, 1967. — 148 с.
Горюнова О.И., Лыхин Ю.П. Археологические памятники п-ва Святой
Нос (оз. Байкал) //Древнее Забайкалье и его культурные связи. — Новосибирск:
Наука, 1985. — С. 130 -1 47.
Гришин Ю.С. Металлические изделия Сибири эпохи энеолита и бронзы. —
М.: Наука, 1971. — 87 с.
Гришин Ю.С. Памятники неолита, бронзового и раннего железного веков
лесостепного Забайкалья. — М.: Наука, 1981. — 203 с.
Гришин Ю.С. О дворцовской культуре в Восточном Забайкалье // КСИА.
— 1984. — Вып. 177: Неолит и бронза на территории СССР. — С. 37 — 40.
Давыдова А.В. Иволгинский комплекс (городище и могильник) — памят-
ник хунну в Забайкалье. — Л.: Изд-во ЛГУ, 1985. — 111 с.
Данилов С.В., Коновалов П.Б. Новые материалы о курганах-керексурах
Забайкалья и Монголии // Памятники эпохи палеометалла в Забайкалье. —
Улан-Удэ: Изд-во БФ СО АН СССР, 1988. — С. 61 — 79.
Зайцев М.А., Свинин В.В. Могильник раннего железного века Хужир II
(о-в Ольхон) // Археология и этнография Восточной Сибири: Тез. докл. к реги-
он. конф. — Иркутск: Иркут. гос. ун-т, 1978. — С. 39 — 41.
Инешин Е.М. Исследования в Братском районе // АО, 1982 года. — М.: На-
ука, 1984. — С. 203 — 204.
Кириллов И.И. Восточное Забайкалье в древности и средневековье. — Ир-

98
кутск: Изд-во ИГПИ, 1979. — 96 с.
Кириллов И.И. Восточное Забайкалье в древности: Автореф. дис. … д-ра
ист. наук. — Новосибирск, 1981. — 38 с.
Кириллов И.И. Дворцовская культура // Энциклопедия Забайкалья: Чи-
тинская область. — Новосибирск: Наука, 2004, — Т. 2. — С. 290, 291.
Кириллов И.И., Кириллов О.И. Новые данные о культурно-исторических
контактах восточно-забайкальских племен в эпоху бронзы // Древнее Забайка-
лье и его культурные связи. — Новосибирск: Наука, 1985. — С. 22 — 33.
Кириллов И.И., Ковычев Е.В., Кириллов О.И. Дарасунский комплекс ар-
хеологических памятников. Восточное Забайкалье. — Новосибирск: Изд-во Ин-
та археологии и этнографии СО РАН, 2000. — 176 с.
Кириллов О.И. Александровский могильник эпохи палеометалла из Вос-
точного Забайкалья // Памятники эпохи палеометалла в Забайкалье. — Улан-
Удэ: Изд-во БФ СО АН СССР, 1988. — С. 18 — 26.
Коновалов П.Б., Цыбиктаров А.Д. Некоторые материалы из новых хунн-
ских памятников Забайкалья и Монголии // Памятники эпохи палеометалла в
Забайкалье. — Улан-Удэ: Изд-во БФ СО АН СССР, 1988. — С. 95 — 107.
Константинов Г.М. Археологические находки вблизи деревни Верхне-
метляево // Изд. ВСОРГО. — 1928. — Т. 53. — С. 141 — 144.
Кореневский С.Н., Романовская М.А. Металлические изделия бронзового
века из могильника у хутора Веселая Роща в Ставрополье // КСИА. — 1989. —
Вып. 196: Археологические исследования на новостройках. — С. 34 — 39.
Лескова Н.В., Федосеева С.А. Химический состав бронзовых изделий усть-
мильской культуры Якутии // Якутия и ее соседи в древности. — Якутск: Изд.
ЯФ СО АН СССР, 1975. — С. 101 — 105.
Липский А.Н. Афанасьевское в карасукской эпохе и карасукское у хакасов
// Материалы и исследования по археологии, этнографии и истории Краснояр-
ского края. — Красноярск: Краснояр. кн. изд-во, 1963. — С. 57 — 89.
Максименков Г.А. Верхне-метляевский клад. — Иркутск: Вост.-Сиб. кн.
изд-во, 1960. — 43 с.
Максименков Г.А. Современное состояние вопроса о периодизации эпо-
хи бронзы Минусинской котловины // Первобытная археология Сибири. — Л.:
Наука, 1975. — С. 48 — 58.
Мандрыка П.В. Язаевский клад // Проблемы археологии, этнографии,
истории и краеведения Приенисейского края. — Красноярск: Краснояр. гос.
ун-т, 1992. — С. 20 — 24.
Молотков А.М. Новые памятники эпохи бронзы в Восточном Забайкалье
// Тез. докл. науч.-теорет. конф. — Иркутск, 1979. — С. 15 — 16.
Новгородова Э.А. Центральная Азия и карасукская проблема. — М. : На-
ука, 1970. — 191 с.
Овчинников М.П. Материалы для изучения памятников древностей в
окрестностях Иркутска // Изв. ВСОИРГО. — 1904. — Т. XXXV, № 3. — С. 62 —
76.
Окладников А.П. Новая скифская находка на Верхней Лене // СА. — 1946.
— №8. — С. 285 — 288.
Окладников А.П. Раскопки на севере // По следам древних культур. — М.:
Гос. изд-во культ.-просвет. лит-ры, 1951. — С. 11 — 46.
Окладников А.П. Якутия до присоединения к Русскому государству //

99
История Якутской АССР; Т.1 — М.; Л.; Изд-во АН СССР, 1955. — 432 с.
Окладников А.П. Археологические работы в зоне строительства ангар-
ских гидроэлектростанций (общие итоги) // Записки Иркутского областного
краеведческого музея. — Иркутск: Вост.-Сиб. кн. изд-во, 1958. — С. 17 — 28.
Окладников А.П. Скифы и тайга (к изучению памятников скифского вре-
мени в Ленской тайге) // Проблемы археологии. — Л.: Изд-во ЛГУ, 1978. — Вып.
2. — С. 101 — 109.
Окладников А.П., Кириллов И.И. Юго-Восточное Забайкалье в эпоху
камня и ранней бронзы. — Новосибирск: Наука, 1980. — 176 с.
Отчет Восточно-Сибирского отдела Императорского Русского географиче-
ского общества за 1911 год. — Иркутск, 1913. — 207 с.
Петри Б.Э. Далекое прошлое Прибайкалья: Научно-популярный очерк. —
2-е изд. — Иркутск: «Власть Труда», 1928 — 73 с.
Полосьмак Н.В. Бараба в эпоху раннего железа. — Новосибирск: Наука,
1987. — 144 с.
Свинин В.В. Археологические исследования на северном побережье озера
Байкал в 1963-1965 гг. // Отчет археологических экспедиций за 1963-1965 годы
(материалы к докладам на научной сессии Института археологии Академии
наук СССР). — Иркутск, 1966. — С. 50 — 69.
Сергеева Н.Ф. Древнейшая металлургия меди юга Восточной Сибири. —
Новосибирск: Наука, 1981. — 152 с.
Сергеева Н.Ф., Хамзина Е.А. Бронзовые изделия из Посольска на Байкале
// Древняя история народов юга Восточной Сибири. — Иркутск: Изд-во Иркут.
гос. ун-та, 1975. — Вып. 3. — С. 176 — 183.
Степанов А.Д. Предметы скифо-сарматского времени в Якутии // Известия
Лаборатории древних технологий. — Иркутск: Изд-во ИрГТУ, 2008. — Вып. 6. —
С. 167 — 174.
Федосеева С.А. Новые данные о бронзовом веке Якутии // По следам древ-
них культур Якутии. — Якутск: Якут. кн. изд-во, 1970. — С. 128 — 142.
Федосеева С.А. Усть-мильская культура эпохи бронзы Якутии // Древняя
история народов юга Восточной Сибири. — Иркутск: Изд-во Иркут. гос. ун-та,
1974. — Вып. 2. — С. 146 — 158.
Финно-угры и балты в эпоху средневековья. — М.: Наука, 1987. — 510 с.
Фролов А.В., Ветров В.М. Култукский кинжал // Палеоэтнология Сибири:
Тез. докл. к XXX регион. археол. студ. конф. — Иркутск: Изд-во Иркут. гос. ун-т,
1990. — С. 142 — 143.
Хамзина Е.А. Археологические памятники Бурятии. — Новосибирск: На-
ука, 1982. — 153 с.
Харинский А.В. Западное побережье озера Байкал в I тыс. до н.э. — I тыс.
н.э. // Известия Лаборатории древних технологий. — Иркутск: Изд-во ИрГТУ,
2005. — Вып. 3. — С. 198 — 215.
Хлобыстин Л.П. Бронзовый век Восточной Сибири // Эпоха бронзы лес-
ной полосы СССР. — М.: Наука, 1987. — С. 327 — 350.
Цыбиктаров А.Д. Культура плиточных могил Забайкалья и Монголии:
Афтореф. дис. … канд. ист. наук. — М., 1989. — 24 с.
Цыбиктаров А.Д. Культура плиточных могил Монголии и Забайкалья. —
Улан-Удэ: Изд-во Бурят. гос. ун-та, 1998. — 288 с.
Цыбиктаров А.Д. Бурятия в древности (с древнейших времен до XVII

100
века). — Улан-Удэ: Изд-во Бурят. гос. ун-та, 1999. — Вып. 3. — 266 с.
Цыбиктаров А.Д. Север Центральной Азии в эпоху бронзы и раннего же-
леза (II — первая половина I тыс. до н.э.): Афтореф. дис. … д-ра. ист. наук. —
Новосибирск, 2003. — 48 с.
Членова Н.Л. Хронология памятников карасукской эпохи. — М.: Наука,
1972. — 248 с.
Членова Н.Л. Культура плиточных могил // Степная полоса Азиатской ча-
сти СССР в скифо-сарматское время. — М.: Изд-во «Наука», 1992. — С. 247 —
254.
Шмыгун П.Е., Сергеева Н.Ф., Лыхин Ю.П. Погребение с бронзовым ин-
вентарем на Северном Байкале // Новое в археологии Забайкалья. — Новоси-
бирск: Наука, 1981. — С. 46 — 50.
Эртюков В.И. Усть-мильская культура эпохи бронзы Якутии. — М.: Наука,
1990. — 152 с.
Эртюков В.И. Усть-мильская культура бронзового века и ее роль в древней
истории Якутии // Археологические исследования в Якутии. — Новосибирск:
ВО Наука, 1992. — С. 144 -1 60.
Эртюков В.И. Проблема генезиса усть-мильской культуры // Археология
Северной Пасифики. — Владивосток: Дальнаука, 1996. — С. 261 — 265.
Эртюков В.И. К вопросу об истоках усть-мильской культуры эпохи брон-
зы Якутии // Археология Северо-Восточной Азии. Астроархеология. Палеоме-
трология. — Новосибирск: Наука, 1999. — С. 103 — 110.

А.В. Гарковик

Институт истории, археологии и этнографии народов


Дальнего Востока ДВО РАН, г. Владивосток, Россия

Неутилитарные артефакты в комплексах


позднего неолита — раннего палеометалла
Приморья и их значение для реконструкции
древних социумов
Накопление и анализ археологических материалов позволяет исследовате-
лям подходить к реконструкции различных сторон жизни древних социумов.
Палеоэкономика и хозяйственная деятельность населения изучаются на основе
всестороннего анализа орудийных комплексов и керамического материала. Ар-
хеологические материалы, связанные с обществом и отражающие обществен-
ные отношения, позволяют подходить к социальным реконструкциям. Теорети-
ческие обоснования этого направления начали складываться в рамках течения
«новой археологии». Возникшее направление социальной антропологии своей
целью ставило изучение всеобщих законов, управляющих человеческим обще-
ством, реконструкцию процессов истории, культуры. Это реконструктивное на-
правление объединило археологию и социологию, с помощью которой данные
археологии выводятся на уровень общих тенденций общественного развития
(Банников, Шутелева, 2003: 196).
Наиболее полноценные материалы для подобных исследований дают по-

101
гребения. На территории России многочисленны погребения кочевников. Им
посвящено значительное количество работ, в которых наряду с описанием па-
мятников и инвентаря, даются реконструкции различных сторон социальной
жизни номадов, предлагаются различные методики проведения социальных
реконструкций. Наиболее полное освещение эти проблемы получили в моно-
графиях «Социальная структура и система мировоззрений Населения Алтая
Скифской эпохи» и «Социальная структура ранних кочевников Евразии» (Тиш-
кин А.А., Дашковский П.К, 2002; Социальная, ... , 2005). Важным источником
для изучения общественных структур древних обществ могут служить жилища,
поселения, остатки культовых комплексов (Массон, 1990: 64-67, Папин, 2003).
В современной мировой археологии изучение палеосоциальных явлений
основывается на двух основных положениях. Первое заключается в том, что в
любом обществе функционирует несколько основных социальных структур: по-
ловозрастная, семейно-брачная, имущественная, социально-профессиональная,
ранговая, религиозная. Второй фактор состоит в том, что социальную сферу
можно рассматривать в двухмерной системе координат (по «горизонтали» и по
«вертикали»). В основе горизонтальной проекции лежит половозрастная струк-
тура, а вертикальная базируется на социальных, профессиональных и иных раз-
личиях. Это означает, что человек занимал собственное место одновременно в
нескольких социальных структурах (Дашковский, 2003).
В целом, проводя исследования в рамках социоархеологии, каждый иссле-
дователь опирается, прежде всего, на имеющиеся у него данные. Это в полной
мере относится к археологии Приморья. До настоящего времени исследования
этого направления на основе археологических материалов эпохи первобытно-
сти, в том числе позднего неолита и раннего палеометалла, в регионе практиче-
ски не проводились. Одной из основных причин было отсутствие в Приморье
погребений этого времени. Кроме того, мешает общая слабая изученность па-
мятников. На большинстве из них раскопано по 1-2 жилища, что не дает доста-
точного сравнительного материала при их изучении. Это же обстоятельство не
дает представления о планиграфии поселений, о наличии различных специали-
зированных сооружений, культовых площадок и т.д. Однако с течением вре-
мени накапливаются некоторые материалы, наблюдения, которые позволяют
подойти к началу социологических реконструкций на основе археологических
материалов Приморья.
В настоящей работе будет предпринята попытка реконструкции некото-
рых сторон социальной жизни древнего населения Приморья на основе ана-
лиза имеющихся неутилитарных артефактов из комплексов позднего неолита
— раннего палеометалла и ряда особенностей памятников этого времени.
Неолитические памятники, материалы которых будут рассмотрены, от-
носятся к двум хронологически близким культурным группам. Одна из них
— «приханкайская». Радиоуглеродные даты, полученные для отдельных па-
мятников, позволяют определять время ее существования хронологическим
диапазоном 4200 — 3600 л.н. (Гарковик, 2008). Памятники этой группы распола-
гаются в центральной — западной части Приморья и приурочены к долинам и
низкогорью, обрамляющему оз. Ханка. Другие памятники относятся к «вален-
тиновской» группе, их хронология определяется датами, полученными для па-
мятника Валентин-перешеек: 4900-4600 лет (Валентин-перешеек.., 1987). Они
расположены на восточном побережье Приморья. Памятники палеометалла

102
(Шекляево-21, Анучино-4, Анучино-14, Евстафий-1) также расположены в Цен-
тральном и Восточном Приморье. Хронологический диапазон их определяется
датами, полученными для памятников раннего палеометалла Приморья — мар-
гаритовской и лидовской культур: 3500-3600 — 2500-2600 л.н. (Сassidy at al, 2003).
Археологический материал, с одной стороны, а с другой — данные этнографии
для обществ, стоящих на поздних стадиях первобытно-общинного строя, дают
основания считать, что эти памятники оставлены древними коллективами с
достаточно развитой социальной стратификацией. Реконструкция хозяйствен-
ной деятельности, проведенная по материалам памятника Валентин-перешеек,
одного из наиболее изученных в Приморье, показывает его сложность и много-
компонентность (Валентин-перешеек.., 1987). Она состояла, прежде всего, из
отраслей, составляющих основу жизнеобеспечения: охоты, рыбной ловли и со-
бирательства, а также тесно связанной с ними деятельности по изготовлению
орудий. Большое место в хозяйстве занимало гончарное производство. Кроме
того, население занималось деревообработкой, выделкой шкур и пошивом одеж-
ды и обуви, изготовлением текстиля. Особенность его составляет хорошо фик-
сируемая на памятнике такая отрасль, как добыча гематит-лимонитовой руды
и изготовление из нее минеральной краски (охры). Многочисленность орудий,
использовавшихся в этой отрасли, позволила исследователям интерпретировать
Валентин-перешеек как специализированный поселок по добыче руды и изго-
товлению краски (Валентин-перешеек.., 1987). В континентальных районах на
памятниках позднего неолита приханкайской группы фиксируются следы зем-
леделия с возделыванием двух видов культурного проса (Сергушева, 2006). При-
сутствие на памятниках эпохи бронзы орудий, связанных с обработкой металла,
свидетельствует о зарождении отрасли, связанной с металлообработкой (Ану-
чинский район.., 2006: 72). Все вышесказанное показывает сложную экономиче-
скую структуру обществ позднего неолита — раннего палеометалла. Естествен-
но, ей должна соответствовать сложная структура социальной организации для
сохранения целостности и регулирования общества. Всякий организованный
коллектив нуждается в лицах, выполняющих определенные организационно-
регулятивные функции, в силу чего они облечены известными полномочиями
(Павленко, 1987: 72; Социальная структура.., 2005: 238). Социальная структура
архаичного общества находит отражение в материальной культуре, наиболее
ярко в ней выражается религиозно-обрядовая деятельность.
В поздненеолитических материалах восточного и центрального Приморья
имеется группа артефактов, которая может быть связана с активизацией в этот
период ритуально-обрядовой деятельности, развитием института шаманства.
Это, прежде всего, находки на памятнике Евстафий-4. Время существования его
синхронно приханкайской группе памятников. Эти изделия представлены ми-
ниатюрными керамическими зооморфными и фитоморфными фигурками, из-
готовленными из керамики. Две из них являются амулетовидными подвесками.
Одна из них представлена изображением змеи, другая — тюленя-нерпы. Еще
одна зооморфная фигурка является изображением ежа. Фитоморфная скуль-
птурка изображает гриб. На другом неолитическом памятнике, расположенном
на побережье бухты Евстафия, встречена миниатюрная фигурка, изображаю-
щая летящую птицу. Она выполнена из светло-серого кремня отжимной рету-
шью (Гарковик, 1998). Этнография дальневосточных народов свидетельствует,
что скульптура малых форм была широко распространена и часто применялась

103
в культовых обрядах, связанных с промыслами и лечением больных. Описанные
предметы, вероятно, связаны с первобытной магией, направленной на охрану
человека и его здоровья (Гарковик, 1997). Среди керамического материала па-
мятника Валентин-перешеек обнаружено несколько фрагментов сосуда со схе-
матичной налепной антропоморфной фигуркой с сетью, имеющей ромбическую
ячею. Подобные изделия, вероятнее всего, использовались в обрядовой практи-
ке, направленной на создание благополучных условий для удачного промысла
рыбы (Гарковик, 1998). На памятниках континентального Приморья, в материа-
лах которых прослеживается динамика земледелия, обнаружены иные артефак-
ты, связанные с ритуально-обрядовой деятельностью, почитанием различных
культов. На памятнике Боголюбовка-1 найдена крупная личина, изготовленная
на ребре крупной конкреции песчаника (Гарковик, 2008). Другая личина встре-
чена в жилище на памятнике Новоселище-4 (Клюев, 2000). Это миниатюрное
изображение в виде круглого медальона, изготовленного из мелкодисперсной
глины. Личина — двусторонняя, янусовидная. Выпуклая сторона ее окаймле-
на узким круглым в сечении пояском, который исследователи отождествляют
со змеей. На ней нанесено 12 насечек. В верхней части имелось отверстие для
крепления. Как все янусовидные фигуры, данное изображение олицетворяет
противопоставление: можно предполагать изображение солнца-луны, а в 12
насечках — годовой цикл. Таким образом, в личине, возможно, нашло отра-
жение природных циклов: смена дня и ночи, времен года, циклов, важных для
человека, связанных со сменой хозяйственной деятельности. Вероятно, такой
амулет крепился на крупном предмете, скорее всего, деревянном, и был частью
ритуально-культового сооружения.
В памятниках раннего палеометалла (лидовской и маргаритовской куль-
тур) встречаются артефакты в виде схематичных антропоморфных фигур. Го-
лова у них изображена в виде корытообразной фигуры с отверстием в центре.
Она, как предполагает В.И. Дьяков, являлась основой для отдельно приготов-
ленной лицевой части (Дьяков, 1989). Эти скульптурки также связываются с об-
рядами, связанными с лечебной магией. Наряду со свидетельствами активиза-
ции религиозно-обрядовой деятельности в материалах памятников содержатся
артефакты, позволяющие интерпретировать их как проявление определенных
социальных процессов в обществе. В этом отношении интерес представляет
комплекс памятника Шекляево 21. Это мастерская эпохи палеометалла по из-
готовлению украшений: бусин, дисков с отверстием в центре, колец и магатам.
Состав артефактов, включающий сырье, изделия, представляющие различные
стадии изготовления этих украшений, отходы производства, разнообразный
набор инструментов — показывает, что здесь проходил полный цикл их изго-
товления (Слепцов и др., 2008). Подобные артефакты, изготовленные из кам-
ня, и их реплики из керамики встречаются на ряде поселений этого времени.
Материалы памятников Анучино-4, Анучино-14, Евстафий-1, где было встрече-
но значительное количество таких украшений, показывают, что в обществе того
времени были широко распространены определенные идеологические представ-
ления, материальным отражением которых выступают украшения типа колец и
магатам. Вероятно, в силу того, что был большой спрос на изделия подобного
типа, он не удовлетворялся полностью, поэтому использовались керамические
реплики. Возможно также, что изделия из разного материала дифференцирова-
ли социальный статус членов коллектива. Может быть, что эти декоративные

104
изделия использовались при обряжении умершего для погребения. Это предпо-
ложение основывается на аналогиях с погребениями бронзового века Прибай-
калья: приольхонскими и ангаро-ленскими (глазковскими), где в качестве обя-
зательного декоративного элемента присутствовали диски и кольца из нефрита
и кальцита (Окладников, 1955; Харинский, Сосновская, 2000: 79). Несомненно,
что в обществе был большой спрос на такие изделия. Для выполнения подоб-
ных социальных заказов и функционировали специализированные мастерские,
одной из которых и представляется памятник Шекляево-21.
Анализ всей совокупности археологических данных для памятников позд-
него неолита «приханкайской» группы памятников позволяет выделить ряд
признаков в инвентаре, которые могут быть индикаторами элементов социоге-
неза. Одним из них может быть немногочисленная группа керамики высокого
качества. Сосуды этой группы изготавливались из высококачественного теста
с мелкими примесями, часто с примесью талька. Они были тонкостенными с
высоким качеством обработки внутренней и наружной поверхностей. Орна-
ментировались эти изделия узкой полосой особого, лабиринтообразного узора
— меандра. Эти немногочисленные изделия, скорее всего, имели неутилитар-
ное назначение. Они могли быть престижными, знаковыми, принадлежавшими
лидерам местного общества, а также использоваться в религиозно-обрядовых
практиках (Гарковик, 2008). Другим признаком социогенеза в группе прихан-
кайских памятников служит иерархия поселений. Среди поселений этой куль-
турной группы выделяется памятник Реттиховка-Геологическая, на котором
было выявлено сооружение с крупными тарными сосудами и большим количе-
ством культурного проса (Крутых и др., 2008). Такие крупные сосуды и зерно в
большом количестве не встречено больше ни на одном памятнике.
Выявление ряда неординарных артефактов неутилитарного свойства, по-
явление специализированных памятников, а также отмеченные элементы ие-
рархии поселений свидетельствуют о значительной степени социальной диф-
ференциации общества позднего неолита — раннего палеометалла в Приморье.
Все отмеченные признаки в той или иной степени связаны с символическим, об-
рядовым поведением: изготавливавшиеся на специализированных памятниках-
мастерских украшения и краска, изделия мелкой пластики участвовали в раз-
личных религиозно-обрядовых действах, связанных в основном с сохранением
здоровья и благополучием в промыслах. Создание ритуально-резервного хра-
нилища зерна, маска-личина с элементами годичного цикла, вероятно, связаны
с появлением земледелия и направлены на его охрану и создание благоприят-
ных условий для него. Появление престижного вида керамической посуды мо-
жет свидетельствовать о выделении в обществе элиты. Активная религиозно-
обрядовая практика должна была привести к появлению в обществе группы
людей, занимающихся организацией и проведением обрядовых церемоний. Эта
сторона социальной деятельности играла большую роль в жизни древних об-
ществ (о чем свидетельствуют и этнографические исследования) и могла быть
связана с развитием шаманства. В системе социальной дифференциации, как
показывают исследования древних обществ австралийцев, большую роль играл
институт инициаций. Важность этого обряда состоит в передаче основных
знаний, составляющих основу данного социума, от поколения к поколению.
В обществах бесписьменной культуры религия неразрывно связана с поло-
жительными знаниями, искусством, моральными представлениями, духовной

105
культурой (Артемова, 2004: 172).
Археологические данные описываемых памятников Приморья дают пред-
ставление о том, что общества, оставившие их, не имели своим источником от-
ношения собственности. Их социальная стратификация, по всей вероятности,
была одной из форм социального неравенства, для которого не нужны никакие
материальные накопления. Корни ее лежат в сфере социально-психологических
явлений (Артемова, 2004:189-190).

Литература
Анучинский район Приморского края в древности и средневековье: Учеб.
пособие. — Владивосток: Дальнаука, 2006. — 119 с.
Артемова О.Ю. Охотники-собиратели и теория первобытности. — М.:
Принт, 2004. — 250 с.
Банников А.Л., Шутелева И.А. О методах социальных реконструкций «но-
вой археологии» и возможности их применения в изучении общества ранних
кочевников Южного Урала // Социогенез в Северной Азии. — Иркутск: Изд-во
ИрГТУ, 2003. — С.195 — 198.
Валентин-перешеек — поселок древних рудокопов. — М.: Наука, 1987. —
248 с.
Гарковик А.В. Поселение Евстафий-1 в Приморье // Материалы по древней
и средневековой археологии юга Дальнего Востока СССР и смежных террито-
рий. — Владивосток: ДВНЦ АН СССР, 1983. — С. 16 — 24.
Гарковик А.В. Элементы медицинских знаний у народов Приморья в эпо-
ху первобытности // От шаманского бубна до луча лазера: Очерки по истории
медицины Приморья. — Владивосток: Изд-во ОАО «Дальприбор», 1997. — С.
7 — 28.
Гарковик А.В. Предметы мелкой пластики как отражение некоторых сто-
рон духовной жизни древних обществ // Мир древних образов: Девяностоле-
тию светлой памяти А.П.Окладникова посвящается. — Владивосток: Изд-во
ДВГУ, 1998. — С. 49 — 59.
Гарковик А.В. Боголюбовка-1 — памятник позднего неолита в Приморье
// Окно в неведомый мир. — Новосибирск: Изд-во Ин-та археол. и этногр. СО
РАН, 2008. — С. 131 — 139.
Дашковский П.К. Формирование элиты кочевников в скифскую эпоху //
Социогенез Северной Азии. — Иркутск: Изд-во ИрГТУ, 2003. — С. 239 — 246.
Дьяков В.И. Приморье в эпоху бронзы. — Владивосток: Изд-во ДВГУ, 1989.
— 296 с.
Клюев Н.А. Миниатюрная маска-личина эпохи позднего неолита из При-
морья // Маска сквозь призму психологии и культурологи: Мат-лы науч.-практ.
конф. — Владивосток: Изд-во ВГУЭС, 2000. — С. 37 — 38.
Крутых Е.Б., Коломиец С.А., Морева О.Л., Дорофеева Н.А. Комплекс
финального неолита поселения Реттиховка-Геологическая (по результатам ис-
следования в 2004 г.) // Столетие Великого АПЭ: к юбилею академика Алексея
Павловича Окладникова. — Владивосток: Изд-во. ДВГУ, 2008. — С. 115 — 138.
Maccoн В.М. Исторические реконструкции в археологии. — Фрунзе: Илим,
1990. — 94 с.
Окладников А.П. Неолит и бронзовый век Прибайкалья. — М.; Л.: Наука,
1955. — Ч 3: Глазковское время. — 373 с.

106
Павленко Ю.В. Пути становления раннеклассовых социальных организ-
мов (логико-методологический анализ проблемы) // Исследования социально-
исторических проблем в археологии. — Киев: Наук. думка, 1987. — С. 72 — 85.
Панин Д.В. Проблемы социогенеза древних обществ эпохи поздней брон-
зы степной полосы Западной Сибири // Социогенез Северной Азии. — Иркутск:
Изд-во ИрГТУ, 2003. — С. 292 — 294.
Сергушева Е.А. Семена и плоды с поздненеолитического поселения
Реттиховка-Геологическая (предварительные результаты) // Cultivated Cereals in
Prehistoric and Ancient Far East Asia. — University оf Kumamoto, 2006. — P. 1 — 8.
Слепцов И.Ю, Гарковик А.В., Клюев Н.А. Шекляево-21 — мастерская эпо-
хи палеометалла в Приморье // Cultural Exchange in East Sea and Primorye Region
of Russia. — Busan, 2008. — P. 367 — 375.
Cоциальная структура ранних кочевников Евразии. — Иркутск: Изд-во
ИрГТУ, 2005. — 311 с.
Харинский А.В., Сосновская Н.С. Могильник бронзового века Хадарта IV
// Байкальская Сибирь в древности. — Иркутск: Изд-во ИрГТУ, 2000. — Вып. 2,
ч. 2. — С. 66 — 100.
Cassidy J., Kononenko N., Sleptsov I., Ponkratova I. On the Margarita
Archaeological Cultural: Bronze Age or Final Neolithic // Проблемы археологии
и палеоэкологии Северной, Восточной и Центральной Азии. — Новосибирск:
Изд-во Ин-та археол. и этногр. СО РАН, 2003. — С. 300 — 302.

О.И. Горюнова1, А.Г. Новиков2

1
Иркутская лаборатория археологии и палеоэкологии ИАЭТ СО РАН — ИГУ;
2
Иркутский государственный университет, г.Иркутск, Россия

Образ змеи в изображениях


Бронзового века Прибайкалья
Искусство глазковской культуры бронзового века Прибайкалья пред-
ставлено многочисленными наскальными изображениями, скульптурой ма-
лых форм, украшениями и разнообразными орнаментами, нанесенными на
поверхность керамических сосудов (Окладников, 1955, 1966, 1974; Горюнова,
1974; Студзицкая, 1987 и др.). Значительное место в творчестве глазковцев
занимал образ человека, в меньшей степени — животных. Появляются новые
сюжеты, в частности, солярная символика и образ змеи. Через эти образы
древний человек отражал свое понимание и отношение к окружающему миру
и Вселенной.
Изображения змеи на территории Прибайкалья не многочисленны; в
основном они представлены рисунками на скалах (Окладников, 1966, 1974),
в единичных случаях — скульптурой малых форм и рисунком на стенках со-
суда (Хлобыстин, 1964; Горюнова, 1974). В связи с этим образ змеи не являлся
предметом специальных исследований. Цель предлагаемой работы — обоб-
щение известных сведений по изображениям змей в искусстве бронзового
века Прибайкалья и введение в научный оборот новых данных.

107
Рис. 1. Образ змеи в изделиях бронзового века Прибайкалья: 1 — Курма XI; 2 —
Усть-Ида; 3 — Шиверский могильник; 4 — Улан-Хада; 5 — Шумилиха

Скульптурные изображения, выполненные из кости


В настоящее время на территории Прибайкалья отмечены две костяные
скульптуры малых форм, изображающие змей. Одна из них — из погребения №
38 могильник Шумилиха (Горюнова, 1974). Фронтальное, выпуклое изображение
выполнено на костяном стержне (рис. 1 -5). Широкая полукруглая голова отде-
лена от узкого прямого туловища полукруглыми вырезами. Глаза, находящиеся в
разных плоскостях, обозначены круглыми углублениями. Хвост — обломан.

108
Второе изображение змеи, найденное В.И. Базалийским в погребении №
3 могильника Усть-Ида, представляет собой рукоять ложки, на конце которой
вырезана скульптурная голова змеи (Базалийский, 1997). Ее форма — овальная;
пасть — открыта; глаза показаны выступами-бугорками (рис. 1 –2). Зигзагоо-
бразное туловище животного (образующее рукоять изделия) плавно переходит
в расширенный плоский резервуар.

Изображения, выполненные из металла


В комплексах бронзового века Прибайкалья изделия из металла доволь-
но редкое явление, в связи с этим воплощение образа змеи на таких предметах
представляет особый интерес.
Втульчатое изделие из меди (штандарт — навершие), найденное в погребе-
нии № 5 Шиверского могильника, отлито в двусторонней форме (Окладников,
1955; 1975: 126, 167). Оно выполнено в виде стилизованного изображения змеи
(рис. 1 -3). На непропорционально большой, вытянутой голове рельефом обо-
значены глаза. Так же рельефом выделено туловище и тонкий хвост животно-
го. Змея повернута головой в сторону втулки, которая, вероятно, обозначает ее
пасть.
Второе изделие — кольцевидная подвеска из погребения № 15 могильника
Курма XI на Байкале (Горюнова, Вебер, 2002). Она округлая (диаметр — 2,5 см),
с заходящими друг за друга концами (рис. 1 -1). Сечение изделия — уплощен-
ное. Один конец подвески — приострен, другой — расширен и раздвоен, как бы
образуя раскрытую пасть. Подвеска изображает свернувшуюся кольцом змею,
кусающую себя за хвост. Изделие выполнено из «чистого» серебра (98 %).

Рисунки на керамике
На территории Прибайкалья в комплексах бронзового века известен один
случай изображения змей на керамике (Хлобыстин, 1964: 31). Сосуд из VII слоя
Улан-Хады (рис. 1 -4) — простой закрытой формы. Дно не сохранилось. Его по-
верхность — штриховая. Композиция орнамента состоит из солярных знаков, в
виде двойных косых крестов, и изображения змей. Рисунок расположен в одну
линию. Размещение змей — вертикальное, ромбовидной головой — вверх. Ту-
ловище и хвост показаны зигзагообразной линией. Весь узор выполнен в тех-
нике прочерчивания.

Наскальные изображения
Образ змеи довольно широко представлен на наскальных рисунках брон-
зового века Восточной Сибири: Ая и Саган-Заба на Байкале, Второй Каменный
остров, Большая Када на р. Ангаре и др. (Окладников, 1966, табл. 81, 93, 164;
1974, табл. 23, 26). На Саган-Забе змеи высечены на двух антропоморфных фи-
гурах (рис. 24, 5). Они показаны в виде вертикальных изогнутых полос, повер-
нутых головами вверх. В бухте Ая змеи сопровождают главную фигуру шамана
(рис. 2–6). Они так же расположены вертикально, головой вверх. Одно изобра-
жение — в виде прямой линии, которую завершает развилка — разинутая пасть
животного. Вторая змея — в виде изогнутой линии; ее головка — округлая. На
скале отмечено еще четыре рисунка, условно отнесенные к изображениям змей
(вертикальные линии, завершенные развилками). На Большой Каде змея, рас-

109
Рис. 2. Наскальные рисунки бронзового века Прибайкалья: 1 — Большая Када;
2 — Каменная — Ергулейка; 3 — Второй Каменный остров; 4,5 — Саган-Заба;
6 — Ая (по Окладников, 1966, 1974)

110
положенная вертикально рядом с антропоморфной фигурой, показана зигза-
гом, ее голова — развилкой (рис. 2–1). На скалах Второго Каменного острова
змеи нарисованы в виде волнистых линий с овальной головкой. Они изобра-
жены ползущими или свивающимися в клубки (рис. 2–3). В местности Камен-
ка — Ергулейка (Окладников, 1966, табл. 172) рисунок змеи (волнистая линия,
с головой-развилкой) сочетался с солярной символикой, выполненной в виде
косого креста (рис. 2–2).
При определении семантического значения и мифологической трактовки того
или иного художественного образа решающее значение играет сопровождающий
его археологический контекст. На наскальных рисунках Саган-Забы, Ая и Большая
Када изображения змей сочетались с антропоморфными «рогатыми» фигурами —
духами или шаманами в специальных рогатых шапках. Змеи, сопровождающие их,
вероятно, являлись посредниками, духами-помощниками при хождении шамана
в Нижний Мир, тем самым они связаны с шаманским культом.
Все изделия из кости и металла, изображающие змей, найдены в неординар-
ных погребениях (наличие в них украшений и орудия из металла, антропоморф-
ных и зооморфных скульптур малых форм), что свидетельствует об их принад-
лежности людям, занимавшим особое положение в обществе. Имея определенное
утилитарное назначение, эти предметы несли большую символическую нагрузку.
Являясь сопроводительным инвентарем, они должны были способствовать реа-
лизации идей погребального обряда: отправить умерших в потусторонний мир и
обеспечить их будущее возрождение. Обычно со змеей, особенно в сочетании с
женскими изображениями (как в погребении № 38 могильника Шумилиха), свя-
зывают представления о плодородии, возрождении. С другой стороны, в идеоло-
гии охотничьих племен образ змеи входит в круг космогонических представле-
ний и, прежде всего, с Нижним Миром (Студзицкая, 1981: 44).
Отмечается определенная семантическая связь между образом змеи и со-
лярной символикой, встреченная на наскальных рисунках Каменка — Ергулей-
ка и на сосуде с поселения Улан-Хада. Вероятно, подобное сочетание связано с
развитием у населения бронзового века представлений о мире, о противопо-
ставлении идеи добра и зла, о Верхней и Нижней сферах Вселенной, которые
находятся в теснейшей взаимосвязи.
С Нижним Миром почти у всех народов земного шара олицетворяется об-
раз подземного чудовища — рыбы, дракона или змеи (Окладников, 1950: 290).
Образ змеи широко распространен в творчестве племен бронзового века всей
лесной полосы Евразии, что свидетельствует о его значительной роли в миро-
воззрении древнего населения (Студзицкая, 1981: 44). Он широко представлен
в шаманском искусстве и космогонической мифологии народов Южной Сибири
и Дальнего Востока. Рисунки змей обычны на шаманских костюмах, бубнах и
колотушках, а также на ритуальных изображениях на онгонах (Василевич, 1969:
256; Студзицкая, 1987: 320). У эвенков, селькупов, кетов изображение змеи свя-
зывалось со страной мертвых, символизировало Нижний Мир Вселенной (Ко-
сарев, 1984: 192). Она являлась одним из главных духов — помощников шамана,
в его путешествии в Нижний Мир (Мазин, 1984: 19, 70; Василевич, 1969: 256).
Интерес представляет курминская кольцевидная подвеска из серебра — в
виде змеи, кусающей себя за хвост. Этот сюжет отражен в мифологии древних
скандинавов, которые в своих представлениях о конце Вселенной важное место
отводили Змею преисподней — «Мировому Змею Ерманганду, который обвива-

111
ет всю землю и в ярости кусает сам себя за хвост» (цит. по: Окладников, 1974:
95-96). Единые мифологические образы и сюжеты, отмеченные между разными
и весьма отдаленными областями, отражают расширения этнокультурных свя-
зей в бронзовом веке.
В целом, в искусстве бронзового века Прибайкалья довольно большое вни-
мание отводилось образу змеи, с которым связаны древние шаманские верова-
ния и космогонические идеи о Нижнем Мире.

Литература
Базалийский В.И. Спасательные раскопки в устье р. Иды // Археологиче-
ские открытия 1996 года. — М.: Ин-т Археологии РАН, 1997. — С. 297 — 298.
Василевич Г.М. Эвенки. — Л.: Наука, 1969. — 304 с.
Горюнова О.И. Антропоморфная и зооморфная скульптура древнего мо-
гильника Усть-Белая II // Древняя история народов юга Восточной Сибири. —
Иркутск: Изд-во ИГУ, 1974. — Вып. 2. — С. 129 — 140.
Горюнова О.И., Вебер А.В. Раскопки Российско-Канадской экспедиции на
могильнике Курма XI (оз. Байкал) // Проблемы археологии, этнографии, антро-
пологии Сибири и сопредельных территорий. — Новосибирск: Изд-во ИАЭТ
СО РАН, 2002. — Т. 8. — С. 291– 294.
Косарев М.Ф. Западная Сибирь в древности. — М.: Наука, 1984. — 246 с.
Мазин А.И. Традиционные верования и обряды эвенков-орочонов. — Но-
восибирск: Наука, 1984. — 201 с.
Окладников А.П. Неолит и бронзовый век Прибайкалья. — М.; Л.: Изд-во
АН СССР, 1950. — Ч. 1-2. — 412 с. — (МИА; № 18).
Окладников А.П. Неолит и бронзовый век Прибайкалья. — М.; Л.: Изд-во
АН СССР, 1955. — Ч. 3: Глазковское время. — 347 с. — (МИА; № 43).
Окладников А.П. Неолитические памятники Средней Ангары: (от устья р.
Белой до Усть-Уды). — Новосибирск: Наука, 1975. — 319 с.
Окладников А.П. Петроглифы Ангары. — М.;Л.: Наука, 1966. — 322 с.
Окладников А.П. Петроглифы Байкала — памятники древней культуры
народов Сибири. — Новосибирск: Наука, 1974. — 167 с.
Студзицкая С.В. Искусство Восточной Сибири в эпоху бронзы // Эпоха
бронзы лесной полосы СССР. — М.: Наука, 1987. — С. 344 — 350. — (Археология
СССР).
Студзицкая С.В. Скульптура эпохи ранней бронзы на Верхней Ангаре (по
материалам могильника Шумилиха) // Бронзовый век Приангарья: Могильник
Шумилиха. — Иркутск: Изд-во ИГУ, 1981. — С. 38 — 45.
Хлобыстин Л.П. Многослойное поселение Улан-Хада на Байкале: (по мате-
риалам Б.Э. Петри) // КСИА. — 1964. — Вып. 97. — С. 25 — 32.

112
С.В.Данилов

Институт монголоведения, буддологии и тибетологии


СО РАН, г.Улан-Удэ, Россия

СТАЦИОНАРНЫЕ ГОРОДИЩА И ПОСЕЛЕНИЯ


ХУННУ (К ВОПРОСУ О ТИПОЛОГИИ
ПОСЕЛЕНЧЕСКИХ КОМПЛЕКСОВ)
Археологические памятники хунну становятся достоянием научной об-
щественности в конце XIX в. с началом раскопок Ю.Д. Талько-Грынцевича
хуннского могильника в местности Ильмовая падь близ города Кяхта. Имен-
но Ю.Д. Талько-Грынцевичем была высказана догадка о связи раскопанных
им погребений с гуннами, известных российскому читателю по переводам
китайских исторических сочинений, сделанных бывшим главой православ-
ной миссии в Пекине о. Иакинфом, известным в миру как Н.Я. Бичурин. С
тех пор начинается эпоха постепенного накопления археологических данных
из хуннских памятников. Настоящим прорывом в археологии хунну можно
считать раскопки в Монголии, где в 20-х г.г. XX в., в горном массиве Ноин
Ула, были исследованы курганы хуннской знати, давшие ценный археологи-
ческий материал и новые данные по погребальному обряду хунну. С этого
времени погребальные памятники прочно занимают место среди основных
источников по истории и культуре хунну.
С раскопок произведенных Г.П. Сосновским на Нижнеиволгинском го-
родище в 1927 г. XX в., начинается введение в научный оборот нового типа
памятников хунну – стационарных, укрепленных поселений (Сосновский,
1934: 43-53). С этого времени начинается время признания хунну не чисты-
ми кочевниками, а скотоводами, ведущими полукочевой образ жизни. При-
чем характер этого полукочевого образа жизни до сих пор остается не до
конца выясненным.
Исследования хуннских городов, начавшиеся в 20-х г.г. ХХ в. продол-
жаются с перерывами до настоящего времени. Известно более 20 городищ,
распространенных на широкой территории от Южной Сибири до Гоби, хотя
памятников, подвергнувшихся полномасштабным раскопкам, еще недоста-
точно для полноценного раскрытия истории хуннского общества. Всего на
настоящем уровне исследования приходится оперировать данными с четы-
рех наиболее изученных памятников: Иволгинское городище, городище близ
Абакана, городище Баян Ундэр на р. Джиде в Бурятии и городище Тэрэлжин
Дэрэвэлжин в центральном аймаке Монголии. Ниже приведем их краткие
обобщающие характеристики.
Для хуннских городищ можно выделить несколько характерных черт, к
которым, в первую очередь, относится наличие фортификационных соору-
жений. Почти все городища имели оборонительные сооружения, дошедшие
до наших дней в виде расплывшихся, задернованных валов, в некоторых
случаях расположенных в несколько рядов. Изучение валов проводилось на
Иволгинском городище и на городище Баян Ундэр. Иволгинское городище,
имевшее «форму неправильного прямоугольника, вытянутого с севера на юг
на 348 метров и с запада на восток на 194-216 метров» (Давыдова, 1995: 9)
было окружено четырьмя рядами валов и тремя линиями рвов. Общая ши-

113
рина этой линии обороны составляла 35-38 метров (Давыдова, 1995: 10-13).
Городище Баян Ундэр имело две линии валов, причем внешний вал едва
возвышается над современной поверхностью земли (его даже трудно назвать
валом) и состоит из гряды камней, уложенных без какого-либо наблюдае-
мого в настоящее время порядка. Внутренний, основной вал городища имел
высоту с внешней стороны 1,10-1,15 метра, а с внутренней 0,7-0,9 метра. В
разрезе, сделанном в восточном валу городища, просматривается основа
вала сложенная из плотно убитой дресвы, перемешанной с суглинком. Перед
валами с наружной стороны вырывались рвы глубиной 1,6 метра По всей ви-
димости, грунт изо рвов и служил материалом для возведения вала. От края
рва до основания вала наблюдалось пространство, или площадка, предна-
значение которой пока не понятно (Данилов, Жаворонкова, 1995: 29, рис.4).
Укрепления городища Тэрэлжин Дэрэвэлжин представляли располз-
шиеся земляные валы высотой до одного метра и шириной до 6-8 метров,
с воротными проемами шириной 3-4 метра на каждой из четырех сторон
городища.
Судя по отдельным сведениям о раскопках здания близ Абакана, оно на-
ходилось в центре большого поселения и тоже было окружено валом, однако
конкретных сведений у нас нет.
Валы городищ, скорее всего, сооружались из земли, взятой при рытье
валов. Высота вала, судя по степени его расползания в течение длительно-
го времени, в первоначальном состоянии могла достигать полутора метров.
Вместе со рвом, считая от его дна, общая высота оборонительных сооруже-
ний составляла более трех метров. Хотя укрепления хуннских городищ не
представляются достаточно серьезными для их преодоления, по сравнению с
одновременными фортификационными сооружениями стран Древнего Вос-
тока и античного мира, все же для центральноазиатских кочевников и жите-
лей лесной зоны, вообще не знавших никаких оборонительных сооружений,
они служили довольно серьезной преградой.
Внутри городищ отмечены остатки различных сооружений, хотя следу-
ет заметить, что в количественном отношении лучше изученными являются
жилища типа полуземлянок. Наземные здания, имеющиеся почти на всех
хуннских городищах, исследованы в значительно меньшем количестве.
Полуземлянки изучались в основном при раскопках Иволгинского го-
родища и поселения Дурены, где основная их масса была раскопана экспеди-
цией под руководством А.В. Давыдовой. Конструкция полуземлянок на этих
двух памятниках была полностью идентичной (расстояние, отделявшее оба
памятника, составляет более 200 километров). Для всех изученных полузем-
лянок «характерно углубленное в землю основание прямоугольной формы,
стороны которого ориентированы по странам света. Материковые стенки и
пол покрывали глиняной обмазкой». Полуземлянки имели разные размеры,
вход в них находился с южной стороны. Конек двускатной крыши проходил
по направлению север – юг. Кровля состояла из балок и брусьев, составляв-
ших основу перекрытия, а также жердочек и прутьев, покрытых толстым
слоем глиняной обмазки (Давыдова, 1995: 14-15). Система отопления полу-
землянок, состоящая из топки и дымоходов, сложенных из каменных плит,
была охарактеризована выше. Отметим только, что подобные отопительные
системы (каны) имели широкое распространение в дальневосточной культу-

114
ре. На городище (поселении) Боро в Центральном аймаке Монголии также
были раскопаны жилища подобные иволгинским.
Наземные здания исследовались близ Абакана, на Иволгинском городи-
ще, на городище Баян Ундэр. Монгольский археолог Х. Пэрлээ предприни-
мал раскопки большого здания на городище Гоа дов, хотя материалы иссле-
дований остаются пока неопубликованными. Начаты исследования одного
из четырех зданий на городище Тэрэлжин Дэрэвэлжин. Сведения о назем-
ных жилищах хунну подробно уже анализировались нами (Данилов, 2005:
65-70). Поэтому приведем здесь только краткие сведения.
На Иволгинском городище наземных жилищ визуально прослежива-
лось два. Одно из них оказалось металлургической мастерской и не было до
конца исследовано. Второе сооружение (жилище № 9) было раскопано. Зда-
ние в плане имело прямоугольную форму, размерами 13 на 11,5 метра и было
ориентировано по сторонам света. Оно было построено на небольшом есте-
ственном всхолмлении. «Стены сложены из сырцовой глины и имели толщи-
ну: южная – 1,12 метра, западная – 1,30 метра, восточная -1,38 метра, север-
ная – 2,25 метра. В южной стене на расстоянии 1,7 метра от юго-восточного
угла здания обнаружен дверной проем шириной в 1,35 метра, с наружной
стороны окаймленный двумя сгоревшими вертикальными столбами. Вни-
зу эти столбы с внутренней и внешней стороны соединялись деревянной
перемычкой-порогом, на котором сохранились следы циновки, сплетенной
из растительного волокна. С внутренней стороны стены жилища покрыты
слоем глиняной обмазки». В северо-восточном углу здания находилась печь,
сложенная из каменных плит. От нее вдоль северной и западной стен здания
проходил канал-дымоход шириной в 30 см, сооруженный из каменных плит,
применяемый для обогрева помещения (Давыдова, 1995: 17; Приложение:
рис. 4, 3; Данилов, 2005: 67, рис. 3).
Второе наземное здание хуннского времени было исследовано в 1940 г. в
Хакасии близ города Абакана в междуречье Ташебы и Абакана. Хотя остатки
здания были частично разрушены при строительстве дороги, исследовате-
лям удалось проследить архитектурно-строительные особенности здания.
Нижние сохранившиеся части стен были сделаны из глины, заливаемой в
сделанную из досок опалубку. Толщина внешних стен достигала 2 метров, а
стен, расположенных внутри здания, 1.8 метра. Внешние стены сохранились
на высоту до 0,5 м, внутренние же достигали высоты 1,80 м. Размеры всего
сооружения составляли с севера на юг – 35 метров, с запада на восток – 45
метров (Евтюхова, 1947: 79).
Внутренняя планировка здания была достаточно сложной и представ-
ляла собой многокомнатный блок с большим центральным залом, соединяв-
шимся с другими комнатами дверными проемами. Внутри здания наблюда-
лись остатки системы отопления, представлявшие собой «узкие (до 50 см
ширины) канавки с наклонными стенками, обставленными плитами девон-
ского песчаника» (Евтюхова, 1947: 81). Обнаружена печь, из которой произ-
водилось отопление здания. В холодные зимние месяцы помещение допол-
нительно обогревалось жаровнями, от которых на глиняном полу оставались
следы в виде прокалов. Внутри сооружения зафиксированы вкопанные в
землю деревянные столбы, опиравшиеся на каменные плиты и являвшиеся,
по-видимому, опорами для перекрытия. Здание имело черепичную крышу,

115
реконструируемую исследователями как двухъярусную и четырехскатную.
Черепица обнаруживала явное сходство с ханьскими образцами, а нижние
концевые диски имели штампованные по сырой глине надписи китайскими
иероглифами. Были обнаружены дверные ручки, выполненные в виде брон-
зовых фантастических человекообразных личин с кольцом в носу (Евтюхо-
ва, Левашева, 1946; Евтюхова, 1947: Приложение, рис. 5; Данилов 2005: 66,
рис.1).
Еще одно наземное здание было раскопано на городище Баян Ундэр рас-
положенном в Южной Бурятии на р. Джиде. Оно находилось внутри горо-
дища, в северо-западном углу, почти примыкая к северному и западному ва-
лам. Здание было подквадратной формы размерами: северная сторона – 8,7
метра; восточная – 8 метров; западная сторона – 7,60 метра; южная сторона
–8,90 метра. Стены здания, сохранившиеся только в нижней части, были
тщательно заглажены с внешней стороны и стояли строго вертикально. На
внешних же сторонах стен просматриваются продольные «ступеньки», яв-
лявшиеся отпечатками досок опалубки, в которую закладывалась влажная
глина. Снаружи стены покрывались, судя по проведенному разрезу, тонким
слоем обмазки своего рода штукатурки, толщина которой составляла 2-3 см.
Толщину стен определить довольно затруднительно, так как если наружная
внешняя сторона стен здания просматривалась почти по всему периметру,
то внутренняя сторона из-за развала стен внутрь не прослеживается. Вы-
соту здания восстановить практически невозможно, однако, по массивному
развалу стен можно судить о количестве строительного материала затрачен-
ного на сооружение здания. По всему периметру здания, с внешней сторо-
ны, сохранились подпрямоугольной в плане формы глинобитные выступы,
пристроенные к стенам, внутри которых просматривались остатки столбов.
На северной стороне здания было четыре выступа; на южной стороне со-
хранилось два выступа; на западной и восточной сторонах здания было по
одному выступу. По всей видимости, эти выступы служили для укрепления
находившихся внутри них деревянных столбов, выполнявших функции не-
сущих конструкций и являвшихся частью строительно-архитектурного ан-
самбля здания. Для столбов выкапывались ямки, на дне которых находились
каменные плитки, служившие твердой опорой столбу. Наличие с восточной
и западной сторон здания по одному выступу, располагавшихся точно посе-
редине, позволяет предполагать, что на этих вертикальных столбах помеща-
лась центральная несущая балка. Дополнительным подтверждением этому
служат остатки столба, найденного посередине здания на одной линии со
столбами с восточной и западной сторон. Центральный опорный столб сто-
ял в неглубокой ямке и опирался на каменную плиту. Столбы на северной и
южной сторонах служили, возможно, опорами для боковых несущих балок,
к которым крепились стропила. Возможно также, что эти столбы служили
для придания дополнительной устойчивости глинобитным стенам здания.
Такая конструкция перекрытия предполагает наличие двускатной крыши,
прослеживаемой и на большинстве полуземлянок Иволгинского городища.
В северо-восточном углу здания находилась печь, сложенная из гранит-
ных плит. От нее вдоль северной и западной стен здания прослеживались
остатки отопительного канала, от которого сохранились вертикально стоя-
щие и беспорядочно лежащие плоские гранитные плиты.

116
Вход в здание находился в южной стене здания, ближе к юго-восточному
углу и был обозначен с двух сторон деревянными столбами, от которых со-
хранились нижние части.
Вокруг здания со всех четырех сторон прослежены остатки глинобит-
ных стен с проходом в юго-западной части. Эти стены отстояли от стен зда-
ния с северной стороны на 1,55 метра; с восточной стороны на – 1,55 метра;
с западной стороны на – 1,70 метра; с южной стороны на – 1,50 метра и, по-
вторяя в целом его контуры, образовывали в плане подквадратной формы
своеобразный внутренний дворик-коридор. Проход в этот «дворик» обрам-
ленный с двух сторон стенками, выходя за пределы общего квадратного пла-
на, тянулся к югу в виде коридора на восемь метров (Данилов 1998, с.111-114;
Приложение, рис. 4, 2. он же 2005 с. 66, рис. 2).
На городище Тэрэлжин Дэрэвэлжин просматриваются остатки четырех
зданий в виде холмов разных размеров, высотой от одного до двух метров.
Самое большое здание находится примерно посередине городища. К северо-
западу от него находится здание меньших размеров, соединенное с большим
невысоким расплывшимся валом, напоминающим остатки перехода или га-
лереи. К западу от большого здания расположены остатки еще одного зда-
ния, равного ему по высоте, но уступающего по размерам. К западу от него
расположено небольшое всхолмление, соединенное с ним невысоким «Г»-
образным в плане валом, также напоминающим переход. Таким образом,
здания были связаны между собой попарно, то есть на городище прослежи-
вается как бы два комплекса, каждый из которых состоит из двух зданий. На
поверхности всех отмеченных холмов встречаются обломки черепиц. Такая
же черепица, но в меньших количествах находится на всей площади городи-
ща. Почти на всех зданиях видны следы старых раскопок и шурфов, произ-
веденных во время обследования городища Х. Пэрлээ.
Раскопки самого большого здания длиной 60 м, шириной 30 м и высо-
той около 2 м выявили существование своеобразного пола-подстилки из
чистой глины, настилавшегося на материковой почве. На ней сооружалась
платформа из глины, перемешанной с щебнем, дресвой и песком. Именно на
поверхности этой платформы было найдено большое количество черепицы,
оказавшейся здесь при разрушении здания. Здание было окружено галечной
дорожкой, шириной до одного метра. Гальки размером 7-10 см были плотно
уложены и, возможно, скреплены глинистым, цементирующим раствором.
Внутри здания встретились остатки отопительной системы, сложенной из
каменных, необработанных плит. На глубине 30-40 см посередине здания,
на гребне обнаружили конструкции из деревянных плах с выкладками из
окатанных галек.
Функциональное назначение городищ предварительно определялась
как по характеру остатков сооружений, так и по количеству и составу арте-
фактов, найденных при раскопках. Так Иволгинское городище по наличию
земледельческих орудий, остатков злаков, следов ремесленного производства
условно определяется как поселок ремесленников и земледельцев. Городище
Баян Ундэр и, возможно, поселение близ Абакана можно будет позициони-
ровать как резиденции определенного уровня правителей, так как здания
на этих поселениях резко выделяются на окружающем фоне. При раскопках
здания на городище Тэрэлжин Дэрэвэлжин основными находками являлись

117
фрагменты черепицы. Почти не встречались кости животных, фрагменты
керамики и различных бытовых предметов, являющихся непременными
при раскопках стационарных поселений. Это обстоятельство и наличие от-
дельных деталей, в частности, галечная дорожка и конструкции из дерева и
галечных выкладок склоняют нас к мысли, что, возможно, раскапываемое
здание было культовым и могло исполнять функции храма. Это не более чем
гипотеза, подтвердить или опровергнуть которую будет возможно только
при продолжении изучения памятника.
Таким образом, можно констатировать, что проведенные исследователя-
ми раскопки хуннских городищ выявляют достаточно интересную картину.
Выясняется, например, что существовали поселки земледельцев и ремеслен-
ников, игравших определенную роль в экономике. Одни из городищ можно
интерпретировать как резиденции различного уровня правителей, сведения
о титулах и степени властных полномочий которых содержатся в письмен-
ных источниках. На отдельных городищах выявлены постройки, которые по
отдельным признакам можно признать культовыми, храмовыми зданиями.
Кроме укрепленных городищ выявляются неукрепленные поселения, роль
которых в экономической и политической жизни еще предстоит выяснить.
То есть в результате изучения довольно незначительного количества раско-
панных памятников выявляются различные по функциональному назначе-
нию городища, показывающие сложную структуру хуннского общества.

Литература
Давыдова А.В. Иволгинский археологический комплекс. – Т. 1. Ивол-
гинское городище. – СПб., 1995.
Давыдова А.В. Новые данные о поселении хунну в Дуренах. // Археоло-
гические открытия. – М., 1980.
Данилов С.В., Жаворонкова Т.В. Городище Баян Ундэр – новый памят-
ник хунну в Забайкалье // Культуры и памятники бронзового и раннего же-
лезного веков Забайкалья и Монголии. – Улан-Удэ, 1995. – С. 26-36.
Данилов С.В. Раскопки здания на хуннском городище Баян Ундэр в
Джидинском районе Республики Бурятия // Археология и этнология Дальне-
го Востока и Центральной Азии. – Владивосток, 1998. – С. 111-114.
Данилов С.В. Наземные здания хуннов // Вестник НГУ. – Т.4, вып. 5. –
Новосибирск, 2005. – С. 65-70.
Евтюхова Л.А. Развалины дворца в «земле Хягас» // КСИИМК, вып.
XXI. – М., 1947. – С. 79-85.
Евтюхова Л.А., Левашева В.П. Раскопки китайского дома близ Абакана
// КСИИМК. – Вып. XII. – М., 1946. – С. 72-84.
Кызласов Л.Р. Гуннский дворец на Енисее. – М., 2001.
Сосновский Г.П. Нижне-Иволгинское городище // Проблемы истории
докапиталистических обществ. – № 7-8. – М., 1934 – С. 150-156.
Пэрлээ Х. К истории древних городов и поселений Монголии // Совет-
ская археология. – № 3. – М., 1957 – С. 43-53.
Пэрлээ Х. Монгол ард улсын эрт, дундад уеийн хот суурины товчоон. –
Улаанбатаар, 1961.

118
П.К. Дашковский

Алтайский государственный университет, г.Барнаул, Россия

Начальный этап формирования


религиозной элиты у кочевников
Центральной Азии: к постановке проблемы1
Общественная организация кочевников Центральной Азии — одно из
перспективных направлений развития социальной археологии в нашей стране
на протяжении последних двадцати лет. За этот период на основе комплекса
разнообразных письменных, археологических, иконографических, этнографи-
ческих, лингвистических источников изучены особенности социальной исто-
рии многих кочевых народов эпохи поздней древности и средневековья. Осо-
бое внимание исследователи в последние годы уделяют изучению роли элиты
в обществе номадов. Это связано как с новыми открытиями и исследованием
элитных («царских») погребально-поминальных комплексов в степной полосе
Евразии, так и методологическим плюрализмом, предоставившем дополнитель-
ные возможности для развития кочевниковедения.
Существует обширная социологическая, политологическая и историческая
библиография, посвященная изучению процессов формирования и функцио-
нирования элит (см обзор: Ашин, 1985; Радаев, Шкаратан, 1996: 166-183; Ашин,
Понеделков, Игнатов, Старостин, 1999; Крушанов, 2001 и др.). В последние годы
в отечественной науке активно разрабатывается данная проблематика и в отно-
шении древних и средневековых народов. При этом особое внимание обраща-
ется не только на письменные, но и на археологические данные (Зданович, 1997;
Тишкин, 2005; Дашковский, 2005 и др.). Несмотря на дискуссионность отдель-
ных положений «теорий элит», тем не менее, исследователи отмечают, что ко-
личество элит в социуме может быть столь же многообразным, как и областей
общественной жизни (Радаев, Шкаратан, 1996: 166-183). В этой связи, вполне
оправдано выделение политических, экономических, военных, профессиональ-
ных элит, которые тесно взаимосвязаны между собой, хотя это и не исключает
их соперничество. Важно отметить, что в архаичных, средневековых и традици-
онных обществах большую роль играла религиозная элита (священнослужите-
ли, жречество и т.п.) (Полосин, 1999: 145-148). Это связано с тем, что указанное
социальное объединение в отличие от других элит состояло на службе обще-
ства, следовательно, являлось его служащим и должно было действовать исклю-
чительно на благо всех его членов, а не отдельных группировок (Вебер, 1994:
99). В то же время, надо признать, что история знает примеры, когда предста-
вители религиозной элиты выступали в интересах отдельных лиц, группировок
и партий. В целом религиозная элита включает в себя наиболее влиятельных и
авторитетных религиозных деятелей, которые могут обеспечивать отправление
значимых ритуалов, участвовать в разработке догматики вероучения и обряд-
________________________________
1
Работа выполнена при финансовой поддержке Фонда Президента РФ (проект №МК-132.2008.6,
тема «Формирование и эволюция мировоззренческих систем в контексте культурно-исторических
и этнополитических аспектов развития кочевников Южной Сибири в эпоху поздней древности и
раннего средневековья» и РГНФ-МинОКН Монголии (проект №08-01-92004а/G, «Этносоциальные
процессы и формирование синкретичных мировоззренческих систем у кочевников Алтая и Северо-
Западной Монголии»).

119
ности, а также оказывать влияние на отдельные нерелигиозные направления
развития государства. Некоторые представители религиозной элиты могут об-
ладать чертами харизматического лидера, что дополнительно усиливает их ав-
торитет в обществе.
Формирование религиозной элиты у кочевых народов Центральной Азии,
вероятно, началось еще в скифскую эпоху (Дашковский, 2005). Именно в это
время наметилась тенденция к сложению особой группы священнослужите-
лей, хотя основная масса культовых действий по-прежнему отправлялась в
семейно-родовых коллективах главами больших семей и кланов. Такие священ-
нослужители принимали участие при совершении наиболее сложных и значи-
мых ритуалов, например, при погребении правителя, возведении масштабных
погребально-поминальных комплексов, бальзамировании, нанесении татуиро-
вок и других мероприятиях (Тишкин, Дашковский, 2003: 230). Применительно
к этому времени выявлено несколько специфичных погребений служителей
культа (Полосьмак, 2001: 279-281; Тишкин, Дашковский, 2003: 227 — 229 и др.),
хотя сохраняется дискуссия относительно критериев для их выделения. Основ-
ная трудность выявления погребений священнослужителей обусловлено тем,
что у номадов одни и те же предметы могли носить полисемантичный характер,
т.е. использоваться как в обыденной, так и обрядовой жизни. Важно также от-
метить, что уже в скифское время правитель рассматривался как сакрализован-
ная персона (Акишев, 1984; Дашковский, 2007 и др.). Кроме того, он обладал
не только высшей военной и административной, но и религиозной властью. В
то же время его участие в крупных религиозных мероприятиях носило, веро-
ятно, формальный мировоззренческий характер, поскольку он рассматривался
как олицетворение единства, гармонии социального и космического порядка.
Однако, несмотря на это обстоятельство, «вождь» кочевников, также как и свя-
щеннослужители наиболее важных культов, входил в состав формирующейся
религиозной элиты.
В последующий гунно-сарматский период процесс развития особой ка-
тегории служителей культа продолжился. Китайские письменные источники
(Материалы по истории…, 1968: 40 — 41; Материалы по истории…, 1973: 22,
120; Бичурин, 1998: 50, 341) свидетельствуют, что в процессе совершения ре-
лигиозных обрядов, жертвоприношений принимали участие шаньюй, высшая
аристократия, собираемая на съезды, и т.н. «шаманы».
Священнослужитель, как и правитель, обеспечивал стабильность обще-
ства, однако сфера его влияния в сакральном мире совершенно иная, нежели
у представителя светской власти. Примечательно, что с гунно-сарматского вре-
мени и в последующий тюрко-монгольский период (VI-XIII вв. н.э.) в кочевом
мире окончательно формируется мифологическое обоснование легитимности
власти правителя и его клана. Шаньюй, облачённый харизмой, одним своим су-
ществованием давал социуму покровительство небесных, «светлых» сил, тогда
как шаман (служитель культа) обеспечивает процветание общества в силу свое-
го избранничества в мире духов (Дашковский, Мейкшан, 2008).
В связи с рассмотрением феномена религиозной элиты у кочевников необ-
ходимо коснуться вопроса о возможном распространении миссионеров в Цен-
тральной Азии в гунно-сарматское время. В данном случае речь идет о знаком-
стве номадов с буддизмом, хотя многие вопросы, связанные с начальным этапом
деятельности данной конфессии в Центральной Азии, особенно среди хунну,

120
остаются дискуссионными. Имеются данные китайских источников о том, что
некоторые кочевые правители в указанный период не только интересовались
литературой и учением этой конфессии, но и носили имена, которые символи-
зировали поддержку Будде (Сухбатор, 1978: 65 — 68). Так, согласно письменным
источникам в 419 г. н.э. монах Фа Го объявил императора тобасской династии
Вэй Тай-цзу Буддой (Кычанов, 1997: 64). До этого момента у представителей
тобасской династии, начиная с Тоба-Гуя, господствовал титул императора и
сына Неба (Бичурин, 1998: 179), которые он принял после успешных военно-
политических действий. Этот факт еще раз подтверждает, что инициатором
распространения буддизма среди сяньбийцев, как и других кочевых народов
были правители и окружающая элита. Возможность проникновения отдельных
религиозных идей и миссионеров в кочевую среду косвенно подтверждается
тем, во II-III вв. н.э. из Средней Азии в Восточный Туркестан и далее в Китай
стали регулярно в большом количестве направляться последователи буддизма,
хотя отдельные проповедники попадали сюда и ранее (Восточный Туркестан…,
1992: 441 и др.). В конечном итоге в IV-V вв. н.э. буддизм достаточно хорошо
закрепился в указанных регионах, с которыми номады постоянно взаимодей-
ствовали. В период господства в Центральной Азии Жужанской империи дея-
тельность буддийких миссионеров усилилась. В источниках имеются сведения,
прямо указывающие на наличие представителей этой конфессии в окружении
правящей элиты номадов. Так, один из памятников письменности сообщает о
подарке китайскому императору статуи Будды, преподнесенную от имени пра-
вителя жужаней Чэуна буддийким священником (Бичурин, 1998: 78).
Примечательно, что во многих государствах Средней и Центральной Азии,
а также в Китае, правящая элита в эпоху поздней древности и средневековья ак-
тивно поддерживала буддийких миссионеров, организацию общин и строитель-
ство храмов. При этом правители часто стремились использовать положения
вероучения для обоснования сакрализации своих персон и власти (Мартынов,
1972: 6 — 7; Скрынникова, 1988 и др.). Более того, известны случаи привлечения
буддистких проповедников в качестве государственных советников и даже по-
тенциальных регентов (Восточный Туркестан…, 1992: 475).
Кроме буддийких миссионеров в состав религиозной элиты могли входить
и представители других конфессий, приближенные к правителям кочевни-
ков. Примечательно также, что элементы погребального обряда элиты хунну,
исследованные на могильнике Ноин-Ула, по мнению некоторых ученых име-
ют определенное соответствие в китайской традиции погребения эпохи Хань
(Филиппова, 2005: 17, 19). Более того, именно китайские мастера принимали
непосредственное участие в сооружении погребальных камер, изготовление и
украшение специфичных гробов для хуннуской элиты, в т.ч. шаньюев (Руденко,
1962: 21-22). Отмеченные особенности погребального обряда хунну подтверж-
даются и результатами последних исследований элитного кургана на некрополе
Ноин-Ула (Полосьмак, Богданов, Цэвэндорж, 2006). Статус таких иноплемен-
ников, несомненно, был очень высок, поскольку в противном случае их не до-
пустили бы до совершения такого важного обряда, как погребение кочевника,
особенно шаньюя.
Важно отметить, что при изучении рассматриваемой тематики в отноше-
нии гунно-сарматского времени, как и предшествующего периода, сохраняется
проблема выявления погребений служителей культа и ритуальных предметов.

121
Так, А.В. Тиваненко приводит сведения об одном разрушенном хуннуском по-
гребении близ Цаган-Усуна в котором кроме прочих предметов, обнаружено
108 каменных бус, составляющих буддийские четки (Тиваненко, 1994: 51-53).
К сожалению, материалы этого погребения не опубликованы и окончательно
не атрибутированы. Кроме того, среди захоронений хунну на Иволгинском и
Дырестуйском могильниках исследователи выделяют некоторые специфичные
погребения женщин с более высоким социальным статусом (Давыдова, 1996: 29;
Миняев, 1998 и др.). Примечательно, что именно в ряде женских захоронений
обнаружены бронзовые пряжки-пластины с изображением борьбы зверей. Ин-
тересно, что такие пряжки выявлены в захоронениях женщин, средний возраст
которых на момент смерти составлял 50-60 лет (Давыдова, 1996: 106 и др.). Важ-
но также отметить, что аналогичные предметы встречаются в погребениях жен-
щин булан-кобинской культуры Алтая, испытавшей сильное влияние хуннуской
культурной традиции (Тишкин, 2005). Более того, как раз в таких захоронениях
в Горном Алтае известен случай находки каменного алтарика (жертвенника) и
сопроводительное захоронение лошади (Тишкин, Горбунов, 2003). Каменные
алтарики и сопроводительные захоронения лошадей в женских погребениях в
совокупности с некоторыми другими признаками рассматриваются в качестве
определенных маркеров при выделении погребений служителей культа у нома-
дов в скифскую эпоху. В то же время, в полной мере интерпретировать отмечен-
ные выше показатели в качестве индикаторов погребений священнослужителей
у хунну и «булан-кобинцев» преждевременно, так как необходимы дальнейшие
изыскания в этой области.
В связи с рассмотрением указанной проблематики следует обратить вни-
мание на определенные перспективы в изучении различных культовых по-
строек, которые в письменных источниках иногда упоминаются как храмы,
молельники, святилища и т.п. (Материалы по истории…, 1973: 22; Бичурин,
1998: 78 и др.). Особую дискуссию среди исследователей вызывают сведения
об особом религиозном центре Лунчане (Материалы по истории…, 1968: 40;
Бичурин, 1998: 50 и др.). Археологические данные в определенной степени до-
полняют сведения письменных источников относительно сакральных объектов
у хунну. В частности, А.В. Тиваненко отмечал, что «все хуннуские городища с
ограниченным числом внутренних построек следует рассматривать как храмо-
вые комплексы, обслуживаемые штатом жрецов, живших за пределами стен в
легких жилищах (юртах), либо как храмы внутри поселений, как это практи-
ковалось у всех центрально-азиатских народов в эпоху средневековья» (Тива-
ненко, 1994: 42-43). Несмотря на то, что вывод ученого достаточно категоричен
и дискуссионен, особенно в отношении выделения жречества как социального
института, тем не менее, под ним есть некоторые реальные основания. Так, на
Иволгинском городище были найдены лопатки для гадания (Давыдова, 1995:
30), широко использовавшиеся в религиозной деятельности. Другой интерес-
ной находкой, обнаруженной на Нижнеиволгинском городище, является по-
ходный бронзовый буддийский алтарь с надписью 441 г. н.э. Он был изготовлен
для ханского императора, предпринявшего карательный поход против кочев-
ников (Тиваненко, 1994: 65-69). Кроме того, при изучении городищ Гуа-Дов,
Тэрэлжийн-дэрэвэлжин-газар, Баруун-Байдалинг в Монголии, хотя широко-
масштабных раскопок, судя по всему, не проводилось, были зафиксированы ал-
тари для жертвоприношений, различные подсобные помещения (например, для

122
хранения онгонов), но при этом отсутствовали бытовые предметы (Тиваненко,
1994: 41-42). В дальнейшем непосредственно раскопки на этих памятниках по-
зволят существенно прояснить вопрос хронологии и назначения ряда постро-
ек, которые во многом гипотетически интерпретируются исследователями как
«храмы». В этой связи определенный интерес представляют результаты изуче-
ния материалов из Ташебинского городка и дворца наместника хунну в Саяно-
Алтайском нагорье. В процессе интерпретаций артефактов Л.Р. Кызласов отме-
чал, что один из залов дворца мог использоваться как молельня, где находился
переносной алтарь-жертвенник, на месте которого выявлен мощный прокал.
При исследовании этого памятника обнаружен ряд предметов, имеющих пря-
мое отношение к религиозным традициям древнего населения хуннуского пе-
риода: бронзовые маскароны в виде гениев-хранителей, глиняная личина и др.
(Кызласов, 2006: 202-203).
Таким образом, приведенные материалы позволяют сделать предваритель-
ный вывод о том, что основу религиозной элиты в эпоху поздней древности
составляли священнослужители, отправляющие наиболее важные обряды,
клан правителя и его окружение (вожди племен или старейшины). В отличие от
скифской эпохи в гунно-сарматское время в религиозную элиту стали входить и
миссионеры, особенно приближенные к окружению кочевого правителя. Кроме
того, судя по письменным источникам, заметно более активное привлечение к
участию в значимых обрядах политического окружения шаньюев. Именно во-
енная и политическая элита часто становилась носителем нового религиозного
мировоззрения.
Имеющиеся данные о разнообразных формах жертвоприношений, ма-
гии, мантике, погребально-поминальных комплексах и культовых сооруже-
ниях (святилища, храмы) свидетельствуют о наличии сложной религиозно-
мифологической системы и дальнейшей тенденции формирования и развития
особой категории служителей культа. Такие лица, безусловно, являлись носите-
лями важной сакральной информации и могли оказывать определенное влия-
ние на политические события в кочевой империи. Однако в силу специфики
социально-политической организации номадов, образа жизни и исторических
процессов в эпоху поздней древности, сформировавшаяся религиозная элита
не могла трансформироваться в корпоративную социальную группу профес-
сионального жречества. Кроме того, многие религиозные обряды, прежде всего
погребально-поминального цикла, у основной массы кочевников на протяже-
нии всего периода отправлялась в семейно-родовых коллективах главами боль-
ших семей и кланов.

Литература
Акишев А.К. Искусство и мифология саков. — Алма-Ата, 1984. — 176 с.
Ашин Г.К. Современные теории элиты: критический очерк. — М., 1985. — 256 с.
Ашин Г.К., Понеделков А.В., Игнатов Е.Г., Старостин А.М. Основы по-
литической элитологии: Учеб. пособие. — М., 1999. — 304 с.
Бичурин Н.Я. Собрание сведений о народах, обитавших в Средней Азии, в
древние времена. — Алматы, 1998. Ч. 1. LLXIV — 390 с.
Вебер М. Социология религий (типы религиозных обществ) // Избранное.
Образ общества. — М., 1994. — С. 78 — 308.
Восточный Туркестан в древности и раннем средневековье. — М., 1992. — 687 с.

123
Давыдова А.В. Иволгинский археологический комплекс. Иволгинское го-
родище. — СПб., 1995. — Т.1. — 94 с.: ил.
Давыдова А.В. Иволгинский археологический комплекс. Иволгинский мо-
гильник.– СПб., 1996. — Т. 2. — 176 с.
Дашковский П.К. Формирование элиты кочевников Горного Алтая в скифскую
эпоху // Социогенез в Северной Азии. — Иркутск, 2005. — Ч.1. С. — 239 — 246.
Дашковский П.К. Сакрализация правителей кочевых обществ Южной Си-
бири и Центральной Азии в древности и средневековье // Известия АГУ. Серия
история. — Барнаул, 2007. — №4. — С. 46 — 52.
Дашковский П.К., Мейкшан И.А. Актуальные проблемы изучения
мировоззрения хунну Центральной Азии // Время и культура в археолого-
этнографических исследованиях древних и современных Западной Сибири
и сопредельных территорий: проблемы интерпретации и реконструкции. —
Томск, 2008. — С. 278 — 282.
Зданович Д.Г. Синташтинское общество: социальные основы «квазигород-
ской» культуры Южного Зауралья эпохи средней бронзы. — Челябинск, 1997.
Крушанов А.А. Элиты теории // Философский словарь. — М., 2001. — С.
684 — 685.
Кызласов Л.Р. Городская цивилизация Срединной и Северной Азии. Исто-
рические и археологические исследования. — М., 2006. — 360 с.
Кычанов Е.М. Кочевые государства: от гуннов до маньчжуров. — М., 1997.
— 319 с.
Мартынов А.С. Представления о природе и мироустроительных функци-
ях власти китайских императоров в официальной традиции // Народы Азии и
Африки. — 1972. — № 5.
Материалы по истории сюнну (по китайским источникам) / Введ., пер. и
прим. В.С. Таскина. — Вып.1. — М., 1968. — 239 с.
Материалы по истории сюнну (по китайским источникам) / Введ., пер. и
прим. В.С. Таскина. — Вып.2. — М., 1973. — 250 с.
Миняев С.С. Дырестуйский могильник. — СПб., 1998. — 233 с.
Полосин В.С. Миф. Религия. Государство. Исследование политической ми-
фологии. — М., 1999. — 440 с.
Полосьмак Н.В. Всадники Укока. — Новосибирск, 2001. — 336 с.
Полосьмак Н.В., Богданов Е.С., Цэвэндорж Д. Раскопки кургана хунну
в горах Ноин-Ула, Северная Монголия // Проблемы археологии, этнографии,
антропологии Сибири и сопредельных территорий. — Новосибирск, 2006. —
Т.XII. — Ч.1.
Радаев В.В., Шкаратан О.И. Социальная стратификация. — М., 1996. — 318 с.
Руденко С.И. Культура хуннов и ноинулинские курганы. — М.; Л., 1962.
Скрынникова Т.Д. Роль буддизма в формировании политических идей в
Монголии (XIII-XVII вв.) // Методологические аспекты изучения истории ду-
ховной культуры Востока. — Улан-Удэ, 1988.
Сухбатар Г. К вопросу о распространении буддизма среди ранних кочев-
ников Монголии // Археология и этнография Монголии. — Новосибирск, 1978.
— С. 61 — 71.
Тиваненко А.В. Древние святилища Восточной Сибири в эпоху раннего
средневековья. — Новосибирск. 1994. — 150 с.
Тишкин А.А. Элита в древних и средневековых обществах скотоводов Ев-

124
разии: перспективы изучения данного явления на основе археологических ма-
териалов // Монгольская империя и кочевой мир. — Улан-Удэ, 2005. — Кн.2.
— С. 43 — 56.
Тишкин А.А., Горбунов В.В. Исследование погребально-поминальных па-
мятников кочевников в Центральном Алтае // Проблемы археологии, этногра-
фии, антропологии Сибири и сопредельных территорий. — Новосибирск, 2003.
— Т.IX, Ч.I. — С. 488 — 493.
Филиппова И.В. Культурные контакты населения Западного Забайкалья,
Южной, Западной Сибири и Северной Монголии с ханьским Китаем в скифское
и гунно-сарматское время (по археологическим источникам): Автореф. дис. ...
канд. ист. наук. — Новосибирск, 2005.

П.К. Дашковский, И.А. Усова

Алтайский государственный университет, г. Барнаул, Россия

Реконструкция женского головного


убора из могильника Пазырыкской
культуры Ханкаринский дол1
В течение нескольких лет Краснощековская археологическая экспедиция
АГУ проводит изучение могильника пазырыкской культуры Ханкаринский дол,
расположенного в Краснощековском районе Алтайского края (Дашковский,
Тишкин, 2006; Дашковский, Тишкин, Тур, 2005 и др.). Предварительный анализ
материалов раскопок и результаты радиоуглеродного исследования позволили
отнести памятник к IV-нач. III в. до н.э. (Тишкин, Дашковский, 2007). В 2008 г.
исследован самый большой на данном памятнике курган (№15) пазырыкской
культуры, диаметр которого составлял 14,25 м, а высота 0,75 м. В нем была
похоронена женщина 35-40 лет с сопроводительным захоронением лошади.
Из погребального инвентаря обнаружено: бронзовое зеркало, гривна, покры-
тая золотой фольгой, железный нож, удила, шпильки, золотые серьги, костя-
ная подпружная пряжка, каменная курильница, керамический сосуд, «мясная
пища». Уникальной находкой оказался головной убор, реконструкции которого
и посвящена настоящая публикация.
Следует отметить, что в археологических памятниках кочевников Южной
Сибири и Центральной Азии головные уборы, изготовленные из органических
материалов, сохраняются в редких случаях. В большинстве случаев только нали-
чие золотых аппликаций в непотревоженном виде на остатках головного убора
позволяет восстановить его конструкцию и форму. В связи с этим убор-парик
из женского погребения №15 могильника Ханкаринский дол демонстрирует
свою уникальность, благодаря большому количеству аппликаций из золотой

________________________________
1
Работа выполнена при финансовой поддержке Фонда Президента РФ (проект №МК-132.2008.6,
тема «Формирование и эволюция мировоззренческих систем в контексте культурно-исторических
и этнополитических аспектов развития кочевников Южной Сибири в эпоху поздней древности и
раннего средневековья») и РГНФ-МинОКН Монголии (проект №08-01-92004а/G, «Этносоциальные
процессы и формирование синкретичных мировоззренческих систем у кочевников Алтая и Северо-
Западной Монголии»).

125
1 2

Рис. Реконструкция женского головного убора из могильника


Ханкаринский дол

фольги, представленных в виде фигурок оленя, грифона, баранов и спиралевид-


ного узора (рис.). Кроме этого, в районе шеи были обнаружены бронзовая грив-
на, обложенная золотой фольгой, и две серьги. Недалеко от гривны находились
четыре пары аппликаций из золотой фольги, имеющие форму «запятой» (6 экз.)
и ромба (2 экз.). Возможно, они крепились на вороте верхней плечевой одежды
с двух сторон, поскольку на каждой из аппликаций имелись отверстия для при-
шивания их к одежде.
В районе черепа зафиксированы следы высокого головного убора в виде
черного пятна с элементами золотой фольги из целых волнообразных полосок,
которые симметрично с двух сторон располагались по кромке высокого навер-
шия и у его основания. Высота сооружения достигала 35,5 см. На правой сторо-
не нижней части головного убора по центру находился необычный, декоративно
оформленный орнамент из листового золота, основным мотивом которого был
растительный. Здесь также преобладают другие комбинации, характерные для
изобразительного искусства кочевников скифской эпохи Алтая: мотив «запятой»,
пальметок, розеток, «оленьего рога» (Руденко, 1960: 245–272). Основной компо-
зицией орнамента, состоящего из симметрично расположенных двух S-образных
фигур с ромбовидной прорезью в центре, возможно, является стебель цветка с
бутоном и двухлепестковыми листьями по краям (рис. -б). Схожий по форме, но
не по композиционным элементам листовидный орнамент являлся украшением
конского снаряжения из Туэктинского кургана (Руденко, 1960: 252, рис. 130 ч).
На уборе-парике с правой стороны были обнаружены хорошо сохранив-
шиеся сдвоенные головы баранов из золотой фольги в количестве восьми экзем-
пляров, четыре одиночных головки горного барана располагались слева (рис. -а).
Аппликации размещались по всей длине головного убора и шли вертикальным
рядом. Местоположение нескольких одиночных головок горных баранов в общей
структуре убора определить сложно, поскольку они хаотично располагались в

126
нижней части головного убора справа. Возможно, изделия являлись частью на-
косников, материалом для которого, кроме дерева (Полосьмак, 2001: 145; Кубарев,
1991: 113), могла служить ткань. В частности, накосники из шелка были встрече-
ны в ноин-улинских погребениях хунну (Руденко, 1962: 44, таб. XIX, 1).
В налобной части убора было обнаружено своеобразное навершие, выпол-
ненное в виде деревянной головы орлиного грифона со звериными ушами, об-
ложенное золотой фольгой. Фигурка мифического животного могла крепиться
либо в основании женской прически, либо верхнего головного убора (войлоч-
ный колпак с полями) при помощи шпильки, фрагменты которой не сохрани-
лись. Фигурки хищных птиц (орлов), копытных являлись более распространен-
ным средством украшения женских и мужских головных уборов пазырыкского
населения, нежели использование в качестве навершия изображений грифонов.
В искусстве кочевников обычно противопоставлялись образы животных Верх-
него и Нижнего уровней в трехчленной структуре мира, что находит отражение
в их расположении на предметах костюма (одежда, головной убор). Изображе-
ния оленей, горных баранов, козлов, лошадей, орлов являлись непременным
атрибутом сакрализованного головного убора, в то время как образ грифона
(гриф) украшал подол одежды, что свидетельствует о его соотнесении к симво-
лам сакрального низа, смерти (Кубарев, 1991: 157 — 159).
В районе черепа на парике женщины, погребенной в кургане №15, най-
дено две шпильки из железа, шаровидные дольчатые навершия которых были
покрыты листовым золотом. Шпильки располагались рядом с разрозненными
головами баранов. Это может свидетельствовать либо о креплении при помощи
заколок косы женщины к убору-парику, либо к накосникам. Шпильки, найден-
ные в курганах Юстыда и Уландрыка также конструктивно были связаны с на-
косниками. (Кубарев, 1991: 111).
На вершине женского убора-парика находилась деревянная фигурка оленя
высотой 5 см, обложенная золотой фольгой. Фигурка животного со вставными
ушами, ветвистыми рогами и сведенными к центру основания ногами, прикре-
плялась к прическе деревянной палочкой-каркасом, фрагменты которой были
найдены в парике. Вместе с навершием высота головного убора составляла 39,5
см (рис.). Аналогичные длинные шпильки с навершием в виде стоящего оле-
ня зафиксированы при исследовании кургана Аржан (могила №5) и объекта
№2 могильника Уландрык-IV (Чугунов, Парцингер, Наглер, 2002: 120; Кубарев,
1987: 96 и др.). Такие предметы закрепляли узел, полученный при связывании
косы женщины с искусственной косой (Кубарев, 1987: 96).
Исходя из расположения элементов украшения женского головного убора,
можно предположить, что он представлял собой высокое сооружение, основу
которого составляло, вероятно, углисто-глинистое вещество, волосы, войлок,
ткань. Аналогичный по своим морфологическим показателям головной убор-
парик обнаружен при исследовании захоронения женщины в кургане №1 мо-
гильника Ак-Алаха-3 (Полосьмак, 2001; Полосьмак, Баркова, 2005).
Навершие, судя по сохранившейся черной краске, могло быть изготовле-
но из войлока, обтянутого шерстяной тканью, которой покрывалась нижняя
часть головного убора. На навершие вертикально в ряд нашивались одиноч-
ные и сдвоенные аппликации головок горных баранов, которые крепились при
помощи отверстий, расположенных на них. Палочка-каркас с фигуркой оленя
наверху проходила через весь головной убор, что делало его устойчивым при

127
ходьбе. Кроме этого, вся конструкция держалась благодаря нескольким шпиль-
кам, которые закрепляли парик на затылке и по бокам головы. По краям убора
шла тонкая полоска золотой фольги в виде волнообразного орнамента, конец
одного из которых переходил в нижнюю часть парика. Растительный орнамент
и разрозненные одиночные головки горных баранов были прикреплены на
ткань, которая покрывала волосы женщины. Сооружение в основании головно-
го убора украшала головка грифона. По вороту верхней плечевой одежды были
нашиты аппликации, выполненные в форме ромбов и запятых.
Учитывая масштабность кургана №15 в сравнении с другими исследован-
ными объектами пазырыкской культуры на могильнике Ханкаринский дол, а
также сопроводительное захоронение и состав инвентаря, можно предвари-
тельно отметить высокий социальный статус погребенной женщины. Дальней-
шие изучения семантики головного убора и других признаков погребального
обряда пазырыкской культуры позволят расширить представления о мировоз-
зрении и социальной организации кочевников.

Литература
Дашковский П.К., Тишкин А.А. Ханкаринский дол — памятник пазырык-
ской культуры в Северо-Западном Алтае // Современные проблемы археологии
России: Мат. Всерос. археол. съезда. — Новосибирск, 2006. Т. II. — С. 20 — 22.
Дашковский П.К., Тишкин А.А., Тур С.С. Вторичные погребения в курга-
нах скифского времени на памятнике Ханкаринский дол // Западная и Южная
Сибирь в древности. — Барнаул, 2005. — С. 62 — 68.
Кубарев В.Д. Курганы Уландрыка. — Новосибирск, 1987. — 301 с.
Кубарев В.Д. Курганы Юстыда. — Новосибирск, 1991. — 190 с.
Полосьмак Н.В. Всадники Укока. — Новосибирск, 2001. — 336 с.
Полосьмак Н.В. Костюм и текстиль пазырыкцев Алтая (IV — III вв. до н.э).
— Новосибирск, 2005. — 232 с.
Руденко С.И. Культура населения Центрального Алтая в скифское время.
— М.; Л., 1960. — 361 с.
Руденко С.И. Культура хуннов и ноинулинские курганы. — М.; Л., 1962. — 203 с.
Тишкин А.А., Дашковский П.К. Результаты радиоуглеродного датирова-
ния памятников пазырыкской культуры Ханкаринский дол и Яломан-III // Ра-
диоуглерод в археологических и палеоэкологических исследованиях. — СПб.,
2007. — С. 291 — 299.
Чугунов К.В, Парцингер Г, Наглер А. Элитное погребение эпохи ран-
них кочевников в Туве (предварительные публикации полевых исследований
российско-германской экспедиции в 2001 г.) // Археология, этнография и антро-
пология Евразии СО РАН. — 2002. — №2. — С. 115 — 126.

128
П.В. Дриевский

ГУК АЭМ «Тальцы», г.Иркутск, Россия

Ориентировочные знаки — указатели


охотников в тайге
Основным видом таёжного промысла на территории Байкальской Сиби-
ри долгие годы являлась охота, обусловливающая кочевую жизнь для освоения
новых охотничьих территорий в погоне за зверем. Все виды хозяйственных
построек таёжной зоны исходили из целесообразности жизнеобеспечения в
данных климатических условиях плюс преобладания высокой мобильности,
необходимой для охотников. Опасности и стрессовые ситуации вырабатывали
на протяжении веков в человеке-охотнике определённые стереотипы поведе-
ния, черты характера, навыки. Догнать, настичь и убить зверя, при этом самому
не стать жертвой, приспособиться к суровым условиям — вот задачи, которые
постоянно должен решать охотник-промысловик. Очень важную роль в этом
играет умение ориентироваться, определять своё местоположение и дорогу к
тому месту, куда ты хочешь дойти. Ландшафт таёжной местности труднопро-
ходимый. На пути охотника ждут гари и заросшие кустарником непроходимые
дороги, мари, ручейки и быстрые реки, крутые склоны и скалистые хребты.
Ещё задолго до прихода казаков коренные жители осваивали таёжные про-
странства Байкальской Сибири. Огромнейшие территории заселяли эвенки,
главным занятием которых была охота. Этот народ назвали «следопытами тай-
ги». Умение хорошо ориентироваться на местности по различным природным
признакам было у эвенка «в крови», т.е. передавалось на генетическом уровне
и вырабатывалось с детских лет. Эвенк-охотник обладал отличной визуальной
памятью, ему достаточно было одного раза побывать в незнакомом месте, что-
бы в следующий раз безошибочно указать дорогу к нему. Главными ориентира-
ми на больших площадях для них служили водоразделы и речушки. На участках
меньших по размеру ориентирами могли служить необычные природные и гео-
графические объекты (скалы, лиственница, сожжённая грозой, каповый нарост,
пещера, дупло и т.д.).
Иногда невдалеке от тропы или стойбища эвенков можно встретить затёсы
на толстоствольных лиственницах размерами от 30 до 50 см². По словам инфор-
матора Н.Н. Копыловой из рода Лаксикагир с. Усть-Каренга Читинской обл. эти
затёсы служили условными знаками, ориентирами, указывающими тропу, веду-
щую к лабазу, солонцу, капкану, петле. Иногда на таких затёсах с помощью угля
вперёд ушедшие оставляли информацию идущим за ними. Они писали (вторая
половина XX в., когда большинство эвенков были знакомы с русским алфави-
том) или изображали, на каком дне пути от стоянки находились на данном ме-
сте, или же что в пути добыли соболя, сохатого и т.д., сообщали и о постигшей
в пути неудаче, например, болезни или смерти. Это была своеобразная таёжная
почта, где данные затёсы были бумагой, а уголь — карандашом. Подтверждения
о надписях углём можно найти в статье П.П. Хороших «Путевые знаки эвенков-
охотников» (Хороших, 1950; 57-60).
Зимой охотники оставляли информацию позади идущим рисунками и
знаками, выполненными вдоль тропы веткой на снегу. Так, «белкуя» вместе с
одним охотником, мы оставляли информацию о направлении, где тропа рас-

129
ходилась, стрелками-рисунками на снегу. Информацию о направлении оставля-
ли, используя ветку-стрелку, один из концов которой был заострён или же был
тоньше. Этот конец указывал направление. Зимой ветку оставляли на снегу, в
другое время года вставляли в развилку сучка или расщеп древесного ствола.
Для лучшей видимости и привлечения внимания ветку-указатель могли очи-
стить от коры, а на стволе дерева, к которому она прикреплялась, делали за-
тёсы. Функциональное предназначение такой ветки — указать направление для
лучшей ориентировки. Если охотник хотел донести информацию до путников,
то старался выделить знак, если же делал её для себя, то указатель был менее
заметный. Как пример: если такой прутик указывал направление от тропы до
места, на котором охотник утаил часть своей поклажи, то кроме него самого
такой указатель вряд ли кто увидит.
Во время Витимской этно-археологической экспедиции 2004 г., охотник-
оленевод Н.Я. Арунеев с. Тунгокочен Читинской обл. согласился проводить
участников к верховому захоронению. Пройдя обряд очищения дымом (оку-
ривания) и жертвоприношения, Арунеев попросил изготовить две ветки-
указатели, которые были прикреплены рядом с развалившимся лабазом мо-
гилой. Они указывали сторону, по которой необходимо было обогнуть место
захоронения. Николай объяснял это тем, что часто путники, которые не знали
о захоронении, оскверняли его. Они проходили по упавшему погребению, и их
ждало неминуемое возмездие в виде болезни, утери какой-либо вещи и даже
смерти. Олень, прошедший по могиле, по словам Арунеева, вял на глазах. Поэ-
тому кроме установления указателей мы ещё и огородили это место. Подтверж-
дение предположения о том, что с помощью таких знаков охотники оповещали
друг друга об опасности на пути следования, указывали места обходов, можно
найти у Беликова. «Пользовались охотники-эвенки и своеобразными рисунка-
ми, свидетельствующими о наличии на пути капканов, ловушек, опасностей для
собак или самого охотника, места пребывания, времени возвращения, болезни,
смерти, другие подробности» (Беликов, 1995; 126-139).
Автор часто наблюдал, что по дороге эвенк-охотник ломал ветки, — с одной
стороны это делалось для того, чтобы тропа не зарастала, с другой — сломанной
веткой охотник оповещал о себе, заявлял, что он недавно проходил по угодью
и следит за ним, что оно не заброшено. Чтобы быстрее найти дорогу к нужному
месту, эвенк-охотник оставлял в коре дерева и между сучьями сорванный мох
или ягель на расстоянии 10-20 м. С помощью стрелок-указателей определяли
места брода через речки. По словам Н.Н. Копыловой, указателем, установлен-
ным на длинном шесте (хува), эвенки отмечали место брода. Такой же указатель
приводит в своей статье П.П. Хороших (Хороших, 1950; 57-58). С помощью ука-
зателя эвенк-охотник не только мог показать направление, но и продолжитель-
ность похода. Если он полагал, что скоро вернётся, то к хонин-хува он добавлял
ещё небольшую палку, указывающую в другую сторону. Если на палке-указателе
были кольца из веток ивы или тальника, то по ним определяли количество дней,
проведенных в походе.
Добрым знаком, указывающим то, что охотник находится на стоянке, яв-
лялся дым от костра. Но когда охотничья избушка (зимовьё) находилась на рас-
стоянии от тропы или сплавной судоходной речки, то охотник, чтобы опове-
стить путника о своём пребывании, ставил возле дороги знак, отёсанную жердь,
которую опирал на дерево; когда он уходил, то клал палку на землю. Проходя-

130
щий или проплывающий путник-охотник знал: если приметит такую отёсан-
ную приваленную к дереву жердь, то хозяин дома и можно заехать на чай.
Ориентировочные информационные знаки-указатели используются охот-
никами тайги и сегодня. С развитием грамотности у местного аборигенного
населения уже не так часто встречаются знаки-письмена. Охотники оставляют
записки на бумаге карандашом в избушках-зимовьях или прикалывают на за-
тёсы деревьев. Всё же наряду с современными способами передачи информации
охотники-таёжники продолжают использовать примитивные и удобные знаки-
указатели: ветки-стрелки, затёсы на деревьях, знаки-рисунки, мох, вставленный
в кору или между сучков, приваленные отёсанные жерди.
Подобные знаки применялись не только эвенками, а, скорее всего, были
распространены у большинства таёжных охотников. Описание таких затёсов у
тофаларов есть в монографии у Л.В. Мельниковой (Мельникова, 1994; 86-87).

Литература
Беликов В.В. Хозяйство и быт эвенков Бурятии в XVII-XVIII вв. // Отчий
край: краевед. сб. — Улан-Удэ, 1995. — Вып. 2. — С. 126-139.
Мельникова Л.В. Тофы. — Иркутск, 1994. — 304 с.
Мыреева А.Н. Таёжные письмена // Розовая чайка. — 1992. — № 1. — С. 208-211.
Хороших П.П. Путевые знаки эвенков (Из материалов по этнографии эвенков
р. Нижней Тунгуски) // Краткие сообщения института этнографии. — 1950. — Вып.
X. — С.57-60.

Ю.А. Емельянова

Иркутский государственный технический университет, г.Иркутск, Россия

К проблеме изучения керамики


Северобайкальского типа
С момента первого обнаружения керамики, в дальнейшем отнесенной к
северобайкальскому типу, прошло уже более полувека, однако вопросы ее про-
исхождения, функционального назначения и хронологии до сих пор остаются
открытыми. Наша задача заключается в том, чтобы не только систематизиро-
вать полученные ранее результаты исследований, но и попытаться ответить на
вопрос происхождения и периодизации керамики этого типа.
Северобайкальская керамика происходит с территории стоянок, святилищ и
поселений. Практически всегда эти комплексы нестратифицированы и часто пе-
ремешаны. На территории северо-западного побережья оз. Байкал к настоящему
времени известно 5 археологических объектов (Лысая Сопка I, Северобайкальск I,
Богучанское XIII, Байкальское VI и Байкальское III) (рис. 1), где в наборе археологи-
ческого материала была встречена керамика северобайкальского типа. Впервые она
была обнаружена В.В. Свининым в 1963 г. на стоянке Лысая Сопка (северо-западное
побережье оз. Байкал, Республика Бурятия). Автор определил ее как поздненеоли-
тическую. Он считал, что керамика со своеобразным орнаментом, использовалась в
период поисков, как в мотивах, так и в технике нанесения орнамента, происходив-
ших прежде, чем появились устоявшиеся стандарты (Свинин, 1966: 11).

131
Рис. 1. Карта-схема археологических объектов, где в наборе археологического
материала встречается керамика северобайкальского типа

Новые данные о керамике Северобайкальского типа были получены в 1979


г. Т.А. Абдуловым и Н.П. Пилипчук. В своей статье, посвященной раскопкам на
Лысой Сопке, они приходят к выводу, что «украшение сосудов геометрическим
орнаментом и строгая последовательность распределения мотивов по зонам
сближают эту керамику с керамикой раннебронзовой андроновской культуры
на Енисее. Андроновские сосуды, хотя и имели другую форму, украшались так
же и в той же последовательности…» (Абдулов, Пилипчук, 1982: 60). Учитывая
технологическое своеобразие обнаруженной керамики, авторы ставят вопрос о
выделении самобытной культуры Северного Байкала, предлагая назвать ее се-
веробайкальской и датировать II тыс. до н.э. (Абдулов, Пилипчук, 1982: 64).
Судя по найденным остаткам, сосуды северобайкальского типа имели
округлое дно (рис. 2 — 8). Дно утолщалось за счет налепа толщиной 0,3 см. У
всех сосудов выражено устье. Среди северобайкальской керамики выделяются
две группы венчиков: грибовидная и прямая. Венчик первой группы образован
в результате уплощения верхнего среза сосудов, вследствие чего края венчика
слегка нависают над стенками. У прямых венчиков верхний срез располагает-
ся перпендикулярно к внешним и внутренним бортам. Чаще всего венчики с
внешней стороны украшались налепными рассеченными валиками. Сосуды
украшались разнообразным орнаментом. Отмечено три способа его нанесе-
ния: продавливание, прочерчивание и налеп. Среди продавленных орнаментов

132
Рис. 2. Керамика северобайкальского типа:
1 — Окуневая III; 2 — Окуневая IV; 3-7 — Посольск; 8 — Лысая Сопка

можно выделить две разновидности: нанесенные на поверхность сосуда с помо-


щью штампа и нанесенные посредством лопаточки. В первом случае вдавление
производилось торцевой частью палочки, а во втором — ее боковой гранью.
Основные формы штампов — круглые, прямоугольные, овальные, треугольные
и ромбовидные. Лопаточки, применявшиеся для украшения сосудов, имели
округлое, прямое, остроугольное и волнообразное окончание. Налепной орна-
мент выполнялся путем наложения на поверхность сосуда валиков треуголь-
ной формы. На поверхности горшка валики располагаются горизонтальными

133
и дугообразными линиями в несколько рядов. Они рассекались при помощи
лопаточки с угловым вырезом на окончании. Валиков, не орнаментированных
оттисками лопаточки, не встречено. Основываясь на морфологических и ор-
наментальных особенностях, попытаемся уточнить характеристику керамики
северобайкальского типа:
1) сосуды с округлым дном и выраженным устьем;
2) среди орнаментальных мотивов преобладают налепные треугольные в
сечении валики, рассеченные вдавлениями лопаточки с прямым окончанием
или с угловым вырезом, располагающиеся в несколько рядов в верхней части
сосудов;
3) большинство сосудов украшены разнообразными штампами;
4) ареал распространения — северное побережье Байкала (единичные на-
ходки зафиксированы и в других районах побережья);
5) хронология — вторая половина III — II тыс. до н.э.
Основываясь на морфологических и орнаментальных показателях северо-
байкальской и андроновской керамики, можно констатировать, что это совер-
шенно различные керамические традиции, не имеющие между собой ничего об-
щего. Четкое распределение элементов орнамента по зонам сосуда, отмечаемое
исследователями для двух керамических традиций, широко представлено и на
керамике других типов. Поэтому вряд ли можно рассматривать зональное рас-
пределение орнамента как доказательство культурно-исторической общности
населения, оставившего эту керамику.
Т.А. Абдулов определил местонахождение Лысая Сопка I как стояночный
комплекс. Однако Ю.С. Гришин на основе анализа топографического располо-
жения памятника пришел к выводу, что данный объект является святилищем,
а найденная на нем керамика северобайкальского типа носила исключительно
культовый характер (Гришин, 1986: 68). Нахождение керамики северобайкаль-
ского типа на памятниках с различной функциональной нагрузкой позволяет
опровергнуть мнение Ю.С. Гришина о исключительно культовом ее назначении.
Аналогичная керамика была найдена как на поселении (Байкальское III), так и
на стоянках (Северобайкальск I, Богучанская XIII, Байкальское VI).
Ареал распространения северобайкальской керамики не ограничивается
только северо-западным побережьем оз. Байкал. Подобная керамика обнару-
жена на юго-восточном берегу Байкала на стоянке Посольск (сборы Е.А. Хам-
зиной) (Цыденова, Хамзина, 2005: 325), на стоянке Шаманский мыс II, располо-
женной на мысе Бурхан (о-в Ольхон). На западном побережье Чивыркуйского
залива (восточный берег Байкала) во втором культурном горизонте стоянки
Окуневая IV и в третьем культурном горизонте стоянки Окуневая III (рис. 1).
Сосуды со стоянки Шаманский мыс II имеют устье большого размера. У
большинства из них хорошо выражено зональное распределение орнамента.
Устье сосудов украшено горизонтальными рядами треугольных налепных рас-
сеченных валиков. Помимо валиков, сосуды орнаментировались разнообраз-
ными штамповыми вдавлениями. Среди них встречаются: круглый лучевидный
штамп; парные ромбы поперечногофрированные внутри; оттиски лопаточки с
угловым вырезом. Кроме керамики северобайкальского типа на стоянке обна-
ружены материалы эпох неолита — железного века. Четкого стратиграфиче-
ского разделения разновременного археологического материала на стоянке не
фиксируется. Исследователи датируют Шаманский мыс II V тыс. до н.э. — I тыс.

134
н.э. (Качалова, Мандельштам, 1992: 213).
Фрагменты сосудов северобайкальского типа со стоянки Посольск име-
ют прямой по срезу, равномерно утолщенный венчик (рис.2 — 3-7). Керамика
украшена рядами валиков, рассеченных отступающим штампом в виде «ласточ-
киного хвоста» (или «скобчатого» штампа). Ниже валиков размещены оттиски
фигурных штампов — круглого, вытянуто-подтреугольного и т.д. Временной
интервал существования стоянки Посольск определяется неолитом — бронзо-
вым веком (Цыденова, Хамзина, 2006: 325, рис. 3 — 1-5).
Один фрагмент северобайкальского сосуда обнаружен в 1983 г. Ю.П. Лыхи-
ным в третьем культурном горизонте стоянки Окуневая III. Венчик сосуда про-
стой формы, украшен с внешней стороны пятью горизонтальными рассечен-
ными валиками, ниже которых расположены два ряда оттисков отступающей
лопаточки с угловым вырезом на окончании (рис. 2-1). Между ними ряд отти-
сков прямоугольного штампа с внутренним сечением. Завершает композицию
ряд оттисков треугольного поперечногофрированного штампа. К нижней вер-
шине треугольника вплотную примыкает оттиск круглого лучевидного штампа
с внутренним кругом (Лыхин, 1984).
Венчик гладкостенного сосуда северобайкальского типа из II культурного
горизонта со стоянки Окуневая IV простой формы. Боковая поверхность укра-
шена наклонными прочерченными линиями. Ниже — три налепных валика,
оформленных «скобчатыми» насечками (рис. 2 — 2). По тулову — горизонталь-
ные ряды, выполненные овальной «отступающей» лопаточкой. О.И. Горюнова и
Ю.П. Лыхин определяют возраст северобайкальской керамики второй полови-
ной II тыс. до н.э. В своих выводах они опираются на схожесть северобайкаль-
ских сосудов с керамикой ранних стоянок доронинского этапа бронзового века
Забайкалья, датируемого второй половиной II — началом I тыс. до н.э. У обо-
их типов керамики сосуды украшались налепными валиками, оформленными
«скобчатыми» насечками. Такая же орнаментация отмечается и на керамике с
поселений Харга I (Горюнова, Лыхин, 1985: 139).
Определенное сходство в орнаментации северобайкальской и харгинской
керамики (Стоянка Харга I в Восточной Бурятии, автор раскопок Л.Г. Ивашина),
на которую указывает О.И. Горюнова, существует. Ивашина по наличию изде-
лий из бронзы относит этот комплекс к фофановскому этапу раннебронзового
века Забайкалья (первая половина II тыс. до н.э.) (Ивашина, 1979: 59). Характер-
ными чертами харгинской керамики являются следующие:
1) сосуды имеют острое, круглое или плоское дно;
2) орнаментация — вертикальные и горизонтальные полосы, выполненные
различными штамповыми вдавлениями (гребенка, лопаточка); иногда встреча-
ются налепные рассеченные валики;
3) хронология — XVIII –XIV вв. до н.э.
Большая часть орнаментов северобайкальской и харгинской керамики не
совпадает, на основании чего можно констатировать, что это две разные кера-
мические традиции, хотя и имеющие между собой незначительные сходства. В
двух керамических традициях для орнаментации используются треугольные в
сечении налепные валики, рассеченные наклонными вдавлениями лопаточки с
прямым окончанием (Ивашина, 1979: 67-68, рис. 50-2,6,7; рис. 51-1, 2, 5, 9).
Сопоставление керамики северобайкальского типа с керамикой памятни-
ков сопредельных территорий пока не решает проблем, связанных с ее происхо-

135
ждением. Временной же интервал существования северобайкальской керамики
определяется четырьмя радиоуглеродными датами, полученными с поселения
Байкальское III (северо-западное побережье Байкала). Две даты сделаны по ор-
ганике из жилища № 3. Первая из них — 3875±50 л.н. (СОАН-4101) получена
по костям животных из квадратов 89, 90, 99 и 100 раскопа № 1. Вторая дата —
3020±40 л.н. (ГИН-7062) сделана по углю из квадрата 38 раскопа № 1. С учетом
калибровки первая дата соответствует 2471-2152 гг. до н.э., а вторая 1395-1128
гг. до н.э. Еще две даты сделаны по материалам со святилища, расположенного в
северо-восточной части поселения. Первая из них — 3875±50 л.н. (СОАН-4101)
получена по костям животных. Вторая дата — 3020±40 л.н. (ГИН-7062) сделана
по углю. С учетом калибровки первая дата соответствует 2471-2152 гг. до н.э.,
а вторая 1395-1128 гг. до н.э. В связи с этим время существования северобай-
кальской керамики охватывает период с 2471 г. до н.э. по 1128 г. до н.э., то есть
вторую половину III — II тыс. до н.э. (Емельянова, Харинский, 2008: 159).
В целом, сравнивая керамические традиции сопредельных территорий,
можно говорить о самобытности северобайкальской керамики. Оригиналь-
ность орнамента позволяет достаточно уверенно выделять ее среди других ке-
рамических комплексов Сибири.

Литература
Абдулов Т.А., Пилипчук Н.П. Поселение Лысая Сопка на Северном Бай-
кале (по материалам 1979 года) // Материальная культура древнего населения
Восточной Сибири. — Иркутск, 1982. — С. 55 — 70.
Горюнова О.И., Лыхин Ю.П. Археологические памятники п-ова Святой
Нос (оз. Байкал) // Древнее Забайкалье и его культурные связи. — Новосибирск,
1985. — С. 130 — 147.
Емельянова Ю.А., Харинский А.В. Древнейшее городище-святилище на
побережье озера Байкал // Известия лаборатории древних технологий. — Ир-
кутск, 2008. — Вып. № 6. — С.145-167.
Ивашина Л.Г. Неолит и энеолит лесостепной зоны Бурятии. — Новоси-
бирск, 1979. — 155 с.
Качалова Н.К., Мандельштам А.М. Поселения и могильники на мысах
Бурхан, Шибэтэй и Нюргон (остров Ольхон) // Древности Байкала. — Иркутск;
Л., 1992. — С. 213.
Свинин В.В. Археологическое исследование на северном побережье озера
Байкал в 1963-1965 гг. // Отчеты археологических экспедиций за 1963-1965 годы:
(мат-лы и докл. на науч. сессии Ин-та археологии АН СССР). — Иркутск: Ир-
кут. обл. краевед. музей. 1966. — №10. — С.10 — 12.
Цыденова Н.В., Хамзина Е.А. Керамические материалы Посольской сто-
янки: корреляции и варианты интерпретации // Известия Лаборатории древ-
них технологий. — Иркутск, 2005. — Вып. № 4. — С.323-332.
Лыхин Ю.П. // Отчет о работах Восточнобайкальского отряда КАЭ ИГУ в
1983 году. — Иркутск, 1984. — №9348. — С. 10.

136
Томор-Очир Идерхангай

Улан-Баторский университет, г.Улан-Батор, Монголия

«Стелы в оградках» Западной Монголии


На территории Баин-Ульгийского аймака широко распространен особый вид
археологических памятников, так называемые «стелы в оградках» или «столбы в
оградках», которые представляют собой вертикально вкопанные в землю камен-
ные стелы, расположенные в центре четырехугольных оградок из каменных плит.
По нашему мнению, данный вид памятников является поминальными сооруже-
ниями бронзового века. Однако на сегодняшний день они мало изучены. Пред-
ставленная работа является попыткой определения хронологии и назначения та-
кого вида археологических памятников на основе материалов исследований.

Обзор исследований
Данный тип памятников еще с конца XIX в. стал привлекать внимание ис-
следователей. Так, Г.Н. Потанин, работавший в Западной Монголии в 1970-х гг.,
описывая подобные памятники, обратил внимание на местные названия этих
памятников. Данные памятники отмечены у него как «киша чуло» (Потанин
1881: 64). В отчетах Орхонской экспедиции, работавшей в Центральной Мон-
голии под руководством академика В.В. Радлова, также имеются сведения о ка-
менных столбах, расположенных в долине р. Хануй (Radloff, 1892, Taf. VII). Фин-
ский исследователь А. Гранэ отметил подобные памятники в западных районах.
Им были опубликованы фотографии и зарисовки четырех стелл, находивших-
ся в долине р. Цагаан гол Цэнгэл сомона нынешнего Баин-Ульгийского аймака
(Grano, 1910, taf. 11, fig. 1, 3). В последующие годы подобные памятники неодно-
кратно были отмечены многими исследователями, что свидетельствует о ши-
роком их распространении. О таких памятниках писали польский исследова-
тель Е. Трыярский (Tryjarsky, 1971: 126), а также участники Монголо-Советской
историко-культурной экспедиции (Баяр, 1990: 378).
Участники проекта «Историко-археологические памятники западной ча-
сти Монгольского Алтая» в ходе своих полевых изысканий обнаружили многие
десятки стел подобного типа (Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2005, 2006; Баяр, Би-
хумар, Умирбек, 2005; Баттулга, 2006). В результате работ полевых экспедиций
данного проекта на территории Баин-Ульгийского аймака были обследованы
8372 памятника 18 типов, относящихся к различным историческим периодам
— от каменного века и до XVIII века (Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2005, 2006;
Баяр, Бихумар, Умирбек, 2005; Баттулга, 2006). Географические координаты
всех сооружений были определены с помощью GPS-приемника. Среди общего
числа памятников были зафиксированы 454 стелы бронзового века, открытые
в 139 пунктах. Все каменные изваяния были задокументированы, определены
их местоположения и выполнены их фотодокументации. Следует отметить, что
не все памятники были открыты нашей экспедицией, некоторые обнаружены
предыдущими исследователями. К числу таких монументов можно отнести сте-
лы, находившиеся в местностях Тахилгат узуур Цэнгэл сомона, Улаан дэл и Зост
в сомоне Сагсай, г. Ямаат улаан в сомоне Ногооннуур.

137
Местоположение памятников и их конструкция
До сих пор в нашей стране исследованию каменных «стел в оградках»
уделяется крайне мало внимания. Это, по-видимому, связано с тем, что дан-
ные памятники не обладают столь богатой научной информацией — в них
почти отсутствуют артефакты. Все памятники данного типа, обнаруженные
на территории Баин-Ульгийского аймака, были открыты в ходе исследова-
тельских работ по изучению других видов археологических объектов, и до
сих пор не имеется специальных научных работ, посвященных изучению
этих монументов. В работах зарубежных исследователей, изучающих памят-
ники бронзового века, каменные стелы также не являются предметом от-
дельного изучения.
Конструкция данных памятников довольно проста. Главным образом она
состоит из вертикально стоячего каменного столба, вкопанного в центре четы-
рехугольной оградки, сложенной из вертикально вкопанных плит размером
1х1 м или 2х2 м. В некоторых случаях вокруг них размещаются ритуальные
выкладки в виде кольца, а также, в редких случаях, они находятся вблизи
херексуров. Эти «стелы в оградках» по своему назначению идентичны с
древнетюркскими поминальными оградками, но по своему внешнему виду
резко отличаются от них. Если каменные изваяния или простые стелы, заме-
няющие их, обычно находятся на восточной стороне оградки, а от изваяний
к востоку располагается длинная цепочка вертикально вкопанных в землю
камней — так называемых «балбал», то изучаемые нами стелы всегда раз-
мещаются внутри оградок. Также они отличаются тем, что к югу от них нахо-
дятся ритуальные круги, а вокруг данных памятников находятся херексуры
и оленные камни — памятники бронзового века. Следует отметить, что сте-
лы в оградках в некоторой степени напоминают оленные камни бронзового
века. Также следует обратить внимание на то, что некоторые оленные камни,
расположенные внутри четырехугольных оградок, точно также как «стелы в
оградках», располагаются поблизости херексуров или на некотором расстоя-
нии на специально устроенной площадке.

Рис 1. Стелы в оградках у горы Цэцэгтийн улаан. Ногооннуур сомон

138
Хронология памятников
Если и были случаи, когда некоторые исследователи идентифицировали
«стелы в оградках» с древнетюркскими мемориальными оградками (Гумилев,
1959: 110), то большинство исследователей склонны считать их памятниками
бронзового и раннежелезного веков. Так, например, если В.В. Волков считал эти
стелы памятниками карасукской эпохи то, Э.А. Новгородова высказала мнение
о том, что «стелы в четырехугольных оградках несомненно относятся к одному
и тому же времени что и оленные камни», иначе они относятся к концу брон-
зового, началу железного века (Новгородова, 1977: 205). Если, по мнению В.Д.
Кубарева, эти монументальные памятники, относятся к позднему бронзовому
веку или, возможно, к началу железного века (Кубарев, 2001, 29), то Ю.С. Худя-
ков датирует их ранним бронзовым веком (Худяков, 1987: 157-158).
В 2007 г. в местности Улаан худаг Буянт сомона Кобдоского аймака мон-
гольским археологом Д. Эрдэнэбаатаром была раскопана группа памятников
различного времени, в том числе 2 «стелы в оградках», которые были датирова-
ны бронзовым веком (Эрдэнэбаатар, Тишкин, Мунхбаяр, 2007: 18-20).
В ходе исследований было зафиксировано много случаев изображения на сте-
лах различных тамгообразных знаков. Некоторые исследователи датировали эти
памятники другим историческим временем по причине того, что на них были изо-
бражены фигуры, напоминающие древнетюркские тамги. Так, например, во время
спасательных археологических работ, проведенных в потопляемой зоне будущей
магистрали на территории Уенч сомона Кобдоского аймака, была исследована одна
«стела в оградке» вместе с сопроводительными сооружениями, которая была переме-
щена в другое безопасное место. Исследователи, работавшие на данном памятнике,
ошибочно отнесли его к древнетюркскому периоду из-за того, что на поверхности
данного памятника была изображена древнетюркская тамга (Еруул-Эрдэнэ, Энхтур,
2004). На самом же деле эта стела не является древнетюркским памятником, так как
ее внешний вид и сопроводительные кольцевые выкладки указывают на то, что этот
памятник относится именно к бронзовому веку. Это обычное явление, когда по име-
ющимся родовым тамгам на каменных стелах, древнетюркских оградках, балбалах,
стелах с надписью, каменных черепахах и на естественных скалах датировка объекта
происходит по этому признаку, хотя это ведет к ошибочному заключению.

Рис 2. Памятник в местности Бага харгайтын ам. Сагсай сомон

139
Распространение «стел в оградках»
Как показывают наши исследования, изучаемые памятники распростране-
ны, главным образом, по долинам больших рек, на солнечной стороне горных
склонов. Определенное количество этих памятников было обнаружено вблизи
херексуров. Однако большинство из них располагается в одиночестве, а также
вблизи от памятников совершенно другого типа.
На данной таблице указаны местоположения «стел в оградках», обнару-
женных в Баин-Ульгийском аймаке.

Рис 3. Парные стелы в местности Улаан дэлийн γзγγр. Сагсай сомон


Таблица

№ Сомон Памятники Кол-во Литература


1 2 3 4 5
1 Алтай Гулжаан гол-2 2 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2005
2 Алтай Хушоот-2 3 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2005
3 Алтай Yе тас-1 1 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2005
4 Алтай Yе тас-4 3 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2005
Чигэртэй
5 Алтай 2 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2005
гол-8
Чигэртэй
6 Алтай 6 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2005
гол-14
Чигэртэй
7 Алтай 1 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2005
гол-20
Чигэртэй
8 Алтай 2 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2005
гол-23
Чигэртэй
9 Алтай 2 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2005
гол-28
Ховд голын
10 Алтанцугц 3 Турбат, Баярхv, Идэрхангай, 2006
хундий-3
Ховд голын
11 Алтанцугц 1 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2006
хундий-8

140
Продолжение таблицы

1 2 3 4 5
Улаан
12 Алтанцугц 3 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2006
харгана-4
Улаан
13 Алтанцугц 1 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2006
харгана-6
Хойд олон
14 Алтанцугц 3 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2006
нуур-1
15 Алтанцугц Хух хутул 3 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2006
16 Алтанцугц Хушоот-2 6 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2006
Ховд голын
17 Алтанцугц 3 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2006
хундий-15
Ховд голын
18 Алтанцугц 2 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2006
хундий-19
Ховд голын
19 Алтанцугц 1 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2006
хундий-20
20 Баяннуур Ховд гол-3 4 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2006
21 Баяннуур Ховд гол-5 3 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2006
Цагаан
22 Баяннуур 2 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2006
хушоот-6
Цэцэгтийн
23 Баяннуур 6 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2006
улаан уул-1
Цэцэгтийн
24 Баяннуур 7 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2006
улаан уул-2
25 Баяннуур Ховд гол-11 4 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2006
26 Баяннуур Ховд гол-16 1 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2006
27 Баяннуур Цэцэгт баг-1 5 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2006
28 Баяннуур Цэцэгт гол-10 1 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2006
Хγйгэн
29 Бугат 1 Баяр, Бихумар, Умирбек, 2005
хороо-2
30 Бугат Ёлын ам-7 1 Баяр, Бихумар, Умирбек, 2005
31 Бугат Ёлын ам-8 1 Баяр, Бихумар, Умирбек, 2005
Хар аралын
32 Бугат 4 Баяр, Бихумар, Умирбек, 2005
хундий-4
Хатуугийн
33 Бугат 3 Баяр, Бихумар, Умирбек, 2005
хундий-5
Хатуугийн
34 Бугат 1 Баяр, Бихумар, Умирбек, 2005
хундий-6
Хатуугийн
35 Бугат 2 Баяр, Бихумар, Умирбек, 2005
хундий-7
Хатуугийн
36 Бугат 4 Баяр, Бихумар, Умирбек, 2005
хундий-8
Хатуугийн
37 Бугат 1 Баяр, Бихумар, Умирбек, 2005
хундий-9
Хатуугийн
38 Бугат 1 Баяр, Бихумар, Умирбек, 2005
гол-1
Хатуугийн
39 Бугат 2 Баяр, Бихумар, Умирбек, 2005
гол-5

141
Продолжение таблицы
1 2 3 4 5
Хатуугийн
40 Бугат 5 Баяр, Бихумар, Умирбек, 2005
гол-6
Хатуугийн
41 Бугат 2 Баяр, Бихумар, Умирбек, 2005
гол-11
Хатуугийн
42 Бугат 1 Баяр, Бихумар, Умирбек, 2005
гол-14
Хатуугийн
43 Бугат 1 Баяр, Бихумар, Умирбек, 2005
гол-34
Хатуугийн
44 Бугат 2 Баяр, Бихумар, Умирбек, 2005
гол-36
Хатуугийн
45 Бугат 3 Баяр, Бихумар, Умирбек, 2005
гол-37
Хатуугийн
46 Бугат 2 Баяр, Бихумар, Умирбек, 2005
гол-38
Хатуугийн
47 Бугат 2 Баяр, Бихумар, Умирбек, 2005
гол-39
Хатуугийн
48 Бугат 4 Баяр, Бихумар, Умирбек, 2005
гол-40
Хатуугийн
49 Бугат 2 Баяр, Бихумар, Умирбек, 2005
гол-41
Хатуугийн
50 Бугат 1 Баяр, Бихумар, Умирбек, 2005
гол-42
Хатуугийн
51 Бугат 2 Баяр, Бихумар, Умирбек, 2005
гол-48
Хатуугийн
52 Бугат 2 Баяр, Бихумар, Умирбек, 2005
гол-50
Хатуугийн
53 Бугат 3 Баяр, Бихумар, Умирбек, 2005
гол-66
Хатуугийн
54 Бугат 5 Баяр, Бихумар, Умирбек, 2005
ам-4
Улаагчин
55 Булган 5 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2006
гол-25
Улаан даваа-
56 Булган 1 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2006
ны гол-9
57 Булган Булган гол-5 3 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2006
Баян голын
58 Булган 2 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2006
ам-2
Баян голын
59 Булган 2 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2006
ам-7
60 Буянт Умно гол-14 2 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2005
61 Буянт Умно гол -15 1 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2005
62 Буянт Умно гол -16 1 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2005
63 Буянт Умно гол-19 2 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2005
64 Буянт Умно гол -21 1 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2005
Чигэртэй
65 Дэлγγн 2 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2006
гол-1

142
Продолжение таблицы

1 2 3 4 5
Чигэртэй
66 Дэлγγн 2 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2006
гол-17
Чигэртэй
67 Дэлγγн 4 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2006
гол-35
Чигэртэй
68 Дэлγγн 2 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2006
гол-59
Чигэртэй
69 Дэлγγн 1 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2006
гол-60
Чигэртэй
70 Дэлγγн 1 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2006
гол-66
Чигэртэй
71 Дэлγγн 1 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2006
гол-67
72 Дэлγγн Тугруг нуур- 5 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2006
Тошингийн
73 Дэлγγн 1 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2006
ам-2
74 Дэлγγн Дэлγγн гол-3 1 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2006
75 Дэлγγн Дэлγγн гол-6 3 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2006
Цагааннуур
76 Ногооннуур 2 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2006
баг-1
Цагааннуур
77 Ногооннуур 1 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2006
баг-4
Бух мурон
78 Ногооннуур 1 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2006
гол-1
79 Ногооннуур Их тγргэн-1 1 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2006
Их нарийн
80 Ногооннуур 2 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2006
гол-1
Их нарийн
81 Ногооннуур 1 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2006
гол-4
Бор бурга-
82 Ногооннуур 5 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2006
стын гол-2
Бор бурга-
83 Ногооннуур 4 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2006
стын гол-9
84 Ногооннуур Талын гол-3 2 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2006
Их хатуугийн
85 Ногооннуур 1 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2006
гол-5
Их хатуугийн
86 Ногооннуур 1 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2006
гол-6
Их хатуугийн
87 Ногооннуур 2 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2006
гол-7
Их хатуугийн
88 Ногооннуур 1 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2006
гол-8
Их хатуугийн
89 Ногооннуур 6 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2006
гол-12
90 Ногооннуур Улаан уул-6 4 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2006
91 Ногооннуур Улаан уул-7 1 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2006
92 Ногооннуур Улаан уул-11 10 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2006
93 Ногооннуур Улаан уул-13 1 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2006

143
Продолжение таблицы

1 2 3 4 5
Ямаат улаан
94 Ногооннуур 1 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2006
уул-6
Ямаат улаан
95 Ногооннуур 4 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2006
уул-9
Ямаат улаан
96 Ногооннуур 2 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2006
уул-13
Ямаат улаан
97 Ногооннуур 2 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2006
уул-16
Ямаат улаан
98 Ногооннуур 9 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2006
уул-20
99 Ногооннуур Чигтэй баг 3 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2006
Ямаат улаан
100 Ногооннуур 2 Баяр, Бихумар, Умирбек, 2005
уул-27
Ямаат улаан
101 Ногооннуур 2 Баяр, Бихумар, Умирбек, 2005
уул-28
Ямаат улаан
102 Ногооннуур 2 Баяр, Бихумар, Умирбек, 2005
уул-30
Ямаат улаан
103 Ногооннуур 1 Баяр, Бихумар, Умирбек, 2005
уул-31
Ямаат улаан
104 Ногооннуур 1 Баяр, Бихумар, Умирбек, 2005
уул-32
Ямаат улаан
105 Ногооннуур 1 Баяр, Бихумар, Умирбек, 2005
уул-33
Ямаат улаан
106 Ногооннуур 3 Баяр, Бихумар, Умирбек, 2005
уул-34
Ямаат улаан
107 Ногооннуур 2 Баяр, Бихумар, Умирбек, 2005
уул-37
Ямаат улаан
108 Ногооннуур 2 Баяр, Бихумар, Умирбек, 2005
уул-38
Ямаат улаан
109 Ногооннуур 2 Баяр, Бихумар, Умирбек, 2005
уул-40
110 Сагсай Сагсай гол-5 1 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2005
Бага
111 Сагсай 6 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2005
харгайт-1
Бага
112 Сагсай 1 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2005
харгайт-8
113 Сагсай Сагсай гол-6 2 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2005
114 Сагсай Зост эрэг-8 5 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2005
115 Сагсай Улаан дэл-2 3 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2005
116 Сагсай Улаан дэл-4 2 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2005
117 Сагсай Улаан дэл-7 1 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2005
118 Сагсай Улаан дэл-10 5 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2005
119 Сагсай Улаан дэл-17 5 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2005
120 Сагсай Цагаан асга-2 120 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2005
121 Толбо Толбо нуур-1 1 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2005
Улаан
122 Толбо 1 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2005
толгой-6

144
Продолжение таблицы

1 2 3 4 5
Доод
123 Толбо 1 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2005
хаалгат-3
Бага толбо
124 Толбо 1 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2005
нуур-3

125 Толбо Хожгор уул-3 1 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2005

126 Толбо Бураат гол-3 1 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2005


127 Толбо Бураат-2 4 Турбат, Баярхγγ, Идэрхангай, 2005
128 Улаанхус Тэрэгт-1 2 Турбат, 2004
129 Улаанхус Хар ус-8 2 Баяр, Бихумар, Умирбек, 2005
130 Улаанхус Уртоон булаг 1 Баттулга, 2006
Улаан
131 Улаанхус 3 Баттулга, 2006
толгой-1
Улаан
132 Улаанхус 1 Баттулга, 2006
толгой-2
Баян зγрхийн
133 Улаанхус 1 Баттулга, 2006
нуруу-3
Баян зγрхийн
134 Улаанхус 5 Баттулга, 2006
нуруу-4
Хутолийн
135 Улаанхус 3 Баттулга, 2006
даваа
136 Улаанхус Хар ямаат-7 3 Баттулга, 2006
Тахилгат
137 Цэнгэл 4 Турбат, 2004
γзγγр-2
Харуул
138 Цэнгэл 1 Турбат, 2004
γзγγр-3
Цагаан
139 Цэнгэл 1 Турбат, 2004
булаг-2
Нийт 454

Памятники располагаются на подножьях высоких гор, по равнинам боль-


ших и малых рек, по местам обильных растительностью охотничьих угодий и
рыбных промыслов. Особенно много памятников сосредоточено в таких местах,
как Цагаан асга, долина р. Сагсай, местность Улаан дэл Сагсай сомона, долина
р. Хатуугийн гол Бугат сомона, равнина г. Улаан уул и Ямаат улаан Ногооннуур
сомона, долина р. Кобдо, г. Цэцэгтийн улаан Баиннуур сомона.
Одной из особенностей конструкции данных памятников является то, что
в одном сооружении располагается до 5-6 стел. В качестве примера можно при-
вести памятники, расположенные у г. Цэцэгтийн улаан Ногооннуур сомона, в
пади Бага харгайт у р. Сагсай и в местности Улаан дэлийн узуур Сагсай сомона,
а также у оз. Тугруг Дэлїїн сомона. В этих пунктах уже встречалось подобное
расположение стел (рис. 1-3). Следует заметить, что вокруг этих стел, особенно
на их южной стороне, на расстоянии 10-30 м были зафиксированы ритуальные
кольцевые выкладки размером 1-1,5 м, плотно расположенные друг к другу.

145
Рис 4. Стела в оградке у горы Цэцэгтийн улаан. Баиннуур сомон
Самая большая по высоте стела была обнаружена у левого подножия г. Цэцэгт,
на западном берегу р. Кобдо в Баиннуур сомоне (рис. 4). Данная стела была изго-
товлена из крупнозернистого красноватого гранита высотой более 3 м. Подобные
стелы также встречаются у подножья горы Улаан уул и Ямаат улаан в Ногооннуур
сомоне, а также их много в Центральной Монголии (рис. 5). Географическое ме-
сторасположение памятников было определено по программе Arc GIS (рис. 6).

Рис 5. Стела в местности Хушон дэнж в Хархорин сомоне Убурхангайского аймака

146
Таким образом, по нашему мнению, данный вид памятников остро
нуждается во всестороннем исследовании, несмотря на то, что они бедны
археологическим вещественным материалом. Лишь после тщательных архе-
ологических изысканий появится возможность точной датировки и опреде-
ления их функции.

Рис 6. Карта распространения стел в оградках в Баин-Ульгийском аймаке

147
Литература
Баттулга Ц. «Монгол Алтайн баруун хэсгийн тγγх археологийн дурсгалууд-I»
туслийн 2006 оны хээрийн шинжилгээний тайлан (Улаанхус, Цэнгэл сумд). —
МАСХ-ийн гар бичмэлийн сан хумруг. — УБ., 2006.
Баяр Д. 1988 оны хээрийн шинжилгээний тайлан. ШУА-ийн Тγγхийн
хγрээлэн; Худяков Ю.С., Цевендорж Д. Освоение южной части Убсу-нурской
котловины в эпоху металла // Информационные проблемы изучения биосферы.
— Пущино, 1990. — С. 378.
Баяр Д., Бихумар Х., Умирбек Б. «Монгол Алтайн баруун хэсгийн тγγх ар-
хеологийн дурсгалууд» туслийн 2006 оны хээрийн шинжилгээний ангийн тай-
лан (Бугат, Алтанцугц, Ногооннуур, Сагсай, Улаанхус сумд). — МАСХ-ийн гар
бичмэлийн сан хумруг. — УБ., 2005.
Гумилев Л.Н. Алтайская ветвь тюрок-тугю. — Сов. археология. — 1959.
Еруул-Эрдэнэ Ч., Энхтур А. Ховд аймгийн γенч сумын нутаг дахь γенчийн
усан цахилгаан станцын ашиглалтын талбайд хийсэн археологийн хээрийн
шинжилгээний ангийн тайлан. — ШУА-ийн Археологийн Хγрээлэнгийн гар
бичмэлийн сан хумруг. — УБ., 2004.
Кубарев Д.В. Изваяния, оградка, балбалы (о проблемах типологии, хро-
нологии и семантики древнетюркских поминальных сооружений Алтая и со-
предельных территорий). — Алтай и сопредельные территории в эпоху средне-
вековья. — Барнаул, 2001.
Потанин Г.Н. Очерки Северо-Западной Монголии. — Вып. II. — СПб.,
1881. — С. 64.
Радлов В.В. Атлас древностей Монголии. — Вып. 2. — СПб., 1896.
Турбат Ц. 2004 оны 5-9-р сард Баин-Ульгий аймагт явуулсан хайгуулын
тэмдэглэл. (Улаанхус, Цэнгэл сумд). МАСХ, Гар бичмэлийн сан. «Монгол Ал-
тайн баруун хэсгийн тγγх, археологийн дурсгалууд-I» тусол. — УБ., 2004.
Турбат Ц., Баярхγγ Н., Идэрхангай Т. «Монгол Алтайн баруун хэсгийн
тγγх археологийн дурсгалууд-1» туслийн 2005 оны хээрийн шинжилгээний тай-
лан (Сагсай, Буянт, Алтай, Толбо сумд). — МАСХ-ийн гар бичмэлийн сан хум-
руг. — УБ., 2005.
Турбат Ц., Баярхγγ Н., Идэрхангай Т. «Монгол Алтайн баруун хэсгийн
тγγх археологийн дурсгалууд-1» туслийн 2006 оны хээрийн шинжилгээний
ангийн тайлан (Ногооннуур, Алтанцугц, Баиннуур, Дэлγγн, Булган сумд). —
МАСХ-ийн гар бичмэлийн сан хумруг. — УБ., 2006.
Худяков Ю.С. Херексуры и оленные камни. — Археология, этнография и
антропология Монголии. — Новосибирск, 1987.
Эрдэнэбаатар Д., Тишкин А.А., Мунхбаяр Ч. Монгол-Оросын хамтарсан
«Улаан худгийн археологийн бγлэг дурсгал» туслийн 2007 оны ажлын тайлан. —
УБ., 2007. — С. 18-20.
Granо J.G. Archaeologische Beobachtungen von meiner Reise in Suedsibirien
und der Nordwest Mongolei im Jahre 1909, Helsingfors. — 1910.

148
А.М. Илюшин

г. Кемерово, Россия

Погребальный обряд как символический


язык культуры средневекового населения
кузнецкой котловины
Изучая погребальный обряд средневекового населения Кузнецкой котло-
вины, мы систематизировали большой блок археологических источников на
уровне описания и классификации типов (признаков). В результате этой кро-
потливой работы нами был сформирован банк данных классифицированных
типов-признаков элементов погребального обряда средневекового населения
Кузнецкой котловины, который ежегодно пополняется новой информацией.
Начиная эту работу в конце 1980-х гг., мы ставили цель упорядочить описание
и систематизировать путем классификации на уровне типов разнородные по
своему содержанию культурные объекты и системы, фиксируемые на уровне
археологических артефактов в погребальном обряде. В дальнейшем это пред-
полагало использование статистико-комбинаторных и других современных
методов исследования вещественных исторических источников при проведе-
нии их сравнительного анализа. Сейчас можно констатировать, что результаты
классификации и систематизации позволили нам сделать шаг вперед не только
при проведении различных исследований по таким отраслям знания как эт-
ноархеология и этнокультурная история средневековых кочевников степной
Евразии, но и выйти на новый качественный уровень осмысления археологи-
ческих источников. В частности, результаты исследований привели нас к выво-
ду о том, что фиксируемые археологическими методами артефакты на уровне
типов-признаков погребального обряда в каждом конкретном случае состав-
ляют индивидуальные совокупности классификационных категорий, которые
представляют собой продукт культурных процессов и событий. Классифицируя
и систематизируя фиксируемые археологические артефакты погребального об-
ряда на разных уровнях обобщения, мы фактически пытаемся на современном
уровне мышления и знаковых систем передать смысл культуры, которую нам
оставили средневековые аборигены, выразив её таким своеобразным языком
символов и маркировки среды обитания. Первоначальной точкой отсчета в по-
нимании языка погребального обряда должно быть наше отношение к нему как
форме проявления потустороннего мира, который у народов, практикующих
язычество, воспринимался как продолжение жизни в другом измерении (или
перевернутом состоянии), но с теми же культурными формами, стереотипами
восприятия и интерпретации как и в их реальной жизни, следуя своей культур-
ной традиции. Поэтому изучение погребального обряда на уровне археологиче-
ской классификации и систематизации позволяет перейти от мира отдельных
сигналов к миру смысла, являющегося связующим звеном с миром идей, об-
разов и ценностей, который имел место у людей, оставивших нам в наследие
конкретные памятники и объекты. При этом закодированная в погребальном
обряде информация, представленная устойчивыми формами, позволяет понять
правила формирования ряда конкретных сообщений и раскрыть содержание
их смысла, а также приблизиться к пониманию его уникальных форм. Ведь под
кодом культуры, фиксируемым при изучении погребального обряда, понимает-

149
ся совокупность конкретных операций (действий) и смыслы, стоящие за ними.
Таким образом, погружение в мир знаков и символов, комбинированно выра-
женных в погребальном обряде средневекового населения Кузнецкой котлови-
ны, дает нам возможность опосредованно вступать в коммуникативные связи с
людьми и культурой этой эпохи и ориентироваться в пространстве и времени.
Цель настоящей работы состоит в том, чтобы обобщить накопленный опыт
по расшифровке закодированной смысловой информации, которая содержит-
ся в погребальном обряде средневекового населения Кузнецкой котловины и
выражена разнообразными символами и знаками. Надеюсь, что это привлечет
внимание и интерес коллег к вопросам классификации и систематизации ар-
хеологических артефактов и позволит использовать этот опыт при изучении
культурных процессов на других территориях Северной и Центральной Азии в
широком хронологическом диапазоне.
В настоящее время в банке данных содержится информация о 40 средне-
вековых погребальных памятниках Кузнецкой котловины конца V — XIV вв.,
которая классифицирована по трём информационным уровням (классам) —
памятник, курган с сопутствующими сооружениями (курганно-ритуальный
комплекс) и погребение (могила), которые расчленяются на такие категории,
как отделы, группы и типы. В результате этого создана древовидная классифи-
кационная структура, где тип является первоосновой всей системы и несет в
себе конкретный элемент (признак) погребального обряда. Основой этой клас-
сификационной пирамиды типов-признаков погребального обряда являют-
ся погребения, из которых каждое представляет собой культурное событие,
(то есть частный конкретно-исторический случай осуществления культурных
процессов), обладающее уникальными чертами, вариативность (набор типов-
признаков) которых определяется суммой условий и обстоятельств их проте-
кания.
Класс 1 — памятники — насчитывает 1 отдел, где памятники различаются
между собой по трем группам признаков — количество погребальных комплек-
сов, планиграфические и топографические особенности.
Такие типы памятников, как курганный могильник, курганная группа, оди-
ночный курган и впускное захоронение, на уровне их интерпретации в первую
очередь указывают на наличие или отсутствие устойчивой культурной традиции,
а также на численность и время функционирования конкретной этнографиче-
ской группы на определенной территории. Курганный могильник, насчитываю-
щий более 10 объектов, может свидетельствовать о длительном проживании на
одной территории малочисленной этнографической группы (Саратовка — 51
объект на протяжении V-XIII вв.) (Илюшин, 1999) или наоборот, непродолжи-
тельном сосуществовании на одной территории большой этнической общности
(Сапогово — 19 объектов за 100 лет) (Илюшин, Сулейменов, Гузь, Стародубцев,
1992). Курганные группы в основной своей массе представляют собой резуль-
тат жизнедеятельности 2-4 поколений небольших этнографических групп за
короткий промежуток времени в пределах 50-100 лет (Мусохраново-3, Коне-
во) (Илюшин, Сулейменов, 1998: 79-106). Одиночные курганы свидетельству-
ют о неудачных попытках закрепиться на земле представителями, как прави-
ло, одной семьи (рода) 1-2 поколений (Шабаново-8, Шабаново-9, Сапогово-1)
(Илюшин, 1994: 103-111; Илюшин, Ковалевский, Сулейменов, 1996). Впускные
захоронения в насыпях более древних курганов могут свидетельствовать, или

150
о смерти индивидов вдали места своего проживания (Сапогово-1), или об осо-
знании родства погребенных с теми, для кого был изначально сооружен курган,
и подчеркивания этого факта (Шабаново-4, Ишаново, Конево) (Илюшин, Кова-
левский, 1998: 15-53).
Расположение погребально-поминальных комплексов на площади па-
мятника рядами и цепочкой фактически отражают социальную структуру
этнографической общности или группы, сооружавшей погребальный памят-
ник (Торопово-1, Конево, Мусохраново-1) (Илюшин, 1999а). Кроме этого,
очередность объектов в рядах и цепочках отражает хронику событий в жиз-
недеятельности этой общности или группы, а также социальный статус по-
гребенных (Мусохраново-3, Конево) (Илюшин, Сулейменов, 1998: 79-106).
Курганы-кладбища отражают факт проживания компактной этнографической
группы на уровне большой семьи (сеока) или рода, которые появляются в нача-
ле II тыс. н.э. для самозащиты от внешней агрессии (Сапогово-2, Октябрьский)
(Илюшин, 1994: 45-49; 1997).
Расположение погребальных памятников напрямую связано с местами
проживания конкретных этнографических групп и общностей и тем статусом,
которое они занимали в средневековом социуме Кузнецкой котловины. Место-
нахождение погребального памятника на значительном удалении от речной си-
стемы означает, что этнографическая группа, воздвигшая его, проживала на пе-
риферии современного им сообщества и, вероятно, имела низкий социальный
статус. Расположение памятников в пойме, и особенно на возвышенностях в её
пределах близ речных «стрелок», свидетельствует о том, что этносы, соорудив-
шие их, господствовали в долинах нижнего течения рек, наиболее богатых на
биомассу, и были лидерами (экономическими, политическими, этническими) в
сообществе средневекового населения Кузнецкой котловины (наиболее яркие
тому примеры — Сапогово и Конево).
Класс 2 — курганно-ритуальные комплексы — насчитывает 3 отдела, кото-
рые включают в себя 7 групп, где имеется 53 типа-признака.
Отдел 1 содержит типологию параметров и ориентации курганно-
ритуальных комплексов, наличие или отсутствие околокурганных или около-
могильных сооружений. Форма и размеры курганных земляных насыпей на-
прямую связаны с социальными характеристиками (роль, статус) погребенных
в них людей. Наблюдается устойчивая культурная норма и традиция, что чем
более высокий статус занимали погребенные в средневековом обществе, тем
более массивные им воздвигались рукотворные земляные насыпи с наиболь-
шими трудозатратами. В случае низкого социального статуса и малой роли,
которую играли погребенные среди своих сородичей, над их могилами воз-
двигалась меньшие земляные насыпи. Относительно ориентации длинной оси
вытянутых курганных земляных насыпей, можно предполагать, что она опре-
делялась ландшафтом местности и точками восхода и захода солнца или соот-
ветствовала течению близлежащей реки или ручья. Околокурганные объекты
— ровики, представлены 4 типами: подчетырехугольной, округлой, овальной и
трапециевидной формы с ритуальными площадками и без них. Курган со рвом
внешне напоминает жилище с обваловкой той же эпохи и, вероятно, является
его моделью, выполняя функцию дома и прилегающей территории для погре-
бенных в нем людей. При этом ров выполняет функцию границы, разделяющей
мир реальный и потусторонний. Наличие во рву перешейка, который, как пра-

151
вило, располагается с восточной стороны, лишь указывает, что реальный мир
отождествлялся с восходящим солнцем, а потусторонний с заходящим солнцем
и темнотой.
Отдел 2 содержит типологию следов ритуальных действий в конструкциях
курганных насыпей и околокурганных сооружениях погребально-поминальных
комплексов. Первая группа фиксирует 11 типов применения огня, что подчер-
кивает высокую значимость огня в повседневной и культовой практике, как
у отдельных этнографических групп, так и у всего средневекового населения
Кузнецкой котловины. Выявленные типы-признаки, связанные с огнем, по-
зволяют интерпретировать его участие в погребальном обряде как проявление
очищения ритуальных действий и оберег, разделяющий два мира — реальный
и потусторонний. Кости животных, фиксируемые в курганных насыпях и око-
локурганных сооружениях, представляют информацию о палеоэкономике. По
ним можно приблизительно определить соотношение домашних и промысло-
вых животных и какие из них наиболее представлены в погребальной практике
на уровне совершения таких обрядовых действий, как поминки.
Отдел 3 содержит информацию о наличии инвентаря и конструкций в на-
сыпи и под насыпями, а также в околокурганных сооружениях. Это позволяет
узнать, какие материалы использовало в строительстве средневековое населе-
ние региона — земля, дерево (сосна, бере