Вы находитесь на странице: 1из 455

Archaeology and Ethnography

of Pontic and Caucasian Area


Volume 6

АРХЕОЛОГИЯ И ЭТНОГРАФИЯ
ПОНТИЙСКО-КАВКАЗСКОГО
РЕГИОНА
Выпуск 6

КУБАНСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ

Краснодар – 2018
УДК 902:39 (470.62)
ББК 63.4:63.5 (2Рос–4Кра)
А874

Редакционная коллегия
В.И. Колесов
И.В. Кузнецов (гл. редактор)
Р.Ш. Кузнецова

А874 Археология и этнография понтийско-кавказского региона:


Сб. науч. тр. Краснодар: Кубанский гос. ун-т, 2018. 455 с. 200 экз.
ISBN 978-5-6042582-0-0

Шестой выпуск «Археологии и этнографии понтийско-кавказского


региона» посвящен памяти преподавателя кафедры археологии, этно-
логии, древней и средневековой истории КубГУ А.В. Ачагу. В издание
вошли статьи историков, этнологов, археологов и специалистов в иных
областях из Краснодара, Майкопа, Нальчика, Сухуми, Еревана, Москвы
и Санкт-Петербурга, посвященные разработке тем близких Альбине
Владимировне.
Адресуется специалистам и широкому кругу читателей, интересую-
щихся культурой и историей народов, проживающих в регионе.

УДК 902:39 (470.62)


ББК 63.4:63.5 (2Рос–4Кра)

ISBN 978-5-6042582-0-0
© Коллектив авторов
© Кубанский государственный
университет, 2018
АЛЬБИНА ВЛАДИМИРОВНА АЧАГУ
(26.10.1949 – 13.05.2018)
ОБ АЛЬБИНЕ ВЛАДИМИРОВНЕ АЧАГУ
(вспоминают коллеги и студенты)

Есть люди, о которых можно сказать: «Я хорошо знаю этого челове-


ка, он такой-то и такой-то». И это суждение совпадет с мнением мно-
гих людей. Альбина Владимировна, на мой взгляд, была другой. Для
всех она была разной, но всегда прекрасной.
Студенты знали ее как великолепного преподавателя, открывавше-
го тайны Древнего Востока и прививавшего на всю жизнь уважение к
историческим источникам. Первокурсники смотрели на нее как на Не-
фертити – красивую и загадочную.
На кафедре Альбина Владимировна одним лишь своим присутстви-
ем смягчала нравы и создавала гармоничную атмосферу. При ее появ-
лении мужчины стремились казаться более стройными и галантными,
чем были на самом деле, а женщины улыбались чему-то своему. Она
была инициатором всех кафедральных праздников во времена, когда
скучные будни становились нормой жизни. При всем этом Альбина
Владимировна не была аниматором, а сохраняла некую отстранен-
ность от всех и каждого. Это придавало ей загадочность и некую хо-
лодность, но на самом деле она была деликатной и застенчивой: это,
видимо, следствие ее северного происхождения.
Жизнь Альбины Владимировны – это пример того, как нужно отно-
ситься к жизни и работе. Она любила и то, и другое. А за это ее любили
все, с кем она общалась. Многие поколения выпускников историче-
ского факультета при встречах в День историка вспоминают добрым
5
словом, прежде всего, Альбину Владимировну, ее умение передать сту-
дентам свою увлеченность наукой, глубокие знания и пуктуальность.
Постоянно вспоминаем Альбину Владимировну и мы, ее коллеги.
Ее очень не хватает в это сложное время, когда вокруг торжествует
серость и бюрократия. Не хватает ее оптимизма в восприятии насто-
ящего и веры в лучшее будущее. Если обращаться к восточной симво-
лике, то Альбина Владимировна подобна цветам дикой сливы-мэйхуа,
олицетворяющей красоту, стойкость к невзгодам и благородство. Она
расцветает первой среди растений и облагораживает еще зимнее про-
странство, испуская тонкий запах.

Подернут инеем рассвет.


Цветы ее не отличить от снега,
Но выдает ее нежнейший аромат.

(Ю.Г. Смертин)

***
Для нас, коллег по кафедре, думаю, и далеко не только для нас,
Альбина Владимировна была олицетворением жизненной мудрости и
гармонии, не случайно она столь пристально и с большой любовью до-
сконально изучала древневосточные религиозные тексты. Ее ум, раз-
носторонние знания, чувство вкуса и такта, требовательность не толь-
ко к студентам, но и к себе, ее воля к жизни не могли не восхищать.
Альбина Владимировна была историком, прекрасно умевшим проник-
нуться духом изучаемой эпохи. Она прилагала усилия к тому, чтобы и
студенты почувствовали эту эпоху.
Любовь к точности, скрупулезность в тех областях знания, которые
были любимы ею, сказалась и в таком эпизоде, казалось бы, далеком
и от науки, и от образования. В 2013 году наша кафедра археологии,
этнологии, древней и средневековой истории (с 2016 года, после объ-
единения, кафедра всеобщей истории и международных отношений)
готовила отдельное выступление в составе преподавательской части
(традиционное «преподавательское выступление») на День ФИСМО.
Мне досталась роль фараона, для чего я из подручных средств для себя
соорудил импровизированный костюм, включавший, в том числе, тра-
диционные для египетского фараона клафт, урей и накладную бородку.

6
Об Альбине Владимировне Ачагу

Но еще надо было придумать имя для роли. Имя на репетициях мне
придумали коллеги с учетом моего настоящего имени и с учетом сти-
хотворной формы диалогов. Получился Владоносар. Мне оно не особо
понравилось, поскольку было скорее в духе ассирийских правителей.
Но имя лучше сам я тогда не придумал, и в итоге оно и было исполь-
зовано в выступлении. После выступления Альбина Владимировна
полушутя заметила; «Влад, как Вы могли! Я Вам этого не прощу». Я
начал оправдываться, что идея имени не моя, и я сам выступал за имя
с каким-то египетским окончанием. На это она сказала, что я должен
был настоять, чтобы мой герой носил имя, соответствующее по фор-
ме. Определенная историческая достоверность, по ее мнению, должна
была быть и здесь.
Об Альбине Владимировне все отзывались с искренним уважением,
даже те студенты, кого она оправляла на пересдачи. Экзамен по исто-
рии Древнего Востока был одним из самых серьезных за время нашего
обучения. Его мы, тогдашние студенты-историки 1 курса, боялись, не
скрою, тем более что это был самый первый наш экзамен (сдавали его
9 января 1999 года). И я до сих пор помню те вопросы, которые мне
достались, когда я взял билет – «Страны Древнего Востока как первые
центры цивилизаций» и «Культура (письменность, литература, наука)
Древнего Китая». Первый вопрос я знал очень хорошо, во втором ори-
ентировался хуже. Ставя мне «отлично» она сказала, что ставит «5» с
учетом половины балла, добавленного за активную работу на семина-
рах (самоэкзамены она никогда не ставила).
Альбина Владимировна была очень порядочным человеком, ко-
торый не мог мириться с несправедливостью. Не могла она остаться
равнодушной и к тем переменам, которые происходили на факультете
в последние годы ее жизни, к которым ей сложно было привыкнуть.
Однако воля к жизни, стремление продолжать свою деятельность, ска-
зывалась в том, что после лечения она вновь возвращалась и продол-
жала вести свои курсы, консультировать дипломников. Несмотря на
тяжелую болезнь, лишь в самый последний год она не стала подписы-
вать новый контракт. Но и после этого мы, коллеги, все же надеялись
на лучшее, на то, что она еще неоднократно побывает у нас на родной
кафедре, пусть уже и не в качестве преподавателя.

(В.В. Улитин)

7
***
«Подслушано в КубГУ»: Сессия приближается и я ужасно боюсь
сдавать экзамен по древнему Востоку, ведет Ачагу Альбина Владими-
ровна. Может найдутся люди которые у неё сдавали и если такие есть,
то пожалуйста поделитись
Е. С.: очень сочувствую по поводу экзамена у Ачагу)) мы тоже ей
в этом году сдаем, только Ветхий завет)) держитесь, крепитесь, моли-
тесь)) а лучше, зубрите всё, что только связано с Древним Миром))
М. К.: Насчет Ачагу: зубрить и еще раз зубрить, но главное пони-
мать, что зубришь) я на 5 курсе, этот экзамен сдала на отлично, так как
работала на семинарах. Ветхий и Новый Заветы также без проблем сда-
ла, сейчас пишу диплом по Библии у нее. Это великолепная женщина и
чуткий педагог. Не бойся ее, она не валит) короче, я в восторге от нее)
Ю. Б.: А.В. Ачагу хороший справедливый преподователь. если она
видит что студент разбирается в предмете, но не знает ответ на кон-
кретный вопрос из билета может и задать вопросы по другим странам)

(Из студенческого блога, дата обращения: 21.11.2018; орфография и


пунктуация сохранены)

***
Текстуализация сакрального делает его профанным, заставляя идеи,
размазанные на листе, превращаться в кляксы текста. Как опыт тво-
их друзей выхолащивает тебя, когда ты переживешь их боль, пережи-
вая их. Часы и секунды сложились в «Хронологию и метрологию», и
пошел отчет, когда к заветному листу на расписании ты подходишь и
видишь: Восток, религии – пустота. Пустота, наполненная звоном буд-
дийского колокольчика: Авеста, Гильгамеш, Астарта, и вот тот самый
текст ТАНАХ – у меня, у нее – Ветхий Завет. И когда уже яд голубого
скорпиона не может помочь:
– Забери Бхагавад-Гиту, вот эти, эти книги тоже забери.
– Нет, нет, они еще пригодятся Вам.
– Возьми! Здесь священные тексты уже не нужны.
Пожалуй, пришло время не согласиться с Вами, мой друг, Альбина
Владимировна. Сейчас священные тексты здесь нужны как никогда.

(Л.В. Дерябкина)

8
Об Альбине Владимировне Ачагу

***
Вдумчивая, но немногословная, сопереживающая, но в то же вре-
мя сохраняющая дистанцию. Именно такой образ Альбины Владими-
ровны остался в моей памяти. Беседы с ней были редкими, от того,
возможно, особо ценными. Стоя спиной к окну, облокотившись о по-
доконник, со свойственной тактичностью, она интересуется твоими
научными успехами, планами на будущее, размышляет о настоящем
и дает осторожные советы, словно боясь нарушить личное простран-
ство… Шло время, то самое «не щадящее никого» время, и темы ста-
новились более личными…
«…Бабушка называла Гучипса басурманином. Да-да, так и говори-
ла: «Что ты все время басурман притягиваешь?» (смеется). Марусь,
в студенческие годы, за мной ухаживал один грек с РГФ, поскольку
факультеты наши соседние, часто мелькал, но потом как-то резко про-
пал… Я уже и не знала, что думать. Позже выяснилось – его напугали
друзья Гучипса: «Знаешь ли ты, что Альбина нравится одному очень
серьезному адыгу?» (смеется). Так вот, Марусь, получилось… А ка-
кие котлеты он мне носил! Общежитие… всегда хочется есть… и его
КОТЛЕТЫ» (интонационно точно была подчеркнута их значимость).
Шло время, и Вас все реже можно было увидеть в стенах универ-
ситета, но …Альбина Владимировна, мне кажется, я помню каждую
нашу беседу…

(М.Э. Сысоева)

***
В спутанные дни, когда выхолощенная бюрократическая форма
теснит самую суть преподавательской работы, ясно понимаешь,
каких людей не хватает. Крепкая духом Альбина Владимировна из
разметанной по стране семьи сибирских староверов, в девичестве
Кузнецова, принадлежала к яркому поколению истфаковцев, стоявших
у истоков факультета, блеск которого, как теперь уже видно, не – в
угадывающемся будущем, а во вчерашнем, теряющем очертания
прямо на наших глазах. Обстоятельства ее жизни были таковы, что, не
имея научных степеней, она превратилась в очень важную и видную
часть нашего коллектива. Аспекты ее творчества включали историю
Древнего Востока, библеистику, хронологию и метрологию и другие

9
разделы и темы исторической науки. Классический стиль и научность
ее лекций не перестают восхищать еще и сейчас. По свидетельству
родных, до самого последнего времени Альбина Владимировна,
готовясь к «завтрашней паре», уединялась за письменным столом со
своими конспектами, а потом репетировала речь, и все знали, что в этот
час ее нельзя тревожить.
Ее образ, как и в случаях с другими яркими университетскими
преподавателями, о которых еще долго будут вспоминать студенты,
оброс любопытными подробностями и деталями. В разговорах
самых приближенных можно услышать об ухаживаниях молодого
джигита Руслана за северной красавицей Альбиной. Мне же довелось
выступить персонажем еще одного анекдота, впрочем, множество раз
пересказанного, а здесь запечатленного лишь, чтобы окончательно
обрести легитимность. Давным-давно в университете трудился
некий физкультурник – специалист по улаживанию конфликтов,
разгорающихся между студентами и преподавателями в сезон
экзаменационных сессий. Он безуспешно прощупывал почву и у нас
на кафедре, имея в виду «этнические» узы Альбины Владимировны.
А знаком корыстного внимания с его стороны послужила корзина
роз, «невзначай» оставленная на кафедральном столе. То был период
ссоры центральной власти с выпивкой, и как-то в ходе затянувшегося
праздничного заседания испытала логистическую трудность группа
коллег, куда входили еще двое – поэтически настроенный востоковед
и эксперт, пламенно рассуждавший о колониализме в Алжире. Вскоре,
однако, гармонию удалось восстановить четвертому приятелю, ныне
управленцу углеводородной отрасли, а в тот вечер, уступившему
собственную бутыль коньяку именно за букет, разумеется, отвергнутый
прекрасной дамой.
Истинная роль Альбины Владимировны в становлении ФИСМО
и карьере Гучипса Махмудовича, занимавшего деканское кресло в
лучшие десятилетия, дает повод вернуться к разговору о предмете и
сущности нашей науки. То, что принято включать в ее границы, являет
собой лишь маячащую ледяную верхушку огромной глыбы, скрытой
в темных водах. Придет время, и в истории науки займут достойное
место профессорши, так и не дописавшие полагающегося труда жизни.
Благодаря им их мужья защитили свои диссертации, обсудившись,
пройдя придирчивые предзащиты, прежде всего, у себя дома, на кухне.

10
Об Альбине Владимировне Ачагу

Увы, совсем немного вещей осталось от Альбины Владимировны


на кафедре – полочка книг, да маленький буддистский колокольчик.
Последний она подарила мне лично, в пору, когда уже проигрывала
борьбу с долгой изнурительной болезнью. Вероятно, она исходила из
веры, не такой уж наивной, что в звуковых вибрациях медного звона
нам будет возвращаться ее душа. Хочется надеяться, что публикуемый
сборник научных текстов станет еще одним материальным следом
присутствия Альбины Владимировны Ачагу рядом с нами.

(И.В. Кузнецов)

11
СОВЕТСКАЯ ИСТОРИОГРАФИЯ 1960–1980-Х ГГ.
О НЕКОТОРЫХ АСПЕКТАХ АГРАРНЫХ
ОТНОШЕНИЙ В ОСМАНСКОЙ ИМПЕРИИ
(к проблеме отставания стран Востока
к началу нового времени)1

А.В. Ачагу

Закономерностью как экономического, так и культурного разви-


тия различных стран и народов мира является его неравномерность,
особенно в условиях классовых обществ. Существенные различия в
уровнях общественного развития стран Запада и Востока, отставание
последних на две-три стадии в пределах формации, проявившееся осо-
бенно к началу колониальной эпохи, облегчили, как известно, закаба-
ление афро-азиатских народов капиталистическими государствами.
Советские ученые уделяют много внимания изучению конкретных
факторов, затормозивших социально-экономическое развитие стран и
народов афро-азиатского мира в доколониальный период, задержав-
ших в них становление капиталистического уклада. В их числе – гео-
графический фактор, затянувшийся переходный период к классовому
обществу, нашествие кочевников, особенности внутренней структуры
восточного общества (консервация патриархальных отношений, слож-
ный конгломерат укладов, вековая государственно-феодальная соб-
ственность на землю, отсутствие тесных экономических связей между
городом и деревней, длительное сохранение замкнутой деревенской
общины, ростовщичество и т.д.), преобладаний деспотий, религиоз-
но-этнические конфликты. Зачастую эти далеко не все перечисленные
факторы действовали в комплексе.
1
Воспроизводится по изданию: Историографические исследования по африканистике и
востоковедению: Сб. научн. трудов. Краснодар: Изд-во Кубан. гос. ун-та, 1986. С. 86–97.

13
А.В. Ачагу

В силу сказанного можно констатировать, что проблема отставания


стран Востока от Запада к началу нового времени – одна из важнейших,
актуальных, малоизученных комплексных теоретических проблем отече-
ственного востоковедения. Существо проблемы – это ответ на вопросы:
проявляется ли неравномерность отставания во времени, либо имеются
качественные отличия в развитии, чем конкретно вызвано отставание? В
немалой степени решению этих вопросов поможет изучение конкретных
стран, в частности история возникновения и развития одной из могуще-
ственных держав Востока – Османской империи, являвшейся в период
своего расцвета и европейским, и азиатским, и африканским государством.
Особый интерес, на наш взгляд, вызывает история Турции эпохи XI–
XVIII вв. Именно в анализе социально-экономической структуры турец-
кого государства данного периода многие авторы пытаются найти ответ
на вопрос о причинах отсталости Турции. Важное место в этом анализе
занимает проблема поземельных отношений, составлявших стержень
всей экономической и политической истории Османского государства.
В советской историографии давно и прочно утвердилась точка зре-
ния, согласно которой одна из главных причин замедленных темпов
исторического развития стран Востока – доминирование государствен-
ной собственности на землю и неразвитость частнособственнических
отношений, в то время как роль частной собственности марксистская
наука рассматривает как ведущую и структурообразующую во всех
обществах, вышедших из недр первобытности (см. Рейснер, 1951). В
связи с этим анализ развития указанной концепции в советской исто-
риографии представляет несомненный интерес.
В настоящей статье основное внимание будет сосредоточено на
вопросах трактовки данной проблемы в советской историографии
1960–1980-х гг.
Как известно, в 1960-х  гг. началась новая дискуссия об особенно-
стях исторического развития Востока, важное место в ней занял во-
прос о характере поземельных отношений на Востоке, в том числе и в
Османской империи.
Марксистская трактовка аграрного строя Османской империи ис-
ходит из наличия однотипных с европейскими средневековыми обще-
ствами производственных отношений, в основе которых лежала моно-
польная собственность господствующего класса на землю и извлечение
прибавочного продукта с помощью внеэкономического принуждения.

14
О некоторых аспектах аграрных отношений

Однако османскому феодализму был присущ ряд особенностей, об-


условленных конкретно-историческими условиями его возникновения
и развития.
Прежде всего, османский феодализм есть результат синтеза патри-
архальных родоплеменных отношений, раннефеодальных и различных
феодальных отношений европейского сеньориально-вотчинного типа.
По справедливому замечанию С.Ф. Орешковой, «завоеватели не ввели
«свой» тип феодализма. Они…сами переживали период генезиса феода-
лизма, который складывался и деформировался под влиянием завоеван-
ных и колонизуемых народов и территорий» (Орешкова, 1982, с. 115).
В сфере аграрных отношений это обстоятельство проявилось в ре-
альной верховной собственности государства на землю и распростра-
нении условных земельных пожалований, в первую очередь военным.
Европейский вариант феодальных отношений тоже определяется
условным характером феодальной земельной собственности, в процес-
се развития феодализма она превращается в безусловную. В Осман-
ской же империи жесткий контроль со стороны государства, который
правомерно назвать государственным деспотизмом, изменил направ-
ление эволюции условного земельного владения, не давая ему возмож-
ности окончательно приобрести частноправный характер.
Вместе с тем, советские историки отмечают наличие наряду с ус-
ловной и безусловной частной собственности на землю – мюльк (О
генезисе, 1962, с. 314). Соотношение этих форм собственности, их раз-
витие на разных временных отрезках истории – важный, до конца не
исследованный вопрос советской и зарубежной османистики.
Эволюция форм земельной собственности в советской историогра-
фии 1940 – начала 1960-х гг. рассматривалась как прогрессивное, по-
ступательное движение от государственной собственности к частной
или как замена коллективных форм собственности (государственной и
общинно-частной) феодальной и крестьянской (Петрушевский, 1960,
с. 256–274; О генезисе, 1962, с. 369).
Однако исследования последних лет показывают, что этим пред-
ставлениям не совсем соответствует цикличность, с которой проис-
ходило восстановление и последующий распад государственной соб-
ственности на землю во многих мусульманских странах. Это процесс
убедительно прослеживается в работах Н.А. Иванова на примере Егип-
та, где, прежде чем победило помещичье землевладение, властью были

15
А.В. Ачагу

уничтожены почти все формы частной феодальной собственности


(Иванов, 1978; О генезисе, 1962, с. 242–291). И в Османской Турции,
как подтверждают исследования А.Д.  Новичева, в первой половине
XIX в. был принят земельный закон, по которому подавляющая часть
земельного фонда страны отошла в разряд государственных и вакфных
(земли религиозных и благотворительных организаций) земель (Нови-
чев, 1968, с. 225–236).
Следует обратить внимание на то обстоятельство, что трансформа-
ция самого понятия «государственная собственность на землю» в сред-
ние века недостаточно изучена и является объектом дискуссий в со-
ветской историографии (Борисов, 1977; О генезисе, 1962, с. 369). Один
из важных вопросов здесь – соотношение экономического содержания
понятия «собственность» и юридической формы, в которой оно вы-
ражено, поскольку в реальной действительности содержание и форма
часто не совпадали.
Так, османское правоведение развивало однозначную юридическую
концепцию верховной собственности государства на все земли и даже
имущество подданных. Об этом убедительно свидетельствуют доку-
менты, введенные в научный оборот А.С.  Тверитиновой (Аграрный
строй, 1963, с. 17–22). Но те же документы одновременно показывают,
как справедливо заметила И.М. Смилянская, что «практика далеко не
совпадала с теоретическими концепциями» (Смилянская, 1979, с. 69)
и право собственности государства на землю в Османской империи
не исключало развития частного феодального землевладения, многие
особенности которого остаются спорными. Прежде всего – пути фор-
мирования частного землевладения: за счет развития фискального им-
мунитета внутри условного пожалования или, в большей степени, за
счет сближения форм условного и частного землевладения?
Среди множества видов земельных пожалований господствующему
классу в Османском государстве наиболее распространен был тимар
– земельное держание воина-сипахи (всадник, служащий в османском
войске), приносившее до 20  тыс.  акче (серебряная монета в начале
XVI  в., весившая около 0,9  г), зеамет – от 20  тыс. до 100  тыс.  акче,
хасс – свыше 100 тыс. (их жаловали только самым высоким чинам ос-
манской администрации). Термин «тимар» в османских источниках
применяется и в широком смысле слова – ко всем типам феодальных
земельных пожалований. В дореволюционной русской и советской

16
О некоторых аспектах аграрных отношений

историографии тимар обычно рассматривается как лен, т.е. земля,


часть доходов с которой государство уступало леннику за службу.
А.Д.  Новичев в своей многотомной «Истории Турции» вносит в это
определение некоторое уточнение, считая, что тимар первоначально
был бенефицием (срочным служебным землевладением), а потом пре-
вратился в лен (условное землевладение, передаваемое по наследству)
(Новичев, 1963, с. 14).
В соответствии с этим османская феодальная структура получила
название военно-ленной системы. На ее формирование, по мнению
В.А. Гордлевского и ряда других исследователей, оказали влияние до-
османские формы аграрных отношений в Малой Азии (Гордлевский,
1960, с. 99; Мейер, 1979, с. 118).
Введение советскими и зарубежными учеными в научный оборот
новых источников, их анализ поставили под сомнение правомерность
термина «военно-ленная система» применительно к феодальным отно-
шениям в Османской империи. По мысли С.Ф. Орешковой, понятие о
военном лене характеризует европейский тип феодальных отношений
и «при всей внешней схожести тимара с европейским леном значитель-
ны и различия» (Орешкова, 1982, с. 122).
Эти различия касаются в основном и, прежде всего, уменьшения
объема владельческих прав тимариота. По наследству передавалось не
все владение (как в странах средневековой Европы), а только часть,
достаточная для экипировки в феодальном ополчении определенного
числа воинов и слуг. Тем самым государство постоянно возвращало
себе часть земельного фонда. Тимариот не имел полного налогового
иммунитета, и часть налогов взималась в пользу казны, т.е. государ-
ство не утрачивало связи с крестьянами-земледельцами (райятами).
Доходы тимариотов тщательно контролировались и не должны были
превышать установленных размеров. Государство старалось пресекать
акты произвола сипахи по отношению к райятам. Владельческие права
райята на землю были обусловлены выплатой налогов, и, если послед-
ние были регулярны, сипахи не мог распоряжаться землей райята.
Подчеркивая ряд специфических черт тимара, С.Ф. Орешкова при-
ходит к выводу, что отличием тимара от европейского лена является
«степень и форма контроля государства» (Орешкова, 1982, с. 121).
В ряде работ получила распространение новая теория о происхож-
дении тимара. Наиболее последовательно и аргументировано развивает

17
А.В. Ачагу

ее болгарская исследовательница В. Мутафчиева. Она считает, что тра-


диционная трактовка тимара как лена ошибочна. Проанализировав
большое количество документов, В.  Мутафчиева приходит к выводу,
что между тимаром и эксплуатируемым зависимым населением не су-
ществовало обязательной связи, а правомочия сипахи не относились к
земле. Тимар – часть дохода от данного числа зависимых хозяйств, или
«отчисление от централизованной феодальной ренты» (Мутафчиева,
1962, с. 44). По мысли В. Мутафчиевой, тимар как часть дохода перво-
начально даже не был связан с владением какой-либо определенной
территорией, а представлял собой сборы с определенного числа кре-
стьянских хозяйств. Не случайно истинные размеры тимара определя-
лись не площадью земли, а денежным доходом. Только в XVI в. тимар
начинает приобретать характер земельного владения. Однако тимарио-
ты не принимали участия в организации сельскохозяйственного произ-
водства, а жили за счет доходов с тимара и военной добычи.
С критикой этой концепции выступила в своих работах известная
советская исследовательница А.С.  Тверитинова, которая считает, что
определение размера земельных владений денежной суммой дохода
– не своеобразие аграрного строя Османской империи, а лишь свое-
образие системы учета и распределения земельных богатств. Данная
система учета не обозначает, что тимары не имели границ. Казне и ти-
мариоту были хорошо известны границы его владений (Тверитинова,
1968, с. 159–171).
По мнению А.С.  Тверитиновой, нельзя рассматривать сипахи
только как своеобразного арендатора государственных земель, функ-
ции которого сводились лишь к сбору налогов. Сипахи регулировал
и контролировал порядок наделения крестьян землей в своем тимаре,
обеспечивал ее обработку и систематическое поступление доходов,
производил обмер собранного урожая, мог силой возвращать беглых
крестьян. Именно степень личной заинтересованности тимариота в
перспективах экономического развития его хозяйства – один из стиму-
ляторов эволюции тимарной системы.
Опираясь на некоторые источники, А.С. Тверитинова сделала пред-
положение о наличии домениального землевладения военных ленни-
ков. Внутри тимара сипахи имел личное владение – чифтлик (участок
земли, обрабатываемый парой волов) размером от 70 до 150 денюмов
(денюм равен 40 средним шагам в ширину и длину).

18
О некоторых аспектах аграрных отношений

Объем прав сипахи на тимар в целом и на чифтлик был различен. Тимари-


от по своему усмотрению осваивал земли своего чифтлика, но отчуждать эти
земли первоначально он мог лишь на срок (пока тимар оставался в его руках).
По мысли исследовательницы, чифтлики распределялись казной вме-
сте с тимарами и явились базой расширения личных владений за счет
крестьянских земель с конца XVI в. Однако, как подчеркивает А.С. Твери-
тинова, «приведенные данные о домениальных владениях турецких лен-
ников-феодалов пока еще довольно скудны» (Тверитинова, 1962, с. 318).
К критике «неаграрной сущности» тимара присоединяется
И.М. Смилянская. По ее мнению, «концепция о «неаграрной сущности»
наследственных откупов, дополнительных и военно-ленных пожалова-
ний строится на статичном подходе к анализу подобных институтов.
Сторонники этой концепции не учитывают достаточно быструю эволю-
цию отчисления от централизованной феодальной ренты, или кратко-
временных откупов в землевладении» (Смилянская, 1979, с. 65–83).
Об укреплении владельческих прав тимариотов на землю свидетель-
ствует распространение в XV – первой половине XVI в. в ряде районов
Османского государства барщины как формы эксплуатации крестьян.
По данным многочисленных документов, приводимых А.С.  Тверити-
новой, барщина входила в число обязательств крестьян по отношению
к сипахи, а число дней, отрабатываемых крестьянами в хозяйстве фео-
дала, колебалось от одного до семи в году. Но, очевидно, барщина себя
экономически не оправдала, и уже с середины XVI в. барщинный труд
отменяется и преобладающей формой эксплуатации крестьян в лич-
ных хозяйствах становится феодальная издольщина.
Таким образом, в дискуссии о сущности тимара важным аргументом явля-
ются вопросы о личном хозяйстве тимариота и объеме его владельческих прав.
Наличие собственного хозяйства тимариота, по мнению ряда ис-
следователей, сближает тимар с европейским леном. Однако уместно
напомнить точку зрения известного специалиста по истории европей-
ского средневековья Б.Ф. Поршнева, согласно которой собственное по-
местное хозяйство для «огромных пластов истории феодального хозяй-
ства не является характерным» (Поршнев, 1964, с. 26).
Что касается объема и сути владельческих прав тимариота, то
здесь справедливыми представляются замечания И.М.  Смилянской о
типах феодальной ренты как важной экономической характеристике
понятия «феодальная собственность». Автор подчеркивает, что для

19
А.В. Ачагу

определения поземельных отношений недостаточно исходить из сово-


купной феодальной ренты. Типы феодальной собственности необходи-
мо выявлять, «исходя из той ренты, в какой эта собственность экономи-
чески реализовалась» (Смилянская, 1979, с. 78–79). Поэтому эволюция
феодального землевладения от государственного к частному проявля-
лась и в соотношении между рентой-налогом и рентой с издольщика.
По мнению, И.М. Смилянской, на рубеже нового времени наблюдалось
увеличение удельного веса феодальной собственности, реализующей-
ся через ренту с издольщика, что свидетельствовало о росте частных
поместий и наметившихся изменениях в аграрном строе Османской
империи (Смилянская, 1979, с. 80).
В ходе обсуждения вопроса о сущности тимара появилось новое по-
нятие для общего обозначения типа феодальных отношений в Осман-
ской империи – «тимарная система». Некоторые исследователи счи-
тали ее характерной чертой длительное сосуществование различных
феодальных владений, что неизменно приводило к возрастающей роли
государства, делая возможным, «само существование сильной государ-
ственной власти» (Орешкова, 1984, с. 25).
Тимарная система включала не только военные, но и чиновничьи по-
жалования (хассы и арпалыки). Хассы предоставлялись крупным во-
енно-чиновным лицам (везирам, бейлербеям), арпалыки – гражданским
чиновникам. Эти наделы отличались от тимаров и зеаметов большими
размерами и льготами в налоговом иммунитете, но юридически не мог-
ли передаваться по наследству, хотя такая практика существовала.
Таким образом, государство, предоставляя некоторым категориям
господствующего класса широкие иммунитетные свободы, одновре-
менно сохраняло право контроля за такими землями, запрещая наслед-
ственную передачу.
Существовали и другие виды земельных пожалований, харак-
терные для районов, сохранявших значительные пережитки родо-
племенных отношений (курдские племена Восточной Анатолии,
Чилдырский, Багдадский, Халепский и некоторые другие эйялеты
Османской империи). Здесь за феодализирующейся знатью сохра-
нились большие права распоряжаться землей и подвластным на-
селением, очевидно, с целью привлечения на сторону государства
представителей доосманского господствующего класса (Орешкова,
1982, с. 115.)

20
О некоторых аспектах аграрных отношений

На эту разнотипность феодальных отношений обратила внимание


С.Ф. Орешкова. Она пришла к выводу, что в разных видах феодальных
владений складывались различные типы производственных отношений
и формы хозяйствования. Следовательно, османский феодализм пред-
ставляет собой сосуществование и развитие разнотипных феодальных
укладов. Ни один из них в условиях государственного деспотизма не
мог стать основным и перерасти феодальные рамки, что порожда-
ло социально-экономическую отсталость империи (Орешкова, 1982,
с. 126–128). Причину этого явления многие современные исследовате-
ли видят в длительном сосуществовании на Востоке земледельческих
центров и кочевой периферии, что рассматривается как важная струк-
турно-генетическая особенность данного региона, способствовавшая
отставанию средневековых государств Востока (Рейснер, 1984, с. 37).
Кочевники периодически вторгались в развитые земледельческие рай-
оны, что влекло за собой не только разрушение производительных сил
этих территорий, но и утверждение здесь более архаичных элементов
общественных отношений.
Турция знала две крупные волны переселений кочевников – в XI в.,
когда было положено начало тюркской колонизации Малой Азии, и в
XIII в., когда произошел упадок Сельджуков и возвышение Османско-
го государства. Многие советские исследователи отмечают крайне низ-
кую ступень развития османского общества в первой половине XIV в.,
более низкую, чем в Сельджукском государстве в середине XIII в. (Ере-
меев, 1971, с. 76–140; Мейер, 1976, с. 75–87).
Нам представляется справедливым замечание М.С.  Мейера, кото-
рый пишет: «Вряд ли можно согласиться с мнением А.Д. Новичева и
некоторых других авторов, что к концу XIV – началу XV века Турция
перешла от ранней стадии развития феодальных отношений к разви-
той» (Мейер, 1976, с. 79).
Новая волна тюркской миграции в XIII в. и монгольское нашествие,
безусловно, способствовали общественному регрессу. В сфере аграр-
ных отношений это выразилось в укреплении государственной соб-
ственности на землю, формировании тимарной системы с жесткой ре-
гламентацией прав тимариотов.
Одновременно переселение кочевников в XIII  в. положило на-
чало качественно новому этапу в развитии страны – интенсив-
ному синтезу кочевого и оседлого населения на земледельческой

21
А.В. Ачагу

культурно-хозяйственной основе. Результатом этого синтеза стал ак-


тивный процесс внутренней феодализации османского общества. В
сфере аграрных отношений это проявлялось в росте безусловного
частного землевладения и последующем кризисе тимарной системы
хозяйства.
Таким образом, исследования ученых, занимающихся проблемами
аграрной истории Османской империи, выявляют характерную черту
ее аграрного строя XI–XVIII вв. – наличие государственной собствен-
ности на землю как на всю подвластную территорию и собственности
отдельных лиц на землю как условие производства (Мейер, 1976, с. 80;
Мейер, 1977, с. 288–291).
Стало быть, поземельные отношения развивались на основе
тимарной системы с правом полного или частичного присвоения
ренты-налога и путем присвоения владельческих прав крестьян на
землю и превращение их в арендаторов-издольщиков в частном хо-
зяйстве тимариота.
Соотношение данных процессов на отдельных этапах истории го-
сударства менялось. Стадия раннего феодализма отмечена усилением
значения государственной собственности. На стадии развитого феода-
лизма возрастало значение крупной частной собственности. Условные
пожалования постепенно превращались в безусловные. Внутри пожа-
лований начинали развиваться связи, подобные сеньориальным связям
Запада. Однако эти процессы не были доведены до логического конца.
Причину этого явления многие современные исследователи видят
в росте безусловного частного землевладения и последующем кризисе
тимарной системы хозяйства, который привел опять-таки к частично-
му укреплению государственной собственности на землю.
Итак, в советской исторической литературе сложилось определен-
ное единство взглядов по вопросу о направлении эволюции государ-
ственной земельной собственности в Османском государстве. Речь
идет об устоявшейся тенденции замены государственной земельной
собственности частной феодальной собственностью. Однако этот про-
цесс прерывается циклически возобновлявшимися актами восстанов-
ления государственной собственности на землю в значительных разме-
рах, что не способствовало прогрессивному движению по восходящей
линии. Это отразилось на темпах исторического развития и стало пре-
пятствием на пути возникновения капиталистических отношений.

22
О некоторых аспектах аграрных отношений

Литература

Аграрный строй, 1963: Аграрный строй османской империи XV–


XVII вв.: Документы и материалы / Сост., пер., ком. А.С. Тверитиновой.
М., 1963.
Борисов, 1977: Борисов Ф.Б. Обсуждение проблемы типологии
развитого феодализма в странах Востока // Народы Азии и Африки.
1977. № 2.
Гордлевский, 1960: Гордлевский В.А. Государство Сельджукидов в
Малой Азии // Гордлевский В.А. Избранные сочинения. Т. 1. М., 1960.
Еремеев, 1971: Еремеев Д.Н. Этногенез турок. М., 1971.
Иванов, 1978: Иванов Н.А. О типологических особенностях арабо-
османского феодализма // Народы Азии и Африки. 1978. № 3.
Мейер, 1977: Мейер М.С. Некоторые черты аграрных отношений в
Османской империи // Историография стран Востока. М., 1977.
Мейер, 1978: Мейер М.С. К периодизации истории Турции //
Тюркологический сборник. 1976. М., 1978.
Мейер, 1979: Мейер М.С. К вопросу о происхождении тимара //
Формы феодальной земельной собственности и владения на Ближнем
и Среднем Востоке. М., 1979.
Мутафчиева, 1962: Мутафчиева В. Аграрните отношения в
Османската империя през XV–XVI вв. София, 1962.
Новичев, 1963: Новичев А.Д. История Турции: в 4-х тт. Т. 1. Л., 1963.
Новичев, 1968: Новичев А.Д. История Турции: в 4-х тт. Т. 2. Л., 1968.
О генезисе, 1962: О генезисе капитализма в странах Востока
(XV–XIX вв.). М., 1962.
Орешкова, 1982: Орешкова С.Ф. Османский феодализм:
типологические наблюдения // Типы общественных отношений на
Востоке в средние века. М., 1982.
Орешкова, 1984: Орешкова С.Ф. Юго-Восточная Европа в
социально-политической структуре Османской империи // Османская
империя и страны Центарльной, Восточной и Юго-Восточной Европы
в XV–XVI вв. М., 1984.
Петрушевский, 1960: Петрушевский И.П. Земледелие и аграрные
отношения в Иране XIII–XVI вв. М.; Л., 1960.
Поршнев, 1964: Поршнев Б.Ф. Феодализм и народные массы.
М., 1964.

23
А.В. Ачагу

Рейснер, 1951: Рейснер И. К вопросу об отставании стран


зарубежного Востока к началу нового времени // Вопросы истории.
1951. № 6.
Рейснер, 1984: Рейснер Л.И. Восточное средневековое общество
в канун колониальной экспансии европейских стран: (Сравнительно-
типологические наблюдения) // Эволюция восточных обществ: Синтез
традиционного и современного. М., 1984.
Смилянская, 1979: Смилянская И.М. Социально-экономическая
структура стран Ближнего Востока на рубеже нового времени. М.,
1979.
Тверитинова, 1962: Тверитинова А.С. О домениальном
землевладении феодалов-ленников в Османской державе XV–XVI вв.
// О генезисе капитализма в странах Востока (XV–XIX вв.). М., 1962.
Тверитинова, 1968: Тверитинова А.С. Некоторые нерешенные
проблемы в характеристике турецкого феодализма // Ближний и
Средний Восток: История, культура, источниковедение. Сб. статей. М.,
1968.

24
КУРС ИСТОРИИ ДРЕВНЕГО ВОСТОКА ВМЕСТЕ
С АЛЬБИНОЙ ВЛАДИМИРОВНОЙ АЧАГУ

В.В. Улитин

Во время своей работы в Кубанском государственном университе-


те Альбина Владимировна преподавала разные учебные курсы. Это
и хронология и метрология, и спецкурсы, посвященные Ветхому За-
вету и Новому Завету, литературе различных регионов Древнего Вос-
тока, и ряд других. Однако, несомненно, была учебная дисциплина,
которая с ее именем совершенно справедливо у разных поколений вы-
пускников ассоциировалась в первую очередь. Это был курс истории
Древнего Востока, который изучают и продолжают изучать все без ис-
ключения студенты-историки исторического факультета – факультета
ФИСМО КубГУ (сейчас истории Древнего Востока как отдельной дис-
циплины в учебном плане нет, но она является первой частью исто-
рии древнего мира, по-прежнему изучаемой студентами направления
«История»). Во многом за ту базу, которую получали студенты на лек-
циях и семинарах по Древнему Востоку, Альбину Владимировну до-
брым словом всегда вспоминали студенты и выпускники, независимо
от того, на какую оценку они сдали ей экзамен по этому предмету. О
парах Альбины Владимировны я пишу больше по личным впечатлени-
ям, относящимся ко времени, когда изучал историю Древнего Восто-
ка, будучи студентом-историком 1 курса ФИСМО (сентябрь – декабрь
1998 года). Вместе с тем ее подходы к преподаванию истории Древнего
Востока оставались в своей основе теми же и позже. Об этом я знаю, в
том числе, по рассказам студентов, у которых она проводила пары еще

25
В.В. Улитин

два года назад. Несмотря на болезнь, с которой она долго боролась, она
сохраняла и в последние годы высокое качество своего преподавания,
которое всегда отмечали студенты.
Курс истории Древнего Востока чрезвычайно важный и в то же вре-
мя сложный. Он имеет большое значение, с одной стороны, потому, что
именно с него начинается изучение студентами всемирной истории,
истории стран Азии и Африки. Изучая историю Древнего Востока, сту-
денты начинают понимать, что же такое Восток как цивилизационное
понятие и почему он так отличается от Запада. С другой стороны, вче-
рашние школьники как раз на парах Древнего Востока, которые прихо-
дятся на первый семестр 1 курса, начинают погружаться в непривычную
для себя атмосферу лекций и семинаров, учатся работать с письменны-
ми источниками и научной литературой. 1 курс – очень важный этап
в обучении студентов-историков. Среди них действительно много тех,
кому история, так или иначе, интересна, такова особенность историче-
ских факультетов, во всяком случае, нашего факультета, которая, на мой
взгляд, не пропала, несмотря на все изменения 90-х гг. XX в. и нача-
ла XXI в. и «непрестижность» профессии историка в глазах общества.
Этот интерес важно удержать и развить, а это уже во многом зависит
от преподавателя. Альбина Владимировна, несомненно, была одним из
таких преподавателей, умевших не только сохранить у студентов тягу к
изучению истории, но и придать этому интересу новый импульс.
Курс истории Древнего Востока сложен для преподавания и вос-
приятия по нескольким причинам. Здесь, конечно, играют роль и очень
широкие хронологические и географические рамки, и большие разли-
чия в составе населения, особенностях и традициях различных регио-
нов Древнего Востока, и оживленные дискуссии по поводу характера
древневосточных обществ. Следует еще один очень важный момент: и
древнегреческая, и древнеримская цивилизации нам все же более по-
нятны, поскольку античность стала фундаментом развития европей-
ской цивилизации. Тем не менее, нельзя сказать, что мы до конца всегда
учитываем особенности менталитета тех же древних греков и римлян.
Древний Восток же – совсем иной мир в этом отношении. Студентам же
он представляется сначала еще более загадочным. Понять особенности
развития древневосточных обществ достаточно сложно, да и препода-
вателю необходимо приложить много усилий, чтобы изложить материал
понятно, доступно пояснить моменты, которые вызовут вопросы. Для

26
Курс истории Древнего Востока вместе с А.В. Ачагу

получения целостной картины здесь особенно важно на парах изучать


древневосточные общества и государства в комплексе – и их политиче-
ское и социально-экономическое развитие, и религию, и культуру.
Альбина Владимировна прекрасно осознавала это и разработа-
ла, на мой взгляд, оптимальную структуру лекций и семинаров. Со-
держание ее лекций существенно отличалось от системы изложения
материала в учебнике. В учебниках по истории Древнего Востока до
сих пор больше внимания уделяется политической и социально-эконо-
мической истории, а религии и культуре места уделено сравнительно
немного. Вероятно, это в определенной мере дань сложившейся еще в
советское время традиции. Между тем, понять особенности развития
древневосточных обществ, менталитет населения различных регионов
и областей Древнего Востока невозможно без пристального внимания
к их религиозным системам, литературе, искусству, а в учебнике этот
материал освещен явно недостаточно. Поэтому в своих лекциях Аль-
бина Владимировна, переходя к очередному региону Древнего Вос-
тока, достаточно кратко останавливалась на политической истории, с
которой можно без проблем ознакомиться по учебнику, более подроб-
но освещала ключевые моменты социально-экономической истории и
еще больше внимания посвящала характеристике религий и культуры.
Так, если говорить о религиозных системах, то на лекциях по соот-
ветствующим регионам Альбина Владимировна давала характери-
стику особенностям религиозных систем Древнего Египта, Шумера и
Вавилона, иудаизма, зороастризма, ведической религии, брахманизма,
буддизма, даосизма и конфуцианства. Это действительно оправдывало
себя. Студентов это не освобождало, конечно, от изучения дополни-
тельной литературы, но им было легче разобраться в этих вопросах,
отталкиваясь от лекций Альбины Владимировны. Сами лекции были
понятными, интересными и достаточно информативными, насколько
это, конечно, было возможно при том очень большом объеме информа-
ции, который требовалось знать к экзамену, и имевшемся количестве
лекций. Во всяком случае, в них можно было найти все самое важное
по тем вопросам, которые успевали разобрать, Часть семинаров также
была посвящена темам, касающимся религии и культуры стран Древ-
него Востока. Вспоминаю, что в нашей группе шла целая борьба за
возможность взять одну из тем рефератов, например, касавшихся лите-
ратуры Древнего Египта, а их было немного.

27
В.В. Улитин

Альбина Владимировна была, пожалуй, первым преподавателем,


учившим нас по-настоящему работать с источниками и литературой. У
нас это были самые первые семинары, поэтому многим было сложно
к ним готовиться и выступать на них. В то время Интернет еще мало
использовали, а всю необходимую литературу можно было достать
только в библиотеках – университетской и краевой им. А.С. Пушкина.
Уже в ходе семинаров мы до конца понимали, что от нас требовалось.
Альбина Владимировна в ходе семинаров и во время экзаменацион-
ных ответов всегда предостерегала от упрощенных взглядов, призы-
вая учитывать различные точки зрения, находить рациональное зерно
в разных подходах, не отметая ни один из них полностью. Благодаря
этому мы имели представление и о формационном и цивилизационном
подходах, и об азиатском способе производства.
Альбина Владимировна никогда не была удовлетворена ответом,
сделанным «для галочки», ей хотелось, чтобы студенты умели мыс-
лить, анализировать, сравнивать, не довольствовались лишь тем, что
успели прочитать. Альбина Владимировна была, безусловно, требо-
вательным преподавателем, хотя и к себе она была не менее требова-
тельной. Она никогда не ставила самоэкзаменов, за активную работу
на семинарах мы могли заработать только дополнительные полбалла к
оценке на экзамене. Чем это объяснялось? Рискну предположить: она
считала, что на семинарах и в контрольных мы разбираем лишь часть
материала, значит, даже тот, кто будет прекрасно знать эту часть, не
овладеет всем, что необходимо. Немногим удавалось получить у нее
пятерку, На каждом экзамене обязательно были студенты, которых она
отправляла на пересдачу. Даже тройку нужно было заслужить. Это все-
цело объяснялось тем, что она искренне хотела, чтобы студенты знали
и понимали материал, хотя бы в самых общих чертах. Думаю, сами
студенты, чаще всего, это понимали и позднее благодарили ее за тре-
бовательность, которая шла им во благо.
У Альбины Владимировны были интересные и порой непростые
вопросы–задания, адресованные всем студентам. Так, когда на вво-
дной лекции шла речь о путях развития древневосточных обществ и
государств, Альбина Владимировна дала нам задание, самим опре-
делить, к какому из уже выделенных исследователями путей мож-
но было бы отнести Индию и к какому – Китай. Другой пример –
вопрос, который она задавала студентам, учившимся несколько лет

28
Курс истории Древнего Востока вместе с А.В. Ачагу

назад: почему на Древнем Востоке не получило распространение клас-


сическое рабство? Вопрос очень непростой, и однозначного ответа,
как мне кажется, на него нет. Здесь, видимо, Альбину Владимировну
интересовали мысли студентов, их умение рассуждать, находить аргу-
менты. Умение анализировать особенно требовалось при подготовке
первой, теоретической, группы вопросов к экзамену. Эти вопросы,
пожалуй, были самыми сложными и сформулированными Альбиной
Владимировной так, что в готовом виде даже краткие ответы на не-
которые из них (например, «Общее и особенное в историческом разви-
тии уклада экономики на Древнем Востоке») было найти невозможно.
Приходилось искать подходящую информацию в обобщающих трудах
и статьях, анализировать и сравнивать.
Пары по истории Древнего Востока Альбины Владимировны – це-
лая эпоха и яркая страница в жизни нашего факультета. Студенты и
выпускники ценили и ценят их за качественную и солидную базу зна-
ний, которые они получили, за развитие аналитического мышления, за
открытие восточного мира, который становился более понятным им,
но при этом не менее интересным. Для преподавателей же ее пары слу-
жили и продолжают служить образцом того, как нужно вести свой
предмет, как сделать его действительно интересным и полезным для
студентов, как самозабвенно можно к нему относиться.

29
КУЛЬТУРА КАК МОСТ И ПРЕГРАДА
В МЕЖЭТНИЧЕСКОМ ДИАЛОГЕ
(Культурологический эскиз)

В.Г. Кукуян

Одним из центральных конфликтов современного общества являет-


ся конфликт между агрессивной глобализацией культуры и мужествен-
но противостоящими ей локальными этническими культурами. При
этом масс-медиа в подавляющем своем большинстве стоят на стороне
глобализации, и по самому факту своего существования и, по подавля-
ющему числу материалов представляемых во всех формах массовых
коммуникаций. Следует признать, что мы живем в условиях серьезного
культурного напряжения, которое, с одной стороны, порождает необхо-
димость межкультурного диалога, с другой, существенно затрудняет
его. Но прежде чем попытаться проанализировать и понять сложив-
шуюся ситуацию, следует ответить на вопрос: «что такое культура»?
Ни классики культурологии, ни современные исследователи не дают
нам однозначного ответа на этот вопрос. Культура, согласно Л.  Уай-
ту, – это способность человека создавать символы. Человек – биоло-
гический вид, следовательно, культура в целом зависит от способов
приспособления к естественной среде. Запомним этот тезис – он бли-
же всего к нашему пониманию культуры. Русский философ Н.А. Бер-
дяев (1874–1938) в статье «О культуре» писал, что культура родилась
из культа и имеет религиозное начало, т.к. культ есть «прообраз суще-
ствования божественных тайн». Бердяев выводит на первый план сво-
бодную, творческую личность человека, которая стоит выше культуры.
Такой подход перекликается с идеей Ф.  Ницше о сверхчеловеке. По

31
В.Г. Кукуян

О. Шпенглеру, наоборот, человек формируется «душой культуры», по-


нятия очень неопределенного, полного мистических проявлений «тай-
ных сил», недоступных разуму.
Мы же позволим предположить, что человек и культура синонимич-
ны и неразрывны. Мы говорим: «человек» – подразумеваем «культу-
ра», говорим «культура» – подразумеваем «человек». Культура – это
ВСЁ, что создает человек или культура – это ВСЁ, что не природа. Воз-
никает вопрос: «Что же все-таки является первопричиной, глубинным
ядром и вечным движителем культуры». Ответ на этот вопрос следует
искать в первичном, главном, принципиальном отличии человека от
всех других животных. Человек единственное живое существо, кото-
рое осознает свою конечность – смертность. Наблюдения показывают,
что некоторым высшим животным (свиньям, лошадям, собакам, воз-
можно китам и дельфинам) свойственно в определенных условиях пре-
дощущение своей гибели, что меняет их поведение. Причем не только
в результате нарушения каких-то внутренних функций организма, но и
от предстоящего внешнего воздействия, так свиньи перед забоем часто
начинают визжать, метаться задолго до трагического для них события.
Однако, осознание своей смертности свойственно только человеку. И
осознание этого факта побуждает человека искать способы преодоле-
ния смерти или, как минимум, страха перед своей конечностью. И тог-
да человек начинает создавать символы, ограждающие его от смерти
или напоминания о ней. Таким образом, в основе культуры лежит ответ
на вопрос: «Как преодолеть смерть или, как минимум, страх смерти»?
И второй, неразрывно связанный с первым: «В каких взаимоотношени-
ях, при ответе на первый вопрос, находятся «активное, жизнеутверж-
дающее, мужское начало» и «пассивное, смертоносное, женское нача-
ло»? Ибо именно взаимоотношение активного мужского и пассивного
женского придают форму культуре и определяют ее статус. Приоритет
мужского – высокий статус (+), приоритет женского – низкий статус (-).
Здесь нам следует на минуту отвлечься и пояснить, что вышенапи-
санное не является сексизмом или патриархальным стремлением при-
низить женщину. Это лишь отражение основ первокультуры, которые
опирались на эмоционально-образное восприятие мира нашими древ-
нейшими предками.
Поясним. Из вышеизложенного ясно, что в основе культуры ле-
жит проблема жизни и смерти, точнее преодоления смерти или, как

32
Культура как мост и преграда

минимум страха перед ее неизбежным приходом. А среди многих


«звоночков», образов напоминающих нам о нашей смертности, воз-
можно, наиболее эмоционально сильными, являются ощущение силь-
ной боли и истекающая из нас кровь. Не так ли? Теперь, возможно, вы
сами ответите на вопрос: «Почему для наших древних предков именно
женщина, а не мужчина, являлась носительницей негативных знаков –
символов смерти»?
Итак, вся система создаваемых человеком символов может быть
разделена на два типа: активные, жизнеутверждающие и пассивные,
смертоносные. При этом в сложном калейдоскопе жизни они могут ме-
няться местами и во времени, и в пространстве, и в интерпретации.
Например, «Женщина мать, она дарит жизнь»! но мы, осознавая нашу
конечность, понимаем, что женщина-мать, рожает в смерть. Однако ин-
версия позволяет нам уйти от напоминания о смерти, превращая смер-
тоносный женский знак в жизнеутверждающий. Вполне вероятно, что
одним из первых символов созданных человеком была набедренная по-
вязка, не имея никакой практической утилитарной пользы, она скрыва-
ла от глаз гениталии, в одном случае, защищая нас от смертных знаков,
в другом, защищая жизнеутверждающий символ от влияния «дурного
глаза», который уже мог в то время сформироваться, как негативный
символ. Но с течением времени уже сама набедренная повязка может
стать негативным символом и уже саму ее нужно либо скрыть другим
позитивным символом, либо отвлечь внимание человека от ее воспри-
ятия, либо переформулировать в позитивном контексте. Так, в разных
направлениях, объемно развивается культура, каждый раз решая одну
и ту же задачу; преодоления смерти или, как минимум страха смерти.
Конечно, с течением времени первичная задача культуры в сознании
человека отступает глубоко в подкорку, вынося на поверхность более
простые утилитарные задачи, но суть новых культурных достижений
остается прежней. Так, однажды рекламируя новый водяной пылесос,
организаторы рекламной акции противопоставляли его прежним пы-
лесосам, которые, как следовало из их слов, вредоносны, но еще не-
давно именно они несли жизнеутверждающую чистоту в противовес
более ранним способам очищения помещений от пыли.
Ни слова о жизни и смерти и все о жизни и смерти.
Но вот выписка из дневника 11-летнего подростка середины прошло-
го века: «Как стать бессмертным? Конечно, физически это невозможно.

33
В.Г. Кукуян

Но нужно стать великим писателем или ученым и так стать бессмерт-


ным». В этих наивных рассуждениях подростка со всей очевидностью
видно, что проблема своей конечности не перестает волновать людей
во все времена и побуждает человека к творчеству к созиданию культу-
ры с одной и той же целью.
Если взять за основу нашу культурологическую гипотезу, то в зави-
симости от ответа на два коренных выше сформулированных вопроса
вся культура человечества может быть представлена 5-ю типами: 1-ый,
основной, земледельческий. И, так как земледельческая культура наи-
более женственна; земля – мать, ее нужно вспахать, оплодотворить (к
слову, обратите внимание, на что похож плуг с лемехом), она рожает в
смерть, но мы говорим: «дает жизнь», то взаимоотношения с землей
требуют продуцирования все новых и новых знаков жизни отделяю-
щих земледельца от негативных знаков. В результате земледельческая
культура наиболее богата, разнообразна и сложно структурирована, но
она низкостатусна, так как приоритетны в ней негативные знаки; 2-ой,
кочевнический, структура этого типа культуры менее осложнена, она
менее разнообразна и богата, так как кочевник, сев на коня или взо-
бравшись в повозку, отделяет себя от смертных знаков земли и тем са-
мым обеспечивает себе высокий мужской статус. У кочевника гораздо
меньше побудительных мотивов «творить культуру»; 3-ий, – народы
гор, поскольку эти народы живут на высотах, то это обеспечивает им
высокий жизнеутверждающий статус, но, вместе с тем, многие из них,
если не большинство, земледельцы и это снижает их статус, возникает
сложная неустойчивая культура с перекосами то в плюс (высокий ста-
тус), то в минус (низкий статус). Одной из важнейших духовных цен-
ностей культур этого типа является высокий дух свободолюбия и неза-
висимости; 4-ый, – народы моря, в этом культурном ареале вырастают
наиболее динамичные индивидуально ориентированные люди. Потому
что их жизнь протекала в условиях постоянной перемены позитивных
(+) и негативных (-) знаков. Земля (-), Море (+), но Небо (+), Море (-).
На утилитарном уровне образ их жизни также требовал постоянных
индивидуальных ответственных решений. Народы моря породили пи-
ратство и демократию; 5-ый тип – Черный человек, он носит негатив-
ные знаки на самом своем теле, коже. Преодолеть это рациональным
путем невозможно, поэтому черная культура полна иррационализма,
мистики и различных верований, языческих по смыслу.

34
Культура как мост и преграда

В рамках этих 5-ти типов развиваются все групповые и индиви-


дуальные культуры человечества. Разнообразие этих культур обеспе-
чивается различными факторами, начиная от природных, и завершая
взаимовлиянием групповых культур друг на друга, а так же логикой
внутреннего развития каждой культуры. Однако при этом осознанно,
а гораздо чаще не осознанно решается одна и та же первичная, поро-
дившая культуру в целом, проблема преодоления смерти или страха
перед ней. При этом следует отметить, что, соприкасаясь друг с дру-
гом, культуры решают изначальную проблему не только по вертика-
ли, но и по горизонтали. Так как при соприкосновении культур перед
каждой из них встает вопрос сохранения собственной культуры. Эта
задача выполняется либо путем самоизоляции культуры, как в средне-
вековой Японии, либо сближения с другой культурой, «демонстрацией
культурного бесстрашия» переходящего порой в культурную экспан-
сию, как в период колониальных захватов народов Америки, Африки,
Азии. Какую бы тактику не избрала та или иная культура, а это зависит
от многих факторов, стратегически она решает коренную задачу, о ко-
торой мы постоянно говорим, но подчеркнем еще раз, которая далеко
не всегда осознается.
Среди большого количества тактических приемов самосохранения
культур, одним из самых интересных и загадочных является прием са-
моликвидации. Точнее сказать псевдоликвидации. Так, до сих пор не
перестает тревожить наши умы внезапное, казалось бы, одномомент-
ное исчезновение культуры этрусков. При этом никто как будто не за-
мечает, что этруски продолжали жить, развиваться и влиять на различ-
ные сферы римского общества, но уже в рамках латинской культуры.
Достаточно вспомнить, что Меценат, чье имя стало нарицательным
наименованием благотворителей в области художественной культуры,
этнически был этруском. Как это произошло и в чем смысл такой мета-
морфозы и, что сохранила «исчезнувшая» культура и исчезла ли она?
Ответы на эти вопросы неожиданно мы находим в конце ХХ века. За
годы советской власти в СССР образовалась замкнутая, обладающая
всей полнотой власти (политической, идеологической, экономиче-
ской, финансовой и военной) субкультура – «партийная номенклатура»
или выражаясь языком антиутопистов «внутренняя партия». Власть
партийной номенклатуры была безгранична, но стоило в ходе «пере-
стройки» (2-я пол. 80-х гг ХХ века) начать постепенно приоткрывать

35
В.Г. Кукуян

завесу, отделявшую ее от общества, позиции ее стали стремительно


слабеть. Когда же Б. Ельцин одним росчерком пера лишил ее власти,
партноменклатура исчезла, как туман. Современная российская мо-
лодежь в большинстве своем не может расшифровать аббревиатуру
КПСС (коммунистическая партия Советского Союза), а термин «пар-
тийная номенклатура» требует специального пояснения. Однако, исчез
только термин «номенклатура», конкретные же люди ее составляющие,
слегка изменив свой образ, влились в различные структуры нового
господствующего класса. Порой, даже трудно сказать, кто больше от
номенклатуры – представители новых политических партий и финан-
сово-экономических элит или члены КПРФ. А финансы партии так и
остались неразгаданной навсегда загадкой. Коммунистическая идео-
логия, мораль и этика «слегка переодевшись» продолжают влиять на
жизнь российского общества. И дело не в том, что коммунизм в на-
шей стране не был глобально осужден, дело в живучести культуры.
Дело в том, что тот или иной, предлагаемый «исчезнувшей» культурой,
способ преодоления смерти или страха смерти остается актуальным в
определенных группах. Фашизм глубоко и последовательно, особенно
в Германии, изживавшийся после 2-ой Мировой войны, по прошествии
времени дает о себе знать.
Воздействие «угасшей» культуры на современный мир иногда не-
легко выявить, так как она действует в сферах трудно формализуемых
и потому не поддающихся прямому описанию и исследованию. Одна-
ко, там где сохранились те или иные артефакты, зримые проявления
культуры мы вправе доказательно говорить о продолжающейся жизни
«угасшей» культуры. Так в 2005 г. в новом тогда районе г. Краснода-
ра на проспекте (внимание!!!) Чекистов, появился памятник чекистам
Кубани. Устремленный в небо 12 метровый обелиск, обвитый лентой
с историческими названиями наиболее репрессивной организации
советской системы, сложившимися в процессе ее исторического раз-
вития. Интересно отметить, что наиболее одиозные названия этой ор-
ганизации вызывающие крайне негативные ассоциации у многих рос-
сиян на ленте места не нашли.
В 2015 г. в Комсомольском микрорайоне г. Краснодара была уста-
новлена стела, посвященная комсомолу. Кроме орденов, которыми на-
градила эту молодежную коммунистическую организацию советская
власть, ее украшают 3 комсомольских значка с изображением Ленина и

36
Культура как мост и преграда

есть хвалебная надпись комсомолу, который, заботясь о будущем стра-


ны, создал детскую коммунистическую организацию пионеров.
В ноябре 2017 г., откликаясь на обращение ветеранов КГБ, город-
ская дума г. Краснодара присвоила средней школе № 32 имя Ф. Дзер-
жинского основоположника репрессивного аппарата большевиков –
первого чекиста.
Вот всего три примера, всего в одном городе живучести культуры
(субкультуры), которая, казалось бы, исчезла.
Итак, как говорилось выше, культуры развиваются не только по
вертикали, но и по горизонтали, взаимодействуя друг с другом. При
этом они решают все ту же коренную задачу преодоления смерти или,
как минимум, страха перед ней. При этом каждая культура, в зависи-
мости от целого ряда самых разных обстоятельств, избирает одну из
пяти стратегий на пути к достижению главной цели. Ассимиляцию или
адаптацию другой культуры к своей, адаптацию собственной культуры
к жизни в другой культуре или ассимиляцию своей культуры, агрессив-
ное вмешательство и насильственное навязывание собственной куль-
туры при одновременном разрушении существующей (политика коло-
ниализма, революционные преобразования), изоляция своей культуры
от влияния других культур (Япония) и, наконец, как наиболее последо-
вательная ассимиляция, «самоликвидация» культуры и вкрапление ее
в другую родственную культуру.
Мы не будем рассматривать здесь перечисленные стратегии, при-
чины обращения к ним и последствия избрания их. Отметим лишь, что
независимо от выбора – бравады бесстрашием: «Жизнь копейка, мед-
ный грош, дальше смерти не уйдешь», как поется в одной опереточной
песенке или уверенности в полное и совершенное перерождение, как в
христианстве: «…Смертию Смерть поправ» – культура в действитель-
ности, не метафизически, а реально преодолевает смерть, оставляя на
земле либо памятники возрождения, либо руины уничтожения. При
чем, высокая культура возникает там, где она вдохновлена идей Веч-
ного Бытия, а там где плебей вдохновляется идеями Интернационала:

«Весь мир насилья мы разрушим


До основанья, а за тем
Мы наш, мы новый мир построим, –
Кто был ничем, тот станет всем».

37
В.Г. Кукуян

Или сходными идеями абсолютного равенства и абстрактной спра-


ведливости, культура руководствуется стратегией разрушения всего,
что «не наше».
Ярчайшие примеры – разрушение «старой» культуры в ходе рево-
люции, гражданской войны и последующих преобразований в России
и других странах победившего коммунизма. А в наше время безжа-
лостное уничтожение артефактов колыбели мировой цивилизации –
культуры Месопотамии, сохранявшихся в музеях Ирака, а за тем по-
сягательства и разрушение Пальмиры представителями Исламского
государства, движимых идеей «чистого» ислама.
Однако, не следует абсолютизировать ни одну из стратегий, и тво-
рец что-то разрушает, как в прямом, так и в метафизическом смысле, и
разрушитель, созидает новую культуру. Нам важно не оценивать стра-
тегии, а понять, почему они возможны. И, прежде всего, ответить на
вопрос: «Возможно ли мирное сосуществование всех культур или кон-
фликтность, войны неизбежный атрибут культуры»?
Размышляя над этим, мы должны вспомнить важный тезис
О.Шпенглера, о непознаваемости культур. «Повсюду живое душевное
начало, которое находится в процессе вечного осуществления, есть
первоначальное, – пишет О. Шпенглер. – Но оно остается непостижи-
мым. Всякая интуиция, к какому бы роду она ни относилась, направле-
на только на отражения и символы, которые, говоря о последнем и глу-
бочайшем, еще плотнее окутывают его непроницаемыми покровами.
Вечно душевное навсегда остается для нас закрытым; здесь положена
граница, которую никогда не возможно будет перейти». Именно непо-
знаваемость глубинной сущности культуры и порождает недоверие и
страх одной культуры перед другой, а это создает напряженность в их
взаимоотношениях.
Есть ли выход из этого положения? Да есть, но он находится за преде-
лом культуры, в религии. Религия – это диалог Бога с человеком и чело-
века с Богом. В контексте всего выше сказанного можно переформулиро-
вать: религия – это диалог Бога с Культурой и Культуры с Богом.
Однако это уже другая большая тема. Оставаясь же в рамках Куль-
туры, мы должны дать пессимистический ответ: культура всегда будет
находиться в состоянии напряжения даже, а, вероятно, особенно там,
где встречаются близкородственные культуры и конфликт всегда воз-
можен. Пример, сегодняшние отношения России и Украины.

38
Культура как мост и преграда

Посему, как человеку, настроенному сугубо на мирные отношения,


хотелось бы призвать и себя, и всех братьев и сестер по разуму: «Выхо-
дите за рамки культуры. Наполняйте сердца любовью, которая «долго
терпит, милосердствует, не завидует, не превозносится, не гордится, не
бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не раду-
ется не правде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего
надеется, все переносит». (1-е Кор. 13: 4–7).
Подводя итоги вышенаписанному, можем сказать, что, взаимодей-
ствуя, этнические культуры могут играть роль соединительного моста,
только при условии поверхностного неглубокого взаимопроникновения
культур, всякое углубление и интенсификация проникновения одной куль-
туры в другую культуру вызывает настороженность, и может привести к
конфликту культур и отторжению их друг от друга. Примерами полна вся
история человечества, успешная на войны и казалось бы не продуктив-
ная на миротворчество. Почему «казалось бы»? Потому что при малой
эффективности официального миротворчества, стихийно культуры вос-
станавливают взаимоотношения на разных уровнях и продолжают взаи-
модействовать в новых условиях до следующего конфликта и это может
повторяться многократно. Культуры, даже разрушительные, как это не по-
кажется странным, ориентированы на вечность, на постоянное возрожде-
ние. Конфликтность – это способ и среда их существования.
P.S. Одним из интереснейших и продуктивных инструментов пости-
жения культуры (насколько это возможно) является изучение и интерпре-
тация пословиц, поговорок, сказок, анекдотов, крылатых фраз. Например,
как много говорит о правовой, и не только, культуре русского народа по-
словица: «Закон, что дышло, куда повернешь, то и вышло». Или фраза,
иллюстрирующая вековые отношения внутри русского общества, не поко-
лебленные, даже революцией: «Я начальник – ты дурак! Ты начальник – я
дурак!». Емкое описание общества без индивидуального лица, над кото-
рым всплывает образ вождя. «Если не он, то кто же». Сравните с фразой из
романа Брета Гарта: «Моя лошадь не ждет даже Президента Соединенных
Штатов!». Как далеко может зайти взаимопонимание этих двух культур?
Позвольте этим вопросом завершить наш краткий очерк о культуре
и ее роли и возможностях во взаимодействии различных этносов. В
пессимизме культурологии мы находим неугасающий мотив к изуче-
нию культуры человечества во всем ее многообразии. Культура – это
всегда противостояние завершенности.

39
КОНЦЕПЦИЯ ВЛАСТИ В ВЕТХОМ ЗАВЕТЕ

Л.В. Дерябкина

Слова как символы, как семиотические системы властвуют в поле


ученого. Но что делать, если женщина в стенах университета остается
вне знаковой системы. Даже имени своего она лишена: преподаватель,
кандидат исторических наук, доцент, доктор наук, профессор. Все в по-
рядке увеличения значимости в конкурентной ограниченной научной
среде, в которой каждый должен пройти обряд инициации, затем под-
няться на следующую ступень «взросления». Каждый занимает свое
место в «спектакле» (Дебор, 2000) и играет свою роль с большей или
меньшей убедительностью. Меняются актеры, кто-то идет на повыше-
ние в «столичные» институции, но большая часть остается на своей
сцене, подчиняясь главному сценаристу.
В обществе спектакля учебного заведения – вмещается миллиард
семиотических знаков, на первый взгляд лишенных смысла, но за-
ставляющих совершать акторов ряд обрядов и ритуалов, которые вы-
страиваются в соответствии с традицией и доминированием фалло-
центричной научной культуры, остающейся как ни парадоксально в
премодерналистской парадигме. Поэтому власть, как объем понятия
в западноевропейской научной проблематике (Н.И. Кирей) основыва-
ется отчасти на иудейской традиции, а точней на ТАНАХе, который
«задает тон» доминирования мужчин, выступавших главными редак-
торами священных текстов.
Рассмотреть истоки властных отношений в иудо-христианском мире
через текст ТАНАХа в 2008  г. мне предложила умнейшая женщина
41
Л.В. Дерябкина

Альбина Владимировна Ачагу (к счастью, научная андроцентричная


культура оставила нам хотя бы прилагательные и глаголы для оценки
своих способностей).
Первое желание было доработать и переписать данную статью, ведь
с тех лет мой «научный багаж» стал шире. Но после завершения моей
учебы именно эту статью и составленные схемы Альбина Владимиров-
на давала моим незадачливым последователям, которые хотели понять
насколько символична власть в ТАНАХе и Ветхом Завете.
Поэтому было принято решение, безусловно, с ноткой тоски по
дорогому человеку и гениальному преподавателю оставить столь наи-
вный текст нетронутым редакторскими правками.

***
В методологии каждой из отраслей исторической науки важнейшее
место занимает ее понятийно-терминологический аппарат. Представ-
ляя собой обобщенный результат познания исторической действитель-
ности, существенных свойств, связей и отношений предметов и яв-
лений, понятия, фиксированные в терминах, выступают как один из
инструментов научного исследования. Поэтому разработка понятий-
но-терминологического аппарата для общественных наук, в том чис-
ле истории, этнографии и политологии, приобретает на современном
этапе развития науки особое значение. Это связано в первую очередь с
теми задачами, которые встали перед общественными науками в усло-
виях радикальных перемен, после распада СССР, в современной обще-
ственной жизни.
Создание теоретических основ науки о власти осуществляется на
протяжении многих веков, постоянно привлекая к себе повышенное
внимание представителей политической, социальной, философской
и в целом общественно-политической мысли. Как подчеркивает рос-
сийский политолог В.В.  Меньшиков, «в самом общем социологиче-
ском плане власть является одной из форм социального регулирования
(Меньшиков, 2005, с. 5). Вполне очевидно, что регулирование действи-
тельно выступает как некий общий признак, но не только власти, но
и управления, самоуправления, господства, подчинения, руководства,
влияния, формирования, организации, авторитета. Поэтому тем более
удивительно, что такое ключевое понятие как власть не было четко
оформлено в отечественной науке, и не только советского периода.

42
Концепция власти в Ветхом Завте

Достаточно сказать, что слово власть в понятийно-терминологиче-


ском аспекте вообще отсутствует, например, не только в «Советской
исторической энциклопедии» (т. 3, М., 1963) и в «Словаре по этике»
(М., 1983), но даже и в «Словаре исторических терминов» (СПб., 1998).
Это понятие так и не приобрело четкого научного содержания, а по-
тому употребляется разными исследователями неоднозначно. Эта не-
однозначность – большое неудобство для исследовательской работы –
к сожалению, достичь согласия в понимании объема понятий нелегко.
Прежде всего, специфика истории, этнографии, политологии такова,
что и установившиеся взгляды и, казалось бы, устойчивые термины
могут быть легко отвергнуты или истолкованы совсем иначе, причем
без достаточного основания. Нет никаких препятствий для того, чтобы
специалист-«новатор» придал этому понятию несколько иной смысл.
Такая свобода действий не всегда используется исследователями с
должной осмотрительностью. Во многих случаях нечеткость понятия
власть была вызвана и не изученностью явления, и недостаточным
развитием науки, и слабыми попытками сопоставления с данными, по-
лученными за рубежом, в разных политических культурах и в различ-
ные исторические периоды.
В историко-этнографической науке необходимость разработки ее
понятийно-терминологического аппарата, включая понятие – власть –
обусловлена рядом причин: быстрым подъемом теоретического уровня
мировой этнографии (этнологии, социальной и культурной антропо-
логии), необходимостью преодоления догм марксисткой науки, укре-
плением междисциплинарных связей истории и этнографии с другими
общественными науками, что требует тем самым и более четкого раз-
граничения исторических, этнографических, политологических, фило-
софских и иных обществоведческих понятий. Кроме того, с усилением
к началу XXI в. международных связей ученых России существует по-
требность в усилении интернациональной конвенциональности, иначе
говоря – известные договоренности, согласованности между учены-
ми при пользовании историко-этнографического и политологическо-
го понятийно-терминологического инструментария. Все это требует
необходимости уточнения и переосмысления многих понятий и свя-
занных с ними «властных» терминов, а также теоретического осмыс-
ления работ представителей истории политической мысли – Платона,
Аристотеля, Полибия, Цицерона, Н. Макиавелли, Т. Гобсса, Дж. Локка,

43
Л.В. Дерябкина

Ш. Монтескье, Ж.-Ж. Руссо, И. Канта, Г. Гегеля, К. Маркса, М. Вебера,


К. Леви-Стросса, Б. Малиновского, Т. Парсонса, Д. Истона, Р. Арона, а
также отечественных ученых (Т.А. Алексеевой, В.В. Автономовой и др.)
С позиций же истории – власть, на наш взгляд, можно определить,
как многоплановые отношения между людьми или группами в рамках
определенной социальной системы, обеспечивающие одной из сторон
возможность выявления и доминирования своей воли через прису-
щие данной системе формы общественной организации и конкретных
институтов в целях осуществления руководства, управления жизнью
общества. Естественно, не требует доказательства тот факт, что власть
возникает на самых ранних этапах развития человечества в силу по-
требности и необходимости регулировать нормальное функциониро-
вание того или иного человеческого коллектива как самовоспроизво-
дящейся общности. Власть обеспечивала, с одной стороны, внешнюю
безопасность коллектива, с другой – пресекала действие внутренних
факторов, мешавших (угрожавших) его нормальному развитию.
Власть принципиально различна в доклассовом и классовых обще-
ствах: в первом случае она, прежде всего не носит политического ха-
рактера. Но с понятием власть в исторической науке непосредственно
связаны понятия управление и авторитет. Отличие власти от управ-
ления заключено в разной их ориентации: власть ориентирована на до-
стижение определенных целей, а управление относится непосредствен-
но к процессу реализации их достижения. Авторитет же представляет
выражение соответствия власти интересам общества в объективном и
субъективном плане (субъективный момент сводится к осознанному и
добровольному подчинению данной власти). Любая власть предполага-
ет асимметрию между субъектом и объектом властных отношений. Но в
первобытном обществе неравенство субъекта и объекта власти не вклю-
чает, ни отношений господства и подчинения, ни каких-либо привиле-
гий для носителя власти. По мере же перехода к классовому обществу
появляются и те и другие привилегии в первую очередь – в материаль-
ной сфере, а затем в форме разного различия социальных возможно-
стей, а также сужения круга привилегированных групп и индивидов.
В понятие власть входит и специальный аппарат. На ранних стади-
ях общественного развития он отсутствовал, отношение власти обычно
реализовывалось через отношения родства, которые постепенно пре-
вращались в фикцию. Другая линия организации власти представлена

44
Концепция власти в Ветхом Завте

возрастными классами (например, у скотоводов Восточной Африки).


Специфическую форму власти представляют и мужские союзы (у на-
родов Гвинейского побережья Африки, в Океании).
Формы же организации власти в развитом родовом обществе (и на
стадии классообразования) были весьма многообразны: военная демо-
кратия, военная иерархия (вождества). Общим для всех этих форм было
появление специализированного аппарата власти, стоящего над обще-
ством, усложнения социальной структуры и появления в ней антаго-
нистических элементов. Выделение в составе этого аппарата лиц, спе-
циализированных на внутреннем подавлении, означало приобретение
властью политического характера и превращение ее в государственную
власть. Пример тому философско-религиозная концепция власти в би-
блейском Ветхом Завете (ТАНАХе) и символы власти древних евреев.
Современные авторы, затрагивающие в своих работах концепцию
власти в Ветхом Завете, как правило, не стремятся рассмотреть древне-
еврейское право в целом, а обращают внимание на определенные эпи-
зодические моменты. Например, в известной работе юриста П. Барен-
бойма «3000 лет доктрины разделения властей. Суд Сьютера», автор
поднимает вопрос о разделении властей в Ветхом Завете и обращает
внимание только на специфику разделения законодательной и испол-
нительной властей (Барейнбойм, 1995, с. 27–76). Позже, в 2003  г. он
попытался дополнить свою книгу реконструкцией книги Самуила, не
дошедшей до нас, но упомянутой в Первой книге Царств [10:25], ут-
верждая, что это книга была первой конституцией в мире. Однако дока-
зать это утверждение, основываясь только на попытке реконструкции
текста, не представляется возможным. Из зарубежных авторов инте-
ресна также работа Герольда Дж. Бермана «Западная традиция права:
эпоха формирования» (Берман, 1998), в ней затронуты проблемы фор-
мирования институтов власти, но абсолютно проигнорирован куль-
турно-исторический фон развития власти у древних евреев. В боль-
шинстве своем ученые-правоведы затрагивают тему суда, особо не
заостряя внимание на культурном взаимовлиянии с другими народами,
проживавшими на территории Древнего Ближнего Востока.
Затрагивали проблему концепции власти при изучении книг Вет-
хого завета и российские ученые – А.М.  Тюменев, автор «Истории
евреев в древности и в средние века» (Тюменев, 1998), И.М. Дьяко-
нов в работах, посвященных Древнему Востоку (Дьяконов, 1988).

45
Л.В. Дерябкина

Интересна монография И.Ш.  Шифмана «Ветхий Завет и его мир»


(Шифман, 2007), в которой проводится анализ центральной власти в
Иудее. В.В. Сорокин в работе «Историко-культурный контекст Ветхого
Завета» (Сорокин, 2007) описал все формы власти, существовавшие
у древних евреев. Так же хочется выделить работы И.В.  Тантлевско-
го, у которого ряд монографий посвященны истории евреев и Ветхому
Завету, например, «История Израиля и Иудеи до разрушения Первого
храма» (Тантлевский, 2007) и «Введение в Пятикнижие» (Тантлевский,
2000). Не может не обратить на себя внимание монументальный труд
Э. Ренана «История Израильского народа» (Ренан, 2001), в котором ав-
тор анализирует эволюцию власти по данным Ветхого Завета.
При рассмотрении власти в аспекте древнееврейского права очень
важно учитывать, что в Ветхом Завете этические нормы соответствова-
ли юридическим, то есть требование «мера за меру» рассматривалось,
как в буквальном, так и в аллегорическом смысле. Еще одной особен-
ностью, распространенной на Древнем Востоке, было прецедентное
право, что, естественно, придавало огромное значение суду, который
своим авторитетным решением должен был определить, какой же за-
кон можно применить в каждом конкретном случае. Это провоцирова-
ло развитие коррупции.
Эпоха от патриархов до правления Соломона, последнего царя еди-
ного Израильского царства была временем дальнейшего развития ев-
рейского законодательства. Глава рода Авраам первый в Танахе иден-
тифицируется как иври – «еврей». Его сын Исаак был отцом Иакова,
который впоследствии приобрел второе имя Израиль [Бытие, 32:29].
Если проанализировать родословия, представленные в книге Бытия,
то можно сделать вывод, что они делились на 2 группы: линейная ге-
неалогия, идущая от Авраама, определяющая Израиль в отношении с
другими народами и разветвленная, начинающаяся с сыновей Иакова
и определяющая отношения изнутри, между коленами. Например, ин-
тересен факт выделения колена Иуды (Йегуды) в истории об Иосифе.
Иуда играет одну из центральных ролей, он становится неформальным
лидером среди братьев. И именно колено Иуды станет основоположни-
ком царской династии, начиная с Давида. Обратим внимание и на сим-
вол данного племени – лев, «царь зверей», а Соломон –«царь царей».
Следующим этапом еврейской истории стало возникновение Изра-
ильского племенного союза (как общности). Тяжелые условия жизни

46
Концепция власти в Ветхом Завте

в Египте послужили консолидации родственных племен. Общая куль-


тура и общие верования сплачивали народ. Древние евреи жили авто-
номно, главенствующий институт власти у них – старейшины [Исход,
12:17], которые передавали налоги в казну фараона, собранные с общи-
ны и регулировали повседневную жизнь народа. Система самоуправле-
ния и в дальнейшем принималась евреями как наиболее выгодная, по-
сле исчезновения Иудейского царства и рассеяния еврейского народа.
Однако последующие события еврейской истории потребовали
иного уровня правового сознания, самосознания и консолидации на-
рода. Для того, чтобы покинуть Египет, в котором условия жизни были
невыносимы для всего народа, нужен был лидер, организатор, который
бы стал во главе Израиля. Таковым лидером явился Моисей. В христи-
анской традиции он – пророк, в иудейской же – это учитель, «рабейну»
(дословно – наш учитель, (раввин), который дал евреям учение Бога,
Тору и донес имя Бога – Яхве (тетраграмматон) [Исход, 13:14]. Более
того, в Исходе речь идет о том, что Бог наделяет Моисея посохом (жез-
лом в Синодальном переводе), который может совершать чудеса, с бла-
гословения Всевышнего. Данный момент очень важен для оценки кон-
цепции власти в Ветхом Завете. Ведь в посохе можно увидеть символ
власти, данной ему. На Моисея возложена сложная миссия вывести це-
лый народ из египетского рабства. Только выдающаяся личность могла
заставить поверить в себя и напомнить целому народу о вере их отцов
[Исход, 4:31]. Здесь уместно привести версию З. Фрейда, который по-
пытался создать психологический портрет Моисея, показывая его как
личность неординарную, наделенную организаторскими способностя-
ми. Как раз такую, какая и появляется в момент консолидации любого
народа. Ученый постоянно подчеркивает, что Моисей не владел даром
красноречия, а скорей всего просто не знал еврейского языка, ибо вос-
питан был в доме египетском [Исход, 4:10]. Авторитет Моисея в иуда-
изме незыблем, он духовный лидер, единственный человек, который
мог выдержать божественное присутствие. В помощь Моисею дается
его брат Аарон, который был призван передавать волю Бога фараону
и народу еврейскому [Исход, 4:15], а Моисей с посохом будет творить
знамения, подтверждающие силу божественную [Исход, 4:17].
Действия Моисея формируют образ сильного властителя, лидера.
После того, как фараон сообщил Моисею и Аарону, что он отпускает
народ Израиля, евреи покидают Египет в спешке, но организованно

47
Л.В. Дерябкина

и «по ополчениям» [Исход, 6:26]. Это говорит об умелом управлении


большой массой людей. На первой же стоянке в Мори происходит за-
ключение Завета Всевышнего с Израилем – это один из самых значи-
мых моментов в библейском эпосе. В сущности, это договор между
сюзереном и вассалом. К слову сказать, на Ближнем Древнем Востоке
форма договора была общепринятой нормой, которая помогала урегу-
лировать международные отношения. Как правило, договоры состоят
из трех частей: 1) обзор исторических событий, предшествующих до-
говору; 2) Изложение прав и обязанностей сторон; 3) перечисление
угроз и проклятий нарушителю договора.
Интересен и момент возникновения в среде еврейства института
судей. Моисею приходилось решать административные вопросы, и, в
конце концов, бремя единственного судьи над народом для него ста-
новится непосильным, и поэтому, вняв совету тестя Итро, он выбира-
ет людей «дельных», «правдивых», чтобы они помогали разбираться
в спорных вопросах [Исход, 17:20–26]. Так появляется институт глав
тысяч, сотен, пятидесяти, десяти, но это, ни в коем случае не отме-
няет власти старейшин над коленами Израиля. Интересно, что после
дарования десяти заповедей и рассмотрения законов, регулирующих
отношения между людьми уже, считалось грехом проклинать судей
или вождей народа [Исход, 22:27] Причем, термин судья (элогим) мож-
но перевести как «всесильный», реже – как «судья». Мудрецы Талму-
да объясняют этот закон, как запрет проклинать и имя Бога, и любого
судью (Тора. Пятикнижие и Гафтарот, ком. Й.  Герц). Можно предпо-
ложить, что употребление ивритского слова элогим связано с намеком
на то, что судьи обладали сакральными знаниями, помогающими им
принять верное решение в спорных вопросах.
Следующий этап в развитии власти у древних евреев – это выделе-
ние колена Леви, но в книге Исхода все законы сконцентрированы на
функциях первосвященника (Аарона). Сообщается о том, что когена-
ми [кн. Самуила, 8:18] должны быть его потомки [Исход, 28:1].  Объ-
ясняется, какие функции должен выполнять священнослужитель и
как именно он должен быть одет и каким образом будет совершено
помазание его на служение Всевышнему. Одежда его – эйфод (пояс с
прикрепленным к нему свободно спускающимся вниз куском плотной
материи, вытканной из плотной материи, прикрывала ноги первосвя-
щенника сзади, с боков и частично спереди) – была соткана из дорогих

48
Концепция власти в Ветхом Завте

тканей, золотых нитей и льна [Исход, 28:5]. Обратим внимание на лен,


который считался очень дорогим материалом. Египетские жрецы и
фараоны использовали лен в своей одежде. Так же их одеяние было
украшено 12 камнями, с вырезанными именами колен Израиля [Ис-
ход 28:11]. Большое место занимает в еврейской традиции нагрудник
(как символ власти и приближенности когена к Всевышнему). Он так-
же был выполнен из дорогих тканей и льна, украшен драгоценными
камнями, символизирующими колена Израиля. Интересен и венец из
чистого золота, на котором было написано «Святыня Богу» и выглядел
он, как обруч [Исход, 28:5–38]. Если представить себе одежду когенов,
то она по своей концепции напоминает одеяние фараона или жреца,
дает возможность проследить влияние на евреев египетской культуры.
Одежды первосвященника символизируют его особость и обладание
властью в сравнении с остальными.
У других глав колен израилевых был свой символ власти. Уже в
Книге Чисел мы сталкиваемся с тем, что у каждого вождя был свой
жезл. Причем в Книге Чисел наблюдается явное усложнение струк-
туры власти, помимо института тысячи, появляется институт 70 ста-
рейшин [Числа, 11:16,25], возрастает авторитет колена Леви. Отметим
зарождение бюрократического аппарата (при единоличном правлении
Моисея). Например, после смерти Аарона, Моисей сам решает, кто бу-
дет выполнять функции первосвященника [Числа, 31:6], как и то, кто
будет его преемник [Числа, 28:23]. После смерти Моисея наступила
так называемая эпоха Судей (ок. 2300–1000 гг. до н.э.). Судья – шофет –
вождь одного из колен. Он выполнял функцию военного лидера и, бла-
годаря своим победам, становился вождем. В книгах Иисуса Навина и
Судей весь Израиль представляется как «собрание». Но собрание до-
статочно разобщенное. В то время еще не было единого религиозного
центра, поэтому существовало несколько местных жертвенников. По
предположению Ренана евреи, которые вели кочевой образ жизни, не
могли терпеть сильную центральную власть. Вероятней же всего, что
у достаточно разобщенных племен, которые были заняты войнами с
автохтонным населением или друг с другом вряд ли могло возникнуть
желание объединиться под началом одного царя. Позже, когда гнет фи-
листимлян становится невыносимым, избирается царь Саул (ок. 1030 г.
до н.э.). В это же время стал складываться разветвленный администра-
тивный аппарат: «начальник пастухов Сауловых» Доэг [1 кн. Самуила,

49
Л.В. Дерябкина

21:8], «рабы царя» [1 кн. Самуила, 16:7, 22:6–7, 9, 14, 17], чиновники
[1 кн. Самуила, 22:17]. Говорится о том, что царь начинает награждать
своих приближенных земельными наделами, это, естественно, не мог-
ло не поколебать привычный уклад жизни [1 кн. Самуила, 22:7]. Саула
можно расценивать, как военного лидера, заложившего основы изра-
ильской государственности. Следующий царь – Давид, который пришел
к власти после смерти Саула и его сыновей, но пытался узурпировать
власть еще при его жизни. В еврейской традиции Давид – идеальный
царь, о нем сложены массы легенд, его образ постоянно фигурирует в
Мидрашах. Параллельно с завоеванием Иерусалима и объединением
всех колен Израиля была проведена очень серьезная реформа разрос-
шегося государственного аппарата. В Библии сохранились подробные
списки официальных лиц царства [2 кн. Самуила, 22:7]. Во главе армии
Йоав, царская дружина – наемники из Филистии, керети и пелети, вы-
полнявшие роль царских телохранителей, возглавлял Бенайаху. Основа
армии шелошим хаг-гибборим (30 чел.) – гвардия царя. Гос. секретарь
софер играл важную роль, мазкир – возможно, царский герольд или
хронист. Становится заметно социальное расслоение. В Ветхом завете
зафиксировано два восстания: 1) Авессалом (сын Давида) попытался
провозгласить себя царем в Хевроне; 2) Шевы из колена Виниамина,
восставшего под лозунгом «Нет нам доли в Давиде…». При Соломоне
провели перепись не только еврейского населения, но и остальных жи-
телей Израильского государства.
Таким образом, при понимании властного взаимодействия в обще-
стве (включая древнее) и факторов, его обуславливающих, необходимо
иметь ввиду ряд условий лежащие в основе соответствующей системы.

Литература

Баренбойм, 1995: Баренбойм П. 3000 лет доктрины разделения вла-


стей. Суд Сьютера. М., 1995.
Берман, 1998: Берман Дж. Герольда Западная традиция права: эпоха
формирования. М., 1998.
Дебор, 2000: Дебор Ги Эрнест. Общество спектакля / пер. С. Офер-
тас, М. Якубович. М., 2000. (репринт издания 1969 г.)
Дьяконов, 1988: Дьяконов И.М. Переселение заречных племен
(ибрим) // История Древнего Востока. Зарождение древнейших

50
Концепция власти в Ветхом Завте

классовых обществ и первые очаги рабовладельческой цивилизации.


Ч. 2. М., 1988.
Меньшиков, 2005: Меньшиков В.В. Власть и властные отношения:
теоретико-методологический аспект. Монография. Краснодар, 2005.
Ренан, 2001: Ренан Э. История Израильского народа Т. 1. М. 2001.
Сорокин, 2007: Сорокин В.И. Историко-культурный контекст Вет-
хого Завета // http://www.bible-center.ru/book/context (дата обращения
12.09.2007).
Тантлевский, 2000: Тантлевский И.Р. Введение в Пятикнижие. М.,
2000.
Тантлевский, 2007: Тантлевский И.Р. История Израиля и Иудеи до
разрушения Первого храма. СПб., 2007.
Тора, 2006: Тора. Пятикнижие и Гафтарот. Ивритский текст с рус-
ским переводом и классическим комментарием «Сочино». Коммента-
рий составил Й. Герц. М., 2006.
Тюменев, 2003: Тюменев А.И. История евреев в древности и сред-
ние века. М., 2003. (репринт издания 1922 г.)
Шифман, 2007: Шифман И.Ш. Ветхий Завет и его мир. СПб., 2007.

51
ПРОБЛЕМА РЕЛИГИОЗНОГО СИНКРЕТИЗМА
В БОГОСЛОВИИ И СОЦИАЛЬНЫХ НАУКАХ

М.Э. Сысоева

Религиозные практики, в том числе смешанного характера, привле-


кают внимание не только ученых, но и богословов. Принятие христи-
анства повлекло за собой ряд проблем, связанных с взаимодействием
языческой традиции и новых культурных приобретений. Однако фено-
мен двоеверия характерен не только для христианских конфессий, но
и других мировых религий (Живов, 2002, с. 54). Двоеверцы «…по об-
ращении в христианство сохраняли многие языческие верования и об-
ряды: ходили молиться под овины, к священным (в язычестве) древам,
болотам, колодезям; ели удавленину и мертвечину; призывали волхвов
и т.д.» (Н.Б., 1893, с. 45).
В древнерусском литературном памятнике «Слово некоего христо-
любца и ревнителя по правой вере» двоеверов осуждают за то, что они,
приняв православную веру, в тоже время продолжают поклоняться Пе-
руну и другим языческим богам (Буслаев, 1861, с. 519):

«…Тако и се крестьянин, не мога терпети крестьян, двоверно жи-


вущих, верующе в Перуна и Хорса и в Мокошь и в Сима и в Рьгла и в
вилы, их же числом тридевять сестрениц, глаголют бо невегласни,
то все мнять богинями, и тако покладывают им требы и куры им ре-
жут, огневи ся молят, зовущи его Сварожицем, и чесновиток богом
творят, когда у кого пир будет, тогда же и кладут в ведра и в чаши,
и тако пьют, веселящеся о идолах своих…» (Мансикка, 2005, с. 137).

53
М.Э. Сысоева

Считали, что двоеверие «не русская только бытовая черта, а обще-


человеческая. «Старая вера» обыкновенно не вдруг уступает все свое
место в человеческом сознании мировоззрению новому и долго ютит-
ся в различных формах быта…» (Н.Б., 1893, с.  45). Двоеверие суще-
ствовало и у христиан Восточной Римской империи IV в., о чем свиде-
тельствует труд Астерия Амасийского «Слово обличительное против
празднования Календ» (Стойков, 1969, с. 83–91), укорявший христиан
за языческий характер праздников на могилах умерших родственни-
ков. Схожие встречаются в проповедях папы Льва Великого, Илария
Арелатского, Сальвиана и др.
В русской литературе представлено большое количество сочи-
нений, обличающих пережитки язычества в жизни народа, т.е. того,
что подразумевается под понятием «двоеверие», однако, сам термин
не употребляется. К их числу относится труд «Слово о твари» XII в.,
в котором анонимный автор уличал своих современников в том, что
они игнорируют походы в храм, «не слушают божественных словес»,
в то время, как «текут, радуяся», на языческие игрища или «збори-
ще идольское» (Гальковский, 1916, с. 436). Таким образом, видно, что
Церковь долгое время осуждала и боролась с явлением двоеверия.
Даже в конце XVIII в. св. Тихон Задонский, будучи очевидцем, обли-
чал в Воронеже празднование в честь Ярилы (Жизнеописание св. Ти-
хона Задонского, 1992, с. 236).
Термин «двоеверие» помимо обозначения соотношения монотеизма
и язычества мог иметь и иные значения. Феодосий Печерский в посла-
нии к великому князю Изяславу «О вере крестяньской и о латыньской»
XI в. называл «двоеверцем» того, кто одинаково «хвалит» и правосла-
вие, и «латинскую» веру (Голубинский, 1881, с. 551).
В XX в. в научной литературе появляются термины «народная ре-
лигия», «народное православие» как синонимичные термину «двоеве-
рие». Так, по мнению Н.С. Гордиенко:

«…в России имело место длительное, многовековое сосуществование


византийского христианства со славянским язычеством: вначале в
качестве параллельно функционировавших самостоятельных верои-
споведных систем, а затем – вплоть до настоящего времени – в виде
двух компонентов единого христианского религиозно-церковного ком-
плекса, именуемого русским православием» (Гордиенко, 1986, с. 95).

54
Проблема религиозного синкретизма

Однако четкого определения понятия «двоеверие» не сложилось.


Б.А. Рыбаков указывал на положительные стороны феномена «двоеве-
рие», «приведшего к созданию богатой и своеобразной древнерусской
культуры» (Рыбаков, 1987, с. 127). Е.В. Аничков характеризовал двое-
верие на Руси до XV–XVI вв. отличительной чертой лишь городского
населения, поскольку в деревнях господствовали языческие религи-
озные представления, разбавленные внешними обрядовыми формами
христианства (Аничков, 1914, с. 303). Н.М.  Гальковский считал, что
для двоеверцев, живших в первые века после Крещения Руси, смысл
язычества был совершенно утрачен: сохранились имена богов... неко-
торые языческие обряды, но никто уже не знал и не понимал их значе-
ния (Гальковский, 1916, с. 126).
Д.С. Лихачев утверждал, что язычество в кон. X – нач. XI в. как ре-
лигия еще соперничало с христианством:

«…элементы язычества начали приходить в соединение с христи-


анскими верованиями только тогда, когда они перестали осозна-
ваться в народе как противостоящие христианству. Язычество
как система верований, притом враждебная христианству, долж-
но было исчезнуть прежде, чем могло появиться двоеверие... Язы-
ческий обряд не только в XII веке, но и гораздо позже продолжает
жить в народе независимо от самого язычества: он приобрета-
ет игровую, развлекательную, эстетическую функции; обрядовая
песнь становится фактом эстетического сознания в большей сте-
пени, чем религиозного» (Лихачев, 1967, с. 78–79).

Таким образом, по мнению автора, невозможно механическое со-


единение христианства и язычества.
В академической литературе советского периода господствовала
мысль, что двоеверие создавалось церковью, в несколько измененном
виде включавшей элементы языческих верований в свои вероучения,
поскольку полностью искоренить их не могла (Никольский, 1931,
с. 47–48).
Причина двоеверия кроется в недостатке христианского просвеще-
ния народных низов, которые приняли лишь внешние формы христи-
анства, в то время как бытовые обычаи на протяжении долгого времени
оставались языческими. С принятием христианства, «народная масса...

55
М.Э. Сысоева

должна была водиться при сем своим собственным языческим взгля-


дом на взаимное отношение вер» (Голубинский, 1881, с. 836). Христи-
анская вера не сразу стала общенародной. По мнению Д.С. Лихачева,
«живучесть» языческих обрядов объясняется переключением их из
религиозной сферы в сферу народной эстетики и «малоосознанного
суеверия» (Лихачев, 1967, с.  78–79). Таким образом, двоеверие рас-
сматривается, как прямое следствие «затянувшейся христианизации»
(Мильков, 1999, с. 82).
Одни исследователи характеризуют двоеверие в качестве обозна-
чения православно-языческого синкретизма, симбиоза разнородных
религиозных форм (Мильков, 1999). Вторая же группа исследователей
проводит различие между понятиями двоеверия и религиозного синкре-
тизма. Так, по мнению Ив Левин, «религиозный синкретизм» подчерки-
вает слияние разных религиозных систем, в то время как «двоеверие»
всегда носит негативный характер, подразумевая двойственность и не-
возможность примирения христианства и язычества (Левин, 2004, с. 13).
Зачастую термин «двоеверие» заменяют «религиозным синкретиз-
мом», считая, что «двоеверие» предполагает в себе равенство состав-
ляющих элементов (Даркевич, 1976). Синкретизм в религиозной сфере
существует закономерно как следствие исторической преемственности и
многокомпонентности религиозных феноменов, «всякое религиозное но-
вообразование – это синкрет новых и старых элементов» (Беляева, 1998).
В XIX  в. под синкретизмом понималось «…сочетание различных
философских начал в одну систему. Понятие Синкретизм близко под-
ходит к эклектизму; различие между ними некоторые видят в том, что
эклектизм старается путем критики выделить из различных систем
состоятельные принципы и органически связать их в одно целое, а
Синкретизм соединяет разнородные начала, не давая им истинного
объединения…Термин Синкретизмъ введен, кажется, Георгием Калик-
стом, немецкимъ богословом XVII в.» (Синкретизм, 1900, с. 34). Так
называли идеи Г. Каликста по объединению христианских церквей, в
результате обсуждения которых возник синкретический спор между
сторонниками и оппонентами.
Е.В.  Беляева в труде «Исторические типы религиозного синкретиз-
ма» выделяет три этапа развития синкретизма. Первый этап: «общекуль-
турный синкретизм»/ «первичный синкретизм» (Беляева, 2008, с.  21),
т.е. понятие синкретизма используется для определения специфики

56
Проблема религиозного синкретизма

первобытной культуры. Специфика «первичного синкретизма» заклю-


чается в том, что это не слияние и не синтез элементов, а изначальная
целостность представлений. Культуры первобытных народов не способ-
ны взаимодействовать и соединяться друг с другом, все «чужое» игно-
рируется, поскольку отсутствует возможность интерпретации. Мифо-
ритуальные культуры между собой не синтезируются. Н.М.  Маторин
отмечал возможность существования синкретизма лишь при взаимо-
проникновении различающихся по степени развития религий (Беляева,
2008, с. 45–52). Таким образом, на первом этапе синкретизм выступает
как продукт религий, разных по уровню развития.
«Вторичный синкретизм» – следующий этап, представленный в фор-
ме взаимодействия сложившихся религиозных систем со специфиче-
скими воззрениями. «Вторичный синкретизм» связан с национальным
самоопределением и в процессе синкретизации «религия становится
своеобразным транслятором народных традиций» (Беляева, 1998, с. 59).
Третий этап – следствие общей тенденции постмодернизации соци-
альных процессов, проявляющейся в усилении эклектики и несистема-
тичности культурных форм (Беляева, 2008, с. 24). Свобода религиозного
поиска приводит в конечном итоге к конструированию «личной религии».
А. Купер и Дж. Купер в «The social science encyclopedia» определя-
ют синкретизм как смесь различных религиозных традиций. В XVII в.
Католическая церковь под «синкретистами» подразумевала тех проте-
стантов, которые хотели углубить различия с католиками и установить
новое вселенское христианство. Католические богословы отвергали
любые компромиссные формы христианства, как непоследовательное
нагромождение богословских идей, т.е. синкретизма. Отрицательная
оценка религиозной смеси была ожидаема от церкви, заинтересован-
ной в охране целостности ее доктрины и практики во всем мире.
Синкретизм сохранял отрицательный оттенок и во время миссио-
нерской экспансии, в ходе которой осуждались нелегальные местные
ассигнования католицизма или протестантства. С другой стороны, от-
ношение социологов к синкретизму было положительным, возможно
потому, что до последней четверти двадцатого века многие североаме-
риканские и южноамериканские страны публично поддержали идеоло-
гию смешения как стратегию государствостроительства. Смешение –
аналог синкретизму в этнополитической сфере, и было бы трудно
подвергать критике одно, одновременно не подвергая другое. Таким

57
М.Э. Сысоева

образом, например, Мелвилл Херсковиц считал синкретизм незамени-


мым понятием при определении степени, до которой объединялись раз-
нообразные культуры. Это не был мост, приводящий к религиозному
повторению, а скорее стадии (для «чернокожих» и других меньшинств)
на дороге к идеалу культурной ассимиляции и интеграции (Herskovits,
1958). Можно предположить, что качественная оценка синкретизма как
явления зависит от региональной традиции, в пределах которой стал-
киваются с ним.
Историки религии по большей части соглашаются с мнением, что
все религии – синкретичны, религии постоянно находятся в контак-
те друг с другом или реформируются под внутренними давлениями,
особенно в эпоху повышенного мультикультурализма и глобальной
взаимосвязи. Религии должны, возможно, быть рассмотрены не как
фиксированные системы, а в непрерывном процессе изменения, ди-
намично справляясь с напряженными отношениями, произведенными
внутренним социальным развитием или проблемами альтернативных
религиозных традиций (Kuper, Kuper, 1996, рp. 1481–1483).
В научной литературе широко представлено исследование кон-
кретных форм религиозного синкретизма. Роберт M.  Хэйден и Ти-
моти Д.  Уолкер в работе «Intersecting Religioscapes: A Comparative
Approach to Trajectories of Change, Scale, and Competitive Sharing of
Religious Spaces» (Hayden, 2013, рp.  5–15) описывают примеры ре-
лигиозного синкретизма, встречающиеся на территории Португалии,
Анатолии и Балкан постосманского периода. Например, в пос. Мерто-
ла в Португалии, римское язычество было заменено романским хри-
стианством, которое в свою очередь вытеснил ислам, замещенный в
конечном итоге, католицизмом. Этапы распространения религиозных
учений нашли отражение в архитектуре, так мечеть XI в. была преоб-
разована в XII в. в церковь, в результате чего, алтарь с Богоматерью
оказался расположенным прямо напротив Михраба, что сохраняется
и на сегодняшний момент. Местный священник признает предыду-
щий статус церкви как мечети, однако, моления мусульманских групп
напротив церкви не приветствует. Важно отметить, что члены под-
чиненного сообщества имеют доступ к религиозному месту и даже
могут выполнять некоторые обряды. В результате такого обмена, соз-
дается почва для возникновения синкретизма при явном доминирова-
нии одной группы над другой.

58
Проблема религиозного синкретизма

Другим примером религиозного синкретизма служит посещение


местными мусульманами Болгарской православной церкви Св. Нико-
лая в г. Смолян, для соблюдения бдения. Во время моления мусульмане
используют собственные четки, оставаясь при этом наверху, а не на
первом этаже, рядом с иконой. Таким образом, условно разделяется
пространство церкви. Кроме того, на иконостасе этой церкви, постро-
енной в 1950-х гг., изображен св. Николай и турецкий солдат.
Вблизи города Эвора, в порту Ливраменту, расположенном на вос-
токе Португалии, ярким примером религиозного синкретизма, высту-
пает адаптация дольмена времен неолита под католическую часовню,
посвященную Богоматери. Алтарь церкви расположен на восточной
стороне камеры дольмена.
Существенным развитием и результатом переосмысления идей яв-
ляется введение в современной мировой науке, для обозначения такого
рода синкретизма, понятия «гибрид» (hybrid, hybridity). Так, Нестор
Канклини в работе «Hybrid Cultures: Strategies for Entering and Leaving
Modernity» предлагает расширить рамки дискуссии, вводя понятие
«гибридизации». Автор предостерегает нас от простого описания «ги-
бридности» в ее многочисленных проявлениях. По его мнению, в то
время как исследователи обычно ограничиваются лишь описанием
межкультурного (межрелигиозного) смешения, необходимо «придать
понятию герменевтический потенциал, сделав его полезным в интер-
претации отношений, которые реконструируются через смешение».
Для перехода от простого описания к теоретизации, Н. Канклини
рассматривает иерархию «гибридизации»: «mestizaje (метисация),
syncretism (синкретизм), и creolization (креолизация)», предлагая
исторический взгляд – «гибридизация» явление «в особенности со-
временное... произведенное формами интеграции, проводимой на-
циональными государствами, политическим популизмом и инду-
стрией культуры» (Karavanta, 2008, p. 6). В то время как остальные
термины «mestizaje, syncretism, и creolization» относятся к способам
выживания в ранний новый период, «гибридизация» – специфика
современного состояния, где постмодернистские взгляды уступили
современной глобализации и возрождению «второй современности»
/ «second modernity». Позиционируя «гибридизацию» и исторически,
и иерархически, Н. Канклини предполагает, что происходящее вну-
три процесса является «обратным превращением»/ «reconversion»,

59
М.Э. Сысоева

стратегией, с помощью которой любой сектор общества может «ов-


ладеть преимуществами современности» (Karavanta, 2008, р. 7).
Понятия «гибридность» и «гибридизация» становятся популярными
и в археологических исследованиях. В особенности археологи, работа-
ющие с бронзовым веком Средиземноморья, греческой колонизацией,
романизацией, сочли его полезным термином при описании археоло-
гических явлений. «Гибридизация» выступает в роли стратегии пода-
вления и подчинения в колониальном контексте (Stockhammer, 2013,
рp.  11–17). Археологи обозначают те объекты как «гибрид», которые
противостоят таксономии. Таким образом, «гибридность» – явление,
которое не относится к определенной культуре.
В работе Л. Хичкока и А. Мейера «Beyond Creolization and Hybridity:
Entangled and Transcultural Identities in Philistia» приведены такие при-
меры, когда предметы, схожие по внешним признакам, не могут быть
включены в таксономию в связи с функциональными особенностями.
Так, микенские кратеры, пригодные для смешивания воды и вина, в
конце бронзового века иначе использовались в Ханаанейском царстве.
Об этом свидетельствует отсутствие микенских киликов в питьевом
наборе хананеев. Таким образом, П. Стокхаммер рассматривает микен-
ские кратеры в Ханаане как посторонний предмет, с новой функцией
назначения, для потребления пива (Stockhammer, 2011, рp. 282–296).
При типологии двух кипрских металлических статуэток богов
Эгейского моря и Леванта А. Кнапп приходит к выводу, что они – сти-
листически гибридные продукты кипрской культуры (Knapp, 2012,
рp.  32–50). Л.  Хичкок доказал данное предположение, опираясь на
функциональную значимость статуэток, а не их внешних сходств. Ав-
тор отметил, что кипрские статуэтки служили объектом поклонения,
находясь в центре ритуала, в отличие от эгейских бронзовых статуэток,
используемых в качестве подношений. Вывод был сделан на основа-
нии анализа большого количества кипрских статуэток, размещенных
храмах в честь святых, в отличие от эгейских фигурок, найденных в
пещерах и святилищах.
Особый интерес также представляет методология, предложенная
М.П. Леоне и Г.-М. Фрай в работе «Conjuring in the Big House Kitchen:
An Interpretation of African American Belief Systems Based on the Uses
of Archaeology and Folklore Sources» (Leone, Fry, 1999, рp.  373–375).
Занимаясь изучением усадеб в штате Мэрилэнд, США, в которых

60
Проблема религиозного синкретизма

проживали рабы, исследователи приходят к выводу, что необходима


некая стратегия изучения, совмещающая в себе как антропологиче-
ские источники, так и фольклорные данные. Археология предостав-
ляет точную хронологию и способы локализации, в то время как
фольклористика воспроизводит контекст. Так из двух дисциплин воз-
ник «гибридный метод» / «hybrid method» (Leone, Fry, 1999, p. 374),
главной задачей которого является расширение диапазона выводов и
преодоление методологических ограничений каждой из дисциплин.
На основе методологического синтеза Леоне и Фрай приходят к за-
ключению, что религиозное мировоззрение афроамериканцев пред-
ставляло собой гибридный характер культовых практик. Например,
наравне с христианством на юго-востоке США от Делавэра до Техаса
распространено было и колдовство. Таким образом, Леоне и Фрай на
примере показали состоятельность метода «гибридного сотрудниче-
ства» / «hybrid collaboration» (Leone, Fry, 1999, р. 382) при изучении
гибридных верований.
Понятие «Global Hybrid» ввели в оборот Э.  Саид и Ж.  Деррида,
использующие термин «гибрид» посредством описания самих себя.
Э.  Саид, арабский христианин палестинского происхождения, пи-
сал о себе следующее: «Я –... своего рода гибрид» (Karavanta, 1991).
Ж. Деррида также отмечал, что он был «своего рода … сверх колони-
зированным европейским гибридом» (Derrida, 1992, р.  7). В понима-
нии авторов, «гибридность» – не название процесса, который удачно
объединяет и соединяет различные культуры, отменяя тем самым до-
минирование универсального и процессы гомогенизации. «Гибридиза-
ция» указывает на то, что этот мир состоит из противоречий выбора,
где альтернатива и время сохраняются, несмотря на предсказуемость и
попытки государства проанализировать их как простые составляющие
целого, что отражается в четком изложении фактов, логическом про-
слеживании сходств и явного смысла.
Гибридизация может разрушать целостность культурного простран-
ства иначе – рождая значительное число синкретических культурных
форм, в которых элементы «своего» и «чужого» смешиваются в разных
пропорциях. С другой стороны, «гибридизация» может выступать как
«ответ» на «вызовы» глобализации, мощное влияние других культур
и тенденции к унификации, поскольку она нацелена на адаптацию и
инкорпорацию «чужих» культурных феноменов.

61
М.Э. Сысоева

Источники и литература

Аничков, 1914: Аничков Е.В. Язычество и Древняя Русь. СПб., 1914.


Буслаев, 1861: Буслаев Ф.И. Историческая хрестоматия церковно-
славянского и древнерусского языков. М., 1861.
Беляева, 2008: Беляева Е.В. Исторические типы религиозного син-
кретизма // Веснiк Брэсцкага універсітэта. 2008. № 4 (35).
Гальковский, 1916: Гальковский Н.М. Борьба христианства с остат-
ками язычества в Древней Руси. М., 1916. Т. 1. Ч.2.
Голубинский, 1881: Голубинский Е.Е. История русской церкви. М.,
1881. Т. 2.
Гордиенко, 1986: Гордиенко Н.С. «Крещение Руси»: факты против
легенд и мифов. Л., 1986.
Даркевич, 1976: Даркевич В.П. Аргонавты средневековья. М., 1976.
Живов, 2002: Живов В.М. Двоеверие и особый характер русской
культурной истории. М., 2002.
Жизнеописание св. Тихона Задонского, 1992: Жизнеописание св. Ти-
хона Задонского, еп. Воронежского и всея России чудотворца // Жиз-
неописания достопамятных людей земли Русской: X–XX вв. М., 1992.
Левин, 2004: Левин И. Двоеверие и народная религия в истории Рос-
сии. М., 2004.
Лихачев, 1967: Лихачев Д.С. «Слово о полку Игореве» – героиче-
ский пролог русской литературы. Л., 1967.
Мансикка, 2005: Мансикка В.Й. Религия восточных славян. М.,
2005.
Мильков, 1999: Мильков В.В. Двоеверие // Словарь религий народов
современной России. М., 1999.
Н.Б., 1893: Н.Б. Двоеверы // Энциклопедический словарь /
Ф.А. Брокгауз и И.А. Ефрон. СПб., 1900. Т. X.
Никольский, 1931: Никольский Н.М. История русской церкви. М.;
Л., 1931.
Рыбаков, 1987: Рыбаков Б.А. Язычество Древней Руси. М., 1987.
Синкретизм, 1900: Синкретизм // Энциклопедический словарь /
Ф.А. Брокгауз и И.А. Ефрон. СПб., 1900. Т. XXX.
Стойков, 1969: Стойков В., прот. Святой Астерий Амасийский
и его проповеди // Журнал Московской Патриархии. М., 1969. №  08.
С. 83–91.

62
Проблема религиозного синкретизма

Derrida, 1992: Derrida, J. The Other Heading. Reflections on Today’s


Europe / Trans. Pascale-Anne Brault & Michael B. Naas. Bloomington &
Indianapolis: Indiana University Press, 1992.
Hayden, 2013: Hayden R.M., Walker T.D. Intersecting Religioscapes: A
Comparative Approach to Trajectories of Change, Scale, and Competitive
Sharing of Religious Spaces // American Academy of Religion. 2013.
Herskovits, 1958: Herskovits M. The Myth of the Negro Past, 2nd ed.
Boston, 1958.
Karavanta, 1991: Karavanta M., Morgan N. Humanism, Hybridity
and Democratic Praxis. Said, E. Interview with Michael Phillips. “Social
Thought.” February 1991. URL: http://www.well. com/user/ mp/t20.html
(дата обращения: 28.05.14).
Karavanta, 2008: Karavanta M., Morgan N. Humanism, Hybridity and
Democratic Praxis. Cambridge Scholars Publishing, 2008.
Knapp, 2012: Knapp A.B. Matter of fact: Transcultural contacts in the
late Bronze Age Eastern Mediterranean. Oxford, 2012.
Kuper, Kuper, 1996: Kuper. A., Kuper. J. The social science encyclope-
dia. London, New York, 1996.
Leone, Fry, 1999: Leone M., Fry G.-M. Conjuring in the Big House
Kitchen: An Interpretation of African American Belief Systems Based on
the Uses of Archaeology and Folklore Sources // The Journal of American
Folklore. Vol. 112 (1999). No. 445. Theorizing the Hybrid.
Stockhammer, 2011: Stockhammer P.W. An Aegean glance at Megiddo.
Oxford: Archaeopress, 2011.
Stockhammer, 2013: Stockhammer P.W. From Hybridity to Entangle-
ment, from Essentialism to Practice // Archaeology and Cultural Mixture.
Archaeological Review from Cambrige. Vol. 28 (2013). No. 1.

63
МИФИЧЕСКАЯ ГОРА КАФ И КУЛЬТ ГОР
МУСУЛЬМАНСКИХ НАРОДОВ КАВКАЗА

Дж.И. Месхидзе
Суна хиета Кавказо маттагза
Къамел деш сана сайца:
«ХIай воьдург!
Хьаий хьуна хьо мила ву?
Мича ву?
Мича воьду?»

(Мне кажется, что Кавказ


Ведет речь со мной:
«Эй, идущий,
Знаешь ли ты, кто ты?
Откуда ты?
Куда идешь?»
(Пер. с чеченского)

Нурди Музаев

В мусульманской космологии Каф является образом горы или гор-


ного хребта, окружающего землю, «как перстень палец», граница
между миром проявленным и непроявленным. Это – обитель Великого
Ангела Каф, чьим именем она и названа (Ибн ал-‘Араби, 1995, с. 135).
Аллах поставил его предводителем «распространяющих» ангелов (Ко-
ран, 77:3), о которых сообщается, что они расправляют свои крылья в
стремлении к Божественному знанию, а также наделил его властью над
Землей и движением Земной коры.
Идея Каф восходит к древнейшим мифологическим константам. Приня-
то считать, что она заимствована из иранских сказаний о Хаара-березайти

65
Дж.И. Месхидзе

/ Элбурз, горе – жилищу богов, – находящейся на краю Земли. О влия-


нии иранских космологических представлений предполагал и академик
И.Ю. Крачковский (Крачковский, 1957, с. 45). А известный отечествен-
ный тибетолог Б.И. Кузнецов, проводивший исследования историко-
культурных и религиозно-идеологических взаимосвязей Древнего Тибе-
та и Ирана, обращал внимание на то, что на тибетской карте мира можно
видеть изображение (подобное иранскому) горной цепи, опоясывающей
Землю. В поздних боннских источниках, как отметил ученый, встречает-
ся термин «Иран-Шамбала», в котором второе слово, по мнению тибет-
цев, является индийским названием Ирана. Шамбала, если только это не
индийское искажение какого-то иранской лексемы, будто бы состоит из
двух слов: «шамбха» – «мир», «благо», «счастье» и «ла» – держать. Так
что, в целом, перевод может значить «держатель мира / блага» (Кузнецов,
1998, с. 46). Примечательно, что в карачаево-балкарской мифологической
картине мира Земля ограждена горной цепью Къаф / Къан Таула / Ограж-
дающие горы, Горы-Ограда (Джуртубаев, 1991, с. 189, 212).
По описаниям одних авторов – Мутаххар б. Тахир ал-Макдиси / ал-
Мукаддаси, Йакут ал-Хамави, Закарийа ал-Казвини, Ибн ал-Варди – в
основании Каф лежит зеленый изумруд, цвет которого отражается не-
бом. По утверждению других, изумруд находится в основании скалы
(ас-сахра) – опоры Каф, называемой также столбом (ватад): Аллах
создал ее, чтобы укрепить Землю. Каф – Мать всех гор мира, связанных
с нею подземными ответвлениями. Землетрясение – это всегда знак ве-
роотступникам: Аллах насылает его, приводя в движение один из ее
отрогов, когда хочет наказать людей или разрушить какую-либо страну.
Каф недоступна для людей, за ней живут джинны. Она – обитель леген-
дарной птицы Анко (в иранской традиции – Симург), существующей от
Начала Мира. Туда, за ее мудрыми советами, приходили герои и цари
древности, поэтому Каф, особенно в поэзии, именуют «Горой Мудро-
сти», «Горой Удовлетворенности» (Streck, 1973–1978, рр. 418–419.).
По мнению ряда богословов, сура «Кāф» имеет апокалипсическую
направленность. В суфийской традиции буква «кāф» символизирует
Сокровенный мир (‘алам ал-гайб): если провести аналогию между
процессом порождения звуков человеческой речи в момент выдыхания
воздуха из легких и творящим «дыханием Милостивого», более глубо-
кие звуки пребывают в непосредственной близости от Божественной
тайны (Ибн ал-‘Араби, 1995, с. 209, 267).

66
Мифическая гора Каф и культ гор

В земной, не космологической географии Каф соответствует Кав-


казской горной стране (Церетели, 1973, гв. 47–56) – барьеру мусуль-
манского мира на севере, который, по мнению ряда авторов (Ибн
Хурдадбих, Ибн ал-Факих, ал-Мукаддаси, а также анонима Худуд
ал-‘алам), остается исторической сценой Конца Света. Эта идея ста-
ла символом и в эсхатологических мотивах мусульманских проповед-
ников – руководителей и лидеров Кавказских освободительных войн
против российской экспансии, в частности Шейха Мансура и имама
Шамиля. В их выступлениях звучало, что именно Главный Кавказский
хребет положен охранительной преградой и вечным сборным местом
«правоверных» народов и государств, а горцы призваны стражами и
защитниками для ведения войны против «неверных», нападающих при
приближении Судного дня все ожесточеннее.
На протяжении веков сохранил свою жизненность и мифологиче-
ский образ «стены», сдерживающей Йаджуджа и Маджуджа (Гога и
Магога Книги Бытия, книги пророка Иезекииля и Откровения Иоанна
Богослова). В кораническом сказании о стене, залитой железом, гово-
рится, что на пути Йаджуджа и Маджуджа, между двумя вершинами, ее
воздвиг Зу-л-Карнайн. В тот день, когда «придет обещание Господа»,
стена обратится в прах (Коран, 18:93/92 - 98/97; 21:96). Большинство
средневековых авторов отождествляли с враждебными людям персо-
нажами кочевые народы, чьи опустошительные походы в Переднюю
Азию и на Ближний Восток защищала мощная система многокиломе-
тровых укреплений Дербента. В Зу-л-Карнайне видели и эпических
царей Ирана, и Александра Македонского, и других реальных и леген-
дарных героев и правителей.
Как гласят, например, карачаевские предания, во времена пребывания
на земле пророков, Зу-л-Карнайн, путешествуя по Востоку и проповедуя
учение Мухаммада, защитил жителей некоего края от «кровожадных и
прожорливых соседей», низкорослых и с необыкновенно длинными
бородами. Они прятались в замкнутом со всех сторон неприступными
скалами месте, и единственный для них узкий «выход» к внешнему
миру Зу-л-Карнайн замуровал высочайшей стеной из сплава железа и
меди. До сих пор Йаджудж и Маджудж пытаются сокрушить преграду
и отомстить «злому человечеству»: каждый вечер они останавливаются
перед совсем уже тонкой перегородкой, но наутро находят стену в перво-
зданном виде. Это происходит оттого, что, не следуя никакой религии и

67
Дж.И. Месхидзе

не зная имени Бога, они не говорят: «Если Бог даст, завершим завтра».
Перед Концом Света у Йаджуджа и Маджуджа появится предводитель
по имени Аллах Берси (Бог Даст), которому они предложат закончить
оставшуюся работу на следующий день. Наутро стена будет разрушена,
и тогда Йаджудж и Маджудж выйдут из ущелья «на беду всему челове-
честву» (Алейников, 1883, № 24, с. 3–4; № 25, с. 3–4).
Почитание гор, вершин и горных «святынь» занимает особое ме-
сто в культурно-религиозной жизни кавказских народов. До сих пор
там совершают жертвоприношения, возносят индивидуальные и кол-
лективные моления, со свойственными каждому из них своеобразны-
ми чертами. Одна из ингушских народных пословиц гласит: «Лоаме
дIахийцачуне лоаме а, е аре а хургьяц» – «Кто в горах пребывает, будет
иметь и горы, и равнины. Кто горы упустит, тот не будет иметь ни горы,
ни равнины». А последний ингушский жрец Элмарз Хаджи Хаутиев в
своих наставлениях предостерегал соотечественников: «Берегите горы.
Любите горы. Если расстанетесь с горами – со своими истоками, –
исчезнете с лица земли» (Базоркина, 2002, с. 3).
Прежде горы играли важную роль в определении времени года,
суток. Почти в каждом селении были свои ориентиры – скала или
вершина, «встречающая» первые лучи солнца и «провожающая» по-
следние, или та, на которую в особый – один и тот же – момент ло-
жилась тень или из-за которой всходила луна. Так, в Ассиновском
ущелье Ингушетии таким ориентиром служила Арж Лоам / Аржлоам /
Черная Гора, а летом самым длинным считался день, когда солнце
светило прямо на Мят Лоам / Мятлоам / Столовую Гору. Поведение
в горах было строго регламентировано установленными правилами и
системой очистительных и посвятительных ритуалов. Представления
о горах ассоциировались не только с небом и «небесным» в целом,
но и с «хозяевами» гор, горными духами, местными покровителями,
«святыми» и предками. В рассказах о вершинах и живущих на них
духах нередко запечатлены необычайные небесные явления: грохот,
вспышки света, мерцающие огни.
Отдельные горы являются родовыми, общинными, региональны-
ми, общенациональными и общекавказскими культовыми центрами.
Например, каждый чеченский тайп, занимая конкретную территорию,
имел и свою родовую гору: беноевцы – Бенойн Лам, терлоевцы – Тер-
лойн Лам, дышниевцы – Дишнийн Лам и т.д.

68
Мифическая гора Каф и культ гор

К священным горам, почитаемым в Дагестане издревле, куда совер-


шается паломничество, где проводятся обряды поклонения, относятся
Адалло-Шугельмеэр, Ахульго, Буцрах и Турчидаг (у аварцев), Вацилла
(у лакцев), Бахарган (у ботлихцев и андийцев), Танлу (у ботлихцев),
ЧІипир и ЧІитирчаль (у дидойцев), Шалбуздаг и Цийкул (у лезгин и
рутульцев) (Гаджиев, 1991, с. 161–163).
В Абхазии наиболее устойчива и последовательна традиция почи-
тания священной горы Дыдрыпш-ныха у селения Ачандара Гудаутско-
го района (Акаба, 1984, с. 76–116). Согласно представлениям, на ней
пребывает один из представителей бога Анцва / Анщщюа – апаимбар
/ «земной пророк» Дыдрыпш. У подножия горы расположено святили-
ще, где прежде собирался Совет жрецов, проходили народные сходы, а
ныне – это национальная святыня абхазов (Крылов, 1998, № 6, с. 55–58;
№ 7, с. 54–56). В народных преданиях отражены суждения о взаимос-
вязи всех священных мест, «родственных» отношениях между ними и
даже их единстве. Так, древнейшее «святое» место – скала Псху-ныха /
Шьха-ныха / Аныха-ду / Нал-куба на горе Бырдзы Шьха / Бырдзышьха
высокогорной области Псху в верховьях р. Бзыбь, считалось братом-
мусульманином, а Илыр-ныха у селения Илори близ Очамчири – бра-
том-христианином. Родственными считались также Дыдрыпш-ныха и
Лдзаа-ныха, Псху-ныха и Лашкендар (Чурсин, 1957, с. 27; Инал-ипа,
1976, с. 304).
В период утверждения ислама архаические воззрения были пере-
осмыслены в новой традиции, а места поклонений освящены именем
Пророка, «святых», проповедников, борцов и мучеников за веру. Так,
еще до основания крепости Грозная (1818 г.) на Ханкальской горе –
Жинан Барз / Холм Совещания – созывался чеченский сход. Под вли-
янием поверья, будто некогда на этой горе жил «святой» Эвлия Жеми,
который после ухода из «солнечного мира» время от времени собирает
там Совет «святых» шейхов, ее название было переиначено на Жеми
Барз – Холм Жеми; там же проводились суфийские радения. Известно,
что возле чеченского селения Центорой (от чеч. ЦІени тІе – «чистое
место») на горе Кеташ / Кеттеш / Кхетча Корт / Гора Совещания дваж-
ды в год проповедовал имам Шамиль.
Вершина Эртан Корт (Введенский район Чеченской Республики)
являлась местом схода Совета Страны – Мехк Кхел. Существовало воз-
зрение, будто раз в год там собираются и все «святые» Страны на свой

69
Дж.И. Месхидзе

Совет. Еще в древности на Эртан Корт были сооружены святилища, а


позже – в период активности грузинских миссионеров – христианские
храмы. На южном склоне горы находится одно из наиболее почитае-
мых в настоящее время «святых» мест в Чечне – могила Хеди / Хаьди –
матери знаменитого шейха Кунта Хаджи.
Рассказывают, что на Кирдойской горе, где возвышаются древние баш-
ни, пребывал в уединении Сулайм Хаджи Итум-Калинский (1880–1902).
Именно там он обрел чудесные способности – знание языка животных
и птиц, умение собирать и разгонять тучи на небе, вызывать дождь. К
нему, искусному целителю, возвращавшему зрение и слух, приходили
страждущие не только Чечни, но и Дагестана, Ингушетии, Грузии. С тех
пор якобы и распространилось среди грузин название Кирдойской горы
как ГІемертос вакъура горчис – «место, любимое Богом».
У аварцев и лакцев существуют представления о могущественных
духах – покровителях охоты и зверей, обитающих на горе Кьили / Кили
Меэр – Седло-Гора. Невидимые, они не позволяют людям подняться на
вершину, а на отваживающихся – сбрасывают каменные глыбы: лишь
избранные могут общаться с ними, и только им открывается дорога. В
системе ислама эти духи воспринимаются как «святые» подвижники-
шейхи (будалаъал, ед. ч. будала). В стихах Ибрахим Хаджи ал-Уради
(XVIII в.) они предстают в облике блаженных: летом одеждой им слу-
жат листья, ни холод, ни жажда их не тревожат, им «нет дела до питья
и еды». Такой славой среди дагестанских улемов увенчан шейх Ахмад /
Будала Ахмад Согратлинский (середина XVII в.), а вершина, у которой
был расположен дом шейха, носит его имя – Будалаъ-Ахмадил рукъ-
алъухъ (авар. – «у дома Будала-Ахмада») (Агларов, 1984, с. 36–42).
На горе Шалбуздаг / Шалбуз-Даг (гора носит имя некоего Шах ал-
Бурза, который в начале VIII в. оказал мусульманам помощь в борьбе
против хазар) в Южном Дагестане, на месте древних святилищ горных
духов – эренов, возникло святилище Эренлар / Пир-Сулейман. Леген-
да передает, что у ее подножия жил пастух Сулейман. Когда он умер,
голуби подняли его тело на вершину, и тогда только всем открылась
«святость» Сулеймана. Местные жители установили мавзолей – пир на
могиле праведника и обнесли его стеной из горного песчаника. Выше
по склону была возведена мечеть Золотой Эренлар, отличающаяся
пышным убранством; возле нее бьет родник и находится «священный»
камень – место для жертвоприношений. Лишь поклонившись прежде

70
Мифическая гора Каф и культ гор

пиру, можно подойти к мечети – таково непреложное правило. Каж-


дое лето, когда начинают таять снега, а также в канун мусульманских
праздников, в селение Микрах прибывают паломники, приводя с собой
жертвенных животных. Туда приходят по завету умерших родственни-
ков, там каются в грехах и раздают милостыню с надеждой, что душа
обретет покой. Выражение «идти на Эренлар / к Сулейману» означает
безвыходность ситуации, крайнюю нужду: дух «святого» стараются не
беспокоить мелкими просьбами, и обращаются к нему исключитель-
но в тех случаях, когда иные возможности уже исчерпаны. За пиром
тщательно ухаживают, любой из пришедших обязан поднять камень,
упавший с ограды, и положить его на прежнее место. Рассказывают,
каждую ночь, превращаясь в огонь, к пиру молнией мчится дух шейха
Гаджи Рамазана (его мазар находится в селении Штул Курахского рай-
она Республики Дагестан). Шалбуздаг считался и местопребыванием
предков. Его, согласно легенде, посетил пророк Мухаммад во время
своего ночного «вознесения» – мираджа к небесному престолу, а на
скалах сохранились следы его крылатого коня / мула ал-Бурака. Семи-
кратное восхождение и поклонение «святыням» Шалбуздага прирав-
нивается к совершению хаджжа (Гаджиев, 1985, с. 16).
В Азербайджане пользуются известностью и почитанием такие
«святые» места, расположенные в горах, как Илян-Даг / Иляндаг на
реке Аракс близ Нахичевани (идти туда следует пешком), Хызыр Зинда
на горе Бешбармак (Хызинский район), Хазарат-Баба (Кубинский рай-
он), пир у селения Азых (Физулинский район), а также многочислен-
ные пиры в Карабахе. У подошвы горы Джинках, к востоку от селения
Куткашен (Шекинский район), находится «святое» место – следы, сим-
волизирующие путь проповедника ислама. По преданию, сподвижник
Абу Муслима полководец Баба Рутен (якобы сын третьего «праведно-
го» халифа ‘Усмана) во время одного из походов остановился и совер-
шил намаз на большом плоском камне Катыр-дирнаги. Благодатная
сила размягчила камень, и на нем остались отпечатки рук и каблуков –
кош Баба Рутена и отпечатки копыт его коня.
Чудодейственной силой наделялись и пещеры, и расщелины в го-
рах. Если человек грешен, стоит ему войти в одну из расщелин, как
стены сразу же начнут сходиться и сжимать его до тех пор, пока он
не покается; безгрешный же беспрепятственно пройдет сквозь все рас-
щелины. Жители Южного Дагестана поклоняются пещерам у селений

71
Дж.И. Месхидзе

Кужник, Мискинджа, Хустиль, Чурдаф: там покоятся либо «святые»


шейхи, либо хранятся их вещи. А в перечне ритуалов, которые необ-
ходимо совершить для обеспечения благополучия в грядущем году
каждому жителю-шииту Дербента в последнюю среду года – ахир чер-
шенбе, значился и такой: верующему надлежало спрыгнуть с верхней
части пещеры Сорок Девиц, расположенной недалеко от северной сте-
ны Дербентской крепости, после чего совершить у этого «святого» ме-
ста жертвоприношение (А.К., 1872).
Особенным же почитанием всеми кавказскими народами был окру-
жен Эльбрус – вулканический горный массив, возносящийся в между-
речье Баксана и Кубани, – овеянный множеством мифов, легенд, ска-
заний. Общепринятой этимологии оронима «Эльбрус» по настоящее
время нет, но наряду с ним бытует огромное количество других его
«имен», наиболее распространенные – карачаево-балкарские Минги
Тау / Вечная Гора, Гора Тысячи Гор и Шат Тау / Гора Радости, кабардин-
ское – Ошхамахо / Гора Счастья, абхазское – Орфи Туб / Гора Пребы-
вания Блаженных, турецкое – Джинн Падишах / Повелитель Джиннов.
Согласно древним верованиям, Эльбрус – жилище богов. В одном
из мифологических сказаний чеченцев говорится:

ТІегара бІоьвнашкара веъна кхечира ЦІув дела


Шен хьомечу Суьй Аьзнеца,
И шиъ доьссира стиглара Элбузан лама даккъашка,
Нур дало боттчуьра.
Цул тІаьхьа тІегІара а, негІара а бІоьвнашкара биссира
Хьоме деланаш – Села, Гела, Ана, Бена.

С северных башен-жилищ прибыл ЦІув бог


Со своей дорогой Суьй Аьзной,
Эти двое спустились с неба на Элбуза горные хребты,
В скорлупе с сияньем золотым.
После этого с северных и южных башен спустились
Дорогие боги – Села, Гела, Ана, Бена (Мадаева, 1992, с. 113–114).

Именно у его подножия Творец дозволил селиться первым людям.


С Эльбрусом связаны сюжеты о герое-богоборце (в частности, о На-
срен-Жаче адыгских нартских сказаний, об Амиране тушинских и

72
Мифическая гора Каф и культ гор

кахетинских легенд) и об источнике Живой Воды или Озере Бессмер-


тия, спрятанном в седловине между двумя его вершинами. В фолькло-
ре распространены и сюжеты о Нухе / Ное, ковчег которого остановил-
ся на Эльбрусе. Считается, что если перед Новым годом отправиться
на поклонение к этой священной горе, то удача будет сопутствовать во
всем. Согласно поверьям, перед Концом Света этот потухший вулкан
вновь «заговорит».
Эльбрус – традиционное воплощение Космоса: гребень, похожий
на седло, – и вершина Земли, и ступенька к Небу, и само Небо. Ми-
фоэпические традиции народов Кавказа высвечивают представления
о горе как этическом ориентире – мире идеала и целостности, своео-
бразной направляющей величиной духовного становления эпического
героя. Кроме того, линия, соединяющая подножие с вершиной, – это и
земной путь человека как составная бесконечности (Тхагазитов, 1991,
с. 13–15, 20, 24).
Древние образы и идеи остаются значимыми и в современных ре-
алиях, включая и их нравственно-этическую, мировоззренческую и
гносеологическую составляющие, а изображение гор характерно для
государственной символики кавказских республик. Так, наряду с ис-
ламской символикой (зеленый цвет) на гербах Кабардино-Балкарской
и Карачаево-Черкесской Республик представлен Эльбрус, на гербе Ре-
спублики Ингушетия – Мят Лоам / Мятлоам / Столовая Гора и Баш
Лоам / Башлоам / Казбек.

Литература

Агларов, 1984: Агларов М.А. Языческое святилище на вершине


горы Бахарган (К изучению общинных и региональных культов в Даге-
стане) // Мифология народов Дагестана: Сборник статей / Сост. и авт.
предисл. М.Р. Халидовой. Махачкала: Даг. фил. АНСССР, 1984.
А.К., 1872: А.К. Что должен сделать каждый дербентский мусуль-
манин (шиит), чтобы счастливо провести весь новый год // Известия
Кавказского отдела Императорского Русского географического обще-
ства. Тифлис, 1872. Т. 1.
Акаба, 1984: Акаба Л.Х. Исторические корни архаических ритуалов
абхазов. Сухуми: «Алашара», 1984.
Алейников, 1883: Алейников М. Карачаевские поверья о кончине

73
Дж.И. Месхидзе

века, пришествии Таджала и страшном суде // Кубанские областные


ведомости. 1883. 18 июня. № 24; 25 июня. № 25.
Базоркина,2002: Базоркина А. Элмарз Хаджи Хаутиев – последний
жрец Ингушетии // Сердало. № 189. 21 декабря 2002 г.
Гаджиев, 1985: Гаджиев Г.А. Шалбуздаг – гора святая? // Наука и
религия. 1985. № 5.
Гаджиев, 1991: Гаджиев Г.А. Доисламские верования и обряды на-
родов Нагорного Дагестана. М.: «Наука», 1991.
Джуртубаев, 1991: Джуртубаев М.Ч. Древние верования балкарцев
и карачаевцев (краткий очерк). Нальчик: «Эльбрус», 1991.
Ибн ал-‘Араби, 1995: Ибн ал-‘Араби. Мекканские откровения (ал-
Футухат ал-маккийа) / Пер. с араб., введ., прим. и библиогр. А.Д. Кны-
ша. СПб.: Центр «Петербургское Востоковедение», 1995.
Инал-ипа, 1976: Инал-Ипа Ш.Д. Вопросы этно-культурной истории
абхазов. Сухуми: «Алашара», 1976.
Крачковский, 1957: Крачковский И.Ю. Арабская географическая
литература. Избранные сочинения. Т. IV. М.-Л., 1957.
Крылов, 1998: Крылов А. Дыдрыпш-ныха – святилище абхазов //
Азия и Африка сегодня. 1998. № 6; № 7.
Кузнецов, 1998: Кузнецов Б.И. Древний Иран и Тибет (История ре-
лигии бон). СПб.: «Евразия», 1998.
Мадаева, 1992: Мадаева З.А. Вайнахская мифология // Этнографи-
ческое обозрение. 1992. № 3.
Тхагазитов, 1991: Тхагазитов Ю.М. Духовно-культурные основы
кабардинской литературы. Нальчик, 1991.
Церетели, 1973: Церетели Г. Шакурис царцерис kpy TWR’ // Агмо-
савлури пилологиа. Т. III. Тбилиси, 1973.
Чурсин, 1957: Чурсин Г.Ф. Материалы по этнографии Абхазии. Су-
хуми, 1957.
Streck, 1973–1978: Streck M. – [Miguel A.]. Kāf // Encyclopédie de
l’Islam. T. 4. Leiden; Paris, 1973–1978.

74
ИСЛАМ И ОБЫЧНОЕ ПРАВО В ФИЛОСОФИИ
ИСТОРИИ ШОРЫ НОГМА

С.Н. Жемухов

1. Два пути принятия ислама адыгами. Шора Ногма считал, что


первоначальное проникновение ислама к адыгам затронуло только ка-
бардинских князей и носило политический характер. Дочь старшего
кабардинского князя Казы была выдана замуж за ногайского мурзу.
Ш.Б. Ногма особо отмечает, что этот брачный обычай был совершен по
мусульманским обычаям. Политический момент этого брака заключал-
ся в том, что в ходе кабардино-ногайской войны ногайцы отрубили и за-
хватили голову князя Казы. Захваченная голова стала предметом пере-
говоров. Боясь мести, ногайцы согласились вернуть княжескую голову
только при условии, что дочь князя Казы выйдет замуж за ногайского
мурзу. Старший князь Хатожуко (сын убитого Казы) согласился выдать
сестру замуж. Эта женитьба стала поводом к заключению мира: «И
брак был заключен по магометанскому закону», – пишет Ш.Б. Ногма
(Ногмов, 1994, с. 133). Подчеркивая факт проведения мусульманского
бракосочетания, Ш.Б. Ногма показывает, что адыги в то время не были
противниками ислама.
Шора Ногма считал, что западные и восточные адыги приняли ис-
лам разными способами. Западные адыги приняли ислам добровольно
при посредничестве Турции и ее вассала Крымского ханства. В то вре-
мя как Кабарда и Крымское ханство были вечными врагами, закубан-
ские князья были давними союзниками крымского хана.
Западные адыги приняли ислам от своих союзников турок и крым-
цев, пытавшихся покорить Кабарду. После того, как князь Кургоко
75
С.Н. Жемухов

Хатожуков в Канжальской битве в 1708 г. нанес поражение крымско-


му хану, Крыму была послана помощь от турецкого султана. Крым-
ский хан с объединенным турецко-крымским войском и «со многими
муллами, эфендиями, хаджи отправился на поражение кабардинцев,
строя при этом в некоторых местах мечети и крепости». В этом походе,
высадившись на адыгском берегу Черного моря, крымский хан и рас-
пространил ислам среди западных адыгов: «Достигнув Черным морем
земли закубанцев, он успел многих обратить в ислам и основать в их
земле крепость и мечеть, назвав ее Хаджи-кале» (Ногмов, 1994, с. 145).
В своем мнении о мирном распространении ислама у западных
адыгов под влиянием Турции и Крыма Ш.Б. Ногма совпадал со своим
современником С. Хан-Гиреем (Хан-Гирей, 1992, с. 141). Однако, в от-
личие от Хан-Гирея, Ногма негативно относился к распространению
ислама не только силовым путем, но даже против многих мирных ме-
тодов исламизации под чужеземным влиянием. Шотландский миссио-
нер Уильям Глен вспоминал, что когда он встретил Ногма, тот показал
ему религиозное воззвание к кавказским народам на турецком языке.
Одним из пунктов этого воззвания был призыв платить 50 копеек пере-
писчику, распространяющему его среди верующих. «За эту часть воз-
звания, казалось, было неловко самому Шоре», – вспоминает У. Глен
(Glen, 1823, p. 70).
В то время как западные адыги приняли ислам от турок и крымских
татар, восточные адыги пошли другим путем. Кабардинцы, как считает
Ш.Б. Ногма, приняли ислам сами, без посредников.
Ш.Б.  Ногма подробно описывает различные периоды истории Ка-
барды, когда кабардинцам мирным путем или силой пытались навя-
зать ислам другие мусульманские народы – турки, ногайцы, крымские
татары, аварцы. И он показывает, как каждый раз подобные попытки
кончались неудачей. Кабардинцы или совсем отвергали навязываемую
религию или ее принимало небольшое количество людей из страха
перед захватчиками.
Распространение ислама в Кабарде Ш.Б.  Ногма связывает с рели-
гиозной деятельностью князей Хатожукиной фамилии. Как уже отме-
чалось в начале, в свое время сестра старшего князя Кабарды Хато-
жуко Казыева (родоначальник Хатожукиной фамилии) была выдана
замуж за ногайского мурзу мусульманским браком. Впоследствии Ха-
тожукина фамилия приняла ислам. Вместе с Хатожукиными ислам

76
Ислам и обычное право в философии истории Шоры Ногма

приняла часть кабардинцев, относившихся к ним. «Часть народа была


магометанской веры, которую приняла Хатожукина фамилия», – пишет
Ш.Б. Ногма (Ногмов, 1994, с. 133).
Распространение ислама по всей Кабарде Ш.Б.  Ногма связывает
с деятельностью двух братьев Хатожукиных в конце XVIII – начале
XIX вв. Один из братьев – Темрюк Хатожукин – совершил в это время
хадж в Мекку.
Большее внимание Ш.Б.  Ногма уделяет другому брату – крупней-
шему кабардинскому религиозному и политическому деятелю князю
Адиль-Гирею Хатожукину, с чьей деятельностью он непосредственно и
связывает окончательную исламизацию Кабарды. Главным делом жиз-
ни Адиль-Гирея Хатожукина была реформа по разграничению обыч-
ного и религиозного права. Это поставило его в один ряд с великими
кабардинскими реформаторами: Иналом (централизовавшим власть),
Берсланом Джанкутовым (реформировавшим сословную структуру и
судебную систему), Хатожуко Казыевым (установившим администра-
тивно-территориальное деление Кабарды) и Асламбеком Кайтукиным
(укрепившим обычное право).
Ш.Б. Ногма выделяет три аспекта его деятельности в распростра-
нении веры. Во-первых, Адиль-Гирей Хатожукин лично активно про-
поведовал ислам среди кабардинцев. Во-вторых, он способствовал
становлению института исламских священников в Кабарде. В свое
время, за век до этого, неудачная попытка распространения ислама че-
рез сеть священников была предпринята крымским ханом, который,
как пишет Ш.Б. Ногма, «в каждом ауле поставил по одному мулле для
обучения народа исламу» (Ногмов, 1994, с. 150). Однако, если в нача-
ле XVIII в. силовые методы крымского хана провалились, то в конце
того же века мирные методы Адиль-Гирея Хатожукина имели успех.
Третьей стороной деятельности Адиль-Гирея Хатожукина было стро-
ительство мечетей. В Кабарде строительство мечетей имело место и
до Адиль-Гирея Хатожукина. Еще ногайский хан Жанбек языческие
и христианские постройки «обратил в минареты» и сам строил «из
кирпича мечети и минареты, сохранившиеся и доныне» (Ногмов,
1994, с.  143). Однако именно строительство мечетей, инициирован-
ное Адиль-Гиреем Хатожукиным, имело влияние на всеобщее распро-
странение ислама в Кабарде, в отличие от всех предыдущих попыток
ногайских и крымских ханов.

77
С.Н. Жемухов

Деятельность князя Адиль-Гирея Хатожукина является для


Ш.Б. Ногма отправным моментом всеобщего распространения ислама
в Кабарде: «Адиль-Гирей, обучавшийся арабскому и татарскому язы-
кам, стал обращать народ к исламу, поставил мулл и построил мечети»
(Ногмов, 1994, с. 63, 139). Основная идея Ш.Б. Ногма состоит в том,
что ислам в Кабарде не был навязан извне, а был добровольно принят
князьями и народом, исходя из внутренней потребности в монотеизме
на данном этапе исторического развития.
Ш.Б. Ногма твердо был убежден в необходимости распространения
ислама. Он это делал и сам, всю сознательную жизнь, начиная с 18
лет, когда начал работать в должности муллы. В его филологических
трудах содержится большое количество грамматических примеров на
исламскую тематику. Вот пример на слияние предлога с глаголом в
кабардинском языке: «Мэжджытым сэ сыщlэсщ – я сижу в мечети».
Он часто приводит исламские имена собственные. Пример взаимно-
го действия: «Мухьэмэдрэ Алийрэ зобоу – Магомет и Али целуются».
Пример обозначения свойства предмета через сказуемое: «Адэмыр
цlыхуащ – Адам был человек». Пример творительного падежа: «Абы
йоджэр Мусэкlэ – его зовут Мусой» (Ногма, 1958, с. 102, 125, 149, 152).
2. Шариатская реформа Адиль-Гирея: разграничение религи-
озного и обычного права. Ш.Б. Ногма считал, что принятие ислама
повлекло за собой крупные изменения в судебно-правовой системе. Ре-
форма судебной системы, проведенная в свое время Берсланом Джан-
кутовым, касалась структуры, внешней стороны судебной власти. Те-
перь же, после принятия ислама, была проведена правовая реформа,
направленная на изменение содержания судебной системы. Эту право-
вую реформу провели князь Адиль-Гирей Хатожукин и дворянин Ис-
хак Абуков: «Вышеупомянутый Адиль-Гирей Хатожукин с эфендием
Исхаком Абуковым ввел между кабардинским народом шариат», – пи-
шет Ш.Б. Ногма (Ногмов, 1994, с. 150).
То, что Ш.Б. Ногма рассматривает как правовую реформу, в совре-
менной исторической науке известно под названием «шариатское дви-
жение». Термин «движение» при этом используется для обозначения
антиколониальной политической составляющей этого исторического
явления, а термин «шариатское» – для обозначения исламского судеб-
но-правового элемента. Ш.Б.  Ногма не интересуется политической
составляющей и делает упор на судебно-правовом моменте. Термин

78
Ислам и обычное право в философии истории Шоры Ногма

«шариат» Ш.Б. Ногма рассматривает не как религиозный термин. «Ша-


риат» для Ш.Б. Ногма – правовой термин. Он разграничивает принятие
ислама и шариатскую реформу как явления различного содержания.
Суть шариатской реформы Адиль-Гирея Хатожукина и Исхака Абу-
кова заключается в разграничении религиозного и обычного права. Во-
просы прав человека и имущественные вопросы отошли в сферу юрис-
дикции шариатского права. А социальные вопросы отношений между
господами и крепостными остались в компетенции обычного права.
«Все претензии, касающиеся до имущества и личных прав каждого,
разбирались шариатом, а дела между князьями и узденей с холопами
решались по обычаям», – пишет Ш.Б. Ногма (Ногмов, 1994, с. 151).
Работая на одной из ключевых должностей судебной системы Ка-
барды, Ш.Б. Ногма отводил важнейшее значение правовым вопросам
и в своей философии истории. Шариатская реформа А.-Г. Хатожукина
и И.  Абукова была для Ш.Б.  Ногма самым высшим этапом развития
гражданственности адыгов. Законодательным актом реформы А.-Г. Ха-
тожукина и И. Абукова явилось так называемой «Народное условие».
Этот документ, наравне с «Постановлениями о сословиях в Кабарде»,
может рассматриваться как кодекс законов Кабарды того времени. Но
между этими двумя документами есть существенное различие в рам-
ках философии истории Ш.Б.  Ногма. «Постановления о сословиях в
Кабарде» являются своеобразным итогом пяти великих гражданских
реформ, проведенных Иналом, Берсланом Джанкутовым, Хатожуко
Казыевым и Асланбеком Кайтукиным.
«Народное условие» – документ качественно новой исторической
эпохи. Он отличается от всех прежних писанных и неписанных адыг-
ских законов. Идея о его качественном отличии заложена в самом назва-
нии документа, полное название которого приводится Ш.Б. Ногма как
«Народное условие, сделанное 1807 года июля 10, после прекращения
в Кабарде заразы, в отмену прежних обычаев» (Ногмов, 1994, с. 161–
169). Этот документ отменяет прежнюю законодательную основу обще-
ства, основанную на обычном праве. И провозглашает нечто новое.
Это новое Ш.Б. Ногма видел во введении шариата и ограничении
обычного права. «Всякое дело в народе решать по шариату, за исклю-
чением претензий князя с узденями, узденей с их крепостными, так
как они, по желанию их, предоставлены разбирательству по древним
обрядам», – гласит статья 20 «Народного условия». Эта формулировка

79
С.Н. Жемухов

близка к ногмовскому определению правовой реформы А.-Г. Хатожу-


кина и И. Абукова. Другая, еще более характерная, статья 26, гласит:
«Прежнее самовластие князей в больших поборах с народа, штарфах,
убийствах, бывших до учреждения мехкемэ, этим постановлением
уничтожено». Шариатская реформа А.-Г.  Хатожукина и И.  Абукова
уравняла всех людей перед законом. «Все без изъятия, по степени важ-
ности преступления, подвергались смертной казни и телесному нака-
занию», – так Ш.Б. Ногма определяет это равноправие.
В философии истории Ш.Б.  Ногма шариатская реформа явилась
высшей точкой общественного развития Кабарды. Это стало возмож-
ным потому, что эта реформа базировалась на религиозной основе. Вы-
соко оценивая исторической значение шариатской реформы, Ш.Б. Ног-
ма пишет: «Установление этого положения принесло большую пользу
народу» (Ногмов, 1994, с. 151).

Литература

Ногма, 1958: Ногма Ш.Б. Филологические труды. В 2-х тт. (Иссле-


довал и подготовил к печати Г.Ф. Турчанинов.). Т. 2. Нальчик, 1958.
Ногмов, 1994: Ногмов Ш.Б. История адыхейского народа. (Вступи-
тельная статья и подготовка текста Т.Х. Кумыкова.). Нальчик, 1994.
Хан-Гирей, 1992: Хан-Гирей С. Записки о Черкесии. (Вступительная
статья и подготовка текста к печати В.К. Гарданова, Г.Х. Мамбетова).
Нальчик, 1992.
Glen, 1823: Glen, William. Journal of a tour from Astrachan to Karass,
North of the Mountains of Caucasus. Edinburgh, 1823.

80
ИСЛАМ НА СЕВЕРНОМ КАВКАЗЕ
В ПОСТСОВЕТСКИЙ ПЕРИОД: ОСНОВНЫЕ
ТЕНДЕНЦИИ РАЗВИТИЯ

А.О. Булатов

Исторически в политике российского государства на Северном


Кавказе прослеживаются две противоположные по направленности
тенденции, периодически сменяющие друг друга на протяжении XIX–
XX вв. Обе они были связаны со стремлением сначала включить, а за-
тем удержать Северный Кавказ, но реализовывались по-разному (раз-
личными методами).
Первую из них условно можно охарактеризовать так – Кавказ ну-
жен, но населяющие его народы нет. Впервые она проявилась в пери-
од Кавказской войны и сразу после ее окончания, когда территории,
исконно принадлежавшие различным горским народам, оказавшим
упорное сопротивление колонизации, «зачищались» от автохтонно-
го населения, а затем заселялись казачьим населением. Развитием
этой тенденции послужило вынужденное мухаджирство части адыгов
и чеченцев в Турцию в первые годы после завершения военных дей-
ствий. В дальнейшем продолжением этой же тенденции стала насиль-
ственная депортация целого ряда кавказских этносов в годы Великой
Отечественной войны – карачаевцев, балкарцев, чеченцев, ингушей
(наряду с другими «ненадежными» народами и этническими группами –
калмыками, крымскими татарами, поволжскими немцами и пр.).
Другая тенденция в российской политике на Северном Кавказе со-
стояла в стремлении вовлечь населяющие его народы в орбиту рус-
ской, а через нее и европейской культуры, сделать частью общего

81
А.О. Булатов

цивилизационного пространства, ликвидировать экономическую отста-


лость. С этой целью прокладывались дороги в горах и железные доро-
ги на плоскости, строились промышленные предприятия, открывались
русскоязычные учебные заведения при сохранении мечетских школ,
готовились кадры местной национальной интеллигенции и управленче-
ской элиты. При всей трагичности отдельных страниц как сравнитель-
но отдаленной, так и недавней истории Северного Кавказа необходимо
признать безусловное преобладание второй тенденции во внутренней
политике России как в дореволюционный, так и в советский период.
В смутный период последнего десятилетия XX в. на первое место вы-
ходят негативные последствия реформ: массовая безработица вследствие
закрытия всех местных предприятий, обнищание основной части насе-
ления, криминализация общества, появление сепаратистских тенденций,
политизация ислама. Последняя включает в себя несколько этапов: бы-
строе возрождение ислама в начале 1990-х гг. и первые попытки заявить
о себе в качестве общественно-политической силы; выход на обществен-
но-политическую арену ваххабитов (или салафитов, как они сами пред-
почитают себя называть), борьба их за доминирование среди мусульман и
противостояние светской власти, дошедшие до открытого вооруженного
конфликта в 1999 г.; следующий период начинается с военного разгрома
ваххабитов и законодательного запрещения их деятельности в Дагестане
и продолжается по сей день. Его отличительной чертой на Северо-Вос-
точном Кавказе является рост влияния суфийского духовенства, полити-
зация суфизма. В настоящее время можно говорить о появлении призна-
ков наступления качественно нового этапа, связанного с формированием
оппозиционного потенциала из идейных сторонников ваххабизма новой
волны. Его социальную основу главным образом составляют недавние
мигранты из горных районов, занятые в основном в сфере мелкого биз-
неса. Они, как правило, не имеют непосредственного отношения к дея-
тельности ваххабитского подполья, их оппозиция носит пока в основном
характер духовного противостояния существующим порядкам. Но это
сегмент современного общества, не одинаковый по степени значимости
в различных республиках Северного Кавказа, имеет тенденцию к увели-
чению числа своих представителей. Меняется и их качественный состав.
Среди «неоваххабитов» или ваххабитов второй волны значительно боль-
ше людей с высшим светским или религиозным образованием, в том чис-
ле получивших его за границей, чем раньше.

82
Ислам на Северном Кавказе в постсоветский период

В настоящее время, вследствие общего укрепления государствен-


ной власти в стране, некоторого улучшения жизни населения, в том
числе на Северном Кавказе, замены ряда местных руководителей, за-
вершения военной стадии конфликта в Чечне можно констатировать
определенную стабилизацию ситуации на Северном Кавказе и гово-
рить о проявлении элементов второй из указанных ранее тенденций
во внутренней политике государства в данном регионе. Но основные
проблемы, которые порождали конфликтность в новейшей истории
Северного Кавказа, остаются нерешенными – это замороженные тер-
риториальные споры и конфликты между соседними республиками
и различными этносами, проживающими в них; глубокая социальная
дифференциация общества, которая уже не маскируется земляческими
и родственными связями и проявляется в повседневной жизни сильней,
чем в центральной России; раскол среди мусульман и шаткое равнове-
сие между светской властью и местным духовенством, стремящимся к
увеличению своего воздействия на различные стороны общественной,
культурной и политической жизни общества (наиболее ярко это про-
является в Дагестане). Наконец, это и проблема управляемости мест-
ной элиты и эффективности ее в качестве проводника политики центра
в регионе. Сюда же следует добавить рост ксенофобии и, конкретно,
антикавказских настроений в тех регионах России, где представлены
внутренние мигранты – выходцы из различных республик Северного
Кавказа. При этом следует учитывать повышенное и отнюдь не друже-
любное внимание к имеющимся на Северном Кавказе проблемам со
стороны геополитических соперников России и их сателлитов в реги-
оне. Какую же роль может сыграть в дальнейшем укреплении и стаби-
лизации ситуации на Северном Кавказе ислам, и какие меры для этого
на уровне государственных институтов власти следует предпринять?
Представляется, что они должны идти в русле того направления,
проявлением которого является настоящая конференция. Ислам явля-
ется одним из основных факторов, определяющих современную этно-
политическую ситуацию в регионе, и задача государства состоит в том,
чтобы ислам способствовал не усилению конфликтности, а упроче-
нию мира, стабильности и безопасности на Северном Кавказе.
Главной задачей, на мой взгляд, должно быть не просто сотрудниче-
ство государственных и религиозных образовательных структур, а соз-
дание в республиках с преимущественно мусульманским населением, а

83
А.О. Булатов

также в масштабах всей страны в целом слоя служителей культа, ори-


ентированных на деятельность в условиях полиэтничного, поликонфес-
сионального светского государства и подготовленных к ней. При этом
речь идет о подготовке не просто очередной прослойки чиновников-
функционеров от религии, а именно священнослужителей, сочетающих
глубокое религиозное и светское образование, могущих толковать Коран
и способных в этом отношении успешно противостоять как неоваххаби-
там, так и тарикатистам. Для человека, знакомого с конфессиональной
ситуацией на Северном Кавказе, решение этой задачи может показаться
формально дублирующим существующее положение вещей, а практиче-
ски маловыполнимым. Дело в том, что в северокавказских республиках
существуют религиозные структуры в виде муфтиятов или духовных
управлений, которые в одних местах жестко вписаны в существующую
структуру власти, как в Ингушетии, в других, при формальной независи-
мости, на деле сопряжены с интересами местного чиновничьего аппара-
та, как в Дагестане. Но реально спектр отношения к светской власти на
местах варьируется от вынужденного сосуществования с ней у неовах-
хабитов до стремления использовать ее ресурсы для решения собствен-
ных задач у мусульманского духовенства, представленного в официаль-
ных религиозных структурах. В первом случае это сосуществование
продлится до тех пор, пока не совпадут два условия – получение не-
обходимого большинства в социуме (размер этого необходимого боль-
шинства в различных республиках может быть разным) и наступление
кризисного момента во внутриполитической ситуации в стране и связан-
ное с этим ослабление центральной власти. Что касается официального
духовенства, представленного в действующих религиозных структурах,
то существующая светская власть признается ими как меньшее зло по
сравнению с их противниками ваххабитами. Но любое ослабление цен-
тральной власти также вызовет усиление его политической активности.
На сегодняшний день уровень влияния ислама на общественную
жизнь значительной части населения северокавказских республик (пре-
имущественно сельского) таков, что его нельзя не учитывать. Репрессив-
ные меры, направленные на подавление влияния клерикальных кругов,
пользы не принесут (за исключением случаев открытого вооруженного
противостояния), а вызовут, скорее, его усиление, что в сочетании с эле-
ментом социального протеста (а социальная риторика охотно использу-
ется последователями ваххабизма) может дать взрывоопасный эффект.

84
Ислам на Северном Кавказе в постсоветский период

Традиционные формы религиозного сознания были во многом утраче-


ны как за годы господства воинствующего атеизма, так и в период пост-
советских реформ, что способствовало формированию предпосылок для
развития радикального ислама, а негативные последствия экономических
реформ 1990-х гг. создали для него социальную базу. Для нейтрализации
негативных последствий исламизации, как тех, что уже имеются, так и
тех, что возможны в ближайшем будущем, необходимо, если так можно
выразиться, оседлать волну, перенаправить основные тенденции, действу-
ющие в этой сфере, и создать социальную основу этого процесса.
Подготовка нового слоя служителей мусульманского культа, кото-
рые в ближайшем будущем должны играть определяющую роль в раз-
витии ислама в России, следует осуществлять в специальных ислам-
ских центрах. Сеть таких центров можно организовать на Северном
Кавказе и в Поволжье. Создавать такие центры можно на основе уже
имеющихся исламских институтов и университетов путем выборочно-
го финансирования тех из них, деятельность которых наиболее отве-
чает интересам данной программы, либо, что предпочтительнее, соз-
давать их с нуля, чтобы не зависеть от уже сложившихся в исламском
образовании структур. Деятельность эта должна осуществляться цен-
трализованно в рамках общей государственной программы. К препода-
ванию в этих центрах необходимо привлекать не только религиозных,
но и светских специалистов по исламу и другим религиям и различным
общественным наукам, а выпускники должны иметь широкую подго-
товку, как в религиозном, так и в светском отношении.
Реализация этой программы будет иметь значение не только в рам-
ках регионов традиционного бытования ислама, но и за их пределами, в
масштабах всей страны, учитывая рост миграций из трудоизбыточных
республик Северного Кавказа. А в среде мигрантов обычно происходит
усиление религиозности за счет совмещения, накладывания друг на дру-
га двух форм идентичности – религиозной и этнической. И в этом отно-
шении важно, чтобы эта религиозность не приобретала бы враждебных,
оппозиционных существующему государственному устройству форм.
Полагаю, что наряду с улучшением условий жизни рядовых граждан,
создание сети подобных исламских центров является единственным воз-
можным способом нейтрализации негативных последствий роста обще-
ственно-политической активности и влияния ислама и переориентации
его развития в интересах укрепления единого российского государства.

85
ПАЛОМНИЧЕСТВО КАК ОБЪЕКТ
АНТРОПОЛОГИЧЕСКОГО ИССЛЕДОВАНИЯ

А.Е. Тюхтяев

Введение. В этой статье я бы хотел описать изменения, произошед-


шие с одним из важных объектов исследования в рамках антропологии
религии. Случай антропологии паломничества интересен тем, каким
образом на протяжении последних сорока лет в одной из областей ан-
тропологической дисциплины сменяли друг друга разные аналитиче-
ские логики, при этом не замещая друг друга целиком, но находясь в
постоянном взаимодействии.
Сегодня паломничество изучают с разных сторон представители раз-
ных наук – антропологи, социологи, религиоведы и историки. Однако
эти исследования, несмотря на отличия, в целом укладываются в рамки
единого направления, название которого (pilgrimage studies) часто появ-
ляется в текстах статей, монографий и анонсах конференций. Паломни-
чество как объект исследования создается множеством людей и инсти-
тутов, в числе которых отдельные социальные ученые, академические
центры, журналы. Иными словами, исследования паломничества – не
просто обозначение некоторой совокупности текстов, опубликованных
за последние сорок лет, но скорее направление, на которое работает своя
академическая инфраструктура. При этом исследования паломничества
с антропологических и иногда социологических позиций помещаются
их авторами в контекст общей для всех дискуссии. Можно сказать, что у
антропологии паломничества успел сформироваться собственный нар-
ратив о ее появлении и основных вехах развития.
87
А.Е. Тюхтяев

Я считаю важным описать траекторию изменений в преимуще-


ственно антропологической теории паломничества с историко-науч-
ной точки зрения. На мой взгляд, иногда стоит проверять уже ставшие
традиционными историографические нарративы на предмет разночте-
ний. Это позволяет пересмотреть некоторые базовые пресуппозиции
как нашей дисциплины в целом, так и более узких областей исследо-
вания, таких как антропология паломничества, открывая перспективы
для построения новых аналитических моделей.
Историографический нарратив антропологии паломничества.
Родоначальниками антропологии паломничества обычно называют
Виктора и Эдит Тёрнеров (Turner, Turner, 1978). Они обратили внима-
ние на паломничество благодаря интересу к феномену лиминальности.
Этот интерес Виктор Тёрнер унаследовал от французского фольклори-
ста и этнографа Арнольда ван Геннепа, который стал особенно изве-
стен в академическом сообществе после перевода на английский язык
в 1950-е гг. его книги «Обряды перехода» (на французском языке этот
труд был опубликован еще в 1909 г.) (Геннеп, 1999). Выделив три ста-
дии в так называемых обрядах перехода, ван Геннеп уделил отдельное
внимание явлению лиминальности, то есть состоянию оторванности от
обыденной социальной структуры и свободе от привычных иерархий.
Лиминальность неизбежно сопровождает ритуалы, связанные с изме-
нением статуса члена сообщества. Виктор Тёрнер, имея опыт полевой
работы среди африканских культур, в частности в племени ндембу
(Замбия), непосредственно наблюдал подобные явления, особенно хо-
рошо заметные в обрядах инициации.
В дальнейшем Тёрнер обнаружил лиминальность уже не только в
традиционных или племенных культурах, но и в модерном обществе.
В частности, он обратил внимание на христианское паломничество.
Так же как в племенных обществах существуют специальные локусы,
куда инициируемые помещаются на определенное время, лишенные
прежнего статуса и оторванные от привычной жизни, центр паломни-
чества представляет собой отделенное от обыденной среды паломника
место. Согласно Тёрнерам, главная черта паломничества заключается
во врéменном уходе, освобождении от привычных структур и иерар-
хий, в котором социальный статус паломника утрачивается (Turner,
Turner, 1978, рр. 4–7). Пребывание в таком состоянии, которое неред-
ко сопровождается подчеркнутой простотой в одежде и некоторыми

88
Паломничество как объект антропологического исследования

дисциплинарными ограничениями, порождает то, что Виктор Тёрнер


называл коммунитас. Коммунитас – это среди прочего сообщество
равных, объединенных одной целью людей. В случае паломничества
эта цель заключается в уходе из сферы профанного ради встречи с са-
кральным (Turner, Turner, 1978, р. 13).
Важно отметить, что Тёрнеры не отождествляли лиминальные прак-
тики традиционных и модерных обществ. Для последних они приме-
няли специальный термин – лиминоидность. Лиминоидные явления, в
отличие от лиминальных, имеют необязательных характер и относятся
скорее к сфере досуга, появление которой стало следствием индустриа-
лизации западных обществ. Обряд инициации в племенной культуре –
обязательное условие социализации, паломничество же в сложном об-
ществе – одна из опций проживания религиозного опыта (Turner, Turner,
1978, рр.  231–232). Помимо паломничества, модерный человек может
прибегнуть к туристическим практикам. И паломник, и турист удаля-
ются от привычных им повседневных структур в пространства, которые
нередко наделяются особыми смыслами. Приводя в пример мавзолей
Ленина и национальные парки в США, Тёрнеры подчеркивали особый
статус этих мест, а соответственно, и особый смысл, который могут ту-
ристы привносить в путешествие к ним (Turner, Turner 1978, р. 241). Их
высказывание «турист – это наполовину паломник, если паломник –
наполовину турист» («a tourist is a half a pilgrim if a pilgrim is a half a
tourist») с тех пор часто цитируется в работах, посвященных паломни-
честву или туризму, имеющему религиозные свойства (Turner, Turner,
1978, р. 20). Схожие черты между паломничеством и туризмом были об-
наружены во многом благодаря работам Тёрнеров, хотя в это же время
некоторые исследователи делали подобные наблюдения независимо от
их влияния. Например, социолог Дин Макканелл уже в 1976 г. говорил
о туризме как ритуале и анализировал это явлению с дюркгеймианских
позиций (Макканелл, 2016). Через несколько лет антрополог Нельсон
Грэбёрн заговорил о необходимости применения тёрнеровской концеп-
ции лиминальности к анализу туристических практик (Graburn, 1983).
В качестве второго этапа развития обсуждаемого исследовательско-
го направления обозначают постструктуралистскую критику Тёрнеров
со стороны Джона Ида и Майкла Соллнау. После выхода книги Тёр-
неров антропологические исследования паломничества стали прово-
диться заметно чаще, и концепция коммунитас в них использовалась

89
А.Е. Тюхтяев

регулярно. Однако к 1980-м годам начались поиски альтернативных


теоретических моделей. В 1988 г. в Лондоне состоялась конференция,
посвященная исследованиям паломничества, в которой приняли уча-
стие представители разных дисциплин – религиоведы, историки, ан-
тропологи. Антропологов на фоне остальных отличали поиски новых
теоретических решений и критика Тёрнеров (в то время как для пред-
ставителей других дисциплин Тёрнеры играли заметно меньшую роль).
Результатом этой конференции стал вышедший в 1991 г. сборник статей
«Оспаривая сакральное: антропология христианского паломничества»
под редакцией упомянутых выше Ида и Соллнау (Eade, Sallnow, 1991).
Во введении к этому изданию авторы заострили внимание на универ-
сализме подхода Тёрнеров и на их склонности к обобщениям. Универ-
сализм здесь рассматривается с двух точек зрения. Во-первых, Виктор и
Эдит Тёрнеры, по мнению редакторов, распространяют свои выводы на
паломничество как таковое, хотя их собственное исследование основы-
валось на материале католических практик, игнорируя разнообразие ре-
гиональных и конфессиональных контекстов. Во-вторых, Тёрнеры при-
писывают явление лиминальности опыту каждого паломника. Таким
образом, критика Ида и Соллнау указывает на тот факт, что сторонники
определения паломничества с помощью концепта коммунитас универ-
сализируют одновременно как паломничество, так и самого паломника.
Сборник «Оспаривая сакральное» представляет собой ряд статей,
авторы которых смотрят на паломничество иначе. Приравнивая тёрне-
рианскую модель к так называемым большим нарративам, Ид и Сол-
лнау фокусируются на специфичности практик паломничества. Их по-
зиция обозначена во введении и сводится к лаконичному определению
паломничества как арены конкурирующих дискурсов (Eade, Sallnow,
1991, р. 5). Это означает, что в подобной практике нет единства. Един-
ства нет ни в опыте различных паломников, ни в модели самого палом-
ничества в различных исторических и социальных контекстах. Каждой
группе паломников свойственен собственный дискурс, направленный
на сакрализацию места. Эти группы и соответствующие им дискур-
сы находятся в состоянии конкуренции, а, следовательно, и сами ос-
нования сакрализации места паломничества постоянно оспариваются.
Исходя из этого, исследователь должен обращать внимание на то, как
люди осмысляют паломнические практики, какие значения вкладыва-
ют в сам сакральный центр и как воспринимают иные точки зрения.

90
Паломничество как объект антропологического исследования

Дискурсы при этом оказываются не только специфическим способом


интерпретации религиозного путешествия, но и средством, используе-
мым для получения доступа к сакральному месту и борьбы за домини-
рование с другими заинтересованными группами.
Ид и Соллнау, следуя идеям конструктивисткой антропологии, про-
тивопоставленной традиции структуралистской и символической ан-
тропологии в лице Тёрнеров, призывают деконструировать паломниче-
ство. Авторы считают, что Тёрнеры унаследовали феноменологическое
объяснение сакрального в духе религиоведа Мирча Элиаде, представ-
ление о некоем выделенном священном центре как средоточии транс-
цендентного. Однако интересно не только сакральное пространство как
таковое, но и сам паломник, его специфический опыт. Связь с трансцен-
дентным необязательно осуществляется посредством сакральных объ-
ектов, но также и через тело верующего. Для римских католиков цель
паломничества заключается не только в посещении Иерусалима, но и в
материализации Священного Писания. С помощью паломничества они
проживают изложенные в библейских текстах события, придавая им
реалистичный статус. В связи с этим британские антропологи выделя-
ют три составляющие паломничества, на которые стоит обращать вни-
мание исследователю, а именно паломника и его мотивации (1), само
место паломничества (2) и тексты, которые призваны легитимировать
сакральность центра (3) (Eade, Sallnow, 1991, р. 9).
Итоги дискуссии между сторонниками указанных подходов попы-
тался подвести Саймон Коулман (Coleman, 2002). Коулману, несмотря
на призыв Ида и Соллнау отойти от универсализма Тёрнера, оба эти
подхода видятся претендующими на всеобщность. В действительности,
как отмечает Коулман, множество проведенных в 1980–1990-е  гг. ис-
следований показали, что к одним и тем же кейсам в равной степени
можно применить и тёрнерианскую модель, и подход Ида и Соллнау.
В различных паломничествах можно обнаружить практики, имеющие
черты лиминальности, но при этом они не будут общими для всех, так
как разные участники паломничества будут понимать сакральность ме-
ста по-разному. Ид и Соллнау, в частности, упрекая Тёрнера в универса-
лизме и детерминизме, отмечали, что лиминальность или коммунитас –
не обязательное условие паломничества, а лишь идея, которую могут
использовать те или иные группы в рамках определенного дискурса,
претендующего на статус верной интерпретации сакральности места.

91
А.Е. Тюхтяев

Коулман продолжает эту мысль и говорит о том, что исследователь, без-


условно, может обнаружить, и, как правило, обнаруживает в сакральном
месте конкуренцию различных интерпретаций, но это не предполагает,
что в этом и заключается суть паломничества как социального и куль-
турного феномена. Коулман призывает рассматривать паломничество в
более широкой перспективе и использовать его как повод для изучения
других тем и проблем, например, конструирования национальной иден-
тичности и образа сообщества, ритуалов коммеморации, вопросов, свя-
занных с гендерной идентичностью в различных культурах и т.д.
Этот историографический нарратив с некоторыми вариациями вос-
производится в различных работах, посвященных паломничеству,
особенно в сборниках статей, введения которых часто служат в каче-
стве введения в антропологию паломничества как таковую (Badone,
Roseman, 2004; Eade, Coleman, 2004; Margry, 2008; Pazos, 2014; Eade,
Albera, 2015). История антропологии паломничества демонстрирует
смену трех теоретических парадигм. Приверженцы символической ан-
тропологии Виктор и Эдит Тёрнеры, находившиеся также под влияни-
ем структурализма, оказываются сторонниками больших нарративов –
объяснений, которые бы тяготели к широким обобщениям и связывали
объект исследования с крупными социальными, экономическими и по-
литическими процессами. В дальнейшем Виктор  Тёрнер, продолжая
свои теоретические рассуждения, развивал концепт лиминальности в
теории перформанса, которая в свою очередь была тесно связана с его
понятием социальной драмы. Джон Ид и Майкл Соллнау, очевидно, ра-
ботают в постструктуралистском русле, во многом заданным француз-
ским социальным теоретиком Мишелем Фуко. Им присуще классиче-
ское фукольдианское определение дискурса как средства установления
иерархичных отношений, завоевания власти, а деконструкционный на-
строй выразился в интерпретации лиминальности и большого наррати-
ва Тёрнера лишь как одного из возможных дискурсов в паломничестве.
Саймон Коулман отмечает ограниченность не только тёрнерианской
универсалистской модели, но и определения паломничества как арены
конкурирующих дискурсов, которое сводит разнообразие практик к не
менее строгому единству интерпретаций. Он переводит антропологию
паломничества в мейнстрим конструктивистской антропологии, в ко-
торой религиозные практики оказываются тесно связаны с политикой
идентичности и созданием сообществ.

92
Паломничество как объект антропологического исследования

Назад к Тёрнеру? Саймон Коулман, с одной стороны, разрешает


конфликты антропологии паломничества, но, с другой, создает новую
проблему. Статья Коулмана, содержащая критику в отношении анали-
тических моделей паломничества как коммунитас и арены конкурирую-
щих дискурсов, озаглавлена провокационным вопросом «верите ли вы
в паломничество?» Тем самым Коулман иронизирует над сторонниками
использования строгих моделей Тёрнеров и Ида и Соллнау, но в то же
время несколько обесценивает, сознательно или нет, теоретизирование
о паломничестве как специфической социальной практике. Ведь если в
паломничестве мы можем найти все те проблемы, которые актуальны
для конструктивистской антропологии в целом и характерны для мно-
гих других социальных практик, то что же тогда особенного в палом-
ничестве? Почему мы в таком случае говорим об антропологии палом-
ничества как об отдельной области антропологического осмысления?
Призыв Коулмана отражает важную тенденцию в осмыслении па-
ломнических практик. Различные авторы зачастую обходятся без
включения своих работ в контекст антропологии паломничества как
отдельного направления. Однако эта область исследований продолжа-
ет существовать, а Саймон Коулман является одним из ее ярких те-
оретиков. Сам факт наличия антропологии паломничества как некой
субдисциплины говорит о том, что в этой практике продолжают видеть
отдельный и особый объект изучения.
Впоследствии ключевые участники дискуссии в рамках антропо-
логии паломничества – Джон Ид и Саймон Коулман – продолжили
размышлять о том, как можно объяснить эту специфичность. Под их
редакцией вышел сборник «Переопределяя паломничество: культуры
в движении» (Coleman, Eade, 2004), к которому они написали теоре-
тическое введение. В нем вновь можно найти критику универсалист-
ских утверждений Тёрнеров, которые, кроме прочего, сводят паломни-
ческие практики к происходящему непосредственно в святом месте.
По мнению Ида и Коулмана, использование такой аналитической мо-
дели приводит к тому, что паломничество оказывается вымещено за
пределы сферы антропологической компетенции, будучи оторванным
от более широкого социального контекста. Вместо этого Ид и Коул-
ман призвали исследователей рассматривать паломничество как дли-
тельный процесс, не сводимый лишь к пребыванию в конечном пункте
путешествия. Авторы также предложили обратить внимание на тему

93
А.Е. Тюхтяев

движения в разных его проявлениях и в разных значениях – как в бук-


вальном (как передвигаются паломники и какими смыслами наделяют
свое передвижение), так и в метафорическом. В частности, они выска-
зали идею о том, что движение является перформативным действием,
с помощью которого паломники могут воплощать свои идеалы и убеж-
дения. Ценности и идеалы, которые вкладываются паломником в его
путешествие, не существуют сами по себе, они не изначальны, и поэто-
му стоит говорить о месте паломничества не как о сакральном (sacred),
но как о пространстве, которое постоянно находится в процессе его
сакрализации (sacralized) (Eade, Coleman, 2004, р. 17).
Вместе с другим коллегой Джоном Элснером Коулман предложил
еще одну интерпретацию этого феномена, обратившись к концепту
перформанса, и определив паломничество как сцену (Coleman, Elsner,
1998). Сценой является не только сам сакральный центр, но и путь к
нему. Развивая эту драматургическую метафору, Коулман и Элснер
утверждают, что паломническая сцена вмещает в себя всевозможные
реквизиты. Причем к ним можно отнести все, что угодно: церкви и
службы в них, крестные ходы, магазины и кафе, и многое другое. Ины-
ми словами, вся инфраструктура, весь набор практик, которые предо-
ставляет паломничество, служат в качестве реквизита. Паломник, в
свою очередь, на этой сцене актер. Но кто же тогда сценарист, опреде-
ляющий роли для паломников? Это зависит от ситуации. На примере
католического и англиканского паломничества в Уолсингеме (Велико-
британия) Коулман и Элснер показывают, что существуют две модели
поведения паломника, которые они обозначают как каноническую и
ироническую. Первая является продолжением приходской жизни. При-
хожане, которые нередко отправляются в паломничество вместе со свя-
щенником, стараются соблюдать все правила, которые им предписы-
вает клир. Они посещают церкви исключительно своей деноминации,
участвуют во всех запланированных мероприятиях, не позволяют себе
каких-либо вольностей. Вторая модель предполагает, что паломник не
ограничивает себя следованием строгим правилам. Вместо этого па-
ломники могут посещать церкви и службы любых представленных в
святом месте конфессий, не обходя вниманием гастрономические за-
ведения и балуя себя выпивкой. Такие паломники могут скептически
относиться к церковным нарративам о месте паломничества, а также
церкви как таковой, предпочитая молитве медитацию. Впрочем, даже

94
Паломничество как объект антропологического исследования

у паломников первого типа могут возникнуть некоторые проблемы с


тем, чтобы с полным доверием относиться к процессии крестного хода,
участники которого пытаются в морозную погоду по заснеженной до-
роге английского городка Уолсингем воспроизвести события двухты-
сячелетней давности, разворачивавшиеся в одной из ближневосточных
римских провинций. В итоге получается, что паломник сам и актер, и
сценарист. Паломник выбирает, создает и проигрывает сценарий свое-
го паломничества, творчески обращаясь с нарративами, вырабатывае-
мыми в этой среде, и со своей идентичностью – религиозной, этниче-
ской или любой другой.
В одной из статей Коулман и Элснер говорят о том, что паломники
могут использовать концепт традиции для собственных спекуляций,
игнорируя рекомендации церковных и политических элит. В связи с
этим авторы пишут следующее: «Конечно, существуют некоторые
причины, по которым в этом исследовании нам стоит придерживаться
более гибкого подхода к анализу традиции. Паломничество как обряд
перехода обычно включает в себя способы поведения, которые созна-
тельно разведены c напряженностью повседневной жизни» (Coleman,
Elsner, 2004, р. 275). Здесь можно обнаружить отсылку к идеям ван Ген-
непа и Тёрнеров, однако в данном случае авторы избегают дальнейшей
разработки концепта лиминальности, а критика тёрнерианской модели
в указанной работе впоследствии превалирует над прямыми обраще-
ниями к ней.
В некоторых случаях исследователи апеллируют к идеям Тёрнеров
и видят целесообразным использование концепта коммунитас в тех
или иных контекстах. Его применение оказывается оправданным, на-
пример, в случае православных паломничеств, о которых пишет Жан-
на Кормина (Кормина, 2012). Паломники, посещающие святыни Се-
веро-Запада России, зачастую воспринимают подобные поездки как
альтернативу приходской жизни, олицетворяющей иерархичность,
властные отношения и контроль. Лиминальность, антиструктуру па-
ломники предпочитают структуре церкви и обыденной жизни. О лими-
нальности в паломничестве также пишет Шон Славин (Slavin, 2003).
Исследуя, пожалуй, самое известное и наиболее изученное паломни-
чество Европы, а именно путешествие в Сантьяго-де-Компостела, он
говорит о том, как пешая ходьба осмысляется паломниками в качестве
духовной практики. По его мнению, придать такое значение пешему

95
А.Е. Тюхтяев

ходу удается за счет пребывания вне рутины социальной жизни, что


способствует самотрансформации и возвращению в повседневность в
обновленном виде. Структура паломнических нарративов, предполага-
ющая мотив разделения, трансформации и возвращения, соответствует
схеме ван Геннепа, что, по всей видимости, и дает Славину основания
говорить о лиминальности паломнических практик.
Потребность в обращении к практикам лиминальности, а, точнее,
классическим обрядам перехода в обществах, где важную роль играет
потребление, отмечают антропологи Кэрол Кьюзак и Джастин Диганс.
Черты обряда перехода и лиминальности они обнаружили в таком ме-
роприятии, как показ мод, организованном обычной школой в одном
из торгово-развлекательных центров Сиднея (Австралия) (Digance,
Cusack, 2008). В дискурсе организаторов мероприятия исследователи
обнаружили утверждения о том, что для школьниц, участвующих в
показе мод, это событие является переходом во взрослый мир. Сами
девочки при этом были одеты в специально подготовленные к случаю
платья и наряды с украшениями, что подчеркивало их особый и рав-
ный по отношению друг к другу статус. Диганс и Кьюзак видят в этом
случае своеобразное приобщение к взрослой культуре, ассоциирую-
щейся с культурой потребления, потому и выбор места события – тор-
гово-развлекательный центр (mall) – отнюдь не случаен. Он выступает
в качестве сакрального места общества потребления, а школьницы ока-
зываются инициируемыми в новый статус.
В приведенных примерах исследований акцент делался на таком
свойстве лиминальности, как наличие сообщества равных, а также
создании условий для получения нового статуса, обновления. Эти же
пункты обычно упоминаются наряду с универсализмом и редукциониз-
мом в критических замечаниях относительно идей Тёрнера. Джон Ид
вместе c Диониджи Алберо во введении к одному из недавно вышед-
ших сборников статей о паломничестве «Международные перспекти-
вы исследований паломничества» (Eade, Albero, 2015) вновь повторяют
упрек в адрес пионеров антропологии паломничества, сводящийся к
констатации присущих им универсалистских обобщений. При этом ли-
минальность и коммунитас Тёрнера трактуются здесь исключительно
как переживание равенства и общности, что далеко не всегда обнаружи-
вается в паломничестве в разных культурных контекстах. Кроме того,
Ид и Алберо отмечают, что паломничество не так сильно оторвано от

96
Паломничество как объект антропологического исследования

повседневной жизни, как полагали Тёрнеры. Таким образом, текст Ида


и Алберо воспроизводит уже ставший каноничным для антропологии
паломничества нарратив, и критика Тёрнеров здесь столь же канонична.
В то же время сам Джон Ид в его совместной статье с Саймоном
Коулманом для сборника «Переопределяя паломничество: культуры в
движении», а также Коулман в его совместных с Джоном Элснером
изысканиях утверждают, что паломничество представляет собой осо-
бый контекст, характеризуемый перформативностью включенных в
него социальных практик. Паломничество и перформансы для самых
разных исследователей оказывается пространством для утверждения и
переутверждения коллективных идентичностей разного рода, будь то
национальные, гендерные, расовые, конфессиональные, субкультур-
ные и прочие (Mitchell 2003; Sered, 2005; Goulding, Saren, 2009; Green,
Kaiser, 2011; Jansen 2012; Shramm, 2016). Как я покажу в дальнейшем,
эта идея находилась в центре построений Виктора  Тёрнера, а лими-
нальность для него совсем не сводилась к наличию сообщества равных
и возможности приобрести новый статус. Прямо ссылаясь на Викто-
ра Тёрнера, схожей интерпретации паломничества придерживается
антрополог Катрин Раунтри. Лиминальность для Раунтри не означает
лишь появление сообщества равных, но также предполагает создание в
рамках паломничества площадки для рефлексии над существующими
способами проживания идентичностей.
Язычниц так называемого «движения богинь» (Goddess Movement),
которые устраивают паломничества к археологическим памятникам
Средиземноморья, Раунтри описывает как проект, имеющий опреде-
ленный протестный потенциал. Хотя протест новых язычниц может
и не выходить за пределы паломнических практик, все же в рамках
последних они совершают важные, если не для общества в целом, то
лично для себя ритуальные действия, позволяющие приобщиться к
альтернативным символам и нарративам. К числу последних относит-
ся интерпретация древних обществ в терминах гендерного равенства,
за которое выступают паломницы. Контакт с древними культурами
видится им способом контакта с женщинами древности и временем,
когда, по их мнению, не существовало любого рода угнетения и до-
минирования. С помощью медитаций, песен и танцев около памятни-
ков древности паломницы критикуют существующий гендерный по-
рядок, отвергают патриархальные стереотипы. Раунтри отмечает, что

97
А.Е. Тюхтяев

эти символические, ритуальные действия важны сами по себе, даже


если они не оказывают прямого влияния на повседневную жизнь. Ли-
минальность паломничества создает ситуацию, в рамках которой мож-
но установить связь времен, а именно связь между модерным неспра-
ведливым миром и конструируемым паломницами «золотым веком»
(Rountree 2002, Rountree, 2006).
Таким образом, теория Тёрнеров находит применение в работах о
паломничествах и других жанрах перформансов в ограниченной вер-
сии. В критике тёрнерианской модели, как и в тех случаях, когда она
используется в качестве аналитической рамки, акцент обычно делает-
ся на таком свойстве лиминальности, как наличие сообщества равных
(коммунитас), а также создании условий для получения нового статуса,
обновления. При этом ряд ученых, включая Ида, Коулмана, Раунтри,
а также авторов исследований, основанных на идее «проигрывания
идентичности», обнаруживают аналитический потенциал в идее осо-
бости паломнического контекста с точки зрения социальной инжене-
рии и манифестации коллективных идентичностей.
Лиминальность и перформанс: наследие Виктора Тёрнера. Мне
видятся интересными параллели между различными исследованиями
паломничества, в основе которых лежит интерпретация паломниче-
ства как такого пространства, где ценности, нормы и идентичности
функционируют несколько иначе, чем в повседневности. И особенно
интересно то, что эта идея совпадает с наблюдениями Виктора и Эдит
Тёрнеров. Для того чтобы обнаружить эти параллели, стоит задать
следующий вопрос: обязательно ли лиминальность должна предпола-
гать коммунитас как сообщество равных, чтобы паломничество могло
представлять собой некоторую альтернативу привычным моделям по-
ведения? Если абстрагироваться от принятой в антропологии паломни-
чества критики идей Тёрнера, то можно заметить, что сам концепт ли-
минальности, или, если быть точным, лиминоидности, как основного
свойства паломничества является более многомерным.
Лиминальность как таковая не только в контексте паломничества,
но и в племенных культурах, о которых Тёрнер писал в «Ритуальном
процессе», включает в себя следующие характеристики: «переход/
состояние; тотальность/частичность; гомогенность/гетерогенность;
коммунитас /структура; равенство/неравенство; анонимность/система
номенклатуры; отсутствие собственности/собственность; отсутствие

98
Паломничество как объект антропологического исследования

статуса/статус; обнаженность или одинаковая одежда/различие в одеж-


де; половое воздержание/половая жизнь; сведение половых различий к
минимуму/максимизация половых различий; отсутствие званий/разли-
чение званий; смиренность/справедливая гордость своим положением;
пренебрежение к внешнему виду/забота о внешнем виде; нет различе-
ния по состоятельности/различение по состоятельности; бескорыстие/
себялюбие; подчинение всем/подчинение только вышестоящим; са-
кральность/секулярность; сакральное наставление/техническое знание;
молчание/речь; несоблюдение родственных прав и обязанностей/род-
ственные права и обязанности; постоянная связь с мистическими си-
лами/периодическая связь с мистическими силами; глупость/благораз-
умие; простота/сложность; приятие боли и страданий/избегание боли
и страданий; гетерономия/степени автономии» (Тэрнер, 1983, с. 179).
Как видно, равенство и чувство единения среди них далеко не един-
ственная и, смею полагать, не самая главная. Я не буду подробно оста-
навливаться на всех представленных в цитате оппозициях. Здесь важно
отметить, что антиструктура, которая противостоит привычной соци-
альной организации, совсем необязательно подразумевает отсутствие
статусов и/или полное равенство. Напротив, чаще происходит перекон-
фигурация привычной структуры, благодаря чему, например, становит-
ся актуальным феномен ритуальной власти или «власти слабого». Тот,
кто обычно находится внизу социальной иерархии, во время ритуала
может доминировать над теми, кто обычно находится вверху (Тэрнер,
1983, с. 183–196). Кроме того, даже в тех случаях, когда в рамках ритуа-
ла формируется коммунитас как сообщество равных, этим сообществом
управляют ритуальные старейшины (Тэрнер, 1983, с.  170). В связи с
этим нельзя говорить об отсутствии иерархии как таковой. Лиминаль-
ность все равно предполагает структуру и иерархию, но иного толка,
нежели в повседневности. Другими словами, важно не отсутствие ие-
рархии, но изменение обыденной организации социальной жизни.
В совместной с Эдит Тёрнер работе о паломничестве, которая, как
уже говорилось, положила начало антропологии паломничества, Вик-
тор Тёрнер обращает внимание на следующие атрибуты лиминально-
сти: освобождение от обыденной структуры, гомогенизация статуса,
простота в одежде и поведении, коммунитас, испытания, рефлексия
над значением основных религиозных и культурных ценностей и мно-
гое другое (Turner, Turner, 1978, рр. 34–35). Здесь видно, что Тёрнеры

99
А.Е. Тюхтяев

обращают отдельное внимание на потенциал переосмысления религи-


озных и культурных смыслов и значений как атрибут лиминальности.
Еще ван Геннеп, определяя лиминальность, обнаружил инновативное,
трансформационное измерение ритуала. Но лиминальность не сводит-
ся только к обрядам перехода. Тёрнер распространил в своих работах
эти идеи на более широкий контекст и обнаружил лиминальность в
экспериментальных социальных и политических проектах: в утопиях,
философских системах, научных теориях, политических идеологиях
(Turner, Turner, 1978, р. 2; Тэрнер, 1983, с. 183–199).
В итоге, антропология паломничества, которая возникла и развивалась
не только благодаря самим Тёрнерам, но и критике их работы, частично
вернулась к своему истоку. Приписывание паломничеству особой харак-
теристики, определение его как пространства пересмотра и переосмыс-
ления привычного порядка представляется вполне тёрнерианской идеей.
Более того, в некоторых случаях антропология паломничества, как отме-
чает Элен Бадон, возвращается к тернеровской идее диалектики структу-
ры и антиструктуры, во многом схожей с тем, как видел взаимоотношения
профанной и сакральной сфер Эмиль Дюркгейм (Badone, 2014, pp. 30–31).
В качестве аксиомы допускается, что интенсивный эмоциональный опыт
сакральных/лиминальных практик выступает в такой перспективе спо-
собом усиления солидарности. Иными словами, структура нуждается в
антиструктуре, хотя подобное заявление делается на ином теоретическом
языке и не всегда сопровождается ссылкой на работы Тёрнеров. Но здесь
мало ограничиться простой ссылкой на Тёрнеров. За идеей лиминально-
сти стоит довольно серьезное размышление, из которого можно почерп-
нуть идеи для разработки более детальной аналитической модели.
Стоит напомнить, что книга «Образ и паломничество в христиан-
ской культуре» является эпизодом позднего периода академической
биографии Виктора Тёрнера, на который также приходится разработ-
ка концепта перформанса. Для Тёрнера главной характеристикой пер-
форманса является его лиминальность: он фреймирован как нечто от-
дельное от повседневности, а также призван служить пространством
для рефлексии над структурой. Как видно из предшествующего рас-
суждения, эти характеристики он приписывал паломничеству, которое
представляет собой лишь один из жанров перформанса. В конце 1970-
х – начале 1980-х гг. Тёрнер публикует ряд статей, развивающих тео-
рию перформанса во всем его многообразии. К перформансам Тёрнер

100
Паломничество как объект антропологического исследования

относит ритуалы традиционных обществ и религиозных культур, а


также и секулярные, модерные постановочные действа, включая театр
и кинематограф. Все они соотносятся с тем, что Тёрнер называет со-
циальной драмой. Социальная драма – череда вызовов и конфликтов, с
которыми сталкивается общество. Все эти конфликты могут быть раз-
решены посредством той или иной практики перформанса, включая
ритуал. Так, предельно ритуализированный даже в секулярных наци-
ональных государствах суд разрешает конфликты в поле юридических
норм. Наконец, лиминальные практики зачастую приводят к созданию
утопических реформаторских проектов, так называемых нормативных
и идеологических коммунитас (Тэрнер, 1983). В каждом обществе, как
утверждает Тёрнер, есть доминирующая форма перформанса – «куль-
турно-эстетического зеркала», в котором общество видит себя, свои
проблемы и пытается их решить. Тем самым, функция перформанса
включает в себя создание метакомментариев к текущему положению
общества (Turner, 1990, рр. 8–11).
Эта функция комментирования более свойственна перформансам в
модерном обществе. Ритуал как основной жанр перформанса в про-
стых обществах более тесно связан с социальной структурой. Ритуаль-
ные действия в племенных культурах строго регламентируются, и их
влияние на социальную жизнь людей достаточно прямолинейно. Ри-
туал – это во многом игра, и участники ритуала играют строго задан-
ные роли. Однако эта игра влечет за собой предсказуемые последствия,
когда юноши и девушки становятся в результате инициации взрослыми
членами племени (Turner, 1982, р. 115). В модерных обществах в связи
с масштабной дифференциацией и развитием сферы досуга появляют-
ся и новые опции для осуществления лиминальных практик (Turner,
1982, р.  104). Последствия этого процесса двояки. С одной стороны,
подобные практики контролируются и регламентируются уже не так
строго. С другой стороны, практики перформанса утрачивают прямое
влияние на повседневную жизнь, их взаимоотношения становятся бо-
лее сложными и разнообразными. Перформансы в модерных обще-
ствах не имеют возможности прямого действия, но благодаря свободе
становятся пространством для изобретения новых социальных норм,
практик, символов, нарративов и т.д. (Turner, 1982, р. 61).
Заключительные замечания. Итак, антропология паломничества
развивалась по круговой траектории – начавшись с идей Виктора и Эдит

101
А.Е. Тюхтяев

Тёрнеров, это направление отчасти к ним же и вернулось. Отвергнув


когда-то универсалистские построения Тёрнеров, антропологи палом-
ничества обратились к постструктуралистским идеям Ида и Соллнау, а
затем вместе с тем же Идом, а также Саймоном Коулманом и многими
другими исследователями вывели паломничество из «теоретического
гетто» дискуссии «коммунитас vs. конкурирующие дискурсы» в сферу
конструктивистской антропологии религии. Последняя при этом нахо-
дится под заметным влиянием дюркгеймианской теории. Определение
религии и ритуала как социального клея характеризует как антрополо-
гию религии в целом, так и антропологию паломничества в частности.
Следовательно, чаще всего паломничество рассматривается с точки
зрения конструирования коллективных идентичностей. Сообщества
новых язычниц, о которых пишет Катрин Раунтри, формируются в ос-
новном благодаря паломническим поездкам, однако эти практики ока-
зываются необходимы для конструирования воображаемого сообще-
ства последователей «древних традиций». Православные паломники,
о которых мы узнаем из работ Жанны Корминой, находятся в поисках
такого пространства, где нет строго закрепленных социальных иерар-
хий, но при этом они не отвергают православную идентичность как
таковую. Напротив, утверждение православной идентичности для них
тесно связано с поисками альтернативных способов проживания рели-
гиозности. Более того, в паломничестве верующие находят ресурс для
конструирования образов нации и приобщения к ним (Kormina, 2010).
Мне бы хотелось поднять вопросы, связанные с возможным разви-
тием идей Виктора Тёрнера. Несмотря на то, что некоторые исследова-
тели преодолевают ограниченную трактовку концепта лиминальности
как явления, характеризующегося созданием сообщества равных и от-
деленностью от обыденной жизни, и учитывают трансформационный
потенциал этого явления, внимание последнему уделяется далеко не
всегда. Дополненная дюркгеймианскими идеями конструктивистская
антропология позволяет описать процесс создания, утверждения и
адаптации коллективных идентитарных проектов. Однако эта антропо-
логия не предоставляет нам аналитических инструментов для ответа
на вопрос, почему именно паломничество и различные жанры перфор-
манса становятся пространствами для социального проектирования.
На мой взгляд, идеи Виктора Тёрнера еще ожидают своего развития и
применения для анализа эмпирических данных.

102
Паломничество как объект антропологического исследования

Литература

Геннеп, 1999: Геннеп А., ван. Обряды перехода. Систематическое


изучение обрядов / Пер. с франц. М.: Издательская фирма «Восточная
литература» РАН, 1999.
Кормина, 2012: Кормина Ж.В. Номадическое православие: о новых
формах религиозной жизни в современной России // Ab imperio. 2012.
№. 2. С. 195–228.
Макканелл, 2016: Макканелл Д. Турист. Новая теория праздного
класса. М.: Ad Marginem, Garage, 2016.
Тёрнер, 1983: Тёрнер В. Символ и ритуал. М.: Наука, 1983.
Badone, 2004: Badone, E., Roseman, S.R. Approaches to the Anthro-
pology of Pilgrimage and Tourism. In: Badone, E., Roseman, S.R. (Eds.),
Intersecting Journeys: Anthropology of Pilgrimage and Tourism, Urbana
and Chicago: University of Illinois Press, 2004. Pp. 1–23.
Badone, 2014: Badone, E. Conventional and unconventional pilgrimag-
es: Conceptualizing sacred travel in the twenty-first century. In: A.M. Pazos
(Ed.), Redefining Pilgrimage: New Perspectives on Historical and Contem-
porary Pilgrimages, Burlington: Ashgate, 2014. Pp. 7–32.
Coleman, 2002: Coleman, S. Do you believe in pilgrimage? Commu-
nitas, contestation and beyond. In: Anthropological theory. Vol. 2 (2002).
No. 3. Pр. 355–368.
Coleman, Eade, 2004: Coleman, S., Eade, J. Reframing Pilgrimage:
Cultures in Motion. London, New York: Psychology Press, 2004.
Coleman, Elsner, 1998: Coleman, S., Elsner, J. Performing pilgrimage.
In: F.  Hughes-Freeland (Ed.). Ritual, Performance, Media. London, New
York: Routledge, 1998. Pр. 46–65.
Coleman, Elsner, 2004: Coleman, S., Elsner, J. Tradition as play: pil-
grimage to “England’s Nazareth”. In: History and Anthropology. Vol. 15
(2004). No. 3. Pp. 273–288.
Cusack, Digance, 2008: Cusack, C.M., Digance, J. “Shopping for a
self”: Pilgrimage, identity-formation and retail therapy. In: St.J. Graham
(Ed.), Victor Turner and Contemporary Cultural Performance. New York,
Oxford: Berghahn Books, 2008. Pp. 227–241.
Eade, Albera, 2015: Eade, J., Albera, D. (Eds.). International Perspec-
tives on Pilgrimage Studies: Itineraries, Gaps and Obstacles. London, New
York: Routledge, 2015.

103
А.Е. Тюхтяев

Eade, Sallnow, 1991: Eade, J., Sallnow, M.J. (Eds.). Contesting the Sa-
cred: The Anthropology of Christian Pilgrimage. Champaign, Illinois: Uni-
versity of Illinois Press, 1991.
Goulding, Saren, 2009: Goulding, C., Saren, M. Performing identity: An
analysis of gender expressions at the Whitby goth festival. In: Consumption,
Markets and Culture. Vol. 12 (2009). No. 1. Pp. 27–46.
Graburn, 1983: Graburn, N.H. The anthropology of tourism. In: Annals
of Tourism Research. Vol. 10 (1983). No. 1. Pp. 9–33.
Green, Kaiser, 2011: Green, D.N., Kaiser, S.B. From ephemeral to ev-
eryday costuming negotiations in masculine identities at the Burning Man
project. In: Dress. Vol. 37 (2011). No. 1. Pр. 1–22.
Jansen, 2012: Jansen, W. Old routes, new journeys: Reshaping gender,
nation and religion in European pilgrimage. In: W. Jansen & C. Notermans
(Eds.), Gender, Nation and Religion in European Pilgrimage, London, New
York: Routledge, 2012. Pр. 1–18.
Kormina, 2010: Kormina, J. Avtobusniki: Russian orthodox pilgrims’
longing for authenticity. In: Hann C., Goltz H. (Eds.), Eastern Christianities
in Anthropological Perspective, 2010. Pp. 267–286.
Margry, 2008: Margry, P.J. (Ed.). Shrines and Pilgrimage in the Modern World:
New Itineraries into the Sacred. Amsterdam: Amsterdam University Press, 2008.
Mitchell, 2003: Mitchell, J. Performances of masculinity in Maltese fes-
ta. In: Hughes-Freeland F., Crain M.M. (Eds.), Recasting Ritual: Perfor-
mance, Media, Identity, London, New York: Routledge, 2003. Pр. 68–92.
Pazos, 2014: Pazos, A.M. (Ed.). Redefining Pilgrimage: New Perspec-
tives on Historical and Contemporary Pilgrimages. Farnham: Ashgate Pub-
lishing, 2014.
Rountree, 2002: Rountree, K. Goddess pilgrims as tourists: Inscribing
the body through sacred travel. In: Sociology of Religion. Vol. 63 (2002).
No. 4. Pр. 475–496.
Rountree, 2006: Rountree, K. Performing the divine: Neo-pagan pilgrim-
ages and embodiment at sacred sites. In: Body & Society. Vol. 12 (2006).
No. 4. Pр. 95–115.
Schramm, 2016: Schramm, K. African Homecoming: Pan-African Ideol-
ogy and Contested Heritage. London, New York: Routledge, 2016.
Sered, 2005: Sered, S. Exile, illness, and gender in Israeli pilgrimage
narratives. In: Dubisch J., Winkelman M. (eds.), Pilgrimage and Healing.
Tucson, Arizona: University of Arizona Press, 2005. Pр. 69–89.

104
Паломничество как объект антропологического исследования

Slavin, 2003: Slavin, S. Walking as spiritual practice: The pilgrimage to


Santiago de Compostela. In: Body & Society. Vol. 9 (2003). No. 3. Pр. 1–18.
Turner, 1979: Turner, V. Frame, flow and reflection: Ritual and dra-
ma as public liminality. In: Japanese Journal of Religious Studies (1979).
Pp. 465–499.
Turner, 1982: Turner, V. Acting in everyday life and everyday life in
acting. In: From Ritual to Theatre. New York: PAJ Publications, 1982.
Pр. 102–123.
Turner, 1990: Turner, V. Are there universals of performance in myth,
ritual, and drama. In: Schechner R., Appel W., By Means of Performance:
Intercultural Studies of Theatre and Ritual. Cambridge: Cambridge Univer-
sity Press, 1990. Pр. 8–18.
Turner, Turner, 1978: Turner, V.W., & Turner, E. Image and Pilgrimage
in Christian Culture. New York: Columbia University Press, 1978.

105
«СОЗНАНИЕ КРИШНЫ» В ЕВРОПЕ И В
РОССИИ: ОБЩИНЫ И РЕЛИГИОЗНЫЕ
ПРАКТИКИ (КОН. XX В. – НАЧ. XXI В.)

Э.О. Микус

Созданное международное общество сознания Кришны в середине


XX  в. в США, имеет широкую сеть по всему миру. Адепты данного
движения пребывают не только в мегаполисах, но и в немноголюдных
поселениях, возводя там храмы богу Кришне. Следовательно, европей-
цам часто приходиться сталкиваться с кришнаитами, соответственно,
выказывать реакцию на нетрадиционную культуру и религию, более
того, формировать свое отношение к обществу Сознания Кришны.
Не придавать должного значения исследованию нового религиозного
движения нельзя, так как количество приверженцев вайшнавизма не-
уклонно растет.
Данная статья посвящена изучению общин и религиозных практик
Международного Общества Сознания Кришны в Европе и в России
конца XX – начала XXI вв.
В частности, нас интересует крупные общины в Англии и в России
в сравнительном аспекте, в том числе особенности осуществления кон-
кретных ритуалов и церемоний, празднеств.
Область исследования данной религиозной группы привлекает ан-
тропологов, историков, социологов, этнологов в связи с тем, что адеп-
ты движения сознания Кришны уже имеют прочные корни в современ-
ном обществе. Нетрадиционные ориенталистские религии уже сегодня
неотъемлемая часть культурного кода европейского человека. Люди
все больше говорят о «карме», «йоге», «нирване», «реинкарнации»,

107
Э.О. Микус

нередки случаи, когда православный верующий полагает, что его душа


обретет новое тело после смерти.
Вайшнавизм начал распространяться в западном мире еще в начале
XX в., но бум приходится на 1960-ые, тогда же было создано ИСККОН.
Изначально, источник популярности данного религиозного течения –
это харизматическая личность лидера Бхактиведанта Свами Прабху-
пада (Сатсварупа, 2012), в последующем, благодаря именно его насле-
дию в виде философских измышлений, комментариев к священным
писаниям организация получила новый импульс (Балагушкин, 1996).
Если говорить о крупных общинах за рубежом, то нельзя обойти
стороной известный храм кришнаитов Радхи-Кришны в Лондоне, ко-
торый был основан в 1969 г. Внимание к новому религиозному течению
привлекла протекция Джорджа Харрисона (соло-гитариста группы
«The Beatles»), благодаря которому и была возведена обитель Кришны.
Местность, на которой расположилось строение, представляет собой
утопающий в зелени край с группой построек на внушительной тер-
ритории с большими садами, пастбищами для коров, собственным озе-
ром, огромной парковкой и небольшим предприятием по производству
кисломолочных продуктов. В округе очень многолюдно, потому как не
считается зазорным посещать вайшнавов, знакомиться с их культурой
и философией. Более того, волонтеры в свободное от работы время, по-
могают в функционировании ашрама, хозяйственных построек, кухни.
Люди различного достатка, положения в обществе, могут снять маски
и почувствовать себя свободно.
Главное здание, то есть храм, имеет два этажа, первое для отправ-
ления богослужения, второй для медитации. Что интересно, во многих
храмах запрещена фото-видеосъемка, особенно алтаря, что тоже пред-
усмотрено в храме кришнаитов в ст. Елизаветинской, близ Краснодара,
но не является обязательным.
Елизаветинская обитель (Кришналока) визуально намного меньше,
территория небольшая, но при этом сразу в глаза кидается схожесть,
которая заключается в присутствии детской, магазинчика, садов, в ко-
торых преданные выращивают цветы для отправления культов, и, ко-
нечно, это прекрасное место для медитаций.
Последователи бога Кришны соблюдают различные правила пове-
дения, как за пределами храма, так и внутри него. Самое главное –
это соблюдение четырех принципов свободы: вегетарианство (кроме

108
«Сознание Кришны» в Европе и в России

молочных продуктов), отказ от алкоголя, табака, наркотиков, отказ


от незаконного секса, отказ от азартных игр, финансовых махинаций
(Бхагавад-Гита, 2007, с. 408).
Респондент по имени Мария, которая посещает храм больше 10 лет,
сообщает нам, что это никак не ограничивает волю человека, а наобо-
рот дают возможность освободиться от пут материального мира.
Существует также и дополнительные правила бытового характера.

«1. Душ следует принимать:


а) утром после того, как проснулись; б) после того, как вернулись
c харинамы; в) после долгого отдыха днем (если вы cпали час или
больше); г) после опорожнения кишечника.
2. Утренний душ должен быть холодным. Это помогает нам про-
снуться. Дневной душ может быть теплым или тепловатым.
Кроме того, когда моете тело, важно совершать «омовение ума»,
повторяя «Харе Кришна».
3. Стричься, подстригать ногти, чистить зубы, бриться и т.
д. следует перед омовением, так как эти процедуры оскверняют
тело и одежду.
4. Когда это необходимо, мойте стопы щеткой с мылом и трите
их скребком.
5. … даете что-либо другим или принимаете какие-то вещи от дру-
гих, дотрагиваетесь до выключателей, открываете двери, спуска-
ете воду в туалете – используйте для этого только правую руку».

Хотелось бы акцентировать внимание на практике очищения во-


дой, во время службы часто обрызгивают водой прихожан, избавляя,
таким образом, от скверны, кроме того, в храме нельзя появляться без
предварительного омовения, в грязной одежде, после принятия праса-
да (божественной пищи) обязательно вымыть рот и руки. Соблюдение
личной гигиены крайне важно для «преданных». Очищение также про-
водится и огнем.
Интересно, что многие респонденты были приезжие, на вопрос «по-
чему они решили сменить место жительства и посвятить свою жизнь
служению богу Кришне в г. Краснодаре?», большинство ответило, что
им приходилось сталкиваться с трудностями взаимопонимания с гла-
вами других храмов.

109
Э.О. Микус

На вопрос, что конкретно не устраивало и существенны ли отли-


чия, был получен следующий ответ от респондента Алексея: «Конечно,
существенны, например подача материала. Сложный язык, жесткие
требования. Новичок теряется, не понимает, что происходит и по-
чему от него это требуют».
Такое положение дел, немного приводит в замешательство, потому
как в научной литературе по данной тематике, наоборот подчеркивает-
ся однообразность и четкая регламентация функционирования общи-
ны. Но последователи все однозначно отрицали присутствия раскола в
их религиозном движении, наоборот подчеркивали преемственность и
взаимосвязь, которая проявляется в международных фестивалях, лич-
ных постоянных переписках.
На вопрос о том, могут ли преданные повлиять на смену главы, если
те им не довольны, был получен однозначный отрицательный ответ.
Что говорит о некой авторитарности наставника, ученикам лишь при-
ходиться подстраиваться под обстоятельства.
«Как мы можем это сделать? Если он гораздо осведомленнее нас?».
Особым этапом в жизни вайшнава является ритуал инициации, по-
следователь приобретает новый статус и имя, которое связано с богом.
Но самое главное, чтобы получить разрешение на проведение данной
церемонии, необходимо иметь согласие духовного учителя, который за-
частую проживает в Индии, а также хорошие рекомендации, заслужить
которые можно службой Кришне (шить одежду, собирать гирлянды,
помогать на кухне и т.п.). Для полной картины, кришнаит составляет
ежемесячно отчетность личного вклада.
Таким образом, можно сделать вывод, что международное общество
сознания Кришны это не разрозненные осколки в виде многочисленных
общин, которые существуют сами по себе, это в первую очередь единство
и взаимопомощь. Но не исключены моменты перекоса, который обуслов-
лен человеческим фактором, что в принципе характерно для любой рели-
гиозной общины. Правила чистоты, этикета и поведения – едины, как и у
членов обители Радхи-Кришны, так и в Кришналоки. Сходство проявля-
ется так и во внутреннем убранстве, отправлении культов и расположе-
нии строений, инфраструктуры, потому как все детально прописано в по-
учении Бхактиведанты Свами Прабхупады (Бхактиведанта). Лондонская
и краснодарская общины стараются быть менее зависимыми от внешне-
го мира, за счет собственного производства, так как территория храма

110
«Сознание Кришны» в Европе и в России

Кришналока не позволяет развить свое хозяйство, некоторые прихожане


сами готовят сыр, масло, сметану и продают желающим. Обе общины от-
крыты для всех и с радостью накормят бездомных и нуждающихся.

Литература

Балагушкин, 1996: Балагушкин Е.Г. Новые религии как социокуль-


турный и идеологический феномен. М., 1996.
Бхагавад-Гита, 2007: Бхагавад-Гита / пер. Б.Л. Смирнова. М., 2007.
Бхактиведанта, 2015: Бхактиведанта Свами Прабхупада А.Ч. Наука
самосознания. М., 2015.
Сатсварупа, 2012: Сатсварупа дас Госвами. Прабхупада: Человек.
Святой. Его жизнь. Его наследие. М., 2012.

111
«ЗАКВАСКА ДЛЯ ТЕСТА»: ИРАНСКИЕ БАХАИ В
ИСТОРИИ БАХАИЗМА

В.В. Матвеев

На фоне процесса конструирования общиной последователей баха-


изма собственной истории в рамках мирового сообщества бахаи сло-
жилось довольно устойчивое представление о «первородной чистоте
веры» иранских бахаи. Стереотипизация их образа вызвана рядом фак-
торов, о которых и пойдет речь в настоящей работе.
Основателем бахаизма в 1860-е  гг. стал перс Мирза Хусейн Али
Нури, известный в среде единоверцев как Бахаулла (Baha’u’llah). Соз-
дание общины в Иране было сопряжено с большими трудностями и со-
провождалось противодействием, как со стороны правительства, так и
со стороны населения, исповедующего ислам. Пионеров бахаи, занима-
ющихся миссионерской деятельностью, называли «агентами сионизма»
и «антиисламистами». Тем не менее в Иране и по сей день находится
одна из самых крупных общин в мире (около 350 тыс. чел.), а бахаи яв-
ляются одним из самых многочисленных иранских религиозных мень-
шинств. Члены общины бахаи в Иране подвергались арестам, незакон-
ному лишению свободы, избиениям, пыткам, расстрелам, происходили
конфискации и уничтожение имущества, находящегося в собственности
отдельных лиц и общины в целом (Мартыненко, 1996, с. 16). Иранским
бахаи отказывают в приеме на работу, в предоставлении государством
льгот, в доступе к образованию. Бахаи обвиняются в «отступничестве
от ислама» и в «сотрудничестве с Западом и Израилем». Этот образ ак-
тивно формируется в иранских СМИ (Sanasarian, 2004, pp. 52–54).

113
В.В. Матвеев

Стоит отметить, что иранское законодательство признает легитим-


ность лишь четырех религий: зороастризма, иудаизма, христианства и
ислама. Согласно 13 статье Конституции, только представители этих
религиозных конфессий защищены законом (Конституция, 1979). По-
зицию Ирана в отношении общины бахаи выразил в 2011 г. иранский
посол в России Сейед Махмуд Реза Саджади во время интервью:

«…Бахаизм – не религия, а колониальная политическая партия, соз-


данная Великобританией… Запад вносит раздор между народами.
Один из приемов – изобретение разного рода «религий». Во время
правления династии Пехлеви бахаи были инструментом в руках Ан-
глии. И до сих пор их лидеры находятся под влиянием британских
спецслужб. Поэтому Иран не признает и не разрешает бахаизму дей-
ствовать на своей территории…» (Сеньчукова, Маковейчук, 2011).

В 1963 г. управление мировым сообществом бахаи перешло в руки


Всемирного дома справедливости. На наш взгляд, с этого момента можно
говорить о начале планомерного изобретения общиной бахаи собствен-
ной истории, отдельные эпизоды которой были рассмотрены сквозь при-
зму вероучения и изложены в многочисленной религиозной литературе.
Одним из ярких примеров подобного конструирования истории является
образ «золотого века», или «расцвета», бахаи в Иране, начавшегося с
момента образования иранской общины и завершившегося Исламской
революцией 1978  г., когда к власти пришла верхушка мусульманского
духовенства. Отмечается, что в этот период, сопровождавшийся модер-
низацией страны, иранские бахаи открывали религиозные школы, в ко-
торых обучались не только мальчики, но и девочки, способствовали ев-
ропеизации и росту благосостояния иранского общества. Иран до 1978 г.
приводится в качестве примера страны, в которой впервые был заложен
фундамент «новой цивилизации» (Хаддлстон, 1992, с.  221), впослед-
ствии разрушенный Исламской революцией. Создание общества «ново-
го типа», согласно концепции общины, стало возможным благодаря рас-
пространению бахаизма и «искренней вере иранцев».
Еще один фактор, повлиявший на формирование современного
представления об иранских бахаи внутри религиозного сообщества, –
это их эмиграция, ускорившаяся после начала преследований на роди-
не. Иранские мигранты стали одними из первых пионеров в истории

114
Иранские бахаи в истории бахаизма

бахаизма. Будучи «проводниками в веру», иранские бахаи основали


многие «национальные» и «местные» общины, в том числе в России
и странах СНГ. Например, персидская семья из США, Кодзи Садат и
Оставар, «служила вере» в Астрахани, посещала казанскую общину, а
также поддерживала контакт с бахаи Таджикистана. До недавнего вре-
мени иранские пионеры бахаи проживали во Владикавказе, Краснодаре
и Казани. Ходадат Арджоманди вел пионерскую деятельность в Волго-
граде и посещал «местные» общины в других городах России. Его отец
был иранцем и мигрировал в Суринам, сам Ходадат получил образова-
ние в США, стал пионером и некоторое время провел в Молдавии.
Отношение последователей бахаизма к единоверцам из Ирана (а также
имеющим «иранские корни») иллюстрирует следующий отрывок из интер-
вью, взятого автором у секретаря одного из Местных духовных собраний:

«Бахаи Ирана стали костяком многих общин, как закваска для те-
ста… Так как они из Колыбели Веры, то у них есть особое глубокое
понимание Веры, духовность, нравственность, неиспорченность,
благодаря которым они давали импульс для зарождения общин…»
[Секретарь Местного духовного собрания, 39 л.].

Еще в конце XIX – начале XX вв. группа бахаи из Ирана, среди кото-
рых были представители знатных иранских родов, эмигрировала в США.
Там они основали свои фирмы и занялись бизнесом, в частности, в сфе-
ре с оптики и ковроткачества (Бундин, 2017). Таким образом, происхо-
дила аккумуляция денежных средств будущей мировой общины бахаи,
часть которых впоследствии была направлена на реализацию «пионер-
ской инициативы» и других миссионерских проектов. Этот процесс про-
должается и по сей день, а бахаи из персидской диаспоры США «служат
общине» в качестве пионеров и инвестируют в различные проекты.
Безусловно, стереотипизация образа бахаи иранцев стала лишь одним
из следствий переосмысления общиной собственной истории. К приме-
ру, еще одной данью иранскому прошлому бахаизма является тот факт,
что в настоящее время для международной коммуникации общин бахаи
используются два языка: английский и персидский. Последний занимает
особое место в религиозной практике бахаи в ряде «местных» общин.
Согласно вероучению бахаи, выбор языка для молитвы находится
на усмотрении самого верующего. При этом большим уважением в

115
В.В. Матвеев

общине пользуются бахаи, способные молиться на фарси. На молит-


венных встречах одной из «местных» общин бахаи нами было зафик-
сировано пение молитвы на фарси в исполнении перса, причем техника
исполнения напоминала пение муллы. Во время чтения молитв знание
фарси также демонстрируют (хотя и реже) бахаи неиранского проис-
хождения, которые по собственной инициативе выучили несколько
молитв. Внутри общины бахаи персидский язык, как «родной язык Ба-
хауллы», обладает неким «сакральным» значением, а молитва на пер-
сидском языке придает своеобразную «аутентичность» всему действу.
Таким образом, процесс конструирования истории бахаизма в значи-
тельной степени затронул «Колыбель веры», то есть общину Ирана, и
привлек внимание бахаи к проблеме дискриминации в отношении иран-
ских единоверцев. Безусловно, важную роль сыграло и персидское проис-
хождение основателя бахаизма, тоже подвергавшегося преследованиям на
родине. Иранские мигранты бахаи стали влиятельными фигурами в миро-
вой общине. Многие из них вошли в историю «национальных» и «мест-
ных» общин как их основатели и первые «странствующие учителя веры».
Все перечисленные факторы способствовали стереотипизации их образа.

Литература

Бундин, 2017: Бундин А. Добро пожаловать в Тегеранджелес: как


потери иранской диктатуры обернулись благом для США // www.forbes.
ru/biznes/100-let-forbes352587-dobro-pozhalovat-v-tegerandzheles-kak-
poteri-iranskoy-diktatury (дата обращения: 06.05. 2018).
Конституция, 1979: Конституция Исламской Республики Иран //
http://worldconstitutions.ru/?p=83 (дата обращения: 15.05. 2018).
Мартыненко, 1996: Мартыненко А.В. Бахаизм на мусульманском
Востоке // Вестник Мордовского университета. 1996. № 1.
Сеньчукова, Маковейчук, 2011: Сеньчукова М, Маковейчук Ю.
Равны ли религии в Иране? Интервью с послом Ирана в России // www.
pravmir.ru/ravny-li-religii-v-irane-intervyu-s-poslom-irana-v-rossii-mneni-
ya-ekspertov/ (дата обращения: 07.05. 2018).
Хаддлстон, 1992: Хаддлстон Дж. Новая модель общества и новый
взгляд на мир // Новые духовные ценности: Учение Бахаи. М., 1992.
Sanasarian, 2004: Sanasarian E. Religious Minorities in Iran. Cam-
bridge: Cambridge University Press, 2004.

116
АВТОНОМИЗМ МУСУЛЬМАН
В ПРОЦЕССЕ БОРЬБЫ ЗА НЕЗАВИСИМОСТЬ
БРИТАНСКОЙ ИНДИИ

В.В. Кадомцева

Проблема взаимоотношений между Индией и Пакистаном давно на-


ходится в поле зрения интересов исследователей. В первую очередь это
связано с тем, что регион и сегодня продолжает оставаться одной из
«горячих» точек на карте мира. И пока внимание большинства мировых
СМИ приковано к ядерным испытаниям в Северной Корее, другой по-
тенциальный конфликт вызывает все больше опасений. Корни пробле-
мы стоит искать, прежде всего, в межконфессиональных противоречи-
ях. Впрочем, истоки вражды возникли еще в тот период времени, когда
оба ныне независимых государства находились под крылом Британской
короны. Стоит подчеркнуть, что, для Индии на протяжении всей ее исто-
рии характерно наличие большого количества этнических, социальных,
кастовых и религиозных групп – на сегодняшний день задача их прими-
рения в рамках государства продолжает оставаться актуальной.
Объединенное движение приверженцев ислама в Индии, итогом
которого стало появление на карте мира такого государства как Паки-
стан, зародилось еще в последней трети XIX в., после трагичных со-
бытий 1857–1859  гг. Именно тогда начали возникать первые мусуль-
манские просветительские организации, например – «Мусульманское
литературное общество», которые в последствие оказали влияние на
общественно-политическую активность многих представителей му-
сульманской интеллигенции (Юрлов, Юрлова, 2010, с.  21). Основа-
телем «Мусульманского литературного общества» был писатель и

117
В.В. Кадомцева

общественный деятель Абдул Латиф, который также активно продви-


гал идею учреждения колледжа для мусульманской молодежи по ев-
ропейскому образцу. Стоит подчеркнуть то, что в тот период времени
в Индии работу подобных мусульманских организаций поддерживала
метрополия в лице колониальной администрации.
Заметное воздействие на процесс распространения влияния му-
сульманских организаций оказал просветитель Сайид Ахмад Хан. Из-
начально Ахмад Хан выступал за примирение индусов и мусульман,
он высказывал мысль о том, что понятия «индусы» и «мусульмане» –
только лишь указатели конфессиональной принадлежности, но факти-
чески они единый народ. Позднее же просветитель в корне изменил
свою позицию по этому поводу – в речи от 14 марта 1888 г. в Мируте
он противопоставлял индусов и мусульман друг другу, отмечая, что эти
«две нации» не смогут оставаться равными во власти (Юрлов, Юрлова,
2010, с.  23). В дальнейшем он выступил против того, чтобы мусуль-
мане принимали участие в деятельности Индийского национального
конгресса, выражая опасения, что в случае установления в стране пар-
ламентской формы правления, на чем настаивали конгрессисты, инте-
ресы мусульман пострадают.
Постепенно преобразовывался характер деятельности мусульманских
организаций – они становятся все более политизированными. В 1888 г.
Саид Ахмад Ханом образована организация Объединенное общество
друзей Индии (Юрлов, Юрлова, 2010, с. 22). В крупных городах Индии,
таких как Бомбей, Локхнау, Калькутта появились свои организации,
сформированные согласно религиозной принадлежности. Они сосредо-
точили внимание на взаимоотношениях между мусульманами и другими
конфессиями внутри Индии, в то время как Индийский национальный
конгресс ставил в приоритет задачи общенационального характера.
С конца XIX и вплоть до середины XX в. число мусульман в стране
неуклонно росло, хотя по общему составу Индия продолжала оставать-
ся индуистской. Согласно данным переписи 1901 года около 22% насе-
ления (62 млн. чел.) мусульмане, к 1921 – 23%, к 1941 – 24% (Каменев,
Сергеенко, 2005, с.  100). Естественно, данное обстоятельство влияло
на общую внутриполитическую ситуацию.
В 1906 г. была основана партия, сыгравшая большую роль в буду-
щей автономии индийских мусульман – Мусульманская лига (Юрлов,
Юрлова, 2010, с.  64). Первый съезд делегатов этой партии состоялся

118
Автономизм мусульман в процессе борьбы за независимость

в 1907 г. в г. Карачи. Существуют разные оценки того, с какой целью


учреждалась данная организация, так в советской научной литературе
преобладало мнение, что партия действовала в интересах колониаль-
ных властей. Опровергнуть данную теорию можно тем, что первона-
чально они выступали за совместную борьбу против колониального
режима. На действия Лиги рассчитывал даже Ганди, надеясь приоб-
щить силы мусульман к своей компании гражданского неповиновения
(Ганди, 1959, с. 399). Вопрос остается дискуссионным. Скорее всего,
англичане действительно всячески старались использовать наличие
противоречий в колонии. Джавахарлал Неру в своих мемуарах, харак-
теризуя их политику, отмечал, что они всячески стремятся помешать
совместным действиям индусов и мусульман, стравливая одних с дру-
гими (Неру, 1955, с. 482).
Первые десятилетия после основания партия была достаточно не-
многочисленной. Наибольшее влияние, как сила способная достойно
бороться за власть, Лига обрела накануне II Мировой войны. Незадол-
го до I Мировой войны в деятельности партии стал принимать участие
будущий «отец-основатель» Пакистана – Мухаммед Али Джинна, про-
возглашенный сторонниками «Великим Вождем» (Каид-и-Азам). Он
предпринимал попытки объединить усилия Индийского Национально-
го Конгресса и Мусульманской лиги в национально-освободительной
борьбе Индии. Так, в 1916 г. в Лакхнау организации заключили пакт,
предусматривавший совместную борьбу за конституционные реформы
(Каменев, Сергеенко, 2005, с. 18). В пакте утверждались принципы об-
разования отдельных курий исходя из наличия льгот, предоставляемых
меньшинствам. Например, в Пенджабе, где доля мусульман была равна
около 55% от общего числа населения, на курию выделялось 50% мест.
Однако проблема взаимоотношений индусов и мусульман станови-
лась все острее, по мере того как бывшая колония Британской империи
шаг за шагом отвоевывала свою независимость. В 1937 г. в Британской
Индии состоялись выборы в региональные законодательные собра-
ния, по результатам которых закономерно одержала победу партия –
Индийский национальный конгресс. Представители этой партии, на-
ходясь у власти, во многом своими действиями ущемляли права му-
сульман. Так, например, были приняты законодательные акты, соглас-
но которым разрешалось проведение индуистских празднеств вблизи
мечетей; под страхом уголовного преследования запрещалось убивать

119
В.В. Кадомцева

коров; ограничивалось использование языка урду как административ-


ного; в школах отменено изучение персидской и арабской литературы;
обыденными стали случаи дискриминации мусульман при приеме на
работу. Безусловно, очевидным был тот факт, что представителям двух
конфессий будет крайне сложно наладить совместное будущее в рам-
ках одного государства.
В 1940  г. лидер Мусульманской лиги – Мухаммед Али Джинна в
ходе 37 сессии партии, состоявшейся в г.  Лахор, выдвинул тезис о
«двух нациях» – индийской и мусульманской, и о том, что мусульма-
нам необходимо обрести собственное государство:

«Мусульмане не являются меньшинством. Мусульмане являются


нацией по любому определению… Если британское правительство
действительно честно и искренне желает обеспечить мир и сча-
стье населению субконтинента, единственный путь, открываю-
щийся для всех нас, – предоставить основным народам отдельные
земли, разделив Индию на «автономные национальные государ-
ства» (Уолперт, 1997, с. 216).

Подобная точка зрения лидера одной из крупнейших политических


сил привела к дальнейшему расколу национального освободительного
движения. Интересно, что Джинна в своем выступлении не применял
название «Пакистан», понимая последствия этого шага. Ему, как ли-
деру, необходимо было просчитать все варианты возможного решения
индусско-мусульманской проблемы. Однако Лахорское обращение
Джинны было своего рода переломным моментом, которое перечер-
кнуло надежды на сохранение единого независимого государства. И
все-таки, почему Мухаммед Али Джинна и его предшественники пози-
ционирует мусульман, живших на тот момент в Британской Индии, как
«нацию»? Трудно полностью согласиться с подобной точкой зрения,
ибо, следуя этой логике всех мусульман мира, следует признать единой
нацией, что в корне ошибочно. Однако, если подвергнуть анализу этот
вопрос и попытаться дать определение понятию «нация», мы стол-
кнемся с рядом проблем. К примеру, исследователь Хью Сетон-Уотсон
считает, что не существует научного определения понятию «нация»,
хотя данный феномен существует (Андерсон, 2001, с.  27). Британ-
ский политолог и социолог Бенедикт Андерсон определял нацию как

120
Автономизм мусульман в процессе борьбы за независимость

воображаемое политическое сообщество, которое по своим характери-


стикам будет являться ограниченным и суверенным. Это сообщество –
воображаемое, поскольку члены даже самой маленькой нации никогда
не будут напрямую контактировать со своими собратьями по нации,
хотя в уме каждого индивида существует образ их общности. Нация
ограниченна, даже самая крупная из них имеет определенные грани-
цы; она суверенна – представители сообщества мечтают быть свобод-
ными; она также представляет собой именно товарищество, сплочен-
ное общими идеями, стремлениями (Андерсон, 2001, с. 30). Исходя из
этого, слова Джинны небеспочвенны. В конце XIX – начале XX в. на
севере страны, где проживало большинство мусульман, крепнет на-
циональное самосознание. Люди, проживавшие там, осознают, что у
них есть свой язык; их культура, во многом опиравшаяся на каноны
ислама, достаточно самобытна. Национальное течение приобретало
в каждой провинции оригинальную окраску, становилось многоцвет-
ным, но повсеместно развивалось в одном и том же направлении. При
этом, несмотря на наличие мощного сближающего фактора в виде об-
щей религии проблема полиэтничности продолжает оставаться для Па-
кистана, как и для любой многонациональной страны, своеобразной
«ахиллесовой пятой». Основные группы народностей, проживавших в
регионе – пенджабцы, пуштуны, синдхи, сарьяки, мухаджиры, белуд-
жи с момента разделения бывшей колонии на отдельные государства
постоянно требуют для себя особых прав и привилегий, иногда вплоть
до прямых угроз об отделении. Например, пенджабцы, как крупней-
шая по численности этническая группа (около 45% населения), после
обретения независимости Пакистана стали занимать ключевые посты
в государственном аппарате – что, в свою очередь, породило разви-
тие антиправительственных настроений среди остальных этнических
групп: пуштунов, синдхов, мухаджиров и других.
Таким образом, Мусульманская лига во главе с Мухаммедом Али
Джинной одержала победу – мусульмане региона обрели собственное го-
сударство. Безусловно, негативные последствия раздела государства оче-
видны. Итогом произошедшего, в частности, стала вынужденная мигра-
ция около 13 млн. чел. Из территории Пакистана в Индию мигрировали
индуисты и сикхи, а из Индии – мусульмане, чье переселение ассоцииро-
валось с хаджем, и поэтому эти люди стали именоваться «мухаджирами»
(Топычканов, 2007, с. 189). В числе эмигрантов-мусульман значительную

121
В.В. Кадомцева

долю составляли высокообразованные жители, что сказалось на админи-


стративной и экономической сфере жизни индийских городов.
Однако трудно было бы предсказать последствия дальнейшей эска-
лации межконфессионального конфликта, если бы раздела страны не
произошло. Вполне возможно, что ситуация привела бы к гражданской
войне – все предпосылки для этого имели место. После того как Ин-
дия и Пакистан стали независимыми странами этноконфессиональные
взаимоотношения преобразовались в стадию межгосударственных. На
протяжении второй половины XX в. конфликт неоднократно перерас-
тал в кровопролитные столкновения, связанные с неразрешенными
вопросами по поводу проведения границы, в частности спорной до
сих пор остается территориальная принадлежность Кашмира – одной
из наиболее сложной в этническом плане областей рассматриваемого
нами региона. Сегодня в урегулировании ситуации продолжают уча-
ствовать и международные организации, такие как ООН, и крупней-
шие страны мира. Вопрос – насколько при такой пестроте населения в
регионе можно выделить только «две нации», как это делали упомяну-
тые выше личности, продолжает оставаться спорным.

Литература

Андерсон, 2001: Андерсон Б. Воображаемые сообщества. Раз-


мышления об истоках и распространении национализма / пер. с англ.
В. Николаева. М.: Канон-пресс-Ц, 2001.
Ганди, 1959: Ганди М. Моя жизнь / пер. с англ. А. Вязьмина, Е. Пан-
филова, Р. Ульяновский. М.: Издательство восточной литературы, 1959.
Каменев, Сергеенко, 2005: Каменев С.Н., Сергеенко И.Н. Пакистан в
современном мире. Сб. статей. М.: Институт востоковедения РАН, 2005.
Неру, 1955: Неру Дж. Автобиография / пер. с англ. Н. Исакович,
Д. Кунина, В. Павлов. М.: Издательство иностранной литературы, 1955.
Топычканов, 2007: Топычканов П.В. Проблемы формирования му-
сульманского меньшинства в Индии в контексте национального строи-
тельства // Полития. 2007. № 4 (47). С. 184–195.
Уолперт, 1997: Уолперт С. Джинна – творец Пакистана / пер. с англ.
В. Скороденко, В. Малахова. М.: Рудомино, 1997.
Юрлов, Юрлова, 2010: Юрлов Ф.Н., Юрлова Е.С. История Индии.
XX век. М.: Институт востоковедения РАН, 2010.

122
КОРЕЙСКАЯ ПИСЬМЕННОСТЬ: ИСТОРИЯ
СОЗДАНИЯ И БОРЬБЫ ЗА СУЩЕСТВОВАНИЕ

Ю.Г. Смертин

Корейский язык является важнейшим фактором, формирующим


национальную идентичность примерно 80  млн. чел. Подавляющее
большинство из них населяют Корейский полуостров и близлежащие
острова, более 5 млн. разбросаны по всему миру. Существует несколь-
ко диалектов кроме стандартного сеульского, однако все они, кроме
диалекта, распространенного на о-в Чеджудо, не слишком отличаются
друг от друга и легко взаимопонимаемы.
Происхождение корейского языка является до сих пор предметом на-
учных дискуссий, ведущихся с XIX в. в основном среди западных линг-
вистов и этнологов. Они обнаруживали генетическую близость корей-
ского с японским, китайским, тибетским, айнским, урало-алтайскими
и др. языками. В настоящее время большинство специалистов относит
корейский к изолированным языкам. Своих приверженцев имеет также
теория, согласно которой существует связь между корейским языком
и языками гипотетической алтайской семьи, включающей тюркские,
монгольские и тунгусо-маньчжурские языки. Сюда же они относят и
японский язык. Все эти языки сближает сходство в грамматическом
строе, гармония гласных, отсутствие союзов, некоторые общие элемен-
ты в грамматике и лексике (Campbell, Mixco, 2007, рp. 7, 90–91).
В первые века н.э., в период формирования государств Пэкче, Когурё
и Силла, на Корейском полуострове были распространены две группы
языков: северная – пуё, и южная – хан. К 668  г. Силла завоевало два

123
Ю.Г. Смертин

других королевства, объединив, таким образом, весь полуостров, и его


язык стал доминирующим. В 935 г., после падения Объединенного Сил-
ла, ему наследовало государство Корё со столицей в Кэсоне, и кэсон-
ский диалект стал стандартным разговорным языком. В конце XIV в. у
власти утвердилась династия Чосон и столица была перенесена в Ханян
(позже известен как Сеул), находившийся неподалеку от Кэсона, поэто-
му это обстоятельство не оказало заметного влияния на развитие языка.
До середины XV  в. корейцы не имели собственной письменности,
хотя и делались попытки приспособить китайские иероглифы для запи-
си корейских слов. Все эти системы (в частности, иду, применявшаяся
для записи классической корейской поэзии хянга в период Объединен-
ного Силла) не получили широкого распространения прежде всего из-
за своей громоздкости и специфических особенностей строя корейско-
го языка (см.: Buzo, 1980, рр. 35–62). Немногочисленная образованная
элита, преклонявшаяся перед китайской культурой, использовала пись-
менность ханча (корейское прочтение китайского слова ханьцзы – ки-
тайские слова), основанную на китайских иероглифах, произносимых
по-корейски. Это была письменная форма ханмуна – кореизированного
варианта древнекитайского литературного языка вэньянь. Иероглифами
писались правительственные указы, официальные документы, личная
корреспонденция и литературные произведения. Существовала огром-
ная пропасть между немногочисленными образованными людьми, по-
свящавшими всю свою жизнь изучению китайской грамоты, и осталь-
ным населением, выражавшим свои мысли только в устной форме.
Создание корейской письменности связывают с четвертым королем
династии Чосон Седжоном (1418–1450, правление), оказавшим огром-
ное влияние на культурное развитие страны. Это был выдающийся зна-
ток учения Конфуция. Он способствовал повсеместному утверждению
неоконфуцианства и сумел привлечь ко двору видных ученых из дво-
рянского сословия янбанов.
Правление Седжона Великого было отмечено выдающимися до-
стижениями в самых разных областях. Он учредил придворную ака-
демию Чипхёнджон (Павильон собрания мудрецов). Ее члены прово-
дили исследования в сфере экономики, политики, государственного
устройства, причем результаты их изысканий не пылились в архивах,
а внедрялись в практику. По инициативе короля был модернизирован и
качественно улучшен подвижный металлический шрифт и печаталось

124
Корейская письменность

много книг по разным отраслям знаний. Седжон лично курировал соз-


дание музыкальных произведений, отражавших национальные тради-
ции, и составлял руководства по проведению конфуцианских ритуалов
в государстве и семье. Он был инициатором сооружения во дворце
обсерватории, для которой были изготовлены 18 уникальных астроно-
мических приборов; это позволило создать звездную карту неба, мо-
дель Солнечной системы и сделать более точным календарь. Седжон
повелел изобрести дождемер, что позволило в каждом уезде измерять
количество осадков и прогнозировать погоду. (Корейский дождемер
был изобретен почти на 200 лет раньше, чем европейский.) С 1428 г.
была введена система ежедневного фиксирования данных метеороло-
гических наблюдений и составлялись ежегодные отчеты. Эти и другие
меры способствовали подъему сельского хозяйства.
По мнению Л.Р. Концевича, бурный расцвет науки и культуры при
Седжоне был вызван, во-первых, стремлением к всеобщей системати-
зации, навеянным в немалой степени учением сунского философа-не-
оконфуцианца Чжу Си и его последователей, и, во-вторых, подъемом
национального самосознания в условиях господства китайского кон-
фуцианского мироустройства (Концевич, 2007, с. 44). Седжон был ши-
роко образованным человеком, он вдохновлялся ученостью и опытом
Китая. Но в каждом из своих культурных проектов король также учи-
тывал местные обстоятельства и приспосабливал свои инициативы к
национальным условиям, создавая, таким образом, новую реальность.
В полной мере это относится к созданному им корейскому алфавиту.
Седжон был убежден, что письменность должна отражать разговор-
ную речь, и что все его подданные должны уметь читать и писать.
Седжон хорошо знал китайские фонологические теории, имел пред-
ставление о фонетическом письме, так как, судя по источникам, был зна-
ком с монгольской, тибетской и индийской письменностями. Эти алфави-
ты не были чисто фонетическими системами, но король счел возможным
использовать их в своем проекте (Lee Ki-Moon., 1977, р. 26). В частности,
Седжон несомненно вдохновлялся алфавитными принципами тибетского
ламы Пагба. Дрогон Чогьял Пагба по приказу хана Хубилая, завоевавшего
Китай, создал в 1269 г. т.н. квадратное письмо на основе тибетского ал-
фавита, который, в свою очередь, имел прототипом индийское письмо.
Этот алфавит, по мысли нового правителя Поднебесной, должен был ис-
пользоваться для языков всех народов огромной и многоязыкой юаньской

125
Ю.Г. Смертин

империи. «Квадратное письмо» (панхён мунча) было упомянуто в «Корё


са» в 1385  г., его хорошо знали в Корее, но оно исчезло после падения
династии Юань в 1368 г.

Квадратное письмо Пагба-ламы

До сих пор ведутся споры о том, самолично ли Седжон создал ко-


рейский алфавит или это был результат труда группы высокообразо-
ванных неоконфуцианцев. Но все согласны, что в своем проекте он
опирался на Син Сукчу (1417–1475), в то время молодого человека, но
уже известного ученого и полиглота. Результатом громадной работы
стало обнародование алфавита в начале 1444 г. под названием «Хунмин
чоным» («Правильные звуки для обучения народа»).

Страница из «Хунмин чоным»

126
Корейская письменность

В предисловии Седжон прямо заявлял о целях нововведения. «Звуки


нашего языка отличаются от китайских и с трудом передаются китайски-
ми иероглифами. Поэтому многие невежественные люди, хотя и хотят
выразить свои чувства в письменной форме, не способны сделать этого.
С состраданием осознав эту ситуацию, я недавно разработал двадцать
восемь букв. Я надеюсь, что народу будет легко их выучить и пользовать-
ся ими в повседневной жизни» (Sources of Korean Tradition, 2000, р. 295).
Но высокообразованные чиновники были обеспокоены тем, что это
изобретение подорвет их интеллектуальный и социальный статус, осно-
ванный на китайской грамоте. Эти опасения выразил второй человек в при-
дворной академии Чхве Малли в меморандуме, представленном Седжону:

«С момента основания династии наш двор со всей искренностью


проводит политику уважения старшего государства и постоянно
старается следовать системе китайского правления. Поскольку в
настоящее время у нас с Китаем одинаковая система письма и оди-
наковые учреждения, мы испытали страх, узнав об изобретении ко-
рейской письменности. … Хотя вид букв похож на иероглифы древних
[китайских] печатей, использование букв для фонетического обозна-
чения нарушает старую практику и не имеет под собой почвы. Если
это станет известно в Китае, и кто-то выступит против, наша
политика уважения Срединной империи будет дискредитирована.
Хотя ветры и почвы различаются от региона к региону, никогда
не было случая, чтобы возникали отдельные системы письма для
местных диалектов. Только такие народы, как монголы, тангуты,
чжуржэни, японцы и тибетцы имеют собственные письмена. Но
это дело варваров, и недостойно нашего внимания. Давно было ска-
зано: «Изменяй варваров, используй китайские модели». Мы никог-
да не слышали об изменениях в сторону варварства. Исторически
сложилось так, что Китай всегда рассматривала нашу страну
как унаследовавшую добродетельные традиции Конфуция, и счи-
тал наши образование, литературу, ритуалы и музыку подобными
своим. Сейчас создание местной письменности и отказ от китай-
ского языка означает отождествление с варварами. Это, что на-
зывается, «отказаться от стиракса (ароматического бальзама) в
пользу неприятных выделений богомола». Разве это не большая по-
меха для нашей просвещенной цивилизации?

127
Ю.Г. Смертин

…Если корейское письмо будет широко использоваться, служащие


станут изучать исключительно его и не будут стремиться к ли-
тературной образованности. Служащие и чиновники могут обра-
зовать два класса с разным отношением к письменности. Если же-
лающий стать служащим поймет, что знание двадцати [восьми]
букв корейского письма достаточно для продвижения по карьерной
лестнице, зачем ему тогда напрягать свой ум и совершать мысли-
тельные усилия для постижения сунской учености (неоконфуциан-
ства). В этой ситуации через несколько десятилетий определенно
останется очень мало людей, знающих китайские иероглифы. Воз-
можно, они смогут использовать корейское письмо в служебных де-
лах, но если у них не будет знания трудов [китайских] мудрецов, …
они не смогут отличить правильное от ложного. Они будут толь-
ко бесполезными знатоками местного письма. Но какая от этого
польза? Это вредно для учености и бесполезно для управления…»
(Sourcebook of Korean Civilization, 1993, рр. 519–520).

Этот меморандум демонстрирует тот глубокий шок, который испы-


тала правящая элита от создания корейского алфавита, который назы-
вала «вульгарным письмом» (онмун) в противовес китайским иерогли-
фам («истинному письму»). Она боялась, что его внедрение приведет
к краху общественного порядка и ниспровержению традиционной си-
стемы ценностей. Седжон не опасался этих последствий и полностью
осознавал, что делал. Он хотел создать идеальное конфуцианское го-
сударство, в котором образованность не была бы привилегией только
дворян-янбанов, и каждый достойный и благородный человек мог бы
служить своей родине. А для этого нужен был онмун – простой язык.
Буквы состояли из простых геометрических элементов и их сочетаний:
вертикальной, горизонтальной, наклонной черты, угла, квадрата, точки
и окружности. В дальнейшем название онмун стало синонимом «хун-
мин чоным» и в XVI в. вытеснило последний.
Поскольку правящее сословие в целом неодобрительно отнеслось
к реформе письменности, король посчитал нужным более подробно
объяснить свои намерения. В 1446  г. были опубликованы коммента-
рии к «Хунмин чоным», основной целью которых было показать, что
новые буквы находились в гармонии с ортодоксальной неоконфуциан-
ской доктриной. Этот документ, называвшийся «Хунмин чоным хэре»

128
Корейская письменность

(«Объяснение и примеры к Хунмин чоныму), был подготовлен специ-


ально созданной комиссией, в которую вошли некоторые высокопо-
ставленные сановники и шесть молодых ученых – членов академии
Чипхёнджон. Среди них был и Син Сукчу. В заключительной части
комментариев всячески подчеркивались преимущества и перспективы
национального письменного языка:

«Языки разных стран имеют собственное произношение, но обычно


для них не существует букв, поэтому они заимствуют китайские
иероглифы для передачи на письме мыслей своих носителей. Однако
это похоже на то, как пытаться втискивать квадратную ручку в
круглое отверстие. Разве можно достичь этой цели? Поэтому важ-
но, чтобы каждая страна следовала практике, пригодной для ее на-
рода, и никого нельзя принуждать следовать единой системе. Зимой
года кехэ (1443) Его Величество Король создал двадцать восемь букв
для Правильных Звуков и дал примеры написания, демонстрирующие
их значение. Затем Его Величество назвал эти буквы «Хунмин чо-
ным». Имея сходство с пиктограммами, эти буквы схожи с иерогли-
фами древних [китайских] печатей. Основанные на произношении,
они соотносятся с Семиступенной музыкальной гаммой. Эти буквы
заключают в себе законы неба, земли и человека, а также тайны
инь и ян, и нет ничего, что не могло бы через них быть объяснено.
Этими двадцатью восьмью буквами можно объяснить множество
изменений и превращений; они просты, но содержат в себе все сущ-
ности, они изящны, но, несмотря на это, легко запоминаются. По-
этому умный человек может выучить их за одно утро, а неумному
понадобится на это десять дней. Если мы будем использовать эти
буквы для объяснения [китайских] книг, то будет легче постичь их
смысл. Если использовать эти буквы в судебном производстве, легче
будет выяснять факты по делу. Что касается поэзии, с их помощью
можно легко различить звонкие и глухие согласные звуки. В музыке
и песнях с их помощью двадцать полутонов будут гармонично соче-
таться. Они могут использоваться в любой ситуации, всегда и вез-
де» (Sources of Korean Tradition, 2000, р. 295–296).

«Хунмин чоным хэре» состоял из шести разделов: 1) Чеджа-


хэ («Объснение вида букв»); здесь доказывалось, что новые буквы

129
Ю.Г. Смертин

согласовываются с неоконфуцианской доктриной, теорией инь-ян (кор.


ым-ян), пятью первоэлементами (дерево, земля, металл и вода) и ди-
хотомией «ясный-мутный» (кор. чхон-тхак, кит. цин-чжо) – стандарт-
ная метафора контраста, использовавшаяся в конфуцианской классике;
2) Чхосон-хэ («Объяснение начальных согласных»); 3) Чунсон-хэ («Объ-
яснение срединных звуков»), т.е. гласных звуков и тонов; 4) Чонсон-хэ
(«Объяснение конечных согласных»); 5) Хапча-хэ («Объяснение объ-
единенных букв»); имеются ввиду слоги, группы согласных и двойные
буквы сс и хх; 6) Ёнджа-ре («Примеры использования букв»). Послес-
ловие было написано Чон Инджи, ректором Национальной конфуциан-
ской академии Сонгюнгван (См.: Ledyard, 1998, рр. 282–321). В «Хунмин
чоным хэре» начальные звуки (согласные) давались в порядке, найден-
ном в «Хунъу чжэнюнь» («Совершенные рифмы императора Хунъу»),
минской работы 1375  г., в которой согласные классифицировались
в соответствии с местом артикуляции в голосовом тракте на 5 групп:
задненебные, язычные, губные, зубные и гортанные. Дополняли пере-
чень полуязычные и полузубные. Согласные звуки также делились на
чистые и затемненные («ясные и мутные»): «полностью чистые» (глу-
хие), «частично чистые» (придыхательные), «полностью затемненные
(звонкие), «не чистые и не затемненные» (носовые и плавные звонкие).
Графическое изображение звонких согласных соответствовало схе-
ме речевых органов, артикулирующих звуки каждой группы. Язычный
звук н (ㄴ) изображал контур языка, касающегося неба, губной м (ㅁ) –
имитировал образ рта, зубной с (ㅅ) – образ передних зубов, к (ㅋ) –
основание языка, замыкающего гортань, а гортанный нулевой началь-
ный звук (слог не может начинаться с гласного, на письме перед ним
ставится (ㅇ) – очертание горла.
Количество групп согласных соответствовало китайской традици-
онной нумерологии, где 5 – символ баланса и стабильности (5 первоэ-
лементов, 5 сторон света, 5 времен года, 5 отношений между людьми –
основа китайской этики, 5 священных гор Китая, 5 нот в музыке и т.д.).
Задненебные согласные соответствовали дереву, весне, востоку; языч-
ные – огню, лету, югу; губные – земле, позднему лету; зубные – метал-
лу, осени, западу; гортанные – воде, зиме, северу.
Гласные (срединные) звуки изображали голосовые органы и объяс-
нялись согласно неоконфуцианским идеям, почерпнутым из китайской
«Книги перемен», о троичности мироздания, которое образуют небо,

130
Корейская письменность

земля и человек. Гласный звук заднего ряда а изображался точкой, кру-


глая форма которой олицетворяла небо. Срединный гласный звук у был
представлен горизонтальной чертой, изображавшей язык и плоскую
землю, а передний гласный звук и обозначался вертикальной чертой,
изображающей поднятый язык и стоящего человека.

ㆍ а ㅡ у ㅣи
небо земля человек
Эти 3 основных знака образовывали 8 других гласных, символи-
зирующих образование Небом всех остальных сущностей при взаи-
модействии с землей и человеком. (Точки вскоре были заменены на
короткие штрихи: вертикальными на горизонтальных линиях и гори-
зонтальными – на вертикальных.)

Ян (кор. ян) Инь (кор. ым)


(небо вверху и справа) (небо внизу и слева)
ㅗ средн. между ㅓсредн.
ㅏ а ㅜ у
уио между о и э
ㅛ ё ㅑю ㅠ ю ㅕ йо

Орфография была фонетической: каждый слог состоял из началь-


ной согласной, срединной (гласной) и, при необходимости, конечной
согласной. Все они записывались в пространстве квадрата, как и ки-
тайский иероглиф, представлявший одно слово, что, несомненно, было
сделано под влиянием китайской письменности.
Гласные звуки на письме маркировались тонами. Как и в литератур-
ном китайском языке, в корейском формально существовали 4 тона. В
«Хунмин чоным» тоны обозначались точками, ставившимися слева от
слога (панчом). Ровный тон (кит. пиншэн, кор. пёнсон – «короткий-и-
низкий») не имел точек. «Восходящий» (кит. цюйшэн, кор. косон) имел
одну точку. «Сансон («длинный-и-восходящий) имел две точки. «Пада-
ющий» тон (кит. жушэн, кор. ипсон) был характерен для слогов, окан-
чивающихся на -к, -л или –п, и поэтому не нуждался в специальном
обозначении (Pratt, Rutt, 1999, рр.  173–175). (Тональные точки были
отменены около 1700 г., а тоны исчезли из корейского языка.)
Седжон, несмотря на неприятие влиятельными интеллектуалами
корейского алфавита, проявлял настойчивость в своем решении. Он

131
Ю.Г. Смертин

создал ведомство публикаций на хангыле, на нем в 1447  г. была на-


печатана поэтическая летопись об основании династии Чосон «Ёнби-
очхонга» («Ода дракону, летящему в небе»), существовавшая до этого
на китайском языке. В 1449 г. увидели свет «Житие Будды в детальном
изложении» («Сокпо санджоль») – первое прозаическое произведение,
записанное корейским алфавитом, и «Песнь о луне, отраженной в ты-
сячах рек» («Ворин чхонган-чигок»); последняя исполнялась в королев-
ском дворце во время молитв (Концевич, 2007, с. 44).
После Седжона королевский двор предпринимал попытки внедрения
хангыля в употребление образованных слоев общества, издавая китай-
ско-корейские словари и конфуцианские классические книги c подстроч-
ником и аннотациями на «простом» языке. Однако корейскому алфавиту
предстоял еще долгий путь борьбы за существование. Привычка обра-
зованных людей преклоняться перед всем китайским была еще очень
сильна. В учебных заведениях по-прежнему изучали тысячи китайских
иероглифов, делопроизводственные документы и литературные произве-
дения создавалась на ханча и были понятны только немногим корейцам.
Однако хангыль постепенно становился частью национальной культу-
ры, его использовали женщины, остававшиеся вне системы китайско-
го образования, авторы народных повестей, им записывались местные
песни. Такое расширение письменной коммуникации малограмотного
населения вызывало тревогу у части правящей элиты. Дело дошло до
того, что регент Ёнсангун в 1504 г. запретил преподавание, изучение и
применение корейской письменности и приказал уничтожить все книги
на корейском языке что, однако, не остановило его употребления частью
населения. На хангыле создавались повести, поэзия в жанрах сиджо и
каса. Однако ханмун оставался языком высокой литературы и средством
письменного общения образованных людей. Корейское письмо в зависи-
мости от отношения к нему называли простым, или вульгарным (онмун),
женским (амкхыль), монашеским (чунгыль), «письмом, которым можно
выучить за одно утро» (ачхимгыль) и др. (Концевич, 2010).
В XVII–XIX вв. популяризатором хангыля стало интеллектуальное и
политическое движение Сирхак (Практическое знание), объединявшее
ученых, протестовавших против обветшалых догм неоконфуцианства,
против того, что неоконфуцианцы, находившиеся у власти, признава-
ли только китайскую гуманитарную науку, а все другие знания считали
недостойными образованного человека. Они призывали заимствовать

132
Корейская письменность

полезные для Кореи социальные и экономические достижения других


стран, в том числе и Западных, при сохранении национальной идентич-
ности. Поэтому эти ученые начали тщательно изучать хангыль с це-
лью поставить его на службу родине (Baker, 2002, рр. 199–230). Ю Хый
(1773–1837) написал в 1824 г. эссе «Онмун джи» («Заметки о Простом
письме»), в котором разделил звуки корейского языка по трем категори-
ям: 25 начальных, 16 срединных и 7 конечных. Это стало важным этапом
в изучении корейского языка, поскольку он все еще продолжал воспри-
ниматься через китайские лингвистические теории. Проблема была и в
том, что онмун употреблялся малообразованными людьми, они писали
буквы на слух, поэтому даже в одном тексте могло встречаться разное
написание слов.
В конце XIX в. прогрессивные деятели приступили к стандартизации
языка и письменности. Это было частью национального движения, воз-
никшего в ответ на усиление позиций Японии в Корее после китайско-
японской войны (1894–1895). Первые национальные газеты печатались
на корейском языке с применением хангыля и китайских иероглифов
(Lee Kwang-rin, Ch’oe Yong-ho, 1988, рр.  66–72). Корейский алфавит
стал именоваться кунмун («государственное письмо»). В 1912 г., в пери-
од японской оккупации, известный ученый Чу Сигён (1876–1914), осно-
ватель современного корейского языкознания (?) утвердил современное
название алфавита – хангыль (한글), имеющее несколько этимологи-
ческих значений: «великая письменность» на древнекорейском, «корей-
ская письменность» на современном языке и др., и основал Общество
изучения корейского языка (Чосононоён гухэ), переименованное позд-
нее в Общество корейского языка (Чосоно хакхэ). В трех своих главных
трудах, опубликованных в 1908, 1910 и 1914 гг., он частично стандарти-
зировал орфографию корейского алфавита, создал грамматику и науч-
ную фонетику корейского языка. Вся эта деятельность, как и основание
Обществом в 1926 г. Дня хангыля в качестве национального праздника,
имела целью сопротивление культурной ассимиляции, навязывавшей-
ся японскими оккупационными властями (Lee, De Barry, 2001, р. 321).
С 1927 г. Общество издавало журнал «Хангыль», целью которого было
активизация исследований в области корейской лингвистики и даль-
нейшее реформирование корейской орфографии. В 1933 г. было издано
руководство по стандартизации правописания корейского языка («Хан-
гыль матчумпоп тхонгиран»), этим была заложена основа современной

133
Ю.Г. Смертин

корейской орфографии. Если с XV  в. орфография была фонетической


(каждая буква обозначала одну фонему), то теперь она основывалась на
морфологическом принципе, т.е. каждая морфема (минимальная значи-
мая часть слова, имеющая определенное значение – корень, префикс,
суффикс, окончание) всегда графически изображалась одинаково, хотя
в зависимости от контекста фонетически могла быть реализована по-
разному (См.: Бурыкин, 2003, с. 30–45). В 1936 г. Общество опублико-
вало «Согласованный стандартный словарь» («Саджонхан пйоджун-
маль») и в 1940 г. – «Перевод иностранных слов» («Верэ-о пйоги-ппоп»).
В 1938  г. японское колониальное правительство, действуя в русле
политики культурной ассимиляции, отменило преподавание корейско-
го языка в школах, а в 1941  г. запретило любые публикации на нем.
После активного вступления Японии во II Мировую войну в 1942  г.
колониальная политика была ужесточена, члены Общества были аре-
стованы и 13 из них были заключены в тюрьму. Национальная пись-
менность все больше становилась символом борьбы за независимость.
Окончательная редакция корейского алфавита была представлена
сразу после освобождения страны, в 1946 г., в издании «Унифициро-
ванные стандарты правописания хангыля» («Хангыль тонгиран»). В
послевоенные годы корейский алфавит с некоторыми изменениями
(сейчас в нем представлены 40 букв) стал официальной письменно-
стью в Республике Корея и Корейской Народно-Демократической Ре-
спублике. На Юге полуострова его по-прежнему называют хангыль, а
на Севере – чосон мунча, т.е. «корейское (чосонское) письмо».
Корейцы очень гордятся своей письменностью и не без основания
считают ее самым оригинальной из всех существующих. Это един-
ственный в мире алфавит, созданный волевым усилием первого лица
в государстве, к тому же с конкретной и благой целью. Хангыль был
разработан на строго научной основе, его принципы были объяснены
через базовые метафизические категории восточной философии. Ко-
рейское письмо стало фактором, определившим национальное самосо-
знание, и инструментом антиколониального сопротивления. «Хунмин
чоным» объявлен в Южной Корее памятником национальной культуры
под № 70. В 1997 г. ЮНЕСКО внесла его в реестр памятников миро-
вого документального наследия. День корейского письма отмечается в
Южной Корее 9 октября, а в Северной Корее – 15 января. Это дань со-
временных корейцев интеллектуальным подвигам своих предков.

134
Корейская письменность

Литература

Бурыкин, 2003: Бурыкин А.А. Корейское письмо в ряду алфавитных


систем письма: к проблеме общего и особенного // Вестник Центра ко-
рейского языка и культуры. Вып. 5–6. СПб., 2003.
Концевич, 2007: Концевич Л.Р. Наставление народу о правильном
произношении // Восточная коллекция. М.: Российская государствен-
ная библиотека. 2007, № 4.
Концевич, 2010: Концевич Л.Р. Корейское письмо // Большая рос-
сийская энциклопедия. Т. 15. М., 2010.
Baker, 2002: Baker D.A. Different Thread: Orthodoxy, Heterodoxy
and Catholicism in a Confucian World // Culture and State in Late Chosŏn
Korea. Ed. by JaHyun Kim Haboush, M. Deuchler. Cambridge: Harvard
University Press, 2002.
Buzo, 1980: Buzo A. Early Korean Writing Systems // Transactions of
the Royal Asiatic Society, Korean Branch (Seoul). 1980. № 55.
Campbell, 2007: Campbell L., Mixco M.A. Glossary of Historical
Linguistics. Edinburgh: Edinburgh University Press, 2007.
Ledyard, 1998: Ledyard G.R. The Korean Language Reform of 1446.
Seoul: Shingu munhwasa, 1998.
Lee Ki-Moon, 1977: Lee Ki-Moon. The Invention of the Korean Alphabet
// The Korean Alphabet: history and structure. Ed. by Kim-Renauld Young-
key. Honolulu: University of Hawaii Press, 1977.
Lee Kwang-rin, Ch’oe Yong-ho, 1988: Lee Kwang-rin, Ch’oe Yong-ho.
Newspaper Publication in the Late Yi Dynasty // Korean Studies. 1988. Vol.
12.
Lee, 2001: Lee P.H., De Barry W.T. Sources of Korean Traditions: From
Sixteenth to Twentieth Centuries. New York: Columbia University Press, 2001.
Pratt, Rutt, 1999: Pratt K., Rutt R. Korea. A Historical and Cultural
Dictionary. Richmond: Curzon Press, 1999.
Sourcebook of Korean Civilization, 1993: Sourcebook of Korean
Civilization. Vol. 1. Ed. by P.H. Lee. New York: Columbia University Press,
1993.
Sources of Korean Tradition, 2000: Sources of Korean Tradition: From
Early Times through Sixteenth Century Ed. by P.H. Lee, W. De Barry. New
York: Columbia University Press, 2000.

135
ПОГРЕБЕНИЕ МЕОТСКОГО ВСАДНИКА
НА МОГИЛЬНИКЕ ГОРОДИЩА № 2
У ХУТ. ЛЕНИНА1

Н.Ю. Лимберис, И.И. Марченко

Городище № 2 хут. Ленина (Карасунский округ г. Краснодара), рас-


положенное на правой высокой террасе р. Кубань (в настоящее время –
северный берег Краснодарского водохранилища), является известным
памятником меотской археологии, который был открыт в 1979 г. раз-
ведками Северо-Кавказской экспедиции Института археологии СССР
под руководством И.С. Каменецкого. В самом начале 80-х гг. прошлого
века на этом памятнике велись охранно-спасательные раскопки: до-
вольно значительные в разрушающейся части могильника (А.З. Апте-
карев), и небольшие на городище (А.С. Ждановский, В.А. Тарабанов).
Краснодарской экспедицией (И.И. Марченко, Н.Ю. Лимберис) иссле-
довались оборонительные укрепления, которые положили начало из-
учению фортификации меотских городищ (Марченко, Лимберис, 2011,
с. 133–143). В конце 1980-х гг. территория памятника была незаконно
отведена под дачную застройку.
Летом 2010 г. на одном из дачных участков (ул. Приморская, д. 44)
при земляных работах случайно было обнаружено погребение (рис. 1),
исследованное нами. В вырытом строителями котловане на уровне гли-
ны (на глубине 1,9 м от дневной поверхности) было зачищено пятно мо-
гильной ямы, заполненной темно-серым гумусированным суглинком.

1
Исследование выполнено при финансовой поддержке РФФИ и Администрации
Краснодарского края в рамках проекта № 18-49-230007 р_а «Амфорная тара из меотских
некрополей правобережья Кубани IV–I вв. до н.э.».

137
Н.Ю. Лимберис, И.И. Марченко

Рис. 1. Могильник городища № 2 хут. Ленина.


Чертеж погребения на ул. Приморской, 44

138
Погребение меотского всадника

Рис. 2. Могильник городища № 2 хут. Ленина.


1, 2 – амфора № 1; 3, 4 – амфора № 5

139
Н.Ю. Лимберис, И.И. Марченко

Яма широкая, прямоугольная, ориентирована длинной осью по линии


ССЗ–ЮЮВ. ЮЮВ стенка была обрезана при рытье котлована. Сохра-
нившаяся длина – 2,25 м, ширина в средней части – 1,84 м, глубина от
выявленного уровня – 0,33–0,37 м. Вдоль ЮЗ стенки лежал вытянуто на
спине, головой на ЮЮВ, скелет взрослого человека (мужчина). Вдоль
СВ стенки ямы лежал полный скелет лошади без черепа, обрезанного
при рытье котлована. Лошадь была положена на живот, с подогнутыми
ногами. У левой задней ноги лошади находился череп коровы.
В ногах погребенного (в СЗ углу ямы) стояло несколько сосудов: ам-
фора (№ 1, рис. 2, 1, 2), горло и ручки которой были отбиты в древности,
два больших лепных горшка (№ 2, 3, рис. 3, 1–4) и один маленький (№ 4,
рис. 3, 5, 6). Между сосудами и стенкой ямы находились остатки жертвен-
ного мяса: часть грудины овцы и фрагменты локтевой и большой берцовой
кости коровы. Внутри больших лепных горшков были также обнаружены
следы мясной напутственной пищи – фрагменты ребер и костей овцы.
В СВ углу ямы стояла вторая амфора (№ 5, рис. 2, 3, 4). Между ам-
форой и черепом коровы стоял большой сероглиняный кувшин (№  6,
рис. 4, 7, 8). Два сосуда находились у задних ног лошади: еще один серо-
глиняный кувшин, меньших размеров (№ 7, рис. 4, 4, 5), и маленькая леп-
ная миска (№ 8, рис. 4, 1, 2), под которой был расчищен овечий астрагал.
На левой половине груди погребенного, наискосок, перекрывая ле-
вое предплечье, лежал острием на СЗ железный меч (№ 9, рис. 4, 9). На
середине правой большеберцовой кости находились фрагменты желез-
ного втульчатого наконечника стрелы (№ 10). Около правой руки были
расчищены разрубленные на части бедренные кости коровы, берцовые
кости, ребра и позвонки свиньи, среди которых был найден железный
нож (№ 11, рис. 4, 6). У правого коленного сустава лежал овечий астра-
гал (№ 12, рис. 4, 3). Справа от черепа находились, как минимум, два
железных наконечника копий и наконечник дротика (рис. 5, 3–6), вы-
нутые рабочими при обнаружении погребения.
При разборке погребения под нижней челюстью человека были
обнаружены гагатовые бусы. Справа и слева от черепа лежали сере-
бряные височные кольца, причем, правое – разогнутое (рис.  5, 1,  2).
Кольца были найдены и вынуты рабочими, которые из любопытства
частично расчистили череп.
Набор сопровождающего инвентаря предоставляет хорошие возмож-
ности для датировки погребения. Опорную хронологию дают амфоры.

140
Погребение меотского всадника

Амфора № 1 (рис. 2, 1, 2) по отсутствию перехвата на ножке должна


быть отнесена ко второй морфологической группе амфор типа Пепарет-
II – Икос, не так давно выделенных и локализованных исследователя-
ми. Предполагается, что подобная винная тара выпускалась на двух
островах одновременно в пределах середины – третьей четверти IV в.
до н.э. (Монахов, Федосеев, 2013, с. 260). Продукция этих центров про-
изводства массово представлена в меотских памятниках (могильники
Старокорсунского городища № 2, городища Спорное, Прикубанский и
др.). Довольно надежной выглядит датировка погребения 39в могиль-
ника Старокорсунского городища № 2, в котором была найдена амфора
второй морфологической группы. Этот комплекс мы датировали кон-
цом IV в. до н.э., опираясь на хронологию синопской амфоры и черно-
лакового канфара с росписью в стиле «западного склона» (Лимберис,
Марченко, 2005, с. 222–223, рис. 5; Монахов, 1999, 446–447, табл. 194).
По-видимому, нельзя исключить, что поздние образцы амфорной тары
типа Пепарет-II – Икос дотягивают до конца четвертого столетия.
Амфора № 5 (рис. 2, 3, 4) – косская, вероятно серии I-B-1 (судя по
высокой кубаревидной ножке и профилировке грибовидного венца).
Хронология известных амфор этой серии (в основном, происходящих
из меотских памятников Прикубанья) укладывается в широкие рамки
середины – последнего десятилетия IV  в. до н.э., где только верхняя
дата является достаточно твердой (Монахов, 2014, с. 204).
Морфология сероглиняных кувшинов местного производства не от-
личается выраженными хронологическими признаками, кроме, пожа-
луй, изящно изогнутой ручки кувшина № 7, что мы считаем наиболее
характерным для второй – третьей четвертей IV в. до н.э. Полностью
аналогичный сосуд был найден в погребении 335з Старокорсунского
могильника №  2, которое мы датировали третьей четвертью IV  в. до
н.э. по горлу амфоры Менды мелитопольского варианта II-C (Лимбе-
рис, Марченко, 2005, с. 222, 231, рис. 34, 7).
Лепные горшки с загнутым краем (рис. 3) были у меотов правобе-
режья Кубани главным и практически единственным типом кухонных
сосудов на протяжении V–I вв. до н.э. Прием оформления горловины
широким налепным «воротничком», появившийся еще в протомеот-
ское время, спорадически отмечается на горшках в VI–IV  в. до н.э.,
но в более поздний период не встречается (Лимберис, Марченко, 2005,
с. 240; Лимберис, Марченко, 2012, с. 36).

141
Н.Ю. Лимберис, И.И. Марченко

Рис. 3 . Могильник городища № 2 хут. Ленина. 1, 2 – лепной горшок


№ 2; 3, 4 – лепной горшок № 3; 5, 6 – лепной горшок № 4

142
Погребение меотского всадника

Рис. 4. Могильник городища № 2 хут. Ленина.


1, 2 – миска лепная № 8; 3 – альчик; 4, 5 – кувшин с/г № 7; 6 – нож
железный; 7, 8 – кувшин с/г № 6; 9 – меч

143
Н.Ю. Лимберис, И.И. Марченко

Лепная миска (рис. 4, 1, 2) относится к «сквозному» типу, появив-


шемуся еще в раннемеотский период. Эта форма с загнутым остро-
реберным бортиком, продолжившаяся в сероглиняной керамике, прак-
тически не менялась на протяжении всего времени существования
меотской культуры (Лимберис, Марченко, 2005, с.  233; Лимберис,
Марченко, 2012, с. 45). Технология изготовления миски имеет особен-
ности, отличающие ее от других лепных сосудов домашнего производ-
ства: в первую очередь, это кольцевой поддон, а также состав глины,
характерный для сероглиняных сосудов, сделанных на быстром гон-
чарном круге, и высокотемпературный обжиг.
Из погребения происходит также лепная курильница (рис. 5, 7, 8),
разрушенная при рытье котлована. По нашей типологии сосуд принад-
лежит к типу I (с округлым туловом), подтипу IБ (небольшого диаме-
тра), варианту 1а (край загнут, стенки с каннелюрами). Эта форма была
обычной для IV в. до н.э. и, судя по известным комплексам с амфорной
тарой, существовала до начала III  в. до н.э. Экземпляры небольшого
размера, вероятно, получают распространение ближе к последней тре-
ти этого периода (Лимберис, Марченко, 2005, с. 241; Лимберис, Мар-
ченко, 2006, с. 135, 137–139).
Кроме глиняных сосудов, в погребении присутствовало оружие.
Меч (рис. 4, 9) синдо-меотского облика – типа I-Б-2 (с прямой руко-
яткой и брусковидным навершием, основание клинка срезано под пря-
мым углом к рукояти, клинок треугольный, пропорционально узкий)
по нашей классификации меотских мечей. Однотипные мечи были
найдены на могильнике Старокорсунского городища № 2 в комплексах
с амфорами (погребения 2в, 44в, 93в), хронология которых определя-
ется в пределах середины – третьей четверти IV – начала III в. до н.э.
(Лимберис, Марченко, 2005, с. 221, 223–224, рис. 3, 6, 14).
Целый железный наконечник копья (рис. 5, 3) с удлиненным листо-
видным пером и короткой втулкой (отдел II, тип 3, подтип I, вариант 1 по
нашей классификации) представляет собой тип, впервые встреченный в
погребении IV в. до н.э. До этого в меотских памятниках нам были из-
вестны лишь экземпляры I в. н.э. (Лимберис, Марченко, 2006а, с. 160).
У железного наконечника дротика из погребения утрачено перо
(рис. 5, 4). Дротики являются очень редким видом метательного ору-
жия для IV в. до н.э. Наконечники дротиков ранних типов повторяют
листовидную форму пера легких метательных копий, от которых они,

144
Погребение меотского всадника

Рис. 5. Могильник городища № 2 хут. Ленина.


Чертеж погребения на ул. Приморской, 44.
1 – бронзовый браслет; 2 – бронзовое височное кольцо; 3–6 –
наконечники копий; 7, 8 – лепная курильница

145
Н.Ю. Лимберис, И.И. Марченко

вероятно, и произошли. Подобные наконечники известны в нескольких


погребениях меотских могильников городища Спорное, Елизаветин-
ского № 2, а также из Прикубанского могильника, где были встречены
единичные экземпляры этого вида метательного оружия, входящие в
наборы наконечников копий. Эти находки происходят из комплексов,
датируемых по амфорной таре второй четвертью – серединой IV в. до
н.э. Ранее этого времени железные наконечники дротиков в комплекте
вооружения меотских воинов пока не зафиксированы (Лимберис, Мар-
ченко, 2012а, с. 411–413).
Присутствие в комплексе украшений обычно как для женских, так
и для мужских меотских погребений. Бусы гагатовые представлены
типами 26 и 65 по Е.М. Алексеевой, которые в античных памятниках
Северного Причерноморья характерны для III в. до н.э. (Алексеева,
1978, с. 13–14, 17). Хронология данного погребения и других, хорошо
документированных меотских комплексов, позволяет распространить
бытование гагатовых бус этих типов на IV в. до н.э.
Спиралевидные подвески (или височные кольца) с концами в виде
4-гранных пирамидок – весьма популярный в V–IV вв. до н.э. вид укра-
шений, характерный для памятников раннего железного века в Северном
Причерноморье (Петренко, 1978, с. 35, табл. 22; Тарасова, 2015, с. 517–
519, рис. 2). В меотских могильниках такие кольца массово распростра-
нились в IV в. до н.э. В погребении с хут. Ленина встречено серебряное
спиралевидное кольцо с окончаниями в виде пирамидок, вершины ко-
торых оканчиваются столбиками из четырех маленьких шариков, а у
основания пирамидок проточены кольцевые ободки (рис. 5, 2). Около
100 экз. височных колец этого типа было найдено в Прикубанском мо-
гильнике, из них более 50 – в погребениях с амфорной тарой второй –
третьей четверти IV в. до н.э. Второе кольцо – разогнутое, концы об-
ломаны (рис. 5, 1), возможно, принадлежало этому же типу.
Таким образом, весь погребальный инвентарь характерен для IV в.
до н.э. Благодаря амфорам, мы имеем узкую дату, вряд ли выходящую
за рамки середины – третьей четверти IV в. до н.э. Стандартный, но,
в то же время, довольно разнообразный по составу и многочисленный
инвентарь, и обряд погребения в целом, позволяют отнести этот ком-
плекс к разряду «элитных» захоронений меотских всадников, несмо-
тря на отсутствие конской упряжи (скорее всего, удила и псалии были
уничтожены при рытье котлована вместе с черепом лошади).

146
Погребение меотского всадника

Литература

Алексеева, 1978: Алексеева Е.М. Античные бусы Северного При-


черноморья // Археология СССР. САИ. Вып. Г-12. М., 1978.
Лимберис, Марченко, 2005: Лимберис Н.Ю., Марченко И.И. Хронология
керамических комплексов с античными импортами из раскопок меотских
могильников правобережья Кубани // МИАК. Вып. 5. Краснодар, 2005.
Лимберис, Марченко, 2006: Лимберис Н.Ю., Марченко И.И. Типо-
логия и хронология курильниц из меотских могильников Прикубанья
// МИАК. Вып. 6. Краснодар, 2006.
Лимберис, Марченко, 2006а: Лимберис Н.Ю., Марченко И.И. Типо-
логия и хронология меотских железных наконечников копий из памят-
ников правобережья Кубани // МИАК. Вып. 6. Краснодар, 2006.
Марченко, Лимберис, 2011: Марченко И.И., Лимберис Н.Ю. Обо-
ронительные сооружения меотских городищ хут.  Ленина №  2 и Ста-
рокорсунского №  2 // Греческие и варварские памятники Северного
Причерноморья. Опыт методики российских и украинских полевых
исследований. М., 2011.
Лимберис, Марченко, 2012: Лимберис Н.Ю., Марченко И.И. Меот-
ские древности VI–V вв. до н.э. (по материалам грунтовых могильни-
ков правобережья Кубани). Краснодар, 2012.
Лимберис, Марченко, 2012а: Лимберис Н.Ю., Марченко И.И. Ме-
отские дротики // Золото, конь и человек. Сборник статей к 60-летию
А.В. Симоненко. Киев, 2012.
Монахов, 1999: Монахов С.Ю. Греческие амфоры в Причерноморье.
Комплексы керамической тары. Саратов, 1999.
Монахов, 2014: Монахов С.Ю. Косские и псевдокосские амфоры и
клейма // Stratum plus. Археология и культурная антропология. № 3. 2014.
Монахов, Федосеев, 2013: Монахов С.Ю., Федосеев Н.Ф. Заметки по
локализации керамической тары. IV: амфоры Икоса // АМА. Вып. 16.
Саратов, 2013.
Петренко, 1978: Петренко В.Г. Украшения Скифии VI–V вв. до н.э.
// САИ. Вып. Д4-5. М., 1978.
Тарасова, 2005: Тарасова Н.В. Об одной группе височных подвесок
раннего железного века из Северного Причерноморья // Древности Ев-
разии от ранней бронзы до раннего средневековья. Памяти В.С. Оль-
ховского. М., 2005.

147
Н.Ю. Лимберис, И.И. Марченко

Сокращения

АМА – Античный мир и археология.


МИАК – Материалы и исследования по археологии Кубани.
САИ – Свод археологических источников.

148
СУДЬБА УЧЕНОГО В ПЕРЕЛОМНУЮ ЭПОХУ
(Материалы к биографии профессора
Н.А. Захарова)

А.Н. Ткачев, А.М. Ждановский

Время действия – первые четыре десятилетия XX века.


Место действия: Россия: Санкт-Петербург (Ленинград) – Екатери-
нодар (Краснодар)
Действующие лица и субъекты:
Н.А. Захаров, профессор; РСФСР, органы власти; ВУЗы России и
СССР.
Словарь понятий и терминов.
Переломная эпоха – период в истории России, охватывающий первые
четыре десятилетия XX века. Время колоссальных потрясений в судьбах
России, ее населения (независимо от социального положения), а также
всего мира (без преувеличения). Начало положили события первой рус-
ской революции, приведшие к существенным сдвигам в политической си-
стеме российского государства (зарождение парламентаризма – один из
них), подтолкнувшие Российскую империю к участию в I мировой войне.
Затем события 1917–1920 гг. получившие новое наименование – Великая
Русская революция. Потом следуют трудные, не менее трагические, годы
становления нового Советского государства, насыщенные как созидатель-
ными действиями нового государства и его граждан, так и трагическими
страницами (главами), включившими террор и гибель миллионов людей.
Рубежом переломной эпохи, в рамках предлагаемого текста, становится
Вторая Мировая война, эпоха трагических событий мирового масштаба.
Последняя выходит за рамки периода, который интересует авторов.

149
А.Н. Ткачев, А.М. Ждановский

Вузы России и СССР имею-


щие отношения к событиям и
людям переломной эпохи. В пер-
вую очередь Кубанский государ-
ственный университет, который
в 2020 году отметит 100-летний
юбилей.
Захаров Николай Алексее-
вич, профессор. Главный субъ-
ект публикации. Его жизнь и
судьба, как в зеркале (просим
прощения за банальную ме-
тафору) отразили (перенесли)
все особенности переломной
эпохи и завершились трагиче-
ски – расстрелом. Но в историю
Кубанского государственного
университета и, особенно, в ку-
банскую археологию вклад его Н.А. Захаров, фото 1930-х гг.
оказался значительным. И до сих пор не оцененным достойно.
В этой статье мы намерены восстановить справедливость.
Что нам удалось установить из жизни и научной биографии
Н.А. Захарова? В предлагаемом ниже биографическом очерке есть от-
веты на вопрос – чем он привлек наше внимание.
Николай Алексеевич Захаров родился 135 лет назад, 29 июня 1883 г.,
в селе (имении) Александровско-Дубровском г. Лесная дача Серафимович-
ского района Нижне-Волжского края (ныне – Волгоградской области). Выс-
шее образование получил в Санкт-Петербургском университете, где под
руководством известного историка, профессора кафедры русской истории
С.Ф. Платонова занимался разработкой научной темы о русском местном
и центральном управлении в XVI–XVII вв. (ГАКК, ф. Р–365–1–941–51).
Одновременно с учебой в университете, Н.А. Захаров занимался из-
учением археологии в Санкт-Петербургском археологическом инсти-
туте (это обстоятельство сыграло огромную роль в дальнейшей жизни
Н.А.  Захарова на Кубани). Необходимо отметить, что в начале XX в.
большая часть преподавателей археологического института были вы-
пускниками или преподавателями Санкт-Петербургского университета,

150
Судьба ученого в переломную эпоху

а студенты различных факультетов университета в те годы «в большом


числе наполняли аудитории института, находя здесь авторитетное ру-
ководство в деле изучения и охранения русских древностей» (Тихонов,
2003, с.  138). Прослушав двухгодичный курс, Н.А.  Захаров окончил
Санкт-Петербургский археологический институт в 1904  г. (ГАКК,
ф. Р–365–1–941–51, 54; Памятная книжка.., 1911, с. 90).
Для завершения высшего образования Н.А. Захаров был команди-
рован в Западную Европу, где изучал юридические и социальные на-
уки в различных университетах, в том числе в Гейдельберге (ГАКК,
ф. Р–365–1–941–51). Был допущен к магистерскому экзамену в Ново-
российском университете (Одесса) (ГАКК, ф. Р–365–1–941–54).
Интересуясь историей взаимоотношений России со странами Вос-
тока, Н.А. Захаров для изучения восточных языков поступает в Прак-
тическую Восточную академию в Санкт-Петербурге, которая готовила
кадры для дипломатической и консульской службы в восточных стра-
нах. С 1910 г. Н.А. Захаров работает на персидском отделении акаде-
мии и читает лекции по международному праву. Тогда же состоялась
его поездка в Персию (Васильев, 2011, с. 248).
До революции вышло несколько его монографий. Рассмотрению во-
просов международных отношений в средиземноморском регионе по-
священа книга «Наше стремление к Босфору и Дарданеллам» (Захаров,
1916). В 1917  г. опубликован «Курс общего международного права»
(Захаров, 1917), который справедливо признали лучшим и наиболее
объемным трудом на русском языке в области международного права
после классического труда Ф.Ф. Мартенса (ГАКК, ф. Р–365–1–941–51).
Помимо международного права, Н.А. Захаров работал также и в об-
ласти изучения государственного права. В 1912 г. в Новочеркасске вы-
ходит его книга «Система русской государственной власти». Интересна
его точка зрения на систему разделения властей. Выступая против схе-
матичной теории Монтескье о разделении властей на три ветви и без-
думного следования западноевропейским правовым учениям, Н.А. За-
харов выделял четыре вида власти в государстве: судебную власть,
власть законодательную, власть управления и власть самодержавную.

«Трудно установить, в силу каких условий происходит это неже-


лание скроить перчатку юридических концепций по русской руке,
вероятнее всего, в силу психологических условий поклонения перед

151
А.Н. Ткачев, А.М. Ждановский

Титульный лист монографии Н.А. Захарова, 1912г.

152
Судьба ученого в переломную эпоху

внешней стороной Запада, полнейшего обособления науки от реаль-


ной жизни и пассивности нашей натуры, но во всяком случае как
с кафедры, так и в литературе мы все время слышим о правовом
строе Запада и весьма мало – об общих началах нашего государ-
ственного строя… Прежде чем изучать мировые идеи, надо озна-
комиться со своими местными, а это игнорируется нашими юри-
стами» (Захаров, 1912, с. 6).

Известны его исследования в области государственного права не


только русского, но и западноевропейского. Им выполнены переводы
с комментариями двух классических трудов профессора Оксфордско-
го университета У.Р. Энсона: «Английский Парламент» и «Английская
Корона». Незадолго до революции, Н.А.  Захаровым была написана
книга, предназначенная для магистерской диссертации: «Международ-
ная борьба с торгом женщинами». Однако в условиях военного време-
ни, рукопись при пересылке была утеряна (ГАКК, ф. Р–365–1–941–51).
Из анкетных данных ученого известно, что в период I мировой во-
йны он читал лекции в Петроградском высшем институте народного
хозяйства. До переезда в конце 1917 г. на Кубань, Н.А. Захаров какое-то
время жил в Закавказье, а Октябрь 1917 застал Н.А. Захарова в Тифли-
се (АУФСБКК, № П58528, л. 14). До революции Николай Алексеевич
также жил в г. Эрзеруме, где закончил рукопись и подготовил к печати
«Курс общего международного права». Не последнюю роль в его пре-
бывании на Кавказе, видимо, сыграло его знание восточных языков и
работа на персидском отделении Практической Восточной академии.
В 1915–1916  гг. на Кавказском фронте и в частности на территории
Персии вела активные действия русская армия.
С 1917  г. судьба Н.А. Захарова неразрывно связана с Кубанью.
Однако только в 1919 г. (за два с половиной года пребывания на Ку-
бани трижды болел тифом) он был приглашен ректором Кубанского
политехнического института в г. Екатеринодаре С.А. Захаровым на
работу доцентом экономического факультета, а затем занял в инсти-
туте кафедру международного права. Летом 1920  г. факультетской
комиссией Н.А.  Захаров был рекомендован на должность профес-
сора социально-исторического факультета создаваемого Екатери-
нодарского (позже Кубанского) государственного университета. Из
протокола комиссии:

153
А.Н. Ткачев, А.М. Ждановский

«На основании всего изложенного и принимая во внимание про-


должительную педагогическую деятельность Н.А.  Захарова, фа-
культетская комиссия видит в нем серьезного ученого, опытного
преподавателя, умеющего привлекать слушателей и возбуждать
в них интерес к предмету и считает себя в праве рекомендовать
на должность профессора социально-исторического факультета
Екатеринодарского государственного университета по циклу со-
циальных наук» (ГАКК, ф. Р–365–1–941–51).

5 сентября 1920 г. в Екатеринодаре открылся Кубанский универси-


тет, (Кубанский, 2010). В юбилейном издании, посвященном 90-летию
университета, Н.А. Захаров упоминается в числе профессоров на сен-
тябрь 1920 г. На стр. 23 Захаров Н.А. значится как заведующий кафе-
дрой истории политических наук на социально-историческом факуль-
тете (Кубанский, 2010, с.  22–23). В действительности – заведующий
кафедрой «политических отношений», как показывают архивные дан-
ные (ГАКК, ф. Р–365–1–941–50).
Интересен преподавательский состав факультета. Кафедру славян-
ской палеографии возглавил ректор университета, выпускник Москов-
ского археологического института, профессор Н.А.  Маркс. Кафедрой
русской истории заведовал декан социально-исторического факульте-
та профессор М.В.  Клочков. Секретарем факультета был выпускник
Санкт-Петербургского университета и Археологического института
Б.М. Городецкий. Кафедрой социологии и общественной экономии за-
ведовал профессор Б.В. Аргунов. На этой же кафедре преподавал про-
фессор В.Ф. Динзе, ученик А.С. Лаппо-Данилевского. Заведующим ка-
федрой истории русской литературы был профессор, член Российской
Академии наук А.В. Багрий. Курс древнего мира и истории первобытной
культуры читал профессор, заведующий кафедрой всеобщей истории
Б.А. Леман, известный также своими трудами по ассирологии и иссле-
дованием текстов египетских пирамид. Английский язык преподавал
будущий известный писатель С.Я.  Маршак. Кафедрой археологии за-
ведовал выпускник Санкт-Петербургского археологического института,
профессор В.А.  Пархоменко. Преподавателем украинского языка был
М.А. Садиленко, также выпускник Санкт-Петербургского археологиче-
ского института. Кафедрой политической экономии заведовал профес-
сор А.А.  Соколов. На факультете также было политико-юридическое

154
Судьба ученого в переломную эпоху

отделение, заведовал которым профессор общего учения о праве и госу-


дарстве Н.М. Тоцкий (ГАКК, ф. Р–365–1–941–1–92).
В юбилейном издании о Кубанском государственном университете
отмечается важная особенность:

«Осенью 1920 г. Краснодар (в тот момент еще Екатеринодар –


А.Т., А.Ж.) был очень богат квалифицированными научными силами,
которые сосредоточились тогда в Политехническом институте и
Кубанском университете. Вот почему вновь открытому педагогиче-
скому институту (ИНО: Институт народного образования – А.Т.,
А.Ж.) с самого начала сравнительно легко удалось набрать необ-
ходимое количество научных работников» (Кубанский, 2010, с. 47).

Первое время Н.А. Захаров, как и многие преподаватели (в частно-


сти В.А. Пархоменко) проживал по ул. Гоголевская, 69 – здании быв-
шей гостиницы «Метрополь», превращенном в общежитие профессор-
ско-преподавательского состава университета.
Однако финансовый кризис и разруха привели к упразднению мно-
гих вузов, в том числе и Кубанского университета. Часть преподавате-
лей и студенты социально-исторического факультета перешли в Кубан-
ский институт народного образования Наркомпроса, который в 1921 г.
был преобразован в Высший педагогический институт, а в 1922 г. пере-
именован в Кубанский государственный педагогический институт (его
история, в том числе преобразование в КГПИ, изложена в юбилейном
сборнике (Кубанский, 2010, с.  47–57). На гуманитарном факультете
пединститута было организовано словесно-историческое отделение
(Бенкен, 1922, с.  113). Профессор Н.А.  Захаров работал на кафедре
истории и археологии. Николай Алексеевич, по словам современни-
ков, был прекрасным лектором, любимцем студентов. Первый выпуск
пединститута состоялся в 1923 г. На словесно-историческом отделении
было выпущено четыре словесника и три учителя истории. Среди них
М.В. Покровский, ставший впоследствии учителем истории и органи-
затором археологического кружка в Краснодарской школе № 8, иссле-
дователем многих памятников археологии Прикубанья.
Общий вывод из вышеизложенного: до появления на Кубани и
работы в вузах Краснодара, научные и преподавательские интересы
Н.А. Захарова были сосредоточены в области государственного и

155
А.Н. Ткачев, А.М. Ждановский

международного права. Здесь он добился очевидных успехов, зареко-


мендовав себя как крупный и признанный специалист.
Захаров Н.А. – археолог. Археологическое образование, полу-
ченное Н.А.  Захаровым в Санкт-Петербургском археологическом ин-
ституте, во-первых, помогло справиться с трудностями тогдашней
жизни и найти другую область применения своих научных навыков
и способностей, определив иные научные интересы ученого. Можно
предположить, что смена научного направления была скорее мерой
вынужденной. В Советской России прежние научные исследования
Н.А.  Захарова в то время вряд ли пользовались спросом. Более того,
они играли компрометирующую роль, что скажется позже. В то же вре-
мя это был период общего подъема краеведения в 1920-е гг., названный
«золотым десятилетием краеведения».
При Кубанском педагогическом институте в ноябре 1924 г. было обра-
зовано Литературно-историческое и этнологическое научное общество
(ЛИЭТО). Н.А.  Захаров был одним из активных его членов. Именно в
рамках деятельности ЛИЭТО стали проводиться первые археологиче-
ские исследования Кубани после революции. Члены секции археологии
ЛИЭТО (Н.А. Захаров, А.Ф. Лещенко и М.В. Покровский) с 1925 г. на-
чинают систематическое изучение кубанских городищ (в этом году пока
в формате экскурсий и осмотров). В 1926 г. Н.А. Захаров первым из мест-
ных ученых получил открытый лист на археологические работы и являл-
ся единственным в этом году держателем листа (Захаров, 1927, с. 114).
Список памятников, на которых Н.А. Захаров проводил исследо-
вания довольно внушителен. Среди них хорошо сейчас известные:
Краснобатарейное городище, Елизаветинское городище, Горгиппия,
Раевское городище, городище на Дубинке, городище «Сад Тротне-
ра», городище «Панский Кут», городища в станицах Пашковской,
Старокорсунской, Усть-Лабинской, Тбилисской, Некрасовской и Но-
во-Джерелиевской.
Не повторяясь в описании исследований данных памятников, тем
более, что история их изучения рассматривалась ранее (Ждановский,
1994, с. 9–12, Каменецкий, с. 130–132, Ткачев, 2015, с. 265–273), оста-
новимся лишь на одном примере – Городище КРЭС. Тем более, что
именно благодаря усилиям местных энтузиастов под руководством
Н.А. Захарова, мы сегодня обладаем немногочисленной сохранившей-
ся информацией об этом меотском городище.

156
Судьба ученого в переломную эпоху

Находки с городища КРЭС в экспозиции


Кубанского научного музея, 1927 г. (НА КГИАМЗ. № НА-17)

Первоначально городище именовалось как «городище около паро-


ма» или «городище у переправы». Впервые оно упоминается в статье
Н.А. Захарова в числе обследованных в 1926 г. городищ (Захаров, 1927,
с.  115) Осенью 1927  г. в Краснодаре, началось строительство район-
ной электростанции (КРЭС-1), на участке бывшего Казачьего поста, в
районе нынешней ул. Ставропольской, 2. Закладка первого камня была
приурочена к 10-летнему юбилею Октября. Стройка началась как раз
на территории «городища у парома». В дальнейшем памятник получил
название «Городище «К.Р.Э.С.». Выбор площадки для строительства
именно в этом месте, на надпойменной террасе р. Кубань, объясняется
тем, что первоначально проект электростанции предусматривал строи-
тельство гидроэлектростанции с использованием энергии р. Кубани. В
дальнейшем стали строить тепловую станцию, работавшую на мазуте.
Но площадку под строительство переносить не стали, учитывая бли-
зость важных промышленных объектов и железнодорожного узла.
Работа по спасению и фиксации находок при производстве земля-
ных работ проходила, наверное, максимально возможными силами, ка-
кие можно было организовать в то время и в тех условиях. Профессор

157
А.Н. Ткачев, А.М. Ждановский

Н.А.  Захаров осуществлял общее руководство. Постоянное наблюде-


ние на строительной площадке организовали ученики школы № 8 из
археологического кружка под руководством М.В.  Покровского и осо-
бенно Н.В.  Анфимов и Д.Н.  Хайтович (Захаров, 1928, с.  4). К работе
на городище подключились студенты кружка истории материальной
культуры Кубанского пединститута, среди которых была Ю.С. Крушкол
(ставшая одним из ведущих специалистов по истории античного мира на
территории СССР), Т.А. Марточкина, А.Н. Прохорова и др. Большую по-
мощь в работе оказали инженеры и рабочие строящейся КРЭС, отбирав-
шие даже самые мелкие фрагменты керамики, попадавшиеся в земле.
Такая мобилизация сил позволила не только вести наблюдения и сбор
материала, но и делать обмеры, съемки, зарисовки, фотографирование
и систематизацию собранного материала. Находки передавались непо-
средственно заведующему Кубанским научным музеем А.Ф.  Лещенко.
За консультациями обращались к научным работникам местных вузов
по вопросам, связанным с почвоведением, анатомией животных и др.
Работы на городище велись вручную, земля вывозилась на телегах.
Отвесные стенки котлованов тщательно зачищались, оставлялись вы-
сокие «туры» для измерения вынутого грунта, в которых прослеживал-
ся культурный слой. Н.А. Захаровым было сделано подробное описа-
ние стратиграфии разрезов и культурного слоя городища, состоявшего
из золы с изредка встречающимися кусочками углей и фрагментами ке-
рамики. Наибольшая толщина культурного слоя достигала 2,5 м. Стра-
тиграфические зарисовки разрезов, сделанных на глубине до 5 метров,
дали возможность проследить на городище три основных слоя: черно-
зем, культурный слой с ямами и лессовидный суглинок (Захаров, 1928,
с.  6). Работы шли чрезвычайно быстрыми темпами и к весне 1928  г.
площадка под фундамент электростанции была готова. По сообщению
Н.А. Захарова, в ходе строительства котлована под постройку, площа-
дью 20 000 кв.м., было снято около 60000 куб. метров земли, т.е. весь
культурный слой (Захаров, 1928, с. 3).
В публикации Н.А. Захарова, вышедшей в 1928 г., дано подробное
описание памятника, его геоморфологических особенностей, включая
характер грунтов, описан ход земляных работ, приведен анализ архео-
логических находок. Находки на городище состоят в основном их мно-
гочисленных фрагментов керамики разнообразного вида, форм, цвета
и величины. Среди них – ручки, донца и горла амфор разнообразных

158
Судьба ученого в переломную эпоху

Находки с городища КРЭС в экспозиции


Кубанского научного музея, 1927 г. (НА КГИАМЗ. № НА-17)

форм, фрагменты чернолаковой посуды и краснолаковая чашка, лоще-


ная темно-серая посуда с матовым блеском и очень тонкими стенка-
ми (Захаров, 1928, с.  8). Также на городище был найден совершенно
целый пифос и несколько целых амфор (Крушкол, 1930, с.  19). Было
также собрано свыше 100 глиняных плиток с вдавленными или про-
царапанными изображениями. Среди других находок – примитивные
глиняные статуэтки без обозначения рук, обломки каменных плит с ор-
наментом из густо проведенных линий, бронзовые зеркала, подвески,
стрелы, бусы, обломок бронзового перстня с изображением Гермеса (по
аналогии с подобным, найденным в Керчи перстнем, приводится дата –
первая половина IV в. до н.э.). Общее же количество собранных пред-
метов, переданных в Кубанский научный музей, составило около 1800
экземпляров. (Захаров, 1928, с. 7).

159
А.Н. Ткачев, А.М. Ждановский

Н.А. Захаров приводит аналогии собранного на краснодарском го-


родище материала с находками, сделанными В.И. Сизовым в 1889 г. на
городище Ногай Кале близ станицы Раевской. В частности он указы-
вает на полное сходство таких находок, как двуручные сероглиняные
сосуды (канфары), сосудики в виде маленькой амфоры, орнаментиро-
ванные плиты, статуэтки, днища амфор (Захаров, 1928, с.  10).
К сожалению, все находки с городища, хранившиеся в школьном
музее и в педагогическом институте, были утеряны во время оккупа-
ции Краснодара в 1942 г.
Помимо исследования памятников раннего железного века Прику-
банья, в круг научных интересов Н.А. Захарова входили также памят-
ники эпохи бронзы, вопросы истории Боспорского царства, нумизма-
тика, вопросы культурной и этнической принадлежности кубанских
городищ (см. список публикаций Н.А. Захарова в настоящей статье).
Большая часть археологических публикаций Н.А.  Захарова носит
описательно-информационный характер. Но и в них были «изюмин-
ки», свидетельствующие о творческом подходе. Имеется в виду его
идеи о необходимости изучения городищ, керамики, как важном ис-
точнике (реализованные практически). Он один из первых связал ку-
банские городища с меотами.
Есть одна работа, которая могла стать мостиком между его прежни-
ми научными интересами (государственное управление, в том числе) и
интересом к древностям юга России (в том числе, Кубани). В 1930 г. он
издает первую часть задуманного большого труда по истории Боспор-
ского царства («Главнейшие моменты в истории Боспора»).
И здесь происходит типичная для того времени история. В сообщениях
ГАИМК (1931, №  11–12) появляется разгромная рецензия, подписанная
С.А.  Семеновым-Зуссером. В ней Н.А. Захаров был отнесен «к лагерю
буржуазных исследователей, продолжающих совершать свои выпады про-
тив марксистской методологии». Нам представляется, что эта рецензия,
один из факторов, сыгравших роковую роль в судьбе Н.А. Захарова. Ком-
ментарии к этой ситуации, с точки зрения науки, и общая характеристика
деятельности ученого были опубликованы (Ждановский, 1994, с. 10–11)
Согласно пятилетнему плану научно-исследовательской работы Крас-
нодарского пединститута на 1929–1933 гг., Н.А. Захаров планировал про-
ведение архивных работ по изучению истории Боспорского царства с ко-
мандировками в Керчь и Ленинград, обследованию курганов и городищ

160
Судьба ученого в переломную эпоху

Кубани и Черноморского побережья, в частности планировал раскопки


кургана близ станицы Батуринской (Пятилетний план, 1930, с. 285).
Однако этим планам по большей части не суждено было реализоваться.
По выражению А.А. Формозова «террор сопутствовал всей истории
советской археологии» (Формозов, 2006). В этой работе А.А. Формо-
зова, а также в фундаментальном труде Л.С. Клейна (Клейн, 2014), в
статьях целого ряда авторов вырисовывается трагическая картина го-
нений и репрессий против ученых, которые были увлечены изучением
древнего прошлого нашей страны. Через жернова террора тогдашняя
власть «прокрутила» десятки, если не сотни археологов, краеведов,
историков. Многие из них погибли.
Н.А.  Захаров попал в эти «жернова» и лишился в конечном итоге
главного права человека – права на жизнь. В 1930 г. последовал пер-
вый арест Н.А. Захарова. По официальной версии, Кубанским окруж-
ным отделом ОГПУ он был арестован за контрреволюционную дея-
тельность и должностные преступления в период работы в научных
учреждениях Кубани. Освобожден из под стражи в 1931 г. (АУФСБКК,
№ П58528, л. 15). Возможно, этот арест был связан с так называемым
Академическим делом 1929–1930 гг. Это была «первая волна» репрес-
сий против ученых, по своим результатам еще щадящая, так как к смер-
ти приговаривали не всех. К сожалению «вторая волна» уже не щадила
многих, выживших в первой. Эта участь ждала и Н.А. Захарова. В его
публикациях этого периода есть одна особенность: первая часть публи-
каций завершается 1930 годом, вторая, короткая и последняя, охваты-
вает один год – 1937. Вряд ли это случайно. Возможно, после первого
ареста Николай Алексеевич «держал паузу»…
Более того, он покидает Кубань и в середине 1930-х уже работает
заведующим кафедрой в Ленинградском институте пищевой промыш-
ленности (все его последние публикации в центральных – ленинград-
ских и московских изданиях).
К сожалению, волна репрессий, обрушившаяся на страну в эпоху «ве-
ликого перелома» не миновала и других кубанских ученых. А.И. Солже-
ницын утверждал, что Управление НКВД по Краснодарскому краю счи-
талось одним из самых жестоких в СССР. Власть рассматривала Кубань
как очаг контрреволюции. Среди кубанских историков и археологов был
в 1920  г. арестован директор Кубано-Черноморского областного музея
И.Е.  Гладкий, в 1931  г. репрессирован директор Кубанского научного

161
А.Н. Ткачев, А.М. Ждановский

музея А.Ф. Лещенко. 1937 год оказался для Н.А. Захарова не только наи-


более плодотворным (три публикации), но и самым трагичным.
В архиве УФСБ по Краснодарскому краю хранится дело № П58528.
20 июля 1937 г. управлением НКВД по обвинению в причастности к бе-
логвардейской казачьей организации на Кубани и проведении диверси-
онно-шпионской работы Н.А. Захаров был арестован в г. Краснодаре,
где он проживал по ул. Советской, 25, кв. 11.
Не последнюю роль здесь видимо сыграло происхождение Николая
Алексеевича – до революции он состоял в чине камер-юнкера и был
близок к дворянским кругам (АУФСБКК, № П58528, л. 14).
Из протокола допроса следует, что Н.А. Захарова обвинили в том,
что он являлся участником контрреволюционной белогвардейской
организации, возглавлявшейся Российским общевойсковым союзом
(РОВС). В материалах дела фигурируют и другие (якобы) участники
этой организации – профессор Краснодарского пединститута Г.Г. Гри-
гор, библиограф Б.М. Городецкий, заведующий украинским отделением
пединститута М.А. Садиленко, заведующий музеем природы и истории
в г.  Новороссийске Г.Ф.  Чайковский, исследователь памятников архе-
ологии, преподаватель пединститута М.В.  Покровский, руководитель
Кубанского казачьего хора Г.М. Концевич и др. В частности, Н.А. За-
харов якобы проводил подрывную работу в пищевой промышленности,
работая руководителем кафедры Ленинградского института пищевой
промышленности, по заданию германской разведки готовил крупные
диверсионные акты, заключавшиеся в намечаемом заражении бакте-
риями «ботулинос» консервов, заготовленных для РККА на Крымском,
Адыгейском и Темрюкском заводах (АУФСБКК, № П58528, л. 59). По
постановлению «комиссии» НКВД 15 февраля 1938 г. Н.А. Захаров был
приговорен к высшей мере наказания – расстрелу. Погиб 4 марта 1938 г.
в г. Краснодаре. Сведений о месте захоронения Н.А. Захарова нет.
Теперь вряд ли удастся отделить правду от надуманных обвинений
и признаний, которые добывались органами НКВД хорошо известны-
ми способами. Тем не менее, в 1989 г. в соответствии с Указом Пре-
зидиума Верховного Совета СССР «О дополнительных мерах по вос-
становлению справедливости в отношении жертв репрессий, имевших
место в период 30–40-х и начала 50-х годов», Прокуратурой Красно-
дарского края Николай Алексеевич Захаров был полностью реабили-
тирован (АУФСБКК, № П58528, л. 62).

162
Судьба ученого в переломную эпоху

Трагичность судьбы таких людей как Н.А. Захаров заключается еще


и в том, что незаконные обвинения вели и к забвению. Причем забве-
ние осуществлялось не только официальными структурами, но вклю-
чало и научные круги. Страх, сформировавшийся в те годы, рождал
забвение (или внутренний запрет) и в кругах коллег-ученых. В некото-
рых случаях забвение становилось невольным результатом тех лакун,
которые образовались в предшествующие времена.
Вот некоторые обобщения на тему забвения.
Хочется надеяться, что публикация одного из авторов этой статьи
(Ждановский, 1994) положила начало возвращению имени Н.А. Заха-
рова в научный контекст, работы другого автора статьи, вышедшие в
последние годы, закрепили этот процесс, окончательно вывели этого
ученого из забвения (Ткачев, 2014, Ткачев, 2015). Между этими рабо-
тами ситуация складывалась противоречиво.
Так два энциклопедических издания, посвященных, в том числе,
людям, которые внесли свой вклад в изучение истории и краеведения
Кубани (Трёхбратов, 1997; Трёхбратов, 2014) не содержат какой-либо
информации о Н.А. Захарове.
В 1997 г. ученик М.В. Покровского (выпускника КГПИ, соратника
Н.А. Захарова по изучению городищ меотов) В.Н. Черников издал бро-
шюру о своем учителе (Черников, 1997). Очень эмоциональный текст,
демонстрирующий положительное отношение ученика к своему учи-
телю. На стр. 22–23 пишет о работах М.В. Покровского по археологии
Кубани и отзывах о них корифеев советской археологии. Имя Н.А. За-
харова не упоминается.
Н.В. Анфимов в автобиографических записках, опубликованных
в 2010 г., уже после его смерти (Прошлое Кубани, 2010) не упоми-
нает Н.А.  Захарова, когда пишет о раскопках в Краснодаре. Только
М.В. Покровского.
Так называемые «нулевые», то есть период от 2000 г. и по настоящее
время, можно считать прорывом в выводе Н. А Захарова из забвения.
В «Популярной истории археологии» упоминаются работы Захарова в
Краснодаре (Гальперина, Доброва, 2002, с. 242).
Самым значимым в этом процессе оказался 2010 год. Особо вы-
делим, что Кубанский государственный университет, в связи со
своим 90-летием, признает Н.А. Захарова в числе своих профессо-
ров в первый год (1920) своего существования. И даже указывает,

163
А.Н. Ткачев, А.М. Ждановский

что он заведовал кафедрой политических отношений (так что по-


литология в КубГУ скоро может отметить свое 100-летие!) (Кубан-
ский, 2010, с. 22–23).
В книге, посвященной памяти Н.В.  Анфимова, авторы нескольких
материалов упоминают Н.А. Захарова (Прошлое Кубани, 2010, с. 18, 38).
Особое значение, по нашему мнению, имеют упоминания и ссылки
на Н.А.  Захарова в трехтомном труде «Античное наследие Кубани».
Приведем цитату из этого фундаментального и красочного издания:
«В 1920-х годах результаты работ экспедиций Миллера на Усть-
Лабинском могильнике (1925), Захарова (1927) и Покровского (1929)
на Краснодарском городище и могильнике позволили связать эти па-
мятники с меотами». Кроме этого, указано три наименования публи-
каций Н.А. Захарова: о Краснодарском городище, о древнем названии
р. Кубань, о монетах. (Античное наследие Кубани, 2010, с. 538).
Что ценного мы видим в этом факте? Масштаб издания, его содер-
жание, фактически обобщающее более чем столетний период изучения
Юга России; сам факт упоминания в издании такой значимости закре-
пляет имя Захарова Н.А. в археологии; признается роль Захарова Н.А.
в отождествлении прикубанских памятников с меотами.
Авторитетный исследователь меотов И.С. Каменецкий написал об
археологических изысканиях Н.А.  Захарова в своей книге «История
изучения меотов» (Каменецкий, 2011, с. 130–32). Само название кни-
ги вводит Н.А.  Захарова в число исследователей древнего населения
Кубани – меотов.
Думается еще предстоит открыть неизвестные страницы истории ар-
хеологического изучения края. Вклад таких исследователей, как Н.А. За-
харов в становление кубанской археологии после революции значителен
и не оценен еще в полной мере. Тем не менее, имеющиеся данные позво-
ляют начать работу над обобщающим трудом о первооткрывателях кубан-
ских древностей, поглощенных волной репрессий сталинского режима.

Список опубликованных работ Н.А. Захарова

Монографии:
Система русской государственной власти. Юридическое исследова-
ние. Новочеркасск, 1912. 324 с.; М., 2002
Курс общего международного права. Пг., 1917. 448 с.

164
Судьба ученого в переломную эпоху

Система русской государственной власти (Пути русского имперско-


го сознания). М., 2002. 400 с.

Статьи:
Наше стремление к Босфору и Дарданеллам и противодействие ему
западноевропейских держав: Доклад, читанный в Петроградском клу-
бе Общественных деятелей 23 января 1915  г. / Н.А.  Захаров, лектор
Практической Восточной Академии. Пг., 1916. 30 с.
Первые шаги изучения Кубанских городищ// Труды СКАНИИ,
№  26. Сборник статей по экономике и культуре. Вып.  1. Краснодар,
1927. С. 107–119.
Керченская археологическая конференция 1926  г. // Труды СКА-
НИИ, № 26. Сборник статей по экономике и культуре. Вып. 1. Красно-
дар, 1927. С. 119–124.
Первые шаги систематического изучения городищ северо-западно-
го Кавказа (Доклад) // Вторая конференция археологов СССР в Херсо-
несе 10–13 сентября 1927 г. Севастополь, 1927. С. 57–58.
Общий обзор обследования и работ на городище в г. Краснодаре //
Записки Северо-Кавказского краевого общества археологии, истории и
этнографии. Кн. 1 (т. 3). Вып. 3–4. Ростов-на-Дону, 1928.
Краснодарское городище (общий обзор обследования и работ на
нем) // Материалы по археологии Юго-Востока России. Ростов-на-
Дону, 1928. С. 1–10.
Одна из очередных задач археологии на Северном Кавказе (к вопро-
су об изучении древней керамики) // Краеведение на Северном Кавка-
зе, № 1–2, 1928. С. 84–86.
Вновь найденная каменная плита со знаком, из района кубанских пла-
вень // Записки Северо-Кавказского краевого общества археологии, исто-
рии и этнографии. Кн. 1 (т. 3). Вып. 5–6. Ростов-на-Дону, 1929. С. 9–20.
Рештки хеттськоi культури в Малiй Азii // Схiднiй свiт. № 3(9). 1929.
С. 221–223
Археологические обследования на Северо-Западном Кавказе // Но-
вый Восток (журнал научной ассоциации востоковедения). Кн. 26–27.
М., 1929. C. 427–429.
Древнее наименование реки Кубани // Известия Государственного
русского географического общества. Т. LXII. Вып. 1. 1930. C. 55–72.
Главнейшие моменты в истории Боспора // Труды Кубанского

165
А.Н. Ткачев, А.М. Ждановский

педагогического института. Т. I (IV). Краснодар, 1930. С. 163–187.


Пограничное укрепление Боспорского государства на Север-
ном Кавказе и Краснобатарейное городище // Советская археология.
Вып. II. 1937. С. 229–230.
Вопрос о монетах «неизвестного народа» // Вестник Древней Исто-
рии. № 1. 1937. С. 262–268.
Погребение мегалитического типа из предгорных районов Северно-
го Кавказа // Советская археология. Вып. III. 1937. С. 227–228.
Рецензии на работы Н.А. Захарова:
Дьячков-Тарасов А.Н. Рец. на: Захаров Н.А. Первые шаги изучения
Кубанских городищ. Сборник статей по экономике и культуре. Вып. 1.
Краснодар, 1927. С.  107–119 // Записки Северо-Кавказского краевого
Горского НИИ. Ч. 1. 1928. С. 260–261
Семенов-Зуссер С.А. Рец. на кн.: Захаров Н.А. Главнейшие момен-
ты в истории Боспора // Сообщения ГАИМК. № 11–12. 1931. С. 67–70.
Отчеты об археологических исследованиях
Захаров Н.А. Отчет о раскопках на Северо-Западном Кавказе // Ар-
хив ДИИМК, ф. 2, оп. 1, д. 210. 1927.
Захаров Н.А. Раскопки на Северо-Западном Кавказе // Архив ИИМК,
ф. 2, оп. 1, д. 215. 1929.
Захаров  Н.А. Отчет о раскопках на Северном Кавказе в 1929  г. //
Архив ИИМК, ф. 2, оп. 1, д. 169. 1930.
Захаров Н.А. Отчет о работах на Северном Кавказе в 1935 г. // Архив
ИИМК, ф. 2, оп. 1, д. 90. 1935.

Источники и литература

Античное наследие Кубани, 2010: Античное наследие Кубани / Отв.


ред. акад. Г.М. Бонгард-Левин, В.Д. Кузнецов. Т. III. М., 2010.
АУФСБКК, № П58528: Архив Управления ФСБ по Краснодарскому
краю. № П58528 Уголовное дело Н.А. Захарова.
Бенкен, 1922: Бенкен А.Ф. Два года жизни Кубанского государственного
педагогического института // Известия ОЛИКО. Вып. 7, Краснодар, 1922.
Васильев, 2011: Васильев А.А. История русской консервативной
правовой мысли (VII–XX вв.). Барнаул, 2011
Гальперина, Доброва, 2002: Гальперина Г.А., Доброва Е.В. Попу-
лярная история археологии. М.: Вече, 2002.

166
Судьба ученого в переломную эпоху

ГАКК, ф.  Р–365–1–941: Государственный архив Краснодарского


края. Р–365, оп. 1, д. 941. Преподавательский состав общественного
факультета Кубанского государственного университета, 1921 г.
Ждановский, 1994: Ждановский А.М. Основные этапы изучения древ-
ней и средневековой истории Северо-Западного Кавказа в советское время
// Проблемы историографии и истории Кубани. Краснодар: КубГУ, 1994.
Захаров, 1912: Захаров Н.А. Система русской государственной вла-
сти. Юридическое исследование. Новочеркасск, 1912.
Захаров, 1916: Захаров Н.А. Наше стремление к Босфору и Дарда-
неллам и противодействие ему западноевропейских держав. Пг., 1916.
Захаров, 1917: Захаров Н.А. Курс общего международного права.
Пг., 1917.
Захаров, 1927: Захаров Н.А. Первые шаги изучения Кубанских горо-
дищ// Труды СКАНИИ. № 26. Сборник статей по экономике и культу-
ре. Вып. 1. Краснодар, 1927.
Захаров, 1928: Захаров Н.А. Краснодарское городище (общий обзор
обследования и работ на нем) // Материалы по археологии Юго-Вос-
тока России. Ростов-на-Дону, 1928.
Каменецкий, 2011: Каменецкий И.С. История изучения меотов. М., 2011.
Клейн, 2014: Клейн Л.С. История российской археологии: учения, шко-
лы и личности. Т. 2. Археология советской эпохи. СПб.: Евразия, 2014.
Крушкол, 1930: Крушкол Ю.С. Археологические работы на Кубани
и Черноморьи // Наука и техника. 1930. №  8.
Кубанский, 2010: Кубанский государственный университет: 90 лет
в истории образования и науки России / ред. колл.: М.Б. Астапов (гл.
ред.) и др. Краснодар: Периодика Кубани, 2010.
НА КГИАМЗ, № НА-17: Научный архив Краснодарского государ-
ственного историко-археологического музея-заповедника им. Е.Д. Фе-
лицына. № НА-17. Городище КРЭС.
Памятная книжка, 1911: Памятная книжка Императорского ар-
хеологического института в Санкт-Петербурге 1878–1911  гг. / Сост.
П.С. Яковлев. СПб., 1911.
Прошлое Кубани, 2010: Прошлое Кубани. Из наследия Н.В. Анфи-
мова / Составители Е.А.  Хачатурова, А.В.  Пьянков. Краснодар: Пер-
спективы образования, 2010.
Пятилетний план, 1930: Пятилетний план научно-исследователь-
ской работы КПИ на 1929-30–1932-33  учебн.  гг. // Труды Кубанского

167
А.Н. Ткачев, А.М. Ждановский

педагогического института. Т. I (IV). Краснодар, 1930.


Тихонов, 2003: Тихонов И.Л. Археология в Санкт-Петербургском
университете: Историографические очерки. СПб., 2003.
Ткачев, 2014: Ткачев А.Н. Н.А. Захаров: «забытое» имя в кубанской
археологии (к 130-летию со дня рождения) // Археология и этнография
понтийско-кавказского региона. Вып. 2. Краснодар, 2014.
Ткачев, 2015: Ткачев А.Н. Кубанская археология в послереволюци-
онные годы (о деятельности профессора Н.А. Захарова) // V «Анфи-
мовские чтения» по археологии Западного Кавказа. Материалы меж-
дународной археологической конференции (г. Краснодар, 26–28 мая
2015 г.). Краснодар, 2015.
Трёхбратов, 1997: Трёхбратов Б.А. Энциклопедический словарь по
истории Кубани с древнейших времен до октября 1917 года. Красно-
дар, 1997.
Трёхбратов, 2014: Трёхбратов Б.А. Кто есть кто в кубановедении:
библиографический словарь-справочник / Б.А.  Трёхбратов. 2-е изд.,
перераб. и доп. Краснодар: Традиция, 2014.
Формозов, 2006: Формозов А.А. Русские археологи в период тота-
литаризма: историографические очерки / 2-е изд., доп. М.: Знак, 2006.
Черников, 1997: Черников В.Н. Путь историка. Очерк о жизни и де-
ятельности М.В. Покровского. Краснодар, 1997.

Сокращения

АУФСБКК – Архив Управления Федеральной службы безопасности


РФ по Краснодарскому краю.
ГАКК – Государственный архив Краснодарского края.
ИИМК – Институт истории материальной культуры.
ОЛИКО – Общество любителей изучения Кубанской области.

168
АТТРИБУЦИЯ ПРЕДМЕТОВ РАННЕГО
ЖЕЛЕЗНОГО ВЕКА SSS-МЕТОДОМ

В.В. Литвин, С.Н. Петров, П.С. Аветисян, В.Б. Бичаев,


А.А. Бобохян, В.В. Меликян, М.М. Коншин, А.В. Литвин

1. Сырьевые материалы. Ранняя металлургия железа основыва-


лась на сыродутном процессе, первичным продуктом которого явля-
лись крицы. Производство железа металлургическим путем в ранний
период своего развития было тесно связано с наличием в данной кон-
кретной местности трех главных сырьевых ресурсов: 1) леса твердых
пород для получения древесины и выжигания из нее древесного угля,
2) железорудных материалов и 3) флюсов, в основном известняков и
доломитов и других шлакообразователей.
На предмет наличия рудных компонентов нами были предваритель-
но обследованы обширные территории в 6 зонах, (рис. 1), на которых
были археологическими методами открыты наиболее ранние пред-
меты и остатки производств. 1-я Зона – Северное Причерноморье –
Республика Адыгея, пещера Будкова и берега рек Белой, Лакруш и
Куба, левобережье Кубани (Российская Федерация), 2-я Зона – Та-
манский полуостров, Темрюкский район, мыс Железный Рог, карьер
Медведь Гора Краснодарского края (Российская Федерация), 3-я Зона –
Республика Крым, Керченский металлургический комбинат, Камыш-
Бурунское месторождение (Российская Федерация), 4-я Зона – Армян-
ское Нагорье, гора близ города Раздан (Республика Армения), 5-я Зона –
Южное побережье Черного моря, остров Бююк Ода в Мраморном
море, берег Самсун (Республика Турция), 6-я Зона – Восточное по-
бережье Средиземного моря, горы Шуф (Республика Ливан, начало

169
В.В. Литвин, С.Н. Петров, П.С. Аветисян и др.

исследования). Выбор территорий Циркумпонтийского пространства


для исследований не случаен, так как здесь зародилась железодела-
тельная металлургия.

Рис. 1. Географическая карта зон исследования руд и артефактов в


Циркумпонтийском пространстве,
1 – Адыгея, левобережье Кубани, 2 – Таманский полуостров, 3 –
Крым, 4 – Армения, 5 – Турция, 6 – Ливан, начало исследования.

Они являются обнаженным дном океана Тетис, где имелись и сей-


час имеются на клифах и обрывах, а также по местам строительства
древних дорог с производством горного профилирования множествен-
ные железосодержащие выходы в виде орудненных слоев известняка и
мергелей. При незначительном содержании железа эти руды являлись
сырьем для древней металлургии. Эти рудные проявления представ-
ляют собой морские киммерийские оолитовые гетит-хлорит-сидерито-
вые осадки. Для обширного Средиземноморского региона, как и для

170
Аттрибуция предметов раннего железного века SSS-методом

киммерийского бассейна, источником соединений железа явился Укра-


инский кристаллический массив с протерозойскими железорудными
кварцитами и габбро-анортозитовыми интрузиями. Образование тита-
но-железистых россыпей и верхних элювиальных горизонтов обязано
процессу формирования юрско-меловых кор выветривания. Диссоци-
ированные соединения железа взаимодействовали с водами мелковод-
ных водоемов разной минерализации и коллоидными коагулянтами,
что приводило к формированию железистых оолитов. Восстановитель-
ная среда обусловила концентрирование соединений железа в воде и
образование осадков. Накопление последних привело к возникнове-
нию в мелководных водоемах киммерийской трансгрессии значитель-
ных среднеплиоценовых скоплений железа (Литвин др., 2012, с. 72–73;
Литвин и др., 2012а, с. 283–301; Яковлева, 1955; Литвин, Литвин, 2012,
с. 4–14; Литвин, Коншин, Литвин, 2013, с. 119–127; Литвин и др., 2013,
с. 224–235; Литвин, Коншин, Литвин, 2015, с. 123–129). Большое значе-
ние в этих процессах имеют железобактерии эукариоты (Sphaerotilus, а
также рода Leptothrix), некоторые из них используют энергию окисле-
ния Fe2+ до Fe3+ для ассимиляции СО2, осуществляя хемолитоавтотроф-
ный метаболизм. Другие виды производят накопление окислов железа
и марганца на поверхности своих оболочек.
Адсорбция металлов сопровождается концентрированием, при
этом коэффициент накопления по отношению к содержанию в во-
дной среде для железа и марганца может достигать значений 105–106.
Адсорбированное железо Fe2+ подвергается дальнейшему окислению
кислородом среды при рН более 5,5 с образованием не диссоциируе-
мого гидроксида Fe(OH)3.
Окисление марганца по реакции Мn2+→Мn4+ активизируется при
рН более 8,5, а при более низких значениях показателя активности ио-
нов водорода такая реакция возможна с участием ферментов бактерий.
Ионы металлов Fe2+ и Мn2+ могут окисляться с образованием нерас-
творимых окислов и соединений и выпадением в осадок из-за взаимо-
действия с продуктами бактериального метаболизма, например с Н2О2
2Fe2+ + Н2О2 + 2Н+ = 2Fe3+ + 2Н2О (1)
Марганец окисляется перекисью водорода с участием каталазы бак-
терий, осуществляющей пероксидазную функцию (Тодт, 1966), выпол-
няя функцию донора электронов по уравнению
2Мn2+ + 2Н2О2 = МnО2 + 2Н2О (2)

171
В.В. Литвин, С.Н. Петров, П.С. Аветисян и др.

Бактерии, жившие в мелководных водоемах Тетиса и Паратетиса


за миллионы лет своего существования, осадили огромное количе-
ство нерастворимых соединений железа и марганца, ставших рудной
базой первых железоделательных металлургов. В зоне 4 (Армянское
нагорье), где развит вулканизм, имеют место выходы коренных пород,
содержащих магнетит, также применявшийся древними металлургами.

Таблица 1. Распределение значений компонент конфигурационной


энтропии в транспозиции (КЭТ) Cr-Ni рудных материалов
№ проб 1 2 3 4 5 6 7 8

зона 1 1 1 1 2 2 3 3

образец. Х2№51 Х3№52 НГМ1 НК1 ТА1 ТА2 РК1 РК2

ΔSij +0.916 +3.020 -1.098 0.000 -0.510 +1.832 -0.200 +0.405

диапазон 4 5 2 3 3 4 2 3

№ проб 9 10 11 12 13 14 15 16

зона 3 4 4 5 5 5 5 5

образец. КБ1 ГР1 ГР2 БО1 БО4 САМ1 САМ5 САМ8

ΔSij +0.318 -1.386 0.000 +0.693 +0.405 +1.386 +0.693 0.000

диапазон 3 1 3 3 3 4 3 3

В таблице 1 по зоне 4 (Армянское нагорье, см. рис. 1) приведенные


точки 10 и 11 попадают в диапазон распределения 1 и 3 по транспози-
ции Cr-Ni (рис. 2).
Во времена зарождения железоделательных технологий в Циркумпон-
тийском пространстве эти территории были покрыты лесными массива-
ми и недостатка в древесине древние металлурги не имели. На произ-
водство металла уходило огромное количество древесного угля. Древние
металлурги были в основном лесоповальщиками и дровосеками. Боль-
шие пространства оголялись и превращались в лесостепи и степи.

172
Аттрибуция предметов раннего железного века SSS-методом

Рис. 2. Распределение вероятностей КЭТ транспозиции Сr-Ni в


поверхностных железорудных проявлениях, по 1–5 зонам, см. рис. 1.

Что касается доломитов и известняков в качестве флюсов и шлако-


образователей, то эти материалы в большом количестве встречаются
повсеместно в исследуемых регионах.
2. SSS-метод. Во времена первых железоделателей во многих ме-
стах имелись все три основных компонента – руда, лес для выжига-
ния древесного угля и флюсы. Поэтому для получения железа сырье на

173
В.В. Литвин, С.Н. Петров, П.С. Аветисян и др.

большие расстояния не перемещалось. Локализация руд совпадала или


была близка с локализацией металлургического производства, а часто
и с локализацией использования железных предметов и мест погребе-
ния. В металлургическом процессе при температуре 1200–1300°С из
этих компонентов близкородственные железу компоненты переходили
в твердые растворы замещения, образуя характерные для данной гео-
химической провинции металлургические ансамбли. При этом содер-
жание их составляет от 0,000001 до 0,0001 массовых долей.
Важнейшим вопросом исследования явился выбор базовых элемен-
тов (Литвин и др., 2014, с. 128–132; Литвин и др., 2014а, с. 32–46; Лит-
вин, Коншин, Литвин, 2015а, с.  25–33), установление концентраций
которых дает основания для выработки критериев и определения ве-
роятностей принадлежности к металлургической группе. Этот важный
момент характеризует два фактора.
1. С одной стороны требуется наибольшая информативность эле-
ментов по свойствам:
а) идентификационным, по чувствительности и точности обнаружения;
б) надежной различаемости репрезентативных химических, физиче-
ских показателей (коэффициент диффузии, энергия активации окисления).
2. А с другой – по возможности учета конкретных условий добычи
сырья и грунтовых условий археологических объектов, к которым мы
относим:
а) геохимические, гидрологические и другие особенности исследу-
емых местностей;
б) обеспечение отсутствия влияния веществ грунта на результаты
анализа концентраций элементов артефактов.
Кислород, углерод, сера, фосфор и ряд других поэтому не могут
быть приняты в качестве элементов, характеризующих исследуемые
артефакты.
В качестве базовой совокупности приняты следующие 6 элементов:
Ti (атомный номер – 22), V (23), Cr (24), Mn (25), Ni (28), Mo (42).
Этот набор является наиболее репрезентативным для самой ранней ме-
таллургии железа, зародившейся в Циркумпонтийском пространстве.
Он содержит элементы, характерные для большинства предметов,
исследованных нами. Все эти элементы (кроме молибдена), принад-
лежат к четвертому периоду четвертого ряда, все имеют определен-
ную растворимость в железе, поэтому, что очень важно, являются его

174
Аттрибуция предметов раннего железного века SSS-методом

естественными геохимическими спутниками. Они образуют в железе


твердые растворы замещения, и в металлургическом отношении отне-
сены к единой группе А-сплавов. Однако они имеют разные металлур-
гические свойства. Например, никель не образует карбидов как другие
элементы, что сильно влияет на его металлургические свойства. В то
время как марганец и никель образуют открытую область γ-железа в
сплавах, то другие – титан, ванадий, хром, молибден образуют закры-
тую область γ-железа.
При малых концентрациях всех указанных металлов, что имеет место
в артефактах, подвергнутых исследованию, для грунтовых температур
сохраняется область α-железа, которое активно подвергается коррозии.
Как было нами показано ранее (Литвин и др., 2015, с. 112–117; Лит-
вин, 2015, с. 140–144; Литвин и др., 2015а, с. 271–287; Litvin, Konshin,
Litvin, 2016; Литвин и др., 2016, с. 45–2; Литвин и др., 2017, с. 376–381;
Литвин и др., 2017а, с. 62–68), природные сопутствующие элементы,
содержащиеся в рудном материале, сохраняются в исследованных ар-
тефактах. SSS-метод позволяет установить идентификационный ме-
таллургический ансамбль элементов в археологических предметах и
сравнить его с аналогичным ансамблем элементов в местных железо-
рудных материалах (см. рис. 3а). При этом вариационное исследование
функционала состояния на экстремумы позволяет установить метал-
лургическую общность отдельных групп предметов.
По сравнению вариационной картины распределения транспозиций
элементов, входящих в состав веществ артефактов, с транспозициями
элементов руд оценивается вероятность соответствия.
Затруднения металлургической идентификации могут вызывать ге-
теролокальные кузнечные дериваты, представляющие собой предме-
ты, скованные из металла местных и импортных или трофейных изде-
лий. В дальнейших исследованиях при больших выборках, их можно
будет выявлять. Находясь на периферии распределений вероятностей
транспозиций элементов, данные по дериватам будут увеличивать дис-
персии и смещать математические ожидания распределений, что и по-
служит основой их обнаружения.
Коротко первую методологическую задачу можно сформулировать
так – насколько эксфолирующие с поверхности окислы соответствуют
металлургическому составу исходного артефакта? Ответ на это вопрос
дает рассмотрение технологии изготовления предмета и истории его

175
В.В. Литвин, С.Н. Петров, П.С. Аветисян и др.

пребывания в грунте. Образцы, взятые с поверхности археологических


артефактов, могут иметь репрезентативность в том случае, если ско-
рость коррозии намного превосходит скорость диффузии SSS-металлов
в железе в диапазоне грунтовых температур.
В этом случае не происходит обеднения железа твердорастворными
элементами, так как они «не успевают» достичь реакционной плоско-
сти коррозии прежде, чем она переместится к локальным зонам их рас-
положения (см. рис. 3б)

Рис. 3. Схемы: а) SSS-метода (systema solid solvatatium).


Верхний шестигранник обозначает элементы и их транспозиции в
исследуемых металлургических артефактах, нижний – локальных же-
лезорудных материалов. Номера элементов, участвующих в атомных
транспозициях указаны в скобках, в верхнем регистре – атомные веса;
б) коррозионного процесса железного предмета в грунте.

Тогда условие репрезентативности


Vk > > VDsss (3)
где Vk – скорость равномерной коррозии артефакта в грунте; VDsss –
скорость диффузии SSS-металлов в железе при грунтовых температурах.
3. Коррозия. В общем случае физико-химическая история в грун-
те железного предмета, представляющего уникальный металлургиче-
ский ансамбль элементов, состоит из сопряженных процессов коррозии
(окисления) железной матрицы, диффузии, молезации катодного диф-
фузионно-подвижного водорода во флокенах и диффузии примесных
элементов и их окисления. Окислительные процессы в основном (если

176
Аттрибуция предметов раннего железного века SSS-методом

не возникает межкристаллитной или ножевой коррозии) происходят на


внешней поверхности изделия. В реакционную зону на поверхность ме-
таллической фазы со стороны металлической матрицы поступают атомы
железа и соответствующих твердорастворных элементов. Через неплот-
ные окислы железа в реакционную зону диффундирует кислород среды.
Конкурирующие процессы окисления, диффузии и молезации водо-
рода во многом определяют конечный вид предмета и проявляют его
фолиативную структуру, образованную кузнечным процессом.
Процессы окисления поверхностных слоев при условиях отсут-
ствия электрохимической коррозии, а это происходит в необводненных
грунтах, замедлены и контролируются скоростью диффузии атомов в
реакционную приповерхностную зону (см. рис. 3б).
Известно, что железные предметы в грунте корродируют с кисло-
родной деполяризацией, при этом в нейтральных средах кислород ио-
низируется по реакции
О2 + 4е + 2Н2О = 4ОН−, (4)
а в средах с малыми рН
О2 + 4е + 4Н+ = 2Н2О. (5)
При этом анодный процесс протекает по уравнению
Fe = Fe2+ + 2e− . (6)
Первичным продуктом процесса в грунте будет гидрозакись железа,
которая в присутствии кислорода неустойчива и окисляется до гидро-
окиси FeО(ОН). При недостатке кислорода в грунте образуется фер-
ромагнитная γ-модификация, которая рассматривается как смешанный
окисел ферро -феррит Fe3О4Н2О или гидратированный магнетит. Цвет
γ-модификации от черного до темно-зеленого в зависимости от соотно-
шения содержания двух и трех-валентного железа. В случае, если грунт
с корродирующим предметом, имеющим слой окисла γ-модификации
осушится, то после удаления воды черные окислы переходят в стабиль-
ный магнетит. В течение 3–4 месяцев окислы затвердевают, уплотня-
ются, что в сильной мере замедляет дальнейшую коррозию предмета.
В условиях коррозии с кислородной деполяризацией в грунте лими-
тирующей стадией катодного процесса является диффузия кислорода. В
общем случае коррозия протекает с замедленностью переноса кислоро-
да к катодным участкам поверхности предмета, что является следстви-
ем малой концентрации кислорода в грунтовой среде и низкой скоро-
сти диффузии через слой продуктов коррозии. Это приводит процесс к

177
В.В. Литвин, С.Н. Петров, П.С. Аветисян и др.

коррозии с концентрационной поляризацией, что особенно выражено в


зимние периоды. Значительную роль в процессе коррозии, диффузии и
перекристаллизации играют флокены, которые ввиду несовершенства
древних металлургических процессов, в большом количестве присут-
ствуют в металле. Они являются следствием неполной кузнечной сварки
при перекладах биллета, на которой собственно и основан крично-куз-
нечный металлургический процесс. Флокены представляют собой гра-
ницу фаз, где прерывается регулярная диффузия, подчиненная законам
континуальных сред. Это обстоятельство сильно затрудняет применение
классических методов дифференциального исчисления для расчетов воз-
можных диффузионных путей кислорода в образующемся слое окислов.
Интенсивность газовой коррозии железных предметов в аридных
зонах в грунте невысокая, такая же наблюдается и в памятниках, рас-
положенных в сухих скальных гротах и пещерах. Скорость коррозии
в существенной мере зависит от электрического сопротивления грун-
та, так при Rгр < 500 Ом·см происходит быстрая коррозия, при Rгр >
10000 Ом·см – слабая (Тодт, 1966).
Совсем другая картина окисления железных предметов имеется
во влажных или обводненных грунтах. Здесь большую роль играет
электрохимическая коррозия, при которой на зернах металла, стоящих
более благородно в электрохимическом ряду (катоды) выделяется эле-
ментарный водород, частично вовлеченный окклюзией металлом, а
анодные участки подвергаются ионизации, переходят в состав окисной
фазы или сорбируются средой. Особенно страдают би- и триметалли-
ческие предметы. Распространенным видом таких изделий являются
мечи, кинжалы, ножи, серпы и другие железные предметы, у которых
рукояти выполнялись из бронзы, иногда покрывались золотом или де-
лались цельнозолотыми. Такие предметы во влажной среде особенно
быстро корродируют, при этом рукояти практически не повреждаются
коррозией. В монометаллических предметах для двухвалентного же-
леза твердорастворные элементы Ti, V, Mn, Cr, могут ионизироваться
до Ti2+, V2+ и V3+, Mn2+, Cr2+ и Cr3+, выступают в электрохимических
реакциях с анодной поляризуемостью, а если могут образовывать-
ся ионы Mn3+ и Ni2+ , то с катодной поляризуемостью. Для железа со
степенью окисления 3+ – все они имеют анодную поляризуемость (см.
табл. 3). Элементы Ti, V, Mn, Cr, при активном коррозионном процес-
се, что имеет место в обводненных грунтах, ионизируются, переходя в

178
Аттрибуция предметов раннего железного века SSS-методом

окиси, гидроокиси и карбонаты. Железные предметы памятников рас-


сматриваемого периода в таких условиях практически не сохраняют
металлической фазы до настоящего времени из-за активных процессов
коррозии.
Протоны, образующиеся на катодных участках, окклюдируются ма-
трицей, диффундируют и сегрегируются в вакансиях, дислокациях и в
многочисленных флокенах, молезуясь, и молекулярный водород соз-
дает большие давления в них, вызывая внутренние напряжения в ме-
талле. Предмет, подверженный такой коррозии, отличается по виду от
предмета, находившегося только в сухом грунте. Предметы, подвергав-
шиеся электрохимической коррозии, имеют «раздутый» и некомпакт-
ный вид, часто по форме сильно отличающийся от первоначального
металлического оригинала.
За большой промежуток времени 2400–2600 лет, (7,88·1010 –
8,19·1010 с) степень обводнения грунтов могла не один раз изменяться,
поэтому в общем рассмотрении мы имеем дело с совместной химиче-
ской и электрохимической коррозией.
Фронт процесса окисления от первоначальной металлической по-
верхности в течение времени перемещается к сердцевине предмета до
полного исчезновения металлической фазы (см. рис. 3б). Диффузион-
ные процессы в системе ансамбля фазы продуктов коррозии – окислов
Fe, Ti, V, Cr, Mn, Ni не активны и конкурируют с процессами кристал-
лизации и перекристаллизации. Последняя связана с процессом доо-
кисления, а так как закись вюстит FeO имеет плотность 5,70, магнетит
Fe3O4 – 5,10, а гематит Fe2O3 – 5,24, то в слое окислов происходят пере-
строения структуры. Компактным слой окислов может быть вследствие
кристаллизации магнетита при сезонной смене условий коррозии в те-
чение длительного периода времени. Определенную, упрочняющую
коррозионные слои, роль играет и феррит магния, образующийся при
наличии в грунте доломитовых пород.
Присутствие в неарируемых грунтах анаэробных микроорганизмов
существенно изменяет процессы коррозии. Так, жизнедеятельность
сульфатредуцирующих бактерий в присутствии небольших содержа-
ний в грунте природных сульфатов, чаще всего кальция – гипса реак-
ции процесса протекают по уравнениям:
1. Катодная поляризация
8Н2О + 8е− = 8(ОН)− + 8Н; (7)

179
В.В. Литвин, С.Н. Петров, П.С. Аветисян и др.

2. Бактериальная деполяризация
8Н + СаSО4 →4Н2О = СаS; (8)
(бактерии)
3. Уравнение суммарного процесса
4Fe + СаSО4 + 4Н2О → FeS + 3Fe(ОН)2+ Cа(ОН)2. (9)
В присутствии гнилостных бактерий образуется еще Н2S, который
также реагирует с железом (Тодт, 1966).
Металл, полученный в кричном процессе, содержит карбидообра-
зующие элементы, принятые в SSS-методе, в виде карбидов: Mn3C;
Cr23C6; Cr7C3; Fe2Mo2C – карбиды первой группы, а также Mo2C; TiC;
VC – карбиды второй группы (фазы внедрения) (Гуляев, 1951). В про-
цессе коррозии элементы, связанные углеродом (фазы внедрения) те-
ряют свою диффузионную подвижность и сохраняются в окисном суб-
страте без существенного перемещения.
Первые слои окислов на поверхности вновь погребенного в грунт
предмета, имеют, очевидно, равновесный с исходным металлургиче-
ским ансамблем атомный состав (имевшийся от момента изготовления
до момента попадания в грунт).
Процессы превращений, происходящие с металлическими предме-
тами раннего железа в течение 2400–2600 лет (7,88·1010 – 8,19·1010 с), в
грунтовых условиях на поверхности и внутри металла взаимно сопря-
жены. Так, при различных сродствах к кислороду, процессы окисле-
ния элементов металла при равных температурах протекают с разными
скоростями. Но скорость окисления контролируется не только скоро-
стью поступления кислорода в реакционную зону в грунтовых услови-
ях и энергетическим порогом реакции, но и скоростью диффузии ато-
мов отдельного элемента металлургического ансамбля к поверхности
при образовании градиента концентрации. Таким образом, суммарный
процесс для отдельного элемента зависит от его диффузионной актив-
ности и энергии активации окислительной реакции.
Известно, что параметры диффузии (D0 предэкспоненциальный
фактор, см/с и Е – энергия активации, кДж/г-атом) элементов, обра-
зующих твердые растворы замещения весьма близки к параметрам
самодиффузии в области низких температур, к каким относятся кли-
матические, что имеет место в грунтах археологических объектов. Для
высоких температур параметры самодиффузии указаны в табл. 2, где
приведено сравнение с параметрами диффузии никеля в железе (Бок-
штейн, 1978; Арсентьев и др., 1986). Где Ni(0) в Fe обозначает очень

180
Аттрибуция предметов раннего железного века SSS-методом

разбавленный твердый раствор, какой определяется в железных пред-


метах периода раннего железного века.

Таблица 2. Показатели самодиффузии SSS-металлов и диффузии


никеля в железе
металл Тi- гпу V Cr – оцк Fe – оцк Ni – гцк Ni(0) в Fe Mo
Тпл, °К 1941 2190 2173 1811 1728 1728 2890
Диапазон
690–850 1000–1400 1200–1600 700–750 800–1100 930–1050 1850–2350
Т, оС
D при Т1 10-14 10-13 10-12 10-14 10-14 10-13 10-11
D при Т2 10-13 10-10 10-9 10 -13 10-11 10-11 10-9
D0, см2/с 6,4 x10-8 1x10-2 0,28 2 0,48 0,77 0,1
Е, кДж/г-
122,4 252,9 305,9 250,8 275,0 280,0 385,4
атом
D при Т =
10-30 10-51 10-59 10-52 10-52 10-51 10-74
273°К
L, мм 10-8 10-20 10-24 10-20 10-20 10-20 10-31

Коэффициенты диффузии при грунтовых температурах можно оце-


нить экстраполяцией, экспериментально определить их существую-
щими методами не удается. Так как коэффициенты диффузии зависят
от температуры в соответствии с уравнением Аррениуса, то можно их
оценить расчетным путем

(10)
Характеристический диффузионный путь L можно оценить по полу-
ченным коэффициентам диффузии
(11)
Рассчитанные коэффициенты диффузии D273 и диффузионные пути
L приведены в таблице 2. Результаты расчета показывают, что при столь
большом времени диффузии (t – возраст археологического объекта, поря-
док 1010с) пути миграции атомов SSS-ансамбля ничтожно малы по сравне-
нию даже с небольшой толщиной железных предметов в несколько милли-
метров. Тем более, это характерно для карбидов элементов SSS-ансамбля,
которые образуют фазы внедрения, так как их диффузионная подвижность
во много раз меньше, чем у атомов твердого раствора замещения.

181
В.В. Литвин, С.Н. Петров, П.С. Аветисян и др.

В то же время артефакты с возрастом 2,5–3,5 тысяч лет обнаружи-


ваются в грунте полностью прокорродировавшими на всю толщину

(12)

где Ма – суммарная масса металлургического ансамбля n SSS-металлов,


прореагировавшей в результате коррозионного процесса за время t, с; Fi –
скорость коррозии i-того элемента, зависящая от δ(t) толщины окисло-
го слоя, условий среды, упругости молекулярного кислорода.
Следовательно, отслаивающие продукты коррозионного процесса
содержат соединения SSS-металлов в эквивалентных концентрациях и
условие репрезентативности соблюдаются даже для самого подвижно-
го и реакционно-активного элемента, так как Vk >> VDti.
4. Активность SSS-металлов в грунтах и металлургических
процессах. Методологический интерес представляет сравнение элек-
трохимической и химической активности твердорастворных металлов
в разных условиях эволюции железных предметов.

Таблица 3. Физико-химическая активность SSS-металлов


электрохимическая коррозия в грунте при НУ

Показатель Ti2+ V2+ Mn2+ Cr3+ Fe 2+ Ni 2+ Fe3+


U, B -1,630 - -1,179 -0,913 -0,440 -0,250 -0,037
газовая коррозия в грунте при НУ

ΔGT0 Ti2+ V2+ Mn2+ Cr3+ Fe 2+ Ni2+ Fe3+

кДж/моль О2 -825 -748 -742 -650 -491 -398 -390


газовая коррозия в кузнечном процессе при 1100°С
кДж/моль О2 -765 -568 -512 -480 -303 -175 -95
благородность →

Таблица 3 показывает полное совпадение порядка (отмеченного еще Рит-


тером) возрастания благородности SSS-металлов при газовой коррозии и в
условиях электрохимических процессов коррозии в грунтах. Одновременно
можно отметить, что этот порядок с возрастанием температур не меняется
от диапазона грунтовых условий до температур металлургических процессов

182
Аттрибуция предметов раннего железного века SSS-методом

проковки криц и отковки изделий (1100–1250°), см. рис. 4. В металлургиче-


ском ансамбле происходит только определенный «сдвиг» содержания эле-
ментов без изменения порядка следования.

Рис. 4. Диаграмма зависимости стандартного изобарно-


изотермического потенциала химических реакций окисления метал-
лов (Никитин, 1976) металлургического ансамбля от температуры.
Выделенная зона – диапазон температур сыродутного и кузнечного
процессов получения криц и отковки изделий.

От момента формирования рудного ансамбля SSS-элементов в


среднеплиоценовых скоплениях железа конкретной геохимической
провинции в геологический период эволюции железа все процессы в
антропогенный период: кричный, кузнечный, коррозионные – химиче-
ский и электрохимический не вносят существенных изменений в соот-
ношениях содержания элементов.
Диаграмма показывает сродство элементов железных предметов к
кислороду по следующим реакциям:

183
В.В. Литвин, С.Н. Петров, П.С. Аветисян и др.

1) 2Si + O2 = 2SiO 7) 4/3Cr + O2 = 2/3Cr2O3


2) 2C + O2 = 2CO 8) 2Mn + O2 = 2MnO
3) 4Fe3О4+О2 = 6 Fe2О3 9) 4/3V + O2 = 2/3V2O3
4) 2C + O2 = CO2 10) Si + O2 = SiO2
5) 2Ni + O2 = 2NiO 11) Ti +O2 = TiO2
6) Fe + O2 = 2FeO (13)
Следовательно, это положение является одним из оснований при-
менимости прямого SSS-метода.
Процесс образования криц в сыродутной печи происходит при
температуре около 1200–1300°С, а это аустенитная зона для всех кон-
центраций углерода в поддающемся ковке металле (стальной угол
диаграммы железо – углерод). Предметы памятников раннего железа
изготовлены из прокованных криц методом кузнечной сварки, которая
эффективна при температурах аустенитного состояния, что выше Ас3
для доэвтектоидного состояния и выше Ас1 для заэвтектоидного (Ни-
китин, 1976). Так как пластичность биллета существенно возрастает
при поднятии температуры, то в кузнечной практике используется на-
грев до 1100–1200°С, что и было использовано древними металлур-
гами-кузнецами при отковывании предметов. А это значит, что при
производстве криц, их кузнечных уплотнений и последующих отковок
изделий в разогретом состоянии в течение, в общей сложности, десят-
ков часов, активные диффузионные процессы и многочисленные ме-
ханические кузнечные переклады, способствуют тому, что откованное
таким образом изделие, имеет атомный состав примесей равномерный
или близкий к нему, по всему объему.
Поскольку стандартный изобарно-изотермический потенциал (сво-
бодная энергия Гиббса):
ΔGT0 = – RTlnР02 (14)
(14)
где R – универсальная газовая постоянная, кДж/гр·моль О2; T – абсо-
лютная температура процесса, °К. Р02 – упругость молекулярного кисло-
рода в реакционной зоне, определяет степень химического сродства, то
по диаграмме на рис. 4 можно оценить соотношение скоростей окисле-
ния элементов металлургического ансамбля. Рост химического сродства
всех SSS-элементов группы к кислороду, с ростом температуры от значе-
ний грунтового пребывания до металлургических процессов происходит
без изменения приоритетности, то есть во всем диапазоне температур ме-
таллы окисляются в неизменяемой последовательности. Следовательно,

184
Аттрибуция предметов раннего железного века SSS-методом

металлургические процессы, при которых происходит окисление SSS-


металлов, не искажают соотношения их исходных концентраций.
5. Соответствие содержания элементов в рудных материалах и
железных предметах. Большой интерес представляет сопоставление
средних общих концентраций элементов ансамбля рудных материалов
территорий (Альбов, 1975) и металлургических образцов. Сравнение
распределения концентраций элементов, рассматриваемых в SSS-
методе, из образцов рудных материалов Северного и Южного При-
черноморья, показывают близкие соотношения состава. Исключение
составляет содержание молибдена, которое в рудных материалах Юга
меньше, чем Севера (см. рис. 5а).
На графике (рис. 5а) большими точками показаны элементы, транспо-
зиции которых не проявляют дифференцирующих свойств для выявления
металлургических общностей в вариационном исследовании. При этом
видно, что никель, обладая меньшим сродством к кислороду, чем другие
SSS-металлы, имеет более высокое содержание в металле – результат его
«благородности» в металлургических процессах. Он накапливается в
поковках, несмотря на то, что он карбидов не образует. Видно, что ти-
тан, ванадий, хром, марганец содержатся в очень близких концентраци-
ях в рудных материалах и в металлургических образцах. Концентрации
молибдена, карбид которого (Fe2Mo2C) кристаллизуется с дефицитом по
углероду (Гуляев, 1951, с.  313) больше в металлургических ансамблях,
чем в рудных материалах, также является следствием его благородности.

Рис. 5. Графики: а) сопоставление общих средних концент-


раций ансамблей рудных материалов Северного и Южного
Причерноморья в массовых %; б) сопоставление общих средних
концентраций элементов ансамблей руд и металла артефактов.

185
В.В. Литвин, С.Н. Петров, П.С. Аветисян и др.

Содержание других элементов – титана, ванадия, марганца и хрома


в рудных материалах и металлургических образцах близко, подтверж-
дает предположение об адекватности получаемых проб окислов арте-
фактов раннего железного века.
6. Результаты исследования SSS-методом. Разработанным нами
SSS-методом были исследованы артефакты из 4 зон:
1. Зона. Северное Причерноморье – Апшеронский район Красно-
дарского края (археолог – А.А. Сазонов), Теучежский, Кошехабльский
и Майкопский районы Республики Адыгея (археологи – Н.Г. Ловпа-
че и А.А. Тов), 2. Зона. Таманский полуостров некрополь Артющенко
(археологи – С.В. Кашаев и Э.Р. Устаева), 3.  Зона. Крымский полу-
остров – городище Кермен Кыр, село Чистенькое, Сары-Кая, Неаполь
Скифский (археолог – И.П. Зайцев), 4. Зона. Армянское Нагорье, не-
крополь Карашамб (археологи – П.С. Аветисян и В.В. Меликян) Ре-
спублика Армения.
В четвертой зоне обнаруживаются в массовом количестве желез-
ные предметы, датированные начиная с XII в. до н.э. (Арешян, 1974,
с.  192–212; Арешян, 1975; Арешян и др., 1977, с.  77–93). Поэтому
можно считать эту зону наиболее вероятной территорией, из которой
происходит железный век для всех ранних цивилизаций (Avetisyan,
2009, p. 55–76).
Примеры результатов анализа в виде распределения вероят-
ностей транспозиций элементов по SSS-методу представлены в
табл. 4 и на графиках рис. 6. Все полученные распределения по-
казывают наличие связанных совокупностей. Анализ картин рас-
пределений позволяет судить о металлургических особенностях в
полученных выборках.
SSS-метод показывает особое состояние металлургии раннего же-
леза по транспозициям КЭТ 45 – никель-марганец, 24 – ванадий-мар-
ганец и 25 – никель-ванадий. Во всех трех зонах не обнаруживается
дифференциации совокупностей по разным территориям, а графики
вероятностей элементных транспозиций близки к картине полулога-
рифмического распределения. Очевидно, что распределение в метал-
ле артефактов Северного Причерноморья никеля, марганца и ванадия
связано между собой и возможно представляет собой общую особен-
ность геохимической провинции.

186
Аттрибуция предметов раннего железного века SSS-методом

Таблица 4. Сопоставление металлургических ансамблей с местными


рудами
линия 12 23 34 45 13 35 15 24 14 25 сумма
зона Ti-V V-Cr Cr-Mn Mn-Ni Ti-Cr Cr-Ni Ti-Ni V-Mn Ti-Mn V-Ni
1 С С С С С С С С С М 9С 1М
2 С С Н Н М С М Н Н М 3С 3М 4Н
3 С С М Н С С Н С С С 7С 1М 2Н
4 С М Н Н Н С С С С С 6С 1М 3Н
2С 2С 25С
3С 1С 1М 3С 3С 2С
сумма 4С 1С 3Н 1М 4С 1М 6М
1М 2Н 1Н 1Н 2М
1Н 1Н 9Н

Обозначения в таблице: Н – несовпадения, С – совпадения, М – со-


впадения в максимуме, номера зон указаны в начале статьи.
На двух представленных графиках, рис. 6 (в полном анализе их все-
го 50 для четырех зон по 10 – число возможных сочетаний для пяти
элементов и 10 общих в каждой транспозиции КЭТ) нанесены также
линии транспозиций КЭТ элементов местных рудных материалов.
Можно выделить три группы состояний распределений совокупностей
по положению линий руд:
1. Пересекает кривую распределения совокупности в максимуме, оче-
видное состояние тождества состава предмета с составом местной руды;
2. Пересекает кривую распределения совокупности в произвольном
сечении, состояние близости состава предмета к составу местной руды;
3. Не пересекает кривую распределения, очевидное состояние от-
личия состава предмета от состава местной руды.
Из таблицы 4 видно, что совокупности в зоне 2 содержат наиболь-
шее число несовпадения с местной рудой – 4. Изначально было из-
вестно, что предметы этой зоны – греческий некрополь близ поселка
Артющенко на Таманском полуострове (археолог – С.В. Кашаев) ти-
пологически импортного ионийского происхождения. Несовпадения
совокупностей с местной рудой по SSS-методу (4Н) практически под-
тверждают археологические данные (Литвин и др., 2014, с.  128–132;
Литвин и др., 2014а, с. 32–46; Литвин, Коншин, Литвин, 2015а, с. 25–
33; Литвин и др., 2015, с. 112–117; Литвин, 2015, с. 140–144; Литвин и
др., 2015а, с. 271–287).

187
В.В. Литвин, С.Н. Петров, П.С. Аветисян и др.

Особый интерес представляют результаты исследования наиболее


древних артефактов на территории Армянского Нагорья, которые про-
исходят из некрополя Карашамб. Раскопки в Карашамбе были осущест-
влены на территории могильника (ок. 100 га) в 1966 (Л.  Карапетян),
1981–1984 гг. (Е. Ханзадян, А. Геворгян, В. Оганесян, Ф. Мурадян), в
2008–2017 гг. (П. Аветисян, В. Меликян). Во время этих раскопок были
исследованы ок. 1500 погребений, которые относятся к XXII–IX векам
до н.э. (Арешян, 1974, с. 192–212; Арешян, 1975; Арешян и др., 1977,
с. 77–93; Avetisyan, 2009, p. 55–76).
Средний бронзовый век (триалети-ванадзорская и кармир-бердская
культуры, XXII–XVI вв. до н.э.) в Карашамбе характеризуется курганны-
ми погребениями и богатым инвентарем, из которого особо выделяется
серебреный кубок с типично месопотамской и хеттской иконографией.
Поздний бронзовый век (лчашен-мецаморская культура, XV–XIII вв. до
н.э.) представлен многочисленными кромлехами-погребениями и богатым
материалом, который свидетельствует о том, что Карашамб был интегри-
рован в «глобальных» развитиях позднего бронзового века Передней Азии.
Ранний железный век (лчашен-мецаморская культура, XII–IX вв. до
н.э.) представлен как кромлехами-погребениями, так и поселением, ко-
торый с южной стороны защищен мощной фортификационной стеной.
На северной окраине мыса находятся цитадель и его фортификацион-
ные стены. Карашамб этой эпохи представлен богатыми железными
предметами, которые свидетельствуют о том, что этот памятник был
одним из важных пунктов милитаризованного общества Южного Кав-
каза (Арешян и др., 1977, с. 77–93; Геворгян, 1993, с. 50–60; Пилипосян
и др., 2011; Melikyan, 2015, p. 7–28; Melikyan, 2017, р. 88–105).
Армения эпохи раннего железа можно рассматривать в общем
контексте развитий железного века Древнего мира, для которого ха-
рактерны переход от глобальнык процессов к локальным, сверхми-
литаризация обществ, этнические передвижения, зарождение цен-
трализированных государственных организаций, и т.д. (Drews, 1993).
В Армении XII–XI  в. до н.э. происходят демографические значимые
изменения, этнические передвижения. Процесс милитаризации обще-
ства проявляется возникновением укрепленных поселений («цикло-
пических» крепостей), преобладанием военной касты и, что самое
важное, расширением производства железа (Badalyan, Avetisyan, 2007,
р. 304–305).

188
Аттрибуция предметов раннего железного века SSS-методом

Как показали более ранние исследования, дифференциацию метал-


лургического ансамбля позволяют сделать вариационные расчеты в
транспозициях компонент конфигурационной энтропии ΔSij (КЭТ) для
Cr-Ni. В таблице 5 представлены результаты расчета распределения ве-
роятностей значений КЭТ в артефактах некрополя Карашамб в транс-
позиции хром-никель.

Таблица 5. Значения КЭТ в артефактах некрополя Карашамб.


№ № ΔSij №
предмет датировка погребение
общ лок Cr-Ni локальный

92 1 кинжал 12–9 в. до н.э. 152/02 +0.559 1


93 2 наконечник копья 7–6 в. до н.э. 444/25 +0.847 2
94 3 рукоять ножа 7–6 в. до н.э. 444/26 +0.405 3
95 4 наконечник копья 9 в. до н.э. 444/13 +1.056 4
96 5 наконечник копья 7–6 в. до н.э. 311/10 +0.154 5
97 6 кинжал 7–6 в. до н.э. 311/12 -0.405 6
98 7 наконечник копья 7–6 в. до н.э. 311/10 -1.992 7
99 8 лезвие ножа 12–11 в. до н.э. 198/12 -1.742 8
100 9 наконечник копья 11–9 в. до н.э. 738/6 -1.609 9
101 10 меч 11–9 в. до н.э. 577а/3 -0.451 10
102 11 лезвие ножа 11–9 в. до н.э. 577а/2 -0.762 11
103 12 наконечник копья 11–9 в. до н.э. 693/3 +0.559 12
104 13 кинжал 11–9 в. до н.э. 119/6 -2.639 13
105 14 лезвие ножа 11–9 в. до н.э. 638/5 -1.845 14
106 15 втулка копья 11–9 в. до н.э. 426/9 -1.704 15
107 16 втулка копья 11–9 в. до н.э. 676/4 0.000 16
108 17 нож 11–9 в. до н.э. 676/3 -0.356 17
109 18 наконечник копья 11–9 в. до н.э. 309/2 -2.302 18
110 19 нож 11–9 в. до н.э. 678/7 +0.693 19
111 20 наконечник копья 11–9 в. до н.э. 88/3 -1.203 20
112 21 наконечник копья 11–9 в. до н.э. 108/5 0.000 21
руды
113 22 руда современная - -1.386 22
114 23 руда современная - 0.000 23

189
В.В. Литвин, С.Н. Петров, П.С. Аветисян и др.

Графически данные таблицы 6 представлены на рис. 6а. Видно, что


распределение распадается на две смежные совокупности, частично
наложенные одна на другую, что свидетельствует о близости метал-
лургических ансамблей. Схожая картина наблюдается и с распределе-
нием по зоне 1, на рис. 6б. Здесь образцы артефактов происходят из
разных, но близких зон территории Адыгеи, и датируются периодом
VII–VI века до н.э.
Артефакты некрополя Карашамб также имеют две смежные сово-
купности, различающиеся между собой датировками – первая группа
XII–X  в. до н.э. и вторая – IX–VI  в. до н.э. В совокупности выбор-
ки имеется одна определенная датировка IX  в. до н.э. для артефакта
с ΔSij = +1,056, попадающего в диапазон +1.00 – +2.20 (наконечник ко-
пья). Эта определенность дает возможность взять ее за реперную точку
для уточнения датировок совокупности.

Таблица 6. Распределение КЭТ в артефактах некрополя Карашамб.


диапазон -3.80– -2.60– -1.40– -0.20– +1.00– +2.20–
шаг 1.2 -2.60 -1.40 -0.20 +1.00 +2.20 +3.40

№ группы 1 2 3 4 5 6

вес из 21 1 6 5 8 1 0
вероятность 0.047 0.333 0.238 0.381 0.047 0

датировки

11–9 в. 7–6 в. 7–6 в. 12–9 в 9 в.

12–11 в. 11–9 в. 7–6 в.

11–9 в. 11–9 в. 7–6 в.

11–9 в 11–9 в. 7–6 в.

11–9 в. 11–9 в. 11–9 в.

11–9 в. 11–9 в.

11–9 в.

11–9 в.
среднее 10.00 9.80 9.30 8.70 9,00

190
Аттрибуция предметов раннего железного века SSS-методом

Для того чтобы достичь определенности в вариации следует


удревнить некоторые датировки в пределах их диапазонов, уста-
новленных методами археологии. Артефакт 104 (13) кинжал сле-
дует датировать XI в. до н.э., в эту же совокупность попадают об-
разцы 99 (8), 100 (10), 105 (14), 106 (15), 109 (18). Эти образцы
входят в общий диапазон ΔSij = -2.60 – -1.40. В следующий диапазон
ΔSij = -1.40 – -0.20 попадают образцы 101(10), 102(11) и 108(17), их
датировка тоже XI в. до н.э. Образец 111 (20) находится в удаленном
захоронении № 88/3, его следует датировать IX в. до н.э. Остальные
образцы в пределах их датировок можно отнести к IX в. до н.э. и
соответственно оставить датировки VII–VI в. до н.э., как это было
определено ранее. В таком случае образуется непротиворечивая
картина распределения вероятностей в данной вариации, что можно
увидеть на рис. 7.

Рис. 6. Вариационные графики распределения компонент конфи-


гурационной энтропии в металлургических ансамблях транспозиции
Cr-Ni артефактов: а) – зона 4, некрополь Карашамб, республика
Армения, б) – зона 1, Западный Кавказ, республика Адыгея.

191
В.В. Литвин, С.Н. Петров, П.С. Аветисян и др.

Таблица 7. Уточненное распределение КЭТ в артефактах некрополя


Карашамб.

диапазон -3.80– -2.60– -1.40– -0.20– +1.00– +2.20–


шаг 1.2 -2.60 -1.40 -0.20 +1.00 +2.20 +3.40

№ группы 1 2 3 4 5 6
вес из 21 1 6 5 8 1 0
вероятность 0.047 0.333 0.238 0.381 0.047 0
датировки
11–9 в. 7–6 в. 7–6 в. 12–9 в. 9 в.
12–11 в. 11–9 в. 7–6 в.
11–9 в. 11–9 в. 7–6 в.
11–9 в 11–9 в. 7–6 в.
11–9 в. 11–9 в. 11–9 в.
11–9 в. 11–9 в.
11–9 в.
11–9 в.
12–10 в. 1 5 3 1 0 0
10–6 в. 0 1 2 7 1 0

Жирными цифрами выделены артефакты, которые следует датиро-


вать по более древним границам установленных диапазонов.

Таблица 8. Уточненное распределение КЭТ в артефактах некрополя


Карашамб по погребениям.
диапазон -3.80- -2.60- -1.40- -0.20- +1.00- +2.20-
шаг 1.2 -2.60 -1.40 -0.20 +1.00 +2.20 +3.40
№ группы 1 2 3 4 5 6
вес из 21 1 6 5 8 1 0
вероятность 0.047 0.333 0.238 0.381 0.047 0
погребения
119/6 311/10 676/3 152/02 444/13
198/12 88/3 444/25
738/6 577а/2 444/26
638/5 577а/3 311/10
426/9 311/12 693/3
309/2 676/4
678/7
108/5

192
Аттрибуция предметов раннего железного века SSS-методом

Жирными цифрами выделены артефакты из указанных захороне-


ний, которые следует датировать по более древним границам установ-
ленных диапазонов.

Рис. 7. Вариационное распределение компонент конфигу-


рационной энтропии в двух совокупностях металлургических
ансамблей транспозиции Cr-Ni артефактов зоны 4, некрополь
Карашамб.

Из рис. 7 видно, что в результате эволюции металлургического


процесса произошло изменение металлургического ансамбля произ-
веденных предметов, что может быть связано с изменением состава
применяемого металлургического сырья и с изменением технологиче-
ских приемов металлургии. В силу малочисленности статистической
выборки пока нет возможности точно установить причины обнаружен-
ных металлургических отличий.
Вывод: 1. В силу изложенного можно установить, что продукты са-
мопроизвольной эксфолиации оксидов железных артефактов являются

193
В.В. Литвин, С.Н. Петров, П.С. Аветисян и др.

репрезентативной частью их металлургического ансамбля, характер-


ного для конкретной металлургической (в конкретный период) и гео-
химической провинции.
2. SSS-метод, основанный на сопоставлении транспозиций элемен-
тов локальных рудных материалов и образцов железных предметов
эпохи раннего железа, дает возможность идентифицировать их по при-
надлежности: а) к местной железорудной базе, соответствующей гео-
химической провинции; б) к определенной металлургической зоне в
определенный металлургический период.
SSS-метод позволяет выявить, таким образом, локализацию проис-
хождения предметов или группы предметов по близости распределе-
ний КЭТ их SSS-элементов к соответствующим распределениям мест-
ных железосодержащих рудных материалов.
Дальнейшие исследования могут уточнить возможность идентифи-
кации артефактов по определенному металлургическому периоду, по
местным рудным материалам, по металлургическим технологиям.

Литература

Альбов, 1975: Альбов М.Н. Опробование месторождений полезных


ископаемых. М.: Недра, 1975.
Арешян, 1974: Арешян Г.Е. О раннем этапе освоения железа в Ар-
мении и на Южном Кавказе // Историко-филологический журнал (Ере-
ван) 1974. № 2.
Арешян, 1975: Арешян Г.Е. Железо в древней Западной Азии, Авто-
реферат кандидатской диссертации. Л., 1975.
Арешян и др., 1977: Арешян Г., Кафадарян К., Симинян  А., Тира-
цян Г., Калантарян А. Археологические исследования в Аштаракском
и Наирийском районах Армянской ССР // Вестник общественных наук
(Ереван). 1977. № 4 (на арм. яз.).
Арсентьев и др., 1986: Арсентьев  П.П. и др. Общая металлургия,
М.: Металлургия, 1986.
Бокштейн, 1978: Бокштейн Б.С. Диффузия в металлах. Металлур-
гия. М., 1978.
Геворгян, 1993: Геворгян А.Ц. Раскопки Карашамбского некрополя //
Археологические работы на новостройках Армении. Вып. 1. Ереван, 1993.
Гуляев, 1951: Гуляев А.П. Металловедение. М.: Оборонгиз, 1951.

194
Аттрибуция предметов раннего железного века SSS-методом

Литвин, 2015: Литвин В.В. Физические основы SSS-метода иден-


тификации предметов раннего железного века // Экология и атомная
промышленность. Научн.-техн. сборник. Вып. № 2 (36). CПб., 2015.
Литвин, Коншин, Литвин, 2012: Литвин В.В., Коншин М.М., Лит-
вин А.В. Кубань – перекрестие железных путей // Экология и геогра-
фия материковой линии Европа-Азия на Юге России. Сб. научных до-
кладов IV-й международной конференции, г. Краснодар, 22 декабря
2012 г. Краснодар, 2012.
Литвин, Коншин, Литвин, 2012а: Литвин В.В., Коншин М.М., Лит-
вин А.В. Историческая база туризма в Краснодарском крае // Твердов-
ские чтения. Сб. материалов международной научно-практической
конференции, г. Краснодар, 25–26 февраля 2012 г. Краснодар, 2012.
Литвин, Коншин, Литвин, 2013: Литвин В.В., Коншин М.М, Литвин
А.В. Перспективы мировых экскурсий Причерноморья // Интеграция
науки и практики в развитии экскурсоведения в Краснодарском крае.
Сб. материалов межрегиональной научно-практической конференции,
г. Геленджик, 18–19 апреля 2013 г. Геленджик, 2013.
Литвин, Коншин, Литвин, 2015: Литвин В.В., Литвин А.В., Коншин
М.М. К вопросу о перспективах создания экскурсионно-привлекатель-
ных экспозиций раннего железного века на Кубани // VII Твердовские
чтения. Сб. материалов международной научно-практической конфе-
ренции, г. Краснодар, 26–27 февраля 2015 г. Краснодар, 2015.
Литвин, Коншин, Литвин, 2015а: Литвин В.В., Коншин М.М., Лит-
вин  А.В. Вариационный анализ в SSS-методе идентификации пред-
метов раннего железного века // Исследования и разработки молодых
ученых для развития и освоения прибрежно-шельфовых и прибреж-
ных зон Юга России. Сборник трудов VI МШС. Геленджик: Южный
Федеральный Университет, 2015.
Литвин, Литвин, 2012: Литвин В.В., Литвин А.В. Причерноморье –
родина железного оружия // Экология и география материковой линии
Европа-Азия на Юге России. Сб. научных докладов IV-й международ-
ной конференции, г. Краснодар, 22 декабря 2012 г. Краснодар, 2012.
Литвин и др., 2013: Литвин В.В., Петров С.Н., Бичаев В.Б., Пер-
шин Н.В., Тимофеев Б.Т., Сазонов А.А., Коншин М.М., Литвин А. В.
География освоения раннего железа в Северном Причерноморье. Ва-
надиевый вопрос // Вестник КРО Русского географического общества.
Вып. 7. Краснодар, 2013.

195
В.В. Литвин, С.Н. Петров, П.С. Аветисян и др.

Литвин и др., 2014: Литвин В.В., Петров С.Н., Бичаев В.Б., Ти-
мофеев Б.Т., Сазонов А.А., Коншин М.М., Литвин А.В. К вопросу об
идентификации металлургических провинций эпохи раннего железа //
Экология и развитие общества. Материалы XV конференции, г. Санкт-
Петербург, 20–24 июля 2014 г. СПб., 2014.
Литвин и др., 2014а: Литвин В.В., Рогалев В.А., Петров С.Н., Бичаев
В.Б., Першин Н.В., Тимофеев Б.Т., Сазонов А.А., Коншин М.М., Литвин
А.В. SSS-метод идентификации железных артефактов периода раннего
железа // Вести МАНЭБ в Омской области. Вып. 2 (5). Омск, 2014.
Литвин и др., 2015: Литвин В.В., Петров С.Н., Бичаев В.Б., Кон-
шин  М.М., Литвин А.В. Рудно-металлургическое соответствие древ-
ней металлургии железа Северного Причерноморья // Геология и
биоразнообразие мезозойско-кайнозойских отложений Юга России.
Материалы Всероссийской научно-практической конференции, г. Го-
рячий Ключ, 20–24 июля 2015 г. Горячий Ключ, 2015.
Литвин и др., 2015а: Литвин В.В., Петров С.Н., Бичаев В.Б.,
Тимофеев  Б.Т., Сазонов А.А., Коншин М.М., Литвин А.В. Элементный
анализ в атрибуции предметов раннего железа Северного Причерномо-
рья // Вестник КРО Русского географического общества. Вып. 8. Крас-
нодар, 2015.
Литвин и др., 2016: Литвин В.В., Коншин  М.М., Петров С.Н., Би-
чаев В.Б., Литвин А.В. Соответствие приведенных кларков SSS-рудно-
металлическим ансамблям ранней металлургии железа Западного
Кавказа // Исследования и разработки молодых ученых для развития и
освоения прибрежно-шельфовых и прибрежных зон Юга России. Сб.
трудов VII МШС. Геленджик: Южный Федеральный университет, 2016.
Литвин и др., 2017: Литвин В.В., Коншин М.М., Петров С.Н., Бича-
ев В.Б., Литвин  А.В. Географическая идентификация предметов ран-
него железного века SSS-методом // Вестник КРО Русского географи-
ческого общества. Вып. 9. Краснодар, 2017.
Литвин и др., 2017а: Литвин В.В., Коншин М.М., Петров С.Н., Би-
чаев  В.Б., Литвин  А.В. SSS-рудное и металлургическое соответствие
частным кларкам в ранней металлургии железа Северного Причерно-
морья // Сб. материалов и научных статей Национального музея Респу-
блики Адыгея. Вып. VI. Майкоп, 2017.
Никитин, 1976: Никитин В.И. Расчет жаростойкости металлов. Ме-
таллургия. М., 1976.

196
Аттрибуция предметов раннего железного века SSS-методом

Пилипосян и др., 2011: Пилипосян А. Геворкян А., Оганесян В., Му-


радян Ф., Геворгян Л. Материальная культура Карашамбского некропо-
ля. Ереван, 2011 (на арм. яз.).
Тодт, 1966: Тодт Ф. Коррозия и защита от коррозии. М.-Л.: Химия, 1966.
Яковлева, 1955: Яковлева Л.Н. Научный отчет. Оценка железоруд-
ных месторождений и рудопроявлений Северного Кавказа. Краснодар
// Фонды Кубаньгеолкома, 1955. 127 с.
Avetisyan, 2009: Avetisyan P. On Periodization and Chronology of the
Iron Age in Armenia. In: Aramazd: Armenian Journal of Near Eastern
Studies (Yerevan). 2009. IV/2.
Badalyan, Avetisyan, 2007: Badalyan R.S., Avetisyan P.S. Bronze and
Early Iron Age Archaeological Sites in Armenia: I. Mt.  Aragats and Its
Surrounding Region. In: British Archaeological Reports, 1697. Oxford, 2007.
Drews, 1993: Drews R. The End of the Bronze Age: Changes in Warfare
and the Catastrophe ca. 1200 B.C. Princeton, 1993.
Litvin, Konshin, Litvin, 2016: Litvin V., Konshin M., Litvin A. The SSS-
method localization of objects of the early Iron Age. In: 20-th Symposium
on Mediterranean Archaeology SOMA – 2016, IHMC of Russian Sciences
Academy, Collection of theses of reports in the press, St. Petersburg, 12–14
may 2016. St. Petersburg, 2016.
Melikyan, 2015: Melikyan V. Newly Found Middle Bronze Age Tombs of
Karashamb Cemetery: Preliminary Report. In: Aramazd (Yerevan). 2015. IX/1.
Melikyan, 2017: Melikyan  V. An Attempt of Reconstruction of Burial
Rite according to the Materials from the Tomb No. 608 of Karashamb. In:
Aramazd (Yerevan). 2017. XI/1.

197
РАННИЕ ФИКСАЦИИ АБХАЗСКОГО ЯЗЫКА.
1. ЗАПИСИ ДЖ. СТ. БЕЛЛА

В.А. Чирикба

Под ранними фиксациями абхазского языка я имею в виду опу-


бликованные или сохранившиеся в рукописях абхазские слова, фра-
зы или тексты, а также ономастику (топонимы, гидронимы, личные
имена и др.), которые были зафиксированы иностранными авторами
начиная с античности и вплоть до конца ХIХ в. Хотя, к сожалению, и
немногочисленные, данные эти весьма ценны для истории абхазского
языка, ввиду отсутствия, вплоть до середины ХIХ в., национальной аб-
хазской письменной традиции.
Данный первый очерк в предполагаемой серии содержит коммен-
тарий к небольшому абхазскому лексическому материалу, содержа-
щему как ономастическую, так и апеллятивную лексику, записанному
и опубликованному в первой половине ХIХ  в. британцем Джеймсом
Станиславом Беллом в его известной книге «Дневник пребывания в
Черкесии» (1840).
О Джеймсе Белле
Джеймс Станислав Белл (James Stanislaus Bell) родился 5 января
1796 г. в Данди (Dundee), в Шотландии – он был одним из 16 детей Ви-
льяма Белла и Анны Янг. Отец Джеймса был бизнесменом и банкиром,
а старший брат, Джон Зефаниа, известным в Шотландии художником.
В 1821 г. Джеймс женился на Элизабет Робертон, от брака с которой у
него было 7 детей.
Личность Джеймса Станислава Белла можно охарактеризовать ан-
глийским словом adventurer, что примерно переводится как «искатель
199
В.А. Чирикба

приключений» или «авантюрист». Многие ипостаси Белла подтверж-


дают это определение. В Национальном архиве Великобритании со-
хранились письма Белла, датированные 1819 г. в адрес правительства,
где он выражал готовность участвовать в организации перевоза на
Мыс Доброй Надежды в нынешней Южной Африке переселенцев из
Шотландии. В 1833 г. мы застаем Белла уже португальским консулом в
Глазго, в качестве которого он занимался рекрутированием наемников
для военной службы в гражданской войне в Португалии. Коммерче-
ские дела Белла шли неудачно, кредиторы подавали на него в суд за
неуплату долгов и угрожали тюрьмой.
Жажда приключений – или преследование кредиторов? – приводит
Белла на Кавказ, в гущу борьбы западнокавказских горцев, пытающих-
ся противостоять продвижению на их земли армии имперской России.
Именно в это время к организации военного сопротивления причерно-
морских черкесов, убыхов и западных абхазов подключается неболь-
шая группа иностранцев, в основном британцев, наиболее известным
из которых был шотландец Дэвид Уркварт (David Urquhart), дипломат,
писатель, автор дизайна флага Черкесии. Будучи в 1835–1837 гг. пер-
вым секретарем британского посольства в Константинополе, Уркварт,
не без покровительства короля Англии Вильгельма IV, вынашивал
планы по созданию «черкесского барьера» на пути продвижения Рос-
сийской империи на юг, которое, как считали британцы, представляло
прямую угрозу их колониям в Индии.
«Большая игра» была в полном разгаре, и Джеймс Белл стал ее пря-
мым участником. В предисловии к своей книге он пишет, что «неза-
висимая Черкесия не только как выгодный источник торговли, но и как
преграда продвижения России является жизненно важной для Велико-
британии» (Белл, 2007, с. 8). Белл принимал непосредственное участие
в организованной Урквартом акции, ставшей известной как Дело «Вик-
сена», будучи судовым приказчиком шхуны «Виксен» (Vixen), снаб-
жавшей причерноморских адыгов и убыхов оружием, которое было
задержано русской береговой охраной. Дело приняло характер между-
народного скандала и потенциально могло грозить военным конфлик-
том между Россией и Великобританией. В британском парламенте
консерваторами был поднят вопрос о законности пребывания Черке-
сии под юрисдикцией Российской империи. Русский император Нико-
лай I отдал приказ привести армию и флот в состояние повышенной

200
Ранние фиксации абхазского языка. 1. Записи Дж. Ст. Белла

боеготовности. Однако, не найдя для войны союзников в Европе, бри-


танское правительство вынуждено было замять скандал, а Уркварт был
отозван в Лондон и уволен.
Афера со шхуной «Виксен» не охладила пыла Белла, и вскоре он
вновь возвращается в Черкесию, где прожил три года, с 1837 по 1839.
Как и другие иностранцы, вовлеченные в борьбу западнокавказских
народов против экспансии царской России, Белл пытался поддержать
боевой дух горцев и бескомпромиссный характер их борьбы с русской
армией. Помимо поставок вооружения, в ход шли и уверения в ско-
рой и масштабной военной помощи со стороны великих держав. Так,
посетившему причерноморскую Черкесию, Убыхию и Западную Аб-
хазию несколькими годами позже Белла, в 1845  г., немцу Фридриху
Боденштедту хорошо знавшие Белла черкесы рассказывали, что «Го-
сподин Белл пустил среди жителей побережья слух, что англичане и
французы собираются послать сюда большую флотилию с войском,
провиантом и вооружением. Бедные люди несколько лет напрасно
ожидали эту мифическую флотилию… Но потом им надоело ждать,
и они наконец поняли, что помощь от англичан может вообще не при-
йти» (Bodenstedt, 1850, р. 435).
Во время своего пребывания среди причерноморских адыгов, убыхов
и западных абхазов (садзов) Белл вел дневник, куда записывал впечатле-
ния от увиденного и услышанного. Вскоре по возвращении в Великобри-
танию, в 1840 г., он издает свои мемуары в виде двухтомника «Дневник
пребывания в Черкесии в течение 1837, 1838 и 1839 годов» (Bell, 1840).
Белл написал свою книгу в виде писем к брату Джорджу. Первый том
состоит из около 500 страниц текста с картой и тремя раскрашенными
гравюрами, основанными на набросках, сделанных с натуры автором.
Второй том также содержит около 500 страниц текста и дополнительно
снабжен девятью гравюрами и семнадцатью приложениями, одно из ко-
торых представляет собой ценную таблицу, содержащую записанные ав-
тором словарные материалы абхазского, убыхского и адыгейского языков.
Книга Белла, написанная живым динамичным языком и повеству-
ющая о неравной и полной драматизма борьбе свободолюбивых за-
паднокавказских народов против надвигающейся имперской армии,
стала весьма популярной (The Caucasian War, 1840, p. 619–633; Bell’s
Residence in Circassia, 1840, p. 737–741; The Circassians, 1840, p. 454–
477) и была сразу переведена на немецкий (Bell, 1841a), французский

201
В.А. Чирикба

(Bell, 1841) и датский (Bell, 1844) языки. Хотя первое русское издание
этой интереснейшей книги увидело свет лишь в 2007 году (Белл, 2007),
тем не менее, многие российские авторы часто пользовались ценными
данными о народах Западного Кавказа, содержащимися в двухтомнике
Белла. Как писал выдающийся кавказовед Петр Услар:

«Политические отношения не мешают нам отдать полную справед-


ливость высокому достоинству сочинения Беля о приморских черке-
сах. <…> Этот журнал составит драгоценнейший и ничем другим
не заменимый материал для того, кто, при помощи просвещенного
туземца, предпримет систематическое описание быта черкесов,
во всех мельчайших его подробностях». Услар также отмечал, что
Белл изучал «туземцев» в исключительно благоприятных условиях,
«которые едва ли могут повториться» (Услар, 1887, с. 77–79).

По возвращении из Черкесии, Белл переезжает на восточное побережье


Никарагуа, в город Блуфилдс (Bluefields) на Берегу Москитов (Mosquito
Coast), где он занялся коммерческой рубкой красного дерева. С 1843 г. он
служил шерифом и комендантом Блуфилдса. Вернувшись около 1857 г. в
Шотландию, на следующий год, 10 марта 1858 г., он скончался в городке
Партик (Partick) неподалеку от Глазго по причине болезни сердца.
Западнокавказский языковой материал в книге Белла
Зафиксированный Беллом материал абхазского, убыхского и ады-
гейского языков содержит как данные ономастики (личные имена,
фамилии, патронимы, топонимы, гидронимы и т.д.), так и апелля-
тивную лексику. Помимо разбросанных по всему тексту адыгейских
слов, наиболее ценной является помещенная в приложении в конце
второго тома (с. 482) таблица с адыгейским, абхазским и убыхским
словарными списками.
Таблица Белла представляет собой по сути первое прямое сополо-
жение лексического материала трех родственных языков. Кроме того,
это первая публикация убыхского лексического материала после за-
писей убыхских слов и фраз сделанных в XVII  в. турецким путеше-
ственником Эвлией Челеби. После Белла убыхский языковой материал
полученный от информанта на Кавказе, еще до поголовной эмиграции
убыхов в 1864 г., зафиксировал лишь Петр Услар. Комментируя состав-
ленную им таблицу, автор пишет:

202
Ранние фиксации абхазского языка. 1. Записи Дж. Ст. Белла

«Из краткого словарика, который я прилагаю, вы увидите, что


язык азга [абхазский] решительно отличен от адыгского, или чер-
кесского. <…> Из третьего словарного списка вы поймете, что
здесь имеется даже третий язык, на котором говорят от Вардана
до Хамыша, и на некотором расстоянии вглубь территории, хотя
господин Клапрот авторитетно утверждает, что в основном на
побережье говорят на одном и том же языке» (Bell II, 1840, р. 353).

Отметив серьезное отличие абхазского от адыгского языка, Белл ни-


чего не сказал об их отношении к убыхскому языку. Несмотря на то,
что собранный в таблице лексический материал содержит достаточное
количество схожих и очевидно родственных слов, автор так и не при-
шел к напрашивающимся выводам генетического характера.
Белл очертил границы ареалов распространения прибрежных абхазо-
адыгских народов: азга (абхазы) от границы Мегрелии до реки Хамыщ (т.е.
Хоста), абазы (убыхи) от Хамыща до реки Леуп (или Вардан), и адыги, от
Вардана до реки Кубань; все три народа, как отмечает автор, смешиваются
между собой на приграничных между ними территориях (Bell I, 1840, р. 447).
Касаясь языковой ситуации в Убыхии, Белл (Bell I, 1840, р. 447) со-
общает, что здесь распространены два языка: убыхский, который он
называет абаза, и азга (в его транскрипции Azra), т.е. абхазский. Он до-
бавляет, что, в целом, население Убыхии понимает абхазский, а также
адыгский (черкесский) язык. Согласно автору, большинство убыхских
старейшин – членов Кавказского меджлиса, говорили как на абхазском,
так и на адыгейском языках (Bell II, 1840, р. 353).
Анализ абхазского языкового материала
Ниже дается анализ абхазского материала содержавшегося в книге Бел-
ла. Я начну с ономастики, а затем проанализирую апеллятивную лексику.
1. Абхазские топонимы
Ardler (Ардлер) (Bell I, 1840, р. 167, 235, 286; Bell II, 1840, р. 335,
336, 339, 341, 365, 390, 428). Поселение и долина. Территория нынешне-
го Адлера, административного центра Адлерского района города Сочи.
От турецкого Arıd-lar (Арыдлар), производного от имени абхазского
садзского княжеского рода Ары́д-ба (мн.ч. Ары́д-аа), плюс турецкий
суффикс множественного числа -лар, то есть ‘Арыдовцы’ – обозна-
чение территории и поселения, над которыми властвовал род князей
Арыдба. Н.Г. Волкова (Волкова, 1973, с. 60), как и ряд других авторов

203
В.А. Чирикба

(Дж. Коков, Л. Лавров и др.) ошибочно характеризует жителей Арыдаа


как «южных абазин» (См. о последнем термине: Чирикба, 2012, с. 31–
32). Ср. у турецкого автора XVII века Эвлия Челеби aşîret-i Arıt-lar ‘пле-
мя Арытов’ (Çelebi, 1999, s. 48). Потомки населения данного большого
села исторической Западной Абхазии ныне проживают, в частности, в
селе Бычкыдере (Bıçkıdere) на севере центральной Турции (Чирикба,
2012, с. 72). Русская форма Адлер является вторичной по сравнению
с ранее употреблявшимися первоначальными формами Ардлер либо
Ардиллер; см. напр. у Ф. Торнау (Торнау, 1994, с. 153) ‘мыс Адлер или
Ардиллер’, у Ф. Боденштедта Festung Ardiller ‘укрепление Ардиллер’
(Bodenstedt, 1848, s. 193). Указание на происхождение названия Ардил-
лер-Адлер от имени княжеского рода Арыдба см. уже у Боденштедта
(Bodenstedt, 1848, s. 196), хотя название фамилии у него дано неточно
как Ardil.
Arduwhatsh (Ардувхач) (Bell I, 1840, р. 235, 451; Bell II, 1840, р. 335,
346); the valley of Arduwhatsh ‘долина Ардувхач’ (Bell II, 1840, р. 335);
Ardler or Arduwhatsh, as the Circassians call it ‘Ардлер или Ардувхач, как
его называют черкесы’ (Bell I, 1840, р. 235).
Собственно, Арды-къуадж ‘селение Арды’ – адыгейский вариант
топонима, содержащий адыг. къуадж(э) ‘селение’1 в постпозиции. Ср.
также у Торнау (Торнау, 1994, с. 152 et passim): Арт-куадж.
Ghagra (Bell I, 1840, р. 79, 168), Gaghra (Bell II, 1840, р. 336, 341,
342, 349, 362).
Абх. Га́гра, поселение (ныне – город) в Западной Абхазии, которое
до 1864 г. входило в состав территории Садзской Абхазии. Убедитель-
ная этимология раскрыта В. Кварчия (Кварчия, 2006, с. 142): ‘удержи-
вающее побережье’ (Га-кы-ра ‘берег+держать+абстрактный суффикс’).
Старая полноголасная фонетическая форма данного топонима отра-
жена на итальянских средневековых картах в виде Какара. Исходное
звучание топонима передано и Эвлия Челеби: İskelelerine kakır derler
‘их пристань называется Какыр’ (Çelebi, 1999, s. 59). В Турции абхазы-
садзы – потомки коренных жителей Гагры, поселились в центральной
части страны, основав село под названием Га́граа (т.е. ‘гагрцы’), тур.

1
Для записи адыгейского и убыхского материала в данной статье я использую офици-
альную адыгейскую орфографию. Для записи абазинского лексического материала я
использую абхазскую транскрипцию; при этом согласные гI, гIв подаются как г’, г’ә.

204
Ранние фиксации абхазского языка. 1. Записи Дж. Ст. Белла

вариант: Дегирме́ндере (Değirmendere) (см. Чирикба, 2012, c. 68–69).


Ghesh (Геш) (Bell II, 1840, p. 336, 339, 342, 350, 459).
Название садзского княжеского рода Гьа́ч(-ба) (мн.ч. Гьа́ч-аа), в
данном случае – топоним, который обозначает владения рода Гячба.
Другая форма этого топонима – Гьач-ры́ԥшь. Абхазское название мыса
Адлер также было основано на данном антропониме: Гьачаа ры-бна
‘лес Гячевцев’ («Описание Гагрского ущелья на четыре версты от
укрепления Гагра», составленное унтер офицером линейного № 7 ба-
тальона Лисовским // Государственный архив Краснодарского Края.
Ф. 249–1–3029–20-23). Потомки князей Гячба и жителей данного села
проживают ныне в садзском селе Кузулук в провинции Адапазары в
центральной части северной Турции, по-абхазски называемом Гьа́ч-аа
‘Гячевцы’. У Белла конечный спирант ш вместо аффрикаты ч, если это
не простая аберрация восприятия – возможно, отражение адыгейского
варианта произношения данного топонима (и фамилии).
Hamish (Хамиш) (Bell I, 1840, р. 447, сн.; Bell II, 1840, р. 334, 335).
Поселение и река. Абх. Хамы́шь-аа – название садзского общества и
села. Упоминается у Э. Челеби: aşîret-i Kamış (Çelebi, 1999, s. 59) ‘племя
камыш’. У Ш.Д. Инал-ипа (Инал-ипа, 2002, с. 161) неточно Ҳамышь,
т.е. с начальным ҳ вместо «х». Л.И. Лавров (Лавров, 1968, с. 8) и Г. Путу-
ридзе (Желтяков, 1983, с. 302) ошибочно определяли общество хамышь
как убыхов, а Н.Г. Волкова (Волкова, 1973, с. 60) – также ошибочно –
как абазин. В статье «Гагре и джигетах», автором которой Г. Дзидзария
считает абхазского этнографа Соломона Званба, пишется о «черкесском
селении Хамыш между реками Агура и Хоста» (Званба, 1982, с. 6). По
Г. Филлипсону, «общество хамыш, ближайшее к джигетам [т.е. к сад-
зам], состоит из смеси адэхе (адыге) с абхазским племенем…» (Бгажба,
1974, с.  158). Тем не менее, анализ фамилий хамышевцев/хостинцев,
сохранившихся в Турции, не выявляет в их составе какого-либо за-
метного адыгского или убыхского компонента. Потомки жителей это-
го села, садзы-халцыс, проживают ныне в центральной Турции в селе
под названием Кемалие (Kemaliye), которое они по-абхазски называют
Хамы́шьаа, т.е. ‘хамышевцы’ (Чирикба, 2012, с. 69).
Название села основано на имени его владетелей – садзского княже-
ского рода Хамы́шь. Э. Челеби упоминает представителей этого рода
среди высоких чиновников Турции XVII в: Камыш Мехмед-ага, состо-
явший в свите Мелека Ахмед-паши, Абаза Камыш Мехеммед (Abaza

205
В.А. Чирикба

Kamış Mehemmed; Çelebi, 1999a, s.  295), Абаза Камыш Вели (Abaza
Kamış Velî; Çelebi, 2001, s. 250). См. также ниже упоминание у Белла
представителя данной фамилии – а-Хамышь Ҳаџьи Али.
Название княжеского рода производно от личного имени Хамышь.
Основанная на имени фамилия Хъымыщ встречается также у адыгей-
цев и кабардинцев (Коков, 1983, c. 209). Ср. также название адыгейско-
го (бжедугского) племени хъымыщей, располагавшегося между реками
Афипс и Псекупс (Коков, 1979, c.  41) и адыгейского села Хъымыщ-
кIэй, рус. Хамышки, букв. ‘долина (человека по имени/фамилии) Хы-
мыщ’ (Меретуков, 1990, c. 213).
Ф. Торнау приводит два других варианта названия села: Хамышляр
и Хамышыркуа (Материалы, 2011, с. 93). Первое представляет собой
турецкое Hamış-lar, т.е. ‘Хамышевцы’ (с турецким суффиксом мно-
жественного числа -lar), а Хамышыркуа, несомненно, отражает абх.
Хамышьы-р-хәа ‘гора/холм Хамышевцев’, построенное по тому же то-
понимическому типу, что и, например, абх. Блабы-р-хәа, название села
в Абхазии, букв. ‘Гора/холм фамилии Блаб’ и т.д. Другое название села
и протекающей вблизи реки – Хоста, из абх. Хәасҭа.
Psibé (Псибе) (Bell II, 1840, р. 55). По Беллу, самоназвание абхазов,
а также название района около Сухум-кале. По-видимому, адыгейская
форма названия крупнейшей реки центральной Абхазии – Бзып (абх.
Бзыԥ), а также крупной этнографической группы абхазов – а-бзыԥ-қәа
‘бзыпцы’ и населяемого ими большого региона Бзыԥ//Бзыԥы-н (о воз-
можных этимологиях данного гидронима см. Чирикба, 2009).
Sûkûm-kaleh (Сукум-кале; Bell I, 1840, р. 168; Bell II, 1840, р. 299,
329, 334, 341, 345, 354, 365, 384, 428).
Сухум-кале, собственно, ‘Сухум-крепость’, из тур. Sohum-kale
‘Сохум-крепость’. Само турецкое Sohum зависимо от средневеково-
го грузинского названия города – Cxum-i, с неясной этимологией (см.
различные попытки его этимологизации: Кварчия, 2006, с.  242–247).
Мена с- на s- в начале турецкой формы объясняется отсутствием аф-
фрикаты c (т.е. ц) в турецком языке. Особенностями турецкого языка,
не имеющего начального сочетания согласных cx- или sx-, объясняется
и вставка гласного о между s- и x- (орфографически h), разбивающего
нетипичный для турецкого языка начальный кластер в Cxum-i. Встав-
ка именно огубленного гласного обусловлена, по правилам турецкого
сингармонизма, наличием последующего огубленного -u-.

206
Ранние фиксации абхазского языка. 1. Записи Дж. Ст. Белла

Shanda (Bell II, 1840, р. 328, 339). Долина и поселение.


Отражение топонима, основанного на садзском княжеском фамиль-
ном имени Ца́н-ба (множ.ч. Цан-аа); топоним более известен в его бо-
лее полной форме Цандры́ԥшь. Начальный sh в приводимой Беллом
форме может отражать шепелявый (палатализованный) характер ць,
содержащийся в данном фамильном имени и в производном от него
топониме (см. бзыпскую форму этой княжеской фамилии (а-Цьанба)
и топонима (Цьандрыԥшь): Бгажба, 1964, с.  46) с палатализованным
(свистяще-шипящим) ць. Фамилия и поселение упоминаются и у Че-
леби: aşîret-i Büyük Çanda-lar (Çelebi, 1999, s. 48, 59) ‘племя больших/
великих чандов’. Зубный смычный д в Shanda у Белла и в Чанда у Че-
леби присутствует также в топониме Цанд-рыԥшь и в современном
садзском названии села в Турции, в котором проживают потомки жи-
телей Цандрыпща – Ца́ндаа рқы́ҭа ‘село (рода) Цандов’, при варианте
Цан-қыҭ ‘село Цан’ (Чирикба, 2012, c. 73).
2. Антропонимы
Хотя зафиксированные Беллом личные имен абхазов являются ино-
язычными по происхождению, тем не менее, они также представляет
определенный исторический интерес. Я даю эти имена списком, со-
провождая их по необходимости краткими комментариями.
Ali-bí of Arduwhatsh ‘Али-би из Ардувхача [т.е. Арыд-кыта]’ (Bell
I, 1840, p. 235); Kwat Ali-bí ‘Куат Али-би’, богатый аристократ Ард-
лера, предводитель Ардлера (Bell II, 1840, p. 335, 351, 366, 368, 370,
371, 374, 385, 395). Белл (Bell II, 1840, p.  366, 385) сообщает, что
воспитанником (pkhûr = шапсуг. хакуч. p’q’ʷər) Али-бия являлся Бе-
ислам, сын Ногая (Nogaï-okû Beislam) из благородного абадзахского
рода Йедыгь (Yedig).
Arslan-pé (Арслан-пе́) (Bell II, 1840, p.  352), имя человека благо-
родного происхождения из селения Геш (т.е. Гьач). Арслан-бей было
типичным именем в среде высшей аристократии Абхазии. Белл дает
к этому имени примечание – Alias Fitz-lion ‘иначе говоря, сын льва’; о
-pé см. ниже под Rûstam-pé.
Beislam (Беислам) (Bell I, 1840, p. 168, Bell II, 1840, p. 337), имя че-
ловека благородного рода из Ардлера.
Achamish Hadji Ali (Ахамиш Хаджи Али) (Bell I, 1840, p.  59) =
а-Хамышь Ҳаџьи Али, княжеская фамилия Хамышь (см. выше), снаб-
женная абхазским определенным артиклем а-, плюс арабское имя Али

207
В.А. Чирикба

с приставкой Хаджи, обозначающей человека, совершившего хадж


(паломничество) в Мекку. В середине XIX в. известен также садзский
князь Зураб Хамышь, присягнувший на покорность России.
Helash-okû Hamed, Prince of Sûkûm ‘Хелаш-оку [сын Хелаша] Ха-
мед, князь Сухума’ (Bell II, 1840, p. 55). По-видимому, имеется в виду
Хамытбей Чачба (1806–1866), более известный под своим христиан-
ским именем Михаил, последний владетельный князь Абхазии. У Бел-
ла он назван сыном Келешбея (Келеш Ахмат-бей, 1780–1806), хотя на
самом деле он был внуком прославленного князя, сыном Сафарбея-Ге-
оргия Чачба. Иногда он фигурирует у Белла просто как ‘Князь Сухума’
(Prince of Sûkûm, см. Bell II, 1840, p. 341, 363). Патроним Helash-okû
содержит -okû, являющийся адыгским и убыхским патронимическим
элементом -о-къуэ < -э-къуэ ‘его сын’ (Урусов, 1980, с. 32).
Интересно, что Белл сообщает о возможном родстве таких деяте-
лей, как Зан-ыкъуэ (Zahn-okû),2 Айҭеқ-ыкъуэ (Haïtek-okû) и Ҳалаш-оку
(Halash-okû, т.е. Келешбей Чачба), которые, по его мнению, совместно
образуют род (братство) Булатыкъуэ (Bûlatûk), считающийся одним из
самых древних и благородных во всей Черкесии (Bell II, 1840, p. 232).
Как известно, Болотоковы являлись известным адыгейским (темиргой-
ским) княжеским родом.
Heyderbeh (Bell II, 1840, p.  343) – старейший из рода/общины Гяч
(Ghesh). Сочетание имени Heyder и тур. форманта beh, т.е. бек ‘господин’.
Omar Bey (Bell II, 1840, p. 85) a chief near Ghagra ‘предводитель из
района Гагры’. Сочетание имени Omar и тур. форманта bey ‘господин’.
Rûstam-pé of Ghesh (Рустам-пе из Геша) (Bell II, 1840, p. 342) –
Русҭам-бей Гьач, из садзской княжеской фамилии Гячба, по Беллу,
the next in rank to that of Ali Akhmet of Sûtsha ‘второй по рангу [т.е.
по влиянию в регионе] после Али-Ахмета из Соча’ (имелся в виду
сочинский князь Али-Ахмет Облагу). Конечное -pé здесь (как и в
Arslan-pé, см. выше) Белл (Bell II, 1840, p. 342, сн.) трактует как абх.
ԥа ‘сын’, эквивалент адыг. -okû, однако здесь следует видеть скорее
тюркское bej ‘господин’.
Приведенные материалы содержат, хотя и небольшой, но, тем не
менее, интересный ономастический материал, характеризующий

2
Зан (Заноко) Сефербей (1789–1859), адыгский политический деятель периода Кавказ-
ской войны. Происходил из княжеского рода хегаков (шегаков).

208
Ранние фиксации абхазского языка. 1. Записи Дж. Ст. Белла

именник высшего класса западноабхазского общества первой полови-


ны XIX в. Это особенно ценно ввиду полного исчезновения коренного
населения Садзской Абхазии после 1864 г.
3. Этнонимы и племенные термины
Abaza (Абаза) (Bell I, 1840, p. 447) ‘убых’. Ныне в русском словоу-
потреблении этот этноним относится исключительно к северокавказ-
ским абазинам, но ранее он употреблялся в более широком значении.
Как справедливо писал А.Н. Генко (Генко, 1955, с. 7–8),

«Термин Аба́дзэ или Аба́за очень давнего происхождения <…> и


имеет собирательное значение: так назывались представителя-
ми черкесских племен все племена абхазские (в самом широком
смысле, включая в себя и исчезнувшую ныне на Кавказе народ-
ность убыхов), объединявшиеся общностью языка и культуры и
жившие к югу от черкесов, главным образом в горных долинах
Причерноморья (нынешние Туапсинский и Сочинский районы, а
также Абхазская АССР). На основе этого-то черкесского тер-
мина – Абаза (суммарно равнозначащего такому современному
определению: западнокавказский горец не черкесско-адыгского
языка и культуры) и возник и с XVIII  в. упрочился русский тер-
мин – абазины (абазинцы) в специальном значении абхазоязычных
племен Северного Кавказа».

См. также комментарий П.  Услара (Услар, 1887, с.  78) касательно
использования Беллом термина абаза по отношению к убыхам: «при-
морские племена и в том числе убыхи слывут у адыгов, живущих за
хребтом к востоку и далее за Кубанью, под именем абаза или абадза.
Это объясняет, почему Бель назвал этим именем убыхов». Схожая си-
туация фиксируется и для XVII  в.: Э.  Челеби называл «абазами» не
только абхазов, но также убыхов и причерноморских адыгов.
Убедительное объяснение тому, почему у части адыгов и, вслед за
ними, у иностранных авторов, абазами, помимо абхазов и абазин, на-
зывались также убыхи и приморские адыги, предложено Лавровым
(Лавров, 1946, с. 164):

«В VII в. возникает абхазское государство с тенденцией расшире-


ния не только в сторону юга, но и в сторону севера. Грузинская

209
В.А. Чирикба

летопись говорит, что владетель (или «царь») Абхазии Леон (VII


в.) владел землями до самой р. Кубани. Так ли было в действитель-
ности или это преувеличение летописца – сказать трудно, но не
подлежит сомнению, что влияние Абхазии в те времена было вели-
ко. Это влияние должно было сказаться и на языке соседних с абха-
зами мелких обществ. Нам кажется, что зафиксированное позже
распространение абхазов далеко на север от собственно Абхазии
не означает, что там действительно обитали абхазы, а лишь яв-
ляется свидетельством влияния абхазской культуры, и в первую
очередь языка, на мелкие общины северо-западной части черномор-
ского побережья Кавказа».

Сходное объяснение наименования убыхов экзоэтнонимом «абаза»


дает и венгерский исследователь убыхского языка Юлиус (Дьюла) Мес-
сарош (Mészáros, 1934, s.  14): «Для того чтобы называться абазами, их
племенная организация должна была в течение многих веков подчиняться
истинным в политическом и языковом смысле «абазам» (абхазам). Исто-
рическое название последних, Άβασγοὶ, известно на северо-западном по-
бережье Кавказа со II века н.э. Этот народ в эпоху римского и византий-
ского владычества в регионе играл значительную историческую роль».
Azra (Азра) (Bell I, 1840, p. 37, 45, 447; Bell II, 1840, p. 328–329, 337,
348, 352, 353, 355, 356, 365, 381, 478) ‘абхаз’. П. Услар (Услар, 1887, с. 75,
78) считал убых. адзыгъе ‘абхаз’ источником использованного у Белла
этнонима Azra, которое, как он отмечает, было в употреблении также у
шапсугов, натухайцев и абадзехов; фонетически к записи Белла более
точно подходит убыхский фонетический вариант азгъа́ (в абх. транс-
крипции азӷа́; см. Vogt, 1963, s. 63, 86). Белл использует -r- в Azra для
передачи звонкого увулярного спиранта гъ (ӷ), близкого к произноше-
нию французского r. Касаясь материалов Белла, Ю. Месарош (Mészáros,
1934, s. 12) пишет: “Azra (phonetisch recte: Azɣa = Abchasen)”.
Этимология Azra (азгъа́) неясна. Попытку поиска этимологических
связей этого термина Луи Вивианом (Vivien, 1841, lxiv), автором об-
ширного предисловия к французскому изданию книги Белла, уже Ус-
лар (Услар, 1887, с. 75) счел безосновательной: Вивиан увязывал Азра
с кавказским топонимом Хазран, зафиксированным средневековым
арабским путешественником Масуди, а также с топонимом Кадза-
рия, который якобы относился к Мегрелии (со ссылкой на Клапрота),

210
Ранние фиксации абхазского языка. 1. Записи Дж. Ст. Белла

добавляя сюда также грузинский этноним аджар. Х.С. Бгажба (Бгажба,


1974, с. 158, сн. 65) считал, что термин восходит к адыг. адзыгъэ, кото-
рое он расшифровывал как ‘ушедшие, отдалившиеся’. Согласно пред-
положению австралийского специалиста по убыхскому языку Роны
Фенуик (Rhona Fenwick), термин может представлять собой результат
трансформации древнеабхазского *абаз-г’а ‘абазы’ (ед.ч. *абаза) путем
опущения первой части слова (*аб-) (Fenwick, preprint)
Следует отметить, что, несмотря на некоторое внешнее сходство,
убыхско-адыгский термин азгъэ (азӷа) и абхазский а́-зхәа//а́-зыхәа ‘адыг’
не связаны между собой, ввиду отличия в анлауте (корневой а- в а́зӷа) и
в характере спиранта конечного слога (ӷ в азӷа, хә в зыхәа). Абхазскому
термину зыхәа прямо соответствует греч. Ζυγοὶ ‘зих’ (т.е. ‘адыг’), впер-
вые упомянутому Страбоном (I в. до н.э.) в его «Географии» (книга XI).
Alte-Kessek (Алте-Кессек) (Bell II, 1840, p. 224). Из ногайского ал-
ты-кесек ‘шесть кусков’ (т.е. племен), одно из традиционных наимено-
ваний абазин-тапанта Северного Кавказа.
Bashlibaï (Башлибай) (Bell I, 1840, р. 360). Башилбай, название од-
ного из подразделений абазин-ащхаруа Северного Кавказа.
Braki (Браки) (Bell I, 1840, р. 360). Баракай, баракаевцы, название
одного из подразделений абазин-ащхаруа Северного Кавказа.
Psibé (Псибе) (Bell II, 1840, p. 55, 329), по Беллу, самоназвание аб-
хазов. Отражает либо региональное самоназвание (а-бзы́ԥуа ‘бзыпец’),
либо у Белла произошло смешение гидронима Бзыԥ и самоназвания
абхазов – а́ԥсуа.
См. также Tram (Bell I, 1840, р. 175), название породы боевой ло-
шади, образованное от имени тапантского племени трам (трамовцев),
которые вывели эту прославленную породу лошадей.
4. Анализ лексического материала
В приложении №  XIV «Образцы трех языков черкесского побере-
жья» ко второму тому на с. 482 Белл дает таблицу, содержащую пере-
вод 45 английских слов на абхазский, убыхский и адыгейский языки.
Как отмечалось выше, абхазский им назван термином азра (точнее, аз-
гъа), убыхский – абаза и адыгейский – адыге. Выбранные автором для
перевода слова относятся к числу наиболее употребительных в повсед-
невной жизни и входящих в основной словарный фонд. Словник Белла
неплохо продуман и разбит на тематические группы: люди, домашние
животные, природные явления и объекты, времена суток и т.д.

211
В.А. Чирикба

Для анализа, представленного в записи Белла абхазского материала,


важно определить его диалектную основу. Поскольку основным райо-
ном пребывания Белла на Черноморском побережье была территория
между Анапой и Гагрой, то, естественно предполагать отражение в его
абхазских записях именно садзского диалекта, ареал которого распола-
гался между Гагрой и Сочи. То, что в материалах Белла мы имеем дело
преимущественно с садзским диалектом, будет показано ниже при
анализе конкретного материала. Садзский диалект сохранился лишь в
среде потомков абхазских иммигрантов в Турции, где на нем говорит
население около дюжины сел в северо-центральной части страны. До
их почти поголовной депортации в Османскую империю, садзы, как
неотъемлимая часть абхазского этноса (аԥсуа), проживали в районе Га-
гра-Мацеста, но их отдельные поселения доходили вплоть до р. Сочи и
даже далее, о чем свидетельствует, в частности, название реки и места
Чухукт в нынешнем Лазаревском районе, в котором выделяется фор-
мант -кт, являющийся отражением абх. қыҭ, а-қыҭа ‘село’.
Садзский диалект состоит из двух говоров: ха́лцыс и цвыджи́. Сре-
ди основных фонетических черт садзского диалекта, релевантных для
нынешнего обсуждения, можно отметить полногласие корней, а также
наличие в консонантной системе контраста по геминации (удвоению
согласных); последнее является уникальной чертой, отсутствующей в
других языках абхазо-адыгского ареала. Основные фонетические, мор-
фологические и лексические особенности садзского диалекта описаны
автором (Chirikba, 1996; Чирикба, 2014).
Список Белла особенно ценен тем, что он содержит информацию,
записанную непосредственно от носителей абхазо-адыгских языков в
местах их традиционного обитания на Кавказе до выселения их значи-
тельной части в Турцию. Несмотря на то, что Услар (Услар, 1887, с. 79)
критически оценивал латинскую транскрипцию, использовавшуюся
Беллом для записи западнокавказских языков, замечая, что «почти не-
возможно разгадать соотношения между английско-латинскими буквами
Беля и туземными звуками», следует сказать, что бо́льшая часть записан-
ного Беллом в его транскрипции лексического материала все же передана
достаточно удовлетворительно и проблем для понимания не вызывает.
Высоко оценивает сделанные Беллом убыхские записи и Ю.  Месарош
(Mészáros, 1934, s. 12–13), который в своей книге дает фонетически точ-
ную транскрипцию большинства убыхских лексем из словарика Белла.

212
Ранние фиксации абхазского языка. 1. Записи Дж. Ст. Белла

Список абхазских слов в книге Дж. Белла.


англ. абх. рус. перевод
транслитерация
1. Man Utrûs Утрус человек, мужчина
2. Woman Pkhûz Пхуз женщина
3. Boy Aitchun Аитчун мальчик
4. Girl Abhûspa Абhюспа девочка, девушка
5. Horse Atche Атче лошадь
6. Cow Aûz Аюз корова
7. Goat Aidjma Аиджма коза
8. Sheep Wassa Уасса овца
9. Dog Alla Алла собака
10. Cat Agute Агуте кошка
11. House Aûvne Аювне дом
12. Tree Atzla Атзла дерево
13. Water Adze Адзе вода
14. Fire Amptsha Амптша огонь
15. Earth (land) Anûif Анюиф земля, почва
16. Turkey-corn Allagwita Аллагуита кукуруза
17. Sea Amashina Амашина море
18. Mountain Abena Абена гора
19. River Abza Абза река
20. Forest Atwû Атву лес
21. Night Woka Уока ночь
22. Day Amsha Амша день
23. Sun Amira Амира солнце
24. Moon Amza Амза луна
25. Star Aiefa Аиефа звезда
26. God Answû Ансвю бог
27. Rain Akuneit Акунеит дождь
28. Snow Assû Ассю снег
29. Hail Agh Аг град
30. Wind Abshû Абшю ветер
31. Storm Amishkhe Амишхе буря
32. Father Yaba Йаба отец
33. Mother Lana Лана мать
34. Husband Apûs Апюс муж
35. Wife Pkhûz Пхюз жена
36. Brother Zeisha Зеиша брат
37. Sister Zausha Зауша сестра
38. Son Sepû Сепю сын
39. Daughter Asepkha Асепха дочь
40. Friend Hansûp hансюп друг
41. Enemy Tisaga Тисага враг
42. Slave Agrûa Агрюа раб
43. Prince Akh Ах князь
44. Noble Ambista Амбиста благородие
45. Tokav Anekhûa Анехуа свободный крестьянин

213
В.А. Чирикба

214
Ранние фиксации абхазского языка. 1. Записи Дж. Ст. Белла

215
В.А. Чирикба

Комментарии

1. Utrûs ‘человек’: абх. а-уаҩы́тәыҩса ‘человек, человеческое суще-


ство’. Запись Белла отражает безартиклевую и фонетически усечен-
ную форму *уаҩтәыҩс. Не исключено, что сочетанием -tr- Белл пытал-
ся передать лабиализованный глоттализованный дентальный смычный
тә, при акустическом восприятии которого может слышаться легкий
вибрантный призвук [t’p’r]. Ср. сходное объяснение передачи визан-
тийскими авторами самоназвания убыхов туахъы (в абх. транскрипции
ҭәахы) посредством записи Βροῦχοι, где сочетание Βρ (бр), по предпо-
ложению Ж. Дюмезиля (Dumézil, 1965, р. 15), является попыткой пере-
дать начальный лабиализованный дентальный ту//ҭә.
2. Pkhûz ‘женщина; жена’: абх. безартиклевая форма ԥҳәыс.
3. Aitchun ‘мальчик’: абх. а́-ҷкәын ‘мальчик’.
4. Abhûspa ‘девочка, девушка’: абх. а-ԥҳәы́сԥа; состоит из а-ԥҳәы́с
‘женщина’ + ԥа ‘сын, дитя’. Более обычным, но фонетически вторич-
ным вариантом слова является а-ԥҳәы́зба, с озвончением -сԥа > -зба.
5. Atche ‘лошадь’: абх. а-ҽы́.
6. Aûz ‘корова’: садз.халц. а-жә, цвыдж. а-зә (бзып. а-зә, абж. а-жә).
7. Aidjma ‘коза’: абх. а́-џьма.
8. Wassa ‘овца’: абх. а-уаса́.
9. Alla ‘собака’: садз. а-лла́; ср. бзып., абж. а-ла́, ащх., тап. ла. Запись Бел-
ла может отражать геминированный (удвоенный) характер сонанта л в дан-
ном корне, что является специфической особенностью садзского диалекта.
10. Agute ‘кошка’. По-видимому, это несколько искаженная запись
убыхского слова для ‘кошки’ (с определенным артиклем): а-гьаты́
(a-gʲat’ə). Адыг. (старая форма) кьатыу ‘кошка’ фонетически отстоит
несколько далее от записи Белла. Ср. садз. а-цыгәгәы́, бзып. а-цьгәы́,
абж. а-цгәы́ ‘кошка’.
11. Aûvne ‘дом’: абх. а-ҩны́. Абхазский палатальный лабиализова-
ный согласный ҩ передан в виде диграфа ûv.
12. Atzla ‘дерево’: абх. а́-ҵла.
13. Adze ‘вода’: абх. а-ӡы́.
14. Amptsha ‘огонь’: абх. а́-мца.
15. Anûif ‘земля, почва’: абх. а-ны́шә.
16. Allagwita ‘кукуруза’: садз. а-лажәы́та ‘кукуруза’. Специфиче-
ски садзское слово, не разделяемое другими абхазскими диалектами и

216
Ранние фиксации абхазского языка. 1. Записи Дж. Ст. Белла

являющееся старым заимствованием из тур. lazut ‘кукуруза’, произво-


дного от Laz otu ‘лазская трава’. Ср. из того же источника лаз. lazut’i,
мегр. lazut’i, lait’i, lajt’i, lat’i (Каджаиа, 2002, 179), арм.  хемш. lazut,
lazd ‘кукуруза’ (мои записи). В садзском говоре цвыджи присутству-
ет несколько видоизмененный фонетический вариант данного слова:
а-ла́ҩта. Ср. бзып. а-џьқәырей (из груз.), абж. а-ԥш ‘кукуруза’.
17. Amashina ‘море’: садз. а-мышы́на, а-мышы́н, бзып., абж. а-мшы́н.
Следует отметить, что и в бзыпском, и в абжюйском диалектах спора-
дически также встречается полногласная форма а-машы́н.
18. Abena ‘гора’: садз. а́-бана//а́-бына ‘лес’, ‘гора’; ср. бзып., абж.
а́-бна, ащх., тап. бна ‘лес’.
19. Abza ‘река’: запись может отражать убыхское слово (с определен-
ным артиклем) а-бзы́ ‘вода’, ‘река’, ‘ручей.’. Ср. абх. а-ӡы ‘вода’, ‘река’.
20. Atwû ‘лес’: садз. а-ту́ра ‘лес’, в записи Белла представлено в усе-
ченном виде. Ср. абх. а-то́ура, а́-бна-тоура ‘густая лесная чаща’; в та-
пантском диалекте – ту́ра (тIура) ‘бурьян’. По семантике к записи Бел-
ла ближе данные именно садзского диалекта, где а-ту́ра означает ‘лес’.
К. Ломтатидзе (Ломтатидзе, 1976, с. 113) считала данное слово заимство-
ванием из грузинского (ср. груз. t’evr-i ‘чаща, густой лес’), но в таком
случае в абхазском скорее ожидалась бы форма *а-та́ур, без конечного -а.
21. Woka ‘ночь’: абх. уаха́ ‘сегодня ночью’, а-уы́ха ‘эта ночь’.
22. Amsha ‘день’: абх. а-мш, ср. также садз. а-мыш; конечное а в за-
писи Белла неясно.
23. Amira ‘солнце’: садз. а́-мара; ср. также бзып. а́-мра//а́-мыр//а́-
мыра, абж. а́-мра, тап. мара.
24. Amza ‘луна’: абх. а́-мза.
25. Aiefa ‘звезда’: абх. а́-йеҵәа.
26. Answû ‘бог’: абх. а-нцәа́.
27. Akuneit ‘дождь’; запись Белла может отражать фразу а-қәа́ нейт
‘дождь пошел’ (а-қәа́ ‘дождь’, глагол а-не́-й-ра ‘идти туда’), хотя с дан-
ным глаголом фраза означает скорее ‘дождь там залил’. Более обычное
выражение, характеризующее данное природное явление – а-қәа́ ле́йт,
с глаголом а-ле́-й-ра ‘идти вниз’, в том числе о дожде, снеге и иных
осадках. Поэтому можно предположить, что буква -n- в книге Белла
является опечаткой (вместо -l-), либо аберрацией восприятия при за-
писи; если это так, то получим обычную фразу *Aku[а] leit (а-қәа́ ле́йт)
‘дождь пошел’.

217
В.А. Чирикба

28. Assû ‘снег’: садз. а-сса́//а-ссы́, бзып. а-сьы́, абж. а-сы́.


29. Agh ‘град’: абх. а-ӷ.
30. Abshû ‘ветер’: абх. а-ԥша́.
31. Amishkhe ‘буря’: вероятно, отражает садз. а́-мыш цәқьа ‘ненаст-
ный день’ (садз. а́-мыш ‘день’, а́-цәқьа ‘плохой, дурной’); ср. бзып.,
абж. а́-мш цәгьа. Конечный -khe в записи Белла – возможное указание
на глухой велярный именно садзской формы прилагательного а́-цәқьа
‘плохой’, при звонком велярном в других диалектах, ср. бзып., абж. а́-
цәгьа; ср. также ащхар. цәқьа, тап. чәгьа.
32. Yaba ‘отец’: садз. й-а́ба ‘его отец’; ср. бзып., абж. й-аб. Старая пол-
ногласная форма а́ба ‘отец’ сохранилась также в абазинских диалектах.
33. Lana ‘мать’: абх. л-ан ‘ее мать’. Запись Белла отражает старую
полногласную форму данного слова.
34. Apûs ‘муж’: возможно, искаженная запись абх. а́ԥшәма ‘хозяин’,
использующегося также в значении ‘супруг(а)’. Другие, менее вероят-
ные варианты интерпретации записанного Беллом слова – абх. а́рԥыс
‘парень’, либо аԥы́за ‘предводитель, лидер’.
35. Pkhûz ‘жена’: см. № 2.
36. Zeisha ‘брат’: видимо, поссессивная форма с-ейшьа́ ‘мой брат’.
37. Zausha ‘сестра’: видимо, поссессивная форма с-аҳәшьа́ ‘моя се-
стра’ (в садз. с-ахьшьа́ ).
38. Sepû ‘сын’: поссессивная форма садз. сы-ԥа́//сы-ԥы́ ‘мой сын’.
39. Asepkha ‘дочь’: абх. поссессивная форма сы-ԥҳа́ ‘моя дочь’. На-
личие начального а- неясно.
40. Hansûp ‘друг’: конечный -ûp может указывать на глагольный ха-
рактер записанной Беллом формы, ср. садз. да-ҳа-ҩы́з-у-п ‘он наш друг’
(при абж., бзып. да-ҳ-ҩы́зо-у-п), однако в таком случае в записи Белла сле-
дует предположить утрату начального показателя 3-го лица класса чело-
века ды- ‘он(а)’. Срединный -n- у Белла – возможная опечатка при наборе
вместо буквы u, что предполагало бы более точную запись *(da)Hausûp (=
садз. даҳаҩу́зуп). Ср. также садз. ҳа-ҩы́за, абж., бзып. ҳ-ҩы́за ‘наш друг’.
41. Tisaga ‘враг’: во второй части – поссессивная форма с-аӷа́ ‘мой
враг’, первая часть (Ti ) неясна. Можно ли предполагать здесь нефи-
нитную глагольную форму д(ы)-с-аӷо́-у ‘он будучи моими врагом…’ ?
42. Agrûa ‘раб’: садзская форма а́грыуа ‘раб’ точно соответствует за-
писи Белла, хотя в садзском имеется и вариант а́гыруа; ср. также бзып.,
абж. а́гыруа. Исходное значение слова – этнический термин ‘мегрел’.

218
Ранние фиксации абхазского языка. 1. Записи Дж. Ст. Белла

43. Akh ‘князь’: абх. аҳ.


44. Ambista ‘человек благородного происхождения’: абх. а́амысҭа. За-
пись Белла с срединным -б- может отражать садзский фонетический вари-
ант, близкий к форме, имеющейся и в ащхарском диалекте: ащх. āмбысҭа́.
45. Anekhûa ‘свободный крестьянин’: абх. а-нхаҩы́. Запись Белла
(-nekh-) может содержать указание на садзский полногласный вариант
данного слова, при кластере -нх- в других абхазских диалектах, хотя в
моих записях садзских материалов данное слово отсутствует.
Следует отметить, что записи Белла могут содержать неоднородный
в диалектном отношении материал. Так, трудно считать всю представ-
ленную в таблице лексику как отражающую именно садзский диалект,
ввиду того, что некоторые из приводимых Беллом форм скорее сближа-
ются с бзыпским и абжюйским диалектами, чем с садзским. Ср., напри-
мер, у Белла Amza ‘луна’, при бзып., абж. а́-мза, но садз. а́-мыӡ ‘луна’;
Amsha ‘день’: бзып., абж. а-мш, при садз. а-мыш. Это может указывать
на то, что источником абхазского лексического материала для Белла мог-
ли быть не только информанты, говорившие на садзском, но и предста-
вители иного диалекта, которым мог быть, учитывая географическую
близость к садзам, бзыпский диалект. Вывод об использовании разных
информантов при составлении списка подтверждается и наличием в аб-
хазском списке двух, по-видимому, убыхских лексем (№ 10 и 19).
И все же существенная часть корпуса записанных Беллом слов об-
наруживает черты именно садзского диалекта. Среди фонетических
черт обращают на себя внимание типично садзское полногласие, что
является архаичной чертой, а также наличие геминированных соглас-
ных. Среди лексических особенностей следует отметить присущие
лишь садзскому диалекту лексические единицы, либо специфическую
семантику общеабхазских лексем. Эти особенности можно резюмиро-
вать в следующем виде.

Фонетические особенности
А) Полногласие: в списке Белла Amashina ‘море’ : садз. а-мышы́на,
а-мышы́н, ср. бзып., абж. а-мшы́н; Abena ‘гора’ : садз. а́-бана//а́-бына
‘лес’, ‘гора’; ср. бзып., абж. а́-бна ‘лес’; Amira ‘солнце’ : садз. а́-мара;
ср. также бзып., абж. а́-мра; Yaba ‘отец’ : садз. й-а́ба ‘его отец’, при
бзып., абж. й-аб; Sepû ‘сын’ : садз. сы-ԥа́//сы-ԥы́ ‘мой сын’, при бзып.,
абж. с-ԥа́. Кроме того, хотя слово ‘день’ приводится в форме, близкой

219
В.А. Чирикба

к бзыпскому и абжюйскому диалектам, в сложении Amishkhe ‘буря’


(№ 31) оно представлено в садзской полногласной форме (Amish-), ср.
садз. а́-мыш.
Б) Отражение геминации согласных: Alla ‘собака’ : садз. а-лла́; ср.
бзып., абж. а-ла́, ащх., тап. ла; Assû ‘снег’ : садз. а-сса́//а-ссы́, бзып.
а-сьы́, абж. а-сы́, ащх., тап. сы.
В) Ср. также Amishkhe ‘буря’, фонетически совпадающее с садзской
формой (см. № 31), а также Agrûa ‘раб’, совпадающее с садз. а́грыуа,
при бзып., абж. а́гыруа.

Лексические особенности:
Allagwita ‘кукуруза’ : садз. а-лажәы́та ‘кукуруза’, при бзып.
а-џьқәырей, абж. а-ԥш; Atwû[ra] ‘лес’ : садз. а-ту́ра ‘лес’, при бзып.,
абж. а-то́ура, а́-бна-тоура ‘густая лесная чаща’; в тапантском диалекте –
ту́ра (тIу́ра) ‘бурьян’.

Особенности в семантике:
А) Слово Abena ‘гора’ в записи Белла отражает значение этого слова
в садзском диалекте – ‘гора’, ‘лес’ (см. № 18), тогда как в других абха-
зо-абазинских диалектах бна имеет лишь значение ‘лес’.
Б) Слово Atwû ‘лес’ семантически соответствует садз. а-ту́ра ‘лес’,
тогда как в других абхазо-абазинских диалектах т(а)ура имеет значение
‘чаща’ или ‘бурьян’.

Литература
Бгажба, 1964: Бгажба Х.С. Бзыбский диалект абхазского языка (ис-
следования и тексты). Тбилиси: Издательство АН Грузинской ССР, 1964.
Бгажба, 1974: Бгажба Х.С. Об абхазских племенах и диалектах (По
этно-топонимическим данным) // Бгажба Х.С. Этюды и исследования.
Сухуми: Алашара, 1974. С. 146–162.
Белл, 2007: Белл Дж. 2007. Дневник пребывания в Черкесии в тече-
ние 1837–1839 годов. В двух томах. Нальчик: Эльфа, 2007.
Волкова, 1973: Волкова Н.Г. Этнонимы и племенные названия Се-
верного Кавказа. М.: Наука, 1973.
Генко, 1955: Генко А.Н. Абазинский язык. Грамматический очерк
наречия Тапанта. М.-Л.: АН СССР, 1955.
Желтяков, 1983: Желтяков А.Д. (ред.). Эвлия Челеби. Книга

220
Ранние фиксации абхазского языка. 1. Записи Дж. Ст. Белла

путешествия (Извлечения из сочинения турецкого путешественника


XVII века). Перевод и комментарии. Вып.  3. Земли Закавказья и со-
предельных областей Малой Азии и Ирана. М.: Наука, 1983.
Званба, 1982: Званба С.Т. Абхазские этнографические этюды. Суху-
ми: Алашара, 1982.
Инал-ипа, 2002: Инал-ипа Ш.Д. Антропонимия абхазов. Майкоп:
ГУРИПП «Адыгея», 2002.
Каджаиа, 2002: Каджаиа О.М. Megrul-kartuli leksik’oni. II t’omi (z–
s). tbilisi: nek’eri, 2002.
Кварчия, 2006: Кварчия В.Е. Историческая и современная топони-
мия Абхазии (Историко-этимологические исследования). Сухум, 2006.
Коков, 1979: Коков Дж. Н. Адыгские этнонимы. Учебное пособие.
Нальчик, 1979.
Коков, 1983: Коков Дж.  Н. Из адыгской (черкесской) ономастики.
Нальчик: Эльбрус, 1983.
Лавров, 1946: Лавров Л.И. «Обезы» русских летописей // Советская
этнография. 1946. № 4. С. 161–170.
Лавров, 1968: Лавров Л.И. Этнографический очерк убыхов // Уче-
ные записки Адыгейского НИИ языка, литературы и истории. Том VIII.
Этнография. Майкоп, 1968. С. 5–24.
Ломтатидзе, 1976: Ломтатидзе К.В. Apxazuri da abazuri enebis
ist’oriul-šedarebiti analizi: 1. Ponologiuri sist’ema da ponet’ik’uri
p’rocesebi. Tbilisi: Mecniereba, 1976.
Материалы, 2011: Материалы по истории Абхазии XVIII–XIX века
(1762–1859). Сборник документальных материалов. Т. 2. Сухум, 2011.
Меретуков, 1990: Меретуков К.Х. Адыгейский топонимический
словарь. М.: Прометей, 1990.
Торнау, 1994: Торнау Ф. Воспоминания кавказского офицера. Чер-
кесск, 1994.
Урусов, 1980: Урусов Х.Ш. Морфемика адыгских языков. Нальчик:
Эльбрус, 1980.
Услар, 1887: Услар П.К. Этнография Кавказа. Языкознание. Абхаз-
ский язык. С приложением статей. Тифлис: Издание Управления Кав-
казского учебного округа, 1887.
Чирикба, 2009: Чирикба В.А. К этимологии гидронимов Бзып и
Мдзымта // Абхазоведение. Труды АбИГИ. Язык. Фольклор. Литерату-
ра. Вып. 3. Сухум, 2009. С. 21–38.

221
В.А. Чирикба

Чирикба, 2012: Чирикба В.А. Расселение абхазов и абазин в Турции //


Чачхалиа Д.К. (ред.). Джигетский сборник. Вып. 1. Вопросы этнокультурной
истории Западной Абхазии или Джигетии. М.: Аква-Абаза, 2012. С. 21–95.
Чирикба, 2014: Чирикба В.А. Садзский диалект абхазского языка и
его говоры // Инал-ипа Ш.Д. Садзы. Историко-этнографические очер-
ки. Изд. 2-е. Сухум, 2014. С. 274–374.
Bell I, 1840: Bell, James Stanislaus. Journal of a residence in Circassia
during the years 1837, 1838, and 1839. In two volumes. Vol.  I. London:
Edward Moxon, 1840.
Bell II, 1840: Bell, James Stanislaus. Journal of a residence in Circassia
during the years 1837, 1838, and 1839. In two volumes. Vol. II. London:
Edward Moxon, 1840.
Bell, 1841: Bell, James Stanislaus. Journal d’une résidence en Circassie
pendant les années 1837, 1838 et 1839. Paris: Arthus Bertrand, 1841.
Bell 1841а: Bell, James Stanislaus. Tagebuch seines Aufenthaltes in
Cirkassien während der Jahre 1837, 1838 und 1839. Pforzheim: Dennig,
Finck, 1841.
Bell, 1844: Bell, James Stanislaus. Dagbog under et Ophold i Circassien
i Aarene 1837, 1838 og 1839. Overs. af Engelsk ved L. Moltke. 2 Bd.
København, 1844.
Bell’s Residence in Circassia, 1840: Bell’s Residence in Circassia /
Literary Registry. In: Tait’s Edinburgh Magazine. 7:83. November, 1840.
Bodenstedt, 1848: Bodenstedt, Friedrich. Die Völker des Kaukasus und
ihre Vreiheitskämpfe gegen die Russen. Ein Beitrag zur neuesten Geschichte
des Orients. Frankfurt am Mein: Verlag von Hermann Johann Kessler, 1848.
Bodenstedt, 1850: Bodenstedt, Friedrich. Tausend und Ein Tag im Orient.
Berlin: Verlag der Deckerschen Geheimen Ober-Hofbuchdruckerei, 1850.
Chirikba, 1996: Chirikba, Viacheslav. Sadz, an Abkhaz dialect in
Turkey. In: NSL 8. Linguistic Studies in the non-Slavic languages of the
Commonwealth of Independent States and the Baltic Republics. Chicago:
The University of Chicago, 1996.
Çelebi, 1999: Çelebi, Evliya. Seyahatnâmesi Topkapı Sarayı Bağdat
304 Yazmasının Transkripsiyonu – Dizini. II. Kitap. Istanbul: Yapı Kredi
Yaınları, 1999.
Çelebi, 1999a: Çelebi, Evliya. Seyahatnâmesi Topkapı Sarayı Bağdat
305 Yazmasının Transkripsiyonu – Dizini. 3. Kitap. Istanbul: Yapı Kredi
Yaınları, 1999.

222
Ранние фиксации абхазского языка. 1. Записи Дж. Ст. Белла

Çelebi, 2001: Çelebi, Evliya. Seyahatnâmesi Topkapı Sarayı Bağdat


307 Yazmasının Transkripsiyonu – Dizini. 5. Kitap. Istanbul: Yapı Kredi
Yaınları, 2001.
Dumézil, 1965: Dumézil, George. Documents Anatoliens sur les Langues
et les Traditions du Caucase III. Nouvelles Etudes Oubykh. Université de
Paris. TMIE. T. LXXI, Paris: Institut d’Etnhnologie, 1965.
Fenwick, preprint: Fenwick, Rhona. Ubykh-English Dictionary. Vol. I
(в печати).
Mészáros, 1934: Mészáros, Julius von. Die Päkhy-Sprache. Studies in
Ancient Oriental Civilizations. No. 9. Budapest–Chicago, 1934.
The Caucasian War, 1840: The Caucasian War. In: Blackwood’s
Edinburgh Magazine. Vol. 11. XLVIII. July-December 1840. New American
Edition, Vol. XI. New York, Published by Jemima M. Mason, 1840.
The Circassians, 1840: The Circassians. In: The Dublin Review. Vol. IX.
August and November. No. XVIII. London: C. Dolman, 1840.
Vivien, 1841: Vivien, Louis. Introduction historique et géographique //
Bell, James Stanislaus. Journal d’une résidence en Circassie pendant les
années 1837, 1838 et 1839. Paris: Arthus Bertrand, 1841. Ss. i-lxx.
Vogt, 1963: Vogt, Hans. Dictionnaire de la langue oubykh. Avec
introduction phonologique, index français-oubykh, textes oubykhs. Oslo:
Universitetsforlaget, Instituttet for Sammenlignende Kulturforskning, Série
B: Skrifter, LII, 1963.

Список сокращений языков и диалектов

абх. абхазский
абж. абжюйский диалект абхазского
адыг. адыгейский
англ. английский
арм. армянский
ащх. ащхарский диалект абазинского
бзып. бзыпский диалект абхазского
груз. грузинский
лаз. лазский
мегр. мегрельский
рус. русский
садз. садзский диалект абхазского

223
В.А. Чирикба

тап. тапантский диалект абазинского


тур. турецкий
хакуч. хакучинский говор шапсугского диалекта адыгейского
халц. халцысский говор садзского диалекта абхазского
хемш. хемшинский диалект армянского
цвыдж. говор цвыджи садзского диалекта абхазского
шапсуг. шапсугский диалект адыгейского

224
ИСТОРИЧЕСКИЙ КОНТЕКСТ БЫТОВАНИЯ
В СЕВЕРОКАВКАЗСКИХ ЯЗЫКАХ
ОБОЗНАЧЕНИЙ КРЕСТА, ЗАИМСТВОВАННЫХ
ИЗ АРМЯНСКОГО И ГРУЗИНСКОГО

И.В. Кузнецов

В этой заметке речь пойдет о проблеме, увы, с неизбежностью, воз-


никающей при пересечении границ внутри мультидисциплинарного
исследовательского поля. Если описывать ситуацию применительно
к выбранным здесь сюжетам, контраст составляет то, каким образом
несколько поколений лингвистов успешно работают с концептами
языкового сдвига, Sprachbund и проч., а при этом представления о со-
циальной стороне этих же процессов у их коллег этнографов все еще
крайне не разработаны и в основном покоятся на зыбких метафорах.
Точно также в постколониальных исследованиях в последние десяти-
летия много сделано для изучения новых глобальных форм культуры,
в частности гибридных религиозных культов, но явно не хватает ос-
ведомленности об этих успехах у представителей смежных областей.
Две частные задачи, затрагивающие тему ареального взаимоотно-
шения языков Кавказа, послужили стимулом начать дискуссию в дан-
ном направлении. Забегая вперед, отметим, что обе они с легкостью ре-
шаются, но по иронии порождают еще один, более сложный вопрос на
будущее. В классической работе по кавказскому языкознанию Георгий
Андреевич Климов пишет следующее об обозначении креста в ряду
других заимствований, фиксирующихся в нахско-дагестанских языках:

«Проникновение среднеперсизмов и арменизмов увязывается здесь


в основном с периодом культурного влияния Агванского (Кавказ-
ско-Албанского) царства и в наибольшей степени характеризует

225
И.В. Кузнецов

лезгинские языки. Среди среднеперсизмов и арменизмов, строгое


взаимное разграничение которых, впрочем, нередко оказывается
затруднительным, здесь можно назвать обозначение <…> креста
(ср. лак. xač, таб., агул., цах. xač, лезг. xaš, а также семантически
отклоняющееся удин. xaš ‘свет’)» (Климов, 1986, с. 107).

Мы намеренно устраняемся от дискуссии об этимологии собствен-


но арм. խաչ (χač’) ‘крест’ (см. позицию, выраженную Р. Ачаряном,
ставшую классической: Աճառեան, 1973 [1926], էջեր 333–335). Тем
не менее, любому, кто даже поверхностно знаком с историей региона,
покажется странным, что удин. хаш дальше, и не только «семантиче-
ски», отстоит от исходного армянского термина, чем соответствующие
формы в табасаранском, агульском, цахурском. Древнее население да-
гестанско-азербайджанского пограничья было куда менее подвержено
армянскому культурному влиянию, идущему от средневековых Агван-
ка и Утика, чем предки современных удин. Удины же до сих пор явля-
ются адептами различных восточно-христианских церквей.
Однако это противоречие лишь кажущееся, если вернуться к пре-
достережениям, с которых мы начинали. В удинской крестьянской
среде развилась гибридная форма христианства, в ответ вначале на
прыть христианских проповедников, надо полагать, чрезмерную, а
затем и на растущий фанатизм мусульманского окружения. Харак-
терные черты этого культа обнаруживаются в поклонении удин свя-
тым местам, т.н. оджахам, которых десятки в одном только Нидже, но
также в праздновании здесь Пасхи не по пасхалиям, а в фиксирован-
ный день. В какой-то момент у удин, находившихся тогда в изоляции,
крест стал ассоциироваться с небесным светилом || месяцем и светом
вообще (см. выше, а также хашбахаш ‘помесячно’, хашбикъесун ‘зат-
мение луны’, хашбистIун ‘рассветать’, хашлугъ ‘месячная зарплата’),
а возможно и с закваской (ср. хаш ‘дрожжи, закваска, бродило’ – Во-
рошил, 1977, 220–221), что довольно предсказуемо, поскольку встре-
чается в «народном» исповедании христианства в других местах.
Однако с восстановлением миссионерской активности, вероятнее
всего в XVIII–XIX вв., в удинский лексикон вернулось и арм. хач. Обе
формы образовали этимологические гнезда, которые сейчас отчасти
перекрываются, ср., с одной стороны, хачбесун ‘креститься’, хачпа-
раз (Варташен) ‘христианин’, хачба (Нидж) ‘крестный отец’, хачбаба

226
Исторический контекст бытования обозначений креста

(Варташен) ‘то же’, а с другой – хашдесун ‘креститься’, хаштIал ‘кре-


ститель, священник’, хашнако ‘крестная’ (Ворошил, 1977, 220–221),
хашба, признаваемое за полный синоним хачба в новейшем словаре
Роберта Мобили (Мобили, 2010, с. 143).
Ни в одном другом языке лезгинской группы, как и в лакском, не
сложилось ничего похожего. Их носители уже очень давно являются
неотъемлемой частью мусульманской уммы. Социолингвистически
для них был характерен билингвизм в виде использования на протяже-
нии столетий родного домашнего языка наряду с официальным тюрк-
ским (азербайджанским, либо кумыкским), а теперь еще и русским.
(Точно также удины в своей массе трех- и даже четырехъязычны, зная
кроме удинского, азербайджанский, русский, реже армянский, либо
грузинский). На наш взгляд, наиболее вероятным источником соответ-
ствующих обозначений креста в лезгинских языках надо считать не
армянский напрямую (как в удинском), а тюрки́ в местной дагестан-
ско-азербайджанской разновидности. Слово хач, попав впервые, ско-
рее всего, в малоазийский (турецкий) вариант тюрки, прочно вошло в
остальные литературные языки этого круга, взаимопонятные и с лег-
костью влияющие друг на друга, ср.: тур. haç, азерб. xaç, кумык. хач
(ср. Къызыл Хач ва Къызыл Ай Жамияты ‘Общество Красного Креста
и Красного Полумесяца’), казан. татар. хач (ср. Кызыл Хач җǝмгыяте
‘Общество Красного Креста’) и т. д. Учитывая столь разные пути про-
никновения обозначений креста с одной стороны в удинский, а с дру-
гой – в остающиеся лезгинские языки, кроме всего прочего, было бы
ошибочно предпринимать усилия по реконструкции общелезгинского
корня с указанным значением.
Сходным образом находящийся в фокусе рассмотрения рели-
гиозный символ обозначается в ряде адыго-абхазских языков на
противоположном конце региона: адыг. къашь ‘крест’ и убых. кхъач
(у Ю. Месароша – ķʽač) ‘то же’ (Шаов, ред., 1975, с. 168; Meszárós,
1934, s. 374). По этому поводу Амин Кабцуевич Шагиров в своем
«Этимологическом словаре адыгских языков» замечает: «Адыгейцы
усвоили слово у черкесских армян или через тюркское посредство»
(Шагиров, 1977, с. 221). Альтернатива, скорее всего, ложная. Действи-
тельно на северо-западном Кавказе, непонятно с какого времени, но
точно задолго до прихода русских, отмечаются небольшие армянские
вкрапления, в отношении которых известно, что они сами подверглись

227
И.В. Кузнецов

языковой ассимиляции и сильной аккультурации адыгами, к тому же


сохранив христианство, пожалуй, лишь в качестве лейбла. Так что про-
блематично видеть в их языке источник описанного термина. Гораздо
правдоподобнее и в данном случае предположить заимствование «ч