Вы находитесь на странице: 1из 1657

Annotation

К 100-летию со дня рождения


архимандрита Клеопы (Илие) (1912–
2012)
Рекомендовано к публикации
Издательским Советом Русской
Православной Церкви
ИС 11-108-0753
Перевод выполнен по изданию:
«Manca-v-ar Raiul!»: In memoria
Parintelui Cleopa. Vol. 1–3. Editura
Manastirea Sihastria, 2004-2009
Благодарим всех, кто помог
составить настоящую книгу — дань
памяти великого духовного отца и
апостола Румынии старца Клеопы
(Илие), и просим его загробных
молитв о них, а также о всех, кто с
благоговением будет читать эту
книгу.
Golden-Ship.ru 2014

ОТ РУССКОГО ИЗДАТЕЛЯ
ОТ РУМЫНСКОГО ИЗДАТЕЛЯ
ВМЕСТО ВВЕДЕНИЯ
ОТ РОЖДЕНИЯ ДО
НАСТОЯТЕЛЬСТВА
Детство
Посвяти его Матери
Божией, и он не умрет!
Уход в монастырь
Митрополит Антоний
Плэмэдя́лэ[18]
Если бы мне прожить до
тридцати лет
Военная служба
Десять лет университетов
Отче, я умру!
Монашеский постриг
Митрополит Антоний
Плэмэдялэ
Иеродиакон Макарий
Тэнасе[32]
Иеродиакон Макарий
Тэнасе
Хочу увидеть Клеопу
Принятие священного сана
Иеродиакон Макарий
Тэнасе
Терпение, Тэнасе!
Иеродиакон Макарий
Тэнасе
Иеродиакон Макарий
Тэнасе
Митрополит Антоний
Плэмэдялэ
Иеродиакон Макарий
Тэнасе
Иеродиакон Макарий
Тэнасе
Архимандрит Арсений
Папачо́к[43]
ЖИЗНЬ В ПУСТЫНЕ
Старец Клеопа
Воспоминания о жизни в
горах[48]
Расступитесь, у меня
документ от Матери
Божией!
Самая большая радость
Хитрая лиса, лесные крысы,
«крысы» и птички
Лесная нерукотворная
труба
НАСТОЯТЕЛЬ СЛАТИНЫ
В монастыре Слатина
Митрополит Антоний
Плэмэдялэ
Митрополит Антоний
Плэмэдялэ
Митрополит Антоний
Плэмэдялэ
Митрополит Антоний
Плэмэдялэ
Митрополит Антоний
Плэмэдялэ
Не было другого такого, как
он
Митрополит Антоний
Плэмэдялэ
СНОВА В СКИТАНИЯХ

Воскресение Христово в
лесу
Воспоминания очевидцев
Брат, когда я вижу тебя, то
не могу забыть…
Воспоминания старца
Клеопы о временах гонений
Возвращение в Сихастрию
НЕ В МЕРУ ДАЕТ БОГ ДУХА
Снова в Сихастрии
А я думал, что тебя зовут
Георгий
Два кукурузных початка
Не делай аборт
Ты будешь служить Матери
Божией
Иди в монастырь М.
Можете остаться хоть на
неделю
Иди, иди, все равно в конце
концов придешь сюда!
Сделай подарок своей маме
Я увидел женщину
крадущую
Не осуждай старика!
Будь осторожен, это от
бесов
Идите к местному епископу
Отец Клеопа — маяк
посреди бури[92]
Между небом и водой
Епископ Афанасий (Евтич),
Сербия
А вы сами что скажете?
Воспоминания об отце
Клеопе и отце Паисии
Рядом с отцом Клеопой
Чудо, к которому медицина
не причастна
Они хотели стать невестами
Христовыми
Все, я закончил с вами!
Католицизм остался в
прошлом
Лампада горела так
красиво!
Отец Клеопа —
прозорливец[112]
У вас нет Святых Таинств
Ты чего хочешь?
Ворона любит своих
птенцов… а ум мысли,
которые вынашивает
Бог тебя простит, но больше
не делай так!
Безбородый, рыжебородый
и плешивый
Господи Царю, даруй мне
видеть мои прегрешения и
не осуждать брата моего
Чаша его переполнилась!
Небесное благоухание
***
Клеопа Илие, Патриарх
Румынии?
Не печалься
А разве она станет слушать?
Если хочешь выздороветь,
приходи ко мне
Ты хочешь увидеть чудеса?
Как я исцелился
Девочка поправится!
Имей терпение!
Духовник XX века
Ты христианин — и тебе
страшно?
Ангел считает все ваши
шаги
Ищите Господа!
Иначе пойдет все хуже и
хуже
Помощь на собеседованиях
Больше Бога, Матери
Божией и святых Его
никого нет на земле!
Слово «прости» обжигает
меня!
Может, хоть одному будет
на пользу
Не оглядывайся назад!
Следуй путем послушания!
Возле отца Клеопы
Я вернулась домой здоровая
Спроси духовника!
Первое и последнее
благословение
Я увидел неправду и
восскорбел
Боже, или меня забери, или
ее
Христос — это сила!
Парень…
Придет и муж твой в
монастырь
Но старик умен!
Вы не попадете в рай с
одним только этим!
Проповедь более
специальная
Приди ко мне!
Подойди, матушка, и
напиши помянник
Я знаю, что надо сделать
Когда вы придете сюда,
колокола будут гудеть и
мне будут петь: «Вечная
память»
Теперь мы уже больше не
увидимся!
Последние дни
Известие о смерти
Отец Клеопа помогает мне
всегда
Бдите и молитесь
Кончина Старца
Батюшка, прошу тебя,
помоги мне!
ПО ТУ СТОРОНУ МОГИЛЫ

Могила, подающая здоровье


Святая могила
Из монастырской книги
записей
Чудесная кончина матери
Феоктисты
Батюшка, пришли и мне
машину!
Нет у меня времени на
твоих священников!
Исцеление ребенка
Боже, что мне довелось
увидеть!
Нужна была операция
Земля с могилы Батюшки
приносит исцеление
Книга, изменяющая жизнь
Масло из лампады Батюшки
исцеляет
На могиле отца Клеопы
Отец Клеопа молит Бога о
нас
Несгоревшая фотография
Бог велик!
Как дивен наш отец Клеопа!
Необычайное происшествие
на могиле отца Клеопы
Отец Клеопа исцелил меня
Тогда посмотрим
СЛОВА И ПИСАНИЯ СТАРЦА
КЛЕОПЫ
Краткие ответы
Правая вера румынского
народа
Отец Клеопа, богослов и
мирянин
О долге всех верующих
учиться молитве Иисусовой
О ценности души
О спасении души
Проповедь в Неделю
третью Великого поста,
Крестопоклонную
Действия и дары
Пресвятаго Духа
Двадцать причин, по которым
человек живет на земле[239]
notes
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239

У отца Клеопы есть


призвание великих
уединенников, и, возможно,
его святостью
завершается многовековая
традиция молдавского
пустынничества.
У него за плечами
благословенные годы
духовного отшельничества,
и он из живого опыта
знает, что значит жить в
пещере, питаться грибами
и засохшими плодами,
зимой ориентироваться по
следам диких зверей и
суровую стужу
растоплять жаром
непрестанной молитвы.

Высокопреосвященн
Варфоломей
(Анания)
ОТ РУССКОГО
ИЗДАТЕЛЯ
Что может быть желанней для
верующей души, чем беседа с
благодатным старцем? Он снимает
всякую боль с души, вселяет в сердце
небесную радость вместо слез,
разрешает все, даже самые тяжкие,
жизненные проблемы. Ему открыто
все — и мысли, и сердца, и
поступки, и прошлое, и будущее. Ему
открыто само небо, и он вселяет
частичку небесного блаженства в
душу, открывающуюся ему. Ему дана
великая благодать от Бога, и он
обладает Божественной силой —
чудесным образом упразднять
болезнь и изгонять бесов. Его
осаждают толпы паломников, и
никто не уходит от него
неутешенным. Таким был и старец
Клеопа.
«Он для нас то же, что для
русских — святой Серафим
Саровский или для греков — святой
Григорий Палама», — пишет в этой
книге один иеромонах, любящее чадо
старца Клеопы. И этим сказано все о
масштабе личности великого старца.
Он был так же любим и почитаем во
всей своей стране и за ее пределами,
как преподобный Серафим
Саровский в России, и так же
пламенно защищал чистоту
православной веры, как
преподобный Григорий Палама. Для
такой защиты он обладал
мощнейшим интеллектуальным
потенциалом, редкостным знанием
святых отцов, множество творений
которых он помнил наизусть всю
жизнь, поскольку обладал
феноменальной памятью. И,
конечно, знал наизусть множество
мест из Священного Писания,
включая номер страницы, на которой
располагался цитируемый им стих.
Знал он отменно и каноны Святой
Церкви и с легкостью цитировал
правила Вселенских и Поместных
Соборов. Кроме того, он обладал
редкостным умом, позволявшим ему
использовать свои знания и богатые
хранилища своей памяти для самой
важной цели — защиты правой веры.
Защита правой веры была
главным, святым, героическим делом
для румынского народа на
протяжении всей его истории.
Близость к Европе — и
географическая, и этно-культурная
— постоянно угрожала ему
опасностью вовлечения в латинизм
или унию с католицизмом, а нередко
и попытками насильственного
присоединения к нему. Турецкое иго,
на протяжении пяти веков
разорявшее православные страны
юга Европы, добавлялось к этой
экспансии. И в этой атмосфере
постоянной угрозы у румын
выковалась глубинная потребность в
защите святой веры православной,
опыт героического стояния в вере, и
верность Православию стала для
румынской души важнее всего.
Множество монахов-исихастов
убегало в дремучие леса и здесь
продолжало свое священное дело,
научая святой правой вере и народ.
Потому сказочные румынские леса и
горы освящены молитвой и мощами
упокоившихся в них подвижников за
веру. Таким скитальцем-исихастом
был и старец Клеопа в годы
последнего гонения на веру,
коммунистического. Стояние в вере
отличает и сегодня подавляющую
массу двадцатипятимиллионного
румынского народа. И сегодня сила
веры румын и сила благодати,
присутствующая в их храмах,
поражает приезжающих к ним
паломников.
Ревность о чистоте Православия
— не единственное, что роднит
русский народ с румынским. У нас
есть общие корни — старчество, эта
сердцевина и стержень народной
веры, и не будем забывать, что сама
Румыния послужила колыбелью
нашего русского старчества. Здесь
великий Паисий Величковский
воспитывал своих румынских и
русских учеников-монахов, и отсюда
они перенесли традиции старчества
на Русскую землю. Учениками и
учениками учеников преподобного
Паисия были и великие старцы
Оптинские. Старец Клеопа
подвизался в тех же краях, что и
старец Паисий Величковский, — в
Нямецких. Сегодня мы можем
познакомиться в лице великого
старца Клеопы с румынской ветвью
православного старчества, по
милости Божией сквозь века
сохранившей до наших дней живую
святоотеческую, исихастскую
глубинную мудрость и традицию.
Духовная близость и родство
двух наших православных народов,
русского и румынского, видны даже
в языке — не обыденном, мирском, а
духовном, религиозном. «Старец
Клеопа» — именно так, по-русски,
называли в Румынии отца Клеопу,
потому что слово «старец» давно
стало румынским. Румынскими
стали и многие другие слова, и ни
нам, ни румынам не нужен
переводчик, чтобы понять, что такое
Православие, благочестие, слава, дух,
тайна, предание, ученик, мученик,
пророк, мироносица, смирение,
молитва, правило, вечерня, утреня,
праздник, духовник, благословение,
дар и многое-многое другое. Все эти
слова и эта часть нашей жизни,
устремленная к горнему и
соединяющая нас с Богом, общи нам.
А теперь у нас будет и единая
духовная любовь — к великому
старцу Клеопе.
Старец Клеопа широко известен
за рубежом во многих странах. Книги
о нем переведены на английский,
французский, греческий,
итальянский, сербский, арабский,
польский и финский языки. В эту
книгу, которую Вы, боголюбивый
читатель, держите в руках, включена
лишь малая часть из многого
опубликованного о старце Клеопе и
совсем незначительная часть того,
что написано им самим. В нее вошло
только то, что не было издано в
других книгах. Составили ее
духовные чада — преданные ученики
и верные продолжатели дела старца
Клеопы, подвизающиеся в его
монастыре Сихастрия, близ
Нямецкого монастыря. С кончиной
старца Клеопы 2 декабря 1998 года
чудеса, происходящие по его
молитвам, не прекращаются, и
свидетели этих чудес продолжают
сообщать о них в монастырь. Из
таких свидетельств и воспоминаний
издательство монастыря Сихастрия
выпустило одну за другой вот уже
три книги, все они вошли в
настоящее издание.
Выражаем глубокую
признательность сотрудникам
издательства монастыря Сихастрия
за любезное предоставление прав на
опубликование настоящей книги и
труд, который они взяли на себя,
сверив настоящий перевод на
русский язык и оказав помощь в
составлении примечаний для
русского читателя.
Русь Святая, храни веру
православную!
ОТ РУМЫНСКОГО
ИЗДАТЕЛЯ
Следуя завету святого апостола
П а в л а : поминайте наставников
ваших, проповедовавших вам слово
Б о ж и е (ср.: Евр. 13, 7), я начал
собирать эти малые заметки об отце
Клеопе, дабы те, кто будет со
вниманием смотреть на скончание
жизни его, последовали его вере.
Составляя эту книгу, я явно
ощущал помощь отца Клеопы, ибо
много раз находил свидетельства о
его жизни там, где не ожидал этого и
где они до сих пор оставались в
забвении.
Вот как красиво писал отец
Иоанникий (Бэлан) лет 30–35 тому
назад в заметке, которую я нашел в
одной рукописи, в забвении лежащей
на полке:
«Невозможно в нескольких
словах рассказать о его смиренной
жизни, о его послушании,
пустынничестве, молитве и
деннонощных подвигах. Кроме этого,
он был наделен от Бога
поразительной памятью и
способностью ясного и глубокого
проникновения в самую суть вещей.
Особого образования он не
получил, кроме нескольких классов
начальной школы. Подлинную науку
он постиг, когда десять лет по
послушанию пас в горах скитских
овец, и это послушание стало для
него настоящим духовным
университетом.
Там, на лоне природы рядом, с
овцами, он ясными лучными ночами
постигал тайны Священного Писания
и вникал в слова святых отцов,
проводя чистую монашескую жизнь.
У овец он научился кротости, у книг
— глубине учения, у родников —
радости слез, у шелеста лесов —
сладости священной молитвы».
Эти заметки я собрал воедино,
стараясь, по возможности, не
повторять того, что уже было
опубликовано в других книгах, если
только не находил к нему новых
дополнений или объяснений.
Хотя прошло уже почти четыре
года[1] с тех пор, как отец Клеопа
оставил этот мир скоропреходящий,
но в памяти православного народа
всегда живо присутствие Старца,
встречавшего каждого своим
незабываемым приветствием: «Да
поглотит вас рай!»
К. К.
ВМЕСТО
ВВЕДЕНИЯ
Об отце Клеопе писали и будут
писать всегда, покуда румынский
народ будет жить на земле. Потому
что отец Клеопа олицетворил собой
бессмертную душу нашего народа,
так сильно наказанную и, в то же
время, так щедро одаренную Богом.
Если бы мне задали вопрос,
какой человек произвел на меня
самое сильное впечатление и
целиком перевернул мою жизнь, я
бы ответила без малейшего
колебания: отец Клеопа.
Батюшку знали многие из нас,
взрослых, имя его перешагнуло за
границы Румынии, но молодым не
выпало счастья знать его жизнь и
сочинения, и для них в особенности
я хочу оставить воспоминания о
человеке, носившем имя
архимандрит Клеопа Илие, духовник
святого монастыря Сихастрия[2],
каким его знала я. Это была
личность исключительная, человек,
совершенный во всем, жизнью своей
явивший образец душевной чистоты,
а премудрыми словами своими
способный путеводить людей по
жизни.
Я писала эти строки, исходя из
того соображения, что в нынешнем
мире, стоящем на распутье,
измельчавшем, поглощенном
жаждой наживы, пригвожденном к
материальному, необходима хоть
капля духовности. Надеюсь, что не
покажусь надоедливой, если
напомню слова Андре Мальро[3] о
том, что XXI век будет жить в таком
измерении: быть религиозным или
нет, — в измерении, в котором мы
будем уметь обращаться к себе
самим, к тому, что называется духом.
Но прежде всего прошу
Батюшку, чтобы он оттуда, с небес,
простил меня, что я дерзаю писать о
его святости, и благословил меня на
исполнение этой трудной, но и
чудесной миссии, которую я
взваливаю на свои плечи.
Это было в начале 90-х годов,
когда Богу угодно было, чтобы в
нашей жизни наступило коренное
изменение — чтобы мы обратились к
Нему. И вот у меня появился доступ
к морю информации, ранее
запрещенной, я смогла без опаски
зайти в любой храм или монастырь,
и тогда я поняла, что жизнь не
принесла мне подлинного
удовлетворения, и начала ставить
перед собой вопросы и искать саму
себя.
«Никогда не поздно полагать
благое начало», — часто говорил
отец Клеопа.
Я прочла множество книг о
духовности, объездила паломницей
почти все монастыри нашей страны
и не только ее. За границей побывала
в местах удивительно красивых,
несущих мощный духовный заряд,
посетила Израиль и его святые
места, Грецию с ее знаменитыми
монастырями в Метеорах и многие
другие Богом дарованные уголки на
земле. Но все же должна признаться
положа руку на сердце, что душа
нигде так не трепещет, как в
обителях и святых местах моей
родины, особенно Молдовы[4],
называемых святыми местами
Румынии.
Я остановлюсь на одном из этих
святых мест, где мы, миряне-
паломники, были встречены
удивительным приветствием,
которое я никогда не смогу забыть:
«Да поглотит вас рай!» Те, кого
Ангелы привели к «домику на
холме» в монастыре Сихастрия,
знают, конечно, кому принадлежат
эти незабываемые слова.
Вновь окидываю взором ума и
сердца лица и места, дорогие для
меня вот уже более десяти лет,
места, оставившие в душе моей
неизгладимые воспоминания.
Еще до 1990-х годов у нас было
правилом каждый октябрь ездить к
мощам святой Параскевы, чтобы
помолиться ей и набраться душевных
сил, и тогда я снова видела Яссы,
город моих студенческих лет. Но в
том году, когда повеял ветерок
свободы, Благому Богу угодно было,
чтобы мы оказались в монастырях
Нямецкой округи, прежде всего в
святом монастыре Сихастрия.
Дорога к этим святым местам —
словно некое подобие Via sacra [5];
путешествовать по этой дороге —
царский подарок для души, это
высокоторжественный праздник.
Из окна скромного автобуса я
любуюсь величественными горами и
гигантскими вековыми деревьями,
навевающими детские грезы. Молча
наслаждаюсь сказочной картиной
благословенной Богом осени,
чарующими переливами едва
уловимых оттенков красок от
пылающего огнем желто-золотого до
рдеющего пунцово-рубинового,
которые бессильна передать и самая
умелая кисть самого прославленного
художника мира сего. Разве сможет
кто-нибудь сравниться с
Создателем? (Смею утверждать это
вопреки концепции прекрасного
известного французского поэта.)
Справа, позади нас, осталось
другое чудо: «серебряный лес» с
«медным бором», столь дорогие
сердцу гениального Еминеску[6].
И весь путь до Сихастрии глаза
мои восхищались, а очарованная
душа вбирала в себя эту красоту и
гармонию, и хотелось поделиться
впечатлениями с кем-нибудь, с кем
душа трепещет в унисон.
Из обрывков фраз я услышала
имя, повторявшееся чаще всего:
«отец Клеопа»… и просто
«Батюшка».
Я навострила уши. Что-то такое
мне уже доводилось слышать или
читать, но остались лишь какие-то
смутные воспоминания, видимо, из
моих студенческих лет — тогда я
была заядлой туристкой, но
туристкой и только.
Говорили об отце Клеопе так
благоговейно, с такой любовью и
восхищением, что я стала
задумываться и под конец совсем
лишилась покоя; мне очень
захотелось его увидеть, услышать,
познакомиться с ним.
Словно прочитав мои мысли и
почувствовав мое волнение и
любопытство, паломница с
сияющими глазами и ласковым
голосом, сидевшая рядом со мной,
посоветовала мне сделать все
возможное, чтобы попасть в келию
отца Клеопы: дожидаться его у
келии, потому что Батюшка, даже
если болен, как сейчас слышно,
терпеть не может, чтобы люди
оставались ждать, и кто знает…
Вот в воздухе повеяло
прохладой, по одну сторону дороги и
по другую выстроились в ряд, словно
часовые, горделивые ели, и вскоре
мы оказались перед большими
деревянными воротами монастыря.
Экскурсовод попросил нас
подождать возле автобуса, пока он
будет заниматься нашим
размещением, но я, обычно
дисциплинированная и послушная,
на этот раз изменила себе и быстро
припустила вверх по дорожке, пока
передо мной не вырос домик с
верандой, на стенах которой висели
иконы.
Я присела на крылечко домика,
чтобы отдышаться. Рядом со мной
возник огромный, как из сказки, кот
в красивой пятнистой шубке, и я
робко попробовала подружиться с
ним. Но настаивать не требовалось,
он не стал жеманничать, как это
обычно делают кошки, и дал
погладить себя.
Тут же, как из земли, возникла и
лохматая собака с длинной шерстью,
белой и шелковистой, каких я еще
никогда не видела, такая же красивая
и доверчивая, как кот, готовая также
составить мне компанию,
устроившись рядом с котом, с
которым, как я заметила, она
пребывала в отношениях совершенно
сердечных.
Так мы и сидели, я и два моих
товарища, радуясь нежному
солнышку тихой осени, заливавшему
очаровательный пейзаж, эту
удивительную симфонию звуков и
красок.
Какие-то птички давали
высокоторжественный концерт,
нисколько не нарушавший тишину
леса, а наоборот, оттенявший ее.
Тем временем подошло еще
несколько человек, и чей-то шепот
заверил нас, что мы находимся
именно перед келией отца Клеопы.
Я ничего не стала спрашивать,
потому что открылась дверь и
молодой худенький монах сказал нам
тихим и озабоченным голосом, что
ему жаль, но Батюшка не очень
хорошо себя чувствует, так что…
Я почтительно выслушала слова
монаха, но не ушла; что-то
удерживало меня…
Снова заняла свое место на
крылечке, радуясь благодатной
красоте вокруг, а воздух… я
чувствовала, что воздух был здесь
другой, не как в других местах.
Конечно, неподалеку росли ели, но
дело не только в них. Тогда я не
понимала, что здесь такое, а теперь
знаю: это был воздух святости, это
была благодать Творца, окружавшая
«домик на горе», в котором обитал
святой человек.
Я потеряла всякое чувство
времени, казалось, что оно совсем
остановилось, и тут вдруг тот же
монах, это был ученик Батюшки,
поспешно, но так же озабоченно
сказал нам, что Батюшка выйдет к
нам, но только чтобы мы не
задерживали его разговорами,
потому что врачи запретили ему, и
так далее…
Но только Батюшка, как я
убедилась позднее, не следовал в
точности предписаниям врачей, и
хотя и просил своего ученика не
беспокоить его, даже если пожалует
император Японии, но вот для нас,
простых паломников из его страны,
душа не позволила ему…
Ученик еще не окончил
говорить, как вышел на порог своей
келии Старец, еще величавый, с
ликом кротким, сияющим,
благодатным, обрамленным белыми
прядями волос и белой же бородой, и
обратился к нам голосом
задушевным и немного певучим: «Да
поглотит вас рай!»
Я никогда не слышала такого
сочетания слов; всё что угодно и кто
угодно мог бы поглотить нас, но
«рай» — это звучало великолепно!
Отец Клеопа, это был он,
пригласил нас последовать в келию,
спросил, откуда мы приехали,
обрадовался, а потом взял стопку
книг и подарил каждому по одной.
Все происходило удивительно
быстро, он благословил нас и сказал,
чтобы мы молились непрестанно.
Ученик подал нам знак, чтобы
мы уходили, — этого и так было
слишком много, дал он нам понять…
Я не знала, что делать. Я не
могла прийти в себя, мне казалось,
что я вижу сказочный сон. Меня
захлестнула огромная радость,
удивительный покой души, какого
никогда у меня не было, разве, может
быть, только в детстве.
Удивляюсь, откуда у меня
взялось тогда столько терпения
ждать там, на ступеньках, просто-
напросто забыв саму себя. Позднее
мне вспомнились слова Батюшки,
повторявшего нам с безграничным
терпением: «Терпение, терпение,
терпение… до самого конца
терпение».
Образ Батюшки стоял у меня
перед глазами, я чувствовала, что он
похож на кого-то, и не могла
вспомнить, на кого…
Спускаясь по ступенькам
тропинки, я спрашивала себя, что же
мне так понравилось в Батюшке, ведь
он просто очаровал меня, ведь я
просто лишилась ума! И поняла: от
Батюшки исходило столько света,
благости, доброжелательности,
скромности и особенно любви, что
ты делался бессильным, ты не мог
ничего, кроме как стоять
завороженно и, в свою очередь,
отвечать ему любовью безграничной.
Он похож был на образ
Преблагого Бога в рассказах из моего
детства, когда Бог ходил по земле,
сопровождаемый святым Петром.
Воздух был насыщен чем-то,
превосходящим силу моего
разумения, а образ Батюшки, такой
светлый и преисполненный
благости, стоял у меня перед
глазами.
Этого его кроткого облика
оказалось достаточно, чтобы мне
отныне навсегда хотелось как можно
чаще бывать в Сихастрии, чтобы
снова увидеть его, быть около него и
особенно слышать его.
И Благий Бог услышал мою
молитву, это происходило много раз.
И стоило мне только добраться до
Сихастрии, я тут же мчалась к
«домику на горе».
Ни разу ни одна речь ни одного
университетского ученого мужа не
действовала так сильно на меня.
Слова Батюшки обладали
чрезвычайно выразительной силой:
он находил слово, емко выражавшее
истину, слово его попадало точно в
цель, имело редко встречающуюся
точность выражения.
Воодушевленность, тон, изменение
интонации голоса, подчеркивание
отдельных слов — все, что говорил
Батюшка, было запоминающимся,
было максимально напряженным.
Ничего более, ничего менее, слова
Батюшки будто высечены были на
мраморе. Затем, его феноменальная
память, цитаты из святых отцов, из
Священного Писания, из житий
святых. Он был настоящим кладезем
премудрости, святости и благодати.
Ему дан был от Бога дар мудрости и
ведения.
То были слова проповедника, но
также и редкостного оратора
(почему нет?), великого мастера
слова. (Можно было бы написать
целые диссертации на эту тему.) Но
Батюшка был также и
прирожденным артистом и
одновременно режиссером и
сценаристом, не будучи в то же
время театралом.
И Батюшка дарил нам всем
мудрость от переливающейся через
край полноты своего ума и души.
Но было еще что-то, может,
самое важное: проповеди Батюшки
были так тонко продуманы, что были
доступны всем слушающим,
независимо от уровня их культуры.
Он был понятен простому человеку,
но его любили и самые
рафинированные интеллектуалы.
(Как это бывает с произведениями
гениальных творцов, масштаба
Брынкуша[7], Еминеску, Енеску[8].)
Он был понятен всем, потому
что Батюшка любил всех одинаково,
он понимал бесценность
человеческой души. Он не смотрел,
министр ты или простой смертный, с
каждым обходился с абсолютной
любовью и почтительностью. Он был
равноправным собеседником для
самых высокопризнанных людей
культуры, хотя Батюшка был
самоучкой, — из-за этого его только
еще больше ценили.
И говорил Батюшка вещи такие
глубокие, языком таким простым, с
усладительными и неподражаемыми
переливами молдавского говора!
Сделаю тут уточнение. Мне не
нравится, когда публичный человек
позволяет себе говорить на
простонародном языке, но у
Батюшки, ты это чувствовал, так
было надо, у него нельзя было иначе.
Конечно, Батюшка был намного
выше того, что называется
незаурядным талантом, — у него
была благодать Духа Святого. Но
только эта благодать не сошла вдруг
на какую-то бесплодную почву. У
него была солидная база:
религиозное воспитание в семье,
десятилетия чтения Священных книг
и не только их, десятилетия
послушания, великая любовь ко
всему, что он делал, великая тяга к
знаниям и образованию, высокая
ответственность и требовательность
к себе, но в особенности — огромная
любовь к людям.
Можно сказать, не боясь
ошибиться, что Батюшка был
эрудитом, ходячей энциклопедией в
лучшем смысле этого слова, потому
что у Батюшки был ум хорошо
устроенный, а не просто хорошо
наполненный.
Он всегда горел желанием знать,
познавать. Батюшка говорил:
— Кто может помешать тебе
знать?
Он знал наизусть Священные
книги, но имел и познания из самых
разных других сфер.
Еще говорил Батюшка:
— Нет ничего легче, чем учить
других, и ничего тяжелее, чем
исполнять то, чему ты учишь других.
И начинал перечислять
множество грехов, в которых считал
себя повинным. Ни у кого больше я
не видела такой искренности и
скромности!
В те годы, когда я бывала в
Сихастрии, Батюшка был болен, но
всегда, когда выходил к народу, он
казался исполненным кротости,
благости, иногда подшучивал, как
хитрый старичок, и отдавал себя во
власть тем, кто нуждался в совете, в
назидательном слове. Чем чаще я его
видела и слышала, тем больше
качеств открывала в нем — он был
совершенно особенный, ни с кем не
сравнимый, уникальный.
Это единственное существо,
столь близкое к совершенству, какое
я когда-либо встречала (совершенен
только Творец). Я сравнивала его
иногда с нашими великими
воеводами: «Старец столь простой
по речи и по виду…» И если воеводы
воздвигли храмы из камня и дерева,
то Батюшка созидал храмы в душах
людей.
Я сравнивала его со святым
Серафимом Саровским, который
встречал своих гостей, пришедших из
Бог знает каких затерянных
деревенек России, удивительными
словами: «радость моя», «сокровище
мое». Но и «да поглотит вас рай»
отца Клеопы тоже не имеет ничего
подобного себе.
Он очень радовался, когда люди
искали его, чтобы послушать его
мудрых слов. Но более всего
Батюшка радовался, когда видел
детей. А если они к тому же знали и
молитвы, то еще больше светлело его
лицо, сияли глаза, он просто
молодел, весь светился радостью и
счастьем. Батюшка радовался, как
ребенок, ведь душа его была —
чистая душа ребенка.
Люди его любили сильно и
несли ему подарки. Как же радовался
Батюшка, когда однажды получил в
подарок пару ботинок!
— Ты глянь, — говорил он, —
да они же мне в самый раз!
Я уверена, что Батюшка в свою
очередь передаривал потом
полученные им подарки
нуждающимся людям. И думаю, он
радовался больше всего, когда видел,
что люди полны отзывчивости,
христианского милосердия, любви к
ближнему, и — почему нет? — еще
думаю, что Батюшка радовался тому,
что он был любим. Потому что и
святым нравится быть любимыми,
разве не так?
Я была на многих встречах с
отцом Клеопой, но искренне
признаюсь, что не набралась отваги,
чтобы задать ему какой-нибудь
вопрос, а их у меня было множество,
ведь тогда я только полагала благое
начало; меня охватывала робость,
волнение, и я даже боялась, что
огорчу его каким-нибудь
неподобающим вопросом.
Я чувствовала себя словно
мошка, совсем крохотная мошка у
подножья Чахлэ́у — самой высокой
и самой знаменитой горы в Молдове.
Бывало и так, что Батюшка
сердился, хоть и случалось это
довольно редко, это правда, и тогда
он повышал тон, говорил резковато,
так что я удивлялась, откуда у него
еще берется такая сила… Но это у
него быстро проходило, и он
продолжал голосом кротким,
обычным:
— Да, дорогой, да. Да, дорогой
мой, будем внимать душой своей.
Более всего сердился Батюшка,
когда его искушали из-за его
святости, и потом, ему совершенно
не нравились всякие похвалы.
Я училась на ответах, которые
Батюшка давал другим, а вопросы их
не заканчивались. Мне было
достаточно того, что я нахожусь
возле него. Одно только его
присутствие делало меня счастливой,
потому что Батюшка имел силу
действием благодати Святаго Духа
изменять сердца людей.
Я любила несказанно сильно
Батюшку, любила той любовью,
лишенной какой бы то ни было
корыстной заинтересованности, о
которой говорит апостол Павел и
которая несравненна, потому что без
нее мы ничто.
Мне очень хотелось самой
лично сфотографировать отца
Клеопу, если все не могла набраться
смелости сказать ему что-нибудь.
Батюшке не нравилось, чтобы его
фотографировали или снимали на
камеру, — он считал все это суетой.
Батюшка этого не хотел, но
фотоаппараты почти всегда были в
руках у людей, и ему ничего не
оставалось делать. Так что и я этим
пользовалась, и в толкотне мне
иногда удавалось поймать его лик в
объектив. Но, как нарочно, дома я
обнаруживала, что только кадры с
Батюшкой не получались. Мысль о
фотографии стала для меня
навязчивой идеей (фотография —
мое хобби).
Летом 1997 года я сказала себе:
«Так нельзя, у меня должен быть
снимок Батюшки, сделанный мною
самой». И когда засверкали
фотовспышки — дело было к вечеру,
— я приготовила свой фотоаппарат,
собралась с духом и направилась к
Батюшке просить благословения
сфотографировать его. Это был
первый раз, когда я обращалась
прямо к Батюшке. Он, увидев меня
уже на изготовке, сказал, что не
хочет, чтобы я его снимала, и
добавил четко и повелительно:
— Ну вот что! Я молю Бога,
чтобы не получился этот снимок с
Дедом Путрега́ем[9] (так он
подтрунивал над самим собой).
И дома я снова в досадном
изумлении обнаружила, что пленка с
Батюшкой засветилась.
Я не могла обижаться на
Батюшку, я думала: в чем я
согрешила, почему не удостоилась?
Думаю, он интуитивно уловил мою
гордость; конечно, я хвастала бы, что
вот эти снимки с Батюшкой я
сделала сама. И еще я знала почему.
Я покупала книги, написанные его
святостью, и только перелистывала
их; вместо них я тратила время на
неведомо какую макулатуру.
Но в тот вечер Батюшка подарил
мне радость, одну из самых больших
радостей в моей жизни. Так как
некоторым из нашей группы, в
большинстве своем женщинам, негде
было переночевать, где, вы думаете,
мы провели ночь? В автобусе? Под
открытым небом? Ни в коем случае!
Мы остались на ночь в самом
благословенном месте нашей страны
— в комнате, полной икон и Святаго
Духа[10].
Мы спали на полу, на пледах,
под неусыпаемыми очами икон с
мерцающими лампадами, горевшими
всегда.
Думаю теперь и ругаю себя.
Почему я не простояла в бдении ту
единственную ночь, не смыкая глаз,
почему не молилась перед одной из
тех икон? Конечно, мы были усталые
с самых Ясс, были обессилены
долгими часами ожидания на ногах,
без сна, и все же…
За мою жизнь мне доводилось
спать в опочивальнях изысканных, на
пуховых перинах — в прямом и
переносном смысле, но ни разу я не
чувствовала себя такой защищенной
и спокойной, как в этой простенькой
комнате, полной икон и святых книг
отца Клеопы! И я нисколько не
впадаю в экзальтацию. Особенно
теперь, когда вспоминаю, что спала в
келии святого человека, а ведь
Батюшка освящал и землю, по
которой ступал.
И, может, Благий Бог помог мне
осуществить мои многие поездки,
особенно поездку к Святому Гробу
Господню в Иерусалим.
Батюшка рассказывал нам о своем
богомолье на Святой Земле, писал об
этом и в книгах, он вдохновил меня
попробовать поехать туда, и мне
удалось даже больше, чем мечталось.
Я научилась у отца Клеопы, из
тех нескольких встреч и из его книг,
тому, чему не смогла научиться из
тысяч прочитанных книг и у тысяч
людей, встреченных мною за всю
жизнь. Я научилась у самого
большого специалиста по душам, что
ценность души каждого из нас
неизмерима, что тело должно быть
храмом этой души и с ним нужно
считаться. Я научилась говорить
«прости» и больше любить подобных
себе, я научилась тому, что такое
смирение, и быть более
великодушной. Но сколькому я не
научилась!
Я любила безмерно отца Клеопу
и знаю, почему любила его, и
сегодня люблю его память и молюсь
ему, как святому. Потому что
Батюшка сам много любил нас и
самого себя отдавал нам, людям.
Благодарю Бога, что Он
удостоил меня быть рядом с
Батюшкой, что удостоил меня понять
истинный смысл жизни. Как
счастливы те, кто брал уроки жизни
у отца Клеопы — великого
профессора «Духовной Академии в
домике на горе» Нямецкой
Сихастрии!
Я приезжала в монастырь
Сихастрия и после пре-селения отца
Клеопы в рай, туда, где его место; я
молилась и много думала на его
могиле. Была я и в его келии, где с
огромной картины меня встретил его
чудный образ с крестом в руках, с
крестом, которым он благословлял
меня столько раз. Я чувствовала
присутствие его духа везде и будто
ждала, что он придет откуда-то и
снова скажет с любовью, на какую
только его святость был способен:
«Да поглотит вас рай!»
Преподаватель А. Т., Фокша́нь
ОТ РОЖДЕНИЯ ДО
НАСТОЯТЕЛЬСТВА
Детство
Отец Клеопа родился 10 апреля
н. ст. 1912 года в селении Сулица [11]
уезда Ботоша́нь, в семье
православных крестьян Александра и
Анны Илие[12] и в Святом Крещении
получил имя Константин.
Отец Клеопа рассказывал нам,
что в тот день, когда он родился, в
доме его родителей работал плотник,
крыл дранкой кровлю одной из
построек. Услышав, что родился
мальчик, он сказал:
— Это дитя станет наследником
этого дома.
Более чем через 30 лет
пророчество это исполнилось со
смертью родителя старца Клеопы,
Александра, ибо все братья и сестры
старца Клеопы умерли, а мать ушла в
монастырь.
«Нас у родителей было десять
детей, — вспоминал Батюшка, — и
пятеро из нас (четыре брата и сестра)
стали монахами. Самый младший
наш брат, Миха́й, жил в монастыре
Дурэ́у. Сестра моя Екатерина
поступила в монастырь, когда ей
было всего 11 лет, а я и двое старших
братьев, Георгий и Василий, пришли
в Сихастрию. К 1935 году почти все
мои братья и сестры умерли, будучи
еще в молодых летах. Потом умер и
папа, Александр. Оставались в
живых я, в монастыре Сихастрия, и
мама, в родном селе Сулица уезда
Ботоша́нь. В 1946 году я привел маму
в Сихастрию, постриг ее в
монашество и отвел в монастырь
Агапия Ветхая, где она прожила до
1968 года и отошла ко Господу в
возрасте 92-х лет».
Александр Илие был подобен
светильнику, просвещавшему верой
свою семью, об этом старец Клеопа
не забывал всю жизнь и
приходившим к нему приводил
своего отца в пример, достойный
подражания.
Так, рассказывая нам, он
говорил:
«Бог да упокоит родителя моего.
Он был мужчина высокий, лысый, с
белой бородой, Александром его
звали. Он не знал грамоты, но имел
страх Божий. Я слышал, как он
молился: “Поклоняюсь Отцу и Сыну
и Святому Духу”. Чтобы он лег
вечером спать, не помолившись? Или
сел за стол, не прочитав “Отче наш”?
Или не пошел в воскресенье в
церковь? Или чтобы кто-нибудь
увидел, что он ругается или что-
нибудь ворует? Вовек никто такого
не видывал, а если отец кого-нибудь
заставал за таким делом — Боже
упаси!
Он был в доме светочем. Он был
нашим властелином.
Мама же, наоборот, была очень
добросердечна. Раздавала все что
имела. Много раз я слышал, как папа
говорит:
— Ах, женщина, все, что я
привожу телегами, ты раздаешь в
котомках.
Был у нее и дар слез. Она
плакала по любому случаю. Видели
бы вы, как она плакала по нам, когда
мы уходили в монастырь! Пойдет по
веранде и как начнет причитать:
— Пташки мои, мамины милые,
уйдут в монастырь, и я останусь
одна. Пташки мои, мамины милые…
Соседи спрашивали отца:
— Дядя Александр, кто у вас
умер? Кого оплакивает тетя Аня?
— Никто не умер, это жена
плачет о детях, потому что они
уходят в монастырь, — отвечал им
папа».
Посвяти его Матери
Божией, и он не умрет!
Как и другие братья и сестры, в
младенчестве Костэше́л (таким
ласковым именем звали его
домашние) был болезненным. Ему
было всего несколько месяцев, когда
он так захворал, что даже перестал
брать материнскую грудь. Видя это,
родители испугались, что Костэшел
умрет, как умерли другие их
детишки. Но мама отца Клеопы,
возложив упование на Бога, взяла его
и пошла в скит Козанча[13]. Вот что
рассказывал нам отец Клеопа об
этом случае:
«Когда мама пришла в Козанчу,
то встретила одного иеромонаха,
которого звали Конон Гаврилеску, и
спросила его:
— Что мне делать, отче?
Посмотри, дитя мое умирает. Ничего
не хочет есть и даже грудь не берет.
Посмотри, какой он слабенький!
— Посвяти его Матери Божией,
и он не умрет!
— Как же его посвятить?
— Возьми полотенце и свечу и
приходи в церковь к иконе
Богородицы.
Тогда мама раздобыла
полотенце и свечу и вошла со мной в
церковь. Отец Конон стоял перед
иконой Матери Божией. Он сказал
маме:
— Стань на колени и повторяй
за мной: “Матерь Божия, я посвящаю
Тебе это дитя мое”.
Мама рассказывала мне, что, как
только она произнесла эти слова, я
сразу стал искать губами ее грудь.
Еще отец Конон, с которым
познакомился и я, бывая в Козанче у
отца Паисия[14], сказал тогда такие
слова:
— Этот ребенок будет жить
очень долго.
И вот теперь я старик, мне уже
больше восьмидесяти лет, и никого,
никого из моей семьи не осталось в
живых. Так угодно было милости
Божией, чтобы хорошее ушло, а
плохое осталось».
Будучи избран Богом для пользы
многих, отец Клеопа уже с малых лет
был наделен от Бога даром слова и
завидной памятью. Даже теперь, в
возрасте 86 лет, эти дары не
оставили его, и приходится только
изумляться, с какой легкостью он
запоминает имена людей, названия
местностей и разные сведения, не
имеющие прямого отношения к вере.
Уход в монастырь
Окончив начальную школу в
родном селе, вдохновляемый
примером и брата своего Георгия,
пребывавшего в монастыре
Сихастрия, и сестры своей
Екатерины, Константин вместе с
самым старшим братом, Василием,
решил уйти в монастырь Сихастрия.
Предоставим отцу Клеопе
рассказать, как это происходило.
«Брат мой, отец Герасим [15],
писал нам иногда письма и учил нас,
как проводить богоугодную жизнь.
Среди прочего он говорил нам, что
если мы хотим уйти в монастырь, то
нужно привыкать еще дома не есть
мяса, потому что монаху нельзя есть
мясо ни на Пасху, ни на Рождество,
никогда; чтобы вставали в полночь и
творили молитву два-три часа, как в
монастыре. Вначале мы не сказали
этого родителям, чтобы они
ненароком не запретили нам. Но
сказали старшей сестре, которая
была замужем и состояла в Войске
Божием[16]. Вместе с братом
Василием мы вставали ночью и шли
в комнату, где у нас была и
чудотворная икона, которая
заплакала, когда брат Георгий
однажды начал было плясать, и там
мы молились и читали жития святых.
Но диавол пытался
воспрепятствовать мне, ибо сестра
моя уговаривала меня не уходить в
монастырь, потому что там тяжело,
но остаться в миру, поскольку у меня
есть дар слова, и вступить в Войско
Божие. Потому я больше не хотел
вставать ночью и идти на молитву.
Но как-то раз ночью случилось
следующее.
Мы с Василием спали в одной
комнате. Проснувшись, он разбудил
меня и пошел в молельную комнату,
оставив дверь открытой. В комнате
моей горела лампадка, ибо тогда не
было электрического света, как
сейчас, с выключателями. А мама
как раз вышла на улицу, пошла на
колодец за водой, и увидев, что дверь
наша открыта, вернулась посмотреть
почему. Глянув на мою кровать, она
увидела огромную чудовищную
собаку, всю черную, которая сидела
на мне и лизала меня по щеке, чтобы
сон мой был слаще. Она
перепугалась и закричала так сильно,
что я проснулся и увидел хвост
чудовища, когда оно уходило через
дверь. В этот миг я и решил: все,
ухожу в монастырь!

***

Мы уходили в монастырь с
котомками на спине, в них были
жития святых, Псалтирь, Часослов,
Священное Писание, часы и две
иконы, одна из них — Та Самая
Матерь Божия, Которая заплакала.
Ничего больше мы не взяли из дому.
Папа и мама провожали нас до
места, называемого овраг Будэ́й.
Брат мой Василий, еще перед
тем как нам выйти из дому, сказал
мне:
— Брат, давай не будем
говорить им, что уходим в
Сихастрию, скажем, что идем в
Козанчу, а то иначе они не отпустят
нас. И еще скажем, что по субботам
мы сможем приходить домой и они
смогут нас навещать. А то видишь,
расставание у нас получается самое
тяжкое. И когда я запою: “Господь
просвещение мое и Спаситель мой”,
ты больше не оборачивайся назад.
Когда мы вышли в поле, брат
Василий начал убеждать родителей,
чтобы они отдали нам багаж и
возвращались домой, потому что мы
знаем дорогу в Козанчу, а они, как
родители, всё говорили, что еще
немножечко пройдут с нами. Я, как
ребенок… а брат Василий был
решительный. Дойдя до оврага
Будэй, он взял котомки у папы,
поцеловал руки родителей и запел:
“Господь просвещение мое и
Спаситель мой”. Поцеловал и я им
руки и пошел за ним.
Когда мы поднялись на холм, я
обернулся назад и увидел, что мама
сидит на земле и плачет, глядя вслед
нам. Тогда я сказал Василию:
— Брат Василий, маме плохо,
она упала на землю!
— Ну, брат, я же говорил тебе не
оборачиваться назад! Разве ты не
знаешь, что стало с женой Лотовой,
когда она оглянулась? — решительно
ответил мне брат.
Таким было наше расставание с
родителями.
В ту ночь мы остановились в
Козанче у отца Паисия. Оттуда
пешком пошли в Сучаву,
поклонились мощам святого Иоанна
Нового[17] и затем также пешком
пришли в монастырь Сихастрия».
Митрополит Антоний
Плэмэдя́лэ[18]
Поступление в
монастырь[19]
Настоятель мой по монастырю
Слатина, Клеопа, часто рассказывал
нам, когда прогуливался с нами в
горах, как он был принят в
монастырь настоятелем Сихастрии
Иоанникием[20].
Совсем юным, едва вошедшим в
возраст совершеннолетия[21], явился
он в Сихастрию, но вместо
настоятеля его встретил эконом,
суровый монах с густыми рыжими
волосами, как у молодого, крепкого
льва, который сказал ему только это:
— Ты пришел, чтобы остаться у
нас?
— Да, преподобный, — отвечал
ему отец Клеопа, тогда еще
Константин.
— Хорошо, пойду спрошу
настоятеля. Стой тут.
— Скажи преподобному, что у
меня тут есть еще два брата, монахи,
— сказал ему еще Клеопа.
Спросив, как его зовут, эконом
ушел. Вернулся он быстро и с палкой
в руках. Возле ворот валялось
высохшее бревно, забытое там с
давнишних времен. Эконом взял
Клеопу за руку, подвел к бревну,
вручил ему палку и сказал только:
— Бей это бревно! Бей!
И он начал его бить, держа еще
на плече котомку, в которой нес свое
имущество: несколько книг и
сменное белье. Эконом развернулся
к нему спиной и ушел по своим
делам.
Мимо него проходили монахи,
братия, богомольцы. Никто не
замечал его. Отзвонил колокол к
обеду, потом к ужину, а о нем не
вспомнил никто. Поздно вечером
пришел эконом, взял его за руку и
отвел в архондарик — домик для
гостей, в комнату с топчаном,
сколоченным из досок, без матраса,
покрытым одним только
конопляным ковриком, с краю на
нем лежала подушка, набитая
соломой. Молча провел его в эту
комнату, закрыл за ним дверь и ушел.
Не успел он заснуть, как
услышал стук била и вслед за тем
звон колокола. Открылась дверь, и
эконом с порога подал ему знак
следовать за ним. Было 11 часов, и
начиналась полунощница с утреней.
Эконом привел его в церковь и
поставил в углу в притворе, у самых
дверей.
Была ночь, церковь по тем
временам освещалась лишь
несколькими свечами, так что никто
не заметил его. В час по полуночи
служба закончилась, после чего все
монахи покинули церковь, эконом,
остававшийся последним, снова
подал ему знак следовать за ним и
все так же без слов отвел его в
комнату в архондарике. Утром, очень
рано, когда сквозь мглу, мало-
помалу, но бесследно
рассеивавшуюся, забрезжил свет
нового дня, под пение птиц он снова
привел его к воротам, снова вручил
ему палку и сказал, как накануне:
— Бей его!
Он бил бревно целый день до
самого вечера, не евши, позабытый
всеми на свете. Все были заняты
своими делами, входили и выходили,
спеша по послушаниям. Ночью
повторилась та же история. По-
прежнему прошел и третий день до
захода солнца. Когда погасло
дневное светило, закатившись за
Подножие Креста — западную гору,
поднимавшуюся прямо у ограды
монастыря, эконом пришел, все
такой же молчаливый, но веселый,
что легко можно было понять по его
глазам, большим и чистым, как у
дикой птицы.
— Пойдем, тебя зовет старец.
Оставь палку здесь.
«Старец» — это был настоятель
Иоанникий, его называли так еще с
тех пор, когда ему исполнилось всего
сорок лет. Тогда, вернувшись с
Афонской Горы, он нашел
монастырь опустошенным после
пожара и сам начал восстанавливать
в нем монашескую жизнь и
постройки. Так он со временем
собрал до сотни братий, которые
теперь уже были по большей части
монахами, все его ученики. Ему было
лет шестьдесят.
Старец ждал его в
настоятельских покоях — простой
комнате, в которой стояла
деревянная лавка, застланная
ковриком, стол, два стула и аналой,
на котором лежали епитрахиль и
молитвенник.
— Стань на колени. Ты будешь
исповедоваться. Говори мне все, что
ты сделал и о чем думаешь. А бревно
у ворот что сказало?
— Не сказало ничего,
преподобный.
— Таким же будь и ты. Оно не
сказало, что у него болит голова? Не
сказало, что хочет есть?
— Не сказало ничего,
преподобный.
— Хорошо. Таким же будь и ты.
Затем последовала краткая
исповедь и чтение разрешительной
молитвы.

***

Дойдя до этого места, отец


Клеопа рассказывал:
«О бревне я не знал заранее,
потому что старец не повторял
“искусов”, но я давно знал, кто-то
говорил мне, что момент после
исповеди — ключевой. Если старец
попросит у тебя документы, значит,
ты прошел испытание, а если нет, на
второй день эконом покажет тебе на
дорогу, по которой ты пришел.
— Дай мне твои документы, —
кротко повелел старец. — Говоришь,
Илие твои братья? Нехорошо вам
поначалу быть вместе. С завтрашнего
утра ты пойдешь к овцам, на
овчарню у Подножия Креста,
помогать Антонию Ола́ру. Он
старший чабан. Слушайся его. В
субботу вечером приходи на
исповедь. А теперь иди!
На улице ждал эконом.
— Ну что, попросил у тебя
документы? (Все знали о
документах!)
— Попросил.
— Хорошо, тогда пойдем
поедим.
Мы пошли в трапезную, —
рассказывал отец Клеопа, — поели
вместе, потому что эконом тоже
постился, ожидая прояснения
вопроса с моим призванием, и,
проведя меня в другую келию, рядом
с братскими, на прощанье спросил
меня:
— А что еще сказал старец?
— Сказал, чтобы я завтра пошел
к Подножию Креста, на овчарню.
— Так сказал? — удивился
эконом, но потом добавил: — Если
он так сказал, так и делай».
И с того вечера, кроме еще
одного вечера спустя семь лет, когда
он был отправлен на ночную службу
и наречен Клеопой, юного
Константина-Клеопу не видел никто,
кроме тех, кто время от времени
проходил мимо овчарни, и
случалось, что овцы были тогда не в
лесу. В монастыре его не видел
никто годы и годы, лет около
пятнадцати[22]. Он был забыт там,
возле овец!
Если бы мне прожить до
тридцати лет
С первых дней братья были
подвергнуты искусу игуменом
монастыря протосингелом
Иоанникием Мороем, и полтора года
брат Константин нес послушание по
уходу за коровами, а Василий — за
овцами. Им назначена была и
епитимия — три месяца не общаться
друг с другом.
С самого начала брат
Константин был очень усерден к
монашеским подвигам. В
понедельник, среду и пятницу он
вкушал пищу однажды в день, клал
сотни поклонов, а ночью шел на
утреню — зачастую босиком, даже в
зимнее время. Подвиг с тех пор стал
его всегдашним другом, до самой
смерти. Даже когда он уже был
Старцем, у него в келии не было
ничего, кроме маленького столика,
кожуха и рясы.
Вскоре после поступления в
монастырь брат Константин очень
тяжко заболел и уже думал было, что
умрет молодым, как умерли его
братья. И вот теперь, уже в возрасте
усталости и болезней, он так
рассказывал нам об этом:
«Однажды я очень сильно
заболел. Ничего не мог делать.
Лежал не вставая; у меня был очень
сильный жар. Отец настоятель
поручил одному брату, Стефану,
растирать меня спиртом. А я,
ребенок умом, молился тогда в
мыслях: “Господи, если бы мне
прожить до тридцати лет!”
Посмотри, а теперь я уже гнилой
старик, развалина, перетянутая
проволокой, мне восемьдесят шесть
лет, у меня было шесть операций,
руки переломаны вот тут и тут и два
ребра выбиты, три раза меня
арестовывали за проповеди, я
скрывался в лесах и чужих домах
девять лет и семь месяцев… Ребята,
дай вам Боже прожить столько же,
сколько прожил я, но только не
терпеть таких бед, какие претерпел
я».
Военная служба
Когда пришло время исполнить
долг перед царем земным, брат
Константин постриг волосы,
отросшие уже до плеч, и был
определен в связной полк в
Ботошанах. Когда мы слушали его
рассказы о том, как он на азбуке
Морзе посылал сообщения в учебном
пункте и на маневрах, то забывали
обо всех неприятностях.
Много раз старшие по званию
убеждали его остаться в армии и не
возвращаться в монастырь, но им не
удалось отвести его думы от
монастырских отцов и братий, от
духовника Паисия.
«На маневрах офицеры ставили
меня поближе к себе, чтобы я
рассказывал им, как живут в
монастыре, но они еще и искушали
меня некоторыми вопросами:
— Илие, а как монахи обходятся
без жен?
А я отвечал им, что жизнь
преходяща. Иные говорили:
— Да, вот начнется война, и
тогда бес нас поберет…
Помню, когда я был разводным
капралом и ночью вел часовых на
смену караула, то, дойдя до поста
номер 5, останавливался и смотрел
на горы. А один солдат, Пантя,
спрашивал меня, почему я всегда
смотрю туда.
— Я оттуда, — отвечал я.
И думал о том, что сейчас в
монастыре идет утреня, час первый.
Обычно ночью я шел за
солдатами, и если меня спрашивали,
почему я не иду впереди, я отвечал
им, что хочу проверить, знают ли
они пароль, а на самом деле мне
надо было читать молитвы.
Оставалось несколько месяцев
до демобилизации, когда мне дали
отпуск, и я пошел к отцу Паисию,
потому что он строил тогда новое
здание с часовней. А когда пришло
время возвращаться в полк, он пошел
провожать меня через поле и
спросил тогда:
— Скажи мне, брат Константин,
когда закончишь службу, ты не
вернешься ко мне?
— Преподобный отче, я не хочу
тебя обманывать. Я привязан душой
к монастырю Сихастрия, туда я
поступал с самого начала и там
умерли мои братья. Здесь, в Козанче,
очень близко до моего села, а мне
хочется быть подальше, чтобы не
знали обо мне односельчане и родня.
Поэтому после демобилизации я
вернусь в Сихастрию.
Он, услышав это, прослезился и
сказал:
— Я надеялся, что у меня будет
ученик из вашей семьи, но если ты
не собираешься возвращаться сюда
после армии, тогда давай дадим
обещание друг другу. Но сначала
положим по три поклона.
А когда мы положили по три
поклона, он сказал:
— Пресвятая Троице, Боже наш,
молитвами Пресвятой Богородицы и
всех Твоих святых, распорядись, если
брат Константин умрет раньше меня,
чтобы мне стоять у его изголовья, а
если раньше умру я, то чтобы он
стоял у моего изголовья!
Затем мы, пролив много слез,
распрощались. Это наше расставание
происходило летом 1936 года».
Десять лет университетов
Вернувшись из армии, брат
Константин получил послушание
пасти монастырских овец. Уходя с
овцами, он никогда не забывал взять
с собой котомку с книгами для
чтения. Когда его спрашивали,
откуда он столько знает и где всему
этому научился, он с удовольствием
отвечал:
— Науку я проходил в горах
Тэчуны[23], когда пас овец.
Он рассказывал об этом времени
так:
«Самую большую духовную
радость я получил в первые десять
лет, когда пас монастырских овец.
Овчарня, овцы, жизнь в безмолвии и
уединении в горах, на лоне природы
были для меня высшей школой
монашества и богословия на всю
мою жизнь. В эти годы я больше
всего молился и прочел множество
писаний святых отцов, каковы:
“Патерик”, “Лествица” святого
Иоанна Лествичника, святой Исаак
Сирин, святой Ефрем Сирин,
“Кладезь” святого Иоанна
[24]
Златоуста , “Шестоднев” святого
Василия Великого, жития святых и
Священное Писание.
Книги я брал в библиотеках
монастырей Нямц и Секу[25] и носил
с собой в переметной суме, ходя с
овцами по горам. А молитва моя
была такая, какую назначил мне мой
старец. Когда я заканчивал правило,
перекусывал чем-нибудь из сумы, а
потом вынимал писания святых
отцов и читал, сидя возле овец до
вечера. Мне были так дороги слова
святых отцов, что они
запечатлевались, как на воске, в
моей памяти.
Однажды я встретился со
святым Иоанном Иаковом[26],
который был тогда библиотекарем
монастыря Нямц, и он дал мне
почитать книгу “Алфавит
душевный”.
Затем я встречался с
некоторыми пустынниками,
подвизавшимися в окрестных лесах,
спрашивал у них душеполезных
советов и благословения и приносил
им чего-нибудь съестного из
овчарни.
Были и в монастыре старцы
умудренные, опытные, весьма
внимавшие себе, совершавшие свои
послушания с умной молитвой, у
которых я многому учился.
Однажды подозвал меня к себе
один старец, Косма Фермуш, он
толок в ступе пшеницу для кутьи, и
говорит мне:
— Внучек, подойди сюда.
Батюшка настоятель велел мне
толочь здесь и сказал, чтобы я
каждый раз, как нажму на педаль,
произносил: “Господи Иисусе”, а я
два раза забыл сказать.
Бедный старик, он
исповедовался мне!
Тот же старец, когда впервые
увидел машину в Сихастрии, это
было году в 1932-м, подозвал меня к
себе и говорит:
— Внучек, это конец света,
конец света!..
Он никогда не видел машины.
Если бы он жив был сейчас, то какой
“конец света” увидел бы при
стольких машинах!
Другим старцем, у которого я
многому научился, был мой
восприемник от Евангелия Прокл
Попа[27].
Отец Вениамин Йорга
испытывал великое благоговение к
Божией Матери и называл Ее “Цвет
незатеняемый”. Вот так у него
лились слезы, когда он произносил
эти слова…
По воскресеньям старики-отцы
звали меня, чтобы я почитал им из
аввы Арсения[28]. После чего
говорили:
— Ах, внучек, вот это были
настоящие монахи!
Я очень много пользы получал
от смирения старцев».

***

Однажды мне рассказал один


пастух, который пас овец с
Батюшкой в Тэчунах, что как-то
ночью у них потух костер, и он от
этого проснулся и подумал, что
Батюшке теперь не будет видно и он
не сможет читать Псалтирь. Но вдруг
лицо Батюшки засияло, и он стал
читать при этом свете, а сам он
[пастух] никому об этом не мог
рассказать до сих пор.
Иоанн Александру
Отче, я умру!
Однажды зимой, когда брат
Константин был в горах с овцами
вместе с одним монахом постарше,
которого звали Галактион Или́е, он
выметал снег из загона для овец, как
вдруг почувствовал во рту что-то
тепленькое и солоноватое. Когда
сплюнул, оказалась сплошная кровь.
Тут он вспомнил, что братья его
Герасим и Василий дожили лишь до
26 лет, и понял, что он тоже может
умереть.
Отец Галактион, увидев его
удрученным, спросил, как
рассказывал Батюшка:
«— Брат Кости́ка, что
случилось? Почему ты такой
грустный? Скажи мне.
— Отче, я умру! Посмотри, у
меня изо рта идет одна кровь. Все
мои братья умерли молодыми, и я
тоже умру!
— Да ну тебя! Перестань, ты не
умрешь. Возьми лопату, поди вон к
тому грабу, покопай вокруг него и
найдешь корни крапивы. Промой их
хорошенько и залей кипятком, а
затем пей этот чай из корня крапивы,
и все у тебя пройдет.
Как только я выпил чаю из
корня крапивы, кровь перестала
идти. Я все пил этот чай, а весной
заварил себе чаю из зеленой крапивы
и больше уже не страдал легкими.
В 1962 году, когда я был
Бухаресте и мне сделали
флюорографию легких, врач спросил
меня, что я такое принимал, что
правое легкое у меня словно заново
выросло. Тогда я и ему рассказал, как
я болел и как “госпожа крапива”
сделала меня здоровым.
Сейчас в овчарне есть
электрический свет, а тогда только и
было, что одна лачуга; все это было
будто в сказке».
Монашеский постриг
«Через год после моей
демобилизации из армии вышел указ
о призыве не постриженных в
монашество на сборы. Тогда
Сихастрия входила в монастырь
Нямц[29], и меня хотели постричь в
монашество там. Старец мой,
Иоанникий, который был
духовником Нямецкого настоятеля
Мелхиседека Думитри́у, не хотел
отпускать меня, а настоятель
Мелхиседек не соглашался на мой
постриг и не хотел дать мне справку
о том, что я монах, чтобы меня не
призвали на сборы. Отец Иоанникий
Морой, да упокоит Господь его душу,
ибо он имел великий страх Божий и
великую веру, постриг меня постом
Святой Марии.
Я вспоминаю, как это было. Ах!
Был тогда один отец, Николай
Грэдина́ру, с большой бородой,
может, кто из вас застал его? Он
сказал тогда, подведя меня к святому
алтарю:
— Преподобный отче, дадим
ему имя Клеопа, ибо у нас здесь нет
ни одного Клеопы!
И старец взял в руки ножницы и
нарек меня Клеопой. Так было
суждено.
Когда я пошел в монастырь
Нямц и сказал настоятелю, что
старец постриг меня в монашество и
я прошу дать мне справку о том, что
я монах, он и слышать не захотел.
Даже по имени не хотел назвать
меня. Три дня я оставался в
монастыре Нямц, ничего не ел и не
пил и только все время молился, и
как только покажется настоятель,
бежал к нему, падал перед ним ниц в
земном поклоне и говорил:
— Благословите и простите.
А он даже не глядел в мою
сторону. Я решил поститься и
молиться до тех пор, покуда хватит
сил.
На третий день я настолько
ослаб, что едва держался на ногах, и
тогда я услышал, как настоятель
выходит на крыльцо своих покоев и
говорит одному брату:
— Сходи посмотри, где тот
монах, и позови его сюда. Он
победил меня!
Так я получил удостоверение о
том, что я монах, и избежал
призыва».
Митрополит Антоний
Плэмэдялэ
Избрание заместителем
настоятеля[30]
Иногда смирения
придерживаются так сильно, что
изрядные добродетели смиренного
остаются совершенно неизвестными
для окружающих. Потому очень
трудно понять, встретив кого-нибудь
на монастырском дворе, кого ты
видишь, обычного монаха или
святого человека. В монастыре
Сихастрия на одном избрании
настоятеля имел место редкий
случай, прекрасно иллюстрирующий
эти слова о смирении.
Авва Иоанникий из Сихастрии,
преклоненный старостью и
монастырскими заботами — только
что сгорела часть монастырских
построек, — собрал свое братство в
одно прекрасное летнее утро и
сказал восьмидесяти отцам и
братиям, их было столько же,
сколько ему лет:
— Пришло время освободить
мне место для другого, отцы и
братия. Благословите и простите
меня, грешного, ибо я ухожу на
покой. Изберите другого настоятеля.
С сегодняшнего дня я перехожу в
ряды послушников, чтобы
оплакивать свои грехи, которые я
накопил за то время, какое
определил мне Бог быть вашим
наставником. Ибо вы знаете, ваши
преподобия, что нелегкое дело —
иметь попечение о стольких душах.
То грешишь, то гневаешься, как
человек, обижаешь братий,
огорчаешь Бога. А время ошибок
надо искупать временем покаяния, и
кто знает, сколько дней
человеческой жизни! Ибо завтра
может призвать меня Бог и найдет
меня неприготовленным.
Сказали отцы:
— Не надо, отче, мы молимся за
твое преподобие. Оставайся и
дальше. Кто сможет занять твое
место? Твоя святость всех нас
принял из мира и научил нас пути
спасения и сладости богомыслия.
Будь милостив к душам нашим до
конца.
Среди них было много
седовласых старцев, но все
чувствовали себя детьми рядом с
ним. Они называли его между собой
«старец», забыв о своих годах,
которых было немногим меньше.
Все усилия отцов убедить его
остаться настоятелем были
напрасны. Нет и нет! Впрочем, они
знали: он хорошо думал, прежде чем
сказать, а если уж говорил, то слово
его было свято.
— А кого нам избрать, отче? —
спрашивал Нафанаил с искренним
недоумением.
— Клеопу, — отвечал старец
просто, глядя на них с какой-то
укоризной.
— Какого Клеопу? — вскочили
многие, словно им подложили
горячих угольев под ступни.
Удивительное бывает зрелище,
когда святые теряют голову!
Несколько стариков задрожали
мелкой дрожью, а отец Нафанаил
начал жевать кончики своих усов, он
ловил языком волосок за волоском,
завлекал их в рот и сжимал зубы:
хруп, хруп. Усы у отца Нафанаила
были жесткие, а зубы впереди все
целые.
— Клеопу с Подножия Креста,
— пояснил старец.
— Этого простеца от овец?
Некоторые изобразили на лице
многозначительную улыбку,
понимающую и снисходительную.
Сидевший сзади отец Кесарий,
жилистый старик с длинной бородой
с проседью, перевел свою улыбку в
такие тяжкие слова:
— Старец помешался! Годы, что
вы хотите! Ему действительно пора
на покой в келию!
Клеопу на самом деле называли
«простецом от овец». Пришел он в
монастырь пятнадцать лет назад,
парнишкой после армии, и старец
испытывал его как никого другого.
«Теперь, брат Константин, ты
монастырский брат. С завтрашнего
дня ты пойдешь в горы, к Подножию
Креста, на монастырскую овчарню и
будешь оставаться там, пока я не
пошлю тебе весточку, чтобы ты шел
сюда, в братство, к монахам».
Прошло с тех пор пятнадцать
лет. И вот только теперь послал
старец весточку, чтобы он пришел в
братство.
Пробовали отцы переубедить
старца. Не стали говорить ему, что
мысль выбрать Клеопу странна,
нашли достаточно разумные
аргументы: Клеопа не знает книг;
Клеопа не умеет говорить с народом;
Клеопа не распутается с ремонтом; у
Клеопы нет духовного опыта, потому
что он и был-то только на овчарне…
— Мы заслужили такого
настоятеля, как Клеопа; пришел
конец монастырю!
— Я говорю, чтобы был Клеопа,
— настаивал старец на своем
решении. — А ваши преподобия
можете избрать другого. Я только
высказал свое мнение, потому что вы
спросили меня. Теперь я более не
настоятель, я не приказываю. Знаю,
вы думаете об Иоиле, ученике моем,
но не будет Иоиль сейчас, Иоиль
будет, когда уйдет Клеопа.
Это звучало как пророчество, но
никто не понял высоты момента.
Дело было предельно ясным. Старец
лишился здравого рассудка.
Отец Виссарион, у которого
зародилась какая-то мысль,
предложил братству удалиться,
чтобы обдумать, что дальше делать.
— Отцы, — сказал он, когда они
остались одни, — нехорошо огорчать
старца. Он был нашим отцом всю
жизнь. Дадим ему умереть спокойно.
Изберем Клеопу, как хочет он, и
будем сами заботиться о монастыре.
Ведь у нас есть совет. А Клеопа
пусть будет так, формально.
Они вернулись и сказали старцу,
что избрали Клеопу. Старец
поблагодарил их, улыбаясь хитро и
удовлетворенно.
На другой день после Литургии,
в праздничных одеяниях, в
камилавках и мантиях, опираясь на
буковые посохи, они все пошли
наверх к Подножию Креста, чтобы
привести себе старца. Поднимались
в гору молча, переживая
произошедшее как великое
искушение, через которое предстоит
пройти монастырю.
Отец Клеопа первым увидел их.
— Отец Антоний, — крикнул
он, — в гору поднимается братство.
— Будут молиться о даровании
дождя, — решил Антоний, увидев их,
и поспешил в овчарню, чтобы
навести порядок.
Братство подошло молча,
торжественно, как на похоронах.
Они смотрели странно на Клеопу,
который стоял перед ними в
костюме блудного сына, рваном и
грязном.
Отец Виссарион вышел вперед,
немного подумал, затем поклонился
в пояс до земли, но передумал и
распростерся в земном поклоне на
зеленой траве перед отцом Клеопой,
который в недоумении смотрел на
все это.
— Отец Клеопа, — сказал
Виссарион поднявшись, — старец
отошел от настоятельства, и братство
избрало тебя настоятелем. Мы
пришли, чтобы забрать тебя в
долину.
И тогда все, как по команде,
бросились на траву в земном
поклоне, как это принято делать
перед настоятелем, а Клеопа упал
вместе с ними на колени и сказал:
— Не встану с земли, пока вы не
измените своего решения. Я
недостоин быть настоятелем.
Отец Виссарион снова взял
слово и заговорил немного сурово и
вроде как правильно:
— Знаем. Мы знаем всё, Клеопа.
Но это послушание от старца. Он
хочет тебя. Мы решили послушаться,
чтобы не огорчать его. Кто знает,
сколько ему дней осталось, и грешно
огорчать его именно сейчас. Прими,
за послушание. О монастыре будем
мы заботиться. Оставь это. Доставим
радость старцу!
На другой день отец Клеопа
послал почтовую открытку отцу
Паисию в скит Козанча и попросил
его совета, что делать в этом тяжком
испытании. А сам постился три дня
и втайне молился Богу, да будет Его
воля.
Через десять дней он получил от
отшельника Паисия почтовую
открытку со следующим ответом:
«Дорогой сын, от меня, грешного, —
будь как не имеющий ничего и не
получивший ничего! Не радуйся,
когда тебя будут ставить
настоятелем, и не огорчайся, когда
тебя будут снимать с настоятельства!
Оказывай послушание старцу
настоятелю и собору отцов и по всем
полагайся на волю Божию!»
Поняв, что речь идет о наказе,
отец Клеопа встал, выпрямился и
сказал со всей серьезностью:
— Если это из послушания
старцу, принимаю. Но не оставляйте
меня, отцы, без вашей помощи.
Антоний, пораженный
произошедшей неожиданностью,
сказал слово нелепое, вроде как для
себя, но достаточно громко:
— И он даже не диакон!
Привели его в монастырь,
отправили помыться, принесли ему
белье, подрясник и рясу из
рухлядной, дали ботинки, в которых
он и ходить не умел по-человечески,
и затем повели в храм для
совершения чина введения в
должность. Таково было правило.
Пришел и старец в храм.
Секретарь зачитал без энтузиазма
решение об избрании, а старец
вручил ему настоятельский жезл без
единого слова, ибо он никогда не
произносил речей. Затем все
зашевелились, собираясь уйти, и тут
новоизбранный поднял руку, прося
тишины.
— Старец наш умеет говорить!
— сказал кто-то смеясь.
Он действительно доказал им,
что умеет говорить. Два часа говорил
он из святых отцов, рассказал им, как
он понимает ведение их по пути
спасения, анализировал грехи
«большие» и «тонкие» ума и
воображения, давал им советы, читал
по памяти страницу за страницей,
как по книге, из святого Исаака
Сирина, из Ефрема Сирина, из
Иоанна Дамаскина, из Лествичника,
из Максима Исповедника, из
Паисиевых[31] рукописей, сказал, как
думает ремонтировать сгоревшие
строения, и что будет впредь
сохранять распорядки,
установленные старцем, и все
поняли, что перед ними стоит
настоящий преемник старца.
В конце все выстроились, чтобы
поцеловать ему руку, первым
подошел старец, а мимо настоятеля
все проходили сокрушенно, с
уважением и почтительностью.
Разгадка тайны была проста.
Один только старец знал, что все эти
пятнадцать лет, сколько он был у
овец, у отца Клеопы в котомке не
переводились книги, которые он
тайком получал то в Нямце, то в
Секу — соседних монастырях, когда
приближался к ним, выходя с отарой
из леса, монастырях с богатыми
библиотеками, благодаря которым
он за пятнадцать лет воспитал в себе
настоящую богословскую культуру.
Позднее он встал в один ряд с
великими богословами и
книжниками, которые любили его и
слушали…
Старец Иоанникий говорил
однажды: «Оказывайте любовь и
уважение каждому человеку, потому
что никогда не знаете, перед кем вам
придется стоять». Но все вспомнили
его слова и поверили ему только
теперь.
Отец Клеопа возобновил
монастырь, основал известные ныне
общины и в других местах, а на его
место в Сихастрии пришел Иоиль,
как предсказал старец, который к
тому времени преставился ко
Господу.
Отец Клеопа был несколько лет
настоятелем монастыря Слатина,
затем снова вернулся в монастырь
Сихастрия, занял простую келию и в
свою очередь стал послушником
молодого настоятеля, своего
ученика, как некогда и сам он был
учеником Иоанникия. Мирские
порядки меняются, как времена года,
а мудрость молодеет с каждым
поколением.
Отец Клеопа заверит вас со всей
искренностью, что он обычный
монах, что лучше него постится
Кирилл, образованнее Петроний,
смиреннее Паисий, полезней для
общения Каллиопий, нестяжательнее
Валериан, больше любит уединение
Каллиник.
Иеродиакон Макарий
Тэнасе[32]
Во время войны
Шел 1943 год, 1 апреля. Я
пришел в скит Сихастрия с мыслью
остаться в нем. Сначала я пошел к
отцу настоятелю Иоанникию Морою,
у которого исповедался и сказал о
своем желании.
— Хорошо, — сказал батюшка,
— мы примем тебя, но временно,
посмотрим, подходишь ли ты для
монашества.
И я пошел к отцу Клеопе, чтобы
передать ему мои документы, потому
что он занимался канцелярией. Отца
Клеопу я нашел возле хлева, одетый в
рясу, он держал на руках ягненка
дымчатого цвета. Тогда я сказал в
уме: «Вот добрый пастырь,
нашедший потерянную овцу». Я
подошел к его святости, поцеловал
ему руку и сказал:
— Отче, причтите и меня к
словесным овцам вашей святости.
Батюшка выпустил ягненка,
посмотрел на меня и сказал:
— А у тебя есть какой-нибудь
документ, брат? А то мы в состоянии
войны, и так положено.
Я подал ему документы, говоря,
что отец настоятель послал меня к
его святости. Тогда он распорядился,
чтобы я жил в одной комнате с
племянником его святости.
Отец Клеопа покорил меня с
первой встречи: своей
благостностью, своим смирением,
своей речью. Каждый вечер мы, все
братия, собирались в келию его
святости и там жадно слушали его
слова из святых отцов, истории из
монастырской жизни или задавали
ему всякие вопросы, на которые он
отвечал нам аргументами из
Священного Писания или святых
отцов. Когда мы его спрашивали, где
он научился всему этому, он отвечал:
— В университетах Редкие
Соты, Большая Вязанка, или в
Тэчунах, вместе с овцами.
Когда я пришел в монастырь, он
почти весь был разрушен пожаром
1941 года. Только дом настоятеля и
хлев не были тронуты огнем. Отцы
вместе с отцом Клеопой очень много
трудились, чтобы восстановить скит.
Все лето и всю осень 1943 года мы
таскали материалы: еловые бревна из
лесу для балок, песок и щебень из
Озаны, доски и цемент из монастыря
Нямц. Руководство Нямецкого
монастыря отдало нам все
бесплатно, включая четыре повозки,
запряженные быками, а иногда
давало нам и грузовик, на котором
мы возили доски до Секу, где
складывали их, потому что
невозможно было на грузовике
подъехать к Сихастрии. Летом 1943
года много работали, так что к концу
осени северный корпус был выстроен
и покрыт дранкой.
Вспоминаю, что в сентябре того
года отец Клеопа беседовал с
Крайским, начальником станции
Вынэторь, о ходе восточной войны.
Начальник станции говорил:
— Батюшка, мы близки к
победе, — а отец Клеопа ему
отвечал:
— Я читал в книгах, особенно у
Агафангела[33], и узнал, что русские
разобьют немцев.
— Это невозможно, Батюшка,
— отвечал ему начальник станции,
— фронт у излучины Дона. Кто еще
сомневается в победе?
Но кто верил, что менее чем
через шесть месяцев русские будут у
границ Румынии?
Весной 1944 года, в марте,
поступило распоряжение верховной
власти, чтобы все население
фортификационной линии:
монастырь Нямц — Вынэторь —
Тыргу Нямц — Грашь — Блебя
оставило свои дома и искало себе
приют кто где сможет. Тогда многие
семьи пришли в Сихастрию, со всем,
что они могли в спешке погрузить на
телеги, и даже из Рэдэшен пришли
семьи две.
Тогда отец Клеопа принял всех
со всей любовью. Одни заняли все
северное здание, каким оно тогда
было, без дверей и окон, а летом
каждый оштукатурил комнату, в
которой остановился. С внешней
стороны ограды, справа, стояла
постройка, сооруженная на скорую
руку, — и ее заняли беженцы. Те, кто
не поместился в скиту, сделали себе
шалаши на Черешневой поляне.
Еду варили в больших котлах, на
улице, а столовая была в хлеву, в
помещении, где раньше стояли
телеги, бочки и другие вещи.
Русские постоянно наступали; в
апреле они были в Оглйнзь, а наши
заняли фортификационную линию, о
которой было упомянуто выше, —
здесь русские были задержаны до
августа. […]
Иеродиакон Макарий
Тэнасе
Настоятель Сихастрии
Летом 1944 года отец
Иоанникий слег. Он был так слаб,
что не мог без посторонней помощи
перевернуться на другой бок. Отец
Иоиль неотступно был при нем до
той самой минуты, когда старец
после долгих и тяжких мучений
предал Богу душу.
Погребение отца Иоанникия
проходило настолько просто, что я
почти не запомнил его. Мы все были
ошеломлены происходящими
событиями и думали: что же нас
ждет впереди?
Придя немного в себя, мы,
семеро братий вместе с отцом
Клеопой, пошли в Грашь на уборку
пшеницы. Она уже была сжата и
сложена вокруг лачуги, в которой мы
и приютились (дом, стоявший тут
прежде, был сожжен солдатами).
Весь день слышен был грохот
канонады.
Как-то раз в полдень отец
Клеопа вручает мне скитские печати
и говорит:
— Иди к отцу Иоилю, отдай ему
печати и скажи от меня, чтобы он
был настоятелем, потому что я ухожу
туда, откуда пришел, к овцам[34].
Я поспешил и пришел в
Сихастрию засветло. Отец Иоиль как
раз выходил от вечерни. Я
приложился к его руке — он был
единственным священником в
Сихастрии в то время, — вручил ему
печати и передал слова отца Клеопы.
В скиту началось большое
волнение, когда распространилась
весть об этом, некоторые даже ушли
(отец Каллиник, отец Кассиан
Фрунзэ и Антоний Олару). Тем
временем пришел отец Клеопа, уже
извещенный о ситуации в скиту. Он
попробовал успокоить братий и
сказал:
— Отцы, я думал уйти к овцам,
потому что недостоин
настоятельства; если же ваши
святости считаете иначе, то да будет
воля Божия.
И так единодушно отец Клеопа
был избран настоятелем. Зимой того
же года он был рукоположен [35] и
признан монастырем Нямц и
Митрополией.
Тем временем продолжались
работы по строительству северного
корпуса и снабжению скита
продуктами. Но начались и
искушения.

***

После того как его настоятель


отошел в вечность, Клеопа,
рукоположенный к тому времени в
иеромонаха, становится настоятелем
монастыря[36] — послушание,
которое, как он сам признается,
вовсе не было легким.
«Монастырь после пожара 1941
года, когда его поджег бандит Балта,
восстанавливался, — вспоминал
старец Клеопа, — у нас не было
келий для монахов, а новые братия
все время поступали. Было тяжело с
продуктами и вещами, как после
войны и голода. А братство за
несколько лет удвоилось и достигло
80 человек отцов и братий. Сначала
не хватало священников, зимняя
церковь стояла сгоревшая, и у нас не
было средств для ее ремонта. Но Бог
помог нам и послал добрых
верующих из Рэдэше́нь, и дело
пошло. Помогли нам и монастыри
Секу и Нямц деньгами, продуктами и
еще помогли построить теплую
церковь. Затем мы произвели братий
в монахов, рукоположили новых
священников и утвердили
распорядок богослужений в церкви.
Что мы добавили к распорядку — это
всенощные бдения под двунадесятые
праздники, бдение Покрову Божией
Матери каждый вторник вечером, и
неусыпаемое чтение Псалтири в
церкви всем братством, начиная с
настоятеля монастыря, — традиция,
которая соблюдается и сегодня».
Хотя годы, проведенные отцом
Клеопой в качестве настоятеля
монастыря Сихастрии, были недолги,
но искушения, через которые он
прошел, оказались бесчисленными.
Однако каждый раз он чувствовал
помощь Божией Матери, Которая
помогала ему выйти из них или
подать нужный совет монастырским
братиям.
Хочу увидеть Клеопу
Много раз, даже в таких
ситуациях, которые казались
безвыходными, отец Клеопа ощущал
заступничество и помощь
Богородицы, его Покровительницы с
самого детства.
«После того как сгорел
монастырь, — вспоминал старец
Клеопа, — стал близиться
престольный праздник[37], и я был
сильно озабочен, потому что у меня
не было никакой возможности
организовать праздник. Я
посоветовался с отцом Иоилем, что
делать, и потом отправился в
монастырь Нямц занять денег, чтобы
купить вилок, ложек, пищи и всего,
что могло понадобиться. Когда я
пришел в Нямц, мне сказали, что
помогут мне, но прежде нужно
созвать совет, чтобы он дал на то
согласие. Заседание было назначено
на следующую неделю, а
престольный праздник наш был уже
дня через два-три. Я был сильно
расстроен и не знал, что делать, куда
пойти просить денег взаймы. Может,
пойти к кому-нибудь в Ты́ргу Нямц?
Когда я, растерянный, думал
уже, что мы не сможем устроить
престольный праздник в честь
Матери Божией, меня увидел один
батюшка и говорит мне:
— Что ты делаешь здесь, отец
Клеопа?
— Я пришел по некоторым
делам, — отвечаю я ему.
— Ко мне пришел один важный
директор из Бухареста, он сейчас у
меня, и говорит мне: “Хочу
познакомиться с Клеопой, потому
что я слышал о нем”. Пойдем
посмотришь на него, потому что я не
знаю, чего он хочет, но он верующий
человек, его зовут Вылса́н.
Когда я пришел к господину
Вылсану, он сказал мне, что он
директор телевещания, слышал о
Сихастрии и хотел познакомиться со
мной. Он спросил меня, как это я
пришел сюда именно теперь, и когда
я рассказал ему о причине, он сказал
мне:
— Не скорби, вот, я даю тебе
сто тысяч лей[38] на ваш престольный
праздник.
Я не знал, как и благодарить его
за помощь, а он говорит мне:
— Держи еще сто тысяч!
Что тут сказать! Я уж и не знал,
как благодарить Матерь Божию и
господина Вылсана! Он даже и
шофера позвал, чтобы тот довез меня
на машине до Секу, потому что от
Секу до Сихастрии не было
автомобильной дороги. Но чудо
Божией Матери было велико, ибо на
прощанье он дал мне еще сто тысяч
лей.
И тут я стал думать, как же мне
добраться от Секу до Сихастрии,
куда спрятать деньги и что будет,
если я встречусь с Балтой[39] и он
отберет у меня все деньги?
Когда я вышел в Секу — другое
чудо! Шофер дал мне от себя
шестьдесят тысяч лей. Всего триста
шестьдесят тысяч лей! Такого я не
ожидал вовсе!
Я попрятал деньги в носки и
всюду, где только мог, но оставил
немного и в кармане… для Балты, на
случай, если встречусь с ним. Но
Матерь Божия помогла мне, и никто
не встретился мне на пути.
На другой день я поехал на
повозке в Тыргу Нямц и закупил все
для престольного праздника Матери
Божией, да еще и деньги остались, и
на них я построил корпус келий для
монахов, который стоит и сегодня.
Господин Вылсан позднее
поступил в монастырь, и я дал ему
келию из тех, что построил на его
деньги тогда, когда мы с ним
познакомились».
Принятие священного
сана
Много раз отцу Клеопе
предлагали принять священный сан,
но он не принимал его до тех пор,
пока не убедился, что на то есть воля
Божия.
«Читая в книгах и слыша, —
вспоминал он впоследствии, — что
святой Григорий Богослов и святой
Иоанн Златоуст долгое время
избегали рукоположения во
священника, я боялся подниматься
на столь высокую ступень, через что
многие недостойные подпали
осуждению. Поэтому я не хотел
принимать рукоположения. Но
осенью 1944 года, когда я на повозке,
запряженной волами, ехал на
виноградные поля монастыря в
Ра́кова-Буху́шь, мне навстречу вышла
из одного села плачущая старушка. В
руках она держала Служебник,
епитрахиль, напрестольный крест и
священнический жезл. Она
протянула мне их со словами:
— Отче, эти вещи остались у
меня от одного старого священника,
который умер. Я отдаю их вашему
преподобию, может, они вам
пригодятся!
Я принес их в монастырь. Это
событие так сильно тронуло меня,
что я понял его как знамение от Бога
на принятие Таинства Священства и
настоятельского послушания».
Иеродиакон Макарий
Тэнасе
Первое всенощное бдение
В 1944 же году, на святого
Димитрия, приехали на телегах
несколько семей из Рэдэшень и
привезли продуктов для монастыря.
Это было вечером с 26-го на 27
октября. Часов в 9 мы все — монахи,
братия и богомольцы — были в
церкви, на литии. Вдруг слышим
какой-то шум, и затем дверь
вылетает из петель. И мы видим, в
церковь входит офицер в фуражке с
пистолетом в руках. Он подал нам
знак соблюдать тишину и стал
говорить. Это был Милица Балта,
известный бандит. Его преследовали
жандармы, и потому он пришел
заказать богослужение для
избавления его от смерти. Он
подошел к иконе Матери Божией,
опустился на одно колено, швырнул
пистолет на пол, приложился к
иконе, затем вынул несколько монет
из кармана и бросил их в ящик для
пожертвований, говоря, что
заплатил, чтобы услышать что-
нибудь красивое. После этого он
ушел в настоятельские покои с
отцами Клеопой и Иоилем, для его
чествования.
Когда они ушли, мы
продолжили бдение, но если кто-
нибудь пытался выйти, то не мог,
потому что двум бандитам,
пришедшим с Балтой, было дано
поручение следить, чтобы никто не
выходил из церкви. После окончания
богослужения мы хотели разойтись
по келиям, но не тут-то было. Балта
пришел, снова поклонился перед
иконой таким же образом, на одно
колено, оставил деньги и сказал,
чтобы мы молились за него. Затем
бандиты обшарили все келии, а в
комнате, где остановились миряне,
нашли плетеную бутыль со
сливовкой и выпили ее. Опьянев, их
главарь захотел всех нас расстрелять,
но некоторые из шайки
воспротивились, и таким образом мы
остались в живых. К утру они ушли в
направлении к Сихле[40], ругаясь друг
с другом.
Терпение, Тэнасе!
«Однажды пришел ко мне
келарь монастыря, — вспоминал
старец Клеопа. — Я называл его
Тэнасе, поскольку он поступил в
монастырь молодым и такова была
его фамилия. Вижу, он очень
взволнован, и спрашиваю его:
— Что такое, Тэнасе? Что
случилось?
Он бросает ключи на стол и
говорит мне:
— Вот ключи! Я больше не буду
келарем. Брат X. (он назвал его по
имени) пришел ко мне, отпихнул
меня, забрал ключи и взял что хотел
из кладовой. Я больше не буду
келарем!
А на столе моем была разложена
газета вместо скатерти. И я вижу на
ней фотографию комика
Константина Тэнасе и заголовок
крупными буквами: “Терпение,
Тэнасе!” Тогда я говорю моему
Тэнасе:
— Ну хорошо, Тэнасе, но только
подойти сюда и прочти, что тут
написано. Видишь? Ну-ка прочти
вслух, чтобы и я услышал.
Когда он прочел: “Терпение,
Тэнасе!”, то рассмеялся и забрал
ключи обратно».
Иеродиакон Макарий
Тэнасе
Церковь в огне
Зимой 1944–1945 года
загорелась церковь. Она вспыхнула
изнутри, загорелось окно, ближнее к
печи, где проходил дымоход (так
строили в прежние времена: когда
стены подводили до уровня окон,
клали дубовые балки, скрепляли их
гвоздями, затем стены возводили до
уровня стрехи и снова клали ряд
балок).
Мы выставили горящую раму,
потушили пламя, заделали оконный
проем и замазали его раствором.
Через пару дней видим — снова
идет дым, на этот раз через щелочку
в стене, что возле самого иконостаса.
Мы раздолбили в этом месте стену, и
оказалось, что балка, проходившая
там, вся обуглилась. Мы быстро
заделали эту дыру и с волнением
стали ждать, где же в следующий раз
вспыхнет огонь.
В то время отец Клеопа служил
сорок дней подряд, как
новорукоположенный священник. Он
не прервал служения, и в ту зиму
больше не загоралась печь. Мы,
братия, по очереди дежурили на
чердаке с ведрами воды, чтобы в
случае, если огонь загорится на
кровле, быстро потушить его. Но
этого не пришлось делать, огонь
потух сам по себе.
Не успело миновать одно
несчастье, как другое уже поджидало
нас. Когда румынские войска
отступали, они побросали почти все
оружие в горах, по которым шли, так
что почти у всего населения
оказались в руках винтовки или
автоматические пистолеты. Тогда
образовалось много банд воров, и
первой была банда Балты, она
промышляла и раньше, а теперь была
вооружена до зубов и нападала днем
и ночью. Были и другие банды,
сколоченные цыганами и
разорившимися людьми, все они
задавали нам много проблем.
В марте того же года какие-то
шесть вооруженных человек напали
на зимнюю овчарню, связали
пастухов и увели до ста пятидесяти
овец. Мы долго искали их в лесах, но
не нашли воров до сегодняшнего дня.
Отец Клеопа говорил;
— Бог дал, Бог взял, буди имя
Его благословенно!
В мае месяце начались
[41]
аресты . Первым был взят отец
Иларион Анто́хи, который за недели
две до этого, будучи в Тыргу Нямц,
влез на телегу и начал говорить
народу (день был базарный) о
коммунистах и большевиках,
расплодившихся, как грибы после
дождя. Отец Иларион убежал в лес и
спрятался в землянке, думая
спастись, но там его нашли и
арестовали. Вторым был арестован
отец Досифей Мора́риу, под тем
предлогом, что он распространял
среди народа книги религиозного
содержания, в которых, однако, были
фразы, порочащие коммунистов из
СССР и Румынии.
Отец Клеопа после этих двух
арестов подумал, что он станет
третьим, так что однажды ночью он
исчез в лесу, спрятавшись там в
одной землянке, сколоченной загодя,
где он и оставался все лето. В конце
августа он появился, придя к
колокольне вместе с отцом Иоилем.
Под мышкой он держал кипу газет.
Когда отцы спросили его, где он был,
он отвечал, что был в Бухаресте.
Это было первое
отшельничество отца Клеопы.
Иеродиакон Макарий
Тэнасе
Бдение Покрову Матери
Божией в Сихастрии
Зимой 1945–1946 года
разбойники много раз совершали
налеты на нас и отбирали все, что
получше. В начале Великого поста
1946 года отец Клеопа собрал нас
всех в церкви и сказал:
— Отцы и братия, до сих пор мы
хорошо потрудились в
материальном, но вы видите, что оно
не достается нам. Потому я говорю:
хватит! Отныне будем собираться в
церкви, серьезно займемся
монашеским деланием и будем
уповать на попечение Матери
Божией о нас. Отныне и впредь
никто да не пропускает утреню. Кто
не придет на утреню, не будет
вкушать ничего в тот день. Будем
поститься в среду и пятницу до
захода солнца, без елея, и все
братство будет читать в храме
Псалтирь.
Все сказанное отцом Клеопой
стало правилом в Сихастрии.
В том году на наш престольный
праздник, Рождество Богородицы, у
нас был Преосвященный епископ
Валерий Моглан, викарий Ясский.
Он совершил богослужение, а на
другой день беседовал с отцом
Клеопой на веранде. Отец Клеопа
говорил ему:
— Преосвященнейший Владыко,
мы не знаем, что делать: пожар нас
пожигает, разбойники грабят и
нищета разоряет.
Преосвященный ответил ему:
— Послушай, пустынник, что
тебе скажет старик: установите
бдение Покрову Матери Божией раз
в неделю, в какой день вам больше
подходит, и увидите, что все у вас
образуется!
Преосвященный Валерий
Моглан был человек дюжий, бороду
носил белую до самого пояса, и
народ его очень любил. Мы его
называли «патриарх Авраам».
Раньше он был миссионером в
Америке, а теперь — викарием в
Яссах. Митрополитом тогда был
Ириней Михалчесу.
Бдение Покрову с тех пор стали
служить с вечера вторника на среду,
а в среду утром читался акафист
Покрову, как это и доныне
соблюдается. И стало так, как сказал
Преосвященный: пожар больше не
жег нас и разбойники больше не
появлялись.
Митрополит Антоний
Плэмэдялэ
Отец Серапион и
милостыня[42]
В монастырь Сихастрия пришел
уже в старости, чтобы стать
монахом, один банковский
служащий из Бухареста. Он наречен
был Серапионом и оказался очень
ревностным. Вот ему уже перевалило
за 90 лет, и жил он чинно и скромно.
Принес он с собой сундучок с
личными вещами, изящными,
дорогими, — рубашками, бельем,
свитерами. Когда поступал в
монастырь, он преподнес их
настоятелю Клеопе. Тот отказался:
— Мне нечего делать с ними, и
братиям тоже я не стал бы их давать.
Это барские вещи, к которым они не
привыкли. И, по слову Патерика, они
слишком тонки. Храни их!
Спустя примерно год отец
Серапион вошел во время
богослужения в церковь очень
взволнованный и побежал прямо в
алтарь к отцу Клеопе:
— Опустошили мой сундучок!
— Кто?
— Наверно, цыгане. Их много во
дворе.
— Не обвиняй их, отче, если не
знаешь точно. Успокойся. Останься
на службе, а потом посмотрим. Мы
разоблачим вора.
Для отца Серапиона это было
равноценно пророчеству. Он
успокоился, а после службы пошел с
отцом Клеопой и парой монахов,
настаивая, чтобы ему разрешили
провести расследование. Отец
Клеопа спокойно заметил ему:
— Не приходил ли твое
преподобие год тому назад, чтобы
отдать их мне?
— Приходил. Но теперь я не
отдавал их. У меня их украли.
— Это одно и то же. Если бы я
взял их, разве они не были бы
моими?
— Были бы.
— И я мог бы делать с ними, что
захочу?
— Могли бы.
— А тогда что ты волнуешься?
Ты потерял то, чего у тебя не было.
То есть ничего. Ты так же богат и так
же беден, как и прежде, как ты этого
хотел и как положено монаху. Да и
рубашечки те и кальсончики были
слишком короткие, как в городе, и
слишком тонкие, будто из шелка.
Они не были очень уж монашеские.
— Не были. Но я хотел их
отдать.
— А тогда что ты теперь
волнуешься? Иди в келию. Сундучок
тебе оставили. Сложи в него какие-
нибудь книги или дрова на зиму.
И отец Серапион ушел, получив
хороший урок о бедности и обетах.
После его ухода отец Клеопа сказал
братиям:
— Они были мои. Он держал их
в сундуке целый год без пользы. Я
отдал их сегодня цыганам, потому
что они были раздетые, бедняги. Я
сказал им, чтобы они поминали
некоего Серапиона, потому что он
жертвователь.
Впоследствии об этом узнал и
Серапион, и весь монастырь. Не
рассердился никто.
Иеродиакон Макарий
Тэнасе
Два года засухи
После войны, в 1946–1947 годах,
в Молдове была страшная засуха.
Зимой больше не шел снег, было
тепло, как в октябре, а летом совсем
не было дождя. Голод нещадно
мучил людей, особенно бедных.
Тогда проявились доброта и вера
отца Клеопы. Люди приходили
просить, особенно цыгане из
Пипирига. Я был келарем. Батюшка
давал каждому по талону, на котором
было написано: 1 кг кукурузной
муки, 1 кг фасоли, 3 кг картофеля, —
и посылал их ко мне, а я выполнял
все в точности так, как было
написано на талоне.
Иногда заканчивалась
кукурузная мука, и я шел к отцу
Клеопе и говорил ему, что больше
нет кукурузной муки, а он упрекал
меня:
— Ну, неверующий, вот что я
тебе скажу: знай, что Матерь Божия
не оставит нас.
Так оно и было, потому что
всегда приходили люди и приносили
мешок-другой муки.
За всю мою жизнь я больше не
встречал человека, столь
отрешенного от всего земного, как
отец Клеопа. Он отдавал все, не
жалел ничего, и неважно, насколько
добротна или красива была вещь. Но
если кому-нибудь случалось
нарушить в чем-нибудь духовные
распорядки, то приходилось бежать
прочь с глаз его, потому что он ругал
так, что слышно было в горах
Тэчуны.
Так прошли эти два года засухи,
и ни разу нам не пришлось лечь
спать голодными.
Иеродиакон Макарий
Тэнасе
Чудо Божией Матери
В те два года засухи люди шли
крестными ходами с иконами,
служили всенощные бдения в
монастырях. И в Сихастрии тоже.
Однажды в 1947 году вошли к
отцу Клеопе четыре человека в
национальных костюмах, они были
из Мето́ка Бэла́н, и стали просить
его отдать им икону Пресвятой
Богородицы, что в нашем храме,
чтобы они пошли с ней в свое село,
иначе «все мы умрем с голоду».
Сначала Батюшка не хотел, но, видя,
что они настаивают, отдал им святую
икону. И отпустил с ними также двух
священников: отца Нафанаила
Илиеску и отца Софрония Унгуря́ну
из Секу, который жил тогда у нас.
После того как все поклонились
иконе, они взяли ее и понесли через
поле, выжженное солнцем. Там
остановились, священники начали
читать молитвы о даровании дождя,
а люди пали ниц на землю,
обливаясь слезами. Не успели еще
окончить молитв, как небо
потемнело от туч и со всех сторон
загрохотали раскаты грома. Дождь
шел до утра.
Слух о том, что икона из
Сихастрии даровала дождь, быстро
разошелся, пришли люди из
Крэкэо́нь, взяли святую икону к себе,
и прошел дождь и у них. И так из
села в село прошла святая икона до
самого Ро́мана.
После этого дождь стал идти
везде, так что следующий 1948 год
был изобилен всякими плодами.
Архимандрит Арсений
Папачо́к[43]
Он был великий духовный
человек и подвижник
Я действительно был рад и
много пользы получил, когда
познакомился с отцом Клеопой
однажды лютой зимой, в феврале, и
когда он принял меня в Сихастрию,
хотя меня преследовали. Я уже был
одет в подрясник, я не был
новоначальным, я уже провел года
два в монастыре. И на одном
совещании с несколькими самыми
приближенными отцами — с
Паисием, Ианнуарием, Кассианом и
Макарием, почтенными
насельниками монастыря Сихастрия,
— отец Клеопа нашел подобающим
отправить меня в лес, в пустыню.
Места эти были довольно чужие
для меня, располагались в большом
отдалении от мира и были мне
незнакомы: лес, горы и пропасти.
Потом пошел снег и мела метель 13
дней непрерывно, так что замело все
тропинки. И меня навестили спустя
некоторое время, жив ли я еще,
потому что никто не мог представить
себе, что я еще жив. Конечно, они
нашли меня живым. Я был веселый,
живой и получил огромную пользу.
Но когда я уходил, все
преподали мне благословение. Я их
очень почитал.
Не скажу, что я очень
обрадовался, увидев, что отец Клеопа
был в одних лаптях. Отец Паисий
протянул мне 18 кусочков сахара. И я
спросил себя: почему меня
отправили в пустыню? Прежде всего
потому, что они знали глубокое
воздействие и высоту пустыни.
Здесь, в пустыне, нужно уметь
беседовать с деревьями. Извлекать
пользу из их глубокого молчания и
того величавого их колыхания, какое
бывает, когда бьют ветры, — чтобы
понять, как важна стойкость в деле
служения Богу. У них были глубокие
корни, и нужно было слышать их
величественную речь в их глубоком
молчании.
Потом меня забрали из пустыни,
и я пришел в монастырь. Я выше
всего почитал заботу о спасении,
потому что отец Клеопа не ставил
вопроса об удобствах, но о жертве,
без которой нет спасения. Потому
что только жертва и Крест дали
Иисусу власть судить после
распятия.
Я невыразимо сильно
прилепился душой к нему и очень
рад, что могу сказать, что меня
воспитали такие люди во главе с
отцом Клеопой.
В определенный момент, в
Великий Четверток, когда я был в
монастыре, произошло то, чего я
никогда не видел, — омовение ног
ученикам. Отец Клеопа, который был
настоятелем, поставил и меня в
числе тех, кому он должен был
омыть ноги. Я получил тогда
огромную пользу. Он велел тогда,
чтобы меня более не называли
братом Ангелом, как меня звали, но
чтобы обращались ко мне «отец
Ангел», ибо и я учил там людей.
Что действительно обрадовало и
принесло мне пользу, так это то, что
отец Клеопа улавливал тонкости
жизни монаха. Он не пренебрегал
этими тонкостями и в
индивидуальном порядке поощрял
задатки, вложенные в нас Богом.
Великий Клеопа не был лишен
особых благодатей. Он и когда
проповедовал, и когда молчал,
личность его ощущалась в каждом
движении в ограде монастыря.
В определенный момент мы с
ним оказались в одной ситуации, в
лесу. Случилось нам оказаться в
совсем молоденькой поросли, и
застал нас там нещадный проливной
дождь. Нас разделяло расстояние в
30–40 метров, и мы могли видеть
друг друга через жиденькие
кустарники, и он подал мне знак
рукой, приказывая идти к нему, где,
он считал, кустарник был погуще,
чтобы нам укрыться, потому что не
найти было места, где бы на тебя не
лило. Мы промокли насквозь.
Я колебался, не хотел идти,
потому что тоже нашел место,
говорил я ему, но все же пошел,
потому что он звал меня с
настойчивостью. И вот когда я
пошел, метров за 20–30 ударила
молния в то место, где только что
прятался я. И я сказал себе: «Ты
посмотри, что значит послушание».
Он был вдохновлен Богом и
настойчиво звал меня по той
причине, что нашел лучшее место, а
на деле благодать Божия действовала
так, чтобы в меня не ударила молния.
И она ударила в то место, где до
этого был я.
Не стану уж говорить вам, что
мы оба побежали было к одному
необыкновенно большому дубу, с
очень широкой кроной, который
высился метрах в 20–30 от
кустарника, на открытом месте,
чтобы спрятаться под ним от дождя.
Но не успели мы до него добежать,
как молния ударила и в этот дуб.
Тогда мы оба поняли, что Бог
уберег нас, и предоставили дождю
мочить нас, сколько ему было
угодно, только бы нам оставаться в
воле Божией. И после этого
омовения, ниспосланного свыше и
принятого нами со всей любовью,
мы обняли друг друга и поняли, что
Бог зримо хранит нас и помогает
нам, но и без жертвы тоже нельзя.
Когда мы в другой раз были с
отцом Клеопой, мы спали — я у
корней одной большой ели, а
Батюшка у другой такой же большой,
метрах в двух-трех друг от друга. И
тут змея выползла из того места, где
спал я, и направилась к отцу Клеопе.
И я ему сказал:
— Батюшка, змея ползет!
Говорит:
— Оставь ее, пусть тоже
погреется.
Мы искренне вели себя так. Мы
не делали этого демонстративно,
такое не пристало нам, мы хотели
только одного — подчеркнуть
истинный путь спасения, который в
действительности находится для
каждого из нас не где-нибудь, а
только на кресте, понимая, что крест
— это самое славное дело на земле,
дело, которое дало Спасителю власть
судить.
А через короткое время в ель,
под которой я спал, ударила молния,
так что от нее осталась одна только
коряга. Это дало мне пищу для
размышлений, но я не хотел
вдаваться в подозрения,
предрассудки и абстракции. Я
смотрел на вещи со всей
серьезностью в переживаемый
момент, понимая, что когда
переживаешь момент, самое главное
— сохранять самообладание, чтобы
не сойти на опасный путь.
Таким образом, рядом с отцом
Клеопой по монастырям, по лесам я
невыразимо высоко ценил его
совестливость как служителя Божия,
и разумеется, его духовное
присутствие продолжается.
Он очень склонялся к подвигу. А
я — больше к обычному состоянию,
к трезвению. По этому вопросу у нас
было много споров, и я объяснял ему,
почему так будет лучше, приводя в
пример его братьев[44].
Отец Герасим наш спал в гробу,
подстелив овсяной соломы, с
крестом, как на кладбище, в головах
и возил землю в тачке, говоря, что он
томит коня (то есть плоть). То есть
был очень ревностен к подвигу.
Брат Василий, поступивший в
монастырь одновременно с отцом
Клеопой, был самым старшим из
братьев. Он нес послушание у овец,
поя дойны[45]. Он называл Матерь
Божию «Владычица». Он знал
Псалтирь наизусть, но не смотрелся
таким подвижником, как отец
Герасим. И даже когда ему
предложили пойти в лес, в пустыню,
он выдал такую фигуру речи:
— Я бы пошел в пустыню, если
б вы мне разрешили взять кадушку
брынзы с собой.
Итак, явно, что этот человек был
трезвенным, и, таким образом, он
стал для меня аргументом в защиту
моей точки зрения, я ставил его в
пример даже его братьям, которые
были какие-то святые. Брата Василия
забрала Матерь Божия спустя три
дня после того, как бесы избили его
во дворе монастыря с такими
криками, что там собрался весь
монастырь.
И я так сказал отцу Клеопе:
— Не был ли брат Василий
небеснее, чем подвижник Герасим?
Он сказал мне:
— Да! Так сказал и отец
Паисий.
И после этого отец Клеопа стал
говорить мне о трезвении, так что я
получил большую пользу. Важность
трезвения. Да!
У него было одно большое
желание, когда мы жили в пустыне.
Очень часто он повторял мне свою
просьбу, чтобы, если он умрет, я
отнес его в Сихастрию. Мне не очень
представлялось, что мы умрем, но в
любом случае я заверил его, что
волоком, кое-как я отнесу его. И
теперь, когда Бог судил взять его к
Себе, — потому что полагаю, что
разверзлась земля, чтобы принять его
тело, но разверзлось и небо, чтобы
принять его душу, — я говорю себе,
я, напряженно переживавший те
моменты вместе с ним: «Ей, отец
Клеопа, умер ты на своем месте,
таком дорогом, которое ты считал
настоящим небом на земле».
Сихастрия остается не
сравнимой с другими
монастырскими обителями нашей
страны. На такую великую высоту
эту святую обитель не могу сказать,
что вознес кто-нибудь иной, кроме
отца Клеопы.
У нее было то преимущество,
что настоятелем ее был отец
Иоанникий Морой, семью которого в
Зернештах я знал. Затем, в
определенный момент нашей жизни
в Сихастрии митрополит Севастиан
определил, чтобы 30 монахов из
Сихастрии пошли и заселили
монастырь Слатина в уезде Ба́я
(ныне Сучава), великую ктитори́ю
Александра Лэпушняну[46], где и сам
он погребен. А меня взяли из
монастыря Сихастрия в Библейский
институт в Бухарест, где я рисовал и
занимался скульптурой. Отец Клеопа
настаивал, чтобы я тоже пошел в
Слатину, но я рассчитывал на
Библейский институт. Случилось,
однако, что миниатюрные фигурки и
рисунки, которые я делал там,
ослабили мне зрение, и на
обследовании мне запрещено было
работать с миниатюрами. Я получил
двухмесячный отпуск, пошел в
Слатину, и более не вернулся оттуда
по благословению Патриарха, и стал
жить в монастыре Слатина.
Потом меня назначили
духовником семинарии в Нямце,
единственной семинарии в стране, и
она была монашеской. Затем меня
рукоположили во священника, тот же
митрополит Севастиан, и я был
назначен игуменом монастыря
Слатина, то есть заместителем отца
Клеопы, который был настоятелем.
Не говорю уж о том, что
образовалась община из 120 монахов,
с монашеским училищем, так что
монастырь Слатина при отце Клеопе
славился на уровне академии.
Произошло очень много всего. У
монастыря были большие
возможности, и митрополит, видя
тамошнюю нашу жизнь под
управлением отца Клеопы, решил
отдать семь монастырей под наш
контроль. И дали нам все эти
монастыри: Сихастрия, Слатина,
Ры́шка, Камырза́нь, Рарэ́у и другие
со Слатиной в центре, под названием
«Община святого Феодора Студита».
Теперь вы представляете себе,
что монашество в Молдове приняло
необычную форму — один центр над
семью монастырями. Разумеется, мы
провели преобразования в
монастырях, и речь при этом не шла
об административных или
хозяйственных качествах, которые
требуются от руководителя. Не они
были ведущим мотивом дел при отце
Клеопе, а то, что он был великим
духовным человеком и ведущим
насельником, каким был отец
Клеопа! И естественно, что дела
стали продвигаться, остались старые
и появились новые ученики.
Потом в определенный момент,
когда я был с отцом Клеопой в
пустыне и он стал все более обретать
известность, на Синоде кем-то был
поставлен вопрос, что есть, мол,
такие отцы, которые пробуют
проводить духовную жизнь, сидя в
бурьянах. Патриарх Юстиниан вошел
в амбицию, когда увидел, что в этом
есть большая доля правды, и послал к
нам двух отцов, чтобы они привели
нас в Бухарест.
Я был отдельно от отца Клеопы
тогда. Мы встречались время от
времени в лесу. Ко мне Патриарх
послал отца Петрония, который
сейчас настоятелем в Продроме[47] и
который был моим восприемником
от Евангелия. К отцу Клеопе он
послал отца Даниила (Са́нду Тудо́р),
крупного писателя, составившего
Акафист неопалимой купине Матери
Божией, известного ученого,
которого мы поставили руководить
скитом Рарэу. И мы пошли в
Бухарест.
Патриарх предоставил в наше
распоряжение дворец, но предложил
нам следующее: послать нас по
стране, таким образом, чтобы мы по
меньшей мере дважды в год бывали в
каждом монастыре. Я преклонил
голову и смиренно сказал ему:
— Высокопреосвященный
Патриарх (ибо так говорили тогда), я
не думаю, что нам нужно идти в
монастыри. Монастыри имеют своих
духовников, со своими именами, со
своим жительством, со своими
мотивированными претензиями, и
тут приходим мы. Кто мы такие? По
какому праву считаем себя лучше их,
потому что ведь это будет мотивом,
по которому мы пойдем?
Предоставьте нам оставаться в своем
монастыре (которым была Слатина),
мы воспитаем учеников, и к нам
могут приходить кто хочет, если они
верят, что могут получить пользу.
— У тебя хорошая идея! —
ответил он и отпустил нас в
монастырь Слатина.
Конечно, здесь, в монастыре
Слатина, мы нашли себе работу.
Затем не говорю уж, что были
большие аресты, такие невиданные,
что приехали за нами 89 офицеров,
три грузовика и две маленькие
машины.
Я был арестован. Когда меня
арестовали, отец Клеопа исчез.
Спустя годы и годы я был
освобожден, и Батюшке сказали там,
где он был, в лесах далеко в
Буковине, что я освобожден, а он
сказал:
— Не поверю, пока не увижу
его!
И тогда вместе с двумя отцами,
двумя иеромонахами, я пошел к тому
месту, где он скрывался в лесу, и мы
с трудом добрались туда. Я был
очень слаб. Я заболел желудком.
Мы встретились с ним, обнялись
от души, так крепко, и выпили по
стакану вина. Он говорил, что
сделает меня здоровым, повторяя по
великим своим познаниям и
мудрости слова святого Иоанна
Златоуста, его Толкование на
Послание святого апостола Павла к
Тимофею, ту часть, что касается
значения стакана вина.
И так мы вывели его из лесу и
пришли в монастырь вместе с ним.
С отцом Клеопой можно было
находиться очень долго. У него было
желание, которого я не мог принять:
исчезнуть в лесах на всю жизнь.
Потому что он считал, и было так,
что если у пустынника есть
духовник, ему не нужно больше
ничего. И мы были духовниками друг
другу, следовательно, действительно
имели то, что нам нужно. Проблема
пищи не стояла, потому что она нас
не интересовала.
Он остался в своем мире, все
более и более известным и все более
и более вдохновляемым на дела
великой духовной красоты, ибо не
было ничего, о чем бы ты спросил
его, а он не ответил бы, или чего-
нибудь неясного для ума и сердца
отца Клеопы.
Говорю вам, что мне была дана
великая радость и душевный мир —
потому что это очень важно в
истории жизни и подвижничестве
монаха — радость, что эти отцы
воспитали меня. И я скажу, что они
— Божии люди, и значит, Бог дает
мне как послушание и священство.
Я почитал его всю жизнь как
великого посланника Божия на нашу
землю Румынскую, в монашестве
нашем христианском. Эти случаи
сильно подвигли меня к
жертвенности, к отваге и героизму,
без которых нельзя быть названным
героем Христовым.
Мы виделись время от времени,
и в последний визит, который я
совершил в Сихастрию отсюда, из
Текиргёла, в 1996 году, ибо я
нахожусь на другом конце страны,
отец Клеопа настоятельно попросил
меня, чтобы я приехал и когда он
умрет, для последнего
благословения.
— А если я вас приглашу на
свою смерть?
Он не принял этого дела.
Я действительно больше не смог
к нему поехать, потому что я один
здесь. А теперь, на его смерть, вы
представляете, насколько я обязан
был не отсутствовать, особенно
притом, что были тысячи и тысячи
людей.
Я уверен, что если вы не
понимаете меня, то отец Клеопа
меня поймет, что должен
соблюдаться порядок, который
действительно, несомненно
благословен Богом, — ходить на
похороны друг друга, — но если твои
дела священнические,
духовнические, монастырские
пострадают из-за того, что ты пошел
исполнить только форму традиции, в
то время как в сердце твоем
присутствует душа того, кто ушел, то,
конечно, нехорошо делать ничего,
кроме одного того, что служит
истине.
Я поминаю отца Клеопу всю
жизнь. Поминаю не потому, что
таков обычай или традиция —
«великий Клеопа!», — а поминаю
как великого служителя Божия,
работавшего Ему на протяжении
более семидесяти лет, который
говорил со всей силой то, что нужно
было услышать людям о святом
нашем спасении, то есть о вечной
жизни, о той радостной встрече
возле Благого нашего Бога.
И я не скорбел. Он смотрел на
смерть как на необходимость,
смотрел на смерть как воин, учащий
людей умению умирать. Так, как я
сказал одному генералу, который
предложил мне остаться в армии,
когда я служил, и спросил меня, что
бы я сделал с подчиненным мне
офицерством, если бы стал
генералом и мне поручили
командование. Я ответил ему:
— Я научил бы их умению
умирать.
Отец Клеопа был герой, он
говорил людям так, как будто
говорил для себя. Потому что когда
говоришь так, то это дело,
проверенное твоей собственной
совестью, которую он — трудно
говорить все о нем… — он имел эту
совесть.
ЖИЗНЬ В
ПУСТЫНЕ
Старец Клеопа
Воспоминания о жизни в
горах[48]
— В день святой Параскевы, 14
октября, я взял палку в руки, листва
на деревьях в лесу наполовину была
опавшая, наполовину еще украшала
деревья, и, окончив свое правило
там, в колибе, подумал: пойду-ка и я
в горы. И пошел. Когда закончил все
правило, глотнул немного чаю с
кусочком хлеба и что там у меня еще
было и отправился в лес, чтобы
получше узнать эти места.
И дохожу до одного места, а там
было болото, знаешь, как оно бывает
в лесу, покрытое травой. Росли там
лопухи, трава, но знаете сколько ее?
Осенью трава жухнет, а та, что на
болоте, стоит зеленая. Сижу на
пенечке усталый, я ведь ушел от
колибы, может, на километр, а то и
на два, и всё в гору. И там, посреди
этого болота, вижу вдруг пучок
голубеньких цветов.
Я, сидя на этом пне, вспомнил,
какая бывает служба святой
Параскеве в Яссах: вот сейчас
служит митрополит, там настоятели,
как это было, когда бывал и я у
святой Параскевы. Я смотрел дальше,
там видны были только лесные
петушки, из тех, что с красными
гребешками, черные, они стучат так:
«Чак, чак, чак» — и продалбливают
ствол и выклевывают из него
червячков. Страшные такие… Они
похожи на черных дятлов, но сильнее
их. Только их я встречал там. Было
много поваленных деревьев, но
никто их не убирал, не видно было
следов ни топора, ни пилы.
— Петушки большие?
— Лесные петушки — это не те
петушки, что водятся в березах или в
терновнике, они больше тех зеленых
дятлов, что залетают сюда, и у них
красный гребешок, как у петуха. И
они только так кричат и стучат по
пню, чтобы выклевать червячков. И
смотрел я на них, как они кричали
там, слушал их и смотрел, один. И
пошел я к середине болота и взял те
голубенькие цветочки в руку. А они,
ведь была уже осень, на них легла
как бы роса какая-то утром, и не
исчезала эта роса. Она стояла на них
словно слезинки, а лепестки у них
внутри были точно фиалка, и это
желтое пятнышко посередке, они
словно плакали… Я смотрел на них:
такие красивые и такие нежные, что
было изумительно смотреть на них.
И подумал я: «Господи, как же
украсил вас Бог!» И ты глянь, вот уже
несколько раз ложился иней там, в
лесу, а поскольку была еще листва на
деревьях, то он их не коснулся. И
посреди этих зарослей травы, этого
мятлика широколистного, они
прятались там. Увидел я это и
посмотрел на них, и у меня потекли
слезы: «Ты глянь, какая красота у
одних только этих цветов! И как же
их украсил Господь! А как не побил
их иней, как же заботится о них
Бог!»
Когда я сидел там, помысл
сказал мне пойти к горе, что с
полянами, — к холму Овчаренки.
Пойду к нему, ведь там был высокий
крест, метров пять, и на кресте том
было написано: «Пастух Георгий
Лупеску». Он был водружен одним
пастухом. Там были большие
пастбища, большие овчарни. И у
меня было обыкновение ходить к
этому кресту по пятницам читать
акафист Святому Кресту. Ибо от
меня, от колибы, в которой я жил,
дотуда путь был часа на два или
больше, пока я выйду к этому кресту.
Постоял я там. Был такой красивый
вид оттуда! Видны были следы двух
мировых войн. С 1916 года стояли
траншеи, вырытые для установки
орудий так, что видна была вся
долина Бистрицы, а с этой[49] войны
остались новые траншеи. Там шло
сражение вокруг креста. И я сказал:
«Ты глянь, сколько бед было на свете
из-за грехов этих войн!»
Я побыл там. С одной стороны
расстилался лес, прямо внизу, а с
другой видно было до верхушек елей,
до самых Калиман. Я постоял там, а
когда спустился вниз, в долину, то,
придя на поляну, натолкнулся на
олений рог, он был один. «Ну, —
говорю, — какой же он красивый!»
Олени иногда, когда состарятся, не
сбрасывают оба рога, а только один.
И я взял его, взвалил на спину и
понес. Я думал: «А зачем мне нести
его в колибу, — у меня была колиба
тогда, — зачем он мне нужен? Но,
может, придет какой-нибудь
верующий здешний, какой-нибудь
пастух, и я отдам его ему». Потом
подумал: «Ну и тяжелый же он!»
Нужно было еще далеко нести его на
спине. Дойду до опушки леса и
сниму его. «Лежи тут! Кто-нибудь
найдет тебя». И спустился в долину.
Когда я снова пришел в колибу,
лампадка горела у Святыни[50]. Я
разгреб горячую золу в кострище,
нашел еще огонь в ней, и у меня
были дрова, принесенные загодя. Я
хорошо запасся, потому что
близилась зима, у меня было дров с
телегу-другую. Это были сухие вязы,
когда их поддернешь вот так, они
выходят целиком, вместе с корнями.
Я их все таскал, а то начнется вьюга,
и натаскал себе довольно дров.
Я был усталый, ведь я не
отдыхал в тот день — то поднимался
в гору, то спускался с горы. Уже
поздно было, когда я сварил себе две
картофелины, прочитал молитвы на
сон, перекрестил корень ели, под
ним было много хвои, и лег на нее
лицом к огню.
Я лег как всегда спокойный,
думал о моем одиночестве. Ночью я
просыпался, чтобы следить за огнем.
У меня были крепкие буковые
кряжи, и я подбрасывал их в огонь,
они давали больше огня и дольше
горели, а те гнилые дрова вмиг
сгорают. Когда я хотел уже
подбросить дров в огонь, вдруг
слышу какой-то гул: уу-ууу, уу-уу, уу-
уу… «Что это? — думаю. — Что?
Началась война? Самолеты? Что это
может быть здесь, в этой пустыне?»
Это был сильный гул, и чем дальше,
тем он становился громче.
Поднимаюсь в волнении, беру четки
в руки, смотрю на огонь,
подбрасываю в него дров. «Что это,
Господи? Видно, началась война!»
Мне казалось, что это самолеты
пролетают сверху. Но гул доносился
из той кручи, что была справа от
меня, откуда я носил себе воду.
И тут вижу — из этой кручи
выползает машина латунная, какой я
с роду не видывал, машина
бесовская! Латунная машина, она
была высотой примерно вот такой
вот… И едет прямо на меня. А колес
у нее были тысячи. Ты видел
молотилку для пшеницы? Они
вращаются вот так вот… Тысячи
колес с ремнями, и я вижу какую-то
громадину над ними. И она
медленно надвигается на меня. От
той кручи было метров сто до моей
колибы. И она медленно едет на
колибу. Это было часов в
одиннадцать с чем-то, ночью.
Я вспомнил, что говорит святой
Никифор, Патриарх
Константинопольский : [51] «Где
Святые Тайны, там живой Христос».
Это Тело Его и Кровь Его! Он
говорил, стоя перед Собором в
Трулльском дворце: «Не станем
более заседать в Трулльском дворце,
продолжим в храме святой Софии,
ибо где есть Тело и Кровь Господня,
там присутствует живой Христос!» И
состоялся Собор в Святой Софии.
«У меня здесь есть Христос!»
Когда я увидел, что
приближается тот… Он подъезжал
медленно и гудел так, что дрожала
земля, когда шла машина эта. Я
смотрю: «Кто это?» — потому что
увидел какую-то громадину сверху.
Это был раввин в большой шляпе, с
лисой на ней, как ты видел у
раввинов жидовских; они носят
такую лису… Глаза у него были
такие вытаращенные, наполовину
черные, наполовину белые. И когда
он приблизился к огню, то спросил
громовым голосом:
— Что ты ищешь здесь?
Святые отцы говорят — ты
встречал это у святого Григория
Синаита[52], — что не надо отвечать
ему, да и вовсе не надо обращать на
него внимания. И я не ответил ему
устами, но сказал в уме: «Я пришел
сюда, чтобы молиться Христу», — он
ведь спросил: «Что ты тут делаешь?»
И, когда он спросил это,
содрогнулось вся та местность. И
когда я увидел, что он уже тут, что
остается только шаг до огня, и он
сейчас наедет на меня и раздавит
этой машиной, то обнял ту елку, на
ней была коробочка со Святыми
Тайнами, крепко сжал ее и стал
шептать:
— Господи Иисусе…
И когда я схватился за елку, он
сказал:
— Я тебе задам хлопот!
Я твердил:
— Господи Иисусе…
Он был справа от меня, по ту
сторону от огня, я заплакал и все
молился. И тут он подался назад —
назад-назад, медленно так, как и
наезжал, вот так подался назад, крутя
колеса. И когда он оказался на краю
кручи, то перекувырнулся через
голову вместе с машиной. И когда
рухнул, раздался страшный грохот. Я
упал на колени от этого грохота и
молился аж до часу следующего дня,
от страха. Я не смог больше спать. А
уши у меня были заложены после
этого еще дня два-три. Он рухнул с
этой кручи, и больше я не видел
ничего.
Это было вечером на святую
Параскеву, с 14-го на 15 октября. Да,
припоминаю. Это было страшно! А
потом, когда я поднялся с земли,
колени мои были как деревянные. Я
плакал, так больно было мне ступать
на ноги. Тогда я прислонился к елке
и так еле-еле поднялся. Я взял свои
четки и пошел вниз к вязовому пню,
где оставлял корм для птиц, туда
слетались всякие птицы. Я стоял там
и все поражался. Ты слышишь, что
он говорил? «Я задам тебе хлопот!»
— И у вас еще были с ним
хлопоты?
— Я его еще видел, он являлся
мне в образе солдата — я видел себя
ночью во сне вместе с офицерами. А
затем нашел в «Добротолюбии» у
святого Диадоха, что у бесов есть
обыкновение являться в образе
солдат[53]; но это было во сне, а так
не было ничего.
— А наяву не было ничего?
— Нет. Тогда был самый
большой призрак. Что сказать?
Приходил еще медведь, поурчал-
поурчал возле огня — тогда было
много снега, но не пошел в мою
сторону. А я взял топор, еще у меня
была пила, и ударил обухом топора
по пиле, он подпрыгнул и поскакал,
думая, что это ружье, но потом сел
на хвост и снова уставился на меня.
Медведей было много, но они не
приближались, думали, что здесь
овцы, видели, что горит огонь, и
думали, что тут отара овец, наверно.

***

— Однажды я сильно
заблудился. Это было в день святых
Воевод[54], в воскресенье. Говорил
мне дед Максим, который соорудил
мне землянку, да упокоит его
Господь, он уже умер: «Отче, не
уходи далеко отсюда, а то места тут
очень дремучие. Один пошел как-то
сюда искать свою корову и, пока
искал корову, сам заблудился и так и
умер. Нашли только его кости».
И тогда я не взял с собой ни
фонаря, ни спичек, ни топора, одни
только часы были у меня с собой.
Взял с собой посох с оленьим рогом,
который дал мне один лесник и
который мне нравился. И пошел все
туда же, на тот холм с крестом.
Очень мне нравилось там! Было
красиво, поляны…
И вышел я на одно место,
Гребень Крапивника оно называется,
там осенью было стойбище овец.
Теперь там росла жеруха, та, которая
растет на овечьих стойбищах,
беленькая, ее было много. Когда
уводят овец со стойбища, она
отрастает и еще долго после этого
стоит. Было зелено, красиво, и много
этой жерухи.
Я по дороге туда — я уже был
там пару раз, но таков человек, — не
оставлял никаких меток, но все же,
выйдя из лесу на поляну, водрузил
для себя ориентир — высохшую
верхушку ели, большая была
верхушка. «К этой верхушке, —
сказал я себе, — я должен вернуться
назад. Если дойду туда, где было
стойбище, то оттуда пойду прямо
вниз с горы, к своей колибе». Я тогда
жил все еще в колибе. И пошел.
Дошел дотуда и пробыл там до
захода солнца. Смотрел на закат, на
горы… Прочел псалом 50, молитву
Господню и стал спускаться вниз.
Когда дошел до того места, где
нужно было войти в лес и оттуда
спуститься к моей колибе, то стал
искать верхушку ели, которую
оставил там. И как я в одном месте
приметил тогда склонившуюся
березу и груду еловых веток, так и
дошел до него и оттуда вышел на
полянку в лесу с тремя
исполинскими кленами, большими
такими. «Да это же в честь Святой
Троицы! Я никогда не видел таких
больших кленов». И стоял один клен
тут, другой тут, а у третьего вершина
была сломана. Но такие красивые,
листва уже осыпалась с них. «О если
бы, — подумал я, — здесь была моя
колиба!» И было так красиво, в честь
Святой Троицы, эти громадные
клены. Не видно было никаких
следов топора, никаких следов
человеческих, никаких лесосек,
ничего. И я иду, иду и иду, с вечера
немного светила луна, на четверть
она была тогда, затем зашла и луна.
У меня не было спичек, не было
ничего. «Ой, — думаю, — что
происходит? Я голоден, устал,
напорюсь еще на медведей». И иду,
иду наверх, уже взмок весь, но все
карабкаюсь в гору. Потом, человек,
когда заблудится, идет быстро, чтобы
сориентироваться, где он.
Спускаюсь в долину и упираюсь
в большую скалу, всю закопченную
тротиловым дымом. Это было место
добычи извести, ужасно далеко внизу
в долине, и вижу следы телег, на них
грузили тротил с фитилями,
взрывали скалу и увозили потом
известь. От моей колибы до этих
залежей извести было километров
10–15. Я бывал тут, но с человеком,
знавшим эти места. Я знал, как
далеко эти залежи, но мог в случае
крайней нужды пойти по этим
следам. Это было обустроенное
место добычи извести,
государственное, там стоял дом и
были люди, и я мог сказать, что я
монах, заблудившийся в лесу.
Но я вспомнил, что тогда, когда
я уходил от этих залежей, шел вдоль
длинного ручья в гору. И ручей этот
приведет меня к окрестностям моей
колибы. А где же ручей? «Но, —
думаю, — откуда эта скала, я ее не
видел, когда был в этих местах». И
повернул обратно от той скалы. «Ну,
а откуда же я пришел, как мне выйти
опять на ту поляну?» И оглядываюсь
налево, оглядываюсь направо и снова
иду. Иду и иду, и наконец выхожу на
ту поляну снова. Была уже поздняя
ночь. Я был весь мокрый, можно
было выжимать рубашку на мне.
Волосы на голове мокрые, весь
выдохшийся. И вышел на ту поляну.
И когда оказался на поляне,
говорю: «Благодарю Тебя, Господи,
ибо теперь, с этой поляны, я
сориентируюсь лучше». Повернул
налево, прошел метров 200–300 или
полкилометра и выхожу к тем трем
кленам. Когда я их увидел, радость
мою, я положил три поклона:
«Упование мое Отец, прибежище
мое Сын, покров мой Дух Святый.
Святая Троица вывела меня сюда».
Потому что эти клены были близко, я
знал, где они.
Я передохнул немного, ибо не
мог идти больше из-за сердца, — я
потому и болен, что сильно
изнурялся за мою жизнь. Девять лет
я провел в таких лишениях. Три раза
за мою жизнь я терялся в горах:
однажды в горах Хумор, во второй
раз здесь и в третий раз заблудился в
Фунду Молдовей.
И сижу там, отдыхаю себе
вдоволь, уверенный, что уже знаю, в
каком направлении моя колиба. Тут
несется возле меня кто-то, то ли
кабаны, то ли олени, не знаю, потому
что была ночь, — задрожала земля, и
промчалось рядом со мной какое-то
стадо. Не было видно ничего, сильно
стемнело, и лес был дремучий, густая
была чащоба. Полянка моя была
небольшая, и они пробежали мимо
меня, вниз с горы. Встаю я, иду
налево и выхожу к той склоненной
березе… Говорю: «Все, теперь я
знаю, где это».
Когда я подошел метров за сто к
колибе, вижу: лампадка моя горит,
как я ее и оставил зажженную. И
когда я оказался у колибы, разгреб
золу и увидел, что у меня еще есть
огонь, да и спички у меня там были,
и мне казалось, что я побывал в
другом мире, когда вернулся назад, в
свое гнездо.
И тогда я научился задним умом
не ходить без спичек, без топора и не
оставляя меток. После этого я уходил
далеко, был во многих местах, но
действовал очень обдуманно. А тогда
у меня не было ни спичек, ничего, и
я был чужак в тех местах, да к тому
же один. Как вспомню об этом… но
все прошло, по милости Божией.
— А если бы вы остались в лесу,
что было бы?
— А что мне оставалось бы
делать? Прислонился бы к какому-
нибудь дереву и ждал до утра. Если
бы были спички, развел бы огонь.
Когда у тебя есть огонь, у тебя все
равно что тысяча друзей в лесу. С
огнем мне ничего не страшно, где бы
я ни был. Разве я не прожил при
овцах столько лет? Когда я тут, в
лесу, жил зимой — огонь! С одного
боку обжигает мороз, с другой жжет
огонь, буки трещат как пистолеты
вокруг. Обут хорошо, и подбрасывай
себе коряги в огонь. Я был приучен к
таким делам, спать в лесу, а не в
палатах. В жизни ведь я не был
барином, я пастух. А тогда то было
плохо, что у меня не было спичек.
Потом я рассовал в карманы брюк
коробка три спичек, завернутых в
платочки; ходил я с ними целые
годы. Я держал их про запас: «Где бы
я ни был, пусть при мне будут
спички, тогда у меня будет всяческое
утешение». Огонь согревает тебя,
освещает. Самый лучший друг в лесу
— огонь.

***

— За все время, пока я жил там,


только однажды меня чуть было не
увидели, и то тогда уберегла меня
Матерь Божия. Вышел я на поляну и
хотел пройти к одному месту, где
росли буки, кора у них висела, как
пенька. Шел я и читал псалмы и
молитвы, чтобы ум был занят
молитвой. И был между мною и теми
буками еловый перелесок, так с
гектар или два примерно, елочки
зеленые, маленькие, не из тех
крупных. Справа стоял буковый лес
вперемешку с елями, там была
большая круча, а по левую
раскинулись поляны. И я спускался
себе с горы беззаботно. Помню,
читал я тогда вечерню, псалом
103[55]. С собой я нес только
торбочку с акафистником, ничего
другого у меня при себе не было. И
тут вдруг заслышались внизу
посвисты и покрикивания. Смотрю,
внизу перелеска — пастух с отарой.
Вижу, выходят из перелеска
несколько овец и поднимаются ко
мне в гору. Он не видел меня, но
овцы уже выходили.
— А если бы вас учуяли собаки?
— Вот и посмотри, каково чудо
Матери Божией, как Матерь Божия
укрыла меня. Увидев их, я
остолбенел. От меня до перелеска
оставалось метров сто, а он был по ту
его сторону. И куда мне деваться? До
леса справа было метров двести. И
тут вижу — большая белая собака
выходит из отары овец. Но вышла
она не в мою сторону, а то ведь, если
бы она меня увидела, собаки
бросились бы на меня с лаем. А
пастух спиной ко мне шел себе туда
же, что и я, с овцами. Тут я не
оборачиваясь стал пятиться к круче,
и когда дошел до обрыва, поди ж ты,
скарабкался вниз. Собака вроде что-
то учуяла немножко, потому что
послышался шорох листьев, дело
было осенью, но я не стал лезть на
рожон, спустился оттуда, снова
выбрался наверх и ушел.
Но хорошо, что не попался ему
на глаза, уберегла меня Матерь
Божия. А если бы пастух увидел меня
там, в монашеской одежде, то
подумал бы: «Что это с ним?» Так
как я был одет так, в монашеское, то
начались бы пересуды: «Я встретил
вот такого-то…» И я подумал: «Ты
только посмотри, какова же милость
Божия!» И вернулся назад и впредь
был внимательней, говоря себе: «Я
человек нездешний, не знаю этих
гор, не знаю местности, нужно быть
осторожнее».
Расступитесь, у меня
документ от Матери
Божией!
Бог наделил отца Клеопу
многими дарами, но самым сильным
у него был дар слова. Своими
проповедями его преподобие спас из
когтей диавола очень многих людей.
И потому ему доводилось переносить
много искушений от безбожных
людей. Когда эти слуги сатаны
начали угрожать ему, чтобы он более
не говорил, он решил на некоторое
время уйти в безмолвие. Он заранее
приготовил себе землянку в лесу,
возле Кукушечьей Лапы, а когда
пришло время удалиться, сказал, что
болен и отправляется в больницу в
Роман, где он знает хорошего врача.
«Но отец Антоний знал, где я,
— вспоминал старец Клеопа, — и
все же даже он не знал, где моя
землянка. Никому я не сказал
ничего, кроме того, что ухожу в лес,
чтобы как-нибудь ненароком не
стала искать меня служба
безопасности. С отцом Антонием я
встречался раз в месяц в
условленном месте в лесу, и он
приносил мне чего-нибудь
съестного, столько, чтобы никто не
смог его заподозрить.
Как-то раз, когда мы с ним
расстались, начался такой дождь, что
я промок весь до нитки. К тому же
было и прохладно, а я был истощен.
Добравшись до землянки, я тут же
упал. У меня так схватило спину, что
я не мог шевельнуться. Но Благий
Бог помог мне разжечь костер в
землянке, ибо дрова были уже
приготовлены, а я только зажег огонь
и сел спиной к нему. Так я спасся.
Если б у меня не был разложен
костер, думаю, я умер бы.
В другой раз отец Антоний
принес мне побольше продуктов, и я,
расставшись с ним, понес их с
большим трудом, а когда добрался до
землянки, уже была ночь. Я был так
обессилен, что не смог выполнить
свое обычное правило. Я сказал себе,
что отдохну немного и затем встану
на правило.
Я еще не спал, это было между
сном и бодрствованием, как вдруг
очнулся и увидел, что я вытащен из
землянки и посажен на колесо,
большое, высотой с ель, как те
колеса из ирригации с ковшами для
зачерпывания воды, и колесо это
крутилось тихо-тихо. Вокруг колеса
толкались арапы с огненными
вилами и копьями в руках и кричали:
— Давайте уморим старца из
Сихастрии!
Когда я был уже почти на самом
верху и оставалось только упасть
оттуда, вдруг прихожу в себя со
свитком в руке и кричу:
— Расступитесь, потому что у
меня есть документ от Матери
Божией!
И тогда исчезли и бесы, и
колесо, все исчезло. Но я больше не
смог заснуть всю ночь. До часу
следующего дня плакал и молился».

***

Много раз мы просили отца


Клеопу рассказать нам еще об
искушениях, бывших с ним в лесу, но
он, чтобы успокоить нас, говорил
только одно:
«Ребята, здесь мы говорим о
бесах, а там ты говоришь с бесами.
Если б ты только увидел беса, как он
“красив”, то будь ты даже привязан к
деревцу потоньше, вырвал бы его с
корнем и мчался бы с ним без
оглядки до самого монастыря. Вот
как он “красив”».
Самая большая радость
Однажды, когда Старец
рассказывал нам о других
удивительных происшествиях, я
дерзнул спросить его:
— Преподобный, а радостей у
вас не случалось? Какая радость
была для вас самой большой?
— Дней через сорок после
моего прихода в пустыню я решил
причаститься, ибо у меня с собой
были засушенные Святые Дары. Это
было в воскресенье. Я встал раньше
обычного, совершил все правило и
начал читать Псалтирь. Между
двенадцатью и часом я закончил
читать всю Псалтирь. Я вынул святой
антиминс, ибо у меня с собой было
все, и расстелил его на пне,
стоявшем у моей лачуги. Неподалеку
рос куст орешника. И в тот самый
миг, когда я вынул святой антиминс
и развернул его, стайка птичек
прилетела на этот орешник. Птички
были поменьше воробьев, но очень
красивые, на лбу у них были белые
значки наподобие креста. Таких
птиц я никогда не видел до этого, да
и после до сих пор так ни разу
больше и не видел. И все время, пока
я читал молитвы перед Святым
Причащением и причащался, и
потом, когда я читал
благодарственные молитвы и
складывал святой антиминс, они
чирикали. Ни о чем подобном я ни
разу слышал и никогда не видел
такого! Но я… я не совершил ничего
хорошего. Во всем был плох,
непослушлив, ленив и неблагодарен
за ниспосланные мне благодеяния.
Хитрая лиса, лесные
крысы, «крысы» и птички
Когда отец Клеопа чувствовал,
что нам необходимо и некоторое
утешение, он рассказывал нам и о
других происшествиях в лесу.
«Как-то вечером я сварил себе
немного крапивы, поел и забыл
котелок на тагане [56]. Зашел в
землянку и тут же слышу какой-то
шум снаружи. Выхожу и вижу —
лисица всунула голову в котелок.
Испугавшись, она подняла голову,
ручка котелка упала ей на шею, и она
рванула вниз, к долине, с котелком
на шее. Мне было жаль не лису, а
котелок, потому что у меня другого
не было. И я побежал за лисой,
крича:
— Оставь мой котелок, оставь
мой котелок…
Но она не могла бежать очень
быстро, котелок ей мешал. Добежала
она до какой-то сваленной ели, и
надо было перепрыгнуть ее, но она
не могла этого сделать из-за котелка,
и тут я чуть было не поймал ее. Но
она оказалась, как всегда, хитра!
Видя, что не может перепрыгнуть
через ель, а я уже близко, она
всунула в котелок голову, высунула
ее и помчалась дальше. А я был рад,
что он остался при мне».
***

«Иногда, когда я стоял на


молитве, в землянку прокрадывались
лесные крысы к мешочку с моими
сухарями. Я читал Псалтирь, а в
руках у меня была хворостина. Когда
крыса подходила, я произносил
молитву: Господи, услыши молитву
мою — и хворостиной отгонял ее, и
вопль мой к Тебе да приидет — и
снова щелкал хворостиной. Вот так я
молился в пустыне, да поглотит вас
рай и да съест вас.
Но приходили и такие “крысы”,
которые бросали в меня горящими
головешками, чтобы я перестал
молиться. Но я ничего им не делал и
продолжал молиться».

***

«Когда я шел по лесу, неся в


руках хворост, грибы или крапиву, то
слетались птички, садились мне на
голову и клевали меня. У меня не
было иных друзей, кроме птиц и
диких зверей. Да, когда слышишь
ночью сову, и землеройку, и
кабанчика, и “лесного жениха”
(филина)…»
Лесная нерукотворная
труба
«Неподалеку от землянки, —
вспоминал старец Клеопа, — стояли
два клена, выросшие из одного пня.
Как только начинал дуть ветер, эти
клены терлись друг о дружку и
издавали звуки, подобные пению. Я
называл их “лесная нерукотворная
труба” и с нетерпением ждал ветра,
чтобы послушать их пение».
НАСТОЯТЕЛЬ
СЛАТИНЫ
В монастыре Слатина
Ровно в начале церковного
новолетия, 1 сентября 1949 года,
отец Клеопа был переведен в
монастырь Слатина, уезда Сучава,
вместе с тридцатью монахами из
Сихастрии.
«Я был вызван, — вспоминал
старец Клеопа, — в Священный
Синод в Бухарест Блаженнейшим
Патриархом Юстинианом
[57]
Марина , который повелел мне
спешно взять тридцать монахов и
перебраться в монастырь Слатина,
где оставалось тогда всего несколько
монахов, а государство планировало
преобразовать его в больницу.
Вернувшись из Бухареста, я сообщил
отцам и братиям о распоряжении
Святой Патриархии. На мои слова
отец Паисий и отец Кирилл сказали:
— Пойдем и мы в Слатину.
Было много желающих пойти с
нами, но я не мог взять всех. Тогда
мы отслужили всенощное бдение и
бросили жребий. После этого я
сказал, что если кому-нибудь выпал
жребий идти в Слатину, а он не
хочет, то пусть поменяется с тем, кто
хочет. И так мы отправились из
Сихастрии, тридцать монахов на
автобусе.
Когда мы подъехали к Тыргу
Нямц, на дорогу высыпало
множество людей и перегородило ее.
Они не хотели пропускать нас
дальше. До них дошли слухи, будто
нас отправляют на соляные
рудники[58]. Мы вышли из автобуса и
стали просить людей успокоиться,
поскольку нас не везут на соляные
рудники, а мы едем в монастырь
Слатина, и если они захотят, то
могут в воскресенье прийти к нам на
службу. Тогда они успокоились и
пропустили нас. В воскресенье мы
увидели многих из них. Они пришли,
чтобы убедиться, что нас не увезли
на соляные рудники.
Отец Паисий, наш духовник,
отправившись с нами в Слатину,
оказал нам добрую службу, ибо
каждый день к нам приходили
десятки верующих. Святость его,
Господь да упокоит его душу,
исповедовал день и ночь, а народ,
видя его великую кротость, с
любовью внимал ему.
Патриарх Юстиниан выделил на
наше попечение шесть мужских
монастырей и два женских — Ры́шка
и Ва́тра Молдовицей. Он издал
письменное распоряжение, чтобы
ввели в них канонический и
уставный распорядок монастыря
Сихастрия. Тогда мы запретили там
вкушение мясной пищи, ввели
служение утрени в полночь, чтение
Псалтири в храме, назначили
духовников из наших отцов для
еженедельного исповедания
монастырского братства, по чреде.
Все отцы и братия придерживались
общежительного чина с великой
любовью, ибо научены были этому в
Сихастрии».
В этот же период на отца
Клеопу были возложено бремя
возобновления духовной жизни в
монастыре Путна. Он взял с собой
много монахов из монастырей
Сихастрия и Слатина, отправился в
монастырь Пу́тна и ввел там тот же
общежительный чин.
В монастыре Слатина отец
Клеопа продолжил учить народ
правой вере. Потому власти не были
довольны им, и в результате его
арестовали, отвели в милицейский
участок в Фэлтиче́нь, как якобы
саботирующего национальную
экономику:
— Ты саботируешь
национальную экономику. Говоришь
людям, что сегодня святой Николай,
а завтра Георгий, и они не выходят
на работу, сидят сложа руки.
«Меня посадили в камеру, —
вспоминал старец Клеопа, — в
которой не на что было лечь, а пол
был цементированный и горело
множество электрических лампочек.
Я совсем не мог уснуть. Пытался
ладонями закрыть глаза от света, но
это не очень помогало. Выйдя
оттуда, я узнал, что они хотели,
чтобы я лишился памяти и не смог
больше учить народ.
Но Господь спас меня, и я
пробыл там недолго. Секретарь
милиции в Фэлтиченах, женщина с
рыжими волосами, узнав, что меня
арестовали, когда ее не было на
службе несколько дней, и привели
туда, заступилась за меня перед
начальником и освободила меня. Она
пришла ко мне и спросила, узнаю ли
я ее. Я ответил, что не узнаю. Тогда
она сказала, что она дочь Опинкару,
очень богатого еврея.
У него была фабрика
строительных материалов в
Гэине́штах. Поняв, что скоро придут
отбирать его имущество, он ночью
погрузил кроватные сетки, ковры,
одежду и привез все это в наш
монастырь. Тогда он просил меня:
— Отче, спрячь это, они хотят
отнять у меня все добро и посадить в
тюрьму.
И я принял его.
Дочь его сказала мне:
— Отче, великий грех совершил
тот, кто арестовал тебя. Ты поступал
так, как велит Христос, ты помогал и
жидовину, и крестьянину, не делал
различия между ними. Если бы я
была на службе, ты не оставался бы
под арестом.
Я, как понимал, старался делать
добро. И вот…»
Митрополит Антоний
Плэмэдялэ
Настоятель Слатины[59]
У настоятеля монастыря
Слатина Клеопы двери келии были
всегда открыты, и его примеру
следовали все остальные. Не
запирали своих келий ни ночью, ни
уезжая куда-либо, никогда.
У отца Клеопы в келии был
топчан, сколоченный из досок, и на
нем лежала одна-единственная вещь,
служившая и матрасом, и простыней,
и одеялом, и подушкой, — лохматый
кожух, в котором он пришел от овец,
когда был избран настоятелем
Сихастрии. В келии еще стоял стол
из еловых досок, стул и висела
черная икона Богородицы, вероятно,
попавшая к нам из Эфиопии. Вот и
все. Здесь он спал, молился,
принимал гостей, которых усаживал
на своем ложе, принимал верующих
для исповеди и беседы.

***

В храме, кроме обычных


богослужений, в некоторых
монастырях, какова и Сихастрия, все
время читается Псалтирь. Когда все
работают или спят, молитва не
прекращается. Читающие Псалтирь
меняются каждые два часа.
Ночное богослужение считается
самым аскетическим. Однажды
некий брат спросил отца Клеопу,
настоятеля Слатины:
— Батюшка, мы засыпаем на
ночных службах в храме (с 11.30 до
1.30). Не лучше ли было бы спать в
своих келиях, мы ведь все равно не
молимся в это время?
— Быть усталым и бороться со
сном, — отвечал отец Клеопа, — для
монаха тоже молитва, и даже больше
молитвы — это жертва. Я тебе
советую приходить в храм. Спи там,
если не можешь противиться сну, и
молись, чтобы Бог простил тебе твою
немощь. Бог смилуется, глядя на твои
усилия и на твое благое
произволение.
В православной духовности
литургические молитвы занимают
особое место, место очень важное.
Это моление общее, в храме, за всех
людей.
— Наш долг — молиться за тех,
у кого нет времени молиться, за тех,
у кого нет веры, за тех, у кого нет
надежды. Если мы станем молиться
только за самих себя, мы не
выполним своей миссии и будем
наказаны за свой эгоизм.
Это первый совет, который
давал настоятель Клеопа
вступающим на монашеский путь.
Он сам, служа Святую Литургию,
возносил молитву, унаследованную
им от своего старца и настоятеля
Иоанникия, которой нет в церковном
Типиконе: «И помолимся о
несчастных, о которых никто не
молится», а на панихидах молился:
«Помяни, Господи, и несчастных,
усопших в Бозе, за кого некому
помолиться».
Митрополит Антоний
Плэмэдялэ
Отец Кирилл постник[60]
В начале Великого поста,
предшествующего Святой Пасхе, в
монастыре Слатина в Молдове
держали черный пост всю первую
седмицу. Настоятель отдавал
распоряжение запереть кухню, чтобы
ни у кого не возникало искушения
приготовить там что-нибудь. Отец
Кирилл всегда хотел продлить свой
пост до конца второй седмицы. И
всю вторую седмицу он был притчей
во языцех для настоятеля, который
указывал братству на него как на
плохой пример:
— Посмотрите на него, Кирилл
возомнил себя святым, будто он
святее всех, но он постится без
благословения (без разрешения).
И братство распадалось тогда на
две части: одни были за Кирилла,
другие против него. А когда он
совсем ослабевал, все отцы и братия
единодушно осуждали его:
— Он ослаб, потому что не
оказал послушания. Вот плоды
непослушания!
А Кирилл молчал и упорно
постился. Это было потому, что он
сам, Кирилл, и его духовник знали,
что его пост был по благословению.
Настоятель тоже знал, но, поскольку
он очень хорошо знал и внутреннюю
жизнь отца Кирилла, то выставлял
его перед другими как ослушника,
чтобы этим помочь ему сохранить
духовные плоды пощения. Кроме
того, настоятель не хотел
вдохновлять на крайности ни одного
из многочисленных братий, которым
захотелось бы повторить подвиги
отца Кирилла.
Митрополит Антоний
Плэмэдялэ
Искушение справа[61]
Монахи в Слатине имели вид
мужественный, красивый в своей
суровости, это были лица крестьян,
обитавших за Байей, Сучавой и
Ботошанами и в Нямецких пределах.
Посты и бдения удлиняли лица, из-
борождали их вертикальными
линиями, глубокими, а бездонный
взгляд, словно они смотрели на
солнце или в безграничную даль,
создавал такое впечатление, будто
глаза у них сузились в черные
треугольнички у основания носа, и
тогда густые ресницы над ними
казались чересчур длинными и в то
же время придавали их лицам еще
большую мужественность и
серьезность.
Иоиль среди них был словно
бабочка, сияющая красками весенних
цветов. Особенными были и волосы
его цвета спелой пшеницы, они
словно твердили о том, что на улице
светит солнце, даже когда его не
было. Но ни он, ни другие не
замечали никакой разницы между
собой. Никто не придавал значения
внешнему виду. Правилом было не
подносить ножниц к волосам и
бороде, и авва Иоиль в точности
подчинялся этому правилу, как и все
остальные.
Но если внешний вид аввы
Иоиля не привлекал внимания
монахов (может, потому, что они
отрицали различие между красивым
и безобразным, ибо внешний вид —
дар Божий, каким бы он ни был), то
о его внутреннем облике мнения не
расходились: авва Иоиль был
ангелом. Ангелом светлым и
серьезным, потому что авва Иоиль
никогда не смеялся. Нет, это не была
деланная серьезность, напускаемая
на себя в желании попасть в
монастырский тон. Она была
настоящей, ибо в глубине души аввы
Иоиля пылал сильный огонь: он
хотел стать святым. Стать быстро.
Потому его ревность не знала границ
и лицо не расслаблялось в улыбке.
Кроткий в слове, говоривший на
мягком и подкупающем молдавском
наречии, отзывчивый на всякое
доброе дело и безропотно
послушливый, сердцем привязанный
как к делам хозяйственным, так и к
церковным, он быстро привлек
внимание старцев[62]. И однажды,
скорее, чем это делалось для других,
он был порекомендован отцу Клеопе,
настоятелю, для возведения в
священный сан.
— Он слишком молод, отцы, и
ревность его слишком велика, —
отвечал отец Клеопа. — Нужно бы
его испытать. Разве вы не знаете, что
сказал один авва в Патерике? «Когда
видишь юного, спешащего
вознестись на небеса, дерни его за
ногу и опусти на землю, ибо он
близок к тому, чтобы впасть в
искушение»[63]. У молодых плодом
высокой ревности, — сказал им отец
Клеопа дальше, — бывает скорее
гордость, чем святость, потому что
юный ум движется скорее
гордостью, нежели спасением. Вы
знаете, что сказал авва Антоний
Великий: «Если натянуть лук очень
сильно, он порвется»[64]. Мне
кажется, что у Иоиля он порвется.
Говоришь с ним и чувствуешь, как он
весь напряжен, как сильно хочет
скорее оказаться горе. Он будто
искушает Господа, и боюсь, как бы
бесы не взялись за него. И не очень-
то он и спрашивает. Совершает
суровые подвиги не по послушанию.
Знаю я. Не спит, не ест, много
молится.
— Но мы за этим и пришли в
монастырь, — сказал авва Геронтий
смеясь, как бы свысока. — Разве твоя
святость не делаешь то же?
Мнение аввы Геронтия было
таково, что авва Клеопа усложняет
проблемы и много места отводит
диаволу в жизни монахов:
— Если бы мы больше боялись
бесов, чем полагались на Промысл
Божий, то пришлось бы жить без
надежды, — сказал он.
— Я знаю от отца моего,
Иоанникия, — сказал авва Клеопа
невозмутимо, — что в монастыре
бо́льшую заботу нужно уделять брату
ревностному, чем грешному.
Грешному скажешь, чтобы он
исправлялся, и он поймет тебя,
поверит, ибо он знает, что грешен. А
ревностный с трудом очищает свою
ревность от гордости. Особенно если
делает всё по правилам, он не
понимает, когда ты говоришь ему,
что он может пасть, тем более если
считает себя исправившимся, к
примеру, думает, что он лучше
других. И когда ты молод, трудно
бывает не искушаться этим
помыслом. Потому старцы
установили, чтобы духовная жизнь
развивалась под присмотром
искушенных.
— Оставь, преподобный, —
сказал и авва Емилиан, — нет и
такого закона, что все ревностные
должны пасть!
Не было такого закона,
естественно, потому что духовная
брань не идет по писаным законам.
Но у аввы Клеопы был опыт многих
происшествий, и он хотел
предотвратить любой несчастный
случай. Однако совет старцев решил,
тем не менее, рекомендовать авву
Иоиля к принятию священного сана.
— Поможет ему и благодать
Божия, чтобы он не пал, — сказал
авва Арсений.
Теперь все были убеждены, что
несчастье возможно, но решили,
согласившись с аввой Арсением, что
дар священства может защитить от
него. Только авва Клеопа не был
убежден в этом. Но, следуя решению
совета старцев, написал
митрополиту, и через несколько
недель Иоиля вызвали в Яссы для
рукоположения.
Когда он вернулся и начал
служить, это был другой человек.
Благодать усугубила и серьезность
его, и благоговение. Он казался
архангелом с огненными крыльями,
так что его невозможно было
отличить от Архангелов,
изображенных на диаконских вратах
церкви Лэпушняну в Слатине.
Следуя древнему правилу,
которое он применял к каждому
вновь рукоположенному, отец
Клеопа направил его служить сорок
Литургий в Рарэ́у, уединенный скит
монастыря Слатина, расположенный
высоко на горе Рарэ́у,
возвышающейся над Кымпулунг
Молдовенеск[65].
У скита этого одно из самых
чудесных месторасположений из
всех румынских монастырей.
Воздвигнут он на гористом берегу
Бистрицы, называемом Румынским
скатом, на том берегу, где
отшельничал авва Сысой[66], когда
австрийцы оккупировали Буковину,
ибо сначала он подвизался на другом
склоне. Прямо из скита открывается
вид на горный хребет за Бистрицей,
начиная с Барнара и кончая Чахлэем.
Справа, поднимаясь, словно спина
гигантского медведя, целуется с
небом Джумалэу, а сзади высится
вершина горы Рарэу с Камнями
Госпожи, Камнем Зубра и Попов
Рарэу, а за ней следуют горы
Тодиреску, спускающиеся вниз к
Слэтиоре. Из Рарэу видны и горы
Адам и Ева над Пожорыцей, где в те
времена еще был действующий скит
с несколькими монахами.
Чтобы добраться из Слатины в
Рарэу, нужно целый день идти
пешком, 40 километров, надо пройти
через Гэинешть, через Стулпикань и
затем от Слэтиоры подняться вверх
на горы Тодиреску, где тебя может
ожидать радость встречи с
медведями, поэтому лучше никогда
не оказываться в одиночестве, когда
тебя настигнет эта радость! С
Тодиреску поднимаешься прямо в
скит под Камнем Зубра за полчаса.
В скиту жило тогда десять
старых пустынников и один-
единственный священник, авва
Кассиан игумен, так что священник,
присланный из Слатины, освободил
его от служб, особенно от
утомительного полунощного
богослужения. Но авва Кассиан все
же приходил в храм, только не так
уставал, как когда совершал службу.
Спустя недели две после
отправления аввы Иоиля в Рарэу авва
Клеопа был разбужен одним
пустынником из Рарэу, который с
посохом и котомкой спустился с гор,
чтобы принести чудную весть.
— Меня послал игумен Кассиан
известить тебя, что авва Иоиль,
которого ты прислал служить,
говорит, что ночью на утрене, в
алтаре, свечи на престоле загораются
сами. Он их тушит, а они загораются
опять!
— Твоя святость тоже видел
это?
— Нет, я не видел, но он
говорит, что так бывает. Игумен
просит совета, что делать. Затем и
послал меня.
— А Иоиль что делает? —
спрашивает авва Клеопа.
— Молится, почти не ест, ослаб,
глаза у него впали от поста. Он одно
твердит, что в алтаре происходят
чудеса.
— Иди назад в скит,
преподобный, и скажи Кассиану,
чтобы он отослал Иоиля сюда. Пусть
возвращается сейчас же, — велел
авва Клеопа.
На другой день к вечеру авва
Иоиль пришел. В лице он изменился
и, казалось, был погружен в какую-то
мысль.
— Отец Иоиль, завтра ты
пойдешь на послушание на
виноградники в Котнары, — сказал
ему отец Клеопа, ничего не
спрашивая его о свечах.
У монастыря было шесть
гектаров виноградников в Котнарах,
обрабатывали их монахи, а когда
начинался сезон спешных работ,
нанимали мирских работников.
— Чтобы я работал вместе с
мирянами? — спросил недоуменно
авва Иоиль.
— Как я сказал, с монахами, с
мирянами…
— А вы знаете… — и авва
Иоиль начал рассказывать о
происшествии со свечами, чтобы
оправдаться и получить отсрочку.
— Оставь это, — остановил его
авва Клеопа, разгадав его мысли. —
Иди в Котнары.
Когда авва Иоиль ушел, отец
Клеопа сказал авве Кириллу,
бывшему там:
— Искушение постигло его
раньше, чем можно было ожидать.
Он слишком торопился. Он ускорил
его. Бесы взяли его в оборот.
Призраки — что ты думаешь, твоя
святость? Думаешь, это Бог стоит и
возжигает свечи Иоилю? Бесы свели
его с ума. Кто знает, что было бы,
если бы мы еще оставили его в Рарэу.
Одному такому, как он, после каких-
то видений бесы внушили убить
своего духовника, и он сделал это,
думая, что это веление Божие.
Теперь трудно сказать, что было бы с
ним. Я послал его на виноградники,
чтобы он отвлекся, занялся трудом, с
братиями и мирянами. Другого
способа нет. Если б мы стали
объяснять ему, он не поверил бы
нам, не понял бы нас. То, что он
видел, для него важнее того, что он
услышал бы от нас. Если
случившееся было от Бога, тогда он
успокоится, вернется назад осенью и
больше не станет никому
рассказывать о случившемся. Если
же это не было от Бога, он
взбунтуется, и даже не знаю, что
выйдет из его бунта. Мы должны
испытывать духов. Отцы все учат нас
не верить видениям. Не знаешь, что
говорит один авва из Патерика?
«Если даже Христос явится тебе, не
верь этому и скажи, что ты грешник,
недостойный того, чтобы Он являлся
тебе»[67].
Когда Иоиль пришел на
виноградники, дух его быстро
раскрылся.
— Что это за настоятель? Мне
Ангелы возжигают свечи, а он
посылает меня трудиться с
мирянами. Я больше не вернусь в
монастырь. Нет больше никакого
уважения к святости!
И, как следствие, он из Иоиля
превратился в Ио́на, отказался и от
имени, и от белокурых прядей, и от
рыжей бороды и ушел в мир.
— Ничего, — сказал отец
Клеопа, услышав об этом. — Ион,
который покается в один день,
ценнее, чем Иоиль, который
гордится.
Митрополит Антоний
Плэмэдялэ
Авва Каллиопий и
смирение[68]
В монастыре Слатина собралось
большое братство вокруг отца
Клеопы, прославленного настоятеля.
Там было до сотни отцов и братий.
Отец Каллиопий был экономом.
Когда все стояли на молитве, он
должен был думать о том, что им
подать на стол, сколько людей
отправить на картофель, сколько
послать на виноградники… Для
сотни человек требуется большое
хозяйство.
Был молод тогда авва
Каллиопий и отличался духовным
рвением. В его богатырском теле
обитала детская душа. Он говорил,
что пришел в монастырь, чтобы
искупить грех прадеда своего из
Нямецких Хумулешт, Иона
Крянгэ[69], который был лишен
духовного сана за то, что подстрелил
ворону, севшую на крест купола
храма.
— Чтобы вы знали, братия, —
говорил он с убежденным видом, —
как дорога ворона в очах Божиих. И
она тварь Божия, что вы думаете!
Знал митрополит, что делал! Тяжкое
же мне предстоит покаяние!
Правнук очевидно, даже по
внешности напоминал своего
прадеда, но особенно унаследовал он
от него мягкую молдавскую речь,
выспренную, яркую и толковую.
Часто говорил он, с тех пор как была
вверена ему забота о хозяйстве:
— Ну, брат, знаешь, как хорошо
в монастыре? Я убежал из дому,
чтобы жить в пустыне, и мне отец
чуть было не пересчитал ребра, когда
явился за мной со «святым
Николаем» в виде суковатой палки,
потому что он боялся, бедняга, что
его сокровище погибнет в монастыре
от голода, тогда как я тут утопаю в
богатстве! У, каким я богачом
заделался!
В другой раз его начинал
гладить против шерсти обет
послушания, и тогда он опускался на
ступенечку ниже и называл себя
только господским управляющим,
администратором. Он говорил:
— Мне нравится это
послушание. Позовет меня
настоятель и скажет: «Каллиопий,
твое послушание — приказывать.
Все сто человек в твоих руках». —
«Хорошо, преподобный, — говорю я
ему. — Это меня устраивает!» Как
бы не умереть от счастья,
свалившегося как снег на голову! Вот
так вот, я — образцовый
управляющий!
Он ходил с Патериком в руках и
вздыхал. Показывал его и говорил:
— Знаете, что написано в этой
книге? Сказано о древних монахах.
Еще написано о покое, о безмолвии,
о молитве. Я не видел никогда
ничего подобного!
Затем добавлял как бы сам себе:
— Мне нужно уйти в пустыню!
Сказал он это слово, но никто не
обратил внимания. И вот однажды
утром в самый разгар лета, когда
сады и поля взывают к людям о
помощи, эконом больше не явился,
чтобы разделить общие дневные
послушания. Пошли за ним в келию.
Никого. На столе записка: «Я ушел».
Подождали его день-другой, и тут
все поняли, что с отцом Каллиопием
что-то случилось. «Видно, вернулся в
Хумулешты! Наверно, ушел в
Сихастрию! Да он ушел в Рарэу, в
места более уединенные, чтобы
избавиться от экономства!»
Спросили и настоятеля.
— Не знаю ничего, — сказал
отец Клеопа, — он ушел не по
послушанию, без благословения.
Послали людей в названные
места искать его, но они вернулись
ни с чем. Назначили экономом отца
Кирилла, а за отца Каллиопия стали
молиться, да сохранит его Бог от
опасностей, где бы он ни был. Так
велел настоятель.
Прошел месяц, другой, и на
третий, уже к осени, когда никто его
уже не ждал, он явился. Худой,
загоревший, с впалыми глазами и
пустой котомкой.
— Я был в пустыне, — сказал
он. — Закончились сухари, и я
вернулся.
— И теперь чего ты хочешь,
чтобы мы дали тебе сухарей и ты
вернулся, или поместить тебя в
иконостас, чтобы мы, грешники,
кланялись твоей святости? —
спросил его отец Клеопа перед
лицом старцев, созванных, чтобы
судить его, как положено по
правилам, за непослушание.
Сказав это, отец Клеопа осенил
себя крестом и стал на колени, как
бы прося у него благословения.
Остальные хотели было сделать то
же, пряча в расплывшихся бородах
улыбку.
— Оставьте, преподобные, я
грешник, — сказал отец Каллиопий
голосом поникшим, ослабевшим от
поста и осипшим от холодов.
Все лето он провел под
открытым небом на круче Коро́й, что
над пещерой святой Феодоры, в
Нямецких горах. Молился,
углублялся в себя. Но без
послушания, а без него все
обращается в грех.
— Что скажете, отцы? —
спросил отец Клеопа.
— Что сказать, — заторопился
авва Кирилл, — я скажу, чтобы он
вернулся к экономству. Вот так!
Худшего и большего наказания, чем
это, нет.
— Твоя святость хочет
избавиться от послушания. Не надо.
Ведь из-за него-то человек и убежал
на безмолвие. Мы твою святость
поставим на это место снова, если
опять начнешь браться за свое!
— Отошлем его назад, — сказал
другой старец, более суровый. —
Если ему не понравилось тут, зачем
ему сюда возвращаться?
— Я скажу, что надо перевести
его в послушники, — предложил авва
Клеопа, — снимем с него
монашеские одежды, и пусть он
начинает все сначала. И мы на него
еще посмотрим. Пусть трудится на
кухне, а после окончания трапезы
пусть выходит к дверям и просит у
всех прощения, говоря: «Простите
меня, ослушника». Если он согласен,
пусть остается!
— Я согласен, — быстро
ответил отец Каллиопий. —
Благословите и простите меня,
ослушника!
Три месяца совершал он это
покаяние, после чего ему вернули
одежды и чин и перевели на
послушание в церковь.
Позднее я узнал из уст отца
Клеопы, настоятеля, что отец
Каллиопий уединился в пустыне по
его благословению:
— Знаешь, отче, когда я тогда
поклонился ему, на суде, я же
действительно поклонился его
терпению и смирению. Я ведь один
только знал, что этот бедный человек
вовсе не был ослушником, но других
я оставил при мысли, что смеюсь над
ним. Если бы я сказал, что у него
было мое благословение, то все
труды его пропали бы даром. Он мог
возгордиться, другие начали бы
считать его святым, и повредилось
бы все его душевное устроение.
Иногда добродетели приводят к
худшему злу, чем грехи! А то, что он
претерпел еще и месяцы
незаслуженного наказания в
монастыре, помогло ему смотреть
глубже на вещи и не считать, что
если все было сделано им втайне,
ведомо только для нас двоих, то он
уже невесть какой святой.
Митрополит Антоний
Плэмэдялэ
Что мне делать?[70]
В 1950-е годы я, будучи
преподавателем монашеского
училища при монастыре Слатина,
что на севере Молдовы, как-то задал
своим сорока с лишним ученикам,
иеромонахам, монахам и братиям,
вопрос, на который просил не
отвечать сразу, но хорошо подумать
и сформулировать ответ к
следующему уроку, стараясь,
насколько возможно, не советоваться
друг с другом. Вопрос был очень
простой, но предполагал личный
выбор. Вот он: «Если бы воскрес
мертвый и сказал вам: “Я воскрес
только для того, чтобы самым
точным образом ответить вам на
один-единственный вопрос, ибо я
пришел оттуда, где все в точности
известно”, — какой вопрос вы бы
задали ему?»
Я посоветовал им не терять
такой возможности и не задавать
других вопросов, а только такой, на
который только такой человек,
вернувшийся оттуда, мог бы дать
компетентный ответ.
Ни один из учеников не стал
ждать до следующего урока. Те, кто
думал, что ответ простой,
сформулировали вопрос тут же, а
другие сразу задумались, решив, что
нужно еще поразмыслить. Третьи
оживились, стали советоваться друг с
другом и, выйдя из школы, пошли к
старцам порасспросить их, чтобы
найти серьезный ответ. Таким
образом, все монахи монастыря, а их
было до сотни человек, невольно
оказались заняты этим вопросом.
Во множестве собранных
вопросов раскрылись даже у самых
простых учеников качества
экзегетов, догматистов и даже
историков. Одному хотелось узнать,
что хотел сказать Иисус фразой: если
Я хочу, чтобы он пребыл, пока
приду, что тебе до того? (Ин. 21,
22). Это была проблема его жизни.
Ему хотелось узнать, таким образом,
возможно ли бессмертие на земле и
не жив ли еще до сих пор апостол
Иоанн, как ему было обещано?
Хотелось, может, для того, чтобы
найти его и задать и ему несколько
вопросов.
Другой хотел узнать, что делал
Иисус между двенадцатью и
тридцатью годами: «Что касается
остального, то я знаю все в
Священном Писании, и этого мне
достаточно», — пояснил он. Многие
отцы постарше заявили, что они
попросили бы, как это было во
времена древних отцов, чтобы им
сказали «слово на пользу души».
Мне захотелось узнать и мнение
отца Клеопы, монаха с большим
духовным опытом и умного человека.
— Я бы спросил у воскресшего
только это: «Что мне делать?», —
ответил он.
— Но, — спросил я в свою
очередь отца настоятеля, — разве вы
не знаете, что надо делать? Разве вы
не находите ответа на этот вопрос в
Писании и у святых отцов?
— Как не знать? — ответил он.
— Знаю даже для других, для других,
может, знаю даже лучше, чем для
себя! Но хотел бы все же получить
ответ именно для меня, вот такой:
«Клеопа, путь твоего спасения лежит
вот здесь», или: «вот там».
Но, подумав, отец Клеопа
отказался от этого вопроса:
— Думаю, я не спросил бы его
ни о чем. Знаю я, что мне надо
делать, и не хочу досаждать Богу.
Священное Писание дает ответы на
все вопросы. Воскресший твоего
преподобия не смог бы ответить
лучше, чем ответил Иисус, будучи
спрошен богатым юношей. Может, я
спросил бы его, как оно там, но разве
он смог бы что-нибудь добавить к
тому, что сказал об этом святой
апостол Павел? В конце концов, в
духовной жизни не существует
«отсюда и дотуда». Но я все же был
бы счастлив увидеть его и услышать!
Что он сказал бы, чего ему хотелось
бы, потому что все, что он сказал бы,
было бы необычайно и важно. Но
если бы все же нужно было во что бы
то ни стало, обязательно задать
вопрос, то я остановился бы на
прежнем: «Что мне делать?»
По этому случаю я спросил
мнение и братий-богословов из
монастыря. Первая их реакция была
характерной: «Что из того, что мы
знаем, и из того, во что верим,
действительно существенно?»
Этот же вопрос, заданный
группе интеллектуалов разных
возрастов, выявил разные
недоумения, которые могут быть
обобщены в один вопрос: «Есть ли
Бог или нет?» А когда я спросил их
мнение о вопросе, заданном отцом
Клеопой, все согласились в том, что
это единственный правомерный
вопрос. Он включал в себя все
остальные вопросы, и, что особенно
важно, в нем было место для Бога и
для человека, его настоящего
положения и вечного, взятого в
аспекте личностном и решающем.
Не было другого такого,
как он
В свои «сто без трех», как он
любит говорить, когда его
спрашивают, сколько ему лет, Михай
Стефэноае рассказывает нам с
большим пафосом о том человеке,
который, когда клал свою руку на его
голову после исповеди, казался ему
небесным святым.
— Через папу я познакомился с
Батюшкой. У папы была хорошая
дойная корова, она давала по
двадцать литров молока в день, а
тогда, после войны, не было скота у
монастыря, он был беден. Папа
сказал так: «У меня есть хорошая
дойная корова, и я приведу ее сюда, в
монастырь. Я живу один с бабкой и
все больше пощусь, мне не нужно
столько молока. Приведу ее сюда».
Три года он водил корову в
монастырь Слатина. Летом отводил
ее в монастырь, а зимой приводил
домой.
Мне отец Клеопа говорил: «Ты
мне как сын», — хотя он был младше
меня на четыре года. Он мне
рассказывал свою жизнь, с тех лет,
как был маленький. Он был очень
верующий, и когда я приходил к
нему, он говорил: «Матерь Божия да
благословит тебя, Матерь Божия да
благословит тебя!» Он был как
святой. Большую веру имел в Бога и в
Матерь Божию!
Коммунисты хотели сделать из
монастырей музеи, чтобы осталось
по одному монаху, как хранители
чтобы были. Отец Клеопа склонял
голову и говорил: «Бог выше. Бог
сделает по Его ведению, не как они
хотят». Но не говорил им вслух, а то
его арестовали бы на месте.
Отец Клеопа рассказал мне все
детство Антония Плэмэдялы. Он был
преподавателем в Бухаресте, и ни
один монастырь не принимал его,
боясь коммунистов.
Отец Клеопа принял его в
Слатину. Отец Клеопа послал его в
Яссы с письмами из Слатины, и
милиционеры поймали его. Потом
пришли к отцу Клеопе, чтобы снять
его, потому что он принял отца
Антония Плэмэдялу. Тогда отец
Клеопа убежал в горы. Люди
верующие и надежные приносили
ему сухари, свечи… Был такой Петре
Аксинте, настоящий ученик, лучше,
чем монах, он ходил к нему из
месяца в месяц.
У него была колиба[71], где
теперь скит, в Пахомии, а
милиционеры искали его с собаками.
Такая сила Божественная была в нем,
что собаки проходили мимо него и
не могли его найти. Ходил и я к нему
с Петре Аксинте. Очень тяжело там
жить, но Бог укреплял его. Петре
Аксенте больше всех заботился о
нем. Рассказывал он об отце Клеопе,
что однажды он ослаб страшно и не
мог дойти до землянки; упал на
землю, как в обмороке. Тогда он
отломил частичку от Святого
Причастия, положил в рот и
мгновенно пришел в себя и смог
вернуться в землянку. Чудесное дело!
Бог был с ним, куда бы он ни шел,
Бог был с ним.
Ни медведь, ни волк, никакой
другой дикий зверь ни разу не напал
на него, сколько он жил в лесах.
Иногда он ел вместе с медведем по
картофелине в день. Летом он все
больше ел грибы и крапиву, а зимой
сухари.
Он имел веру непоколебимую и
говорил: «Куда бы я ни пошел, Бог со
мной». Не было священника с такой
большой верой в Бога, как он. Он ни
шагу не делал, не испросив помощи у
Бога: «Боже, помоги мне! Боже,
помоги мне!»
Я исповедовался раза четыре у
отца Клеопы. Когда он клал руку мне
на голову, как будто это был святой с
небес, такой была его рука на голове
моей. Когда я его спрашивал об
епитимии, он говорил: «Какую
епитимию мне тебе дать? Всегда
читай псалом пятидесятый,
пятьдесят раз в день, и акафист
Спасителю». Вот мне теперь уже
почти сто лет, и я не могу долго
стоять на ногах, но сижу на краешке
кровати и читаю все время псалом
пятидесятый и сто сорок второй и
акафист Спасителю, я ведь знаю их
наизусть.
Он совершал службы очень
красивые и кормил весь народ. И мне
казалась такой хорошей та еда
монастырская, словно она пришла от
Бога, такая была вкусная! Еда,
приготовленная на пожертвования
людей.
Он был очень, очень
порядочный. Страшный был
Батюшка. Для нас не было другого
Батюшки лучше него. Я знал много
настоятелей, но не как он. Я скажу
так, отец Клеопа — да сохранит его
Бог там, где он есть и как он есть, —
был какой-то святой для монастыря
Слатина. Не было другого такого, как
он, чтобы делать Божественное. Он
не говорил других слов, только о
христианстве и Боге.
С ним когда разговариваешь, он
говорил, что Бог наверху, и, где бы
ты ни был и что бы ни делал, Он тебя
видит. И я поверил в его слова. Вот я
приближаюсь к ста годам и живу, и
сколько знаю, читаю молитвы так,
днем и ночью, Богу.
Михай Стефэноае
Митрополит Антоний
Плэмэдялэ
Пустынник в
общежитии[72]
После возвращения в монастырь
отец Клеопа сохранил, в известной
мере, свой пустыннический
распорядок. Вот что пишет об этом
бывший ученик Батюшки.
«У нас, — пишет где-то отец
Клеопа, бывший настоятель Слатины
в Молдове, — как и в других
обителях нашей страны, некоторые
монахи подвизаются в совершении
священной непрестанной молитвы
сердца, но не с теми высокими
целями, чтобы, подобно нашим
предшественникам, великим аскетам
и исихастам, через нее достичь
экстаза и чудес. Для наших монахов
молитва — это совершение правила,
которое было дано нам Церковью
как совет, когда нам вручены были
четки при пострижении в
монашество, когда нам было сказано,
что обязанность монаха — молиться
во всякое время и на всяком месте,
повторять непрерывно молитву:
“Господи Иисусе Христе, Сыне
Божий, помилуй мя, грешного!” Кто
произносит эту молитву, тот не
попускает духу и сердцу пасть под
напором искушений и соблазнов,
привходящих из области мысли».
Свидетельство отца Клеопы
ценно тем, что́ он констатирует, а
также тем, к чему он побуждает. Он
говорит, что молитва предписана как
правило, как норма, то есть как долг.
Поскольку она долг, то никто не
может пренебрегать молитвой и
назидать себя по теориям или
думать, что он нечто представляет
собой по той причине, что он
молитвенник. Отец Клеопа
напоминает, что молитва — это в
первую очередь средство для
блюдения ума и тела, сохранения их
в состоянии чистоты.
От отца Иоанникия эстафету
старчества в Молдове приняло
поколение во главе отцом Клеопой,
который в последние 40 лет был
окружен такими великими
духовниками, как отцы Паисий,
Герасим, Иоиль, Емилиан, Даниил,
Петроний, Кирилл и многие другие,
ныне в большинстве своем уже
отшедшие ко Господу.
Сам отец Клеопа по устроению
своему созерцатель, и что касается
его самого, он мог бы жить в
отшельничестве, в полном
одиночестве всю жизнь, но другим
он предписывает жизнь в
общежитии, в послушании, с
исполнением монашеской аскезы и
заповедей, что есть, по его мнению,
самый незаблудный путь к спасению,
расчищенный от ловушек и терний. В
Сихастрии он — пустынник в
общежитии, каков и отец Паисий в
Сихле. Он свою меру не
предписывает другим и делит самого
себя между собой, братством и
верующими.
Открытость миру он считает
совершенно необходимой для того,
чтобы быть полезным. Его личный
долг, бремя, которое он возложил на
свои плечи, состоит в том, чтобы
«быть как можно полезнее как
можно большему числу людей». Он
говорит без устали, пишет, борется за
правую веру, наставляет, вселяет
дерзновение, утешение и надежду и
задает нравственное направление в
повседневной жизни людей,
посещающих его, используя для
этого все средства и прежде всего
исповедь, разрешение от грехов и
причащение тех, кто этого достоин.
Он укореняет духовность, умело
вписывая ее в эпоху, в современный
менталитет и условия, внедряет
действенно и практически. Он
соединяет молитву и дела, а не
противопоставляет, считая их
совпадающими в какой-то точке и
взаимодополняющими. В братстве он
поддерживает настоятеля
деятельного, хозяйственного,
увещает братию к послушанию и
труду, заботясь о том, чтобы
уравновесить братство через
совершение уставной общей
молитвы, которой он придает
главное значение. Келейное правило
он назначает каждому в отдельности
на исповеди.
Таков его способ понимания
преемства традиций, сохранения их в
первоначальной чистоте, но в то же
время и осовременивания их, с тем
чтобы адресовать их современному
христианину.

***

Для улучшения духовной жизни


в монастыре Нямц было решено
сменить монастырского настоятеля.
Явились некие люди с
предложением назначить
настоятелем отца Клеопу. Тут же
начались искушения, ибо не все
хотели, чтобы он стал настоятелем.
По благословению своего духовника
отец Клеопа сказал, что уезжает в
больницу на обследование, а на
самом деле заперся в настоятельной
келии и здесь в течение восьми дней
держал черный пост и молил Бога
явить ему знамение — принимать
или нет настоятельство над Нямцем.
Старец Клеопа вспоминал об этих
днях так:
«В келии у меня была икона
Матери Божией, Которой я молился.
На восьмой день слышу от этой
иконы голос:
— Да не будет у тебя
бигамии[73].
Я не понял, что Она хотела
сказать, и спросил у одного
образованного отца, что означает
слово “бигамия”, и он ответил мне,
что бигамный — это тот, у кого две
жены. Тогда я понял, что у меня не
должно быть двух мнений. И
действительно, спустя несколько
дней пришли ко мне и сказали, что в
Нямц назначен новый настоятель».

***

Один бывший насельник


монастыря Слатина того периода
рассказывал нам, что у отца Клеопы
был такой образ жизни и такой
духовный настрой, что уже тогда
многие считали его великим святым,
истинным образцом для подражания:
«Мне тогда было шестнадцать
или семнадцать лет, и однажды я
встретился с отцом Клеопой в
монастырском дворе. Благословив
меня, он для пользы моей спросил:
— У тебя здесь послушание?
— Да, преподобный, — ответил
ему я.
— Это хорошо, а ум твой где?
Посмотри, вот я беседую с тобой, но
в то же время говорю: “Господи
Иисусе…”.
Я думаю, что у отца Клеопы
была сердечная молитва, и, желая
мне помочь, он обратил мое
внимание на то, что не нужно
блуждать умом в вещах неполезных,
чтобы в конце концов не позабыть,
зачем ты пришел в монастырь.
Народ очень сильно искал его и
из-за проповедей, и из-за того, что
рядом с ним явственно ощущалось
присутствие Божие. Стоишь, бывало,
возле него и не чувствуешь никакой
усталости, одна лишь дрожь
пробегает по всему телу.
Отец Клеопа очень заботился о
том, чтобы в монастыре царила
атмосфера духовной жизни. Не
слышно было ропота, пустословия…
Молодые были ревностны и
почитали стариков.
Слово отца Клеопы имело
великую силу, и это стало для него
причиной многих скорбей. Даже
некоторые монастырские стали
завидовать ему из-за его проповедей
и чинить ему неприятности, иногда
даже открыто. Отец Клеопа, увидев
такое, отстранился от
настоятельства, чтобы в монастыре
не было беспокойства.
Я думаю, отец Клеопа по дару,
данному ему от Бога, предузнал о
том, что выйдет декрет против
монахов, и потому отстранился от
настоятельства. Его притесняли и
власти, и по благословению
митрополита он снова начал свои
скитания, скрываясь в домах добрых
верующих и в лесах».

***

Когда отец Клеопа был


настоятелем монастыря Слатина,
умер Сталин. Тогда из уезда
поступило распоряжение три раза в
день бить в колокол и поминать
Сталина. Старец Клеопа вспоминал
об этом:
«Когда богослужение
приближалось к концу и диакон
произнес:
— Помяни, Господи, раба
Твоего Иосифа Виссарионовича
Сталина и сотвори ему вечную
память, — какой-то хитрый человек,
стоявший сзади, произнес на всю
церковь:
— Хорошо, что черт побрал и
его.
А когда звонили в колокол по
Сталину, то два колокола в Молдове
треснули — то был знак, что Бог не
принял молитв о нем».
СНОВА В
СКИТАНИЯХ
«Я сел в повозку с жердями,
сказав, что еду к святому Иоанну
Сучавскому, — вспоминал старец
Клеопа, — а сам направился в Ватру
Молдовицей к одному слепому по
имени Холера, куму Мардария, и
прожил здесь несколько месяцев в
чулане без окон. Я замуровал дверь,
изнутри приставил лестницу, так что
по ней можно было подняться на
чердак, а оттуда спуститься в дом. Я
жил там как в тюремном застенке.
Только два человека знали обо мне.
По вечерам я читал им из
Священного Писания, и один из них
играл мне на дудочке.
Потом я еще жил у Иоанна
Молдавана, в одном курятнике. Здесь
однажды ночью, в то время как я
писал проповедь о смирении,
кротости и долготерпении, диавол
захотел убить меня.
Еще я жил некоторое время у
двух стариков, Анны и Николая, а
после этого ушел в лес. Два лесника,
очень надежные люди, соорудили
мне лачугу в лесу в Ва́ду[74]
Негриле́сей. Здесь был охотничий
заповедник, и друзьями моими стали
медведи, волки, дикие свиньи, олени,
косули. Время от времени приходил
один из лесников и приносил мне
немного поесть. Бог да вознаградит
их любовь, ибо они много помогли
мне».
Воскресение Христово в
лесу
— По милости Божией я вкусил
покоя. Слава Преблагому Богу! Шел
Рождественский пост, ели стояли все
в снегу, исполинские ели, и все
сверху донизу покрыты снегом,
словно белобородые старцы. Я
выходил из землянки и видел
мириады звездочек на снегу, знаешь,
как они искрятся на снегу. Стоял
мороз, а у меня теплилась лампадка,
у меня были иконы. У меня была
икона святого Власия, я нашел ее там
спустя два года и три месяца, я забыл
ее. И когда выходил ночью из
землянки, окончив правило, ничего
не было слышно, кроме бормотания
какого-нибудь медведя, или
постукивания оленя, или завывания
стаи волков, там был заповедник, и
нельзя было охотиться на них. И я
смотрел на мириады этих звездочек,
а неба увидеть не мог, между вершин
елей видно было лишь несколько
звезд. И я думал: «Боже, я просил у
Тебя покоя, а Ты дал мне его больше,
чем я просил!»
Я был совершенно один. Как
хорошо было бы, если бы был еще
кто-нибудь, очень хорошо было бы. А
я был совершенно один. Зайду в
землянку и то поплачу, то помолюсь,
то отдохну, то почитаю немного
книжечку, чтобы прошло время. Эти
длинные ночи Рождественского
поста… Столько тишины было у
меня. Я не мог много спать из-за
этой великой тишины. Да и есть
тоже невозможно в тишине.
— Да вам и нечего было есть.
— Да, мне особо нечего было
есть, но и то, что было, я не мог есть.
Если мне приносил бедный
христианин рюкзак картошки, то я ее
пересчитывал, чтобы у меня было
хоть по картофелине на день, на
худой конец. Потому что он мне это
приносил: картошку, сухой хлеб,
килограмм сахара и масло для
лампады перед
Святыней. И я считал, чтобы в
случае чего у меня была одна
картофелина на день, потому что с
одной я не умру. Ведь я ничего
другого не делал, только молился…
Заговлялся я на Рождественский пост
двумя картофелинами и маленьким
кусочком коровьей брынзы, только и
всего. Испек картофелины, прочитал
молитву, благословил их и
возблагодарил Бога, что заговелся на
Рождественский пост.
Много радости у меня там было
и много тишины. Я жил там с лета
1952-го до лета 1953-го. В колибе
было опасно, огонь виден был со
всех сторон, да и колиба была не
защищена. А когда я вошел в
землянку, то почувствовал себя
самым великим царем на свете!
Расскажу тебе, какое чудесное
Воскресение Христово я пережил
там, в лесу.
Христианин тот, который
соорудил мне землянку, да упокоит
его Бог, он сказал, что придет ко мне
после Великой Субботы. До этого он
не мог прийти, он не приходил ко
мне с середины Великого поста. У
меня еще было немного картошки,
немного сухого хлеба, да там и ешь-
то раз в день, вечером, и ешь что
есть, понемногу всего, чтобы время
провести день за днем. Много и не
нужно было, потому что все больше
на молитве стоишь. Были у меня
некоторые радости…
Мы живем здесь как в
ресторане, самая страшная жизнь
здесь по сравнению с тем, как я жил
там! Увы мне! А если заменишь все
это — эти утешения, эти яства, эта
свободу, эту жизнь в побеленных
домах — на духовное, то у тебя будет
много радостей. Я как в больнице
теперь живу, как в палате, как
вспомню, в каких землянках, в каких
берлогах ютился я за мою жизнь.
И он не смог прийти, а я об
одном его просил: «Дед Максим, ты
если придешь, — потому что только
он приходил ко мне, да и жил он
поближе, хотя и до него было
километров 18, как отсюда до Тыргу
Нямц, — прошу тебя, дед Максим,
если придешь, принести мне святую
анафору от Воскресения Христова».
Он говорит: «Отче, принесу,
обязательно, принесу тебе пасху
освященную, кулич, знаю, что ты не
ешь мяса, но принесу тебе другого
чего-нибудь, коровьей брынзы, еще
чего». И приготовил человек тот, что
нужно было, чтобы пойти ко мне, и
пошел на пасхальную заутреню. И
решил: «Как выйду после пасхальной
службы, пойду». Но тут случилось
искушение: когда он вернулся от
заутрени, пришли к нему
родственники: «Здравствуй, кум, как
поживаешь?» Пришли и внуки с
куличом, яйцами, как водится на
Пасху. День ведь пасхальный.
Рассказывал мне потом тот
христианин: «Мне уже не до еды
было, они христосуются красными
яйцами, а я как подумаю, что ты
один, и так печален, и никого у тебя
тут нет! Бабка моя сидит только,
меняется в лице. И что мне пришло в
голову, говорю: “Кум, я ведь надумал
пойти в монастырь, потому что там
будет вторая пасхальная служба, в 2
часа. Если матушка желает пойти со
мной, то хорошо, а если нет, то я все
же пойду”. — “Ну иди тогда, в
добрый путь”. — “Вот, я приготовил
кое-чего и сейчас быстренько
схожу”».
И вышел он из дому часов в 10, а
оттуда столько километров; сначала
он старался остаться незамеченным,
прятался как мог.
Я не ел с Великого Четверга — в
пятницу, в Великую Субботу ничего.
У меня оставалось немного сухарей,
щепотка сахару, это у меня было,
килограмм пшеничной муки и
щепотка соли. Это были мои
последние продукты, потому что он
не приходил ко мне уже с месяц.
Он шел, бедняга, очень тяжело,
хоть и знал лес, но вышел ведь
поздно. Я, как человек, думал, с ним
что-нибудь случилось, и поминал его
в молитвах: может, его встретил кто-
нибудь, вернул его домой. У меня
была анафора старая, но я не принял
ничего; был день Пасхи, и уже
смеркалось. Я совершил свое
правило и все поминал его. Я думал,
как человек: «Может, они пошли
вдвоем, может, поссорился с сыном,
может, решил прийти ночью». Думал
и я, как человек, один, а потом снова
твердил: «Пусть будет, как Богу
угодно».
И только когда вот так
свечерело, вдруг слышу: пок! —
хрустнула ветка. «Ну, это медведь
или олень». И выглядываю в дверь,
чтобы посмотреть, кто это: олень,
медведь, кабаны? (Однажды прошло
стадо кабанов, две свиноматки, и с
ними поросят 24 где-то было.
Поросята были маленькие, им было
всего несколько дней, и они не
могли идти. И те брали дубины в
зубы и погоняли их дубинами. Одна
шла впереди, а другая била их сзади
дубиной. Я подумал тогда: «Ты
посмотри, какое диво!»)
И когда я присмотрелся, это не
звери были, это Максим, он наступил
на хворостину. И как он только
увидел меня, издали стал просить
прощения: «Целую руки, Батюшка.
Прошу вас простить меня, вишь, как
вышло, случилось искушение…» —
«Брат, что ты, не беспокойся! Ты
хорошо дошел?» — «Хорошо, никто
мне не встретился. Я дошел очень
хорошо». — «А какое искушение
было дома?» — «Пришли
родственники, и я поздно вышел в
путь». — «Ничего».
Я, войдя в землянку, произнес:
«Светися, светися, Новый
Иерусалиме…» — и он заплакал. У
меня горела лампадка, пахло
ладаном в землянке. И мы посидели,
потому что он был весь мокрый, шел
с грузом, он ведь принес все что
смог, бедняга, с пасхального стола.
Было у меня потом… потому что
этого мне было слишком много, мне
сколько было нужно? В другой раз
приходилось и попоститься. Там
ведь не как тут, там ты не обеспечен,
там как захочет Бог, когда есть еда, а
когда и нет.
И когда он начал вынимать из
котомки все это: кулич, пасху,
утиные яйца красные, гусиные,
анафору, святую воду, коробков
десять спичек, что мог донести
человек на спине, полотенце для
вытирания, сахар. И я сказал себе:
«Такой красивой Пасхи у меня в
жизни не было».
Я с субботы вечера до
воскресенья вечера не сомкнул глаз.
Не мог спать. Думал, как люди идут
сейчас на заутреню, как встречают
Пасху, и надел епитрахиль и старую
фелонь. И у меня была Пасхальная
служба, я пропел всё Пасхальное
последование в полночь:
«Воскресения день…» — пел
громко. Пасхальные каноны, все-все
я пропел. Начал в 11.30 вечером и
пел до утра. И в конце сказал:
«Христос воскресе!» — трижды, и
леса ответили: у-у-у. Никто не
ответил: «Воистину воскресе!»
Никого не было. И я сказал себе:
«Вот, сделал меня Бог причастником
этой тишины, чтобы мне однажды
быть одному в самом сердце гор и
служить здесь Пасху».
И на другой день было то
огорчение, а потом снова радость,
когда он пришел и принес мне всего.
И оставался христианин тот со мной
три дня и три ночи, он не хотел
спускаться в долину. Мы совершали
вместе правило, читали часы Пасхи,
что читаются на Светлой седмице.
Потом мы брали с собой кулич, яйца
и шли, чтобы он показал мне те
места. И так он провел со мной
пасхальные дни.
Уходя, он сказал мне: «Отче,
мне жаль расставаться с тобой. Мне
так тяжело уходить отсюда, как
будто кто-то умер. Я будто всегда
оставался бы с тобой тут, но что
делать, если такова жизнь, что мы
обременены заботами века сего.
Очень жалко мне уходить отсюда.
Какая здесь красота!»
Я, когда было время правила,
стоял на правиле, выполнял все по
чину, потом рассказывал ему из
книг, говорил с ним. Мало книг у
меня было в горах тогда. У меня
было «Хранение пяти чувств», была
«Невидимая брань», неопустительно
со мной было «Богородичное
правило» (Каноны Матери Божией),
один «Патерик» — тот, что со
старинными буквами, бухарестский,
акафистник и один молитвенник.
Это все книги, какие у меня были в
горах, больше не было, я ведь не смог
бы их донести.
И все это прошло, как сон, и я
думаю теперь: «Боже, сподоби меня
побыть еще странником на земле,
чтобы я был снова один, но только
дай мне и утешения, которые были у
меня тогда». Я остаюсь здесь ради
любви отцов, словно не могу
решиться уйти, но у меня был
большой покой, когда я был один,
большой покой был.
А знаешь, что надо делать?
Молиться постоянно. Поэтому и
говорит святой Иоанн Лествичник:
«Крепость царя во многом войске, а
крепость пустынника — во многой
молитве»[75]. Если б ты не стал
молиться, тебя обступили бы мысли
унылые, тоска, отчаяние, страх,
помыслы маловерия, все обступило
бы тебя — грусть, такая тоска
невыразимая. А как начнешь
молиться всем сердцем час, два, три
— всё! Всё это развеивалось, и ты
преисполнялся радостью, словно
стоишь со святом святых. Не в
алтаре, а во святом святых! Были
некоторые утешения…
Начал я как-то перечитывать
«Патерик» снова, на нем написано,
что я начал читать его сначала. И я
сказал себе так: «Не буду читать
больше одного листа в день!»
Знаешь, это для того, чтобы как
можно дольше растянулось его
чтение. Я думал: «Как можно
перескакивать через эти слова так
быстро, через такое великое
учение?» Прочту лист из аввы
Антония, а потом совершаю свое
правило. А потом погожу день и
снова читаю. А потом у меня был
карандашик и тетрадь, и я все
выписывал, то отсюда, то оттуда. Я
заполнил много тетрадей такими
выписками, так, чтобы прошел день,
как одинокий человек. Когда я
раскрывал «Патерик», то будто не
читал, а будто говорил с ними; я
словно видел авву Антония, авву
Макаария, авву такого-то… Я думал:
«Посмотри, где были написаны эти
слова, — в пустыне». Очень красиво
было!
Воспоминания очевидцев
— Феодор, я знаю тебя лет
пятнадцать, ведь отцу Клеопе стоило
увидеть тебя, как он тут же встречал
тебя с радостью и всем говорил, что
«витязь Феодор» провожает людей
аж с Ручьев до самого Нямца по
случаю Вознесения Господня. Знаю,
что ты получал помощь от Бога по
молитвам и советам Батюшки.
Расскажи нам об этом.
— Я хочу вам рассказать только
о двух случаях, когда я, не знаю в
который раз, видел, какой дар был у
отца Клеопы от Бога.
В каком-то году папа спустился
с гор[76], а староста со своим
заместителем и партийным
активистом говорят ему, что весной
ему больше нельзя будет идти с
овцами на овчарню, потому что его
дети попортили поля у людей.
Весной папа послал меня к отцу
Клеопе, ведь он его знал, чтобы я
отнес ему помянник на молебен. Я
поговорил с отцом Клеопой, дал
пятьдесят лей на сорокоуст. Отец
Клеопа мне сказал: «Федорушка, иди
домой, потому что через три недели
они сами позовут твоего папу, чтобы
он написал заявление».
Через две недели с половиной
папа встретил старосту, и тот
говорит ему: «Кум, а ты что, больше
не будешь нести заявление?», —
староста ведь был папиным кумом. И
староста сказал ему, что сам
положит вместо него заявление.
Через три недели состоялись
выборы пастуха для овчарни, и папа
их выиграл.

***

В каком-то году у нас украли


овцу. Я пошел к отцу Клеопе, а у него
тогда собралось много настоятелей.
Я заплатил в семь монастырей по
пятьдесят лей. А отец Клеопа сказал
мне, чтобы ни я, ни моя жена
нисколечки никого не трогали.
Спросил, подозреваю ли я кого-
нибудь, и я сказал ему, что да, а
Батюшка сказал мне, чтобы я его не
подозревал, потому что я не знаю,
кто это. Так оно и было. Я
подозревал одного, а оказался
другой.
Через три года пришел ко мне
виновник и признался, что он украл
овцу. И не говорил ничего до
двенадцати часов ночи. До этого он
не мог сказать ничего, хотя мы долго
беседовали с ним вдвоем.
Когда он женился, то приходил
ко мне, чтобы я стал его посаженным
отцом, но я не смог тогда, а теперь я
думал, что он хочет, чтобы я стал
крестным его ребенка, а когда пошло
слово за слово, он сказал мне об
овце.
Та овца была замечательная… И
в 12.05 ночи я зажег свечу, протянул
ее ему и сказал, что отдаю ему ту
овцу за помин моей души[77], хотя он
хотел купить мне другую овцу взамен
той.
Я спросил его:
— Что ты потерял за эти три
года?
И он мне сказал, что у него пали
три лошади, две коровы, одна
свиноматка с поросятами и из
пятнадцати овец осталось пять. И с
телегой его ловили каждый раз,
когда он хотел сколотить копейку.

***
— Бог в помощь, дед Стратон!
— Целую руки, отцы! Вы опять
пришли к старику?
— Мы пришли, чтобы ты
рассказал нам, что ты еще
вспомнишь об отце Клеопе, когда он
был у вас здесь в доме и в лесу.
— Пожалуйте в дом, посидим,
поговорим.
Он был моим духовником, и вот
я теперь не знал о нем ничего уже
два года. Все спрашивал у одного
священника из монастыря Слатина,
который знал, где Батюшка, но
Батюшка говорил ему: «Оставь
теперь, оставь».
Однажды приходит ко мне отец
Кирилл и говорит: «Пойдем теперь,
встретишься с Батюшкой». Был вечер
2 февраля, Сретение Господне, и мы
пошли к Николаю Морошану из
Стулпикан. Батюшка еще пожил там
до весны, а потом опять послал за
мной и перебрался к нам домой.
Шесть лет я провел с ним. Он убегал,
его преследовали, искали, он
прятался у меня, у других людей, а
потом я отвел его в лес в одну
землянку, в То́рчи.
Вечером, бывало, приходили
очень надежные люди к нам домой,
и мы говорили с Батюшкой, но кто-
нибудь стоял на улице и следил,
чтобы не пришел кто-нибудь
посторонний, ведь его преследовали.
Я стелил ему постель на кровати
в одной из комнат. Когда приходил
будить его утром, он лежал на полу.
Он не спал на кровати, он всегда
подвизался.
Как-то Батюшка сказал мне:
«Стратон, а Стратон! Не найдешь ли
ты мне такое место, где бы я слышал,
как птица летит, как родник журчит,
где бы слышал, как завывает ветер в
буках?» Я знал в Торчах один
вековой лес, куда никто еще не
входил с топором. Пошел я туда и
нашел одно место. Вернулся и сказал
ему, а ночью снова пошел туда с
Батюшкой. Ему понравилось там.
Там я ему сделал землянку, вся была
в земле, не видно было ничего
сверху.
Вместе с братом моим,
Иларионом, взяли мы топор, пилу,
лопату и пошли. Когда мы пилили
дрова и вколачивали, чтобы вышла
землянка, слышим, Батюшка
говорит: «Ладно, оставь так! Почему
он не ставит их хорошо? Оставь, так
хорошо!» Тогда я понял, что это
диавол ему сказал, что мы нехорошо
их ставим, но я никого не слышал,
кроме Батюшки!
Здесь у него были два больших
друга: медведь и барышня лиса!
Медведь приходил, чтобы получить
картошки, ведь Батюшка вечером пек
себе по одной в костре, а барышня
лиса украла у него котелок и убегала
с ним.
Однажды случилось искушение.
Я нес ему сухарей. Со мной был
папа, и нас встретил милиционер и
спросил: «Дед, что у тебя тут?» —
«Сухари», — ответил ему папа.
«Кого ты снабжаешь сухарями?» —
спросил опять милиционер. «Я иду в
монастырь к одной матушке и несу
ей».
Так нас пронесло.
Искала его однажды милиция у
меня дома, но не нашла. Матерь
Божия была с Батюшкой, и милиция
бы его нашла?
Много пережил бедный
Батюшка!
У него был великий страх
Божий! Ведь страх Божий умудряет
человека, дает ему познать Бога;
страх Божий делает все. Без Бога, без
страха перед Ним мы ничего не
можем сделать.
Отец Клеопа был очень
признателен нам. Когда я приходил к
нему в Сихастрию, будь у него
министр, будь кто угодно, я сразу
слышал его голос: «Все, пришел
Негриляса!»
— Почему «все, пришел
Негриляса»?
— Батюшка все говорил: «Это
люди, которые помогли мне в жизни
моей, когда я был скитальцем, и да
поможет им Бог. У меня
нравственный долг перед этими
людьми».
— Дед Стратон, вы ощутили
помощь Божию, вы ведь помогали
отцу Клеопе?
— А как же! Во всех опасностях!
Я помогал Батюшке, и была и мне
помощь! Мне помогали его молитвы,
мне помогали его прошения. И я
понял из его слов, что это Бог мне
помог.
— Вы можете рассказать нам о
каком-нибудь совете, который дал
вам отец Клеопа?
— Об одном скажу вам. На
Буковине есть обычай, когда умирает
человек, оплакивать его на трембите.
И Батюшка говорил: «Под звук трубы
тебя положат, под звук трубы тебя
поднимут на Суд (вы видели, что Бог
послал Батюшке на погребение двух
людей из Буковины, чтобы они
оплакивали его на трембите!).
Смерть, когда приходит, не
выбирает. Она хватает с краю, как
волк. Встретила маленького
мальчика, забрала его. Дальше нашла
вдову, забрала и ее. Потом встретила
мужа с женой и забрала их. Наконец
дошла до одного старика, забрала и
этого и закончила».
— Теперь вы старый, вам
восемьдесят шесть лет. У вас есть
надежда, что вы встретитесь там с
отцом Клеопой?
— Надежда-то у меня есть, да
только бы я смог попасть туда!
Только бы смог попасть туда. Но
трудно туда попасть!

***

— Вы Иоанн, младший брат


Стратона. Что вы нам расскажете об
отце Клеопе и том времени, когда он
жил в вашей семье и в этих краях?
— Я был тогда ребенком.
Приходили к нам ночью женщины с
прялками, как тогда водилось, и
тогда говорили с Батюшкой. Он
рассказывал о церковных
установлениях, о том, как надо
проводить жизнь. Такая духовность,
такое учение! Чего только не
услышишь от него!
— Вы помогали чем-нибудь
отцу Клеопе?
— Меня он посылал в
монастырь, и я приносил ему чего-
нибудь в рюкзаке, на ребенка ведь не
очень станут обращать внимание. В
Слатине были необыкновенные
службы, со многими священниками.
Я был там однажды и пробыл два
дня, на праздники. Служили четыре
диакона и шестнадцать священников.
Я так любил это, что через час с чем-
то уже оказывался там; шел так,
будто что-то несло меня. Теперь
вижу, что это все же было по
молитвам отца Клеопы. Я становился
легче, шел, словно летел.
В Гэинештах было много
народу, и меня видели, что я часто
прохожу тем путем. Однажды как-то
какой-то милиционер спросил меня:
«Эй, что с тобой? Откуда ты идешь?
Куда идешь?» — «Я иду домой из
монастыря», — ответил я. «Что у
тебя там?» — «Мне дали яблок и
немного еды. Мама расстроена, папа
слабый…» — так мне пришло в
голову сказать, и он оставил меня в
покое.
— Вы помните какой-нибудь
совет, что вам давал в то время
Батюшка?
— Да, я будто слышу, как он мне
говорил: «Ах, Ионел, ах! Следи за
тем, что ты в жизни делаешь! Будь
трезв умом!»
— А другой совет вы помните,
что вам дал Батюшка?
— Как водится, однажды, когда
я стал побольше и лучше стал
понимать духовную жизнь, спросил
его и я: «Батюшка, что мне делать,
чтобы спастись?» А Батюшка мне
ответил: «Для спасения необходимы
три вещи. Первая — терпение, вторая
— терпение, третья — терпение.
Брат Иоанн, но тебе нужно еще одно
— милостыня. Не нужно отдавать
корову! Не просил у тебя Бог коровы
никогда! Боже упаси! Ни теленка. Но
бутылку с молоком ты должен
отдать. И еще одно дело, брат Иоанн,
— молитва. Поступки и Бог! Без
терпения, без милостыни и без
молитвы не может спастись человек!
Если нет терпения, ты ссоришься с
людьми, не помогаешь, не молишься;
без терпения не творишь
милостыни».
— Вы чувствовали помощь
молитв Батюшки вам и вашей семье?
— Всегда! Я помолился Богу,
когда захотел жениться: «Боже, не
дай мне жену распутную», — и
посмотрите на нее! После свадьбы я
молился: «Боже, дай мне сначала
мальчика», — и Он дал мне
мальчика. Потом я сказал: «Дай мне,
Боже, девочку», — и Он дал мне.
Все, о чем я молился, Он дал мне,
хоть я и грешный.
Я хотел поступить учиться на
церковного певчего и пошел к
Батюшке в Сихастрию и просил его,
он ведь, может, знает кого-нибудь из
монастыря Нямц, чтобы помог мне, а
Батюшка мне сказал: «Иди сам,
потому что если это от Бога, то ты
сможешь», — и я поступил.
— Что вам казалось особенным
у отца Клеопы?
— Особенная святость,
особенный дар; он ведь имел почти
все дары; притягательная душа. Как
зайдешь к нему, то когда выходишь,
поневоле подумаешь: «Боже, да что
это со мной?»

***
Много раз, рассказывая о
времени своих скитаний, Батюшка
говорил, что у него были надежные
люди, которые даже под страхом
смерти ни слова не рассказали бы о
нем. В этом мы убедились в
Негрилясе примерно через шесть лет
после кончины Батюшки. Хотя эта
верующая женщина знала нас, еще
когда Батюшка был жив, но все же не
захотела рассказывать нам ничего,
кроме следующего.
— Мы слышали, что отец
Клеопа некоторое время скрывался в
вашем доме. Что вы можете
рассказать о нем?
— Я пошла, пришла, говорила с
ним, он был у нас, и я была у него в
монастыре. Было много всего, и я не
могла всего сказать… Ах, Батюшка
был хороший!
— Вы нас знаете по монастырю,
а Батюшка теперь отошел ко
Господу; прошло столько лет, может,
вы расскажете нам побольше?
— Было много всего. Да… м-да!
Кто об этом знает! Кто об этом не
знает, тот об этом не знает! Вот
какое дело!
— Вы действительно не хотите
нам сказать?
— Да я больше ничего не знаю.
Это только знаю!

***
— Дед Василий, как вы
познакомились с отцом Клеопой?
— Он втайне жил у Стратона, и
я не знал об этом, хотя был кумом
Стратона. Однажды я пришел к ним
огородами, и Батюшка стоял и
говорил со Стратоном и Параской.
Они не видели меня. Я отступил
назад и покашлял. Когда пришел
снова, увидел только его одежду,
когда он входил в дом. Поговорив с
ними, я сказал: «Я видел, как вы
говорили с Батюшкой, и подался
назад, чтобы вы меня не увидели».
Они рассказали Батюшке, и он
сказал: «Пусть человек тот придет
сюда». Я пошел и говорил с ним.
Потом он посылал меня в монастырь.
Писал записочку и посылал меня. Я
ходил туда два-три раза. Я был его
доверенным человеком.
— А что говорил отец Клеопа?
— Он мне рассказывал от
сотворения мира; он мне говорил
все! Но он не говорил по книгам. Он
говорил так, как мы говорим. Он
помнил все! Что он говорил, все
случалось. Ведь он знал все. Все
знал. Не знаю откуда. Он был
большой человек!
— У вас была какая-нибудь
скорбь, в которой он вам помог, в
которой стало так, как говорил
Батюшка?
— Была. Но он мне говорил:
«Оставь, ты увидишь сам, что с ним
будет». Я думал, что тот сделает мне,
но не надеялся. Батюшка говорил
мне: «Молчи, потому что ты
узнаешь». И стало, как говорил он,
так стало.
— Бывали вы и в монастыре
Сихастрия, чтобы увидеть его и
поговорить с ним?
— Бывал. Когда приходил, он
сидел на улице и говорил с людьми.
И когда я входил в калитку, он
восклицал: «Е-е-ей, дед Василий!
Подойди поближе!» Он держал
большие беседы. Как он, никто так
сейчас не говорит. Он был старый,
но когда говорил, было слышно с
дороги, такой голос у него был!
— Дед Василий, вы видели
столько людей, какое впечатление
произвел на вас отец Клеопа?
— С тех пор, как я увидел его,
такого человека, как он, больше не
было. Он был какой-то святой
человек, не из этих. Такие еще
бывают монахи, но он был человек
очень чистый, и с ним понимаешь
друг друга, какой бы ты ни был. Я
ему говорил: «Батюшка, я хочу
заплатить за поминки в монастыре.
Сколько стоит?» А он мне называл
половину. «Только и всего?» — «Для
тебя этого слишком много. Я заплачу
половину. Ты встретишься с ним там,
наверху». Нет никого, как он, нет.
Были люди, но чтобы был человек,
как он, нет! Человек чистый он был.
Ни одного я не услышал — я ведь
был в монастырях и говорил с
другими, — чтобы, как он, помнил
от сотворения мира все. Он был
человек очень умный и чистый. Как
он нет людей. Есть сейчас те,
которые в миру… все люди
понимали, что говорил он. Ведь
были и из села, и профессора, все
понимали. Хороший человек и
чистый человек! Мне было жалко,
когда он умер.
— Вы исповедовались когда-
нибудь у отца Клеопы?
— Да. Он был такой, если хотел
исповедать тебя, то он тебе говорил в
точности все, с того, как ты был
маленький, все говорил тебе
наперед. Он все знал!
— Сколько вам лет, дед
Василий?
— Мне девяносто пять лет,
пошел в девяносто шестой.
— Не выйдите из строя до
сотни!
— Е-е-ей, сейчас ведь до сотни
осталось больше, чем прошло от
начала доныне…

***

Отец Клеопа говорил нам:


«Однажды, когда я скрывался в
доме одного человека на краю села,
рядом прошла свадебная процессия с
красивой музыкой. Тогда я подумал:
если мне кажется красивой музыка
этих людей, идущих по дороге, то
какой же будет музыка на небесах? И
я вознесся мыслью на небеса, и
оставался там час и восемь минут, и
такую сладость испытал, что для слез
моих пяти платочков не хватило.
После этого, от той сладости, какую
я ощутил, на целую неделю я
позабыл обо всем: об еде, о питье, о
сне».
Иоанн Александру
Брат, когда я вижу тебя, то
не могу забыть…
Я познакомился с отцом
Клеопой году в 1956, когда работал
неподалеку от монастырей
Сихастрия и Сихла.
Однажды ночью, дату не помню
точно, во время гонений [78], отец
Клеопа ушел из монастыря в
направлении села Ха́нгу. Там он
хорошо знал Пантелеймона Амаре́й,
моего тестя. Меня он тогда не очень
хорошо знал. Тесть позвал меня, и
мы с ним стали думать, куда
спрятать Батюшку от
преследователей. Мы жили в центре
села и потому не могли укрыть его от
людей, поэтому однажды ночью я
отвел его к моему дедушке, жившему
на окраине села Аудя. Там он
прожил 39 дней. Я часто ходил к
Батюшке и приносил ему хлеба. Отец
Клеопа просил меня никому не
говорить, где он, даже жене и тестю.
Но и здесь ему нельзя было
больше оставаться, так что однажды
также ночью я отвел его в лес, что
был неподалеку от моего села. Я не
мог взять его в свой дом, потому что
у меня жил квартирант. Пока он жил
в этом лесу, я каждый вечер ходил к
нему, и никто об этом не знал.
Как-то вечером, 28 ноября,
когда я пришел к нему, то увидел,
что он очень встревожен.
— Что такое, Батюшка? —
спросил я его.
— Брат Иоанн, спаси меня, меня
нашли.
Его увидел один партийный
человек, и поэтому он волновался.
Тогда я сказал ему:
— Ну будет, Батюшка, не бойся!
Я поспешил домой и приготовил
все нужное. Захватил топор, рюкзак
и фонарь, и мы пошли вдоль ручья
Митрофан в сторону Пе́тру Во́дэ.
Сыпал мелкий снег, и Батюшке
тяжело было идти, потому что он то
и дело поскальзывался. Лапти мои
были подбиты полотном, и я отдал
их Батюшке. Он быстро надел их, и
мы прошагали всю ночь.
Когда мы шли лесом по гребню
горы, я подумал, что же я буду
делать, если он, Боже сохрани,
умрет. Мы прошли еще немного, и
тут он останавливается и говорит
мне:
— Брат Иоанн, если умрет
монах, ты знаешь, что надо делать?
Читаешь кафизму семнадцатую и
закапываешь его.
Мне стало стыдно, что я
подумал такое. Я понял, что Бог
открыл ему мои мысли.
Когда я шел рядом с Батюшкой,
то шел с правой стороны, потому что
у Батюшки с левой стороны, возле
сердца, была коробочка со Святыми
Тайнами, и он сказал мне, что с той
стороны, где Святые Тайны, идут
Ангелы и сопровождают его.
Мы дошли до одной пустой
овчарни, немного передохнули,
разожгли огонь, чтобы просушиться,
потому что оба были в поту, и я
немного прилег. Батюшка не
ложился, у него была Святыня.
Наконец, заступничеством
Божиим, мы добрались до Петру
Водэ. Еще не рассветало, было
темно, навстречу нам вышел человек,
хорошо знакомый мне, Павел Мари́н.
Отец Клеопа остался у него, а я
пошел домой.
Позднее, вернувшись из
скитаний, Батюшка сказал мне, что
он так и прятался по домам разных
людей да в лесу. Переходил с места
на место, чтобы его не могли найти.
Что я могу еще сказать? За все
годы, сколько я прожил до сих пор, я
ни разу не видел такого благодарного
человека, как Батюшка. Стоило ему
меня завидеть, он, даже если была
толпа человек сто-двести, всех
оставлял и звал меня:
— Брат Иоанн, иди сюда!
А я не отвечал. Я знал, что есть
и другие Иоанны, и тогда Батюшка
снова звал:
— Александру, иди сюда!
Мне было стыдно, что столько
людей смотрит на меня, и я говорил
ему:
— Батюшка, оставьте меня,
говорите с людьми.
— Иоанн, люди не прекратят
идти!
Еще он спрашивал меня:
— С кем ты пришел?
— Один, Батюшка.
— Какой дорогой ты шел?
— Лесом, Батюшка.
— Иоанн, когда будешь уходить,
зайди ко мне.
Он говорил мне:
— Брат, когда я вижу тебя, то не
могу забыть, как ты помог мне в
моей беде, и вот тебе доказательство
— лапти, в которые ты обул меня
тогда зимой. Посмотри, они у меня и
теперь под кроватью.
Иоанн Александру
Воспоминания старца
Клеопы о временах
гонений
В 1959 году, когда вышел декрет
о выдворении монахов из
монастырей, поступило и к нам
распоряжение — уходить. И вот
пришли ко мне:
— Вы советуете им не уходить?
Мы сотрем тебя с лица земли, если
ты в 24 часа не уйдешь домой…
— А что я обещал при постриге?
Уйти домой? Нет у меня дома,
пойми же ты.
Явилась комиссия из Ясс,
уполномоченный по культам некий
Скутару, пришел отец Порческу с
одним викарием:
— Отче, вам нужно уходить.
Отец Иоиль, бывший
настоятелем тогда, упокой, Господи,
его душу, плакал и стучался в
машину:
— Куда же мне идти, Господи, я
схимник, я старый человек. Но, —
говорит, — уйду в пустыню.
— Нет, домой! Тут так
написано.
Я подумал: «Не стану я слушать
тебя. Отец Костаке[79] знает еще и
леса, ведь он пас овец в этих горах!
Жил и в ельнике, и в лесу, и в
землянке, и в шалаше, и как только
хочешь. Что я тогда обещал, когда
принимал постриг? “Претерпишь ли
в монастыре или в пустыне до
смерти?”. Так написано в обете из
службы пострига. “Да, Богу
содействующу, святый отче!” Вы не
оставляете меня тут? Взял Святые
Тайны, рюкзак с книгами, и иди
себе!»
Я пошел, куда глаза глядят, по
пустыням, по домам христиан, по
горам и больше не беспокоил их. И
никто здесь не знал, в какую сторону
я пошел, один только Всевышний.
Патриарх Иустиниан, бедняга,
очень дорожил мной. Ведь он меня
послал в Слатину, когда я ушел с
тридцатью монахами отсюда. Он
основал там «Общину святого
Феодора Студита». И я ушел всего
лишь с тридцатью и еще троих нашел
там, а постриг в монахи около
пятидесяти человек, произвел во
священников, диаконов и когда
уходил оттуда, оставил сто монахов.
А ушел я оттуда не по указу, но из-за
других неприятностей, из-за
проповеди они разозлись на меня.
Арестовывали раза три, уводили в
Фэлтичены, в Мэлины, мучили меня,
держали взаперти в каком-то
подвале с тремястами лампочек три
дня и три ночи, я ослеп, не видел
ничего, когда вышел оттуда. Эх,
через что я прошел, что тут еще
говорить? Милость Божия
распорядилась так, что миновало все.
И тогда я решился идти. Потому
что про монаха так написано в
книге: «Иди в пустыню и молись
Богу, ибо в ней жили святые отцы».
И я сказал монахам:
— Поставьте себе настоятеля,
потому что однажды ночью вы
останетесь без меня.
— Мы не хотим. Нет, только
твоя святость.
— Ну ладно, я научу вас.
И сказал им, чтоб они поставили
себе беднягу Емилиана, умер и он
теперь. Добрая он был душа, его я
оставил вместо себя, протосингела
Емилиана Олару. И отправился я и
пошел, куда глаза глядят.
Я уехал в повозке с жердями,
которая направлялась в Котнары, на
наш виноградник. Ночью. Завалили
меня жердями. И люди спрашивали
ездового обо мне:
— Отец настоятель у себя?
— У себя.
И я слышал оттуда, из-под
жердей: «У себя».
Когда мы добрались до Рэдэшен,
я слез, нашел двух добрых хозяев с
повозкой, ктиторов, которые
построили здесь храм:
— Поедемте к святому Иоанну,
чтобы мне поклониться ему, —
назавтра была его память.
Поклонился святому Иоанну,
святым мощам его, а затем два года и
семь месяцев больше не видел
монастыря.
Попрощался я с ними и ушел
оттуда в горы. И оставался два года и
семь месяцев в дебрях гор
Стынишоары. И один бедный лесник,
покойный уже, Максим Думбра́вэ,
приходил ко мне раз в два-три
месяца и приносил мне то котомку,
то рюкзак сухого хлеба, немного
масла для лампады перед Святыней и
картошки. Я пересчитывал
картофелины, и если было по одной
картошке на день, то мне было
достаточно. Что я еще находил в лесу
— грибы, сухую крапиву, из той, что
с цветами, со всем, — я собирал, нес
в землянку, где у меня был
маленький чердачок, сушил там, и
очень это хорошо было зимой. Была у
меня вода там из родника, я варил
крапиву или грибы и посыпал
немного соли, думая: «Слава Тебе,
Господи, хорошо, что у меня есть
время молиться Богу».
И Патриарх Иустиниан
спрашивал:
— Где отец Илие? — и все
укорял митрополита Севастиана из
Ясс: — Где отец Илие, где
настоятель Слатины?
А митрополит отвечал:
— Ну что я, знаю? Он как Иоанн
Креститель, ходит по пустыне, как
ты его найдешь? — так говорил он,
он ведь был из Ардяла. — Я
спрашивал монахов, не знает никто.
Неужто я был дурак, чтобы
монахи знали, где я?
А когда пришло мне время
выйти из пустыни, то вот как это
было. Бедняга Иустиниан имел связи
с Георгиу-Дежем[80], ведь он прятал
его на чердаке церкви, когда его
искали легионеры[81]. Тот был в
большом долгу перед Патриархом. И
сказал ему Патриарх:
— Вот что, есть у меня один
настоятель, так вот и так, ушел он.
И получил от него документы,
делегацию из министерства
внутренних дел, чтобы они привели
меня в Бухарест, потому что я ему
нужен.
Послал он Санду Тудора —
поэта, монаха Даниила Тудора, если
ты о нем слышал, — чтобы они
нашли меня. Он думал, что так
сможет найти меня. Но это было
Божие дело. Отец Даниил был поэт,
директор газеты «Крединца» [
«Вера»] в Бухаресте, может, вы
слышали о нем. Он был крупный
писатель и правая рука Патриарха.
Умер и он в Аюде [82], в тюрьме,
бедняжка. Он создал ту
организацию, «Неопалимая Купина»,
что в Бухаресте. Он был человек
очень решительный и умный, и его
боялись. И послал его Патриарх:
— Делай что хочешь, отец
Даниил, но приведи мне отца
Клеопу.
А отец Даниил был у него с
делегацией и из Патриархии, и из
министерства внутренних дел.
Я находился за 30 километров в
горах Стынишоары, в Фунду
Трочилор, с одними только
медведями и косулями жил там, да с
кабанами. Но вот видишь, когда
Бог хочет, чтоб ты выпутался из
какого-нибудь дела, то устраивает
все. На горе Клэдита был у меня
один дед, Некулай Морошану он
звался. Упокой, Господи его душу,
были они дед и бабка, Некулай и
Анна. Жил я и у них несколько
месяцев, пока не сладил себе
землянку в дебрях гор.
У меня была пара лаптей и
казанок. И эта вся моя посуда была в
горах, казанок, только и всего. И
воду я из него пил, и грел в нем
водичку, и для всего он мне служил.
Ничего у меня не было там. И пошел
я к тому деду взять пару лаптей,
казанок и мешочек лесных орехов,
оставленный для меня одним
батюшкой. Когда я пошел к этому
деду — я жил у него месяцев пять,
потому что у них был одинокий
домик в горах, вдали от сел, и я
крепко доверял старикам этим, да
упокоит их Бог на Страшном Суде,
— и беседовал с ним, и вдруг он
говорит мне:
— Господин батюшка, три
монаха идут сюда по горе Клэдита.
Я вижу — окно без решеток,
прыгнул в окно и спрятался на
сеновале. А там проходила тропинка
из Клэдиты в Рарэу. Монахи шли в
Рарэу наверняка, ибо у этого деда
монахи останавливались, когда шли
туда и обратно. Ведь они знали его,
стоял он у них на пути там, одинокий
домик в горах. Я сказал:
— Дед Некулай, не говори
ничего.
Что ему говорить, когда хоть
режь его на кусочки, он не выдаст
ничего! Эх, какие люди были у меня,
таких монахов не сыскать вовек! Он
знал Емилиана и Петрония —
который теперь настоятелем на
Святой Горе, — знал их со Слатины,
но этого, Даниила, который был
говорлив, он не знал. А тот, как
только пришел, начал звать:
— Дед, — я слышал его с
чердака на сеновале, — ты не видел,
не пробегал ли тут какой-нибудь
олень, не видел, не забрел ли какой-
нибудь козел? Ты не видел, не
заскочил ли сюда какой-нибудь
заяц?
— Господин батюшка, не видел.
И так он расколол деда. Ведь тот
был охотник и дубил шкуры оленей и
косуль. Хороший охотник был.
И когда зашли в дом, он показал
ему документы, печать Священного
Синода, подпись Патриарха
Иустиниана и секретаря Казаку, визу
министерства внутренних дел: «Где
бы он ни был, без всякой опаски
пусть придет», — где бы меня ни
нашли.
— Дед, если ты знаешь что-
нибудь и не говоришь, да не будет
тебе прощения от Бога вовек (так
заклял его отец Даниил). Мы не
пришли затем, чтоб причинить ему
зло. Мы пришли с документами от
Священного Синода и министерства
внутренних дел. Смотри, что тут
написано: «Где бы ни нашелся отец
Клеопа Илие с учеником своим
Арсением Папачоком, пусть идут в
Бухарест, ибо его вызывает Церковь».
Старик, когда увидел все это, не
сказал им ничего, а пришел ко мне.
Бабка накрыла им на стол,
приготовила еду. Положила им все,
что нужно. А он пришел ко мне:
— Господин батюшка, не
сдавайся, они хотят поймать тебя на
документы. Они послали документы,
чтоб только поймать тебя.
— Ну, — говорю, — я же не
украл ничего. Мне за проповедь
чинили неприятности, за то, что я не
молчал. Как угодно Богу. Но не
говори им покамест.
Пошел он назад. Отец Даниил
спрашивает его:
— Дед, ты не знаешь? Я слышал,
что он здесь проходил.
— Не знаю, господин батюшка,
тут проходят монахи в Рарэу,
останавливаются, но я не знаю, кто
тот.
И снова пришел ко мне старик:
— Не сдавайся, двоих я знаю, но
есть один говорливый, тот агент
секуритате, не сдавайся.
— А ну поди спроси, как их
зовут.
Когда он сказал мне, что его
зовут Даниил Тудор, я сказал ему:
— Не бойся, он отбывал срок на
канале много лет, его вызволил
Патриарх. Не бойся, он прошел через
страдания. Не беспокойся
нисколечко. Он игумен в Рарэу.
Мною он туда поставлен. Я его
сделал схимником, ибо его звали
Агафоном, и я дал ему имя Даниил в
схиме. Оставь их в покое и не говори
им ничего.
И сколько они ни мучились:
— Дед, ты не знаешь такого-то?
— Не знаю.
Когда им пришло время
ложиться спать, горела одна
лампадка там, я слез с чердака на
сеновале. Обут я был в лапти, на
голове папаха пестрая, полы
подрясника подвернуты на поясе, и
зипун сверху, а коробочка со
Святыми Тайнами была на груди — я
все время носил их с собой, чтоб не
умереть непричащенным, ибо был
скиталец-человек. И когда они легли,
я иду и стучу в дверь. Они подумали,
что это дед. Но я договорился с
дедом Некулаем:
— Оставь, я сам поговорю с
ними.
И когда я вошел, они лежали, и в
комнате едва теплился свет лампады,
да керосиновая лампа с
приспущенным фитилем стояла на
столе, там ведь не было
электрического света. И я сказал:
— Благословите.
— Это ты, дед? — сказали они.
И я пошел и засветил ту лампу.
Когда они увидели меня, то
подскочили:
— Ой!
А дед стоял за мной. Тогда все
закричали на него:
— Дед, ну ты великий плут. Ты
посмотри, отче, с самого вечера мы
его всё спрашиваем и спрашиваем, а
он говорит, что не знает ничего.
— Господин батюшка, у меня не
было благословения.
Расцеловали меня, плача, все, и
я тоже не мог удержаться от слез
оттого, что мы увиделись спустя
столько времени.
— Отче, где ты живешь, что ты
делаешь?
— Это Всевышний знает.
— Отче, дошли до Бога слезы
твоей святости, и вот какие
документы мы несем тебе из
Бухареста. Вот Патриарх искал тебя
повсюду, чтоб найти, и теперь
послан отец Даниил за твоей
святостью.
Но посмотри, Господи, ведь я не
собирался встречаться с ними. Я
пришел за другим туда, и как раз
тогда явились и они с документами
из Бухареста. Видишь, что бывает,
когда Бог хочет, чтоб ты выпутался
из ситуации!
— Братия, благодарю вас, но
мне надо бы еще подумать.
— Как это «еще подумать»? Вот
посмотри: Патриарх Иустиниан, вот
секретарь, вот министр внутренних
дел. У тебя в руках власть Церкви и
государства, не бойся, этакий ты.
Отец Даниил был адвокатом,
директором газеты «Крединца» в
Бухаресте, он был летчиком-
капитаном, у него был собственный
самолет. Большой человек был. И он
хотел убедить меня. Но я ему сказал:
— Отец Даниил, я еще не могу
решиться.
А бедняга Емилиан, он кроткий
такой был:
— Давай, отче, он ведь пришел
от Матери Божией.
Емилиан был духовник кроткий.
Бедняга Петроний, и он тоже:
— Отче, так нельзя. Патриарх
шлет документы, у него такая власть.
Не беспокойся нисколько, с этим я
могу пойти к министру внутренних
дел, и никто не будет приставать к
твоей святости.
— Но тогда пусть придет и
Арсений [Папачок].
А мы с Арсением поклялись на
Евангелии в доме одного человека
три года назад, что если найдут его,
чтобы он не говорил ничего, и если
найдут меня, чтобы я не говорил о
нем. Положили мы Новый Завет и
преклонили колени оба в день
святого Сисоя, 6 июля. Он был болен
и остался у одной старенькой
бабушки в одном селе, а я пошел в
горы. И мы встречались раз в три
месяца на горе Скрынчобул[83].
Он приходил с одним человеком
оттуда и оставался один в лесу. Мы
исповедовались и причащались оба,
затем я уходил в пустыню, а он
уходил через гору в то село.
— Не бойся, отче, — говорили
бедняга Емилиан с Петронием.
— Я поклялся на Евангелии не
говорить, где он.
И пришло мне на ум из святого
Иоанна Лествичника, из его «Слова к
пастырю»: «Стыдно пастырю
бояться смерти, в то время как
смерть предписана
послушанием»[84]. Я был настоятелем
стольких монастырей. И сказал себе:
«Вот что. Меня не вызывает ни
милиция, и ни секуритате. Меня
вызывает глава Церкви, Патриарх
страны. Тем более что есть
договоренность с властями». И тогда,
на этом перепутье, я решил выбрать
послушание. И, вернувшись к ним,
сказал:
— Отцы, радуйтесь, я решился.
А они говорят:
— Отче, мы хотим и Арсения.
Патриарх звал и Арсения.
Ибо и он был внесен туда: «Отец
архимандрит Клеопа с учеником
своим Арсением Папачоком…» С
другой стороны, я был связан
клятвой на Евангелии, что не скажу,
где он. Но я сказал себе: «Посмотри,
я не посылаю секуритате или
милицию, я посылаю его
восприемника от Евангелия, отца
Петрония». У него было два
диплома: по богословию и по
математике. Монах он был хороший,
очень благочестивый. Один из
лучших богословов страны. Если б он
остался в стране, его поставили бы
митрополитом, но ему не
понравилось. Ушел на Святую Гору.
Он здешний, из Фэрка́ша, из долины
Бистрицы.
И пишу я Арсению так: «Брат
мой, ты помнишь клятву, которую
мы дали друг другу, но посмотри,
какой выдался случай. Я пришел
совсем за другим сюда, и посмотри,
какая делегация прибыла к нам из
Бухареста. И я на этом великом
перепутье выбрал послушание.
Братство твое поступай как хочешь.
Я не отправлял к тебе туда милицию,
а посылаю твоего восприемника от
Евангелия, который, ты знаешь, как
учен. Если хочешь не идти, то смени
свое местонахождение. Уйди куда
знаешь и не приходи. Я один пойду в
Бухарест».
Арсений, прочитав мое письмо,
заплакал:
— Чтобы я отступился от своего
настоятеля? Если он пойдет на
смерть, пойду и я с ним на смерть!
Приду немедля.
И мы до наступления дня, я и
отец Петроний, уехали. Виктор,
племянник старика, ночью запряг в
повозку белого коня и днем 2 июня
мы проехали по центру Стулпикан.
Отец Даниил уселся на облучке возле
Виктора, а я пристроился в телеге,
отвернувшись спиной к движению. И
все-таки в каком-то селе одна
женщина, Мария, жена Георгия Русу,
узнала меня и как закричит:
— Отец Клеопа, отец Клеопа!
Я сказал Виктору:
— А ну, подстегни лошадь, а то
она сейчас поднимет на ноги все
село.
Узнала меня, бедняжка, она
была женщина маленькая ростом,
сейчас покойница уже.
И добрались мы до Фрасина, до
вокзала. Отец Даниил говорит мне:
— Не бойся, отче. Что, разве я
сам не страдал? Чтобы я своему
духовнику, своему настоятелю
причинил зло? Я повсюду хлопотал,
чтобы Патриарх сделал тебе
документы, не бойся.
Когда мы приехали во Фрасин,
он купил банку рыбных консервов,
сардин. Я не ел ничего подобного
два года с половиной. А что, разве в
пустыне кто-нибудь даст тебе рыбы
или брынзы? Когда у меня была
всего одна картофелина, я уже был
король! Я немного попробовал
консервы и все больше стал
задумываться: «А ну как дед Някулай
прав и эти ловят меня на
документы?» Ибо таков человек,
когда остается в неведении. А он,
глядя меня, все спрашивал:
— Отче, почему ты такой
грустный? Бери ешь.
Тут подошел скорый поезд из
Ватра Дорней, за шесть часов
преодолевавший путь до Бухареста, и
он посадил меня в вагон первого
класса. А у меня была палка с
оленьим рогом в руках, с ней я так и
пошел в патриарший дворец. И были
на мне пестрая меховая шапка и
зипун, на ногах лапти, а подрясника
не было видно.
И вот зашли какие-то важные
бояре в вагон.
— Ты кто такой, господин?
А отец Даниил:
— Какое тебе дело до него,
господин? Человек болен, я везу его
в больницу. Что ты обращаешься к
нему, говори со мной. Документы у
меня.
Больше никто не заговорил со
мной. Они не знали, кто я. Я
распустил полы подрясника. С одной
стороны могло показаться, что я
монах, с другой — голодранец,
выбравшийся из лесу, а с третьей —
сумасшедший. Я был похож немного
на всех их. А отец Даниил:
— Что тебе до него? Оставь
человека в покое, я его в больницу
везу.
Когда мы прибыли на Северный
вокзал, он позвонил Патриарху:
— Преблаженный отче
Патриарх, отец Илие на Северном
вокзале, пришли машину.
С быстротой молнии примчался
шофер Иля́нка на машине
Патриархии. И когда он привез меня
в патриарший дворец в лаптях, с этой
палкой с оленьим рогом и шапкой…
Не видывал патриарший дворец за
всю свою историю лаптей.
Патриарх сидел, словно
Архангел, на престоле, облаченный в
белое. И когда он встал с престола,
то обнял меня и долго плакал… Он
целовал меня, плача, и сквозь слезы
говорил:
— Отец Илие, добро пожаловать
к нам. Бедный ты человек! Где же ты
ютился? Севастиан виноват.
Он возлагал вину на
митрополита Севастиана. Считал,
что тот знал и не говорил ему. А
откуда знать Севастиану? Бог да
упокоит Патриарха.
Он послал меня в монастырь
Анфим[85] и сказал отцу Софиану,
настоятелю Анфима:
— Одень его во все новое.
А тамошние сказали:
— Преблаженный, мы оденем
его, а одежды его отдайте нам.
Один забрал у меня подрясник,
другой зипун, тот палку, этот лапти и
портянки, тот шапку, все они были
из Анфима, и одели меня во все
новое: подрясник новый, ряса новая,
ботинки новые, камилавка новая, все
новое, из патриарших запасов. И
дали мне келию возле библиотеки
Анфима.
И знаешь, сколько народу хотело
прийти? И спросили Патриарха, а он
сказал:
— Разрешите им приходить, но
только кого захочет отец Илие. Если
он не захочет, пусть не приходят. Как
хочет он.
И я пускал тех, кого больше
знал. Не прошло и трех дней, как
пришли и Арсений с Петронием.
— Ну, Арсений, твоя борода
длиннее моей.
Взяли нас в патриарший дворец,
и мы жили рядом с ним пять
месяцев. Вместе за стол, вместе на
конференции, вместе повсюду. Дал
нам келию и говорил матери
Акилине, начальнице дворца:
— Корми батюшку.
Он знал, что здесь, в Сихастрии,
не едят мяса:
— Это сущие Ангелы, это не
люди. Из дебрей гор они пришли. Ты
как-нибудь не обмолвись им о мясе.
Подавай им только самое свежее с
рынка, фрукты…
И туда, в Патриархию, приходил
самый разный народ из Бухареста. А
спустя какое-то время меня перевели
в Анфим. Дали мне келию там, где
храм. Он назначил мне исповедовать
всех студентов-богословов, были и
матушки, и настоятельница, которая
сейчас в Агапии.
И было это постом Святой
Марии. Некоторые из наших
студентов поели скоромного. А
матушки не ели, они взяли себе
постную еду, и ни одна не ела
скоромного. Женщины оказались
крепче них. И я, когда узнал, не
допустил их к Причастию, всех, кто
ел скоромное. Пришел владыка
Феоктист:
— Отец духовник, что ты сделал
со студентами?
Говорю:
— Преосвященный, я не сделал
ничего.
— Ты не допустил их.
— Не я! Божественные каноны,
преосвященный.
— Патриарх рассердится.
— Мне дела нет до этого. Я жил
с одной картофелиной в Ваду
Негрилесей, а вы привезли меня
сюда, чтобы я разрешал посты?
Никогда я вам их не разрешу!
Тут вдруг вижу, зовут меня к
телефону под вечер. Мне еще нужно
было исповедать матушек,
занимавшихся византийской
живописью, как вдруг вызывает меня
к себе Патриарх.
Он сидел там на стуле:
— Отец Илие, а что же ты
сделал со студентами?
— Ничего я не сделал,
преблаженный!
— Ха-ха-ха, но ты хорошо их
проучил! Да, ну и хорошо же ты их
проучил! Пусть знают, что у нас есть
еще духовники в Румынии! Ну что же
это за верующие, если они не держат
постов, хорошо ты проучил их!
Патриарх был весел, он обнял
меня и поцеловал:
— Хорошо, что у нас есть еще
духовники!
Я говорю:
— Преблаженный, ты срываешь
меня с корней елей, из пустыни,
чтобы я разрешал тут посты в
Бухаресте, в пост Святой Марии,
такой короткий? Да это же
невозможно!
— Браво, отче!
Потом он произнес проповедь
на факультете:
— Вы видите, что у нас еще есть
духовники? Видите, что они еще есть
в этой стране? Как же так? Он,
бедняга, так там живет, а вы здесь,
молодые, не можете?
Возвращение в Сихастрию
Оказавшись снова в лесах
поблизости от монастыря Сихастрия,
отец Клеопа установил связь с отцом
Варсануфием, выдворенным из
монастыря и жившим в маленькой
избушке на опушке леса [86]. Они
встречались раз в два-три месяца,
исповедовались, вместе служили
Святую Литургию, один как
священник, другой как певчий, и
причащались.
Однажды, спустя несколько
дней, проведенных вместе, отец
Варсануфий, перед тем как вернуться
в свою избушку, стал просить отца
Клеопу, очень ослабевшего от
продолжительного пощения и
многих подвигов, перейти жить к
нему, поскольку он устроил тайный
ход в избушке и в нем можно было
спрятаться в случае необходимости.
Отец Клеопа решил пойти с
отцом Варсануфием, и ночью они
вышли из землянки, чтобы затемно,
пока не забрезжил свет, добраться до
избушки на опушке леса. Когда они
дошли до ручья, что течет у подъема
на гору Котнэре́л, отец Клеопа
глотнул немного воды и, будучи
очень изнурен, почувствовал такую
слабость, что не смог удержаться на
ногах. Тогда он передал отцу
Варсануфию свою ношу и на коленях
пополз в гору, боясь, как бы день не
застал их в пути и кто-нибудь не
увидел их.
Спустя некоторое время в
избушку отца Варсануфия дошли
обнадеживающие вести из
монастыря, и отец Клеопа решил
вернуться в Сихастрию.
«Была пятница, и я возвращался
в монастырь. Поднявшись на гребень
горы Чокырлан[87], я остановился,
перекусил немного хлеба с орехами и
заплакал, подумав о том, что, когда
приду в монастырь, меня сдадут в
тюрьму. Так оно и было. На второй
же день явились за мной и повели, а
полковник принялся избивать меня.
Ой, мама, мама… А бедняга
Иоанникий отправился в Бухарест к
Патриарху, тот заступился за меня, и
таким образом я был выпущен на
свободу».
НЕ В МЕРУ ДАЕТ
БОГ ДУХА
Снова в Сихастрии
Оказавшись снова в монастыре,
отец Клеопа остаток своей жизни
посвящает молитве, безмолвию,
написанию духовных сочинений, в
частности проповедей, и
духовничеству, продолжая таким
образом возрождать православную
духовность в Румынии, заложенную
святым Паисием Величковским и
продолженную многими другими
богоносными отцами, о святом
жительстве которых написано до сих
пор слишком мало.
Сила слова, смирение[88] и
милосердие[89] лежали в основании
миссионерства отца Клеопы, в
последние десятилетия жизни
духовно питавшего многих
посещавших его паломников,
монахов и мирян, советами,
наставлениями, поддержкой
нравственной, душевной или даже
материальной и не в последнюю
очередь — чистым учением о
православной вере.
Он всегда говорил о смерти и
страшном часе Суда, ожидающего
каждого человека, а от монахов
требовал вести настоящую духовную
жизнь, свободную от личных
интересов, от безнравственности,
стяжаний и попечений о земном.
Часто можно было услышать,
как он говорит посетителям:
«Дорогие мои, мне восемьдесят
шесть лет, я страдаю сердцем,
ревматизмом, почками,
спондилёзом[90], перенес шесть
операций, одна из них лазерная, обе
руки мои сломаны — вот тут и тут, и
врач велит мне разговаривать только
один час в день. А где тут только
час?.. Я развалина, перетянутая
проволокой, я гнилой старик.
Прожил Адам девятьсот
тридцать лет, и перед смертью
приходит к нему Архангел Уриил и
спрашивает его:
— Адам, Адам, какой тебе
показалась жизнь?
А Адам ему отвечает:
— Такой, Боже, словно я в одну
дверь вошел и в другую вышел.
После девятисот тридцати лет!
Спаситель потому сказал нам:
бодрствуйте и молитесь (Мф. 26,
41), что там — вечность.
Почему же Благий Бог
предназначил целую вечность в
мучениях при столь короткой
жизни? Потому что Сущность, не
имеющая границ, словом
сотворившая небо и землю,
настолько же больше в сравнении с
нами; ибо мы огорчаем Того, Кто дал
нам и воду, и свет, и жизнь… и ни во
что ставим эти блага.
Сколько смогу, буду
действовать, а завтра-послезавтра я
уйду. Братия мои все время подают
мне знаки с кладбища:
— Ну давай, брат, иди! Иди к
нам, хватит тебе медлить!
Ты видел, что говорит святой
Иоанн Златоуст: “Брат, ходи почаще
на кладбище, и той философии,
которой научат тебя лежащие в
гробах, не сможет научить тебя ни
один философ. Ты будто услышишь,
как они говорят: «Чем мы были
вчера, то вы есть сегодня, а что мы
сегодня, тем будете вы завтра»”. И
святой Ефрем говорит: “О смерть, но
лучше назвать тебя жизнью, ибо все
думающие о тебе избавляются от
смерти”.
Я развалина, связанная
проволокой, гнилость стариковская,
и завтра-послезавтра — “вечная
память”».
А я думал, что тебя зовут
Георгий
Сколько я знал отца Клеопу, ни
разу не слышал, чтобы он сказал
какой-нибудь женщине обидное
замечание о том внешнем виде, в
каком она явилась в монастырь. Он
умел так обличать грех, чтобы лица,
причастные ему, получили пользу.
Когда его спрашивали о внешнем
виде, он говорил, что не нужно
смотреть на одну только внешнюю
сторону дела, но и на внутреннюю.
Или отвечал словами святых отцов,
особенно святого Иоанна Златоуста,
или ссылался на монастырских
батюшек:
— Есть здесь, в монастыре, один
батюшка с большой бородой, с вот
такой (и показывает рукой, какая у
того длинная борода), его зовут
Назарий, и когда он завидит
женщину в серьгах, или с помадой на
губах, или в брюках, то подзывает ее
к себе и говорит: «Посмотри сюда,
что пишут каноны Гангрского
собора: женщина, носящая брюки, да
будет предана анафеме». И когда они
видят, как он их обличает, то
пугаются бедные женщины и больше
не приходят в таком виде.
Но когда он все же делал
замечание какой-нибудь женщине,
то старался так подбирать слова,
чтобы привлечь ее внимание и к
другим грехам, как это было и в
следующем случае.
Летом пришла в монастырь
женщина, одетая в совершенно из
ряда вон выходящий наряд. Она была
секретаршей большого босса, у
которого были проблемы с
государственными властями, и они
оба пришли к отцу Клеопе просить о
помощи.
Батюшка был в то время на
улице, он сидел на веранде в кругу
верующих. Женщина, подойдя к отцу
Клеопе, стала рассказывать ему, что
она пришла с важным боссом, у
которого большие неприятности, и
спросила его, что им делать.
Батюшка стал говорить ей о чем-то
другом, будто не понял, чего они
хотят. Его святость говорил, что им
нужно вести чистую жизнь, в страхе
Божием, с постом и молитвой, — вот
что нужно, чтобы Бог помог им.
Другого ответа Батюшка им не дал,
только чистая жизнь и все в таком
духе.
В конце концов они решили
оставить помянник о здравии, а
когда Батюшка стал писать
помянник и нужно было написать
имя этой женщины, то он сказал ей:
— А я думал, что тебя зовут
Георгий.
Женщина потупила голову и
больше не проронила ни слова.
Прошло немного времени, и мы
узнали, что того большого босса
арестовали.
Два кукурузных початка
Это было однажды зимним
вечером. Окончив правило, отец
Клеопа как обычно вышел из своей
келии в соседнюю комнату, где он
принимал всех желавших увидеть его
и послушать его проповедей и
советов.
Обычно когда беседа
заканчивалась, одним хотелось взять
благословение, другим — оставить
помянник, а третьим — получить
совет в своих личных проблемах. Но
в тот день поступок одной
старенькой женщины, которой было
лет за восемьдесят, так впечатлил
Батюшку, что он много раз после
этого рассказывал о ней.
Эта женщина была очень
бедная, но милосердная. Желая
пожертвовать что-нибудь в
монастырь, но не имея ничего, она
принесла два кукурузных початка и
говорит отцу Клеопе:
— Батюшка, я бедная, и мне
нечего было пожертвовать. Но я
принесла вам два початка. Может, у
вас есть курочки, и вы скормите
кукурузу им.
— Оставь их, матушка, эти два
початка дороже пред лицом Господа,
чем два миллиона лей! Ты ведь
видела, что Он сказал в Евангелии о
двух лептах вдовицы!
Придя на трапезу, отец Клеопа
сказал нам:
— Вот посмотрите, ради таких
людей терпит нас Бог! Люди они
простые, но какие чистые! Как бы
они ни были бедны, им хочется
принести что-нибудь из своего
домика в монастырь, хотя бы
немножко. У нас есть все, а они
хотят жертвовать нам. Ради них
терпит нас Бог!
Не делай аборт
Выйдя замуж, одна
благочестивая молодая женщина
вскоре забеременела. Когда она
пришла к врачу на обычное
обследование, врач объявил ей, что
ей нужно сделать аборт, иначе она
родит урода. Врач пригласил и мужа,
поджидавшего ее, и сказал ему то же
самое: его жена должна сделать
аборт!
С этого момента для женщины
начались настоящие пытки. Как муж,
так и свекровь заставляли ее сделать
аборт, но ей хотелось стать мамой, а
не убийцей. Тогда ей дома дали
знать, что если она не сделает аборт,
то ее выставят на улицу и муж
разведется с ней.
Тогда она пришла к отцу Клеопе
и стала просить совета, что ей
делать. Отец Клеопа сказал ей, чтобы
она не делала аборт ни в коем
случае, что это был не врач, а
преступник. Пусть она уповает на
Матерь Божию и молится Ей, ибо
она не родит урода, как напугал ее
врач.
Она вернулась домой и тут
перенесла множество страданий,
особенно от свекрови, а когда ей
пришло время рожать, то родила
девочку весом 3.500, красивую и
здоровую, так что все удивились, и
врач, и все остальные.
Крестив девочку, она пришла в
монастырь и сказала:
— Я пришла принести
благодарение Господу и Матери
Божией за то, что послушалась
совета отца Клеопы и родила
здоровую девочку. Теперь, когда муж
или свекровь начинают мне что-
нибудь выговаривать, я ничего не
отвечаю, а только показываю им на
девочку, и они умолкают.
Ты будешь служить
Матери Божией
Было начало зимы, канун
праздника святого Николая, когда у
меня возникла мысль пойти в
монастырь Сихастрия. Наконец я
решила поехать туда с одной
девушкой из нашего села.
Бог устроил так, что в автобусе
по дороге в монастырь мы
познакомились с одной верующей
женщиной, дочь которой хотела
постричься в монахини. Но напрасно
по пути в монастырь мне много было
рассказано о жизни, удаленной от
мира, — я не хотела и слышать об
этом. Я твердо знала одно: хочу
замуж.
Вот мы добрались до монастыря
Сихастрия, сгорая от нетерпения, —
так нам хотелось встретиться с
отцом Клеопой.
Благоговейно поклонившись
святыням в храме, проникнувшись
его покоем и благоуханием ладана,
поднимаемся в гору. Тихо-тихо идем
к безмолвной келии, думая о встрече
с Батюшкой, о котором так много
говорили люди; что услышит каждая
из нас в ответ на свое заветное
желание? Я ничего не хотела знать о
монастырской жизни, у меня была
одна мысль: выйти замуж.
Вот мы стоим перед дверями
келии. Оттуда слышен голос
Батюшки, с великим благоговением
и верой он произносит какие-то
Божественные слова. Мы
осмеливаемся войти. Когда я
подняла глаза на его святость, что-то
пронзило меня, и я почувствовала,
что я — ничто. Со мной что-то
произошло.
Когда мы предстали перед ним,
он каждую из нас благословил. В
первый раз в жизни я почувствовала,
что могу поклониться перед
священником и поцеловать ему руку.
Я взяла благословение, и Батюшка
говорит мне:
— Ты будешь служить Матери
Божией!
Я остолбенела. У меня не было
слов. Мне, которая хочет выйти
замуж, зачем он говорит мне, что я
буду служить Матери Божией? Как
это? Я недоумевала! Не промолвив
ничего, я отошла и присела на стул,
слушая слова Батюшки.
С этого дня я лишилась покоя. В
уме все время всплывали эти его
слова. Недоумевая и волнуясь, я
спросила у другого священника, что
они могут означать, и он ответил
мне:
— Ты уйдешь в монастырь.
Так и случилось, как предсказал
мне отец Клеопа, что я буду служить
Матери Божией. Я перестала
чувствовать всякое желание выйти
замуж, я словно не могла больше
любить ничего земного. И сгорала от
нетерпения, как же мне поскорее
оказаться в монастыре.
С помощью Божией и
Богородицы я поступила в один из
монастырей и за это недостойна
воздать Им свое благодарение.
Монахиня Е.
Иди в монастырь М.
Я хотела посвятить себя
монастырской жизни, но что-то в
душе говорило мне, что нужно
прежде пойти к отцу Клеопе и взять
у него благословение.
Придя в его келию, говорю ему,
что хочу уйти в монастырь. Батюшка
отвечает мне:
— Да. Ты хорошо надумала. Бог
да поможет тебе, запасись многим
терпением и иди в монастырь М.
Мне хотелось поступить в
монастырь Слатина, и я отвечаю ему:
— Прошу вас, дайте мне
благословение на монастырь
Слатина.
Батюшка молчит несколько
мгновений, затем смотрит на меня и
снова говорит:
— В монастырь М.
А я — ничего, снова настаиваю
на своем и говорю, что хочу в
монастырь Слатина. В конце концов
Батюшка оставил меня при моем
желании: он знал, что я образумлюсь
сама, позже.
Я ушла, довольная тем, что
получила благословение на
монастырь Слатина; я не понимала,
что воля Божия была иной, такой,
как сказал отец Клеопа.
Несколько раз ходила я в
монастырь Слатина, но все напрасно.
Каждый раз все получалось шиворот-
навыворот, и я не понимала, в чем
дело. Наконец, видя, что меня не
принимают, я вспомнила слова отца
Клеопы и отправилась в монастырь
М.
Идя туда, я чувствовала
безграничную радость, как будто иду
в такое место, которое именно мне
принадлежит, которое зовет меня.
Все устроилось впечатляюще
хорошо. Мать настоятельница
встретила меня с великой любовью,
будто ждала меня.
Монахиня Т.
Можете остаться хоть на
неделю
Ученик старца Клеопы
рассказал:
«Однажды пришли две
монахини из монастыря Г., желая
исповедаться у отца Клеопы. Дело
было к вечеру, и после того как
Батюшка пригласил их в келию,
спросил их, откуда они, как их зовут
и чего они хотят, произошел
следующий диалог:
— Преподобный, нам хотелось
бы исповедаться.
— Очень хорошо, идите к
Варсануфию и исповедуйтесь, — и
показывает им на келию отца
Варсануфия.
— Преподобный, нам хотелось
бы у вас исповедаться.
— Нет, у Варсануфия.
— Преподобный, если вы
устали, мы можем подождать до
завтрашнего дня и два-три дня еще,
только исповедуйте нас.
— Можете остаться хоть на
неделю, все равно у Варсануфия
исповедуетесь.
— Преподобный, мы принесли
вам апельсинов, бананов, лимонов,
соку…
— Спаси Господи; оставьте все
это у стола, а исповедаться идите к
Варсануфию.
Я вмешался, чтобы заступиться
за матушек, и сказал:
— Отец Клеопа, помните, Ваша
святость были в их монастыре, когда
были помоложе…
— Да-да… к Варсануфию…
Я знал, что больше не было
смысла настаивать, и потому сказал
матушкам, чтобы они взяли
благословение и шли отдыхать.
Может, завтра…
Выйдя от отца Клеопы, матушки
спросили меня, можно ли им
открыть свою проблему мне, чтобы я
еще раз попросил Батюшку принять
их на исповедь. Я ответил им, чтобы
они подождали в соседней комнате,
где Батюшка беседовал с верующими
зимой, и я, как закончу дела с
Батюшкой, выслушаю их.
Я вернулся в келию отца Клеопы
и спросил его:
— Отец Клеопа, почему вы не
приняли матушек на исповедь?
— Э, чтобы они потом
вернулись в монастырь и там стали
говорить, что открылись Клеопе и
Клеопа сказал им так-то и так-то?..
Я снова не понял ответа
Батюшки, как в прошлый раз, но,
поговорив с матушками, сказал себе:
да, “дед Костаке” был прав…
В конце концов они
исповедались у отца Варсануфия».
Иди, иди, все равно в
конце концов придешь
сюда!
Один духовный сын Батюшки
рассказал нам следующее:
«Однажды пришел я в
монастырь на Святую Пасху. Отца
Клеопу я знал много лет, и каждый
раз подходил к его святости под
благословение, как только приеду, а
также перед тем как уехать домой.
Был второй день Пасхи, по
своему обычаю после Святой
Литургии и трапезы отец Клеопа
пошел на кладбище, и туда пришли
монахи и миряне, чтобы послушать
его.
Убрав со стола, я стал
готовиться к отъезду, потому что на
следующий день мне нужно было
быть на работе, и пошел на
кладбище, чтобы взять у Батюшки
благословение на путь. Еще не очень
много было собравшихся монахов и
верующих. Отец Клеопа сидел на
скамейке, а возле его святости сидел
отец Вениамин, старец лет
восьмидесяти, губы его шевелились,
а четки скользили между пальцев, —
признак того, что он творил
Иисусову молитву.
Подойдя к отцу Клеопе, я
поклонился ему и сказал:
— Благословите, преподобный,
отправиться в путь, потому что
завтра мне нужно быть на службе.
— Нет, оставайся здесь! —
отвечал мне Батюшка.
— Не могу, преподобный. Я и
так пропустил целый рабочий день, и
если сейчас пропущу автобус, то мне
больше не на чем будет ехать, а
завтра мне обязательно нужно быть
там!
Тут вмешивается отец Вениамин
и говорит:
— Преподобный, если он хочет
ехать, дай ему благословение.
— Иди, иди, все равно в конце
концов сюда придешь! — говорит
мне отец Клеопа.
А я, в каком-то состоянии,
которого сам себе не мог объяснить,
хотя и не думал тогда уходить в
монастырь, а тем более в Сихастрию,
сказал:
— Я тоже так думаю!
Приложился я к руке одного и
другого батюшки и побежал, чтобы
успеть на автобус. А в уме моем
звучали слова: “Иди, иди, все равно в
конце концов придешь сюда!”
Через некоторое время и эти
слова исполнились».
Сделай подарок своей
маме
Однажды пришел в монастырь
Сорин С. из Гала́ць. Войдя в келию
отца Клеопы, он увидел, как его
святость пытается вдеть ноги в
сандалии, и хотел ему помочь, но
Батюшка не позволил.
В какой-то момент он спросил
Батюшку:
— Отец Клеопа, когда я приду к
вам в следующий раз, что вам
принести?
— Ты сделай подарок своей
маме!
Услышав такой ответ Батюшки,
он был совершенно поражен: откуда
знал отец Клеопа, что он обидел
свою мать?
Я увидел женщину
крадущую
Каждый раз, когда отец Клеопа
принимал верующих для преподания
им совета, можно было услышать,
как он добавляет какую-нибудь
историю или реальный случай из
жизни, чтобы верующие запомнили
получше данный им совет и
следовали ему.
Когда он говорил о воровстве,
то, объяснив, что это грех, рано или
поздно навлекающий кару Божию, и
что нужно возвращать украденное
тому, у кого оно было взято, или его
семье, если его уже нет в живых или
неизвестно, где он находится, или же
нищим и обездоленным, добавлял и
следующее:
— Дорогие мои, но посмотрите,
что говорит святой Иоанн Златоуст:
«Я увидел женщину крадущую и
похвалил ее». У нее был муж-
пьяница, и когда он возвращался
домой пьяный, она обыскивала его
карманы, отбирала все, что там было,
и раздавала нищим. Так и муж
участвовал в милостыне, подаваемой
женой.
Однажды одна верующая,
слушая эти советы, спросила отца
Клеопу:
— Батюшка, муж мой выпивает,
и когда он возвращается домой
пьяный и засыпает, я проверяю его
карманы и забираю, что там есть, но
не все. Что скажете, ваша святость,
забирать у него все или нет?
— Можешь забирать, но если он
тебя поймает, я не отвечаю за это.
Думаю, что бедная женщина не
забудет этого совета, а другие
женщины, присутствовавшие при
этом и находившиеся в подобной
ситуации, будут всегда помнить
ответ Батюшки.
Не осуждай старика!
Один брат из монастыря
рассказал нам:
«Однажды Великим постом, год
точно не помню, меня позвали что-
то отремонтировать в келии отца
Клеопы. Выйдя из своей келии, я
услышал сильный шум, который
производили трактор, точильный
станок и мастерская, и подумал, что
сейчас, во время Великого поста,
могло бы быть побольше тишины в
монастыре.
Идя к келии отца Клеопы, я
говорил себе: “Почему отец Клеопа
не выйдет из своей келии и не
скажет: прекратите? Он же святой,
почему же он молчит? Почему он не
говорит ничего?”.
Придя в келию Батюшки, я
начал ремонтировать что было
нужно, но в уме у меня крутились те
же вопросы. Вдруг слышу шум из той
комнаты, где обычно принимал отец
Клеопа, я, находившийся в другом
углу дома, на веранде, слышу тут и
самого отца Клеопу. Через короткое
время, слышу, открывается дверь на
веранду, и вижу, отец Клеопа
выглядывает из нее, смотрит на меня
и говорит:
— Не осуждай старика! Не
осуждай старика! Не осуждай
старика! — затем входит в дом, не
сказав больше ничего.
Я изумился этому
происшествию: хоть я и верил, что
Батюшка — святой человек, но не
ожидал, что он и мысли мои прочтет.
Я убедился в том, что отец
Клеопа был наделен от Бога и этим
даром — читать мысли, и после
другого случая.
В другой раз меня также
позвали сделать что-то в келии
Батюшки. Чтобы решить проблему,
мне нужно было несколько раз
ходить туда в назначенное время.
В первый день, когда я собрался
уходить из келии отца Клеопы,
слышу, он говорит ученику:
— Дай брату денег, он помог
нам.
Я сказал, что не нужно, но по
настоянию Батюшки взял.
На второй день Батюшка также
сказал ученику, чтобы он дал мне
денег. Тогда я подумал, что куплю на
эти деньги иконы, и положил их
вместе с первыми. На третий день он
снова мне дал. Я взял и эти, но
изменил свои планы, сказав себе, что
куплю шоколаду… На четвертый
день я ждал, что мне снова дадут, но
мне не дали ничего. Выйдя из келии
отца Клеопы, я понял, что Батюшка
прочитал мои мысли и, поскольку я
изменил свои первоначальные
хорошие мысли, он не захотел
помогать мне в том, что неполезно».
Будь осторожен, это от
бесов
Один монастырский брат
рассказал нам:
«Когда я, живя в миру, захотел
уйти в монастырь, то стал больше
молиться. В какой-то момент, когда
я молился, во рту у меня начинала
появляться сладость, и я думал, что
это от Бога.
Однажды я пришел в монастырь
и спросил отца Клеопу об этом, а он
сказал мне, что это от бесов. Я
страшно возмущен был этим
ответом, но, вернувшись домой,
начал размышлять о словах Батюшки,
стал признавать их справедливыми, а
через некоторое время сладость эта
исчезла.
Так, с помощью отца Клеопы, я
избежал опасного обольщения».
Идите к местному
епископу
Один из учеников Батюшки
рассказал нам:
«Как-то утром, когда Батюшка
еще стоял на правиле, я услышал стук
в дверь. Стояло четверо или пятеро
молодых людей, они сказали, что
учатся на богословском факультете и
хотели бы попросить совета у отца
Клеопы. Я ответил им, чтобы они
подождали, пока Батюшка окончит
правило, но, поскольку они
настаивали под тем предлогом, что
торопятся, я вошел к Батюшке и
сообщил ему об их желании.
Батюшка ответил, что они могут
войти, но только пусть не
задерживают его надолго, и, таким
образом, я пригласил всех в келию
Батюшки.
Сказав Батюшке, с какого они
факультета, они открыли ему и свою
скорбь, прося совета. Отец Клеопа
сказал им:
— Идите к местному епископу и
сделайте, как он скажет.
Студенты не были довольны
ответом и снова изложили свою
ситуацию, но Батюшка дал им тот же
ответ:
— Идите к местному епископу и
сделайте, как он скажет.
Я тоже подумал, что отец
Клеопа не понял объяснений
студентов, и сказал ему:
— Преподобный, начальство
обвиняет их в том, что они
совершили то-то и то-то, а они
утверждают, что не виноваты. Итак,
что им делать в таком случае? Дайте
им совет.
— Пусть идут к местному
епископу и сделают то, что он им
скажет.
Я понял, что Батюшка не даст
другого ответа, и сказал студентам,
чтобы они не обижались, но
Батюшке нужно закончить правило, а
они пусть поступят так, как он
сказал им. И все-таки помысл
говорил мне: “Почему Батюшка не
дал им никакого ответа? Ведь он
знает, что говорят святые отцы в
таких ситуациях. Знает, что написано
в «Пидалионе»[91]…”
После того как студенты ушли, я
вернулся в келию Батюшки и
спросил его:
— Преподобный, почему вы не
сказали им ничего другого? Вы ведь
знаете, что говорят святые отцы!
— Что? Чтобы они пошли туда и
сказали, что Клеопа сказал им так-то
и так-то? Кто я такой? Пусть идут к
местному епископу и делают так, как
он скажет.
Тогда я остановился и стал
размышлять: “А что, если эти
студенты не сказали отцу Клеопе
всей правды, а только то, что им
хотелось сказать, и с магнитофоном,
спрятанным под одеждой, записали
бы его ответ на «их вопрос», потом
пошли бы и подняли форменный
тарарам? Вот видишь, Батюшка
снова прав. Многому тебе еще нужно
учиться”».
Отец Клеопа — маяк
посреди бури[92]
Париж стал политическим
центром румынской диаспоры,
однако втайне духовный ее центр
оставался в монастыре Сихастрия.
После утомительной поездки я
добрался до Молдовы. Первую ночь,
это было 22 августа 1968 года, я
заночевал в монастыре Агапия.
Проснулся рано и вышел посмотреть,
в порядке ли еще мой автомобиль.
Сильный шок ожидал меня. Более
сотни машин, съехавшихся накануне
на парковку, как на более безопасное
место, исчезли за ночь.
На опустевшей площадке
оставались только две машины, одна
моя, а другая — одного бельгийского
пастора. Советские войска вошли в
Чехословакию! Родные и друзья,
пришедшие, чтобы повидаться со
мной, окружили меня отчаянными
воплями:
— Русские идут! Чего ты
ждешь? Беги! Уезжай отсюда!
Подумай о своих детях. Если вас
поймают русские, вам несдобровать.
Я их спрашивал:
— А вы? Разве вы не
насытились этими муками?
Я не уехал. Я бежал от русских в
1944 году и до сих пор еще
чувствовал на затылке их горячее
дыхание; теперь же я добровольно
сдавался в их руки. Единственным
человеком, понявшим, почему я
остаюсь, была настоятельница
Евстохия. Она посоветовала мне
пойти в Сихастрию и повидать отца
Клеопу, о котором я уже слышал. Он
был кем-то вроде духовника всей
страны.
Я стал спускаться по
каменистой тропинке, не
остановился в Секу и ближе к
полудню достиг цели. Множество
людей без числа сновало по
монастырскому двору, все говорили,
охмелевшие от страха, молились,
плакали. Я оказался будто в
клокочущем котле. Отец Клеопа в
это время как раз выходил из храма.
Я хотел подняться к нему, но вдруг
встал как вкопанный. Старый монах
с растрепанными волосами и
всклокоченной бородой, он еле
передвигал ноги, поддерживаемый
двумя монахами. Ехидна неуважения,
низменных подозрений заворочалась
в моем уме. Думаю, что в отчаянии я
громковато прошептал свое
суждение:
— Господи Боже, да он же пьян!
Среди окружавших меня
пронесся гул недовольства. Но
настоятель (Каллиопий) нагнал меня
сзади и пристыдил:
— Ты знаешь, что он не смыкал
глаз с позавчерашнего дня? Он же
бдит в храме, он молится, чтобы не
пришли русские.
Клеопа остановился среди
паломников, сомкнувшихся вокруг
него нерушимой стеной, направился
в мою сторону и поприветствовал
меня дружески:
— Ты пришел? Добро
пожаловать! Я давно тебя ждал.
Он пригласил меня в свою
келию. Умылся и, оживившись,
предложил мне сопроводить его на
прогулке. Изрядных два часа я шел за
ним по извилистым горным тропкам.
Говорил он все время. Я был не
евши, и он собирал мне ягоды и
травы. Он проповедовал, и проповедь
его перемежалась цепью забавных
историй из его жизни, излагаемых
им, словно неким Ионом Крянгэ[93]
святым.
По возвращении он говорил
народу речь с веранды. Он
представил меня людям как брата,
приехавшего издалека, испытанного,
и просил тех, кто ждал с вечера,
принять меня в свои ряды.
Думая о том, как он постится, я
тоже не ел. Уходя, я едва смог
оторваться от его глаз,
проницательных и в то же время
кротких.
Вечером, в Агапии, я рассказал
матери Евстохии об его советах. Я не
подозревал тогда, что моя поездка в
Сихастрию в те дни, когда хаос в
стране нарастал, войдет в
литературу.
Когда я вернулся в Бухарест,
Патриарх мне сообщил, что я
приглашен на короткое заседание с
некими «товарищами» в
Центральный Комитет:
— Делай абсолютно что хочешь,
не забывай, что ты свободен!
— И что мне им сказать?
— Дело твое!
Я пошел пешком, чувствуя
сильное беспокойство в животе.
Лифт, к которому меня подвел
какой-то военный, сильно
задергавшись, тронулся, и это было
небезопасно, как мне показалось.
Мой сопровождающий успокоил
меня:
— Он так сопротивляется нам,
он ведь был сделан еще до нашего
времени.
Мы поднялись еще по лестнице
и вошли в какой-то зал; меня там
ожидали три персоны: начальник,
державшийся как все начальники в
Румынии, секретарь с карандашом в
руке и третий, которого я определил
как слушателя, судя по его
гигантским ушам. Начальник сказал
несколько слов для начала, но
быстро осекся, поскольку забыл
сменить тон обычного политрука.
Продолжал он уже голосом
вкрадчивым, мелодичным…
— Господин профессор, мы
знаем, что вы ни на минуту не
растерялись, когда узнали, что стало
возможным вторжение одного из
государств, соседствующих с нами.
— Вы следили за мной?
Слушатель заулыбался так,
будто он раскусил лимон.
— Разумеется, вы догадались,
что это было только в целях вашей
охраны. Вы утверждали перед всеми
вашими знакомыми, что русские не
придут, и даже публично говорили
на вокзале в Фэлтиченах и саду
Копоу в Яссах, настойчиво повторяя
вашу убежденность в том, что не
случится ничего. Вы не связались с
вашим посольством, как это сделали
все германские туристы. Вы не были
в американском посольстве и ни в
каком другом по ту сторону того, что
вы называете «железным занавесом».
Вы что-нибудь знаете? Что? Что вам
известно?
В этот миг меня осенила идея:
— Конечно, знаю.
Слушатель мрачно каркнул:
— Откуда?
Председатель зазвонил в
колокольчик; появился официант:
— Желаете кофе?
— Кофе, — велел он. Затем
продолжил своими медоточивыми
устами: — Это так, вы знаете что-то?
Попытался и я заговорить тоном
председателя, но неудачно. Я так
полагаю, потому что дознаватели не
поняли моего юмора.
— Знаю от Клеопы.
Все трое застыли с открытыми
ртами, как перед дантистом. Они не
поняли. Председатель подал знак
секретарю: будь начеку, пиши все!
Тот увеличил скорость кругов над
своим блокнотиком.
— Особа? Это кто еще такая?
Шпионка?
— Не такая, а такой.
— Безразлично. Что он сказал?
— Он сказал, чтобы мы не
боялись: русские не войдут. Была
большая смута на небе. Но
помолилась Матерь Божия, чтобы не
излилась чаша. Чтоб не обрушилось
наказание, как всегда, на румын.
Председатель разозлился,
слушателя не на шутку объяла ярость.
И тут слабенький треск разорвал
наше молчание. Но ничего
серьезного не случилось. Это
карандаш потрясенного секретаря
сломался.
И как раз в этот момент
несчастный официант возник с
четырьмя чашечками дымящегося
кофе. Начальник затряс на него
кулаком: «Пошел вон!»
Пауль Мирон, Германия
Между небом и водой
Один командир самолета
рассказал нам:
«Было красивое осеннее утро,
Покров Божией Матери, вторник 1
октября 1974 года. Я должен был
лететь рейсом на Тель-Авив, вылет в
7.20 из международного аэропорта
Отопе́нь.
Утренний подъем был
рассчитан у меня как на
калькуляторе, как и в любой другой
день, и в аэропорт мы отправлялись
так, чтобы в 6.00 экипаж начал
приемку воздушного судна.
После проверки стальной птицы
экипаж поднимается на борт и
начинает чтение инструкции, следуя
которой каждый член экипажа
устанавливает определенные
контакты в исходную позицию,
проверяя, само собой разумеется,
положение шасси, уровень заправки
керосина и масла, антифризный
механизм, герметизацию кабины.
Мне докладывают, что на борт
доставлены контейнеры с пищей,
багаж размещен согласно указаниям
второго пилота, ответственного за
балансировку самолета. Когда были
окончены эти процедуры, около 7.00
второй пилот оповестил
диспетчерский пункт, что на борту
все нормально и можно впускать
пассажиров.
Я смотрю из кабины пилота
через левый люк, что возле моего
командирского кресла, и вижу, что к
самолету приближается группа
пассажиров. Впереди идут монахи и
монашенки в черных одеяниях, а за
ними маленькая группа паломников.
Я подумал, куда это они
направляются, но быстро вспомнил,
что мы летим в Тель-Авив, а оттуда
путь лежит в Святую Землю.
Вот вошел последний пассажир.
Старшая стюардесса доложила, что
посадка прошла нормально, и мы
начали заводить турбины,
разумеется, после согласия,
полученного из диспетчерского
пункта.
Параметры были нормальные, и
я передал по эфиру:
— Борт TAROM YR-IML на
Тель-Авив, дайте добро на
выруливание на взлетную полосу 08.
Получив добро, мы начали
выруливать. Перед взлетной полосой
мы запросили разрешения на въезд
на нее и, получив разрешение, завели
турбины. После полного включения
турбин мы запросили разрешения на
взлет.
Оторвавшись от земли, мы
сообщили, что взлет произошел в 21
минуту, и начали набирать высоту,
согласованную с URZ (радиофон
Урзиче́нь), потом взяли курс через
TND, G1E, G1D на Стамбул.
Турбины тяжело гудели, 16
тысяч норовистых коней тянули за
собой нашу стальную птицу, набирая
высоту 8 тысяч метров. Наш
четырехчастный мотор с его
турбинными двигателями выжимал в
это время только 650 километров в
час.
Слышим стук в дверь,
отделяющую кабину пилотов. Это
была старшая стюардесса, она
пришла, чтобы попросить у меня
разрешения на совершение на борту
какого-то богослужения, — просьба
одного старого священника с седыми
волосами.
В дореволюционные годы[94] мы
брали с собой в каждый рейс по два
человека из службы безопасности,
преданных печальной памяти
режиму, которые «охраняли» нас.
Они не делали ничего, получали
пенсии в валюте, униформу, питание
из ТАРОМ[95] и оклады со всякими
существенными надбавками.
Я подумал, что они — первые,
кто доложит о происходящем на
борту, но, переступив через это,
сказал себе: “Я командир корабля,
следовательно, решаю я”. И,
обратившись к стюардессе, сообщил
ей о моем разрешении, что можно
провести службу на борту.
Прошло немного времени, и из
громкоговорителя в кабину пилотов
полились красивые песнопения
монахов, славословящие Богородицу,
и ответное пение матушек.
Мы летели между небом и
водами Черного моря, зыбившегося
легкими волнами. Я включил
автопилот, и он взял под свою власть
воздушное судно, ведя его по
указанному направлению и
поддерживая заданную высоту
полета.
Захваченный песнопениями, я
закрыл глаза и почувствовал себя
словно на небесах среди сонма
поющих Ангелов, Херувимов и
Серафимов.
Как я сказал, был Покров
Божией Матери, и Ее единой душой
славили в своих песнопениях
пассажиры в салоне воздушного
судна.
Я очнулся и подумал, что и я,
простой грешник, поспособствовал
тому, чтобы совершилось это
удивительное богослужение, о
котором люди из службы
безопасности наперебой начнут
докладывать после нашего
возвращения домой. Случай (или
скорее Промысл Божий)
распорядился, однако, так, что не
последовало никаких
неблагоприятных последствий —
начальники то ли потеряли
бдительность, то ли не обратили
внимания на своих говорливых
доносчиков, жадных до повышения
по службе.
По каким бы маршрутам ни
летал после этого, я всегда
вспоминал этот великий день, когда
я парил между небом и землей среди
звуков ангельского пения монахов и
монахинь. Теперь я уже вышел на
пенсию, и этот день за всю мою
жизнь единственный, когда я
испытал такое сильное нравственное
и духовное удовлетворение. Я не
забуду его никогда и рассказываю о
нем всем, у кого только хватает
терпения слушать. Грешно, что не
все дни у нас бывают такими.
Тогда мне хотелось, чтобы это
песнопение длилось как можно
дольше. Но вот я вернулся мыслями к
моему воздушному судну, на котором
я вез к святым местам малую
частичку тех людей, которые день и
ночь молятся о нашем здравии,
благополучии и душевном мире и
своими советами помогают нам в
искушениях и скорбях.
Я был тот же командир корабля,
взлетевшего из Опотень в 7.21, но
словно стал более умиротворенным,
более отважным и уверенным. То
богослужение на самолете изменило
меня, омолодило, и мысли мои то и
дело возвращались к тем святым
монахам, что молятся о нас.
Моторы ревели в нормальном
ритме, табло показывало, что особых
проблем нет, птица прокладывала
себе путь через тонкие слои облаков,
вырываясь сквозь них в
ослепительное сияние солнца, мы
летели вперед, и вскоре стал виден
порт Хайфа и израильское
побережье.
Запрашиваем разрешение на
посадку, и в 10.30 шасси наше
прикасается к красивой посадочной
полосе Лод[96].
По правилам мы, экипаж,
должны выходить из самолета после
пассажиров, но на этот раз я сказал
второму пилоту, что выйду первым.
Я нарушил правила, потому что
хотел познакомиться с этим старым
священником с белыми волосами.
Я встретил его. Благостным
голосом он сказал мне, что он отец
Клеопа из монастыря Сихастрия.
И с этого мгновения, с 1 октября
1974 года, завязалась крепкая дружба
между мной и великим духовником
Сихастрии, и продолжалась она до
самого отшествия его в вечность.

Признание[97]

Ты прошел по жизни,
преследуемый ищейками,
Часто уверявшими тебя, что и
они «добрые румыны».
Ты скрывался в яме в зеленом
лесу,
Надеясь, что сатана не отыщет
твой след.
Но был схвачен, и подонок
полковник со своими прихвостнями
Бил тебя не переставая, чтобы
ты замолчал.
Но ты стойко перенес все,
И они не смогли заградить тебе
уста.
И ты учил неустанно множество
людей,
Говоря им, что только Бога
нужно слушать.
Ты говорил о святых,
претерпевших мучения
И принесших себя в жертву за
веру.
Ты говорил об Отечестве и
доблестных людях,
Ставших бессмертными.
Ты говорил о святых, за веру
прошедших
Через пытки и стяжавших
победу.
Но пришло время, и тебя,
старого и больного,
Оставили силы твои и покинули.
Ты теперь далеко-далеко, на
небе среди святых,
И поминают тебя каждый день
сотни священников.
Ты оставил мир сей, лежащий в
грехе, и ушел туда,
Где тебе подобает быть.
Но мы чувствуем твое
присутствие здесь, среди нас,
Рядом с несчастными и
обездоленными.
Мы все желаем тебе Царства
Небесного
И говорим тебе спасибо
За все, что ты нам дал.
На пригорке, у креста, у
священной могилы
Мы все помолимся и
поклянемся,
Что будем следовать тому, чему
ты учил нас, и каяться,
И все вместе признаёмся тебе,
что очень любим тебя.
Генерал воздушного флота в
отставке
Василе Иоанн
Епископ Афанасий
(Евтич), Сербия
Поучения благого старца
Клеопы[98]
В сентябре месяце 1976 года мы
были в Румынии, этой соседней нам
православной стране братского нам
по вере румынского народа. Мы
ездили туда для участия в совещании,
посвященном христианскому
воспитанию. По благословению
Блаженнейшего Патриарха Румынии
Иустиниана и митрополита Молдовы
Высокопреосвященного Иустина эта
встреча проводилась в семинарии
неподалеку от монастыря Нямц в
Молдове, северо-восточной области
Румынии.
Из Бухареста мы на автобусе
поехали на север. Доехав наконец до
Карпат, мы остановились для
краткого отдыха в горном монастыре
Сина́я, основанном монахами
Синайской горы, обосновавшимися
здесь в древние века. Далее мы
поехали через величественные
ущелья и живописные горные
перевалы, на севере пересекли
Карпаты и спустились по
Молдавской возвышенности к
монастырю Нямц (в понедельник
вечером, 6 сентября).
На следующий день мы прежде
всего поклонились святыням этой
святой обители и были на
Божественной Литургии, которая
совершалась в соборном храме, а
затем в семинарии начались беседы
по христианскому воспитанию и
образованию. Продолжались они
до пятницы, и много хорошего
было высказано на этом совещании.
Каждый из участников хотел внести
свой вклад в эту сложную и
ответственную тему и нашу
насущную задачу.
Но как при многих разговорах
забыть о самом Православии и не
погрешить? Об этом издавна
спрашивали себя еще наши отцы.
Отца Амфилохия, меня и еще
нескольких братий, православных из
Греции и других стран, больше этого
совещания интересовали монахи из
скитов монастыря Нямц, особенно
известный молдавский Старец-
исихаст отец Клеопа из уединенного
монастыря Сихастрия.
Об отце Клеопе, пустыннике,
мы слышали еще до нашего приезда в
Румынию. Рассказывали нам о нем в
Афинах седовласый и мудрый
румынский протоиерей отец
Думитру Стэнилоа́е, и наш юный
афинский друг Панайотис Нелас, оба
богословски и духовно связанные со
святогорскими и молдавскими
пустынниками-исихастами. А
святогорско-модцавская исихастская
связь отнюдь не случайна и не нова.
Существовала и продолжается
вековая духовная связь между
исихастами (безмолвствующими
молитвенниками) Святой Горы и
подвижниками-молчальниками (то
есть исихастами) Молдавии и вообще
Румынии. Эта нерасторжимая связь
кроется именно в их одинаковой и на
протяжении веков неизменяемой
благодатно-подвижнической жизни
и в опыте, известном в Православии
как исихазм, то есть аскетико-
благодатном подвиге молитвенного
безмолвия и уединения с Богом
(«один на один Богом»), подвиге
умносердечной, безмолвно
призывающей беседы и общения с
Богом — через невыразимую
молитву, через очищение ума и
сердца, через прозорливое
богови́дение и благодатное
богообщение.
На Святую Гору это
спасоносный способ духовного
жительства и подвига был перенесен
с Синая. Способ жительства в тихой
молитве и переживание боговидения
в свете особенно распространил на
Афоне святой Григорий Синаит (в
начале XIV века), а после Афона — и
на Балканах и в Сербии до самой
Раваницы (святой Ромил Раваницкий
— его ученик, а за ним и остальные
синаиты в Сербии). Этот священный
исихастский способ жизни еще
раньше возжег на Святой Горе
святой Григорий Палама (в середине
того же XIV века), а после Святой
Горы — в Солуни, Царьграде и на
всех Балканах. Многочисленные
ученики этих двух святых Григориев
имелись в Византии, Сербии и
Болгарии. Это были не только
монахи, исихастской жизнью жили
бесчисленные обычные христиане —
крестьяне, работники, князья,
правители, а также епископы и
патриархи.
Одним из таких подвижников,
молитвенных безмолвников
(исихастов) того же XIV века был на
Балканах мудрый иеромонах
Никодим (известный как «поп
Никодим» Гржич из нашего
Прилепа), опытный святогорский
пустынник и в то же время усердный
духовный труженик на ниве спасения
всех балканских народов. Во второй
половине XIV века этот святой
исихаст приходил со Святой Горы в
Сербию к нашему святому князю
Лазарю, а затем переправился через
Дунай на севере и поселился в
Румынии. С помощью
монахолюбивого святого князя
Лазаря и не меньшего любителя
исихазма, его сына святого деспота
Стефана, старец Никодим со своими
монахами воздвиг в братской
православной Румынии неподалеку
от Севери́на монастыри Водицу,
Приелоп и Тисман. Здесь затеплился
очаг святогорской исихастской
молитвенной жизни и подвига,
охвативший затем всю Румынию.
Были, конечно, в Румынии
монашество и монастыри и до
святого Никодима Тисманского
(недавно при раскопках в Добру́дже
около Конста́нцы были обнаружены
монастыри IX и X веков, но еще
задолго до того, в IV и V веках, в этих
румынских краях славился монах-
подвижник святой Иоанн
[99]
Кассиан ). Однако новая волна
исихазма разгорелась в Валахии и
Молдавии именно через святого
Никодима и его учеников.
Святой Никодим упокоился о
Господе 26 декабря 1406 года, а
после его кончины его ученики,
монахи-пустынники Софроний,
Пимен и Силуан, ушли из монастыря
Тисман на север Молдавии и
поселились у речки Нямц (название
ей было дано из-за обитавших там
немцев), где впоследствии был
основан нынешний монастырь Нямц,
посвященный Вознесению
Господню. Первую каменную
церковь в Нямце воздвиг
Молдавский князь и воевода Петр
Мушат (1375–1391 годы), ему
последовали и другие ктиторы,
великие воеводы и правители
Молдавии: Александр Добрый
(1400–1432) и Стефан Великий
(Штефан чел Маре, 1457–1504,
который воздвиг стоящий поныне
большой соборный храм монастыря
Нямц). Они устроили
многочисленные и прекрасные
молдавские и буковинские
монастыри: Бистрицу, Молдовицу,
Сучевицу, Путну, Воронец, Пробот и
другие и живописно украсили их
снаружи и внутри. На прекрасных
фресках этих монастырей были
изображены святые лики молдавских
исихастов, бывших духовниками тех
правителей и епископов, что
воздвигали и украшали эти
монастыри.
При этом и сами Цареградские
патриархи XIV и V веков святой
Каллист, святой Филофей и их
преемники, известные как
ревностные подвижники-исихасты и
распространители православного
исихазма, неизменно поддерживали
исихастскую жизнь в Молдавии и
Валахии, назначая туда клириков- и
епископов-исихастов. Так прилив
греческих и славянских исихастов со
Святой Горы и с Балкан в Румынию
никогда не прекращался, что
означает, что и в самой Румынии
исхаст-ская жизнь и подвижничество
никогда не гасли. (Вспомним в
доказательство тому приход в
Румынию святогорского исихаста
святого Нифонта, Патриарха
Цареградского (XV–XVI век), и
хиландарского сербского
подвижника святого Рафаила
Банатского (XVI–XVII век), и
монашествование монахов-
святогорцев во времена Валашского
воеводы Няго́я Басара́ба (XVI век), и
затем святогорского русского старца-
исихаста Паисия Величковского
(XVIII век) и так далее.)
Кроме того, духовной жизни
сестринской Церкви Румынской
содействовали и другие
православные Восточные патриархи
и Сербские патриархи из Печи,
особенно Арсений III Черноевич,
способствовало этому и переселение
сербов через Савву и Дунай в Банат и
Ердель[100]. Точно так же сербские
митрополиты из Карловаца и вообще
сербские клирики, монахи и
христиане вместе со своими
православными братьями-румынами
защищали в те века свою
православную веру и истинно
благодатную духовность исихастской
жизни от духовного и физического
насилия латинской (австро-
венгерской) унии, и делали это
упорно, до мученической смерти.
(Об этом с великой любовью и
признательной говорил нам святой
старец Клеопа, когда мы, двое
сербов, посетили его, словно он
хотел нас, грешных, поблагодарить за
всю братскую сербско-румынскую
любовь и за мученическую
непоколебимость и непобедимость в
защите святого Православия и
православной духовной жизни.
Старец Клеопа одно время был
приходским священником в Араде и
служил при тамошних гробах
сербских клириков и исповедников
Православия и не переставал
напоминать нам об этом, пока мы
были у него, особенно выделяя
страдание святого новомученика
Виссариона Сарая, сербского
иеромонаха из Сербии и Славонии,
который за сопротивление унии был
умерщвлен римо-католиками 21
октября 1744 года в Ерделе.) Но
вернемся к монастырю Нямц и его
скитам и монахам.
Благодаря своим монахам,
исихастским молитвенникам и
подвижникам, труженикам за
спасение и свое, и всех людей вокруг
них, монастырь Нямц стал и на
протяжении веков оставался
духовным центром христианской
жизни и просвещения Молдавии и
всей Румынии, таким, как Свято-
Троицкая Сергиева Лавра для
России, таким, как Студеницкая,
Хиландарская и Дечанская Лавры
для Сербии. (Стоит вспомнить, что в
конце XIV и в начале XV века один и
тот же просвещенный монах, друг
исихастов и сам подвижник, был
сначала игуменом монастыря Нямц,
а затем игуменом наших Высоких
Дечан. Это известный Григорий
Цамблак, списатель житий святого
Стефана Дечанского, святого Иоанна
Нового Сучавского в Румынии,
святой Петки, которая также
связывает Сербию и Румынию.
Вспомним тут и святого Максима
Бранковича из XV–XVI веков,
архиепископа сначала Валашского, а
затем Белградского и Сремского;
вспомним затем созидание сербских
монастырей Крушедола и Хопова с
помощью румынских воевод; и
святого Савву Бранко-вича, серба по
происхождению, румынского
митрополита в Ерделе (1656–1683); и
помощь румынских воевод
монастырю Милешево и другим
сербским монастырям во времена
турецкого ига и так далее.)
Но самым известным
румынским подвижником-исихастом
после основания монастыря Нямц
был преподобный Данила Исихаст
(XV век). После него (в XVI веке)
появляется молдавский подвижник
из Нямца старец Зосима, который со
своими учениками основывает новую
обитель для подвижничества, еще
глубже в Карпатских горах,
монастырь Секу, в двух часах пути к
юго-западу от Нямца. Затем
появляются неизвестные нам по
имени, но Богу Всевидящему
знаемые основатели исихастского
скита Сихастрия (основан в XVII
веке), в котором сегодня подвизается
старец Клеопа; и затем нямецкий
старец (XVIII века) иеромонах
Пахомий, основатель Покровского
скита в далеком лесу в часе ходьбы
от Нямца, и так эта духовная связь и
благородная лоза не обрывалась до
прихода преподобного Паисия
Величковского.
Приход в Румынию русского
святогорца Паисия Величковского с
монахами-исихастами из афонских
лавр имел место около 1763 года,
пришли они сначала в молдавский
монастырь Драгомирну (XVI века),
затем в упомянутый монастырь Секу
и наконец в монастырь Нямц в 1779
году. Этот приход преподобного
Паисия и его учеников-святогорцев
(представителей многих
православных национальностей)
возгрел и обновил исихастскую
молитвенно-подвижническую жизнь
в православной Молдавии, откуда
она распространилась и на другие
православные страны. Здесь, в
Нямце, была переведена и
напечатана первая славянская
«Филокалия» («Добротолюбие») —
сборник наилучших аскетических
исихастских текстов, а также многие
другие сочинения святых отцов,
аскетов и исихастов. (Печатание
духовных и церковных книг в
Румынии имело место и до этого;
здесь печатал книги и сербский
печатник из Черной Горы иеромонах
Макарий в XVI веке.) Старец Паисий
Величковский упокоился о Господе
15 ноября 1794 года, и святые мощи
его покоятся в храме монастыря
Нямц, а молдавский нямецкий
пламень исихазма возжег духовные
факелы святости и подвига и к
северу, и к югу от самого Нямца.
На юге просияли в исихастском
жительстве подвижники монастыря
Черника (близ Бухареста): старец
Георгий и святой Каллиник
Черникский [101] , бывший его
учеником в 1818–1850 годы, а затем
епископом Рымникским в 1850–1868
годах. На севере же исихастская
жизнь из Нямца перешла в Россию, в
Оптину пустынь, где просияли
знаменитые Оптинские старцы:
Авраамий, Леонид, Макарий,
Амвросий (тот, у которого учился и
исповедовался Достоевский) и
многие другие. Так разгорался
непрерывно и всюду в Православии
(на Святой Горе в те времена были
святой Никодим Святогорец и
известные коливары[102], а
молитвенные безмолвники-исихасты
имеются на Святой Горе и поныне)
этот истинный благодатный огонь,
который Господь принес и низвел на
землю (см.: Лк. 12, 49).
Этот исихастский огонь
истинного духовного
подвижничества, перенятый из
Молдавии Оптиной пустынью,
возвратился снова из России в
Румынию после русской революции,
когда из России пришли
подвижники, снова оживившие
молдавские скиты и пещеры в
карпатских котловинах и горах, о
чем нам говорил и имена этих
подвижников называл сам святой
старец Клеопа. Более того, он уверял
нас, что некий монах (из смирения и
скромности он скрывал от нас, что
это был он сам) обошел все те места
и знал еще живых подвижников, и
все, что он проникновенно узнавал о
них, он записал и хранит в еще не
изданной рукописи. (А старцу
Клеопе сейчас около семидесяти или
немного более лет.)
К отцу Клеопе в монастырь
Сихастрия мы добирались из Нямца,
по благоволению-сначала отца
Николая Бордашиу, а затем владыки
Нестора (викария Крайовского),
предоставившего нам в
распоряжение свой автомобиль с
водителем. В Сихастрию старца
Клеопы нам подобало было бы идти
пешком, но время и обстоятельства
взяли свое, и мы поехали туда также
на автомобиле. С нами поехала и
госпожа Томоко, православная
японка, вдова покойного Павла
Евдокимова из Парижа.
Из Нямца мы свернули сначала в
монастырь Секу, а затем продолжили
путь в Сихастрию. Это, как мы уже
сказали, исихастский скит в
Карпатах (в трех или четырех часах
ходьбы от Нямца), как говорит о том
и само название — «Сихастрия», то
есть исихастирий, молчальница,
место безмолвия и подвижничества
(как наша келия святого Саввы в
Карее или келии в Сту-денице).
Посвящена она Рождеству Пресвятой
Богородицы, и как раз накануне
здесь был престольный праздник, а
сегодня совершается память святых
Иоакима и Анны.
В скиту около сорока монахов
во главе с протом — старцем
Викторином, игуменом, в то время
как старец Клеопа живет в
уединенном домике за оградой
самого скита. К Старцу нас привел
отец Петроний, иеромонах лет
пятидесяти, о котором мы узнали
потом, что сам старец Клеопа
считает его истинным и усовершив-
шимся монахом. (Позднее он сказал
нам, в отсутствие отца Петрония:
«Когда подумаем о совершенном
образце монаха, то скажем себе, что
это отец Петроний».)
Перед домиком Старца ждали с
десяток набожных христиан и
христианок, вероятно, ради исповеди
и духовного наставления и утешения.
Но Старец, услышав о нашем
приходе, тут же принял нас в своей
келии и рассадил на своей кроватке
и на стульчиках. Нам не сиделось.
Мы все время стояли бы под
благословением его святых рук, ибо
мир его и благодать лучились от него
и на мою грешную душу, которая
обычно редко видит свою
греховность так, как увидела ее
тогда.
Поскольку госпожа Евдокимова
торопилась с возвращением, Старец
благословил ее, преклонившую пред
ним колени, и, возложив обе руки ей
на голову, отпустил ее. Нам же
Старец обрадовался как ребенок,
особенно потому, что мы «сербские
отцы» и состоим в духовной связи с
отцом Иустином Поповичем, о
котором он слышал и читал как о
«великом православном духовнике и
богослове». Вывел он нас затем
вместе с отцом Петронием и отцом
Николаем из келии и повел на
карпатские луга и холмы. (Отец
Николай, который все время был за
переводчика, сказал нам, что его
самого раньше, когда он приходил
сюда с семинаристами, отец Клеопа
принял так: вывел всех в горы и там
преподавал им наставление и
благословил.)
Когда мы расселись на холме
над фруктовым садом, а Старец сел
перед нами на колени, я, грешный,
осмелился первым спросить его: как
жить в этом миру, на асфальте, и
бороться со своими страстями и
искушениями мира? Блаженный
старец Клеопа тогда преподал нам
свое богодухновенное опытно-
благодатное

Поучение о восьми способах


искушения человека и борьбе с
ними

— Святые отцы говорят (так


начал отец Клеопа сжато излагать
нам свой духовный опыт,
унаследованный от святых отцов и
лично пережитый им, что ясно
подтверждало каждое его слово), что
человек на пути спасения бывает
искушаем диаволом с восьми сторон:
сзади, спереди, слева, справа, сверху,
снизу, изнутри, извне.
1. Сзади человека искушают,
когда он постоянно помнит свои
ранее совершенные грехи и злые дела
и снова возвращает их в свое
сознание, перетряхивает их,
занимается ими, или отчаиваясь из-
за них, или размышляя о них со
сладострастием. Такое памятование
о том, что мы совершили в прошлом,
есть диавольское искушение.
2 . С п е ре д и человек бывает
искушаем обычно через страх при
мысли об ожидающем его будущем:
что будет с ним или с миром;
сколько мы еще будем жить; будет ли
нам что есть; не будет ли войн или
каких-нибудь серьезных и страшных
событий впереди; вообще всякими
догадками, предвидениями,
прорицаниями и всем тем, что
вызывает в нас страх перед будущим.
3. Слева человек бывает
искушаем диаволом через призыв на
явные грехи, на такие поступки и
дела, о которых известно, что они
грехи и зло, но люди даже несмотря
на это совершают их. Это искушение
открытым призывом на грех, грешить
прямо и сознательно.
4. Справа бывает искушение от
диавола двумя способами. Первое,
когда человек совершает добрые дела
и добрые поступки, но совершает их
с плохим, недобрым намерением и
целью. Это, например, когда он
делает добро и поступает хорошо из
славолюбия, или чтобы добиться
похвалы или какого-нибудь
положения, или чтобы прославиться,
или чтобы из этого извлечь какую-
нибудь выгоду для себя;
следовательно, когда он творит
добро из тщеславия, корыстолюбия
или алчности. Такое совершение
добрых дел ради плохой цели
греховно и тщетно. Святые отцы
уподобляют такое совершение
добрых дел (например, пост,
милостыню и другое) телу без души,
ибо цель, с какой совершается дело,
— это душа этого дела, а само дело
— тело. Потому и совершение
добрых дел с целью, которая не по
Богу, есть в сущности искушение для
человека, которое приходит к нему с
правой стороны, то есть под видом
добра. Второе искушение с правой
стороны бывает от диавола через
разные призраки и видения, когда
человек принимает явления диавола
в образе Бога или Ангела Божия. Это
доверие диавольским привидениям
или такое принятие бесовских
явлений за ангельские святые отцы
называют обманом, прелестью.
5. Далее, сверху человек бывает
искушаем от диавола тогда, когда он
может, но не совершает добрых дел и
святых добродетелей из-за своей
лености; когда знает и может
приложить больше усилий и труда
для подвигов (добродетелей, добрых
дел), но не делает этого, ибо ленится
или ищет отговорки для своей
лености, так что в сущности духовно
отвергает их, делает намного
меньше, чем мог бы в
действительности.
6. Искушение человека снизу (и
чтобы лучше объяснить нам это,
старец Клеопа каждый раз показывал
руками, с какой стороны приходит то
или иное искушение, а потом
вкратце повторял описанную им
сторону искушения), это искушение
также происходит двумя способами.
Первое, когда человек берет на себя
большие подвиги, превышающие его
собственные силы, и безрассудно
напрягается. Это бывает, например,
когда кто-нибудь болен, но
накладывает на себя еще и пост, а
этот пост не по его силам, или
вообще когда перебарщивает в каких
бы то ни было подвигах, которые
выше его духовных и телесных сил.
Такое упорствование — это
несмирение и неразумная
самонадеянность.
Другое искушение снизу бывает,
когда человек стремится узнать
тайны Священного Писания (и
вообще тайны Божии), а делает это
не по своему духовному возрасту. То
есть когда он хочет сам проникнуть в
тайны Божии в Священном Писании
(у святых и вообще в мире и жизни),
объяснить их и затем учить этим
тайнам других людей, в то время как
он сам духовно до этого не дорос.
Святые отцы говорят, что такой
человек хочет разгрызть кость
молочными зубами. Об этом говорит
святой Григорий Нисский в своем
сочинении «Жизнь Моисея». Бог,
говорит он, поэтому повелел
израильтянам как несовершенным,
чтобы они от пасхального агнца ели
только мясо (которое есть молоко
для зубов), и при том есть его с
горькими травами, а кости агнца не
переламывать и не есть, но сжигать
их в огне (см.: Исх. 12, 8, 10, 46). Это
значит, что и нам нужно из
Священного Писания (и вообще в
нашей вере в Бога) толковать только
те тайны, которые соответствуют
нашему духовному возрасту, и есть
их (усваивать) с горьким зельем, то
есть со всем тем, что нам приносит
жизнь (страдания, горести), а
великие и высокие (соответственно,
глубокие) тайны Священного
Писания и Божественной науки и
Божия Промысла, как некие твердые
кости, они не разгрызаются
молочными зубами; они поддаются
только огню, то есть становятся
понятными только в зрелом
духовном возрасте, в душах опытных
и искушенных в благодатном
Божественном огне.
7 . Изнутри же человек бывает
искушаем тем, что имеется в его
сердце и что из этого сердца исходит
и искушает его. Господь Иисус
Христос тут ясно сказал, что
изнутри, из сердца человеческого
исходят греховные и нечистые
помыслы и желания, похоти (см.:
Мф. 15, 19), которыми человек
искушается. Человека искушает не
только диавол, но и человеческие
злые намерения и злые навыки,
похоти, злые желания, человеческое
внутреннее грехолюбие, исходящее
из его неочищенного сердца.
8. Наконец, восьмые врата
диавольского искушения
открываются человеку извне , через
внешние вещи и поводы, то есть
через все то, что входит в человека
извне через его чувства, которые есть
окна души. Эти внешние вещи не злы
сами по себе, но через них
посредством чувств человек также
может искушаться и наводиться на
зло и грех.
Вот таковы восемь способов
искушения всякого человека,
невзирая на то, пребывает ли человек
в миру или в уединении.
Закончив перечисление всех
восьми способов искушения
человека, старец Клеопа кратко
повторил их и затем приложил к ним
способы и средства борьбы со всеми
этими искушениями.
— Против всех этих искушений:
сзади, спереди, слева, справа, сверху,
снизу, изнутри, извне — нужно
б о р о т ь с я т р е з в е н и е м (Старец
употребил именно это славянское
слово), то есть вниманием,
осторожностью и бодрствованием
души и тела, бодрствованием и
бдением духа, трезвенностью и
рассудительностью, вниманием к
своим мыслям и поступкам, или,
одним словом, — рассуждением; а с
другой стороны — постоянным
молитвенным призыванием имени
Господа Иисуса Христа, то есть
через непрестанную молитву. (На
это отец Петроний добавил по-
гречески: «προσοχή καί προσευχή»,
как говорят святые отцы, то есть:
«вниманием и молитвой».) Другими
словами, — добавил Старец, —
святые отцы говорят, что борьба
против всех искушений и страстей
состоит в следующем: хранить свой
ум и всю душу и тело свое от
искушений — это дело и подвиг наш,
с нашей, человеческой, стороны; а с
другой, Божественной стороны —
нужно непрерывно в молитве
призывать на помощь Всемогущего
Господа Иисуса Христа, а это есть
непрестанная и главная исихастская
молитва, называемая Иисусовой
молитвой: «Господи Иисусе Христе,
помилуй мя, грешного!»
Ночь уже начала опускаться на
карпатские и молдавские горы и
долины, а от Старцевых
заключительных слов в моей душе
стала заниматься заря: может, и мою
грехолюбивую душу и мое
многострастное тело Господь
посетит трезвением и молитвой по
молитвам святого старца Клеопы и
моего духовного отца на отчизне
[архимандрита Иустина (Поповича)].
Когда Старец еще только
начинал говорить, монахи из скита
Сихастрия по одному стали
приближаться к нам как бы украдкой
через фруктовый сад и садились на
колени, на таком расстоянии от
Старца, чтобы можно было слышать,
что он говорит. А выражение их лиц
ясно говорило о том, что они хорошо
знают, что значат для них эти слова.
Блаженный Старец затем повел
нас в скитскую обитель и сердечно
угостил нас, продолжая свои речи,
полные любви, в присутствии,
конечно, отца Петрония. Сказал
наконец, что хочет с отцом
Петронием отправиться в будущем
году на Святую Гору и на обратном
пути пройти через Сербию, чтобы
увидеть наши монастыри и особенно
отца Иустина.
Завершу описание посещения
молдавских исихастов словами
святого Иоанна Кассиана, одного из
стародавних земляков и
предшественников в молитвенном
трезвении и трезвенном молении (а
это и есть православный исихазм)
преподобного старца Клеопы:
«Правильное духовное руководство
другими и правильное подчинение
(то есть послушание) — дело самых
мудрых людей и дар свыше от
Святого Духа, потому что
спасительные правила жизни может
давать только опытный в
добродетели, и истинно покоряться
старшему может только
богобоязненный и смиренный». И
еще словами святого и великого
Фотия, приведенными как раз в
поучениях и правилах святого
Иоанна Кассиана: «Все это в
действительности есть раскрытие и
развитие Божественной науки и
евангельской жизни».
А вы сами что скажете?
Смирением был проникнут не
только весь облик отца Клеопы, но и
его поучения, ибо Батюшка говорил
не от себя, а всегда от Священного
Писания или святых отцов. Много
раз, спрашивая его, можно было
услышать:
— Так говорит Спаситель!.. Вот
как написано в Священном
Писании… Посмотри, что говорит
святой Иоанн Златоуст…
И хоть многие оставались
недовольны таким ответом, но он
оказывался действительно на пользу
спрашивавшему.
Когда он посетил Грецию, в
Афинах его пригласили провести
конференцию. И вот начали задавать
ему вопросы, а отец Клеопа все
отвечал по Священному Писанию и
святым отцам. Одна госпожа из зала,
не удовольствовавшись такими
ответами, поднялась и сказала:
— Отец Клеопа, мы тоже знаем,
что говорят Священное Писание и
святые отцы, а вы сами что скажете?
Но отец Клеопа не стал
высказывать свое мнение, а снова
напомнил учение Христа.
Воспоминания об отце
Клеопе и отце Паисии
В первый раз я пришел к отцу
Клеопе в начале 1980-х годов, после
того как прочитал «Добротолюбие»
и стал искать отцов, живущих по
написанному в нем. Читал и книгу
Высокопреосвященного Антония
Плэмэдялы «Традиции и свобода в
православной духовности» и искал
духовно преуспевших отцов, которые
могли бы посвятить меня в свой
опыт или хотя бы ответить на
вопросы, волновавшие меня. Потом
один верующий сказал мне, что отец
Клеопа прозорлив и может дать
ответ мои вопросы и терзания. Я был
тогда начинающим, хотел молиться
сердечной молитвой и мучился над
тем, чтобы ввести ум в сердце, но не
мог. А отец Клеопа был очень
сокровенным и смиренным, но он
читал мысли. Когда я пришел к нему,
он говорил с другими, а у меня
мысли клокотали в голове, и тогда он
обратился ко мне, но как бы говоря
кому-то другому и глядя в другую
сторону:
— Внимай мне, господин
преподаватель-инженер.
Я был тогда и преподавателем, и
инженером.
— Посмотри, — продолжил
Батюшка, — сердце человека — как
губка, если ты будешь наполнять его
уксусом, то оно насытится уксусом и
уже не сможет впитать миро. Потому
нужно хорошо отжать уксус, чтобы
стало впитываться миро.
И тогда я понял, что нужно
сначала очистить свое сердце через
исповедь, послушание, через Святое
Причастие, пост, молитву и все
другое и что сердечная молитва
бывает по мере этой чистоты. И еще
он говорил прямо так, шутя, будто бы
для других:
— Ну что это такое? Приходят
некоторые, переполненные грехов, и
хотят за полчаса ввести ум в сердце.
Так не бывает.
Отец Клеопа был старец очень
высокой духовности. Он совершал и
чудеса. Я видел и его чудеса. Мне
говорил один пустынник, которого я
знал, что если у нас есть вера, то Бог
через отца Клеопу и отца Паисия
совершает чудеса, как делал это
через древних святых. И я видел, как
он изгнал диавола из одной
женщины. Мы сидели тогда вокруг
него на стульях в его келии, и он
говорил с кем-то, как вдруг протянул
руку в сторону одной женщины,
которую терзал диавол, и я слышал,
как диавол крикнул, выходя из нее.
Имея великие дарования от
Бога, отец Клеопа умел, однако,
тщательно скрывать их. Был я
однажды у его святости, и тут
пришел некто. Человека видно по
лицу, а у него оно было мрачноватое.
И он начал тут же говорить отцу
Клеопе:
— Батюшка, мне явилась
Матерь Божия семь раз.
Но Батюшка смиренно отвечал
ему:
— Да? А мне ни разу. Блажен
ты.
Так он оборвал пришедшего,
который, видно, ждал, что Батюшка
ответит, что ему тоже являлась
Богородица.
В какой-то момент мне
захотелось, чтобы меня исповедовал
отец Клеопа, как бывает со всяким
воображающим о себе, что он так
незауряден, у него такие проблемы и
духовные тонкости, что ему нужно
непременно исповедаться у отца
Клеопы. Я сказал пустыннику,
которого знал, чтобы он помолился,
чтобы я смог исполнить свое
желание, и он помолился. А через
неделю, когда я уже забыл об этом,
пошел я в Сихастрию. И не успел еще
даже близко подойти к келии
Батюшки, как он вышел мне
навстречу и говорит:
— Ну, брат, некогда мне. Я
занят: у меня митрополит, у меня
весь монастырь ждет исповеди. Иди
к Варсануфию.
То есть чтобы я пошел к отцу
Варсануфию, его ученику, который
был батюшкой очень смиренным,
очень духовным, но необразованным,
богословски неподготовленным, а у
меня были вопросы, трудные и для
маститых богословов. Пошел я все же
к нему и тут увидел действие Божие,
ибо хотя ему и неоткуда было уметь
отвечать на мои вопросы, но думаю,
ему содействовали молитвы отца
Клеопы, и он наконец отвечал мне.
Я пришел к вере только в 24
года. До этого был атеистом. Так я
был воспитан, а в институте был
даже главным у атеистов. Я был
очень хорошо подготовлен по этой
линии неверия, а когда обратился и
начал верить, то почувствовал
потребность и других привлечь к
своему опыту, я, хорошо знавший
теперь все лживые аргументы,
которые использовали неверующие.
Я был преподавателем лицея и не
мог более выносить ложь, которую
возводили на веру, ибо видел, в чем
именно врали власть предержащие с
их атеизмом. С другой стороны, и
дети подстрекали меня к тому, чтобы
говорить, потому что знали, что я
хожу в монастырь, а у них тоже были
свои вопросы соответственно
возрасту. Тогда я пошел просить
благословения отца Клеопы на то,
чтобы говорить им, а Батюшка
осенил крестным знамением мою
голову и сказал:
— Господь и Матерь Божия да
благословят тебя.
И я говорил на уроках о вере
почти два года и не был выслежен,
хотя в тот период, в 1980-е годы,
было большое гонение на веру, а в
лицее были установлены телекамеры
и внутренние телефоны, с помощью
которых следили за тем, что
происходит на уроках, и записывали.
Только в 1988 году, Богу, желающему
смирить меня, отец одного из моих
учеников был вынужден пойти на
сотрудничество с секуритате и в
какой-то момент сказал и обо мне,
что я преподаю религию в школе, и с
тех пор за мной начали следить. В то
время было очень опасно вести
религиозную пропаганду в школе,
тебя могли арестовать и посадить. А
я часто приходил в монастырь в то
время, и в какой-то момент отец
Клеопа подал мне знак пальцем, что
отныне всё, нужно молчать. После
этого, даже если меня
провоцировали на уроках, тянули за
язык, чтобы я заговорил о религии и
это записали бы, я не говорил больше
ничего. Преподавал то, что мне
положено было, и больше ничего не
говорил о вере. Наконец наступила
революция, спустя месяца два, и
пали преследовавшие меня.
В другой раз я пришел на
светлое Христово Воскресение в
монастырь. Весенние каникулы
пришлись на Страстную седмицу, а
на Светлой седмице я должен был
вернуться в школу, ибо таково было
расписание. Шли самые чудесные
службы, на каких я только бывал, и
мне совсем не хотелось уезжать. Я
исповедовался и ходил на службы,
больше ни о чем не думал, и мне
казалось, что я нахожусь не на земле.
Были тогда в монастыре те великие
отцы: отец Паисий Олару, отец
Клеопа, отец Назарий, отец Иоиль. В
действительности в первый раз,
переступив порог монастыря, я
увидел отца Иоиля в тележке, но мне
показалось, будто я вижу Ангела.
Думаю, дар Божий был на нем,
потому что больше ни разу я не
видел монаха столь
ангелоподобного. Он был
преисполнен Божественного света, у
него ангельски сияли глаза, словно
это был не человек, а Ангел. Думаю,
Божие благословение было на то,
чтобы я видел его таким: я был едва
обратившимся, и Бог дал мне это как
задаток, который укреплял бы меня в
искушениях, не замедливших
последовать.
Но вернусь к моей истории.
Итак, мне нужно было вернуться на
службу, и я пошел к отцу Клеопе и
сказал ему:
— Отец Клеопа, что мне делать?
Нужно возвращаться в школу, а то
иначе они выгонят меня.
Потому что стоило пропустить
пару дней, особенно мне,
преследуемому секуритате, и меня
выгнали бы. Батюшка, однако, сказал
мне:
— Важнее всего — быть в
Воскресение Христово здесь, так и
знай. Имей веру в Бога и в Матерь
Божию!
Я ответил ему:
— Благословите, Батюшка! — и
остался.
Не знаю, как прошла неделя. Я
жил возле келии отца Паисия Олару,
и, может, его молитвами, мне
казалось, будто я нахожусь не на
земле. Наконец в воскресенье я
вспомнил о работе: «Они же меня
выгонят. Но я не жалею, потому что
провел это время в раю». В
понедельник утром я вычитал
молитвенное правило и поехал в
школу, и до сегодняшнего дня никто
так и не сказал мне ни слова о том,
что я прогулял, хотя у меня были
уроки не в одном классе, а в
двадцати. Более того, произошла
ошибка в платежной ведомости за
тот месяц, и в итоге я еще и получил
деньги за пропущенную неделю.
Словом, это было чудо Божие.
Отец Клеопа был столь велик и
потому, что наставником своим имел
отца Паисия. Как отец Паисий, так и
отец Клеопа имели молитву очень
высокую, может — духовную
молитву, насколько я могу смыслить
в этом. Отец Паисий имел великий
дар молитвы, благодаря своему
смирению.
Я больше никогда не видел
такого смирения и благостности, как
у отца Паисия. К той данности, что
он произошел из чистой среды и
перед ним не стояла проблема
борьбы с дурным наследием
родителей, он добавил и
исключительные подвиги. Он был
духовник, бравший на себя часть
тяжести греха, полагавший душу
свою ради спасения учеников. Такие
духовники очень редки. Большинство
из них дают наставления, ободряют,
советуют тебе, что делать, а он
жертвовал собой для тебя, полагал
душу, чтобы привести тебя к
Спасителю. Он даже говорил под
конец жизни, когда очень тяжко
страдал:
— Я выполняю епитимию
вместо тех, кого разрешал очень
легко.
Он достиг высокой степени
смирения. Смирения жертвенного. Я
смог лучше понять отца Паисия,
когда проходил первые послушания в
монастыре. Я приходил как мирянин
и выполнял какую-нибудь работу, но
не воздавая славу Богу, а гордясь
своим делом. И в короткое время все
портилось, ибо сделано было с
гордостью и без молитвы. Святой
апостол Иаков говорил, почему нам
не удаются дела, — потому что мы
говорим: «Я пойду, сделаю то-то»
(см.: Иак. 4, 13), а это гордость. Надо
сначала попросить помощи у Бога:
«Боже, помоги мне сделать то-то,
Матерь Божия, помоги мне».
Сначала надо поклониться Богу, и
тогда Бог благословляет и печется о
нашем деле. И тогда настоятель,
поняв, что у меня есть склонность к
тому, чтобы гордиться, дал мне
послушание более специфическое —
чистить туалеты. Борол меня бес
жестоко: «Как ты, крупный инженер,
имеющий столько дипломов, будешь
чистить туалеты?» Но я знал, что это
бес, знал из «Патерика». И знал, что
нужно исполнять послушание. И не
сдался. Однако этот день был одним
из самых прекрасных в моей жизни.
И я тогда немного понял смирение
отца Паисия.
Отец Паисий был очень
преуспевший духовно, и люди
благоговели перед ним, ибо видели
его дар молитвы, силой которой
исполнялись их прошения.
Вспоминаю, что однажды, когда я
жил возле его келии, в 4 часа утра
раздался настойчивый стук в дверь
отца Паисия. Батюшка едва только
встал, но стук не прекращался. Он
ответил все же:
— Что такое, ну, что такое?
Какая-то женщина ответила,
плача:
— Умер Николай, батюшка.
Помолись, чтобы он ожил!
Разумеется, батюшка не оживил
Николая, а послал ученика своего
сказать женщине:
— Поди и скажи ей, что он
оживет, когда оживем все мы на
последнем Суде!
Но поразила меня и ее вера: она
бежала всю ночь, чтобы попросить
батюшку оживить ее деда. И этот
случай говорит о вере людей в
молитву отца Паисия и в дары,
данные ему от Бога, ибо они много
раз видели, что его слова
исполняются.
Приведу вам еще пример,
известный мне лично. Один
батюшка, мой знакомый, пришел со
своей матерью к отцу Паисию лет за
пять до революции. Он был еще
мальчишка тогда, и отец Паисий
сказал его матери:
— Заботься об этом ребенке, о
том, как ты его воспитываешь, ибо
он станет священником. Он будет
обучаться богословию в Яссах и
станет священником.
Мама его ходила по монастырям
и знала о богословском образовании
тех времен и сказала батюшке:
— Батюшка, но ведь нет
никакого богословского факультета в
Яссах. Может, в Бухаресте или
Сиби́у…
— Нет-нет-нет, — ответил ей
батюшка, — в Яссах!
И действительно, через
несколько лет пришла революция, и
затем открылся и богословский
факультет в Яссах. А спустя много
лет после того, как батюшка сказал
эти слова, когда его святость уже
преселился ко Господу, тот ребенок
обучился богословию в Яссах и
теперь он священник.
Велика была сила молитв отца
Паисия.
Стоило отцу Паисию прочитать
молитву, даже короткую, на пять-
десять минут, как я на какое-то
время чувствовал свое тело
полегчавшим килограмм на 10–20, и
это ходя горам. Дух Святый,
благодать Божия облегчали даже вес
тела. Я был во многих местах нашей
страны и на Святой Горе, но больше
никогда не испытывал ничего
подобного.
Однажды я стоял в храме на
Литургии, обуреваемый многими
помыслами. Я был женат, но не жил
с женой. Женился, когда был
неверующим, а после того как
открыл для себя веру и почувствовал
призвание к духовной жизни, больше
не мог жить в миру. Но сначала мне
не было ясно, что делать: сойтись с
женой, остаться целибатом, уйти в
монастырь? И так я стоял в храме на
службе и молился перед иконой
Спасителя: «Боже, что мне делать?»
В это время отец Паисий, проходя
мимо меня в алтарь, на освящение
Святых Даров, сказал мне, хоть и не
знал меня тогда:
— Спасайся, так хочет Бог!
Я понял спустя годы, что такова
воля Божия — чтобы я вступил в
монашество.
После этого, когда меня все еще
бороли помыслы, возвращаться мне в
семью или нет, отец Клеопа
благословил меня и сказал:
— Бог да позаботится о твоей
жене и ребенке.
И я осознал, что это больше, чем
мог бы сделать я.
А однажды сам увидел
исполнение слов отца Клеопы.
Будучи проездом в своем городе, я
зашел в кафедральный собор и
увидел детей, как их причащают там,
и подумал: «А причащает ли кто-
нибудь моего ребенка?», — ибо знал,
что его окружали люди
маловерующие. И, выйдя из
митрополии, встретил моего
мальчика с бабушкой. Мы немного
поговорили, и я спросил ее, что она
тут делает, а она сказала:
— Я была в соборе и причащала
ребенка.
Тогда я увидел попечение
Божие.
Затем я поступил в один
монастырь, в другом месте, но мне
никак не удавалось принять
монашеский постриг. Проводил там
неделю, потом снова уходил по
делам, с кассой, с документами.
Будто что-то меня связывало,
удерживало. Тогда я сказал себе:
«Поеду-ка я с отцом настоятелем за
благословением к отцу Клеопе», —
ибо я испытывал великое
благоговение к Батюшке. И
действительно сделал так и после
этого, через несколько дней, смог
принять монашеский постриг и
пережил самый прекрасный день в
моей жизни. Не знаю, может,
потому, что у меня было
благословение отца Клеопы, но я был
так счастлив тогда, что мне хотелось
бы умереть в этом состоянии, так
прекрасно оно было.
Впрочем, я много раз видел, что
благословение отца Клеопы
действенно, с его помощью мне
удалось совершить много таких дел,
которые, сколько я ни старался,
раньше мне никак не удавались. Я
видел и на других, что тогда, когда
они получали благословение
Батюшки на какое-нибудь дело, оно у
них получалось, а если дерзали
сделать что-нибудь вопреки совету
Батюшки, то заканчивали очень
плохо. Слова его были
богодухновенны, это были слова,
шедшие от Бога.
Однажды отец Клеопа приехал к
нам в монастырь. А в то время у нас
в братстве были искушения.
Некоторые критиковали настоятеля.
А отец Клеопа сразу понял, в чем
дело, и сказал, показывая нам на
вершину ближней горы:
— Вы видите вон ту ель? — и
показал на одну ель, стоящую
особняком. — В нее ударяют все
ветры, чтобы сломать ее, чтобы
свалить. Так и настоятель. По нему
бьют все искушения, и вы должны
молиться, помогать ему, а не
отягощать и критиковать.
Отец Клеопа был человек
чистый, выросший в чистой среде.
Самые великие монахи, бывшие у
нас, происходили из крестьян. Отец
Клеопа, отец Паисий, Патриарх
Феоктист[103], святой Иоанн
Иаков[104], отец Дионисий Игнат[105]
были родом из крестьянских семей.
Чистые люди, полагавшие начало на
чистом основании, имевшие, затем,
сильное рвение, здоровое тело и
здоровый ум. У всех у них была
хорошая память, даже в возрасте 90
лет и старше. Они были люди
чистые, а не выросшие в
многоэтажных домах среди грехов
или у телевизора и интернета. Еда у
них была чистая и здоровая и
воспитание домашнее. Отец Клеопа
читал Псалтирь дома с братьями. Кто
так еще читает теперь?
Отец Клеопа говорил мне:
— Отче, если я читаю книгу, то
она у меня отпечатывается в уме, как
печать на воске. Я знаю ее и через
пятьдесят лет в точности.
Стало быть, это был дар Божий,
но была и чистота его ума. Если ум
не чист, то воск грязен, и на нем не
видно ничего.
Был я однажды у Батюшки, и
приехал из Франции автобус с
богословами, которые защищали
докторские степени и не понимали
каких-то проблем. Отец Клеопа
отвечал им так:
— Возьми Библию и открой на
странице 638, третья строка сверху,
— и цитировал им в точности текст.
В другой раз я был с одним
преподавателем, учившемся в свое
время у Йорги[106], о котором
известно, что он тоже имел
феноменальную память. Я спросил
тогда отца Клеопу о некоторых моих
недоумениях, касающихся вопросов
догматики, и Батюшка в двух-трех
фразах вывел именно то, что мне
было нужно. А преподаватель,
бывший со мной и наблюдавший за
отцом Клеопой, сказал мне потом:
— Отче, я был студентом у
Йорги, а у отца Клеопы, вижу, кроме
этой чрезвычайной силы памяти есть
и необыкновенная сила
синтетического мышления. В
нескольких словах он синтезирует
именно то, что тебе нужно.
Это тоже великий дар, потому
что можно цитировать книги и по
семь часов кряду, но так, что никто
ничего не поймет.
Кроме этой необыкновенной
памяти и дара синтетического
мышления, отец Клеопа столь велик
и потому, что он живет в своих
книгах. Еще при жизни некоторые из
учеников говорили ему:
— Отец Клеопа, мы не можем
часто приезжать к вашей святости,
но, когда читаем ваши книги, вы с
нами.
Читая его книги, мы пребываем
в общении с ним, и он действует с
небес — помогает нам и просвещает
ум. Следовательно, все, о чем мы
читаем у отца Клеопы и затем
совершаем это на деле, вводит нас в
общение с ним, и таким образом
Батюшка придает нам сил. И отец
Клеопа, когда был жив, никогда не
говорил, что он сказал что-то, но
приводил слова святого Василия,
святого Григория, отца Иоанникия
Мороя. На епитимиях поступал так
же. Он говорил:
— Делайте то, что сказал святой
Василий: если будете делать то, что
сказал он, то святой Василий будет
помогать вам и на Суде, и здесь, на
земле. Поэтому выполняйте
епитимию, какую назначил он,
чтобы вам простился грех!
Таким образом, и он пребывал в
общении с теми, кто был до него, со
спасенными, блаженствующими на
небесах.
После того как отец Клеопа
преселился в жизнь вечную,
духовником моим стал батюшка, не
видевший его лично, кроме одного
только раза, из чего он не смог
составить себе реального
впечатления об отце Клеопе. Итак,
этот духовник, хотя он был тоже
велик — среди прочих духовных чад
к нему приходили на исповедь и два
епископа, — все же не верил в то,
что отец Клеопа святой. Я высказал
ему свое мнение и утверждал, что он
свят, потому что я знал Батюшку и
жил с ним. Но не смог убедить его.
Однако когда я снова пришел к нему
спустя месяц, он сказал мне:
— Знай, что отец Клеопа святой.
— Но как же вы изменили свое
мнение? — спросил я его.
— Была у меня одна проблема, и
я помолился: «Отец Клеопа, если ты
достиг Царства Небесного, сделай,
чтобы исполнилась моя просьба». И
она исполнилась.
И сказал мне, что просьба его
была очень нелегкой.
Много раз я бывал на Святой
Горе, где отец Клеопа был в 1977
году и произнес несколько
проповедей. В Греции опубликовано
много его книг, что там случается
довольно редко с сочинениями
иностранных отцов Православия,
потому что они довольствуются
святыми отцами и не очень
принимают что-либо извне.
Я был поражен тем, что
афонские отцы, которым сейчас по
50–60 лет, еще помнят те пару часов,
когда перед ними говорил отец
Клеопа. И вправду, Батюшка, когда
он был в силе, гремел, он был
апостолом грома, ибо обладал и
силой, и благодатию Божией, и это
запечатлевалось в памяти на годы. И
вот там, на Афоне, где духовный мед,
где вершина Православия, они
вспоминали слова отца Клеопы о
молитве уже тридцать лет подряд,
хотя у них есть тысячелетняя
традиция и очень великие святые, а
они вспоминали его. А один старый
духовник из Григориата спросил
меня, почему не причисляют к лику
святых отца Клеопу и отца Паисия,
ведь они святые. Это великое дело,
когда на Святой Горе, где
подвизаются люди, преуспевшие
духовно, говорят, что отец Клеопа
святой.
Отец К. П.
Рядом с отцом Клеопой
Я пришел в монастырь, чтобы
подготовиться к семинарии. Пожил с
месяц и вернулся домой, будучи не в
силах вынести суровую
монастырскую жизнь, но перед
уходом пошел к отцу Клеопе сказать
ему, что ухожу, а он мне сказал:
— Иди, но знай, что будет потоп
с огнем. Будь исповеданным,
причащенным и твори добрые дела,
чтобы смерть не застала тебя
неприготовленным.
Это было в 1981 году осенью.
Вернувшись домой, я хорошенько
подумал о словах Старца и решил
насовсем уйти в монастырь, что и
сделал недели через две и поступил в
братство Сихастрии.
Старец часто говорил:
— У нас здесь есть кладбище
святых. Когда я хожу на кладбище, то
с ними со всеми разговариваю,
потому что знаю каждого из них и их
жизнь.
И начинал рассказывать о
добродетелях каждого. И еще
говорил:
— Сейчас и я уйду к ним, ведь я
грешнее их, потому Бог и оставил
меня подольше, чтоб я оплакал свои
грехи. А так как они были большие
подвижники, не как я, то Бог и
преселил их быстро на покой.
Особенно он рассказывал о
своих братьях, но говорил и о других.
Говорил, что тогда, когда он
поступил в Сихастрию, все спали в
гробах, а печи у них были разбиты и
сильно дымили, но они все терпели,
а теперь мы здесь, как в больнице:
стены побелены, вода из крана и свет
с выключателями.
Когда я был рукоположен во
священника, то спросил его
однажды, обязательно ли
священнику вычитывать все правило,
предписанное ему «Служебником», и
он мне сказал:
— А зачем ты стал
священником?
Еще говорил:
— Великую благодать стяжает
священник, когда служит неделю
подряд, ибо он причащается каждый
день Христу, если только служит со
страхом и благоговением.
Рассказывал, что когда он был
на Святой Горе, то хотел остаться
там, но для этого ему нужно было
вернуться в страну, чтобы собрать
документы для окончательного
поселения, а монахи из Продрома[107]
не отпускали его.
И тогда, когда в храме на
прощанье запели «Взбранной
Воеводе», Батюшка услышал голос,
исходивший от иконы Матери
Божией, но проникавший не в уши, а
в сердце, который говорил:
— Куда вы уходите, дорогие?
Тогда он разрыдался и вместе с
ним все присутствующие, потому что
многие хотели тогда вернуться с
Батюшкой на родину, не вынося
чужбины. Тогда отец Клеопа сказал
им:
— Оставайтесь тут, ибо я поеду
на родину, справлю документы и
приду на Святую Гору.
Но, возвращаясь, он заехал к
отцу Иустину Поповичу в Сербию и
поведал ему об этой своей мысли, а
он сказал ему:
— Если ты уйдешь на Святую
Гору, то добавится еще один цветок в
Саду Богоматери, а если останешься
на родине, то будешь как апостол и
поможешь многим людям обрести
спасение.
Однажды я шел с ним к его
келии, и он, остановившись немного
от усталости, посмотрел в сторону
леса и, вздохнув, сказал так:
— Вот посмотри, что говорит
божественный отец Исаак Сирин:
«Кто читал Священные Писания в
пустынном безмолвии, тот настолько
преуспел в Божественном знании и
ведении, что богословам, хоть
опрометью беги они, не догнать
его»[108].
В другой раз меня мучила
экзема, разъедавшая мне ногти, и я
спросил его, что делать, а он мне
сказал:
— Оставь их, пусть отпадут, ибо
я однажды так отморозил ноги, что
ногти выпали, а потом они отросли
снова.
Однажды, из тщеславия, когда я
читал за трапезой одну из
проповедей отца Клеопы, то, перед
тем как прочитать ее название, я
объявил:
— Преподобного отца нашего
Клеопы проповедь о том-то, — так,
как говорится у святого Феодора
Студита или у других отцов.
А он, проходя мимо, сказал мне:
— Больше никогда не объявляй
так, но говори просто, так, как
написано там, в книге.
Говорил, снова, что на того, кто
читает или проповедует слово
Божие, диавол питает великую злобу
и силится чем-нибудь ввести его в
заблуждение или выдворить из
монастыря, и приводил пример с
одним отцом, очень преуспевшим,
который читал в храме
назидательное слово Великим
постом и ушел по одному менее
всего благословенному поводу в
другой монастырь, но позднее
вернулся назад.
Говорил, что если мы будем
держаться следующих трех дел:
благословение, общежитие и
неядение мяса, то спасемся, куда бы
мы ни пошли. Давал нам еще и
другой совет, святого Антония
Великого, что во всем, что бы мы ни
делали, надо иметь на то
свидетельство в Священном
Писании, всегда видеть Бога пред
очами своими и не переходить скоро
с места на место[109].
Говорил снова, что старец его,
настоятель Иоанникий Морой, не
был большим книжником и
богословия вовсе не знал, но жил лет
десять на Святой Горе и говорил им
так:
— Имейте страх Божий, то есть
думайте, что Он присутствует всегда
и видит все, что вы делаете; храните
ум свой чистым и не забывайте
«Господи Иисусе» [то есть Иисусову
молитву].
И говорил, что в этих трех
советах заключается все
«Добротолюбие».
На исповеди он не спрашивал ни
о чем другом, кроме одного:
произносил ли ты «Господи
Иисусе…» Однажды он спросил
меня, сколько раз я произношу
«Господи Иисусе», и я ответил, что
два-три раза, когда вспомню. А он
засмеялся и сказал:
— Что ты за монах? Есть тут
один, так он произносит молитву по
четыре тысячи раз в день и несет к
тому же послушание шофера.
Когда я хотел уйти на Афонскую
Гору, он сказал мне решительно:
— Смотри, куда бы ты ни
пошел, всё с собой нужно будет
бороться, везде ты будешь тот же и
только место переменишь.
А когда я хотел поехать в
Иерусалим, он рассказал мне притчу
о чесноке, который привязал
настоятель одного монаха к его рясе,
когда он уходил в святые места [110],
но я не понял ничего, словно он
говорил о ком-то другом. Лишь
спустя много лет я понял, насколько
он был прав.
Когда я учился монашеской
школе, он приходил и слушал
наставления миссионерам, а мы не
очень прилежно учились, и однажды
он рассердился и сказал нам:
— Учитесь же защищать свою
веру, а то завтра-послезавтра придут
сектанты в монастырь, чтобы
обратить вас в свои секты, и что вы
тогда станете делать?
Это слово сбылось после 1990
года, когда умножились всяческого
рода ереси и лжеучения.
Рассказывал Батюшка однажды,
что, когда он скрывался в доме
одного человека с отцом Арсением,
ему был сон, будто они оба сидят в
темнице, закованные в цепи, и вот
приходит огромная крыса, чтобы
съесть их, а они отбивались от нее
своими цепями на руках и ногах,
пока не забили ее, так что она
растянулась кверху брюхом. На
другой день кто-то сообщил, что
умер Сталин. Он и был той крысой.
Однажды Батюшка был
арестован в монастыре Па́сэря [111] ,
где он соборовал народ святым елеем
вместе с отцом Арсением. И он
говорил, что за то время, пока
соборовал людей, он помянул в уме
всех святых, записанных в календаре
за весь год.
Однажды, когда я спросил его,
что мне делать в одной проблемной
ситуации, он сказал:
— Окажи послушание, сделай
то, что скажет старший.
Когда я спросил его во второй
раз, он сказал мне:
— Иди и скажи ему, что не
можешь выполнить этого
послушания.
Но я попросил его, чтобы и он
тоже сказал об этом отцу
настоятелю, а сам даже не пошел к
тому. Тогда настоятель больше не
стал давать мне этого послушания,
но, поскольку я сам не сказал ему, он
рассердился на меня и наложил на
меня епитимию — уйти в другой
монастырь на три месяца. Однако я
пробыл там полтора года и едва
вернулся назад. Вот что делают
непослушание и лукавство.
Говорил Батюшка:
— Оказывайте послушание и не
забывайте «Господи Иисусе», ибо
послушание причащается понемногу
всем добродетелям: у него есть и
смирение, и любовь, и терпение, и
так далее, а «Господи Иисусе»
охраняет тебя, чтобы ты не выпал из
послушания.
Говорил, что послушание — как
Святая Литургия, потому что кто
совершает послушание с любовью,
тот совершает Литургию, то есть он
сам приносит себя в жертву, как
Христос, на алтаре любви к
ближнему. Говорил, что послушание
— это лестница с одной-
единственной ступенью, которая
возносит на небо быстрее всего, и
эта ступень есть отсечение воли.
Учил нас и тому, что это все значит,
на простых историях, например:
— Если у тебя послушание
топить печь на кухне и ты несешь
дрова и встречаешься с братом,
который просит тебя помочь ему
нести ведро с водой, то ты
оставляешь дрова и помогаешь ему, а
потом продолжаешь свое
послушание. Это означает отсечение
воли.
Еще приводил нам в пример
послушания отца Иулиана, который
трудился на скотном дворе и
которого часто ругал настоятель и
грозился отправить его в мир,
потому что он не исполняет свое
послушание как следует, а отец
Иулиан смирялся, и просил
прощения, и решительно твердил,
что в мир не пойдет, пусть он
налагает на него любую епитимию,
какую только хочет. Тогда
настоятель радовался, что у него есть
такие решительные монахи, и
говорил отцу Клеопе, что в
действительности испытывал его и
не имел в мыслях делать такое дело.
Однажды Батюшка говорил:
— Те, кем пренебрегают в
монастыре, раньше нас будут в раю,
потому что они смиренны и
презираемы.
И приводил в пример одного
отца, Дометиана, который 25 лет
пробыл на послушании у телят и все
время пел каждому, кому только ни
выйдет на дорогу:
— Господина и митрополита
нашего, Господи, сохрани на многая
лета, — и исполнялся радости и
райского блаженства, если ты
говорил ему, что он и есть
митрополит.
Этот отец был столь чист, что,
хоть и провел долгое время на
скотном дворе, одежды его никогда
не пахли навозом.
Часто отец Клеопа говорил в
проповеди на общей трапезе:
— Отцы и братия, есть одна
редкая птица, которую очень трудно
поймать и которая называется
любовью. Имейте любовь между
собою, ибо без нее мы напрасно
пребываем в пустыне.
При монашеском постриге он
сказал мне:
— Правило монаха — триста
земных поклонов в день, а вы
кладите сколько сможете и
восполняйте недостающее
смирением.
Он любил славословить Бога на
лоне природы. Много раз я видел,
как он останавливается в горах,
любуясь природой и отбивая великие
поклоны до земли с большим,
каноническим крестным знамением,
а затем садится на землю и молится
молитвой «Господи Иисусе». Он был
всегда с четками в руке и передвигал
узелки и тогда, когда говорил с кем-
нибудь, — доказательство того, что
он молился непрестанно и не считал
это поводом к тщеславию, как
говорят сегодня некоторые, но
обязанностью или заповедью,
данной нам при постриге, —
молиться непрестанно. Таким
образом, Батюшка говорил, чтобы мы
молились и устами, и умом, как
можем, только чтобы молились
непрестанно. Иногда ему нравилось
быть в лесу с кем-нибудь, чтобы
можно было пропеть славословие
или другое какое духовное
песнопение.
Говорил, что тогда, когда к тебе
придет помысл уйти в мир
(спуститься в долину), ты
поворачивай в гору, в лес, ибо там
тебе нечем соблазниться — «чем
тебя соблазнит дерево или куст?» —
в то время как в мире чего только не
увидишь и не услышишь.
Однажды мне захотелось пойти
навестить своих родственников и
послужить в моем селе диаконом,
потому что меня звал сельский
священник, и я спросил его мнения, а
Батюшка мне сказал:
— Если пойдешь, будешь
Антоний, а если не пойдешь, будешь
авва Антоний.
Однажды у него были
неприятности с секуритате,
запретившей ему принимать людей в
своей келии, но только в храме, и он
сказал:
— Ну если б я только захотел, я
бы позвонил разок кое-кому, и вся
эта ситуация вмиг изменилась бы, но
я не возлагаю упование на людей.
Ибо чей же я буду служитель, если не
потерплю немножко невзгод ради
Христа?
Батюшка очень любил слушать
церковные песнопения из
всенощного бдения, когда поют
красиво и хором, и говорил, что
великая награда будет тем, кто поет с
любовью на клиросе, ибо пользу
получают и сами они, и другие.
Много раз, когда Батюшка бывал
охвачен огнем Духа Святого во время
проповеди, он подчеркивал
интонацией некоторые слова или
повышал голос, чтобы достучаться до
сердец самых равнодушных, или если
понимал, что у них еще молочные
зубы, то менял тему и переходил на
рассказы более простые и легкие для
понимания.
Иеромонах С. М.
Чудо, к которому
медицина не причастна
Я приехала в эти светозарные
края, чтобы поблагодарить отца
Клеопу за чудо, совершенное им
более 25 лет назад.
Я пришла тогда к нему с моей
сестрой, молодым врачом. Она была
прооперирована по поводу
злокачественной опухоли головного
мозга, которую невозможно было
удалить полностью и которая должна
была самое позднее через четыре
месяца привести ее к печальному
концу.
Храню в памяти тот грустный
взгляд, каким объял ее отец Клеопа,
его обещание молиться каждый день
Благому Богу о ее здоровье,
ободряющее напутствие, с каким он
нас провожал.
Сестра моя жива и сегодня, и
знаменитый нейрохирург профессор
Арсене, оперировавший ее,
показывает ее своим сотрудникам на
всех осмотрах, говоря:
— Посмотрите на чудо, к
которому медицина нисколько не
причастна.
Чудо совершилось по молитвам
отца Клеопы, исполненным веры.
Благодарю Вас, отец Клеопа, и
прошу Благого Бога предоставить
Вам место в ряду святых.
Молитесь о нас.
Доктор Эмилия Д.
Они хотели стать
невестами Христовыми
Это было в декабре 1984 года. Я
вошла в келию отца Клеопы вместе с
двумя молодыми людьми.
Батюшка спросил их напрямик и
хмуровато:
— Что с вами?
Они ему ответили:
— У нас неприятности с
женами.
Отец Клеопа, как сейчас вижу
его, с упреком и удрученно спросил
их:
— Где вы взяли их?
Он духом прозрел их жизнь.
Понурив головы, они ответили:
— Они были послушницами в
монастыре. Из монастыря…
Не припомню теперь, из какого
монастыря. Было и по дочке у
каждого.
Батюшка сказал им:
— В вашей жизни мира не
будет, ни покоя, ни добра, ни
благословения. Они хотели стать
невестами
Христовыми, а вы их
обольстили, взяли за себя замуж.
Уходите отсюда, уходите!
И Батюшка сидел очень
печальный:
— Вы видите, что они сделали?
Может, они стали бы угодницами
Божиими, а так куда они пойдут?
Сестра Дойна, Ва́тра До́рней
Все, я закончил с вами!
Летом 1987 года мы пошли в
монастырь Сихастрия, группа
молодежи, парни и девушки.
Слушали вместе со всеми проповедь
отца Клеопы, а после окончания
проповеди оказалось, что некоторые
из верующих остаются, чтобы
высказать ему свои личные
проблемы. Тогда мы тоже решили
остаться, чтобы попросить его
сказать нам слово на пользу.
Отец Клеопа посмотрел на нас с
большой любовью и с улыбкой,
исполненной радости, говорит мне,
самому старшему в нашей группе:
— Ты — в мужской монастырь,
— и показал на меня пальцем. И
затем стал показывать пальцем
подряд:
— Ты — в женский монастырь.
Ты — в мужской монастырь.
И так он сказал всем из нашей
группы. Отец Клеопа засмеялся, и
засмеялись и мы этой духовной
шутке. Потом Батюшка сказал:
— Все, я закончил с вами.
До этого времени я ни разу не
подумывал о том, что у меня есть
монашеское призвание, но та
«духовная шутка» исполнилась в
точности так, как сказал отец
Клеопа. Я ушел первым в монастырь,
прямо в том же году. И остальные
ушли все, в том порядке, в каком на
них показывал Батюшка.
Много раз отец Клеопа скрывал
свой дар прозорливости под видом
духовной шутки, сияя улыбкой,
полной радости. В тот момент ты не
отдавал себе отчета в этом, а когда
все исполнялось так, как он говорил,
то оставалось только изумляться
силе благодати и смирению его
святости, ибо он хорошо умел
скрывать свои дары и согревать и
утешать сердца людей.
Рассказывал мне брат мой,
который был монахом в Сихастрии,
что однажды пришел к нему папа
навестить его. Когда они
прохаживались в горах над
монастырем, встретились с отцом
Клеопой, который, увидев их,
улыбнулся и издали крикнул брату
моему:
— Смотри, не уйди и ты на
Святую Гору!
До этого брат мой ни разу не
думал о том, чтобы уйти на Святую
Гору, притом, что я был уже здесь.
Спустя месяц после этой встречи у
него появилась мысль поехать на
Святую Гору, мысль, переросшая
затем в желание. В короткое время
решилось все: документы, виза,
деньги. Он пришел на Святую Гору,
где пребывает и теперь вместе со
мной. Он вспоминает о словах отца
Клеопы как о пророчестве.
Католицизм остался в
прошлом
Однажды прибыла группа
католиков. Это было осенью 1987
года, они попросили отца Клеопу
рассказать о богословии нетварных
энергий, и тогда он ответил им так:
— Католицизм остался в
прошлом, а Католическая Церковь не
что иное, как армия нравов под
церковной юрисдикцией, то есть они
утратили действие благодати, тайну
спасения вследствие того, что
ограничились вопросами эстетики,
внешними проблемами, проблемами
поведения, манерами и забывают,
что мистическая тайна приближения
к Богу открывается только через
пост, аскезу и молитву и особенно
через чистую нравственность, не
через материализм, а через
духовность.
Лампада горела так
красиво!
Однажды днем, 1 июня 1988
года, в 4 часа минут без десяти после
обеда, слышу стук во входную дверь.
Я как раз молилась Матери Божией,
кланялась и плакала, что умру
неисповеданной.
У дверей стояли… отец Клеопа
и отец В. Я не могла поверить своим
глазам, что вижу такое чудо.
Открываю дверь, и отец Клеопа
говорит:
— Куда ты меня привел, В.? Это
моя улица?
Тогда я говорю ему:
— Я знаю улицу вашей
святости: улица Грибов, № 6.
Посмотрел он на меня и сказал:
— Сестра Г. ходит к нам больше
двадцати лет. А сегодня, 1 июня,
пришли и мы к ней. Я привел к тебе
Матерь Божию! — и протянул мне
две пригоршни медальонов с
Матерью Божией.
С Батюшкой вошло еще пять
человек, оказавшихся тогда на улице.
Я заперла дверь, чтобы можно было
поговорить с Батюшкой. Я провела
его в комнату дочерей. Марина как
раз вернулась из аптеки. Батюшка
называл ее «моя аптекарша».
Тем временем я накрыла на
стол. Это было перед постом святых
апостолов, и у меня был борщ с
картофелем и сметаной и две рыбы.
Батюшка сказал мне, что я Марфа,
что забочусь о многом. Мария же
стоит на молитве. Но мне было
стыдно из-за другого — в той
комнате не горела лампада. Днем я
зажигала одну лампаду, а ночью две.
Она была потушена с четырех часов
утра, потому что я к тому же еще
экономила масло.
Отец Клеопа начал творить
молитву, и тут же отец В. крикнул
Марине:
— Ты зажгла лампаду?
Марина ответила, что нет.
Мы посмотрели на лампаду, а
она горит. Тогда отец Клеопа сказал:
— В., тебе что, не молчится?
Мы переглянулись и больше не
проронили ни слова. Лампада горела
так красиво!
В 5.15 они встали, сотворили
молитву и ушли. Я провела Батюшку
до двери и сказала ему, что у нас
здесь сгорело семь домов, в которых
жило девять семей. Батюшка сказал
мне:
— До дня Креста Господня все
переберутся в дома!
И было так, как сказал Батюшка.

***

В марте 1980 года Батюшка


сказал мне, что я поеду ко Гробу
Господню. В октябре 1998 года,
незадолго до его смерти, я была у
Батюшки и сказала ему, что вот
прошло уже 25 лет, а я еще не была в
Иерусалиме. Батюшка отвечал мне,
что не прошло еще и двадцати лет.
Когда я вернулась домой и
подсчитала, то оказалось, что 22
марта 2000 года будет 20 лет.
И в тот самый день в 8 часов
утра я поехала в Иерусалим в
паломничество, организованное
Митрополией. Но отец Клеопа был
уже у Господа, и некому было об
этом рассказать.
Пишу эти строки с большой
болью в сердце и слезами. Многому я
научилась у его святости. Я
чувствовала, что он все время
покрывал нас своими молитвами.
П. Г., Тыргу Нямц
(По настоянию одного ученика
Батюшки г-жа Г. пыталась записать
приведенный выше рассказ о чуде с
отцом Клеопой, произошедшем у нее
дома, и о другом, но не могла
записать ничего, пока ей не
приснился сон, в котором она
говорила отцу Клеопе:
— Отец Клеопа, знаете, ученик
вашей святости просит меня
написать, как произошло чудо у меня
дома. Что мне делать?
— Э, да они много хотят! Да
теперь уже все равно. Напиши ему,
напиши!)
Отец Клеопа —
прозорливец[112]
В течение веков Румынскую
Православную Церковь благословлял
Отец Небесный достойными
монахами, которые своей
исключительной жизнью, прожитой
во Христе, прославились в истории
нашего народа. Среди них
выделяются святой Иоанн
Кассиан [113] , святой Никодим
Тисманский[114], святой
преподобный Паисий Нямецкий[115],
святой преподобный Василий
Поляномерульский [116] , святитель
Каллиник из Черники[117], святой
преподобный Иоанн Иаков
Нямецкий[118] и преподобный отец
Клеопа Илие Сихастрийский.
Своей жизнью и писаниями
каждый из них дал толчок
монашеской жизни, придавая ей
национальную индивидуальность,
что имеет корни в древнем
восточном монашестве, известном во
всем мире. Из родника их жизни и
поучений пили не только монахи, но
и целые массы верующих, которых
они научили соблюдению
Божественных заповедей, стойкости
в вере и наставили на путь к
спасению.
Каждый из этих великих
монахов был благословением,
данным Богом в годину испытаний
нашим предкам и нам; все они стали
образцами монашества, а для
верующих — верными
путеводителями к Престолу
Всевышнего.
Я впервые увидел отца Клеопу
Илие из Сихастрии, когда ездил на
учебную экскурсию по монастырям
Северной Молдовы с семинаристами
из Клуж-Напока в мае 1989 года. Это
был, как известно, период тяжкого
испытания для румынского народа.
Добрались мы до монастыря
Сихастрия к вечеру; узнали, что
почти все экскурсионные группы,
посетив монастырь, шли потом в
келию отца Клеопы, и каждая
удостаивалась его спасительных
советов. Нам он говорил простыми
словами, но необычайной глубины, о
священническом призвании (перед
ним были семинаристы), о важной
роли семьи священника в жизни
верующих, о долге защищать веру
отцов перед лицом сектантского
прозелитизма и о долге
проповедовать Спасителя Христа
словом и делом.
Я, недостойный, хоть и был
преподавателем и священником, не
оделся, отправляясь на экскурсию, в
рясу, что было естественно, но я
даже и не сказал Батюшке, что я
священник. В конце он благословил
каждого из нас по отдельности и
подарил учащимся по крестику,
которые вынимал из кармана своего
подрясника. После того как перед
ним прошли все учащиеся
(сподобившись великого подарка),
робко подошел и я к знаменитому
духовнику, который сказал мне:
— Возьми, батюшка, для своих
детей по крестику, — опустил руку в
карман и вмиг протянул мне подарок
и благословил меня.
После того как мы
распрощались, я раскрыл ладонь, и
велико же было мое удивление, когда
я обнаружил, что он дал мне четыре
крестика (столько детей было у меня
тогда, затем появился и пятый)! Я
сказал себе тогда: откуда отцу
Клеопе было известно, что я женат,
что я священник и у меня четверо
детей? И убежденно отвечаю на это:
отец Клеопа Илие был человек
Божий, и он прозрел духом мою
тогдашнюю ситуацию. А сколько
чудесных случаев происходило в
жизни монахов и верующих, знавших
его?
Как смиренный служитель
Божий могу только воздать славу
Отцу Небесному, сподобившему
меня благословения отца Клеопы,
молясь о его душе в надежде, что он
пребывает в селениях праведных, где
есть только жизнь бесконечная.
Священник д-р Александру
Морару, Клуж-Напока
У вас нет Святых Таинств
Летом 1989 года прибыла
группа протестантов из-за границы,
мы тогда сидели на улице, и они
попросили, чтобы Батюшка
рассказал им о молитве Иисусовой.
Переводчиком был монах Спиридон,
не знаю, в Сихастрии ли он сейчас. И
отец Клеопа ответил им так:
— Что вам говорить о молитве
Иисусовой? Прежде всего, у вас нет
Святых Таинств. У вас их осталось
два, да и те как символ, Крещение и
Евхаристия. У вас нет Евхаристии,
нет Венчания, нет Елеосвящения, нет
Святой Литургии, нет ничего. А
разве можно так? Вы как дерево без
корней и как дом без фундамента.
Куда прийти Христу, если благодати
нет у вас? Одно вам остается —
познать истинную веру и вернуться в
Церковь-мать, в которой вы
отреклись от Священного Предания,
отреклись от Креста, от икон и всего
остального, ибо Христос не дерево
без корней, дорогие. Христос пребыл
во чреве Девы, Которую вы
игнорируете, Христос пребыл на
Кресте, к которому вы испытываете
отвращение. А вы хотите Елеона. Вы
хотите Масличной горы. Вы хотите
горы Фаворской, а не хотите пройти
через Голгофу. Но так нельзя. Вера
без дел мертва. Протестанты
утверждают: «Sola fide, sola
gratia»[119]. Но Христос сказал, что у
веры должны быть дела и благодать
должна приходить по мере дел.
Этим он обезоружил
приехавших, и они замолчали. Они
не смогли возразить отцу Клеопе.
Ты чего хочешь?
Один из учеников Батюшки
рассказал нам:
«Как-то утром я пошел к отцу
Клеопе с одной своей личной
проблемой. Войдя в соседнюю
келию, я спросил ученика Батюшки:
— Что делает отец Клеопа?
— Беседует с несколькими
верующими.
— Они уже долго сидят у
Батюшки?
— Уже более получаса.
— Я зайду к Батюшке и скажу
им, чтоб уходили, потому что у меня
личная проблема.
И так я, полный дерзости и
самоуверенности, вошел в келию
Батюшки, чтобы сказать сидевшим
там, чтобы они уходили. Но как
только открыл дверь и шагнул в
келию, не успев промолвить ни
слова, отец Клеопа очень сурово
глянул на меня и сказал мне таким
голосом, что я лишился речи и
остолбенел на насколько секунд:
— Ты чего хочешь?
Стоя, как вкопанный и
безгласный, я понял, что отец Клеопа
прочитал мои мысли, и словно
услышал его слова: “Если мне
хочется говорить с этими
верующими, даже хоть час, то ты кто
такой, чтобы выставлять их на
улицу?”.
Я попросил прощения и стал
ждать, когда уйдут его посетители.
До сих пор помню этот его
взгляд, который мог тебя заморозить,
и это его “Ты чего хочешь?”, от
которого захватывало дух. Дал мне
отец Клеопа по сердцу моему и весь
совет мой исполнил» (см.: Пс. 19, 5).
Ворона любит своих
птенцов… а ум мысли,
которые вынашивает
Один из учеников старца
Клеопы рассказал нам:
«Однажды один монастырский
брат пошел к духовнику своему, отцу
Паисию, просить благословения на
какое-то дело, которое, как ему
казалось, будет полезно для
монастыря. Несмотря на то что отец
Паисий не согласился с ним, говоря,
что без благословения настоятеля не
нужно этого делать, брат твердил,
что оно будет полезно.
Видя, что брат не слушает его
совета, отец Паисий сказал ему:
— Брат Г., вот мое последнее
слово: ворона любит своих птенцов.
Брат Г. несколько раз спросил
его, что он хотел сказать этим, но
отец Паисий не дал ему никакого
ответа.
Тогда брат Г. пошел к отцу
Клеопе и рассказал ему о случае с
отцом Паисием, прося его объяснить
ему, что он хотел сказать словами
“ворона любит своих птенцов”. Отец
Клеопа, в свою очередь, ничего не
сказал брату Г., а только добавил: “А
ум мысли, которые вынашивает”.
Много лет мучился брат Г.,
пытаясь понять, что хотели сказать
эти два духовника таким советом:
“Ворона любит своих птенцов, а ум
мысли, которые вынашивает”. Мне
кажется, что смысл может быть
таким.
Ум брата был подобен вороне, а
мысли его ума — вороньим птенцам.
Ум, помраченный (черный, как
ворона) собственной волей, любит
свои мысли, даже если они черны
(как птенцы вороны)».
Бог тебя простит, но
больше не делай так!
Много раз я видел, как Бог
промышляет и о самых малых
обстоятельствах нашей жизни. Как
Он сводит людей, чтобы они
помогали друг другу. Не только тех,
которые женятся, по Его воле, но и
монастырских. Брат от брата
помогаемь, яко град тверд (Притч.
18, 19).
Бог устроил так, чтобы рядом с
отцом Клеопой много лет был отец
Варсануфий, не только в монастыре,
но и в скитаниях.
Отца Клеопу посещали круглый
день, отца Варсануфия меньше. У
отца Клеопы был дар слова, отец
Варсануфий говорил очень мало или
зачитывал несколько советов из
какой-нибудь книги. К отцу Клеопе
приходили и патриархи, и епископы,
и министры, и король, и иностранцы,
а к отцу Варсануфию только
несколько румын.
И все же слову духовника
должен повиноваться всякий ученик,
всякий духовный сын.
Много раз, когда они оба сидели
на веранде, можно было услышать,
как отец Клеопа говорит:
— Вы знаете, какой великий дар
у Варсануфия? Положит руку тебе на
голову, все бесы убегут от тебя, а
если не послушаешься его, то в прах
обратишься! Слушайтесь его! Он мой
духовник!
За этими словами скрывалось
многое, но…
Однажды в субботу утром, после
того как отец Клеопа закончил
правило и вышел из келии, он сказал
отцу Варсануфию:
— Варсануфий, благослови меня
пойти на пасеку.
А духовник ему отвечает:
— Не ходи. Оставайся тут,
потому что люди приходят и ищут
тебя.
— Варсануфий, благослови меня
пойти на пасеку.
— Нет. Оставайся здесь, потому
что сейчас придут люди!
Все-таки отец Клеопа пошел.
Дойдя до пасеки, он у калитки
вынимает ключ из кармана, чтобы
отпереть ее, но не может. Пробует
еще раз. Все напрасно. Стучит в
калитку, зовет. В ответ ни звука. Все
отцы с пасеки были внизу, в
монастыре. Еще раз пробует открыть
калитку ключом, но не может. Хоть
ключ и от пасеки, а замок не
открывается!
На улице было прохладно, и ему
пришлось отказаться от своего
желания. Он возвращается. Входит в
келию отца Варсануфия, падает
перед ним ниц в земном поклоне и
говорит ему:
— Варсануфий, благослови и
прости меня, что я тебя не послушал!
— и все ему рассказывает.
— Бог да простит тебя, но
больше так не делай!
Батюшка и нам рассказал об
этом случае:
— Вы видели, какой великий
дар у «плешивого»? (Так
«ласкательно» называл отец Клеопа
отца Варсануфия.) Не послушаешься
его — обратишься в прах!
Безбородый, рыжебородый
и плешивый
Отец Клеопа любил иногда
пошутить, разумеется, в рамках
благочестия, чтобы отвлечь нас, как
сказали бы по-современному, от
«стресса».
Однажды, когда он ужинал
вместе с отцом Варсануфием, были с
ними и двое его учеников. Один из
них был молод, и у него еще не было
бороды, а у второго борода была
немного рыжеватая.
Тут слышим, отец Клеопа
говорит:
— А знаете, что говорит
народная пословица? «Сохрани тебя
Бог от человека безбородого и от
рыжебородого». И посмотри ж ты,
каких учеников дал мне Господь! Да
к ним еще и плешивый! (Отец
Варсануфий был лысоват.)
И хоть мы и были уставшие и
подавленные «стрессом», вмиг
забыли обо всех неприятностях.
Батюшка умел использовать и
внешнее, чтобы помочь нам в
духовном.
Господи Царю, даруй мне
видеть мои прегрешения и
не осуждать брата моего
Когда я был помоложе, мне
нравилось во время каникул ездить
по стране, и особенно в места с
впечатляющими пейзажами: горы,
долины, ущелья рек Биказ и Великой
и так далее. Позже я убедился, что
для души намного полезнее посещать
монастыри. Так я открыл для себя
сначала отца Паисия из Сихлы, а
затем отца Арсения из Текиргёла[120]
и отца Клеопу из Сихастрии, с
которым у меня связано много
воспоминаний.
Случилось так, что до
революции на работе у меня
сложилась очень тяжелая ситуация:
соответствующие органы тех времен
стали требовать от меня, чтобы я
подавал донесения об одной особе.
Если бы я согласился, этот человек
пострадал бы, а если бы не
согласился, у меня были бы большие
неприятности. Выбор был очень
тяжелый, и я не мог решить, как мне
поступить. Наконец я пришел к отцу
Клеопе и спросил его, что мне
делать, потому что эта ситуация в
любом случае не могла закончиться
добром.
А отец Клеопа мне сказал:
— Сначала вспомни о слове
Спасителя из Священного Писания:
не судите, да не судимы будете, ибо
каким судом судите, таким будете
судимы; и какою мерою мерите,
такою и вам будут мерить. И что
ты смотришь на сучок в глазе брата
твоего, а бревна в твоем глазе не
чувствуешь? (Мф. 7, 1–3). Затем
другой пример, известный тебе очень
хорошо, — это три стиха святого
Ефрема Сирина, которые священник
произносит по многу раз в день
Великим постом, когда все в храме
кладут земные и поясные поклоны. А
именно: «Господи и Владыко живота
моего, дух праздности, уныния,
любоначалия и празднословия не
даждь ми. Дух же целомудрия,
смиренномудрия, терпения и любве
даруй ми, рабу Твоему». А третий
стих — твой: «Ей, Господи Царю,
даруй ми зрети моя прегрешения и
не осуждати брата моего, яко
благословен еси во веки веков.
Аминь». Поступай так, и не случится
ничего.
Уходя от отца Клеопы, я все
время твердил эти стихи, моля
Благого Бога помочь мне исполнить
их на деле. Таким образом, когда я
вернулся назад на работу, меня
больше уже не спросили ни о чем. Я
глубоко вздохнул и, благодаря Бога, с
облегчением сказал: «Слава Тебе,
Боже, слава Тебе!» А преподобного
отца Клеопу я поблагодарил за совет,
данный мне, и его святость тоже
порадовался — о моей радости и о
помощи, полученной мной от
Всевышнего.

***

Однажды я спросил его:


— Отец Клеопа, что мне делать,
чтобы жить в уверенности, что я
спасаюсь?
Батюшка ответил мне:
— Ну что ты все ходишь ко мне,
чтобы все выпытывать, доискиваться
и искушать меня всякими
вопросами? Ты приходишь с
великого моря к сухому ручью и не
даешь мне совершить свое правило,
как положено всякому христианину.
Вот ты видишь, на картине
нарисован родник? Так иди к нему и
пей, если сможешь. Вот и я как этот
родник. Говорю с людьми, но этого
недостаточно. Слово, произнесенное
устами, нужно исполнять на деле, и
это я говорю всем: и мне, и тебе, и
всем.
А ты знаешь все эти учения,
потому что ты уже слышал их, но все
еще хочешь слушать, читать и
учиться, а не делать. Знай, что на
Суде Бог спросит нас, исполнили ли
мы то, что знаем. Не пустые слова, а
дела будут говорить на Праведном
Суде. Добрые дела впишут нас в
книгу жизни. Тогда в один миг мы
увидим все наши дела,
разворачивающиеся, как кинопленка,
и увидим и множество грехов,
совершая которые мы не считали
грехами. Будем же молиться друг за
друга, да поможет нам Благий Бог
увидеть сейчас все наши грехи и
принести истинное покаяние, как
апостол Петр, горько плакавший всю
свою жизнь, а не как Иуда, который
пошел и повесился, чем обрек себя
на вечные мучения еще в этой жизни.
Хорошо, что ты хочешь обо всем
спросить и все знать, ибо вера
приходит от слышания, но то, о чем
ты услышал и чему научился, нужно
исполнять. Говори всегда: «Боже, я
боюсь смерти и Праведного Суда
Твоего, потому что я не сделал все,
что надо было для моего спасения,
чтобы покаяться и сказать вместе с
пророком Давидом: Господи,
беззаконие мое аз знаю, и грех мой
предо мною есть выну» (ср.: Пс. 50,
5). И молись как можно чаще:
«Господи Иисусе Христе, Сыне
Божий, помилуй мя, грешного».

***

На протяжении нескольких лет я


был свидетелем многих бесед,
проводимых отцом Клеопой с
верующими, приходившими, чтобы
задать ему свои вопросы и испросить
его молитв в разных житейских
трудностях. Я и сейчас вспоминаю
эти диалоги.
Однажды пришла к отцу Клеопе
женщина и спросила его:
— Батюшка, как мне молиться о
том, чтобы Бог даровал мне ребенка?
— Ну, женщина, по тому, как ты
хочешь молиться Богу, ты уже
согрешила. Бог благословил
прародителей наших Адама и Еву и
сказал им: плодитесь и
размножайтесь, и наполняйте всю
землю (ср.: Быт. 1, 28). Если бы они
родили только одного ребенка, как
хотите вы, как бы наполнился мир?
Затем, вы только плотские родители,
а жизнь приходит к детям от Бога.
Что было бы, если бы вы зачали их, а
Бог не дал бы им жизни? Сколько раз
ты ни произносила молитву «Отче
наш», ты останавливалась на том
месте, где сказано: хлеб наш
насущный даждь нам днесь — а не
завтра. Бог хранит все живое, от
самых малых созданий — муравья,
мухи, пчелы, паука — до самых
крупных — медведя, льва, слона и
так далее. А в Новом Законе Он
говорит: птицы небесные ни сеют,
ни жнут, и Отец ваш Небесный
питает их. Разве вы не гораздо
выше их? (ср.: Мф. 6, 26).
Вспоминайте и о том, как Он дважды
умножил хлеб и рыбу. А мир все не
верит, что Бог питает нас всех, и
родителей, и детей. Мнение, будто
больше одного-двух детей нельзя
прокормить, совершенно ошибочно,
оно говорит о том, что у родителей
нет веры и надежды на Бога.
Но вернемся к вашему желанию
родить ребенка. Первая причина, по
которой вы не смогли родить, — та,
что вы жили невенчанными. Затем,
Бог не позволил, чтобы человек жил
в скверне, не соблюдал самые
элементарные правила, то есть не
совокупляться в постные дни, в
воскресенья и праздники. По этой
причине женщины остаются
бесплодными или теряют плод или
же дети рождаются с пороками.
Другой тяжкий грех — в том, что
муж и жена совокупляются и после
зачатия плода, хуже животных,
которые больше не делают этого до
рождения дитёныша.
Другой грех, еще тяжелее, — это
аборт, который есть преступление. А
давай посмотрим, что такое этот
аборт, потому что очень многие не
знают и говорят, что аборт — это
только тогда, когда делают
выскабливание. Аборт — это когда
мужчина и женщина — будь то
вместе, по согласию, будь то одна из
сторон — стараются уклониться или
предохраниться от беременности.
Это тоже аборт, потому что семя не
было использовано для зачатия по
закону Божию.
Вот несколько причин, по
которым Бог наказывает, а мы потом
спрашиваем себя: «Может, я чем
согрешил, Господи?»
— Но если это так, Батюшка,
тогда я самая грешная на всей земле.
— Хорошо, что ты сознаешь это.
Иди и почитай законы, оставленные
нам Богом в Священном Писании, и
не говори больше, что у тебя нет
возможности вырастить больше
одного ребенка, но говори, что всех,
кто будет зачат, ты родишь, и тогда
Бог развяжет тебя, чтобы ты родила
как можно больше детей. Помоги
вам Господи и благослови.
***

Другая женщина пришла к отцу


Клеопе и сказала ему следующее:
— До декабря 1989 года я была
бухгалтером. Нам, служащим,
платили очень плохо, а после
революции, когда появилось больше
свободы, я надумала взять кредит в
банке и со своими экономистами
открыть небольшой магазин, чтобы и
нам зажить получше. Сказано —
сделано. Я начала снабжать свой
магазин товаром хорошим и
качественным: овощами, фруктами,
колбасами и консервами.
В первые два года торговля шла
довольно хорошо, потом доход стал
постоянно падать, потому что очень
многие коммерсанты поступили так
же, как я. Конкуренция стала очень
высокой, и дела мои пошли на
минус, так что я теперь больше не
могу возвращать долги банку и мне
грозит конфискация дома. Потому я
пришла к вашей святости, чтобы вы
посоветовали мне, что мне делать,
ибо меня очень гнетет эта ситуация,
и мне приходит в голову мысль
наложить на себя руки.
Отец Клеопа ответил ей:
— Ни в коем случае этого не
делай, что бы ни случилось, ибо
глубины ада ждут тебя, и оттуда ты
уже не спасешься вовеки. А что
касается коммерции, есть еще шансы
на спасение. Прежде всего тебе
нужно подумать о том, чтобы
изменить свою жизнь, потому что
только ты во всем виновата:
используешь нечестные способы и
огорчаешь Бога.
Итак, прежде всего нужно
возложить упование на Бога. Больше
молиться, поститься в посты,
установленные Церковью, бывать по
воскресеньям и в праздники в храме
и ходить к духовнику, чтобы
исповедать все твои грехи, принося
истинное покаяние.
А чтобы ты убедилась в том, что
ты грешила пред Богом, попробуй
ответить мне на два вопроса. Первый
вопрос: даешь ли ты сдачу всем
покупателям?
— Даю, Батюшка, — ответила
женщина.
Отец Клеопа добавил:
— Здесь стоит еще проблема
совести: некоторые не думают о том,
что Бог видит и знает все, и не
боятся Его. Второй вопрос: ты точно
завешиваешь покупателю товар?
— Здесь я придавливаю
пальцем, чтобы выходило потяжелее,
плюс к этому как бы автоматически
еще отбрасываю назад одну
картофелину, яблоко, грушу и так
далее.
— Здесь твоя ошибка. Потому
что разницу в весе забирает себе
лукавый, радуясь, что ты обманула
покупателя, и назад ее тебе больше
не отдаст, но все подстрекает тебя
красть и дальше, в то время как если
бы ты дала этой разнице уйти от
тебя, Бог вернул бы ее тебе
умноженную в сто и тысячу раз, и ты
не терпела бы никакого убытка. А
ну-ка возвращайся назад в магазин и
делай так, как я тебе сказал, и
увидишь, что дела пойдут лучше. И
больше не заказывай акафисты и
молебны в храмах и святых
монастырях, в которых ты пишешь:
«Помоги, Боже, дай мне успех в
деньгах и делах», но: «Благодарю
тебя, Боже, за все, что Ты сделал для
меня, и молю Тебя дать мне больше
веры и надежды, чтобы я творила
больше милостыни и имела всегда
страх перед Тобой, поскольку Ты
видишь и знаешь все обо мне».
Прошло около полугода, и
женщина эта пришла, плача. Она
благодарила Бога и отца Клеопу за
совет, данный ей, счастливая тем,
что дела у нее идут хорошо.
Монах Паисий К.
Чаша его переполнилась!
Пятнадцать лет тому назад я
вошла в келию отца Клеопы вместе
со всем моим семейством.
Он говорил много, кротко,
мягко, как никто другой, и умел и
выслушать нас, умел подбодрить нас
своим единственным в мире,
незабываемым: «Да поглотит вас
рай!»
С тех пор я много раз бывала у
Батюшки и каждый раз получала от
него помощь и поражалась
прозорливости, которой он наделен
был от Бога.
Однажды я спросила его:
— Откуда ты знаешь, Батюшка,
все что случится?
И он ответил мне:
— Молитва возносит тебя по
ступеням святости, чем больше ты
молишься, тем больше знаешь и
лучше. И не бойся никогда никого и
ничего — а молись. Господь и
Матерь Света видят тебя, слышат
тебя, ты же молись.
И вот как я убедилась в том, что
Батюшка прав.
Меня очень ценил мой
начальник долгое время, 14 лет, и не
делал мне ничего плохого. Но
однажды он сказал мне, что ему
кажется, что я красива, как никогда,
и надо бы узнать меня поближе. Ни
отговорки его не интересовали, ни
напоминание, что сейчас идет
строгий Великий пост, и он
пригрозил мне:
— Если не выполнишь это
распоряжение до двенадцати часов
субботы, то в этой организации ты
больше не работаешь.
Я только об одном взмолила его:
— Пожалейте себя и свою
семью!
И сегодня не знаю, откуда мне
пришло в голову сказать ему такие
слова.
Пошла я домой и заплакала
перед иконами и начала молиться
Богу, Матери Божией, святителю
Николаю и святому Мине[121].
В субботу часов в 12, когда я,
немного волнуясь, вышагивала по
кабинету от окна к двери и обратно,
вдруг вижу в окно «скорую помощь»,
и в нее вкатывают на носилках
господина, угрожавшего мне.
Вся в слезах пришла я к отцу
Клеопе, потому что не хотела, чтобы
он умирал, а Батюшка сказал мне:
— Сестра Е., не плачь, через
тебя переполнилась чаша его
беззаконий, и Бог больше не стал
терпеть его. Скоро ты узнаешь
правду!
И вот как-то я узнаю́, что он
плохо обращался с женой, а от
другой женщины (которая не видела
меня на его похоронах) узнала, что и
она была уволена со службы потому
же — что не выполнила
распоряжения.
Небесное благоухание
Я пришел в монастырь
Сихастрия тотчас после революции.
Тогда не было таких бытовых
условий, как теперь. Спали даже на
сеновалах и везде, где только
найдется место, но мы были очень
благодарны и счастливы тем, что
можем бывать на дивных церковных
богослужениях, и особенно тем, что
можем быть возле отца Клеопы,
слушать его спасительные слова.
Позже выстроили больше келий для
братий и архондарик для
паломников. А я, тем временем
поступивший в монашеское братство,
был поставлен на послушание по
размещению паломников, и здесь
мне дано было стать свидетелем
одного особенного случая.
Это было как раз в те дни, когда
новый архондарик был закончен и
шли последние приготовления к его
открытию. В новое здание не входил
еще ни один паломник, все было
свежевыкрашенное и побеленное,
когда мы приняли неожиданного
гостя.
Архондарик стоял недалеко от
келии отца Клеопы, которого
каждый день осаждали
многочисленные толпы верующих со
всей страны и даже с чужбины.
Однажды с удивлением вижу отца
Клеопу, идущего к архондарику:
— Отче, у тебя нет комнатки,
где бы мне передохнуть немного,
чтобы меня никто не беспокоил, ведь
у меня в келии невозможно побыть в
покое ни минуты!
Обрадовавшись, что могу
сослужить пользу отцу Клеопе, я
предложил ему одну из комнат,
готовых к принятию гостей. Таким
образом, случай или, может,
смотрение Божие определили так,
что отец Клеопа стал первым гостем
в новом архондарике. Итак, я оставил
Батюшку отдыхать и продолжил
заниматься наведением чистоты и
приготовлениями к торжественному
открытию архондарика.
Вскоре, однако, произошло
нечто непредвиденное. Не прошло и
часа, как я оставил отца Клеопу
одного, как появилась женщина,
приехавшая издалека и нуждавшаяся
в помощи Батюшки в проблеме,
совершенно особенной и не
терпевшей отлагательств. Я понял
отчаянное положение женщины и
решил помочь ей, надеясь, что и отец
Клеопа не рассердится на то, что я не
оставил его в покое в этом
последнем уголочке, где он надеялся
было скрыться от напора людей.
Итак, я пошел к комнате, где
оставил Батюшку, и тихонько
постучал в дверь. К моему
удивлению, Батюшка бодрствовал и
был в очень хорошем настроении.
Но что самое удивительное, в
комнате его стояло благоухание. Я
открывал ему комнату, где стоял
сильный запах краски и известки и
не было ничего, кроме мебели, а
нахожу в комнате с благоуханием
необыкновенным, небесным.
Женщина, нуждавшаяся в помощи
Батюшки, тоже заметила это.
Обсудив с отцом Клеопой проблему,
мучившую ее, и получив ответ, она
потом спросила меня, зная, что я был
гостинником:
— Батюшка, а каким миром вы
мазали в комнате отца Клеопы? Я
никогда не слышала такого запаха.
Я не знал, какой ответ ей дать,
потому что сам был так же изумлен,
как и она, если не больше, потому
что знал, какой была комната до
того, как в нее вошел отец Клеопа, а
произошедшее изменение удивило
меня в первый же момент. И я еще
раз сказал в душе: «Дивен Бог во
святых Своих!»
Протосингел Софиан А.
***
Приношу свою благодарность. Я
из Тимишоа́ры, меня зовут Б. Анна. К
1989 году муж мой болел уже 10 лет,
он страдал нервной депрессией.
Уходил из дому, сбегал из больницы.
Как раз после революции, когда все
поутихло, я забрала его из больницы.
Я слышала об отце Клеопе и его
святой жизни, но мне было боязно
пойти с мужем к нему, потому что
мы с ним уже ходили в другой
монастырь, но когда началась
служба, муж убежал, и я никак не
могла его найти, пока не вернулась
домой. Наконец он сам поехал в
Сихастрию на поезде, добрался,
пробыл там неделю, а спустя неделю
вернулся домой, исповеданный
отцом Клеопой, который специально
для него служил молебен. На
сегодняшний день ему 71 год, и он
больше не был болен и даже лекарств
больше не принимает. Бог явил Свое
попечение о нем, и он здоровый
вернулся домой.
14 августа 1996 года
Клеопа Илие, Патриарх
Румынии?
После революции[122] многим,
кто во что горазд, захотелось
перемен любой ценой. Многим
хотелось, чтобы дело пошло именно
так: перемен ради перемен!
Но было много и таких, кто
хотел дестабилизировать Церковь, и
они решили, что сейчас самый
подходящий момент для этого.
Разрушим Церковь сверху, с
Патриарха! И так, чтобы
преподнести дело в благоприятном
свете, объявили, что Блаженнейший
Патриарх скомпрометировал себя и
нужен другой Патриарх. Так стал
распространяться слух: «Клеопа
Илие — Патриарх Румынии?»
Думаю, многие тогда считали,
что отец Клеопа действительно стал
бы самым подходящим Патриархом,
но были и отцы, просвещенные
Духом Святым. Таким был и отец
Паисий Олару, который, рассказывал
отец Клеопа, так ответил одной
делегации, приехавшей, чтобы увезти
его в Бухарест:
— Бог да помилует вас, Бог да
спасет вас, Бог да благословит ваш
дом и вашу трапезу… Бог да дарует
вам уголочек рая. Идите, откуда
пришли, Клеопа останется здесь!
Так было от Духа Святаго. Если
бы он ушел в Бухарест, то был бы
Клеопой. Оставшись в Сихастрии, он
был авва Клеопа[123].
Не печалься
Одна госпожа из Бухареста, по
имени Мария, рассказала, что у нее
был сын, которого убили в
революцию. Одни, расстреливая его,
называли его террористом, другие
поняли правду и признали его
мучеником.
«Я, как мать, зная его лучше
всех, пошла к отцу Клеопе и
рассказала ему об этом горе, а
Батюшка сказал мне:
— Не печалься, сестра Мария,
он мученик.
Затем с особой силой добавил:
— У тебя еще будет светоч!
Тогда я не поняла, что Батюшка
имел в виду.
У сына моего была маленькая
дочка, единственный ребенок, и она
спустя некоторое время умерла.
Лишь тогда я поняла, что этими
словами отец Клеопа предсказывал
мне смерть невинной девочки».
А разве она станет
слушать?
Один из учеников Старца
рассказал мне:
«Летом 1990 или 1991 года,
точно не могу вспомнить, приходит к
отцу Клеопе матушка В., игумения
монастыря В., “для духовного
совета”. Меня послали провести ее к
отцу Клеопе. Найдя его сидящим на
скамейке неподалеку от пасеки и
объяснив причину, по которой
беспокою его, я хотел уйти, но
Батюшка велел мне остаться. Я
обрадовался, что смогу послушать
интересную беседу, но обманулся в
своих ожиданиях.
Я полагал, что отец Клеопа
укажет матушке, что нужно
исправить, чтобы перестать быть
камнем преткновения для
православных, но Батюшка стал
много рассказывать ей о разных
других вещах… Я был разочарован и
немного негодовал в душе: почему
отец Клеопа не скажет ей ничего?
Вечером, когда Батюшка
вернулся в келию, я спросил его:
— Преподобный, почему вы
ничего не сказали матушке В.?
— А разве она станет слушать?
Снова я остался недоволен
ответом Батюшки, но что ему еще
скажешь? Я все еще не понимал,
почему Батюшка не сказал ей ничего.
Спустя несколько дней один
верующий принес нам газету, и в ней
было напечатано интервью с
матушкой В., в котором она среди
прочего сообщала, что была и в
монастыре Сихастрия у отца Клеопы
и… и тут мать В. наплела много
такого, чего не говорил Батюшка.
Только тут я понял, что “дед
Костаке[124]” знает наперед, что
говорить!»
Если хочешь выздороветь,
приходи ко мне
Один из учеников Батюшки
рассказал нам:
«За то время, что я был рядом с
Батюшкой, я много раз видел, как
люди больные получали исцеление
от Бога через отца Клеопу. Расскажу
о нескольких из них.

***

Летом 1991 года, в четверг


вечером, отец Клеопа, посидев с
верующими возле келии, около 20.00
пошел отдыхать, потому что был
очень утомлен, а я остался, чтобы
принять от них помянники для
Батюшки.
Тут появляются на веранде
батюшкиной келии мужчина вместе
с женщиной, по виду которой ясно
было, что она больна. Они подошли
ко мне и спросили, можно ли
поговорить с отцом Клеопой. Я
ответил им, что Батюшка очень устал
и больше никого не сможет принять
до утра следующего дня, но если им
угодно, они могут сказать мне, чего
хотят, и я посмотрю, что нужно
делать.
— Батюшка, мы из Пя́тра Нямц,
и, как видите, жена моя больна.
Более шести месяцев тому назад мы
были у отца Аргату в Чернике, где
жена моя исповедалась, но среди
прочего отец Арга́ту наложил на нее
епитимию — три года не
причащаться. После Черники мы
были в монастыре П., где встретили
отца Иоанна И., который и
причастил ее. С тех пор жена моя
разболелась и дошла до такого
состояния, в каком вы ее видите. Мы
ездили ко многим врачам по всей
стране, но никто не смог ей помочь.
Хоть мы и из Пятра Нямц[125], но до
сих пор не слышали об отце Клеопе.
И вот с некоторого времени жене
моей начал сниться какой-то монах,
он говорит, что зовут его Клеопа и
что, если она хочет быть здорова,
пусть приходит к нему в Сихастрию.
Поэтому мы пришли сюда.
— Отец Клеопа очень устал, как
я уже сказал вам, и не сможет
принять вас сейчас, но было бы
хорошо, если можете, остаться на
ночь здесь, в монастыре, и пойти на
ночную службу, потому что в
полночь будет совершаться
соборование тремя священниками.
Было бы хорошо, если бы жена ваша
исповедалась перед соборованием.
Спуститесь в монастырь и поищите
отца Иринея, может, у него найдется
время исповедать вас.
Они оставили помянник со 100
леями и пошли.
Дней через десять, в
воскресенье утром, отец Клеопа
снова беседовал с верующими, а
когда началась Святая Литургия, он
велел им всем идти в церковь.
Одни задержались, чтобы взять
благословение, поцеловать руку
Батюшки, а другие хотели еще
оставить помянник. Батюшка сказал
им, что с ними останется ученик, и
пусть они оставляют ему всё что
хотят, потому что ученик всё
принесет к нему в келию. Тут вижу я
госпожу, которая кажется мне
знакомой, но не пойму почему, она
прислонилась к столбу на веранде и
ждала, не говоря ничего.
Спустя какое-то время я спросил
ее:
— Вы чего-то желаете?
— Как, Батюшка, вы не узнаете
меня? — ответила она.
— Вроде да, но не знаю почему.
— Вы не помните, что в
прошлый четверг я была у вас? Я та
женщина из Пятра Нямц…
— А-а-а, это вы? А что
случилось?
— Что видите! Тогда вечером
мы пошли искать отца Иринея, но не
нашли его. Мы остались на
соборование, а в пятницу утром
пошли к отцу Иоанникию и
исповедовались, уехали домой, и
сейчас я такая, какой вы меня
видите.
Тогда муж ее сказал:
— Батюшка, если бы я знал, что
жена моя выздоровеет за сто лей, я
бы давно пришел к отцу Клеопе.
— Не благодаря вашим ста леям
она выздоровела…
— Да, батюшка, затем мы и
пришли теперь, чтобы благодарить
Бога и отца Клеопу за то, что он
помог нам.

***

Был месяц август, пост Успения


Богородицы, не помню хорошо,
который год, и вот пришел к отцу
Клеопе священник из села П., уезда
Бакэ́у, и попросил его поехать с ним
помолиться за его мальчика,
который лежал больной и ни
поправлялся, ни умирал.
Взяв благословение у отца
настоятеля, отец Клеопа взял
епитрахиль, требник, крест и
пузырек с миром, сел в автомобиль
священника и поехал.
Вечером, вернувшись, он
рассказал нам, что был у священника
дома и увидел, как мучается
мальчик, прочитал над ним
несколько молитв из чина
елеосвящения и помазал его миром,
после чего мальчик успокоился.
В ту ночь Батюшка перенес
большое искушение от диавола: упал
в келии и сломал правую руку, а
спустя неделю сын того священника
отошел ко Господу.

***

У одной госпожи из Греции,


жених которой был врачом, были
сильные боли в желудке, и, несмотря
на все используемые средства, они
не прекращались. Услышав об отце
Клеопе, она позвонила в монастырь
и попросила, чтобы кто-нибудь
сходил к отцу Клеопе, рассказал ему
о ней и спросил, что ей делать.
Батюшка передал ей, чтобы ее
особоровали священным елеем три
священника и чтобы она читала
акафист Матери Божией.
Благий Бог распорядился так,
что я посетил Грецию и встретился с
этой госпожой, Василики ее зовут, и
она рассказала мне, что как только
ее особоровали священным елеем
три священника, вся боль прошла, и
до нынешнего дня ничего у нее не
болит.

***

Тогда же, когда я был в Греции,


где отец Клеопа многими почитается
как святой, я услышал об одной
молодой женщине, Смаранде. Лет ей
было около тридцати, она
жаловалась на головокружения и
очень сильные головные боли и,
несмотря на лечение у врачей, не
чувствовала никакого улучшения.
Услышав об отце Клеопе, она
решилась и приехала к его святости
сюда, в Сихастрию. После того как
она рассказала, зачем приехала из
Греции, Батюшка велел ей стать на
колени, прочитал над ней молитву,
благословил ее голову — и, чудо
Божие, с той минуты она
выздоровела.
Ты хочешь увидеть
чудеса?
И у святых людей бывают
искушения от лукавого. Поскольку
теперь он уже не может победить их
через плотские страсти, диавол
искушает их страстями душевными.
Многим он пытается внушить, что
они святые, что совершают чудеса и
тому подобное. Потому, если они не
стяжали смирение, то впадают в
великую опасность потерять все свои
труды. И именно для того, чтобы не
впасть в гордость, некоторые
подвижники совершали поступки, в
глазах людей представлявшиеся
соблазном.
После того как газеты стали
писать, что отец Клеопа святой, что
он обладает прозорливостью и
другими дарами, многие люди стали
приходить к его преподобию, чтобы
увидеть что-нибудь, из ряда вон
выходящее, узнать свое будущее,
решить свои проблемы. Конечно,
такие люди уходили ни с чем, а
порой даже и соблазнялись. А те, кто
приходил с искренним сердцем, с
верой, ища совета, как от Господа, те
слышали о вещах, о которых только
святой мог знать.
Однажды пришла в монастырь
некая госпожа, услышавшая, что отец
Клеопа святой, что он совершает
чудеса.
Батюшка, окончив правило, взял
у своего духовника, отца
Варсануфия, благословение
удалиться до полудня в горы на
безмолвие. Он вышел с заднего
крыльца, не замеченный людьми, и
хотел было пойти, сосредоточившись
умом в молитве и обратив сердце к
небесному.
Может, эта госпожа услышала,
как хлопнула дверь его келии, но, так
или иначе, она обошла дом и вышла
прямо навстречу Батюшке. Думая,
что ему будет приятно, она
принялась расхваливать его, говоря:
— Батюшка, я слышала о вас,
что вы святой человек, что вы
творите чудеса…
Услышав такие слова, отец
Клеопа ответил ей совершенно
неожиданным образом:
— Ты хочешь видеть чудеса?
Иди сюда. Видишь этот посох?
Сейчас как дам тебе по голове, так
сразу увидишь чудеса, — и
замахнулся посохом на бедную
госпожу.
— Как вы можете говорить так,
Батюшка? Я думала, что вы святой!
— Да, подойди сюда, я покажу
тебе чудеса!..
И так бедная женщина ушла,
смущенная увиденным и
услышанным, а Батюшка досадовал
на то, что диаволу так легко удается
ввести в обман некоторых людей
видимым благочестием и
добродетелью.
Как я исцелился
Все более ослабевая от тяжелой
болезни, я стал искать исцеления у
врачей, затем стал использовать
лекарственные растения,
акупунктуру и наконец начал
стучаться в разные двери, как то:
хатха-йога, элта [126], цигун-терапия,
паранормальные практики. В 1991
году, скорбя о потере лучшего друга,
вырастившего меня, я услышал об
отце Клеопе из монастыря
Сихастрия. И поехал я, таким
образом, в монастырь.
В келии Батюшки меня встретил
отец Варсануфий и спросил, не хотел
бы я поговорить с кем-нибудь
другим, потому что отец Клеопа
ушел, он пишет акафист (в то время
он работал над своим
«Акафистником»). Я ответил просто:
— Нет, я буду ждать, сколько
потребуется.
Через час меня позвали к отцу
Клеопе. Я сказал ему, что умираю.
Посмотрел он на меня и послал к
священнику того прихода, к
которому принадлежу. В то время я
не знал, к какому приходу
принадлежу, и не верил
священникам, так что повеление
отца Клеопы показалось мне
бесполезным.
Со мной случилось то же, что с
Нееманом Сириянином из Писания,
заболевшим проказой, который ждал,
что пророк Елисей возложит руку на
него, помолится и чудом исцелит, а
когда пророк велел ему пойти и
омыться в Иордане семь раз, он
разозлился, говоря, что ему лучше
было бы помыться в воде дома, чем в
Иордане. Только когда верующие
слуги посоветовали ему выполнить
то, что сказал пророк, ведь он не
просил его сделать что-нибудь
тяжелое, только тогда он согласился
и, сделав это, исцелился (см.: 4 Цар.
5). Так и мне казалось, что пойти в
храм, к которому принадлежу, —
этого недостаточно, чтобы
исцелиться от болезни.
Видя, что я «слеп и глух», отец
Клеопа повторил свои слова еще раз
и спросил меня, откуда я. Я ответил
ему, что из Бакэу, и с большим
трудом вспомнил одну из церквей,
которую и назвал: святого Николая.
Отец Клеопа направил меня к отцу
И. из этого храма. Я не был
удовлетворен, чего-то ждал еще и,
желая показать, что все же и сам что-
то делаю, сказал:
— Я практикую йогу.
Отец Клеопа сказал:
— Да это же бесовщина (или:
«Да что же ты ищешь у бесов?»).
Я еще сказал ему:
— Я ем только сырые овощи и
фрукты.
— Ты угодил прямо в трясину,
— ответил мне Батюшка. — Иди в
храм к отцу И. и знай, что ты
нуждаешься в одной молитве:
«Господи Иисусе Христе, Сыне
Божий, помилуй мя, грешного!»
Спустя более продолжительное
время — теперь я был в послушании
у отца И. — я вернулся исцеленный к
отцу Клеопе, чтобы поблагодарить
его за полученное мною
благодеяние.
Таким образом, пройдя через
многое, я на опыте убедился, что
действительно существует нетварная
Фаворская энергия, которой не
имеют другие религии, и те, кто
входит под покров Духа Святого — в
Церковь, — те исцеляются.
Т. Н., Бакэу
Девочка поправится!
Один духовный сын отца
Клеопы рассказал нам:
«Однажды пришла ко мне одна
верующая, Елена, которую я знал, и
рассказала мне о чуде, которое
произошло лет 11 назад с ее
племянницей.
“Лавинии, — так звали
племянницу, — было шесть лет, и
она была смертельно больна: то
дрожала всем телом, то столбенела,
и родители ее не знали, что с ней. В
отчаянии они послали меня с
девочкой в монастырь Сихастрия к
отцу Клеопе за советом и помощью.
Отец Клеопа сказал мне:
— Пусть исповедуются
родители девочки, пусть держат
пост, и девочка поправится.
Девочку же благословил,
возложив руки ей на голову. И
действительно, девочка поправилась
и с тех пор больше не болела.
Хочу сказать, что родители
девочки до этого не соблюдали
посты, а с тех пор постятся, молятся,
ходят в церковь”».
Имей терпение!
Это было в 1994 году, в июне,
когда Благий Бог и Матерь Божия
помогли мне попасть в первый раз к
отцу Клеопе.
Когда он вышел на порог келии,
я была изумлена светлостью его
облика. На лице его сиял свет,
лучившийся изнутри, и он, ни разу до
этого не видев меня, сказал мне:
— Я знал, что ты придешь, я
ждал тебя! Ангел возвестил мне твой
приход! Знаю, что ты давно хотела ко
мне прийти, но все время тебе
мешали препятствия…
Я подумала, что плохо
расслышала его, и потому спросила у
детей, с которыми пришла, что они
слышали. Да, он действительно
сказал так…
Много раз я собиралась пойти в
святой монастырь Сихастрия, но мне
это никак не удавалось. Однако о
своем желании я никому не говорила
даже из домашних.
Эта встреча с отцом Клеопой
изменила мою жизнь. Я шла к нему
из мира, полная всяческих желаний и
страстей, и благодаря одному только
приближению к этому святому отцу
вернулась домой, совершенно по-
другому воспринимая наше земное
существование.
Он излучал благость и кротость,
какие редко у кого можно увидеть^ а
любовь, с какой он встречал нас,
была безграничной.
У него был дар брать на себя
бремя чужой боли, и он помогал тебе
так, что ты сам не замечал, как это
происходит, и тебе не нужно было
бороться со своими немощами.
Каждый раз, когда я уходила от
отца Клеопы, меня захлестывала
волна грусти — я жалела о том, что
мне не удалось побольше
расспросить его… Тогда я писала
ему, прося у него совета, и сразу же
получала ответ.
Много раз случалось так, что
мне хотелось иметь конкретную
иконку или молитву, дорогую моей
душе, и, при том что я не говорила
никому ни слова, я получала от отца
Клеопы в конверте ту иконку или
молитву, которую так сильно хотела.
Однажды я даже сказала ему:
— Не знаю, отец Клеопа, как
так бывает, что вы посылаете мне то,
чего я хочу, когда я не говорю вам об
этом?
По смирению святости своей он
промолчал.
Вспоминаю, как на брата моего
свалилось большое несчастье. Он
был оклеветан и однажды его
арестовали и продержали в полиции
несколько месяцев безо всяких
оснований. В отчаянии я ходила к
отцу Клеопе или писала ему, чтобы
он молился о брате, потому что он
был болен сердцем. Я сильно верила
в молитвы святого Старца. И по
прошествии нескольких месяцев брат
мой был освобожден за отсутствием
состава преступления. Тогда я
пошла, чтобы сообщить эту
радостную весть отцу Клеопе и
поблагодарить его:
— Отче, брат мой освобожден,
но еще должен быть суд.
Злопыхатели будут продолжать
обвинять его…
— Будь спокойна, все будет
хорошо!
С этого момента святой Старец
снял с меня все душевное волнение,
и я больше не чувствовала никакой
тревоги. Эта его прозорливость
подтвердилась лет примерно через
пять.
Не могу забыть, какое великое
было у него милосердие, как он
питал нас не только духовно, словом,
но и телесно.
Он обладал великим даром и
благодатью быть понятным как для
простых людей, так и для
интеллектуалов. Поэтому его
святость искали, почитали и любили
все люди, приходившие за
благословением, и почти никто не
уходил от отца Клеопы без
небольшого подарка, и это
доставляло всем великую радость.
Много раз я спрашивала себя:
как же отец Клеопа вел брань с
врагом в пустыне? Нужно достичь
высокой степени святости, чтобы
Благий Бог даровал тебе такую
духовную силу. Но летом 1998 года
Благий Бог судил так, что я услышала
из соседней келии беседу двух
великих духовников — отца Клеопы
и отца Софиана[127]. Среди прочего
отец Клеопа рассказал ему о
нескольких искушениях вражиих,
бывших с ним в пустыне. Так
Батюшка утолил мое любопытство.
Благий Бог и Матерь Божия
помогли мне однажды летом
познакомиться в монастыре Путна с
иеросхимонахом Симоном. Он
родился калекой и был насельником
одного из монастырей Москвы. Он
питал великое благоговение к
Матери Божией, спасшей его от
смерти, когда он был совсем
маленьким. Ему хотелось посетить
как можно больше христианских
стран и поклониться чудотворным
иконам Богородицы. Так он попал в
монастырь Сихастрия. Ученик
святого Старца сказал мне, что
лучше всего понимали друг друга
Симон и старец Клеопа, хотя ни тот,
ни другой не знал чужого языка. Но
эти святые отцы уже стяжали дар
понимать друг друга Духом Святым.
Отец Клеопа также питал
великое благоговение к Матери
Божией и потому всегда увещал нас
читать утром акафист, а вечером —
параклис Пресвятой Богородице[128].
И потом добавлял:
— Маленькая лампадочка или
свечечка пусть будет у вас возжжена
перед Матерью Божией, и вы
увидите помощь от Нее.
Незадолго до преставления его
святости я сказала ему со скорбью,
что муж мой — хороший человек, но
курит и выпивает. Батюшка
выслушал меня и сказал:
— Имей терпение! Разве ты не
знаешь, что жена верующая освящает
мужа неверующего?
Теперь, к несчастью, муж мой
проходит через такое тяжкое
испытание, что только Благий Бог и
Матерь Божия могут исцелить его.
Он больше не курит и больше не
пьет. Как бы то ни было, я не теряю
надежды, потому что отец Клеопа не
сказал мне, что с ним произойдет
что-то очень плохое [129], чтобы я
плакала над ним из жалости, как он
сказал одной моей коллеге о муже
ее.
Батюшка ушел из жизни
незаметно, так, как ему нравилось
жить, в великом смирении, оставив в
душах наших желание бороться с
искушениями, чтобы сподобиться
стать чадами Всевышнего.
Всякий раз, когда мне бывает
тяжко, я призываю Батюшку в своих
молитвах, так, как я делала это, когда
он был жив. Знаю, что он молится за
мир и за всех нас, чтобы нам стяжать
Царство Небесное.
Многие люди, как я, почитали
отца Клеопу святым еще при жизни.
Я убеждена, что отец Клеопа будет
причислен к лику святых. Когда? Об
этом знает один только Благий Бог.
Учительница Д. Л. Г.

***

В первый раз я пришла в


монастырь Сихастрия в 1994 году,
тогда и познакомилась с
архимандритом Клеопой.
Поучительные слова, которые его
святость преподавал всем, открыли и
мне глаза, впервые в жизни, на то,
что значит быть хорошим
христианином.
Всегда, бывая в Бакэу, я с
невыразимым нетерпением жду того
момента, когда подойду к могиле
отца Клеопы, который из рая
сладости, где он сейчас покоится,
помогает мне невыразимо сильно.
Ни разу мои молитвы на могиле
его святости не остались
неисполненными.
Благодарю Благого Бога за то,
что Он просветил мой ум и дал мне
возможность узнать такого человека
— доброго советчика одиноких, и не
только их одних, но и отчаянных.
9 марта 2000 года.
Г. Карина, Бакэу
Духовник XX века
Об отце Клеопе я сначала узнал
из книг — из «Духовных бесед» отца
Иоанникия Бэлана, из книг его
святости «Введение в православную
веру», «Ценность души», «О снах и
видениях», из «Румынского
паломника» Георгия Бэбуца и из
«Традиций и свободы»
Высокопреосвященного Антония
Плэмэдялы.
Его беседы, советы, опыт и
слова оказали мне очень большую
пользу. В 1990 году отец Клеопа был
назван духовником Румынии, и, как
сказал Высокопреосвященный
Варфоломей Анания, «не было
такого вопроса, относящегося к вере,
на который он не мог бы дать
ответа».
При всем благоговении и любви,
какую я испытывал к нему, мне не
удалось побывать у него раньше 30
ноября 1994 года. Тогда я уже
вступил в братство монастыря
Никуда. В тот вечер, когда я
добрался до монастыря Сихастрия, в
монастырских воротах меня встретил
батюшка ангельски-благостного
вида. Я спросил об отце Клеопе, и он
направил меня вверх, туда, где
Батюшка говорил перед верующими
в специально устроенном для этого
помещении. Когда я приблизился к
Батюшке, то почувствовал, что от
него исходит особая духовная сила. Я
подумал, что рядом с отцом Клеопой
не может жить грех, к нему нельзя
приблизиться с лукавыми
помыслами, потому что его святость
видит все. Перед ним чувствуешь
себя обнаженным.
Побыл и я там в уголочке и был
поражен тем долготерпением, какое
проявлял Батюшка к каждому
верующему в отдельности. Он
благословил и меня и послал меня
поискать его келейного ученика,
отца И., с которым я быстро
подружился и проговорил всю ту
ночь.
Во второй раз я увидел Батюшку
в июле 1996 года, в келии его
святости. Лицо его было такое
светлое, каких я никогда не видел, и
вокруг его головы сиял лучащийся
свет. Он говорил нам о любви, о
Божественной любви. Отец
настоятель, с которым я пришел в
Сихастрию, спрашивал его совсем о
другом, но, хорошо подумав, я понял,
что отец Клеопа дал ответ на мои
проблемы.
Подлинная моя встреча с отцом
Клеопой произошла, когда я увидел
его в третий раз, в феврале 1997 года.
Это было во вторник вечером. Скоро
мне предстояло принять монашеский
постриг, и я пришел к Батюшке
просить его молитв.
Он принял меня в келии. Когда
все братия и отцы ушли на бдение,
он попросил меня помочь ему выйти
на веранду. Тогда мы беседовали с
отцом Клеопой более трех часов. Он
говорил мне о молитве умной и
сердечной, и тогда я понял его по-
другому, не так, как понимал из
книг. Он пересказал мне жизнь его
святости, страдания, пережитые им
во время ученичества, гонения,
рассказал об отце Иоанникии Морое,
как он потом сам стал настоятелем,
и о трудностях, с которыми он
столкнулся, когда ему удалось
перевести скит Сихастрия в ранг
монастыря[130]. Что-то мне было
известно из книг, а о чем-то я
слышал в первый раз.
Он развеял тогда недоумения в
моей душе, и это еще раз убедило
меня в том, что он был прозорливым.
Я, на грех, думал, что он,
обладая столькими познаниями в
богословии, в Священном Писании и
святых отцах, мог бы считать себя
достойным настоятельства.
Батюшка, не будучи спрошен
мною, рассказал мне такой эпизод:
как он стриг овец и тут пришли
отцы, представлявшие духовный
совет. Отец Клеопа ответил им, что у
него сгнили ноги в лаптях, от ходьбы
по горам, и пусть они больше не
шутят так над ним. Он
действительно думал, что они
устроили глупую шутку. Мне стало
стыдно за мои мысли при таком
смирении Батюшки. Я был поражен
святостью отца Клеопы, прожившего
жизнь святую от рождения до
могилы.
Больше мне не удалось прийти к
отцу Клеопе, только уже на
погребение, и туда я попал чудом. Я
с грустью думал: отец Клеопа не
может умереть, он не может
оставить нас. Когда я приложился к
его руке, то увидел, что он
улыбается. Теперь он лежал совсем
безмолвный, но улыбка его словно
говорила: «Я достаточно сказал вам,
только выполняйте это!»
В день похорон Бог ослабил
мороз, сияло великолепное солнце,
вся природа радовалась. Словно на
день Пасхи.
Отец Клеопа был духовником
XX века, он был отцом румынского
Православия.
Мы пережили на его погребении
и крест, и воскресение, боль креста и
радость воскресения, стоя вокруг его
гроба. Были все его духовные чада:
восемь иерархов, сотни, даже тысячи
монахов и монахинь (никогда больше
их столько не соберется в одном
месте) и тысячи верующих; многие
были со своими священниками.
Честна пред Господом смерть
преподобных Его.
Отец Клеопа умножает нашу
веру, любовь и особенно надежду. Он
для нас то же, что для русских —
святой Серафим Саровский или для
греков — святой Григорий Палама.
Иеромонах А., Клуж
Ты христианин — и тебе
страшно?
В первый раз, когда я пришел к
отцу Клеопе, со мной были
знакомые. Батюшка восседал на
стуле перед скамейками, на которых
сидело человек десять взрослых и
трое-четверо детей. Он как раз
говорил им:
— Пусть подойдут ко мне
малыши, я дам им по иконочке и
крестику из Иерусалима! Но только
дети, потому что у меня их немного!
Пошли дети. Потом пошли мы,
недавно пришедшие для
благословения. Я остался последним.
Батюшка долго смотрел на меня,
потом выбрал из металлической
коробки крестик и вложил мне его в
руку. Это поразило меня, мне ведь
было 22 года, то есть я не был
ребенком. Лишь спустя годы я понял
силу этого поступка. Это было
пророчество, что я возьму Крест
Христов, потому что теперь я монах.

***

Для свидетельства о дарованиях


отца Клеопы расскажу еще о
нескольких из множества случаев,
известных мне за те годы.
Через год после первой встречи
с Батюшкой у меня появилась мысль
уйти в монастырь. Я не знал, как
будет лучше. В «Румынском
патерике»[131] я прочел о таком
происшествии с отцом Викентием
Мэлэу.
Одна матушка привела к
батюшке свою внучку, чтобы
великий духовник благословил ее на
обратный путь. Тогда батюшка
сказал:
— Господь и Матерь Божия да
благословят тебя, сестра, остаться в
монастыре и стать монахиней!
С того часа малютка осталась в
Агапии и стала хорошей монахиней.
Уповая на дар отца Клеопы,
решил и я поступить подобным же
образом. Вечером, когда Батюшка
отослал верующих на ночлег, я
остался последним, присутствовало
только несколько отцов. Я стал на
колени и попросил благословения на
другой день отправиться домой, а
Батюшка спросил меня — как он
делал это обычно, чтобы скрыть свой
дар, — как меня зовут и откуда я.
Когда я ему ответил, он сказал мне
более суровым тоном:
— Почему же ты не приходишь
в монастырь?
— Я боюсь, — ответил я.
— С именем Христовым тебе
страшно? Разве ты не слышишь, как
поет Церковь? — и во всю мощь
своего голоса, так что, наверно, было
слышно во всех долинах, запел: —
Елицы во Христа крестистеся, во
Христа облекостеся!
Он дал мне еще несколько
советов, затем осенил крестным
знамением мою голову, так что я
весь согрелся от макушки головы до
ступней ног. Я поцеловал ему руку и
ушел, скача от счастья, потому что
Бог открыл мне, чего Он хочет от
меня.

***

Поступив в монастырь, я не
знал, какие книги мне читать, с чего
лучше начать. Как-то после полудня
мы с двадцатью отцами и братиями
спускались с горы, идя в одно место
сгребать сено. Мы встретились с
отцом Клеопой у граба, и многие
бросились к нему с вопросами. Я
стоял поодаль, не дерзая спрашивать
о чем-нибудь, будучи
новоначальным, но думал спросить
его, когда все уйдут оттуда и он
останется один. Однако Батюшка
вдруг обратился ко мне с обычными
вопросами (как тебя зовут? откуда
ты?), а потом говорит:
— И ты хочешь стать монахом?
— Да, по воле Божией и с Его
помощью, — ответил я.
— А какие ты книги читал?
«Патерик» читал?
— Который «Патерик»?
— «Патерик».
— Тот египетский читал, а из
румынского только о самых великих
отцах…
— А «Жития святых» читал?
— Только «Прологи». Я читал
еще и из «Добротолюбия».
— Да ты читал книги хорошие,
— сказал Батюшка, а потом сменил
разговор, потому что дал ответ,
который, он знал, я жду.

***

Летом 1995 года, насколько


помню, приехало с визитом много
епископов из Греции, специально
чтобы встретиться с отцом Клеопой.
После обычных формальностей,
полагающихся при встрече
архиереев, один из епископов
попросил разрешения рассказать о
чем-то. Говорил он так:
— Я уже был здесь семнадцать
лет тому назад, чтобы получить ответ
отца Клеопы на один вопрос,
волновавший меня (неужели он не
нашел во всей Греции отца,
способного дать ему разъяснение?).
Тогда я был простым монахом.
Полностью разъяснив мне проблему,
отец Клеопа сказал: «Ты еще
придешь сюда лет через двадцать, но
тогда ты будешь епископом!» Вот и
исполнились слова, сказанные им
столько лет назад.

***

Много раз, приходя для


исповеди, я не находил отца Клеопы
в келии. Однажды, когда у меня было
небольшое искушение, я нашел отца
Варсануфия Липана, который сказал
мне, что Батюшка в хибарке, и
передал мне епитрахиль и крест для
Батюшки, чтобы он меня исповедал.
Итак, я пошел в хибарку, где нашел
Батюшку, и после того как я
открылся ему, он объявил мне
решение, которое не удовлетворяло
меня, и я пребывал в сомнениях, что
мне делать. Старец, своим даром
уразумев это, привел меня в чувство
таким образом: сложил епитрахиль,
положил крест сверху и сказан мне
голосом мягким, но очень твердым:
— Передай их в руки… — и
сделал паузу, как если бы думал, —
…отцу И.!
Я сказан, что отец И. ушел и
придет поздно, а я больше не могу
стоять ждать его и оставлю их тоже у
отца Варсануфия. Потом спросил:
— Это нехорошо?
Он больше не ответил мне и
ничего не возразил, а я ушел,
удрученный тем, что хоть и спросил
его, но ухожу без решения своей
проблемы. Но, дойдя до келии,
встречаюсь лицом к лицу прямо с
отцом И. После этого я понял, что
так же, как он знал о встрече с отцом
И., он знает и о моем искушении, что
оно разрешится, если я поступлю
так, как он мне сказал. И, больше не
сомневаясь, я ушел, получив двойную
пользу.

***

За день до моего пострига,


после полагающейся генеральной
исповеди, отец Клеопа сказал мне:
— Завтра чтоб ты пришел и
сказал мне, что тебя зовут… — и
назвал обычное монашеское имя.
Действительно, при постриге я
получил имя, названное Батюшкой.
На другой день после Святой
Литургии и трапезы я решил пойти к
нему и исполнить данное мне
повеление: сказать, как меня зовут.
Батюшка был один в келии, дверь
была раскрыта, и я вошел без
проблем. Но, к великому моему
изумлению и даже ужасу, Батюшка,
стоявший на ногах с голубой
епитрахилью на груди, гневно
закричал на меня так, каким я не
видел его никогда, даже размахивая
руками:
— Иди отсюда, не заходи,
нечего тебе тут искать, вон отсюда!
Уходи, чтоб я тебя не видел, не
заходи сюда!
Я остолбенел в передней, не
зная, что случилось и что мне делать.
Подумав о батюшкином даре чтения
мыслей, я стал исследовать себя
внутренне, чтобы понять, в чем я
согрешил, ведь я не сделал ничего,
кроме того, что хотел исполнить
повеление его святости. Я знал, что
он примет меня с любовью, какую я
только здесь ощущал, сколько раз ни
приходил, а теперь?!.. Испытав себя,
я понял, что Батюшка не вынес того,
что я пришел похвалить его за то, что
исполнилось его предсказание о
моем имени, потому что похвала
очень вредна для всех, а особенно
для монахов, ибо сказано: «Кто
хвалит тебя, тот ничем не отличается
от того, кто тебя проклинает». И это
был единственный раз, когда
Батюшка держал меня за дверью
келии.
Монах К. Д.
Ангел считает все ваши
шаги
В 1995 году мы с женой и двумя
детьми поехали в Сихастрию через
Биказ на своей машине.
После ущелья реки Биказ
следует местечко Биказ Арделян, и
на железнодорожном переезде без
шлагбаума я не остановил машину,
как положено по правилам, а только
притормозил, чтобы убедиться, что
не приближается какой-нибудь
поезд. Поезда не было ни с той, ни с
другой стороны, и я проехал.
Постовой, оказавшийся там в
укромном месте, заметил мое
нарушение и остановил нас. Он хотел
отобрать у меня водительские права,
но в конце концов ограничился
штрафом.
Шел дождь, когда мы доехали до
Сихастрии, и мы направились к
келии отца Клеопы, он сидел в это
время на веранде и говорил с пятью-
шестью людьми. Их было так мало,
потому что шел дождь.
Увидев, что мы тоже садимся на
скамейку, он спросил нас, откуда мы.
Затем сказал всем, что Ангел считает
все наши шаги, когда мы держим
путь к святым обителям, и
записывает все наши расходы. Потом
повернулся, посмотрел прямо на нас
и сказал:
— И штраф ваш тоже засчитает!
Мы обомлели и стали
переглядываться, не произнося ни
слова. Воочию мы убедились, что Бог
наградил его таким даром, и
порадовались. Этот случай послужил
нам на великую пользу, мы были
рады, что видели собственными
глазами человека святой жизни
среди этого мятущегося мира.
Семья Иоанна Попеску,
Хунедоара
Ищите Господа!
Алина и Михай, молодые
новобрачные из Ясс, очень хотели
ребенка. У Алины были сложности
со здоровьем, и врачи не
гарантировали им исполнения этого
желания. Они решили отправиться в
паломничество по монастырям
Северной Молдовы и так попали и в
Сихастрию в августе 1995 года. Здесь
они получили большую радость —
встретили отца Клеопу. Будучи
спрошены, кого они ищут, они
ответили, что ищут его святость,
отца Клеопу. Тогда Батюшка
ответил, что нужно искать Господа,
потому что сам он — ничто, тлен.
Они рассказывали:
«Он сел на траву, благословил
нас и побеседовал с нами, говоря
нам, что “по молитве с горячими
слезами и по вере в Бога все
возможно. Невозможное у нас
возможно у Бога”. В конце он
подарил нам книгу, Малый часослов,
и на его обложке написал нам
благословение, после чего
подписался и поставил дату (12
сентября 1996 года, хотя следовало
бы ожидать, что он напишет день, в
который писал это, то есть август
1995 года. — Сост.).
Великую радость и дар Божий
мы получили точно в этот день,
который отец Клеопа написал на
обложке, — у нас родился мальчик
Александр, идеально здоровый,
голубоглазый, и ему сейчас 7 лет.
Благодарим Бога и отца Клеопу,
который молился за нас».
Иначе пойдет все хуже и
хуже
Один из учеников Батюшки
рассказал нам:
«В 1995 году пришла к отцу
Клеопе одна госпожа из Греции, из
Афин, звали ее София. У нее были
большие скорби в семье, и духовник
направил ее сюда, говоря:
— Поезжай в Румынию и найди
отца Клеопу, попроси у него совета и
молитв, ибо он как отец
Порфирий [132] .
Эта госпожа три дня пробыла в
монастыре, а на прощанье попросила
благословения позвонить сюда или
написать письмо.
Через какое-то время муж
госпожи Софии, увидев, что Бог
помог им в их скорбях, сказал ей,
чтобы она спросила отца Клеопу о
его сестре, Пахоне. Отец Клеопа
отвечал ей, что Пахону и мужу ее
нужно сходить к хорошему
духовнику, чистосердечно
исповедаться, молиться Матери
Божией и изменить свою жизнь,
иначе пойдет все хуже и хуже.
Услышав это, муж госпожи
Софии сказал:
— Что это говорит отец Клеопа?
У них же нет проблем!
К сожалению, последние слова
отца Клеопы исполнились, и эта
семья, не послушав совета Батюшки,
дошла до того, что лишилась всего
своего имущества, включая красивую
трехэтажную виллу, и была
вынуждена покинуть Афины и
просить помощи у родителей и
братьев на житейские нужды.
А госпожа София продолжает
поддерживать связь с монастырем
даже теперь, когда отца Клеопы нет
с нами».
Помощь на
собеседованиях
В первый раз я пришла в
монастырь Сихастрия в ноябре 1995
года.
Когда я вошла в келию, время
было уже после 18.00 и отец Клеопа
говорил слово перед множеством
людей. Не думаю, что мне это
показалось, но я все время никак не
могла уловить черты его лица. И
теперь у меня в памяти стоит его
светлый лик, излучающий великую
благость и внушающий терпение и
сочувствие.
Да простит меня отец Клеопа,
что я дерзаю рассказать о нескольких
случаях.
Сын мой вернулся из армии и не
мог устроиться на работу. Появилось
предложение очень серьезное и
стоящее (по-мирски) занять очень
хорошее место.
После проповеди я поговорила с
Батюшкой отдельно и заказала
акафист об успехе на собеседовании.
Батюшка подчеркнул, чтобы я
написала: «О помощи на
собеседованиях» (то есть будут и
другие).
На миг я рассердилась на себя,
что такое большое значение придаю
этому собеседованию, а вернувшись
домой, узнала, что сын не смог его
выдержать, потому что ему еще не
исполнился 21 год (не хватило
нескольких недель). Но появилась
другая возможность, и тут нужно
было пройти несколько
собеседований, как подчеркнул
Батюшка.
Вскоре за тем сын мой впал в
грех блуда, но с помощью Господа и
Матери Божией мне удалось
привести его в монастырь.
Отец Клеопа проповедовал в
зале. Вошли и мы и сели по правую
руку от Батюшки на скамейке. Я не
говорила ничего Батюшке, а он в
какой-то момент вдруг начал
говорить о грехе блуда. Во время
этой беседы он с большим чувством
охал и говорил:
— Ох, не приведи тут Господь
быть матерью! — глядя на меня и
сына (думаю, он повторил это раза
три-четыре).
Как я, так и сын мой, мы оба
были убеждены, что Батюшка знает о
нашей ситуации и вся эта беседа
адресована нам.
Во время проповеди Батюшка
сказал, что эти скорби выпадают на
долю родителей, не воспитавших
своих детей в страхе Божием. Вместо
того чтобы ходить с ними в церковь,
они водили их по театрам,
развлечениям, на представления. Так
оно и было. Я водила сына своего в
театр, на спектакли, кинопремьеры,
а в церковь — нет.
Благодаря доброму Батюшке я
поняла также, что нужно молиться
Благому Богу, Матери Божией и всем
святым так, чтобы они помогли тебе,
чтобы все было хорошо, а не так, как
хотелось бы тебе.
Несколько лет я страдала от
анемии. Раз в 5–6 месяцев нужно
было проходить лечение. Года
четыре назад Великим постом я
попросила у отца Клеопы совета, что
делать: не могу выдержать весь пост,
потому что у меня малокровие.
Батюшка ответил мне, чеканя слова:
— Соблюдай все посты, и твоя
анемия пройдет!
С тех пор, с помощью Божией, я
стала соблюдать все посты, и
проходить лечение не пришлось ни
разу.
Больше Бога, Матери
Божией и святых Его
никого нет на земле!
Это было весной 1996 года,
когда мама моя, Виори́ка, родом из
уезда Ботоша́нь, отправилась в
больницу, в нейрохирургию, потому
что у нее были некоторые проблемы
со здоровьем. У нее были припадки
вроде эпилептических, и она падала.
Мы тогда думали: откуда у нее
может быть эпилепсия, когда ни у
кого никогда в нашей семье ее не
было? Сделала она томографию,
напугавшую врачей из Ясс, когда они
увидели двойную опухоль мозга. Эти
большие опухоли мозга давили на
нервные центры, и тогда она падала
и начинался припадок, в точности
как при эпилепсии. Она пошла еще
на томографию в больницу святого
Спиридона и услышала тот же
диагноз: двойная опухоль мозга.
Даже самые оптимистично
настроенные врачи сказали, что ее
шансы на жизнь равны одному на
миллиард. Говорили, что спасти ее
не может никто, и в лучшем случае,
если операция пройдет удачно,
несколько месяцев ей пришлось бы
идти на поправку, в реанимации
пролежать месяца два, и даже тогда
ни в чем нельзя было быть
уверенными. А в общем врачи
сказали, что у нас нет абсолютно ни
малейшего шанса, то есть, иными
словами, нужно смириться.
Услышал я тогда от одного
духовника об отце Клеопе из
Сихастрии. Я не был ни разу у него,
но сказал себе, что хочу непременно
побывать у него и встретиться с ним,
ведь он был родом из Ботошань, и
мои родители оттуда же. Я слышал
очень много о его святости, только
хорошее, и решил ехать. Итак, мы
отправились в Сихастрию с моей
сестрой и несколькими друзьями.
Добрались 10 апреля[133]
вечером, в 9 часов. Постучали в
дверь, вышел ученик Батюшки и
сказал, что Батюшка болен, он стар и
отдыхает и не может принять нас
теперь, а потому нам нужно
переночевать и прийти на другой
день утром. Тогда я сказал, что не
уйду оттуда, что буду спать под
дверью, буду ждать на улице на
скамейке, пока не поговорю с отцом
Клеопой, потому что у меня большая
беда. Тогда, видя нашу
решительность, он поговорил с
отцом Клеопой, и он нас принял.
И теперь помню, что Батюшка
сидел на кровати и читал без очков
Часослов большой и ветхий, с
кириллическими буквами. И тогда,
чтобы хоть чуточку расположить его
к нам, я сказал ему:
— Батюшка, мы из Ботошань.
Он обрадовался очень сильно:
— Да поглотит вас рай!
Подойдите ко мне сюда.
Он благословил нас всех. И
начал рассказывать:
— Да я же служил в Ботошань, в
кавалерии, и знаю улицу Сучавскую
и Весеннюю.
Мы сказали ему, что живем
возле улицы Весенней. Еще он сказал
нам, что он из Сулицы и ходил в
монастырь Козанча. И так красиво
он говорил нам и с такой любовью,
что я словно забыл о горести,
лежавшей у меня на душе. Тогда я
ему сказал:
— Отец Клеопа, у нашей мамы
двойная опухоль мозга, мы были у
врачей в Яссах, и они сказали, что
шансы спасти ее — один на
миллиард.
Отец Клеопа взял тогда какую-
то бумагу и спросил:
— Как ее зовут? — записал ее
имя, записал и наши имена и сказал:
— Идите домой, ибо все будет
хорошо.
И тут же начал говорить нам
очень красиво о других вещах, о том,
что нам предстоит в жизни, о посте,
о роли человека в обществе, о
важности Святой Литургии. Я до
того времени не соблюдал постов,
хоть и старался, но как-то не
удавалось. Еще сказал, как нам надо
молиться, — такое назидательное
слово. В какой-то момент, видя, что
он очень легко обошел нашу
проблему, я подумал, что он увидел,
что мы плачем, я и сестра моя, и
хотел этим только утешить нас, и
сказал:
— Батюшка, не беспокойтесь, у
мамы нашей двойная опухоль мозга,
и врачи сказали, что у нее нет
никакого шанса.
Тогда Старец посмотрел нам в
глаза и вдруг как ударит кулаком по
столу, так что слышно было, как все
на нем подпрыгнуло, и крикнул
громким голосом:
— Да никого большего, чем Бог,
чем Матерь Божия и святые Его, нет
на земле! Не врачи человеческие, а
врачи душ, они больше всех! Так что
иди, и увидишь, что все будет
хорошо, как я тебе сказал!
Хоть у меня тогда не было
большой связи с Церковью, но я
понял, что Батюшка знает, что
говорит. Мы еще поговорили, затем
взяли благословение, потому что уже
стояла ночь, и ушли.
25 апреля мама была
прооперирована у покойного
профессора Дэниилэ в клинике
Георгия Маринеску в Бухаресте,
врача, уроженца того же уезда
Ботошань, из Дарабань, очень
верующего. Кабинет его был как
алтарь, весь в иконах, и каждое утро,
перед тем как оперировать, он
молился за каждого пациента в
отдельности. Когда он оперировал
ее, то увидел, что опухоль была
доброкачественной, не
злокачественной. Через десять дней
мама была дома, я говорил с ней по
телефону, она не лежала месяцами в
больнице в агонии, в реанимации.
Итак, мы поговорили по телефону,
потом я видел ее, она стояла на
ногах, прохаживалась. Так что первая
мысль, пришедшая мне в голову,
была такова, что я взял машину и
быстро примчался к отцу Клеопе.
Когда я его встретил, он мне
сказал:
— Зачем вы пришли ко мне?
Есть столько священников с
дипломами, с богословием, а я, дед
Путрегай[134], с операциями!
Я сказал ему:
— Батюшка, мы приходили к
вам, если помните, и вы молились за
нашу маму, которую нужно было
оперировать. Она жива, в хорошем
состоянии, врач сказал, что нет
никаких проблем, опухоль
доброкачественная. Мы пришли
поблагодарить вас.
На что Батюшка, очень
удивленный и даже сердитый,
поворачивается к нам, идя к келии, и
говорит:
— Меня благодарить? Я
грешник, я не знаю даже, где я хожу!
Меня не благодарите никогда.
Святую Параскеву из Ясс, ее
благодарите, потому что она спасла
ее, не я! Я дед Путрегай, человек с
грехами, старый, больной, шесть
операций!
И так мама жива до
сегодняшнего дня, 12 лет, молитвами
отца Клеопы. Благодаря этому чуду с
тех пор я начал соблюдать все посты,
исповедоваться, ходить в
воскресенье на Святую Литургию,
менять свою жизнь. Каждый раз,
когда молюсь, никогда не забываю в
молитве отца Клеопу. В каждом
помяннике, в каждой церкви и в
каждом монастыре, куда бы я ни
пошел, первым записываю отца
Клеопу с иеросхимонахом Паисием,
духовником его, о котором он
говорил очень красиво.
С. И. С., Яссы
Слово «прости» обжигает
меня!
Я училась на втором курсе,
когда мы с одной моей подругой
решили поехать на несколько дней в
Сихастрию. Нам очень хотелось
попасть к отцу Клеопе и попросить у
него советов. С помощью Божией
нам удалось войти в батюшкину
келию.
Он спросил нас, как нас зовут, а
мы его спросили о том, что нам
нужно делать в нашей жизни. Мы
спросили его, как лучше: выйти
замуж или служить Богу так, в миру.
Отец Клеопа ответил нам:
— Вы обе идите в монастырь.
Тебя будут звать мать Дионисия, а
тебя — мать Таисия.
Я вышла от него опечаленная,
потому что не чувствовала себя в
состоянии уйти в монастырь. Я
сказала себе, что Батюшка говорит
так всем: «Ты — настоятель», «Ты —
священник», «Ты — матушка», — и
не придала большого значения его
словам.
Но вот я снова побывала в
монастыре, с той же подругой, и он
сказал нам то же самое. А я снова
сказала себе, что Батюшка говорит
так всем, и опять не обратила
внимания на его слова.
На третий раз Бог показал мне,
что это не было случайностью. Я
приходила с другой подругой за
благословением к отцу Клеопе.
Благословив нас обеих, он сказал мне
ласковым голосом, при том, что я не
спрашивала его ни о чем:
— Ты станешь настоятельницей!
— а моей коллеге не сказал ничего.
После окончания факультета в
1999 году первая подруга моя,
которой отец Клеопа предсказал,
поступила в монастырь. Я же еще не
чувствую себя готовой к этому
кресту, но надеюсь, что с помощью
Божией сделаю правильный выбор.

***
А вот другой случай с отцом
Клеопой, свидетельницей которого я
была Рождественским постом 1996
года. Я была с группой студентов из
Ясс, и мы остались на день в
монастыре. Мы очень обрадовались,
когда увидели отца Клеопу,
говорящего людям на веранде. Мы
подошли к Батюшке, взяли
благословение и попросили его
надписать нам книги, купленные
нами. Но Батюшка, по смирению, не
хотел их надписывать. Мы
настаивали. Батюшка сказал:
— У тебя какая книга?
Приятельница моя отвечала, что
у нее — «Нам говорит отец
Клеопа»[135].
— Зачем тебе нужен еще и
автограф? Читай, что там!
— Прошу вас, Батюшка,
надпишите мне! — попросила его я.
— А у тебя какая книжка?
— Псалтирь.
— Тогда читай, что там! Знаешь,
что есть начало премудрости? Страх
Божий! Так сказано в Псалтири, что
начало премудрости — страх Божий.
Мы еще настаивали, прося у
Батюшки автографа. Не
догадывались мы, что рядом с нами
был парень, слушавший наш
разговор, и вовсе не знали, что он
был бесноватым. И вдруг видим, как
он бросается на отца Клеопу, завывая
и вопя:
— Дай им автограф, Майкл
Джексон! Ну дай автограф, Майкл
Джексон! Ты не слышишь?
Смирение убивает меня, убивает
меня смирение.
И, завывая и бросаясь на отца
Клеопу, он тщетно просил его дать
нам автограф.
Когда мы увидели, с какой
яростью он набрасывается, то
испугались, что он свалит с ног отца
Клеопу. Но Батюшка оставался как
столб неподвижен, хотя в те дни был
очень слаб и едва мог передвигаться,
потому что был после операции. И с
мягкостью в голосе он сказал
бесноватому парню, который
корчился у рук Батюшки:
— Оставь, брат, да даст тебе
облегчение Христос.
Увидев эту сцену, я испугалась,
думая, какой грех мы совершили, а
коллега моя сказала, что идет
просить у Батюшки прощения.
Услышав об этом, парень попытался
остановить ее, говоря ей, что ей не в
чем просить прощения. Не очень
уверенная, коллега все-таки
бросилась на колени перед
Батюшкой, прося простить ее. Тогда
диавол начал кричать:
— Слово «прости» обжигает
меня, обжигает меня, обжигает меня;
не говори больше так, а то меня
обжигает!
Тогда и я отдала себе отчет, что
согрешила, и опустилась перед
Батюшкой на колени, чтобы он меня
простил. Батюшка благословил и
простил нас обеих.
Все были поражены тем, как
отец Клеопа умел смиряться.
Т. М., Васлуй
Может, хоть одному будет
на пользу
Один из учеников Батюшки
рассказал нам:
«Летом 1997 года монастырь
посетила группа армейских
офицеров, желавших увидеть отца
Клеопу. Батюшка принял их “на
скамейках” перед келией и говорил
им слово, но многие из них
смеялись, шутили, иронизировали. Я
стоял возле Батюшки и, видя, как они
себя ведут, возмутился и шепнул ему:
— Преподобный, пойдемте в
келию, потому что вы устали,
видите, их не интересует то, о чем вы
говорите.
— Ну ладно, не надо, я еще
посижу. Может, хоть одному будет
на пользу.
И так он сидел с ними, несмотря
на то что офицеры не прекращали
шутить и насмехаться, пока они сами
не решили уйти.
Оставшись наедине с Батюшкой,
я спросил его:
— Отец Клеопа, почему вы так
долго говорили им? Разве вы не
видели, как они себя ведут?
— Может, хоть у одного из них
что-нибудь ляжет на душу, —
ответил мне Батюшка.
Отец Клеопа в 1997 г. Я тогда
не понял, что он хотел этим сказать.
И вот как-то утром в воскресенье
подходит к келии Батюшки какой-то
господин и говорит мне, что он из
города Б. и недели две тому назад
был здесь вместе с группой
армейских офицеров, а теперь хотел
бы поговорить лично с отцом
Клеопой, который и принял его в
своей келии.
Тут только я понял, что
Батюшка знал тогда, для кого он
говорит, и его не беспокоило то, что
остальные офицеры шутили и
смеялись, потому что и одна-
единственная душа дороже всего
мира».
Не оглядывайся назад!
Один батюшка, много лет
проведший в монастыре, теперь он
иеромонах, рассказал нам, что когда
он был новоначальным братом в
монастыре Сихастрия, то через
несколько недель после поступления
в монастырь решил было вернуться
назад, домой; ибо диавол, видя
благое рвение нового брата и его
благое начало, хотел удалить его от
места спасения. Брат хотел уйти
немедленно, но один молодой монах,
которому брат помогал исполнять
послушание, заметил искушение
новоначального и настоял, чтобы он
не уходил просто так, а сначала
сходил исповедаться.
На исповеди он открылся отцу
Клеопе, что хочет уйти из
монастыря. Батюшка не уговаривал
его остаться, но сказал ему слова
Спасителя:
— Никто, положивший руку на
плуг и озирающийся вспять, не
направится в Царствие Божие (см.:
Лк. 9, 62), — и напомнил ему еще о
жене Лотовой, которая, когда они
бежали из Содома и Гоморры,
преданных Богом погибели,
оглянулась назад и превратилась в
соляной столп, доныне видимый
всем.
Потом, по завершении исповеди,
отец Клеопа прочитал над ним
разрешительную молитву, при этом,
как потом признавался этот
батюшка, он почувствовал сильное
тепло в темени. А после разрешения
от грехов исчезли все помыслы,
побуждавшие его покинуть
монастырь, и больше никогда не
возвращались.
Вот какова сила исповеди! Вот
какова сила разрешения от грехов и
молитвы, вознесенной святым
человеком!
Следуй путем
послушания!
Один батюшка иеромонах,
теперь настоятель, рассказал нам об
отце Клеопе:
«Когда я был еще мирянином и
ходил к отцу Клеопе, его святость
часто спрашивал меня:
— Где ты монашествуешь?
А потом, когда я только
поступил в скит Сихла и был еще
послушником, завидев меня, он часто
встречал меня такими словами:
— Пришел священник из Сихлы!
Спустя несколько лет
послушания (когда я уже принял
монашеский постриг) в скиту
появилась надобность в еще одном
священнике, и предложили меня. Но
я говорил, что пришел в монастырь,
чтобы стать монахом, а не
священником, и хотел бы монахом и
остаться. Мой отец духовный, игумен
скита, настаивал на том, чтобы я
принял рукоположение. Я не знал,
что делать. Пребывая в этих
сомнениях, однажды я пошел на
кладбище Сихастрии и встретил там
одного старого монаха, которого
спросил об этом и который сказал:
— У святых отцов тот, кто не
хотел стать священником, отрубал
себе палец.
Я оставался в некоторой
нерешительности и думал: “И что же
мне делать? Тоже отрубить себе
палец?” А поскольку отец духовник
все же настаивал на принятии
рукоположения, я пошел к отцу
Клеопе, моля Господа и говоря себе:
“Что скажет мне отец Клеопа, то я и
сделаю!”
Когда я подошел к его келии,
отец Клеопа ждал меня в дверях:
— Да поглотит тебя рай, К.!
— Отец Клеопа, благословите!
— сказал я ему. — Они хотят сделать
меня священником, что мне делать?
— Кто твой духовник? —
спросил меня Батюшка.
— Отец П., — отвечал я.
Отец Клеопа подумал немного и
затем сказал мне:
— Следуй путем послушания, и
спасешься!

***

Однажды он сказал группе


семинаристов:
— Будьте внимательны, потому
что на приходе священник — словно
в стеклянном шалаше на верху горы.
Так проходит его семейная жизнь.
Все видно, все слышно, глаза всех
верующих обращены на него. Он
должен быть всегда образцом,
постоянно должен иметь большую
заботу о том, что делает, даже в
своей семейной жизни.
***

Еще припоминаю, что он


говорил группе верующих:
— Если человек пьяный сеет
кукурузу, она все равно вырастает
прямая. Так и с благословением
священника: священник, может, к
примеру, и выпил, но если ты хочешь
приложиться к его руке, веря, что
получаешь благословение, — то
исполняешься благодати.

***

В другой раз Батюшка говорил:


— Благословение священника —
то же, что влага для цветка, которая
дает ему по его природе: кислому —
кисловатость, алое, к примеру,
придает горечь, каждому по его
природе. Так же и благословение
священника».
Возле отца Клеопы
Много раз отец Клеопа,
душевный лекарь, был вынужден
прибегать к врачевствам телесным;
это происходило по Божию
смотрению, чтобы исполнилось
слово, говорящее: Брат от брата
помогаемь, яко град утвержден
(Притч. 18, 19). Одна из врачей,
помогавших ему и, в свою очередь,
получавших его помощь,
соблаговолила прислать нам
нижеследующие строки.
У меня были большие проблемы
со здоровьем. Нужно было ехать в
Бухарест на обследование. Это
произошло однажды в понедельник.
Я думала, что поеду туда в
воскресенье, в понедельник меня
посмотрит врач, и после обеда в тот
же день я отправлюсь домой. Но не
так суждено было быть. Врач мне
сказал, что мне будут делать
операцию на другой же день, чтобы я
готовилась. Расстроенная, я
позвонила домой, на работу и
сказала, чтобы они перезаписали
моих пациентов в другие кабинеты.
В числе записавшихся ко мне на
прием были чудесный отец Досифей
Морариу, отец Клеопа и еще пять
монахов. Увидев, что сотрудники в
моем кабинете опечалены, отец
Клеопа сказал, что Бог, кого любит,
наказывает. Сказал им еще, чтобы
они не волновались, потому что я
вернусь здоровая.
Так оно и было. С тех пор я
больше ни разу не ложилась под нож
до сегодняшнего дня. Я убеждена,
что молитвы отца Клеопы и других
исцелили меня.

***

Я была в монастыре Сихастрия.


Улучив свободную минуту, я решила
подняться в горы помолиться. Я
начала подъем за келией отца
Клеопы. Дошла до одного места,
откуда видно было все вокруг. Там
было углубление в земле, где, как
говорили, давала себе отдых одна
пустынница, подвизавшаяся вместе
со своей матерью в Ры́пе луй Коро́й
(мама ее к тому времени уже
умерла).
Примерно через четверть часа
меня охватило какое-то
беспокойство, и я решила
посмотреть, не видит ли меня кто-
нибудь сверху. Я поднялась выше и
осмотрелась. Внизу, с правой
стороны, под старым буком я
увидела отца Клеопу, он стоял на
молитве, обратившись к востоку,
лицо у него было сияющее, как будто
он был в восхищении. Мне стало
стыдно за себя, что я не захотела,
чтобы меня видел отец Клеопа в
горах. Подумав об этом (на это ушло
всего несколько мгновений), я снова
глянула туда, где был Батюшка, но
вижу его уже лежащим на боку,
подперев голову рукой, в
классической позе пастуха, как на
полотнах Григореску.
И сегодня все еще не могу
понять, какова была скорость
движений Батюшки, который, за то
время, пока я опустила глаза и снова
подняла их, так изменил свое
положение, что можно было
подумать, что он отдыхает так
неизвестно сколько, размышляя о
бренности мира. В то время у меня
было чувство жалости, что я
прервала его молитву, но в то же
время и великой радости… Думаю,
Батюшка подумал: «Чем я согрешил,
что меня увидела эта женщина?»
Вечером я спросила его в келии
об этом, но он дал мне понять, что
эти дела надо оставить так. Чтобы
выйти из замешательства, он позвал
«плешивого», то есть отца
Варсануфия, своего ученика.
Как удивительно умел отец
Клеопа скрывать свои подвиги!

***

В начале года мы обычно


ходили в монастырь Сихастрия.
После Святой Литургии
подкреплялись пищей, а затем
обходили келии дорогих моих отцов.
У них был обычай читать нам
несколько молитв на Новый год. И
Батюшка, хоть он и был очень
утомлен, ни разу не отказывал нам и
не откладывал на потом, вовремя и
не вовремя принимал нас. А когда он
молился, то поминал стольких
святых, что у нас болели колени от
стояния на молитве.
Каждый раз я уходила с двумя-
тремя книжками его святости, на
которых он всегда надписывал мне
маленькие посвящения. Он ценил
моего мужа, это было видно по его
лицу, когда он видел его; что он
чувствовал при этом, трудно сказать.
Иногда я говорила Батюшке, что муж
мой приходит в церковь, но постоит
немного, а потом выходит на улицу,
мне же хотелось, чтобы он постоял
на Святой Литургии, хотя бы теперь,
на Новый год, и сказала еще, что я
тоже больше не приду. А Батюшка
сказал, что если у него есть желание,
то пусть приходит, и чтобы я не
теряла эту возможность побывать в
монастыре. Ни разу он не проронил
ни слова упрека в ответ на то, что я
говорила о муже. Это прямо
выводило меня.
Спокойствие отца Клеопы я
понимаю только сейчас из чуда,
которое Бог совершил с моим мужем.
Сейчас он ходит на Святую
Литургию и даже превзошел меня: не
пропускает ни одну Литургию,
причем приходит в храм заранее, и
когда батюшка спрашивает его,
зачем он приходит так рано, он
говорит, что чтобы хоть тут
опередить батюшку.
Есть у Бога Свои суды, и отец
Клеопа знал их.
А. X., Пятра Нямц
Я вернулась домой
здоровая
Вспоминаю, что несколько лет
тому назад отец Петри́ка Леха́чь из
прихода Рождества Богородицы в
Яссах организовал паломническую
поездку по святым обителям
Молдовы, и так мы оказались в
монастыре Сихастрия. Хоть и был
болен, отец Клеопа проповедовал
людям, пришедшим послушать его. Я
чувствовала себя очень плохо, я
перенесла предынфарктное
состояние и просила отца Клеопу
благословить меня. Как только
Батюшка положил свои руки мне на
голову, я почувствовала, как тяжелое
состояние ушло от меня, и у меня не
стало никакой боли в груди. Я
здоровая дошла до автобуса и
вернулась домой.
Е. А., Яссы
Спроси духовника!
Однажды к отцу Клеопе
приехала группа паломников из
Сербии. После того как Батюшка
сказал им слово, паломники начали
задавать ему свои вопросы. Одна
паломница задала ему вопрос о
сердечной молитве, а Батюшка
направил ее £ духовнику. Паломница
снова стала задавать вопросы,
уточнив, что хочет знать, что делать
в случае, если нет духовника, к
которому она могла бы обратиться.
Тем не менее ответ Батюшки был
только такой: идти к духовнику.
Некоторые из присутствовавших при
этом знали, что на самом деле
женщина знала великого сербского
духовника отца Фаддея[136], у
которого был дар сердечной
молитвы.
В другой раз, тоже по случаю
визита паломников из Сербии, под
конец, перед благословением на
путь, часть паломников задала ряд
вопросов. Одна женщина спросила
Батюшку о чем-то, связанном с ее
семьей, находившейся в ситуации
очень специфической. Женщина
была замужем, у нее двое детей…
Батюшка ответил, и переводчик
перевел часть того, что сказал отец
Клеопа, но одну фразу он не понял, и
она осталась непереведенной.
Поскольку было много людей, он не
мог попросить Батюшку повторить
ответ. Вместо этого он спросил у
одного монастырского батюшку,
присутствовавшего на беседе, понял
ли он, что хотел сказать отец Клеопа
этой фразой. Но и тот не понял
ответа Батюшки.
Когда они отъехали от
Сихастрии, переводчик подошел к
той женщине, прося у нее прощения
за то, что он не смог перевести ту
фразу. К его удивлению, паломница
сказала ему, чтобы он не
беспокоился, потому что точно то,
что сказал ей отец Клеопа, сказал и
отец Фаддей, великий сербский
духовник, обладающий многими
духовными дарами, к которому
женщина обращалась с той же
проблемой перед тем, как поехать в
Румынию.
Надо заметить, что ответ был
связан с ситуацией специфической,
конкретной и своеобразной в жизни
той женщины, а не был ответом
общего порядка.
Первое и последнее
благословение
Я была еще ребенком, когда мне
захотелось побывать в Сихастрии и
получить благословение отца
Клеопы, но у меня не было для этого
никакой возможности. Когда я
поступила в монастырь, стала
молиться Богу, да сохранит Он отца
Клеопу в живых, чтобы я смогла
увидеть его и он преподал мне
благословение.
Как-то ночью после утрени я
немного почитала одну из книг отца
Клеопы и, закрыв книгу, посмотрела
на его фотографию на обложке.
Тогда я попросила его помочь мне
увидеть его и благословить меня.
В ту же ночь мне приснилось во
сне, будто я на Святой Литургии.
Было много священников, они
служили, и был архиерей, а я лежала
в гробу лицом к иконостасу. Вдруг
отец Клеопа вышел из святого
алтаря, одетый, как на обложке
книги, которую я только что читала.
Я узнала его по облачению и сказала
себе в уме, что не заслуживаю его
благословения, но помолилась Богу,
чтобы Он мне помог. Отец Клеопа
направился ко мне, протянул мне
руку и поднял меня из гроба, говоря,
чтобы я больше не скорбела, потому
что вскоре увижу его.
На другой день после Святой
Литургии я отправилась с матерью
настоятельницей за покупками, и, не
планируя этого, мы поехали и в
Сихастрию с кем-то,
направлявшимся туда. По дороге я
думала, что если Батюшка утомлен
или совершает правило, то я не смогу
увидеть его. Но было не так, как
думала я, потому что Батюшка ждал
нас на террасе келии, сидя на стуле.
И, по милости Божией, я увидела его
и получила его благословение в
первый и последний раз. А после
этого он отошел ко Господу, и я
верю, что он оттуда благословляет
нас.
Я увидел неправду и
восскорбел
По своему опыту могу сказать,
что отец Клеопа мог помочь брату,
находящемуся в искушении, самым
неожиданным ответом.
Однажды я впал в большое
искушение. Я настолько
разволновался, что совсем не знал,
что мне делать, и в таком состоянии
пошел в келию отца Клеопы открыть
ему свою скорбь, чтобы он дал мне
совет. Я решил сделать все, что он ни
скажет, даже уйти в другой
монастырь.
Испросив благословения и войдя
в келию Батюшки, я увидел, что он
стоит на молитве и читает Псалтирь
(старинными буквами,
кириллицей[137]). Увидев меня,
взволнованного, он сказал мне:
— Что с тобой? Да поглотит
тебя рай и да съест тебя! Что
случилось? А ну скажи мне.
Я стал пересказывать ему свою
скорбь, в которую впал по той
причине, что не мог сделать того,
что от меня требовалось. Рассказав
ему все, я спросил его:
— Преподобный, что мне теперь
делать?
Отец Клеопа, взглянув на
Псалтирь, говорит мне:
— Посмотри, что тут написано:
Я увидел неправду и восскорбел.
Я взглянул на Псалтирь и,
поскольку немного умел читать
старинными буквами, увидел, что
она раскрыта на псалме 118 и в стихе
163 написано что-то такое, но все же
не был удовлетворен его ответом. Я
ожидал, что он скажет мне что-
нибудь ясно, чтобы я знал, что мне
делать дальше, и потому снова стал
пересказывать ему произошедшее и
во второй раз спросил его:
— Отец Клеопа, что мне делать?
Но ответ был тот же:
— Здесь написано так: Я увидел
неправду и восскорбел.
— Хорошо, хорошо, так
написано в Псалтири, но мне сейчас
в этой ситуации что делать?
И в третий раз услышал тот же
ответ:
— Здесь так написано: Я увидел
неправду и восскорбел.
Зная отца Клеопу уже много лет,
я понял, что другого ответа не
услышу от его святости, и ушел,
немного негодуя, но в уме у меня
звучал этот стих из Псалтири: Я
увидел неправду и восскорбел.
На другой день я снова пошел к
отцу Клеопе и попросил совета в
моей проблеме. Сказал ему и то, что
мне хотелось бы сделать, если он
даст мне благословение на это. Он
согласился, и так, молитвами его
преподобия, это искушение на время
отступило от меня. А теперь я понял
и то, почему он в первый день не дал
мне другого совета.

***

В другой раз вместе со мной к


отцу Клеопе пришли по горам
несколько человек. Один из них, мой
двоюродный брат, говорит мне:
— Я не могу поститься, когда
идет пост.
Случилось так, что мы пришли
как раз в начале Великого поста, и
вечером в трапезной мы сидели все,
те, кто пришел с той стороны гор.
Батюшка много говорил о посте.
Мы вышли из-за стола, пошли в
спальню, и двоюродный брат
говорит мне:
— Когда ты успел сказать отцу
Клеопе, что я не пощусь?
— Мне некогда было говорить
ему, мы