Вы находитесь на странице: 1из 589

ПЛЕННЫЙ

РЫЦАРЬ
ХРЕСТОМАТИЯ
8
класс

Составитель О.И. Нестерова


Харьков 2019

1
Раздел 1

ПИЛИГРИМЫ

Пустыня хорошее тем, что где-то в ней


скрываются родники.
Антуан де Сент-Экзюпери
2
Иосиф Бродский

Пилигримы
"Мои мечты и чувства в сотый раз

Идут к тебе дорогой пилигримов"

В. Шекспир

Мимо ристалищ, капищ, вспыхивают зарницы,

мимо храмов и баров, звезды горят над ними,

мимо шикарных кладбищ, и хрипло кричат им птицы:

мимо больших базаров, что мир останется прежним,

мира и горя мимо, да, останется прежним,

мимо Мекки и Рима, ослепительно снежным,

синим солнцем палимы, и сомнительно нежным,

идут по земле пилигримы. мир останется лживым,

Увечны они, горбаты, мир останется вечным,

голодны, полуодеты, может быть, постижимым,

глаза их полны заката, но все-таки бесконечным.

сердца их полны рассвета. И, значит, не будет толка

За ними поют пустыни, от веры в себя да в Бога.


3
...И, значит, остались только Удобрить ее солдатам.

иллюзия и дорога. Одобрить ее поэтам.

И быть над землей закатам,

и быть над землей рассветам. 1958

4
Антуан де Сент-Экзюпери

Маленький принц
Леону Верту
Прошу детей простить меня за то, что я посвятил эту книжку
взрослому. Скажу в оправдание: этот взрослый - мой самый лучший друг. И
еще: он понимает все на свете, даже детские книжки. И, наконец, он живет
во Франции, а там сейчас голодно и холодно. И он очень нуждается в
утешении. Если же все это меня не оправдывает, я посвящу эту книжку тому
мальчику, каким был когда-то мой взрослый друг. Ведь все взрослые
сначала были детьми, только мало кто из них об этом помнит. Итак, я
исправляю посвящение:
Леону Верту,
когда он был маленьким

Когда мне было шесть лет, в книге под названием "Правдивые истории", где рассказывалось
про девственные леса, я увидел однажды удивительную картинку. На картинке огромная змея -
удав – глотала хищного зверя.
В книге говорилось: "Удав заглатывает свою жертву целиком, не жуя. После этого он уже
не может шевельнуться и спит полгода подряд, пока не переварит пищу".
5
Я много раздумывал о полной приключений жизни
джунглей и тоже нарисовал цветным карандашом свою
первую картинку. Это был мой рисунок N 1. Вот что я
нарисовал. Я показал мое творение взрослым и спросил, не
страшно ли им.

- Разве шляпа страшная? - возразили мне.

А это была совсем не шляпа. Это был удав, который проглотил слона. Тогда я нарисовал
удава изнутри, чтобы взрослым было понятнее.

Им ведь всегда нужно все объяснять. Это мой


рисунок N 2.

Взрослые посоветовали мне не рисовать змей ни


снаружи, ни изнутри, а побольше интересоваться
географией, историей, арифметикой и
правописанием. Вот как случилось, что шести
лет я отказался от блестящей карьеры художника.
Потерпев неудачу с рисунками N 1 и N 2, я утратил
веру в себя. Взрослые никогда ничего не понимают
сами, а для детей очень утомительно без конца им все объяснять и растолковывать.

Итак, мне пришлось выбирать другую профессию, и я выучился на летчика.


Облетел я чуть ли не весь свет. И география, по правде сказать, мне очень
пригодилась. Я умел с первого взгляда отличить Китайтот Аризоны. Это очень полезно,
если ночью собьешься с пути.

На своем веку я много встречал разных серьезных людей. Я долго жил среди
взрослых. Я видел их совсем близко. И от этого, признаться, не стал думать о них
лучше.

Когда я встречал взрослого, который казался мне разумней и понятливей других,


я показывал ему свой рисунок N 1 - я его сохранил и всегда носил с собою. Я хотел
знать, вправду ли этот человек что-то понимает. Но все они отвечали мне: "Это шляпа".
И я уже не говорил с ними ни об удавах, ни о джунглях, ни о звездах. Я применялся к
их понятиям. Я говорил с ними об игре в бридж и гольф, о политике и о галстуках. И
взрослые были очень довольны, что познакомились с таким здравомыслящим человеком.

II

Так я жил в одиночестве, и не с кем было мне поговорить по душам.

И вот шесть лет тому назад пришлось мне сделать вынужденную посадку в Сахаре.
Что-то сломалось в моторе моего самолета. Со мной не было ни механика, ни
пассажиров, и я решил, что попробую сам все починить, хоть это и очень трудно. Я
должен был исправить мотор или погибнуть. Воды у меня едва хватило бы на неделю.

6
Итак, в первый вечер я уснул на песке в пустыне, где на тысячи миль вокруг не было
никакого жилья. Человек, потерпевший кораблекрушение и затерянный на плоту
посреди океана, - и тот был бы не так одинок.

Вообразите же мое удивление, когда на рассвете меня разбудил чей-то тоненький


голосок. Он сказал:

- Пожалуйста... нарисуй мне барашка!

- А?..

- Нарисуй мне барашка...

Я вскочил, точно надо мною грянул гром. Протер глаза. Стал осматриваться. И
увидел забавного маленького человечка, который серьезно меня разглядывал.

Вот самый лучший его портрет, какой мне


после удалось нарисовать. Но на моем
рисунке он, конечно, далеко не так хорош,
как был на самом деле. Это не моя вина.
Когда мне было шесть лет, взрослые
убедили меня, что художник из меня не
выйдет, и я ничего не научился рисовать,
кроме удавов - снаружи и изнутри.

Итак, я во все глаза смотрел на это


необычайное явление. Не забудьте, я
находился за тысячи миль от человеческого
жилья. А между тем ничуть не похоже было,
чтобы этот малыш заблудился, или до
смерти устал и напуган, или умирает от
голода и жажды. По его виду никак нельзя
было сказать, что это ребенок, потерявшийся
в необитаемой пустыне, вдалеке от всякого жилья. Наконец ко мне вернулся дар речи, и я
спросил:

- Но... что ты здесь делаешь?

И он опять попросил тихо и очень серьезно:

- Пожалуйста... нарисуй барашка...

Все это было так таинственно и непостижимо, что я не посмел отказаться. Как ни
нелепо это было здесь, в пустыне, на волосок от смерти, я все-таки достал из кармана
лист бумаги и вечное перо. Но тут же вспомнил, что учился-то я больше географии,
истории, арифметике и правописанию, и сказал малышу (немножко даже сердито
сказал), что не умею рисовать. Он ответил:

- Все равно. Нарисуй барашка.

7
Так как я никогда в жизни не рисовал баранов, я повторил для него одну из двух
старых картинок, которые я только и умею рисовать - удава снаружи. И очень изумился,
когда малыш воскликнул:

- Нет, нет! Мне не надо слона в удаве! Удав слишком опасен, а слон слишком
большой. У меня дома все очень маленькое. Мне нужен барашек. Нарисуй барашка.

И я нарисовал.

Он внимательно посмотрел на мой рисунок и сказал:

- Нет, этот барашек уже совсем хилый. Нарисуй другого.

Я нарисовал.

Мой новый друг мягко, снисходительно улыбнулся.

- Ты же сам видишь, - сказал он, - это не барашек. Это большой баран. У него рога...

Я опять нарисовал по-другому. Но он и от этого рисунка отказался:

- Этот слишком старый. Мне нужен такой барашек, чтобы жил долго.

Тут я потерял терпение - ведь мне надо было поскорей разобрать мотор – и
нацарапал ящик.

И сказал малышу:

- Вот тебе ящик. А в нем сидит такой барашек, какого тебе хочется.

Но как же я удивился, когда мой строгий судья вдруг просиял:

- Вот это хорошо! Как ты думаешь, много этому барашку надо травы?

- А что?

- Ведь у меня дома всего очень мало...

- Ему хватит. Я тебе даю совсем маленького барашка.

- Не такой уж он маленький... - сказал он, наклонив голову и разглядывая рисунок. -


Смотри-ка! Он уснул...

Так я познакомился с Маленьким принцем.

III

Не скоро я понял, откуда он явился. Маленький принц засыпал меня вопросами, но


когда я спрашивал о чем-нибудь, он словно и не слышал.

Лишь понемногу, из случайных, мимоходом оброненных слов мне все открылось.


Так, когда он впервые увидел мой самолет (самолет я рисовать не стану, мне все равно не
справиться), он спросил:

8
- Что это за штука?

- Это не штука. Это самолет. Мой самолет. Он летает.

И я с гордостью объяснил ему, что умею летать. Тогда он воскликнул:

- Как! Ты упал с неба?

- Да, - скромно ответил я.

- Вот забавно!..

И Маленький принц звонко засмеялся, так что меня взяла досада: я люблю, чтобы к
моим злоключениям относились серьезно. Потом он прибавил:

- Значит, ты тоже явился с неба. А с какой планеты?

"Так вот разгадка его таинственного появления здесь, в пустыне!" - подумал я и


спросил напрямик:

- Стало быть, ты попал сюда с другой планеты?

Но он не ответил. Он тихо покачал головой, разглядывая мой самолет:

- Ну, на этом ты не мог прилететь издалека...

И надолго задумался о чем-то. Потом вынул из кармана моего барашка и погрузился в


созерцание этого сокровища.

Можете себе представить, как разгорелось мое любопытство от этого полупризнания


о "других планетах". И я попытался разузнать побольше:

- Откуда же ты прилетел, малыш? Где твой дом? Куда ты хочешь

унести моего барашка?

Он помолчал в раздумье, потом сказал:

- Очень хорошо, что ты дал мне ящик: барашек будет там спать по ночам.

- Ну конечно. И если ты будешь умницей, я дам тебе веревку, чтобы днем его
привязывать. И колышек.

Маленький принц нахмурился:

- Привязывать? Для чего это?

- Но ведь если ты его не привяжешь, он забредет неведомо куда и потеряется.

Тут мой друг опять весело рассмеялся:

- Да куда же он пойдет?

- Мало ли куда? Все прямо, прямо, куда глаза глядят.


9
Тогда Маленький принц сказал серьезно:

- Это не страшно, ведь у меня там очень мало места.

И прибавил не без грусти:

- Если идти все прямо да прямо, далеко не уйдешь...

IV

Так я сделал еще одно важное открытие: его родная планета вся-то величиной с дом!

Впрочем, это меня не слишком удивило. Я знал, что, кроме таких больших планет, как
Земля, Юпитер, Марс, Венера, существуют еще сотни других и среди них такие
маленькие, что их даже в телескоп трудно разглядеть. Когда астроном открывает такую
планетку, он дает ей не имя, а просто номер. Например: астероид 3251.

У меня есть серьезные основания полагать, что Маленький принц прилетел с


планетки, которая называется "астероид В-612".
Этот астероид был замечен в телескоп лишь один
раз, в 1909 году, одним турецким астрономом.

Астроном доложил тогда о своем


замечательном открытии на Международном
астрономическом конгрессе. Но никто ему не
поверил, а все потому, что он был одет по-
турецки. Уж такой народ эти взрослые!

К счастью для репутации астероида В-612,


турецкий султан велел своим подданным под
страхом смерти носить европейское платье. В
1920 году тот астроном снова доложил о своем
открытии. На этот раз он был одет по последней
моде, - и все с ним согласились.

Я вам рассказал так подробно об астероиде В-612 и даже сообщил его номер только
из-за взрослых. Взрослые очень любят цифры. Когда рассказываешь им, что у тебя
появился новый друг, они никогда не спросят о самом главном. Никогда они не скажут:
"А какой у него голос? В какие игры он любит играть? Ловит ли он бабочек?" Они
спрашивают: "Сколько ему лет? Сколько у него братьев? Сколько он весит? Сколько
зарабатывает его отец?" И после этого воображают, что узнали человека.

Когда говоришь взрослым: "Я видел красивый дом из розового кирпича, в окнах у него
герань, а на крыше голуби", - они никак не могут представить себе этот дом. Им надо
сказать: "Я видел дом за сто тысяч франков", - и тогда они восклицают: "Какая красота!"

Точно так же, если им сказать: "Вот доказательства, что Маленький принц на самом
деле существовал: он был очень, очень славный, он смеялся, и ему хотелось иметь
барашка. А кто хочет барашка, тот, безусловно, существует", - если им сказать так,
они только пожмут плечами и посмотрят на тебя, как на несмышленого младенца. Но
10
если сказать им: "Он прилетел с планеты, которая называется астероид В-612", - это их
убедит, и они не станут докучать вам расспросами. Уж такой народ эти взрослые. Не
стоит на них сердиться. Дети должны быть очень снисходительны к взрослым.

Но мы, те, кто понимает, что такое жизнь, мы, конечно, смеемся над номерами и
цифрами! Я охотно начал бы эту повесть как волшебную сказку. Я хотел бы начать
так:

"Жил да был Маленький принц. Он жил на планете, которая была чуть побольше его
самого, и ему очень не хватало друга...". Те, кто понимает, что такое жизнь, сразу бы
увидели, что все это чистая правда.

Ибо я совсем не хочу, чтобы мою книжку читали просто ради забавы. Сердце мое
больно сжимается , когда я вспоминаю моего маленького друга, и нелегко мне о нем
говорить. Прошло уже шесть лет с тех пор, как он вместе со своим барашком покинул
меня. И я пытаюсь рассказать о нем для того, чтобы его не забыть. Это очень печально,
когда забывают друзей. Не у всякого есть друг. И я боюсь стать таким, как взрослые,
которым ничто не интересно, кроме цифр. Вот еще и поэтому я купил ящик с красками и
цветные карандаши. Не так это просто - в моем возрасте вновь приниматься за рисование,
если за всю свою жизнь только и нарисовал что удава снаружи и изнутри, да и то в
шесть лет! Конечно, я постараюсь передать сходство как можно лучше. Но я совсем
не уверен, что у меня это получится. Один портрет выходит удачно, а другой ни капли
не похож. Вот и с ростом тоже: на одном рисунке принц у меня вышел чересчур
большой, на другом - чересчур маленький. И я плохо помню, какого цвета была его
одежда. Я пробую рисовать и так и эдак, наугад, с грехом пополам. Наконец, я могу
ошибиться и в каких-то важных подробностях. Но вы уж не взыщите. Мой друг никогда
мне ничего не объяснял. Может быть, он думал, что я такой же, как он. Но я, к
сожалению, не умею увидеть барашка сквозь стенки ящика. Может быть, я немного
похож на взрослых. Наверно, я старею.

Каждый день я узнавал что-нибудь новое о его планете, о том, как он ее покинул и
как странствовал. Он рассказывал об этом понемножку, когда приходилось к слову. Так,
на третий день я узнал о трагедии с баобабами.

Это тоже вышло из-за барашка. Казалось, Маленьким принцем вдруг овладели
тяжкие сомнения, и он спросил:

- Скажи, ведь правда, барашки едят кусты?

- Да, правда.

- Вот хорошо!

Я не понял, почему это так важно, что барашки едят кусты. Но Маленький принц
прибавил:

- Значит, они и баобабы тоже едят?

11
Я возразил, что баобабы - не кусты, а огромные деревья, вышиной с колокольню, и,
если даже он приведет целое стадо слонов, им не съесть и одного баобаба.

Услыхав про слонов, Маленький принц засмеялся:

- Их пришлось бы поставить друг на друга...

А потом сказал рассудительно:

- Баобабы сперва, пока не вырастут, бывают совсем маленькие.

- Это верно. Но зачем твоему барашку есть маленькие баобабы?

- А как же! - воскликнул он, словно речь шла о самых простых, азбучных истинах.

И пришлось мне поломать голову, пока я додумался, в чем тут дело.

На планете Маленького принца, как на любой другой планете, растут травы полезные
и вредные. А значит, есть там хорошие семена
хороших, полезных трав и вредные семена дурной,
сорной травы. Но ведь семена невидимы. Они спят
глубоко под землей, пока одно из них не вздумает
проснуться. Тогда оно пускает росток; он
расправляется и тянется к солнцу, сперва такой
милый и безобидный. Если это будущий редис или
розовый куст, пусть его растет на здоровье. Но если
это какая-нибудь дурная трава, надо вырвать ее с
корнем, как только ее узнаешь. И вот на планете
Маленького принца есть ужасные, зловредные
семена... это семена баобабов. Почва планеты вся
заражена ими. А если баобаб не распознать вовремя,
потом от него уже не избавишься. Он завладеет всей
планетой. Он пронижет ее насквозь своими
корнями. И если планета очень маленькая, а баобабов
много, они разорвут ее на клочки.

- Есть такое твердое правило, - сказал мне позднее Маленький принц. - Встал
поутру, умылся, привел себя в порядок - и сразу же приведи в порядок свою планету.
Непременно надо каждый день выпалывать баобабы, как только их уже можно
отличить от розовых кустов: молодые ростки у них почти одинаковые. Это очень
скучная работа, но совсем не трудная.

Однажды он посоветовал мне постараться и нарисовать такую картинку, чтобы и


у нас дети это хорошо поняли.

- Если им когда-нибудь придется путешествовать, - сказал он, - это им пригодится.


Иная работа может и подождать немного, вреда не будет.

Но если дашь волю баобабам, беды не миновать. Я знал одну планету, на ней жил
лентяй. Он не выполол вовремя три кустика...
12
Маленький принц подробно мне все описал, и я нарисовал эту планету. Я терпеть не
могу читать людям нравоучения. Но мало кто знает, чем грозят баобабы, а опасность,
которой подвергается всякий, кто попадет на астероид, очень велика - вот почему на сей
раз я решаюсь изменить своей обычной сдержанности. "Дети! - говорю я. - Берегитесь
баобабов!" Я хочу предупредить моих друзей об опасности, которая давно уже их
подстерегает, а они даже не подозревают о ней, как не подозревал прежде и я. Вот
почему я так трудился над этим рисунком, и мне не жаль потраченного труда. Быть
может, вы спросите: отчего в этой книжке нет больше таких внушительных рисунков,
как этот, с баобабами? Ответ очень прост: я старался, но у меня ничего не вышло. А когда
я рисовал баобабы, меня вдохновляло сознание, что это страшно важно и неотложно.

VI

О Маленький принц! Понемногу я понял также, как печальна и однообразна была


твоя жизнь. Долгое время у тебя было лишь одно развлечение: ты любовался закатом.
Я узнал об этом наутро четвертого дня, когда ты сказал:

- Я очень люблю закат. Пойдем посмотрим, как


заходит солнце.

- Ну, придется подождать.

- Чего ждать?

- Чтобы солнце зашло.

Сначала ты очень удивился, а потом засмеялся над


собою и сказал:

- Мне все кажется, что я у себя дома!

И в самом деле. Все знают, что, когда в Америке


полдень, во Франции солнце уже заходит. И если бы за
одну минуту перенестись во Францию, можно было бы полюбоваться закатом. К
несчастью, до Франции очень, очень далеко. А на твоей планете тебе довольно было
передвинуть стул на несколько шагов. И ты снова и снова смотрел на закатное небо,
стоило только захотеть...

- Однажды я за один день видел заход солнца сорок три раза!

И немного погодя ты прибавил:

- Знаешь... когда станет очень грустно, хорошо поглядеть, как заходит солнце...

- Значит, в тот день, когда ты видел сорок три заката, тебе было очень грустно?

Но Маленький принц не ответил.

13
VII

На пятый день, опять-таки благодаря барашку, я узнал секрет Маленького принца.


Он спросил неожиданно, без предисловий, точно пришел к этому выводу после долгих
молчаливых раздумий:

- Если барашек есть кусты, он и цветы ест?

- Он есть все, что попадется.

- Даже такие цветы, у которых шипы?

- Да, и те, у которых шипы.

- Тогда зачем шипы?

Этого я не знал. Я был очень занят: в моторе заел один болт, и я старался его
отвернуть. Мне было не по себе, положение становилось серьезным, воды почти не
осталось, и я начал бояться, что моя вынужденная посадка плохо кончится.

- Зачем нужны шипы?

Задав какой-нибудь вопрос, Маленький принц никогда не отступался, пока не получал


ответа. Неподатливый болт выводил меня из терпенья, и я ответил наобум:

- Шипы ни зачем не нужны, цветы выпускают их просто от злости.

- Вот как!

Наступило молчание. Потом он сказал почти сердито:

- Не верю я тебе! Цветы слабые. И простодушные. И они стараются придать себе


храбрости. Они думают - если у них шипы, их все боятся...

Я не ответил. В ту минуту я говорил себе: "Если этот болт и сейчас не поддастся, я


так стукну по нему молотком, что он разлетится вдребезги". Маленький принц снова
перебил мои мысли:

- А ты думаешь, что цветы...

- Да нет же! Ничего я не думаю! Я ответил тебе первое, что пришло в голову. Ты
видишь, я занят серьезным делом.

Он посмотрел на меня в изумлении:

- Серьезным делом?!

Он все смотрел на меня: перепачканный смазочным маслом, с молотком в руках,


я наклонился над непонятным предметом, который казался ему таким уродливым.

- Ты говоришь, как взрослые! - сказал он.

Мне стало совестно. А он беспощадно прибавил:


14
- Все ты путаешь... ничего не понимаешь!

Да, он не на шутку рассердился. Он тряхнул головой, и ветер растрепал его


золотые волосы.

- Я знаю одну планету, там живет такой господин с багровым лицом. Он за всю свою
жизнь ни разу не понюхал цветка. Ни разу не поглядел на звезду. Он никогда никого не
любил. И никогда ничего не делал. Он занят только одним: он складывает цифры. И с
утра до ночи твердит одно: "Я человек серьезный! Я человек серьезный!" - совсем как
ты. И прямо раздувается от гордости. А на самом деле он не человек. Он гриб.

- Что?

- Гриб!

Маленький принц даже побледнел от гнева.

- Миллионы лет у цветов растут шипы. И миллионы лет барашки все-таки едят
цветы. Так неужели же это не серьезное дело - понять, почему они изо всех сил
стараются отрастить шипы, если от шипов нет никакого толку? Неужели это не важно,
что барашки и цветы воюют друг с другом? Да разве это не серьезнее и не важнее, чем
арифметика толстого господина с багровым лицом? А если я знаю единственный в мире
цветок, он растет только на моей планете, и другого такого больше нигде нет, а
маленький барашек в одно прекрасное утро вдруг возьмет и съест его и даже не будет
знать, что он натворил? И это все, по-твоему, не важно?

Он сильно покраснел. Потом снова заговорил:

- Если любишь цветок - единственный, какого больше нет ни на одной из многих


миллионов звезд, этого довольно: смотришь на небо и чувствуешь себя счастливым.
И говоришь себе: "Где-то там живет мой цветок..." Но если барашек его съест, это все
равно, как если бы все звезды разом погасли! И это, по-твоему, не важно!

Он больше не мог говорить. Он вдруг разрыдался. Стемнело. Я бросил работу. Мне


смешны были злополучный болт и молоток, жажда и смерть. На звезде, на планете - на
моей планете, по имени Земля - плакал Маленький принц, и надо было его утешить. Я
взял его на руки и стал баюкать. Я говорил ему: "Цветку, который ты любишь, ничто не
грозит... Я нарисую твоему барашку намордник... Нарисую для твоего цветка броню...
Я..." Я плохо понимал, что говорил. Я чувствовал себя ужасно неловким и
неуклюжим. Я не знал, как позвать, чтобы он услышал, как догнать его душу,
ускользающую от меня... Ведь она такая таинственная и неизведанная, эта страна
слез.

VIII

Очень скоро я лучше узнал этот цветок. На планете Маленького принца всегда росли
простые, скромные цветы - у них было мало лепестков, онизанимали совсем мало
места и никого не беспокоили. Они раскрывались поутру в траве и под вечер увядали. А

15
этот пророс однажды из зерна, занесенного неведомо откуда, и Маленький принц не
сводил глаз с крохотного ростка, не похожего на все остальные ростки и былинки. Вдруг

это какая-нибудь новая разновидность баобаба? Но кустик быстро перестал тянуться


ввысь, и на нем появился бутон. Маленький принц никогда еще не видал таких
огромных бутонов и предчувствовал, что увидит чудо. А неведомая гостья, еще
скрытая в стенах своей зеленой комнатки, все готовилась, все прихорашивалась. Она
заботливо подбирала краски. Она наряжалась неторопливо, один за другим примеряя
лепестки. Она не желала явиться на свет встрепанной, точно какой-нибудь мак. Она
хотела показаться во всем блеске своей красоты. Да, это была ужасная кокетка!

Таинственные приготовления длились день за днем. И вот наконец, однажды утром, едва
взошло солнце, лепестки раскрылись.

И красавица, которая столько трудов положила, готовясь к этой минуте, сказала,


позевывая:

- Ах, я насилу проснулась... Прошу извинить... Я еще совсем растрепанная...

Маленький принц не мог сдержать восторга:

- Как вы прекрасны!

- Да, правда? - был тихий ответ. - И заметьте, я родилась вместе с солнцем.

Маленький принц, конечно, догадался, что удивительная гостья не страдает


избытком скромности, зато она была так прекрасна, что дух захватывало!

А она вскоре заметила:

- Кажется, пора завтракать. Будьте так добры, позаботьтесь обо мне...

Маленький принц очень смутился, разыскал лейку и полил цветок ключевой водой.

Скоро оказалось, что красавица горда и обидчива, и Маленький принц совсем с нею
измучился. У нее было четыре шипа, и однажды она сказала ему:

- Пусть приходят тигры, не боюсь я их когтей!

- На моей планете тигры не водятся, - возразил Маленький принц. -

И потом, тигры не едят траву.

- Я не трава, - обиженно заметил цветок.

- Простите меня...

- Нет, тигры мне не страшны, но я ужасно боюсь сквозняков. У вас нет ширмы?

"Растение, а боится сквозняков... очень странно... - подумал Маленький принц. -


Какой трудный характер у этого цветка".

16
- Когда настанет вечер, накройте меня колпаком. У вас тут слишком холодно. Очень
неуютная планета. Там, откуда я прибыла...

Она не договорила. Ведь ее занесло сюда, когда она была еще зернышком. Она
ничего не могла знать о других мирах. Глупо лгать,
когда тебя так легко уличить! Красавица
смутилась, потом кашлянула раз-другой, чтобы
Маленький принц почувствовал, как он перед
нею виноват:

- Где же ширма?

- Я хотел пойти за ней, но не мог же я вас не


дослушать!

Тогда она закашляла сильнее: пускай его все-таки


помучит совесть!

Хотя Маленький принц и полюбил прекрасный цветок и рад был ему служить, но
вскоре в душе его пробудились сомнения. Пустые слова он принимал близко к сердцу и
стал чувствовать себя очень несчастным.

- Напрасно я ее слушал, - доверчиво сказал он мне однажды. - Никогда не надо


слушать, что говорят цветы. Надо просто смотреть на них и дышать их ароматом. Мой
цветок напоил благоуханием всю мою планету, а я не умел ему радоваться. Эти
разговоры о когтях и тиграх... Они должны бы меня растрогать, а я разозлился...

И еще он признался:

- Ничего я тогда не понимал! Надо было судить не по словам, а по делам. Она дарила
мне свой аромат, озаряла мою жизнь. Я не должен был бежать. За этими жалкими
хитростями и уловками я должен был угадать нежность. Цветы так непоследовательны!
Но я был слишком молод, я еще не умел любить.

IX

Как я понял, он решил странствовать с перелетными


птицами. В последнее утро он старательней обычного
прибрал свою планету. Он заботливо прочистил
действующие вулканы. У него было два действующих
вулкана. На них очень удобно по утрам разогревать
завтрак. Кроме того, у него был еще один потухший вулкан.
Но, сказал он, мало ли что может случиться! Поэтому он
прочистил и потухший вулкан тоже. Когда вулканы
аккуратно чистишь, они горят ровно и тихо, без всяких
извержений. Извержение вулкана - это все равно что
пожар в печной трубе, когда там загорится сажа. Конечно,
мы, люди на земле, слишком малы и не можем прочищать
наши вулканы. Вот почему они доставляют нам столько неприятностей.
17
Не без грусти Маленький принц вырвал также последние ростки баобабов. Он
думал, что никогда не вернется. Но в это утро привычная работа доставляла ему
необыкновенное удовольствие. А когда он в

последний раз полил и собрался накрыть колпаком чудесный цветок, ему даже
захотелось плакать.

- Прощайте, - сказал он.

Красавица не ответила.

- Прощайте, - повторил Маленький принц.

Она кашлянула. Но не от простуды.

- Я была глупая, - сказала она наконец. - Прости меня. И постарайся быть


счастливым.

И ни слова упрека. Маленький принц был очень удивлен. Он застыл, смущенный и


растерянный, со стеклянным колпаком в руках. Откуда эта тихая нежность?

- Да, да, я люблю тебя, - услышал он. - Моя вина, что ты этого не знал. Да это и не
важно. Но ты был такой же глупый, как и я. Постарайся быть счастливым... Оставь
колпак, он мне больше не нужен.

- Но ветер...

- Не так уж я простужена... Ночная свежесть пойдет мне на пользу. Ведь я - цветок.

- Но звери, насекомые...

- Должна же я стерпеть двух-трех гусениц, если хочу познакомиться с бабочками. Они,


должно быть, прелестны. А то кто же станет меня навещать? Ты ведь будешь далеко.
А больших зверей я не боюсь. У меня тоже есть когти.

И она в простоте душевной показала свои четыре шипа. Потом прибавила:

- Да не тяни же, это невыносимо! Решил уйти - так уходи.

Она не хотела, чтобы Маленький принц видел, как она плачет. Это был очень гордый
цветок...

Ближе всего к планете Маленького принца были астероиды


325, 326, 327, 328, 329 и 330. Вот он и решил для начала
посетить их: надо же найти себе занятие, да и поучиться чему-
нибудь.

На первом астероиде жил король. Облаченный в пурпур и


горностай, он восседал на троне - очень простом и все же
величественном.
18
- А, вот и подданный! - воскликнул король, увидав Маленького принца.

"Как же он меня узнал? - подумал Маленький принц. - Ведь он видит меня в


первый раз!"

Он не знал, что короли смотрят на мир очень упрощенно: для них все люди -
подданные.

- Подойди, я хочу тебя рассмотреть, - сказал король, ужасно гордый тем, что он может
быть для кого-то королем.

Маленький принц оглянулся - нельзя ли где-нибудь сесть, но великолепная


горностаевая мантия покрывала всю планету. Пришлось стоять, а он так устал... и вдруг
он зевнул.

- Этикет не разрешает зевать в присутствии монарха, - сказал король. - Я запрещаю


тебе зевать.

- Я нечаянно, - ответил Маленький принц, очень смущенный. - Я долго был в пути и


совсем не спал...

- Ну, тогда я повелеваю тебе зевать, - сказал король. - Многие годы я не видел,
чтобы кто-нибудь зевал. Мне это даже любопытно. Итак, зевай! Таков мой приказ.

- Но я робею... я больше не могу... - вымолвил Маленький принц и весь покраснел.

- Гм, гм... Тогда... Тогда я повелеваю тебе то зевать, то...

Король запутался и, кажется, даже немного рассердился.

Ведь для короля самое важное - чтобы ему повиновались беспрекословно.


Непокорства он бы не потерпел. Это был абсолютный монарх. Но он был очень
добр, а потому отдавал только разумные приказания.

"Если я повелю своему генералу обернуться морской чайкой, - говаривал он, - и


если генерал не выполнит приказа, это будет не его вина, а моя".

- Можно мне сесть? - робко спросил Маленький принц.

- Повелеваю: сядь! - отвечал король и величественно подобрал одну полу своей


горностаевой мантии.

Но Маленький принц недоумевал. Планетка такая крохотная. Чем же правит этот


король?

- Ваше величество, - начал он, - могу ли я вас спросить...

- Повелеваю: спрашивай! - поспешно сказал король.

- Ваше величество... чем вы правите?

- Всем, - просто ответил король.

19
- Всем?

Король повел рукою, скромно указывая на свою планету, а также и на другие планеты,
и на звезды.

- И всем этим вы правите? - переспросил Маленький принц.

- Да, - отвечал король.

Ибо он был поистине полновластный монарх и не знал никаких пределов и


ограничений.

- И звезды вам повинуются? - спросил Маленький принц.

- Ну конечно, - отвечал король. - Звезды повинуются мгновенно. Я не терплю


непослушания.

Маленький принц был восхищен. Вот бы ему такое могущество! Он бы тогда


любовался закатом солнца не сорок четыре раза в день, а семьдесят два, а то и сто, и
двести раз, и при этом ему даже не приходилось бы передвигать стул с места на место!
Тут он снова загрустил, вспоминая свою покинутую планету, и набравшись храбрости,
попросил короля:

- Мне хотелось бы поглядеть на заход солнца... Пожалуйста, сделайте милость,


повелите солнцу закатиться...

- Если я прикажу какому-нибудь генералу порхать бабочкой с цветка на цветок, или


сочинить трагедию, или обернуться морской чайкой и генерал не выполнит приказа, кто
будет в этом виноват - он или я?

- Вы, ваше величество, - ни минуты не колеблясь, ответил Маленький принц.

- Совершенно верно, - подтвердил король. - С каждого надо спрашивать то, что


он может дать. Власть прежде всего должна быть разумной. Если ты повелишь своему
народу броситься в море, он устроит революцию. Я имею право требовать послушания,
потому что веления мои разумны.

- А как же заход солнца? - напомнил Маленький принц: раз о чем-нибудь спросив,


он уже не отступался, пока не получал ответа.

- Будет тебе и заход солнца. Я потребую, чтобы солнце зашло. Но сперва дождусь
благоприятных условий, ибо в этом и состоит мудрость правителя.

- А когда условия будут благоприятные? - осведомился Маленький принц.

- Гм, гм, - ответил король, листая толстый календарь. – Это будет... Гм, гм...
Сегодня это будет в семь часов сорок минут вечера.

И тогда ты увидишь, как точно исполнится мое повеление.

Маленький принц зевнул. Жаль, что тут не поглядишь на заход солнца, когда
хочется! И, по правде говоря, ему стало скучновато.
20
- Мне пора, - сказал он королю. - Больше мне здесь нечего делать.

- Останься! - сказал король: он был очень горд тем, что у него нашелся подданный, и
не хотел с ним расставаться. - Останься, я назначу тебя министром.

- Министром чего?

- Ну... юстиции.

- Но ведь здесь некого судить!

- Как знать, - возразил король. - Я еще не осмотрел всего моего королевства. Я


очень стар, для кареты у меня нет места, а ходить пешком так утомительно...

Маленький принц наклонился и еще раз заглянул на другую сторону планеты.

- Но я уже смотрел! - воскликнул он. - Там тоже никого нет.

- Тогда суди сам себя, - сказал король. - Это самое трудное. Себя судить куда
трудней, чем других. Если ты сумеешь правильно судить себя, значит, ты поистине мудр.

- Сам себя я могу судить где угодно, - сказал Маленький принц. - Для этого мне
незачем оставаться у вас.

- Гм, гм... - сказал король. - Мне кажется, где-то на моей планете живет старая крыса.
Я слышу, как она скребется по ночам. Ты мог бы судить эту старую крысу. Время от
времени приговаривай ее к смертной казни. От тебя будет зависеть ее жизнь. Но
потом каждый раз надо будет ее помиловать. Надо беречь старую крысу, она ведь у нас
одна.

- Не люблю я выносить смертные приговоры, - сказал Маленький принц. - И


вообще мне пора.

- Нет, не пора, - возразил король.

Маленький принц уже совсем собрался в дорогу, но ему не хотелось огорчать старого
монарха.

- Если вашему величеству угодно, чтобы ваши повеления беспрекословно


исполнялись, - сказал он, - вы могли бы отдать благоразумное приказание.
Например, повелите мне пуститься в путь, не мешкая ни минуты... Мне кажется, условия
для этого самые что ни на есть благоприятные.

Король не отвечал, и Маленький принц немного помедлил в нерешимости,


потом вздохнул и отправился в путь.

- Назначаю тебя послом! - поспешно крикнул вдогонку ему король.

И вид у него при этом был такой, точно он не потерпел бы никаких возражений.

"Странный народ эти взрослые", - сказал себе Маленький принц, продолжая путь.

21
XI

На второй планете жил честолюбец.

- О, вот и почитатель явился! - воскликнул он, еще издали завидев

Маленького принца.

Ведь тщеславным людям кажется, что все ими восхищаются.

- Добрый день, - сказал Маленький принц. - Какая у вас забавная шляпа.

- Это чтобы раскланиваться, - объяснил честолюбец. -


Чтобы раскланиваться, когда меня приветствуют. К
несчастью, сюда никто не заглядывает.

- Вот как? - промолвил Маленький принц: он ничего не


понял.

- Похлопай-ка в ладоши, - сказал ему честолюбец.

Маленький принц захлопал в ладоши. Честолюбец снял


шляпу и скромно раскланялся.

"Здесь веселее, чем у старого короля", - подумал


Маленький принц.

И опять стал хлопать в ладоши. А честолюбец опять стал


раскланиваться, снимая шляпу.

Так минут пять подряд повторялось одно и то же, и Маленькому принцу это
наскучило.

- А что надо сделать, чтобы шляпа упала? - спросил он.

Но честолюбец не слышал. Тщеславные люди глухи ко всему, кроме похвал.

- Ты и в самом деле мой восторженный почитатель? - спросил он Маленького


принца.

- А как это - почитать?

- Почитать значит признавать, что на этой планете я всех красивее, всех наряднее,
всех богаче и всех умней.

- Да ведь на твоей планете больше и нет никого!

- Ну, доставь мне удовольствие, все равно восхищайся мною!

- Я восхищаюсь, - сказал Маленький принц, слегка пожав плечами, - но что тебе от


этого за радость?

И он сбежал от честолюбца.
22
"Право же, взрослые - очень странные люди", - простодушно подумал он, пускаясь в
путь.

ХII

На следующей планете жил пьяница. Маленький принц пробыл у него совсем


недолго, но стало ему после этого очень невесело.

Когда он явился на эту планету, пьяница молча сидел и смотрел на выстроившиеся


перед ним полчища бутылок - пустых и полных.

- Что это ты делаешь? - спросил Маленький принц.

- Пью, - мрачно ответил пьяница.

- Зачем?

- Чтобы забыть.

- О чем забыть? - спросил Маленький принц; ему стало жаль пьяницу.

- Хочу забыть, что мне совестно, - признался пьяница и повесил голову.

- Отчего же тебе совестно? - спросил Маленький принц, ему очень хотелось помочь
бедняге.

- Совестно пить! - объяснил пьяница, и больше от него нельзя было добиться ни


слова.

И Маленький принц отправился дальше, растерянный и недоумевающий.

"Да, право же, взрослые очень, очень странный народ", - думал он, продолжая путь.

XIII

Четвертая планета принадлежала деловому человеку. Он был так занят, что при
появлении Маленького принца даже головы не поднял.

- Добрый день, - сказал ему Маленький


принц. - Ваша папироса погасла.

- Три да два - пять. Пять да семь - двенадцать.


Двенадцать да три - пятнадцать. Добрый день.
Пятнадцать да семь - двадцать два. Двадцать два
да шесть - двадцать восемь. Некогда спичкой
чиркнуть. Двадцать шесть да пять - тридцать один.
Уф! Итого, стало быть, пятьсот один миллион
шестьсот двадцать две тысячи семьсот тридцать
один.

- Пятьсот миллионов чего?

23
- А? Ты еще здесь? Пятьсот миллионов... Уж не знаю, чего... У меня столько
работы! Я человек серьезный, мне не до болтовни! Два да пять - семь...

- Пятьсот миллионов чего? - повторил Маленький принц: спросив о чем-нибудь, он


не успокаивался, пока не получал ответа.

Деловой человек поднял голову.

- Уже пятьдесят четыре года я живу на этой планете, и за все время мне мешали только
три раза. В первый раз, двадцать два года тому назад, ко мне откуда-то залетел майский
жук. Он поднял ужасный шум, и я тогда сделал четыре ошибки в сложении. Во второй
раз, одиннадцать лет тому назад, у меня был приступ ревматизма. От сидячего образа
жизни. Мне разгуливать некогда. Я человек серьезный. Третий раз... вот он! Итак, стало
быть, пятьсот миллионов...

- Миллионов чего?

Деловой человек понял, что надо ответить, а то не будет ему покоя.

- Пятьсот миллионов этих маленьких штучек, которые иногда видны в воздухе.

- Это что же, мухи?

- Да нет же, такие маленькие, блестящие.

- Пчелы?

- Да нет же. Такие маленькие, золотые, всякий лентяй как посмотрит на них, так и
размечтается. А я человек серьезный. Мне мечтать некогда.

- А, звезды?

- Вот-вот. Звезды.

- Пятьсот миллионов звезд? Что же ты с ними делаешь?

- Пятьсот один миллион шестьсот двадцать две тысячи семьсот тридцать одна. Я
человек серьезный, я люблю точность.

- Так что же ты делаешь со всеми этими звездами?

- Что делаю?

- Да.

- Ничего не делаю. Я ими владею.

- Владеешь звездами?

- Да.

- Но я уже видел короля, который...

24
- Короли ничем не владеют. Они только правят. Это совсем другое дело.

- А для чего тебе владеть звездами?

- Чтоб быть богатым.

- А для чего быть богатым?

- Чтобы покупать еще новые звезды, если их кто-нибудь откроет.

"Он рассуждает почти как пьяница", - подумал Маленький принц.

И стал спрашивать дальше:

- А как можно владеть звездами?

- Звезды чьи? - ворчливо спросил делец.

- Не знаю. Ничьи.

- Значит, мои, потому что я первый до этого додумался.

- И этого довольно?

- Ну конечно. Если ты найдешь алмаз, у которого нет хозяина, - значит, он твой.


Если ты найдешь остров, у которого нет хозяина, он твой. Если тебе первому придет в
голову какая-нибудь идея, ты берешь на нее патент: она твоя. Я владею звездами,
потому что до меня никто не догадался ими завладеть.

- Вот это верно, - сказал Маленький принц. - И что же ты с ними делаешь?

- Распоряжаюсь ими, - ответил делец. - Считаю их и пересчитываю. Это очень


трудно. Но я человек серьезный.

Однако Маленькому принцу этого было мало.

- Если у меня есть шелковый платок, я могу повязать его вокруг шеи и унести с собой,
- сказал он. - Если у меня есть цветок, я могу его сорвать и унести с собой. А ты ведь не
можешь забрать звезды!

- Нет, но я могу положить их в банк.

- Как это?

- А так: пишу на бумажке, сколько у меня звезд. Потом кладу эту бумажку в ящик и
запираю его на ключ.

- И все?

- Этого довольно.

"Забавно! - подумал Маленький принц. - И даже поэтично. Но не так уж это


серьезно".

25
Что серьезно, а что не серьезно, - это Маленький принц понимал по-своему, совсем
не так, как взрослые.

- У меня есть цветок, - сказал он, - и я каждое утро его поливаю. У меня есть три
вулкана, я каждую неделю их прочищаю. Все три прочищаю, и потухший тоже. Мало ли
что может случиться. И моим вулканам, и моему цветку полезно, что я ими владею.
А звездам от тебя нет никакой пользы...

Деловой человек открыл было рот, но так и не нашелся что ответить, и Маленький
принц отправился дальше.

"Нет, взрослые и правда поразительный народ", - простодушно говорил он себе,


продолжая путь.

XIV

Пятая планета была очень занятная. Она оказалась меньше всех. На ней только и
помещалось что фонарь да фонарщик. Маленький принц никак не мог понять, для чего
на крохотной, затерявшейся в небе планетке, где нет ни
домов, ни жителей, нужны фонарь и фонарщик. Но он
подумал:

"Может быть, этот человек и нелеп. Но он не так нелеп,


как король, честолюбец, делец и пьяница. В его работе все-
таки есть смысл. Когда он зажигает свой фонарь - как
будто рождается еще одна звезда или цветок. А когда он
гасит фонарь - как будто звезда или цветок засыпают.
Прекрасное занятие. Это по-настоящему полезно, потому
что красиво".

И, поравнявшись с этой планеткой, он почтительно


поклонился фонарщику.

- Добрый день, - сказал он. - Почему ты сейчас погасил фонарь?

- Такой уговор, - ответил фонарщик. - Добрый день.

- А что это за уговор?

- Гасить фонарь. Добрый вечер.

И он снова засветил фонарь.

- Зачем же ты опять его зажег?

- Такой уговор, - повторил фонарщик.

- Не понимаю, - признался Маленький принц.

- И понимать нечего, - сказал фонарщик, - уговор есть уговор.

Добрый день.
26
И погасил фонарь.

Потом красным клетчатым платком утер пот со лба и сказал:

- Тяжкое у меня ремесло. Когда-то это имело смысл. Я гасил

Я гасил фонарь по утрам, а вечером опять зажигал. У меня оставался день, чтобы
отдохнуть, и ночь, что бы выспаться...

- А потом уговор переменился?

- Уговор не менялся, - сказал фонарщик. - В том-то и беда! Моя планета год от году
вращается все быстрее, а уговор остается прежний.

- И как же теперь? - спросил Маленький принц.

- Да вот так. Планета делает полный оборот за одну минуту, и у меня нет ни секунды
передышки. Каждую минуту я гашу фонарь и опять его зажигаю.

- Вот забавно! Значит, у тебя день длится всего одну минуту!

- Ничего тут нет забавного, - возразил фонарщик. - Мы с тобой разговариваем уже


целый месяц.

- Целый месяц?!

- Ну да. Тридцать минут. Тридцать дней. Добрый вечер!

И он опять засветил фонарь.

Маленький принц смотрел на фонарщика, и ему все больше нравился этот человек,
который был так верен своему слову. Маленький принц вспомнил, как он когда-то
переставлял стул с места на место, чтобы лишний раз поглядеть на закат солнца. И ему
захотелось помочь другу.

- Послушай, - сказал он фонарщику, - я знаю средство: ты можешь отдыхать, когда


только захочешь...

- Мне все время хочется отдыхать, - сказал фонарщик. -Ведь можно быть верным слову
и все-таки ленивым.

- Твоя планетка такая крохотная, - продолжал Маленький принц, - ты можешь обойти


ее в три шага. И просто нужно идти с такой скоростью, чтобы все время оставаться на
солнце. Когда захочется отдохнуть, ты просто все иди, иди... И день будет тянуться
столько времени, сколько ты пожелаешь.

- Ну, от этого мне мало толку, - сказал фонарщик. - Больше всего на свете я люблю
спать.

- Тогда плохо твое дело, - посочувствовал Маленький принц.

- Плохо мое дело, - подтвердил фонарщик. - Добрый день.

27
И погасил фонарь.

"Вот человек, - сказал себе Маленький принц, продолжая путь, - вот человек, которого
все стали бы презирать - и король, и честолюбец, и пьяница, и делец. А между тем из
них всех он один, по-моему, не смешон.

Может быть, потому, что он думает не только о себе".

Маленький принц вздохнул.

"Вот бы с кем подружиться, - подумал он еще. - Но его планетка уж очень крохотная.


Там нет места для двоих..."

Он не смел себе признаться в том, что больше всего жалеет об этой чудесной планетке
еще по одной причине: за двадцать четыре часа на ней можно любоваться закатом
тысячу четыреста сорок раз!

XV

Шестая планета была в десять раз больше предыдущей. На ней жил старик, который
писал толстенные книги.

- Смотрите-ка! Вот прибыл путешественник! - воскликнул он, заметив Маленького


принца.

Маленький принц сел на стол, чтобы отдышаться. Он уже столько странствовал!

- Откуда ты? - спросил его старик.

- Что это за огромная книга? - спросил Маленький принц. - Что вы здесь делаете?

- Я географ, - ответил старик.

- А что такое географ?

- Это ученый, который знает, где находятся моря, реки, города, горы и пустыни.

- Как интересно! - сказал Маленький принц. - Вот это – настоящее дело!

И он окинул взглядом планету географа. Никогда еще он не видал такой


величественной планеты!

- Ваша планета очень красивая, - сказал он. - А океаны у вас есть?

- Этого я не знаю, - сказал географ.

- О-о-о... - разочарованно протянул Маленький принц. - А горы есть?

- Не знаю, - повторил географ.

- А города, реки, пустыни?

- И этого я тоже не знаю.

28
- Но ведь вы географ!

- Вот именно, - сказал старик. - Я географ, а не путешественник. Мне ужасно не


хватает путешественников. Ведь не географы ведут счет городам, рекам, горам,
морям, океанам и пустыням. Географ – слишком важное лицо, ему некогда разгуливать.
Он не выходит из своего кабинета.

Но он принимает у себя путешественников и записывает их рассказы. И если кто-нибудь


из них расскажет что-нибудь интересное, географ наводит справки и проверяет,
порядочный ли человек этот путешественник.

- А зачем?

- Да ведь если путешественник станет врать, в учебниках географии все перепутается.


И если он выпивает лишнее - тоже беда.

- А почему?

- Потому, что у пьяниц двоится в глазах. И там, где на самом деле одна гора, географ
отметит две.

- Я знал одного человека... Из него вышел бы плохой путешественник, -


заметил Маленький принц.

- Очень возможно. Так вот, если окажется, что путешественник - человек


порядочный, тогда проверяют его открытие.

- Как проверяют? Идут и смотрят?

- Ну нет. Это слишком сложно. Просто требуют, чтобы путешественник


представил доказательства. Например, если он открыл большую гору, пускай принесет
с нее большие камни.

Географ вдруг пришел в волнение:

- Но ты ведь и сам путешественник! Ты явился издалека! Расскажи мне о своей


планете!

И он раскрыл толстенную книгу и очинил карандаш. Рассказы путешественников


сначала записывают карандашом. И только после того как путешественник
представит доказательства, можно записать его рассказ чернилами.

- Слушаю тебя, - сказал географ.

- Ну, у меня там не так уж интересно, - промолвил Маленький принц. - У меня все
очень маленькое. Есть три вулкана. Два действуют, а один давно потух. Но мало ли что
может случиться...

- Да, все может случиться, - подтвердил географ.

- Потом у меня есть цветок.

29
- Цветы мы не отмечаем, - сказал географ.

- Почему?! Это ведь самое красивое!

- Потому, что цветы эфемерны.

- Как это - эфемерны?

- Книги по географии - самые драгоценные книги на свете, - объяснил географ. -


Они никогда не устаревают. Ведь это очень редкий случай, чтобы гора сдвинулась с
места. Или чтобы океан пересох. Мы пишем о вещах вечных и неизменных.

- Но потухший вулкан может проснуться, - прервал Маленький принц.

- А что такое "эфемерный"?

- Потух вулкан или действует, это для нас, географов, не имеет значения, - сказал
географ. - Важно одно: гора. Она не меняется.

- А что такое "эфемерный"? - спросил Маленький принц, который, раз задав вопрос, не
успокаивался, пока не получал ответа.

- Это значит: тот, что должен скоро исчезнуть.

- И мой цветок должен скоро исчезнуть?

- Разумеется.

"Моя краса и радость недолговечна, - сказал себе Маленький принц, - и ей нечем


защищаться от мира, у нее только и есть что четыре шипа. А я бросил ее, и она осталась
на моей планете совсем одна!"

Это впервые он пожалел о покинутом цветке. Но тут же мужество вернулось к


нему.

- Куда вы посоветуете мне отправиться? - спросил он географа.

- Посети планету Земля, - отвечал географ. - У нее неплохая репутация...

И Маленький принц пустился в путь, но мысли его были о покинутом цветке.

XVI

Итак, седьмая планета, которую он посетил, была Земля.

Земля - планета не простая! На ней насчитывается сто одиннадцать королей (в том


числе, конечно, и негритянских), семь тысяч географов, девятьсот тысяч дельцов, семь
с половиной миллионов пьяниц, триста одиннадцать миллионов честолюбцев, итого
около двух миллиардов взрослых.

Чтобы дать вам понятие о том, как велика Земля, скажу лишь, что, пока не изобрели
электричество, на всех шести континентах приходилось держать целую армию
фонарщиков - четыреста шестьдесят две тысячи пятьсот одиннадцать человек.
30
Если поглядеть со стороны, это было великолепное зрелище. Движения этой армии
подчинялись точнейшему ритму, совсем как в балете. Первыми выступали фонарщики
Новой Зеландии и Австралии. Засветив свои огни, они отправлялись спать. За ними
наступал черед фонарщиков Китая. Исполнив свой танец, они тоже скрывались за
кулисами. Потом приходил черед фонарщиков в России и в Индии. Потом - в Африке и
Европе. Затем в Южной Америке, затем в Северной Америке. И никогда они не
ошибались, никто не выходил на сцену не вовремя. Да, это было блистательно.

Только тому фонарщику, что должен был зажигать единственный фонарь на северном
полюсе, да его собрату на южном полюсе, - только этим двоим жилось легко и
беззаботно: им приходилось заниматься своим делом всего два раза в год.

ХVII

Когда очень хочешь сострить, иной раз поневоле приврешь.

Рассказывая о фонарщиках, я несколько погрешил против истины. Боюсь, что у тех, кто
не знает нашей планеты, сложится о ней ложное представление.

Люди занимают на Земле не так уж много места. Если бы два миллиарда ее жителей
сошлись и стали сплошной толпой, как на митинге, все они без труда уместились бы на
пространстве размером двадцать миль в длину и двадцать в ширину. Все человечество
можно бы составить плечом к плечу на самом маленьком островке в Тихом океане.

Взрослые вам, конечно, не поверят. Они воображают, что занимают очень много
места. Они кажутся сами себе величественными, как баобабы. А вы посоветуйте им
сделать точный расчет. Им это понравится, они ведь обожают цифры. Вы же не тратьте
время на эту арифметику. Это ни к чему. Вы и без того мне верите.

Итак, попав на землю, Маленький принц не увидел ни души и очень удивился. Он


подумал даже, что залетел по ошибке на какую-то другую планету. Но тут в песке
шевельнулось колечко цвета лунного луча.

- Добрый вечер, - сказал на всякий случай Маленький принц.

- Добрый вечер, - ответила змея.

- На какую это планету я попал?

- На Землю, - сказала змея. - В Африку.

- Вот как. А разве на Земле нет людей?

- Это пустыня. В пустынях никто не живет. Но Земля большая.

Маленький принц сел на камень и поднял глаза к небу.

- Хотел бы я знать, зачем звезды светятся, - задумчиво сказал он. - Наверно, затем,
чтобы рано или поздно каждый мог вновь отыскать свою. Смотри, вот моя планета - как
раз прямо над нами... Но как до нее далеко!

31
- Красивая планета, - сказала змея. - А что ты будешь делать здесь, на Земле?

- Я поссорился со своим цветком, - признался Маленький принц.

- А, вот оно что...

И оба умолкли.

- А где же люди? - вновь заговорил наконец Маленький принц. – В пустыне все-таки


одиноко...

- Среди людей тоже одиноко, - заметила змея.

Маленький принц внимательно посмотрел на нее.

- Странное ты существо, - сказал он. - Не толще пальца...

- Но могущества у меня больше, чем в пальце короля, - возразила змея.

Маленький принц улыбнулся:

- Ну, разве ты уж такая могущественная? У тебя даже лап нет. Ты и путешествовать


не можешь...

- Я могу унести тебя дальше, чем любой корабль, - сказала змея.

И обвилась вокруг щиколотки Маленького принца, словно золотой браслет.

- Всякого, кого я коснусь, я возвращаю земле, из которой он вышел, - сказала она. - Но


ты чист и явился со звезды...

Маленький принц не ответил.

- Мне жаль тебя, - продолжала змея. - Ты так слаб на этой Земле, жесткой, как
гранит. В тот день, когда ты горько пожалеешь о своей покинутой планете, я сумею
тебе помочь. Я могу...

- Я прекрасно понял, - сказал Маленький принц. - Но почему ты все время говоришь


загадками?

- Я решаю все загадки, - сказала змея.

И оба умолкли.

XVIII

Маленький принц пересек пустыню и никого не встретил. За все время ему попался
только один цветок - крохотный, невзрачный цветок о трех лепестках...

- Здравствуй, - сказал Маленький принц.

- Здравствуй, - отвечал цветок.

- А где люди? - вежливо спросил Маленький принц.


32
Цветок видел однажды, как мимо шел караван.

- Люди? Ах да... Их всего-то, кажется, шесть или семь. Я видел их много лет назад.
Но где их искать - неизвестно. Их носит ветром. У них нет корней, это очень неудобно.

- Прощай, - сказал Маленький принц.

- Прощай, - сказал цветок.

XIX

Маленький принц поднялся на высокую гору. Прежде он никогда не видал гор,


кроме своих трех вулканов, которые были ему по колено. Потухший вулкан служил
ему табуретом. И теперь он подумал: "С такой высокой горы я сразу увижу всю эту
планету и всех людей". Но увидел только скалы, острые и тонкие, как иглы.

- Добрый день, - сказал он на всякий случай.

- Добрый день... день... день... - откликнулось эхо.

- Кто вы? - спросил Маленький принц.

- Кто вы... кто вы... кто вы... - откликнулось эхо.

- Будем друзьями, я совсем один, - сказал он.

- Один... один... один... - откликнулось эхо.

"Какая странная планета! - подумал Маленький принц. - Совсем сухая, вся в иглах и
соленая. И у людей не хватает воображения. Они только повторяют то, что им
скажешь... Дома у меня был цветок, моя краса и радость, и он всегда заговаривал
первым".

ХX

Долго шел Маленький принц через


пески, скалы и снега и, наконец, набрел
на дорогу. А все дороги ведут к людям.

- Добрый день, - сказал он.

Перед ним был сад, полный роз.

- Добрый день, - отозвались розы.

И Маленький принц увидел, что все они похожи на его цветок.

- Кто вы? - спросил он, пораженный.

- Мы - розы, - отвечали розы.

- Вот как... - промолвил Маленький принц.

33
И почувствовал себя очень-очень несчастным. Его красавица говорила ему, что
подобных ей нет во всей вселенной. И вот перед ним пять тысяч точно таких же цветов в
одном только саду!

"Как бы она рассердилась, если бы увидела их! - подумал Маленький принц. - Она бы
ужасно раскашлялась и сделала вид, что умирает, лишь бы не показаться смешной. А
мне пришлось бы ходить за ней, как за больной, ведь иначе она и вправду бы умерла,
лишь бы унизить и меня тоже..."

А потом он подумал: "Я-то воображал, что владею единственным в мире цветком,


какого больше ни у кого и нигде нет, а это была самая обыкновенная роза. Только
всего у меня и было что простая роза да три вулкана ростом мне по колено, и то один
из них потух и, может быть, навсегда... какой же я после этого принц..."

Он лег в траву и заплакал.

XXI

Вот тут-то и появился Лис.

- Здравствуй, - сказал он.

- Здравствуй, - вежливо ответил Маленький принц и оглянулся, но никого не увидел.

- Я здесь, - послышался голос. - Под яблоней...

- Кто ты? - спросил Маленький принц. - Какой ты красивый!

- Я - Лис, - сказал Лис.

- Поиграй со мной, - попросил Маленький принц. - Мне так грустно...

- Не могу я с тобой играть, - сказал Лис. - Я не приручен.

- Ах, извини, - сказал Маленький принц.

Но, подумав, спросил:

- А как это - приручить?

- Ты не здешний, - заметил Лис. - Что ты здесь ищешь?

- Людей ищу, - сказал Маленький принц. - А как это - приручить?

- У людей есть ружья, и они ходят на охоту. Это очень неудобно! И еще они разводят
кур. Только этим они и хороши. Ты ищешь кур?

- Нет, - сказал Маленький принц. - Я ищу друзей. А как это - приручить?

- Это давно забытое понятие, - объяснил Лис. - Оно означает: создать узы.

- Узы?

34
- Вот именно, - сказал Лис. - Ты для меня пока всего лишь маленький мальчик, точно
такой же, как сто тысяч других мальчиков. И ты мне не нужен. И я тебе тоже не нужен.
Я для тебя всего только лисица, точно такая же, как сто тысяч других лисиц. Но если
ты меня приручишь, мы станем нужны друг другу. Ты будешь для меня единственным в
целом свете. И я буду для тебя один в целом свете...

- Я начинаю понимать, - сказал Маленький принц. - Была одна

роза... наверно, она меня приручила...

- Очень возможно, - согласился Лис. - На Земле чего только не бывает.

- Это было не на Земле, - сказал Маленький принц.

Лис очень удивился:

- На другой планете?

- Да.

- А на той планете есть охотники?

- Нет.

- Как интересно! А куры есть?

- Нет.

- Нет в мире совершенства! - вздохнул Лис.

Но потом он вновь заговорил о том же:

- Скучная у меня жизнь. Я охочусь за курами, а люди охотятся за мною. Все куры
одинаковы, и люди все одинаковы. И живется мне скучновато. Но если ты меня
приручишь, моя жизнь словно солнцем озарится. Твои шаги я стану различать среди
тысяч других. Заслышав людские шаги, я всегда убегаю и прячусь. Но твоя походка
позовет меня, точно музыка, и я выйду из своего убежища. И потом - смотри! Видишь,
вон там, в полях, зреет пшеница? Я не ем хлеба. Колосья мне не нужны. Пшеничные
поля ни о чем мне не говорят. И это грустно! Но у тебя золотые волосы. И как
чудесно будет, когда ты меня приручишь! Золотая пшеница станет напоминать мне
тебя. И я полюблю шелест колосьев на ветру...

Лис замолчал и долго смотрел на Маленького принца. Потом сказал:

- Пожалуйста... приручи меня!

- Я бы рад, - отвечал Маленький принц, - но у меня так мало времени. Мне еще
надо найти друзей и узнать разные вещи.

- Узнать можно только те вещи, которые приручишь, - сказал Лис. - У людей уже не
хватает времени что-либо узнавать. Они покупают вещи готовыми в магазинах. Но

35
ведь нет таких магазинов, где торговали бы друзьями, и потому люди больше не имеют
друзей. Если хочешь, чтобы у тебя был друг, приручи меня!

- А что для этого надо делать? - спросил Маленький принц.

- Надо запастись терпеньем, - ответил Лис. - Сперва сядь вон там, поодаль, на траву -
вот так. Я буду на тебя искоса поглядывать, а ты молчи. Слова только мешают понимать
друг друга. Но с каждым днем садись немножко ближе...

Назавтра Маленький принц вновь пришел на то же место.

- Лучше приходи всегда в один и тот же час, - попросил Лис. - Вот, например, если ты
будешь приходить в четыре часа, я уже с трех часов почувствую себя счастливым. И
чем ближе к назначенному часу, тем счастливее. В четыре часа я уже начну
волноваться и тревожиться. Я узнаю цену счастью! А если ты приходишь всякий раз в
другое время, я не знаю, к какому часу готовить свое сердце... Нужно соблюдать обряды.

- А что такое обряды? - спросил Маленький принц.

- Это тоже нечто давно забытое, - объяснил Лис. - Нечто такое, отчего один какой-то
день становится не похож на все
другие дни, один час - на все другие
часы. Вот, например, у моих
охотников есть такой обряд: по
четвергам они танцуют с
деревенскими девушками. И какой же
это чудесный день - четверг! Я
отправляюсь на прогулку и дохожу
до самого виноградника. А если бы
охотники танцевали когда придется,
все дни были бы одинаковы и я
никогда не знал бы отдыха.

Так Маленький принц приручил Лиса. И вот настал час прощанья.

- Я буду плакать о тебе, - вздохнул Лис.

- Ты сам виноват, - сказал Маленький принц. - Я ведь не хотел, чтобы тебе было
больно, ты сам пожелал, чтобы я тебя приручил...

- Да, конечно, - сказал Лис.

- Но ты будешь плакать!

- Да, конечно.

- Значит, тебе от этого плохо.

- Нет, - возразил Лис, - мне хорошо. Вспомни, что я говорил про золотые колосья.

Он умолк. Потом прибавил:


36
- Поди взгляни еще раз на розы. Ты поймешь, что твоя роза - единственная в мире.
А когда вернешься, чтобы проститься со мной, я открою тебе один секрет. Это будет
мой тебе подарок.

Маленький принц пошел взглянуть на розы.

- Вы ничуть не похожи на мою розу, - сказал он им. - Вы еще ничто. Никто вас
не приручил, и вы никого не приручили. Таким был прежде мой Лис. Он ничем не
отличался от ста тысяч других лисиц. Но я с ним подружился, и теперь он -
единственный в целом свете.

Розы очень смутились.

- Вы красивые, но пустые, - продолжал Маленький принц. - Ради вас

не захочется умереть. Конечно, случайный прохожий, поглядев на мою розу, скажет,


что она точно такая же, как вы. Но мне она одна дороже всех вас. Ведь это ее, а не вас
я поливал каждый день. Ее, а не вас накрывал стеклянным колпаком. Ее загораживал
ширмой, оберегая от ветра. Для нее убивал гусениц, только двух или трех оставил,
чтобы вывелись бабочки. Я слушал, как она жаловалась и как хвастала, я
прислушивался к ней, даже когда она умолкала. Она - моя.

И Маленький принц возвратился к Лису.

- Прощай... - сказал он.

- Прощай, - сказал Лис. - Вот мой секрет, он очень прост: зорко одно лишь сердце.
Самого главного глазами не увидишь.

- Самого главного глазами не увидишь, - повторил Маленький принц, чтобы лучше


запомнить.

- Твоя роза так дорога тебе потому, что ты отдавал ей всю душу.

- Потому что я отдавал ей всю душу... - повторил Маленький принц, чтобы лучше
запомнить.

- Люди забыли эту истину, - сказал Лис, - но ты не забывай: ты навсегда в ответе за


всех, кого приручил. Ты в ответе за твою розу.

- Я в ответе за мою розу... - повторил Маленький принц, чтобы лучше запомнить.

XXII

- Добрый день, - сказал Маленький принц.

- Добрый день, - отозвался стрелочник.

- Что ты здесь делаешь? - спросил Маленький принц.

37
- Сортирую пассажиров, - отвечал стрелочник. - Отправляю их в поездах по тысяче
человек за раз - один поезд направо, другой налево.

И скорый поезд, сверкая освещенными окнами, с громом промчался мимо, и будка


стрелочника вся задрожала.

- Как они спешат, - удивился Маленький принц. - Чего они ищут?

- Даже сам машинист этого не знает, - сказал стрелочник.

И в другую сторону, сверкая огнями, с громом пронесся еще один скорый поезд.

- Они уже возвращаются? - спросил Маленький принц.

- Нет, это другие, - сказал стрелочник. - Это встречный.

- Им было нехорошо там, где они были прежде?

- Там хорошо, где нас нет, - сказал стрелочник.

И прогремел, сверкая, третий скорый поезд.

- Они хотят догнать тех, первых? - спросил Маленький принц.

- Ничего они не хотят, - сказал стрелочник. - Они спят в вагонах или просто сидят и
зевают. Одни только дети прижимаются носами к окнам.

- Одни только дети знают, чего ищут, - промолвил Маленький принц. -

Они отдают всю душу тряпочной кукле, и она становится им очень-очень дорога, и если
ее у них отнимут, дети плачут...

- Их счастье, - сказал стрелочник.

XXIII

- Добрый день, - сказал Маленький принц.

- Добрый день, - ответил торговец.

Он торговал усовершенствованными пилюлями, которые утоляют жажду.


Проглотишь такую пилюлю - и потом целую неделю не хочется пить.

- Для чего ты их продаешь? - спросил Маленький принц.

- От них большая экономия времени, - ответил торговец. – По подсчетам


специалистов, можно сэкономить пятьдесят три минуты в неделю.

- А что делать в эти пятьдесят три минуты?

- Да что хочешь.

"Будь у меня пятьдесят три минуты свободных, - подумал Маленький принц, - я бы


просто-напросто пошел к роднику..."
38
ХXIV

Миновала неделя с тех пор, как я потерпел аварию, и, слушая про торговца
пилюлями, я выпил последний глоток воды.

- Да, - сказал я Маленькому принцу, - все, что ты рассказываешь, очень интересно, но


я еще не починил свой самолет, у меня не осталось ни капли воды, и я тоже был бы
счастлив, если бы мог просто-напросто пойти к роднику.

- Лис, с которым я подружился...

- Милый мой, мне сейчас не до Лиса!

- Почему?

- Да потому, что придется умереть от жажды...

Он не понял, какая тут связь. Он возразил:

- Хорошо, когда есть друг, пусть даже надо умереть. Вот я очень рад, что дружил с
Лисом...

"Он не понимает, как велика опасность. Он никогда не испытывал ни голода, ни


жажды. Ему довольно солнечного луча..."

Я не сказал этого вслух, только подумал. Но Маленький принц посмотрел на меня


- и промолвил:

- Мне тоже хочется пить... пойдем поищем колодец...

Я устало развел руками: что толку наугад искать колодцы в бескрайней пустыне?
Но все-таки мы пустились в путь.

Долгие часы мы шли молча; наконец стемнело, и в небе стали загораться звезды.
От жажды меня немного лихорадило, и я видел их будто во сне. Мне все вспоминались
слова Маленького принца, и я спросил:

- Значит, и ты тоже знаешь, что такое жажда?

Но он не ответил. Он сказал просто:

- Вода бывает нужна и сердцу...

Я не понял, но промолчал. Я знал, что не следует его расспрашивать.

Он устал. Опустился на песок. Я сел рядом. Помолчали. Потом он сказал:

- Звезды очень красивые, потому что где-то там есть цветок, хоть его и не видно...

- Да, конечно, - сказал я только, глядя на волнистый песок, освещенный луною.

- И пустыня красивая... - прибавил Маленький принц.

39
Это правда. Мне всегда нравилось в пустыне. Сидишь на песчаной дюне. Ничего не
видно. Ничего не слышно. И все же в тишине что-то светится...

- Знаешь, отчего хороша пустыня? - сказал он. - Где-то в ней скрываются родники...

Я был поражен, вдруг я понял, что означает таинственный свет, исходящий от


песков. Когда-то, маленьким мальчиком, я жил в старом-престаром доме -
рассказывали, будто в нем запрятан клад. Разумеется, никто его так и не открыл, а
может быть, никто никогда его и не искал. Но из-за него дом был словно заколдован: в
сердце своем он скрывал тайну...

- Да, - сказал я. - Будь то дом, звезды или пустыня – самое прекрасное в них то,
чего не увидишь глазами.

- Я очень рад, что ты согласен с моим другом Лисом, - отозвался Маленький принц.

Потом он уснул, я взял его на руки и пошел дальше. Я был взволнован. Мне
казалось - я несу хрупкое сокровище. Мне казалось даже, что ничего более хрупкого нет
на нашей Земле. При свете луны я смотрел на его бледный лоб, на сомкнутые
ресницы, на золотые пряди волос, которые перебирал ветер, и говорил себе: все это
лишь оболочка. Самое главное - то, чего не увидишь глазами...

Его полуоткрытые губы дрогнули в улыбке, и я сказал себе еще: трогательней


всего в этом спящем Маленьком принце его верность цветку, образ розы, который сияет в
нем, словно пламя светильника, даже когда он спит... И я понял, что он еще более
хрупок, чем кажется. Светильники надо беречь: порыв ветра может погасить их...

Так я шел - и на рассвете дошел до колодца.

XXV

- Люди забираются в скорые поезда, но они уже сами не понимают, чего ищут, -
сказал Маленький принц. - Поэтому они не знают покоя и бросаются то в одну сторону,
то в другую...

Потом прибавил:

- И все напрасно...

Колодец, к которому мы пришли, был не такой, как все колодцы в Сахаре. Обычно
здесь колодец - просто яма в песке. А это был самый настоящий деревенский колодец.
Но поблизости не было никакой деревни, и я подумал, что это сон.

- Как странно, - сказал я Маленькому принцу, - тут все приготовлено: и ворот, и


ведро, и веревка...

Он засмеялся, тронул веревку, стал раскручивать ворот. И ворот заскрипел, точно


старый флюгер, долго ржавевший в безветрии.

- Слышишь? - сказал Маленький принц. - Мы разбудили колодец, и он запел...

40
Я боялся, что он устанет.

- Я сам зачерпну воды, - сказал я, - тебе это не под силу.

Медленно вытащил я полное ведро и надежно поставил его на каменный край колодца.
В ушах у меня еще отдавалось пенье скрипучего ворота, вода в ведре еще дрожала, и в
ней дрожали солнечные зайчики.

- Мне хочется глотнуть этой воды, - промолвил Маленький принц. -

Дай мне напиться...

И я понял, что он искал!

Я поднес ведро к его губам. Он пил, закрыв глаза. Это было как самый прекрасный
пир. Вода эта была не простая. Она родилась из долгого пути под звездами, из скрипа
ворота, из усилий моих рук. Она была, как подарок сердцу. Когда я был маленький,
так светились для меня рождественские подарки: сияньем свеч на елке, пеньем
органа в час полночной мессы, ласковыми улыбками.

- На твоей планете, - сказал Маленький принц, - люди выращивают в одном саду пять
тысяч роз... и не находят того, что ищут...

- Не находят, - согласился я.

- А ведь то, чего они ищут, можно найти в одной-единственной розе, в глотке воды...

- Да, конечно, - согласился я.

И Маленький принц сказал:

- Но глаза слепы. Искать надо сердцем.

Я выпил воды. Дышалось легко. На рассвете песок становится золотой, как мед.
И от этого тоже я был счастлив. С чего бы мне грустить?..

- Ты должен сдержать слово, - мягко сказал Маленький принц, снова садясь рядом со
мною.

- Какое слово?

- Помнишь, ты обещал... намордник для моего барашка... Я ведь в ответе за тот


цветок.

Я достал из кармана свои рисунки. Маленький принц поглядел на них и засмеялся:

- Баобабы у тебя похожи на капусту...

А я-то так гордился своими баобабами!

- А у лисицы твоей уши... точно рога! И какие длинные!

И он опять засмеялся.
41
- Ты несправедлив, дружок. Я ведь никогда и не умел рисовать - разве только удавов
снаружи и изнутри.

- Ну ничего, - успокоил он меня. - Дети и так поймут.

И я нарисовал намордник для барашка. Я отдал рисунок Маленькому принцу, и


сердце у меня сжалось.

- Ты что-то задумал и не говоришь мне...

Но он не ответил.

- Знаешь, - сказал он, - завтра исполнится год, как я попал к вам на Землю...

И умолк. Потом прибавил:

- Я упал совсем близко отсюда...

И покраснел.

И опять, бог весть почему, тяжело стало у меня на душе.

Все-таки я спросил:

- Значит, неделю назад, в то утро, когда мы познакомились, ты не случайно бродил


тут совсем один, за тысячу миль от человеческого жилья?

Ты возвращался к тому месту, где тогда упал?

Маленький принц покраснел еще сильнее.

А я прибавил нерешительно:

- Может быть, это потому, что исполняется год?..

И снова он покраснел. Он не ответил ни на один мой вопрос, но ведь когда


краснеешь, это значит "да", не так ли?

- Мне страшно... - со вздохом начал я.

Но он сказал:

- Пора тебе приниматься за работу. Иди к своей машине. Я буду ждать тебя здесь.
Возвращайся завтра вечером...

Однако мне не стало спокойнее. Я вспомнил о Лисе. Когда даешь себя приручить,
потом случается и плакать.

XXVI

Неподалеку от колодца сохранились развалины древней каменной стены. На


другой вечер, покончив с работой, я вернулся туда и еще издали увидел, что
Маленький принц сидит на краю стены, свесив ноги. И услышал его голос:

42
- Разве ты не помнишь? - говорил он. - Это было совсем не здесь.

Наверно, кто-то ему отвечал, потому что он возразил:

- Ну да, это было ровно год назад, день в день, но только в другом месте...

Я зашагал быстрей. Но нигде у стены я больше никого не видел и не слышал. А


между тем Маленький принц снова ответил кому-то:

- Ну, конечно. Ты найдешь мои следы на песке. И тогда жди.

Сегодня ночью я туда приду.

До стены оставалось двадцать метров, а я все еще ничего не видел.

После недолгого молчания Маленький принц спросил:

- А у тебя хороший яд? Ты не заставишь меня долго мучиться?

Я остановился, и сердце мое сжалось, но я все еще не понимал.

- Теперь уходи, - сказал Маленький принц. - Я хочу спрыгнутьвниз.

Тогда я опустил глаза, да так и подскочил! У подножья стены, подняв голову к


Маленькому принцу, свернулась желтая змейка, из тех, чей укус убивает в полминуты.
Нащупывая в кармане револьвер, я бегом бросился к ней, но при звуке шагов змейка
тихо заструилась по песку, словно умирающий ручеек, и с еле слышным
металлически звоном неторопливо скрылась меж камней.

Я подбежал к стене как раз вовремя, чтобы подхватить моего Маленького принца.
Он был белее снега.

- Что это тебе вздумалось, малыш! - воскликнул я. - Чего ради ты заводишь


разговоры со змеями?

Я развязал его неизменный золотой шарф. Смочил ему виски и заставил выпить
воды. Но я не смел больше ни о чем спрашивать. Он серьезно посмотрел на меня и
обвил мою шею руками. Я услышал, как бьется его сердце, словно у подстреленной
птицы. Он сказал:

- Я рад, что ты нашел, в чем там была беда с твоей машиной. Теперь ты можешь
вернуться домой...

- Откуда ты знаешь?!

Я как раз собирался сказать ему, что, вопреки всем


ожиданиям, мне удалось исправить самолет!

Он не ответил, он только сказал:

- И я тоже сегодня вернусь домой.

Потом прибавил печально:


43
- Это гораздо дальше... и гораздо труднее...

Все было как-то странно. Я крепко обнимал его, точно малого ребенка, и, однако,
мне казалось, будто он ускользает, проваливается в бездну, и я не в силах его удержать...

Он задумчиво смотрел куда-то вдаль.

- У меня останется твой барашек. И ящик для барашка. И намордник...

И он печально улыбнулся.

Я долго ждал. Он словно бы приходил в себя.

- Ты напугался, малыш...

Ну еще бы не напугаться! Но он тихонько засмеялся:

- Сегодня вечером мне будет куда страшнее...

И снова меня оледенило предчувствие непоправимой беды. Неужели, неужели я


никогда больше не услышу, как он смеется? Этот смех для меня - точно родник в пустыне.

- Малыш, я хочу еще послушать, как ты смеешься...

Но он сказал:

- Сегодня ночью исполнится год. Моя звезда станет как раз над тем местом, где я упал
год назад...

- Послушай, малыш, ведь все это - и змея, и свиданье со звездой - просто дурной сон,
правда?

Но он не ответил.

- Самое главное - то, чего не увидишь глазами... - сказал он.

- Да, конечно...

- Это как с цветком. Если любишь цветок, что растет где-то на далекой звезде,
хорошо ночью глядеть в небо. Все звезды расцветают.

- Да, конечно...

- Это как с водой. Когда ты дал мне напиться, та вода была как музыка, а все из-за
ворота и веревки... Помнишь? Она была очень хорошая.

- Да, конечно...

- Ночью ты посмотришь на звезды. Моя звезда очень маленькая, я не могу ее тебе


показать. Так лучше. Она будет для тебя просто - одна из звезд. И ты полюбишь
смотреть на звезды... Все они станут тебе друзьями. И потом, я тебе кое-что подарю...

И он засмеялся.

44
- Ах, малыш, малыш, как я люблю, когда ты смеешься!

- Вот это и есть мой подарок... это будет, как с водой...

- Как так?

- У каждого человека свои звезды. Одним - тем, кто странствует, - они указывают
путь. Для других это просто маленькие огоньки. Для ученых они - как задача, которую
надо решить. Для моего дельца они - золото. Но для всех этих людей звезды - немые. А
у тебя будут совсем особенные звезды...

- Как так?

- Ты посмотришь ночью на небо, а ведь там будет такая звезда, где я живу, где я
смеюсь, - и ты услышишь, что все звезды смеются. У тебя будут звезды, которые умеют
смеяться!

И он сам засмеялся.

- И когда ты утешишься (в конце концов всегда утешаешься), ты будешь рад, что


знал меня когда-то. Ты всегда будешь мне другом. Тебе захочется посмеяться со мною.
Иной раз ты вот так распахнешь окно, и тебе будет приятно... И твои друзья станут
удивляться, что ты смеешься, глядя на небо. А ты им скажешь: "Да, да, я всегда
смеюсь, глядя на звезды!" И они подумают, что ты сошел с ума. Вот какую злую шутку
я с тобой сыграю.

И он опять засмеялся.

- Как будто вместо звезд я подарил тебе целую кучу смеющихся бубенцов...

Он опять засмеялся. Потом снова стал серьезен:

- Знаешь... сегодня ночью... лучше не приходи.

- Я тебя не оставлю.

- Тебе покажется, что мне больно... покажется даже, что я умираю. Так уж оно бывает.
Не приходи, не надо.

- Я тебя не оставлю.

Но он был чем-то озабочен.

- Видишь ли... это еще из-за змеи. Вдруг она тебя ужалит... Змеи ведь злые. Кого-
нибудь ужалить для них удовольствие.

- Я тебя не оставлю.

Он вдруг успокоился:

- Правда, на двоих у нее не хватит яда...

45
В эту ночь я не заметил, как он ушел. Он ускользнул неслышно. Когда я наконец
нагнал его, он шел быстрым, решительным шагом.

- А, это ты... - сказал он только.

И взял меня за руку. Но что-то его тревожило.

- Напрасно ты идешь со мной. Тебе будет больно на меня смотреть. Тебе покажется,
будто я умираю, но это неправда...

Я молчал.

- Видишь ли... это очень далеко. Мое тело слишком тяжелое. Мне его не унести.

Я молчал.

- Но это все равно, что сбросить старую оболочку. Тут нет ничего печального...

Я молчал.

Он немного пал духом. Но все-таки сделал еще одно усилие:

- Знаешь, будет очень славно. Я тоже стану смотреть на звезды. И все звезды будут
точно старые колодцы со скрипучим воротом. И каждая даст мне напиться...

Я молчал.

- Подумай, как забавно! У тебя будет пятьсот миллионов бубенцов, а у меня - пятьсот
миллионов родников...

И тут он тоже замолчал, потому что заплакал...

- Вот мы и пришли. Дай мне сделать еще шаг одному.

И он сел на песок, потому что ему стало страшно.

Потом он сказал:

- Знаешь... моя роза... я за нее в ответе. А она такая слабая! И такая простодушная. У
нее только и есть что четыре жалких шипа, больше ей нечем защищаться от мира...

Я тоже сел, потому что у меня подкосились ноги. Он сказал:

- Ну... вот и все...

Помедлил еще минуту и встал. И сделал один только шаг. А я не мог шевельнуться.

Точно желтая молния мелькнула у его ног. Мгновение он оставался недвижим. Не


вскрикнул. Потом упал - медленно, как падает дерево. Медленно и неслышно, ведь
песок приглушает все звуки.

XXVII
46
И вот прошло уже шесть лет... Я еще ни разу никому об этом не рассказывал. Когда
я вернулся, товарищи рады были вновь увидеть меня живым и невредимым. Грустно мне
было, но я говорил им:

- Это я просто устал...

И все же понемногу я утешился. То есть... Не совсем. Но я знаю, он возвратился на


свою планетку, ведь, когда рассвело, я не нашел на песке его тела. Не такое уж оно
было тяжелое. А по ночам я люблю слушать звезды. Словно пятьсот миллионов
бубенцов...

Но вот что поразительно. Когда я рисовал намордник для барашка, я забыл про
ремешок! Маленький принц не сможет надеть его на барашка. И я спрашиваю себя: что-
то делается там, на его планете? Вдруг барашек съел розу?

Иногда я говорю себе: "Нет, конечно, нет! Маленький принц на ночь всегда
накрывает розу стеклянным колпаком, и он очень следит за барашком..." Тогда я
счастлив. И все звезды тихонько смеются.

А иногда я говорю себе: "Бываешь же порой рассеянным... тогда все может случиться!
Вдруг он как-нибудь вечером забыл про стеклянный
колпак или барашек ночью втихомолку выбрался на
волю..." И тогда все бубенцы плачут...

Все это загадочно и непостижимо. Вам, кто тоже


полюбил Маленького принца, как и мне, это совсем,
совсем не все равно: весь мир становится для нас
иным оттого, что где-то в безвестном уголке
вселенной барашек, которого мы никогда не видели,
быть может, съел не знакомую нам розу.

Взгляните на небо. И спросите себя: "Жива ли та роза или ее уже нет? Вдруг барашек
ее съел?" И вы увидите: все станет по-другому...

И никогда ни один взрослый не поймет, как это важно!

47
Это, по-моему, самое красивое и самое печальное место на свете. Этот же уголок
пустыни нарисован и на предыдущей странице, но я нарисовал еще раз, чтобы вы получше его
разглядели. Здесь Маленький принц впервые появился на Земле, а потом исчез. Всмотритесь
внимательней, чтобы непременно узнать это место, если когда-нибудь вы попадете в
Африку, в пустыню. Если вам случится тут проезжать, заклинаю вас, не спешите,
помедлите немного под этой звездой! И если к вам подойдет маленький мальчик с
золотыми волосами, если он будет звонко смеяться и ничего не ответит на ваши вопросы,
вы, уж конечно, догадаетесь, кто он такой. Тогда - очень прошу вас! - не забудьте
утешить меня в моей печали, скорей напишите мне, что он вернулся...

Леону Верту.

Иллюстрации А. де Сент-Экзюпери

Перевод Норы Галь

48
Раздел 2

РОМАНТИКИ

Я жить хочу! Хочу печали


Любви и счастию назло!..
М. Ю. Лермонтов

49
Василий Андреевич Жуковский

Антуан Винсент Арно

(перевод с французского)

ЛИСТОК

От дружной ветки отлученный, Стремлюсь, куда велит мне рок,

Скажи, листок уединенный, Куда на свете все стремится,

Куда летишь?.. "Не знаю сам; Куда и лист лавровый мчится,

Гроза разбила дуб родимый; И легкий розовый листок."

С тех пор по долам, по горам 181

По воле случая носимый,

Фридрих Шиллер

(перевод с немецкого)

РЫЦАРЬ ТОГЕНБУРГ

«Сладко мне твоей сестрою, При разлуке, при свиданье

Милый рыцарь, быть; Сердце в тишине —

Но любовию иною И любви твоей страданье

Не могу любить: Непонятно мне».

50
Он глядит с немой печалью — «Узы вечного обета

Участь решена: Приняла она;

Руку сжал ей; крепкой сталью И, погибшая для света,

Грудь обложена; Богу отдана».

Звонкий рог созвал дружину;

Все уж на конях;

И помчались в Палестину,

Крест на раменах.

Уж в толпе врагов сверкают

Грозно шлемы их;

Уж отвагой изумляют

Чуждых и своих.

Тогенбург лишь выйдет к бою —

Сарацин бежит...

Но душа в нем всё тоскою

Прежнею болит.

Год прошел без утоленья...

Нет уж сил страдать;

Не найти ему забвенья —

И покинул рать.

Зрит корабль — шумят ветрилы,

Бьет в корму волна — Пышны праотцев палаты

Сел и поплыл в край тот милый, Бросить он спешит;

Где цветет она. Навсегда покинул латы;

Но стучится к ней напрасно Конь навек забыт;

В двери пилигрим;

Ах, они с молвой ужасной Власяной покрыт одеждой

Отперлись пред ним: Инок в цвете лет,

51
Не украшенный надеждой Услаждала сон.

Он оставил свет. Время годы уводило...

И в убогой келье скрылся Для него ж одно:

Близ долины той, Ждать, как ждал он, чтоб у милой

Где меж темных лип светился Стукнуло окно;

Монастырь святой: Чтоб прекрасная явилась;

Там — сияло ль утро ясно, Чтоб от вышины

Вечер ли темнел —

В ожиданьи, с мукой страстной,

Он один сидел.

И душе его унылой

Счастье там одно:

Дожидаться, чтоб у милой

Стукнуло окно,
В тихий дол лицом склонилась,
Чтоб прекрасная явилась,
Ангел тишины.
Чтоб от вышины

В тихий дол лицом склонилась,


Раз — туманно утро было —
Ангел тишины.
Мертв он там сидел,
И, дождавшися, на ложе
Бледен ликом, и уныло
Простирался он;
На окно глядел.
И надежда: завтра то же!
1818

Перчатка
Перед своим зверинцем, На поприще, сраженья ожидая;

С баронами, с наследным принцем, За королем, обворожая

Король Франциск сидел; Цветущей прелестию взгляд,

С высокого балкона он глядел Придворных дам являлся пышный


ряд.
52
Король дал знак рукою - И зарычали, и легли.

Со стуком растворилась дверь: И гости ждут, чтоб битва началася.

И грозный зверь Вдруг женская с балкона сорвалася

С огромной головою, Перчатка... все глядят за ней...

Косматый лев Она упала меж зверей.

Выходит; Тогда на рыцаря Делоржа с


лицемерной
Кругом глаза угрюмо водит;

И вот, всё оглядев,

Наморщил лоб с осанкой горделивой,

Пошевелил густою гривой,

И потянулся, и зевнул,

И лег. Король опять рукой махнул -

Затвор железной двери грянул,

И смелый тигр из-за решетки прянул;

Но видит льва, робеет и ревет,

Себя хвостом по ребрам бьет,

И крадется, косяся взглядом,

И лижет морду языком,

И, обошедши льва кругом,

Рычит и с ним ложится рядом,

И в третий раз король махнул рукой -

Два барса дружною четой И колкою улыбкою глядит

В один прыжок над тигром Его красавица и говорит:


очутились; "Когда меня, мой рыцарь верной,
Но он удар им тяжкой лапой дал, Ты любишь так, как говоришь,
А лев с рыканьем встал... Ты мне перчатку возвратишь".
Они смирились,

Оскалив зубы, отошли, Делорж, не отвечав ни слова,

53
К зверям идет, Спокойно всходит на балкон;

Перчатку смело он берет Рукоплесканьем встречен он;

И возвращается к собранью снова. Его приветствуют красавицыны


взгляды...
У рыцарей и дам при дерзости такой
Но, холодно приняв привет ее очей,
От страха сердце помутилось;
В лицо перчатку ей
А витязь молодой,
Он бросил, и сказал: "Не требую
Как будто ничего с ним не случилось, награды".

КУБОК

"Кто, рыцарь ли знатный иль латник простой. И в третий раз царь возгласил
громогласно:
В ту бездну прыгнет с вышины?

Бросаю мой кубок туда золотой:

Кто сыщет во тьме глубины

Мой кубок и с ним возвратится


безвредно,

Тому он и будет наградой победной".

Так царь возгласил, и с высокой скалы,

Висевшей над бездной морской,

В пучину бездонной, зияющей мглы

Он бросил свой кубок златой.

"Кто, смелый, на подвиг опасный


решится?

Кто сыщет мой кубок и с ним


возвратится?"

Но рыцарь и латник недвижно стоят;


"Отыщется ль смелый на подвиг опасный?"
Молчанье - на вызов ответ;
И все безответны... вдруг паж молодой
В молчанье на грозное море глядят;
Смиренно и дерзко вперед;
За кубком отважного нет.
Он снял епанчу, и снял пояс он свой;

54
Их молча на землю кладет...

И дамы и рыцари мыслят, безгласны: Над бездной утихло... в ней глухо шумит...

"Ах! юноша, кто ты? Куда ты, И каждый, очей отвести


прекрасный?"
Не смея от бездны, печально твердит:
И он подступает к наклону скалы
"Красавец отважный, прости!"
И взор устремил в глубину...
Все тише и тише на дне ее воет...
Из чрева пучины бежали валы,
И сердце
Шумя и гремя, в вышину; у всех

И волны спирались и пена кипела:

Как будто гроза, наступая, ревела.

И воет, и свищет, и бьет, и шипит,

Как влага, мешаясь с огнем,

Волна за волною; и к небу летит

Дымящимся пена столбом;

Пучина бунтует, пучина клокочет...

Не море ль из моря извергнуться хочет?

И вдруг, успокоясь, волненье легло;

И грозно из пены седой


ожиданием ноет.
Разинулось черною щелью жерло;
"Хоть брось ты туда свой венец золотой,
И воды обратно толпой
Сказав: кто венец возвратит,
Помчались во глубь истощенного чрева;
Тот с ним и престол мой разделит со мно
И глубь застонала от грома и рева.
Меня твой престол не прельстит.
И он, упредя разъяренный прилив,
Того, что скрывает та бездна немая,
Спасителя-бога призвал.
Ничья здесь душа не расскажет живая.
И дрогнули зрители, все возопив, -
Немало судов, закруженных волной,
Уж юноша в бездне пропал.
Глотала ее глубина:
И бездна таинственно зев свой закрыла:
Все мелкой назад вылетали щепой
Его не спасет никакая уж сила.
С ее неприступного дна..."
55
Но слышится снова в пучине глубокой Но страшно в подземной таинственной м

Как будто роптанье грозы недалекой. И смертный пред богом смирись:

И воет, и свищет, и бьет, и шипит, И мыслью своей не желай дерзновенно

Как влага, мешаясь с огнем, Знать тайны, им мудро от нас сокровенной.

Волна за волною; и к небу летит Стрелою стремглав полетел я туда...

Дымящимся пена столбом... И вдруг мне навстречу поток;

И брызнул поток с оглушительным ревом, Из

Извергнутый бездны зияющим зевом.

Вдруг... что-то сквозь пену седой глубины

Мелькнуло живой белизной...

Мелькнула рука и плечо из волны...

И борется, спорит с волной...

И видят - весь берег потрясся от клича -

Он левою правит, а в правой добыча.

И долго дышал он, и тяжко дышал,

И божий приветствовал свет...

И каждый с весельем: "Он жив! - повторял.-

Чудеснее подвига нет!


трещины камня лилася вода;
Из темного гроба, из пропасти влажной
И вихорь ужасный повлек
Спас душу живую красавец отважный".
Меня в глубину с непонятною силой...
Он на берег вышел; он встречен толпой;
И страшно меня там кружило и било.
К царевым ногам он упал;
Но богу молитву тогда я принес,
И кубок у ног положил золотой;
И он мне спасителем был:
И дочери царь приказал:
Торчащий из мглы я увидел утес
Дать юноше кубок с струей винограда;
И крепко его обхватил;
И в сладость была для него та награда.
Висел там и кубок на ветви коралла:
"Да здравствует царь! Кто живет на земле,
В бездонное влага его не умчала.
Тот жизнью земной веселись!

56
И смутно все было внизу подо мной В котором алмаз дорогой,

В пурпуровом сумраке там; Когда ты на подвиг отважишься снова

Все спало для слуха в той бездне глухой; И тайны все дна перескажешь морскова".

Но виделось страшно очам, То слыша, царевна с волненьем в груди,

Как двигались в ней безобразные груды, Краснея, царю говорит:

Морской глубины несказанные чуды. "Довольно, родитель; его пощади!

Я видел, как в черной пучине кипят, Подобное кто совершит?

В громадный свиваяся клуб, И если уж должно быть опыту снова,

И млат водяной, и уродливый скат, То рыцаря вышли, не пажа младова".

И ужас морей однозуб; Но царь, не внимая, свой кубок златой

И смертью грозил мне, зубами сверкая, В пучину швырнул с высоты:

Мокой ненасытный, гиена морская. "И будешь здесь рыцарь любимейший


мой,Когда с ним воротишься, ты;
И был я один с неизбежной судьбой,
И дочь моя, ныне твоя предо мною
От взора людей далеко;
Заступница, будет твоею женою".
Один меж чудовищ с любящей душой,
В нем жизнью небесной душа зажжена;
Во чреве земли, глубоко
Отважность сверкнула в очах;
Под звуком живым человечьего слова,
Он видит: краснеет, бледнеет она;
Меж страшных жильцов подземелья немова.
Он видит: в ней жалость и страх...
И я содрогался... вдруг слышу: ползет
Тогда, неописанной радостью полный,
Стоногое грозно из мглы,
На жизнь и погибель он кинулся в волволны...
И хочет схватить, и разинулся рот...
Утихнула бездна... и снова шумит...
Я в ужасе прочь от скалы!..
И пеною снова полна...
То было спасеньем: я схвачен приливом
И с трепетом в бездну царевна глядит...
И выброшен вверх водомета порывом".
И бьет за волною волна...
Чудесен рассказ показался царю:
Приходит, уходит волна быстротечно:
"Мой кубок возьми золотой;
А юноши нет и не будет уж вечно.
Но с ним я и перстень тебе подарю,

Иоганн Вольфганг Гёте

57
(перевод с немецкого)

ЛЕСНОЙ ЦАРЬ

Кто скачет, кто мчится под хладною "Родимый, лесной царь созвал дочерей:
мглой?
Мне, вижу, кивают из темных ветвей".
Ездок запоздалый, с ним сын молодой.
"О нет, все спокойно в ночной глубине:
К отцу, весь издрогнув, малютка приник;
То ветлы седые стоят в стороне".
Обняв, его держит и греет старик.
"Дитя, я пленился твоей красотой:
"Дитя, что ко мне ты так робко
прильнул?" Неволей иль волей, а будешь ты мой".

"Родимый, лесной царь в глаза мне "Родимый, лесной царь нас хочет
сверкнул: догнать;

Он в темной короне, с густой бородой". Уж вот он: мне душно, мне тяжко
дышать".
"О нет, то белеет туман над водой".
Ездок оробелый не скачет, летит;
"Дитя, оглянися; младенец, ко мне;
Младенец тоскует, младенец кричит;
Веселого много в моей стороне;
Ездок подгоняет, ездок доскакал...
Цветы бирюзовы, жемчужны струи;
В руках его мертвый младенец лежал.
Из золота слиты чертоги мои". 1818

"Родимый, лесной царь со мной говорит:

Он золото, перлы и радость сулит".

"О нет, мой младенец, ослышался ты:

То ветер, проснувшись, колыхнул


листы".

"Ко мне, мой младенец; в дуброве моей

Узнаешь прекрасных моих дочерей:

При месяце будут играть и летать,

Играя, летая, тебя усыплять".

Марина Ивановна Цветаева

Два "Лесных Царя"

58
Стихи Жуковского и баллада Гете

Дословный перевод "Лесного Царя" Гете.

Кто так поздно скачет сквозь ветер и ночь? Это отец с ребенком. Он крепко прижал к
себе мальчика, ребенку у отца покойно, ребенку у отца тепло. – Мой сын, что ты так
робко прячешь лицо? – Отец, ты не видишь Лесного Царя? Лесного Царя в короне и с
хвостом? – Мой сын, это полоска тумана! – Милое дитя, иди ко мне, иди со мной! Я буду
играть с тобой в чудные игры. На побережье моем – много пестрых цветов, у моей
матери – много золотых одежд! –Отец, отец, неужели ты не слышишь, что Лесной
Царь мне шепотом обещает? – Успокойся, мой сын, не бойся, мой сын, в сухой листве –
ветер шуршит. – Хочешь, нежный мальчик, идти со мной? Мои дочери чудно тебя будут
нянчить, мои дочери ведут ночной хоровод, – убаюкают, упляшут, упоют тебя. – Отец,
отец, неужели ты не видишь – там, там, в этой сумрачной тьме, Лесного Царя
дочерей? – Мой сын, мой сын, я в точности вижу: то старые ивы так серо светятся... –
я люблю тебя, меня уязвляет твоя красота! Не хочешь охотой – силой возьму! – Отец,
отец, вот он меня схватил! Лесной Царь мне сделал больно! – Отцу жутко, он быстро
скачет, он держит в объятьях стонущее дитя, доскакал до двора с трудом, через силу –
ребенок в его руках был мертв.

Знаю, что неблагодарная задача после гениального и вольного поэтического перевода


давать дословный прозаический подневольный, но это мне для моей нынешней задачи
необходимо.

Остановимся сначала на непереводимых словах, следовательно – непередаваемых


понятиях. Их целый ряд. Начнем с первого: хвост. Хвост, по-немецки, и Schwanz и
Schweif; например – у собаки Schwanz и Schweif – у льва, у дьявола, у кометы – и у
Лесного Царя. Поэтому моим "хвостатым" и "с хвостом" хвост у "Лесного Царя"
принижен, унижен. Второе слово – fein, переведенное у меня "нежный", и плохо
переведенное, ибо оно, прежде всего, означает высокое качество: избранность,
неподдельность, изящество, благородство, благорожденность вещи или человека. Здесь
оно и "благородный", и "знатный", и "нежный", и "редкостный". Третье слово – глагол
reizt, reizen – в первичном смысле – раздражать, возбуждать, вызывать на, доводить до
(неизменно дурного: гнева, беды и т. д.). И только во вторичном – очаровывать. Слово,
здесь ни полностью, ни в первичном смысле не переводимое. Ближе остальных по корню
будет: Я раздразнен (раздражен) твоей красотой, по смыслу: уязвлен. Четвертое в этой же
строке Gestalt – фигура, телосложение, внешний вид, форма. Обличие, распространенное
на всего человека. То, как человек внешне явлен. Пятое – scheinen, по-немецки: и казаться,
и светиться, и мерцать, и мерещиться. Шестое непереводимое – Leids. "мне сделал
больно" меньше, чем "Leids getan", одинаково и одновременно означающее и боль, и вред,
и порчу, в данном гетевском случае непоправимую порчу – смерть.

59
Перечислив все, чего не мог или только с большим, а может быть, и неоправданным
трудом мог бы передать Жуковский, обратимся к тому, что он самовольно (поскольку это
слово в стихах применимо) заменил. Уже с первой строфы мы видим: ездок дан стариком,
ребенок издрогшим, до первого видения Лесного Царя – уже издрогшим, что сразу
наводит нас на мысль, что сам Лесной Царь бред, чего нет у Гете, у которого ребенок
дрожит от достоверности Лесного Царя. (Увидел оттого, что дрожит, – задрожал оттого,
что увидел.) Так же изменен и жест отца, у Гете ребенка держащего крепко и в тепле, у
Жуковского согревающего его в ответ на дрожь. Поэтому пропадает и удивление отца:
"Дитя, что ко мне ты так робко прильнул?" – удивление, оправданное и усиленное Гете
прекрасным самочувствием ребенка до видения. Вторая строфа видоизменена в каждой
строке. Первое видение Лесного Царя, из уст ребенка, описательно: "Родимый! Лесной
Царь в глаза мне сверкнул!" – тогда как у Гете ("Разве ты не видишь Лесного Царя?") –
императивно, гипнотично, – ребенок не может себе представить, чтобы этого можно было
не видеть, внушает Царя отцу. Вся разница между: "Вижу" и "Неужто ты не видишь?"
Обратимся к самому видению. У Жуковского мы видим старика, величественного, "в
темной короне, с густой бородой", вроде омраченного Царя-Саула очами пастуха Давида.
Нам от него, как от всякой царственности, вопреки всему все-таки спокойно. У Гете –
неопределенное – неопределимое! – неизвестно какого возраста, без возраста, существо,
сплошь из львиного хвоста и короны, – демона, хвостатости которого вплотную
соответствует "полоса" (лоскуток, отрезок, обрывок, Streif) тумана, равно как бороде
Жуковского вообще-туман над водой-вообще.

Каковы же соблазны, коими прельщает Лесной Царь ребенка? Скажем сразу, что
гетевский Лесной Царь детское сердце – лучше знал. Чудесные игры, в которые он будет с
ребенком играть, заманчивее неопределенного "веселого много в моей стороне", равно как
60
и золотая одежда, в которую его нарядит его, Лесного Царя, мать, – соблазнительнее
холодных золотых чертогов. Еще более расходятся четвертые строфы. Перечисление
ребенком соблазнов Лесного Царя (да и каких соблазнов, –"золото, перлы, радость..."
Точно паша – турчанке...) несравненно менее волнует нас, чем только упоминание,
указание, умолчание о них ребенком: "Отец, отец, неужели ты не слышишь, что Лесной
Царь мне тихонько обещает?" И это что, усиленное тихостью обещания, неназванностью
обещаемого, разыгрывается в нас видениями такой силы, жути и блаженства, какие и не
снились идиллическому автору "перлов и струй". Таковы же ответы у отцов: безмятежный
у Жуковского – "О нет, мой младенец, ослышался ты, – то ветер, проснувшись, колыхнул
листы". И насмерть испуганный, пугающий – Гете: "Успокойся, дитя! Не бойся, дитя! В
сухой листве – ветер шуршит". Ответ, каждым словом бьющий тревогу – сердца. Ответ,
одним словом дающий нам время года, столь же важное и неизбежное здесь, как час
суток, богатейшее возможностями и невозможностями – из всех его времен.

Мы подошли к самой вершине соблазна и баллады, к месту, где Лесной Царь, неистовство
обуздав, находит интонации глубже, чем отцовские – материнские, проводит нас через
всю скалу женского воздействия, всю гамму женской интонации: от женской
вкрадчивости до материнской нежности; мы подошли к строфе, которая, помимо смысла,
уже одним своим звучанием есть колыбельная. И опять-таки, насколько гетевский Лесной
Царь интимнее и подробнее Жуковского, хотя бы уж одно старинное и простонародное
warten (нянчить, большинством русских читателей переводимое – ждать), у Жуковского
совсем опущенное, замененное: "узнаешь прекрасных моих дочерей"; у Жуковского –
прекрасных, у Гете – просто дочерей, ибо его, гетевский, Лесной Царь ни о чьей
прекрасности, кроме мальчиковой, сейчас не может помнить. У Жуковского прекрасные
дочери, у Гете – дочери прекрасно будут нянчить.

И снова, уже бывшее у Жуковского – пересказ видения, у Гете – оно само. – "Родимый,
Лесной Царь созвал дочерей! Мне, вижу, кивают из темных ветвей..." (Хотя бы
"видишь?") – и: "Отец, отец, неужто ты не видишь – там, в этой сплошной тьме, Лесного
Царя дочерей?" Интонация, в которой мы узнаем собственное нетерпение, когда мы
видим, а другой – не видит. И такие разные, такие соответственные вопросам ответы:
олимпийский – Жуковского: "О нет, все спокойно в ночной глубине. То ветлы седые стоят
в стороне", ответ даже ивовых взмахов, то есть иллюзии видимости не дающий! И
потрясенный, сердцебиенный ответ Гете: "Мой сын, мой сын, я в точности вижу..." –
ответ человека, умоляющего, заклинающего другого поверить, чтобы поверить самому,
этой точностью видимых и еще более убеждающего нас в обратном видении.

И, наконец, конец – взрыв, открытые карты, сорванная маска, угроза, ультиматум: "Я
люблю тебя! Меня уязвила твоя красота! Не хочешь охотой – силой возьму!" и жуковское
пассивное: "Дитя! Я пленился твоей красотой!" – точно избалованный паша рабыне, паша,
сам взятый в плен, тот самый паша бирюзового и жемчужного посула. Или
семидесятилетний Гете, от созерцания римских гравюр переходящий к созерцанию
пятнадцатилетней девушки. Повествовательно, созерцательно, живописующе – как на
живопись... И даже гениальная передача – формула – последующей строки: "Неволей иль
волей, а будешь ты мой!" – слабее гетевского: "Не хочешь охотой – силой возьму!", как
сама формула "будешь мною взят" меньше берет – чем "возьму", ослабляет и отдаляет

61
захват – руки Лесного Царя, уже хватающей, и от которой до детского крика "больно"
меньше, чем шаг, меньше, чем скок коня. У Жуковского этого крика нет: "Родимый!
Лесной Царь нас хочет догнать! Уж вот он, мне душно, мне тяжко дышать". У Гете между
криком Лесного Царя, – "силой возьму!" – и криком ребенка – "мне больно!" – ничего,
кроме дважды повторенного: "отец, отец" и самого задыхания захвата, у Жуковского же –
все отстояние намерения. У Жуковского Лесной Царь на загривке.

И – послесловие (ибо вещь кончается здесь), то, что мы все уже, с первой строки второй
строфы уже, знали – смерть, единственное почти дословно у Жуковского совпадающее,
ибо динамика вещи уже позади.

Повторяю: неблагодарная задача сопоставлять мой придирчивый дословный


аритмический внехудожественный перевод с гениальной вольной передачей Жуковского.
Хорошие стихи всегда лучше прозы – даже лучшей, и преимущество Жуковского надо
мной слишком очевидно. Но я не прозу со стихами сравнивала, а точный текст
подлинника с точным
текстом перевода:
"Лесного Царя" Гете с
"Лесным Царем"
Жуковского.

И вот выводы.

Вещи равновелики.
Лучше перевести
"Лесного Царя", чем это
сделал Жуковский, –
нельзя. И не должно
пытаться. За столетие
давности это уже не
перевод, а подлинник.
Это просто другой
"Лесной Царь". Русский
"Лесной Царь" – из хрестоматии и страшных детских снов.

Вещи равновелики. И совершенно разны. Два "Лесных Царя".

Но не только два "Лесных Царя" – и два Лесных Царя: безвозрастный жгучий демон и
величественный старик, но не только Лесных Царя – два, и отца – два: молодой ездок и,
опять-таки, старик (у Жуковского два старика, у Гете – ни одного), сохранено только
единство ребенка.

Две вариации на одну тему, два видения одной вещи, два свидетельства одного видения.

Каждый вещь увидел из собственных глаз.

Гете, из черноты своих огненных – увидел, и мы с ним. Наше чувство за сновиденный


срок Лесного Царя: как это отец не видит?

62
Жуковский, из глади своих карих, добрых, разумных – не увидел, не увидели и мы с ним.
Поверил в туман и ивы. Наше чувство в течение Лесного Царя: как это ребенок не видит,
что это – ветлы?

У Жуковского ребенок погибает от страха.

У Гете от Лесного Царя.

У Жуковского – просто. Ребенок испугался, отец не сумел успокоить, ребенку показалось,


что его схватили (может быть, ветка хлестнула), и из-за всего этого показавшегося
ребенок достоверно умер. Как тот безумец, мнивший себя стеклянным, на
разубедительный толчок здравого смысла ответивший разрывом сердца и звуком: дзинь...
(Подобие далеко заводящее.)

Один только раз, в самом конце, точно усомнившись, Жуковский предает свое
благоразумие – одним только словом: "ездок оробелый"... но тут же, сам оробев, минует.

Лесной Царь Жуковского (сам Жуковский) бесконечно добрее: к ребенку добрее, –


ребенку у него не больно, а только душно, к отцу добрее – горестная, но все же
естественная смерть, к нам добрее – ненарушенный порядок вещей. Ибо допустить хотя
бы на секунду, что Лесной Царь есть, – сместить нас со всех наших мест. Так же –
прискорбный, но бывалый случай. И само видение добрее: старик с бородой, дедушка,
"бирюзовы струи" ("цветы бирюзовы, жемчужны струи..."). Даже удивляешься, чего
ребенок испугался?

(Разве что темной короны, разве что силы любви?) Страшная сказка на ночь. Страшная, но
сказка. Страшная сказка нестрашного дедушки. После страшной сказки все-таки можно
спать.

Странная сказка совсем не дедушки. После странной гетевской не-сказки жить нельзя –
так, как жили (в тот лес! Домой!).

...Добрее, холоднее, величественнее, ирреальнее. Борода величественнее хвоста, дочери,


узренные, и величественнее, и холоднее, и ирреальнее, чем дочери нянчащие, вся вещь
Жуковского на пороге жизни и сна.

Видение Гете целиком жизнь или целиком сон, все равно, как это называется, раз одно
страшнее другого, и дело не в названии, а в захвате дыхания.

Что больше – искусство? Спорно.

Но есть вещи больше, чем искусство.

Страшнее, чем искусство.

Ноябрь, 1933

63
Готфрид Август Бюргер

(перевод с немецкого)

ЛЕНОРА

Леноре снился страшный сон, Она обходит ратный строй

Проснулася в испуге. И друга вызывает;

"Где милый? Что с ним? Жив ли он? Но вести нет ей никакой:

И верен ли подруге?" Никто об нем не знает.

Пошел в чужую он страну Когда же мимо рать прошла -

За Фридериком на войну; Она свет божий прокляла,

Никто об нем не слышит; И громко зарыдала,

А сам он к ней не пишет. И на землю упала.

С императрицею король К Леноре мать бежит с тоской:

За что-то раздружились, "Что так тебя волнует?

И кровь лилась, лилась... доколь Что сделалось, дитя, с тобой?"-

Они не помирились. И дочь свою целует.

И оба войска, кончив бой, "О друг мой, друг мой, все ушло!

С музыкой, песнями, пальбой, Мне жизнь не жизнь, а скорбь

С торжественностью ратной и зло,

Пустились в путь обратный. Сам бог врагом Леноре...

Идут! идут! за строем строй; О горе мне! о горе!"

Пылят, гремят, сверкают; "Прости ее, небесный царь!

Родные, ближние толпой Родная, помолися;

Встречать их выбегают; Он благ, его руки мы тварь:

Там обнял друга нежный друг, Пред ним душой смирися".

Там сын отца, жену супруг; "О друг мой, друг мой, все

Всем радость... а Леноре какак сон...

Отчаянное горе. Немилостив со мною он;

64
Пред ним мой крик был тщетен... Твое долготерпенье!

Он глух и безответен". Она не знает, что творит:

"Дитя, от жалоб удержись; Ее душа в забвенье.

Смири души тревогу; Дитя, земную скорбь забудь:

Пречистых тайн причастись, Ведет ко благу божий путь;

Пожертвуй сердцем богу". Смиренным рай награда.

"О друг мой, что во мне кипит, Страшись мучений ада".

Того и бог не усмирит: "О друг мой, что небесный рай?

Ни тайнами, ни жертвой Что адское мученье?

Не оживится мертвый". С ним вместе - все небесный рай;

"Но что, когда он сам забыл С ним розно - все мученье;

Любви святое слово, Угасни ты, противный свет!

И прежней клятве изменил, Погибни, жизнь, где друга нет!

И связан клятвой новой? С ним розно умерла я

И ты, и ты об нем забудь; И здесь и там для рая".

Не рви тоской напрасной грудь; Так дерзко, полная тоской,

Не стоит слез предатель; Душа в ней бунтовала...

Ему судья создатель". Творца на суд она с собой

"О друг мой, друг мой, все Безумно вызывала,


прошло;
Терзалась, волосы рвала
Пропавшее пропало;
До той поры, как ночь пришла
Жизнь безотрадную назло
И темный свод над нами
Мне провиденье дало...
Усыпался звездами.
Угасни ты, противный свет!
И вот... как будто легкий скок
Погибни, жизнь, где друга нет!
Коня в тиши раздался:
Сам бог врагом Леноре...
Несется по полю ездок;
О горе мне! о горе!"
Гремя, к крыльцу примчался;
"Небесный царь, да ей простит
Гремя, взбежал он на крыльцо;

65
И двери брякнуло кольцо... "Но как же конь твой пролетит

В ней жилки задрожали... Сто миль до утра, милый?

Сквозь дверь ей прошептали: Ты слышишь, колокол гудит:

"Скорей! сойди ко мне, мой свет! Одиннадцать пробило".

Ты ждешь ли друга, спишь ли? "Но месяц встал, он светит нам...

Меня забыла ты иль нет? Гладка дорога мертвецам;

Смеешься ля, грустишь ли?" Мы скачем, не боимся;

"Ах! милый... бог тебя принес! До


А я... от горьких, горьких слез

И свет в очах затмился...

Ты как здесь очутился?"

"Седлаем в полночь мы коней...

Я еду издалека.

Не медли, друг; сойди скорей;

Путь долог, мало срока". света мы домчимся".

"На что спешить, мой "Но где же, где твой уголок?
милый, нам'?
Где наш приют укромный?"
И ветер воет по кустам,
"Далеко он... пять-шесть досток...
И тьма ионная в поле;
Прохладный, тихий, темный".
Побудь со мной на воле".
"Есть место мне?" - "Обоим нам.
"Что нужды нам до тьмы ночной!
Поедем! все готово там;
В кустах пусть ветер воет.
Ждут гости в нашей келье;
Часы бегут; конь борзый мой
Пора на новоселье!"
Копытом землю роет;
Она подумала, сошла,
Нельзя нам ждать; сойди, дружок;
И на коня вспрыгнула,
Нам долгий путь, нам малый срок:
И друга нежно обняла,
Не в пору сон и нега:
И вся к нему прильнула.
Ссто миль нам до ночлега".
Помчались... конь бежит, летит,

66
Под ним земля шумит, дрожит, И звон утих... и гроб пропал...

С дороги вихри вьются, Столпился хор проворно

От камней искры льются. И по дороге побежал

И мимо их холмы, кусты, За ними тенью черной.

Поля, леса летели; И дале, дале!.. конь летит,

Под кокским топотом мосты Под ним земля шумит, дрожит,

Тряслися и гремели. С дороги вихри вьются,

"Не страшно ль?"- "Месяц От камней искры льются.


светит нам!"
И сзади, спереди, с боков
"Гладка дорога мертвецам!
Окрестность вся летела:
Да что же так дрожишь ты?"
Поля, холмы, ряды кустов,
"Зачем о них твердишь ты?"
Заборы, домы, села.
"Но кто там стонет? Что за звон?
"Не страшно ль?"- "Месяц светит
Что ворона взбудило? нанам!"

По мертвом звон; "Гладка дорога мертвецам!


надгробный стон;
Да что же так дрожишь ты?"
Голосят над могилой".
"О мертвых все твердишь ты!"
И виден ход: идут, поют,
Вот у дороги, над столбом,
На дрогах тяжкий гроб везут,
Где висельник чернеет,
И голос погребальный,
Воздушных рой, свиясь кольцом,
Как вой совы печальный.
Кружится, пляшет, веет.
"Заройте гроб в полночный час:
"Ко мне, за мной, вы, плясуны!
Слезам теперь не место;
Вы все на пир приглашены!
За мной! к себе на свадьбу вас
Скачу, лечу жениться...
Зову с моей невестой.
Ко мне! Повеселиться!"
За мной, певцы; за мной, пастор;
И летом, летом легкий рой
Пропой нам многолетье, хор;
Пустился вслед за ними,
Нам дай на обрученье,
Шумя, как ветер полевой
Пастор, благословенье".
67
Меж листьями сухими. Лучи луны сияют,

И дале, дале!.. конь летит, Кругом кресты мелькают.

Под ним земля шумит, дрожит,

С дороги вихри вьются, И что ж. Ленора, что потом?

От камней искры льются. О страх!.. в одно мгновенье

Вдали, вблизи, со всех сторон Кусок одежды за куском

Все мимо их бежало; Слетел с него, как тленье;

И все, как тень, и все, как сон, И нет уж кожи на костях;

Мгновенно пропадало. Безглазый череп на плечах;

"Не страшно ль?"- "Месяц светит Нет каски, нет колета;

нам". Она в руках скелета.

"Гладка дорога мертвецам! Конь прянул... пламя из ноздрей

Да что же так дрожишь ты?" Волною побежало;

"Зачем о них твердишь ты?" И вдруг... все пылью перед ней

"Мой конь, мой конь, песок бежит; Расшиблось и пропало.

Я чую, ночь свежее; И вой и стон на вышине;

Мой конь, мой конь, петух кричит; И крик в подземной глубине,

Мой конь, несись быстрее... Лежит Ленора в страхе

Окончен путь; исполнен срок; Полмертвая на прахе.

Наш близко, близко уголок; И в блеске месячных лучей,

В минуту мы у места... Рука с рукой, летает,

Приехали, невеста!" Виясь над ней, толпа теней

К воротам конь во весь опор И так ей припевает:

Примчавшись, стал и топнул; "Терпи, терпи, хоть ноет грудь;

Ездок бичом стегнул затвор - Творцу в бедах покорна будь;

Затвор со стуком лопнул; Твой труп сойди в могилу!

Они кладбище видят там... А душу бог помилуй!"

Конь быстро мчится по гробам;

68
СВЕТЛАНА

А. А. Воейковой

Раз в крещенский вечерок Мне венчаться тем венцом,

Девушки гадали: Обручаться тем кольцом

За ворота башмачок,

Сняв с ноги, бросали;

Снег пололи; под окном

Слушали; кормили

Счетным курицу зерном;

Ярый воск топили;

В чашу с чистою водой

Клали перстень золотой,

Серьги изумрудны;

Расстилали белый плат

И над чашей пели в лад

Песенки подблюдны.

Тускло светится луна

В сумраке тумана -

Молчалива и грустна

Милая Светлана.

«Что, подруженька, с тобой?


При святом налое».
Вымолви словечко;
«Как могу, подружки, петь?
Слушай песни круговой;
Милый друг далёко;
Вынь себе колечко.
Мне судьбина умереть
Пой, красавица: «Кузнец,
В грусти одинокой.
Скуй мне злат и нов венец,
Год промчался - вести нет;
Скуй кольцо златое;

69
Он ко мне не пишет; Мертвое молчанье;

Ах! а им лишь красен свет, Свечка трепетным огнем

Им лишь сердце дышит... Чуть лиет сиянье...

Иль не вспомнишь обо мне? Робость в ней волнует грудь,

Где, в какой ты стороне? Страшно ей назад взглянуть,

Где твоя обитель? Страх туманит очи...

Я молюсь и слезы лью! С треском пыхнул огонек,

Утоли печаль мою, Крикнул жалобно сверчок,

Ангел-утешитель». Вестник полуночи.

Вот в светлице стол накрыт Подпершися локотком,

Белой пеленою; Чуть Светлана дышит...

И на том столе стоит Вот... легохонько замком

Зеркало с свечою; Кто-то стукнул, слышит;

Два прибора на столе. Робко в зеркало глядит:

«Загадай, Светлана; За ее плечами

В чистом зеркала стекле Кто-то, чудилось, блестит

В полночь, без обмана Яркими глазами...

Ты узнаешь жребий свой: Занялся от страха дух...

Стукнет в двери милый твой Вдруг в ее влетает слух

Легкою рукою; Тихий, легкий шепот:

Упадет с дверей запор; «Я с тобой, моя краса;

Сядет он за свой прибор Укротились небеса;

Ужинать с тобою». Твой услышан ропот!»

Вот красавица одна; Оглянулась... милый к ней

К зеркалу садится; Простирает руки.

С тайной робостью она «Радость, свет моих очей,

В зеркало глядится; Нет для нас разлуки.

Темно в зеркале; кругом Едем! Поп уж в церкви ждет

70
С дьяконом, дьячками; Тьма людей во храме;

Хор венчальну песнь поет; Яркий свет паникадил

Храм блестит свечами». Тускнет в фимиаме;

Был в ответ умильный взор; На средине черный гроб;

Идут на широкий двор, И гласит протяжно поп:

В ворота тесовы; «Буди взят могилой!»

У ворот их санки ждут; Пуще девица дрожит;

С нетерпенья кони рвут Кони мимо; друг молчит,

Повода шелковы. Бледен и унылой.

Сели... кони с места враз; Вдруг метелица кругом;

Пышут дым ноздрями; Снег валит клоками;

От копыт их поднялась Черный вран, свистя крылом,

Вьюга над санями. Вьется над санями;

Скачут... пусто все вокруг; Ворон каркает: печаль!

Степь в очах Светланы; Кони торопливы

На луне туманный круг; Чутко смотрят в темну даль,

Чуть блестят поляны. Подымая гривы;

Сердце вещее дрожит; Брезжит в поле огонек;

Робко дева говорит: Виден мирный уголок,

«Что ты смолкнул, милый?» Хижинка под снегом.

Ни полслова ей в ответ: Кони борзые быстрей,

Он глядит на лунный свет, Снег взрывая, прямо к ней

Бледен и унылый. Мчатся дружным бегом.

Кони мчатся по буграм; Вот примчалися... и вмиг

Топчут снег глубокий... Из очей пропали:

Вот в сторонке божий храм Кони, сани и жених

Виден одинокий; Будто не бывали.

Двери вихорь отворил; Одинокая, впотьмах,

71
Брошена от друга, Страшное молчанье...

В страшных девица местах; Чу, Светлана!.. в тишине

Вкруг метель и вьюга. Легкое журчанье...

Возвратиться - следу нет... Вот глядит: к ней в уголок

Виден ей в избушке свет: Белоснежный голубок

Вот перекрестилась;

В дверь с молитвою стучит...

Дверь шатнулася... скрыпит...

Тихо растворилась.

Что ж?.. В избушке гроб; накрыт

Белою запоной;

Спасов лик в ногах стоит;

Свечка пред иконой...

Ах! Светлана, что с тобой?

В чью зашла обитель?

Страшен хижины пустой

Безответный житель.

Входит с трепетом, в слезах;

Пред иконой пала в прах,

Спасу помолилась;

И, с крестом своим в руке,

Под святыми в уголке


С светлыми глазами,
Робко притаилась.
Тихо вея, прилетел,
Все утихло... вьюги нет...
К ней на перси тихо сел,
Слабо свечка тлится,
Обнял их крылами.
То прольет дрожащий свет,
Смолкло все опять кругом...
То опять затмится...
Вот Светлане мнится,
Все в глубоком, мертвом сне,
Что под белым полотном
72
Мертвый шевелится... Светит луч денницы;

Сорвался покров; мертвец Шумным бьет крылом петух,

(Лик мрачнее ночи) День встречая пеньем;

Виден весь - на лбу венец, Все блестит... Светланин дух

Затворены очи. Смутен сновиденьем.

Вдруг... в устах сомкнутых стон; «Ах! ужасный, грозный сон!

Силится раздвинуть он

Руки охладелы...

Что же девица?.. Дрожит...

Гибель близко... но не спит

Голубочек белый.

Встрепенулся, развернул

Легкие он крилы;

К мертвецу на грудь вспорхнул...

Всей лишенный силы,

Простонав, заскрежетал

Страшно он зубами

И на деву засверкал

Грозными очами...

Снова бледность на устах;

В закатившихся глазах
Не добро вещает он -
Смерть изобразилась...
Горькую судьбину;
Глядь, Светлана... о творец!
Тайный мрак грядущих дней,
Милый друг ее - мертвец!
Что сулишь душе моей,
Ах!.. и пробудилась.
Радость иль кручину?»
Где ж?.. У зеркала, одна
Села (тяжко ноет грудь)
Посреди светлицы;
Под окном Светлана;
В тонкий занавес окна

73
Из окна широкий путь На мою балладу;

Виден сквозь тумана; В ней большие чудеса,

Снег на солнышке блестит, Очень мало складу.

Пар алеет тонкий... Взором счастливый твоим,

Чу!.. в дали пустой гремит Не хочу и славы;

Колокольчик звонкий; Слава - нас учили - дым;

На дороге снежный прах; Свет - судья лукавый.

Мчат, как будто на крылах, Вот баллады толк моей:

Санки, кони рьяны; «Лучшей друг нам в жизни сей

Ближе; вот уж у ворот; Вера в провиденье.

Статный гость к крыльцу вдет. Благ зиждителя закон:

Кто?.. Жених Светланы. Здесь несчастье - лживый сон;

Что же твой, Светлана, сон, Счастье - пробужденье».

Прорицатель муки? О! не знай сих страшных снов

Друг с тобой; все тот же он Ты, моя Светлана...

В опыте разлуки; Будь, создатель, ей покров!

Та ж любовь в его очах, Ни печали рана,

Те ж приятны взоры; Ни минутной грусти тень

Те ж на сладостных устах К ней да не коснется;

Милы разговоры. В ней душа - как ясный день;

Отворяйся ж, божий храм; Ах! да пронесется

Вы летите к небесам, Мимо - Бедствия рука;

Верные обеты; Как приятный ручейка

Соберитесь, стар и млад; Блеск на лоне луга,

Сдвинув звонки чаши, в лад Будь вся жизнь ее светла,

Пойте: многи леты! Будь веселость, как была,

……. Дней ее подруга.

Улыбнись, моя краса, 1808-1812

74
НЕВЫРАЗИМОЕ

Отрывок

Что наш язык земной пред дивною Сие дрожанье вод блестящих,
природой?
Сии картины берегов
С какой небрежною и легкою свободой
В пожаре пышного заката -
Она рассыпала повсюду красоту
Сии столь яркие черты -
И разновидное с единством согласила!
Легко их ловит мысль крылата,
Но где, какая кисть ее изобразила?
И есть слова для их блестящей красоты.
Едва-едва одну ее черту
Но то, что слито с сей блестящей
С усилием поймать удастся красотою,-
вдохновенью...
Сие столь смутное, волнующее нас,
Но льзя ли в мертвое живое передать?
Сей внемлемый одной душою
Кто мог создание в словах пересоздать?
Обворожающего глас,
Невыразимое подвластно ль
выраженью?.. Сие к далекому стремленье,

Святые таинства, лишь сердце знает вас. Сей миновавшего привет

Не часто ли в величественный час (Как прилетевшее незапно дуновенье

Вечернего земли преображенья - От луга родины, где был когда-то цвет,

Когда душа смятенная полна Святая молодость, где жило упованье),

Пророчеством великого виденья Сие шепнувшее душе воспоминанье

И в беспредельное унесена,- О милом радостном и скорбном старины,

Спирается в груди болезненное чувство, Сия сходящая святыня с вышины,

Хотим прекрасное в полете удержать, Сие присутствие создателя в созданье -

Ненареченному хотим названье дать - Какой для них язык?.. Горе душа летит,

И обессиленно безмолвствует искусство? Все необъятное в единый вздох теснится,

Что видимо очам - сей пламень облаков, И лишь молчание понятно говорит.

По небу тихому летящих, 1819

75
Александр Сергеевич Пушкин

ЦАРСКОЕ СЕЛО

Хранитель милых чувств и прошлых


наслаждений,

О ты, певцу дубрав давно знакомый


гений,

Воспоминание, рисуй передо мной

Волшебные места, где я живу душой,

Леса, где я любил, где чувство


развивалось,

Где с первой юностью младенчество


сливалось

И где, взлелеянный природой и мечтой, И дряхлый пук дерев, и светлую долину,

Я знал поэзию, веселость и покой... И злачных берегов знакомую картину,

Веди, веди меня под липовые сени, И в тихом озере, средь блещущих зыбей,

Всегда любезные моей свободной лени, Станицу гордую спокойных лебедей.

На берег озера, на тихий скат холмов!..

Да вновь увижу я ковры густых лугов, Рисунок В. Жуковского

76
***

Погасло дневное светило; Моя потерянная младость,

На море синее вечерний пал туман. Где легкокрылая мне изменила радость

Шуми, шуми, послушное ветрило, И сердце хладное страданью предала.

Волнуйся подо мной, угрюмый океан.

Я вижу берег отдаленный,

Земли полуденной волшебные края;

С волненьем и тоской туда стремлюся я,

Воспоминаньем упоенный...

И чувствую: в очах родились слезы


вновь;

Душа кипит и замирает;

Мечта знакомая вокруг меня летает;

Я вспомнил прежних лет безумную


любовь,
Искатель новых впечатлений,
И всё, чем я страдал, и всё, что сердцу
мило, Я вас бежал, отечески края;

Желаний и надежд томительный обман... Я вас бежал, питомцы наслаждений,

Шуми, шуми, послушное ветрило, Минутной младости минутные друзья;

Волнуйся подо мной, угрюмый океан. И вы, наперсницы порочных


заблуждений,
Лети, корабль, неси меня к пределам
дальным Которым без любви я жертвовал собой,

По грозной прихоти обманчивых морей, Покоем, славою, свободой и душой,

Но только не к брегам печальным И вы забыты мной, изменницы младые,

Туманной родины моей, Подруги тайные моей весны златыя,

Страны, где пламенем страстей И вы забыты мной... Но прежних сердца


ран,
Впервые чувства разгарались,
Глубоких ран любви, ничто не излечило...
Где музы нежные мне тайно улыбались,
Шуми, шуми, послушное ветрило,
Где рано в бурях отцвела

77
Волнуйся подо мной, угрюмый океан...
1820

***

Мне вас не жаль, года весны моей, Мне вас не жаль, изменницы младые, -

Протекшие в мечтах любви напрасной, - Задумчивый, забав чуждаюсь я.

Мне вас не жаль, о таинства ночей, Но где же вы, минуты умиленья,

Воспетые цевницей сладострастной: Младых надежд, сердечной тишины?

Мне вас не жаль, неверные друзья, Где прежний жар и слезы вдохновенья?..

Венки пиров и чаши круговые, - Придите вновь, года моей весны!

***

Я пережил свои желанья, Живу печальный, одинокой,

Я разлюбил свои мечты; И жду: придет ли мой конец?

Остались мне одни страданья,

Плоды сердечной пустоты. Так, поздним хладом пораженный,

Как бури слышен зимний свист,

Под бурями судьбы жестокой Один - на ветке обнаженной

Увял цветущий мой венец - Трепещет запоздалый лист!

***

Редеет облаков летучая гряда; Над мирною страной, где все для сердца
мило,
Звезда печальная, вечерняя звезда,

Твой луч осеребрил увядшие равнины,


Где стройны тополы в долинах
И дремлющий залив, и черных скал вознеслись,
вершины;
Где дремлет нежный мирт и темный
кипарис,
Люблю твой слабый свет в небесной И сладостно шумят полуденные волны.
вышине:
Там некогда в горах, сердечной думы
Он думы разбудил, уснувшие во мне. полный,
Я помню твой восход, знакомое светило,

Над морем я влачил задумчивую лень,


78
Когда на хижины сходила ночи тень - И именем своим подругам называла.

И дева юная во мгле тебя искала

***

Кто, волны, вас остановил,

Кто оковал ваш бег могучий,

Кто в пруд безмолвный и дремучий

Поток мятежный обратил?

Чей жезл волшебный поразил

Во мне надежду, скорбь и радость

И душу бурную

Дремотой лени усыпил?

Взыграйте, ветры, взройте воды,

Разрушьте гибельный оплот!

Где ты, гроза - символ свободы?

Промчись поверх невольных вод.

УЗНИК

Сижу за решеткой в темнице сырой. И вымолвить хочет: «Давай, улетим!

Вскормленный в неволе орел


молодой,

Мой грустный товарищ, махая


крылом,

Кровавую пищу клюет под окном,

Клюет, и бросает, и смотрит в


окно,

Как будто со мною задумал одно. Мы вольные птицы; пора, брат, пора!
Зовет меня взглядом и криком своим Туда, где за тучей белеет гора,

79
Туда, где синеют морские края, Туда, где гуляем лишь ветер... да я!..»

1822

* **

Умолкну скоро я!... Но если в день Но если я любим... позволь, о милый


печали друг,

Задумчивой игрой мне струны Позволь одушевить прощальный лиры


отвечали; звук

Но если юноши, внимая молча мне, Заветным именем любовницы


прекрасной!..
Дивились долгому любви моей
мученью; Когда меня навек обымет смертный
сон,
Но если ты сама, предавшись
умиленью, Над урною моей промолви с
умиленьем:
Печальные стихи твердила в тишине
Он мною был любим, он мне был
И сердца моего язык любила одолжен
страстный...
И песен и любви последним
вдохновеньем.

ДЕМОН

В те дни, когда мне были новы Тогда какой-то злобный гений

Все впечатленья бытия - Стал тайно навещать меня.

И взоры дев, и шум дубровы, Печальны были наши встречи:

И ночью пенье соловья, - Его улыбка, чудный взгляд,

Когда возвышенные чувства, Его язвительные речи

Свобода, слава и любовь Вливали в душу хладный яд.

И вдохновенные искусства Неистощимой клеветою

Так сильно волновали кровь, - Он провиденье искушал;

Часы надежд и наслаждений Он звал прекрасное мечтою;

Тоской внезапной осеня, Он вдохновенье презирал;


80
Не верил он любви, свободе; И ничего во всей природе

На жизнь насмешливо глядел - Благословить он не хотел.

*** Жил на свете рыцарь бедный, Проводил он целы ночи

Молчаливый и простой, Перед ликом пресвятой,

С виду сумрачный и бледный, Устремив к ней скорбны очи,

Духом смелый и прямой. Тихо слезы лья рекой.

Он имел одно виденье, Полон верой и любовью,

Непостижное уму, Верен набожной мечте,

И глубоко впечатленье Ave, Mater Dei кровью

В сердце врезалось ему. Написал он на щите.

Путешествуя в Женеву, Между тем как паладины

На дороге у креста Ввстречу трепетным врагам

Видел он Марию деву, По равнинам Палестины

Матерь господа Христа. Мчались, именуя дам,

С той поры, сгорев душою, «Lumen coelum, sancta Rosa!» -

Он на женщин не смотрел, Восклицал в восторге он,

И до гроба ни с одною И гнала его угроза

Молвить слова не хотел. Мусульман со всех сторон.

С той поры стальной решетки Возвратясь в свой замок дальный,

Он с лица не подымал Жил он строго заключен,

И себе на шею четки Всё безмолвный, всё печальный,

Вместо шарфа привязал. Без причастья умер он.

Несть мольбы Отцу, ни Сыну, Между тем как он кончался,

Ни святому Духу ввек Дух лукавый подоспел,

Не случилось паладину, Душу рыцаря сбирался

Странный был он человек. Бес тащить уж в свой предел:

81
Он-де богу не молился, Но пречистая, конечно,

Он не ведал-де поста, Заступилась за него

Не путем-де волочился И впустила в царство вечно

Он за матушкой Христа. Паладина своего.

КАВКАЗСКИЙ ПЛЕННИК

ПОВЕСТЬ

Посвящение Н. Н. Раевскому

Прими с улыбкою, мой друг, Был новый для меня Парнас.

Свободной музы приношенье: Забуду ли его кремнистые вершины,

Тебе я посвятил изгнанной лиры пенье Гремучие ключи, увядшие равнины,

И вдохновенный свой досуг. Пустыни знойные, края, где ты со мной

Когда я погибал, безвинный, Делил души младые впечатленья;


безотрадный,
Где рыскает в горах воинственный
И шопот клеветы внимал со всех сторон, разбой,

Когда кинжал измены хладный, И дикой гений вдохновенья

Когда любви тяжелый сон Таится в тишине глухой?

Меня терзали и мертвили, Ты здесь найдешь воспоминанья,

Я близ тебя еще спокойство находил; Быть может, милых сердцу дней,

Я сердцем отдыхал - друг друга мы Противуречия страстей,


любили:
Мечты знакомые, знакомые страданья
И бури надо мной свирепость утомили,
И тайный глас души моей.
Я в мирной пристани богов благословил.
Мы в жизни розно шли: в объятиях покоя
Во дни печальные разлуки
Едва, едва расцвел и вслед отца-героя
Мои задумчивые звуки
В поля кровавые, под тучи вражьих
Напоминали мне Кавказ, стрел,

Где пасмурный Бешту, (1) пустынник Младенец избранный, ты гордо полетел.


величавый,
Отечество тебя ласкало с умиленьем,
Аулов (2) и полей властитель
пятиглавый, Как жертву милую, как верный цвет
надежд.

82
Я рано скорбь узнал, постигнут был Аул на крик его сбежался
гоненьем;
Ожесточенною толпой;
Я жертва клеветы и мстительных невежд;
Но пленник хладный и немой,
Но сердце укрепив свободой и терпеньем,
С обезображенной главой,
Я ждал беспечно лучших дней;
Как труп, недвижим оставался.
И счастие моих друзей
Лица врагов не видит он,
Мне было сладким утешеньем.
Угроз и криков он не слышит;

Над ним летает смертный сон


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
И холодом тлетворным дышит.
В ауле, на своих порогах,
И долго пленник молодой
Черкесы праздные сидят.
Лежал в забвении тяжелом.
Сыны Кавказа говорят
Уж полдень над его главой
О бранных, гибельных тревогах,
Пылал в сиянии веселом;
О красоте своих коней,
И жизни дух проснулся в нем,
О наслажденьях дикой неги;
Невнятный стон в устах раздался,
Воспоминают прежних дней
Согретый солнечным лучом,
Неотразимые набеги,
Несчастный тихо приподнялся.
Обманы хитрых узденей, (3)
Кругом обводит слабый взор...
Удары шашек (4) их жестоких,
И видит: неприступных гор
И меткость неизбежных стрел,
Над ним воздвигнулась громада,
И пепел разоренных сел,
Гнездо разбойничьих племен,
И ласки пленниц чернооких.
Черкесской вольности ограда.
Текут беседы в тишине;
Воспомнил юноша свой плен,
Луна плывет в ночном тумане;
Как сна ужасного тревоги,
И вдруг пред ними на коне
И слышит: загремели вдруг
Черкес. Он быстро на аркане
Его закованные ноги...
Младого пленника влачил.
Всё, всё сказал ужасный звук;
"Вот русской!" - хищник возопил.
Затмилась перед ним природа.

83
Прости, священная свобода!

Он раб.

За саклями (5) лежит

Он у колючего забора.

Черкесы в поле, нет надзора,

В пустом ауле всё молчит.

Пред ним пустынные равнины

Лежат зеленой пеленой;

Там холмов тянутся грядой

Однообразные вершины;

Меж них уединенный путь

В дали теряется угрюмой:

И пленника младого грудь

Тяжелой взволновалась думой... Наскуча жертвой быть привычной


В Россию дальный путь ведет, Давно презренной суеты,
В страну, где пламенную младость И неприязни двуязычной,
Он гордо начал без забот; И простодушной клеветы,
Где первую познал он радость, Отступник света, друг природы,
Где много милого любил, Покинул он родной предел
Где обнял грозное страданье, И в край далекий полетел
Где бурной жизнью погубил С веселым призраком свободы.
Надежду, радость и желанье,

И лучших дней воспоминанье Свобода! он одной тебя


В увядшем сердце заключил. Еще искал в пустынном мире.
Людей и свет изведал он, Страстями чувства истребя,
И знал неверной жизни цену. Охолодев к мечтам и к лире,
В сердцах друзей нашед измену, С волненьем песни он внимал,
В мечтах любви безумный сон, Одушевленные тобою,
84
И с верой, пламенной мольбою На деву молча смотрит он

Твой гордый идол обнимал. И мыслит: это лживый сон,

Свершилось... целью упованья Усталых чувств игра пустая.

Не зрит он в мире ничего. Луною чуть озарена,

И вы, последние мечтанья, С улыбкой жалости отрадной

И вы сокрылись от него. Колена преклонив, она

Он раб. Склонясь главой на камень, К его устам кумыс (6) прохладный

Он ждет, чтоб с сумрачной зарей Подносит тихою рукой.

Погас печальной жизни пламень, Но он забыл сосуд целебный;

И жаждет сени гробовой. Он ловит жадною душой

Уж меркнет солнце за горами; Приятной речи звук волшебный

Вдали раздался шумный гул; И взоры девы молодой.

С полей народ идет в аул, Он чуждых слов не понимает;

Сверкая светлыми косами. Но взор умильный, жар ланит,

Пришли. В домах зажглись огни, Но голос нежный говорит:

И постепенно шум нестройный Живи! и пленник оживает.

Умолкнул; всё в ночной тени И он, собрав остаток сил,

Объято негою спокойной; Веленью милому покорный,

Вдали сверкает горный ключ, Привстал - и чашей благотворной

Сбегая с каменной стремнины; Томленье жажды утолил.

Оделись пеленою туч Потом на камень вновь склонился

Кавказа спящие вершины... Отягощенною главой,

Но кто, в сиянии луны, Но всё к черкешенке младой

Среди глубокой тишины Угасший взор его стремился.

Идет, украдкою ступая? И долго, долго перед ним

Очнулся русской. Перед ним, Она, задумчива, сидела;

С приветом нежным и немым, Как бы участием немым

Стоит черкешенка младая. Утешить пленника хотела;

85
Уста невольно каждый час Любви младенческой, открытой -

С начатой речью открывались; Быть может, сон любви забытой

Она вздыхала, и не раз Боялся он воспоминать.

Слезами очи наполнялись. Не вдруг увянет наша младость,

За днями дни прошли как тень. Не вдруг восторги бросят нас,

В горах, окованный, у стада И неожиданную радость

Проводит пленник каждый день. Еще обнимем мы не раз:

Пещеры влажная прохлада

Его скрывает в летний зной;

Когда же рог луны сребристой

Блеснет за мрачною горой,

Черкешенка, тропой тенистой,

Приносит пленнику вино,

Кумыс, и ульев сот душистый,

И белоснежное пшено;

С ним тайный ужин разделяет;

На нем покоит нежный взор;

С неясной речию сливает

Очей и знаков разговор;

Поет ему и песни гор,

И песни Грузии счастливой, (7)

И памяти нетерпеливой
Но вы, живые впечатленья,
Передает язык чужой.
Первоначальная любовь,
Впервые девственной душой
Небесный пламень упоенья,
Она любила, знала счастье;
Не прилетаете вы вновь.
Но русской жизни молодой
Казалось, пленник безнадежный
Давно утратил сладострастье.
К унылой жизни привыкал.
Не мог он сердцем отвечать
Тоску неволи, жар мятежный
86
В душе глубоко он скрывал. Волнами роя крутизны,

Влачася меж угрюмых скал, Сдвигая камни вековые,

В час ранней, утренней прохлады, Текли потоки дождевые -

Вперял он любопытный взор А пленник, с горной вышины,

На отдаленные громады Один, за тучей громовою,

Седых, румяных, синих гор. Возврата солнечного ждал,

Великолепные картины! Недосягаемый грозою,

Престолы вечные снегов, И бури немощному вою

Очам казались их вершины С какой-то радостью внимал.

Недвижной цепью облаков, Но европейца всё вниманье

И в их кругу колосс двуглавый, Народ сей чудный привлекал.

В венце блистая ледяном, Меж горцев пленник наблюдал

Эльбрус огромный, величавый, Их веру, нравы, воспитанье,

Белел на небе голубом. (8) Любил их жизни простоту,

Когда, с глухим сливаясь гулом, Гостеприимство, жажду брани,

Предтеча бури, гром гремел, Движений вольных быстроту,

Как часто пленник над аулом И легкость ног, и силу длани;

Недвижим на горе сидел! Смотрел по целым он часам,

У ног его дымились тучи, Как иногда черкес проворный,

В степи взвивался прах летучий; Широкой степью, по горам,

Уже приюта между скал В косматой шапке, в бурке черной,

Елень испуганный искал; К луке склонясь, на стремена

Орлы с утесов подымались Ногою стройной опираясь,

И в небесах перекликались; Летал по воле скакуна,

Шум табунов, мычанье стад К войне заране приучаясь.

Уж гласом бури заглушались... Он любовался красотой

И вдруг на долы дождь и град Одежды бранной и простой.

Из туч сквозь молний извергались; Черкес оружием обвешен;

87
Он им гордится, им утешен; Он в глубь кипящую несется;

На нем броня, пищаль, колчан, И путник, брошенный ко дну,

Кубанский лук, кинжал, аркан Глотает мутную волну,

И шашка, вечная подруга Изнемогая смерти просит

Его трудов, его досуга. И зрит ее перед собой...

Ничто его не тяготит, Но мощный конь его стрелой

Ничто не брякнет; пеший, конный - На берег пенистый выносит.

Всё тот же он; всё тот же вид Иль ухватив рогатый пень,

Непобедимый, непреклонный.

Гроза беспечных казаков,

Его богатство - конь ретивый,

Питомец горских табунов,

Товарищ верный, терпеливый.

В пещере иль в траве глухой

Коварный хищник с ним таится

И вдруг, внезапною стрелой,

Завидя путника, стремится;

В одно мгновенье верный бой

Решит удар его могучий,

И странника в ущелья гор


В реку низверженный грозою,
Уже влечет аркан летучий.
Когда на холмах пеленою
Стремится конь во весь опор,
Лежит безлунной ночи тень,
Исполнен огненной отваги;
Черкес на корни вековые,
Всё путь ему: болото, бор,
На ветви вешает кругом
Кусты, утесы и овраги;
Свои доспехи боевые,
Кровавый след за ним бежит,
Щит, бурку, панцырь и шелом,
В пустыне топот раздается;
Колчан и лук - и в быстры волны
Седой поток пред ним шумит -
За ним бросается потом,
88
Неутомимый и безмолвный. И робко сядет у огня:

Глухая ночь. Река ревет; Тогда хозяин благосклонный

Могучий ток его несет С приветом, ласково, встает

Вдоль берегов уединенных, И гостю в чаше благовонной

Где на курганах возвышенных, Чихирь (9) отрадный подает.

Склонясь на копья, казаки Под влажной буркой, в сакле дымной,

Глядят на темный бег реки - Вкушает путник мирный сон,

И мимо их, во мгле чернея, И утром оставляет он

Плывет оружие злодея... Ночлега кров гостеприимный. (10)

О чем ты думаешь, казак? Бывало, в светлый Баиран (11)

Воспоминаешь прежни битвы, Сберутся юноши толпою;

На смертном поле свой бивак, Игра сменяется игрою.

Полков хвалебные молитвы То, полный разобрав колчан,

И родину?... Коварный сон! Они крылатыми стрелами

Простите, вольные станицы, Пронзают в облаках орлов;

И дом отцов, и тихой Дон, То с высоты крутых холмов

Война и красные девицы! Нетерпеливыми рядами,

К брегам причалил тайный враг, При данном знаке, вдруг падут,

Стрела выходит из колчана, Как лани землю поражают,

Взвилась - и падает казак Равнину пылью покрывают

С окровавленного кургана. И с дружным топотом бегут.

Когда же с мирною семьей Но скучен мир однообразный

Черкес в отеческом жилище Сердцам, рожденным для войны,

Сидит ненастною порой, И часто игры воли праздной

И тлеют угли в пепелище; Игрой жестокой смущены.

И, спрянув с верного коня, Нередко шашки грозно блещут

В горах пустынных запоздалый, В безумной резвости пиров,

К нему войдет пришлец усталый И в прах летят главы рабов,

89
И в радости младенцы плещут. Своей добычею гордились.

Но русской равнодушно зрел ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Сии кровавые забавы. Ты их узнала, дева гор,

Любил он прежде игры славы Восторги сердца, жизни сладость;

И жаждой гибели горел. Твой огненный, невинный взор

Невольник чести беспощадной, Высказывал любовь и радость.

Вблизи видал он свой конец, Когда твой друг во тьме ночной

На поединках твердый, хладный, Тебя лобзал немым лобзаньем,

Встречая гибельный свинец, Сгорая негой и желаньем,

Быть может, в думу погруженный, Ты забывала мир земной,

Он время то воспоминал, Ты говорила: "пленник милый,

Когда, друзьями окруженный, Развесели свой взор унылый,

Он с ними шумно пировал... Склонись главой ко мне на грудь,

Жалел ли он о днях минувших, Свободу, родину забудь.

О днях, надежду обманувших, Скрываться рада я в пустыне

Иль, любопытный, созерцал С тобою, царь души моей!

Суровой простоты забавы Люби меня; никто доныне

И дикого народа нравы Не целовал моих очей;

В сем верном зеркале читал - К моей постеле одинокой

Таил в молчаньи он глубоком Черкес младой и черноокой

Движенья сердца своего, Не крался в тишине ночной;

И на челе его высоком Слыву я девою жестокой,

Не изменялось ничего; Неумолимой красотой.

Беспечной смелости его Я знаю жребий мне готовый:

Черкесы грозные дивились, Меня отец и брат суровый

Щадили век его младой Немилому продать хотят

И шопотом между собой В чужой аул ценою злата;

90
Но умолю отца и брата, Без упоенья, без желаний

Не то - найду кинжал иль яд. Я вяну жертвою страстей.

Непостижимой, чудной силой Ты видишь след любви несчастной,

К тебе я вся привлечена; Душевной бури след ужасный;

Люблю тебя, невольник милый, Оставь меня; но пожалей

Душа тобой упоена..." О скорбной участи моей!

Но он с безмолвным сожаленьем Несчастный друг, зачем не прежде

На деву страстную взирал Явилась ты моим очам,

И, полный тяжким размышленьем, В те дни как верил я надежде

Словам любви ее внимал. И упоительным мечтам!

Он забывался. В нем теснились Но поздно: умер я для счастья,

Воспоминанья прошлых дней, Надежды призрак улетел;

И даже слезы из очей Твой друг отвык от сладострастья,

Однажды градом покатились. Для нежных чувств окаменел...

Лежала в сердце, как свинец, Как тяжко мертвыми устами

Тоска любви без упованья. Живым лобзаньям отвечать

Пред юной девой наконец И очи полные слезами

Он излиял свои страданья: Улыбкой хладною встречать!

"Забудь меня; твоей любви, Измучась ревностью напрасной,

Твоих восторгов я не стою. Уснув бесчувственной душой,

Бесценных дней не трать со мною; В объятиях подруги страстной

Другого юношу зови. Как тяжко мыслить о другой!..

Его любовь тебе заменит Когда так медленно, так нежно

Моей души печальный хлад; Ты пьешь лобзания мои,

Он будет верен, он оценит И для тебя часы любви

Твою красу, твой милый взгляд, Проходят быстро, безмятежно;

И жар младенческих лобзаний, Снедая слезы в тишине

И нежность пламенных речей; Тогда рассеянный, унылый

91
Перед собою, как во сне, В печальной речи излилася:

Я вижу образ вечно милый; "Ах, русской, русской, для чего,

Его зову, к нему стремлюсь, Не зная сердца твоего,

Молчу, не вижу, не внимаю; Тебе навек я предалася!

Тебе в забвеньи предаюсь Не долго на груди твоей

И тайный призрак обнимаю. В забвеньи дева отдыхала;

Об нем в пустыне слезы лью; Не много радостных ночей

Повсюду он со мною бродит Судьба на долю ей послала!

И мрачную тоску наводит Придут ли вновь когда-нибудь?

На душу сирую мою. Ужель навек погибла радость?..

Оставь же мне мои железы,

Уединенные мечты,

Воспоминанья, грусть и слезы:

Их разделить не можешь ты.

Ты сердца слышала признанье;

Прости... дай руку - на прощанье.

Не долго женскую любовь

Печалит хладная разлука; Ты мог бы, пленник, обмануть


Пройдет любовь, настанет скука, Мою неопытную младость,
Красавица полюбит вновь". Хотя б из жалости одной,
Раскрыв уста, без слез рыдая, Молчаньем, ласкою притворной;
Сидела дева молодая. Я услаждала б жребий твой
Туманный, неподвижный взор Заботой нежной и покорной;
Безмолвный выражал укор; Я стерегла б минуты сна,
Бледна как тень, она дрожала; Покой тоскующего друга;
В руках любовника лежала Ты не хотел... Но кто ж она,
Ее холодная рука; Твоя прекрасная подруга?
И наконец любви тоска Ты любишь, русской? ты любим?
92
Понятны мне твои страданья... За днями новы дни возводит;

Прости ж и ты мои рыданья, За ночью ночь вослед уходит;

Не смейся горестям моим". Вотще свободы жаждет он.

Умолкла. Слезы и стенанья Мелькнет ли серна меж кустами,

Стеснили бедной девы грудь. Проскачет ли во мгле сайгак:

Уста без слов роптали пени. Он, вспыхнув, загремит цепями,

Без чувств, обняв его колени, Он ждет, не крадется ль казак,

Она едва могла дохнуть. Ночной аулов разоритель,

И пленник, тихою рукою Рабов отважный избавитель.

Подняв несчастную, сказал: Зовет... но всё кругом молчит;

"Не плачь: и я гоним судьбою, Лишь волны плещутся бушуя,

И муки сердца испытал. И человека зверь почуя,

Нет, я не знал любви взаимной, В пустыню темную бежит.

Любил один, страдал один; Однажды слышит русской пленный,

И гасну я, как пламень дымный, В горах раздался клик военный:

Забытый средь пустых долин; "В табун, в табун!" Бегут, шумят;

Умру вдали брегов желанных; Уздечки медные гремят,

Мне будет гробом эта степь; Чернеют бурки, блещут брони,

Здесь на костях моих изгнанных Кипят оседланные кони,

Заржавит тягостная цепь..." К набегу весь аул готов,

Светила ночи затмевались; И дикие питомцы брани

В дали прозрачной означались Рекою хлынули с холмов

Громады светлоснежных гор; И скачут по брегам Кубани

Главу склонив, потупя взор, Сбирать насильственные дани.

Они в безмолвии расстались.

Унылый пленник с этих пор Утих аул; на солнце спят

Один окрест аула бродит. У саклей псы сторожевые.

Заря на знойный небосклон Младенцы смуглые, нагие

93
В свободной резвости шумят; Так пели девы. Сев на бреге,

Их прадеды в кругу сидят, Мечтает русской о побеге;

Из трубок дым виясь синеет. Но цепь невольника тяжка,

Они безмолвно юных дев Быстра глубокая река...

Знакомый слушают припев, Меж тем, померкнув, степь уснула,

И старцев сердце молодеет. Вершины скал омрачены.

Черкесская песня По белым хижинам аула

1. Мелькает бледный свет луны;

В реке бежит гремучий вал; Елени дремлют над водами,

В горах безмолвие ночное; Умолкнул поздний крик орлов,

Казак усталый задремал, И глухо вторится горами

Склонясь на копие стальное. Далекий топот табунов.

Не спи, казак: во тьме ночной Тогда кого-то слышно стало,

Чеченец ходит за рекой. Мелькнуло девы покрывало,

2. И вот - печальна и бледна

Казак плывет на челноке, К нему приближилась она.

Влача по дну речному сети. Уста прекрасной ищут речи;

Казак, утонешь ты в реке, Глаза исполнены тоской,

Как тонут маленькие дети, И черной падают волной

Купаясь жаркою порой: Ее власы на грудь и плечи.

Чеченец ходит за рекой. В одной руке блестит пила,

3. В другой кинжал ее булатный;

На берегу заветных вод Казалось, будто дева шла

Цветут богатые станицы; На тайный бой, на подвиг ратный.

Веселый пляшет хоровод. На пленника возведши взор,

Бегите, русские певицы, "Беги, - сказала дева гор: -

Спешите, красные, домой: Нигде черкес тебя не встретит.

Чеченец ходит за рекой. Спеши; не трать ночных часов;

94
Возьми кинжал: твоих следов Воскресшим сердцем к ней летел,

Никто во мраке не заметит". И долгий поцелуй разлуки

Пилу дрожащей взяв рукой, Союз любви запечатлел.

К его ногам она склонилась; Рука с рукой, унынья полны,

Визжит железо под пилой, Сошли ко брегу в тишине -

Слеза невольная скатилась - И русской в шумной глубине

И цепь распалась и гремит. Уже плывет и пенит волны,

"Ты волен, - дева говорит, - Уже противных скал достиг,

Беги!" Но взгляд ее безумный Уже хватается за них...

Любви порыв изобразил. Вдруг волны глухо зашумели,

Она страдала. Ветер шумный, И слышен отдаленный стон..

Свистя, покров ее клубил. На дикой брег выходит он,

"О друг мой! - русской возопил, - Глядит назад... брега яснели

Я твой навек, я твой до гроба. И опененные белели;

Ужасный край оставим оба, Но нет черкешенки младой

Беги со мной..." - "Нет, русской, нет! Ни у брегов, ни под горой...

Она исчезла, жизни сладость; Всё мертво... на брегах уснувших

Я знала всё, я знала радость, Лишь ветра слышен легкой звук,

И всё прошло, пропал и след. И при луне в водах плеснувших

Возможно ль? ты любил другую!.. Струистый исчезает круг.

Найди ее, люби ее; Всё понял он. Прощальным взором

О чем же я еще тоскую? Объемлет он в последний раз

О чем уныние мое?. . Пустой аул с его забором,

Прости! любви благословенья Поля, где пленный стадо пас,

С тобою будут каждый час. Стремнины, где влачил оковы,

Прости - забудь мои мученья, Ручей, где в полдень отдыхал,

Дай руку мне... в последний раз". Когда в горах черкес суровый

К черкешенке простер он руки, Свободы песню запевал.

95
Быть может, повторит она

Редел на небе мрак глубокой, Преданья грозного Кавказа;

Ложился день на темный дол, Расскажет повесть дальних стран,

Взошла заря. Тропой далекой Мстислава древний поединок,

Освобожденный пленник шел; Измены, гибель россиян

И перед ним уже в туманах На лоне мстительных грузинок;

Сверкали русские штыки, И воспою тот славный час,

И окликались на курганах Когда, почуя бой кровавый,

Сторожевые казаки. На негодующий Кавказ

ЭПИЛОГ Подъялся наш орел двуглавый;

Так Муза, легкой друг Мечты, Когда на Тереке седом

К пределам Азии летала Впервые грянул битвы гром

И для венка себе срывала И грохот русских барабанов,

Кавказа дикие цветы. И в сече, с дерзостным челом,

Ее пленял наряд суровый Явился пылкий Цицианов;

Племен, возросших на войне, Тебя я воспою, герой,

И часто в сей одежде новой О Котляревский, бич Кавказа!

Волшебница являлась мне; Куда ни мчался ты грозой -

Вокруг аулов опустелых Твой ход, как черная зараза,

Одна бродила по скалам Губил, ничтожил племена...

И к песням дев осиротелых Ты днесь покинул саблю мести,

Она прислушивалась там; Тебя не радует война;

Любила бранные станицы, Скучая миром, в язвах чести,

Тревоги смелых казаков, Вкушаешь праздный ты покой

Курганы, тихие гробницы, И тишину домашних долов...

И шум, и ржанье табунов. Но се - Восток подъемлет вой...

Богиня песен и рассказа, Поникни снежною главой,

Воспоминания полна, Смирись, Кавказ: идет Ермолов!

96
Подобно племени Батыя,

И смолкнул ярый крик войны, Изменит прадедам Кавказ,

Всё русскому мечу подвластно. Забудет алчной брани глас,

Кавказа гордые сыны, Оставит стрелы боевые.

Сражались, гибли вы ужасно; К ущельям, где гнездились вы,

Но не спасла вас наша кровь, Подъедет путник без боязни,

Ни очарованные брони, И возвестят о вашей казни

Ни горы, ни лихие кони, Преданья темные молвы.

Ни дикой вольности любовь! 1820-1821

ПРИМЕЧАНИЯ

А. Пушкина

(1) Бешту, или, правильнее, Бештау, кавказская гора в 40 верстах от Георгиевска. Известна
в нашей истории.

(2) Аул. Так называются деревни кавказских народов.

(3) Уздень, начальник или князь.

(4) Шашка, черкесская сабля.

(5) Сакля, хижина.

(6) Кумыс делается из кобыльего молока; напиток сей в большом употреблении между
всеми горскими и кочующими народами Азии. Он довольно приятен вкусу и почитается
весьма здоровым.

(7) Счастливый климат Грузии не вознаграждает сию прекрасную страну за все бедствия,
вечно ею претерпеваемые. Песни грузинские приятны и по большей части заунывны.

(8) Державин первый изобразил дикие картины Кавказа.

(9) Чихарь, красное грузинское вино.

(10) Черкесы, как и все дикие народы, отличаются пред нами гостеприимством. Гость
становится для них священною особою.

(11) Байран или Байрам, праздник розговенья. Рамазан, музульманский пост.

(12) Мстислав, сын. св. Владимира, прозванный Удалым, удельный князь Тмутаракана
(остров Тамань). Он воевал с косогами (по всей вероятности, нынешними черкесами) и в
единоборстве одолел князя их Редедю.
97
ЦЫГАНЫ

Цыганы шумною толпой Он перед углями сидит,

По Бессарабии кочуют. Согретый их последним жаром,

Они сегодня над рекой И в поле дальнее глядит,

В шатрах изодранных ночуют. Ночным подернутое паром.

Как вольность, весел их ночлег

И мирный сон под небесами;

Между колесами телег,

Полузавешанных коврами,

Горит огонь; семья кругом

Готовит ужин; в чистом поле

Пасутся кони; за шатром

Ручной медведь лежит на воле;

Всё живо посреди степей:

Заботы мирные семей,

Готовых с утром в путь недальний,

И песни жен и крик детей


Его молоденькая дочь
И звон походной наковальни.
Пошла гулять в пустынном поле.
Но вот на табор кочевой
Она привыкла к резвой воле,
Нисходит сонное молчанье
Она придет; но вот уж ночь,
И слышно в тишине степной
И скоро месяц уж покинет
Лишь лай собак да коней ржанье.
Небес далеких облака -
Огни везде погашены.
Земфиры нет как нет; и стынет
Спокойно всё: луна сияет
Убогий ужин старика.
Одна с небесной вышины
Но вот она; за нею следом
И тихий табор озаряет.
По степи юноша спешит;
В шатре одном старик не спит;

98
Цыгану вовсе он неведом. Но поздно... месяц молодой

"Отец мой, - дева говорит, - Зашел; поля покрыты мглой,

Веду я гостя; за курганом И сон меня невольно клонит... --

Его в пустыне я нашла Светло. Старик тихонько бродит

И в табор на ночь зазвала. Вокруг безмолвного шатра.

Он хочет быть как мы цыганом; "Вставай, Земфира: солнце всходит,

Его преследует закон, Проснись, мой гость! пора, пора!..

Но я ему подругой буду. Оставьте, дети, ложе неги!.."

Его зовут Алеко - он И с шумом высыпал народ;

Готов идти за мною всюду". Шатры разобраны; телеги

Старик. Готовы двинуться в поход.

Я рад. Останься до утра Всё вместе тронулось - и вот

Под сенью нашего шатра Толпа валит в пустых равнинах.

Или пробудь у нас и доле, Ослы в перекидных корзинах

Как ты захочешь. Я готов Детей играющих несут;

С тобой делить и хлеб и кров Мужья и братья, жены, девы,

Будь наш - привыкни к нашей доле, И стар и млад вослед идут;

Бродящей бедности и воле - Крик, шум, цыганские припевы,

А завтра с утренней зарей Медведя рев, его цепей

В одной телеге мы поедем; Нетерпеливое бряцанье,

Примись за промысел любой: Лохмотьев ярких пестрота,

Железо куй - иль песни пой Детей и старцев нагота,

И селы обходи с медведем. Собак и лай и завыванье,

Алеко. Волынки говор, скрып телег,

Я остаюсь. Всё скудно, дико, всё нестройно,

Земфира. Но всё так живо-неспокойно,

Он будет мой - Так чуждо мертвых наших нег,

Кто ж от меня его отгонит? Так чуждо этой жизни праздной,

99
Как песнь рабов однообразной! Подобно птичке беззаботной

Уныло юноша глядел И он, изгнанник перелетный,

На опустелую равнину Гнезда надежного не знал

И грусти тайную причину И ни к чему не привыкал.

Истолковать себе не смел. Ему везде была дорога,

С ним черноокая Земфира, Везде была ночлега сень,

Теперь он вольный житель мира, Проснувшись поутру, свой день

И солнце весело над ним Он отдавал на волю бога,

Полуденной красою блещет; И жизни не могла тревога

Что ж сердце юноши трепещет? Смутить его сердечну лень.

Какой заботой он томим? Его порой волшебной славы

Манила дальная звезда;

Птичка божия не знает Нежданно роскошь и забавы

Ни заботы, ни труда; К нему являлись иногда -

Хлопотливо не свивает Над одинокой головою

Долговечного гнезда; И гром нередко грохотал;

В долгу ночь на ветке дремлет; Но он беспечно под грозою

Солнце красное взойдет: И в вёдро ясное дремал. -

Птичка гласу бога внемлет, И жил, не признавая власти

Встрепенется и поет. Судьбы коварной и слепой -

За весной, красой природы, Но боже! как играли страсти

Лето знойное пройдет - Его послушною душой!

И туман и непогоды С каким волнением кипели

Осень поздняя несет: В его измученной груди!

Людям скучно, людям горе; Давно ль, на долго ль усмирели?

Птичка в дальные страны, Они проснутся: погоди!

В теплый край, за сине море --

Улетает до весны.

100
Земфира. Алеко.

Скажи, мой друг: ты не жалеешь Что шум веселий городских?

О том, что бросил на всегда? Где нет любви, там нет веселий.

Алеко. А девы... Как ты лучше их

Что ж бросил я? И без нарядов дорогих,

Земфира. Без жемчугов, без ожерелий!

Ты разумеешь: Не изменись, мой нежный друг,

Людей отчизны, города. А я... одно мое желанье

Алеко. С тобой делить любовь, досуг

О чем жалеть? Когда б ты знала, И добровольное изгнанье!

Когда бы ты воображала Старик.

Неволю душных городов! Ты любишь нас, хоть и рожден

Там люди, в кучах за оградой, Среди богатого народа.

Не дышут утренней прохладой, Но не всегда мила свобода

Ни вешним запахом лугов; Тому, кто к неге приучен.

Любви стыдятся, мысли гонят, Меж нами есть одно преданье:

Торгуют волею своей, Царем когда-то сослан был

Главы пред идолами клонят Полудня житель к нам в изгнанье.

И просят денег да цепей. (Я прежде знал, но позабыл

Что бросил я? Измен волненье, Его мудреное прозванье.)

Предрассуждений приговор, Он был уже летами стар,

Толпы безумное гоненье Но млад и жив душой незлобной -

Или блистательный позор. Имел он песен дивный дар

Земфира. И голос, шуму вод подобный -

Но там огромные палаты, И полюбили все его,

Там разноцветные ковры, И жил он на брегах Дуная,

Там игры, шумные пиры, Не обижая никого,

Уборы дев там так богаты!.. Людей рассказами пленяя;

101
Не разумел он ничего, Могильный гул, хвалебный глас;

И слаб и робок был, как дети; Из рода в роды звук бегущий?

Чужие люди за него Или под сенью дымной кущи

Зверей и рыб ловили в сети; Цыгана дикого рассказ?

Как мерзла быстрая река --

И зимни вихри бушевали, Прошло два лета. Так же бродят

Пушистой кожей покрывали Цыганы мирною толпой;

Они святаго старика; Везде попрежнему находят

Но он к заботам жизни бедной Гостеприимство и покой.

Привыкнуть никогда не мог; Презрев оковы просвещенья,

Скитался он иссохший, бледный, Алеко волен как они;

Он говорил, что гневный бог Он без забот и сожаленья

Его карал за преступленье... Ведет кочующие дни.

Он ждал: придет ли избавленье. Всё тот же он; семья всё та же;

И всё несчастный тосковал, Он, прежних лет не помня даже,

Бродя по берегам Дуная, К бытью цыганскому привык.

Да горьки слезы проливал, Он любит их ночлегов сени

Свой дальный град воспоминая, И упоенье вечной лени

И завещал он умирая, И бедный, звучный их язык.

Чтобы на юг перенесли Медведь - беглец родной берлоги,

Его тоскующие кости, Косматый гость его шатра,

И смертью - чуждой сей земли В селеньях, вдоль степной дороги,

Неуспокоенные гости! Близ молдаванского двора

Алеко. Перед толпою осторожной

Так вот судьба твоих сынов, И тяжко пляшет и ревет

О Рим, о громкая держава!.. И цепь докучную грызет;

Певец любви, певец богов, На посох опершись дорожный,

Скажи мне, что такое слава? Старик лениво в бубны бьет;

102
Алеко с пеньем зверя водит, Не скажу ничего;

Земфира поселян обходит Старый муж, грозный муж,

И дань их вольную берет. Не узнаешь его.

Настанет ночь; они все трое Он свежее весны,

Варят нежатое пшено; Жарче летнего дня;

Старик уснул;.... и всё в покое, Как он молод и смел!

В шатре и тихо и темно. Как он любит меня!

--

Старик на вешнем солнце греет

Уж остывающую кровь;

У люльки дочь поет любовь.

Алеко внемлет и бледнеет.

Земфира.

Старый муж, грозный муж,

Режь меня, жги меня:

Я тверда; не боюсь

Ни ножа, ни огня.

Ненавижу тебя,

Презираю тебя;

Я другого люблю,
Как ласкала его
Умираю любя.
Я в ночной тишине!
Алеко.
Как смеялись тогда
Молчи. Мне пенье надоело,
Мы твоей седине!
Я диких песен не люблю.
Алеко.
Земфира.
Молчи, Земфира! я доволен...
Не любишь? мне какое дело!
Земфира.
Я песню для себя пою.
Так понял песню ты мою?
Режь меня, жги меня;
Алеко.
103
Земфира! У спящего теснит дыханье

Земфира. Домашний дух; перед зарей

Ты сердиться волен, Уходит он. Сиди со мной.

Я песню про тебя пою. Земфира.

(Уходит и поет: Старый муж и проч.) Отец мой! шепчет он: Земфира!

Старик. Старик.

Так, помню, помню - песня эта Тебя он ищет и во сне:

Во время наше сложена, Ты для него дороже мира.

Уже давно в забаву света Земфира.

Поется меж людей она. Его любовь постыла мне.

Кочуя на степях Кагула, Мне скучно; сердце воли просит -

Ее бывало в зимню ночь Уж я... Но тише! слышишь? он

Моя певала Мариула, Другое имя произносит...

Перед огнем качая дочь. Старик.

В уме моем минувши лета Чье имя?

Час от часу темней, темней; Земфира.

Но заронилась песня эта Слышишь? хриплый стон

Глубоко в памяти моей. И скрежет ярый!... Как ужасно!..

Всё тихо; ночь. Луной украшен Я разбужу его...

Лазурный юга небосклон. Старик.

Старик Земфирой пробужден: Напрасно,

"О мой отец! Алеко страшен. Ночного духа не гони -

Послушай: сквозь тяжелый сон Уйдет и сам...

И стонет, и рыдает он". Земфира.

Старик. Он повернулся,

Не тронь его. Храни молчанье. Привстал, зовет меня... проснулся -

Слыхал я русское преданье: Иду к нему - прощай, усни.

Теперь полунощной порой Алеко.

104
Где ты была? Твое унынье безрассудно:

Земфира. Ты любишь горестно и трудно,

С отцом сидела: А сердце женское - шутя.

Какой-то дух тебя томил; Взгляни: под отдаленным сводом

Во сне душа твоя терпела Гуляет вольная луна;

Мученья; ты меня страшил: На всю природу мимоходом

Ты, сонный, скрежетал зубами Равно сиянье льет она.

И звал меня. Заглянет в облако любое,

Алеко. Его так пышно озарит -

Мне снилась ты. И вот - уж перешла в другое;

Я видел, будто между нами... И то недолго посетит.

Я видел страшные мечты! Кто место в небе ей укажет,

Земфира. Примолвя: там остановись.

Не верь лукавым сновиденьям. Кто сердцу юной девы скажет:

Алеко. Люби одно, не изменись.

Ах я не верю ни чему: Утешься.

Ни снам, ни сладким увереньям, Алеко.

Ни даже сердцу твоему. Как она любила!

Старик. Как нежно преклонясь ко мне

О чем, безумец молодой, Она в пустынной тишине

О чем вздыхаешь ты всечасно? Часы ночные проводила! -

Здесь люди вольны, небо ясно, Веселья детского полна,

И жены славятся красой. Как часто милым лепетаньем

Не плачь: тоска тебя погубит. Иль упоительным лобзаньем

Алеко. Мою задумчивость она

Отец, она меня не любит. В минуту разогнать умела!...

Старик. И что ж? Земфира неверна?

Утешься, друг: она дитя. Моя Земфира охладела!...

105
Старик. Они ушли на третью ночь, -

Послушай: расскажу тебе И, брося маленькую дочь,

Я повесть о самом себе. Ушла за ними Мариула. -

Давно, давно, когда Дунаю Я мирно спал - заря блеснула,

Не угрожал еще москаль - Проснулся я, подруги нет!

(Вот видишь, я припоминаю, Ищу, зову - пропал и след - -

Алеко, старую печаль) Тоскуя, плакала Земфира,

Тогда боялись мы султана; И я заплакал - с этих пор

А правил Буджаком паша Постыли мне все девы мира;

С высоких башен Акермана - Меж ими никогда мой взор

Я молод был; моя душа Не выбирал себе подруги -

В то время радостно кипела; И одинокие досуги

И ни одна в кудрях моих Уже ни с кем я не делил. -

Еще сединка не белела - Алеко.

Между красавиц молодых Да как же ты не поспешил

Одна была... и долго ею Тот час во след неблагодарной

Как солнцем любовался я И хищникам и ей коварной

И наконец назвал моею... Кинжала в сердце не вонзил?

Ах, быстро молодость моя Старик.

Звездой падучею мелькнула! К чему? вольнее птицы младость;

Но ты, пора любви, минула Кто в силах удержать любовь?

Еще быстрее: только год Чредою всем дается радость;

Меня любила Мариула. Что было, то не будет вновь.

Однажды близ Кагульских вод Алеко.

Мы чуждый табор повстречали; Я не таков. Нет, я не споря

Цыганы те - свои шатры От прав моих не откажусь!

Разбив близ наших у горы Или хоть мщеньем наслажусь,

Две ночи вместе ночевали. О нет! когда б над бездной моря

106
Нашел я спящего врага, Виденье смутное играет;

Клянусь, и тут моя нога Он с криком пробудясь во тьме,

Не пощадила бы злодея; Ревниво руку простирает;

Я в волны моря, не бледнея, Но обробелая рука

И беззащитного б толкнул; Покровы хладные хватает --

Внезапный ужас пробужденья Его подруга далека...

Свирепым смехом упрекнул, Он с трепетом привстал и внемлет...

И долго мне его паденья Всё тихо - страх его объемлет -

Смешон и сладок был бы гул. По нем текут и жар и хлад,

-- Встает он, из шатра выходит,

Молодой цыган. Вокруг телег ужасен бродит;

Еще одно... одно лобзанье. Спокойно всё; поля молчат;

Земфира. Темно; луна зашла в туманы,

Пора: мой муж ревнив и зол. Чуть брежжет звезд неверный свет,

Цыган. Чуть по росе приметный след

Одно... но доле!.... на прощанье. Ведет за дальные курганы:

Земфира. Нетерпеливо он идет,

Прощай, покаместь не пришел. Куда зловещий след ведет.

Цыган. Могила на краю дороги

Скажи - когда ж опять свиданье? Вдали белеет перед ним...

Земфира. Туда слабеющие ноги

Сего дня, как зайдет луна, Влачит, предчувствием томим -

Там за курганом над могилой... Дрожат уста, дрожат колени,

Цыган. Идет... и вдруг..... иль это сон?

Обманет! не придет она! Вдруг видит близкие две тени

Земфира. И близкой шопот слышит он -

Вот он! беги!... Приду, мой милый. Над обесславленной могилой. -

Алеко спит: в его уме 1-й голос.

107
Пора... Лежи -

2-й голос. (Вонзает в него нож.)

Постой... Земфира.

1-й голос. Алеко!

Пора, мой милый. Цыган.

2-й голос. Умираю......

Нет, нет, постой, дождемся дня.

1-й голос.

Уж поздно.

2-й голос.

Как ты робко любишь!

Минуту!

1-й голос.

Ты меня погубишь.

2-й голос.

Минуту!

1-й голос. Земфира.

Если без меня Алеко, ты убьешь его!

Проснется муж?.. Взгляни: ты весь обрызган кровью!

Алеко. О что ты сделал?

Проснулся я. Алеко.

Куда вы! не спешите оба; Ничего.

Вам хорошо и здесь у гроба. Теперь дыши его любовью.

Земфира. Земфира.

Мой друг, беги, беги... Нет, полно, не боюсь тебя! -

Алеко. Твои угрозы презираю,

Постой! Твое убийство проклинаю.....

Куда, красавец молодой?

108
Алеко. Тогда старик, приближась, рек:

Умри ж и ты! "Оставь нас, гордый человек.

(Поражает ее.) Мы дики; нет у нас законов.

Земфира. Мы не терзаем, не казним -

Умру любя... Не нужно крови нам и стонов -

-- Но жить с убийцей не хотим...

Восток, денницей озаренный, Ты не рожден для дикой доли,

Сиял: Алеко за холмом, Ты для себя лишь хочешь воли;

С ножом в руках, окровавленный Ужасен нам твой будет глас -

Сидел на камне гробовом. Мы робки и добры душою,

Два трупа перед ним лежали; Ты зол и смел - оставь же нас,

Убийца страшен был лицом. Прости, да будет мир с тобою".

Цыганы робко окружали Сказал - и шумною толпою

Его встревоженной толпой. Поднялся табор кочевой

Могилу в стороне копали. С долины страшного ночлега.

Шли жены скорбной чередой И скоро всё в дали степной

И в очи мертвых целовали. Сокрылось; лишь одна телега,

Старик-отец один сидел Убогим крытая ковром,

И на погибшую глядел Стояла в поле роковом.

В немом бездействии печали; Так иногда перед зимою,

Подняли трупы, понесли Туманной, утренней порою,

И в лоно хладное земли Когда подъемлется с полей

Чету младую положили. Станица поздних журавлей

Алеко издали смотрел И с криком вдаль на юг несется,

На всё... когда же их закрыли Пронзенный гибельным свинцом

Последней горстию земной, Один печально остается,

Он молча, медленно склонился Повиснув раненым крылом.

И с камня на траву свалился. Настала ночь: в телеге темной

109
Огня никто не разложил, Где повелительные грани

Никто под крышею подъемной Стамбулу русской указал,

До утра сном не опочил. Где старый наш орел двуглавый

Еще шумит минувшей славой,

Встречал я посреди степей

Над рубежами древних станов

Телеги мирные цыганов,

Смиренной вольности детей.

За их ленивыми толпами

В пустынях часто я бродил,

Простую пищу их делил

И засыпал пред их огнями.

В походах медленных любил

Их песен радостные гулы -

И долго милой Мариулы

Я имя нежное твердил.

Но счастья нет и между вами,

Природы бедные сыны!..

ЭПИЛОГ И под издранными шатрами

Волшебной силой песнопенья Живут мучительные сны.

В туманной памяти моей И ваши сени кочевые

Так оживляются виденья В пустынях не спаслись от бед,

То светлых, то печальных дней. И всюду страсти роковые,

В стране, где долго, долго брани И от судеб защиты нет.

Ужасный гул не умолкал, 1824

110
Денис Васильевич Давыдов

ЛИСТОК

Листок иссохший, одинокой, Ношусь я, странник кочевой,

Пролетный гость степи широкой, Из края в край земли чужой;

Куда твой путь, голубчик мой?- Несусь, куда несет суровый,

"Как знать мне! Налетели тучи, Всему неизбежимый рок,

И дуб родимый, дуб могучий Куда летит и лист лавровый

Сломили вихрем и грозой. И легкий розовый листок!"

С тех пор, игралище Борея,

Не сетуя и не робея,

НЕВЕРНОЙ

Неужто думаете вы, Я ваши - к вам же отсылаю.

Что я слезами обливаюсь, А чтоб впоследствии не быть

Как бешеный кричу: увы! Перед наследником в ответе,

И от измены изменяюсь? Все ваши клятвы век любить -

Я - тот же атеист в любви, Ему послал по эстафете.

Как был и буду, уверяю; Простите! Право, виноват!

И чем рвать волосы свои, Но если б знали, как я рад

111
Моей отставке благодатной! Чем чахнуть от любви унылой,

Теперь спокойно ночи сплю, Ах, что здоровей может быть,

Спокойно ем, спокойно пью Как подписать отставку милой

И посреди собратьи ратной Или отставку получить.

Вновь славу и вино пою.

ГУСАРСКИЙ ПИР

Ради бога, трубку дай! Понтируй, как понтируешь,

Ставь бутылки перед нами, Фланкируй, как фланкируешь,

Всех наездников сзывай В мирных днях не унывай

С закрученными усами! И в боях качай-валяй!

Чтобы хором здесь гремел Жизнь летит: не осрамися,

Эскадрон гусар летучих, Не проспи ее полет.

Чтоб до неба возлетел Пей, люби да веселися!-

Я на их руках могучих; Вот мой дружеский совет.

Чтобы стены от ура

И тряслись и трепетали!..

Лучше б в поле закричали...

Но другие горло драли:

"И до нас придет пора!"

Бурцов, брат, что за раздолье!

Пунш жестокий!.. Хор


гремит!

Бурцов! пью твое здоровье:

Будь, гусар, век пьян и сыт!

ПЕСНЯ

112
Я люблю кровавый бой, О, как страшно смерть встречать

Я рожден для службы царской! На постели господином,

Сабля, водка, конь гусарской, Ждать конца под балхадином

С вами век мне золотой! И всечасно умирать!

Я люблю кровавый бой, О, как страшно смерть


встречать
Я рожден для службы
царской! На постели господином!

За тебя на черта рад, То ли дело средь мечей:

Наша матушка Россия! Там о славе лишь мечтаешь,

Пусть французишки гнилые Смерти в когти попадаешь,

К нам пожалуют назад! И не думая о ней!

За тебя на черта рад, То ли дело средь мечей:

Наша матушка Россия! Там о славе лишь мечтаешь!

Станем, братцы, вечно жить Я люблю кровавый бой,

Вкруг огней, под шалашами, Я рожден для службы царской!

Днем - рубиться молодцами, Сабля, водка, конь гусарской,

Вечерком - горелку пить! С вами век мне золотой!

Станем, братцы, вечно жить Я люблю кровавый бой,

Вкруг огней, под Я рожден для службы


шалашами! царской!

ПЕСНЯ СТАРОГО ГУСАРА

Где друзья минувших лет, И сидящих вкруг огня

Где гусары коренные, С красно-сизыми носами!

Председатели бесед,

Собутыльники седые? На затылке кивера,

Доломаны до колена,

Деды! помню вас и я, Сабли, шашки у бедра,

Испивающих ковшами И диваном - кипа сена.


113
Вальсируют на паркете!

Трубки черные в зубах;

Все безмолвны - дым гуляет Говорят умней они...

На закрученных висках Но что слышим от любова?

И усы перебегает.

Ни полслова... Дым столбом..

Ни полслова... Все мертвецки

Пьют и, преклонясь челом,

Засыпают молодецки.

Но едва проглянет день,

Каждый по полю порхает;

Кивер зверски набекрень,

Ментик с вихрями играет.

Конь кипит под седоком, Жомини да Жомини!


Сабля свищет, враг валится... А об водке - ни полслова!
Бой умолк, и вечерком

Снова ковшик шевелится. Где друзья минувших лет?

Где гусары коренные,


А теперь что вижу?- Страх! Председатели бесед,
И гусары в модном свете, Собутыльники седые?
В вицмундирах, в башмаках,

Александр Пушкин
114
Денису Давыдову

***

Певец-гусар, ты пел биваки, Я слушаю тебя и сердцем молодею,

Раздолье ухарских пиров Мне сладок жар твоих речей,

И грозную потеху драки, Печальный, снова пламенею

И завитки своих усов. Воспоминаньем прежних дней.

С веселых струн во дни покоя Я все люблю язык страстей,

Походную сдувая пыль, Его пленительные звуки

Ты славил, лиру перестроя, Приятны мне, как глас друзей

Любовь и мирную бутыль. Во дни печальные разлуки.

***

Недавно я в часы свободы Благоразумный человек!

Устав наездника читал О горе, молвил я сквозь слезы,

И даже ясно понимал Кто дал Давыдову совет

Его искусные доводы; Оставить лавр, оставить розы?

Узнал я резкие черты Как мог унизиться до прозы

Неподражаемого слога; Венчанный музою поэт,

Но перевертывал листы Презрев и славу прежних лет,

И - признаюсь - роптал на бога. И Бурцовой души угрозы!

Я думал: ветреный певец, И вдруг растрепанную тень

Не сотвори себе кумира, Я вижу прямо пред собою,

Перебесилась наконец Пьяна, как в самый смерти день,

Твоя проказливая лира, Столбом усы, виски горою,

И, сердцем охладев навек, Жестокий ментик за спиною

Ты, видно, стал в угоду мира И кивер чудо набекрень.

115
Поэты-декабристы
Не слышно шуму городского, Взяла сама моя рука.

В заневских башнях тишина! Откуда ж придет избавленье,

И на штыке у часового Откуда ждать бедам конец?

Горит полночная луна! Но есть на свете утешенье

А бедный юноша! ровесник И на святой Руси отец!

Младым цветущим деревам, О русский царь! в твоей короне

В глухой тюрьме заводит песни Есть без цены драгой алмаз.

И отдает тоску волнам! Oн значит — милость! Будь на троне

"Прости, отчизна, край любезный! И, наш отец, помилуй нас!

Прости, мой дом, моя семья! А мы с молитвой крепкой к богу

Здесь за решеткою железной — Падем все ниц к твоим стопам;

Уже не свой вам больше я!Фёдор Николаевич Глинка


Велишь — и мы пробьем дорогу

Не жди меня отец с невестой, Твоим победным знаменам".

Снимай венчальное кольцо; Уж ночь прошла, с рассветом в злате

Застынь мое навеки место; Давно день новый засиял!

Не быть мне мужем и отцом! А бедный узник в каземате

Сосватал я себе неволю, Все ту же песню запевал!..

Мой жребий — слезы и тоска! 1826

Но я молчу, — такую долю

Песнь узника

116
Кондратий Фёдорович Рылеев

***

Позорить гражданина сан

И подражать тебе, изнеженное племя

Я ль буду в роковое время Переродившихся славян?


117
Нет, неспособен я в объятьях И не готовятся для будущей борьбы
сладострастья,
За угнетенную свободу человека.
В постыдной праздности влачить свой
век младой Пусть с хладною душой бросают
хладный взор
И изнывать кипящею душой
На бедствия своей отчизны,
Под тяжким игом самовластья.
И не читают в них грядущий свой позор
Пусть юноши, своей не разгадав судьбы,
И справедливые потомков укоризны.

Они раскаются, когда народ, восстав,

Застанет их в объятьях праздной неги

И, в бурном мятеже ища свободных прав,


Постигнуть не хотят предназначенье века
В них не найдет ни Брута, ни Риеги.

Дума XV

Иван Сусанин

В исходе 1612 года юный Михаил Феодорович Романов, последняя отрасль Руриковой
династии, скрывался в Костромской области. В то время Москву занимали поляки:
сии пришельцы хотели утвердить на российском престоле царевича Владислава, сына
короля их Сигизмунда III. Один отряд проникнул в костромские пределы и искал
захватить Михаила. Вблизи от его убежища враги схватили Ивана Сусанина, жителя
села Домнина, и требовали, чтобы он тайно провел их к жилищу будущего венценосца
России. Как верный сын отечества, Сусанин захотел лучше погибнуть, нежели
предательством спасти жизнь. Он повел поляков в противную сторону и известил
Михаила об опасности: бывшие с ним успели увезти его. Раздраженные поляки убили
Сусанина. По восшествии на престол Михаила Феодоровича (в 1613) потомству
Сусанина дана была жалованная грамота на участок земли при селе Домнине; ее
подтверждали и последующие государи.

118
"Деревня! - сарматам в ответ
мужичок: -

Вот гумна, заборы, а вот и


мосток.

За мною! в ворота! - избушечка


эта

Во всякое время для гостя


нагрета.

Войдите - не бойтесь!" - "Ну,


то-то, москаль!..

Какая же, братцы, чертовская


даль!
"Куда ты ведешь нас?.. не видно ни зги! -
Такой я проклятой не видывал
Сусанину с сердцем вскричали ночи,
враги: -
Слепились от снегу соколии
Мы вязнем и тонем в очи...
сугробинах снега;
Жупан мой - хоть выжми, нет
Нам, знать, не добраться с нитки сухой! -
тобой до ночлега.
Вошед, проворчал так сармат
Ты сбился, брат, верно, молодой. -
нарочно с пути;
Вина нам, хозяин! мы смокли,
Но тем Михаила тебе не иззябли!
спасти!
Скорей!.. не заставь нас
Пусть мы заблудились, пусть приняться за сабли!"
вьюга бушует,
Вот скатерть простая на стол
Но смерти от ляхов ваш царь не постлана;
минует!..
Поставлено пиво и кружка
Веди ж нас, - так будет тебе за вина,
труды;
И русская каша и щи пред
Иль бойся: не долго у нас до гостями,
беды!
И хлеб перед каждым
Заставил всю ночь нас большими ломтями.
пробиться с метелью...
В окончины ветер, бушуя,
Но что там чернеет в долине за стучит;
елью?"
Уныло и с треском лучина горит.
119
Давно уж за полночь!.. Сном Скажи, что Сусанин спасает
крепким объяты, царя,

Лежат беззаботно по лавкам Любовью к отчизне и вере горя.


сарматы.
Скажи, что спасенье в одном
Все в дымной избушке лишь побеге
вкушают покой;
И что уж убийцы со мной на
Один, настороже, Сусанин ночлеге".
седой
- "Но что ты затеял? подумай,
Вполголоса молит в углу у родной!
иконы
Убьют тебя ляхи... Что будет со
Царю молодому святой мной?
обороны!..
И с юной сестрою и с матерью
Вдруг кто-то к воротам хилой?"
подъехал верхом.
- "Творец защитит вас святой
Сусанин поднялся и в двери своей силой.
тайком...
Не даст он погибнуть, родимые,
"Ты ль это, родимый?.. А я за вам:
тобою!
Покров и помощник он всем
Куда ты уходишь ненастной сиротам.
порою?
Прощай же, о сын мой, нам
За полночь... а ветер еще не дорого время;
затих;
И помни: я гибну за русское
Наводишь тоску лишь на племя!"
сердце родных!"
Рыдая, на лошадь Сусанин
"Приводит сам бог тебя к этому младой
дому,
Вскочил и помчался свистящей
Мой сын, поспешай же к царю стрелой.
молодому,
Луна между тем совершила
Скажи Михаилу, чтоб скрылся полкруга;
скорей,
Свист ветра умолкнул,
Что гордые ляхи, по злобе утихнула вьюга.
своей,
На небе восточном зарделась
Его потаенно убить замышляют заря,

И новой бедою Москве Проснулись сарматы - злодеи


угрожают! царя.
120
"Сусанин! - вскричали, - что Склонившись угрюмо до самой
молишься богу? земли,

Теперь уж не время - пора нам Дебристую стену из сучьев


в дорогу!" сплели.

Оставив деревню шумящей Вотще настороже тревожное


толпой, ухо:

В лес темный вступают Всё в том захолустье и мертво


окольной тропой. и глухо...

Сусанин ведет их... Вот утро "Куда ты завел нас?" - лях


настало, старый вскричал.

И солнце сквозь ветви в лесу "Туда, куда нужно! - Сусанин


засияло: сказал. -

То скроется быстро, то ярко Убейте! замучьте! - моя здесь


блеснет, могила!

То тускло засветит, то вновь Но знайте и рвитесь: я спас


пропадет. Михаила!

Стоят не шелохнясь и дуб и Предателя, мнили, во мне вы


береза, нашли:

Лишь снег под ногами скрипит Их нет и не будет на Русской


от мороза, земли!

Лишь временно ворон, В ней каждый отчизну с


вспорхнув, прошумит, младенчества любит

И дятел дуплистую иву долбит. И душу изменой свою не


погубит".
Друг за другом идут в молчанья
сарматы; "Злодей! - закричали враги,
закипев, -
Всё дале и дале седой их
вожатый. Умрешь под мечами!" - "Не
страшен ваш гнев!
Уж солнце высоко сияет с
небес - Кто русский по сердцу, тот
бодро, и смело,
Всё глуше и диче становится
лес! И радостно гибнет за правое
дело!
И вдруг пропадает тропинка
пред ними: Ни казни, ни смерти и я не
боюсь:
И сосны и ели, ветвями
густыми
121
Не дрогнув, умру за царя и за И твердый Сусанин весь в язвах
Русь!" упал!

"Умри же! - сарматы герою Снег чистый чистейшая кровь


вскричали, обагрила:

И сабли над старцем, свистя, Она для России спасла


засверкали! - Михаила!

Погибни, предатель! Конец


твой настал!" 1822

Вильгельм Карлович Кюхельбекер

К ДРУЗЬЯМ, НА РЕЙНЕ

Мир над спящею пучиной,

Мир над долом и горой;

Реин гладкою равниной

Разостлался предо мной.

Легкий челн меня лелеет, В сердце льется тишина!


Твердь небесная ясна, Здесь, над вечными струями,
С тихих вод прохлада веет: В сей давно желанный час,
122
Други! я в мечтаньях с вами; Светлую толпу мечтаний

Братия! я вижу вас! И надежду гонит он!

Вам сей кубок, отягченный О, скажи, жилец дубравы,

Влагой чистой и златой; Томный, жалобный пророк:

Пью за наш союз священный, Иль меня на поле славы

Пью за русский край родной! Ждет неотразимый рок?

Но волна бежит и плещет Или радостных объятий

В безответную ладью; К милым мне не простирать

Что же грудь моя трепещет, И к груди дрожащей братий

Что же душу тьмит мою? При свиданье не прижать?

Встали в небе великаны - Да паду же за свободу,

Отражает их река: За любовь души моей,

Солнце то прорвет туманы, Жертва славному народу,

То уйдет за облака! Гордость плачущих друзей!

Слышу птицу предвещаний,

Дик ее унылый стон - 1820 или 1821

УЧАСТЬ РУССКИХ ПОЭТОВ

Горька судьба поэтов всех племен; Пожалися годиной роковою...

Тяжеле всех судьба казнит Россию; Бог дал огонь их сердцу, свет уму,

Для славы и Рылеев был рожден; Да! чувства в них восторженны и пылки:

Но юноша в свободу был влюблен... Что ж? их бросают в черную тюрьму,

Стянула петля дерзостную выю. Морят морозом безнадежной ссылки...

Или болезнь наводит ночь и мглу

Не он один; другие вслед ему, На очи прозорливцев вдохновенных;

Прекрасной обольщенные мечтою,- Или рука любезников презренных

123
Шлет пулю их священному челу; Чей блещущий перунами полет

Сияньем облил бы страну родную.

Или же бунт поднимет чернь глухую, 1848

И чернь того на части разорвет,

Александр Иванович Одоевский

БАЛ

Открылся бал. Кружась, летели

Четы младые за четой;

Одежды роскошью блестели,

А лица — свежей красотой.

Усталый, из толпы я скрылся

И, жаркую склоня главу,

К окну в раздумье прислонился Луна, купаясь, трепетала.

И загляделся на Неву. Стоял я долго. Зал гремел...

Она покоилась, дремала Вдруг без размера полетел

В своих гранитных берегах, За звуком звук. Я оглянулся,

И в тихих, сребряных водах Вперил глаза; весь содрогнулся;


124
Мороз по телу пробежал. Одно осталось: их уста,

Свет меркнул... Весь огромный зал Как прежде, всё еще смеялись;

Был полон остовов... Четами Но одинаков был у всех

Сплетясь, толпясь, друг друга мча, Широких уст безгласный смех.

Обнявшись желтыми костями, Глаза мои в толпе терялись,

Кружася, по полу стуча, Я никого не видел в ней:

Они зал быстро облетали. Все были сходны, все смешались...

Лиц прелесть, станов красота - Плясало сборище костей.

С костей их — все покровы спали.

1825

(Ответ на пушкинское «Послание в Сибирь»)

Струн вещих пламенные звуки

До слуха нашего дошли,

К мечам рванулись наши руки,

И — лишь оковы обрели.

Но будь покоен, бард! — цепями,

Своей судьбой гордимся мы,

И за затворами тюрьмы

В душе смеемся над царями.

Наш скорбный труд не пропадет,

Из искры возгорится пламя,

И просвещенный наш народ

Сберется под святое знамя.

Мечи скуем мы из цепей

И пламя вновь зажжем свободы!

125
Она нагрянет на царей,

И радостно вздохнут народы!

1829,

Читинский острог

Михаил Юрьевич Лермонтов

ПЕСНЯ

Желтый лист о стебель бьется Пожалеет ли об нем

Перед бурей: Ветка сирая;

Сердце бедное трепещет Зачем грустить молодцу,

Пред несчастьем. Если рок судил ему

Что за важность, если ветер Угаснуть в краю чужом?

Мой листок одинокой Пожалеет ли об нем

Унесет далеко, далеко, Красна девица?

***

Я жить хочу! хочу печали И слишком сгладили чело.

Любви и счастию назло;

Они мой ум избаловали Пора, пора насмешкам света


126
Прогнать спокойствия туман; Он покупает неба звуки,

Что без страданий жизнь поэта? Он даром славы не берет.

И что без бури океан?

Он хочет жить ценою муки,

Ценой томительных забот.

АНГЕЛ

По небу полуночи ангел летел,

И тихую песню он пел;

И месяц, и звезды, и тучи толпой

Внимали той песне святой.

Он пел о блаженстве безгрешных


духов

Под кущами райских садов;

О боге великом он пел, и хвала

Его непритворна была.

Он душу младую в объятиях нес

Для мира печали и слез;

И звук его песни в душе молодой

Остался -- без слов, но живой.

И долго на свете томилась она,

Желанием чудным полна;

И звуков небес заменить не могли

Ей скучные песни земли.

127
МОЙ ДЕМОН

Собранье зол его стихия; Родится ли страдалец новый,

Носясь меж темных облаков, Он беспокоит дух отца,

Он любит бури роковые Он тут с насмешкою суровой

И пену рек и шум дубров; И с дикой важностью лица;

Он любит пасмурные ночи, Когда же кто-нибудь нисходит

Туманы, бледную луну, В могилу с трепетной душой,

Улыбки горькие и очи, Он час последний с ним проводит,

Безвестные слезам и сну. Но не утешен им больной.

К ничтожным, хладным толкам света И гордый демон не отстанет,

Привык прислушиваться он, Пока живу я, от меня,

Ему смешны слова привета И ум мой озарять он станет

И всякий верящий смешон; Лучом чудесного огня;

Он чужд любви и сожаленья, Покажет образ совершенства

Живет он пищею земной, И вдруг отнимет навсегда

Глотает жадно дым сраженья И, дав предчувствия блаженства,

И пар от крови пролитой. Не даст мне счастья никогда.

ПАРУС

Белеет парус одинокой

В тумане моря голубом!..

Что ищет он в стране далекой?

128
Что кинул он в краю родном?..

Играют волны -- ветер свищет,

И мачта гнется и скрыпит...

Увы, -- он счастия не ищет

И не от счастия бежит!

Под ним струя светлей лазури,

Над ним луч солнца золотой...

А он, мятежный, просит бури.

Как будто в бурях есть покой!

ПЛЕННЫЙ РЫЦАРЬ

Молча сижу под окошком темницы; Щит мой от стрел и меча заколдован,

Синее небо отсюда мне видно: Конь мой бежит, и никто им не

В небе играют все вольные


птицы;

Глядя на них, мне и больно и


стыдно.

Нет на устах моих грешной


молитвы,

Нету ни песни во славу


любезной:

Помню я только старинные


битвы,
правит.
Меч мой тяжелый да панцирь
железный. Быстрое время -- мой конь
неизменный,
В каменный панцирь я ныне закован,
Шлема забрало -- решетка бойницы,
Каменный шлем мою голову давит,
Каменный панцирь -- высокие стены,
129
Душно под новой бронею мне стало!

Смерть, как приедем, подержит мне


стремя;
Щит мой -- чугунные двери темницы.
Слезу и сдерну с лица я забрало.
Мчись же быстрее, летучее время!

УТЕС

Ночевала тучка золотая

На груди утеса-великана,

Утром в путь она умчалась рано,

По лазури весело играя;

Но остался влажный след в морщине

Старого утеса. Одиноко

Он стоит, задумался глубоко,

И тихонько плачет он в пустыне.

130
РУСАЛКА

Русалка плыла по реке голубой, Полна непонятной тоской;

Озаряема полной луной; И, шумно катясь, колебала река

И старалась она доплеснуть до луны Отраженные в ней облака.

Серебристую пену волны.

И шумя и крутясь, колебала река

Отраженные в ней облака;

И пела русалка -- и звук ее слов

Долетал до крутых берегов.

И пела русалка: "На дне у меня

Играет мерцание дня;

Там рыбок златые гуляют стада;

Там хрустальные есть города;

И там на подушке из ярких песков

Под тенью густых тростников

Спит витязь, добыча ревнивой волны,

Спит витязь чужой стороны.

Расчесывать кольца шелковых кудрей

Мы любим во мраке ночей,

И в чело и в уста мы в полуденный час

Целовали красавца не раз.

Но к страстным лобзаньям, не знаю


зачем,

Остается он хладен и нем;

Он спит -- и, склонившись на перси ко


мне,

Он не дышит, не шепчет во сне!.."

Так пела русалка над синей рекой,


131
МОРСКАЯ ЦАРЕВНА

В море царевич купает коня;

Слышит: "Царевич! взгляни на меня!"

Фыркает конь и ушами прядет,

Брызжет и плещет и дале плывет.

Слышит царевич: "Я царская дочь! Гляньте, как бьется добыча моя...

Хочешь провесть ты с царевною ночь? Что ж вы стоите смущенной толпой?


* Али красы не видали такой?"
Вот показалась рука из воды, Вот оглянулся царевич назад:
Ловит за кисти шелковой узды. Ахнул! померк торжествующий
Вышла младая потом голова, взгляд.

В косу вплелася морская трава. Видит, лежит на песке золотом .

Синие очи любовью горят; Чудо морское с зеленым хвостом;

Брызги на шее, как жемчуг, дрожат. Хвост чешуею змеиной покрыт,

Мыслит царевич: "Добро же! постой!" Весь замирая, свиваясь, дрожит;

За косу ловко схватил он рукой. Пена струями сбегает с чела,

Держит, рука боевая сильна: Очи одела смертельная мгла.

Плачет и молит и бьется она. Бледные руки хватают песок;

К берегу витязь отважно плывет; Шепчут уста непонятный упрек...

Выплыл; товарищей громко зовет: Едет царевич задумчиво прочь.

"Эй вы! сходитесь, лихие друзья! Будет он помнить про царскую дочь

***

Нет, я не Байрон, я другой,

Еще неведомый избранник,

Как он, гонимый миром странник,

Но только с русскою душой.

Я раньше начал, кончу ране,

132
Мой ум не много совершит;

В душе моей, как в океане,

Надежд разбитых груз лежит.

Кто может, океан угрюмый,

Твои изведать тайны? Кто

Толпе мои расскажет думы?

Я — или бог — или никто.

133
МЦЫРИ

поэма

Вкушая, вкусих мало меда,

и се аз умираю.

1-я Книга Царств

Как, удручен своим венцом,

Такой-то царь, в такой-то год,

Вручал России свой народ.

---
1
И божья благодать сошла
Немного лет тому назад,
На Грузию! Она цвела
Там, где, сливаяся, шумят,
С тех пор в тени своих садов,
Обнявшись, будто две сестры,
Не опасаяся врагов,
Струи Арагвы и Куры,
3а гранью дружеских штыков.
Был монастырь. Из-за горы
2
И нынче видит пешеход
Однажды русский генерал
Столбы обрушенных ворот,
Из гор к Тифлису проезжал;
И башни, и церковный свод;
Ребенка пленного он вез.
Но не курится уж под ним
Тот занемог, не перенес
Кадильниц благовонный дым,
Трудов далекого пути;
Не слышно пенье в поздний час
Он был, казалось, лет шести,
Молящих иноков за нас.
Как серна гор, пуглив и дик
Теперь один старик седой,
И слаб и гибок, как тростник.
Развалин страж полуживой,
Но в нем мучительный недуг
Людьми и смертию забыт,
Развил тогда могучий дух
Сметает пыль с могильных плит,
Его отцов. Без жалоб он
Которых надпись говорит
Томился, даже слабый стон
О славе прошлой - и о том,
Из детских губ не вылетал,

134
Он знаком пищу отвергал Он на допрос не отвечал

И тихо, гордо умирал. И с каждым днем приметно вял.

Из жалости один монах И близок стал его конец;

Больного призрел, и в стенах Тогда пришел к нему чернец

Хранительных остался он, С увещеваньем и мольбой;

Искусством дружеским спасен. И, гордо выслушав, больной

Но, чужд ребяческих утех, Привстал, собрав остаток сил,

Сначала бегал он от всех, И долго так он говорил:

Бродил безмолвен, одинок,

Смотрел, вздыхая, на восток,

Гоним неясною тоской

По стороне своей родной.

Но после к плену он привык,

Стал понимать чужой язык,

Был окрещен святым отцом

И, с шумным светом незнаком,

Уже хотел во цвете лет 3

Изречь монашеский обет, "Ты слушать исповедь мою

Как вдруг однажды он исчез Сюда пришел, благодарю.

Осенней ночью. Темный лес Все лучше перед кем-нибудь

Тянулся по горам кругам. Словами облегчить мне грудь;

Три дня все поиски по нем Но людям я не делал зла,

Напрасны были, но потом И потому мои дела

Его в степи без чувств нашли Немного пользы вам узнать,

И вновь в обитель принесли. А душу можно ль рассказать?

Он страшно бледен был и худ Я мало жил, и жил в плену.

И слаб, как будто долгий труд, Таких две жизни за одну,

Болезнь иль голод испытал. Но только полную тревог,


135
Я променял бы, если б мог. Со мной. И видел у других

Я знал одной лишь думы власть, Отчизну, дом, друзей, родных,

Одну - но пламенную страсть: А у себя не находил

Она, как червь, во мне жила, Не только милых душ - могил!

Изгрызла душу и сожгла. Тогда, пустых не тратя слез,

Она мечты мои звала В душе я клятву произнес:

От келий душных и молитв Хотя на миг когда-нибудь

В тот чудный мир тревог и битв, Мою пылающую грудь

Где в тучах прячутся скалы, Прижать с тоской к груди другой,

Где люди вольны, как орлы. Хоть незнакомой, но родной.

Я эту страсть во тьме ночной Увы! теперь мечтанья те

Вскормил слезами и тоской; Погибли в полной красоте,

Ее пред небом и землей И я как жил, в земле чужой

Я ныне громко признаю Умру рабом и сиротой.

И о прощенье не молю. 5

4 Меня могила не страшит:

Старик! я слышал много раз, Там, говорят, страданье спит

Что ты меня от смерти спас - В холодной вечной тишине;

Зачем? .. Угрюм и одинок, Но с жизнью жаль расстаться мне.

Грозой оторванный листок, Я молод, молод... Знал ли ты

Я вырос в сумрачных стенах Разгульной юности мечты?

Душой дитя, судьбой монах. Или не знал, или забыл,

Я никому не мог сказать Как ненавидел и любил;

Священных слов "отец" и "мать". Как сердце билося живей

Конечно, ты хотел, старик, При виде солнца и полей

Чтоб я в обители отвык С высокой башни угловой,

От этих сладостных имен, - Где воздух свеж и где порой

Напрасно: звук их был рожден В глубокой скважине стены,

136
Дитя неведомой страны, Курилися, как алтари,

Прижавшись, голубь молодой Их выси в небе голубом,

Сидит, испуганный грозой? И облачко за облачком,

Пускай теперь прекрасный свет Покинув тайный свой ночлег,

Тебе постыл; ты слаб, ты сед, К востоку направляло бег -

И от желаний ты отвык. Как будто белый караван

Что за нужда? Ты жил, старик! Залетных птиц из дальних стран!

Тебе есть в мире что забыть, Вдали я видел сквозь туман,

Ты жил, - я также мог бы жить! В снегах, горящих, как алмаз,

6 Седой незыблемый Кавказ;

Ты хочешь знать, что видел я И было сердцу моему

На воле? - Пышные поля, Легко, не знаю почему.

Холмы, покрытые венцом Мне тайный голос говорил,

Дерев, разросшихся кругом, Что некогда и я там жил,

Шумящих свежею толпой, И стало в памяти моей

Как братья в пляске круговой. Прошедшее ясней, ясней...

Я видел груды темных скал, 7

Когда поток их разделял. И вспомнил я отцовский дом,

И думы их я угадал: Ущелье наше и кругом

Мне было свыше то дано! В тени рассыпанный аул;

Простерты в воздухе давно Мне слышался вечерний гул

Объятья каменные их, Домой бегущих табунов

И жаждут встречи каждый миг; И дальний лай знакомых псов.

Но дни бегут, бегут года - Я помнил смуглых стариков,

Им не сойтиться никогда! При свете лунных вечеров

Я видел горные хребты, Против отцовского крыльца

Причудливые, как мечты, Сидевших с важностью лица;

Когда в час утренней зари И блеск оправленных ножон

137
Кинжалов длинных... и как сон Была б печальней и мрачней

Все это смутной чередой Бессильной старости твоей.

Вдруг пробегало предо мной. Давным-давно задумал я

А мой отец? он как живой Взглянуть на дальние поля,

В своей одежде боевой Узнать, прекрасна ли земля,

Являлся мне, и помнил я Узнать, для воли иль тюрьмы

Кольчуги звон, и блеск ружья, На этот свет родимся мы.

И гордый непреклонный взор, И в час ночной, ужасный час,

И молодых моих сестер... Когда гроза пугала вас,

Лучи их сладостных очей Когда, столпясь при алтаре,

И звук их песен и речей Вы ниц лежали на земле,

Над колыбелию моей... Я убежал. О, я как брат

В ущелье там бежал поток. Обняться с бурей был бы рад!

Он шумен был, но неглубок; Глазами тучи я следил,

К нему, на золотой песок, Рукою молнию ловил...

Играть я в полдень уходил Скажи мне, что средь этих стен

И взором ласточек следил, Могли бы дать вы мне взамен

Когда они перед дождем Той дружбы краткой, но живой,

Волны касалися крылом. Меж бурным сердцем и грозой?,.

И вспомнил я наш мирный дом 9

И пред вечерним очагом Бежал я долго - где, куда?

Рассказы долгие о том, Не знаю! ни одна звезда

Как жили люди прежних дней, Не озаряла трудный путь.

Когда был мир еще пышней. Мне было весело вдохнуть

8 В мою измученную грудь

Ты хочешь знать, что делал я Ночную свежесть тех лесов,

На воле? Жил - и жизнь моя И только! Много я часов

Без этих трех блаженных дней Бежал, и наконец, устав,

138
Прилег между высоких трав; Озолотился; ветерок

Прислушался: погони нет. Сырые шевельнул листы;

Гроза утихла. Бледный свет Дохнули сонные цветы,

Тянулся длинной полосой И, как они, навстречу дню

Меж темным небом и землей, Я поднял голову мою...

И различал я, как узор, Я осмотрелся; не таю:

На ней зубцы далеких гор; Мне стало страшно; на краю

Недвижим, молча я лежал, Грозящей бездны я лежал,

Порой в ущелии шакал

Кричал и плакал, как дитя,

И, гладкой чешуей блестя,

Змея скользила меж камней;

Но страх не сжал души моей:

Я сам, как зверь, был чужд людей

И полз и прятался, как змей.

10

Внизу глубоко подо мной

Поток усиленный грозой

Шумел, и шум его глухой

Сердитых сотне голосов

Подобился. Хотя без слов Где выл, крутясь, сердитый вал;

Мне внятен был тот разговор, Туда вели ступени скал;

Немолчный ропот, вечный спор Но лишь злой дух по ним шагал,

С упрямой грудою камней. Когда, низверженный с небес,

То вдруг стихал он, то сильней В подземной пропасти исчез.

Он раздавался в тишине; 11

И вот, в туманной вышине Кругом меня цвел божий сад;

Запели птички, и восток Растений радужный наряд

139
Хранил следы небесных слез, Тонул, пока полдневный зной

И кудри виноградных лоз Мои мечты не разогнал.

Вились, красуясь меж дерев И жаждой я томиться стал.

Прозрачной зеленью листов; 12

И грозды полные на них, Тогда к потоку с высоты,

Серег подобье дорогих, Держась за гибкие кусты,

Висели пышно, и порой С плиты на плиту я, как мог,

К ним птиц летал пугливый рой Спускаться начал. Из-под ног

И снова я к земле припал Сорвавшись, камень иногда

И снова вслушиваться стал Катился вниз - за ним бразда

К волшебным, странным голосам; Дымилась, прах вился столбом;

Они шептались по кустам, Гудя и прыгая, потом

Как будто речь свою вели Он поглощаем был волной;

О тайнах неба и земли; И я висел над глубиной,

И все природы голоса Но юность вольная сильна,

Сливались тут; не раздался И смерть казалась не страшна!

В торжественный хваленья час Лишь только я с крутых высот

Лишь человека гордый глас. Спустился, свежесть горных вод

Всуе, что я чувствовал тогда, Повеяла навстречу мне,

Те думы - им уж нет следа; И жадно я припал к волне.

Но я б желал их рассказать, Вдруг - голос - легкий шум шагов...

Чтоб жить, хоть мысленно, опять. Мгновенно скрывшись меж кустов,

В то утро был небесный свод Невольным трепетом объят,

Так чист, что ангела полет Я поднял боязливый взгляд

Прилежный взор следить бы мог; И жадно вслушиваться стал:

Он так прозрачно был глубок, И ближе, ближе все звучал

Так полон ровной синевой! Грузинки голос молодой,

Я в нем глазами и душой Так безыскусственно живой,

140
Так сладко вольный, будто он И отлила от сердца кровь,

Лишь звуки дружеских имен Она была уж далеко;

Произносить был приучен. И шла, хоть тише, - но легко,

Простая песня то была, Стройна под ношею своей,

Но в мысль она мне залегла, Как тополь, царь ее полей!

И мне, лишь сумрак настает,

Незримый дух ее поет.

13

Держа кувшин над головой,

Грузинка узкою тропой

Сходила к берегу. Порой

Она скользила меж камней,

Смеясь неловкости своей.

И беден был ее наряд;

И шла она легко, назад

Изгибы длинные чадры

Откинув. Летние жары

Покрыли тенью золотой Недалеко, в прохладной мгле,


Лицо и грудь ее; и зной Казалось, приросли к скале

Дышал от уст ее и щек. Две сакли дружною четой;


И мрак очей был так глубок, Над плоской кровлею одной

Так полон тайнами любви, Дымок струился голубой.


Что думы пылкие мои Я вижу будто бы теперь,

Смутились. Помню только я Как отперлась тихонько дверь...


Кувшина звон, - когда струя И затворилася опять! ..

Вливалась медленно в него, Тебе, я знаю, не понять


И шорох... больше ничего. Мою тоску, мою печаль;

Когда же я очнулся вновь И если б мог, - мне было б жаль:


141
Воспоминанья тех минут Имел в душе и превозмог

Во мне, со мной пускай умрут. Страданье голода, как мог.

14 И вот дорогою прямой

Трудами ночи изнурен, Пустился, робкий и немой.

Я лег в тени. Отрадный сон Но скоро в глубине лесной

Сомкнул глаза невольно мне... Из виду горы потерял

И снова видел я во сне И тут с пути сбиваться стал.

Грузинки образ молодой. 15

И странной сладкою тоской Напрасно в бешенстве порой

Опять моя заныла грудь. Я рвал отчаянной рукой

Я долго силился вздохнуть - Терновник, спутанный плющом:

И пробудился. Уж луна Все лес был, вечный лес кругом,

Вверху сияла, и одна Страшней и гуще каждый час;

Лишь тучка кралася за ней, И миллионом черных глаз

Как за добычею своей, Смотрела ночи темнота

Объятья жадные раскрыв. Сквозь ветви каждого куста.

Мир темен был и молчалив; Моя кружилась голова;

Лишь серебристой бахромой Я стал влезать на дерева;

Вершины цепи снеговой Но даже на краю небес

Вдали сверкали предо мной Все тот же был зубчатый лес.

Да в берега плескал поток. Тогда на землю я упал;

В знакомой сакле огонек И в исступлении рыдал,

То трепетал, то снова гас: И грыз сырую грудь земли,

На небесах в полночный час И слезы, слезы потекли

Так гаснет яркая звезда! В нее горючею росой...

Хотелось мне... но я туда Но, верь мне, помощи людской

Взойти не смел. Я цель одну - Я не желал... Я был чужой

Пройти в родимую страну - Для них навек, как зверь степной;

142
И если б хоть минутный крик Зажглося жаждою борьбы

Мне изменил - клянусь, старик, И крови... да, рука судьбы

Я б вырвал слабый мой язык. Меня вела иным путем...

16 Но нынче я уверен в том,

Ты помнишь детские года: Что быть бы мог в краю отцов

Слезы не знал я никогда;

Но тут я плакал без стыда.

Кто видеть мог? Лишь темный лес

Да месяц, плывший средь небес!

Озарена его лучом,

Покрыта мохом и песком,

Непроницаемой стеной

Окружена, передо мной

Была поляна. Вдруг во ней

Мелькнула тень, и двух огней

Промчались искры... и потом

Какой-то зверь одним прыжком

Из чащи выскочил и лег,


Не из последних удальцов.
Играя, навзничь на песок.

То был пустыни вечный гость -


17
Могучий барс. Сырую кость
Я ждал. И вот в тени ночной
Он грыз и весело визжал;
Врага почуял он, и вой
То взор кровавый устремлял,
Протяжный, жалобный как стон
Мотая ласково хвостом,
Раздался вдруг... и начал он
На полный месяц, - и на нем
Сердито лапой рыть песок,
Шерсть отливалась серебром.
Встал на дыбы, потом прилег,
Я ждал, схватив рогатый сук,
И первый бешеный скачок
Минуту битвы; сердце вдруг
Мне страшной смертью грозил...
143
Но я его предупредил. Как будто с детства мой язык

Удар мой верен был и скор. К иному звуку не привык...

Надежный сук мой, как топор, Но враг мой стал изнемогать,

Широкий лоб его рассек... Метаться, медленней дышать,

Он застонал, как человек, Сдавил меня в последний раз...

И опрокинулся. Но вновь, Зрачки его недвижных глаз

Хотя лила из раны кровь Блеснули грозно - и потом

Густой, широкою волной, Закрылись тихо вечным сном;

Бой закипел, смертельный бой! Но с торжествующим врагом

18 Он встретил смерть лицом к лицу,

Ко мне он кинулся на грудь: Как в битве следует бойцу! ..

Но в горло я успел воткнуть 19

И там два раза повернуть Ты видишь на груди моей

Мое оружье... Он завыл, Следы глубокие когтей;

Рванулся из последних сил, Еще они не заросли

И мы, сплетясь, как пара змей, И не закрылись; но земли

Обнявшись крепче двух друзей, Сырой покров их освежит

Упали разом, и во мгле И смерть навеки заживит.

Бой продолжался на земле. О них тогда я позабыл,

И я был страшен в этот миг; И, вновь собрав остаток сил,

Как барс пустынный, зол и дик, Побрел я в глубине лесной...

Я пламенел, визжал, как он; Но тщетно спорил я с судьбой:

Как будто сам я был рожден Она смеялась надо мной!

В семействе барсов и волков 20

Под свежим пологом лесов. Я вышел из лесу. И вот

Казалось, что слова людей Проснулся день, и хоровод

Забыл я - и в груди моей Светил напутственных исчез

Родился тот ужасный крик, В его лучах. Туманный лес

144
Заговорил. Вдали аул Сгонял виденья снов живых

Куриться начал. Смутный гул Про милых ближних и родных,

В долине с ветром пробежал... Про волю дикую степей,

Я сел и вслушиваться стал; Про легких, бешеных коней,

Но смолк он вместе с ветерком. Про битвы чудные меж скал,

И кинул взоры я кругом: Где всех один я побеждал! ..

Тот край, казалось, мне знаком. И слушал я без слез, без сил.

И страшно было мне, понять Казалось, звон тот выходил

Не мог я долго, что опять Из сердца - будто кто-нибудь

Вернулся я к тюрьме моей; Железом ударял мне в грудь.

Что бесполезно столько дней И смутно понял я тогда,

Я тайный замысел ласкал, Что мне на родину следа

Терпел, томился и страдал,

И все зачем?.. Чтоб в цвете лет,

Едва взглянув на божий свет,

При звучном ропоте дубрав

Блаженство вольности познав,

Унесть в могилу за собой

Тоску по родине святой,

Надежд обманутых укор

И вашей жалости позор! ..

Еще в сомненье погружен,

Я думал - это страшный сон...

Вдруг дальний колокола звон

Раздался снова в тишине - Не проложить уж никогда.

И тут все ясно стало мне...

О, я узнал его тотчас! 21

Он с детских глаз уже не раз Да, заслужил я жребий мой!

145
Могучий конь, в степи чужой, Иссохший лист ее венцом

Плохого сбросив седока, Терновым над моим челом

На родину издалека Свивался, и в лицо огнем

Найдет прямой и краткий путь... Сама земля дышала мне.

Что я пред ним? Напрасно грудь Сверкая быстро в вышине,

Полна желаньем и тоской: Кружились искры, с белых скал

То жар бессильный и пустой, Струился пар. Мир божий спал

Игра мечты, болезнь ума. В оцепенении глухом

На мне печать свою тюрьма Отчаянья тяжелым сном.

Оставила... Таков цветок Хотя бы крикнул коростель,

Темничный: вырос одинок Иль стрекозы живая трель

И бледен он меж плит сырых, Послышалась, или ручья

И долго листьев молодых Ребячий лепет... Лишь змея,

Не распускал, все ждал лучей Сухим бурьяном шелестя,

Живительных. И много дней Сверкая желтою спиной,

Прошло, и добрая рука Как будто надписью златой

Печально тронулась цветка, Покрытый донизу клинок,

И был он в сад перенесен, Браздя рассыпчатый песок.

В соседство роз. Со всех сторон Скользила бережно, потом,

Дышала сладость бытия... Играя, нежася на нем,

Но что ж? Едва взошла заря, Тройным свивалася кольцом;

Палящий луч ее обжег То, будто вдруг обожжена,

В тюрьме воспитанный цветок... Металась, прыгала она

22 И в дальних пряталась кустах...

И как его, палил меня 23

Огонь безжалостного дня. И было все на небесах

Напрасно прятал я в траву Светло и тихо. Сквозь пары

Мою усталую главу: Вдали чернели две горы.

146
Наш монастырь из-за одной В лучах играли иногда.

Сверкал зубчатою стеной. И помню я одну из них:

Внизу Арагва и Кура, Она приветливей других

Обвив каймой из серебра Ко мне ласкалась. Чешуей

Подошвы свежих островов, Была покрыта золотой

По корням шепчущих кустов Ее спина. Она вилась

Бежали дружно и легко... Над головой моей не раз,

До них мне было далеко! И взор ее зеленых глаз

Хотел я встать - передо мной Был грустно нежен и глубок...

Все закружилось с быстротой; И надивиться я не мог:

Хотел кричать - язык сухой Ее сребристый голосок

Беззвучен и недвижим был... Мне речи странные шептал,

Я умирал. Меня томил И пел, и снова замолкал.

Предсмертный бред. Он говорил:

Казалось мне, "Дитя мое,

Что я лежу на влажном дне Останься здесь со мной:

Глубокой речки - и была В воде привольное житье

Кругом таинственная мгла. И холод и покой.

И, жажду вечную поя, *

Как лед холодная струя, Я созову моих сестер:

Журча, вливалася мне в грудь... Мы пляской круговой

И я боялся лишь заснуть, - Развеселим туманный взор

Так было сладко, любо мне... И дух усталый твой.

А надо мною в вышине *

Волна теснилася к волне. Усни, постель твоя мягка,

И солнце сквозь хрусталь волны Прозрачен твой покров.

Сияло сладостней луны... Пройдут года, пройдут века

И рыбок пестрые стада Под говор чудных снов.

147
Ты чувствуешь, моя в огне...

* Знай, этот пламень с юных дней,

О милый мой! не утаю, Таяся, жил в груди моей;

Что я тебя люблю, Но ныне пищи нет ему,

Люблю как вольную струю, И он прожег свою тюрьму

Люблю как жизнь мою..." И возвратится вновь к тому,

Кто всем законной чередой

И долго, долго слушал я; Дает страданье и покой...

И мнилось, звучная струя Но что мне в том? - пускай в раю,

Сливала тихий ропот свой В святом, заоблачном краю

С словами рыбки золотой. Мой дух найдет себе приют...

Тут я забылся. Божий свет Увы! - за несколько минут

В глазах угас. Безумный бред Между крутых и темных скал,

Бессилью тела уступил... Где я в ребячестве играл,

24 Я б рай и вечность променял...

Так я найден и поднят был... 26

Ты остальное знаешь сам. Когда я стану умирать,

Я кончил. Верь моим словам И, верь, тебе не долго ждать,

Или не верь, мне все равно. Ты перенесть меня вели

Меня печалит лишь одно: В наш сад, в то место, где цвели

Мой труп холодный и немой Акаций белых два куста...

Не будет тлеть в земле родной, Трава меж ними так густа,

И повесть горьких мук моих И свежий воздух так душист,

Не призовет меж стен глухих И так прозрачно-золотист

Вниманье скорбное ничье Играющий на солнце лист!

На имя темное мое. Там положить вели меня.

25 Сияньем голубого дня

Прощай, отец... дай руку мне: Упьюся я в последний раз.

148
Оттуда виден и Кавказ! Отер внимательной рукой

Быть может, он с своих высот С лица кончины хладный пот

Привет прощальный мне пришлет, И что вполголоса поет

Пришлет с прохладным ветерком... Он мне про милую страну..

И близ меня перед концом И с этой мыслью я засну,

Родной опять раздастся звук! И никого не прокляну!..."

И стану думать я, что друг 1839

Иль брат, склонившись надо мной,

Иллюстрации: Ф. Константинов

149
ДЕМОН

Восточная повесть

ЧАСТЬ I

Печальный Демон, дух изгнанья,

Летал над грешною землей,

И лучших дней воспоминанья

Пред ним теснилися толпой;

Тex дней, когда в жилище света

Блистал он, чистый херувим,

Когда бегущая комета II

Улыбкой ласковой привета Давно отверженный блуждал

Любила поменяться с ним, В пустыне мира без приюта:

Когда сквозь вечные туманы, Вослед за веком век бежал,

Познанья жадный, он следил Как за минутою минута,

Кочующие караваны Однообразной чередой.

В пространстве брошенных светил; Ничтожной властвуя землей,

Когда он верил и любил, Он сеял зло без наслажденья.

Счастливый первенец творенья! Нигде искусству своему

Не знал ни злобы, ни сомненья, Он не встречал сопротивленья —

И не грозил уму его И зло наскучило ему.

Веков бесплодных ряд унылый... III

И много, много... и всего И над вершинами Кавказа

Припомнить не имел он силы! Изгнанник рая пролетал:

Под ним Казбек, как грань алмаза,

Снегами вечными сиял,

И, глубоко внизу чернея,

150
Как трещина, жилище змея, Ковром раскинулись вдали;

Вился излучистый Дарьял, Счастливый, пышный край земли!

И Терек, прыгая, как львица Столпообразные раины,

С косматой гривой на хребте, Звонко-бегущие ручьи

Ревел, — и горный зверь и птица, По дну из камней разноцветных,

Кружась в лазурной высоте, И кущи роз, где соловьи

Глаголу вод его внимали; Поют красавиц, безответных

И золотые облака На сладкий голосих любви;

Из южных стран, издалека Чинар развесистые сени,

Его на север провожали; Густым венчанные плющом,

И скалы тесною толпой, Пещеры, где палящим днем

Таинственной дремоты полны, Таятся робкие олени;

Над ним склонялись головой, И блеск, и жизнь, и шум листов,

Следя мелькающие волны; Стозвучный говор голосов,

И башни замков на скалах Дыханье тысячи растений!

Смотрели грозно сквозь туманы — И полдня сладострастный зной,

У врат Кавказа на часах И ароматною росой

Сторожевые великаны! Всегда увлаженные ночи,

И дик и чуден был вокруг И звезды, яркие, как очи,

Весь божий мир; но гордый дух Как взор грузинки молодой!..

Презрительным окинул оком Но, кроме зависти холодной,

Творенье бога своего, Природы блеск не возбудил

И на челе его высоком В груди изгнанника бесплодной

Не отразилось ничего. Ни новых чувств, ни новых сил;

IV И все, что пред собой он видел,

И перед ним иной картины Он презирал иль ненавидел.

Красы живые расцвели: V

Роскошной Грузии долины Высокий дом, широкий двор

151
Седой Гудал себе построил... То вдруг помчится легче птицы,

Трудов и слез он много стоил То остановится, глядит —

Рабам послушным с давних пор. И влажный взор ее блестит

С утра на скат соседних гор Из-под завистливой ресницы;

От стен его ложатся тени. То черной бровью поведет,

В скале нарублены ступени; То вдруг наклонится немножко,

Они от башни угловой И по ковру скользит, плывет

Ведут к реке, по ним мелькая, Ее божественная ножка;

Покрыта белою чадрой1, И улыбается она,

Княжна Тамара молодая Веселья детского полна.

К Арагве ходит за водой. Но луч луны, по влаге зыбкой

VI Слегка играющий порой,

Всегда безмолвно на долины Едва ль сравнится с той улыбкой,

Глядел с утеса мрачный дом; Как жизнь, как молодость, живой.

Но пир большой сегодня в нем — VII

Звучит зурна2, и льются вины — Клянусь полночною звездой,

Гудал сосватал дочь свою, Лучом заката и востока,

На пир он созвал всю семью. Властитель Персии златой

На кровле, устланной коврами, И ни единый царь земной

Сидит невеста меж подруг: Не целовал такого ока;

Средь игр и песен их досуг Гарема брызжущий фонтан

Проходит. Дальними горами Ни разу жаркою порою

Уж спрятан солнца полукруг; Своей жемчужною росою

В ладони мерно ударяя, Не омывал подобный стан!

Они поют — и бубен свой Еще ничья рука земная,

Берет невеста молодая. По милому челу блуждая,

И вот она, одной рукой Таких волос не расплела;

Кружа его над головой, С тех пор как мир лишился рая,

152
Клянусь, красавица такая Он любовался — и мечты

Под солнцем юга не цвела. О прежнем счастье цепью длинной,

VIII Как будто за звездой звезда,

В последний раз она плясала. Пред ним катилися тогда.

Увы! заутра ожидала Прикованный незримой силой,

Ее, наследницу Гудала, Он с новой грустью стал знаком;

Свободы резвую дитя, В нем чувство вдруг заговорило

Судьба печальная рабыни, Родным когда-то языком.

Отчизна, чуждая поныне, То был ли признак возрожденья?

И незнакомая семья. Он слов коварных искушенья

И часто тайное сомненье Найти в уме своем не мог...

Темнило светлые черты; Забыть? — забвенья не дал бог:

И были все ее движенья Да он и не взял бы забвенья!..

Так стройны, полны выраженья, Х

Так полны милой простоты,

Что если б Демон, пролетая,

В то время на нее взглянул,

То, прежних братий вспоминая,

Он отвернулся б — и вздохнул...

IX

И Демон видел... На мгновенье

Неизъяснимое волненье

В себе почувствовал он вдруг.

Немой души его пустыню

Наполнил благодатный звук —

И вновь постигнул он святыню

Любви, добра и красоты!..

И долго сладостной картиной

153
Измучив доброго коня, Утесы с левой стороны,

На брачный пир к закату дня Направо глубь реки мятежной.

Спешил жених нетерпеливый. Уж поздно. На вершине снежной

Арагвы светлой он счастливо Румянец гаснет; встал туман...

Достиг зеленых берегов. Прибавил шагу караван.

Под тяжкой ношею даров XI

Едва, едва переступая, И вот часовня на дороге...

За ним верблюдов длинный ряд Тут с давних лет почиет в боге

Дорогой тянется, мелькая: Какой-то князь, теперь святой,

Их колокольчики звенят. Убитый мстительной рукой.

Он сам, властитель Синодала, С тех пор на праздник иль на битву,

Ведет богатый караван. Куда бы путник ни спешил,

Ремнем затянут ловкий стан; Всегда усердную молитву

Оправа сабли и кинжала Он у часовни приносил;

Блестит на солнце; за спиной И та молитва сберегала

Ружье с насечкой вырезной. От мусульманского кинжала.

Играет ветер рукавами Но презрел удалой жених

Его чухи3, — кругом она Обычай прадедов своих.

Вся галуном обложена. Его коварною мечтою

Цветными вышито шелками Лукавый Демон возмущал:

Его седло; узда с кистями; Он в мыслях, под ночною тьмою,

Под ним весь в мыле конь лихой Уста невесты целовал.

Бесценной масти, золотой. Вдруг впереди мелькнули двое,

Питомец резвый Карабаха И больше — выстрел! — что такое?..

Прядет ушьми и, полный страха, Привстав на звонких стременах,

Храпя косится с крутизны Надвинув на брови папах,

На пену скачущей волны. Отважный князь не молвил слова;

Опасен, узок путь прибрежный! В руке сверкнул турецкий ствол,

154
Нагайка щелк — и, как орел, И, своротив с дороги трудной,

Он кинулся... и выстрел снова! Не раз усталый пешеход

И дикий крик и стон глухой Под божьей тенью отдохнет...

Промчались в глубине долины — XIII

Недолго продолжался бой: Несется конь быстрее лани.

Бежали робкие грузины! Храпит и рвется, будто к брани;

XII То вдруг осадит на скаку,

Затихло все; теснясь толпой, Прислушается к ветерку,

На трупы всадников порой Широко ноздри раздувая;

Верблюды с ужасом глядели; То, разом в землю ударяя

И глухо в тишине степной Шипами звонкими копыт,

Их колокольчики звенели. Взмахнув растрепанною гривой,

Разграблен пышный караван; Вперед без памяти летит.

И над телами христиан На нем есть всадник молчаливый!

Чертит круги ночная птица! Он бьется на седле порой,

Не ждет их мирная гробница Припав на гриву головой.

Под слоем монастырских плит, Уж он не правит поводами,

Где прах отцов их был зарыт; Задвинув ноги в стремена,

Не придут сестры с матерями, И кровь широкими струями

Покрыты длинными чадрами,

С тоской, рыданьем и мольбами,

На гроб их из далеких мест!

Зато усердною рукою

Здесь у дороги, над скалою

На память водрузится крест;

И плющ, разросшийся весною,

Его, ласкаясь, обовьет

Своею сеткой изумрудной;

155
На чепраке его видна. Грудь высоко и трудно дышит;

Скакун лихой, ты господина И вот она как будто слышит

Из боя вынес как стрела, Волшебный голос над собой:

Но злая пуля осетина «Не плачь, дитя! не плачь напрасно!

Его во мраке догнала! Твоя слеза на труп безгласный

XIV Живой росой не упадет:

В семье Гудала плач и стоны, Она лишь взор туманит ясный,

Толпится на дворе народ: Ланиты девственные жжет!

Чей конь примчался запаленный Он далеко, он не узнает,

И пал на камни у ворот? Не оценит тоски твоей;

Кто этот всадник бездыханный? Небесный свет теперь ласкает

Хранили след тревоги бранной Бесплотный взор его очей;

Морщины смуглого чела. Он слышит райские напевы...

В крови оружие и платье; Что жизни мелочные сны,

В последнем бешеном пожатье И стон и слезы бедной девы

Рука на гриве замерла. Для гостя райской стороны?

Недолго жениха младого, Нет, жребий смертного творенья,

Невеста, взор твой ожидал: Поверь мне, ангел мой земной,

Сдержал он княжеское слово, Не стоит одного мгновенья

На брачный пир он прискакал... Твоей печали дорогой!

Увы! но никогда уж снова

Не сядет на коня лихого!.. На воздушном океане,

XV Без руля и без ветрил,

На беззаботную семью Тихо плавают в тумане

Как гром слетела божья кара! Хоры стройные светил;

Упала на постель свою, Средь полей необозримых

Рыдает бедная Тамара; В небе ходят без следа

Слеза катится за слезой,

156
Облаков неуловимых

Волокнистые стада.

Час разлуки, час свиданья —

Им ни радость, ни печаль;

Им в грядущем нет желанья

И прошедшего не жаль.

В день томительный несчастья

Ты об них лишь вспомяни;

Будь к земному без участья

И беспечна, как они!

Лишь только ночь своим покровом

Верхи Кавказа осенит,


XVI
Лишь только мир, волшебным словом
Слова умолкли в отдаленье,
Завороженный, замолчит;
Вослед за звуком умер звук.
Лишь только ветер над скалою
Она, вскочив, глядит вокруг...
Увядшей шевельнет травою,
Невыразимое смятенье
И птичка, спрятанная в ней,
В ее груди; печаль, испуг,
Порхнет во мраке веселей;
Восторга пыл — ничто в сравненье.
И под лозою виноградной,
Все чувства в ней кипели вдруг;
Росу небес глотая жадно,
Душа рвала свои оковы,
Цветок распустится ночной;
Огонь по жилам пробегал,
Лишь только месяц золотой
И этот голос чудно-новый,
Из-за горы тихонько встанет
Ей мнилось, все еще звучал.
И на тебя украдкой взглянет, —
И перед утром сон желанный
К тебе я стану прилетать;
Глаза усталые смежил;
Гостить я буду до денницы
Но мысль ее он возмутил
И на шелковые ресницы
Мечтой пророческой и странной.
Сны золотые навевать...»
Пришлец туманный и немой,
157
Красой блистая неземной, Неотразимою мечтой;

К ее склонился изголовью; Я гибну, сжалься надо мной!

И взор его с такой любовью, Отдай в священную обитель

Так грустно на нее смотрел, Дочь безрассудную свою;

Как будто он об ней жалел. Там защитит меня спаситель,

То не был ангел-небожитель, Пред ним тоску мою пролью.

Ее божественный хранитель: На свете нет уж мне веселья...

Венец из радужных лучей Святыни миром осеня,

Не украшал его кудрей. Пусть примет сумрачная келья,

То не был ада дух ужасный, Как гроб, заранее меня...»

Порочный мученик — о нет! II

Он был похож на вечер ясный: И в монастырь уединенный

Ни день, ни ночь, — ни мрак, ни свет Ее родные отвезли,

И власяницею смиренной

ЧАСТЬ II Грудь молодую облекли.

I Но и в монашеской одежде,

«Отец, отец, оставь угрозы, Как под узорною парчой,

Свою Тамару не брани; Все беззаконною мечтой

Я плачу: видишь эти слезы, В ней сердце билося, как прежде.

Уже не первые они. Пред алтарем, при блеске свеч,

Напрасно женихи толпою В часы торжественного пенья,

Спешат сюда из дальних мест... Знакомая, среди моленья,

Немало в Грузии невест; Ей часто слышалася речь.

А мне не быть ничьей женою!.. Под сводом сумрачного храма

О, не брани, отец, меня. Знакомый образ иногда

Ты сам заметил: день от дня Скользил без звука и следа

Я вяну, жертва злой отравы! В тумане легком фимиама;

Меня терзает дух лукавый Сиял он тихо, как звезда;

158
Манил и звал он... но — куда?.. В торжественный и мирный час,

III Когда грузинка молодая

В прохладе меж двумя холмами С кувшином длинным за водой

Таился монастырь святой. С горы спускается крутой,

Чинар и тополей рядами Вершины цепи снеговой

Он окружен был — и порой, Светло-лиловою стеной

Когда ложилась ночь в ущелье, На чистом небе рисовались,

Сквозь них мелькала, в окнах кельи, И в час заката одевались

Лампада грешницы младой. Они румяной пеленой;

Кругом, в тени дерев миндальных, И между них, прорезав тучи,

Где ряд стоит крестов печальных, Стоял, всех выше головой,

Безмолвных сторожей гробниц, Казбек, Кавказа царь могучий,

Спевались хоры легких птиц. В чалме и ризе парчевой.

По камням прыгали, шумели V

Ключи студеною волной, Но, полно думою преступной,

И под нависшею скалой, Тамары сердце недоступно

Сливаясь дружески в ущелье, Восторгам чистым. Перед ней

Катились дальше, меж кустов, Весь мир одет угрюмой тенью;

Покрытых инеем цветов. И все ей в нем предлог мученью —

IV И утра луч и мрак ночей.

На север видны были горы. Бывало, только ночи сонной

При блеске утренней Авроры, Прохлада землю обоймет,

Когда синеющий дымок Перед божественной иконой

Курится в глубине долины, Она в безумье упадет

И, обращаясь на восток, И плачет; и в ночном молчанье

Зовут к молитве муэцины, Ее тяжелое рыданье

И звучный колокола глас Тревожит путника вниманье;

Дрожит, обитель пробуждая; И мыслит он: «То горный дух

159
Прикованный в пещере стонет!» Уж холмы Грузии одел.

И чуткий напрягая слух, Привычке сладостной послушный,

Коня измученного гонит. В обитель Демон прилетел.

VI Но долго, долго он не смел

Тоской и трепетом полна, Святыню мирного приюта

Тамара часто у окна Нарушить. И была минута,

Сидит в раздумье одиноком Когда казался он готов

И смотрит вдаль прилежным оком, Оставить умысел жестокой.

И целый день, вздыхая, ждет... Задумчив у стены высокой

Ей кто-то шепчет: он придет! Он бродит: от его шагов

Недаром сны ее ласкали, Без ветра лист в тени трепещет.

Недаром он являлся ей, Он поднял взор: ее окно,

С глазами, полными печали, Озарено лампадой, блещет;

И чудной нежностью речей. Кого-то ждет она давно!

Уж много дней она томится,

Сама не зная почему;

Святым захочет ли молиться —

А сердце молится ему;

Утомлена борьбой всегдашней,

Склонится ли на ложе сна:

Подушка жжет, ей душно, страшно,

И вся, вскочив, дрожит она;

Пылают грудь ее и плечи,

Нет сил дышать, туман в очах,

Объятья жадно ищут встречи,

Лобзанья тают на устах...

VII

Вечерней мглы покров воздушный

160
И вот средь общего молчанья Неясный трепет ожиданья,

Чингура6 стройное бряцанье Страх неизвестности немой.

И звуки песни раздались; Как будто в первое свиданье

И звуки те лились, лились, Спознались с гордою душой.

Как слезы, мерно друг за другом; То было злое предвещанье!

И эта песнь была нежна, Он входит, смотрит — перед ним

Как будто для земли она Посланник рая, херувим,

Была на небе сложена! Хранитель грешницы прекрасной,

Не ангел ли с забытым другом Стоит с блистающим челом

Вновь повидаться захотел, И от врага с улыбкой ясной

Сюда украдкою слетел Приосенил ее крылом;

И о былом ему пропел, И луч божественного света

Чтоб усладить его мученье?.. Вдруг ослепил нечистый взор,

Тоску любви, ее волненье И вместо сладкого привета

Постигнул Демон в первый раз; Раздался тягостный укор:

Он хочет в страхе удалиться... IX

Его крыло не шевелится! «Дух беспокойный, дух порочный,

И, чудо! из померкших глаз Кто звал тебя во тьме полночной?

Слеза тяжелая катится... Твоих поклонников здесь нет,

Поныне возле кельи той Зло не дышало здесь поныне;

Насквозь прожженный виден камень К моей любви, к моей святыне

Слезою жаркою, как пламень, Не пролагай преступный след.

Нечеловеческой слезой!.. Кто звал тебя?»

VIII Ему в ответ

И входит он, любить готовый, Злой дух коварно усмехнулся;

С душой, открытой для добра, Зарделся ревностию взгляд;

И мыслит он, что жизни новой И вновь в душе его проснулся

Пришла желанная пора. Старинной ненависти яд.

161
«Она моя! — сказал он грозно, — Я тот, чей взор надежду губит;

Оставь ее, она моя! Я тот, кого никто не любит;

Явился ты, защитник, поздно, Я бич рабов моих земных,

И ей, как мне, ты не судья. Я царь познанья и свободы,

На сердце, полное гордыни, Я враг небес, я зло природы,

Я наложил печать мою; И, видишь, — я у ног твоих!

Здесь больше нет твоей святыни, Тебе принес я в умиленье

Здесь я владею и люблю!» Молитву тихую любви,

И Ангел грустными очами Земное первое мученье

На жертву бедную взглянул И слезы первые мои.

И медленно, взмахнув крылами, О! выслушай — из сожаленья!

В эфире неба потонул. Меня добру и небесам

............ Ты возвратить могла бы словом.

Х Твоей любви святым покровом

Тамара Одетый, я предстал бы там,

О! кто ты? речь твоя опасна!

Тебя послал мне ад иль рай?

Чего ты хочешь?..

Демон

Ты прекрасна!

Тамара

Но молви, кто ты? отвечай...

Демон

Я тот, которому внимала

Ты в полуночной тишине,

Чья мысль душе твоей шептала,

Чью грусть ты смутно отгадала,

Чей образ видела во сне.

162
Как новый ангел в блеске новом; Зачем, красавица? Увы,

О! только выслушай, молю, — Не знаю!.. Полон жизни новой,

Я раб твой, — я тебя люблю! С моей преступной головы

Лишь только я тебя увидел — Я гордо снял венец терновый,

И тайно вдруг возненавидел Я все былое бросил в прах:

Бессмертие и власть мою. Мой рай, мой ад в твоих очах.

Я позавидовал невольно Люблю тебя нездешней страстью,

Неполной радости земной; Как полюбить не можешь ты:

Не жить, как ты, мне стало больно, Всем упоением, всей властью

И страшно — розно жить с тобой. Бессмертной мысли и мечты.

В бескровном сердце луч нежданный В душе моей, с начала мира,

Опять затеплился живей, Твой образ был напечатлен,

И грусть на дне старинной раны Передо мной носился он

Зашевелилася, как змей. В пустынях вечного эфира.

Что без тебя мне эта вечность? Давно тревожа мысль мою,

Моих владений бесконечность? Мне имя сладкое звучало;

Пустые звучные слова, Во дни блаженства мне в раю

Обширный храм — без божества! Одной тебя недоставало.

Тамара О! если б ты могла понять,

Оставь меня, о дух лукавый! Какое горькое томленье

Молчи, не верю я врагу... Всю жизнь, века без разделенья

Творец... Увы! я не могу И наслаждаться и страдать,

Молиться... гибельной отравой За зло похвал не ожидать,

Мой ум слабеющий объят! Ни за добро вознагражденья;

Послушай, ты меня погубишь; Жить для себя, скучать собой

Твои слова — огонь и яд... И этой вечною борьбой

Скажи, зачем меня ты любишь! Без торжества, без примиренья!

Демон Всегда жалеть и не желать,

163
Все знать, все чувствовать, все видеть, В лазурной вышине чернея,

Стараться все возненавидеть Один, нигде пристать не смея,

И все на свете презирать!.. Летит без цели и следа,

Лишь только божие проклятье Бог весть откуда и куда!

Исполнилось, с того же дня И я людьми недолго правил,

Природы жаркие объятья Греху недолго их учил,

Навек остыли для меня; Все благородное бесславил

Синело предо мной пространство; И все прекрасное хулил;

Я видел брачное убранство Недолго... пламень чистой веры

Светил, знакомых мне давно... Легко навек я залил в них...

Они текли в венцах из злата; А стоили ль трудов моих

Но что же? прежнего собрата Одни глупцы да лицемеры?

Не узнавало ни одно. И скрылся я в ущельях гор;

Изгнанников, себе подобных, И стал бродить, как метеор,

Я звать в отчаянии стал, Во мраке полночи глубокой...

Но слов и лиц и взоров злобных, И мчался путник одинокой,

Увы! я сам не узнавал. Обманут близким огоньком;

И в страхе я, взмахнув крылами, И в бездну падая с конем,

Помчался — но куда? зачем? Напрасно звал — и след кровавый

Не знаю... прежними друзьями За ним вился по крутизне...

Я был отвергнут; как эдем, Но злобы мрачные забавы

Мир для меня стал глух и нем. Недолго нравилися мне!

По вольной прихоти теченья В борьбе с могучим ураганом,

Так поврежденная ладья Как часто, подымая прах,

Без парусов и без руля Одетый молньей и туманом,

Плывет, не зная назначенья; Я шумно мчался в облаках,

Так ранней утренней порой Чтобы в толпе стихий мятежной

Отрывок тучи громовой, Сердечный ропот заглушить,

164
Спастись от думы неизбежной Мы одне.

И незабвенное забыть! Тамара

Что повесть тягостных лишений, А бог!

Трудов и бед толпы людской Демон

Грядущих, прошлых поколений, На нас не кинет взгляда:

Перед минутою одной

Моих непризнанных мучений?

Что люди? что их жизнь и труд?

Они прошли, они пройдут...

Надежда есть — ждет правый суд:

Простить он может, хоть осудит!

Моя ж печаль бессменно тут,

И ей конца, как мне, не будет;

И не вздремнуть в могиле ей!

Она то ластится, как змей,

То жжет и плещет, будто пламень,

То давит мысль мою, как камень —

Надежд погибших и страстей

Несокрушимый мавзолей!..

Тамара
Он занят небом, не землей!
Зачем мне знать твой печали,
Тамара
Зачем ты жалуешься мне?
А наказанье, муки ада?
Ты согрешил...
Демон
Демон
Так что ж? Ты будешь там со мной!
Против тебя ли?
Тамара
Тамара
Кто б ни был ты, мой друг случайный,
Нас могут слышать!..
Покой навеки погубя,
Демон

165
Невольно я с отрадой тайной, Клянусь свиданием с тобой

Страдалец, слушаю тебя. И вновь грозящею разлукой.

Но если речь твоя лукава, Клянуся сонмищем духов,

Но если ты, обман тая... Судьбою братий мне подвластных,

О! пощади! Какая слава? Мечами ангелов бесстрастных,

На что душа тебе моя? Моих недремлющих врагов;

Ужели небу я дороже Клянуся небом я и адом,

Всех, не замеченных тобой? Земной святыней и тобой,

Они, увы! прекрасны тоже; Клянусь твоим последним взглядом,

Как здесь, их девственное ложе Твоею первою слезой,

Не смято смертною рукой... Незлобных уст твоих дыханьем,

Нет! дай мне клятву роковую... Волною шелковых кудрей,

Скажи, — ты видишь: я тоскую; Клянусь блаженством и страданьем,

Ты видишь женские мечты! Клянусь любовию моей:

Невольно страх в душе ласкаешь... Я отрекся от старой мести,

Но ты все понял, ты все знаешь — Я отрекся от гордых дум;

И сжалишься, конечно, ты! Отныне яд коварной лести

Клянися мне... от злых стяжаний Ничей уж не встревожит ум;

Отречься ныне дай обет. Хочу я с небом примириться,

Ужель ни клятв, ни обещаний Хочу любить, хочу молиться,

Ненарушимых больше нет?.. Хочу я веровать добру.

Демон Слезой раскаянья сотру

Клянусь я первым днем творенья, Я на челе, тебя достойном,

Клянусь его последним днем, Следы небесного огня —

Клянусь позором преступленья И мир в неведенье спокойном

И вечной правды торжеством. Пусть доцветает без меня!

Клянусь паденья горькой мукой, О! верь мне: я один поныне

Победы краткою мечтой; Тебя постиг и оценил:

166
Избрав тебя моей святыней, Увянуть молча в тесном круге

Я власть у ног твоих сложил. Ревнивой грубости рабой,

Твоей любви я жду, как дара, Средь малодушных и холодных,

И вечность дам тебе за миг; Друзей притворных и врагов,

В любви, как в злобе, верь, Тамара, Боязней и надежд бесплодных,

Я неизменен и велик. Пустых и тягостных трудов!

Тебя я, вольный сын эфира, Печально за стеной высокой

Возьму в надзвездные края; Ты не угаснешь без страстей,

И будешь ты царицей мира, Среди молитв, равно далеко

Подруга первая моя; От божества и от людей.

Без сожаленья, без участья О нет, прекрасное созданье,

Смотреть на землю станешь ты, К иному ты присуждена;

Где нет ни истинного счастья, Тебя иное ждет страданье,

Ни долговечной красоты, Иных восторгов глубина;

Где преступленья лишь да казни, Оставь же прежние желанья

Где страсти мелкой только жить; И жалкий свет его судьбе:

Где не умеют без боязни Пучину гордого познанья

Ни ненавидеть, ни любить. Взамен открою я тебе.

Иль ты не знаешь, что такое Толпу духов моих служебных

Людей минутная любовь? Я приведу к твоим стопам;

Волненье крови молодое, — Прислужниц легких и волшебных

Но дни бегут и стынет кровь! Тебе, красавица, я дам;

Кто устоит против разлуки, И для тебя с звезды восточной

Соблазна новой красоты, Сорву венец я золотой;

Против усталости и скуки Возьму с цветов росы полночной;

И своенравия мечты? Его усыплю той росой;

Нет! не тебе, моей подруге, Лучом румяного заката

Узнай, назначено судьбой Твой стан, как лентой, обовью,

167
Дыханьем чистым аромата Прощанье с жизнью молодой.

Окрестный воздух напою; XII

Всечасно дивною игрою В то время сторож полуночный,

Твои слух лелеять буду я; Один вокруг стены крутой

Чертоги пышные построю Свершая тихо путь урочный,

Из бирюзы и янтаря; Бродил с чугунною доской,

Я опущусь на дно морское, И возле кельи девы юной

Я полечу за облака, Он шаг свой мерный укротил

Я дам тебе все, все земное — И руку над доской чугунной,

Люби меня!.. Смутясь душой, остановил.

XI И сквозь окрестное молчанье,

И он слегка Ему казалось, слышал он

Коснулся жаркими устами Двух уст согласное лобзанье,

Ее трепещущим губам; Минутный крик и слабый стон.

Соблазна полными речами И нечестивое сомненье

Он отвечал ее мольбам. Проникло в сердце старика...

Могучий взор смотрел ей в очи! Но пронеслось еще мгновенье,

Он жег ее. Во мраке ночи И стихло все; издалека

Над нею прямо он сверкал, Лишь дуновенье ветерка

Неотразимый, как кинжал. Роптанье листьев приносило,

Увы! злой дух торжествовал! Да с темным берегом уныло

Смертельный яд его лобзанья Шепталась горная река.

Мгновенно в грудь ее проник. Канон угодника святого

Мучительный, ужасный крик Спешит он в страхе прочитать,

Ночное возмутил молчанье. Чтоб наважденье духа злого

В нем было все: любовь, страданье, От грешной мысли отогнать;

Упрек с последнею мольбой Крестит дрожащими перстами

И безнадежное прощанье — Мечтой взволнованную грудь

168
И молча скорыми шагами И ничего в ее лице

Обычный продолжает путь. Не намекало о конце

............. В пылу страстей и упоенья;

XIII И были все ее черты

Как пери спящая мила, Исполнены той красоты,

Она в гробу своем лежала, Как мрамор, чуждой выраженья,

Белей и чище покрывала Лишенной чувства и ума,

Был томный цвет ее чела. Таинственной, как смерть сама.

Навек опущены ресницы... Улыбка странная застыла,

Но кто б, о небо! не сказал, Мелькнувши по ее устам.

Что взор под ними лишь дремал О многом грустном говорила

И, чудный, только ожидал Она внимательным глазам:

Иль поцелуя, иль денницы? В ней было хладное презренье

Но бесполезно луч дневной

Скользил по ним струей златой,

Напрасно их в немой печали

Уста родные целовали...

Нет! смерти вечную печать

Ничто не в силах уж сорвать!

XIV

Ни разу не был в дни веселья

Так разноцветен и богат

Тамары праздничный наряд.

Цветы родимого ущелья

(Так древний требует обряд)

Над нею льют свой аромат

И сжаты мертвою рукою,

Как бы прощаются с землею!

169
Души, готовой отцвести, Один из праотцев Гудала,

Последней мысли выраженье, Грабитель странников и сел,

Земле беззвучное прости. Когда болезнь его сковала

Напрасный отблеск жизни прежней, И час раскаянья пришел,

Она была еще мертвей, Грехов минувших в искупленье

Еще для сердца безнадежней Построить церковь обещал

Навек угаснувших очей. На вышине гранитных скал,

Так в час торжественный заката, Где только вьюги слышно пенье,

Когда, растаяв в море злата, Куда лишь коршун залетал.

Уж скрылась колесница дня, И скоро меж снегов Казбека

Снега Кавказа, на мгновенье Поднялся одинокий храм,

Отлив румяный сохраня, И кости злого человека

Сияют в темном отдаленье. Вновь успокоилися там;

Но этот луч полуживой И превратилася в кладбище

В пустыне отблеска не встретит, Скала, родная облакам:

И путь ничей он не осветит Как будто ближе к небесам

С своей вершины ледяной!.. Теплей посмертное жилище?..

XV Как будто дальше от людей

Толпой соседи и родные Последний сон не возмутится...

Уж собрались в печальный путь. Напрасно! мертвым не приснится

Терзая локоны седые, Ни грусть, ни радость прошлых дней.

Безмолвно поражая грудь, XVI

В последний раз Гудал садится В пространстве синего эфира

На белогривого коня, Один из ангелов святых

И поезд тронулся. Три дня, Летел на крыльях золотых,

Три ночи путь их будет длиться: И душу грешную от мира

Меж старых дедовских костей Он нес в объятиях своих.

Приют покойный вырыт ей. И сладкой речью упованья

170
Ее сомненья разгонял, Дни испытания прошли;

И след проступка и страданья С одеждой бренною земли

С нее слезами он смывал. Оковы зла с нее ниспали.

Издалека уж звуки рая Узнай! давно ее мы ждали!

К ним доносилися — как вдруг, Ее душа была из тех,

Свободный путь пересекая, Которых жизнь — одно мгновенье

Взвился из бездны адский дух. Невыносимого мученья,

Он был могущ, как вихорь шумный, Недосягаемых утех:

Блистал, как молнии струя,

И гордо в дерзости безумной

Он говорит: «Она моя!»

К груди хранительной прижалась,

Молитвой ужас заглуша,

Тамары грешная душа.

Судьба грядущего решалась,

Пред нею снова он стоял,

Но, боже! — кто б его узнал?

Каким смотрел он злобным взглядом,

Как полон был смертельным ядом

Вражды, не знающей конца, —

И веяло могильным хладом

От неподвижного лица.

«Исчезни, мрачный дух сомненья! —


Творец из лучшего эфира
Посланник неба отвечал: —
Соткал живые струны их,
Довольно ты торжествовал;
Они не созданы для мира,
Но час суда теперь настал —
И мир был создан не для них!
И благо божие решенье!

171
Ценой жестокой искупила И, низвергаясь сквозь туманы,

Она сомнения свои... Блестит и пенится река.

Она страдала и любила — И жизнью вечно молодою,

И рай открылся для любви!» Прохладой, солнцем и весною

И Ангел строгими очами Природа тешится шутя,

На искусителя взглянул Как беззаботная дитя.

И, радостно взмахнув крылами,

В сиянье неба потонул. Но грустен замок, отслуживший

И проклял Демон побежденный Когда-то в очередь свою,

Мечты безумные свои, Как бедный старец, переживший

И вновь остался он, надменный, Друзей и милую семью.

Один, как прежде, во вселенной И только ждут луны восхода

Без упованья и любви!.. Его незримые жильцы:

_____ Тогда им праздник и свобода!

На склоне каменной горы Жужжат, бегут во все концы.

Над Койшаурскою долиной Седой паук, отшельник новый,

Еще стоят до сей поры Прядет сетей своих основы;

Зубцы развалины старинной. Зеленых ящериц семья

Рассказов, страшных для детей, На кровле весело играет;

О них еще преданья полны... И осторожная змея

Как призрак, памятник безмолвный, Из темной щели выползает

Свидетель тех волшебных дней, На плиту старого крыльца,

Между деревьями чернеет. То вдруг совьется в три кольца,

Внизу рассыпался аул, То ляжет длинной полосою

Земля цветет и зеленеет; И блещет, как булатный меч,

И голосов нестройный гул Забытый в поле давних сеч,

Теряется, и караваны Ненужный падшему герою!..

Идут, звеня, издалека, Все дико; нет нигде следов

172
Минувших лет: рука веков Висят, нахмурившись, вокруг.

Прилежно, долго их сметала, И там метель дозором ходит,

И не напомнит ничего Сдувая пыль со стен седых,

О славном имени Гудала, То песню долгую заводит,

О милой дочери его! То окликает часовых;

Но церковь на крутой вершине, Услыша вести в отдаленье

Где взяты кости их землей, О чудном храме, в той стране,

Хранима властию святой, С востока облака одне

Видна меж туч еще поныне. Спешат толпой на поклоненье;

И у ворот ее стоят Но над семьей могильных плит

На страже черные граниты, Давно никто уж не грустит.

Плащами снежными покрыты; Скала угрюмого Казбека

И на груди их вместо лат Добычу жадно сторожит,

Льды вековечные горят. И вечный ропот человека

Обвалов сонные громады Их вечный мир не возмутит.

С уступов, будто водопады,

Морозом схваченные вдруг,

Иллюстрации: М. Врубель

Раздел 3
173
МЕЧТАТЕЛИ

Зачем мы все не так, как бы братья с братьями?...


Ф. М. Достоевский

Федор Михайлович Достоевский

174
БЕЛЫЕ НОЧИ
Сентиментальный роман

(Из воспоминаний мечтателя)

...Иль был он создан для того,

Чтобы побыть хотя мгновенье.

В соседстве сердца твоего?..

Ив. Тургенев

Ночь первая

Была чудная ночь, такая ночь, которая разве только и может быть тогда, когда мы молоды,
любезный читатель. Небо было такое звездное, такое светлое небо, что взглянув на него,
невольно нужно было спросить себя неужели же могут жить под таким небом разные
сердитые и капризные люди? Это тоже молодой вопрос, любезный читатель, очень
молодой, но пошли его вам господь чаще на душу!.. Говоря о капризных и разных
сердитых господах, я не мог не припомнить и своего благонравного поведения во весь
этот день. С самого утра меня стала мучить какая-то удивительная тоска. Мне вдруг
показалось, что меня, одинокого, все покидают и что все от меня отступаются. Оно,
конечно, всякий вправе спросить: кто же эти все? потому что вот уже восемь лет, как я
живу в Петербурге, и почти ни одного знакомства не умел завести Но к чему мне
знакомства? Мне и без того знаком весь Петербург; вот почему мне и показалось, что
меня все покидают, когда весь Петербург поднялся и вдруг уехал на дачу. Мне страшно
стало оставаться одному, и целых три дня я бродил по городу в глубокой тоске,
решительно не понимая, что со мной делается. Пойду ли на Невский, пойду ли в сад,
брожу ли по набережной — ни одного лица из тех, кого привык встречать в том же месте,
175
в известный час целый год. Они, конечно, не знают меня, да я-то их знаю. Я коротко их
знаю; я почти изучил их физиономии — и любуюсь на них, когда они веселы, и хандрю,
когда они затуманятся. Я почти свел дружбу с одним старичком, которого встречаю
каждый божий день, в известный час, на Фонтанке. Физиономия такая важная,
задумчивая; всё шепчет под нос и махает левой рукой, а в правой у него длинная
сучковатая трость с золотым набалдашником. Даже он заметил меня и принимает во мне
душевное участие. Случись, что я не буду в известный час на том же месте Фонтанки, я
уверен, что на него нападет хандра. Вот отчего мы иногда чуть не кланяемся друг с
другом, особенно когда оба в хорошем расположении духа. Намедни, когда мы не
видались целые два дня и на третий день встретились, мы уже было и схватились за
шляпы, да благо опомнились вовремя, опустили руки и с участием прошли друг подле
друга. Мне тоже и дома знакомы. Когда я иду, каждый как будто забегает вперед меня на
улицу, глядит на меня во все окна и чуть не говорит: «Здравствуйте; как ваше здоровье? и
я, слава богу, здоров, а ко мне в мае месяце прибавят этаж». Или: «Как ваше здоровье? а
меня завтра в починку». Или: «Я чуть не сгорел и притом испугался» и т. д. Из них у меня
есть любимцы, есть короткие приятели; один из них намерен лечиться это лето у
архитектора. Нарочно буду заходить каждый день, чтоб не залечили как-нибудь, сохрани
его господи!.. Но никогда не забуду истории с одним прехорошеньким светло-розовым
домиком. Это был такой миленький каменный домик, так приветливо смотрел на меня,
так горделиво смотрел на своих неуклюжих соседей, что мое сердце радовалось, когда
мне случалось проходить мимо. Вдруг, на прошлой неделе, я прохожу по улице и, как
посмотрел на приятеля — слышу жалобный крик: «А меня красят в желтую краску!»
Злодеи! варвары! они не пощадили ничего: ни колонн, ни карнизов, и мой приятель
пожелтел, как канарейка. У меня чуть не разлилась желчь по этому случаю, и я еще до сих
пор не в силах был повидаться с изуродованным моим бедняком, которого раскрасили под
Цвет поднебесной империи.

Итак, вы понимаете, читатель, каким образом я знаком со всем Петербургом.

Я уже сказал, что меня целые три дня мучило беспокойство, покамест я догадался о
причине его. И на улице мне было худо (того нет, этого нет, куда делся такой-то?) — да и
176
дома я был сам не свой. Два вечера добивался я: чего недостает мне в моем углу? отчего
так неловко было в нем оставаться? — и с недоумением осматривал я свои зеленые
закоптелые стены, потолок, завешанный паутиной, которую с большим успехом
разводила Матрена, пересматривал всю свою мебель, осматривал каждый стул, думая, не
тут ли беда? (потому что коль у меня хоть один стул стоит не так, как вчера стоял, так я
сам не свой) смотрел за окно, и всё понапрасну... нисколько не было легче! Я даже
вздумал было призвать Матрену и тут же сделал ей отеческий выговор за паутину и
вообще за неряшество; но она только посмотрела на меня в удивлении и пошла прочь, не
ответив ни слова, так что паутина еще до сих пор благополучно висит на месте. Наконец я
только сегодня поутру догадался, в чем дело. Э! да веды они от меня удирают на дачу!
Простите за тривиальное словцо, но мне было не до высокого слога... потому что ведь всё,
что только ни было в Петербурге, или переехало, или переезжало на дачу; потому что
каждый почтенный господин солидной наружности, нанимавший извозчика, на глаза мои,
тотчас же обращался в почтенного отца семейства, который после обыденных
должностных занятий отправляется налегке в недра своей фамилии, на дачу потому что у
каждого прохожего был теперь уже совершенно особый вид, который чуть-чуть не
говорил всяком встречному: «Мы, господа, здесь только так, мимоходом, а вот через два
часа мы уедем на дачу». Отворялось ли окно, по которому побарабанили сначала
тоненькие, белые как сахар пальчики, и высовывалась головка хорошенькой девушки,
подзывавшей разносчика с горшками цветов, — мне тотчас же, тут же представлялось, что
эти цветы только так покупаются, то есть вовсе не для того, чтоб наслаждаться весной и
цветами в душной городской квартире, а что вот очень скоро все переедут на дачу и цветы
с собою увезут. Мало того, я уже сделал такие успех в своем новом, особенном роде
открытий, что уже мог безошибочно, по одному виду, обозначить, на какой кто даче
живет. Обитатели Каменного и Аптекарского островов или Петергофской дороги
отличались изученным изяществом приемов, щегольскими летними костюмами и
прекрасными экипажами, в которых они приехали в город. Жители Парголова и там, где
подальше, с первого взгляда «внушали» своим благоразумием и солидностью; посетитель
Крестовского острова отличался невозмутимо-веселым видом. Удавалось ли мне
встретить длинную процессию ломовых извозчиков, лениво шедших с возжами в руках
подле возов, нагруженных целыми горами всякой мебели, столов, стульев, диванов
турецких и нетурецких и прочим домашним скарбом, на котором, сверх всего этого,
зачастую восседала, на самой вершине воза, щедушная кухарка, берегущая барское добро
как зеницу ока; смотрел ли я на тяжело нагруженные домашнею утварью лодки,
скользившие по Неве иль Фонтанке, до Черной речки иль островов, — воза и лодки
удесятерялись, усотерялись в глазах моих; казалось, всё поднялось и поехало, всё
переселялось целыми караванами на дачу; казалось, весь Петербург грозил обратиться в
пустыню, так что наконец мне стало стыдно, обидно и грустно: мне решительно некуда и
незачем было ехать на дачу. Я готов был уйти с каждым возом, уехать с каждым
господином почтенной наружности, нанимавшим извозчика; но ни один, решительно
никто не пригласил меня; словно забыли меня, словно я для них был и в самом деле
чужой!

Я ходил много и долго, так что уже совсем успел, по своему обыкновению; забыть, где я,
как вдруг очутился у заставы. Вмиг мне стало весело, и я шагнул за шлагбаум, пошел
между засеянных полей и лугов, не слышал усталости, но чувствовал только всем
177
составом своим, что какое-то бремя спадает с души моей. Все проезжие смотрели на меня
так приветливо, что решительно чуть не кланялись; все были так рады чему-то, все до
одного курили сигары. И я был рад, как еще никогда со мной не случалось. Точно я вдруг
очутился в Италии, — так сильно поразила природа меня, полубольного горожанина, чуть
не задохнувшегося в городских стенах.

Есть что-то неизъяснимо трогательное в нашей петербургской природе, когда она, с


наступлением весны, вдруг выкажет всю мощь свою, все дарованные ей небом силы
опушится, разрядится, упестрится цветами... Как-то не вольно напоминает она мне ту
девушку, чахлую и хворую на которую вы смотрите иногда с сожалением, иногда с
какою-то сострадательною любовью, иногда же просто не замечаете ее, но которая вдруг,
на один миг, как-то нечаянно сделается неизъяснимо, чудно прекрасною, а вы
пораженный, упоенный, невольно спрашиваете себя: какая сила заставила блистать таким
огнем эти грустные, задумчивые глаза? что вызвало кровь на эти бледные, похудевшие
щеки? что облило страстью эти нежные черты лица? отчего так вздымается эта грудь? что
так внезапно вызвало силу, жизнь и красоту на лицо бедной девушки, заставило его
заблистать такой улыбкой, оживиться таким сверкающим, искрометным смехом? Вы
смотрите кругом, вы кого-то ищете, вы догадываетесь... Но миг проходит, и, может быть,
назавтра же вы встретите опять тот же задумчивый и рассеянный взгляд, как и прежде, то
же бледное лицо, ту же покорность и робость в движениях и даже раскаяние, даже следы
какой-то мертвящей тоски и досады за минутное увлечение... И жаль вам, что так скоро,
так безвозвратно завяла мгновенная красота, что так обманчиво и напрасно блеснула она
перед вами, — жаль оттого, что даже полюбить ее вам не было времени...

А все-таки моя ночь была лучше дня! Вот как это было:

Я пришел назад в город очень поздно, и уже пробило десять часов, когда я стал подходить
к квартире. Дорога моя шла по набережной канала, на которой в этот час не встретишь
живой души. Правда, я живу в отдаленнейшей части города. Я шел и пел, потому что,
когда я счастлив, я непременно мурлыкаю что-нибудь про себя, как и всякий счастливый
человек, у которого нет ни друзей, ни добрых знакомых и которому в радостную минуту
не с кем разделить свою радость. Вдруг со мной случилось самое неожиданное
приключение.

В сторонке, прислонившись к перилам канала, стояла женщина; облокотившись на


решетку, она, по-видимому, очень внимательно смотрела на мутную воду канала. Она
была одета в премиленькой желтой шляпке и в кокетливой черной мантильке. «Это
девушка, и непременно брюнетка», — подумал я. Она, кажется, не слыхала шагов моих,
даже не шевельнулась, когда я прошел мимо, затаив дыхание и с сильно забившимся
сердцем. «Странно! — подумал я, — верно, она о чем-нибудь очень задумалась», и вдруг
я остановился как вкопанный. Мне послышалось глухое рыдание. Да! я не обманулся:
девушка плакала, и через минуту еще и еще всхлипывание. Боже мой! У меня сердце
сжалось. И как я ни робок с женщинами, но ведь это была такая минута!.. Я воротился,
шагнул к ней и непременно бы произнес: «Сударыня!» — если б только не знал, что это
восклицание уже тысячу раз произносилось во всех русских великосветских романах. Это
одно и остановило меня. Но покамест я приискивал слово, девушка очнулась, оглянулась,
спохватилась, потупилась и скользнула мимо меня по набережной. Я тотчас же пошел
178
вслед за ней, но она догадалась, оставила набережную, перешла через улицу и пошла по
тротуару. Я не посмел перейти через улицу. Сердце мое трепетало, как у пойманной
птички. Вдруг один случай пришел ко мне на помощь.

По той стороне тротуара, недалеко от моей незнакомки, вдруг появился господин во


фраке, солидных лет, но нельзя сказать, чтоб солидной походки. Он шел, пошатываясь и
осторожно опираясь об стенку. Девушка же шла, словно стрелка, торопливо и робко, как
вообще ходят все девушки, которые не
хотят, чтоб кто-нибудь вызвался провожать
их Ночью домой, и, конечно, качавшийся
господин ни за что не догнал бы ее, если б
судьба моя не надоумила его поискать
искусственных средств. Вдруг, не сказав
никому ни слова, мой господин срывается с
места и летит со всех ног, бежит, догоняя
мою незнакомку. Она шла как ветер, но
колыхавшийся господин настигал, настиг,
девушка вскрикнула — и... я благословляю
судьбу за превосходную сучковатую палку,
которая случилась на этот раз в моей правой
руке. Я мигом очутился на той стороне
тротуара, мигом незваный господин понял, в
чем дело, принял в соображение
неотразимый резон, замолчал, отстал и
только, когда уже мы были очень далеко,
протестовал против меня в довольно
энергических терминах. Но до нас едва
долетели слова его.

— Дайте мне руку, — сказал я моей


незнакомке, — и он не посмеет больше к нам
приставать.

Она молча подала мне свою руку, еще


дрожавшую от волнения и испуга. О
незваный господин! как я благословлял тебя
в эту минуту! Я мельком взглянул на нее:
она была премиленькая и брюнетка — я угадал; на ее черных ресницах еще блестели
слезинки недавнего испуга или прежнего горя, — не знаю. Но на губах уже сверкала
улыбка. Она тоже взглянула на меня украдкой, слегка покраснела и потупилась.

— Вот видите, зачем же вы тогда отогнали меня? Если б я был тут, ничего бы не
случилось...

— Но я вас не знала: я думала, что вы тоже...

— А разве вы теперь меня знаете?

179
— Немножко. Вот, например, отчего вы дрожите?

— О, вы угадали с первого раза! — отвечал я в восторге, что моя девушка умница: это при
красоте никогда не мешает. — Да, вы с первого взгляда угадали, с кем имеете дело. Точно,
я робок с женщинами, я в волненье, не спорю, не меньше, как были вы минуту назад,
когда этот господин испугал вас... Я в каком-то испуге теперь. Точно сон, а я даже и во
сне не гадал, что когда-нибудь буду говорить хоть с какой-нибудь женщиной.

— Как? неужели?..

— Да, если рука моя дрожит, то это оттого, что никогда еще ее не обхватывала такая
хорошенькая маленькая ручка, как ваша. Я совсем отвык от женщин; то есть я к ним и не
привыкал никогда; я ведь один... Я даже не знаю, как говорить с ними. Вот и теперь не
знаю — не сказал ли вам какой-нибудь глупости? Скажите мне прямо; предупреждаю вас,
я не обидчив...

— Нет, ничего, ничего; напротив. И если уже вы требуете, чтоб я была откровенна, так я
вам скажу, что женщинам нравится такая робость; а если вы хотите знать больше, то и
мне она тоже нравится, и я не отгоню вас от себя до самого дома.

— Вы сделаете со мной, — начал я, задыхаясь от восторга, — что я тотчас же перестану


робеть, и тогда — прощай все мои средства!..

— Средства? какие средства, к чему? вот это уж дурно.

— Виноват, не буду, у меня с языка сорвалось; но как же вы хотите, чтоб в такую минуту
не было желания...

— Понравиться, что ли?

— Ну да; да будьте, ради бога, будьте добры. Посудите, кто я! Ведь вот уж мне двадцать
шесть лет, а я никого никогда не видал. Ну, как же я могу хорошо говорить, ловко и
кстати? Вам же будет выгоднее, когда всё будет открыто, наружу... Я не умею молчать,
когда сердце во мне говорит. Ну, да всё равно... Поверите ли, ни одной женщины,
никогда, никогда! Никакого знакомства! и только мечтаю каждый день, что наконец-то
когда-нибудь я встречу кого-нибудь. Ах, если б вы знали, сколько раз я был влюблен
таким образом!..

— Но как же, в кого же?..

— Да ни в кого, в идеал, в ту, которая приснится во сне. Я создаю в мечтах целые романы.
О, вы меня не знаете! Правда, нельзя же без того, я встречал двух-трех женщин, но какие
они женщины? это всё такие хозяйки, что... Но я вас насмешу, я расскажу вам, что
несколько раз думал заговорить, так, запросто, с какой-нибудь аристократкой на улице,
разумеется, когда она одна; заговорить, конечно, робко, почтительно, страстно; сказать,
что погибаю один, чтоб она не отгоняла меня, что нет средства узнать хоть какую-нибудь
женщину; внушить ей, что даже в обязанностях женщины не отвергнуть робкой мольбы
такого несчастного человека, как я. Что, наконец, и всё, чего я требую, состоит в том
только, чтоб сказать мне какие-нибудь два слова братские, с участием, не отогнать меня с

180
первого шага, поверить мне на слово, выслушать, что я буду говорить, посмеяться надо
мной, если угодно, обнадежить меня, сказать мне два слова, только два слова, потом пусть
хоть мы с ней никогда не встречаемся!.. Но вы смеетесь... Впрочем, я для того и говорю...

— Не досадуйте; я смеюсь тому, что вы сами себе враг, и если б вы попробовали, то вам
бы и удалось, может быть, хоть бы и на улице дело было; чем проще, тем лучше... Ни одна
добрая женщина, если только она не глупа или особенно не сердита на что-нибудь в ту
минуту, не решилась бы отослать вас без этих двух слов, которых вы так робко
вымаливаете... Впрочем, что я! конечно, приняла бы вас за сумасшедшего. Я ведь судила
по себе. Сама-то я много знаю, как люди на свете живут!

— О, благодарю вас, — закричал я, — вы не знаете, что вы для меня теперь сделали!

— Хорошо, хорошо! Но скажите мне, почему вы узнали, что я такая женщина, с которой...
ну, которую вы считали достойной... внимания и дружбы... одним словом, не хозяйка, как
вы называете. Почему вы решились подойти ко мне?

— Почему? почему? Но вы были одни, тот господин был слишком смел, теперь ночь:
согласитесь сами, что это обязанность...

— Нет, нет, еще прежде, там, на той стороне. Ведь вы хотели же подойти ко мне?

— Там, на той стороне? Но я, право, не знаю, как отвечать; я боюсь... Знаете ли, я сегодня
был счастлив; я шел, пел; я был за городом; со мной еще никогда не бывало таких
счастливых минут. Вы... мне, может быть, показалось... Ну, простите меня, если я
напомню: мне показалось, что вы плакали, и я... я не мог слышать это... у меня стеснилось
сердце... О, боже мой! Ну, да неужели же я не мог потосковать об вас? Неужели же был
грех почувствовать к вам братское сострадание?.. Извините, я сказал сострадание... Ну, да,
одним словом, неужели я мог вас обидеть тем, что невольно вздумалось мне к вам
подойти?..

— Оставьте, довольно, не говорите... — сказала девушка, потупившись и сжав мою руку.


— Я сама виновата, что заговорила об этом; но я рада, что не ошиблась в вас... но вот уже
я дома; мне нужно сюда, в переулок; тут два шага... Прощайте, благодарю вас...

— Так неужели же, неужели мы больше никогда не увидимся?.. Неужели это так и
останется?

— Видите ли, — сказала, смеясь, девушка, — вы хотели сначала только двух слов, а
теперь... Но, впрочем, я вам ничего не скажу... Может быть, встретимся...

— Я приду сюда завтра, — сказал я. — О, простит меня, я уже требую...

— Да, вы нетерпеливы... вы почти требуете...

— Послушайте, послушайте! — прервал я ее. — Простите, если я вам скажу опять что-
нибудь такое... Но вот что: я не могу не прийти сюда завтра. Я мечтатель; у меня так мало
действительной жизни, что я такие минуты, как эту, как теперь, считаю так редко, что не
могу не повторять этих минут в мечтаньях. Я промечтаю об вас целую ночь, целую
неделю, весь год. Я непременно приду сюда завтра, именно сюда, на это же место, именно
181
в этот час, и буду счастлив, припоминая вчерашнее. Уж это место мне мило. У меня уже
есть такие два-три места в Петербурге. Я даже один раз заплакал от воспоминанья, как
вы... Почем знать, может быть, и вы, тому назад десять минут, плакали от воспоминанья...
Но простите меня, я опять забылся; вы, может быть, когда-нибудь были здесь особенно
счастливы.

— Хорошо, — сказала девушка, — я, пожалуй, приду сюда завтра, тоже в десять часов.
Вижу, что я уже не могу вам запретить... Вот в чем дело, мне нужно быть здесь; не
подумайте, чтоб я вам назначала свидание; я предупреждаю вас, мне нужно быть здесь
для себя. Но вот... ну, уж я вам прямо скажу: это будет ничего, если и вы придете; во-
первых, могут быть опять неприятности, как сегодня, но это в сторону... одним словом,
мне просто хотелось бы вас видеть... чтоб сказать вам два слова. Только, видите ли, вы не
осудите меня теперь? не подумайте, что я так легко назначаю свидания... Я бы и
назначила, если б... Но пусть это будет моя тайна! Только вперед уговор...

— Уговор! говорите, скажите, скажите всё заране; я на всё согласен, на всё готов, —
вскричал я в восторге, — я отвечаю за себя — буду послушен, почтителен... вы меня
знаете...

— Именно оттого, что знаю вас, и приглашаю вас завтра, — сказала смеясь девушка. — Я
вас совершенно знаю. Но, смотрите, приходите с условием; во-первых (только будьте
добры, исполните, что я попрошу, — видите ли, я говорю откровенно), не влюбляйтесь в
меня... Это нельзя, уверяю вас. На дружбу я готова, вот вам рука моя... А влюбиться
нельзя, прошу вас!

— Клянусь вам, — закричал я, схватив ее ручку...

— Полноте, не клянитесь, я ведь знаю, вы способны вспыхнуть как порох. Не осуждайте


меня, если я так говорю. Если б вы знали... У меня тоже никого нет, с кем бы мне можно
было слово сказать, у кого бы совета спросить. Конечно, не на улице же искать
советников, да вы исключение. Я вас так знаю, как будто уже мы двадцать лет были
друзьями... Не правда ли, вы не измените?..

— Увидите... только я не знаю, как уж я доживу хотя сутки.

— Спите покрепче; доброй ночи — и помните, что я вам уже вверилась. Но вы так хорошо
воскликнули давеча: неужели ж давать отчет в каждом чувстве, даже в братском
сочувствии! Знаете ли, это было так хорошо сказано, что у меня тотчас же мелькнула
мысль довериться вам...

— Ради бога, но в чем? что?

— До завтра. Пусть это будет покамест тайной. Тем лучше для вас; хоть издали будет на
роман похоже. Может быть, я вам завтра же скажу, а может быть, нет... Я еще с вами
наперед поговорю, мы познакомимся лучше...

— О, да я вам завтра же всё расскажу про себя! Но что это? точно чудо со мной
совершается... Где я, боже мой? Ну, скажите, неужели вы недовольны тем, что не
рассердились, как бы сделала другая, не отогнали меня в самом начале? Две минуты, и вы
182
сделали меня навсегда счастливым. Да! счастливым; почем знать, может быть, вы меня с
собой помирили, разрешили мои сомнения... Может быть, на меня находят такие
минуты... Ну, да я вам завтра всё расскажу, вы всё узнаете, всё...

— Хорошо, принимаю; вы и начнете...

— Согласен.

— До свиданья!

— До свиданья!

И мы расстались. Я ходил всю ночь; я не мог решиться воротиться домой. Я был так
счастлив... до завтра!

Ночь вторая

— Ну, вот и дожили! — сказала она мне, смеясь и пожимая мне обе руки.

— Я здесь уже два часа; вы не знаете, что было со мной целый день!

— Знаю, знаю... но к делу. Знаете, зачем я пришла? Ведь не вздор болтать, как вчера. Вот
что: нам нужно вперед умней поступать. Я обо всем этом вчера долго думала.

— В чем же, в чем быть умнее? С моей стороны, я готов; но, право, в жизнь не случалось
со мною ничего умнее, как теперь.

— В самом деле? Во-первых, прошу вас, не жмите так моих рук; во-вторых, объявляю
вам, что я об вас сегодня долго раздумывала.

— Ну, и чем же кончилось?

— Чем кончилось? Кончилось тем, что нужно всё снова начать, потому что в заключение
всего я решила сегодня, что вы еще мне совсем неизвестны, что я вчера поступила как
ребенок, как девочка, и, разумеется, вышло так, что всему виновато мое доброе сердце, то
есть я похвалила себя, как и всегда кончается, когда мы начнем свое разбирать. И потому,
чтоб поправить ошибку, я решила разузнать об вас самым подробнейшим образом. Но так
как разузнавать о вас не у кого, то вы и должны мне сами всё рассказать, всю
подноготную. Ну, что вы за человек? Поскорее — начинайте же, рассказывайте свою
историю.

— Историю! — закричал я, испугавшись, — историю!! Но кто вам сказал, что у меня есть
моя история? у меня нет истории...

— Так как же вы жили, коль нет истории? — перебила она смеясь.

— Совершенно без всяких историй! так, жил, как у нас говорится, сам по себе, то есть
один совершенно, — один один вполне, — понимаете, что такое один?

— Да как один? То есть вы никого никогда не видали?

— О нет, видеть-то вижу, — а все-таки я один.


183
— Что же, вы разве не говорите ни с кем?

— В строгом смысле, ни с кем.

— Да кто же вы такой, объяснитесь! Постойте, я догадываюсь: у вас, верно, есть бабушка,


как и у меня. Она слепая и вот уже целую жизнь меня никуда не пускает, так что я почти
разучилась совсем говорить. А когда я нашалила тому назад года два, так она видит, что
меня не удержишь, взяла призвала меня да и пришпилила булавкой мое платье к своему
— и так мы с тех пор и сидим по целым дням; она чулок вяжет, хоть и слепая; а я подле
нее сиди, шей или книжку вслух ей читай — такой странный обычай, что вот уже два года
пришпиленная...

— Ах, боже мой, какое несчастье! Да нет же, у меня нет такой бабушки.

— А коль нет, так как это вы можете дома сидеть?..

— Послушайте, вы хотите знать, кто я таков?

— Ну, да, да!

— В строгом смысле слова?

— В самом строгом смысле слова!

— Извольте, я — тип.

— Тип, тип! какой тип? — закричала девушка, захохотав так, как будто ей целый год не
удавалось смеяться. — Да с вами превесело! Смотрите: вот здесь есть скамейка; сядем!
Здесь никто не ходит, нас никто не услышит, и — начинайте же вашу историю! потому
что, уж вы меня не уверите, у вас есть история, а вы только скрываетесь. Во-первых, что
это такое тип?

— Тип? тип — это оригинал, это такой смешной человек! — отвечал я, сам
расхохотавшись вслед за ее детским смехом. — Это такой характер. Слушайте: знаете вы,
что такое мечтатель?

— Мечтатель? позвольте, да как не знать? я сама мечтатель! Иной раз сидишь подле
бабушки и чего-чего в голову не войдет. Ну, вот и начнешь мечтать, да так раздумаешься
— ну, просто за китайского принца выхожу... А ведь это в другой раз и хорошо —
мечтать! Нет, впрочем, бог знает! Особенно если есть и без этого о чем думать, —
прибавила девушка на этот раз довольно серьезно.

— Превосходно! Уж коли раз вы выходили за богдыхана китайского, так, стало быть,


совершенно поймете меня. Ну, слушайте... Но позвольте: ведь я еще не знаю, как вас
зовут?

— Наконец-то! вот рано вспомнили!

— Ах, боже мой! да мне и на ум не пришло, мне было и так хорошо...

— Меня зовут — Настенька.


184
— Настенька! и только?

— Только! да неужели вам мало, ненасытный вы этакой!

— Мало ли? Много, много, напротив, очень много, Настенька, добренькая вы девушка,
коли с первого разу вы для меня стали Настенькой!

— То-то же! ну!

— Ну, вот, Настенька, слушайте-ка, какая тут выходит смешная история.

Я уселся подле нее, принял педантски-серьезную позу и начал словно по-писаному:

— Есть, Настенька, если вы того не знаете, есть в Петербурге довольно странные уголки.
В эти места как будто не заглядывает то же солнце, которое светит для всех
петербургских людей, а заглядывает какое-то другое, новое, как будто нарочно заказанное
для этих углов, и светит на всё иным, особенным светом. В этих углах, милая Настенька,
выживается как будто совсем другая жизнь, не похожая на ту, которая возле нас кипит, а
такая, которая может быть в тридесятом неведомом царстве, а не у нас, в наше серьезное-
пресерьезное время. Вот эта-то жизнь и есть смесь чего-то чисто фантастического, горячо-
идеального и вместе с тем (увы, Настенька!) тускло-прозаичного и обыкновенного, чтоб
не сказать: до невероятности пошлого.

— Фу! господи боже мой! какое предисловие! Что же это я такое услышу?

— Услышите вы, Настенька (мне кажется, я некогда не устану называть вас Настенькой),
услышите вы, что в этих углах проживают странные люди — мечтатели Мечтатель —
если нужно его подробное определение — не человек, а, знаете, какое-то существо
среднего рода. Селится он большею частию где-нибудь в неприступном углу, как будто
таится в нем даже от дневного света и уж если заберется к себе, то так и прирастет к своем
углу, как улитка, или, по крайней мере, он очень похож в этом отношении на то
занимательное животное, которое и животное и дом вместе, которое называется
черепахой Как вы думаете, отчего он так любит свои четыре стены, выкрашенные
непременно зеленою краскою, закоптелые, унылые и непозволительно обкуренные? Зачем
этот смешной господин, когда его приходит навестить кто-нибудь из его редких знакомых
(а кончает он тем, что знакомые у него все переводятся), зачем этот смешной человек
встречает его, так сконфузившись, так изменившись в лице и в таком замешательстве, как
будто он только что сделал в своих четырех стенах преступление, как будто он
фабриковал фальшивые бумажки или какие-нибудь стишки для отсылки в журнал при
анонимном письме, в котором обозначается, что настоящий поэт уже умер и что друг его
считает священным долгом опубликовать его вирши? Отчего скажите мне, Настенька,
разговор так не вяжется у этих двух собеседников? отчего ни смех, ни какое-нибудь
бойкое словцо не слетает с языка внезапно вошедшего и озадаченного приятеля, который
в другом случае очень любит и смех, и бойкое словцо, и разговоры о прекрасном поле, и
другие веселые темы? Отчего же, наконец, этот приятель, вероятно, недавний знакомый, и
при первом визите, — потому что второго в таком случае уже не будет и приятель другой
раз не придет, — отчего сам приятель так конфузится, так костенеет, при всем своем
остроумии (если только оно есть у него), глядя на опрокинутое лицо хозяина, который, в

185
свою очередь, уже совсем успел потеряться и сбиться с последнего толка после
исполинских, но тщетных усилий разгладить и упестрить разговор, показать и с своей
стороны знание светскости, тоже заговорить о прекрасном поле и хоть такою
покорностию понравиться бедному, не туда попавшему человеку, который ошибкою
пришел к нему в гости? Отчего, наконец, гость вдруг хватается за шляпу и быстро уходит,
внезапно вспомнив о самонужнейшем деле, которого никогда не бывало, и кое-как
высвобождает свою руку из жарких пожатий хозяина, всячески старающегося показать
свое раскаяние и поправить потерянное? Отчего уходящий приятель хохочет, выйдя за
дверь, тут же дает самому себе слово никогда не приходить к этому чудаку, хотя этот
чудак в сущности и превосходнейший малый, и в то же время никак не может отказать
своему воображению в маленькой прихоти: сравнить, хоть отдаленным образом,
физиономию своего недавнего собеседника во всё время свидания с видом того
несчастного котеночка, которого измяли, застращали и всячески обидели дети, вероломно
захватив его в плен, сконфузили в прах, который забился наконец от них под стул, в
темноту, и там целый час на досуге принужден ощетиниваться, отфыркиваться и мыть
свое обиженное рыльце обеими лапами и долго еще после того враждебно взирать на
природу и жизнь и даже на подачку с господского обеда, припасенную для него
сострадательною ключницею?

— Послушайте, — перебила Настенька, которая всё время слушала меня в удивлении,


открыв глаза и ротик, — послушайте: я совершенно не знаю, отчего всё это произошло и
почему именно вы мне предлагаете такие смешные вопросы; но что я знаю наверно, так
то, что все эти приключения случились непременно с вами, от слова до слова.

— Без сомнения, — отвечал я с самою серьезной миной.

— Ну, коли без сомнения, так продолжайте, — ответила Настенька, — потому что мне
очень хочется знать, чем это кончится.
186
— Вы хотите знать, Настенька, что такое делал в своем углу наш герой, или, лучше
сказать, я, потому что герой всего дела — я, своей собственной скромной особой; вы
хотите знать, отчего я так переполошился и потерялся на целый день от неожиданного
визита приятеля? Вы хотите знать, отчего я так вспорхнулся, так покраснел, когда
отворили дверь в мою комнату, почему я не умел принять гостя и так постыдно погиб под
тяжестью собственного гостеприимства?

— Ну да, да! — отвечала Настенька, — в этом и дело. Послушайте: вы прекрасно


рассказываете, но нельзя ли рассказывать как-нибудь не так прекрасно? А то вы говорите,
точно книгу читаете.

— Настенька! — отвечал я важным и строгим голосом, едва удерживаясь от смеха, —


милая Настенька, я знаю, что я рассказываю прекрасно, но — виноват, иначе я
рассказывать не умею. Теперь, милая Настенька, теперь похож на дух царя Соломона,
который был тысячу лет в кубышке, под семью печатями, и с которого наконец сняли все
эти семь печатей. Теперь, милая Настенька, когда мы сошлись опять после такой долгой
разлуки, — потому что я вас давно уже знал, Настенька, потому что я уже давно кого-то
искал, а это знак, что я искал именно вас и что нам было суждено теперь свидеться, —
теперь в моей голове открылись тысячи клапанов, и я должен пролиться рекою слов, не то
я задохнусь. Итак, прошу не перебивать меня, Настенька, а слушать покорно и послушно;
иначе — я замолчу.

— Ни-ни-ни! никак! говорите! Теперь я не скажу ни слова.

— Продолжаю: есть, друг мой Настенька, в моем дне один час, который я чрезвычайно
люблю. Это тот самый час, когда кончаются почти всякие дела, должности и
обязательства и все спешат по домам пообедать, прилечь отдохнуть и тут же, в дороге,
изобретают и другие веселые темы, касающиеся вечера, ночи и всего остающегося
свободного времени. В этот час и наш герой, — потому что уж позвольте мне, Настенька,
рассказывать в третьем лице, затем что в первом лице всё это ужасно стыдно
рассказывать, — итак, в этот час и наш герой, который тоже был не без дела, шагает за
прочими. Но странное чувство удовольствия играет на его бледном, как будто несколько
измятом лице. Неравнодушно смотрит он на вечернюю зарю, которая медленно гаснет на
холодном петербургском небе. Когда я говорю — смотрит, так я лгу: он не смотрит, но
созерцает как-то безотчетно, как будто усталый или занятый в то же время каким-нибудь
другим, более интересным предметом, так что разве только мельком, почти невольно,
может уделить время на всё окружающее. Он доволен, потому что покончил до завтра с
досадными для него делами, и рад, как школьник, которого выпустили с классной скамьи
к любимым играм и шалостям. Посмотрите на него сбоку, Настенька: вы тотчас увидите,
что радостное чувство уже счастливо подействовало на его слабые нервы и болезненно
раздраженную фантазию. Вот он о чем-то задумался... Вы думаете, об обеде? о
сегодняшнем вечере? На что он так смотрит? На этого ли господина солидной
наружности, который так картинно поклонился даме, прокатившейся мимо него на
резвоногих конях в блестящей карете? Нет, Настенька, что ему теперь до всей этой
мелочи! Он теперь уже богат своею особенною жизнью; он как-то вдруг стал богатым, и
прощальный луч потухающего солнца не напрасно так весело сверкнул перед ним и
вызвал из согретого сердца целый рой впечатлений. Теперь он едва замечает ту дорогу, на
187
которой прежде самая мелкая мелочь могла поразить его. Теперь «богиня фантазия» (если
вы читали Жуковского, милая Настенька) уже заткала прихотливою рукою свою золотую
основу и пошла развивать перед ним узоры небывалой, причудливой жизни — и, кто
знает, может, перенесла его прихотливой рукою на седьмое хрустальное небо с
превосходного гранитного тротуара, по которому он идет восвояси. Попробуйте
остановить его теперь, спросите его вдруг: где он теперь стоит, по каким улицам шел? —
он наверно бы ничего не припомнил, ни того, где ходил, ни того, где стоял теперь, и,
покраснев с досады, непременно солгал бы что-нибудь для спасения приличий. Вот
почему он так вздрогнул, чуть не закричал и с испугом огляделся кругом, когда одна
очень почтенная старушка учтиво остановила его посреди тротуара и стала расспрашивать
его о дороге, которую она потеряла. Нахмурясь с досады, шагает он дальше, едва замечая,
что не один прохожий улыбнулся, на него глядя, и обратился ему вслед и что какая-
нибудь маленькая девочка, боязливо уступившая ему дорогу, громко засмеялась,
посмотрев во все глаза на его широкую созерцательную улыбку и жесты руками. Но всё та
же фантазия подхватила на своем игривом полете и старушку, и любопытных прохожих, и
смеющуюся девочку, и мужичков, которые тут же вечеряют на своих барках,
запрудивших Фонтанку (положим, в это время по ней проходил наш герой) заткала
шаловливо всех и всё в свою канву, как мух в паутину, и с новым приобретением чудак
уже вошел к себе в отрадную норку, уже сел за обед, уже давно отобедал и очнулся только
тогда, когда задумчивая и вечно печальная Матрена, которая ему прислуживает, уже всё
прибрала со стола и подала ему трубку, очнулся и с удивлением вспомнил, что он уже
совсем пообедал, решительно проглядев, как это сделалось. В комнате потемнело; на
душе его пусто и грустно; целое царство мечтаний рушилось вокруг него, рушилось без
следа, без шума и треска, пронеслось, как сновидение, а он и сам не помнит, что ему
грезилось. Но какое-то темное ощущение, от которого слегка заныла и волнуется грудь
его, какое-то новое желание соблазнительно щекочет и раздражает его фантазию и
незаметно сзывает целый рой новых призраков. В маленькой комнате царствует тишина;
уединение и лень нежат воображение; оно воспламеняется слегка, слегка закипает, как
вода в кофейнике старой Матрены, которая безмятежно возится рядом, в кухне, стряпая
свой кухарочный кофе. Вот оно уже слегка прорывается вспышками, вот уже и книга,
взятая без цели и наудачу, выпадает из рук моего мечтателя, не дошедшего и до третьей
страницы. Воображение его снова настроено, возбуждено и вдруг опять новый мир, новая,
очаровательная жизнь блеснула перед ним в блестящей своей перспективе. Новый сон —
новое счастие! Новый прием утонченного, сладострастного яда! О, что ему в нашей
действительной жизни. На его подкупленный взгляд, мы с вами, Настенька, живем так
лениво, медленно, вяло; на его взгляд, мы все так недовольны нашею судьбою, так
томимся нашею жизнью! Да и вправду, смотрите, в самом деле, как на первый взгляд всё
между нами холодно, угрюмо, точно сердито... «Бедные!» — думает мой мечтатель. Да и
не диво, думает! Посмотрите на эти волшебные призраки, которые так очаровательно, так
прихотливо, так безбрежно и широко слагаются перед ним в такой волшебной,
одушевленной картине, где на первом плане, первым лицом, уж конечно, он сам, наш
мечтатель, своею дорогою особою. Посмотрите, какие разнообразные приключения, какой
бесконечный рой Восторженных грез. Вы спросите, может быть, о чем он мечтает? К чему
это спрашивать! да обо всем... об роли поэта, сначала не признанного, а потом
увенчанного; о дружбе с Гофманом; Варфоломеевская ночь, Диана Вернон, геройская

188
роль при взятии Казани Иваном Васильевичем, Клара Мовбрай, Евфия Денс, собор
прелатов и Гус перед ними, восстание мертвецов в «Роберте» (помните музыку?
кладбищем пахнет!), Минца и Бренда, сражение при Березине, чтение поэмы у графини В
—й-Д—й, Дантон, Клеопатра ei suoi amanti, домик в Коломне, свой уголок, а подле милое
создание, которое слушает вас в зимний вечер, раскрыв ротик и глазки, как слушаете вы
теперь меня, мой маленький ангельчик... Нет, Настенька, что ему, что ему,
сладострастному ленивцу, в той жизни, в которую нам так хочется с вами? он думает, что
это бедная, жалкая жизнь, не предугадывая, что и для него, может быть, когда-нибудь
пробьет грустный час, когда он за один день этой жалкой жизни отдаст все свои
фантастические годы, и еще не за радость, не за счастие отдаст, и выбирать не захочет в
тот час грусти, раскаяния и невозбранного горя. Но покамест еще не настало оно, это
грозное время, — он ничего не желает, потому что он выше желаний, потому что с ним
всё, потому что он пресыщен, потому что он сам художник своей жизни и творит ее себе
каждый час по новому произволу. И ведь так легко, так натурально создается этот
сказочный, фантастический мир! Как будто и впрямь всё это не призрак! Право, верить
готов в иную минуту, что вся эта жизнь не возбуждения чувства, не мираж, не обман
воображения, а что это и впрямь действительное, настоящее, сущее! Отчего ж, скажите,
Настенька, отчего же в такие минуты стесняется дух? отчего же каким-то волшебством, по
какому-то неведомому произволу ускоряется пульс, брызжут слезы из глаз мечтателя,
горят его бледные, увлаженные щеки и такой неотразимой отрадой наполняется всё
существование его? Отчего же целые бессонные ночи проходят как один миг, в
неистощимом веселии и счастии, и когда заря блеснет розовым лучом в окна и рассвет
осветит угрюмую комнату своим сомнительным фантастическим светом, как у нас, в
Петербурге, наш мечтатель, утомленный, измученный, бросается на постель и засыпает в
замираниях от восторга своего болезненно-потрясенного духа и с такою томительно-
сладкою болью в сердце? Да, Настенька, обманешься и невольно вчуже поверишь, что
страсть настоящая, истинная волнует душу его, невольно поверишь, что есть живое,
осязаемое в его бесплотных грезах! И ведь какой обман — вот, например, любовь сошла в
его грудь со всею неистощимою радостью, со всеми томительными мучениями... Только
взгляните на него и убедитесь! Верите ли вы, на него глядя, милая Настенька, что
действительно он никогда не знал той, которую он так любил в своем исступленном
мечтании? Неужели он только и видел ее в одних обольстительных призраках и только
лишь снилась ему эта страсть? Неужели и впрямь не прошли они рука в руку столько
годов своей жизни — одни, вдвоем, отбросив весь мир и соединив каждый свой мир, свою
жизнь с жизнью друга? Неужели не она, в поздний час, когда настала разлука, не она
лежала, рыдая и тоскуя, на груди его, не слыша бури, разыгравшейся под суровым небом,
не слыша ветра, который срывал и уносил слезы с черных ресниц ее? Неужели всё это
была мечта — и этот сад, унылый, заброшенный и дикий, с дорожками, заросшими мхом,
уединенный, угрюмый, где они так часто ходили вдвоем, надеялись, тосковали, любили,
любили друг друга так долго, «так долго и нежно»! И этот странный, прадедовский дом, в
котором жила она столько времени уединенно и грустно с старым, угрюмым мужем,
вечно молчаливым и желчным, пугавшим их, робких, как детей, уныло и боязливо
таивших друг от друга любовь свою? Как они мучились, как боялись они, как невинна,
чиста была их любовь и как (уж разумеется, Настенька) злы были люди! И, боже мой,
неужели не ее встретил он потом, далеко от берегов своей родины, под чужим небом,

189
полуденным, жарким, в дивном вечном городе, в блеске бала, при громе музыки, в
палаццо (непременно в палаццо), потонувшем в море, огней, на этом балконе, увитом
миртом и розами, где она, узнав его, так поспешно сняла свою маску и, прошептав: «Я
свободна», задрожав, бросилась в его объятия, и, вскрикнув от восторга, прижавшись друг
к другу, они в один миг забыли и горе, и разлуку, и все мучения, и угрюмый дом, и
старика, и мрачный сад в далекой родине, и скамейку, на которой, с последним страстным
поцелуем, она вырвалась из занемевших в отчаянной муке объятий его... О, согласитесь,
Настенька, что вспорхнешься, смутишься и покраснеешь, как школьник, только что
запихавший в карман украденное из соседнего сада яблоко, когда какой-нибудь длинный,
здоровый парень, весельчак и балагур, ваш незваный приятель, отворит вашу дверь и
крикнет, как будто ничего не бывало: «А я, брат, сию минуту из Павловска!» Боже мой!
старый граф умер, настает неизреченное счастие, — тут люди приезжают из Павловска!

Я патетически замолчал, кончив мои патетические возгласы. Помню, что мне ужасно
хотелось как-нибудь через силу захохотать, потому что я уже чувствовал, что во мне
зашевелился какой-то враждебный бесенок, что мне уже начинало захватывать горло,
подергивать подбородок и что всё более и более влажнели глаза мои... Я ожидал, что
Настенька, которая слушала меня, открыв свои умные глазки, захохочет всем своим
детским, неудержимо-веселым смехом, и уже раскаивался, что зашел далеко, что напрасно
рассказал то, что уже давно накипело в моем сердце, о чем я мог говорить как по-
писаному, потому что уже давно приготовил я над самим собой приговор, и теперь не
удержался, чтоб не прочесть его, признаться, не ожидая, что меня поймут; но, к
удивлению моему, она промолчала, погодя немного слегка пожала мне руку и с каким-то
робким участием спросила:

— Неужели и в самом деле вы так прожили всю свою жизнь?

— Всю жизнь, Настенька, — отвечал я, — всю жизнь, и, кажется, так и окончу!

— Нет, этого нельзя, — сказала она беспокойно, — этого не будет; этак, пожалуй, и я
проживу всю жизнь подле бабушки. Послушайте, знаете ли, что это вовсе нехорошо так
жить?

— Знаю, Настенька, знаю! — вскричал я, не удерживая более своего чувства. — И теперь


знаю больше, чем когда-нибудь, что я даром потерял все свои лучшие годы! Теперь это я
знаю, и чувствую больнее от такого сознания, потому что сам бог послал мне вас, моего
доброго ангела, чтоб сказать мне это и доказать. Теперь, когда я сижу подле вас и говорю
с вами, мне уж и страшно подумать о будущем, потому что в будущем — опять
одиночество опять эта затхлая, ненужная жизнь; и о чем мечтать будет мне, когда я уже
наяву подле вас был так счастлив! О, будьте благословенны, вы, милая девушка, за то, что
не отвергли меня с первого раза, за то, что уже я могу сказать, что я жил хоть два вечера в
моей жизни!

— Ох, нет, нет! — закричала Настенька, и слезинки заблистали на глазах ее, — нет, так не
будет больше; мы так не расстанемся! Что такое два вечера!

— Ох, Настенька, Настенька! знаете ли, как надолго вы помирили меня с самим собою?
знаете ли, что уже я теперь не буду о себе думать так худо, как думал в иные минуты?
190
Знаете ли, что уже я, может быть, не буду более тосковать о том, что сделал преступление
и грех в моей жизни, потому что такая жизнь есть преступление и грех? И не думайте,
чтоб я вам преувеличивал что-нибудь, ради бога, не думайте этого, Настенька, потому что
на меня иногда находят минуты такой тоски, такой тоски... Потому что мне уже начинает
казаться в эти минуты, что я никогда не способен начать жить настоящею жизнию;
потому что мне уже казалось, что я потерял всякий такт, всякое чутье в настоящем,
действительном; потому что, наконец, я проклинал сам себя; потому что после моих
фантастических ночей на меня уже находят минуты отрезвления, которые ужасны Между
тем слышишь, как кругом тебя гремит и кружится в жизненном вихре людская толпа,
слышишь, видишь, как живут люди, — живут наяву, видишь, что жизнь для них не
заказана, что их жизнь не разлетится, как сон, как видение, что их жизнь вечно
обновляющаяся, вечно юная и ни один час ее не похож на другой, тогда как уныла и до
пошлости однообразна пуглива фантазия, раба тени, идеи, раба первого облака, которое
внезапно застелет солнце и сожмет тоскою настоящее петербургское сердце, которое так
дорожит своим солнцем, — а уж в тоске какая фантазия! Чувствуешь, что она наконец
устает, истощается в вечном напряжении, эта неистощимая фантазия, потому что ведь
мужаешь, выживаешь из прежних своих идеалов: они разбиваются в пыль в обломки; если
ж нет другой жизни, так приходится строить ее из этих же обломков. А между тем чего-то
другого просит и хочет душа. И напрасно мечтатель роется, как в золе, в своих старых
мечтаниях, ища в этой золе хоть какой-нибудь искорки, чтоб раздуть ее, возобновленным
огнем пригреть похолодевшее сердце и воскресить в нем снова всё, что было прежде так
мило, что трогало душу, что кипятило кровь, что вырывало слезы из глаз и так роскошно
обманывало! Знаете ли, Настенька, до чего я дошел? знаете ли, что я уже принужден
справлять годовщину своих ощущений, годовщину того, что было прежде так мило, чего в
сущности никогда не бывало, — потому что эта годовщина справляется всё по тем же
глупым, бесплотным мечтаниям, — и делать это, потому что и этих-то глупых мечтаний
нет, затем что нечем их выжить: ведь и мечты выживаются! Знаете ли, что я люблю теперь
припомнить и посетить в известный срок те места, где был счастлив когда-то по-своему,
люблю построить свое настоящее под лад уже безвозвратно прошедшему и часто брожу
как тень, без нужды и без цели, уныло и грустно до петербургским закоулкам и улицам.
Какие всё воспоминания! Припоминается, например, что вот здесь ровно год тому назад,
ровно в это же время, в этот же час, по этому же тротуару бродил так же одиноко, так же
уныло, как и теперь! И припоминаешь, что и тогда мечты были грустны, и хоть и прежде
было не лучше, но всё как-то чувствуешь, что как будто и легче, и покойнее было жить,
что не было этой черной думы, которая теперь привязалась ко мне; что не было этих
угрызений совести, угрызений мрачных, угрюмых, которые ни днем, ни ночью теперь не
дают покоя. И спрашиваешь себя: где же мечты твои? и покачиваешь головою, говоришь:
как быстро летят годы! И опять спрашиваешь себя: что же ты сделал с своими годами?
куда ты схоронил свое лучшее время? Ты жил или нет? Смотри, говоришь себе, смотри,
как на свете становится холодно. Еще пройдут годы, и за ними придет угрюмое
одиночество, придет с клюкой трясучая старость, а за ними тоска и уныние. Побледнеет
твой фантастический мир, замрут, увянут мечты твои и осыплются, как желтые листья с
деревьев... О, Настенька! ведь грустно будет оставаться одному, одному совершенно, и
даже не иметь чего пожалеть — ничего, ровно ничего... потому что всё, что потерял-то,
всё это, всё было ничто, глупый, круглый нуль, было одно лишь мечтанье!

191
— Ну, не разжалобливайте меня больше! — проговорила Настенька, утирая слезинку,
которая выкатилась из глаз ее. — Теперь кончено! Теперь мы будем вдвоем; теперь, что
ни случись со мной, уж мы никогда не расстанемся. Послушайте. Я простая девушка, я
мало училась, хотя мне бабушка и нанимала учителя; но, право, я вас понимаю, потому
что всё, что вы мне пересказали теперь, я уж сама прожила, когда бабушка меня
пришпилила к платью. Конечно, я бы так не рассказала хорошо, как вы рассказали, я не
училась, — робко прибавила она, потому что всё еще чувствовала какое-то уважение к
моей патетической речи и к моему высокому слогу, — но я очень рада, что вы совершенно
открылись мне. Теперь я вас знаю, совсем, всего знаю. И знаете что? я вам хочу рассказать
и свою историю, всю без утайки, а вы мне после за то дадите совет. Вы очень умный
человек; обещаетесь ли вы, что вы дадите мне этот совет?

— Ах, Настенька, — отвечал я, — я хоть и никогда не был советником, и тем более


умным советником, но теперь вижу, что если мы всегда будем так жить, то это будет как-
то очень умно и каждый друг другу надает премного умных советов! Ну, хорошенькая моя
Настенька, какой же вам совет? Говорите мне прямо; я теперь так весел, счастлив, смел и
умен, что за словом не полезу в карман.

— Нет, нет! — перебила Настенька засмеявшись, — мне нужен не один умный совет, мне
нужен совет сердечный, братский, так, как бы вы уже век свой любили меня!

— Идет, Настенька, идет! — закричал я в восторге, — и если б я уже двадцать лет вас
любил, то все-таки не любил бы сильнее теперешнего!

— Руку вашу! — сказала Настенька.

— Вот она! — отвечал я, подавая ей руку.


192
— Итак, начнемте мою историю!

История Настеньки

— Половину истории вы уже знаете, то есть вы знаете что у меня есть старая бабушка...

— Если другая половина так же недолга, как и эта... — перебил было я засмеявшись.

— Молчите и слушайте. Прежде всего уговор: не перебивать меня, а не то я, пожалуй,


собьюсь. Ну, слушайте же смирно.

Есть у меня старая бабушка. Я к ней попала еще очень маленькой девочкой, потому что у
меня умерли и мать и отец. Надо думать, что бабушка была прежде богаче, потому что и
теперь вспоминает о лучших днях. Она же меня выучила по-французски и потом наняла
мне учителя. Когда мне было пятнадцать лет (а теперь мне семнадцать), учиться мы
кончили. Вот в это время я и нашалила; уж что я сделала — я вам не скажу; довольно
того, что проступок был небольшой. Только бабушка подозвала меня к себе в одно утро и
сказала, что так как она слепа, то за мной не усмотрит, взяла булавку и пришпилила мое
платье к своему, да тут и сказала, что так мы будем всю жизнь сидеть, если, разумеется, я
не сделаюсь лучше. Одним словом, в первое время отойти никак нельзя было: и работай, и
читай, и учись — всё подле бабушки. Я было попробовала схитрить один раз и уговорила
сесть на мое место Феклу. Фекла — наша работница, она глуха. Фекла села вместо меня;
бабушка в это время заснула в креслах, а я отправилась недалеко к подруге. Ну, худо и
кончилось. Бабушка без меня проснулась и о чем-то спросила, думая, что я всё еще сижу
смирно на месте. Фекла-то видит, что бабушка спрашивает, а сама не слышит про что,
думала, думала, что ей делать, отстегнула булавку да и пустилась бежать...

Тут Настенька остановилась и начала хохотать. Я засмеялся вместе с нею. Она тотчас же
перестала.

— Послушайте, вы не смейтесь над бабушкой. Это я смеюсь, оттого что смешно... Что же
делать, когда бабушка, право, такая, а только я ее все-таки немножко люблю. Ну, да тогда
и досталось мне: тотчас меня опять посадили на место и уж ни-ни, шевельнуться было
нельзя.

Ну-с, я вам еще позабыла сказать, что у нас, то есть у бабушки, свой дом, то есть
маленький домик, всего три окна, совсем деревянный и такой же старый, как бабушка; а
наверху мезонин; вот и переехал к нам в мезонин новый жилец...

— Стало быть, был и старый жилец? — заметил я мимоходом.

— Уж конечно, был, — отвечала Настенька, — и который умел молчать лучше вас.


Правда, уж он едва языком ворочал. Это был старичок, сухой, немой, слепой, хромой, так
что наконец ему стало нельзя жить на свете, он и умер; а затем и понадобился новый
жилец, потому что нам без жильца жить нельзя: это с бабушкиным пенсионом почти весь
наш доход. Новый жилец как нарочно был молодой человек, нездешний, заезжий. Так как
он не торговался, то бабушка и пустила его, а потом и спрашивает: «Что, Настенька, наш
жилец молодой или нет?» Я солгать не хотела: «Так, говорю, бабушка, не то чтоб совсем
молодой, а так, не старик». «Ну, и приятной наружности?» — спрашивает бабушка.
193
Я опять лгать не хочу. «Да, приятной, говорю, наружности, бабушка!» А бабушка говорит:
«Ах! наказанье, наказанье! Я это, внучка, тебе для того говорю, чтоб ты на него не
засматривалась. Экой век какой! поди, такой мелкий жилец, а ведь тоже приятной
наружности: не то в старину!»

А бабушке всё бы в старину! И моложе-то она была в старину, и солнце-то было в старину
теплее, и сливки в старину не так скоро кисли — всё в старину! Вот я сижу и молчу, а про
себя думаю: что же это бабушка сама меня надоумливает, спрашивает, хорош ли, молод
ли жилец? Да только так, только подумала, и тут же стала опять петли считать, чулок
вязать, а потом совсем позабыла.

Вот раз поутру к нам и приходит жилец, спросить о том, что ему комнату обещали обоями
оклеить. Слово за слово, бабушка же болтлива, и говорит: «Сходи, Настенька, ко мне в
спальню, принеси счеты». Я тотчас же вскочила, вся, не знаю отчего, покраснела, да и
позабыла, что сижу пришпиленная; нет, чтоб тихонько отшпилить чтобы жилец не видал,
— рванулась так, что бабушкино кресло поехало. Как я увидела, что жилец всё теперь
узнал про меня, покраснела, стала на месте как вкопанная да вдруг и заплакала, — так
стыдно и горько стало в эту минуту, что хоть на свет не глядеть! Бабушка кричит: «Что ж
ты стоишь?» — а я еще пуще... Жилец, как увидел, увидел, что мне его стыдно стало,
откланялся и тотчас ушел!

С тех пор я, чуть шум в сенях, как мертвая. Вот, думаю, жилец идет, да потихоньку на
всякий случай и отшпилю булавку. Только всё был не он, не приходил. Про шло две
недели; жилец и присылает сказать с Феклой что у него книг много французских и что всё
хороши книги, так что можно читать; так не хочет ли бабушка чтоб я их ей почитала, чтоб
не было скучно? Бабушка согласилась с благодарностью, только всё спрашивала
нравственные книги или нет, потому что если книги безнравственные, так тебе, говорит,
Настенька, читать никак нельзя, ты дурному научишься.

— А чему ж научусь, бабушка? Что там написано?

— А! говорит, описано в них, как молодые люди соблазняют благонравных девиц, как
они, под предлогом того, что хотят их взять за себя, увозят их из дому родительского, как
потом оставляют этих несчастных девиц на волю судьбы и они погибают самым
плачевным образом. Я, говорит бабушка, много таких книжек читала, и всё, говорит, так
прекрасно описано, что ночь сидишь, тихонько читаешь. Так ты, говорит, Настенька,
смотри, их не прочти. Каких это, говорит, он книг прислал?

— А всё Вальтера Скотта романы, бабушка.

— Вальтера Скотта романы! А полно, нет ли тут каких-нибудь шашней? Посмотри-ка, не


положил ли он в них какой-нибудь любовной записочки?

— Нет, говорю, бабушка, нет записки.

— Да ты под переплетом посмотри; они иногда в переплет запихают, разбойники!..

— Нет, бабушка, и под переплетом нет ничего.

194
— Ну то-то же!

Вот мы и начали читать Вальтер-Скотта и в какой-нибудь месяц почти половину прочли.


Потом он еще и еще присылал. Пушкина присылал, так что наконец я без книг и быть не
могла и перестала думать, как бы выйти за китайского принца.

Так было дело, когда один раз мне случилось повстречаться с нашим жильцом на
лестнице. Бабушка за чем-то послала меня. Он остановился, я покраснела, и он покраснел;
однако засмеялся, поздоровался, о бабушкином здоровье спросил и говорит: «Что, вы
книги прочли?» Я отвечала: «Прочла». «Что же, говорит, вам больше понравилось?» Я и
говорю: «„Ивангое» да Пушкин больше всех понравились». На этот раз тем и кончилось.

Через неделю я ему опять попалась на лестнице. В этот раз бабушка не посылала, а мне
самой надо было за чем-то. Был третий час, а жилец в это время домой приходил.
«Здравствуйте!» — говорит. Я ему: «Здравствуйте!»

— А что, говорит, вам не скучно целый день сидеть вместе с бабушкой?

Как он это у меня спросил, я, уж не знаю отчего, покраснела, застыдилась, и опять мне
стало обидно, видно оттого, что уж другие про это дело расспрашивать стали. Я уж было
хотела не отвечать и уйти, да сил не было.

— Послушайте, говорит, вы добрая девушка! Извините, что я с вами так говорю, но,
уверяю вас, я вам лучше бабушки вашей желаю добра. У вас подруг нет никаких, к
которым бы можно было в гости пойти?

Я говорю, что никаких, что была одна, Машенька, да и та в Псков уехала.

— Послушайте, говорит, хотите со мною в театр поехать?

— В театр? как же бабушка-то?

— Да вы, говорит, тихонько от бабушки...

— Нет, говорю, я бабушку обманывать не хочу. Прощайте-с!

— Ну, прощайте, говорит, а сам ничего не сказал.

Только после обеда и приходит он к нам; сел, долго говорил с бабушкой, расспрашивал,
что она, выезжает ли куда-нибудь, есть ли знакомые, — да вдруг и говорит: «А сегодня я
было ложу взял в оперу; „Севильского цирюльника“ дают, знакомые ехать хотели, да
потом отказались, у меня и остался билет на руках».

— «Севильского цирюльника»! — закричала бабушка, — да это тот самый «Цирюльник»,


которого в старину давали?

— Да, говорит, это тот самый «Цирюльник», — да и взглянул на меня. А я уж всё поняла,
покраснела, и у меня сердце от ожидания запрыгало!

— Да как же, говорит бабушка, как не знать. Я сама в старину на домашнем театре Розину
играла!
195
— Так не хотите ли ехать сегодня? — сказал жилец. — У меня билет пропадает же даром.

— Да, пожалуй, поедем, говорит бабушка, отчего же не поехать? А вот у меня Настенька в
театре никогда не была.

Боже мой, какая радость! Тотчас же мы собрались, снарядились и поехали. Бабушка хоть
и слепа, а все-таки ей хотелось музыку слушать, да, кроме того, она старушка добрая:
больше меня потешить хотела, сами-то мы никогда бы не собрались. Уж какое было
впечатление от «Севильского цирюльника», я вам не скажу, только во весь этот вечер
жилец наш так хорошо смотрел на меня, так хорошо говорил, что я тотчас увидела, что он
меня хотел испытать поутру, предложив, чтоб я одна с ним поехала. Ну, радость какая!
Спать я легла такая гордая, такая веселая, так сердце билось, что сделалась маленькая
лихорадка, и я всю ночь бредила о «Севильском цирюльнике».

Я думала, что после этого он всё будет заходить чаще и чаще, — не тут-то было. Он почти
совсем перестал. Так, один раз в месяц, бывало, зайдет, и то только с тем, чтоб в театр
пригласить. Раза два мы опять потом съездили. Только уж этим я была совсем недовольна.
Я видела, что ему просто жалко было меня за то, что я у бабушки в таком загоне, а
больше-то и ничего. Дальше и дальше, и нашло на меня: и сидеть-то я не сижу, и читать-
то я не читаю, и работать не работаю, иногда смеюсь и бабушке что-нибудь назло делаю,
другой раз просто плачу. Наконец, я похудела и чуть было не стала больна. Оперный
сезон прошел, и жилец к нам совсем перестал заходить; когда же мы встречались — всё на
той же лестнице, разумеется, — он так молча поклонится, так серьезно, как будто и
говорить не хочет, и уж сойдет совсем на крыльцо, а я всё еще стою на половине
лестницы, красная как вишня, потому что у меня вся кровь начала бросаться в голову,
когда я с ним повстречаюсь.

Теперь сейчас и конец. Ровно год тому, в мае месяце, жилец к нам приходит и говорит
бабушке, что он выхлопотал здесь совсем свое дело и что должно ему опять уехать на год
в Москву. Я, как услышала, побледнела и упала на стул как мертвая. Бабушка ничего не
заметила, а он, объявив; что уезжает от нас, откланялся нам и ушел.

Что мне делать? Я думала-думала, тосковала-тосковала, да наконец и решилась. Завтра


ему уезжать, а я порешила, что всё кончу вечером, когда бабушка уйдет спать. Так и
случилось. Я навязала в узелок всё, что было платьев, сколько нужно белья, и с узелком в
руках, ни жива ни мертва, пошла в мезонин к нашему жильцу. Думаю, я шла целый час по
лестнице. Когда же отворила к нему, дверь, он так и вскрикнул, на меня глядя. Он думал,
что я привидение, и бросился мне воды подать, потому что я едва стояла на ногах. Сердце
так билось, что в голове больно было, и разум мой помутился. Когда же я очнулась, то
начала прямо тем, что положила свой узелок к нему на постель, сама села подле,
закрылась руками и заплакала в три ручья. Он, кажется, мигом всё понял и стоял передо
мной бледный и так грустно глядел на меня, что во мне сердце надорвало.

— Послушайте, — начал он, — послушайте, Настенька, я ничего не могу; я человек


бедный; у меня покамест нет ничего, даже места порядочного; как же мы будем жить,
если б я и женился на вас?

196
Мы долго говорили, но я наконец пришла в исступление, сказала, что не могу жить у
бабушки, что убегу от нее, что не хочу, чтоб меня булавкой пришпиливали, и что я, как он
хочет, поеду с ним в Москву, потому что без него жить не могу. И стыд, и любовь, и
гордость — всё разом говорило во мне, и я чуть не в судорогах упала на постель. Я так
боялась отказа!

Он несколько минут сидел молча, потом встал, подошел ко мне и взял меня за руку.

— Послушайте, моя добрая, моя милая Настенька! — начал он тоже сквозь слезы, —
послушайте. Клянусь вам, что если когда-нибудь я буду в состоянии жениться, то
непременно вы составите мое счастие; уверяю, теперь только одни вы можете составить
мое счастье. Слушайте: я еду в Москву и пробуду там ровно год. Я надеюсь устроить дела
свои. Когда ворочусь, и если вы меня не разлюбите, клянусь вам, мы будем счастливы.
Теперь ж невозможно, я не могу, я не вправе хоть что-нибудь обещать. Но, повторяю,
если через год это не сделается, то хоть когда-нибудь непременно будет; разумеется — в
том случае, если вы не предпочтете мне другого, потому что связывать вас каким-нибудь
словом я не могу и не смею.

Вот что он сказал мне и назавтра уехал. Положено было сообща бабушке не говорить об
этом ни слова. Так он захотел. Ну, вот теперь почти и кончена вся моя история. Прошел
ровно год. Он приехал, он уж здесь целые три дня и, и...

— И что же? — закричал я в нетерпении услышать конец.

— И до сих пор не являлся! — отвечала Настенька, как будто собираясь с силами, — ни


слуху ни духу...

Тут она остановилась, помолчала немного, опустила голову и вдруг, закрывшись руками,
зарыдала так, что во мне сердце перевернулось от этих рыданий.

Я никак не ожидал подобной развязки.

— Настенька! — начал я робким и вкрадчивым голосом, — Настенька! ради бога, не


плачьте! Почему вы знаете? может быть, его еще нет...

— Здесь, здесь! — подхватила Настенька. — Он здесь я это знаю. У нас было условие,
тогда еще, в тот вечер накануне отъезда: когда уже мы сказали всё, что я вам пересказала,
и условились, мы вышли сюда гулять, именно на эту набережную. Было десять часов; мы
сидели на этой скамейке; я уже не плакала, мне было сладко слушать то, что он говорил...
Он сказал, что тотчас же по приезде придет к нам и если я не откажусь от него, то мы
скажем обо всем бабушке. Теперь он приехал, я это знаю, и его нет!

И она снова ударилась в слезы.

— Боже мой! Да разве никак нельзя помочь горю? — закричал я, вскочив со скамейки в
совершенном отчаянии. — Скажите, Настенька, нельзя ли будет хоть мне сходить к
нему?..

— Разве это возможно? — сказала она, вдруг подняв голову.

197
— Нет, разумеется, нет! — заметил я, спохватившись, — а вот что: напишите письмо.

— Нет, это невозможно, это нельзя! — отвечала она решительно, но уже потупив голову и
не смотря на меня.

— Как нельзя? отчего ж нельзя? — продолжал я, ухватившись за свою идею. — Но,


знаете, Настенька, какое письмо! Письмо письму рознь и... Ах, Настенька, это так!
Вверьтесь мне, вверьтесь! Я вам не дам дурного совета. Всё это можно устроить! Вы же
начали первый шаг — отчего же теперь...

— Нельзя, нельзя! Тогда я как будто навязываюсь...

— Ах, добренькая моя Настенька! — перебил я, не скрывая улыбки, — нет же, нет; вы,
наконец, вправе, потому что он вам обещал. Да и по всему я вижу, что он человек
деликатный, что он поступил хорошо, — продолжал я, всё более и более восторгаясь от
логичности собственных доводов и убеждений, — он как поступил? Он себя связал
обещанием. Он сказал, что ни на ком не женится, кроме вас, если только женится; вам же
он оставил полную свободу хоть сейчас от него отказаться... В таком случае вы можете
сделать первый шаг, вы имеете право, вы имеете перед ним преимущество, хотя бы,
например, если б захотели развязать его от данного слова...

— Послушайте, вы как бы написали?

— Что?

— Да это письмо.

— Я бы вот как написал: «Милостивый государь...»

— Это так непременно нужно — милостивый государь?

— Непременно! Впрочем, отчего ж? я думаю...

— Ну, ну! дальше!

— «Милостивый государь! Извините, что я...» Впрочем, нет, не нужно никаких


извинений! Тут самый факт всё оправдывает, пишите просто:

«Я пишу к вам. Простите мне мое нетерпение; но я целый год была счастлива надеждой;
виновата ли я, что не могу теперь вынести и дня сомнения? Теперь, когда уже вы
приехали, может быть, вы уже изменили свои намерения. Тогда это письмо скажет вам,
что я не ропщу и не обвиняю вас. Я не обвиняю вас за то, что не властна над вашим
сердцем; такова уж судьба моя!

Вы благородный человек. Вы не улыбнетесь и не подосадуете на мои нетерпеливые


строки. Вспомните, что их пишет бедная девушка, что она одна, что некому ни научить ее,
ни посоветовать ей и что она никогда не умела сама совладеть с своим сердцем. Но
простите меня, что в мою душу хотя на один миг закралось сомнение. Вы не способны
даже и мысленно обидеть ту, которая вас так любила и любит».

198
— Да, да! это точно так, как я думала! — закричала Настенька, и радость засияла в глазах
ее. — О! вы разрешили мои сомнения, вас мне сам бог послал! Благодарю, благодарю вас!

— За что? за то, что меня бог послал? — отвечал я, глядя в восторге на ее радостное
личико.

— Да, хоть за то.

— Ах, Настенька! Ведь благодарим же мы иных люде хоть за то, что они живут вместе с
нами. Я благодарю вас за то, что вы мне встретились, за то, что целый век мой буду вас
помнить!

— Ну, довольно, довольно! А теперь вот что, слушайте-ка: тогда было условие, что как
только приедет он, та тотчас даст знать о себе тем, что оставит мне письмо в одном месте,
у одних моих знакомых, добрых и просты людей, которые ничего об этом не знают; или
если нельзя будет написать ко мне письма, затем что в письме не всегда всё расскажешь,
то он в тот же день, как приедет, будет сюда ровно в десять часов, где мы и положили с
ним встретиться. О приезде его я уже знаю; но вот уже третий день нет ни письма, ни его.
Уйти мне от бабушки поутру никак нельзя. Отдайте письмо мое завтра вы сами тем
добрым людям, о которых я вам говорила: они уже перешлют; а если будет ответ, то сами
вы принесете его вечером в десять часов.

— Но письмо, письмо! Ведь прежде нужно письмо писать! Так разве послезавтра всё это
будет.

— Письмо... — отвечала Настенька, немного смешавшись, — письмо... но...

Но она не договорила. Она сначала отвернула от меня свое личико, покраснела, как роза, и
вдруг я почувствовал в моей руке письмо, по-видимому уже давно написанное, совсем
приготовленное и запечатанное. Какое-то знакомое, милое, грациозное воспоминание
пронеслось в моей голове!

— R,o — Ro, s,i — si, n,a — na, — начал я.

— Rosina! — запели мы оба, я, чуть не обнимая ее от восторга, она, покраснев, как только
могла покраснеть, и смеясь сквозь слезы, которые, как жемчужинки, дрожали «а ее
черных ресницах.

— Ну, довольно, довольно! Прощайте теперь! — сказала она скороговоркой. — Вот вам
письмо, вот и адрес, куда снести его. Прощайте! до свидания! до завтра!

Она крепко сжала мне обе руки, кивнула головой и мелькнула, как стрелка, в свой
переулок. Я долго стоял на месте, провожая ее глазами. «До завтра! до завтра!» —
пронеслось в моей голове, когда она скрылась из глаз моих.

Ночь третья

Сегодня был день печальный, дождливый, без просвета, точно будущая старость моя.
Меня теснят такие странные мысли, такие темные ощущения, такие еще неясные для меня

199
вопросы толпятся в моей голове, — а как-то нет ни силы, ни хотения их разрешить. Не
мне разрешить всё это!

Сегодня мы не увидимся. Вчера, когда мы прощались, облака стали заволакивать небо и


подымался туман. Я сказал, что завтра будет дурной день; она не отвечала, она не хотела
против себя говорить; для нее этот день и светел и ясен, и ни одна тучка не застелет ее
счастия.

— Коли будет дождь, мы не увидимся! — сказала она. — Я не приду.

Я думал, что она и не заметила сегодняшнего дождя, а между тем не пришла.

Вчера было наше третье свиданье,


наша третья белая ночь...

Однако, как радость и счастие делают


человека прекрасным! как кипит
сердце любовью! Кажется, хочешь
излить всё свое сердце в другое
сердце, хочешь, чтоб всё было весело,
всё смеялось. И как заразительна эта
радость! Вчера в ее словах было
столько неги, столько доброты ко мне
в сердце... Как она ухаживала за мной,
как ласкалась ко мне, как ободряла и
нежила мое сердце! О, сколько
кокетства от счастия! А я... Я
принимал всё за чистую монету; я
думал, что она...

Но, боже мой, как же мог я это


думать? как же мог я быть так слеп,
когда уже всё взято другим, всё не
мое; когда, наконец, даже эта самая
нежность ее, ее забота, ее любовь... да,
любовь ко мне, — была не что иное,
как радость о скором свидании с другим, желание навязать и мне свое счастие?.. Когда он
не пришел, когда мы прождали напрасно, она же нахмурилась, она же заробела и
струсила. Все движения ее, все слова ее уже стали не так легки, игривы и веселы. И,
странное дело, — она удвоила ко мне свое внимание, как будто инстинктивно желая на
меня излить то, чего сама желала себе, за что сама боялась, если б оно не сбылось. Моя
Настенька так оробела, так перепугалась, что, кажется, поняла наконец, что люблю ее, и
сжалилась над моей бедной любовью. Так, когда мы несчастны, мы сильнее чувствуем
несчастие других; чувство не разбивается, а сосредоточивается...

Я пришел к ней с полным сердцем и едва дождался свидания. Я не предчувствовал того,


что буду теперь ощущать, не предчувствовал, что всё это не так кончится. Она сияла
радостью, она ожидала ответа. Ответ был он сам. Он должен был прийти, прибежать на ее
200
зов. Она пришла раньше меня целым часом. Сначала она всему хохотала, всякому слову
моему смеялась. Я начал было говорить и умолк.

— Знаете ли, отчего я так рада? — сказала она, — так рада на вас смотреть? так люблю
вас сегодня?

— Ну? — спросил я, и сердце мое задрожало.

— Я оттого люблю вас, что вы не влюбились в меня. Ведь вот иной, на вашем месте, стал
бы беспокоить, приставать, разохался бы, разболелся, а вы такой милый!

Тут она так сжала мою руку, что я чуть не закричал. Она засмеялась.

— Боже! какой вы друг! — начала она через минуту очень серьезно. — Да вас бог мне
послал! Ну, что бы со мной было, если б вас со мной теперь не было? Какой вы
бескорыстный! Как хорошо вы меня любите! Когда я выйду замуж, мы будем очень
дружны, больше чем как братья. Я буду вас любить почти так, как его...

Мне стало как-то ужасно грустно в это мгновение; однако ж что-то похожее на смех
зашевелилось в душе моей.

— Вы в припадке, — сказал я, — вы трусите; вы думаете, что он не придет.

— Бог с вами! — отвечала она, — если б я была меньше счастлива, я бы, кажется,
заплакала от вашего неверия, от ваших упреков. Впрочем, вы меня навели на мысль и
задали мне долгую думу; но я подумаю после, а теперь признаюсь вам, что правду вы
говорите! Да! я как-то сама не своя; я как-то вся в ожидании и чувствую всё как-то
слишком легко. Да полноте, оставим про чувства!..

В это время послышались шаги, и в темноте показался прохожий, который шел к нам
навстречу. Мы оба задрожали; она чуть не вскрикнула. Я опустил ее руку и сделал жест,
как будто хотел отойти. Но мы обманулись: это был не он.

— Чего вы боитесь? Зачем вы бросили мою руку? — сказала она, подавая мне ее опять. —
Ну, что же? мы встретим его вместе. Я хочу, чтоб он видел, как мы любим друг друга.

— Как мы любим друг друга! — закричал я.

«О Настенька, Настенька! — подумал я, — как этим словом ты много сказала! От этакой


любви, Настенька, в иной час холодеет на сердце и становится тяжело на душе. Твоя рука
холодная, моя горячая как огонь. Какая слепая ты, Настенька!.. О! как несносен
счастливый человек в иную минуту! Но я не мог на тебя рассердиться!..»

Наконец сердце мое переполнилось.

— Послушайте, Настенька! — закричал я, — знаете ли, что со мной было весь день?

— Ну что, что такое? рассказывайте скорее! Что ж вы до сих пор всё молчали!

— Во-первых, Настенька, когда я исполнил все ваши комиссии, отдал письмо, был у
ваших добрых людей, потом... потом я пришел домой и лег спать.
201
— Только-то? — перебила она засмеявшись.

— Да, почти только-то, — отвечал я скрепя сердце, потому что в глазах моих уже
накипали глупые слезы. — Я проснулся за час до нашего свидания, но как будто и не
спал. Не знаю, что было со мною. Я шел, чтоб вам это всё рассказать, как будто время для
меня остановилось, как будто одно ощущение, одно чувство должно было остаться с этого
времени во мне навечно, как будто одна минута должна была продолжаться целую
вечность и словно вся жизнь остановилась для меня... Когда я проснулся, мне казалось,
что какой-то музыкальный мотив, давно знакомый, где-то прежде слышанный, забытый и
сладостный, теперь вспоминался мне. Мне казалось, что он всю жизнь просился из души
моей, и только теперь...

— Ах, боже мой, боже мой! — перебила Настенька, — как же это всё так? Я не понимаю
ни слова.

— Ах, Настенька! мне хотелось как-нибудь передать вам это странное впечатление... —
начал я жалобным голосом, в котором скрывалась еще надежда, хотя весьма отдаленная.

— Полноте, перестаньте, полноте! — заговорила она, и в один миг она догадалась,


плутовка!

Вдруг она сделалась как-то необыкновенно говорлива, весела, шаловлива. Она взяла меня
под руку, смеялась, хотела, чтоб и я тоже смеялся, и каждое смущенное слово мое
отзывалось в ней таким звонким, таким долгим смехом... Я начинал сердиться, она вдруг
пустилась кокетничать.

— Послушайте, — начала она, — а ведь мне немножко досадно, что вы не влюбились в


меня. Разберите-ка после этого человека! Но все-таки, господин непреклонный, вы не
можете не похвалить меня за то, что я такая простая. Я вам всё говорю, всё говорю, какая
бы глупость ни промелькнула у меня в голове.

— Слушайте! Это одиннадцать часов, кажется? — сказал я, когда мерный звук колокола
загудел с отдаленной городской башни. Она вдруг остановилась, перестала смеяться и
начала считать.

— Да, одиннадцать, — сказала она наконец робким, нерешительным голосом.

Я тотчас же раскаялся, что напугал ее, заставил считать часы, и проклял себя за припадок
злости. Мне стало за нее грустно, и я не знал, как искупить свое прегрешение. Я начал ее
утешать, выискивать причины его отсутствия, подводить разные доводы, доказательства.
Никого нельзя было легче обмануть, как ее в эту минуту, да и всякий в эту минуту как-то
радостно выслушивает хоть какое бы то ни было утешение и рад-рад, коли есть хоть тень
оправдания.

— Да и смешное дело, — начал я, всё более и более горячась и любуясь на


необыкновенную ясность своих доказательств, — да и не мог он прийти; вы и меня
обманули и завлекли, Настенька, так что я и времени счет потерял... Вы только подумайте:
он едва мог получить письмо; положим, ему нельзя прийти, положим, он будет отвечать,
так письмо придет не раньше как завтра. Я за ним завтра чем свет схожу и тотчас же дам
202
знать. Предположите, наконец, тысячу вероятностей: ну, его не было дома, когда пришло
письмо, и он, может быть, его и до сих пор не читал? Ведь всё может случиться.

— Да, да! — отвечала Настенька, — я и не подумала; конечно, всё может случиться, —


продолжала она самым сговорчивым голосом, но в котором, как досадный диссонанс,
слышалась какая-то другая, отдаленная мысль. — Вот что вы сделайте, — продолжала
она, — вы идите завтра как можно раньше и, если получите что-нибудь, тотчас же дайте
мне знать. Вы ведь знаете, где я живу? — И она начала повторять мне свой адрес.

Потом она вдруг стала так нежна, так робка со мною... Она, казалось, слушала
внимательно, что я ей говорил; но когда я обратился к ней с каким-то вопросом, она
(смолчала, смешалась и отворотила от меня головку. Я заглянул ей в глаза — так и есть:
она плакала.

— Ну, можно ли, можно ли? Ах, какое вы дитя! Какое ребячество!.. Полноте!

Она попробовала улыбнуться, успокоиться, но подбородок ее дрожал и грудь всё еще


колыхалась.

— Я думаю об вас, — сказала она мне после минутного молчания, — вы так добры, что я
была бы каменная, если б не чувствовала этого. Знаете ли, что мне пришло теперь в
голову? Я вас обоих сравнила. Зачем он — не вы? Зачем он не такой, как вы? Он хуже вас,
хоть я и люблю его больше вас.

Я не отвечал ничего. Она, казалось, ждала, чтоб я сказал что-нибудь.

— Конечно, я, может быть, не совсем еще его понимаю, не совсем его знаю. Знаете, я как
будто всегда боялась его; он всегда был такой серьезный, такой как будто гордый.
Конечно, я знаю, что это он только смотрит так, что в сердце его больше, чем в моем,
нежности... Я помню, как он посмотрел на меня тогда, как я, помните, пришла к нему с
узелком; но все-таки я его как-то слишком уважаю, а ведь это как будто бы мы и неровня?

— Нет, Настенька, нет, — отвечал я, — это значит, что вы его больше всего на свете
любите, и гораздо больше себя самой любите.

— Да, положим, что это так, — отвечала наивная Настенька, — но знаете ли, что мне
пришло теперь в голову? Только я теперь не про него буду говорить, а так, вообще; мне
уже давно всё это приходило в голову. Послушайте, зачем мы все не так, как бы братья с
братьями? Зачем самый лучший человек всегда как будто что-то таит от другого и молчит
от него? Зачем прямо, сейчас, не сказать что есть на сердце, коли знаешь, что не на ветер
свое слово скажешь? А то всякий так смотрит, как будто он суровее, чем он есть на самом
деле, как будто все боятся оскорбить свои чувства, коли очень скоро выкажут их...

— Ах, Настенька! правду вы говорите; да ведь это происходит от многих причин, —


перебил я, сам более чем когда-нибудь в эту минуту стеснявший свои чувства.

203
— Нет, нет! — отвечала она с глубоким чувством. — Вот вы, например, не таков, как
другие! Я, право, не знаю, как бы вам это рассказать, что я чувствую; но мне кажется, вы
вот, например... хоть бы теперь... мне кажется, вы чем-то для меня жертвуете, —
прибавила она робко, мельком взглянув на меня. — Вы меня простите, если я вам так
говорю: я ведь простая девушка; я ведь мало еще видела на свете и, право, не умею иногда
говорить, — прибавила она голосом, дрожащим от какого-то затаенного чувства, и
стараясь между тем улыбнуться, — но мне только хотелось сказать вам, что я благодарна,
что я тоже всё это чувствую... О, дай вам бог за это счастия! Вот то, что вы мне насказали
тогда о вашем мечтателе, совершенно неправда то есть, я хочу сказать, совсем до вас не
касается. Вы выздоравливаете, вы, право, совсем другой человек, чем как сами себя
описали. Если вы когда-нибудь полюбите, то дай вам бог счастия с нею! А ей я ничего не
желаю, потому что она будет счастлива с вами. Я знаю, я сама женщина и вы должны мне
верить, если я вам так говорю...

Она замолкла и крепко пожала руку мне. Я тоже не


мог ничего говорить от волнения. Прошло
несколько минут.

— Да, видно, что он не придет сегодня! — сказала


она наконец, подняв голову. — Поздно!..

— Он придет завтра, — сказал я самым


уверительным и твердым голосом.

— Да, — прибавила она, развеселившись, — я сама


теперь вижу, что он придет только завтра. Ну, так
до свиданья! до завтра! Если будет дождь, я, может
быть, не приду. Но послезавтра я приду,
непременно приду, что со мной ни было; будьте
здесь непременно; я хочу вас видеть, я вам всё
расскажу.

И потом, когда мы прощались, она подала мне руку и сказала, ясно взглянув на меня:

— Ведь мы теперь навсегда вместе, не правда ли?

О! Настенька, Настенька! Если б ты знала, в каком я теперь одиночестве!

Когда пробило девять часов, я не мог усидеть в комнате, оделся и вышел, несмотря на
ненастное время. Я был там, сидел на нашей скамейке. Я было пошел в их переулок, но
мне стало стыдно, и я воротился, не взглянув на их окна, не дойдя двух шагов до их дома.
Я пришел домой в такой тоске, в какой никогда не бывал. Какое сырое, скучное время!
Если б была хорошая погода, я бы прогулял там всю ночь...

Но до завтра, до завтра! Завтра она мне всё расскажет.

Однако письма сегодня не было. Но, впрочем, так и должно было быть. Они уже вместе...

204
Ночь четвертая

Боже, как всё это кончилось! Чем всё это кончилось! Я пришел в девять часов. Она была
уже там. Я еще издали заметил ее; она стояла, как тогда, в первый раз, облокотясь на
перила набережной, и не слыхала, как я подошел к ней.

— Настенька! — окликнул я ее, через силу подавляя свое волнение.

Она быстро обернулась ко мне.

— Ну! — сказала она, — ну! поскорее!

Я смотрел на нее в недоумении.

— Ну, где же письмо? Вы принесли письмо? — повторила она, схватившись рукой за


перила.

— Нет, у меня нет письма, — сказал я наконец, — разве он еще не был?

Она страшно побледнела и долгое время смотрела на меня неподвижно. Я разбил


последнюю ее надежду.

— Ну, бог с ним! — проговорила она наконец прерывающимся голосом, — бог с ним, —
если он так оставляет меня.

Она опустила глаза, потом хотела взглянуть на меня, но не могла. Еще несколько минут
она пересиливала свое волнение, но вдруг отворотилась, облокотясь на балюстраду
набережной, и залилась слезами.

— Полноте, полноте! — заговорил было я, но у меня сил недостало продолжать, на нее


глядя, да и что бы я стал говорить?

— Не утешайте меня, — говорила она плача, — не говорите про него, не говорите, что он
придет, что он не бросил меня так жестоко, так бесчеловечно, как он это сделал. За что, за
что? Неужели что-нибудь было в моем письме, в этом несчастном письме?..

Тут рыдания пресекли ее голос; у меня сердце разрывалось, на нее глядя.

— О, как это бесчеловечно-жестоко! — начала она снова. — И ни строчки, ни строчки!


Хоть бы отвечал, что я не нужна ему, что он отвергает меня; а то ни одной строчки в
целые три дня! Как легко ему оскорбить, обидеть, бедную, беззащитную девушку, которая
тем и виновата, что любит его! О, сколько я вытерпела в эти три дня! Боже мой! Боже
мой! Как вспомню, что я пришла к нему в первый раз сама, что я перед ним унижалась,
плакала, что я вымаливала у него хоть каплю любви... И после этого!.. Послушайте, —
заговорила она, обращаясь ко мне, и черные глазки ее засверкали, — да это не так! Это не
может быть так; это ненатурально! Или вы, или я обманулись; может быть, он письма не
получал? Может быть, он до сих пор ничего не знает? Как же можно, судите сами,
скажите мне, ради бога, объясните мне, — я этого не могу понять, — как можно так
варварски грубо поступить, как он поступил со мною! Ни одного слова! Но к последнему
человеку на свете бывают сострадательнее. Может быть, он что-нибудь слышал, может

205
быть, кто-нибудь ему насказал обо мне? — закричала она, обратившись ко мне с
вопросом. — Как, как вы думаете?

— Слушайте, Настенька, я пойду завтра к нему от вашего имени.

— Ну!

— Я спрошу его обо всем, расскажу ему всё.

— Ну, ну!

— Вы напишите письмо. Не говорите нет, Настенька, не говорите нет! Я заставлю его


уважать ваш поступок, он всё узнает, и если...

— Нет, мой друг, нет, — перебила она. — Довольно! Больше ни слова, ни одного слова от
меня, ни строчки — довольно! Я его не знаю, я не люблю его больше, я его по...за...буду...

Она не договорила.

— Успокойтесь, успокойтесь! Сядьте здесь, Настенька, — сказал я, усаживая ее на


скамейку.

— Да я спокойна. Полноте! Это так! Это слезы, это просохнет! Что вы думаете, что я
сгублю себя, что я утоплюсь?..

Сердце мое было полно; я хотел было заговорить, но не мог.

— Слушайте! — продолжала она, взяв меня за руку, — скажите: вы бы не так поступили?


вы бы не бросили той, которая бы сама к вам пришла, вы бы не бросили ей в глаза
бесстыдной насмешки над ее слабым, глупым сердцем? Вы поберегли бы ее? Вы бы
представили себе, что она была одна, что она не умела усмотреть за собой, что она не
умела себя уберечь от любви к вам, что она не виновата, что она, наконец, не виновата...
что она ничего не сделала!.. О, боже мой, боже мой!..

— Настенька! — закричал я наконец, не будучи в силах преодолеть свое волнение, —


Настенька! вы терзаете меня! Вы язвите сердце мое, вы убиваете меня, Настенька! Я не
могу молчать! Я должен наконец говорить, высказать, что у меня накипело тут, в сердце...

Говоря это, я привстал со скамейки. Она взяла меня за руку и смотрела на меня в
удивлении.

— Что с вами? — проговорила она наконец.

— Слушайте! — сказал я решительно. — Слушайте меня, Настенька! Что я буду теперь


говорить, всё вздор, всё несбыточно, всё глупо! Я знаю, что этого никогда не может
случиться, но не могу же я молчать. Именем того, чем вы теперь страдаете, заранее молю
вас, простите меня!..

— Ну, что, что? — говорила она, перестав плакать и пристально смотря на меня, тогда как
странное любопытство блистало в ее удивленных глазках, — что с вами?

206
— Это несбыточно, но я вас люблю, Настенька! вот что! Ну, теперь всё сказано! — сказал
я, махнув рукой. — Теперь вы увидите, можете ли вы так говорить со мной, как сейчас
говорили, можете ли вы, наконец, слушать то, что я буду вам говорить...

— Ну, что ж, что же? — перебила Настенька, — что ж из этого? Ну, я давно знала, что вы
меня любите, но только мне всё казалось, что вы меня так, просто, как-нибудь любите...
Ах, боже мой, боже мой!

— Сначала было просто, Настенька, а теперь, теперь... я точно так же, как вы, когда вы
пришли к нему тогда с вашим узелком. Хуже, чем как вы, Настенька, потому что он тогда
никого не любил, а вы любите.

— Что это вы мне говорите! Я, наконец, вас совсем не понимаю. Но послушайте, зачем же
это, то есть не зачем, а почему же это вы так, и так вдруг... Боже! я говорю глупости! Но
вы...

И Настенька совершенно смешалась. Щеки ее вспыхнули; она опустила глаза.

— Что ж делать, Настенька, что ж мне делать? я виноват, я употребил во зло... Но нет же,
нет, не виноват я, Настенька; я это слышу, чувствую, потому что мое сердце мне говорит,
что я прав, потому что я вас ничем не могу обидеть, ничем оскорбить! Я был друг ваш; ну,
вот я и теперь друг; я ничему не изменял. Вот у меня Теперь слезы текут, Настенька.
Пусть их текут, пусть текут — они никому не мешают. Они высохнут, Настенька...

— Да сядьте же, сядьте, — сказала она, сажая меня на скамейку, — ох, боже мой!

— Нет! Настенька, я не сяду; я уже более не могу быть здесь, вы уже меня более не
можете видеть; я всё скажу и уйду. Я только хочу сказать, что вы бы никогда не узнали,
что я вас люблю. Я бы схоронил свою тайну. Я бы не стал вас терзать теперь, в эту

207
минуту, моим эгоизмом. Нет! но я не мог теперь вытерпеть; вы сами заговорили об этом,
вы виноваты, вы во всем виноваты, а я не виноват. Вы не можете прогнать меня от себя...

— Да нет же, нет, я не отгоняю вас, нет! — говорила Настенька, скрывая, как только
могла, свое смущение, бедненькая.

— Вы меня не гоните? нет! а я было сам хотел бежать от вас. Я и уйду, только я всё скажу
сначала, потому что, когда вы здесь говорили, я не мог усидеть, когда вы здесь плакали,
когда вы терзались оттого, ну, оттого (уж я на зову это, Настенька), оттого, что вас
отвергают, оттого, что оттолкнули вашу любовь, я почувствовал, я услышал, что в моем
сердце столько любви для вас, Настенька, столько любви!.. И мне стало так горько, что я
не могу помочь вам этой любовью... что сердце разорвалось, и я, я — не мог молчать, я
должен был говорить, Настенька, я должен был говорить!..

— Да, да! говорите мне, говорите со мною так! — сказала Настенька с неизъяснимым
движением. — Вам, может быть, странно, что я с вами так говорю, но... говорите! я вам
после скажу! я вам всё расскажу!

— Вам жаль меня, Настенька; вам просто жаль меня, дружочек мой! Уж что пропало, то
пропало! уж что сказано, того не воротишь! Не так ли? Ну, так вы теперь знаете всё. Ну,
вот это точка отправления. Ну, хорошо! теперь всё это прекрасно; только послушайте.
Когда вы сидели и плакали, я про себя думал (ох, дайте мне сказать, что я думал!), я
думал, что (ну, уж конечно, этого не может быть, Настенька), я думал, что вы... я думал,
что вы как-нибудь там... ну, совершенно посторонним каким-нибудь образом, уж больше
его не любите. Тогда, — я это и вчера и третьего дня уже думал, Настенька, — тогда я бы
сделал так, я бы непременно сделал так, что вы бы меня полюбили: ведь вы сказали, ведь
вы сами говорили, Настенька, что вы меня уже почти совсем полюбили. Ну, что ж
дальше? Ну, вот почти и всё, что я хотел сказать; остается только сказать, что бы тогда
было, если б вы меня полюбили, только это, больше ничего! Послушайте же, друг мой, —
потому что вы все-таки мой друг, — я, конечно, человек простой, бедный, такой
незначительный, только не в том дело (я как-то всё не про то говорю, это от смущения,
Настенька), а только я бы вас так любил, так любил, что если б вы еще и любили его и
продолжали любить того, которого я не знаю, то все-таки не заметили бы, что моя любовь
как-нибудь там для вас тяжела. Вы бы только слышали, вы бы только чувствовали
каждую минуту, что подле вас бьется благодарное, благодарное сердце, горячее сердце,
которое за вас... Ох, Настенька, Настенька! что вы со мной сделали!..

— Не плачьте же, я не хочу, чтоб вы плакали, — сказала Настенька, быстро вставая со


скамейки, — пойдемте, встаньте, пойдемте со мной, не плачьте же, не плачьте, —
говорила она, утирая мои слезы своим платком, — ну, пойдемте теперь; я вам, может
быть, скажу что-нибудь... Да, уж коли теперь он оставил меня, коль он позабыл меня, хотя
я еще и люблю его (не хочу вас обманывать)... но, послушайте, отвечайте мне. Если б я,
например, вас полюбила, то есть если б я только... Ох, друг мой, друг мой! как я подумаю,
как подумаю, что я вас оскорбляла тогда, что смеялась над вашей любовью, когда вас
хвалила за то, что вы не влюбились!.. О, боже! да как же я этого не предвидела, как я не
предвидела, как я была так глупа, но... ну, ну, я решилась, я всё скажу...

208
— Послушайте, Настенька, знаете что? я уйду от вас, вот что! Просто я вас только мучаю.
Вот у вас теперь угрызения совести за то, что вы насмехались, а я не хочу, Да, не хочу,
чтоб вы, кроме вашего горя... я, конечно, виноват, Настенька, но прощайте!

— Стойте, выслушайте меня: вы можете ждать?

— Чего ждать, как?

— Я его люблю; но это пройдет, это должно пройти это не может не пройти; уж проходит,
я слышу... Почем знать, может быть, сегодня же кончится, потому что я его ненавижу,
потому что он надо мной насмеялся, тогда как вы плакали здесь вместе со мною, потому
что вы не отвергли бы меня, как он, потому что вы любите, а он не любил меня, потому
что я вас, наконец, люблю сама... да, люблю! люблю, как вы меня любите; я же ведь сама
еще прежде вам это сказала, вы сами слышали, — потому люблю, что вы лучше его,
потому, что вы благороднее его, потому, потому, что он...

Волнение бедняжки было так сильно, что она не докончила, положила свою голову мне на
плечо, потом на грудь и горько заплакала. Я утешал, уговаривал ее, но она не могла
перестать; она всё жала мне руку и говорила между рыданьями: «Подождите, подождите;
вот я сейчас перестану! Я вам хочу сказать... вы не думайте, чтоб эти слезы, — это так, от
слабости, подождите, пока пройдет...» Наконец она перестала, отерла слезы, и мы снова
пошли. Я было хотел говорить, но она долго еще всё просила меня подождать. Мы
замолчали... Наконец она собралась с духом и начала говорить...

— Вот что, — начала она слабым и дрожащим голосом, но в котором вдруг зазвенело что-
то такое, что вонзилось мне прямо в сердце и сладко заныло в нем, — не думайте, что я
так непостоянна и ветрена, не думайте, что я могу так легко и скоро позабыть и
изменить... Я целый год его любила и богом клянусь, что никогда, никогда даже мыслью
не была ему неверна. Он презрел это; он насмеялся надо мною, — бог с ним! Но он уязвил
меня и оскорбил мое сердце. Я — я не люблю его, потому что я могу любить только то,
что великодушно, что понимает меня, что благородно; потому что я сама такова, и он
недостоин меня, — ну, бог с ним! Он лучше сделал, чем когда бы я потом обманулась в
своих ожиданиях и узнала, кто он таков... Ну, кончено! Но почем знать, добрый друг мой,
— продолжала она, пожимая мне руку, — почем знать, может быть, и вся любовь моя
была обман чувств, воображения, может быть, началась она шалостью, пустяками, оттого,
что я была под надзором у бабушки? Может быть, я должна любить другого, а не его, не
такого человека, другого, который пожалел бы меня и, и... Ну, оставим, оставим это, —
перебила Настенька, задыхаясь от волнения, — я вам только хотела сказать... я вам хотела
сказать, что если, несмотря на то что я люблю его (нет, любила его), если, несмотря на то,
вы еще скажете... если вы чувствуете, что ваша любовь так велика, что может наконец
вытеснить из Моего сердца прежнюю... если вы захотите сжалиться надо мною, если вы
не захотите меня оставить одну в моей судьбе, без утешения, без надежды, если вы
захотите любить меня всегда, как теперь меня любите, то клянусь, что благодарность...
что любовь моя будет наконец достойна вашей любви... Возьмете ли вы теперь мою руку?

— Настенька, — закричал я, задыхаясь от рыданий, — Настенька!.. О Настенька!..

209
— Ну, довольно, довольно! ну, теперь совершенно довольно! — заговорила она, едва
пересиливая себя, — ну, теперь уже всё сказано; не правда ли? так? Ну, и вы счастливы, и
я счастлива; ни слова же об этом больше; подождите; пощадите меня... Говорите о чем-
нибудь другом, ради бога!..

— Да, Настенька, да! довольно об этом, теперь я счастлив, я... Ну, Настенька, ну,
заговорим о другом, поскорее, поскорее заговорим; да! я готов...

И мы не знали, что говорить, мы смеялись, мы плакали, мы говорили тысячи слов без


связи и мысли; мы то ходили по тротуару, то вдруг возвращались назад и пускались
переходить через улицу; потом останавливались и опять переходили на набережную; мы
были как дети...

— Я теперь живу один, Настенька, — заговорил я, — а завтра... Ну, конечно, я, знаете,


Настенька, беден, у меня всего тысяча двести, но это ничего...

— Разумеется, нет, а у бабушки пенсион; так она нас не стеснит. Нужно взять бабушку.

— Конечно, нужно взять бабушку... Только вот Матрена...

— Ах, да и у нас тоже Фекла!

— Матрена добрая, только один недостаток: у ней нет воображения, Настенька,


совершенно никакого воображения; но это ничего!..

— Всё равно; они обе могут быть вместе; только вы завтра к нам переезжайте.

— Как это? к вам! Хорошо, я готов...

— Да, вы наймите у нас. У нас там, наверху, мезонин; он пустой; жилица была, старушка,
дворянка, она съехала, и бабушка, я знаю, хочет молодого человека пустить; я говорю:
«Зачем же молодого человека?» А она говорит: «Да так, я уже стара, а только ты не
подумай, Настенька, что я за него тебя хочу замуж сосватать». Я и догадалась, что это для
того...

— Ах, Настенька!..

И оба мы засмеялись.

— Ну, полноте же, полноте. А где же вы живете? я и забыла.

— Там, у — ского моста, в доме Баранникова.

— Это такой большой дом?

— Да, такой большой дом.

— Ах, знаю, хороший дом; только вы, знаете, бросьте его и переезжайте к нам поскорее...

— Завтра же, Настенька, завтра же; я там немножко должен за квартиру, да это ничего... Я
получу скоро жалованье...

210
— А знаете, я, может быть, буду уроки давать; сама выучусь и буду давать уроки...

— Ну вот и прекрасно... а я скоро награждение получу, Настенька...

— Так вот вы завтра и будете мой жилец...

— Да, и мы поедем в «Севильского цирюльника», потому что его теперь опять дадут
скоро.

— Да, поедем, — сказала смеясь Настенька, — нет, лучше мы будем слушать не


«Цирюльника», а что-нибудь другое...

— Ну хорошо, что-нибудь другое; конечно, это будет лучше, а то я не подумал...

Говоря это, мы ходили оба как будто в чаду, в тумане, как будто сами не знали, что с нами
делается. То останавливались и долго разговаривали на одном месте, то опять пускались
ходить и заходили бог знает куда, и опять смех, опять слезы... То Настенька вдруг захочет
домой, я не смею удерживать и захочу проводить ее до самого дома; мы пускаемся в путь
и вдруг через четверть часа находим себя на набережной у нашей скамейки. То она
вздохнет, и снова слезинка набежит на глаза; я оробею, похолодею... Но она тут же жмет
мою руку и тащит меня снова ходить, болтать, говорить...

— Пора теперь, пора мне домой; я думаю, очень поздно, — сказала наконец Настенька, —
полно нам так ребячиться!

— Да, Настенька, только уж я теперь не засну; я домой не пойду.

— Я тоже, кажется, не засну; только вы проводите меня...

— Непременно!

— Но уж теперь мы непременно дойдем до квартиры.

— Непременно, непременно...

— Честное слово?.. потому что ведь нужно же когда-нибудь воротиться домой!

— Честное слово, — отвечал я смеясь...

— Ну, пойдемте!

— Пойдемте.

— Посмотрите на небо, Настенька, посмотрите! Завтра будет чудесный день; какое


голубое небо, какая луна! Посмотрите: вот это желтое облако теперь застилает её,
смотрите, смотрите!.. Нет, оно прошло мимо. Смотрите же, смотрите!..

Но Настенька не смотрела на облако, она стояла молча, как вкопанная; через минуту она
стала как-то робко, тесно прижиматься ко мне. Рука ее задрожала в моей руке; я поглядел
на нее... Она оперлась на меня еще сильнее.

211
В эту минуту мимо нас прошел молодой человек. Он вдруг остановился, пристально
посмотрел на нас и потом опять сделал несколько шагов. Сердце во мне задрожало...

— Настенька, — сказал я вполголоса, — кто это, Настенька?

— Это он! — отвечала она шепотом, еще ближе, еще трепетнее прижимаясь ко мне... Я
едва устоял на ногах.

— Настенька! Настенька! это ты! — послышался голос за нами, и в ту же минуту молодой


человек сделал к нам несколько шагов.

Боже, какой крик! как она вздрогнула! как она вырвалась из рук моих и порхнула к нему
навстречу!.. Я стоял и смотрел на них как убитый. Но она едва подала ему руку, едва
бросилась в его объятия, как вдруг снова обернулась ко мне, очутилась подле меня, как
ветер, как молния, и, прежде чем успел я опомниться, обхватила мою шею обеими руками
и крепко, горячо поцеловала меня. Потом, не сказав мне ни слова, бросилась снова к нему,
взяла его за руки и повлекла его за собою.

Я долго стоял и глядел им вслед... Наконец оба они исчезли из глаз моих.

Утро

Мои ночи кончились утром. День был нехороший. Шел дождь и уныло стучал в мои
стекла; в комнатке было темно, на дворе пасмурно. Голова у меня болела и кружилась;
лихорадка прокрадывалась по моим членам.

— Письмо к тебе, батюшка, по городской почте, почтарь принес, — проговорила надо


мною Матрена.

— Письмо! от кого? — закричал я, вскакивая со стула.

— А не ведаю, батюшка, посмотри, может, там и написано от кого.


212
Я сломал печать. Это от нее!

«О, простите, простите меня! — писала мне Настенька, — на коленях умоляю вас,
простите меня! Я обманула и вас и себя. Эта был сон, призрак... Я изныла за вас сегодня;
простите, простите меня!..

Не обвиняйте меня, потому что я ни в чем не изменилась пред вами; я сказала, что буду
любить вас, я и теперь вас люблю, больше чем люблю. О боже! если б я могла любить вас
обоих разом! О, если б вы были он!»

«О, если б он были вы!» — пролетело в моей голове. Я вспомнил твои же слова,
Настенька!

«Бог видит, что бы я теперь для вас сделала! Я знаю, что вам тяжело и грустно. Я
оскорбила вас, но вы знаете — коли любишь, долго ли помнишь обиду. А вы меня
любите!

Благодарю! да! благодарю вас за эту любовь. Потому что в памяти моей она
напечатлелась, как сладкий сон, который долго помнишь после пробуждения; потому что
я вечно буду помнить тот миг, когда вы так братски открыли мне свое сердце и так
великодушно приняли в дар мое, убитое, чтоб его беречь, лелеять, вылечить его... Если вы
простите меня, то память об вас будет возвышена во мне вечным, благодарным чувством к
вам, которое никогда не изгладится из души моей... Я буду хранить эту память, буду ей
верна, не изменю ей, не изменю своему сердцу: оно слишком постоянно. Оно еще вчера
так скоро воротилось к тому, которому принадлежало навеки.

Мы встретимся, вы придете к нам, вы нас не оставите, вы будете вечно другом, братом


моим... И когда вы увидите меня, вы подадите мне руку, да? вы подадите мне ее, вы
простили меня, не правда ли? Вы меня любите по-прежнему?

О, любите меня, не оставляйте меня, потому что я вас так люблю в эту минуту, потому что
я достойна любви вашей, потому что я заслужу ее... друг мой милый! На будущей неделе я
выхожу за него. Он воротился влюбленный, он никогда не забывал обо мне... Вы не
рассердитесь за то, что я об нем написала. Но я хочу прийти к вам вместе с ним; вы его
полюбите, не правда ли?..

Простите же, помните и любите вашу

Настеньку».

Я долго перечитывал это письмо; слезы просились из глаз моих. Наконец оно выпало у
меня из рук, и я закрыл лицо.

— Касатик! а касатик! — начала Матрена.

— Что, старуха?

— А паутину-то я всю с потолка сняла; теперь хоть женись, гостей созывай, так в ту ж
пору...

213
Я посмотрел на Матрену... Это была еще бодрая, молодая старуха, но, не знаю отчего,
вдруг она представилась мне с потухшим взглядом, с морщинами на лице, согбенная,
дряхлая... Не знаю отчего, мне вдруг представилось, что комната моя постарела так же,
как и старуха. Стены и полы облиняли, всё потускнело; паутины развелось еще больше.
Не знаю отчего, когда я взглянул в окно, мне показалось, что дом, стоявший напротив,
тоже одряхлел и потускнел в свою очередь, что штукатурка на колоннах облупилась и
осыпалась, что карнизы почернели и растрескались и стены из темно-желтого яркого
цвета стали пегие...

Или луч солнца, внезапно выглянув из-за тучи, опять спрятался под дождевое облако, и
всё опять потускнело в глазах моих; или, может быть, передо мною мелькнула так
неприветно и грустно вся перспектива моего будущего, и я увидел себя таким, как я
теперь, ровно через пятнадцать лет, постаревшим, в той же комнате, так ж одиноким, с
той же Матреной, которая нисколько не поумнела за все эти годы.

Но чтоб я помнил обиду мою, Настенька! Чтоб я нагнал темное облако на твое ясное,
безмятежное счастие, чтоб я, горько упрекнув, нагнал тоску на твое сердце, уязвил его
тайным угрызением и заставил его тоскливо биться в минуту блаженства, чтоб я измял
хоть один из этих нежных цветков, которые ты вплела в свои черные кудри, когда пошла
вместе с ним к алтарю... О, никогда, никогда! Да будет ясно твое небо, да будет светла и
безмятежна милая улыбка твоя, да будешь ты благословенна за минуту блаженства и
счастия, которое ты дала другому, одинокому, благодарному сердцу!

Боже мой! Целая минута блаженства! Да разве этого мало хоть бы и на всю жизнь
человеческую?..

214
Иван Сергеевич Тургенев

ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ
Посвящено П. В. Анненкову

Гости давно разъехались. Часы пробили половину первого. В комнате


остались только хозяин, да Сергей Николаевич, да Владимир Петрович. Хозяин
позвонил и велел принять остатки ужина.
- Итак, это дело решенное, - промолвил он, глубже усаживаясь в кресло и
закурив сигару, - каждый из нас обязан рассказать историю своей первой
любви. За вами очередь, Сергей Николаевич
Сергей Николаевич, кругленький человек с пухленьким белокурым лицом,
посмотрел сперва на хозяина, потом поднял глаза к потолку.
- У меня не было первой любви, - сказал он наконец, - я прямо начал со
второй.
- Это каким образом?
- Очень просто. Мне было восемнадцать лет, когда я в первый раз
приволокнулся за одной весьма миленькой барышней; но я ухаживал за ней так,
как будто дело это было мне не внове: точно так, как я ухаживал потом за

215
другими. Собственно говоря, в первый и последний раз я влюбился лет шести в
свою няню; но этому очень давно. Подробности наших отношений изгладились из
моей памяти, да если б я их и помнил, кого это может интересовать?
- Так как же быть? - начал хозяин. - В моей первой любви тоже не много
занимательного; я ни в кого не влюблялся до знакомства с Анной Ивановной,
моей теперешней женой, - и все у нас шло как по маслу: отцы нас сосватали,
мы очень скоро полюбились друг другу и вступили в брак не мешкая. Моя сказка
двумя словами сказывается. Я, господа, признаюсь, поднимая вопрос о первой
любви, надеялся на вас, не скажу старых, но и не молодых холостяков. Разве
вы нас чем-нибудь потешите, Владимир Петрович?
- Моя первая любовь принадлежит действительно к числу не совсем
обыкновенных, - ответил с небольшой запинкой Владимир Петрович, человек лет
сорока, черноволосый, с проседью.
- А! - промолвили хозяин и Сергей Николаевич в один голос. - Тем
лучше... Рассказывайте.
- Извольте... или нет: рассказывать я не стану; я не мастер
рассказывать: выходит сухо и коротко или пространно и фальшиво, а если
позволите, я запишу все, что вспомню, в тетрадку - и прочту вам.
Приятели сперва не согласились, но Владимир Петрович настоял на своем.
Через две недели они опять сошлись, и Владимир Петрович сдержал свое
обещание.
Вот что стояло в его тетрадке:
I
Мне было тогда шестнадцать лет. Дело происходило летом 1833 года.
Я жил в Москве у моих родителей. Они нанимали дачу около Калужской
заставы, против Нескучного. Я готовился в университет, но работал очень мало
и не торопясь.
Никто не стеснял моей свободы. Я делал что хотел, особенно с тех пор,
как я расстался с последним моим гувернером-французом, который никак не мог
привыкнуть к мысли, что он упал "как бомба" (comme un bombe) в Россию, и с

216
ожесточенным выражением на лице по целым дням валялся на постели. Отец
обходился со мной равнодушно-ласково; матушка почти не обращала на меня
внимания, хотя у ней, кроме меня, не было детей: другие заботы ее поглощали.
Мой отец, человек еще молодой и очень красивый, женился на ней по расчету;
она была старше его десятью годами. Матушка моя вела печальную жизнь:
беспрестанно волновалась, ревновала, сердилась - но не в присутствии отца;
она очень его боялась, а он держался строго, холодно, отдаленно... Я не
видал человека более изысканно спокойного, самоуверенного и самовластного.
Я никогда не забуду первых недель, проведенных мною на даче. Погода
стояла чудесная; мы переехали из города девятою мая, в самый Николин день Я
гулял - то в саду нашей дачи, то по Нескучному, то за заставой; брал с собою
какую-нибудь книгу - курс Кайданова, например, - но редко ее развертывал, а
больше вслух читал стихи, которых знал очень много на память; кровь бродила
во мне, и сердце ныло - так сладко и смешно: я все ждал, робел чего-то и
всему дивился и весь был наготове; фантазия играла и носилась быстро вокруг
одних и тех же представлений, как на заре стрижи вокруг колокольни; я
задумывался, грустил и даже плакал; но и сквозь слезы и сквозь грусть,
навеянную то певучим стихом, то красотою вечера, проступало, как весенняя
травка, радостное чувство молодой, закипающей жизни.
У меня была верховая лошадка, я сам ее седлал и уезжал один куда-нибудь
подальше, пускался вскачь и воображал себя рыцарем на турнире - как весело
дул мне в уши ветер! - или, обратив лицо к небу, принимал его сияющий свет и
лазурь в разверстую душу.
Помнится, в то время образ женщины, призрак женской любви почти никогда
не возникал определенными очертаниями в моем уме; но во всем, что я думал,
во всем, что я ощущал, таилось полуосознанное, стыдливое предчувствие
чего-то нового, несказанно сладкого, женского...
Это предчувствие, это ожидание проникло весь мой состав: я дышал им,
оно катилось по моим жилам в каждой капле крови... ему было суждено скоро
сбыться.

217
Дача наша состояла из деревянного барского дома с колоннами и двух
низеньких флигельков; во флигеле налево помещалась крохотная фабрика дешевых
обоев... Я не раз хаживал туда смотреть, как десяток худых и взъерошенных
мальчишек в засаленных халатах и с испитыми лицами то и дело вскакивали на
деревянные рычаги, нажимавшие четырехугольные обрубки пресса, и таким
образом тяжестью своих тщедушных тел вытискивали пестрые узоры обоев.
Флигелек направо стоял пустой и отдавался внаймы. В один день - недели три
спустя после девятого мая - ставни в окнах этого флигелька открылись,
показались в них женские лица - какое-то семейство в нем поселилось.
Помнится, в тот же день за обедом матушка осведомилась у дворецкого о том,
кто были наши новые соседи, и, услыхав фамилию княгини Засекиной, сперва
промолвила не без некоторого уважения: "А! княгиня... - а потом прибавила: -
Должно быть, бедная какая-нибудь".
- На трех извозчиках приечали-с, - заметил, почтительно подавая блюдо,
дворецкий, - своего экипажа не имеют-с, и мебель самая пустая.
- Да, - возразила матушка, - а все-таки лучше. Отец холодно взглянул на
нее: она умолкла.
Действительно, княгиня Засекина не могла быть богатой женщиной: нанятый
ею флигелек был так ветх, и мал, и низок, что люди, хотя несколько
зажиточные, не согласились бы поселиться в нем. Впрочем, я тогда пропустил
это все мимо ушей. Княжеский титул на меня мало действовал: я недавно прочел
"Разбойников" Шиллера.
II
У меня была привычка бродить каждый вечер с ружьем по нашему саду и
караулить ворон. К этим осторожным, хищным и лукавым птицам я издавна
чувствовал ненависть. В день, о котором зашла речь, я также отправился в сад
- и, напрасно исходив все аллеи (вороны меня признали и только издали
отрывисто каркали), случайно приблизился к низкому забору, отделявшему
собственно наши владения от узенькой полосы сада, простиравшейся за
флигельком направо и принадлежавшей к нему. Я шел потупя голову. Вдруг мне

218
послышались голоса; я взглянул через забор - и окаменел. Мне представилось
странное зрелище.
В нескольких шагах от меня - на поляне, между кустами зеленой малины,
стояла высокая стройная девушка в полосатом розовом платье и с белым
платочком на голове; вокруг нее теснились четыре молодые человека, и она
поочередно хлопала их по лбу теми небольшими серыми цветками, которых имени
я не знаю, но которые хорошо знакомы детям: эти цветки образуют небольшие
мешочки и разрываются с треском, когда хлопнешь ими по чему-нибудь твердому.
Молодые люди так охотно подставляли свои
лбы - а в движениях девушки (я ее видел
сбоку) было что-то такое очаровательное,
повелительное, ласкающее, насмешливое и
милое, что я чуть не вскрикнул от удивления и
удовольствия и, кажется, тут же бы отдал все
на свете, чтобы только и меня эти прелестные
пальчики хлопнули по лбу. Ружье мое
соскользнуло на траву, я все забыл, я пожирал
взором этот стройный стан, и шейку, и
красивые руки, и слегка растрепанные
белокурые волосы под белым платочком, и этот
полузакрытый умный глаз, и эти ресницы, и
нежную щеку под ними...
- Молодой человек, а молодой человек, -
проговорил вдруг подле меня чей-то голос, -
разве позволительно глядеть так на чужих
барышень?
Я вздрогнул весь, я обомлел... Возле меня
за забором стоял какой-то человек с коротко
остриженными черными волосами и
иронически посматривал на меня. В это самое
мгновение и девушка обернулась ко мне... Я
увидал огромны есерые глаза на подвижном,
оживленном лице - и все это лицо вдруг задрожало, засмеялось, белые зубы сверкнули на нем, брови
как-то забавно поднялись... Я вспыхнул, схватил с земли ружье и, преследуемый звонким, но не
злым хохотаньем, убежал к себе в комнату, бросился на постель и закрыл лицо руками. Сердце
во мне так и прыгало; мне было очень стыдно и весело: я чувствовал небывалое волнение.
Отдохнув, я причесался, почистился и сошел вниз к чаю. Образ молодой девушки носился
передо мною, сердце перестало прыгать, но как-то приятно сжималось.
- Что с тобой? - внезапно спросил меня отец, - убил ворону?
Я хотел было все рассказать ему, но удержался и только улыбнулся про себя. Ложась спать, я,
сам не знаю зачем, раза три повернулся на одной ноге, напомадился, лег и всю ночь спал как

219
убитый. Перед утром я проснулся на мгновенье, приподнял голову, посмотрел вокруг себя с
восторгом - и опять заснул.
III
"Как бы с ними познакомиться?" - было первою моею мыслью, как только я
проснулся поутру. Я перед чаем отправился в сад, но не подходил слишком
близко к забору и никого не видел. После чаю я прошелся несколько раз по
улице перед дачей - и издали заглядывал в окна... Мне почудилось за
занавеской ее лицо, и я с испугом поскорее удалился. "Однако надо же
познакомиться, - думал я, беспорядочно расхаживая по песчаной равнине,
расстилавшейся перед Нескучным, - но как? Вот в чем вопрос". Я припоминал
малейшие подробности вчерашней встречи: мне почему-то особенно ясно
представлялось, как это она посмеялась надо мною... Но, пока я волновался и
строил различные планы, судьба уже порадела обо мне.
В мое отсутствие матушка получила от новой своей соседки письмо на
серой бумаге, запечатанной бурым сургучом, какой употребляется только на
почтовых повестках да на пробках дешевого вина. В этом письме, написанном
безграмотным языком и неопрятным почерком, княгиня просила матушку оказать
ей покровительство: матушка моя, по словам княгини, была хорошо знакома с
значительными людьми, от которых зависела ее участь и участь ее детей, так
как у ней были очень важные процессы. "Я квам обращаюсь, - писала она, - как
благородная дама благородной даме, и при том мне преятно воспользоватца сим
случаем". Кончая, она просила у матушки позволения явиться к ней. Я застал
матушку в неприятном расположении духа: отца не было дома, и ей не с кем
было посоветоваться. Не отвечать "благородной даме", да еще княгине, было
невозможно, а как отвечать - матушка недоумевала. Написать записку
по-французски казалось ей неуместным, а в русской орфографии сама матушка не
была сильна - и знала это и не хотела компрометироваться. Она обрадовалась
моему приходу и тотчас приказала мне сходить к княгине и на словах объяснить
ей, что матушка, мол, моя всегда готова оказать ее сиятельству, по мере сил,
услугу и просить ее пожаловать к ней часу в первом. Неожиданно быстрое
исполнение моих тайных желаний меня и обрадовало и испугало; однако я не
220
выказал овладевшего мною смущения - и предварительно отправился к себе в
комнату, чтобы надеть новенький галстух и сюртучок: дома я еще ходил в
куртке и в отложных воротничках, хотя очень ими тяготился.
IV
В тесной и неопрятной передней флигелька, куда я вступил с невольной
дрожью во всем теле, встретил меня старый и седой слуга с темным, медного
цвета, лицом, свиными угрюмыми глазками и такими глубокими морщинами на лбу
и на висках, каких я в жизни не видывал. Он нес на тарелке обглоданный
хребет селедки и, притворяя ногою дверь, ведущую в другую комнату, отрывисто
проговорил:
- Чего вам?
- Княгиня Засекина дома? - спросил я.
- Вонифатий! - закричал из-за двери дребезжащий женский голос. Слуга
молча повернулся ко мне спиною, причем обнаружилась сильно истертая спинка
его ливреи, с одинокой порыжелой гербовой пуговицей, и ушел, поставив
тарелку на пол.
- В квартал ходил? - повторил тот же женский голос. Слуга пробормотал
что-то. - А?.. Пришел кто-то?.. - послышалось опять. - Барчук соседний? Ну,
проси.
- Пожалуйте-с в гостиную, - проговорил слуга, появившись снова передо
мною и поднимая тарелку с полу.
Я оправился и вошел в "гостиную".
Я очутился в небольшой и не совсем опрятной комнате с бедной, словно
наскоро расставленной мебелью. У окна, на кресле с отломанной ручкой, сидела
женщина лет пятидесяти, простоволосая и некрасивая, в зеленом старом платье
и с пестрой гарусной косынкой вокруг шеи. Ее небольшие черные глазки так и
впились в меня.
Я подошел к ней и раскланялся.
- Я имею честь говорить с княгиней Засекиной?
- Я княгиня Засекина; а вы сын господина В.?

221
- Точно так-с. Я пришел к вам с поручением от матушки.
- Садитесь, пожалуйста. Вонифатий! где мои ключи, не видал?
Я сообщил г-же Засекиной ответ моей матушки на ее записку. Она
выслушала меня, постукивая толстыми красными пальцами по оконнице, а когда я
кончил, еще раз уставилась на меня.
- Очень хорошо; непременно буду, - промолвила она наконец. - А как вы
еще молоды! Сколько вам лет, позвольте спросить?
- Шестнадцать лет, - отвечал я с невольной запинкой.
Княгиня достала из кармана какие-то исписанные, засаленные бумаги,
поднесла их к самому носу и принялась перебирать их.
- Годы хорошие, - произнесла она внезапно, поворачиваясь и ерзая на
стуле. - А вы, пожалуйста, будьте без церемонии. У меня просто.
"Слишком просто", - подумал я, с невольной гадливостью окидывая взором
всю ее неблагообразную фигуру.
В это мгновенье другая дверь гостиной быстро распахнулась, и на пороге
появилась девушка, которую я видел накануне в саду. Она подняла руку, и на
лице ее мелькнула усмешка.
- А вот и дочь моя, - промолвила княгиня, указав на нее локтем. -
Зиночка, сын нашего соседа, господина В. Как вас зовут, позвольте узнать?
- Владимиром, - отвечал я, вставая и пришепетывая от волнения.
- А по батюшке?
- Петровичем.
- Да! У меня был полицеймейстер знакомый, тоже Владимиром Петровичем
звали. Вонифатий! не ищи ключей, ключи у меня в кармане.
Молодая девушка продолжала глядеть на меня с прежней усмешкой, слегка
щурясь и склонив голову немного набок.
- Я уже видела мсьё Вольдемара, - начала она. (Серебристый звук ее
голоса пробежал по мне каким-то сладким холодком.) - Вы мне позволите так
называть вас?
- Помилуйте-с, - пролепетал я.

222
- Где это? - спросила княгиня. Княжна не отвечала своей матери.
- Вы теперь заняты? - промолвила она, не спуская с меня глаз.
- Никак нет-с.
- Хотите вы мне помочь шерсть распутать? Подите сюда, ко мне. Она кивнула мне головой и
пошла вон из гостиной. Я отправился вслед за ней.
В комнате, куда мы вошли, мебель была
немного получше и расставлена с большим
вкусом. Впрочем, в это мгновенье я почти
ничего заметить не мог: я двигался как во сне и
ощущал во всем составе своем какое-то до
глупости напряженное благополучие.
Княжна села, достала связку красной
шерсти и, указав мне на стул противнее,
старательно развязала связку и положила мне
ее на руки. Все это она делала молча, с какой-
то забавной медлительностью и с той же
светлой и лукавой усмешкой на чуть-чуть
раскрытых губах. Она начала наматывать
шерсть на перегнутую карту и вдруг озарила
меня таким ясным и быстрым взглядом, что я
невольно потупился. Когда ее глаза,
большею частию полуприщуренные,
открывались во всю величину свою, - ее
лицо изменялось совершенно: точно свет
проливался по нем.
- Что вы подумали обо мне вчера, мсьё
Вольдемар? - спросила она погодя немного. -
Вы, наверно, осудили меня?
- Я - княжна... я ничего не думал... как я
могу... – отвечал я с смущением.
- Послушайте, - возразила она. - Вы меня еще не знаете; я престранная: я хочу, чтоб мне всегда
правду говорили. Вам, я слышала, шестнадцать лет, а мне двадцать один: вы видите, я гораздо
старше вас, и потому вы всегда должны мне говорить правду... и слушаться меня, - прибавила она. –
Глядите на меня - отчего вы на меня не глядите?
Я смутился еще более, однако поднял на нее глаза. Она улыбнулась, только не прежней, а
другой, одобрительной улыбкой.
- Глядите на меня, - промолвила она, ласково понижая голос, - мне это не неприятно... Мне ваше
лицо нравится; я предчувствую, что мы будем друзьями. А я вам нравлюсь? - прибавила она
лукаво.
- Княжна... - начал было я.
- Во-первых, называйте меня Зинаидой Александровной, а во-вторых, что
это за привычка у детей (она поправилась) - у молодых людей - не говорить

223
прямо то, что они чувствуют? Это хорошо для взрослых. Ведь я вам нравлюсь?
Хотя мне очень было приятно, что она так откровенно со мной говорила,
однако я немного обиделся. Я хотел показать ей, что она имеет дело не с
мальчиком, и, приняв по возможности развязный и серьезный вид, промолвил:
- Конечно, вы очень мне нравитесь, Зинаида Александровна; я не хочу это
скрывать.
Она с расстановкой покачала головой.
- У вас есть гувернер? - спросила она вдруг.
- Нет, у меня уже давно нет гувернера.
Я лгал; еще месяца не прошло с тех пор, как я расстался с моим
французом.
- О! да я вижу - вы совсем большой. Она легонько ударила меня по
пальцам.
- Держите прямо руки! - И она прилежно занялась наматыванием клубка.
Я воспользовался тем, что она не поднимала глаз, и принялся ее
рассматривать, сперва украдкой, потом все смелее и смелее. Лицо ее
показалось мне еще прелестнее, чем накануне: так все в нем было тонко, умно
и мило. Она сидела спиной к окну, завешенному белой сторой; солнечный луч,
пробиваясь сквозь эту стору, обливал мягким светом ее пушистые золотистые
волосы, ее невинную шею, покатые плечи и нежную, спокойную грудь. Я глядел
на нее - и как дорога и близка становилась она мне! Мне сдавалось, что и
давно-то я ее знаю и ничего не знал и не жил до нее... На ней было
темненькое, уже поношенное, платье с передником; я, кажется, охотно поласкал
бы каждую складку этого платья и этого передника. Кончики ее ботинок
выглядывали из-под ее платья: я бы с обожанием преклонился к этим
ботинкам... "И вот я сижу перед ней, - подумал я, - я с ней познакомился...
какое счастье, боже мой!" Я чуть не соскочил со стула от восторга, но только
ногами немного поболтал как ребенок, который лакомится.
Мне было хорошо, как рыбе в воде, и я бы век не ушел из этой комнаты,
не покинул бы этого места.

224
Ее веки тихо поднялись, и опять ласково засияли передо мною ее светлые
глаза - и опять она усмехнулась.
- Как вы на меня смотрите, - медленно проговорила она и погрозила мне
пальцем.
Я покраснел... "Она все понимает, она все видит, - мелькнуло у меня в
голове. - И как ей всего не понимать и не видеть!"
Вдруг что-то застучало в соседней комнате - зазвенела сабля.
- Зина! - закричала в гостиной княгиня, - Беловзоров принес тебе
котенка.
- Котенка! - воскликнула Зинаида и, стремительно поднявшись со стула,
бросила клубок мне на колени и выбежала вон.
Я тоже встал и, положив связку шерсти и клубок на оконницу, вышел в
гостиную и остановился в недоумении. Посредине комнаты лежал, растопыря
лапки, полосатый котенок; Зинаида стояла перед ним на коленях и осторожно
поднимала ему мордочку. Возле княгини, заслонив почти весь простенок между
окнами, виднелся белокурый и курчавый молодец, гусар с румяным лицом и
глазами навыкате.
- Какой смешной! - твердила Зинаида, - и глаза у него не серые, а
зеленые, и уши какие большие. Спасибо вам, Виктор Егорыч! Вы очень милы.
Гусар, в котором я узнал одного из виденных мною накануне молодых
людей, улыбнулся и поклонился, причем щелкнул шпорами и брякнул колечками
сабли.
- Вам угодно было вчера сказать, что вы желаете иметь полосатого
котенка с большими ушами... вот, я и достал-с. Слова - закон. - И он опять
поклонился.
Котенок слабо пискнул и начал нюхать пол.
- Он голоден! - воскликнула Зинаида. - Вонифатий! Соня! принесите
молока.
Горничная, в старом желтом платье с полинялым платочком на шее, вошла с
блюдечком молока в руке и поставила его перед котенком. Котенок дрогнул,

225
зажмурился и принялся лакать.
- Какой у него розовый язычок, - заметила Зинаида, пригнув голову почти
к полу и заглядывая ему сбоку под самый нос.
Котенок насытился и замурлыкал, жеманно перебирая лапками. Зинаида
встала и, обернувшись к горничной, равнодушно промолвила:
- Унеси его.
- За котенка - ручку, - проговорил гусар, осклабясь и передернув всем
своим могучим телом, туго затянутым в новый мундир.
- Обе, - возразила Зинаида и протянула к нему руки. Пока он целовал их,
она смотрела на меня через плечо.
Я стоял неподвижно на одном месте и не знал - засмеяться ли мне,
сказать ли что-нибудь или так промолчать. Вдруг, сквозь раскрытую дверь
передней, мне бросилась в глаза фигура нашего лакея Федора. Он делал мне
знаки. Я машинально вышел к нему.
- Что ты? - спросил я.
- Маменька прислали за вами, - проговорил он шепотом. - Оне гневаются,
что вы с ответом не ворочаетесь.
- Да разве я давно здесь?
- Час с лишком.
- Час с лишком! - повторил я невольно и, вернувшись в гостиную, начал
раскланиваться и шаркать ногами.
- Куда вы? - спросила меня княжна, взглянув из-за гусара.
- Мне нужно домой-с. Так я скажу, - прибавил я, обращаясь к старухе, -
что вы пожалуете к нам во втором часу.
- Так и скажите, батюшка.
Княгиня торопливо достала табакерку и так шумно понюхала, что я да же
вздрогнул.
- Так и скажите, - повторила она, слезливо моргая и кряхтя.
Я еще раз поклонился, повернулся и вышел из комнаты с тем чувством
неловкости в спине, которое ощущает очень молодой человек, когда он знает,

226
что ему глядят вслед.
- Смотрите же, мсьё Вольдемар, заходите к нам, - крикнула Зинаида и
опять рассмеялась.
"Что это она все смеется?" - думал я, возвращаясь домой в сопровождении
Федора, который ничего мне не говорил, но двигался за мной неодобрительно.
Матушка меня побранила и удивилась: что я мог так долго делать у этой
княгини? Я ничего не отвечал ей и отправился к себе в комнату. Мне вдруг
стало очень грустно... Я силился не плакать... Я ревновал к гусару.

V
Княгиня, по обещанию, навестила матушку и не понравилась ей. Я не
присутствовал при их свидании, но за столом матушка рассказывала отцу, что
эта княгиня Засекина ей кажется une femme tres vulgaire [женщиной весьма
вульгарной - фр], что она очень ей надоела своими просьбами ходатайствовать
за нее у князя Сергия, что у ней все какие-то тяжбы и дела - des vilaines
affaires d'argent [гадкие денежные дела - фр.] - и что она должна быть
великая кляузница. Матушка, однако же, прибавила, что она позвала ее с
дочерью на завтрашний день обедать (услыхав слово "с дочерью", я уткнул нос
в тарелку), потому что она все-таки соседка, и с именем. На это отец объявил
матушке, что он теперь припоминает, какая это госпожа; что он в молодости
знал покойного князя Засекина, отлично воспитанного, но пустого и вздорного
человека; что его в обществе звали "le Parisien" ["Парижанин" - фр.], по
причине его долгого житья в Париже; что он был очень богат, но проиграл все
свое состояние - и неизвестно почему, чуть ли не из-за денег, - впрочем, он
бы мог лучше выбрать, - прибавил отец и холодно улыбнулся, - женился на
дочери какого-то приказного, а женившись, пустился в спекуляции и разорился
окончательно.
- Как бы она денег взаймы не попросила, - заметила матушка.
- Это весьма возможно, - спокойно промолвил отец. - Говорит она
по-французски?

227
- Очень плохо.
- Гм. Впрочем, это все равно. Ты мне, кажется, сказала, что ты и дочь
ее позвала; меня кто-то уверял, что она очень милая и образованная девушка.
- А! Стало быть, она не в мать.
- И не в отца, - возразил отец. - Тот был тоже образован, да глуп.
Матушка вздохнула и задумалась. Отец умолк. Мне было очень неловко в течение
этого разговора.
После обеда я отправился в сад, но без ружья. Я дал было себе слово не
подходить к "засекинскому саду", но неотразимая сила
влекла меня туда - и
недаром. Не успел я приблизиться к забору, как увидел
Зинаиду. На этот раз
она была одна. Она держала в руках книжку и медленно
шла по дорожке. Она
меня не замечала.
Я чуть-чуть не пропустил ее; но вдруг спохватился и
кашлянул.
Она обернулась, но не остановилась, отвела рукою
широкую голубую ленту своей круглой соломенной
шляпы, посмотрела на меня, тихонько улыбнулась и опять
устремила глаза в книжку.
Я снял фуражку и, помявшись немного на месте,
пошел прочь с тяжелым
сердцем. "Que suis-je pour elle?"["Что я для нее?" - фр.] -
подумал я (бог знает почему) по-французски.
Знакомые шаги раздались за мною: я оглянулся - ко мне своей быстрой и легкой походкой шел
отец.
- Это княжна? - спросил он меня.
- Княжна.
- Разве ты ее знаешь?
- Я ее видел сегодня утром у княгини.
Отец остановился и, круто повернувшись на каблуках, пошел назад.
Поравнявшись с Зинаидой, он вежливо ей поклонился. Она также ему поклонилась, не без
некоторого изумления на лице, и опустила книгу. Я видел, как она провожала его глазами. Мой
отец всегда одевался очень изящно, своеобразно и просто; но никогда его фигура не показалась
мне более стройной, никогда его серая шляпа не сидела красивее на его едва поредевших кудрях.
228
Я направился было к Зинаиде, но она даже не взглянула на меня, снова приподняла книгу и
удалилась.
VI
Целый вечер и следующее утро я провел в каком-то унылом онемении.
Помнится, я попытался работать и взялся за Кайданова - но напрасно мелькали
передо мною разгонистые строчки и страницы знаменитого учебника. Десять раз
сряду прочел я слова: "Юлий Цезарь отличался воинской отвагой" - не понял
ничего и бросил книгу. Перед обедом я опять напомадился и опять надел
сюртучок и галстух.
- Это зачем? - спросила матушка. - Ты еще не студент, и бог знает,
выдержишь ли ты экзамен. Да и давно ли тебе сшили куртку? Не бросать же ее!
- Гости будут, - прошептал я почти с отчаянием.
- Вот вздор! какие это гости!
Надо было покориться. Я заменил сюртучок курткой, но галстуха не снял.
Княгиня с дочерью явилась за полчаса до обеда; старуха сверх зеленого, уже
знакомого мне платья накинула желтую шаль и надела старомодный чепец с
лентами огненного цвета. Она тотчас заговорила о своих векселях, вздыхала,
жаловалась на свою бедность, "канючила", но нисколько не чинилась: так же
шумно нюхала табак, так же свободно поворачивалась и ерзала на стуле. Ей как
будто и в голову не входило, что она княгиня. Зато Зинаида держала себя
очень строго, почти надменно, настоящей княжной. На лице ее появилась
холодная неподвижность и важность - и я не узнавал ее, не узнавал ее
взглядов, ее улыбки, хотя и в этом новом виде она мне казалась прекрасной.
На ней было легкое барежевое платье с бледно-синими разводами; волосы ее
падали длинными локонами вдоль щек - на английский манер; эта прическа шла к
холодному выражению ее лица. Отец мой сидел возле нее во время обеда и со
свойственной ему изящной и спокойной вежливостью занимал свою соседку. Он
изредка взглядывал на нее - и она изредка на него взглядывала, да так
странно, почти враждебно. Разговор у них шел по-французски; меня, помнится,
удивила чистота Зинаидина произношения. Княгиня, во время стола, по-прежнему
ничем не стеснялась, много ела и хвалила кушанья. Матушка видимо ею
229
тяготилась и отвечала ей с каким-то грустным пренебрежением; отец изредка
чуть-чуть морщил брови. Зинаида также не понравилась матушке.
- Это какая-то гордячка, - говорила она на следующий день. - И
подумаешь чего гордиться - avec sa mine de grisette! [с ее внешностью
гризетки! - фр.]
- Ты, видно, не видала гризеток, - заметил ей отец.
- И слава богу!
- Разумеется, слава богу... только как же ты можешь судить о них? На
меня Зинаида не обращала решительно никакого внимания. Скоро после обеда
княгиня стала прощаться.
- Буду надеяться на ваше покровительство, Марья Николаевна и Петр
Васильич, - сказала она нараспев матушке и отцу. - Что делать! Были времена,
да прошли. Вот и я - сиятельная, - прибавила она с неприятным смехом, - да
что за честь, коли нечего есть.
Отец почтительно ей поклонился и проводил ее до двери передней. Я стоял
тут же в своей куцей куртке и глядел на пол, словно к смерти приговоренный.
Обращение Зинаиды со мной меня окончательно убило. Каково же было мое
удивление, когда, проходя мимо меня, она скороговоркой и с прежним ласковым
выражением в глазах шепнула мне:
- Приходите к нам в восемь часов, слышите, непременно.
Я только развел руками - но она уже удалилась, накинув на голову белый
шарф.
VII
Ровно в восемь часов я в сюртуке и с приподнятым на голове коком входил
в переднюю флигелька, где жила княгиня. Старик слуга угрюмо посмотрел на
меня и неохотно поднялся с лавки. В гостиной раздавались веселые голоса. Я
отворил дверь и отступил в изумлении. Посреди комнаты, на стуле, стояла
княжна и держала перед собой мужскую шляпу; вокруг стула толпились пятеро
мужчин. Они старались запустить руки в шляпу, а она поднимала ее кверху и
сильно встряхивала ею. Увидевши меня, она вскрикнула:

230
- Постойте, постойте! новый гость, надо и ему дать билет, - и, легко
соскочив со стула, взяла меня за обшлаг сюртука. - Пойдемте же, - сказала
она, - что вы стоите? Messieurs [Господа - фр.], позвольте вас познакомить:
это мсьё Вольдемар, сын нашего соседа. А это, - прибавила она, обращаясь ко
мне и указывая поочередно на гостей, - граф Малевский, доктор Лушин, поэт
Майданов, отставной капитан Нирмацкий и Беловзоров, гусар, которого вы уже
видели. Прошу любить да жаловать.
Я до того сконфузился, что даже не
поклонился никому; в докторе Лушине
я узнал того самого черномазого господина,
который так безжалостно меня
пристыдил в саду; остальные были мне
незнакомы.
- Граф! - продолжала Зинаида, - напишите
мсьё Вольдемару билет.
- Это несправедливо, - возразил с легким
польским акцентом граф, очень
красивый и щегольски одетый брюнет, с
выразительными карими глазами, узким
белым носиком и тонкими усиками над
крошечным ртом. - Они не играли с нами в
фанты.
- Несправедливо, - повторили Беловзоров и
господин, названный отставным капитаном,
человек лет сорока, рябой до безобразия,
курчавый, как арап, сутуловатый, кривоногий и
одетый в военный сюртук, без эполет, нараспашку.
- Пишите билет, говорят вам, - повторила княжна. - Это что за бунт?
Мсьё Вольдемар с нами в первый раз, и сегодня для него закон не писан.
Нечего ворчать, пишите, я так хочу.
Граф пожал плечами, но наклонил покорно голову, взял перо в белую, перстнями украшенную
руку, оторвал клочок бумаги и стал писать на нем.
- По крайней мере, позвольте объяснить господину Вольдемару, в чем дело, - начал
насмешливым голосом Лушин, - а то он совсем растерялся. Видите ли, молодой человек, мы играли
в фанты; княжна подверглась штрафу, и тот, кому вынется счастливый билет, будет иметь право
поцеловать у ней ручку. Поняли ли вы, что я вам сказал?
Я только взглянул на него и продолжал стоять как отуманенный, а княжна
231
снова вскочила на стул и снова принялась встряхивать шляпой. Все к ней
потянулись - и я за другими.
- Майданов, - сказала княжна высокому молодому человеку с худощавым
лицом, маленькими слепыми глазками и чрезвычайно длинными черными волосами,
- вы, как поэт, должны быть великодушны и уступить ваш билет мсьё
Вольдемару, так, чтобы у него было два шанса вместо одного.
Но Майданов отрицательно покачал головой и взмахнул волосами. Я после
всех опустил руку в шляпу, взял и развернул билет... Господи! что сталось со
мною, когда я увидел на нем слово: поцелуй!
- Поцелуй! - вскрикнул я невольно.
- Браво! он выиграл, - подхватила княжна. - Как я рада! - Она сошла со
стула и так ясно и сладко заглянула мне в глаза, что у меня сердце
покатилось. - А вы рады? - спросила она меня
- Я?.. - пролепетал я.
- Продайте мне свой билет, - брякнул вдруг над самым моим ухом
Беловзоров. - Я вам сто рублей дам.
Я отвечал гусару таким негодующим взором, что Зинаида захлопала в
ладоши, а Лушин воскликнул: молодец!
- Но, - продолжал он, - я, как церемониймейстер, обязан наблюдать за
исполнением всех правил. Мсьё Вольдемар, опуститесь на одно колено. Так у
нас заведено.
Зинаида стала передо мной, наклонила немного голову набок, как бы для
того, чтобы лучше рассмотреть меня, и с важностью протянула мне руку. У меня
помутилось в глазах; я хотел было опуститься на одно колено, упал на оба - и
так неловко прикоснулся губами к пальцам Зинаиды, что слегка оцарапал себе
конец носа ее ногтем.
- Добре! - закричал Лушин и помог мне встать.
Игра в фанты продолжалась. Зинаида посадила меня возле себя. Каких ни
придумывала она штрафов! Ей пришлось, между прочим, представлять "статую" -
и она в пьедестал себя выбрала безобразного Нирмацкого, велела ему лечь

232
ничком, да еще уткнуть лицо в грудь. Хохот не умолкал ни на мгновение. Мне,
уединенно и трезво воспитанному мальчику, выросшему в барском степенном
доме, весь этот шум и гам, эта бесцеремонная, почти буйная веселость, эти
небывалые сношения с незнакомыми людьми так и бросились в голову. Я просто
опьянел, как от вина. Я стал хохотать и болтать громче других, так что даже
старая княгиня, сидевшая в соседней комнате с каким-то приказным от Иверских
ворот, позванным для совещания, вышла посмотреть на меня. Но я чувствовал
себя до такой степени счастливым, что, как говорится, в ус не дул и в грош
не ставил ничьих насмешек и ничьих косых взглядов. Зинаида продолжала
оказывать мне предпочтение и не отпускала меня от себя. В одном штрафе мне
довелось сидеть с ней рядом, накрывшись одним и тем же шелковым платком: я
должен был сказать ей свой секрет. Помню я, как наши обе головы вдруг
очутились в душной, полупрозрачной, пахучей мгле, как в этой мгле близко и
мягко светились ее глаза и горячо дышали раскрытые губы, и зубы виднелись, и
концы ее волос меня щекотали и жгли. Я молчал. Она улыбалась таинственно и
лукаво и наконец шепнула мне: "Ну что же?", а я только краснел, и смеялся, и
отворачивался, и едва переводил дух. Фанты наскучили нам, - мы стали играть
в веревочку. Боже мой! какой я почувствовал восторг, когда, зазевавшись,
получил от ней сильный и резкий удар по пальцам, и как потом я нарочно
старался показывать вид, что зазевываюсь, а она дразнила меня и не трогала
подставляемых рук!
Да то ли мы еще проделывали в течение этого вечера! Мы и на фортепьяно
играли, и пели, и танцевали, и представляли цыганский табор. Нирмацкого
одели медведем и напоили водою с солью. Граф Малевский показывал нам разные
карточные фокусы и кончил тем, что, перетасовавши карты, сдал себе в вист
все козыри, с чем Лушин "имел честь его поздравить". Майданов декламировал
нам отрывки из поэмы своей "Убийца" (дело происходило в самом разгаре
романтизма), которую он намеревался издать в черной обертке с заглавными
буквами кровавого цвета; у приказного от Иверских ворот украли с колен шапку
и заставили его, в виде выкупа, проплясать казачка; старика Вонифатия

233
нарядили в чепец, а княжна надела мужскую шляпу... Всего не перечислишь.
Один Беловзоров все больше держался в углу, нахмуренный и сердитый... Иногда
глаза его наливались кровью, он весь краснел, и казалось, что вот-вот он
сейчас ринется на всех нас и расшвыряет нас, как щепки, во все стороны; но
княжна взглядывала на него, грозила ему пальцем, и он снова забивался в свой
угол.
Мы наконец выбились из сил. Княгиня уж на что была, как сама
выражалась, ходка - никакие крики ее не смущали, - однако и она
почувствовала усталость и пожелала отдохнуть. В двенадцатом часу ночи подали
ужин, состоявший из куска старого, сухого сыру и каких-го холодных пирожков
с рубленой ветчиной, которые мне показались вкуснее всяких паштетов; вина
была всего одна бутылка, и та какая-то странная: темная, с раздутым
горлышком, и вино в ней отдавало розовой краской: впрочем, его никто не пил.
Усталый и счастливый до изнеможения, я вышел из флигеля; на прощанье Зинаида
мне крепко пожала руку и опять загадочно улыбнулась.
Ночь тяжело и сыро пахнула мне в разгоряченное лицо; казалось,
готовилась гроза; черные тучи росли и ползли по небу, видимо меняя свои
дымные очертания. Ветерок беспокойно содрогался в темных деревьях, и где-то
далеко за небосклоном, словно про себя, ворчал гром сердито и глухо.
Через заднее крыльцо пробрался я в свою комнату. Дядька мой спал на
полу, и мне пришлось перешагнуть через него; он проснулся, увидал меня и
доложил, что матушка опять на меня рассердилась и опять хотела послать за
мною, но что отец ее удержал. (Я никогда не ложился спать, не простившись с
матушкой и не испросивши ее благословения) Нечего было делать!
Я сказал дядьке, что разденусь и лягу сам, - и погасил свечку. Но я не
разделся и не лег.
Я присел на стул и долго сидел как очарованный. То, что я ощущал, было
так ново и так сладко... Я сидел, чуть-чуть озираясь и не шевелясь, медленно
дышал и только по временам то молча смеялся, вспоминая, то внутренно холодел
при мысли, что я влюблен, что вот она, вот эта любовь. Лицо Зинаиды тихо

234
плыло передо мною во мраке - плыло и не проплывало; губы ее все так же
загадочно улыбались, глаза глядели на меня немного сбоку, вопросительно,
задумчиво и нежно... как в то мгновение, когда я расстался с ней. Наконец я
встал, на цыпочках подошел к своей постели и осторожно, не раздеваясь,
положил голову на подушку, как бы страшась резким движением потревожить то,
чем я был переполнен...
Я лег, но даже глаз не закрыл. Скоро я заметил, то ко мне в комнату
беспрестанно западали какие-то слабые отсветы. Я приподнялся и глянул в
окно. Переплет его четко отделялся от таинственно и смутно белевших стекол.
"Гроза", - подумал я, - и точно была гроза, но она проходила очень далеко,
так что и грома не было слышно; только на небе непрерывно вспыхивали
неяркие, длинные, словно разветвленные молнии: они не столько вспыхивали,
сколько трепетали и подергивались, как крыло умирающей птицы. Я встал,
подошел к окну и простоял там до утра... Молнии не прекращались ни на
мгновение; была, что называется в народе, воробьиная ночь. Я глядел на немое
песчаное поле, на темную мйссу Нескучного сада, на желтоватые фасады далеких
зданий, тоже как будто вздрагивавших при каждой слабой вспышке... Я глядел -
и не мог оторваться; эти немые молнии, эти сдержанные блистания, казалось,
отвечали тем немым и тайным порывам, которые вспыхивали также во мне. Утро
стало заниматься; алыми пятными выступила заря. С приближением солнца все
бледнели и сокращались молнии: они вздрагивали все реже и реже и исчезли
наконец, затопленные отрезвляющим и несомнительным светом возникавшего
дня...
И во мне исчезли мои молнии. Я почувствовал большую усталость и
тишину... но образ Зинаиды продолжал носиться, торжествуя, над моею душой.
Только он сам, этот образ, казался успокоенным: как полетевший лебедь - от
болотных трав, отделился он от окружавших его других неблаговидных фигур, и
я, засыпая, в последний раз припал к нему с прощальным и доверчивым
обожанием...
О, кроткие чувства, мягкие звуки, доброта и утихание тронутой души,

235
тающая радость первых умилений любви, - где вы, где вы?
VIII
На следующее утро, когда я сошел к чаю, матушка побранила меня -
меньше, однако, чем я ожидал - и заставила меня рассказать, как я провел
накануне вечер. Я отвечал ей в немногих словах, выпуская многие подробности
и стараясь придать всему вид самый невинный.
- Все-таки они люди не comme il faut, - заметила матушка, - и тебе
нечего к ним таскаться, вместо того чтоб готовиться к экзамену да
заниматься.
Так как я знал, что заботы матушки о моих занятиях ограничатся этими
немногими словами, то я и не почел нужным возражать ей; но после чаю отец
меня взял под руку и, отправившись вместе со мною в сад, заставил меня
рассказать все, что я видел у Засекиных.
Странное влияние имел на меня отец - и странные были наши отношения. Он
почти не занимался моим воспитанием, но никогда не оскорблял меня; он уважал
мою свободу - он даже был, если можно так выразиться, вежлив со мною...
Только он не допускал меня до себя. Я любил его, я любовался им, он казался
мне образцом мужчины - и, боже мой, как бы я страстно к нему привязался,
если б я постоянно не чувствовал его отклоняющей руки! Зато, когда он хотел,
но умел почти мгновенно, одним словом, одним движением возбудить во мне
неограниченное доверие к себе. Душа моя раскрывалась - я болтал с ним, как с
разумным другом, как с снисходительным наставником... Потом он так же
внезапно покидал меня - и рука его опять отклоняла меня, ласково и мягко, но
отклоняла.
На него находила иногда веселость, и тогда он готов был резвиться и
шалить со мной, как мальчик (он любил всякое сильное телесное движение); раз
- всего только раз! - он приласкал меня с такою нежностью, что я чуть не
заплакал... Но и веселость его и нежность исчезали без следа - и то, что
происходило между нами, не давало мне никаких надежд на будущее, точно я все
это во сне видел. Бывало, стану я рассматривать его умное, красивое, светлое

236
лицо... сердце мое задрожит, и все существо мое устремится к нему... он
словно почувствует, что во мне происходит, мимоходом потреплет меня по щека
- и либо уйдет, либо займется чем-нибудь, либо вдруг весь застынет, как он
один умел застывать, и я тотчас же сожмусь и тоже похолодею. Редкие припадки
его расположения ко мне никогда не были вызваны моими безмолвными, но
понятными мольбами: они приходили всегда неожиданно. Размышляя впоследствии
о характере моего отца, я пришел к такому заключению, что ему было не до
меня и не до семейной жизни; он любил другое и насладился этим другим
вполне. "Сам бери, что можешь, а в руки не давайся; самому себе принадлежать
- в этом вся штука жизни", - сказал он мне однажды. В другой раз я в
качестве молодого демократа пустился в его присутствии рассуждать о свободе
(он в тот день был, как я это называл, "добрый"; тогда с ним можно было
говорить о чем угодно).
- Свобода, - повторил он, - а знаешь ли ты, что может человеку дать
свободу!
- Что?
- Воля, собственная воля, и власть она даст, которая лучше свободы.
Умей хотеть - и будешь свободным, и командовать будешь.
Отец мой прежде всего и больше всего хотел жить - и жил... Быть может,
он предчувствовал, что ему не придется долго пользоваться "штукой" жизни: он
умер сорока двух лет.
Я подробно рассказал отцу мое посещение у Засекиных. Он
полувнимательно, полурассеянно слушал меня, сидя на скамье и рисуя концом
хлыстика на песке. Он изредка посмеивался, как-то светло и забавно
поглядывал на меня и подзадоривал меня короткими вопросами и возражениями. Я
сперва не решался даже выговорить имя Зинаиды, но не удержался и начал
превозносить ее. Отец все продолжал посмеиваться. Потом он задумался,
потянулся и встал.
Я вспомнил, что, выходя из дома, он велел оседлать себе лошадь. Он был
отличный ездок - и умел, гораздо раньше г. Рери, укрощать самых диких

237
лошадей.
- Я с тобой поеду, папаша? - спросил я его.
- Нет, - ответил он, и лицо его приняло обычное равнодушно-ласковое
выражение. - Ступай один, коли хочешь; а кучеру скажи, что я не поеду.
Он повернулся ко мне спиной и быстро удалился. Я следил за ним глазами
- он скрылся за воротами. Я видел, как его шляпа двигалась вдоль
забора: он вошел к Засекиным.
Он остался у них не более часа, но тотчас же отправился в город и
вернулся домой только к вечеру.
После обеда я сам пошел к Засекиным. В гостиной я застал одну старуху
княгиню. Увидев меня, она почесала себе в голове под чепцом концом спицы и
вдруг спросила меня, могу ли я переписать ей одну просьбу.
- С удовольствием, - отвечал я и присел на кончик стула.
- Только смотрите покрупнее буквы ставьте, - промолвила княгиня,
подавая мне измаранный лист, - да нельзя ли сегодня, батюшка?
- Сегодня же перепишу-с.
Дверь из соседней комнаты чуть-чуть отворилась, и в отверстии
показалось лицо Зинаиды - бледное, задумчивое, с небрежно откинутыми назад
волосами: она посмотрела на меня большими холодными глазами и тихо закрыла
дверь.
- Зина, а Зина! - проговорила старуха.
Зинаида не откликнулась. Я унес просьбу старухи и целый вечер просидел
над ней.
IX
Моя "страсть" началась с того дня. Я, помнится, почувствовал тогда
нечто подобное тому, что должен почувствовать человек, поступивший на
службу: я уже перестал быть просто молодым мальчиком; я был влюбленный. Я
сказал, что с того дня началась моя страсть; я бы мог прибавить, что и
страдания мои начались с того же самого дня. Я изнывал в отсутствие Зинаиды:
ничего мне на ум не шло, все из рук валилось, я по целым дням напряженно

238
думал о ней... Я изнывал... но в ее присутствии мне не становилось легче. Я
ревновал, я сознавал свое ничтожество, я глупо дулся и глупо раболепствовал
- и все-таки непреодолимая сила влекла меня к ней, и я всякий раз с
невольной дрожью счастья переступал порог ее комнаты. Зинаида тотчас же
догадалась, что я в нее влюбился, да я и не думал скрываться; она потешалась
моей страстью, дурачила, баловала и мучила меня. Сладко быть единственным
источником, самовластной и безответной причиной величайших радостей и
глубочайшего горя для другого - а я в руках Зинаиды был как мягкий воск.
Впрочем, не я один влюбился в нее: все мужчины, посещавшие ее дом, были от
ней без ума - и она их всех держала на привязи, у своих ног. Ее забавляло
возбуждать в них то надежды, то опасения, вертеть ими по своей прихоти (это
она называла: стукать людей друг о друга) - а они и не думали сопротивляться
и охотно покорялись ей. Во всем ее существе, живучем и красивом, была
какая-то особенно обаятельная смесь хитрости и беспечности, искусственности
и простоты, тишины и резвости; над всем, что она делала, говорила, над
каждым ее движением носилась тонкая, легкая прелесть, во всем сказывалась
своеобразная, играющая сила. И лицо ее беспрестанно менялось, играло тоже:
оно выражало, почти в одно и то же время, - насмешливость, задумчивость и
страстность. Разнообразнейшие чувства, легкие, быстрые, как тени облаков в
солнечный ветреный день, перебегали то и дело по ее глазам и губам.

239
Каждый из ее поклонников был ей нужен. Беловзоров, которого она иногда
называла "мой зверь", а иногда просто "мой", - охотно кинулся бы за нее в
огонь; не надеясь на свои умственные способности и прочие достоинства, он
все предлагал ей жениться на ней, намекая на то, что другие только болтают.
Майданов отвечал поэтическим струнам ее души: человек довольно холодный, как
почти все сочинители, он напряженно уверял ее, а может быть, себя, что он ее
обожает, воспевал ее в нескончаемых стихах и читал их ей с каким-то и
неестественным и искренним восторгом. Она и сочувствовала ему и чуть-чуть
трунила над ним; она плохо ему верила и, наслушавшись его излияний,
заставляла его читать Пушкина, чтобы, как она говорила, очистить воздух.
Лушин, насмешливый, цинический на словах доктор, знал ее лучше всех - и
любил ее больше всех, хотя бранил ее за глаза и в глаза. Она его уважала, но
не спускала ему - и подчас с особенным, злорадным удовольствием давала ему
чувствовать, что и он у ней в руках. "Я кокетка, я без сердца, я актерская
натура, - сказала она ему однажды в моем присутствии, - а, хорошо! Так
подайте ж вашу руку, я воткну в нее булавку, вам будет стыдно этого молодого
человека, вам будет больно, а все-таки вы, господин правдивый человек,
извольте смеяться". Лушин покраснел, отворотился, закусил губы, но кончил
тем, что подставил руку. Она его уколола, и он точно начал смеяться... и она
смеялась, запуская довольно глубоко булавку и заглядывая ему в глаза,
которыми он напрасно бегал по сторонам...
Хуже всего я понимал отношения, существовавшие между Зинаидой и графом
Малевским. Он был хорош собою, ловок и умен, но что-то сомнительное, что-то
фальшивое чудилось в нем даже мне, шестнадцатилетнему мальчику, и я дивился
тому, что Зинаида этого не замечает. А может быть, она и замечала эту фальшь
и не гнушалась ею. Неправильное воспитание, странные знакомства и привычки,
постоянное присутствие матери, бедность и беспорядок в доме, все, начиная с
самой свободы, которую пользовалась молодая девушка, с сознания ее
превосходства над окружавшими ее людьми, развило в ней какую-то
полупрезрительную небрежность и невзыскательность. Бывало, что ни случится

240
- придет ли Вонифатий доложить, что сахару нет, выйдет ли наружу
какая-нибудь дрянная сплетня, поссорятся ли гости, - она только кудрями
встряхнет, скажет: пустяки! - и горя ей мало.
Зато у меня, бывало, вся кровь загоралась, когда Малевский подойдет к
ней, хитро покачиваясь, как лиса, изящно обопрется на спинку ее стула и
начнет шептать ей на ухо с самодовольной и заискивающей улыбочкой, - а она
скрестит руки на груди, внимательно глядит на него и сама улыбается и качает
головой.
- Что вам за охота принимать господина Малевского? - спросил я ее
однажды.
- А у него такие прекрасные усики, - отвечала она. - Да это не по вашей
части.
- Вы не думаете ли, что я его люблю, - сказала она мне в другой раз. -
Нет; я таких любить не могу, на которых мне приходится глядеть сверху вниз.
Мне надобно такого, который сам бы меня сломил... Да я на такого не
наткнусь, бог милостив! Не попадусь никому в лапы, ни-ни!
- Стало быть, вы никогда не полюбите?
- А вас-то? Разве я вас не люблю? - сказала она и ударила меня по носу
концом перчатки.
Да, Зинаида очень потешалась надо мною. В течение трех недель я ее
видел каждый день - и чего, чего она со мной не выделывала! К нам она ходила
редко, и я об этом не сожалел: в нашем доме она превращалась в барышню, в
княжну, - и я ее дичился. Я боялся выдать себя перед матушкой; она очень не
благоволила к Зинаиде и неприязненно наблюдала за нами. Отца я не так
боялся: он словно не замечал меня, я с ней говорил мало, но как-то особенно
умно и значительно. Я перестал работать, читать - я даже перестал гулять по
окрестностям, ездить верхом. Как привязанный за ножку жук, я кружился
постоянно вокруг любимого флигелька: казалось, остался бы там навсегда... но
это было невозможно; матушка ворчала на меня, иногда сама Зинаида меня
прогоняла. Тогда я запирался у себя в комнате или уходил на самый конец

241
сада, взбирался на уцелевшую развалину высокой каменной оранжереи и, свесив
ноги со стены, выходившей на дорогу, сидел по часам и глядел, глядел, ничего
не видя. Возле меня, по запыленной крапиве, лениво перепархивали белые
бабочки; бойкий воробей садился недалеко на полусломанном красном кирпиче и
раздражительно чирикал, беспрестанно поворачиваясь всем телом и распустив
хвостик; все еще недоверчивые вороны изредка каркали, сидя высоко, высоко на
обнаженной макушке березы; солнце и ветер тихо играли в ее жидких ветках;
звон колоколов Донского монастыря прилетал по временам, спокойный и унылый -
а я сидел, глядел, слушал и наполнялся весь каким-то безыменным ощущением, в
котором было все: и грусть, и радость, и предчувствие будущего, и желание, и
страх жизни. Но я тогда ничего этого не понимал и ничего бы не сумел назвать
изо всего того, что во мне бродило, или бы назвал это все одним именем -
именем Зинаиды.
А Зинаида все играла со мной, как кошка с мышью. Она то кокетничала со
мной - и я волновался и таял, то она вдруг меня отталкивала - и я не смел
приблизиться к ней, не смел взглянуть на нее.
Помнится, она несколько дней сряду была очень холодна со мною, я совсем
заробел и, трусливо забегая к ним во флигель старался держаться около
старухи княгини, несмотря на то что она очень бранилась и кричала именно в
это время: ее вексельные дела шли плохо, и она уже имела два объяснения с
квартальным.
Однажды я проходил в саду мимо известного забора - и увидел Зинаиду:
подпершись обеими руками, она сидела на траве и не шевелилась. Я хотел было
осторожно удалиться, но она внезапно подняла голову и сделала мне
повелительный знак. Я замер на месте: я не понял ее с первого раза Она
повторила свой знак. Я немедленно перескочил через забор и радостно подбежал
к ней; но она остановила меня взглядом и указала мне на дорожку в двух шагах
от нее. В смущении, не зная, что делать, я стал на колени на краю дорожки.
Она до того была бледна, такая горькая печаль, такая глубокая усталость
сказывалась в каждой ее черте, что сердце у меня сжалось, и я невольно

242
пробормотал:
- Что с вами?
Зинаида протянула руку, сорвала какую-то травку, укусила ее и бросила
ее прочь, подальше.
- Вы меня очень любите? - спросила она наконец. - Да? Я ничего не
отвечал - да и зачем мне было отвечать?
- Да, - повторила она, по-прежнему глядя на меня. - Это так. Такие же
глаза, - прибавила она, задумалась и закрыла лицо руками. - Все мне
опротивело, - прошептала она, - ушла бы я на край света, не могу я это
вынести, не могу сладить... И что ждет меня впереди!.. Ах, мне тяжело...
боже мой, как тяжело!
- Отчего? - спросил я робко.
Зинаида мне не отвечала и только пожала плечами. Я продолжал стоять на
коленях и с глубоким унынием глядел на нее. Каждое ее слово так и врезалось
мне в сердце. В это мгновенье я, кажется, охотно бы отдал жизнь свою, лишь
бы она не горевала. Я глядел на нее - и, все-таки не понимая, отчего ей было
тяжело, живо воображал себе, как она вдруг, в припадке неудержимой печали,
ушла в сад и упала на землю, как подкошенная. Кругом было и светло и зелено;
ветер шелестел в листьях деревьев, изредка качая длинную ветку малины над
головой Зинаиды. Где-то ворковали голуби - и пчелы жужжали, низко
перелетывая по редкой траве. Сверху ласково синело небо - а мне было так
грустно...
- Прочтите мне какие-нибудь стихи, - промолвила вполголоса Зинаида и
оперлась на локоть. - Я люблю, когда вы стихи читаете. Вы поете, но это
ничего, это молодо. Прочтите мне "На холмах Грузии". Только сядьте сперва.
Я сел и прочел "На холмах Грузии".
- "Что не любить оно не может", - повторила Зинаида. - Вот чем поэзия
хороша: она говорит нам то, чего нет и что не только лучше того, что есть,
но даже больше похоже на правду... Что не любить оно не может - и хотело бы,
да не может! - Она опять умолкла и вдруг встрепенулась и встала. - Пойдемте.

243
У мамаши сидит Майданов; он мне принес свою поэму, а я его оставила. Он
также огорчен теперь... что делать. Вы когда-нибудь узнаете... только не
сердитесь на меня!
Зинаида торопливо пожала мне руку и побежала вперед. Мы вернулись во
флигель. Майданов принялся читать нам своего только что отпечатанного
"Убийцу", но я не слушал его. Он выкрикивал нараспев свои четырехстопные
ямбы, рифмы чередовались и звенели, как бубенчики, пусто и громко, а я все
глядел на Зинаиду и все старался понять значение ее последних слов.
Иль, может быть, соперник тайный Тебя нежданно покорил? - воскликнул
вдруг в нос Майданов - и мои глаза и глаза Зинаиды встретились. Она опустила
их и слегка покраснела. Я увидал, что она покраснела, и похолодел от испуга.
Я уже прежде ревновал к ней, но только в это мгновение мысль о том, что она
полюбила, сверкнула у меня в голове: "Боже мой! она полюбила!"
X
Настоящие мои терзания начались с того мгновения. Я ломал себе голову,
раздумывал, передумывал - и неотступно, хотя по мере возможности скрытно,
наблюдал за Зинаидой. В ней произошла перемена - это было очевидно. Она
уходила гулять одна и гуляла долго. Иногда она гостям не показывалась; по
целым часам сидела у себя в комнате. Прежде этого за ней не водилось. Я
вдруг сделался - или мне показалось, что я сделался - чрезвычайно
проницателен. "Не он ли? или уж не он ли?" - спрашивал я самого себя,
тревожно перебегая мыслью от одного ее поклонника к другому. Граф Малевский
(хоть я и стыдился за Зинаиду в этом сознаться) втайне казался мне опаснее
других.
Моя наблюдательность не видала дальше своего носа, и моя скрытность,
вероятно, никого не обманула; по крайней мере, доктор Лушин скоро меня
раскусил. Впрочем, и он изменился в последнее время: он похудел, смеялся так
же часто, но как-то глуше, злее и короче - невольная, нервическая
раздражительность сменила в нем прежнюю легкую иронию и напущенный цинизм.
- Что вы это беспрестанно таскаетесь сюда, молодой человек, - сказал он

244
мне однажды, оставшись со мною в гостиной Засекиных. (Княжна еще не
возвращалась с прогулки, а крикливый голос княгини раздавался в мезонине:
она бранилась со своей горничной.) - Вам бы надобно учиться, работать - пока
вы молоды, - а вы что делаете?
- Вы не можете знать, работаю ли я дома, - возразил я ему не без
надменности, но и без замешательства.
- Какая уж тут работа! у вас не то на уме. Ну, я не спорю... в ваши
годы это в порядке вещей. Да выбор-то ваш больно неудачен. Разве вы не
видите, что это за дом?
- Я вас не понимаю, - заметил я.
- Не понимаете? Тем хуже для вас. Я считаю долгом предостеречь вас.
Нашему брату, старому холостяку, можно сюда ходить: что нам делается? мы
народ прокаленный, нас ничем не проберешь; а у вас кожица еще нежная; здесь
для вас воздух вредный - поверьте мне, заразиться можете.
- Как так?
- Да так же. Разве вы здоровы теперь? Разве вы в нормальном положении?
Разве то, что вы чувствуете, полезно вам, хорошо?
- Да что же я чувствую? - сказал я, а сам в душе сознавал, что доктор
прав.
- Эх, молодой человек, молодой человек, - продолжал доктор с таким
выражением, как будто в этих двух словах заключалось что-то для меня весьма
обидное, - где вам хитрить, ведь у вас еще, слава богу, что на душе, то и на
лице. А впрочем, что толковать? Я бы и сам сюда не ходил, если б (доктор
стиснул зубы)... если б я не был такой же чудак. Только вот чему я
удивляюсь: как вы, с вашим умом, не видите, что делается вокруг вас?
- А что же такое делается? - подхватил я и весь насторожился. Доктор
посмотрел на меня с каким-то насмешливым сожалением.
- Хорош же и я, - промолвил он, словно про себя, - очень нужно это ему
говорить. Одним словом, - прибавил он, возвысив голос, - повторяю вам:
здешняя атмосфера вам не годится. Вам здесь приятно, да мало чего нет? И в

245
оранжерее тоже приятно пахнет - да жить в ней нельзя. Эй! послушайтесь,
возьмитесь опять за Кайданова!
Княгиня вошла и начала жаловаться доктору на зубную боль. Потом явилась
Зинаида.
- Вот, - прибавила княгиня, - господин доктор, побраните-ка ее. Целый
день пьет воду со льдом; разве ей это здорово, при ее слабой груди?
- Зачем вы это делаете? - спросил Лушин.
- А что из этого может выйти?
- Что? вы можете простудиться и умереть.
- В самом деле? Неужели? Ну что ж - туда и дорога!
- Вот как! - проворчал доктор. Княгиня ушла.
- Вот как, - повторила Зинаида. - Разве жить так весело? Оглянитесь-ка
кругом... Что - хорошо? Или вы думаете, что я этого не понимаю, не чувствую?
Мне доставляет удовольствие - пить воду со льдом, и вы серьезно можете
уверять меня, что такая жизнь стоит того, чтоб не рискнуть ею за миг
удовольствия, - я уже о счастии не говорю.
- Ну да, - заметил Лушин, - каприз и независимость... Эти два слова вас
исчерпывают: вся ваша натура в этих двух словах.
Зинаида нервически засмеялась.
- Опоздали почтой, любезный доктор. Наблюдаете плохо; отстаете.
Наденьте очки. Не до капризов мне теперь: вас дурачить, себя дурачить...
куда как весело! - А что до независимости... Мсьё Вольдемар, - прибавила
вдруг Зинаида и топнула ножкой, - не делайте меланхолической физиономии. Я
терпеть не могу, когда обо мне сожалеют. - Она быстро удалилась.
- Вредна, вредна вам здешняя атмосфера, молодой человек, - еще раз
сказал мне Лушин.
XI
Вечером того же дня собрались у Засекиных обычные гости; я был в их
числе.
Разговор зашел о поэме Майданова; Зинаида чистосердечно ее хвалила.

246
- Но знаете ли что? - сказала она ему, - если б я была поэтом, я бы
другие брала сюжеты. Может быть, все это вздор, но мне иногда приходят в
голову странные мысли, особенно когда я не сплю, перед утром, когда небо
начинает становиться и розовым и серым. Я бы, например... Вы не будете надо
мной смеяться?
- Нет! нет! - воскликнули мы все в один голос.
- Я бы представила, - продолжала она, скрестив руки на груди и устремив
глаза в сторону, - целое общество молодых девушек, ночью, в большой лодке -
на тихой реке. Луна светит, а они все в белом и в венках из белых цветов, и
поют, знаете, что-нибудь вроде гимна.
- Понимаю, понимаю, продолжайте, - значительно и мечтательно промолвил
Майданов.
- Вдруг - шум, хохот, факелы, бубны на берегу... Это толпа вакханок
бежит с песнями, с криком. Уж тут ваше дело нарисовать картину, господин
поэт... только я бы хотела, чтобы факелы были красны и очень бы дымились и
чтобы глаза у вакханок блестели под венками, а венки должны быть темные. Не
забудьте также тигровых кож и чаш - и золота, много золота.
- Где же должно быть золото? - спросил Майданов, откидывая назад свои
плоские волосы и расширяя ноздри.
- Где? На плечах, на руках, на ногах, везде. Говорят, в древности
женщины золотые кольца носили на щиколотках. Вакханки зовут к себе девушек в
лодке. Девушки перестали петь свой гимн - оли не могут его продолжать, - но
они не шевелятся: река подносит их к берегу. И вот вдруг одна из них тихо
поднимается... Это надо хорошо описать: как она тихо встает при лунном свете
и как ее подруги пугаются... Она перешагнула край лодки, вакханки ее
окружили, умчали в ночь, в темноту... Представьте тут дым клубами, и все
смешалось. Только слышится их визг, да венок ее остался на берегу.
Зинаида умолкла. ("О! она полюбила!" - подумал я опять.)
- И только?- спросил Майданов.
- Только, - отвечала она.

247
- Это не может быть сюжетом для целой поэмы, - важно заметил он, - но
для лирического стихотворения я вашей мыслию воспользуюсь.
- В романтическом роде? - спросил Малевский.
- Конечно, в романтическом роде, байроновском.
- А по-моему, Гюго лучше Байрона, - небрежно промолвил молодой граф, -
интереснее.
- Гюго - писатель первоклассный, - возразил Майданов, - и мой приятель
Тонкошеее, в своем испанском романе "Эль-Тровадор"...
- Ах, это та книга с опрокинутыми вопросительными знаками? - перебила
Зинаида.
- Да. Это так принято у испанцев. Я хотел сказать, что Тонкошеее...
- Ну, вы опять заспорите о классицизме и романтизме, - вторично
перебила его Зинаида. - Давайте лучше играть...
- В фанты? - подхватил Лушин.
- Нет, в фанты скучно; а в сравненья. (Эту игру придумала сама Зинаида:
назывался какой-нибудь предмет, всякий старался сравнить его с чем-нибудь, и
тот, кто подбирал лучшее сравнение, получал приз.)
Она подошла к окну. Солнце только что село: на небе высоко стояли
длинные красные облака.
- На что похожи эти облака? - спросила Зинаида и, не дожидаясь нашего
ответа, сказала: - Я нахожу, что они похожи на те пурпуровые паруса, которые
были на золотом корабле у Клеопатры, когда она ехала навстречу Антонию.
Помните, Майданов, вы недавно мне об этом рассказывали?
Все мы, как Полоний в "Гамлете", решили, что облака напоминали именно эти паруса и что
лучшего сравнения никто из нас не приищет.
- А сколько лет было тогда Антонию? - спросила Зинаида.
- Уж, наверное, был молодой человек, - заметил Малевский.
- Да, молодой, - уверительно подтвердил Майданов.
- Извините, - воскликнул Лушин, - ему было за сорок лет.
Я скоро ушел домой. "Она полюбила, - невольно шептали мои губы. – Но кого?"

248
XII
Дни проходили. Зинаида становилась все странней, все непонятней.
Однажды я вошел к ней и увидел ее сидящей на соломенном стуле, с головой,
прижатой к острому краю стола. Она выпрямилась... все лицо ее было облито
слезами.
- А! вы! - сказала она с жестокой усмешкой. - Подите-ка сюда.
Я подошел к ней: она положила мне руку на голову и, внезапно ухватив
меня за волосы, начала крутить их.
- Больно... - проговорил я наконец.
- А! больно! а мне не больно? не больно? - повторила она.
- Аи! - вскрикнула она вдруг, увидав, что выдернула у меня маленькую
прядь волос. - Что это я сделала? Бедный мсьё Вольдемар!
Она осторожно расправила вырванные волосы, обмотала их вокруг пальца и
свернула их в колечко.
- Я ваши волосы к себе в медальон положу и носить их буду, - сказала
она, а у самой на глазах все блестели слезы. - Это вас, быть может, утешит
немного... а теперь прощайте.
Я вернулся домой и застал там неприятность. У матушки происходило
объяснение с отцом: она в чем-то упрекала его, а он, по своему обыкновению,
холодно и вежливо отмалчивался - и скоро уехал. Я не мог слышать, о чем
говорила матушка, да и мне было не до того: помню только, что по окончании
объяснения она велела позвать меня к себе в кабинет и с большим
неудовольствием отозвалась о моих частых посещениях у княгини, которая, по
ее словам, была une femme capable de tout [женщиной, способной на что угодно
(фр)]. Я подошел к ней к ручке (это я делал всегда, когда хотел прекратить
разговор) и ушел к себе. Слезы Зинаиды меня совершенно сбили с толку; я
решительно не знал, на какой мысли остановиться, и сам готов был плакать: я
все-таки был ребенком, несмотря на мои шестнадцать лет. Уже я не думал более
о Малевском, хотя Беловзоров с каждым днем становился все грознее и грознее
и глядел на увертливого графа, как волк на барана; да я ни о чем и ни о ком

249
не думал. Я терялся в соображениях и все искал уединенных мест. Особенно
полюбил я развалины оранжереи. Взберусь, бывало, на высокую стену, сяду и
сижу там таким несчастным, одиноким и грустным юношей, что мне самому
становится себя жалко, - и так мне были отрадны эти горестные ощущения, так
упивался я ими!..
Вот однажды сижу я на стене, гляжу вдаль и слушаю колокольный звон...
Вдруг что-то пробежало по мне - ветерок не ветерок и не дрожь, а словно
дуновение, словно ощущение чьей-то близости... Я опустил глаза. Внизу, по
дороге, в легком сереньком платье, с розовым зонтиком на плече, поспешно шла
Зинаида. Она увидела меня, остановилась и, откинув край соломенной шляпы,
подняла на меня свои бархатные глаза.
- Что это вы делаете там, на такой вышине? - спросила она меня с
какой-то странной улыбкой. - Вот, - продолжала она, - вы все уверяете, что
вы меня любите, - спрыгните ко мне на дорогу, если вы действительно любите
меня.
Не успела Зинаида произнести эти слова, как я уже летел вниз, точно кто
подтолкнул меня сзади. В стене было около двух сажен вышины. Я пришелся о
землю ногами, но толчок был так силен, что я не мог удержаться: я упал и на
мгновенье лишился сознанья. Когда я пришел в себя, я, не раскрывая глаз,
почувствовал возле себя Зинаиду.
- Милый мой мальчик, - говорила она, наклонясь надо мною, и в голосе ее
звучала встревоженная нежность, - как мог ты это сделать, как мог ты
послушаться... Ведь я люблю тебя... встань.
Ее грудь дышала возле моей, ее руки прикасались моей головы, и вдруг -
что сталось со мной тогда! - ее мягкие, свежие губы начали покрывать все мое
лицо поцелуями... они коснулись моих губ... Но тут Зинаида, вероятно,
догадалась, по выражению моего лица, что я уже пришел в себя, хотя я все
глаз не раскрывал, - и, быстро приподнявшись, промолвила:
- Ну вставайте, шалун безумный; что это вы лежите в пыли? Я поднялся.
- Подайте мне мой зонтик, - сказала Зинаида, - вишь, я его куда

250
бросила; да не смотрите на меня так... что за глупости? Вы не ушиблись? чай,
обожглись в крапиве? Говорят вам, не смотрите на меня... Да он ничего не
понимает, не отвечает, - прибавила она, словно про себя. - Ступайте домой,
мсьё Вольдемар, почиститесь, да не смейте идти за мной - а то я рассержусь,
и уже больше никогда...
Она не договорила своей речи и проворно удалилась, а я присел на
дорогу... ноги меня не держали. Крапива обожгла мне руки, спина ныла, и
голова кружилась, но чувство блаженства, которое я испытал тогда, уже не
повторилось в моей жизни. Оно стояло сладкой болью во всех моих членах и
разрешилось наконец восторженными прыжками и восклицаниями. Точно: я был еще
ребенок.
XIII
Я так был весел и горд весь этот день, я так живо сохранял на моем лице
ощущение Зинаидиных поцелуев, я с таким содроганием восторга вспоминал
каждое ее слово, я так лелеял свое неожиданное счастие, что мне становилось
даже страшно, не хотелось даже увидеть ее, виновницу этих новый ощущений.
Мне казалось, что уже больше ничего нельзя требовать от судьбы, что теперь
бы следовало "взять, вздохнуть хорошенько в последний раз, да и умереть".
Зато на следующий день, отправляясь во флигель, я чувствовал большое
смущение, которое напрасно старался скрыть под личиною скромной развязности,
приличной человеку, желающему дать знать, что он умеет сохранить тайну.
Зинаида приняла меня очень просто, без всякого волнения, только погрозила
мне пальцем и спросила: нет ли у меня синих пятен? Вся моя скромная
развязность и таинственность исчезли мгновенно, а вместе с ними и смущение
мое. Конечно, я ничего не ожидал особенного, но спокойствие Зинаиды меня
точно холодной водой окатило. Я понял, что я дитя в ее глазах,
- и мне стало очень тяжело! Зинаида ходила взад и вперед по комнате,
всякий раз быстро улыбалась, как только взглядывала на меня; но мысли ее
были далеко, я это ясно видел... "Заговорить самому о вчерашнем деле, -
подумал я, - спросить ее, куда она так спешила, чтобы узнать

251
окончательно...", - но я только махнул рукой и присел в уголок.
Беловзоров вошел; я ему обрадовался.
- Не нашел я вам верховой лошади, смирной, - заговорил он суровым
голосом, - Фрейтаг мне ручается за одну - да я не уверен. Боюсь.
- Чего же вы боитесь, - спросила Зинаида, - позвольте спросить?
- Чего? Ведь вы не умеете ездить. Сохрани бог, что случится! И что за
фантазия пришла вам вдруг в голову?
- Ну, это мое дело, мсьё мой зверь. В таком случае я попрошу Петра
Васильевича... (Моего отца звали Петром Васильевичем. Я удивился тому, что
она так легко и свободно упомянула его имя, точно она была уверена в его
готовности услужить ей.)
- Вот как, - возразил Беловзоров. - Вы это с ним хотите ездить?
- С ним или с другим - это для вас все равно. Только не с вами.
- Не со мной, - повторил Беловзоров. - Как хотите. Что ж? Я вам лошадь
доставлю.
- Да только смотрите, не корову какую-нибудь. Я вас предуведомляю, что
я хочу скакать.
- Скачите, пожалуй... С кем же это, с Малевским, что ли, вы поедете?
- А почему бы и не с ним, воин? Ну, успокойтесь, - прибавила она, - и
не сверкайте глазами. Я и вас возьму. Вы знаете, что для меня теперь
Малевский - фи! - Она тряхнула головой.
- Вы это говорите, чтобы меня утешить, - проворчал Беловзоров. Зинаида
прищурилась.
- Это вас утешает?.. О... о... о... воин! - сказала она наконец, как бы
не найдя другого слова. - А вы, мсьё Вольдемар, поехали ли бы вы с нами?
- Я не люблю... в большом обществе... - пробормотал я, не поднимая
глаз.
- Вы предпочитаете tete-a-tete?..[с глазу на глаз - фр.] Ну, вольному
воля, спасенному... рай, - промолвила она, вздохнувши. - Ступайте же,
Беловзоров, хлопочите. Мне лошадь нужна к завтрашнему дню.

252
- Да; а деньги откуда взять? - вмешалась княгиня. Зинаида наморщила
брови.
- Я у вас их не прошу; Беловзоров мне поверит.
- Поверит, поверит... - проворчала княгиня - и вдруг во все горло
закричала: - Дуняшка!
- Maman, я вам подарила колокольчик, - заметила княжна.
- Дуняшка! - повторила старуха.
XIV
На следующее утро я встал рано, вырезал себе палку и отправился за
заставу. Пойду, мол, размыкаю свое горе. День был прекрасный, светлый и не
слишком жаркий; веселый, свежий ветер гулял над землею и в меру шумел и
играл, все шевеля и ничего не тревожа. Я долго бродил по горам, по лесам; я
не чувствовал себя счастливым, я вышел из дому с намерением предаться
унынию, но молодость, прекрасная погода, свежий воздух, потеха быстрой
ходьбы, нега уединенного лежания на густой траве - взяли свое: воспоминание
о тех незабвенных словах, о тех поцелуях опять втеснилось мне в душу. Мне
приятно было думать, что Зинаида не может, однако, не отдать справедливости
моей решимости, моему героизму... "Другие для нее лучше меня, - думал я, -
пускай! Зато другие только скажут, что сделают, а я сделал! И то ли я в
состоянии еще сделать для нее!.." Воображение мое заиграло. Я начал
представлять себе, как я буду спасать ее из рук неприятелей, как я, весь
облитый кровью, исторгну ее из темницы, как умру у ее ног. Я вспомнил
картину, висевшую у нас в гостиной: Малек-Аделя, уносящего Матильду, - и тут
же занялся появлением большого пестрого дятла, который хлопотливо поднимался
по тонкому стволу березы и с беспокойством выглядывал из-за нее, то направо,
то налево, точно музыкант из-за шейки контрабаса.
Потом я запел: "Не белы снеги" и свел на известный в то время романс:
"Я жду тебя, когда зефир игривый"; потом я начал громко читать обращение
Ермака к звездам из трагедии Хомякова; попытался было сочинить что-нибудь в
чувствительном роде, придумал даже строчку, которой должно было

253
заканчиваться все стихотворение: "О Зинаида! Зинаида!", но ничего не вышло.
Между тем наступало время обеда. Я спустился в долину; узкая песчаная дорожка вилась по ней
и вела в город. Я пошел по этой дорожке... Глухой стук лошадиных копыт раздался за мною. Я
оглянулся, невольно остановился и снял фуражку: я увидел моего от ца и Зинаиду. Они ехали
рядом. Отец говорил ей что-то, перегнувшись к ней всем станом и опершись рукою на шею
лошади; он улыбался. Зинаида слушала его молча, строго опустив глаза и сжавши губы. Я сперва
увидал их одних; только через несколько мгновений, из-за поворота долины, показался
Беловзоров в гусарском мундире с ментиком, на опененном вороном коне. Добрый конь мотал
головою, фыркал и плясал: всадник и сдерживал его и шпорил. Я посторонился. Отец подобрал
поводья, отклонился от Зинаиды, она медленно подняла на него глаза - и оба поскакали... Беловзоров
промчался вслед за ними, гремя саблей. "Он
красен как рак, - подумал я, - а она... Отчего она
такая бледная? ездила верхом целое утро - и
бледная?"
Я удвоил шаги и поспел домой перед
самым обедом. Отец уже сидел, переодетый,
вымытый и свежий, возле матушкиного кресла и
читал ей своим ровным и звучным голосом
фельетон "Journal des Debats", но матушка
слушала его без внимания и, увидавши меня,
спросила, где я пропадал целый день, и прибавила,
что не любит, когда таскаются бог знает где и бог
знает с кем.
"Да я гулял один", - хотел было я ответить, но
посмотрел на отца и почему-то промолчал.
XV
В течение следующих пяти, шести дней я
почти не видел Зинаиды: она
сказывалась больною, что не мешало, однако,
обычным посетителям флигеля
являться, как они выражались, на свое дежурство - всем, кроме Майданова,
который тотчас падал духом и скучал, как только не имел случая восторгаться.
Беловзоров сидел угрюмо в углу, весь застегнутый и красный, на тонком лице
графа Малевского постоянно бродила какая-то недобрая улыбка; он
действительно впал в немилость у Зинаиды и с особенным стараньем
подслуживался старой княгине, ездил с ней в ямской карете к
генерал-губернатору. Впрочем, эта поездка оказалась неудачной, и Малевскому
вышла даже неприятность: ему напомнили какую-то историю с какими-то
путейскими офицерами - и он должен был в объяснениях своих сказать, что был
тогда неопытен. Лушин приезжал раза по два в день, но оставался недолго; я

254
немножко боялся его после нашего последнего объяснения и в то же время
чувствовал к нему искреннее влечение. Он однажды пошел гулять со мною по
Нескучному саду, был очень добродушен и любезен, сообщал мне названия и свойства разных
трав и цветов и вдруг, как говорится, ни к селу ни к городу, воскликнул, ударив себя по лбу: "А я,
дурак, думал, что она кокетка! Видно, жертвовать собою сладко - для иных".
- Что вы хотите этим сказать? - спросил я.
- Вам я ничего не хочу сказать, - отрывисто возразил Лушин.
Меня Зинаида избегала: мое появление - я не мог этого не заметить – производило на нее
впечатление неприятное. Она невольно отворачивалась от меня... невольно; вот что было горько,
вот что меня сокрушало! Но делать было нечего - и я старался не попадаться ей на глаза и лишь
издали ее подкарауливал, что не всегда мне удавалось. С ней по-прежнему происходило что-то
непонятное; ее лицо стало другое, вся она другая стала. Особенно поразила меня происшедшая в
ней перемена в один теплый, тихий вечер. Я сидел на низенькой скамеечке под широким, кустом
бузины; я любил это местечко: оттуда было
видно окно Зинаидиной комнаты. Я сидел;
над моей головой в потемневшей листве
хлопотливо ворошилась маленькая птичка;
серая кошка, вытянув спину, осторожно
кралась в сад, и первые жуки тяжело
гудели в воздухе, еще прозрачном, хотя уже не
светлом. Я сидел и смотрел на окно - и ждал, не
отворится ли оно: точно - оно отворилось, и в
нем появилась Зинаида. На ней было белое
платье - и сама она, ее лицо, плечи, руки были
бледны до белизны.
Она долго осталась неподвижной и долго
глядела неподвижно и прямо из-под сдвинутых
бровей. Я и не знал за ней такого взгляда.
Потом она стиснула руки, крепко-крепко,
поднесла их к губам, ко лбу - и вдруг,
раздернув пальцы, откинула волосы от ушей,
встряхнула ими и, с какой-то решительностью
кивнув сверху вниз головой, захлопнула окно.
Дня три спустя она встретила меня в саду. Я
хотел уклониться в сторону, но она сама меня
остановила.
- Дайте мне руку, - сказала она мне с
прежней лаской, - мы давно с вами
не болтали.
Я взглянул на нее: глаза ее тихо светились и лицо улыбалось, точно
сквозь дымку.
- Вы все еще нездоровы? - спросил я ее.

255
- Нет, теперь все прошло, - отвечала она и сорвала небольшую красную
розу. - Я немножко устала, но и это пройдет.
- И вы опять будете такая же, как прежде? - спросил я. Зинаида поднесла
розу к лицу - и мне показалось, как будто отблеск ярких лепестков упал ей на
щеки.
- Разве я изменилась? - спросила она меня.
- Да, изменились, - ответил я вполголоса.
- Я с вами была холодна - я знаю, - начала Зинаида, - но вы не должны
были обращать на это внимания... Я не могла иначе... Ну, да что об этом
говорить!
- Вы не хотите, чтоб я любил вас, вот что! - воскликнул я мрачно, с
невольным порывом.
- Нет, любите меня - но не так, как прежде.
- Как же?
- Будемте друзьями - вот как! - Зинаида дала мне понюхать розу. -
Послушайте, ведь я гораздо старше вас - я могла бы быть вашей тетушкой,
право; ну, не тетушкой, старшей сестрой. А вы...
- Я для вас ребенок, - перебил я ее.
- Ну да, ребенок, но милый, хороший, умный, которого я очень люблю.
Знаете ли что? Я вас с нынешнего же дня жалую к себе в пажи; а вы не
забывайте, что пажи не должны отлучаться от своих госпож. Вот вам знак
вашего нового достоинства, - прибавила она, вдевая розу в петлю моей
курточки, - знак нашей к вам милости.
- Я от вас прежде получал другие милости, - пробормотал я.
- А! - промолвила Зинаида и сбоку посмотрела на меня. - Какая у него
память! Что ж! я и теперь готова...
И, склонившись ко мне, она напечатлела мне на лоб чистый, спокойный
поцелуй.
Я только посмотрел на нее, а она отвернулась, и, сказавши: "Ступайте за
мной, мой паж", - пошла к флигелю. Я отправился вслед за нею - и все

256
недоумевал. "Неужели, - думал я, - эта кроткая, рассудительная девушка - та
самая Зинаида, которую я знал?" И походка ее мне казалась тише - вся ее
фигура величественнее и стройней...
И боже мой! с какой новой силой разгоралась во мне любовь!
XVI
После обеда опять собрались во флигеле гости - и княжна вышла к ним.
Все общество было налицо, в полном составе, как в тот первый, незабвенный
для меня вечер: даже Нирмацкий притащился; Майданов пришел в этот раз раньше
всех - он принес новые стихи. Начались опять игры в фанты, но уже без
прежних странных выходок, без дурачества и шума - цыганский элемент исчез.
Зинаида дала новое настроение нашей сходке. Я сидел подле нее по праву пажа.
Между прочим, она предложила, чтобы тот, чей фант вынется, рассказывал свой
сон; но это не удалось. Сны выходили либо неинтересные (Беловзоров видел во
сне, что накормил свою лошадь карасями и что у ней была деревянная голова),
либо неестественные, сочиненные. Майданов угостил нас целою повестью: тут
были и могильные склепы, и ангелы с лирами, и говорящие цветы, и несущиеся
издалека звуки. Зинаида не дала ему докончить.
- Коли уж дело пошло на сочинения, - сказала она, - так пускай каждый
расскажет что-нибудь непременно выдуманное.
- Я ничего выдумать не могу! - воскликнул он.
- Какие пустяки! - подхватила Зинаида. - Ну, вообразите себе, например,
что вы женаты, и расскажите нам, как бы вы проводили время с вашей женой. Вы
бы ее заперли?
- Я бы ее запер.
- И сами бы сидели с ней?
- И сам непременно сидел бы с ней.
- Прекрасно. Ну а если бы ей это надоело и она бы изменила вам?
- Я бы ее убил.
- А если б она убежала?
- Я бы догнал ее и все-таки бы убил.

257
- Так. Ну а положим, я была бы вашей женой, что бы вы тогда сделали?
Беловзоров помолчал.
- Я бы себя убил...
Зинаида засмеялась.
- Я вижу, у вас недолга песня.
Второй фант вышел Зинаидин. Она подняла
глаза к потолку и задумалась.
- Вот, послушайте, - начала она наконец, -
что я выдумала...
Представьте себе великолепный чертог,
летнюю ночь и удивительный бал. Бал этот дает
молодая королева. Везде золото, мрамор,
хрусталь, шелк, огни, алмазы, цветы, куренья,
все прихоти роскоши.
- Вы любите роскошь? - перебил ее Лушин.
- Роскошь красива, - возразила она, - я люблю
все красивое.
- Больше прекрасного? - спросил он.
- Это что-то хитро, не понимаю. Не мешайте
мне. Итак, бал великолепный. Гостей множество, все они молоды, прекрасны, храбры, все без памяти
влюблены в королеву.
- Женщин нет в числе гостей? - спросил Малевский.
- Нет - или погодите - есть.
- Всё некрасивые?
- Прелестные. Но мужчины все влюблены в королеву. Она высока и стройна;
у ней маленькая золотая диадема на черных волосах.
Я посмотрел на Зинаиду - и в это мгновение она мне показалась настолько
выше всех нас, от ее белого лба, от ее недвижных бровей веяло таким светлым
умом и такою властию, что я подумал: "Ты сама эта королева!"
- Все толпятся вокруг нее, - продолжала Зинаида, - все расточают перед
ней самые льстивые речи.
- А она любит лесть? - спросил Лушин.
- Какой несносный! все перебивает... Кто ж не любит лести?
- Еще один, последний вопрос, - заметил Малевский. - У королевы есть муж?

258
- Я об этом и не подумала. Нет, зачем муж?
- Конечно, - подхватил Малевский, - зачем муж?
- Silence![Тише! - фр.] - воскликнул Майданов, который по-французски говорил плохо.
- Merci, - сказала ему Зинаида. - Итак, королева слушает эти речи, слушает музыку, но не
глядит ни на кого из гостей. Шесть окон раскрыты сверху донизу, от потолка до полу; а за ними
темное небо с большими звездами да темный сад с большими деревьями. Королева глядит в сад.
Там, около деревьев, фонтан; он белеет во мраке - длинный, длинный, как привидение.
Королева слышит сквозь говор и музыку тихий плеск воды. Она смотрит и думает: вы все,
господа, благородны, умны, богаты, вы окружили меня, вы дорожите каждым моим словом, вы
все готовы умереть у моих ног, я владею вами... А там, возле фонтана, возле этой плещущей воды,
стоит и ждет меня тот, кого я люблю, кто мною владеет. На нем нет ни богатого платья, ни
драгоценных камней, никто его не знает, но он ждет меня и уверен, что я приду, - и я приду, и
нет такой масти, которая бы остановила меня, когда я захочу пойти к нему, и остаться с ним, и
потеряться с ним там, в темноте сада, под шорох деревьев, под плеск фонтана. Зинаида умолкла
- Это выдумка? - хитро спросил Малевский. Зинаида даже не посмотрела на
него.
- А что бы мы сделали, господа, - вдруг заговорил Лушин, - если бы мы
были в числе гостей и знали про этого счастливца у фонтана?
- Постойте, постойте, - перебила Зинаида, - я сама скажу вам, что бы
каждый из вас сделал. Вы, Беловзоров, вызвали бы ею на дуэль; вы, Майданов,
написали бы на него эпиграмму. Впрочем, нет - вы не умеете писать эпиграмм,
вы сочинили бы на него длинный ямб, вроде Барбье, и поместили бы ваше
произведение в "Телеграфе". Вы, Нирмацкий, заняли бы у него ... нет, вы бы
дали ему взаймы денег за проценты, вы, доктор - Она остановилась. - Вот я
про вас не знаю, что бы вы сделали.
- По званию лейб-медика, - отвечал Лушин, - я бы присоветовал королеве
не давать балов, когд.а ей не до гостей...
- Может быть, вы были бы правы. А вы, граф...
- А я? - повторил со своей недоброй улыбкой Малевский..
- А вы бы поднесли ему отравленную конфетку.
Лицо Малевского слегка перекосилось и приняло на миг жидовское
выражение, но он тотчас же захохотал.
- Что же касается до вас, Вольдемар... - продолжала Зинаида, - впрочем,
довольно; давайте играть в другую игру.

259
- Мсьё Вольдемар, в качестве пажа королевы, держал бы ей шлейф, когда
бы она побежала в сад, - ядовито заметил Малевский.
Я вспыхнул, но Зинаида проворно положила мне на плечо руку и,
приподнявшись, промолвила слегка дрожащим голосом:
- Я никогда не давала вашему сиятельству права быть дерзким и потому
прошу вас удалиться - Она указала ему на дверь.
- Помилуйте, княжна, - пробормотал Малевский и весь побледнел.
- Княжна права, - воскликнул Беловзоров и тоже поднялся.
- Я, ей-богу, никак не ожидал, - продолжал Малевский, - в моих словах,
кажется, ничего не было такого. . у меня и в мыслях не было оскорбить вас...
Простите меня.
Зинаида окинула его холодным взглядом и холодно усмехнулась.
- Пожалуй, останьтесь, - промолвила она с небрежным движением руки. -
Мы с мсьё Вольдемаром напрасно рассердились. Вам весело жалиться. . на
здоровье.
- Простите меня, - еще раз повторил Малевский, а я, вспоминая движение
Зинаиды, подумал опять, что настоящая королева не могла бы с большим
достоинством указать дерзновенному на дверь.
Игра в фанты продолжалась недолго после этой небольшой сцены; всем
немного стало неловко, не столько от самой этой сцены, сколько от другого,
не совсем определенного, но тяжелого чувства. Никто о нем не говорил, но
всякий сознавал его и в себе и в своем соседе. Майданов прочел нам свои
стихи - и Малевский с преувеличенным жаром расхвалил их. "Как ему теперь
хочется показаться добрым", - шепнул мне Лушин. Мы скоро разошлись. На
Зинаиду внезапно напало раздумье; княгиня выслала сказать, что у ней голова
болит; Нирмацкий стал жаловаться на свои ревматизмы...
Я долго не мог заснуть, меня поразил рассказ Зинаиды.
- Неужели в нем заключался намек? - спрашивал я самого себя, - и на
кого, на что она намекала? И если точно есть на что намекнуть... как же
решиться? Нет, мет, не может быть, - шептал я, переворачиваясь с одной

260
горячей щеки на другую... Но я вспоминал выражение лица Зинаиды во время ее
рассказа, я вспоминал восклицание, вырвавшееся у
Лушина в Нескучном, внезапные перемены в ее обращении со мною - и
терялся в догадках. "Кто он?" Эти два слова точно стояли перед моими
глазами, начертанные во мраке; точно низкое зловещее облако повисло надо
мною - и я чувствовал его давление и ждал, что вот-вот оно разразится. Ко
многому я привык в последнее время, на многое насмотрелся у Засекиных; их
беспорядочность, сальные огарки, сломанные ножи и вилки, мрачный Вонифатий,
обтерханные горничные, манеры самой княгини - вся эта странная жизнь уже не
поражала меня более... Но к тому, что мне смутно чудилось теперь в Зинаиде,
- я привыкнуть не мог... "Авантюрьерка" [авантюристка, искательница
приключений - фр. aventunere], - сказала про нее однажды моя мать.
Авантюрьерка - она, мой идол, мое божество! Это название жгло меня, я
старался уйти от него в подушку, я негодовал - и в то же время, на что бы я
не согласился, чего бы я не дал, чтобы только быть тем счастливцем у
фонтана!..
Кровь во мне загорелась и расходилась. "Сад... фонтан... - подумал я.
- Пойду-ка я в сад". Я проворно оделся и выскользнул из дому. Ночь была
темна, деревья чуть шептали; с неба падал тихий холодок, от огорода тянуло
запахом укропа. Я обошел все аллеи; легкий звук моих шагов меня и смущал и
бодрил; я останавливался, ждал и слушал, как стукало мое сердце - крупно и
скоро. Наконец я приблизился к забору и оперся на тонкую жердь. Вдруг - или
это мне почудилось? - в нескольких шагах от меня промелькнула женская
фигура... Я усиленно устремил взор в темноту - я притаил дыхание. Что это?
Шаги ли мне слышатся - или это опять стучит мое сердце? "Кто здесь?" -
пролепетал я едва внятно. Что это опять? подавленный ли смех?., или шорох в
листьях... или вздох над самым ухом? Мне стало страшно... "Кто здесь?" -
повторил я еще тише.
Воздух заструился на мгновение; по небу сверкнула огненная полоска;
звезда покатилась. "Зинаида?" - хотел спросить я, но звук замер у меня на

261
губах. И вдруг все стало глубоко безмолвно кругом, как это часто бывает в
средине ночи... Даже кузнечики перестали трещать в деревьях - только окошко
где-то звякнуло. Я постоял, постоял и вернулся в свою комнату, к своей
простывшей постели. Я чувствовал странное волнение: точно я ходил на
свидание - и остался одиноким и прошел мимо чужого счастия.
XVII
На следующий день я видел Зинаиду только мельком: она ездила куда-то с
княгинею на извозчике. Зато я видел Лушина, который, впрочем, едва удостоил
меня привета, и Малевского. Молодой граф осклабился и дружелюбно заговорил
со мною. Из всех посетителей флигелька он один умел втереться к нам в дом и
полюбился матушке. Отец его не жаловал и обращался с ним до оскорбительности
вежливо.
- Ah, monsieur le page! [А, господин паж! - фр.] - начал Малевский, -
очень рад вас встретить. Что делает ваша прекрасная королева?
Его свежее, красивое лицо так мне было противно в эту минуту - и он
глядел на меня так презрительно-игриво, что я не отвечал ему вовсе.
- Вы все сердитесь? - продолжал он. - Напрасно. Ведь не я вас назвал
пажом, а пажи бывают преимущественно у королев. Но позвольте вам заметить,
что вы худо исполняете свою обязанность.
- Как так?
- Пажи должны быть неотлучны при своих владычицах; пажи должны все
знать, что они делают, они должны даже наблюдать за ними, - прибавил он,
понизив голос, - днем и ночью.
- Что вы хотите сказать?
- Что я хочу сказать! Я, кажется, ясно выражаюсь. Днем - и ночью.
Днем еще так и сяк; днем светло и людно; но ночью - тут как раз жди
беды. Советую вам не спать по ночам и наблюдать, наблюдать из всех сил.
Помните - в саду, ночью, у фонтана - вот где надо караулить. Вы мне спасибо
скажете
Малевский засмеялся и повернулся ко мне спиной Он, вероятно, не

262
придавал особенного значенья тому, что сказал мне; он имел репутацию
отличного мистификатора и славился своим умением дурачить людей на
маскарадах, чему весьма способствовала та почти бессознательная лживость,
которою было проникнуто все его существо... Он хотел только подразнить меня;
но каждое его слово протекло ядом по всем моим жилам. Кровь бросилась мне в
голову. "А! вот что! - сказал я самому себе, - добро! Стало быть, мои
вчерашние предчувствия были справедливы! Стало быть, меня недаром тянуло в
сад! Так не бывать же этому!" - воскликнул я громко и ударил кулаком себя в
грудь, хотя я, собственно, и не знал - чему не бывать. "Сам ли Малевский
пожалует в сад, - думал я (он, может быть, проболтался: на это дерзости у
него станет), - другой ли кто (ограда нашего сада была очень низка, и
никакого труда не стоило перелезть через нее), - но только несдобровать
тому, кто мне попадется! Никому не советую встречаться со мною! Я докажу
всему свету и ей, изменнице (я так-таки и назвал ее изменницей), что я умею
мстить!"
Я вернулся к себе в комнату, достал из письменного стола недавно
купленный английский ножик, пощупал острие лезвия и, нахмурив брови, с
холодной и сосредоточенной решительностью сунул его себе в карман, точно мне
такие дела делать было не в диво и не впервой. Сердце во мне злобно
приподнялось и окаменело; я до самой ночи не раздвинул бровей и не разжал
губ и то и дело похаживал взад и вперед, стискивая рукою в кармане
разогревшийся нож и заранее приготовляясь к чему-то страшному. Эти новые,
небывалые ощущения до того занимали и даже веселили меня, что собственно о
Зинаиде я мало думал. Мне всё мерещились: Алеко, молодой цыган - "Куда,
красавец молодой? - Лежи...", а потом: "Ты весь обрызган кровью!.. О, что ты
сделал?.." - "Ничего!" С какой жестокой улыбкой я повторил это: ничего! Отца
не было дома; но матушка, которая с некоторого времени находилась в
состоянии почти постоянного глухого раздражения, обратила внимание на мой
фатальный вид и сказала мне за ужином: "Чего ты дуешься, как мышь на крупу?"
Я только снисходительно усмехнулся ей в ответ и подумал: "Если б они знали!"

263
Пробило одиннадцать часов; я ушел к себе, но не раздевался, я выжидал
полночи; наконец пробила и она. "Пора!" - шепнул я сквозь зубы и,
застегнувшись доверху, засучив даже рукава, отправился в сад.
Я уже заранее выбрал себе место, где караулить. На конце сада, там, где
забор, разделявший наши и засекинские владения, упирался в общую стену,
росла одинокая ель. Стоя под ее низкими, густыми ветвями, я мог хорошо
видеть, насколько позволяла ночная темнота, что происходило вокруг; тут же
вилась дорожка, которая мне всегда казалась таинственной: она змеей
проползала под забором, носившим в этом месте следы перелезавших ног, и вела
к круглой беседке из сплошных акаций. Я добрался до ели, прислонился к ее
стволу и начал караулить.
Ночь стояла такая же тихая, как и накануне; но на небе было меньше туч
- и очертанья кустов, даже высоких цветов, яснее виднелись. Первые
мгновенья ожидания были томительны, почти страшны. Я на все решился, я
только соображал: как мне поступить? Загреметь ли: "Куда идешь? Стой!
сознайся - или смерть!" - или просто поразить... Каждый звук, каждый шорох и
шелест казался мне значительным, необычайным... Я готовился... Я наклонился
вперед... Но прошло полчаса, прошел час; кровь моя утихала, холодела;
сознание, что я напрасно все это делаю, что я даже несколько смешон, что
Малевский подшутил надо мною, - начало прокрадываться мне в душу. Я покинул
мою засаду и обошел весь сад. Как нарочно, нигде не было слышно малейшего
шума; все покоилось; даже собака наша спала, свернувшись в клубочек у
калитки. Я взобрался на развалину оранжереи, увидел пред собою далекое поле,
вспомнил встречу с Зинаидой и задумался...
Я вздрогнул... Мне почудился скрип отворявшейся двери, потом легкий
треск переломанного сучка. Я в два прыжка спустился с развалины - и замер на
месте. Быстрые, легкие, но осторожные шаги явственно раздавались в саду. Они
приближались ко мне. "Вот он... Вот он, наконец!" - промчалось у меня по
сердцу. Я судорожно выдернул нож из кармана, судорожно раскрыл его -
какие-то красные искры закрутились у меня в глазах, от страха и злости на

264
голове зашевелились волосы... Шаги направлялись прямо на меня - я сгибался,
я тянулся им навстречу... Показался человек... боже мой! это был мой отец!
Я тотчас узнал его, хотя он весь закутался в темный плащ и шляпу
надвинул на лицо. На цыпочках прошел он мимо. Он не заметил меня, хотя меня
ничто не скрывало, но я так скорчился и съежился, что, кажется, сравнялся с
самою землею. Ревнивый, готовый на убийство Отелло внезапно превратился в
школьника... Я до того испугался неожиданного появления отца, что даже на
первых порах не заметил, откуда он шел и куда исчез. Я только тогда
выпрямился и подумал: "Зачем это отец ходит ночью по саду", - когда опять
все утихло вокруг. Со страху я уронил нож в траву, но даже искать его не
стал: мне было очень стыдно. Я разом отрезвился. Возвращаясь домой, я,
однако, подошел к моей скамеечке под кустом бузины и взглянул на окошко
Зинаидиной спальни. Небольшие, немного выгнутые стекла окошка тускло синели
при слабом свете, падавшем с ночного неба. Вдруг - цвет их стал
изменяться... За ними - я это видел, видел явственно - осторожно и тихо
спускалась беловатая штора, спустилась до оконницы - и так и осталась
неподвижной.
- Что ж это такое? - проговорил я вслух, почти невольно, когда снова
очутился в своей комнате. - Сон, случайность или... - Предположения, которые
внезапно вошли мне в голову, так были новы и странны, что я не смел даже
предаться им.
XVIII
Я встал поутру с головною болью. Вчерашнее волнение исчезло. Оно
заменилось тяжелым недоумением и какою-то еще небывалою грустью - точно во
мне что-то умирало.
- Что это вы смотрите кроликом, у которого вынули половину мозга? -
сказал мне, встретившись со мною, Лушин.
За завтраком я украдкой взглядывал то на отца, то на мать: он был
спокоен, по обыкновению; она, по обыкновению, тайно раздражалась. Я ждал, не
заговорит ли отец со мною дружелюбно, как это иногда с ним случалось... Но

265
он даже не поласкал меня своей вседневною, холодною лаской. "Рассказать все
Зинаиде?.. - подумал я. - Ведь уж все равно - все кончено между нами". Я
отправился к ней, но не только ничего не рассказал ей - даже побеседовать с
ней мне не удалось, как бы хотелось. К княгине на вакансию приехал из
Петербурга родной ее сын, кадет, лет двенадцати; Зинаида тотчас поручила мне
своего брата.
- Вот вам, - сказала она, - мой милый Володя (она в первый раз так меня
называла), товарищ. Его тоже зовут Володей. Пожалуйста, полюбите его; он еще
дичок, но у него сердце доброе. Покажите ему Нескучное, гуляйте с ним,
возьмите его под свое покровительство. Не правда ли, вы это сделаете? вы
тоже такой добрый!
Она ласково положила мне обе руки на плечи - а я совсем потерялся.
Прибытие этого мальчика превращало меня самого в мальчика. Я глядел молча на
кадета, который так же безмолвно уставился на меня. Зинаида расхохоталась и
толкнула нас друг на друга:
- Да обнимитесь же, дети! Мы обнялись.
- Хотите, я вас поведу в сад? - спросил :я кадета.
- Извольте-с, - отвечал он сиплым, прямо кадетским голосом. Зинаида
опять рассмеялась... Я успел заметить, что никогда еще не было у ней на лице
таких прелестных красок. Мы с кадетом отправились. У нас в саду стояли
старенькие качели. Я его посадил на тоненькую дощечку и начал его качать. Он
сидел неподвижно, в новом своем мундирчике из толстого сукна, с широкими
золотыми позументами, и крепко держался за веревки.
- Да вы расстегните свой воротник, - сказал я ему.
- Ничего-с, мы привыкли-с, - проговорил он и откашлялся.
Он походил на свою сестру; особенно глаза ее напоминали. Мне было и
приятно ему услуживать, и в то же время та же ноющая грусть тихо грызла мне
сердце. "Теперь уж я точно ребенок, - думал я, - а вчера..." Я вспомнил, где
я накануне уронил ножик, HI отыскал его. Кадет выпросил его у меня, сорвал
толстый стебель зори, вырезал из него дудку и принялся свистать. Отелло

266
посвистал тоже.
Но зато вечером, как он плакал, этот самый Отелло, на руках Зинаиды,
когда, отыскав его в уголку сада, она спросила его, отчего он так печален?
Слезы мои хлынули с такой силой, что она испугалась.
- Что с вами? что с вами, Володя? - твердила она и, видя, что я не
отвечаю ей и не перестаю плакать, вздумала было поцеловать мою мокрую щеку.
Но я отвернулся от нее и прошептал сквозь рыдания:
- Я все знаю; зачем же вы играли мною?.. На что вам нужна была моя
любовь?
- Я виновата перед вами, Володя... - промолвила Зинаида. - Ах, я очень
виновата... - прибавила она и стиснула руки. - Сколько во мне дурного,
темного, грешного... Но я теперь не играю вами, я вас люблю - вы и не
подозреваете, почему и как... Однако что же вы знаете?
Что мог я сказать ей? Она стояла передо мною и глядела на меня - а я
принадлежал ей весь, с головы до ног, как только она на меня глядела...
Четверть часа спустя я уже бегал с кадетом и с Зинаидой взапуски; я не
плакал, я смеялся, хотя набухшие веки от смеха роняли слезы; у меня на шее,
вместо галстучка, была повязана лента Зинаиды, и я закричал от радости,
когда мне удалось поймать ее за талию. Она делала со мной все, что хотела.
XIX
Я пришел бы в большое затруднение, если бы меня заставили рассказать
подробно, что происходило со мною в течение недели после моей неудачной
ночной экспедиции. Эта было странное, лихорадочное время, хаос какой-то, в
котором самые противоположные чувства, мысли, подозренья, надежды, радости и
страданья кружились вихрем; я страшился заглянуть в себя, если только
шестнадцатилетний мальчик может в себя заглянуть, страшился отдать себе
отчет в чем бы то ни было; я просто спешил прожить день до вечера; зато
ночью я спал... детское легкомыслие мне помогало. Я не хотел знать, любят ли
меня, и не хотел сознаться самому себе, что меня не любят; отца я избегал -
но Зинаиды избегать я не мог... Меня жгло как огнем в ее присутствии... но к

267
чему мне было знать, что это был за огонь, на котором я горел и таял, -
благо мне было сладко таять и гореть. Я отдавался всем своим, впечатлениям и
сам с собой лукавил, отворачивался от воспоминаний и закрывал глаза перед
тем, что предчувствовал впереди... Это томление, вероятно, долго бы не
продолжилось... громовой удар разом все прекратил и перебросил меня в новую
колею.
Вернувшись однажды к обеду с довольно продолжительной прогулки, я с
удивлением узнал, что буду обедать один, что отец уехал, а матушка
нездорова, не желает кушать и заперлась у себя в спальне. По лицам лакеев я
догадывался, что произошло нечто необыкновенное... Расспрашивать их я не
смел, но у меня был приятель, молодой буфетчик Филипп, страстный охотник до
стихов и артист на гитаре, - я к нему обратился. От него я узнал, что между
отцом и матушкой произошла страшная сцена (а в девичьей все было слышно до
единого слова; многое было сказано по-французски - да горничная Маша пять
лет жила у швеи из Парижа и все понимала); что матушка моя упрекала отца в
неверности, в знакомстве с соседней барышней, что отец сперва оправдывался,
потом вспыхнул и, в свою очередь, сказал какое-то жестокое слово, "якобы об
ихних летах", отчего матушка заплакала; что матушка также упомянула о
векселе, будто бы данном старой княгине, и очень о ней дурно отзывалась и о
барышне также, и что тут отец ей пригрозил.
- А произошла вся беда, - продолжал Филипп, - от безымянного письма, а
кто его написал - неизвестно; а то бы как этим делам наружу выйти, причины
никакой нет.
- Да разве что-нибудь было? - с трудом проговорил я, между тем как руки
и ноги у меня холодели и что-то задрожало в самой глубине груди.
Филипп знаменательно мигнул.
- Было. Этих делов не скроешь; уж на что батюшка ваш в этом разе
осторожен - да ведь надобно ж, примерно, карету нанять или там что... без
людей не обойдешься тоже.
Я услал Филиппа - и повалился на постель. Я не зарыдал, не предался

268
отчаянию; я не спрашивал себя, когда и как все это случилось; не удивлялся,
как я прежде, как я давно не догадался, - я даже не роптал на отца. . То,
что я узнал, было мне не под силу: это внезапное откровение раздавило
меня... Все было кончено. Все цветы мои были вырваны разом и лежали вокруг
меня, разбросанные и истоптанные.
XX
Матушка на следующий день объявила, что переезжает в город. Утром отец
вошел к ней в спальню и долго сидел с нею наедине. Никто не слышал, что он
сказал ей, но матушка уж не плакала больше; она успокоилась и кушать
потребовала - однако не показалась и решения своего не переменила. Помнится,
я пробродил целый день, но в сад не заходил и ни разу не взглянул на
флигель, а вечером я был свидетелем удивительного происшествия: отец мой
вывел графа Малевского под руку через залу в переднюю и, в присутствии
лакея, холодно сказал ему: "Несколько дней тому назад вашему сиятельству в
одном доме указали на дверь; а теперь я не буду входить с вами в объяснения,
но имею честь вам доложить, что если вы еще раз пожалуете ко мне, то я вас
выброшу в окошко. Мне ваш почерк не нравится". Граф наклонился, стиснул
зубы, съежился и исчез.
Начались сборы к переселению в город, на Арбат, где у нас был дом.
Отцу, вероятно, самому уже не хотелось более оставаться на даче; но, видно,
он успел упросить матушку не затевать истории. Все делалось тихо, не спеша,
матушка велела даже поклониться княгине и изъявить ей сожаление, что по
нездоровью не увидится с ней до отъезда. Я бродил, как . шальной, - и одного
только желал, как бы поскорее все это кончилось.
Одна мысль не выходила у меня из головы: как могла она, молодая девушка - ну, и все-таки
княжна, - решиться на такой поступок, зная, что мой отец человек несвободный, и имея
возможность выйти замуж хоть, например, за Беловзорова? На что же она надеялась? Как не
побоялась погубить всю свою будущность? Да, думал я, вот это - любовь, это - страсть, это -
преданность... и вспоминались мне слова Лушина: жертвовать собою сладко для иных. Как-то
пришлось мне увидеть в одном из окон флигеля бледное пятно...
"Неужели это лицо Зинаиды?" - подумал я... Точно, это было ее лицо. Я не вытерпел. Я не мог
расстаться с нею, не сказав ей последнего прости. Я улучил удобное мгновение и отправился во
флигель. В гостиной княгиня встретила меня своим обычным, неопрятно-небрежным приветом.

269
- Что это, батюшка, ваши так рано всполошились? - промолвила она, забивая табак в обе
ноздри.
Я посмотрел на нее, и у меня отлегло от сердца. Слово: вексель, сказанное Филиппом,
мучило меня. Она ничего не подозревала... по крайней мере, мне тогда так показалось. Зинаида
появилась из соседней комнаты, в черном платье, бледная, с развитыми волосами; она молча взяла
меня за руку и увела с собой.
- Я услышала ваш голос, - начала она, - и тотчас вышла. И вам так легко было нас покинуть, злой
мальчик?
- Я пришел с вами проститься, княжна, -
отвечал я, - вероятно, навсегда. Вы, может быть,
слышали - мы уезжаем.
Зинаида пристально посмотрела на меня.
- Да, я слышала. Спасибо, что пришли. Я уже
думала, что не увижу вас.
Не поминайте меня лихом. Я иногда мучила вас; но
все-таки я не такая, какою вы меня воображаете.
Она отвернулась и прислонилась к окну.
- Право, я не такая. Я знаю, вы обо мне дурного
мнения.
- Я?
- Да, вы... вы.
- Я? - повторил я горестно, и сердце у меня
задрожало по-прежнему под влиянием
неотразимого, невыразимого обаяния. - Я?
Поверьте, Зинаида Александровна, что бы вы ни
сделали, как бы вы ни мучили меня, я буду любить и обожать вас до конца дней моих.
Она быстро обернулась ко мне и, раскрыв широко руки, обняла мою голову и крепко и горячо
поцеловала меня. Бог знает, кого искал этот долгий, прощальный поцелуй, но я жадно вкусил
его сладость. Я знал, что он уже никогда не повторится.
- Прощайте, прощайте, - твердил я...
Она вырвалась и ушла. И я удалился. Я не в состоянии передать чувство, с которым я удалился.
Я бы не желал, чтобы оно когда-нибудь повторилось; но я почел бы себя несчастливым, если бы я
никогда его не испытал.
Мы переехали в город. Не скоро я отделался от прошедшего, не скоро принялся за работу.
Рана моя медленно заживала; но, собственно, против отца у меня не было никакого дурного чувства.
Напротив: он как будто еще вырос в моих глазах... Пускай психологи объяснят это противоречие как
знают.
Однажды я шел по бульвару и, к неописанной моей радости, столкнулся с Лушиным. Я его любил за
его прямой и нелицемерный нрав, да притом он был мне дорог по воспоминаниям, которые он во
мне возбуждал. Я бросился к нему.

270
- Ага! - промолвил он и нахмурил брови. - Это вы, молодой человек!
Покажите-ка себя. Вы все еще желты, а все-таки в глазах нет прежней дряни.
Человеком смотрите, не комнатной собачкой. Это хорошо. Ну, что же вы?
работаете?
Я вздохнул Лгать мне не хотелось, а правду сказать я стыдился.
- Ну, ничего, - продолжал Лушин, - не робейте. Главное дело: жить
нормально и не поддаваться увлечениям. А то что пользы? Куда бы волна ни
понесла - все худо; человек хоть на камне стой, да на своих ногах. Я вот
кашляю... а Беловзоров - слыхали вы?
- Что такое? нет.
- Без вести пропал; говорят, на Кавказ уехал. Урок вам, молодой
человек. А вся штука оттого, что не умеют вовремя расстаться, разорвать
сети. Вот вы, кажется, выскочили благополучно. Смотрите же, не попадитесь
опять. Прощайте.
"Не попадусь... - думал я, - не увижу ее больше"; но мне было суждено
еще раз увидеть Зинаиду.
XXI
Отец мой каждый день выезжал верхом; у него была славная рыже-чалая
английская лошадь, с длинной тонкой шеей и длинными ногами, неутомимая и
злая. Ее звали Электрик. Кроме отца, на ней никто ездить не мог. Однажды он
пришел ко мне в добром расположении духа, чего с ним давно не бывало; он
собирался выехать и уже надел шпоры. Я стал просить его взять меня с собою.
- Давай лучше играть в чехарду, - отвечал мне отец, - а то ты на своем
клепере за мной не поспеешь.
- Поспею; я тоже шпоры надену.
- Ну, пожалуй.
Мы отправились. У меня был вороненький, косматый конек, крепкий на ноги
и довольно резвый; правда, ему приходилось скакать во все лопатки, когда
Электрик шел полной рысью, но я все-таки не отставал. Я не видывал всадника,
подобного отцу; он сидел так красиво и небрежно-ловко, что, казалось, сама

271
лошадь под ним это чувствовала и щеголяла им. Мы проехали по всем бульварам,
побывали на Девичьем поле, перепрыгнули через несколько заборов (сперва я
боялся прыгать, но отец презирал робких людей, - и я перестал бояться),
переехали дважды чрез Москву-реку - и я уже думал, что мы возвращаемся
домой, тем более что сам отец заметил, что лошадь моя устала, как вдруг он
повернул от меня в сторону от Крымского броду и поскакал вдоль берега. Я
пустился вслед за ним. Поравнявшись с высокой грудой сложенных старых
бревен, он проворно соскочил с Электрика, велел мне слезть и, отдав мне
поводья своего коня, сказал, чтобы я подождал его тут же, у бревен, а сам
повернул в небольшой переулок и исчез. Я принялся расхаживать взад и вперед
вдоль берега, ведя за собой лошадей и бранясь с Электриком, который на ходу
то и дело дергал головой, встряхивался, фыркал, ржал; а когда я
останавливался, попеременно рыл копытом землю, с визгом кусал моего клепера
в шею, словом, вел себя как избалованный pur sang [конь чистокровной породы
- фр.]. Отец не возвращался. От реки несло неприятной сыростью; мелкий
дождик тихонько набежал и испестрил крошечными темными пятнами сильно
надоевшие мне глупые серые бревна, около которых я скитался. Тоска меня
брала, а отца все не было. Какой-то будочник из чухонцев, тоже весь серый, с
огромным старым кивером в виде горшка на голове и с алебардой (зачем,
кажется, было будочнику находиться на берегу Москвы-реки!), приблизился ко
мне и, обратив ко мне свое старушечье, сморщенное лицо, промолвил:
- Что вы здесь делаете с лошадьми, барчук? Дайте-ка я подержу. Я не отвечал ему; он попросил
у меня табаку. Чтобы отвязаться от него (к тому же нетерпение меня мучило), я сделал несколько
шагов по тому направлению, куда удалился отец; потом прошел переулочек до конца, повернул
за угол и остановился. На улице, в сорока шагах от меня, пред раскрытым окном деревянного
домика, спиной ко мне стоял мой отец; он опирался грудью на оконницу, а в домике, до
половины скрытая занавеской, сидела женщина в темном платье и разговаривала с отцом; эта
женщина была Зинаида.
Я остолбенел. Этого я, признаюсь, никак не ожидал. Первым движением моим было убежать.
"Отец оглянется, - подумал я, - и я пропал..." Но странное чувство, чувство сильнее
любопытства, сильнее даже ревности, сильнее страха - остановило меня. Я стал глядеть, я
силился прислушаться.
Казалось, отец настаивал на чем-то. Зинаида не соглашалась. Я как теперь вижу ее лицо -
печальное, серьезное, красивое и с непередаваемым отпечатком преданности, грусти, любви и
какого-то отчаяния - я другого слова подобрать не могу. Она произносила односложные слова, не
272
поднимала глаз и только улыбалась - покорно и упрямо. По одной этой улыбке я узнал мою
прежнюю Зинаиду. Отец повел плечами и поправил шляпу на голове, что у него всегда служило
признаком нетерпения... Потом послышались слова: "Vous devez vous separer de cette..."["Вы
должны расстаться с этой... " - фр.] Зинаида выпрямилась и протянула руку... Вдруг в глазах моих
совершилось невероятное дело: отец внезапно поднял хлыст, которым сбивал пыль с полы своего
сюртука, - и послышался резкий удар по этой обнаженной до локтя руке. Я едва удержался,
чтобы не вскрикнуть, а Зинаида вздрогнула, молча посмотрела на моего отца и, медленно поднеся
свою руку к губам, поцеловала заалевшийся на ней рубец. Отец швырнул в сторону хлыст и,
торопливо взбежав на ступеньки крылечка,
ворвался в дом... Зинаида обернулась - и, протянув
руки, закинув голову, тоже отошла от окна.
С замиранием испуга, с каким-то ужасом
недоумения на сердце бросился я назад и,
пробежав переулок, чуть не упустив Электрика,
вернулся на берег реки. Я не мог ничего
сообразить. Я знал, что на моего холодного и
сдержанного отца находили иногда порывы
бешенства, и все-таки я никак не мог понять, что я
такое видел... Но я тут же почувствовал, что,
сколько бы я ни жил, забыть это движение,
взгляд, улыбку Зинаиды было для меня навсегда
невозможно, что образ ее, этот новый, внезапно
представший передо мною образ, навсегда
запечатлелся в моей памяти. Я глядел
бессмысленно на реку.
- Ну, что же ты - давай мне лошадь! - раздался за
мной голос отца.
Я машинально подал ему поводья. Он вскочил на
Электрика... Прозябший конь взвился на дыбы и
прыгнул вперед на полторы сажени... но скоро
отец укротил его; он вонзил ему шпоры в бока и
ударил его кулаком по шее... "Эх, хлыста нету", - пробормотал он.
Я вспомнил недавний свист и удар этого самого хлыста и содрогнулся.
- Куда ж ты дел его? - спросил я отца погодя немного.
Отец не отвечал мне и поскакал вперед. Я нагнал его. Мне непременно хотелось видеть его
лицо.
- Ты соскучился без меня? - проговорил он сквозь зубы.
- Немножко. Где же ты уронил свой хлыст? - спросил я его опять. Отец
быстро глянул на меня.
- Я его не уронил, - промолвил он, - я его бросил.
Он задумался и опустил голову. И тут-то я в первый и едва ли не в
последний раз увидел, сколько нежности и сожаления могли выразить его

273
строгие черты.
Он опять поскакал, и уж я не мог его догнать; я приехал домой четверть
часа после него.
"Вот это любовь, - говорил я себе снова, сидя ночью перед своим
письменным столом, на котором уже начали появляться тетради и книги, - это
страсть!.. Как, кажется, не возмутиться, как снести удар от какой бы то ни
было!.. от самой милой руки! А, видно, можно, если любишь... А я-то... я-то
воображал..."
Последний месяц меня очень состарил - и моя любовь, со всеми своими
волнениями и страданиями, показалась мне самому чем-то таким маленьким, и
детским, и мизерным перед тем другим, неизвестным чем-то, о котором я едва
мог догадываться и которое меня пугало, как незнакомое, красивое, но грозное
лицо, которое напрасно силишься разглядеть в полумраке...
Странный и страшный сон мне приснился в эту самую ночь. Мне чудилось,
что я вхожу в низкую тем