Вы находитесь на странице: 1из 191

РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК

ВОПРОСЫ

ФИЛОСОФИИ

4

МОСКВА

НАУЧНО-ТЕОРЕТИЧЕСКИЙ ЖУРНАЛ ИЗДАЕТСЯ С ИЮЛЯ 1947 ГОДА ВЫХОДИТ ЕЖЕМЕСЯЧНО

Журнал издается под руководством Президиума Российской академии наук

2012

“НАУКА”

СОДЕРЖАНИЕ

К.С. Сердобинцев – Дифференциация власти, собственности и управления – необходимое условие модернизации и развития гражданского общества в России Т.В. Кузнецова, З.М. Оруджев – Историческое в природе человека

Философия и общество

Р.К. Омельчук – Фанатизм в свете онтологического подхода к вере А.В. Рубцов – Архитектоника постмодерна. Пространство М.А. Блюменкранц – Куда летишь, троянский конь, и где опустишь ты копыта?

Философия и наука

С.А. Лебедев – Праксиология науки М.И. Ненашев – Антропный принцип и проблема наблюдателя А.О. Карпов – Эпистемическая вещь и психокультурное понимание В.Ф. Петренко – Базовые метафоры как геном (зародыш) будущей теории (на материале психологической науки) П.К. Гречко – Диспозиции: онтологическая перспектива и коммуникативная аппли- кация

3

14

25

34

45

52

64

75

87

99

Из истории отечественной философской мысли

А.А. Ермичёв – Casus Владимира Ильина, или О том, как трудно любить Россию В.Н. Белов – В.Э. Сеземан – систематик русского неокантианства В.Э. Сеземан – Проблема идеализма в философии (перевод В.Н. Белова)

111

121

127

© Российская академия наук, 2012 г.

© Редколлегия журнала “Вопросы философии” (составитель), 2012 г.

История философии

Н.Н. Трубникова, М.В. Бабкова – До:гэн и учение “Лотосовой сутры”

134

До:гэн – Цветок Дхармы развёртывается Цветком Дхармы. Перевод со старояпон- ского Н.Н. Трубниковой, примечания Н.Н. Трубниковой и М.В. Бабковой

143

 

Из редакционной почты

 

В.А. Лефевр – Высшие ценности и формальная теория выбора

154

Н.Е. Черткова – Интуиция как составляющая художественного мышления

158

 

Научная жизнь

 

А.Г. Деменев, М.И. Козлов – Международная научная конференция “М.В. Ломо- носов – великий сын России”

166

 

Критика и библиография

 

И.Н. Сиземская – Поэзия русских философов ХХ века. Антология

 

170

М.В. Атякшев – Н.В. Попкова. Философская экология

174

Е.В. Бессчётнова

– Century Russian Appropriation of Dante’s Beatrice. Венди ХЕЛЛЕМАН. София Вл. Соловьева как русская версия Дантовой Беатриче в девятнадцатом столетии

a Nineteenth-

Wendy

HELLEMAN.

Solovyov’s

Sophia

as

177

Коротко о книгах

179

В.С. Семенову – 85 лет

184

Российскому философскому обществу – 40 лет

185

О VI Российском философском конгрессе

187

Наши авторы

191

Председатель Международного редакционного совета – Лекторский Владислав Александрович

МЕЖДУНАРОДНЫЙ РЕДАКЦИОННЫЙ СОВЕТ:

Э. Агацци (Италия), Ань Цинянь (Китай), А.А. Гусейнов (Россия), В.П. Зинченко (Россия), А.Ф. Зотов (Россия), А.Н. Нысанбаев (Казахстан), А.П. Огурцов (Россия), Т.И. Ойзерман (Россия), М.В. Попович (Украина), В.Н. Садовский (Россия), В.С. Степин (Россия), Ю. Хабермас (Германия), Р. Харре (Великобритания)

Главный редактор – Пружинин Борис Исаевич

РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ:

П.П. Гайденко, А.А. Гусейнов, В.К. Кантор, В.А. Лекторский, В.Л. Макаров, В.В. Миронов, Н.С. Мотрошилова, И.С. Разумовский (ответственный секретарь), А.М. Руткевич, Ю.Н. Солонин, В.С. Степин, Н.Н. Трубникова (заместитель главного редактора), Т.В. Черниговская Сайт журнала – http://www.vphil.ru

Дифференциация власти, собственности и управления – необходимое условие модернизации и развития гражданского общества в России

К. С. СЕРДОБИНЦЕВ

В статье рассматриваются проблемы эволюции российской социетальной системы как процесс дифференциации власти, собственности и управления. Показано, что его важнейшей составляющей является институционализация и формализация общественной жизни. Анализируются причины относительного запаздывания данных процессов по сравнению с Западной Европой. Власть, управ- ление, принципы отбора и функционирования элиты, экономика рассматриваются через системный принцип.

In article problems of evolution to the Russian social system as process of differentiation of the power, the property and management are considered. It is shown, that its major component is formation of institutes and formalisation of a public life. The reasons of relative delay of the given processes in comparison with the Western Europe are analyzed. The powers, management, principles of selection and elite functioning, economy are considered through a system principle.

КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: власть, собственность, управление, элита, дифференциация, экономика.

KEY WORDS: the power, the property, management, elite, differentiation, economy.

Мы полагаем, что законы развития социетальных систем универсальны, но в каждом конкретном случае их действие корректируется местными условиями, что, в свою оче- редь, создаёт неповторимое многообразие структур конкретных обществ и “заслоняет” действие универсальных законов. Поэтому и унитарно-стадиальные, универсальные и цивилизационные, локальные концепции обладают существенным эвристическим потенциалом.

О социальных системах и системности

Термин “социетальный” мы используем, когда речь идёт о характеристиках, понятиях и процессах, относящихся к уровню общества в целом, к макроуровню. Термин “соци- альный” относится к общественным явлениям без уточнения уровня их рассмотрения (социальная функция семьи, социальная организация религии и т.д.).

© Сердобинцев К.С., 2012 г.

Понятие системы, системности широко обсуждалось в европейской философской литературе XIX в. Кант полагал, что научное знание есть система, в которой целое главен- ствует над частями. Гегель трактовал системность познания как важнейшее требование диалектического мышления в области социальных наук. К середине XX в. социальное знание достигло такого уровня развития, при котором возможно исследовать социальные системы и структуры. Система – это совокупность взаимосвязанных и в какой-то степени даже взаимозависимых элементов, образующих целостное единство. Целостность – это принципиальная несводимость свойств системы к сумме свойств составляющих её эле- ментов, и невыводимость из свойств последних целого. Целое не равно сумме частей его составляющих, так как приобретает новые качества именно как целое. Это иногда называ- ют “эффектом сборки”. Чем сложнее система, тем большее значение имеет “эффект сбор- ки”, рождающий новое качество. Существует зависимость каждого элемента, свойства и отношения системы от его места и функции внутри целого. Итак, система, на наш взгляд, это целое со всеми входящими в него объектами и связя- ми между ними, а структура это модель устойчивых связей элементов этого целого, мыс- ленно извлечённая из него. Любая система имеет структуру – собственную схему связей и отношений; иерархичность – свойство её элементов образовывать уже из себя систему. Внутри сложной системы может оказаться несколько уровней подсистем. Как единое це- лое система способна взаимодействовать со средой и даже быть в этом взаимодействии активной стороной. Структура – это совокупность устойчивых внутрисистемных связей, обеспечивающих целостность системы и тождественность её самой себе. Основная функ- ция структуры – способствовать, несмотря на внешние и даже внутренние изменения, сохранению системой своих основных свойств. Одним из важнейших свойств системы является то, что она обладает поведением. Саморазвивающиеся системы – организмы, личности и общества – обладают способно- стью накапливать и передавать информацию и в них возникают процессы управления и самоорганизации. Такая система, подвергнувшись разрушительному воздействию, спо- собна возвращать себе равновесие. Важно понять не то, что выводит систему из равно- весия, а то, как ей удаётся устранять последствия этих нежелательных вмешательств и сохраняться. Таким образом, именно адаптационный потенциал социальной системы слу- жит важнейшим показателем её уровня развития. Важно также понять до какого предела сохраняет система способность к самовосстановлению. Как показывает прошлое, развитие общества происходило на основе дифференциации имеющихся институтов, дальнейшей институционализации, сегментации, увеличения ко- личества социальных субъектов, и, одновременно, это сопровождалось интеграционными процессами и ростом их значимости. В совокупности это вело к росту адаптационного потенциала данного общества. По справедливому замечанию Парсонса: “Есть основания полагать, что эволюционный путь от древнейших человеческих обществ к сегодняш- ним сопровождался определёнными скачками в развитии их адаптивной способности” [Парсонс 1998, 13]. Разные социальные системы характеризуются разной степенью способности к адап- тации. В крупных системах это зависит от уровня их сложности. Чем сложнее, тем выше адаптационный потенциал. Важнейшим индикатором уровня сложности социетальной системы является степень дифференциации её институтов, причём сегментацию едва ли можно отнести к таким индикаторам. Сложная дифференцированная социетальная систе- ма способствует появлению новых социальных субъектов, её акторов. И наоборот, чем проще система, тем сложнее и длительнее процесс генезиса новых субъектов. «Социальные системы – это системы, образуемые состояниями и процессами соци- ального взаимодействия между действующими субъектами. Если бы свойства взаимодей- ствия можно было вывести из свойств действующих субъектов, то социальные системы были бы эпифеноменом, на чём настаивают “индивидуалистские” социальные теории. Наша позиция здесь резко противоположна. Она исходит, в частности, из утверждения Дюркгейма, согласно которому общество – и другие социальные системы – есть реаль- ность sui generis» [Парсонс 1998, 18]. В системе существуют как бы самовозникающие

процессы. “Мы определяем общество как такой тип социальной системы, который обла- дает наивысшей степенью самодостаточности относительно своей среды, включающей и другие социальные системы” [Парсонс 1998, 20]. Общество – это социальная система, обладающая механизмом самовосстановления.

Механизм включается, как только система отклоняется от нормы. Социальная система, встретившись с трудностями, начинает адаптироваться к ним, процесс изменений при этом захватывает и области смежные, например, культуру. Процесс адаптации есть слож- ный процесс взаимосогласований внутри социальных систем. Процесс развития всегда

в какой-то степени связан с нестабильностью, что ставит социальную систему между

укреплением и состоянием деструкции. Механизмом восстановления равновесия являет- ся социальный контроль. Акторы должны мотивироваться таким образом, чтобы у них

не возникало желания отклоняться от выполнения ролевых ожиданий – это важнейшее условие эффективности социального контроля.

О власти и принципах функционирования элиты

Важнейшие параметры, характеризующие российское общество – власть, привласт-

ные группы, осуществляющие от лица и по поручению высшей власти функцию редист-

рибуции, относительная “простота” или моносубъектность общества, низкая степень или полное отсутствие дифференциации его подсистем. Привластные группы призваны, и в какой-то степени им это удаётся, компенсировать институциональную слабость. Право не является главным регулятором социальных отношений, общество не является результатом

взаимодействия (в том числе и в конкурентной форме) индивидов, наделённых правами граждан, а государство не есть актуализированный правопорядок. У нас власть выступает регулятором общественных отношений, а право лишь её инструментом. Власть отделена от страны и развивается как бы отдельно. В условиях этого раздельного существования Россия раскалывается на большую Индию и маленькую Англию, которая только делает вид, что управляет ею. В XV–XVII вв. роль привластной группы выполняло боярство;

в начале XVIII в. гвардия Петра I; затем более широкие слои дворянства; после событий 14 декабря 1825 г. и окончательно после реформ Александра II эта функция перешла к чиновничеству; в СССР данная роль принадлежала номенклатуре; а начиная с 90-х годов

XX в. привластной группой является олигархия. Любые привластные группы, т.е. элита,

если понимать под этим словом не лучших и отобранных по объективным критериям

наибольшей пригодности для управления, а просто людей, находящихся наверху социаль-

ной пирамиды при высшей власти, обладающих властными полномочиями, которые они

реализуют от лица высшей власти, главным образом занимаются редистрибуцией эконо- мических ресурсов. Привластные группы распоряжаются экономическими ресурсами от

лица и по поручению высшей власти. В строгом смысле слова речь можно вести не о част-

ной собственности как таковой, а о владении. В привластных группах идёт постоянная

ротация состава. Тезис Ю.С. Пивоварова: “В последние пять столетий господствующая в нашей стране Русская Система устойчива лишь тогда, когда невысок уровень социальной сложности и вещественной субстанции” [Пивоваров 2004, 14–15]. Любое усложнение российской социальной жизни ведёт к кризису. Простота социетальной системы, а усложнению пре- пятствовали объективные факторы, в том числе и природно-географического характера, означает низкую степень её адаптационных возможностей. Такая ситуация способствует “изоморфизации” социальных структур по отношению к власти. Отсюда «“Чрезвычайщина” как одна из ярких и наблюдаемых особенностей рос- сийской жизни как раз связана с появлением жёсткого политического режима, с особым стилем своеволия у политиков, считающих принуждение единственно возможной стра- тегией борьбы с хаосом. В эту логику укладывается и опричнина и сталинский террор» [Тихонов 2010, 168]. Без внешнего управления, т.е. института кураторства (комиссары, политруки, полномочные представители и т.д.) у нас в стране работать крайне сложно.

Соответственно этому осуществляется рекрутирование элиты. Элиты – привластные группы являются верхним слоем элиты, над которым только Кремль – в России всегда были служилыми. Своеобразное служилое сословие, полностью зависимое от высшей власти, изоморфное ей. Существует два принципа рекрутирования элит – принцип традиции и принцип мо- билизации. Традиция и мобилизация – это единственные принципы, реализация которых способна превратить элиту во что-то приличное и ценное для общества. Однако в ре- альности эти принципы и социальные силы могут функционировать только при наличии соответствующих институтов – институтов традиции и институтов мобилизации. Нет институтов, не работают и принципы. Только институты традиции способны сделать тра- дицию силой, на основе которой можно формировать элиту. Институт частной собственности и межпоколенной трансляции внутрисемейного богатства является важнейшим из таких институтов, но он почти не работал и не работает в России. Вообще проблемы трансляции власти и трансляции имущества суть централь- ные для любого общества. На Западе эти проблемы решены одним способом, а в России другим. Поэтому там элита в основном формируется на основе традиции, а у нас мо- билизации. Ю.С. Пивоваров пишет: “… не понимая основ западной системы мышления, нельзя понять и всерьёз принять западную систему демократии. Прежде всего – формаль- ную. Являющуюся правовым и социальным выражением (и аналогом) системы номина- листического мышления” [Пивоваров 2004, 52]. И далее: «Итак, СССР демонстрирует апофеоз трудовой передельной собственности. Или, пользуясь философским словарём, собственности реалистической. Тогда собственность западного типа можно назвать “иде- альной”, номиналистической. Там, в закатных странах, собственность есть сложная си- стема правоотношений по поводу вещественной субстанции (ныне и интеллектуальной). И эта самая система, эта “идеальная собственность” предполагает нарушение социального равновесия. В рамках господства этого института существуют и бессобственники. Следо- вательно, заложена “необходимость” и эксплуатации, и отчуждения. Поэтому социальная история Запада последних веков и есть борьба против отчуждения – эксплуатации. Надо сказать, что в ходе этой борьбы выработан целый набор средств для качественного пре- одоления этой “необходимости”. Но – не количественного передела. Правда, последнее было бы у них невозможно. Идеальная, номиналистическая (т.е. классическая частная) собственность не поддаётся количественному перераспределению. Это не пирог, не кусок земли, не железнодорожный состав с лесом. Это – система формальных правоотношений» [Пивоваров 2004, 233]. В отличие от номиналистической, смысл реалистической (пере- дельной) собственности и производных от неё социальных отношений состоит в под- держании общественного равновесия. Потенциально все собственники, а с точки зрения номиналистической – бессобственники. Нет проблемы эксплуатации и отчуждения в за- падном понимании. Эксплуатация и отчуждение функциональны у нас и субстанциальны у них. Субъект, мобилизующий элиту, в истории нашей страны менял названия, но по суще- ству всегда оставался единственным. Это высшая власть. В XV–XVII вв. субъектом такой мобилизации был институт царской власти; в XVIII–XIX вв. – императорской; в середине

XX в. – ЦК КПСС и политбюро; в настоящее время институт президентства Российской

Федерации, ставший сосредоточием государственности как таковой. Высшая власть стра-

ны, представленная данными институтами, всегда заключала неписанный – заключение

письменных договоров (“Крестоцеловальная запись” Василия Шуйского, “Кондиции” Анны Иоанновны, “Манифест о вольности дворянства” Петра III и др.) свидетельствовало о кризисе власти или даже о смуте – договор с элитой. Договор мог строиться на одном из трёх вариантов. Первый. Предоставление элите некой хартии вольностей. Реализация это- го варианта свидетельство кризиса высшей власти и всей государственной машины. Вто- рой. Продление существующего договора. Третий. Мобилизационный характер договора, когда власть диктует элите значительно более жёсткие условия лояльности стране, госу- дарству, обществу. Так действовали Иван III, Иван IV, Пётр I, Сталин. Они формулировали проект будущего, содержащий и программу ближайших действий, мобилизовывали элиту

и насколько возможно всё общество на его воплощение. Хочется ещё раз подчеркнуть –

на Западе элита это прежде всего частные лица, когда они не занимают государственных постов. В России элита служилая. Потерял должность или поддержку власти, потерял всё. В период средневековья феодалы в Европе строили замки, потому что были частными лицами. Действовала формула: “Вассал моего вассала не мой вассал”. В России бояре (это чин) замков не строили, т.к. служили князю и защищали не свои вотчины, а столицу. Конечно, всё меняется, но не всё меняет суть.

Надеемся, что в сегодняшней Российской Федерации будет реализован третий вари-

ант. Он должен заключаться в требовании безусловной национальной ориентированности элит. Капитал должен оставаться в стране. Возможны меры валютного регулирования

и ограничения вывоза капитала. Это в экономике. В политической сфере – требование

безусловного отстаивания национального суверенитета и национальных интересов в лю- бой ситуации. Принцип личной ответственности наделённых большой собственностью и властью людей за результаты деятельности. Введение системы ротации кадров на осно- ве четких критериев результативности, заложенных в публичном контракте чиновника. На должности уровня министра чиновники должны приходить и уходить с них на основе публичного контракта с властью и обществом. Основной принцип при отборе кандидатов на ту или иную должность это принцип отраслевой компетенции. Эти меры должны быть дополнены введением прогрессивной шкалы подоходного налога. Для реализации этих мер нужно прежде всего политическое решение. Решение власти об ограничении интере- сов элит в пользу социального большинства и это решение должно быть признано самими элитами. Своего рода соглашение о закрепощении элит и одновременном предоставле- нии хартии вольностей обществу. Либерализация для граждан, обязанности для элиты. Институциональная среда, в которой существует и действует элита, сформировала её социально-психологические особенности и тем самым повлияла на специфику многих системных проблем нашей страны. Современный российский крупный бизнес и выс- шую бюрократию характеризуют следующие черты: отсутствие стратегических планов, мышление по принципу “новый начальник, новая система отношений”. Соответственно сиюминутное “короткое” личностное планирование и целеполагание. Почти отсутствует мышление в надличностных категориях и соответствующее планирование. Во-вторых, поклонение деньгам и предметам потребления, а не труду и творчеству. Отсюда культ потребления, а не приумножения капитала. В-третьих, западнизм, стремление попасть в элиту Запада. Хотя успешное развитие возможно только как собственный путь, а не догонялки. Это не спорт. Всё это делает формирование институтов дисциплинирующих элиту и интегрирующих её в российскую социетальную систему особенно актуальным. На Западе элита формируется в значительной степени на основе принципа традиции, но там давно уже существуют соответствующие институты. Это университеты, закрытые общества и клубы. Профессиональная, вышколенная бюрократия и влиятельная акаде- мически-экспертная среда, интегрированная в элиту не только на правах интеллектуаль- ной обслуги. Влиятельные СМИ. Династии – экономические, политические, способные производить и поддерживать длинные репутации. Эти и им подобные институты лежат в основе тех отработанных механизмов элитного консенсуса, которые позволяют развитым обществам сохранять преемственность и идентичность при регулярных ротациях власти. Незападные общества, в том числе и Россия, которые подобных внутренних механизмов лишены, не могут реализовать принцип традиции в качестве основного при формировании элиты. Эти институты необходимо выращивать и при этом понимать, что результат будет получен лишь на длинных отрезках времени и то при условии задействования реальных механизмов демократии. Демократического переустройства требует в особенности современная экономика, ос-

нованная на знаниях и результатах инноваций. Она нуждается в свободных, образованных

и независимо мыслящих личностях. При этом становятся возможными отбор наиболее

честных и способных лидеров, выработка эффективной политики на основе учёта дово- дов “за” и “против”, раскрытие творческого потенциала общества. Процесс глобализации стимулирует распространение демократии, поскольку информация и знания очень быст-

ро становятся общемировым достоянием. Всё больше накапливается доводов и фактов в пользу того, что эффективная демократия, претворяющая в жизнь свои основополагаю- щие принципы, может быть серьёзным фактором экономического роста и повышения на- циональной конкурентоспособности. В теории к главным атрибутам демократии обычно

относят обеспечение прав и свобод человека, в том числе на выражение своих взглядов, критику властей, свободное волеизъявление на выборах руководящих органов и лиц. Демократия предполагает контроль избирателей за деятельностью выбранных структур власти и управления. Это ядро представительной демократии. Осуществление демократии невозможно без гласности, реализация которой возможна лишь при наличии механизмов её правовой защиты. Должна быть доступна информация о положении дел в обществе и экономике, прозрачности деятельности выборных органов власти и высших руководите- лей. Все ветви власти, включая и четвёртую – СМИ, должны образовывать многослойную систему, защищающую общество от принятия ошибочных решений. Такое государствен- ное устройство дополняется развитым гражданским обществом. Демократия возможна в сложном, гетерогенном, полисубъектном, функционально дифференцированном обществе. Например, существование институциональных механиз- мов межпоколенной трансляции внутрисемейного имущества является важным условием появления и функционирования в обществе по-настоящему независимых индивидов – акторов гражданского общества. Только в таком обществе возможна дискурсивная этика, обеспечивающая валидность как принимаемым, так и уже существующим нормам. Стано- вится возможной селекция на руководящие посты наиболее компетентных и пользующих- ся доверием граждан, общественный контроль за их деятельностью. Дискурс социальных субъектов суть механизм корректировки не только принимаемых решений, позиций, но

и вообще способ согласования общественных интересов, гармонизации развития, пред-

отвращения бифуркационных состояний социальной системы. Свобода слова, гласность, процедуры отбора руководящих кадров, повышение роли экспертного сообщества, важ-

нейшие факторы современной социальной эволюции, суть которой – процесс усложнения структуры и рост функциональной дифференциации общества.

Управление

Сформулированная в заголовке статьи проблема неразрывно связана с институцио-

нализацией. Институт – это относительно устойчивый, встроенный в структуры смыслов

и средств набор правил и организованных практик. Он должен обладать относительной

независимостью от смены персоналий и относительной сопротивляемостью к специфи- ческим индивидуальным предпочтениям и ожиданиям, а также к меняющимся внешним обстоятельствам. Любая институционализация – в том числе и государственного управ- ленческого аппарата – основана на функциональной дифференциации в системе аппарата управления. Такое функциональное упорядочивание разрушает синкретическое простран-

ство, а слабость или даже отсутствие иных социальных субъектов, кроме власти, не по- зволяет создать систему сдержек и противовесов, защищающих создаваемые институты. Институты могут устойчиво и эффективно работать только в контексте борьбы интере- сов различных субъектов социума. Институционализация управления возможна только в контексте институционализации государственной и социетальной сферы. Только через формализацию общественной жизни возможен диалог, развитие дискурсивной этики и выработка валидных общественных норм, поэтому институционализация управления должна стать приоритетной задачей. В этой связи необходима формализация критериев профессиональной пригодности для номенклатуры правительственных позиций. В число этих критериев могут войти

и профильное образование, и управленческий опыт, и авторитет в отраслевой среде, и

другие показатели, являющиеся элементами социального контроля, т.е. внутренними системными механизмами, обеспечивающими возможность существования социальной системы. Социальный контроль – это механизм восстановления равновесия. Социально

правильно мотивированный человек всегда работает на поддержание равновесия соци- альной системы, начиная от поддержания равновесия интерактивных процессов. В дей-

ствительности ни одна система не бывает в состоянии полной интеграции и совершенного равновесия. Чтобы не зажимать все социальные процессы в жёсткие рамки (угроза стаг- нации), необходимо обеспечить определённую свободу социальным акторам и возмож-

ность постепенных социальных изменений. Нормативные системы, определяющие кол-

лективные действия, должны быть с люфтом. В них должна быть предусмотрена свобода движения. Одновременно необходим социальный контроль и другие корректирующие

механизмы, дающие возможность системе избегать бифуркационных состояний. Общест- во – это самовосстанавливающаяся социальная система, в которой эффективность управ-

ления должна измеряться принципом “минимум управления – максимум управляемости”.

По-другому это называют принципом субсидиарности, согласно которому разграничение компетенций идёт не сверху вниз, а снизу вверх, оставляя верховной власти ту часть управленческих функций, которую самостоятельно не могут выполнить нижние уровни. Н.В. Мысин считает, что “объект (процесс) называется управляемым, если среди всех воз- действий на него имеется такое, с помощью которого можно добиться поставленной цели” [Мысин 2000, 476]. Такая система в целом существует на Западе, но не в России. “Более высокая слож-

ность социально-экономических систем допускает существование странных аттракторов.

Эти аттракторы не определяются решениями, принимаемыми людьми, однако являются результатом социальных условий, которые создаются обществом. При этом индивиду- альная свобода не отвергается полностью, а становится ограниченной коллективными нелинейными эффектами, присущими сложным нелинейным системам” [Жог 1999, 25]. В России индивидуальная свобода минимизируется, а принцип субсидиарности действует наоборот. Разграничение компетенций идёт сверху вниз. У высшей власти всё. Главным

образом – учёт и контроль. Проблема в том, что в такой ситуации возможности власти с негативным окрасом, т.е. запрещение, предотвращение, уничтожение и т.д. – колоссальны. Возможности позитивные, т.е. создание, развитие, реформирование и т.д. – минимальны. Чем ниже статус, тем уже функции и второстепеннее задачи. “Приходится констатировать:

после нескольких лет спонтанной трансформации в стране восстановился традиционный

для России синкретизм власти, собственности и управления на квазирыночной основе как латентный механизм регуляции реальных связей и отношений. Поэтому никакого другого варианта цивилизационного развития, кроме институционального разделения сторон это- го “синкретического треугольника”, у нас нет. Либо мы разделим сакральное единство ре- гулятивных механизмов на составляющие части и установим контроль над их раздельным

и полезным для общества функционированием, либо нам придётся надолго распрощаться с идеей войти в число стран постиндустриального типа” [Тихонов 2010, 173]. Принцип субсидиарности работает на Западе, потому что «В итоге при наступлении

эпохи современности в её “зрелых” формах настолько ослабились аскриптивные рамки,

заданные монархией, аристократией, государственными церквами и экономикой, ограни-

ченной родственными и локальными связями, что эти рамки перестали оказывать решаю- щее влияние. Напротив, всё возрастающе важными становились некоторые характерные для современной системы элементы, в какой-то степени уже получившие развитие в

XVIII в. В первую очередь это относится к универсалистской правовой системе и светской

культуре, распространившейся по всему западному миру благодаря Просвещению. В ходе дальнейшей модернизации политических сторон социетального сообщества выделялись принцип добровольной ассоциации, национализм, гражданство и представительность власти» [Парсонс 1998, 116]. А.В. Тихонов считает, что в России “Синкрезис как феномен культуры описывает

и объясняет ментальный аспект проблемы, но не социальные особенности синкретизма

власти, собственности и управления” [Тихонов 2010, 168]. На наш взгляд, как раз объ- ясняет. Синкретизм культуры и её ментальной сферы не может “жить” самостоятельной жизнью. Он находит “пищу”, “подпитывается” из реального бытия социума. Самоуправ-

ление не рассматривалось в качестве одной из моделей построения государственной си-

стемы управления. Если социум относительно примитивен – мало или моно субъектен, тогда власть и собственность неизбежно держатся вместе, а государственное управление превращается в издание законов-регламентов, указов-регламентов и т.д., адресованных в первую очередь изоморфному власти чиновничеству, дабы оно проводило их в жизнь и разъясняло населению, как оно само их “понимает”. В будущем многое будут определять идеологические доктрины и приоритеты, государственная политика, состояние общественного сознания, профессионализм и добросовестность работников управленческого аппарата, дееспособность, активность демократических институтов. Исключительно важна роль науки, образования, духовно- нравственного климата в обществе, творческого потенциала и общей культуры интеллек- туальной элиты. Главное богатство – человеческий капитал – знания, умения, здоровье, ценностно-гуманитарная и поведенческая культура членов общества. Важно укреплять критически-рационализированное, полноценное доверие людей к власти, их уверенность в справедливости и жизнеспособности общественного устройства. Это наращивание со- циального капитала через обеспечение социальной сплочённости и закрепление активной гражданской, патриотической позиции.

Экономика

Экономические и политические процессы в обществе необходимо понимать контек- стуально (локально), а не универсально и не сводить их смысл к некоему окончательному основанию. Концепция рынка, представляющая собой общую парадигму западной науки и неотъемлемый элемент западной идентификации, не работает в той же мере в России. О.Э. Бессонова предложила концепцию раздаточной экономики. “Основополагающим эле- ментом раздаточной экономики России является институт раздачи материальных условий для жизнеобеспечения населения страны. На протяжении всего исторического развития институт раздач эволюционировал вместе со всей системой раздаточной экономики: со- вершенствовалась законодательная база, менялись объекты и формы раздач, усложнялись правила и принципы раздач. Институт раздач предопределяет формы владения, поскольку наряду с материальными объектами раздаче подлежит объём прав по их распоряжению, с одной стороны, и определяются правила использования этих объектов, с другой” [Бессо- нова 1997, 9]. По мнению О.Э. Бессоновой раздаточная экономика – это экономическая система, обладающая рядом особенностей. Общие признаки раздаточной (дистрибутивно-редист- рибутивной – на наш взгляд, это более точный термин, обозначающий данный феномен) экономики. Первое. Вся собственность (земля, средства производства, инфраструктура) носят общественно-служебный характер. Точнее, это даже не собственность, а владение. Фактически (но далеко не всегда напрямую) это владение государства, ресурсы его жиз- необеспечения. Отдельные части этих ресурсов передаются хозяйствующим субъектам на условиях выполнения правил их использования. Второе. В основе экономической ор- ганизации лежит служебная организация труда, т.е. выполнение определённых функций в интересах всего общества и участие в трудовой деятельности на объектах общественно- служебной собственности. Третье. Институт раздач обеспечивает материальные условия для выполнения служебной деятельности в рамках общественно-служебной собственно- сти. Четвёртое. Общественное богатство формируется через институт сдач. Пятое. Сиг- налы “снизу вверх” участников общественного воспроизводства поступают посредством функционирования института административных жалоб. Шестое. Движущим механиз- мом раздаточной экономики (дистрибутивно-редистрибутивной) является механизм ко- ординации сдаточно-раздаточных (распределительно-перераспределительных) потоков. “Для реализации этого механизма служат соответствующая система управления и финан- совые институты, отражающие специфику раздаточной системы” [Бессонова 1997, 5–6]. Причины формирования такой экономической системы лежат в плоскости природ- но-географических, исторических и отчасти геополитических условий. В России часто

наблюдается полное отсутствие корреляции между затратами труда и получаемым уро- жаем. Л.В. Милов пишет: “Русское крестьянство… на каждом этапе развития общества имело в области земледелия уровень урожайности основных земледельческих культур, явно несоизмеримый с громадной массой вложенного труда” [Милов 2006 б , 30]. Иными словами “…объём совокупного прибавочного продукта общества в Восточной Европе был всегда значительно меньше, а условия для его создания значительно хуже, чем в Западной Европе… Когда общество постоянно получало лишь минимум совокупного прибавоч- ного продукта, оно объективно стремилось к максимальному использованию и земли, и рабочих рук” [Милов 1998 а , 432]. Это объективная закономерность, отменить которую человечество пока не в силах. Л.В. Милов выдвигает и аргументирует ряд положений:

во-первых, менталитет русского народа формировался под мощным воздействием природ- но-климатического фактора; во-вторых, трудовые усилия крестьянина не коррелировали с мерой получаемого им урожая – отсюда чувство обречённости, равнодушия, неверия в свои силы в деле интенсификации труда на пашне; в-третьих, принадлежность земли Богу, обществу в целом – ведущая, основная идея в русской культуре. Добавим, что обширная территория в сочетании с низким прибавочным продуктом заставляла государство прибе- гать к исключительно высокой норме налогообложения. Это ложилось тяжёлым бременем на население (особенно крестьянское) и затрудняло и без того медленный хозяйственный прогресс. В российском земледелии центральной полосы за всё историческое время существо- вали исключительные, нигде в мире в давно освоенных регионах не повторяемые природ- ные условия астрономических колебаний урожайности зерновых культур – фундамента пропитания России. Поэтому периодически голодное и постоянно полуголодное сущест- вование народа явилось тем фоном или доминантой, в которых формировалась уникаль- ная русская культура. П.Н. Першин проанализировал колебания урожайности с единицы пашни за период с 1891 по 1915 год по всем 50-ти губерниям Европейской России. Это отношение составило – 2,014. При низком уровне урожайности такие колебания могут иметь самые тяжёлые последствия. В Самарской губернии, например, они составили – 7,303 раза. В странах Западной Европы колебания были меньше, а средняя урожайность выше [Першин 1966, 45]. О размерах массового голода населения свидетельствуют данные исследователя Пер- шина: доля населения Европейской России, имевшего менее 500 г пищевых веществ на человека в сутки, составляла в 1891 г. – 25,7%; в 1898 г. – 9,7; 1901 – 6,6; 1906 – 17,3; 1911 – 14,9; 1915 – 8,3. В среднем за эти 25 лет жестоко голодало 5% населения. При этом за рубеж вывозилось не менее 20% урожая зерновых [Першин 1966, 54–58]. “Кре- стьянский дух, крестьянская психология, выросшая в экстремальных условиях сильных погодовых колебаний урожайности и приведшая к объединению с такой природной бедой коллективных усилий в виде сначала общины, а затем колхоза, начисто не приемлют про- никновение в такую культуру индивидуальной инициативы и возможного имуществен- ного неравенства. Это важнейшая сторона российского менталитета, которую нельзя не учитывать в социальных, экономических и политических программах” [Гольц 2002, 419]. Переход к правовому строю от феодально-самодержавного обусловливается переходом от натурального, преимущественно земледельческого, быта к современному меновому ин- дустриальному денежному хозяйству. Но одно дело – теоретическое обоснование – пусть и блестящее – необходимости перехода к конституционному строю, демократическому правовому государству, а другое – практическое осуществление этих идей. По Гольцу, в 1900 г. в городах жило 2% населения, а не 14% – согласно всеми при- знанной статистике, в 1917 г. – 3%, а не 18%. Г.А. Гольц исключил из состава городов и городского населения “неурбанизированные территории и социальные слои”. Исключил так называемых пригородников, людей неурбанизированной культуры, хотя и проживав- ших в административных границах городов. Россия в начале XX в. была крестьянской по ментальности и культуре страной. Но парадокс сегодняшнего дня состоит в том, что ситуация-то вроде бы принципиально изменилась: теперь в городской местности живёт 73% населения, а из оставшихся в сельской местности 27% населения по меньшей мере

половина работает в городах и рабочих посёлках. Тем не менее вот эти 13,5% населения всё ещё прочно держат культурные устои, не давая по-настоящему проникнуть рыночным отношениям в сельское хозяйство. Видимо, дело не только в этих 13,5%, ибо население в городах – это бывшие крестьяне или дети крестьян в первом, максимум втором поколе- нии. В городах имеется поэтому псевдогородская культура, а формальная урбанизация, по которой мы стоим в одном ряду с самыми урбанизированными странами мира, является ложной. По подсчётам Г.А. Гольца, комплексный показатель не формальной, а реальной урбанизации в России в два раза меньше [Гольц 2002, 419–420]. Первичный сектор экономики – сельское хозяйство и добывающая промышленность – был основой отечественной экономики в Средние века, Новое время и продолжает форми- ровать российский бюджет в XXI в. Это сырьевая специализация, ведущая к односторон- нему развитию хозяйства, практически неизбежной конкуренции с другими экспортерами сырья и, главное, долгосрочно понижающейся отдаче. Первыми, конечно, разрабатыва- ются лучшие почвы и месторождения. Поскольку всякое сырье и почвы исчерпаемы и одновременно надо поддерживать хотя бы прежний уровень дохода, в дальнейшем прихо- дится переходить на места похуже, с более высокими издержками и более низкой отдачей.

В сельском хозяйстве этот тупиковый путь со временем ведет к кризису, когда издержки

превышают отдачу. По имени английского экономиста Томаса Мальтуса (1766–1834) это называется мальтузианской ловушкой. Так происходило со всеми аграрными обществами, где мальтузианские кризисы регулярно приводили к голодному вымиранию части населе- ния, высвобождению ресурсов, а потому и к следующим подъемам. Через какое-то время

опять достигается мальтузианский предел роста и наступает голод. С другой стороны, европейские предприниматели с XIII в. начали имитировать то-

вары, ввозившиеся с Востока: тонкие ткани, дамасскую сталь, бумагу, стекло и фарфор.

В Англии чуть позже начался процесс огораживания и, соответственно, быстрый рост

производства шерсти потом шерстяных тканей, а чуть позже текстильной промыш- ленности и смежных с ней отраслей. Со временем это оказывает эффект на сельское хозяйство и сырьевые отрасли, где под воздействием соседства с индустриальным сектором начинают расти техническая вооруженность и реальные зарплаты. Открытие Америки помогло в основном притоком серебра и дешевого сырья (сахара, хлопка). Но нежданный дополнительный доход не был проеден, а послужил стартовым капиталом для новых импортзамещающих отраслей, где доходы почти равнялись ренте от прежней торговли с Востоком. Большую роль в этом сыграло и государство, которое применяло

свои возможности для обороны и координации нарождающейся промышленности. Ком- мерческая революция в средневековой Европе на самом деле была импортозамещающей индустриализацией. Европа уже в позднем Средневековье преодолела мальтузианскую ловушку.

До середины 1960-х гг. ВВП на душу населения в Сомали был примерно равен дан- ному показателю Южной Кореи, а в конце 1940-х гг. подушевой ВВП в Египте был выше, чем в Японии. Но Япония и затем Корея применяют жесткую индустриальную полити- ку и вырываются из своего сравнительного преимущества в сельском хозяйстве, сырье

и дешевой рабочей силе, а Сомали и Египет продолжают специализацию согласно тем

же природным преимуществам и остаются бедными. Для большинства стран их исход- ные “преимущества” сопряжены с мальтузианской динамикой и понижающейся отдачей. Здесь наглядно проступает важнейшее различие. Япония, Южная Корея (как и Европа на-

чиная с позднего Средневековья) преодолевают мальтузианскую ловушку за счёт перехода к новым отраслям с повышающейся отдачей, то есть к инновационной промышленности,

и усложняющемуся разделению труда. Это путь не простого количественного роста, а

качественного развития. Фаза запуска новых секторов требует массовости, напряженного усилия и нарушения обычных законов рынка. Государство при этом не просто сотрудни- чает с бизнесом, а берет на себя роль “командных высот” и сознательно делает выгодными инновации. В идеале именно этим путём должна следовать Российская Федерация. Имен- но эта дорога, помимо всего прочего, приведёт и к развитию институтов гражданского общества.

ЛИТЕРАТУРА

Бессонова 1997 – Бессонова О.Э. Институты раздаточной экономики России: ретроспективный анализ. Новосибирск, 1997. Гольц 2002 – Гольц Г.А. Культура и экономика России за три века, XVIII–XX вв. Т. 1. Ментали- тет, транспорт, информация (прошлое, настоящее, будущее). Новосибирск, 2002. Жог 1999 – Жог В.И. Синергетика, нелинейное мышление и принятие решений // Системная аналитика и проблемы принятия решений. М.,1999. Милов 1998 а Милов Л.В. Великорусский пахарь и особенности российского исторического процесса. М., 1998. Милов 2006 б Милов Л.В. Великорусский пахарь и особенности российского исторического процесса. 2-е изд., доп. М., 2006. Мысин 2000 – Мысин Н.В. Теория и история социального управления: Опыт России и зарубеж- ных стран. СПб., 2000. Парсонс 1998 – Парсонс Т. Система современных обществ. М., 1998. Першин 1966 – Першин П.Н. Аграрная революция в России. Историко-экономическое исследо- вание. Кн. 1. От реформы к революции. М., 1966. Пивоваров 2004 – Пивоваров Ю.С. Полная гибель всерьёз: Избранные работы. М., 2004. Тихонов 2010 – Тихонов А.В. К обоснованию программы сетевого метапроекта “Готовность отечественной системы управления к решению задач модернизации и экономического развития” // Социальное обоснование стратегий городского, регионального и корпоративного развития: пробле- мы и методы исследования. Материалы IX Дридзевских чтений / Редколлегия: А.В. Тихонов отв. ред., Е.М. Акимкин, Ю.Н. Дуберман, Е.И. Рабинович, В.А. Шилова. М., 2010. С. 165–182.

Историческое в природе человека

Т. В. КУЗНЕЦОВА, З. М. ОРУДЖЕВ

В статье раскрывается внутренний смысл истории, который сводится к поэтапному “вытеснению” из природы человека, унаследованного от первой (примитивной) стадии темпорального бытия человека – главным образом основного животного инстинкта – инстинкта силы и слабости.

The article draws out the internal meaning of history, which boils down to the gradual “exclusion” from human nature of what has been inherited from the first (primitive) stage of the temporal existence of human beings – principally, the chief animal instinct – the inxtinct of strength and weakness.

КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: природа человека, прошлое, “накопленное прошлое”, апри- орный синтез, смысл истории, темпоральное бытие, инстинкт, рассудок, разум, способ мышления, сила, слабость.

KEY WORDS: human nature, the past, accumulated past, a priori synthesis, the meaning of history, temporal existence, instinct, reason, mind, mode of thinking, strength, weakness.

Постановка вопроса в XIX–XX вв.

Проблему соотношения исторического и неисторического в человеке по-особому поставил Ф. Ницше в своей работе “О пользе и вреде истории для жизни”. “Всякая дея- тельность, писал он, нуждается в забвении, подобно тому как всякая органическая жизнь нуждается не только в свете, но и в темноте. Человек, который пожелал бы переживать все только исторически, был бы похож на того, кто вынужден воздерживаться от сна, или же на животное, осужденное жить только все новым и новым пережевыванием одной и той же жвачки. Таким образом, жить почти без воспоминаний, и даже счастливо жить без них, вполне возможно, как показывает пример животного; но совершенно и безусловно немыслимо жить без возможности забвения вообще. Или, чтобы еще проще выразить мою мысль: существует такая степень бессонницы постоянного пережевывания жвач- ки, такая степень развития исторического чувства, которая влечет за собой громадный ущерб для всего живого и в конце концов приводит его к гибели, будет ли то отдельный человек, или народ, или культура” [Ницше 1990 I, 162–163]. С этих слов Ф. Ницше начинается новая постановка проблемы, в начале рассмотре- ния которой, к сожалению, он, можно сказать, остановился, вместо того чтобы продол-

© Кузнецова Т.В., Оруджев З.М., 2012 г.

жать углубляться в проблему внутреннего времени человека. Даже более того, в даль- нейшем он направился в “противоположную сторону” в будущее как антипод прошлого (см. его работу “Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого”). Но мы ошибемся, если допустим, что Ницше вообще отбросил прошлое во имя будущего, как это делали многие революционеры в истории, включая и социалистов-утопистов, призывавших к упразднению прошлого лишь потому, что оно не удовлетворяло настоящее. В отличие от мелкобуржуазных врагов прошлого, Ницше считал, что «нужна новая знать, противница всего, что есть всякая толпа и всякий деспотизм, знать, которая на новых скрижалях снова напишет слово: “благородный”». [Ницше 1990 II, 146]. “О братья мои, не назад должна смотреть ваша знать, а вперед! Изгнанниками должны вы быть из страны ваших отцов и праотцев!” [Там же, 147]. Это рассуждение свидетельствует о том, что оно принадлежит представителю рево- люций XVI–XX столетий, то есть мелкобуржуазному мыслителю, какими были Маркс, Прудон, Луи Блан, например, хотя вместе с тем и весьма критически мыслящему фило- софу, анализирующему понятия, которыми оперирует время в более широком смысле. Но какое было это время? Историческое! За пределы этого времени он в своем мышлении не вышел, но противопоставил его природе человека, хотя природа человека сама связа- на с историей внутренне. Но вернемся к рассуждениям Ф. Ницше по данному вопросу еще раз. “Чем глубже у данного человека заложены корни его внутренней природы, – писал он, – тем большую часть прошлого способен он усвоить себе или переработать по-своему; и если бы мы пожелали представить себе наиболее могучую и наиболее необузданную

натуру, то мы могли бы узнать ее по тому, что для нее историческое чувство не имело бы никакой границы, за которой оно могло бы оказывать вредное или разрушительное влияние; она все прошедшее, принадлежи это последнее ей или будь оно совершенно ей чуждо, привлекала бы к себе, усвояла и претворяла бы, так сказать, в свою кровь. То, чего такая натура не может подчинить себе, она сумела бы забыть; оно бы не существовало для нее, горизонт ее был бы замкнут и закончен, и ничто не могло бы напомнить ей, что по ту сторону этого горизонта существуют люди, страсти, учения, цели… Отсюда положение, к рассмотрению которого я приглашаю читателя: историческое и неисторическое одинако- во необходимы для здоровья отдельного человека, народа и культуры” [Там же, 163–164]. Итак, эта “необузданная натура все прошедшее, принадлежи это последнее ей или будь оно совершенно ей чуждо, привлекала бы к себе, усвояла и претворяла бы, так сказать,

в свою кровь”. Другими словами, природа человека взаимодействует и с историческим

прошлым. Но откуда взялась “своя кровь” у человека, не историческая? На этот вопрос он

все-таки ответа не дал. Дальнейшее изложение работы Ф. Ницше не оставляет сомнений в том, что он под прошлым имеет в виду именно фиксированное историческое прошлое, а не прошлое как внутреннее время человека, как способность создавать последовательность событий, действий, наблюдений и т.д., хотя, с другой стороны, внутреннее время он и называет неисторическим элементом, избегая называть его внутренним временем. Например, он продолжает: “мы должны считать способность чувствовать в известных пределах неисто- рически более важной и более первоначальной, поскольку она является фундаментом, на котором только вообще и может быть построено нечто правильное, здоровое и великое,

нечто подлинно человеческое… Правда, только благодаря тому, что человек может ввести

в границы этот неисторический элемент при помощи мысли, передумывания, сравнения,

отделения и соединения, только благодаря тому, что это обволакивающее, ограничи- вающее туманное облако прорезывается ярким, молниеносным лучом света, т.е. только благодаря способности использовать прошедшее для жизни и бывшее вновь превращать

в историю, человек делается человеком; но в избытке истории человек снова перестает

быть человеком, а без упомянутой оболочки неисторического он никогда бы не начал и не отважился бы начать человеческого существования. Где мы найдем те деяния, которые че- ловек мог бы совершить, не войдя предварительно в туманную полосу неисторического?” [Там же, 164–165].

Итак, “… только благодаря способности использовать прошедшее для жизни и быв- шее вновь превращать в историю, человек делается человеком; но в избытке истории че- ловек снова перестает быть человеком, а без упомянутой оболочки неисторического он никогда бы не начал и не отважился бы начать человеческого существования”. Как мы знаем, добавим мы, согласно Аристотелю (см. его “Никомахову этику”), единственная слабость бога в том, что он не может превратить бывшее в небывшее. И именно здесь разворачивается специфическая сущность человека: его природа зависит от того, в какой форме накапливается прошлое – в исторической или неисторической. Его судьба, так ска- зать, предоставлена ему самому. Но если “избыток истории” разрушителен для человека, то мы должны знать, где та граница, за которой кончается “человеческое”, чтобы придер- живаться последнего. Это “происходит, – пишет Ф. Ницше, – когда необходимо пролить свет на то, сколько несправедливости заключается в существовании какой-нибудь вещи, например известной привилегии, известной касты, известной династии, и насколько эта самая вещь достойна гибели. Тогда прошлое ее подвергается критическому рассмот- рению, тогда подступают с ножом к ее корням, тогда жестоко попираются ее святыни. Но это всегда очень опасная операция, опасная именно для самой жизни, а те люди или эпохи, которые служат жизни этим способом, т.е. привлекая прошлое на суд и разрушая его, суть опасные и сами подвергающиеся опасности люди и эпохи. Ибо, так как мы не- пременно должны быть продуктами прежних поколений, то мы являемся в то же время продуктами и их заблуждений, страстей и ошибок и даже преступлений, и невозможно совершенно оторваться от этой цепи…” [Там же, 178]. Из этих длинных рассуждений Ф. Ницше мы видим, что он исходит из характерной для XIX в. возможности изменения природы человека, которую он противопоставляет внешним образом истории. История, которая вторгается во внутренний мир человека, взаимодействует с ним, оказывая положительное действие на него и одновременно раз- рушая, если ее доля чрезмерна. И здесь можно было бы согласиться с автором, если бы он изобразил роль истории в движении природы человека более конкретно. Но Ф. Ницше не раскрывает роль природы человека по отношению к истории конкретно: какую роль и функцию выполняет история по отношению к природе человека? – мы узнать у Ницше не можем. Тем не менее, нам становится в известной степени ясно, что в каждом чело- веке имеет место взаимодействие истории и его природы. Ниже мы сделаем попытку раскрыть это взаимодействие истории и природы человека, показав фундаментальное значение этого взаимодействия. Это взаимодействие истории с природой человека позво- лит нам уяснить глубинный смысл самой истории. Будет ясно, почему фраза Ф. Ницше о том, что “в избытке истории человек снова перестает быть человеком” не лишена смысла:

видимо, он понял, что роль истории в бытии человека сводится лишь к негативной функ- ции избавления природы человека от груза устаревшего прошлого, а не создания нового – “человеческого, слишком человеческого”. Следовало бы сказать несколько слов о понимании соотношения истории и приро- ды человека Марксом и Энгельсом. Почему за всю историю СССР ни один талантливый марксист не пользовался понятием “природа человека”, хотя при этом выдвигал весьма глубокие идеи об истории, основываясь на выдающейся концепции материалистическо- го понимания истории? Дело в том, что материалистическое понимание истории дало человечеству исходный стержень для понимания необходимых зависимостей, последо- вательностей объективных событий и явлений во времени, в прошлом. Необходимость была обусловлена объективным характером объектов рассмотрения (событий, явлений, условий и т.д.), находящихся вне человеческого сознания и независимо от него. Маркс, конечно, пользовался понятием “природа человека” и в духе своего революционного времени рассматривал природу человека в динамике. В “Нищете философии” он писал:

“Г-ну Прудону неведомо, что вся история есть не что иное, как беспрерывное изменение человеческой природы” [Маркс, Энгельс IV, 162]. Вместе с тем, ни Маркс, ни Энгельс не объясняли, не раскрывали содержания этого понятия, и складывалось впечатление, что термин “природа человека” и термин “сущность человека” в марксизме суть синонимы. Суть дела в том, что главное внимание Маркса и Энгельса было сконцентрировано на

революционной деятельности масс, на общественных отношениях. В “Тезисах о Фейер- бахе” Маркс писал, что “сущность человека не есть абстракт, присущий отдельному ин- дивиду. В своей действительности она есть совокупность всех общественных отношений” [Маркс, Энгельс III, 3]. Мы не встречаем никаких оговорок относительно тождества или различия этих двух понятий. Ясно, что, с точки зрения К. Маркса, и по существу “со- вокупность общественных отношений” – продукт истории. Всем тогда казалось, как и в ницшеанстве, что будущее доминирует над прошлым и историей. Но от этого кажущегося тождества сущности и природы человека страдала сама кон- цепция материалистического понимания истории. Отсутствие этого различения упрощало саму конструкцию материалистического понимания истории. И это при всей гениально- сти ее авторов, построивших почти на “голом месте” грандиозную конструкцию челове- ческой истории, объяснившей хотя бы необходимый характер изменений экономических отношений людей, оставив без объяснения творческую способность людей в истории. Маркс и Энгельс убедительно “пристегивали” к ветряной мельнице один вид обществен- ных отношений и соответствующую эпоху (или практику); к паровой машине – другой и т.д. Но не объяснили саму способность человека создавать новую практику, новый опыт (словом, новые эпохи), а, тем самым, создавать и скрытый от нас смысл истории. Казалось, этот смысл понятен только пролетариату, но не мыслящему человеку, если он не марксист. Ниже мы раскроем действительный смысл истории в конкретной форме, но пока предоставим еще несколько слов А. Камю, весьма близких по смыслу вышеприведенным словам Ф. Ницше. В интересной и весьма содержательной работе “Бунтующий человек” он высказывает примерно ту же самую мысль, что и Ф. Ницше: “Искусство учит нас, по меньшей мере, тому, что человек несводим целиком к истории и что именно этим оправ- дано его существование в царстве природы” [Камю 1990, 335]. Особенно это в явной фор- ме обнаруживается в творческой деятельности человека, которая для него специфична. Благодаря способности носить с собой прошлое, которого никто не может лишить его (вспомним наш комментарий со ссылкой на “Никомахову этику” Аристотеля), человек имеет возможность взаимодействовать с миром в любое время, постоянно. “Мир романа – это не что иное, как поправка, внесенная в реальный мир согласно подспудным желаниям человека” [Там же, 323–324]. “Итак, перед нами воображаемый мир, представляющий со- бой, однако, поправку к миру реальному, – мир, где страдание может при необходимости продолжаться до самой смерти… Роман кроит судьбу по заранее приготовленной мерке. Таким образом он соперничает с творением бога и, хотя бы временно, торжествует над смертью” [Там же, 325]. Далее А. Камю показывает, что общественно-историческое творчество является производным от внутренних творческих процессов, которые глубоко сидят внутри че- ловеческой природы и представляют собой не бегство от внешнего мира, а стремление придать ему соответствующую форму. “Все великие реформаторы стремились воплотить в истории то, что уже было создано в творениях Шекспира, Сервантеса, Мольера, Тол- стого: мир, способный утолить свою жажду к свободе и достоинству, неискоренимую в каждом человеческом сердце” [Там же, 335]. Другими словами, творческая способность человека, проистекающая из способности его природы к априоризму, создает внешний мир в соответствии с внутренним. Сама способность априорного мышления связана с особенностями словесного языка [Оруджев 2009, 75–76] и с разумом человека, являю- щегося продуктом синтеза “накопленного прошлого” и априорной способности челове- ческого мышления. Но, как писал И. Кант, “истинная же задача чистого разума, заклю- чается в следующем вопросе: как возможны априорные синтетические суждения?” [Кант 1964, 117].

Природа человека и история

История сама по себе вне зависимости от природы человека часто противоречит по- следней и иногда сводит ее, в конце концов, на нет, как это произошло с непобедимы- ми гуннами, кимврами, готами, викингами и др. Радикальные исторические действия

часто противоречили природе человека, разрушали ее, были несовместимы с творческой природой человека. Не случайно “выдающиеся” революционеры Октябрьской революции (Сталин и др.) не способствовали деятельности многих творческих личностей в СССР, вы- нуждая их покидать страну или белый свет. Революция выглядела, например, как истори- ческое творчество нового мира, хотя ее действительная роль и функция в лучшем случае часто заключалась в “расчищении” пути развития природы человека, общества. А. Камю был прав в своих рассуждениях, когда писал: “Абсолютная революция предполагает аб- солютную податливость человеческой природы, возможность низведения человеческой природы до уровня простой исторической силы. А бунт – это протест человека против его превращения в вещь, против его низведения к истории. Бунт это утверждение общей для всех людей природы, неподвластной миру силы. История, разумеется, есть один из пределов человека, в этом смысле революционеры правы. Но бунтующий человек, в свою очередь, устанавливает некий предел истории. На этом пределе и зарождается предвестие новой ценности” [Камю 1990, 313]. История всегда с огромным пиететом относилась и относится к сильным мира сего, но в соответствии с закономерностью, согласно которой масса, в конце концов, выполняет свою “уравнивающую функцию” перед разумом, сила, в конце концов, уступает разуму даже в “ходе истории”, которая в отношении природы человека весьма расточительна, как,

например, в случае с убийством Архимеда римским легионером в Сиракузах или разруше- нием Персеполиса в ходе “красивого” героического завоевания Александром “варварской” Персии. “И от нас зависит, – наивно полагал А. Камю, – чтобы Запад воспитал своих анти- Александров, которым предстоит вновь завязать гордиев узел цивилизации, разрубленный варварским мечом” [Там же, 374]. Но пока, к сожалению, почти никто не воспитал “своих анти-Александров”. Наобо- рот, в истории часто побеждали (хотя и не навсегда) легионеры, якобинцы, “вожди на- ций” и т.д. Но это – только те, кто оказывался на “поверхности истории”. Однако многие “средние” (в массе), как сказал бы Ортега-и-Гассет, чаще поддерживали в истории Алек- сандров, нежели “анти-Александров”. Масса так же представляет природу человека, как

и “избранные”, хотя и в иной форме, иным способом и на ином уровне. Масса, в основ-

ном, внутренне связана с историей и служит ее фундаментом. Без массы нет и истории. Но каждая “средняя личность” в массе все-таки представляет и природу человека, хотя

и не в достаточной степени. Больше того, она не только представляет природу человека,

но и является ее носителем. “Тогда в чем же заключается природа, вынуждающая нации создавать оружие раз- рушения, которое в настоящее время способно уничтожить планету? Более точно, каков психологический образ врага, который внушает ужас народам и приводит к тому, что они становятся готовыми жертвовать своими гражданами в кровопролитных войнах? Какова природа фантазий, которые заставляют нации опасаться друг друга и омрачают жизнь лю- дей пугающим предчувствием следующего кровопролития? Одна из самых глубинных ха- рактеристик параноидных фантазий о враге заключается в том, что тот угрожает отобрать у народа землю, убить короля и установить тиранию над людьми” [Франкл, 227–228]. Но в фундаменте этих психических отклонений совершенно здоровых людей лежит био- логический, то есть природный, фактор – инстинкт силы и слабости, с которым человек до сих пор имел дело всегда, и психоанализ здесь бессилен. Фактором, избавляющим че-

ловека от ига инстинкта, может быть главным образом разум. Правда, Пол Фейерабенд в своей работе “Прощай разум” утверждает, что решение самых сложных научных проблем обеспечивалось именно инстинктами, хотя и “интеллектуальными” [Фейерабенд 2010, 257–264]. Как тут не вспомнить гегелевский “инстинкт разума”! Чтобы углубить эту мысль и приблизиться к нашей главной идее о смысле истории в связи с природой человека, обратимся еще и к весьма глубокому рассуждению А.Н. Уайт- хеда из его работы “Наука и современный мир”. “В этих лекциях, писал он, я предпринял попытку показать великое приключение в сфере мышления. Оно осуществлялось всеми народами Западной Европы. Оно происходило с медлительностью всякого массового движения. Единицей его измерения могут служить полвека. Этот рассказ – эпическое

описание одного из эпизодов в сфере проявления разума. Он повествует о том, как опре- деленное направление мысли возникает в народе в результате долгих приготовлений пре- дыдущих эпох; как после его зарождения его содержание постепенно раскрывает себя; как оно достигает своего триумфа; как его влияние формирует побудительные причины действий человечества и, наконец, как в определенный момент своего высшего успеха обнаруживается его ограниченность, что требует новых усилий творческого воображения. Мораль рассказа состоит в признании мощи разума, его решающего влияния на жизнь человечества. Великие завоеватели – от Александра до Цезаря и от Цезаря до Наполеона – оказывали глубокое влияние на жизнь последующих поколений. Но совокупный эффект этого влияния становится незначительным, если его сравнить с полным преобразованием человеческих обычаев и человеческого сознания, осуществленным в течение длительного времени думающими людьми, начиная с Фалеса и до сегодняшнего дня, людьми индиви- дуально беспомощными, но в конечном итоге – правителями мира” [Уайтхед 1990, 271]. Если история и представляет собой совокупность поколений “унесенных ветром”, то речь идет прежде всего “о совокупном эффекте влияния” “великих завоевателей”, которые главным образом лишь украшали историю, но не “делали” ее, тем более не определяли. Без Александра и Цезаря мировые религии, возможно, утвердились бы еще раньше, хотя сослагательное наклонение в истории вообще не уместно. Но Аристотель, подчеркива- ет А.Н. Уайтхед, в большей мере приблизил возникновение мировой религии, завершив “свою метафизику введением перводвигателя – Бога”. Заметим, что до Аристотеля подго- товка мировых религий началась уже в “Тимее” Платона введением идеи сотворения мира демиургом. Историки всегда “сталкивали” большие группы людей (организованные в государства, в классы, сословия, нации, народы, союзы народов, государств, партий и т.д.) друг с дру- гом, что делало, на первый взгляд, уместным поиск “решающих факторов” (типа эконо- мики, политики, милитаризма, патриотизма и т.д.), но не внутренних факторов, связанных с природой человека. Между тем реально человек участвовал в вековых исторических процессах внутренне, и это было связано с сущностью исторической стадии его темпо- рального бытия. Сегодняшняя неудовлетворенность выдающихся историков и историче- ских школ историей, которая внешне выглядит лишь как цепь событий и ее описание, не случайна. Такая история просто лишена смысла, и кажется, что ее отличие от доистории лишь в наличии средств и способов описания событий, без которых (письменности, на- пример) она не отличалась бы от доистории. Сегодня в философии истории появился ряд концепций в поисках смысла истории – история ментальностей и репрезентаций и т.д. Эти концепции медленно начинают “связывать” историю с природой человека. Это положение подтверждается исследованиями психоанализа. Если З. Фрейд исхо- дил из того, что едва ли не единственной психической инстинктивной силой, продолжаю- щей до сих пор воздействовать на поведение и иные действия современного человека, является сексуальность, то другие психоаналитики показали, что сегодня на человека, его поведение все еще продолжают активно действовать и другие биологические инстинкты, которые были в первобытную, доисторическую эпоху весьма сильны и ослабевали по мере усиления человеческого разума. К.Г. Юнг, разошедшийся с З. Фрейдом по данному вопросу, считал, что З. Фрейд увидел то, что является “лишь одним из биологических ин- стинктов” человека сегодня. При такой односторонности у фрейдовской психологии “от- сутствует всякая возможность освободиться от жестокого ига биологического явления” [Юнг 2003, 163]. Правда, существуют подходы, которые исходят не из вытеснения и последующего избавления человека от прошлых, животных инстинктов, а лишь ослабления их и при- дания им утонченных форм проявления и действия. Этот подход можно обнаружить в книге психолога Десмонда Морриса “Голая обезьяна”, которая сорок лет назад шокирова- ла западного читателя изображением человека в качестве единственной из ста девяносто трех видов мелких и крупных обезьян, лишенной волосяного покрова, но продолжающей до сих пор проявлять свои животные инстинкты в рамках самого общества. Но мы вы- нуждены сделать здесь существенную оговорку, которая заключается в том, что человек

на исторической стадии темпорального бытия все-таки не просто видоизменяет действие унаследованных инстинктов животного прошлого, но и вытесняет, “ослабляет” их, сводя постепенно на нет. К.Г. Юнг в понятии архетипа сделал попытку объяснить унаследованные от доисто- рического прошлого системы установок, являющиеся “и образами, и эмоциями”, которые передаются “по наследству вместе со структурой мозга и, более того, являются ее пси- хическим аспектом. С одной стороны, формируется необычайно сильное инстинктивное предубеждение, а с другой – они оказывают самую действенную поддержку в процессе инстинктивного приспособления” [Там же, 210]. При этом, продолжает он, “чем ниже мы опускаемся, тем уже становится горизонт и тем глубже мы погружаемся в сумрак близ- лежащих предметов и, наконец, касаемся обнаженной каменистой почвы, соприкоснув- шись тем самым с седой древностью, когда охотники за дикими животными влачили свое жалкое существование, защищаясь от суровой стихии. Этими людьми владели животные инстинкты, без которых их существование было бы невозможным. Беспредельная власть инстинктов несовместима с сильным и развитым сознанием. А у первобытного человека оно, подобно сознанию ребенка, имеет спорадическую природу. И его мир ограничен, так же как мир ребенка. Кроме того, в нашем детстве, согласно закону филогенеза, вновь слышится отголосок предыстории эволюции рода и человечества в целом. В филогенети- ческом отношении мы происходим из темных и тесных глубин земли. Вследствие этого самые непосредственные факторы преобразовались в архетипы, которые в первую оче- редь и воздействуют на нас; поэтому-то они и представляются необычайно сильными” [Там же, 211].

История и основные стадии темпорального бытия человека

Итак, на первой, первобытной, стадии темпорального бытия человека, благодаря зарождающемуся разуму, происходила лишь “рационализация” его инстинктов. “Рацио- нализация” инстинктов первобытного человека, конечно, позволяла ему брать верх над более сильными животными (вплоть до сталкивания, например, мамонта в пропасть), что давало возможность ему выживать в жестоких условиях беспощадной ко всем (кроме собственных законов) дикой природы. Но по мере дальнейшего формирования разума, последний все меньше и меньше нуждался в обслуживании диких инстинктов, унаследованных из животного мира. Таким образом, начиналась новая, вторая, стадия темпорального бытия человека – историческая, и смысл ее заключается уже в том, что на этой стадии темпорального бытия человек поэтапно (т.е. эпоха за эпохой) вытеснял (воспользуемся психоаналитической терминологией) основной инстинкт приспособления человека к миру инстинкт силы и слабости (инстинкт силы и слабости с самого начала ориентировал на очередную жертву охоты или сдерживал от неосторожного контакта с опасностью). Бытие человека являлось темпоральным, так как оно характеризовалось стадией формирования его разума, то есть характером взаимодействия человека с про- шлым (унаследованными от прошлого инстинктами), временем удаления от прошлого. Если разум обслуживал, рационализировал животные инстинкты человека, то это был первобытный период бытия человека, если же разум сформировался, стал зрелым, то он перестал “рационализировать” (т.е. обслуживать) животные инстинкты человека. Человек перестал нуждаться в определенных животных инстинктах (ему не нужно их “рационали- зировать” и рыть ямы-ловушки для объектов охоты, так как он стал заниматься, например, животноводством и т.д.), и его разум начал от них поэтапно избавляться. Это характерно (повторимся!) уже для исторической стадии темпорального бытия человека – поэтапное вытеснение основного животного инстинкта приспособления к миру – инстинкта силы и слабости. Например, после избавления от каннибализма человек избавлялся также от рабовла- дения, крепостничества, от многочисленных войн, пока в XX в. не создал международные организации, ограничивающие возможность войн (Лигу Наций, ООН и др. формы), на-

рушения прав и свобод личностей и т.д. Впереди еще человеку предстоит преодолеть ин- стинкт силы и слабости в области административных отношений, где этот инстинкт дает о себе знать до сих пор весьма часто (по свидетельству А. Камю, писательница Симона Вейль к двум традиционным формам угнетения посредством оружия и денег прибавила еще третью – угнетение должностью), и общество должно будет претерпеть даже весьма существенные структурные изменения. Что же касается третьей, постисторической стадии темпорального бытия человека, то, поскольку после вытеснения инстинкта силы и слабости разум становится “едино- властным” правителем этой стадии темпорального бытия человека, для “автоматического” управления бытием человека требуется уже инстинкт, не связанный с животным прошлым, который мы вслед за Гегелем назовем “инстинктом разума”. Логика человека, которую он специально не изучает, и приводит к этому “инстинкту разума”, который и прежде, в иные эпохи, принимал, по мере развития, формы способов мышления соответствующих эпох. Эти способы мышления детерминировали содержание исторических эпох, взаимодействуя с “останками” унаследованного от прошлого инстинкта силы и слабости и окончательно вытесняя их из темпорального бытия природы человека. Способ мышления эпохи, кото- рый состоит из трех частей (1. общелогических понятий; 2. этических; 3. практических, опытных), принадлежал всегда необходимым образом лишь определенной эпохе (этиче- ские понятия, связанные с мировыми религиями, например, господствовали в обществе

в Средние века, а не в Древнее время или в развитом буржуазном обществе, а общелоги- ческие понятия, характеризующие развитие, например, были чужды для Древней эпохи

и Средневековья, не говоря о первобытном времени, которое к тому же “исторической

эпохой” и не являлось, и т.д.). Историки уже давно отметили необходимый характер исторических явлений, не- смотря на отсутствие “повторяемости” в истории, и начали “нащупывать” “стабильные

факторы истории”, которые детерминируют ее процессы, не довольствуясь простым опи- санием смены событий, победоносных битв, завоеваний государств, территорий, торжест- ва абсолютизма или свобод, демократии [Рикер 2004]. Историю стали рассматривать как торжество “человеческого духа”, как историю “ментальностей” и “репрезентаций” и т.д.

и т.п. Вместе с тем время от времени можно столкнуться с чрезмерно требовательными

претензиями к истории, которая не повторяет логику других наук внешним образом, как это, например, сделал в свое время О. Шпенглер, резко противопоставивший ее естество- знанию, природе [Шпенглер 1993, 314–315]. Тут мы подошли к проблеме, которая нуждается в иной постановке вопроса, вклю- чающей в себя черты обеих противоположностей, которые О. Шпенглер противопоставил друг другу. Внимательный и глубокий подход к изучению истории предполагает рассмот- рение как “чистой” необходимости, избежать которой исследователю невозможно, так и случайностей, которые неповторимы в каждом отдельном случае. Но для этого необходимо учитывать наличие природы человека, без знания которой глубокое изучение истории не- возможно. Х. Ортега-и-Гассет даже сравнил историю с биологией как способом познания мира человеком. “Следуя идеологии, на мой взгляд, рискованной, – писал он, – в истории

видят только политику или культуру, не замечая, что это лишь поверхность, а глубинная реальность истории – прежде всего биологическая мощь, нечто от энергии космической:

чистейшая жизненная сила, если не тождественная, то родственная той, что движет моря, плодит земную тварь, раскрывает цветы и зажигает звезды” [Ортега-и-Гассет 2003, 36]. История превращается, таким образом, в процесс “очищения” природы человека (или Гомо сапиенса), его избавления от животного инстинкта силы и слабости, который

(инстинкт силы и слабости), с одной стороны, позволял ему изначально брать верх над жертвой, а с другой (тот же инстинкт) – “уходить” от опасностей. Так приспосабливаются к внешнему миру до сих пор все представители животного мира (речь идет особенно о высших животных), чтобы выжить, и человек вначале не был исключением, пока не вошел

в созданное его природой “чистилище” – историю, где начался процесс его интенсивного избавления от унаследованного инстинкта силы и слабости. Именно в этом – глубинный смысл и назначение его истории.

Если внутренний смысл истории заключается в вытеснении инстинктов прошлого, биологического времени (особенно инстинкта силы и слабости), то внутренний смысл нравственности, этики – в сохранении природы человека, спасении его от взаимного, то есть внутривидового, уничтожения (см., например, законы Хаммурапи, Моисея и т.д. – первых спасателей человечества от внутривидовой борьбы!). Древнее время характеризо- валось именно возникновением и утверждением писаного права, и это было первым эта- пом вытеснения инстинкта силы и слабости (там, где возникает право, там вытесняется сила как произвол, а вслед за ней исчезает и слабость индивида). Второй этап истории как “чистилища” природы человека характеризуется превращением этики, утвердившейся на основе законов, направленных на ограничение силы, в общечеловеческую этику, пе- рекрывающую узкую, племенную нравственность, пока в мире не утвердились мировые религии, на что, безусловно, человечество затратило очень много столетий. Третья сту- пень преодоления унаследованного человеком из животного мира инстинкта силы и сла- бости совпала с постепенным утверждением в истории общества буржуазного равенства (разрушившего социальную иерархию) и денег, давших обществу универсальное мерило человеческой деятельности (не случайно Аристотель включил деньги в структуру своей “Никомаховой этики” в качестве одной из основных этических категорий). В настоящее время человек вступает в последнюю историческую эпоху, характерной чертой которой является развитие индивидуально-творческих способностей человека как личности.

В течение нескольких столетий человеку придется осваивать деятельность, которая будет

невозможной без собственных знаний, требующих специальной подготовки. Время массо-

вой деятельности людей, так сказать, “средних людей” начнет уходить и “выравнивающий фактор истории” постепенно перестанет превращать регионы мира в однородные зоны деятельности людей, различающиеся лишь по видам хозяйственной деятельности, как это имеет место все еще сегодня. Таким образом, каждая ступень вытеснения разумом инстинкта силы и слабости является новым уровнем цивилизации, которые друг с другом не “сталкиваются”, хотя некоторые авторы поверхностно изображают до сих пор историю именно так (на- пример, Самюэль Хантингтон и другие, не отличающие цивилизацию от культуры). Поэтому люди разных эпох с трудом понимали друг друга из-за различий в способах мышления. Конец истории (“чистилища” природы человека) будет означать вместе с тем и конец “парадокса Ясперса”, согласно которому исторический прогресс весьма противоречив.

В работе “Истоки истории и ее цель” К. Ясперс писал: “Мировая история может быть

понята как развитие по восходящей линии, хотя и содержащее отступления и остановки, но в целом связанное с постоянным ростом достижений, в которые вносят свою лепту все люди, все народы, которые по самой своей сущности доступны всем людям и действитель- но становятся достоянием всех. В истории мы обнаруживаем ступени этого продвижения, которое в настоящее время достигло своей высшей точки. Однако это лишь одна линия целого. Сама человеческая природа, этос человека, доброта и мудрость не подвержены такому развитию. Искусство и литература понятны всем, но отнюдь не всем присущи, они возникают у определенных народов в определенные исторические периоды и достигают неповторимой, непревзойденной высоты. Поэтому прогресс, продолжает он, может быть в знании, в технике, в создании пред- посылок новых человеческих возможностей, но не в субстанции человека, не в его при- роде, возможность прогресса в сфере субстанциального опровергается фактами. Высоко- развитые народы погибали под натиском народов, значительно уступавших им в развитии, культура разрушалась варварами. Физическое уничтожение людей выдающихся, зады- хающихся под давлением реальностей массы, явление, наиболее часто встречающееся в истории. Быстрый рост усредненности, неразмышляющего населения, даже без борьбы, самым фактом своей массовости, торжествует, подавляя духовное величие. Беспрерывно идет отбор неполноценных, прежде всего в таких условиях, когда хитрость и бруталь- ность служат залогом значительных преимуществ. Невольно хочется сказать: все великое гибнет, все незначительное продолжает жить.

Однако в противовес таким обобщениям можно указать на то, что все великое воз- вращается, что великому вторит эхо, даже если оно молчало целые века и более. Но как преисполнено сомнения, недостоверно это ожидание! Говорят, что это лишь временное отступление, что катастрофа случайна. В конечном счете ведь субстанциальный прогресс – то, что является наиболее достоверным. Однако ведь именно эти случайности, эти разрушения и составляют, во всяком случае, на первом плане, преобладающее в исторических событиях [Ясперс 1994, 258–260]. Парадокс Ясперса, заключающийся в том, что “исторический прогресс” имеет место, несмотря на “физическое уничтожение людей выдающихся, задыхающихся под давлением реальной массы”, – этот парадокс разрешается тем, что реальным носителем, не поддаю- щимся адекватному знанию и пониманию природы человека, является не только жертва истории. (Иисус и пророки, например, или Сервет, Джордано Бруно и Галилей и т.д.), но и сама масса, “под давлением” которой погибало множество выдающихся личностей (жертв истории). И это – уже другой парадокс, разрушающий предыдущий! Поэтому все обстоит принципиально иначе: изменяется именно природа человека и именно под нашим воздействием. Природа человека в истории постоянно изменяется под воздействием социализации, обучения, образования, накопления не только знаний, но и техники, а также других факторов прошлого, которое (воздействие факторов прошлого) “накапливается”, усиливая природу человека, независимо от того, идет ли речь о Платоне или представителе массы, который раньше был “головорезом” в войске Аттилы, затем – участником великой французской революции, а сегодня является рядовым избирателем членов парламента Великобритании, то есть представителем современной демократии. “Высший человек” Фихте, который вел переговоры с человеком, стоявшим на несколько исторических ступеней ниже, являлся носителем большего “накопленного прошлого” и мог бы потягаться по уровню развития с великой жертвой своего исторического собесед- ника. Другими словами, именно представитель массы “продвигал” природу человека в ходе истории, выполняя вместе с тем свою главную функцию – “ограничивать скорость” изменения природы человека в лице тех, кто являлся в историческом процессе жертвой движения масс. Иначе бы в различных частях мира сложилась бы ситуация, при которой людоед и другой дикарь или варвар должны были бы сосуществовать, условно говоря, “под одной крышей” с Альбертом Швейцером, Лютером или Махатмой Ганди. Но массы с их уравнительной функцией приводили “разбегавшихся” во времени представителей (носителей) природы человека к той мере скорости “прогресса”, которая вынуждала лю- доеда сосуществовать во времени с людоедом, варвара с варваром, Аристотеля с Алексан- дром Македонским, а Швейцера – с такими членами племени, которые поднялись до по- нимания потребности в нем как представителе природы человека, в то время едва для них досягаемой. Чаще всего масса “ассимилировала” тех, кто отличался, как правило, “под- нимая” или “опуская” их на средний (массовый для того времени) уровень соответствия природе человека, будучи сама носителем среднего уровня природы человека. Варвары, разрушившие Рим, в конце концов, были не уничтожены Римом, а ассимилированы им, в конце концов, и поэтому исчезли. Подобно тому, как общество изменяется, и это изменение общества не совпадает с изменением отдельных людей, которые могут даже деградировать в зависимости от усло- вий, в которых в силу обстоятельств оказались, так и природа человека изменяется, неза- висимо от событий, связанных с гибелью более развитых людей или племен по сравнению с дикими, более воинственными и сильными, например. Масса сама является носителем природы человека, но она строго соблюдает “правила дорожного движения”, “наказы- вая” тех представителей природы человека, кто их “нарушает”, превышая скорость или чрезмерно ее снижая. Масса предотвращает вавилонское столпотворение в истории, постепенно осваивая соответствующий способ мышления эпохи и делая его тем самым господствующим для всех. Поэтому в свете вышеизложенного нельзя без оговорок сказать, что масса только “разрушает” природу человека, как это казалось Ницше, Ясперсу, Камю и многим другим. По крайней мере, не всю природу, а лишь часть ее, причем в лице тех ее представителей,

которые в соответствующих исторических обстоятельствах, как Иисус, сильно вырвались вперед. Если бы масса не была носителем природы человека, то не существовало бы и парадокса Ницше–Ясперса, согласно которому в смысле истории без идеи “возвращения” разобраться невозможно. Сама идея “возвращения” также нуждается в объяснении, кото- рое возможно только на основе разумного понятия природы человека. Каждый человек, будь он выдающимся индивидуальным представителем человеческого рода или средним, типичным олицетворением массы, является в той или иной степени носителем челове- ческой природы, которая непрерывно изменяется. Он может погибнуть, вероятнее всего, тогда, когда оказывается за пределами господствующего способа мышления, является представителем принципиально нового способа мышления, до которого общество, осо- бенно масса, еще не поднялась. Часто это приводило в истории к грандиозным столкно- вениям огромных масс людей, пока новый способ мышления не утверждался в масшта- бе группы государств, больших общностей, как это происходило в случае утверждения христианства, ислама или иной мировой религии. Но вначале в жертву иному способу мышления приносились, если не целые государства, то, по крайней мере, значительные группы выдающихся людей времени – представителей, например, христианской веры, начиная с Иисуса и апостолов и их последователей. И не только! Позднее картина круто менялась и не раз. Природа человека продолжала изменяться в соответствующем направ- лении, и действующим фактором этого скрытого процесса являлся и до сих пор является непрерывный процесс перехода рассудка на уровень управляющего разума. Этот процесс может и должен завершиться лишь к концу истории, когда человек избавится, наконец, от воздействия основных инстинктов прошлого, унаследованных от животного мира, – особенно инстинкта силы и слабости. Итак, разум – сущность природы человека, и выступает он в форме определенного способа мышления, создавая эпохи (в том числе исторические).

ЛИТЕРАТУРА

Камю 199 – Камю А. Бунтующий человек. М., 1990. Кант 1964 – Кант И . Соч. в 6 тт., Т. III. М., 1964. Маркс, Энгельс – Маркс К., Энгельс Ф . Собр. Соч., Т. III, IV. Моррис 2009 – Моррис Д. Голая обезьяна. М., 2009. Ницше 1990 – Ницше Ф. Соч. в 2-х тт. М., 1990. Ортега-и-Гассет 2003 – Ортега-и-Гассет. Х. Восстание масс. М., 2003. Оруджев 2009 – Оруджев З.М. К вопросу о возникновении человеческого разума. // Вопросы философии. 2009. № 12. С. 68–79. Рикер 2004 – Рикер П. Память, история, забвение. М., 2004. Уайтхед 1990 – Уайтхед А.Н. Избранные работы по философии. М., 1990. Фейерабенд 2010 – Фейерабенд Пол. Прощай, разум. М., 2010. Франкл 2007 – Франкл Джон. Неизведанное Я. М., 2007. Шпенглер 1993 – Шпенглер О. Закат Европы. М., 1993. Т. I–II. Юнг 2003 – Юнг К.Г. Дух в человеке, искусстве и литературе. Минск, 2003. Ясперс 1994 – Ясперс Карл. Смысл и назначение истории. М., 1994.

ФИЛОСОФИЯ И ОБЩЕСТВО

Фанатизм в свете онтологического подхода к вере *

Р. К. ОМЕЛЬЧУК

В статье исследуется проблема веры, которая осмысливается не как религиозный и

гносеологический феномен, а бытийно-ценностно. Рассматривается, как вера и фанатизм понимаются в свете повышенного интереса к проблемам терроризма и ксенофобии. Обос- новывается, что фанатизм в большей степени связан с деформациями разума, вера же про- является как личная преданность, которая никогда не бывает социально опасной. Данная статья будет интересна не только философам, но и всем интересующимся актуальными проблемами человека.

In paper are considered a problem of belief which is considered not as a religious phenomenon or phenomenon of the knowledge theory, but through being and values. It is considered, how the belief and fanaticism are understood in the light of the heightened interest in terrorism and xenophobia. It is proved that fanaticism has more to do with the strains of reason, but belief is seen as a personal devotion which is never socially dangerous. The paper will be interesting not only to philosophers, but also all those interested in current problems of human.

КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: онтология веры, фанатизм, рациональность, слепая вера, лич- ность, преданность.

KEY WORDS: ontology of belief, fanaticism, rationality, implicit faith, person, devotion.

В последние десять лет наблюдается повышенный интерес к феноменам веры и фа-

натизма, которые тесно связываются с терроризмом и ксенофобией. Научный подход к их обсуждению должен быть объективным и беспристрастным, а выявление сущности этих феноменов должно дать ответ на вопрос об источнике всякого рода агрессии и не-

терпимости. В целом будем придерживаться позиции, согласно которой анализ личност- ных и социокультурных механизмов преемственности ценностей будет способствовать разделению традиции и революции, а также выявлению смысловых границ исследуемых понятий. 1 Тенденция рассмотрения фанатизма в качестве особой разновидности веры четко прослеживается при анализе отечественных диссертационных исследований феномена веры за период последних 10–15 лет. Так, фанатизм – это “крайняя приверженность

* Статья подготовлена при поддержке гранта РГНФ (проект № 11-33-00111а2 “Междисципли- нарное исследование социокультурных механизмов преемственности ценностей”). © Омельчук Р.К., 2011 г.

человека каким-либо верованиям или идеям, вызывающая неприятие иных убеждений, верований, обычаев и ценностей” [Калюжная 2007, 79], “извращение абсолютизирован- ной идеи и нетерпимость к выходящему за ее рамки” [Романов 1991, 158]. В качестве наиболее общих характеристик фанатизма исследователями указываются сверхценность (сведение высших интенций к единственной) и агрессивное неприятие иного. Однако все чаще и чаще становится допустимым определение фанатизма в качестве полной поглощенности какой-нибудь идеей, мировоззрением, религией или крайней степени приверженности делу, идеологии [Евстифеева 1995, 160]. Именно в такой интерпретации понятия фанатизма и веры могут рассматриваться как тождественные, что совершенно не соответствует действительности. По нашему мнению, причиной таких тенденций являет- ся обусловленность понимания и определения веры рамками и законами исключительно теории познания. Онтологический подход к вере рассматривает этот феномен в качестве характеристики личностного бытия, акцентируя внимание на сущности самого феноме- на, а не предмете веры. Вера принадлежит человеку, а потому должна рассматриваться с позиции анализа субъекта веры. Определим бытийную веру как стремление личности к собственной истинности и полноте. Понятно, что в этом случае личность определяется высотой цели, которую она принимает за высшую истину, и устремленностью, с которой эта цель будет достигаться, а бытийная вера неразрывно связана с реализацией личностных качеств в человеке. Осо- бенностью фанатизма является излишняя акцентированность на грядущем благе: фанатик нивелирует настоящее в предвкушении будущего. По сути, будущее оказывается для него более приоритетным, более ценным и даже более “настоящим”, чем настоящее. Кроме того, фанатизм подкрепляется не столько ожиданием всеобщего блага вроде “золотого века”, сколько видением собственной “миссии” по его приближению или воплощению. Как точно заметила Ф.А. Хуснутдинова, «разумно-практическому человеку импонирует роль “вершителя судеб человечества”, двигателя истории, роль спасителя, преобразова- теля темного царства действительности в “земной рай” сияющего добром и любовью к будущему» [Хуснутдинова 2004, 81]. Вера же характеризуется постоянной сосредоточен- ностью на настоящем, поскольку качества личности есть результат неусыпного внутрен- него труда по преодолению эгоизма. Настроения самоутверждения и самовозвеличивания чужды вере, ориентированной на экзистенциальные ценности. Вера, таким образом, по определению не имеет ничего общего с фанатизмом, поскольку вера, понимаемая онтоло- гически, способствует становлению личности, а не ее разрушению и уничтожению. Вы- явление сущности как веры, так и фанатизма будет способствовать определению границ этих понятий. Так, необходимо критически осмыслить утверждения, согласно которым фанатизм определяется как мощная, стойкая идентификация, а фанатичная вера не позволяет расшатывать сложившуюся иерархию ценностей и смыслов [Калюжная 2007, 163–164]. Стойкость и устойчивость сознания, особое отношение к истине и экзистенциальным ценностям, таким, как правда, справедливость, долг, достоинство, красота, нравственное добро, характеризуют вовсе не фанатика, а сформировавшуюся и зрелую личность. Такая зрелость, которую экзистенциальная философия обозначает в качестве человека истин- ного, достигается в процессе актуализации веры-истины. Вообще истинность веры, по мнению М. Бубера, происходит из этимологического родства глаголов иврита “верить” (he’ěmīn) и “быть непоколебимым” (ne’eman). Философ раскрывает “эмуна” как “посто- янство отношения человека к незримому и все же дарующему себя видеть” [Бубер 1995, 338]. Вера ’ěmûnāh, которая в переводе на греческий обозначается как πίστις, имеет скорее значение “твердость”, “устойчивость”, “верность” и часто противопоставляется лжи как “истина”, “искренность”, “прямота” [Православная энциклопедия: в 17 т. 2000–2007 7, 671]. Такая вера – это не столько опора в жизни, сколько определенный элемент поведе- ния личности, часто воспринимаемый другими как стойкость в перенесении испытаний и неподлинности собственного эгоизма. Стоит обратить внимание, что речь идет даже не о психологических характеристиках, а о присущих личности качествах. Такие качества, являющиеся положительными характеристиками гармоничной и социально компетентной

личности, свидетельствуют в пользу тесной связи веры и преданности и развенчивают миф о связи веры и фанатизма. Безусловно, связь веры и фанатизма, привычная для обыденного сознания, суще- ствует, однако вера в этом употребляется как тождественное религии понятие, а не как характеристика человеческого бытия. Так, онтологический подход к вере обосновывает механизмы и функции веры, понимаемой в качестве стремления человека к собственной истинности. В свете этого подхода предрасположенность к послушанию, авторитарное подчинение, предполагающее уважение к власти, приемлемость традиций и обычаев, склонность к взаимному согласию, компромиссу, консенсусу и даже страх, боязливость, которые напрямую связываются с фанатизмом [Евстифеева 1995, 167], могут быть рас- смотрены бытийно-ценностно. Призмой в этом случае является переживающая экзистен- ция, соединяющая в себе индивидуальность как личное бытие и ценностное отношение как свободное диалогическое общение с бытием во всем его многообразии. Отсюда послу-

шание, уважение, традиционность, дружелюбие и даже страх приобретают ценностный окрас и свидетельствуют о высокой культуре как отдельной личности, так и воспитавшего ее социума. Сущность веры – человечность, а потому агрессивность, уничижительность

и рабская покорность фанатика, слепо подчиняющегося авторитету, совершенно несовме-

стимы с верой, предполагающей стремление к совершенству, гармонии, устойчивости. Если вера как фундамент становления личности неразрывно связана с ценностным, культурным отношением к Миру, Истине, Другому, то фанатизм отрицает культурное единение, соборность, общность. Вера присутствует в человеке даже в том случае, когда

прочие ценности никоим образом не участвуют в процессе его становления. Человек по своей природе устремлен к какому-либо идеалу постольку, поскольку им движет вера, од- нако, не обладая какой бы то ни было истиной об объекте, человек способен верить в свои представления о нем. Известно, что человек прежде всего верит в то, что соответствует его установкам, убеждениям, идеалам, а значит, он способен верить даже в то, что объективно лишено ценности, но субъективно является благом. Современный философ В.П. Барыш- ков в этой связи отмечает: “Благом является свое. Свое означает не принадлежащее мне, а мне соответствующее, соответствующее моим представлениям, моему жизненному опыту, моему укладу жизни” [Барышков 2005, 64]. По мнению исследователя, свое и чужое, а не хорошее и плохое – главное в человеческой оценке. Однако мы считаем, что вера проявля- ется в том, что человек не оценивает, а ценит. Оценка всегда связана с разумно-прагмати- ческим разделением на свое и чужое, ценить же можно только “сердцем”, не-прагматиче- ски рассматривая и свое, и чужое. Следовательно, на последней онтологической глубине вера находится в связи с так понятым непрагматическим ценностным отношением, а не с отношением прагматического оценивания. Оценивание же имеет рациональную природу

и неизбежно приводит к фанатизму, отрицающему окружающую реальность как чужую и

не имеющую реальной ценности. Настоящие фанатики своей веры, по мнению И.А. Иль-

ина, «объявляют, что они признают только свою веру обоснованной, единственно верной

и единственно допустимой; все же остальные веры и исповедания они относят к “глупым

предрассудкам” или “вредным суевериям”» [Ильин 1993, 138]. Идеал фанатизма предполагает не столько стремление к достижению поставленной цели, сколько некритическое уничтожение любых альтернатив. “С точки зрения этого идеала все ясно и просто для сознания, оно не видит сложности внутренней и внешней жизни, не знает трагических противоречий и муки выбора. Отсюда решимость дей- ствий, неумолимость, беспощадность, отсутствие угрызений совести” [Евстифеева 1995, 160–162]. Отметим, что отсутствие сомнений, окончательность и ясность цели в боль- шей степени являются признаками разума (знания), нежели веры. Иррациональная вера предполагает ожидание невидимого и надежду на то, что не имеет никаких гарантий, в то время как рациональный разум (знание) предполагает расчет (лат. ratio). Учитывая то,

что противопоставление веры и разума (знания) тщательно разработано в рамках теории познания, можно предположить, что феномен фанатизма в большей степени имеет рацио- нальную природу, нежели иррациональную, а потому фанатизм следовало бы исследовать в связи с деформациями разума, но не веры.

Фанатизм вполне может быть порождением своеобразной иррациональной логики, усматривающей выгоду от тех или иных моделей поведения. Логика фанатика ирра- циональна вследствие того, что воспринятая им структура ценностей деформирована его индивидуальным психологизмом и потому во многом совершенно непредсказуема. Целостность любой системы ценностей обеспечивается возможностью постепенного достижения истины независимо от степени погруженности в наличность. Иными слова- ми, каждый может найти себе место в обществе, приняв его законы и ценность каждой отдельной личности. Однако фанатик избирателен в отношении принятия каких бы то ни было истин: из всего того, что раскрывается ему посредством общения в форме слушания, чтения, наблюдения, он создает собственную иерархию ценностей, основными недостат- ками которой является ее пристрастность и субъективная неполноценность. По сути дела, фанатик бросает вызов всем: с одной стороны, он отвергает наличность, ссылаясь на исти- ну, с другой – отвергает истину, будучи неспособным преодолеть наличность. То, что ненависть является характерной чертой фанатизма, было замечено еще Э. Рот- тердамским. Реальность врага воспринимается более приемлемой с позиции расчетливого разума, нежели иррациональная реальность всеобщего единства, основанного на прин- ципах сохранения уникальности и взаимного уважения. Э. Фромм несколько развил эту идею, отметив, что ненависть может быть направлена не только на других, но и на себя (самобичевание, самоуничижение). Такой взгляд, однако, не означает, что жертвенность и самоотверженность являются характеристиками фанатизма. Ненависть есть выражение личностной неполноценности, в то время как жертвенность есть признак полноты лич- ности. Вспомним, например, приведенные Н.О. Лосским слова преподобного Серафима Саровского: “…как железо ковачу, так и я предал себя и свою волю Господу Богу: как Ему угодно, так я и действую, своей воли не имею, а что Богу угодно, то и передаю” [Лосский 1995, 287]. Самоотверженность здесь является признаком личной преданности, а отнюдь не фанатизма и ненависти. В определенной степени формой рациональности, проявляемой при фанатизме, мож- но назвать геройство. То, что в глазах окружающих может рассматриваться как фанатизм, внутренне переживается как героизм и, наоборот, то, что в глазах окружающих рассмат- ривается как героизм, по внутренним признакам может быть ничем иным, как фанатиз- мом. Героизм фанатика показной, поскольку своими действиями он стремится доказать то, что в доказательствах не нуждается. Надуманный, показной подвиг фанатика и есть геройство. Вера же предполагает внутреннее переживание истинности и сопричастности истине, а не доказывает это кому бы то ни было и тем более самому себе. Вера свободна от любых проявлений геройства, и даже если подвиг веры есть истинный героизм личности, последний никогда не является ее движущим мотивом. С другой стороны, стремление быть героем, связываемое Н.А. Калюжной с “огра- ниченным интеллектуальным развитием человека, малой способностью к критическому мышлению и рефлексией” [Калюжная 2007, 69], имеет более сложную природу. Так, Н.А. Бердяев связывает нетерпимость и фанатизм с “окостенением веры” [Бердяев 1997, 263], вызванным ортодоксией, и “аффектом страха” [Бердяев 1997]. Становится ясно, что если для гармоничной личности характерен баланс рационального и иррационального начал, то для фанатика “окостенение веры” оборачивается тотальным господством рацио- нальности. Однако вера не исчезает, а только “костенеет”, перестает развиваться: отсюда возникает догматизация и абсолютизация тех или иных принципов или истин. Остановка в развитии веры тождественна остановке в развитии личности, поэтому то, во что человек верил, становится сверхценной идеей, фиксируемой разумом. Достижение этой идеи без веры совершенно невозможно, однако фанатик продолжает активно действовать, стремясь доказать себе и окружающим свою причастность истине. Отсюда геройство – это одна из рациональных форм, посредством которой он пытается реализовать себя. Сопутствующими факторами геройства фанатика являются страх и ненависть. Эти экзистенциальные переживания сопутствуют ему как в отношениях к тому, что фанатик принимает в качестве истины, так и к тому, что является для него наличностью. Также отметим, что вещность сознания вообще характерна для фанатика. С одной стороны, стро-

гое следование обязательно предполагает страх перед истинным авторитетом и насилие над собой для обуздания желаний ума и тела; с другой, – переживание аффекта предпо- лагает сужение сознания и снижение самоконтроля, что часто становится причиной про- явления насилия в отношении окружающих. При этом и страх, и ненависть рационально обоснованы в сознании фанатика, а потому не воспринимаются им как неестественные и неадекватные. Например, уничтожение евреев фашистами было с их точки зрения рацио- нально оправдано, поскольку они “знали” о том, что еврей враг “истинных арийцев”. Что же касается страха, фанатик тоже “знает” о том, как преодолеть его или не обращать на него внимания. Страх фанатика, по его мнению, священен, ведь он переживается в связи с истиной. Парадоксально, но движимый страхом и ненавистью, такой человек в своих соб- ственных глазах не просто адекватный, а герой, ведь он стремительно движется к заветной цели несмотря ни на что. Ясно, что стремление не казаться, а быть героем характерно для людей волевых, решительных, интеллектуальных. Слабость и нерешительность, которые будут преодолеваться в последний момент, совершенно не соответствуют настроению фанатика-экстремиста. Однако ненависть предполагает не только физическое воздействие на других, но так- же может принимать иные формы агрессии и неприятия. “Тот, кто продолжает верить в то, во что он верил всегда, несмотря на полное понимание других верований и размышления о них, на разумность их приверженцев, хорошие моральные качества, духовное озарение и т.д., и, следовательно, считает ложными любые верования, религиозные и прочие, которые несовместимы с его собственными” [Плантинга 2000, 440] по определению А. Плантинга есть “эксклюзивист”. Эксклюзивист, таким образом, претендует на свою “исключитель- ность”, “оригинальность” в отношении других, которые также могут претендовать на ис- ключительность. Исключительный признак, однако, указывает не столько на особенность

и уникальность, сколько на несовместимость и отличительность, исключающую иное как

обычное и обыденное. Эксклюзивизм как менталитет и мировоззрение, таким образом,

есть не что иное, как претензия на оригинальность и избранность, обесценивающая лю- бые другие экзистенциальные ценности. Однако если эксклюзивизм рассматривать как призму для понимания других личностей, подчеркивая этим самым для себя их ценность

и уникальность, то такой подход можно считать вполне приемлемым. В противном слу-

чае эксклюзивизм представляется одной из модернизаций фанатизма. Особо отметим тот факт, что А. Плантинга определяет одним из условий эксклюзивизма осведомленность и информированность личности в отношении других верований. По нашему мнению, это указывает на рациональность эксклюзивизма в частности и фанатизма вообще.

Рассмотрение фанатизма как в большей степени рационального феномена, нежели относящегося к вере, неизбежно сопряжено с абсолютизацией авторитета. Вообще об- ращение к авторитету основано на доверии и вере, а потому предполагает ценностное отношение. В этом случае имеет место широко известный механизм преемственности ценностей – традиция, предполагающая передачу обладающих наибольшей ценностью истин от одного поколения к другому. При внешней смене поколений их авторитет не уменьшается и не исчезает, если ценностное отношение между поколениями сохранено

и тщательно оберегается. Однако необходимо отметить, что в исследованиях абсолюти-

зация авторитета зачастую искусственно связывается с верой. Так, например, по мнению Ф.А. Хуснутдиновой, “всякого рода абсолютизации основаны на преобладании веры над знанием, что оборачивается тиранией норм и этических идеалов” [Хуснутдинова 2004, 78]. Устремленность как отличительная характеристика веры здесь выносится на первый план, а аналогичные характеристики знания – абсолютная полнота, истинность, подтвер- ждаемость и достоверность – совершенно упускаются из виду. Итак, знание как фунда- ментальный атрибут науки предполагает полноту и этим претендует на абсолютность. Исторически абсолют всегда был рациональной категорией: Логос как разумное слово, смысл, порядок у эллинов, Логос как цельность и органичность знания в Средневековье, Логос как мысль и логика в Новое Время. Современная наука, взяв за основу понимание Г.В.Ф. Гегелем логики как абсолютно-конкретного единства всех категорий, сегодня также состоит из разного рода “логий”. Всякий раз Логос рационально абсолютизировался для

достижения конкретных результатов (так, например, в науке абсолютизация как придание статуса исключительности какому-либо свойству объекта является одним из способов решения поставленной проблемы). Понятие абсолютизации близко понятию идеализации; смысл последнего сводит- ся к наделению качествами идеального реальных объектов. Несомненно, идеализация чужда вере, поскольку вера по определению предполагает изначальную направленность на идеальное, иррациональное, духовное. Следовательно, идеализация является одной из функциональных характеристик разума, имеющего дело с реальными объектами и нуждающегося в их теоретизации, абстрагировании. Таким образом, абсолютиза- ция авторитета функционально осуществляется на уровне разума, вера же возника- ет только после того, как разум идентифицировал авторитет в качестве идеального и безусловного. Потребность в авторитете сопряжена с неверием в себя и характеризуется стремлени- ем перенести ответственность на другого ради собственного освобождения от преследую- щего чувства вины. “Авторитарная вера” [Романов 1991] не тождественна с фанатизмом, хотя между ними прослеживается некое общее основание. Таким фундаментом, возмож- но, может быть личностная несостоятельность, отсутствие специфической компетенции или даже неспособность адекватной критической оценки реальности. В философской мысли отсутствие личностной социокультурной компетентности часто обозначается в качестве духовной слепоты, характерной для начальных ступеней образования личности. Хотя, однако, образование личности основано на социокультурных механизмах преемст- венности ценностей, это не обозначает, что образование предполагает штампование или клонирование. Авторитет в этом случае необходим, но не для подражания, идеализации или слепого подчинения. Слепая вера в авторитет является экстремальным способом существования и станов- ления личности, поскольку слепота веры подразумевает отсутствие каких бы то ни было разумных оснований. Конечно, можно сказать, что любая вера слепа, поскольку иррацио- нальна по своей сути, однако это не совсем так. Вера – это иррациональное переживание присутствия желаемого, но вера вовсе не отвергает разум и его рациональные свидетель- ства. Если разуму доступны некоторые обстоятельства желаемого, вера использует их для построения наиболее точного образа. Например, вера в будущее представляется нам одной из разновидностей слепой веры, которая не желает принимать во внимание свиде- тельства разума. По мнению Е.А. Евстифеевой, “такая вера позволяет как бы компенсиро- вать, редуцировать всю ограниченность, несовершенство, бедность, серость, греховность настоящего” [Евстифеева 1995, 25]. Слепота такой устремленности очевидна: не имея четких ориентиров, человек будет обречен каждый раз продолжать жить своим прошлым, включающим в себя отнюдь не знания, ценности или отношения, а стереотипы, привычки и зависимость от сиюминутного настроения. Такую веру было бы неправильно называть разумной или рациональной, поскольку, даже учитывая свидетельства разума, вера все равно основывается не на них. Особенно- стью слепой веры является ее принципиальный отказ учитывать какие-либо свидетель- ства разума, даже при их очевидности для окружающих. Отсюда становится ясным еще один признак слепой веры – ее социальный характер. Слепая вера выявляется только со стороны, причем тем скорее, чем очевиднее отвергаемое ею. Внутренне же, как правило, слепота веры – это только следствие фанатизма, который всегда получает отрицательную оценку общества. “Чем пламеннее их вера в определенный идеал, чем более незыблем ав- торитет этого идеала, тем более слепо и жестоко они калечат и разрушают жизнь” [Франк 2010, 236]. Именно фанатичность слепой веры является тем социальным раздражителем, который позволяет идентифицировать ее наряду с хотя и слепой, но совершенно без- обидной и не нарушающей общественных норм верой поклонников и чудаков. Таким образом, не преодолев в себе склонности бездумно подчиняться авторитету в обмен на психологическое освобождение от ответственности, человек обрекает себя на неизбеж- ное разочарование в том, кого прежде идеализировал, и его критику вплоть до полного отвержения.

Вообще фанатизм и слепая вера могут проявляться не только на личностном, но и на социокультурном уровне. Именно образ жизни человека, неразрывно связанный с его

сознанием, и составляет основание конфликта с социумом и принятыми в нем ценностями

и традициями. Так, например, если западное сознание в большей степени соответствует

ортодоксе (“правильность мнения”, “правильность теории”), то восточное сознание тяго- теет к ортопраксису – “правильность действий”, “правильность поступков”. Это различие особенно проясняется на примере противопоставления восточной мудрости и западной информированности, которое усиливается стремлением Востока к поддержанию традици- онных устоев ради сохранения духовных ценностей и стремлением Запада к инновациям ради материального прогресса. Эта тенденция отражается в научных подходах к процессу исторического развития общества как альтернатива западной линейно-прогрессистской модели и восточной циклической модели. В целом можно заметить, что западный чело- век предпочитает ежедневно “знать” вплоть до “учить”, минуя “делать”, в то время как восточный человек воспитан традицией в духе ежедневно “учиться” и “делать”. Такое “делание” в восточном понимании есть “делание”, “образование” личности, “пахтание” добродетели, которое является человеческим долгом даже не столько перед Богом, сколь- ко перед семьей и обществом. Фанатизм и слепая вера в тесной взаимосвязи друг с другом рассматриваются

С.Л. Франком. Фанатичная вера характеризуется “не только ложностью и нелепостью

содержания этой веры, но и нравственно-духовной силой ее власти над душами”: “тысячи

и десятки тысяч русских людей, между которыми было много подлинно талантливых,

вдохновенных душ, жертвовали ради этого кумира своей жизнью, спокойно всходили на виселицы, шли в ссылку и в тюремное заключение, отрекались от семьи, богатства, карьеры, даже от духовных благ искусства и науки, к которым многие были призваны” [Франк 2010, 199]. В “Крушении кумиров” русский философ, с одной стороны, отмечает обаятельность, упорство, силу, непобедимость и демоническое могущество фанатичной веры, а, с другой – роковое заблуждение и бессознательную слепоту. Так, когда сама жизнь свидетельствует о ложности и гибельности этой веры, люди либо продолжают “судорожно за нее цепляться, ибо боятся, утеряв ее, утерять смысл жизни”, либо переносят ответ- ственность на отдельных личностей или партию [Франк 2010, 199–200]. Эти две модели поведения имеют много общего, хотя и не лишены существенных различий, позволяющих даже противопоставить их друг другу. Так, по мнению С.Л. Франка, вера в революцию в большей степени отождествляется с фанатизмом, а вера в монархию в самой сути своей представляется как слепая вера. В том и в другом случае субъектом веры являлись именно высокоинтеллектуальные личности, что является еще одним аргументом в пользу рацио- нальности фанатизма. В целом “сотворение кумира” есть не что иное, как абсолютизация относительного, а идолопоклонство – это деятельная реализация такой абсолютизации. Для С.Л. Франка такими относительными предметами являются кумиры революции, политики, культу- ры и даже нравственной идеи, которые только отчасти могут удовлетворить ожидания устремленных к ним. Поскольку идеал тесно связан со сферой духа, кумир революции подразумевает всецелое одухотворение личности, достигаемое в процессе внутреннего переворота. Такая “революция духа”, однако, не может быть одновременно реализова- на в масштабах целого общества, не потеряв своей духовной основы. Кумир политики, понимаемый как осуществление царства божия на земле посредством насаждения “прав- ды”, принудительной реализации “общественного идеала” и неотступного следования “священным принципам”, на социокультурном уровне зачастую принимает анархические формы всеобщего раздора и развала жизни под видом уничтожения зла. Кумиротворчество в этом случае отчетливо просматривается в “принципиальном отрицании” – “возведении отрицания в священный принцип” [Франк 2010, 206]. В целом эта наиболее существен- ная характеристика абсолютизации относительного проявляется и в культуре и на уровне нравственных идей. Такая вера характеризуется как фанатичная или слепая, поскольку не- естественностью своего предмета постоянно насилует жаждущую истинной духовности человеческую сущность.

Однако такой подход вполне закономерен не только для философских изысканий С.Л. Франка, но и для всей религиозной философии в целом, весьма критически воспри- нимающей подмену абсолютного какими бы то ни было относительными категориями. Везде, где отсутствует осознание ценности человеческой жизни и переживание еще более высокой ценности, но присутствует не соответствующее такой внутренней реализации стремление выдать или представить свои мысли, слова, поступки за совершенство, про- исходит принципиальное отрицание истинных ценностей, отрицание истинно совершен- ного, отрицание истинной духовности. Высшая цель жизни – это такая ценность, отдав жизнь которой человек не только не потеряет самого себя, но, напротив, обретет собст- венное предназначение, одновременно истинное и уникальное. Стремление исполнить свое собственное предназначение никогда не вступает в противоречие с человеческим предназначением вообще, поскольку самореализация одной личности не должна лишать такой же возможности другую. Следовательно, терроризм как крайняя форма проявления фанатизма – это следствие внутриличностных деформаций рационального характера. Итак, может ли быть реализованная и самодостаточная личность быть источником нетерпимости? Да, зрелый человек испытывает резкую нетерпимость, но только пред- метом этой нетерпимости являются исключительно его собственные недостатки, отрав- ляющие его жизнь и его отношения с окружающими. Однако такой человек никогда не будет решать эту проблему реакционными способами, поскольку очень хорошо осознает и помнит как свою цель – изменить себя, так и ценность каждой личности. Что касается еще не реализованной, не состоявшейся личности, ею относительно легко овладевает, подчиняя себе, любая масштабная идея. Если вплоть до эпохи Возрождения такой идеей могла быть только религия, то с развитием науки возможностей для привлечения и погло- щения человеческого сознания стало значительно больше. Вообще атмосфера крайнего релятивизма и мифотворчества чрезвычайно благоприятна для манипуляций сознанием, проявлений фанатизма и легковерия. Так, например, сегодняшнее информационное об- щество с отлаженными, но не изученными механизмами массовой культуры постоянно стимулирует в человеке стремление к новшествам, переворотам и революциям. Отсюда нужно сделать немаловажный вывод: корнем фанатизма является вовсе не религия, а ги- пертрофированный разум, не соответствующий экзистенциальным ценностям личности. Развиваемая нами концепция онтологии веры, ориентированная на анализ сущностей веры и человека, в целом также опирается на целостный подход к вере, не ограниченной только религией. Изучение веры только в связи с религией представляется как сужение рассматриваемого вопроса и уход от раскрытия объективной сущности рассматриваемого феномена. Фанатизм связан с верой на уровне стремления к неким ожидаемым ценностям, однако фанатизм не является верой, поскольку не способствует, а, напротив, препятствует естественному становлению личности. Подведем некоторые итоги и сделаем выводы в отношении высказанных выше идей. Во-первых, существует необоснованная тенденция отождествления понятий веры и фа- натизма. Обыденное понимание веры как религии или религиозного феномена не рас- крывает всей сущности веры, как это происходит при ее онтологическом рассмотрении. Во-вторых, онтология веры и фанатизма, призмой которой является личность, полностью разводит эти понятия: насколько вера способствует становлению личности, настолько фанатизм препятствует этому становлению. Результатом веры является истина, реализо- ванная человеком внутри себя, а результатом фанатизма является разрушение личности и ее системы ценностей. В-третьих, существуют вполне обоснованные предпосылки утвер- ждения того, что феномен фанатизма имеет рациональную природу и связан не с дефор- мациями веры, но с деформациями разума. Необходимость обоснования этой идеи может способствовать новым исследованиям в этом направлении. В-четвертых, положительной альтернативой фанатизма, по нашему мнению, является преданность. Такая преданность, рассматриваемая как наиболее целостная модификация веры в онтологическом ключе, представляет собой уникальное постоянное личностно направленное ценностное отноше- ние, являющееся основанием прочих как личностных, так и социокультурных механизмов преемственности ценностей.

ЛИТЕРАТУРА

Барышков 2005 – Барышков В.П. Аксиология личностного бытия. Саратов, 2005. Бердяев 1997 – Бердяев Н.А. О фанатизме, ортодоксии и истине // Человек. М., 1997. № 9.

С. 67–75. Бердяев 1997 – Бердяев Н.А Царство духа и царство Кесаря // Судьба России. Самопознание. Ростов-на-Дону: Феникс, 1997. Бубер 1995 – Бубер М. Два образа веры. М., 1995.

доктора филос. наук: 09.00.01. Тверь,

1995.

Ильин 1993 – Ильин И.А. Путь к очевидности. М., 1993. Калюжная 2007 – Калюжная Н.А. Фанатизм: личностные и групповые черты // М., Философ-

ские науки. 2007. № 9. С. 66–81. Лосский 1995 – Лосский Н.О. Чувственная, интеллектуальная и мистическая интуиция. М., 1995. Плантинга 2000 – Plantinga A. Warranted Christian belief. NY: Oxford University Press, 2000. Православная энциклопедия: в 17 т. 2000–2007. – Православная энциклопедия: в 17 т. М., 2000–2007. Т. 7.

канд. филос. наук: 09.00.06.

Романов 1991 – Романов А.В. Философский анализ веры: дисс М., 1991.

Франк 2010 – Франк С.Л. Крушение кумиров // Избранные труды. М.: РОССПЭН, 2010. Хуснутдинова 2004 – Хуснутдинова Ф.А. Разумная вера: Философский аспект понятия:

дисс

Евстифеева 1995 – Евстифеева Е.А. Феномен веры: дисс

канд. филос. наук: 09.00.01. Уфа, 2004.

2 Вопросы философии, № 4

33

Архитектоника постмодерна. Пространство

А. В. РУБЦОВ

В развитие статьи [Рубцов 2011] рассматриваются представления о постмодерне как парадигме, для которой ключевым является пространство (подобно тому как средой мо- дерна было время). Показано, что сосредоточенность модерна на темпоральности и вре- мени ограничена модернистским культом проекта: всякий проект задает движение, но его же и блокирует своей остановленной завершенностью. Не с меньшим основанием именно постсовременной науке приписывают “переоткрытие времени”. Вводится понятие нео- классической (пространственной, графической) рациональности как одного из возмож- ных направлений выхода из постмодерна.

This article further develops the ideas presented in the former publication [Рубцов 2011]. It focuses on the views about postmodernity as a paradigm for which the key issue is space (similar to the way time was the milieu of modernity). It is argued that modernity’s concentration on temporality was restricted by the modernistic cult of project: any project determines movement but at the same time blocks it by own restrained conclusion. Likewise postmodern science is regarded as “rediscovering time”. The notion of neoclassic (spatial, graphic) rationality is being introduced as one of the possible ways to come out of postmodernity.

КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: постмодернизм, постмодерн, постсовременность, время, про- странство, переоткрытие времени, неоклассицизм, рациональность, after-postmodernism, выход из постмодерна.

KEY WORDS: postmodernism, postmodern, postmodernity, time, space, rediscovering time, neoclassic, rationality, after-postmodernism.

Тупики постмодернизма: в ожидании выхода

В предыдущей статье [Рубцов 2011], рассматривавшей постсовременные колли- зии прежде всего во времени и истории, были поставлены два вопроса к постмодерну:

“Сколько можно?” и “Что дальше?”. Эти вопросы конденсируются в воздухе культуры, но и повисают в нем. Умонастроение зреет, его артикуляции есть, хотя пока чаще “на полях”, но ответы уже задерживаются. Триумфальное шествие постмодерна в базовых предметных областях и сферах активности, не всегда видимое невооруженным взгля-

© Рубцов А.В., 2012 г.

дом, спецлитературой описывается с такой же радостью, как победы советской власти

в Кратком курсе. Более того, постмодерн при всей винтажности и поношенности стиля

в глазах его первооткрывателей до сих пор продолжает “первооткрываться” неофитами

как территория будущего, как новейшее из откровений в общей теории мира и в “интел- лигентских религиях”. И все же бреши появились. Если без конформизма, можно уже в обозримое время собрать интеллектуальное и эстетское движение под лозунгом выхода из постмодерна. Такой поиск в отдельных движениях культуры начат – хотя чаще интуитивно, без систематической рефлексии. Но учитывая остроту проблемы (не исчерпываемую концеп- туальной оскоминой, теоретической скукой и жаждой очередного нового), скорости здесь

явно не хватает. Тупики постмодерна обозначились в глобальных связях и мультикульту- рализме, в новой геостратегии, в мировой и страновой экономике, особенно в финансах,

в экологии, в политическом дизайне и социальной инженерии, в управлении сознанием и

в идеологии. Они видны в регулировании дел и производств, в архитектуре и формирова-

нии предметно-пространственной среды, в этике исследований и динамике инноваций, в познании и практической утилизации его результатов. Пора все это собирать, подводя под общий тренд. Тогда есть шанс на выход из системной ограниченности постмодерна и ряда

ситуаций, пока кажущихся тупиковыми, вплоть до невозможности реверса. Однако такой выход (насколько он возможен) должен быть достаточно просторным – отдельные “калитки” здесь не устраивают. Приходится затрагивать фундаментальные ка- тегории, сначала отделившие постмодерн от модерна, а теперь подсказывающие выход из путаницы. Большей путаницы, чем в пространственно-временных отношениях модерна и постмодерна, давно не было.

Из времени в пространство (из истории в географию)

Применительно к особо крупным цивилизационным, культурным, идейным, полити- ческим и т.п. явлениям слово “выход” в сознании автоматически связывается не с дверью, а с координатой времени: что потом? И естественно (привычно) возникает желание пред- ставить состояние после постмодерна как еще одно движение, приходящее на смену, как постмодерн в свое время сменил модерн (насколько смог). Отчасти это неизбежно: физическое время никто не отменял, и всякое новое будет после. Однако в отношениях постмодерна с его предшественниками и последователями есть нестандартные моменты. Эти до, после и потом применительно к ситуации входа в постмодерн и выхода из него часто корректнее читаются в пространственных терминах рядом и вокруг. И даже вместо не всегда получается: изменения случаются не как про- стое замещение, а как перестановки обмены местами. Динамика сменяется комбина- торикой. Прежде всего: постмодерн если не отменил, то поставил под фундаментальное сомне- ние саму модель прогресса – поступательного и кумулятивного развития по восходящей. Светлая идея восхождения в истории и без того была небезусловной, тем более не вечной, особенно в культуре (циклизм и апокалипсизм, вечное возвращение, слезы утраченного Золотого века и т.п.). Но эти возражения не стали определяющими: циклизм прочно и надолго сменился линейностью. В обыденных смыслах и главных рефлексиях цивили- зация жила с идеей прогресса, пусть не всегда прямого. Если в Средних веках и увидели откат, то уже Ренессанс отряхнул идеалы и формы античности, а модерн довел импульс Нового времени до экзальтации, на чем и сломался, казалось бы, сломав заодно и всю идею прогресса. Однако это “казалось бы” из предыдущей фразы не риторическое: про- грессистская традиция во многом осталась – хотя бы в понимании самого постмодерна как движения, приходящего после модерна и на смену ему (освобождение от плоского прогрессизма как еще один “прогрессивный” шаг). Общеупотребимая периодизация эпох цивилизации также подразумевает восхождение – если об идее прогресса не думать спе- циально и критично 1 .

2*

35

В самых разных сферах культуры и жизни постмодерн еще далеко не все и не всех

победил: в сознании и политике, в исследовании и творчестве остались анклавы модерна, причем прогрессирующего. Однако эта включенность модерна в постсовременность не только остаточная, но и системная. Всеядность постмодерна распространяется и на мо- дерн. Постмодерн не был бы самим собой или был бы неполным и непоследовательным, если бы не мог с позиций всепоглощающей метапарадигмы и метастиля переваривать все подряд, включая модерн. Это видно и в среде, по композиции: постсовременный город легко включает в общий коллаж и модерную, в том числе модернистскую архитектуру (кстати, нынешний хай-тек – далеко не всегда постмодерн). Поглощение модерна постмо- дерном проявляется в концепциях и в умонастроении, в комбинациях теорий и практик, в

системах идей и институтов. Но если постмодерн, отрицая модерн, тут же и вбирает его в себя, это акт скорее пространственный. Цивилизацией овладевает особое беспокойство – охота к перемене мест, а не вещей (как раньше).

В философических осмыслениях географии эпоха времени с модерном и вовсе ухо-

дит: с постмодерном наступает эпоха пространства, а значит… географии. “…Сегодня, пожалуй, скорее пространство, чем время, оказывается тем, в чём таятся для нас причины происходящего, а “making of geography” даёт нам основную часть свидетельств насчёт и мира повседневности, и мира теорий. Таков обет географий эпохи постмодерна” [Соджа 1989, 10]; см. тж.: [Харвей 1992]. (Хотя в том, что географы делают из пространства такой же знак постмодерна, каким для модерна было время, есть понятный, почти грубый кон- фликт интересов). Тенденция есть и в языке знания (причем не только философии и социогуманитарных наук), упершемся в пространственную метафору: situated knowledge, localized subjectivity и т.п. Даже когда описывают представления классической науки, теперь активно исполь- зуют пространственные термины (по “динамической траектории” объекты движутся организованно, как по “дорожным картам”, столь модным в новейшей геополитике). Язык философии постмодерна также осваивает пространство: плоскость, складка, след, замеще- ние, расстановка… Этот сдвиг в философском сознании и в коллективном бессознатель- ном науки отражает особую географичность нового восприятия мира и мышления о нем. Или его архитектурность. Так точнее: архитектура объемнее географии и физически, и по смыслу, по составу измерений. Наконец, пространственное захватывает обыденность и культуру: “…В нашей повсе- дневной жизни, нашем психологическом опыте, наших культурных языках сегодня доми- нируют скорее категории пространства, чем времени, как это было в предшествующий пе- риод модернизма” [Джеймисон 1991, 155]. Автор этой сентенции Ф. Джеймисон называет историю “утраченным референтом”, “мифом”. Позже мы специально рассмотрим еще одно небывало радикальное отрицание време- ни – в физической картине мира эпохи модерна (до сих пор речь шла о критике темпораль- ности именно в постмодерне). Забегая вперед, отметим, что это и есть та самая путаница, о которой говорилось выше. Наряду с идеей прогресса постмодерн пытается преодолеть и оценочные иерархии, бинарные оппозиции высокого и низкого. Если новое более не воспринимать как априо- ри высшее, то и высокое как таковое перестает быть предметом безоговорочного культа. “Низкое” уравнивается в оценках, а то и культивируется – особенно там, где оно в дефи- ците, как спонтанная среда в тотальном городе. Но с иерархической оценкой исчезает и вектор, в том числе вектор времени. Если телега истории не движется вверх или вниз, проблема “завтра” вообще не так значима. Тогда иначе выглядит возможный исход всей постсовременной интриги, подсвечен- ный опять же отношениями между архитектурой произведения и средой: уже виден ту- пик комбинаций, “останавливающий” новое в этой системе и самое время обновления отношений проекта и среды – самой “архитектуры архитектурного”. Еще раз: 1) сначала произведение погружено в естественную среду, будь то природа вовне или “вторая архи- тектура” в городе; 2) потом проект вытесняет все непроектное: природу из восприятия, спонтанные процессы из среды города; 3) постмодерн реагирует, имитируя спонтанность

в ансамблях, ранее, наоборот, стягивавших порядок, а приватные пространства не хуже

модерна оставляет удручающе регулярными, комфортабельной казармой. Затем Затем время кончается. Выбор ограничивается перестановкой составляющих проекта

и среды, пространственно: ничего качественно нового здесь не может быть “физически” и “геометрически” – в наборе элементов и вариантов. Остается вернуть архитектуре

произведения неоклассику, а среде – подлинную, живую спонтанность, свойственную приватному и позволяющую времени подгонки и кристаллизации красиво отливаться в пространствах исторически сложившегося. В архитектуре, в ее технике, форме и стиле,

и дальше может происходить что угодно – но только не на метауровне, не в архитектуре

отношений произведения и среды. Здесь комбинации исчерпаны. Схема работает не только в архитектуре. Реабилитация низовой, приватной спон- танности в принципе способна поддержать явно ожидаемый приход неоклассики, создав для нее фон, правильную нишу. Это возвращает к состоянию до апофеоза модерна с его тотальным порядком и безоглядным вперед и вверх, а там хоть трава не расти. Круг за- мыкается: в этой схеме отношений между проектом и естеством кардинально новое вряд ли представимо. Остается либо постмодернистская суета в тупике, либо возвращение, на этот раз не “вечное”: здесь история учит, а за повтор ошибок наказывает сурово, для идео- логий и политических систем – летально. Модель реабилитации проекта и неоклассики в среде живого и честного, настоящего спонтана требует развития и разных приложений – в архитектуре, знании, культуре, со- циуме, политике, экономике: схема почти универсальна. Но раньше надо затронуть еще один план осложнений модерна с временем. Тем более, что далее будет симметрично показано, как обратный сдвиг постмодерна – из времени в пространство – также можно интерпретировать… с точностью до наоборот.

Историчность модернизации и концы модерна

В эпоху постмодерна пространственная составляющая усиливается даже в самих про- цессах модернизации, и здесь ограничивая роль времени. Среди разных трактовок “модернизации” едва ли не основная – переход от традици- онного общества к современному. Но это не всегда удобно: при таком понимании модер- низация не нужна обществам, в модерн уже вошедшим, что вряд ли. Сейчас ближе к делу выглядят подходы, в которых модернизация понимается проще, но шире – как достижение передового (на этот момент) рубежа. Однако и здесь остается дыра: тогда что такое мо- дернизация для тех, кто и так на передовом рубеже? Или для тех, кто все же продвигается вперед, но рубежей так и не достигает? Иногда полезнее доверять мудрости обыденного словоупотребления. Например, когда

в жизни запросто говорят о модернизации оборудования на предприятии, модернизация понимается, как ни странно, предельно широко – как приведение к современности, причем именно как процесс (необязательно завершенный). Эта трактовка подтверждает, что само понятие современного исторично: оно именно возникает и необязательно навечно. Понятие современного не имеет смысла, пока всё оди- наково современно. Оно становится осмысленным, только когда возникает несовременное. На повышенных скоростях изменений ткань цивилизационной, культурной и социальной материи расслаивается, возникают болезненные, часто кровавые разрывы между лидерами

и отставшими. Разделяется и социум: наряду с нормальными людьми в нем появляются

новаторы и ретрограды, прогрессисты и консерваторы 2 . Одновременно мир становится более цельным: уровни развития стран начинают ревниво сравниваться, различия в них становятся жизненно значимыми, порой фатальными. Начинается великая и драматичная история догоняющих модернизаций. Процесс становится определяющим для мирсисте- мы и геостратегии. Но и эта история не вечна: уже в обозримой перспективе сближение пелетона с группой лидеров может быть существенно замедлено, прервано или изменено до неузнаваемости.

Отставания приобретают склонность становиться необратимыми. Мы попадаем в другую историю. Эра догоняющих модернизаций заканчивается, но не потому, что раз- рывы исчезают, а потому что консервируются. Лидеры идут вперед быстрее догоняющих (у одних уже вторая производная, другие еле дотягивают до первой – и это нормальное следствие экспоненты ускорения обновлений, переходящих в перманентную революцию, почти по Троцкому). В итоге мир прямо сейчас стремительно делится на тех, кто успевает войти в поток сверхбыстрых изменений, и на тех, кто в него уже никогда не войдет 3 . Вместе с тем нельзя сказать, что для “навеки” отставших дорога в будущее закрыта напрочь и во всем. Просто приведение к современности в большей степени становится пространственным: предельные (на данный момент) инновации распространяются в глобальном пространстве в ходе вывода производств и в их географической диверсифи- кации, в частичном втягивании отставших в инновационные процессы (русские и инду- сы – программисты в главных исследовательских и креативных центрах Запада). Лидеры в экономике знания выводят в третий мир не только производства (где рабсила дешевле и природу не жалко), но уже и проектирование. Модернизация как темпоральный процесс дополняется, а часто и вытесняется перемещением, движением в пространстве. История инноваций частично поглощается их географией. Возможно и замедление собственной модернизации лидеров из-за ограничения роли ряда основных факторов форсированного обновления: идеологических и статусных, гон- ки вооружений, отчасти экономических (снятие монопольной ренты с инноваций первого эшелона). Но останутся вечные мотивы: расширение человеческих возможностей и ес- тественное давление нового, спонтанного креатива (из любви к искусству). Это делает любую модернизацию догоняющей, постоянно подтягивающей передовые страны к еще более передовым рубежам их же собственного сознания и опыта (внутреннее лидерство и внутреннее отставание). Зато все острее будут становиться проблемы геостратегической реорганизации мира, устроения модернизационного процесса в пространстве. Нерешен- ность проблем в политической географии будет становиться все более тяжким грузом для модернизационной истории. Более того, модерн, самосохраняясь в контексте постмодерна, во многом и сам мо- жет оказаться близок к исчерпанию. Например, в плане инноваций и самой науки. Уже видны некоторые пределы ядерной физики: углубление в микромир уже не кажется бес- конечным по мере приближения одновременно к самым маленьким частицам и к самому большому взрыву. Это оглоушивает: за время жизни частиц 10 23 сек. объект пролетает расстояние в диаметр ядра, но в этих частицах – объяснение мегасобытия, состоявшегося 13,7 млрд. лет назад. На самом видном месте в ЦЕРНе висит вертикальная схема (график, дорожная карта), показывающая, сколько уже пройдено в углублении в микромир и, что то же самое, в историю этой Вселенной – и сколько осталось. Визуально – почти ничего. Неуютно, но не столько от близости конца этого славного пути, сколько от самого его наличия. Религиозные веяния в ЦЕРНе – явление неординарное, но объяснение наме- чается в прогрессе информационных технологий, развивающихся по линии получения максимально быстрого доступа к максимальным объемам данных. Революция Гейтса уже была не технической, а гуманитарной: он придумал сделать, придумал, как сделать, и, на- конец, сделал бытовым и общедоступным прибор, технически существовавший до него. Одним словом, переместил. Это повлекло за собой множество попутных и обеспечиваю- щих собственно технических и программных инноваций, но сам ключевой сдвиг был пространственным. Теперь пользователь среднего PC легко носит с собой библиотеку в сотни тысяч томов (практически все, что на данный момент оцифровано), а 3G открыва- ет и вовсе неограниченный доступ к информации. Уже теоретически возможен вопрос, не является ли доступ к информации близким к исчерпанию по объему и практически значимой скорости? С учетом ограничений человеческой биологии и психики и даже при допущении бесконечного числа запросов разных пользователей, здесь уже намечаются теоретические пределы. Аналогий достаточно для обобщений: “Последние годы отмечены опрокинутым мил- ленаризмом, в котором предостережения в отношении будущего, катастрофы или искуп-

ления, замещаются ощущением конца самых разных явлений (конца идеологии, искусства или социального класса, кризиса ленинизма, социальной демократии или государства все- общего благоденствия и т.д. и т.п.): взятое вместе, все это, возможно, составляет то, что все чаще называют постмодернизмом” [Джеймисон 1984].

Модерн как прогресс вне времени

Вместе с тем схема, в которой модерн олицетворяют время и прогресс, а постмодерн – перемещение и пространство, не безусловна. Не исключено, что именно этой путаницей завален (и именно здесь возможен) выход из лабиринта. Если модерн – это прежде всего проект, то каждый проект как таковой по определе- нию останавливает время. Он делает это уже своей централизованно тотальной завершен-

ностью. Проект – это документ, строго говоря, закон, по которому ведется строительство. Этот план обращен в будущее, он обеспечивает изменение и движение, но в той мере,

в какой он жестко предопределяет будущее и движение к нему, время останавливается.

В ходе строительства реальность изменяется в сторону проекта, но будущее оказывается

фиксированным, неподвижным. Проект забегает вперед, но, неизбежно застывая, часто оказывается позади времени, морально устаревая еще до реализации. Сплошь и рядом это бывает в политическом проектировании и социальной инженерии, в градостроительстве

и архитектуре (реже в технике). В этом смысле сам модерн одновременно и адепт идеи

прогресса, но и ее могильщик, не хуже постмодерна. Он устремлен в будущее, но само это будущее уже никуда не устремлено. Это субъективно ощущается в странной опусто-

шенности в момент окончания, сдачи и закрытия всякого большого проекта: кажется, что “время встало”, а в тебе что-то умерло. Подобным образом можно проработать некоторые базовые схемы синергетики, в частности в терминах обратимости и необратимости процессов. “Переоткрытие времени” обычно связывают с идеологией постмодерна. Соответственно, предшествующая пара- дигма с ее отрицанием времени логично увязывается с модерном. Это вполне укладыва- ется и в логику останавливающего время проекта как сути модерна, и в новые парадигмы знания. Согласно досинергетической идеологии, детальное равновесие базируется на прин- ципиальной обратимости элементарных процессов во времени. Система движется по динамической траектории, которая может быть обращена вспять мгновенным разворотом всех скоростей и в этом случае пробежит все предшествующие состояния, приведшие к точке инверсии [Николис, Пригожин 1990]. Соответственно, в потенциале эта траектория симметрично развернута в будущее. Эта картина мира – тоже своего рода законченный

в себе проект, хотя и поданный как описание процесса, якобы бесконечного “вперед”

и “назад”. И как всякий законченный проект, такое полотно также останавливает время

(в том смысле, в каком это описано выше). В новой философии физики это поняли сра- зу: “Обратимость законов… обеих фундаментальных наук, созданных в XX столетии – квантовой механики и теории относительности, – выражает такое радикальное отрицание времени, какого никогда не могли вообразить никакая культура, никакое коллективное знание” [Пригожин 1989, 8]. В околонаучном модернизме этот провал с временем произо- шел как раз тогда, когда в гуманитаристике, не уделявшей особого внимания специфике проектности, дружно рассуждали о модерне как о вместилище идей прогресса, развития, истории – самой темпоральности. Нечто подобное есть в философии в ее классической ипостаси. Историзм является матрицей для идеи прогресса, но в классике всякая такого рода философская модель стро- ится как завершенная конструкция, как проект всей истории, и в этом смысле историю отрицает, описывая ее ход и блестящий или жуткий финал, задавая рамочные параметры движения и цели. При этом даже не надо было так отрыто впадать в трагедию вселен- ского и над-исторического системосозидания и моделировать идеальный конец (пусть хотя бы как неопределенно длящееся состояние и даже если подражать таким гениям

всемирно-исторического конструирования, как Гегель или Маркс). Достаточно идеи веч- ного, асимптотического приближения, например, в духе марбургской школы. Даже если культивировались незавершенность, недостижимое будущее и время, вечно ведущее к нему, процессы в этой модели философствования в любом случае получали внятное раз- решение с фиксированной формой и тем “останавливались”. Это было не просто схемой мысли, понимания истории и бытия: пока философы думали и писали о том, каким мир станет и должен быть, политики и архитекторы этот мир таким, каким он “должен быть”, реально строили, безжалостно останавливая процесс дискуссий, экспертиз и согласова- ний, перепланировок, чьих-либо некомпетентных и посторонних вмешательств. В проекте не бывает плюрализма, идеальный проект всегда тоталитарен 4 . Бывают корректировки, но и это лишь смена одной фиксированной позиции на другую, а не изменение сути и формы процесса, тем более его авторства и онтологии. Эта завершенность проектного действия санкционировалась в реальной жизни, в мировоззрении и мирочувствии, завершенностью самой мысли, всякого философского проекта и рисуемой им картины мира. В этой модели слово “проект” почти без потерь может быть заменено на “произведе- ние”. Более того: именно в сфере художественного, как нигде соединяющей однокорен- ные завершенность и совершенство, достигается апофеоз “остановленного времени”, в принципе исключающий прогресс в истории искусства. Здесь, в сфере шедеврального, моделируются идеальные, нигде, ничем и никем не превосходимые продукты человече- ской деятельности, более ни в какой другой сфере активности для человека не возмож- ные (кроме философии, и то отчасти). Это принципиально разные модели прогресса; см.: [Рубцов 1979; Рубцов 2009]. Не случайно также, что предметы искусства изначально так привязаны к культам и захоронениям. Здесь видно, как модерн лишь нарастил и перевел в новое качество, но вовсе не открыл интенцию человека и установку культуры на то, чтобы победить время, в том числе простую конечность жизни, остановив историю хоть в чем-то, а именно в кантовской сугубо эстетической “закономерности без закона” и “целесообразности без цели” (больше негде). Искусство не зря и по праву, причем вовсе не метафорически, от- носят к разряду бессмертного. Остальное все смертно (опять же кроме философии, и то отчасти) – в технике, в позитивной науке, в жизнеустроительных моделях (“вечная жизнь” таких изделий возможна, но в музеефикации, тоже как искусство). Однако когда с этим не смиряются, локальное “бессмертие” начинает убивать всё по соседству – в идеологии и знании, в социальном конструировании и в политике. В борьбе за “вечную” власть убива- ют физически. Проект как произведение, как порождение искусства также бессмертен по опреде- лению, но этим своим бессмертием и он перекрывает жизнь остальному, в утробе лишая жизни другое и новое. Реальность меняется в ходе эпохального строительства, но в сфере идей, ценностей, изобретений и откровений, то есть в зоне собственно проектности, внут- ри проекта, ничего не меняется. В культе тотального проекта прогрессистский модерн утомительно статичен. (Это к вопросу о якобы безусловном культе времени, истории и прогресса в модерне).

Еще одно Переоткрытие Времени

Зеркальная ситуация – в якобы сугубо пространственном постмодерне. В естествен- ных науках, в их новейшей философии (и, как полагают, именно в рамках естественно- научного постмодерна) происходит широко разрекламированное переоткрытие време- ни 5 . Признание фундаментальной необратимости процессов в системе считается здесь сильнейшей посылкой и откровением. «“Наука вновь открывает для себя время” , причем именно необратимость “есть тот механизм, который создает “порядок из хаоса”» [Приго- жин, Стенгерс 1986, 35]. Это отчасти условность, поскольку время в физике присутство- вало всегда; здесь скорее речь о появлении в физике истории – особого рода времени, не пустого, но наполненного, пронизанного полями и векторами, асимметричного, имеюще-

го “стрелу” и даже “стрелы” – направленность. И. Пригожин называет материю не данно- стью, но “продуктом истории”, а эволюцию мироздания – “историей времени” 6 . Но если вслед за отдельными философами и всеми географами отрывать постмодерн от времени и замыкать его на пространство, то либо все эти научные откровения про вре-

мя и историю в физике, ботанике и т.п. не постмодерн – либо сугубая пространственность

и атемпоральность постмодерна сама есть уклонизм и миф.

Здесь удобно опять обратиться к архитектурной, средовой аналогии как к “контроль- ной предметности” постмодерна и “контрольному эксперименту”. Все, что излагается

в терминах истории, темпоральности, необратимости, устойчивости хаотизма, возник-

новения порядка из хаоса и т.п., с точностью до знака соответствует описаниям свойств

и процессов становления спонтанной архитектуры – исторически сложившейся среды.

Это ровно одно общее движение в познании мира и в его предметно-пространственном созидании. Такой синхронизм в истории цивилизации и культуры не нов (в свое время понимание мира как мегамашины, как гигантской заводной игрушки, идеально соответ- ствовало приходящей эпохе машинных производств и механических социумов). Загадкой

остается, каким образом и почему те или иные естественно-научные открытия делаются именно в то время, когда аналогичные процессы набирают силу в политике и истории, в культуре (например, логика бифуркаций). Тем не менее влюбленность науки в порядок из хаоса и радикальная эстетизация спонтанной среды с ее особыми, неклассическими порядками явно составляют одно интеллектуальное и культурное движение. Более того,

в спонтанной архитектуре особенно хорошо (даже лучше, чем в хаотической динамике)

видно, как время начальных изменений (предварительная эволюция), отливается в итоге в исторически сложившемся пространстве. Если динамическая траектория в физике – это проект, то сложившаяся среда в архитектуре – это окаменевшая история.

В архитектуре для достижения качеств сложившейся среды даже не обязательно нали- чие изменений и процессов в обычном смысле. Важнее развилка: проект либо свобода, в нём или от него. Улица может быть застроена домами в разное время, но если это делается по единому проекту, присутствие времени и истории воплощения здесь ничего не решает:

подавляет единовременность плана. И наоборот, если дома строили одновременно, но по раздельным проектам, это вполне обеспечивало качество спонтанности и почти все свойства “исторически сложившегося”. Проекты, разнесенные в пространстве создания (по разным подрамникам и планшетам, авторам и мастерским) парадоксальным образом

в сумме уже дают качество времени, истории. И даже простая синхронность создания

проектов этого не отменяет, выводя на все те же предельные, частные случаи с “нулевой

историчностью”. Хаотическая динамика в физике или ее аналоги в биологии, по сути, совершают нечто подобное: они отказываются от единого наперед заданного проекта,

в котором все однозначно расписано из настоящего в прошлое и будущее (проект всего

процесса) и высвобождают место для исторически сложившегося (“от бытия к становле- нию”, из “мира траекторий” в “мир процессов”) 7 . Все это предохраняет от опасности списать всё в постмодерне в пространство, недо- оценив его темпоральность (не говоря уже о постмодернистских симпатиях к историче- ским аллюзиям, что уже и вовсе банально). И даже намекает на необходимость особого прочтения связей пространства и времени в свете соотношения проекта и исторического становления, на особые свойства такого континуума, возникающие, когда в него при- вносят план и действие. Более того, здесь намечается движение к новой (или к новому воссозданию старой) модели соединения в одном целом цивилизации (или физической реальности) проекта с культурой свободного формирования естественно сложившейся среды, всего возникающего и становящегося. Не хватает и естества, и порядка. Сейчас мы не имеем ни того, ни другого: проект косит под утраченную среду, а среда проектируется как тотальный проект, если не считать по-разному растущих деревьев. Однако это тема отдельного разговора и специальной статьи – на этот раз про континуум. Одновременно это проблема примирения двух миров – траекторий и процессов, двух стратегий их освоения. “В истории западной мысли господствующее положение занимает конфликт, связанный с понятием времени, – противоречие между инновационным вре-

менем раскрепощения человека и периодически повторяющимся временем стабильного материального мира, в котором любое изменение, любое новшество с необходимостью оказываются не более чем видимостью” 8 . Сюда же примыкает дихотомия “наук о приро- де” и “наук о культуре”, “исторических наук” в духе Г. Риккерта. Новая парадигма естествознания, казалось бы, почти снимает это противопоставление. Физика, химия, биология и пр. тоже становятся историчными. Иными словами, они также отходят от изучения природы как пространственного проекта и пытаются обнаружить в нем спонтанное, не вполне заданное и предсказуемое становление, причем не видов, а мо- лекул, не каузальных цепочек, а “кирпичиков”. Однако в реальном формировании среды нашего обитания эта проблема не снимается, по крайней мере, в парадигме постмодерна. Здесь еще мало что изменилось даже в сравнении с “хаотической” культурой физики, но уже явно зреет следующий (или параллельно необходимый) шаг – реабилитация класси- ки, приход неоклассического. Еще нет живого спонтана с его органично организованным хаотизмом, но по ощущению уже не хватает простого и строгого порядка, правильных и чистых построений. Генерирующим философские и научные конструкции это удобнее показать на особой пространственности текстов, исполненных в классической стилистике и рациональности и на живой темпоральности, но пространственной хаотичности текстов постмодерна и особенно постмодернизма.

Непространственный постмодерн и графический рационализм

Итак, во взаимоотношениях постмодерна и пространства ситуация симметрична взаимоотношениям модерна и времени, то есть крайне неоднозначна. Если модерн, буду- чи зациклен на истории и прогрессе, в то же самое время останавливает темпоральность тотальным или близким к тотальности проектом, то постмодерн, наоборот, перенося ак- цент в пространство, тут же возвращает и культ историзма. Это проявляется хотя бы в эстетизации и моральной переоценке спонтанно формирующейся среды – исторически сложившегося как порождения времени. Когда рассуждают о географичности постмодер- на, об этой его общеизвестной темпоральности как-то забывают или, как минимум, ее недооценивают. А если и не забывают, то эту историчность с географичностью никак или сколько-нибудь осмысленно не связывают. Но вместе с тем в исторически сложившемся постмодерн культивирует уже застыв- ший процесс, его итог. Здесь постмодерн пассивен: процесс он эстетизирует, но его не запускает, а лишь имитирует его результат (по крайней мере в своей активной ипостаси – в творческом постмодернизме). В итоге сейчас это начинает почти так же утомлять, как в свое время заорганизованность модерна. Это ощущается одновременно и почти одинако- во в архитектуре, литературе, философии и музыке. На фоне искусственно и равномерно недоорганизованной и не вполне внятной кудрявости все более хочется правильного, про- стого и чистого. Если не другого языка, то хотя бы другого в языке. Но здесь неожиданно приходит на помощь именно пространственность мысли и речи, языка. Причем языка не постсовременного, тем более не постмодернистского, а именно классического, воплощавшего лучшие, самые изящные и строгие интеллектуальные кон- струкции классики и еще не зарвавшегося модерна. Как уже отмечалось, в продвинутой постсовременной речи наблюдается сгущение сугубо пространственных терминов и оборотов. Это, казалось бы, работает на тему “пост- модернизм и пространство”, “постмодерн и география” (в широком, а не в узкопрофес- сиональном понимании этого слова). И, несомненно, связь тут есть. Однако все иначе выглядит, если иметь в виду не просто элементы языка и фигуры речи, а форму и конструкцию мысли, всего интеллектуального построения. В этом плане тексты постмодернизма (а иногда и постмодерна) феерически непространственны, негео- метричны. Это скорее темпоральная композиция, поток слов и мыслей, часто без начала и конца, без видимой макроструктуры.

Классический текст, будь то литература, философия или музыка, всегда можно пе- ревести в формат пространственного проекта: в нем есть своя более или менее строгая архитектура. Такой текст можно – не метафорически, а вполне реально – “изобразить”, “вычертить” в твердой графике, показав его осевые линии, несущие конструкции, иерар- хии, сечения и пропорции, ритмы, линии и плоскости симметрии. Это будет не сам и не весь текст, а только его проект, его архитектоника, но после раздевания такого скелета и сам текст становится понятнее. Постмодернистский текст вычертить нельзя или крайне трудно: в нем нет или почти нет организованного пространства, видимой конструкции, архитектуры, а потому кажет- ся, что в нем нет понятного пространства вообще, а есть только время более или менее равномерного, монотонного изложения. Это даже не поток сознания, а омут (причем не бессознательного или подсознания, а именно пародии на сознание и рацио, хотя нередко

и виртуозной). В такой текст можно входить в любой его точке – и так же произвольно

выходить. В нем вообще нет дверей, только окна, чтобы заглядывать и выглядывать. В некотором смысле эти схемы могут быть использованы и для понимания рацио- нальности и рационализма вообще. Рациональная мысль как таковая всегда может быть изображена в той или иной схеме. Это не значит, что на такое способен каждый рацио- нально мыслящий, но это должен иметь возможность сделать каждый, одновременно и понимающий текст, и способный переводить его в графические, визуальные абстракции. Более того, даже не обязательны такие эксперименты в твердой графике: всегда и так более или менее видно, может ли текст своей конструкцией быть представлен как внятный графический проект – или же это получится нагромождение закоулков и чуланов, хотя бы

и с отдельными небывалыми мыслями. Пока география теснит историю, “архитектурная рациональность” как мышление в пространственных образах готова оспорить монополии мышления сугубо вербального, в плывущих смыслах, вопиюще полисемичного, тонущего в авторских неологизмах и экзо- тических контекстах. Утомленные постмодерном в архитектуре и философии с нежностью вспоминают о Версале и Декарте. На высших уровнях работает принцип: если ваша мысль не графична, в ней не хватает логики, а то и самой мысли. Плывущие смыслы имеют право на жизнь – но там, где им, как в городе, не хватает хребта, приходится отшучиваться. Как выход из положения напрашивается конструкция текста, изоморфная городской среде, в которой есть и регулярный градостроительный каркас, но и спонтанность микро-

среды, создающие одновременно и контраст, и единый организм. Причем чем графичнее (и тем самым рациональнее) макроструктура текста и самого смысла, сего “скелет”, тем свободнее и раскованнее, спонтаннее может быть его “мясо”. Это тянет на обобщение: хорошо и разом организованное макропространство всегда допускает живую спонтанность микропроцессов во времени становления. И наоборот.

ЛИТЕРАТУРА

Джеймисон 1984 – Jameson F. Postmodernism, or The Cultural Logic of Late Capitalism // New Left Review I/146, July-August 1984. Джеймисон 1991 – Jameson F. Postmodernism, or The Cultural Logic of Late Capitalism. Durham, NC, 1991. Модернизация Китая 2010 – China Modernization Report Outlook (2001–2010). Peking, 2010. Николис, Пригожин 1990 – Николис Г., Пригожин И. Познание сложного. М., 1990. Пригожин 1980 – Prigogine I. From Being to Becoming: Time and Complexity in the Physical Sciences. San Francisco, 1980. Пригожин 1989 – Пригожин И. Переоткрытие времени // Вопросы философии. 1989. № 8. Пригожин, Стенгерс – Пригожин И., Стенгерс И. Порядок из хаоса: Новый диалог человека с природой. М., 1986. Рубцов 1979 – Рубцов А.В. Художественное произведение как модель “завершенного позна- ния” // Вопросы философии, 1979, №10. Рубцов 2009 – Рубцов А.В. Российская идентичность и вызов модернизации. М., 2009.

Рубцов 2011 – Рубцов А.В. Архитектоника постмодерна. Время // Вопросы философии. 2011. № 10. Сойа 1989 – Soja E. Postmodern Geographies: The Reassertion of Space in Critical Social Theory. L., N.Y., 1989. Харвей 1992 – Harvey D. The Condition of Postmodernity: An Enquiry into the Origins of Cultural Change. Wiley-Blackwell, 1992.

Примечания

1 Здесь интересен перевод времени истории в пространство географии, предпринятый Чуаньци Хэ, руководителем Центра исследований модернизации Китайской академии наук. Четыре эпохи цивилизации – примитивное общество, аграрное, индустриальное и постиндустриальное, общество знания – совпадают с четырьмя основными зонами (течениями) великой китайской реки – от Тибета до впадения в океан [Модернизация Китая 2010]. Раздел называется “Река Янцзы как модель про- цесса человеческой цивилизации. Длинная река истории и социальной эволюции”.

2 Подобное бывало и раньше, причем даже в таких сакральных сферах, как вера и церковь, но это не было мейнстримом, знаком самого времени.

3 Есть прогноз, что к середине века окно возможностей может чуть приоткрыться еще раз, но это не принципиально: к группе А потенциально в состоянии присоединиться не более 5% стран, а при нарастающем дефиците времени и того меньше.

4 В частности, это выпукло проступает в целом ряде построений того же Ф. Джеймисона. Подчеркивая в модернизме (в противовес реализму с его “эпистемологическими” притязаниями) повышенное значение стиля, индивидуальности субъекта, автономности автора и самого искусства, он, по сути, описывает доминирование проекта над реальностью и историей. И почти тут же делает следующий шаг к идее тотальности через сближение значимых в этом контексте слов (например:

“Мифы агрессии: Уиндхэм Левис, модернист как фашист”).

5 В частности о переоткрытии времени, о новом понимании необратимости и ее фундаменталь- ного значения не случайно пишут едва ли не во всех словарных статьях именно о постмодерне и постмодернизме.

6 При этом открывается не сама по себе необратимость, а ее универсальность: обратимость возможна лишь в узком ареале закрытых систем, и не исключено, что ее можно рассматривать как предельный, частный случай – как “пустую” необратимость. В хаотической динамике качественные свойства диссипативных структур фатально зависят от “предыстории системы”, создавая саму воз- можность устойчивых состояний в неравновесной среде – от физики до химии (“память” реакции) и биологической жизни (“прошлое” биосистем).

7 Кстати, в понятии “мир траекторий” не случайно употреблен графический, пространствен- ный термин. По траектории тоже движутся во времени, но “по проекту” и в этом смысле простран- ственно, без истории.

8 Предисловие О. Тоффлера в кн.: [Пригожин, Стенгерс 1986, 9].

Куда летишь, троянский конь, и где опустишь ты копыта?

М. А. БЛЮМЕНКРАНЦ

В своей статье М.А. Блюменкранц рассматривает возможности и перспективы ин- теграции иммиграционных потоков из мусульманских стран в современную западную цивилизацию. Обсуждаются проблемы совместимости культурных ценностей секуляри- зованной западной демократии и религиозной мусульманской культуры. Анализируются причины провала политики мультикультурализма.

In this article M.A. Blumenkrantz discusses the possibilities and perspectives of the integration of the flows of immigration from the Muslim countries into modern western civilization. Compatibility of cultural values between secular western democracy and religious Muslim culture are considered. The author analyzes the reasons of a dip of a policy of multiculturalism.

КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: интеграция, ассимиляция, мультикультурализм, историзм, система культурных ценностей, основания культурной рациональности.

KEY WORDS: integration, assimilation, multiculturalism, historicism, system of cultural values, the basis of cultural rationality.

Склонность к агрессии, как о том свидетельствует весь ход истории, является одним из фундаментальных свойств человеческой природы. Поводов для конфликтов можно не ис- кать – они всегда оказываются в избытке. Оппозиция свой – чужой способна выстраивать- ся с фантастической изобретательностью, вплоть до свифтовского – с какой стороны раз- бивать яйцо. Похоже, трудно преодолеть соблазн исторического релятивизма подытожив, что конфликт всегда первичен, а причины его возникновения многообразны и зачастую случайны. Перечень их бесконечен – от племенных стычек за территорию проживания до современных массированных авиа-ударов во имя торжества мира и демократии. При этом число жертв подобных конфликтов, как правило, не находится в прямо пропорциональной зависимости ни от важности повода, ни от возвышенности поставленных целей. Хотя ис- кушение вывести такую зависимость подчас возникает: большая кровь требует большого пафоса. И все-таки, несмотря на потенциальную взрывоопасность любого пустяка, нельзя ис- ключить возможности возникновения куда более серьезных и принципиальных противо- речий, чем у свифтовских лилипутов. В этом случае существенно возрастает вероятность кровопролитных разборок.

© Блюменкранц М.А., 2012 г.

К такого рода противоречиям прежде всего относятся противоречия, основанные на различии в ценностной ориентации, проистекающие из кардинальных различий в ми-

ровоззрении. Конфликты, вызванные подобными основаниями, могут разрешаться либо

в ходе мирной дискуссии, протекающей в форме цивилизованного доброжелательного

диалога, либо в дипломатичном стремлении сторон в дальнейшем по возможности из- бегать болезненных тем. Хуже, когда дело кончается мордобоем как самым наглядным и наиболее ощутимым способом аргументации. Первый вариант разрешения конфликтов, разумеется, предпочтительней. Но чтобы его достигнуть, необходимо найти общий язык с оппонентом, прежде всего на уровне аксиоматики. Если у спорящих сторон диаметраль- но противоположные представления о том, что такое хорошо и что такое плохо, то пока они не придут к единству в этом вопросе, вряд ли они смогут достичь взаимопонимания. Задача, требующая радикальной перестройки собственного мировоззрения, мягко говоря, не из простых. Она становится еще более сложной, когда к конфликту религиозных и куль- турных ценностей присоединяются острые социальные, политические и экономические противоречия. Похоже, что именно такой вариант представляет собой картина современ- ного глобализированного мира, осуществляющего свой грандиозный проект возведения Вавилонской башни. Две ведущие тенденции исторического развития – центробежная и центростремитель- ная – всегда сосуществуют бок о бок, уступая друг другу время от времени майку лидера. Вавилонские башни рушатся, и на смену им приходят китайские стены, сооружаемые с не меньшим энтузиазмом. Признаться, я не очень верю в прочность нашего «общеевропей- ского дома», поскольку в основе нового единства лежат экономические интересы. Сами по себе экономические интересы – цемент весьма ненадежный, если при этом не достиг- нуто духовное единство. Сегодня выгодней жить всем вместе, а завтра возникает необ- ходимость выживать в одиночку. Но завтра пока не наступило, а сегодня важно решать

насущные, животрепещущие проблемы, одной из которых и стала проблема взаимопони- мания и мирного сосуществования под одной крышей представителей разных культурных миров. И прежде всего западного, в основе своей секуляризованного, и мусульманского, в значительной степени остающегося религиозным. В своей книге “Столкновение цивили- заций” Самюэль Хантингтон, с моей точки зрения, верно нащупал одну из болевых точек современной ситуации, но, к сожалению, произвел хотя и шумный, но холостой выстрел, не сумев выстроить сколь-либо убедительной аргументации своей позиции и предприняв весьма поверхностный анализ поставленной проблемы. В результате для многих чита- телей выхолощенным оказался не только текст, но и сама тема (см.: [Хантингтон 2003]). Фраза, ставшая давно банальной, что после 11 сентября 2001 г. мир принципиально изменился, не только банальна, но и не совсем справедлива. Существенные изменения произошли несколько раньше, и террористический акт в Нью-Йорке лишь одно из следствий этих перемен. Старый европейский порядок, успеш- но взорванный двумя войнами прошлого века, окончательно рухнул в итоге студенче- ских волнений конца 60-х годов ХХ в. В результате западный мир стремительно шагнул

в направлении развития описанного в знаменитой антиутопии Олдса Хаксли “О див-

ный новый мир” – мир “сомы” и “ощущалок” как последнего завоевания цивилизации (см.: [Хаксли 1999]). Молодежный бунт против отживших форм во имя свободы от всякой формы стал у повзрослевших бунтарей формой и содержанием новой эпохи. Ее духу вполне отвечала сартровская философия, абсолютизировшая принцип свободы и провозглашавшая “раз- жатие бытия” как манифестацию Ничто, а также маркузевский призыв к высвобождению стихии Эроса, подавляемой цивилизацией. Историзм, т.е исторический взгляд на мир, начавший свое триумфальное шествие в эпоху Канта и Гегеля, был для своего времени явлением позитивным, разрушившим пред- ставление о мире как о статичной системе, и позволившем увидеть реальность как дина- мический процесс становления. Однако в ходе нарастающей секуляризации европейской культуры историческая точка зрения абсолютизировалась, и, освободившись от метаисто- рических целей и перспектив, стала самодостаточной, превратившись в позитивистскую

псевдонаучную идеологию. В результате, один из философов-идеологов историцизма Дильтей в семидесятилетнем возрасте признавал, что “относительность всех человече- ских понятий есть последнее слово исторического видения мира” [Элиаде 2006, 76]. Из царства необходимости, благодаря нехитрой редукции, осуществленной исто- рическим мышлением, мы совершили прыжок не в царство свободы, как то полагали адепты исторического материализма, а в царство тотального релятивизма, в котором, по утверждению Ж.-П. Сартра, сколько людей – столько истин. Не в этом ли корни совре- менной толерантности и политкорректности? Ведь если Истины не существует, то из-за чего ломать копья – каждый прав и не прав в одинаковой степени. Как бы то ни было, но один из фундаментальных и постоянных источников конфликтов оказался безболезненно аннулированным. Возможно, не так уж не прав был Освальд Шпенглер, относивший возникновение таких философских школ, как скептическая и эклектическая, к числу морфологических соответствий между эпохами заката цивилизаций (см.: [Шпенглер 1993]). Усиление субъективистских тенденций привело к размыванию эстетических и эти- ческих границ как в искусстве, так и в общественной морали. Принцип личной успеш- ности стал главным критерием в оценке экзистенциальной состоятельности индивида, принцип гедонизма – его кредо, мировые информационные сети – сублимацией его воли к Истине, виртуальные миры музыкальных клипов и сериалов – его способом переживания сакрального. И вот сегодня западная цивилизация, успешно похоронившая все унаследо- ванные от прошлых поколений сверхличные ценности и в массе своей потерявшая собст- венную историческую и культурную самоидентификацию, столкнулась не только за пре- делами своих границ, но на своей территории с религиозным менталитетом исламского населения. Возникшая ситуация осложняется тем, что для большинства западных интеллектуа- лов она по-прежнему остается не проявленной. С их точки зрения проблема либо искус- ственно раздувается средствами массовой информации и не существует в реальности, либо носит исключительно социальный характер: ярость опоздавших к щедрому засто- лью научно-технического прогресса. Непроявленность проблемы связана со спецификой оптики так называемого строго научного взгляда на природу социума, которая органично вытекает из господствующего сегодня на Западе мировоззрения. Увлечение крайне левой идеологией, свойственное поколению конца 60-х, видимо не прошло даром и сегодня – многие представители западной интеллигенции бóльшие марксисты, чем сам Карл Маркс. Я имею в виду не повальную увлеченность учением Маркса, а лишь принятие в качестве непререкаемой догмы марксистской мировоззренческой установки, что экономика – ба- зис, а культура – надстройка. Исходя из этой установки все существенные сдвиги, проис- ходящие в общественной жизни, рассматриваются всего лишь как следствие конкретных социальных, политических и, главное, экономических причин, а духовный компонент в лучшем случае видится как сопутствующий им феномен. Не пытаясь оспаривать всю важность материальной основы для исторического становления стран и народов, хотел бы только дополнить список архаическим для современного сознания, но на мой взгляд не утратившим своей актуальности фактором, а именно – духовным состоянием общества. Ведь даже ортодоксальный марксизм признавал, что “идея, овладевшая массами, стано- вится материальной силой”. Господствующий позитивизм с легкостью отбрасывает тот исторический факт, что социальные, политические и экономические аспекты человеческого существования пер- воначально коренятся и постепенно прорастают из единой духовной основы, из религи- озного миросозерцания. В процессе постоянного усложнения, присущего культурному развитию, первоначальное синкретическое единство утрачивается и нарастает дифферен- циация и автономизация различных сфер духовной и практической деятельности чело- века, приводящая его в эпоху постиндустриального общества к узкой профессиональной специализации, предполагающей виртуозное владение деталями при утрате ощущения Целого. В результате даже предположение о том, не являются ли политические, социаль- ные и экономические изменения только эпифеноменами происходящих внутри общества

тектонических духовных сдвигов, представляется современному просвещенному уму

полным абсурдом. Видимо, прав был Н.А. Бердяев, не без грусти заметивший, что “наше время нуждается не в психоанализе, а в психосинтезе” [Бердяев 1993, 324]. Таким образом, в нынешнем диалоге культур современной западной цивилизации средств, в духовном плане оказалось нечего противопоставить мусульманской цивилиза- ции целей. Конечно, страны западной демократии неизменно привлекают миллионы людей из экономически отсталых регионов. Уровень жизни и достижения научно-технического прогресса для многих из них становятся вожделенной мечтой и в то же время возбуж- дают жгучее чувство ресентимента. Но это вовсе не означает готовности правоверного мусульманина вместе с более высокими стандартами западного образа жизни перенять

и западную систему ценностей. Последние вызывают у него такое же активное неприя-

тие, как и у западного обывателя перспектива строить свою жизнь по законам шариата.

То, что в основе противостояния Запад–Ислам лежит разная система ценностей, убе- дительно продемонстрировал скандал, разразившийся в связи с появлением в одной из датских газет карикатуры на пророка Мухаммеда. Это событие вызвало взрыв бурного негодования в мусульманском мире, потребовавшего немедленно казнить виновных, что вызвало дружный протест со стороны западных интеллектуалов. Один из символов веры исламского сознания – непререкаемый авторитет Пророка – столкнулся с одним из священных принципов западной демократии – гарантированной свободой слова. Этот конфликт, как лакмусовая бумажка, наглядно выявил глубинное содержание самой приро- ды имеющегося противостояния: не как социальных, политических или экономических, а именно мировоззренческих, ценностных противоречий. Конечно же, взаимодействие культур является неотъемлемой составляющей исто- рического процесса и нередко приводит к взаимообогащению культур. Примеров тому множество. Стоит лишь вспомнить тот мощный ипульс, который средневековая цивилиза-

ция Европы получила благодаря культурному влиянию Великого арабского халифата, или роль индийского буддизма в духовном развитии стран азиатского региона. Но существуют

и противоположные примеры. В отличие от наших ортодоксальных евразийцев я склонен

разделять оценку, данную Георгием Федотовым негативным последствиям татаро-мон- гольского ига в деле формирования российской государственности и характера народного

менталитета. Разумеется, диалог культур намного плодотворнее и перспективнее их столкновения, но такой диалог часто всего лишь подписанный меморандум о добрых намерениях, а дей- ствительность, как справедливо считали некоторые философы, категория более содержа- тельная, чем возможность. Согласно статистике на сегодняшний день только официально в Европе проживает 44 миллиона мусульман. Учитывая демографическую ситуацию – темпы роста населе- ния в европейских и мусульманских странах – возникает неприятно звучащий для уха западного человека, но вполне обоснованный для стороннего наблюдателя вопрос: как будет выглядеть европейский континент в не таком уже далеком будущем при условии сохранения этой тенденции? Когда в 80-е годы прошлого века Запад стимулировал волны эмиграции из стран треть- его мира, он руководствовался прежде всего экономическими соображениями: привлече- ние дешевой и послушной рабочей силы. Тогда же, как еще одно ценное завоевание де- мократии была громогласно провозглашена политика мультикультурализма, позволяющая организовать выходцев из различных этнических и культурных регионов в единое целое в рамках одной государственной системы, руководствуясь демократическим принципом всеобщего равенства. Прошло 30 лет, и главы правительств Германии и Великобритании вынуждены были публично признать, что программа мультикультурализма провалилась. Провал этого предприятия был обусловлен многими причинами. Прежде всего муль- тикультуралистический принцип, освященный деконструктивистскими изысками Мише- ля Фуко и Жюля Делеза, нежизнеспособен по определению, так как противоречит самой природе культуры.

В основе культуры лежит принцип иерархии, ибо культура предполагает не количе-

ственные, а качественные отличия. Отрицание иерархии ведет к разрушению культуры, что прекрасно демонстрируют ныне многочисленные выставки и биеннале современных творцов, с успехом уничтожающих само пространство искусства. Стирание границ между “высокой” и “низкой” культурой, осуществляемое мультикультуралистской политикой, является, конечно, очередным бесценным вкладом в дело демократии, но вклад этот подо- зрительно смаховает на мемориальный комплекс культуре как таковой. Доктрина мультикультурализма предполагает не только уважение к другим культурам, что само по себе бесспорно и не вызывает возражений, но и абсолютное равенство различ- ных культурных миров. В итоге трагедии Шекспира, романы Достоевского и жемчужины суфийской поэзии оказываются не более ценными, чем ритуальные танцы племени мум- бо-юмбо. При этом совершенно игнорируется тот непреложный факт, что любая культура в разные исторические периоды пребывает на различных стадиях своего развития. С тем же успехом в плане культурной ценности можно было бы уравнять вклад малыша, с вос- торгом пускающего мыльные пузыри, с творчеством Бенвенуто Челлини. Склонен даже предположить, что творческие потуги милого карапуза намного ближе сердцу истинного демократа, чем до противности реалистические творения нетолерантного представителя неполиткорректной эпохи Возрождения. Существуют и другие причины провала программы мультикультурализма. Член- корреспондент Российской академии наук А.В. Смирнов, говоря о разных основаниях рациональности в различных культурах, отмечал два типа инаковости, с которой сталки- ваются представители одной из культур, пытаясь понять представителей другой культуры. “Инаковость первого типа может быть раскрыта благодаря предоставлению недостающей

информации. Инаковость другого типа в принципе не может быть разъяснена таким обра- зом: ее схватывание требует обращения не к информации как таковой, а к способу ее обра-

содержательная, второго типа – логико-смысловая”

ботки. Инаковость первого типа <

[Смирнов 2007, 20]. Проблема взаимопонимания западного и исламского миров большей частью и заклю- чается в задаче нахождения общего языка на уровне второго типа инаковости, способу обработки информации, логико-смысловой. Во многом это обусловлено и разностью путей, которыми шло историко-культурное развитие двух цивилизаций. На Западе рано сложилось разделение на светскую и духов- ную власть, столетиями боровшихся между собой за политическую гегемонию. Это созда-

вало известное пространство свободы для населения средневековой Европы. В исламском мире такое разделение на светское и религиозное отсутствовало. Религия пронизывала и регламентировала все сферы жизни. Поэтому, как отмечает тот же А.В. Смирнов: «Ткань социальности в арабско-мусульманской культуре соткана и выкроена по другой логике, и содержательное наполнение понятий “личность”, “общество”, “право”, “обязанность” определяются в этой культуре иной в сравнении с западной культурой логикой» [Смирнов 2007, 24–25]. Сюда же следует добавить и разный принцип самоидентификации человека запад- ной и мусульманской цивилизаций. Если первый рассматривает себя как суверенную и атомарную индивидуальность, то самоидентификация второго включает в себя родовые, клановые, племенные связи, а также духовные институции. Принимая равенство за тождество, западный политикум, загипнотизированный своим пониманием демократии как универсального принципа существования, не имеет представления о последствиях грандиозного эксперимента по вивисекции, именуемого модернизацией и вестернизацией, который вслепую проводят, забывая простую истину, что нередко те, кто считали себя творцами истории, в итоге становились ее жертвами.

В истории существует немало примеров как полной ассимиляции 1 , так и успешной

интеграции различных культур в рамках одного государства. Как ассимиляция, так и ин- теграция представителей разных культур на протяжении веков успешно происходила, к примеру, в Древнем Риме. Однако этот процесс дал сбой в результате вышедшего в 212 г. нашей эры эдикта императора Каракаллы. Этот эдикт предоставлял римское гражданство

>

всему свободному населению, проживавшему на территории Римской империи. Что, по мнению Жака Ле Гоффа, и сыграло в будущем, в числе прочих причин, роковую роль в падении Империи, не сумевшей ассимилировать такое количество новоиспеченных граж- дан, оставшихся по своему менталитету такими же варварами, как и те, кто осаждали стены Рима. Культурная общность солидаризовала новых граждан не с защищавшимися, а с нападавшими (см.: [Ле Гофф 1992, 9]). Примером интеграции и “локализации ценностей приходящей культуры в партику- лярные пространства культуры принимающей” является более или менее комфортное проживание мусульман в Советском Союзе. Однако, комфортность эта во многом объяс- няется, как это ни парадоксально звучит, репрессивным характером режима, в корне пре- секавшего любые попытки какой-либо экспансии Ислама за жестко регламентированные советской идеологией границы. Одним из необходимых условий успешной интеграции является то, что пришедшая культура удовлетворяется наличием своего партикулярного пространства, и не стремит- ся к тотальной экспансии, имеющей своей целью распространиться на всю территорию. Подобная экспансия угрожает уже принимающей культуре полным ее вытеснением в пар- тикулярные пространства. Запад, конечно же, и сам вырос из мира родовых, клановых и племенных связей, из мира первого порядка, по определению проф. А.Л. Доброхотова, и “дал ему, так сказать, оболочку второго порядка, т.е. универсального права. Поэтому она может без фатальных следствий включить в себя культуры первого порядка. Теоретически. А на практике – не выходит” 2 , – резюмирует свою мысль А.Л. Доброхотов. Может быть потому и не выходит на практике, что европейская культура проделала долгий путь исторического развития, пока достигла второго порядка, как естественной фазы в процессе своего становления. Теперь же, напрочь позабыв о длительном этапе собственной эволюции, Запад пытается искусственно привить универсальное право, этот поздний плод европейской цивилизации, культуре не только все еще пребывающей на стадии первого порядка, но и в силу иного культурного кода, возможно, имеющей принципиально иной вектор своего исторического развития. Возвращаясь к проекту мультикультурализма, хотелось бы подытожить. Надежды на интеграцию без ассимиляции иммигрантов – выходцев из стран исламского мира – за ред- кими исключениями оказались беспочвенными. Ассимиляция же верующих мусульман, следующих заветам Корана, соблюдающих законы шариата и подчиняющихся авторитету Уммы, видимо, так же невыполнима, как нельзя было в течение двух тысячелетий асси- милировать евреев, живущих в диаспоре до тех самых пор, пока они сохраняли верность религиозным ценностям иудаизма. Недаром план Ататюрка модернизировать турецкое общество основывался на отделении религии от государства 3 . Религиозная интенциональность определенным образом структурирует сознание и создает иные ценностные ориентиры и нравственные координаты, которые, вопреки иде- ям “евроислама”, пропагандируемым Тариком Рамаданом, оказываются на практике по- просту несовместимыми с глубоко секуляризованной системой ценностей современного западного общества. Это разнонаправленные векторы исторического развития культур, из системного различия которых возникают разные основания рациональности. Поэтому перспективы успешной интеграции представителей мусульманской религиозной культу- ры в современное европейское сообщество мне представляются крайне проблематичны- ми. И фундаменталистские течения в исламе, активизировавшиеся в последние десяти- летия, по сути являются агрессивным ответом на попытки вестернизации. Здесь имеет место реакция враждебного отторжения чуждой культурной модели. Ситуация взаимного непонимания с каждым годом только усугубляется. Столкновение, возникшее на почве взаимного непонимания, стимулирует нарастание ненависти. Ненависть сеет драконьи зубы, обещающие в будущем обильные всходы. Запад, особенно в связи с последними событиями в Северной Африке и на Ближнем Востоке, осуществляет успешную культи- вацию засеянной нивы, не подозревая о тех плодах, которые ему же и придется собирать. Если в этом и есть своя логика, то, по-видимому, это логика безумия. Похоже, что участь

жителей итальянского острова Лампедуза – только первые раскаты грома приближаю- щейся грозы. Впрочем, на подиуме истории все бесконечно повторяется. И старое нередко возвра- щается перелицованным согласно последней моде, и ликующие троянцы вновь и вновь ввозят к себе все того же троянского коня, одураченные блеском его новой сбруи.

ЛИТЕРАТУРА

Хантингтон 2003 – Хантингтон С. Столкновение цивилизаций. М.: Издательство АСТ, 2003. Хаксли 1999 – Хаксли О. О дивный новый мир. СПб.: Амфора, 1999.

Элиаде 2006 – Элиаде М. Ностальгия по истокам. ИОИ, М.: 2006. Смирнов 2007 – Смирнов А.В. Культура и рациональность // Вопросы философии. 2007. № 1. Шпенглер 1993 – Шпенглер О. Закат Европы. М.: Мысль, 1993. Бердяев 1993 – Бердяев Н.А. О назначении человека. М.: Республика, 1993. Ле Гофф 1992 – Ле Гофф Ж. Цивилизация средневекового Запада. М.: Прогресс-Академия,

1992.

Примечания

1 Слово ассимиляция происходит от латинского assimilare. Употребляется в значении: усваи- вать, уподоблять. Словарь иностранных слов на с. 58–59 (М., Русский язык, 1989) дает толкование понятия асcимиляция как “слияния одного народа (или его части) с другим, путем усвоения его языка, обычаев и т.п. и утраты своего языка, культуры и национального самосознания”. 2 Из переписки с проф. А.Л. Доброхотовым. 3 Стоит напомнить, что, будучи национальной религией, иудаизм, в отличие от ислама, не явля- ется миссионерской религией, в силу чего не обладает той склонностью к активной экспансии, ко- торая присуща христианству и исламу как мировым религиям. Поэтому экзистенциальная позиция еврейской диаспоры носила оборонительный, а не тот наступательный характер, который отличает сегодняшнюю мусульманскую эмиграцию.

ФИЛОСОФИЯ И НАУКА

Праксиология науки

С. А. ЛЕБЕДЕВ

В статье обсуждаются теоретические и практические проблемы нового раздела – прак- сиологии науки. Ее предметом является философская рефлексия связки “наука – практика”, а главной задачей – исследование функционирования науки как научно-инновационной деятельности. В этой связи рассматриваются такие вопросы, как общие закономерности развития научно-инновационной деятельности, императивы современной государствен- ной научно-технической политики, состояние и перспективы развития научно-инноваци- онной деятельности в современной России.

The article subject is the problem of praxiology of science. Author analyses general development scientific-innovation activity laws, the modern imperatives of the state scientific- technology policy, the strategy of scientific-innovation activity development in modern Russia.

КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: философия науки, праксиология науки, научно-техническая политика, научно-инновационная деятельность, закономерности развития науки.

scientific-technology

development, laws of scientific development , scientific policy, scientific-innovation activity.

KEY WORDS:

philosophy

of

science,

praxiology

of

science,

Наряду с традиционными дисциплинами, такими как онтология науки, гносеология и методология, культурология, аксиология, важным разделом является также праксиология науки. Ее предметом является взаимосвязь науки с практической деятельностью, экономи- ческими и социальными потребностями общества, осмысление связки “наука – практика” как важнейшего фактора и детерминанта развития науки и научного познания. Как у позитивистов, так и в большинстве постпозитивистских концепций науки и научного познания роль и значение научно-инновационной деятельности для понимания структуры и закономерностей развития науки явно недооценивались. Результатом такого абстрагирования стали модели, которые были неадекватны реальной науке и закономер- ностям ее развития. Часто подобные концепции имели явно схоластический налет “онто- логизма” или “гносеологизма” при обсуждении реальных проблем развития науки и науч- ного познания. Подобный подход является особенно неприемлемым при разработке такой новой дисциплины для отечественных аспирантов, как “история и философия науки”, имеющей своей главной целью формирование у молодых ученых адекватных представ- лений о сущности современной науки, структуре, закономерностях функционирования

© Лебедев С.А., 2012 г.

и развития. По нашему глубокому убеждению, формирование адекватной философской

рефлексии реальной науки невозможно вне анализа ее современной сущности как науч- но-инновационной деятельности, направленной на удовлетворение многообразных мате- риальных и социальных потребностей современного человека и общества. Только такой

позиции становится естественным, возможным и значимым обсуждение таких актуаль-

ных философских проблем современной российской науки, как стратегия ее выживания

и дальнейшего развития. Очевидно, что глубокое и эффективное обсуждение этой про-

блемы предполагает опору на знание общих закономерностей развития науки и научного познания не в их отрыве от практических задач, а во взаимосвязи с ними, то есть как научно-инновационной деятельности.

1. Общие закономерности развития науки как научно-инновационной деятельности

Сегодня уже никто не подвергает сомнению тот факт, что развитие всех основных сфер жизнедеятельности современного общества напрямую зависит от развития инно- вационных технологий, причем со временем эта зависимость становится все сильнее и очевиднее. Инновации обрели характер каскадов, а их диффузия в обществе протекает намного быстрее, чем раньше. К примеру, четверть населения США имела автомобиль че- рез 35 лет, а телефон – через 39 лет после их изобретения, а персональным компьютером обзавелась уже за 18 лет, мобильным телефоном – за 13, а к сети Интернет подключилась всего за 7 [Деблокировка нашего будущего 1998, 30]. Исходной точкой инновационного цикла часто (хотя отнюдь не всегда) является фун- даментальное открытие. Его создатели, как правило, руководствуются не практическими мотивами, а стремлением углубить и расширить наше понимание природы вещей. Неред- ко они даже не могут предвидеть возможные варианты использования получаемых ими результатов. “Прорывы, которые образуют основу основ научного потенциала, непред- сказуемы и не могут совершаться по приказу. Напротив, важные открытия очень часто появляются оттуда, откуда их совсем не ожидали” [Создание Америки… 1987, 13]. В силу высокой степени экономического риска фундаментальных исследований и разработок, их основным спонсором во всех развитых странах было и остается государство, вложения которого в фундаментальную науку хотя и окупаются всегда с лихвой, но, как правило, лишь спустя десятилетия. По подсчетам Бюджетного управления конгресса США вложе- ния в фундаментальную науку окупаются в конечном счете с прибылью от 30 до 80% [Там же, 14]. Второй этап цикла нововведений – прикладная наука. Именно здесь выясняется воз- можность и целесообразность использования некоторого фундаментального результата в практической сфере, выполняются разработки макетов, опытных образцов, проводятся их испытания, коррекция, новые испытания и в конце концов возникает прототип изделия, с помощью которого уже можно оценить его рыночные перспективы. Далее следует третий этап – конструктивная доработка прототипа, превращение его в товарный образец. Парал- лельно с этим обычно идут маркетинговые исследования – и в итоге изделие поступает на рынок. Под изделием в данном случае имеется в виду любой вид товара – промышлен- ного, сельскохозяйственного или сферы услуг. И во времени, и в пространстве отдельные этапы могут отстоять друг от друга сколь угодно далеко, особенно это касается первых двух этапов, и выполняться различными субъектами. Сегодня на характер инновационного цикла значительное влияние оказывает глобали- зация науки, экономики, информационных процессов, функционирование сети Интернет, транснациональный характер многих явлений. Существа дела это не меняет, но инноваци- онный цикл становится более открытым, интернациональным. При этом на него наклады- ваются ограничения, связанные с различными формами интеллектуальной собственности, приобретаемыми участниками этого процесса. С учетом этих обстоятельств различные страны и фирмы занимают соответствующие ниши на мировом рынке. Очевидно, что неоспоримыми преимуществами обладают те из них, научно-технический потенциал ко-

торых включает все перечисленные выше стадии, и чем он полнокровнее, универсальнее, тем прочнее позиции государств или фирм на мировой арене. При этом наличие собствен- ной сильной фундаментальной и прикладной научной базы является не только гарантией появления у их обладателей собственных конкурентоспособных идей и разработок. Нали- чие такой базы является также важнейшим условием адекватного и быстрого восприятия новых идей, появившихся в мире. Твердо установлено, что прогресс науки нарастает с ускорением подобно тому, как растет капитал при начислении сложных процентов: за определенное число лет его исход- ный объем удваивается, утраивается и т.д., т.е. развитие науки описывается показательной функцией. Сегодня наука превратилась в крупную отрасль национального хозяйства всех развитых стран. Более 80% ученых, когда-либо живших в мире, являются нашими совре- менниками. Правда, со временем выяснилось, что если ориентироваться не на публикуе- мую в журналах массовую научную продукцию, а только на крупные открытия, являю- щиеся своего рода вехами в истории той или иной научной дисциплины, то число таких открытий со временем увеличивается не по экспоненте, а лишь линейно. Хотя решающую роль в развитии науки играют крупные открытия, они, между тем, представляют собой лишь определенную часть от общего объема результатов научно- технической деятельности, включающего все категории качества – от рутинных до пер- воклассных. Общий объем результатов можно представить себе как некую пирамиду, а уровни качества – как плоскости, параллельные ее основанию. Первоклассные открытия составят только верхнюю часть пирамидального объема, отсеченную линией качества выс- шего уровня. У каждого слоя пирамиды научных результатов свои функции в обеспечении прогресса научного знания, и все уровни по-своему важны и необходимы. Невозможно произвольно разделить такую структуру на части и направить ресурсы только на какой-то один выбранный нами уровень. В результате просто несколько увеличится объем пирами- ды, но соотношение ее различных слоев останется прежним. Указанные закономерности развития научного знания объективны, они действуют независимо от того, насколько их понимают те или иные субъекты научно-технической деятельности. Вопросы об отноше- нии общества к науке, ее месте в системе национальной экономики и государственного управления имеют сегодня не просто теоретическое или даже экономическое, но и пер- востепенное политическое значение. То или иное решение именно этих вопросов должно быть главным критерием оценки правильности или неправильности, перспективности или бесперспективности деятельности того или иного правительства, государства, тех или иных экономических учений и политических программ. Сравнение научно-технической политики развитых стран показывает, что, несмотря на имеющиеся у них национальные особенности, существует целый ряд общих, универ- сальных закономерностей и условий эффективности этой политики [Философия науки 2009]. К их числу относятся: отношение в обществе к науке как одному из главных прио- ритетов национального развития; обеспечение доли науки в общем объеме валового внут- реннего продукта не менее 2–3% национального ВВП; создание в обществе необходимого компромисса интересов и заинтересованного консенсуса между представителями научно- го сообщества, частного бизнеса и государства; существенные налоговые преференции для капитала при его вложении в развитие научно-технической сферы; дифференциация источников финансирования науки из государственного бюджета и частного бизнеса, со- блюдения между ними пропорции в процентном отношении примерно 30/70; активная роль государства в проведении национальной научно-технической политики, в частности, обеспечение координации и взаимодействия всех секторов национальной науки и посто- янного увеличения наукоемкости национальной экономики; создание высокого имиджа науки в национальном самосознании путем развитой системы пропаганды ее достижений с помощью средств массовой информации. Ярким подтверждением этому явилась разработка и осуществление в объединенной Европе научно-технической политики, обязательной для каждой из входящих в нее стран [Лебедев 2005]. В соответствии с новой научно-технической доктриной объединенной Европы с 2000 по 2010 г. общие расходы в ЕС на науку были увеличены на одну треть:

с 2% ВВП по ЕС в целом в 2000 до 3% в 2010 г. При этом перед каждой страной, входящей

в ЕС, было выдвинуто абсолютно необходимое требование: доля ее внутренних расходов

на науку от ВВП должна составлять не менее 2%. Одновременно была выдвинута другая глобальная по своей значимости задача: создание единого научного европейского про- странства (European Research Area, ERA). Ее реализация предполагала не просто коорди- нацию научной деятельности всех стран ЕС, но и передачу в ведение общеевропейских структур контроля над 80% ассигнований каждой из стран ЕС на науку (в среднем это

должно было составить около 80 млрд. евро в год). Это, безусловно, был крайне болезнен-

ный удар по национальным научным бюрократиям. Но так требовала логика дела, соглас-

но которой национальные амбиции стран должны были быть отодвинуты на второй план перед общими задачами ЕС. Основы новой европейской научно-инновационной политики

XXI в. были сформулированы и приняты в марте 2000 г. на Лиссабонской встрече стран-

участниц ЕС. На этом же заседании европейские политики продемонстрировали четкую готовность следовать продекларированной ими идеологии, определив совокупность срочных практических мер по реализации новой стратегии [Лебедев 2005]. Эта стратегия

получила название “План действий”. Она включала в себя три главные линии: 1) развитие образования и научной культуры в объединенной Европе; 2) разработка единой научной политики, понятной всем гражданам Европы и приближенной к их интересам; 3) позицио- нирование науки в центре публичной политики и организация для этого взаимодействия

всех заинтересованных групп.

Для реализации этого Плана действий был намечен запуск большого числа пилотных

проектов с их предварительным максимально широким обсуждением и экспертизой с

2003 г. После этого предполагался отбор наиболее перспективных из них и их включение

в общую программу ЕС по развитию науки и технологий. Однако помимо общих дек-

лараций от стран ЕС потребовалось создание новых практических инструментов реали- зации научно-инновационной политики. Такими инструментами явились: 1) европейская инновационная карта (European Innovation Scoreboard); 2) комиссия ЕС по науке; 3) “Ев-

росайенс” (Euroscience) – общественная научная организация (европейский форум), где

в режиме непрерывного диалога через Internet обсуждаются проблемы развития науки и

ее роли в обществе, избираются группы экспертов по тем или иным научным проблемам и оцениваются принятые ими решения. При этом с самого начала предполагалось как определенное разделение труда, так и постоянное взаимодействие между носителями всех указанных инструментов осуществления научно-инновационной политики. Создание Европейской инновационной карты было поручено европейским ученым- науковедам, и такая карта была создана западными науковедами в кратчайшие сроки. Пилотный проект карты был представлен уже в сентябре 2001 г., а рабочий – в декабре 2001 г. В основу инновационной карты была положена система из 17 индикаторов, анализ которых консенсуально должен позволить: 1) зафиксировать ситуацию в каждой отрасли экономики, в каждой стране и в ЕС в целом; 2) сформировать шкалу оценок и, главное; 3) на базе рассмотрения динамических рядов этих показателей отслеживать развитие экономики по основным трендам. Семнадцать показателей карты научно-инновационного развития были разбиты на следующие 4 группы:

1) кадровый потенциал (доля выпускников научно-технических вузов в возрастной группе 20–29 лет; % населения с образованием выше среднего в возрасте 25–64 лет; % на-

селения, продолжающего постдипломное образование в возрасте 25–64 лет; % занятых

в средне- и высокотехнологичном производстве от общего числа занятых; % занятых в

высокотехнологичном сервисе от общего числа занятых); 2) ресурсы и ориентиры инновационного процесса (затраты на некоммерческие госу- дарственные и вузовские ИиР в процентах к ВВП; затраты на исследования для бизнеса в % ВВП; число заявок на ВТ (высокотехнологичные) патенты в Европейском бюро патен- тов в пересчете на 1 млн. населения; число заявок на ВТ патенты в Бюро патентов США на 1 млн. населения); 3) структурные характеристики инновационного процесса (доля самостоятельных ма-

лых и средних инновационных предприятий – % от общего числа малых и средних пред-

приятий; доля малых и средних инновационных предприятий в кооперации с другими фирмами – % от общего числа малых и средних предприятий; доля затрат на инновации в % от общей суммы продаж); 4) результаты инновационных усилий (венчурный капитал в сфере ВТ в % ВВП; но- вый капитал в % ВВП; продажа новых рыночных продуктов в % общей суммы продаж; рынок информационных технологий в % ВВП; домашний доступ в Интернет; рынок ин- формационных технологий в % ВВП; добавленная стоимость в ВТ производстве). Карта продемонстрировала, что установка ЕС на мировое лидерство – отнюдь не спекуляция. Показатели отдельных стран и ЕС в целом сравнивались с аналогичными показателями бесспорных мировых лидеров инновационного развития – Японии и США. При этом выяснилось, что ряд европейских стран уже превосходит признанных лидеров по отдельным показателям, а для улучшения других, соответственно, открывалось поле работы. Большинство показателей при этом было ориентировано именно на эффективность, а не на абсолютные цифры. При замерах эффективности в лидерах ЕС чаще всего оказы- ваются не самые мощные в экономическом отношении страны (именно их претензии на политическое лидерство вызывает в ЕС наибольшие напряжения), а малые государства (Финляндия, Ирландия и др.), в которых научно-инновационная структура в последние десятилетия была построена по сути дела заново. Оказалось, что им не нужно было тра- тить ресурсы и время на преодоление окостеневших “великих традиций”. О чем свидетельствует опыт стран ЕС в области современного государственного строительства и управления наукой? Вызовами XXI в., на которые призвана дать ответ научно-техническая политика, яв-

ляются: во-первых, глобализация, развивающаяся особенно интенсивно в промышленно развитых странах, и, во-вторых, все более осознанная потребность формирования “эконо- мики (и общества), основанных на знании”. Иными словами, международная конкурен- тоспособность национальных экономик и социальное развитие любой страны ставятся

в прямую зависимость от мощности ее интеллектуального потенциала, темпов его роста

и, главное, эффективности его мобилизации и использования. На решение этих задач на-

правлена как научная политика, так и модификация схем управления наукой в различных странах. Основная тенденция развития научной политики нового века – расширение интеллек- туальной базы принятия оперативных и стратегических решений по научно-инновацион- ной поддержке конкурентоспособной экономики. В этой связи были предприняты энергичные усилия по модификации инструментов научной политики для более эффективного привлечения к подготовке и принятию ре- шений представителей всех заинтересованных групп: научного сообщества, политиков, бизнесменов, общественных организаций и движений и т.п. “Площадкой” для подобного диалога послужила комплексная система показателей научно-инновационного развития стран ЕС с определением основных трендов и предложением конкретных действий. Особое внимание было уделено разработке методов и инструментов привлечения к дискуссии и подготовке решений представителей европейского научного сообщества. Спектр этих средств весьма широк: от организации целенаправленных хорошо структури- рованных общих дискуссий (с широким использованием современных средств электрон- ной коммуникации) до формирования экспертных и рабочих групп с обязательным после- дующим обобщением и обсуждением результатов их работы. Прозрачность подготовки решений позволила серьезно повысить эффективность научной политики, превратив ее

в важную сферу публичной политики, в реальную зону ответственности всех участников

выборных компаний. Результатом этих усилий стало разительное изменение европейской

научной политики, произошедшее за последнее время.

2. Роль современных государств в осуществлении научно-технической политики

В развитии научно-технического потенциала всех развитых стран важнейшая роль

принадлежит государству. Анализируя вклад государств как в разработку, так и в осуще- ствление научно-технической политики своих стран, можно констатировать следующие существенные моменты:

1. Современные государства принимают активное и непосредственное участие во

всех крупных международных проектах своих стран. Эти проекты или мегапроекты, как их называют, имеют четко выраженную тенденцию к интернационализации. Они требуют

столь больших расходов, что необходимо объединять усилия ряда государств, так как в оди- ночку их не могут осуществить даже самые богатые страны. Примерами таких проектов могут служить: создание реактора, использующего процесс ядерного синтеза, разработка

и эксплуатация телескопа Хаббл, крупных ускорителей элементарных частиц, радиотеле-

скопов, строительство и эксплуатация космической станции, программа “Геном человека”

и т.п. Международными являются все программы ЕЭС и многие предметно-ориентиро-

ванные европейские проекты – создание космической техники силами ЕКА (Европей-

ского космического агентства), проект европейского истребителя пятого поколения и пр.

2. На уровне отдельных государств научно-технические проблемы повышения техни-

ческого уровня и конкурентоспособности той или иной отрасли производства решаются в рамках “национальных программ”, объединяющих усилия государства, академического сектора науки и ведущих в данной отрасли частных концернов. В них выполняются все

этапы создания инноваций вплоть до конкурентной стадии разработки нового наукоемко- го изделия: решаются фундаментальные научные задачи, исследуются новые физические эффекты и способы их применения, изыскиваются принципиальные технические реше- ния, создаются макеты и прототипы, испытательные стенды и комплекты оборудования для апробации новых изделий и технологий. Однако конкретная рыночная продукция соз- дается на основе совместно полученного задела уже отдельно каждой фирмой-участницей программы применительно к ее специализации и технологическим возможностям. Здесь

и разворачивается острая конкурентная борьба за то, чтобы скорее и эффективнее реали- зовать результаты общих усилий. При этом на базе одного-двух прототипов появляются десятки, а то и сотни разнообразных рыночных продуктов. Совместные ИР не ослабляют конкуренцию между участниками программы, а усиливают ее, но уже на ином, более вы- соком, совместно достигнутом уровне.

3. На отраслевом уровне силами основных производителей создаются исследова-

тельские консорциумы с участием государства (или без него) и опять-таки на доконку- рентной стадии решают общеотраслевые проблемы. Типичный пример – американский консорциум “Sematech”, специализирующийся на разработке новых поколений интеграль- ных схем.

Нужно подчеркнуть, что коллективные ИР организуются участниками не вместо соб- ственной исследовательской базы и не в ущерб ей, а лишь наряду и в дополнение к ней. Собственный научный потенциал является необходимым условием участия в кооперации

и извлечения из нее наибольшей пользы.

4. Государство за последние полвека постепенно расширило свою поддержку нацио-

нальных ИР до такой степени, что она охватывает сегодня в той или иной форме прак- тически все стадии инновационного цикла и все категории частного предприниматель- ства – крупные, средние и мелкие фирмы. При этом государство старается эффективно использовать все свои “ипостаси”: 1) как благожелательный законодатель; 2) как один из основных источников финансирования национальных ИР; 3) как крупный заказчик и покупатель новой технической продукции; 4) как важный субъект инновационной дея- тельности (государственный сектор ИР); 5) как координатор всех секторов национальной науки; 6) как политическая сила, способная внутри страны в значительной мере опреде- лить отношение общества к проблемам развития науки и техники, а вне страны – оказать

политическое, дипломатическое, а иногда и военное давление в интересах национального бизнеса и его развития.

5.

Государства развитых стран особое внимание уделяют среднему и малому бизнесу.

В США даже есть специальная администрация, единственной задачей которой является

комплексная поддержка данного вида предпринимательства. И это не случайно. Неболь- шие фирмы, по данным Национальной комиссии по занятости и малому бизнесу [Иннова-

ция… 1991, 11], обеспечивают почти 50% занятости в частном секторе и дают половину ВВП страны. Но дело не только в этом. Статистика свидетельствует, что малые и средние предприятия образуют один из наиболее активных компонентов национального иннова- ционного комплекса. Число ученых и инженеров, приходящееся на 1000 работающих, в больших и малых фирмах одинаково, а стоимость ИР, приходящаяся на каждый доллар объема продаж, на больших фирмах примерно вдвое выше. Конечно, малые фирмы могут далеко не всё. Им не по силам космическая или иная крупная техника, но поле деятель- ности в области высоких технологий и без этого очень широко. Добавим сюда гибкость малого бизнеса, его готовность к риску, не свойственные крупным корпорациям, но столь необходимые для динамичного обновления производства. Короче говоря, малый бизнес обладает богатейшим инновационным потенциалом, является полноправным “двигателем прогресса” и потому служит объектом заботы со стороны органов власти всех уровней, оказывающих им налоговую, кредитную, консультативную и административную помощь.

6. Обозначим еще два важных направления деятельности современного государства в

поддержку инновационного климата в стране:

а) силами своих научных организаций и с привлечением экспертов из частного и

академического сектора государство выполняет большой объем прогностических работ

и мониторинг состояния мировой научно-технической сферы, стремясь на возможно бо-

лее ранних стадиях обнаружить наиболее перспективные “точки роста”, для того чтобы взять их под наблюдение и, если целесообразно, под опеку. Так, в Японии министерство внешней торговли и промышленности регулярно публикует обстоятельные 10-летние “Предвидения” (Visions), которые сбываются с хорошей точностью. В США в составе

министерства обороны функционирует Агентство перспективных исследовательских про-

ектов (Advanced Research projects agency – ARPA), задачей которого является – постоянно “держать руку на пульсе” событий, происходящих в сфере ИР (будь то в университетах, государственных лабораториях или в частном секторе), отыскивать новые потенциально- полезные идеи, как бы рискованы они ни были, и создавать условия для их реализации.

В очень богатом “послужном списке” Агентства много эффективных видов вооружений,

а также суперкомпьютеры, компьютерные коммуникационные сети, микросхемы на арсе- ниде галлия и т.д. В гражданской науке аналогичную функцию, но по-иному и при этом не

менее эффективно, выполняет Национальный научный фонд через систему грантов; б) государство активно вовлекает в инновационный процесс сотрудников своих ис- следовательских организаций, поощряя их изобретательскую деятельность, продажу ли- цензий, заключение соглашений о научно-технической кооперации с частными фирмами.

В США такого рода деятельность государственных лабораторий не только поощряется,

но и вменяется им в обязанность на законодательном уровне, рассматривается в качестве одной из приоритетных задач их деятельности. Целой серией законов, принятых в 80-х

и начале 90-х годов ХХ в., американский конгресс снял все связанные с правами на ин-

теллектуальную собственность преграды на пути коммерциализации научно-технических результатов, полученных в государственных исследовательских центрах или в других ис- следовательских организациях, выполнявших ИР на государственные деньги. Была даже предусмотрена система солидных вознаграждений сотрудникам госсектора – авторам лицензируемых изобретений [Наука России… 2000 а ]. Приведенная выше краткая характеристика роли современных государств в осуществ- лении в своих странах эффективной научно-технической политики позволяет утверждать, что это направление деятельности государств стало за последние полвека не только очень важным, но и весьма сложным, многогранным и комплексным. тесно взаимосвязанным комплексом. Инновационная деятельность в сколько-нибудь значимом для общества мас- штабе давно уже перестала быть уделом удачливых изобретателей-одиночек. Она стала важнейшим компонентом жизнедеятельности всего общества, локомотивом, обеспечи-

вающим его поступательное движение, для чего необходимы крупные не только людские, но и материальные, а также финансовые ресурсы. К важнейшим функциям современного государства по отношению к науке относятся: 1) законодательная (разработка законода- тельства в области правового регулирования научной деятельности); 2) участие государ- ства в качестве крупнейшего заказчика, исполнителя и потребителя результатов научных исследований; 3) выполнение функции координатора деятельности всех секторов нацио- нальной науки (государственной, академической, промышленной, бесприбыльной, регио- нальной и др.); 4) обеспечение безвозмездного и беспрепятственного трансфера резуль- татов научных исследований, включая наукоёмкие технологии двойного назначения, из одного сектора национальной науки во все другие; 5) активное участие в международном научном разделении труда и в крупных совместных международных проектах [Авдулов, Кулькин 1992].

3. О стратегии научно-инновационной деятельности в современной России

Хорошо известно, что СССР был одной из ведущих научных держав мира, а его во- енно-промышленный сектор – по-настоящему наукоемким. Доля финансирования науки в федеральном бюджете СССР в 70–80-е годы ХХ в. составляла около 6–7% в год. Ана- логичная доля в бюджете России последнего десятилетия колеблется лишь в пределах 1,3–1,5%. В рыночной экономике современной России наука финансируется уже не только из одного источника – федерального бюджета, но и из средств частного бизнеса. Однако этот источник еще чрезвычайно слаб. Но самая главная трудность состоит в том, что роль науки в функционировании экономики современной России в целом на порядок ниже той, которую она играла в советской экономике. Так, если доля науки в валовом национальном продукте СССР всегда составляла более 2% в год, то в ВВП России последних десятиле- тий она колебалась в пределах только 0,3–0,9%. Это явилось прямым следствием курса российского политического руководства 90-х годов и его новой экономической элиты на сырьевую экономику, на добычу и продажу за рубеж природных ресурсов страны. Одним из очевидно негативных последствий такой экономической политики стало то, что доля России на современном мировом рынке гражданской наукоемкой продукции составляет только 0,3%, тогда как развитые страны Запада занимают на нем от 40% (США) до 8–10% (Германия, Франция, Англия и др.). В статистическом справочнике “Наука России в цифрах” приводились следующие показатели сравнительных затрат на ИР в странах ОЭСР и РФ в 1999 г. [Наука России… 2000 а , 130]. Для стран так называемой “большой восьмерки” эти цифры были сведены в таблицу, приводимую ниже.

Внутренние расходы на ИР в странах “большой восьмерки” в 1999 г.

Страна

Всего, млрд. долл. США

% к ВВП

В расчете на душу населения (долл.)

Великобритания

23.557,5

1,83

397,7

Германия

43.261,4

2,29

527,4

Италия

13.241,3

1,05

218,2

Канада

12.744,1

1,61

406,8

Россия

9.610,1

1,06

66,0

Франция

27.880,5

2,18

461,6

США

247.227,0

2,84

842,3

Япония

92.499,4

3,06

731,3

Если сравнить приведенные траты ведущих стран восьмерки на науку с расходами РФ, то разница получается в разы и десятки раз: США тратили больше России в 26 раз, Япония – в 9,6 раза, Германия – в 4,5 раза. И это при том, что две последние страны и по территории, и по численности населения намного меньше РФ. С такой финансовой базой претендовать на сколько-нибудь солидное место в международном инновационном ком- плексе трудно. К сожалению, с тех пор мало что изменилось. И если абсолютные затраты на науку в России выросли к настоящему времени более чем в два раза по сравнению с концом 90-х годов, то по сравнению с другими развитыми странами положение науки России здесь осталось прежним. Другими словами, речь идет о катастрофическом отставании научного потенциала современной России от ведущих стран в разы, а от США – в десятки раз. Очевидно, что эти цифры говорят о прямой и серьезной угрозе национальной безопасности России, ее настоящему, но особенно – будущему. Таким образом, переход экономики России из го- сударственно-плановой в рыночную был куплен очень дорогой ценой: утратой инноваци- онного характера ее развития. И это главная стратегическая ошибка “демократов” первой волны и политического руководства страны. Ее исправление должно стать приоритетной задачей и основным вектором развития России на ближайшие десятилетия [Контуры…

2000].

В современной России есть две категории проблем, которые являются барьерами на пути создания инновационной экономики: материальные и нематериальные. Они, конеч- но, взаимосвязаны, но все же – разные. К нематериальным относится в первую очередь несовершенное законодательство, не обеспечивающее в современной России зеленый свет инновациям и не достаточно стимулирующее их появление и коммерческую реализацию. Для устранения этого рода барьера и создания действенной системы стимулов больших денег не требуется. Нужна главным образом политическая воля руководства страны. При этом первый необходимый шаг в оживлении инновационной деятельности, независимо от выбора того или иного из обозначенных выше вариантов стратегии, – это инвентаризация, пересмотр и доработка законодательной базы инновационного процесса. Особенно это важно по отношению к малому наукоемкому бизнесу. Эту категорию необходимо, нако- нец, оградить хотя бы от чиновничьего произвола. Доводы, связанные с недостаточными финансовыми ресурсами государства на фоне создания огромного резервного фонда, стре- мительного роста валютных резервов из-за небывало высоких цен на нефть, нежелание правительства даже рассматривать вопрос об изъятии природной ренты у добывающих полезные ископаемые концернов выглядят просто неубедительно. Кроме необходимости инвентаризации законодательной базы с последующим ее со- вершенствованием, есть еще один общий вопрос нематериального плана. Следует прове- рить, есть ли в структуре Минобороны и/или Минобрнауки подразделения, аналогичные американскому ARPA, т.е. агентство технологического сыска, постоянно пристально на- блюдающего, не появилась ли где-нибудь в исследовательских учреждениях страны пер- спективная идея, разработка, установка и т.п. В США, если ARPA взяло какую-то работу под свою опеку, оно обеспечивает ее всем необходимым, не скупясь и не растягивая фи- нансирование “по крохам” на долгие годы. Нормальным сроком исполнения проекта счи- тается три года, максимум – 5 лет. Куратор проекта, штатный сотрудник ARPA, обладает всей полнотой прав, необходимых для принятия решения о поддержке, определения объе- мов ассигнований и оценки хода исследований. Он же несет полную ответственность и за результат. Чтобы иметь возможность реально управлять ситуацией, ARPA берет на себя не менее 80% стоимости работ. В то же время это агентство известно как одно из немногих ведомств, умеющих своевременно прекратить поддержку или быстро, не более чем за год, полностью переориентировать программу, коль скоро надежды на нее не оправдываются. Никаких конкурсов, никаких рецензирований или экспертных оценок ARPA не проводит. Очевидно, что успех дела (а выше мы говорили о заслугах агентства) зависит от уровня компетенции “сыщиков”. Группа материальных барьеров также очевидна. Это прежде всего достойная оплата труда ученых, всех работников сферы ИР. Во-вторых, это материальное оснащение лабо-

раторий современной исследовательской техникой. Трудно сказать, какой из них важнее и

с какого начать. Вероятно, все же с первого, ибо если его не решить, не сделать зарплату

в государственном секторе ИР конкурентоспособной (хотя бы внутри страны), мы можем

в ближайшие годы окончательно лишиться первоклассной науки: старики вымрут или по-

теряют работоспособность, так и не обеспечив себе достойных преемников либо за отсут- ствием таковых, либо по причине бездарности имеющихся, так как даровитые уходят или уже уехали в другие страны искать лучшей доли, чем доля нищего российского ученого. Отлагательства этот вопрос не терпит, так как не исключено, что мы уже опоздали с его решением. Просто такие процессы заметны не сразу, но последствия их крайне опасны для будущего страны. Отсутствие же современной материальной базы у российской науки

имеет место если и не повсеместно, то явно в большинстве научных центров страны. Уста- ревшие стенды, приборный парк, вычислительная техника – все это крайне затрудняет научную деятельность на уровне, конкурентоспособном по отношению к уровню, достиг- нутому в передовых странах мира. Здесь, правда, возможны решения точечного характера, они даже неизбежны, так как переоснастить одновременно все институты РАН невозмож- но: слишком дорого. И здесь также необходима прежде всего инвентаризация, выявление “масштабов бедствия”. Вообще, без экономических оценок серьезно судить о состоянии дел на российском инновационном поле и вариантах выхода из кризисного состояния науки невозможно. Рассуждения будут поневоле приобретать умозрительный характер. С нашей точки зрения наиболее эффективным ( и в чисто научном, и в экономическом отношении) вариантом стратегии развития научно-инновационной деятельности в совре- менной России является ее интеграция в глобальные инновационные цепочки. Эта страте- гия должна касаться всех сегментов инновационной сферы России, а не только ее отдель- ных участков. Но особенно она сработает там, где у нас есть конкурентоспособный задел, опыт, кадры, иначе нечего и присоединяться к этим самым цепочкам. Опыт подобного международного сотрудничества в научной сфере у России уже имеется. Данная стратегия свободно вписывается в схему осуществляемой сегодня научно-технической политики, да

и временных рамок у нее, по сути дела, нет. Фактически предусматриваемые этой стра-

тегией процессы уже имеют место, они осуществляются в ходе нормального функциони- рования научно-технической сферы РФ, хотя как “стратегия” и не афишируются. Речь, стало быть, может идти об интенсификации этих процессов, активизации поиска “точек

соприкосновения”, расширении рекламной деятельности, организации консультативной

и юридической помощи российским предпринимателям и фирмам, интегрирующимся в

глобальные инновационные цепочки. Какие здесь могут быть минусы? Главный вопрос

в том, где и как будут капитализироваться новшества, генерируемые российским звеном

“цепочки”. Есть опасность, что по причине более развитой инфраструктуры, включая финансовый капитал, в том числе венчурный, капитализация инноваций, а следователь- но, и основная часть экономических выгод будет доставаться не нам, а “партнерам” по цепочке. Выход здесь не в том, чтобы отказываться от вхождения в последнюю, а в том, чтобы создавать конкурентоспособные условия для реализации заключительных стадий процесса нововведения на российской территории. Снова приходится говорить об острей- шей необходимости решать проблемы малого и среднего наукоемкого (и любого другого) бизнеса в России, о нормализации инвестиционного климата в стране. Если эти проблемы решаться не будут, никакая стратегия не поможет: любая из них “уйдет в песок”. В бли- жайшие годы важно создать такие политические и экономические условия, при которых российский частный капитал (особенно олигархический) пришел бы к осознанию необхо- димости построения в современной России не просто рыночной, а именно инновационной

экономики. Осуществленный выше анализ состояния и развития научно-инновационной деятель- ности в современном мире позволяет сделать следующие выводы:

I. Сущностью научно-инновационной деятельности во всех развитых стран мира ста- новится всемерное укрепление взаимосвязи между наукой, промышленностью и социаль- ной сферой. Цель – развитие национальной экономики и удовлетворение многообразных потребностей людей, реализация для них высоких стандартов материальной и духовной

жизни. Это проявилось в следующих закономерностях: 1) отношение в обществе к науке как одному из главных приоритетов национального развития; 2) обеспечение доли науки в общем объеме валового внутреннего продукта около 2–3% ВВП; 3) создание в обществе необходимого компромисса интересов и заинтересованного консенсуса между представи-

телями научного сообщества, частного бизнеса и государства; 4) предоставление сущест- венных налоговых преференций для бизнеса при вложении его средств в развитие научно- технической сферы; 5) обязательная дифференциация источников финансирования науки из государственного бюджета и частного бизнеса и соблюдение между ними пропорции примерно 50/50; 6) активная роль государства в проведении национальной научно-техни- ческой политики, в частности, обеспечение координации и взаимодействия всех секторов науки и постоянное увеличение наукоемкости национальной экономики; 7) создание вы- сокого имиджа науки в национальном самосознании путем развитой системы пропаганды достижений в средствах массовой информации. II. Во всех развитых странах резко возросла роль государства как одного из главных факторов эффективного развития научно-инновационной деятельности. К важнейшим

и незаменимым функциям современного государства по отношению к науке относятся:

1) разработка законодательства в области правового регулирования научной деятельно-

сти; 2) участие в качестве крупнейшего заказчика, исполнителя и потребителя результатов научных исследований; 3) координация деятельности всех секторов национальной науки (государственного, академического, промышленного, бесприбыльного, регионального и др.); 4) обеспечение безвозмездного и беспрепятственного трансфера результатов науч- ных исследований, наукоемких технологий, в том числе и двойного назначения, из одного сектора национальной науки в другие; 5) активное участие в международном научном разделении труда и в крупных совместных международных проектах. III. Современная Россия остро нуждается в выработке новой стратегии осуществле- ния научно-инновационной деятельности [Авдулов, Кулькин 2011]. Научная проработка этой проблемы требует совместных усилий философов науки, экономистов, социологов

и политиков. Выбор наиболее предпочтительного из логически возможных сценариев

этой стратегии должен опираться и исходить из ресурсных возможностей российского государства и состояния научной сферы. Современная российская наука существенно отстает по большинству показателей от состояния и уровня развития науки в наиболее развитых странах. Преодоление этого отставания возможно только при резком усилении роли государства в развитии научно-технического потенциала России. На первом этапе новой стратегии развития науки в России необходимыми мерами должны стать: 1) суще- ственное повышение доли государственного финансирования развития отечественной

науки; 2) обеспечение достойной (на мировом уровне) оплаты труда российских ученых; 3) резкое улучшение материальной и прежде всего приборной базы российской науки, организация в этих целях закупки для нее новых приборов и научного оборудования, со- ответствующих последним мировым стандартам в этой области; 4) всемерное использова- ние в развитии российской науки передового международного опыта, в частности, стран ЕЭС; 5) разработка и реализация специальной государственной программы по обучению

и повышению квалификации наиболее талантливых молодых ученых в лучших мировых

научных школах и исследовательских организациях; 6) резкое усиление (в разы) числа контактов российских ученых с представителями международной научной элиты по всем приоритетным направлениям современной мировой науки; 7) существенное увеличение совместных научных и технологических программ российских ученых с учеными из наиболее развитых стран; 8) создание для частного капитала, как отечественного, так и зарубежного, максимально возможных и необходимых налоговых преференций, положи- тельной политической мотивации и благоприятных условий вложения материальных и финансовых средств в развитие российского научно-технического потенциала [Лебедев

2011].

ЛИТЕРАТУРА

Авдулов 1992 – Авдулов А.Н. Наука и производство: век интеграции (США, Западная Европа, Япония). М., 1992. Авдулов, Кулькин 1992 – Авдулов А.Н., Кулькин А.М. Научные и технологические парки, техно- полисы и регионы науки. М., 1992. Авдулов, Кулькин 2011 – Авдулов А.Н., Кулькин А.М. Парадигма современного научно-техниче- ского развития. М., 2011. Деблокировка нашего будущего 1998 – Unlocking our future. Toward a new national science policy. A report to Congress by the House committee on Science, September 24, 1998. – http://www.house.gov. / science / science _ policy _ report. htm. Инновация… 1991 – Innovation in small firms. Small business administration, Wash., D.C., 1991. Контуры… 2000 – Контуры инновационного развития мировой экономики. Под ред. А.А. Дын- кина. М., 2000. Лебедев 2005 – Лебедев С.А. Национальная идея для современной России // Безопасность Ев- разии. 2005. № 1. Лебедев 2009 – Лебедев С.А. Предмет и структура современной философии науки // Вестник Московского университета. Серия 7 “Философия”. 2009. № 1. Лебедев 2011 – Лебедев С.А. Наука в глобальном мире // Общество. Государство. Политика. 2011. № 2. Лебедев, Ковылин 2011 – Лебедев С.А., Ковылин Ю.А. Инновационный характер современной науки и место России в ее глобальной структуре. // Новое в психолого-педагогических исследова- ниях. 2011. № 1. Наука России… 2000 – Наука России в цифрах. М., 2000. Наука России 2000 а – Наука России на пороге XXI века: проблемы организации и управления. Под ред. С.А. Лебедева. М., 2000. Создание Америки… 1987 – Making America work again: jobs, small business and international challenge. Wash., D.C., 1987. Философия науки… 2009 – Философия науки: наука как инновационная деятельность. Под ред. С.А. Лебедева. Уфа, 2009.

Антропный принцип и проблема наблюдателя

М. И. НЕНАШЕВ

В статье показывается, что физические константы, лежащие в основе свойств Вселен- ной, обеспечивают наличие устойчивых образований разного рода – от простейших до са- мых сложных в виде высокоорганизованных живых существ. Свойства этих образований определяются их внутренним строением, или структурой. В то же время отличительной чертой становления Homo sapiens является преодоление инстинктивных форм поведения, которые диктуются особенностями его телесного устройства. Делается вывод, что появ- ление Homo sapiens не может быть представлено в качестве закономерного и неизбежного результата эволюции живого вещества и Вселенной в целом, но что это появление можно понять в качестве спонтанного процесса по аналогии с клинамен Эпикура. Это означает возможность критического отношения к присутствию слова “антропный” в выражении “антропный космологический принцип”, сам принцип следует переформулировать сле- дующим образом: устройство Вселенной таково, что в ней на некотором этапе эволюции все же допускается существование наблюдателей.

The paper shows that the physical constants of the underlying properties of the Universe, the existence of stable states provide various kinds – from about Station to the most complex in the form of highly organized creatures. The properties of these states are determined by their internal structure. At the same time, the hallmark of Homo sapiens is to overcome the instinctive behaviors that are dictated by the peculiarities of its solid unit. It is concluded that the emergence of Homo sapiens cannot be presented as per-regularities and the inevitable result of evolution of living matter and the universe as a whole, but it's appearance can be understood as a spontaneous process by analogy with klinamen Epicurus. That means the possibility of a critical attitude towards the presence of the word ”anthropic” in the phrase ”anthropic cosmological principle”, the principle should be reformulated as follows: the device of the Universe is such that it at some stage of evolution still admits the existence of observers.

СЛОВА: антропный принцип, структура, наблюдатель, Homo sapiens,

спонтанность, антропогенез, инстинктивное поведение, физические константы.

KEY WORDS: anthropic principle, the structure, the observer, Homo sapiens, spontaneity, anthropogenesis, instinctive behavior, physical constants.

КЛЮЧЕВЫЕ

© Ненашев М.И., 2012 г.

В литературе, посвященной антропному космологическому принципу, выдвигаются

различные его версии, в том числе так называемые слабая и сильная. Дадим обе версии в

формулировках американского астрофизика Брэндона Картера. Слабая версия: “наше положение во Вселенной с необходимостью является приви-

легированным в том смысле, что оно должно быть совместимо с нашим существованием как наблюдателей”.

(и, следовательно, фундаментальные параметры, от

которых она зависит) должна быть такой, чтобы в ней на некотором этапе эволюции до- пускалось существование наблюдателей” [Астрономия и современная картина мира 1996, 162, 164]. Существует радикальная версия антропного принципа Дж. Уиллера: наблюдатели необходимы, для того чтобы сделать вселенную существующей. Мы не будем приводить остальные версии, они представлены и достаточно всесто- ронне разобраны в имеющейся литературе [Астрономия и современная картина мира 1996, Аредаков 2008]. Важно, что в различных версиях антропного принципа присутствует понятие наблю- дателя, под которым имеется в виду человек (антропос) в качестве носителя сознания, познающего и определенным образом действующего в мире. Однако если подойти к понятию наблюдателя чисто формально, то очевидно, что это понятие включит в свой объем любое живое существо, которое в качестве именно живого существа тем или иным способом “наблюдает” мир. Даже амеба, выдвигая ложноножки в разные стороны, что- бы получить информацию о наличии или отсутствии пищи, по-своему наблюдает мир. Чтобы достичь этапа развития живого вещества, на котором появляется человек, потребовалось несколько миллиардов лет. Чтобы эти несколько миллиардов лет успели пройти, необходимо было, чтобы расширение Вселенной происходило с определенной скоростью, а для этого необходимы определенные физические константы и определенное их сочетание. Существование же человека исчисляется несколькими миллионами лет, его совре- менного вида около ста тысяч лет [Вишняцкий 2004, 115]. Эти промежутки времени количественно выступают ничего не значащими мгновениями на фоне тех миллиардов лет, в течение которых происходило расширение Вселенной. И необходимо соотнести содержательным образом то, что произошло в эти мгновения, с тем ансамблем констант (параметров), которые обеспечили такую длительность процесс